Глава 1

Когда Лэйд почувствовал это в первый раз?.. Позже он и сам не мог вспомнить. Странное ощущение поселилось с самого утра, и, хоть его нельзя было отнести к разряду неприятных или тревожных, оно подспудно досаждало, как мелкий камешек, угодивший в ботинок.

Утренний чай показался несладким, несмотря на тщательно отмеренные три ложечки сахара. Ваниль из поставленной вчера партии отдавала несвойственной горечью, хоть поставщик и клялся, что товар высшего сорта. Уличные кошки с самого утра передвигались каким-то особенным, ни на что не похожим аллюром.

Были и прочие странности, самого невинного рода, вроде чересчур светлой сажи в камине или облаков причудливой формы, странности, которые он упорно старался не замечать, пока не просыпал случайно на кухне маисовую крупу, сражаясь со слишком плотно завинченной крышкой. Зерна рассыпались по столу, но не в хаотическом беспорядке, похожем на звездное небо, как это обычно бывает, а в виде литер английского алфавита, которые, несмотря на некоторую небрежность в начертании, легко и естественно складывались в надпись: «Ее светлости герцогине препоручается».

– Хм-м-м, – пробормотал Лэйд, потирая подбородок. – Чертовски занятно.

Каждый лавочник в Новом Бангоре, будь он хоть респектабельным негоциантом из Редруфа, хоть мелким барышником, обстряпывающим свои грошовые сделки в Шипси, пусть немного, да суеверен – даже если считает себя самым трезвомыслящим человеком на свете. Иначе в торговом деле и нельзя. Даже самые отчаянные прагматики, верящие в исключительную силу цифр, обзаведясь собственной лавкой, быстро превращаются в закоренелых суеверных и мнительных мистиков.

Каждый уважающий себя лавочник в Миддлдэке имел в распоряжении, помимо несгораемого шкафа и дежурной улыбки для постоянных покупателей, целую уйму различных примет, на которые полагался больше, чем на прогнозы в субботнем номере «Серебряного Рупора». Так, дождь во вторник принято было считать добрым знаком, несущим оживление в торговле, сломанный зонт – виновником описок в бухгалтерских книгах, а ноющее правое колено – симптомом, предвещающим несомненную удачу в делах.

А если вещи в твоей лавке начинают вести себя так, как не предусмотрено их природой?..

Лэйд усмехнулся, убирая рассыпанную крупу обратно в склянку.

У его собственного ремесла тоже были приметы. Самые разнообразные и зачастую весьма зловещие. Он не записывал их в учетные книги – не хватало еще, чтобы Сэнди хватил удар, – но мысленно помнил множество из них, как всякий уважающий себя охотник помнит оттиски звериных и птичьих лап на земле. Однако эти...

Эти приметы не выглядели угрожающими. Более того – Лэйд поймал себя на том, что улыбается, – обещали нечто небезынтересное...

Чтобы проверить это наверняка, он предпринял еще несколько натурных опытов, пользуясь тем, что мисс Ассандра Прайс при помощи своего никелированного монстра легко сдерживает напор утренних посетителей. Некоторые из этих опытов могли бы показаться вполне невинными и больше напоминающими мальчишеское баловство, другие же могли бы серьезно обескуражить дюжину оксфордских профессоров с седыми бородами.

Сваренное вкрутую куриное яйцо, закрученное по часовой стрелке, останавливалось спустя три секунды – Лэйд засекал по хронометру, – а закрученное в обратном направлении крутилось бесконечно долго, причем на любой поверхности. Кунжутные семена, брошенные на стол, неизменно образовывали вензель Георга Пятого. Какао-порошок издавал отчетливый запах спаржи, а превосходный тростниковый сахар при горении испускал розовый дым.

Что ж, все понятно. Все складывалось. Знаки были ясны, как звезды июньской ночью. Как роспись сэра Александра Эверарда Хамбро на пятифунтовой банкноте.

– Забавно... – пробормотал Лэйд, невидящим взглядом уставившись в окно. – Что ж, возможно, это и кстати. Давненько тебя не было, старый бродяга... Мисс Прайс!

– Да, Чабб?

Сэнди выглядела рассеянной, но не потому, что ее утомили посетители, – основной поток беспокойных утренних гостей успел схлынуть, унося свою добычу, муку, пачули, тальк и турецкий изюм. Скорее потому, что его голос вырвал ее из очередной книги, которую она жадно поглощала, надежно укрыв на коленях под кассовым аппаратом.

Сегодня, кажется, это был «Капитан Фракасс», и Лэйд невольно ощутил вину за то, что ему пришлось вырвать Сэнди из недр замка герцога де Валломбрез, где отважный барон Сигоньяк в компании своих друзей-комедиантов вот-вот схватится насмерть с наемными герцогскими головорезами, – только лишь для того, чтобы вернуть в опостылевшую реальность.

Лэйд несколько раз прошелся по лавке, заложив руки за спину. Это была короткая прогулка длиной едва ли в дюжину шагов, не чета тем путешествиям, которые предпринимают бесстрашные джентльмены по Альпам, желая проверить свои силы, но обыкновенно она успокаивала его, как старого капитана успокаивает променад по крохотной капитанской каюте.

– Знаете, о чем я сегодня подумал, мисс Прайс?

– О гроссбухах? – Сэнди обладала даром быстро перемещаться между двумя мирами, вымышленным и реальным, но глаза еще несколько секунд беспомощно моргали. – Я помню, после мартовской ревизии у нас не сошлось восемь пенсов. Обещаю, я обязательно их найду, едва только...

– Нет, я подумал совершенно о другом. Кхм. Вы слышали, на Тасман-стрит месяц назад открылся «Одеон»?

Сэнди неуверенно кивнула. И конечно, тут же лишилась пары шпилек, сама того не заметив, – ее тяжелые пшеничные волосы бурно протестовали против любых причесок, которые ей вздумывалось устроить у себя на голове, при всякой возможности пытаясь вернуться в естественную, определенную природой форму.

– Кажется, слышала. А что?

– Говорят, превосходный синематограф, – небрежно обронил Лэйд, – по европейскому образцу, просторный зал, мягкие кресла и даже, вообразите себе, кондиционированный воздух! Говорят, на этой неделе там крутят «Рипа ван Винкля» с Джозефом Джефферсоном. Отличная лента! Просто отличная!

Сэнди нахмурилась, отчего Лэйд на миг невольно ощутил себя герцогом де Валломбрез, задумывающим какую-то интригу против Сигоньяка и его партии. Черт возьми, ничего удивительного. В «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа» синематограф никогда не был популярной темой для обсуждений, он и сам при случае не упускал возможности уколоть его, упрекая в легкомысленности и считая забавой для праздных бездельников.

– Да ну?

– Говорят, его будут крутить еще только три дня, представляете?

– Может, и будут. Мне-то что?

Лэйд сделал горестный жест рукой, подсмотренный им в театре, жест, который он обыкновенно приберегал для общения с чрезмерно ретивыми кредиторами.

– Как что, мисс Прайс? Как что? Да будет вам известно, Этти, служанка из «Глупой Утки», видела эту ленту уже трижды и нашла необычайно занятной. Аргарет, приказчица Скара Торвардсона, смотрела на этой неделе. Эсилия из «Домашних товаров»...

– Да я же никогда не... К чему вы это ведете, Чабб, а?

– Господь Всемогущий! Да к тому, что вы, кажется, остались единственной особой на Хейвуд-стрит, которая еще не видела эту ленту!

– А что, если и так?

– Фаршированная треска! – Лэйд гневно ударил ладонью по прилавку, но осторожно, чтобы не разбить склянок с уксусом и маслом. – Вы хотите, чтобы о Лэйде Лайвстоуне, уважаемом бакалейщике, пошел по Хукахука слух, будто он сживает своих работниц со свету? Будто запирает их в темнице, благоухающей несвежим маслом, лишая молодости и всех удовольствий, что ей свойственны? Хотите навлечь позор на мою седую голову? Заставить всех покупателей шарахаться прочь от моей лавки и плевать мне вослед на улице? Возбудить ненависть ко мне в целом городе?

Глаза Сэнди широко раскрылись.

– Что? Господи! Нет, что вы, я...

– Вот и отлично! – Лэйд запустил руку в кассовый аппарат, сварливо звякнувший выдвижным ящичком и чуть не прикусивший ему пальцы – этот верный зверь из никеля и стали признавал только легкую руку Сэнди, – и, повозившись там, извлек на свет немного потемневшую монету. – Потому что этим вечером вы идете в «Одеон» на «Рипа ван Винкля». И не возражайте. «Лайвстоун и Торп» оплатят вам это маленькое удовольствие. Сколько стоит нынче билет? Два пенни? Превосходно. Вот вам шиллинг. И не вздумайте приносить мне сдачу! Возьмите себе соленой кукурузы или шоколаду, или чем там еще лакомятся в наше время симпатичные юные девушки?

Сэнди уставилась на шиллинг так, точно это была черная метка в руке старого слепого пирата.

– Слушайте, Чабб, я не так уж сильно люблю синематограф, если по правде. Знаете, я собиралась задержаться сегодня после работы, чтобы разложить гроссбухи и все-таки найти те злосчастные восемь пенсов. К тому же...

Лэйд решительно покачал головой.

– Ну уж нет. И слушать не буду. Имейте в виду, мисс Прайс, сегодня вечером ровно в четыре часа я собираюсь вышвырнуть вас из этой лавки. А если вы попробуете вломиться силой, предупреждаю, для этого вам понадобится пожарный багор, лом и заряженное ружье!

Сэнди улыбнулась, но почти тотчас вновь нахмурилась. Ее брови, напоминающие тяжелые пшеничные колосья, неуверенно дрогнули.

– Это что... наказание? Я провинилась? Черт возьми, Чабб, я знаю, что иногда бываю немного рассеянной, я в самом деле чуть было не взвесила сегодня миссис Ронан «косихикари» вместо ямайского риса, который она просила, но я же... Постойте-ка!

– Ну что еще?

Брови Сэнди Прайс вновь дернулись и сделали стойку, точно пара грациозных охотничьих псов, учуявших запах добычи.

Дьявол. Он совсем позабыл, что мисс Ассандра Прайс хоть и была воспитана на беллетристике самого скверного пошиба, которую скармливают своим читателям писаки вроде Буссенара, Монтепена и Леру, но при этом не чуралась и полицейских романов, коими снабжают публику Коллинз, Габорио и прочие бумагомараки, воспитывая в читателях болезненную мнительность, подозрительность и...

Лэйд ощутил себя схваченным с поличным. Будто свет фонаря выхватил его в темной кухне с хозяйским серебром в руках или, того хуже, с куском свиного пирога во рту. Сэнди не отличалась ни высоким ростом, ни могучей комплекцией, по правде сказать, ее едва видно было за кассовым аппаратом, но в этот миг она сделалась даже более внушительной, чем покойный Саливан в своем блестящем полицейском шлеме.

– Вы ведь нарочно пытаетесь изгнать меня из лавки под любым предлогом, не так ли? Хотите убрать свидетелей? Ну и ну! Что это вы намереваетесь делать сегодня вечером, хотела бы я знать? Пригласить джентльменов из Хейвудского треста и резаться с ними в бридж до утра? Может, покурить тайком рыбьей чешуи? Заняться чем-нибудь еще предосудительным?

– Мисс Прайс! – Лэйд с достоинством расправил плечи. – У джентльмена в моем возрасте осталось не так-то много предосудительных занятий, которыми можно заняться без риска слечь на неделю с ноющей печенью или растянуть связки. Но...

– Но вы кого-то ждете! То-то я удивилась, что вы велели Диогену протереть стекла, а еще прибрались в своем кабинете. Вы кого-то ждете!

– Не исключено, – вынужден был признать Лэйд. – Не все же время мне сидеть с этими старыми индюками из Хейвудского Треста. Дело в том, что один мой старый приятель намеревался сегодня нанести мне визит, вот я и...

От удивления Сэнди выпрямилась за кассовым аппаратом, не заметив потери еще пары шпилек.

– Вы... Черт возьми, Чабб! Это дама? Скажите мне, это дама? Ваша приятельница? Может...

– Пресвятые пескари! – Лэйд вытер платком лоб. – Никакая это не дама! Это мой старый приятель, с которым я не виделся уже много лет. И поверьте, ровным счетом ничего предосудительного мы не затеваем. Раздавим пару бутылок вина, покурим трубки, предадимся воспоминаниям о той поре, которая согревает грезы стариков...

Сэнди улыбнулась.

– Вы не старик, Чабб!

– Но определенно состарюсь преждевременно, если буду и дальше пререкаться с вами, мисс Прайс! Это мое последнее слово – едва только пробьет четыре, вы покинете эту лавку и вернетесь лишь завтра утром. Кстати, я буду ждать от вас подробного доклада о жизни и бытии мистера Рипа ван Винкля, так и знайте!

Сэнди фыркнула, но приняла свою участь. Спустя минуту она уже сосредоточенно шевелила губами, забыв об этом разговоре, беззвучно перелистывая страницы книги, удобно расположившейся у нее на коленях. Судя по ее горящим глазам, в этот раз герцог Валломбрез превзошел сам себя, и дальнейшие события обещали быть куда удивительнее и интереснее тех, что разыгрываются обыкновенно под сводами «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа».

Лэйд мог ей только позавидовать.

Часы показывали два часа пополудни, и это означало, что ждать еще долго – многие и многие часы до самого вечера. Вот только, в отличие от Сэнди, он не мог позволить себе скрасить их досужими фантазиями. Его ожидало много работы.

* * *

Мистер Хиггс как-то заметил: «После того как телятина посыпана специями и водружена в печь, сделайте доброе дело во имя ваших близких – покиньте кухню и не появляйтесь там по крайней мере полтора часа. Поверьте на слово, изнывающий от ожидания джентльмен, меряющий нервными шагами кухню, способен доставить дополнительные неудобства прислуге и домочадцам, но никоим образом не ускорить процесс приготовления».

Мудрый старик.

Пытаясь занять себя делом в ожидании вечера, Лэйд заметил, что приносит куда больше проблем, чем пользы, – занятая мыслями голова отдавала рукам путаные и противоречивые приказы, отчего те вели себя точно парочка подгулявших китобоев, творя Бог весть что. Он трижды выронил совочек для сахара, ошибся на два пенса, отсчитывая мистеру Патни сдачу с шиллинга, а после чуть было не отпустил миссис Пиджин три унции керосина вместо оливкового масла.

Когда он разбил банку консервированных персиков, даже у Сэнди истощилось терпение.

– Господь великий, Чабб, вы что, вызвали на состязание Диогена, чтобы решить, кто из вас причинит этой лавке больше бед за один день? Знаете что? Отправляйтесь-ка лучше в свой кабинет, здесь я управлюсь и одна!

Упрек был обиден, но вполне справедлив. Ворча под нос, Лэйд удалился в комнатушку в задней части лавки, но и там не обрел успокоения. Беспокойство, овладевшее им с утра, не улеглось, напротив – немилосердно покусывало, точно постельные клопы из дешевых меблированных комнат.

Чтобы унять его, он сел было играть в шахматы, но не закончил даже первой партии – знакомые дебюты складывались в какую-то абракадабру, а фигуры разбредались по доске, точно выпущенные из загона овцы. Даже их силуэты вызывали в душе подспудную тревогу. Слоны казались зловещими, точно вырезанные из обсидиана идолы полинезийских божков, кони – окаменевшими чудовищами, выбравшимися из моря, ладьи – жертвенными алтарями, ждущими подношений...

Не закончив играть, он сложил шахматы обратно и взялся было за старую подшивку «Панча», которую держал как раз на такой случай, но обнаружил, что начисто утратил чувство юмора, – остроты и карикатуры, прежде казавшиеся уморительно смешными, обратились банальностями, не способными вызвать даже кривой усмешки, разве что изжогу.

Сэнди этим вечером словно нарочно испытывала его терпение. Она немилосердно долго проверяла дневную выручку, вписывая цифры в гроссбух так кропотливо, словно от этого зависела чья-то жизнь, протирала припорошенные мукой столы, безжалостно отправляла в мусор отслужившие свое бечевки и упаковочную бумагу. Лишь в четверть пятого она наконец соизволила набросить свой плащ и двинуться к двери.

– Чабб!

– Да?

– Я ухожу! На столике возле двери я оставила вам свежий номер «Луженой Глотки», как вы просили.

– Как я просил? – рассеянно уточнил он. – Зачем бы он мог мне понадобиться?

Сэнди укоризненно покачала головой. Она-то легко выскальзывала из мира литературного и воображаемого в мир суетный и наполненный великим множеством скучных бакалейных вещей.

– Там внутри субботний футбольный листок. Если не ошибаюсь, вы намедни заключили с мистером Маккензи какое-то пари насчет того, как ребята из Глазго сыграют с «Селтиком».

Лэйд лишь досадливо поморщился. На прошлой неделе они с Маккензи в самом деле заключили пари стоимостью в три пенса, но сейчас он был слишком возбужден, чтобы проверять футбольный листок. Газета никуда не денется до завтрашнего дня. А вот с тремя пенсами, похоже, придется распрощаться – победить Маккензи в споре можно, лишь заручившись помощью дьявола, да и его проклятые «Рейнджеры» вознамерились, кажется, выиграть все матчи вплоть до того момента, когда архангел Гавриил на правах верховного арбитра объявит перерыв в игре...

Шаги Сэнди по улице невозможно было с чем-то перепутать. Лэйд некоторое время с удовольствием в них вслушивался, как безотчетно вслушиваются все мужчины в цокот дамских каблучков. Размеренный успокаивающий ритм, перемежаемый неравномерными, выпадающими из общего строя нотками...

Убедившись, что Сэнди ушла, и затворив за ней дверь, Лэйд прошелся по кабинету, пристально разглядывая всю небогатую его обстановку. Стол, стулья, стены, обои, подсвечники, шкафы... Со стороны могло бы показаться, что он прикасается к предметам наобум, но он точно помнил, что ищет, – пальцы уверенно находили на нужных местах кропотливо вырезанные символы.

«Тики», «хику тахора», хвост кита, перекрученная спираль, акулий зуб, рыбацкий крюк...

Обманчиво простые на вид, некоторые из них походили на примитивные, нацарапанные детской рукой рисунки, но Лэйд помнил, сколько труда в них вложено. Некоторые требовалось немного подновить стальной булавкой, но большая часть не нуждалась в заботе. Он вырезал их много лет тому назад, но достаточно тщательно и кропотливо, чтобы знаки не стерлись даже за полста лет. Бакалейщикам свойственна основательность...

Что еще он мог позабыть? Лэйд торопливо огляделся. Бутылка вина – не какой-нибудь жижи, которую с молчаливого согласия гостей «Глупой Утки» принято считать вином, настоящее пино-нуар – уже откупорена, дышит, насыщая воздух мягкими полуцветочными ароматами. Шкатулка на столе – до нее наверняка не дойдет дело, но он привык подстраховываться даже там, где не требовалось. Шкатулка, вино и...

Свет. Не все гости любят яркий, царапающий глаза свет гальванических ламп. Лэйд выключил освещение, оставив гореть лишь газовый рожок, и тот закрутил до той степени, что в кабинете образовалась приятная мягкая полутьма. Что-то еще?.. Сверток. Небольшой сверток, обмотанный парусиной, в ящике его письменного стола. Лэйд поколебался, даже взял его в руки – увесистый! – но доставать не стал, спрятал обратно. Ни к чему. Сегодня Лэйд Лайвстоун не работает, сегодня он ждет гостя, важного гостя...

Черт. На все эти тщательные приготовления он истратил всего двадцать минут – времени в запасе оставалось еще много. Очень много.

Конечно, он мог бы состряпать какой-нибудь ужин, заручившись поддержкой мистера Хиггса, – Лэйд бросил взгляд в сторону книги, занимавшей почетное место на письменном столе, – ничего особенного, скромная холостяцкая трапеза, может быть, мясной пудинг или даже говядина по-веллингтонски... Лэйд вздохнул, так и не прикоснувшись к переплету. Нехитрая возня обыкновенно здорово успокаивает нервы, кроме того, позволяет скоротать прорву времени, но сейчас... Для того чтобы заниматься кулинарными хлопотами, нужно спокойствие и сосредоточение, неслучайно старый добрый мистер Хиггс мудро советовал оставить за порогом кухни все тревоги и заботы, подобно тому, как священники, отправляясь священнодействовать, оставляют снаружи все суетные мысли.

Черт, нет. Даже если ему удастся приготовить что-то пристойное, не переколотив при этом все тарелки и не спалив дотла весь дом, едва ли он сможет проглотить хотя бы один кусок. От напряжения лавочник совершенно утратил аппетит, а во рту сделалось сухо, как в Синайской пустыне.

На письменном столе Лэйд загодя собрал нехитрую холостяцкую закуску – яйца по-шотландски, сэндвичи с курятиной, баночку маринованных грибов, несколько кусков хорошего сыра, яблочный кекс... Едва ли его сегодняшний гость проявит интерес к закускам, его умеренность в еде граничила с аскезой, но ни один человек в Хукахука не посмеет сказать, что Лэйд Лайвстоун, почтенный бакалейщик и член Хейвудского треста, настолько позабыл стародавние законы гостеприимства, что не предложил уставшему путнику подкрепить свои силы.

Уставший путник...

Лэйд чуть было не усмехнулся.

Всякий раз, когда под окнами раздавались шаги, он, беспокойно круживший по кабинету, словно тигр по клетке, замирал, вслушиваясь. И всякий раз испытывал знакомый одним только хищникам зуд в костяшках – это заползали обратно напряженные острые когти.

Нет, не он. Еще не он. Не тот гость, которого он сегодня ждал.

Лэйд никогда не причислял себя к особам, наделенным музыкальным слухом, он не разбирал отличий между либретто Гилберта и Вудхауза, но чужие шаги чувствовал безошибочно, по одному только музыкальному рисунку определяя прохожего так же легко, как если бы пристально изучал его через окно с помощью мощного морского бинокля системы «Росс, Барр и Страуд».

Четкое маркато, сопровождаемое перестуком медных подковок по брусчатке, принадлежало его собратьям-лавочникам, запиравшим магазины и торопившимся, точно ночные мотыльки, на свет пивных, чтобы перехватить после хлопотного рабочего дня пару пинт «индийского светлого» с крекерами. Легкое глиссандо невесомых башмачков со звонкими горошинками каблучков могло означать только дам, которые в сумерках раннего вечера все как на подбор делаются хороши собой и загадочны, но, увы, не склонны проявлять никакого интереса по отношению к бакалейным товарам. Беспорядочное дробное нон легато – шумные чаячьи компании ранних гуляк, совершающих извечное паломничество от одного питейного заведения к другому и уже успевших основательно поддать пару.

Скрипучие размеренные шаги автоматонов, этих невозмутимых механических болванчиков, посланных хозяевами с каким-то немудреным поручением и держащихся при этом с герцогским достоинством. Заплетающаяся походка китобоев, слепо бредущих сквозь Хейвуд-стрит, как обледеневшие безлюдные корабли, потерявшие такелаж и паруса, движущиеся сквозь океанскую дымку. Суетливый стук детских башмачков...

Нет, не то, все не то. Лэйд знал, что отличит его походку, когда тот явится, надо лишь набраться терпения.

В сплетении музыкальных рисунков выдавался ритмичный скрип пожилого автоматона-фонарщика, идущего вверх по улице с грацией заводной игрушки. Лэйд знал каждую его остановку лучше, чем станции по маршруту скорого пассажирского от Саутгемптона до Нетли, разве что тащился он еще медленнее. Задержка возле очередного фонаря, скрип изношенных поршней, змеиное шипение газовой горелки – и в сумерках на Хейвуд-стрит делается на одну желтую звезду больше. Автоматон-фонарщик не любовался плодами своих трудов, его ждали сотни газовых фонарей, сотни остановок, а он был слишком деловитым и занятым механизмом, чтобы позволить себе обернуться. Иначе наверняка заметил бы нечто странное, то, что было не вполне видно с улицы, зато отлично – из окна «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа».

Лэйд приник к подоконнику, прервав свою бесконечную циркуляцию по кабинету.

– Так, зажег... Потушил горелку... Идет дальше... Смотри внимательно, Дигги, сейчас это и случится. Так, отошел и... Вот! Вот о чем я говорил! Смотри, Дигги, смотри! Как тебе?

– Сто пятый, – небрежно отозвался Диоген, покосившись в окно, – Северная башня.

Он ничуть не разделял интересов своего хозяина к вопросу уличного освещения, его вообще мало интересовало все, происходящее за пределами лавки. Некоторые автоматоны способны часами торчать у окна, разглядывая прохожих, но Диоген, точно мудрый философ, познавший жизнь, относился к ней пренебрежительно и сухо.

– Тору текау ма тору туна^[1]! – пробормотал Лэйд, едва не прижимаясь носом к стеклу. – Чертов фонарь погас сам собой, ты видел? А сейчас... Бам! Фонарь напротив «Скобяных товаров» Скара Торвальдсона! Бам! Фонарь напротив аптеки Фарлоу! Бам! Фонарь на углу Хейвуд-стрит! Пять фонарей погасли, и, представь себе, ровно те самые, что гасли прошлой ночью. А? Каково?

Ему не удалось впечатлить этим Диогена.

– Шагом подъезжай, слышишь, что я говорю? – отозвался автоматон тоном не то надменным, не то величавым. – А ежели у тебя кобуры при седле, держи руки подальше, а то вдруг мне что померещится, выпалю невзначай, вот тебе и вся недолга!.. А ну, покажись, что ты за птица!

Лэйд поморщился, не в силах оторваться от окна.

– Взялся опять вздор нести... Те самые пять фонарей, понимаешь? Они тухнут уже которую ночь подряд, но не это самое интересное. Смотри... Смотри внимательно. Фьюить! Зажглись! А теперь вновь погасли, как свечки на торте... Зажглись... Только погляди, эти пять фонарей будто смеются надо мной – зажигаются и гаснут, притом каждый в своем темпе... Как тебе такое, медная голова?

Диоген не выглядел смущенным, и неудивительно. Чтобы его смутить, требовалось нечто большее, чем череда беспорядочно мигающих газовых огоньков, почти незаметных в расчерченных огнями сумерках Хейвуд-стрит.

– Вы и есть та юная леди, о которой упоминал свидетель? – с достоинством осведомился он, отворачиваясь от окна.

– Ну конечно, изображай идиота и дальше, – проворчал Лэйд, – но помни, не за горами тот день, когда я выведу тебя на чистую воду. Я-то знаю, ты куда умнее, чем хочешь выглядеть, а твоя ржавая голова наверняка набита какими-нибудь хитрыми мыслишками и коварными замыслами. Но Лэйд Лайвстоун не из тех, кого можно застать врасплох, я говорю тебе это начистоту, потому что...

В дверь постучали.

* * *

Тук-тук-ту-бу-бук!

Стук был не таким поспешным и заискивающим, как у посыльных и разносчиков, но и не таким внушительным, как у полицейских и податных инспекторов. Уверенный, спокойный стук сильной мужской руки. Лэйд на мгновение ощутил, как разливается в груди поверх сердца липкое и холодное малярийное болотце.

Лэйд мог бы отпереть дверь сам, подбитый ватой шлафрок был достаточно теплым, чтобы промозглый холод, взявший манеру приходить в город по ночам, был бессилен ему навредить, но...

– Дигги! Будь добр, открой дверь. И проводи гостя в мой кабинет.

– Ну, хорошо! – отозвался автоматон, после чего неуклюже кивнул и засеменил в прихожую, лязгая на каждом шагу. – Пьем за здоровье мисс Манетт!

Лэйд вознес краткую молитву небесам за то, что хотя бы сегодня этот жестяной увалень не вздумал капризничать. Иногда, когда на него находило настроение поозорничать, даже самый невинный и простой приказ мог привести к непредсказуемым последствиям. Ему ничего не стоило вытащить на улицу все столовые приборы, или выкрасить потолки зеленой краской, или целый день дрессировать консервированных устриц прыгать через обруч...

В этот раз он не ударил в грязь лицом, выполнив поручение как нельзя более умело – и даже с некоторым шиком.

– Я англичанка, я сейчас на все готова, я свою жизнь ни в грош не ставлю! – зычно провозгласил он, отперев гостю дверь и звонко щелкнув воображаемыми шпорами. – Я только одно знаю, чем дольше я тебя здесь продержу, тем больше шансов спастись у моей птички. Посмей меня только тронуть, я тебе все космы повыдергаю!

Механический мерзавец... Лэйд едва удержался от того, чтобы вскочить из-за стола, схватить швабру и преподать этому наглецу небольшой урок хороших манер. То-то Диоген весь день вел себя как пай-мальчик – не шкодничал, не причинял беспокойства, не громил лавку почем зря – наверняка уже тогда втайне готовился к встрече гостя, выдумывая наиболее эффектное с его точки зрения приветствие. По этой части он, верно, считал себя не последним мастером в Хукахука.

Не далее как в прошлую среду этот разбойник поприветствовал пресвитера Робсона, интеллигентнейшего джентльмена, имеющего слабость к лакричным конфетам, возгласом «Здорово, старый хрыч! Все еще не помер, бегая за юбками, якорь тебе в дышло? Как насчет пропустить по маленькой за мой счет?», а мисс Дуган, застенчивую женщину средних лет, бравшую в лавке рисовую пудру, таким разнузданным и пошлым приветствием в стиле Джона Маккея^[2], что бедняжка еще по крайней мере неделю обходила лавку десятой дорогой.

Любого другого посетителя подобная отповедь заставила бы смутиться, а то и ретироваться прочь, но человек на пороге «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», видно, был тертым малым, потому что не смутился и не растерялся.

– Диоген! Ах ты ржавый разбойник! Так ты еще не разнес эту богадельню вдребезги? До чего приятно тебя видеть!

Диоген заколебался на пороге. Привыкший своими выходками наводить трепет на хозяйских гостей или, по крайней мере, погружать их в беспокойство, он был сбит с толку и, кажется, немного растерян. Его луженая душа дрогнула.

– Возможно, – осторожно согласился он, отступая внутрь, – имея в виду честь нашей семьи, я бы, пожалуй, и решился доставить тебе такое неудобство. Так что не изволь гневаться.

– Черт меня побери, если это не Диккенс! Так ты заговорил Диккенсом, Дигги? Весьма недурно!..

– Вы, конечно, понимаете, о чем я хочу говорить, но если бы вы позволили мне открыть вам все, что я передумал и перечувствовал, мои опасения, страхи и надежды, все, что так долго заставляло меня скрывать мое чувство...

– Ну, довольно тебе, будет. Что, старина Лэйд у себя в кабинете? Проведи-ка меня к нему. Впрочем, нет, не стоит, я и без того знаю, куда идти. Ты, верно, и не представляешь, какой долгий путь мне пришлось совершить, чтоб постучать в эту дверь...

Гость не относился к числу тех, что бесконечно долго возятся в прихожей, устраивая шляпу и зонт, верно, передвигался налегке, не отягощая себя излишним количеством багажа. У него и походка была легкой, заставляющей старые половицы даже не скрипеть, а лишь поскрипывать. Но Лэйд, хоть и принял к тому моменту делано небрежную позу в кресле, поймал себя на том, что едва не вздрагивает от каждого скрипа – точно в спину вворачивают острый стальной шуруп...

Гость вошел в кабинет.

Он был немолод и пребывал на том отрезке жизни, на котором джентльмену позволено сделать краткий привал, чтобы бросить удовлетворенный взгляд назад, на проделанный путь, насладиться плодами своего труда – и вступить наконец в пору, наполненную запахом корицы и свежей выпечки, неспешными обстоятельными разговорами, хорошим пуншем и карточными пасьянсами, пору, именуемую также старостью.

Он был облачен в светлый габардиновый костюм, быть может, чуть более щегольский, чем пристало джентльмену его возраста, выкроенный по моде тридцатилетней давности и несуразно узкий в талии, однако превосходно ему идущий. Шелковый галстук цвета какао был завязан не абы как, а «принцем Альбертом»^[3] – узлом, выдающим не только ловкие пальцы, но и некоторую толику тщеславия.

Может, гость и не был одет так, как одеваются принцы-консорты, путешествующие инкогнито по тропическим островам британской Полинезии, но по меркам невзыскательного Миддлдэка, в котором человек с целой сорочкой и при галстуке уже считался респектабельным джентльменом, этот человек несомненно был бы признан желанным гостем в любом доме, не говоря уже про все окрестные лавки, трактиры и забегаловки.

Он был худ – не той аристократической благородной худобой, которая так выгодно выглядит на театральной сцене, а настоящей, болезненной, делающей черты листа острыми, будто вырезанными стальным резцом из слоновьей кости – отпечаток, который часто лежит на тяжелобольных, едва избавившихся от малярии или тифа. Под пыльным дорожным плащом угадывалась хрупкая стариковская стать, а его руки и ноги двигались иногда излишне порывисто, будто бы утратив какую-то согласующую их между собой передаточную шестерню, как это бывает у людей, недавно вставших с больничной койки.

Он изменился, подумал Лэйд, ощущая, как ладони сами собой делаются влажными, а тело, хоть и устроенное в кресле самым удобным образом, невольно деревенеет. Походка сделалась сдержаннее, резче, черты лица заострились, но глаза... Черт, глаза остались совершенно прежними.

Серые и внимательные, они не метались беспорядочно из стороны в сторону, как у досужих зевак, гораздых торчать по часу перед витриной, но и не застывали надолго в одном положении. Подобно глазам фехтовальщика, ощупывающим пространство вокруг себя, они двигались быстрыми короткими движениями по сложной траектории, не останавливаясь ни на одной поверхности более полсекунды. Гость не провел в комнате и минуты, но Лэйд готов был поставить полновесный соверен против пенни, что его глаза уже отметили, ощупали и взвесили каждую мельчайшую деталь, каждую соринку в зоне их досягаемости, каждый катышек шерсти или ореховую скорлупку. И уж конечно от них не мог укрыться хозяин кабинета, восседающий в кресле.

– Дорог огонь тому, кто с дороги, чьи застыли колени. В еде и одежде нуждается странник в горных краях! – провозгласил гость баритоном, немного надтреснутым, как это бывает у пожилых джентльменов, но все еще звучным и достаточно громким, чтобы беспокойно звякнуло стекло в серванте. – Гостю вода нужна и ручник, приглашенье учтивое. Надо приветливо речь повести и выслушать гостя!

– Господь великий! – страдальчески пробормотал Лэйд. – Мы с тобой знакомы столько лет, а я всякий раз забываю, что у тебя в голове содержится больше никчемных стишков, чем у продавца грошовых поэтических сборников в канун Рождества!

– Никчемные стишки могут показаться прихотью, – человек с серыми глазами мягко улыбнулся в ответ, – но поверь мне на слово, в жизненном багаже, который мы тащим из года в год, они занимают меньше места, чем носовые платки и башмаки, однако обладают свойством делать любой путь короче.

Должно быть, ему потребовалась целая прорва стишков в последнее время, рассеянно подумал Лэйд. Потому что он выглядит как человек, проделавший чертовски неблизкий путь. Светлый габардин был обильно покрыт дорожной пылью, обувь истоптана, да и держался он совсем не так, как джентльмен, проделавший необременительную прогулку перед завтраком в милю или две. Он выглядел как...

Лэйд кашлянул.

– Здравствуй, Бенджи. Прости, что не могу подняться и обнять тебя, как в былые времена, старина, чертова подагра совсем меня разбила. Годы берут свое.

– Здравствуй, Ген... Лэйд! – Гость улыбнулся. – Бьюсь об заклад, годы здесь ни при чем. Это все твоя привязанность к сдобным булочкам и двойным порциям пудинга. Смотрю, ты делаешься все более и более существенной частью моего кабинета.

– И самой лучшей его частью, заметь! Кроме того...

– Да?

– Это такой же твой кабинет, как и мой, Бенджи. Если ты не заметил вывеску, когда входил, эта пропащая дыра все еще именуется «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», а значит, мы все еще компаньоны, хочется тебе того или нет. По крайней мере до тех пор, пока тебя зовут Бенджамин Торп!

* * *

Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского, но гость так долго устраивался в нем, будто это был «ведьмин стул» испанской инквизиции, покрытый множеством шипов и колючек. Его длинное, сухощавое, нескладное тело двигалось неспешно, со свойственной старикам осторожной грацией, словно каждое движение причиняло ему боль. Лэйд и сам испытал болезненную ломоту в костях, наблюдая за тем, как его компаньон принимает удобную позу.

Бенджамин Торп даже в лучшие свои годы не выглядел силачом, под слоем габардина не угадывалось стальных мускулов, а тонкие ухоженные пальцы отродясь не имели мозолей. Джентльмену нет нужды огрублять свои руки, утверждал он, поскольку он и без того в силах удержать все инструменты, от которых зависит его жизнь: писчее перо, вилку и курительную трубку. Если бы Господь Бог хотел создать меня для тяжелого неблагодарного труда, он создал бы меня слоном.

Он, верно, презирал грубую физическую силу, Лэйду ни разу не приходилось видеть, чтобы, хлопоча в лавке, Торп хотя бы единожды поднял что-то тяжелее гирьки весом в стоун. Но если дело становилось серьезным...

