Посвящение

Каждый в детстве что-нибудь коллекционировал. Кто фантики от конфет, кто марки, кто спичечные наклейки. Один мой знакомый собирал коллекцию пауков. Как-то их специально засушивал и держал в коробочках из-под пудры. Другой мой знакомый был помешан на оловянных солдатиках. Лично я коллекционировал всё подряд – и фантики, и марки, и спичечные наклейки, и книги, и закладки для книг. Только от пауков бог миловал. В школе на переменках, на улице и в полутьме подворотен кипели коллекционерские страсти. Одно бельгийское Конго с бабочкой Satyrus hermione шло за десять видов столицы братской Монголии города Улан-Батор. Набор спичечных этикеток с вредителями сельского хозяйства (двенадцать штук) приравнивался к пяти деятелям Парижской коммуны или же к одному Че Геваре в берете и с пулемётом в руках. Комплект журнала «Техника – молодёжи» с «Туманностью Андромеды» стоил трёх романов Немцова. И так далее. Годам к тринадцати, переболев собирательством, повзрослевший человек успокаивался. Интересы менялись – кто-то начинал замечать, что девочки не совсем одно и то же, что мальчики. Другие записывались в Дома и во Дворцы пионеров, чтобы помалу приобщаться к полезной деятельности – дудению на горне или трубе, паянию электрических схем, моделированию летательных аппаратов, рисованию портретов и натюрмортов. Третьи, разочаровавшись в жизни, ступали на тропу хулиганства, готовя благодатную почву для нынешней криминальной России. Каждый искал себя, такова уж человеческая природа. И лишь самые неутомимые и азартные не выпускали коллекционерское знамя и пронесли его через всю жизнь. Вот таким-то и посвящается эта повесть.

Глава первая

Валенок и его хозяин

На город навалилась жара – после долгого холодного марта это было неожиданно и приятно. Мы все поснимали шапки и позабрасывали их на шкафы. На улице не было лужи, которая не захотела бы вдруг сделаться океаном; и делались, переливаясь через края и рождая торопливые речки. По ним плыли из варяг в греки наши белые бумажные корабли. Из земли полезли трава и какие-то маленькие букашки. Коты сопели на солнце и мирно улыбались прохожим. Весна примирила всех. Даже голуби клевали с руки.

Вот в такой сумасшедший день я и мой приятель Щелчков стояли на берегу Фонтанки и смотрели, как мимо нас плывёт одинокий валенок. Плыл он в положении стоя на обтаявшей, ноздреватой льдине, и мы ему немного завидовали. За Калинкиным начиналось море, а я и мой друг Щелчков бредили островами сокровищ, берегами слоновой кости, пиратами мексиканских заливов и прочими романтическими страстями.

– Жалко, – сказал Щелчков, – что до лета ещё два месяца. Вон в Африке всегда лето. А здесь ждёшь не дождёшься, а оно раз – и кончилось.

Валенок, равнодушный к миру, ушёл в тень под Английский мост.

– Интересно, – сказал Щелчков, – доплывёт он до мыса Горн?

– Не знаю, – ответил я. – Океан – опасная штука. Налетит какой-нибудь шквал, или спрут под воду утянет, или пресная вода кончится. Всякое может быть.

– Да, – загрустил Щелчков. – Живёшь здесь, как лягушка в болоте. Ни пиратов, ни акул – ничего. Кран на кухне открыл – и пей себе, пока из ушей не польётся. Скука! – Щелчков зевнул. – Я летом, когда буду на даче, сделаю себе настоящий плот, из шкафа, я уже придумал какой. Речка там будь здоров, почти как наша Фонтанка, только берега не такие. И помельче, зато есть водопад...

– Погоди! Постой! Ну куда же ты! – Вдоль берега прокатился крик, тихий и какой-то обиженный. Но что всего удивительнее – тихий-то он был тихий, но сразу же заглушил и Щелчкова, и автомобильную возню на Египетском мосту, и звонкие голоса трамваев.

Щелчков мгновенно примолк. Мы оба повернули головы влево и увидели такую картину.

По стёршемуся граниту набережной бежал человек. Лицо его было маленькое, глаза мелкие, рот большой. Бежал он прямо на нас, размахивая огромным зонтиком. Ручка зонтика была выставлена вперёд и загнута на конце крючком.

Выглядел человек странно – в пиджаке сомнительного фасона, в галстуке в зелёный горошек, в розовой, навыпуск, рубашке и в сиреневых спортивных штанах. Левая нога была в валенке, правая – в махровом носке с выглядывающей из дырки пяткой. Носок был морковно-красный, пятка – неопределённого цвета.

Он с шумом пробежал мимо, зыркнув глазом по нашим лицам и обдав непонятным запахом. Сладким и каким-то солёным, с лёгким привкусом увядшей берёзы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая берёзовым веником.

Мы, как по команде, переглянулись и повернули головы ему вслед.

Человек взбежал на Английский мост, ткнул зонтиком куда-то через перила, потом скатился клубком на набережную и побежал к ближайшему спуску.

Мы тихонько поспешили за ним и, немного не доходя до спуска, встали за гранитную тумбу.

Человек стоял на краю, на низкой гранитной кромке, и ручкой зонтика тянулся к воде. Перед ним медленно, как во сне, плыл на маленькой аккуратной льдинке наш старый знакомый – валенок.

– Ну немножечко, ну ещё... – волнуясь и прискакивая на месте, уговаривал он непослушную льдину, – ещё чуточку, на два сантиметра...

Но льдина на уговоры не поддавалась. Она тихо себе плыла и думала о чём-то своём.

Человек на берегу чуть не плакал. Та нога, что была без валенка, выводила печальный танец; левая, сочувствуя правой, нервно и не в такт ей притопывала.

Мы смотрели, как человек старается, и нам его стало жалко. Первым сообразил Щелчков. Он вытащил из кармана гайку, прищурился и метнул в воду. Она булькнула перед носом льдины и погнала маленькую волну. Льдина удивлённо подпрыгнула и слегка подалась к берегу. Зонтик клацнул по ледяному краю; валенок лениво качнуло.

– Так, ага, вот-вот-вот, спасибо... – Рука с зонтиком потянулась к валенку. – И ещё...

Но в этот момент судьба, похоже, отвернулась от человека с зонтиком окончательно. Раздался плеск, зонт выпрыгнул из руки хозяина и, как сонная озёрная рыба, бухнулся в холодную воду. И мгновенно пошёл ко дну.

– Это что же... Это куда же...

Человек сбросил с себя пиджак, потом поправил сбившийся галстук и погрозил кулаком реке. Неудача вывела его из себя; из робкого, неуверенного, спокойного он сделался сердитым и шумным.

– Морду набью уроду!

Валенок был уже далеко.

– Утоплю гадину!

Он с силой размахнулся ногой и ударил по недосягаемому обидчику. Валенок, стоявший на льдине, на это не ответил никак. Зато тот, что был на ноге, ракетой взметнулся в воздух и, описав коротенькую дугу, приземлился рядышком со своим напарником.

Столь коварный зигзаг судьбы вывел бы из себя и мёртвого. Но не таков был человек в галстуке. Он три раза вдохнул и выдохнул, сделал двадцать пять приседаний, вытащил из кармана расчёску и тщательно причесал волосы. Затем надел на себя пиджак и направился в нашу сторону. По лицу его блуждала улыбка. Виноватая и немного жалкая.

– Правильно говорит поговорка, – сказал он, проходя мимо. – Погонишься за копейкой, а потеряешь на рубль.

Незнакомец развёл руками и, насвистывая арию мистера Икс из любимой оперетты моего дедушки, пошлёпал по плитам набережной. Из круглых дырок в его красных носках печально глядели пятки.

Глава вторая

Огуречный король: Явление первое

Льдина мирно тёрлась о берег и загорала на тёплом солнышке. На ней дремали злополучные валенки. Напротив из-под арок моста медленно вытекала Фонтанка и поворачивала к близкому морю. А здесь, над тёмной неподвижной водой, стояли голые ещё тополя и скандалили голодные чайки.

– Ну нашли мы его валенки, и что дальше? – спросил я у Щелчкова.

– Теперь найдём самого хозяина и вернём их ему, – ответил Щелчков, прикладывая к ноге находку. Валенок был велик. Он приложил второй. Второй был тоже велик.

– Где ты его найдёшь? Человек в городе как иголка.

– Это просто, – сказал Щелчков, засовывая в валенок руку. – Напишем объявление с нашим адресом. Повесим его на... – Щелчков не договорил; он наморщил лоб и вытащил из валенка руку. В руке была зажата бумажка, маленький квадратный листок, заполненный какими-то буквами.

Вот что мы прочитали:

«Фонтанный рынок. Ряд 1, место 4. Веники, петушки на палочке, вобла вяленая. Оптом, в розницу. Кочубеев».

– Видишь? – сказал Щелчков. – И объявлений писать не надо.

Мы отправились на Фонтанный рынок.

Рынок встретил нас суматохой и толчеёй. Какие-то небритые личности привидениями мелькали в толпе, предлагая угрюмым шёпотом флаконы с крысиным ядом. Такие же небритые личности навязывали беспроигрышные билеты, зазывая принять участие в лотерее «Не в деньгах счастье».

Мы ходили между рядами, присматриваясь к их населению и принюхиваясь к различным запахам. Человека в красных носках среди торгующих почему-то не было. И почему-то ниоткуда не пахло ни вениками, ни воблой, ни петушками.

Мы три раза обошли все ряды. Валенки, которые мы спасли, мирно спали у Щелчкова под мышкой подошвами в обе стороны – как сомлевший Тяни-толкай. На четвёртом витке обхода из-за бочки с ржавыми огурцами высунулась чья-то рука.

– Эй, – сказала эта чья-то рука, тыча в нас прокуренным пальцем. – Ты, с прыщом на носу, почём у тебя товар?

У меня был прыщ на щеке, значит обращались к Щелчкову.

– Товар? – пожал плечами Щелчков. – Не знаю никакого товара.

– А под мышкой у тебя что? – Зрячий палец смотрел на валенки.

– Это не товар, это валенки.

– Я про них и спрашиваю: почём?

– Нипочём, – ответил Щелчков. – Это мы хозяина ищем. Кочубеев его фамилия. Первый ряд, четвёртое место. Мы их на Фонтанке нашли.

Рука спряталась, за бочкой что-то забулькало. Рядом, на соседнем прилавке, дремало свиное рыло. Толстый дядька в кровавом фартуке затачивал тесаком спичку. Он её заточил как гвоздик и раскрыл свой просторный рот. Бульканье за бочкой не утихало.

Мы стояли и не знали, что делать – уходить или подождать ещё. Наконец бульканье прекратилось. Снова показалась рука: на этот раз она возникла над бочкой, ухватила пальцами огурец, повертела его и спряталась. Теперь за бочкой уже не булькало, а хрустело.

– Пошли отсюда, – сказал Щелчков и потянул меня вдоль ряда на выход.

Но не сделали мы и пяти шагов, как услышали сзади смех.

– Кочубеев его фамилия, – пробивались сквозь смех слова. – Первый ряд, четвёртое место. Бегония, эй, ты слышал? Тумаков, Вякин, вы слышали?

Мы остановились и обернулись.

Над бочкой, как пожарная каланча, возвышался очень тощий субъект, похожий на скелет человека. Человека, который смеётся. Руками он держался за бочку, а зубами – за слюнявую папиросу, пыхтящую ядовитым дымом.

– Всю жизнь здесь огурцами торгую, а такого чудного дела... – шепелявил он, тряся папиросой и частями своего тщедушного организма. – Бегония, генацвали, вах! Ты про бумеранг знаешь?

Толстый дядька за прилавком с мясопродуктами кончил колдовать зубочисткой и нехотя повернулся к тощему.

– Ась? – спросил он коротко, по-восточному.

– Видишь пацана с валенками? – Тощетелый показал на Щелчкова. – Это тот самый валенок, который с того мужика свалился, которого ты за шкирку тряс, который ты за крышу забросил.

– Не-э-эт, этот не тот, тот один был, а этот два, – ответил тощему толстый.

– А ты спроси у этого пацана, тот он или не тот. – Тощий обошёл бочку и, пожёвывая свою папиросу, вприплясочку направился к нам. По пути он выудил огурец из бочки и заложил его себе за правое ухо.

Щелчков вынул валенки из-под мышки и убрал за спину. На всякий случай, чтобы не отобрали.

– Первый, говоришь, ряд? – Верзила подошёл к нам. – Фамилия, говоришь, Кочубеев? – Тощий переломился в поясе, и голова его вместе с кепкой оказалась за спиной у Щелчкова. Щелчков съёжился; с огурца, который прятался у верзилы за ухом, капало ему на затылок. – Бегония, это тот! – закричал он вдруг словно резаный. – Я же говорю: бумеранг. Ты его туда, он – обратно. И ещё с собой приятеля прихватил.

Вокруг нас уже толпились зеваки.

Длинный выдернул из человеческой гущи какого-то тугоухого дедушку и орал ему, размахивая руками:

– Витька-то наш, слышь, приболел – может, съел чего-нибудь несъедобное, может, кильку, может, ватрушку, может, голову себе отлежал, когда ночевал на ящиках. Ну а этот, ну которого валенок, заявился, понимаешь, как хорь, и раскладывается на Витькином месте...

– Ёршики, они для навару, – кивал ему тугоухий дедушка, и в голове у него что-то скрипело.

– Я ему говорю: погодь. – Тощетелый поменял слушателя и рассказывал уже какому-то инвалиду на самодельном металлическом костыле. – Это что же, говорю, получается: для того Витёк травился гнилой ватрушкой, чтобы всякий залётный хорь покушался на его законное место? И бумажку, говорю, мне не тычь, человек, он, говорю, не бумажка, даже если у него бюллетень. Крикнул я тут Вякина с Тумаковым, крикнул я тут Бегонию...

– Который? Этот? С прыщом? Или длинный, который в кепке?

– Ворюгу поймали... двух. Один на шухере стоял, на углу, другой колёса с автомобилей свинчивал. А эта бабка, вон та, с корзиной, на Таракановке этими колёсами спекулировала...

– Бабку они с балкона скинули, хорошо, был первый этаж...

– Против ветру оно конечно, против ветру только в аэроплане...

Скоро всё это мне надоело. Народ нервничал и ходил кругами, болтая всякую чепуху. Инвалид уже размахивал костылём, выбирая из толпы жертву. Тугоухий дедушка улыбался; он рассказывал, как солить треску. Тощий, одна нога босиком, держал в руке лохматый полуботинок и объяснял на живом примере особенности полёта валенка. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то громко жевал батон. Тихая, убогая собачонка болталась у жующего под ногами и слизывала с асфальта крошки.

Я тыкнул Щелчкова в бок, но это уже был не Щелчков, а какой-то гражданин в шляпе. Он странно на меня посмотрел, но тыкать в ответ не стал – наверное, не хотел связываться.

Щелчков куда-то исчез и объявился только через минуту; в руке у него был огурец, зато валенков почему-то не было.

– Я его у кощея выменял. – Он ткнул огурец мне в нос. – На валенки, пропади они пропадом. На, кусай половину.

– Не буду, – сказал я, морщась. – От него ухом воняет.

– Как хочешь, – сказал Щелчков и сунул огурец в рот.

Сунул и тут же вынул.

Глава третья

Спичечный коробок с ракетой

У стенки на газетной подстилке лежал скромный спичечный коробок с космической ракетой на этикетке.

Коробок лежал не один. Рядом с ним на той же газете расположились, тесня друг друга, кучки гвоздиков, шайб, шурупов, маленькие моточки проволоки, лампочки со сгоревшей нитью, горка пластиковых пробок от бутылок из-под шампанского, заводная курочка-ряба, мутный полосатый стакан, деревянная подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста и прочие чудеса и диковины.

Но ни Пушкин, ни железный свисток нас не интересовали. Мы видели одну лишь ракету, ласточкой летящую среди звёзд. И гордую надпись «СССР» на её красивом боку.

У Щелчкова такой этикетки не было. Были с Белкой и Стрелкой, с первым искусственным спутником Земли, с Циолковским было четыре штуки, а вот просто с ракетой не было. И у меня не было.

Я бросился к коробку первым. Шаг у меня был шире, и руки длиннее, чем у Щелчкова, на целых два сантиметра. Я расставил руки крестом, заслоняя от Щелчкова газету. Я забыл, что такое дружба. Я забыл, что он мой сосед и мы сидим с ним за одной партой. Я забыл, что я ему должен за три контрольные по русскому языку. Я забыл, что прошедшим летом брал у него сачок и удочку. Я забыл, где я живу. В каком городе и на какой планете. Я забыл своё имя. И отчество, и даже фамилию. Я помнил только одно. Дома в коробке из-под зефира хранится моё сокровище. Моя коллекция спичечных этикеток. В двух тонких тетрадках в клеточку. Которую я собирал полгода. По урнам, улицам, по дворам, выменивал у друзей-приятелей, выпрашивал у знакомых и незнакомых. И в этой моей коллекции не хватает самого главного – маленькой наклейки с ракетой.

Звёзды на наклейке вдруг ожили и замерцали, как в настоящем небе. В иллюминаторе ракетного корабля появилось человеческое лицо и подмигнуло мне добрым глазом. Или это мне показалось сдуру?

– Чем, ребята, интересуетесь? – раздался голос непонятно откуда. – Стаканом? Курочкой-рябой? Есть шурупчики для мелкой работы, «пусто-пусто» из домино, графин...

Меня как в сугроб воткнули. Или окатили водой. Я резко повертел головой и упёрся глазами в стену. У стены сидел старичок. Я палец собственный готов был отдать на съедение – только что у стены никакого старичка не было.

– С лёгким паром, – сказал я нервно. И добавил: – Спокойной ночи.

– Вот лампочка, – продолжал старичок, – вещь в хозяйстве совершенно незаменимая. Любая мама спасибо скажет. Применяется для ручной штопки. Вот вроде бы обыкновенная пробка от бутылки из-под шампанского. А надеваешь её на ножку стула, и на паркете ни единой царапины. Не пробка – настоящее чудо. А этот стакан, видите? – Старичок подхватил с газеты мутный полосатый стакан, поставил его себе на ладонь и другой ладонью прихлопнул. Ладони сложились плотно; стакан куда-то исчез. – Фокус-покус. – Старичок рассмеялся. – Ловкость рук и никакого мошенничества. – Старичок приподнял ладонь. На руке я увидел кольца, уложенные одно в другое. – Сделано в ГДР, – сказал он, переворачивая бывший стакан кверху дном. – А в придачу ещё и зеркальце. – Старичок показал нам зеркальце. – Выпил, стакан сложил и смотри, какой ты весь из себя красивый.

– Ко... ко... ко... – зазаикался Щелчков, оттеснив меня плечом в сторону и не отрывая взгляда от коробка.

– «Ко... ко... ко...»? – улыбнулся дедушка. – Вы имеете в виду курочку-рябу или спичечный коробок с ракетой? Вижу, вижу, что не курочку-рябу, а коробок. Хотите знать, сколько я за него возьму? Всё зависит от покупателя. Иному не отдам и за рубль, а иному и без денег не жалко.

Старичок внимательно посмотрел на Щелчкова. Тот топтался со своим огурцом, зажатым в кулаке, как граната. Наверное, огурцу было больно, крупные солёные слёзы катились у него по щеке и падали на пыльный асфальт. Видя такое дело, старичок пожевал губами.

– Ладно, ладно, уговорил, сдаюсь. Значит, так: ты мне – огурец, я тебе – коробок с ракетой. Если ты, конечно, не возражаешь. Огурец – продукт положительный, улучшает пищеварение организма. Особенно когда натощак.

Он взял двумя пальцами огурец, повертел его так и этак, лизнул, посмотрел на свет, поскрёб огурцом о стенку и, видимо не найдя дефектов, убрал огурец в карман.

Это было очень обидно – видеть, как у тебя из-под носа беспардонно умыкнули сокровище.

«Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а наклейка будет в его коллекции», – думал я, моргая по-лягушачьи.

Мне хотелось застрелиться и умереть. Чтобы этот подлец Щелчков, когда меня похоронят, пришёл на мою могилу и, рыдая, сказал. Прости, сказал бы Щелчков. Я был жадиной и нахалом. Валенки мы вместе спасали, огурец был тоже напополам, а спичечный коробок с ракетой я присвоил себе. И тут он достаёт коробок и кладёт на мою могилу. Я жду, когда он уйдёт, и тихонечко, чтобы никто не видел, быстро вылезаю из-под земли. Кладу коробок в карман и уплываю на плоту в Африку.

– Так, несанкционированная торговля! – Голос прогремел будто с неба. – Ваши документики, гражданин.

Я вздрогнул от неожиданности. Рядом с нами, красношляпый, как мухомор, вырос хмурый милиционер с дубинкой. Он жевал свой могучий ус, а его казённый полуботинок выбивал на асфальте дробь.

– Чего там с ними миндальничать. За руки, за ноги и в тюрьму. Правильно, товарищ Гаврилов?

Хмурый милиционер обернулся. Мы со Щелчковым тоже. Тощегрудый огуречный торговец, тот самый, чей предательский огурец заставил меня усомниться в порядочности отдельных личностей, улыбался милиционеру благостно. Ноги его были обуты в спасённые нами валенки, рабочий халат распахнут. На груди по горбушкам волн плыли лодочки, киты и русалки.

– А у вас, гражданин Ухарев, советов никто не спрашивает.

– Я чего – я ничего. Развели, говорю, спекулянтов на свою голову. Тюрьма по ним плачет, баланда стынет.

Тощий в валенках втянулся в толпу.

Хмурый милиционер вздохнул и вернулся к своим баранам.

– Ваши, гражданин, документы, – повторил он, глядя на старичка. Веснушки на курносом милицейском носу заалели, как на болоте клюква, – из-за низкого скоса крыши выплыло весеннее солнце.

– Имеются, а как же, мы ж понимаем. – Старичок ничуть не смутился, а, напротив, заулыбался весело. – Даже солнце, – показал он на солнце, – живёт по установленному закону. Восход тогда-то, заход во столько-то. А уж мне, старому человеку, без закона нельзя никак. Вам паспорт? Или справочку из собеса? Вы штопкой, я извиняюсь, не увлекаетесь? А то грибок, пожалуйста, в виде лампочки. Очень нужная в домоводстве вещь. И шурупчики для мелкой работы... – Тут старик подскочил на месте и схватился руками за голову. – Ну конечно! Как я сразу не догадался! – Он поднял с газеты стакан и завертел им перед носом милиционера. – Стакан дорожный складной гэдээровский со специальным зеркальцем для бритья. Мечта всякого культурного человека...

Милиционер мотнул головой и почесал себе за ухом дубинкой.

– Вы мне, это... – сказал он строго. – Вы мне уши, в смысле, зубы не заговаривайте.

– Что вы, что вы. – Старичок поклонился. – Вот, пожалуйста, мои документы.

И летучим движением руки он поднял с земли коробок с ракетой и протянул его стражу порядка.

Тот повёл себя как-то странно. Не кричал, не топал ногами, а поднёс коробок к глазам и вяло зашевелил губами. Затем отдал коробок владельцу, козырнул и сказал: «Порядок».

И тут над рыночными рядами пронёсся звериный рык. Люди втянули головы. Рык превратился в стон, затем в глухие жалобные похрюкивания.

– Посторонись! – Прореживая толпу дубинкой, усатый милиционер Гаврилов уже двигался к источнику шума. – В чём дело? Почему крик?

– Грабёж среди бела дня. – Толстый дядька в кровавом фартуке тёрся крупной щекой в щетине о свисающую баранью ногу. Брови и глаза его были грустные. – Я присел завязать шнурок, ну, секунда, ну, пять от силы, и па-а-жал-ста – украли свиную голову. У Кляпова голову не украли, у Тумакова голову не украли, у Ухарева огурцы не похитили, а у Бегонии – пожалуйста, хить?

– Протокол... Свидетели... Есть свидетели?

Милиционер обвёл глазами толпу, постукивая карандашиком по планшету. Задержался взглядом на подозрительной старушке с усами, выхватил зрачком из толпы инвалида на железной ноге. Но ничего похожего на свиное рыло не обнаружил.

Среди шума и поднявшейся суеты мы забыли про коробок с ракетой, а когда вспомнили и вернулись к стене, там уже никого не было. Старичок бесследно исчез, и ракета на коробке тоже.

Глава четвёртая

Подвиг хулигана Матросова

С рынка мы возвращались молча. Молча перешли через мост, молча повернули на набережную, миновав молчаливых сфинксов. Я угрюмо посматривал на Щелчкова, он угрюмо посматривал на меня – видно, чувствовал, как кусает совесть.

Если я когда-нибудь и сержусь, это длится ну час от силы. На этот раз моё сердитое состояние продолжалось ровно двадцать минут. Я уже собрался остановиться и протянуть товарищу руку дружбы, как из-за толстого ствола тополя, потеющего на тёплом солнце, вылезла сначала нога, затем весь хулиган Матросов.

– Какие люди! Какая встреча!

Вразвалку, людоедской походкой он медленно шагнул нам навстречу и грудью загородил дорогу. Следом из-за того же дерева вышли Громилин с Ватниковым и начинающий хулиган Звягин. С наглыми улыбочками на лицах они встали за спиной атамана.

– Хе-хе, мордобой заказывали? – скаля зубы, сказал Матросов.

Хулиганы Громилин с Ватниковым идиотски загоготали. Начинающий хулиган Звягин схватился за свой впалый живот.

Мы насупились и ждали, что будет. Хотя ждать было особенно нечего; встречи с хулиганом Матросовым кончались известно чем.

Вообще хулиган Матросов был злым гением нашей улицы. Из школы его выперли в третьем классе за сожжение новогодней ёлки. Родители на него махнули рукой, милиция смотрела сквозь пальцы. Иногда его, конечно, ловили, приводили в детскую комнату, но терпения у тамошних воспитателей хватало часа на два; а потом его выпроваживали обратно.

Про подвиги его ходили легенды. К примеру, прошедшим летом на спор с хулиганом Ватниковым он совершил глубоководное погружение в бочку с квасом у кинотеатра «Рекорд». Влез на бочку, откинул крышку и нырнул туда в чём мать родила. Очередь, конечно, заволновалась, тётка-продавщица занервничала. Когда на шум явился милиционер, Матросов уже сидел на крыше углового четырёхэтажного дома и поплёвывал с неё на прохожих. Из ближайшего отделения милиции прибежали два десятка милиционеров и через парадные и чёрные лестницы бросились его обезвреживать. Внизу, конечно, не остался из них никто, всем, конечно, хотелось совершить геройское задержание лично. Так вот, хулиган Матросов, чувствуя, что пахнет баландой, как какой-нибудь акробат в цирке, по хлипкой водосточной трубе в три секунды спустился вниз, у Громилина стрельнул папиросу, у Ватникова прихватил огоньку, потом вежливо помахал всем ручкой и прыгнул в отходящий трамвай.

Историй таких, как эта, про Матросова рассказывали десятки.

Вот теперь и мы со Щелчковым вляпались в очередную из них. И похоже, что в роли жертв.

– Ватников, папиросу!

Не убирая с лица улыбку, Матросов выставил над плечом два пальца – средний и указательный; Ватников достал папиросу и вставил её между пальцами предводителя. Тот сунул отраву в рот и, жамкая, приказал:

– Огня!

Громилин развёл руками; Звягин завозился в карманах, вытащил горелую спичку, но больше ничего не нашёл.

– Огня! – повторил Матросов.

– Нету! – ответил Ватников. – Мы ж, когда бачки поджигали, полный коробок счиркали.

– Плохо, – сказал Матросов. – А ты пацанов спроси. Может, они курящие?

– Да уж, эти курящие, у этих на роже видно.

Ватников обогнул Матросова и медленно направился к нам.

– Значит, так, – сказал он, приблизившись. – Кто тут из вас курящий?

– Мы не курим, – сказал Щелчков; зубы его выстукивали морзянку.

– Они не курят, – сказал Матросов. – Наверное, пацаны – отличники. Звягин, ты у нас самый умный. Ну-ка спроси отличников что-нибудь из школьной программы. С трёх раз не ответят – устроим им проветривание мозгов.

Начинающий хулиган Звягин вышел из-за плеча Матросова. Он яростно наморщил лицо, отчего оно стало похоже на грушу из сухофруктов.

– Если два пацана, – начал он свой длинный вопрос, – поставили три фингала двум другим пацанам, а те, которым они эти фингалы поставили, первым двум поставили на один фингал меньше, спрашивается, сколько осталось неподбитыми у них у всех глаз?

Быстрее всех сосчитал Матросов, хотя вопрос был обращён не к нему.

– Один, – сказал он, ковыряя в носу. – Пять отнять четыре будет один.

– Три, – сказал я секундой позже. – Неподбитыми остались три глаза.

– Ясно, три, – подтвердил Щелчков.

Лицо у хулигана Матросова сделалось табачного цвета.

– Это как это? – Он опасно взглянул на Звягина. – От пяти, – он поднял пять пальцев, – отнять четыре... – Матросов загнул четыре. – Будет... – Он долго смотрел на палец, оставшийся после операции вычитания, и медленно шевелил губами. Лицо его расплылось в улыбке, из табачного превращаясь в розовое. – Один! – Он торжественно поднял палец, потом сложил из кулака фигу и покрутил ею у меня перед носом. – Накось выкуси, математик. А теперь проверим ответ на практике.

Матросов поплевал на кулак. Я напрягся, ожидая удара. Сзади сипло, как натруженный чайник, мне в затылок дышал Щелчков. Рука моя, не знаю зачем, сунулась в карман брюк. И сразу же нащупала коробок. Откуда он там взялся, не понимаю. Пальцем я погладил наклейку.

Глава пятая

Похититель свиного рыла

Только я это сделал, как сверху, с необхватного тополя, под которым мы все стояли, посыпались какие-то щепочки и прочий древесный вздор. Ветки наверху заскрипели.

Мы разом подняли головы.

Метрах в четырёх над землёй из рогатины раздвоенного ствола на нас глядело свиное рыло.

От этого угрюмого взгляда в голове моей стало пусто: оттуда выдуло и память о коробке, чудесным образом объявившемся у меня в кармане, и о коварном хулигане Матросове, и вообще обо всём на свете. На всякий случай я зажмурил глаза. Когда я их наконец разжмурил, вокруг стояли тишина и покой. Топот хулиганской четвёрки делался всё тише и тише и скоро затих совсем. Значит, от Матросова мы отделались. Оставалось свиное рыло.

Прикрывая руками голову, я с опаской взглянул наверх.

Рыло никуда не исчезло; молча пялилось на нас с высоты, и совершенно неясно было, какие мысли у него на уме. Так оно смотрело, молчало, потом сказало очень знакомым голосом:

– Ребята, это я – Шкипидаров. Снимите меня отсюда, я уже всю задницу отсидел!

Сзади зашевелился Щелчков.

– Какой же ты Шкипидаров, – сказал он, выступая вперёд. – У Шкипидарова лицо не такое. И вообще, Шкипидаров рыжий.

– Шкипидаров я, Шкипидаров, – не унималось свиное рыло. – Это я от погони спрятался.

Вплотную подойдя к дереву, Щелчков задумчиво поскрёб по стволу.

– Голос будто похожий, – сказал он, сощурив глаз. – Но лицо... – Он снова задумался. Потом хитро посмотрел на меня, подмигнул и спросил у рыла: – Слушай, если ты Шкипидаров, ответь-ка мне тогда на вопрос: в пятницу в школьной столовке сколько ты съел пирожков на спор с Барановым и Козловым?

– Одиннадцать, – ответило рыло. – Шесть с мясом и пять с повидлом.

Всё правильно. Мы со Щелчковым переглянулись.

– Как же ты так забрался, – спросил Щелчков, – что слезть обратно не можешь? И почему у тебя другое лицо?

– Это у меня не лицо. Лицо моё – оно вот... – Из-за рыла высунулась рука, подвинула рыло в сторону, и мы увидели лицо Шкипидарова, всё в солнечных апрельских веснушках. – А как на дерево забрался, не знаю. Думал, за мной погоня.

– Интересно, – сказал Щелчков, – а не то ли это самое рыло, которое на базаре стыбзили? Шкипидаров, а Шкипидаров? Скажи честно, ты его стыбзил?

Я внимательно пригляделся к рылу. Может, то, а может, не то. Рыла они рыла и есть, все на одно лицо. Сонными заплывшими глазками оно глядело за Египетский мост. Я украдкой проследил его взгляд, но подозрительного ничего не заметил.

На дереве сопел Шкипидаров.

– Ладно, – сказал Щелчков. – Мне без разницы – стыбзил или не стыбзил. Если бы не твоё рыло, мы так просто от Матросова не отделались бы. – Он стащил с себя форменный пиджачок с чернильными разводами на кармане. – Шкипидаров, ты видел когда-нибудь, как работают пожарные на пожаре? Как они спасают людей с горящих этажей зданий? Не видел? Сейчас увидишь. – Щелчков протянул мне край своей снятой с плеча одёжки; сам взялся за другой край, второй рукой ухватившись за воротник. Я проделал то же самое, что и он. – На-а-тягиваем! – сказал Щелчков. Что есть силы мы натянули куртку. – Эй, там, наверху! – крикнул он сопящему Шкипидарову. – На счёт «один» – прыгай. – И, не медля, повёл отсчёт: – Три, два...

Наверху затрещали ветки. Хриплый голос Шкипидарова произнес:

– Так нечестно, считай помедленнее.

Щелчков не слушал, он продолжал считать.

– Один на ниточке... Один.

Мы зажмурились.

Что-то быстрое и тяжёлое, как булыжник, просвистело мимо наших ушей, потом ударило по натянутой куртке, отскочило и, перелетев парапет, бухнулось в текучую воду.

В страхе мы открыли глаза.

– Шкипидаров! – крикнул Щелчков, и мы бросились к чугунному ограждению. Крупные круги на воде и разводы потревоженной мути – это всё, что мы увидели на поверхности.

– Шкипидаров! – закричали мы оба, вглядываясь в равнодушную воду.

Со дна выскочил зелёный пузырь, подержался с две секунды на воздухе, затем лопнул с издевательским звуком.

Я невесело смотрел на Щелчкова. Тот вздохнул и потупил взгляд.

– «Так работают пожарные на пожаре», – ядовито передразнил я его.

– Ну не рассчитал, ну бывает, – вяло стал оправдываться Щелчков. – Я ж не думал, что он будет такой... упругий... Это всё пирожки, которыми он в пятницу обожрался.

– Из-за нас человек утоп, а ты мне про какие-то пирожки!

– У-ю-ю!.. – послышалось за нашими спинами.

Мы растерянно обернулись. Лица наши на мгновенье застыли, потом вытянулись, словно резиновые. Ноги стали прыгучими, как пружины. Щелчков подпрыгнул и подбежал к тополю. Я – за ним.

С оттаявшей полоски земли между тополем и плитами набережной на нас смотрели два ошалелых глаза. Облупленный веснушчатый нос жалобно посапывал между ними.

– Жив, утопленник, даже не покалечился. – Щелчков внимательно разглядывал Шкипидарова. – Мы же думали, ты на дне. Мы же думали, тебя рыбки кушают. Погоди... – Щелчков вдруг нахмурился и посмотрел на Шкипидарова исподлобья. – Если утоп не ты, то кто же тогда утоп? Кто же тогда в воду-то бухнулся?

Я, прищурившись, посмотрел на небо. Солнце не стояло на месте, оно тихо уплывало на запад за далёкий Калинкин мост.

«Интересно, который час?» Я вдруг вспомнил, что ещё не обедал. Щелчков, наверное, подумал о том же.

– Дяденька! – прокричал Щелчков незнакомому рыболову с удочкой, расположившемуся неподалеку у тумбы. Рыболов был лысый, как яйцо; локоть уперев в парапет, он подёргивал бамбуковое удилище и уныло смотрел на воду. – Сколько времени, скажите, пожалуйста.

Откуда этот рыболов появился, за заботами мы так и не поняли. Набережная была вроде пустая. Лишь у тумбы, где он стоял, лежала старая зелёная шляпа, и из неё показывала нам зубы маленькая рыбка-колюшка.

Дяденька с удилищем вздрогнул и косо посмотрел в нашу сторону. В его лысине отразилось солнце и, слепя, ударило нам в глаза.

Мы так и не дождались ответа. Рыболов вдруг забыл про нас и, резко подсекши леску, потянул удилище на себя. Судя по играющим желвакам и всей его напряжённой позе, клюнуло что-то крупное. Он упёрся в тумбу ногой и в каком-то нечеловеческом развороте выбросил добычу на берег.

Мы смотрели на чудо-рыбу. Мёртвыми свинячьими глазками чудо-рыба смотрела на нас. Со сморщенного свиного уха свисала мокрая спортивная шапка.

Шкипидаров, увидев шапку, моментально порозовел и развеселился. Он кинулся к свиной голове и сорвал с неё головной убор.

– Нашлась! – кричал он счастливым голосом. – Спасибо, дяденька, большое-пребольшое за шапку! Меня ж папаня точно бы за неё убил. Спасибо, дяденька...

Но того уже след простыл. У гранитной тумбы не было ни рыболова, ни его шляпы.

– Ну а с этим что будем делать? – Я ткнул в свиное рыло ногой.

– С этим? – Шкипидаров нагнулся и поднял свиное рыло с гранита. – С этим просто.

Он размахнулся и швырнул свиное рыло в Фонтанку.

Глава шестая

Любовь Павловна Сопелкина, наша соседка

– Я на рынок за костями ходил, – занудным голосом рассказывал Шкипидаров, пока мы возвращались домой. – Для Муфлона, он же у нас редкой породы, комнатный волкодав, кроме костей, ничего не жрёт, и то если кости купили не в магазине...

– Да видели мы твоего волкодава размером с крысу, – сказал Щелчков. – Давай короче, а то никогда не кончишь.

– Короче, прихожу я на рынок, иду к прилавку, где костями торгуют, и только начинаю прицениваться, как сзади кто-то хлоп меня по плечу. Поворачиваюсь, а это Гмырин, тоже за костями припёрся. Гмырин, ну наш знакомый, мы с ним вместе собак выгуливаем...

– Знаем, Шкипидаров, не тормози...

– Хлопнул, значит, он меня по плечу, а потом и говорит мяснику: мне вот эту кучку, где мяса больше. И показывает на кости. То есть я пришёл первый, а он хочет вперёд меня. Я ему под нос фигу: это мне, говорю, где больше, а тебе – что после меня останется. «Вот, смотри, что после тебя останется», – отвечает на это Гмырин и показывает отрезанную поросячью голову на прилавке. Потом хвать с меня шапку и на голову на эту натягивает. Я – за шапку, тяну обратно, а мясник в это время нагнулся, завязывает шнурок. Ну, я – дёрг, а шапка моя ни с места, будто клеем к рылу приклеенная. Я – сильнее, Гмырин мне рожи строит, а мясник всё со шнурком возится. Я со злости схватил её вместе с рылом и к Фонтанке проходными дворами. Сзади крик, как бежал – не помню, а очнулся уже на дереве.

– Значит, рыло всё-таки ты украл, – покачал головой Щелчков.

Шкипидаров пожал плечами.

– Не украл, – вступился я за него. – Воруют с умыслом, а здесь никакого умысла. Просто роковая случайность.

Мы простились возле нашей парадной; Шкипидаров жил за квартал от нас, в угловом сером доме на другой стороне улицы. Со Щелчковым мне прощаться было не надо, со Щелчковым мы жили в одной квартире. Мы и в классе с ним сидели за одной партой, и наши комнаты в коммуналке разделялись одной стеной.

Шкипидаров пошаркал к себе домой объяснять своему Муфлону, почему он не купил кости.

О своём походе на рынок мы ему говорить не стали.

* * *

Про коробок я вспомнил только тогда, когда по радио заговорили о космосе. О космосе мне всё интересно. Потому что я, когда вырасту, обязательно пойду в космонавты. Щелчков тоже, и это правильно, ведь не может такого быть, чтобы люди, особенно такие, как мы, всю жизнь сидели на одной и той же планете и не мечтали полететь на Венеру. Особенно после «Планеты бурь», которую мы со Щелчковым смотрели ровно тридцать три раза. Своей мечте я изменил лишь однажды – после «Человека-амфибии». Тогда я твёрдо решил стать человеком-рыбой и пошёл в нашу детскую поликлинику просить, чтобы мне сделали жабры. Но жабры в поликлинике мне делать не стали, сказали, что для этого нужно закончить четверть без троек, вот закончишь – и приходи. А я за труд в четверти получил трояк, потому что на табуретке, которую мы полгода делали на труде, какой-то умник вырезал слово «попа», и Константин Константинович, наш учитель труда, решил, что «попу» вырезал я, в «попе» не было ни одной ошибки, а в нашем классе я был единственный, кто писал без ошибок. В общем, не пошёл я в поликлинику делать жабры, да, наверное, это и правильно. Космос лучше, чем океан, в океане одна вода, а в космосе чего только нет. Сел в ракету – и летай себе сколько хочешь с утра до вечера.

Итак, я вспомнил про коробок. Как он объявился непонятно откуда в моём кармане в тот момент, когда хулиган Матросов плевал на кулак. Почему-то я был уверен, что это он, тот самый коробок с рынка, с мигающими звёздами на наклейке и летящей между ними ракетой. Только как он попал в карман? И где коробок сейчас? В кармане его не было точно, я проверял. Может, выпал, когда мы спасали с дерева Шкипидарова?

Моих родителей дома не было, они уехали к знакомым на новоселье. На кухне хозяйничала Сопелкина. Когда на кухне хозяйничает Сопелкина, лишний раз там лучше не появляться. Если не огреет сковородой, так ошпарит кипятком из кастрюли. И тебя же обвинит после этого, что специально сунулся ей под руку, чтобы дали освобождение от уроков.

В комнату ввалился Щелчков. В ногах у него путался задумчивый Тимофей Петрович, общественное животное кошачьей породы, выменянное когда-то жильцами нашей квартиры у знакомого живодёра на антенну от телевизора «КВН».

– Я всё думаю про тот коробок, – с ходу сообщил мне приятель.

Я ему не стал говорить о том, что думаю про коробок тоже.

– На нём звёзды на этикетке мигали. Не мигали, а потом замигали. – Он наморщил лоб, как Сократ, знаменитый философ древности, бюст которого мы видели в школе, когда нас вместе вызывали к директору. – И лицо в иллюминаторе улыбалось. Не улыбалось, а потом вдруг заулыбалось.

– Лица не было сначала вообще, – уточнил я. – Лицо появилось после.

Щелчков будто меня не слышал.

– У папы, – говорил он задумчиво, – была в тумбочке открытка с русалкой, только мама её почему-то выбросила. У русалки, если смотришь на неё так, – Щелчков ладонью показал как, – нормальная чешуя и хвост, а чуть её повернул иначе – она уже без чешуи, голая, и тоже тебе подмигивает, ну как звёзды на той наклейке.

На кухне что-то загрохотало. Я тихонько приоткрыл дверь и высунул голову в коридор.

У двери в ванную стояла Сопелкина. На появление моей головы она не среагировала никак. Уже это показалось мне подозрительным. Ну не может такого быть, чтобы Сопелкина вот так, равнодушно, терпела на себе чей-то взгляд.

Я вглядывался в фигуру нашей соседки. Что-то было в ней сегодня неправильное, что-то лишнее, но что – непонятно. И эти странные движения рук, будто бы соседка примеривается, как сподручней оторвать себе голову...

«Голова!» – до меня дошло. Голова на ней была не сопелкинская. У Сопелкиной голова кастрюлькой, а здесь мутная пузатая банка из-под каких-нибудь огурцов или помидоров. А ещё в таких вот уродинах наш сосед дядя Ваня Конкин выращивает китайский гриб.

Всё, что ниже, правда, было соседкино: те же тапки на босу ногу с разбегающимися во все стороны пальцами, тот же ношеный халат с лебедями.

Наша коридорная лампочка в это время чихнула светом, и я понял, что сравнение с банкой было вовсе никаким не сравнением. Это была голая правда. Действительно, на голове у соседки сидела пыльная стеклянная банка, что подтверждалось наклейкой с надписью: «Огурцы маринованные». Сама Сопелкина занималась тем, что, вцепившись в эту банку руками, то ли свинчивала её с себя, то ли, наоборот, навинчивала. Мелкие подводные звуки вяло вылетали из-под стекла и тут же, на лету, умирали, съеденные коммунальными стенами.

– Любовь Павловна, вам помочь?

Осторожно, прижимаясь к стене, я отправился выяснять ситуацию. Пару метров не дойдя до соседки, я внимательно вгляделся в стекло, пытаясь по шевелению губ разобрать её невнятные речи. У меня ничего не вышло: мешала квадратная этикетка, наклеенная как раз на том месте, где шевелился соседкин рот.

– Заплачет рыбачка, упав ничком... – заорали дуэтом у меня за спиной Щелчков и общественное животное Тимофей Петрович.

– Эй, потише там! – крикнул я, и они заткнулись.

Я жестами показал Сопелкиной, что надо повернуть банку, чтобы был виден рот.

Соседка в ответ на это по-щучьи выпучила глаза и постучала кулаком по стеклу. Из щели между шеей и краем банки просачивалось глухое бульканье: что-то она мне говорила. Я сделал пару полушагов вперёд, но всё равно ничего не понял.

Тогда осторожно, не выпуская из виду соседкин тапок (а вдруг лягнёт?), я стал подходить к Сопелкиной. Она ждала меня, руки в боки. Сквозь стеклянный намордник поверх надписи «Огурцы маринованные» смотрели два её круглых глаза. Когда я был уже почти рядом, соседка выбросила руки вперёд, ухватила меня за плечи и резко притянула к себе. Затем откинула назад голову, подмигнула мне хохочущим левым глазом и опустила свою голову на мою.

Послышался звон стекла, в глазах моих стало пасмурно.

– Лучше лежать на дне... – запели у меня за спиной.

Но этого я уже не слышал.

Глава седьмая

Водятся ли в Африке комары?

– До Муфлона у меня был аксолотль Робсон, – насупившись, рассказывал Шкипидаров. – Это рыба такая аквариумная, с ногами, а Робсон – её фамилия, в честь негритянского певца Поля Робсона.

Дело было в среду после уроков. Мы сидели в древнем кузове пятитонки. Рядом отдыхали грузовики и грустные снегоуборочные машины – весна их сделала безработными. Собака Вовка подрёмывала у будки, охраняя автобазу от расхитителей. Лёшка, ученик сторожа, тёрся возле нашей компании и посасывал заноженный палец.

Автобаза была маленькая, игрушечная, примерно на десяток машин плюс новенький мотоцикл «ява», поставленный сюда на прикол местным мотоциклетным асом Костей-американцем-старшим. Располагалась она здесь же, на нашей улице, сразу за нашим домом.

Сторож базы, Ёжиков дядя Коля, по нечётным числам по вечерам выгонял свой трудовой ревматизм, парился в Усачёвских банях, передав ученику Лёшке свои законные державу и скипетр, то есть медный свисток с цепочкой и древнее нестреляющее ружьё. Сегодня было как раз нечётное.

Дядя Коля был наш старый знакомый; прошлой осенью прорвало канализацию, и нашу улицу перекопали, как огород; а он ведь старенький, дядя Коля, и поэтому не очень устойчивый, вот мы и вытащили дядю Колю из рва, куда его повалило ветром. Автобаза после этого случая сделалась для нас как родная. Здесь, в кузове пятитонки, отъездившей последние километры ещё при царе Горохе, мы обычно собирались по вечерам. Кузов был нашим штабом, в нём мы строили великие планы, дулись в фантики, праздновали победы, лечили раны, завоёванные в боях; сюда, на базу, кроме нас со Щелчковым да с полдесятка наших верных приятелей, посторонних никого не пускали.

– Он был маленький ещё, этот Робсон, – продолжал рассказывать Шкипидаров, – и на месте никогда не сидел, всё пытался вылезти из аквариума. А они высоты боятся – если аксолотля уронишь даже с самой небольшой высоты, он умрёт от разрыва сердца. Так вот, забрался Робсон на край аквариума, повисел на краю и умер...

Щелчков спросил:

– От разрыва сердца?

– От простуды. Мама форточку забыла закрыть, ну его на сквозняке и продуло.

– Жалко рыбку, – сказал Щелчков. – Это ж надо – и с хвостом, и с ногами!

– А до Робсона у нас был сурок. – Шкипидаров сидел на корточках, привалившись к деревянному борту. – Он всю зиму на антресолях спал, мама его в валенок убирала, чтобы ему было тепло. Вот он в валенке до весны и не просыпался, у сурков это называется «спячка». Только он всё равно подох.

– От простуды? – спросил Щелчков.

– От обиды, – пригорюнился Шкипидаров. – Мы весной его из валенка вынули, а он лысый, как... ну помните дядьку, ну вчера, ну на Фонтанке, ну с удочкой... ну который мою шапку поймал. Сурка за зиму моль поела, и от меха ничего не осталось. Он обиделся, заболел и умер.

– Что-то у тебя, Шкипидаров, все животные дома дохнут, – покачал головой Щелчков. – Атмосфера у вас какая-то нездоровая. Наш сосед дядя Ваня Кочкин говорит, что есть особые трещины, которые под городом, под домами, из которых излучение излучает специальные психические лучи. Вы, наверное, живёте на такой трещине.

– Сами вы живёте на трещине, – почему-то обиделся Шкипидаров.

Лёшка, ученик сторожа, до этого равнодушно слушавший наш необязательный разговор, заинтересованно заглянул к нам в кузов.

– Я не понял, – спросил он, жмурясь, – психические лучи – это как? Это те, что делают из людей психов?

Для наглядности он повертел у виска свистком.

Тут неслышно из-за левого борта показалась дяди-Колина голова.

– О чём спорим, не о футболе ли? – Дядя Коля вытащил из авоськи веник и повесил его сушиться. К сарайчику у ближней стены была протянута верёвка с прищепками. – Я от Яшина автограф имею, расписался на трамвайном билете: «Коле Ёжикову от Лёвы Яшина», – после матча «Динамо» – «Спартак».

– А я думал, вы в бане паритесь, – сказал младший ученик сторожа. – Это как же вы, дядя Коля, сюда проникли? Ведь ворота заперты на запор. Вон и Вовка храпит, как радио.

– Кхе-кхе-кхе, – сказал дядя Коля, – это мой, Алёха, секрет. Это, может, я специально проник беззвучно для проверки, Алексей, твоей бдительности. Не хромает ли она у тебя? – Дядя Коля почесал брови. – Здесь же техника, а не чугунные чушки, это, парень, понимать нужно!

– А я знаю, – сказал Щелчков, – там внизу, под машиной, люк. Вы, наверное, через люк и пролезли. Было слышно, как крышка грохнула.

– Йо-хо-хо, – сказал дядя Коля. – Вот же юный следопыт, редькин корень. Ну не человек, а локатор. А ответь мне, пожалуйста, на вопрос: в Африке комары водятся?

– В Африке комары не водятся, – уверенно ответил Щелчков. – В Африке водятся москиты.

– Да-а... – задумчиво сказал дядя Коля. – А я думал, комар везде. Он же лёгонький, легче мухи, в него дунь, он блям и – фуить. – Дядя Коля потеребил веник. – А ерши в Африке водятся?

– Нет, – ввязался в разговор Лёшка, – ёрш, он рыба наша, советская, – ёрш, пенды́рь и ещё уклейка.

Сторожевая собака Вовка, уловивши дяди-Колин басок, закрутила свой хвост колечком и с улыбкой подбежала к хозяину. Дядя Коля потрепал её ниже уха и достал из кармана сушку. Раскрутив сушку на пальце, он подбросил угощение вверх. Вовка терпеливо ждала, когда жёлтое колёсико с маком приземлится на собачий язык. Вдруг она крупно вздрогнула и, мгновенно забыв про сушку, повернула морду к забору. Шерсть на Вовкином загривке встала торчком. Вовка заворчала недобро и метнулась стрелой к воротам. Сушка, отскочив от булыжника, укатилась под штабной грузовик.

– Эй, за забором, живые есть? – раздался с улицы чей-то голос.

Вовка на подобное хамство ответила заливистым лаем, то и дело оборачиваясь к хозяину. «Может, загрызть нахала?» – спрашивали её преданные глаза.

Дядя Коля повертел головой; это значило, что спешить не надо. Ведь загрызть никогда не поздно, да и сторож был человек не злой.

– Это ещё что за полундра? – Дядя Коля взял у Лёшки свисток и направился к чугунным воротам. Верный Лёшка с ружьём в руках устроился за мусорными бачками.

– Эй, собака, как насчёт ням-ням-ням?

В щель между воротами и землёй кто-то ловко носком ботинка пропихнул обсосанный леденец.

Вовка на секунду замешкалась, но, мгновенно поборов искушение, с новой силой залаяла на обидчика. Взятка на боевом посту каралась у дяди Коли строго.

Заглянув в смотровую дырку, специально просверленную в воротах, дядя Коля спросил сурово:

– Ну а кто вы такие будете, что без спросу ошиваетесь у чужих ворот, шумите и территорию мусорите? Для вас, выходит, наш приказ не приказ, что собак кормить воспрещается? – И чтобы там, за забором, поняли, что слова его не просто слова, дядя Коля отвернулся от дырки и скомандовал командирским голосом: – Лёшка! Шашечкин! Главным калибром, товсь! Первый выстрел – предупредительный, ниже ног.

– Есть, предупредительный, ниже ног! – отчеканил ученик Лёшка и шарахнул ружьецом по бачку. Голуби на соседней крыше лениво взлетели в воздух, покружились и вернулись на место.

Что-то дяде Коле ответили, только я не расслышал что; Щелчков, пока я прислушивался, тишком соскочил на землю и чем-то там за бортом хрустел – должно быть, дяди-Колиной сушкой. Шкипидаров сидел на корточках и вырезал перочинным ножиком свой автопортрет в профиль.

Тем временем дядя Коля, отделавшись от невоспитанного прохожего, закрыл смотровую дырку и, шаркая, подошёл к нам.

– Ходят тут, черти лысые, – бубнил он себе под нос, – а после колёса пропадают.

Вовка путалась у него в ногах и норовила лизнуть ботинок.

Я прислушался. «Черти лысые» вдруг напомнили о рыболове с Фонтанки. Неизвестно почему, я спросил:

– Дядя Коля, а этот, ну, за воротами, был, случайно, не лысый?

– Лысый? – Дядя Коля задумался. – Нет, не лысый, почему – лысый? Волосатый, вот как она. – Дядя Коля кивнул на Вовку. – Я бы даже сказал – мохнатый. – Он сощурился и коротко хохотнул. – В смысле, руки у него, как во мху. Не во мху, конечно, а в волосах, только больно на мох похоже. И наколочка ещё на руке, что-то там на пальцах наколото. Может, «ВИТЯ», а может, «СЕВА», я не вчитывался, точно не помню. Надпись я заметил случайно, когда он шляпой от воробьёв отмахивался.

Я понял, что это был не наш рыболов с Фонтанки, но на всякий случай спросил про шляпу:

– А шляпа у него, дядя Коля, какого была цвета, не помните?

– Как какого? Обыкновенного. Зелёного, как у всех. Какие ещё бывают шляпы!

Вовка завиляла хвостом и, должно быть о чём-то вспомнив, опрометью побежала к воротам. Схватила это что-то зубами и быстро воротилась назад. К казённому дяди-Колиному полуботинку лёг тот самый недососанный леденец. Дядя Коля дал собаке отмашку, и та помчалась с конфетой к будке, где она обычно обедала.

– Дядя Коля, – спросил Щелчков, – люк, который здесь, под машиной, ведёт, наверное, в какой-нибудь подземный туннель, раз вы в баню по нему ходите?

– Люк, ребята, это дело давнишнее, – отвечал задумчиво дядя Коля. – До войны здесь был жилой дом, на месте, где сейчас автобаза. Во дворе этого дома, как во многих довоенных домах, был построен колодец бомбоубежища. Ну, вы знаете, сверху башенка, внутри скобы вместо ступенек, чтоб удобней было спускаться. Там и склады под землёй были, свет, водопровод, всё такое. Много там чего тогда было, а по правде, – сощурился дядя Коля, – много есть чего и теперь...

– То есть как это? – не понял Щелчков. – То есть склады, свет и водопровод?

– Вообще-то, это большая тайна – то, что я сейчас говорю, но я знаю, вы ребята надёжные, поэтому к вам такое моё доверие. – Дядя Коля посмотрел на меня, на Щелчкова, на притихшего Шкипидарова, словно проверяя по лицам, не ошибся ли он в оценке. – Забыл, на чём я остановился?

– На водопроводе, – сказал Щелчков.

– Ага, на водопроводе... Так вот, во время ленинградской блокады сбросил сюда фашист бомбу. Дом, понятно, в развалинах, но население большей частью не пострадало. Потому что по сигналу тревоги жильцы укрылись в бомбоубежище. Когда дали отбой, люди вышли, а дома нет. Такая вот грустная история. За блокаду таких историй... – Дядя Коля опустил голову, помолчал, а затем продолжил: – Но война, слава богу, кончилась, люди, что жильё потеряли, разъехались по другим домам, завалы разобрали, расчистили, башенку сровняли с землёй, и стал здесь самый обыкновенный люк, с виду как бы канализация. Но, – в прищуренных глазах дяди Коли заиграла озорная хитринка, – это только двоечники так думают, что под крышкой одни ржавые трубы. Там чего только нет, под крышкой. Считай, целый подземный город.

– Что, и люди там тоже есть? – шёпотом спросил Шкипидаров.

– Люди? Да кто ж их знает... Я вот, шёл когда из бани подземным ходом, вроде слышал какие-то голоса. Может, люди, а может, нет.

У Щелчкова даже челюсть отвисла.

– Покойники? – облизнулся он.

– Ну, ты скажешь... – хохотнул дядя Коля. – Наслушался всяких сказок, теперь покойников ему подавай. Нету там никаких покойников. Там и живых-то нету.

– А чьи тогда вы слышали голоса?

– Почём я знаю? Может, водопроводчики чинили трубу, а может, где-нибудь вода с потолка капала.

Дядя Коля посмотрел на часы:

– Всё, ребята, на сегодня отбой. Время позднее, и уроки, небось, не деланы. Лёшка, хватит с ружьём играть, а тем более в голубей целиться. Пульнёт сдуру, и поминай как звали. И не важно, что оно нестреляющее. Бывали в моей жизни такие случаи.

Глава восьмая

Огуречный король: Явление второе и не последнее

Зачем нас вновь понесло на рынок, догадаться было нетрудно. Таким упёртым коллекционерам, как мы, только покажи какую-нибудь редкую этикетку, они, то есть мы, я и Щелчков, последние штаны с себя снимут, лишь бы завладеть раритетом. Тем более если на тебя из ракеты смотрит чьё-то улыбающееся лицо и мигают звёзды на этикетке.

Новый поход на рынок был назначен на воскресенье. Шкипидарова брать не стали, он уже и так засветился со своим поросячьим рылом.

Народу на рынке было – не протолкнуться, по случаю выходного дня.

Мы сразу двинули к кирпичной стене, где встретили в тот раз старичка. Но его у стены не было. У выхода, что вёл на Фонтанку, наяривала чья-то гармонь и низкий осипший голос гнусавил про утомлённое солнце. Редким полукругом перед играющим стояли несколько человек зевак, некоторые невпопад подпевали. На одном из тех, кто стоял и слушал, была старая зелёная шляпа, как тогда у рыболова на набережной. Мы потопали со Щелчковым к ним, а вдруг старичок наш там.

На низенькой скамеечке у ограды сидел человек в бушлате, он-то и терзал инструмент. Правая нога гармониста была обыкновенная, в сапоге, левая была непростая. Завязанная узлом штанина заканчивалась чуть ниже бедра, а дальше от штанины и до асфальта тянулся железный штырь с резиновым набалдашником на конце, похожим на кобылье копыто. Рядом стоял костыль, железный, как и нога маэстро.

Я вспомнил этого инвалида по прошлому походу на рынок. Ему ещё кощей с огурцами что-то вдалбливал про веники и ватрушки.

Старичка среди зевак не было. Мы собрались идти назад, когда чей-то опасный голос блатной походочкой вошёл в наши уши.

– С чем пожаловали на этот раз? Кого ищем, не Кочубеева ли? Ну и как протекают поиски?

Я опомниться не успел, а местный огуречный король, тот самый страхолюдный верзила, про которого я только что вспомнил, уже крепко держал нас за руки.

– Вижу, вроде спины знакомые, – с ухмылочкой продолжал верзила, – где-то я эти спины видел. Глядь, а это те пацаны, что мне валенки фальшивые впарили. Валенки-то ваши – того-сь, неправильного размера валенки-то. – Тень его накрыла Щелчкова. – Пришлось мне эти валенки обменять на ботинки фабрики «Скороход», с приплатой, понятное дело. Короче, с вас неустойка. – Он весело посмотрел на нас. – Это будет рубль сорок девять. С каждого. Огурец прощаю.

У меня после такого известия желудок свернулся в трубочку. Называется, помогли человеку! Спасли его дурацкие валенки! Да знать бы, что всё так выйдет, утопили бы их лучше в Фонтанке и не торчали бы сейчас как уроды перед этим длинноногим удавом.

– Не слышу грома аплодисментов. – Огуречный король осклабился и, не разжимая костлявых грабель, довольно повертел головой. – Раз молчите, значит согласные. Давай, давай, братва, раскошеливайся! Я не жадный, лишнего не возьму. А ну карманчики деньгами наружу!

– Вы чего? – Щелчков опомнился первый. – Нету у нас денег, да и вообще! Не имеете никакого права! Я сейчас людей позову!

Костлявого чуть не вывернуло от смеха.

– Людей? Во даёт! Людей! Люди! – крикнул он в суетящуюся толпу. – Ау, люди, кто-нибудь, отзовитесь! Плохой дядя маленьких обижает!

Воскресная рыночная толпа на крик не отреагировала никак. Лишь обступившие гармониста слушатели повернули головы в нашу сторону. Все, кроме владельца зелёной шляпы.

– А вот и люди. – Длинный кивнул на них.

– Чего надо? – спросили люди.

– Познакомьтесь, – сказал нам дылда. – Это Вякин, это Жабыко, это Скокарев, который с подбитым глазом. А эти двое – Щипачёв и Домушников. Зови на помощь любого, не ошибёшься. Придут как миленькие, правда, выйдет дороже.

Щелчков дёрнулся, но рука вымогателя остановила его попытку.

– В общем, брюква, сейчас двенадцать! – Вымогатель посмотрел на часы, что болтались у него на запястье. – Даю сроку ровно до вечера. Если не уложитесь, извините, сумму долга увеличиваю в два раза! Чтобы было благородно и без обмана, одного я оставляю с собой. Тебя. – Костлявый оттянул мою пуговицу, так что треснули на рубашке нитки. – А пока твой приятель ходит, посидишь на моём огуречном складе.

Длинный освободил Щелчкова. Тот стоял и не знал, что делать: уходить или остаться со мной.

– Что, не по-русски сказано? – поторопил он моего колеблющегося друга. – Руки в ноги – и вперёд за деньгами. Ну-ка, ну-ка... – корявым пальцем поманил он вдруг Щелчкова к себе. – А в кармане у тебя что?

Мой товарищ сунул руку в карман. Лицо его удивлённо вытянулось. Когда он вынул руку обратно, пришла очередь удивиться мне. На узкой лодочке щелчковской ладони я увидел спичечный коробок. Со звёздами и ракетой на этикетке. Тот самый, я узнал его сразу по подмигивающему глазу в иллюминаторе.

Но это было ещё не всё. Одновременно с появлением коробка из-за облака появилось солнце. Оно выстрелило длинным лучом по блестящей лысине человека – того самого, который был в шляпе, а теперь её почему-то снял. Отразившись от гладкой лысины, луч ударил вымогателя по лицу, тот зажмурился, закрыл руками глаза, и плечо моё почувствовало свободу. Я, не разбирая дороги, что есть силы заработал ногами. Рядом бежал Щелчков. Позади, за нашими спинами, одиноко всхлипывала гармонь – тише, тише, жалостней, жалостней, пока не замолчала совсем.

Глава девятая

Следы ведут на чердак

Дрожь в коленях уже прошла, но настроение было испорчено окончательно. На улицу идти не хотелось. Сегодняшнее приключение на рынке подорвало нашу веру в людей. Мы сидели в комнате у Щелчкова, уныло уставившись в телевизор. За окном стрекотал дождь. Родителей дома не было; мои ушли в кино на «Бродягу», щелчковские – к кому-то на юбилей. С экрана пучеглазого «КВНа» вещал очкастый седобородый дяденька, такой же пучеглазый, как телевизор. Шла передача «Хочу всё знать».

– В жизни много интересных вещей, пока ещё не объяснённых наукой, – говорил пучеглазый лектор. – Возьмём число родимых пятен на человеке. Почему оно всегда чётное? Или молния. Почему она никогда не ударит в рыжих? Наука пока не дала на это ответ...

– Совпадение, – сказал Щелчков. Он имел в виду не молнию, и не рыжих, и не число родимых пятен на человеке. Мы говорили о коробке с ракетой. – Просто счастливое совпадение.

– А то, что тогда на набережной, когда к нам пристал Матросов, коробок оказался в моём кармане, хотя там его до этого точно не было, тоже счастливое совпадение? А сегодня на рынке?

Щелчков задумался, сказать ему было нечего.

В дверь комнаты тихонечко поскреблись.

– Войдите, – сказал Щелчков, и в дверь просунуло усатую морду общественное животное Тимофей.

Вид у Тимофея был озабоченный: войдя, он даже не поздоровался, а прямо с порога начал:

– Сегодня приходил какой-то хмырь из Общества друзей кошек, сказал, что работает в племенном союзе, руководитель породы. Только он такой же друг кошек, как гадюка друг человека, это у него на морде написано. Хотел меня отсюда забрать, по коллективной просьбе жильцов квартиры, это он так сказал. Хорошо, я вовремя оценил ситуацию и спрятался под ванну за трубу.

– Опять Сопелкина? – спросил я Тимофея Петровича.

– Больше некому, – ответил озабоченный кот. – Она и на звонок выходила.

– Вот зараза, – сказал Щелчков. – Никому от неё покоя! Ни человеку, ни животному. Но ты, Тимофей, не бойся. Мы тебя в обиду не дадим.

– Вы-то не дадите, а если вас дома нет? Явится снова этот, из племенного союза, сунет меня в мешок и прямым этапом на живодёрню. – Тимофей невесело усмехнулся. – Это я так, утрирую. Но возможно, придётся уйти в подполье. Временно, пока соседка не успокоится. Буду, как в молодые годы, вести охоту на чердачную дичь, промышлять голубями и попугаями. На помойку не пойду, не мой стиль. Я помоечным котам даже в детстве лапу не подавал. Все ворьё, вместо слов одно сквернословие. – Тимофей Петрович вздохнул. – Как-то я с одним попугаем здесь, на нашем чердаке, познакомился, так даже он, хотя и попугайской породы, и то был на порядок интеллигентнее, чем это хамьё дворовое, не говоря уже про словарный запас. Редкие слова знал – репетиция, коробок, ракета...

– Как «ракета»? Почему «коробок»? – вытаращил глаза Щелчков.

– Не помню, – ответил кот, – это же когда было.

– А хоть чей был попугай, помнишь? И где этот попугай теперь?

– Где-где! Известное дело где. Время было голодное, надо было чем-то кормиться. – Общественное животное смутилось, воспоминание оказалось не из приятных. – Ну а чей? – Тимофей задумался. – Нет, не помню, просто залётный. Да, кольцо у него, кажется, было. На правой лапе, маленькое такое, дешёвенькое. И что-то было на колечке написано.

– Что? – спросили мы со Щелчковым хором.

Тимофей пожал плечами:

– Не помню.

– Где оно сейчас, тоже не помнишь?

– Там, наверное, на чердаке и лежит.

Тимофей вдруг навострил уши. В коридоре раздался скрип – то ли это половица скрипела, то ли где-нибудь приоткрыли дверь. Морда у кота стала кислая. Вдруг там снова этот «кошачий друг»? Он глазами попросил нас молчать и осторожно подошёл к двери. Втянув носом воздух из коридора, кот беззвучно, по-кошачьи, чихнул. Хвост его загнулся вопросом, потом вытянулся восклицательным знаком. Тимофей повернул к нам морду и удивлённо пошевелил усами.

– Кто? – спросил я его вполголоса.

– Непонятно, – прошептал Тимофей. – Подозрительно двусмысленный запах. Пахнет вроде бы и соседкой и не соседкой.

Я тоже подошёл и принюхался. Запах был самый обыкновенный: пахло коммунальной квартирой.

В коридоре что-то звякнуло и затихло. Мелкие крадущиеся шаги прошелестели в направлении кухни. Ждать уже не имело смысла. И теряться в догадках тоже. Пора было переходить к действиям. Щелчков вынул из-под шкафа топор, потрогал его ржавое лезвие и решительно передал мне. Сам взял в руки лыжную палку с зазубренным металлическим остриём и занёс её над головой, как копьё.

Когда мы с топотом ворвались на кухню, картина, которая нам предстала, была привычная и обыденная до скуки. Но не такой был Тимофей человек, чтобы сразу вот так расслабиться. Он обнюхал каждую половицу, выскреб грязь из щели возле плиты и осторожно взял её на язык. Отдельно осмотрел веник и мусорное ведро без крышки. Веник оставил его вполне равнодушным, зато к ведру он долго принюхивался и сосредоточенно заглядывал внутрь. Ведро стояло в проёме между дверьми, ведущими на чёрную лестницу. Пользовались лестницей редко, раз в день, когда выносили мусор. Кот вдруг отошёл от ведра и уткнулся мордой в порог. Торжествующе поднял голову и хвостом позвал нас к себе.

– Видите, – сказал Тимофей, и мы увидели на пороге след.

След был слабенький, но читался чётко. Полустёртым выгибом каблука он глядел от дверей на кухню; круглым носом, отпечатавшимся с изъяном, след указывал на чёрную лестницу. Я прошёлся взглядом по двери и увидел сдвинутую щеколду. Дверь была не заперта, лишь прикрыта.

Рука моя с топором дрогнула. Изумрудные глаза Тимофея вспыхнули недобрым огнём. Щелчков нацелился бамбуковой пикой на невидимого пока противника, затем резко толкнул дверь от себя. С ржавым скрипом та уехала в полутьму лестницы. Тени сжались, ослеплённые светом нашей кухонной лампы-сороковаттки.

Мы перевели дух. За дверью нас не ждали с кастетом. Щелчков опустил копьё и, чтобы приободрить Тимофея Петровича, почесал ему остриём за ухом. Я хотел проделать то же самое топором, но кот мне почему-то не дал.

За порогом след продолжался. Он вёл по ступенькам вверх, исчезая в полумраке площадки. Щелчков сбегал в комнату за фонариком. След привёл нас к чердачной двери, но о том, что приключилось за ней, вы узнаете из следующей главы.

Глава следующая, десятая

Детки в клетке

Если вы никогда не бывали на городских чердаках, считайте, что ваша жизнь прошла наполовину впустую. Чердаки – это целый мир, полный удивительных тайн и населённый необыкновенными существами. Другое дело, нужен особый глаз, чтобы всё это заметить и разглядеть, и даже особый угол, под которым надо смотреть на вещи. Но дана эта способность не каждому, только самым наблюдательным и упрямым, а кто сравнится в этих прекрасных качествах с десятилетними ленинградскими школьниками, какими были в те годы мои герои.

Во времена, о которых ведётся речь, чердаки были не те, что сегодня. На чердаках развешивали бельё, здесь держали всякую всячину, необязательную в повседневном быту или отслужившую свою службу, – массивные чугунные рамы от швейных машинок «Зингер», коляски с плетёным верхом, в которых некогда возили детей, но дети выросли, и ненужный транспорт переселился под городские крыши, спинки от старинных кроватей с толстыми зелёными шишками или зеркальными навинчивающимися шарами, птичьи клетки, рога оленьи, они же вышедшие из моды вешалки, и другие экзотические предметы тогдашнего городского быта. Чердаки запирались на ключ, ключ был общий, в каждой квартире свой, он хранился у ответственного лица, пользующегося особым доверием населения коммунальной квартиры. У нас в квартире таким лицом считалась почему-то Сопелкина, хотя какое может быть к ней доверие, когда я собственными глазами видел, как Сопелкина у соседа Кочкина воровала на кухне спички.

* * *

Мы стояли возле железной двери, ведущей на наш чердак. Одна половинка следа была по эту сторону двери, другая была по ту. Лёгонький луч фонарика прыгал по обшарпанному железу, натыкаясь то на хищного паука, нависшего над несчастной мухой, то на странные уродливые каракули, нацарапанные на ржавой двери. «Режу и выпиливаю по живому», – прочитали мы с трудом одну надпись. «Дети и старики без очереди», – нацарапано было ниже. И подписано: «Доктор С.».

Сразу захотелось назад – домой, к невыученным урокам, к передаче «Хочу всё знать», к гвоздю, который я обещал маме сегодня заколотить в стену, чтобы мама больше не говорила: «Гвоздя в стену забить не можешь». Щелчков тоже смотрел набычившись на эту живодёрскую шутку насчёт выпиливания и резьбы по живому.

Догадливый Тимофей Петрович, наше мудрое общественное животное, буквально в полсекунды сообразил, что настроения в коллективе упаднические, – пораженческие, можно сказать, настроения. Посмотрев на нас с печальным прищуром, Тимофей привёл цитату из классика:

Голос его при этом явно был рассчитан на то, чтобы задеть наше увядшее самолюбие.

Не сговариваясь, мы со Щелчковым одновременно вцепились в дверную ручку. Надежда, что чердак заперт, оказалась, увы, пустой. Дверь открылась без единого скрипа.

На чердаке было довольно светло. Полосы вечернего света, льющегося сквозь маленькие окошки, разгораживали чердак на части: тёмное перемежалось со светлым, как в лесу на картине Шишкина. Словно снасти флибустьерского корабля, воздух оплетали верёвки; на них дремали, свесив хвостики вниз, разнокалиберные стайки прищепок. Бельё, по случаю вечерней поры, было снято до последних подштанников.

Привидениями здесь вроде не пахло – только пылью да деревом от стропил. Наши страхи понемножечку успокоились. Щелчков уже насвистывал песенку «Лучше лежать на дне», его любимую, из «Человека-амфибии», он её всегда исполняет для поднятия боевого духа. Я сорвал с верёвки прищепку и нацепил её Щелчкову на нос.

Умное общественное животное не теряло времени зря – ткнувшись мордой в ковёр из пыли, оно сразу же пустилось по следу. След терялся возле старой кирпичной кладки давно недействующей печной трубы. Я внимательно исследовал кирпичи, они сидели вполне надежно.

– Ёксель-моксель, – сказал Тимофей Петрович, что можно перевести с кошачьего примерно как «Вот те на!».

Кот устроился верхом на верёвке и легонько на ней раскачивался, равновесие поддерживая хвостом.

В это время со стороны двери донёсся подозрительный шорох. Кто-то будто бы прошепелявил невнятно: «Детки в клетке», – или нам показалось?

С полминуты мы дружно вслушивались. Шорох больше не повторялся. Мы уже решили, что нам почудилось или это балуется сквозняк, но тут бухнула чердачная дверь, и раздался плаксивый звук поворачиваемого в замке ключа.

Щелчков первый подбежал к двери, что есть силы её толкнул, но в результате только отшиб ладони.

– Детки в клетке, – послышалось из-за двери хрипловатое сопелкинское контральто.

– Ёксель-моксель, – повторил Тимофей Петрович, спрыгивая с верёвки в пыль. – Как это я сразу не догадался! Чувствовал ведь, дело нечисто, но чтобы так вот обвести вокруг пальца! Одного не могу понять: зачем вообще ей понадобилось нас запирать?

– Из вредности! – ответил Щелчков. – Меня больше интересует другое: нам теперь здесь куковать до утра? Завтра в школу, придут родители, а у меня ещё уроки не деланы.

– В принципе, у нас есть топор. – Я примерился топором к двери, но Тимофей остановил мой порыв.

– Не советую, – сказал он, водя усами. – Шуму много, а толку ноль. Во-первых, все жильцы встанут на уши, во-вторых, ещё милицию вызовут. А милиция, оно тебе надо? Ну и в-третьих, у нас есть крыша, а крыша – это путь на свободу!

Я тоскливо поглядел на окно. Ему просто было так говорить: «По крыше», – с его-то четырьмя лапами. А каково нам, двуногим?

Тимофей отвлёкся от разговора и всмотрелся в косую тень от проходящей под потолком балки.

– Нашёл! – промяукал он из тёмной полосы на полу. – То колечко, которое было на попугае.

Мы сейчас же поспешили к нему. Возле носа Тимофея Петровича лежало мелкое металлическое колечко – неяркое, едва различимое, пройдёшь мимо такого и не заметишь.

Я мгновенно протянул к нему руку, но Щелчков каким-то хитрым манёвром подвёл свою ладонь под мою и быстро накрыл находку. Я уже собрался сказать, что думаю по этому поводу, как вдруг заметил, что рука у Щелчкова какая-то подозрительно волосатая. И ногти на ней ржавые, как железо. А на пальцах, под зарослями волос, незаметно, как коряги в воде, проступают синеватые буквы. По буковке на каждом, кроме большого. Из букв складывалось короткое слово. С пятой или шестой попытки мне удалось его прочитать. Там было написано: «СЕВА».

– Детки в клетке, – сказали сверху.

Я вздрогнул и поднял голову.

И увидел над собой два лица – одно Щелчкова и одно не Щелчкова. У Щелчкова было лицо испуганное, не у Щелчкова – незнакомое и небритое.

– Севастьянов моя фамилия.

Незнакомец переменил руки; правая, что накрывала кольцо, теперь тянулась к нам обоим с рукопожатием, а её место заняла левая. Механически, не понимая, что делаю, я пожал протянутую мне руку. Ладонь была пыльная и холодная и состояла из бугристых костей, обёрнутых в шершавую кожу.

– Случайно прогуливался по крыше и услышал на чердаке голоса. Дай, думаю, загляну узнаю – может быть, человеку плохо. – Он внимательно посмотрел на нас. – Лечебная помощь требуется? Руку ампутировать или ногу? Вырезать ненужный аппендикс? Кости править – это тоже пожалуйста. Можно трепанацию черепа. Ого! – Он радостно встрепенулся, увидев у нас топор. – К тому же со своим инструментом!

– Мы здоровые, спасибо, не нужно, – попытался улыбнуться Щелчков в ответ на эти неуместные шутки.

– Вот мы это сейчас и выясним. – Севастьянов незаметным движением вынул непонятно откуда остроносый хирургический нож. – И заодно узнаем, какое такое сокровище вы хотите от меня утаить.

Он чуть-чуть приподнял ладонь и сразу же её опустил.

При виде его зверского инструмента на меня вдруг навалилась икота.

– Лучшее средство против икоты – удалить язык. – Севастьянов поманил меня пальцем.

Я сразу же перестал икать и дёрнулся в чердачную полутьму. Щелчков дёрнулся за мной следом, но не рассчитал скорости и с разбегу налетел на меня. Я не устоял на ногах и грохнулся на холодный пол. Щелчков повалился рядом, мы лежали, как два барана, которых отобрали для шашлыка.

– Объявляю пятиминутку отдыха, – удовлетворённо кивнул мясник, поигрывая опасным скальпелем.

Он поднял из-под ног колечко и стал рассматривать его и обнюхивать.

– Фу-ты ну-ты! – сказал он скоро. – Дрянь! Дешёвка! Ширпотреб из латуни. Ну-ка, ну-ка, здесь какие-то буковки... – Он принялся читать по слогам: – «Канонерская, 1, кв. 13. Поймавшему вернуть Кочубееву». Так-так-так, – задумался Севастьянов. – Дом один, квартира тринадцать. Хе-хе-хе, вернуть Кочубееву. Что ж, написано вернуть, так вернём, почему бы не навестить брательника.

В глазах его мелькнул огонёк. Только был он какой-то волчий, людоедский какой-то, не человеческий. Севастьянов стоял, задумавшись. Скальпель в его вёрткой руке выделывал над ухом фигуры. Мы лежали на полу неживые, наблюдая, как блестящее остриё то выписывает мёртвые петли, то уходит в смертельный штопор.

Всё это недолгое время кот крутился возле ног Севастьянова. Он крутился не просто так, а зажавши в своих зубищах конец сорванной бельевой верёвки. Кот, единственный среди нашего коллектива, не поддался расслабляющей панике.

– Ладно, подождёт Кочубеев. – Севастьянов спрятал кольцо в карман и снова посмотрел в нашу сторону. – Ну-с, молодые люди, кто из вас желает быть первым?

Я скосил глаза на Щелчкова. Судя по упорному взгляду, с каким он не смотрел на меня, я понял, что пальму первенства Щелчков уступает мне.

– Раз желающих нет... – Севастьянов на миг задумался. – Начнём с крайнего.

Крайним был, естественно, я. Такое уж у меня дурацкое свойство – всегда быть крайним.

Мастер хирургических дел уже натягивал на себя колпак и прятал щетину на подбородке под заношенную марлевую повязку.

– Давненько я не практиковал по живому. – Глаза его блестели и бегали, а скальпель в волосатой руке делал в воздухе воображаемые надрезы. – Ну, храни меня Гиппократ.

Он сделал волевой выдох и решительно шагнул к нам. Вернее, хотел шагнуть, но что-то там у него заело – туловище пошло вперёд, ноги же остались на месте, словно приросли к полу. Через секунду Севастьянов уже лежал, отплёвываясь от чердачной пыли, а сверху на нём сидело наше доблестное общественное животное и подмигивало нам хитрым глазом. Ноги неудачливого хирурга были стянуты бельевой верёвкой, скальпель при падении тела выскользнул из волосатой руки и скромно лежал в тенёчке на безопасном от Севастьянова расстоянии.

Надо было пользоваться моментом, и мы им моментально воспользовались: дружно вскочили на ноги и кинулись к незарешёченному окну.

Глава одиннадцатая

Бег по крыше

Крыша – это такое место, с которого можно увидеть то, чего с земли никогда не увидишь, хоть подпрыгивай. Маленьких человечков на мостовой, узенькие спины трамваев, медленно плывущих по рельсам и вздрагивающих на перекрёстках у светофора. С крыши можно потрогать облако, зацепившееся за печную трубу. Сказать «здравствуй» пролетающей птице. Понаблюдать, как в окнах в соседнем доме шевелятся за занавесками тени, и услышать обрывки фраз, долетающих из открытых форточек.

Город с крыши виден как на ладони – светлый полумесяц залива на западе, за корабельными верфями, трубы ленинградских заводов, украшающие небо дымами, игрушечный кораблик Адмиралтейства, кукольный ангел над Петропавловкой. И крыши, крыши до горизонта – разноцветные прямоугольники крыш.

Конечно, чтобы залезть на крышу, требуется особое мужество, это один лишь Карлсон не пугается большой высоты. Но на то ему и вставлен пропеллер, чтобы чувствовать себя в безопасности.

* * *

На крышу я вышел первым: вышел и чуть не умер от подступившего к горлу страха. Ноги задрожали в коленях, пальцы стиснули переплёт окна. Но скоро страх, который выгнал меня сюда, пересилил страх высоты, и я нетвёрдыми, трясущимися ногами сделал шаг по кровельному железу.

Крыша оказалась не такая крутая, как подумалось мне вначале. До края, обрывающегося во двор, было метра полтора или два. Слева поднималась стена соседнего, пятиэтажного дома; дом был выше нашего на этаж, и наша крыша упиралась в него, налегая тупым углом на серую кирпичную стену. Стена была пустая и скучная, одинокое окошко-бойница, прилепившееся под козырьком вверху, блестело, как слезящийся глаз.

За спиною пыхтел Щелчков. Общественное животное Тимофей уже стояло на кромке кровли и призывно помахивало хвостом. Сзади, в глубине чердака, ворочался и бубнил Севастьянов.

– Пять минут он ещё провозится, – сказал я, оборачиваясь назад. – За это время мы будем там.

Я кивнул на купол Исаакия, поднимающийся над разноцветными крышами, как мёртвая голова из сказки. Потом согнулся и, касаясь рукой железа, стал карабкаться вверх и вправо.

Мы успешно достигли гребня и устроили короткую передышку. Севастьянов из окна не показывался. Небо продолжало темнеть, и если бы не электрический свет, льющийся из дома напротив, наш отчаянный путь к спасению превратился бы в дорогу на кладбище.

Отдышавшись, мы отправились дальше и ушли уже на приличное расстояние, когда по крыше у нас за спинами прокатился железный грохот. Чердачный живодёр Севастьянов выпутался из верёвочного капкана.

– Э-ге-гей! – гремел его голос из вечерних перекрещивающихся теней. – Возвращайтесь, убьётесь ведь, черти этакие! Не подвергайте глупому риску ваши ценные для науки жизни!

Голос Севастьянова смолк, зато гром его шагов по железу стал уверенней и угрожающе чётче. Севастьянов шагал по крыше, словно та была плоская, как Земля на картинке из учебника географии. Среди нас один Тимофей Петрович чувствовал себя на крыше как дома. Он спокойно сбегал по скату и заглядывал в чердачные окна, надеясь найти открытое. Но все окна, как назло, были заперты.

Скоро мы добрались до края, дальше, за железным барьерчиком, начиналась дорога в пропасть. Справа была Прядильная, наша родная улица. В тёмной яме за барьерчиком впереди находилась территория автобазы, той, которую сторожил дядя Коля Ёжиков. Слева к нашему дому почти вплотную примыкал низкорослый флигель, но перепрыгнуть с крыши на крышу мог разве что цирковой акробат. Среди нас акробатов не было.

В небе засеребрились звёзды, и почему-то сразу стало темнее. Из-за серой печной трубы показался сначала скальпель, потом мрачный силуэт Севастьянова. Он мгновенно заслонил собой звёзды и уронил на нас тяжёлую тень. Лишь одна золотая звёздочка продолжала светить на небе, и чем ближе подходил Севастьянов, тем светлее делался её свет. Я смотрел как зачарованный на звезду, на её стремительное движение, и в глазах моих отражались буквы, различимые в её ярком блеске. Четыре маленькие красные буквочки, складывающиеся в слово «СССР». И вместе с ними отражались улыбка и подмигивающий глаз человека, глядящего из окошка иллюминатора.

Дальше вышло и вовсе странное – страх ушёл, будто его и не было, и мы по скату, как по невиданному трамплину, смело поскользили вперёд и приземлились на крышу флигеля. И уже на пожарной лестнице, по которой мы спускались во двор, я помедлил и посмотрел вверх. На доме, на гребне крыши, стоял нестрашный маленький человечек и размахивал чем-то мелким, похожим на пластмассовый ножик из игрушечного набора для малышей.

Глава двенадцатая

Квартира на Канонерской улице

Мы вспомнили, где слышали этот голос. Ну конечно, он принадлежал тому типу, который тёрся у ворот автобазы. Всё сходилось, включая надпись на мохнатой руке «хирурга». Получалось, тёрся он неспроста, а вынюхивал и выглядывал нас? Пожалуй, выходило, что так.

Дело было возле булочной на Садовой, за два дома от кинотеатра «Рекорд». Мы прогуливались по тротуару на солнышке и лениво выковыривали изюм из булки, купленной на двоих со Щелчковым. На тротуаре вроде не было ни горбинки, но мой приятель умудрился споткнуться на ровном месте.

– Эм зэ пэ, – сказал я на всякий случай.

– Чего-чего? – поднимаясь, спросил Щелчков.

– Мало заметное препятствие, «эм зэ пэ» сокращённо, – объяснил я.

Щелчков задумался, потом своей половинкой булки бухнул мне с размаху по темечку. Не больно, но засохшие крошки с головы перекочевали за воротник.

– У бэ пэ гэ тэ, – объяснил он. – Удар булкой по голове товарища.

– Вот вы где, – сказал Шкипидаров, неизвестно откуда взявшийся. – Я все дворы облазил, думаю, куда вы запропастились? На Фонтанке крокодила поймали, а на Канонерской пожар.

На крокодила мы не отреагировали никак, зато, услышав про Канонерскую улицу, сразу же навострили уши.

«Канонерская, – было написано на колечке, отыскавшемся в чердачной пыли, – дом один, тринадцатая квартира». И фамилия хозяина попугая подозрительно совпадала с той, что носил потерявший валенки. Кочубеев – и там, и здесь.

Есть фамилии редкие, есть не очень. Тот же Шкипидаров, к примеру. На нашей улице и в её окрестностях Шкипидаровых хоть косой коси. У нас в школе несколько Дымоходовых, пять Бубниловых, четверо Шепелявиных. И никто из них друг другу не родственник. Семиноговых в нашем классе двое плюс в соседнем ещё один. Это всё фамилии частые.

А у нашего учителя по труду фамилия Раздолбайкорыто. Вот фамилия по-настоящему редкая. Не какие-нибудь Тряпкин или Жабыко.

Кочубеев – фамилия, возможно, и не особо редкая, но и частой её тоже не назовёшь. Почему-то я нисколько не сомневался, что владелец говорящего попугая и человек, потерявший валенки, одно и то же лицо. И почему-то я был уверен, что горит именно та квартира, куда вёл попугаев след.

Когда мы прибежали на Канонерскую, здесь уже собралась толпа. Во втором этаже углового дома, свесив с подоконника ноги, сидел хмурый пожарный в каске и сосредоточенно раскуривал папиросу. Вялые струйки дыма выползали из-за его спины и растекались по стене дома. То ли всё уже потушили, то ли только начинало гореть. Новенькая пожарная машина, перегородившая половину улицы, отдыхала с выключенным мотором, а серая кишка шланга, не размотанная, оставалась на барабане.

Пожарный, что раскуривал сигарету, наконец её раскурил и добавил к струйкам дыма свою, табачную.

– Эй, товарищ! – крикнули ему из толпы. – Добровольцы не требуются? Мебель, там, выносить или, может, шмотки какие?

Человек на подоконнике усмехнулся, зорким глазом поводил по толпе, но, не приметив среди лиц говорившего, помотал головой.

– Загибонис! – крикнул он кому-то в квартире. – Тут нам помощь гражданин предлагает. Шмотки хочет выносить из пожара. Как там нынче у нас со шмотками?

– Ты ему, Копыткин, скажи, – весело ответили из квартиры, – если, значит, помощь и требуется, то только, значит, по похоронной части. А со шмотками... – В квартире хихикнули. – Со шмотками ситуация следующая. – Голос из квартиры умолк, потом чем-то там внутри зашуршали, и из мутной глубины комнаты вылетел растрёпанный ком. В воздухе он разлетелся на части, и над вскинутыми лицами зрителей замелькали пёстрые лоскуты обгорелого тряпичного хлама.

Тряпичный дождичек закончился быстро. Обугленные куски материи бесшумно упали на мостовую. Ветер понёс их по Канонерской, и мы следили заворожённым взглядом, как мимо нас, возле наших ног, несло клочья пепельно-серой ваты, какие-то бесцветные колоски, хвостик галстука в зелёный горошек, резинку от спортивных штанов.

Щелчков нагнулся, протянул руку и выхватил из мусорного потока обгорелый ярко-красный носок с круглой дыркой в районе пятки. Я принюхался и покачал головой. Горький запах жжёной материи не хотел заглушать другого, непонятного, но очень знакомого – сладкого и одновременно солёного, с лёгким привкусом увядшей берёзы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая берёзовым веником.

За спиной завыла сирена. Боками раздвигая толпу, старенькая «скорая помощь» медленно подъехала к дому. Двое санитаров с носилками, протопав по асфальту к парадной, скрылись за ободранной дверью. Примерно через десять минут они вышли из парадной к машине. Их халаты почернели от сажи, лица были неулыбчивы и унылы. На носилках, накрытое простынёй, лежало чьё-то неизвестное тело, судя по очертаниям – человеческое. Когда носилки вталкивали в машину, как-то так их неудачно качнули, что с носилок из-под сбившейся простыни свесилась мужская нога, покачалась на коленном шарнире и нырнула обратно под простыню.

Сердце у меня защемило – на ноге у жертвы огня был в точности такой же носок, как тот, который мы подобрали только что. Только наш, с мостовой, был левый, а на жертве пожара – правый.

Я вспомнил пустую набережную, удаляющиеся шаги человека в розовой рубашке навыпуск, его сиреневые спортивные штаны, арию мистера Икс, которую он насвистывал на ходу. Знать бы мне в то ясное утро, что шаги удаляются навсегда, остановить бы, крикнуть ему погромче: дяденька, пожалуйста, не шутите с огнём, курите только в специально отведённом для курения месте, не ложитесь с папиросой в кровать и никогда не оставляйте спички несовершеннолетним.

Глава тринадцатая

Тучи сгущаются

Медицинская машина уехала. Делать здесь нам было, в общем-то, нечего. Не торчать же среди зевак и ждать, когда уедут пожарные.

– Смотри, – вдруг сказал Щелчков и показал на кого-то пальцем.

Я посмотрел и ойкнул, снова ойкнул и втянулся в толпу. Там, куда показывал мой приятель, стоял давешний чердачный «хирург». Он стоял наособицу от толпы, прислонившись к пожарной машине, и ногой в остроносом полуботинке почёсывал её переднее колесо. Взгляд его блуждал по толпе, будто в ней кого-то выискивая, но иногда перемещался к окну, где пожарный в блестящей каске как раз гасил о её край папиросу.

Щелчков тоже юркнул за чью-то спину.

– Ребята, вы чего, офигели? Нашли место, чтобы в прятки играть!

Шкипидаров смотрел на нас, как на двух хронических идиотов.

– Тихо ты! – сказал я ему, хоронясь за необъятной спиной гражданина с портфелем, в очках и шляпе. – Видишь дядьку у пожарной машины?

– Дядьку? – Шкипидаров сощурился и внимательно посмотрел туда. – Вижу дядьку, – ответил он. – Только он не дядька, он – тётька. Там соседка ваша, Сопелкина.

– Как Сопелкина? – не поверил я и осторожно высунулся из-за прикрытия.

Возле новенькой пожарной машины на том месте, где мы видели Севастьянова, стояла наша драгоценнейшая соседка, Любовь Павловна Сопелкина, чтоб мне лопнуть. В руке она держала здоровенную сумку, с какими ходят за продуктами в магазин, – белоснежный голубок мира украшал её обтёрханный бок.

Впрочем, ничего удивительного в появлении Сопелкиной не было: пошла соседка в магазин за картошкой, увидела у дома толпу, стало Любови Павловне любопытно, вот она и завернула на Канонерскую. Но почему её случайное появление вновь совпало с появлением Севастьянова?

Тут толстяк впереди попятился, пропуская кого-то перед собой, и временно закрыл мне обзор.

Этого оказалось достаточно, чтобы Сопелкина успела исчезнуть. Буквально только что тёрлась возле машины, а теперь уже на месте соседки тянет шею над головами зрителей какой-то нервный морячок в бескозырке.

Недолго думая, мы ринулись сквозь толпу, зорко всматриваясь в затылки и лица. Но ни Сопелкиной, ни тем более Севастьянова в толпе нам обнаружить не удалось. Тогда мы обогнули машину, прикрываясь Шкипидаровым как щитом.

– Вот они, – сказал вдруг Щелчков, показывая в глубину Канонерской.

Мы увидели его и её, быстро двигающихся в сторону перекрёстка. Первым шёл Севастьянов. Следом, с небольшим интервалом, мелко семенила Сопелкина. Дойдя до Маклина (нынешнего Английского), Севастьянов повернул на проспект. Сопелкина прибавила ходу и исчезла за углом тоже.

За минуту мы добежали до перекрёстка, но на проспекте никого не увидели. Зато, выбежав к Покровскому саду, мы мгновенно обнаружили эту парочку.

В груди моей противно защекотало. Такого поворота событий я не мог представить даже во сне.

Дорогая наша соседка и вчерашний живодёр с крыши сидели рядом на садовой скамейке и о чём-то щебетали друг с другом. Голубь мира на продуктовой сумке, что стояла между ними горой, тянул клюв к паутинкам света, мельтешащим в садовом воздухе, но те ловко от него уворачивались.

Червяками зашевелились мысли: каждая кровопролитней другой. Если эти двое сообщники – плохи наши со Щелчковым дела. Жить бок о бок с такой соседкой – всё равно что гранатой колоть орехи или вместо красного галстука повязывать себе на шею змею.

– Слушай, Шкипидаров, такая штука... – Я вдруг вспомнил, что Шкипидаров с нами. – Понимаешь... Человек на скамейке, ну, который сидит с Сопелкиной...

Я не знал, что говорить дальше. Посвящать его в наши тайны, по-честному, не очень хотелось. Шкипидаров человек неплохой, но как он себя будет вести, когда узнает про «хирурга» на чердаке? И потом – подставлять под скальпель ещё одну неповинную шею...

Мне на помощь пришёл Щелчков.

– Значит, так, – сказал он по-командирски. – Нужно незаметно к ним подойти и подслушать, что они говорят.

– Вот уж нет, – ответил нам Шкипидаров. – Вам охота, вы и подслушивайте. И вообще, что значит «подслушать»? Они что, шпионы, чтоб их подслушивать? Или воры, которые стырили у вас кошелёк?

– Может, воры, может, шпионы, а может, хуже. – Щелчков нахмурился. – Когда дело идёт о человеческой жизни... – Он взглянул на Шкипидарова жёстко. – Жизнях... – Он взглянул на меня. – Когда дело идёт об этом, вопросов не задают. И не отмахиваются, мол, вам охота, вы и подслушивайте. А идут и выполняют задание. Ты друг нам, Шкипидаров, или не друг?

– Подожди, ну друг я вам, друг. – Шкипидаров окончательно был сбит с панталыку. – Но почему о человеческой жизни?

– Потому что мы сейчас здесь, – твёрдым голосом ответил ему Щелчков, – а они, – он выдохнул, – там. Знаешь, кстати, что у них в сумке?

– Нет, не знаю! – Шкипидаров занервничал. – Может, лучше заявить куда следует?

– Что ты, что ты! – затряс головой Щелчков. – «Заявить»! На этих заявишь... Но вот выяснить их планы – другое дело. И это мы поручаем тебе. Как самому среди нас способному.

– А если меня застукают?

– Скажешь, что ты юный натуралист, что по заданию Дворца пионеров изучаешь почву на предмет борьбы с личинками жука-короеда.

– Ладно, – дал добро Шкипидаров, – короеда так короеда.

И отправился выполнять задание.

Глава четырнадцатая

Сколько стоит голова школьника?

Шкипидаров отправился на задание, а мы со Щелчковым остались на тротуаре рядом с трамвайной остановкой. Весенний Покровский сад лежал перед нами как на ладони. Голые апрельские ветки ещё не обзавелись листьями, и нам были хорошо видны и скамейка с сидящей парочкой, и ковыряющийся в земле Шкипидаров, устроившийся на корточках за их спинами, и другая сторона площади с маленьким отрезком проспекта Маклина и кусочком Прядильной улицы. Она переживала за нас, наша тихая Прядильная улица, на которой мы со Щелчковым жили.

– Здрас-с-сте, – сказал вдруг кто-то, роняя великанскую тень, воняющую огуречным рассолом. – Вот вы где, бакланчики, ошиваетесь. Вот где укрываетесь от долгов. Это сколько же с тех пор набежало, ну-ка, ну-ка, посчитаем должок. Было с каждого по рупь сорок девять, стало с каждого по два девяносто семь. Так и быть, со скидкой на эскимо получается по два восемьдесят семь с рыла.

Я почувствовал, как сзади на шее вот-вот сомкнутся две костлявые клешни огуречного короля Ухарева. Пригнувшись, я подался вперёд, но тут увидел: над плечами Щелчкова, как у какого-нибудь Змея Горыныча, вырастают новые головы – по паре голов над каждым – и скалятся дурацким оскалом.

– Эй, фанера, – сказала крайняя голова справа голосом хулигана Матросова, – сколько будет два фингала в квадрате?

– Гы-гы-гы, – загыкали остальные головы голосами хулиганов Громилина, Ватникова и начинающего хулигана Звягина.

Тут я понял, что дело глухо. Чего мне больше всего хотелось – это сделаться человеком-птицей, невидимкой исчезнуть в воздухе, раствориться амёбой в луже. Это надо же так капитально влипнуть – оказаться сразу меж трёх огней, не имея ни лазейки для отступления. За спиной, воняя рассолом, каланчой нависает Ухарев. Спереди – Матросов с дружками. Справа – сад, а в саду скамейка, а на скамейке – урод со скальпелем.

На остановке затормозил трамвай, оттуда вывалила туча народу. Какой-то человек в шляпе отделился от других пассажиров и медленно пошёл в нашу сторону. Рядом с нами он задержался, закурил и пошагал дальше. Краем глаза я случайно отметил ярко-рыжий огонёк папиросы, зелень шляпы и колёсико дыма, покатившееся по диабазу площади. Ну отметил – и мгновенно забыл.

– От долгов бегают одни жулики, – сказал голос огуречного воротилы.

В это время кулак Матросова, усыхая и тоскуя без мордобоя, выскочил у Щелчкова из-за щеки и, миновав моё везучее ухо, врезался во что-то костлявое.

– Полундра! – заорал Ухарев. – Коломенские измайловских мочат!

Я стоял, ничего не слыша – ни топота матросовских каблуков, ни ухаревских безумных криков, – стоял, опустив лицо, и видел перед собой одно – приткнувшийся к моему ботинку маленький коробок с ракетой.

– Ну же! – шептал Щелчков, дёргая меня за рукав. – Хватит паралитика строить!

Я очнулся, подхватил коробок, и мы помчались не разбирая дороги – по каменным волдырям Садовой, через проволоку трамвайных рельсов, за столбики покровской ограды, по лужам, по кустам, по земле. Мы бежали, перепрыгивая скамейки, распугивая голубей и пенсионеров, в спину нам свистели и лаяли, матерились и бросали окурки. Скоро к нашему слоновьему топоту добавился новый, чавкающий.

– Погодите! – мы услышали сзади.

Голос явно принадлежал Шкипидарову. Мы ещё немножечко пробежали и, с Маклина свернув на Прядильную, остановились, прислонившись к стене. Мы стояли, высунув языки и обмахивая лицо ладошками. Из-за булочной выскочил Шкипидаров и, озираясь, доковылял до нас.

– Две новости, хорошая и плохая, – сказал он, переведя дыхание. – Никакие они не воры. И не шпионы. Это новость хорошая. Теперь плохая...

Глава пятнадцатая

Рассказ Шкипидарова

– Сижу я это, значит, в кустах, тычусь палкой, вроде как ковыряюсь. Короче, как вы сказали, исследую садовую почву, борюсь с личинками жука-короеда. От скамейки, где эти двое, метрах в четырёх, может, в трёх. Слушаю, что те говорят. Сначала они только шушукались, потом начали говорить громко.

Она ему говорит: ты изверг! А он ей говорит: я учёный. То, что не позволено обывателю, нам, учёным, самой наукой разрешено. Она ему тогда: ты подлец! Я тебе, говорит, верила, я тебя, говорит, любила, а больше не верю и не люблю. Он ей: Любовь Павловна, почему? Из-за этих малолеток-соседей? Но я ведь думаю о будущем, о науке, о миллионах спасённых жизней, ради которых двое малолетних бездельников должны пожертвовать какой-то там селезёнкой, или печёнкой, или парой-другой стаканов их никчёмных мозгов, которые им вообще без надобности. Она ему: ты знаешь, о чём я. Дело, говорит, не в мальчишках. Дело, говорит, в твоей совести, которой у тебя нету.

Тут она снимает сапог да как грохнет сапогом по скамейке. Этот как подпрыгнет, который рядом, как заголосит сумасшедшим голосом. Там, через дорожку, где туалеты, в шашки пенсионеры резались, малый чемпионат Садовой по игре в поддавки...

Я остановил Шкипидарова.

– Бог, – говорю, – с ними, с пенсионерами. Некогда, давай про соседку.

– Значит, он подпрыгнул и говорит, ну, которому она сказала: подлец. Ага, он говорит, я подлец? Да я, кричит, всю жизнь положил, придумывая искусственную пиявку! Да я... А она в ответ: тоже мне, слуга человечества. Носишься со своей пиявкой, как курица с золотым яйцом. Был бы хоть какой в этом прок, людей только зря калечишь. А он ей: я добьюсь, я сумею... Добьёшься, она – ему. Как с банкой-невидимкой добился. Я голову, орёт, свою сплющила, пока её в стекляшку просовывала. Тоже мне, кричит, невидимка. Меня в этой твоей невидимке чуть не застукали на похищении мыла. Да таких, кричит она, невидимок у меня, говорит, целая этажерка.

Я вспомнил коридорную сцену и свой пострадавший лоб, хмыкнул и мотнул головой. «Ничего себе, – подумал я, – невидимка».

– Тут соседка, – продолжал Шкипидаров, – хватает сумку, которая между ними, и вываливает из неё на дорожку кучу битого баночного стекла. Получай, кричит, свою невидимку, мне, кричит, такая без надобности!

Ну уж это по твоей глупости, отвечает на это который с ней. Значит, ты неправильно надевала, значит, не по часовой стрелке. Или банки, говорит, перепутала, напялила из-под каких-нибудь огурцов. Или кокнула по вечной неаккуратности. В общем, так, говорит он ей. Ты обязана мне по гроб жизни. И не в банках, говорит, дело. Если бы, говорит, не я, отбывать бы тебе наказание за подделку налоговых документов, когда ты в зоомагазине работала.

Тут она заплакала, зарыдала. Ирод, говорит, негодяй. Сам вон сколько жизней перекалечил из-за этой своей пиявки. Я, он говорит, для науки, а вот ты, говорит, от жадности. Она страшно на него посмотрела и загробным голосом говорит. А брата своего, говорит, ты тоже для науки убил? Думаешь, говорит, я не знаю? Ты ему завидовал. И убил. Потому что он был умнее и много чего в жизни достиг, в отличие от тебя, неудачника!

Тот, который с ней, удивился и вдруг с «ты» перешёл на «вы». Что вы, Любовь Павловна, вы о чём? Вы серьёзно, говорит, это думаете? Я – убийца своего брата?! Бред какой-то, безумный бред! Вы, должно быть, грибов поели, вот и мелете незнамо чего. Я сегодня испытал потрясение, когда увидел его мёртвое тело. Но я-то здесь, простите, при чём? Он последнее время пьянствовал, он водился со всяким сбродом. Вот отсюда и печальный итог – сгорел заживо, не погасив папиросу.

А она ему: ты, всё ты! Я не верю ни единому твоему слову. Он хороший, а ты – плохой. Он придумал машину времени, он придумал вечнозелёный веник, спикосрак и много чего другого, необходимого и полезного для людей. А ты завистник, неудачник и вор. И никогда я, говорит, тебя не любила. Я его любила, а не тебя.

Ах ты так, говорит он ей. Я его не убивал, видит бог. Но сейчас, восстань он если из пепла, я прикончил бы его, как собаку, прямо у тебя на глазах. Этим вот самым скальпелем, которым анатомирую по живому. И он чем-то там забрякал в кармане. Наконец, говорит, я понял. И теперь, когда с любовью покончено, тобой будет управлять страх.

Тут он достаёт из кармана круглую коробочку вроде пудреницы и сыплет ей на голову порошок непонятного голубого цвета. Она падает ему на плечо и трясётся, будто ей холодно. Я подумал, тёте конец, отравил он вашу соседку. Ну а он ей говорит тихим голосом, мол, даю тебе сроку сутки. Если не подашь мне на блюдечке двух сопливых недоростков-соседей, я тебя поджарю на сковородке и скормлю своим подопытным крысам.

Шкипидаров остановился.

После его рассказа воздух сделался колючим, как стекловата, небо низким, будто нёбо кита, а из сетки трещин на тротуаре вдруг повеяло кладбищенским холодом.

– Значит, продала нас Сопелкина. На хирургические опыты над людьми. Этому её живорезу.

Щелчков круглым носком ботинка нарисовал на асфальте крест.

– Интересно, а зачем человечеству какая-то искусственная пиявка? – Шкипидаров наморщил лоб. – У нас на даче этой радости пруд пруди.

– То ж учёные... – ответил Щелчков. – Они же все по-своему дуремары.

Глава шестнадцатая

«Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!»

– Скальпелем ещё ничего, – час спустя рассказывал Шкипидаров; мы сидели в кузове пятитонки, вжавшись спинами в её занозистые борта. – Вот недавно на Васильевском случай был: разоблачили в школе банду преподавателей. Представляете, в кабинете литературы они устроили камеру пыток, с помощью заводной челюсти, вставленной в бюст Макаренко, насмерть гробили двоечников и троечников. Не выучил стихотворение «На смерть поэта», тебя – хвать и суют под челюсть. Сделал две ошибки в диктанте, не умножил правильно два на два – хнычь не хнычь, полезай туда же. Замучивали практически подчистую. Сперва палец тебе оттяпают, потом руку, потом другую. Оставляли только мелкую ерунду – прыщ на шее или, там, бородавку.

Шкипидаров облизнулся и сделал паузу. Подмигнул знакомому воробью, пролетавшему над нашими головами, и продолжил свою страшную быль:

– А узнали об этом просто. Ведь у них, что ни четверть, одни отличники. В школе абсолютная успеваемость. Милиция, конечно, заинтересовалась – что это за школа такая, в которой нету ни одного троечника. Не бывает, мол, таких школ. Устроили, короче, облаву, врываются с пистолетами в кабинет – бах! бабах! – это учителя отстреливаются. Милиционеры им: «Руки вверх!», преподаватели прыг в окно, а там по ним из пистолета – бабах! Которых, в общем, сразу перекокошили, которых посадили в тюрьму, челюсть сдали в Музей милиции, кабинет литературы закрыли...

– Чушь собачья, – сказал Щелчков. – Ты соври ещё, что у них в столовой продавали пирожки с человечиной, приготовленной из тех самых двоечников.

– На что спорим? – дёрнулся Шкипидаров, протягивая руку для спора. – Дядя Витя, двоюродный мамин брат, знает лично одного человека, так у него, у этого человека, есть знакомый, у которого учился в той школе соседский сын. Он безрукий, этот соседский сын, ему руку по ошибке отрезали, обознались, думали, что он троечник. А он отличник, поэтому и живым оставили, вовремя остановили свой агрегат.

– Не буду я с тобой спорить, неинтересно. – Щелчков хлопнул Шкипидарова по руке, показывая, что спор окончен. – Может, нам уехать из города? – Он с надеждой посмотрел на меня. – У крёстного дача под Сестрорецком.

– А родителям что скажем, подумал? А в школе? – Я отмахнулся. – Нет, это не вариант.

Я вытащил на свет коробок. Звёзды на этикетке дрогнули, в иллюминаторе расцвела улыбка. Со времени происшествия на Покровке прошло уже часа полтора, а он всё грелся в моём кармане и не думал сбегать, как прежде.

Меня посетила мысль – дурацкая, но кто знает?

– Слушай! – сказал я вдруг. – Каждый раз, когда мы вляпываемся в какую-нибудь историю, почему-то появляется коробок. И всякий раз, когда он появляется, почему-то всё улаживается само собой.

– Не верю я в эти фокусы, – пробурчал Щелчков. – Ты ещё свечку перед иконой поставь, чтобы Боженька на голову этому Севастьянову кирпич сбросил.

– Религия – дурман для народа, – раздался неподалёку голос.

Мы выставили головы за борт. Рядом с кузовом стоял дядя Коля Ёжиков и сморщенной коричневой тряпочкой надраивал свой древний свисток. Сторожевая собака Вовка развалилась возле дяди-Колиных ног и лениво лизала левый дяди-Колин полуботинок.

Дядя Коля сощурился. Он увидел у меня коробок.

– Никак курите? – спросил дядя Коля, хмурясь. – Вы же мне всю базу спалите! Здесь бензин, горючие материалы, ветошь, смазка, дерево, только чиркни! Да меня ж начальство без соли съест, если тут хоть что-нибудь, да убудет. Даже эта вот ненужная тряпочка.

Дядя Коля расправил тряпочку, ту, которой драил свисток, и убрал её в нагрудный карман.

– Что вы, дядя Коля, – сказал Щелчков, – мы не курим, мы в коробок играем. На щелбаны. – И чтобы дядя Коля не сомневался, громко щёлкнул Шкипидарова в лоб.

Дядя Коля опять сощурился и задумчиво поскрёб подбородок.

– Ну-ка дай-ка, – сказал он мне.

Я послушно протянул ему коробок.

С полминуты он вертел его перед носом, думал.

– А ведь где-то, – наконец сказал дядя Коля Ёжиков, – мне такая картиночка попадалась. Ну не эта, может, похожая...

Он ещё раз изучил этикетку и вернул коробок мне. Потом уселся на подножку автомобиля и поведал нам такую историю.

– Жил когда-то в нашем районе один мудрила. Про него даже в газете писали... этот... как там... на букву «фэ»... фельетон. Название было, помню, ещё смешное. Что-то там про будильники и машину времени. Так... минуточку... хе-хе-хе, вспомнил! «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» Было это давно, лет десять назад. Называл себя чудак народным изобретателем – говорил, университетов мы не кончали, а всё сами, всё своими мозгами. Изобретал всякую дребедень вроде этой машины времени, а ещё он дрессировал животных – кошек, чижиков, дворняг, попугаев – и устраивал на улицах представленья. Он и срок-то не за то схлопотал, что людей обманывал, а за то, что брал незаконно деньги за свои представленья. Сам он объяснял дело так, что применяет на практике теорию академика Павлова, прививает животным человеческий разум. Они ж были у него говорящие, эти Жучки, Бобики, Мурки, Жмурки. Ну понятно, что не по правде, слова три-четыре, может, они и знали, ведь голодное животное за шкурку от колбасы выучит хоть чего, хоть поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», но он-то всё выдавал за правду. Видел я его пару раз, интересный был такой человек, с виду и не скажешь, что махинатор. И одет прилично, не то что некоторые, – кепка, пальто, штаны, тёмные очки на лице и при ходьбе на тросточку опирается.

Дядя Коля улыбнулся в усы и весело притопнул ногой.

– А коробочек, который на ваш похожий, я вспомнил вот по какому случаю. Дело было возле бани на Усачёва; кажется, на первомайские праздники. Людей набилось в переулок – не продохнуть, хвост тянулся аж от Египетского моста, оно понятно – кому ж на праздники немытым хочется оставаться. В общем, стоим мы в очереди, время приближается к вечеру, а очереди конца не видно. Стоять скучно – ну поскандалит кто, ну со знакомым анекдотом каким-нибудь перекинешься, ну в газету соседу спереди заглянешь через плечо, и больше никаких развлечений. Как вдруг – смех, кто-то на свистульке играет, кто-то лает, кто-то свистит по-птичьи. Смотрим, а прямо напротив нас бременские музыканты, ну хоть ты тресни. Внизу собака, у собаки на спине – кот, а у кота на голове – попугай. Сюда б ещё осла с косолапым мишкой, была бы полная картина, как у Крылова. И руководит всей этой комедией тот самый дядька, который в штанах и с тросточкой.

Дядя Коля перевёл дух, потом продолжил, не снимая улыбку:

– «Репетируйте, – кричит, – репетируйте!» – это он своей звериной компании, а сам тросточкой над попугаем трясёт. Попугай ему: «Р-руками не тр-рогать!» – и крылом от его палки отмахивается. Кот с собакой тоже переминаются, – видно, скучно им стоять без работы. А попугай на них: «Не р-рыпайтесь, дур-раки!» – чтобы, значит, равновесие не терялось. Очередь, конечно, развеселилась, так смешно у них всё это выходит. Потом дядечка поднимает руки, требуя от людей внимания. И тогда, когда шум стихает, попугай, перегнувшись через кота, орёт псу прямо в ухо: «Р-раки!» Псина пятится враскорячку задом, как бы изображает рака. Попугай зря времени не теряет, он орёт что есть силы: «Р-родина!» Кот, услышав такое слово, начинает приятным голосом: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек». И поёт вроде как по-кошачьи, а звучит почти что по-человечески, вот что значит идёт от сердца. Пёс тем временем продолжает пятиться, кот поёт про поля и реки, попугай же, он над ними начальник, вдруг как крикнет громко, по-командирски: «Кор-робок! – кричит. – Кор-робок!» – а у самого уже папироса в клюве, то есть вроде как бы требует прикурить. Тут хозяин достаёт коробок и трясёт им над попугайским ухом: мол, и рад бы вас порадовать огоньком, да не получится, спички кончились. Вот тогда-то я её и запомнил, эту самую картинку с ракетой, когда он тряс коробочком в воздухе. Попугай не унимается, требует: «Кор-робок! – кричит. – Кор-робок!» – и как-то жалостно при этом подкукарекивает. Тогда хозяин обращается к очереди: товарищи, говорит, кто не жадный, не одолжите ли пернатому огоньку. Ну, народ тут как из очереди повалит – не потеха ли, курящая птица? – ясно ж, каждому хотелось быть первым, и со спичками, и так, посмотреть. Я вот тоже не удержался, дёрнулся, только веник на тротуаре бросил, чтобы место своё в очереди пометить. Тут-то вся его мораль и открылась, когда люди свои места покинули. Этот дядечка воспользовался моментом и, пока мы канителились с попугаем, взял без очереди в кассе билет и спокойненько отправился мыться. Для того, видать, он всё и затеял, чтобы в очереди зазря не париться.

Я спросил:

– А машина времени? Он что, правда её построил?

Дядя Коля развёл руками:

– Чего не знаю, того не знаю. Про неё я в фельетоне читал, а газета – дело такое, там для смеха чего только не напечатают. Посадили его после, короче. Дали полный тюремный срок. За мошенничество в особо крупных размерах.

– Дядя Коля, – спросил Щелчков, – а где этот дрессировщик жил?

– Опять не знаю, – ответил сторож. – Но не иначе как отсюда неподалёку, раз он в бане на Усачёва мылся.

– А птицы его, кошки, собаки, их тоже вместе с ним посадили?

– Их посадишь, глупая твоя голова. Они ж звери, они во всякую решётку пролезут. Да и баланды на эту свору не напасёшься. Возьми хоть Вовку, вроде кожа да кости, а жрёт еды что твой крокодил. Верно, Вовка? – Дядя Коля нагнулся и потрепал собаку по голове. Та в ответ заулыбалась по-пёсьи и лизнула дяди-Колин сапог.

В ворота́х загрохотало железо. Все мгновенно посмотрели туда. Но это был никакой не грабитель, это был ученик сторожа, вернувшийся из похода по магазинам. В одной руке он держал пакет, в другой – надкусанный «городской» батон, под мышками – бутылки с кефиром.

– Купил, – отрапортовал Шашечкин. – Как просили, только боржома не было, взял кефир.

– Не было – значит не было. Главное, чтобы не всухомятку, от сухомятки желудок портится. – Дядя Коля принял из рук продукты, из подмышек – стеклотару с кефиром. Принимая пакет, принюхался и сурово взглянул на Лёшку.

– Ты какую мне колбасу принёс? Я тебе велел «чайную», по рупь двадцать, и чтобы ножом порезали. Трудный ты человек, Лёшка, не знаю прямо, что с тобой делать. Учишь тебя, учишь, а всё без толку. Может, тебя уволить и взять Бубнилова? Он хоть и заика, зато в очках, и чайную колбасу от любительской отличит запросто.

Лёшка опустил голову и поплёлся вслед за дядей Колей в каптёрку ужинать. Вовка побежала за ними.

Я подумал: может, рассказать дяде Коле? О соседке, о живодёре с крыши, об их разговоре в садике? Дядя Коля человек правильный, он в бане через день моется. И потом, у дяди Коли ружьё. Не важно, что оно нестреляющее, он же сам говорил недавно, что бывают такие случаи, когда и незаряженное стреляет.

Идти домой не хотелось. Но идти было надо, куда ж тут денешься – не оставаться же на ночь в кузове. Тем более что Щелчков вдруг вспомнил, что крёстный, у которого дача, уехал на поминки в Бокситогорск. К тому же и в животе свербило – наверное, от запаха колбасы. Но сперва надо было разобраться с соседкой – что делать? как защищаться? говорить или нет родителям?

– Пока не подавать виду, – сказал Щелчков. – Пусть думает, что мы ничего не знаем. И всё время не спускать с неё глаз. Родителям говорить не будем, не хватало ещё их сюда впутывать.

– А мои сегодня в Павловск уехали, знакомить нашего Муфлона с какой-то девочкой, – вмешался в разговор Шкипидаров. – Макарон оставили на два дня и уехали. Так что я до послезавтра свободный.

Мы со Щелчковым переглянулись. Я подумал то же самое, что и он. До утра перекантоваться у Шкипидарова, дальше – школа, после школы – посмотрим. Но в любом случае сначала надо зайти домой, чтобы предупредить родителей. Сказать им, что у нас репетиция, что срочно надо выучить роли, а книжка, по которой спектакль, одна на всех и хранится у Шкипидарова.

Сначала надо было зайти домой.

Глава семнадцатая

Русское национальное блюдо из четырёх букв

Путь домой был медленный и печальный. Говорили в основном о Сопелкиной, вспоминали про неё разное – но это были всё какие-то пустяки вроде банки, надетой на голову, или брошенных в кастрюлю носков.

Въехала она к нам недавно, объявилась неизвестно откуда и сразу же, в первый день, устроила в квартире скандал. Впёрла в кухню огромный стол, выставила в «поганый» угол самодельный стол дяди Вани Кочкина, который, между прочим, герой войны и имеет на груди две медали, коридор перегородила шкафом, а в нише, где была её дверь, повесила чугунную занавеску. Как-то от её занавески получил сотрясение мозга другой сосед, Семён Семафорыч – нёс на кухню разогревать уху, не заметил выходящей Сопелкиной, с ней столкнулся, опрокинул кастрюлю, поскользнулся и башкой в занавеску. Ведь Сопелкина всем назло ещё и лампочку в коридоре вывинтила – нечего, мол, электричеству нагорать при теперешних-то безумных ценах. И мало было Семафорычу сотрясения, Сопелкина на него ещё и в суд подала – за предумышленную порчу имущества. Оказывается, когда он падал, то зацепился за соседкин халат и оторвал на нём какую-то пуговицу.

В гости к ней никто не ходил, в комнату никто не заглядывал – что там было за чугунной преградой, прикрывающей облезлую дверь, этого не знали ни мы, ни соседи, ни Тимофей Петрович, наше славное общественное животное, а уж он-то по роду деятельности знать обязан был про квартиру всё.

Первым делом, придя домой, мы отправились сначала ко мне, потом в комнату, где жили Щелчковы. Но родителей, моих и его, дома почему-то не оказалось. Наскоро перекусив у Щелчкова, мы провели оперативное совещание. На нём было решено следующее. Во-первых, эти сутки не спать. Во-вторых, всем держаться вместе, потому что, когда все вместе, незаметно уморить человека сложнее, чем когда он один. А ещё мы втроём решили, что нечего рассиживать в комнате, нужно смело идти на кухню и вести себя спокойно и вызывающе.

* * *

На плите скворчала сковорода и шумел, закипая, чайник. Пахло луком и сопелкинскими котлетами. Мы сидели за щелчковским столом и коллективно разгадывали кроссворд. Сопелкина пока на кухню не выходила.

– Грузинское национальное блюдо из пяти букв, – прочитал я очередной вопрос.

– Харчо, – предположил Шкипидаров.

Я пересчитал буквы и вписал его «харчо» в клеточки.

В коридоре пропела дверь, и на кухне появилась Сопелкина. В плутоватых её глазах плавали коричневые зрачки.

– Так... – насупившись, сказала соседка, приподнимая крышку сковороды. – Две... четыре... – Она пересчитала котлеты, косясь на нас из-под выщипанных бровей. Все котлеты оказались на месте, и повода для скандала не было. Но не такой была Сопелкина человек, чтобы не отыскать повод. – Здрасте вам. – Она громыхнула крышкой. – Своих бандитов нам не хватает, так ещё чужие пожаловали. Сразу милицию вызывать или сам уйдёшь, пока не забрали?

– Что я такого сделал? – насупившись, сказал Шкипидаров.

Я пнул его под столом ногой: мол, веди себя, как договаривались, – спокойно и вызывающе.

– Поговори у меня – «что сделал». А мыльницу кто из ванной спёр?

– Очень мне нужна ваша мыльница. – Шкипидаров развалился на табурете и демонстративно поковырял в носу.

Я кивнул ему, одобряя: правильно. Главное, спокойно и вызывающе.

– Ты не выкай, мал ещё мне выкать, не родственники. – Сопелкина распрямила брови. – И нечего к моим котлетам принюхиваться...

Договорить ей я не дал.

– Русское национальное блюдо из четырёх букв? – выстрелил я вопросом.

– Харч, – ответила соседка, опешив.

Я вписал её слово в клеточки и как бы между делом заметил:

– А мыльницу вы сами к себе в комнату унесли, чтобы ваше мыло не смыливали.

Чайник заходил ходуном, зафыркал горячим паром. Сопелкина схватила его с конфорки, другой рукой подхватила сковороду и зашаркала к себе в комнату.

– Один – ноль в нашу пользу, – сказал молчавший всё это время Щелчков.

– Главное, спокойно и вызывающе, – ответил я.

Щелчков задумчиво посмотрел на меня.

– Какая-то она не такая, не как всегда. – Он скрипуче поскрёб в затылке. – Ни сковородкой никого не огрела, ни даже кипятком не ошпарила. Может, после разговора с маньяком?

– Ребята, я, пожалуй, пойду, – засобирался вдруг Шкипидаров. – Макароны варить поставлю. – Он неуверенно посмотрел на нас. – Всё равно вам родителей дожидаться.

– Никуда не денутся твои макароны, – сказал Щелчков. – Погоди, сейчас пойдём вместе. Родителям записку только напишем.

И тут в прихожей пророкотал звонок – раз, другой, третий. Мы с разинутыми ртами считали. Пятый звонок был совсем короткий – тенькнул и замолчал. Ни к нам и ни к кому из соседей столько звонков не делали.

– Почтальон? – предположил я.

– Как же, жди! – ответил Щелчков. – Телеграмму тебе принёс: «Гроб готов, высылайте тело». И подписано: «Доктор С.». – Он задумался и кивнул на дверь. – Всё, уходим по чёрной лестнице.

– А родители? – сказал я. – Мы же их хотели предупредить.

– Позже, – сказал Щелчков. И добавил: – Если будем живые.

Глава восемнадцатая,

в которой снова появляется носок с ноги мертвеца

Шкипидаровы жили в коммунальной квартире в доме на углу с Климовым переулком. Квартира их была не такая перенаселённая, как наша, – кроме самих Шкипидаровых, здесь жила всего лишь одна бабулька со смешной фамилией Чок. За глаза её называли Чокнутая, а так, в повседневной жизни, звали Марьей Семёновной и в основном на «вы».

До дома мы добрались благополучно, то есть вроде бы никто нас не видел. Слава богу, уже стемнело, и прохожих на улице почти не было. Мы тихонько вошли в парадную и прислушались к редким звукам. Из подвала тянуло холодом. Где-то тихо дребезжало стекло. Пахло дымом и жжёным сахаром – в квартире на втором этаже стояли табором цыгане из Гатчины и делали петушки на палочке. Это нам сказал Шкипидаров, когда мы поднимались по лестнице.

Дом был старый, пятиэтажный, Шкипидаровы жили под самой крышей. Чем ближе мы подходили к его площадке, тем смурнее делалось на душе. Шкипидаров, тот тоже нервничал, хотя ему-то, спрашивается, с чего. Между Севастьяновым и Сопелкиной насчёт него уговора не было.

Наконец мы прошли в прихожую, всю заставленную тумбочками и шкафами. Из зеркала, висящего на стене, на нас глядели наши белые лица.

Почувствовав себя в безопасности, мы начали осваиваться в квартире. Первым делом осмотрели все комнаты, проверили туалет и ванную, прислушались к тишине за дверью, за которой жила соседка. Самой Чокнутой дома не было, она уехала на Пушкинскую к сестре, и квартира на ближайшее время была в полном нашем распоряжении.

– Пойду поставлю воду для макарон, – по-хозяйски сообщил Шкипидаров. Мы сидели в комнате на диване и разглядывали «Охотников на привале», копию с известной картины, висевшую на стене напротив и прикрывавшую дыру на обоях. Он уже поднялся идти, когда в прихожей зазвонил телефон.

– Это мама. – Он выскочил в коридор, и мы услышали его радостное: «Аллё?» Потом другое, уже не радостное. Потом третье, озадаченное и тревожное.

Мы отклеили глаза от картины и уставились на дверь в коридор. Шкипидаров был уже на пороге.

– Псих какой-то. Ошибся номером. Я ему говорю «Аллё?», а он какие-то: «Детки в клетке».

– Называется, спрятались, – возмутился я. Рука моя потянулась за коробком, но коробка в кармане не оказалось. Когда мы шли по улице – был. На лестнице – тоже был. Теперь, когда запахло горелым, коробок, как на грех, исчез. Всё работало сегодня не в нашу пользу.

– У вас в квартире чёрный ход есть? – спросил Щелчков, кусая на пальце ноготь.

Шкипидаров помотал головой: чёрного хода не было.

– Вот засада, – сказал Щелчков. – Значит, будем, как в Брестской крепости, обороняться до последнего солдата. Ладно, – он кивнул Шкипидарову, – иди ставь свои макароны. Погибать, так хоть на сытый желудок.

Шкипидаров ушёл на кухню, а мы снова воткнули глаза в картину. Там охотники обсуждали свои трофеи. Им-то хорошо, этим дяденькам. Сидят себе на поляне у костерка, знать не зная, что по городу Ленинграду бродит очень опасный зверь с человеческой фамилией Севастьянов. У них ружья, как у сторожа дяди Коли, у них собаки, а у нас ничего. Тимофей, общественное животное, даже тот прохлаждается неизвестно где.

Я тоскливо оглядел комнату, но, кроме швабры, седой и древней, с размочаленной и тощей щетиной, ничего похожего на оружие не заметил.

За окном сквозь занавеску в горошек проглядывал висячий фонарь. Дом напротив, как свечи на Новый год, то гасил, то зажигал окна. Часы на этажерке возле кровати показывали почти одиннадцать.

Я зевнул, откинулся на диване и стал думать обо всём понемногу. О валенках, которые мы спасли («кстати, где они сейчас, эти валенки?»), о Сопелкиной, о пожаре на Канонерской, о свисающей с носилок ноге. Сейчас она была в сапоге, сапог был облеплен грязью и присохшими к ней птичьими пёрышками. Второй сапог был такой же, и человек в нечищеных сапогах сидел, свесивши ноги в комнату и рукою опираясь о раму. Он протягивал мне ружьё, улыбался и говорил что-то тихо. Что-то важное про Фонтанку и крокодилов, и голос был дяди Коли Ёжикова, и лицо было точь-в-точь дяди-Колино, и рядом сидела Вовка и свистела в дяди-Колин свисток. Только голос у свистка был не медный, а тяжёлый, как у падающей авиабомбы.

Кто-то тряс меня за плечо. Когда я открыл глаза, то увидел лицо Щелчкова, стреляющее испуганными глазами.

– Севастьянов! – шептал он громко и тыкал пальцем куда-то в стену.

Я мгновенно вскочил с дивана, бросился к ненадёжной швабре и занёс её над головой, как копьё.

Дверь открылась, я метнул швабру. У порога раздался грохот и одновременно протяжный всхлип.

– Вы чего, совсем обалдели? – Шкипидаров, стоя на четвереньках, ползал по полу и собирал макароны.

– Я не знал, я думал – это маньяк. – Я с досадой посмотрел на Щелчкова.

– Да не здесь он, а там, на лестнице. – Щелчков нервничал и кусал ногти. – В дверь звонили, вы что, глухие?

– Это чайник, он у нас со свистком. Его папа привёз из Польши. Исполняет двадцать восемь мелодий, включая «Траурный марш» Шопена.

Шкипидаров собирал макароны и забрасывал обратно в кастрюлю. Макароны были скользкие и горячие и выскальзывали у него из рук, как живые.

– Ну их на фиг! – Шкипидаров не выдержал. – Давайте будем есть прямо с пола.

Он засунул макаронину в рот, но тут в прихожей что-то тихо задребезжало. Потом громче, потом звук прекратился.

Шкипидаров отвесил челюсть. Макаронина, воспользовавшись моментом, вылезла у Шкипидарова изо рта, стремительно сиганула на пол и забилась под отошедший плинтус. Шкипидаров приложил к губам палец и неловко поднялся на ноги. Это был уже не свисток от чайника, это точно звонили в дверь.

– Вызывай по телефону милицию, – еле слышно сказал Щелчков.

Шкипидаров кивнул, снял трубку и, прислушавшись, стукнул по рычажку.

– Не работает, – удивился он.

– Всё понятно, – сказал Щелчков. – Чёрной лестницы в вашей квартире нет, телефон они у вас отключили, этаж пятый, в окно не выпрыгнешь. Знали б, лучше дома остались бы, там хоть есть кого на помощь позвать. – Он задумался, тряхнул головой и с отчаянной решимостью произнёс: – Лучшая защита какая? Нападение! – Он сжал кулаки. – Значит, надо нападать первыми. Шкипидаров, ты здесь хозяин. Иди первый, открывай дверь.

Открывал он её целую вечность, мы даже устали ждать. Когда вечность наконец миновала, то картина, которую мы увидели, была самой заурядной и мирной.

На площадке не было ни души. Лишь на дохлой желтушной лампочке, что почти не давала света, грелись мелкие комары да мухи.

– Пошутили, – выдохнул Шкипидаров, вытирая ладонью лоб. – Витька Штукин из десятой квартиры. Или Колька Пуговкин из пятнадцатой. Их работа, шутники недоделанные.

– Нет, не Штукин, – сказал Щелчков. – И не Пуговкин.

Взгляд Щелчкова упирался куда-то под ноги, на темнеющий за дверью предмет – круглой формы и зелёного цвета.

На площадке лежала шляпа.

Мы переглянулись, не понимая, какого дьявола здесь делает эта шляпа. Я нагнулся и протянул к ней руку. Шкипидаров на меня как зашикает:

– Не дотрагивайся, вдруг заминирована!

Я сейчас же отдёрнул руку и зачем-то подул на пальцы.

– Может, вызовем на всякий случай минёров? – с перепугу предложил Шкипидаров.

Щелчков глянул на него, как на дауна.

– Ладно, в общем, вы как хотите, а мне это уже вот где сидит. – Он присел над шляпой на корточки. – Интересно, – удивился Щелчков, – вроде рыбой от подкладки воняет. Точно – рыбой. – Щелчков принюхался. – И похоже, это рыбка-колюшка.

– Может, лысый, который в шляпе? – неуверенно произнёс я. – Тот, что с удочкой на набережной стоял? И потом, на рынке, ну помните? Он безногого гармониста слушал.

– Да, весёлая собралась компания, – издевательски поддакнул Щелчков. – Сперва Сопелкина, потом этот псих, а теперь ещё лысый в шляпе.

– Всё равно не понимаю, хоть тресни. – Я костяшками постучал по темечку, чтобы лучше соображалось. – Севастьянову мы нужны для каких-то опытов, Сопелкину заставляет Севастьянов. А лысому зачем мы понадобились? Ловить на живца колюшку?

– Да, загадка, – согласился Щелчков. – А с шляпой что будем делать?

– В окно, в помойку, какая разница! – Одним махом я схватил шляпу и напялил ему на голову.

Щелчков даже не улыбнулся шутке. Обалдевший, он смотрел себе под ноги. Там, на пыльном полу площадки, лежала никакая не мина. Там лежали клочок газеты и ещё что-то скомканное и красное, пахнущее и солёно и сладко с лёгким привкусом увядшей берёзы. Будто воблу сварили в сахаре, перемешивая берёзовым веником. И без дураков было ясно: это был тот самый носок, принадлежавший тому самому человеку из той самой квартиры на Канонерской, которая сгорела недавно.

А рядом с ними как ни в чём не бывало лежал спичечный коробок с ракетой.

Глава девятнадцатая,

в которой мы расшифровываем загадочное послание

Мы сидели на кухне у Шкипидарова и ломали голову над загадкой. Получался какой-то ребус. Звонок, шляпа, кусок газеты, коробок, носок с ноги мертвеца...

– Носок правый, – сделал вывод Щелчков, разглядывая дырку на пятке. – Только если он был на трупе, то почему оказался здесь? Тело ведь тогда увезли. Значит, кто-то специально снял с мертвеца носок, чтобы положить его вместе с шляпой под дверью? Что он хотел этим сказать? И кто он, этот «кто-то», такой?

Короче, сто вопросов и ни одного ответа!

– Лысый, кто же ещё, ведь шляпа его, – с умным видом заключил Шкипидаров.

– Неизвестно, – сказал Щелчков. – Это вполне мог сделать и Севастьянов. Кокнул лысого, снял с него шляпу и подбросил сюда под дверь.

– А коробок? Зачем ему подбрасывать коробок? И откуда он вообще оказался у Севастьянова?

Ворох моих вопросов подействовал на Щелчкова как возбуждающее. Он вскинулся, задёргал ноздрями и поскрёб пальцами по вискам.

– Давай рассуждать научно. – Он принялся рассуждать научно. – Шляпа принадлежит лысому. Коробок – старику с рынка. Носок принадлежит трупу. То есть первое, второе и третье вроде как друг с другом не связано. И всё-таки эти вещи кто-то положил рядом. Какой из этого вытекает научный вывод? – Щелчков заёрзал на табурете. – А такой! Кто-то пытается дать нам понять, что между Кочубеевым, лысым и стариком с рынка имеется какая-то связь.

– Ребята! – Шкипидаров стоял под лампой и держал на свету обрывок газеты, тот, что мы нашли на площадке. – Здесь некоторые слова подчёркнуты. Ногтем, вот здесь и здесь. И здесь, ниже строчкой, видите?

Мы уткнулись со Щелчковым в газету, в кусок статьи о «королеве полей». Говорилось здесь, конечно, о кукурузе, о борьбе за её будущий урожай; тогда только про кукурузу и говорили.

– Тащи бумагу, будешь записывать. – Щелчков уже вовсю командирствовал. – Записывай, – отдал он приказ, когда Шкипидаров спустя секунду вернулся с карандашом и бумагой. – Значит, так. Вначале ничего нет... Ага! «Работают не на дядю Сэма». «Т» на конце «работают» не подчёркнуто, «дядю Сэма» не подчёркнуто тоже. Остается: «работаю» и «не на». Записал? Идём дальше. «Подготовка к севу», здесь подчёркнуто только «севу». Так, следующее: «ни секунды простоя» – подчёркнуто целиком...

Минут пять он бился над расшифровкой, и в результате мы получили вот что: «Работаю не на... севу... ни секунды простоя... улицу... звериный оскал... народная тропа».

Лично мне вся эта абракадабра показалась безумным бредом. Но Щелчков загадочно посмотрел на нас, улыбнулся и поднял большой палец.

– Всё понятно, – сказал он весело. – Это лысый, который в шляпе. Вот, видите? «Не на севу». «Сева» – это живодёр Севастьянов. У него на пальцах синие буквы: «Сева». Вот он этот «сева» и есть.

– То есть лысый на него не работает, – здраво рассудил я. – И пытается нам помочь. Так чего ж мы тогда сидим? Сказано же: «ни секунды простоя». Значит, Севастьянов где-то поблизости. – Я немедленно вскочил с табурета. – Быстро! Из квартиры на улицу!

– Как на улицу? – обиделся Шкипидаров. – Мы же договорились: до завтра останемся у меня.

– Так в записке. – Я ткнул пальцем в бумагу. – Видишь, «улицу» перед «звериным оскалом»?

– Чушь всё это, дурацкая чья-то шутка. – Шкипидаров не желал видеть факты. – Почему мы должны этому верить?

– Я вот верю, – сказал Щелчков. – Вывод правильный: пора уходить. Какое-то у меня нехорошее ощущение, что в квартире, кроме нас, кто-то есть.

И словно в подтверждение его слов, из коридора донёсся тихий протяжный звук – похоже, где-то открылась форточка.

Я сгрёб со стола нашу лестничную находку, носок с газетой убрал в карман, а шляпу надел на голову, чтобы были свободны руки. Проходя мимо двери Чокнутой, мы услышали лёгонькое поскрипывание. Будто кто-то стоял за дверью, переминаясь на скрипучем паркете. Мы уже выходили на лестницу, когда поскрипывание сменилось покашливанием. Мы не стали ждать продолжения, заперли наружную дверь и ссыпались по ступенькам вниз.

Глава двадцатая

Звериный оскал, народная тропа и так далее

Первое, что нас ожидало, когда мы оказались на улице, был звериный оскал. Принадлежал он нашей старой приятельнице собаке Вовке, сторожихе с дяди-Колиной автобазы. Она приветливо махала хвостом и скалилась собачьей улыбкой. Вовка держала в зубах деревянную подставку для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста.

– Вот вам и «звериный оскал», и «народная тропа», как заказывали. Пушкин, стихотворение «Памятник», строчка вторая сверху. И деревяшечка уж больно знакомая. Помнишь, тогда на рынке? Ну-ка, ну-ка!

Щелчков потянулся за деревянным Пушкиным, но Вовка отбежала на метр и подставку не отдала.

– Вовка, – спросил я псину, – скажи честно, где ты её взяла?

Вовка ничего не ответила, а выбежала на пустынную улицу и потрусила в сторону автобазы, то и дело оглядываясь на нас. Остановившись у ворот базы, она лапой постучала в ворота, и те со скрипом и грохотом приоткрылись. Из щели выглянула лохматая голова, принадлежавшая Лёшке Шашечкину. Он, ни слова не говоря, пропустил нас внутрь, задвинул на воротах засов и сразу же куда-то пропал.

Вовка и деревянный Пушкин тенью стлались между спящих машин. Мы покорно шли куда-то за ними. Добежав до нашей штабной машины, Вовка юркнула в темноту под кузов, потом высунула оттуда морду и три раза негромко тявкнула. Пушкина в её зубах уже не было.

Мы стояли и не знали, что делать. По-собачьи мы не очень-то понимали. Вовка, видя наше недоуменье, снова гавкнула и снова три раза: один – длинно и два – короче.

Первым догадался Щелчков.

– Это SOS, – сказал он уверенно. – Значит, кто-то зовёт на помощь.

– Сомневаюсь, – ответил я. – SOS обычно подают с кораблей, когда они терпят бедствие. А какие же там море и корабли? – Я ткнул пальцем в ободок люка, что виднелся из-под Вовкиного хвоста. – Там же просто городская канализация.

– Ну, во-первых, там не просто канализация. Помнишь, что рассказывал дядя Коля? Во-вторых, когда кто-нибудь терпит бедствие, не рассуждают, а приходят на помощь.

Щелчков первый полез под кузов, за ним – я, за мной – Шкипидаров. Крышка люка была сдвинута в сторону – видно, кто-то постарался заранее.

– Где же Пушкин? – поинтересовался Щелчков.

Вовка лапой показала на люк; это значило – Пушкин там.

Как ни странно, в глубине подземелья чуть подрагивал мутный свет. Густо пахло, как в подвале, грибами и прогорклой, перепрелой землёй. На бетонной стене колодца были крепкие железные скобы. Вот по ним-то, как по ступенькам лестницы, мы и начали наш поход под землю.

Спуск был не особо тяжёлым. Когда мы оказались внизу, первое, что увидели под ногами, был утерянный деревянный Пушкин. Подбородок Александра Сергеевича указывал на неширокую арку в ноздреватой стене напротив, за которой начинался туннель. Коридор, уходящий вдаль, был обложен оплетёнными трубами и обвешан разноцветными кабелями. Он тянулся неизвестно куда и освещался полусонными лампочками. Мы шли и то и дело прислушивались – помня про подземные голоса, про которые рассказывал дядя Коля. Но пока голосов не слышали.

Прошло, наверное, с четверть часа, и на каком-то из бессчётных шагов коридор разделился натрое.

– Что теперь? – спросил Шкипидаров, недоверчиво заглядывая в проходы. В них жила одна темнота, только в левом, как бельмо на глазу, чуть виднелось в глубине подземелья слабенькое пятнышко света.

Щелчков громко чертыхнулся, споткнувшись. Потом нагнулся и нашарил внизу пластиковую пробку из-под шампанского. Он поднял её, понюхал зачем-то и уверенно сказал:

– Нам налево.

Я пожал плечами, не понимая.

– Помнишь рынок? – подсказал мне Щелчков. – Что лежало на газете у старика?

И сейчас же кинопроектор памяти вывел на экране картинку: заводная курочка-ряба, лампочка для штопки носков, эта самая подставка для чайника в виде профиля Пушкина-лицеиста... И – ну как же! – горка пластиковых пробок из-под шампанского, чтобы не царапать паркет.

– Пушкин, а теперь эта пробка! Кто-то нам подсказывает дорогу!

Щелчков хмыкнул на моё восклицание, и мы двинулись в коридор налево.

Вторую в точности такую же пробку мы обнаружили на следующей развилке. Мы решили эту пробку не трогать, а оставить там, где нашли. Если будем возвращаться обратно, пусть она послужит как веха.

Дорога начинала петлять, и обстановка постепенно менялась. Давно исчезли трубы и кабели, зато всё чаще в стенах темнели ниши со ступенями и металлическими дверьми. Что скрывалось за их серым металлом, было ведомо одним подземным богам.

Мы порядком подустали и нервничали, непривычные к таким приключениям. К тому же сильно хотелось есть.

– Тихо! – прошептал вдруг Щелчков, проходя мимо пятна на стене, и схватил за шиворот Шкипидарова, чтобы тот молчал и не дёргался.

Мы затихли и прислушались к тишине. И очень скоро, сперва неясные, но постепенно делающиеся всё чётче, услышали из-за стены голоса.

Пятно оказалось нишей – неглубокой и со ступенями из металла. Ступени изгибались винтом и по кривой уходили вверх. Звуки доносились оттуда – с лестницы или площадки за ней. Голосов было вроде несколько, но о чём там, наверху, говорили, из туннеля было не разобрать. Кажется, там о чём-то спорили, и, похоже, довольно бурно.

Я кивнул головой в проём. Щелчков сделал мне ответный кивок, и мы молча двинулись вверх по лестнице. Шкипидарова брать не стали, а оставили внизу возле ниши, чтобы наблюдал за туннелем.

Лесенка заканчивалась площадкой. Узкая световая спица протянулась по бетонной стене. Свет был мутный, дымный, прокуренный, проникал он через щель из-за двери вместе с дымом и голосами спорящих. На удивление знакомыми голосами.

Главный голос, и самый громкий, однозначно принадлежал Ухареву, огуречному королю с рынка. Несколько других голосов принадлежали хулигану Матросову и его компании.

Вот что мы услышали из-за двери.

Ухарев (прокуренно и сердито). Автобаза открывается в шесть утра. Ночью там дежурит собака Вовка, при ней Шашечкин, ученик сторожа. Первым делом вы избавитесь от собаки, вот вам огурец, он отравленный, поэтому не вздумайте его есть. Просто бросите огурец собаке, она сожрёт и ровно через минуту сдохнет. Дальше – Шашечкин. Шашечкина вы свяжете и засунете ему в рот кляп. Можете его легонько побить, пару синяков, но не больше.

Матросов (недоверчиво и с опаской). Ну а если там будет этот, ну который там главный сторож?

Ухарев (с глумливым смешком). Самый главный? Который Ёжиков? Да он спит без задних ног после бани и очухается не раньше как к послезавтра. Угорел, парку нанюхался и готов. Банщик Прошкин, мой дружбан, посодействовал.

Начинающий хулиган Звягин (заплетающимся от волнения языком). Так у Шашечкина вроде ружьё?

Ухарев (выдыхая табачный дым). Ну ружьё, да что от такого толку? Оно ж в жизни никогда не стреляло. Одно название только, а не ружьё. Слушай дальше. (Прокуренно и сердито.) Когда кончите с собакой и Шашечкиным, продырявьте шилом колёса у всех машин. Кроме одной. (Строго.) Запомните, одну машину не протыкать. Ту, которая ближе всего к воротам.

Громилин (радостно). А может, это, того? Поджечь? Дым красивый, и вообще интересно...

Ухарев (сердито). Я тебе дам – «поджечь»! Чтобы погубить мне всё дело? Чтобы прирулили пожарные на своих водовозах? Чтобы шухер поднялся на всю Коломну? (Закуривая.) Сказано, шилом – значит шилом, и никакой самодеятельности. Встречаемся завтра, сами знаете где. (Со смехом.) За бочкой, где огурцы с примочкой. Там, за бочкой, и рассчитаемся.

Матросов (хитро). Нам бы, дядя, хотя б по рублю на рыло. Для авансу. (Смеётся.) Чтобы было на что шило купить.

Ухарев (выдыхая дым). Больно длинное получится шило. (Хмыкает.) По рублю-то. Но деловой подход одобряю. (Серьёзно.) Так и быть, по полтиннику отстегну. Для авансу, как на шкурообдирочном производстве. (Звенит мелочью.) Там, где шкуры со свиней обдирают. Только если до пяти не управитесь, тогда расчёт пойдёт по другим расценкам. (С жестью в голосе.) Как в центральном похоронном бюро.

Матросов (строго). Дядя, не бэ. Всё будет сделано в лучшем виде. Делов-то пачка – отравить огурцом собачку, связать дохлятика да шилом по шине торкнуть. С этим и инвалид справится.

Ухарев (выдыхая дым). Всё, расходимся. Время – деньги. Ну, подельнички, ни пуха ни пера.

Матросов, Громилин, Ватников и начинающий хулиган Звягин (хором). К чёрту!

* * *

Нас как пыльным мешком огрели по голове. Даже не мешком, а графином. Мы стояли с вытаращенными глазами, обалдевшие от подобной несправедливости. Это надо же, отравить Вовку! Добрую лохматую Вовку, нашего четвероногого друга отравить каким-то там огурцом! И проткнуть на машинах шины! Ладно шины, они резиновые, шины можно купить другие. А другую такую Вовку не купишь ни за какие деньги.

Ну уж нет! Этому не бывать!

Мы сбежали по ступенькам в туннель, объяснили Шкипидарову ситуацию и отправили его обратно на базу, чтобы он предупредил Лёшку Шашечкина. Оставшись со Щелчковым вдвоём, мы продолжили нашу подземную экспедицию.

Глава двадцать первая

Подводный корабль «Любовь Павловна»

Пахло морем, мылом и почему-то машинным маслом. Мы стояли в сухом колодце, на неровном бетонном дне, и смотрели, как в высоте над нами робко светит одинокая лампочка. До неё было метра три, но ни скоб, ни удобных выступов на стенках колодца не наблюдалось. Попали мы сюда ненароком, заплутавши в туннелях и тупиках. Вышли на тусклый свет, маячивший в темноте прохода, затем пролезли через каменную воронку и оказались в этом самом колодце, из которого не знали теперь, как выбраться.

– Вот тебе и пришли на помощь! – раздражённо сказал Щелчков. Он со злостью шаркнул ногой о камень, словно камень был во всём виноват. Потом странно посмотрел на меня. – Слушай, – начал он, слегка запинаясь. – Я, конечно, понимаю, это всё ерунда... – Он помялся и отвёл взгляд. – Этот наш коробок с ракетой... Помнишь, ты вчера говорил, что всегда, когда он появляется, почему-то всё улаживается само собой...

Щелчков не договорил, замолк, но я заметил, как в глазах у него промелькнул огонёк надежды. Промелькнул и ушёл под веко.

Я засунул руку в карман и вытащил на свет коробок; в глянцевой его этикетке искоркой отразилась лампочка, та, что заглядывала в колодец. Искорка мгновенно погасла, на колодец упала тень, лампочку, как луну на небе, заслонило что-то тёмное и большое.

– Эй! – сказало тёмное и большое почему-то голосом дяди Коли Ёжикова. – Кто там говорит насчёт помощи?

– Это мы, дядя Коля, мы! – закричали мы счастливыми голосами.

– «Мы» – а это, простите, кто? Не то как-то пришёл один: я, мол, мастер по банному оборудованию, – так двух кранов после в бане недосчитались.

Мы назвали дяде Коле фамилии.

– Вери гуд, – сказал дядя Коля сверху. – Я-то сразу понял, что это вы. Только ночь нынче больно бурная, столько всяких интересных событий, что проверка, я подумал, не помешает. Может, кто-нибудь под вас маскируется, записал ваш голос на граммофон, чтобы думали, что он – это вы.

Не прошло и пяти минут, как мы оба, усталые, но довольные, уже отряхивались от колодезной пыли и удивлённо озирались по сторонам.

Место, в котором мы оказались, очень сильно напоминало подземный грот из романа «Таинственный остров» писателя Жюля Верна. Огромное полутёмное помещение с мощными каменными колоннами, поддерживающими гранитный свод. Вдоль колонн были протянуты трубы, а к камню лепились лесенки, исчезающие в таинственной высоте. Но не это было самое интересное. Посередине большого зала, ограниченное бетонным барьером, темнело пятно воды площадью с приличный бассейн. По маслянистой его поверхности плавали блестящие пузыри и какой-то древесный мусор.

– Это где мы? – спросил Щелчков.

– Мы как раз под Усачёвскими банями. – Дядя Коля кивнул наверх и встопорщил свой командирский ус. – Видите, вон там, над колонной? Там парилка. А вон там гардероб. – Он ткнул пальцем чуть-чуть левее, в шевелящуюся под сводами темноту.

На дяде Коле был рабочий комбинезон с оттопыривающимися накладными карманами. Из карманов лезли разные инструменты – плоскогубцы, штангенциркуль, отвёртка – и стальные бородавки болтов; из-за уха выглядывал карандаш.

– Дядя Коля, – я спросил про бассейн, – а вода сюда по трубам стекает?

Дядя Коля посмотрел на меня, потом хмыкнул и ответил с улыбкой:

– Вода, братец, не стекает, а протекает. Это, братец, отвод Фонтанки, её невидимый подземный рукав. Таких в городе штук пять или шесть, про них знают только специалисты...

Он хотел добавить что-то ещё, но тут поверхность водоёма заволновалась, вода забулькала, пошла пузырями и ударила о бетонный берег. Жёлтое пятно света, словно рыбий, увеличенный линзой глаз, показалось из глубины бассейна. Свет становился ярче, вода волновалась больше, и вдруг из-под бурлящей поверхности вылез острый блестящий гребень, рассекая водоём надвое.

Мы раскрыли от удивления рты. Дядя Коля же, нисколько не удивившись, уверенно направился к водоёму.

Тем временем подводная лодка – а вылезшее из-под воды чудовище оказалось именно ею – полностью завершила всплытие. Лодка была небольшая и какая-то вся игрушечная; если бы я не был свидетелем её нежданного появления, я бы наверняка подумал, что это увеличенная модель из тех, что делают в кружках моделирования. То, что нам показалось гребнем, было узкой, скошенной к корме рубкой с маяком-прожектором наверху.

Между лодкой и кромкой берега лежала тёмная полоса воды, метров примерно в пять. Дядя Коля подошёл к берегу, в руках его неизвестно откуда появилось что-то спутанное и длинное с верёвочной петлёй на конце. По-ковбойски раскрутив это «что-то», он швырнул его по направлению к лодке; петля точно угодила на крюк, торчащий близ ходовой рубки.

– Эй, бурлаки на Волге! – крикнул он, обернувшись к нам. – Чего встали как неродные. Ну-ка взяли и на себя – раз-два. Подтягивайте корыто к берегу.

Мы послушно подошли к дяде Коле и схватились за колючий канат. Не прошло, наверное, и минуты, как маленький подводный корабль уже тёрся металлическим бортом о щербатый бетон причала.

Закрепив канат за кольцо, обнаружившееся тут же, на пирсе, дядя Коля вынул свой карандаш и побарабанил им о борт корабля.

– Вот заноза! – завздыхал дядя Коля. – Сотый раз ему говорю, и опять никакого толку. Он как Лёшка, тому что «любительская», что ливерная, один хрен – колбаса. Так ведь Лёшка – сопля зелёная, ну а этот-то – генератор мысли, одна лысина как купол Исаакиевского собора, разве только золотом не покрыта. А говоришь ему: экономь энергию, гаси прожектор, когда всплываешь, чего зазря аккумулятор сажать, – так ему же как о стенку горох.

Дядя Коля взглянул на рубку и безнадёжно махнул рукой.

Мы, конечно же, ничего не поняли, разве что про Лёшку и про соплю, мы смотрели на подводную лодку и не могли ею налюбоваться.

Лодка была прямо красавица. Вся такая ладная и блестящая, что хотелось её погладить. Круглые окошки иллюминаторов, спрятанные наполовину в воде, таинственно глядели на нас, отсвечивая линзами стёкол. И всё бы хорошо и прекрасно, но вот название подводного корабля, выложенное на тёмном корпусе буквами из светящегося металла, удивило нас и сильно смутило.

«Любовь Павловна» – так называлась лодка, а единственная Любовь Павловна, которую мы со Щелчковым знали, была Сопелкина, наша «дорогая» соседка.

– Нравится? – спросил дядя Коля, хитро улыбаясь в усы. – Вижу, вижу, что нравится. Небось и покататься хотите?

– А что, можно? – спросил Щелчков.

– Это уж зависит от капитана. Он у нас человек строгий, как решит, так и будет. Он насквозь человека видит, и ежели, например, ты двоечник или, скажем, маленьких обижаешь, то ни в жизнь тебя не подпустит к лодке.

В это время фонарь прожектора коротко мигнул и погас, и мы снова очутились в пространстве, наполненном полутьмой и тайной. Лодка в непрозрачной воде была похожа на огромную рыбу из сказки про Конька-горбунка. Мы стояли на берегу бассейна в терпеливом ожидании чуда.

И чудо не заставило себя ждать.

Правда, чудо было обыкновенным, не очень-то похожим на чудо. Просто в рубке открылся люк, и оттуда, гремя подошвами, показался старичок с рынка.

Глава двадцать вторая

Товарищ капитан Немов

– А вот и мои спасатели, – весело сказал старичок, спрыгивая с лодки на берег. – Немов Иван Иваныч. Для друзей и людей хороших можно просто товарищ капитан Немов. – Он по очереди пожал нам руку, каждому заглядывая в глаза. – Вас я знаю, представляться не надо. Там, Игнатьич, что-то в моторном стукает, – обернулся он к дяде Коле, – вроде поршень, только звук больно звонкий.

– Не такой? – Дядя Коля изобразил звук зубами.

Старичок послушал и согласился.

– Ну так это я ключи обронил, когда давеча с мотором возился. – Дядя Коля вздохнул с досадой. – То-то, думаю, куда они затерялись? Мне ж поэтому и в комнату не попасть, третий день на автобазе ночую.

Только он упомянул автобазу, как я вспомнил про негодяя Ухарева и его крокодильский план.

– Дядя Коля, – сказал я тихо, будто здесь нас могли подслушать, – надо срочно...

Я показал наверх, в темноту, туда, где, по моим представлениям, находилась дяди-Колина автобаза.

– Знаю, хлопцы, спасибо, выручили. – На лицо дяди Коли Ёжикова набежала рябоватая тень. – А Шкипидарову, товарищу вашему, отдельное героическое спасибо...

Дядя Коля опустил голову. Что-то было в его позе такое, что заставило меня крупно вздрогнуть.

– Дядя Коля, – спросил я медленно, – Шкипидаров, он что, того?..

Что «того», я выговорить не смог, за меня закончил Щелчков.

– В смысле мёртвый?

Лицо его стало серое.

– Вот ведь черти! – Дядя Коля перекрестился. – Обязательно им мёртвого подавай. – Дядя Коля посмотрел на нас строго и сказал, кусая свой будённовский ус: – Рано списывать товарища вашего, хлопцы, рано. Просто ваш товарищ временно покинул ряды бойцов. Как бы это объяснить покультурней... – Дядя Коля вынул из кармана комбинезона железный болт, повертел им немного в пространстве между собой и нами, сказал «оп!» и спрятал болт себе за спину. – Взяли, в общем, вашего товарища в плен, и находится теперь ваш товарищ, как этот болт, неизвестно где, поняли?

– Я – наверх, – сказал я, представив, как Шкипидаров мучается у Ухарева в застенке. Как Матросов и его дружки-прихлебатели окунают бедного Шкипидарова в бочку с огуречным рассолом, как он давится прокисшими огурцами, как зовёт на помощь своих товарищей, то есть нас, меня и Щелчкова, как страдает, но военной тайны не выдаёт. – Надо Шкипидарова выручать.

– Молодец, – сказал товарищ капитан Немов, молча слушавший весь наш разговор. – Только так настоящие друзья и поступают. Но ответь, пожалуйста, на простой вопрос. Как же ты его собираешься выручать, если даже не знаешь, где вашего товарища прячут?

Я примолк, не зная, что на это ответить.

– То-то и оно-то, что так! – покачал своей седенькой головой товарищ капитан Немов. – Надо это дело сначала хорошенько обмозговать, а потом уже принимать решение. Сгоряча такие дела не делаются.

Дядя Коля стукнул кулаком о ладонь.

– Но машину всё-таки эти мазурики с базы стыбзили. Придёт сегодня утром водитель Пешкин, а машина его – нету его машины. С кого спрос? Известно с кого – с меня.

– И к-колёса? – заикаясь, спросил Щелчков. – И к-колёса они т-тоже ш-шилом п-про-ткнули?

– Нет, колёса, слава богу, остались целые. Вовка им такие показала колёса, что они ещё полгода будут помнить её науку.

– Погодите, а отравленный огурец? Разве Вовке его не бросили? Или не подействовал огурец?

У Щелчкова аж икота прошла, так его заинтересовала эта загадка.

– Бросить-то они его бросили, – неохотно объяснил дядя Коля, – да поймала его не Вовка, а поймал его ваш товарищ. Половину огурца слопал сам, а вторую половину дал Лёшке. Мой-то Лёшка организмом покрепче, пару раз его пробрало – и ничего. Ну а вашего товарища так сморило, что он лёг и моментально уснул. Лёшка мой его по-всякому поднимал – и из чайника лил воду на голову, и гантелей о сковородку стукал, – а ваш храпит и никакого внимания. Это Лёшка потом рассказывал, когда сюда по телефону звонил. И когда они забор перелезли, в смысле эта хулиганская шайка, то мой Лёшка его в будке оставил, а сам Вовке на помощь бросился.

– Ну а в плен? – спросил я у дяди Коли. – Как он в плен-то умудрился попасть?

– А что «в плен»? – удивился дядя Коля моей наивности. – Он же спал, а когда ты спящий, тебя разве что ленивый не возьмёт в плен. Ведь от сонного какое сопротивление? Он же ни под дых не ударит, ни по чашечке ногой не лягнёт. Мы на фронте только сонными языков и брали. Слышишь, скажем, в окопе храп. Ага, думаешь, дрыхнет немец. Тут-то ты к нему в окопчик и шасть, бух для верности его прикладом по голове, схомутаешь сонного, как личинку, кляп в рот вставишь, на плечо – и к своим.

– То ж на фронте, – сказал Щелчков. – А сейчас какая война?

– Тут ты, хлопец, в коренную не прав, – чуть ли не обиделся дядя Коля. – Фронт всегда присутствует в нашей жизни. Уголовщину в пример не беру, здесь всё ясно, спуску нет однозначно. Ну а то же хулиганство, допустим? Разгильдяйство, очковтирательство, криводушие? Пока в жизни существуют эти явления, надо с ними вести войну. Беспощадную и до полной победы. А война – это вам не шутки. Это вам не в шашки в поддавки дуться. На войне может случиться любое – могут в плен забрать, как вашего друга, могут ранить, а могут и чего хуже.

– Всё понятно, – кивнул я сдержанно, – только непонятно: зачем?

Ведь и вправду, если подумать, то невольно возникает вопрос: что такого в Шкипидарове есть особенного, чтобы брать его во вражеский плен? На кой ляд он им, такой, сдался?

Дядя Коля хотел мне ответить, но его опередил капитан Немов.

– Если взяли, значит было зачем, – заявил он авторитетным тоном. – У преступников своя логика. Кстати, интересное дело: увезли вашего товарища на машине, той, которую похитили с автобазы. Но похитила автомобиль не шпана, этих Вовка быстро научила держать фасон, а угнал машину длинный тощий нервный нахальный тип, от которого воняло какими-то прокисшими овощами. Не то турнепсом, не то пареной репой, не то горохом.

– Огурцами, – подсказал я.

– Огурцами? Возможно, и огурцами. Это информация Шашечкина, он особо к запаху не принюхивался, не до того было.

– Длинный тощий нервный нахальный тип – это Ухарев...

Я, сбиваясь и глотая слова, стал рассказывать товарищу капитану и дяде Коле обо всём, что мы услышали, когда стояли под дверью на площадке винтовой лестницы.

Товарищ капитан Немов слушал и всё время кивал, будто наперёд знал ход событий. Лицо его при этом оставалось спокойным. Когда я дошёл до приказа Ухарева управиться с машинами не позже чем до пяти утра, товарищ капитан Немов бросил взгляд на часы.

– Чего-то в этом роде я от него и ждал, – сказал товарищ капитан Немов, дослушав мой рассказ до конца. – Сейчас два ночи. Времени в запасе хоть и маловато, но есть. Ты, Игнатьич, в лодку пока сходи, ключи свои из мотора вытащи, а то, не ровён час, в самый нужный момент какая-нибудь закавыка с двигателем случится. А я пока с ребятами проведу беседу. Как-никак, они в этом деле самые непосредственные участники.

Дядя Коля кивнул и полез выполнять задание.

Товарищ капитан Немов обнял нас со Щелчковым за плечи:

– Я ведь, ребята, не просто вас сюда пригласил полюбоваться на мою красавицу-лодку. Как она вам, кстати, понравилась?

Мы кивнули, и я спросил:

– Товарищ капитан Немов, а почему у неё такое название?

– Ну, – смутился почему-то капитан Немов, – не «Акулой» же мне было её назвать или «Корюшкой». «Любовь Павловна» – по-моему, очень славно. Разве нет?

– Любовь Павловна – это наша соседка, – сказал Щелчков. – И фамилия у неё – Сопелкина.

– Да? – сказал на это капитан Немов. – Ну и что она, на ваш взгляд, за женщина?

– Дура она! Дура и вредина! – выпалил я в ответ. – Продала нас с потрохами какому-то психованному маньяку, помешанному на каких-то пиявках...

– Это не она, это он... Это он негодяй и шкурник. А она... Она хорошая, она добрая. Она делает такие котлеты... – Он взволнованно проглотил слюну. – А ещё она меня очень любит. – Он с достоинством посмотрел на нас. Потом смутился и опустил голову. – Ну и я её... в общем, тоже.

– Всё понятно. – Щелчков набычился и скинул руку капитана со своего плеча. – Пошли отсюда. – Он потянул меня за рукав. – И лодка ваша так себе лодочка, в такой только в Фонтанке плавать.

– Нет, ребята, вы меня не так поняли. – Капитан Немов страшно разволновался. – Вам домой сейчас никак невозможно. Дело в том... – Лицо его стало огненным. – Дело в том, что... как вы его назвали? Да, психованный маньяк, ну так вот... Дело в том, что это мой родной брат.

– Ну попали... – сказал Щелчков. – Значит, вы с ним работаете на пару?

– Не шутите так больше, молодой человек, пожалуйста! Я вам только добра желаю. Это я вас вызвал сюда секретной запиской, когда узнал, что брат вас преследует. Чтобы предотвратить душегубство и живодёрство с его стороны.

– Получается, это не мы к вам сюда на помощь спешили, это мы сами себя спешили спасти?

Кажется, я запутался окончательно.

– Секундочку, – вмешался Щелчков. – А у этого вашего брата, кроме вас, ещё братья есть?

Я понял, почему он спросил. Тогда, в саду на скамейке, Сопелкина кричала на Севастьянова, что он убийца своего брата.

– Нет, других братьев нет, – ответил капитан Немов.

Щелчков собрался спросить ещё, но товарищ капитан Немов ему не дал.

– Знаю, ребята, знаю. – Он снова посмотрел на часы. – Вопросов у вас ко мне, наверное, набралось достаточно. Поэтому предлагаю так. Сейчас я рассказываю самое основное. Потом... – Он нахмурил брови. – Потом – судя по обстоятельствам. Но в первую очередь ваш пленный товарищ. Будем вашего товарища выручать.

Он внимательно посмотрел на нас и начал свой суровый рассказ.

Глава двадцать третья

История родных братьев

Лет примерно до четырнадцати-пятнадцати мы с братом жили как на разных планетах. Он всё время пропадал во дворе, я же в основном сидел дома и, кроме школы, практически не бывал нигде. Я рос хилым, спортом не увлекался, читал фантастику и мечтал полететь на Марс. Брат был младше меня на год, книжек он не читал вообще, а во дворе занимался тем, что мучил бедных четвероногих жителей. Поймает там какую-нибудь дворнягу, привяжет к водосточной трубе и ну выдёргивать ей шерсть по шерстинке. Или птичек ловил петлёй – воробушков, голубей, синичек – и отпиливал им лобзиком лапки. Когда его за это наказывали, он нервничал и больно кусался, говоря учителям и родителям, что делает это в научных целях – для проверки животных на выживаемость.

Потом я окончил школу и поступил на водолазные курсы обучаться профессии водолаза. Все мальчишки тогда чем-нибудь увлекались – водолазным делом, воздухоплаванием, радио или чем другим. А потом началась война, меня призвали в водолазные войска, и воевал я в них до самой победы. Служба была тяжёлая, из дома никаких весточек – по причине моей сугубой секретности и невозможности оглашать местопребывание. Поэтому, что там с братом – жив ли, мёртв ли, имеет ли броню, – об этом я ничего не знал.

Войну я кончил в звании капитана. Когда же я вернулся домой и вошёл в нашу квартиру на Канонерской, первый, кого я увидел, был спящий на оттоманке братец. А рядом с ним на столике у стены стоял аквариум с раздувшимися пиявками. Оказывается, пока я сражался и в шлеме и свинцовых ботинках тянул лямку на подводных фронтах, брат действительно получил броню и проработал все военные годы в Вологде на пиявочном производстве. Работой своей он гордился и в спорах со мной доказывал, что если бы не его пиявки, победа над фашистскими оккупантами отсрочилась бы на несколько лет. Я смеялся над этой глупостью, он злился на меня, и мы ссорились.

Так мы ссорились года три, пока братец мой не съехал с квартиры, женившись на молоденькой продавщице из зоомагазина на Боровой. Пять лет я с ним практически не встречался – было некогда, я увлёкся изобретательством. Слышал иногда от знакомых, что братец то ли сошёл с ума, то ли погрузился в науку, то ли первое и второе одновременно. Из-за вечной нехватки времени навестить его и выяснить, что да как, я так ни разу и не собрался.

Главной целью моих тогдашних забот была, конечно, машина времени. Остальное придумывалось по ходу – и шляпа-гиперболоид, и вечнозелёный веник, и деревянный магнит, и кирпичи, не тонущие в воде. Принцип работы машины времени пришёл мне в голову как-то ночью, во время бессонницы, когда я слушал, как тикают на стене часы. Тиканье расходилось волнами: тик – и идёт волна, тик – и бежит другая. Я подумал, а что, если в доме установить такое число часов, чтобы волны времени, ими распространяемые, накладывались одна на другую, скрещивались, пересекались, образовывали густую сеть. Тогда можно регулировать его бег, подгонять, тормозить, даже, вероятно, и останавливать.

Идея завладела мной полностью. Три ночи я просидел над расчётами и на четвёртую получил результат. Признаться, он меня не обрадовал. Оказывается, чтобы управлять временем, требуется ни много ни мало, а ровным счётом сто сорок часовых механизмов, попросту говоря – часов. Часы же в то тяжёлое время были страшно дефицитным товаром, будильников и тех было не достать, не говоря уже о чём-нибудь посущественней, вроде ходиков с кукушкой к примеру. И стоили часы очень дорого.

Поначалу я, конечно же, приуныл. Работал-то я по-прежнему водолазом, а какие у водолаза деньги. Тогда меня и попутал бес. Я решил, а чем чёрт не шутит, напишу-ка я заявку на изобретение, отправлю её в соответствующую комиссию и получу государственную поддержку. В смысле, деньги на покупку часов, не настенных, так хотя бы будильников. Написал я, в общем, эту заявку, назвал себя народным изобретателем, запечатал её в конверт и бросил в почтовый ящик.

И вот проходит неделя, и является ко мне человек. Представляется: такой-то такой-то, газета «Смена», корреспондент. Прибыл, мол, по заданию редакции к народному изобретателю, то есть ко мне. Расскажите, говорит, кто вы есть и давно ли увлекаетесь изобретательством. И что уже успели внедрить. В масштабах, говорю, государства успел внедрить лишь спецкаблук для ботинок, увеличивающий прочность сцепления между грунтом и ногой водолаза. И рассказал во всех подробностях про каблук. После этого часа четыре, если не пять, я излагал ему свою теорию времени, рисовал карандашом цифры, расписывал, какие возможности открывает машина времени человечеству. Три чайника чая выпили и две сахарницы сахару извели до того, как корреспондент ушёл. Сфотографировал меня на прощанье, пообещал, когда статью напечатают, прислать по почте экземпляры газеты.

Проходит месяц, нет, больше месяца, встречает меня на лестнице мой сосед и суёт мне под нос газету. Сам хохочет, будто выиграл в лотерею велосипед. Я как глянул на газетные строчки, так чуть в лестничный пролёт не свалился. «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» – напечатано было жирно. И под заголовком значилось: «Фельетон».

В общем, этот горе-корреспондент сделал из меня махинатора, пытающегося путём обмана выманить народные денежки.

Полгода я ничего не делал, не мог, всё из рук валилось – из-за этого проклятого фельетона. Выручила меня любовь; спас я однажды женщину. Дело было летом, в июне. Работал я на донных работах, исследовал фарватер Фонтанки на наличие опасных предметов, вдруг гляжу – мамочки мои родные! – прямо у меня перед носом погружается на дно чьё-то тело. Сопелкина Любовь Павловна. В тот момент я ещё не знал, что это была она, узнал я об этом позже, в каюте на борту баржи, когда женщину привели в чувство и отпаивали чаем с лимоном. Но любовь пришла там, на дне, среди водорослей и пузырьков газа. Вот, подумалось мне тогда, девушка моей голубой мечты. Как она попала на дно, объяснялось довольно просто. Ехала на речном трамвайчике, на палубе, облокотившись о борт. Пассажиров рядом с ней не было, все сидели внутри, в салоне. Видит вдруг – плывёт в воде кукла, и до того она похожа на ту, что когда-то у неё была в детстве... В общем, потянулась она за куклой, думала, что легко достанет, но тут судёнышко качнуло волной, Любовь Павловна не удержалась и – за борт...

Любовь придала мне силы. Изобретения сыпались из меня, как горох из прохудившегося пакета. Я придумал электромагнитный гвоздь; я создал прибор для обнаружения останков мамонтов на глубине до восемнадцати метров; исследуя обычную паутину, я выяснил, как зависит от толщины шнурка количество дырочек на ботинке, и изготовил идеальный ботинок. Всё это я посвящал ей, и если бы не материальные обстоятельства, не позволяющие главному изобретению моей жизни обрести реальное воплощение, я бы и машину времени посвятил ей.

О брате я позабыл начисто, думал лишь о Любови Павловне. Я водил её по воскресеньям в кино, покупал ей шоколад и мороженое. Иногда мы заходили ко мне домой, играли в шашки, слушали патефон. Я показывал ей плоды своей изобретательской деятельности. Я краснел, когда случайно моя рука прикасалась к её руке. Я не знал, какими словами рассказать ей про свои чувства, а если бы даже знал, умер бы, должно быть, со страху, прежде чем начать разговор.

Как-то вечером в январе, в субботу, мы сидели с Любовью Павловной у меня, пили чай с сушками и вареньем и слушали пластинку Бетховена. Вдруг в прихожей заверещал звонок. Я открыл, это был брат. Вид он имел помятый, от одежды несло болотом.

– Вот ты умный, – заявил он с порога, не обтёрши ног и даже не поздоровавшись. – Так помоги мне сделать искусственную пиявку. А госпремию поделим по-братски – треть тебе, а мне что останется.

Я опешил от столь странного предложения. Поздоровался, предложил раздеться. Познакомил с Любовью Павловной, налил чаю.

Пил он жадно, сушки ел не прожёвывая, полной ложкой таскал варенье из общей вазы. Когда варенья осталось совсем на донышке, он откинулся на спинку венского стула и сказал, сложивши руки на животе:

– Ты же брат мне, мы же вместе росли. А брат брату никогда не отказывает. Помоги мне сделать искусственную пиявку.

И он принялся занудно рассказывать, что занимается научными опытами, что дома у него целый зверинец, что в зоомагазине, где работает Зойка, жена его, часть товара списывают во время приёмки, пишут в накладной, что подохло животное в результате случайной смерти по дороге из Африки, а сами животное или к себе домой, или на птичий рынок, если, к примеру, птица, – понятное дело, через подставных лиц.

Любовь Павловна тогда возьми и скажи:

– Ах, я ужас как животных люблю.

И, сконфузившись, глазки спрятала себе под ресницы.

Брат как будто только её заметил. Он схватил с тарелки предпоследнюю сушку и сквозь дырку посмотрел на Любовь Павловну.

– Вы не шутите? – спросил он елейным голосом.

– А в особенности рыбок и попугаев, – ещё больше смущаясь, добавила Любовь Павловна.

– Ну уж этого добра у нас завались. Зойка рыбок таскает вёдрами. Мы котов ими кормим и всяких, там, собачонок, на которых я ставлю опыты. Попугаями кормим тоже, но с пернатых какая выгода? Мяса мало, только пух и перо.

– Вы учёный?

Моя Любовь Павловна робко посмотрела на брата.

– Есть такое, – гордо ответил брат.

– Физик? – Щёки у Любови Павловны покраснели, словно ранние помидоры. Она в упор уже смотрела на брата, не прикрываясь никакими ресницами. – На циклотроне работаете небось?

– Не скажите, моя работа ответственнее. Я же медик и по совместительству – дрессировщик.

– То есть как это? – перебил я брата. – Ладно, медик, с этим спорить не стану. Если служишь на пиявочном производстве, значит как-то с медициной да связан. Ну а этот, то есть, как его, дрессировщик – ну а им-то когда ты успел заделаться? И что за опыты на кошках и собачонках, про которые ты только что тут рассказывал?

– Я про опыты говорить отказываюсь, потому что они секретные и никакому разглашению не подлежат. Может, я подписку давал, а подписка – это дело такое. Между нами, – братец резко заозирался, будто в комнате, в шкафу или за оттоманкой, укрывается американский шпион, – они связаны с проблемой бессмертия. А дрессировщик – это так, увлечение, в свободное от опытов время. Ты же знаешь, что я с детства интересуюсь всякой мелкой хвостатой живностью. Ну и приработок – святое дело. Лишних денег никогда не бывает. Вот скажи, ты в деньгах нуждаешься? Только честно, без лукавства, как на духу. Хотя ладно, если чай с сушками, значит вроде бы в деньгах не нуждаешься. Или сушки только так, одна видимость? Чтобы дамочкам пускать пыль в глаза?

И вот тут меня как будто прорвало. Я ему рассказал про всё – про фельетон, про машину времени, про вечнозелёный веник, даже про Любовь Павловну, как я ей не дал утонуть. И главное, конечно, про деньги, необходимые мне на покупку будильников.

– Деньги я тебе дам, – не задумываясь, ответил брат. – В долг, естественно, на два месяца. Брат ты мне, в конце концов, или кто. Но поставлю перед тобой два условия. Первое: ты поможешь мне сделать искусственную пиявку. И второе: когда эта твоя машина будет готова, ты позволишь мне время от времени ею пользоваться. В научных, сам понимаешь, целях.

Мы ударили по рукам, и уже через пару дней моя квартира наполнилась голосами часов. Работа шла как по маслу. Сначала я создал замедлитель времени, потом ускоритель, потом ускоритель с замедлителем совместил. Брат бывал у меня чуть ли не каждый день, наблюдал за ходом работы. Всякий раз, когда он являлся, приходила и Любовь Павловна. Тогда я на эти совпадения не обращал внимания, думал, она приходит ради меня, да и работа не давала отвлечься. Уходили они обычно вместе, а я до ночи сидел над своими схемами и думал, клепал, отлаживал.

Наконец моя машина была готова. Как сейчас помню тот вечер в марте, когда проходило первое испытание. Я купил цветы. Пришла Любовь Павловна, и я ей эти цветы вручил. «Посвящаю свою машину вам», – эту фразу я придумал заранее, репетировал её много раз и, когда произнёс в тот вечер, чувствовал, как у меня за спиной вырастают крылья. Брат пришёл на полчаса позже и почему-то мрачный.

– Кто начнёт? – спросил он, ввалившись в комнату и с ходу плюхнувшись на диван.

– Начать лучше с предмета неодушевлённого. Например, вот с этого коробка со спичками. Затем усложняем опыт и пробуем на тараканах или клопах. Ну а дальше, если не будет срывов, дойдёт очередь и до кого-то из нас, то есть до человека. Предлагаю в качестве подопытного себя.

– Я согласен, – ответил брат, и я начал проводить испытания.

На круглую металлическую подставку, окружённую тикающими устройствами, я поставил спичечный коробок. Подал в аппарат ток. Сфокусировал волны времени на лежащем на подставке предмете. Увеличил их амплитуду и скорость. Очертания коробка стали зыбкими, и он исчез на наших глазах.

– Это всё? – спросил меня брат.

Я нажал на рычаг возврата. Коробок появился вновь, медленно материализовавшись из воздуха.

– Видите? – Я взял коробок и внимательно его осмотрел. – Первое: спичек нет, а посылали ведь почти полный. Второе: он весь исчирканный. О чём это говорит? О том, что в будущем люди тоже курящие.

– Неплохо. – Брат уже улыбался, настроение его улучшилось. – А давай-ка мы пошлём туда почтовый конверт с запиской. Попросим людей из будущего положить в него образец ихних денег.

– Неудобно как-то – сразу про деньги. – Я замялся, но брат настаивал, и тогда мы отправили в будущее конверт с запиской.

Скоро он вернулся обратно. Мы открыли, нашей записки не было, а была не наша. Неудобно говорить вслух, что в ней было написано, только братец, как её прочитал, отпихнул в сторону таракана, которого мы собрались заслать к потомкам, и сам вскочил на стартовую площадку, чтобы показать сукину сыну из будущего, где у них там раки зимуют.

Я его пытался отговорить, но не такой был брат человек, чтобы не отомстить обидчику. Я сделал всё как положено: пустил в аппарат ток, сфокусировал волны времени, увеличил амплитуду и скорость. Но решительно ничего не произошло. Брат как стоял на испытательном круге с выставленными вперёд кулаками, так и оставался стоять.

Тогда-то и выявилась главная особенность моего изобретения: ничего живого, ни морской свинки, ни человека, ни даже ёжика, отправить ни в прошлое, ни в будущее нельзя. Ну не проходит всё живое, хоть тресни!

– Когда будешь отдавать долг? – первое, что спросил брат, когда стихли мои ахи и охи. – И где обещанная искусственная пиявка?

Он громко плюнул и ушёл, хлопнув дверью. За ним змейкой выскользнула моя Любовь Павловна. Цветы остались лежать на тумбочке. Крылья, выросшие у меня за спиной, засохли и отвалились.

В общем, денег это изобретение не принесло мне ни рубля. Принесло долги. Которые нужно было, хочешь не хочешь, а возвращать. Но с каких, спрашивается, доходов? Тогда-то я по совету брата и подрядился выступать с его дрессированными животными. Брал у него напрокат зверушек, ходил с ними по улицам и дворам, а всю выручку отдавал ему. Правда, кое-какие эксперименты всё же проводить удавалось, вот, к примеру, изобрел спикосрак. Ну и совершенствовал помаленьку родное чадо, свою машину.

А потом меня посадили. Якобы за нетрудовые доходы. Арестовали прямо на улице, когда мы давали представленье. Моих артистов, собаку, кошку и попугая, тех отпустили. А меня в машину и сперва в ближайшее отделение, а потом уже в КПЗ, в тюрьму. Был суд, дали мне год исправительно-трудовых работ. Когда судили, припомнили и тот фельетон, и даже перерасход свинца на фабрике водолазной обуви – это когда ботинки с моим усовершенствованным каблуком запустили на поточное производство, – и то, что я соседей этажом ниже залил однажды электролитом случайно. Ну и главное, конечно, эти уличные концерты. А я ж себе с тех концертов в карман не положил ни копейки, всё отдавал брату. Ну схитришь иногда, без очереди в бане помоешься, нашу ж ванну брат ещё в период общего моего с ним проживания напрочь испоганил пиявками. Или семечек стакан для попугая попросишь. Или косточку для собаки. Они ж тоже люди, хоть и животные. И любили меня опять же, не то что этого живодёра-братца, который их по-человечьи говорить обучал только с помощью щипцов и колючей проволоки. Да и я их полюбил, как родных, особенно попугая. Потом, когда вернулся из мест заключения, завёл себе такого же пернатого друга по кличке Костя и обучил его различным словам.

Пока я год за бесплатно работал на государство, брат перетащил из моей квартиры в свою всё самое ценное оборудование, чтобы, значит, над своей пиявкой трудиться. Ничего у него, понятно, не получилось, тогда он, что было из металла, сдал на металлолом, а остальное снёс в утиль или на помойку. С Зинкой, своей женой, он развёлся, отсудив у неё квартиру. Пригрозил тюрьмой, мол, раскрою ваши тайные махинации по фиктивному списыванию зоологического товара, та со страху и отписала ему жилплощадь, переехав к старушке-маме. Освободившись таким образом от оков, брат стал свататься к моей Любови Павловне, и вроде бы всё у них ладилось, и дело уже двигалось к свадьбе, как что-то между ними произошло. Стала она его избегать, но о причинах я узнал позже.

Вернулся я в родной Ленинград, на работу свою прежнюю не пошёл, а устроился банщиком в этих вот общественных банях. Тогда-то я случайно и обнаружил внизу, под баней, проходящий там подземный рукав реки, соединяющий Фонтанку с заливом. Вот примерно с тех самых пор мною и овладела идея создания миниатюрной подводной лодки со встроенным в неё механизмом переноса во времени.

Теперь о брате. Он, когда я вернулся, насел на меня с удвоенной силой – давай, мол, придумывай обещанную искусственную пиявку или возвращай долг. Мне же было не до его пиявки, я устраивал подземную базу, строил лодку, да и работа банщиком времени отнимала много. Спасибо Николаю Игнатьичу, если бы не его золотые руки, я бы ещё лет пять ковырялся, а может быть, и все десять. Брат ничего об этом не знал. Я ему не собирался рассказывать. Зато я выяснил про него такое, что волосы на голове встали ёжиком и такими на всю жизнь и остались. Носясь с идеей своей пиявки, он, оказывается, с опытов над животными перешёл на опыты над детьми. И чтобы добывать материал, использовал мою любимую Любовь Павловну. Между нами и разрыв-то произошёл именно из-за этого. Но он её заставил себе помогать насильно, и она была вынуждена согласиться. Поселилась она к тому времени в вашей коммунальной квартире, поэтому я сразу предположил, что вероятной жертвой экспериментов брата могут стать малолетние её жители, то есть вы. Да и Любовь Павловна, если честно, очень сильно переменилась. Это я уже позднее узнал, что он использовал обезволивающую присыпку, делающую людей управляемыми.

Короче, надо было вас двоих выручать. Вот я и воспользовался случайными обстоятельствами, чтобы сделать это, не привлекая к себе внимания, и подсунул вам спикосрак – тогда, на рынке, ну это вы и сами хорошо помните. Я только одного не учёл: брат ведь тоже не сидит сложа руки и у него наверняка имеются свои источники информации. Хотя я и фамилию два раза менял чисто в конспиративных целях – сначала на Кочубеева, потом на эту, которая у меня теперь, – Немов. И даже инсценировал собственную смерть от пожара. Узнал он, в общем, и о моей вам помощи, и о строительстве подводного аппарата, и о времени, на которое назначено его первое экспериментальное плавание. Возможно, Любовь Павловна что сболтнула под действием обезволивающей присыпки, или как-то по-другому узнал, не знаю. В результате мы имеем то, что имеем, включая похищенное с базы средство передвижения в виде автомобиля ГАЗ-69 и вашего товарища Шкипидарова, спрятанного неизвестно куда.

* * *

Товарищ капитан Немов кончил свою историю.

Глава двадцать четвёртая

Спикосрак капитана Немова

Рассказ получился долгим, но мы слушали его с открытыми ртами. Как-то незаметно рядом с нами оказался и дядя Коля. В руке он держал ключи, извлечённые из корабельного двигателя.

– Вот бы ни за что не подумал, что тот дядечка тогда были вы. – Дядя Коля даже крякнул в кулак. – Ну, когда вы представленье перед очередью давали. Как же, очень хорошо помню. И как кот пел, помню, и как попугай горланил, и как очередь давала прикурить говорящей птице. Помню-помню, и коробок без спичек, и дрессировщика, то есть вас. Вы ведь с тросточкой тогда выступали и в чёрных таких очках?

Дядя Коля спрятал ключи в карман, соорудил из пальцев кольца в виде оправы и показал, какие были очки, для наглядности поморгав глазами.

– Стыдно было перед людьми, вот и прятал за очками лицо, – сказал товарищ капитан Немов, слегка сконфузившись.

– Да уж точно, невесёлый рассказ. Ну да кто вчерашнее помянет, у того, как говорится, дитё без глазу. Я чего говорю-то. – Дядя Коля переменил тон. – С «Любовь Павловной», вашей лодочкой, всё в порядке. Хоть сейчас на ней в Атлантику выходи. А с украденной машиной как быть? Скоро утро, на базу придут водители. И товарищ ваш, опять же, неизвестно в какой сохранности.

– Я считаю, что надо идти на рынок. Думаю, Шкипидаров там, – вспомнив фразу про огурцы с примочкой, предложил я.

– Возможно, так, а может быть, и не так. В любом случае проверить на складе не помешает, – поддержал меня товарищ капитан Немов.

– Лично я бы начал с машины, – возразил ему дядя Коля Ёжиков, – увезли-то Шкипидарова на машине. А машина как-никак не пацан, её скоро на запчасти не распатронишь. Предлагаю походить по дворам, поискать по пустырям, по сараям, авось где-нибудь она и отыщется. А найдётся автомобиль, найдётся и ваш товарищ. Небось, дрыхнет сейчас в кузове под брезентом и не знает, как мы тут дёргаемся.

– Мысль разумная, но ты, Игнатьич, подумай, это сколько же придётся нам обойти дворов, прежде чем мы найдём машину. А если её закопали в каком-нибудь городском саду, например в Юсуповском?

– Как в Юсуповском? – задумался дядя Коля.

– Ну в Юсуповском – это я для примера. Может, и не в Юсуповском. Нет, Игнатьич, нет у нас столько времени, чтобы по дворам и сараям шнырять.

С три минуты посовещавшись, решили всё-таки начать с рынка. Шли какими-то подземными переходами, на этот раз не тыкаясь наугад и не оставляя на пути вешек в виде пробок от бутылок из-под шампанского. Дядя Коля дорогу знал, часто хаживал на рынок за вениками по неведомым подземным дорожкам.

Страха мы со Щелчковым не ощущали, один азарт. Азарт и лёгкое возбуждение от предстоящей опасной схватки. Да и о каком страхе могла быть речь, когда рядом с нами шёл товарищ капитан Немов, подбадривая нас доброй улыбкой.

Я вспомнил про таинственный спикосрак, о котором мы слышали уже не однажды, и, набравшись духу, спросил товарища капитана Немова, что это за штука такая.

– Спикосрак, – не убирая с лица улыбку, принялся объяснять он мне, – побочный продукт моих экспериментов со временем. Что-то вроде волшебной палочки. Но действует только в случае, если ты человек достойный. То есть чтобы в мыслях у тебя не было ни подлости, ни обмана. Конечно, ни вечного дневника с пятёрками, ни постоянного пропуска на шоколадную фабрику, ничего такого тебе спикосрак не сделает. Но если ты в безвыходном положении – кто-нибудь нападёт в парадной, или, там, дикий зверь на тебя в Африке с баобаба спрыгнет, – он, как порох непромокаемый, не подведёт никогда.

– А название такое почему: спикосрак?

– Спичечный коробок с ракетой – вот как это расшифровывается по-русски. Я ведь начинал свои испытания с такого же коробчонка, помните? Когда он исчирканный вернулся из будущего без спичек. Вот в честь того первопроходца во времени я и сделал ему подобный.

– Скоро рынок, – сообщил дядя Коля. – Как мы будем выходить? Через люк? Есть ещё подземный лаз за трансформаторной будкой. Я, когда за вениками хожу, предпочитаю вылезать через лаз. Хоть и дальше, но воняет приятнее.

– Ты решай, раз знаешь все выходы.

Сказав это, товарищ капитан Немов вынул из подсумка на поясе нечто вроде шапочки для купания. Он едва напялил её на голову, как мы вспомнили и рыболова на набережной, и происшествие на Фонтанном рынке, когда яркая вспышка света ослепила долговязого вымогателя.

– Значит, это были вы? – спросил я.

– Я, а кто же? – признался он. – Приходилось всякий раз быть поблизости. Спикосрак – инструмент проверенный, отказать, конечно, он не откажет, только сердце всё равно не на месте. Ну а это, – он показал на голову, обтянутую блестящей кожей, – это моя шапка-гиперболоид. Концентрирует солнечные лучи и направляет их по выбранной цели. Бьёт не насмерть, лишь временно оглоушивает противника. Почему гиперболоид, надеюсь, ясно? Это из романа Алексея Толстого. Очень мне нравились в детстве его романы. И «Гиперболоид», и «Аэлита». Я ведь и на Марс лететь собирался, строил во дворе аппарат, хотел помочь трудящимся марсианским массам избавиться от власти жрецов. Если бы не посадили меня тогда, может, и построил бы, может, и полетел бы, может, и скинул бы с бедняг-марсиан их многовековое ярмо.

– Стоп, – сказал дядя Коля Ёжиков, – кажись, пришли. Вылезать будем по одному. Кто первый?

«Я», – хотел сказать я, но не успел.

– Первым полезу я, – опередил меня товарищ капитан Немов.

Глава двадцать пятая

Искусственная пиявка

Тьма стояла кромешная. Это мы потом догадались, что лаз, через который мы вылезали, выход имел под будку, как раз под её фундамент, и, чтобы выбраться на территорию рынка, надо было с риском для головы пройти коротким тесноватым проходом до нависающего над пустотой края, затем протиснуться в небольшую щель, прикрытую с поверхности куском шифера. Фонариком мы пользоваться не стали, дядя Коля знал дорогу и так.

Мы стояли со Щелчковым и дядей Колей, ожидая своей очереди на выход. Скоро сверху раздался голос товарища капитана Немова:

– Всё спокойно, держите руку. – И надёжная рука капитана вытащила нас по очереди наверх, последнего – дядю Колю Ёжикова.

Ночью рынок выглядел жутковато. Крытые прилавки рядов, лишённые их привычного изобилия, тонули в неживом полумраке. В скособоченной деревянной таре, кое-как уложенной у стены, что-то жалобно и тихо скрипело. Я чихнул, и эхо моего чиха покатилось по пустоте проходов. Дядя Коля вздрогнул от неожиданности и сурово посмотрел на меня. Товарищ капитан Немов огляделся и произнёс с досадой:

– Чувствую, мы здесь застрянем надолго, без подробного плана местности. Где этот огуречный склад, поди его разбери. И главное – спросить не у кого.

Дядя Коля принюхался и сказал:

– Чую запах брюквы и сельдерея.

Он повернул свой нос градусов на пятнадцать севернее.

– Так, свекла́ и картошка.

Нос его переместился южнее.

– Здесь мыло и бочкотара. Ну-ка, ну-ка...

Дядя Коля насторожился. Нос его задёргался гусеницей и ноздрёй показал туда, где между ящиками и мусорными бачками притаился неприметный сарайчик.

– Есть контакт, – сказал дядя Коля. – Огуречная вонь оттуда. Жаль, моя двустволка отсутствует, очень бы сейчас пригодилась.

Мы цепочкой вышли из тени будки и направились к подозрительному сарайчику. Чем ближе мы к нему подходили, тем гуще был огуречный дух. Почти что у самой двери Щелчков вдруг нагнулся низко и что-то подобрал из-под ног. Это был надкушенный огурец. Встав в кружок, мы изучили находку. Судя по всем приметам, надкус был делом рук Ухарева – вернее, его зубов.

– Тихо! – прошептал дядя Коля и осторожно подошёл к двери. Ухо приложив к дереву, он некоторое время прислушивался, затем так же шёпотом произнёс: – Дышат. – Потом: – Жуют.

Он поддёрнул лямки комбинезона и ударил кулаком в дверь.

– Санэпидемстанция, – звонким голосом сказал дядя Коля. – Проверка товара на ботулизм. Всем оставаться на местах. Предупреждаю: склад окружён, любое сопротивление бесполезно. На счёт «раз» открываю дверь, и выходим по одному наружу.

Так же звонко он крикнул: «Раз!» – и резко дёрнул дверную ручку.

Прошло где-то с полминуты, не меньше. Наконец из тёмных внутренностей сарая показалась четвёрка личностей, читателю хорошо знакомых: первым шёл хулиган Матросов, за ним Громилин, за Громилиным – Ватников. Последним, хлюпая отсыревшим носом, плёлся начинающий хулиган Звягин.

Дядя Коля вёл подсчёт выходящих, загибая по очереди пальцы. Четыре пальца на руке были загнуты, незагнутым оставался пятый. Он был приготовлен для главного – организатора злодейского нападения.

– Так-так-так, узнаю голубчиков. – Дядя Коля нахмурил брови. – А не вы ли в позапрошлую зиму нашему водителю Патефонову раскурочили о баллон машину? Представляете, что придумали, стервецы? Слепили снежную бабу, а внутрь ей кислородный баллон засунули. И давай потом снежками по машинам кидаться. Наш-то Патефонов, они ему в стекло залепили, со злости возьми и въедь передним бампером в эту бабу с баллоном в брюхе. Самому-то ничего, сам-то выжил, пару рёбер сломал и челюсть, а машина пошла в ремонт. – Дядя Коля взглянул на палец, так и остававшийся оттопыренным: – А ваш главный почему не торопится? Или он там в огурцах потерялся?

– Если б знали бы, где он есть, не сидели бы в сарае как бобики, – ответил дяде Коле Матросов. – Вся одежда огуречиной провоняла. – Он понюхал свой рукав и поморщился. – Ля-ля-ля, «огурцы с примочкой»... А как рассчитываться, так тю-тю вместо денежек.

– Значит, Ухарев оставил вас с носом. А где машина, которую с базы стыбзили? Где пацан, которого вы огурцом сморили? Думаете, все ваши подвиги так вот просто сойдут вам с рук? Нет уж, дудки, здесь не Америка! За хулиганство придётся держать ответ.

– Дяденьки, пожалуйста, отпустите, – залепетал начинающий хулиган Звягин. – Я хороший, у меня по физкультуре пятёрка.

– Отпустите, дяденьки, мы больше не будем, – поддержали его Ватников и Громилин. – Это Ухарев во всём виноват. Это он машину с базы угнал, это он увёз в ней вашего Шкипидарова.

– Как поступим? – спросил дядя Коля Ёжиков. – Отпустим или запрём до утра в сарае?

– Не хотим в сарае, там крысы, – наперебой заголосили все четверо. – В сарае холодно и огурцами воняет.

– Ладно, что мы, фашисты, в конце концов? – сказал товарищ капитан Немов. – Следовало бы вас, конечно, хорошенечко выпороть, перед тем как по домам отпускать, только времени на по́рево нету. А без порева детям никак нельзя, особенно некоторым.

Через секунду Матросова и его товарищей будто сквозняком сдуло. Лично я бы их отпускать не стал, не верил я в их «больше не будем». Оставил бы в сарае до завтра вместе с крысами и тухлыми огурцами, вдруг бы это на них подействовало.

Усевшись у сарая на ящиках, мы принялись сосредоточенно думать. Так сидели мы минуты четыре, но в голову ничего не лезло. Наконец товарищ капитан Немов сказал:

– Жаль, ребята, но сегодняшнее пробное испытание моей «Любови Павловны» придётся, видимо, отложить. На срок, пока планеты Марс и Юпитер не займут такого же благоприятного положения по отношению к нашей Земле, какое будет иметь место сегодня утром в пять часов и ноль-ноль минут по московскому времени. А это значит – ждать придётся минимум девяносто лет.

Плечи его поникли.

– В пять часов? – переспросил я. – Так ведь и Ухарев велел Матросову и его компании управиться до пяти. Пригрозил даже, мол, не успеете до пяти, расчёт пойдёт по другим расценкам. Вы говорили, что ваш брат и про лодку знал, и про время, на которое назначено пробное плавание...

– Гениально! – Товарищ капитан Немов крепко пожал мне руку. – То есть получается, что всё это специально подстроено подлецом-братом. И угон машины, и похищение вашего товарища Шкипидарова.

– Непонятно только, зачем ему понадобилась машина, – усомнился в нашей версии дядя Коля. – И каким, интересно, боком это связано с сегодняшним испытанием?

– Пока не знаю, но наверняка связано. И если товарищ ваш Шкипидаров сейчас находится в руках моего брата, то очень я вашему товарищу не завидую. Ради своей пиявки брат, возможно, в этот самый момент учиняет над вашим товарищем какой-нибудь живодёрский опыт. А мы сидим здесь на ящиках и не знаем, где он этот опыт проводит.

Тут какие-то туманные строчки проявились у меня в голове. «Режу и выпиливаю по живому», «Доктор С.», «Дети и старики без очереди». А не там ли, подумал я, за нашей чердачной дверью, и находится его секретное логово? Ведь «Доктор С.», похоже, Севастьянов и есть. И тогда на чердаке, где нас заперли, наверняка он нам на голову не с неба свалился.

Я вспомнил место возле старой кирпичной кладки, где обрывался подозрительный след. И тут же выложил эту свою догадку товарищу капитану Немову.

Ровно через двадцать минут, воспользовавшись для экономии времени тайным подземным ходом, ведущим прямо к нашему дому, мы уже стояли перед чердачной дверью. Дверь оказалась запертой, но золотые дяди-Колины руки справились с этой задачей легко и быстро.

На чердаке пахло пылью и голубями и двигаться приходилось на ощупь – времени было начало четвёртого, и до рассвета оставалось примерно с час. Я вспомнил Тимофея Петровича, вот бы его сюда, уж он-то здесь любую пылинку знает.

Широкий кирпичный столб возник из темноты неожиданно. Дядя Коля ощупал его со всех четырёх сторон, но не нашёл никаких изъянов. Тогда легонько, чтобы не было шума, он простукал кладку кончиком штангенциркуля. Звук везде был густой, кирпичный, и только возле самого пола он сделался деревянным, лёгким.

– Фанера, – прошептал дядя Коля. – Крашена под кирпич.

Он поддел край фанеры своим стальным инструментом, и тонкий фанерный лист свободно отделился от камня. За ним виднелся неширокий проём, вполне достаточный, чтобы пролезть в него человеку. Просунув в пустоту руку, дядя Коля хмыкнул, довольный:

– Лесенка из железных скоб.

Затем он сунулся в проём головой.

– Вроде какой-то свет. Тусклый, будто из щёлки.

– Стоп, Игнатьич, отойди, я полезу.

Товарищ капитан Немов оттеснил дядю Колю в сторону и осторожно полез в проём. Скоро снизу раздался шёпот:

– Все сюда, по одному, только быстро.

Мы по очереди спустились вниз и стояли теперь, прижавшись друг к другу, в тесной нише, завешанной какими-то тряпками. От тряпок пахло духами и нафталином. Стенки ниши, там, где стояли мы, были каменные; дальше, там, где висели тряпки, почему-то были из дерева.

– Мать честная, да это же мы в шкафу! – догадался вдруг дядя Коля Ёжиков.

Теперь я понял, что это висели за тряпки. Это были пальто и платья. И потому от них воняло духами, что все они были женские.

Наконец до меня дошло. Мы были не где-нибудь! Через фальшивую печную трубу мы попали в комнату Любови Павловны, нашей соседки, и пребывали в настоящий момент в её платяном шкафу, нюхали её нафталин и прислушивались к звукам снаружи.

Главным звуком было прерывистое гудение, будто в комнате работал прибор, что-то наподобие бормашины. Ещё слышались жалобное потявкиванье, приглушённое, со слезой, мурлыканье и какое-то вроде бы подвыванье. Затем снаружи щёлкнул дверной замок, и в комнату ворвались два голоса. Один из них принадлежал Севастьянову, другой – хозяйке, Сопелкиной Любови Павловне.

– Сегодня главный день моей жизни, – восторженно бубнил Севастьянов, глуша голос неизвестного аппарата, того, что производил гудение. – Сегодня моя дорогая, моя бесценная, моя искусственная пиявка, над созданием которой я трудился не разгибая спины без малого десять лет, наконец-то обретёт жизнь...

– Как же, жди, – перебила его Сопелкина. – Было уже с банками-невидимками...

– Молчи, женщина. Ради этого счастливого дня я прощаю тебе и твоё предательство, и твою непроходимую глупость, и злой язык, и вчерашние пережаренные котлеты. Даже этих двух твоих придурков-соседей прощаю, потому как есть теперь им замена. Эй, мальчик, – голос Севастьянова стал иным – торжественным, глубоким и сильным; обращался он уже не к соседке, а к кому-то другому в комнате, – разве ты не рад счастью, которое тебе выпало? Подумай только! Благодаря тебе люди получат то, о чём мечтали с первобытных времён, – мою искусственную пиявку. Вот я ножичком тебя немного чик-чик, ты даже не заметишь, так будет тебе приятно. А потом – моей пиявочке, по кусочку: сперва печень, потом почечку, потом мозжечок. Понемножку, чтобы без перебора; она же у меня ещё ма-а-аленькая, ей помногу кушать пока нельзя.

Жалобное подвыванье сменилось всхлипами – чьими, догадаться было несложно. Шкипидарова, кого же ещё.

Дольше ждать не имело смысла, нельзя было дольше ждать. Мы кожей чувствовали, стоя за дверцей шкафа, как нож маньяка мечется между печенью, почками, мозжечком нашего похищенного товарища, не зная, с чего начать. Тяжёлая дубовая дверца распахнулась под ударом ноги, и, раздвигая в стороны пронафталиненные пальто и платья, в облаке платяной пыли мы всем скопом вывалились наружу.

Картина, которую мы застали, вогнала бы в страх и мумию. Связанный по рукам и ногам, в большом корыте, вёдер этак на десять, скрючившись, сидел Шкипидаров. Рот его был заткнут мочалкой, в которой я признал нашу, пропавшую две недели назад. Но это было ещё не всё. Рядом с большим корытом стояли два корыта поменьше, и в них, кого бы вы думали, мы увидели? Нашего кота Тимофея и собаку Вовку. Пасти их были заткнуты, как у Шкипидарова рот, – правда, не мочалками, а каким-то полосатым тряпьём; лапы скручены, к хвостам привязаны гири.

На корыте, где сидел Тимофей Петрович, белой краской было написано: «Сырьё для опытов, комплект № 2». На другом, где томилась Вовка: «Сырьё для опытов, комплект № 3». Вот они-то, Вовка и Тимофей Петрович, и издавали те неясные звуки, что мы слышали из-за дверцы шкафа. Самый главный, нестихающий, звук, похожий на гудение бормашины, исходил из таза на табуретке, в котором в мутной фиолетовой жиже мокло что-то резиновое и чёрное.

Нависнув над корытом со Шкипидаровым, Севастьянов одной рукой оттягивал несчастному ухо, другой занёс над пленником скальпель, вот-вот готовый это ухо оттяпать. Любовь Павловна сидела поодаль и ленивыми движениями пальцев штопала дырявый чулок. Казалось, что происходящее в комнате нисколечко её не волнует.

Увидев нас, изувер со скальпелем от неожиданности выронил инструмент. Тот со звоном упал в корыто и при этом перерезал верёвку, связывавшую Шкипидарову ноги. Подопытный мгновенно вскочил и бросился под нашу защиту. Одновременно с падением скальпеля зазвенела штопальная игла, выпавшая из рук хозяйки.

– Ваня! – воскликнула Любовь Павловна.

– Люба! – ответил ей товарищ капитан Немов.

– Значит, это ты, гадина, привела их сюда? – злобным голосом спросил Севастьянов, пятясь в сторону табурета с тазом.

– Закрой пасть, ты, старый веник, – сказала изуверу Сопелкина.

– Вы-то, умные, – дядя Коля уже возился с пленниками, по очереди освобождая от пут собаку Вовку и кота Тимофея, – вы-то двое как здесь очутились? – Понятно, хлопец, сдуру съел огурец, который не ему предназначенный, вот его, сонного, и связали. А ведь огурчик был прописан тебе. – Он потрепал лохматый Вовкин загривок. – Есть, выходит, собачий бог, который всю правду видит. Ну а ты, усатая обормотина, – дядя Коля отвесил щелбан коту, – ты-то как ему дался в руки? Что, уже хорошего человека от плохого отличать разучился?

С виноватым видом Вовка и Тимофей Петрович опустили свои головы к полу. Затем, дружно оскалив пасти, освобождённые от тряпичных кляпов, зло уставились на ирода Севастьянова. Вовка зарычала угрюмо, Тимофей угрожающе зашипел.

– Что, братец, не ожидал меня здесь увидеть? – Брезгливо, как клопа на обоях, разглядывал своего единокровного брата товарищ капитан Немов. Он сделался даже ростом выше, брат же, наоборот, скукожился, как старый, перестоявший гриб. – Всё безумствуешь? Всё ножичком людей чикаешь? Дожил до седых волос, а в голове детский сад какой-то – ножички, искусственные пиявки... Другие вон, – он кивнул в сторону дяди K°ли, – охраняют государственные объекты от расхитителей социалистической собственности. Или, – он показал на нас, – учатся в средней школе, набираются нужных знаний, чтобы в дальнейшем применять их на производстве. А собачку эту возьми, – Вовка вскинула голову и кивнула, – кошечку, – Тимофей Петрович посмотрел на товарища капитана Немова, но тот понял свою ошибку и мгновенно её исправил, – в смысле, кота. Думаешь, всё их занятие только хвостом махать? Не только. Они тоже вносят посильный вклад в строительство счастливого завтра. Собаку Павлова возьми, Белку, Стрелку...

– Ты меня моей пиявкой не тычь. – Брат пронзил товарища капитана Немова гневным взглядом из-под низких бровей. – Моя пиявка пяти Днепрогэсов стоит. Да мне, если хочешь знать, Нобелевская премия, считай, уже обеспечена. А что нескольких детишек пришлось покромсать при этом, так то обычные издержки прогресса. Александр Матросов, вон, во время войны закрыл грудью амбразуру ради общего дела. То же самое и мои подопытные, только на другом фронте – на медицинском. Думаешь, им не лестно ощущать себя героями отечественной науки? Конечно лестно, тут и говорить нечего. Вот вы, ребята, – обратился он ко мне со Щелчковым, – если вам поручит наше правительство осуществить первый в мире беспарашютный прыжок, прыгнете? Чтобы утереть нос Америке.

Мы со Щелчковым переглянулись.

– Разве если только Америке, – неуверенно ответил Щелчков.

– Видишь? – Севастьянов глядел на брата. – Даже дети понимают, на чьей стороне истина. А он мне: «детский сад», «до седых волос»! И это я слышу от человека, который славную фамилию своих предков променял на какого-то Кочубеева! Или Немова. Или не знаю кого ещё. Если человек честный, то ему скрывать от людей нечего и фамилию свою он менять не станет!

– Это меня, капитана водолазных войск, воевавшего на пяти фронтах и имеющего боевые награды Родины, ты назвал нечестным? – Товарищ капитан Немов побледнел от нанесённой ему обиды. – Так вот, если хочешь знать, Герой Советского Союза старший лейтенант Кочубеев был мой фронтовой товарищ, который лично в днищах судов противника делал коловоротом дырки и потопил таким хитроумным способом шестнадцать вражеских кораблей, включая один эсминец. А Немов – в честь капитана Немо, известного борца за свободу Индии и создателя «Наутилуса», первого в мире автономного подводного корабля. И скрывал я своё имя не от людей, я скрывал его от тебя, и не потому, что тебя боялся. Просто знал, что неуёмная твоя зависть и безграничное твоё себялюбие, помноженные на жажду славы и на полное отсутствие самокритики, помешают мне сделать главное дело моей жизни...

Тут товарищ капитан Немов запнулся и покраснел; природная скромность не позволила ему говорить о больших своих достижениях на ниве изобретательской деятельности, таких как вечнозелёный веник, спикосрак, машина времени и так далее.

Дядя Коля, молча слушавший разговор двух братьев, воспользовался его запинкой. Он нацелил палец на Севастьянова.

– Это ты свой род опозорил, – сказал он тихо. И добавил, будто выстрелил: – Чемберлен.

Брат попятился от слов дяди Коли и от его трудового пальца. Он пятился всё дальше и дальше, пока спиной не упёрся в таз с гудящей в нём резиновой массой. Руки его вцепились в скользкие эмалированные края, скулы выперли, глаза заблестели. Затем он дёрнулся, хотел что-то сказать, но вместо слов вылетали одни жёлтые пузыри и тут же лопались, обдавая нас жирной пеной.

– Ах! – воскликнула Любовь Павловна и закрыла лицо чулком.

Мы не понимали, что происходит. Брат стал сохнуть, бледнеть лицом и заметно, на глазах, уменьшаться. Когда мы поняли, было слишком поздно. От родного брата товарища капитана Немова остались только кожа да кости в буквальном смысле этого оборота речи. Зато разбухшая от пищи пиявка лоснилась, как автомобильная камера. Она радовалась началу жизни.

Глава двадцать шестая

Падение огуречного короля

Больше всех других кручинился дядя Коля Ёжиков. Он считал и, возможно, правильно, что если бы не его «Чемберлен», приплетённый им ни к селу ни к городу, брат товарища капитана Немова был бы сейчас жив и румян и не строил бы дяде Коле рожи из окошка с видом на кладбище. И потом, пока человек живой, есть какая-никакая надежда переделать его в хорошего. Опять же – похищенная машина. Разве мёртвый Севастьянов подскажет, где она спрятана?

– Я-то что, я понимаю. А начальству как объяснишь? Ему ж не скажешь, что вместо вверенного объекта, который мне поручено охранять, я находился в бане. Мне ж за это отпуск перенесут на зиму, а зимой мне нельзя никак, в Вырице у меня парник со стручковым перцем. – Дядя Коля понял, что про перец можно было и промолчать, и от этого сконфузился, как мальчишка. – Только вы того... не подумайте, что я отказываюсь вам помогать. В смысле, в пробных испытаниях вашей подводной лодки. Помогу, как не помочь, мне такие дела в охотку. Чтобы вам не ждать ещё девяносто лет, когда Марс с Юпитером в нужное место встанут.

– Спешить надо, – сказал товарищ капитан Немов. – Самое большее, на сколько можно отложить испытания, это на полчаса. То есть крайний срок – пять тридцать по московскому времени. А вам, ребята, огромное спасибо за помощь. Время позднее, идите-ка вы бай-бай. Завтра в школу, так что рекомендую выспаться.

– Ну, товарищ капитан, ну пожалуйста, разрешите нам хоть в щёлочку посмотреть на испытания вашей подводной лодки, – попросил я за нас троих – за себя, Щелчкова и Шкипидарова.

– По-моему, ребята это заслужили, – встал на нашу сторону дядя Коля. – Трудностей и опасностей они не боятся, это мы уже выяснили. Знаний у них тоже хватает. Я вон, дурень, столько лет на свете прожил, а не знал, водятся в Африке комары или не водятся. А они знают. Хорошая пошла теперь молодежь, знающая. Достойная растёт смена нашему поколению.

– Ладно, уговорили, – дал отмашку товарищ капитан Немов. – Но при одном условии: в лодке ни на какие педали не нажимать, за рубильники без спроса не дёргать, глупые вопросы не задавать и вообще ничего не трогать.

Во внутренних помещениях лодки царили чистота и порядок. Пол был устлан половиками, вдоль бортов тянулись лавочки для сидения. В уличной обуви входить на лодку было строго запрещено, поэтому сразу за входным люком в пробковом, непотопляемом сундуке хранились тапки всевозможных размеров с 35-го по 47-й включительно.

Пока дядя Коля Ёжиков подвинчивал последние гайки, а товарищ капитан Немов заводил пружины в механизме машины времени, нам со Щелчковым и Шкипидаровым было позволено осмотреть лодку. Не всю, конечно, а те отсеки, на дверях которых не висели таблички с черепом и перекрещенными костями.

Лодка нам понравилась, особенно штурвал в капитанской рубке – большой, красивый, с наборной рукояткой из плексигласа. Мы по очереди за него подержались, крутить товарищ капитан Немов не разрешил.

– Я в подводники пойду после школы, в пожарные мне уже не хочется, – сказал Шкипидаров. – Чем горелые головешки нюхать, лучше рыб в иллюминатор рассматривать да сидеть в тапочках за штурвалом.

– Да, удобная штука – подводная лодка, – сказал Щелчков. – Взять хотя бы тот случай с валенками. Вместо того чтобы зонтиком их с льдины цеплять, всплыл рядышком, руку высунул, взял валенок, на ногу надел – и готово.

– Удобная, – согласился я. – Но интересно, лодка ведь маленькая, а доплывёт она до мыса Горн или не доплывёт?

– Ну не знаю, – сказал Щелчков. – Океан – опасная штука. Налетит какой-нибудь шквал, или спрут под воду утянет, или пресная вода кончится. Всякое может быть.

– Это верно, может быть всякое. – Товарищ капитан Немов незаметно подошёл сзади. – Только если в жизни не рисковать, какой тогда вообще смысл жить? А за воду не беспокойтесь, с водой никаких проблем. На лодке имеется аппарат по перегонке морской воды. Через воронку заливаешь солёную, а на выходе получаешь пресную. Всё, ребята, посмотрели, и будет. – Он постучал по циферблату часов. – Сейчас идите с Любовью Павловной и Николаем Игнатьичем на подземный пирс и ждите завершения испытаний. Времени они займут час, чайку там пока попьёте, в шахматишки на интерес сыграете. А тебе, Игнатьич, от меня особое поручение – сам знаешь какое. Хотя если ребята согласны, можешь взять их себе в помощники.

* * *

Ещё бы мы не согласились, узнав, в чём дело. Дело же заключалось в следующем. На Фонтанке между баней и морем, как известно, имеются три моста: Калинкин, Египетский и Английский. Так вот, товарищ капитан Немов предположил, что под каким-нибудь из этих мостов покойный братец, будучи ещё не покойным, вместе с Ухаревым, своим помощником, натянули под водой сетку. Чтобы, значит, когда лодка уткнётся в сетку и примется эту сетку перерезать, на мосту или зазвонит колокольчик, или замигает незаметная лампочка, или гудочек какой-нибудь прогудит особенный – словом, будет дан наружный сигнал. Вот тогда-то и пригодится угнанная с автобазы машина. Похититель загонит её на мост и сбросит на ходу в воду, чтобы с помощью такой хитроумной подлости погубить главное дело жизни товарища капитана Немова. Ухарев ведь ещё не знает, что брат пал жертвой собственного злодейства.

В общем, надо было подежурить возле мостов. Английский мост мы вычеркнули из списка сразу – вряд ли на пешеходный мост, не рассчитанный для автомобильного транспорта, станет Ухарев загонять машину. Оставались Египетский и Калинкин. Дядя Коля взял с собой Шкипидарова и отправился на Калинкин мост. Египетский достался нам со Щелчковым. Я не знаю, как собирался действовать дядя Коля, но нам в помощь выдан был спикосрак, тот самый удивительный коробок, защищающий от любой опасности.

Было уже довольно светло, и дворники в больших рукавицах сметали мусор с тротуаров на мостовые. Редкие в эту пору автомобили проносились по пустынным проспектам. Мы стояли посерёдке моста и внимательно оглядывали окрестности. Первым встрепенулся Щелчков. Дёргая меня за рукав, он показывал на красный флажок, появившийся над чугунной тумбой. Флажок бойко трепетал на ветру и отовсюду был хорошо заметен. Только появился флажок, как с Лермонтовского, с левого берега, послышался звук мотора. Через минуту тупое рыло угнанного с базы автомобиля замаячило на въезде на мост.

Натужно преодолев подъём, машина быстро двинулась в нашу сторону. Не доезжая середины моста, водитель резко повернул руль. Машина вырулила на встречную полосу и устремилась прямо на нас, прилипших к влажному чугунному парапету.

От страха я зажмурил глаза, думая, что настал конец. Но конец всё почему-то не наставал, хотя прошло, наверное, секунд тридцать. Я вслушивался в странную тишину, пахнущую бензином и огурцами. Затем тишину нарушили знакомые голоса и звуки. Тогда я открыл глаза.

Передние колёса машины были от меня в полуметре. Рядом, возле открытой дверцы, стоял дядя Коля Ёжиков. Он ахал и качал головой:

– Понимаю, там какой-нибудь камикадзе, у них в Японии всё не как у людей. Так ведь наш вроде, и глаза не косят, и костюмчик на нём фабрики Володарского. Эй, приятель, ты там уснул? – Дядя Коля легонько дёрнул одеревеневшего водителя за рукав. – Ты чего это цепью ноги к шофёрскому сиденью-то приковал? Или жизнь уже вконец опаскудела?

– У него вся голова в порошке. – Шкипидаров тоже тёрся возле машины и совал свой нос в щёлку между дверцей кабины и дядей Колей. – Тогда, в садике, такой же голубой порошок брат товарища капитана Немова Любови Павловне на голову сыпал. Он его и на меня сыпал, перед тем как сажал в корыто. И на собаку, и на нашего Тимофея.

– Ну-ка, ну-ка? – Дядя Коля принюхался. – Всё понятно, обезволивающая присыпка, та, что делает людей управляемыми. Хитёр, однако, был бродяга-покойничек. Это надо же, двух зайцев одним ударом: и погубить подводную лодку, и избавиться от свидетеля преступления.

– Так, граждане, нарушаем? – раздался рядом суровый голос.

Заглушив мотоциклетный мотор, усатый милиционер в фуражке не спеша оставил седло и властным шагом направился в нашу сторону. Это был тот самый милиционер, которого мы повстречали на рынке, когда впервые увидели коробок.

– Ваши, граждане, документы.

Веснушки на его круглом носу алели, как на болоте клюква.

Появление представителя власти подействовало на похитителя отрезвляюще. Ухарев ожил, заулыбался, на груди его под распахнутым ватником закачались на волнах лодочки, замахали хвостом русалки.

– С добрым утречком, товарищ Гаврилов. – Он бодро загромыхал цепями. – Как служба протекает как таковая?

На ногах его были валенки, выменянные у Щелчкова на огурец.

– Вы мне, это... – ответил ему Гаврилов. – Не по делу зубы не заговаривайте. По вам давно скамья подсудимых плачет. – Он вынул из планшета бумагу. – Ознакомьтесь: «Гражданин Ухарев... возраст... рост... размер обуви... форма носа... Объявлен в розыск по делу об огурцах». Короче, быстро вылезли из кабины и перебрались сюда, в коляску. – Он кивнул на свой мотоцикл. – Раз цепями вы запаслись заранее, значит можно обойтись без наручников. Ну а вы, – усатый милиционер оглядел нашу разнокалиберную компанию, – вы, случайно, не соучастники будете?

Я сглотнул и на всякий случай вытащил на свет спикосрак.

– Всё в порядке. – Усатый милиционер приложился рукой к фуражке.

Ровно через десять минут уворованная с базы машина вернулась на законное место.

А ещё через пятнадцать минут мы стояли на полутёмном пирсе и дожидались возвращения «Любовь Павловны».

Глава двадцать седьмая

Прощальный завтрак

Испытания прошли на «отлично». За один человекочас пребывания подводного корабля в акваториях реки и залива товарищ капитан Немов выполнил следующие задачи: 1) Зарядил аккумулятор машины времени на достаточно долгий срок; 2) с помощью специального хронощупа выловил из недалёкого прошлого образец материальной культуры в виде древнего эмалированного ведра; 3) обнаружил на дне залива следы деятельности хомо сапиенс субмаринис, то есть человека подводного – возможно, предка современного, сухопутного.

И главное: товарищ капитан Немов осуществил-таки запуск в будущее первого в мире живого существа, заменив в механизме времени будильники на часы с кукушкой. Этим первым в мире путешественником во времени стал Тимофей Петрович, наше храброе общественное животное. Его даже уговаривать не пришлось, он самолично напросился участвовать в опасном эксперименте и выдержал его как герой.

После первого короткого испытания товарищ капитан Немов провёл несколько более продолжительных, но это уже без нас. Мы учились, а о капитанских делах нам докладывал дядя Коля Ёжиков, помогавший товарищу капитану в свободное от дежурства время.

Прошёл апрель, наступил май и покатился по направлению к лету. Как-то утром, была суббота, дядя Коля вызвал нас запиской на автобазу. Записку доставил Шашечкин, его верный ученик и помощник. В руке он держал авоську с чёрным хлебом и колбасой.

– Вы читайте, а я пошёл, мне ещё ситро покупать.

Лёшка Шашечкин отдал нам листок.

Развернув записку, мы прочитали, что сегодня в полдень товарищ капитан Немов отправляется в далёкое плавание и приглашает нас по этому случаю на прощальный дружеский завтрак. Место сбора: камбуз подводного корабля «Любовь Павловна».

«Ровно через 15 минут жду вас на автобазе», – приписано было на обороте.

Глава двадцать восьмая

Чудо-юдо рыба хек

– Есть в океане такая рыба, называется хек. Редко кому удаётся эту рыбу поймать, но если уж кто поймает, – товарищ капитан Немов лукаво глянул на хозяйничавшую за камбузным столом Любовь Павловну, следя за её ловкими пальцами, режущими чайную колбасу кружочками и накладывающими их на тарелку с кусками хлеба, – то считай, что он поймал своё счастье.

– А вы? – спросил Щелчков товарища капитана Немова. – Вы когда-нибудь эту рыбу видели?

– Я? – Товарищ капитан улыбнулся и, подойдя к аквариуму, занимавшему четверть камбуза, легонько постучал по стеклу: – Люба, рыбонька моя, цып-цып-цып!

Из-за жидких мочалок водорослей показались два рыбьих глаза и усеянная зубами пасть.

– Подожди, красавица, я сейчас...

Капитан отошёл к столу, взял с тарелки приготовленный бутерброд и под хищный взгляд из аквариума вернулся к своему чуду-юду. Бутерброд был съеден мгновенно. Рыба тыкалась в стеклянную стенку и требовала себе добавки. Что-то в её рыбьих манерах напомнило мне нашу соседку, только вслух я этого не сказал, не хотел никого обидеть.

– Вот она у меня какая.

Товарищ капитан Немов играючи погрозил ей пальцем, затем жестом пригласил всех к столу.

Лимонад был уже налит, чайная колбаса нарезана, принесённые дядей Колей ландыши пахли летом, праздником и каникулами, до которых оставалась неделя.

– Первый тост за моих друзей. Если бы, ребята, не вы, – тут товарищ капитан Немов коротко кивнул в нашу сторону, – и не ты, Николай Игнатьич, – дядя Коля скромно потупился, ткнувшись носом в стакан с напитком, – мы бы вряд ли собрались здесь сегодня. Так что, друзья, за вас! За помощь, которую вы мне оказали!

Стакан в руке товарища капитана со звоном обошёл всех по кругу.

Ситро ударило пузырьками в нёбо, и я решился задать вопрос:

– А нас вы с собой возьмёте?

– Почему не возьму? Возьму. Только не в этот раз. – Товарищ капитан Немов виновато развёл руками. – Как бы это вам объяснить доходчивее... – Он немного пригубил из стакана, поперхнулся, и щёки его зарделись. – В общем, мы с моей любовью... то есть Любовью Павловной отправляемся сегодня вдвоём. Путешествие наше, как бы это сказать...

Он замялся, потеряв слово.

– Свадебное, – подсказал дядя Коля и хитровато подмигнул нам. Затем наполнил стаканы доверху, поднялся и торжественно произнёс: – За дружбу мы уже выпили. Предлагаю тост за любовь.

– Ваня, – Любовь Павловна повернулась к товарищу капитану Немову, заедающему ситро бутербродом, – а давай Николая Игнатьича мы возьмём с собой?

– Нет уж! – Дядя Коля замотал головой. – Видел я ваш берег турецкий. Комары и те там не водятся, а какая без комаров жизнь. – Дядя Коля подмигнул нам опять. – И потом, на кого ж я базу свою оставлю? Не на Лёшку же, который чайную колбасу от любительской отличить не может. Нетушки, давайте уж без меня.

Я сидел за капитанским столом и чувствовал: чего-то мне не хватает. И лимонада выпил вроде от пуза, и бутербродов съел на четыре больше, чем Шкипидаров, и в плаванье нас взять обещали. Наконец до меня дошло. Спикосрак! Уйдёт товарищ капитан в плаванье, кто же будет нас тогда выручать?

Должно быть, мой безмолвный вопрос слишком крупно отпечатался у меня на лбу, потому что товарищ капитан Немов вдруг внимательно взглянул на меня.

«Думаю, что тебе он больше не нужен», – сказали его глаза.

Я подумал-подумал и согласился.

Предисловие

Самое великое, самое поразительное, самое ужасное и самое смешное изобретение всех времён и народов – думаете какое?

Колесо?

Да, изобретение поразительное. Да, великое. Но что же в нём ужасного и смешного?

Чайник?

Тоже не вызывает смеха. Разве что немножечко ужаса, если капнешь кипятком на ногу.

Мясорубка? Утюг? Ракета?

Нет, нет, нет и ещё раз нет!

Что, сдаётесь, дорогие читатели? Ладно, больше не буду мучить.

Ну так вот: самое поразительное, самое великое и ужасное – ужаснее не бывает! – самое странное и самое смешное из всех изобретений на свете – это, конечно же, коммунальная квартира.

Честь такого изобретения принадлежит нам, петербуржцам.

Имя изобретателя неизвестно, но плодами этого великого опыта до сих пор пользуются миллионы людей в России. В одном только Петербурге на сегодняшний день насчитывается тысяч за шестьдесят таких вот коммунальных квартир.

Коммуналка – это маленький космос, населённый удивительными существами. Хомо коммуналис – я бы назвал их так. Они сильно отличаются от обычного хомо сапиенса, живущего на отдельной площади. Это я утверждаю наверняка, потому что сам без малого двадцать лет обитал в коммунальных стенах. И явления, в них наблюдаемые, имеют нереальный характер, и время бежит иначе, будто в каком-нибудь параллельном мире.

Где бы вы, к примеру, увидели человека в трусах и майке, с головой в трёхлитровой банке?

А в коммунальной квартире – запросто. Я сам был тому свидетель.

Наш сосед Иван Капитонович как-то ночью захотел подкрепиться квашеной капустой из банки, но, вместо того чтобы таскать её пальцами, как это делают нормальные люди, зачем-то сунулся туда головой. Засунуть-то он голову внутрь засунул – хотя непонятно как, горлышко-то у банки узкое! – а вот вытащить обратно не смог. Так и мучился до утра на кухне, пытаясь освободиться. Утром вышел на кухню другой наш сосед, Беневич, увидел странного инопланетного жителя, подумал – Землю захватили тау-китайцы! – ну и шарахнул ведром для мусора Ивану Капитоновичу по голове. Только самое смешное не в этом, самое смешное в другом. За эту самую разбитую банку, как за погубленную личную собственность, пожиратель ночной капусты подал на бедного Беневича в суд. И – представляете? – выиграл дело.

А вот ещё коммунальный случай.

Однажды ночью сосед Кузьмин – милицейский, между прочим, работник – припёр со стройки неизвестно зачем ведро горячей, не застывшей ещё, смолы. И пока нёс её по тёмному коридору, споткнулся о соседского ёжика и растянулся на дощатом полу. Обнаружили его тоже под утро, хотели помочь подняться, а он намертво приклеился к полу. Помню, даже вызывали спасателей, чтобы выковырять его из смолы. Хорошо хоть ёжик не пострадал.

Истории, подобные этим, можно рассказывать бесконечно.

Про привидения, живущие в зеркалах.

Про утренние очереди в туалет, когда на шеях полусонных жильцов, как какие-нибудь рыцарские доспехи, красуются крышки от унитаза.

Про Шилова Артура Романовича, прорывшего у себя из комнаты подземный ход под Усачёвские бани...

Они смешны и в то же время печальны, эти случаи из коммунального быта. Они реальны и вместе с тем фантастичны.

Коммуналка ломает судьбы, превращает людей в преступников. А других, наоборот, – сплачивает.

Лично я благодарен жизни за тот коммунальный опыт, который она мне подарила. Почему-то мне всё время везло. Люди, жившие со мной в одних стенах, были хоть и странные, хоть и с придурью, но все добрые, щедрые, все отходчивые. Если кто-то кого-то и обижал, то и каялся потом выше меры, и старался свой грех загладить.

Ну конечно, бывали и исключения. Из-за глупости в основном и зависти.

Некоторые, случалось, что приворовывали. Так, по мелочи, ничего особенного. Там прищепку бельевую возьмут, здесь отсыплют полпачки соли.

Теснота тоже имела место.

Тебе хочется, допустим, уединиться, почитать про какого-нибудь Тарзана, а у папы в это время хоккей, и он ревёт как оглашенный у телевизора. А у соседей, что напротив, у Клюевых, дочка треплет тебе нервы на фортепьяно. А нетрезвый сосед Ерёмин учит сына приёмам самбо – так, что рушится посуда в буфете.

Только не было бы у меня этого опыта – опыта коммунальной жизни, – не было бы и многих историй, которые, кроме как в коммуналке, нигде больше произойти не могли. И тех, что я упомянул выше, и той, которая вас ждёт впереди.

Тем более происходили они в Коломне, таком месте старого Петербурга, где грань между фантастикой и реальностью настолько неотчётлива и размыта, что порой нелегко понять, человек перед тобой или призрак, дом или летучий корабль.

Фонтанка, вода канала, краны над кромкой города, тесные пространства дворов, в которых звуки, родившиеся однажды, не умирают, а продолжают жить, – вся эта безумная атмосфера, сдобренная балтийскими сквозняками и белыми туманами по утрам, способствует смещению взгляда в сторону нереального, фантастического.

Где, как не в петербургской Коломне, мог бродить по улицам нос, убежавший от своего хозяина.

А герой «Медного всадника», бросивший в лицо державному истукану решительное «Ужо тебе!..», – в Коломне, и только в ней, мог мечтать о своём призрачном счастье.

И история, которую вы сейчас узнаете, вполне сошла бы за классическую фантастику, не проживай её герои в Коломне, самом вымышленном и самом реальном месте петербургской вселенной.

В общем, переверните страницу...

Глава 1

Крючок на железного крокодила

Когда-то давно в Фонтанке, как в любой нормальной реке, водились толстокожие крокодилы и прочая зубастая дрянь. Затем с изменением климата крокодилы стали мельчать и выродились в рыбку-колю́шку, от которой даже драные уличные коты брезгливо воротят морду.

Память о былых крокодилах сохранилась лишь в городском фольклоре («По улице ходила большая крокодила»), стихах Корнея Чуковского да любимой игре мальчишек, живущих на берегах Фонтанки.

Игра эта так и называется «Охота на крокодила». Играть в неё можно поодиночке, вдвоём, втроём – короче, сколько наберётся желающих.

Суть игры состоит в следующем.

Из проволоки – обязательно толстой – делается железный крюк, закрепляется на длинной верёвке и забрасывается со спуска в реку. Дальше – просто: тянешь верёвку, и всё, что нацепилось на крюк, выволакиваешь со дна на берег.

Конечно, никаких крокодилов из Фонтанки крюком не выловишь, зато можно достать со дна ржавый обод от довоенной бочки, пучеглазый антикварный противогаз или череп первобытного человека – это уж как кому повезёт.

Шестиклассник Андрюша Пряников был очень большой любитель этой интересной игры.

Ещё Андрюша любил фантастику, компьютерные игры-стрелялки, экспедиции за Аларчин мост, где водились саблезубые монстры, маскирующиеся под обычных прохожих, летние походы на озеро, папу, особенно когда у папы получка, праздничный салат «оливье» и мамины пирожки с капустой.

Чего Андрюша Пряников не любил, так это скучных семейных праздников, когда нужно притворяться пай-мальчиком, сидеть сиднем за накрытым столом, сильно не набивать рот, не чавкать, не орать, не смеяться и пользоваться ножом и вилкой.

Единственное, что его мирило с этим обязательным наказанием, – пепси-кола и салат «оливье», про который мы уже говорили.

Шёл октябрь, накрапывал дождь, и набережная была пустынной.

Редкие прохожие и машины нарушали в то субботнее утро необычную для города тишину.

Впрочем, ничего необычного в этой тишине не было. Осень, суббота, утро, вялый осенний дождик. Кому охота выбираться на улицу или идти под дождём в гараж, чтобы ехать потом куда-то под скрип дворников на мокром стекле?

Андрюша Пряников дождя не боялся. Он стоял на широком спуске, заваленном подгнившими листьями, непонятно откуда взявшимися. Ближайший садик с чахлыми деревцами был отсюда за полтора квартала, на набережной деревьев не было – последние столетние тополя срубили давным-давно, когда Андрюшу ещё кормили с ложечки.

Андрюше было слегка обидно, что сегодня охота на крокодилов будет проходить в одиночестве. Лучший друг его, Серёжа Овечкин, был отправлен под конвоем родителей на все выходные в Саблино отбывать там трудовую повинность – убираться на садовом участке.

Раскрутив на верёвке крюк, Андрюша Пряников прицелился по-ковбойски и зашвырнул свою железную снасть в мутно-серую глубину Фонтанки.

Глава 2

Подводные флибустьеры

Форд-амфибия защитного цвета с нарисованными на его низких бортах кустиками подводных растений медленно полз по дну.

Муть клубами поднималась к поверхности, но сидевший за рулём человек, кажется, нисколечко не боялся, что какой-нибудь любопытный на берегу обнаружит присутствие под водой посторонней колёсной техники.

Водитель равнодушно смотрел на нахальных губастых рыбок, как те плющат свои рыбьи носы о пуленепробиваемое стекло машины. Временами, когда подводная братия уж очень густо облепляла стекло, водитель зыркал акульим глазом, и рыбки в страхе разбегались по сторонам.

Ему ужасно как хотелось курить. Если бы не хмурый хозяин, развалившийся на сиденье сзади, он бы точно, несмотря на запрет, вытащил из бардачка сигареты и дымил бы, как Змей Горыныч, из всех отверстий своей стриженой головы. Но при хозяине попробуй курни – мигом вылетишь с работы на улицу, а то и вовсе на ближайшее кладбище.

Рукавицын хозяин строгий. Но и платит зато по-царски.

– Неужели и сегодня впустую? – сказал хозяин, глядя в муть за стеклом. – Ты фонарь-то хоть пошибче вруби, нечего на аккумуляторах экономить.

– Врубил на полную, сами ж видите, – ответил человек за рулём. – Не беспокойтесь, отыщем ваш чемоданчик. Не иголка... И Фонтанка не Миссисипи...

– Ты не умничай, мне умные не нужны, – сказал хозяин, недовольно сощурясь. – Я тебе плачу не за ум, а за то, что разбираешься в технике. А умных вон в любой академии я куплю по триста баксов за штуку.

Человек за рулём примолк.

Луч прожектора за стеклом амфибии выхватывал из придонной мути всевозможный исторический мусор: ржавые консервные банки из-под съеденной китайской тушёнки, корпус первого телевизора «КВН», лошадиную чугунную ногу конной статуи кого-то из императоров.

– Стоп! – воскликнул хозяин нервно. – Вон же, слева, где рыбки плавают! Саквояж! Тот самый! Рули налево!

Форд-амфибия плавно затормозил.

Из капота выдвинулась клешня. Тихонько загудел сервопривод.

Хозяин, перевесившись через спинку, потянулся к рычажку управления. Водитель деликатным движением оттеснил его руку в сторону. Наломает хозяин дров, а отвечать потом ему, подчинённому.

Клешня вплотную приблизилась к саквояжу.

Оставалось совсем немного – зажать находку плавающими захватами и доставить на борт машины.

– Слава Богу, в которого я не верю! – перекрестил себя кулаком хозяин. – Теперь-то мы тебя не упустим! Теперь мы точно кое-кому покажем, кто на этой земле хозяин.

Неожиданно за бортом амфибии мелькнул какой-то посторонний предмет. Крюк с привязанной к нему лохматой верёвкой проскрёб рядышком с хромированной клешнёй, зацепил саквояж за ручку и потащил его к гранитному берегу.

Глава 3

Удивительная труба

Правильно заметил однажды писатель Чехов, что есть две области человеческой деятельности, в которых каждый себя считает специалистом первой величины. Это литература и медицина. С тех пор как знаменитая фраза Чехова была пущена в оборот, к этим двум добавилась ещё одна область: искусство.

Папа Андрюши Пряникова работал в Эрмитаже в пожарной части, охранял национальное достояние от прожорливой стихии огня. И, как всякий уважающий себя музейный работник, в искусстве разбирался ничуть не хуже, чем в технике сматывания пожарной кишки или способах обработки специальной пеной поверхностей, охваченных пламенем.

Вот и сейчас, когда Пряников-старший увидел сына с непонятной трубой в руке, первым делом он оценил незнакомый предмет с точки зрения знатока и специалиста.

Труба действительно была достойна того, чтобы украсить любую музейную экспозицию старинных приборов и инструментов. Не длинная, сантиметров тридцать, и лёгкая, будто внутри её ничего не было, один воздух, она представляла собой гладкий цилиндр из меди с тонкой вязью каких-то буковок непонятно на каком языке. Выпуклые толстые стёкла, вставленные изнутри в корпус, замыкали её торцы.

– Где взял? – спросил Пряников-старший сына, стоявшего у открытой форточки с глуповатой, но счастливой физиономией.

– На дне, – ответил Пряников-младший, улыбаясь во всё лицо.

– Ну-ка, ну-ка, – папа протянул руку, – дай-ка погляжу твой улов.

Осторожно взяв у сына трубу, папа долго изучал её взглядом. Потом долго с неразборчивым шёпотом вчитывался в неизвестные письмена, как будто понимал их значение.

– Папа, ты в стёклышко посмотри! – возбуждённо посоветовал сын.

Папа сунул правый глаз в стёклышко, и язык его выдвинулся наружу.

– Ничего себе... – пробурчал он, но тут запели дверные петли, и на пороге возникла мама.

– Что-то я в последнее время сделалась такая метеозависимая! Кажется, подхватила насморк.

Она щёлкнула кнопкой зонтика, и тот, раскрывшись сиреневым парашютом, отправился на просушку за холодильник. Рядом с ним легли пакеты с продуктами из фирменного магазина «Пятёрочка».

– Нет, вы только себе представьте! – возмущённо сказала мама, поправляя перед зеркалом чёлку. – Пошла в кондитерский на площади Репина, а там уже кондитерским и не пахнет, там уже непонятно что! Какая-то «Лавка древностей». Короче – очередная скупка, чтобы бабушек и дедушек обирать!

Наконец она заметила мужа, сына и открытую форточку с выглядывающим из неё сквозняком.

Мама возмущённо чихнула и кинулась её закрывать.

– Совсем меня простудить решили! – Мама недовольно поёжилась. – Ты забыл, что сегодня вечером мы идём в филармонию на Нестеренко? Единственный эксклюзивный концерт, а я буду чихать как дура, краснеть и умирать от стыда! Ой, а это что ещё за сокровище? – Она увидела в руках у мужа трубу.

– Это я в Фонтанке поймал! – с гордостью сообщил сын. – Папа, дай ей посмотреть в стёклышко.

Старший Пряников протянул трубу маме.

– Ух ты! – сказала мама, приставив окуляр к глазу. – И где же я однажды такое видела? В «Клубе кинопутешественников», наверное? Или в «Нэшнл джиографик» в библиотеке?

– Труба подзорная типа «калейдоскоп», – улыбаясь, сказал Пряников-младший. – Я в неё на Луну смотрел. Видно лучше, чем в окно соседнего дома.

– Это ещё что за признания! Ты подглядываешь в окна к соседям? – Мама строго посмотрела на сына. – И на что ты, интересно, там смотришь?

– Машенька, – вступился за сына папа, – это же он так, для сравнения. Он же имел в виду оптические свойства трубы, а не каких-то там конкретных соседей.

– У ребёнка, между прочим, самый опасный возраст, – сказала на это мама. – Кругом сплошная преступность и наркомания. Вон вчера по телевизору показали, как в Купчино в школе на Пражской улице старшеклассники избили учителя.

– В моё время было наоборот, – удивившись, ответил папа.

– В твоё время вечерами можно было спокойно ходить по улицам и не думать, что из подворотни выскочит какой-нибудь бомж и выхватит у тебя сумочку. – Мама сердито фыркнула. – А что творится на дискотеках?!

Андрюша Пряников протяжно зевнул.

Когда родители говорили о педагогике, нужно было или затыкать уши, или срочно переводить стрелку их разговора на что-нибудь реальное и земное. На то, к примеру, что в понедельник на урок ОБЖ всем велели явиться с куском верёвки и пустыми пластиковыми бутылями. Олег Семёнович им собирался показывать, как изготавливать спасательный пояс на случай, если упадёшь в воду, а поблизости не будет спасателей.

Но про бутыли говорить не пришлось.

Кто-то громко постучал в дверь. Это был старик Потапыч, сосед. Он вернул им полпакета гороха, которые занимал в июле, чтобы сварить себе гороховый суп.

Глава 4

«Лавка древностей» на площади Репина

«Лавку древностей» на площади Репина свои в шутку называли ЛДПР.