Однажды, прогуливаясь по Скрэпси, мы оказались в скверной ситуации, вспомнил Лэйд, и не сказать, чтоб по причине рассеянности или досадному стечению обстоятельств. Ситуация эта возникла всецело по нашей вине. Мы пытались понять, каким образом в подпольные рыбные притоны Нового Бангора проникает мясо голубого марлина. Отчаянно опасная дрянь, в одной унции которой содержалось достаточно яда, чтобы превратить две дюжины взрослых мужчин в пускающих пузыри чудовищ, поросших чешуей, с мутными рыбьими глазами. Мы проследили путь злосчастного марлина от рыбаков-контрабандистов до Скрэпси и уже собирались было проникнуть в сам притон, снабжающий отравой рыбоедов, когда обнаружили себя в узком грязном переулке – будто в Скрэпси есть широкие и чистые! – окруженные пятью джентльменами самого неблагообразного вида.

У одного из них имелся узкий рыбацкий нож, у трех его приятелей – топоры для разделки мяса и дубинки, пятый вооружился каким-то багром. И выглядели они совсем не так, как выглядят радушные хозяева, жаждущие расспросить тебя о здоровье и устроить поудобнее твой зонт. Черт, по правде сказать, мы с Торпом ощутили себя так, словно нас самих вот-вот разделают и подадут гостям на тарелке вместо голубого марлина – сарсуэла а-ля Лайвстоун и кеджери по-Торповски^[4]. Ужасно глупая ситуация. Я не захватил с собой револьвер, но при мне был хороший латунный кастет, и я надеялся, что уж парочку-то непременно уложу, даже если закончится все ножом в печенке, а Торп...

Никто даже не успел ничего сообразить, когда этот импозантный седовласый господин, похожий на доктора, – черт, он уже тогда не выглядел юным! – шагнул вперед, немного подгибая левую ногу, как-то по-особенному повел плечами, будто в танце, потом резко нагнулся, крутанулся, выдохнул...

Первый джентльмен отлетел в сторону так, словно оказался на пути у «Летучего Шотландца»^[5], позабыв про свой нож. Второй беззвучно повалился лицом вниз, как сноп соломы. Лэйд не помнил, что случилось с третьим и четвертым, помнил только, что пятый припустил наутек, размахивая сломанной рукой.

В другой раз – Лэйд не мог поручиться за обстоятельства, но память услужливо подкинула ощущение ноющих от усталости ног и запах жареной моркови – им дорогу преградил ямайский ярди^[6] весом в четыреста фунтов^[7], выглядящий так, словно природа намеревалась слепить из него носорога, но не угадала с пропорциями и, разочарованная, вынуждена была закончить дело кое-как. Сущее чудовище. По сравнению с ним некоторые отродья Левиафана, которых Торп учил его распознавать и обезвреживать, показались бы безобидными зверушками.

Лэйд принялся было растирать кулаки, гадая, сколько раундов сможет выстоять против этого здоровяка, но в дело опять вмешался Торп. Обезоруживающе улыбнувшись, он небрежно растер запястья, точно пианист, собирающийся приступить к игре, и вдруг выписал здоровяку такой роскошный короткий джеб, что бедный малый покосился, враз потеряв все направления света, и рухнул на землю, точно мешок с мукой.

Некоторые люди в Новом Бангоре, познакомившиеся с мистером Бенджамином Торпом, считали его безобидным кабинетным мистиком, и неудивительно, учитывая его склонность к хорошим габардиновым костюмам и безукоризненные манеры, из-за которых он частенько выглядел почтенным семейным адвокатом, спустившимся из дешевой пьесы Пембертона. Мало кто из них имел возможность убедиться – у этого человека кулаки Бобби Фицсиммонса^[8] и при этом пальцы Лэндона Рассела^[9].

Наблюдать за ним, когда он священнодействует со специями в лавке, было сущим удовольствием. Тонкие пальцы Торпа двигались так аккуратно и точно, что способны были подхватить одно горчичное зернышко. А уж когда он брался за изготовление амулетов!..

Горсть стекла, моток проволоки, несколько океанских ракушек, рыбьи кости, ржавые гвозди... Амулеты, созданные руками самого Лэйда, являлись безусловно рабочими – годы обучения не были потрачены впустую, – но выглядели по меньшей мере неказисто, напоминая безыскусные поделки полли или грубые детские игрушки. Когда же за дело брался Торп, его пальцы сооружали столь изящные вещицы, что впору выставлять в витрине ювелирного магазина – и при всей своей изящности они в большинстве своем оказывались убийственно эффективны.

Некоторые его клиенты имели возможность убедиться в этом лично.

Богхед, вспомнил Лэйд, этого парня звали Богхед, хоть это и странно – имя у угольщика. Он выглядел как... Черт. Он выглядел многим хуже тех бедолаг, обугленные тела которых пожарные крючьями вытаскивали из обгоревших руин Мьюзик-холла в Суррее в шестьдесят первом^[10]. Должно быть, пламя разъедало его изнутри не первый год, потому что кожа превратилась в сухие хрустящие пергаментные лоскуты, прилипшие к черепу, а единственный уцелевший глаз, высохший, пожелтевший, прикрытый коростой расплавленного века, взирал с холодной крокодильей злобой. Вместо второго зияло отверстие – обугленный провал трех дюймов в диаметре, похожий на дырку внутри гнилого ореха, обнажающий почерневшие внутренности черепной коробки, извергающий из себя хлопья жирного человеческого пепла. Когда этот тип шевелился, мы слышали доносившийся из-под его плаща треск, но это трещали не швы, сделанные нерадивым портным, это трещала его медленно поджаривающаяся на костях плоть...

Угольщик.

Лэйд никогда не любил это племя и старался не вести с ними дел. Невесть за какие грехи отданные во власть огня, неспешно пожиравшего их изнутри, расплавляя жир и превращая в невесомый пепел внутренности, испытывающие тысячи самых разнообразных оттенков боли, угольщики быстро утрачивали и милосердие, и инстинкт самосохранения, делаясь безжалостными и жестокими убийцами. Они редко покидали свое тайное укрытие в Ржавом Рубце, где коротали время, жадно поглощая все известные человеку зелья и снадобья, способные хоть немного утолить съедаемую их боль. Но если уж покидали, на их фоне меркли даже самые кровожадные головорезы из Скрэпси.

У Богхеда имелась веская причина искать встречи с мистером Бенджамином Торпом.

Полгода назад он заключил с ним договор о том, чтобы тот замолвил за него словечко перед Девятью Неведомыми. Да, он не заплатил вперед, но он вправе рассчитывать, что мистер бакалейщик выполнит его просьбу со всем прилежанием, ведь, согласитесь, джентльмены, будет обидно, если его роскошная кожа, такая мягкая, такая белая, вдруг пострадает, утратив свои превосходные свойства...

Многих людей из числа почтенной публики один только вид Богхеда заставил бы развернуться и бежать прочь, но Торп держался так, словно беседовал со своим постоянным клиентом, терпеливо объясняя, отчего никак невозможно отпустить ему сахарную пудру на этой неделе. Со своей стороны он, Бенджамин Торп, сделал все возможное, чтобы облегчить участь мистера Богхеда, и даже многое сверх того. Увы, Девятеро Неведомых – это не попечители сиротского приюта и не меценаты, они зачастую капризны, сварливы и жадны, не говоря уже о том, чтобы играть в благотворительность. Возможно, если немного подождать...

Богхед щелкнул черными, как уголь, зубами, прикрытыми узкими полосками сушеного мяса, прежде бывшими губами. Сжигаемый заживо огнем, он сам был беспокойным, как открытое пламя, мягкий голос Торпа не успокаивал его, лишь растравливал. Нет, он не станет ждать. Он пришел сюда, при свете дня, в Миддлдэк, чтобы получить свое – или взыскать неустойку. И лучше бы мистеру Бенджамину Торпу поскорее осознать всю серьезность своего положения, или он, мистер Богхед, будет вынужден утащить его с собой в Ржавый Разлом, повесить в раскаленной добела медной клетке и продемонстрировать, сколько восхитительных градаций и оттенков есть у такого обыденного и скучного слова, как «ожог»...

Ситуация была паскудная. Вспомнив ее, Лэйд на миг ощутил сладковато-соленую нотку горелого мяса, напомнившую ему десятки погибших в печи бифштексов. При нем был револьвер, но палить в угольщика – дело опасное. Их плоть местами обуглена до каменного состояния, кроме того, выстрел в упор может выплеснуть наружу чудовищный жар, превратив его в живую бомбу. Что говорить, тогда он чертовски перенервничал. Он, но не Торп. Благодушно улыбаясь, Торп повторил свои доводы во второй раз. И собирался повторить в третий, когда Богхед, заскрежетав сгоревшим ртом, бросился на него.

Торп не отошел ни на дюйм в сторону. Его правая рука беззвучно нырнула в жилетный карман, а вынырнула с изящной вещицей – чем-то вроде небольшой стрекозы из серебристой проволоки с кусочками янтаря и стеклянными бусинами. На редкость хорошенькая поделка, напоминающая элегантную дамскую брошь. Торп безжалостно раздавил ее в руке, разрушив хрупкую красоту. И Богхед вдруг споткнулся на середине шага, выперхал из тлеющих легких водопад раскаленной черной сажи, изумленно взглянул на Торпа своим единственным уцелевшим глазом и...

Рассыпался по мостовой мягким пеплом. Торп вздохнул и отряхнул ботинки, а после сказал...

– Смотрю, ты почти ничего не изменил здесь. Лавка выглядит точь-в-точь так, как в тот день, когда я ее оставил.

Лэйд едва было не вздрогнул от неожиданности.

Черт, он и не заметил, что, усадив гостя, развалился напротив него, а взгляд, потеряв концентрацию, чертит бессмысленные узоры по стертой крышке стола, как потерявшее управление судно. Некоторые воспоминания вторгаются без приглашения, шумной оравой, точно бесцеремонные старые приятели, устраивая сущий кавардак и нарушая привычное течение мысли. Требуется время, чтобы изгнать их восвояси, но даже после этого, наводя в голове порядок, ощущаешь легкий бриз возмущенного ими воздуха в больших пустых комнатах...

* * *

– Бог мой, ты даже мебель оставил прежнюю!

– Я собирался ее продать, – проворчал Лэйд, – даже дал в «Серебряный рупор» объявление о том, что продаю недорого прелестный мебельный гарнитур неустановленной поры, по всей видимости принадлежавший еще Эдмунду Великолепному^[11]. Сервант, четыре стула и комод, а также некоторую штуку, которая, надо думать, была гробом почтенного британского воина или двухвесельным ялом, но которую договаривающиеся стороны согласны считать письменным столом...

– Без успеха?

Лэйд сокрушенно покачал головой.

– Как видишь. На этом острове все еще слишком много благоразумных людей, никто на нее не позарился. Возможно, если мне удастся найти семью зажиточных термитов...

Торп мягко провел рукой по подлокотнику. Когда-то сильная, его рука сморщилась и пожелтела, так что сама мало чем отличалась от дерева.

– Спасибо, что сохранил здесь все. Такое ощущение, словно я вышел отсюда вчера.

Лэйд почувствовал подспудную тяжесть в районе правого подреберья. Обычно подобное чувство донимало его, если случалось перебрать хереса в «Глупой Утке», но сейчас оно свидетельствовало о чем-то другом.

– По правде сказать, тебя давненько не было, Бенджи. Ну а мебель...

– К слову, чем это здесь воняет? Как будто несвежим и... Великий Боже, Лэйд, ты что, устроил в подвале цех по разделке китов?..

Лэйд втянул носом воздух.

– Не преувеличивай, всего лишь немного попахивает. На прошлой неделе я взял у Атчиссона восемь фунтов масла и, кажется, поспешил.

– У Атчиссона? – Торп нахмурился. – Да ведь он же разбойник! Если он в этот момент не мчится по волнам под черным флагом в компании со стариной Тичем Черная Борода, то только потому, что морской воздух не благоволит его радикулиту...

– Не бери близко к сердцу, Бенджи. Запашок скверный, но он уйдет. Я прикажу завтра Дигги вытащить чертово масло на свалку и проветрить лавку.

Диоген, жестяной болван, старался не маячить перед глазами, но, услыхав свое имя, не упустил возможности вмешаться в разговор.

– Я так счастлива, папа, я благодарю провиденье за это великое счастье, за то, что оно послало мне Чарльза, а Чарльзу меня! – продекламировал он горестно, прижав грубую лапу к тому месту своего бочкообразного торса, где следовало располагаться сердцу. – Но если бы я не могла по-прежнему жить рядом с вами и для вас, если бы мне после свадьбы пришлось жить врозь с вами, хотя бы вот через эту улицу, я чувствовала бы себя несчастной, без конца упрекала бы себя, мне было бы так тяжко, что и сказать не могу. Даже вот и сейчас...

– Поди прочь! – крикнул на него Лэйд. – Убирайся, сумасшедший граммофон!

Диоген неохотно покинул кабинет, на ходу извергая из себя бессвязные обрывки чужой речи, перемежаемые бодрыми звуками сиранды^[12], но еще некоторое время оставался в пределах слышимости, неустанно что-то твердя самому себе, жарко клянясь и угрожая.

– Забавный малый. – Торп усмехнулся, проводив его взглядом. – Вдвойне забавно, что я до сих пор не могу припомнить, где купил его. Знаешь, бывают такие сумеречные состояния рассудка, когда делаешь что-то, не отдавая себе отчета, словно в бреду. Вот и с Дигги такой случай. Я был уверен, что выиграл его в карты у нашего доброго знакомого, доктора Фарлоу, на одной пятничной пирушке, но оказалось, что Фарлоу его знать не знает. Проклятый пунш... После докторского пунша немудрено забыть собственное имя! Представь себе, я даже пытался навести справки в конторе у братьев Бауэр, думая, что приобрел его там, подчинившись непонятному порыву, но приказчик заверил меня, что, хоть эта штука и похожа по многим признакам на модель «Д», он ручается, что за всю прошедшую неделю не сбыл ни одной такой, – модель старая и не самая удачная, вчистую проигрывающая автоматонам новых серий «Е» и «Ф» – Евдемам и Фалесам. Верно, я купил его где-то на улице, возвращаясь от доктора Фарлоу после пунша, и это вдвойне странно. Во-первых, как тебе известно, я не благоволю спонтанным покупкам, во-вторых, пересчитав деньги на следующий день, я обнаружил недостачу двух пенсов – совсем не та сумма, за которую можно в наше время купить автоматона, пусть и немного устаревшего...

– Это Дигги-то немного устаревший? – хмыкнул Лэйд. – С таким же успехом можно сказать, что проза Альдхельма^[13] уже не пользуется былой популярностью или старая добрая каракка «Джордж» немного уступает в комфорте новомодному «Британнику»^[14]. Дигги – никчемный кусок старого хлама, Бенджи. Может, ты не в курсе, но серия «Д» давно отправилась на свалку, сейчас в ходу «К» и «Л» – Ксенофонты и Левкиппы.

Глаза Торпа несколько раз озадаченно моргнули.

Серые, неброского цвета, они способны были принимать множество оттенков, от вытертого фетра до холодной стали. Сейчас эта серость была серостью сухих крыш Миддлдэка, давно не орошаемых дождем и порядком запыленных.

– В давние дни орлы клекотали, падали воды со склонов Химинфьелль... – Торп улыбнулся, но в этой улыбке ощущалось некоторое смущение. – Время – будто река, Лэйд. Эта река может казаться неспешной, даже ленивой, как Темза, но стоит отвлечься на минуту, забыв про весла в руках, как тебя завертит, закрутит и повлечет с такой силой, что деревья на берегу сольются друг с другом... Я в самом деле давненько не навещал тебя. Сколько лет прошло с тех пор, как я переступал порог этой лавки? Года три, а? Ну, неважно. Мне приятно видеть, что наша с тобой дыра все еще на месте, что ты не устроил здесь варьете с пляшущими полуголыми девицами, или рыбный притон, или... Ого! И ты здесь, старый знакомый! Ты так и не избавился от этого чудовища, Лэйд?

Серые глаза Торпа остановились на книге, лежащей на письменном столе. Лэйд был уверен, что они давно обнаружили ее, мимоходом отметив, как отметили тысячи прочих деталей в его кабинете. А эта определенно была не самой примечательной и броской из них.

Порядком потертая, с засаленным переплетом и ветхим корешком, она выглядела куда старше своего истинного возраста, тем более что пожелтевшие страницы изрядно покоробились, но Лэйд не променял бы ее даже на драгоценную Библию короля Якова первого издания.

– Мистер Хиггс – мой незаменимый советник, – с гордостью заметил Лэйд, погладив пальцем обрез. – Хочешь верь, хочешь нет, но у этого парня всегда имеется наготове мудрый совет по любому вопросу. Даже не представляешь, сколько раз он утешал или ободрял меня в те минуты, когда положение казалось скверным, как никогда. Настоящий мудрец!

– Я знаю. Это ведь я свел вас с ним когда-то, много лет тому назад.

– Ты. И я до сих пор чертовски признателен тебе за это.

Торп улыбнулся, отчего его глаза приобрели оттенок стиранной фланели.

– Между прочим, это была случайность. Не помню, рассказывал ли тебе...

– Случайность? Какого рода случайность?

Торп усмехнулся, но эта усмешка не приглушила болезненную бледность его лица, напротив, на миг углубила морщины, сделав их еще более острыми. Он не просто устал, подумал Лэйд с неприятным чувством, похожим на рассасывающийся в груди кофейный осадок, он сильно изможден. Как человек, которому довелось пешком пересечь пустыню. Черт, он в самом деле порядком сдал за эти годы... Так скверно он выглядел только однажды, когда изгонял мелкую злокозненную тварь из маленькой мисс Таффт, платя собственной кровью за каждую минуту ее жизни...

– Первоначально я собирался вручить тебе «Теорию гальванодинамики и влияния природы механических напряжений в возбужденных дигальваниках» Джозефа Лармора^[15].

Лэйд уставился на него поверх стола и, верно, выглядел в этот момент чертовски глупо, потому что глаза Торпа посветлели – серая фланель словно выцветала на солнце.

– Гальвано... что?

– Фундаментальный и солидный труд по физике, способный причинить сотрясение мозга даже прущему полным ходом носорогу. Я нарочно держал его для случая, когда очередному гостю Нового Бангора потребуется помощь скромного бакалейщика, но... Каприз судьбы! Когда эта книжонка мне понадобилась, я не сумел вспомнить, куда она запропастилась. С книгами эта беда случается даже чаще, чем с прогулочными тростями и запонками. В общем, мне пришлось схватить первую попавшуюся в лавке книгу – и это была «Большая поваренная книга Хиггса». Не иначе, забыл кто-то из покупателей, я-то таких книг отродясь не покупал...

– Ты смеешься. Признайся, Бенджи, ты попросту смеешься надо мной?

Торп не смеялся, но его серые глаза на секунду приобрели теплый оттенок, как это бывает промозглым сырым мартовским утром, когда бледное немощное солнце едва-едва касается крыш.

– Клянусь консервированными персиками, я совершенно серьезен. Так все и было. Надеюсь, ты не в обиде на меня за это? Сам знаешь, нет ровно никакой разницы, что это за книга. Хоть сборник средневековых фламандских поэм, хоть пособие для столяра-любителя или каталог индийских почтовых марок. Важно не то, что внутри книги, а...

– Важно, чтобы эта книга всегда была под рукой, – кивнул Лэйд, – чтобы служила якорем для здравомыслия, поглощая и концентрируя твое внимание. Я помню. Ты так и сказал мне в тот день, вручая ее: «Каждый раз, когда Он сыграет над тобой очередную злую шутку и тебе будет казаться, что твой рассудок плывет, сворачивая на зыбкую тропу, открывай книгу в любом месте и читай. Читай, пока не зарябит в глазах! Читай до головокружения! Читай, пока не ощутишь твердую почву под своим рассудком и не почувствуешь, как к тебе возвращается здравомыслие!» Это был чертовски полезный совет, Бенджи.

– Я даже помню, чем ты за него отплатил. Если не ошибаюсь, ты швырнул книгу мне в голову, пожелав по-маорийски такого, чего я отродясь не делал, – Торп тихо рассмеялся, задрав бледный острый подбородок, – и, пожалуй, не смогу – пока остаюсь джентльменом и мужчиной обычного человеческого телосложения!

* * *

Лэйд ощутил, как к лицу приливает кровь, образуя на щеках теплый малярийный румянец.

– Прости меня, Бенджи, – пробормотал он. – Ты был мудрым опытным охотником, а я – сопляком. Медленно теряющим рассудок и катящимся к пропасти.

– Ты был молод.

– Я был молод, – согласился Лэйд, – а еще – глуп, самоуверен, очень упрям и зол на весь мир. Я мнил себя большим специалистом по иллюзиям. Ты ведь знаешь, чем я занимался до того, как проклятая «Мемфида» притащила меня сюда?

Торп кивнул.

– Знаю.

– Первый же год стал для меня кошмаром. Сам знаешь, как этот остров обходится с новичками. Я метался, как одержимый, искал какие-то спрятанные зеркала и тайные ходы, ощущая себя так, будто не вовремя вышел на сцену и оказался в разгаре пьесы-бурлеск. Неудивительно, что Он едва не сожрал мой разум с потрохами.

Лэйд провел пальцем по обложке книги несколько бессмысленных линий, не объединенных ни в одну фигуру.

Едва не сожрал, подумал он. Черт, Бенджи, ты даже не представляешь, насколько я в ту пору был близок к сумасшествию.

Я остервенело сражался с чудовищами, которых Он на меня напускал, не разбирая, где живая плоть, а где мираж, рвался, хрипя окровавленной глоткой, взрывая песок лапой, не замечая, что похож на тех обезумевших жеребцов, что, впав в буйство, норовят размозжить себе голову о стену конюшни или удавиться на собственном поводу. Я тянул во все стороны сразу, везде видел опасность, меня трясло от ужаса и отвращения одновременно, я тонул в кошмарах и страшных иллюзиях...

Торп слабо улыбнулся.

– Никто из нас не любит вспоминать свое с Ним знакомство. Оно похоже на начало судебного процесса, который будет длиться всю оставшуюся жизнь, процесса, на котором ты уже трижды раскаялся, подкупил судью, восемь раз пытался сбежать, несколько раз загремел в карцер, задушил пару охранников, но так и не понял, какое преступление совершил...

Лэйд ответил мрачной усмешкой.

– Скорее, на знакомство с ночным кошмаром, – пробормотал он, борясь с желанием встать и разжечь камин, чтобы не ощущать сгущающуюся вокруг себя ледяную сырость, – который проникся к тебе такой симпатией, что решил не разлучаться с тобой ни ночью, ни днем. Ночной кошмар, влюбленный, флиртующий, медленно выпивающий тебя, как вино... Когда мы с тобой познакомились, я уже год был жителем Нового Бангора. Год, состоящий из нескончаемого кошмара, облепившего тысячами ядовитых щупалец и терпеливо пощипывающего со всех сторон, силясь определить, где плоть податливее и слабее...

Торп сдержанно кивнул.

– Ты скверно выглядел в ту пору, мой мальчик, – негромко произнес он, – у тебя и взгляд в ту пору был такой, как у...

– У тигра? – усмехнулся Лэйд. – Тигра с оскаленной пастью?

– У пса, – спокойно поправил Торп, – издыхающего от бешенства посреди улицы. Затравленный, безумный, лихорадочный. Помню, едва лишь тебя увидел, сразу подумал – этот малый долго не протянет. Левиафан уже почти сломил его. Свел с ума, лишил надежды, заморочил голову.

– Целый год, Торп! – Лэйд невольно повысил голос. – Целый год наедине с древним чудовищем, выцарапывающим разум, как моллюска из панциря на герцогском приеме – изящными серебряными щипчиками. Признаю, я был недалек от умопомешательства. Я бился со всеми тварями, которых только мог найти, я объявил войну крысиной братии из Канцелярии, я вынюхивал следы, которых не существовало в природе, и строил теории одна безумнее другой... Я забирался в места, куда по доброй воле не сунулся бы даже сейчас. Я говорил с существами, при одной мысли о которых меня до сих пор трясет нервной дрожью. Сейчас даже вспоминать тошно, что я только не делал, пытаясь покинуть остров. Черт возьми, как-то раз я оседлал демонический поезд и, веришь или нет, сделал на нем восемь миль! А однажды... Не помню, рассказывал ли тебе об этом. Однажды я настолько отчаялся, что отправился прочь пешком! Пешком, во время отлива, по морскому дну...

Торп вздохнул, потирая пальцами высокий бледный лоб.

– Ты ведь знаешь, что я не всегда был охотником?

– Допустим.

– В прошлой жизни, прежде чем меня призвал Новый Бангор, я был филологом, – Торп слабо улыбнулся, будто бы припоминая что-то забавное, полузабытое, – специалистом по англосаксонской литературе и мифологии, кабинетной мышью, не показывающей носа за порог. Но у меня был приятель из Монмута. Как-то раз он поделился ценным наблюдением, которому я тогда не придал значения, вспомнил лишь здесь... Он не был какой-то важной шишкой из адмиралтейства, обычным корабельщиком из числа тех, что устраивают морские круизы по маршруту Лондон – Тасмания. Скотленд-Ярд организует такие для одиноких джентльменов, неравнодушных к чужому добру. Поместье Брикендон^[16] – не слыхал?

– Нет.

– Каторжники, сказал он, в массе своей пестры и не похожи друг на друга. Фальшивомонетчики из Кроуборо, убийцы из Сифорда, брайтонские разбойники, нортгемптонские душители... В жизни не найдешь столь разношерстной публики, как на борту каторжной посудины, даже в парламенте! Но через некоторое время, проделав этот рейс раз пять, постепенно начинаешь вычленять отдельные лица из общей массы, мысленно разделяя их на две категории. Первая – молодые и сильные. Физически крепкие, уверенные в себе, не дураки подраться, нередко уже имеющие кровь на руках, они с первого дня на борту играют мускулами, заедаются с охраной, точат тайком самодельные ножи и шлепают картами. Вторая категория – старики вроде меня и увечные калеки. Седые, вялые, бесцветные, слишком слабые и немощные, чтобы кому-то угрожать, равнодушные ко всему, включая собственную судьбу, они готовы безучастно сидеть на солнышке целый день, поплевывая в воду. Первые смотрят на них презрительно – дряхлая капуста, ничтожества. Но знаешь что?

– Что? – покорно спросил Лэйд.

В серых глазах Торпа мелькнула бесцветная искорка.

– Сделав несколько рейсов, мой приятель заметил одну странность. Каторжники из первой категории, которых он привозил к тасманским берегам в прошлые разы, отчего-то резко теряли в количестве. В то время как каторжники из второй категории оставались почти в том же числе. Сильные исчезали, а слабые продолжали жить. Разве не загадочно? Разве это не нарушение выведенного почтенным Дарвином закона жизни?

– Не так загадочно, как проклятые восемь пенни, которые я уже месяц пытаюсь сыскать, – пробормотал Лэйд. – В чем разгадка?

– Мой приятель разбирался некоторое время, но все же разобрался. Первые были сильны. Но это не было их спасением, это было их погибелью.

– Объясни.

– Сила – полезная штука, но имеет значение, лишь только когда располагает точкой приложения себя к чему-то в пространстве. Лишенная такой точки, запертая внутри себя, она быстро превращается в саморазрушающую искру, исходящую жаром, слепой кинетический сгусток. Оказавшись на тасманских берегах, в чудовищных условиях, кажущихся кошмаром для белого человека, сильные погибали первыми. Их сила, ярость, самоуверенность не давали им покорно подставлять голову, принимая смерть. Они боролись и...

– Умирали еще раньше?

Торп осторожно кивнул.

– Некоторые бросались на охрану – и получали свои несколько гран свинца между лопаток. Другие удирали в джунгли, где их пожирали леопарды, или сигали в воду, не подозревая о смертоносных рифах и акулах... Сила не может оставаться в покое, она обречена искать выход и крушить стены в его поисках. Не понимая, что губит саму себя, будучи заключенной в замкнутый круг саморазрушения. В то же время увечные, старики и калеки спокойно существовали, иной раз весьма внушительное время. Не томимые силой, не испытывающие соблазнов, они были согласны просто жить в любом качестве – и жили гораздо дольше своих незадачливых и более сильных товарищей. Вот тебе и Дарвин.

Лэйд заворчал, потирая подбородок. Сам не зная, что испытывает, досаду или облегчение.

– Премилая история. Ты имел бы с ней успех на каком-нибудь благотворительном обеде. Может, даже какая-нибудь расчувствовавшаяся дама подарила бы тебе шиллинг.

Торп пропустил остроту мимо ушей, его глаза сохранили сосредоточенный серый цвет – цвет холодной земли, укрытой густой тенью ветвей.

– Завтра по всему Хукахука расцветут лепидодендроны^[17] – и никто не обратит на это ни малейшего внимания, будто так и положено. А может, коровы начнут давать вместо молока чистый джин, или у нас появится новый зеленый цвет – никто и ухом не поведет... Человек, которого Он привел сюда, должен научиться не просто смиряться с невозможным, он должен принимать его всеми фибрами души. Создать вокруг разума слой мягкой брони, чтобы не разбить его вдребезги. Это тяжелая работа, Лэйд, для которой надо уметь стреножить собственную силу, унять вопящие от ужаса животные инстинкты, влекущие к гибели. Иначе... Мы оба с тобой знаем, что получается из людей, которые оказались слишком слабы, чтобы принять Его правила. И что могло бы случиться с тобой, если бы ты вовремя не обуздал агонизирующий рассудок.

Да, подумал Лэйд, превосходно знаем.

– Ты ведь помнишь мистера Варетотара?

– Макету Варетотара? – уточнил Лэйд без особой охоты. – Здоровяк-полли с острова Мотуарохия, который едва не разломил меня надвое, как спичку?

– Да, он самый. – Торп улыбнулся, но его серые глаза сохранили прохладу неглубокого илистого пруда. – Я часто вспоминаю его, когда речь заходит о том, как не взятая под контроль сила, одержимая запутавшимся рассудком, способна погубить человека. Мистер Варетотара, если не ошибаюсь, попал сюда прямиком из тюрьмы?

– Да, из тюрьмы в Окленде. Там вышла какая-то дурацкая штука с юрисдикцией, прокурор Колониального офиса Ее Величества и местная администрация туземных племен сцепились друг с другом за право надеть ему на шею пеньковый галстук. Мистер Варетотара воспользовался предоставленной ему отсрочкой наилучшим образом – выломал решетку на окне и сбежал, прихватив рыбацкую лодку.

Торп кивнул, и Лэйд даже удивился, что его немощная тонкая шея не произвела при этом колодезного скрипа.

– О да, мистер Варетотара не был покорным и трепетным гражданином, бледнеющим перед носителями закона. Подобно своим предкам, полинезийским воинам, он был свободолюбивым дикарем, не признающим над собой ничьей власти. Способный голыми руками крушить стальные решетки или отправиться через океан на утлой лодчонке.

– Макету Варетотара был убийцей, – сухо заметил Лэйд. – На Мотуарохии он убил пятерых – вдову и ее детей. Размозжил им палицей черепа. Только потому, что счел, будто его обманули при оплате работы. Так что в некотором смысле я рад тому, что мистер Левиафан заключил его под свою юрисдикцию, куда более могущественную, чем у всего флота Ее Королевского Величества...

Костлявые руки Торпа вяло шевельнулись на подлокотниках кресла, точно пара мертвых истлевающих китов на своих ложах.

– Не помнишь, сколько он протянул здесь?

– Месяц, – кратко отозвался Лэйд, – немногим больше месяца.

Торп кивнул.

– А ведь у себя на родине он служил образцом несгибаемого упрямства и силы духа... Увы. Его разум быстро сломался, столкнувшись с Его законами и правилами, не в силах принять составляющую, которую дикарский рассудок считал невозможной. А сила, лишенная разума, неумолимо повлекла его к гибели. Помнишь, чем он кончил?

– Я помню мистера Варетотара, – холодно кивнул Лэйд, – но не в человеческом обличье. К тому моменту, когда мы познакомились, он уже начал свое превращение в тысячефунтовую^[18] мадагаскарскую акулу на двух ногах. И черт меня побери, если бы я хотел увидеть эту тварь вживую еще раз.

Нет, не хотел бы.

Он вдруг отчетливо вспомнил острую аммиачную вонь – запах крови этой твари. Вспомнил темную подворотню в Скрэпси, в которую они с Торпом ее загнали, вспомнил хриплое затравленное дыхание – и еще тот треск, с которым ворочались хрящи в ее растерзанной картечью груди.

На какой-то миг ему стало жаль это существо. Перепуганное, истекающее слизью и сукровицей из многочисленных ран, так и не завершившее свою страшную трансформацию, покрытое вперемешку лохмотьями человеческой кожи и чешуи, с огромной бесформенной головой, расколотой пополам ужасной зубастой пастью...

Он видел ее глаза – еще не рыбьи, уже не человечьи, похожие на полупрозрачные пузыри, внутри которых животная ярость сменилась отчетливым – совершенно человеческим – страхом.

– Я и забыл, до чего живучи акулы, – произнес Лэйд, ощущая суконную сухость в горле. – Даже с зарядом дроби в груди мистер Варетотара оставался слишком опасен, я сделал лишний шаг – и этот ублюдок едва не разорвал меня пополам. Но только ты успел раньше. Подскочил и вонзил ему кинжал прямо в глаз.

– Приятно было оказать тебе эту маленькую любезность, – Торп негромко скрипуче засмеялся, – ты спасал мне жизнь не меньше. Помнишь тот раз, когда мы загоняли шаловливого мельничного боггарта^[19]? Мерзавец подкараулил меня в той чертовой норе и едва не задушил, как цыпленка. Все решила секунда – ты успел схватить меня за сапоги и вытащить прочь, а не то...

Мистер Варетотара был не последним в своем роде, мрачно подумал Лэйд. Были и другие – много других. Джимми Говернор по прозвищу Джимми-Мозги-Всмятку, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд, Ночной Хирург... Некоторые имена сидели в памяти, точно старые осколки, обросшие жестким мясом, почти не тревожа, другие отзывались на прикосновение неприятным зудом.

* * *

Агнесс Мак-Ви. Сумасшедшая проститутка, выходившая по ночам на охоту с ножом в руке. Хладнокровная, как Джек-потрошитель, проворная, как барракуда, непредсказуемая, как течение Кромвелла^[20]. Она не просто вымещала злость на случайных прохожих, она следовала какому-то хитроумному ритуалу, потому что только так можно было объяснить те бессмысленные и страшные раны, что она оставляла. Торп придумал четыре плана по ее поимке, но ни один не удался, потому что всякому плану должно хотя бы отчасти предполагать тактику противника. Агнесс Мак-Ви же действовала безрассудно, как тропический шторм, возникая из ниоткуда и так же бесследно исчезая.

Кроссарианских жрецов сложно упрекнуть в чрезмерной открытости. В противоположность болтливым недотепам, которыми Лондонское миссионерское общество бомбардирует африканские и полинезийские берега, кроссарианцы не стремятся нести слово Девяти во всеуслышание. Напротив, предпочитают вершить свои таинства подальше от сторонних глаз и ушей. Мало того, жрицы Аграт, в большинстве своем сами бывшие проститутки, искалеченные церемониальным образом, тоже отнюдь не рвутся откровенничать с «тангата поауэ»^[21]. Ни чековая книжка Торпа, ни револьвер Лэйда не служили в этом деле действенными инструментами. Непрерывно увещевая, угрожая, заискивая и обещая, они под конец сумели добиться малой толики откровенности – что раны, оставленные на телах жертв, свидетельствуют о подготовке кроссарианского ритуала «Вахине-Атаахуа», сулящего исполнение сокровенного желания.

Но чего желала эта неуловимая полубезумная хищница? Богатства? Славы? Бессмертия?..

Пятый план Торпа был настоящим произведением искусства, по сравнению с которым сложнейшие планы герцога Веллингтона показались бы прожектами ленивого школяра. Он принимал во внимание такое количество обстоятельств и фактов, что Лэйд испытывал головокружение при одной только попытке понять, какие элементы Торп в него заложил. И этот план удался наилучшим образом, а может, старому доброму Левиафану просто наскучило наблюдать за тем, как Его игрушки кружат друг вокруг друга, и Он на ходу поменял правила игры.

Они поймали ее на углу Роггевен-стрит и Картерет. Безумную женщину с окровавленным ножом в руке и с увесистым мешком за спиной, хохочущую, как гиена. Едва ли она понимала смысл сказанных слов, к тому моменту ее разум блуждал отдельно и где-то очень далеко, но Торп все равно предупредил ее трижды, прежде чем выстрелить.

Они поняли, исполнения какого сокровенного желания она ждала от богов. Поняли лишь после того, как открыли ее мешок и обнаружили там полусгнивший остов новорожденного ребенка, засыпанный сластями, серебряными монетками и игрушками. Агнесс Мак-Ви не хотела богатства и славы, она хотела воскресить мертворожденного сына.