«Свои» – это её хозяин Рукавицын Эрдель Терьерович, с которым вы уже познакомились в главе «Подводные флибустьеры», и три его ближайших помощника – Когтев, Ногтев и Локтев.

С Локтевым вы тоже чуть-чуть знакомы, он был водителем той самой амфибии, чей вояж по дну Фонтанки-реки завершился столь плачевным финалом.

Кабинет хозяина – а действие этой главы происходит в нём – располагался в глубине магазина за тяжёлой железной дверью.

Снаружи, за решётками окон и за старыми кирпичными стенами, бушевала петербургская осень, а в кабинете была зима, здесь царствовал арктический холод. Его источником был ледяной взгляд хозяина «Лавки древностей», от которого даже поздние осенние мухи тихо замерзали в полёте и падали с мелким стуком на потёртые половицы пола.

Хозяин расположился в кресле старинной венецианской работы с круглым зеркалом в резном подголовнике, отражавшем яйцевидную лысину, и с педалями для разминки ног.

В руке его была фотография.

Когда хозяин открывал рот, по лицам молчаливых помощников прокатывалась нервная судорога.

– Обалдуйство! – кричал он хрипло. – Слимонил из-под самого носа! Я вбухиваю колоссальные бабки, я придумываю роскошный план, и вдруг является какой-то сопляк – и всё мгновенно превращается в прах!

Он с размаху вдавил в педаль свою правую, толчковую ногу. Кресло вздрогнуло и припустило назад, звонко цокая по полу копытами. Эрдель Терьерович сказал ему «тпру!», и кресло замерло с обиженным скрипом.

– Короче, вот фотография того рыболова. – Он подбросил фотографию в воздух, и та плавно, как летучий корабль, поплыла по круговой линии, притормаживая на секунду-другую возле глаз каждого из помощников. – Сделана автоматической камерой, встроенной в перископ амфибии, поэтому и качество не ахти. Но физиономию разобрать можно.

– Все они на одно лицо, – сказал Когтев по кличке Коготь.

– Которое кирпича просит, – добавил Ногтев по кличке Ноготь.

Локтев по кличке Локоть хрюкнул и оскалил клыки.

– Ещё раз откроешь пасть – залеплю её липучкой для мух! – сказал Эрдель Терьерович Когтю. – То же самое относится и к тебе. – Он сурово взглянул на Ногтя.

Помощники сейчас же вытянулись в струну и громко щёлкнули тяжёлыми каблуками.

– Если не найдёте мальчишку и не вытрясете из него саквояж, всех троих с камнями на шее командирую на дно Фонтанки.

Эрдель Терьерович кивнул на сундук, где хранился запас булыжников, предназначенных для подобных командировок.

– Сегодня, завтра, крайний срок – понедельник, но только чтобы содержимое саквояжа лежало здесь, на этом самом столе. – Хозяин грохнул кулаком по столу, заваленному музейным хламом. – Того, кто принесёт его первым, я сделаю своей правой рукой.

Он подмигнул им сразу всеми глазами, которые были у него на лице.

– Так ведь это... ну... содержимое... как же мы его принесём, когда не знаем типа, что в саквояже? – удивлённо поинтересовался Ноготь.

– Ах тебе ещё сказать, что внутри? – ядовито ухмыльнулся хозяин. – Может, сразу спросишь у меня номер счёта, на котором я держу деньги в Швейцарском банке?

– Нет, начальник, Ноготь говорит правильно, – заступился за Ногтя Коготь. – Вдруг мальчишка чемоданчик уже того... Типа сплавил или слил по дороге. По-любому, вдруг такая сатира юмора? Лучше б знать, чтоб потом не париться.

Эрдель Терьерович сдвинул брови:

– Вы мне это... мозги не компостируйте. То есть как это «слил по дороге»? Он, по-твоему, что, карманник? Это ж не бумажник, а саквояж!

Хозяин фыркнул и затопал ногами.

Кресло-конь сверкнуло копытами и аллюром поскакало по кабинету. Рукавицын, хрипя и булькая, обозвал помощников баклажанами и выдал им крылатую фразу:

– Если враг не сдаётся, его покупают.

Затем вытащил из кармана большую тысячеевровую купюру и, обмахнув ею вспотевшее от скачки лицо, продолжил:

– А поскольку мир я делю на тех, кто мой враг сегодня, и на тех, кто им станет завтра, то и справиться с таким громадным числом врагов можно лишь при одном условии: надо сделаться самым богатым человеком на свете, чтобы их всех купить.

– Стопудово! – воскликнули в один голос Ноготь и Коготь.

– Гениально! – перевёл их дружное восклицание на привычный язык Локоть.

– И поможет мне это осуществить, – Рукавицын безумным взглядом посмотрел на своих помощников, – небольшая такая трубочка наподобие подзорной трубы, спрятанная в том саквояже, который вы сегодня прошляпили.

Глава 5

Исчезновение чудесной трубы

К счастью – или к несчастью, пока ещё неизвестно, – шестиклассник Андрюша Пряников ничего про эти планы не знал.

Родители ушли в филармонию и вернуться обещали не скоро. Так что длинный вечер субботы он мог полностью посвятить находке, чем и занялся с большим удовольствием.

Первым делом Андрюша выяснил, насколько сильно увеличивает труба.

Сначала он наблюдал за улицей, выбирая то голубя на карнизе, то спешащего по делам прохожего или номер проезжавшей машины. Оказалось, что и голубь, и человек – вообще любые существа и предметы – увеличиваются только в том случае, если этого сильно хочешь.

Затем Андрюша занялся небом.

Вот тут и выяснилось странное обстоятельство: дело в том, что удивительная труба, стоило её навести на небо, могла показывать поверхность любой планеты, на которую набредал ваш глаз. И при этом – независимо от погоды. То есть тучи ли, осенний ли дождик – словом, всё, чем так щедра атмосфера, совершенно не влияло на видимость.

Но это было ещё не всё.

На той планете, на которую вы смотрели, было видно любое деревце, различались всякий маленький паучок или трещинка на панцире черепахи.

Вот такая замечательная находка попала в руки петербургского школьника, шестиклассника Пряникова А. С.

Прошёл час, за ним другой, потом третий.

Андрюша всё исследовал небо, перебирал за звездой звезду, лазил в тихие уголки галактик, забирался в туман туманностей.

Был бы он чуть-чуть повнимательнее и спустился б на минутку на землю, то увидел бы на соседней крыше нахохлившееся пернатое существо, внимательно за ним наблюдавшее. Но мелькающая звёздная карусель не давала ему отвлечься.

Ни колец, регулирующих настройку, ни каких-нибудь незаметных кнопочек Андрюша Пряников на трубе не нашёл. Труба сама отыскивала планеты и далее стеклянным зрачком приближала их поверхность к Андрюше.

Следующее поразительное открытие Андрюша сделал почти случайно. Скользя глазом по одной из планет, он подумал вдруг в какой-то момент, а существуют ли на планете жители.

И только он так подумал, как из-за дерева утиной походкой вышел низенький человек в шляпе. Нос его был картошкой, уши сморщились, как перезрелые груши, руки сунуты по локоть в карманы. Человек взглянул на Андрюшу и немедленно скрипуче зевнул. Затем вытащил из кармана руку и, из пальцев соорудив фигу, показал её небесному наблюдателю. После этого он снова зевнул и, как утка, уковылял за дерево.

«Не очень-то радушная встреча», – подумал Андрюша Пряников и сместил свой прибор в сторону, надеясь отыскать среди звёзд более гостеприимное место.

Тук-тук-тук – постучали в дверь.

Андрюша оторвался от наблюдений и с неохотой сказал:

– Войдите.

Это снова был Потапыч, сосед. Он просунул свою крупную голову между дверью и дверным косяком. Голова была похожа на тыкву, по ошибке выросшую из туловища.

– Мне бы полстаканчика риса, – грустным голосом попросил Потапыч.

Как тут было отказать старику, их соседу по коммунальной жизни. И, оставив без надзора трубу на подоконнике под открытой форточкой, он отправился с соседом на кухню.

Путь на кухню был бесконечно долгим.

Коридор в их коммунальной квартире протянулся, как глубокий туннель, проложенный сквозь породы времени.

Поколения коммунальных жильцов выставляли в общественный коридор мебель всех эпох и народов – от ампирных платяных небоскрёбов и расшатанных трофейных трюмо до хромых отечественных торшеров. Может, где-нибудь в Венеции или Риме и существует непрактичный обычай выкидывать деревянный хлам, отслуживший своим хозяевам, но только не в квартире, где жили Пряниковы. Непонятно, как получилось, но даже лютые блокадные зимы пощадили коридорные баррикады. Даже в годы массового исхода на застраивающиеся городские окраины, в те самые мелкокалиберные квартиры, ныне называемые «хрущобами», ни одна колченогая этажерка не отправилась из коридора в костёр.

Поэтому, пока Андрюша с соседом добирались до коммунальной кухни, пока Андрюша отсыпал ему рис и возвращался коридором обратно, времени прошло очень много.

Когда Андрюша вернулся в комнату, первое, что он увидел с порога, это был пустой подоконник и сиротливо висящий в воздухе неприкаянный дух потери.

Глава 6

Сантехник Лобов

Временно оставим Андрюшу Пряникова один на один с потерей, сами же из его квартиры снова переместимся на площадь Репина, к зданию горчичного цвета, где на первом этаже над витриной написано старинными буквами: «Лавка древностей».

Мы попали сюда удачно.

Как раз открылась дверь магазина, и оттуда на субботнюю площадь вышло вам уже знакомое трио: Ногтев, Когтев и следом Локтев, щёлкающий на ходу зажигалкой.

Выйдя, каждый из помощников Рукавицына кисло глянул на осеннюю хмурь и на стаю интуристских автобусов, что стояли возле скверика на приколе.

Дружно сплюнув на разбитый асфальт, они отправились выполнять задание.

Ногтев – по каналу к Английскому проспекту с поручением обойти все кафе, молодёжные и вообще любые, которые имелись в окрестностях.

Когтев пошагал на Садовую, ему были поручены дискотеки.

Локтев начал поход с Фонтанки, в его задачу входили дворы и улицы.

Цель у всех была понятно какая: найти мальчишку, который на фотографии. Поэтому у каждого из помощников имелась копия секретного снимка.

Пока Ноготь с Когтем как заведённые стаптывали каблуки и подошвы, мотаясь по увеселительным заведениям, Локоть поступил по-другому.

Немного походив по дворам, Локоть понял, что с таким же успехом можно просто пойти в пельменную, занять позицию за столиком у окна и ждать, когда пацан с фотографии пройдёт мимо него сам.

А заодно и перекусить пельменями.

И надо было такому случиться, что именно в тот момент, когда первая пельменя с тарелки приготовилась быть съеденной заживо, за столиком объявился гость.

– Здорово, Локоть, как живёшь-поживаешь?

Больше всего на свете Локтев не любил двух вещей: телевизионного канала «Культура» и когда его кто-нибудь отрывал от спокойного поедания пельменей.

Локтев посмотрел одним глазом (другим он следил за улицей) на того, кто задал вопрос.

Человек был в вязаной шапочке и заношенной клеёнчатой куртке. Болотные сапоги с отворотами и пятнистой раскраски брюки довершали его наряд. Короче, это был Лобов, старинный приятель Локтя, которого все близкие и знакомые ласково называли Лбом.

Лоб работал сантехником, и к запаху сибирских пельменей добавился тот особенный аромат, который отличает сантехников от рабочих других профессий.

– Лоб? – удивился Локтев, и мгновенно в его мозгах заработала логическая машинка.

«Вот, – подумал радостно Локоть, – вот тот, кто мне поможет найти мальчишку! Сантехнику открыты двери любой квартиры! Потому что в любой квартире есть раковина, ванна и унитаз! Ну а про саквояж и трубу, которая лежит в саквояже, Лбу знать вовсе не обязательно».

– Какая встреча, Лоб, ты ли это? – воскликнул Локоть, приподнявшись со стула. – А не отметить ли нашу встречу порцией сибирских пельменей?

Локоть широким жестом пригласил сантехника к столику.

За первой порцией последовала вторая, за второй третья, и где-то на подходе к шестой Лоб растаял и готов был выполнить для своего лучшего друга Локтя что угодно, хоть сплясать на столе. А уж такой пустяк, как походить по квартирам и выяснить, где живёт мальчишка, он сделает «вообще за спасибо», что означает на деловом языке от 80 до 100 у. е.

Получив в задаток от Локтя хрустящую зелёненькую бумажку, благоухающий пельменями Лоб покинул своего щедрого друга и отправился выполнять обещанное.

Глава 7

Петушок

Большая птица непонятного вида летела над вечерней Коломной.

Только опытный глаз орнитолога определил бы в ней не орла, не беркута, а самого обыкновенного петуха, какого встретишь в любом курятнике.

Выглядел петушок ужасно. Вялый гребень, свёрнутый набекрень, был какой-то весь пожёванный и помятый. Хвост мочалкой мотался по ветру, сморщенные веки набрякли. Посмотри он на себя в зеркало, наверняка бы не узнал в отражении того задорного горластого крикуна, каким был в молодые годы.

Над ним бежали перелётные облака, пахнущие осенью и дождями, но петушок от них держался подальше. Его изношенные старые кости и без того страдали от ревматизма и всякий раз при перемене погоды ныли и скрипели в суставах.

Внизу тянулись петербургские крыши, обрываясь в ущелья улиц и бездонные колодцы дворов.

Петушок держал курс на север.

В его цепких когтистых лапах была зажата небольшая труба, украшенная мелкими буковками непонятно на каком языке.

Перемахнув под углом Садовую, петушок чуть изменил направление и летел теперь на северо-запад, в закуток Канонерской улицы, в тихий дворик в самом её конце.

Здесь в сарайчике за железной дверью он и жил своей петушиной жизнью.

– Кири-ку-ку! – прокричал он хрипло, опускаясь на подпиленный тополёк, росший рядом с его жилищем.

Из сарая никто не вышел. Это значило: хозяин отсутствовал.

Петушок устало вздохнул и опять заработал крыльями. Перелетев с тополя на сарай, он привычно нырнул в отдушину, специально проделанную под крышей и прикрытую незаметной тряпочкой.

Оказавшись внутри сарая, сначала он отделался от трубки, добавив её к куче металла, неряшливо наваленной на полу. Затем сунулся в кормушку у стенки, но не нашёл там ни единого зёрнышка.

– Это называется благодарность! – тоскливо пробормотал петух. – Целый день таскаешь цветной металл, надрываешься, губишь своё здоровье, а этот деспот, этот дремучий хам, эта жадная немытая образина даже не почесалась оставить хоть немного еды! Улечу!

Он встопорщил перья и сердито завертелся на месте.

– Лучше буду, как какая-нибудь ворона, побираться по городским помойкам, чем вот так, за дырку от бублика, горбатиться на этого скупердяя!

Петушок со злости взлетел на стенку и ударил клювом по выключателю.

В сарайчике зажглась лампочка. Петушок оглядел жилище, надеясь отыскать среди хлама, в беспорядке лежащего на полу, хоть какую-нибудь завалящую корочку. Но ничего съедобного не увидел. Вокруг лежали дверные ручки, латунные детали водопровода, мохнатые мотки проволоки, клапаны от сливных бачков, бюсты государственных деятелей и прочие предметы из цветного металла, которыми промышлял хозяин.

Птичий взгляд наткнулся на трубочку, последнюю сегодняшнюю добычу.

Медный блеск коротенького цилиндра отразился в петушиных зрачках. Там, на улице, пока он следил за окнами, пока долго и терпеливо ждал, когда мальчишка отлучится из комнаты, пока, рискуя головой и свободой, сигал в форточку, а потом обратно, было некогда рассмотреть как следует украденный из квартиры предмет – слишком нервная была обстановка. Выражаясь на курином жаргоне, надо было не щёлкать клювом и делать когти, покуда не замели.

Постепенно птичий взгляд из рассеянного стал сосредоточенным и серьёзным.

Петушок приблизился к трубке. Вялый гребень, свёрнутый набекрень, сделался прямым и упругим. В серой краске его сложенных крылышек засверкали крупицы золота. Хвост из грубой банной мочалки превратился в королевское опахало.

Петушок вдруг ожил, помолодел, скинув, меря петушиными мерками, лет пятнадцать, если не двадцать.

Глава 8

Приключения Пинкертона в России

Мягким кошачьим шагом к городу подступала ночь. Её передовые отряды без боя одолели окраины и взяли без единого выстрела Рыбацкое и Уткину Заводь. Гражданка, Ржевка, Пороховые вывесили белые флаги. Следом капитулировали Охта – Большая, а за ней Малая, – Полюстрово и Весёлый Посёлок. Последними сдались Озерки.

Перейдя по мостам Неву, ночь легко захватила центр и взяла под свой незримый контроль вокзалы, телефонные станции, банки, телевышку, аэропорт.

Впрочем, мирные жители Петербурга ничего про это не знали. Город жил своей нервной жизнью и не ведал ни о какой оккупации. В окнах загорались огни. На улицах становилось тише.

Вот и в захолустной Коломне, старом районе города, славящемся близостью к морю и удалённостью от станций метро, вечер перетёк в ночь.

Площадь Репина покрылась туманом. Разноцветные квадратики окон, то прикрытые, то не прикрытые занавесками, превратились в разноцветные маяки для летающих инопланетных тарелок.

Здесь оставим описание вечера и заглянем в одно из окон, выходящее не на саму площадь, а в глухой дворовый тупик с непарадной стороны дома.

Заглянуть сюда, оказывается, непросто. Нам для этого придётся раздвинуть тяжёлые железные жалюзи и отвернуть пуленепробиваемую гардину. Наконец, проделав всё это, мы мысленно проникаем внутрь и обнаруживаем себя не где-нибудь, а в кабинете хозяина «Лавки древностей», где недавно уже побывали.

Сам хозяин сидит над книгой.

На столе раскрыт ноутбук. По заснеженному полю экрана, размежёванному сеткой координат, протянулась жирная линия, похожая на раздувшегося удава.

Мягкий свет от лампы под абажуром довершает идиллическую картину.

Рукавицын отрывает взгляд от страницы и внимательно всматривается в экран.

Проникнем за чугунную оболочку его вместительной черепной коробки, посмотрим, о чём он думает.

«Пять квартир по проспекту Римского-Корсакова и четыре по Мясной улице. Плюс квартира в Дровяном переулке, где жила эта сумасшедшая бабка, – мысленно ведёт он подсчёт, изучая прожорливого удава на экране своего ноутбука. – Неплохо за четыре-то месяца. Жаль, что не всю жилплощадь приходится оставлять себе, а только тридцать процентов. Душный всё-таки человек Хмырько. Хоть и женщина. Нельзя быть такой душной и беспринципной, когда трудишься в районной администрации в отделе по работе с бомжами. Я ей поставляю контингент для работы, увеличиваю поголовье людей без определённого места жительства, голову ломаю, как лучше облапошить глупых стариков и старушек, оттяпать у них жилплощадь. А мне за это всего тридцать процентов!»

Мысль сидящего за столом хозяина делается холодной и острой, словно бритва или мартовская сосулька, висящая над головами прохожих.

«Ну, ничего. Скоро всё это кончится. Скоро некоторые недоумки узнают, кто на этой земле хозяин. Дайте мне только в руки мою дорогую трубочку, и я переверну мир!»

Улыбка Рукавицына чуть теплеет.

Хозяин «Лавки древностей» представляет, как в роскошном кадиллаке с мигалкой, сопровождаемый эскортом охраны, он подъезжает к фасаду дома, выходящему на канал.

На фасаде мраморная доска:

* * *

В этом доме жил великий русский художник Илья Ефимович Репин. Теперь в нём живёт великий русский предприниматель Эрдель Терьерович Рукавицын.

* * *

Доску он заготовил заранее – вот она, стоит у стены, между столиком старинной работы и иконой Севастьяна-краснодеревца.

Осталось только прикупить дом.

Тут придётся попотеть, потрудиться. Практически все дома в квартале занимает Академия МВД. Только угловая пристройка находится в аренде у частников. Короче, будут большие деньги, будет и кадиллак с мигалкой, и пристройка, и доска на фасаде.

А большие деньги будут тогда, когда к нему попадёт труба. Вот такая круговая зависимость.

Взгляд Эрделя возвращается к книге.

Но не думайте, будто хозяин «Лавки» такой страстный любитель чтения, что готов ради общения с книгой полуночничать и жертвовать сном. Книга перед ним не простая. Это редкое издание начала прошлого века, вышедшее мизерным тиражом и практически неизвестное собирателям.

Называется книга «Нат Пинкертон в России: записки американского сыщика».

Чем же привлекла эта книжка внимание столь практичного человека, которым несомненно является Эрдель Терьерович Рукавицын? И какое она имеет отношение к событиям нашей повести?

Оказывается, самое непосредственное.

Из неё-то, из этой книжки, Рукавицын в своё время и выяснил историю пропажи трубы и поисков её таинственных похитителей.

Про то, как труба попала на гранитные берега Невы, в своих записках Нат Пинкертон умалчивает. Единственно, о чём он упоминает, это о том, что поначалу труба хранилась в особом кабинете Кунсткамеры.

Далее, во время очередной ревизии, труба переехала во дворец, в Императорскую коллекцию древностей.

Затем трубочку поместили в закрытый фонд Императорского Эрмитажа, где она соседствовала с такими уникальными экспонатами, как шлем-невидимка князя Александра Невского, который помог ему одержать победу над псами-рыцарями, и глиняный свисток Соловья-разбойника, отшибавший у человека ум.

Отсюда, из закрытого фонда, труба и была похищена несчастливым воскресным утром начала августа 1914 года.

Похитители сработали чисто, не оставив ни следа, ни зацепки, по которым можно было их отыскать.

Лучшие российские сыщики были брошены на раскрытие преступления.

Из Москвы приехал Эраст Фандорин. Ему в помощь подключили восходящую звезду питерского сыскного ведомства Дмитрия Ивановича Путилина, сына знаменитого Ивана Дмитриевича Путилина, которому в бытность его начальником санкт-петербургской сыскной полиции присвоили почётное звание отечественного Шерлока Холмса.

В этом месте автор с большой иронией описывает методы и приёмы, практикуемые российскими детективами. Он постоянно намекает на то, что в таком забытом богом уголке, как Россия, где едят лаптями, а сморкаются в рукав зипуна, сыщики не то что найти преступника, они не могут даже такой примитивной вещи, как определить по следам зубов на недоеденном бутерброде, какого был едок цвета кожи, то есть негр он был или белый.

Когда русские наконец-то поняли, что своими силами им похитителей не найти, император лично отправляет в Нью-Йорк телеграфное сообщение, в котором просит знаменитого американского сыщика прибыть в Петербург и помочь отыскать преступников.

Уже на третий день по прибытии Пинкертон выходит на след. А наутро пятого дня преступников под белые ручки доставляют в полицейское управление.

Негодяями, похитившими трубу, оказались подданный Германской империи Гюнтер фон Грабке, бельгиец инженер Грубульон и некто господин Пустобрёхов, карточный шулер и проходимец. Действовали они искусно, используя изобретательский дар вышеназванного бельгийского инженера.

Дело в том, что заезжий изобретатель разработал и начертил на бумаге миниатюрную подводную лодку с бесшумным электрическим двигателем. Бельгиец за неимением средств не мог построить аппарат сам, поэтому поневоле и обратился за помощью к Пустобрёхову, знакомство с которым завёл случайно за ужином в ресторане «Вена». Пустобрёхов на предложение согласился, мгновенно оценив выгоды, которые он может извлечь, используя подводную лодку в своих преступных проектах и махинациях. Деньги он одолжил у немца, давшего их охотно, поскольку этот самый фон Грабке имел и свои частные виды на изобретение простодушного Грубульона.

Позже, уже на следствии, выяснилось, что фон Грабке был никакой не виноторговец, поставлявший для императорского двора рейнские отборные вина, он был профессиональный разведчик, по заданию германского штаба направленный в столицу Российской империи для выполнения особой секретной миссии.

Нетрудно догадаться, что это была за миссия. Ну конечно, похищение трубы. Накануне инцидента в Сараеве и непременного вступления России в грядущую мировую бойню кронпринц Фридрих Вильгельм рассчитывал таким коварным ударом выбить почву из-под ног российского императора и ослабить русский боевой дух.

Политике в записках американца практически не уделяется места. То есть уделяется ровно столько, чтобы прояснить некоторые детали дела.

А детали эти такие.

Похищение эрмитажной реликвии было подано германским агентом как самое обычное ограбление, совершённое лишь с целью наживы. Оно стояло в ряду других, не столь ярких, но не менее дерзких, все попытки раскрыть которые не привели ни к каким успехам.

Это подрыв днища английского парохода «Йорик», ожидавшего с крупной партией ювелирных изделий своей очереди на разгрузке в устье Невы, и пропажа из трюма всего товара.

Это похищение с целью выкупа молодой княжны Беломлинской, имевшее большой резонанс в аристократических салонах столицы.

И так далее.

Но самый знаменательный факт, почерпнутый хозяином «Лавки древностей» из чтения «Записок» американца, вовсе не в детальных подробностях раскрытия им «глухого» дела.

Трубочка, заветная трубочка, о которой так мечтал Рукавицын, оказывается, найдена не была!

Дело в том, что, узнав о подводной лодке и о месте, где в строго определённый час она будет проплывать по Фонтанке, полицейские, руководимые Пинкертоном, перекрыли русло реки специальной железной сеткой. Сеть должна была задержать корабль, и в момент, когда он будет временно остановлен, на дно спустится водолаз с гранатой и повредит аппарат с преступниками, чтобы им не удалось скрыться.

Но случился непредвиденный казус.

Пиротехник не рассчитал заряд. Сила взрыва оказалась чуть больше, чем предусматривал изначальный план. Лодка лопнула, как пустая бочка, и все её разнообразные потроха оказались на дне Фонтанки.

Преступники от взрыва не пострадали. А вот предмет кропотливых поисков, ради которых императорская казна не поскупилась на такие расходы, исчез бесследно, будто его и не было.

Произошёл инцидент со взрывом в районе Египетского моста.

В дальнейших поисках пропавшего саквояжа Пинкертон не участвовал. Он свою часть работы, как говорится, выполнил, а остальное, милостивые господа, в условия контракта не входит. В «Записках» он отмечает лишь то, что специальная водолазная рота прочёсывала всю акваторию между Египетским и Английским мостами, но поиски не разрешились ничем.

Перечень дальнейших событий, связанных с поисками трубы, американец даёт по слухам и искажённым отголоскам, долетавшим из далёкой России до его нью-йоркской конторы.

Поиски, похоже, не прекращались, но велись не планомерно и массово, а скорее имели характер отдельных показательных акций – чтобы император не думал, что дело положено под сукно. Затем были война, революция, свержение самодержавного строя, и память о раритете стёрлась, как запись на ленте магнитофона.

Рукавицын перечитывает «Записки», наверное, уже тысячный раз.

Особенно ему нравится место, где великий американский сыщик удивляется причудам царя: из-за какого-то оптического прибора, пусть он и особой древности, наносить собственному бюджету такой чувствительный и глупый урон!

Причин, кроме азиатского самодурства, Пинкертон в таком поступке не видит.

В этом месте Эрдель Терьерович ухмыляется.

Он-то знает, какой причиной руководствовался бывший монарх. Это знание получено Рукавицыным из редчайшей старинной рукописи, обнаруженной им тоже случайно в одной из скупленных за бесценок комнат.

Там есть всё про тайну трубы. Про все её волшебные свойства. Про саквояж из кожи звёздной птицы Орнитоптерикса, который защищает трубу практически от любых напастей. Про звезду в созвездии Ориона и единственную её планету с немереными, сказочными богатствами.

«Там в лесах растут денежные деревья, – думает Рукавицын сладко, – а горы там из золота и брильянтов».

И про жителей, которые её населяют.

«Это надо же какое канальство! Там живут тыквоголовые рохли, для которых не в деньгах счастье!»

И про то, как туда попасть.

Оказывается, нужно лишь пожелать, и ты уже стоишь на опушке дремучего инопланетного леса, где на деревьях вместо листьев банкноты, а за спиной у тебя горы из золота и отборных драгоценных камней. Набиваешь рюкзак деньгами, чемоданы – золотом и брильянтами, затем наводишь трубу на Землю, и – здрасте – ты снова дома.

«Кстати, очень хороший способ уходить от руки закона, – продолжает рассуждать Рукавицын. – Навёл трубочку на какое-нибудь Малое Магелланово Облако, пальцем щёлкнул – тебя и нету!»

Единственное туманное место в рукописи, которое Рукавицын не понимает, это фраза про какое-то правило, называемое совсем по-дурацки: правило левой ноги.

Дойдя мысленно до этого «правила», Рукавицын прикусывает губу. Его голову прожигает мысль.

«Мальчишка! – Щёки его бледнеют. – Он же тоже может сунуть глаз в окуляр и направить трубу на небо. А вдруг...»

Эрдель Терьерович хватает мобильник и принимается вызывать по очереди своих пущенных по следу помощников.

Глава 9

Саквояж

Когда родители вернулись из филармонии, Андрюша Пряников уже крепко спал. Голова его лежала на подоконнике, и на неё из открытой форточки глядело пятнышко полночной луны. Спал он нераздетый и в тапочках, сидя на неудобном стуле и тихонько посапывая в рукав. За спиной его стонал телевизор – там какие-то громилы из сериала мутузили друг друга электродрелью.

Одно то, что их двенадцатилетнее чадо не торчит как зомби у телевизора, а, заснув в нечеловеческой позе, мёрзнет под распахнутой форточкой, сильно маму с папой насторожило.

Особенно Андрюшину маму. Она с тревогой посмотрела на папу, вспомнив их сегодняшний разговор.

– Вот, – сказала она отцу, показывая на спящего сына. – С этого всё и начинается. Сначала им интересно, чем занимаются по ночам соседи. Потом они собираются в дурные компании и на улице пристают к прохожим.

– Не вижу никакой связи, – сказал ей Андрюшин папа. – И вообще наш сын не такой.

– Не такой. Пока, в отличие от некоторых присутствующих здесь пап, некоторые присутствующие здесь мамы ведут с ним воспитательную работу, – сказала мама.

– Как тебе сегодня концерт? – Папа попытался переключиться на менее взрывоопасную тему. – По-моему, в куплетах Мефистофеля Нестеренко слегка дал маху.

– Пока некоторые присутствующие здесь папы строят из себя знатоков оперного пения, некоторые присутствующие здесь мамы думают, как лучше раздеть ребёнка и перенести его на диван.

Раздеть Андрюшу и перенести его на диван оказалось проще простого.

Как большая заводная игрушка, Андрюша Пряников, поддерживаемый родителями, сам доплёлся до разобранного диванчика, сам разделся и улёгся под одеяло.

Папа вспомнил про удивительную трубу, поискал её тут и там в комнате, чтоб ещё раз взглянуть на небо, но нигде почему-то не обнаружил.

Зато вдруг наткнулся на саквояж, на который раньше не обратил внимания. Папа взял саквояж в руки и внимательно его осмотрел.

Вещь была старинной работы, но выглядел саквояж как новенький.

Мягкая добротная кожа какого-то экзотического животного обтягивала его каркас, и не было на ней ни морщинки, ни стёртого, побитого уголка, ни прочих отметин времени.

Удобная латунная рукоятка и встроенный механизм замка особенно восхитили папу. Всё же он был пожарным, об этом мы уже говорили, то есть вооружённым технически, хоть и не чуждым гуманитарной сферы.

От опытного глаза специалиста не укрылась и маленькая эмблемка на внутренней пластине замка: вписанный аккуратно в круг чуть заметный отпечаток ступни.

Когда он её рассматривал, проворный световой паучок пробежался по папиному лицу, но папа ничего не заметил.

«Масоны», – подумал папа и тут же позабыл про эмблему.

Внутри саквояж был пуст, но папу это нисколько не удивило.

Удивило его другое: какой она была, пустота!

Бархатная материя ночи на внутренней поверхности саквояжа чуть-чуть щекотала пальцы, когда они приближались к ней. Свет лампы, попадая туда, полностью поглощался бархатом, и папины прищуренные глаза, сколько ни старались вглядеться, так ничего и не разглядели.

Пустота была какой-то космической, и, зажгись сейчас в саквояже звёзды, папа только бы кивнул головой и принялся вспоминать названия всех этих небесных созданий.

Из ванной вернулась мама.

– Интересно, – спросила она, ничуть не удивившись вещице, – насколько долго нашему юному Мефистофелю прослужит этот очень даже симпатичный портфельчик?

Папа пожал плечами и поставил саквояж на стеллаж.

«Ладно, – подумал папа. – Утро вечера мудренее».

И отправился вслед за мамой на боковую.

Глава 10

Визит сантехника

Раньше всех под балтийским небом просыпаются портовые краны. Они тянут свои длинные шеи и высматривают в ды́мке рассвета ещё сонные солнечные лучи. Жизнь их медленна, работа почётна. Они стражи городских рубежей, они слушают голос моря, предупреждая о разбойных набегах неуёмных варяжских волн.

Вслед за кранами просыпаются птицы, окунаются в воздушное серебро и приветствуют счастливыми криками возрождённую после ночи жизнь. Птицы будят ленивых дворников и украдкой наблюдают с карнизов, как те курят свои ранние сигареты и выкашливают остатки ночи.

Кто в Коломне остаётся без сна, это сердце её, Фонтанка.

Она и душа этой портовой окраины, и её муза, защитница и хранительница. Протекая ночным дозором вдоль холодных гранитных стен, она всюду должна поспеть – здесь утешить, там обнадёжить, дать совет или отвести удар.

Лишь зимой, с декабря по март, она уходит на заслуженный отдых – и то если не помешают оттепели. Но и там, под ледяным одеялом, она тревожно вслушивается сквозь сон в шаги и шёпоты, в молчание и разговоры.

* * *

Утро для папы Андрюши Пряникова началось с беседы по телефону.

Хмурый папа сидел в прихожей возле столика с общественным аппаратом, одной рукой теребя халат, другой удерживая у сонного уха ледяную телефонную трубку. Звонил папин приятель Зайцев, как и папа, работавший в Эрмитаже, правда, не по пожарной части, а сотрудником отдела Востока.

– Послушай, – спросил приятель у сонного Андрюшиного отца, – какой сегодня у нас год, день недели, месяц, время суток и час?

Андрюшин папа честно ему ответил.

Только вы, читатель, не удивляйтесь такому странному вопросу приятеля. Как и многие сотрудники Эрмитажа, коллега папы по музейной работе страдал жестоким профессиональным недугом – порою начисто забывал события ближайших дней, часов и минут, зато отчётливо помнил вещи, удалённые в глубины истории.

Слово за слово, и папа, разговорившись, рассказал приятелю о трубе, которую вчера его сын выловил случайно в Фонтанке.

Приятель три секунды молчал, потом присвистнул и спросил, заикаясь:

– Т-труба не д-длинная, с-сантиметров т-тридцать? – Он справился с охватившим его волнением и продолжил уже нормальным голосом: – И лёгкая, будто внутри один воздух? Медная, инвентарный номер четырнадцать дробь пятнадцать?

– Номера вроде не было, – сказал удивлённый папа. – Было что-то – кажется, иероглифы. А всё остальное сходится.

– Она! – воскликнул папин приятель. – Похищена из фонда в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году и считается утраченной безвозвратно! Ты уж это... в смысле, того... – осторожно добавил он. – Храни трубочку как зеницу ока. А в понедельник приноси в Эрмитаж. Это же событие века!

– Будь спокоен! – ответил папа. – Слово старого эрмитажника! У меня как за железной стеной.

Когда папа вернулся в комнату, Андрюша Пряников был уже на ногах.

– Где труба? – спросил папа сына.

– Нету, – грустно сказал Андрюша и, сбиваясь, рассказал отцу о пропаже.

– Вот так здрасте! – У папы поникли плечи.

«Держать в руках похищенный экспонат и упустить его, как какую-нибудь плотвичку! Что я теперь скажу на работе Зайцеву?»

В прихожей пролепетал звонок.

Папа походкой приговорённого вышел в коридор открывать. Через минуту он вернулся обратно в компании с насупленным человеком в болотных сапогах с отворотами и в вязаном головном уборе. По особому тончайшему аромату, исходившему от раннего визитёра, очень трудно было не догадаться, что папа привёл сантехника.

– Заливаем? – сказал сантехник и жёлтым пальцем показал вниз.

Папа пожал плечами. Ему было всё равно. Случись сейчас хоть пожар, он вот так же, как на вопрос сантехника, ответил бы пожатием плеч и равнодушным, непонимающим взглядом.

Так жестоко подействовало на папу печальное сообщение сына.

Сантехник с суровым видом прошлёпал к радиатору отопления. Взгляд его хмурых глаз внимательно ощупывал помещение. Наткнувшись на задумчивого Андрюшу, в зрачке его сработала диафрагма, и мгновенный фотопортрет шестиклассника сейчас же отпечатался в голове.

Сравнив фотопортрет с образцом, сантехник буркнул себе под нос: «Он». И, постучав для виду по радиатору, быстрым шагом покинул комнату.

Глава 11

Принц Клопомор и священный канделябр власти

Вы уже, наверное, догадались, что явившийся к Пряниковым сантехник был тот самый знакомый Локтева, с которым они ели пельмени. Ну конечно, это был Лобов. Выйдя из квартиры на лестницу, он сразу же дал знать по мобильнику, что нужный мальчишка найден и проживает по такому-то адресу. Так что с Локтя, как они договаривались, ещё 50 у. е.

Локоть буквально через секунду отзвонился в ЛДПР хозяину.

И завертелось сумасшедшее колесо.

* * *

Тем временем воскресное утро помаленьку переходило в день. Был он солнечным, не то что суббота. На Фонтанке по коломенской стороне окна старых петербургских домов криво жмурились от яркого солнца. Стёкла дремлющих на набережной машин били в небо фантастическими лучами, как какие-нибудь гиперболоиды из романа. В жёлто-серой паутине воды путались случайные листья, и упрямое речное течение относило их к гранитной излучине.

Река была здесь хозяйкой. Её ровная текучая жизнь, знакомая до каждого всплеска всем живущим на берегах Фонтанки, была для них особым мерилом, камертоном, законом, правилом, помогающим не отвлекаться на ерунду.

А ещё – про это знали не все – река добавляла городу, особенно его коломенской части, тот волшебный, неуловимый дух, наделяющий предметы обыкновенные чудесными, необъяснимыми свойствами.

И уверяю вас, не было бы Фонтанки, не случились бы и те происшествия, о которых рассказано в этой повести.

* * *

Примерно через час с небольшим после визита к Пряниковым сантехника Андрюша вышел из парадной своего дома и отправился в магазин за продуктами.

Вяло шаркая по выцветшему асфальту, он добрёл до первого перекрёстка, когда ему навстречу из-за угла выскочил Серёжа Овечкин.

– Салют! – сказал Серёжа Овечкин, хлопая товарища по плечу. – Выглядишь как жертва маньяка. С предками успел поколбаситься?

Андрюша попробовал улыбнуться.

Рассказывать товарищу про трубу он, понятное дело, не собирался. Не то ещё Серёжа подумает, что у него не всё в порядке с мозгами. И в школе потом затюкают, как какого-нибудь пришибленного ботаника. Да и не в Андрюшиных это было правилах – перекладывать собственные проблемы на плечи своих друзей.

– Так, не бери в голову!

Улыбка у расстроенного Андрюши получилась какой-то придурковатой.

– Послушай, но ты же в Саблино! – вспомнил он, почёсывая в затылке. – И приехать должен только после восьми.

– Спасибо деду, выручил старичок! – подмигнув, ответил ему Серёжа. – Понимаешь, встали сегодня утром, а дедушка вдруг как заорёт. Короче, вспомнил про невыключенный утюг. Ну, я на электричку и в город.

Они стояли у стены и болтали, вовсе не подозревая о том, что за углом у водосточной трубы какой-то тип со сдвинутыми бровями слушает их уличную беседу.

«Хитёр монтёр, – с ухмылкой подумал Локоть, сося губами незажжённую сигарету, – не раскололся, не рассказал про трубочку! Значит, рубит, значит, понимает, где выгода».

Он поправил мизинцем в ухе горошину подслушивающего устройства и поудобнее устроился у стены. На другой стороне улицы, колёсами заехав на тротуар, стоял его роскошный «феррари», замаскированный под скромные «жигули». То и дело, корча страшную рожу, Локоть яростно грозил кулаком какому-нибудь задиристому прохожему, норовившему садануть по бамперу не на месте припаркованной иномарки.

А мальчишки за углом всё болтали.

– Отпад полный! – Это Андрюшин друг рассказывал про новую книжку, которую только что прочитал. – Представляешь, принц Клопомор мочит в замке своего родного папашу и забирает у него Священный Канделябр Власти! А когда Клопомор отваливает, приходит Клопоморова мачеха и наводит на убитого оживлятор. Тот – как новенький, только злой, у него же увели Канделябр. Принц тем временем скрывается в Безлошадье, ему гадалка напророчила в юности, что его должен укусить череп лошади и принц от этого укуса умрёт. Его отец, который теперь оживший, отправляется к Верховному Магу, и тот выносит ему трубу...

– Трубу? – переспрашивает Андрюша. – Какую ещё трубу?

Лицо его при этом бледнеет.

Локоть хмурится на своём посту, ожидая, что его поднадзорный не выдержит и всё сейчас разболтает. Волнуясь, Локоть приоткрывает рот, и сигарета, которую он сосёт вхолостую, проваливается в воронку горла. Он этого даже не замечает.

– Ну, такую! В которую всё на свете видно. Всё, что было, есть и что будет...

– А-а, – протягивает Андрюша разочарованно.

– Утюг! Квартира! – вдруг вскрикивает любитель фэнтези. – Там же всё уже, наверно, сгорело!

Серёжа молнией срывается с места и вприпрыжку бежит домой.

Локоть делает незаметный знак, и две тени на другой стороне улицы выныривают из темнеющей подворотни и устремляются за подростком следом.

Локоть сплёвывает табачную горечь и медленно выходит из-за угла.

Андрюша Пряников хочет его обойти, но человек со сдвинутыми бровями загораживает ему дорогу.

– Мальчик, – говорит он елейным голосом, каким уличные миссионеры из церкви Иисуса обычно заговаривают с прохожими, – хочешь угоститься попкорном, а заодно и покататься на тачке ценой в пол-лимона баксов?

Человек со сдвинутыми бровями протягивает пакет с попкорном и показывает мальчику на «феррари», замаскированный под скромные «жигули».

«Знаем мы ваш „попкорн“, – думает про себя Андрюша. – И ваше „покататься“ мы тоже знаем».

Мальчик пятится от назойливого прохожего. «Забодали уже эти маньяки! И по телевизору, и на улице!»

Тогда Локоть меняет тактику.

– Знаешь, мальчик, в одном месте, отсюда недалеко, есть лучшая в городе коллекция человеческих черепов. Хочешь, я устрою тебе экскурсию?

Едва услышав про черепа, мальчишка в страхе шарахается от Локтя.

«Ладно, намекну ему на трубу, хотя шеф и запретил это строго-настрого».

– А ты не знаешь про такую трубу, наподобие старинных подзорных? – Локоть для пущей важности перешёл на зловещий шёпот. – Есть в городе один человек, который очень этой трубкой интересуется.

– Знаю, – сказал Андрюша.

Рыбка клюнула на пустой крючок, как тот железный крокодил из Фонтанки.

Глава 12

Кири-ку-ку!

Удобная штука – литература. Она вроде бы и жизнь, и не жизнь.

То есть в первую, конечно же, очередь она, литература, есть жизнь. Люди в ней обедают, чистят зубы, ходят на работу и в школу, спят, просыпаются, разговаривают – словом, занимаются тем, чем обычно занимаются в жизни.

Но попробуйте, с другой стороны, в настоящей, не в литературной, действительности перенестись во вчерашний день. Не мысленно, не в памяти, а на самом деле. Готов поспорить на фирменный телевизор «Филипс» (всё равно я его практически не смотрю), что у вас ничего не выйдет. А в литературе – пожалуйста.

Ёрики-морики, сусака-масака, и мы уже во вчерашнем дне!

Итак, суббота, осенний вечер, место действия – знакомый уже сарайчик. Мы украдкой наблюдаем сквозь щель, как похитивший трубу петушок из гадкого, заморённого цыплёнка преображается в сказочную жар-птицу.

– Кири-ку-ку! – пропел он весёлым тенором, в котором трудно было теперь признать тот хрипастый, тоскливый голос, какой мы слышали в начале нашей истории.

Причиной этого вечернего чуда была, похоже, удивительная труба.

Пританцовывая на лёгких лапах, он прошёлся гоголем по сараю.

Свысока посмотрел на гору опротивевшего цветного лома, Эверестом уходящую к потолку.

Клюнул в лоб дурацкого Чижика-Пыжика, которого его скупердяй-хозяин уже в третий или четвёртый раз спиливает с гранитного постамента на Фонтанке под каким-то мостом. Жизни бронзовому Чижику-Пыжику оставалось ровно до понедельника, когда откроют ближайший пункт по приёмке цветного лома.

Петушку на это было плевать. Он – птица благородных кровей, и никто его теперь не заставит надрываться на этой железной каторге.

Перед мысленным петушиным взором промелькнула вся его жизнь...

Детским клювиком разбитая скорлупа.

Первый склёванный червячок-опарышек.

Первый выигранный петушиный бой...

И далёкая счастливая встреча с человеком из созвездия Ориона.

Он появился из воздуха в тот момент, когда нож убийцы был всего в сантиметре от петушиной шеи. Силой взгляда тыквоголовый заставил жреца отвести ритуальный нож и убраться подобру-поздорову.

Затем он остановил толпу, которая окружила жертвенник, чтобы наказать святотатца, и спокойно – в правой руке петух, в левой – лёгкий саквояжец из кожи – покинул языческую молельню.

– Какая у вас неправильная планета, – сказал он возвращённому к жизни и не пришедшему ещё в себя петушку, когда они удалились от капища на безопасное расстояние. – На нашей планете за такое злодейство человека превращают в горшок для кактуса.

– Язычники, – ответил спасённый петух. – Чего от них, несмышлёных, ждать.

– Это всё от недостатка еды... Но я исправлю эту несправедливость, – твёрдо пообещал пришелец и вытащил из саквояжа цилиндрик, исписанный нечеловеческими словами.

«Это всё от недостатка ума», – собрался возразить петушок, но передумал и возражать не стал. Ему страсть как хотелось знать, каким способом его незваный спаситель думает накормить планету.

– Этот многофункциональный монокуляр, – произнёс спаситель с почтением, поводя своей медной трубкой перед клювом спасённой птицы, – кроме прочих полезных свойств, служит также для мгновенного переноса в любую точку бесконечной Вселенной любого материального тела. А во Вселенной есть такие планеты, где еды вокруг хоть заешься. Не надо даже руку тянуть, еда сама тебе в рот запрыгивает, только успевай переваривать. Налажу-ка я, пожалуй, сюда доставку еды из этих миров. Буду раздавать её даром всем нуждающимся в телесной пище.

– Так, может, лучше их всех туда? – резонно возразил петушок. – Пусть сами там с собой разбираются. И здесь от них спокойнее станет – воздух чище и всё такое.

– Не могу, – ответил тыквоголовый. – В этом случае нарушается принцип свободной воли. Да и, подумай, чисто технически: сколько лет займёт перенос всех нуждающихся на другие планеты? Трубка-то у меня одна, и пропускная её способность один человек зараз, включая багаж.

В общем, мудрый петушиный совет был отвергнут как негуманный и непрактичный.

Впрочем, дружбе человека и птицы эта правда нисколько не помешала.

Так они и бродили вместе: человек из созвездия Ориона и простой петушок с Земли.

Один хотел переделать мир, сместить русло человеческой эволюции в направлении добра и прогресса – для того он и появился здесь, для того и пересёк полгалактики, углядев однажды в монокуляр какую-то земную несправедливость.

Другой просто любил хозяина, помогал ему и его осаживал, когда хозяин, распираемый альтруизмом, готов был снять с себя последние шаровары, чтобы какие-нибудь полинезийские голодранцы могли прикрыть свою туземную наготу.

Петушок стал добровольным слугой своего тыквоголового благодетеля – впрочем, эти их взаимные отношения были лишь условностью и не больше. Сам бессмертный, петушиный хозяин сделал вечным и своего любимца, перестроив ему с помощью трубочки соответствующие цепочки генов.

Вместо длинного инопланетного имени, которое, как петушок ни старался, невозможно было даже запомнить, не то что произнести вслух, хозяин, чтобы облегчить его муки, выбрал себе имя попроще – Ибрагим ибн Абу Аюб, в честь знакомого бродячего дервиша, встретившегося им однажды в пути.

Петушок сократил это имя до простого и домашнего – Ибрагимушка.

...Они служили при дворах фараонов, царей Востока и венценосцев Запада в должности звездочётов и предсказателей и справлялись с этим делом успешно.

Но главной целью их скитаний по свету было переделать умы. Вселить в тирана семена милосердия, привить монарху вакцину совести, царедворцу – бескорыстие и правдивость.

А трубка им давала возможность жить, не думая о хлебе насущном.

Где-нибудь в пустыне, или в горах, или в море, сидя на утлой палубе, только стоило навести трубу на мало-мальски обеспеченную планету, как буквально через пару минут появлялись у них и еда и питьё.

Петушок поначалу всё опасался, что однажды его добрый хозяин, отправившись в поход за едой, забудет возвратиться обратно. Поводом для подобных мыслей было то банальное обстоятельство, что все попытки переустройства мира, терпеливо предпринимаемые хозяином, кончались поспешным бегством. Или просто их отставкой от службы.

Любой другой на месте его хозяина давно изверился бы в собственных идеалах и, обладая таким подспорьем, как всемогущий многофункциональный монокуляр, сбежал из этого земного болота.

Любой другой, но не его Ибрагимушка. Наивности в нём, конечно же, поубавилось, но не настолько, чтобы отступиться от цели.

А потом произошло непредвиденное – вдруг исчезли и трубка, и саквояж.

Как давно это было?

Ах, как это было давно!

До Дадона? Или после Дадона?

Нет, не после – после быть уже не могло, после были побег, погоня, были поиски исчезнувшего хозяина, страх, отчаянье, скитания по свету...

Стрелы памяти одна за одной били прямо в петушиное сердце. Шёлк атласной петушиной бородки потускнел, голова поникла.

Где вы, те благословенные времена, когда тёплыми египетскими ночами он нёс стражу на вершине горы и смотрел, как африканские звёзды отражаются в излучинах Нила?! А Гранада, а снежные вершины Сьерры-Невады! Где ты, верный друг Ибрагимушка, пропащая твоя тыквенная башка?! Где вы, добрые Ибрагимушкины ладони, и зёрнышки из этих ладоней, и мягкая парчовая тряпочка, которой Ибрагимушка после ужина обтирал ему испачканный клюв?!

«А этот изверг, этот тиран, – подумал он про своего нынешнего хозяина, – не то что зёрнышек, чёрствой корки мне не бросит! Сам вон дует своё кислое пиво по двенадцать бутылок в день, заедает его килькой в томате и вонючими вялеными кальмарами, мне же – только вода из крана да обглоданные рыбьи скелеты!»

Когти на петушиных лапах сжались в острые, опасные кулачки. Появись здесь этот ирод сейчас, петушок бы точно не удержался и повторил свой знаменитый удар, которым он в былинные времена свалил в могилу самодура Дадона.

Он снова посмотрел на трубу. Задумался, поскрежетал клювом. Раз к нему вернулся монокуляр, не может ли такого случиться, что объявится и его Ибрагимушка?

Петушок задумался крепче.

Пригляделся к инопланетной надписи, которую ему в своё время много раз повторял хозяин и которую он выучил наизусть.

Повторил её про себя:

«Сей всевидящий чудесный прибор, изготовленный в единственном экземпляре мастером Живого Огня, преподносится в знак бесконечной признательности, неиссякаемого почтения и беспредельного уважения такому-то такому-то (здесь следует настоящее имя его хозяина – увы, невоспроизводимое голосовым аппаратом птицы) за бесчисленные заслуги перед обитаемыми мирами созвездий Малая и Большая Медведица, Ящерица, Телец, Орион, Возничий, Малый и Большой Пёс, Рак, Волосы Вероники, туманностей Ориона, Крабовидной, Андромеды, планетарной из созвездия Лиры и тройной из созвездия Стрельца, звёздных скоплений Гиады, Плеяды, Ясли, сектора Млечного Пути в районе созвездия Щита, а также независимого союза планет Обилия, Утопия и Гармония звёздной системы Фикус созвездия Павлинье Перо».

– Ай да Ибрагимушка, ай да сила! – восхитился, как всегда, петушок, дойдя в этом пространном списке до самой последней точечки. – А ведь глянешь на него и не скажешь, что вся Вселенная его на руках носила.

Он вгляделся в буквы помельче и припомнил, что означают они.

«Храни сей бесценный дар и используй его во благо. А чтобы не случилась беда и не попал этот чудесный монокуляр в чьи-нибудь нечистые руки, даётся к нему в придачу особая защитная кладь, походным саквояжем именуемая. Она защитит подарок от стихии слепой и зрячей, жадности, глупости и стяжательства. Правила, по которым действует защитный механизм саквояжа, простые, число их два: правило левой ноги и...»

Дальше он вспоминать не стал, он и так уже знал, что делать.

«Всевидящий чудесный прибор»!

Петушок взял трубочку в клюв.

– Что же я, пернатая голова, сразу до этого не додумался! Сама же трубочка мне всё и расскажет!

Он взлетел с трубой к потолку и просунул её в дырку из-под сучка, точнёхонько совпавшую по размерам с диаметром волшебной трубы. И, балансируя на ржавом гвозде, удачно отыскавшемся ниже дырки, прилип глазом к оптическому прибору.

Сначала он наткнулся на саквояж. Тот стоял на этажерке в квартире, из которой он умыкнул трубочку.

Затем взгляд его переместился чуть дальше, и уже буквально через секунду гребешок на голове петуха засветился, как кораблик Адмиралтейства.

Он увидел своего благодетеля.

Он узнал его в мгновение ока. Был он вовсе не на Магеллановом Облаке и даже не на другой планете. Был он рядышком, в получасе лёту, сидел на кухне за горбатым столом и ел из миски подгорелую кашу. Перед ним лежал томик Пушкина, раскрытый – петушок прослезился – на «Сказке о золотом петушке».

– Кири-ку-ку! – ошалев от радости, крикнул петушок во всё горло.

Ржавый гвоздь под ним обломился, крыло задело за оптическую трубу, и все вместе, труба и птица, рухнули на голову человека, вошедшего в эту секунду в дверь.

– Так, – сказал Лобов птице, потирая ушибленную макушку. – Давненько не едал я, однако, куриного бульона из петушатины.

Нынешним хозяином петуха был, оказывается, не кто иной, как известный читателям персонаж в заношенной клеёнчатой куртке и болотных сапогах с отворотами.

Такие необыкновенные совпадения случаются порою в литературе.

И сарайчик, петушиное место жительства, забитый цветным металлом, был подсобкой, в которой Лобов якобы держал инвентарь для сантехнических и водопроводных работ. На самом деле, и читатель это хорошо знает (в отличие от руководителей жилконторы), сантехник хранил здесь лом, который в целях личной наживы сдавал на приёмный пункт.

Держа петуха за горло, Лобов другой рукой дотянулся до антикварной клетки, которую присвоил по случаю в одной из обслуживаемых квартир, отщёлкнул щеколду дверцы и засунул беззащитную птицу в эту временную птичью тюрьму.

– Посиди-ка до завтра здесь, – сказал Лобов арестованной птице.

Сними сейчас с сантехника сапоги и вдень его немытые ноги в фирменные адидасовские кроссовки, он бы как две капли воды напомнил нам героя мультфильма про непутёвого попугая Кешу. Помните, к которому Кеша ради всяких заграничных соблазнов ушёл от своего маленького хозяина.

Петух скрипел отсутствующими зубами, но что он мог поделать, несчастный, оказавшись в столь трагической ситуации? Только прокукарекать в лицо этому душителю и тирану всё, что он про него думает.

Что он моментально и сделал.

Но тиран петушка не слушал, он увидел на полу возле ног маленькую медную трубочку, украшенную непонятными письменами.

Лобов быстро нагнулся к трубке, поднял и подержал на ладони, оценивая предмет на вес. Кисло хмыкнул и недовольно сплюнул: весу в трубке было немного. Хотел бросить её обратно, в кучу прочего цветного металла, но вместо этого положил в карман своей поношенной клеёнчатой куртки.

Хлопнул дверью, погрохотал замком и растворился в вечернем городе.

Глава 13

Андрюша Пряников в «Лавке древностей»

Внешне, если смотреть с фасада, «Лавка древностей» представляла собой обычный антикварный салон, каких в городе со времён перестройки появилось ничуть не меньше, чем нахальных мухоморов в лесу после тёплого июльского дождичка. Кроме вывески и пыльных витрин, заставленных стандартным товаром – самоварами, чайниками, подсвечниками вперемешку с изделиями из кости и предметами африканских культов, – здесь не было ничего особенного.

Это внешне, а внешность часто всего лишь маска, за которой удобно прятать истинное лицо вещей.

Вот и магазин Рукавицына под скромной внешностью частного торгового предприятия таил несметное количество скрытых от посторонних сущностей – залов, комнат, лестниц, переходов, чуланов, – напоминая более знаменитый лабиринт царя Миноса, чем объект, взятый в аренду у государства.

Андрюша Пряников как сюда вошёл, так сразу был пришиблен, раздавлен, атакован со всех сторон хищными ухмылками древностей, заполнявших помещения магазина.

Первой древностью, которую он увидел, были кожаные штаны Бедроса Гробовщикова, висящие на стенном крючке под крупной вывеской «Товары от звёзд». Тёмно-желудёвого цвета, штаны были прошнурованы по бокам и вид имели грубоватый, но мужественный. В таких ходили американские пионеры из кинофильмов о Диком Западе. Цена штанов вполне соответствовала масштабам личности их бывшего обладателя.

Рядом со штанами Гробовщикова продавалась фантастическая шинель из «Особенностей национальной охоты», принадлежавшая егерю Кузьмичу. Цена её была чуть пониже.

В отдельной застеклённой витрине стояла правая кроссовка Сергея Шнурова, которой тот запустил однажды на одном из своих концертов по балдеющей от кайфа толпе.

– Не отвлекайся, хозяин ждёт, – поторопил суетливый Локоть застывшего перед витриной Андрюшу, показывая куда-то перед собой.

Они прошли в соседнее помещение.

Здесь, на широких полках, лежали мумии египетских фараонов, их собак, их кошек и их боевых коней. Пахло пылью, молью и карамелью. Последней пахло изо рта Локтева. Он всегда, когда не курил, жевал жвачку или сосал конфету.

Из помещения, где продавались мумии, они попали в царство старинной техники.

Больше всего поразил Андрюшу механический великан-пожарный, изготовленный английскими мастерами для спасения людей из огня. Специальные металлические ходули, служившие ему вместо ног, раскладывались, как раскладной метр, и, когда туловище пожарного оказывалось вровень с окном, хваткие железные руки выдёргивали жертву стихии из пасти огненного дракона.

Но эти чудеса и диковины не отвлекали его от главного – от мысли о чудесной трубе, пропавшей у него из квартиры. Он шёл и постоянно оглядывался, не мелькнёт ли она случайно в какой-нибудь из витрин. Впрочем, среди сотен предметов, выставленных на обозрение покупателям, скромную, миниатюрную трубочку было немудрено не заметить.

Путешествие по торговым залам, казалось, не имело конца. Но вот после какого-то перехода они вышли в небольшой тупичок, кончающийся железной дверью.

Уже на подходе к двери петли её жалобно заскрипели, дверь открылась, и Андрюше навстречу выехал на старинном кресле сам Эрдель Терьерович Рукавицын – как Чапай на деревянном коне.

Рукавицын показал Локтю на дверь в противоположном конце: дело сделал, а теперь отвали. Позову, когда будешь нужен.

Локтев беспрекословно ретировался.

– Ну-с, – сказал Рукавицын мальчику, объезжая его по кругу, – я слышал, вы интересуетесь стариной?

Андрюша разглядывал с удивлением незнакомого человека в кресле. Страусиное яйцо головы было самой главной достопримечательностью во всём его диковатом облике. Остальное было самым обыкновенным – от ушей и до синих пяток, выглядывающих из старых шлёпанцев, обутых на босу ногу. Хотя нет – в глазах человека тускнело что-то необычайно скучное, будто он половину жизни провёл, перекладывая купюры из одного сундука в другой.

– Я... – начал было Андрюша Пряников, но Рукавицын его не слушал.

– Могу вам предложить за трубу, – затараторил он безумной скороговоркой, – исторический пистолет «лепаж», тот самый, из которого Лермонтов застрелил на дуэли Пушкина.

– Лермонтов? – переспросил мальчик, не понимая, к чему он клонит. – Пушкина? За трубу?

– Ну не за твои же за красивые глазки!

Рукавицын всплеснул руками.

– Хорошо, добавляю к пистолету «лепаж» картину «Художник Шагин возлагает букет полевых цветов на могилу писательницы Шагинян». Уж поверьте мне, я в антикварном деле собаку съел, это очень справедливый обман... то есть, извиняюсь, обмен. За какую-то подзорную трубку получаете два бесценных предмета прикладного и изобразительного искусств!

Андрюша Пряников только тупо моргал. Смысл предложений этого настырного человека ускользал от него, как уторь из загрубевших рук рыбака.

– Понимаю! – Рукавицын не прекращал атаку. – В нашей сделке не хватает щепотки соли.

Он вытащил из кармана охапку долларов вперемешку с евро.

– Вот вам деньги. Этой суммы хватит на шестнадцать тысяч порций мороженого, или – что вы там сейчас едите вместо мороженого? Кстати, что мы всё стоим на пороге? Ну-ка быстро в мой уютненький кабинет!

Рукавицын с букетом денег галопом проскакал в дверь, знаками показывая Андрюше следовать за деревянной лошадкой.

В кабинете был сервирован столик, на котором стояли кофейник и фарфоровое блюдо с пирожными. Жирная зелёная муха вяло сучила лапками в маленькой корзиночке с кремом – видимо, уже обожралась.

Рукавицын тормознул возле столика, бросив деньги на расписной поднос.

– Угощение за счёт заведения, – показал он на пирожные и на кофе. – Поэтому не стесняйтесь, кушайте. Отметим, так сказать, чашкой кофе выгодный для нас обоих обмен.

Рукавицын разлил кофе по чашкам.

– Мелкая техническая деталь. – Он лукаво взглянул на мальчика. – Как вам будет удобнее: доставить сюда трубочку самому или лучше воспользуемся услугами моего курьера?

Андрюша Пряников почувствовал, что краснеет.

– Понимаете... – Он запнулся, не зная, как продолжать дальше. – Дело в том... в общем... короче... нет у меня больше той трубки.

– То есть как это «больше нет»? – Пепельное лицо Рукавицына сделалось булыжного цвета. – Продал? Говори: кому? И нечего глазеть на пирожные, не то мозги слипнутся от халявы!

– Я думал, труба у вас. – Андрюша посмотрел себе под ноги. – Я думал, вы мне её вернёте. Я не знал...

Андрюша запнулся. Он почувствовал: ещё одно слово – и глаза его станут лужами, полными солёной воды.

– Что не знал? Чего ты не знал?

Рукавицын синюшной пяткой надавил на выступающую педаль. Чудо-конь венецианской работы заметался в дикой скачке по кабинету, не щадя и превращая в ничто драгоценные старинные вазы, глиняные статуэтки богов, окаменевшие останки тираннозавра, мирно спавшие в углу помещения.

– Врёшь! – кричал Эрдель Терьерович на скаку. – Он не знал! Знаем твоё «не знал»! Где труба? Отдай мне мою трубу! Если не отдашь мне трубу, я...

Он резко затормозил на месте. В серых каплях рукавицынских глаз замерцали две лесные гнилушки.

– А скажи-ка мне, дорогой Андрюша, как бы ты поступил в том случае, если б лучший твой друг Серёжа Овечкин оказался в безвыходном положении?

Андрюша Пряников встряхнул головой.

– Как в безвыходном? – переспросил он.

– Так, в безвыходном, и в таком безвыходном, что безвыходнее трудно себе представить!

Андрюша Пряников сдвинул брови.

Если честно, он не очень поверил в это заявление Рукавицына.

Серёжа был человек надёжный. И вовсе даже не потому, что с лёгкостью за один присест в темноте без помощи рук с завязанными платком глазами надувал пузырь из жвачки размером с небольшой дирижабль.

Нет, Серёжа Овечкин надёжен был в смысле дружбы.

И ещё он был упорен, как муравей. Не было такого препятствия, появлявшегося в их мальчишеской жизни, которого Серёжа не одолел бы. Он даже отжимался от пола не пять, как Андрюша, раз, а все десять, а порой и двенадцать.

Поэтому Андрюша не представлял, в каком таком безвыходном положении, из которого невозможно выбраться, мог оказаться его лучший приятель.

– Он похищен, – сообщил Рукавицын с ядовитой слезою в голосе. – И те, кто его похитил, отморозки, каких не видел свет! Пока ты здесь спокойно сидишь и глушишь кофе с даровыми пирожными, лучшего твоего друга Серёжу пытают раскалёнными утюгами. А после, связанного по рукам и ногам, держат голого в камере морозильника. И поджаривают в печке-микроволновке. У этих гадов способов много. И чтобы твоего друга освободить, всего-то нужно – вернуть трубу, которую ты нашёл в Фонтанке.

– У меня правда нет никакой трубы. Честное слово, она у меня пропала.

– Вот и найди! – Рукавицын развёл руками. – Что тебе дороже: дружба или эта труба? Друг в беде, а он, видите ли, раздумывает.

– Хорошо, – обречённо сказал Андрюша.

Просто так, чтобы не показаться предателем. Тут какая-то неясная мысль шевельнулась в его извилинах.

– А родители? – спросил он. – Они же будут его искать!

– А утюг, – сказал Рукавицын веско, – который не выключил его дедушка?

– Откуда вы знаете про утюг? – удивлённо спросил Андрюша.

– Ну, если даже и выключил, – туманно продолжал Рукавицын, – всё равно квартирка, считай, сгорела. У похитителей с этим делом строго. Им пожар устроить плёвое дело, всё равно как раздавить паука. И если среди пепла и головешек вдруг найдут обгорелые косточки твоего дружка, его родители всего лишь решат, что сынок успел в город вовремя: приехал, видит – пожар, бросился, как неизвестный герой из известного стишка Маршака, выносить из огня имущество и погиб, исполняя сыновний долг. Короче, чтобы этого не случилось, давай, Андрюша, быстро дуй за трубой.

– Хорошо, я попробую... я найду... Только вы мне пообещайте твёрдо, что с Серёжей ничего не случится.

– Ну а это уж, братец Кролик, зависит от тебя одного.

Глава 14

Встреча после долгой разлуки

Опыта побегов из-за решётки у петушка было более чем достаточно.

Ему даже было не обязательно, как когда-то знаменитому графу из романа Дюма-отца, двадцать лет остриём ножа втайне от недремлющих надзирателей ковыряться в толстостенной преграде, отделявшей узника от свободы. Природа дала петушку в дар такой незаменимый предмет, как острый костяной наконечник, именуемый в просторечье клювом.

В зависимости от характера материала, из которого состоит преграда, петушиный клюв мог использоваться как пилящий или режущий инструмент, как ножницы для перекусывания металла, как маленький зубодолбёжный станок, а также как универсальное средство, совмещающее все перечисленные возможности.

Поэтому к воскресному полдню, а если точно, к тому самому часу, когда в кабинете у Рукавицына Андрюша Пряников выслушивал ультиматум, петушок уже отряхивал перья от мелкой металлической крошки.

А ещё через минуту-другую он летел над петербургскими крышами и щурился от яркого солнца.

Самое лучшее место по эту сторону Ахерона, конечно, петербургские крыши. Петушок это хорошо знал.

Крыши нравились ему в любую погоду, в любое время года, всегда.

Летом, когда жаркая дымка размывает их ребристые силуэты и каждая труба и антенна отделяется от плоской горизонтали и одиноко устремляется вверх.

Несуровыми балтийскими зимами с их капризами и женским непостоянством.

Синими прозрачными вёснами, когда дырчатый, ноздреватый снег истекает завистливыми слезами, обнажая кровельное железо и налипшие на него осенью листья.

Единственное, чего следовало бояться, если низко пролетаешь над крышами, – это хитрых петербургских котов, своими драными ушами-локаторами прослушивающих петербургское небо.

Но петушок был первоклассный летун, он чувствовал кошачью засаду за несколько кварталов от неприятеля и всякий раз, пролетая мимо, строил им сверху рожи.

Нетрудно угадать направление и цель его стремительного полёта. Ну конечно же, та кухонька на Английском, где при помощи чудесной трубы явлен был вчера петуху настоящий его хозяин.

Нужный дом он отыскал сразу.

Это был тот самый каменный инвалид с неулыбчивым желтушным фасадом, из которого – хвала провидению! – он и выкрал Ибрагимову трубочку.

Петушок, притормозив у карниза, по дуге облетел фасад.

В окошке на втором этаже он увидел потерянного хозяина. Тот сидел во вчерашней позе и доскрёбывал вчерашнюю кашу. Этаж был тот же самый, что и вчера. И окно, за которым на подоконнике лежала Ибрагимушкина труба, соседствовало с окном хозяина.

Но петушку было не до загадочных совпадений. Он влетел в полураскрытую форточку, бухнулся на стол рядом с кашей и, раскинув свои сильные крылья, бросился на шею хозяину.

Тот сначала от испугу остолбенел.

И понятно: когда в ваше окошко залетает ни с того ни с сего такое вот чудо в перьях и с разгону набрасывается на вас – тут любой, старик не старик, поневоле от испугу остолбенеет.

Прикрывая рукой глаза, чтобы их не выклевал гость из форточки, первым делом петушиный хозяин потянулся к остаткам каши и накрыл их поплотнее ладонью – на предмет возможного посягательства. Затем, робко раздвинув пальцы, сунул в щёлку любопытный зрачок.

Плёнка страха в глазу хозяина растопилась под золотым блеском. Он увидел знакомый гребень и родную бакенбардинку на щеке.

– Ты ли это? – спросил хозяин. – Или это всего лишь призрак, явившийся сюда для того, чтобы терзать моё разбитое сердце?

– Ибрагимушка! – заорал петух, размазывая крыльями слёзы. – Это я, твой крылатый брат!

– Я теперь не Ибрагим ибн Абу Аюб, – покачал головой хозяин. – Я теперь обычный пенсионер, и меня мои соседи по коммуналке скромно называют Потапычем. Я доволен, люди они хорошие. Рису вот вчера мне отсыпали. А я кашки сварил и рад. Цыпочка моя, хочешь каши?

Петушок от каши не отказался.

Они молча поели каши, приголубливая друг друга взглядами двух давно не видевшихся друзей.

Когда с кашей было покончено, Ибрагим, а теперь Потапыч, как в старинные весёлые времена, счистил крошки с петушиного клюва.

Этот жест, как весточка из былого, растрогал петушка окончательно.

– Помнишь лысого сквалыгу Дадона, – подмигнул он отыскавшемуся товарищу, – как он мягко перед нами стелил? Если бы не шамаханская аферистка, мы с тобой ещё неизвестно сколько обретались бы при русском дворе. А какая там была национальная кухня! Одна уха из стерляди чего стоит! Почки заячьи! Пироги с грибами! А какие были поросята в сметане!

Петушок закатил глаза.

– Помню, цыпа, конечно помню, – улыбнулся в усы Потапыч. – И Дадона, и пироги с грибами. Сколько лет с той поры прошло! Сколько долгих-предолгих лет! Ну а ты? Что делал? Где пропадал?

– О! – сказал петушок задумчиво. – Где я только не был, чего не видел! И в остроге сиживал, и в огне горел, и в ощип попадал бессчётно. Даже – ни за что не поверишь! – гастролировал с бродячими музыкантами. Вот уж где была привольная жизнь! Если бы не криминальная обстановка и не душегубы с большой дороги, я бы с теми бременскими ребятами по гроб жизни, наверно, не расставался бы. Если честно, я и сейчас подумываю, а не петь ли мне в какой-нибудь рок-команде. Ну а ты-то, Ибрагимушка, ты-то как? – с жаром в голосе спросил петушок, по привычке называя хозяина его прежним, старинным именем.

Стариковская улыбка погасла.

– Я-то, цыпа? – отвечал он невесело. – Когда случилась эта ссора с Дадоном и мне пришлось притвориться мёртвым, я задумал: если всё обойдётся, брошу службу, уйду в пустыню, буду делать там колодцы для путников и ухаживать за страусами и верблюдами. Ну а после ты долбанул царя, человека хоть и глупого, но безвредного, и я понял, что этой смертью перечёркивается вся моя жизнь. На костях не построишь будущее, и теперь я не посланец со звёзд, а убийца с большой дороги.

– Вот уж это ты, хозяин, напрасно – про убийцу с большой дороги... Если кто из нас двоих и убийца, так это я.

Петушок нацарапал когтем на хозяйском столе корону и со злостью саданул по ней клювом.

– Ну а если я склюю таракана, тоже глупого и тоже безвредного, это как – считается за убийство?

– Таракана, царя, лягушку – всё считается, всё на совести. Но в убийстве царя Дадона виноват только я один. Ты тогда был простым орудием, а направил это орудие я.

– Ладно, хватит. – Петух зевнул. – Не то я тоже, не ровён час, начну рвать на голове перья. Лучше расскажи про себя. Про царей мне слушать неинтересно. Дальше-то, что дальше-то было? Значит, ты притворился мёртвым...

Глава 15

Происшествие на Фонтанке

В ясный день петербургской осени, в воскресенье, сразу после полудня, дежурный милицейский патруль обнаружил на спуске к реке Фонтанке неподалёку от Египетского моста тело неизвестного человека в заношенной клеёнчатой куртке и пятнистой раскраски брюках.

Тело было мертвецки спящим и бессвязно бормотало во сне. Под расстёгнутой на груди рубашкой было вытатуировано корявыми буквами: «Сантехника мать порядка».

Документов у тела не обнаружили, зато в правом кармане куртки была странного вида трубка, напоминающая детский калейдоскоп.

На вопросы «что это» и «откуда» – тело ничего не ответило, а когда милиционеры из патруля попытались запихнуть тело на сиденье милицейской машины, оно принялось царапаться и плеваться, обдавая возмущённых патрульных крепким запахом сибирских пельменей.

И надо было такому случиться, что именно в описываемый момент, когда двое патрульных милиционеров заталкивали тело в машину, мимо проходил Локтев, личность вам хорошо известная.

«Вот стахановец! – удивился Локоть, увидев невменяемого приятеля. – Умудриться всего за час просадить полсотни баксов в пельменной! – И решил, почесав за ухом: – А пойду-ка я себе мимо».

Он бы и пошёл мимо, не имея никакого резона ввязываться в этот глупый конфликт, если бы не медная трубка в кулаке у молодого милиционера.

«Уж не та ли? – подумал Локоть, оценивая трубу на глаз. – Маленькая, вроде подзорной. По приметам, похоже, та».

Он вспомнил обещание Рукавицына: первый, кто отыщет трубу, станет его правой рукой. И Локтев, недолго думая, направился к патрульной машине.

– Мужики! – улыбнулся Локоть самой дружелюбной улыбкой, которую сумел отыскать среди скудных своих запасов. – Это ж Лобов, вы что, не видите? Лауреат международного конкурса «Лучший сантехник года». Его ж каждая собака в Коломне знает. А эта трубочка – специальный прибор для проверки унитазной системы. Ну чего вам с ним с таким телепаться? Нервы тратить, пуговицы терять? Вон за тем углом его хата. Я уж, так и быть, доведу. Без базара, отпустите его, начальник.

Милиционер сдвинул белобрысые брови.

– Так вы, значит, его знакомый? – Он сощурил ехидный глаз. – Ну так вот, гражданин знакомый, лишних мест в машине ровно на одного. Если вы желаете поменяться с этим вашим лауреатом конкурса, то пожалуйста, залазьте в машину. Так и быть, до обезьянника довезём.

Локоть, ясно, поменяться не пожелал.

Дождавшись, когда синие «жигули» с милицейскими служебными номерами удалятся на приличное расстояние, он быстро вынул из кармана мобильник.

Глава 16

Встреча после долгой разлуки (Продолжение)

– Значит, я притворяюсь мёртвым, а все бросились за тобой в погоню...

Бывший житель Ориона сощурился, словно вглядывался сквозь линзу времени в те события, что канули навсегда.

Петушок смотрел на него, жадно вслушиваясь в каждое слово. Гребешок его мелко вздрагивал, клюв раскрылся, глаза блестели.

– Ну я вижу такое дело, – подмигнул петушку хозяин, – и огородами, огородами и до моря. Дал на лапу золотишка контрабандистам, и они меня с вечерней фелюгой переправили к берегам Гранады. Думал, снова заживу там привольно, как мы жили с тобой когда-то. Только вышла мне Испания боком.

– То есть как это? – вскричал петушок. – Страна Сервантеса и Лопе де Веги, страна фламенко и кастаньет – и боком?

– Именно, – ответил старик. – Эта фифа, шамаханская-то царица, тоже оказалась в Гранаде. Я тогда при мавританском царе состоял на должности звездочёта. И вот является ко мне эта бестия и натурально ведёт шантаж. Если, говорит, не откроешь мне секрет своего бессмертия, я тебя сдаю с потрохами в местный филиал Интерпола: ты объявлен в международный розыск по делу об убийстве Дадона.

– Вот ведь дурища! Какое бессмертие, если трубочку-то у нас тю-тю!

– Да, тю-тю, но она ж не знала, что без трубочки не то что бессмертия, корки хлебной не получишь задаром.

– И что дальше?

– А дальше что! Я для виду пошептал ей на ухо какую-то заумную тарабарщину, дал попробовать укропной воды и сказал, что готово дело. То есть якобы она обессмерчена. Шамаханиха мне сразу поверила и сейчас же, не сходя с места, вдруг потребовала ни больше ни меньше, как испанскую корону себе на голову. В общем, вроде как из грязи да в князи. Мне не жалко, будь ты хоть папой римским, всё равно это одни лишь слова. Благословил я, в общем, её на царство, объявил владыкой всея Испании и отправил прямиком в тронный зал, благо был он этажом выше. Сам же быстро на коня и до моря. Сел на первое попавшееся судёнышко и навеки распрощался с Гранадой.

– Да уж, хитрая штука жизнь, – покачал головой петух. – Ну а после ты подался в пустыню рыть колодцы и ухаживать за верблюдами...

– Если бы, – ответил старик Потапыч. – Эти «добрые» морские ребята, те, что взяли меня на судно, оказались шайкой морских разбойников, наживавшихся на таких, как я, одиноких беглецах и скитальцах. Меня продали в турецкое рабство, я бежал, странствовал по Европе, участвовал в Крестьянской войне, во время Нидерландской революции защищал от испанцев Лейден, перебрался через океан в Новый Свет, встал на сторону свободолюбивых индейцев, выступал за отмену рабства – чего только не было в моей жизни. Как-то, сидя на необитаемом острове, рискнул даже заняться писательством...

Старик Потапыч улыбнулся смущённо.

– Записал на бумаге кое-какие сведения о Вселенной, о родном моём созвездии Ориона, о планете, на которой родился, о чудесном монокуляре, о саквояже... Так, ни для кого, для себя – чтобы оживить память. Потом записи куда-то пропали, а мне всё некогда их было восстановить – и некогда, и, в общем-то, незачем...

Старик погладил свою тыквенную головушку.

– Ну а здесь, в России, в этой северной холодной стране, здесь-то ты проклюнулся с какой стати? – Петушок лукаво сощурился. – Снова вспомнил убиенного царя-батюшку и решил искупить вину?

– Хочешь честно?

Старик помедлил, затем ровным голосом произнёс:

– Я вернулся сюда за монокуляром.

– Как вернулся? Он же... его же...

Пришла очередь удивляться птице.

– То есть ты мне хочешь сказать, что его у нас тогда не похитили?

– Нет, дружок, монокуляр не похитили. Я его убрал в саквояж, перевёл на автономный режим, и трубочка до поры до времени должна была меня дожидаться в надёжном месте. Должна была, – повторил хозяин с едва заметной досадой в голосе, – вот только место за время моей долгой отлучки, видать, утратило свою былую надёжность, и трубочка подалась в бега.

– И ты молчал? – возмутилась птица. Гребешок её дрожал от обиды. – Спрятал трубку и не сказал об этом лучшему своему другу?

– Я не мог, – ответил старик Потапыч. – Ты бы стал меня отговаривать, и я поддался бы на твои уговоры.

– Но зачем? Скажи мне: зачем?

В петушиной голове не укладывалось: как так можно, пребывая в здравом уме, добровольно отказаться от трубки, их кормилицы и палочки-выручалочки?

– Понимаешь, это было нечестно, – попробовал объяснить хозяин. – Обладая таким преимуществом, как моя чудесная трубка, очень просто учить других: мол, живите честно и справедливо. Надо было с ними сравняться, сотню лет пожить, как они, испытать на собственной коже все удары и уколы судьбы... И потом, чем дольше я жил, тем сильнее убеждался на опыте – никакой монокуляр не поможет переделать человека и человечество, если люди не приложат усилие и не попробуют это сделать сами. Никакими на свете пряниками в царство справедливости не заманишь! Точно так же, как на чужих костях не построишь справедливое будущее...

– И когда ты убедился в обратном, нахлебавшись супа из топора, то вернулся сюда за трубкой.

– Нет, не так – не ради себя. Я подумал – а почему бы и нет? Ведь бывают же особые обстоятельства – например, осада или блокада. Когда чудо просто необходимо, чтобы человек выжил. Поэтому я за ней и вернулся...

Хозяин опустил голову. Потом резко её поднял.

– Слушай, цыпа, – старик Потапыч, подозрительно посмотрел на птицу, – скажи честно, как ты меня нашёл? Существует лишь один способ отыскать меня в подсолнечном мире – это мой чудесный монокуляр. Неужели ты его отыскал?

– Ну, вообще-то, – просиял петушок, – есть ещё и паспортные столы... Но ты, хозяин, угадал правильно. Да, мне помогла твоя трубка, – его улыбка моментально погасла, – которой у меня больше нет.

– О великое созвездие Ориона! – воскликнул старик Потапыч. – Найти мой драгоценный монокуляр, чтобы сразу же его потерять!

– Я его не терял, хозяин. Его у меня отобрали силой, – тихим голосом сказал петушок.

– Кто же этот грубиян и мерзавец, посмевший его у тебя отнять?!

– Некто Лобов, хам и эксплуататор, он работает сантехником в жилконторе. Я на этого несчастного Лобова десять лет уже пашу, как бульдозер.

– Уж не та ли это язва с ногами, приходившая нынче утром к моим соседям? – произнёс старик Потапыч задумчиво. – В чём он ходит? Не в клеёнчатой куртке? Не в болотных сапогах с отворотами?

– Да, хозяин. Это Лобов и есть. Пусть проверят, раз он к вам приходил, не пропало ли чего из цветных металлов.

Но Потапыч, голову задрав к потолку, сделался безмолвнее сфинкса и никак не прореагировал на совет.

Прикасаясь к петушиному оперенью, длинные дневные лучи, залетающие в комнату из окошка, превращались в многоцветную радугу, и комнату, где они сидели, опелёнывал световой кокон. Наверное, так выглядит мир, если смотришь на него лёгким взглядом какого-нибудь счастливого насекомого, проникшего сквозь пар одуванчика в самую его сердцевину.

Молчание продлилось недолго.

– Отнял! – вдруг вскричал старик. – Но это же означает, что...

– Вот именно! – сказал петушок.

– ...что этот прощелыга и кровосос...

– Ещё бы! – подтвердил петушок.

– ...при помощи моей всевидящей трубки...

– ...сделается богатым, как Березовский, и всесильным, как международная наркомафия, – подытожила за него умная птица.

Старик Потапыч подёргал руками голову, но та сидела на шее крепко.

– Что же делать? – попросил он совета.

– Как «что делать»? – удивился петух. – И это меня спрашивает счастливец, перед которым снимало шапки население туманности Ориона и созвездий Тельца и Ящерицы! Который рассчитывал накормить небесными хлебами и рыбами голодные народы Земли! Которому простыми словами, написанными на драгоценном монокуляре, объяснили, что нужно делать, если вдруг его чудесным прибором завладеет какой-нибудь негодяй...

– Стоп! Я знаю! – сказал хозяин.

И добавил повеселевшим голосом:

– Правило левой ноги...

– И правило золотого сердца! – с облегчением выдохнул петушок. – Наконец-то! А я уж было подумал, не применить ли мне мой фирменный метод по оживлению работы памяти. – И он крылышком погладил свой клюв.

– Но позволь... – Хозяин задумался. – А особая защитная кладь, походным саквояжем именуемая? Где она? Хотя... Ну хитрюга!

Старик Потапыч всплеснул руками.

– Как это я сразу не догадался. Признавайся, саквояж у тебя?

– Ну, вообще-то, говоря фигурально...

Чересчур уж петушку не хотелось признаваться во вчерашнем проступке – краже у мальчишки трубы. Ведь если он расскажет про саквояж, то придётся раскалываться и дальше.

Поэтому он мялся и делал вид, что поправляет непослушное пёрышко. Когда же он наконец решился покаяться в субботнем грехе, в тяжёлой тишине коридора невесело прошелестели шаги. Столько грусти, мало того – отчаяния было в этих шелестящих шагах, что два сердца, человечье и петушиное, закричали и рванулись на помощь.

Первым выбежал в коридор Потапыч.

У старинного ампирного шкафа, прислонясь к его обшарпанной стенке, тихо плакал Андрюша Пряников.

В руке Андрюша держал записку, в которой скорыми, спешащими буквами почерком Андрюшиной мамы сообщалось, что родители будут поздно. У знакомых «горят» билеты, и родители ушли на концерт.

– Будь мужчиной. – Старик Потапыч строгим голосом обратился к мальчику. – Что за слёзы в мирное время? Ну подумаешь, ушли на концерт. Не на фронт же, в самом-то деле.

– Это он, – шепнул петушок из-за тыквенной головы хозяина. – Тот мальчишка, у которого я...

Птица на секунду замешкалась, подыскивая нейтральное выражение, заменяющее слово «украл».

– Нашёл твою чудесную трубку.

Старик Потапыч обалдело нахмурился.

– Как «нашёл»? Почему «нашёл»? – Он тряхнул своей головой-тыквой.

– Друг... Серёга... – выдавил из себя Андрюша. – Если я им... не принесу трубу... они зажарят его... в камере морозильника.

Сосед Потапыч полез в карман, вынул чистую носовую тряпочку и промокнул ему заплаканные глаза.

– Не посмеют, – сказал он мальчику. – А теперь рассказывай всё как есть.

И Андрюша ему всё рассказал – и про найденную и потерянную трубу, и про встречу с человеком на улице, и про утренний визит в «Лавку древностей».

Глава 17

Звёздный час Рукавицына

К милиции Эрдель Терьерович Рукавицын относился вполне терпимо.

С милицией всегда можно было договориться, в отличие от некоторых особо упёртых граждан, не желающих расставаться со своей убогой жилплощадью.

Вот и в этот раз, услышав сообщение Локтя о недавнем происшествии на Фонтанке, он мгновенно позвонил кому следует.

А именно – знакомому из районного милицейского управления, который в свободное от работы время коллекционировал личные вещи преступных авторитетов прошлого, а также исторические предметы отечественного криминального быта. Пообещав ему соломенную шляпу Мишки Япончика, в которой тот ходил во времена золотого детства, хозяин «Лавки древностей» через каких-нибудь пятнадцать минут уже держал в своих дрожащих руках ту самую бесценную трубку, которую так давно искал.

Сбылась заветная мечта Рукавицына. Настал его звёздный час.

Он мерил тишину кабинета бодрой поступью любимого кресла и нарушал её звонкой песней, льющейся из глубин души, тут же поглощаемой, впрочем, надёжной звукоизоляцией стен.

– Теперь уж я им всем покажу! Всех их заткну за пояс! Билл Гейтс, где ты там? Тю-тю-тю! Ну а вы, макаронный король Спагетти, не страдаете ещё от изжоги? А ты, супер-пупер-миллионер Онассис? Как тебе ворочается в гробу?

Сзади робко позвонили в звоночек.

На экране монитора охраны появился озабоченный Коготь. Его жёванное жизнью лицо искажалось, будто в комнате смеха: то вытягивалось, как морда у птеродактиля, то ссыхалось, как лягушачья кожа.

Рукавицын недовольно поморщился.

– Ну чего? – поинтересовался он в микрофон.

– Тот пацан, ну который заперт! Может, нам его немножко того? В смысле, малость усыпить, чтоб не дёргался. Он же там всю мебель перекурочит. Шар ваш там, опять же, коллекционный. Тот, что был из Англии присланный.

«К чёрту всё – и шар, и мальчишку! – весело подумал Эрдель Терьерович. – Нет, мальчишку лучше бы отпустить. Трубка-то теперь у меня. Впрочем, пусть до вечера посидит. Пусть чуток хлебнёт неба в клеточку».

– Вам бы только живодёрство да душегубство! – добродушно фыркнул Когтю хозяин. – Перебьётесь со своим «усыпить». Всё, отставить, пошёл на место!

Коготь тут же исчез с экрана, слившись с бледной коридорной стеной.

* * *

Что же это, интересно, за шар, о котором упомянул Коготь? «Тот, что был из Англии присланный»?

Дело в том, что на одном из аукционов – то ли «Сотби», то ли «Кристи», не важно – был выставлен на торги аппарат, на котором на заре космонавтики мистер Кейвор с мистером Бедфордом отправились в полёт на Луну. Подробности этого путешествия изложены в известном романе, и мы их здесь касаться не будем. Тем более что любой желающий найдёт этот роман в Интернете.

Рукавицын как открыл каталог со стартовыми ценами на товары, так сказал сам себе: «Беру!»

Он подумал: труба трубой, когда она ещё к нему попадёт, а аппарат из вещества кейворита – верный шанс достичь далёких планет, где в лесу растут денежные деревья и где горы из золота и брильянтов.

И купил – оплатил доставку, и теперь исторический аппарат находился здесь, в «Лавке древностей», в одном из множества её помещений.

И так уж почему-то произошло, что туда же посадили заложником Андрюшиного друга Серёжу.

Рукавицын играл с трубой, как играет ученик чародея с позаимствованной тайком от учителя могущественной волшебной палочкой.

Он предчувствовал долгожданный миг, когда сокровища небесные и земные потекут в его счастливые руки.

Чтобы это наконец-то произошло, оставалось совсем немного.

Глава 18

Правило левой ноги

– Надо действовать, – воскликнули, не сговариваясь, петушок и старик Потапыч, выслушав Андрюшин рассказ.

Затем они уставились друг на друга в ожидании конкретного предложения.

– Чтобы действовать, надо разыскать Лобова, это раз. И отобрать у него всевидящую трубу, это два, – сказал петушок хозяину. – Но вот где мы его отыщем? Сантехник, он как человек-невидимка – фиг найдёшь, особенно в воскресенье.

Хозяин потеребил губу.

– Вообще-то, на то есть кладь, защитным саквояжем именуемая, в задачу которой входит приходить монокуляру на выручку. Только что-то он не хочет спешить. Ну-ка дай-ка я взгляну на бродягу.

Старик Потапыч улыбнулся застенчиво и как-то робко посмотрел на Андрюшу.

– Сто веков его, разбойника, не видал!

Андрюша Пряников сбегал за саквояжем.

Старик Потапыч как увидел родное чадо, так мгновенно прослезился от умиления. Осторожно взял его на руки и легонько стал покачивать, как младенца.

– Всё такой же, – шептал он ласково, – ни царапинки, ни пятнышка, ни морщинки, будто только что от саквояжного мастера. Что же ты, блажная твоя душа, не торопишься выручать товарища? Обленился? Привык бездельничать? Ну же, соня, пора работать! Кончились спокойные времена. Поиск, фас, апорт, шнеллер, шнеллер!

Но саквояж на уговоры не поддавался.

Андрюша Пряников глядел исподлобья на суетливые попытки соседа одушевить неодушевлённый предмет. Его надежда на чудесную помощь умирала, как обжёгшийся мотылёк. Петушок тоже нервничал вместе с мальчиком.

Наконец старик Потапыч отчаялся и отставил саквояж в сторону.

С полминуты он разминал веки и щипал себя за мочки ушей, соображая, каким ещё способом можно выйти на Лобова и трубу.

– Есть контакт! – сказал он внезапно и загадочно кивнул петушку. – Помнишь, как в античные времена мы работали в Афинах авгурами? Как гадали по перелётным птицам? По помёту, по птичьим перьям, по разводу журавлиного клина.

– Помнить – помню, но не улавливаю идею. И потом, хозяин, сейчас октябрь, а какие в октябре птицы, кроме тех, что зимуют в городе?

– Ну а ты? – спросил петушка хозяин. – Ты к какому себя относишь племени? К тем, что клюва не высовывают дальше курятника? Или к вольному крылатому братству покорителей небесных просторов? Ладно-ладно, можешь не отвечать, после наших-то с тобой приключений. В общем, цыпа, ради общего дела уж пожертвуй одним маленьким пёрышком.

Петушок болезненно вздрогнул, но подставил старику хвост.

– Уж не знаю, получится, не получится?

Хозяин ласково погладил ладонью по упругой петушиной спинке.

– В Афинах, помнится, всегда получалось. Но это ж Греция, это же было когда. – И он резко выдернул из хвоста крапчатое лёгкое пёрышко.

Птица божия и бровью не повела, выдержав испытание с честью.

Хозяин плавно повёл пером перед глазами петушка и Андрюши, затем поднял пёрышко к потолку и выпустил его из руки.

Одновременно другой рукой он звонко хлопнул себя по темечку, и резонанс от удара по голове заставил пёрышко закружиться в воздухе.

Оно вращалось всё быстрее и яростнее, как стрелка компаса в магнитную бурю, затем вдруг замерло и голым концом указало непонятно куда.

– Норд-норд-ост, – сообразил петушок, прикинув мысленно, где юг, а где север. – Так-так-так, что там у нас по карте? Площадь Репина, интересный факт.

В нос ударил острый запах пельменей.

Через секунду запах переменился. Теперь пахло паутиной и стариной.

– «Лавка древностей»! – воскликнул Андрюша Пряников, узнавая знакомый запах. – Точно так же пахло в магазине у того типа!

На лицо старика Потапыча легло чёрное, грозовое облако.

– Не успели! – сказал он мрачно. – Трубка там, язви его в печень! И Серёжа, твой дружок, тоже там. Что же ты, фанера безмозглая, – набросился Потапыч на саквояж, – лежишь тут лежнем, как солома на сеновале?!!

Тут уже не выдержал петушок. Непривычный минор хозяина подействовал на него пуще нашатыря. Он выступил как генералиссимус на параде, углядевший непорядок в строю.

– Упаднические настроения отставить! – скомандовал петушок решительно. – Словесный мусор из разговоров убрать! Что за вздор – «язви его в печень»? Нет таких неправильных выражений ни в петушином, ни в человеческом языке. Пока, – в глазах петушка вспыхнули золотые искры, – есть на свете защита от дурака, пока работает правило левой ноги – шансы спасти трубу очень даже высоки и надёжны. Поэтому выше голову и давайте-ка поскорее наведаемся в логово этого троглодита.

Он с укором посмотрел на хозяина:

– И саквояж обвинять нечего! Возможно, он как раз заряжается какой-нибудь инопланетной энергией, чтобы всё сработало без осечки. А то «фанера», «на сеновале» – стыдно! Он же наш счастливый билет. И я верю, выигрыш будет за нами.

Уже через четверть часа наша тройка, запыхавшаяся от бега, миновала изумлённых охранников и под видом припозднившихся покупателей проникла в помещение магазина.

Вёл Андрюша, он знал дорогу через путаницу залов и переходов.

Ноготь с Когтем, наконец-то опомнившись, бросились за подозрительными клиентами.

– Объявление на входе читали? – во всё горло орал им Коготь. – «За вход с собаками, петухами, козами и всей прочей блохастой дрянью штраф до пятисот евро». Гоните бабки, господа покупатели!

– Штраф, конечно, мы вам заплатим, если дело дойдёт до штрафа. Но у нас есть эксклюзивное предложение, касающееся интересов хозяина, – любезно ответил старик Потапыч на грубое заявление Когтя.

– Предложение? – недоверчиво переспросил Коготь. – И что же это за предложение?

– У нас есть очень интересная вещь, давно разыскиваемая вашим хозяином.

– Небось, какая-нибудь оловянная пуговица из гардероба покойной бабушки? Такого хлама у нас воз и маленькая тележка.

– Нет, любезный, никакая не пуговица. Передай, пожалуйста, своему хозяину, что у нас с собой саквояж от трубки, которая сейчас находится у него. Да, приятель, так и передай боссу: саквояж из водонепроницаемой непрокусываемой кислотостойкой пуленепробиваемой илоотталкивающей в-огне-не-горящей и ещё много от чего предохраняющей кожи звёздной птицы Орнитоптерикса, прародительницы и покровительницы пернатых.

Коготь нехотя промычал в мобильник предложение неизвестных клиентов. Затем, видимо, услышал ответ, вздохнул и проводил посетителей в заповедный чертог хозяина.

Эрдель Терьерович встретил клиентов стоя.

Был он снаряжён по-походному: с большой заплечной антикварной корзиной, реквизитом древнерусского грибника, – естественно, она была за плечами. В каждой руке хозяина болталось по чемодану. С шеи на широком ремне свисала торба великаньих размеров.

Трубочка была тоже с ним: её медный торцевой ободок выглядывал из бокового кармана.

Тут и недалёкий бы догадался, куда собрался хозяин «Лавки». Ну конечно, на денежную планету с её несчитаными и немереными богатствами.

Едва увидев Андрюшу Пряникова, Эрдель Терьерович глумливо расхохотался.

– Братец Кролик! Кого я вижу! Ну и что трубочка, отыскалась?

По лицу его гуляла улыбка, довольная, как у дворового хулигана, отнявшего игрушку у малыша.

Андрюша Пряников, красный от возмущения, собрался высказать великовозрастному пройдохе всё, что он про него думает, но тут вмешался старик Потапыч.

Он держал перед собой саквояж, поглаживая его мягкую кожу.

– Предлагаем вам в обмен на заложника эту удивительную вещицу.

Он заметил, как в глазах Рукавицына пробудился огонёк интереса.

Ещё бы ему было не пробудиться! Саквояж из волшебной кожи, который будет защищать его трубочку от всех мыслимых и немыслимых неприятностей!

Если бы не чемоданы в руках, Рукавицын вцепился бы мёртвой хваткой в не ему принадлежащий предмет.

С точки зрения разбойничьей логики надо было соглашаться не рассуждая: какой смысл держать заложника в этих стенах, когда трубка – вот она, у него в кармане. Но с позиций уголовной ответственности Рукавицын рисковал головой. Признаваться, да ещё при свидетелях, что он держит человека в заложниках – и не просто человека, а малолетку! – означало угодить под статью.

– Вы, дедуля, в своём уме ли? – холодно спросил Рукавицын. – «Предлагаем вам в обмен на заложника...» Это надо же такое сморозить! И кому! Мне, Рукавицыну! Интеллигенту в восемнадцатом поколении! Человеку, который в жизни комара болотного не обидел!

– Ах я старый, трухлявый пень!

Старик Потапыч бухнулся на колени перед незаслуженно обиженным Рукавицыным.

– Ну простите! Христом Богом прошу! Забирайте саквояж даром. В знак того, что вы на дедушку не в обиде.

Рукавицын запыхтел от волнения. Он поставил возле ног чемоданы и принял скромный стариковский подарок.

Прощённый дедушка был явно польщён.

Показав на саквояжный замочек, он задорно подмигнул Рукавицыну:

– Саквояж – её дом родной, трубочке там будет удобно. Как там говорится в народе: в родном доме и стены помогают?

– Сейчас проверим, – хохотнул Рукавицын и отщёлкнул на подарке замок.

На внутренней полоске металла высветилась маленькая эмблема: вписанный в аккуратный круг едва заметный отпечаток ступни. Хватило малой доли секунды, чтобы проворный световой паучок просканировал рукавицынские мозги.

Эрдель Терьерович ничего не заметил. Он красивым движением фокусника вытащил из кармана трубку и таким же элегантным движением опустил её в распахнутый саквояж.

В тёмной полости что-то ухнуло, словно филин в непроглядной ночи.

Эрдель Терьерович заглянул внутрь.

В бархатистой глубине саквояжа не было ничего живого. Ни дыхания, ни шороха. Ничего. Трубки там тоже не было.

Старик Потапыч, петушок и Андрюша следили, как лицо Рукавицына превращается в звериную морду.

– Где труба? – заорал он яростно, тряся над полом стариковский подарок. – Куда вы дели мою трубу?

Старик Потапыч развёл руками.

– Есть такое мудрое правило, – наставительно произнёс он. – Кто его придумал, не важно, но работает оно как часы. Правило левой ноги – может, слышали? А иначе, защита от некоторых нечестных личностей, возомнивших, что они пуп земли. Представляете, попади такая трубочка в ваши руки, каких глупостей с её помощью вы натворили бы! Ведь эта трубка – инструмент тонкий, и расстроить его можно в одно мгновенье такими грубыми руками, как ваши...

– Ничего не желаю слушать! – остановил его Рукавицын. – Коготь, Ноготь, Локоть, ко мне, на помощь! Меня ограбили! Скорее сюда!

За стеной загрохотали шаги.

Это верные помощники Рукавицына отозвались на крик хозяина.

И вот тут, хотите верьте, хотите нет, случилась вещь действительно фантастическая, в сравнении с которой события, описанные нами до этого, покажутся обыденными и пресными.

Помните, придя в «Лавку древностей», первое, что Андрюша увидел, были старые кожаные штаны, принадлежавшие Бедросу Гробовщикову?

Ну так вот, когда топочущий Коготь пробегал мимо крючка со штанами, они упали на него со стены и туго-натуго скрутили штанинами помощника, летевшего сломя голову.

Ноготь тоже не ушёл далеко.

Его накрыла, как ястреб суслика, широкополая шинель Кузьмича из «Особенностей национальной охоты».

Довершила же акт возмездия выставленная в отдельной витрине правая кроссовка Шнура, лидера популярного «Ленинграда». Она пулей выстрелила по Локтю, и он всей тушей повалился на саркофаг, расколов его на сотню фрагментов.

Потревоженная мумия фараона в наказание за недосмотренный сон саданула негодяя под дых, и тот рухнул как подкошенный на пол.

Всю эту короткую сцену отразили мониторы охраны, установленные в кабинете у Рукавицына.

Видя, что дела его плохи, Рукавицын прокричал: «Фас!» – и попытался натравить своё кресло на коварных посетителей кабинета.

Но кресло-лошадь итальянской работы, вместо того чтобы наброситься на клиентов, так лягнуло своего бывшего седока, что тот колбаской откатился к стене.

Молчавший до поры петушок выразительно взглянул на хозяина.

– Может, и его, как Дадона? – хитровато предложил он. – Клювом по лбу, и уноси готовенького?

– Рано, птица. А Серёжа Овечкин? – сказал хозяин.

– Где заложник? – спросил он у Рукавицына, грозно глядя на того сверху вниз. – Если вы не отдадите Серёжу, мы применим другое правило – древнее китайское правило, как при помощи верёвки и палки получить у обвиняемого признание.

– Не посмеете! – сказал Рукавицын, сбрасывая с себя и корзину, и торбу великаньих размеров. – Пытки по закону запрещены! И не знаю я никакого Серёжу! Не докажете, что он у меня!

Произнеся эту яростную тираду, Эрдель Терьерович опёрся рукой о памятную доску из мрамора, приготовленную для своей будущей славы.

Не успели незваные посетители и глазом, как говорится, моргнуть, как доска была отброшена в сторону, открыв их изумлённому взору маленькую железную дверцу, спрятанную в стене за доской.

Ещё секунда – и Рукавицын исчез, показав всем на прощанье язык.

* * *

На что рассчитывал лукавый Эрдель Терьерович, скользнув налимом за потайную дверь?

Ну конечно, на свой редкостный аппарат, который был «из Англии присланный», то есть купленный когда-то на аукционе. Шар из вещества кейворита находился, как вы знаете, в том же месте, где был заперт Андрюшин друг. Этот шар был последним мостиком, способным соединить два берега: этот, зыбкий, на планете Земля, и другой, богатый и твёрдый, на планете из созвездия Ориона.

Рукавицын на последнем дыхании вбежал в нужное секретное помещение.

Зрелище, открывшееся ему, в переводе на язык экономики именовалось бы как «полный дефолт». Наверное, такую картину наблюдали народы Севера после того, как над таёжными сопками бабахнул Тунгусский метеорит.

Всё было истерзано и разбито: мебель, камень, стекло, металл. А в стенке, как гигантский иллюминатор, зияла круглая оплавленная дыра.

С минуту Рукавицын крепился, вдыхая обескровленный воздух, затем ноги его не выдержали и подогнулись в ослабевших коленях.

И если бы не руки милиционеров, протянувшиеся к нему из пролома, он бы рухнул на грязный пол, как статуя отца всех народов, свергнутая со своего пьедестала.

Хозяина «Лавки древностей» подвела элементарная жадность.

Шляпа Мишки Япончика, которую всучил Рукавицын знакомому из управления милиции в обмен на драгоценную трубочку, оказалась обыкновенной шляпой, а никаким не историческим экспонатом. На внутренней её стороне собиратель обнаружил ярлык: «Фабрика шляпных изделий. Ленинград. Артикул такой-то». И стоила шляпа рубль.

Поэтому бригаду оперативников и направили в подозрительный магазин, торгующий подозрительными вещами.

И, надо заметить, вовремя.

Кстати, чуть позже выяснилось: практически все предметы, выставленные Рукавицыным на продажу, тоже оказались подделкой.

Даже левая штанина штанов легендарного Бедроса Гробовщикова была не настоящей, а липовой. Поэтому она и не выдержала, когда Коготь попытался освободиться. Хорошо, не подвела правая, не дала ему прийти на подмогу.

* * *

Читателя, конечно, интересует, что же произошло с Серёжей.

Не волнуйтесь, ничего страшного. Вы же знаете, Серёжа Овечкин был очень упорным мальчиком, и не было такого препятствия, которого Серёжа не одолел бы.

Поэтому, оказавшись запертым, первым делом он внимательно осмотрелся. И сразу же обнаружил шар, показавшийся ему очень знакомым.

Фантастику Серёжа любил, и, чтобы убедиться наверняка, что это знаменитый снаряд, описанный в романе Уэллса, мальчику хватило минуты. На то, чтобы освоиться с управлением, времени ушло больше.

Короче, через пару часов снаряд из кейворита, проделав в стене дыру, вылетел со свистом из «Лавки древностей».

Скажем сразу: до Луны Серёжа не долетел.

Вещество, из которого шар был сделан, оказалось наполовину выдохшимся – Рукавицыну на международном аукционе подсунули некачественный товар. И это правильно: не всё же таким, как он, дурить головы простодушным гражданам. Когда-нибудь придётся и самому напяливать дурацкий колпак.

Запаса силы в аппарате из кейворита хватило ровно на пятнадцать секунд.

Перелетев через канал Грибоедова, он привидением мелькнул над домами и приземлился на тот самый сарайчик, в котором Лобов держал свой металлолом.

Сам сантехник в момент приземления мирно ужинал под спиленным топольком на расстоянии плевка от сарая.

Он сидел на фанерном ящике и как раз макал вторую пельменю в банку с миргородской горчицей, когда что-то со страшной силой обрушилось на его сарайчик. Сарай сплющился и ушёл под землю, а сверху вырос приличных размеров шар – похоже, из цветного металла.

Оттуда вылез паренёк лет двенадцати и быстрым шагом направился к подворотне.

Лобов подождал минут десять, затем вразвалочку приблизился к шару.

Глава 19

...И правило золотого сердца

Понедельник начинался обыкновенно – с запаха подгорелой каши и папиной яичницы с колбасой.

Хмурый папа Андрюши Пряникова, позавтракав, отправился на работу. Уходя, он даже не обернулся и не сказал своему сыну «пока».

Вчерашняя история с трубкой не давала ему покоя. Он заранее себе представлял, как сотрудники отдела Востока набросятся на него гурьбой: они же думают, что трубочка у него. Уникальнейший предмет старины, инвентарный номер четырнадцать дробь пятнадцать, похищенный из фонда музея в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году и считающийся безвозвратно утраченным!

Весёленькие будут у сотрудников лица, когда папа сообщит о пропаже. Пожалуй, и из музея выгонят.

Папа сокрушённо вздохнул.

Мама уходила чуть позже. Приготовила сыну завтрак и спросила, заглядывая в глаза:

– Позавчера мы пришли, ты спал. Вчера мы пришли, ты спишь. Позавчера под открытой форточкой, вчера – на кухне за соседским столом. Андрюша, отвечай, только честно: чем ты занимаешься целый день, когда меня и папы нет дома?

Андрюша честно пересказал маме свои вчерашние приключения.

– Боже мой! – всплеснула руками мама. – Человек учится в шестом классе, а в голове одни американские фильмы. Ну так вот! – сказала она. – Сегодня вечером останешься дома. Придёшь из школы – и дожидайся нас. Надо серьёзно поговорить о твоём будущем.

«Ох уж эти мне серьёзные разговоры», – невесело подумал Андрюша. Но кивнул, чтобы её не расстраивать.

Мама чмокнула сына в щёку и упорхнула на работу в библиотеку.

Андрюша уходил позже всех.

От физкультуры у него было освобождение, а математичка заболела ангиной, так что первых уроков не было. Он выпил чаю, заел колбаской. Происшествия воскресного дня стояли перед ним как живые. Особенно Серёжин рассказ о неудачном путешествии на Луну.

В комнату тихонечко постучали.

– Не выручишь зелёным горошком? – заглядывая, спросил сосед. – Для меня и моего петушка. У нас теперь ведь тоже семья.

– С добрым утром, – прокричал петушок, перелетая через плечо хозяина и устраиваясь на Андрюшиной этажерке. – Как спалось после вчерашних событий? Кошмары во сне не мучили?

– Трубку жалко, – ответил ему Андрюша. – Где она сейчас?! У кого?!

– Ясно где! – сказал петушок. – В месте, где ей полагается быть. Где она принадлежит всем, то есть и никому, и каждому.

Андрюша Пряников недоверчиво посмотрел на птицу.

Но ответил вместо птицы её хозяин.

– К счастью, – важно произнёс он, – не одно только правило левой ноги защищает трубку. Кроме правила левой ноги, есть ещё и правило золотого сердца.

– Интересно, – удивился Андрюша, задумавшись над его ответом. – Существует такое правило?

– Ну ещё бы! – ответил старик Потапыч. – Трубочка не просто предмет, она по-своему существо живое, а у всякого существа живого главный инструмент – это сердце. Сердце чувствует, где тепло, где холод, оно тянется к живому теплу. И наоборот, избегает холода. Вот и трубочка настроена таким образом, что реагирует на человеческое тепло. Это и называется по-научному «правило золотого сердца». И согласно этому правилу, трубочка, бежав от опасности, всегда стремится в такое место, где напряжение поля негативных человеческих чувств – жадности, например, – приближается к нулевой отметке. Место это...

– На дне Фонтанки, – скороговоркой договорил Андрюша.

Старик Потапыч улыбнулся, не понимая.

– Ах, ну да, – сказал он спустя мгновение. – Ты про ту историю с «крокодилом». Нет, Андрюша, дно – это место временное. Настоящее её место в музее. А какой у нас музей самый главный? Эрмитаж, тут и спору нет. В общем, трубочка находится там.

Андрюша был сражён окончательно. В Эрмитаже работал папа. В Эрмитаж вернулся монокуляр. Все дороги сходятся в Эрмитаже.

– Правило золотого сердца! – Сосед внимательно смотрел на Андрюшу. – Оно касается не только монокуляра. Запомни на всю жизнь это правило, важнее его нет во Вселенной...

Ему не дал договорить телефон. Звонил с работы Андрюшин папа.

– Андрюха! – громко кричал он в трубку. – Хорошо, что ты ещё не ушёл! Представляешь, трубочка отыскалась! Они все думают, – голос его стал тихим – наверное, чтобы не слышали окружающие, – что это я... то есть ты... в общем, мы её вернули в музей.

Папа вновь перешёл на крик:

– Значит, так! Чтобы к пяти часам был у меня на службе! Мы с тобой сегодня герои дня, и в знак признательности солисты хора пожарной части лично для тебя и меня споют лучшие фрагменты из оперы Римского-Корсакова «Золотой петушок». В Греческом зале, помнишь, про который Райкин рассказывал? Так что переоденешься – и сюда.

Папа повесил трубку.

«А серьёзный разговор о моём будущем? – подумал Андрюша Пряников. – Мама же велела после школы никуда не ходить и дожидаться её».

Он пожал плечами и улыбнулся.

«Правило золотого сердца!» – эхом прошелестело в воздухе.

Улыбка его сделалась шире.

Лёгким шагом он отправился в школу.

Послесловие для ленивых читателей

Послесловия, как известно, пишутся для ленивых читателей. Чтобы читатель не ломал голову: что же всё-таки было после того, как автор на последней странице вывел недотёпу-героя на распутье трёх проезжих дорог и, оставив его, бедного, перед камнем с противоречащими друг другу надписями: «Налево пойдёшь...», «Направо пойдёшь...», – поставил на этом точку.

Читатель неленивый сам домыслит нужное продолжение. Как подскажут ему ум и фантазия. То есть он героя или помилует и пошлёт его в счастливую сторону, или сунет героя в пасть какому-нибудь трёхголовому вурдалаку.

Ленивый же перелистнёт послесловие, чтобы выяснить, что Иван-дурак, поскольку грамоте был не обучен, развернулся к камню задом, а к школе передом, закончил её с золотой медалью и ведёт сейчас фермерское хозяйство в родной деревне на севере Ленинградской области.

В Военмехе, где в далёкие семидесятые годы я учился на инженера-ракетостроителя, капитаны с военно-морской кафедры нас учили, что главный двигатель эволюции – это её величество Лень.

Действительно, только последний лентяй и лодырь мог додуматься изобрести такое оружие, которое не нужно тащить на своём хребте до вражеского объекта, да ещё под огнём противника, а потом стремительно уносить ноги, чтобы тебя не зацепило осколками. А ведь именно из этих соображений был изобретён ракетный снаряд.

Кстати, тот же самый изобретатель был не только лентяй, но ещё к тому же и трус. Он боялся нос высунуть из убежища, чтобы не оказаться на поле боя. Он лишь тыкал в свои пусковые кнопочки да наблюдал в оптические приборы за результатами своей деятельности.

Точно так же, из-за матушки-лени, были сделаны все главные изобретения человечества: колесо, машина, кино, телефон, компьютер...

Стоп!

Речь сейчас не об этом. Сейчас я пишу про лень.

Итак, причина работы над послесловием – ленивый читатель.

И ради этого лоботряса я должен разложить по ящичкам и коробочкам судьбу каждого из героев произведения и сообщить, желательно поподробнее, что с каждым из персонажей стало. То есть: кому и чем воздано по делам его.

Надо сказать, работа эта неблагодарная.

Тем более каждый автор лелеет внутри себя тлеющий фитилёк надежды на возможное продолжение книги.

Поэтому, если честно, наверняка могу рассказать только о некоторых персонах.

Начну с помощников Рукавицына: Локтя, Когтя и Ногтя.

Эти трое, после известных событий, отделались довольно легко.

Предъявив следствию справки о невменяемости, они на время залегли в тень. Затем вскладчину приобрели биотуалет «из бывших в употреблении» и купили себе место на аллейке рядом с метро «Технологический институт».

Дежурство несут по очереди:

– один взимает плату с клиентов;

– второй создаёт видимость очереди;

– третий стоит на выходе из метро с плакатом, на котором красивым почерком нарисованы «М» и «Ж» и жирной стрелкой указано нужное направление.

Согласитесь, бизнес и современный, и не такой опасный и хлопотный, как в рукавицынской «Лавке древностей».

Сам Эрдель Терьерович Рукавицын понёс, увы, только условное наказание: за порчу городского имущества – проломленный фасад здания, состоявшего на учёте Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры.

За все прочие свои прегрешения он расплатился конвертируемой валютой. Короче, дал кому надо взятку, как это порой бывает в нашем перевёрнутом мире.

«Лавку древностей» ему пришлось ликвидировать.

Где он сейчас – не знаю, но, по слухам, вроде бы возглавляет им самим же организованный Комитет помощи российским фантастам, который в шутку называют КПРФ.

Лобов, как теперь говорят, – «поднялся».

Шар из кейворита, так удачно свалившийся на его сарайчик, он продал как цветной металл и открыл в подвале на Канонерской улице частное пельменное производство.

* * *

Это всё герои неглавные.

Что касается персонажей главных: Андрюши Пряникова, Серёжи Овечкина, их родителей и, конечно же, петушка и его хозяина, старика Потапыча, бывшего героя Вселенной, «перед которым снимало шапки население туманности Ориона и созвездий Тельца и Ящерицы», – то про них умолчу сознательно.

Помните, чуть выше я говорил про тлеющий фитилёк надежды на возможное продолжение книги?

Ну так вот, не буду загадывать, но кто знает, дорогие читатели...

Преуведомление

История эта – вольное продолжение «Повести о дружбе и недружбе» Аркадия и Бориса Стругацких. Настолько вольное, что в нём уместился даже кусочек НИИЧАВО – правда, не того, знаменитого, описанного во всех подробностях в повести «Понедельник начинается в субботу», а его санкт-петербургского филиала.

Действие происходит через двадцать приблизительно лет после событий исходной повести. Герои в большинстве своём те же – естественно, постаревшие. Конечно, чтобы скорее ухватить суть, желательно перед чтением пробежать глазами первоисточник. Впрочем, последнее пожелание относится к тем читателям, которые с повестью АБС не знакомы. Надеемся, что таких немного.

Автор не претендует ни на серьёзность, ни на глубокий смысл, ни на какие-либо вселенские обобщения – и поэтому заранее просит прощения у тех читателей, которые не отыщут в повести ничего для себя полезного.

Итак, повинившись перед читателями, желаем всем приятного чтения.

Глава 1

Звонок тенькнул, потом забрюзжал отчётливо, потом затявкал, как мелкая дворовая собачонка. Андрей Т. с тоской посмотрел на кухонную газовую плиту и неохотно прошёл в прихожую. «Кого ещё чёрт принёс в такое неудачное время?» Он только что забросил в воду пельмени, почти целую упаковку, надо было следить, чтобы не слиплись, не разварились и чтобы доблестный кот Мурзила-IV-а сдуру не обварил лапу, воспользовавшись отлучкой хозяина.

Чёрт принёс очень странного человека. Большая рыжая борода росла у него вроде откуда надо, но при этом была сильно смещена в сторону. Казалось, мощным порывом ветра её прибило к левой щеке, а от правой, наоборот, отбросило далеко вправо. И нос его был неестественно сливовидной формы, блестящий, в трещинках и ложбинках, словно сделан был из папье-маше. На глаза рыжебородого незнакомца была натянута широкополая шляпа, а сами невидимые глаза прятались под антрацитовой черноты очками. Плащ на нём был обычный, и брючки были обыкновенные, и туфли на коротких ногах могли вполне сойти за нормальные, если бы к ним добавить шнурки. Шнурков на туфлях не было.

Что-то смутно знакомое было в его нелепой фигуре, но как Андрей Т. ни силился, память отвечала молчанием.

Человек потянул носом воздух над плечом насупленного Андрея Т. и неуверенно облизнулся.

«Пельмени, – вспомнил хозяин квартиры, и настроение его резко упало. – Так я и знал – слиплись и разварились...»

Тут из кухни вдогон всем бедам ударил кошачий крик. «Ну, Мурзила, ну, отщепенец, ну я тебе устрою кошачье счастье...»

– Здравствуйте, – сказал незнакомец, – Андрей Т. – это вы будете?

– Я, – без споров согласился хозяин, чуть помялся и кивнул в глубину квартиры. – Проходите, у меня там...

– Понимаю. Я, наверно, не вовремя, но дело моё не терпит отлагательств. Геннадий М. – вам этот человек знаком? Собственно, это дело его касается, ну и вас, если вы, конечно, примете положительное решение...

– Генка? Так вы от Генки? Что же вы мне сразу-то не сказали! Я ж его сто лет не видал. Как разъехались по разным районам, так и не виделись, только созванивались раз в пятилетку. Как он? Что с ним? Где он? Да вы раздевайтесь, проходите на кухню, у меня там пельмени варятся.

– Пельмени, – сладким голосом повторил гость. – Чувствую холостяцкий быт.

Не раздеваясь и не снимая шляпы, незнакомец прошёл на кухню.

– От пельменей грешно отказываться. У вас с чем? С уксусом? Со сметаной? – Борода его совершила непонятный кульбит – правая, вздыбленная её половина сгладилась, левая отскочила вбок, нацелившись на кастрюльку с пельменями.

– Я, вообще-то, их люблю в чистом виде. – Хозяину стыдно было признаться, что сметану, целую банку, ещё утром умял негодяй Мурзила, масло кончилось, а уксуса в доме отродясь не водилось. – В собственном соку, так сказать. Впрочем, где-то был майонез, хотите?

– А ещё хорошо их с пивом. Знаете? Поливаешь пельмени пивом, только обязательно светлым, светлое – оно не горчит, добавляешь немного перчика и лучку, ну это по вкусу, а сверху той же сметаны.

Андрей Т. вывалил пельмени в дуршлаг – начинка получилась отдельно, тесто, соответственно, тоже, – и поставил на стол тарелки. Мурзила-IV-а горько плакал на подоконнике, не забывая при этом принюхиваться к сладким запахам кухни. Хозяин подошёл к усатому зверю и щёлкнул его по уху. Кот мотнул перед хозяином мордой и притворился обиженным.

– Кис-кис, – сказал незнакомый гость.

Кот мгновенно перестал притворяться и подозрительно уставился на него.

– Я знал одного кота, – продолжал тем временем незнакомец, – который, когда был выпивши, начисто выпадал из жизни. Делай тогда с ним что захочешь – хоть хвост узелком завязывай, хоть шерсть наголо состригай. Мы его обычно к люстре подвешивали, для смеху. Так вот, когда он опоминался...

Договаривать гость не стал.

Мурзила-IV-а заскрёб когтями по подоконнику, в глазах его шевелилась ярость: ещё слово про издевательство над котами – и в комнате рядом с двумя живыми появится одно мёртвое тело.

Андрей Т. погладил кота по шерсти – успокоил – и улыбнулся гостю. Некоторое время гость и хозяин ели пельмени молча, важно почавкивая и причмокивая каждый на свой особенный лад. Гость так и не раздевался – сидел в своём кургузом плащишке и то и дело поправлял шляпу, норовившую угодить в тарелку. Когда хозяин предложил чаю, он скрипуче почесал в бороде и вежливо отказался:

– Воду не употребляем. Пустой продукт – никаких калорий, только тяжесть в желудке.

Андрей Т. кивнул довольно рассеянно, поймал убежавшую было в сторону мысль – естественно, мысль эта была о пропащем Генке по прозвищу Абрикос, или Геннадии М., как его назвал человек без шнурков и в шляпе. И спросил гостя:

– Вы сказали, что здесь по делу и что дело это связано с...

– Делу? – Человек встрепенулся. – По какому такому делу? Ни по какому я делу не проходил, не надо на меня чужих собак вешать. Моя хата с краю, ничего не знаю. Бережёного бог бережёт, а кривой-то дорожкой ближе напрямик, вот-с.

– Я про Гену, приятеля моего, вы же сами, когда вошли, про него говорить начали... – Что-то, пока гость говорил, напомнило Андрею Т. одно давнее-давнее приключение, и эти вот пословицы-отговорки, и тон, и хрипотца в голосе... Очень, очень даже похоже, только вот неувязка в возрасте. Коню Кобылычу, если это переодетый он, сейчас должно быть уже далеко за восемьдесят, а этот, в очках и шляпе, выглядит, пусть даже со скидкой на маскировку, самое большее лет на сорок – на пятьдесят. Да и ростом этот вроде повыше. – И про какое-то положительное решение...

– Ах да, ну да, ну естественно – да. Разумеется, я пришёл к вам не на пельмени. Геннадий М., ваш товарищ, пребывает в данный момент в положении несколько... щекотливом, что ли. Ничего опасного, не волнуйтесь, просто ситуация такова, что вы, как его лучший когда-то, при некоторых сомнительных обстоятельствах, друг, – единственный, кто может ему быть полезным.

Андрей Т., по правде, мало что уловил в этой словесной неразберихе, единственное, что до него дошло, – Генка М., Абрикос, в беде. И не важно, что сигнал бедствия передаётся через испорченный передатчик: другу надо прийти на помощь, это он уловил чётко.

– Он болен?

– Что вы, чувствует себя ваш друг превосходно. А вот непосредственное его окружение... Там действительно положение кризисное.

– Мила? Вы про его семью? Послушайте, говорите прямо. Где Генка? Что с ним случилось?

– На работе, где ему ещё быть. – Гость вытащил из-за пазухи старинный хронометр-луковицу, отщёлкнул двойную крышку, и в комнате заиграла музыка. – Вы ещё успеете, если отправитесь прямо сейчас. – Крышечка на часах захлопнулась, музыка осталась внутри, часы спрятались восвояси.

– Это далеко? С собой мне что-нибудь брать?

– Не надо, всё необходимое там имеется. – При этих словах гость почему-то хихикнул и выдернул из бороды волосок. – Костыльковское кладбище по Киевскому шоссе знаете? Нет? Значит, ещё узнаете. Так вот, от кладбища по дороге на Мохогоново две автобусные остановки. Остановка ваша называется Топь. Сойдёте, а там – леском, мимо свалки химических отходов, потом будет Пятая мыловаренная фабрика, её вы по запаху определите, сразу за ней – живодёрня, слева – бывший туберкулёзный диспансер, потом увидите бетонный забор, идите вдоль него метров сто, только не перелезайте – охрана стреляет без предупреждения. Забор кончится, начнётся болото, идите смело, там набросаны жерди – хлипкие, но пройти можно. Кстати, у вас болотные сапоги есть? Хотя не важно, до сапог дело, может, и не дойдёт. Перейдёте болото, увидите деревянную вышку. На вышке должен быть часовой. Скажете ему, что вы в Заповедник. Да, и возьмите с собой документы – паспорт, там, свидетельство о рождении, диплом, военный билет... впрочем, чего мне вам говорить – не маленький, сами знаете.

Гость вдруг поспешно засобирался, вскочил со стула и стал судорожно благодарить хозяина за пельмени. Потом он кинулся как шальной в прихожую; Андрей Т. с трудом за ним поспевал, а когда рыжебородый ткнулся в темноте в этажерку со старыми газетами и журналами, приснопамятная «Спидола», что без малого двадцать лет простояла на шкафу в коридоре, не издав за это время ни звука, вдруг наполнилась шумами эфира, обрывками полузнакомых мелодий, голосами, шорохами и вздохами. Потом эта какофония звуков сменилась однообразным голосом, выхваченным из какой-нибудь радиопостановки: «...А бояться тебе, бриллиантовый, надо человека рыжего, недоброго...».

Гость при этих словах почему-то прикрыл ладонями бороду, а когда ладони отнял, борода была уже никакой не рыжей, а нейтральной, пепельно-серой коротенькой ухоженной бородёнкой в простом лютеранском стиле. Гость перетаптывался с ноги на ногу и почему-то не уходил.

– Простите за назойливость, – сказал он наконец, – у вас шнурков лишних нету? А то я тут в баню сходил помыться, так какая-то гадина в раздевалке шнурки из ботинок спёрла. Не беспокойтесь, я вам верну. Адрес-то я ваш знаю, вышлю бандеролью шнурки, только вот до дома себя доставлю.

Глава 2

Ехать было, конечно, надо, и ехать надо было не медля и не раздумывая. И всё-таки Андрей Т., наученный разномастным опытом своих тридцати с небольшим не очень-то долгих лет, набрал номер квартиры родителей, чтобы кое-что выяснить. Трубку сняла мама. Минут двадцать она жаловалась на нынешнюю дурную жизнь, потом столько же сокрушалась о своём непутёвом сыне, который думает бог знает о чём, но только не о нормальном быте, и что надо бы вернуться в семью, мало ли что Верка зараза, ведь и сам-то он не подарок, не она одна виновата, и детям нужен отец, иначе вырастут из детей бандиты, и слава богу, что яйца подешевели, так что, может, не всё ещё в России похерено, и не было даже щёлки в её затянутом монологе, чтобы вставить хотя бы точечку, хотя бы словечко, не говоря уже о важном вопросе по поводу их лестничного соседа.

– Конь-то? – переспросила мама, когда сыну всё-таки удалось продолбить в её словах дырочку. – Был, был, Андрюшенька, ты не поверишь, был. Десять лет как съехал, мы уже и думать о нём забыли, а тут явился. Довольный такой, с цветами, мы вначале даже не поняли, думали, может, праздник нынче какой, а он говорит, что нет, просто вспомнил своих добрых старых соседей, как мы с ним дружно жили, как мы помогали друг другу, как он без нас тоскует и мается в своей новой стометровой квартире на проспекте Римского-Корсакова. Да уж, как вспомню эту его «помощь» и «дружбу», так до сих пор руки чешутся. Как он пакости всем жильцам строил. А доносы как на соседей в жилконтору писал. А как он за дверью своей дежурил с утра до вечера, всё записывал, кто когда домой возвращается. А детей как из-под окон гонял, кипятком ошпаривал, как в милицию жильцы за это на него жаловались. И дед твой, он же не просто так, он же из-за него свой второй инфаркт получил. Это когда Конь, пакостная его натура, заявление в военкомат подал, что видели, мол, его, твоего деда, полковника и героя войны, в сорок втором году на оккупированной немцами территории. Бред, конечно, но деду от этого тогда легче не стало.

* * *

Андрей Т. сглотнул, все эти истории он знал хорошо и сам во многих участвовал, сейчас его волновало другое.

– Тобой он тоже интересовался, – продолжала мать. – Как, мол, там ваш младший сыночек, да какой он был в детстве умница, не в пример своему старшему братцу, да хорошо бы с ним повидаться, и телефон твой у меня спрашивал...

Дальше слушать было необязательно. Андрей Т. скомкал разговор с матерью, соврал, что у него гости, попрощался и положил трубку.

Значит, всё-таки Конь Кобылыч. Дело приобретало неприятный оттенок, и Спидлец на шкафу в прихожей своей фразой про человека рыжего явно намекал на подвох.

Только тут Андрей Т. осознал, что Спидлец, Спиридоша, Спиха, вполне одушевлённое существо, по прейскуранту именуемое «Спидола», вовсе не стоит на шкафу, а вот он, перед глазами, в руке хозяина, и оплавленная дыра в его корпусе напоминает о временах героических, когда он, Андрей Т., молодой, красивый, четырнадцатилетний, выходил сражаться за дружбу, не думая о подвигах и о славе...

* * *

Уже через три часа после всех своих раздумий и разговоров Андрей Т. шагал по мягкой лесной дорожке, проложенной в замусоренном лесу. Места были обжитые, то и дело приходилось огибать какой-нибудь огород, или свалку, или ржавый кузов троллейбуса, неизвестно каким волшебником занесённый в эти пригородные края.

Лес был исполосован просеками, оголён вырубками, изрыт траншеями и карьерами, но странно тих и непривычно безлюден. То есть люди кое-где попадались, но это были, должно быть, дачники – они ходили, словно бледные тени, на вопросы отвечали невнятно, заикались и пожимали плечами. Ни о каких живодёрнях, тубдиспансерах и мыловаренных фабриках они знать не знали и ведать не ведали.

Спиха, притороченный ремешком к джинсам, порой судорожно вздыхал, то ли от избытка в лесном воздухе кислорода, то ли от воспоминаний о пережитом в детстве выстреле из лазерного оружия. Андрей Т. посматривал на часы и на клонящееся к закату солнце. Ровно в 18:00 Спиха выдавил из себя голосом московского диктора: «Вёрсты чёрт мерял, да в воду ушёл», потом сглотнул, как удавленник, и в атмосфере что-то переменилось.

Воздух стал какой-то другой, не лесной, а пустой и спёртый, как в закупоренном наглухо кабинете. В горле неприятно защекотало. И мох вокруг, наполненный тенями и светом, резко потемнел и увял, и муравьиные ручьи под ногами замерцали змеиным блеском, и деревья посуровели и поникли, и солнце – красное солнышко – сделалось каким-то синюшным, и на нём, как больной нарост, вздулась шишка сливовидного носа, блестящего, в трещинах и ложбинках, словно сделанного из папье-маше.

– А шнурочки я тебе не верну, не понадобятся тебе шнурочки, – сказало заболевшее солнце с гнусавой ласковой хрипотцой, тараня лицо Андрея полями широкой шляпы и сверля его вкривь и вкось смоляными стёклышками очков. – В белых тапках тебе скоро лежать в сосновом гробу по наивности своей и доверчивости.

– Как это? – Андрей Т. не понял.

– А вот так, – ответило солнце и ткнуло подагрическим пальцем Андрею за левое плечо. – Вон она, Пятая мыловаренная, видишь, дым из трубы?

Андрей Т. повернул голову и увидел низкорослое здание с чёрной пароходной трубой, из которой неряшливыми клубами к небу уходил дым. Рядом, понурив головы, сидели дохлые, замученные дворняги. Стрелка на чугунном столбе показывала на деревянный барак, где красными плакатными буквами на воротах было написано: ЖИВОДЁРНЯ.

– Гляди, гляди, – сказало за спиной солнце, – такое ни в каком кино не показывают.

Ворота живодёрни раскрылись, и оттуда раздался свист. Собаки подняли морды.

– Тю-тю-тю, доходяги, – раздался из ворот голос.

Собаки неуверенно поднялись.

– Кушать подано. – Из проёма высунулась рука. Она держала поддон с кусками сырого мяса.

Собаки весело заворчали и скопом устремились в ворота.

– Жрать захочешь, последнюю шкуру с себя отдашь, – хихикнуло за спиной солнце.

Андрея Т. передёрнуло.

– Ладно, – сказало солнце, – мыловаренную фабрику мы, считай, прошли, живодёрню тоже, ну, свалку и диспансер пропускаем, это так, ничего особенного. Что у нас там осталось? Так-так-так, бетонный забор – чёрт с ним, с этим забором, всё равно за ним одни мухоморы, а учебные стрельбы начнутся только через неделю. Болото! Хе-хе, болото. Да, кстати, а где твои болотные сапоги? Там же без них хана. Эх, молодежь, молодежь, никакой у вас нынче памяти. Придётся пропустить и болото. – Солнце хрипло прокашлялось. – Ладно, считай, пришли. Вышку я тоже вычеркнул, и часового, и твои документы, ты же всё равно их забыл. А теперь открывай глаза.

Глава 3

Солнце было на месте, где ему полагалось быть, – то есть на вечереющем небе. Правда, небо это было забрано в переплёт окна, и по пыльному надтреснутому стеклу путешествовали полусонные мухи.

– Где я? – спросил Андрей Т., обращаясь неизвестно к кому.

– В ЗАМАСКе, где же ещё, – скучным голосом ответил Андрею Т. неизвестно кто.

– В замазке, – автоматически повторил Андрей Т., представив себя маленьким паучком в янтаре, глядящим на мир вокруг остекленевшими доисторическими глазами. – То есть как это? – дошла наконец до Андрея вся нелепость услышанного ответа. – Какая, к чёрту, замазка?

– ЗАМАСКа – она не «какая», она – «какой». Заповедник материализованных сказок, сокращённо – ЗАМАСКа.

Медленно, словно после дурного сна, Андрей Т. приходил в себя. Потрогал пальцами веки, надавил на глазные яблоки. Голова вроде бы не болела, руки-ноги были на месте.

– Тоже мне – Заповедник, – услышал он прежний голос, – одно название.

Андрей Т. повернул голову от окна. И тут же об этом пожалел. На зашарпанном, вытертом ногами линолеуме, застилающем разбегающийся в обе стороны коридор, у стены напротив него стоял дряхлый, седой петух и жаловался человеческим голосом:

– Голые помещения, никаких удобств. Хоть бы рога какие на стенку повесили, какой-никакой насест.

– Денег у них нет на рога, – послышался голос сбоку.

Андрей Т. посмотрел туда, и сердце его покрылось изморозью. Навстречу ковылял волк. Весь он был какой-то побитый, с опущенными не по-волчьи ушами и с волочащимся по полу хвостом.

– Знаем мы ихние «нету денег». – Петух приподнял крыло и почесал клювом под мышкой. – Сами, вон, дворцов понастроили. В дублёнках ходят, на «мерседесах» ездиют. А тут протирай перья об их линолеум, мёрзни на подоконниках, не жизнь, одно прозябание. Да я, когда в охране у царя Дадона служил, жрал от пуза, и не какое-нибудь там гнилое пшено, а пшеницу, самую что ни на есть отборную. И пил – по утрам квасок, за ужином – то винцо, то бражку. И если что не по мне, у меня разговор короткий – слечу, бывало, со шпиля да обидчику клювом в глаз. Царь не царь – а мне всё равно: глаз – долой, и к следующему клиенту. Отбою, между прочим, от предложений не было. В деньгах купался, как теперь вон эти в своих личных бассейнах.

– Да уж. – Волк уселся рядышком с петухом и стал нервно бить хвостом о линолеум. – Не кормят почти, не поят, кино только по воскресеньям, и то крутят одно и то же. Меня от «Семнадцати мгновений весны» уже одной водою тошнит. Я Штирлица этого сил моих нет как ненавижу. Попался бы он мне в своё время где-нибудь в чистом поле, никакая б ему фашистская ксива не помогла. И «Титаник» их этот – тоже дерьмо. – Волк вздохнул, в глазах его блеснула слеза. – Продать они нас хотят, вот что я вам скажу. В Диснейленд, в Мульттаун, американцам. Не выйдет! – Волк встал на все лапы и грозно оглядел коридор. – Я им не какой-нибудь безродный космополит. Родина – моя мать, а Тамбов мне заместо папы...

– Америка, Диснейленд... Кому ты нужен там, такой доходяга. У них своих нахлебников – негров всяких, пуэрториканцев – что козлов недоеных, а тут ещё ты им на гузно свалишься со своей неумытой харей. Тоже мне, Шварценеггер. – Рядом с волком сидело (или лежало) нечто очень похожее на старый футбольный мяч – такое же круглое, грязное, с продранными боками и нарисованным фломастером ртом. Оно-то и рассуждало на тему «Родина и эмиграция».

– Колобок прав, – поддакнул справа кто-то ещё, – кому мы там такие сдали́сь.

Андрей Т. посмотрел туда и даже не улыбнулся. Это говорил крокодил. Рот его едва раскрывался, обмотанный нелепым бинтом с торчащим наверху бантиком. Похоже, у крокодила болели зубы.

* * *

Странного народца вокруг становилось больше. Вроде бы, когда Андрей Т. повернул голову от окна, коридор был почти пустой – ну, сидел у стены петух, хотя, если честно, и петуха-то никакого у стены поначалу не было, – и вот пяти минут не прошло, а в коридоре уже буквально не протолкнуться от всех этих слоновьих хоботов, деревянных ступ с торчащими из них вениками да мётлами, каких-то дураковатых малых с облупленными носами и в ватниках на голое тело, тщедушных девочек с перемазанными золою лицами, краснорожих дедов-морозов, маленьких чертенят с манерами среднеазиатских детишек, побирающихся в вагонах метро, и прочих экзотических экземпляров. Наверное, в ЗАМАСКе наступило что-то похожее на час пик. На Андрея Т. не обращали внимания, он медленно шёл в толпе, изучая непривычную обстановку и прислушиваясь к разговорам.

– Все беды от неудовольствия проистекают, – говорил кто-то, невидимый за лесом перепончатых крыльев и ослиных ушей, выросшим перед глазами Андрея Т., – и ежели, значить, дать человеку всё – хлебца, отрубей пареных, – то и будет не человек, а ангел...

Щеки Андрея Т. коснулось что-то тёплое и текучее и медленно поползло по коже. Андрей Т. поднял голову. Над ним, рядом с тусклым, пыльным плафоном, в воздухе висел человек. Пара розовых потрёпанных крыльев болталась у него за спиной, руки были скрещены на груди, ноги вяло подёргивались в коленях. Глаза летучего человека были прикрыты веками, по лицу блуждала голодная страдальческая улыбка, – должно быть, утомлённый летун мечтал о пареных отрубях, варёном сусле или просто о бутерброде с сыром; тоненькая струйка слюны сопровождала его ангельские мечтания и орошала рога и головы мельтешащей внизу толпы. Андрей Т. брезгливо поморщился, отёр слюну и отошёл в сторону.

– Слон съедает самое большее девять македонских медимнов за одну еду, – продолжал тем временем прежний голос, – но такое количество представляет опасность; вообще же шесть или семь медимнов, ячменной крупы пять медимнов и вина пять марисов...

Обогнув компанию сизорылых утопленников, которые, усевшись в кружок, чинили рыбачью сеть, Андрей Т. наконец увидел обладателя голоса.

Им был бледный стариковатый юноша, сутулый, с виноватой улыбкой, – таких в XIX веке обычно называли архивными. Он сидел на корточках у стены и читал сочинение Аристотеля «О животных».

– Съест-то съест, да только кто даст? – раздался рядом протяжный вздох. Вяло шевеля хоботом, сквозь толпу пробирался слон. Бока его были впалые, глаза усталые и больные, рёбра выпирали наружу – хоть по ним анатомию изучай. Меж пыльных слоновьих ног вертелась мелкая облезлая собачонка.

– А этот из какой сказки? – Андрей Т. обратился к сгорбленной старухе с клюкой, показывая на архивного юношу.

– Из сказки про Читателя Сказок, – ответила бойко бабка.

– Кто же такую написал?

– Сам он и написал, кто ж ещё про него напишет, как не он сам. – Бабка смотрела на Андрея Т. подозрительно. Край губы её приподнялся, и оттуда, из чёрной ямы, вылез и блестел на свету ржавый опасный клык. – А сам ты, мил человек, из какой сказки будешь?

Андрей Т. замялся, не зная, что ей ответить. Он почувствовал, как краснеет. Лица, рожи, морды и хари окружающих его сказочных персонажей повернулись, как по команде, к нему. Ничего хорошего это не предвещало. По взмокшей под рубашкой спине прошёлся арктический холодок. Рядом клацнули чьи-то зубы. Когтистая рука упыря вылезла из-за медвежьих голов и медленно поплыла к Андрею. Бабка стукнула по руке клюкой, рука убралась на место.

– Что молчишь? Аль язык отсох? – Бабкина клюка крутилась возле лица Андрея, примериваясь к его глазам; наконечник клюки был острый, с хищной крючковатой зазубриной, похожей на ястребиный клюв.

– А может, он того... засланный? – Из толпы выступил паренёк с волевым, мужественным лицом и холодным огнём в глазах. На поясе у него висела погнутая тёмная сабля. – Может, он хочет выведать всю нашу Военную Тайну? Может, ему за это выдали целую бочку варенья да целую корзину печенья? – Мальчик вдруг замер, насторожился и приложил ладонь к уху. – Слышу я, как трубят тревогу вражеские сигнальщики и машут флагами вражеские махальщики. Видно, будет у нас сейчас не лёгкий бой, а тяжёлая битва. Только бы нам ночь простоять да день продержаться...

– Цыц! – сказала ему бабка с клюкой. – Без сопливых как-нибудь обойдёмся. Ну? – Она грохнула клюкой о линолеум и угрожающе уставилась на Андрея.

– Я... я... – Андрей Т. пытался набросать в голове хоть какой-то примитивный сюжет, но ничего, кроме попа и коляски, на ум не шло.

– Это ещё что за собрание? – услышал он вдруг рядом с собой. Голос звучал вкрадчиво и елейно, но сквозь эту мармеладную мягкость проступали сталь и свинец.

Андрей Т. посмотрел в ту сторону и обомлел. Важно выпятив грудь и по-разбойничьи растопырив усы, ему навстречу приближалась очень даже знакомая личность. Хвост у личности торчал вверх пистолетом, левый глаз у личности был прищурен, правый был широко раскрыт, и оттуда в окружающую толпу бил зелёный холодный взгляд, замораживая и обжигая. Ещё минуту назад в коридоре было не протолкнуться, а сейчас он вдруг стал просторным, население его резко выдохнуло, вжалось в стены и попряталось друг за друга.

Андрей Т. раскрыл уже было рот, чтобы сказать Мурзиле привычное домашнее «здрасте», но Мурзила то ли зазнался, то ли должность не позволяла проявлять на глазах у публики родственные, тёплые чувства, – он демонстративно отвернул от Андрея голову и глазами обвёл толпу.

– Ага! Всё те же, и заводила, как всегда, Марфа Крюкова. – Кот вытащил из холёной шерсти толстую амбарную книгу, раскрыл её примерно посередине и сдул со страницы пыль. – Так и запишем: Крюкова Марфа Индриковна, девяносто пятое серьёзное предупреждение за неделю. – В лапе его уже торчала древняя перьевая ручка и скрипела, елозя по бумаге. – Ещё пять серьёзных предупреждений, и висеть тебе, Марфа Крюкова, на Доске отстающих. – Он пристально посмотрел на бабку, зевнул и добавил нехотя: – Со всеми вытекающими последствиями.

Андрей Т. почувствовал укор совести – ещё бы, ни с того ни с сего подвести старого человека. Он сглотнул, хотел сказать что-то вроде: «Погодите! Гражданка не виновата!» – но его опередила старуха. Она затрясла губой, сделалась совсем маленькой и несчастной и слезливо запричитала:

– Да уж, если что – вали всё на бабку Мару. Мара стерпит, Мара – бабка привычная. В прошлый раз, когда Кащеево яйцо спёрли, сразу все на кого подумали? На Крюкову, на кого ж ещё. А на кой мне ляд евонное яйцо, раз яичницу из него не сваришь. Справедливость, где она, ваша хвалёная справедливость?

Лица многих при слове «яичница» затянула грусть и печаль, губы оросила слюна. Кот с шумом захлопнул книгу.

– Так, – сказал он сурово. – О справедливости поговорим в другой раз. Разойдись! Все разойдись! Делом лучше займитесь, нечего языком чесать. А вы, – кот лапой указал на Андрея Т., – пройдёмте со мной.

Андрей Т. с виноватой улыбкой двинулся за ним следом.

– Тиран! – слышалось за спиной.

Кот даже не обернулся.

Глава 4

– Мур, ты-то здесь как? – Андрей Т. шёл теперь с котом вровень, радостно ему улыбаясь и норовя погладить по шёрстке.

– Простите, мы незнакомы. – Кот обдал его равнодушным взглядом и увернулся от проявлений нежности.

– То есть как это? – Андрей Т. ничего не понял. – Мурзила, это же я, твой хозяин. – Он пристально вгляделся в кота.

– Вы меня с кем-то путаете. – Кот упорно не желал быть на «ты» и держался сухо и чопорно, как на строгом официальном приёме.

– Здрасте вам! – вздохнул Андрей Т. и только тут наконец заметил некоторые отклонения и странности во внешности своего четвероногого спутника, которых не замечал раньше.

Во-первых, уши. У Мурзилы-IV-а уши были окраса ровного, пепельного, с золотой проседью. У этого же на самых кончиках шерсть была чёрно-бурой. Потом – хвост. В детстве, в дошкольном возрасте, когда Мурзила-IV-а играл во дворе в песочнице, на него однажды напал чей-то неизвестный бульдог. Перепуганный Мурзила-IV-а кинулся от пса на газон, а тут, как назло, – газонокосилка. Мурзила, конечно, спасся, но маленький кусочек хвоста так и остался там, среди скошенной пахучей травы, во дворе их старого дома. Хвост кота, шедшего рядом, был вполне нормальной длины и не имел никаких изъянов.

Так, в сомнениях – с одной стороны и в равнодушии и покое – с другой, они приблизились к незаметной двери, на которой было написано: «Канцелярия».

– Минуточку, подождите здесь. – Кот лапой остановил Андрея, сам же исчез за дверью.

– Милый, ты там того... – За спиной его топталась старуха. Лицо её было как пряник – сахарное и гладкое. – Замолви им за меня словечко. Я ж добрая, ты не думай. А что иногда вспылю – это же не со зла. Трудное детство, поганое отрочество, гнилая юность. И эта... как её... – Бабка постучала концом клюки по голому островку черепа, затерявшемуся в седом океане её спутанных, давно не мытых волос. – Короче, черепно-мозговая травма. У меня и справка имеется. – Старуха полезла копаться в складках своего экзотического халата, видимо чтобы найти справку, но дверь в это время скрипнула, и кот попросил Андрея Т. пройти внутрь.

Кабинет был как кабинет, ничего особенного. На канцелярию, правда, он походил мало – ни тебе стеллажей с папками, ни столов со всяким бумажным хламом, ни устойчивого запаха пыли, обычного для подобных мест; всё здесь было чистенько и пристойно, за исключением непонятных веников, связками висевших по стенам, ржавой доисторической алебарды, скучающей у дальней стены, да самого хозяина кабинета, сидящего за столом у окна.

Он, то есть хозяин, был какой-то суетливый и нервный; постоянно дёргаясь и кривляясь, он пытался делать одновременно чёртову тучу дел, как то: средним пальцем левой руки набивать что-то на клавиатуре компьютера; правой – поливать из миниатюрной лейки чахлое кривое растение, ютящееся в цветочном горшке на широком крашеном подоконнике и напоминающее декоративный крест; ногой, правой, чесать под коленом левой; левой же гонять таракана, кружащегося возле ножки стола и норовящего забиться от страха в любую щель. Спина хозяина канцелярии тёрлась о спинку стула, язык пытался найти дорогу в непроходимой чаще усов, разросшихся на половину лица, один глаз косил, второй, подражая первому, косил тоже, но, кося, переигрывал и фальшивил, на голове его лежала подушка, должно быть подменявшая грелку.

Андрея Т. он поначалу не замечал, и тот стоял тихонечко у порога, наблюдая за хозяином кабинета.

Хозяин кончил набивать текст, и заработал принтер. Из щели с медленным и протяжным скрипом полезли белые полоски берёсты; они скручивались, падали на пол и раскатывались по всему кабинету. Один такой докатился до ног Андрея, тот нагнулся, чтобы его поднять, и в это время хозяин заговорил.

– Ну и что же, спрашивается, мне с вами делать? – Голова его была повёрнута влево, чтобы косящий и подражающий косящему глаз в упор смотрели на посетителя. Гоняющая таракана нога на секунду задержалась на месте, и измученное домашнее насекомое получило секундную передышку. – Не вовремя вы, ой как вы к нам не вовремя, и число сегодня нечётное, и магнитная буря, и голова раскалывается с утра, и отчётный этот концерт сегодняшний... – Он сорвал с головы подушку и вытер ею озабоченный лоб; потом снова воздвиг подушку на место. – Ладно, раз уж вы здесь, так и не быть вам ни в каком другом месте, кроме как в Заповеднике.

Андрей Т. решил наконец высказаться, чтобы прояснить ситуацию и определить своё положение в этой нереальной реальности.

– Я, вообще-то, у вас по делу, мне, вообще-то... – «Нужно увидеть Генку», хотел сказать он этому беспокойному человеку, но сказать не успел.

Человек замахал руками, разбрызгивая из лейки воду и гоняя по полу таракана.

– Все, вообще-то, у нас по делу, а отдыхать – пожалуйста, на Елагин остров, в бывший Парк культуры и отдыха имени товарища Кирова. Можно подумать, я здесь с девушками гуляю, конфеты кушаю. Я несу здесь тяжкую трудовую повинность, я здесь спину гну ради таких, как вы, я здесь... – Он откинулся на стуле, вновь сорвал с головы подушку и с размаху приложил её к сердцу. Потом скомкал и отбросил к стене. Подушка, перелетев помещение, мирно нацепилась на гвоздь и устроилась рядом с вениками. – Так на чём мы, я извиняюсь, остановились? Ах да, на проблеме трудоустройства. – Палец хозяина кабинета станцевал на клавиатуре польку. Морщин на его лбу стало больше. – Как же мне вас оформить? Каким веком, годом, месяцем и числом? И кем, вот в чём вопрос.

– А зачем? – робко выдавил из себя ничего не понимающий Андрей Т.

– То есть как зачем? – удивлённо посмотрел на него хозяин кабинета. – Вот вы, когда устраивались в Эрмитаж электриком, разве не проходили через отдел кадров?

«Откуда он знает про Эрмитаж?» – удивился Андрей Т., но виду не показал.

– Такой порядок, – продолжал между тем работник канцелярского фронта. – Каждого новоприбывшего «эмпе», материализованного персонажа то есть, в течение часа с момента прибытия в Заповедник следует оформить и поставить на учёт и довольствие, как требуют того правила и законы местной и федеральной служб. Только как же мне вас оформить, если все места в Заповеднике расписаны на четыре года вперёд? – Он задумался, потом хлопнул каблуком по полу. Таракан нервно повёл усами и испуганно задрожал на бегу. – Придумал! А оформлю-ка я вас как мумию египетского жреца из «Сказки об оживающей мумии». – Он стал радостно потирать ладони. Потом помрачнел и сник. – Со жрецом ничего не выйдет. Его ж, в смысле мумию, затребовали в Москву, в филиал, на предмет возможной демумификации.

– Садко, – подсказал кот. Всё это время он держался чуть сбоку, по правую от Андрея сторону, выступая то ли в роли конвойного, то ли ожидая от хозяина кабинета каких-то особых распоряжений.

– Разговорчики! – осадило кота начальство. – Много вас развелось, умников. Как мусор с пола собрать, так нету их никого. А как советы давать руководству, так сразу воронья туча. Значит, Садко, говоришь? – Палец его опять радостно пробежался по клавишам. – Вы подводным спортом не занимались? – Вопрос был к Андрею Т. – Или хотя бы в детстве с вышки ныряли? Вот и ладненько, что ныряли. Значит, будете у нас числиться как Садко. На гуслях играть умеете? Научитесь, это дело простое, не сложнее, чем играть на пиле. Похо́дите на курсы к Бояну. Самоучитель возьмёте, в конце концов...

– Я что-то не понимаю. – У Андрея Т. уже голова шла кругом от всех этих загадочных разговоров. – При чём тут Садко? И гусли? И вообще, я не...

– А тут и понимать нечего. – Глаза хозяина кабинета вдруг резко перестали косить и сделались пронзительными и строгими. Он поднялся, раздавил ногой таракана, поставил на подоконник лейку и руки уложил на груди. – Базильо, – сказал он, обращаясь к коту, – покажи господину Богатому Гостю выход. Господин не знает дорогу. Господин только что прибывши. Милости просим, – он в фальшивом театральном привете распростёр руки, – в наши гостеприимные палестины. Извините, но время вышло. У меня квартальный отчёт. У меня комиссия из Минфина. У меня Горынычиха рожает. Базильо! – Он щёлкнул пальцами. – Товарищ ждёт. Проводите товарища. До свидания.

Глава 5

Андрей Т. вернулся в толчею коридора. В голове его роились вопросы, и первый из них был – «зачем мне всё это нужно?». Да, Генка, конечно. Друг в опасности, друга надо спасать. Но кто ему дал знать об опасности? Конь Кобылыч. А какова его слову цена? Копейка в базарный день. Вот именно что копейка. Может быть, действительно Генка Абрикос здесь, числится каким-нибудь Иваном Коровьим сыном и прячут его от людских глаз в стенах этого казённого заведения. Тогда опять вопрос – для чего? И сам Андрей Т. здесь для чего? Тьма египетская вопросов, а ответов пока не видно. Единственное, что почему-то приходило в голову, – какие-то древние рекрутские наборы, старая унылая Англия, вербовка в матросы королевского флота, когда людей поили до смерти в кабаке, а наутро закованный в кандалы новобранец просыпался от пинков капитана за несколько миль от берега.

Всем вокруг почему-то уже было известно, что Андрей – былинный герой Садко, а значит, гость богатый и важный, и, видимо, по этой причине возле него вертелись всякие неблагополучные личности – в чешуе, в дурно пахнущих рыбачьих сетях вместо одежды, с трезубцами, увитыми водорослями, а один, в чалме, при серьгах и с бусами на тщедушном теле, назойливо, как бомж в переходе, что-то мямлил Андрею на ухо – то ли просил на водку, то ли предлагал какую-то аферу с алмазами, которых, как он клялся, не счесть в каких-то там каменных пещерах.

Андрею Т. насилу удалось от него отделаться – помог недавний знакомый, волк; он рыкнул на прилипчивого субъекта, и тот, мелко кланяясь и юля, растворился среди прогуливающегося народца.

– Здрасте, – кивнул зачем-то Андрей потрёпанному серому хищнику, хотя виделись они с ним недавно.

Волк стоял, закинув лапы на подоконник, и вглядывался в заоконный пейзаж.

– Солнце садится... Август... – Волк вздохнул и прикрыл глаза. Потом открыл их и печально продолжил: – В лесу сейчас хорошо, покойно. Душицей пахнет, паутина в ветвях блестит, белки по стволам бегают. А то и лось на полянку выйдет, протрубит – и обратно в чащу. Лось... – Волк опять вздохнул. – Мне бы сейчас хоть кильки в томате. Хоть селёдочных голов полкило.

– Да уж, кильки – оно конечно, – приличия ради согласился с ним Андрей Т. Потом, помедлив, спросил: – Что, так и сидите здесь взаперти?

– Так и сидим, – вяло ответил волк.

– Не выпускают?

– Выпускают, да толку?! Мы же ведь только здесь реальные, в этих стенах. А там, на воле, мы – сказки.

Андрей кивнул. Говоря по правде, он ни слова не понял из туманного объяснения хищника. Он пристроился рядом на подоконнике и стал смотреть на вид за окном. Никакого леса он не увидел. И закатного солнца тоже. Да, чахлые деревца были, и что-то мутное, как лампочка в подворотне, пряталось в рыжеватом облаке, но ничего бунинского, левитановского, тургеневского Андрею Т. эти картины не навевали. Разбитая асфальтовая площадка, окантованная пыльными клумбами с гигантскими пожухлыми сорняками; бетонные колонны ограды с редкими чугунными пиками, в ней прорехи шириной в шкаф; за оградой, за распахнутыми воротами, с десяток соток сильно пересечённой местности – крапива вперемежку с чертополохом, невысокие пирамиды щебня, залежи бытового мусора, черепа домашних животных, лужи в мазутной плёнке, воробьи на свисающих проводах. От ворот, чуть заметная среди этой неразберихи, вела грунтовая, вся в выбоинах, дорога, доходила до зарослей ивняка и терялась за каменистой насыпью. И горизонт был неказистее некуда.

Андрей Т. подавил зевок и хотел уже отойти от окна, как вдруг увидел облако пыли и плывущий в этом облаке «мерседес». Машина миновала ворота, въехала на разбитый асфальт, снесла по дороге урну и остановилась под самыми окнами. Все четыре дверцы раскрылись одновременно, и из них полезла на белый свет удивительная компания.

Была здесь пакостного вида бабуля в сером штопаном балахоне, который вздымался у неё на спине двумя острыми горбами разной величины и формы. Физиономия у бабули тоже была серая, как одёжка, нос загибался вниз Дантовым ястребиным клювом, правый глаз горел кровавым огнём наподобие велосипедного катафота, ну а на месте левого отсвечивал лениво шарикоподшипник.

Был здесь страхолюдный толстяк в бесформенном костюме в красно-белую шашечку и с лицом, похожим на первый блин.

Был здесь и мужчина, похожий на покосившуюся вешалку для одежды. Выбравшись из машины, он стоял пугалом на асфальте, подпёртый костылём спереди и ещё двумя по бокам. Пальто горохового цвета висело на нём нараспашку; из-под пальто выглядывали свисающий до полу шёлковый засаленный шарф, болтающиеся свободно полосатые брюки и шерстяной полосатый свитер, не содержащий внутри себя ничего, кроме некоторого количества спёртого воздуха.

И был здесь ещё недобитый фашист в мундире без пуговиц и на скрипучей деревянной ноге. И хмырь с челюстью и без шеи, в пятнистой майке, в татуировке и с руками-вилами, которыми он рассеянно разгибал и сгибал железный дворницкий лом. И эстрадная халтурщица...

Кого только в «мерседесе» не было; Андрей Т. насчитал не менее двух десятков экзотических экспонатов, которым самое место в Кунсткамере или в каком-нибудь серпентарии со стенками из пуленепробиваемого стекла. И как эта чудовищная орава сумела поместиться в машину и не сожрала по дороге друг друга?

Андрея Т. в момент прошиб пот. Он вспомнил роковую площадку, окружённую железными стенками, и стоящего посерёдке Генку, и себя со шпагой в руке, спешащего на защиту друга. И ухмыляющуюся толпу уродов, напирающую плотной стеной...

Наваждение. Не может такого быть. Ведь тогда ему всё прибредилось, он же в лёжку лежал, болел, фолликулярная ангина и всё такое.

Но компания за окном явно подавала все признаки самой объективнейшей из реальностей. Ругалась, плевалась, собачилась почём зря на выходе, щёлкала железными челюстями, размахивала в воздухе костылём.

Чтобы как-нибудь себя успокоить, Андрей Т. обратился к волку:

– Простите, но вы только что говорили, что на воле, вне Заповедника, все, кто в этих стенах живёт, не более чем сказочные герои. То есть там вас вроде не существует. А если так, то кто же тогда вон эти, которые внизу, под окном?

– Явились, значит, не запылились. – В глазах волка полыхнул огонёк. Видимо, он только сейчас заметил прибывшую компанию, а до этого витал в грёзах. – Чтоб им всем ни дна ни покрышки. – Он щёлкнул зубастой пастью и убрал лапы с подоконника. – Эти к нам не относятся. Эти здесь подселённые. Они вообще не из сказок, они из снов. Знать бы только, какой такой вше в коросте эта нежить могла присниться, я бы того поганца прям во сне и загрыз. Чтобы не просыпался. – Волк вонзил когти в линолеум и оставил в нём глубокие борозды.

Андрей Т. стоял и молчал, поглаживая ладонями щёки. Он чувствовал багрянец стыда и острые иголочки совести, покалывающие изнутри сердце. Уж он-то отлично знал, кому приснилась вся эта нежить, все эти ходячие пугала и трупы, разлагающиеся на глазах. Но почему они воплотились в явь? И почему они оказались здесь? И не связано ли его прибытие в Заповедник с этой похоронной командой, которую он сам когда-то и породил? А Генка Абрикос лишь наживка, на которую его сюда приманили.

Глава 6

Пока он обо всём этом думал, в броуновском движении по коридору наметились целенаправленные потоки. Загуляли по толпе шепотки; те, кто побойчее да понахальней, уже расталкивали локтями соседей и спешили куда-то вдаль.

Давешний общипанный петушок, что работал при Дадоне охранником, щёлкая прозрачными крылышками, перелетал с головы на голову и кричал простуженным криком: «Дорогу ветерану охранных войск! У меня бронь! Я имею право, право, право... кирикуку!..». Его бодали, его хватали, но он не давался в руки, отмахивался, отклёвывался и нахально пёр через головы.

Слон, как большой таран, прокладывал себе лбом дорогу; маленькая стервозная собачонка, видимо та самая Моська, кусала исподтишка народец, тявкала на него мелко и злобно и пряталась под слоновьей тушей.

Мимо Андрея Т. проскочил какой-то бойкий чертёнок: лоб его пересекала бандана, хвост был завязан бантиком, к синей негритянской губе прилепилась замусоленная цигарка. Но не это удивило Андрея, не это его вывело из себя. «Спидола»! Памятник его отроческой отваги. Маленький допотопный приёмничек, принявший на себя однажды смертельный удар Кобылыча и выживший, дождавшийся, дотянувший до сегодняшних сомнительных дней. У чертёнка в когтистой лапе был его спасительный талисман.

Спиха! Спидлец! Спидолушка!

Андрей Т. чувствовал себя подлецом. Как он мог позабыть о Спихе! Да, оправдания были – вихрь неожиданных впечатлений, безумная обстановка вокруг, безумные эти встречи и разговоры...

Нет, не было ему оправданий!

Он ввернулся коловоротом в толпу и устремился за бесовским отродьем.

Чертёнка он разглядел не сразу. Тот был наглый, чёрный и голый, а таких в спешащей толпе было, почитай, большинство. Наконец он его заметил – верней, заметил сначала хвост, завязанный модным бантиком; Андрей Т., не сильно смущаясь, ухватил чертяку за хвост и намотал его себе на запястье.

– Стой! – сказал он чертёнку. – Нехорошо зариться на чужое.

– Дядя, тебе чего? – Чертёнок слегка опешил. К разговорам на моральные темы он явно был не готов. – О чём базар, дядя? Я что, корову твою украл?

– Приёмник, – Андрей Т. показал на «Спидолу», – твой? Ну-ка, говори честно, как он к тебе попал?

– А, это... – Чертёнок посмотрел на приёмник. – Это ж надо ж, из-за такой помоечной рухляди здоровья человека лишать! Хвосты ему отрывать с корнями! А ещё говорят – черти! Злые, неумытые, вредные, террористы, все как один. Да вы, люди, если уж с нами сравнивать, – как акула по сравненью с морскою свинкой.

– Ты чегой-то на малолетку крапиву кро́шишь? – Рядом уже насупились любопытные. Толстое одноглазое нечто с заросшей щетиной физиогномией почёсывало волосатые кулаки и искоса поглядывало на Андрея: – Думаешь, раз большой да богатый, так, значит, можно над нами, сирыми и убогими, измываться?

– Граждане, секунду внимания! – Андрей Т. попытался предотвратить пошедшую не туда ситуацию. – Это он у меня «Спидолу» украл. А я ничего, всё честно. Да чертёнок вам и сам подтвердит. Ведь правда это моя «Спидола»?

– Не брал я никакую «Спидолу». Это тятька мне на Вальпургиеву ночь подарил. Вон и дырка в ней – моя дырка. Специальная, чтобы подглядывать, когда в прятки водишь.

Андрей Т. буквально остолбенел от такого поворота событий. Нахрапистое хамство чертёнка, перемешанное с откровенным враньём, лишило Андрея сил. Он даже хвост выпустил из руки, а зря. Чертёнок только того и ждал. Он пыхнул табачным дымом, сделал Андрею нос и растворился в толчее коридора. Вместе с несчастным Спихой.

Звонко пропел звонок. Все заголосили, затопали, толпа подхватила Андрея Т., протащила его по коридору волоком, пропустила через мясорубку дверей и выбросила помятого, но живого в освещённый актовый зал.

Зал был наполнен зрителями. Они гроздьями свисали с балконов, запрудили тесный партер, некоторые устраивались в проходе на малиновой ковровой дорожке и маленьких раскладных стульях.

Звонок пропел во второй раз, затем в третий, последний, но шум в зале не утихал. Наконец на ярко освещённую сцену вышел знакомый Андрею кот. Тот самый, которого он спутал с Мурзилой. На нём был бархатный зелёный кафтан, на голове шляпа с павлиньим пером, из рукавов торчали длинные кружевные манжеты, задние лапы утопали в ботфортах с широкими блестящими пряжками, за поясом из морёной кожи был заткнут жуткий разбойничий пистолет с раструбом на конце ствола. Кот грозно оглядел зал. Публика вела себя вызывающе. Тогда он вытащил из-за пояса пистолет и выстрелил. Зал наполнили грохот, дым и огонь. Публика аплодировала. Когда аплодисменты утихли, кот заткнул пистолет за пояс и объявил программу.

Андрей Т. сидел в середине зала, ряду примерно в десятом, стиснутый с обеих сторон угрюмыми подозрительными субъектами.

Кота он слушал вполуха, всё больше косясь на соседей и на всякий случай подстраховывая карманы, хотя, кроме горстки мелочи да пары полинялых купюр, в карманах ничего не было.

Эти двое, между которыми он оказался, оба были бледные и худые и похожи один на другого, как две капли воды с болота. Лица их были рыбьи, губы сильно вытянуты вперёд и постоянно будто что-то жевали. И запах от них шёл рыбий, и это последнее обстоятельство раздражало Андрея Т. больше всего. Пересесть он уже не мог, зал был набит битком, да и эти, что его подпирали, при малейшей попытке Андрея хотя бы почесаться, пошевелиться вдавливались в него плотнее и держали в жёстких тисках.

Программа, обнародованная котом, была какая-то дробная и размытая. Никакого определённого стержня в предлагаемых на вечере номерах Андрей, как ни старался, не уловил. Возможно, его отвлекали соседи. Всё, что происходило в зале, называлось очень длинно и вычурно: «Плановое ежегодное отчётно-показательное концертно-массовое мероприятие...» и так далее. Что «так далее», Андрей Т. не запомнил.

Из объявленных котом номеров ему запомнились следующие: «Падение Икара», театрально-мифологическая сцена; «Полёт шмеля», музыкально-драматическая композиция; «Папанинцы на льдине», вольная сценическая интерпретация народной былины; «Ёлка в Сокольниках», балетная композиция; «Рассвет над слободою Елдыриной», оратория для хора и балалайки с оркестром, части первая и третья, без второй; «Амур и Психея», альковная сцена из Лафонтена. А также в части «Массовые игрища и забавы» – соревнование по перетягиванию каната, бег в мешках, выпивание на скорость воды из грелки, коллективное отгадывание загадок и прочие культурно-спортивные мероприятия. Развлечения из части массовой должны были равномерно перемежаться с выступлениями самодеятельных коллективов.

Вечер обещал быть насыщенным. Единственное, о чём сожалел ведущий, – так это об отсутствующем директоре. Но возможно – кот особо выделил это слово – возможно, господин директор и будут. Если сложатся метеоусловия. А пока его заменит уважаемый господин Пахитосов. Кот коротко и вяло проаплодировал.

Откуда-то из-за левой кулисы на сцену выкатился тот самый хмырь, что принимал Андрея Т. в канцелярии. Он весь был расфра́нченный, расфуфыренный, в строгом костюме с блёстками и с зачёсанными на пробор волосами. Он раскланивался, расшаркивался, сиял, посылал в зал воздушные поцелуи, как какой-нибудь третьесортный конферансье из окраинного Дома культуры. Поюродствовав пару минут на сцене и бросив в публику невнятные поздравления, он сбежал по ступенькам в зал и устроился в первом ряду партера.

Вслед за ним покинул сцену и кот.

Представление началось.

Глава 7

На сцену вышли два странных малых. Один был лысый, с пристежной бородой, другой – стриженный под горшок подросток; оба были в мятых рубахах, перехваченных в поясе ремешками. Тот, что был лысый и с бородой, нёс в руках какую-то ветошь. У второго руки были пустые.

– О сын мой, – сказал лысый и бородатый, – ты знаешь, что я великий изобретатель. Это я изобрёл топор, штопор и паруса. А этой ночью, пока ты спал, изобрёл я крылья, чтобы летать, как птица. Вот они. – Лысый протянул свою ношу стриженному под горшок пареньку.

– О отец мой, – отвечал ему паренёк, – я поистине восхищён божественной смелостью твоего ума, но в одном я смею с тобою не согласиться.

Тогда взял слово лысый и бородатый. Он трагически наморщил лицо и сурово обратился к подростку:

– О сын мой, в чём же причина твоего со мной несогласия?

Молодой человек потупился. Он покрылся краской стыда. Он готов был провалиться сквозь сцену и активно это показывал, большим пальцем правой ноги ковыряя под собой пол.

– Ну же? – торопил его с ответом отец.

Наконец, выдержав паузу, молодой человек решился.

– О отец мой, – начал он с пафосом, – ты сказал, что этой ночью я спал. Ты не прав. – Он посмотрел на отца. – Эту ночь я овладевал знаниями. – Он вытащил из-за пазухи книжицу с таблицами логарифмов и торжественно помахал ею в воздухе.

Далее они лили слёзы и вымаливали друг у друга прощение, отец, восхищённый сыном, разрешал ему часок полетать, сын привязывал себе к плечам крылья, сверху опускался канат, сына поднимали над сценой, и на время он исчезал из виду; затем под барабанную дробь откуда-то из-под театральных небес раздавался истошный крик, сверху летели перья, и что-то грузное и человекообразное с хлюпаньем падало на подмостки и, с секунду поизвивавшись в агонии, замирало, испустив дух.

Сразу после Икара шла музыкально-драматическая композиция «Полёт шмеля». Ничего особенно занимательного Андрей Т. в ней не нашёл – что-то пожужжало и стихло, и сразу же был объявлен очередной номер. Но в перерыве между номерами случилось нечто.

Андрей Т. сидел в ожидании, пока сцену обкладывали белыми картонными тумбами и застилали широкими простынями: первые должны были изображать айсберги и торосы, вторые – заснеженную поверхность льдины, на которой зимовали папанинцы. И тут над рядами зрителей замелькал бумажный листок; он плыл из первых рядов и быстро приближался к Андрею. Андрей Т. его машинально взял и хотел уже передать дальше, как оба его соседа повернули к нему свои головы, и два пальца – слева и справа – ткнули сперва в записку, потом в него. Этот их молчаливый жест явно значил, что адресат – он.

Пожав плечами, Андрей Т. развернул листок. В записке было всего три слова: «Жду в курилке». И ниже подпись: «Г. А.». Ровные печатные буквы. Отпечатано на матричном принтере.

«Генка? – Андрей Т. заёрзал на месте. – Абрикос?»

Он попытался вытянуться, разглядеть возможного отправителя, но жилистые тела соседей не дали ему этого сделать.

Пока он сосредоточенно размышлял, публика, устав от папанинцев, скандировала громогласно и дружно: «Психею давай с Амуром! Альковную сцену давай!» – и топала себе в такт ногами. Подливала масла в огонь группа обитателей Заповедника, оккупировавшая два первых ряда. Она вела себя вызывающе – курила, не выходя из зала, стреляла по соседям окурками, что-то там у них звякало, чем-то там они булькали, и народный герой Папанин как стоял на сцене с протянутой в зал рукой, собираясь произнести речь, так и стоял, бедняга, минут уже, почитай, пятнадцать; роль он позабыл начисто.

Злостных нарушителей дисциплины из-за спин Андрею было не разглядеть; впрочем, когда сидящий напротив атлет нагнулся, чтобы почесать пятку, Андрей заметил вдали у сцены два мелькнувших острых горба, показавшихся ему очень знакомыми.

* * *

Положение спас кот Базильо. Он метеором влетел на сцену, громыхнул из своего пиратского пистолета и одним мановением лапы убрал со сцены всю папанинскую бригаду вместе с тумбами, простынями и героикой арктических будней. Затем навёл пистолет на зал и голосом зловещим и строгим объявил конкурс загадок.

Условия конкурса были простые. Хором не кричать. Ногами не топать. Желающие предложить ответ молча поднимают вверх руку. Неправильные ответы обжалованию не подлежат, и каждый такой ответ оценивается в минусовое очко. По сумме минусовых очков не угадавшему назначается штраф в виде урезки ежедневного рациона. Тому, кто ответит правильно, вручается ценный подарок.

На сцене установили ширму. Кот внимательно оглядел зал, почесал пистолетом за ухом и покинул сцену. За ширмой кто-то прокашлялся и хрипловатым голосом произнес:

Голос стих, из-за ширмы раздался смешок.

– Пила, – выкрикнул из задних рядов какой-то мохнатый дедушка.

– Сам ты пила, – ответили ему из-за ширмы. – Ответ неправильный, не засчитывается. Проигравшему одно очко в минус.

Рядом с Андреем Т. поднялся малахольный верзила.

– П-памидор, – с надеждой сказал верзила и громко сглотнул слюну.

– Помидор? Оригинально. Но почему? – спросили малахольного из-за ширмы.

– Не знаю, больно жрать хочется.

– Ответ неправильный, одно очко в минус.

– Можно, я? – Андрей Т. узнал Читателя Сказок. Тот стоял, держа под мышкой тонкую книжицу в глянцевой бумажной обложке. Имени автора было не разглядеть, мешала рука, но название читалось легко: «Бегство в Египет».

– Можно, – снисходительно ответили из-за ширмы.

– Сфинкс.

За ширмой наступило молчание и длилось довольно долго, пока в зале не раздались свистки. Тогда створки ширмы раздвинулись, и все увидели нелепое существо – небольшое, размером с пони, шкура львиная с кисточкой на хвосте, на спине короткие крылья, лицо у́шлой базарной тётки и пудовые обвислые груди, упрятанные под спортивную маечку. Впрочем, нелепым оно, возможно, представлялось только Андрею Т. Остальная публика реагировала на него вполне равнодушно – ни хохота, ни просто смешков в зале её явление не вызвало.

– Ответ правильный, – сказала зверь-баба и вихляющей, манерной походкой направилась в глубину кулис.

– А подарок? – робко пробормотал отгадавший.

Зверь-баба остановилась; она медленно повернула голову и медленным невидящим взглядом обвела зал. С полминуты она отыскивала источник голоса, хотя смущённый Читатель Сказок высился каланчой средь зала, сутулый и с багровым лицом. Наконец она заметила отгадавшего.

– Но не так же сразу, молодой человек, – она обворожительно улыбнулась, продемонстрировав собравшейся публике многочисленные свои клыки, – сразу только кошки рожают. Надо выписать накладную, заверить, получить со склада товар. Вы что, первый год замужем? За подарком придёте через неделю, а куда – читайте на доске объявлений.

Читатель Сказок кивнул и бухнулся на своё место – видно, был он и сам не рад, что ввязался в это склочное дело. Сфинкс, а это была она, помахав залу кисточкой на хвосте, победоносно удалилась со сцены. Створки ширмы были вновь сдвинуты, за ними слышались суетливые шепотки – там вполголоса репетировали очередную загадку. Через минуту хор невидимых голосов пропел:

Этих определили сразу. Кильки в томате. Ширма раскрылась, и весёлая килечья братия вывалила пред глаза публики. Все они были в узких коротких юбочках, хихикали, пританцовывали, а те, что покрепче да поактивней, колотили барабанными палочками по невскрытой консервной банке – вели ритм. Отгадавший тут же эту банку и получил под завистливые пересуды соседей.

А потом прозвенел звонок.

«Антракт! Антракт!» – закричали в зале.

Народ валом повалил к выходу. Андрей встал и, комкая в кулаке записку, стал протискиваться по ряду влево. Два субъекта с рыбьими головами не стали ему в этом перечить, но, когда он оказался в проходе, зажали его с двух сторон и медленно, но уверенно повлекли к запасному выходу.

– Господа, я не понимаю... – попытался объясниться Андрей, но те, как механические игрушки, не обращали на Андрея внимания. Лишь один, сложив пальцы ножницами, сделал вид, что затягивается сигаретой. Потом кивнул на запасной выход. Это значило, что курилка там.

«Коль записку передал Абрикос, тогда при чём тут эти двое рыбьеголовых? Не Генкины же они друзья. С такими только утопленнику дружить. – Таков был ход его мыслей. – И записка. Писана она не рукой. Это значит, подготовили записку заранее. Что из этого следует? Да что угодно из этого следует, трам-там-там!».

Андрей Т. поковырял в ухе и покорно двинулся навстречу судьбе.

Глава 8

Курилка располагалась неподалёку – налево от запасного выхода, рядом с раздевалкой и туалетами. Уже загодя в коридоре поднималась дымовая завеса и слышались сипловатые голоса. Андрей Т., ведомый поводырями, дошёл до заветной двери, открыл её и вошёл. Сопровождающие остались стоять снаружи.

Сам Андрей не курил, но на курящих смотрел сквозь пальцы. Дым ему нисколько не досаждал, хотя и радости он от него не испытывал.

Сизая табачная дымка мешала оценить обстановку. Судя по количеству дыма и голосам, курильщиков было много. Но сколько Андрей ни вглядывался, кроме мутных, неясных контуров, разглядеть никого не мог.

– На Дону и в Замостье тлеют белые кости... – гнусавил кто-то в дыму вполголоса. Голос явно принадлежал не Генке, но на всякий случай Андрей Т. решил убедиться – мало ли что делает с человеком время.

Он пошёл на источник голоса, ладонями разгребая дым. Лучше бы он сюда не ходил. У белой кафельной стенки стоял мёртвый одноногий солдат в полной красноармейской экипировке – в гимнастерке, будённовке, в галифе, с фанерной кобурой на ремне. Вместо отсутствующей ноги из штанины торчала жёлтая корявая деревяшка с зарубками и непристойными надписями на русском, украинском и польском. То, что солдат был мёртвый, было ясно по распухшему языку и мозаике трупных пятен, украшавших его лицо и шею. Глаз у солдата не было – видимо, их выклевал ворон, судя по чёрным перьям, облепившим его одежду. Мёртвый-то он был мёртвый, но вёл себя вовсе не как мертвец. Дымил как паровоз папиросой, хрипел про псов-атаманов, а когда опешивший Андрей Т. тихонечко хотел уйти в дым, выхватил из кобуры маузер и стал яростно жать на спуск. Маузер, слава богу, не выстрелил – должно быть, заело механизм, и Андрей Т. благополучно ретировался.

Он медленно отходил задом, стараясь не издавать шума, чтобы боец не сориентировался на звук. Сделав шага четыре, Андрей Т. почувствовал вдруг спиной, что кто-то его поджидает сзади. Он обернулся резко, но из-за дыма ничего не увидел, лишь услышал слабенький хохоток.

«Генка! – подумал он. – Вот зараза, нашёл время делать приятные неожиданности! Ещё бы по плечу меня хлопнул, тут бы я точно отдал концы!»

– Ген! – сказал Андрей Т. шёпотом. – Ты? Выходи, хватит валять придурка.

Из облака табачного дыма снова вырвался хохоток, но теперь он звучал чуть дальше.

– Абрикос! – Андрею Т. стали надоедать эти идиотские прятки; он резко шагнул вперёд, и вдруг из табачной мути высунулась большая челюсть, клацнула перед его носом и задёргалась в идиотском хохоте.

Андрей Т. узнал её обладателя.

– И... извините. – Голос его дал трещину; он смотрел на вилоподобные руки, на железный дворницкий лом, на хлопья желтоватой слюны, вылетающие изо рта человека-молота.

– Гы... – Хмырь с челюстью, не переставая смеяться, спрятался за табачной завесой.

Андрей Т. вытер вспотевший лоб и направился наугад к выходу. Ноги его слушались плохо. Он сделал уже шагов пятнадцать, но курилка словно разрослась вширь; она всё не хотела кончаться.

Впереди замаячило что-то тёмное; Андрей Т. подумал, что это долгожданная дверь, прибавил шагу, но из табачной копоти вылезли гороховое пальто, шёлковый засаленный шарф и коптящая атмосферу трубка.

– Извините, молодой человек, – сказали пальто и трубка. Голос их звучал с хрипотцой и с лёгким прибалтийским акцентом. – Вы, случайно, не знаете, какое минеральное сырье из стран Южной Азии вывозится на мировой рынок?

Андрей Т. судорожно сглотнул и попятился в табачное облако. Голова шла кругом, в глазах прыгали какие-то пуговицы, некоторые были со свастикой, некоторые с красноармейской звёздочкой.

«Выход, выход, где выход?» – стучало в его мозгу.

Он тыкался влево, вправо, но везде было прокуренное пространство, полное чудовищ и голосов.

Кто-то, вернее некто, коснулся его плеча. Ожидая очередного оборотня, он втянул голову в плечи и собрался отпрыгнуть в сторону, но сзади его спросили:

– Андрей Т. – это вы будете?

Голос принадлежал женщине, и Андрей Т. нехотя обернулся.

– Людмила. – К Андрею Т. тянулась ссохшаяся наманикюренная рука. – Можно Люся.

В женщине он узнал халтурную эстрадную знаменитость из компании, приехавшей в «мерседесе». Где-то тихо заворковала музыка, и гнусавый поддельный голос запел про неземную любовь.

– Вы курите? – Женщина улыбнулась.

Андрей вымученно мотнул головой, что означало «нет».

– Какой же вы робкий мальчик. Вы всегда так обращаетесь с женщинами?

«С такими, как ты, – всегда», – хотел ответить ей Андрей Т., но тут из-за табачной стены высунулся ещё один персонаж этого безумного действа.

То ли он был цыган, то ли он был пират – судя по серьге в ухе, чёрным смоляным патлам и хищной златозубой улыбке, не слезающей с его обугленного лица.

– Рыбонька моя златопёрая, где ты? – сказал вновь появившийся персонаж. – Я тебя везде обыскался. – Тут он как бы случайно бросил взгляд на Андрея Т., вернее, сделал вид, что случайно. – Что я вижу! Измена! О, несчастная, на кого же ты меня променяла? На этого... этого... – Глаза его налились театральной кровью. Пиратская серьга в ухе горела, как лунный серп. Он вытащил из-за пояса нож. – Я убью вас обоих. Сначала его, а потом тебя. Ты этого заслужила, коварная! – Грянула музыка из «Кармен». Золотозубый герой-любовник бойко изображал сцену ревности.

– Отставить! – Рядом кто-то закашлялся, выдавливая сквозь кашель слова. – Тоже мне, нашли место – в курилке! Вы бы ещё в сортире базар устроили.

– Пардон, мадам! – Чернявый завилял задом и отвесил полупоклон. Нож был убран на место. Музыка приумолкла.

– А вас, Андрюша, и не узнать. Да, время! Сколько лет-то прошло? Пятнадцать? Двадцать? Волосы вон уже седые. Жена, небось, детки, внуки скоро пойдут, зарплату на работе не платят. Что, жизнь не балует?

Андрей Т. смотрел на двугорбое существо в сером штопаном балахоне и не знал, отвечать ему или плюнуть, недолго думая, в отливающий огнём катафот на месте её правого глаза.

Но старухе были, похоже, и не нужны подробности его личной жизни. Она подёргала свой ястребиный клюв, вздохнула и продолжала дальше:

– Жизнь нынче – штука сложная, никого не балует. – Она перешла на «ты». – Это тебе не со шпагой по коридорам бегать. Не забыл, поди, ту историю? Как за дружбу-то на шпажонке дрался? Не забыл, вижу, что не забыл, – желваки как ходуном ходят! И наверно, до сих пор думаешь, какие мы все разбойники, какие мы все плохие, как бы нас всех того-сь... – Она чикнула корявыми пальцами возле зобастой шеи и хрипло расхохоталась. – Узкий у вас, людей, кругозор. И понятия у вас такие же недалёкие. Вы – хорошие, мы – плохие. У вас – помощники, у нас – прихвостни. У вас – лица, у нас – морды и хари. О великий и могучий язык, в котором всё можно поставить с ног на голову! – Она воздела к задымленному потолку свои подшипник и катафот, потом вернула глаза на землю и посмотрела на Андрея с упрёком. – Мы не такие. Мы не враги. Мы тебя специально тогда проверяли. «К другу на помощь...» и всё такое. Это же была проверка на дружбу. Трус ты или не трус. А ты не понял – гады, мол, и делают только гадости. И до сих пор не хочешь понять.

Андрей Т. наконец решился вставить слово в её затянувшийся монолог:

– Значит, это вы меня сюда заманили? И Генка тут ни при чём? Зачем? Ответьте мне, ради бога, зачем я вам нужен? И записка эта дурацкая, для чего?!

– Погоди, не перебивай. Я ещё не договорила про дружбу. – За растопыренными зубами старухи жадно шевелился язык. Жил он сам по себе, независимо от разговора хозяйки; раздвоенный на равные дольки, он скользил меж её зубов, выискивая остатки пищи. Иногда язык замирал, поднимался, как голова змеи, словно бы о чём-то задумывался. И тогда Андрею Т. представлялось, что у старухи во рту змея, и стоит только ей приказать, как она выпрыгнет стрелой изо рта и пронзит его ядовитым жалом. – Вот ты думаешь, только у тебя дружба. И этот твой драгоценный Геннадий М., из-за которого ты здесь, собственно, и находишься, лишь узнает, что его дружок в Заповеднике, вмиг примчится сюда на белом коне, как какой-нибудь Георгий Победоносец. А теперь послушай меня, старую и мудрую женщину. Не примчится к тебе твой Геннадий М. И тогда не примчался бы, двадцать лет назад, и сейчас тем более не примчится. Потому – вы с ним люди разные. Это ты прошёл испытание, а он его не прошёл. Вот в чём между вами разница. Ты не трус, а дружок твой – трус.

– Враньё! Всё враньё! Вы его не знаете.

– Это мы-то его не знаем? – Старуха, а вслед за ней и столпившиеся вокруг уроды громко и противно расхохотались.

– «Но уж давно известны нам любовь друзей и дружба дам», – процитировал недавний ревнивец.

– Мы твоего Геннадия М. знаем как облупленного, – сказала старуха. – Он... – Она помедлила, лениво покачивая горбами. – Про него успеется, сначала надо разобраться с тобой.

Старуха окинула взглядом собравшуюся вокруг компанию. Здесь были все, кого увидел Андрей Т. на площадке перед зданием Заповедника, когда смотрел из окна. И человек-блин, и недобитый фашист, и хмырь с челюстью, и человек-вешалка, и халтурщица эстрадная, и ещё много других, которых если описывать, то не хватит никаких слов, междометий и выражений. Двугорбая старуха, похоже, была тут главной. Окинув взглядом всю свору, она выбрала из всех одного и поманила его к себе. Выбранный был невысок ростом, лицо имел сплющенное и острое, похожее на лезвие топора, носил клинообразную бородку а-ля Калинин и весь был оплетён паутиной с налипшими на неё дохлыми мухами. Одна нога его была повёрнута пяткой вперёд, другая была нормальная. Он подошёл к старухе и почтительно перед ней осклабился.

– Скажи-ка мне, Дробадан Дронович, кто есть для тебя он? – Старуха показала этому нелепому существу на Андрея Т.

Существо потупилось и сказало:

– Папа.

– Вот видишь! – Старуха бросила на Андрея Т. победный взгляд и велела клинобородому Дробадану вернуться в строй. – Ты ж наш папочка, мы все из твоего сна вышли. Яблочки, как говорится, от яблоньки. А ты нас хочешь, как Иван Грозный своего сына... – Она покачала головой. – Нехорошо, папаша, нехорошо. Хромает у тебя педагогика.

– Послушайте... – Андрей Т. замешкался. Он не знал, как ему эту двугорбую уродину называть. – Нечего мне тут в родственники навязываться. Где Геннадий? Куда вы его от меня прячете?

– Это он нас ото всех прячет. Хорошо, есть на свете добрые люди. Не дают нам тут с голоду помереть, выпускают на волю вольную. Иначе бы мы, как эти, – она кивнула куда-то в сторону, – вся эта местная шелупонь, все эти окосевшие Соловьи-разбойники да оголодавшие старики Хоттабычи. Ты пойми, мы не они. Мы не сказочные, мы – настоящие. А всех нас, как какого-нибудь Мойдодыра, сюда, в этот ящик, в этот дохлый НИИЧАВО, в Заповедник, чтоб ему ни дна ни покрышки. Мы же можем приносить добро людям, много добра, добра настоящего, не сопливого, как у Золушки и её тётки, а реального, твёрдого, как американский доллар. А нас тут пытаются удержать. И между прочим, всё этот твой ненаглядный Гена...

– Стоп, – остановил её Андрей Т. – Думаете, я что-то понял? Какой Мойдодыр? Какое такое НИИЧАВО? То самое? Кто вас пытается удержать, раз вы свободно на «мерседесах» ездите?..

– У папочки проявляются первые проблески разума. – Пока Андрей Т. спрашивал, старуха отвечала на каждый его вопрос довольным кивком. – Правильно, эмоции надо гасить и уступать дорогу рассудку.

– И Гена! Гена-то тут при чём? – Андрей Т. всё не хотел успокаиваться.

– Тише! – Старуха остановила его рукой. – Твой Гена и есть причина всех наших бед. Неужели ты до сих пор не понял? Гена, Геннадий М. – директор этого Заповедника. Он здесь полновластный хозяин. Ну конечно, не полновластный, за всем ведь не уследишь. – Последняя фраза относилась к окружающей её толпе монстров. Те в ответ захрюкали, захихикали и стали наперебой подмаргивать своей уродливой командирше. Когда они отморгались, она продолжила образовательный курс. – Сейчас твой Гена в Москве. А завтра он будет здесь. И вся наша вольная жизнь кончится. Потому как переводят наш Заповедник на строгий подцензурный режим, и ходу отсюда нам уже никуда не будет. Так что, папочка, догуливаем последние денёчки...

Андрей Т. почесал в затылке: «Вот оно что, оказывается. Абрикос у них здесь директор. Интересное получается приключение».

Но что-то в старухиных рассужденьях было не так. Как-то у двугорбой рассказчицы не сходились концы с концами.

– До завтра ещё времени много. Вы же можете отсюда уехать. – Андрей Т. задумался и добавил: – Или не можете?

– Можем, папочка, мы многое чего можем в отличие от тебя. Мы – народ памятливый и два раза на одни и те же грабли не наступаем. Но тебе, папочка, придётся остаться здесь. Будешь ты, папочка, чем-то вроде залога. Сегодня в полночь мы тебя зафиксируем, а утром, когда приедет дорогой господин директор, увидит он вместо своего бывшего друга героя одноимённой оперы композитора Римского-Корсакова. Прольёт господин директор по своему бывшему закадычному другу скупую директорскую слезу, подпишет очередной приказ, и положат этот приказ на полку, где лежать ему до скончания века рядом с тысячами тысяч других. Такая вот весёлая перспектива.

Андрей Т. улыбнулся. Почему-то, слушая все эти угрозы, он не испытывал никакого гнева. Если поначалу он ещё волновался, готов был спорить и доказывать свою правоту, то теперь успокоился окончательно. Уж слишком всё это походило на фарс, слишком плохо играли занятые в фарсе актёры, слишком мелки, безжизненны и фальшивы были страсти, которые перед ним разыгрывались. Он – живой человек, они – мертвяки, ничто, вылезли из дурного сна и корчат теперь из себя хозяев вселенной. И ещё неизвестно, существуют ли эти твари в действительности. Чем больше он обо всём этом думал, тем сильнее его разбирал смех. Какое-то время Андрей держался, но наконец не выдержал. В горле у него запершило, в глазах заиграли чёртики, и смех прорвался наружу. Андрей Т. стоял перед старухой, подёргиваясь и прикрывая ладошкой рот.

Двугорбая сначала не поняла. Она тупо упёрлась своим мерцающим катафотом в дёргающуюся от смеха фигуру, оглядела всю свою мерзопакостную компанию – не строит ли кто в ней рожи и не делает ли соседу рога, но, не заметив ничего подозрительного, вновь уставилась на Андрея Т. и спросила его удивлённым голосом:

– Папочка, ты чего? Может, тебе валидолу? Есть здесь у кого-нибудь валидол?

Из толпы высунулся дохленький упырёк, облизнулся и застенчиво предложил:

– Может, кровопускание? Натуральный способ, никакой химии. Помогает, я часто пробовал.

– Нетушки. – Андрей Т. бешено замотал головой. Смех смехом, а давать им пить свою кровь – уж это он ни за что не позволит. – Свою пускайте, моя пусть при мне останется. И вообще, ребята, хватит мне тут морочить голову. Считайте, что разговора не получилось. Я пошёл, мне пора. Где здесь выход?

– По-моему, папаша не понял. – Старуха заворочала под балахоном горбами, словно хищная огромная птица, собирающаяся взлететь. – Для тебя отсюда выхода нет. В Заповеднике ты останешься навсегда.

– Ага. Это я уже слышал. В полночь вы меня... зафиксируете. Кстати, что это значит – «зафиксируете»? Замочите, что ли? А труп замуруете в стене?

– Скоро узнаешь, умник. – Это сказал человек-вешалка, поблёскивая лаковым подбородком и выпуская из жерла своей дальнобойной трубки кольца порохового дыма.

– Невежливо перебивать старших, – осадил Андрей Т. нахала. Затем перевёл взгляд на старуху: – Значит, вы мне добра желаете. Настоящего, реального, твёрдого, как доллар американский. И как же, я извиняюсь, согласуется это ваше добро с угрозами по моему адресу? Мне кажется, вы меня боитесь. И Генку, то есть господина директора, вы тоже боитесь. И то, что вы тут несёте, – обыкновенный мстительный бред, и сами вы – тоже бред.

Лицо хмыря с челюстью, стоящего между халтурщицей и фашистом, из синего стало красным. Лом в его мясницких руках извивался, как раненая змея.

– Чувырло! – хрипло выдохнул он из себя. – Фраер меня достал! – Он грохнул ломом об пол.

– Всех достал этот фраер! Ведёт себя оскорбительно. Фуфло гонит. Надо сделать ему маленькое «чмок-чмок». – Блинообразный толстяк в костюме в красно-белую шашечку, потирая вздувшиеся ладони, боком вылезал из толпы. Давалось это ему с трудом – мешало неохватное тело.

– Мальчик хочет в Тамбов... – Намакияженная халтурщица, бантиком сложив губы и слюнявя потухшую сигарету, выпустила свои острые коготки и наставила их на Андрея Т. – Киса, зачем ты обидел девочку? Девочки не любят, когда их обижают.

– Мы, папаша, никого не боимся. – Двугорбая командирша расправила свои руки-крылья, успокаивая растревоженную толпу. – Заруби это себе на носу. Просто некоторые долги положено отдавать вовремя. Да, – она покрутила пальцами глаз-шарикоподшипник, – за квартирку свою городскую не беспокойся. За квартиркой за твоей мы присмотрим.

– А может, его того?.. – Сердобольный недобитый фашист хлопнул кулаком о ладонь. – В смысле, того его... Ну то исть запереть до полуночи?

– Без надобности, – сказала старуха. – Одна муха не проест брюха. Народ здесь тихий, спит в спячку, горемычит в горячку, зря не высовывается, в картах не подтасовывается...

Глава 9

Всё, естественно, закончилось дракой. Человек-студень, пока боком пёр сквозь толпу, наступил кому-то там на ногу. Этот кто-то натужно взвизгнул, откинул для удара кулак и, конечно же, попал в упырька, того самого, что предлагал Андрею кровопускание. Упырёк, не стерпев обиды, размахнулся, но помешала толпа, а точнее, мёртвый красноармеец, стоявший от него по правую руку. Красноармеец, недолго думая, вынул свой допотопный маузер и заорал во всю истлевшую глотку: «Врёшь, сволочь! Есть через Сиваш брод, раз птицы туда летают!» Маузер глухо всхлипнул, должно быть – выстрелил; во всяком случае, звук падающего тела и стон прозвучали ясно; впрочем, те́ла Андрей не видел, ему некогда было смотреть на тело, потому что все вдруг втянули головы и как-то подозрительно замолчали.

Причина их странного поведения открылась Андрею скоро.

– Хулиганим? – услышал он у себя за спиной. – Бузим? Срываем плановое ежегодное отчётно-показательное концертно-массовое мероприятие? Бросаем на пол окурки? А урны, спрашивается, на что?

Андрей Т. обернулся. Кот Базильо, это был он. На нём не было ни бархатного кафтана, ни ботфортов, ни кружев, ни шляпы с павлиньим пером – никаких декоративных излишеств, в которых он щеголял на сцене; только хитрая кошачья ухмылка да вскинутые пики усов, нацеленные на переминающуюся компанию.

– И новенький тоже здесь. Не успел прописаться, а уже создаёт конфликтную ситуацию!

Андрей Т. сконфузился и пожал плечами.

Кот достал свою амбарную книгу, раскрыл её наугад и, тщательно послюнявив коготь, сделал в ней какую-то запись. Захлопнул книгу, и она таинственным образом испарилась, спрятавшись у кота под мышкой.

– Всех прошу пройти в воспитательный кабинет, – строго объявил кот. – Новичков это касается тоже. – Последнее относилось лично к Андрею Т.

Кот махнул хвостом, и все, включая Андрея, покорно поплелись за ним следом. Уже на выходе из курилки Андрей Т. обернулся, чтобы осмотреть поле боя. Но ни убитых, ни раненых он так и не обнаружил.

Воспитательный кабинет находился этажом выше. Они прошли мимо запертых дверей зала, из-за которых доносились выкрики и гул голосов. На сцене соревновались в перетягивании каната богатыри Илья Муромец и Бухтан Бухтанович Черногорский. Побеждал неизвестно кто; щёлка между дверными створками была слишком узкой, а задерживаться не было времени.

В воспитательном кабинете, похоже, их уже ждали. Это было просторное помещение, напоминающее учебный класс, – со столами, с небольшой кафедрой, с букетом цветов на кафедре, с коричневой доской на стене, на которой белым мелком было выведено ровными буквами: «Не ешьте руками, для этого есть ножи и вилки».

Когда компания с котом во главе ввалилась на порог кабинета, её встретила голубокудрая девочка с большими кукольными глазами и бантом в голубых волосах.

– Ах-ах-ах, – сказала она, прикладывая ладони к щекам, – что я вижу! Какой кошмар!

– Ну всё, сейчас начнётся правёж, – зевнул кривобокий дылда, что стоял от Андрея справа и скрипуче ковырял в ухе. – Мальвинка та ещё стервочка. Плешь любому проест.

Девочка всплескивала руками и, поочерёдно оглядывая каждого из прибывших в её кабинет, качала головой, приговаривая:

– Невозможно! Они гадкие шалуны! Настоящие ламброзианские типы! Их надо срочно перевоспитывать! Немедленно! Спасибо, синьор Базильо.

Кот расшаркался перед ней, потом строго посмотрел на доставленных:

– Сидеть смирно. Чтобы ни один у меня... Если будут на кого-нибудь жалобы, применим административные меры. До испанского сапога включительно. – И ушёл, мягко притворив за собой дверь.

– Всем сесть по местам. Руки перед собой. Головой не вертеть. Друг с другом не разговаривать. – Девочка с голубыми волосами легко, словно бабочка на цветок, вспорхнула на высокую кафедру. С минуту она ждала, пока все усядутся за столы. Потом надела на нос очки и положила перед собой книгу. – Сейчас я прочту вам несколько поучительных историй. Слушайте внимательно. После чтения мы проведём обсуждение. – Она взглянула поверх очков на скучающие лица учеников, уткнула в книгу свой вострый носик и начала картавящим голоском:

– «Ульянушка была добрая девочка и никому не делала зла; она жалела даже, когда кто-нибудь и комарика мучил.

Однажды она спасла от смерти собачку, которую плохие ребята хотели утопить в речке, и взяла её к себе домой. Над нею смеялись и спрашивали, на что ей эта собачка; но Ульянушка отвечала: если б я за неё не вступилась, то она бы, бедная, умерла бы, а так я теперь довольна, что спасла собачку от смерти.

Три года кормила она эту собачку, и однажды вечером, когда Ульянушка легла спать и уже заснула, собачка вдруг вскочила к ней на постель и, дёргая девочку за рукав, так громко залаяла, что Ульянушка проснулась.

При слабом свете ночника девочка увидела, что собачка пристально смотрит под кровать и при этом не прекращает лаять.

Ульянушка испугалась, отворила дверь и позвала слугу, который, по счастью, ещё не лёг спать. Он вошёл в горницу и нашёл вора, спрятавшегося под кроватью с кинжалом.

Вор признался, что намерен был убить девочку и украсть у неё бриллианты...»

Когда Мальвина закончила историю про собачку, почти весь класс уже спал. Рядом с Андреем Т., высунув наружу язык и качая, как маятник, головой, дремал Дробадан Дронович. Порою он начинал причмокивать, и тогда Андрей Т. толкал его легонько в плечо, чтобы тот не создавал беспорядка. Странно, но сама воспитательница ничего такого не замечала. То ли ей мешали очки, то ли на неё так сильно действовало прочитанное. Она поправила цветы из букета и снова взялась за чтение.

– Вторая история называется «Своенравный мальчик». – Она отбросила со лба голубую прядку и начала: – «Егор не слушался своей новой учительницы и во всём ей перечил, что бы она ни говорила.

Тогда она объявила ему, что имеет правило сечь тех детей, которые её не слушаются, и пошла за розгою.

Егор увидел, что дело идёт не на шутку, и закричал: „Не подходите ко мне, у меня припадок, я умираю!“ В самом деле, он затрясся всем телом.

Однако учительница не обратила на это внимания, позвала служанку и велела ей привести столяра, чтоб он поскорее сколотил гроб.

Мальчик сильно перепугался и, вытирая слёзы, стал спрашивать, зачем ей гроб.

„Я хочу тебя, голубчика, в нём заколотить и тотчас после этого зарыть в землю, – отвечала учительница. – Ты мне обещал умереть, и я этому очень рада: ибо негодные ребята недостойны жить на свете“.

„Не хочу в гроб, я лучше стану делать всё как положено, нежели чтоб меня зарыли в землю“, – отвечал Егор, который, услышав такое грозное объявление, вмиг избавился от болезни и с тех пор никогда никаких припадков не имел».

Пока тянулась история про собачку, класс откровенно спал, но уже на половине рассказа о своенравном мальчике большинство перевоспитывающихся злодеев стали потихонечку просыпаться. Окончательно все проснулись, когда дело дошло до гроба. На лицах заиграли улыбки, щербатые рты раздвинулись. Видно было, что всех их здорово увлекла идея учительницы насчёт гроба. А потом наступило разочарование. Когда выяснилось, что никакого гроба не будет.

Началось обсуждение. Первым поднял руку недобитый фашист. Мальвина благосклонно кивнула. Он вскочил и, не опуская руки, выпалил на одном дыхании:

– Если что обещаешь, обещание надо выполнять. Иначе ничего стоящего из человека не получится. Я считаю, что новая учительница не права, это нечестно – пообещать заколотить человека в гроб, а потом не выполнить обещание.

– Про гроб правильно. Очень хорошо сказано: «невыгодные ребята недостойны жить на свете». Я полностью с учительницей согласная, – сказала эстрадная халтурщица, подняв руку сразу после фашиста.

– Не-а. – Хмырь с челюстью долго морщился и потел; мысль, должно быть, накатывала волной на песок, но мгновенно впитывалась рыхлой аморфной массой и исчезала напрочь. Наконец он выцедил из себя с трудом: – Я б не так... Я б его сначала того... – Хмырь клешнями ухватил себя за глотку и надавил. – И служанку. – Он проглотил слюну. – И столяра. И учительницу. – На хмыря нашло вдохновение. – И утюгами их, утюгами... – Он победно оглядел всех присутствующих. – А потом в гроб. – Он сел.

– Хорошо, – кивнула Мальвина. – Мнения спорные, но интересные. Мыслить творчески вы умеете. Но почему никто ничего не хочет сказать про девочку и собачку?

– И собачку в гроб вместе с девочкой, – сказал хмырь, не вставая с места.

Мальвина посмотрела на него строго.

– Кто дал вам право отвечать без позволения? Это нарушение дисциплины. Встаньте. И уберите куда-нибудь эту мерзкую железяку. – Она брезгливо показала на лом, который хмырь корёжил в руках, словно тоненькую медную проволоку. Дождавшись, когда нарушитель дисциплины выполнит её приказание, Мальвина попросила его пройти к доске. – Сейчас мы займёмся арифметикой. Предположим, что у вас в кармане два доллара...

Не дослушав до конца фразу, хмырь занервничал, сунул руку в карман и заворочал ею там с силой, громыхая карманным хламом. Чем дольше он возился в кармане, тем больше багровых пятен проступало у него на лице.

– Я же вам сказала, что предположим. – Она жестом остановила его напрасные поиски. – Допустим, у вас в кармане два доллара. Некто взял у вас один доллар. Сколько у вас осталось долларов?

– Кто? – Хмырь обвёл смертельным взглядом присутствующих. – Замочу падлу.

Мальвина постучала крашеным ноготком о вазу с цветами.

– Не знаете, – сказала она. – Очень плохо. Ставлю вам за ответ «неуд.». В классе есть желающие ответить на этот вопрос?

– Можно, я? – Андрей Т. поднял руку.

– Отвечайте.

– Если в его кармане, – Андрей Т. показал на хмыря, – было два доллара и некто взял у него один доллар, то в кармане остался доллар, один.

– У вас хорошие способности к математике, – одобрительно кивнула Мальвина. – Вы у нас что, новенький? Как ваше имя?

– Садко... то есть Андрей... Запутался, извините.

– Ничего, это бывает. А скажите, Садко Андрей, в какой руке нужно держать вилку, когда ешь рыбу? Если ответите правильно, то на сегодня я вас от занятий освобождаю.

Андрей ответил.

Мальвина была ответом удовлетворена.

Под завиду́щим взглядом оставшихся он покинул воспитательный кабинет.

Глава 10

«С меня хватит! – Это была первая мысль, когда он очутился за дверью. – К выходу и домой! Генка не пропадёт, раз он у них директор».

Бодрым спортивным шагом Андрей Т. двинулся по коридору от двери. Дойдя до поворота на лестницу, он спустился на этаж ниже и выглянул в коридор. Пустыня – ни голосов, ничего. Лишь слегка попахивало больницей. Он спустился ещё на один пролёт, потом ещё и ещё, пока не очутился внизу. Здесь тоже никого не было. Он ступил в коридор, освещённый неоновыми стекляшками и увешанный поясными портретами. Шаг его невольно замедлился. Под колючими взглядами знаменитостей ему сделалось неуютно. Кого только на портретах не было. С одних смотрели седовласые старцы в мантиях и колпаках звездочётов, с других – такие же седовласые, но уже не в колпаках, а в ермолках, с третьих – седовласые и не очень, в костюмах, при обязательных галстуках, некоторые – с порослью на ушах. Порою попадались и дамы. Бо́льшую часть из изображённых Андрей не знал, хотя многие имена на табличках внизу портретов ему кое о чём говорили.

Гермес, Соломон – ну, это понятно. Мельхиор, Бальтазар, Каспар – про этих он тоже слышал. Симон Волхв, Розенкрейц, Агриппа, Альберт Великий – этих он никого не знает. Роджер Бэкон, Парацельс, Нострадамус – весёленькая компания, судя по выражениям лиц.

Ага, а вот тут уже всё люди знакомые – Калиостро, Сен-Жермен, Тихо Браге. Далее – знакомые и не очень: Кроули, Форчун, мадам Блаватская. И Карл Маркс – он-то как сюда затесался?

Андрей Т. шёл и смотрел на лица, смотрел на лица и шёл, и, казалось, конца не будет этому иконостасу на стенах. Всё это называлось «Галерея славы НИИЧАВО», так об этом сообщал транспарант, протянувшийся над колпаками и лысинами.

Хунта К. Х., Киврин Ф. С., Невструев А.-Я. П. и У.-Я. П., Корнеев, Ойра-Ойра, Привалов – у этих были портреты попроще, в скромных, под орех, рамах, некоторые с налётом авангардизма. И среди этих, простеньких, которые под орех, золотой византийской роскошью сияли рамы на парадных портретах. Выбегалло, Бабкин, Седалищев, какой-то Авессалом Митрофанов, какая-то баба Нюра, какие-то Ванга, Глоба, Дзюба, Йода и Кашпировский.

Должно быть, это были звёзды науки первой величины, судя по густоте красок и прославленным именам художников, оставивших свои подписи на портретах. Равнодушный к подобной живописи, Андрей Т. знал из них лишь четверых – А. Шилова, Б. Мылова, В. Членова и Г. Глазунова.

Галерея тянулась вдаль, а намёка на выход не было. Ни дверей, ни аппендикса с вестибюлем – ничего такого похожего. Андрей Т. уже не смотрел на лица, он ногами пожирал расстояние, а глазами устремился вперёд, надеясь отыскать хоть окно, чтобы выбраться через него на свободу. Но окон не было тоже.

«Похоже на подвальный этаж. Наверное, я промахнулся, когда спускался по лестнице. Надо было на этаж выше».

Наконец он одолел коридор и свернул на лестничную площадку. Два пролёта он пролетел, как птица. Коридор, в котором он оказался, на предыдущий был совсем не похож. Никаких портретов здесь не висело, были окна, были тени и облака, заглядывающие снаружи в окна; значит, вечер, и солнце уже садится, и сейчас он выйдет на воздух, прогуляется пешком до шоссе, и ветер выдует из его головы накопившиеся там пыль и ржавчину, от которых в глазах темно...

Он представил, как останавливает машину, как разговаривает с водителем ни о чём, как добирается до своей квартиры, как Мурзила, вопя от счастья, встречает его в прихожей, изголодавшийся, непослушный кот...

– Эй, мил человек, у вас табачку, случаем, не найдётся?

Андрей Т. остановился как вкопанный. Человек, спросивший про табачок, был такой невзрачный и незаметный, что на тусклом фоне стены казался просто пятном от сырости после протечки отопительных труб.

– Не курю я, – ответил ему Андрей.

– Да, – кивнула ему невзрачная личность и протянула маленькую ладонь. – Щекотун моё имя. Для друзей – Щекотило. Вы – Садко, я вас знаю, я вас в курилке видел.

Андрей Т. пожал ему руку, не желая показаться невежливым, хотя никакого особого рвения с ним знакомиться не испытывал.

– В курилке? – Андрей Т. попытался вспомнить, был ли в толпе уродов этот маленький человек-никто, но память молчала, как партизанка.

– Я там был, я за дым прятался. Помните, вы ещё смеялись? Так это я вас изнутри щекотал, чтобы вы не боялись. А то бы они вас до смерти запугали... Ну, не до смерти, до смерти им нельзя, но досталось бы вам от них будь здоров. Эти парни пугать умеют. А здоровый смех, пусть искусственный, никому ещё вреда не принёс, только пользу.

– Спасибо, – ответил ему Андрей Т. рассеянно. Больше всего сейчас его занимала проблема выхода.

– Я много чего такого могу. Например, вот... – Щекотун прикрыл рот рукой. Где-то в стороне у стены кто-то смешно закашлял. Андрей Т. посмотрел туда, но никого не увидел.

– Не смотрите, там никого нет. Это я.

– Ты?.. Вы? А кто кашлял?

– Я и кашлял. Это называется – управлять собственным кашлем. Школа маркиза де Карабаса. Кашляешь здесь, а звук раздаётся там, куда ты его направил.

– Интересно. А голосом вы тоже можете управлять?

– Нет, голосом не могу. Только кашлем, ещё чиханьем, ну и... сами понимаете, чем ещё.

– Ценное умение, завидно даже.

– Ценное-то, может, оно и ценное, только денег за него всё равно не платят.

– Послушайте, – Андрей Т. попытался вырулить на интересующую его тему, – я ищу выход. Вы не знаете, где выход из Заповедника?

– Нету здесь никакого выхода. – Щекотун задумался. – Вход есть. – Он опять задумался. А потом, подумав, добавил: – Говорят. Да кто его видел, вход-то, если никто отсюда не выходил.

– Странное у вас заведение: вход есть, а выхода нет. Послушайте, а эти, из снов, они же сюда как-то входят?

– Этим просто. Они через сон и входят. Дойдут до стены, приснятся себе, что они внутри, и – уже внутри.

– Больно хитро. Трудно уловить суть.

– Суть простая. Кто там – те там. Это люди. А кто здесь – те здесь. Это мы. Вот и суть.

– А администрация? А директор?

– То ж администрация, то ж директор. Они ж не мы, для них законы не писаны.

– Какие законы?

– Природы – какие ещё законы.

Путаная была философия у этого учёного мастера передавать кашель на расстояние. Говорил он вроде бы доходчиво и разумно, но если вдуматься, никакого смысла за этой его разумностью не было и в помине.

– Ну хорошо, а пожарный выход? Какая-нибудь пожарная лестница в вашем Заповеднике есть? Существуют же противопожарные нормы. Никакая комиссия не примет здание, если при строительстве не соблюдены нормы противопожарной безопасности.

– Это у людей нормы. – Щекотун зевнул и пожал плечами. – А у нас... у нас же ни в огне никто не горит, ни в воде не тонет. Вот и нормы для нас не писаны. Вы ж Садко, сами вроде бы должны знать, вы ж к морскому царю на дно ездили. Кстати, вот не могу понять, зачем морскому царю беломор? Там же под водой сыро, он же там весь размокнет.

– Какой беломор? – Андрей Т. ничего не понял.

– Ну как же. В песне ещё поётся: «Три пачки беломорчика, пердячий патефон и, чтоб царя обрадовать, „Тройной“ одеколон»...

– Ах это? Ну это просто фольклор. Не было беломора, и «Тройного» одеколона не было. Всё это выдумано для рифмы. – Андрей Т. посмотрел в окно на темнеющие верхушки деревьев. – А окна здесь открываются? Должны же их когда-нибудь мыть.

– Нет, окна глухие, на полметра уходят в стену. И стёкла в них не простые. – Щекотун размахнулся и ударил кулаком по стеклу. – Стибоновое стекло, такое на батискафах ставят. Здесь у нас всё стибоновое. Пол – стибоновый. Стены – стибоновые, потолки – стибоновые, крыша – стибоновая, зубы у начальства – стибоновые, даже рамы на окнах и те стибоновые.

– Не понимаю, к чему такие предосторожности, если всё равно отсюда не выйти?

– Это вопрос туда. – Щекотун показал наверх, очертив движением пальца высшие, божественные круги. – Ещё бывший министр Вунюков отдал такое распоряжение, чтобы во всех филиалах НИИЧАВО вместо обычного стройматериала применяли этот самый стибон. Раньше было не так. Раньше просто накладывали чары, и всё. Но начальство решило: раз кто-то их наложил, значит кто-то может их снять. Поэтому и заменили стибоном.

– То есть выхода нет. – Андрей Т. хмуро посмотрел на окно, перевёл взгляд на нового своего знакомого и выдавил из себя улыбку. – Спасибо, что выручили меня в курилке.

– Пустяки, это мы завсегда пожалуйста. Спрашивайте, если что. Меня тут любая Баба-яга знает.

Расставшись со Щекотуном Щекотилой, Андрей Т. поплёлся по коридору. В голове его колотили в шаманский бубен злость и желание набить кому-нибудь морду. Он не верил, что бывают такие бредовые ситуации, когда из здания невозможно выбраться. Не верил, и всё. Он толкнул какую-то дверь, завернул в какую-то комнату, схватил со стола графин и с силой запустил им в окно. Хлынул стеклянный дождь, графин пал жертвой человеческого безумия. Окно же как глядело невинным взором на возмутителя общественного спокойствия, так и продолжало глядеть.

– Вот же гады! Стибон какой-то придумали на мою голову! Ненавижу! – Он ухватил стул, хотел им садануть по стеклу, но дверь позади скрипнула, и Андрей Т. почувствовал, что в помещении он уже не один.

Как был, со стулом над головой, он медленно повернулся к двери. У порога стояло маленькое юное существо – в сарафанчике, в белых тапочках «Адидас» и с короткой стрижкой под мальчика.

– Это вы тут посуду бьёте? – Юное существо хихикнуло и лукаво подмигнуло Андрею Т., кивая на вознесённый стул.

– Я... – Андрей Т. покраснел и опустил стул на место. – Простите.

– По мне, так хоть всю её перебейте, только зря это, отсюда убежать трудно.

– Извини, девочка, но кто тебе сказал, что я собираюсь куда-то бежать?

Девочка снова хихикнула.

– Я бы убежала, но мне не надо, – сказала она, словно бы не слыша вопроса.

– Интересно, а как бы ты убежала?

– Вот видите? Если бы вы не собирались отсюда бежать, то и не спрашивали б.

Теперь настала пора хихикнуть Андрею Т.

– Сдаюсь, проиграл. Я действительно хочу убежать. Но не знаю, как это сделать.

Девочка подошла ближе и протянула ему ладошку.

– Катя, девочка-людоед, обо мне ещё в газетах писали. Что я бежала из-за рубежа от преследований хунвэйбинов и прославилась воровством кур. Ещё писали, что меня хотят вскрыть, чтобы отыскать новые законы природы. Так я опять убежала.

– Подожди, подожди. – Он пожал девочке руку. – Что-то я такое припоминаю, где-то... – Андрей Т. напряг память, но ничего не вышло. Воспоминание ускользало, как рыбка. – Постой, – он удивлённо посмотрел на неё, – хунвэйбины – ведь это было давно. Сколько же тебе лет?

– Вообще-то, девушкам такие вопросы не задают, – сказала она жеманно, но тут же глупо хихикнула и пожала худыми плечиками. – Осьмнадцать! – Она гордо вскинула голову и посмотрела на Андрея Т. свысока.

– Восемнадцать? – переспросил Андрей недоверчиво.

– Ну... четырнадцать. – Она покраснела и показала ему язык. – Между прочим, в Заповеднике человек не старится. Здесь у нас даже борода не растёт.

– Ладно-ладно, ты меня убедила. Девушкам такие вопросы не задают.

– Дружба? – Девочка улыбнулась.

– Дружба. – Теперь уже Андрей Т. протянул ей свою ладонь, и она её потрясла, подпрыгивая при этом на месте.

– Мне отсюда не убежать, то есть убежать-то я отсюда могу, но там я буду никто, просто сказочный персонаж, клякса на пустом месте. А ты... Вы...

– Ничего, мы же с тобой друзья. Так что давай на «ты».

– Вы... Ты... Не знаю. Сейчас подумаю. Есть здесь в подвале волшебная коряга – что-то вроде волшебной палочки, только её фиг поднимешь, такая она тяжёлая. Действует она на весу. Если её поднять, начертить ею в воздухе теорему Коха-Перльмуттера, потом... – Она оценивающе посмотрела на фигуру Андрея Т., вздохнула и повертела головой. – Нет, с этой корягой даже ни у кого из наших не вышло – ни у Геракла, ни у Верлиоки, ни у Домкрата.

Она задумалась. Лицо её напряглось и сморщилось, теперь она была похожа на маленькую старушку. Андрей Т. смотрел на неё и ждал. Ожидание продлилось долго.

– Ой, а который час? – спросила она внезапно.

– Почти девять. – Андрей Т. посмотрел на часы. – Без десяти. – И вздрогнул. До полуночи оставалось немного. Три часа с небольшим. Если угроза двугорбой старухи была не розыгрышем, действовать нужно было без промедления.

– Плохо. – Она забарабанила пальцами по губе. – Надо спешить. – Девочка потёрла виски. – Придумала! – Она выставила вверх большой палец, потом медленно убрала в кулак. – Может не получиться, но больше ничего не приходит в голову. В подвале протекает канализационная речка, по ней спускают сточные воды из Заповедника, удобряют окружающие поля. Ключ от подвала у Буратино, но, вообще-то, дверь обычно не запирается.

– То есть ты предлагаешь мне спуститься по этой речке? А каким способом? Вплавь? Или там у вас лодочная станция?

– Послушай, в конце концов, тебе отсюда надо выбраться или мне? На чём ты плавал в гости к морскому царю? На шахматной доске. Вот и сейчас для тебя это единственное плавсредство. Шахматами у нас заведует Мальвина. Попросишь у неё, она даст.

– Ой! – Андрей Т. вспомнил воспитательный кабинет и перевоспитывающуюся в нём компанию живодёров. Да и с самой голубоволосой красавицей встречаться ему совсем не хотелось.

– Больше я тебе ничем помочь не могу, прости. Понимаешь, – она смутилась, – в полдесятого у меня... свидание. А на Мальвину не обращай внимания. Она только с виду такая умная. – Девочка перешла на шёпот. – Мужик ей нужен нормальный, а не этот дурак Пьеро. Она, как Арлекин её бросил, на всех мужчинах срывала злобу. А сейчас ничего, успокоилась... Мне пора. – Девочка-людоедка повернулась, чтобы уйти, остановилась и пристально посмотрела на Андрея Т. – А ты ничего себе, симпатичный. Даже жалко, если тебя здесь больше не будет.

Глава 11

Андрей Т. робко постучал в дверь и услышал в ответ: «Войдите».

В кабинете была лишь хозяйка; её голубокудрая голова одиноко возвышалась над кафедрой и светилась, как большой одуванчик.

– Вы? – сказала Мальвина, когда Андрей Т. вошёл. – Какое интересное совпадение. Я пишу диссертацию на тему «Маркиз де Сад и воспитательные функции коллектива» и как раз подумала, а ведь у знаменитого маркиза вполне могли быть русские фамильные связи. И ваша, Садко, фамилия хорошо укладывается в русло моей гипотезы. Он – де Сад, вы – Садко. Чувствуете коренное единство?

Андрей Т. единства не чувствовал, но на всякий случай кивнул. Потом вежливо попросил:

– Мне бы шахматы.

– Нет, вы только представьте, – Мальвина его не слышала, – это же какое поле для аналогий. В области сравнительного садоведения это будет подлинным открытием века. Все садоведы мира локти будут кусать от зависти.

Андрей Т. прокашлялся и повторил просьбу:

– Я хотел попросить шахматы. Простите, я, наверно, не вовремя, но... турнир, понимаете ли... репетиции всякие, тренировки...

– Да-да, конечно, я понимаю. Но как вам сама идея?

– Мне нравится.

– Вот видите! Значит, вы мой единомышленник. Шахматы вы получите.

– Спасибо.

– Но ответьте мне, пожалуйста, ещё на такой вопрос. Что важнее: искусство как таковое или нравственное его наполнение, добродетельное его влияние? То есть, если стоит выбор между искусством и добродетелью, что обязан выбрать художник?

Андрей Т. не знал, что ответить. Вернее, знать-то он как раз знал, мнение по этому поводу было у него достаточно твёрдое, только как отреагирует на него голубовласая учёная дама? Вдруг за плохой ответ она не даст ему шахматы?

К счастью, отвечать Андрею Т. не пришлось. Не дождавшись его ответа, а может, не собираясь ждать, Мальвина выставила указательный палец и насупила симпатичные бровки.

– Правильно, добродетель. Возьмём для примера Савонаролу и Боттичелли... – Она длинно и нудно стала рассказывать историю грехопадения классика Возрождения и спасительного его раскаяния после проповедей святого мужа. Затем Мальвина перескочила на Гоголя и «Мёртвые души», заодно вспомнила и Садко, как он лично, по просьбе Николая Угодника, оборвал струны на золотых гусельках, чтобы царь морской перестал плясать и топить православные корабли.

Когда Андрей Т. выбрался из-под нравственного артобстрела голубокудрой праведницы, часы показывали без двадцати десять. С шахматами под мышкой он помчался по коридору к лестнице. Сбежал вниз и уткнулся в стену. Тупик. Выскочил в коридор на этаж и наткнулся на Читателя Сказок. Тот стоял под портретом знаменитого колдуна из Мадавры и читал вслух книгу:

– «Всё мне казалось обращённым в другой вид волшебными заклятиями. Так что и камни, по которым я ступал, казались мне отвердевшими людьми; и птицы, которым внимал, такими же людьми оперёнными; деревья вокруг городских стен – подобными же людьми, покрытыми листьями; и фонтаны текли, казалось, из человеческих тел...»

– Пожалуйста, – оборвал его Андрей Т., – как мне попасть в подвал?

– Так вот же. – Читатель Сказок показал туда, откуда только что выбежал Андрей Т., на площадку лестницы.

Тупик был на месте, и стена тоже, только она была уже не глухая, в ней темнела тяжёлая дубовая дверь, перекрещенная чугунными полосами.

– Не заперто. Буратино променял ключ на книжку «Хочу быть дворником». Осторожнее, сразу за дверью лестница...

Андрей Т. не дослушал, поблагодарил его кивком головы и потянул дверь на себя.

Сразу же на него пахнуло сыростью и болотным духом. Света, правда, было достаточно – из стены, вправленные в железные обручи, торчали большие факелы и чадили, отравляя воздух подвала.

Лестница оказалась короткой, стёршиеся каменные ступени оканчивались широкой площадкой; неподалёку что-то булькало и текло; должно быть, это она и была, обещанная канализационная речка.

Он прошёл до края площадки. Внизу действительно темнела вода; бледными светляками в ней отражались две полудохлые лампочки, одиноко, как марсианские луны, скучающие под ребристыми сводами. Противоположного берега Андрей Т. разглядеть не смог; он терялся в темноте и тумане.

Андрей Т. вынул из-под мышки коробку с шахматами, открыл её, хотел ссыпать на площадку фигуры, но передумал. Стал рассовывать их по карманам и все уже рассовал, когда белая королева выскользнула у него из руки и, пританцовывая что-то вроде кадрили, быстренько отбежала в сторону. Андрей Т. потянулся за ней, чтобы та не свалилась в воду, и в это самое время слева от него громко ухнуло, и чёрная тень ноги промелькнула возле самого уха.

– А-а-а... – сиреной прозвучал голос.

Жирный водяной столб взметнулся над бурлящей поверхностью, а пару секунд спустя из воды показалась челюсть и противный голос хмыря завопил слезливо и нервно:

– Спасите! Я не умею плавать!

Как положено, гуманность и сострадание взяли верх над гневом и осмотрительностью; Андрей Т. протянул руку, и хмырь, шлёпая трясущимися губами, выбрался из воды на сушу.

С минуту он приходил в себя, глупо озираясь по сторонам и хлюпая намокшими кедами. Потом взгляд его упёрся в Андрея Т., и челюсть неприятно заскрежетала.

– Кишки вытяну, на барабан намотаю. – Отплёвывая гнилую воду, хмырь с ухмылкой уже двигался на него. Непонятно откуда взявшийся, в руках его извивался лом. С бычьей шеи свисали синие разбухшие макароны и запутавшийся в них рыбий скелет – улов из канализационной речки. Чёрная неблагодарность торжествовала.

Андрей Т. медленно отступал задом в тень неосвещённой стены. Кроме шахматной доски, никакого другого оружия у него не было. Да и что это за оружие – шахматы. Против лома они – скорлупка от воробьиного яйца. Он вжался в сырую стену. Справа, метрах в двух от него, послышался резкий звук – будто кто-то громко чихнул. Скоро чих повторился. Андрей Т. скосил взгляд туда, но, кроме тёмных, неясных пятен, разглядеть ничего не смог.

Вразвалочку, медвежьей походкой, хмырь двинулся на подозрительный звук, ещё не доходя, размахнулся и ударил кулаком в темноту.

И тут же сморщился от внезапной боли. Он подпрыгивал, тряс больным кулаком, дул на него, как маленький, стараясь утихомирить боль. Глаза его горели от ярости.

Чих повторился снова, теперь уже чуть правее.

– Всё, ты меня достал! – Хмырь, набычившись, могучим ударом саданул по невидимому источнику заразных заболеваний. Глухо задрожала стена. Хмырь завыл, ударил опять, лицо его исказилось судорогой. Кулак стал в два раза толще – видимо, настолько распух.

Чих превратился в кашель, сместившись ещё правее.

Обезумев от досады и боли, хмырь лупил по неповинной стене, и стена отвечала дрожью. Продолжалось это недолго. Что-то в нём устало и лопнуло; хмырь осел на холодный пол и тупо уставился в никуда.

– Сдулся, керогаз хренов. – Рядышком в стороне от Андрея Т. стоял Щекотун и довольно щурился на хмыря. Андрей Т. мгновенно всё понял. Щекотун подошёл к хмырю и потрогал его отвисшую челюсть. – Тебя как звать-то, герой?

– Вася, – дрожащим голосом сказал хмырь.

– А фамилия?

– Ломов.

– Так вот, Вася Ломов, есть такая умная поговорка: «Бог не в силе, а в правде». Слыхал?

– Не-а.

– Плохо, Вася, что не слыхал. Тебе бы с твоей-то силищей в порту работать. Или в тайге, на лесоповале... А ты только и умеешь, что ломик свой сгибать-разгибать да честным людям фонари под глазами вешать. Ладно, Вася, иди, медпункт работает круглосуточно. И подумай над моими словами.

Покалеченный хмырь ушёл.

– Дурак он дурак и есть, – сказал Андрею Т. Щекотун, когда они остались одни. – Только вы не думайте, не все в их компании такие, как этот Вася. Там есть ой-ёй-ёй какие пройдохи. – Щекотун насмешливо посмотрел на Андрея Т. – Я ведь знаю, почему они за вами охотятся.

– Почему? – Андрей Т. не стал отпираться и строить из себя невинную дурочку.

– Они вас боятся.

– Меня? Интересный они сделали выбор.

– Вас, кого же ещё. Они же все из вашего сна. – Щекотун улыбался во всё лицо, прямо сиял от радости. Непонятно только, чему он радовался. Что в этой невесёлой истории он отыскал весёлое.

Андрей Т. усмехнулся кисло. Отвечать он не стал. И так было ясно, каков будет его ответ.

– Между прочим, вы можете извлечь из этого огромную выгоду. – Щекотун закатил глаза, должно быть въяве представив себе эту самую выгоду, большую, как гора Арарат, и богатую, как джеклондоновский Клондайк. – Если, конечно, дело не дойдёт до Печати. – Он опустил глаза и вздохнул. – Тогда хана. Тогда они гуд бай – и уже не ваши. Вы будете сами по себе здесь, они сами по себе – там. Но до двенадцати ещё время есть, так что не всё потеряно. – Щекотун вновь засиял, как начищенный медный чайник.

– Я что-то не понимаю... – «Ваши – не ваши», «сами по себе», «здесь», «там»... От обилия этих тёмных фраз в мозгу у Андрея Т. наступило лёгкое помутнение.

– Очень просто. – Млея от удовольствия, Щекотун принялся объяснять.

Из всех его путаных объяснений Андрей Т. усвоил для себя следующее.

Сделать с ним что-нибудь по-серьёзному горбатая и её уроды не могут. Они сами существуют лишь потому, что жив-здоров их создатель. Единственный для них способ сделаться от него независимыми – это зафиксировать его в полночь, во время Крайних Воздействий, Большой Круглой Печатью, хранящейся в директорском сейфе. То есть окончательно переменить ему имя и упечь его до скончания века в стены филиала НИИЧАВО. Здесь он будет в целости и сохранности культурно проводить своё время, а там они разгуляются на просторе, избавившись от своей зависимости.

– И выгоды вам от этого уже никакой, – закончил Щекотун свою речь и перешёл на другую тему: – Как вам наша водная артерия? Нравится? Бзда – она только с виду скромная, пока течёт в Заповеднике. А на воле она широкая и могучая, особенно весной, в половодье. Сам я этого, конечно, не видел, знаю из учебника краеведения. Посмотреть бы. – Щекотун завздыхал. – Особенно те места, где Бзда сливается с Тлёй и Ржой. Такая, говорят, красотища...

Он умолк на секунду, потом продолжил про речку:

– Это наша Рио-де-Оро. Чего здесь только не выловишь. От римских блях и греческих монет до пуговицы русского солдата, как говорится. Один мой знакомый выловил порцию отварной рыбы под соусом «ридинг», кровавый ростбиф с приправой из мухоморов, пирог с ревенем и крыжовником и честерского сыра головку. Это не считая нескольких чашек превосходного цейлонского чая «Принцесса Нури». Представляете?

Всё это было интересно, и даже очень, но Андрей Т., пока Щекотун рассказывал, то и дело поглядывал на часы. Он нервничал, время уходило впустую.

Щекотун посмотрел на шахматную доску, зажатую у Андрея Т. под мышкой.

– Решили, как в молодости, на доске? Теперь это называется «сёрфинг». – Он потрогал лакированную поверхность. – Хорошее дерево, настоящее. Такое не подведёт. Бревно или, там, какая коряга, пусти их в проточную воду, они и поплывут по течению. А шахматы – те с характером. Они плывут всегда против. Как стружка от гроба или скорлупа от змеиного яйца. Или рыба, когда на нерест идёт. Вам помочь?

– Спасибо. – Андрей Т. осторожно положил раскрытую доску на воду, лакированными клетками вниз, и так же осторожно, как положил, ступил на доску ногами. – И вдвойне спасибо, что выручили. – Он тихонько оттолкнулся от берега.

– Пожалуйста. – Щекотун стоял у воды и махал Андрею рукой. – Такая моя судьба, всегда кого-нибудь выручать.

Скоро его фигурка исчезла, съеденная речным туманом.

Глава 12

Он давно потерял счёт времени – то ли время остановилось в беге, то ли оно, как борода на лице, вело себя в Заповеднике не по правилам. Плыть на доске было тесно и неудобно. Ноги сводило, и тогда наш путешественник, преодолев брезгливость и беспокойство, примостился на доске сидя, а ноги опустил в воду.

И сразу же пожалел об этом. Что-то скользкое, юркое и холодное ухватило его за пятку, пощекотало её недолго и отпустило. Андрей Т., едва не потеряв равновесие, выдернул ногу из воды и разглядел у себя на пятке короткую неумелую надпись синим химическим карандашом: «Прямо мель, бери левее, к фарватеру». И подписано: «Лейтенант Скворешня».

У него отлегло от сердца. Он стал загребать левее, чтобы не загорать на мели. Справа, по ходу плавания, в темноте затрепетал огонёк.

– Эй, там, на доске! Не желаете присоединиться к ужину? – послышался издалека голос.

– Спасибо за приглашение, не могу, – крикнул в ответ Андрей Т.

– А что так?

– Спешу.

– Жаль. Опять нам сидеть голодными.

Андрея Т. передёрнуло. Выходит, не все обитатели этой речки были такими доброхотами, как Скворешня.

Доска плыла и покачивалась, покачивалась и плыла, и было это так медленно и сонливо, что Андрей Т. не заметил, как задремал.

Сколько он проспал, неизвестно. Проснулся он от тихих ударов – дерево стучало о сталь. Шахматная доска постукивала о стальную решётку, перегораживающую русло реки. Толстые прутья решётки тянулись от поверхности вверх; нетрудно было предположить, что точно такие же прутья тянутся до самого дна.

Андрей Т. потрогал металл. Ни ржавчины, ни налёта гнили. Опять этот проклятый стибон. Одним словом, приехали.

В стороне, наверно на берегу, раздавались тихие скрипы. Он прислушался: похоже, скрипело дерево. Андрей Т. направил доску туда, руками перебирая прутья. Двигался он осторожно – не хотел, чтобы его обнаружили. Скоро из прибрежной неразберихи, мутных пятен и щербатых теней, стало вырисовываться строение. Странное это было строение – угловатое, невидное, дёрганое, перекошенное и как будто живое.

Жёлтый свет из маленького оконца освещал прибрежный песок и какую-то костлявую лапу, очень похожую на куриную. Вела она себя вроде мирно – вяло ковырялась в песке да почёсывала лениво брёвна, выскребая из них мох и труху.

И к бабке было ходить не надо, чтобы понять, что это такое. Избушка на курьих ножках в натуральную, то есть, величину.

Тогда Андрей Т. причалил, стряхнул воду с доски и направился к низенькому крыльцу, держась от ноги подальше. Кто знает, вдруг она, как дурная лошадь, лягнёт своим куриным копытом, и ходи потом околевай, загипсованный.

Но ноге до него, похоже, не было никакого дела; она спокойно впустила Андрея Т. на крыльцо и дала постучаться в дверь. За дверью мирно играло радио и голос певицы Зыкиной бодро выводил «Я – Земля...».

– Заходи, коль пришёл, не заперто, – ответили из-за двери.

Андрей Т. пошаркал подошвами о крыльцо и прошёл в избушку.

За широким столом без скатерти сидела очень даже знакомая личность и улыбалась беззубым ртом. Марфа Крюкова, бабка Мара, – это была она. Рядом с ней сидела в точности такая же бабка, полная её натуральная копия. Разница была только в нарядах. На одной был пёстрый платок и выцветшая за столетия кацавейка, на другой – зимняя милицейская шапка старого, довоенного ещё образца и старенький женский ватник.

На столе стоял самовар, баранки в большой тарелке и вафельный торт «Сюрприз». Бабки чинно сидели рядом и пили чай из широких блюдец.

Андрей Т. хотел поздороваться и переводил взгляд с одной на другую, не зная, с кого начать.

– Здравствуйте, – сказал он обеим сразу, разглядев в углу золочёные образа и на всякий случай перекрестившись.

– Шахматы, мил человек, у печки поставь, пусть чуток пообсохнут. – Бабка Мара показала блюдцем на печку, потом сказала гостю приветливо: – Наплавался, натрудился, теперь садись, подкрепи желудок. Вот напитки, наедки, – она кивнула на самовар и баранки, – ешь, пей, разговаривай, коли не брезгуешь старушечьим нашим обчеством. Вот сестра моя, познакомься. По имени она – Бабка, по фамилии – Голубая Шапка.

Копия Марфы Крюковой отодвинула от себя блюдце, встала по стойке смирно и молча протянула Андрею Т. твёрдую, мозолистую ладонь.

Тот пожал, они познакомились.

Андрей Т. попивал чаёк, закусывал румяным баранком и слушал бабкины разговоры.

– Здесь она, Шапочка моя, и живёт, почитай, почти как на даче. – Марфа Индриковна громко прихлёбывала и рассказывала ему про сестру. Та сидела и лишь кивала, подливая гостю из самовара. – Хорошо ей здесь – ни шуму, ни беспокойства. Речка вон бежит по песочку. Изба, огород. Сама себе и рыбки наловит, и зверя какого в капкан застукает. А глядишь, и я ей чего подкину – ватник вон почти новый справила, лыжи в прошлый год подарила. Сестрице моей, как вору, – всё в пору. Нынче вон баранками разжилась, этот торт на празднике выиграла. Нет, Садко, жить здесь можно, особенно коль ты безъязыкий.

Андрей Т. сидел, расслабленный, за столом, ел вприхлёбку и пил вприкуску и не хотел ни о чём думать. Бабкин разговор затормаживал, слушать её было приятно, как приятно сидеть в тепле после долгого холодного перехода.

– Не гляди, что она молчит, – продолжала Мара свою историю про сестрицу, – она всё слышит, всё понимает. Она у меня молчальница, безъязыкая, как моя клюка. Только с рыбками говорит да с птичками, а много ль с ними наговоришь. Пока чистишь да потрошишь к обеду. Иль с Ивашкой каким заблудшим. Пока в печку его сажаешь... Да уж какие нынче Ивашки... Они сами тебя первую на храпок возьмут да ещё и револьверт к брюху...

Андрей вяло кивал и слушал, как настенные часы-теремок отмеривают по капле время. Стрелочки стояли на месте. Они тоже слушали бабку, забыв обо всём на свете.

– Да и сами эти Ивашки не сто́ят столько, сколько приправ к ним требуется. Кардамон, гвоздика, коренья всякие, лист смородиновый. А то ещё с брусникой мочёной, когда на Пасху или на Троицу.

Стрелочки стояли на месте, показывая одиннадцать; часы тикали.

– Название одно – Ивашки. «Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши». Ты подумай, какое должно быть мясо, чтобы кататься, его поевши! Они ж все дохлые да отравленные, эти нонешние Ивашки...

Старуха всё говорила, а часы всё показывали одиннадцать.

– Что-то наш гостёк загрустил. Ты бы, что ли, Шапка, вареньицем его угостила или свежее яичко ему из погреба принесла.

Бабка Голубая Шапка со скрипом встала из-за стола и захромала в сторону печки. Нагнулась, не доходя, и, схватившись за металлическое кольцо, потянула вверх крышку люка. Крышка была тяжёлая, из толстых дубовых досок; бабка тужилась и кряхтела; Андрей Т., не выдержав этих мук, бросился ей на помощь. Марфа Крюкова как ни в чём не бывало прихлёбывала чаёк.

Справившись с неподъёмной крышкой, Бабка Голубая Шапка спрыгнула в квадратный проём. В погребе что-то булькало и гудело; тяжёлый запах курятника с силой ударял в нос. Андрей Т. задержал дыхание и из любопытства заглянул вниз.

В мутном голубоватом свете шевелились какие-то механизмы; некоторые Андрей узнал – пригодился недолгий опыт его прежней инженерной работы. Кладуны, лапники, яйцегревы, лопасти механических загребальников. Но были и совсем незнакомые – руки на железных шарнирах с лампочками вместо ногтей, петушок на гусеничном ходу, то ли действительно деревянный, то ли только выкрашенный под дерево, он тряс своим резиновым гребнем, хохлился и говорил: «Ко-ко-ко». Много чего там было любопытного, загадочного и всякого.

Бабка выбралась из погреба на поверхность и достала из рукава ватника баночку крыжовенного варенья и свежее золотое яйцо.

И снова они сидели у самовара, и снова тикали часики на стене, и снова показывали одиннадцать.

– Вот пропишешься у нас постоянно, тогда увидишь, какая тут жизнь весёлая. – Марфа Индриковна рассказывала, а Голубая Шапка кивала. – Есть, конечно, отдельные недостатки, но где ж ты жизнь без недостатков видал. Сестрицу мою, к примеру, возьми. Деток у неё не было, старика на войне убили, плакала она, плакала и пошла однажды в дремучий лес. Идёт она, значит, по лесу, видит – ягодка, надо съесть. Съела она её, стало брюхо у сестрицы большое. Идёт дальше. Видит – другая ягодка. Съела она эту другую, стало брюхо у неё больше вдвое. Ладно, попадается ей третья ягодка. Съела она и эту...

Кажется, Андрей Т. задремал. Потому что откуда вдруг ни возьмись, а напротив, вместо Бабки Голубой Шапки, сидела уже какая-то толстая усатая тётка и напевала ему голосом певицы Людмилы Зыкиной:

– Здесь у нас хорошо, спокойно, – Зыкина продолжала петь, но теперь почему-то прозой, – и речка, и золотишко, и избушка эта специальная. Знаешь, какая у нас избушка? Пока ты в ней – время стоит на месте. Как вошёл ты сюда в двадцать три ноль-ноль, так в эти же двадцать три ноль-ноль отсюда и выйдешь. Только зачем тебе уходить? Оставайся. – Она уже сидела с ним рядом и пела ему в самое ухо горячим голосом. – Ребёночка я тебе рожу, бараночками тебя буду кормить, будешь ты у меня холёный да гладкий, не то что нынче. Штампик только на бумажке поставим и заживём.

– Штампик? – переспросил Андрей и вдруг с удивлением понял, что тоже не говорит, а поёт.