Джимми Говернор, которого «Серебряный рупор» окрестил Джимми-Мозги-Всмятку. Еще один узник Нового Бангора, чей разум разлетелся вдребезги от соприкосновения с Его сущностью. Крепкий, как автоматон с металлургического завода, огромный и свирепый, как огр, скудоумный, как последний дикарь, он не признавал более изящных инструментов для убийства, чем его палица, но орудовал ею так, что внушал невольное уважение даже многое повидавшим канцелярским клеркам. Этот джентльмен оставил после себя трех мертвецов в Коппертауне, следом еще трех в Лонг-Джоне и еще пятерых в Клифе. Скольких он оставил в Скрэпси, доподлинно не знал никто – покойники в Скрэпси были столь расхожим товаром, что учета им никто не вел.

В отличие от прочих убийц, Джимми-Мозги-Всмятку никогда не утруждал себя мудреными замыслами. Он и прежде, кажется, не был человеком великого ума, предпочитающим жить настоящим и не загадывающим на срок более минуты. Столкновение с Левиафаном, изувечившее его рассудок, превратило Джимми в адскую машинку с подожженным запальным шнуром, безумную, бессмысленно мечущуюся и чертовски опасную.

Никто не знал, где и когда он нападет в следующий раз, – как и он сам. Никто не мог напасть на след его укрытий – потому что их у него не было. Никто не мог сцапать его подельников и укрывателей – Джимми-Мозги-Всмятку, как и все психопаты, не нуждался в посторонней помощи. Его первобытная ярость одновременно служила и защитой, уберегая от полицейских облав.

Три недели они с Торпом, сменяя друг друга, прочесывали злачные местечки, рыбные притоны и заведения, пользующиеся такой дурной славой, что сам император Нерон побрезговал бы туда зайти, чтоб утолить жажду кружкой дешевого портера. Изматывающая тяжелая охота, по сравнению с которой даже африканское сафари показалось бы необременительной прогулкой по саду.

Они нашли его, лишь вернувшись к примитивным инстинктам, сделавшись подобием диких животных. И встреча вышла на славу. Джимми-Мозги-Всмятку превзошел все их ожидания. Отчаянно сильный, отчаянно быстрый, со своей смертоносной палицей в руке, он двигался, как молодой ягуар, – притом что в животе и груди у него сидела дюжина револьверных пуль.

Это существо более не было человеком, Левиафан причастил его своей проклятой кровью, устроив в свиту из прочих отродий и чудовищ. Щеки у него лопнули, зубы выдвинулись далеко вперед, сросшись в тупую крокодилью пасть, волосы превратились в клочья окровавленной шерсти, а глаза... Позднее, вспоминая эту встречу, Лэйд ощущал колючую дрожь в желудке. И вовсе не потому, что в тот раз они с Торпом оказались так близко к смерти, что могли бы по-приятельски пожать ей руку. Потому, что он помнил эти глаза, кроваво-красные, забранные сросшимися прозрачными веками, в которых животная злоба бурлила в смеси с человеческим отчаяньем.

Он не выбирал для себя такой судьбы, понял Лэйд, пытаясь перезарядить бесполезный револьвер. Несчастный Джимми просто пытался бороться с островом, используя силу и гнев, не подозревая, до чего легко Он способен обратить всякое оружие против его хозяина. Ему просто не попался в свое время человек со спасительной книгой в руках...

Джимми, хоть сам и захлебывался кровью, вцепился в Торпа так, что у того затрещали позвонки. Монстр, конечно, раздавил бы его, как муху, если бы Торп, наполовину задохнувшись, не ткнул противника перочинным ножом в горло. Чертовски опасная передряга, из которой они оба выбрались потрепанными и судорожно дышащими, как бродячие псы после драки. А сколько таких историй еще было, сколько имен...

Уильям Генри Уитворт, погубивший семь человек на острове Уайт и бежавший от правосудия на дрянной лодчонке. Превратился в паукообразную тварь, полную смертоносного яда, которая едва не сожрала набитый пассажирами омнибус.

Сэмюель Дерби из Манчестера, в гневе перебивший полдюжины собутыльников, тоже бежал и тоже не заметил беззвучно клацнувших челюстей Левиафана. В Новом Бангоре нашел себе прибыльное дело – подливал зазевавшемуся собутыльнику в пиво порцию сильнейшего рыбьего жира, а когда тот начинал задыхаться, покрываясь чешуей, отводил в подворотню и душил удавкой – отчаянно скользкий и ловкий джентльмен.

Фрэнк Тэйлор, добропорядочный житель Лондона, – восемь убийств и семь изнасилований за душой, Фредрик Холл – шесть, Питер Хэд – орудовал при помощи охотничьего ружья, заряженного рубленой картечью...

Убийцы, вымогатели, воры, мошенники... Незадачливые гости Левиафана, которые, столкнувшись с Его страшной сущностью, не смогли удержать под контролем собственный разум. Сломались, превратившись из Его узников в одержимые безумными и страшными побуждениями игрушки.

Десятки, сотни имен...

А ведь среди этих имен могло бы значиться еще одно – Лэйд Лайвстоун.

Это я мог метаться по узким темным переулкам с грудью, полной нечеловеческой тоски и дроби, подумал Лэйд, ощущая тягучую изжогу. Это я мог отчаянно скрежетать зубами, чувствуя приближающуюся смерть. Это в мои глаза, полные звериной злости и человеческого отчаяния, мог заглядывать какой-нибудь охотник, осторожно подступающий с ружьем в онемевших руках...

Но мистер Бенджамин Торп, уважаемый в Миддлдэке бакалейщик, поддавшись порыву жалости, подарил эту книжонку человеку, разум которого разъедал Левиафан, проявил милосердие, не свойственное каторжникам. Старый мудрый пленник, подточенный временем, но все еще с ясным умом, протянул руку помощи своему молодому собрату по несчастью, слепо грызущему в ярости цепь.

Книга...

Помню, как швырнул эту дрянную книжонку ему в лицо, помню, что чувствовал в этот момент и что сказал, – память, чертовка, сохранила и это. Помню, как скалился от ярости, едва сдерживая желание наброситься на него с кулаками. Пес, издыхающий от бешенства посреди улицы?.. Черт, я и чувствовал себя так же.

Новый Бангор не видывал людей, менее похожих друг на друга, чем мы с Торпом. Мы были как Кассий и Марк Антоний, Линтон и Хитклиф, Мэри и Лидия^[22]. Мы являли собой столь разительный контраст, что мальчишка зеленщика, впервые увидав нас вместе, более не называл иначе чем «Дон Квихот и мистер Пончо». В ту пору синематограф как раз крутил «Дон Кихота» Люсьена Нонге, а парень, видать, умел считать пучки сельдерея получше, чем читать...

Торп был худощав и поджар, как хорошая борзая, ни единой унции лишнего веса – меня мог бы назвать стройным только мой портной, и то это обыкновенно стоило мне шиллинга сверху. Торп был высок, настолько, что я иногда в шутку спрашивал его, не видать ли там наверху мистера Стэнли Спенсера^[23], прогуливающегося среди облаков. Торп с достоинством отвечал, что для человека вроде меня стратосфера, должно быть, начинается уже на уровне каминной полки.

Торп был изящен, даже когда не желал этого, – утерянный в веках секрет георгианской эпохи. Даже в потасканном рубище китобоя с плеча капитана Ахава он выглядел бы точно франт с обложки журнала мод. Я... Что ж, человеку, осмелившемуся назвать Лэйда Лайвстоуна элегантным, я никогда не одолжил бы даже фартинга – такой человек мог быть только прожженным лжецом.

Торп был джентльменом до кончиков отполированных ногтей. Я – диким тигром, которого заставили облачиться в костюм, но не отучили хлестать хвостом налево и направо. Торп был хладнокровен во время охоты и невозмутим, как вздымающийся из моря утес. Я легко впадал в раж и действовал скорее инстинктами, чем разумом. Мы были двумя каторжниками, настолько непохожими друг на друга, насколько вообще могут быть несхожи два человека. Но он протянул мне чертову книжку и...

Убедившись, что он убрался, я раскрыл ее – собирался изорвать в клочья и швырнуть в море. Но... Мой глаз споткнулся, зацепившись за строчку, а минутой спустя я уже упоенно читал какой-то рецепт – кажется, это были крокеты из омаров.

«Читай, пока не зарябит в глазах! Читай до головокружения! Читай, пока не ощутишь твердую почву под своим рассудком и не почувствуешь, как к тебе возвращается здравомыслие!..»

Я никогда особо не любил крокеты из омаров и при случае всегда делал выбор в пользу тефтелей или бифштекса, но тут... Я прочел рецепт так пристально, словно мне предстояло держать экзамен по этой науке или быть посвященным в сан епископа Омарово-крокетной Церкви.

Следом – рецепт лестерширского пирога со свининой и вишневого крамбла. Чайного сэндвича – ничего сложного, как оказалось, пшеничный хлеб с тонким слоем масла, ветчина с горчицей, кресс-салат – и пудинга с говядиной. Я читал упоенно, забыв обо всем, и не потому, что умирал с голоду. Эта книга дала мне возможность вспомнить, что мир не заканчивается Новым Бангором. Что где-то, пусть в тысячах световых лет от меня, существует реальный мир, Лондон, люди, которые пичкают друг друга чайными сэндвичами и жить не могут без лестерширского пирога. Что, если смешать пять унций растопленного сливочного масла, три унции воды и одно яйцо, получишь тесто для душистых корнуэльских пирожков с картошкой, а не гамму до-бемоль мажор, запах прошлогоднего Рождества или призрак Горацио Нельсона...

Левиафан проиграл в тот день, Он не получил моей души, она целиком и полностью принадлежала мистеру Хиггсу. Но прошло еще чертовски много времени – лет пять, не меньше, – прежде чем чудной джентльмен в габардиновом костюме вновь появился в моей жизни, одарив еще одной милостью. Взяв меня к себе в ученики.

– Что мистер Хиггс считает по этому поводу?

Торп улыбался, благодушно глядя на «Большую поваренную книгу Хиггса». Лэйду ничего не оставалось, кроме как протянуть руку, привычно открыв потрепанную книгу на случайном месте, – прием, который он часто использовал, сам того не замечая.

«...Если вы ощущаете беспокойство и тревогу, подступаясь к шницелю по-венски, тут нет ничего предосудительного. Это сложное и опасное мероприятие, быть может не такое опасное, как охота на львов, однако способное погрузить в беспокойство даже выдержанного, уверенного в себе человека».

– Что там?

Лэйд улыбнулся, закрывая книгу.

– Премилый рецепт песочного кекса. Спасибо тебе, Бенджи.

Серые глаза Торпа моргнули, на миг напомнив Лэйду фонари, мигающие за окном.

– За книгу?

– За книгу. За то, что долгие годы терпел меня, вбивая в голову крохи науки. За то, что сделал своим компаньоном, предоставив тихую гавань в тот момент, когда она стала мне жизненно необходима. И... – Лэйд потянулся к бутылке с вином. – И за то, что ты, наконец, соизволил причалить к родным берегам, заглянув к нам в Хукахука. Не выпить ли нам в честь этого? Я запасся твоим любимым вином, как чувствовал, что ты придешь!

– С удовольствием!

Не пытаясь подражать вышколенным официантам с их обезьяньей грацией, Лэйд неспешно открыл бутылку с вином и наполнил два бокала. Цвет у пино-нуар был изысканный, того оттенка грозового неба, который бывает лишь на закате и который делает вино похожим на артериальную кровь.

– За нас, Бенджи! За охотников на Левиафана! Талли-хо^[24]!

– Талли-хо, Лэйд!

Глава 2

Вино оказалось сносным. Лишенное сладости, любимой невеждами, ничего не смыслящими в хорошем вине, в меру насыщенное, в меру прохладное, оно никак не дотягивало до той амброзии, что подавали в «Эгерии», но было на голову выше уксуса, именуемого вином в «Глупой Утке». Лэйд не без удовольствия сделал несколько глотков. Недурно. Если бы не землистый привкус да легкий осадок, немного похрустывающий на зубах... А может, это его собственная глотка сделалась настолько сухой, что с трудом воспринимает сложные букеты? Что ж, если судьбой тебе определено быть обычным бакалейщиком, нет смысла корчить из себя знатока и ценителя вин...

Торп, едва пригубив, поднял бокал за ножку и принялся рассеянно крутить перед глазами, разглядывая переливающуюся жидкость. Будто в самом деле надеялся увидеть за багряными волнами крохотного распростершего щупальца властителя вод, пойманного в прозрачный хрусталь.

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание – не такое неловкое, что само собой возникает в обществе плохо знакомых людей, неудобное и колючее, как дешевый шерстяной пиджак, а уважительное и спокойное. Молчание двух старых приятелей, которые никуда не спешат и не видят необходимости понукать друг друга.

Время от времени оно нарушалось протяжным скрипом, доносящимся из прихожей, – это изгнанный из кабинета Диоген, борясь со скукой, бродил из угла в угол, время от времени останавливаясь, чтоб изрыгнуть из себя очередной кусок Диккенса:

– Маркиз! В тот день, когда нас призовут на суд, дать ответ за наши дела, я заставлю вас и весь ваш проклятый род до последнего отпрыска ответить за все вами сделанное. Я мечу вас этим кровавым крестом, в знак того, что вы не уйдете от суда. И брат ваш, худший из вашего злодейского рода, ответит за то, что он сделал. Я мечу и его этим кровавым крестом и клянусь, что он не уйдет от суда!..

Лэйд уже подумывал, не унять ли его страсть к декламации при помощи кочана капусты, оказавшегося под рукой, когда Торп, качнув сухой спиной, внезапно заговорил:

– Ну и как тут дела в мое отсутствие?

Лэйд, мысленно поморщившись, сделал еще глоток.

– Наша старая шаланда порядком наглоталась воды, если ты об этом, но пока еще как будто не собирается пойти на дно. После мартовской ревизии не можем найти восемь пенсов – эти мерзавцы словно сквозь землю провалились, но рано или поздно я докопаюсь до правды. Мука в этом месяце идет не очень, а вот чай не успеваю упаковывать, верно придется заказать еще фунтов десять. Векселя Вудроу пока еще удается сбывать, но я теряю на каждом по шиллингу, кроме того...

Торп мягко покачал головой.

– Я благодарен за то, что ты сохранил на плаву нашу старую посудину, уверен, это был чертовски непростой труд, но ты же знаешь, что я спрашивал не об этом.

Лэйд с удовольствием откинулся на спинку кресла, изобразив на лице сварливую гримасу.

– Ты словно мистер Одиссей, зашедший в гостиную в изодранной дорожной тунике и невозмутимо спрашивающий у миссис Пенелопы, какие новости были за последнее время, пока он прошвырнулся в Трою за свежей газетой! Это Новый Бангор, Бенджи, здесь всегда что-нибудь случается. Обыкновенно что-нибудь такое, что способно свести с ума здравомыслящего джентльмена средних лет, будь он хоть самым упорным материалистом на свете.

Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского. Мягкое, немного продавленное, оно так и манило откинуться, облегчив муки ноющей спины, но Торп сидел в нем прямой, как спичка.

– Ну и чем же Он балует тебя в последнее время?

Пальцами свободной руки Лэйд рассеянно выстучал по поверхности письменного стола легкое необременительное арпеджио.

– Тебе в самом деле интересно это знать или ты просто выполняешь долг всякого праздного визитера, интересуясь, как мои дела?

Торп улыбнулся.

– Дай первый ответ, если светел твой ум и все знаешь, Вафтруднир.

– Опять стишки... Чего еще ожидать? Что ж, дай подумать. Дела обстоят непросто, особенно в последние годы. Прошло то время, когда мы с тобой за целый сезон могли ухлопать пяток тварей и считать, что славно потрудились. Их стало больше, чем прежде, куда больше. Шипастые, зубастые, ядовитые, крылатые... Когда-то я в подражание тебе пытался систематизировать их по каким-то признакам, составить схемы родства, но, откровенно сказать, давно махнул на это рукой. Эти создания прут как из адского рога изобилия, какой-то чертовой распахнутой шкатулки Пандоры. Иногда я встречаю таких существ, которых прежде не мог и вообразить.

Полуседой месяц на лбу Торпа поднялся на три четверти дюйма. Вежливое удивление.

– У Танивхе, видать, рекордная кладка в этом году, его отпрыски лезут на сушу так настойчиво, словно вознамерились основать свое царство где-нибудь в Шипси или Лонг-Джоне.

Торп поскоблил пальцем безукоризненно выбритый подбородок.

– Снова плотоядные кальмары? Мы с тобой уже пережили три нашествия, и всякий раз выходили из боя с честью. Тебе нужно три галлона скипидара, внутренности морского ежа, унцию гвоздичного масла...

– Нет, – Лэйд досадливо дернул плечом, – в этот раз что-то новое. Они... сродни медузам. Издалека можно принять за человека в плаще, но это лишь защитный покров, маскировочная шкура. Под ней – полупрозрачное желевидное тело и чертова куча ядовитых щупалец. Даже малейшее прикосновение к коже абсолютно смертельно. Я видел джентльмена, которого едва задело таким, – он побагровел и лопнул у меня на глазах, точно перезревшая виноградина.

Торп нахмурился, выпрямившись в кресле, отчего его тело, казалось, заострилось еще больше, мгновенно потеряв еще пять-шесть фунтов.

– Я даже не...

– Шугские обезьяны давно уже не те шебутные безобразники, что ты помнишь, способные разве что стянуть с подоконника остывающий пирог или умыкнуть у зазевавшегося джентльмена блестящие часы. Они здорово обжились в городе, и теперь с наступлением темноты выходят на охоту. Позавчера они разорвали на клочки полицейского. Может, позарились на его начищенную медную кокарду, а может, просто проверяют свою силу. Знаешь, как они нынче охотятся? Они навострились делать силки из бечевок, в которые вплетают бритвенные лезвия и осколки стекла. Набрасывают эту снасть на прохожего и вздергивают наверх. Весьма варварский метод, согласись, и я все еще не нашел на них управу.

– Весьма... неприятно.

– Время от времени позабавиться в город являются многоголовые эттины. Эти тупы как пробки, но как прикажешь справиться с существом, которое без проблем выдерживает попадание из крупнокалиберного ружья и обладает достаточной силой, чтобы раздавить в своих объятьях омнибус? А ведь еще есть стриксы, гриндилы, акефалы...

– Глупый надеется смерти не встретить, коль битв избегает... – пробормотал Торп, покачивая головой. – Я учил тебя справляться с такими тварями, и, судя по тому, что ты все еще жив, наука пошла тебе во благо.

– Ты многому учил меня, Бенджи. Но ты сам знаешь, Его выдумка неистощима. Иногда мне кажется, Он без устали плодит новых чудовищ, только бы проверить мой предел прочности. А порой я думаю, что Он чертовски близок к цели... Тебе когда-нибудь приходилось встречать Хеффалумпа?

– Хеффалумпа? – Торп приподнял сразу обе брови. – До меня доходили слухи, но чтобы лично... Нет, никогда.

– О, тебе он непременно понравился бы. Вообрази помесь носорога и гориллы, которая весит триста стоунов^[25] и обладает нравом изнывающего от ярости той-терьера. Эта зверюга способна растоптать танк, а ее хобот легко сминает вековые деревья.

– Милое создание.

– И сообразительное в придачу. Оно не совалось в город, но взялось разорять лагеря контрабандистов-полли. Налетало в ночи, точно взбесившийся бульдозер, давило ногами зазевавшихся людей, разрывало хоботом, а мертвецов утаскивало в джунгли, чтобы там не спеша дробить их зубами, высасывая костный мозг.

Торп хмыкнул.

– Унция толченого стекла, три унции сухой календулы, капля венозной крови...

– Я знаю твои методы, Бенджи, и всегда держу их в уме. Но иногда простые средства – самые действенные.

– Да ну?

– Я распорядился выкопать на опушке яму глубиной в восемь футов и залить ее горячей смолой. Сверху уложили легкий деревянный настил, поверх него я поставил набитое сеном чучело, которому пожертвовал свой плащ. Хеффалумп, конечно, не смог игнорировать такое изысканное приглашение к ужину. Бросился на чучело, чтобы растерзать, но провалился в яму. Господи, ну и кричал же он!.. А издох только к утру, несмотря на то, что я всадил в него две дюжины пуль из штуцера, – захлебнулся в чертовой смоле...

Торп внимательно слушал, потом одобрительно кивнул головой.

– Неплохо сработано. Я сам не справился бы лучше.

Лэйд вздохнул, устраивая Хиггса на прежнем месте, заботливо, как мать устраивает младенца в колыбели.

Ложь, Бенджи, подумал он. Ты просто щадишь самолюбие старого тигра. Ты сделал бы эту работу куда лучше. Быстрее, чище, аккуратнее. Я ведь помню, как ты справлялся с Его порождениями в тех случаях, когда увещевания теряли силу и приходилось снимать оружие со стены. Ты никогда не мучился неуверенностью и страхом, в отличие от меня. Всегда безукоризненно одетый, доброжелательный, мягкий, ты в одно-единственное мгновение преображался из благообразного викторианского джентльмена в хладнокровного тореадора со шпагой в руках – и я не помню случаев, чтобы тебе требовалось наносить второй удар.

Господи, как же я завидовал тебе в ту пору!

Искусство охотника, выглядевшее в твоих руках элегантным, как хирургический ланцет, в моих делалось грубым, непослушным и увечащим. Твои методы, неизменно аккуратные, почти изящные, не шли ни в какое сравнение с моими, несмотря на то, что я старательно постигал под твоим руководством новую для себя науку.

Черт возьми, это был долгий, очень долгий путь, еще более сложный, чем экспедиция Стенли и Ливингстона по кишащим опасностями танзанийским джунглям.

Не раз и не два я заявлялся на порог твоей лавки под утро, при этом выглядел так, будто побывал на сервированном для аллигаторов закусочном столике. Растерзанный, в лохмотьях, истекающий кровью и бессильной злобой... Тебе обыкновенно хватало одного взгляда, чтобы все понять. «Неудачная ночка, Лэйд?» – невозмутимо спрашивал ты, приподнимая полуседую бровь. «Да, – говорил я, лязгая зубами, – неважная». Ты никогда не корил меня, не насмешничал, не обращался так, как принято с недалеким подмастерьем. Вместо этого ты отставлял чашку недопитого чая, поднимался, надевал плащ, брал в руки трость – и все делал сам. Безукоризненно чисто. С той легкостью, которая мне тогда казалась почти пренебрежительной.

На южной оконечности острова обосновалась стая веспертидов, смертоносных отродий, являвших собой плод противоестественного союза человека и летучей мыши. Днем они спали в гнезде, а ночью, свистя и улюлюкая, набрасывались на деревни полли. Они разоряли тростниковые хижины, будто те были сделаны из рисовой бумаги, и утаскивали воющих от ужаса жертв в небо, зачастую разрывая прямо в воздухе, упоенно воркуя друг с другом в свете луны и пожирая окровавленные потроха. Из человеческих костей, обсосанных до сахарной белизны, они сооружали изысканные украшения, кулоны и подвески, а черепа, исписанные непристойностями и набитые навозом, хихикая, подкидывали кому-нибудь на порог.

Я потратил три ночи и расправился с двумя тварями, едва не лишившись глаз и сломав ногу. Ты истребил все гнездовье, потратив едва ли более трех часов, – при помощи химического карандаша, старого желудя и серебряного наперстка.

Незадолго перед этим ты самолично уничтожил поселение акефалов, плотоядных тварей, лишенных головы, однако обладающих полной зубов пастью на торсе, делающих их похожими на смертоносных сухопутных акул. Я видел это поселение издалека, и – черт возьми! – я бы не сунулся туда, даже если бы за моей спиной был полк королевской морской пехоты с ручными картечницами. А ты сунулся – когда сделалось ясно, что уговоры бесполезны, – и истребил их, без жалости, но и без злорадства, в считаные часы, оставив лишь груду мертвых тел, дотлевающих в огромном кострище.

Ты был легендой этого города, Бенджи, задолго до того, как мне самому предстояло сделаться Бангорским Тигром, легендой куда более красивой и звучной, чем мне суждено когда-либо стать. Не потому, что ты был силен и не знал равных в схватке, – здесь всегда хватало охотников, ловко орудующих шпагой и револьвером. Не потому, что обладал сверхъестественным чутьем или удачей – встречались здесь и такие уникумы, которым благоволила судьба. Нет, если ты чем и заслужил безмерное уважение Нового Бангора, так это тем, что в любых обстоятельствах оставался джентльменом.

Ты не искал драки, но никогда не отступал прочь, видя, что она неминуема. Ты не стремился причинять боль, но, если это становилось единственным выходом, делал это быстро и милосердно, как врач. Ты проливал чужую кровь, и обильно, но в то же время не боялся расплачиваться своей собственной, если в этом возникала необходимость, и, надо думать, легко мог бы отдать ее всю до капли во имя благородной цели.

Я ведь помню ту девчонку, с которой ты возился. Многие другие не помнят, и немудрено – разглядишь ли ее крохотную фигурку за вереницей страшных чудовищ, которых ты уничтожил или обратил в бегство... Но я отчетливо помню.

Соседская девчонка, дочка миссис Хаффт, украсила волосы веточкой клиантуса с пунцовыми цветами в виде миниатюрных сердец, позабыв про все предостережения. Это растение выглядит невинно, даже мило, но полли не случайно опасаются даже прикасаться к нему, считая величайшим из табу. Тем же днем к вечеру у нее разболелась голова, начался озноб и мелкая дрожь по всему телу, а ночью...

Ночью она пропала из своей спальни, вернувшись лишь под утро, перепачканная землей и чужой кровью, хохочущая, приплясывающая, жадно грызущая чье-то оторванное ухо. Она была безумна и очень опасна, связать ее удалось ценой больших жертв, и только после этого кто-то наконец сообразил послать за тобой. Миссис Хаффт рыдала, ей уже мерещились локомобили Канцелярии на мягком каучуковом ходу, но ты с порога заставил всех вокруг заткнуться и успокоиться. «Дело ясное, – сообщил ты, открывая саквояж, инструменты в котором лежали с медицинской аккуратностью. – Кикокико. Это злокозненный дух, живущий в цветах клиантуса, он проникает через ухо в мозг человека и завладевает его рассудком. Случай скверный, много времени упущено, но...»

Ты больше не стал ничего объяснять. Сел возле постели девочки и три следующих дня не отходил от нее ни на шаг. Ты смачивал ее лоб какими-то зельями, бормотал молитвы на неизвестных мне языках, делал самому себе кровопускания при помощи перочинного ножа – злобному духу требовалась теплая кровь, тебе приходилось давать ему свою собственную, чтоб он не разъярился и не навредил ребенку.

К исходу третьего дня ты сам напоминал живой труп. Едва шевелящийся, бледный, как бумага, ты, должно быть, отдал ей почти все, что было в твоих жилах. Я попытался тебя увести, но, обескровленный, ты сопротивлялся так неистово, как не сопротивлялся самым отъявленным Его кошмарам. Ты не хотел уходить, ты собирался остаться и продолжать битву. Ты еще не знал, что битва проиграна, девчонка уже мертва – не пережила последней ночи.

Она была обречена с самого начала – я понял это уже после, изучая кикокико и их охотничьи повадки. Ты знал, что шансов спасти ее нет, но все равно взялся. Мало того – мне пришлось силой вытаскивать тебя прочь, а ты сопротивлялся, хотя сам бы полумертв, и...

Чертов Бенджамин Торп, владелец бакалейной лавки, последний охотник-джентльмен в своем роде.

Что теперь скрывать, я завидовал. Чем больше я наблюдал за твоими приемами, надеясь перенять их и приспособить под свои грубые неумелые руки, тем больше отдавал себе отчет в том, что это невозможно, как невозможно неуклюжему животному сделаться легким и проворным, как птица. В тех кругах, в которые добропорядочные граждане стараются не совать носа и которые за глаза именуют оккультными, мы оба в свое время сделались не последними людьми, вот только относились к нам чертовски по-разному.

На меня опасливо косились, как на тигра, смеха ради напялившего человеческую одежду, тебя боготворили, распахивая все двери. Мои советы выслушивали безо всякого энтузиазма, норовя нарушить при удобном случае, если я не подкреплял их пугающим рыком, твоим благоговейно внимали. На этих дрянных улицах, сотканных Левиафаном из частиц нематериального, я всегда оставался опасным, грубым, непредсказуемым животным, в то время как ты шествовал с необъяснимым изяществом и тактом.

Не знаю, что ты разглядел под моей грязной шкурой, когда принял в ученики, но ты оказал мне милость, благодаря которой Лэйд Лайвстоун не выжил из ума, не рехнулся, не наложил на себя руки, а существует и по сей день, двадцать пять лет спустя.

Ты был толковым учителем, из числа тех, что готовы вечно повторять одно и то же, загоняя живительные знания в дубовые головы школяров, да только я, видно, был не лучшим учеником. Я усердно трудился, пытаясь при помощи бесконечных штудий совладать с этой новой для меня наукой, вознамерившейся как будто соединить в себе тысячи прочих, но мои успехи были так жалки, что стыдно и вспоминать. Я путал туреху с тупуа или танифа, я быстро забывал эзотерические письмена, которые ты заставлял зубрить, я не мог разобраться с названиями трав и безнадежно проигрывал в битве с маорийским наречием. Твоя наука оказалась слишком сложна для меня.

Когда имеешь дело с хакатури, надо остерегаться не только зубов и шипов, но и слюны – она зачастую ядовита. Туреху могут прикидываться невидимыми, но их контуры различимы, если смотреть после полудня сквозь желтое стекло. Эттин способен раздавить тебя одной ногой, но его подколенные артерии расположены так близко к коже, что можно проткнуть трехдюймовым ножом...

Постепенно – очень медленно – я стал учиться. Во мне не было ни на драхму таланта, но тигриное упрямство сделало свое дело, а бурлящая злость, едва было меня не погубившая, стала превосходным топливом. Я не был умен, никогда не испытывал любви к наукам, особенно таким, но я был упорен, и это упорство, пусть и не сразу, начало приносить плоды. Если раньше Торп лишь сокрушенно качал головой, оценивая мои успехи, с течением времени он стал отдавать мне должное.

Черт, у меня получалось!

Дюллахан^[26] может настичь тебя, даже если ты мчишься на локомобиле со скоростью сто миль в час, и подавно глупо прятаться от него за закрытыми дверьми, но он не в силах смотреть на циферблат часов, кроме того, делается слеп в сумерках. Кобольды разорвут тебя на части, если обнаружат у тебя во рту золотой зуб, но нипочем не тронут, если у тебя в руке будет ивовый прут и шагать ты будешь боком. Змеелюди никогда не нападают стаей больше четырех особей...

Непослушные материи мал-помалу стали подчиняться, мне уже удавалось создавать простые амулеты, не грозящие оторвать пальцы, и разбирать полинезийские письмена, вычленяя некоторый смысл. Я находил своеобразную красоту в дикарских заклинаниях, прежде казавшихся тарабарщиной, а кроссарианские ритуалы больше не вызывали во мне омерзения.

Киновиты отвратительны внешне, они шьют одежду из человеческой кожи, которую украшают брошками из серебра и стали, но они действуют по строгому протоколу, оставляющему жертве лазейки для спасения. Троодоны – безмозглые двуногие ящерицы с куцым, как у всех пресмыкающихся, рассудком, от них можно спастись на дереве или при помощи огня.

Увы, чем больше я узнавал из этих противоестественных и отвратительных наук, тем сильнее ощущал, как внутри меня растет не удовлетворение, но страх. Дурацкий страх, которому я поначалу не мог даже дать названия, но который, вызревая, приобретал четкие формы.

Я больше не боялся сойти с ума, теперь я боялся другого – не успеть закончить обучение.

Ты уже в ту пору был немолод, Бенджи. Ты сохранил превосходную, как у пехотинца, выправку и здоровый цвет лица, держался с легкостью сорокалетнего, подшучивая над собственным возрастом, имел отличный аппетит, но я знал, что старые раны все больше допекают тебя, высасывая жизнь, а прожитое время делается все большим и большим спудом для твоего крепкого, но отнюдь не бессмертного тела. Мы оба знали.

Ты, верно, смирился с тем, что тебе не суждено сразить Его, смирился и с тем, что упокоишься не в родной земле, но я...

Я всякий раз испытывал ужас при мысли о твоей смерти, к которому примешивалась ощутимая толика стыда. Я все еще знал отчаянно мало. И понимал – если ты уйдешь, не передав мне всего, что знаешь сам, я так и останусь никчемным школяром, нахватавшимся поверхностных знаний. Не охотником, но беспомощным узником в Его чреве.

Эта мысль отравляла мое существование.

Я читал по четырнадцать часов в день, каждую свободную минуту донимая тебя вопросами, я беспрестанно что-то зубрил, уточнял, вымеривал и строил. Я поглощал науку жадно, как бражник – дармовую выпивку. Но чем больше я пил из этого источника, тем сильнее осознавал его истинную, чудовищную глубину. И тем сильнее изводил себя страхом.

Стоило тебе задержаться в пабе хотя бы на четверть часа после обеда, как я начинал изнывать от беспокойства, а воображение принималось рисовать картины, и такого паскудного свойства, что делалось не по себе. С какой бы скоростью я ни усваивал новые знания, их было слишком много, чтобы я мог впихнуть все в голову. Мне нужны были годы, чтобы постичь науку целиком, но не раз и не два, глядя на тебя, я думал о том, сколько времени на самом деле осталось у нас в распоряжении.

Но чем быстрее я усваивал все новые и новые порции знаний, тем отчетливее понимал, что все это – лишь легкая закуска перед основательным обедом. То, что знал про Новый Бангор ты, невозможно было одолеть за какие-нибудь месяцы, мне требовалось больше, много больше...

Элурантропы шкодливы и забавны, но всякому уважающему себя охотнику следует воспринимать их всерьез – когти этих созданий способны распороть стальную кольчугу. Килмаканги часто маскируются под детей, но, если день не солнечный, их выдают глаза, горящие желтым дьявольским огнем, и острые зубы. Ваируа – живые мертвецы, не похороненные должным образом и не обретшие покоя, обреченные вечно приходить в дом своего обидчика, но они, по счастью, уязвимы для серебра, кроме того...

Я даже не помню, откуда взялась эта мысль. Должно быть, некоторое время она вызревала, как семя в плодородной почве, в непроглядных глубинах моего подсознания. Мысль была никчемная, дурацкая, глупая, но отмахнуться от нее я не мог. Это была не чужая мысль, залезшая в голову, она была моей собственной и оттого вдвойне отвратительной. Я подумал, отчего бы не...

* * *

Губы на бледном лице Торпа шевельнулись, но Лэйд слишком поздно это заметил – нахлынувшие воспоминания увлекли мощным потоком, точно ком белья в огромном стиральном чане, и требовалось некоторое время, чтобы вернуться в ту реальность, где он сидит за столом напротив человека в мятом габардиновом костюме с серыми, как порох, глазами.

– Ты что-то сказал, Бенджи? – Лэйд потер лоб, изображая смущение. – Кажется, я немного...

– Отдался во власть воспоминаний? – Торп благодушно улыбнулся. – Цени их, Лэйд. С возрастом твоя память все больше будет походить на вороватую горничную, которая норовит стащить некоторые воспоминания и засунуть их Бог знает в какой сундук. Вероятно, долгие путешествия скверно воздействуют на память, а я уже очень давно в пути... Я спрашивал, чем еще старина Левиафан балует вас в последнее время? Не только же чудовищами всех возможных сортов?

Лэйд рассеянно бросил в рот кусочек сыра и стал сосредоточенно его жевать, не ощущая вкуса.

– Дай подумать... На позапрошлой неделе все левши в городе вдруг переметнулись в цвинглианство^[27], а курицы принялись нестись еловыми шишками. Кроме того, восточный ветер наигрывал на всех каминных решетках в городе трэбл-джигу, и это, пожалуй, было бы даже недурно, если бы не отчетливая фальшь в соль мажоре.

– И только-то? – Торп качнул головой, не скрывая разочарования. – В наши времена такие фокусы годились только для того, чтобы немного сбить спесь с новичков, едва ступивших на остров. Ни один уважающий себя старожил даже ухом не повел бы. Ты помнишь Черный Апрель?

– Я... Кажется, нет, я...

– Славное было время. – Торп улыбнулся. – Проснувшись, мы все обнаружили, что говорим на чудном языке, от которого у многих с непривычки болели зубы, только это был не голландский, как мы сперва было подумали, а волапук^[28]. Черт, иногда мне даже недостает этого павлиньего наречия, после него славный английский язык кажется пресным, как сыр «Гаудетте»... А еще мы стали писать по-вавилонски, и это было весьма непросто, скажу я тебе. У принятой среди вавилонян шестидесятеричной клинописной системы счисления много несомненных достоинств, но заполнять с ее помощью гроссбухи – сущее мучение... Что-то еще?

Лэйд почесал в затылке.

– В прошлом месяце воробьи начали носить такие маленькие изящные галстучки из шевиота, сумма углов треугольника достигла двухсот градусов, а у огурцов появился привкус розового масла... Налить еще вина?

Торп покосился в сторону своего бокала, все еще полного практически до краев, и покачал головой.