– Штампик. Шлёп, и готово. – Она дёрнула усом вверх, показывая куда-то под потолок. – Есть здесь одна Печать. – Она понизила голос. – Большая такая, кругленькая. Самая главная из печатей. Ею-то мы штампик и тиснем.

– Печать, – согласно повторил Андрей Т. Сон его был сладкий и тёплый, не хотелось ни вставать, ни спешить, лишь сидеть вот так, за столом, и слушать эти ангельские напевы.

– Да, Печать. В сейфе она, Печать-то. И сейф тот светится по ночам, горит голубым пламенем. Потому как сила в ней, в этой самой Печати. И все мы ею здесь припечатаны.

– Припечатаны, – поддержал Андрей.

– А на воле, там тебе не житьё, – пропела она на высокой ноте, показывая в темноту за окном, – там чужое. Злые люди, ой злые!..

Голос Зыкиной исчезал в поднебесье и скоро совсем исчез, съеденный немыслимой высотой.

Стрелка показывала одиннадцать. Андрей вздрогнул, протёр глаза, увидел своё отраженье в тульском бабкином самоваре, надкусывающее чёрствый баранок. Бабка Голубая Шапка по-прежнему сидела напротив, почавкивая набитым ртом.

В окнах вдруг потемнело, хотя куда уж было темнеть, и так темень стояла тьмущая. По избушке ударил ветер. Пол накренился. Андрей Т. едва успел ухватить заскользившее по столу блюдце.

– Никако Кащей летит? – Марфа Крюкова взяла со стола баранок, навела его на окно, покрутила, чтобы усилить резкость, и подслеповато прищурилась. – Тако вроде не обещался. И Змей Горыныч сейчас в роддоме, ждёт наследника, Горыныча-младшего. Может, это Маленький прынц?

Сии научные размышления были внезапно прерваны тремя франмасонскими ударами в дверь.

– Кто там? – строгим голосом спросила старуха, на всякий случай прячась за самовар.

– Ваша мать пришла, молочка принесла, – ответили из-за двери.

– Какая такая мать? – Марфа Крюкова подмигнула зачем-то Андрею Т. Тот не понял, но ответил ей тем же.

– Какая? А вот такая! – Дверь открылась; на пороге стояла двугорбая предводительница уродов. Остальная компания выглядывала из-за её спины. – Ни с места! Всем сидеть, как сидели! – Дюжина воронёных стволов торчала в дверном проёме, это не считая многочисленного числа единиц колющего, режущего, пилящего и вспарывающего оружия.

– Вот ведь страсти-ужасти! То-то мне всю ночь удавленник на дереве снился. – Марфа Крюкова всплеснула руками, но, казалось, нисколько не удивилась.

Бабка Голубая Шапка мгновенно обрела голос.

– Вот он! Косточка к косточке, волосок к волоску! В лучшем виде, как и приказывали. – Она тыкала пальцем в Андрея Т. и преданно улыбалась двугорбой.

Двугорбая подошла к столу. Желеобразный человек-блин, протиснувшись откуда-то сбоку, проблеял козлиным голосом:

– Аще алчет недруг твой – ухлеби его, аще жаждет – напои его. – И потянулся к торту «Сюрприз».

– Отставить жрачку! – осадила его начальница. Тот в момент втянулся в толпу сопровождавших её безгорбых помощников.

– Что, папанькин, напутешествовался? – ласково обратилась она к опешившему Андрею Т. – Уйти от нас захотел? Деток своих оставить? Думал, здесь у нас глушь? Саратов? Живём в лесу, молимся колесу? Зашёл за ёлку – и поминай как звали? Здесь у нас всё на виду, все друг про друга знают. В Заповеднике как: сказал куме, кума – свинье, свинья – борову, а боров всему городу. Верно? – Последняя фраза относилась уже не к Андрею Т., а к угрюмой шатии-братии, столпившейся за спиной начальницы.

Скелетообразный фашист гыгыкнул. Герой-любовник элегантно захохотал, прикрыв рот ладошкой в татуировке. Застенчивый упырёк улыбнулся, стащил со стола баранок, покрутил его для вида на пальце и, не жуя, уложил в живот. Хмырь с перебинтованным кулаком сдержанно пожевал челюстью. Желеобразный человек-блин задрожал своими восемнадцатью подбородками. Бабка Голубая Шапка забулькала недопитым чаем и зажамкала недожёванными баранками.

Скоро все успокоились. Эстрадная халтурщица, погасив улыбку, уселась на горбатую лавку, закинула ногу на ногу и вытащила из лифчика вместе с титькой длинную сигарету с фильтром. Хмырь, как истинный джентльмен, тут же угостил её огоньком от импортной зажигалки «Ронсон». «Мерси», – сказала ему халтурщица и томно почесала под мышкой. В избушке запахло потом. Со стороны поглядеть – просто идиллическая картинка, а не надругательство над свободой личности.

– Вставай, папашка, пойдём. Кончилось твоё время. – Двугорбая похлопала Андрея Т. по плечу. Тот продолжал сидеть, тупо глядя в серебро самовара. Она вздохнула и железным сточенным ногтем поскребла глаз-катафот. – Папаша, ты что, не понял? Вставай, говорю, идём. Круглая Печать ждёт.

– Может, щей на дорожку? – услужливо предложила Бабка Голубая Шапка. – Или огурчиков малосольных?

– Кто любит кислое да солёное, а кто красное да креплёное, – ответила ей двугорбая ведьма, поманила пальцем фашиста и кивнула на сидящего пленника. – Объясни, папаша не понимает.

Фашист осклабился и закатал рукава.

– Во зинт ди вафн? – сказал он, низко наклонившись к Андрею Т.

– «Где прячешь оружие?» – Бабка Голубая Шапка вызвалась в добровольные переводчицы.

Андрей Т. молчал.

– Во зинт минэн фэрлэкт? – Фашист потёр кулак о кулак.

Андрей Т. поморщился. От фашиста пахло давно не стиранными носками.

– «Где заложены мины?» – перевела Бабка.

– Гипт эс панцэр? – Кулак фашиста запрыгал возле лица Андрея.

– «Есть ли танки?»

Андрей Т. отвернул лицо.

– Не колется, – доложил фашист и вопросительно посмотрел на ведьму. – Разрешите приступить к пыткам?

– Спокойно, без рукоприкладства! – Дверь хлопнула. На пороге стоял Базильо. С гаванскою цыгарой во рту и в серой ковбойской шляпе, он выглядел как народный мститель из какого-нибудь голливудского синема́. – Совсем с ума посходили? Время – деньги! Печать не ждёт! А вы тут цирк с допросом устраиваете.

Он подошёл к Андрею и пристально посмотрел на него.

– Пойдёмте, молодой человек, – сказал он, попыхивая цыгарой.

Андрей Т. поднялся. В зелёном глазу кота дрожала искорка смеха.

Компания двугорбой засуетилась. Хмырь с фашистом взяли Андрея Т. под руки и вывели за порог. Следом вышли ведьма и кот Базильо. Остальная шатия-братия громко переругивалась в дверях – никто не желал уступать другому дорогу.

Дойдя до паутинки-тропинки, что тянулась вдоль подвальной реки, Базильо и двугорбая ведьма остановились.

– Налево, – сказал Базильо, указывая цыгарой вбок.

– Направо, кабинет там. – Ведьма показала направо и задви́гала своими горбами.

– Направо – долго, не успеем, есть путь короче, – жёстко сказал ей кот и выпустил изо рта огромное колесо дыма.

Глава 13, последняя

До полуночи оставались минуты, когда кот, горбатая и её команда, пройдя бесконечными лестницами, коридорами, подвалами, чердаками, помещениями для мётел и швабр, какими-то «Опилочными» и «Подтирочными», «Вилочными», «Ложечными» и «Бутылочными», отконвоировали покорного пленника к двери с надписью на табличке: «Директор».

Встречал их господин Пахитосов. Он нервно переминался у входа, жевал отклеивающийся ус и то и дело озирался по сторонам.

– Время, время! – Побарабанив по наручным часам, он зыркнул глазом на подконвойного и вытащил из кармана ключ. – Битый час здесь торчу, а вы прохлаждаетесь неизвестно где. Можно подумать, мне больше всех надо.

– А то нет! – сказала ему двугорбая и выдавила едкий смешок. – Ладно уж, отпирай, мудрило. Мы тоже не на каруселях катались.

Пахитосов с третьей попытки попал ключом в замочную скважину. Молча, по одному, крадучись, вся компания ступила в приёмную. Здесь царили тени и полумрак. От голубоватого плафона над дверью разливался холодный свет. Лица всех были серые и землистые, как у старых, пожухлых трупов.

Пахитосов притворил дверь и довольно посмотрел на горбатую:

– Сначала как договаривались. Десять тонн баксов мне, десять – Базильо. Правильно? – Он подмигнул коту.

– Без базара, – сказала ведьма и шепнула что-то фашисту на́ ухо.

Фашист вытащил огромный бумажник и, не глядя, выдавил из него две пачки очень зелёных. Одну протянул Пахитосову, другую, позеленее, – Базильо.

Пахитосов подозрительно посмотрел на пачку и взвесил долларьё на ладони; ноздри его раздулись, глаза превратились в щёлки, слезящиеся красным огнём.

– Значит, говоришь, без базара? – Голос его булькал от гнева. – За фраера меня держишь, старая? Тонну впендюриваешь за десять? Нет, я так не подписывался. – Он протянул ей доллары. – Ищите ло́ха где подешевле. Пойдём, Базильо, здесь пахнет угарным газом.

– Это пока аванс, – остановила его старуха. – Остальное, когда обстряпается.

– Ты что ж, блянманже старое, мне уже и не доверяешь? Кому?!! Это мне-то? – Он обиженно посмотрел на Андрея Т., словно искал у него сочувствия: – Вот она, молодой человек, плата за доброту! Я к ним с открытым сердцем – и то им, понимаешь, и это, и в город им увольнения, и праздничный спецпаёк, и тринадцатую зарплату после похмелья. А мне за это тонну аванса! – Пахитосов схватился за сердце. – Жестокий век! Рушатся идеалы! – Он снова нацелился на старуху. – Здесь только моего риску – на полтора лимона зелёных! Я же места могу лишиться. Плюс трёх городских квартир. Плюс кладбищенского участка, зафрахтованного на Аллее Героев. И вообще – или, бабка, бабки, или я умываю руки.

– Без пяти уже, – сказал кот. – Рекомендую поторопиться.

– Ладно, – сказала ведьма. – Две тонны баксов сейчас, остальное – после работы.

– Нет, – сказал Пахитосов. – У меня тоже принципы. Ты мне ещё скажи, что нынче не при бабла́х, что зарплату пятый месяц не плотют. Кто в Питере всех вокзальных нищих в кулаке держит, рэкет свой на них делает? Скажешь, не ты? А этот твой фашист недоклёпанный, скелетина эта вражья, он что, в своей «Русской правде» травку с газонов косит? Знаем мы, чего он там косит, какую такую травку. – Пахитосов обводил глазами толпу молодчиков, выбирал кого-нибудь одного и, тыча в него пальцем, изобличал. – А этот жирный, который к гуманитарной помощи присосался. Лопнет скоро, а всё сосёт и сосёт, паук...

– Три тысячи плюс одна. Итого – четыре, – сказала ведьма.

– Согласен, уговорила. – Пахитосов взмахнул рукой. – Четыре с половиной сейчас, остальное – когда закончим.

Получив и пересчитав аванс, он направился к директорской двери в дальнем конце приёмной. Перед тем как её открыть, он внимательно оглядел присутствующих, выбрал из толпы четверых, остальных оставил у двери.

В числе избранных оказались: естественно, двугорбая предводительница, естественно, Андрей Т., естественно, кот Базильо и почему-то человек-вешалка. Пятым был Пахитосов, лично.

Войдя в святая святых, избранники недоуменно заозирались. Слишком здесь было просто. Ни роскошных ковров по стенам, ни портретов в богатых рамах, ни бриллиантов, рассыпанных по углам. Какой-то убогий стол с зелёной лампой посередине, парочка колченогих стульев, щелястые жалюзи́ на окнах, пропускающие ночную луну. И железный сейф у стены.

Пахитосов подошёл к сейфу и ласково погладил его по дверце. Кот Базильо уселся на колченогий стул и стал со скрипом на нём раскачиваться. Во рту у него снова была цыгара, появившаяся непонятно откуда. Золотой её ободок, подсвеченный лунным светом, улыбался Андрею Т.; шёлковая ленточка дыма рисовала в воздухе знак вопроса.

Пахитосов посмотрел на собравшихся и вытащил часы-луковицу. Отщёлкнул двойную крышку, и заиграла музыка. Андрей Т. вздрогнул и посмотрел на часы. Он вспомнил эту мелодию, вспомнил и незваного гостя, точно так же отщёлкивавшего крышку часов в его городской квартире.

– До полуночи две минуты. – Пахитосов успокоил часы и взялся за дверцу сейфа. – Волнуюсь, как в Новый год. – Он слегка приоткрыл дверцу и подмигнул напрягшемуся Андрею. – Ты не бойся, это же пустая формальность, это же не под топор голову класть или под гильотину. Штампанёт она синий штампик, и все дела. И будешь ты с того момента натуральный Садко. Мысли будут Садковы, песни будут Садковы, только физиономия останется от тебя нынешнего. Жарко... – сказал он вдруг и вытер вспотевший лоб.

И тут произошло следующее. Его левый, косящий, глаз выпрыгнул из своей орбиты и стремглав покатился по́ полу. Пахитосов на него даже не посмотрел. Затем с лица сорвались усы и, по-вороньи махая крыльями, полетели догонять глаз. Через секунду перед Андреем Т. стоял никакой не господин Пахитосов, перед ним собственною персоной покачивался, выпятив брюхо, его бывший драгоценный сосед, владелец ста метров площади на проспекте Римского-Корсакова, Конь Кобылыч, чтоб ему ни дна ни покрышки. Он нисколько не постарел, даже, наоборот, выглядел спортивно и моложаво, несмотря на выпяченное брюшко и глянцевую шишковатую голову, качающуюся на лошадиной шее.

– Что, братец, не ожидал? – сказал он уже из сейфа, нырнув туда по самые плечи. – А как я тебя тогда, со шнурками-то? Это ж я специально, для жалости. Посмотрит, думаю, что человек без шнурков, сердце-то у него и ёкнет. Ведь ёкнуло, а, Андрюша?

Конь Кобылыч умолк, теперь ему было не до шнурков. Благоговейно, как подушечку с орденами, он держал Большую Печать, подставив под неё обе ладони и покусывая влажный язык.

В кабинете воцарилось молчание. Лишь стул с раскачивающимся котом скрипел тоскливо и нудно, да бледная ночная луна подвывала ему в ответ.

– Айн, цвай, драй, – не по-русски прошептал Конь Кобылыч и в испуге зажмурился.

Ничего не произошло.

Андрей Т. посмотрел на часы. На часах было две минуты первого.

– Извиняюсь. – Улыбочка на лице Кобылыча уж больно напоминала гримасу. Впрочем, он нисколько не растерялся. – Плюс-минус минута, стандартный допуск. Спокойствие, всё будет о’кей. – Он вознёс Печать над собой и опять зажмурился.

И снова никакого эффекта.

– Так-так, – нахмурилась двугорбая ведьма. – Кто-то из нас не прав. – Она взглянула на человека-вешалку и легонько ему кивнула. Засаленный шёлковый шарф, только что свисавший до пола, молнией прочертил пространство и обмотался вокруг шеи Коня Кобылыча. Тот захрипел, забулькал. Печать выпала из его ладоней и с грохотом покатилась по полу.

– Я не знаю, почему она не работает. Я здесь ни при чём. Должна она работать, должна! Тут какая-то провокация!

– Говоришь, не знаешь? – Веки двугорбой ведьмы набухли от справедливого гнева. Шарф человека-вешалки затягивался всё туже и туже. – А кто знает?

– Я знаю, – ответил со стула кот.

Все, включая полузадушенного Коня Кобылыча, посмотрели на него.

– Это только для нас двенадцать часов, – спокойно продолжал кот, покачиваясь на колченогом стуле, – а для Печати всего одиннадцать. Объясняю: мы шли сюда на восток и поэтому сэкономили один час. Если бы мы шли на запад, то есть по коридору налево, то, наоборот, потеряли бы один час. Эффект Филеаса Фогга. – Он победно оглядел публику. – С вас двадцать тысяч фунтов стерлингов, господа.

Если семь цветов радуги представить в оттенках серого, то именно такая палитра украшала в эти минуты физиономии разбойничьей троицы. Молчание продолжалось не долго.

– Ах вот кто у нас предатель. Вот кто повёл нас сюда обманным путём. – Двугорбая плюнула со злости в кота, но, промахнувшись, попала в человека-вешалку. Тот отбил плевок костылём. – За наши деньги нас самих же и гно́бит! – Секунд пять она мрачно смотрела в пол, потом резко вскинула голову и сказала: – Ерунда! Сработает на час позже, какая разница. Подождём, никуда он от нас не денется. А с тобой будет разговор особый. – Она направила катафот на кота и окатила его недобрым взглядом.

– Вы сказали, какая разница? – громом прозвучало от двери.

На пороге стоял – кто бы вы думали стоял на пороге? – ну конечно же Абрикос, сам хозяин этого весёлого заведения. Оказывается, он нисколько не изменился, только одет был в кожу, джинсу и дорогую замшу, и оправа его очков была из ископаемой кости мамонта, да в тёмных Генкиных волосах проседь сражалась с пролысью. А так – такой же, как был в тот день, когда они виделись тысячу лет назад, на закате своего далёкого детства.

– Генка! – хрипло, как простуженный саксофон, прогудел ему Андрей Т.

– Андрюха! – громко, как органная фуга, прогремел ему в ответ Абрикос.

Они бросились друг другу в объятья, стали мять друг друга и колотить и мучили так безумно долго, что кот, поскрипывающий на стуле, успел докурить цыгару и уже закуривал новую.

Когда пыл и жар поутихли, кроме их двоих и кота, в кабинете больше не было никого. Только столбики ядовитой пыли да грязный шарф на полу – всё, что осталось от ведьмы и её помощников-душегубов.

* * *

Они сидели в директорском кабинете и пили кофе. За окнами золотел рассвет. Две пустые бутылки из-под армянского коньяка печально стояли на подоконнике и медленно наполнялись утром. Обо всём уже было переговорено, вспомнено о дальних и ближних, когда в дверь легонечко постучали.

– Можно?

– Входи, дружок.

Это был кот Базильо. Выглядел он по-джентльменски строго. В чёрной паре, в белоснежной сорочке с бабочкой, в чёрных остроносых туфлях. В одной лапе он держал розу, а в другой – Андрей Т. даже прослезился от радости! – в другой был его приёмник, Спидлец, Спидолочка, Спидолага, родной, живой, невредимый. Не считая, конечно, дырки от лазерного оружия, да и та уже почти заросла.

– Это вам от меня. – Кот отвесил скромный поклон и протянул Андрею Т. розу. – А это, – он поставил на стол «Спидолу», – это от Кати, девочки-людоедки, просила вам передать.

– У неё-то откуда? – удивлённо спросил его Андрей Т.

– От Буратино. У них теперь... – Кот помялся и хохотнул в усы. – В общем, дружба. А «Спидолу» он поменял на книжку «Хочу быть дворником» у одного чертёнка.

– Выпить хочешь? – предложил Абрикос, потряхивая початой бутылкой.

– Не откажусь. – Кот важно погладил бороду и застенчиво улыбнулся.

Абрикос разлил всем по рюмкам и сказал, похлопывая Андрея Т. по плечу:

– Предлагаю выпить за твоего спасителя. Если бы не наш дорогой Базильо, если бы не его ум и смекалка, сидеть бы тебе сейчас у морской царевны на дне морском, играть бы ей плакучие песенки, а не пить здесь с нами коньяк.

– Вы уж скажете, – смущённо ответил кот. Было видно, что он доволен, а смущается только из скромности. – И не сделал я ничего особенного. Ну, позвонил вам в аэропорт, чтобы срочно ехали. Ну, ещё кое-что, по мелочи...

– Скромность красит человека, а не кота. Пьём за доблесть, – остановил его Абрикос.

Они чокнулись. Кот махом выдул коньяк и занюхал его хвостом. Андрей Т. закусил конфетой. Абрикос вообще не закусывал, а только облизнул губы.

С полминуты они молчали, прислушиваясь, как укладывается на дно желудков спиртосодержащий напиток. Убедившись, что всё нормально, Абрикос спросил у кота:

– Вот скажи нам, Базильо, ты мудрый, ты должен знать. Что на свете самое главное?

– Главное – оставаться человеком и умницей, – не задумываясь, ответил кот.

– Вот и я ему то же самое говорю. – Горлышком коньячной бутылки Абрикос показывал на Андрея Т. – Но не всё ли равно, где им оставаться, в смысле – человеком и умницей? Я ему предлагаю, пусть временно поживёт у нас, условия я ему обеспечу, а он, пьяная образина, рвётся в последний бой. Он их, мол, породил, ему их, гадов, и добивать. Жил на свете рыцарь бедный... – Абрикос хмыкнул и плеснул коньяка по рюмкам.

– Вот ты, Базильо, ты же старый боец, объясни ему, неверующему Фоме. С этой нечистью разве можно драться?

Кот грустно посмотрел на директора, потом, внимательно, на Андрея Т.:

– Я вам не говорил, а теперь скажу. Мы с вашим Мурзилой родные братья. Я по паспорту – Мурзила IV-б, только нас разлучили в детстве. А Базильо – это мой псевдоним. Я уже передал брату, чтобы готовил кошачью армию. Так что, когда будете выступать, скажите, – коты помогут.

– И ты, Базильо... – Абрикос мотнул головой. Потом вздохнул, взял рюмку и произнёс: – Ну что ж, тогда за победу!

Молчавший до того Спиха задрожал вдруг весёлой дрожью и голосом, знакомым и твёрдым, ударил победный марш.

1

Курилка и Задница – это с одной стороны, с другой – мы с Валентином Павловичем

Курилка стоял на углу возле бывшей бабаевской булочной и прожигал папиросой воздух. Уже от татарского дома в нос ударял её дрянной запашок, словно был в бычке не табак, а была в бычке нестираная стройбатовская портянка. Я задержал дыхание, прикрыл лицо носовым платком, в нём ещё жили запахи парикмахерского одеколона. Раз, сосчитал я Курилку.

Напротив булочной у зарешеченного окна ателье стоял его антипод, человек положительный, некурящий, стоял крепко, оттопырив напоказ задницу и блестя скошенным глазом. Вообще-то, он делал вид, что интересуется женской модой: манекен за стеклом, хотя и принадлежал к универсальному полу, обряжен был исключительно в женское, – но этот блестящий глаз, но эта задница навыкате... Я назвал его Задницей.

Курилка и Задница. Чёт. Возможно, где-то рядышком ещё двое – Бежевый и Холодный. Итого: четверо. Тоже чёт. И я, один, без пары, идущий этим гадам навстречу. Не́чет.

Чётников следовало бояться. В пресловутом Зазеркальном альянсе по лупанаризации и упорядочиванию парности (или, сокращённо, в ЗАЛУПе) они играли роль малую, это по меркам обывателя оттуда, из Зазеркалья, по меркам же обывателя, мирно попивающего чаёк в ленинградской коммунальной квартире, чётник, или же залупанец, так их чаще называли в народе, был силой грозной, куда более грозной, чем вечно голодный милиционер или брат его меньшой – уголовник.

Миновать перекрёсток не получалось. Проходные дворы остались все позади, Климов переулок второй год как перегорожен работами – итак, пятьдесят метров. Улица, как назло, пуста. Если б вывалился из парадной завалящий какой жилец, всё было бы просто.

Я бы к этому жильцу присоседился, к примеру, попросил закурить, и так, прикуривая без спешки, протелепался бы мимо чётников. С прохожим мы как-никак пара, а где пара, там чёт, и можно идти, не рыпаться – закон парности соблюдён. Правда, на мостовой впереди под красной тряпкой предупреждения чернела скважина люка – чтобы мостовая дышала.

Я этот люк знаю. С канализацией он связан частично. Метрах в трёх от поверхности, если двигаться по боковому отводу, есть довольно просторный лаз в бункер бомбоубежища. Так что, коли уж совсем подопрёт, придётся вспомнить то золотое время, когда троечник по имени Сашка, теперешний Александр Фёдорович, штудировал «Победителей недр», была в детстве такая книжка.

Эх, чётники, чётники! Что же мне теперь, из-за вас последние брюки драть?

Чётники – загадка природы. Материализуются они из чего – неясно. Я думаю, на ближайшей помойке пустеет один из баков, как раз на объём такой фигуры, как, например, Задница. Или Курилка, или любой другой. Сначала я всё удивлялся, почему они со мной церемонятся, почему не шарахнут ломом или не спарят на крайний случай с какой-нибудь стервой поядовитей. Знают же, гады, что до стерв я больно охоч. Но не спаривали, не шарахали. И жупел в человечьем обличье Александр Фёдорович Галиматов жил и чесал в башке: почто ему такое почтение? Потом-то он выяснил, что почём, и открытие оказалось обидным: выходило, сам он не при делах, сам он только малая пешка, свистулька на залётную птицу, которую подманивают охотнички из этой самой залупанской ЗАЛУПы, чтоб её мать ети.

С мая месяца эти мусорные ребята, всегда разные и всегда одинаковые, торчали у меня на дороге, шагу не давая ступить. Закон парности, будь он неладен! Лишь только мировые правительства, спутавшись с залупанской хунтой, подписали ту долбаную конвенцию, все шишки упали с ёлки на одиночек вроде меня, и то не на всех – на избранных. Ходят же счастливые люди в обнимку с собственной тенью! Ходят, и ничего. Ан нет, есть ещё какие-то особые эфирные знаки, указывающие на таких-то и на таких-то. Мол, за этими глаз особенный, они человеки меченые. А Галиматов – меченый втрое.

Я миновал люк и, двигаясь со скоростью трупа, как раз поравнялся с парадной старинного татарского дома. В доме этом до Второй мировой войны проживал татарин Коробкин, звали татарина Абдула, и занимался тот татарин извозом. Во дворе, в дощатом сарае (теперь на этом месте гараж) он держал конюшню на двух ослов, тогда они назывались осликами. Вот по этому единственному татарину, пришедшемуся на тысячу прочего нетатарского населения дома, этот дом и прозвали татарским.

– Галиматов, – услышал я из-за двери глухой шаляпинский бас. – Приготовься, я открываю.

Я приготовился и резко прыгнул на голос. Мохнатые руки схватили меня в охапку, втянули в дверное чрево, стали мять и крутить, а борода колоть и слюнявить.

– Плохо дело, Санёк? А что, если я их лбами?

Мамонт в человечьей одежде, прикрывший бородищей клыки, наконец меня отпустил. Запах благородного табачка, и пузо – богатырское пузо, выпирающее из-под норвежского свитера, и лохмы, схваченные на затылке резинкой, про бас я уже сказал. А про татуировку, что гордо синела на кулаке, и говорить нечего – такое надо читать.

– Уф! – Я ткнул пятернёй в потёртые норвежские ёлки. – Тебе, Валентин Павлович, только бы кого-нибудь лбами. У тебя, гражданин Очеретич, одно душегубство на уме. За это я тебя и люблю. Здравствуй!

Валентин Павлович Очеретич осветил парадную своей стоваттной улыбкой и кротко, по-ягнячьи, сказал:

– Я, вообще-то, Санёк, за папиросами вышел, да какие уж теперь папиросы. Теперь без полбанки не обойдёшься. Пошли ко мне водку пить. А эти – пусть только сунутся.

2

Снег в августе, почти Фолкнер

Валькину коммуналку я когда-то знал, как свою. У порога – окаменевшая тряпка, помнящая ещё жандармские сапоги старых, досоветских времён. Говорят, что до революции квартира принадлежала одному жандармскому офицеру, которого отравила невеста, тайный большевистский агент. Позже её тоже прикокнули – кажется, в тридцать шестом. Слева от входа – вешалка. Когда-то на ней повесился дядя Гриша, Валькин сосед. Дядю Гришу долго потом жалели, был он человек добрый и по праздникам играл на гармони.

Первая дверь от порога – Валькина, Валентина Павловича Очеретича, старинного моего приятеля, а теперь ещё и спасителя.

Девичья, короткая память – моё фамильное достояние – опять меня подвела. Скверная штука, когда идёшь по знакомой улице, проходишь мимо знакомого дома и забываешь, что лет тридцать назад в окошке на втором этаже между рыжими горшками с геранями всегда блестела очками родная Валькина рожа. Был он в те годы хоть и старше нас, но болезненней, потому и торчал в окне, завидуя играющему под окнами уличному хулиганью, то есть нам. И вдруг оказывается – Валентин Павлович жив, здоров, проживает там же, где проживал, носит древний норвежский свитер и в минуты жизни роковые спасает опальных друзей, у которых девичья память.

Мы сидели в тесной Валькиной комнате: я – на брошенном на пол валике от давно не существующей оттоманки, Валька – на своём просторном седалище, подложив под него три тома соловьёвской «Истории России с древнейших времён». Стакан у нас был один, зато бутылок – четыре. Закусывали горчицей, забродившим черничным вареньем, воспоминаниями, которых у нас было с запасом, и лёгкими тычками в плечо.

– Скорпионыч? Скорпионыч сидит. Крепко сел, по шести статьям сразу.

– А дядя Витя? Клёпиков дядя Витя? Как он, жив, едрёная кочерыжка?

– Нет, Санёк, дяди Вити. Замёрз, Санёк, дядя Витя. Десять зим, как замёрз. Прямо у нас в парадной, на батарее центрального отопления.

– Надо помянуть мужика. Помнишь, как он участкового с подоконника сбросил? Весёлый был человек, жаль, что замёрз. А всё-таки, Валя, как ни кинь, а славная была у тебя коммуналка. Не вонючая, не то что моя.

– Сплыла, Саня, сплыла. Весь прежний народ, кто сидит, кто помер. Мусор остался. Повитиков один чего стоит! А что, Шура? Давай мы с тобой в Америку улетим на воздушном шаре? Положим на всех с прибором и улетим. Алюминий у меня есть. Почти тонна. Кислота есть. Сошьём мешок, надуем его водородом. Под Выборгом я знаю одну полянку. Выберем день поветреней...

– Валя, что-то горит на кухне.

– Пусть. Видишь под телевизором пачки? Это метеорологические таблицы, полный комплект с тысяча восемьсот шестидесятого года. Я их четыре месяца из библиотеки Гидромета таскал.

– Точно горит.

Он отмахнулся мохнатой лапищей, похожей на дворницкую рукавицу.

– Горит, не горит... У нас ещё две бутылки не начаты. Саша, я за тридцать пять лет, что живу на этой земле, совсем опростоволосился. Пока штаны тлеть не станут, с места не поднимусь.

И всё-таки Валя поднялся. Допил стакан, вылизал его языком и поднялся. Пока он сидел, на фоне шкафа, перегородившего комнату поперёк, его слоновья фигура ещё как-то вписывалась в кубатуру. Но стоило Вале встать, как вертикали сжались, объёмы выдохнули, сколько могли, предметы сложились, съёжились, чтобы, не приведи господь, не очутиться на пути великана.

Валя перешагнул через лежащую на полу байдарку, откатил ногой самодельную штангу с чугунными чушками вместо кругов, сдвинул в сторону щелчком трансформатор и оказался у двери.

– Если это Повитиков, пойду подолью в огонь керосина, чтобы лучше горело.

Дверь за Валей закрылась, и мне сразу стало его не хватать. С полминуты в коридоре ничего не происходило. Потом послышался гром, но на пушечный выстрел было не похоже. Потом вошёл Валя, живой, в руке зажимая обрывок какой-то тряпки.

Я пригляделся. Это была не тряпка, а галстук – чёрный в белый горошек, по преданиям, такой надевал по праздникам Владимир Ильич Ленин.

Я кивнул на трофей:

– Всё, что осталось от трупа?

Валя задумчиво посмотрел на галстук и забросил его за шкаф. Лицо у него было каким-то подозрительно скучным.

– Саша, – сказал он тихо, – ты во сколько ко мне пришёл?

– В два. – Я хотел ответить нормально, но получилось шёпотом.

Валя грустно кивнул и показал на зашторенное окно:

– На дворе-то ночь.

Я не поверил и пощёлкал сперва по горлу, потом по бутылочному стеклу.

– И снег, – совсем грустно добавил Валя.

Я понял, что он не шутит. Что-то большое и угловатое зашевелилось внутри, больно задевая за тесную оболочку тела.

«Пожаловала», – подумал я про себя, а вслух произнёс другое.

– Валь, – сказал я виновато, – это из-за меня. Я уж пойду.

– Куда ты пойдёшь? Там же эти... Нетушки, оставайся. И водка ещё не допита.

– Может, ушли? – сказал я, чтобы не показать, что трушу.

«Ночь, снег... Видно, всерьёз за меня взялись эти сраные залупанцы, раз устраивают такие фокусы».

– Может, и ушли. Только одного я сейчас с лестницы спустил.

– Кого, Валя?

– Ну, ещё одного. Третьего.

– Какого третьего? Их же там было двое.

– Какого, какого... Да такого, в чёрном пальто, с портфелем. Да пёс с ним, Санёк. Спустил и спустил. Спустил, и правильно сделал. Больше не сунется. А сунется...

В прихожей робко пролепетал звонок. Вообще-то, когда не надо, он грохочет пуще тракторного мотора. А сейчас сробел почему-то.

– Сунулся, – грозно сказал хозяин, и не успел я и слова молвить, как Валентин Павлович, вывалившись мешком в переднюю, уже отщёлкивал французский замок и заносил для удара руку.

Чтобы не допустить напрасного душегубства, я просунулся между Валей и дверным косяком и занял упреждающую позицию.

3

Фашист в лестничном свете и яд, который пригорает на кухне

На пороге в оплывающих хлопьях снега стоял самый обыкновенный фашист и целился в нас из автомата. Автомат был большой, немецкий, с влажным воронёным стволом, от которого воняло собачиной.

Первым делом я вскинул руки и промямлил увядшим голосом те две фразы, что знал по-немецки: «Во зинт минэн фэрлэкт?» («Где заложены мины?») и «Гитлер капут». Первая фраза звучала вполне нормально, вторая несколько странновато, ведь неизвестно, из какого времени вытащен этот овеществлённый призрак – из 41-го или из 45-го года. Германия на его памяти ещё пердит громогласно или уже вяло попукивает. Но сказал и сказал, сказанного не воротишь, как говорится.

Я слышал, как дышит мне в щёку Валька. Хрипло и зло – от водки и закипающей ярости. Валькину бабку со стороны матери сгноили в немецком лагере. Отца, австрийца Пауля Очеретича, убили в 45-м под Веной. Сам Валька сидел в то время в материнской утробе. Матери повезло, да не очень – за связь с иностранным подданным в России по головке не гладили. И ей досталось от свастики, но уже нашей, пятиконечной. Так что у Валентина Павловича имелось полное моральное право наливаться священной злобой и дать этой злобе выход.

Я молчал. Валя дышал. Ствол автомата покачивался. В лестничной полутьме, при свете загаженной лампочки лицо у фашиста было тусклым, подмёрзшим, тройка верхних зубов сдавливала прикушенную губу. Казалось, вот-вот он заплачет. Стоял фашист в широкой немецкой шинели, шинель была старая, ношеная, из коротких вытертых рукавов вылезали красные руки. На кулаке правой отчётливо белела костяшка. Она лежала на спусковом крючке и сама словно светилась, как будто лесную гнилушку обернули прозрачным пергаментом.

«Валя, Валя... Свалился я на твою голову. И ничего уже не поделаешь, под одним дулом стоим».

Валькин праведный гнев понемногу передавался и мне. Я стоял, стоял и вдруг не выдержал и зло подмигнул фашисту. Тот попятился, каблуком нащупал ступеньку и направил автомат на меня.

– Галиматов! Платформа! Где она, Галиматов? – спросил он на чистом русском с правильно проставленными ударениями. – Говори, не то пристрелю!

– Где-где, вот же она, не видишь?

И надо же, осёл с автоматом поверил. Он повернулся туда, куда я показывал пальцем – в окно, за его плечо. Этого было достаточно. Валя сгрёб его, как тюфяк, только косточки всхлипнули. Я вырвал из рук ворога автомат, автомат был совсем не тяжёлым, наоборот, подозрительно лёгким, словно крашенная под металл деревяшка. Он и был деревяшкой, какой берут на испуг таких простаков, как мы.

– Куда его? – спросил я у Валентина Павловича, переламывая автомат о колено.

– Туда, откуда пришёл, – в болото!

Валентин Павлович, не выпуская гада из рук, уже примеривал сорок девятый размер подошвы к его зашинеленной заднице. Фашисту ещё повезло – Валя ударил левой. Если бы Валентин Павлович то же проделал правой, неизвестно, смог ли бы когда-нибудь этот болван использовать вышеназванный орган по назначению. Лично я сомневаюсь.

Когда Валькина резиновая подошва в очередной раз выбила из шинели пыль, фашист не выдержал, напустил вони и подал голос в свою защиту:

– Не имеете права, не в Америке живём. Групповое разбойное нападение – статья Уголовного кодекса: до пятнадцати лет.

– Слушай, ты, прокурор. Это из-за тебя на улице снег? Ты своей вонючей шинелью солнце сожрал? А дружки на углу у булочной – не твои дружки? А тот, что до тебя приходил, он что, твой фюрер, елдон-батон? И что это за платформа, из-за которой ты хотел в моего Сашку стрелять, подлюга?

И тут из-за наших спин раздался простуженный детский голос:

– Дядь Валь, я этого группенфюрера знаю. Он на мамкиной фабрике на конвейере стоит контролёром. Пистонов его фамилия. Мамка говорит, что он её заколебал, клеивши.

Мы обернулись. Из прихожей выглядывал щуплый мокроносый парнишка в серой школьной одёжке и тапках на босу ногу.

– Ва́сище, – Валька, не отпуская фашиста, хмуро кивнул пареньку, – а он что, твою мамку так в фашистской шинели и клеит?

Васище собрался ответить, но вдруг с хлюпаньем потянул носом.

– Пойду, – кивнул он в сторону кухни. – Там у меня в кастрюле яд пригорает. Надо следить.

4

Летающая платформа

В темноте под ногами шелестела сухая осока. Болото выгорело от зноя, и коричневые высохшие лягушки, безумно выпячивая глаза, просили у прохожего пить. Лягушек я выдумал для полноты картины. И болотца-то, может быть, никакого не было – был лес, лес был сухой, это я помню точно. Когда я переходил канаву, нога вместо воды ботинком зачерпнула песок. Я сидел на мшистом бугре и высыпал песок на ладонь. И смотрел, как в призрачном свете вспыхивают алмазные грани. Когда я задрал голову вверх, чтобы увидеть небо...

– Понимаешь, это была платформа. Самая обыкновенная. Длинные бетонные плиты, вмятины от каблуков. На торцах ржавые прутья арматуры, ступени, чтобы взбираться. Я подумал, что вышел к станции. Но какая там, к чёрту, станция, когда кругом лес – ни рельсов, ни просеки, ничего. И платформа-то не стоит как положено, врытая в землю. А висит. То есть просто лежит на воздухе, как протянутая нищенская ладонь, только за ладонью вместо руки тёмное и пустое небо. Звёзды ещё не вышли...

Я рассказывал Вале, а Валя, пригорюнившись, слушал.

Фашист Пистонов давно отгрохотал на ступеньках, и мокрый след от него протянулся до низа лестницы. Мы слышали, как хлопнула дверь и пахнуло уличным холодом. Васище ушёл помешивать яд, чтобы не попало от мамки. Крысы – умный народ, и, ежели яд с пригаром, жрать они такой яд – сдохнут, а ни за что не станут. И мамка надерёт уши.

Валя слушал, не слыша, и ногтем соскребал золото с дореволюционного тома словаря Даля.

– Песок, – он кивал бородой, – а звёзды ещё не вышли.

Звёзд не было.

До пригородной станции Болышево, я знал, два километра. Я и шёл, собственно говоря, туда, к этой маленькой станции, спасаясь от одной назойливой дачницы, стонущей под игом супружества и состоящей членом садоводческого товарищества «Ноктюрн». Супруг её отбывал срок в Крыму.

Я как раз среза́л кусок леса, чтобы успеть к полуночной электричке. Но лес оказался хитрее. Он запутал тропинки, навыворачивал ёлок, и чёрные, тяжёлые от налипшей земли коренья, выпуская из темноты клешни, нависали вдруг ниоткуда, будто неуклюжие призраки, репетирующие сцену из Гоголя. Я не боялся леса и призраков отгонял тонким осиновым хлыстиком, который обломал по дороге. Но неподвижно висящее сооружение – осязаемое, хлыст его не рассёк – заставило бы струхнуть и мумию.

Мне бы тогда уйти, зарыться в хвойную чащу, а я застыл в столбняке: в левой руке песок, в правой – снятый ботинок.

Тут-то и появились они – Бежевый и Холодный. Меня они заметили сразу, я сидел открыто, как манекен, демонстрирующий, с одной стороны, достижения обувной промышленности, с другой – продукцию песчаных карьеров.

Может быть, не обошлось без гипноза, не мог я не попытаться встать. Но силы меня покинули, я сидел колода колодой, а эти двое уверенно приближались.

Холодный был сед, как иней, и одежда на нём серебрилась. Ощущение складывалось такое, что весь он покрылся изморозью, словно перед тем, как выпустить на поляну, его с неделю промурыжили в морге.

А почему Бежевый – Бежевый, честно говоря, я не помню. Должно быть, что-нибудь из одежды на нём было этого редкостного по нынешним временам цвета – подштанники, вылезающие из штанин, или платок, в который он то и дело сморкался.

Они шли вдоль канавы, один по левую, другой по правую сторону – параллельно, между ними было расстояние в размах кулака. Странно – трава не шуршала, мелкая земляная крошка не осыпалась под подошвами.

«Тренировочка», – подумалось мне тогда. Я не знал, что пришельцы – чётники, а если б знал, то, наверное, крепко призадумался бы. И правда, было над чем подумать. Полудикий пригородный лесок, время, между прочим, ночное. В смысле происхождения – чётники, конечно, не люди. То есть не мама их родила, не семья и школа их воспитала. Но в смысле физиологии – они как бы и люди. Всё, что надо, имеется, включая мужское приспособление.

Но чтобы на такого одиночку, как я, шатающегося ночью по лесу, и науськивать залупанцев из Зазеркалья... Нет, товарищи дорогие, было в этом какое-то жуткое извращение, сверхковарство какое-то, сущий бред.

«Может, Ларискин муж тишком вернулся из Крыма и подсматривал через щель в шкафу? Ну и стуканул, насмотревшись».

С платформой, что висела над лесом, это их таинственное явление поначалу я никак не связал. Вообще, мысль моя буксовала крепко, единственное, на что хватило мозгов, это прицелиться в Бежевого ботинком, а Холодному, когда он приблизится, попытаться засыпать глаза песком.

То, что они пожаловали по мою душу, в этом я не сомневался ничуть. Слишком осторожен был шаг, слишком сосредоточенны рожи.

Я сидел и считал метры. Десять, семь с половиной, пять. Траектория полёта ботинка была высчитана с точностью ЭВМ. Песчинки щекотали ладонь.

Но моим оборонным замыслам не суждено было осуществиться.

Плоская махина платформы словно пробудилась ото сна, волна воздуха окатила меня с головой – платформа пошла на снижение. И когда я, прикрывшись от удара ботинком, уже предчувствовал страшную силу, с которой железобетонный обух вгонит меня в могилу, – платформа остановилась.

Я почувствовал тёплый ток и слабые электрические уколы. Даже не оборачиваясь назад, я уже точно знал, что мыльные пузыри, наспех раскрашенные под людей, лопнули за моей спиной. Бежевый и Холодный исчезли, они были здесь не нужны. Я и это странное существо, принявшее облик платформы, вместе и составили пару – пару, необходимую и достаточную, чтобы этим сукам из Зазеркалья укоротить их шакалий хвост.

Кажется, Валя заснул. Он сидел на полу неподвижно, голова его запрокинулась и была почти не видна, скрытая в облаке бороды. Я стал говорить потише. Моя повесть подходила к концу. Я ему рассказал про мысленное общение с платформой, про воздушное путешествие в город – на этом месте Валя шевельнул бородой.

– Было, – сказал он вяло. – Житие Иоанна Новгородского, раз. И два – Гоголь, «Вечера на х. близ Диканьки».

Я пожал плечами: было так было, – и стал пересказывать печальную историю зазеркальной жизни платформы. Её она мне поведала, когда мы опускались на ночные девяткинские поля.

Никакая она не платформа. Вообще, у себя на родине она не имеет никакой вещественной оболочки. Вроде как дух бесплотный. Нет, там не все такие. Есть властвующая верхушка, она одна во всём Зазеркалье узурпировала право на тело. Тела раздаются как награда особо отличившимся и, конечно же, душонкам гнусным и чёрным – фискалам, прихвостням и прочим держимордам и дуракам. Что царит при раздаче – не передать никакими мыслями. Приличным же душам вроде неё о теле даже и помечтать опасно. Вот с такой зазеркальной нехристью наши недоделанные уроды и заключили кляузный договор от 1 апреля известно какого года.

А почему платформа? А не Днепрогэс, к примеру, или не папа римский? Да потому, что, тайно эмигрировав с родины и ткнувшись наугад в первое, что подвернулось ей по эту сторону Зазеркалья, она оказалась здесь и, пролетая над лесом, увидела это скромное и красивое сооружение. И поняла: вот её тело. Таким оно и должно быть – длинным, серым, тяжёлым, с решёточкой ограждения по краю, чтобы не сваливался народ, со скамеечкой для пенсионеров и грибников и с красивым именем «БОЛЫШЕВО» на сетке из металлической проволоки. А о праве на обладание телом у вас и просить не надо – захотела и обладай. Она ведь тогда не знала, что ублюдочная зазеркальная хунта уже и сюда запустила свои волосатые щупальца.

Валя громко зашевелился. Борода его зазвенела серебряной фольгой седины.

– Суки! – сказал он громко. – Я тогда ещё говорил, когда они появились, – суки! И наши мудаки – суки! Им только покажи золочёный кукиш, они маму родную продадут, не говоря уже о какой-нибудь черножопой Анголе. Я иногда думаю: вот прилечу я в Штаты на своём шаре, а там, как здесь, на каждом углу эти – спаренные, мать их в лоб. И такая гниль в голову лезет... Поверишь, один раз даже представил себя в петле. Брр! Язык на сторону. Мерзость! А если и там они, то на какие, спрашивается, мудя́ мне ихняя сраная демократия? Худо-бедно я и здесь как-нибудь проживу. Ты-то живёшь.

Он замолчал и грустно засвистел полонез. Я подыграл мелодии каблуком.

– А вообще-то... – Он махнул рукой и посмотрел на меня виновато. – Сань, знаешь что... Я тебе не говорил. – Он помолчал, выдохнул и сказал: – От меня Наталья ушла. Насовсем. Один я теперь, понимаешь?

– Валя. – Я потянулся к недопитой бутылке.

Но тут в дверь постучали.

5

Тайна пятой бутылки

– Дядь Валь. – В проёме стоял Васище, и губы его дрожали. – Вы моего яда не видели? У меня, пока я за вами к дверям ходил, кто-то весь яд спёр. Целые полкастрюли.

Мы с Валентином Павловичем обалдело уставились на него. Валя помотал головой:

– Честное слово, Василёк, мы твоего яда не брали. У нас своего...

Он показал пальцем на бутылочный ряд и вдруг замер и побледнел.

– Сашка, – борода его стала пепельной, – мы сколько бутылок выпили?

– Две. Одну водки и одну «Тридцать третьего».

– А сколько осталось?

Я посмотрел. На полу, на фоне книжных исшарпанных корешков, плечом к плечу, ровнёхонько, как на параде, стояли три стеклянных богатыря. Три плюс две бутылки, что выпиты. А всего их было четыре!

В животе у меня что-то пискнуло, потом заскребло. Похоже на мышь, или мне показалось? Я тщательно, вслух, одну за другой, загибая пальцы, пересчитал две выпитые бутылки, затем, так же тщательно, те, что оставались нетронутыми. Пробок на них не было, Валя заранее постарался.

– Так. – Валентин Павлович потрогал ладонью лоб. – Пока не холодный. Хотя...

– Васище, – он позвал соседа, – лоб у меня не холодный?

– Горячий. – Васище приложил палец.

– Василёк, погоди. Мы твоего яда не брали. Ты меня знаешь, я чужого не возьму... – Тут Валентин Павлович слегка смутился: должно быть, вспомнил про краденый алюминий. – Но...

Он осторожно большим и указательным пальцем поднял над полом одну из непочатых бутылок, медленно приблизил к лицу и ладонью свободной руки сделал несколько лёгких взмахов. Нос его при этом наморщился и спрятался под встопырившиеся усы.

– Не яд. – Он положил горлышко на губу и сделал приличный глоток. – Нет, в этой не яд.

Я внутренне перекрестился. У Васищи выкатились на лоб глаза. Яд оказался в последней, третьей бутылке, а по полному счёту – в пятой. Который раз за сегодня гроза проносилась мимо.

– На, Васище, нашёлся твой яд, получай. – Валя передал Васильку бутылку. – Считай, тебе повезло.

– Спасибо. – Васище хотел уходить, но Валя его остановил:

– Кстати, Василёк, ты не помнишь, кто, кроме тебя, был на кухне, когда ты его варил?

Васище задумался и в задумчивости облизал у бутылки горлышко.

– Никого. Вообще-то, разные заходили. Повитиков четыре раза бегал в уборную. Два раза по маленькому и два по большому. Полинка... Крамер пельмени жарил. Анна Васильевна...

– А когда ты пошёл за нами, на кухне кто-нибудь оставался?

– Не помню. Нет. Никого не было.

– Хорошо, Василёк, иди.

– Итак, что мы имеем, – сказал Валентин Павлович, когда дверь за Васей закрылась. – А имеем мы сплошной мрак. Внутри и снаружи.

Он показал пальцем на занавешенное окно.

Наверное, выпитое подействовало. Мне стало жалко себя до жути, прямо хотелось выть. И себя, и Валентина Павловича, которого бросила зараза Наталья, и Васищу, который чуть не пострадал из-за нас, и платформу, и вообще все несчастные души из Зазеркалья, мыкающиеся без тел по эфиру. И моих родных соотечественников, которых так умело надули по первоапрельскому договору.

– Я, Валя, пойду. Нет, правда. Вот увидишь, я уйду и сразу всё переменится. Зимы не будет, и травить нас никто не станет. И вообще...

Валька схватил меня, что называется, за грудки и сильно потянул на себя. Лицо у меня стало мокрым, как от поцелуя коровы, а глаза Валентина Павловича загорелись, будто у обиженного быка.

– Ты, Сашка, эти разговоры оставь. Я друзей не бросаю. Да и куда ты пойдёшь? Платформа твоя далеко, она тебе не поможет. А залупанцы – вон они, за стеной. Только свистни. Ну а насчёт травить – это ещё неизвестно. Тут, я думаю, чётники твои ни при чём. Есть у меня такое предположение. Неспроста гнида Повитиков так часто на стульчак бегал. Ой, Санёк, неспроста. С ядом – его работа. Пошли.

– Куда, Валя?

– На кухню. С соседями разбираться.

6

Показания свидетеля Крамера

– Чтоб, говорит, их всех в Сибирь, на мороз, яйцами в прорубь. Тут сразу в воздухе потемнело и снег повалил. У меня рубашка была на спине потная, так, поверишь, задубела моя рубашка. Мороз градусов двадцать. Скажи, Валентин, если я схвачу воспаление лёгких, то больничный мне кто будет оплачивать?

Крамер сидел за столом и ел пережаренные пельмени. Пиво в алюминиевой кружке подозрительно воняло мочой. Я потянул носом и успокоился: мочой несло из сортира. Ничего, сказал я себе, терпи.

– Не знаю. – Валя слушал, насупившись. – Значит, только он сказал про Сибирь, погода сразу переменилась?

– Переменилась. Он ещё говорил, правильно, мол, делали фашисты, что их в газовых печах жгли. Нет на них, говорит, фашистов.

– Фашистов, говорит, нету? – Валя хмуро на меня посмотрел.

Всё сходилось. Зима. Фашист. Теперь понятно, чьих это рук дело. То есть сам говоривший вроде был ни при чём. Но вот мысли его кто-то использовал для удара по мне, а косвенно – и по Вальке, и по всем людям, которые в это время находились поблизости.

Впрочем, если по-честному, в Валькино подозрение насчёт Повитикова я не верил. Нет, вполне возможно, именно Повитиков и подумал: хорошо бы Валентина Павловича, гада волосатого, отравить. А мыслеухо у залупанцев вострое: если кто какую ересь задумает, так сразу у тебя на полу пятая бутылка с отравой. Сам он вряд ли воровал у Васищи яд. Слишком он себя любит, чтобы загреметь по «мокрой» статье. Хотя...

Виктор Теодорович Крамер родом был из поволжских немцев. Но успел полностью обрусеть, вынужденно пребывая на юго-востоке земли сибирской в деревне Ёлки под Новокузнецком. Там он проводил пожизненный трудовой отпуск с августа 41-го по середину 70-х. Всем известно, Сибирь славна своими пельменями. Покуда Крамер там жил, он на многое насмотрелся. На колючую проволоку, на вышки, на счастливую колхозную жизнь, на двух померших с голоду дочерей, на мордатых охотничков из райцентра, на их таких же мордатых, как и они, собак, жравших с руки хозяев круги колбасы с жирком, положенные на квадраты печенья. Всё видел, кроме пельменей. И теперь, сидючи бобылём на коммунальной кухне, он рубал их прямо со сковороды и ни о какой Сибири не думал.

– Понятно. – Валя почесал в бороде.

Крамер кивнул, отхлебнул из помятой кружки, вытащил из теста длинный белёсый волос, обсосал его и положил сушиться на дальний конец стола.

– Где-то я этого товарища встречал, – сказал Крамер задумчиво. – Харя у товарища знакомая. Постой, а не он ли в школе на углу Садовой и Лермонтовского то ли учитель физики, то ли физкультуры. Или не он?

– Ладно, приятного аппетита. – Валя отвёл меня в коридор, и мы встали в нише между личными шкафами жильцов.

В коридоре был полумрак, по ногам дуло. Напротив светилась щель под дверью жилища Повитикова.

– Александр, как ты думаешь, зима эта надолго?

Свет из щели померк, и за дверью послышался шорох.

– Зима, – сказал я, – не знаю, а вот человеческое любопытство, дорогой Валентин Павлович, похоже, не имеет предела.

Я показал на щель, Валя и сам видел. Осторожно, на цыпочках он приблизился к двери и резко подал её от себя.

– Извиняемся, что без стука, – сказал он бесцветным голосом. – Не ваша ли это мочалка с прошлой пятницы над плитой сушится?

Облако мутноватой пыли было Валентину ответом. Пыль, да скрип матрасных пружин, да слабое копошение в подушках. Есть в жизни счастье – Повитикова отбросило на кровать.

– Зима – не знаю, – сказал я несколькими минутами позже, озирая привычные стены Валиной комнаты.

* * *

...Стоял нежаркий июнь. На дню по многу раз моросило, и мысленное послание я принял, петляя меж привокзальных луж. Отплюнув последнюю косточку пятнадцатирублёвой черешни, я закурил «Беломор» (теперь не курю – бросил), прошёл насквозь прямую кишку электрички и уже в вагонной трясучке понял, что дело дрянь. У выхода на площадку слева и справа сидели мои знакомые – Бежевый и Холодный.

Я их сперва не узнал – уткнувшись в бумажные полотенца, они тёрли глаза о строчки железнодорожной газеты «Гудок». Пять перегонов тёрли, на шестом, когда я отправился в тамбур на перекур, они недвусмысленно оседлали места напротив и теперь читали «Гудок», повернувшись в сторону тамбура.

Табак сделался горьким, я поморщился и подумал: «Спрыгну». Однажды я прыгал с поезда, правда был юн и пьян и поезд не летел, а тащился, как танк по минному полю. Так что опыт имелся, и страха, на удивление, не было.

За себя – не было. За неё – был. Если бы не моя беглянка и не её послание, в котором она просила о встрече, я бы не то что прыгнул, я бы вообще не прыгал, я бы...

– Впрочем, Валя, не знаю. Сегодня ты мне помог, а тогда в электричке...

Тогда в электричке я не очень-то понимал, зачем, чтобы уничтожить беглянку, им нужен был я. Это потом я узнал, что духовную сущность можно уничтожить, только если она в контакте с парной духовной сущностью. В открытую она иначе не проявляется. И даже для напавших на след легавых платформа тогда всего лишь платформа и ничего более. Одна из множества попираемых, оплёвываемых, мокнущих под дождём и тонущих в тумане седых и туманных утр. Тогда её хоть взорви – взорвёшь, а дух Летучей (это я её так назвал) Незнакомки вселится в другую платформу – скажем, станции Ленино или «Новые Котляки».

Никуда я прыгать не стал. Даже не вышел на станции Миловидово, когда раздвинулись двери и с воли повеяло холодком. Докурил прогорклую папиросу и тихо прошёл на место.

Ветер поменял направление, корабли под газетными парусами резко сменили курс.

Болышево я проехал, сжав зубы и почёсывая зудящие кулаки. А ещё – я не сказал – на платформе 17-й километр в вагон заплыло русалоподобное диво в чешуйчатой, переливающейся под взглядами полуюбке, а вместо хвоста у дива было что-то слепящее, заставляющее глаза слезиться, а сердце плавиться и истекать мёдом. Даже залупанцы из Зазеркалья опустили свои газеты и на миг стали похожими на людей.

Конечно, она села напротив, хотя в вагоне было полно пустых мест. Она села. Она губки повернула к окну, к мелькающим за окном пейзажам. Она по губкам провела язычком, и они сделались влажными и блестящими, словно только что эти губки пригубили из бокала шампанское.

Сиденье подо мной раскалилось. От брюк повалил пар. Они испарялись, бедные мои ноги под брюками. А ключ от дома в заднем брючном кармане, дома, в котором мне не бывать уже никогда, стал горяч, как тавро, которым клеймят жеребцов.

Грешник, я забыл всё на свете – Летучую Незнакомку, к которой ехал по зову, бумажные пиратские паруса. Всё, вся. Видел только печать от губ, невидимо проставляемую на воздухе. Видел её и себя.

– И теперь-то, Валя, я понимаю, почему чётники остались тогда в дураках. Не получилось контакта сущностей. Плоть моя одолела дух, он весь вышел, нашёл дырочку и утёк от греха подальше. И ещё, Валя, я думаю, что платформа меня просто приревновала. Она мне даже свои мысли не стала передавать. И это её спасло. Невольно спасло, случайно. И Болышево я проехал, сжав зубы – от страсти, а не от страха, – чтобы не вывалился язык.

Вот тогда-то, когда мы проехали Болышево и малюты из Зазеркалья поняли, что у них прогар, я и познакомился в первый раз с новым явлением природы, которое мой знакомый философ-теоретик Саня Касецкий назвал «локальной деформацией реальности». Так они мне отомстили.

Зимы, правда, не было, слава богу. Сначала вообще ничего необычного не наблюдалось, кроме занятого места напротив. Я потел, поезд шёл, и, наверное, в какой-то момент зубы мои разжались и язык всё-таки вывалился.

В вагоне появился козёл. Обыкновенный, с жёлтыми сточенными рогами и с ухмылкой на бородатой роже. Он медленно пошёл по проходу, останавливаясь у каждой скамьи и заглядывая в глаза пассажирам.

Козёл кого-то искал. Пассажиры вели себя странно. Словно бы ничего не случилось и одинокий козёл в вагоне – вещь не более необычная, чем какой-нибудь собирающий по вагонам дань инвалид, герой всех на свете войн и жертва всех на свете тиранов, эпидемий и несчастливых браков.

Наконец он дошёл до нас, и видно было, что настроение его переменилось. Из задумчиво-изучающего оно сделалось нетерпеливо-восторженным, сладострастным, а в глазах у поганой твари загорелись адские угольки.

Мокрой спутанной бородой он ткнулся в мои колени, потом закатил глаза и громко-громко заблеял. Хрипло, противно, громко полилась его козлиная песнь. Громко, гнусно, противно. Я в мгновение остыл. Сиденье подо мной отсырело, ощущение было такое, словно меня посадили в лужу.

Русалка, что сидела напротив, та как ни в чём не бывало закинула ногу на ногу и, зеваючи, потянулась. Но мне при живом козле было уже не до её кондитерских прелестей, разложенных под юбочным тентом. На козла прекрасная пассажирка внимания не обратила вообще. Тот же намерения имел серьёзные, даже очень, и предметом его интереса являлась явно моя персона.

– Чей козёл? – спросил я на весь вагон. Наверное, голос мой был под стать козлиному. Кто-то хрюкнул, и многие подхватили, пряча в рукав смешки. Но козла не признал никто. Лишь красные козлиные глазки говорили откровенно: «Я твой».

И вдруг он повёл себя решительно, по-козлиному, не обращая внимания на чужеродное человеческое окружение. Козёл быстренько закинул передние копыта на скамью, простучал ими короткую дробь и – я глазом моргнуть не успел – напрыгнул на меня резво...

– Было, – сказал Валентин Павлович хмуро. – У Апулея было и где-то ещё. И вообще, с козлом всё понятно. Обозвали тебя козлом, вот он и появился. Твоя красотка и обозвала.

7

Жизнь, конечно, продолжается, но...

Мы решили вбить в землю кол – крепкий, осиновый, называйте его как хотите: ось, дрын, руль, рычаг, – навалиться, чтобы Земля дала крен и с неё посыпались все эти ублюдочные козлы, Курилки, Бежевые, Задницы, Холодные обратно в свой гнилой омут и утонули в нём навсегда. Для этого нужно было, во-первых, выйти на улицу.

Валентин Павлович снял с гвоздя долгополый, с дюжиной пулевых отверстий тулуп, выменянный у запойного сторожа с автобазы на полбутылки «Перцовой», надел на меня, а сам как был в свитере на волосатое тело, так в нём и пошёл, лишь прихватил с собой для пущего устрашения пудовый том Шиллера в издании Брокгауза и Ефрона.

Я шёл, путаясь в идиотских по́лах. При каждой попытке пошевелить руками из рукавов вылетали стайки мучнистых молей, кружили и залетали обратно. Я вычихивал из себя забивавшую ноздри пыль и уже где-то в прихожей не выдержал и сбросил проклятущий тулупный саван. Лучше околеть от мороза, решил я, вешая бронтозаврью шкуру на обнаруженный на стене крюк.

А на улице...

Мы забыли про руль и дрын, потому что блестели лужи, солнце плавило облака и улица была чиста, как река, вытекающая из садов Эдема.

Зима кончилась, крокодил вернул проглоченный месяц август, и ни Задницы, ни его друга Курилки не торчало у булочной на углу.

Жизнь продолжалась.

– Валь, – сказал я пьяным от солнца голосом, – лужи-то как блестят.

– Пивка бы... – Борода Валентина Павловича лоснилась и отливала медью. Он засунул руку по локоть в карман необъятных штанов. – Тринадцать копеек. – Валя пересчитал наличность. – Мало...

Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг замер, опустив бороду. Монеты одна за другой выпадали из разжавшихся пальцев. Они падали и звенели, скатывались с тротуара и пропадали на сверкающей мостовой. Ладонь стала пустой, рука повисла, как мёртвая.

Я сначала не понял, потом посмотрел вперёд и увидел незнакомую женщину. Она шла прямо по лужам, не медленно и не быстро, а Валентин Павлович зачем-то бросился собирать монеты, а сам всё смотрел на неё, как она приближалась, и руки его бестолково шарили по асфальту – шарили, шарили и ничего не могли найти.

«Наталья, – понял я сразу. – Значит, всё хорошо».

И вдруг у дома № 15 шаг её изменился, сделался неуверенным, шатким, она схватилась за стену и стала медленно сползать на асфальт.

8

Фикус в аптечной витрине

– На восьмом месяце! Ну я и осёл!

«Козёл», – поправил я Валентина Павловича, правда не вслух.

Он целовал её в плечи, как будто ей могло от этого полегчать. Валины волосы разметались, он держал бледноликую деву Наталью на вытянутых руках легко, словно в деве не было веса. Она силилась улыбнуться. Улыбка деву не красила.

– Саша, – Валя затоптался на месте, – ты уж не обижайся...

Я кивнул и, сцепив ладони, потряс ими над головой. «Римлянин – римлянину». Валя понял, хоть и сделался враз дураком, понял, что я его понял, и осторожно, чтобы не разбить о плотный уличный воздух, понёс своё сокровище в дом.

Я придержал дверь, постоял так недолго, пока поцелуи не стихли, и пошёл от парадной прочь.

«Всё хорошо, – говорил я себе упрямо. – Я нашёл Вальку, Валька нашёл Наталью. Наталья тоже кого-то в себе нашла. Неизвестно пока кого, но зато от кого – известно. Теперь пройдёт месяц-два, и они полетят на воздушном шаре втроём. Втроём не так одиноко...»

«Не так одиноко».

Чёрные мысли на меня накатили. Захотелось печальных песен. Захотелось сидеть в ограде около могильных крестов и под шорох падающей листвы перечитывать несчастного Батюшкова. «Где дом твой, счастья дом?.. Он в буре бед исчез, и место поросло крапивой...»

Сначала я пожалел себя. Потом подумал: а ей каково, моей преследуемой беглянке? Ей-то как одиноко! И ещё я подумал: ну на кой ляд, спрашивается, она стала платформой! Воплотилась бы, например, в девушку-сироту. Я бы её полюбил. Я люблю девушек. А теперь что? Отговорить? Переубедить? Как?

Я дошёл до угла, где булочная, и свернул к Покровскому саду. О Батюшкове я больше не думал. Да и сад был не прозрачен, не жёлт, и в ограде вместо крестов пестрели шляпы безумных пенсионеров. Слева, на остановке, как всегда, толпился народ. Трамваи ещё ходили. Хотя добрые дяди из Зазеркалья всё по тому же первоапрельскому договору уже больше года как обещали заменить наш опасный транспорт какими-то многоместными люльками – бесшумными, бездымными, бесколёсными – и решить таким хитрым способом нашу вечную транспортную проблему. В спальных районах города даже рельсы сняли заранее, и теперь легковерные обыватели, проклиная болтунов из ЗАЛУПы, обвешивали телами автобусы, которые, впрочем, скоро тоже обещали убрать.

Договор от 1 апреля сулил населению многое. Все помнят газетные приложения с перечислением обещанных благ и километры благодарственных писем, которые обильно распространяла пресса. Но, кроме новых обязательных правил, вытекающих из закона парности, да фантомных чётников-залупанцев, никаких полезных приобретений население пока что не получило.

Фантомы-чётники проявлялись мгновенно – там, где нарушался порядок. Бывало, поначалу на улицах только и слышались постоянно где простонародная матерщина, где жалкий лепет интеллигенции, когда отбившегося от пары беднягу насильно соединяли во временную пару с фантомом. Так в сопровождении чётника одиночка доставлялся в комиссию, где его ставили на учёт. Несколько таких приводов заканчивались принудительным спариванием, то есть по приговору комиссии человек был обязан сожительствовать с назначенным ему в пару лицом.

К новым правилам население привыкло быстро. Никого это особо не тяготило. Пары собирались по интересам, по семейному, профессиональному или же по национальному признаку. Резко сократилось число разводов. Количество браков, наоборот, стало расти.

Статистиками было отмечено повышение уровня рождаемости в сравнении с периодом до конвенции. Жить стало лучше, жить стало веселее. Чётников пугались не сильно, не более чем военные патрули, которые после полуночи устраивали среди населения выборочную проверку на парность.

Да и самих чётников в последнее время увидеть можно было не часто (со мной случай особый). Во-первых, люди стали дисциплинированными. Во-вторых, дисциплинированное население само взяло инициативу по выявлению одиночек и утверждению принудительной парности в свои руки, и от добровольных друзей порядка отбою не было. Что касается меня, то я подумал однажды: чёрт их знает, а вдруг наши новые друзья постепенно сматывают удочки. Обделали свои делишки, обвели вокруг пальца местных прощелыг-бюрократов и отводят потихоньку своих. И может быть, я последний, кого они продолжают пасти, да и то из-за беглянки-платформы.

Я смотрел на деревья сада, запертые в чугунной ограде. Идти никуда не хотелось. Я стоял и чувствовал взгляды с трамвайной остановки. Вообще-то, одиночек вроде меня теперь на улицах появлялось больше. Но всё равно ревнителей парности опасаться следовало. Да и ближайший участок, где заседала комиссия, находился неподалёку – на площади Репина в помещении бывшего рыбного магазина.

А ведь если я прав и Зазеркалье действительно нас надуло, то вывод напрашивался тревожный. Для меня – тревожный, для прочего населения – не знаю. Моя беглянка – единственная, кому известно настоящее положение дел. А кто здесь её друг, может быть, единственный друг? Александр Фёдорович Галиматов – нигде не работающий, бомж, человек одинокий, неблагонадёжный, правый ботинок вон при ходьбе свистит, штаны протёрлись и сверкают, словно каток зимой на стадионе имени Лесгафта.

Решение однозначно: надо этому, у которого сверкают штаны, покрепче зацементировать рот, чтобы он не пошёл молоть языком и не расстраивал коварные планы. Убить. Подстеречь их обоих, Галиматова и беглянку, и обоих втихаря грохнуть.

По спине проползла холодная змейка страха.

Если я прав, то дела мои откровенно плохи. Тому подтверждение – события последнего дня. Цепь покушений, по счастью, без трагического исхода. Они (кто они – было не совсем ясно) решили форсировать развязку. Так-то, Александр Фёдорович!

Сопенье в спину я услышал, когда трамвай тринадцатый номер, брызжа белыми искрами, выкатывался из-за угла на площадь.

– Не оборачивайтесь. – Голос был незнакомый. – Сверните направо, на тротуар. Витрину аптеки видите? Туда, к ней и идите.

– Зачем? – Я не стал оборачиваться, но, несмотря на своё «зачем?», послушно пошёл к аптеке.

Шаги и сопенье не затихали.

– Слушайте, только не отвечайте. Иначе они догадаются. Вы меня не знаете. Я знакомый вашего друга. Имени своего не скажу, нас могут подслушивать. Да не бегите вы так, у меня штырь в ноге.

Я сбавил шаг.

– Вы на языках говорите? – спросили из-за спины.

Только я открыл рот, чтобы сказать «нет», как из-за спины зашипели:

– Тсс! Словами не отвечайте. Если «да» – наклоните голову вправо, если «нет» – влево. Для конспирации.

Я качнул головой влево.

– Жаль, я тоже не говорю. Александр Фёдорович... Я правильно называю? – («Да».) – Так вот, Александр Фёдорович, у меня есть к вам кое-какие вопросы.

Тут мне бы сказать ему: а сам-то ты, конспиратор гадский, кто будешь таков? И почему я, человек свободный, должен какому-то вонючему конспиратору на вопросы отвечать? Обернуться и посмотреть пристально на его нахальную рожу. А то для острастки врезать. В некоторые моменты жизни я бываю ужас до чего неинтеллигентный, так что насчёт «врезать» – угроза вполне реальная. Но я не стал говорить ничего такого и тем более оборачиваться. Мне сделалось вдруг интересно. Игра, которую предложил незнакомец, затягивала.

«Сыграю, – решил я, – а морду набить – это всегда успеется».

– Послушайте, это гипноз? То, что сегодня было, – это гипноз или не гипноз?

Я пожал плечами. «Не знаю».

Голос спрашивающего сделался напряжённым. Я почувствовал – ему хотелось кричать, а он принуждал себя говорить тихо.

– Ведь это вы причина явлений, творящихся в городе и в природе? Молчите? Или вы не русский человек, Александр Фёдорович? – (Я почувствовал на своей шее обжигающие брызги слюны.) – Как же она вас охмурила, что через вас все мы, русские люди, стали жертвами жестокого наваждения! – (Я передёрнулся от брезгливости – слюна затекала за воротник.)

«Русские люди... жертвы... жестокое наваждение... Всё ясно. Пора бить морду».

Я почти подошёл к витрине. Там, за пыльным стеклом, рос роскошный вечнозелёный фикус. Рос в кадушке, в аптечной неволе, а рядом, в стекле витрины, отражалась невыспавшаяся фигура человека по фамилии Галиматов. Галиматов отражался один, других отражений не было.

Я приблизил лицо почти вплотную к стеклу и попытался заглянуть себе за плечо, чтобы увидеть спрятавшегося там незнакомца. И в этот самый момент нога потеряла опору, и восемьдесят два килограмма живой человеческой плоти, нелепо взмахнув руками, ухнули вперёд на стекло.

– Твой номер – тринадцатый! – услышал я сквозь солёный туман, окрасивший мир в багровое.

9

Путешествующие по раю

Две среброчешуйчатые рыбы медленно выплыли из-за хребта, поиграли в невидимых струях, сделали круг и пропали. Пахло хвоей, воздух был зелен. В нём дрожали пузыри света. Я пытливо вслушивался в своё новое Я, пытаясь понять, чем чувствую мир, который меня окружает. Почему я вижу без глаз, обоняю без органов обоняния. И кто они, эти рыбы, и что там – за хребтом.

– Непривычно, – сказал я или подумал. Мысль, а может быть, слово показалось бесцветным и пресным, и я пожалел о своей оставленной неизвестно где хрипотце, которой гордился с юности.

– Это и есть ваш мир?

– Нет, это мир-колония, – ответила мысленными словами моя бесплотная спутница.

– А рыбы – местное население? – Даже при отсутствии плоти я всё ещё пытался шутить.

– Рыбы – те, кто имеет тело. Удостоенные.

– Рыбье тело? А что, красиво. Они могут нас видеть?

– Они нас уже увидели, иначе не убежали бы за хребет.

– У нас же нет плоти.

– Видеть можно не одну плоть.

– И что теперь? Надо уносить ноги?

– Не сразу. Бюрократия везде одинакова. У вас, у нас. Пока они оформят донос, пока его оприходуют, перешлют по инстанциям. Далее резолюция, визирование, сверка по картотеке. Долгая история.

– Слава богу. Мне здесь нравится. Вот не думал, что путешествовать по райским местам такое простое дело. Кстати, о моём теле. Оно где – у той дурацкой витрины?

– Конечно.

– Значит, там я уже мёртв?

– Нет. Там проходит микросекунда времени. А здесь, во времени путешествия, она растянута бесконечно долго. Ты вернёшься обратно в тот момент, из которого я тебя вытащила. Всего лишь.

– Занятно. А что, если меня здесь убьют?

– Тогда и там ты умрёшь, – ответила она, не задумываясь. Я даже слегка обиделся. – А «такое простое дело», как наше бестелесное путешествие, не такое уж и простое, как тебе представляется. Путешествия официально запрещены. Нарушители караются по закону. Каждый такой вояж, кто бы в нём ни участвовал, приводит к резкому уменьшению жизненной области Зазеркалья. Часть пространства съедается и отходит к области смерти. В принципе, Зазеркалье когда-нибудь исчезнет совсем. Тем более что официальных путешественников – как собак нерезаных. Обладатели плоти обычно развлекаются путешествиями. Например, эти рыбы. Между прочим, перед тем как сюда попасть, эта пара получила гарантию, что временно здесь никого нет. За это они заплатили. Так что дело обернётся скандалом ещё и по этой причине. Ну, с ними ладно. А вот съеденное пространство жизни, та самая область смерти – это уже важно для всех. Ближайшие от неё пространства, ещё их называют Предсмертьем, большей частью ненаселённые. Или в них расположены колонии ссыльных. Если меня поймают, я тоже обречена быть сосланной на границу с пространством смерти. И следующий после этого шаг – та сторона границы. А оттуда не возвращаются.

– Ничего себе, весёленькая история. Постой, раз путешествия – так серьёзно, то чего ради мы здесь?

Она не сразу ответила. Даже без звуковой окраски я почувствовал в её ответе смущение.

– Из-за тебя. Во-первых, тебе надо отдохнуть. Во-вторых, крепко подумать, что делать дальше.

И тут я решился, благо не было тела. Если бы в этот момент оно у меня появилось, включая части, имеющие способность краснеть, наверное, я бы горел, как свежий фонарь под глазом.

Я сказал:

– Есть конкретное предложение. Скажи, пожалуйста, ну зачем тебе в моём мире быть этой твоей платформой?

– Я думала, тебе нравится.

– Нравится? Знаешь, дорогая моя, что мне нравится? – И я выпалил на одном дыхании: – Девушка-сирота мне нравится.

– Ах так! – Мысль её задрожала. Я представил женское лицо, не конкретное, а собирательное – с прикушенной нижней губой и белыми от волнения пятнами на раскрасневшихся щеках. – Значит, я для тебя никто? – Кажется, назревала сцена. – Да? Если мне нравится быть платформой, а у тебя встаёт на каждую голоногую блядь, вроде той, что была в электричке, может, и мне прикажешь пойти зарабатывать на панель?

Фраза отличалась удивительной пуленепробиваемой логикой. Против такой фразы сам Гегель не нашёл бы что возразить. Когда существо из женщины превращается в базарную бабу, любые аргументы бессильны.

Я вспомнил длинную цепь своих коротких женитьб. Конец её потерялся в прошлом, но стоило разбередить память, как из былого, из топи смердящих блат, цепь удавом протягивалась ко мне, громыхала медью истерик, звенела перебитой посудой, терзала наманикюренными когтями мою довольно неказистую грудь.

Люда. Из жён она была первой и, пожалуй, долготерпеливее всех. С ней мы прожили ровно год и неделю. Она заходилась в крике лишь в дни совместных похмелий, длившихся регулярно от понедельника до среды, где-то к четвергу отходила, а с четверга и по воскресенье включительно мы жили в добре и мире, полюбовно деля радости и невзгоды тихого семейного очага.

За Людой была Аня первая и Аня вторая. С той и другой мы прожили в сумме одиннадцать месяцев. Аня первая имела привычку укладываться на рельсы, проложенные за два квартала от дома, хотя знала прекрасно, что это всего лишь запасные пути к свалке металлолома и поезда по ним не ходили. Вторая из перечисленных Анн голая вставала на подоконник и так стояла подолгу, мрачно и грозно молчала и, время от времени оборачиваясь, называла меня подлецом.

За Аннами идёт Ольга, за Ольгой – сумасшедшая Нелли. Вот уж где был дурдом, даже вспоминать весело. Ей меня было мало, то есть не всего меня, а той моей главной части, которая скучает сейчас без дела, оставленная у аптечной витрины, дремлет, свернувшись калачиком, как эмбрион в утробе. Нелли была не права. С размерами у меня полный порядок. Просто на почве шизофрении все предметы нормальной длины казались ей укороченными. Я уверен, даже слоновий хобот показался бы ей мельче медицинской пипетки. Мой донжуанский список на этом не обрывался, но я устал вспоминать.

– Послушай, я же не прошу ничего необыкновенного. Я давно хотел у тебя спросить: а в человеческое существо ты воплотиться можешь?

– Могу, конечно. Только зачем? Мне человеческие формы не нравятся.

– Значит, и я тебе не нравлюсь?

– Ты – нравишься, но ты – другое.

Я растерялся:

– То есть как?

– Сказать? – Она немного помолчала для виду. – Не стоило бы, вообще-то, рассказывать такому потаскуну, как ты. Да чего уж. В месте, где рождаются сущности, твой номер – тринадцатый.

Видно, она ожидала, что я после этого сообщения устрою по себе покойнишный вой. Но я спокойно ответил:

– Я знаю, я уже слышал. А что – это плохо?

По её мысленному вопросу я догадался, что моя спутница несколько ошарашена.

– Погоди. Кто тебе об этом сказал?

– А... – Я сделал вид, что о таких пустяках и говорить не стоит. – Было дело.

И всё-таки я рассказал. Рассказ мой занял времени не больше минуты.

– Так... – Она прикусила язык. Похоже, по части загадок мы друг другу не уступали. – Или они полные идиоты, или...

– Послушай. – Я наконец не выдержал. – Объясни по-человечески. А то – тринадцатый номер, место, где рождаются сущности... Для меня тринадцатый номер – номер марки портвейна, не более.

– Сейчас объясню, не нервничай.

Она нудно стала мне объяснять, как объясняют тупицам.

В Зазеркалье существует такая область, которая в переводе на ваш язык называется Плато...

– На наш язык, говоришь?

– На ваш, на ваш, не перебивай. Так вот, Плато – это область непостигаемого, того, что непостижимо разумом, область односторонней связи: исключительно оттуда – сюда, и никогда обратно. Область Плато неуязвима для внешних сил. Она вне всех и над всеми, то есть власть её безгранична. Только власть эта, как бы получше выразиться, не совсем та власть, как её обычно понимают. В основу этой власти положен принцип свободы. Ну и некоторые, вроде наших умников из Зазеркалья, очень удачно этой свободой пользуются.

– Плато, говоришь?

– Место, где рождаются сущности.

– И ты, и все, и даже я, тринадцатый номер? И подонки, и пидоры, и эти ваши чётники, мать их в лоб, и фашисты, и уголовники, и прочая вонючая сволочь?

– Сволочью не рождаются.

– Конечно. На сволочей учат в простой общеобразовательной школе преподаватели не то физики, не то физкультуры.

– Галиматов, давай не будем заниматься пустой риторикой. Времени остаётся мало. Ты же читал у Платона про мир идей? И должен понимать, что идеальное в нём не может быть идеальным здесь. Вообще-то, я хотела тебе сказать, что значит твой тринадцатый номер. Я, конечно, догадывалась насчёт тебя. Слишком уж всё было с тобой непросто. Например, твоя странная неуязвимость. Другого давно бы уже замочили в сортире, а ты из любой задницы выбираешься подозрительно ловко. И даже не вымазавшись в говне. Но теперь-то я знаю точно, что твой номер – тринадцать. Так вот, послушай. Это должен знать каждый, имеющий такой номер. Сущность с тринадцатым номером есть связующее миров, что-то вроде заклёпки, на которой миры удерживаются. Сам ты этого ни в коей мере не ощущаешь. Живёшь как живёшь – где хочешь и как хочешь. Но независимо от твоего поведения, нравственности, образа жизни, ты – связующее, и никуда от этого ты не денешься.

Она помолчала, чтобы я мог получше переварить информацию, а потом добавила строго:

– Между прочим, раз ты знаешь теперь своё истинное назначение, мог бы быть немного благоразумней. За бабами таскаться бы перестал. И вообще...

– Слушаюсь. И перед лицом товарищей по несчастью торжественно обещаю. Не пить, не грубить, с бабами не... пардон, не таскаться, похабных снов не смотреть, не ссать в чужих подворотнях, только в своей, не умерщвлять топором старушек. Что ещё?

– Поменьше молоть языком.

– Не молоть языком. Платформушка, дорогуля. Значит, чётники на самом деле просто хотели меня отклепать? А я думал...

– Ты правильно думал. Им не так ты нужен, сколько я. А насчёт отклепать – тут не всё просто. Им, может, и хочется тебя отклепать, но, с другой стороны, в дыру, которая после тебя останется, всю их говнобратию и затянет. Но почему они тебе об этом сказали? Пока ты не знал, они могли тебя пугать, как им вздумается. Арсенал у них небогатый, но сделать жизнь несносной до безобразия – это они могут вполне. Устраивать локальные деформации, демонстративно торчать у тебя на пути, перетряхивать вещи в твоей квартире, пока тебя нету дома, оставлять в пепельнице дымящиеся окурки, напустить под матрас клопов, даже насрать в ботинки. Всё это они могут и с удовольствием делают. И будут продолжать делать, я уверена. Но ты-то знаешь, что весь их балаган не опасней новогодней хлопушки. Убить-то они тебя не убьют. И они знают, что ты знаешь.

– Вообще-то, всех перечисленных прелестей не так уж и мало даже для человека-заклёпки. Неизвестно, что лучше – мирно лежать в могиле или каждое утро вычерпывать дерьмо из ботинок. И потом, живу-то я не на облаке. А друзья? А знакомые? Они ведь не болты, не заклёпки – просто люди.

10

На берегах стеклянных морей

Целую вечность я выбирался из стеклянного куба. Я плакал – слёзы красными нитями оплетали моё лицо. На зубах хрустело стекло. Стекло набивалось под веки. Стекла было слишком много, и веки, раздавшись, лопнули. Глаза обожгло светом. От света и холода в слипшихся волосах проснулись и зашевелились вши. Голодные стеклянные вши, они подтачивали корни волос и больно вгрызались в кожу.

Прозрачный нож гильотины не выдержал удара о шею и сам рассыпался в пыль, из молочной ставшую красной. Я ещё плыл по острым стеклянным волнам на какую-то зелёную веху, меня мутило, уши заложило от боли, я разгребал обрубками пальцев боль, а веха не приближалась. Прошёл час или год, и я понял, что стараюсь напрасно. Мне стало смешно. Ноги! Я их сам оставил на берегу, они-то и не давали плыть, утопленные в расплаве асфальта. Я смеялся, я долго смеялся. Я видел, как смех собирается на губах в пузыри и они, как надутые газом презервативы, уплывают в стеклянную высоту. Потом на красном экране замелькали пятна людей, сначала мелкие и размытые, потом огромней и чётче, а самое большое из пятен сказало злым и плаксивым голосом:

– Он мне ответит! Он ответит за то, что в моём аквариуме помёрзли все коллекционные экземпляры. Лучшие экземпляры! Одна вуалехвостка мадагаскара – пятнадцать рублей за пару. А бискайские мраморные дельфинчики! Каждый дельфинчик стоимостью в четвертной. Это двести пятьдесят по-старому! Он!.. Он!.. Он!..

Я оторвал по толстому куску стекловаты и заложил ими раковины ушей. Голос сразу сделался мягче.

– Оставьте человека в покое. Вы что, не видите, у него перебинтована голова? А вы к нему со своими вуалехвостками!

Невидимка выдернул вату, и голос снова стал злым:

– А вы кто такая будете, чтобы в чужой квартире защищать какого-то проходимца? Вы что, в ней прописаны? Да мне плевать на твоего хахаля Очеретича. Из-за твоего Очеретича наша квартира не заняла первое место в соревновании за здоровый быт. Из-за него на двери табличку не повесили, поняла?

Я стал узнавать голоса. Наталья. Значит, я снова в комнате у Валентина Павловича. Сухим языком проведя по верхней губе, я почувствовал больничную горечь.

– Ухо горит, – сказал я с длинными передышками. Голос мой был тише воды, но и такому я обрадовался, как другу. А немного отдохнув, я спросил: – Валя, ты уже улетаешь?

Ответил мне голос Крамера, с сухой немецкой пружиной выбрасывающий, как монеты, слова:

– Поешь-ка, парень, пельменей. Ешь, пока не остыли.

Я почувствовал скользкую теплоту и острый уксусный запах. От запаха меня замутило. Я стал захлёбываться слюной, она была живая и жирная, похожая на суп из червей. Я понял, что причастился смерти, и единственное, о чём пожалел, – что никогда её не увижу, дорогую мою беглянку, мою девочку-сироту, единственную, недоступную, близкую...

Незнакомый голос сказал:

– Ты ж его, мудила с Тагила, своими тухлыми пельменями совсем в гроб загонишь. У парня моча как сперма. Парень чуть не подох. А ты – ебемать – пельмени!

Кто этот добрый человек? Я ресницами разодрал липкую пелену возле глаз. Человек был прозрачен, как ангел, и с широкими блестящими крыльями. Он говорил «моча», а я слышал «амброзия». Он говорил «мудила», а мне слышалось «брат». Я понял, что он мне снится. Он снился и говорил, я тихо лежал и слушал.

– Я кого-нибудь в жизни убил? Пашу как падла. Не ворую. Похабные песни не пою. Вредные книжки не читаю. А у него даже волосы прихвачены аптечной резинкой. Ещё гандон бы на голову надел. Ишь, отожрался, американец. И бабы к нему ходят – богатый! А моя Томка, сука, как придёт домой со своего «Красного веретена», так не то чтобы дать, она меня у двери на раскладушке ложит. Пью вот, бля. Пью, бля, и плачу.

Ангел стал исчезать в золотистых радужных сполохах. Сначала исчезли крылья. Створки на райских вратах пропели херувимскую песнь.

– Увидимся, коли не помрёшь.

Я кивнул.

На облаке у доброго ангела, должно быть, славно живётся.

Я устал.

11

Показания свидетеля Пистонова

– Вы, Александр, лежите. Чаю с молоком принести? Где-то было печенье.

– Наташа.

Мне понравились её руки, как она гладила ими тяжёлый шар живота, пульсирующий под складками дешёвого крепдешина. Мне нравилась золотая аура волосков на её открытых запястьях. Я подумал: когда дышишь на эти руки, волоски припадают к коже и трудно удержаться губам. Если Наташа не истеричка, то Валька, Валентин Павлович, – счастливый человек.

– Не надо чаю. И печенья не надо. Наташа, давайте будем на «ты».

Мы перешли на «ты».

Закрывая глаза, я слушал её ответы. Закрывая глаза, я видел белый шар живота, на котором я поднимался к Богу. Когда моя красавица Люда умудрилась всё-таки забрюхатеть (а мы к тому времени уже полгода как были разведены), я, встретив её на Фонтанке, от счастья чуть не бухнулся под Английский мост. Мне тогда каждую ночь снились раздутые женские животы, и каждый из них был желанен, и к каждому я прикасался губами и целомудренно целовал нежную раковину пупка. Во снах я становился Ван Эйком и медленной кистью рисовал Еву для Гентского алтаря. Когда я доходил до лица, руке не хватало силы, кисть падала, оставляя на полотне жирную уродливую кривую. Я просыпался, подворачивая испачканную простыню. До жути хотелось удавиться.

– ...Тебе сделали перевязку, и Валя тебя увёз к себе. Это было позавчера.

– Значит, я здесь уже больше суток?

Нет. Хватит. Не хочу жить один. Не могу. Хочу большой круглый живот, чтобы грелся рядом в постели. Женюсь, чёрт возьми. Бомжевать брошу. Женюсь. Так ей и скажу: не знаю, как там у тебя в Зазеркалье, а у нас, у земных мужчин, от неразделённой любви яйца пухнут.

– Как меня Валя нашёл?

– Мы услышали женский голос, будто кто-то кричал в окно. Сказали, что тебе плохо, что ты на Покровке в аптеке, а кто кричал, мы так и не поняли. На улице никого не было.

«Она».

– А где сейчас Валентин?

– Они с Васищей пошли какого-то Пистонова перевоспитывать.

Только она это сказала, как комната наполнилась шумным волосатым хозяином.

– Он что, так и не помер? Галиматов, да ты живой! Раз живой – вставай, поднимайся, нечего проминать лежак. Слушай, Санёк, как ты всё-таки умудрился влететь в витрину? Может быть, на почве врождённого нарциссизма? Может быть, у тебя на самого себя встал?

– Валя, перестань.

Это сказала Наташа.

– Нет, Наталья, не перестану. Мы сейчас с Васькой Пистонова кололи. Между прочим, выясняются некоторые интересные подробности. Например, такая: Пистонов, оказывается, бывший зять нашего уважаемого Повитикова. А Повитиков, соответственно, бывший пистоновский тесть. И бывший тесть своего бывшего зятя потихоньку дерёт через зад. Это фигурально выражаясь.

– Валя, человек ранен. Не надо при нём фигурально.

Это сказала Наталья.

Валя великаньей ладонью закрыл ей полживота и стал гладить, как ласкают котёнка.

Он гладил и говорил:

– Наташенька, это же Саша Галиматов. Его матерные слова не берут. У него от матерщины прививка. Вот послушай.

Валя наморщил лоб, пальцами разлохматил бороду и вывалил из себя полную мусорную корзину.

Наташа вздохнула, а я сказал:

– Валентин Павлович, ты хотел мне рассказать про Пистонова.

– Про Пистонова, да. Пистонов – большой блядун. На фабрике «Красное веретено» он почти всех баб перепортил. Дочка Повитикова, дура дурой, а среди прочих перепорченных дур оказалась самая хитрожопая. Она папе пожаловалась. На фабрике она работала практиканткой, ей, кажется, не исполнилось и шестнадцати. Но, по словам Пистонова, курва эта Тамарка была ещё та. У неё и пузо-то вздулось не от пистоновских упражнений, её в школе учитель физкультуры натягивал прямо на матах в спортзале после уроков. Пистонов говорит, что этого физкультурника знает, он сам не раз ходил в тот спортзал пользовать по вечерам комсомолок. Физкультурник одалживал ему ключ. Папа решил просто: или женись, или подаю в суд за изнасилование несовершеннолетних. А по законам зоны это считай что вышка. На зоне не любят человека с такой статьёй. На зоне такому человеку ночью надевают на голову мешок и перво-наперво отрезают яйца. А после докалывают заточкой, как оскоплённого борова. Пистонов выбрал женитьбу. Тамарка, ставши женой, рожать сразу же передумала. Она преспокойно совершила аборт, и началось у них семейное соревнование: кто кому больше наставит рогов. Пистонов, видимо, проиграл, потому что не выдержал её распутного поведения и подал на развод. Статья ему уже не грозила.

Я, пока слушал Валю, чувствовал, как поправляюсь. Духом я становился молод, члены мои укреплялись, наливаясь жизненной силой. Особенно меня вдохновила сцена любви в спортзале. Я представил её в подробностях. С холодком в коленях, когда ноги со сладкой дрожью елозят по скользкому мату. Со сваленными в кучу мячами – нога в забывчивости ударяет по куче, и мячи непонятно как оказываются то под горячим пахом, то в ложбинке грудей, и это в самый нужный момент, когда градус достигает предела; приходится заниматься мячом и начинать раскачку сначала. И прочие спортивные мелочи. Канаты, свитые в башенки, на которых мы время от времени устраиваем перекур. Шведская стенка – по ней, чтобы поддать в мою печку жара, карабкается голая обезьянка и машет мне сверху хвостом. И ещё: щёлок женского пота, картавая девчоночья матерщина, пыль, пахнущая резиной, тусклая кожа матов в трещинках и масляных пятнах и узкие Тамаркины трусики, которые она шутки ради напяливает на боксёрскую грушу.

И мне, воскресшему, стало абсолютно безразлично всё это пистоновско-повитиковское копошение, коммунальные заговоры, чётники, фашистский маскарад. Это была не жизнь, это была раскрашенная под жизнь фанера. Деревянный автомат, которым можно убить разве что подыхающего от старости таракана. Это попросту было скучно. Скучища!

– Валя, ну хорошо. Ну докажешь ты, что Повитиков и Пистонов против нас состояли в сговоре. Ты что, собрался на них в суд подавать?

– Я хочу понять. Мне важна истина.

– Тебе нужна истина, а мне истина не нужна. Мне всё равно, понимаешь? Я живой, ты живой, Наташа живая. А они – они мёртвые, мертвяки, от них мертвечиной пахнет.

Валентин Павлович выслушал мою поэтическую тираду, кивнул и сказал:

– Всё верно, не спорю. Но сейчас ты заговоришь иначе. Вот что нашёл следопыт Васище под шкафом у двери Повитикова.

Валя достал из кармана и выложил на ладонь очень странный предмет. Более всего по форме и по размерам напоминал он вставную челюсть. Такой же гладкий и розовый, так же состоящий из двух выгнутых половин. Лишь не было пугающего оскала и, соответственно, клавиатуры зубов. Посередине в пустом овале имелась тонкая металлическая мембрана с отверстиями разной величины.

– Наташа, дай-ка бутылку.

Валя взял бутылку с портвейном и плеснул из неё на челюсть.

– Дезинфекция. – Он заговорщически мне подмигнул. Я обалдело смотрел на его шаманские приготовления. – Теперь вставляем. – И Валя ловко, словно всю жизнь только этим и занимался, пристроил штуковину себе в рот.

– Дезинфекция, – повторил он, и вдруг я узнал этот голос.

Голос был тот же самый, что сопровождал меня до витрины. Я вздрогнул, из памяти выплеснулся фейерверк острых стеклянных брызг. Ладонь метнулась к глазам, но Валентин меня успокоил. Он выплюнул игрушку на ладонь. Вымытая слюной, она блестела в комнатном свете.

– Модулятор. Прибор для изменения голоса. Город Бежин, Московская область. В челюстно-лицевом исполнении.

Воспоминание о пережитом страхе ушло. Я смотрел на бежинскую игрушку, и во мне просыпалась злость. Сейчас бы схватить её, эту розово-слюнявую челюсть, и пойти крушить ненавистных мне филистимлян, как в библейские времена Самсон.

– Так что, Александр Фёдорович, не зря я его вчера дверью по башке съездил. И с ядом его работа. Наверняка. Может быть, не без участия чётников. Гипотеза у меня такая. Повитиков работает на них. Вопрос: вольно или невольно?

– Давай спросим об этом у него самого.

– Я бы спросил, я и хотел спросить. Но Повитиков со вчерашнего дня в бегах. На двери замок. Правда, Васька утверждает, что замок фальшивый. Он слышал – в комнате кто-то сморкался.

Валя вдруг рассмеялся и хлопнул ладонями по коленям.

– Кстати, о замороженных рыбках. Никто их у Повитикова не морозил. Он сам засунул тех, что подохлей, в холодильник, а теперь срёт всем на мозги: заморозили. Васище знает, он в дверную щель подсмотрел.

Валя заёрзал на табурете, и я понял, что самую крупнокалиберную подробность, выуженную из пистоновских показаний, он приберёг напоследок, чтобы меня добить. У него даже щёки вспотели, распаренные восторженным возбуждением, и волосы вздыбились, словно их кто притянул магнитом, и походили на пар.

– И ещё... – Он прямо на табурете, не слезая, подъехал ко мне, как Иван-дурак на печи. – Ещё выяснилось: в Болышеве у Пистонова дом. Улавливаешь связь? Твоя беглянка-платформа – станция Болышево. Пистонов – станция Болышево. Чётников ты где в лесу встретил? Возле станции Болышево. А теперь вспомни, что у тебя спросил тогда переодетый Пистонов? Он про платформу тебя спросил, значит знал, какая она на самом деле платформа. Иначе не стал бы спрашивать.

– Одним словом – заговор. А скажи мне, Валентин Павлович, раз ты всё про Пистонова знаешь, его маскарадный наряд – автомат и шинель, они у него откуда?

– Шинель и автомат он прихватил на фабрике из музея боевой славы. У них есть такой. Зачем? – спрашиваю. Сам не знает зачем. Что-то на Пистонова нашло. Может быть, и тут без помощи наших зазеркальных засранцев не обошлось. Но я сильно подозреваю, что у Пистонова на сексуальной почве образовался имперский комплекс. Если бы в фабричном музее висел парадный мундир маршала Жукова, он бы спёр и мундир.

Я поставил босые ноги на холодные половицы.

– Спасибо, Валя, за интересные новости, – сказал я, похрустывая ослабевшими пальцами, – но с меня на сегодня хватит.

У окна сидела Наталья и, склонив голову к животу, тонко-тонко посапывала. Словно на дудочке играла.

12

Домой возврата нет

Последние полгода я бомжевал в забытом богом подвале стена в стену с ведомственной котельной, которая обслуживала школу милиции. Меня привёл сюда Гамзатов Расул Гамзатович, так значилось в паспорте. На самом деле Расула звали Илья, и фамилия у Ильи была весёлая – Зильберглянц. Илюха был вообще человек занятный. Например, держал в подвале библиотеку. Небогатую, томов в двадцать пять, и давал читать напрокат – рубль за прочтение. Когда рублей накапливалось в достатке, он собирал компанию – меня и ещё двух-трёх человек знакомых, – мы накупали водки и устраивали праздник души. Первый тост был всегда за литературу, за хлеб духовный, потом тосты мельчали, и начиналась пьянка. Ближе к ночи Илюха бежал к «Стреле», там снимал пару весёлых девочек из какой-нибудь институтской общаги, и пьянка переходила в оргию.

Ещё Илья собирал истории из еврейской жизни, имеющие хождение в народе. Эти истории он записывал в толстую амбарную книгу, и все они начинались со слова «однажды». Вот пример:

«Однажды евреи протянули специальный кабель, чтобы подзорвать всё, что любо и дорого русскому человеку. Взрыв назначили на субботу, праздник еврейского шабаша, на девять вечера, когда население смотрит телепрограмму „Время“. Самый главный еврей, зажавши в руке рубильник, говорит еврею помельче:

– Ну как, Давидыч, пора? Сколько там на твоих натикало?

– В самый раз, Соломоныч, тютелька в тютельку, – отвечает еврей помельче.

– Где наша не пропадала. – Главный осеняет себя шестиконечным еврейским знамением и подаёт в сеть напряжение.

Вот какое страшное зверство совершили однажды евреи в девять вечера, в субботу, в праздник еврейского шабаша».

Или другой пример:

«Однажды евреи придумали хитроумную электрическую машинку, чтобы посредством её извести русского человека. Назвали они свою машинку „компьютер“, чтобы непонятно звучало. А жил в посёлке Толчки такой Юра Перов, механик на Ряжской МТС. Он на неё посмотрел, на эту электрическую машинку, и, ни слова не говоря, швырь её в кормушку к быку. А бык в стойле был злой, звали быка Петлюра. Он как надавит большим жёлтым зубом – и нет еврейской машинки. Так механик Ряжской МТС показал безродным изобретателям, где раки зимуют».

Илья собирался послать эти истории в толстый московский журнал, специализирующийся на еврейском вопросе. Мы даже придумали Илье псевдоним и уговорили знакомую машинистку Верочку перепечатать текст в счёт будущего гонорара.

В подвал я возвращался дворами. Ленинград – город дворов, и сколько его ни перекраивай, сколько ни долбай копровой бабой по стенам его домов, дворы останутся навсегда – эти разбухшие от гноя аппендиксы, параши, в которые горожане вываливают по вечерам полные лохани с дерьмом и куда бросаются по утрам девочки-самоубийцы. Можно от старой Коломны пройти дворами до Невского и весь Васильевский остров пересечь от Гавани и до Стрелки, ни разу не расшибив голову о качающийся спьяну фонарь и не наглотавшись уличного бензина. Можно долго и тихо идти, минуя многолюдные линии и слушая одно лишь урчанье в желудках у помоечных крыс, да костлявый стук домино, да пьяные заупокойные плачи, да шелест дыхания младенцев, которых матери забывают на балконе до темноты.

Я пробирался к себе в подвал. Был вечер, по Фонтанке между мостами гуляла рябая вода, и по верхушкам волн прыгали отражения окон. На плоском горбу моста я остановился позевать на закат, на заляпанное ржавчиной небо, на взбаламученный запад, похитивший у востока свет. И тут двуногая блошка, повисшая между звёздами и рекой, звериным нюхом бомжа почуяла – пахнет серой. Сердце моё почуяло.

Я бросился в паутину улиц и переулков. В Троицком мне навстречу катилось бумажное колесо – лист из амбарной книги. Я вжался в церковный забор, вгляделся в туман за садом: ни чётников, никого. Серный запах крепчал. Прикинув на глазок расстояние, я перебежал по прямой проспект, замешкался у подворотни, прошёл.

Руки мои упали.

Взрывом выворотило у флигелька брюхо. Из переломленных балок торчало деревянное мясо, и пёстрая груда обломков лежала, наспех сваленная у стены. Я разглядел сквозь пролом смятое кружево труб и спирали пара, которые выдувал изнутри сквозняк.

Не было у меня больше дома. Не стало. Часть флигеля и стена котельной, намертво приросшая к флигелю, и подвал под флигелем, который я называл своим домом, демоны превратили в прах.

– Саша, – сказал мягкий голос Ильи. Он стоял по правую руку и улыбался невесть чему. – Когда в котельных ни с того ни с сего начинают взрываться котлы – что надо делать?

Он прижимал к животу разбухшую амбарную книгу. Из неё лезли листы, и картон переплёта расслоился от взрывного удара.

– «Однажды евреи подложили бомбу в котельную...» – Улыбка у Ильи была грустной – так улыбается человек, оказавшийся без воды в пустыне. – Я знаю, что надо делать. – Он продолжал улыбаться. – Надо отсюда уезжать. Пока не поздно, уносить ноги. Я подал документы на выезд.

– Конечно, Илья, уезжай. Я тоже скоро уеду. И Валентин уедет. Ты его не знаешь, это мой старый друг. Через два месяца он улетает в Америку на воздушном шаре. Все мы уедем, и останется голое место. Эта вот развороченная куча на месте дома.

– Я иду к брату, – сказал Илья и пошёл. Он шёл и держался за книгу, словно это и был пропуск в ту неведомую страну, в которую он собирался уехать.

– Прощай, – сказал я ему, хотя больше всего на свете не любил слово «прощай».

– Прощай, – повторил я, когда фигура Ильи ушла в вечернюю тень.

– Ну, здравствуй, – сказали мне два фосфорных глаза, выглянувшие из темноты пролома.

– Здравствуйте, человек без пары, – сказала мёртвая арка ниши, что чернила черноту подворотни. С площадки спрыгнул фантом, которого я называл Бежевым.

– Здравствуйте, гражданин Галиматов. Пришло время подвести итог.

Это сказал Холодный. Он стоял за водосточной трубой, такой же длинный и узкий, как эта стекающая с крыши бледно-голубая сопля, и скалился искусственными зубами.

Я раскланялся на три стороны:

– Спектакль начинается. Все актёры в сборе. Где же господин режиссёр?

Я спокойно прошёл вперёд к наваленной куче мусора и поставил каблук на вылезшую из матраса пружину. Пружина была родная, и матрас был родной – он знал наперечёт каждое из моих натруженных рёбер, как и я – все его заплаты и прошвы, – и помнил все мои сны, которые я рассказывал ему по ночам.

Они стали сходиться: сзади Бежевый, слева Холодный. Из пролома в стене котельной, скособочась, вылезал Задница. С карниза посыпалась крошка, и в сахарном облаке штукатурки на землю сошёл Курилка.

Пружина мягко покачивалась под ногой. Сначала я думал о вечности, потом вспомнил, что в кармане в вощёной бумаге лежит завёрнутая Натальей котлета. Я её вытащил, пошуршал обёрткой и съел.

– Друзья, – сказал я, облизывая пальцы, – зачем вам я, если честно? Ну зачем?

– Нужен, – услышал я четырёхголосый ответ.

– Как же вы можете со мной что-то сделать, если у меня тринадцатый номер? И не где-нибудь, а там, – я показал пальцем в обиталище Господа Бога, – в Плато, в месте, где рождаются сущности!

– Можем, – ответили мне все четверо.

– Можете, – согласился я. – Но вы же умные... – Я хотел назвать их людьми, но вовремя спохватился. – Вы должны понимать, что плохо будет не одному мне.

– Понимаем, – раздался односложный ответ.

– Так стоит ли тогда рисковать?

– Стоит.

– Вы уверены? – Я нарочно играл в вопросы. Не то чтобы оттягивал время, просто интересно было узнать уровень их разумности.

– Платформа, – сказал Курилка. – С ней сегодня покончено.

– Покончено, – повторили один за другим три его компаньона.

Я вздрогнул и не поверил.

– Врёте, – сказал я зло.

«Врут!» – в голове, как бомба, разорвался мысленный крик.

Мне стало весело и не страшно.

– Врёте, – повторил я отчаянно и, поддев ногой отцепившуюся от матраса пружину, швырнул её в Курилкину рожу.

– Ой! – вскрикнул он совсем по-людски и схватился за расквашенную губу.

«Спешу на помощь. Держись!» – кричала мне беззвучно платформа.

«Ты где?»

«Пролетаю станцию Колокольцево».

«Это днём-то? Ты спятила. Что подумают люди?»

«Дурак!»

Я прикинул расстояние от Колокольцева до места, где меня собирались казнить.

«Не успеешь».

«Тяни время».

– Послушайте, господа. А имеется ли у вас документ, подтверждающий ваше право на лишение меня жизни?

– Имеется.

Задница достал бумагу и предъявил мне. Со ссылкой на пункт 105-й договора от 1 апреля за упорное нежелание подчиняться общепринятому закону парности гражданин А. Ф. Галиматов приговаривался к полнейшей деструкции.

Приговор обжалованию не подлежал. Внизу, как бикфордов шнур, извивалась чья-то важная подпись и лиловела дьяволова печать.

«Пролетаю станцию Жмурки».

«Не успеет».

И тут я вспомнил, что за кирпичным забором с аурой из колючей проволоки находится милицейская школа.

– Милиция! – заорал я что было сил. – Здесь человека убивают!

Чётники на мой крик не прореагировали никак. Не кинулись затыкать мне рот, не замахали руками. А Задница показал пальцем на стену и сказал:

– Плюньте туда, Галиматов. Не стесняйтесь, плюйте.

Я плюнул. Мой тяжёлый плевок, пролетев полтора метра, неожиданно расплющился в воздухе и стал стекать по невидимой вертикали, отделявшей меня от стены.

– Так же и звук. Кричите не кричите, никто вас там не услышит. Ни один мент.

Я посмотрел на небо. Оно еле дышало, и с него не спускалось ни одной спасительной паутинки. Умирать не хотелось. Я не любил умирать. Я любил жизнь, женские ножки, особенно выше колен, свободу, небо в дождичек или в вёдро, землю без пограничных столбов. Любил попить-погулять, любил Пушкина и Баркова, любил «Москву – Петушки» и «Николая Николаевича», много чего любил. Я знал, стоит мне умереть, и их без меня не будет. Не меня отнимут от них – всё ото всех отнимут. Я заклёпка на теле мира. Я держу этот мир живым. Я затыкаю пальцем дыру, через которую утекает жизнь, – в этом моё назначение. Пусть я плох, беден, болящ. Пусть я урод и вор и член мой тёмен от блуда. Пусть. Но я вас люблю, и я не хочу умирать.

– А зачем тебе умирать? – услышал я голос с неба.

Это не был голос её и не был голос Его. Это был другой голос.

– Тебе надо жить.

– Да. – Ноги мои устали. Я сел прямо на мусор, на свой убитый матрас, весь в бурых пятнах и стрелах от раздавленных кровопийц-клопов, сидел и тупо смотрел на мир, который из-за меня не погибнет.

«Плато. Место, где рождаются сущности. Оттуда – сюда, и никогда обратно».

– Да.

13

Приключения в мёртвом царстве

Курилка уже пропал в зыбкой воздушной мандорле, куда затягивались один за одним мои несостоявшиеся палачи. Каждый раз меня обдавало мёртвым подвальным запахом, каждый раз я обводил языком нёбо, счищая ядовитый налёт. Пропали Бежевый и Холодный, оба, втянув голову в плечи и уворачивая от удара задницу. Теперь Курилка. На поверхности оставался Задница.

И вдруг словно невидимая пружина выскочила из невидимого матраса, чтобы поднять меня и метнуть в бой. Мысль липкая, как репей, пристала к изнанке черепа.

«Тебе всегда везло, Галиматов. Ты даже триппером ни разу не заразился, хотя в половом вопросе отличался абсолютным невоздержанием. Про мандавошек ты знаешь только из анекдотов. А почему? Почему другой и на Красной площади умудряется провалиться в люк? А с тебя всё как с гуся вода. Анька первая, когда огрела тебя по темени сковородой, – что с тобой было? Ты не только не сблеванул, ты ещё картошку дожрал, вывалившуюся со сковороды на пол. А у неё – кистевой вывих, она в суд на тебя подавала. А помнишь, как тебя пьяного в январе сдуло ветром с Египетского моста и ты угодил в единственную на всей реке прорубь? У тебя даже насморка тогда не было. И яд ты не выпил. И витриной тебе не отсекло голову. Так чего ж ты стоишь и даром теряешь время? Видишь, Задница почти исчез, скоро совсем исчезнет. Не упусти шанс. Секунд шесть дыра, в которую они проваливаются, сохраняет пропускную способность. Вперёд, Галиматов! Рискуй! Где ваша не пропадала!»

Задница таял, словно мутное табачное облако. Последнее, что от него оставалось, – круглая оттопыренная мишень, обтянутая штанами в полоску. Скоро исчезла и мишень, оставалась одна зыбкая овальная рама, и надо было решаться. Я решился. Как отчаявшийся пловец, я бросился в неизвестную глубину. Я успел. Яко по суху прошёл я по бездне стопами. Была тьма и свет, и семь раз по семь то тьма, то бледная жижа, и меня тысячу раз стошнило, выворачивая наизнанку, и тысячу раз я поминал имя Господа моего всуе. Очнулся я в полутьме, и первое, что услышал, были собственные мои слова:

– К собачьей матери такие приключения!

А первое, что я увидел, когда глаза вернулись на место, – это Курилку и Задницу.

Приятно, конечно, встретить в новом месте кого-нибудь из старых знакомых. Но меня чуть не вытошнило в тысячу первый раз. Они стояли неподалёку – безмолвно, руки по швам, и лица их были пусты, как начисто вылизанные тарелки. И ладно бы они стояли вдвоём – к их подлым рожам я как-никак притерпелся. Нет, таких, как они – пустолицых, с выпущенным жизненным паром, – в этом сумрачном месте, похоже, было немало. Они стояли рядами – за рядом ряд уходили в тёмную бесконечность плечи, плечи, над плечами – головы, головы, все повёрнуты в одну сторону, у всех на лицах полуулыбка-полуоскал идиотов.

Сам я находился в нешироком проходе, единственный живой человек среди восковых истуканов. Могильная тишина давила. Сделав шаг по проходу, я вздрогнул от грома в ушах.

«Дурак, – сказал я себе, – как же ты будешь отсюда выбираться, ведь их здесь миллионы. Попробуй догадайся, которого из них выбросят в мир людей и когда это будет. Вляпался со своей отвагой».

Я пошёл вдоль рядов навстречу кукольным лицам. В воздухе надо мной висела белёсая пыль, она плавно раскачивалась, в ней было заметно движение. В некоторых местах пыль скапливалась в облака, в других её почти не было, и тогда, напрягая зрение, я различал какие-то рёбра, а может быть, потолочные балки, словно я попал не то во чрево китово, не то на большой чердак. Постепенно я успокаивался. Человек ко всему привыкает. Я даже начал насвистывать и строить фантомам рожи. Потом перестал – мысль о бессмысленности ходьбы и бесконечности лежащей передо мной дороги угнетала меня всё больше. Но не стоять же на месте! Раз есть дорога, значит надо по ней идти. Закон движения придуман не мной, к чему мне ему перечить. Правда, может, следовало двигаться в другом направлении – в сторону их взгляда. Но поворачивать было поздно, я шагал в эту сторону уже час, не меньше.

Ряды фигур не кончались. Время от времени в воздухе раздавался негромкий пердящий звук, и там, откуда он шёл, пыль закручивалась в маленький смерч и в смерче появлялась фигура.

Почти тотчас же следом появлялась и пара. Они то падали вниз, чтобы занять положенное им человеко-место, то пропадали в тумане, когда чётников оживляли для отправки по месту вызова. Несколько раз пылевые столбы с фантомами появлялись вблизи меня, и я даже мог успеть добежать, но что-то меня удерживало. Не страх. Ожидание чего-то, чего я выразить словами не мог, предчувствие приближения к разгадке, от которой, может быть, зависела жизнь, может быть – судьба моя и моей беглянки.

Однообразные позы стойких оловянных солдатиков, выстроившихся по линиям в ряд, напомнили мне давнее развлечение. Если костяшки домино выставить в одну длинную очередь и крайнюю из них легонько толкнуть, все они повалятся с чу́дным стрекотом, словно заработала бабушкина машинка «Зингер» или стрекозиное войско выступило в поход на врага.

Попробовать? Подойдя к ближайшему чётнику – это был щекастый субъект, похожий на князя Меншикова, – я тронул его за плечо. Тот тронуть дал. Тогда я его как бы случайно качнул. Он подался. Я качнул сильнее, готовый в любой момент отпрыгнуть в сторону и бежать. Очень уж всё это напоминало сцену свержения кумиров.

Чётник был тяжёлый, как каменная половецкая баба. Он падал медленно, с неохотой. Крупный желтокожий кулак, прижатый к серой штанине, смотрел на меня с угрозой: «Ужо тебе, Галиматов!»

Физика победила мистику. Машина «домино» заработала. Они падали один на другого, передавая эстафету падений дальше и дальше, и скоро я перестал различать мелькающие вдали фигуры. И шум делался тише, но даже когда расстояние положило зрению предел, в ушах ещё долго стоял гулкий каменный грохот.

Игра в Алкивиада понравилась. Я двигался вдоль шеренг и, уже не примериваясь, без раскачки, толкал и долго смотрел, как катится по ряду волна. Сколько я положил тысяч – одному богу известно. Должно быть, немало. Руки и плечи устали, натруженные ладони горели, от мелькания зарябило в глазах. Я толкнул ещё ряда четыре, и пар из меня вышел. С полчаса я сидел в тишине и ждал, когда успокоится сердце. За мной далеко-далеко тянулись усеянные чётниками поля. Над полями висели мутные пылевые тучи.

И вдруг я услышал гул. Сначала тихий, приглушённый, как отдалённые громовые раскаты, он делался всё ощутимей, нарастал, брал на испуг. Причина его была скрыта туманом и расстоянием. Я поднялся, не зная, что делать. Бежать? Но куда бежать? Разве что спрятаться, затесавшись между каменных пугал. Но спрятаться я не успел.

Прятаться было не нужно. Грохоча и давя друг друга, издалека в моём направлении заваливался ближайший ряд. Когда последний (а для меня первый) из фантомов упал, выдавленный в проход соседом, до ума дошло наконец, что не одному мне в этом сонном царстве пришла в голову мысль – сыграть пугалами в домино.

Где-то там в другой бесконечности шёл по проходу такой же, как я, тринадцатый номер и мыслил моими мыслями. Гул повторился. Новый чугунный шар покатился по бесконечному жёлобу. И скоро очередной ряд лёг, протянувши ноги. И ещё. И ещё. Потом гул затих.

Наверное, мой товарищ устал. Наверное, сидит в тишине и ждёт, когда успокоится сердце. Что ж. Пришёл мой черёд. Я сменил его на посту и, бодро напевая «Дубинушку», толкал, работал руками, сшибая за рядом ряд.

Время полетело, как ветер. В моём безумии появился смысл. Я уже пожалел, что не начал крушить кумиров с того момента, как проник в это коммунальное стойло. И где-то там позади меня остались стоять на приколе мои любимчики с выключенными на время мозгами. Работая, я не забывал посматривать на туманные облака, но смерчей не заметил ни разу. Наверное, в материализации чётников настал обеденный перерыв.

Так мы вкалывали по очереди – то я, то мой неведомый сменщик. А в один из трудовых перекуров я почувствовал спиной холодок. По проходу дуло. Раньше я сквозняка не чувствовал.

«Ага. – Я смахнул с подбородка пот. – Кажется, близко выход».

И действительно, вдалеке белела одинокая точка. Я толкнул ещё один ряд, чтобы не чувствовать угрызений совести, и рысцой побежал на маяк.

Точечка впереди тоже не стояла на месте. Она подпрыгивала, как мячик, раскачивалась и заметно увеличивалась в размерах. Минут через десять бега в непоседливом светлом пятне стали проявляться признаки бегущего человека.

Навстречу мне бежал человек. Белела его рубаха, голова моталась из стороны в сторону, а черты лица были смазаны расстоянием, которое нас разделяло.

Я невольно замедлил бег, ощутив нормальную человеческую неловкость. Ещё бы. Бежит себе человек. Бежит спокойно, в белой рубахе. А тут навстречу ему несётся взмыленная незнакомая рожа. Почём бегущему человеку знать, что рожа принадлежит А. Ф. Галиматову, что Галиматов этот по натуре неагрессивен, без повода на людей не бросается, хотя и считается бомжом.

Наверное, и у того, который бежал навстречу, возникли сходные причины притормозить. Он побежал медленно, потом ещё медленнее, потом остановился на месте и замер.

Челюсть у человека отвисла, глаза полезли на лоб. Он стоял и не знал – сон ему снится, или он добегался до галлюцинаций, или в самом воздухе фантомохранилища рассеяны микробы болезни и его пора забирать отсюда и прямиком отправлять на Пряжку или же в Скворцова-Степанова.

Он видел во мне себя. То есть это я видел себя в нём – с такой же отвислой челюстью, похожей на оторванную подошву, с редкими сточенными зубами, в рубахе капитулянтского цвета и в заигранной сучьей жизнью полинялой гармони брюк.

Про зеркало я подумал тогда, когда скрёб на губе щетину, и мой близнец впереди, как и я – яростно и жестоко, – заработал пятипалой скребницей.

Мы стали сходиться, словно соперники на дуэли. Ступая неспешно, но твёрдо, сосредоточенно считая шаги и бросая один другому кислые насторожённые улыбки. Первый выстрел достался ему. Он целился спустя рукава и наконец выстрелил.

– Сдается мне, Галиматов, ты как был всегда прощелыгой, так прощелыгой и помрёшь.

– Это почему? – Я выпятил костистую грудь.

Нахал мне ответил:

– Вот ты потел, кряхтел, а посмотри, Сизиф Фёдорович, на результат своего труда.

Я посмотрел вперёд за его плечи. Там белели, желтели, скалились неподвижные лица чётников. Их фигуры стояли ровно, сверяясь с невидимой вертикалью, и так – за рядами ряды, исчезая в складках тумана. Я обернулся. Все фигуры, которые я с потом и ломотой в суставах повалил одну на другую, стояли как ни в чём не бывало – затылок в затылок, пятки вместе, плечи развёрнуты. Ни дать ни взять – царство идеальных коммунистических отношений, о котором радели умнейшие умы человечества.

Он стоял передо мной и то ли плакал, то ли смеялся. Взахлёб, навзрыд, как в дешёвых мелодрамах страдает оскорблённая добродетель.

Я тоже покатился со смеху. Не от досады – какая в гробу досада, – просто подумал про незнакомого бедолагу-помощника, поделившего со мной пот и труд.

Я спросил:

– Тот, который мне помогал, он кто?

– А-а, этот-то? Такой же прощелыга, как ты. Тоже бомж, и фамилия у него твоя. И имя, и отчество, и походка. И родинка на левом плече. Про возраст я даже не говорю. Он – это ты и есть, ему тоже не повезло.

– Тоже – ты имеешь в виду себя? Ты действительно моё зеркальное отражение?

– Эх, Галиматов, Галиматов! Дорого бы я дал, чтобы никогда им больше не быть.

– Ладно, я устал, я брежу, у меня сотрясение мозга. Но это мрачное место... Где я, чёрт побери?

– Где – это одному Богу известно, а я не Бог. Может быть, в собственном зеркальном гробу, может быть, в месте, где рождаются сущности. Я не знаю. А может статься, и в пропасти под обрывом, куда Христос когда-то сбросил свиней.

Я вздохнул и сел, обхватив голову руками. Отражение сделало то же.

– Загадки я и сам загадывать мастер. Скажи мне лучше, как отсюда выбраться?

– Зачем? Подвал сгорел. Живи здесь, места хватит. Да и не так тут тоскливо, это с непривычки душа твоя ерепенится. А поживёшь – привыкнешь. Все привыкают.

– Не хочу ни к чему привыкать. Я очень устал. И наверху у меня дела.

Мы развели руками – я и одновременно он. Двойник сказал:

– Вольному – воля. Перечить я тебе не могу. Подойди ко мне, я покажу, где выход.

Странно было видеть перед собой себя. Неужели я такой старый? Щетина и та седая. И мешки под глазами, как будто накачали чернил. На шее прыщ – тьфу ты! – розовый. Кожа дряблая, как у ощипанного индюка.

Рука, не справившись с искушением, ладонью прикоснулась к ладони – моей к его, но, кроме холода ртути, кожа ничего не почувствовала. Ни теплинки. Я отдёрнул руку – от холода внутри погорчало. Мы пожали плечами. Я и он.

– Значит, будем прощаться? – Грусти в его голосе не было. Он посмотрел мне в глаза. – Всё-таки в нашей встрече был толк – родственники должны иногда встречаться. А теперь – смотри. Дверь здесь, где я стою. Её не видно, но это не важно. Запоминай. Пуговицы на моей рубашке, их четыре. Сначала нажмёшь на вторую, если считать от ворота. Потом на ту же вторую и одновременно с ней на четвёртую. Такой шифр на дверном замке. Только не перепутай.

Вторая и вторая с четвёртой.

14

Приключения кончаются

Я так вдавил её в грудь, что пуговица разломилась. Прозрачные половинки упали, и я, пока их искал, позабыл от растерянности, на что нажимать дальше. Тогда я ткнул наугад, по пальцу ударило током. Я вздрогнул и посмотрел вперёд.

Младенец лежал в пещерке, в тёплом овечьем хлеву – лежал и шлёпал губами. В углу стояла жаровня, звёзды за откинутым пологом дрожали в воловьем дыхании и были похожи на отлетающие от тела души.

Трое забредших на тепло путешественников – еврей, вепс и татарин – склонились и молча смотрели, как хлопочет над младенцем старуха. Как вода в медном тазу плещется под её рукой и стекает по морщинистой коже. Тут же лежала мать – на топчане на овчинах, лицом спрятавшись в шерсть. Мать спала. Дитя ручонками всё пыталось отбросить неплотный край пелены, старуха охала и ворчала, и в ответ на её ворчанье у стены шевелился пёс.

– Девочка. Царевной будет, – сказал белозубый татарин. – За царя замуж выйдет.

Вепс и еврей кивнули, и все трое заулыбались. От тепла, от выпитого вина, от пропахшей шерстью овчарни, от пахучего марева над углями их давно разморило, бороды падали на колени, а глаза стекленели от сна.

– Московское время – ноль часов пятнадцать минут, – негромко сказало радио.

– Ночь, – сказал Валентин Павлович, показываясь из-за книжного шкафа.

Бороды, соглашаясь, кивнули.

– Ночь. Ночь.

Валентин Павлович подошёл к младенцу и дал ему пожевать мизинец. Потом поправил на спящей Наталье одеяло.

– Спать. Спать пора.

Бороды стали меркнуть, и вся комната стала меркнуть. Недолгое время в темноте ещё теплились малиновые угли – то ли в жаровне в пещере, то ли в небе над спящим городом. Я протянул к ним руки, тронул и не обжёгся. Это были холодные блёстки пуговиц на рубашке у моего близнеца.

– Мне за тебя стыдно. Любой дурак справляется с этим шифром. Павловская собака справилась бы. – Он почесал в затылке. – Ладно, давай сначала. Нажимай, я буду показывать.

Появилась дверь, но какая-то странная дверь. Вся перекошенная, среди выгоревших обоев стены она казалась случайной деревянной заплатой, наложенной пьяным плотником. Да и сама стена подгуляла. Прямые линии шли на скос, параллели были не параллельны – геометрия бунтовала. Потом изображение поехало, словно невидимая рука подкручивала ручку настройки. Перспектива стала выравниваться. На середину комнаты проковылял стол, над столом нависали плечи старого человека. Что-то он за столом делал, что – было не видно, мешала спина. Вместе с тем точка обзора, из которой я наблюдал картину, постепенно сместилась вверх. Теперь я как будто смотрел из угла под потолком комнаты.

Сцена сделала разворот, и мне открылось то, чем занимался старик. Перед ним на грязной клеёнке лежало разобранное ружьё. Руки человека блестели от ружейного масла, он макал палец в банку и смазывал им затвор. Когда со смазкой было покончено, человек отёр тряпкой ладони и, взяв со стола длинный кусок проволоки, принялся прочищать ствол. Вдруг он крикнул куда-то вбок:

– Пистон! Когда ты в последний раз стрелял из своей ижевки? Ты её что, в землю от мусоров закапываешь?

Не таким уж он был и старым, этот человек за столом, – лет шестидесяти, не больше. По виду типичный банщик, гардеробщик или швейцар – гладколицый, седой, с мясистыми белёсыми глазками, надо лбом, не узким и не широким, плоская слюдяная плешь. И в плеши отражается лампочка. Работа, которой он занимался, ему явно не шла. Такому стоять при дверях или заведовать вешалками, сортируя пальто и шляпы.

– Ты там оглох?

С ружьём было покончено. Человек взял его в руки и прицелился, низко опустив ствол. Только сейчас я заметил чёрный квадрат в полу.

– Зятёк.

Из открытого подпола показалась рука с фонарём. Человек у стола продолжал целиться.

– Зятёк, чего ты там столько времени делал? Дрочил?

Рука оставила фонарь на краю. Потом из люка показались знакомые голова и плечи. Пистонов вылез наполовину и теперь висел, упёршись руками в пол. Увидев ружьё, он пошёл белыми пятнами, и пистоновское лицо по масти стало напоминать серую в яблоках лошадь. Он тужился что-то сказать, но сказать не мог – язык залепил рот изнутри, и словам не было выхода. Бывший же пистоновский тесть, тот, наоборот, говорить мог вполне, что и делал, поглаживая прикладом щёку.

– Повиси, Серёжа, пока. Может, больше и не придётся. Я пока чистил твою ижевку, вот о чём подумал. Чем ты их лучше, Вальки и Галиматова? Ну чем? Может, мне тебя шлёпнуть и на этом успокоиться? Сам посуди. Ты мне никто, чужой. Пара? Плевал я на такую пару, как ты. Залупанцев я не боюсь, чего мне говна бояться. Я и НКВД не боялся, и КГБ. У меня с органами – полный порядок, с органами я лажу давно уже. Вот я тебя и шлёпну. Раньше я, может быть, ещё и подумал бы, когда ты с Тамаркой жил. А теперь – где Тамарка? Ты же её, сука-зятёк, по рукам пустил. Через тебя она блядью стала.

Концом ствола Повитиков нарисовал в воздухе крест. Пистонов дёрнулся, но висеть продолжал. Он боялся, что попытка скрыться в подполье будет расценена как попытка к бегству и пресечена огнём.

– Не дёргайся, зятёк. Повиси. Ты ж гимнаст, тебе висеть – одно удовольствие. Знаешь, из-за чего я когда-то заварил кашу с Валькой, соседом? Смешно сказать. Из-за его комнаты – одиннадцать метров. Мне она была нужна, я хотел дочку у себя прописать: думал, кончит Тамарка школу, уйдёт от стервы-мамаши, моей бывшей жены, и – ко мне. Она ж меня, Тамарка, любила. Я ей как праздник, так то трёшечку, то пятёрку, чтобы помнила, что есть у неё отец. А теперь, без Тамарки, зачем она мне нужна, эта комната? Я и с Валькой-то воюю больше по привычке, от скуки. Потом, у Вальки баба вон с пузом, не сегодня завтра родит. Где он её пропишет? У себя и пропишет: и получится у них три человека на одиннадцать метров. Встанет Валька на очередь, и лет через пять будет у Вальки квартира. И комната всё равно мне достанется.

Повитиков грустно вздохнул, тяжело опустился на стул и словно забыл про висящего между жизнью и смертью Пистонова. Ружьё он упёр в пол и, сцепив на стволе пальцы, положил на них подбородок.

Пистонов пошевелился. Повитиков не обратил внимания. Пистонов пошевелился опять. Повитиков на него не смотрел. Пистонов осторожно, чтобы не зашуметь, подтянулся и теперь стоял на четвереньках в позе сомневающегося кобелька.

– А этому своему физкультурнику... – сказал Повитиков и грохнул прикладом об пол. Пистонов упал на живот и завертелся по полу, как половинка перерубленного червя, – подумав, что ружьё выстрелило. Потом, убедившись, что жив, отполз обратно и снова повис над люком.

– А своему физкультурнику, – повторил Повитиков грозно, – можешь от моего имени плюнуть в рожу. Кто он там в вашем военно-патриотическом клубе? Да кем бы ни был, хер с ним, я всех этих мудаков наизусть знаю. Я же сам когда-то боролся с космополитами, уж мне ли не знать, кому это мудозвонство надо. Скажи ему, в другой раз пусть поищет дурака помоложе. У меня хоть и штырь в ноге, хоть мне тоже не всё равно – летом идти снегу или зимой, – но людей гробить я из-за него не хочу. Я вообще никого убивать не хочу. После того случая у витрины мне смотреть тошно, как из человека идёт кровь. Вылезай, Пистон. Не буду я тебя убивать. Живи.

Он бросил ружьё на стол и вытер о колени ладони.

– Пистон, – сказал он устало, – завтра на дачу не приезжай. Приезжай в понедельник. Привези водки – вот деньги, и насыпь корму рыбкам. Ключ я тебе дал.

Зеркальный экран погас, и на нём, как на фотографической карточке, проявилась постная физиономия двойника. Двойник меня презирал. Он сказал:

– Хорошо. Раз руки растут не оттуда, я сам открою. Прощай.

15

Прощание

Тропа петляла между кочками с жёсткой травой, вилась среди заросших орляком плешей. Лес был редок, местами чёрен от прошлогодних пожаров, и в тяжёлом от влаги воздухе ощущалась гарь. Стал накрапывать дождичек, и сделалось совсем грустно.

Осень почти, август кончается. Подвал разрушен, скоро ударят холода. Нужно искать крышу и думать о будущем. А ни думать, ни искать не хотелось.

Я шёл по тропе, разглядывая грустные виды.

– Привет.

Её голос ворвался в мой мозг, как в комнату врывается ветер. Я ждал этого голоса, но холодные мысли об осени выморозили предощущение встречи. Я вздрогнул. Она висела, не касаясь земли, и деревца подлеска казались тонкими нитями, удерживающими её от полёта. Я не мог ничего понять. От ограждения остались редкие покошенные балясины. Не было ни скамеек, ни лесенок, ближний край был разрушен – на согнутых прутьях белели уродливые куски бетона. Я её не узнал.

– Что случилось? Кто тебя так?

– Пустяки, – сказала в ответ беглянка. – Когда я спешила тебе на помощь, с военного аэродрома под Сиверской мне вдогонку подняли два истребителя. Еле удалось увернуться.

– По тебе стреляли?!

– Да нет. Я тоже думала – неужели они откроют стрельбу? На каждом самолёте по две крылатые ракеты, они бы меня на кусочки разнесли. Ты знаешь, мне всё равно – хоть взорви водородную бомбу. Но под нами были посёлки, дачные домики. На полях работали люди. Страшно. А это – то, что ты видишь, – от удара о железнодорожный мост. Я немного не рассчитала, и на́ тебе – полюбуйся.

– Да-а!

Наступили ранние сумерки. В августе темнеет быстро, и от хвойных стволов по поляне поползла вечерняя тень.

– Если за дело взялись военные, то успокоятся они теперь не скоро.

– Пёс с ними, с военными. Я решила, то есть мне пришла мысль... Одним словом, существует одно местечко. В области Предсмертья, но это ничего не значит. Лично мне даже нравится постоянно жить под угрозой.

– Да, в этом есть своя прелесть. Как у Эдгара По, когда пленник лежит под опускающейся секирой. Интересное состояние, мне, как бомжу по профессии, такое состояние знакомо.

– Я знала, что ты будешь согласен.

– Конечно, почему нет? Маленькое уютное местечко. Мечта! Но... Ты помнишь о моём предложении? Насчёт сиротки? Ты согласна?

– Саша, Сашенька. Дурачок. Если бы я не была согласна, на черта нам с тобой куда-то тащиться? Залезай, будем прощаться с твоим негостеприимным домом. В нём всё-таки есть места, с которыми хочется попрощаться.

16

После прощания

Мы проживаем в Раю.

Здесь тихо, как на Земле, которую оставили люди.

Мы здесь одни.

Глава 1

Похищенная фотография

– ...А это Ванечка на картошке, в институте, семьдесят третий год. Вот он, слева, сырком закусывает, между штабелем и Никольским. Никольский был у них старостой. А это фотография школьная, здесь Ваня совсем молоденький. Видите, какой лысый? Это он по ошибке под полубокс однажды постригся. Оболванили его подчистую, а он видел себя в зеркале да молчал – парикмахерши постеснялся. Три дня его потом от учителей прятала.

Вера Филипповна как-то звонко и протяжно вздохнула и посмотрела на старушку в платке. Та водила шершавым носом, будто бы к чему-то принюхивалась. Вера Филипповна тоже повела носом и вдруг явственно ощутила, как с кухни потянуло горелым.

– Батюшки! – всплеснула она руками. – Вроде бы и гореть нечему! – Вскочила и убежала на кухню.

Маленькая старушка в платке сверкнула косящим глазом и, схватив со стола фотографию, спрятала её у себя под кофтой. Когда Вера Филипповна вернулась, старушка как ни в чём не бывало сидела на мягком стуле и прихлёбывала остывший чай.

– Чудеса, – сказала Вера Филипповна, – запах есть, а ничего не горит. Я уж и на площадку выглянула, думала – от соседей. И в форточку нос просунула – может, со двора, из помойки? И запах-то непонятный, будто крысу на сковородке жарят.

Вера Филипповна снова склонилась над фотографиями и полностью позабыла о происшествии.

– Все фотокарточки перепутались, альбом хотела собрать, а некогда – то да это. Ой, и кто ж здесь такой пьянющий? Крёстный это его, приехал тогда запойный. – Вера Филипповна улыбнулась и сразу же погасила улыбку. – Ванечка, ну за что же его так Бог наказал! Не курил ведь почти, не пил. Так, по праздникам, в выходные. Дружки его, это да, те уж точно закладывали. Один Боренька Дикобразов четверых алкашей стоил. Он один раз зимою от Ванечки без пальто ушёл, как раз январь был, у Ванечки день рождения. Так, представляете, через месяц звонит он моему Ваньке и спрашивает, не у вас ли, мол, я пальто оставил. Это месяц прошёл – опомнился!

Вера Филипповна взяла в руки несколько фотографий и перетасовала их, как карточную колоду. Потом бросила фотографии к остальным.

– Вы печенье-то, не стесняйтесь, ешьте. Кончится, я ещё принесу. И наверное, чай остыл. Давайте плесну горяченького.

– Нет уж, Вера Филипповна, сыта я, спасибо за угощенье. И телевизор я дома не выключила, вдруг взорвётся? Пойду я, поздно уже. – Маленькая старушка захлопотала, затянула на платке узел и поднялась. Росту в ней было ровно на полтора стула. – А этот, ну, тот, про которого вы мне давеча говорили, ну, который сюда из Сибири едет, чтобы Ванечку-то лечить, он когда же здесь, если не секрет, будет?

– На днях, а когда точно – не знаю. Из Ванечкиной редакции Оленька мне должна позвонить, сказать, какого числа поезд.

– А этот, который едет, он какая-нибудь медицинская знаменитость? Должно быть, главный специалист по прыщам?

– И по паутине, и по прыщам. Лапшицкий его фамилия.

Старушка вздрогнула при этих словах, завздыхала и навела на Веру Филипповну острый указательный палец. На пальце краснела яркая точка крови. Старушка сунула палец в рот, поморщилась.

– Иголка! – Она вытащила из кофты иголку. – Думала, потеряла, а она – вон она где, иголка-то. И палец об неё наколола. Нехорошо это, когда иголка теряется. К смерти это, или мясо подорожает.

– Тьфу на вас, Калерия Карловна. Скажете тоже – к смерти. Иголка-то отыскалась.

– Да уж. – Калерия Карловна уже ковыляла к двери. – Ванечке от меня привет. – Она уже была на площадке. – Вот ведь башка склерозная. Я ж ему гостинец несла. Яблочко наливное. Несла, да не донесла. Наверное, у себя под вешалкой на стуле оставила. Вы когда теперь у сына-то будете? Завтра? Ну так я вам его завтра и занесу. Сынку передадите, пусть скушает. Скажите, для витаминов.

Глава 2

Колька из 30-й квартиры

На лестнице было темно и пахло. Сыростью несло из углов – сыростью и кошачьим духом. Со двора, сквозь мутные стёкла, сюда заглядывала заоконная хмурь и, не найдя ничего весёлого, снова пряталась за тополиные кроны. Маленькая Калерия Карловна, лёгкая, как горная козочка, поскакала через ступеньку наверх. Проживала она под крышей, тремя этажами выше квартиры Веры Филипповны, на бывшей чердачной площади, перестроенной под временное жильё. Глазки её горели, как две тлеющих в темноте гнилушки, на губах шевелился шёпот.

На площадке третьего этажа от стены отслоилась тень, с головой накрыла Калерию Карловну и сказала тоскливым голосом:

– Стой, бабуля! Огоньку не найдётся? Считаю до трёх, на счёт три начинаю нервничать.

– Это ж сколько ты классов кончил, раз до трёх только считать научился? – Калерия Карловна рыбкой вынырнула из тени и твердокаменным остриём туфли прочертила в воздухе иероглиф. Невидимка переломился надвое.

– Ба... ба... бу... – По лестнице гулким эхом запрыгал крик. – Бабуля, ты что, вообще? Шуток не понимаешь? Я ж шучу, я ж тебя попугать хотел, я же Колька из тридцатой квартиры, я же – помнишь? – сундук тебе подымал, когда ты сюда въезжала.

– В общем, так. – Сухонькая рука старушки, как стрела грузового крана, держала Кольку из 30-й квартиры на весу над проёмом лестницы. Ворот его плаща потрескивал под тяжестью тела. Старушечья улыбка Калерии белела в полумраке, как кость. Голос её был спокоен, как голос мертвеца из могилы. – До трёх я тоже считать умею. Если не скажешь, кто тебя сюда подослал, на счёт три разжимаю пальцы. Раз...

– Шутка это была, бабуля. Сам я, без никого, честное слово, сам...

– Два...

– Бабушка, ну пожалуйста... Всё, что хочешь, проси, только не отпускай...

– Два с половиной...

– Я это, я один. Очень сильно выпить хотелось, а выпить не на что. Всем уже кругом должен. Вот с похмелья и пошёл на разбой.

– Ладно, Колька из тридцатой квартиры, сегодня я бабка добрая, сегодня я тебя, так и быть, прощаю. – Железная стрела крана аккуратно повернулась на месте и поставила неудачливого налётчика на твёрдую опору площадки. Ноги Кольки подогнулись в коленях, и он бы наверняка не выдержал, рухнул на голый пол, но старушка мускулистой рукой прислонила его к стене. – Но так просто ты от меня не отделаешься. Добро, оно денег стоит. А денег у тебя, я так понимаю, нет. И что ты мне там про похмелье-то? Выпить, говоришь, не на что?..

Придерживая Кольку за воротник и подталкивая в толстый загривок, старушка поволокла его на бывший чердак, а ныне её временную жилплощадь.

Глава 3

Цена опохмелки

– ...Да я, бабуля, да мы... – Колька рвал на груди рубаху и размазывал по щекам слёзы. – Слышь, бабуля, видишь вон на брюхе ожог... Я в Афгане в бэтээре горел, я, блин, родину защищал, я имею тройное мозговое ранение, а они, понимаешь, суки, понастроили себе лавок, сволочи, и шиш тебе, окромя как грузчиком, вот и ходишь всегда без денег.

Рука его потянулась к бутылке. Старуха хлопнула по руке ладонью, остановила.

– Всё, выпил, и будет. Остальное, когда договоримся о деле.

– Ну бабуля, ну полглотка. Для нормы же, не для пьянки. Я ж, пока до нормы не доберу, очень сильно метеоризмом страдаю, сказывается мозговое ранение. И вон ещё, посмотри... – Он вытянул над столом руки, и те запрыгали в непонятном танце, ногтями отбивая чечётку. – На балалайке, одним словом, играю, пока нервы после стакана не успокоятся.

– Помучайся, голубок, помучайся. Меня метеоризмом не испугаешь, я сама тебе такие ветры устрою, что полетишь отсюда до ближайшего кладбища. И грабли свои немытые спрячь. Небось, когда на лестнице безобразил, балалайку-то в сундуке держал. – Старушка Калерия Карловна упёрлась в Кольку колючим взглядом. – Ладно, Колька из тридцатой квартиры, – голос её стал мягче и взгляд теплее, – сегодня я бабка добрая и делаю тебе послабление. – Она плеснула на дно стакана вечнозелёного напитка «Тархун» из стоявшей рядом одноимённой бутылки. Затем внимательно посмотрела на Кольку, на его жёванное жизнью лицо, и добавила ещё тридцать граммов ядовитой сорокаградусной жидкости. От щедрот.

Колька выпил, утёр слезу, выступившую из-под прикрытого века, взял с тарелки пупырчатый огурец, другой рукой, уже не трясущейся, потянулся к деревянной солонке, палец, заранее обслюнявленный, щедро обмакнул в соль, посолил огурец пальцем и отправил целиком в рот.

– Ты Ивана Вепсаревича знаешь? – не дожидаясь, пока утихнет хруст, спросила Кольку Калерия Карловна.

– Ваньку? Знаю, как же не знать. Я ему, клещу подноготному, два года как пятерик должен. Так он, сволочь, даже ни разу не подошёл спросить. Проходит и как бы не замечает, брезгует. А я ему что, я ему без спроса, что ли, отдам? Нет, не отдам без спроса, мы ведь, блин, не Абрам Семёнычи, у нас собственная гордость имеется. Во. – Он согнул руку в локте. – Щупай, бабка, какой у меня бицепс.

– Ладно, вижу, что мужик сильный.

– Нет, бабуля, пощупай. И на левой пощупай. Да я таких Ванек, как Вепсаревич, на ладонь поставлю штук несколько и другой ладонью прихлопну.

– Тихо, ишь как со стакана разбушевался: «прихлопну»... Не надо мне никаких «прихлопну». Ты мне лучше скажи – есть ли у тебя из друзей кто-нибудь поначитаннее.

– Ну ты, блин, бабуля, даёшь. Да у меня все такие... Кащеев – он техникум по линзам закончил, полтора курса. Знаешь, какие он стихи пишет на день рождения? Закачаешься, какие стихи! Твой Есенин по сравнению с Васькой говно! Вот слушай. Так... бэ-бэ-бэ... начало не помню... Это он братану на двадцать лет сочинил. Тыры-пыры... «братан, поздравляю...» Бабуля, плесни малёхо, на донышко. Ежели тебе культурные люди для дела нужны, так я тебе весь Институт культуры в момент сосватаю. Гадом буду, налей, бабуленька!.. – Взгляд его вдруг сделался трезвым, и в голосе прорезалось удивление. – Слышь, бабуля, а это тебе зачем? Ну, там, Вепсаревич, Институт культуры и всё такое. Если кого пришить, то это, извини, без меня. Я за стакан тархуновки человека мочить не стану. – Колька помотал головой и демонстративно отодвинул стакан.

– Дурак ты, Колька из тридцатой квартиры, и мозги у тебя петушиные. Не надо мне никого мочить, а если бы и понадобилось, то тебя бы на это дело я уж точно не позвала. – Калерия недовольно фыркнула и продолжила строгим голосом: – Вепсаревич сейчас в больнице и пролежит там, наверное, ещё долго. Такая у Ивана болезнь. Короче, надо на время положить своего человека в больницу. К Ваньке. Надо, чтобы он с Вепсаревичем подружился. Послушал, что он говорит, вошёл в доверие...

– Я не понял, а на хрена? Ну, в смысле, входить в доверие? Ваньке что, известно, куда коммуняги золото партии заховали? Или он знает какие-нибудь атомные секреты? Да ты, бабуля, случаем, не американская ли шпионка? А то гляди, у меня с этим делом строго. Мне хоть ящик водяры выкати, я родину не продам.

– Да кому она нужна, твоя родина, с такими-то сивушными харями, как у тебя. Давно уже все секреты пропиты и всё золото разворовано. Не шпионить я человека в больницу хочу послать, а по личному интересу. Да ты, парень, хоть знаешь, из-за какой болезни Ваньку в больницу-то положили?

– Ну, язва, там, или по голове вдарили. Из-за чего ещё в больницу кладут?

– Язва, по голове... Узкий у тебя кругозор, Колька из тридцатой квартиры. Обо всём по себе судишь. А потому Вепсаревича в больницу-то положили, что открылась у Вепсаревича загадочная паучья болезнь, покрылся Вепсаревич прыщами и паутиной, и даже самые знаменитые светила медицинской науки не могут с этой болезнью справиться.

– Это что же, бабуля, получается. За какой-то стакан тархуновки я должен лучшего моего друга подвергать такому офигенному риску? Надо же! Отправить друга на вонючую больничную койку, чтобы микроб с заразного Вепсаревича на моего друга потихонечку переполз и сожрал ему организм! Где ж я дурака такого найду, который согласится за здорово живёшь инфекцией себя гнобить? Да ещё, говоришь, начитанного. Нет, бабуля, спасибо за угощение, а я пошёл.

– Что ж, иди, коль сумеешь, – ласково разрешила Калерия.

Колька собрался встать, попытался отлепиться от стула, но зад его почему-то не отлеплялся. Да и стул словно сросся с полом, пустив в дерево надёжные корни. Колька, уперевшись в края, сражался с проклятым стулом, но толку не было никакого. Его рожа, и без того красная, сделалась и вовсе пунцовой.

– Эй, бабуля, что за дела – жопу клеем к стулу приклеивать! – Колька едва не плакал. – Я же брюки себе попорчу, лучшие мои брюки, почти не ношенные. Я ж их на заказ шил, ещё на свадьбу, когда первый раз женился.

– Интересно бы увидеть ту дуру, которая за тебя замуж пошла. В тебе ж мужского только эти брюки и есть, – улыбаясь, отвечала ему Калерия Карловна. – А выйдешь ты отсюда тогда, когда на все мои условия согласишься и подпись на бумаге поставишь.

– Бабуля, какая подпись, какие ещё условия? Блин, ну отцепись ты от меня наконец, – ударил он по ножке стула ногой и тут же взвыл от неожиданной боли. Из ножки торчал сучок, он-то и принял удар ноги на себя, порвав Кольке полосатый носок и больно поцарапав лодыжку.

– В родном доме и стулья помогают. – Бабка довольно хрюкнула. – А вот ты помощи не дождёшься, хватит. Дважды я тебе уже помогла. Первый раз, когда ты над пролётом висел. Второй – когда помирал с похмелья. Так что хочешь ты или нет, а выслушать тебе меня всё равно придётся. Дальше – твоя забота. Захочешь отсюда уйти – уйдёшь. Только вот живым или мёртвым – от тебя одного зависит.

Колька сидел обмякший и неслышно матерился себе под нос. Громко материться он не решался – боялся коварной бабки. Услышав её последнюю фразу, он вздрогнул и обалдело кивнул.

– И правильно, и давно бы так, – ответила на кивок старушка. – Кому ж мёртвому уходить-то хочется. А то он, видите ли, друга своего пожалел. Да не бойся ты, дурачок, за друга. Незаразная болезнь у Ивана. Если б была заразная, полгорода бы в паутине ходило и не было бы тогда у меня хлопот. Взяла бы на улице первого попавшегося придурка, дала бы ему на водку и всё про его паутинную болезнь выведала. И ни ты бы мне не был нужен, ни твой друг.

– Извиняюсь, а вам Ванькина паутина зачем? Она что, какая-нибудь особенная?

– Ты, гляжу, умнеешь прямо на глазах. Да, особенная. Потому мне и нужно узнать секрет – как это она у него такая выходит. Я ведь чего хочу – наладить частное прядильное производство. Из прочной паучьей нити шить для людей одежду. Запатентую себе патент, арендую площадь, найму сирот из какого-нибудь детдома. Вот такая моя программа-минимум.

Раскрыв рот и вытаращив глаза, Колька слушал Калерию Карловну. Когда старушка закончила, он с минуту хлопал ресницами, не издавая ни звука. Затем радостно потёр руки:

– Ну ты, бабка, миллионерша. Это надо же – шить из паутины одежду. Это же... – Он хлопнул кулаком по колену. – Это ж, ё-моё, додуматься надо!

– Если дело пойдёт, – подмигнула ему старушка, – ты тоже в стороне не окажешься, будешь в доле. И товарища твоего не обижу, который в больницу ляжет. Для начала плачу ему полтинник за трудодень. Плюс аванс. Плюс премия, когда из больницы выйдет. Товарищ твой, сам понимаешь, должен быть надёжный и неженатый.

– Предлагаю в качестве кандидатуры себя. Я надёжный, я уже неженатый, я книжку про Тарзана читал.

– Нет, Колька, тут одной книжки мало. Вепсаревич, он человек известный, вращается в литературных кругах, сочиняет и других правит. Ты к нему подход не найдёшь. Опять же, ты ему второй год пять рублей не можешь отдать, какое ж к тебе доверие. Так что ищи человека. Сроку тебе даю до завтра. Не найдёшь, пеняй на себя.

– За полтинник-то, не найду? Да за полтинник в день хоть кто согласится. Плюс аванс с премией.

– Мне не нужен хоть кто. Нужен мужик приличный, разговорчивый и начитанный.

– Тогда это Глюкоза. Или Доцент. А ничего, если человек заикается?

– Слушай, Колька из тридцатой квартиры, у твоих приятелей имена-то есть? Что ты мне какой-то блатняк подсовываешь? Доцент, Глюкоза... Скокари, небось? Щипачи? Из зоны, небось, годами не вылезают?

– Не-е, всё честно, люди приличные. Это их в детстве так во дворе прозвали. С той поры и прилипли прозвища. И фамилии у них имеются, а то как же. Доцент – Чувырлов, Глюкоза – Хлястиков.

– Ладно – Чувырлов, Хлястиков... Приводи любого, там разберёмся.

– А как же его в больницу положат? Туда ж бумажка нужна, типа, ну, направление.

– Это уже моя забота.

– Тогда до завтрева или как? – Колька подозрительно посмотрел на стул, затем поёрзал по нему задницей, проверяя. Стул вёл себя на этот раз вполне мирно, позабыв свои захватнические намерения. Даже гадский сучок на ножке, покусившийся на Колькин носок, то ли обломился при ударе о ногу, то ли снова втянулся в дерево.

– Ступай, герой, – сказала Калерия, поднимаясь. – Подпись только свою поставь и иди. И завтра чтоб был с товарищем.

Глава 4

Операция «Троянский конь»

Едва за гостем закрылась дверь, Калерия Карловна открыла пошире форточку, чтобы выветрить Колькин дух. Стол мгновенно был очищен от следов Колькиной опохмелки, и место пустой бутылки заняло небольшое блюдечко с засахаренными мухами-пестрокрылками. Рядом с ним чуть позже возник графинчик с жидкостью приятного цвета.

– Карл, – махнула бабка рукой, – где ты там? Выходи.

– Сей момент, мамуленька, сей момент, – раздался с потолка голос, и на тонкой блестящей нити на стол спустился маленький арахнид. Ловко перебирая лапами, он приблизился к блюдцу с мухами, и бульбусы на кончиках его пальпусов задёргали хитиновыми придатками.

– Видал гостя? – кивнула на дверь хозяйка. – Вот с такими мерзкими типами мне приходится иметь дело.

– Да уж. – Коготком хелицеры арахнид подцепил муху и приблизил её к нижней губе. Все три ряда его хитрющих глаз заблестели в предвкушении удовольствия. – По какому поводу угощение?

– А то ты, Ка́рлушка, не догадываешься. Отвальная, повод знатный. – Бабка ототкнула графинчик и понюхала стеклянную пробку.

– Кто ж отваливает? Не я ли? – хитрым голосом спросил арахнид, косясь на бабку заднебоковыми глазами второго ряда.

– Ты, – ответила Калерия Карловна, наполняя себе гранёную рюмку.

– И куда? – спросил арахнид, уже справившийся с первой порцией угощения и собравшийся приступить ко второй.

– К Вепсаревичу Ивану Васильевичу, в больницу. – Медленными маленькими глоточками старушка опорожнила рюмку, поставила её рядом с графином и потянулась рукой к закуске. Выбрала на блюдце самую аппетитную муху и отправила себе в рот.

– К Вепсаревичу Ивану Васильевичу, в больницу, – скучным голосом повторил арахнид. Затем разделался с мухой в сахаре, развёл в стороны две пары ходильных ног и, запрокинув головогрудь к потолку, запел тоненько, на манер Козловского:

Резко оборвав пение, арахнид уставился на Калерию Карловну сразу всеми рядами глаз:

– Как там, маменька, в притче у Соломона сказано? «Паук лапками цепляется, но бывает в царских чертогах». За какие же такие тяжкие прегрешения уготована мне столь унылая участь? Вместо царских чертогов – в больницу, да ещё к какому-то Вепсаревичу! Кто он хоть, Вепсаревич этот? Бог, царь, герой?

– Сосед это наш болезный. Живёт тремя этажами ниже. И не тебе у меня про него спрашивать. Ты ж, Карлу́ша, каждого на нашей лестнице знаешь.

– Разве всех этих двуногих запомнишь, когда все они на одно лицо. Ну и что тебе от Вепсаревича надо? Долг стрясти? Отравить, чтоб не мучился? Сжечь, к чертям, вместе со всей больницей?

– Погоди, Карлу́нчик, не умничай. Сперва выслушай, а потом говори.

Старуха вытащила из-за пазухи фотографию и положила между графином и блюдцем.

– Вот он, наш больничный красавец. Снимок старый, десятилетней давности. Теперь Иван Васильевич не такой. Нынче он покрыт паутиной – такая у него загадочная болезнь. Твоя задача, Ка́рлушка, следующая: сразу, как попадёшь в больницу, тихонечко, желательно ночью, когда Вепсаревич спит, обследовать его паутину – какая она, из чего сделана, скорость роста, коэффициент растяжения... И главное, что у него под ней. То есть нет ли на теле под паутиной каких-нибудь рисунков, знаков, чертежей, надписей.

– ...Знаков, чертежей, надписей, – механически повторял арахнид.

– Только выяснить это надо как можно скорее. Пока нас не опередили.

– ...Пока нас не опередили. – Арахнид вздрогнул и удивлённо посмотрел на старуху. – Конкуренты? – Хелицеры его нервно задёргались. – Давить! – Он сделал соответствующее движение. Затем спросил осторожно: – Кто?

– Едет сюда один из Сибири. Лапшицкий. – Калерию Карловну передёрнуло, едва она произнесла это имя.

– Лапшицкий, – повторил вслед за ней арахнид. – Не слышал про такого. Он кто?

– Многого рассказать не могу, но слухи про него ходят разные. Живёт он не то под Красноярском, не то в Красноярске. Считается там самый главный шаман. Особо интересуется всем, что связано с пауками и паутиной.

– Лапшицкий... То ещё имечко. Пша-пша, Цэхэша, Вэпэша, лапша...

– Лапшицкий – это его фамилия, а имя у него Шамбордай. Считается, что он наполовину поляк, наполовину тувинец.

– Как это?

– А дьявол его поймёт. Вроде бы в давние ещё времена какой-то ссыльный из польских шляхтичей, которому революционеры голову задурили, через что он, собственно, в Сибирь-то и угодил, влюбился в дочку одного кочующего шамана. Папашу, кажется, сами тувинцы с насиженного места и стронули – за то, что как-то он не по науке шаманил, а может, просто кому дорогу перебежал, камлал, к примеру, в чужом приходе или брал на две овцы больше, чем полагается. Вот от этой неожиданной связи тувинской девушки и польского дворянина и появился на свет Шамбордай Лапшицкий. Хотя, возможно, всё это сплошное враньё и сам Лапшицкий этих сказок распространитель. Но то, что он действительно способен на многое, подтверждается кое-какими фактами, и некоторые из них засвидетельствованы в научной литературе. Первый известный мне случай, связанный с именем Шамбордая, произошёл в селе Константиновка неподалёку от Красноярска...

* * *

Было это на исходе Гражданской войны, власть формально принадлежала большевикам, но белые то и дело выбивали из села красных, хозяйничали там день или два, а потом уходили, почувствовав, что пахнет палёным. Лапшицкий тогда арендовал у константиновского комбеда большой национализированный особняк, до событий семнадцатого года принадлежавший местному помещику графу Хевронскому, и в бывшей графской оранжерее разводил мух. Как писал об этом «Сибирский энтомологический вестник», откуда, собственно, эта информация и почерпнута, «в научных и народно-хозяйственных целях». Так вот, тот же «Вестник» в качестве сопутствовавшего научным разработкам курьёза упоминает случай, когда стая стомоксисов, в просторечии мух-жигалок, числом около двух биллионов особей сожрала казачью сотню, совершившую набег на деревню. Сожрала полностью, до костей, вместе с их лошадьми. Деревенские, те заранее попрятались по домам, заперев ставни и законопатив хлева, иначе от людей и от их скотины тоже остались бы одни обглоданные скелеты. Мухи затем три дня терроризировали окрестности, пока не появились полчища хальтикусов, пауков-сенокосцев, известных истребителей мух, а чёрные жужелицы и жуки-стафилины, выползшие из ближайших лесов, не набросились на ямы с мусором и навозные кучи и не уничтожили мушиные яйца и личинки.

* * *

– Сдаётся мне, – хитро подмигнула старушка, – этот красный шаман не только на народное хозяйство работал. Финансировала его, похоже, РККА, разрабатывавшая в те горячие времена новое биологическое оружие.

Карл, понурив головогрудь, внимательно слушал свою хозяйку. Единственная реплика, поданная им во время её рассказа, была чисто математической.

– Биллион – это тысяча миллиардов, – задумчиво произнёс он. – Значит, всех его мух хватило бы, чтобы сорок четыре раза протянуть мушиную ниточку от Земли до Луны? Это же обалдеть сколько!

– Ещё одна история, связанная с именем Шамбордая, случилась перед самой войной с фашистами, – продолжила своё информационное сообщение бабка, предварительно смочив горло новой рюмкой напитка. – В печатном виде подробно об этом не говорилось, единственная небольшая заметка была опубликована в «Красной звезде» в марте сорок первого года...

Далее Калерия Карловна рассказала следующее.

* * *

На маленьком полустанке под Боготолом при посадке в поезд, следовавший в Красноярск из Лесосибирска, бригадой рабочих-путейцев был задержан некто по фамилии Харахордин, оказавшийся крупным шпионом, выполнявшим задание иностранной фашистской разведки. После того как шпиона доставили под охраной в Краевое управление НКВД, на теле у него под обильным слоем растительности были обнаружены секретные записи, носящие оборонный характер. Шпион сознался, что в поезд садился для того, чтобы встретиться с резидентом, который должен был его в вагоне побрить и скопировать оборонные сведения с целью передачи их заграничным хозяевам. Таково было официальное газетное сообщение, поступившее из Западно-Сибирского военного округа за подписью корреспондента «Красной звезды» старшего лейтенанта Сапего.

* * *

– На самом деле, – уверенно заявила старушка, – никаким шпионом пойманный Харахордин не был. И в поезд он садился не для встречи с высосанным из пальца мифическим резидентом. Это мне известно доподлинно из источника, которому можно верить. И обильный слой растительности на теле задержанного не имел ничего общего с обычным волосяным покровом. Это была самая настоящая паутина, выделяемая специальными железами. В поезде же его действительно ждали. И ждал Харахордина не кто иной, как Лапшицкий. Ждал, да не дождался. Вставила Шамбордаю палку в колёса развернувшаяся тогда по стране кампания по повышению среди населения бдительности. Откуда взялся этот Харахордин, неясно. Что с ним стало потом, неведомо. Были на нём письмена или это лишь плод фантазии красноярских энкавэдэшных следователей, выполнявших спущенный сверху план по поимке шпионов и диверсантов, тоже остаётся загадкой. Но очень уж тот довоенный случай напоминает нынешний. Я про Вепсаревича с его паутиной. И опять же, там и здесь Шамбордай.

Калерия Карловна перевернула вверх дном графин, но оттуда не вытекло ни полграмма. Оказывается, пока она говорила, рука её то и дело тянулась к рюмке, которую перед тем сама же своевременно наполняла. Она поставила опустевший графин на стол, встала и подошла к буфету. Когда она вернулась к столу, в руке у неё было розовощёкое яблоко. Калерия поднесла яблоко почти вплотную к паучьей морде.

– Кто первый прочитает скрытые под паутиной слова, тот и станет управлять миром. – В глазах её заиграл огонь. – Надеюсь, ты понимаешь, что это значит? Это значит – людишкам скоро придёт конец. – Закатив глаза от восторга, она тыкала в арахнида яблоком. – Мы покроем мир паутиной, и он вновь будет принадлежать паукам. И я... то есть мы с тобой в этом новом паучьем мире станем главными... станем единственными... станем теми, кто... В общем, сам понимаешь, кем мы с тобой тогда станем. – Калерия вдруг сделалась строгой. Эйфория её ушла, сменившись будничным, деловым настроем. – Завтра мать Вепсаревича пойдёт в больницу навещать сына. Я с ней передам это яблоко, ну, вроде бы как гостинец. Здесь на черенке дырочка, внутри черенок пустой. Ты в него завтра спрячешься и в яблоке проникнешь в палату. А там уже сам прикидывай, судя по обстановке. Ты же у меня умница, Карлушо́ночек.

– Предлагаю назвать операцию «Троянский конь», – важно сказал представитель несгибаемого племени арахнидов, будущий его повелитель.

– Называй как хочешь, для меня главное – результат. И нельзя, чтобы нас в этом деле опередили.

Глава 5

Кто не дружит с кипячёной водой

Ванечка, Иван Васильевич Вепсаревич, уже третью неделю мучался в ИНЕБОЛе, что в переводе на нормальный язык означало: Институт Неопознанных Болезней. Мучался он вдвойне – во-первых, от неизвестности, а во-вторых, от назойливых визитов врачей, слетавшихся на его болезнь, как осы на малиновое варенье. Вот и сейчас, услышав шарканье и шум в коридоре, он заранее приготовился к унижениям. Дверь открылась, запахло спиртом. На пороге стоял главврач; из-за толстой его спины выглядывали чьи-то очочки.

– Вы, Вепсаревич, лежите, вы у нас уникум, раритет, лично я бы к вам и скальпелем не притронулся, в смысле вашей редкой болезни, даже если бы знал причину. – Главврач вплотную подошёл к койке, запах спирта сделался гуще. – Его от нас Военно-медицинская академия хотела переманить. – Главврач теперь обращался к своему невзрачному спутнику, человеку в очках и с усиками на высохшем, испитом лице. – Только им с нами тягаться слабо, у них руки чуточку покороче. – Главврач подмигнул Ивану Васильевичу и, низко наклонив голову, обдал его спиртовым настоем. – А что, уникум, как вы насчёт этилового? Дерябнете с нами по полмизинца? Знакомьтесь, это Володька, мой, так сказать, коллега, он тоже по медицинской части. Можете звать его просто Вольдемар Павлович, он не обидится. Я чего его сюда притащил: вас живьём показать – для этого; он же, Фома неверующий, не верит, что такое бывает. Думал, я лапшу ему на уши вешаю, он мне даже коньяк проспорил. Кстати, Вова, с тебя коньяк. Сам побежишь или я практикантам свистну? – Главврач радостно потёр руки, распахнул на себе халат и извлёк из кармана брюк плоскую пластмассовую бутылку.

Иван Васильевич судорожно сглотнул, он представил ядовитое жало в горле, вывернутый наизнанку желудок, вонючие грязно-жёлтые пятна, расползающиеся по постели. Повертел головой, отказываясь.

Но главврач уже отвинчивал пробку, опрокидывал бутылку в стакан, стоявший тут же, рядом, на тумбочке, а Володя, Вольдемар Павлович, разворачивал носовой платок со спёкшимся бледно-жёлтым сыром.

– Давай, давай, Вепсаревич, главврач я здесь или кто? Сегодня можно, сегодня я разрешаю. – Как-то сразу он перешёл на «ты», навалился тяжёлым боком на Ивана Васильевича и вложил ему стакан в руку. – Вот сдам тебя в июле в Кунсткамеру, тогда уж точно никакой выпивки. Будешь вместе с двухголовым телёнком школьников пугать на каникулах. Так что пей, пока разрешают. Пей и сырком закусывай. Про Кунсткамеру – это такая шутка.

Иван Васильевич скрючился на койке стручком, зажмурился и скорым движением опрокинул в себя стакан. Ожидая ножевого удара, он напрягся, как осторожный боксёр, полностью отключил дыхание и прислушался к своему организму. Организм молчал – должно быть, хотел добавки.

– Иван... – Человек по имени Вольдемар мялся, не зная, как к Ванечке подступиться. – Вы... Вам... У вас... – Наконец он принял на грудь свою порцию огневой жидкости и выпалил на одном дыхании: – Бородавки мы в детстве ниточкой удаляли. Берёшь ниточку, затягиваешь бородавку петлёй – покрепче, покуда терпишь, – утром просыпаешься, а она отсохла.

– Молодец, Вова. Всегда знал, что ты плохого не посоветуешь. – Удобно устроившись на койке в ногах Ивана Васильевича, главврач выскребал из пегой своей бородёнки застрявшие крошки сыра и поштучно отправлял в рот. – Помнишь, как на четвёртом курсе ты у трупа в морге письку отре́зал? А потом девчонок на лекциях этой писькой пугал? – Главврач подмигнул Ванечке и поболтал перед его носом бутылкой. – У нас, медиков, как говорится? Между первой и второй перерывчик небольшой! Давайте, дорогой, дёрните. А то какой-то вы замудоханный, ни разу даже не улыбнулись. Вова, распорядись.

Вова распорядился, и опять горючая жидкость из стакана перетекла в желудок. Вторую порцию организм принял без колебаний. Не побрезговал и сырком.

– Да, Вепсаревич, – деловито сказал главврач, наполняя очередной стакан, – скоро жди пополнение. В смысле, сюда, в палату.

– Как? – Ванечка впал в рассеянность; с ним это бывало всегда, когда количество выпитого спиртного переваливало за стограммовую планку. – В смысле, кто?

– Хрен его знает кто. Негр не негр, и болезнь у него не пойми какая. К нам он по направлению от губернаторской шайки-лейки. Звонили сегодня, чтоб койку ему готовили.

– Так негр или не негр? – спросил за Ванечку Вольдемар Павлович. – Был у меня на практике один негр, всё к бабам в лаборатории лез. Подойдёт со спины, схватит за задницу и стоит довольный, пока ему об рожу лабораторную посуду колотят. Мазохист был, одним словом. Кончал от нанесённых ему лицевых увечий. Морда была вся в шрамах, как у Патриса Лумумбы...

– А почему сюда-то? – задал Ванечка резонный вопрос. – Палата же на одного человека. Сюда и койку-то лишнюю не поставишь. Неужели в клинике такой дефицит мест?

– Ну, койку-то мы как-нибудь втиснем. Тумбочку вон к стенке перекантуем. А почему сюда?.. – Главврач смотрел на пустой стакан, зажатый в волосатой руке, и в глазах его читалась тревога – то ли от заданного вопроса, на который он не помнил ответа, то ли от сиротливого зрелища пустой тары, невыносимого для любого нормального человека мужского пола. – Да, действительно, а почему сюда? Что-то мне директор по этому поводу говорил, нёс какую-то лабуду. Слушай, а не всё ли тебе равно? Новый человек, новые разговоры. Небось, устал уже на одни наши халаты глядеть. А тут, может, свеженькое чего услышишь.

Главврач встал, оправил халат, спрятал в брюки пустую бутылку, взглянул на часы, вздохнул:

– Пора продолжать обход. Давай, Володя, вставай. В шестой палате человек-рыба бунтует. Женщину ему, видите ли, подавай...

Когда за ними закрылась дверь, Ванечка достал из-за тумбочки свёрнутый лист картона, развернул и разложил на коленях. Громкое название на листе, нарисованное ядовитым фломастером, приглашало прислушаться к содержанию. Это была стенгазета «Голос 3-го отделения», для которой Иван Васильевич пописывал от безделья стишки.

Сбоку на разлинованной полосе был нарисован крест, торчащий из стилизованного надгробия. На надгробии в кривоватой рамке оставалось дописать эпитафию, которая начиналась так:

Вепсаревич покрутил карандаш и вписал уверенной рукой мастера:

Глава 6

Как арахнид Карл стал жертвой неизвестного алкоголика

С утра Вере Филипповне позвонили. Звонила Оленька, секретарь издательства, в котором работал её занемогший сын.

– Вера Филипповна! Как Иван? – спросила она после скороговорки приветствия. Выяснив, что с Ванечкой всё по-прежнему, она сразу же вывалила на Веру Филипповну ворох нижайших просьб. – Вера Филипповна! Выручайте! Без Ванечки ну просто беда! У нас сроки, понимаете, сроки! Вы же ему всё равно передачи носите. Ну пожалуйста, ну передайте ему папочку с рукописью! Тоненькую, страниц на двести. Чтобы к будущему понедельнику он проверил и нам вернул.

– Оленька, я бы рада! Да ведь там у них в ИНЕБОЛе на вахте звери, а не вахтёры. Туда ж и передачи-то только через окошко берут и чтобы в открытом виде. И по весу чтоб не более килограмма.

– Вера Филипповна, так, может, через окно? На верёвочке, как в роддоме? Или врачу какому-нибудь бутылку коньяка подарить? Мы б купили, а вы б врачу отнесли. А? Пятизвёздочного бутылочку?

– Забор там, Оленька, и никакого подхода нету. А коньяк? Ну прямо не знаю... Нет, не буду, у меня не получится, не умею я это делать. Да и врачи там все какие-то неживые. Ходят будто всегда с похмелья – рожи красные, голова пригнута, говорить и то по-человечески не умеют, а если скажут, так одни сопли на языке – жуют, жуют, а не разберёшь что. Нет, Оленька, не могу. Ну а что там этот специалист из Сибири? Когда будет-то? А то уж прямо заждались.

– Ах да, Вера Филипповна, хорошо, что напомнили. Я сама вам собиралась звонить, да с этой нынешней нервотрёпкой всё на свете забудешь. Телеграмма была вчера. В среду этот красноярский товарищ будет у нас в издательстве. Я вам позвоню, когда встретим. Жаль, Вера Филипповна, что папочку Ивану не передадите. Мы уж так на вас надеялись, так надеялись. Может, всё-таки попробуете, вдруг выйдет? А то наш Николай Юрьевич сам не свой из-за этой рукописи. У нас сроки горят и планы!

Поохав ещё с полминуты, Оленька положила трубку.

* * *

Арахнид Карл сидел в яблочном тайнике и на чём свет стоит клял человеческую породу. Особенно отдельных её представителей в лице Вепсаревича Ивана Васильевича, ради которого была заварена эта каша, и матушки его, Веры Филипповны, из-за которой он уже полтора часа сидел в холодильнике и мёрз, как немец в зимних окопах под Сталинградом. И Калерия Карловна хороша! Нет чтобы принести это сволочное яблоко на час-полтора попозже, перед тем как Ванечкина мамаша намылится выходить из дому. Он сидел и злился, злился и наливался ненавистью, и это его хоть как-то да согревало. Он строил планы один величественней другого, и все они сводились к одной картине. Совсем скоро, представлял он, настанет то счастливое время, когда они, паучий народ, избавят землю от двуногих уродов. Мир будет принадлежать им, восьмилапым венцам творения, а людишек если и оставят живыми, то исключительно в качестве бурдюков с пищей, да и то собранными в специальные резервации, обтянутые особо прочной, не поддающейся ни огню, ни ножу, ни химии паутиной.

А этого дурака Анашку, выдающего себя за паучьего Дарвина и смущающего молодые умы, злорадно размышлял Карл, они когда-нибудь скормят птицам, а после выкинут из всех паучьих учебников, из всех школьных и университетских курсов, как когда-то выкинули людишки человеческого академика Марра. Тоже мне, теория эволюции. Сперва рак, затем ракопаук, а далее уже и мы, пауки. Рак, он и в мезозое рак. Ракопаук был занесён на Землю метеоритом, осколком взорвавшейся планеты Пандоры, не сам, конечно, ракопаук, а окаменевшие ракопаучьи яйца, которые здесь уже, на Земле, высидела какая-то страдающая бесплодием паучиха.

Но с этим-то извращенцем ладно. Главная беда – люди. Карл вспомнил все обидные клички, которыми их, пауков, наделили. Мизгирь, муховор, тенетник. А пословицы! «Лови паук мух, пока ноги не ощипали». Это надо же такое придумать! Ужас!

Так он сам себя распалял, пока дверца холодильника не открылась и вместе с яблоком и другими продуктами, приготовленными для передачи в больницу, Карл не выбрался из холодного чрева. Операция «Троянский конь» началась.

* * *

Вера Филипповна села в 31-й троллейбус, переехала Тучков мост, зажмурилась от яркого солнца, отражавшегося от адмиралтейской иглы, а когда открыла глаза, увидела свободное место, которое тут же и заняла. Троллейбус плавно покачивался, и Веру Филипповну разморило. Проснулась она оттого, что чей-то настырный локоть тыкал её под бок. Троллейбус пересекал Съезжинскую. Вера Филипповна чуть подвинулась и посмотрела на пассажира справа. Сидящий у окна дядечка успокоил свой нервный локоть и срывающимся голосом произнёс:

– Мамуля... хлеба корочки не найдётся?

– Хлеба? – удивилась Вера Филипповна и внимательно оглядела соседа. На бомжа он вроде был не похож, на голодающего с Поволжья тоже. Костюмчик, правда, был на нём не ахти, потёртый, можно сказать, костюмчик. И нос был подозрительно фиолетовый, но нынче в городе таких чернильных носов, считай, у каждого четвёртого жителя.

– Хлеба, плавленого сырка, ватрушки, яблока, хоть чего. – В глазах соседа жила надежда и глубокая человеческая тоска.

«Язвенник, – подумала Вера Филипповна. – Обострение, а ничего под рукой нет. Надо выручать человека».

Она раскрыла пакет, покоящийся на её коленях, и первое, что ухватил взгляд, было яблоко, соседкин гостинец.

«Ничего, Ваня переживёт, а Калерии я говорить не стану. Передала и передала, спасибо ей за сочувствие».

Вера Филипповна протянула соседу яблоко. Тот, не поблагодарив ни словом, принял её подарок и спросил, сглатывая слюну:

– Мать, а стакан есть?

– Нет, – ответила она простодушно.

– Хреново, мать, без стакана-то. Водка ж всё-таки, не портвейн. А и пёс с ним, со стаканом!

Он достал откуда-то из-за пазухи маленькую палёной водки, пальцем сковырнул пробку и в какие-нибудь десять секунд высосал содержимое пузыря. Затем шумно перевёл дух, потёр яблоко о потёртый локоть и засунул целиком в рот. Вместе с Карлом и черенком. Операция «Троянский конь» провалилась, едва начавшись.

Глава 7

Сосед по палате

Негр был голый.

Негр был в красных штанах.

Негр был чёрный, лиловый, коричневый и блестящий.

Негр курил трубку.

Но звали его не Тибул. И трубки он, естественно, никакой не курил, в палате хоть трубку, хоть беломор – закуришь, так тебя сразу же из больницы пинком под зад и на улицу. Штаны, правда, были красные – красные тренировочные штаны с белым лампасом до самых штрипок. Так что голым негр был разве что выше пояса, между полами распахнутого халата и на малом участке тела от тапок и до концов штанин.

Сначала втащили койку. Долго не попадали в дверной проём, примерялись и так и этак, затем, обливаясь похмельным потом, два хмурых санитара в халатах наконец догадались повернуть её боком, после чего внесли. Следом за койкой и санитарами вошёл негр.

– Муча́чос по несчастью? – обратился он к Ивану Васильевичу на чистом русском, когда они остались одни. – Интересное у вас заведение. На окнах решётки, на вахте сплошные мордовороты. Не больница, а одесский кичман.

– Да нет, ничего, не жалуемся. Кормят прилично, телевизор, библиотека...

– Библиотека? А насчёт этого у вас как? – Негр звонко щёлкнул блестящим ногтем себя по горлу. – Заначечная какая-нибудь имеется?

Иван вспомнил вчерашний спирт и утренний туман в голове.

– Ну, не знаю. Разве только с врачами договориться... – Он безнадёжно развёл руками. – А вы к нам сюда надолго?

– Надолго, ненадолго – посмотрим. Как вылечусь от своей заразы, так и смоюсь отсюда к едрене-фене. Заначечной, значит, нету. Это плохо. Русского человека лечит только одно лекарство. – Негр поскрёб щетину на подбородке. – А медсёстры?

– Что медсёстры? – не понял вопроса Иван Васильевич.

– Слушай! – Негр рассмеялся весело, обнажая кривоватые зубы. – Ну хорошо, ты не пьёшь, это ещё понятно. Печень, там, селезёнка. Но когда мужику пошла такая халява... Один в палате, жена далеко, на работу ходить не надо – сплошная свобода действий.

– А-а-а, так вы в этом плане? – смутился Иван Васильевич.

– В этом, в каком же ещё! Телевизор я и дома смотреть могу.

– Тэк-с, уже познакомились. – Из-за двери появились главврач и Семёнов Семён Семёнович, завотделением. – Чувырлов... э-э-э...

– Альберт Евгеньевич, – подсказал главврачу Семёнов.

– Можно Алик, – осклабился негр, протягивая главному руку.

Тот, не замечая руки, медленно прошёл вглубь палаты, остановился у зарешеченного окна, глядящего на больничный двор, повернулся и внимательно посмотрел на новенького.

– Сегодня, Альберт Евгеньевич, отдыхайте, на сегодня у нас с вами никаких процедур. Иван Васильевич вам объяснит, что к чему – где душ, где столовая, где кабинеты. Он у нас почти старожил, три недели уже как мучается... Мучаетесь, Иван Васильевич, мучаетесь, – ответил он на смущённый Ванечкин взгляд, – кому ж не хочется из больничных стен. Я бы тоже мучался, был бы на вашем месте. Сейчас придёт сестра-хозяйка с бельём, – он уже снова обращался к Ванечкиному соседу, – койку вам застелет, воду сменит в графине. Так что приобщайтесь к больничной жизни, втягивайтесь. Будут вопросы, спрашивайте у дежурной сестры или у Семёна Семёновича.

Главврач кивнул на заведующего и важным, степенным шагом двинулся к выходу из палаты. Семён Семёныч задержался в дверях, зачем-то подмигнул новенькому и покинул палату тоже.

– Серьёзный дядька, – новичок показал на дверь, – хотя, сразу видно, алкаш. Все медики алкаши, потому что работа такая, со спиртом связана. Тут не хочешь, а алкашом станешь. – Он радостно потёр руки. – Все медики алкаши, все медсёстры – бляди. И надо этим умело пользоваться, извлекать, так сказать, моральную и материальную выгоду.

– Душ у нас в конце коридора, – вспомнил Иван Васильевич наказ главврача. – А столовая рядом с залом, где газеты и телевизор...

– Ты женатый? – перебил его негр Алик, развалившись на незастеленной койке и почёсывая шоколадную грудь. Волосы на шоколадной груди были почему-то белёсые, должно быть выгорели на африканском солнце.

– Я? Нет, – ответил Иван Васильевич и тут же, спохватившись, поправился: – Сейчас нет.

– Ага. Значит, как и я, разведённый. А с бабами у тебя как?

– По-разному.

– А мне тут одна попалась. Лобок у неё, значит, бритый, а на лобке – просекаешь? – татуировка: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

– Данте, «Божественная комедия», «Ад», песнь третья, стих девятый, – прокомментировал Ванечка.

– Ёкалэмэнэ! – восхитился Алик. – Да ты прямо профессор! Академик наук! Ну, блин! Я тоже, когда баб себе выбираю, предпочитаю умных. Вот, к примеру, еду, скажем, в метро. Вижу, баба кроссворд разгадывает. Заглядываю бабе через плечо, смотрю на кроссворд и сразу определяю, дура баба или не дура. Если она, к примеру, не знает реку в Африке из пяти букв, то на хрена мне, спрашивается, такая баба нужна. О чём я с ней базарить буду после работы. Слушай, а ты чего, правда профессор?

– Нет, редактор. Работаю в издательстве, издаю книги.

– И хорошо платят?

– Ну не то чтобы хорошо, скорее наоборот.

– Не понял. Раз платят хреново, какого хрена тогда работаешь? Ты ж умный, ты ж этого... ну, который у бабы был на лобке, наизусть помнишь. Если б я был с такой башкой, как твоя, то давно бы уже в Штатах в фазенде жил, чтобы негры вокруг меня мух опахалами отгоняли, а голливудские бляди шампанским с утра отпаивали. Это ж только при совке было, когда, паши не паши, всё равно в результате хрен. И что, в издательском деле все такие, как ты, безденежные?

– Ну почему же. Это уж кому повезёт. А вообще-то, всё от начальства зависит.

– А у тебя, значит, начальство херовое? Раз своих же работников по деньгам кидает.

– У меня начальство обыкновенное. Вообще-то, мы в издательстве все как бы друзья. Такая пирамида друзей. Наверху – начальник, он главный друг. Лучшие друзья поближе к вершине, остальные подальше. На тех, кто подальше, можно и сэкономить. Ты же друг, ты должен понять, дело общее...

Ванечка чувствовал, что его куда-то несёт. То, что копилось долго и ни разу не прорывалось наружу, выплеснулось мутноватой струёй. Всё, сказал он себе. Хватит играть в обиженного. Каждый стоит ровно столько, во сколько он себя ценит. И не деньгами эта цена меряется. Хотя и деньгами тоже.

– Халява, везде халява, – сочувственно сказал негр. – Слушай, брат, а тебя здесь из-за чего держат? По роже вроде бы не больной.

– Вот. – Ванечка распахнул халат и показал своё покрытое паутиной тело.

– Ё-моё! – Алик соскочил с койки и осторожно подошёл к Ванечке. – Потрогать можно? Шершавая. – Он коснулся пальцами паутины. – И докудова она? По пупок? Или по эти самые? – Он показал на Ванечкины кальсоны. – Слушай, а это не венерическое? Не от шерше ля баб? – Алик отдёрнул руку и зачем-то подул на пальцы, вступавшие в контакт с паутиной.

– Не бойтесь, не заразитесь. Меня здесь на что только не проверяли – по СПИД включительно. Все внутренние органы в норме, в организме никаких отклонений. За исключением этой вот дряни. – Иван Васильевич устало махнул рукой. – Изучают, изучают, а толку?

– Да-а! Дела-а! Угораздило же тебя. – Негр Алик вдруг спохватился, нервно взглянул на дверь. – Сестру-хозяйку этот гусь обещал! Эй, мамаша! – Бодрым шагом он направился к двери, открыл её и выскочил в коридор.

Глава 8

«Фанта Мортале»

Издательство «Фанта Мортале» мягко тлело по направлению к Свану. Заказанный в срочном порядке новый перевод Пруста для грандиозной «Библиотеки шедевров» был выполнен хоть и в срок, но по качеству почему-то оказался много хуже оригинала. Издательская машина застопорилась. Типография выла волком и применяла штрафные санкции. Линия, забронированная под Пруста, простаивала вторую неделю. Бумага дорожала как на дрожжах и по цене уже приближалась к золоту. Хозяин, он же главред издательства, с горя ушёл в подполье, и на все телефонные домогательства скромный голос Оленьки, секретарши, отвечал, что «главного ещё не было», «не пришёл», «сегодня уже не будет». А тут ещё на И. В. Вепсаревича, ответреда «Библиотеки шедевров», напала эта странная лихоманка – изуродованный паучьей болезнью, вместо того чтобы напустить на Пруста цепную свору своих наёмных редакторов, он отлёживался лежнем в больнице, пил кефир и ел бутерброды, которые ему приносила мать.

Николай Юрьевич Воеводкин, шеф, хозяин «Фанты Мортале», вращался в своём импортном кресле против часовой стрелки. Обычно это его успокаивало – приходило на память детство: волчки, карусели, танцы в школьном танцевальном кружке. Но сейчас даже кресло не помогало. Мысли были мрачнее осени. Издательство шло ко дну, как «Титаник» в одноимённом фильме. Надо было срочно переделывать перевод, кого-то сажать на текст, и всё это – время! время! – а времени не оставалось совсем. Все попытки загрузить Вепсаревича натыкались на больничную стену: врачи настрого запретили больному всякую редакционную деятельность, а на просьбы и мольбы к маме, чтобы та заодно с кефиром протащила в палату рукопись, несговорчивая Ванечкина родительница отвечала категорическим «нет».

За дальним концом стола горбился переводчик Стопорков, автор злополучного перевода.

– Николай Юрьевич, вы поймите, ведь это же в корне неправильная позиция, – гнул свою линию переводчик. – Ну и что же, что классик. Это у них он классик да у Любимова. А по мне, так он писатель из средних. Что-то вроде наших Боборыкина и Павленко. Он даже точку вовремя не умел поставить, поэтому у него все фразы такие длинные. А писать надо просто. Помните, как у Блока: «Ночь, улица, фонарь, аптека»? Вот где ясность, вот где гармония простоты. А то целых четыре страницы описывать куст сирени! Графомания это, а по-современному – «гнать листаж». Я считаю, переводчик за автора не ответчик. Если автор написал плохо, то переводчик в этом не виноват. Это раньше мы занимались лакировкой действительности. Делали из Хемингуэя конфетку. А нынче надо читателю показать все недостатки оригинала. Чтобы автор не больно-то зазнавался. И читатель не считал себя человеком низшего сорта.

– Дмитрий, – поучал его Николай Юрьевич, – это же «Библиотека шедевров», а не какие-нибудь «Секретные материалы»! Вы же знаете, кто у нас в редколлегии. Лихачёв, Егоров, Стеблин-Каменский... И при чём тут лакировка действительности?

– Архаисты, все как один. А мы – новаторы. Николай Юрьевич, вы же знаете, у меня своя школа, передовая. Сковороденко, Фёдоров, Мозельсон... Вы же сами меня когда-то на премию выдвигали. Ведь выдвигали?

– Это Вепсаревич вас выдвигал, вот и довыдвигался...

– А что? Я слышал, Ивана Васильевича уже того?.. В смысле, лишили должности?..

– Никто его должности не лишал. Заболел он, лежит в больнице.

– Боже мой, неужели рак?

– С чего вы взяли, что рак?

– Ну это я так, на всякий случай предполагаю. Значит, не рак? А если не рак, то что?

– Я не знаю, как это называется. Никто не знает, даже врачи. Что-то вроде паучьей болезни. Покрылся Иван Васильевич паутиной, и выскочили у него на теле прыщи... Или наоборот, потом паутина, прыщи вначале.

– Постойте, постойте... Что-то я про такое слышал... Прыщи, паутина... И пауки бегают... ну вроде лобковых вшей.

– Нету у него никаких пауков.

– Нету? Значит, ещё забегают. Какой у него период болезни?

– Дмитрий, если вы шутите, то время выбрали неудачное. Нам всем сейчас не до шуток. И вы прекрасно знаете почему.

– Николай Юрьевич! Ну какие могут быть шутки! Я...

Дверь открылась, и в кабинет заглянула Оленька:

– Толик принёс картинки. Примете?

– Давай, – устало разрешил Николай Юрьевич, вытирая вспотевший лоб.

Улыбаясь, вошёл худред. Улыбаясь, разложил перед Николаем Юрьевичем работы. Улыбаясь, замер в ожидании оценки руководителя.

С минуту Николай Юрьевич изучал художественный продукт. Затем ткнул пальцем в самый ближний рисунок.

– Это что? – спросил он худреда, нервно дёргая жилочкой на виске.

– Логотип серии, – ответил, улыбаясь, худред. – Я сначала думал, Аниного дракончика, но работа Чикина мне показалась лучше. Художник...

– Да вы что, с ума все посходили? Художник! При чём здесь художник?! Вы худред, вы оцениваете его работу! Что это такое? Скрещённые меч и посох? Это же буква «хэ». Понимаете, что решит покупатель? Что книги серии все на эту самую букву. Их никто покупать не будет! И мы опять будем... пардон, в заднице.

– Предлагаете оставить дракона?

– Предлагаю? Это вы должны предлагать! – Николай Юрьевич отщёлкнул рисунок пальцем и подвинул к себе другой. – Здесь, здесь и здесь! Это же тролли, а у них у всех морды как у узников Бухенвальда. Кровожаднее надо, чтобы кровь с клыков капала, чтобы человечье мясо с когтей свисало. А принцесса? Где, спрашивается, вы такую принцессу видели? Глазки-щёлочки, ножки-щепочки, ручки... тьфу, слов не хватает! Да из-за такой уродины ни один рыцарь меч пачкать не станет, сразу на хер пошлёт. А этому вашему мудильяни, – Николай Юрьевич уже тряс над столом очередным художественным творением, – передайте, что мы издательство коммерческое. И своих «Бурлаков на Волге» он пусть в музей какой-нибудь предлагает, а не сюда.

Николай Юрьевич развернулся в кресле и печально посмотрел на худреда:

– Толик! Неужели в городе нет ни одного стоящего художника? Не может такого быть! Вон на Невском сколько их возле Катькиного сада толчётся. Сходили б поговорили, объяснили наши требования, задачи... – Он не закончил, в дверь опять заглянула Оленька. Вид у неё был какой-то взъерошенный, удивлённый.

– Приехал! – сказала Оленька таинственным шёпотом. – Только это не он. Это... она.

Глава 9

Спецред из Красноярска

– Как «она»? Какая «она»? А Лапшицкий? Мы дорогу кому оплачиваем? Лапшицкому! Ждали сюда кого? Лапшицкого! Так какого, спрашивается...

Договорить Николай Юрьевич не успел. Из-за худенького Оленькиного плеча, оттеснив секретаршу в сторону, показалось небольшое создание с оленьими стрельчатыми глазами и северными чертами лица. Волосы у неё были чёрные и волнами размётаны по плечам.

– Здравствуйте, – нежданная гостья твёрдым шагом обошла стол и протянула хозяину кабинета аккуратные пальчики в перстеньках. – Шамбордай Михайлович приехать не смог. Он... – Она взглянула на посетителей, остановилась взглядом на переводчике, затем внимательно посмотрела Николаю Юрьевичу на переносицу (вернее, так ему показалось: на переносицу. Куда она смотрела на самом деле, знала только она одна). – Он болеет, поэтому не приехал. Медсестра Лёля, рада знакомству. – И ладонь её лёгкой лодочкой нырнула в главредовскую ручищу.

– То есть как это – медсестра Лёля? – опешил бедный Николай Юрьевич. Голос его сделался вдруг обиженным, как у школьника, опоздавшего на раздачу конфет. Ещё бы! Ждали Лапшицкого, вместо него приезжает какая-то непонятная Лёля, которая, оказывается, к тому же не просто Лёля, а медсестра Лёля! Усраться можно! Она что, собирается Вепсаревича градусниками лечить? Или пирамидоном? Бред какой-то! Припереться сюда из Сибири, чтобы ставить Вепсаревичу градусники! Притом за его счёт.

– Кок-оол Медсестра Лёля Алдынхереловна, – как ни в чём не бывало сказала гостья. («Час от часу не легче», – подумал про себя главный.) – А вы – Николай Юрьевич, я вас сразу узнала. Шамбордай Михайлович мне много про вас рассказывал. Я ваши фотокарточки видела.

Посетители потянулись к двери. Лёля проводила их взглядом и с книжной полки за спиной Николая Юрьевича взяла первое, что легло ей в руку. Она раскрыла книгу на середине и медленно прочитала вслух:

– «Он поднял обёрнутый металлом конец своего артефакта». – Перелистнув десяток страниц, она зачитала из другого места: – «У тебя наверняка имеются дела более сложные, каковые в умелых руках твоего помощника перестанут быть таковыми». – Перелистала дальше: – «Одна нога у него была на каком-то отрезке жизни сломана». – Заглянув в выходные данные, она нашла фамилию переводчика. – Д. Стопорков, – произнесла она тем же тоном, что и зачитывала строки из перевода.

– Значит, Шамбордай Михайлович заболел. – Мягким, неторопливым движением Николай Юрьевич взял у неё из рук книгу и вернул на место. – А вы, значит, его ученица. Медсестра... как вы сказали? Впрочем, не важно. Очень приятно. – Жестом он указал на кресло, в котором только что сидел переводчик. – Присаживайтесь, отдохните с дороги. А что Лапшицкий? Надеюсь, ничего страшного? Ольга Николаевна! – крикнул он в приёмную через дверь. – Нам чаю! Или, может, вам кофе? – спохватившись, обратился он к гостье. Та кивнула. – Один чай, один кофе, – наказал он секретарше за дверью.

* * *

– ...Вот такая у нас беда, – печально заключил Николай Юрьевич, осторожно прихлёбывая из третьей по счёту чашки.

Медсестра Лёля вертела на пальце перстень; маленькая зелёная змейка, запертая в капле стекла, следила за хозяином кабинета рубиновыми точками глаз. Непонятно отчего, но взгляд этот особенно смущал и тревожил господина главреда. Николай Юрьевич и так и этак пытался снять с себя его чары, железной логикой доказывал себе невозможность влияния на человеческий мозг дешёвенькой стеклянной поделки, сосредотачивался на бюсте Дж. Р. Р. Толкина, изготовленном по заказу издательства скульптором В. Аземшей. Но как «Титаник» глядел на айсберг, надвигающийся на него с холодной неумолимостью, так глаза его возвращались к перстню, и сердце наполнялось тревогой.

– Скажите... – Николай Юрьевич всё не решался заговорить о главном. Слишком был туманен предмет для его практического ума. То есть вот он, специалист, перед ним. Молоденькая самоуверенная девица, якобы ученик Лапшицкого. Но что эта девица умеет? Какие она предпримет шаги, чтобы вернуть издательству нужного им позарез человека. И сколько на это у неё уйдёт времени? Последний пункт из мысленного списка сомнений волновал Николая Юрьевича сильнее всего. День, неделя? Если больше недели, то и огород городить нечего. – Шамбордай Михайлович ничего для меня не передавал? Записочку, там, или, может, что-нибудь на словах? – Знал бы он, что Шамбордай не приедет, ни за что бы не пригласил эту пигалицу. Но раз уже вбуханы деньги – проезд, командировочные расходы, прочее, – раз заварена эта каша, придётся её расхлёбывать до конца. – Мы оформим вас как спецреда. Командировочные, естественно, за наш счёт. И дорога в оба конца. С билетами сейчас туговато, так что лучше позаботиться об этом заранее. Вы когда примерно рассчитываете отсюда уехать?

– Учитель сейчас на дереве. И будет там до первых чисел июня. Если дерево не захочет его оставить.

Николай Юрьевич ждал продолжения, но продолжения не последовало.

«Опять Михалыч перебрал мухоморов, – подумал Николай Юрьевич. – И чего они в них находят? Лучше бы водку жрали, как все нормальные люди».

– Если Ольга Николаевна закажет вам билет на второе, справитесь к этому сроку? – Шеф в уме подсчитал убыток от полуторанедельного проживания гостьи из Красноярска и прикинул, кому из договорников-редакторов урезать в этом месяце гонорар.

Гостья вновь промолчала; змейка выглянула из перстня и посмотрела на Николая Юрьевича внимательно. Николай Юрьевич покраснел.

– Или лучше на третье?

Гадина, замурованная в стекляшке, отвела его взгляд к стене, где среди плакатиков и картинок голубела реклама Аэрофлота.

«Нет уж! Никаких самолётов! Поездом, только поездом!»

– Я одного не соображу, – попробовал он переменить тему. – Иван Васильевич в ИНЕБОЛе, а туда практически никакого доступа. Это вообще полусекретное лечебное заведение, простому смертному со стороны в него не попасть.

Фразу о «простом смертном» подколодная змея из стекляшки встретила как-то по-особому ядовито, чем вызвала в Николае Юрьевиче новый прилив смущения.

Гостья из Красноярска улыбнулась. Впервые за весь разговор улыбка её была естественной и открытой.

– Выше дерева стен не бывает, – сказала она смешливо и накрыла змейку рукой. – А можно мне ещё кофе?

– Ну конечно! Ольга Николаевна! Один кофе!

– Шамбордай Михайлович мне рассказывал, что у вас в Питере сейчас белые ночи.

– Ну, сейчас ещё не самые белые, через пару недель будут белее, так что... – Николай Юрьевич прикусил врага своего – язык. «Две недели! Молчи, дурак!» – А паутину вы каким способом сводить будете?

– Ножницами, – рассмеялась Медсестра Лёля. – Машинкой, какой раньше в парикмахерских стригли. Знаете, такая: вжик-вжик.

– Вы серьёзно? – обиделся Николай Юрьевич за её легкомысленный юморок.

– Нет, конечно, – успокоила его сибирская гостья. – Но вообще-то, способ простой.

– Ага, – не стал уточнять главред, что же это такой за способ, и перешёл на дела житейские. – А жить вам есть у кого?

– Да-да, Шамбордай Михайлович дал мне адрес.

Полчаса спустя, когда кофе был выпит и гостью проводили до выхода, Николай Юрьевич грустно смотрел на Оленьку и говорил ей не своим голосом:

– Ты хоть документы её проверила? Шамбордая сейчас в Красноярске нет, позвонить некуда, сидит как дурак на дереве и в ус ни о чём не дует. Чёрт знает, а вдруг эта дамочка аферистка. – Не глядя, он достал с полки толстый глянцевый том, открыл его и прочитал, морщась, как от зубной боли: «Он поднял обёрнутый металлом конец своего артефакта». Захлопнул книгу и швырнул её в мусорное ведро. – Стопорков не ушёл? Зови этого мерзавца сюда и принеси ещё чаю.

Глава 10

Сосед по палате (Продолжение)

Узенький луч фонарика шарил по его телу. В поисках лучу помогала ловкая, уверенная рука подозрительно знакомого цвета. Пальцы мягко скользили по паутине, раздвигали её, трогали кожу, секунду медлили и бежали дальше. Иван заметил, что клок паутины срезан на левой стороне груди под соском. Маленький, почти незаметный.

– Алик, – спросил он сонно, – вы что-нибудь потеряли?

Рука дёрнулась и ушла в темноту. Луч фонарика мгновенно погас. Иван Васильевич потянулся к тумбочке и засветил грибок ночника. Сосед ворочался у себя на койке, скрипел пружинами и сопел в подушку. Пятки его коричневых ног, торчащие из-под серого одеяла, были красные, как варёные раки.

– А? – оторвал он голову от подушки. – Не имеешь права, начальник. Пускай Жмуриков с Елдоном горбатятся, а у меня законный больничный. Я теперь в свои говнодавы до тринадцатого числа не влезу. Пока не выпишусь.

«Бредит, что ли? – удивился Иван Васильевич, позабыв о неприятной причине своего полночного пробуждения. – Может, позвать врача?»

Сосед свесил ноги с кровати и громко почесал грудь. Затем сунулся за сигаретами к тумбочке.

– Слышь, а который час, что ты меня так рано поднял? – Лицо его было вроде заспанное, и если бы не клок паутины, срезанной у Ивана Васильевича, пока тот мучался ночными кошмарами, можно было списать случившееся на сонный бред. Алик вытряхнул на ладонь сигарету и заговорщицки посмотрел на Ванечку. – Если я в форточку покурю, как думаешь, не заметят? А то в сортир вчера захожу, так там места живого нет – накурено как у негра в жопе.

– Я не знаю. Курите, если хотите. Времени сейчас начало четвёртого.

– То-то я смотрю, что темно. Слышь, сосед, раз такая рань, может, дерябнем, пока начальства не слышно? А то второй день лежу, а ещё ни в одном глазу. Я ставлю, у меня есть. Я, пока им шмотки сдавал да пока они клювом щёлкали, пронёс под яйцами два флакона. Ты «Зубровку» как, уважаешь? Вижу, что уважаешь. Какой нормальный мужик не уважает «Зубровку»! Её только пидорасы не пьют, евреи и импотенты. Ты, надеюсь, не импотент? Шучу, не обижайся, это у меня шутки такие. Примем сейчас по стакану, посидим побазарим за жизнь. А после медсестёр кликнем – в шашки на поддавки играть. Я приметил вчера парочку практиканточек – попки, сиськи, всё при себе. А, Васильич, отъедимся на больничных харчах?

И, не дожидаясь согласия Вепсаревича, негр Чувырлов сунул руку под свой матрас и извлёк оттуда флакон «Зубровки» с пучеглазым зубром на этикетке.

* * *

К четырём утра, когда первая контрабандная бутылка «Зубровки» была отправлена на вечный покой по причине ликвидации содержимого, а из тайника извлечена следующая, Альберт Евгеньевич для Ивана Васильевича окончательно превратился в Алика, а безликое, церемониальное «вы» незаметно перетекло в «ты».

– ...Я ему: а ты ху-ху не хо-хо? А он мне табуреткой в хлебало. Видишь шрам? Это от табуретки. Ну, когда я после-то оклемался, вот уж отметелил урода... И за Люську, и за Наташку, и за то, что мой стакан выпил, пока я поссать ходил. Не, Вань, ты скажи, прав я или не прав? Это что, по-твоему, справедливо, когда, к примеру, отошёл ты поссать, приходишь, а стакан твой тю-тю, выпили твой стакан?

– Алик, у меня тост! Предлагаю выпить за справедливость! – Ванечка взял стакан и неловко поднялся с койки. – Офицеры пьют стоя, – мрачно добавил он, вспомнив, как на сборах под Лугой они надрались в день приезда до чёртиков, а после переблевали весь плац, когда наутро принимали присягу.

Негр Алик и опутанный паутиной Ванечка выпили и запили водой из казённого инеболовского графина. Из-за неплотно занавешенной шторы вовсю пробивался свет, короткая весенняя ночь мягко переходила в утро.

– Я же не всегда чёрным был. – Алик докурил сигарету, выкинул её в открытую форточку, вернулся к койке и заскрипел пружинами. – Это у меня неожиданно проявилось. Лёг с вечера белым, утром проснулся чёрным. Баба тогда со мной знакомая ночевала, так ей «скорую» пришлось вызывать, это после того, как она меня такого увидела. Сам-то я ничего, привык, даже нравится. Нет, без балды, серьёзно. Ты вот когда-нибудь замечал, что наши бабы на чёрных мужиков больше кидаются, чем на белых? И самая, между прочим, перспективная кровь после этого получается. Пушкина одного возьми. Слыхал, что у него на елде десять воробьёв умещалось? Говорят, уместилось бы и одиннадцать, да только лапка у одиннадцатого соскальзывала.

– Насчёт воробьёв – не знаю, но про Пушкина есть вот какая история. Однажды Пушкин загадал Дантесу загадку: «Чем поэт Херасков отличается от поэта Шумахера?» Дантес думал, думал, а Пушкин видит, что тот не знает, и говорит: «Тем же, чем парикмахер от херувима. У одного хер спереди, у другого – сзади». Дальше...

– Знаю, – перебил Ванечку негр Алик. – Дальше Дантес обиделся, что Пушкин такой умный, а он дурак, и увёл у него жену. Вань, – Алик вдруг подмигнул Ванечке и кивком показал на дверь, – ты пока посиди, а я разведаю насчёт девочек. Тебе какие больше нравятся, чёрненькие или беленькие?

Ванечка улыбнулся пьяно, взял с тумбочки соседову «Приму» и, забыв, что он, вообще-то, не курит, сунул в зубы мятую сигаретину.

Вот тогда-то и появилась ОНА.

Глава 11

Как неизвестный алкоголик Антонов стал жертвой арахнида Карла

Ровно в полдень неизвестный алкоголик Антонов проснулся от мучительных колик в области живота. В спину кололо тоже, но это был ржавый гвоздь, торчащий из голых досок, на которых он почему-то лежал. В том, что он проснулся на досках, заваленных строительным мусором и заляпанных цементным раствором, удивительного ничего не было. Где Антонов только не просыпался за тридцать лет активной питейной деятельности – один раз даже в вольере с кораблём пустыни верблюдом, это когда пили со сторожем зоопарка Жмуркиным в июне позапрошлого года. Антонов разлепил глаз и нехотя посмотрел на мир. В мире светило солнце и было много неба и крыш. Он разлепил второй, прислушиваясь к внутренней боли. Потрогал живот рукой и тут же её отдёрнул. Животное колотьё усилилось. Будто какой маленький старательный мужичок-с-ноготок, проглоченный сегодня по пьяни, всаживал в него изнутри гвозди, болты, шурупы и прочий мелкий пыточный инвентарь из рабочего арсенала садиста.

Неизвестный алкоголик Антонов ухватился за железную штангу, скрепляющую строительные леса, и понял, что не может подняться – боль сделалась нестерпимой. Справа была стена тошнотворного, блевотного цвета. Слева, за хилым поручнем, – крыши и пятна сада, прячущегося за каменными громадинами. Где-то визжали дети и попукивали невидимые машины. Надо было спускаться вниз или ждать, когда он подохнет здесь от этой невыносимой боли.

Неизвестный алкоголик Антонов подумал и выбрал первое, тем более что на Льва Толстого, в нескольких кварталах отсюда, жила Верка, боевая подруга, задолжавшая ему полбутылки красного.

Неизвестно, каких усилий стоило ему спуститься на землю, потому что уже через час нож хирурга мягко рассёк брюшину и проворно устремился к кишечнику. А ещё через два часа душа Антонова отлетела в рай.

И то ли показалось хирургу, то ли это было на самом деле, но вроде бы из развороченного нутра выскочил малюсенький паучок и, быстро перебирая лапами, шмыгнул под операционный стол.

Глава 12

Паучий пророк и страна Лимония

К ночи операционная опустела, и Карл решился отправиться на разведку. Без труда он пролез под дверью и крадучись выбрался в коридор. Дурея от больничного запаха, он быстро бежал вдоль плинтуса, держась поближе к широкой щели между полом и крашеной деревяшкой, чтобы, ежели случится опасность, спрятаться и там переждать.

Пробегая мимо какой-то двери, он почувствовал родной запах. Пахло паучьим духом. Карл замер, осторожно скользнул под дверь и оказался в тёмном пространстве, заваленном всевозможным хламом. Скоренько сориентировавшись на местности, он двинулся на источник запаха.

Источник сидел в углу, наглухо затянутом паутиной странного, пурпурного цвета. Карл подобной никогда не встречал и не знал, что такая вообще бывает. Вид имел источник тоже, мягко говоря, странноватый – встреться Карлу это чудо на улице, шарахнулся б от него подальше, пока не получил промеж хелицер бутылкой. Но что больше всего удивило Карла во всём поношенном облике восьминогого хозяина комнаты – это его борода. Мощная, нечёсаная, густая, она спускалась от самой нижней губы и путалась у паука в педипальпах. И ещё – борода была такого же цвета, что и паутина в углу. Паук был явно не городского вида, а его вылезшие из бугорков глаза смотрели на гостя не то что недружелюбно, а как-то плотоядно и сумрачно.

– Простите, это не ИНЕБОЛ? – нарушил Карл затянувшееся молчание.

– Арахнофобы! Гомункулосексуалисты! Предатели! – Бородач взметнул вверх правую педипальпу и гневно потряс ею в воздухе. – Падите во прах! – Он направил лапу на Карла. – И ты пади, нечестивый паук, не достойный ни одной из восьми своих грешных ног ступать по земле.

– Я извиняюсь, – повторил Карл, – я только хотел узнать, это заведение, в котором я сейчас нахожусь, не ИНЕБОЛ?

– Это вертеп, который исчадия нечистого духа, величающие себя людьми, называют Первым медицинским университетом. Вертеп, за забором спрятанный, который ты назвал ИНЕБОЛ, – он через дорогу, напротив.

– Ага, – сказал Карл удовлетворённо. – Ну, тогда я пошёл. Счастливо оставаться, любезный.

– Иди, променявший на человеческое ухо святую паучью правду! Но знай, что воздастся тебе по грехам твоим, и детям твоим, и детям детей твоих, и сродникам твоим, и всему твоему нечистому семени.

– Послушай, приятель, – такое нелюбезное отношение начало раздражать Карла, – думаешь, раз ты здесь живёшь, так можно и грубить сколько вздумается? Ты уж говори, да не заговаривайся. И вообще, при чём тут человеческое ухо?

– Ты Ананси! – сказал бородач-паук и сам же содрогнулся от звуков произнесённого имени. – От тебя пахнет человеческим ухом!

– Я – Анашка? – Карл рассмеялся. – Ты хочешь сказать, что я – этот сумасшедший придурок, который корчит из себя паучьего Дарвина? Который и ходит-то, говорят, по-рачьи, задом вперёд, как пятится, чтобы доказать свою теорию эволюции. Мол, пауки и раки – близнецы-братья, вылезли из одного болота. – Карл, признаться, не ожидал такого поворота беседы; ему даже любопытно стало, с чего вдруг этот выживший из ума паучина принял его за ренегата Ананси.

– Я бывал в человечьем ухе и знаю, как там воняет. – Бородатый гнул свою линию. – Это ад, там сера, а сера есть экскременты дьявола. Само ухо – это спираль, по которой, как по кругам ада, спускаешься в зловонную бездну. Ты – Ананси, что в переводе значит «иуда рода паучьего».

Пора было наконец представиться и положить предел дурацким инсинуациям бородатого.

– Вообще-то, меня зовут Карл, и род мой тянется от мойры Антропос. Так что, паук богатый, ударь по жопе клешнёй мохнатой и кончай тут передо мной залупаться. Думаешь, борода до пола, значит и язык без костей? Скажи мне лучше, кто ты есть сам и почему у тебя в углу паутина красная?

– Угол красный – и паутина красная. – Как ни странно, но вроде бы объяснение Карла слегка подействовало. Во всяком случае, голос бородатого паука перестал быть истеричным и злобным. Неприятие в голосе оставалось, но злости и истерики поубавилось. – Я – Волос, а прозвище моё – Красная Борода!

– Вижу, что не зелёная, – попробовал пошутить Карл, но шуточка ему вышла боком.

– Не кощунствуй, исчадье ада, – вновь принялся паук за своё. – Клянусь моей святой бородой, дух Волосень отъест твою лапу, и из неё выпадет нечистая кость, и нашлёт он на тебя слепоту и болезнь, «пириполох» именуемую, и будешь ты паук пириполошный, и дети твои, и внуки твои, и правнуки. Молись на красную паутину, отмаливай свой великий грех! – Выпученные глаза бородатого метали громы и молнии, он нервно перебирал хелицерами, и по бороде его стекала слюна.

Карл с детства был атеистом и не признавал любых видов насилия, включая, конечно же, и духовное. Поэтому не мог стоять в стороне, когда рядом с ним велась столь откровенная пропаганда опасного религиозного мракобесия.

– Знаю я, почему у тебя паутина красная, – сказал он, принюхиваясь и приглядываясь и к Волосу, и к пурпурной паутине в углу. – И борода почему красная, тоже знаю. Ты воруешь кровь из местной лаборатории и красишь ею паутину и бороду. Что, не так? Вон в углу окровавленные тампоны. А вон колбы стеклянные с засохшими остатками крови. – Карл выстрелил по Волосу злорадной улыбкой и хищно погрозил хелицерой. – А то «молись», «Красная Борода» – а сам-то, сам-то... Небось, единственное, на что ты способен, колтуны собакам и кошкам по ночам в шерсти заплетать. Тоже мне, Волос, паучий пророк нашёлся.

– Ну кровь, ну из лаборатории, а что тут такого? – Видя, что не на простого напал, краснобородый как-то сразу стушевался и сник. – Я ж как лучше хочу. Чтобы наш паучий народ жил богато, не как сейчас. А то что получается! Любой малообразованной бабке позволено колючей метлой обметать в домах паутину, гнобить наше жилище, место, где мы растим и воспитываем детей...

– Тут ты прав. Люди – это главное зло. С людьми надо бороться. Но методы, методы... Разве можно таким дедовским методом, как религия, одолеть узурпатора-человека? Ты вот что-нибудь про Лимонию слышал?

Бородатый, по недостатку образования, не то что про Лимонию, он и про нототению-то ни разу не слышал, поэтому Карл тут же вкратце всё ему изложил.

Была в древности такая слаборазвитая страна – Лимония. Страна была аграрная, производила лук, репу и помидоры, поставляла их на мировой рынок, с трудом справляясь с возрастающей конкуренцией и едва сводя с концами концы. С властью лимонцам тоже не повезло, страной правил самодур принц Лимон, был он жаден, думал исключительно о себе и о кучке своих ближайших родственников, сам ходил под пято́й супруги Лимонихи и жутко ненавидел любые прогрессивные начинания. Тюрьмы были, естественно, переполнены, потому как за любую провинность провинившегося прятали за решётку. Например, назвал миллион лимоном – получи заслуженное пожизненное за оскорбление отца родного, монарха. Или бросил мимо урны окурок – также отбывай срок. Про налоги и говорить нечего – брали за соль, за сахар, за воздух, солнце, нестандартный размер ноги. Опять же, коли не расплатился вовремя – пожалте на тюремные нары. Народ терпел, а что ещё оставалось делать, когда ни на прокламации, ни на правильную подготовку восстания денег не было ни шиша. Но однажды некоему пауку, жившему при дворцовой кухне, было во сне видение. Что родит он сына, который хоть и будет от роду хромоногим, но одолеет тирана-принца и свергнет его кровавый режим. Паук наутро, едва проснулся, возьми и по простоте душевной ляпни о своём сне кухаркам. Какой-то час всего и прошёл, а всё, что от бедняги осталось, – это чуть заметное пятнышко на кафельной стене рядом с мойкой. Жестокий сапог кухмейстера, явившегося по доносу кухарок, не пощадил простодушного паука-провидца. Бросились ловить паучиху – сон-то сон, да кто его знает, вдруг и правда вылупится на свет вражина и пойдёт крушить и корёжить священные государственные устои. Но паучиха оказалась хитрее своего почившего муженька. Действительно, в ту ночь она родила и вместе с коконом, куда уложила яйца, канула в неизвестном направлении. Дальше всё случилось по-виденному. Родился хромоногий паук, выучился на тюремного почтальона, организовал тайную передачу писем из камеры в камеру и на волю, тем самым выполняя роль координатора и поставщика информации как в стенах, так и вне стен тюрьмы. Затем в один из осенних дней был устроен грандиозный побег заключённых, которые, объединившись с революционно настроенными представителями городских низов, в вечер того же дня взяли штурмом королевский дворец, схватили ненавистного принца и вместе с женой Лимонихой и толстопузыми прихлебателями-родственниками заколотили в фанерный ящик и отправили всю эту компанию в далёкую страну Цинагею, чтобы местное цинагейское население гоняло чаи с лимоном и не страдало от болезни зубов.

– Вот и нам надо действовать, как в Лимонии, – закончил свой рассказ Карл. – Развернуть пропагандистскую деятельность, провести соответствующую работу среди мух, клопов, тлей, кузнечиков, тараканов, высших насекомых и низших, домашних и лесных, ползающих и летающих. А затем назначить день «Д» и по команде из единого центра жахнуть всей этой армией по всем направлениям сразу. Кстати, единый центр можно оборудовать прямо здесь. Прибраться только, повесить на стены лозунги, вон тот железный ящик приспособить под партийную кассу. Но главное в нашем деле, – Карл понизил голос до шёпота, – конспирация. Враг подслушивает! Это надо помнить всегда. Так что, товарищ Волос, – Карл снова заговорил нормально, – завязывай с религиозным дурманом и займись настоящим делом. Тем более партийное имя у тебя уже есть – Красная Борода.

Волос с огнём в глазах и безумным дрожанием в голосе выкинул вперёд хелицеры.

– Грядёт новая Лимония! – сказал он, и в красной его бороде отразилось пламя грядущей революционной битвы.

– Конечно грядёт, куда ж она денется. – Карл похлопал передней лапой краснобородому по спине. – ИНЕБОЛ, говоришь, напротив, через дорогу? Очень хорошо. Пойду налаживать там конспиративную сеть. Как налажу, вернусь сюда, проверю, как идут дела в центре. Чао! И помни о конспирации.

Глава 13

Она

Она прикрыла за собой дверь и, быстрым взглядом пробежав по палате, улыбнулась удивлённой улыбкой. Но тут же заперла улыбку на ключ, и лицо её стало строгим, хотя строгость была деланая, притворная – в трещинках в углах губ продолжала дрожать смешинка. Зелёная униформа дриады не вязалась ни с мелом стен, ни с тревожным больничным духом, настоянным на карболке и аммиаке.

Ванечка как сидел на койке с Аликовой сигаретой в зубах, так и оставался сидеть. Алик же, собравшийся на разведку на предмет решения эмпирическим способом проблемы смычки противоположных полов, заскрипел натруженными пружинами, прикрывая спиной бутылку.

– Мальчики, вы совсем охренели? Вы бы ещё танцы в палате устроили... «Зубровка». – Она обошла Алика, взяла в руки бутылку, понюхала, плеснула в пустой стакан. Отпила, поморщилась, её передёрнуло. – Гадость! Как вы эту отраву пьёте! Да ещё без закуски.

– Так и пьём, – сказал негр Алик, почувствовав, что возможный скандал обходит их, кажется, стороной. – Не морщась. За здоровье прекрасных дам. Людочка... то есть Танечка... то есть...

– ...Машечка, – выручила Алика медсестра.

– Машечка, а мы как раз думаем – хоть бы, думаем, сестрёнка какая зашла, украсила наш мужской коллектив. Мы ж не просто так керосиним, у нас повод – день рождения Джавахарлала Неру.

– Вы бы эту свою морилку хоть в графин перелили, – слабо улыбнулась она. – А если контрольный обход? А если бы сегодня не я, а Сивцева или Бизюк работала? Ночь же, люди в палатах спят, а из вашей одни матюги несутся. – Она взглянула на одеревеневшего Ванечку, укоризненно покачав головой. Ванечка качнул тоже, и сигарета выпала у него из зубов. – Вепсаревич, вы же не курите. Или это на вас Чувырлов так плохо действует? Смотрите, мы можем вашего соседа и отселить. Мест в больнице хватает.

– Ну Машенька, ну ты же такая интересная девушка – спортсменка, комсомолка, красавица, – ну почему же сразу и отселить. Мы – всё, мы уже завязываем. Сейчас остаточки допьём и бай-бай. – Негр Алик потянулся к бутылке.

– Так, – сказала медсестра строго, – на сегодня больше никакой пьянки. Пустую тару я унесу с собой, а то свалите у батареи в сортире, а после Семён Семёныч вставляет нам метроскоп в задницу. И хабарики свои уберите. Придумали тоже – дымить в палате.

– Машенька, а метроскоп – это что? – спросил негр Алик, услышав непонятное слово.

– Метроскоп, Чувырлов, это такое зеркало. Им матку проверяют у женщин, – удовлетворила его интерес сестра. Затем посмотрела на Вепсаревича и смущённо ему сказала: – А я ваш стишок читала. Про жертву немытых рук. Очень понравилось. Особенно где вы про микробов пишете. Вы поэт?

Ванечка глядел на Марию. За всё время, что она была здесь, он не выдавил из себя ни слова. Конечно, он видел её и раньше. Но мало ли зелёных халатов мелькало на фоне этих больничных стен. Неужели надо было напиться пьяным, чтобы увидеть её лицо. Хмель по-прежнему гулял в жилах, но это был спасительный хмель. Ванечка забыл про болезнь, он не слышал пустозвонства соседа, ему хотелось, чтобы это мгновение протянулось как можно дольше. «Машенька» – он влюбился в имя. «Машенька» – он примеривал имя к своей судьбе. «Машенька», – говорил он мысленно и сразу же отводил глаза, опасаясь, что мысли вдруг обретут голос.

– А правда, что вместо пиявок в медицине сейчас используются клопы? – звучал из космоса Аликов тенорок.

Ванечка ничего не слышал. Он жил на другой планете, где были только два человека – она и он. Очнулся он лишь тогда, когда услышал сквозь больничную вату невозможные, неправильные слова:

– Нет, завтра меня не будет, то есть уже сегодня. У меня отпуск до середины июля. А потом я вообще отсюда хочу уволиться, надоело, заявление уже написала.

– Как? – вырвалось из Ванечкиной груди. «А как же я?» – хотел крикнуть он обиженным голосом, но вовремя погасил порыв. Стало холодно. Проклятая паутина не грела. Хмель стал горьким, а голос Алика раздражающим и колючим, как стекловата.

– ...Телефончик... – дребезжал Алик. – Дети? Дача? Ах, муж ревнивый?.. Много мяса, мало дров – знаешь загадку? Вот и не шашлык, а заноза в жопе...

Ванечка смотрел на неё. И наверное, это было жутко нелепо: поросший паутиной мужик, небритый, страшный, воняющий алкоголем, – и женщина с такими глазами. «„Аленький цветочек“ какой-то, натуральные красавица и чудовище...» – в голове его плодились, как мухи, банальные литературные штампы, и от этой заезженности, банальности становилось ещё тошнее.

– Слушай, ты, – сказал он внезапно, хватая Алика за рукав халата. – Замолчи, а? Задолбал! – Ненависть ядовитой волной затопила его сознание. Он готов был убить соседа, садануть его вонючей бутылкой, придушить, выкинуть из окна.

И сосед это, должно быть, почувствовал, потому что отстранился от Ванечки и испуганно заёрзал на койке.

– У тебя чего, крыша съехала? – произнёс он увядшим голосом и с тревогой посмотрел на сестру. – Нет, ты видела? Я что, я – ничего, а он сразу халат мне рвать.

Машенька подошла к Ивану, села рядом, провела рукой по его плечу. Ненависть ушла так же вдруг, как и накатила на Ванечку. Стало стыдно, особенно перед ней. Он сидел, тупо глядя на стоптанные домашние тапочки на волосатых своих ногах, выглядывающих из-под полы халата, на нервно сцепленные, напряжённые пальцы, на графин, на тумбочку, на окно – на что угодно, только не на неё. На неё он смотреть боялся.

– Спать пора, – сказала она Ванечке мягко. – Вы ложитесь, утро вечера мудренее. Это нервное, это сейчас пройдёт. Я вам капель дам, и сразу уснёте.

– Да, – ответил Ванечка очень тихо. – Да, пожалуйста, только... приходите ещё.

Глава 14

Что для эллина копронимос, то для русского человека – говно

Семёнов Семён Семёнович, заведовавший в ИНЕБОЛе отделением дерматологии, тем самым, на котором лежал и мучался от неизвестности и тоски несчастный Ванечка Вепсаревич, шёл аллейкой Первого медицинского, терзаемый ревнивыми мыслями. Ещё бы, ему, профессору, доктору медицины, человеку заслуженному, известному, наставляет рога жена. И если бы с каким-нибудь черноусым лихим гусаром, красавцем двадцати пяти лет, который носит её на руках и купает в ванне с шампанским! Так нет же! С их главврачом, этим хроническим скрягой, который ходит в дырявых носках и годами не меняет рубашек. Этим лысым, беззубым бабником, у которого таких, как его Тамарка, в каждом городе целое общежитие. Этим пьяницей, который за стакан алкоголя продаст родину и последние штаны снимет.

«Напьюсь! Как пить дать напьюсь!» – зло думал Семён Семёнович и мысленно себе представлял, как он вызовет однажды блядуна главного на дуэль, и белым январским утром они встретятся на белом снегу, и этот блядун позорный навылет прострелит его, Семён Семёныча, сердце, и на него, на Семён Семёныча, будет падать январский снег и не таять, бляха-муха, не таять, потому что тело уже остыло и душа улетела в рай. А потом прибежит Тамарка, заплачет, бухнется на колени и будет просить прощения, но какое, бляха-муха, прощение, раньше надо было его просить, когда он, живой и здоровый, приходил с работы домой, а она с блядоватым видом, накрашенная, наманикюренная, надушенная, якобы собиралась в театр с Веркой, своей блядью-подругой. Знаем мы эти театры, и Верок мы этих знаем. Дальше так: Тамарка, не дождавшись прощения, вынимает из бюстгальтера нож и убивает сперва этого блядуна, а затем – без колебаний – себя. Три трупа на заснеженном берегу – многовато, но зато впечатляет. А потом они встречаются на том свете, и он ей тихим голосом говорит: «Эх, Тамарка! Ну на кой ты, Тамарка, хрен променяла меня на этого говноеда? Я ж тебе и духи французские на юбилеи дарил, и в Болгарию мы прошлой осенью ездили, и не изменял я тебе совсем, ну, может быть, раза три от силы – да и то это была обязаловка – конференция ж, международный престиж, бляди входят в программу общекультурных мероприятий...»

Вообще-то, Семён Семёнович, будучи человеком интеллигентным, вслух таких выражений, как «говноед», «бляха-муха», «блядун» и прочее, в жизни не употреблял никогда. Он и грубости-то произносил редко, а уж слов матерных, нецензурных в лексиконе не держал вовсе. Но сегодня его прорвало. Слишком много накопилось внутри, слишком явно изменяла ему супруга, слишком нагло вёл себя коварный начальник, слишком часто шушукались у Семён Семёныча за спиной коллеги и бросали вслед рогоносцу откровенные смешки и улыбочки.

Профессор шёл по аллейке Первого медицинского, погружённый в свои мрачные думы. Он не видел ни цветущей сирени, ни студенток с глазами ангелов, дымящих сигаретами на скамейках. В руках профессор держал контейнер – металлический переносной ящик с копрограммами и скляночками внутри. Возвращался он к себе в ИНЕБОЛ с университетской кафедры дерматологии, где профессор читал курс лекций, а также вёл практические занятия. Контейнер он захватил по пути. Дело в том, что в институтской лаборатории из-за вечной текучки кадров не хватало рабочих рук, чтобы заниматься анализами на месте. Вот и приходилось пользоваться добротой соседей, оплачивая эту доброту из бюджета, то есть практически из собственного кармана. От контейнера, в котором в прозрачных скляночках лежал конечный продукт жизнедеятельности организма профессорских подопечных, ветерок разносил вокруг мягкий, но настойчивый аромат. Студенты и случайный народ, оказавшийся в университетской ограде, немели и затыкали носы, а аллергики и люди с интеллигентным нюхом, те просто убегали с дороги. Профессору не было до них дела – убегали и убегали, ему-то что.

Только он сошёл с тротуара, чтобы, перебежав аллейку, двориками выйти на улицу, как нога его поскользила вправо, а тело, потеряв равновесие, завалилось на гранитный бордюр. Причиной такой оказии была кучка рыжеватого цвета, оставленная на шершавом асфальте какой-то некультурной дворнягой. Кое-как он удержался коленом, но предательская сила инерции вышибла из руки контейнер. Результат был прост и плачевен. Ящичек ударился об асфальт, лёгонький замок на нём щёлкнул, и склянки с анализами пациентов распрощались со своим содержимым.

* * *

Колька из 30-й квартиры вылез из трамвая на Льва Толстого и, чтобы не огибать угол, по асфальтовым дорожкам Первого медицинского двинулся по направлению к ИНЕБОЛу. Вечером Калерия Карловна поручила ему ответственное задание – передать их компаньону Чувырлову, втиравшемуся под видом негра в доверие к наблюдаемому объекту, через старенького вахтёра Дроныча секретную записку с приказом. Записку, потому как секретная, Колька сразу же, естественно, прочитал. Там было словцо «форсировать» и что-то про сволочей-конкурентов, которые уже здесь, в городе. Про конкурентов Колька слышал и раньше; из-за них, этих таинственных конкурентов, Калерия третий день ходила мрачнее тучи и поила его вместо водки портвейном.

«Вот падла! – думал про Чувырлова Колька, замышляя, как бы лучше его прижопить. – Лежит там на всём готовеньком, жрёт от пуза, медсестёр трахает да ещё за такую халяву имеет полтинник в день. Плюс аванс. Плюс премия, когда из больницы выйдет. И главное, я же сам Калерии этого мудака сосватал! Ей, видите ли, умненькие нужны, начитанные. Мы-то серенькие, вроде Володи, от нас же вечно перегаром воняет, мы же, как Илья Муромец, тридцать три года в бане не мылись. А этот – фиг ли, этот – читатель! Ну погоди, читатель! На волю выйдешь, ужо я тебе пиздюлей вставлю! Выколочу половину зарплаты, ты и без Калериных авансов не обеднеешь, вон какую жопу отъел, на мусорном-то отвале работаючи. А то выкрасили говняной краской, так он уже, говна-пирога, эфиопского принца из себя строит...»

Говорят же, не пожелай вступить в дерьмо ближнему своему, сам в него попадёшь. Вот и Колька, только он упомянул про дерьмо, как сам же в него и вляпался. То самое, что за полчаса перед этим вывалилось из профессорского контейнера.

– Суки! – обиженно сказал Колька. – Совсем очкарики оборзели – срут где хотят. – Он пошаркал подошвой по тротуару, кое-как почистил её о траву газона, с горя плюнул в невидимого засранца и сердито зашагал дальше.

тихонько напевал Карл, выглядывая из-за стеблей травы, разросшейся в скверике перед корпусом. Оставалось ему немного – пересечь больничный проезд и одолеть каменную ограду. А уж там, на территории ИНЕБОЛа, он как-нибудь сообразит, что к чему. Машин он не особо боялся, людей тоже, больше его волновали птицы – придурочные больничные воробьи и наглые, разъевшиеся вороны, хозяева окрестных помоек.

Карл допел песенку до конца и решился на последний бросок. Проезд он пересёк бодро, правда ближе к каменному бордюру, отделявшему тротуар от улицы, пришлось несколько сбавить темп – какой-то злобного вида парень, вонючий и играющий желваками, появился неизвестно откуда и прошмыгнул в дверцу возле ворот, где размещалась институтская вахта.

Дождавшись, когда улица успокоится, Карл выбрался на узенький тротуар и, ловко перебирая лапами, направился к высокой ограде.

Волна вони нахлынула на него внезапно, когда он уже готовился к восхождению и привычно разминал лапы. Последнее, что он увидел, перед тем как провалиться в тартарары, – это облепленную вонючей дрянью подошву, загородившую от него полнеба.

Глава 15

Семён Семёнович взбунтовался

– Что, Ванёк, любовь с первого взгляда? – Левым ленивым глазом Алик ел усталого Ванечку, правый уперев в щель между сетчатой кольчужкой кровати и штопаным, в разводах матрасом. Рука его, утопленная по локоть, шарила в тайниках лежанки. – Нет, Ваня, эта краля не про тебя. Думаешь, ты ей нужен такой? – Он морщил свой коричневый лоб и продолжал сосредоточенно шарить. – Был же, ведь точно был. Не мог же я во сне его выжрать. – Он вдруг замер, и лицо его просветлело. – Ну мудило, ну я даю. Сам же его в тумбочку положил, вместе с презервативами и расчёской. – Алик быстро распахнул тумбочку и извлёк из неё флакон с жидкостью изумрудного цвета. – Он, родимый. Лосьон «Огуречный», как заказывали. – Негр Алик отвернул пробку, поднёс к носу прямоугольный флакон и расплылся в мавританской улыбке. – Самое поганое, когда выпил, – это вовремя не догнать. Пути не будет. Так папаня мой говорил, покойник. Крепкий был мужик, мой папаня, кочегаром в кочегарке работал. Поллитровку из горла́ выпивал, а вместо закуси – ноль-восемь портвейна. А как-то выжрал две бутылки водяры, чувствует – не догнал, надо третью. А маманя ему полотенцем по харе. Так и не дала больше выпить. Он обиделся, в сортире заперся, там и помер, царство ему небесное. Восемьдесят лет мужику было. В кочегарке работал... – Алик хлюпнул набрякшим носом и расплескал по стаканам жидкость. – Давай, не чокаясь, за папаню! Типа помянем старика.

Ванечке было уже всё по фигу – за папаню, маманю, за чёрта лысого. Он лежал на развороченной койке, следя за тем, как его рука берёт, словно чужая, стакан, подносит стакан ко рту, и пенистая зелёная гадость обжигает ему язык и нёбо.

В полголоса они затянули про кочегара, дошли до места про ногу и колосник, забыли, о чём там дальше, запели песню по новой, затем допили огуречный лосьон и поняли, что нужна добавка, поэтому, держась друг за друга, одолели дверной проём и так же дружно выбрались в коридор.

Времени было начало пятого, почти половина. Мягкий больничный свет освещал сирую линолеумную пустыню, соревнуясь со светом утра, льющимся из дальних запа́дин сквозь закрашенные квадраты окон. В коридоре не было ни души. За столиком дежурной сестры среди разложенных аккуратно бланков лежала книга «Роковая любовь», сочинение Гортензии Тилибаер. На обложке среди вороха роз сражались два обнажённых тела: мужское, мускулистое – сверху и длинноногое, бархатное – под ним. Главный участок схватки – ниже пояса и выше коленей – был стыдливо прикрыт цветами.

Ванечка посмотрел на книгу, и в душе его шевельнулась грусть. Он представил, как пальцы Машеньки перелистывают замусоленные страницы, как её коричневые глаза спускаются по ступенькам строчек. Он готов был отпустить грехи пошлости всем этим Гортензиям, Розомундам с их «шорохами густых ресниц» и «сахаром полуночных поцелуев».

Негр Алик подошёл к столику, перегнулся, заглянул под него, но ничего спиртосодержащего не приметил.

– Жопой чую, где-то должен быть спирт, – шёпотом произнёс он и заговорщицки подмигнул Ванечке. – Я, когда мочу им сдавал, видел на шкафу в кабинете заспиртованное яйцо в банке. Синее такое, мохнатое. Человеческое, а по размеру как у жирафа. Ты жирафьи яйца видел?

Ванечка не понял вопроса, но в ответ утвердительно кивнул. Алик, несмотря на кивок, продолжил актуальную тему:

– Это ещё Жмуркин был жив, он сторожем в зоопарке работал, а мы у него по вечерам квасили. Так этот Жмуркин, когда уже поднажрётся, тащил всех к жирафьей клетке яйца жирафьи показывать. Вроде как экскурсию проводил. А яйца у него будь здоров! Крупные у жирафа яйца. Если он, конечно, самец.

Как-то незаметно, за разговором, они вышли на институтскую лестницу и спустились на пролёт вниз. Здесь тоже были тишина и покой. За дверями обезлюдевших кабинетов не звенело, не гудело, не булькало всё по той же объективной причине – ещё рано было звенеть и булькать. Привычно поведя носом, негр Алик вдруг напряжённо замер, и в глазах его заблестел огонь.

– Есть контакт, – сказал он счастливым голосом и показал головой вперёд. – Я же говорил, что найдём.

Кабинет, куда он показывал, мало чем отличался от остальных. Разве что названием на табличке.

– «Фаллопротезирование», – со скрипом прочитал Алик. Почесал в голове и удивлённо спросил: – Это ещё что за фигня?

Вепсаревич пожал плечами и ухватился за ручку двери. Дверь легко подалась вперёд, почему-то кабинет не был заперт. Первым Алик, а за ним Ванечка решительно шагнули за дверь. Шагнули и замерли, обалдевшие.

За большим операционным столом, голову положив на руки и уставившись в ополовиненную бутыль, сидел и плакал беззвучным плачем Семён Семёнович, их завотделением. Его натруженные от алкоголя глаза, вобрав в себя два посторонних предмета, невесть откуда оказавшихся в фокусе, сделались на мгновение трезвыми.

– Ебыть твою! – просипел он, и мгновение трезвости миновало так же мгновенно. Голова его упала на стол, и в разлившейся по помещению тишине было слышно, как по стенке стакана вниз сползает одинокая капля.

Негр Алик как увидел бутыль, так не мог уже от неё оторваться. Он смотрел зачарованными глазами на стеклянное чудо света и пил из неё мысленно, пил и пил, захлёбывался и прикладывался опять. Ноги его, забыв осторожность, шаг за шагом подбирались к столу. Руки его, мелко дрожа, вытягивались, выворачивались из суставов, жалели, что не родились крыльями.

Он уже навис над бутылью, как царевич над хрустальной гробницей, когда мёртвая голова заведующего вдруг сказала печальным голосом:

– Вот я здесь сижу сейчас, керосиню, а главврач мою жену трахает. – Затем грозно, после секундной паузы, обращаясь неизвестно к кому: – Злые стали люди, недобрые. Конец века, верно говорят – конец века. Одни хапают, потому что блядуны и хапуги. Другие лижут жопы тем, которые хапают, и хапают после них. Третьи пьяницы, эти честные. Эти пьют, и на всё им насрать. – Он поднял голову, мутным глазом взглянул на Алика и задумчиво у него спросил: – А что, Чувырлов, может, действительно так и надо? Пьёшь, пьёшь – так вот и не заметишь, как конец света придёт. Проснёшься однажды – а ты уже в ковчеге, на палубе. Здесь чистые, там нечистые, а ты посередине среди каких-нибудь эфиопов.

Негр Алик подавился слюной – так сильно ему хотелось выпить – и поэтому ответить не смог. Семён Семёнович повертел зрачками и, приметив на пороге Ванечку Вепсаревича, поманил его непослушным пальцем.

– Я – профессор! – сказал он Ванечке, когда тот подошёл к столу. – Профессор, а не говно собачье. Ты вот думаешь, я пьяный, а я не пьяный. Грустно мне, Вепсаревич, грустно. Застрелиться хочется, так у меня внутри погано. Выпьешь? – И, не дожидаясь ответа, Семён Семёныч плеснул в стакан из бутыли и пододвинул его Ванечке. Негр Алик проводил стакан взглядом, и лицо его перекосилось от зависти. Ванечка, как кукла-марионетка, опрокинул жидкость в себя, не почувствовав ни вкуса, ни крепости. – Хер ему! – продолжал заведующий. – Хер, а не Нобелевская премия! Мы тебе крылья-то обломаем! – погрозил он неизвестному адресату. – Метил в академики, в лауреаты, а мы тебя, как Господь Икарушку, с неба, да и мордой в навоз. Думаешь, – бычьим взглядом Семён Семёныч буравил Ванечкину грудную клетку, – он лечит тебя, хочет тебе помочь? Хе́ра! – Он сделал из пальцев фигу. – Наш главный, он на таких, как ты, имя себе делает, капитал. Чем дольше у тебя твои болячки будут держаться, тем выгоднее ему, пойми: вы-год-не-е! А я вот сейчас возьму и выпишу клиента из клиники! – Взгляд его из тупого, бычьего сделался вдруг озорным и весёлым. – Как ты, Вепсаревич, смотришь насчёт того, чтобы выписаться?

– Я готов, – сказал Ванечка. Он действительно был готов. Раз Машенька отсюда уходит, то какой ему смысл лежать в этом пасмурном, постылом приюте. Лечить его здесь не лечат, а только морочат голову. Слушать же утешительные слова и день и ночь чесать языком с соседом – без этого он как-нибудь проживёт. Словом, больше его здесь ничто не держало. Поэтому Ванечка повторил: – Я готов.

– Всё, уматывай, я тебя отпускаю, – протянул ему Семён Семёныч ладонь. – У тебя глаза правильные. Погоди, куда, а бумаги? – остановил он на ходу Ванечку, когда тот, покачиваясь от выпитого, повернулся и зашагал к двери. – Кто ж тебя выпустит отсюда такого – без бумаг-то? Да и одежду надо сменить на цивильную. Не в халате же ты через проходную пойдёшь, смешно!

– А меня? – спросил Алик, справившись наконец-то со слюнотечением. – Я тоже хочу на выписку.

– Тебя? – ядовито сказал заведующий. – Нет уж, дорогой мой, не выйдет. За тебя заплачено за две недели вперёд, поэтому лежи и не рыпайся. А не то пропишу тебе пропердол в вену, и будешь ты у меня бздеть горохом до самого морковкина заговенья.

Глава 16

Паучий бумеранг

Долгий путь в квартиру Калерии Карловны проходил через приёмный пункт стеклотары, известный каждому приличному обитателю Малого проспекта ВО под именем «Три покойника».

Колька, как всегда, вошёл в «Три покойника» со двора, потому что был здесь человеком своим и даже подменял иногда хозяина пункта Феликса Компотова-старшего в трудном деле приёма от населения стеклотары.

Сегодня на приёмке сидел Глюкоза, на самом деле фамилия была у Глюкозы Хлястиков, но по фамилии его называли редко.

Феликс Компотов-старший лежал на ящиках и читал газету. Газета была старая, в масляных селёдочных пятнах и мелких дырочках от сапожных гвоздей, которые таскал сюда килограммами колченогий сапожник Жмаев в обмен на малые дозы плодово-ягодного портвейна. Портвейн приёмщикам ничего не стоил, поскольку вся эта сомнительного вида бодяга сливалась ими же по каплям из принимаемых на пункте бутылок в специальное эмалированное ведро с надписью: «Для замачивания бинтов». Пить это бодяжное пойло было, по слухам, небезопасно, местные старожилы-василеостровцы вспоминали даже случаи с печальным исходом, да и имечко своё «Три покойника» приёмный пункт на Малом проспекте получил, как поговаривали, неспроста. Но всё, что гибелью грозит, сулит, как известно из литературы, также и неизъяснимые наслаждения, поэтому отбоя от желающих поучаствовать в этой своеобразной русской рулетке на пункте не было.

– Знаешь, почему с космосом сейчас в мире хана? – Феликс Компотов-старший посмотрел поверх газеты на Кольку и показал ему на ящики по соседству. – А потому что инопланетяне унюхали, что не сегодня завтра мы им весь космос засрём, как засрали свою родную планету. Думаешь, отчего эта хрень и срань – ну, там, межнациональная рознь, противостояние богатых и бедных, чурок и христиан? Оттого что эти космические поганцы засылают к нам своих эмиссаров, которые воду и мутят, как чёрт в болоте. Это, значит, чтобы средства не в космос вбухивать, а разбазаривать на гонку вооружений, ядри их мать.

– Фигня, Коля, не бери в голову, – от окошка, где шла приёмка, раздался бодрый голос Глюкозы, – это он после вчерашнего такой умный, он вчера конину с водярой смешивал. А от кого это так говном воняет? – Глюкоза шумно потянул носом и высунулся по плечи в окошко. – Эй, дядя Миша, опять тебе невтерпёж? Не ты? Тогда кто? Кто, я говорю, обосрался?

– Это, ребята, я, – недовольно признался Колька. – От меня шмонит. Это я, когда от Карловны к Доценту ходил, в чьё-то говно вляпался. Вот. – Он выставил перед собой ногу, и ребристая подошва его ботинка заходила возле самого носа Феликса Компотова-старшего.

Утомлённый Компотов-старший нехотя шевельнул ноздрёй. Так же нехотя помахал газетой и усталым голосом произнёс:

– Я бы этим гандонам щупальца-то ужо повыдёргивал.

– Ребята, – перебил его Колька, – я тут вот что типа подумал. Надо бы, когда Доцента-то из больницы выпишут, рыло пидорасу начистить. А то мы здесь, понимаешь, вкалываем, а он там, понимаешь, на койке кверху жопой отлёживается. Ты вот, Феликс, мужик культурный, газеты читаешь, а ведь денежки эта карга Карелия не тебе, а ему отстёгивает. Нет, скажи, только честно, прав я или не прав?