– Не сейчас. А что до огурцов и галстучков, это все детские шалости. В Черном Апреле дамы принялись украшать себя канцелярскими чернилами, конфетти и бобовыми стеблями, а мы все разгуливали по улицам босиком – позабыли, что такое обувь и как ее надевать!

Лэйд ухмыльнулся.

– Ну, если ты думаешь, что сможешь перебить мою карту... В прошлом месяце мы потеряли четверги.

В серых глазах Торпа мелькнуло удивление.

– В каком это смысле – потеряли? Ведь четверг, позволь заметить, это не вареное яйцо и не пенни из кармана.

– Понятия не имею, – беспечно отозвался Лэйд, отправляя в рот еще кусок сыра. – Только все четверги на острове вдруг пропали. Все до единого. Ужасно глупая ситуация, конечно. Среды и пятницы остались на месте, а четверги словно канули в пропасть. Ни у кого во всем городе не осталось четверга, даже чтоб понюхать. Ну и шум тут поднялся, уж можешь представить! Полиция сбилась с ног, разыскивая их, я даже слышал, устраивали облавы в Скрэпси, – все тщетно, конечно. Поговаривали, это германские шпионы, рыщущие на острове, некоторые горячие головы даже призывали ловить их и линчевать. Другие говорили, будто это все проделки Канцелярии, – тамошние крысы, мол, издавна не в ладах с четвергами...

– А потом?

– Они вернулись, – спокойно сообщил Лэйд, откладывая сырную корку. – По правде сказать, никто даже не понял, как это произошло. Некоторые считают, будто все это нам привиделось, четверги никуда и не пропадали, другие недобро глядят на соседей, как бы подозревая их в чем-то... Я слышал, Маккензи из «Глупой Утки» даже собирается засаливать четверги впрок, с кориандром и тмином, но, как по мне, способ дурацкий, у него и пристойных-то бочек отродясь не бывало...

Торп мягко улыбнулся.

– Как неразумно. Тем более неразумно, что даже ребенку известно – ни кориандр, ни тмин не подходят для четвергов, они погубят весь вкус, здесь нужны розмарин и гвоздика.

– В общем, не удивляйся, если будешь замечать, что по четвергам люди ведут себя немного нервно, думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем этот случай забудется.

Торп поморщился.

– И ты считаешь это испытанием для разума? Старый опытный охотник лишь посмеется, не более того. Бывало, мы переживали куда более интересные и страшные времена. К примеру, жуткая эпоха безвременья, которую мы, старожилы, прозвали эпохой Анти-Бельвиль^[29]. В какой-то момент сами истоки мироздания заколебались настолько, что время, эта безмятежная река, утеряло свою линейную функцию. Ох и непросто нам было в ту пору. Я мог три года подряд натирать выходные ботинки и месяц идти от кухни к кабинету, чтобы потом за три четверти секунды прочитать весь номер «Луженой Глотки» или съесть обед. А уж во что превращались расчеты с поставщиками!.. Мы прожили эту страшную эпоху, хоть никто и не знает, сколько она длилась. Некоторые утверждают, будто полчаса, другие – семьдесят лет или около того. Я сохранил рассудок, но с тех пор, как видишь, не ношу часов – один только вид циферблата вызывает у меня головокружение... Это посерьезнее каких-то четвергов, а? А как насчет эры Беспричинности? Это были воистину черные дни, Лэйд, мой мальчик. Ткань материи оказалась возмущена настолько, что начали лопаться держащие ее струны, и все причинно-следственные связи полетели вверх тормашками в тартарары. Из-за щекотки в носу после обеда случалась страшная гроза, мы брили подмышки, чтобы избавиться от жажды, смеялись, чтобы вызвать сытость, чистили зеркала, когда ощущали усталость, и щипали себя – чтобы развлечься. А уж что мы вытворяли с устрицами! Безумие!..

– Ну, если уж ты настаиваешь... Проститутки в публичных домах Шипси в последнее время повадились метать икру.

Серые глаза Торпа приобрели цвет маренго.

– Что-что?

– Икру, – спокойно повторил Лэйд, – да, ты все понял верно. По-рыбьи. И все из-за башмака ценой в полтора шиллинга.

– Ага... – пробормотал Торп, приглаживая бровь. – Башмак... Ну тогда, верно, не обошлось без Девятерых?

– Кажется, за время отлучки ты не утратил своей дьявольской проницательности. Как догадался?

Торп шевельнулся в кресле, издав негромкий треск, и Лэйду хотелось думать, что это трещат старые пружины, а не его кости.

– Господи, Лэйд, да половина всех скверных историй в Новом Бангоре связаны с Девятью Неведомыми. С их склоками, обидами и вытекающими из них недоразумениями. Кому, как не мне, это знать? Я работал с этой публикой еще в ту пору, когда ты рыскал по острову, мечтая захватить любую посудину, чтобы убраться прочь, даже если это будет прогулочная лодка для семейных пикников.

– Ну, эта история не скверная, она скорее забавная. Этот башмак...

– Что с ним? Кого-то убили ради башмака? Кому-то проломили голову башмаком? Или...

– Нет, все куда проще. Один из рабочих Коппертауна уронил с ноги башмак. А так как работал он при домне, в отливочном цеху...

Торп встрепенулся в кресле.

– Ага... Кажется, уже начинаю догадываться.

Лэйд кивнул. Он не сомневался, что Торп просчитал всю историю от начала до конца за какие-нибудь две-три секунды, а слушает больше из вежливости, не желая прерывать рассказ своего компаньона.

– Его проклятый башмак упал точнехонько в чан с расплавом. Сущая ерунда, конечно, ни один инженер не заметил бы этого ничтожного изменения в химическом составе, но ты же знаешь Медноликого, хозяина Коппертауна...

– Я знаю Медноликого. – Торп отчего-то бросил взгляд в сторону потухшего камина, сейчас у его серых глаз был оттенок прогоревшего пепла. – Он способен окатить человека расплавленным металлом, если сочтет, что тот нарушает технологию, или раздавить его паровым прессом, если тот недостаточно почтительно относится к своей работе.

– Ну, в этот раз он не стал делать ничего такого. Просто потушил все домны разом.

– Видимо, ощутил себя оскорбленным до глубины души. Ты знаешь, как щепетильно он относится к любому мало-мальскому нарушению...

– Как бы то ни было, все литейные цеха остановились, работа в Коппертауне встала. Напрасно десятки инженеров судорожно крутили свои вентили и проверяли трубопроводы, напрасно жрецы Медноликого освящали свои тела каплями расплавленного металла и дробили пальцы ритуальными шестернями. Владыка Коппертауна удалился от дел на целый месяц, лишив цеха своего благословения.

Торп приподнял бровь.

– Надо думать, толстосумы из Коппертауна не досчитаются пары монет в этом году. Шутка ли, такой простой... Но я все еще не понимаю, что общего у этого случая с проститутками из Шипси и тем, что они... кхм...

– Мечут икру. – Лэйд улыбнулся – той улыбкой, которую держал для постоянных покупателей, но на полтона теплее. – Думаю, ты обо всем уже догадался. Едва только домны остановились, фабриканты урезали своим рабочим зарплату, оставив на хлебе и воде. А куда, позволь спросить, рабочие обычно относят свои гроши?

– В Шипси, разумеется.

Лэйд кивнул.

– Естественно. Туда, где собрано три четверти публичных домов и пабов Нового Бангора. В Шипспоттинг. Неудивительно, что в том злосчастном месяце вслед за рабочими враз погрустнели многие лавочники и трактирщики, а сильнее прочих – тамошние проститутки. Они не выписывают «Финансовых новостей», но вполне способны высчитать неутешительное торговое сальдо своего предприятия. Они рассудили так: раз поток клиентов внезапно обмелел, не время ли обратиться за помощью к патронессе Шипси – великой Аграт? Даром они, что ли, возжигают в ее честь свои грошовые свечи?

– Не самое благоразумное решение, – сдержанно заметил Торп. – Дщерь Субботы, может, и считается защитницей проституток, но это вовсе не значит, что она делает это из врожденного благородства. Насколько я могу судить, она весьма... несдержанная особа.

– Нервная сука, озлобленная на весь род людской. – Лэйд качнул головой. – Но здесь она ни при чем. Это все Танивхе.

– Отец Холодных Глубин?

– Он самый. Вся штука в том, что... Ты сам меня учил основам кроссарианских принципов, Бенджи. Прежде чем обратиться за помощью к кому-то из Девяти, не помешает задобрить его, принеся жертву. Ритуал древний, как род людской. А что могли принести в жертву несчастные шлюхи, у которых не хватало денег даже на сухари? Свои обручальные кольца?..

Торп напрягся в кресле. Внешне это почти не было заметно, он даже не шелохнулся, но его глаза вновь немного изменили оттенок. От цвета легких сумерек до цвета сырого цемента.

– Дети? Ты имеешь в виду детей?

Лэйд неохотно кивнул.

– Да. Не живых, конечно. Мертворожденных их измученными несчастными утробами. Они запечатывали тела в глиняные сосуды, заливали воском или маслом, читали свои немудреные молитвы – и отправляли в море.

– Господи помилуй! – Сухой кулак Торпа треснул по подлокотнику. – Отчего в море?

Лэйд желчно усмехнулся.

– А куда еще? Или где-нибудь в Лонг-Джоне тебе встречался склад, на котором значилось: «Хранилище для мертвых младенцев»? Несчастных отправляли в залив – десятками, сотнями, а может, и тысячами. Старина Танивхе обычно равнодушен ко всему, что происходит на суше, и хладнокровен, как глубоководный кальмар, но вообрази его негодование, когда он обнаружил, чем именно бомбардируют его царство! Нет, многие его отпрыски любят вкус человеческой плоти, особенно немного выдержанной, но подобный жест уже граничил с оскорблением. Будто ему мало утечек из порта, сырой нефти, что разливают танкеры, да ядовитой дряни, которая годами сочится из припортовых складов!..

Торп осторожно кивнул.

– Могу его понять. Старое чудовище, оскорбленное в лучших чувствах...

– Ярость Танивхе оказалась столь велика, что не помогло даже заступничество Аграт. Он проклял всех шлюх Шипспоттинга разом, не разбирая мастей и достоинств, от роскошных гетер, щеголяющих в высшем свете, до грязных девиц, которых можно снять в подворотне за пару пенсов. И вот пожалуйста – уже по меньшей мере год все проститутки Нового Бангора время от времени мечут икру...

Торп достал из кармана пиджака носовой платок – весьма несвежий, как заметил Лэйд.

– Аграт – злопамятная дама, а Танивхе – коварный древний ублюдок с разумом моллюска, – пробормотал он, вытирая лоб. – Если эти двое сцепились между собой, то надолго. Впрочем, это еще цветочки. Как-то раз, я помню, Мортлейк объявил вендетту Монзессеру, так еще неделю зарево над городом стояло ярче, чем над злосчастным Фалмутом^[30]... Помяни мое слово, Лэйд, если нашей чертовой тюрьме и суждено развалиться, то только тогда, когда невидимые губернаторы Нового Бангора вцепятся друг дружке в загривок.

– В последнее время Девятеро не причиняют проблем, от их беспокойной кроссарианской паствы куда больше хлопот. То какой-нибудь спятивший жрец вообразит себя аватаром Карнифакса, Кровоточащего Лорда, устроив безумное жертвоприношение прямо на улице, то очередной хитрец пожелает предложить сделку Монзессеру, словно не зная, чем заканчиваются такого рода соглашения...

Торп нахмурился, пряча платок обратно.

– Держись подальше от Девяти Неведомых, – посоветовал он. – Никто не знает, кем они Ему приходятся – детьми, слугами, дальними родственниками или узниками, подобно нам самим. Но одно я знаю наверняка – храни тебя Бог от того, чтобы с ними связываться, будь ты хоть трижды убежденный кроссарианец...

Лэйд усмехнулся. Быть может, немного более легкомысленно, чем стоило.

– Я – Лэйд Лайвстоун, воплощенное благоразумие Хукахука. Не беспокойся, у меня сносные отношения с Девятью и их паствой. Они не приглашают меня на рождественский ужин, не шлют открыток и не осведомляются о здоровье, но и не пытаются поджечь мне хвост, а это уже недурно. Может, потому, что я стараюсь без необходимости не лезть на их территорию и...

Он невольно осекся, поймав взгляд компаньона. В этот раз глаза Бенджамина Торпа напоминали прохладный серый гранит.

– Само благоразумие, значит? И это говорит мне человек, развязавший войну с целым орденом?

* * *

Лэйд, собиравшийся запустить пальцы в банку с маринованными грибами, замер на месте.

Как глупо, подумал он, досадуя на себя, – Бенджи поймал меня врасплох и сделал это так неожиданно и ловко, что на моем лице в эту минуту наверняка написано до крайности нелепое выражение.

Черт. Лэйд мгновенно утратил и так невеликий аппетит.

Следовало предвидеть это.

Никто в Новом Бангоре не знал, каким образом информация стекается к Торпу, никто и не пытался в этом разобраться. Компаньон Лэйда не сбивал ног, переворачивая вверх дном город, не содержал на жаловании репортеров и тайных сыщиков, не имел сложно устроенной сети осведомителей, однако... Однако в какой-то момент все, что необходимо было знать, становилось ему известно, вот и все.

– Копченый хек! – пробормотал Лэйд, не скрывая досады. – Ты-то откуда знаешь? Или об этом уже пишут в газетах? В каком это разделе, хотел бы я знать?

– В разделе светской хроники. – Торп улыбнулся, но улыбка показалась Лэйду немного прохладной, может, потому, что его глаза сейчас напоминали обточенные водой гранитные камни, лежащие на дне прохладного ручья. – У этого острова нет от меня тайн, мой мальчик. Значит, стоило мне отлучиться из города, как ты решил устроить небольшую войну? Добро еще с другой бакалейной лавкой или зеленщиком, но с целым религиозным орденом?.. Превосходно, что ты сохранил достаточно пыла и рвения, чтобы вести боевые действия. Я с удовольствием бы послушал об их ходе, если ты не возражаешь. Надеюсь, твои успехи выше, чем у генерала Джорджа Коли^[31]?

Торп не выглядел ни раздраженным, ни раздосадованным, ни даже смущенным. Пожалуй, он выглядел бы даже расслабленным, если бы его тело занимало чуть более естественное положение в кресле. А ведь, пожалуй, менее выдержанный человек на его месте уже принялся бы нервно мерить шагами кабинет...

Лэйд со вздохом отставил в сторону банку с закуской.

Он не позволял себе забывать, что за щегольским габардином, немного потертым на локтях, и сардонической усмешкой Торпа скрывается хладнокровный охотник с разумом острым и пронзительным, как рапира из закаленной легированной стали. Человек, хладнокровие которого давно вошло в легенды – пугающие и странные, которые изредка рассказывают друг другу люди в Новом Бангоре, убедившись, что рядом нет лишних ушей.

К примеру, тот случай с морлоками...

Однажды Бенджамин Торп, возвращаясь ночью из Скрэпси, быть может, впервые в жизни утратил свойственную ему осторожность и провалился в гнездо морлоков. Эти места сродни муравейникам, их сложно устроенные галереи и переходы могут тянуться на целые мили под землей, свиваясь в узоры, от которых человеческий глазомер, привыкший к естественным пропорциям и углам, начинает сбоить, а чувство направления быстро отказывает. Но самое неприятное в гнездах морлоков – это их хозяева.

Серые, обтянутые сухой кожей, с несоразмерно длинными конечностями, заканчивающимися грубыми, как у кротов, когтями, эти существа умеют передвигаться в своих тоннелях с умопомрачительной ловкостью, мало того, совершенно беззвучно – чертовы смертоносные подземные пауки. Их огромные кроваво-алые глаза, похожие на открытые язвы, совершенно слепы, но им не требуется зрение, чтобы разорвать в клочья даже вооруженного до зубов охотника, неосмотрительно сунувшегося к ним в гости. И уж подавно это не мешает им охотиться на ночных улицах, подкарауливая зазевавшихся прохожих и утаскивая их, полузадушенных, в свое подземное логово.

Они обладают острым слухом, способным уловить шевеление жука в траве, а их дьявольское обоняние позволяет ощущать запах человеческого страха подобно тому, как акула за много миль чует растворенную в воде каплю крови.

Морлоки... Одни из самых омерзительных тварей, созданных Им, и одни из самых смертоносных. Лэйду приходилось сталкиваться с ними всего несколько раз, и в ста процентах случаев, немного придя в себя, он утверждался в мысли, что был как никогда близок к смерти. Если бы тварей было хотя бы на одну больше, если бы он на половину секунды промедлил, если бы...

Любой другой на месте Торпа, угодив в гнездо морлоков, запаниковал бы и быстро нашел свой конец. Любой другой, но только не Бенджамин Торп, владелец бакалейной лавки, седой охотник на Левиафана и любитель странных стихов. У него не было револьвера, не было даже подходящих случаю амулетов, один лишь коробок спичек и спрятанная в трости шпага. А еще – хладнокровие, которое неизменно оставалось при нем, даже в тех случаях, когда он отдавал в стирку свой щегольский габардиновый костюм.

Морлоки не чувствовали его – сердце Торпа стучало неспешно и размеренно, не сбиваясь на лихорадочный стук, по которому они привыкли находить добычу, а поры не испускали знакомого им запаха страха. Невидимый для подземных чудовищ, он блуждал по логову морлоков всю ночь напролет, переколол по меньшей мере две дюжины тварей, отыскал выход – и на рассвете как ни в чем не бывало явился отпирать лавку. Если бы не перепачканные землей колени, можно было подумать, что он провел ночь за партией в бридж.

Бенджамин Торп не походил внешне ни на Джеймса Кука, ни на Генри Мортона Стэнли, ни на прочих неистовых и бесстрашных исследователей, охотников, военачальников и авантюристов, стяжавших Британии ее заслуженную славу. Если он на кого и походил, так это на добропорядочного бакалейщика, но едва ли Левиафан мог похвастать, что сумел хотя бы раз напугать его. Стальной человек, стократ более крепкий, чем хваленая гарвеевская закаленная сталь, которая идет на обшивку линкоров.

«Левиафан – великий мастер вытащить из души все самое низменное, – пояснил Торп как-то раз, когда Лэйду вздумалось завести об этом разговор. – Некоторые Его обличья вполне способны свести с ума даже многое повидавшего человека. Но я лицезрел их так часто, что, пожалуй, выработал своего рода иммунитет. Не думаю, что Он в силах по-настоящему напугать меня. Единственное, что меня пугает, – участь сделаться частью этого кошмара, но здесь Он надо мной не властен. Я Его узник, но никогда не сделаюсь Его соучастником. Сколько бы лет мне ни осталось здесь провести, я никогда не стану частью Нового Бангора».

Лэйд со вздохом отхлебнул вина, стараясь унять колыхнувшееся на дне души раздражение.

– Это не война, Бенджи. По крайней мере, не та война, где палят пушки, а огромные дредноуты сшибаются между собой, унося в бездну моряков. Скорее та, где старые склочные соседи мажут друг дружке дверные ручки дегтем. Нас с Вудманом сложно заподозрить в симпатии, это верно, но и за револьверы мы хвататься не спешим.

– Кто такой этот Вудман?

Лэйд мысленно вздохнул. Бенджамин Торп был великим мастером обходных маневров, при необходимости он мог три четверти часа кряду обсуждать тон галстука, подбираясь к интересующим его вещам. Но если он задавал прямой вопрос, лучше было отвечать сразу, не испытывая его терпения.

– Роберт Уильям Вудман, – неохотно произнес Лэйд, – оккультный специалист и метафизик. А еще – самовлюбленный болван, но последнее едва ли значится на его визитной карточке.

– Роберт?

– Так я и сказал.

– Я имел в виду...

– Не Оберт. Он не дитя Нового Бангора, а такой же узник, как мы с тобой. Прибыл на остров года четыре тому назад, имея из багажа один только саквояж. В нем не нашлось бы ни единой пары чистого белья, ни чайной ложки, ни даже бритвы, зато он был битком набит титулами и регалиями. Черт, послушай сам! Великий Меченосец Объединенной ложи Англии, старший субстанциальный маг в Обществе розенкрейцеров, освобожденный адепт храма Исиды-Урании в культе Жертвенного Колоса, жрец гнозиса в ордене Золотого Солнца, доктор каббалы в Ордене Fraternitas Noctis Obscurae, первосвященник Авиньонского общества, серебряный аббат во «Всеблагом Минотавре»... Черт, я сотру язык до кости, прежде чем перечислю половину его титулов!

Торп уважительно склонил голову.

– Ого. И в самом деле внушительная коллекция. Не удивлюсь, если этот человек сбежал в Новый Бангор только для того, чтобы не платить членских взносов во все эти достойные организации.

Лэйд едва не ухмыльнулся в ответ.

Бенджамин Торп никогда не сорил остротами, полагая, что зубоскальство недостойно джентльмена, однако обладал отменным чувством юмора – того самого сорта, что невозможно раздобыть в тропических широтах и которое производится только на благословенных британских берегах.

– К тому моменту он уже обзавелся своей собственной. И какой! Одно название звучит так, что, если бы я отсылал на его адрес корицу и изюм, счел бы себя обязанным увеличить счет по меньшей мере на два пенни. Только послушай! Герметический орден Золотой зари!

– Премилое название, – сдержанно согласился Торп. – С таким названием, наверно, будет непросто стирать белье, или производить сливовое варенье, или чем он там решил заниматься в здешних краях. Лишь бы не сочинением стихов. У этого мира есть много пороков и недостатков, но двух Вудман он может не вынести...^[32]

Лэйд передвинул свой бокал с вином на три дюйма правее по столу, хотя тот совершенно в этом не нуждался. Так иногда шахматные фигуры бесцельно перемещаются по доске, изображая маневры, не из стратегической выгоды, а только лишь чтобы потянуть время.

– Ни варенья, ни грязного белья. Это куда более серьезная контора, Бенджи. Видишь ли, мистер Вудман – чудотворец.

Торп не удивился, его глаза не изменили оттенка, но по лицу, кажется, скользнула бледной тенью улыбка.

– Чудотворец? Прекрасно. Надеюсь, он не вздумает наполнять сети рыбой или кормить пять тысяч человек пятью хлебами. Если он заявится в Хукахука с подобной программой, то рискует навлечь изрядно неприятностей на свою голову, как тот, другой джентльмен почти две тысячи лет тому назад...

Лэйд кисло улыбнулся.

– Разве не иронично, Бенджи? Этот остров сожрал и переварил прорву народу, включая самых отпетых мерзавцев и отъявленных праведников, свел с ума и превратил в чудовищ больше народу, чем все воскресные проповеди в мире, однако папаша Вудман с легкостью проскочил меж жерновов, мало того, пустил на здешней земле основательные корни.

– Такое случается. Рассудительный человек, сохранивший душевную гармонию и сильный духом, вполне может выдержать натиск Левиафана, приняв невозможное за данность и подчинив себя ему, но...

Лэйд фыркнул:

– Вудман – не стоик и не титан духа. Его разум не вошел в смертельный резонанс с вывернутыми наизнанку силами Левиафана только потому, что разум этот на девять десятых состоит из раздувшегося самомнения, склеенного кукурузной патокой и сознанием собственной важности. Свободного места в его черепной коробке недостаточно, чтобы осознать ужасную суть острова и противоестественность той силы, которой он пытается манипулировать... Там, за пределами острова, он был никчемным шарлатаном, погрязшим в долгах, все состояние которого состояло из дешевых брошюр на оккультную тематику да замызганного носового платка. Здесь же... Здесь он обрел силу.

– И в чем заключается его сила? Что-то серьезное?

Лэйд налил себе еще вина. Не на три пальца, как полагается в хорошем обществе, – почти доверху. Если в положении лавочника и есть достоинства, одно из них – возможность пренебречь хорошими манерами. Впрочем, он старался не пользоваться этим слишком часто.

– Серьезное? – Лэйд прикусил губу. – Пожалуй, нет. Не очень. Трансмутация предметов, пирокинез, чтение мыслей, немного левитации, все в таком духе... Обычный набор ярмарочного фокусника средней руки. Вот только это не фокусы. Однажды я видел, как Вудман разорвал пополам пиктского зверя^[33] щелчком пальцев, а тот был шести футов в холке и с пастью, похожей на землеройную машину!

– Ого. – Запавшие глаза Торпа округлились, но не чрезмерно. – В самом деле? Впечатляет. В самом деле впечатляет.

Лэйд кивнул, не испытывая особенного воодушевления.

– Ты же знаешь, иногда Он, чтоб позабавиться, одаряет некоторых узников своей милостью. Каким-то счастливчикам достается нечувствительность к ядам или способность завязать узлом корабельный якорь, другие получают неуязвимость к огню или умение говорить на всех языках мира. Нам с тобой не суждено было вытащить что-то из Его шляпы, но Вудман... О, Вудман оказался вознагражден по-царски. Что особенно иронично, учитывая его неверие в Левиафана.

– Не верит в того, кто подарил ему силу?

Лэйд покачал головой.

– Он полагает, будто это его собственный врожденный дар, развитый годами сложных оккультных практик и ритуалов. А Новый Бангор – всего лишь место, в котором он смог вызреть и раскрыться, что-то вроде Шамбалы или Авалона, место силы, отрезанное от реального мира астральными барьерами. Он и других готов обучать этой науке при условии полного послушания и выполнения сложного свода магических правил. Неудивительно, что вокруг него и его проклятого Ордена стала собираться публика, охочая до подобных материй.

– Так у него есть ученики?

– И множество. Он охотно принимает неофитов и раздает оккультные титулы с такой легкостью, словно разбрасывает пшеничное печенье. Сейчас у него под крылом, если не ошибаюсь, душ тридцать. В большинстве своем великовозрастные болваны, помешанные на мистике и оккультизме, но не способные завязать шнурков.

Неторопливые пальцы Торпа изобразили еще несколько арпеджио на подлокотнике кресла. Даже посеревшие, истончившиеся, они все еще были элегантны и быстры, как пальцы лучшего из пианистов.

– Никогда бы не подумал, что ты нетерпим к таинствам...

– Я нетерпим к невежеству! – резко бросил Лэйд. – Ученики Вудмана ни на грош не разбираются в тех вещах, которым ты меня когда-то учил. Они ничего не смыслят в здешней флоре и фауне. Просто удивительно, как Вудману не приходится ежемесячно набирать себе новых братьев вместо тех, что кончили жизнь в чьих-то зубах! Они ничего не смыслят в устройстве кроссарианских наук и всех тех ритуалах, которыми окружает себя паства Девяти. Они ни черта не знают о Левиафане – о Его привычках, ловушках, чувстве юмора – в конце концов, вообрази себе, они в Него просто не верят! Но это совершенно не мешает им, имея в багаже на фартинг знаний и на двести фунтов самомнения, бесцеремонно влезать в дела, в которых они ничего не смыслят! Черт, это так же нелепо, как если бы чахлый юноша, имеющий опыт лодочных прогулок по Темзе, подвизался бы в Адмиралтействе на строительстве дредноутов!

Торп вздохнул, оправляя порядком замызганные рукава.

– Не подумай, будто я пытаюсь примирить вас, – его глаза мягко сверкнули сурьмой, – ты знаешь, я сам недолюбливаю чудотворцев. И знаешь почему.

– Да.

– Дар Левиафана так же смертельно опасен, как и Его яд. Люди, которым он впрыскивает каплю своей крови, сами зачастую превращаются в чудовищ – куда более опасных, чем те несчастные, которых Он просто лишил рассудка. Как мистер Варетотара, например, которого мы недавно вспоминали. Тот, в конце концов, просто превратился в человекоподобную тысячефунтовую акулу, а прочие...

Я помню прочих, вяло подумал Лэйд, разглядывая жижу в своем бокале. Помню, хотя, Бог свидетель, никогда не записывал их имена ни в одну конторскую книгу. Более того, отчаянно старался забыть изо всех сил.

Ты учил меня находить их, обнаруживая следы, слишком зыбкие для того, чтобы их смогли найти даже натасканные Канцелярские крысы. А когда нет следов – идти по бесплотному запаху, угадывая тигриным естеством направление.

– Ты ведь помнишь Джорджа Чепмена, Лэйд?

* * *

Лэйд не знал, как выглядят чертоги памяти у Бенджамина Торпа. Едва ли как громоздкие каменные скрижали древних вавилонян, скорее как заполненные аккуратным почерком гроссбухи. В них наверняка значилась бездна имен, а многим из них было отведено по нескольку страниц: чета Бартлеттов, Джимми Говернор, Тэйлор, Холл, Хэд, безумная проститутка Агнесс Мак-Ви... Интересно, повинуясь какой прихоти память Торпа извлекла из его богатой сокровищницы именно этот листок?..

– Чепмена? – Лэйд склонил голову, будто пытаясь припомнить. – Не уверен наверняка. Такой долговязый, брюнет, с густыми усами и...

– «Серебряный Рупор» еще прозвал его Ночным Хирургом.

– Ах, этот... – пробормотал Лэйд, пытаясь изобразить на лице какую-нибудь подходящую случаю гримасу, но ощущая лишь онемение мимических мышц. – Черт, еще бы не помнить!

– Между прочим, он никакой не уроженец Лондона, как мы с тобой думали поначалу. Он родился в Польше, его настоящее имя – Северин Антонович Клосовский. Бьюсь об заклад, ты этого не знал.

– Не знал. Это в Польше он научился так ловко резать людей?

– Он был фельдшером в Кракове, – на губах Торпа появилась слабая полуулыбка, – думаю, именно там он овладел навыком распускать людей на части, как лоскутное одеяло.

– А я думал, этому учат на курсах чтецов-декламаторов... – проворчал Лэйд. – Черт, он заставил нас побегать, а?

– Он был чудовищем, – убежденно произнес Торп, разглядывая свой бокал, из которого сделал лишь один крошечный глоток. – Левиафан дал ему толику своей силы, но я часто думаю о том, а не передал ли Он в придачу с ней и частицу безумия, превратившую мистера Чепмена-Клосовского в Ночного Хирурга? А может, толика безумия дремала в нем от рождения и страшный дар лишь пробудил ее?..

– Про него говорили, что он – ученик Бангорской Гиены.

Торп вновь заворочался в скрипящем кресле.

– Вздор. Бангорской Гиены никогда не существовало на свете, мой мальчик. Это сказка, одна из тех дрянных жутких сказок, которые придумывают мудрые крысы из Канцелярии, чтобы прикрыть какие-то свои старые грешки. А вот Ночной Хирург...

О да, подумал Лэйд, этот человек вполне существовал. На тот случай, если бы нам пришло в голову в этом сомневаться, он оставлял для нас подарки. Никто не знал, где это будет. Иногда это были тесные переулки Шипспоттинга или трущобы Скрэпси, иногда – ухоженные чистые улицы Редруфа или грязные пустыри Коппертауна. Но мы всегда знали, что подарок – от него. Хотя Ночной Хирург никогда не был настолько тщеславен или глуп, чтоб оставлять визитную карточку.

Лэйд хотел было выпить вина, но при виде вязко колыхнувшейся в бокале жидкости ощутил короткий приступ тошноты.

Он мог бы узнать места работы Хирурга даже с закрытыми глазами, по одному только густому запаху карболки, который там царил. Черт, ему и хотелось закрыть глаза всякий раз, когда он это видел.

Обычный кухонный нож длиной пять дюймов может сотворить с человеческим телом много нехороших вещей – таких, которые ты определенно не захочешь вспоминать с приятелями за ужином в «Глупой Утке». Лэйд покосился в сторону «Большой поваренной книги Хиггса», лежащей на краю стола. Как советует мистер Хиггс, великий кулинар и большой мудрец, действуйте ножом осторожно и предупредительно, в противном случае результаты ваших трудов смогут скорее ужаснуть гостей, чем воодушевить. Впрочем, кажется, он говорил это по поводу фрикасе из кролика, а не по поводу тех тел, которыми Ночной Хирург изволил делиться с публикой.

Джордж Чепмен. Ночной Хирург. Человек с ножом.

Он не наносил раны в слепой ярости, как обезумевший мясник. Он не оставлял сложных ритуальных шрамов, как Агнесс Мак-Ви, несчастная мать. Он... Он творил, подумал Лэйд, борясь с желанием привычно водрузить на колени «Большую поваренную книгу Хиггса» – и читать, читать, читать... Читать, не разбирая смысла, планомерно загружая мозг рецептами рисовых пудингов, сдобных булочек, печеных яблок и говядины по-веллингтонски – пока не утихнет дребезжащее в мозжечке чувство, возникающее там в такие минуты, чувство, будто все ниточки, на которых подвешен твой рассудок, сотрясаются и рвутся...

Нелепо, подумал он, с трудом оторвав взгляд от манившей его книги, ощущая легкое чувство стыда. Я давно уже не тот самонадеянный сопляк, которым меня увидел Новый Бангор. Мне давно не нужны подобные примитивные инструменты, чтобы сохранить здравый рассудок, как оправившемуся от ран не нужен морфий. Но иногда...

Иногда только старина Хиггс делал существование в пасти Левиафана хоть сколько-нибудь терпимым.

Ночной Хирург творил, выставляя каждую свою жертву, точно стеснительный художник перед взыскательной публикой, не ожидая ни награды, ни почестей. Творил самозабвенно, так, что бледнели даже многое повидавшие крысы из Канцелярии.

Первым был какой-то докер из Клифа, вспомнил Лэйд. Человек без образования, самых низменных и простых взглядов, в жизни не узревший ни одной картины и не прочитавший ни одной книги, однако неожиданно для себя сделавшийся предметом искусства. Сперва мне показалось, что кто-то разложил на улице ворох пестрых платков. Алые, желтые, белые... Алых было больше всего. Я даже подумал, что какой-то растяпа-коммивояжер случайно задел чемоданом фонарный столб, все эти платки вывалились наружу, да так и остались там, по какой-то причине не убранные, будто бы прилипнув к мостовой, к стенам, к афишной тумбе... Лишь спустя полминуты, услышав, как Торп выругался по-маорийски, я понял, на что смотрю.

Он не просто разделал человеческое тело, преобразовав его по своему разумению в предмет искусства. Он в самом деле будто распахнул его, как старый чемодан, бережно изъяв все те скучные вещи, что в нем прежде лежали, соорудив из них пестрое и в высшей степени внушительное полотно. Печенка, ливер, сердце, легкие... Но самое страшное было не это.

– Необычайное искусство. – Глаза Торпа приобрели оттенок заиндевевшей стали. – Иногда мне казалось, что в его ланцете заключен сам сатана, водящий его рукой. Невообразимо точные и чистые надрезы, идеально выверенные линии, ни одного лишнего касания... Не подумай, что я им восхищаюсь, Лэйд, свет не видывал большего чудовища, чем Ночной Хирург, но то, что он делал... В том, что он ловко потрошил тела несчастных, не было ничего выдающегося – всякий уважающий себя мясник справится с этим не хуже врача, – но то, что он умудрялся сохранять жизнь изъятым органам, было в некотором роде восхитительно. В противоестественном смысле, конечно.

Восхитительно, подумал Лэйд. Красивое, емкое слово, которое легко применить к свежей партии греческих оливок или кондитерскому крему, но непросто – к груде растянутых посреди улицы заскорузлых лент, которая еще недавно была человеком. Черт. Которая до сих пор остается в некотором смысле живым человеком.

Тончайшие слюдяные нити брыжейки, алые нити кровеносных сосудов, серые нити соединительных тканей... Ночной Хирург распахивал старый чемодан, в котором содержались эти богатства, и извлекал их, но делал этой с такой нечеловеческой ловкостью, что органы еще на протяжении нескольких часов оставались живыми. Я помню изумление и ужас полисмена, который задел ногой грязную гирлянду чужого кишечника, растянутую, точно бечевка для сушки белья, и обнаружил, что та едва заметно пульсирует, – изъятая из чужого брюха, она все еще сохраняла внутреннюю перистальтику, она была жива.

Помню собственный стылый ужас, заползающий в глотку, при виде чужой печенки, кокетливо уложенной в пустую коробку из-под шоколадных конфет, печенки, которая содрогается в такт биению сердца, а сердце это свисает с фонарного столба, продолжая свои слабые ритмические колебания, – грязный беспомощный мешочек плоти размером с кулак...

Но хуже всего мне сделалось, когда я увидел глаза. Мне не привыкать заглядывать в глаза мертвецам, бывали времена, когда мне приходилось заниматься этим чаще, чем смотреть на склянки с уксусом и маринадом. Но эти... Погасшие, сухие, лишенные век, они походили на пару несвежих слив, устроенных на чьем-то подоконнике и тронутых желтизной. Они не могли ничего видеть, не больше, чем препараты на анатомической кафедре, плавающие в консервирующем растворе, но в свете полицейского фонаря я заметил тонкие канатики зрительных нервов, тянущиеся к какому-то большому волокнистому плоду, лежащему посреди улицы в обрамлении багряной расколотой скорлупы, плоду, который был... человеческим мозгом, и на его поверхности все еще бились мелкие жилки.

Мозг был жив. И существо, когда-то бывшее человеком, а теперь представляющее собой растянутую на семьдесят футов^[34] поперек улицы выкройку, тоже было живо. Вполне возможно, оно все еще способно было чувствовать, и хоть наверняка не ощущало ничего, кроме оглушающей и бесконечной боли, это напугало меня до чертиков.

– Неимоверно тонкая работа, – пробормотал Торп, морщась, – которая сделала бы его любимым учеником сразу двух Чарльзов, обогативших британскую науку, – Белла^[35] и Хорнера^[36]. Знаешь, я говорил с четырьмя врачами, каждый из которых клятвенно уверял меня, что это невозможно. Нельзя распахнуть человеческое тело, вытряхнуть из него внутренности, но не оборвать жизнь. Для этого нужен глазомер потрясающей, недоступной человеку точности и еще какое-то дьявольское наитие. Беда только в том, что мистер Ночной Хирург всем этим вполне обладал... Милый дар Левиафана, которому он нашел хорошее применение. Я слышал, некоторые его жертвы прожили еще сутки. По счастью, Господь не дал мне достаточного воображения, чтобы я смог представить все то страдание, что суждено было им испытать.

Нет, подумал Лэйд, наверное, все же представлял. Потому что с того самого дня, когда нам стало известно о первой жертве, ты почти перестал появляться в лавке. Бросил на меня все дела вплоть до рождественских писем постоянным клиентам и занялся охотой. Не той благородной охотой, которой развлекал себя в плену у Левиафана, закаляя разум и не позволяя ему бездействовать. В этот раз ты выглядел точно остервеневший пес, рвущийся с поводка и скалящий зубы. Ты чувствовал достойного противника, и, черт возьми, ты получил его.

Ночной Хирург, верно, тоже предвкушал это действо со своей стороны, потому что с того дня не оставлял публику без очередного шедевра более чем на неделю.

Его второе произведение газетные писаки прозвали «Паутиной», и хоть подробностей в «Серебряном Рупоре» не указывали, оно сумело впечатлить даже тамошних записных острословов. Жертвой стала гостиничная служанка сорока семи лет, а холстом – фасад пустующего трехэтажного дома в одном из старых закутков Шипси. Лэйд никогда бы не подумал, что это возможно, но холст пришелся впору новому творению Ночного Хирурга. Его жертва превратилась в переплетение из кровеносных сосудов, нервов и сухожилий, в которое, точно пульсирующие драгоценные камни, были вплетены внутренности.

Третье прозвали «Эвритионом»^[37], с точки зрения Лэйда оно было отвратительнее первых двух. Жертв было две – но не два человека, как сперва было подумали вызванные полицией прозекторы, – это были человек и лошадь. Извозчик и его конь. Оба были распущены, точно пряжа, и оба остались в живых, если это жуткое существование, в котором их узоры взаимно переплелись, можно было именовать жизнью. Это было сродни сложнейшей трехмерной вышивке, растянутой между водопроводными трубами, которая подрагивала даже без всякого ветра, только лишь за счет рефлекторно сокращающихся мышечных волокон...

Потом были «Арахна», «Эпонж», «Ларва», «Куколка», «Веер»...

Безумный скульптор бомбардировал Новый Бангор все новыми и новыми произведениями искусства, каждое следующее из которых было более жутким и гротескным, чем предыдущие. Напрасно половина полицейских острова с наступлением темноты отправлялась в патрули, напрасно крысы полковника Уизерса-Уинтерблоссома сновали в тенях, пугая случайных прохожих своими мертвенными, неестественно бледными лицами.

Ночной Хирург, верный ученик Бангорской Гиены, творил самозабвенно и старательно, с нечеловеческим упорством и даже дьявольской дерзостью.

– Чертовски непростая выдалась охота, а? – Торп хмыкнул, покачав головой. – В моем-то возрасте...

Да, подумал Лэйд, чертовски непростая. Я и сам вспоминаю это время едва ли не с ужасом, притом что большую часть времени провел в лавке, беспокойно меряя ее шагами из конца в конец. Ты называл меня компаньоном в ту пору, но мы оба знали, что я не более чем старательный подмастерье, только-только заслуживший право именоваться охотником на Левиафана. В этом деле тебе не требовался балласт, ты хотел закончить все сам.

Ты мог не являться в лавку несколько дней подряд, а когда все же появлялся на пороге, выглядел так, словно побывал на пирушке в самом аду и был бесцеремонно вышвырнут оттуда. Грязная одежда, странные царапины на руках, остановившийся стеклянный взгляд... Мне даже не хочется думать, в какие глубины Его владений ты забирался, чтобы найти информацию, чем рисковал и какие ощущения испытывал. Как в том случае с умирающей девчонкой миссис Хаффт, ты так самозабвенно устремился навстречу опасности, что мне сделалось не по себе. Тогда мне удалось увести тебя до того, как ты выпустил всю свою кровь без остатка, но в этот... Есть демоны, с которыми нельзя договориться. В этот раз я не был уверен, что заставлю тебя отступиться от цели.

«Орион», «Купель», «Салфетка»...

Каждый раз, услышав о новом послании Ночного Хирурга, ты вздрагивал, словно был адресатом. Ты вставал, чем бы ни был занят, стряхивал сор с пиджака и, хоть едва стоял на ногах от усталости, удалялся прочь – пошатывающийся, тающий на глазах старик с холодным блеском серых глаз.

Я пытался беречь тебя в меру сил, но куда там... Охваченный охотничьим азартом, ты рвался вперед, точно двужильный, иногда по три-четыре дня обходясь без еды, забыв о потребностях немолодого тела, лишь изредка взбадриваясь крохотными порциями осетровой икры. Ты не остановился бы, пока один из вас не умер. Уже не охота, а какая-то страшная смертельная гонка, в которой победитель получает право разнести себе голову...

– Джордж Чепмен. – Торп потер узловатыми пальцами висок. – Знаешь, я сделался охотником задолго до того, как мы свели знакомство, я выследил и убил множество Его созданий, но это... Это казалось мне самым смертоносным из всех. Безупречным – в отвратительном смысле. Я не говорил тебе этого тогда, но чем дольше длилась охота, тем сильнее мной овладевало малодушие. Эта болезнь угнездилась во мне, пожирая заживо, как искра пожирает угольщика. Он был молод, дьявольски прозорлив и силен – идеальный хищник, сотворенный из Его силы и человеческого безумия. Я же... Я только тогда вдруг дал себе труд заметить, что, пожалуй, стар. Что мои глаза уже не могут разобрать газетную передовицу без очков, что по утрам отчаянно дребезжит в голове, ноет старая печенка, трепещет без всякой причины сердце... Мои руки еще вполне сносно повиновались, по крайней мере у них получалось самостоятельно повязать галстук, беда была в том, что наш противник был слишком хитер и опытен, чтобы я мог ощутить этими руками его горло. Но я старался. Мой бог, как я старался!..

Я помню, подумал Лэйд. Ты старался, Бенджи.

Так отчаянно и неистово, будто мистер Джордж Чепмен, Ночной Хирург, был воплощением самого Левиафана, сошедшим на землю. Твоим личным заклятым врагом. Прежде я никогда не видел, чтобы тебя захватывал такой азарт. Всегда безукоризненно одетый, вежливый, спокойный, ты не изменял своим правилам, и неважно, касалось ли дело четырех фунтов сахарного песка или очередного чудовища, которое, причастившись Его кровью, рыщет по городу в поисках жертвы. Но тут...

В тебя будто бес вселился.

Обычно ты никогда надолго не отлучался из лавки, даже когда посетителей не имелось, а товар был взвешен и безукоризненно разложен на полках, что там, иногда мне приходилось идти на хитрости и угрозы, чтобы заставить тебя отлучиться на четверть часа, выпить кофе с ликером в ближайшей кофейне или совершить небольшую прогулку по Хейвуд-стрит. Однако стоило объявиться мистеру Хирургу, как ты решительно переменил все свои привычки, целиком подчинив их охоте.

Оставшись один в обществе никелированного кассового аппарата, я каждый день испытывал все известные человеку муки страха. И вовсе не потому, что ожидал, будто у нас закончится какао или выйдут запасы крахмала. Я чертовски боялся за тебя, Бенджи. Ночной Хирург был выдающимся чудовищем даже по здешним меркам, а ты был немолод, хоть и делал вид, будто не замечаешь этого, я с ужасом представлял, что в какой-то миг он окажется на дюйм хитрее тебя, или на йоту быстрее, или...

Торп стиснул кулаки, костлявые и порядком пожелтевшие.

– Я все-таки прищучил его, не так ли? У него были хорошие карты и превосходная манера игры, он на два хода шел впереди полиции и Канцелярии, но мне не впервой играть с шулерами. И дельце выгорело.

Да, подумал Лэйд, дельце выгорело.

У меня сердце едва не выскочило из груди, когда ты наконец вернулся – после очередного трехдневного отсутствия. И выглядел ты так, что я не знал, что хватать первым, нюхательную соль или Библию. Полуживой от усталости, покрытый кровью, ты выглядел торжествующим, а глаза твои сверкали, точно июньское грозовое небо. «Был ты далеко, когда обагрял я о Фафнира меч! – провозгласил ты, жадно выпив полпинты неразбавленного джина. – Силами я со змеем померился, пока отдыхал ты! Живее, Лэйд, седлай коней. Кажется, я знаю, как нам прижать этого сукиного сына!»

* * *

Не знаю, с какими силами ты договаривался, что им обещал, на какие сделки шел. Но в безнадежной битве с Левиафаном ты вырвал у Него подсказку. И пусть толщиной она была с лошадиный волос, ты рвался в бой, потому что тебя звали Бенджамин Торп и иначе ты не умел.

– Славная охота... – Торп прищурился, глядя на моргающие за окном фонари. – И славное завершение. Догадка была верна, все сошлось. Просто в головоломке имелось некоторое количество лишних деталей, а я был слишком небрежен, чтобы уделить им должное место... Мне сразу стоило обратить внимание на то, что окно разбито не изнутри, а снаружи, кроме того, свечной воск не застывает так быстро, а след от правого ботинка так и не был найден... Впрочем, уже неважно. Помнишь, что было дальше? Помнишь нашу дьявольскую погоню посреди города? Ах, эта ночь... Из трубы нашего локомобиля рвался дым, топка скрежетала, а мы с тобой неслись вслед за грозным Ночным Хирургом, который улепетывал от нас, точно застигнутый врасплох воришка?

Помню, подумал Лэйд. И до сих пор не могу найти достаточно веских причин, побудивших Его сохранить наши жизни той ночью. У Чепмена был спортивный локомобиль, быстрый как пуля, у нас – какая-то древняя колесница, из которой я вышвырнул хозяина, плюющаяся дымом и грозящая взорваться каждый раз, когда приходилось поддать пару. Но Торп знал этот проклятый город наизусть, до последней трещины в мостовой, а Чепмен, перепуганное чудовище, несся практически наугад.

А еще у него был новенький «штайр-манлихер» с автоматическим огнем в свободной руке, так что пули щелкали вокруг нас, как звонкий горох, норовя разворотить головы, вышибить глаза осколками или пробить злосчастный изношенный котел. Вокруг мелькали подворотни и дома, а мы с тобой неслись на шлейфе из раскаленного дыма, полуослепшие, ревущие от воодушевления, ничего не видящие кругом, – парочка безумных охотников, оседлавших самого Левиафана и мчащихся на Нем сквозь грозовую ночь...

Дьявольская, дьявольская охота. Сумасшедшая гонка сквозь фантастические декорации, каждую секунду грозящая оборваться катастрофой. Сверкающие глаза Торпа, хлопки выстрелов, клокочущий в венах адреналиновый коктейль, прилипший к его собственным губам тигриный оскал...

Наверно, перед мысленным взором Торпа проносилось нечто похожее, потому что глаза у него сделались выцветшие, цвета тонкой серой кисеи.

– Ему везло ровно до Пауэлл-стрит, потому что на углу Пауэлл и Фюрно удача от него отвернулась, – Торп издал сухой смешок. – Какой-то прущий вслепую китобой вывернул из-за угла, точно странствующий айсберг, и отправился наперерез, ничего не замечая, прямиком под колеса. И Чепмен... Черт, как это иронично! У опытного чудовища, благословленного Левиафаном, гениального хирурга, не знающего себе равных, дернулись руки. Может, впервые за все время практики в Новом Бангоре.

Чертова повозка отклонилась на три дюйма, задела столб, выскочила на тротуар... Он влетел в витрину часового магазина и рассек ее вдоль, котел его многострадальной машины лопнул и... Господи, ну и шуму было! Точно кто-то прищемил хвост всемогущему Левиафану дверью. Я не слышал такого грохота с тех пор, как германские шпионы подорвали в Коппертауне целлюлозный цех! Страшный удар! Искры! Звон!.. Жжешь ты меня, могучее пламя, огонь, отойди! Тлеющий мех потушить не могу я, пылает мой плащ!..

Лэйд и сам помнил эту минуту. Тяжелый скрежет раздираемой стали, страшный удар, сыплющееся из оконных проемов стекло, чужой локомобиль, катящийся по мостовой, точно игрушечный, и Чепмена, похожего на пугало в дымящихся лохмотьях, – лопнувший котел обварил его, превратив последние минуты жизни в одну нескончаемую пытку. Но он все равно ковылял, не выпуская из руки пистолета, – некоторые чудовища отчаянно упорны...

– Если мы сидим здесь, то только потому, что Левиафан, в отличие от нас, неважный лавочник. Некоторым своим клиентам Он может отсыпать на гран удачи больше, чем полагается, – пробормотал Лэйд. – Мы сами имели все шансы взлететь на воздух, как ракета Конгрива. Я чудом остановил наш экипаж возле самой стены, но прежде чем успел перевести дух, ты соскочил на землю и через огонь бросился к распростертому Чепмену с одной только тростью в руках. И это человек, не устававший твердить мне о здравомыслии!

Торп виновато улыбнулся.

– Я боялся не пламени, Лэйд. Я боялся, что убийца умрет прежде, чем я успею заглянуть ему в глаза. Я хотел увидеть поверженное чудовище и, может, увидеть в его взгляде что-то такое, что наполнило бы смыслом мою бесконечную охоту. Быть может, Его отчаяние? Отражение страха самого Левиафана?..

– И сам чуть не отдал Богу душу! – пробормотал Лэйд, отводя взгляд. – Черт, я едва успел оттолкнуть тебя в сторону!

Торп улыбнулся и с благодарностью кивнул.

– Я помню. Он выстрелил мне в грудь из своего маленького пистолетика, но ты успел на полсекунды раньше, не то, конечно, я бы не сидел сейчас здесь, наслаждаясь этим вином. Мой верный Лэйд, мой отважный тигр, что бы я делал без тебя?.. Я все-таки успел посмотреть ему в глаза. Знаешь, что там было? Не мука, как у многих других подлецов, которых мы выслеживали. Не боль, не страх. Там было отрешенное умиротворение. Словно это обожженное чудовище, издыхающее на моих глазах, ничуть не жалело о том, что все кончилось именно так... Черт, славная была охота! Старые следопыты вроде нас с тобой могут лишь мечтать о такой. А теперь, будь добр, расскажи мне об этом твоем Вудмане.

Лэйд мрачно усмехнулся, встряхнув остатки вина в бокале.

– Не спеши взводить курки, Бенджи. Вудман – не чудовище. Он чудотворец, подлец и манипулятор, но на его руках нет крови. Если не считать крови тех несчастных, что имеют неосторожность довериться ему и его никчемным ученикам.

– Значит, Новый Бангор оказался слишком тесен для вас двоих? И вы решили устроить небольшую дуэль, как это принято в Новом Свете?

Взгляд серых глаз не сделался мягче. Лэйд невольно ощутил желание поерзать в кресле – как мальчишка в церкви посреди воскресной проповеди, поймав на себе строгий взгляд викария.

– Скорее, обкорнали немного друг другу бороды, – вяло возразил он. – Дуэли – дело молодых и дерзких, джентльмену моей комплекции и моего возраста лучше подыскать себе другое занятие, чтобы не стать мишенью для насмешек. Например, вязание или разгадывание кроссвордов... Нет, я не ссорился с Вудманом. Беда в том, что его разношерстная оккультная братия стала вторгаться на мою территорию.

– Твою территорию! – Торп произнес это слово то ли с насмешкой, то ли с горечью, неожиданно резко. – У тебя нет здесь никакой территории, Лэйд Лайвстоун! Ты пленник, как и мы все. Однако по какой-то причине вместо того, чтобы обзаводиться союзниками, обзаводишься врагами!

Лэйд отхлебнул еще вина и погонял его во рту.

– Скорее Левиафан укусит себя за хвост, чем мы с Вудманом сделаемся союзниками, Бенджи. Скорее я возьму в компаньоны вместо тебя дохлого кота или пригоршню садовых мокриц. Скорее...

– Довольно. Я понял. Вы настолько друг друга не переносите?

– Знаешь, как меня величают ребята папаши Вудмана? Тигр на поводке у крыс!

Глаза Лэйда прищурились, приобретя оттенок свинцовых белил.

– Пожалуй, грубовато, но, полагаю, мы оба вполне способны оценить иронию.

– Их отчаянно раздражает, что я по старой памяти время от времени выполняю кое-какую работу для Канцелярии, – сами они боятся ее до дрожи в коленях. В их глазах полковник Уизерс-Уинтерблоссом сродни дьяволу.

– Значит, ни у кого из вас нет намерения идти на мировую?

– Скорее уж Монтекки и Капулетти споют вместе комические куплеты, чем мы с папашей Вудманом пожмем друг другу руки! – фыркнул Лэйд. – Черт, нет. Мы с Орденом и раньше не испытывали друг к другу теплых чувств, но в последнее время... Пожалуй, температура наших взаимоотношений упала так низко, что почти коснулась той точки, за которой вода превращается в лед.

– Была причина?

– Возможно, – неохотно признал Лэйд, – была одна скверная история не так давно. Она заварилась из-за одного самоуверенного банкира и его чертовой монеты, а кончилась не сказать чтобы лучшим образом. По крайней мере, не для всех участников званого вечера. Чертов Бредбедл...

К его удивлению, Торп присвистнул.

– Бредбедл? Сир Берсилак? – осведомился он с веселым изумлением. – Ну и ну, Лэйд. Поздравляю! Не знаю, что за вечер вы там затеяли, но, если к вам явился мистер Бредбедл собственной персоной, можешь считать, что мероприятие удалось на славу. В некоторых кругах он, знаешь ли, считается личностью легендарной, сродни самой Паточной Леди, и даже более того. Встретить его чертовски непросто. Зеленый рыцарь обычно не жалует пиров, а если поднимается из глубин, то по какому-нибудь вескому поводу.

Зеленый рыцарь, подумал Лэйд, вспомнив покров из гниющих водорослей на лязгающей стальной шкуре чудовища. Чертовски метко сказано, старина.

Чертовски метко.

– Ему больше не придется утруждать себя, – пробормотал он, – крысы разнесли мистера Бредбедла на черепки, расстреляли у меня на глазах из какой-то крысиной пушки, так что...

Торп рассмеялся. Негромко, как смеются воспитанные люди, но его глаза на миг сделались почти серебристыми.

– Не беспокойся насчет мистера Бредбедла. Я проводил многие изыскания и в конце концов пришел к выводу, что на этом острове не существует оружия, способного его уничтожить. Самое большее – причинить временные неудобства. И крысы, конечно же, превосходно об этом осведомлены. Так вы с ним беседовали? Как он тебе показался?

– Беседовали немного, – Лэйд кивнул, изучая содержимое своего бокала, – за ужином.

– Не правда ли, весьма интересный джентльмен? Образованный, смышленый и с великолепным чувством юмора. И какой потрясающий рассказчик!.. Да, он может выглядеть грозным, но это просто маскировка, сам по себе он не опаснее обычного зеркала. Он ведь не в силах нанести удар, лишь отвечать на тот удар, который ему нанесли. Ты ведь быстро сообразил это, Лэйд, мой мальчик?

– Я... – Язык Лэйда запнулся о зубы. – Значит, и ты с ним знаком?

Торп рассмеялся.

– С Бредбедлом? Ну конечно! Тридцать лет назад мы с ним провели превосходный вечер, соревнуясь в ирландских анекдотах, и расстались предельно довольные друг другом. Впрочем... – Торп склонился над столом, задумчиво царапнув пальцем поверхность. – Наверно, мне стоит предупредить тебя.

– О чем?

– Бредбедл... Видишь ли, он по своей натуре домосед. Не выносит шум и гам и редко выбирается к свету. Он из числа тех существ, что обитают в трещинах и щелях Нового Бангора, таких глубоких, что не найти без гальванического фонаря. Я бы сам не смог его обнаружить, при всем желании.

– Понятно, – кивнул Лэйд, – как Паточная Леди и...

– Да. Совершенно верно. Это не те существа, которые будут выбираться в свет, чтобы стянуть у хозяина носки или похулиганить у него на кухне. Они выбираются из своих... кхм... трещин и щелей весьма редко, чаще от скуки или когда ощущают... вибрацию.

– Вибрацию? – Лэйд и сам приподнял бровь. – О чем это ты, Бенджи?

Торп потер пальцами лоб, как делал всегда, когда его ученик проявлял потрясающую бестолковость. Например, не мог на память сказать, сколько футов в длину средний татцельвурм, чем отличаются маэро от туреху, на какой глубине можно повстречать нингена...

– Тебе когда-нибудь приходилось бить молотком по термитнику?

– Нет. Никогда.

– Попробуй. Для этого потребуется увесистый камень или хороший молоток, ведь термитники обыкновенно довольно прочны. Уверен, после нескольких ударов ты обнаружишь в трещинах едва заметное шевеление. Это термиты, крошечные хозяева улья, бесцеремонно разбуженные и отвлеченные от своих важных дел, высовывают усики наружу, пытаясь понять, что за дрожь сотрясает устои их мироздания. Они ни черта не понимают в законах физики и не разбираются в молотках, но своими тонкими органами чувств безошибочно ощущают сотрясение и, повинуясь инстинктам, выбираются на поверхность. Так заложено в их природе – реагировать на возмущение.

– Хочешь сказать...

– Да. В Его потрохах тоже иногда происходит возмущение. Легкая вибрация, которую не чувствуем мы, но которую вполне ощущают Его отпрыски. Если уж что-то заставило домоседа Бредбедла выползти наружу... Черт, это может ничего не значить. В конце концов, раз в сто лет, говорят, даже шотландец оставляет на чай.

– Или кто-то прямо сейчас бьет молотком по термитнику.

Торп улыбнулся, но улыбка на его сухом лице показалась Лэйду трещиной в камне.

– Не будем думать о подобных вещах, но... Поглядывай по сторонам, Лэйд.

Лэйду захотелось разжечь огонь в печи – вечерний холод пробрался в кабинет сквозь многочисленные щели и неплотно затворенные окна и, пусть еще не успел запустить свои колючие щупальца ему за шиворот, уже грыз озябшие пальцы. Даже странно, что Торп не замечает этого в своем легком габардиновом пиджаке...

– Что ты имеешь в виду, Бенджи?

– Поглядывай по сторонам, – повторил Торп, немного понизив голос. – Сам знаешь... Запахи, которых ты раньше не ощущал, вещи, которые раньше не происходили... Какие-нибудь подозрительные и ни на что не похожие штуки. Даже в этом городе, созданном из странностей, можно встретить ни на что не похожие странности. Держи ухо востро, Лэйд, вот и все. Как знать, может, это безобидный озноб, а может... Ладно, неважно. Так вот, по поводу этого твоего Вудмана...

– Нет уж, постой. – Лэйд твердо покачал головой. – Ты сказал, Бредбедл уже выбирался на поверхность и вы с ним мило поболтали. Когда это было?

– О, задолго до нашего знакомства. Даже до твоего прибытия на остров. Лет тридцать тому назад.

– Ну и что случилось в Новом Бангоре тридцать лет тому назад?

Торп заколебался. Его высохшие пальцы неуверенно заерзали на подлокотниках, глаза обрели цвет выбеленной океаном гальки.

Как это интересно – колеблющийся Бенджамин Торп... А ведь он не колебался даже тогда, когда угодил в нору морлоков, подумал Лэйд, ощущая колючую наледь на легких. Он просто шел в темноте и хладнокровно разил их своей шпагой, одного за другим, а тут...

Торп сдавленно усмехнулся.

– Одна старая история, – пробормотал он. – Не хочу утомлять тебя ее хитросплетениями, поверь, их было достаточно для того, чтобы свести с ума даже пожилого паука.

– Ты тоже в ней участвовал?

– На правах второстепенного персонажа, – Торп улыбнулся, – хотя, видит Бог, предпочел бы остаться в стороне от всего происходящего. Некоторые даже считают, что я сыграл во всем этом не последнюю роль, но я, как джентльмен, всегда возражал против этого. Всего лишь счастливое стечение обстоятельств, не более того.

– Но ты никогда не...

– Не рассказывал об этой истории? Верно. И сейчас не горю желанием. Это была скверная история, уж можешь мне поверить, скверная история, которая могла обрести очень паршивый конец для всех нас, вне зависимости от того, кем мы себя воображаем – каторжниками, охотниками или Его игрушками... Как видишь, все обошлось. Мы живы, а наш термитник, как и прежде, самый неприступный термитник в мире.

Лэйд сделал несколько неглубоких размеренных вдохов. Обычно он делал такие перед схваткой, чтобы собраться с духом, уняв дребезжание страхов и сомнений, но сейчас... Сейчас ему нужно было привести в порядок мысли.

– Но если...

– Нет, – глаза Торпа мягко сверкнули, – нет. Исключено. Эта история не повторится в будущем.

– Но Бредбедл!..

– Уверен, старому негодяю просто стало скучно на дне морском, вот он и...

– Дело не только в нем, Бенджи. Не только в старом чудовище, которое вдруг решило выбраться на свет Божий. В последнее время я все чаще ощущаю вокруг себя нечто... необычное.

Торп нахмурился.

– Звуки? Запахи?

– Нет. Ничего конкретного. Просто... Как если бы тени, лежащие на стенах домов, начали бы танцевать и изгибаться, оказавшись на самом краю зрения. Стоит перевести на них взгляд, как они благопристойно замирают, но едва лишь расфокусируешь его, уведешь в сторону... А еще эти чертовы фонари...

– Что такое с фонарями?

– Полюбуйся! – Лэйд махнул рукой в сторону окна, за которым, раз за разом погружая Хейвуд-стрит в сумерки, мигали пять газовых огней. – Конечно, фонари – это ерунда, всего лишь какой-то сбой, но... Черт, от этого мигания у меня скоро сделается мигрень! Будто мало мне обычных забот, мерзавца Вудмана, всего прочего...

Торп взглянул на мигающие фонари, в его глазах замерцали отраженные газовые вспышки.

– Так-так... Напоминает фонтан «Танцующие огни» во Флоренции.

– Гаснут и тухнут, видишь? И так целую ночь напролет.

– Это выглядит как... как мигающие фонари.

Лэйд нетерпеливо кивнул:

– Да, черт возьми. Но в последнее время вокруг меня становится слишком много мигающих фонарей. Они словно...

– Словно пытаются подать тебе знак?

Лэйд не глядя налил себе еще вина. Несмотря на землистый привкус и легкий осадок на языке, вино приятно охлаждало разгоряченное и порядком пересохшее горло.

– Да, – неохотно произнес он, сделав два осторожных глотка. – Точно Он своими семафорными огнями пытается что-то мне подсказать или от чего-то предостеречь. Конечно, это может быть случайностью, но... Я помню, о чем ты предупреждал меня много лет тому назад. Левиафан – это не сказочный дракон, сказал ты, Его опасность не в острых зубах и не в огненном дыхании. Его истинное оружие – это случайности. Именно из случайностей Он сооружает самые страшные ловушки. Но это... Если это ловушка, она слишком хитра для меня. А если предостережение – слишком туманно.

– Ты пытался расшифровать эти вспышки? – спокойно уточнил Торп.

– Битую неделю. Это не азбука Морзе, это ни одна из прочих известных мне азбук и кодов. Однако сигналы повторяются. Присмотрись. Каждый из фонарей выдает определенное количество вспышек каждую минуту. Это ведь должно что-то значить? Или... Черт. Если Он – повелитель случайностей, это ведь не значит, что обычных случайностей в Новом Бангоре не осталось вовсе, верно? Может, я просто сам старательно свожу себя с ума, видя знаки там, где их никогда не было... Вина?

– Благодарю, – Торп покачал головой, – не сейчас.

Лэйд нахмурился, ощущая укол тупой булавки в основание черепа. Не беспокойство – пока еще, – лишь легкое недоумение.

– Я думал, ты любишь пино-нуар.

– В моем возрасте приходится советоваться с доктором, даже если хочешь пропустить чашку чая, – усмехнулся Торп, – но благодарю за намерения, вино и в самом деле отменное. А теперь, будь добр, поведай мне, какую роль визит мистера Бредбедла сыграл в истории твоей войны с Орденом.

– Связь здесь зыбкая, но в глазах старика Вудмана она крепче швартовочных канатов, – пробормотал Лэйд. – Дело в том, что мистер Бредбедл – не очень-то церемонная особа. Его визит сопровождался некоторым количеством разрушений и жертв.

Торп вздохнул:

– Он бывает несдержан, я знаю, но сам по себе кроток, как ягненок. Если ты не нападаешь на него первым, он и волоса с твоей головы не уронит, это понимает всякий уважающий себя охотник.

– Одним из погибших был некий Ледбитер. Профессор мистических наук, маг-самоучка, мнящий себя охотником, он тоже состоял в Ордене, мало того, приходился доверенным лицом Вудмана.

– Тебя обвиняют в его смерти?

– Нет, орденоносные болваны не настолько глупы, чтобы предъявить мне обвинения, но я отчетливо слышу, как скрипят их зубы, стоит им только меня увидеть. Кажется, они подозревают, будто я нарочно не пришел на помощь Ледбитеру, позволив Бредбедлу с ним разделаться, устроил месть чужими руками. После этого, как ты понимаешь, отношения между мной и Орденом, прежде неприязненные, сделались ледяными.

Торп вздохнул и некоторое время массировал пальцами дряблые веки.

– Дьявол со всеми вами, – пробормотал он. – Даже полуграмотные каторжники, которых мой приятель полвека тому назад отправлял на Тасманию, и то понимали, что междоусобная вражда ни к чему не приводит, лишь облегчает работу надсмотрщику, а вы...

Лэйд кисло улыбнулся в ответ.

– В тот день, когда узники Нового Бангора подпишут вселенский пакт о сотрудничестве и примутся работать сообща, я надену шляпу, возьму прогулочную трость – и вновь отправлюсь прочь отсюда по морскому дну. Видишь ли, я знаю, чем заканчиваются подобные истории. Чем они обречены заканчиваться.

– Клуб «Альбион»?

– Клуб «Альбион», Бенджи. Ты и сам знаешь, Его Величество Левиафан Первый – неважный хозяин, но отменный тюремщик. Он может сколь угодно долго глядеть на наши забавы, позволяя любые выходки и фокусы, но чего Он не терпит, так это сговора. Если Он узнает, что несколько охотников объединились, неважно под каким предлогом, наказание будет неотвратимым и страшным.

Серые глаза Торпа сверкнули – не так, как сверкает начищенное серебро, скорее мягким блеском потертого алюминия.

– Но я же рискнул взять тебя в ученики?

Глава 3

Лэйд кинул в рот консервированный гриб и жевал его до тех пор, пока не растер в безвкусную солоноватую кашицу.

– Весьма опрометчивый поступок с твоей стороны, не так ли?

Черт, подумал он, для человека, вооруженного авторитетом и благоразумием Бенджамина Торпа, это была выходка сродни необъяснимому чудачеству. Человек, считающийся – и не без оснований – одним из самых уважаемых и старейших специалистов по оккультному ремеслу, принял в ученики сопляка, не имеющего за душой ничего, кроме репутации. Да и та, позвольте заметить...

Торп спас его рассудок при помощи «Большой поваренной книги Хиггса» – и это было проявление скорее христианского милосердия, чем спокойной, выверенной, как механизм мерцеровских часов^[38], рациональности. Спас, не потребовав вознаграждения, чтобы раствориться бесследно, – следующие пять лет их жизни чертили витиеватые, сложные, но ни разу не пересекающиеся линии. И если линия самого Торпа походила на идеально просчитанную и очерченную кривую, ползущую по графику согласно сложным расчетам, его собственная представляла собой хаотическую комету, то и дело норовящую выбраться за очерченные рамками пределы.

Напрасно он часами листал «Большую поваренную книгу Хиггса», пытаясь искать в ней тайные ключи и подсказки, разными хитроумными способами сочетая слова. Мистер Хиггс ничего не мог ему предложить в этой области. Его спаситель и благодетель, он оперировал исключительно кулинарными материями, рецептом борьбы с Левиафаном он поделиться не мог, а крокеты из омаров были явно неподходящим оружием в этом бою.

Левиафан, проклятое неуязвимое чудовище...

Чудовище, страшилище, хищник...

Хищник!

Вот оно, мелькнуло в его воспаленном сознании, утомленном бесконечными рецептами тяжеловесной британской кухни и чувством беспомощности. Да, в этом ему определенно почудился выход...

– Ты был уважаемым специалистом своего дела, Бенджи. Человеком, ко мнению которого прислушивались даже убежденные скептики и закоренелые кроссарианцы. А я... Мне пришлось до многого доходить своим умом, порой впотьмах, немилосердно разбивая лоб об углы. Ты вручил мне книгу, но ровным счетом ничего не объяснил насчет того, что меня ждет.

– А что я мог объяснить? Лэйд, мой мальчик, отныне ты во власти чудовища, у которого нет ни формы, ни имени, но которого мы между собой договорились называть Левиафаном. Оно управляет материей и временем, но устроено так сложно, что ни один из ныне живущих, за исключением китобоев, так и не смог сообразить, что оно такое и чего от нас хочет. Отныне у тебя нет жизни, потому что ты более себе не принадлежишь. У тебя нет надежды вернуться, ты заперт в месте, которое не существует во всех смыслах одновременно. И весь остаток жизни ты будешь развлекать чертово чудовище, изумляясь, ужасаясь, отчаиваясь и медленно сходя с ума. Кстати, если ты чувствуешь душевную слабость, будет лучше, если ты умертвишь себя сам, собственноручно, не причиняя хлопот всем нам. Видишь ли, людей, в душе у которых зияет незакрытая рана, Он обычно превращает в монстров себе на потеху. Так?

– Можно подумать, скажи ты так, я бы отказался от своей мысли сделаться охотником. Черт, в этом городе прорва охотников. Одним больше, одним меньше – велика ли беда?..

Торп с улыбкой покачал головой.

– В этом городе уйма людей, считающих, будто им ведомы Его планы или они могут столковаться с Его слугами, но мало кто из них осмеливается вслух именовать себя охотником. Боятся навлечь на себя Его гнев, полагаю. Вот почему в этом городе великое множество мистиков, демонологов, спиритов, друидов, магнетизеров, мастеров оккультных наук, розенкрейцеров, шаманов, метафизиков, гностиков, витуалистов, тайноведов, алхимиков, эзотериков, антропософов, каббалистов, мартинистов... Но нет, тебе непременно надо было сделаться охотником!..

Лэйд хмыкнул.

– Мечта детства. Знаешь, в школе мои сверстники упивались Рэндсом, Уитакером и Кингстоном, но я всегда презирал столь легкомысленное чтиво. Нет, сэр, если я что и держал на своей полке, то только солидные книги вроде «Винтовка и гончая» или «В сердце Африки». Так что, когда мне доводилось пробираться топкими улочками Саутварка, с увесистой дубовой веткой в руке, я воображал себя не сэром Ланселотом, никчемным болваном с жалким мечом, а по меньшей мере мистером Сэмюэлем Бэйкером^[39], ищущим добычу в пересохшем русле могучего Нила с верным винчестером наперевес...

В прошлой жизни, в Англии, ему так и не довелось стать охотником. Он никогда не стрелял уток в Сомерсете и не выслеживал зайцев на лугах Корнуолла. Юношеский азарт вкупе с тщеславием быстро увлекли его из воображаемых прерий и сумрачных лесов в другой мир, в котором царствовал свет софитов и шелест театрального занавеса. Но здесь...

– Значит, ты вообразил, будто Новый Бангор – это твои личные охотничьи угодья.

– Если я кого и мечтал убить, так это самого Левиафана. Всадить серебряную пулю Ему меж глаз. Честно сказать, первые пять лет в Новом Бангоре только эта мысль и удерживала меня от безрассудств. Увы. Старое чудище всегда было слишком осторожно, чтобы показаться мне на глаза. Я никогда не видел его размытого силуэта в ядовитом смоге Коппертауна, не встречал отпечатков лап на брусчатке в Миддлдэке, не слышал эха Его воя в каменных лабиринтах Олд-Донована...

– Некоторые старики поговаривают, Его иногда можно увидеть в бухте, – вставил Торп, не скрывая легкой улыбки, – мол, иногда, раз в тысячу лет, если ночь безлунна, Он поднимается к поверхности и приоткрывает глаз. И каждый, кто заглянет в него, сойдет с ума, даже если до этого уже был безумен.

Лэйд вяло хмыкнул.