– Лично мне по херу. – Компотов-старший зевнул. – Я с твоей Калерией трудовых договоров не подписывал и горбатиться на неё не намерен. Рыло, если надо кому начистить, начистим. Эй, Глюкоза, начистим рыло? Ну а если за это ещё и бабок дадут, тогда начистим чин чинарём, культурно, со знаком качества.

– Слышь, Компот, у тебя водяры там не осталось? – Колька из 30-й квартиры облизнул потрескавшиеся губы. – Трубы погасить надо. От Карловны в последнее время стакана тархуновки не допросишься. А от Клавки-Давалкиного блевонтина даже мухи на стекле дохнут, когда дыхнёшь.

– Вон ведро, вон черпак, – не глядя, кивнул Компотов куда-то в угол. – Много не наливай, сегодня менты придут, это мы ментам приготовили, завтра какой-то ихний ментовский праздник. Кстати, Коля, раз ты пришёл, давай-ка поработай на благо родины. Вон в посуду, которая из-под «Охты», возьми воронку и разливай, только медленно, чтобы на пол не расплескать, понял?

– Ага, – согласился Колька. – Для ментов – это мы пожалуйста, ментярам говна не жалко. Сам сначала глотну для храбрости, чтобы, значится, рука не дрожала, и распузырю в один секунд.

* * *

Где-то через час-полтора Колька, уже хорошенький, бодро поднимался по лестнице на чердачную Калериеву жилплощадь. Место это для пущей важности называл он значительно – «штаб-квартирой», а Калерию – естественно, за глаза – представлял друзьям-алкашам как его, Колькину, компаньоншу по будущему паутинному бизнесу.

Произведя конспиративный звонок – три длинных с интервалом по три секунды и пулемётную очередь из коротких, – Колька из 30-й квартиры погасил каблуком окурок и в ответ на шорох за дверью хриплым шёпотом произнёс:

– Свои.

Бабка, высунув в щёлку нос, посмотрела на него подозрительно, ощупала цепким взглядом и только тогда впустила.

– Старший сержант Николай Морозов задание выполнил. Доставил, передал, всё путём. – И скрюченной лопатой ладони Колька из 30-й квартиры коснулся своего правого уха – отдал генеральше честь.

– Уже нажраться успел, – покачала головой бабка. Затем принюхалась и скривила губы. – Говном закусывал?

– Никак нет, бананом, – скромно отрапортовал Колька. – В говно я вляпался, когда среза́л угол. Там у них, в Медицинском, доктора, сволочи, прямо на панель серют. – Он принюхался и пожал плечами. – Не воняет уже почти. Слышь, бабуля... – Колька сунул руку в карман, чтобы показать на живом примере, что денег у него хер-ни-хера и неплохо бы отстегнуть капустки за успешно выполненное задание. Тут лицо его удивлённо вытянулось. Рука медленно выползла из кармана, и вместе с рукой – записка. Та самая, особо секретная, которую он должен был передать через вахтёра Доценту, замаскированному под лиловокожего негритоса. – Вот ты, ёп-ты! – хлопнул себя по башке Колька. – Это ж я ему вместо твоей писульки бумагу из больницы имени Нахмансона отдал. О том, что за проданный мной скелет выплата будет производиться частями в соответствии с пунктом номер четыре заключённого в марте месяце договора.

Но Карелия Кольку слушала как-то странно. Её чёрные, жучьи глазки больше поглядывали на пол перед облупленными Колькиными говнодавами и делались при этом всё удивлённей и удивлённей, пока она не всплеснула маленькими ладонями и не воскликнула с нервным клёкотом:

– Карл?! Так ты же... ты же должен был... – Она захлебнулась, всхлипнула, схватилась за старушечье сердце. – А ты вон где, паршивец этакий!

Из-под левого Колькиного ботинка, оттаявший, выживший, очумелый, выглядывал арахнид Карл. Проклятая паучья судьба, сыграв с ним, как с каким-нибудь бумерангом, вернула его туда, откуда сама же и запустила. В дом старухи Калерии, его повелительницы и наставницы. Так операция «Троянский конь» закончилась полнейшим провалом.

Глава 1

Медсестра Лёля

Медсестра Лёля Алдынхереловна Кок-оол поставила рюкзак возле ног и принялась выкладывать из него на стол всякие необходимые вещи. Плащ, сшитый из шкуры домашней козы Чеди Кижи, имя которой по-русски означает Чёртов Подарок; две вырезанные из лиственницы небольшие фигурки воронов-разведчиков – ийн кара кускун; пластиковую литровую ёмкость с выдохшимся лимонадом «Ситро», купленную на Московском вокзале, на треть отпитую; связку медных трубок конгуралар – дудок-свирелей – и горсть маленьких колокольчиков конгулдуурлар; несколько пачек крепких сигарет «Забайкальские» из личного запаса Шамбордая Михайловича Лапшицкого и элдик – вышитый кисет из парчи, куда следовало пересы́пать сигаретный табак, когда настанет благоприятное время; кольца, ленты и ленточки различной длины и происхождения: какие-то – меховые, из шкуры, содранной с рысьей лапы, какие-то – просто полоски ткани – синей, красной и белой; сибирские гостинцы для стариков, у которых остановилась: скляночку яркой мази из облепихи и кедровые орешки в коробках, в одной – в сахаре, в другой – в шоколаде; банку с квашеной чилибухою – для отгона волков и приманивания бобров, карих и рыжих; ещё несколько мешочков с отлепом – вымятой мелкой стружкой, которая заготавливается зимой из мёрзлой лиственничной древесины. Назначение её было простое – стружка заменяла прокладки, на которые, во-первых, денег не напасёшься, а во-вторых, с точки зрения гигиены всё природное, испытанное веками – привычнее и надёжнее покупного.

напевала она вполголоса, вытаскивая походный бубен и колотушку, а следом и головной убор, украшенный орлиными перьями и сточенными зубами марала, нанизанными на нитку из сухожилий.

Окна комнаты, где она временно поселилась, выходили на шумный сад, в народе называемый Палевским. Сад невзрачным своим лицом (если можно так говорить о саде) глядел на длинную опасную магистраль, названную в честь известного русского покорителя Арктики Георгия Яковлевича Седова (1877–1914); боковыми же сторонами сад выходил на недорощенный проспект Елизарова, бывший Палевский, и на две тихие, небольшие улочки: Пинегина и Ольги Берггольц.

Лёля поселилась на квартире у стариков Нетаевых, Веры Игнатьевны и Василия Тимофеевича, у которых в былые годы останавливался учитель её, Шамбордай, когда наездами бывал в Ленинграде. Старики были люди добрые, жили небогато, но чисто, с расспросами приставали мало, и Лёлю это вполне устраивало.

Основные вещи, необходимые для Ванечкиного лечения, Лёля привезла с собой из Сибири, но некоторые, не менее нужные, следовало найти на месте. Например, змей, которых требовалось ни много ни мало, а восемнадцать. Можно было, в общем-то, обойтись и лентами, разрисованными змеиной символикой, но учитель ей всегда говорил, что главная сила в подлиннике, а копия, какой бы точной и умелой она ни была, содержит лишь отпечаток силы, которого при сильном противнике наверняка окажется недостаточно, чтобы выйти победителем в поединке.

В дверь тихонечко постучали.

– Вера Игнатьевна, вы? – Медсестра Лёля отложила в сторону свой лекарский инвентарь и повернулась от стола к двери.

– Я, Лёлинька. Чай вскипел, пойдём почаюем.

Седая хозяйкина голова заглянула в комнатку квартирантки.

– Ой, страсти какие! – кивнула она на оперённый чёрными орлиными перьями головной убор. – Я, когда Михалыч-то в первый раз эту свою трихомудию из чемодана достал да к голове-то своей примерил, ночь потом не спала, ворочалась, всё рыба мне какая-то снилась, как она у меня в брюхе сидит да наружу через мой пуп выглядывает. Чур меня, чур, пойдём, не то чай простынет.

– А это, Вера Игнатьевна, вам и вашему супругу мазь и гостинцы. – Медсестра Лёля взяла склянку и коробки с орешками и отдала хозяйке.

Та всплеснула руками, взяла, повернулась и понесла на кухню.

– Только от чужих людей добра и дождёшься, – доносился уже оттуда её ломкий, с хрипотцой голос, – а от своего-то чугрея и эскимо на палочке, как Брежнев умер, ни разу с тех пор не видела. Ты когда мне последний раз конфет-подушечек покупал? Год уже прошёл? Или два? И то – сахару тогда не было, на самогонку конфеты брал, вот твоей старухе и перепало.

– Ты, Вера Игнатьевна, говори, да не заговаривайся, – волновался невидимый из Лёлиной комнаты Василий Тимофеевич, хозяйкин супруг. – Кто тебе мороженое крем-брюле покупал в позатот четверг, забыла? А триста грамм халвы в воскресенье?

– Ты ещё лавровый лист и укроп вспомни, когда мы осенью помидоры мариновали. Ишь чего выдумал – халвой меня попрекать...

В кухню на лёгких ножках вошла маленькая Медсестра Лёля. На ней был шёлковый расшитый халат и в волосах изумрудный гребень в виде быстрой летучей рыбки. Хозяйка Вера Игнатьевна разлила по чашкам пахучий индийский чай и поставила блюдце с сушками. Коробки с гостинцами из Сибири хозяйка к чаю не подала, не увидела в этом надобности.

На кухне, кроме хозяина и хозяйки, присутствовал также их близкий родственник, тридцатилетний молодой человек приятной, но весьма помятой наружности. Это был муж дочери родной сестры Веры Игнатьевны, Прасковьи Игнатьевны, проживавшей в посёлке Хвойная Новгородской области. Муж сестриной дочери находился в Питере по работе, повышал свою квалификацию сварщика, обучаясь на соответствующих курсах при заводе имени Котлякова, и чуть ли не каждый день приходил к старикам на обед, плавно переходящий в ужин, а иногда оставался и ночевать, прихватывая заодно и завтрак.

– Сушки не жалейте, берите, – суетился супруг хозяйки, стараясь не показаться негостеприимным и не ударить лицом в грязь перед заезжей сибирской гостьей. – Сушка свежая, сегодняшняя, это я в магазин при хлебозаводе езжу, там дешевле, потому что своя продукция. Сушка, – хозяин загадочно поднял вверх палец, – она любит, когда её с чаем-то. Вот лимон, кладите лимон. Я их резаными беру, в стекляшке. Так-то они вкусные, хоть и резаные. Это где бок помят или с плесенью, отрезают, а внутри оно цельное, не помятое. Игнатьевна! – позвал он отвернувшуюся к плите хозяйку. – Ну а может, тогось? По рюмочке? Из самой Сибири к нам человек приехал, с морозов...

– Да тебе что с морозов, что не с морозов, главное – повод чтоб. Да и какое тебе по рюмочке-то, рассмешил. Тебе ж как капля на зуб попала, так меньше чем пол-литрой не обойдёшься, а после будешь спать на горшке, людям настроение портить.

– Вот же ведь, етить твою, женщина! Ей слово, она – четыре. – Супруг печально развёл руками: мол, и рад бы угостить человека, да разве эту бабу проймёшь с её-то разъетитским характером.

Хрустнув хозяйской сушкой, в разговор вступил муж сестриной дочери.

– А вот, – прихлебнув из чашки, начал он после короткой заминки, – говорят, что есть в Сибири такой народ, что бабы в этом народе у мужиков ищут вшей ощупью, а после, когда найдут, едят их, ну вроде как эти сушки? Правда это или так, брешут? – Он внимательно уставился на Медсестру Лёлю.

Та подула на обжигающий чай, и туманная змейка пара изогнулась немым вопросом, затем медленно растаяла над столом. Гостьины оленьи глаза наполнились звенящим весельем. Она сказала:

– В Сибири много чего особенного. Рыбу у нас и ту добывают мордами, а медведи вместе с коровами на лугах пасутся. А народ такой, про который вы спрашиваете, живёт около Чукотского Носа, их у нас носоедами называют, «пыегооурта», по-ихнему, это потому, что они живых людей ловят, им носы разбивают и кровь сосут, пока тёплая.

– Вот ведь етить твою! – восторженно выматерился хозяин. – Прямо так и сосут? Пока тёплая?

Лёля носом уткнулась в чай, дыша его терпковатой свежестью. Узкими смоляными бровками она сделала лёгкий взмах, затем брови опустились на место.

– Каких только иродов Господь на земле не терпит, – наморщившись, сказала хозяйка. – Вон чеченцы чего с нашими людьми делают, глядеть телевизор страшно.

– Да уж, – согласился хозяин. – Спирт «Рояль» на Сенной площади весь скупили и продают его теперь по ой-ёй-ёй каким сумасшедшим ценам. Моя б воля, я бы всех этих черножопых посадил в одно большое ведро и утопил бы их в глубоком колодце к ебеней матери!

– Ну-ну, старый! Ты при девке-то того, помолчал бы со своей матерщиной при девке-то.

– Так ведь я ж это не за так – я ж это за родину голосую.

– Это ты за Ельцина голосуешь, который черножопым волю-то с похмелья и дал, а своим-то, русским, вместо воли спирт этот сраный.

– Но-но, бабка! Ельцина не тронь. Ельцин, он нам пенсию прибавляет, и вообще...

– Вот именно что вообще. – Размахнувшись вафельным полотенцем, будто бы отгоняя муху, Вера Игнатьевна накрыла им заварной чайник, укутала его фаянсовые бока. – Ты уж нас прости, деревенских, если что говорим не так, – повернулась она к Медсестре Лёле. – С моим чугреем много-то не поговоришь, это он при тебе такой бойкий, а так, без людей-то, всё молчит да дремлет у телевизора. Мне, бывает, так поговорить хочется, а с ним какой, кроме ругани, разговор. – Она вздохнула. – Вот к сестре Пане этим летом поеду – наговорюсь. Она мне всё по ночам чудится, зовёт, значит. – Вера Игнатьевна улыбнулась и махнула рукой. – «Чудится» – это по-нашему, по-деревенски, так говорят, а по-вашему, по-медицински, это называется «ностальгия». Ты ведь, милая, вроде как медсестра будешь? Вроде как по врачебной части?

– Это у меня имя такое – Медсестра Лёля. Мне его на родине дали.

– Интересное какое-то у вас имя, непривычное – Медсестра, – крутя на мизинце сушку, удивился муж сестриной дочери. – У нас в посёлке тоже был один Автархан, так мы его Автокраном звали. Он чучмек был, то есть в смысле узбек. Хороший мужик, но нервный. Он потом нашего одного убил, Ваську Полоротова, тракториста.

– А мне моё имя нравится, – сказала Медсестра Лёля. – В Торгалыге, это у нас в Туве, я там родилась, у многих интересные имена. У нас же не как у вас, у нас имя не родителями даётся, а выбирается из фонда имён особым человеком – хранителем. В каждом роду имена свои, и по имени много чего можно узнать – какой род, богатый он или бедный, откуда твой род пошёл, чем в твоём роду занимаются. У меня, например, в роду все потомственные шаманы, а соседи наши из Сергек-Хема работают в рыболовецком совхозе – пыжьянов и кунжей промышляют специальными такими пущальницами. Наш хранитель, мой дядя, Кок-оол Аркадий Дамбаевич, он, когда на фронте с немцами воевал... Ой, тут своя история! Ведь из тувинцев в армию до войны никого не брали, это дядя под мобилизацию попал, когда в Кемерово по делам ездил, судили вроде в Кемерове кого-то, ну а дядю вызывали свидетелем. Вот его тогда и призвали. Так мой дядя мне имя дал в честь своей фронтовой подруги, с которой он воевал вместе, в их полку она медсестрой служила. Убили её под Новгородом, и имя её мне перешло. А двух моих двоюродных братьев звать – одного Радист Ян, а другого Майор Телиани, тоже в честь дядиных погибших товарищей.

– А что, имена красивые, особенно который майор, – с протяжным и долгим вздохом сказала Вера Игнатьевна.

– Я всё хочу спросить, а где у вас в Питере Чайна-таун? – спросила вдруг Медсестра Лёля и, словно бы оправдывая свою провинциальную неучёность, добавила чуть смущённо: – Я же здесь первый раз.

– Чайна, простите, что? – удивился муж сестриной дочери, глядя на сибирскую гостью через дырку от надкушенной сушки.

– Чайна-таун. Ну, китайский район, там, где местные китайцы живут.

– Китай-город? Так это же в Москве Китай-город, это ты Ленинград с Москвой перепутала. – Довольный Василий Тимофеевич улыбнулся и отрицательно покрутил головой. – А у нас в Питере такого района отродясь не было.

– Как же так? – удивилась в свою очередь Медсестра Лёля. – Не может быть, чтобы не было. Петербург такой большой город, значит здесь живут и китайцы. А если живут китайцы, значит есть китайский квартал.

– У нас в посёлке тоже китаец жил. Мы его Вазелином звали... – начал было муж сестриной дочери, но Василий Тимофеевич не дал ему договорить до конца.

– Китайцы, – сказал он веско, – конечно, в нашем городе проживают. Теперь они, конечно, не те, что раньше, когда мы с Мао Дзэдуном дружили. Раньше они за велосипедами сюда ездили, очень у них в Китае русские велосипеды ценились. И посуда для кухни – чайники, сковородки, сервизы всякие. Вот ты про них говоришь «чайна». Так их в народе «чайниками» и звали, потому что они как в поезд на вокзале садились, так все чайниками были увешаны производства ленинградского завода Калинина. Ну а нынешние китайцы-то, те всё больше барахлом спекулируют, этими, ну как их – пуховиками. Так что нет у нас такого района, чтобы в нём китайцы отдельно жили.

– В любом городе есть Чайна-таун, – упрямо стояла на своём Медсестра Лёля. – В Анкоридже, в Портленде, в Детройте, в Чикаго... – Она замолкла, увидев круглые, как луны, глаза, какими на неё смотрели хозяева.

– Ты что, бывала в Чикаго? – строгим голосом, как на допросе в следственных органах, спросил у неё Василий Тимофеевич. – То есть в Питере не была ни разу, а Америку чуть не всю объездила?

– Да, а что? – просто ответила Медсестра Лёля. – В Америке я бывала дважды. Наш фольклорный коллектив выступал на Фестивале малых народов мира. Первый раз нас от республиканского этнографического музея имени Шестидесяти богатырей посылали, а во второй уже приглашали так, очень мы американцам понравились. Там мы исполняли тувинский народный танец «Прилёт геологов». В Кызыле в Красном чуме даже грамота висит по-английски... – Медсестра Лёля остановилась, чтобы отхлебнуть чаю.

– Ну так вот, – ловко воспользовался паузой муж сестриной дочери. – Вазелин этот, ну, который китаец...

– Да иди ты со своим Вазелином, – нервно оборвал его хозяин квартиры. Затем, уже другим тоном, пододвигая к гостье банку с засахаренными лимонами, спросил: – Слушай, Лёля, а на кой они тебе хрен сдались, эти китайцы? Что-нибудь по родственной линии?

– Мне, вообще-то, не сами китайцы нужны, – ответила ему Медсестра Лёля. – Мне змеи нужны.

– Змеи, китайцы... Что-то у меня голова ходуном ходит от всей этой трихомудии. – Вера Игнатьевна поднялась и повернулась лицом к буфету. – Ладно уж, по рюмочке так по рюмочке.

Глава 2

Подпольная торговля гадами в криминальной столице России

– Да, Николай Юрьевич. Спасибо, Николай Юрьевич. Бывший ресторан «Арык» на Садовой, теперь «Сяньшань», я поняла. Метро «Гостиный Двор» и через Невский по переходу. Как дела? Хорошо дела. Вот заканчиваю последние приготовления. Почему с кем-то? Ни с кем. Я одна иду, мне по делу. Какое дело в китайском ресторане? Мне там змеи нужны. Восемнадцать штук. Нет, не шучу, это для лечения Ивана Васильевича, без змей нельзя. Спасибо, обязательно буду держать в курсе. Когда загляну? Скоро. Возможно, завтра. Да, Николай Юрьевич, до свидания. И вам того же. И Ольге Александровне от меня привет. До встречи. Да, да. Спасибо.

Вскоре после звонка в издательство Медсестра Лёля Алдынхереловна Кок-оол уже сидела в уютном зале фирменного ресторана «Сяньшань» и листала объёмистое меню с золотым драконом на переплёте. Напечатано было меню на тонкой хрустящей бумаге золотисто-жёлтого цвета, и бумага, похоже, была пропитана какими-то ароматическими составами, потому что, пока Лёля листала, запах менялся от легчайших гвоздичного и жасминового до приятного, но тяжёлого запаха тернового мёда, получаемого из «бараньей колючки», растения приманьчжурских равнин. Маленький коренастый китаец молчаливо следил глазами, как она перелистывает страницы и морщит свой невысокий лоб. Поза его была почтительной, чуть склонённая к посетителю голова готова была отделиться от тела и лететь за тысячи ли, через леса и пустоши Ляояна, за розовые вершины Куньлуня, вперёд, через Яшмовые Ворота, туда, где среди гор и равнин возносится, как цветок над миром, столица Поднебесной империи. Лететь за тысячи ли, чтобы ей, Медсестре Лёле, единственной в этот ранний час посетительнице «Горы благовоний», так на русский переводилось «Сяньшань», доставить в одно мгновение из лучшего ресторана «Цюаньцзюйдэ», что за воротами Цяньмынь в Жоуши, хубо-я-бан – янтарные крылышки жаренной на подвесе утки, – или курицу по-ганьсуски, или дуичуские пирожки шаомай с начинкой из саньсяньского сыра, или – из кондитерской «Чжэнминчжай» – засахаренные боярки танхулу.

Но нашу Медсестру Лёлю все эти кулинарные чудеса, если честно, интересовали мало. Лёля немо пропускала мимо сознания оленьи языки из Ганьсу, карпа белого из Северного Аньхоя в маринаде из осадка вина, квашенную в рисовом сусле дыню, морских гуандунских коньков, каких-то там моллюсков-венерок с какого-то шаньдунского побережья, устриц сушёных и несушёных, подававшихся с гуандунским вином и чжэцзянскими «земляными каштанами». Только в разделе «Сладости» она почувствовала, как густая слюна обволакивает её ссохшуюся гортань, когда увидела простые блины, правда с неким непонятным жужубом.

Она искала кушанья из змеи, но таковых почему-то не находила. Бумага под её ловкими пальцами похрустывала и дышала Китаем, на разлинованных лимонных страницах слева шло имя блюда по-русски, посерёдке его китайский эквивалент, а правее – цена и прочее.

– Скажите, – оторвавшись от чтения, спросила она молчаливого официанта, – а что-нибудь китайское, специфическое, ну, к примеру, фаршированная змея, из такого у вас что-нибудь подают?

– У нас, – молчаливый китаец вежливо ответил клиентке на чистом русском, – всё специфическое. Но змей нет. Вместо змей могу предложить акульи плавники в жёлтом соусе, креветки алохань маринованные, фаршированного акульим мясом угря...

– Нет, нет, – остановила его Медсестра Лёля, – мне не нужен фаршированный угорь. Но почему же в вашем ресторане не готовят блюда из змей? Я была в китайском ресторане в Чикаго, там такие кушанья подают, а у вас почему-то нет.

– Да, да, кушанья из змей у нас были. – Официант вздохнул сокрушённо и печально наклонил голову. – Но это раньше, когда мы только открылись. А потом нам запретили ими торговать. Общество защиты животных подало жалобу на наш ресторан. Там говорилось, что мы уничтожаем редкие формы жизни, занесённые в Красную книгу. – Он вдруг замер и внимательно вгляделся в лицо посетительницы. Это тянулось долго, наверное с полминуты. Когда полминуты прошли, он шёпотом у неё спросил: – Вы можете чуть-чуть подождать? Я быстро. – И он скрылся за разноцветной ширмой, загораживающей какую-то дверь.

Лёля равнодушно разглядывала висящие над столами фонарики и играла с кукольным зонтиком, вынутым из салфетницы на столе.

– Госпожа, – послышалось из-за ширмы, и знакомое услужливое лицо, отделившись от её лёгкого края, сделалось продолжением сцены, нарисованной на волнистом шёлке, – вы не могли бы пройти со мной?

Лёля встала, сунула в салфетницу зонтик и быстрым шагом последовала за официантом.

В помещении, где она оказалась, не было никакой экзотики – обычная канцелярская мебель и запах подгорелой еды.

– Здравствуйте, – сказал ей человек за столом в неновом европейском костюме. На вид ему было лет пятьдесят, круглое морщинистое лицо, в котором китайских черт было на удивление мало, хотя он явно принадлежал к народу, самому многочисленному на планете. Речь его была почти без акцента, разве что иногда шипящие делались по-птичьи свистящими да некоторые сложные сочетания рвали свои привычные связи. – Вы интересуетесь блюдами, приготовленными из змей?

– Да, да, очень интересуюсь, – закивала Лёля и даже облизнулась для убедительности.

– Вы откуда? – спросил человек в костюме. – Лицо у вас не китайское. Вы бурятка?

– Нет, я тувинка. А живу под Красноярском, это в Сибири.

– Чтобы человек из Сибири интересовался кушаньями из змей, – сказал человек в костюме, – первый раз слышу. Вы что, их и вправду любите?

– Я... – запнулась Медсестра Лёля, но тут же закивала: – Да, да. – Затем смущённо опустила глаза и сказала, глядя себе в колени: – Нет, не люблю, мне нужны змеиные шкуры.

– Шкуры? – улыбнулся китаец. – О! Понятно! – сказал он вдруг, хотя Лёле было совсем не понятно, что означает его «понятно». – Хорошо, я вам дам адрес. Мне это ничего не стоит. Просто я дам вам адрес, а кто уж вам его дал, попробуй, докажи, если спросят. Вы щетинно-щёточный комбинат имени Столярова знаете? – («Сетинно-сётосьный» – так это у него прозвучало.) – Правильно, никто про него не знает. Так вот, на территории этого комбината имеется серпентарий. Адрес я вам напишу на бумаге, нет, лучше так, на память, в уме надёжнее. Запоминайте: Петроградская сторона, улица профессора Попова, на углу с Барочной двухэтажное здание за жёлтым забором, вход с Попова. На вахте скажете, что вы от Ва Зелина. Ва Зелин, это я.

– Ой! – воскликнула Медсестра Лёля радостно. – А не тот ли вы Вазелин, который в Новгородской области в посёлке Хвойная кем-то, правда кем, не знаю, работали? Там у меня один знакомый живёт, в этой Хвойной, он сварщик, только его фамилии я тоже не знаю, он муж сестры моей квартирной хозяйки, ну, у которой я квартиру снимаю в Питере, Веры Игнатьевны, так вот, сестра её Прасковья Игнатьевна в этой самой Хвойной живёт, а дочь её, значит, замужем за этим самым моим знакомым, ну, этим, который сварщик.

– Погоди, погоди. Да, жил я однажды в посёлке Хвойная Новгородской области. Только сварщика никакого не знаю. Мы там два ларька держали на станции, пока нас оттуда азербайджанская мафия не согнала. Так, выходит, мы теперь почти родственники, раз в Хвойной у нас общие знакомые отыскались. Кушать хочешь? – (У него получилось «кусять».) – Эй, Сюй! – обратился он к примолкшему официанту. – Что у нас сегодня съедобное? Макароны по-флотски? Ну давай, неси макароны. И фаршу клади побольше, не жадничай.

* * *

Петроградская сторона Лёлю встретила пыльным смерчем, пришедшим со стороны бывших Аптекарских огородов и пронёсшимся по проспектам и улицам, заставляя щурить глаза и отплёвываться от городской пыли. Так, отплёвываясь и щурясь, Медсестра Лёля свернула с бывшего Кировского и по профессора Попова дошла до Барочной. Двухэтажное здание за невзрачным жёлтым забором, увитым колючей проволокой, всем своим скучным обликом говорило: «Проходи мимо». И если бы не вышеупомянутая нужда, непременно Лёля так бы и поступила.

Человек при будке рядом с воротами, на которой, полуотбитая и истерзанная временем и угрюмыми взглядами, висела серенькая каменная табличка с бесцветной надписью: «Щетинно-щёточный комбинат», имел вполне вурдалачий вид, а изо рта у него, когда он свой рот открыл, на Лёлю пахнуло рыбой, как от енисейского самоеда.

– Мел есть? – хрипло спросил охранник.

– Какой мел? – не поняла Медсестра Лёля.

– Ну, мел, просто мел, каким в школе на доске пишут. – И вурдалачьи глаза охранника ощупали её во всех скромных и нескромных местах.

– Нет, мела нет, – ответила Медсестра Лёля.

– Плохо. Когда в другой раз придёшь, мел мне приноси обязательно. Я без мела второй раз не пускаю. Поняла? А теперь иди. Дверь видишь с черепом и костями? Тебе туда, там тебя ждут.

– Вы, наверное, меня за кого-то не того принимаете. Я, вообще-то, от Вазелина, это он меня к вам направил, – попробовала объяснить Лёля.

Но охранник скучно зевнул и снял со стопора несмазанную вертушку.

– Известное дело, от Ва Зелина, – зевая, под скрип вертушки поторопил он её взмахом руки. – Сюда только от Ва Зелина и ходят.

Тихо было на территории комбината и не пахло ни щетиной, ни щётками. Она приблизилась к указанной двери, хотела было надавить на звонок, но увидела под звонком надпись: «Не звонить. Звонок не работает». Череп, охраняющий дверь, улыбнулся ей зловещей улыбкой. Она ему показала язык и смело дёрнула за дверную ручку.

За порогом не было ничего опасного – два коротких ряда простых деревянных кресел, какие встретишь в любой приёмной и в любом кинотеатре, окаймляли обитую дерматином дверь, это слева. Прямо – лестница, перед ней на стене таблички с именами каких-то непонятных организаций и, соответственно, номерами комнат, которые эти организации арендуют. Справа – что-то вроде загородки бюро, за которым, кроме пыльного стула, никого и ничего не было.

Лёля почитала названия, надеясь отыскать среди них интересующий её «Серпентарий». «Курсы прогрессивной дрессуры», «Союз пайщиков северо-западных цветоводств», «Общество любителей палеозоя» «Издательство „Анютин журнал“», – читала Лёля название за названием, но ничего, хоть намёком связанного со змеиной тематикой, сколько ни искала, не находила. На двери слева была табличка с именем «О. О. Оживлягин. Директор ЩЩК им. А. М. Столярова». Медсестра Лёля пожала плечами и вошла в директорский кабинет.

– У вас там сторож в будке сидит, он у меня про мел спрашивал, – заявила она с порога человеку за тяжёлым столом. Голова у человека была лысая и волнистая, вся в каких-то буграх и шишках, с редкими островками волос.

– Жрёт он его, вот и спрашивал, – ответил человек в шишках. – Вы от Ва Зелина?

– От Вазелина. А вы О. О. Оживлягин, директор?

– Олег Олегович. А ваше как, я извиняюсь, имя?

– Моё имя Медсестра Лёля Алдынхереловна Кок-оол.

– И вы интересуетесь змеями. А какие именно змеи вас, Медсестра Лёля Алдынхереловна, интересуют? И для какой цели? Вы ж понимаете, это вопрос не праздный. Сейчас многие интересуются змеями. Кому-то нужен змеиный яд, обыкновенный их, видите ли, не устраивает. Кто-то хочет подарить сослуживцу кобру, а кому-то вынь да положь удава. А если учесть тот факт, что чуть ли не все современные виды змей считаются вымирающими и занесены в охранную книгу, то вы можете себе представить, с какими дополнительными трудностями это связано.

– Я понимаю. Мне нужны белые и чёрные узорные змеи, всего восемнадцать штук, половина таких и половина таких.

– То есть восемнадцать гадюк, девять колодезных и девять обыкновенных.

– Да. Мне нужны змеиные шкуры.

– Восемнадцать змеиных шкур, понимаю. Я сейчас вызову человека, и он вас отведёт в наш гадюшник.

* * *

Человек был самый обыкновенный, в болотных сапогах и рубашке с рукавами, закатанными по локоть. Руки его были в перчатках из плотной непрокусываемой резины бледного, презервативного цвета. Звали человека Антип.

– Раньше как змей ловили, – рассказывал ей по дороге Антип. – Брали ведро воды, несли эту воду в баньку или, там, в деревенский погреб и бросали в ведро расчёску. Главный тут фактор в чём – чтобы она, расчёска, была не с волосами, а чистая. После этого на три дня ведро оставляли в погребе. На четвёртый день приходили и искали в этой воде волос. Вытаскивали, значит, его из воды, а он белый такой, седой, брали его, значит, в руки и тёрли, тёрли между ладонями, пока змеи из всех щелей не полезут и к ловцу не начнут сползаться. Вот тогда-то и начиналась работа – только их успевай собирать да в мешок складывать. Работали, конечно, вдвоём – один трёт, другой ловит. Как по целому мешку наберут, волос в воду и ну быстренько уносить из погреба ноги. Иначе змеи начинают опоминаться, и на них этот приворот перестаёт действовать. Ведь те змеи, что на волос-то вылезали, не простые были, а виноватые, то есть такие только, что человека хоть раз в жизни кусили и лишили его здоровья или дыхания. – Антип задумался, лицо его погрустнело. – А вот убивать их жалко – ну для шкур, там, или для других надобностей. Мы всегда перед тем, как змею убить, просим у неё прощения. Кусала она людей, не кусала, а прощение у неё попроси обязательно. Такое первое правило змеелова. Мы даже свечку ставим змеиному богу Уроборосу за упокой их пресмыкающейся души.

– Вам не страшно? – спросила Медсестра Лёля. – Змеи всё-таки, укусить могут.

– Да если б я хоть котёл золотой с золотом откопал, всё равно этим делом бы занимался, – ответил ей на это Антип. – Рисковое потому что дело. А риск как водка – не даёт сердцу засохнуть.

Он привёл её петлистыми переходами к какой-то низкой подвальной двери, отпер её длинным, похожим на скелет железной рыбы ключом, толкнул створку, и на Лёлю пахнуло джунглями и болотной тиной. Она вошла и только хотела спросить у своего провожатого, не выдают ли здесь каких-нибудь специальных бахил или чего другого для защиты от ядовитых гадов, как дверь у неё за спиной захлопнулась и бедная Медсестра Лёля услышала хищный звук поворачиваемого в замке ключа. Она стояла ни жива ни мертва, слушая, как в шевелящейся темноте слева, справа, со всех сторон устремились к ней, беззащитной провинциальной девушке, скользкие невидимые тела.

Глава 3

Хлеба́ и пиво

Вагон метро битком был набит народом, к тому же страшно хотелось пить. Ванечка держался за металл поручня, жадно глядя на рекламную красоту на стенке, упакованную в прозрачный пластик. Съев глазами мясные блюда, он перешёл к десерту, состоящему из ненавязчивого двустишия, которое, не будучи знатоком, он отнёс к тому направлению постмодернизма в поэзии, которому тут же и придумал название: позитивный кулинар-арт.

Стихи были устремлены в будущее, и начиналось оно отсюда, из неустроенного, неясного настоящего, из норы метрополитеновского туннеля, прорытой в глинах и плывунах Балтики, из несущегося под землёй вагона, переполненного невыспавшимися людьми. Жажды стихи, к сожалению, не утоляли, тем более пассажир слева сосал, прихлюпывая, из горлышка «Бочкарёв». Ванечка не любил «Бочкарёв», но всё же позавидовал пассажиру, сейчас бы он не отказался и от такого. Он заглянул за плечо девушке, стоявшей от него справа с книгой в окольцованной ручке, и прочитал первую выхваченную из книги фразу: «Её прекрасные груди были подвешены к моему содрогающемуся сердцу, как висящие с дерева плоды». Ванечка улыбнулся кисло.

– Станция «Сенная площадь», следующая станция «Технологический институт», – сказал Ванечке мёртвый голос, прилетевший из дырчатого динамика.

Человек с пивом попёр сквозь толпу на выход. В кильватерной струе запахов Ванечку понесло за ним. Через три мучительные минуты его вынесло эскалатором на поверхность.

Сенная площадь во времена описываемых событий представляла собой довольно занимательную картину. Обнесённая бетонным забором и опоясанная толстокожими трубами, обширная её середина была занята нескончаемым долгостроем. Что там строили, было неясно, но, похоже, что-то нечеловеческое, судя по масштабным конструкциям в духе безумного Пиранези. Особенно поражал прохожих мощный фаллический столб с железной конурой на вершине – то ли символ затянувшейся перестройки, то ли шахта реконструируемого метро. Однажды Ванечкина знакомая из Москвы, увидев это чудо архитектуры, спросила, почему так высоко над землёй подняли гараж. Вепсаревич вспомнил барона Мюнхаузена и его несчастную лошадь, привязанную к кресту колокольни, и ответил ей в шутливой манере: мол, ставили-то гараж зимой, почва была промёрзшая, а весной, когда снег растаял... Удивительно, но она поверила.

Кикимороидального вида тётка дохнула Ванечке в лицо перегаром и сказала весёлым голосом:

– Золото, ломаные часы, брюлики, фарфор, бабки сразу!

Ванечка, отмахнувшись от тётки, пересёк трамвайное полотно и двинулся по дальней стороне площади, чтобы выйти на набережную канала. От железного лотка на колёсах, стоявшего под парусиновым тентом на углу с Демидовым переулком, пахло детством и горячими пирожками, и Ванечкин желудок почувствовал, что внутри его поселился голод. Чувство голода с каждым шагом усиливалось; голодный, он шёл по городу, и шлось ему, голодному, хреновато. Похмельный голод, ещё царь Соломон заметил, бывает мучительнее самого похмелья – желудок скручивает в тугую спираль, как нянечка половую тряпку.

Вепсаревич шагал по набережной и думал о хлебах и о пиве. Ещё он думал о том, зачем он вообще здесь вышел, а не поехал к себе домой, где мама сделала бы ему завтрак, где книги, где письменный стол, заваленный неправлеными листами, где лампа под зелёным стеклом, где тихо и никто не мешает.

* * *

Семён Семёнович качал головой, и в голове его неприлично булькало. Наверное, ночной алкоголь плескался между коробкой черепа и сморщенной оболочкой мозга.

Инквизиторский взгляд главврача сверлил остроязыким сверлом по очереди – сначала заведующего, потом врачей, которые ни ухом ни рылом, потом сестёр, собравшихся в кучу и таращащих непонимающие глаза.

– Просрали! – орал директор. – Такого пациента просрали. Домой звонили?

– Звонили. Дома его нет, домой он не приходил, – сказала врач-анестезиолог Туробова.

– Кто дежурил?

– Ульянова.

– Какая ещё, к чёрту, Ульянова? Она что, врач? Она простая сестра, и к тому же она в отпуске со вчерашнего дня. Как заменяла? Кого заменяла? Алимову? Эту алкоголичку? Уволю нынче же и ту и другую. А врач? Где был дежурный врач? Почему ночью на отделении дежурят одни только сёстры?..

В дверях возник начальник институтской охраны, по-военному встал навытяжку и чётким голосом отрапортовал всем сразу:

– Старший вахтёр Дронов по вызову явиться не смог... – Начальник охраны замялся, виновато отвёл глаза и со вздохом развёл руками. – Короче, нажрался Дроныч. Как вахту Оганесову сдал, сразу же и нажрался. Вы же знаете, ему много не надо – стакан выпьет и с катушек долой. Это мне супруга его сказала, в смысле то, что муж её после смены выпивши и поднять его никак невозможно, я ей только что на квартиру звонил.

– А журнал? В вахтенном журнале есть запись?

– А как же, запись имеется. – В руках начальника образовался журнал, уже раскрытый на соответствующей странице. – Вот время, вот число, всё по правилам.

Главврач сунул лицо в журнал, затем вынул и сказал зло и хрипло:

– То есть вы мне хотите сказать, что этот ваш караульщик Дронов нажрался, только когда сдал вахту? – Он ткнул пальцем в непонятные каракули на странице и в разводы цвета некачественного портвейна «Левобережный».

– Это почерк такой у Дроныча, ему ж правую руку пограничная собака погрызла, когда он в армии на финской границе служил. Кость у неё хотел стащить, вот его собачка и тяпнула.

– Значит, так. Дронова, когда протрезвеет, ко мне. – Брезгливым жестом главный указал вдаль, туда, где за десяток палат отсюда располагался пыточный, его, главного, кабинет. – Я ему не руку, я ему другое кое-что отгрызу, тогда узнает, как на рабочем месте водку по ночам жрать. Лично вам, – он выстрелил по начальнику охраны из обоих зрачков картечью, – выговор с лишением ежеквартальной премии. Ну а вы, – он отыскал взглядом Чувырлова, который со своей африканской внешностью затаился в тени шкафа с какими-то резиновыми жгутами, – вас, как явного соучастника похищения, ждёт визит в лабораторию номер тринадцать-бис.

Многие при последних словах вздрогнули и схватились за сердце. Чувырлов, тот ничего не понял, только тоненько, с прихлюпом зевнул. В голове же завотделением будто бы плотину прорвало – он, покачиваясь, вышел вперёд, взял главного за отворот пиджака и сунул ему под нос кулак.

– Это видел? – Взгляд Семёнова сделался осмысленным и весёлым. – Ну так вот, ты, кочерыжка. Я тебя вызываю на дуэль. Сейчас. На Чёрную речку. Эй, как там тебя, Чувырлов?! Будешь у меня секундантом. А сейчас – спать. Спать, спать, и идите вы, товарищи, на хуй!

И Семён Семёнович в абсолютном молчании вышел из больничной палаты.

* * *

Мысль о пиве в голове Ванечки победила мысль о еде. Случилось это на подходе к Аларчину, после Калинкина и Египетского любимому Ванечкиному мосту. Гастроном на углу Английского был Ванечке хорошо известен. Как раз на противоположном углу, на другой стороне канала, Ванечка и служил культуре в должности ответственного редактора в известнейшем в Петербурге издательстве. Ванечка заглянул в витрину и убедился, что в пивном закутке не наблюдается никого из знакомых, кроме девушки, сидящей за кассой, кажется по имени Лизавета. Ванечка шмыгнул в магазин и направился прямиком к прилавку.

– Здравствуйте, – улыбнулся он Лизавете.

– А, приветик, – ответила та ему. – Что-то вы про нас позабыли. В отпуске?

– Нет, болею.

– То-то я смотрю, какой бледный. Думаю, с похмелья или больной? – Она смахнула с плеча пылинку. – Слабые вы, мужики, нестойкие. Мой тоже вон как что, так «болею». А нам, женщинам, за вас отдувайся.

– Что читаете? – кивнул Вепсаревич на раскрытую возле кассы книгу.

– Из ваших кто-то сунул для просвещения, я и просвещаюсь, пока народа мало. – Продавщица глянула на обложку и прочитала по слогам вслух: – Пе-ле-вин. Знаете?

– Ещё бы, личность известная.

– Дрянь, вообще-то, ничего не понятно. И на каждой странице мат.

– А то вы матерщины не слышали? – Ванечка попробовал защитить автора.

– Так то в жизни, а жизнь она грубая, в жизни по-другому нельзя. А книгу человек для чего читает – чтобы отдохнуть от всего этого. – Она мотнула головой за витрину, где в тени облезлого тополька сидел нищий инвалид с костылём и тянул из горлышка что-то мутное. Рядом с ним лежала дохлая шапка с тусклой россыпью грошовых монет. – Как всегда? – Лизавета отвлеклась от окна и показала на разливное устройство.

Вепсаревич хотел кивнуть, потом вспомнил, что денег у него ровно на то, чтобы бросить, проходя, нищему, да и то рискуя быть обласканным костылём за такое откровенное издевательство. Всё-таки он кивнул. На то Ванечка, собственно, и рассчитывал, когда сворачивал в угловой магазин, – в долг попросить пивка, как делал это уже не раз.

– Только, – развёл он руками, – я деньги на работе забыл. Можно в долг? Я скоро отдам.

Ванечка стоял у гранитной тумбы под тихими весенними тополями и смотрел, как в янтарной жидкости, заполнявшей пластиковый бокал, плещется весеннее солнце. От залива дул ветерок. По Аларчину шли прохожие, и Ванечка тихонько следил, не проскочит ли кто знакомый. К издательству он подойти не решался – во-первых, к чему быть узнанным? Официально он на больничной койке, лечится от своей заразы, и окунаться в перевёрнутый мир дурных подстрочников и перевранных сюжетов хотелось ему меньше всего. Тем более когда есть солнце и пиво.

Единственное, что его смущало, что спутывало его мысли в клубок и загоняло их, как дурной котёнок, в тёмный угол подсознательных комплексов, – нет, не эта Ванечкина болезнь, за те месяцы, что они с ней жили, она сделалась не то что своей, просто некоторой досадной помехой, вещью муторной, но вполне выносимой, вроде стрижки или утреннего бритья – ну действительно, всего-то делов – раз в три дня счищать с себя паутину да внимательно следить за одеждой, чтобы где-нибудь нечаянно на штанину не налип паутинный ком. Смущало его другое – Машенька, их встреча в больнице. Он и в лица-то, мелькающие вокруг, вглядывался в основном потому, чтобы в промельке случайной фигуры разглядеть, не упустить Машеньку. Понимая, что такая случайность невозможна в городской толчее, понимая – и всё равно надеясь.

– Вепсаревич!

Ванечка обернулся.

– Ты какого хера здесь делаешь?

Ванечка сперва покраснел, потом выдавил из себя улыбку. Перед ним стоял Валька Стайер в обнимку с батареей бутылок. Первобытная его борода клочьями торчала по сторонам. Очки на его взмокшем носу перекосились, как неотлаженные качели, причём правый, блестящий, глаз, как взошедшая невпопад луна, плавал высоко в поднебесье, а такой же блестящий левый приближался к пещере рта.

– Я тебя из-за витрины увидел, когда в винном водяру брал. Смотрю, харя вроде знакомая – бледная, но вроде родная. Тачка за углом, водка – вот она. Всё, старик, короче – поехали.

– Валя, ты откуда свалился-то? С Марса, что ли?

– Круче, Ванька, – с Америки. Сан-Франциско, Золотые ворота, слышал? Вроде как ваш мост Володарского, только выше и сделан не из говна. Всё, Ванька, там счётчик щёлкает. Наговоримся ещё, поехали.

– К кому едем-то? – спросил Ванечка десять секунд спустя, уже впихиваясь в фыркающую мотором машину.

– Как это к кому! К Завельским вестимо!

Глава 4

У Завельских

По дороге к братьям Завельским останавливались ещё три раза. Брали Верку, Аську и Аньку, Валькиных старинных знакомых. Ещё брали на Загородном шампанское, которого захотели девушки, и зачем-то ещё портвейн для кого-то из ностальгирующих приятелей. Водитель недовольно покряхтывал, но требования компании выполнял.

Натан и Женька Завельские жили на Староневском. Окна их отдельной квартиры глядели на проходной двор и на пёстрые скаты крыш, ощетинившиеся печными трубами. По крышам гуляли голуби и шуршали облупившейся краской.

Ванечка Завельских знал с юности, Вальку – примерно так же. Стайер был гражданином мира, Завельские, наоборот, домоседами. Давнее желание Вальки – сбежать от нашей долбаной совсистемы – осуществилось лет пятнадцать назад, когда ток в большевистских проводах ещё тёк, но уже медленно, с одышкой астматика.

Ванечке у Завельских нравилось. Здесь он чувствовал себя без напряга. Здесь же Ванечка познакомился и со Стайером. Было это в середине семидесятых.

* * *

Когда Валька, Ванечка и благоухающий любовью букет из Верки, Аськи и говорливой хохлушки Аньки с хохотом ввалился в прихожую, у Завельских уже гуляли вовсю. Всех их сразу же впихнули за стол, раздвинутый по случаю многолюдства. Рядом с Ванечкой оказалась девица, рыжекудрая и с подрисованными бровями.

– Вы тот самый Вепсаревич, который у Юфита снимается? – спросила она у Ванечки, и он почувствовал, как её худенькое колено робко жмётся к его ноге.

– Не у Юфита, – ответил Ванечка. – Я вообще в кино не снимаюсь.

– Извините, это я спутала. – Девица спешно отодвинула ногу. – У того актёра фамилия на вашу похожа – такая же звериная, как у вас.

Ванечка улыбнулся, наполнил рюмки, и свою и своей соседки, и, продолжая улыбаться, спросил:

– А ваша на чью похожа?

Рыжая засмеялась:

– Моя фамилия Воробей.

Пришла очередь рассмеяться Ванечке. Рыжая не обиделась на это нисколько, а оглядев компанию за столом, шёпотом ему объяснила:

– Я сюда с Сергеем пришла, он мой муж, он в соседней комнате отдыхает. А вон Татьяна, его жена, вон она, между Софроновичем и Рыдлевским.

– Не понял, – ответил Ванечка честно. – Если вы здесь с Сергеем и он ваш муж, то почему тогда Татьяна – его жена? Сергей, он что, двоеженец?

– Всё просто, с Танькой они в гражданском браке, короче – нерасписанные они с Татьяной. А мы числимся с ним муж и жена, официально. Но живёт он с Танькой, уже три года, как мы расстались. Ну, встречаемся иногда, когда они с Танькой ссорятся. Так, раз в месяц, нерегулярно.

– Давайте выпьем, – сказал ей Ванечка, у которого от этих раскладов уже начало свербить в голове.

– За любовь, – ответила рыжекудрая и прижалась к нему коленом.

Валька Стайер отлепился от девушек и поднялся над пиршественным столом. Был он мудрый и бородатый, как демон. И едва уже стоял на ногах.

– Ёпт-ть, – прочистил он для разминки голос. Затем налил себе из бутылки в фужер и поднял его под самую люстру. – Предлагаю всем джентльменам встать и выпить за представительниц прекрасного пола, которые здесь пр-рисутствуют. Девушки, – чистосердечно признался Валька, когда джентльмены встали, – я вас всех люблю! – Он выпил одним махом фужер и полез целоваться с теми, до кого смогла дотянуться его лохматая борода пророка. Закончив ритуальное лобызание, Валька сдёрнул с себя очки и, размахивая ими, как Троцкий на заседании Петросовета, продолжил пьяную речь: – Завтра я уезжаю в свою долбаную Америку... – Он запнулся. – И правильно делаю... – Он запнулся опять. Затем хлебнул из чьей-то початой рюмки и с обидой в голосе произнёс: – Я здесь кто? Я здесь никто! Меня вчера в Адмиралтейском саду ваши сраные менты повязали, когда я, выпивши, поцеловал в задницу долбаную лошадь Пржевальского. У меня баксов была чёртова туча, так они, суки, обчистили меня до последних трусов. То есть если я у вас в России хожу поддавши, так выходит, я уже не человек, а говно? Грабь меня, выходит, каждый, кому не лень, а я должен поднять руки над головой и целовать сраную ментовскую задницу, как икону Христа Спасителя?

– Менты – суки, – поддержал его Вепсаревич.

– Мальчики, не будем о грустном, – позвенела вилкой о рюмку моя соседка. – Давайте выпьем, а после Женечка Софронович что-нибудь нам споёт. Женечка, спой нам что-нибудь. Если женщина просит...

– Окуджаву! Окуджаву! – закричали хором Верка, Аська и Анька. – А потом – танцы. Женя, поставишь музыку? Что-нибудь в стиле диско.

Выпили, закусили, сунули Софроновичу в руки гитару и, пока Софронович её настраивал, снова выпили, опять закусили, и часть народа потянулась курить.

Ванечка, хоть сам не курил, отправился на кухню к курящим. Но явившийся на кухню Натан потянул Вепсаревича за рукав, и они, уйдя от дыма и разговоров, прошли в маленькую тихую комнату, где из мебели были только книжные стеллажи и диван, а из людей, кроме Ванечки и хозяина, только всхрапывающий на диване Сергей, муж застольной Ванечкиной соседки, жена которого сидела от них напротив.

– Ну что там у тебя было? – спросил Натан.

– О чём ты? – ответил вопросом Ванечка, хотя, в общем-то, примерно догадывался, о чём спрашивает его хозяин квартиры.

– Слышал, тебя месяц не было ни дома, ни на работе.

– Я болел, был в больнице.

– Что-то серьёзное?

– А чёрт его знает. Неизвестная медицине болезнь. – Секретов Ванечка от Натана никогда не держал. Натан был человек свой, полагался на него Ванечка полностью, не было ещё в жизни случая, чтобы мудрый Натан Завельский подвёл кого-нибудь из своих знакомых. – Меня в ИНЕБОЛе больше месяца изучали, так ничего и не изучили. Погоди, сейчас покажу. – Ванечка расстегнул рубашку, задрал футболку и показал Натану покрытое паутиной тело.

Натан присвистнул, изумлённо покачал головой, помял в руке густые шелковистые пряди.

– Больно? – осторожным движением пальцев он сорвал пяток сероватых нитей.

– Не больно, зудит немного. Да я уже привык к этой дряни.

– Ну а сам ты что думаешь? – спросил Натан, разминая пальцами паутину.

– Я о ней вообще стараюсь не думать, потому что, когда начинаю думать, всякий вздор в голову лезет, от которого дуреешь и всё время тянет надраться. И хочется, как у грибоедовских тётушек, книги все взять и сжечь.

– Вот так все сразу и сжечь? – Натан кивнул на книжные полки, где теснились, торчали, грудились сотни и сотни книг. – И почему книги?

– Не понимаешь? – Ванечка протянул руку и снял с полки том Литературной энциклопедии. – Открываем на букву «Г», листаем: Гоголь, Гончаров, – замечательно. А на каждого Гоголя с Гончаровым приходится девяносто девять Гондоновых. То же самое на любую букву. Из чего, спрашивается, Натан, состоит вся наша литература? На ком она держится? На Гондоновых, которых девяносто девять на сотню, или на той самой одной девяносто девятой, которая Гончаров и Гоголь? Вот когда я об этом думаю, всё у меня начинает чесаться и, похоже, не только тело – мозги покрываются паутиной.

– А ты не думай.

– Я не могу не думать. Чтобы об этом не думать, надо менять профессию. А я, кроме как книжки читать, больше ни на что не способен.

– Ты, Ванька, прямо какой-то весь идеальный стал. Да пойми ты, все эти Гондоновы – это гумус. Не было бы Гондоновых, не было бы и Гоголя с Гончаровым. Это не я сказал, это кто-то из литературоведов сказал. Лотман, Лихачев, я не помню. Так ты говоришь – исследовали тебя в ИНЕБОЛе? – Натан цокнул, потянулся за сигаретами, закурил и выдохнул дым. – ИНЕБОЛ – это серьёзно, – сказал он, ломая спичку. – И что же? Ничего они у тебя не нашли и отпустили с миром? Так, что ли?

– Ну, можно сказать и так.

– Что-то ты, старичок, скрываешь. ИНЕБОЛ – это военное ведомство, оттуда так просто не выпускают. А может, ты оттуда сбежал?

– Выписали меня, Натан, ей-богу. Может быть, не совсем законно, но одежду, во всяком случае, отдали без мордобоя.

– Интересно. Не совсем законно – это как? Взятку, что ли, больничному начальству пообещал? Бесплатную подписку на собрание сочинений Феликса Суркиса? Или разделил ложе с любовницей директора клиники?

– Нет, – усмехнулся Ванечка, – ни то ни другое. Просто наш заведующий запил – жена ему с главврачом изменила, вот он в отместку меня из ИНЕБОЛа и выписал, чтобы тому научная слава не обломилась.

– Да... – Натан восхищённо крякнул. – Прямо Шекспир какой-то, а не государственное лечебное заведение. Только, думаю, неизвестно теперь, кому что обломится после этого. В первую очередь, думаю, обломится тебе и этому мудаку – заву. Пиздюлей вам обломится, и не просто пиздюлей, а пиздюлей в государственном масштабе. Потому что он – мудак, а ты мудак ещё больше. ИНЕБОЛ – это же военные, гэрэушники, они шуток не понимают. Это тебе не менты, отбирающие у пьяных получку. У них если какая беда, значит вражеские происки, не иначе. И ты в любом случае будешь крайний.

– Ерунда, не те сейчас времена.

– Времена у нас всегда те. Для них – всегда. Ты пойми, дурило, если ты к ним попал, значит они на тебя ставку делают, имеют в отношении тебя какие-то свои интересы. Про ИНЕБОЛ ведь уже много писали, и если даже девяносто пять процентов написанного враньё, то остальные пять наверняка правда. Вот, к примеру, люди-амфибии – у нас мужик один на заводе работал, так он когда-то водолазом служил и сам лично видел мёртвого человека с жабрами, его винтом в Ладоге порубило: может, уснул в воде, может, сам под корабль сунулся – совесть парня замучила, вот и решил покончить самоубийством. Так люди с жабрами – это тоже инебольские разработки.

– То с жабрами, а здесь – паутина.

– Ну ты, Ваня, действительно святой человек. Война ж – это в первую очередь что? Деньги! И не просто деньги, а очень большие деньги. Ты знаешь, сколько на одной маскировочной одежде за счёт этой вот твоей паутины можно сэкономить денежных средств? Не знаешь. Вот и я не знаю. А военные люди знают. В общем, долго ты от них не пробегаешь. Подключат ФСБ, всех районных стукачей по тревоге поднимут, в крайнем случае объявят тебя в средствах массовой информации носителем сибирской чумы или азиатской холеры...

– Это что же, ты советуешь мне идти сдаваться?

– Нет. Но прятаться у тебя вряд ли долго получится.

– Да не собираюсь я прятаться.

– А что думаешь делать? Пойти домой?

– Ну, не знаю. Пару дней побуду в бегах, отдохну, мороженого поем... Кстати, ты деньгами не выручишь? Ну, полтинник, там, сотню, отдам при встрече.

– Сотней выручу. – Натан полез за деньгами. – А то смотри у нас пока поживи.

– Спасибо, Натан, не знаю. Может, и поживу. Но вообще-то, мне домой хочется. Кстати, матери надо бы позвонить... – Ванечка вдруг задумался, смял в руках одолженную купюру, не глядя, сунул её в карман. – У вас есть телефонный справочник? – неожиданно спросил он.

– Погоди-ка, – удивился хозяин. – Ты же матери собрался звонить, зачем тебе телефонный справочник?

– Понадобился, – ответил Ванечка, и взгляд его сделался странным, будто был он уже не здесь, не в стеснённом пространстве комнаты, а блуждал в небесных лугах, освещённых нездешним светом.

Натан хмыкнул, пожал плечами и пальцем показал на стеллаж:

– Вон на полке над телефоном. Звони, я пойду к народу. Эй, Серёжа, утро уже, вставай. Пойдём к столу, а то выпивки не останется.

Растолкав отбрыкивающегося Серёжу, Натан увёл его под ручку из комнаты.

Ванечка, оставшись один, раскрыл справочник на разделе «Лечебные заведения», отыскал телефон справочной ИНЕБОЛа, набрал номер и, волнуясь, спросил:

– Мне нужен телефон одной вашей сотрудницы... Почему не даёте? Мне очень нужно! Понимаете, вопрос жизни и смерти... Я? Пьяный? Девушка... Ну пожалуйста...

На том конце положили трубку. Ванечка какое-то время вслушивался в отрывистые гудки, затем стукнул трубкой по рычажку и набрал номер заново. Он вспомнил вдруг ту пьяную ночь в палате, когда Чувырлов просил у Машеньки телефон.

– Девушка! – Он попробовал изменить голос. – Чувырлов Альберт Евгеньевич, он на третьем отделении у вас лежит. Можно с ним связаться?.. Очень важное дело. Кто звонит? Родственник его звонит, брат. На отделении нет телефона? Почему нет?! Есть, я же точно знаю. Девушка, да не я это, не звонил я вам перед этим... Правда родственник, у него мать заболела... Сами передадите? Почему сами? Мне надо ему лично сказать... Девушка, извините, девушка...

Третий раз звонить он не стал, не было никакого смысла.

Ванечка вернулся к столу, место рядом с рыженькой было занято. Он налил себе рюмку водки, выпил залпом, налил ещё. Скоро в синеватом тумане, вдруг окутавшем предметы и лица, не осталось ни воздуха, ничего – только слышались далёкие разговоры да хрустело под ногами стекло. Потом были поцелуи на кухне, потом их разнимали с Серёгой, жён которого, и первую и вторую, Ванечка обозвал блядьми, потом действие переместилось в прихожую, где из горлышка пили водку и искали чей-то потерявшийся дипломат. Потом выяснилось, что времени сильно за полночь и метро уже с полчаса как закрыто, а Ванечка всё кричал вдогонку чьему-то скрывшемуся за поворотом такси, что если он доживёт до завтра, то приглашает всех к себе на отвальную, потому что ложится на операцию по вживлению рыбьих жабр и неизвестно, чем дело кончится – то ли смертью, то ли командировкой на океан – на поиски исчезнувшей Атлантиды.

А потом... Потом было утро.

Глава 5

Охотники за человеческой желчью

Вообще-то, Лёля змей не боялась, и если эпитет «провинциальная» к ней ещё каким-то образом подходил, то беззащитной самую способную ученицу сибирского шамана Шамбордая Лапшицкого назвать было никак невозможно. Единственное, что Лёлю смущало, – это облепившая её со всех сторон темнота. Темноту она не любила с детства, когда в юрте в бесконечные сибирские вечера свет гасили рано – из экономии и из тёмных, помертвевших углов выползали ночные страхи. А ещё старшие в темноте рассказывали про вшивый ад, когда тысячи мелких тварей въедаются человеку в тело, медленно пожирая сердце, почки, печень, селезёнку и прочее, пока человек не умирает от страшной боли; или про тринадцать небожителей асаранги, покровителей чёрных шаманов, тех, что мажут лицо сажей и кровью и приходят по ночам за маленькими детьми; или про Араахан шудхэра, волосатого чёрта, враждующего с Хухэдэй-мэргэном, повелителем молний и владыкой задних небес, хотя сам Араахан не страшен, страшно то, что он прячется у человека в одежде и огненная стрела владыки поражает насмерть того, в чьей одежде Араахан спрятался; или про ужасного Аду, который приходит то в облике маленького зверька с одним глазом на лбу и одним зубом во рту, то в образе косоглазой женщины. Этот Ада насылает на детей хворь, плюёт на пищу и заражает её чахоткой, а когда Аду кто-нибудь случайно убьёт, прищемив между дверью и косяком, он превращается в лоскут старой кошмы, или в кусок обглоданной кости, или во что-то ещё, такое же невзрачное и ненужное, чему место лишь среди рухляди в старом бабкином сундуке.

В липкой, влажной, удушливой темноте, которая окружала Лёлю, жил не только змеиный шелест. Лёля чутким природным слухом слышала за змеиным шелестом мягкие человеческие шаги. Мужские. Мужчин было трое. Все – низкорослые, все – в китайских спортивных тапочках. Ото всех троих пахло странной смесью желчи и зелёного чая.

Лёля левой рукой коснулась отпотевшей стены и нащупала кирпичную кладку. Кирпичи сидели плотно в стене, и щели между ними были тесны и мелковаты. Впрочем, глубины их вполне хватало, чтобы взобраться по стене к потолку и занять упреждающую позицию. Это от людей. И это на крайний случай. А от змей у неё было более могучее средство. Лёля сделала губы трубочкой и тихонько через трубочку зашептала – чтобы слышали одни только змеи, а двуногие существа не слышали:

– Из куста шипуля, за ногу типуля...

И услышала, как с пола из темноты ей ответили змеиными голосами: «Увяк, увяк...»

«Жаль, что нету у меня кобыльих хохряшек, не то я бы вас, змейки, на этих трёх ухорезов поворотила», – подумала Медсестра Лёля, затем продолжила разговор со змеями:

– Зло во зле горело, зло по злу и вышло.

И только она это сказала, как – странное дело – стены, пол затряслись, заухали, заходили в трясучей пляске. Лёля вздрогнула – это ещё что за напасть? – но согнулась в боевой стойке, ожидая удара из темноты. Но никакого нападения не последовало. Наоборот, вдруг зажёгся свет, и на пространстве подвальной сцены перед ней предстали невидимые ещё секунду назад актёры – трое жмущихся друг к другу мужчин в китайских спортивных тапочках и с острыми тесаками в руках. Мужчины были перепуганы до смерти, и причиной была явно не Лёля. Прикрывая руками голову, они отмахивались от разнообразных предметов – выстреливающих из стен кирпичей, увесистых кусков штукатурки, кривых поленьев, летающих табуреток и прочих неприятных вещей, грозящих в случае столкновения с ними увечьем и бытовыми травмами.

Лёля сразу же смекнула, в чём дело. Случай, подобный этому, произошёл на её глазах в таёжном городе Балаганске, куда однажды во время школьных каникул она ездила к своей дальней родне. Родня жила в новом доме, переселившись туда за месяц до Лёлиного приезда, до этого они жили в тайге. Так вот, что ни ночь, так житья в доме никому не было – из печки летели кирпичи, из шкафов – посуда, из вёдер проливалась вода. К тому же улюлюкало по углам, и пропадали семейные сбережения. Родственники не знали, что делать. Денег на переезд не было, дом, кому из местных ни предлагали, покупать не желал никто, все знали про его недобрую славу, а возвращаться в тайгу уже не хотелось, понюхав-то городского воздуха, – и обидно, и денег жалко, если по-честному. И непонятно, чем бы всё это кончилось, если бы не цыган, приезжавший по весне в город кастрировать балаганских быков. Он-то и помог делу, избавил хозяев дома от свалившейся им на голову беды.

– Я тебе всю холеру пообломаю! – сказала Лёля, выступая вперёд и грозя маленьким кулачком куда-то в дальний угол подвала. – Да чтоб тебя бес унёс в неворотимую сторону! А вы что стоите как остолопы? – обратилась она к пригнувшимся под артобстрелом мужчинам. – Ждёте, чтобы вам мозги кирпичами поотшибало? Вон ты, у которого шрам на ухе, тебя как звать?

– Колына, – ответил дрожащим голосом человек со шрамом.

– Ничего себе, дали младенцу имечко! – удивилась Медсестра Лёля, но тут же отбросила удивление в сторону. – Колына, срочно найди мне колоду карт, только чтобы не засаленные, а новые. Понял?

– Понял, – кивнул Колына и перебежками от стены к стене помчался выполнять поручение.

– С вашим другом я уже познакомилась. Давайте теперь знакомиться с вами. Меня зовут Медсестра Лёля Алдынхереловна Кок-оол. А вас?

– Малына, – сказал один.

– Волына, – сказал другой.

– Очень приятно, – сказала Лёля. – А ножики у вас для чего?

– Работаем, – ответил Малына.

Дождь из всевозможных предметов заметно пошёл на убыль, – видно, силе, это явление вызвавшей, было не менее любопытно, какими такими способами станет девушка с ней бороться. Змеи, свившиеся у стен клубками, тоже робко подняли головы, – должно быть, и на ползучих тварей подействовала рассерженная стихия. Одна из них, жирная и рябая, с налимьими коричневыми усами, как цыплёнок, подняла голову и доверчиво глядела на Лёлю, будто благодарила за помощь. Лёля вспомнила, как у них в посёлке многие серьёзно считали, что у змей есть ноги. «А может, и вправду есть?» – подумала она, разглядывая змею.

Вернулся Колына с картами.

– Так, господа, – строго сказала Лёля. – Прошу всех покинуть помещение. Начинается самый ответственный этап. Колына, дай сюда карты.

Колына отдал ей карты. Лёля зыркнула на притихшую троицу и кивнула, чтобы те уходили. Колына, Малына и Волына, пригнув голову и озираясь после каждого шага, скрылись за выступом стены. Лёля походила по серпентарию, жестами и ласковыми словами загоняя змей по их домикам и запирая за ними дверцы. Затем приблизилась к вытяжному отверстию, сняла с него проржавленную решётку и положила туда колоду. Поставила решётку на место и крикнула в глубину подвала:

– Всё, можете жить спокойно. Ему есть теперь чем заняться. Раньше было нечем, вот он и бесился со скуки.

* * *

– Так кем же всё-таки вы работаете? – спрашивала она Малыну несколькими минутами позже, когда они вчетвером сидели за низким столиком в тесноте дежурки и пили зелёный чай. Малына был у них старший, Волына – средний, Колына кем-то вроде подсобника – «принеси-отнеси-подай». Впрочем, Лёля выяснила эти подробности постепенно, в ходе беседы.

– Желчегоны мы, – ответил Малына, прихлёбывая из плоской чашки. И добавил, чтобы было понятней: – Желчь гоним.

– Прямо здесь и гоните? В этом подвале?

– Ну а где же – конечно здесь. Нам наверх нельзя, наверху плохо.

– Это что же получается – отсюда вы вообще не выходите? – Лёлина рука с чашкой остановилась на полпути, и узкие глаза стали шире. – То-то я смотрю, какие вы бледные. Прямо ни кровиночки на лице. Так, значит, вы и людей, кроме себя, никого не видите?

– Видим, почему не видим? Мы же желчь гоним. – Малына посмотрел на неё удивлённо. – Я же говорю, желчегоны мы.

Только теперь до Лёли стал доходить жуткий смысл его простодушных слов. Глоток чая вдруг застрял в её горле, ощетинившись железными иглами и не давая проходу воздуху ни внутрь, ни наружу. Она справилась, не выдав волнения, заставила себя закончить глоток, даже улыбнулась с натугой.

– Кормят нас хорошо, – продолжал между тем Малына как ни в чём не бывало. – Там у нас, за той дверцей, спальня. Мы в ней спим, а койки у нас висячие – это чтобы клопы не жрали. Но клопы всё равно кусаются, клопы умные, они на потолок залезают, а после на постель прыгают. Клоп же зверюшка лёгонькая, он же высоты не боится. Девушка Медсестра Лёля, а с чего ты такая сильная? – совершил он неожиданный переход с клопов на её личные качества.

– Сильная? – повторила Лёля, не очень понимая, о чём он.

– Ты победила дракона, который здесь был хозяином.

– Победила, – кивнула Лёля. Потом, медленно подбирая слова, рассказала им без тени иронии: – Жила у нас на дворе курица, на которой было написано: кто эту курицу съест, тот сделается сильным.

– Ты эту курицу съела, – сказал Малына, – и стала сильной.

Лёля опять кивнула. Волына и Колына посмотрели на неё восхищённо.

– Антип велел нам взять твою желчь, но тогда ты не будешь сильной, а будешь мёртвой и дракон вернётся сюда опять. Мы не будем гнать твою желчь, я сам скажу Антипу, что мы не будем. – Малына встал.

– Постой, – испугалась Лёля. – Скажите, а зачем Антипу понадобилась моя желчь? – Вопрос она задала единственно с целью задержать Малыну на месте. Лёля понимала, что если эти простодушные трое поверили в её детскую сказку про курицу, несущую золотые яйца, то уж Антип-то, хитростью завлёкший её сюда, и тем более хитрюга-директор вряд ли окажутся такими же наивными, как они.

– Там война, – он показал пальцем на потолок, – там плохо, туда нельзя. Там белые люди на боевых слонах сражаются с рогатыми воинами из племени вепсисуоми за обладание священным мизинцем бога, похищенным рогатыми из пещеры на горе Лунь. Когда белые слоны устают, тогда рогатые одерживают победу и Антип нам не приносит еду, а чтобы белые слоны были сильными, их надо окроплять желчью, тогда люди на слонах побеждают и Антип нам даёт еду. Наши предки в Тямпе всю жизнь добывали желчь, Тямпа – это далеко, мы тоже туда поедем, когда белые победят рогатых и война наверху закончится.

– Это всё вам Антип рассказывал? Про мизинец, про боевых слонов? Про то, что вы поедете в вашу Тямпу?

– Антип. Антип, он хороший, Антип нам мясо приносит.

– И сигареты, – добавил робко Колына.

Малына зыркнул на него диким глазом, и Колына моментально притих.

– Где это – ваша Тямпа? – спросила Медсестра Лёля, чтобы протянуть разговор.

– Тямпа – это там, куда мы поедем, когда белые победят рогатых. Там тепло, там много еды и нету клопов.

«Что-то малайское, – решила про себя Лёля. – Они что же, малайцы? – Она внимательно всмотрелась в их лица, украдкой оглядела фигуры. Восточного в них было не много, разве только тапочки на ногах. – Китайский ресторан, Вазелин, теперь эти недоделанные малайцы в китайских тапочках. – И она повторила фразу своей хозяйки, Веры Игнатьевны, у которой квартировала в Питере: – Что-то у меня голова ходуном ходит от всей этой трихомудии».

Где-то щёлкнул входной замок и хлопнула далёкая дверь. В такт хлопку задрожали чашки и зазвякали в чашках ложечки. Сердце Лёли заколотилось колоколом, зрачки сузились, мысли побежали по кругу. Дверь в дежурку была у неё за спиной, место она выбрала неудачно, но теперь уж чего жалеть. Главное, чтобы не выстрелили с порога в спину.

– Это Антип, – вскинулся над столом Малына. – Он хороший, ты Антипа не бойся. Это он еду нам принёс.

– Хорошо, – сказала Медсестра Лёля. – Еда – это хорошо.

Она почувствовала затвердевшей спиной, как медленно повернулась ручка, как чей-то цепкий, тяжёлый взгляд карабкается по её позвонкам, царапает сквозь одежду кожу, ощупывает впадину на затылке, касается основания черепа.

Малына уже был у порога.

– О, господин Олег, – повторял он удивлённо-восторженно. – О, господин Олег... – И наверное, показывая на Лёлю, потому что она лишь слышала его сбивающийся мажорный басок: – Она сильная, она курицу съела. Она дракона прогнала, она сильная.

– Сильная, прогнала... хорошо, – ласково отвечал Оживлягин. – Вы втроём оставайтесь здесь, ну а вас, дорогая Лёля Алдынхереловна, я попрошу пройтись немного со мной. Надеюсь, вы не будете возражать?

Лёля встала, улыбнулась Колыне, махнула ручкой засмущавшемуся Волыне, у Малыны расправила складку на рабочем комбинезоне и, сопровождаемая молчаливым хозяином, покинула дежурку и серпентарий.

Оживлягин, держа Лёлю под руку, вёл её всё теми же коридорами, какими они следовали с Антипом. Хватка у Олега Олеговича была железная, и ничего хорошего это не предвещало. Не доходя до кабинета директора, они свернули под какую-то арку, Оживлягин отворил дверь, и они с Лёлей оказались в каморке, сильно смахивающей на помещение для прививок. Металлические ванночки со шприцами, спиртовые горелки, колбы, белый шкафик, резиновые перчатки на тумбочке.

– Здесь у вас, наверное, пыточный кабинет? – невесело пошутила Лёля.

– Почему пыточный? – не понял шутки директор. – Обыкновенный, медицинский. А что?

– Ничего, я просто спросила. А почему мы не остались с вашими... – Она задумалась, подбирая слово.

– Вы имеете в виду моих ангелов? – помог ей директор. – Не хочу их травмировать. Они дети малые. Наивные, живут как на облаке.

«Ничего себе детки», – подумала про себя Лёля, сразу вспомнив и мясницкие тесаки, и все события последнего часа.

– А вы, значит, специалист по домашним ду́хам, – задумчиво произнёс Оживлягин. – Что ж, спасибо. От этой нечисти мы столько всего натерпелись.

– Ваш случай простой. Вполне справились бы и своими силами. Надо было взять ржавый гвоздь и этим гвоздём сделать на пороге двенадцать дырок. А после прыгать с зажмуренными глазами на левой ноге до печки или отопительной батареи и семь раз постучать по ней головой. Но лучший способ, конечно, это колода карт. Домовые, они до карт очень уж большие охотники. А играет домовой исключительно сам с собой, причём до тех пор в них играет, пока себя же себе самому не проиграет. Ну а как себя проиграет, так ничего от домового не остаётся, кроме мелкой горстки сухих какашек, ну такие, вроде мышиных – наверное, видели.

– Интересно. И где вы это всё изучали? Хотя не важно. – Оживлягин помедлил, затем добавил с печальным вздохом: – Уже не важно.

Лёля видела, как в его бегающих глазах чёрный рыцарь бьётся с рыцарем белым. «Убивать – не убивать», «убивать – не убивать» – как листки отрывного календаря, сменялись на лице Оживлягина чёрные и белые мысли. Совестливость боролась с её отсутствием, доброта со своим антиподом – жадностью. Лёля сделала для него доброе дело – избавила от нечистой силы. За это надо бы её пожалеть. Но пожалеешь её, отпустишь, а она тебя пойдёт и заложит. И весь бизнес накроется медным тазом.

Лёле стало Оживлягина жалко. Ещё бы, мучается человек, страдает. Значит, есть ещё в человеке совесть, не во всём человек потерян для общества.

Лёля, в общем-то, понимала, почему в этой трагической пьесе ей назначили роль донора-смертника – сама же ляпнула Вазелину по простоте душевной, что приезжая, из Сибири, вот они и подумали, раз приезжая, значит скоро её не хватятся, Сибирь далеко. И куда уходит прочая часть отходов, остающихся после принудительного изъятия желчного пузыря, догадаться было тоже нетрудно – Лёля вспомнила макароны по-флотски, которые ей предложил в ресторане его хозяин. Но чего она не могла понять, так это того, на что этим душегубам и живодёрам нужна человеческая желчь. Оставалось спросить впрямую, что она и сделала не задумываясь.

– Желчь? Какая желчь? – сделал вид, что не понял, Олег Олегович.

– Человеческая. Которую вы из людей получаете.

– Ах да, вы же всё теперь знаете. Вас же там, внизу, мои ангелы во всё посвятили. Вы же сильная, вы же курицу съели.

– Так зачем вам человеческая желчь, Олег Олегович? – стояла на своём Лёля. – Я понимаю, питонья, её используют в медицинских целях, ну а человеческая-то вам зачем?

– Окроплять боевых слонов, – ответил Оживлягин серьёзно и с вызовом посмотрел на Лёлю.

Глаза у девушки округлились. Такой откровенной чуши от солидного вроде бы человека, директора серьёзного предприятия, она не ожидала услышать. За дуру он её, что ли, держит? За простодушную провинциальную дуру?

– Послушайте, – вскипела она, – это вы своим ухорезам можете рассказывать сказки про божий мизинец и боевых слонов. Мне могли бы сказать и правду, раз уж я и так столько про вас всякого знаю.

– Это правда, – развёл руками Олег Олегович. – Человеческую желчь мы поставляем в некоторые государства Азии и Центральной Африки, и там перед состязаниями ею окропляют боевых слонов. Местные миллионеры делают сумасшедшие ставки на таких состязаниях. А испокон веку считалось лучшим средством для достижения победы – окропить слона перед состязанием человеческой желчью.

– Жуть какая! – вздрогнула Медсестра Лёля. – У них там что, своей желчи не хватает? Чтобы ещё из России её везти?

– От нас дешевле. – Совестливый Оживлягин вздохнул.

– Весёленькая история. И давно вы этим бизнесом занимаетесь?

– Второй год. – Оживлягин посмотрел на неё грустно и так же грустно добавил: – И отказаться от него я уже не могу. Тем более что китайская мафия имеет в этом деле свой интерес. – Он потупился и сказал, не глядя Лёле в глаза: – Вы, конечно, понимаете, Лёля Алдынхереловна, что после всего, что вы здесь услышали, выпустить мы вас отсюда никак не можем. Антип! – Он медленно кивнул головой. Тенью из-за спины Лёли выскользнула знакомая ей фигура змеелова-профессионала. В руке у него был пистолет.

Лёля нисколько не удивилась столь внезапному появлению оживлягинского сатрапа и стояла хладнокровно, как статуя.

– Но вы, конечно, понимаете, господин Оживлягин, – голос её не дрожал, и каждое выпущенное по цели слово било точно в десятку и заставляло противника трепетать и терпеть моральное поражение, – после всего, что я здесь узнала, выпустить вам меня отсюда просто необходимо. Есть такая заклятая секунда в году, когда любые методы насилия бесполезны. Сейчас именно такая секунда. Антип, – она сделала жест рукой, – уберите, пожалуйста, свою пукалку. Не дай бог, ещё выстрелит ненароком, а я жуть как не люблю шума.

Антип сунул за пазуху пистолет и исчез так же тихо, как появился.

Олег Олегович покраснел, как знамя, и закурил.

– Редкая у вас фамилия – Оживлягин, – сказала Лёля, чтобы разрядить обстановку.

– Это псевдоним. – Оживлягин вытер вспотевший лоб. – Моя фамилия, вообще-то, Покойников. Но поди попробуй с такой фамилией найти хоть какую-нибудь мало-мальски приличную работу, разве только в милиции. Вот и пришлось сменить. Оживлягин – красиво, правда?

– Красиво, – кивнула Лёля и спросила без всякого перехода: – Вот вы домовых боитесь. А ада вы не боитесь? Не боитесь, что черти после вашей кончины будут вас жарить на сковородке?

– Нет, Лёля Алдынхереловна, – ответил Оживлягин спокойно, – ада я не боюсь.

– Жаль, – ответила Медсестра Лёля, – я бы на вашем месте боялась.

– Но я не понимаю за что.

– За что? Да хотя бы за то, что вы своей крокодильей деятельностью растлили три невинные человеческие души. За ваших чернорабочих, которых вы ангелами зовёте. За Малыну, Колыну и Волыну.

– Знаете, что я думаю? – Оживлягин вздохнул – который раз за время их тяжёлого разговора. – Я думаю, что в природе идёт постоянный обмен веществ. Вот и свой бизнес я рассматриваю как часть этого естественного процесса. А мои ангелы... Ну, они-то уж точно попадут в рай. В эту их небесную Тямпу. Они же дети. А дети, по Библии, за дела отцов не отвечают. Как солдаты, которые не отвечают за приказы военачальников. Сколько, вы говорили, вам нужно змеиных шкур?

* * *

Через полчаса Лёля уже входила в метро. Змеиные шкуры у неё теперь были. Дело оставалось за малым. Нужна была книга.

Глава 6

Всяческая суета

Натан Завельский был не совсем прав, когда пугал Ванечку теми страшными мерами, которыми грозит ИНЕБОЛ человеку, оттуда вырвавшемуся. Да, военное ведомство, да, секретные разработки, да, неограниченные возможности, но люди-то везде люди. Со своими слабостями, причудами, привычками и так далее и так далее. Вот и здесь не стал главврач выносить сор из избы и даже рапорт директору подавать не стал, а понадеялся на собственные силы. Завотделением Семёнова он, конечно, пустил под капельницу – отлёживаться от алкогольного отравления – и поставил на пороге палаты стражу в лице врача-ординатора Дмитриенко, имевшего опыт армейской службы в конвойном взводе на севере Ленинградской области.

Собственные же силы, на которые понадеялся главный врач, были пущены на следующие действия. Первым делом он выяснил в институтской справочной, не было ли за время, прошедшее после волюнтаристской выходки Семёна Семёновича и последовавшей за ней незаконной выписки пациента, каких-нибудь подозрительных телефонных звонков. Да, звонки были, доложили ему из справочной. Звонил какой-то мужчина, дважды, с промежутком минуты в три. Судя по разговору, выпивший, сперва спрашивал какую-то из сотрудниц, затем просил, чтобы его соединили с пациентом Чувырловым Альбертом Евгеньевичем. И на первую, и на вторую просьбу ему ответили строгим отказом в соответствии с режимными правилами пункт 9 подпункт 4 и пункт 11 подпункт 7.

Далее через местную АТС был отслежен номер, откуда звонили, а по номеру получен и адрес. Староневский проспект, дом такой-то, квартира такая-то, второй двор между 1-й Советской и Староневским, угловая парадная, последний этаж, с лифтом. Мгновенно на квартиру Завельских, которые по данному адресу проживали, была послана якобы бригада ремонтников якобы на предмет изучения межсезонных протечек крыш. Якобы ремонтники, а на самом деле два институтских вохровца Моржов и Кикнадзе никого похожего на Вепсаревича в квартире не обнаружили, но телефон тем не менее поставлен был на прослушку – вдруг проклюнется исчезнувший Ванечка. И на подоконнике этажом ниже был посажен пенсионер-наблюдатель с мобильником и недельной подшивкой газеты «Не скучай», чтобы пенсионер не скучал.

Когда эти предварительные ходы были сделаны, главврач решил разобраться с сопалатником сбежавшего Вепсаревича Чувырловым Альбертом Евгеньевичем на предмет выяснения у последнего его родственных связей. Звонивший назвался братом, и этот якобы чувырловский брат точно знал о существовании на отделении телефона – не подозрительно ли? А также стоило выяснить про больную мать – имеется ли таковая у пациента, а если да, то больна ли она и какой болезнью конкретно. Последнее имело для главврача интерес научный, с поисками беглеца не связанный, ведь любая неопознанная наукой болезнь, обнаруженная даже случайным образом, сулила гранты и светлые перспективы в будущем.

Разговор с Чувырловым проходил слезливо и бурно. Да, мать у него была, но такая, прости боже, мамаша кого хочешь сделает из здорового инвалидом, сама же при этом делается лишь здоровее за счёт выпитого чужого здоровья, в частности – здоровья его, единственного родного сына, доведённого такой вот мамашей до такого вот опасного состояния.

Короче, мать у пациента была здорова, а брата не было. Это окончательно убедило главного в правильности предпринятых действий по наблюдению за квартирой на Староневском. Звонил Вепсаревич, сомневаться в этом больше не приходилось. Но цель... цель... цель? Стоп. В первый раз он спрашивал про какую-то из сотрудниц. Ему ответили, что справки о сотрудниках не выдаются. Далее он пытается связаться с Чувырловым, представившись несуществующим братом. То есть, коли не получилось в справочной, Вепсаревич пробует добиться информации от Чувырлова, своего соседа. Это значит, Чувырлов знает, о какой такой сотруднице идёт речь.

– Эта, как её, чёрненькая такая... ну, халат был на ней зелёный... – Чувырлов морщился, вспоминая ночь, когда они с Вепсаревичем начинали с водки, а заканчивали огуречным лосьоном. Водка и лосьон вспоминались чётко, но вот девушка из памяти выпадала начисто. – Верочка... или Валечка... нет, не помню. Телефон ещё хотел записать...

«Ульянова! Ульянова Маша! Ну конечно, – сообразил главврач. – Дежурила в ту ночь Ульянова Маша, заменяла алкоголичку Алимову. Наверняка она и есть та таинственная сотрудница, которой интересовался сбежавший».

Ульянова – Вепсаревич. Вепсаревич – Ульянова. Выяснить в отделе кадров, где Ульянова проживает. И срочно высылать бригаду ремонтников на предмет изучения межсезонных протечек крыш.

* * *

На бывшей чердачной площади Калерии Карловны волновались не меньше, чем в ИНЕБОЛе. За знакомым по ч. 1, гл. 3 столом не было ни изумрудной тархуновки, мечты Кольки из 30-й квартиры, ни засахаренных мух-пестрокрылок, ни заветного хозяйкиного графина. Лица у сидящих были насуплены, включая мелкую физиономию арахнида Карла с тройной гирляндой погасших глаз.

– Меня надо было в больницу ло́жить, а не этого мудилу Доцента. – Колька из 30-й квартиры поскрёб ногтями трёхсуточную щетину, покрывающую колючими островками подбородок и часть лица, отчего на беззащитного Карла полетели сухие крошки и волоконца кисловатого табака. Уворачиваясь от неприятных предметов, арахнид отскочил в сторону, Колька же продолжал с вызовом: – А то начитанного им подавай, учёного! Вот и получили – начитанного. Лежит там на всём готовеньком, жрёт от пуза, медсестёр, извиняюсь... лапает и имеет полтинник в день. Плюс аванс. Плюс премия, когда из больницы выйдет. Конечно, это ему не на мусорном отвале работать. Там он вкалывал в говне по колено через сутки по пятнадцать часов. А здесь лежи себе отдыхай. И чего же не отдыхать-то, когда в день тебе идёт по полтиннику. Плюс аванс. Плюс премия, когда из больницы выйдет...

– Всё, заткнись! Задолбал со своим полтинником, – зыркнула на него Калерия. – Сейчас надо не о полтинниках думать, а о том, как опередить эту девку, которая вместо Шамбордая Лапшицкого из Сибири приехала...

– Грохнуть, и все дела! – подал реплику арахнид Карл. – Нет человека – нет проблемы.

– Проблема есть, – сурово возразила Калерия. – Как выйти на Вепсаревича и Чувырлова – вот проблема. Вахтёр Дроныч ушёл в запой. Семёнов на звонки не отвечает, молчит. Антимонову из районной администрации выперли со службы за взятки, так что больше в лечебницу никого запихнуть нельзя. – Тяжёлым взглядом она обвела присутствующих. – Короче, связь с ИНЕБОЛом пока потеряна. Я подчёркиваю – пока. – Она гневно посмотрела на арахнида. – А тут ты ещё со своим «грохнем»... Может, эта сибирская визитёрша – единственный для нас шанс добраться до Вепсаревича. Грохнуть всегда успеется. Сперва нужно её прощупать, может быть – попугать слегка. И всё это нужно сделать оперативно.

– Прощупать можно, – ухмыльнулся Колька из 30-й квартиры. – Насчёт прощупать – это мы запросто. Помню, как-то с Глюкозой мы гражданочку одну в садике за гастрономом прощупывали...

– Так. Пошли разговорчики. – Калерия хлопнула по столу ладонью, обрывая отвлёкшегося от темы Кольку. – Я тебе за что гонорар плачу, за работу или за болтовню? Вот и думай не о глупостях, а о деле. Карл, – она повернулась к Карлу, – ты однажды рассказывал про какого-то бородатого паука из Первого медицинского, который на красную паутину молится. Может, он ещё не совсем умом тронулся и стоит дать ему поручение нанести революционный визит к соседям?

– Дать-то можно, а толку с его умом? – отмахнулся Карл безнадёжно. – Ходу ему до первых встреченных голубя или вороны. Хотя, в общем-то, почему не дать? Хуже от этого, во всяком случае, никому не будет.

– Насчёт ума помолчал бы. Далеко ты со своим умом в прошлый раз дошёл? До первой встреченной подошвы, и та в говне.

«Уж при Кольке могла бы и не вспоминать». Карл обиженно прикусил педипальпу, краснея не лицом, по-людски, а по-паучьи – брюшком и задом.

– Так что этот вариант проработай, – продолжала Калерия. – А тебе... – посмотрела она на Кольку. – Ты возьмёшь своих дружков-стеклотарщиков и будешь с ними опекать сибирячку.

– Опекать – это пугать или щупать? – не усвоил задачу Колька.

– Опекать – это ходить за ней следом и наблюдать, с кем она встречается.

– Как же за ней ходить-то, когда ни я, ни кто из ребят её в глаза ни разу не видел? Пойдёшь, а потом окажется – не за той.

– Увидишь, и очень скоро. Сегодня она собирается наведаться к Ванечкиной мамаше. Когда она будет от неё выходить, пристроишься за ней следом. Важно выяснить, где эта сибирячка живёт и не встречается ли она с кем-нибудь из институтского персонала.

– У него на лбу не написано, ну, у этого, с которым она встречается, что он работает в институте.

– Не написано, значит спросишь. А не ответит, значит спросишь ещё раз. Твой Глюкоза с твоим Компотовым разве не знают, как с людьми разговаривать?

* * *

– Витя, что это, объясни, пожалуйста, ты же редактор книги. Вот, сейчас... – Николай Юрьевич, хозяин, директор и главный редактор «Фанты Мортале», вытащил из пачки листов один и прочитал подчёркнутую красным карандашом строчку: – «Пусть жизнь меня в землю втоптает». – Он поморщился и протянул листок собеседнику.

Тот взял его, повертел в руках, сощурил глаза, задумался.

– Да, – сказал он спустя мгновение. – С грамотностью у Лыкова туговато. Но зато он берёт образностью.

– Слушай, дорогой, мне не важно, образностью он берёт или чем. Мне нужно, чтобы было по-русски. Чтобы перед читателем потом не краснеть.

– Хорошо, Николай Юрьевич, я исправлю. Ага, пусть будет «вминает». Нормально? По-моему, ничего. Вы как? – Собеседник господина директора торопливо написал на листке корректорский значок и замену. – Да, Николай Юрьевич, а поэмку-то я всё-таки написал. Думаю, в «Альтернативном Пегасе» она будет очень даже на месте. «Зинзирь».

– Что «Зинзирь»? – недоумённо переспросил Николай Юрьевич.

– Поэма так называется. «Зинзирь». Вот слушайте. Вы первый, кому я её читаю.

– Витя, скинь на дискете. Дел по горло, некогда мне сейчас тебя слушать.

– Ну пожалуйста, хотя бы начало. Да я, собственно, уже начал. Вот. – Откинувшись на широком стуле, составитель, редактор, а теперь уже, возможно, и один из счастливых авторов тома фантастической поэзии «Альтернативный Пегас», готовящегося к выходу в «Фанте Мортале», с грубого языка прозы перешёл на язык поэзии.

– Достаточно, Витя, хватит, – остановил его Николай Юрьевич.

– Ну, Николай Юрьевич, ну дослушайте, осталось ещё восемь четверостиший. В конце будет самое интересное. Девушка-то, оказывается, не умерла...

– Некогда, Витя, честное слово, некогда.

– Ну а в целом, Николай Юрьевич, как, хорошо?

– Хорошо-то хорошо, Витя, но слишком длинно. Надо бы сократить. Объём сборника небольшой, а вас, поэтов, как... в общем, много.

– Хорошо, сократим, почему нет? Значит, я включаю свою «Зинзирь» в «Альтернативный Пегас». Да, Николай Юрьевич, я тут вашего редактора встретил. Вепсаревича Ивана Васильевича, ну, который на «Библиотеке шедевров».

– Как? – не понял Николай Юрьевич. – Вепсаревича? Где? Когда? – Лоб его покрылся испариной. – Не может быть, ты ошибся. Вепсаревич в больнице.

– Честное слово, встретил. В одной компании вместе водку пили на Староневском.

– Ерунда какая-то. – Рука Николая Юрьевича уже давила на телефонные клавиши. – ИНЕБОЛ? Здравствуйте, это Воеводкин Николай Юрьевич. Да, издательство «Фанта Мортале». Как там наш Иван Васильевич? Живой, здоровый? Почему спрашиваю? Как это почему? Мы своих лучших сотрудников ни по будням, ни по праздникам не забываем. – Лицо его в продолжение разговора приобретало спокойный вид. Не занятая трубкой рука, до этого отбивавшая сумасшедшую барабанную дробь, теперь плавно перебирала пальцами, наигрывая «Прелюд» Шопена. – Пить надо меньше, – сказал он обалдевшему Вите, кладя на место телефонную трубку, – а то не только Вепсаревича, чертей зелёных в унитазе увидишь. Лежит себе Иван Васильевич в ИНЕБОЛе, как и лежал. И выписывать его оттуда пока что не собираются. Сволочи, – добавил он, вспомнив о горящем синим пламенем томе Марселя Пруста. – Гады, сволочи, рыбы, совы! Вот построю всем назло стрехулёт и улечу от вас далеко-далеко, куда-нибудь на Магелланово облако. Раков буду ловить, землянику кушать. Или к Сашке Бабушкину пойду корректором в «Мир металла». И идите вы тогда со своими железными артефактами к негру в задницу.

Не мог знать Николай Юрьевич Воеводкин, что главврач Института неопознанных болезней строго-настрого наказал своим подчинённым не открывать страшной тайны исчезновения Ивана Васильевича, дабы не позорить себя и вверенное ему лечебное учреждение.

Глава 7

Книжный Петербург

Утро было хмурое и бессолнечное, потому что гардина на окне была тёмной, такой же как прошедшая ночь. Чтобы её отдёрнуть, не хватало длины руки. Ванечка чуть разжмурил глаза, веки были дряблые и чужие. Одеяло сползло с постели и топорщилось угловатым комом, напоминающим осквернённый памятник.

Внутри у Ванечки было не просто плохо, внутри у Ванечки было адски плохо. Болело сердце, болела печень, болели лёгкие. Он вспомнил, как однажды с похмелья попробовал сыну своей знакомой надуть детский воздушный шарик и что из этого вышло. Воспоминание вызвало приступ удушья и тошноты.

Он заставил организм успокоиться, приласкал его грядущим покоем. Затем попробовал вспомнить события минувших часов. Вспоминались мелькание лиц, какие-то блестящие турникеты, через которые он пробовал перелезть, затем липкие поцелуи в лифте, дальше – поиск оторвавшейся пуговицы... Пуговицу, кажется, не нашли... нет, нашли, она оказалась в... Тут он вспомнил, где она оказалась. Это они играли в прятки. Уже после, когда разделись. Она спрятала её у себя в... Ванечка почувствовал, что краснеет. Потом понял, что не может вспомнить её лицо. Стало жарко. Невыносимо жарко. Больным взглядом он оглядел себя. Паутина на груди и руках была жирная и давила на тело. Он с трудом шевельнул рукой, провёл пальцами по ложбине паха. Волосы на лобке свалялись, член был липкий от погружения в неизвестно чьё лоно. Он не помнил её лица. Ни имени, ни лица, ничего. Только эту идиотскую пуговицу. Кто она, женщина, с которой он провёл ночь? И в чьей он сейчас квартире? И почему один? И что он скажет, если вдруг откроется дверь и хозяева увидят его лежащим в стыде и муках?

Ванечка схватил сползшее одеяло и быстро натянул на себя. Затем увидел неподалёку стул с наваленной на него одеждой. С трудом принял сидячее положение, глотнул воздуха и решился встать. Встал. Задыхаясь, дошёл до стула. Когда натягивал помятые брюки, подумал вяло, что неплохо бы принять душ. Затем вспомнил, что он не дома, и мелькнувшая мысль о душе погасла, как выкуренная сигарета. Потом он долго сидел на стуле, оценивая слухом и обонянием запахи и звуки квартиры.

Запахов было много. Но несмотря на их пугающее обилие, главного, ради которого Ванечка мог смириться и терпеть все другие, в комнате практически не было. Книгами, здесь не пахло книгами. Лишь от узкой сервантной полки протянулась к его ноздрям лёгонькая карамельная струйка. Он поднялся, дошагал до серванта, бросил взгляд на тощую стопку одинаковых, как матрёшки, книг. Взял верхнюю. «Любовь напрокат». Раскрыл. Перевод с английского Стопоркова. Почувствовал, как паутинные нити, усмехаясь, вылезают из пор и секут его похмельное тело. Аккуратно вернул книгу на место и услышал, как звонит телефон.

Телефон звонел с полминуты. Ванечка сначала не подходил, почему-то не мог решиться. Когда звонок на две секунды умолк, а после с силой застрекотал по новой, Ванечке подсказала совесть, что лучше всё-таки трубку взять.

– Привет, – услышал он с другого конца. – Как здоровье с утра?

– Ничего, продвигается, – бодро ответил Ванечка, пытаясь по звуку голоса определить, кому из знакомых этот голос может принадлежать. Но единственное, что ему удалось выяснить, это то, что голос был женский.

– Это я, ты что, меня не узнал? – Вопрос сопровождался смешком, в котором было что-то смутно знакомое. Что-то связанное с прошедшей ночью. С чем-то влажным, настойчивым и приманивающим.

Заворочался проснувшийся член. Цыкнув на него мысленно, но беззлобно, Ванечка ответил, чуть заикаясь:

– Вообще-то, похоже, наверное, нет, скорее.

– Ну здрасте! А как же техника мягкого ввода, которой я тебя всю ночь обучала? Ты в постели такой тихий, такой мохнатый, как... ну, как паучок.

– Как истинный Морской Козёл, – ответил зачем-то Ванечка словами из стопорковского перевода какой-то очередной бредятины в жанре фэнтези.

– Какой козёл? Ты что, ещё не опохмелился? Слушай, в холодильнике пиво. Ты хотел вчера выпить, а я не дала, спрятала, чтобы наутро было. Видишь, какая у тебя заботливая жена.

– Жена? Почему... жена?

– Мы же договорились – сегодня я подаю на развод с Серёгой, а потом, когда в суде всё оформят, мы с тобой пишем заявление в ЗАГС...

«Ни фига себе пирожки с котятами. – Трубка в Ванечкиной руке сделала прихотливый фортель. – Она, оказывается, ещё и жената».

Он с тоской посмотрел на дверь, представив, как та распахивается и, почему-то с подбитым глазом, сюда вваливается этот самый Серёга, обманутый рогоносец-муж.

– В общем, так, – продолжала трубка. – Сейчас начало одиннадцатого, на работе я сегодня до двух. Пей пиво и приходи сюда. Адрес магазина, надеюсь, помнишь?

– Не помню я никакого адреса. Я и имени твоего не помню. Честно, ты меня не разыгрываешь? – Ванечка уже начал злиться, и на другом конце провода это, видно, почувствовали.

– Кто меня вчера Воробышком называл? «Мой Воробышек, а можно, я вас поцелую в клитор...» Ну давай вспоминай, раз-два.

Ванечка наконец вспомнил. Ну конечно, это была та рыжая, с которой он познакомился у Натана. Та самая, с фамилией Воробей, муж которой в гражданском браке с какой-то Танькой и с которым она встречается, только когда у той Таньки месячные. Воробей, а звать её не то Эстер, не то Эсфирь. Она работает в антикварно-букинистическом на Литейном («Странно, если она работает в „Букинисте“, почему, кроме дамского чтения, в доме нет ни одной книги!»). Ванечка этот магазин знал ещё с советских времён. Кажется, на этой почве они вчера с ней и сошлись. Но не до такой же степени продолжалось это знакомство, чтобы, уснув человеком свободным, проснуться утром связанным семейными узами. В конце концов, нынче не домострой. И поцелуй в клитор вовсе не означает, что совершивший его обязан в результате жениться. Он собрался ей это высказать, но слова, пока складывались во фразы, слиплись, перемешались, съёжились и превратились неизвестно во что.

– Слушай, это сколько ж мы вчера выпили? – спросил Ванечка смущённо и нервно. Потом голову обожгла мысль: «Она видела мою паутину. „Тихий и мохнатый, как паучок“». Он помялся, затем выдавил из себя через силу: – Послушай, Эстер... когда... в общем, когда мы с тобой это самое... ну, в постели... тебя во мне всё устраивало?

– А на хера я, спрашивается, согласилась бы на твоё предложение, если бы меня в тебе что-нибудь не устраивало? Конечно, по части секса мог бы вести себя и помужественнее, но, думаю, это дело времени. Мужчины всегда в первый раз ведут себя не очень-то ловко. От робости, ну и от алкоголя. В следующий раз, когда будешь со мной в постели, много пить не советую. Ладно, мне тут работать надо. Жду через час, запомнил? Будешь уходить, просто захлопни дверь. И подёргай, а то бывает, что замок не защёлкивается. Да, послушай, может забежать муж. Если забежит, ты ему скажи, что диван я отдавать передумала. Фиг ему, а не диван. Он со своей Танькой и на раскладушке перекантуется.

* * *

– Эстер? Вон туда проходите, – сказал Ванечке маленький бородатый книжник, хозяйничавший за прилавком с редкостями. Бородач был похож на Пана, единственно не хватало свирели. Ванечка ответил кивком и прошёл, куда тот показывал.

За стоптанным неровным порогом начинался небольшой коридор с низким полуподвальным сводом. Упирался коридор в комнату, набитую под завязку книгами. По одной стороне коридора внавалку лежали на стеллажах сотни разномастных изданий, по другой стороне книг не было, но чувствовалось, что за хлипкой дверью и ещё за одной, потолще, сокровища таились немалые. У Ванечки глаза разгорелись только от одного вида того, что заметил он на стеллажных полках.

Были здесь и «Описание курицы, имеющей в профиль фигуру человека» Фишера, и известное сочинение Каржавина «Описание вши». Имелся здесь и «Криптоглоссарий», составленный и изданный Н. П. Тихоновым в 1891 году, книга, в которой были тщательно собраны все вариации слова «выпить», а также его синонимов. Увидел Ванечка и редкие во все времена «43 способа завязывания галстука». Рыхлой пачкой, пропахшей пылью, лежал полный комплект журнала «Военный крокодил» за 1925 год. Маленькие книжечки «Библиотеки красноармейца» служили чем-то вроде мягкой прокладки между томом Франца Ульриха Теодора Эпинуса «О строении поверхности Луны и происхождении неровностей оныя от внутреннего огня», выпущенным в Санкт-Петербурге в 1781 году, и одетым в кожаный переплёт «Предсказанием о падении Турецкаго царства аравийским звездословом Муста-Эддыном», изданным в Москве, тоже в XVIII веке, но десятилетием позже.

Ванечка прошёлся вдоль полки, приметив цепким взглядом профессионала потрёпанный номер «Друга народа», газеты, которую издавал Марат в 1789 году. Номер был тот самый, последний, с запёкшимися следами крови Марата, убитого Шарлоттой Корде.

Видя все эти диковины, Ванечка уже нисколько не сомневался, что где-нибудь – возможно, за той вон дверью с подпалинами и облупившейся краской – скрываются книжные раритеты и вовсе удивительные и редкие. Сочинения Адама, к примеру, – полностью все 12 томов, от «Азбуки древнерайского языка» до «Завещания» и «Поэтических сочинений». Обе книги Евы – «Пророчества» и «Евангелие». Книга Авеля о целительной силе растений и исторические сочинения Еноха, напечатанные на белом пергаменте и хранящиеся в футлярах из шёлка...

Но тут прозаически зашумела спускаемая за дверью вода, и оттуда, оправляя на ходу юбку и приглаживая непослушные пряди, вышла его леди Годива, рыжеволосая дьяволица Эстер, приютившая и согревшая Ванечку грешной ночью после вчерашней пьянки.

– Привет, – сказала она и чмокнула его в небритую щёку. – Слушай, такое дело. Мне тут позвонил мой козёл... Ну, в общем... давай-ка мы отложим нашу свадьбу до осени. У него путёвка горит в Испанию. Таньку он брать не хочет – ещё бы, с такой уродкой по заграницам ездить. А у меня всё равно неотгулянный отпуск за прошлый год.

– Ага, – согласился Ванечка, – до осени так до осени. – И мгновенно переключил внимание на непонятного назначения механизм, замеченный им в торце коридора.

– Старинный голландский станок красного дерева, – поймав его заинтересованный взгляд, тут же прокомментировала Эстер. – Служит для отжимания белья. Это что, – она пренебрежительно махнула рукой, – пойдём, покажу тебе настоящие редкости.

Они прошли в набитое книгами помещение, часть которого занимали всякие диковинные предметы.

– Вот камень, на котором отдыхал Дмитрий Донской после Куликовской битвы. – Эстер показала на гладкий здоровенный валун с криво сколотыми краями. – Вот бронзовая рука Ивана Сусанина, которую когда-то давно отпилили и в кабак снесли, а в кабак приняли. Вот арба, на которой везли мёртвого Грибоедова, та самая, которую встретил Пушкин на перевале по дороге в Арзрум... – Эстер показывала Ванечке за редкостью редкость, и он кивал, зачарованный, боясь притронуться даже мизинцем к этим великим ценностям.

– У вас здесь прямо музей, а не магазин, – выдохнул наконец Ванечка, утирая вспотевший лоб. – Это... подлинник? – робким голосом спросил он, указывая рукой на арбу.

– Мы подделок не предлагаем, – ответила ему Эстер. – Мы же честные коммерсанты, какой нам смысл обманывать покупателей. – Слушай, – подмигнула она ему, – есть идея. Как ты насчёт того, чтобы потрахаться на исторической арбе Грибоедова? – И, не дожидаясь Ванечкиного ответа, она отщёлкнула на поясе кнопочку.

* * *

Теперь, когда проблема со змеиными шкурами была решена, дело оставалось за малым. Лёле, чтобы начать камлание, необходима была кожа козла. Но нужна ей была не обыкновенная козлиная кожа, Лёле требовалась кожа особенная – старая, и чем древнее, тем лучше. Причину такой острой необходимости объяснить непосвящённому было трудно. Так же сложно, как рассказывать о камлании обычными человеческими словами. Но если бы и появилась нужда кому-нибудь объяснять причину, Лёля ответила бы бесхитростно: «Нужно, потому что я знаю. А знаю, потому что я чувствую». Её знание соединялось с чувством и вело её по правильному пути. Кусок старой козлиной кожи Лёле нужен был единственно как приманка. Чтобы в неизвестном ей пока месте в неизвестное ей пока время некое неизвестное пока существо клюнуло на запах старой козлины. Дальше это неизвестное существо следовало обязательно победить, чтобы взять у него волшебную силу. Вот такую примерно схему подсказывала ей её шаманская интуиция. Вот поэтому сегодня с утра Лёля бегала по букинистическим магазинам.

Действительно, где, как не у питерских букинистов, можно было отыскать козлиную кожу. Натуральную козлиную кожу, шедшую на книжные переплёты.

Но то ли день был сегодня сирый, то ли рыба, которую Медсестра Лёля съела в грязном кафе на Лиговке, была родственницей абарге загахан, таинственной рыбьей мамке, прячущейся на дне Байкала, то ли пущенный по ветру волосок, найденный с утра на подушке, перехватил муу бохолдой, чтобы сделать из него волосяную удавку для удушения непослушных детей, – только книга в кожаном переплёте отказывалась попадаться ей на глаза.

Время было уже обеденное, а список неохваченных Лёлиными поисками магазинов таял быстро, как получка у алкоголика. На Литейный она попала далеко за полдень. Проскочила мимо маклаков-перекупщиков и уже через секунду-другую жадным взглядом выискивала на полках кожаные корешки переплётов. Но ни в первом, ни во втором зале переплётов из кожи не обнаружила. Обругав козлиного духа тэхэ онгона козлом вонючим, Лёля чуть не плакала от обиды. Она достала из кармана свой списочек, чтобы вычеркнуть очередной магазин, обманувший её надежды, и тут услышала из-за плеча голос:

– Девушка, вам помочь?

– Да, – сказала Лёля и обернулась. Перед ней стоял низкорослый Пан с маленькими бусинами-глазами, спрятанными в лохматых бровях, плавно переходящих в бороду. – Мне нужна кожа от переплётов.

– Дима, к тебе клиент! – крикнул он в приоткрытую дверь, и из щели спустя мгновение вылезло улыбающееся лицо. Было это лицо в халате с прилипшими к нему книжными крошками. Голос лицо имело улыбчивый, как и вид. Лёле Дима сразу понравился. Он был длинный, худой и крепкий, и пахло от него дорогим табаком «Davidoff».

– Слушаю, – сказал Дима Медсестре Лёле, распахивая перед девушкой дверь. – Переплётные работы всех видов. – Он уже аккуратно вёл клиентку под локоток в каморку, где, казалось, шагу нельзя было ступить – столько здесь приходилось на каждый вершок пространства инструментов, приспособлений, столиков, станков и станочков, каких-то тигельков и гладилок, наковален и наковаленок и много чего другого, чему Лёля не то что имени, слова не могла подобрать, хоть примерно способного описать увиденное.

– Мне, – смущённо сказала Лёля, – просто нужен старый кожаный переплёт. Только старый, чем старее, тем лучше, – добавила она уже твёрже, видя, что на лице мастера не промелькнуло ни тени пренебрежения.

– Ага, – ответил Дима и улыбнулся. – Старый кожаный переплёт. Любой? – спросил он, убирая с прохода кипу листов картона и освобождая дорогу к шкафику, стоящему у дальней стены.

– Только чтобы не от церковных книг.

– Отчего же, – брови у Димы дрогнули и удивлённо взлетели вверх, – такое негативное отношение к святости?

– Почему негативное? Наоборот, нормальное. – Она не стала объяснять Диме, что на кожаный переплёт от книги, которую освятили в церкви, не приманишь неизвестное существо, живущее в неизвестном месте. Это как на нательный крестик ловить чёрта, поселившегося в подполье.

Но Дима, как человек деликатный, не стал ждать комментария от клиентки, он уже отпирал шкаф, и любопытному взору Лёли открылись его сокровища.

– На этой полке у меня девятнадцатый век. Эти вот переплёты Ариничева, эти – Ляндерса. А вот побогаче и подороже – Шнеля, Соколова, вот – Ро. Нынче один «шнель» в марокене, тиснённый золотом, стоит больше, чем сама книга. Они всегда дорого стоили. Если это, конечно, марокен настоящий, старый, а не какая-нибудь марокеновая бумага...

– Извините, – сказала Лёля, – мне не нужно побогаче и подороже. Мне бы только чтобы из кожи козла.

– Они все из кожи козла, только фактура разная. Марокен – это тиснёный сафьян, то есть обыкновенная козлиная кожа, только дублённая в растворе дубовой коры или сумахе. Вообще-то, на переплёты идёт и телячья кожа, опоек, но она не такая долговечная, как сафьян, и применяется в основном для реставрации старых книг.

– Спасибо, – кивнула Лёля, – очень интересный рассказ. Но здесь у вас одни переплёты, а книги где?

– Там. – Он показал на стеллаж с лохматящимися бумажными блоками. – Я со старинных книг кожу с переплётов снимаю и на новые книги ставлю.

– В чём же выгода? – не поняла Лёля. – Ведь старинная книга дороже ценится, тут и в ёлки ходить не надо.

– Это смотря какая книга. Если, к примеру, прижизненное издание Пушкина, тогда да. А если это какой-нибудь ширпотреб для народа, вроде сытинских изданий житий святых, тогда нет. И потом, я стоимость старой книги со стоимостью переплётных работ суммирую.

– Всё равно не вижу смысла. Кому нужны новые книги в старых переплётах?

– Тут вы не правы. – Дима рассмеялся от удовольствия. – Есть собиратели, которые даже импортные детективы в кожаные переплёты любят одеть. А есть просто любители старых кожаных переплётов, и что там, под переплётом, на это им решительно наплевать. Я им новые книги в старых переплётах сплавляю, а то, что от самой книги остаётся, в смысле внутренности её, странички, переплетаю по новой и отдаю нашему Вадику на комиссию. Есть ещё любители полукожи, эти любят, чтобы на книжных полках много золота было, а книжку вынешь, на ней только и золота что на узкой полоске на корешке. Помните гуся на пиру у Трималхиона? С виду гусь, а приготовлен гусь из свинины. Вот и эти такие же.

– Ух, я уже устала. Кожа, полукожа... Который час? – Видимо, от обилия впечатлений и от запахов, наполнявших тесную мастерскую, Лёлю слегка подташнивало, ей хотелось поскорее на воздух. – Вы меня простите, но я спешу, у меня дела.

– Понял, – мигом ответил Дима. – Время клиента я ценю превыше всего. Итак, вам нужен старый переплёт из козлиной кожи. Могу предложить вот этот. Переплёт снят с книги Иоганна Фридриха Клейкера «Магикон», изданной в 1784 году в Москве. Сохранность переплёта хорошая, края вот только чуть-чуть подстёрты. Или вот ещё «Жизнь некоторого мужа и перевоз куриозной души его через Стикс реку», сочинение Степана Колосова, Петербург, 1780 год. Сбоку, видите, как бы мышки кожу слегка подгрызли, но это я специально прошёлся по материалу скобелем. У нас это называется «придать переплёту особый исторический аромат»...

– Хорошо, давайте с историческим ароматом. Сколько я вам должна?

* * *

Лёля вышла из мастерской в зал и насторожённо повела носом. Тонкий запах паутины был незаметен, но Лёля его распознала сразу же. Запах делался всё тоньше и тоньше, умолкал и скоро замолк совсем. И вдруг вынырнул неизвестно откуда, из какого-то укромного закутка, и, словно жёсткий воздушный душ, обдал Лёлю своим яростным ароматом. Но это был никакой не Иван Васильевич, как подумала она на секунду раньше, это была девица, рыжая, наверное крашеная, в чёрной юбке, сползшей на один бок. Вот девица подошла к кассе, перегнулась через прозрачный щит и о чём-то зашептала кассирше, то и дело бросая взгляды на покупателей.

«Боже! Какая у неё блядская рожа», – подумала Медсестра Лёля.

Рыжая отошла от кассы и прошла совсем рядом с Лёлей, направляясь в соседний зал.

«Какая блядская у неё походка», – вздохнула Медсестра Лёля и тут увидела, как с плеча этой рыжей дурищи сорвало сквозняком паутинку. Перехватив паутинку в воздухе, Лёля зажала её в руке.

– Вадик, так я пошла? – спросила рыжая у кого-то в соседнем зале.

«Какой у неё блядский голос», – подумала Медсестра Лёля и сощурила свои оленьи глаза.

– Хер тебе, а не Иван Вепсаревич! – сказала она спустя секунду, выходя из магазина во двор.

Глава 8

В штаб-квартире у Калерии Карловны

Негр Алик, уже не негр, а господин вполне славянской наружности, с цветом кожи, правда, довольно смуглым, но не по линии африканских генов, а по причине самой обыкновенной – попробуйте повкалывайте на мусорной свалке через сутки по пятнадцать часов, поворочайте штыковой лопатой среди тлеющих, смердящих отбросов, не такими, как Алик, станете, – сидел в штаб-квартире Калерии Карловны и выслушивал неприятные речи. А выслушивать неприятные речи приходилось Алику потому, что миссию, на него возложенную, по вхождению в доверие к Вепсаревичу и снятие посредством сострига с Вепсаревича образчиков паутины выполнить Доценту не удалось. В доверие он то есть вошёл и образчики паутины срезал, но только где они, те образчики, хрен их, те образчики, знает. Она ж, паутина, лёгкая, смылась, должно быть, в сток, когда Алика отмывали в мойке от фальшивой негритянской окраски. И надписей никаких он не видел. Ни надписей, ни планов, ни чертежей, вытатуированных у соседа на коже. Больно уж чуток на сон этот ваш И. В. Вепсаревич. Даже чтобы снять паутину, и то пришлось попотеть, помучаться, можно сказать, рискуя быть припечатанным костылём в лоб.

– Каким ещё костылем? Чей костыль-то? – спросил Колька из 30-й квартиры.

– Ну это я так, образно, – ответил ему Доцент.

– Я сейчас тебе образно этим вот графином по яйцам. – Колька из 30-й квартиры покосился на Калерию Карловну, сидящую со смурным лицом и выслушивающую Доцентовы оправдания. Графин всё ж таки был её, а трогать добро хозяйки в штаб-квартире было запрещено настрого. – Какого хера мы тебе деньги платим? – Колька сделал упор на «мы» и ещё раз бросил взгляд на Калерию.

– За риск. Там в ИНЕБОЛе руки-ноги у живых людей отрезают и пришивают вместо них кому рачьи клешни, кому осьминожьи щупальца.

– Брехня, – не поверил Колька. – Сколько лет на свете живу, а чтобы рачьи клешни вместо рук – ни разу такого не видел. Топор вместо руки видел – в деревне, у одного инвалида, он дрова ходил по дворам колоть, зарабатывал этим делом себе на выпивку.

– Я, пока в больнице лежал, – Доцент смерил фому неверующего долгим-долгим колючим взглядом, – на такие ужасти насмотрелся, что тебе такие даже с похмелья не померещатся.

– Брехня, – не поверил Колька.

– То-то я гляжу, ты, Доцент, всё ходишь какой-то сморщенный. – Это уже сама Калерия вставила в разговор иголку.

– Будешь сморщенным, – не полез за словом в карман Чувырлов. – Они меня, как генерала Карбышева, водой поливали из брандспойта. И ещё песком из пескоструйного аппарата. Это меня! Интеллигентного человека! Ты вот, например, знаешь, откуда такой куплет? – обратился он к притихшему Кольке. – «Оставь надежду всяк сюда входящий»? – И, не дожидаясь Колькиного «не знаю», выстрелил автоматной очередью: – Данте, «Божественная комедия», «Ад», песнь третья, стих девятый.

Колька был убит наповал. Он шарил своими граблями по столу в поисках отсутствующей бутылки. Натолкнувшись на арахнида Карла, он почувствовал паучий укус и мгновенно был возвращён к действительности.

Чувырлов же в порыве накатившего вдохновения перескочил с коня поэтического на грубую земную кобылку.

– Кстати, – обратился он к Калерии Карловне, легонько покачивая ногой, – с вас пени за больничную койку. – Он вытащил бумажный комок, развернул его, разгладил ладонью и сунул под нос Калерии. – С меня высчитали, когда выписывали. Ботинки выдавать не хотели, пока эти пени не заплачу.

– Сколько-сколько? – Калерия заглянула в бумажку, и глаза у неё полезли на лоб.

– Так вы ж сами, когда меня в ИНЕБОЛ запихивали, написали, что я гражданин республики Верхняя Вольта. С меня ж и взяли как с иностранного подданного.

– Брешет, – мрачно процедил Колька. – Он однажды на две недели к бабке в деревню ездил, а нам набрехал, что пятнадцать суток из-за нас отсидел, и слупил с нас за это бутылку вермута и флакон одеколона «Таёжный».

– Стоп, – прикрикнула на Кольку хозяйка и задумчиво посмотрела на Алика. – С деньгами разберёмся потом. – Она подёргала серебряную висюльку, свешивающуюся с её правого уха. – Ваньку, говоришь, выписали третьего дня...

– Выписали, ещё как выписали. Его Семёнов по пьяни выписал – за то, что, хи-хи, главврач семёновскую жену... пользует.

– Пестовали, пестовали и выпестовали... – попробовал пошутить Колька, но Калерия ему не дала.

– Где же тогда он прячется, если дома ни разу не появился? – спросила она негромко.

– У бабы, у кого же ещё, – не задумываясь, ответил Доцент. – Он там в одну медсестру влюбился, вот у ней, наверное, и отлёживается в кровати.

– Что за баба? – поинтересовалась Калерия.

– Я же говорю, одна медсестра, не то Люда, не то Люся, не помню.

– Может, Зоя? Та, что давала стоя? – пошутил Колька.

– Да иди ты со своей Зоей. Не Зоя она была, а Люся. Или Люда. Халат на ней был ещё такой синий. Или зелёный. И пуговица на халате болталась, вторая сверху. Как сейчас помню, на серенькой такой тонкой ниточке...

– Вспоминай, Доцент, вспоминай, – подталкивала его Калерия. – Вспомнишь – получишь свои пени за койко-место.

– Да вспоминаю я, вспоминаю. Вспомнить только ничего не могу. Наверное, это после брандспойта и пескоструя.

– Ты вот что, – снова вмешался Колька из 30-й квартиры. – Ты что-нибудь в ИНЕБОЛе пил?

– Было дело, – честно сказал Доцент. – Как же там без питья-то? Это же больница, там без питья нельзя. Там микробы, бактерии, инфузории...

– Тогда просто. – Колька потёр ладони и, радостный, повернулся к Калерии: – Есть проверенный способ, как вспомнить, когда забыл. Надо пить то же самое, что он пил в ИНЕБОЛе, но в обратном порядке. – Он уже говорил Доценту: – Начал ты, допустим, с «Зубровки», а кончил огуречным лосьоном – правильно?

– Правильно, – кивнул Алик. – А ты почём знаешь?

– Так ты ж всегда, когда начинаешь с «Зубровки», кончаешь огуречным лосьоном...

– Нет уж! – стукнула Калерия своим маленьким кулачком по столу, понимая, куда клонится дело. – Ну вас, алкашей, на фиг. Нажрётесь, а потом не то что имя этой девицы, самих себя не сможете вспомнить. Есть способ другой. Раздевайся.