– Оставь эти сказки зеленым соплякам, Бенджи. В свое время я три ночи подряд проторчал с заряженным ружьем на крыше какого-то полуразложившегося склада в Лонг-Джоне, но не могу похвастаться даже тем, будто видел кончик Его усов. Единственное, что мне довелось лицезреть, – брачный танец исполинских нингенов, гигантских кальмаров с человеческими лицами, способных в порыве страсти раздавить колесный пароход...

– И ты решил устроить охоту на Его отпрысков, раз уж тебе не довелось приколотить голову самого Левиафана к охотничьему щиту в своей гостиной?

– В ту пору у меня и гостиной-то не было. Но да, позыв был именно такой. Не в силах всадить пулю в Его голову, я видел спасение в том, чтобы изничтожать Его отпрысков, смутно надеясь, что это даст мне возможность рано или поздно поквитаться и с Ним.

Торп кивнул.

– Многие с этого начинают. Немногие доживают до того момента, когда понимают – это совершенно бессмысленное занятие. Но ты...

– Я прикончил чертову прорву чудовищ, – согласился Лэйд, – самых разных. Некоторые из них были мне смутно знакомы – Он вытащил их из мрачной европейской мифологии. Другие были чертовски непривычны, Он создал их из кровожадных полинезийских легенд. Третьи... Черт, третьих Он, верно, позаимствовал из тех темных чуланов на задворках сознания, в которых человечество хранило страхи еще в древние времена, предшествующие цивилизации. Я убивал их, хладнокровно и жестоко. Банши, ярри, бонаконы, сквонки, морлоки, туреху, визлы, шугские обезьяны, кофгоды, танифа, змеелюди, гриндилоу, стриксы, эттины, понатури... И это, черт возьми, была самая безумная охота на свете. У меня не было ни арсенала, ни знаний об их повадках, ни умения находить следы, одна только клокочущая в крови тигриная ярость. И до поры до времени она заменяла мне все остальное.

Торп поджал губы.

– До меня доходили слухи о твоей... охоте. И, знаешь ли, куда чаще эти истории напоминали полицейский протокол, чем элегантные охотничьи рассказы Энтони Троллопа. Ты был несдержан, неумел, небрежен и безрассуден, ты отчаянно рисковал и просто чудом не закончил свои дни в очередной норе.

Да, подумал Лэйд, просто чудом.

Сперва он осмеливался бить дичь только там, где чувствовал себя уверенно, в сырых подворотнях Клифа и пустырях Лонг-Джона, но постепенно, очень медленно, стал расширять карту своих охотничьих владений, включая в них шумные грязные улочки Шипси, ревущие фабричные громады Коппертауна, холодные серые кварталы Майринка... В них тоже водилась дичь, и тоже смертельно опасная.

Маэро, гримы, акефалы, аванки, пиктские звери, боггарты, тролли, селениты, маэхау, тупуа, копуваи...

Чаще всего он выискивал добычу сам. Даже укрощенное, его тигриное чутье поднимало тревогу, обнаруживая определенные знаки, обычно незаметные человеческому глазу. Царапины определенной формы на брусчатке, неуместные запахи, странные звуки... Бывало, его нанимали другие – жители Нового Бангора или такие же узники, как он сам. Они не всегда видели угрожающую им опасность, зачастую лишь смутно ощущали ее, но он почти всегда, не раздумывая, брался за такую работу. Денег в ту пору у него почти не водилось, и всякая монета была на вес золота.

Он находил свою добычу. Убивал. Получал награду, если такая полагалась. Или спешил убраться прочь, зажимая кровоточащие отметины, прежде чем на улице объявятся негромко шипящие черные локомобили Канцелярии. Охотничья удача – штука переменчивая и ненадежная...

Он работал без изысков, зачастую неаккуратно или по-варварски грубо – иначе не умел. Бесцеремонно вторгался в те сферы, куда лучше было не заглядывать, даже имея приглашение, не замечал очевидных знаков и следов, вызывал раздражение у существ, которых лучше было бы не злить...

И все же он учился. Медленно, понемногу, щедро платя собственной кровью за неудачи и ошибки, но каждый день, который не убивал, делал его сильнее, позволяя накапливать драгоценные крупинки опыта подобно тому, как пылинки золота накапливаются в лотке золотоискателя. Он начал замечать вещи, которых не видел изначально, пристально наблюдая за добычей. Странные закономерности, которые прежде казались ему несущественными. Призрачные знаки и растворенные в воздухе намеки...

Хлопотная пора, наполненная тяжелой, опасной, выматывающей работой.

Он был доволен собой, несмотря на растущее количество шрамов на предплечьях и скверные воспоминания, которые удавалось приглушить лишь после трубки выкуренной чешуи и хорошей порции рома. Он думал, что движется в правильном направлении, но...

Это не было движением.

Он осознал это как-то на рассвете, сидя возле костра, тщетно пытаясь очистить пиджак от крови, или желчи, или ихора – или что еще за дьявольская смесь текла в жилах убитого им чудовища.

Это было циркуляцией на одном месте вроде той, что вынужден описывать корабль с поврежденным рулем. Бессмысленным маневром, которому он отдал несколько лет жизни, но который ни на дюйм не приблизил его к спасению. Он пять лет учился находить и уничтожать чудовищ, ежеминутно рискуя, но ни на йоту не приблизился к пониманию того, что такое Левиафан и где Его искать. Не обнаружил ни тайных пружин, ни скрытых течений, не познал законов и правил... Он все еще был безоружен перед Его лицом, так же как и в день, когда впервые ступил на землю Нового Бангора. Безоружен, порядком истощен – и стал на пять лет старше.

Впустую потраченное время.

* * *

– Ты прав, Бенджи, это было никчемное ребячество. Я просто искал выход для своей ярости, и Он охотно мне его предоставил, надеясь, верно, что я рано или поздно издохну с распоротым животом или попросту рехнусь, поняв всю безнадежность своей затеи.

– Но ты остепенился.

Да, подумал Лэйд, я остепенился.

Удар был жесток – на несколько месяцев он погрузился в глубокую меланхолию, от которой не помогал даже старина Хиггс. В то время он, казалось, сам напропалую язвил сарказмом, втыкая в его порядком потрепанную тигриную шкуру ядовитые дикобразьи иглы. «Не обязательно быть пастухом, чтобы суметь приготовить пастуший пирог, равно как не требуется быть охотником, чтоб подать на стол „шотландского вальдшнепа“^[40]».

Черт, невеселое было время.

Он накачивался джином в Шипси, но приходил в себя с раскалывающейся головой и щемящим ощущением пустоты в душе. Иногда он обнаруживал на себе раны, происхождение которых сам не мог вспомнить, отпечатки невесть чьих зубов и причудливой формы ожоги. Он чуть было не пристрастился к рыбному зелью, но вовремя бросил, с ужасом обнаружив намечающуюся на шее чешую.

Ему нужен был новый план. Новое направление.

Он понял, в чем заключалась его ошибка. Только круглый дурак, пытаясь извести яблоню, уничтожает сыплющиеся ему на голову плоды вместо того, чтоб выкорчевать корень. Он и был круглым дураком, помешавшимся на своей охоте, забывшим о том, что всякой практике должна предшествовать теория. Все это время он палил вслепую, не имея возможности прицелиться, почти ничего не зная о том, как устроены эти существа, каким законам и течениям они подчиняются, какие центры гравитации управляют их существованием. Он все еще не знал, что такое Левиафан.

Он раз за разом пытался выходить на бой против существа, которое создало Новый Бангор, являясь его верховным судьей, архитектором, палачом и бургомистром, почти ровным счетом ничего о нем не зная. Да, он успел набраться кое-каких знаний во время своей беспорядочной охоты, но эти знания были отрывочны и скудны, отдельные лоскуты, из которых никак не сшить холста...

Нужно менять охотничью тактику, понял он.

Повзрослеть, набраться ума. Прекратить палить на всякий звук и метаться по джунглям, точно одержимый дикарь. Ему нужен новый Лэйд Лайвстоун, более благоразумный, более терпеливый, более выдержанный... Это было непросто – тигриные манеры не укрыть под костюмом, – но пять лет непрерывной охоты научили его сдержанности. Он стал спокойным, хладнокровным хищником, привил себе хорошие манеры и умение держаться в обществе. Он умел работать с публикой, выглядеть респектабельным, внушать доверие – пока не превратился в дикого зверя, одержимого проклятым Левиафаном. Пора было вспоминать эту школу.

Только сопливый глупец, воображающий себя охотником, отправляется в лес в гордом одиночестве с ружьем на плече. В лучшем случае его добыча – дюжина костлявых перепелок или пребывающая в почтенном возрасте утка. Охотники, обоснованно считающие себя профессионалами, работают сообща, слаженными партиями. У них есть разведчики и загонщики, носильщики и псари, они не блуждают вслепую, полагаясь на удачу, вместо этого планируют каждую охоту, как военную операцию.

Ему нужна группа.

Он тщательно отбирал кандидатов, безжалостно отсеивая шаманов, самозваных колдунов, виталистов и доморощенных метафизиков. Ему нужны были люди, наделенные здравым трезвым умом, а не отравленные Его ядом мечтатели, уверенные, будто могут загнать Его в прокрустово ложе своих фальшивых наук и никчемных магических школ. Ему нужны были такие же люди, как и он сам.

Пусть их будет несколько, сообща они смогут выработать план, ясное видение того, что такое Левиафан и что человек может Ему противопоставить. Время охотников-одиночек прошло, как прошло время беспорядочной пальбы, отныне они будут использовать хитрые капканы или смертоносный яд – едва только поймут, какая сила им противостоит и как она устроена...

Долгое время у него ничего не получалось. Люди, к которым он обращался, смотрели на него с нескрываемым ужасом, а бывало, что и грозили оружием. Это была новая для него работа, непривычного свойства, требовавшая совсем не тех навыков, которые он заработал за предыдущие годы, выслеживая и уничтожая кровожадных Левиафановых отпрысков. Она требовала искусства дипломата, а не охотника. Ему нужно было уговаривать, обнадеживать и утешать смертельно перепуганных или сбитых с толку людей, но иногда этого было мало, иногда приходилось лгать и запугивать, иногда...

Ему пришлось вспомнить кое-что из прошлой жизни. Может, он не был великим мастером, но он, черт возьми, умел работать с публикой, и делал это профессионально. Он собирал полные залы и брал по двадцать шиллингов за индивидуальные номера. Он знал, как устроен грубый и нелепый механизм человеческой души, который достаточно смазать в некоторых местах, чтобы повернуть в нужную сторону...

Ему удалось собрать небольшую группу людей, сплотить их и создать подобие отряда. Своего отряда. Истощенные, уставшие, подозревающие друг друга и сами себя обрекающие на мучения, они были скверными охотниками, но они приняли придуманные им правила игры. Они попытались создать гипотезу того, что такое Левиафан и где могут находиться точки Его слабости.

Он еще не знал, на что обрекает своих невольных соучастников...

Всемогущий Левиафан не испепелил их пламенем за дерзость, как потом болтали некоторые досужие сплетники, вхожие в оккультные круги. И не разорвал в клочья. Он даже не лишил никого из них жизни. Может, он даже не заметил всех их отчаянных усилий, просто его древнее тело, спящее миллионы лет в колыбели меж складками реальности, непроизвольно шевельнулось – и этого было достаточно, чтобы все они, самоуверенные охотники, опрометью бросились прочь, испытывая смертельный ужас.

Снова не то. Он снова выбрал неверное направление, сжигая и так не бесконечные силы. Потерял время, потерял направление, вновь ощутил себя пушинкой в гигантском зеве Левиафана...

Он снова что-то упустил, что-то не принял во внимание, позволил Ему сбить себя с толку.

Возможно...

Да, понял он, мне попросту не хватило знаний.

Не тех, что можно добыть, бесцельно шляясь по улицам или бессистемно охотясь в попытке выместить свою злость, не тех, что можно купить на три пенса или выиграть в кегли. А тех, что можно добыть только путем многолетнего, систематического, основательного исследования. Лишенный знаний, весь его опыт не стоил и гроша, а всякая попытка оказывалась бессмысленной уже в тот момент, когда приходила в голову.

Новый Бангор – не мифическое чудовище, которое можно сразить одним хорошим ударом, не невидимый дракон, в пасть которого, улучив момент, можно всадить копье, поразив насмерть. Чтобы найти средство против него, он должен понять границы его полномочий, принципы устройства, сущность, слабости и страхи... Он должен изучить его, пристально, не упуская ни одной мелочи, как изучают самую зубодробительную на свете науку. Превратить этот пласт безумия в научную дисциплину и планомерно штурмовать ее, выискивая крупинки знаний, формируя из них нечто целостное...

Он попытался взяться за дело с новыми силами в свете открывшегося ему понимания, и почти тотчас ощутил глухое отчаяние.

Этот город неохотно раскрывал свои секреты, даже самые невинные. Он, как и прежде, не знал великого множества вещей о Новом Бангоре, и все эти вещи приходилось постигать, выцарапывая у проклятого города. Вынюхивать, разрывая великое множество обманчивых призрачных вуалей. Находить на дне, ныряя на головокружительную глубину, надеясь, что воздуха и в этот раз хватит, чтобы вернуться назад...

И даже добытые таким трудом знания часто оборачивались никчемной пустышкой, разваливающейся в пальцах гнилушкой. Знания мало добыть, нужно найти им место, ловко встроив в общую целостную и непротиворечивую систему, соскрести с них налет, только тогда они сделаются ценны. Знания, добытые наспех и небрежно, ничуть не помогали в его работе, наоборот, висели мертвым грузом, стесняя рассудок и загромождая память.

Через некоторое время он с ужасом понял, что его работа в этом направлении движется не просто медленно – непостижимо лениво. Безумный мир, выстроенный древним созданием на костях из немыслимых парадоксов, противился изучению. Каждое драгоценное зернышко знания, найденное в пыли и заботливо отряхнутое, стоило ему огромных потерь времени или чудовищного напряжения сил. Бывало и так, что он тратил изрядные запасы того и другого, не получая ничего в ответ – просто потому, что выбрал неверное направление или неурочный час.

Дьявольская наука, которую невозможно постичь, если сам сохранил здравомыслие.

Он ощущал себя человеком, пытающимся самостоятельно выучить тригонометрию по этикеткам с винных бутылок. В какой-то момент он почти было сдался, почти позволил себе опустить руки и принять неизбежное, но... Его Величество Левиафан, владыка случайностей. Именно в этот момент Он нажал какие-то скрытые пружины, а может, пружины нажались сами собой и...

– А ведь ты тогда сумел меня удивить, Бенджи.

– Кто? Я? – Серые глаза насмешливо сверкнули. – Когда?

– Когда заявил, будто яблочный крамбл можно готовить без корицы! – Лэйд фыркнул. – Когда заявился ко мне, точно Мефистофель, сделав предложение, от которого мне оставалось только выпучить глаза.

– Не преувеличивай. Я всего лишь предложил взять тебя в ученики. Старая добрая британская традиция цехового мастерства, не более того.

Лэйд мысленно усмехнулся.

С тем же успехом можно представить, как Моисей сходит с небес на землю, чтобы предложить тебе махнуть порцию шотландского двойного яблочного крепкого где-нибудь за углом...

Бенджамин Торп. Нельзя сказать, чтоб это имя было широко известно в Новом Бангоре, – по крайней мере, его легко могли затмить и любимец публики актер Кирл Беллью, неподражаемо сыгравший Шерлока Холмса, и мисс Октавия Хилл, неистовая защитница обездоленных рабочих, и даже тот малый с роскошными усами, лик которого можно было найти на упаковке столовых галет стоимостью в один пенни. Однако те люди, которые по каким-то причинам знали его имя, предпочитали произносить его негромким, немного приглушенным тоном, что само по себе могло служить наилучшей рекомендацией в некоторых кругах Нового Бангора, в которые сам Лэйд еще не был толком вхож. Человек, про которого говорили, что он проник в тайны Левиафана глубже, чем все прочие дармоеды, именующие себя кудесниками и магнетизерами. Человек, которому почтительно уступали дорогу на улице даже кроссарианские жрецы...

– Это было щедрое предложение с твоей стороны, ты сам это знаешь. Чертовски щедрое.

– Ну, я не обещал спасения твоей душе, всего лишь дал возможность изучать ту науку, которую постигал сам на протяжении многих лет.

Лэйд позволил себе смешок.

– В этой науке ты был гроссмейстером, Бенджи, я же – невежественным подмастерьем. Между нами зияла пропасть... Знаешь, про тебя говорили, что, если Левиафан однажды утомится от трудов своих и захочет пропустить с кем-нибудь стаканчик перед сном, Он позовет старого Торпа...

Торп улыбнулся, его пальцы возобновили движение по подлокотнику кресла, только теперь это была не прогулка, скорее какой-то неспешный старомодный танец, который почтенные джентльмены исполняли лет шестьдесят назад – варсавьен или «Valse à deux temps».

– А про тебя говорили, что ты груб и неаккуратен в работе. Ты ищешь боя там, где можно решить все миром. Ты плохо сдерживаешь себя, не замечаешь очевидных вещей и, скорее всего, долго не проживешь.

Лэйд ощутил досаду, колючим мхом прорастающую в грудной клетке.

– Но ты все-таки принял меня под свое крыло, не так ли?

– Верно. Но не потому, что разглядел в тебе что-то выдающееся. Как охотник ты был весьма посредственен. Однако...

– Да?

– Было кое-то, что заставило меня присмотреться к тебе повнимательнее. Биркам.

Лэйд отвернулся, бросив взгляд в окно. Возможно, перед «Бакалейными товарами Лайвстоуна и Торпа» проедет запоздалый дребезжащий локомобиль, рассыпая из трубы ворохи искр, на который можно будет уставиться, высвободившись на несколько секунд из разговора. Или прошествует очередной китобой, извергающий наполненные глубокой мудростью и оттого совершенно бессмысленные предсказания. Или... Черт возьми, он был бы рад отвлечься, даже если бы причиной стал Те Веке-а-Мутуранги, исполинский осьминог, выбравшийся из океана на берег, чтобы осушить кружку-другую пива в Шипси.

Увы. Хейвуд-стрит, несмотря на ранний вечер, была почти безлюдна – как и многие другие улочки Миддлдэка. Гомонящий, клокочущий и непоседливый днем, с наступлением темноты Миддлдэк засыпал быстро, точно старая курица, не утомляя себя ночными кутежами и гулянками. Теперь до самого рассвета улицы будут пусты, разве что ветер всю ночь напролет вяло и без особой охоты возьмется стучать ставнями, которые кто-то позабыл закрыть...

Фонари усмехнулись Лэйду, точно пять хохочущих пастей. Как и прежде, они моргали без всякого ритма и системы, вразнобой, но время от времени дружно гасли, погружая изрядный кусок Хейвуд-стрит в пугающую угольную темноту. Чтобы не видеть их, Лэйд отвернулся от окна и обнаружил, что Торп все это время внимательно смотрел на него. Глаза его были серыми, как старый жемчуг.

– Биркам... Биркам... – Лэйд потер лоб пальцем. – Прости, что-то не припоминаю. Это не...

– Семья Биркам из Редруфа. – Торп заворочался в кресле, заставив пружины неприязненно звенеть. – И брось делать вид, будто ты их не помнишь. Девять человек. Они имели неосторожность заключить договор со Шляпником. И наверняка очень пожалели об этом.

– Шляпник! – Лэйду вновь захотелось отвести глаза, лишь бы не видеть фигуры Торпа напротив себя, будто вырезанной из какого-то болотного дерева. – Господь с тобой, Бенджи, не упоминай этого имени всуе. По крайней мере, при мне. Ты же знаешь, что он...

Торп слабо улыбнулся.

– Об оружье своем, о смелости в битвах беседуют боги, но никто из них другом тебя не зовет – ни асы, ни альвы... Можешь не верить, у меня у самого делалась отчаянная изжога, едва только я видел этого горделивого пингвина, шествующего по улице в своем чудовищном цилиндре...

– Шляпник был самодовольным болваном, Бенджи.

– А еще – одним из лучших охотников в этом городе, – сухо заметил Торп. – Мы с ним не жаловали друг друга, это верно, но это не значит, что я позволю себе умалять его заслуги. У Шляпника был большой дар. Особенное чутье, которое достается один раз на сто тысяч душ. Он умел чувствовать этот город, возможно, даже тоньше, чем я сам. Ощущать его невидимые струны, запахи, желания... Находить закономерности в случайностях...

– И до Шрузбери, и в Шрузбери, и после Шрузбери, – внезапно вставил из прихожей Диоген, – ты всегда пробирался в первые ряды, а я тащился позади. Даже когда мы с тобой студентами были в Латинском квартале в Париже и долбили французские вокабулы и французское право и всякие крохи прочей французской учености, от которой нам с тобой было немного проку, ты всегда ухитрялся пробраться куда-то, а я никуда не мог попасть...

Но на него никто не обратил внимания, и он, горестно проскрежетав шестеренками, удалился прочь.

– Да, Шляпник был хорош в деле, – пробормотал Лэйд, поправляя воротник шлафрока, – может, поэтому и вел себя как спесивый сукин сын. Кроме того, мы оба знаем, что хваленое чутье в конце концов его подвело. Шляпник ошибся.

Торп кивнул.

– Да. Прискорбный случай. Он...

– Биркам наняли его, чтобы осмотреть дом. Ничего серьезного, но некоторые следы... Скрип когтей по полу, прочие странные звуки, внезапно нагревающаяся вода в чашках, шевелящиеся ставни... Они решили подстраховаться, и неудивительно, что выбрали его. Мало кому хочется вдыхать ту вонь, что оставляет после своих визитов Большой Шерп, или выметать груды рыбьей чешуи после Сводницы. Чертов высокомерный сукин сын, он покорял сердца тем, что держался как граф, и эта начищенная шляпа давала ему двадцать очков вперед... Но он ошибся. Так вжился в роль великого мага, что забыл про элементарные правила безопасности. Непростительная оплошность для опытного охотника. Он не понял, с какой силой столкнулся, не принял мер предосторожности, не предусмотрел последствий... Произнес не те слова и разбудил сущность, которой не был готов противостоять.

– А ты...

– Я был выскочкой и дилетантом, никчемным любителем, но в тот день, по стечению обстоятельств, я оказался рядом. И бросился на помощь, хотя имел все причины броситься в противоположном направлении, едва только сообразил, какую силу разбудил несчастный Шляпник.

– Ты пришел на помощь, – согласился Торп, – на его счастье.

Если что-то в тот день и спасло Шляпника, а также ту никчемную штуку, на которую он обычно напяливал цилиндр, так это простая случайность. И еще толика тигриной самонадеянности, горевшей у меня в груди. Той самой, которую я уже научился обуздывать, но которая нет-нет да и прорывалась наружу обжигающими сполохами пламени.

Ни один здравомыслящий человек не зашел бы в дом, в котором бесновалось разбуженное Шляпником существо. Многие охотники не сочли бы зазорным опрометью броситься прочь, усыпая путь защитными амулетами и красной охрой. Будь во мне самом здравомыслия хотя бы на лошадиный волос, я и сам припустил бы в другую сторону, но...

Я вмешался. И – благословение небесам! – по чистой случайности сделал все как надо.

– Когда я пришел, было уже слишком поздно. Девять человек погибло – самой недоброй смертью, которую только можно вообразить. К тому моменту в живых оставались лишь младший отпрыск из семьи Биркам да сам Шляпник, обгадившийся от ужаса, впавший в паралич и белый, как глина. Он-то хорошо понимал, чем все должно было кончиться...

Щеки Торпа побледнели еще больше, приобретя оттенок застоявшейся трюмной воды.

– Я... помню, – пробормотал он. – Да, ужасный, ужасный случай...

– Не из тех, что захочется вспоминать за рождественским ужином, – согласился Лэйд. – Я толком даже не знаю, что сталось с мальчишкой Биркамом. Кажется, он повредился в уме и отправился в какой-то приют. Неудивительно – после того, что ему пришлось пережить.

– А Шляпник? Он так и не объявился?

– И не объявится, будь уверен, – мрачно пообещал Лэйд. – Этот случай порядком сбил с него лоску. Говорят, не в силах вынести позора, он удалился от дел, повесил на крюк злосчастную шляпу, забыл про оккультные штучки и доживает свой век, всеми позабытый и брошенный. Но я от всей души надеюсь, что это не так и у старины Шляпника хватило остатков смелости взять пистолет и вышибить свои чертовы мозги на стену!

* * *

Торп некоторое время сидел молча, с безучастным видом разглядывая подлокотник. Старый, обильно исцарапанный, едва ли он представлял собой значительный объект для наблюдений, но глаза Бенджамина изучали его так пристально, точно тот был вырезан из кости Левиафана.

– Шляпник был тщеславным сукиным сыном, – наконец пробормотал он, разомкнув пергаментные губы, – но мне будет его недоставать. Он в некотором роде был памятником эпохи, которую ты почти не застал, но которая мне по-своему памятна. Много еще некрологов я пропустил, пока был в отлучке?

– Тебя давненько не было в этих краях, – осторожно напомнил Лэйд, – многие охотники уже повесили гарпуны на крюк, а то и отдали Богу душу.

– Старый Гуркх, пожалуй, уже вышел на пенсию, а?

Лэйд мотнул головой.

– Погиб. Выслеживал выводок гриндилоу, повадившихся лакомиться рыбаками, но наткнулся на танифа. Чертовски крупную особь, судя по всему. Говорят, она была размером с кита и походила на вывернутого наизнанку кальмара. Сожрала Гуркха быстрее, чем он успел вытащить трубку изо рта.

– А что Сплетница?

– Жива и здорова, но давно отошла от дел. Держит семейный пансион на Карстенс-стрит. Дважды в год по старой памяти присылает мне ежевичные пироги, такие же ужасные, как и прежде.

– Йомэн?

– Погиб в Скрэпси лет пять тому назад. Иронично, человек, от имени которого вздрагивали все кроссарианцы в городе, был убит уличными головорезами из-за пары новых ботинок.

– Король Койл? Плотник?

– Первый завязал после того, как кобольды оторвали ему обе ноги. Доживает дни в каком-то грязном углу в Лонг-Джоне, говорят, пристрастился к рыбе и мало кого узнает. А Плотник... Старина на дух не выносил Канцелярию, ты помнишь? Винил ее во всех бедах и подозревал в сговоре с Левиафаном. Но превыше всего он ненавидел полковника Уизерса-Уинтерблоссома. Все мечтал встретить его и поквитаться. Черт, это была какая-то идея фикс...

Торп криво усмехнулся:

– Да, я помню, Плотник был непроходимо глуп даже для Миддлдэка. Так что с ним?

Лэйд собирался съесть еще один маринованный гриб, но, не ощутив никакого аппетита, лишь вяло ковырнул пальцем стол.

– Его мечта осуществилась. Он несколько месяцев бился, сооружая одному ему ведомую ловушку, и в конце концов добился своего – полковник попался в его сети.

Торп поспешно перекрестился скрюченными подагрой пальцами.

– Храни Господь его душу!

Лэйд кивнул.

– Больше Плотника никто не видел, конечно. Но некоторые булыжники в Майринке, если наступить на них, кричат его голосом, так что в некотором смысле...

– Большая Агнесс?

– Спилась.

– Сир Галифакс?

– Сделался торговцем цветами.

– Амарант?

– Застрелился в июле.

Сармат, Ричард Третий, Жаворонок, Дуэнья, Корсиканец, Кузнец, Мачеха...

Некоторое время Торп монотонно перечислял имена, неподвижно сидя в кресле. Лэйд отвечал, тоже механически, сухо, отчего возникало ощущение, словно они вдвоем играют в перепись прейскуранта бакалейных товаров.

Умер. Умер. Сошел с ума. Умер. Вышел на пенсию. Задохнулся в дымоходе. Умер, умер, пропал без вести...

Полфунта зубного порошка, три унции сушеной спаржи, бушель гороха, склянка эликсира для облегчения пищеварения...

Он не помнит, подумал Лэйд, наблюдая за тем, как серые глаза равнодушно моргают при упоминании каждого охотника.

Не помнит, что Ричард Третий получил свое прозвище после того, как ему чуть было не проломили в пивной голову томиком «Целомудренных и потерянных любовников» Босворта^[41]. Что Йомэн обладал роскошным баритоном, а однажды съел на спор целую макрель и после этого как ни в чем не бывало прошел по ровной линии, когда любой другой на его месте уже пучил бы глаза, пуская воображаемые пузыри. Что Плотник был так ловок в фехтовальном искусстве, что при помощи обычной кочерги как-то перебил в одиночку двадцать маэро и выглядел не более уставшим, чем если бы выпил пару пива. Что Дуэнья имела необъяснимую слабость к «темпоральным шлюхам» – бывало, спускала по пять фунтов в месяц на миндальные пирожные и бламанже...

Для него это только имена, подумал Лэйд. Старые засечки, нанесенные грубыми железными ножами на каменную шкуру Левиафана, полустертые временем. Потерявшие смысл отметины и навигационные значки.

Список был не таким уж длинным, но, подобравшись к концу, Лэйд ощущал себя так, словно перенес две дюжины мешков с мукой, а в горле сделалось сухо, как в старом чулане. Он кашлянул, отчего Торп, погрузившийся в тяжелую задумчивость, вздрогнул.

– Братьев оплакивай, милых сынов, родичей близких, в битве погибших! – пробормотал он. – Обоих нас тоже ты, Гудрун, оплачешь, всадников смелых, – к смерти мы близки... Эти люди были хорошими охотниками, но те, что пришли им на смену, наверняка не хуже.

Лэйд усмехнулся, но усмешка вышла колючей, режущей кожу.

– На смену им приходят люди вроде папаши Вудмана. Уверенные в том, что могут обыграть Его в кости, точно заезжего коммивояжера в пивной. Неудивительно, что Он щелкает их, как орешки. Ледбитер, Блондло, братья Боссьер... Мы с тобой старики, Бенджи. Вымирающая порода.

– Они в самом деле так плохи в деле?

– Представь себе, не далее как на прошлой неделе у меня в лавке появился неброско одетый господин, спросивший пинту кукурузного сиропа, и не обычного, а непременно «Кукурузного сиропа тетушки Джорджианы». Это значит...

На бледных губах Торпа вновь появилась улыбка.

– Это значит, что у него неприятности, с которыми он не решается пойти в полицию, чтоб его, чего доброго, не приняли за сумасшедшего, однако еще недостаточно напуган, чтобы отправиться с ними в Канцелярию. Более того, он уже успел обратиться за помощью к кому-то из твоих коллег-охотников и тот, будучи не в силах сам ему помочь по какой-то причине, заботливо переслал его к тебе, точно заказную бандероль, шепнув на ухо нужные слова. Если человек спрашивает «Кукурузный сироп тетушки Джорджианы», это значит, что случай у него странный, но без подвоха, сам по себе он – человек достойный, заслуживающий уважения, а к его делу стоит отнестись со всем вниманием. Консервированные корнишоны «Овощной компании братьев Герт» означают, что случай с душком, клиент или темнит, или чего-то недоговаривает, с ним надо держать ухо востро. А уж если ему требуется фунт ржаной цельнозерновой муки с южных плантаций...

– ...значит, это наверняка любопытная крыса из ведомства полковника Уизерса-Уинтерблоссома, которой не терпится засунуть нос в твои сундуки. Приятно знать, что ты помнишь старые коды.

Торп сделал нетерпеливый жест ладонью.

– Помню? Я был тем человеком, который их придумал! Так этот господин получил свой сироп?

– Этот господин оказался маркшейдером, горным инженером, нанятым здешним синдикатом для осмотра старых алюминиевых рудников на восточной окраине. Он спускался вниз, в штреки, и составлял подробные карты, иногда часами бродя под землей. Одним прекрасным днем он обнаружил нечто, что сперва показалось ему капризом разыгравшегося воображения. Зыбкие силуэты, крадущиеся за ним в глухих штреках, но мгновенно исчезающие в свете фонаря. Он клялся, что самолично видел оставленные ими на рыхлой земле следы, похожие на человеческие, а еще утверждал, что эти странные существа издают протяжные стоны, которые можно принять за звуки флейты...

– Патупаиарехе. – Торп кивнул, ни мгновенья не колеблясь. – Черт, а я думал, что извел их еще много лет тому назад...

Пламя в газовом рожке, освещающем кабинет, затрепыхалось и едва не погасло, погрузив все помещение на несколько секунд в пронизанный острыми тенями полумрак, живо напомнивший зловещие каменные штольни и выработки.

Лэйду на миг даже показалось, что он ощущает скрип земли под чужими ногами, а воздух в кабинете сгустился, став землистым, липким, тяжелым... Патупаиарехе двигаются осторожно, медленно, почти беззвучно, в тусклом свете фонаря их серые рыхлые тела кажутся мягкими, как глина, но это обманчивое ощущение, любой из них способен раздавить человека в своих объятьях, точно перезревший плод.

Дети сырой земли и холодного камня, они могут застыть без движения на многие часы, слившись с темнотой, и не выдавать себя, пока не наступишь на них. А уж тогда – нападают внезапно и без предупреждения. Патупаиарехе не терзают своих жертв, как это делают хищники на поверхности, у них вообще нет пасти, одни только мясистые хоботки, которыми они всасывают сточные воды. Однако едва ли участь застигнутых ими врасплох бедняг делается от этого хоть сколько-нибудь более завидной.

Нос будто бы защекотал тяжелый душный аромат вроде того, что царит в логове этих тварей. Запах несвежей плоти, смешанный с холодной сырой землей. Вонь, что издает разлагающаяся в своей норе мышь. Лэйду потребовалось несколько секунд, чтобы он вспомнил – черт, нет, это всего лишь испорченное масло в подвале. Всего лишь масло и...

– Патупаиарехе – это не морлоки, – пробормотал Торп, задумчиво приглаживая пальцем бакенбарды, – они не хищники по своей природе, не ищут человеческого мяса и не имеют привычки выходить на охоту. Но, как и многие Его создания, они могут быть чрезвычайно опасны, особенно для того, кто неосторожно сунется в чертоги, которые они считают своими. Помнишь, как они разделываются с жертвами?

– Да. – Лэйд смочил вином рот, почти не ощутив вкуса. – Ты учил меня. Патупаиарехе не убивают добычу. Они ломают ей все кости, сдавливая в страшных объятьях, потом набивают ей полный рот и глазницы глиной, а затем замуровывают где-нибудь в нижних тоннелях под тоннами земли и камня. Незавидная смерть. Несчастные зачастую задыхаются несколько дней в кромешной темноте...

– Однажды мы потеряли целую землепроходческую партию под землей. Четырнадцать человек. Кому-то вздумалось отправить их в небольшую экспедицию, чтобы обнаружить пути миграции демонических поездов. Обратно не вернулся ни один. Следующие два дня их искали полицейские с гальваническими фонарями и натасканными собаками – и ровным счетом не нашли ничего. Потом на поиски отправили крыс из Канцелярии, но и те обнаружили только отдельные пятна крови да лохмотья одежды. Лишь на пятый день они соизволили вспомнить про мое существование.

– И ты...

Торп кивнул, пристально изучая собственные ногти, серые, как столетние ракушки.

– Злые дела там свершились, когда наступило печальное утро...

– Опять стишки! – страдальчески поморщился Лэйд. – Так ты нашел их?

– Не всех, но почти. Патупаиарехе обмазали их агонизирующие тела каким-то раствором и выстроили из них чудовищное сооружение... Возможно, это было что-то вроде алтаря для поклонения мрачным подземным богам, а может, с их нечеловеческой точки зрения, изысканная скульптура, от которой должно захватывать дух... Я пришел слишком поздно, конечно, несчастные жертвы уже задохнулись к тому моменту. Но я смог за них отомстить. Перебил прорву этих негодяев и... Прости, что там с твоим маркшейдером?

– Он не придумал ничего лучше, чем обратиться за помощью к Ордену Золотой Зари. Заплатил им четыре фунта стерлингов и получил никчемный амулет-стекляшку стоимостью в два пенни и еще на фартинг – какой-то мази из свинцовых белил, серы и сахарной пудры.

Торп фыркнул:

– В жизни не слышал ничего глупее! С тем же успехом они могли ему посоветовать вымазаться вустерским соусом и взять в рот веточку сельдерея!

Лэйд развел руками.

– В этом весь Орден. Они не верят в Левиафана, не собирают кропотливо информацию обо всех Его отпрысках и капризах, как это делали мы с тобой. Они вообще считают ниже собственного достоинства ковыряться в грязи. Куда им! Они витают в сложных материях, проводят умопомрачительные ритуалы. Людей вроде нас с тобой они презирают и считают ремесленниками, порочащими основы благородной профессии.

– Ого!

– Они видят себя хирургами в сияющих белизной халатах, нас же – средневековыми коновалами, грубыми и неотесанными.

Серые глаза Торпа опасно похолодели, приняв оттенок закаленной стали.

– Ах, вот как...

– По счастью, маркшейдер был достаточно разумен, чтобы обратиться ко мне. Для того, чтоб разобраться с его проблемой, не понадобились ни свинцовые белила, ни хитрые оккультные ритуалы. У меня было средство понадежнее.

Лэйд протянул руку и снял с полки резную шкатулку, украшенную неказистым полинезийским узором. Крышка была пригнана так тщательно, что ему стоило немалого труда открыть ее. Внутри обнаружилось фунта два порошка шафраново-ржавого цвета, похожего на крупный песок. Запах от него исходил кисловатый, железистый, но, в общем-то, почти приятный.

Торп улыбнулся, кивнув шкатулке, точно старому знакомому.

– Красная охра. Ну разумеется.

* * *

– Красная охра, – подтвердил Лэйд. – Неизменно надежное средство, когда речь заходит о патупаиарехе, понатури, туреху, ваируа, маэро, копуваи, кикокико, танифа, тупуа и прочей дряни, что выбирается на поверхность сырыми темными ночами. Все эти отродья боятся красной охры как огня. Хватило всего трех унций, чтобы заставить тварей убраться прочь, испуганно вереща. Впрочем, парочку наименее проворных все равно пришлось застрелить...

Торп рассмеялся.

– Эта штука никогда меня не подводила. Полли называют ее «коковаи». Для хорошей смеси нужны два стоуна каолина, стоун хорошей пережженной земли без примесей, пять унций окиси железа...

– ...и четыре фунта свежего акульего жира. Я знаю. Это зелье приготовлено по твоей рецептуре, Бенджи. Как и многие другие вещи, которые я все еще использую в работе.

– И стоит под рукой, как я погляжу. Ты всегда был прилежным учеником.

– Нет, не всегда, мы оба это знаем. Я был скверным учеником. Особенно поначалу. Не доверял твоим зельям и декоктам, с пренебрежением относился к амулетам и магическим формулам. Я был нетерпелив и зол, как ребенок с игрушечным револьвером в руках, тебе потребовалась уйма времени, чтобы вбить хоть толику науки мне в голову. Это была хорошая наука. Она спасла мне жизнь и рассудок – ты спас.

Глаза Торпа быстро заморгали, но не увлажнились, как это бывает у стариков, остались сухими, разве что совсем немного затуманились.

– Ну, будет тебе... «Коковаи» – превосходное средство, но никогда не доверяй ей безоглядно свою жизнь, это отнюдь не панацея.

– Совершенно верно. – Лэйд серьезно кивнул. – Красная охра – превосходная штука против тварей, которых Он вытащил из мрачной и сырой полинезийской мифологии. Против их европейских и английских собратьев она не смертоноснее зубного порошка. Однажды я попытался сыпануть красной охры в пасть баргесту – и тот едва не перекусил меня пополам.

Торп негромко рассмеялся. Звук вышел скрипучий, не более мелодичный, чем скрип оконной ставни на ветру.

– Ох, Лэйд, мой милый Лэйд. Даже если ты купишь костюм от Кальвино за двадцать фунтов, под ним и то проступят тигриные полоски. Ты и в обучении был таким – отбрасывал все, что не казалось тебе важным, практичным. Изучал лозу, но не корень, если так можно выразиться. А ведь я уверен, что рассказывал тебе старую полинезийскую легенду о сотворении мира. О том, как были разъединены Ранги и Папа, Отец-Небо и Мать-Земля, о том, как на свете появилась «коковаи», красная охра, и отчего ее так боятся многие хищные твари...

– Ты рассказывал мне много полинезийских легенд, Бенджи, – уклончиво отозвался Лэйд, – я не вспомню и половины. Про Руамоко, божество вулканов, который так и не родился и обречен тысячелетиями сотрясать земную твердь толчками, не в силах выбраться из утробы матери. Про трудолюбивого рыбака Кайтангату, который женился на богине-людоедке Фаитири, что поймала сетями и сожрала его родню, а позже ослепла – из-за того, что полакомилась рыбой, пойманной на крючки, сделанные Кайтангатой из костей несчастных. Уж не обижайся, но я не великий ценитель такого рода преданий. Как по мне, от легенд полли разит горелым жиром не меньше, чем от их кухни.

– В тебе опять говорит тигр, не джентльмен, – произнес Торп, не скрывая горечи. – Нельзя изничтожать тварей, не зная, какие силы вырвали их из недр клокочущего варварского подсознания. Кроме того, это очень занятная легенда, история о великой любви и великом предательстве... Что ж, я расскажу тебе ее позже, если выдастся время. Кроме того, меня беспокоит твой легкомысленный настрой. Существа из полинезийских верований могут выглядеть не так внушительно и грозно, как твари из старых британских и европейских легенд, которых Он пригрел у себя на груди, – змеелюди, аргопельтеры, ярри, кинокефалы, татцельвурмы, гоблины, – но стоит зазеваться...

– Не так давно мне встретились брауни, – вставил Лэйд.

Глаза Торпа округлились.

– Брауни? Крошки-домовые? Ты шутишь? Я думал...

– Я знаю. Мы с тобой всегда думали, что это миф, россказни пьяных стариков, но вообрази себе, я видел их собственными глазами!

– Досадно, что я сам их никогда не встречал, было бы любопытно. Какие они?

– Прелестный маленький народец, тебе бы они понравились, – усмехнулся Лэйд. – Вообрази себе, обожают чай. Что до всякого рода адских исчадий... Не хочу, чтобы кто-то упрекнул старого Чабба в колонизаторских замашках, но, как по мне, полинезийские отродья и вполовину не так опасны, как старые добрые британские. Не умаляю мифологию полли, она проникнута дрянными кошмарами ничуть не в меньшей степени, чем наша собственная. Кроме того, там гораздо меньше пресного, как старые сухари, морализаторства. Но если судить об этом с точки зрения охотника...

– Неси это гордое бремя, от юности вдалеке! – провозгласил Торп, не скрывая усмешки. – Забудешь о легкой славе, дешевом лавровом венке^[42]!

– Я предпочел бы схватиться со стаей патупаиарехе, имея один лишь перочинный нож с лезвием в три дюйма, чем связаться с банши, способным вывернуть человека наизнанку, как перчатку, и натянуть на церковный шпиль вместо флага.

– Если я за что и спокоен в лавке, так это за запасы самоуверенности. Судя по всему, их хватит еще года на три, даже если тебе вздумается отпускать каждому покупателю фунта по три. Я знал многих охотников, которые погибли или были искалечены только потому, что не восприняли всерьез здешнюю... фауну. Держи с ней ухо востро, Лэйд!

– Вот уж кто никогда не доставлял мне хлопот. А я видел это зверье во всех видах, уж можешь мне поверить.

– Да ну?

Торп прищурился, немного наклонив голову. Для человека несведущего это движение показалось бы невыразительным, едва заметным, но Лэйд знал, что оно сродни помахиванию дуэльным пистолетом. Были вещи, которых Бенджамин не терпел, – консервированная фасоль, регтайм и самодовольство.

– Как насчет капуваи?

Лэйд небрежно пожал плечами.

– Примитивные собакоголовые хищники с чертовски неприятными зубами. Они так трусливы, что при виде охотника стараются поскорее удрать.

– Только поодиночке. В стае они делаются яростны, как голодные демоны, мало того, не боятся ни огня, ни выстрелов. Однажды я видел, как они сожрали в мангровых зарослях патруль из пятерых вооруженных морских пехотинцев, оставив одни только истрепанные подошвы сапог.

Лэйд скривился.

– Мне не потребовалась бы даже охра, чтобы избавиться от них. В свое время я перебил прорву этих тварей при помощи бочки бараньего жира, мешка хороших гвоздей и...

– Вот как. А что по поводу маэро? Длинноволосые лесные отродья, почти не спускающиеся с деревьев, но делается не по себе, когда думаешь, на что способны их длинные когти... Клянусь, однажды я видел человека, разделенного вдоль так ловко, будто его рассекло невидимой струной!

– Маэро вялы, как объевшиеся ленивцы, и делаются опасны, только когда как следует оголодают и выйдут всем племенем на охоту. Кроме того, я давно заметил – как бы светло ни было вокруг, к ним можно подобраться почти незамеченным, если идти с восточного направления. Так уж у них устроены глаза.

Торп усмехнулся.

– А как тебе моэхау? Ты и с ними готов вступить в драку?

Лэйд лишь отмахнулся.

– Моэхау не опасны, это огромные травоядные обезьяны с разумом как у трехлетнего ребенка.

– Они могут причинить вред человеку.

– Только если он достаточно глуп, чтобы забраться к ним в логово. Там столько ядовитых лиан, змей и шипов, что живым едва ли выберешься, даже если битком набьешь все карманы красной охрой. Но мне никогда не приходилось этого делать, моэхау совершенно безобидны.

– Здесь нет безобидных существ, Лэйд. Даже те из них, что не пытаются вонзить клыки тебе в живот или освежевать острыми когтями, служат для того, чтобы смутить твой разум, сбить его с верной тропы, заставить сомневаться во всем, уничтожая выработанные годами связи...

– Я знаю, – Лэйд ощутил легкую досаду, – но ты сам учил меня, что охота – тонкое искусство, не допускающее бездумной пальбы. Я стараюсь не враждовать с созданиями, которые не угрожают ни мне, ни человеку, который меня нанял.

– Когда кто-нибудь из посетителей спросит, не держишь ли ты в лавке чего-нибудь, чем можно было бы заточить нож, отвесь ему немного своего фирменного упрямства, Лэйд Лайвстоун. Ничего тверже я в жизни не встречал. Спорим на шиллинг, я могу назвать тварь, с которой тебе нипочем не захотелось бы вступить в бой.

– Идет! Так как мы оба джентльмены, можем даже не скреплять спор рукопожатием.

Торп улыбнулся. Он никогда не был отъявленным спорщиком, находя это увлечение слишком азартным и неблагоразумным, но Лэйду, кажется, удалось немного задеть его.

– Понатури, истинные отпрыски Танивхе. Бледные рыжеволосые существа с холодной липкой кровью, обитающие в океане. Они склизкие и тощие, от них смердит гниющей рыбой. Старые шаманы говорят: чтобы предсказать их появление, надо на закате пристально вглядываться в небо. Если звезды на небосводе будут ерзать на своих местах, или ветер вдруг запахнет паленой шерстью, или волны наполнятся грязной серой пеной – надо хватать пожитки и оставлять деревню, потому что на рассвете из воды, беззвучно ступая по песку, выйдут понатури. Их глаза, похожие на тухлые яйца, способны видеть в полной темноте, а пальцы – разорвать человека пополам. Они не грызут своих жертв, как псы, а утаскивают в темные, вымазанные черной глиной и инкрустированные разноцветными кораллами пещеры, где проглатывают, переваривая все, вплоть до костей, оставляя разве что волосы и зубные протезы, застревающие в рыбацких сетях...

– Да ну?

– Один мой знакомый, любитель пару раз в год съесть порцию запеченного минтая в сметане, как-то ночью сидел с удочкой в своей шлюпке. Так боялся паровых катеров Канцелярии, шныряющих вдоль побережья, что даже трубку не закурил. Услышал негромкий скрип под днищем, подумал, уж не наскочил ли ненароком в темноте на коралловую банку, склонился над бортом и... – Торп сделал отрывистое движение кистью, будто подсекал рыбу. – Говорит, следующее, что он помнит, – стальной крюк, распоровший ему щеку и впившийся в челюсть. Страшный рывок – и вот он уже перелетел через борт и камнем пошел ко дну, стиснутый чем-то тяжелым, твердым и липким одновременно, сдавившим его тысячей ног. Фортуна выдала ему козырь – хорошо заточенный рыбацкий нож. Он ударил вслепую – раз, другой, еще десяток раз, освободился от объятий и всплыл, ощущая себя хлебным мякишем, побывавшим у акулы в зубах. Он выжил и даже добрался до берега, но судьба его незавидна. Переломанный лапами понатури, он всю оставшуюся жизнь передвигался на костылях, с трудом ворочая головой. А еще обзавелся водобоязнью в такой страшной форме, что от полотен Филиппа Конрада его мутило похуже, чем иных – от картин Босха. Что до посуды, он до конца дней не в силах был взять в руки стакан и пил, посасывая смоченный носовой платок!

Торп был превосходным рассказчиком, от его голоса Лэйд и сам на миг ощутил удушье, пронизанное гнилостными ароматами моря, словно вокруг был не обжитый и теплый кабинет, а тесная клеть батискафа, опускающегося в непроглядные глубины. Впрочем, это ощущение быстро рассеялось.

– Недурно, старина, – одобрительно кивнул он. – Будь на моем месте бедняжка мисс Прайс, уже лишилась бы чувств. Но я – старый толстокожий лавочник, чтобы пронять меня, тебе потребуется снаряд посерьезней. Кроме того... Как-то раз мы с тобой устроили славную охоту на понатури. Перебили по меньшей мере дюжину, и это было не сильно сложнее, чем палить из револьвера по тыквам в огороде. Шипси, помнишь? История с меблированными комнатами Бартлеттов?..

* * *

Полли и Джим Бартлетты.

Учтивые приветливые люди средних лет, отец и дочь, не отягощенные ни изрядным состоянием, ни хорошими манерами, обладатели вайомингского акцента в самом худшем его проявлении из всех, что когда-нибудь приходилось слышать Лэйду. В Новый Бангор они перебрались из какого-то дремучего местечка в американской глуши, приобрели в Шипси небольшой домишко, служивший прежде прачечной, привели его в порядок, выкрасили свежей краской, подновили что можно – и устроили там меблированные комнаты. По необременительной цене их сдавали всем желающим, обычно морякам торговых судов, сошедших со своих кораблей и составлявших в Шипспоттинге изрядную часть населения.

Лэйду приходилось бывать внутри как-то раз, по случайному поводу, в поисках одного пропавшего человека, и он посчитал домик весьма мило обставленным, а Бартлеттов – обходительными и добрыми хозяевами. В отличие от прочих домовладельцев, зачастую высокомерных и заносчивых, Полли и Джим были начисто лишены свойственной лендлордам спеси. А кроме того, кажется, и обоняния. Почти в каждой комнате имелась курительница, источающая благовонные ароматы бергамота, ладана, мускуса и сандалового масла. Атмосфера была столь насыщена благовониями, что Лэйд, выбравшись оттуда, еще добрых четверть часа прочищал нос. Чертов тигриный нюх часто был хорошим подспорьем, однако иной раз причинял и неудобства. Лишь по пути домой, в «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», он понял, что за тупая иголочка подспудно колола его в печенку, пока он находился у Бартлеттов.

Слишком чисто. Слишком опрятно. Слишком... тихо.

Моряки – беспокойная публика, причиняющая множество неудобств всем вокруг, и в первую очередь – хозяевам меблированных комнат. Останавливаясь в Шипси, они заливают в себя галлоны джина, осатанело играют в карты и самозабвенно лупят друг дружку. Их проживание обыкновенно сопровождается в высшей степени безобразными сценами, напоминающими собачью грызню. В отличие от чопорного Редруфа, заметающего все свои грешки под ковер, Шипспоттинг живет открыто и громко: здесь никогда не считалось зазорным запустить кому-то в голову соусником или перечислить во всеуслышание все грехи чужой матери и ее родни до седьмого колена...

Однако моряки, пользовавшиеся кровом семьи Бартлетт, вели себя столь целомудренно и достойно, словно все как на подбор состояли членами Королевского филателистического общества в Лондоне. Ни ссор, ни попоек, ни даже разбитых окон... Они и покидали гостеприимный дом бесшумно, как подобает хорошим гостям, не оставляя после себя никаких следов и не тревожа соседей – чертовски мило с их стороны!

«Как ты сказал, там пахнет? – осведомился Торп, услышав рассказ о приятном доме. – Мускус и сандаловое масло?.. Кхм. Ну, бить в барабаны, пожалуй, рано, но кое-какие справки я наведу».

Он навел справки, весьма необычным образом, в своей манере. Торп не посещал полиции, не шептался украдкой в темных переулках с канцелярскими клерками, не получал от незнакомцев в маске таинственных пакетов, однако к исходу недели, почти не отлучаясь из лавки, возясь с кошенилью, крахмалом и сахаром, знал о милом домике Бартлеттов куда больше самого Лэйда. Ничего удивительного. Никто в Новом Бангоре не знал, откуда Бенджамин Торп получает информацию, просто он получает ее в один прекрасный момент, вот и все.

«Пожалуй, мне надо извиниться перед этими людьми, Лэйд, – пробормотал он, покачиваясь в кресле, – в ту пору он еще занимал хозяйское кресло в кабинете, а не гостевое. – По какой-то причине я предполагал, что эти твои Бартлетты скрывают в своих меблированных номерах что-то недоброе, но теперь, как джентльмен, я вынужден забрать назад свои подозрения. Кажется, это в самом деле очень милое семейство. Они благообразны настолько, что зацепляют даже сторонних людей, преображая и очищая их души. Представь себе, я обнаружил, что из ста шестидесяти семи моряков, снимавших меблированные комнаты у Бартлеттов, сто шестьдесят не вернулись на свои корабли. Надо полагать, причастившись добродетели, они отринули старое ремесло и нашли себя в чем-то новом, возможно сделались проповедниками и отправились прочь на полинезийские острова, нести слово просвещения и веры...»

Ах, дьявол. Лэйд живо вспомнил вспыхнувшую у него в груди холодную тигриную ярость. Значит, интуиция не просто так кольнула его, с домиком в самом деле было что-то нечисто. Он поглощал своих постояльцев, причем в изрядных количествах, точно был исполинским каменным хищником, выросшим посреди Шипспоттинга, причем хищником элегантным и неброским, с экстерьером, оформленным согласно канонам георгианской архитектуры. Не только поглощал, но и переваривал, потому что за следующие три недели Лэйду не удалось найти ни единого тела. А ведь за это время еще шестерых моряков, имевших неосторожность бросить якорь в этом гостеприимном месте, не досчитались на их кораблях.

«Дело Бартлеттов» вытянуло из Лэйда порядочно соков. Требовалось найти не только способ, которым они умертвляют своих жертв, но и метод, которым они избавляются от трупов. Мертвецов не вывозили из гостиницы с мусором и отходами, Лэйд проверил это в первую очередь. Их не сжигали в каких-нибудь хитроумных печах – над домом часто курился дымок, но совсем не такой густой, как это бывает при сожжении тел, да и пах он не паленым мясом, а бергамотом, ладаном и мускусом. Их не закапывали в земле под домом – земля в Шипспоттинге тверда как гранит. Чтобы совладать с ней, Бартлеттам потребовался бы землеройный снаряд и изрядный запас динамита...

Постояльцы продолжали исчезать. Лэйд нарезал круги вокруг проклятого дома, точно акула, но возможности щелкнуть зубами не представилось ни разу – исчезновения происходили так чисто и гладко, что зацепиться было не за что. Чертовы меблированные комнаты за неделю переваривали больше человеческого мяса, чем средней величины танифа, поселившийся в бухте и переворачивающий рыбацкие лодки. Ни выстрелов, ни криков о помощи, ни суматохи... А ведь моряки торгового флота – крепкие ребята, лишь самую малость уступающие морским пехотинцам Ее Величества, отважные, как черти, и умелые в драке. Таких не возьмешь голыми руками. Значит... яд? Маловероятно, но Лэйд навел справки во всех аптеках города – ни одна из них не продавала Бартлеттам ни стрихнина, ни крысиного яда, ни прочего, что полагается в таких случаях. Выстрелов он не слышал ни разу, а значит, огнестрельное оружие в ход не шло, да и не рискнули бы они поднять на ноги выстрелами всю округу. Может, ножи или дубинки? Лэйд хорошо знал инструментарий джентльменов из Скрэпси, но сомневался, что Джим Бартлетт или его великовозрастная дочь когда-нибудь брали в руки такое грубое оружие. Никто из них не обладал достаточной физической силой, кроме того, им нужны были определенные навыки, которыми они едва ли могли разжиться в прежней жизни. В своем Вайоминге он был заурядным техником, она – содержала курятник.

Значит, значит, значит...

Когда он нехотя признался Торпу, что его запас воображения на исходе, тот не стал корить его – ни словом, ни взглядом. Просто отложил совочек для сахара, набросил на плечи пиджак – не габардиновый, а старый, из простой шерсти, который держал для пыльной работы в погребе. Вернулся он через три часа и невозмутимо принялся за работу с того момента, на котором остановился. Единственной переменой в нем были немного испачканные сажей ладони. «Ах да, Лэйд, – произнес он некоторое время спустя, словно вспомнив о чем-то. – Кажется, этим вечером у нас с тобой будет работенка. Не мог бы ты проверить и смазать наши револьверы? Кроме того, прихвати с собой три фунта красной охры из старых запасов и позвони, пожалуйста, в Канцелярию. Передай полковнику, чтоб подогнал один экипаж на Басби-стрит к десяти, быть может ему тоже перепадет от нашей добычи».

Наверно, Лэйд выглядел крайне глупо в ту минуту. Как тигр, обнаруживший в своей миске пучок моркови вместо хорошего бифштекса. По счастью, милосердие Торпа распространялось не только на забывчивых покупателей и невоспитанных должников, но и на несмышленых учеников. Он не стал долго мучить его неизвестностью. Просто протянул руку и выложил на стол десятка два оплавленных бесформенных металлических комков, густо покрытых сажей.

«Этим вечером я побывал у Бартлеттов, – спокойно пояснил он, – представился печным инспектором и спокойно проник внутрь. Разложить амулеты мне, конечно, не дали, зато я осмотрел все печи и камины в здании. Вот моя добыча. Знаешь, что это?»

Лэйд не знал. Ощущая себя мальчишкой-загонщиком с деревянной трещоткой под присмотром опытного охотника, он несколько минут пристально изучал находку, прежде чем признать свое бессилие.

Торп улыбнулся. Не снисходительно, не высокомерно, не свысока. Обычная человеческая улыбка, от которой его серые глаза на несколько секунд будто бы немного теплели.

«Домашний камин – это не доменная печь, мой мальчик, – пояснил он. – Не так уж много известных человечеству металлов он в силах расплавить. Взгляни на эти комки внимательнее. Это определенно не серебро, не олово и не свинец. Значит... Ты совершенно прав, это медь. Старая добрая медь. Тебе ведь известно, что моряки – известные модники? Они могут носить ветхую хламиду, едва имеющую право именоваться пиджаком, но пуговицы на ней непременно будут не костяные и не деревянные, а из хорошей меди...»

Пуговицы! От незадачливых постояльцев не оставалось ни костей, ни требухи, одни только медные пуговицы, которые хозяева отправляли в камин, а значит...

«Пожалуй, лучше взять четыре фунта охры, – пробормотал Торп. – Мы с тобой не только охотники, но и бакалейщики, и плох тот бакалейщик, который не озаботится небольшим запасом на всякий случай...»

Та ночь выдалась хлопотной и тяжелой для них обоих.

Милый особнячок в георгианском стиле не случайно прежде был прачечной – под ним располагался приличных размеров подвал, в котором... Их было две дюжины или около того, бледнокожих рыжеволосых тварей с длинными когтями, волочащимися по земле. Тонкие слюдяные зубы, торчащие из хищно оскаленных пастей. Смрад, похожий на запах гниющего кита, – только тогда он сообразил, почему по всему дому расставлены эти чертовы курительницы с благовониями. Покачивающиеся тонкокостные тела, движущиеся с обманчиво медлительной рыбьей грацией. Шлепанье склизких бледных лап по полу, шелест ерзающих во рту полупрозрачных языков...

Понатури. Здесь, в сыром затопленном подвале, их не просто терпели, их привечали как дорогих гостей, обеспечив им наилучшие условия – даже лучшие, чем в меблированных комнатах наверху. Кто-то был столь добр и радушен, что натащил любимых ими водорослей и мха, соорудил логово, напустил воды... А еще – оборудовал хитроумные механизмы под кроватями постояльцев, которые при необходимости могли повернуться вдоль своей оси, сбрасывая спящего человека в темную нору, полную скрежещущих зубами тварей... Понатури пожирали жертву в считаные минуты, вместе с одеждой и башмаками, непереваренными оставались только медные пуговицы, которые хозяева отправляли в камин вместе с прочими останками.

Одна огромная подземная кормушка для чудовищ...

Ночь была тяжелой, хлопотной, но не очень длинной, почти не оставившей воспоминаний. Лэйд помнил только звенящие револьверные вспышки, раскалывающие темноту, яростный крик Торпа, всаживающего куда-то пулю за пулей, скользящие слизкие пласты водорослей под ногами, щелканье полупрозрачных зубов, рычание, вырывающееся из чьей-то глотки, может его собственной... Понатури умирали по-рыбьи беззвучно, молча, расплескивая по подвалу свои студенистые внутренности. Лишенные костей, нечеловечески гибкие, они устремились к спасительному лазу, но слишком поздно спохватились – пули из револьверов косили их одного за другим. Когда пули кончились, Торп выхватил табакерку, набитую красной охрой, и швырнул вперед, точно гранату...

Полковник Уизерс-Уинтерблоссом был верен своему слову. Когда они вышли на улицу, локомобиль Канцелярии уже ждал их на холостом ходу, потушив фары, в ближайшем переулке. Торп не стал задерживаться, чтобы поздороваться с его обитателями, – среди охотников считалось дурной манерой обращать внимание на крыс, – лишь убедился в том, что его салон достаточно велик, чтобы вместить в себя две дюжины мертвых понатури и хнычущего мистера Бартлетта со сломанной рукой. Мисс Бартлетт в качестве пассажира можно было не учитывать – более сообразительная, чем ее отец, она вскрыла себе горло кухонным ножом...

Торп осторожно улыбнулся.

– Моя память уже не та, что в молодости. Иногда мне кажется, что впору приставлять к ней сторожа с ружьем, – мыши отгрызают от нее изрядные куски... Но я помню Бартлеттов. Конечно, помню. Славное было время, а?

Славное?..

Лэйд ощутил стеснение в груди – словно набрал полные легкие дыма от рыбьей чешуи, но не изысканной лососевой, обещающей легкие умиротворяющие видения и шелест невидимых волн, а дрянной карповой, по шиллингу за унцию, наполняющей тело стылой рыбьей кровью и медленно рассасывающимся отупением.

– Да, – пробормотал он, – славное. Конечно.

– Ну хорошо, будем считать, что понатури тебя не напугать. А что ты скажешь про... ваируа?

Лэйд ощутил тяжесть в животе. Словно за последний час съел не пару маринованных грибов с ломтиком сыра, а набил желудок сухим гипсом.

– Ваируа? Восставший мертвец? Брось, Бенджи, я не куплюсь на эту удочку. И я двадцать пять лет торчу на этом чертовом острове. Ваируа не существует.

Торп окатил его презрительным взглядом.

– Альвис, скажи мне, про все, что есть в мире, наверно, ты знаешь... Не существует? Что ж... Ты никогда не думал обзавестись новой шляпой, Лэйд Лайвстоун? Скажем, солидным представительным цилиндром? Отчего нет – насколько я вижу, самонадеянность Шляпника тебе вполне к лицу.

– Черт...

– Это то, о чем я тебе толкую с первого дня твоего обучения. Не утверждай, будто чего-то не существует, только потому, что тебе не довелось с ним столкнуться. Когда-то ты был уверен, что и Паточной Леди не существует в природе, верно? Жизнь предоставила тебе возможность убедиться в собственной неправоте.

Лэйд неохотно кивнул.

– Я знаком с Паточной Леди, хоть и мельком. Видит Бог, это не та особа, которую я пригласил бы на чай. Но ваируа... Все эти ожившие мертвецы – вымысел полинезийских крестьян, способных придумать сто сорок причин того, почему не родит почва, за исключением собственной лени.

– Ваируа существуют. Это редкие создания, мало кто из нашего брата сталкивался с ними. Ты ведь знаешь, как они появляются на свет?

– Непременно узнаю – когда водружу над нашей лавкой, вместо привычной тебе надписи, «Лэйд Лайвстоун, коллекционер досужих вымыслов»!

Торп не улыбнулся, его глаза прочертили невидимую черту по кабинету, словно разделив его на две половины.

– Они появляются, если человека не предать земле должным образом. К примеру, если знатного полинезийского вождя вместо того, чтобы похоронить окруженного телами мертвых врагов, драгоценным оружием и провизией, просто бросить гнить в канаве. Чем сильнее были его заслуги при жизни, тем больше вероятность того, что после смерти его дух, не в силах присоединиться к сонму предков, вернется к своим обидчикам. И это будет очень скверно настроенный, алчный, исполненный смертельного голода дух, тащащий за собой разлагающееся и крайне живучее тело.

– Затейливая выдумка не делается более реальной только лишь оттого, что чье-то воображение украсило ее деталями, Бенджи. Я никогда не видел ваируа и не верю в них.

– Или же до смерти их боишься.

– Что?

– Мы с тобой предали земле немало публики, а, Лэйд? Макету Варетотара. Агнесс Мак-Ви. Джимми-Мозги-Всмятку. Уильям Генри Уитворт, Сэмюель Дерби, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд... Ну и конечно, наш добрый друг Ночной Хирург, мистер Джордж Чепмен. Мы часто выполняли за Канцелярию ее работу, не так ли? Я знаю, ты и сам думал об этом не раз. Думаешь прямо сейчас. – Глаза Торпа приобрели цвет ртути. – Ты тоже мысленно записываешь их в книгу, всех тех несчастных безумцев, которых мы с тобой лишили жизни, объявив добычей. Возможно, именно поэтому ты всегда держишь дверь в лавку запертой, а под рукой хранишь полную красной охры шкатулку. Ты думаешь, что если кто-нибудь из них вдруг решит нанести старине Чаббу визит...

Лэйд ощутил, словно его желудок заполняется тягучим соусом камберленд, холодным, но с лошадиной дозой жгучего кайенского перца.

– Я не верю в оживших мертвецов, – произнес он твердо, подкрепив эти слова несколькими увесистыми хлопками ладони по столу. – Но если на секунду допустить, что поверю... Что бы ты посоветовал против них? Старая добрая охра все еще достаточно действенное средство?

Торп кивнул.

– Разумеется. Ваируа рождены из полинезийской мифологии, «коковаи» для них – что святая вода для призрака. Кроме того... Ну, серебряная пуля должна быть тоже хороша. Мертвецы, какова бы ни была их природа, не выносят серебра. Пепел тисового дерева, растворенный в дождевой воде, амулет в форме «тики»^[43] из бронзы и стекла, а еще... кхм...

– Что?

– Ну, это и в самом деле похоже на досужие домыслы, но мне приходилось слышать, будто действенное средство против ваируа – приятная неожиданность.

– Приятная неожиданность? – Лэйд почесал затылок. – Что это, черт возьми, должно значить?

– Не знаю. Возможно, это какой-то эвфемизм, иносказание... Вот уж чем мы с тобой никогда не запасались, отправляясь на охоту, так это десятком-другим лотерейных билетов! Впрочем, я... Кхм...

– Бенджи?

Торп смущенно улыбнулся.

– Прости. На миг мне самому подумалось, до чего же глупо это выглядит. Мертвецы, чудовища, красная охра... Мы, люди, всегда были и остаемся рабами своих привычек. Нам с тобой привычно ощущать себя охотниками, выслеживающими добычу, но, может, лишь потому, что это позволяет не задумываться, что мы ищем на самом деле.

– А что мы ищем на самом деле?

– Дверь. Лазейку, потайной люк, трещину... Какую-то едва угадываемую черточку в окружающем мире, в которую можно было бы впиться ногтями, чтобы распахнуть тайный проход, ведущий прочь отсюда. Знаешь, иногда у меня душа зудела от нетерпения и досады, все чудилось, что эта черточка где-то рядом, в пяти дюймах от меня. В старом сундуке, задвинутом в угол, в подворотне, укрытая тенью, в соседней лавке, за старым зеркалом... С течением времени я привык утешать себя этой мыслью, как тяжело раненный солдат с вывернутым наизнанку животом утешает себя очередной дозой опиума, позволяющей приглушить боль. После каждой неудачи и поражения я заставлял себя думать о том, что все это, в сущности, ерунда, потому что, как скверно ни складывались бы обстоятельства, уже в следующую секунду спасительная дверь может распахнуться прямо у меня перед носом. Никогда не знаешь, когда найдешь на улице пенни, верно? Я подумал об этом, когда вспомнил о приятной неожиданности... Черт, да. Это было бы приятной неожиданностью.

– Бенджи...

Торп повел плечами. Даже обтянутые щегольской серой тканью, они выглядели по-старчески острыми и скрипели, точно несмазанные дверные петли. Да и сам пиджак... Ткань обвисла, истончилась, на левой стороне груди угадывалось пятно, хорошо заметное даже в неярком свете газового рожка, вроде тех винных пятен, которые украшают пиджаки выпивох и рыбоедов от Клифа до Шипси.

Лэйд отвел глаза в сторону. У каждого бывают хорошие и плохие времена. Бенджамин Торп, похоже, свои хорошие времена уже растратил.

– Я всю жизнь искал эту лазейку, давно сбил в кровь ноги, растерял уйму волос и приобрел так много шрамов, что сам уже не помню их происхождения. Даже когда я сделался владельцем бакалейной лавки, в минуты праздного безделья вместо того, чтобы подсчитывать мысленно мешки с мукой, я думал о том, а существует ли она вообще, эта лазейка...

– Существует, – твердо произнес Лэйд, – конечно, существует. Потому что...

– Взгляни правде в глаза, Лэйд. Мы – пленники безумного божества, вскормленные Им и живущие по Его милости. Глупо думать, будто Он оставляет своим узникам шанс на спасение. Здесь само мироздание безумно, потому что безумие – это форма его существования. И если мы с тобой еще живы, то только потому, что все еще надеемся отыскать щелку в нашей темнице. И все еще продолжаем делать вид, будто верим в успех. Вот только...

– Что?

Торп усмехнулся.

– Ты ведь и сам задумывался об этом, не так ли? О том, что на самом деле, в душе, мы давно уже поняли тщетность всех наших попыток? А если еще дергаемся, то лишь по привычке, больше изображая попытки спасения, чем надеясь на них в самом деле. Как заводные солдатики, которые перебирают ногами, пока не кончится завод. А кончится – Он без жалости смахнет их со стола, чтобы заменить другими...

– Бенджи!

Торп выпрямился в кресле, непослушными пальцами оправив фалды пиджака.

– Прости, Лэйд. – Он отвел взгляд. – В моем возрасте, выйдя на прогулку вечером, ничего не стоит подхватить меланхолию, даже проще, чем весеннюю инфлюэнцу, видно витает что-то в воздухе. Просто приступ старческого малодушия. Я... Пожалуй, мне пора идти. Я и так слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством.

– Это твоя лавка, Бенджи. Ты можешь оставаться здесь так долго, как только захочешь.

Торп поднялся. Суставы его хрустнули, голова тяжело качнулась вперед-назад, но движение это не выглядело старческим, напротив, вполне энергичным.

– Нет, прости, мне пора. Проклятые воспоминания иногда могут донимать не хуже клопов, не хочу заразить тебя ими. Не беспокойся, уж надо думать, мы видимся не в последний раз. Я... Я ведь не собираюсь покидать остров.

– Где ты остановился, в «Полевом клевере» или в «Опунции»?

– В «Полевом клевере», – рассеянно отозвался Торп, глядя в окно, будто пытаясь считать непонятный, бессмысленный сигнал ожесточенно семафорящих в ночи фонарей. – Впрочем, нет, кажется в... в этой... Забавно, вылетело из головы.

– Надолго ты в городе?

– Я... – Серые глаза несколько раз озадаченно моргнули. – Да, пожалуй. То есть... Нет, не очень.

– Все еще путешествуешь налегке, как я вижу? Ни дорожного саквояжа, ни сундуков?

Торп оглянулся, точно только сейчас заметил, что при нем нет багажа.

– Ты же знаешь, я не люблю отягощать себя вещами. – Он сделал короткий осторожный шаг к двери. – Ну, доброй ночи, старина. Доброй ночи!

* * *

Он поправил воротник и двинулся к двери, осторожно и размеренно переставляя ноги, острый тощий циркуль, беззвучно отмеряющий раз и навсегда заданный интервал. Лэйд поймал себя на том, что ощущает облегчение с каждым его шагом. Будто внутри плавится, стекая тяжелыми каплями жидкого металла, какая-то штука сродни рыболовному крючку, которую он проглотил и которая все это время мешала ему удобно сидеть.

Да, подумал он, доброй ночи, старина. Покинь это место с легким сердцем, оставив за спиной вывеску с надписью «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» – и смертельно измотанного человека, сидящего за столом, который устал улыбаться тебе в ответ. Не беспокойся за меня. Я даже не буду пытаться уснуть этой ночью, знаю, что не смогу сомкнуть глаз до рассвета. Я пошлю Дигги в «Глупую Утку» за бутылкой вина – не изысканного пино-нуар, а дешевого и крепкого – и до утра буду накачиваться им, пытаясь извести беспокойно зудящие воспоминания и мысли, точно пружины в старом диване, норовящие уколоть сквозь потертую обивку.

Диоген, маявшийся от безделья в прихожей, при виде Торпа встрепенулся, вытянувшись во весь рост, точно отставной гвардеец при виде генерала.

– Прощай, Дигги, прощай, жестяной приятель.

– Завтрак попозже, сэр? Слушаюсь, сэр. Пожалуйте-с сюда, сэр!.. – с готовностью отрапортовал автоматон, приняв такую позу, словно намеревался изобразить одновременно Абрахама Канна^[44] и Арабеллу Минаж^[45]. – Проводить джентльмена в Конкордию! Чемодан джентльмена и горячей воды в Конкордию! Снять сапоги у джентльмена в Конкордии. Камин топится на славу, можете сами убедиться, сэр. Цирюльника живо в Конкордию! Ну, шевелись, не зевай, вы там, в Конкордию!