– То есть как это – «раздевайся»? – удивлённо спросил Доцент.

– Снимай одежду, а потом наденешь её снова, только вывернутую наизнанку. Сразу всё и вспомнишь.

Уже через полчаса Машенькины адрес и телефон, записанные нетвёрдым почерком обретшего вдруг память Доцента, лежали перед Калерией на столе.

– Значит, так, – сказала Калерия. – Ты, – тыкнула она Кольке из 30-й квартиры в грудь, – отрядишь Компотова или этого, как там его, Глюкозу к этой, как там её... – Калерия заглянула в бумажку. – К медсестре Марии. А лучше сразу обоих – и Компотова, и Глюкозу. Если Ванечка у неё, пусть хватают и волокут... – На секунду она задумалась. – Скажем, в этот ваш... в «Три покойника»?.. на бутылочный пункт, короче. Ты, Доцент, временно будешь вести наблюдение за сибирячкой. Всё. – Калерия встала. – Совещание окончено. Расходитесь по одному, с интервалом в десять минут. В следующий раз место сбора будет другое. И так уже все по лестнице только и говорят, что у меня здесь тайный притон. Что все окрестные алкаши гнездо у меня свили. Что я спирт водой разбавляю и торгую в розлив. Ваших мне образин мало, не хватает ещё ментовских. Что сидите? Или не слышали? Змей-раззмей, а ну быстро на выход по одному!

Глава 9

Поход за волшебной грушей

Жила на свете девушка Машенька. Были у неё муж и двое детей. И так в её жизни вышло, что влюбилась она в нового человека. То есть Машенька пока ещё представляла смутно, что она его полюбила, но что-то в её сердце пощипывало, намекая на родившуюся любовь. Звали этого нового человека Ванечка, Иван Васильевич Вепсаревич.

День был ясный, и над Смоленским кладбищем плавали облака и птицы. Машенька свернула с аллеи и по тесной дорожке между крестами направилась к невзрачной часовенке. Отступила с дорожки за куст рябины, пропустила задыхающуюся бабку и медленно пошагала дальше. В часовне она пробыла минуту, ровно столько, чтобы купить заговорённые свечи. Про свечи она слышала от подруги – та, когда болел её муж, покупала у Ксении Блаженной несколько трёхрублёвых свечечек и ставила их Пантелеймону-целителю. Подруга говорила, что помогает.

Машенька со свечами в сумке прошмыгнула мимо Смоленской церкви, косым взглядом зацепившись за колокольню и за кроны кладбищенских тополей. Отвела глаза от крестов и скоро уже была за оградой. Кладбищенские церкви Машенька не любила – а почему, не понимала сама. Что-то в них было жуткое, пахло сырой землёй, и запах сырой земли не заглушали ни свечи, ни ладан батюшек.

Машенька свернула на Малый, после ехала на неторопливом троллейбусе и думала о вещах простых. Как сейчас она минует свору блаженных князь-владимирских побирушек, тихонько войдёт в собор, тихонько поставит свечи, покрестится неумело за бедного Ванечку Вепсаревича, чтобы бедный Ванечка Вепсаревич избавился от своих болячек и поскорее выписался на волю. Ну а после, уже на воле, она как-нибудь придумает повод, чтобы Машенька и Ванечка встретились, а там уж что получится, то получится.

Она вышла на остановке против собора, перешла улицу и направилась к церковной ограде. Зачем-то остановилась возле ворот и увидела на доске объявление: «Граждане прихожане! Просьба свечи, купленные в других храмах, у нас не ставить – они не угодны Богу».

Руки у Машеньки опустились. Она стояла и не знала, что делать.

* * *

«Значит, Иван Васильевич не в больнице». Зажатая в руке паутинка вела Лёлю по петербургским улицам и становилась горячее и горячее. Когда автобус переехал Неву, жар сделался почти нестерпимым, и Лёля подула на свой кулак, в котором зажимала находку. На остановке возле большого собора паутинка уже чуть не светилась, и Лёля сообразила – ей пора выходить. Сердце стучало гулко, когда она шла к собору, но в нескольких шагах от ограды неожиданно успокоилось. Паутинка выстрелила последним теплом в ладонь и успокоилась тоже. Перед Лёлей стояла девушка с растерянным и очень грустным лицом.

– Здравствуйте, – сказала ей Лёля, – я – Медсестра Лёля.

– Маша, – улыбнулась ей Машенька, но улыбка получилась натужной, непохожей на Машенькину улыбку. Машенька задумалась на мгновение и поправилась: – Медсестра Мария.

Что-то в подошедшей к ней девушке было притягательное и сильное, и сила эта была тёплой и мягкой, как мамины поцелуи в детстве.

– Я хотела свечку поставить, а здесь нельзя, – пожаловалась Машенька Лёле. – А на кладбище в церкви я не хочу – там ставишь за здравие, а кажется – за упокой. Вот теперь не знаю, что делать.

– Очень просто, – сказала Лёля. – Вы ведь за здравие Ивана Васильевича свечку хотите поставить?

– Да, – удивилась Машенька.

– Одними свечками Ивана Васильевича не вылечишь. Но свечки нам пригодятся тоже. Вы где живёте?

– Рядом, – сказала Машенька, – угол Съезжинской и Большой Пушкарской. Только я сейчас домой не пойду, у нас в подъезде... ну, в общем, крыса. Она, вообще-то, живёт в подвале, но днём, когда все работают, выходит из подвала на лестницу. Я боюсь...

– Крыса, – сказала Лёля и рассмеялась. – Отлично, пусть будет крыса. С крысой легче, чем с тигром или собакой. Вы курите?

– Да, курю.

– Давайте посидим на скамейке, вон там, в садике. Вы покурите, а я вам кое-что расскажу. Ну а после пойдём разбираться с крысой.

* * *

Дверь в подвал была на запоре. Лёля змейкой, запечатанной в перстеньке, приложилась к замочной скважине, дужка звякнула и слетела с ригеля. Первой Лёля, следом Машенька – боязливо, – девушки спустились в подвал. Узкий луч Лёлиного фонарика выхватил из пустого мрака смолёную обвязку трубы и ржавый с выбоинами кирпич за ней. В стене у пола, как раз под трубой, мрак был гуще, и оттуда тёк грязный воздух. Лёля сделала Маше знак и показала на дыру под трубой.

– Там, – сказала она чуть слышно. – Я полезу, а ты оставайся здесь.

– Я боюсь. – Машенька вздрогнула и вплотную прижалась к Лёле. – Она выскочит – я умру от разрыва сердца.

– Хорошо, только дырка тесная, не под твою фигуру.

– Главное, чтобы голова пролезла. Остальное мягкое, как-нибудь протащу.

Дыра их пропустила обеих, с трудом – Машеньку, а Лёлю легко. Место, где они оказались, было чем-то вроде хранилища всякого ненужного хлама. Лёля с Машей отыскали угол почище и примостились на нешироком выступе, постелив на кирпич газету. Но перед тем как вот так устроиться, Лёля вынула из заплечной торбы переплёт от сочинения Степана Колосова «Жизнь некоторого мужа и перевоз куриозной души его через Стикс реку» и бросила кожаную приманку в пыль возле ног.

Пять минут они провели в молчании. Затем Машенька негромко чихнула, прикрывая ладонью рот.

– Это к счастью, – сказала Лёля, и Машенька тогда чихнула ещё.

– Я до ИНЕБОЛа в Первом меде работала, на хирургии, сестрой-анестезисткой. Так был у нас случай, мы одного эфиопа оперировали. Что-то простое, вроде язвы двенадцатиперстной кишки. Наши хирурги за десять минут такие операции проводят, а когда под этим делом, так вообще минуты за три. Насобачились. Ну так вот. Режет наш Терентьич эфиопу брюшину, скальпелем чик-чирик, а оттуда, когда он брюхо-то эфиопу взрезал, как попёрли синие пузыри, а внутри, в пузырях-то этих, ногти, волосы, шкурки сморщенные, щетина... Ну, Терентьич наш, как Чапай в кино, скальпелем, как шашечкой, хресь да хресь, в смысле по пузырям по этим. А они, ты ни за что не поверишь, пыхают в нас лиловым дымом и будто бы пропадают в воздухе. Колдун, короче, этот эфиоп был, сын какого-то царя эфиопского. А у нас здесь в аспирантуре учился на адвоката.

– Знала я таких эфиопов, – шёпотом сказала ей Лёля. – У нас в Сибири есть посёлок Зюльзя, это под Нер-городом, который на Нерчи, там ещё Тэкер и Окимань рядом, может, слыхала? Так там, в Зюльзе, целая семья их жила, правда эти были не эфиопы, а какие-то йоруба из Нигерии, их ещё во время дружбы народов зачем-то в Сибирь пустили. Так они, эти йоруба, когда кто-нибудь из их родни заболеет, превращались в таких ма-а-аленьких муравьёв, залезали через ноздри больному во внутренности и там ползали, причину болезни искали. Как причину эту найдут, так сразу её съедают, и больной уже здоровый, а не больной. У них ещё когда кто-нибудь умирал, то головы хоронили отдельно, через год после туловища, в ту же могилу клали. Студень они варили хороший, йоруба эти, и вообще люди были хорошие, приветливые, не то что столичные оглоеды.

Помолчали, прошла минута, кровь стучала у обеих в висках.

– Странно, – сказала Машенька, – крысу ловим на козлиную кожу, как плотвицу на червяка.

– Ну, козёл вообще животное странное. У нас в Сибири тот, кто живёт богато, обязательно козла на дворе держит, чтобы другого рогатого от двора отпугнуть. Ведь другой рогатый если на двор повадится, то ни скотине, ни хозяевам, ни детям хозяйским – житья никому не даст. Козёл для того и служит, чтоб козлиным своим обличьем сбивать с толку настоящую нечисть. У рогатых-то дружбы нету, они друг дружку на дух не переносят.

– Меня соседка по старой коммуналке учила, что материться надо, если что-нибудь такое увидишь. У неё в зеркале, как суббота, бывший муж её, покойничек, появлялся. В шляпе, в галстуке, зуб золотой во рту. Смотрит на неё из зеркала и подмигивает. Чего только она поначалу не делала – и крестилась, и свечками в него церковными тыкала, и в рожу ему плевала. А он плевок платочком аккуратненько так сотрёт, подмигнёт и говорит каждый раз: «У тебя, – говорит, – простынь белая есть? Так бойся, – говорит, – этой белой простыни, она тебя сегодня ночью задушит». Достало, в общем, это её вконец, и однажды она его так обложила матом, что сама себе удивлялась, откуда у неё столько слов-то в запасе было. Но после этого случая муж её в зеркале больше не появлялся.

Лёля было открыла рот, чтобы поведать непосвящённой Машеньке о чудесной силе матерных выражений, как внезапно напрягла слух, а палец приложила к губам.

– Тихо, – сказала Лёля.

И только она это сказала, как откуда-то из шевелящейся темноты, из-под груды старинных веников и превратившихся в прах мочалок, вылезла огромная крыса.

Крыса повела носом, нервно и тяжело задышала и вышла на открытое место.

Машенька, как её увидела, сидела ни жива ни мертва и только хватала ртом загустевший подвальный воздух. Лёля, наоборот, напряглась и беззвучно шевелила губами – не то молилась своим диким богам, не то прощалась с молодой жизнью.

Крыса посмотрела на Машу и подмигнула ей красным глазом. Машенька перестала дышать, чувствуя, что сейчас не выдержит. Крыса стала набухать и расти, от её раздувшейся плоти волнами исходила ненависть. Лёля наклонилась вперёд, готовая отразить атаку.

«Ненавижу-старых-козлов-вонючих!» – закрутилась в мозгу у хищника простая, как гильотина, мысль, мгновенно материализовалась в воздухе и ударила по ушам девушек колючей картечью чертополоха.

С диким писком крыса бросилась на кожаный переплёт, вцепилась в него яростными зубами и стала рвать, рвать и метать и снова рвать и метать козлину.

Действовать надо было мгновенно, пока что-то от переплёта ещё осталось, иначе злобный подвальный хищник с козлиной кожи перейдёт на людей. И Лёля, недолго думая, применила старинный способ, известный в шаманской практике как «скорое шаманское заябари».

– Крыса – крыша – Грыша – груша, – скороговоркой отбарабанила Медсестра Лёля и подумала: а вдруг ничего не выйдет? Она нарушила чистоту опыта, ведь для успешной трансформации сущностей при помощи перемены имени выбирались лишь имена существительные и исключались имена собственные. Она же в спешке ввела в цепочку какого-то непонятного Гришу, произнесённого плюс к тому с подозрительным кавказским акцентом, то есть круто отступила от правил. Лёля щёлкала костяшками пальцев – волновалась – и ждала результата.

Сначала ничего не происходило. Затем крыса вдруг тихо пискнула, и в воздухе возникло дрожание, как в повредившемся в уме телевизоре. Мелькнула мокрая от дождя крыша перекошенной деревенской баньки, крытой толем, с налипшими иголками хвои и гниющими бусинами рябины. Потом возник почему-то украинский философ Григорий Саввич Сковорода, возник, весело подмигнул девушкам и тут же преобразился в грушу. По времени вся эта метаморфоза заняла мгновение, не более: оскаленные мелкие зубки, готовые схватить и ужалить, превратились во фруктовую плоть, обтянутую лоснящейся кожурой.

– Сорт «Рубиновая звезда», – сказала Медсестра Лёля. – Я такие видела в Красноярске на Всероссийской сельскохозяйственной выставке, ещё при советской власти. Нам один агроном рассказывал, что она продлевает жизнь, если её регулярно кушать. В ней есть такие специальные витамины, которые задерживают процессы старения.

– Темно, Лёля, давай отсюда пойдём. Вдруг здесь ещё какие-нибудь гадины водятся. – Машенька обвела взглядом пыльный мешок подвала.

– Сейчас уйдём, только сначала надо получить силу. Я не помню, нужно от неё откусить или просто приложиться ладонью.

– Пойдём ко мне, она же немытая, у меня помоем. После крысы в рот немытую неприятно брать.

– Не те крысы, которых мы едим, а те крысы, которые нас едят. Ну ладно, ладно, здесь есть не будем, возьмём с собой. Тебе я тоже советую запастись силой.

– Мне-то она зачем? Я и так сильная. По десять кило продуктов в двух руках через день таскаю. Нет, Лёля, эту силу оставь себе, чтобы лучше вылечить Ивана Васильевича.

– Этой силы, Машенька, и на меня, и на тебя, и на Ванечку твоего хватит, и ещё останется на пятерых таких, как мы с тобой, вместе взятые. Это не просто сила, это сила немереная.

– Хорошо, пусть будет немереная, только лучше мы отсюда уйдём, нехорошо мне как-то здесь, неуютно. Давление, наверное, скачет, или магнитная буря в атмосфере. Скорей забираем грушу и на третий этаж, ко мне.

Лёля с Машей одновременно протянули руки к волшебной груше и почувствовали, как их ладони сами липнут к прохладной кожице. Сила потекла по рукам, по жилочкам, по венам, по капиллярам. Груша таяла, убавляла в весе, девушки набирались силы. Они взяли «Рубиновую звезду» с пола, и две их сложенные в одну ладони превратились в летучий корабль, собравшийся в далёкое плавание. И только он по ровной волне нацелился на ворота гавани, как из-за ветхого железного мойдодыра, глядящего на них кровожадным взглядом, выскочила сухонькая старушка ростом в полтора стула.

Калерия бросилась прямо к груше, попыталась её схватить, но набранная сила разбега не дала ей остановиться вовремя. Рука ударила девушкам по ладоням, и, как мячик, «Рубиновая звезда» улетела в стенной пролом.

Первая опомнилась Лёля. Оттолкнув неизвестную старушонку деликатным ударом в лоб, она схватила за рукав Машеньку, пропихнула её в дыру и выбралась за Машенькой следом. Груши за стеной не было. Только в воздухе, как след фейерверка, умирали пузыри света. Они гасли, исчезая за дверью, выводящую на лестничную площадку.

– За мной! – скомандовала Медсестра Лёля, и Машенька, как адъютант за полковником, выскочила за ней сначала на лестницу, затем на улицу, на солнечный свет.

– Эй, эй, что ты делаешь! – успела крикнуть Медсестра Лёля, но было поздно. На противоположной стороне улицы несколько горластых подростков клюшками и обломками лыж гоняли по тротуару мяч. Лёля с Машей застыли на полдороге, наблюдая округлившимися глазами, как отбитая ловкой клюшкой чудо-груша «Рубиновая звезда» улетает за гребни крыш куда-то в направлении зоопарка.

Глава 10

День работников стеклотарной промышленности

Блики солнца бегали по бутылочному стеклу, наполняя пыльное помещение «Трёх покойников» праздничным, нерабочим духом. Впрочем, дух был и без того праздничный – в «Трёх покойниках» отмечали столетие приёмки стеклотары в России.

Приём тары по случаю юбилея сегодня не производился. На входе с Малого, на пузатом куске фанеры, вставленном в рамку филёнки вместо высаженного толпой дверного стекла, Глюкоза написал мелом: «Пункт закрыт. Прорвало канализацию».

На ящиках и на редких стульях в пункте сидел народ и отмечал свой профессиональный праздник. На стене, видимый отовсюду, висел плакат с изображением виновницы торжества – бутылки:

Бутылка была красивая, раскрашенная в бутылочный цвет. Нарисовал её компотовский сын Феликс Компотов-младший специально к празднику. Стрелочки и надписи на картинке сделал вместо сына отец.

Феликс Компотов-старший был уже изрядно набравшись, и поэтому его настроение менялось, как питерская погода. В описываемый нами момент главнокомандующий бутылочным фронтом пребывал в глубоком миноре.

– Раскурочу к чёртовой матери всю эту бутылочную шарашку, – барабанил он кулаком по ящику, – сделаю евроремонт и открою здесь залупарий. – Он обвёл трагическим взглядом галдящую вразнобой компанию и, не увидев сочувствующего лица, уронил голову на колени.

– Раньше праздновали не так, – пьяным голосом сказал Жмаев, тот самый престарелый сапожных дел мастер, таскавший приёмщикам сапожные гвозди в обмен на недорогие плодово-ягодные сорта портвейна. – Раньше весело было, когда ваш день отмечали.

– Когда раньше-то? При Сталине, что ли? – спросил Пучков, представитель коллектива приёмщиков из пункта на 15-й линии.

– Хотя бы и при Сталине, – ответил ему сапожник. – А не при Сталине, так при Николае Втором.

– Ну и как его тогда отмечали? Нажирались как-нибудь по-особенному? – спросил кто-то из почётных гостей.

– Нажирались – это потом. Сначала проводили всякие интересные мероприятия. Катали с горки бутылки – чья дальше укатится, тот и выиграл. На столб лазали – специально наверху сетку с бутылками на гвоздь вешали, как награду. Хороводы водили. А ещё такой вот обычай был – когда бутылочку бросали через плечо. Если, значит, не разобьётся, то и жить тебе, получается, дольше всех, ну а ежели – тогось, разобьётся, тогда уже считали осколочки: сколько тех осколочков набиралось, столько лет тебе и небо коптить.

Жмаев посмотрел на Пучкова и загадочно тому подмигнул.

– Беру за фук. – И сапожник молниеносным движением выхватил из-под носа у представителя коллектива приёмщиков пункта на 15-й линии недопитый стакан, выпил его стремительно и продолжил как ни в чём не бывало: – Бутылочку-то и в гроб всегда человеку клали в прежние времена. Чтобы на том свете, значит, было кому проставиться. Ежели, к примеру, тебе в ад направление выписали, так ты Петру – или кто у них там при воротах-то? – сунешь тишком бутылку, он тебе моментально ад на рай в бумажке и переправит.

– Фигня, – сказал кто-то из почётных гостей. – Фараоны, те вон тоже в гроб с бутылкой ложились, а толку. Лежат теперь, запакованные в своих каменных саркофагах, только пыль копят. В Эрмитаже как пройдёшь по залу, где мумии, так полдня потом от пыли не прочихаться.

– Я раньше, когда на галошной фабрике контролёром работал, на демонстрации очень любил ходить, – невпопад вдруг сказал Глюкоза, ногтем из любительской колбасы выколупывая кружочки жира. – Помню, мы всегда спорили: донесёт бригадир Пахомыч шестик с портретом Пельше до угла Садовой с Апраксиным или не донесёт...

– Ага! – вдруг раздалось от порога. – Так-то вы отрабатываете мои денежки, господа алкоголики! – Калерия, как ведьма на кочерге, ворвавшаяся на заповедную территорию праздника, хищно повела носом.

Лоб её украшала шишка – след удара Медсестры Лёли. На лоснящейся поверхности аномалии отпечатался государственный герб – пострадавшая в профилактических целях приложила металлический рубль, чтобы шишка не прибавляла в росте.

– А что это на вас такое импортное, Калерия Карловна? – нашёлся хитроумный Глюкоза, чтобы как-то отвести удар молнии.

– Мех астраханской мерлушки, бездарь! Только ты меня с панталыку-то не сбивай. Не собьёшь меня с панталыку-то. В общем, так. Приступаем к активным действиям. Наши пташки, пока вы здесь водку хлещете, спелись и обогнали нас на полкорпуса.

Три последние фразы Калерия произнесла на зашифрованном языке, которого из всех присутствующих, кроме Феликса Компотова-старшего и Глюкозы, не понимал никто.

Глава 11

Уд белухи и мужнино железное яйцо

– У вас здесь хорошо, тихо. – Лёля сидела напротив Машеньки за узким столом-пеналом и прихлёбывала золотистый чай. От тополя за окном прыгали по комнате тени, и Лёля временами, забывшись, отмахивалась от них рукой. Тогда в её оленьих глазах просверкивали иголки смеха, и Лёля прыскала в свой маленький кулачок и тополю показывала язык.

– Тихо днём, пока все работают. – Машенька, румяная после чая и пережитых подвальных ужасов, радовалась теплу квартиры и нежданно появившейся собеседнице. – А Августина, наша соседка-пенсионерка, так та из комнаты почти не показывается.

– Живёте, значит, с соседями вы неплохо.

– Да в общем-то, ничего. Живём как живётся, как ещё в коммуналке жить.

– А дети где? Их же у тебя двое?

– Дети у свекрови. Мы тут в складчину с соседями муравьёв травили, санэпидстанцию вызывали, вот я Юльку с Юриком обоих к свекрови и отрядила. А потом они с папашей в Псковскую уедут на весь июнь, там его родители дом купили и участок в пятнадцать соток. – Машенька отхлебнула чаю. – Слушай, я старуху всё вспоминаю – ну, ту, в подвале. Не похожа она на бомжиху. Местных я бомжей знаю, тех, что по подвалам живут, – местные бомжи не такие. Раньше в нашем подвале Василиск жил, он, вообще-то, не Василиск, а Вася, это мы его так прозвали за страхолюдный вид. Жильцы его потом выгнали, он кошек ел. Щорсиху, нашу коммунальную генеральшу, сожрал и косточек не оставил. А шкуры кошачьи отдавал одному скорняку с Большого, тот из них воротники делал. Даже если бабка была голодная, спрашивается – зачем ей груша? Разве с неё наешься?

– Может быть, детство вспомнила, пионерлагерь, как ей мама с папой привозили груши на родительский день. Очень я жалею, что случайно ей в лоб попала. Удар после груши был ведь учетверённой силы, если не упятерённой. Выжила ли вообще бабуля? Надо бы спуститься проверить.

– Этих, что в подвале, никакая сила не берёт – ни упятерённая, никакая. Бог с ней, с бабкой, я из-за неё в подвал не полезу. Я лучше чаю выпью ещё с вареньем, что-то мне никак не напиться. Лёля, хочешь, я телевизор включу? Или лучше магнитофон? «Аббу», хочешь, музыку моего детства?

– Нет, спасибо, не надо музыки. Хотя, ладно, поставь, пусть крутится.

Машенька стала возиться с магнитофоном. С полминуты они слушали «Аббу», подыгрывая музыке звоном чайных ложек о блюдца, затем Лёля неожиданно и робко спросила:

– Ты мужа называешь папашей, потому что его не любишь?

– Да, – ответила Машенька, – не люблю.

– И никогда не любила?

– Почему? Любила... – Машенька подумала и добавила: – Как маленького ребёнка. Ульянов у меня третий. – Она сделала музыку чуть потише. – Он детей от меня не хотел. Я хотела, а он – нет. Предохранялся.

– Пил?

– Нет. Бывало, конечно, раздухарится, а так чтобы очень – нет. Он вообще у меня бздиловатый, поэтому и детей не хотел – связывать себя боялся. Я однажды ночью лежу, а он думает, я уснула. Я случайно на него глаз скосила – а он у стенки лежит и дрочит, ты представляешь? Будто я ему не даю. Знаешь, чем он, когда не работает, занимается? На диване лежит и надраивает до блеска какое-то железное яйцо.

– Железное яйцо?

– Железное яйцо. А детей родить – это я его почти насильно заставила. Нет, ты только представь – насильно положить на себя мужика, да не просто мужика, а родного мужа! Он же меня сперва обвинял, что это я, мол, бесплодная, рожать не могу и детей у нас никогда не будет. А я ему на это – херак, и двоих заделала! С промежутком в полтора года. Сначала Юльку, а потом Юрку.

– Юля, Юра – хорошие имена. А первые два мужа? С ними ты была счастлива?

– Счастлива? Интересный вопрос. Я несчастной себя никогда не считала. Раз на этом свете живёшь – уже счастье, разве не так? А про мужей... Первого я любила. Он умер – спился и умер. Не знаю даже, где он и похоронен. Мы с ним развелись после года совместной жизни. Он меня ревновал, по трубе водосточной лазил, когда я дома без него оставалась, – думал, я ему изменяю. Бил меня, а я его всё равно любила... – Машенька улыбнулась. На обоях над её головой бился тонкий колосок света – отражение чайной ложки, положенной на краешек блюдца. «Абба» сладкими голосами пела песенку про чью-то любовь. Машенька продолжала с улыбкой: – Второй муж у меня был жадина. Ни разу мне букет цветов не купил и деньги от меня прятал. Я, вообще-то, знала, где он их прячет, – у него над плинтусом под столом одна обоина была чуть отклеена, вот он под эту обоину их и прятал, выемка там была в стене, под этой обоиной.

Машенька замолчала, прислушиваясь к чему-то давнему, оставленному за тремя морями и прилетающему иногда оттуда по тоненьким проводам памяти.

– Джинсы новые собралась купить, а то в платье я какая-то некрасивая. – Она расправила на коленях платье и смахнула с него хлебные крошки. – Платье в дрипушку, мне, вообще-то, нравится.

– Это ты некрасивая? – всплеснула руками Лёля. – Ещё какая красивая. – Она потянулась к торбе и достала из неё сумочку. – Это тебе, возьми. Лак для ногтей, французский. – Лёля вынула гранёный флакончик и протянула Машеньке.

Та взяла у неё флакон.

– Не знаю, какие у меня ногти, так, растёт что-то, я и не думала о них никогда.

– Возьми-возьми, это хороший лак. Он мне ни копейки не стоил – подарок.

– Подарок... – Машенька посмотрела на свои пальцы и удивилась – ногти были ровные и ухоженные, откуда вдруг у неё такие? Или не замечала? – Спасибо. – Она вертела флакончик то так, то этак, не зная, как подарком распорядиться. Поставила на угол стола, подумала, а если смахнёт, зажала между коленями, опять взяла на ладонь.

Лёля вдруг потупила взгляд и спросила нетвёрдым голосом:

– У тебя с Иваном Васильевичем что-нибудь было?

– Нет, – ответила Маша просто.

– Влюбилась? – Лёля подняла голову. – Как в романах: любовь с первого взгляда?

– Да, наверное. Я сама не понимаю, как это вышло. Я его ведь и не знаю почти совсем. Да и человек он не моего склада. Я же ведь и в театры мало ходила, и на выставки, и вообще. Но я думаю, разве это важно? Понимаешь, Лёля, есть в нём что-то такое... такое... ну, такое, чего у других нет. Ну, не знаю, может, мне только кажется. Может, это я сама его сочинила, чтобы не было очень уж одиноко. Только я решила, что должна с ним обязательно встретиться.

– И что тогда? Ну, когда ты с ним встретишься?

– Что тогда? Приведу его к себе и всё ему расскажу.

– Про любовь?

– И про любовь тоже.

– Вот так сразу приведёшь и расскажешь? Без ухаживаний?

– Почему без ухаживаний? Положу с собой в постель, в постели и расскажу.

Лёля смотрела на Машеньку распахнутыми настежь глазами, и той вдруг стало неловко за все эти застольные откровения. Машенька улыбнулась Лёле и сказала, будто оправдываясь:

– Красивым просто, красивые мужика красотой берут. А у нас, у некрасивых, один инструмент – пизда. Пока мужика в постель с собой не положишь, он от тебя нос воротит и всех баб, которых видит, глазами трахает.

– Значит, тебе нужен мужик? А как же любовь? Ты только что про любовь рассказывала.

– А разве любовь без этого самого бывает? Без постели? Без этого вкуса нет. А без вкуса и запаха только ангелы, наверное, живут.

– Для меня мужчины вообще непонятные существа, – кивнула Медсестра Лёля. – Я их, правда, почти не знаю... нет, ты только не подумай, что у меня в жизни мужиков не было, мужики были, но меня к ним не потому тянуло, что очень хотелось, просто я пыталась понять, что в них есть такое, чего в нас, в женщинах, нет, понимаешь? Я и тянулась-то всегда именно к этому – к тому, чего нет во мне, а у мужчин есть. И мне всё равно, высокий этот мужчина, низенький, седой, лысый... Лысый, конечно, хуже, но всё равно. Ты мужьям когда-нибудь изменяла? – неожиданно спросила она.

– Изменяла? – Машенька пожала плечами. – Первому – нет, первого я любила. Второму и Ульянову – изменяла...

– Ну а как это – изменить мужу?

– Плохо это, плохо и стыдно. Изменяют ведь отчего – от равнодушия и сердечной тоски. Чувствуешь, что жизнь даёт трещину, вот и прыгаешь голой жопой в сугроб, не глядя. Иногда, правда, бывает по глупости. Но и по глупости – тоже плохо.

– Светка, моя подруга, мы с ней вместе в Красноярске работали, так она своему мужу как изменила. Раз увидела из окна, муж её из такси выходит, достаёт из дипломата палку колбасы «Сервелат» и жрёт её в одно горло. Пока палку до конца не сожрал, домой не двинулся. Светка тогда: ах так? Раньше, значит, всё в дом тащил, а теперь из дома? Взяла и на другой день изменила ему с соседом. А после вообще к соседу переехала жить.

– Бывает, – сказала Машенька.

– А я думаю, дура она была, Светка. Ну сожрал он эту колбасу, ну припёрло – с кем не бывает. Не бросать же из-за этого мужа!

– Слушай, – сказала Машенька, – у меня тут есть немного ликёра. Хочешь, в чай его добавим, для запаха?

– Лучше так: чай отдельно, ликёр отдельно. Знаешь, как я первый раз мужчину узнала? Я в начале девяностых ходила пешком в Китай, работала челноком. Из Красноярска через Читу доезжала до Приаргунска, а там – ноги в руки и как получится. Ни виз не было, ни знакомых: как лазутчик, переходила границу – сперва туда, потом, уже с товаром, назад. Ходила часто, и всегда всё удачно, но вот однажды... Короче, туда-то я перешла нормально – закупилась, упаковалась, иду обратно. Я ж не знала, что в это самое время с пограничной заставы сбежал солдат. С автоматом, застрелил сержанта и двух товарищей, с которыми выходил в наряд. И все думали, что он подастся в Китай, поэтому граница в тот раз охранялась особенно строго. Я иду, ни о чём не знаю – перешла речку, затем другую, прошла знакомый рыжеватый лесок, перешагнула через колючую проволоку – вот тут-то меня погранцы и взяли. Два молоденьких пограничника и собака Алый...

– Пограничные собаки, они же злые. Я б со страху сдохла, наверное.

– Короче, потом ребята проводили меня до шоссе, остановили машину, товар мой помогли погрузить... Так я в первый раз имела мужчину, даже сразу двух, по очереди. Ничего, мне понравилось. Сначала было больно, а потом хорошо, привыкла. Собака только очень мешала, ревновала, наверное. – Лёля бросила взгляд на ходики, тикавшие тихо на подоконнике, затем лукаво посмотрела на Машеньку. – А хочешь, я тебе расскажу, как я делала минет?

Рассказ медсестры Лёли

Я в Сибири на одном месте никогда не сижу. У нас, тувинцев, по всей Сибири сплошные родственники. И по Оби, и по Енисею, и на Байкале. Одним летом я ездила навещать родню в низовья реки Оби, неподалёку от Салехарда, на речку Мокрую. Там у них хорошо, спокойно – главное, такое свойство местной природы, что ни клопов, ни тараканов не водится, специально даже, говорят, завозили, а они соберутся в стаю и оттуда обратно, берегом, за Самаровский ям, это от Берёзова километров ещё двести пятьдесят. Правда, там у них и лягушек нет, одни ящерицы, так что вечером тихо-тихо, только рыба на плесу плещется. Они рыбой в основном и живут и на рыбу в основном промышляют.

А уж птиц там по озёрам да по болотам – в глазах черно. Гуси, лебеди, казарки, чагвои, турпаны, сынги, чернеди, соксуны, полухи, гоголи, свищи, савки, чирки двух родов, селезни, крохали, лутки – это те, которых в пищу употребляют. А ещё сукулены, гагары, турухтаны, стерки, журавли – всех названий-то не упомнишь, так их там много. Даже в Торгалыге, у нас в Туве, такого разнообразия я не видела.

Но это ещё не самое удивительное. Самое удивительное, это когда мы на моторке на Обскую губу плавали. Вот где рай так уж рай, другого слова не подберёшь. Представляешь, стоят на берегу друг от друга неподалёку островерхие ненецкие дома-чу́мики, а рядом такие же, но челдонские, юракские, хантыйские, нганасанские, и детки вокруг бегают вперемешку, играют в свои детские игры. И никто-то там на них не орёт, никто никого не гонит, слов ругательных там вообще не знают, а подарки какие друг другу дарят – залюбуешься, такие красивые. Мне штаны ровдужные подарили, хорошие, без всякого затыкания, и платье из цветных лоскутков и со вставочками из неплюевой кожи. Там мужья приезжают с промысла, а жены их разденут, накормят, положат мужью голову себе на колени и ищут в голове насекомую – да не глазами, не как везде, а ощупью, так ласково, мягонько так. И насекомую когда в голове найдут, сразу в рот её без всякой брезгливости, потому как те нательные паразиты человека едят без милости, вот и их за это жестокосердие тож без милости кушать надо.

Я там даже запахи полюбила, не то что у нас, в Туве. В Сергек-Хеме, в рыболовецком совхозе, когда пыжьянов и кунжей промышляют, там воняет на всю тайгу. А здесь запахи вроде те же, и всё равно как-то сладко дышится, да и мухи не такие остервенелые. Правда, ветер такой бывает, что рыбу прямо из чёрной воды выхватывает и та рыба людям в окошки бьётся.

Теперь слушай, расскажу про минет. Выхожу я как-то на обский берег, он зелёный, в купырях да ромашках, а вдоль берега коровы пасутся – с белыми медведями наравне. На Оби, на Енисее, вообще на Севере белый мишка, считай, как дворовый скот, он с коровой никогда не воюет. Потому что есть ему запрещение от мощей святого Василия Мангазейского, чтоб медведи, значит, скот не губили. Я гуляю, слева вода дымится, а в воде на песчаной отмели, вижу, греются на солнце белухи. Знаешь, кто такие белухи? Это полузверь-полурыба, но скорее всё же белуха зверь – рыбьего в нём менее, чем зверёвого. Лежат такие большие, ласковые, а одна лежит ко мне ближе всех, на спину перевернулась и млеет. Я к ней ближе, она сопит, свои ласточки на груди сложила, как красна девица, будто стыд свой от меня прячет. Я ей: «Тихо, – говорю, – я не страшная», а сама её по брюху всё глажу и мурлычу что-то из Валерия Ободзинского. Только чувствую, в районе хвоста вылезает у неё что-то острое, что-то в венах, киноварных прожилках и похожее на бычачий уд...

* * *

– Уд? – услышав непонятное слово, удивлённо спросила Машенька.

– Хуй, – мгновенно перевела Лёля со старинного на современный язык. Затем продолжила свой рассказ.

...Вылезает и набухает всё, набухает, и тянется ко мне, и подрагивает, а в маленьком белужьем глазке такая стоит любовь, что в сердце у меня, как в замочке, кто-то будто ключиком повернул, и я не удержалась и это сделала. А после губы платочком вытерла и поцеловала белуху в веко. Оно солёное у неё, её веко-то, и нежное, как у маленького ребёнка.

Чай остыл, настолько этот Лёлин рассказ увлёк и заворожил Машеньку. Она сидела ни жива ни мертва и даже прослезилась, расчувствовавшись. Лёля пригубила ликёра.

– Давай, – вдруг сказала она, – ты будешь моей помощницей, когда я Ивана Васильевича от болезни лечить начну?

– Хорошо, – согласилась Машенька. – Ты не думай, я баба схватчивая. Это только в подвале я испугалась, потому что не люблю темноты. А так я ничего не боюсь – ни трупов, ни милиционеров, ни привидений. Я вот думаю, а вдруг его сглазили? Или, может, хомут надели?

– Хомуты, ворожба, заломы – всё это болезни пустяшные и убираются за одну минуту. Вот когда сердечное потрясение – это уж действительно катастрофа.

– Ты думаешь, у Ивана сердце?

– Тут не думать, тут надо знать. Всё, что нужно для его излечения, у нас имеется. Остаётся – найти больного.

Лёля сунула руку в торбу и вытащила план Петербурга. Разложила план на столе, затем из маленького лакированного пенальчика вынула ту самую паутинку, обретённую в букинистическом магазине. Подняла паутинку в воздух и выпустила над разложенным планом. Медлительная серебристая нить секунду висела, не опускаясь, затем стремительно спланировала на карту и ровнёхонько, как стрелка магнита, легла вдоль линии Загибенного переулка.

Лёля кивнула Машеньке. На сборы ушла минута. Скоро они уже спешили по улице к ближайшей автобусной остановке.

Глава 12

Иван да Марья

Жил однажды человек в шляпе по имени Иван Вепсаревич. Имел в себе 242 кости, 250 сосудов, 36 пар нервов, 170 сухожилий и 170 разных мышц.

Рождённый от семени сильного, горячего и сухого, Иван Васильевич жил жизнью внешне невидной, но внутренне сосредоточенной и активной. Характер он имел влюбчивый, хотя с влюблённостями нашему Ванечке никогда особенно не везло. Был он несколько раз женат и столько же раз любим. Невинность потерял поздно, где-то в двадцатилетнем возрасте – дома, на постели родителей, гостивших в тот жуткий вечер у бывших соседей по коммуналке. Девушку звали Люда, она была маленькая и гладкая, с неестественной ширины плечами. Когда она с Ванечкой целовалась, то делала она это яростно – забиралась своим узеньким язычком в заповедные дебри рта Ванечки и вылизывала там тщательно и умело, как соты какая-нибудь медведица. Ванечка её сам раздел и раздетую отнёс на руках на застланную родительскую постель – диван в его тесной комнате для такого ответственного момента, как прощание с девственностью, показался ему ложем вульгарным и недостойным их непорочных тел.

Первый Ванечкин сексуальный блин получился комом. Пока, багровый от стыда и смущения, он натягивал непослушный презерватив, член его не выдержал перегрузки и до срока извергнул семя. После этой неудачной попытки Ванечка для себя решил презервативами никогда не пользоваться.

После Люды у Ванечки была Аня. Аня Ванечке надоела скоро. Она была какая-то недалёкая. Когда он пригласил её в дом, первое, что Аня спросила после выпитой на двоих бутылки, было: «Расскажи о себе что-нибудь выдающее». «Самое выдающее, – сказал Ванечка, – я не рассказываю, а показываю». От Ани Ванечка наконец узнал, что «пиздец» у женщины означает «климакс». Ещё Анечка страшно не любила детей. «Дети? – говорила она. – Это такие маленькие, вредные, сопливые существа? Ненавижу!»

После этой Ани у Ванечки была Аня другая. В шутку эту другую Аню Ванечка называл vagina dendata, пизда зубастая, себя же называл фаллофором при Анечкиной vagina dendata. Анечка на это не обижалась, даже наоборот – играла прозвищем в своё удовольствие, особенно в постели вдвоём.

Она работала где-то в пожарной части на Комендантском аэродроме, дежурила сутками. Он встречал её утром рано, долго пёрся через весь Ленинград, и в кустах, не дожидаясь постели, они наспех занимались любовью, утоляли свой первый голод, после шли в обнимку до остановки, садились в тряский полупустой автобус, доезжали до метро «Площадь мужества», в обнимку ехали на метро, в обнимку приходили в Ванечкину квартиру и тут же падали на ветхий диван, скрипучий, как рассохшаяся телега.

Мужу (а она была замужем) Анечка поначалу врала, что у напарницы заболела дочка и поэтому она на работе задерживается ещё на сутки, затем, когда скрывать свои отношения с Ванечкой стало уже бессмысленно, она просто перебралась к Ванечке, по телефону сообщив мужу, что разлюбила и уходит к другому.

Аню Ванечка любил долго, примерно с год. Первый робенький, неявный ещё звоночек прозвенел в его голове тогда, когда Анечка поставила как-то рекламный постер с гладкокожими девицами из «Баккара» на Ванечкину книжную полку. Затем она однажды сказала, что у Ванечки слишком много в квартире книг и надо бы завязывать с этим делом. Книги конденсируют пыль, а Аня собирается ему родить девочку – не сейчас, а в ближайшем будущем, после того как Ванечка заработает много денег – завербуется на Север, на какую-нибудь хорошую стройку, где платят северные, и заработает. Последней каплей, переполнившей семейную чашу, был припёртый Анечкой огромный тюк с барахлом, цветной телевизор «Ладога» и лохматящаяся кипа пластинок с записями болгарской эстрады. Затем Аню положили в больницу на какое-то таинственное обследование. Тут-то Ванечка и воспользовался моментом. Это было подлым предательством – бросить человека в такое время. Но Ванечка растоптал свою совесть, как затаптывают в грязи окурок популярных сигарет «Союз-Аполлон», которые он в то время курил. «Баккара», пластинки, цветной телевизор «Ладога» – всё уехало в Купчино, на квартиру к Аниной маме, на проспект чьей-то мёртвой Славы. Дальше были истерики в телефонной трубке, разбухшие от ржавчины железнодорожные рельсы в тупике близ станции «Сортировочная», Анечка, сидящая на стальной полосе и целующая обломок лезвия... До сих пор Ванечка вспоминает с трепетом эти странные дни падения и медленного возврата к жизни.

Затем у Ванечки была Ирка Фролова, дочь покойного хозяйственного директора Эрмитажа, с которой они пили портвейн, натирали друг друга серной вонючей мазью – сражались с чесоткой, а любовью занимались под строгий и умный взгляд старого эрделя с домашним именем Гриша.

Следующая Ванечкина любовь была Софочка, студентка-педагогичка. Здесь следует чуть-чуть рассказать про Ванечкины не любовные увлечения. По натуре Вепсаревич был собиратель. Первой его страстью в собирательском деле были этикетки от спичек. Это было увлечением детства. В юности он увлёкся книгами и годам к двадцати пяти имел уже вполне приличную библиотеку. Кроме книг, он собирал многое – лубки, автографы, опечатки, всякие нелепые мелочи вроде ножика со ста пятнадцатью лезвиями, штопорами, отвёртками, зубочистками и иголкой для прокалывания ушей.

С Софой они познакомились на банкете по случаю обмывания Ванечкиным приятелем Комаровым сборника комаровских стихотворений. В тот же вечер после банкета Ванечка пригласил её к себе в дом, а утром – почему непонятно – подарил ей оправленную в чернёное серебро финифтьку с образом Варлаама Хутынского. С месяц они встречались по выходным, и каждый раз, когда утром Ванечка провожал Софу до остановки (к себе домой она его ни разу не пригласила и даже до дому провожать запрещала), он дарил ей перед уходом что-нибудь, превратив эти подарки в традицию. То подарит сомовскую «Книгу маркизы», то редкую гравюру Павлинова, то какую-нибудь фарфоровую фигурку.

Софочка радовалась подаркам, казалось не представляя их настоящей ценности. Но каково же было удивление Вепсаревича, когда однажды в букинисте на Кузнецовской он увидел «Книгу маркизы», ту самую, подаренную им недавно своей подруге студентке-герценовке. В следующий раз, провожая Софочку до автобуса, Вепсаревич ей не подарил ничего. Софочка лишь вскинула брови, но промолчала. А на неделе, днём, когда Ванечкиной матери не было дома, а Ванечка по причине вторничного похмелья отпросился домой пораньше, он застал у себя в прихожей следующую картину. Какой-то небритый хмырь складывал в обшарпанный чемодан книги, листы с лубками, завёрнутый в газету фарфор. Ванечка у него спросил, какого хера он это делает, на что хмырь ударил по голове хозяина редкой революционной супницей с серпом и молотом на боку и надписью «Дадим отпор Чемберлену!».

Так закончилась эта Ванечкина любовь – травмой и сердечной потравой. Тогда-то в отделении травматологии дошлый врач, осматривая больного, и обнаружил на его теле странный паутинный покров.

Дальше были уже ИНЕБОЛ и события, читателю хорошо известные.

* * *

Ванечка шёл по Загибенному переулку и думал о медсестре Машеньке. Как она выйдет ему навстречу – да хоть из этой вот затёрханной подворотни с покосившейся чугунной залупой, торчащей из заасфальтированной мошны. В голове застряли осколки из какого-то погубленного поэта:

Машенька появилась внезапно, она вышла из подворотни с девушкой, которая была Ванечке незнакома. Остроскулое лицо спутницы и оленья простота её глаз заставили Ванечку улыбнуться. Он сразу же погасил улыбку, потому что и Машенька, и вторая, оленеглазая, обе были сосредоточенны и серьёзны.

Ванечка опустил глаза и сразу же с ужасом обнаружил, что ботинки его не чищены, на левом на носу трещина и шнурки на обоих рваные и в лохматых до неприличия узелках.

– Здравствуй, – сказала Машенька, сразу переходя на «ты». – Это Медсестра Лёля, она будет тебя лечить.

– Здравствуйте, – сказала Медсестра Лёля. – Вам привет от Шамбордая Михайловича. Я его ученица, он просил меня вас поцеловать. – Лёля потянулась на цыпочках и поцеловала Вепсаревича в губы.

– Спасибо, – ответил Ванечка, смущённый от такого привета. – Как он сам? На здоровье не жалуется?

– Грех ему на здоровье жаловаться при его-то природной жизни. Зато у вас вон, Иван Васильевич, под глазами нехорошие тени.

– Это я позвонил в издательство, и там меня поздравили с увольнением. Стопоркова взяли на моё место.

– Разве стоит из-за этого волноваться?

– Нет, в общем-то, но за литературу обидно. Маша, – сказал он Машеньке, молчаливо слушавшей их беседу, – я пытался... тебя найти, позвонить, но почему-то всё время не получалось.

– Я тоже тебя хотела найти. Вот нашла.

– Это я нашёл. Я только что загадал, что ты появишься из этой вот подворотни, и ты действительно появилась. Чудо какое-то.

– Не чудо, – сказала Медсестра Лёля. – Мы знали, что вы здесь будете, поэтому сюда и пришли. Сейчас мы поедем к вам и сразу же приступим к лечению. Всё, что нужно, там уже есть. Я на днях к вашей матушке заходила...

– Сейчас вы пойдёте с нами, и если кто-нибудь будет вякать или лепить горбатого, то я за свои нервы не отвечаю. – Феликс Компотов-старший раскачивался на ногах-качелях и перекатывал над скулами желваки. Рядом стоял Глюкоза, вышедший на тропу войны. Глаза у него слезились от мутного табачного дыма поддельной сигареты «Пэлл-Мэлл». Колька из 30-й квартиры крутил от дедова «запорожца» ключ; саму машину покойный папа его папаши по пьяни утопил в проруби в одна тысяча лохматом году. Демонстративно наособицу от компотовских стоял Чувырлов Альберт Евгеньевич, бывший Ванечкин сопалатник. Стоял он с независимым видом, показывая всей своей позой, что не все в этой компании лохи, а есть люди очень даже авторитетные. Он, например, Доцент.

– Что, не поняли? – Феликс Компотов-старший выставил вперёд пальцы и пошевелил ими, как осьминожьими щупальцами. – Руки в ноги и на счёт раз в подворотню.

Глава 13

Калерия Карловна наносит удар

Переведём стрелку наших часов на некоторое время назад.

Покинув приёмный пункт стеклотары, Калерия с Глюкозой и Феликсом Компотовым-старшим разделились на два отряда. Один возглавил Компотов, другой – Калерия. В состав отряда, возглавленного Калерией, вошла единолично она. Отряд Компотова составился из двух человек – самого Компотова и Глюкозы, находящегося у Компотова в подчинении. Им Калерия поручила срочно вытащить из домашних нор, во-первых, Кольку из 30-й квартиры, а во-вторых, Доцента. «Если будут сопротивляться, – сказала она для строгости, – вставьте в жопу обоим по бенгальской свече и запалите к едрене-фене». Сама Калерия собралась зайти домой, проверить своего ненаглядного арахнида Карла – как он там, не блядует ли, не водит ли в её святая святых каких-нибудь подозрительных алкоголиков. А то он в последнее время что-то стал вести себя уж больно самостоятельно. Загордился, завёл знакомых из якобы литературной богемы, выдули тут как-то с одним хмырём, якобы сценаристом с Ленфильма, полграфина её любимой настойки. Того гляди девок начнёт водить или с пидорасами спутается.

Расставшись с Компотовым и Глюкозой и договорившись об общем сборе в садике на углу Малого и 14-й ровно через двадцать минут, Калерия поспешила домой.

В квартире её ожидал сюрприз. Как она и догадывалась, Карл принимал гостей. Под торшером, за низким столиком сидел некто в чёрно-белой футболке с извивающимся драконом у сердца. Этот некто с сигареты в руке тряс пепел на персидский ковёр, доставшийся Калерии по великому блату ещё в былинные советские времена, и нёс при этом какую-то околесицу. Её Карл сидел перед ним, фигурально развеся уши. И конечно же, между ними стоял Калериин заветный графин, уже почти что ополовиненный.

– ...Всё это евфуизмы, – говорила незнакомая личность. – Литература чужда дидактики. Как только поэт начинает говорить: «Не спи, не спи, художник» и всё такое, поэзия из стихотворной вещи уходит. Приходит Савонарола, в лучшем случае – Макаренко...

– Здрасте посравши, а это ещё что за чудовище? – вмешалась Калерия Карловна в их мирный литературный спор.

– Стопорков Дмитрий Леонидович, – представился человек в футболке, элегантно приподнимаясь в кресле.

– А-а, Стопарьков. Ну и кто же ты, Стопарьков, такой будешь?

– Мамочка, не груби, – вступился за своего гостя арахнид Карл. – Это переводчик и главный редактор издательства «Фанта Мортале».

– Ну, пока не главный, а ответственный всего-навсего, – ответил, улыбнувшись, сидевший. – Я для Карла тимотизан принёс – дефицитное лекарство от дерматофитоза. Нога, знаете ли, корень здоровья, а он и лечит, и плесень с ноги снимает, так на упаковке написано.

– А куришь зачем? Пепел зачем на ковёр роняешь?

– Мамочка, – снова вмешался Карл, – чем ругаться, лучше бы вон закусочку сгоношила. Я голодный, как сто китайцев, и Дмитрий тоже.

– «Сгоношила»... Сгоношу сейчас мешок чугунных орехов, враз подавитесь. Значит, говоришь, переводчик? И с каких таких языков ты есть переводчик?

– С французского, английского, немного с японского – если с подстрочником.

– Да уж, с японского – это тебе не в пешки на мраморной пешельнице играть. Было в моё время такое представление – «Египетские ночи». Вход стоил недорого – десять копеек. Перед тем как войти в зал, хозяин требовал, чтобы зрители мыли руки из рукомойника. Затем в зале гасили свет и объявляли: «Самая тёмная тьма, какая была в Египте при фараоне». Через минуту свет включали опять и говорили: «Представление окончено. Выход напротив». И народ шёл, люди очередь выстаивали огромную...

– Мамочка, ты это к чему? – не понял поворота мысли своей хозяйки арахнид Карл.

– К тому, что вся ваша литература эти самые «Египетские ночи» и есть. Снаружи густо, а внутри пусто.

– Мысль хорошая, – сказал Стопорков. – Но я ведь про это и говорю: литература чужда дидактики. Она ничему не учит. Литература должна развлекать и доставлять удовольствие...

– Я однажды зимой иду, – остановила его Калерия, – а на снегу лежит рукавичка. Хорошая рукавичка, новая. Чего, думаю, не поднять – подняла. Тут девочка откуда-то выбегает. «Ой, тётенька, – говорит, – отдайте, это моя рукавичка». Я девочке её отдаю. А она мне: «Тётенька, а в ней денежка была зелёненькая, сто баксов. Я её бабушке несла, на лекарство». Я: «Какая такая денежка, не было никакой денежки. Ты, наверное, девочка, охренела?» Девочка как заплачет: «Была, была! Сама ты, тётенька, наверное, охренела». Тут два ухаря каких-то ко мне подходят и говорят: «Нехорошо, гражданочка, обижать маленького ребёнка. Поэтому срочно гоните баксы, а за тот моральный урон, который вы ребёнку доставили, гоните уже не стольник, а минимум полторы тонны. А если бабок, гражданка, нету, расплатитесь имеющейся недвижимостью. Иначе вам, гражданка, кранты».

– Мамуленька, ты это о чём? – опять не понял непонятливый арахнид.

– Это я про любовь к ближнему. Люди все изначально сволочи, такая их человеческая природа. И все эти их сказки про честность, про красоту, которая спасёт мир, про тощую слезинку младенца – говняными чернилами писаны.

– Так отдали? – ерзая по обивке кресла, заинтересованно спросил Стопорков. – Баксами или квадратными метрами?

– Коньими говнами! – хмыкнула в ответ Калерия Карловна. – Сами потом бабки платили и на коленях передо мной ползали. У меня с этим делом не забалуешь! И хватит тут на халяву чужую настойку жрать! – Она зыркнула хищным глазом и сграбастала со стола графин. – Ишь, губастые, присосались! – Калерия просеменила к буфету, спрятала туда заветный напиток и тщательно заперла на ключ. После этого вернулась к столу. – Карл, выйдем-ка на минутку. – И, не дожидаясь, пока арахнид ответит, Калерия схватила его за шкирку и выволокла в прихожую. – А теперь, Карлуша, ответь своей мамочке, только честно, – спросила Калерия громким шёпотом, чтобы слышно было во всей квартире, – на какой помойке ты этого загнётыша откопал?

– Мамуля, ты не понимаешь, – занервничал арахнид. – Наш это человек, наш. Ты его переводы почитай, сразу поймёшь, что наш. От таких переводов, как у этого Стопоркова, люди превратятся в окончательных идиотов уже послезавтра. И никаких надписей, скрытых под паутиной, разгадывать не надо. Ты посмотри, какие у его книг тиражи – атомные. Лично я в победе над человечеством сделал ставку на литературу и на кино.

– Смотри, как бы эта ставка не обернулась для тебя сраной подошвой, ещё одной. Ладно, ладно, – увидев его гримасу, Калерия заговорила чуть мягче. – Я сейчас ухожу, у меня дела. Ты в квартире остаёшься за главного. Со Стопарькова своего глаз не спускай, и вообще, гони его отсюда в три шеи. Знаем мы этих редакторов из этих издательств. Выйдешь на секунду в сортир, а после ложек в доме половины не досчитаешься.

* * *

– Пора выпить, – сказал Глюкоза, когда Калерия, подозрительно озираясь, исчезла за ближайшим углом. – Пока не выпьешь, никакое дело не склеится. Мы в Чернобыле, когда на АЭС бабахнуло, на «камазах» на лобовом стекле надпись вешали: «Осторожно, водитель пьяный». Потому что каберне выдавалось до хера сколько.

– Значит, так. – Феликс Компотов-старший задумчиво повёл головой. – Кольку и Доцента забрать – это пять минут. В запасе остаётся пятнадцать. Нажраться, конечно, не нажрёшься, но выпить можно. Засекай время. – И Феликс Компотов-старший вынул из широких штанин две новенькие бутылки «Охотничьей», которые прихватил с праздника. Одну протянул Глюкозе, с другой сковырнул пробку и выпил самостоятельно. – Пивка бы, – сказал он, выпив.

– Так вот же оно, пивко. – Глюкоза подошёл к мужичку, дремавшему у стенки на солнышке с бутылкой «Бочкарёва» в руке. Ловким движением фокусника он выхватил у него бутылку и сунул ему в руки пустую, из-под «Охотничьей». Дремавший ничего не заметил.

Выпили пиво. Долго целились бутылкой по воробью, выхватывая её один у другого. Не попали. Компотов пальцем ткнул себя в грудь и сказал с застарелой обидой в голосе:

– Даже раб в Древней Греции получал каждый день по шестьсот граммов вина.

– Суки, – согласился Глюкоза. – Того типа это самое – говноеды.

– Если сейчас Доцент с ходу мне стакан не нальёт, я его прямо через штаны отпендюрю, – сказал Компотов. – Сколько там на твоём балдометре? Успеем ещё по двести?

Успели. Зашли к Доценту. Чувырлов им стакан не налил, он был уже прозрачней стакана, зато, когда они позвонились к Кольке, тот вышел в одних трусах на лестничную площадку, зевнул и сказал:

– Пожрать я вас накормлю, а вот выпить нечего.

Все трое, включая вытащенного из дома Доцента, посмотрели на Кольку из 30-й квартиры как на врага народа, и Глюкоза сказал за всех:

– Я с такой сволочью, как ты, в одну могилу не лягу. – Посверлил Кольку долгим взглядом, затем голосом прокурора Вышинского пошутил строго: – Одевайся и с вещами на выход. «Воронок» стоит внизу, у подъезда.

– Братцы, баба у меня, не могу я, – завертелся Колька на одном месте, попытался уйти за дверь, но Доцент схватил его за трусы.

– Баба у него, – сказал он. – Нет, вы слышали? У него баба! На Калерию тут пашешь, как экскаватор, а он с бабой, как Кобзон, развлекается.

– Потерпит твоя баба, не околеет. В другой раз со своей бабой перепихнёшься, – сказал Глюкоза.

– А вдруг не встанет у меня в другой раз? У меня ведь с этим делом проблемы. То стоит неделю, не опускаясь, а то висит, не поднимаясь, полтора месяца. Может, вспышки там какие на Солнце, или типа радиация действует.

– Пить надо меньше, вот и будет стоять, – послышался из-за двери голос. Дверь приотворилась нешироко, и сначала оттуда вылезла титька, за ней женская голова в кудрях. Титька была синяя и большая, как баклажан на симферопольском рынке. Голова была, наоборот, маленькая, с мелким носом и оттопыренными губами.

– Здорово, мужики, закурить есть? А то у моего хахеля в его сральнике хабарика повесишься не найдёшь.

– Нет, вы слыхали гниду? – возмущённо возразил Колька. – Две данхилины на неё извёл! А она ещё кочевряжилась два часа, давать не хотела.

– Может, от тебя перегаром сильно воняло, любовник хренов.

Компотов-старший вытащил сигарету и любезно протянул даме.

– Мерси, – поблагодарила его прекрасная незнакомка и лукаво повела плечиком. – Мальчики, а может, групповичок?

Мальчики неловко переглянулись. Видно было, что в их нестройных рядах наблюдается некоторое шатание. И если бы не топот по лестнице, перешедший в свирепый рык и свирепую обсценную лексику, неизвестно, чем закончилась бы эта сцена на площадке у двери.

– Пизда солёная! – бросила, подбежав, Калерия Колькиной Венере Милосской. – Кочергу сейчас между ног вставлю, враз тогда узнаешь, как чужих мужиков сгуливать.

– Люблю свою Наташу, как Демон свою Отеллу, – пропела в ответ Калерии Колькина дама сердца. Затем щёлкнула синей титькой и удалилась во тьму прихожей.

– Я их жду, как договаривались, на положенном месте, а они тут, значит, блядки решили себе устроить? А ну, быстро вытряхивайтесь на улицу! – Она ткнула Кольку в волосатую грудь. – На сборы тебе даётся ровно одна минута. Если через минуту тебя не будет на остановке у двадцать девятой школы, хрен тогда получишь свои сраные денежки.

Скоро Колька, уже одетый, вместе с прочими участниками похода с боем брал битком набитый автобус, чтобы ехать на Петроградскую сторону.

* * *

– Руки в ноги и – ать-два – в подворотню! – повторил свой приказ Компотов. Но ни Ванечка, ни Лёля, ни Машенька слушаться приказа не стали. Кто он был такой, этот дядечка, чтобы слушать его наглые речи и нюхать его термоядерный перегар.

Способов расправы с разбойниками у Лёли имелось много. Напустить, например, мо́року и замороченных водить хороводом вокруг этого, например, столба. Эти гады будут убеждены, что гоняются за ними по городу, и продолжаться это будет так долго, сколько хватит у бандюганов сил. Или накрыть их маленьким кучевым облаком, вон тем хотя бы, что зацепилось за крышу дома с тощими кариатидами под балконом.

Но чтобы не переводить понапрасну энергию челээш ээрень на каких-то уличных хулиганов, Лёля выбрала способ простой, но действенный и всегда эффектный. Способ этот в балетной практике официально называется «фуэте», попросту же люди балета называют этот приём фуето́й – так привычней и языку, и слуху. В кругах, не связанных с искусством балета – среди бойцов, спортсменов, рэкетиров и вообще криминальной публики, – называют этот приём иначе – «козёл на вертеле». Медсестра Лёля, по натуре будучи самоучкой, разработала этот приём сама, впервые увидев нечто подобное в балете «Лебединое озеро» в Красноярске, когда туда приезжал с гастролями Мариинский театр: носком пуанта упираясь в дощатое покрытие сцены, балерина сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее кружится и продолжает кружиться, пока не превращается на глазах у зрителей в стремительно вращающееся веретено.

– У-ю-ю, – стал стращать Компотов, тыча пальцами то в Лёлю, то в Машеньку. В Вепсаревича тыкать он не решался – во-первых, тот был мужчина, во-вторых – никаких указаний по поводу Вепсаревича Калерия своим помощникам не дала.

Чтоб побольше напустить страху, Глюкоза вынул из кармана заветный ключ и принялся им звенеть – дзю-дзю, – как чёртовым фуганком по нервам.

Этот-то тошнотворный звук и явился тем последним сигналом, запустившим механизм фуэте. Лёля принялась кружиться на месте, а удивлённая компотовская бригада, вытаращив на Лёлю моргалы, наблюдала, как её маленькая фигурка превращается в размытый волчок.

Первым пришёл в себя Феликс Компотов-старший; он медленно почесал за ухом и пригладил сбившуюся от ветра чёлку. Затем пальцем показал на волчок, а голосом попросил Глюкозу:

– Ты её типа это... давай. Только типа это... поосторожней. Всяко может быть. На ноги, на руки, на голову что-нибудь сделает.

– Не бздэ, – ответил ему Глюкоза, показывая «не бздэ» ладонью.

Дальше произошло непонятное. Глюкоза выбросил вперёд руку, собираясь остановить вращение, и в момент был притянут к веретену. Секунд десять размытое Глюкозово тулово мутной тенью мелькало перед глазами его товарищей, а потом, как выпущенный из пращи камень, он отлетел на несколько метров в сторону и врезался в стену дома.

Любой, хотя бы понаслышке знакомый с элементарными законами динамической физики, ничего странного в полёте Глюкозы, завершившемся ударом о стену, не увидел бы. К сожалению, Феликс Компотов-старший с физикой был практически незнаком. Сын его, второгодник Феликс Компотов-младший, динамику в физике не любил и вырвал из учебника те страницы, где рассказывалось школьникам о динамике. Словом, с Феликсом Компотовым-старшим повторилось то же самое, что с Глюкозой, – полёт и последовавшее за ним падение.

– Нос чешется, значит – к пьянке, – сказал Феликс Компотов-старший, трогая ушибленный бок.

– Изнутри чешется? – поинтересовался Глюкоза у бригадира, лежащего рядом с ним.

– Изнутри.

– Изнутри – это к большой пьянке, – сказал Глюкоза, поднимаясь и отряхивая штаны.

– Вообще-то, я в приметы не верю, – ответил ему Феликс Компотов-старший. – А эти где?

– Эти? Вон они в конце переулка, драпают.

– Значит, так никоторый никоторого и не замочил? – спросил Колька из 30-й квартиры, высовывая нос из парадной, куда он на время ретировался.

– Держи ухи на макухе, – сказал Чувырлов, тоже высовывая свой нос, только не из парадной – из подворотни. – Переходим к водным процедурам? – спросил он с надеждой в голосе.

– Перейдёшь тут, – сказал Глюкоза, показывая рукой вперёд.

Вдалеке, в конце переулка, маленькая, но заметная отовсюду, как вратарь в футбольных воротах – чуть пригнувшись и с расставленными руками, – стояла их Калерия Карловна, не давая беглецам отступить.

Наверное, читателю непонятно, куда же Калерия Карловна подевалась, ведь выезжали-то они впятером, впятером толкались в автобусе, все вместе убегали от контролёров – поэтому-то, из-за собак-контролёров, они и вышли на пол-остановки раньше, немного не доехав до Съезжинской.

Никуда она из сюжета не исчезала, дорогая наша Калерия Карловна, просто сделала упреждающий ход: когда, спасаясь от контролёров, они раздвинули гармошку дверей и выскочили на ходу из автобуса, Калерия внезапно заметила, как её сибирская конкурентка вместе с медсестрой Машенькой скрываются за ближайшим углом (Вепсаревича она не увидела, тот за угол завернул раньше). «Вперёд!» – скомандовала она верным своим ищейкам и пустила их по горячему следу, сама же соседней улицей добралась до ближайшего перекрёстка и вышла беглянкам в лоб, чтобы взять их обеих тёпленькими.

Но, к её великому удивлению, оказалось, что вместе с ними здесь находится главный приз, ради которого вся эта каша и заварилась, – Вепсаревич Иван Васильевич, собственной, как говорится, персоной.

Калерия, дрожа от азарта, стояла затычкой в горле неширокого Загибенного переулка. Руки у неё почему-то вытянулись и доставали крючками пальцев до каменных стен домов.

Машенька, Вепсаревич и Медсестра Лёля замерли напротив неё.

Глупо пялясь на непонятную бабку, Машенька смущённо спросила:

– Бабушка, вам чего?

– Здравствуйте, Калерия Карловна, – поздоровался с Калерией Ванечка. – Маша, это наша соседка, она у нас наверху живёт.

– В общем, так, – сказала Калерия, как будто не узнавая Ванечку и обращаясь к Медсестре Лёле. – Отдавай мне этого твоего товарища, иначе... – Она отколупнула от каждой стенки по кроваво-красному старинному кирпичу и не глядя запустила их вверх. Загрохотало кровельное железо, и в воздух взлетели голуби.

– Паучий бог тебе товарищ, – ответила Медсестра Лёля, вмиг проникнув во вражескую суть старушенции, – и вот тебе на твоё «иначе» моё «иначе».

Кирпичи, как какая-нибудь дешёвая клоунская подделка, с лёгкостью вернулись на место, в стены, из которых их выцарапала Калерия, при этом больно саданув старуху по пальцам.

Обиженная Калерия превратила кулаки в гири и стукнула ими одна о другую. Долгий чугунный звон прокатился по Загибенному переулку и замер, рассосавшись по подворотням.

– Держись, сражаюсь! – сказала она, насупясь.

– Держусь, защищаюсь! – ответила Медсестра Лёля и поплевала себе на ногти. – Сейчас вот сердце-то из тебя вышибу, останешься ходить бессердечной.

– Соль тебе в очи, кочерга в плечи, – презрительно ответила Калерия Карловна и тоже поплевала себе на ногти. От ногтей повалил пар. Затем она подпрыгнула на одной ноге, другой сделала вращательное движение и вдруг грохнулась на твёрдую мостовую, как дохлая курица.

Лёля рассмеялась и подмигнула Машеньке:

– Малое шаманское заябари. Теперь старушка только бздеть сможет мыльными пузырями. – Она повернулась к Калерии: – Боюсь, бабуля, из-за меня тебе придётся перенести сегодня большие приключения!

Калерия позеленела от злости. Левый глаз у неё стал белый, а правый – чёрный. Из третьего же, если бы у неё был таковой, в Лёлю бы сейчас полетели самые ядовитейшие из стрел.

– Одна тоже вон бзднула, щей плеснула, на корячки встала, луковку достала, – сказала она, с трудом поднимаясь.

Тут уже не стерпела Машенька:

– А ну сгинь, поганая старушонка! Не то пну под дыру, так улетишь под гору, тресну в висок, посыпется из жопы песок!

Когда Машеньке надо было превратиться на время во вздорную базарную бабу, ей это удавалось легко. Опыта такого рода у Машеньки было хоть отбавляй. Пьяные соседи по коммуналке, тётки в продуктовых очередях, ушлые водилы на «скорой». Бывало, даже больные на операционном столе с распоротым скальпелем животом и торчащими наружу кишками начинали её вдруг клеить и лапать своими немощными руками. Всё это пресекалось быстро отборной профессиональной руганью, а то и просто туфлей по яйцам.

Её поддержала Лёля, нацелив на старушонку палец и пукая из него, как из детского пистолета-пукалки:

– Ну что, Арахна, старая склеротичка, облик человеческий сумела себе вернуть, а вот секрет паутины – нет? С тех пор ищешь, рыщешь, не можешь успокоиться? Но дети от тебя всё равно одни пауки...

– Блядь вокзальная, – обозвала её Калерия. – Ненавижу.

Она вдруг задрала юбку и повернулась к девицам задом, показывая им кружевные жёлтые атласные панталоны, какие были в моде, наверное, ещё во времена Пушкина, влюблённого в мадемуазель Гончарову.

Давно уже Загибенный переулок не видел таких откровенных сцен и не слышал такой непечатной прозы, как в этой уличной перепалке. Тем временем к нашим героям с тыла медленно подходили компотовцы. Немного не дойдя до ругающихся, они замялись на одном месте, но в ссору пока не вмешивались, выжидали, что будет дальше.

– А вы чего стоите как неродные, когда здесь пожилых людей с говном смешивают? – крикнула им Калерия через головы Машеньки, Вепсаревича и Медсестры Лёли.

– Да пошла ты... – сказал Глюкоза. – За нефиг делать пиздюлей получать – нетушки, пусть кто-нибудь другой получает.

– Бунт на корабле? Крыса! – сказала она Глюкозе. – Паучья сыть! – После этого обратилась к Кольке из 30-й квартиры: – Колька, ты слышал, что мне эта неумытая сволочь сейчас сказала?

– Ну слышал, а я тут при чём?

– Как водку за мой счёт жрать, так при чём, а как заступиться за старого человека, так сразу рыло воротишь? Чувырлов, – сказала она Чувырлову, – ты единственный здесь человек культурный, ты-то меня, надеюсь, не бросишь?

– Ой, – сказал Чувырлов, кидая взгляд на свои несуществующие часы, – у меня же деловое свидание! А на смокинге ещё пуговицы не пришиты!

– Суки! – закричала Калерия. – Вы ещё у меня поплачете! Вы ещё у меня попросите с похмелья водички! Хер вам будет, а не водичка!

– Подумаешь, какая Марфа Вавилоновна выискалась, – сказал Колька из 30-й квартиры. – У самой денег хоть жопой ешь, а для нас даже на автобусный билет пожалела.

– Ах так? – взорвалась Калерия. – Пошли вы все тогда на... – Она сказала куда.

– А что, и пойдём, – ответил Феликс Компотов-старший. – Всяко лучше, чем об стенки башками стукаться. Но выпить всё равно выпьем! Вона как в желудке урчит – это от недопива. – Он достал из фронтового НЗ третью, заначенную, бутылку «Охотничьей» и только приготовился сделать длинный первый глоток, как случилось нечто необыкновенное.

Из дальнего конца переулка послышались сумасшедший цокот и такое же сумасшедшее завывание. Все участники описываемых событий недоумённо посмотрели туда. И вот что они увидели. Скаля морду и вытаращив глаза, по Загибенному неслась лошадь. На лошади сидел какой-то мужик с полощущейся по ветру бородой. И если бы просто лошадь или просто мужик. Лошадь была полосатая, низенькая, зубастая, она фыркала большими ноздрями и разбрасывала по сторонам пену. Мужик тоже был полосат, как лошадь, но здоровый, только уж очень бледный. Ноги его крепко обхватывали тощие бока лошадёнки, тельник на нём был в пятнах – от пота и, возможно, от слёз. Он-то и завывал, как бобик, распугивая прохожих и воробьёв. Внешне всё это напоминало психическую атаку митьков. Как на картине в Русском музее, где Шинкарёв Тихомир Флореныч в полосатом революционном тельнике на полосатой революционной зебре мчится с шашкой наперерез врагу, а внизу на картине подпись:

На самом деле произошло вот что. Когда крыса, обращённая в грушу, та самая, из подвала на Съезжинской, была отбита случайной клюшкой и улетела в поднебесье за крыши, приземлилась эта груша не где-нибудь, а в вольере Ленинградского зоопарка. А в вольере томилась зебра. Зебра грушу, понятно, съела. И понятно, приобрела силу – ту самую, немереную, волшебную, необходимую для Ванечкиного лечения. Зебра вышибла решётку вольера, затем могучей железобетонной башкой пробила каменную ограду ZOO и выскочила в мыле и пене на набережную Кронверкского пролива. Конечно, её пытались остановить. «Стой, зараза!!! Куда?!!» – орала ей вслед охрана, но она на это лишь звонко ржала и отстукивала копытами «Половецкие пляски» из оперы Александра Бородина «Князь Игорь». Единственный, кто не сробел и встал на её пути, – матрос из плавучего ресторана «Кронверк», вышедший на́ берег покурить. Он и был этим бородатым всадником, запрыгнувшим за каким-то хером на спину скачущего чудовища. Запрыгнувшим и сразу же пожалевшим, что ввязался в это безумное приключение.

Много всякого страха повидал в своей долгой жизни Феликс Компотов-старший: и вылезающую из очка унитаза голову водяной змеи, и утопленницу у Тучкова моста, и мальчика-первоклассника, принёсшего сдавать на приёмный пункт бутылки из-под кефира и раздавленного дикой толпой народа, когда сказали, что кончается тара. Но чтобы полосатая лошадь... В общем, он сблеванул первый. За ним – Глюкоза, за Глюкозой – Чувырлов. Один Колька из 30-й квартиры сдержал в себе драгоценные полторы бутылки аперитива «Невский», отвоёванные им перед этим в жестоком бою с собой.

В момент компотовскую четвёрку с мостовой как метлой смахнуло. Глюкоза прыгнул в мусорный бак и укатился на соседнюю улицу, наподобие профессора Вагнера из известного беляевского рассказа. Другие бросились наубёг, и скоро от них уже не осталось ни тени, ни духа, ни топота потных ног. Калерия убежала тоже, решив, что этот полосатый кентавр послан ей злопамятным Зевсом в отместку за былые измены. Машенька, Ванечка и усталая Медсестра Лёля просто отошли в сторону, подождали, когда зебра проскачет мимо, и отправились к Ивану Васильевичу домой.

* * *

Но перед тем как прийти домой, у Ванечки в этот трудный день произошла ещё одна встреча.

Они уже приближались к дому, когда на улицу непонятно откуда вынырнули Семён Семёнович и рыжекудрая красавица Эстер. Ванечка попробовал отвернуться, пригнул голову, спрятал её за Машеньку, но от глазастого заведующего отделением не укрылись эти его попытки.

– Можешь не прятаться, я тебя всё равно вижу, – сказал Семён Семёныч приветливо, дыша на Ванечку селёдочным перегаром.

– Здрасте, – робко ответил Ванечка и вложил свою шероховатую длань в протянутую ему навстречу стремительную руку Семён Семёныча.

– Привет! – сказала рыжекудрая Эстер и звонко чмокнула Ванечку в перекрестье бровей и носа.

– Вы знакомы? – подозрительно спросил её спутник, почему-то глядя Ванечке на штаны.

– Он наш постоянный клиент, интересуется литературой по этике и эстетике.

– Говорят, меня в ИНЕБОЛе ищут? – спросил Ванечка, чтобы переменить тему.

– Уже не ищут. Накрылся, похоже, наш ИНЕБОЛ медным тазом. Спонсоры отказали в средствах на новые разработки. Свёртывание военной программы, мать их ети. Даже проект «Человек-рыба», говорят, нерентабельный. Ты теперь у нас как тот неизвестный солдат, который не потому неизвестный, что неизвестен, а потому, что на хрен уже никому не нужен. – Он помялся и, будто извиняясь, сказал: – С женой мы разводимся. Она не возражает, я – тоже.

– Мы с Сёмой едем в августе к Вале Стайеру в Сан-Франциско, он пригласил, – сообщила рыжеволосая Эстер.

– А Испания?

– Какая Испания? – спросил Семён Семёныч, вновь подозрительно косясь на Ванечкины штаны.

– Это у него шутка такая, – сказала Эстер. – Иван Васильевич, когда к нам в магазин приходит, что его ни спроси, он всегда: «А Испания?» Сёма, идём скорей, мы опаздываем. Через десять минут концерт.

– Такси возьмём, – улыбнулся Семён Семёныч.

– Привет от Александра Сергеича, – прощаясь с Ванечкой, сказала Эстер.

– Пушкина? – пошутил Семёнов.

– Грибоедова, – сказала Эстер и тайком, чтобы не видел Семёнов, подмигнула Ванечке.

Лёля фыркнула, потянула Вепсаревича за рукав, и они отправились дальше.

Глава 14

Изгнание беса по-красноярски

Итак, Ванечку уволили из «Фанты Мортале». Медсестра Лёля Алдынхереловна Кок-оол тоже, выходило, автоматически вычёркивалась из финансовых документов издательства, и денежные обязательства перед ней ликвидировались до срока. Об этом Лёля узнала после звонка Николаю Юрьевичу, долго извинявшемуся и долго рассыпавшемуся в любезностях перед Лёлей лично и Шамбордаем Михайловичем заочно, – короче, тянувшему жареного кота за вымя и обещавшему непременно помочь. Но не сейчас – сейчас в издательстве денег нет, издательство испытывает временные финансовые трудности – естественно, по вине некоторых несознательных личностей, таких как Вепсаревич Иван Васильевич, тормозящих редакционный процесс и вообще своим поведением вносящих смуту в здоровый творческий коллектив лучшего издательства Санкт-Петербурга.

Лёля, Машенька, Ванечка и мама Ванечки Вера Филипповна сидели в комнате перед телевизором и смотрели «Поле чудес».

Розовый Якубович на телеэкране примеривал водолазный костюм, подарок участника капитал-шоу, немногословного спасателя из Северомуйска.

– Моя хозяйка на квартире, где я живу, – сказала Медсестра Лёля со смехом в голосе, – всегда, когда Якубович выступает, говорит: «У дармоед! Ужас как его ненавижу! Почешет языком, почешет, а я всю жизнь лопатилась, света белого не видала. Вон подарков сколько опять огрёб. Так бы его вилами и проткнула».

– Раньше так про Райкина говорили, – сказала Вера Филипповна.

– Райкин – гений, – покачал головой Ванечка и посмотрел на Медсестру Лёлю: – Ну как, не пора ещё?

– Скоро, – ответила Лёля и покраснела.

К лечению всё было готово, ждали только совпадения каких-то симпатических волновых частот между Лёлей здесь и Шамбордаем там, под Красноярском, в Сибири. Что это было такое, Лёля объяснить не могла, но, видимо, это было серьёзно, раз из-за них приходилось ждать.

Машенька сидела, скучая. Она чувствовала себя ненужной и всё пыталась поддержать разговор, но выходило это как-то неловко, невпопад и на другом языке. Так ей, во всяком случае, представлялось.

– Я читать не очень люблю, – сказала она зачем-то, когда розовый Якубович с экрана объявил рекламную паузу. – В детстве у меня была книжка – про крокодила. Я, когда её открывала и видела эту ужасную пасть, визжала и со страху пряталась под кровать. А после я взяла и залепила эту гадину пластилином, чтобы не так пугаться. Но читать всё равно боялась.

– Лёля, а это правда не опасно, ну эта ваша сибирская медицина? – который раз спросила Вера Филипповна.

– Мама, – ответил за Лёлю Ванечка, – меня в ИНЕБОЛе какой только гадостью не травили, а тут даже в койку не придётся ложиться. Верно?

Вопрос был задан Медсестре Лёле. Та кивнула и опять покраснела.

«Что-то я сегодня слишком часто краснею, – заволновалась она. – Неизвестно, что подумают Маша и Ванина мама».

Без задней мысли она положила руки себе на грудь и вдруг почувствовала, как сила груши, пропитавшая её ладони тогда, в подвале, потекла, потекла из пальцев, и груди её стали расти, расти, наливаться, как на бахче арбузы, и скоро сделались такие огромные, что перевесили остальное тело и Лёля с грохотом упала со стула.

– Ой! – сказала она, поднимаясь с пола.

– Что, частоты совпали? – удивлённо спросила мама, разглядывая Лёлины груди.

– Нет ещё... – И тут в её голове ясный голос Шамбордая сказал: «Может, тебе Ваньку того? Присушить? Чтобы он от Машки отсох, а к тебе присох? Съёжилась вон вся, как бекасик. Сиськи себе новые отрастила». И через секунду: «Шучу. Это тебя Фрейд баламутит – сидит в своём гнезде, старый ворон, и нашёптывает тебе всякую срамоту. – Голос его сделался строже: – Ладно, начинаем. Готова?»

– Да, – сказала Лёля, – готова.

«Ну, тогда вынимай свой бубен. Начинаю я, ты поддерживаешь».

* * *

Лодка ткнулась холодным боком в пружинящую береговую траву, и оттуда с шелестом вылетели стрекозы. Они долго висели в воздухе, и в их жёстких изумрудных глазах блестели маленькие жёлтые стрелки, указывающие в глубину острова.

Иван Васильевич шёл, раздвигая стебли и думая о приятных вещах. Первая приятная вещь была тёмная бутылка «Агдама», которую он купил на станции, когда сходил с электрички. Какая станция, он не помнил – помнил только платформу и спящего на лавочке мужичка с дымящейся папиросой во рту. Мужик показывал папиросой к северу, к хилому забору за ёлками, за которым был спрятан ларёк местных кооперативных работников. В ларьке продавали многое, но Вепсаревич выбрал «Агдам».

Не помнил он станцию потому, что на самом деле ни в какой электричке не ехал и все события происходили как бы не с ним, а с человеком, укравшим его лицо и имя и даже некоторые из главных мыслей Ивана Васильевича. То есть он, этот его двойник, их не крал, это сам Вепсаревич придумал такую версию, иначе было не объяснить всей странности сложившейся ситуации. Вокруг были квартира, и книги, и юродствующий в телевизоре Якубович, и Машенька, и мама, и эта девушка, приехавшая его лечить, а вовсе никакая не электричка, и мужика с папиросой не было, и ларька не было, и «Агдама». И не хлюпала под ногами жижа, когда, руками раздвигая траву, он шёл по берегу на твёрдое место, на чёрную заваленную берёзу с чёрными наростами на стволе.

Не хлюпала здесь, в квартире, но там, где над метёлками камышей звенели комариные стаи и небо разлетелось над головой, не сдерживаемое кордоном стен, стопа ощущала зыбкую, обманчивую упругость почвы, и Ванечке хотелось скорее выбраться на сухой пригорок.

Вторая приятная вещь, о которой он думал с гордостью, что вот ведь какая штука – на этом острове он никогда не был, а знал его почему-то лучше, чем собственную питерскую квартиру. Остров назывался Сибирь. Об этом сказал ему лодочник на пристани на том берегу, где Ванечка взял напрокат лодку.

Он знал, что от убогой берёзы начинается натоптанная тропа и ведёт эта дорожка сквозь лес к спрятавшейся среди кедров избушке.

Ванечка дошёл до берёзы и, не задерживаясь, ступил на тропу. Лес был сначала светлый, затем стал темнеть, хмуреть, и небо над головой менялось. Из белого с розовыми отливами оно превратилось в низкое, цепляющееся за колючие ветки и стреляющее северными ветрами. Другой бы на месте Ванечки удивился подобной метаморфозе, но Ванечка понимал: так нужно.

В чаще птица-тетеревица напугала выкликом тишину, и поскакали по пням да кочкам быстрые отголоски звука. Почти сразу же лес наполнился привычными природными разговорами – заговорила в вышине белка, рыжие мохнатые муравьи ругались, волоча ящерицу, перешёптывались влюблённые коростели, бабочки теряли пыльцу.

До избушки он дошёл весело – надышавшись, наслушавшись всякой всячины, насмотревшись на лесное житьё-бытьё. Вокруг дома не было ни забора, ничего, похожего на ограду. Он ступил на низенькое крыльцо, прислушался – внутри было тихо. Ванечка надавил на дверь.

В избушке, в паутинных углах, обитала застоялая темнота, шуршащая, убаюкивающая, не страшная.

– Я в Сибири? – спросил он вслух непонятно у кого.

– В метафизической Сибири, – ответил ему непонятно кто голосом Шамбордая Лапшицкого. То, что это был голос Лапшицкого, Ванечка тоже знал и тоже непонятно откуда, – за мысленным Уральским хребтом, за древними горами Рифейскими, где нас, по обыкновению, нет. Здесь каждое слово значимо, за каждое слово ты должен держать ответ, здесь человек не может говорить ради шума.

Тогда Ванечка вытащил бутылку «Агдама» и поставил её на стол.

Сразу же в сенях завозились, и в облаке таёжного духа в избушку вошёл хозяин.

Внешне Шамбордай был похож на поэта Максимилиана Волошина в период его коктебельской жизни, но, в отличие от Волошина, был высокий, сутулый, худой, седой, без бороды и со схваченными на затылке ленточкой волнистыми волосами. На нём была длиннополая хламида из полотна, сработанного одноуточной техникой, с поясом, тканным на бердечке ручным нестаночным способом. В незатейливом рисунке на полотне преобладали глазково-циркульные мотивы; косорешётчатый скелетный орнамент перемежался рамочными крестами и стилизованными двуглавыми птицами, похожими на крылатых тянитолкаев.

В руке его была копоушка в виде узенькой золотой рыбки из сказки Пушкина. Он бережно копал ею в ухе, весело поглядывая на Ванечку.

– Я чего сейчас вдруг подумал, – сказал Шамбордай Михайлович, пожимая Ванечке руку. – Вепсаревич ведь это когда вепса скрещивают с царевичем? То есть вепс царской крови, верно? Может, мне тебя и называть для краткости просто Царевичем? Или Иваном-царевичем? Ты не против? Да шучу я, шучу, – усмехнулся ласково Шамбордай, заметив Ванечкино смущение. – Это я после дерева отвык от человеческого общения, поэтому и шучу. Буду называть тебя Ванькой. Не обидишься?

– Нет, с чего бы?

– А с того, что у нас в Сибири кто к какому имени привыкает, тот ни на какие другие не отзывается. Меня можешь называть просто паном Лапшицким. А то Шамбордай Михайлович – язык сотрёшь, пока выговоришь.

Шамбордай воткнул копоушку в специальное отделение в поясе и вынул из соседнего отделения медно-зелёную лягушку-плевательницу. Сплюнул в неё аккуратно и убрал плевательницу на место.

– Зиндахо ва мурдахо, – сказал он, вытирая губы ладонью.

– Что? – переспросил Ванечка.

– Такое специальное выражение. Типа «бляха-муха». Моё фирменное заклинание.

– Заклинаниями меня лечить будете? – Ванечка улыбнулся.

– Ты не улыбайся, – сказал Шамбордай Михайлович. – И заклинаниями тоже. Для твоей болезни любая тарабарщина подойдёт. «Эники-бэники», «аты-баты», «камлай, баба, камлай, дед, камлай, серенький медведь» – любая. Главное, чтобы читать с выражением и в нужных местах делать страшную рожу.

– Весело, – сказал Вепсаревич.

– Весело будет, когда с демонами будем бороться. – Шамбордай кивнул на бутылку, которую принёс Ванечка. – Только эта твоя бормотуха нам не поможет. Тут нужны напитки серьёзные. Вот. – Он отдёрнул в сторону занавеску, прикрывающую широкую настенную полку, уставленную бутылями и бутылищами. – Водка лёгочная, водка желудочная, здесь сердечная, здесь у меня супружеская, видишь, плоская бутылка – здесь плоскостопная, в этой – язвенная, в этой – против фурункулёза. Полбутылки перед обедом, целую во время обеда, ну а после – можно прибавить дозу. И фурункулы как рукой снимает. Главное... – Он подмигнул Ванечке. – Главное в них – богородская травка. Травка эта всем травам мать, потому что проросла она из слёз Богородицы, пролитых по Иисусу Христу, и заставляет любую нечистую силу плакать. Когда же нечистая сила плачет, справиться с ней опытному специалисту гораздо легче. Болезни ведь отчего? Оттого что человек перешёл гору, за которую ему нельзя заходить. Переплыл реку, которую ему переплывать запрещается. Оттого что съел пищу, от которой ему лучше бы воздержаться. Надел на себя одежду, в которой ему ходить не стоило. Демоны человека ловят и за эти его грехи наказывают, каждого – за своё. Тут важно выяснить, какой из демонов – ведь имя демонам легион – наслал на человека болезнь. Выясняется это так: посылается невидимый ээрень-помощник в те места, где демоны обитают, он-то и выясняет причину и докладывает о ней тому, кто его послал. Дальше начинается самая опасная для нас, специалистов, работа. Приходится скакать на коне-бубне туда, где живёт этот вредоносный дьявол, и вступать с ним в смертельный бой. Победил – значит больной вылечен. Проиграл – значит больной безнадёжен.

Шамбордай снял с полки бутылку с жидкостью цвета спелой моркови и поставил её на стол рядом с Ванечкиным «Агдамом».

– По звону даже сравни. – Гвоздиком, вытащенным из пояса, ударил он по бутылкам. – Тут малиновый, а в твоей... – Шамбордай Лапшицкий открыл обе бутылки, принюхался. – А запах? Тут амброзия, здесь – портянка. – Чтобы окончательно победить Ванечку в этом споре, им самим и затеянном, Шамбордай вытащил из складок своей хламиды две походные гранёные рюмки объёмом в половину стакана каждая, в одну налил до краёв свою морковного цвета жидкость, другую же наполнил «Агдамом». Выпил до дна из первой, также – целиком – из второй, поморщился, занюхал полой хламиды. – Земля и небо, – сказал он важно. – Каиново и Авелево. – Затем внимательно посмотрел на Ванечку и голосом, не терпящим возражений, объявил: – Что ж, мой молодой друг, время дорого – пожалуй, начнём.

И уверенными движениями профессионала, как ударник на конвейерном производстве, стал снимать с полки и передавать Ванечке одну за другой бутылки, а бедный Ванечка, урывками утирая пот, уставлял ими необъятный стол.

– Это на богородичной, – по ходу дела комментировал Шамбордай Лапшицкий, – а это на майоране. Видел мой огород? Не видел, ещё увидишь. Там чего у меня только нет – и чайот, и стахис, и хрен, и чеснок, и спаржа. Ну, естественно – фенхель, чабер, иссоп, козелец, батат... На всём настаиваю, любая овощь в дело идёт, ни одной травки мимо не пропускаю. Ночую даже, бывает, на огороде, когда, к примеру, хрущак японский, или трещалка спаржевая, или другой вредитель на насаждения покушается.

Когда стол был заставлен полностью, Шамбордай удовлетворённо на него посмотрел и сказал, потирая руки:

– С чего начнём? – И, не дожидаясь Ванечкиного ответа, взял в руки бутылку лёгкого, празднично-морозного цвета и разлил из неё по рюмкам. – Бухэ, – сказал он, когда разлил. – По-шамански дословно – «сила».

Они выпили, и Лапшицкий сразу налил вторую.

– Бухэ бухэй, – поднял он вверх большой палец. Затем молча чокнулся с Ванечкой, не дождавшимся никаких комментариев и выглядевшим поэтому обалдело.

Когда выпили по третьей и по четвёртой («бухэли» и «бухэлхэни»), Шамбордай объяснил Ванечке, рыщущему глазами по сторонам в поисках чего-нибудь закусить:

– Пока есть силы терпеть – терпи, пей не закусывая. Демоны пуще всего на свете боятся анорексии. Булимия же для демонов тот крючок, на который они и ловят нас, человеков.

– А существуют ещё идропарастаты, то есть акварии, – рассказывал он Ванечке между четвёртой и пятой, – сектанты, причащающиеся вместо вина водой. Эти – первые пособники демонов.

Ванечка его уже слушал плохо. Он глядел на странную фигуру в углу, вырезанную, быть может, из дерева, но скорее всего, из кости. Кого-то ему эта фигура напоминала. Что-то было в её лице знакомое, и если бы не шестая рюмка, которую, как и пять предыдущих, они выпили без всякой закуски, Ванечка бы вспомнил наверняка. В руке у костяного болвана был маленький гранёный стакан. Лапшицкий заметил взгляд, с каким Ванечка разглядывает фигуру.

– Дмитрий Иванович Менделеев, – подсказал он, – очень почитаемый в здешних местах святой. Эта его фигура вырезана из бивня мамонта, который мне подарили тунгусы. Видишь, стакан в руке у Дмитрия Ивановича? Я его каждый вечер наполняю «Русской особой», а утром на рассвете смотрю: если водки в стакане остаётся меньше чем треть, значит днём предстоят какие-нибудь непредвиденные расходы или погода будет сухая и огород придётся поливать чаще. – Шамбордай Лапшицкий с благоговейной торжественностью снял с плеча Дмитрия Ивановича несуществующую пылинку, затем открыл у висящей рядом на стенке инкрустированной кустодии резную деревянную дверцу и вынул одну за другой две книги. – А вот, брат мой, две книги, почитаемые мною не менее Библии и сочинений Монгуша Бораховича Кенин-Лопсана.

«Д. И. Менделеев. Алкоометрия, или Определение достоинства спиртов», – прочитал Ванечка название первой.

«Винокурение», – прочитал он на второй, автором которой был также Д. И. Менделеев.

Шамбордай Михайлович одну книгу убрал в кустодию, другую же положил на невысокий пюпитр, установленный на деревянной треноге напротив его кумира. После вытащил из пояса медную лягушку-плевательницу, установил её на пюпитре, обмакнул в плевательницу указательный палец и перелистал в книге несколько десятков страниц.

– Вот послушай, – сказал он Ванечке, назидательно посмотрел на него и вознёс вверх палец, требуя особенного внимания. – «Винокурение служит к превращению на месте производства продуктов земледелия (картофель, кукурузу, свёклу, хлебные зёрна) в вещество (спирт) более ценное, менее, чем они, весящее и содержащее только (воду, углерод и водород) начала, получаемые растениями из воздуха, тогда как все почвенные начала (азотистые и зольные), определяющие плодородность почв, остаются в барде и могут служить для откармливания животных и удобрения почв. Отсюда ясно видно, что, продавая спирт вместо хлеба и других продуктов земледелия, сельские хозяева могут не только получить высший доход, не только предохранять землю от истощения, но и умножат количество разводимого скота...»

– Каково? – сказал он, прервавшись, чтобы наполнить очередную рюмку, по счёту уже седьмую. – Такие люди, как Дмитрий Иванович, составили славу русской науки, русской истории и всего отечественного хозяйства. Сейчас таких людей мало. Я, ты, кто ещё? Не Чубайс же. – Он поднял рюмку, посмотрел кумиру в костяные глаза и громко сказал: – За тебя, Дмитрий Иванович! – Выпил, выдохнул благовонный воздух и вернулся к раскрытой книге. – «Винокурение важно для России не только потому, что „веселие пити“ считается свойственным русскому народу, но и вследствие того, что винокурение составляет отрасль промышленности, издавна известную у нас, а при должном развитии могущую покрыть весь западноевропейский спрос на спирт, ибо нет страны в Европе, которая могла бы столь дёшево и легко производить ныне хлебный и картофельный спирт, как Россия...»

– Не могу дальше, – сказал он, захлопнув книгу. – За Россию больно, до чего её довели, сволочи. Скорей выпьем, не то расплачусь.

Они выпили по восьмой. Ванечка Вепсаревич всё ждал, когда же тот приступит к лечению, но Шамбордай упорно, как полжизни не ступавший на твёрдый берег капитан разбойничьей шхуны, накачивал себя алкоголем. Девятую они выпили молча. После десятой Шамбордай надел на себя странные какие-то ордена – Ванечка до этого таких никогда не видел, даже на Леониде Ильиче Брежневе.

– Это, – пояснил Шамбордай, – орден Синей Ленты, а это – интернациональный орден Добрых Храмовников. Мне, как кавалеру и того и другого, положено надевать их перед всяким рискованным предприятием. Лучше надеть заранее, пока ээрень-разведчик ещё не вернулся, а то негоже встретить смерть без регалий – вдруг небесные тэнгэрины подумают, что я их пропил или потерял.

Ванечка – может, от выпитого, может, от пережитых волнений – почувствовал вдруг тревогу – не за себя, за Машеньку, бывшую рядом с ним и одновременно далёкую, как Китай, и кажущуюся беззащитной и уязвимой без его, Ванечкиной, защиты. Тревогу усугубили слова, сказанные Лапшицким о смерти.

– За какую же такую я зашёл гору, за которую нельзя заходить? – спросил он заплетающимся языком.

– Метафора, – ответил ему Лапшицкий, наполняя одиннадцатую рюмку. – Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, вот он пьёт, а дело стоит на месте. Дело же между тем стремительно движется к своему финалу. Непонятно только, какого рода этот финал – трагический или счастливый. Это мне предугадать не дано. А на алкоголь не греши. Про алкоголь, как про покойника, – или ничего, или одно хорошее. Ибо что есть алкоголь? Алкоголь по-арабски есть «аль-кохоль» – что значит «чистая сущность вещей». Спирт же есть латинское «spiro» – «дышать», «жить». Он та самая панацея, искомая алхимиками древности. Я про алкоголь больше всех знаю. Вот у меня, смотри. – Он подвёл Ванечку к книжному шкафу с мутным стеклом на дверцах и показал его содержимое.

Ванечка сощурил глаза, расфокусировавшиеся после десятой рюмки, и вчитался в названия на кожаных корешках:

Также Ванечка обнаружил на верхней полке большую библиотеку литературы об арахнидах на латинском, немецком, русском и польском языках, где из знакомых книг нашёл три тома Д. Харитонова «Пауки», изданных Академией наук, и книгу того же Д. Харитонова «Новые формы пауков в СССР» издания Пермского университета.

Отдельно от других поверх медицинских лежала тощая книжка «Первая помощь больному ребёнку» 1913 года издания.

«Для меня, наверное, приготовил», – подумал Ванечка, взял книгу, полистал, прочитал главу про угри, из которой усвоил, что «при появлении на лице ребёнка угрей тотчас же следует запретить употребление колбасы, свинины, раков, сыров, дичи, вина, чая, кофе и всяких кислых напитков».

Он улыбнулся и положил книгу на место.

– Зря улыбаешься, – сказал Шамбордай. – Знаешь, чем пустое отличается от порожнего?

– Ничем вроде бы, – продолжая улыбаться, ответил Ванечка.

– Это только видимость, что ничем. На самом деле отличается многим. Порожнее – значит было и уже нет, опорожнили. А в пустом, может быть, ничего и не было и всё ещё впереди. Так вот, Ванька, скажи теперь, кто из нас пустое, а кто – порожнее? Только ты не подумай, я тебя не собираюсь обидеть. Я в философском смысле этот вопрос тебе задаю. Только я не такой философ, который ангелов на конце иголки считает, я – практик, я всё примеряю к жизни. И эти книги мне нужны как балласт, который не даёт мне подняться слишком уж высоко и обжечься о небесную сковородку. То же и алкоголь...

Шамбордай наполнил до краёв рюмки и громко провозгласил, глядя в плавающие Ванечкины зрачки:

– Я оплот государственности! – Он качнулся, ухватился рукой за бутыль и так же громко, как и начал, продолжил: – А что было, есть и будет для государства главное? Для государства главное – иметь мощную финансовую основу, постоянный стабильный доход. Питейная же статья есть фундамент всего бюджета, и, следовательно, бороться с пьянством – это значит не уменьшать, а увеличивать питейный доход. Важно – пить регулярно. Пьянство личное должно всемерно поддерживать пьянство общественное. И это между нами, тсс, никому ни слова! – Шамбордай Лапшицкий поводил перед Ванечкиным лицом кулаком, сложенным почему-то в фигу. – Пьяным народом управлять легче.

Ванечка согласно кивнул – чтобы не обидеть хозяина, уже выпившего двенадцатую рюмку и без промедления наполнившего тринадцатую.

– Я вот человек крещёный, православный, можно сказать, хотя в церкви практически не бываю. – Ванечка одним махом опорожнил рюмку и подставил пустой сосуд под ниагарскую струю из бутылки. – А здесь у вас какие-то демоны, какие-то ээрени, конь-бубен, Менделеев в роли святого. Мой ангел-хранитель вот сейчас смотрит на это сверху и удивляется: как это я, крещёный, во всю эту вашу демонологию могу верить?

– Я, думаешь, не крещёный? – покачал головой Лапшицкий. – Крещение – это инициация, знак готовности к переходу из одного мира в другой. Крестить человека можно по-разному – можно водой, можно огнём, можно совокуплением с женщиной. Возьмём тебя, например. Ты – вепс, вепс-царевич, а у вас, вепсов, и крест не такой, как у всех, он по форме восьмиконечный, так что в какую тебя веру ни окрести, глаза твои всё равно в одну сторону смотрят – в лесную чащу. То же самое и с твоей болезнью: какое лекарство тебе Бог прописал – уколы в задницу или шаманский бубен – и какого лекаря тебе Бог назначил, тем и довольствуйся, тому и радуйся, за то и благодари Бога. – Шамбордай лукаво подмигнул Ванечке, сунул руку под стол с бутылками и достал оттуда некий экзотический инструмент, отдалённо напоминающий финский кантэле: полый ящичек из светлого дерева в форме лодки, длиной около метра. Гриф у инструмента отсутствовал, струны, сделанные из сухожилий оленя, крепились прямо на корпусе, на колках, изготовленных из птичьих костей. – Давно, однако, не брал я в руки свой шангальтоп. А то мы всё о высоком да о высоком. Пора отвлечься, песенку спеть. Ты, брат, как насчёт песенки?

Ванечка насчёт песенки был не против, и Шамбордай запел, пощипывая оленьи струны и притопывая себе в такт ногой:

пел Шамбордай, и у Ванечки почему-то выступили на глазах слёзы, хотя о чём была песня, на каком она была языке – ничего этого Вепсаревич не знал, да, в общем-то, и знать не хотел, настолько она его взволновала.

Шамбордай кончил петь и весело посмотрел на Ванечку:

– Что, прошибло? Эта песня всех прошибает, кому её ни спою. Называется «Матруссен йурри», это по-чувашски, а по-русски – «Матросская песня». Мне её один чуваш подарил, давно уже, здесь, в Сибири. Она про то, как лоцман не мог стать казаком, не нашёл дороги ни туда ни сюда. Вот он сидит и поёт: телею, телею, султай-бултай, раскачай, раскачай! Дальше в ней не очень понятно – пришёл к тётеньке какой-то татарин Кормилай, а она татарину: «Эй, Кормилай!» А чего «эй», хрен её, тётеньку эту, знает.

– Любила его, наверное, вот и «эй», – грустно предположил Ванечка, думая о своей Машеньке, такой близкой и такой далёкой одновременно. – Хорошая песня, но очень печальная.

– Просто шангальтоп такой инструмент, что на нём только печальные песни хорошо получаются, остальные – плохо. Для весёлых песен есть у меня другой инструмент – аполлоникон. Слышал про такой?

Ванечка про такой не слышал, и Шамбордай, большой любитель комментировать явления жизни, всё ему про этот инструмент рассказал.

Оказалось, аполлоникон – это комнатный паровой орган, который хорош и звуком, и лёгкостью музицирования на нём, но единственная его беда – вечная проблема с дровами. Нужно, пока играешь, постоянно дрова подкладывать, чтобы больше было давление пара, иначе звук не держится и плывёт. С самими дровами проблемы нет никакой – кругом тайга и дров, как говорится, хоть сплавляй на дирижаблях в Америку, – но никак невозможно совмещать игру и работу истопника при музыке, а помощника держать – тоже хлопотно, да и не всякий помощник сумеет правильно рассчитать зависимость количества пара от скорости сгорания дров.

– Я его в подвале держу, – рассказывал Шамбордай дальше, – ухаживаю, конечно, – вещь всё-таки недешёвая, мне за него один хрен в Москве квартиру давал у метро «Стадион „Динамо“», да только на фиг мне сдался этот вертеп московский – ни воздуха, ни простора, ни белочку с руки не покормишь, ни на бубне над тайгою не полетаешь.

– Одиноко у вас, наверное, здесь, в Сибири? – Ванечка кивнул за окно, где плавали, тычась в стекло носами, сонные вечерние комары, сытые, довольные своей комариной жизнью, раскормленные, как летающие собаки Павлова.

– Одиноко? – удивился Лапшицкий. – Это в городе у вас одиноко, а здесь тайга, здесь некогда об одиночестве думать. И товарищи у меня есть. Вот живёт в лесу за сопкой Весёлкой старец один по имени Ампелог, в миру Юрий Иосифович Брудастый, бывший колчаковский офицер, мы с ним музицируем вместе, я – на шангальтопе, он на моей паровой гармонике, аполлониконе; как, бывает, начнём, так белки, рыси, тигры, медведи, дичь малая – все сбегаются слушать. Мирно сидят, друг друга не трогают, как у дедушки Мазая в раю. Сейчас, правда, редко старец ко мне заходит – старый совсем стал Ампелогушка, а раньше был хоть куда, медведя на спор заваливал, на дно Байкала нырял и нисколько при этом не простужался. Бывало, сядешь с ним выпивать – день пьёшь, два пьёшь, четыре, а у него ни в одном глазу. Ангельский человек, божий. Он устроил когда-то скит на незамерзающем озере Энзэхэн на ветвях дерева секвойядендрона, семечко которого сам же и вывез однажды за подкладкой своей папахи из Калифорнии, с западных склонов Сьерра-Невады. А устроил он скит на дереве по примеру древних подвижников отцов наших Симеона-столпника, Малафея Аляскинского, Гурия Выголесского и других их святых последователей. Рядом с деревом, где Ампелог подвизался, неподалёку был хуй болдог – неувядаемый бугор-пуповина, – из которого росло бурятское материнское жёлтое дерево, на ветвях которого справа висели колчан и налучье – хулдэ, жизненная сила будущего мужчины, а на ветвях слева – иголки и напёрсток – хулдэ будущей женщины. Под дерево раз в году приходили будущие молодые мужчины и приводили с собой будущих молодых женщин и устраивали праздник прощания с девственностью, становясь на глазах у всех настоящими мужчинами и женщинами. Поначалу мой Ампелог смотрел на это как на тяжкое испытание – искушение его, Ампелоговой, грешной плоти, – которое ему послал Господь в наказание за то, что не уберёг Россию от безбожников-коммунистов. Но однажды явились к нему под дерево трое – человек-налим, человек-утка и человек-женьшень – и передали послание начальника канцелярии Всесибирского небесного региона Урянхая Унхуева о том, что Господь дарует Ампелогу свободу от однобоких воззрений на природу и существо веры, а также награждает нашего Ампелогушку даром терпимости к вере всех народов земли сибирской независимо от странностей её проявления и внешней телесной грубости.

В этом месте Шамбордай Ванечке доверительно подмигнул:

– Ты, конечно, догадался, что послание сочинил я, подпись Господа тоже подделана лично мною – у Господа же подпись простая – тощий крестик с загогулиной на конце внизу.

Всё это Шамбордай рассказывал, не забывая наполнять рюмки и опрокидывать их внутрь себя, зорко следя при этом, чтобы Ванечка не отлынивал от процесса. Примерно на шестнадцатой рюмке Ванечка вдруг заметил, что Шамбордай оставляет в каждой бутылке немного алкоголя на донышке.

«Наутро это он, что ли, для опохмелки?» – подумал Ванечка почему-то.

Лапшицкий подслушал мысль и отрицательно помотал головой:

– В остатках вина живёт винный червь архиин хорхой, он-то и делает человека алкоголиком.

«Пиздит, как газета „Правда“, – подумал Ванечка матерно, – но как красиво пиздит!»

Мгновенно Шамбордай стал серьёзным.

– У нас в Сибири, – сказал он голосом совершенно трезвым, будто и не выпито было до этого полных шестнадцать рюмок, – слова крепче, чем «сволочь», в разговоре употреблять не принято. Матерных слов практически здесь вообще не знают, нам других слов хватает, чтобы понимать человека. Но – заметь – стоит мне только переехать Урал, как весь этот разговорный мусор, вся эта словесная хня, все эти пдёж и пбень хлещут из меня, как из дьявольского рога какого-нибудь. В Питере, в Москве, словом, в вашей азиатской Европе когда бываю, рот обрастает изнутри, как стенка выгребной ямы или городского отстойника, всякой мохнатой дрянью. Поэтому такой мой тебе совет: когда захочется вдруг матерно выругаться, представь, что вокруг Сибирь, что тихо вокруг, красиво – так зачем такую красоту портить?

Шамбордай чуть-чуть помолчал – ровно столько, чтобы налить семнадцатую и выпить её за чистоту языка.

– Матерные слова, как плохие книги, – продолжил он, наливая следующую, – высасывают из человека жизненную энергию. Они суть специальные хитроумные дьявольские устройства, которые опыляют нас изнутри специальным невидимым веществом, питательным для бактерий смерти. Кстати, и твоя паутина – следствие подобного же вторжения. Она что-то вроде перхоти, только если перхоть вылечивают обычно шампунем, то, чтобы справиться с паутинной болезнью, надо выиграть битву в пространстве духов, найти и победить того, кто эту болезнь наслал, чем я, собственно, и занимаюсь в настоящий момент. Конечно, жить можно и с паутиной, но недолго, и опять же – антисанитария, липнут мухи и прочие неприятные твари, и если её часто не чистить и с тела не состригать, то от тела идёт зловоние, трупный запах, который не заглушают ни одеколон, ни розовая вода. Да и жарко – особенно летом.

– Летом, когда жарко, я в Музей Арктики и Антарктики хожу, – грустно пошутил Ванечка.

– Тихо! – оборвал его Шамбордай, прикладывая палец к губам. – Начинается. Идут половиннотелые.

– Половиннотелые? – спросил Ванечка, водя глазами по сторонам, но никаких половиннотелых не замечая.

– Демоны, имеющие только правополовинное или левополовинное тело, то есть тело, расчленённое от головы до ног и состоящее из одного уха и глаза, половины носа и рта и из одной руки и ноги. И конечно же, сам Япух Озык тэнгэри эту их компанию возглавляет. Чего, собственно, мы с Лёлей и ожидали.

– А-а-а, – сказал Ванечка, не поняв из сказанного ни слова.

– Теперь, Ваня, козлиный хор умолкает, и солирует главный тенор. От тебя требуется одно: срочно вспомнить классический сюжет про красавицу и чудовище и как можно долго держать его в голове. Особенно то место, где чудовище становится принцем. Это твой случай. Надеюсь, помнишь, что сделало его человеком?

– Но ведь это литература...

– Литература? И это мне говорит человек, который сделал литературу своим призванием! Так вот, дорогой мой Фома неверующий, запомни то, что я тебе сейчас расскажу, и передай этот разговор своим детям. Литература больше чем жизнь. Она никакой не слепок и никогда не отображение жизни. Наоборот. Жизнь – слепок с литературы. Вспомни евангелиста Иоанна. В начале было Слово. Ибо Слово есть Бог. Поэтому литература есть Бог, и всякий, кто утверждает обратное, слепоглухонемой дурак, и сидеть ему среди двоечников на задней парте. Теперь – всё, приказываю молчать. Иначе – расстрел на месте.

– Да, – сказал Ванечка Вепсаревич и тут же получил пулю в лоб.

Глава 15

Выздоровление

Пуля была маленькая, сердитая, и когда Ванечка отлепил её ото лба, оказалось, это никакая не пуля, а нервный, перепуганный паучок, к тому же матерящийся как сапожник.

– Предательница! – орал арахнид (матерные выражения мы опускаем). – Мама называется, так подставить! Как землю унавоживать, так без меня ей никак, а яблочки с яблоньки собирать, так «Карлуша, отойди в сторону»! Я тоже хочу быть первым! Тоже хочу власти и орденов! Паучиха! – ругался он. – Такая же, как и все другие! Подумаешь, отрастила себе руки и ноги! А сама-то, сама-то... Мамочка! Ну пожалуйста! Ну возьмите меня! Я всё сделаю, только бы к вам поближе...

Ванечка открыл было рот, чтобы как-нибудь несчастного успокоить, но яростный алкогольный дух, сдобренный бронебойной силой травы Helichrysum arenarium, специалистами называемой богородичной, вылетел оттуда, как джинн, завертел арахнида в вихре и унёс навсегда со сцены.

– В укрытие! – услышал он голос, бомбой разорвавшийся в Ванечкином мозгу.

Ванечка суетливо заозирался, не понимая причины паники. И увидел, к своему великому удивлению, что вокруг уже не стены избушки, а пустой, открытый ветру пригорок, кое-где поросший выгоревшими на солнце сосенками. Солнце стояло несколько влево и сзади Ванечки и ярко освещало сквозь чистый воздух огромную, амфитеатром открывшуюся перед ним панораму. Желтели, увядая, леса, и чем далее уходил взгляд, тем более желть темнела, скачками переходя в синь и растворяясь на фоне туч, облепивших линию горизонта. И по всей этой синей дали виднелись дымящиеся костры и неопределённые массы войск наших и неприятельских.

Ванечка вдруг чётко представил, что здесь будет уже меньше чем через сутки. Представил и ужаснулся. И подумал: но почему здесь?

– В укрытие, – повторил Шамбордай. – Не дай бог ещё под ядро попадёшь. Вон окопчик, сиди в нём и не высовывайся.

Ванечка забрался в окоп, и только он успел это сделать, как гулкая волна звуков накатила, накрывая пригорок. У Ванечки заложило уши. Он внюхивался в дымы костров, различая, где свои, где чужие. От своих пахло больно, сладко. От чужих – уверенностью и наглостью. Долго так сидеть он не смог, выглянул, не выдержал, из окопа.

И увидел картину боя.

Картина оказалась печальной. Ровными уверенными рядами двигались по полю полки. Увы, не свои – вражеские. Свои, теснимые неприятелем, нервно пятились, отдавая за пядью пядь. Бухали вонючие пушки. Ядра, как ядовитые насекомые, прокладывали себе рваные просеки среди понурых, обречённых людей.

У Ванечки заболело сердце. Он поднялся над постылым окопчиком и погрозил кулаком врагу. И тотчас на лицах Гондоновых, облачённых в наполеоновские мундиры, зигзагом заходили оскалы. Неприятель изменил строй, и вот уже вражеский авангард движется в его сторону. Ванечка отчётливо видел их ровные, постриженные усы, наклеенные над тощей губой, чувствовал их трезвые взгляды, острые, как нож вивисектора, слышал, как в черепных коробках скребутся их мышиные мысли.

И вдруг, словно незримая молния, воздух прочертила надежда. Ванечка отвлёкся от неприятеля и удивлённо посмотрел ему в тыл. Как Чапаев, из-за ближнего холмика на летучем шаманском бубне вылетел Шамбордай Лапшицкий. Весь в каких-то попугайских одеждах, с улыбкой на добродушном лице, он похож был на артиста Ильинского, пародирующего в «Гусарской балладе» героическую фигуру Кутузова. Не сутулого, с опущенной головой, обречённого на бородинское поражение, а домашнего, лукавого, мирного, любителя посидеть у камина и пожурить донкихотствующих девиц. Что-то он такое кричал, но Ванечка из-за общего шума никак не различал что.

Вражеские колонны дрогнули и штыками проткнули небо. Бубен подскочил вверх, избегая их опасного поцелуя. Неожиданно от низкого облака оторвался лохматый край и ринулся на Лапшицкого с высоты. Ванечка пригляделся внимательнее и увидел на ковре-самолёте, сотканном из дождевых капель, некое суровое существо, восседающее на турецкий манер. Ванечка сразу же догадался, что это Япух Озык, тот самый коварный демон, начальствующий над половиннотелыми, о котором говорил Шамбордай.

Ванечка замахал рукой, чтобы дать знать Лапшицкому о грозящем ударе с воздуха, но тот уже сам был в курсе. Он резко подал свой бубен по пологой спирали вверх и, очутившись на одном уровне с начальником половиннотелых, схватил его за сивую бородёнку. Затем сдёрнул демона с облака, раскрутил его, как гирьку на ремешке, и зашвырнул его вниз, в туман, гуляющий над рыжим болотом. Там его уже дожидались. Свернувшись серебристыми кольцами, на кочках сидели змеи в количестве восемнадцати штук – девять гадюк колодезных и девять обыкновенных. Загудели дудки-свирели, заходили проворные язычки маленьких колокольчиков конгулдуурлар. Змеи подняли головы и проворно скользнули в воду. Их гибкие, пружинистые тела закружились в змеином танце вокруг вязнущего в болоте демона. Последнее, что увидел Ванечка, был огромный бледнокожий пузырь с нарисованными на нём ртом и глазами, подмигивающими ему из болота. Затем картину закрыл туман, и взгляд Ванечки переместился ближе, туда, где пёстрые наполеоновские мундиры только что теснили терпящие поражение наши войска.

Сам вид Гондоновых потряс Вепсаревича. Ещё недавно они были люди как люди, но стоило уйти их начальнику, как тела их словно рассекли надвое, причём одна половина отсутствовала. Они и были те самые половиннотелые, главнокомандующий которых Япух Озык нашёл свою могилу в болоте.

Наши воспряли духом. Ванечка с удовольствием наблюдал, как проворная сабля Гоголя одним ударом кладёт на землю по девяносто девять половиннотелых Гондоновых, а меткая тургеневская мортира вышибает из неприятельской обороны зараз по двести и по триста голов. Отступающие, почувствовав перемену, строем пошли в атаку. Прокатилось громовое «ура». Ванечка стоял на пригорке и, как зритель на удачной премьере, аплодировал участникам представления. Напряжение куда-то ушло, он чувствовал себя свободным и сильным. Он улыбался ветру, треплющему его лёгкие волосы. Он радовался колючей хвое, залетевшей за воротник рубашки и весело щекочущей ему шею. Он готов был полюбить всех – и простить был готов любому. Стопоркову – за его глухоту. Этим вот несчастным Гондоновым, обделённым при раздаче таланта. Любому хаму, дураку и невежде – всем был готов простить и поделиться с ними тем, что имеет.

– Здравствуйте, Калерия Карловна, – улыбнулся он старушке-соседке, невесть откуда появившейся на пригорке. Рядом с ней был незнакомый мужчина с непонятными чертами лица, отдалённо напоминающими китайские. – Здравствуйте, – приветствовал его Ванечка, и тот склонился в молчаливом поклоне.

Что-то кричал Лапшицкий, но летающая тарелка бубна зацепилась за неприятельский штык, дрожала и не двигалась с места.

– Это вот и есть Вепсаревич. – Соседка показала на Ванечку.

– Ва Зелин, – представился незнакомец. – Китайский ресторан на Садовой. «Сяньшань», я его хозяин. – И китаец, не переставая кланяться, воткнул Ванечке под левый сосок тоненькую деревянную спицу.

* * *

То ли это сама Ванечкина душа наблюдала сквозь небесную призму, то ли скрытая за облаком кинокамера передавала изображение по ту сторону мира, но следующее, что Вепсаревич увидел, это грубую, неповоротливую арбу, трясущуюся по разбитой дороге. Два вола тянули повозку. Хмурый смуглолицый возница стрелял глазами по сторонам дороги и тихонько шевелил плетью. На арбе, укрытое мешковиной, лежало что-то грузное и большое.

– Что везёте? – услышал Ванечка. Спрашивали непонятно откуда, но голос Ванечке был хорошо знаком.

– Вепсаревича, – ответил возница.

– А-а, – отозвался спрашивающий. Голос был ленив и нелюбопытен.

И тогда из божьих палат прогремело, как из милицейского матюгальника:

– Думай о красавице и чудовище. Думай, что она тебя любит. Ни на секунду не переставай думать...

Ванечка соскочил с арбы. Только он коснулся земли, как паутина, оплетавшая его тело, лохмами попадала в пыль дороги. Он стоял, как первородный Адам, не стесняющийся своей наготы. Калерия была уже рядом. Она вчитывалась в буквы на теле Ванечки, и он видел, как на её лице выражение хищного нетерпения сменяется тревожным непониманием.

– Что... что... что здесь такое написано? – шептали её дряхлые губы, стягиваясь в паучью щёлку и окрашиваясь в паучий цвет.

Ответа на свой вопрос соседка так и не дождалась. Случайно подвернувшийся воробей склевал неудачливую Арахну, вновь утратившую человеческий облик.

* * *

Что же это были за письмена, спрятанные под паутиной у Ванечки и дающие власть над миром всякому, кто их прочитает.

А было там всего одно Слово. И Слово это было ЛЮБОВЬ.

* * *

За окном была уже не Сибирь, а брандмауэр соседнего флигеля, и рядом сидела Машенька, а мама говорила без остановки:

– ...И вот чему я всякий раз удивляюсь. Когда я из дому ухожу, а телевизор оставляю включённым, кто ж его без меня смотрит? Или вот селёдку однажды на кухне недоеденную оставила. Так утром на тарелке только кости да луковые кружочки. Но в доме у нас ни кошки, ни собаки, и вообще, кроме меня и Ванечки, никакой другой живности. А селёдку всё равно кто-то съел!..

Ванечка перестал её слушать и перевёл взгляд на Лёлю. Она как раз убирала бубен. Плащ со змеями и прочие шаманские принадлежности, ещё хранящие её живое тепло, лежали рядом на промятом диванчике, ожидая, когда их уберут тоже.

Ванечка поднялся со стула, прислушиваясь к обновлённому телу. Немного покалывало в пояснице – от долгого сидения перед телевизором, – но боль была привычная, преходящая, он её и болью-то не считал.

На кухне засвистел чайник. Ванечка пошёл его снять и услышал за спиной голос:

– Если ты меня любишь, то я согласна.

Ванечка повернулся к Машеньке.

– Красавица и чудовище, – сказал он.

– Я тебя люблю, – ответила ему Машенька, взяла из рук у Ванечки чайник и понесла в комнату.

А осенью они поженились.