Он бросился открывать дверь и одновременно подавать несуществующий зонт, и был столь смешон и нелеп при этом, что Торп рассмеялся.

– Ну, будь здоров!

Тяжелая голова Диогена заскрипела, видно бронзовый барабан натужно перематывал свиток с перфокартой, подыскивая наиболее удачный и остроумный с его точки зрения ответ. И такой ответ, конечно, нашелся.

– Вас давно похоронили?

Торп, уже шагнувший было в сторону открытой двери, остановился. Бенджамин слишком хорошо владел собой, чтобы вздрагивать, но Лэйд видел, как натянулся серый габардин на его острых плечах.

– Ржавый разбойник! – пробормотал он со смешком. – Я и забыл, что сегодня у тебя в меню только Диккенс! Ну что ж... кхм... Почти восемнадцать лет назад!

– А вы знаете, что возвращены к жизни?

– Да, мне говорили.

– Я думаю, вам хочется жить?

– Не знаю, не могу сказать.

– Вы уже потеряли надежду, что вас когда-нибудь откопают?

– Давным-давно...

Лэйд ощутил, как виски наливаются недоброй тяжестью, а дыхание превращается в едкий аммиачный выхлоп. Спокойно, болван, это просто Диккенс. Никчемный автоматон не к месту вспомнил кусок из «Повести о двух городах», которую весь день треплет в зубах, точно озорной щенок хозяйский башмак, а Бенджи ловко ему подыгрывает. Обычная холостяцкая шутка, и только.

Возможно, у Него тоже есть чувство юмора, рассеянно подумал Лэйд, наблюдая за тем, как Торп движется к услужливо открытой автоматоном двери. Но, к нашему счастью, мы не в силах понять его суть...

Торп так и не переступил порог, замешкался в дверном проеме. На какой-то миг – это был очень долгий миг – мигнувшие на Хейвуд-стрит фонари наложили на его высохшее сосредоточенное лицо подобие черно-желтой маорийской маски. Жутковатая иллюзия длиной в одно мгновение, но Лэйд обнаружил, что за это время его спина покрылась крохотными муравьями с колючими лапками.

Только не сегодня, подумал он про себя, ощущая горячее желание вскочить и собственноручно закрыть дверь лавки. Заклинаю тебя, только не сегодня...

Торп простоял на пороге несколько секунд, рассеянно глядя перед собой, не замечая порывов прохладного ночного ветра, бесцеремонно облизывающего его потертый костюм.

– Ох, кажется, я кое-что позабыл в кабинете, приятель. Одну минуту.

– Целую ваши ручки, мисс! – галантно отозвался Диоген, отвесив ему королевский поклон. – Я счастлив, что мне оказали такое доверие.

Торп вернулся в кабинет и, хоть двигался он в своей прежней манере, немного скованно, как человек, не до конца доверяющий собственному телу, Лэйду показалось, что это кто-то другой, не тот, что выходил отсюда минуту назад. Может, дело было в усмешке. Когда Торп выходил, этой усмешки не было, а сейчас он явственно видел ее даже в свете прикрученного газового рожка – сухую, похожую на клок паутины, прилипший к его лицу.

– Что такое, Бенджи? – благодушно спросил он, ощущая на боках холодные рыбьи чешуйки. – Что-то забыл?

Черт. Он выпил всего два бокала пино-нуар, но до сих пор ощущал привкус земли во рту...

– Прости, Лэйд, я уже собирался было покинуть твою обитель, вполне насладившись гостеприимством, но вспомнил, что за мной остался должок. С твоей стороны было великодушно забыть про него, но я не смогу считать себя джентльменом, пока с ним не разделаюсь.

– Должок? – Лэйд попытался усмехнуться в ответ и ощутил, что губы немного онемели, словно он съел пару драхм рыбьего мяса. – О чем ты, старина?

– История про красную охру. Ты чуть не позволил мне уйти, так и не поделившись ею. А ведь это прекрасная в своем роде легенда.

Лэйд поморщился.

– Терпеть не могу полинезийского эпоса, ты же знаешь. Некоторые истории наводят на меня тоску, а другие лишают аппетита на целый день.

– Думаю, чтобы совладать с твоим аппетитом, потребуется нечто куда большее. Я в самом деле буду ощущать себя неловко, если не поделюсь ею с тобой. Считай это платой старика за вечер в твоей компании. К тому же в ней есть поучительное зерно.

Нет, подумал Лэйд. Не хочу и слышать. Убирайся отсюда вместе с этой историей, Бенджи, ради всего того, что нас связывало, убирайся, пока я не приказал Диогену вышвырнуть тебя силой и не захлопнул дверь перед твоим носом!..

– Ну, если уж так... – Он без всякого энтузиазма указал на гостевое кресло, еще примятое Торпом. – Располагайся.

– О, в этом нет нужды. Историйка-то небольшая, на две минуты. Моим костям не требуются такие послабления.

Он не стал садиться. Вместо этого он прошелся по кабинету своей поскрипывающей походкой, от которой Лэйду делалось не по себе.

– Ты ведь знаешь, что, когда мир возник из вселенской пустоты, в нем не было ничего, кроме отца-неба по имени Ранги и матери-земли по имени Папа? Очарованные друг другом, они сблизились и слились в объятьях, что ничуть не удивительно. Мистер Ранги наверняка был достойным джентльменом, а миссис Папа – приличной и воспитанной дамой. Их узы были столь сильны, что в темноте, образованной двумя сжатыми телами, возникли крошечные отпрыски, маленькие божества. Бог лесов и птиц Тане, бог мира и сельского хозяйства Ронго, бог растений Хаумиа-тикетике, бог Икатере, предок всех рыб...

– История определенно не покажется мне короткой, если ты вздумал перечислять всю эту чертову ораву дармоедов, – пробормотал Лэйд. – И уж подавно я не собираюсь интересоваться их жизнеописанием.

– Да, их были сотни и тысячи. Большие и малые божества, прародители животных и птиц, домашние и свободные духи... Долгое время все они существовали в мире и спокойствии, но их жизнь была однообразна и безрадостна, потому что тела их родителей, земли и неба, были сжаты друг с другом так плотно, что ни воздух, ни свет не проникали меж них. Земля в ту пору была покрыта вьющимися растениями и мелкими сорняками, а в море была только черная вода, темная, как ночь. Не существовало ни времени, ни радости, ни печали. Не самая приятная обитель, а?

– Как в «Глупой Утке» в ранние часы. Что дальше?

– Юные божества вынуждены были терпеть, но чем больше, тем сильнее становилась их жажда нового. Существование без света и времени претило им, тесное пространство, в котором они ютились, угнетало, а родительская опека сделалась давящей. Посовещавшись, они решили, что уже достаточно разумны и сильны, чтобы жить наособицу, сами по себе, но для этого требовалось разъединить родителей, давших им жизнь, которые провели в объятьях столько времени, что уже срослись между собой.

– Точно не хочешь присесть, Бенджи? – Лэйд кашлянул в кулак. – Может, немного вина, чтоб освежить горло?

– Нет, не стоит, благодарю. Тем более, сейчас самая интересная часть... Первым за дело взялся Рангоматане, бог домашних растений. Он заставил сорок столетних дубов подняться из земли и упереться в небо, чтобы оторвать его прочь, но ничего не добился – огромные деревья трещали, точно сухая трава, ломаясь от страшных усилий. Вторым был Тангароа, покровитель морских обитателей. Он позвал на помощь сорок могучих китов, чтобы они растолкали небо и землю, но те не смогли сдвинуть их и на дюйм. Один за другим юные божества пытались разъединить родителей, сдавивших их между собой, но ни одному из них не светил успех.

– Только не думай, будто я сочувствую кому-то из них. Я-то помню нрав полинезийских божеств, больших и малых, в большинстве своем они мало отличались от выводка голодных акул...

Торп не ответил ему. Сосредоточенный, задумчивый, он двигался по периметру кабинета, заложив руки за спину, его внимательный взгляд бесцельно прыгал по стенам, время от времени ненадолго прилипая к ничего не значащим предметам обстановки.

– Поняв, что все усилия пропали втуне, последним поднялся Тамутуэнге. Он не стал использовать деревья или китов, он не вызывал ветер и не направлял ураганов. Он был богом войны и точно знал, что нужно делать. Он вытащил свой нож – и вонзил его в сухожилие, связывающее небо и землю воедино.

Лэйд стиснул зубы. Эта дрянная история не нравилась ему с самого начала. От нее веяло... чем-то дурным, как от испорченного масла в подвале. Дурной, липкий, скверный запах, который человеческое обоняние ощущало просто смрадом, а тигриное, куда как более сложно устроенное, источником опасности.

Ты сам виноват, Лэйд Лайвстоун, сказал он себе. Ты рисковал, и знал это. Еще с того момента, когда он отказался от вина. Надо было приказать Диогену захлопнуть дверь у него перед носом. Или... Да, пожалуй, время пришло.

Не переставая задумчиво кивать, как полагается человеку, поглощенному рассказом, он выдвинул нижний ящик письменного стола и осторожно достал сверток. Обтянутый парусиной, он не казался большим, но был вполне увесистым, чтобы ноющие от недоброго предчувствия пальцы на миг обрели уверенность. Лэйд аккуратно положил сверток себе на колени.

Он готов был поклясться, что сделал это совершенно беззвучно – именно поэтому сверток был обернут не в тряпицу, а в хороший плотный голландский канифас, – но Торп внезапно остановился посреди кабинета, его изношенные суставы в очередной раз заскрипели. Лицо, обращенное к Лэйду, было почти бесстрастно, но на какую-то секунду ему показалось, что...

Черт.

Всего лишь мимолетная иллюзия – отблеск газового рожка, упавший на его лицо, исказивший черты, но эффект был таков, что Лэйд ощутил, словно каменеет в кресле.

– Хлынула кровь. Первая кровь мира, пролитая на рассвете времен, кровь отца и матери, сделавшая землю красной. Мистер Ранги и миссис Папа закричали от боли. «Зачем вы это делаете с нами, дети наши? Зачем вы причиняете нам страдания? Зачем увечите нас? Неужели этим вы хотите отплатить нам за все добро?» Но Тамутуэнге был божеством войны, он был упрям и настойчив. Раз за разом он поднимал нож и всаживал его в трещащие сухожилия своих родителей, пока прочие боги изо всех сил налегли на земную твердь, стараясь вырвать ее из объятий неба.

– Слушай, история захватывающая, но...

– И это свершилось. Земля и небо, закричав от невыносимой боли, отпрянули друг от друга, отчего в мире тут же воцарился свет и простор, возникли ветра, звезды, запахи и направления. Освобожденная от давящих объятий, согретая солнцем, земля быстро расцвела, сделавшись плодородной и теплой. Она покрылась лесами и джунглями, озерами и болотами, горами и пустошами. Но кое-где, если присмотреться, на ней видны пятна, отливающие красным. Земля в таких местах особого рода. Полинезийские мудрецы называют ее «коковаи». Это земля, впитавшая в себя кровь отца и матери, пущенную предателем. Красная охра. Благословенная красная охра, лучшее на свете оружие против чудовищ...

Торп замолчал, его взгляд по-прежнему рассеянно блуждал по кабинету, по какой-то причине избегая письменного стола и самого Лэйда Лайвстоуна, восседавшего за ним. Его глаза... Пожалуй, впервые за долгие годы Лэйд не смог бы сказать, какого они цвета. Это был какой-то новый оттенок серого, напоминающий одновременно предрассветное небо, ногти мертвеца, стекающий с гор туман, сухую известь, потускневшее бритвенное лезвие, холодный гранитный валун, хищные грозовые тучи, грязную морскую пену, гнилые деревья на болоте... В этом цвете были тысячи оттенков – и вместе с тем ни одного. Одна только безбрежная серость, глубокая, как распахнутая могила, как зев, как темный дверной проем, как мир, в котором никогда не было солнца...

Лэйд шевельнулся в кресле, ощущая, как эта серость затягивает его, точно бездонное болото.

Затхлая мертвая вода, полная гнилостных флюидов и мертвого осадка.

В Лонг-Джоне есть такая топь, вспомнил он, за старыми портовыми складами, в нее стараются не соваться даже созданные Им отродья, смертельно опасное, гиблое место... Я был там лишь однажды, и не по собственной прихоти. Только потому, что мне пришлось... мне нужно было... я...

Чем больше он думал об этом, тем сильнее ощущал себя большим, но немощным животным, медленно погружающимся в зыбучую трясину, полную дрянной тяжелой серой воды. Он должен прекратить думать об этом, потому что... потому...

– Прелестная история, – пробормотал он, ощущая во рту гнилостный вкус, будто в самом деле нахлебался затхлой воды, пытаясь разбавить его беззаботностью собственного голоса. – Здорово напоминает Элджернона Суинберна в его молодые годы. Никто еще не догадался записать ее и отослать в «Стрэнд» или «Литературный калейдоскоп»? Впрочем, на твоем месте я бы не особо надеялся на гонорар. Писаки из журналов любят истории с моралью, а с моралью в полинезийских сказках всегда неважно. Вечно кому-то вспороли живот, или заживо сожгли, или что-нибудь еще в этом духе...

– Здесь есть мораль. Более того, я уверен, что ты отлично ее понял, Лэйд Лайвстоун.

Серые глаза, смотрящие на него в упор.

Серые, как мертвая кошка, раздавленная локомобилем посреди мостовой.

Серые, как оскаленные в усмешке зубы мертвеца.

Серые, как...

Кабинет бакалейной лавки, обычно казавшийся ему уютным не в последнюю очередь из-за своих невеликих размеров, вдруг показался совсем крошечным. Он опять ощутил давление серой жижи, норовящей заползти в рот, забраться в глазницы...

– Прости?

– Мы, британцы, никогда бы не смогли придумать ничего подобного. В наших историях легендарное оружие благородно и свято, оно достается избранному только после того, как тот пройдет ритуалы и испытания, продемонстрировав чистоту души. Только достойный, только благородный духом... Эскалибур короля Артура, Хротти Сигурда, Дюрандаль Роланда... Мы даже и помыслить не можем о том, чтобы великое оружие было создано не грандиозным подвигом, но страшным предательством.

Торп сделал шаг к письменному столу. И хотя этот шаг не отдался привычным скрипом, был почти беззвучен, Лэйд ощутил себя неуютно.

– Тамутуэнге совершил предательство, когда пролил кровь своих родителей. Он еще не знал, что из этой крови его потомки начнут делать красную охру, лучшее на свете средство против чудовищ, но даже если бы знал – стало бы это оправданием его поступку?

– Постой, Бенджи! Я думал, это легенда, а ты преподносишь мне загадку...

– Мы, охотники на Левиафана, привыкли считать себя живым оружием против Него. После того как я отошел от дел, ты, быть может, сделался лучшим оружием Нового Бангора, Лэйд. Каково тебе сознавать, что тебя создал не подвиг, но предательство? Что ты сам – предатель до кончиков ногтей?

Глава 4

Сверток, завернутый в парусину, все еще лежащий на коленях... Лэйд осторожно потянулся к нему, чувствуя, как пальцы делаются бесчувственными свинцовыми обрубками. Все в порядке, Лэйд Лайвстоун, ты успеешь. Кое-что пошло не по плану, это верно, но ты потратил много времени и сил и все предусмотрел. Бакалейщики – хитрый народ, они всегда все предусматривают...

– Бенджи? Бенджамин?

Торп сделал еще один короткий скрипучий шаг.

– Зачем ты сделал это, Лэйд?

– Послушай...

Серые глаза.

Серые, как дохлая рыба, разевающая рот на песке.

Серые, как пулевое отверстие в кирасе.

Серые, как большая, жадно чавкающая ядовитая топь...

– Я-то думал, мне удалось избавить тебя от тигриной самонадеянности... Господи, Лэйд, я ведь сам обучал тебя! Я создавал науки, которые ты неумело постигал, я придумывал названия и символы для вещей, которых ты не мог и вообразить, так неужели ты думаешь, что я не замечу всего этого?

Тонкая парусина свертка липла к мокрым от пота пальцам, но Лэйд не мог позволить себе спешку, действуя так медленно и осторожно, как это только возможно, словно в его руках находилась колба с нитроглицерином.

– Бенджи, Бенджи... – Он добавил в голос немного мягкой укоризны. – Послушай, я все понимаю. Ты проделал долгий путь, ты устал, ты немного сбит с толку. Прекрасная возможность для Него, чтобы проверить твой разум на прочность. Давай-ка сядем и поговорим, как добрые приятели. И вот еще что, выпей все же вина, оно тебе не повредит...

Торп вздохнул, положив сухую кисть на спинку гостевого кресла.

– Ах, Лэйд... Знаешь, сперва мне показалось, что ты не очень-то бережно относишься к нашему имуществу и надо бы заказать мебельщику новую обивку, старая сплошь в царапинах. Вот здесь, здесь, здесь... Мои старые глаза не сразу разобрали, что это не царапины. Вот эта штука на подлокотнике, похожая не то на моллюска, не то на эмбрион, называется «тики», она служит для отпугивания злых духов. Недурно исполнено, к слову. Винтовая симметрия удается тебе вполне сносно, да и узловые линии обозначены весьма уверенно, у тебя твердая рука. Здесь, на спинке, – «хику тахора», хвост кита, дарует защиту. А еще вот, вот и вот... Перекрученная спираль, акулий зуб, рыбацкий крюк... Я насчитал три дюжины отметок, но, верно, их гораздо больше. Одна или две еще были бы объяснимы, но столько... Вероятно, на правах старого приятеля и компаньона я должен спросить тебя, Лэйд Лайвстоун, кого же ты так сильно боишься?

Лэйд улыбнулся, и у этой улыбки был привкус дешевого вяленого мяса по три пенни за фунт. Плевать, если она выглядит фальшиво, – она просто должна дать ему недостающие несколько секунд, чтобы заржавевшие, сделавшиеся непослушными и медлительными пальцы наконец совладали со свертком, сорвав ткань.

– Как говорит мистер Хиггс, лишь двум вещам в мире надо придавать самое серьезное значение – спасению бессмертной души и тушеному шпинату, все прочие обыкновенно не стоят пристального внимания. Я практиковался на старом кресле, когда учился наносить символы, только и всего. Если хочешь, я сам отдам его мастеру на этой неделе...

Торп обошел вокруг кресла. Движения его ног, и прежде несбалансированные, сделались еще более резкими, разболтанными. Точно им управляли крошечные человечки, спрятавшиеся в карманах габардинового пиджака, ловко дергающие за привязанные к членам нитки.

– Дело не только в кресле. Шкатулка с красной охрой – она стоит не на своем обычном месте. Ты по какой-то причине предпочитаешь держать ее под рукой. Мало того, недавно наполнил ее свежим порошком, и весьма щедро. У свежей охры всегда приметный запах и цвет, это легко заметить. Зачем тебе так много свежей охры, Лэйд? Собрался на бой со всеми чудовищами Нового Бангора?

Лэйду наконец удалось сбросить ткань под стол, пальцы беззвучно легли на сталь. Безукоризненно отполированная, твердая, она обычно отзывалась на прикосновения приятной прохладой, но сейчас она едва не обожгла кожу. Спокойно, Чабб. Ты пользовался этой штукой так часто, что тебе даже не придется думать, пальцы сделают все сами. И ты знал, что рано или поздно этот момент наступит. Просто не предполагал, что в этот раз. Но ты готовился к нему.

Серые глаза Торпа прищурились, когда он мазнул взглядом по бокалу с вином, которого так и не пригубил.

– Ну и сколько охры ты подмешал в вино? Бьюсь об заклад, не меньше двух унций. Снова ошибка. Ты переборщил, хватило бы и втрое меньшей порции, запах выдает ее с головой. Кроме того, раз уж ты взялся подмешивать красную охру в вино, тебе стоило бы озаботиться более подходящим сортом. На твоем месте я выбрал бы малагу или херес. Но пино-нуар!.. Это легкое вино с тонким ароматом, нелюбимое опытными отравителями. Мне горько замечать все это, Лэйд. Я тысячу раз твердил тебе, что наше ремесло не терпит небрежности, что опытный охотник не позволяет себе ее даже в мелочах. А ты... Пожалуй, я вправе считать себя разочарованным в лучших чувствах.

Торп медленно развернулся и прошелся по кабинету, но Лэйд знал, что эта неторопливость обманчива. Когда Бенджамин Торп хотел двигаться быстро, за ним не мог бы поспеть даже тропический ураган.

Спокойно, Чабб, не дергайся, приказал себе Лэйд, пытаясь расслабить под столом онемевшие запястья. Не суетись, не совершай поспешных движений. Этот человек может быть опасен, он по праву считается лучшим охотником Нового Бангора, но...

Нет. Лэйд заставил себя сохранять каменную неподвижность, чтобы дождаться той самой, единственно верной секунды, когда все произойдет. Этот человек был лучшим охотником Нового Бангора...

Торп сокрушенно покачал головой, отчего его шея издала негромкий скрип.

– Честно сказать, сперва я подумал, что все это мне мерещится. Все эти странные знаки, непонятные предосторожности... Я старался не придавать им значения. Просто нелепое стечение обстоятельств, твердил я себе, а может, мой компаньон Лэйд Лайвстоун немного повредился в уме за то время, что меня не было. Новый Бангор – великий мастер сводить с ума, он отточил это искусство в совершенстве. Но потом...

– Диоген, – негромко произнес Лэйд, – проклятый Диккенс.

– Да. «Вас давно похоронили?» – Торп прикрыл глаза, подарив Лэйду половину секунды облегчения. – Я всегда говорил, Диккенс убийственно меток, но в этот раз он превзошел сам себя. Только тогда я сообразил в полной мере. И еще запах... Ну и тупица же я. Такому тупице впору содержать прачечную, а не бакалейную лавку! И теперь у меня есть вопрос к тебе, Лэйд.

Торп приблизился к столу, не отрывая от него взгляда. Тигриное чутье Лэйда беспокойно заворчало, требуя выпустить когти, пронизывая все естество колючей охотничьей дрожью.

Этот человек...

Этот человек – Бенджамин Торп, подумал Лэйд, стискивая зубы, мой учитель и компаньон. В нем нет ничего странного. Он двигается тяжело, потому что немолод и многое перенес. Он странно ведет себя, потому что посвятил всю жизнь борьбе с Ним и Его отпрысками, сам не раз находясь в шаге от помешательства. Его костюм не в лучшем виде потому, что он проделал долгий путь. Его глаза серого цвета, потому что так было всегда, а запах... Запах из-за несвежего масла, завтра, клянусь, я заставлю Диогена вытащить его на помойку, и...

Слишком поздно.

Воображаемый тигр не получил команды, но он и не ждал ее. Ощутив слабость сдерживающих его клетку запоров, он сам выбрался наружу, зловеще ворча, и не намеревался церемониться.

Газовый рожок не вспыхнул ослепительной звездой, лишь затрепетал, как фонари за окном, но, когда разгорелся вновь, в его тусклом свечении сделались видны детали, которых Лэйд прежде не замечал. Сам кабинет не претерпел никаких изменений, разве что некоторые контуры стали резче, а вот угловатая фигура в сером костюме, стоявшая посреди кабинета...

С ней происходили страшные перемены.

Роскошный габардин ветшал на глазах, превращаясь в заскорузлые серые лохмотья, делая немного поношенный костюм Бенджамина Торпа похожим на полуистлевший саван. Ткань стремительно изгнивала на глазах, скручиваясь жгутами, рассыпаясь, теряя тесемки и пуговицы, делаясь отвратительным тряпьем. Шелковый галстук цвета какао, мастерски завязанный «принцем Альбертом», съеживался, превращаясь в бесцветную сдавившую горло бечевку. Белоснежная сорочка в считаные секунды расползлась грязными лоскутами.

Должно быть, из горла Лэйда вырвался какой-то возглас, потому что Торп резко обернулся в его сторону.

– В чем дело?

Он... Его лицо...

Страшный процесс затронул и его. Кожа на лице стремительно наливалась нездоровой желтизной и лопалась, точно старая обивка, образовывая приклеившиеся к костям черепа желтые складки и рубцы. Щеки провалились внутрь, так что сделались видны ерзающие на своих местах ряды тусклых зубов. Нос забурлил и лопнул, образовав причудливый цветок из хрящей, который, впрочем, тоже быстро сгнил и исчез.

Бенджи, Бенджи...

Веки истончились, подернулись гнилостной желтизной и растаяли, затрещала, высыхая и съеживаясь, гортань под клацающей голыми костями челюстью. Но самая страшная перемена коснулась глаз. Они остались серыми, хорошо знакомыми Лэйду, но эта серость уже была иного свойства. Она уже ничем не напоминала раннее утро на Темзе, или холодный камень, или необожженную сталь. Это была серость разложения, холодного, медленно текущего некротического процесса, который годами пожирает утонувших в болоте мертвецов, неспешно превращая их плоть в белесую мылообразную массу. Это была серость самой смерти.

Торп ощерился, хрустнув осколками костей и зубов. Едва ли нарочно, просто его щеки изгнили, превратив рот в разверстую, украшенную ухмылкой пасть с истлевшим черным кружевом губ.

Бенджамин Торп, последний в своем роде джентльмен-охотник Нового Бангора...

– Что ты наделал? – прохрипел он, его водянистые полусгнившие серые глаза заворочались в глазницах. – Что ты натворил, Лэйд Лайвстоун?!

Избавившись от вороха окутывавших его тело иллюзий, он более не выглядел ни импозантным джентльменом, ни респектабельным лавочником – сутулый мертвец в истлевшем костюме, двигающийся со скрежетом ворочающихся в серой слизи костей. Я слышал этот скрежет с первой секунды, что он вошел, подумал Лэйд отстраненно. Я чувствовал запах его гниющего мяса. Я...

Его Величество Левиафан – великий мастер плести иллюзии. Возможно, лучший в своем роде. Но иллюзии, которые укрывали мертвое тело Бенджамина Торпа, были иного рода. Их создал трусливый разум бакалейщика, его, Лэйда Лайвстоуна, разум. И сейчас тигриная злость, вырвавшаяся наружу, безжалостно кромсала эти иллюзии, заставляя их расползаться и таять...

– Что ты натворил?!

Мертвец шагнул к его столу, неуклюже переставляя ноги.

– Что ты со мной сделал, Лэйд?!

Лэйд заставил себя превратиться в статую из холодного пурбекского мрамора. В выбеленную временем китовую кость.

– Остановись, Бенджи. Ни шагу вперед.

– Что?

– У меня под столом револьвер. Если подойдешь ближе, Левиафан свидетель, я всажу тебе в грудь все пять пуль быстрее, чем отсчитываю сдачу с одного шиллинга, когда кто-то покупает у меня унцию яблочного уксуса. Я не блефую.

Торп остановился посреди кабинета. В его нутре скрежетали, цепляясь друг за друга, остатки хрящей и осколки каких-то костей.

– Я знаю, что ты не блефуешь. Я почувствовал запах оружейной смазки, едва только вошел сюда. Должно быть, ты боялся, что револьвер может дать осечку в решающий момент, и как следует почистил его.

– Так и есть. Мы оба знаем, мои инструменты не чета твоим, им недостает изящества, но они вполне действенны.

– Пуля серебряная?

– Разумеется.

– Толковый мальчик.

– Я ученик Бенджамина Торпа, лучшего охотника в Новом Бангоре. – Лэйд кивнул, но очень осторожно, так, чтобы пальцы, держащие рукоять револьвера, не сдвинулись даже на четверть дюйма. – Твой ученик, Бенджи. Ты всегда досадовал, когда я сводил все к стрельбе, помнишь? Корил мои проклятые тигриные полоски. Пытался увещевать, что, если драться со всеми тварями в этом городе, не протянешь и года. С некоторыми созданиями надо договариваться, пусть это иногда стоит определенных уступок. Я хочу договориться с тобой, Бенджи. Позади тебя дверь. Повернись, выйди из кабинета и покинь эту лавку. Можешь даже попрощаться с Диогеном. Тогда каждый из нас останется при своем.

Вместо ответа Торп принялся ожесточенно тереть полусгнившей культей левую сторону груди, в том месте, где в габардине угадывалось опаленное отверстие размером с соверен. Может, он испытывал что-то сродни досаждающей щекотке, а может – Лэйд не стал бы этого исключать – ему просто нравился звук глухо лязгающих костей.

– Черт... – пробормотал он. – У меня ведь с самого начала саднило что-то здесь, и запах... Мне стоило догадаться, как только я почувствовал, чем здесь пахнет, но... – В глазах мертвеца радужка давно растворилась, превратившись в бесформенное пятно цвета отварных шампиньонов, но на какую-то секунду Лэйд готов был поклясться, что видит в них вполне человеческий страх. – Что ты натворил со мной, Лэйд Лайвстоун?

– Прости, Бенджи.

Пасть Торпа распахнулась так широко, что угрожающе хрустнули челюсти, еще укрытые лохмотьями кожи и почерневшим, как войлок, мясом.

– Прости? Господь Великий, Лэйд, ты собираешься просто попросить прощения, словно рассыпал кошениль или смешал чай разного сорта? Я ваируа, Лэйд. Я чертов оживший мертвец.

– Да, Бенджи.

Торп вновь прикоснулся к отверстию в груди, медленно погрузив в него скрюченный когтеобразный палец.

– Как странно, – пробормотал он. – Вообще нет боли. Впрочем, ничего удивительного.

– Боли не будет. Ты мертв.

– Очень... милосердно. Как это случилось?

Лэйд вздохнул. Револьвер системы Томаса – это не совочек для сахара, снаряженный, он весит полных два фунта. Удерживать его на весу не так-то просто, но он знал, что не может позволить себе положить оружие на колени. Ваируа выглядят как несвежие мертвецы, немилосердно изъеденные гнилью, но всякий опытный охотник знает – они могут быть быстры и смертельно опасны.

– А ты не помнишь?

Торп замер посреди кабинета, сжимал и разжимал кулаки, похожие на багрово-черные язвы.

– Я помню многое, но только не последние минуты жизни. Что-то отрывочное – ночь, грохот, пар, погоня... Черт. Учитывая, что со мной случилось, я удивлен тем, что способен хоть что-то помнить. И что способен членораздельно говорить, если на то пошло. – Торп покачал головой, и выглядело это тошнотворно, будто гнилой кочан капусты ворочается на костяной пике позвоночника. – Все ваируа, которых я прежде встречал, были озлобленными полуразложившимися хищниками, у которых в черепах сохранилось недостаточно разума даже для того, чтобы зажечь спичку. Однако... Черт, неважно. Как я умер?

Лэйд ощупал револьвер, убедившись, что курок взведен. Если потребуется стрелять, достаточно будет совсем небольшого усилия. Вот только от этого он не ощущал себя легче. При виде разлагающегося чудовища, облаченного в габардиновый костюм Торпа, он ощущал изжогу, едкую, как азотная кислота, и давящую тяжесть над желудком.

– Это была ночь славной охоты, Бенджи. Великой охоты, о которой неизвестно почти никому, за исключением нас двоих. Страшная, жуткая ночь. Гром гремел так неистово, будто собирался расколоть небо, молнии сыпались вокруг нас, освещая улицы лучше фар. Мы неслись по узким улицам впотьмах, и наш экипаж ревел, точно дьявольская колесница, а двигатель едва не стонал от натуги. Струи дождя хлестали нас по лицу, мы глотали едкий дым из пробитой пулями трубы, но гнали так, словно преследовали самого Левиафана...

Торп вздрогнул, зубы лязгнули друг о друга.

– Я... я помню. Та ночь. Та самая ночь.

– Мы должны были разбиться вдребезги, оглохнуть, заблудиться в переулках, но мы неслись вперед, точно неумолимые призраки, мы чуяли добычу и знали, что в этот раз она не уйдет.

Он хотел продолжить, но Торп внезапно встрепенулся.

– Это было на углу Пауэлл и Фюрно, – пробормотал он. – Чепмен ошибся всего на дюйм. Задел столб и влетел на полном ходу в витрину какой-то лавки. У его локомобиля лопнул котел. Изломанный, обваренный паром, умирающий, он вывалился наружу, но уже не мог уйти. Воя от бессилия и боли, он выстрелил, но ты оттолкнул меня в сторону и...

Лэйд молчал, пытаясь сосредоточиться на холодной тяжести револьвера, который держал под столом. Мертвец с серыми глазами Бенджамина Торпа повернулся к нему. Полусгнившие оболочки, служившие ему лицом, зашевелились, образуя бессмысленные бугры из некротизированной плоти, не похожие на все известные Лэйду выражения человеческого лица. Возможно, это было досадой, или растерянностью, или...

– Лэйд?

– Извини меня, Бенджи.

– Ты оттолкнул меня, и пуля прошла мимо, а я...

– Извини.

* * *

Восемь футов. Восемь футов и шесть дюймов. Девять футов три дюйма.

В какую бы сторону ни направился Торп, бесцельно бродя по кабинету, Лэйд машинально сопровождал его взглядом, выверяя расстояние со скрупулезностью даже не бакалейщика, но пожилого артиллериста. В этом не было особой необходимости, скорее лишь сила привычки. Ваируа – смертельно опасные твари. Они не обладают сокрушительной силой аванка или невообразимой стремительностью стрикса, изъеденные разложением кости и сухожилия не позволяют им передвигаться со скоростью, превосходящей человеческую, но это не делает их менее опасными. Оказавшись вблизи, голодный ваируа способен растерзать человека в клочья за считаные секунды. Лэйд не собирался давать ему эту возможность.

Торп замолчал, зачарованно глядя на развороченную пулей дыру в груди. В ней не было видно крови, рана ссохлась много лет тому назад, превратившись в подобие открытой язвы.

– Значит, он попал.

– Мне не хватило полсекунды. Тебя вела охотничья страсть, жгущая изнутри, ты выскочил из локомобиля прежде, чем я успел тебя остановить. Это было... Беззвучно, как в синематографе, когда тапер отвлекается от своего рояля. Один маленький хлопок. Чепмен умирал, но даже перед смертью рука у него не дрожала. Его последняя пуля попала в цель.

Торп вздрогнул и поднял на Лэйда пустые глаза.

– Но я... Я успел?

– Да, Бенджи, ты успел. Ты умер на полминуты позже него. Ты видел, как Ночной Хирург делает свой последний судорожный вздох, а глаза его стекленеют. И знаешь что, Бенджи? На твоем лице в тот миг была удовлетворенная улыбка. Я хорошо это помню. Самая важная охота в твоей жизни была завершена.

– И ты, конечно, позаботился о своем старом друге...

Лэйд отвел взгляд – непозволительная роскошь для человека, вынужденного держать собеседника на мушке.

– Это была наша последняя с тобой прогулка, Бенджи. Страшная прогулка, которую я хотел бы забыть, как забыл многие кошмары Нового Бангора. Я сам шатался от усталости и слабо соображал, но я знал, что нужно сделать. Мы шли через ночной город, я нес тебя на плече, точно куль с мукой, и всю дорогу бормотал какие-то утешительные слова, будто ты еще был способен их слышать. Я ненавидел себя уже за то, что собирался сделать, но ничего поделать не мог. Только бормотать свои никчемные утешения – и еще беззвучно молиться, чтобы по пути нам не встретились канцелярские крысы. Город был полон взбудораженных крыс... И знаешь что? Нам повезло. Мы пересекли весь Миддлдэк и половину Клифа, ни с кем не столкнувшись. Может, в кои-то веки удача остановила свою повозку на моей улице. А может... Может, это сам Левиафан той ночью помог нам, укрыв от посторонних глаз. Говорят, древнее чудовище понимает толк в хорошей шутке. Черт, той ночью, наблюдая за нами, оно должно было хохотать до слез...

– Ты мог просто бросить меня в море.

– Мог, – согласился Лэйд, – и даже думал об этом. Но...

– Не было гарантии.

– Да. Тело должно быть похоронено самым неподобающим образом.

– И ты выбрал...

– Лонг-Джон. В глубине, за старыми полуразвалившимися портовыми складами, есть старая трясина, ты знаешь ее. Когда-то ты учил меня в тех краях охотиться на кинокефалов.

– Восточная топь.

– Да. Когда мы пришли, уже занимался рассвет. Я нашел самую глубокую яму, полную липкой черной жижи, и опустил тебя туда. Ты тонул медленно, топь там густая, как сырая нефть, а я стоял и смотрел. Я не прочел молитвы, хотя мне отчаянно хотелось. Я даже не закрыл тебе глаза. Наверно, стоило бы закрыть, но...

– Боялся, что ритуал не сработает.

– Да. Твои глаза... Они смотрели на меня, пока твое тело погружалось в черную зловонную жижу. Очень долго...

Торп усмехнулся, отчего у него на щеке затрещал отставший от кости лоскут плоти.

– Не слишком ли изобретательный способ самоубийства? Если ты собирался свести счеты с жизнью, мог бы выбрать куда более простой путь, чем связываться с ожившим мертвецом.

– Ты не обычный мертвец, Бенджи.

– Благодарю, я вполне себе отдаю в этом отчет. Я знаю, что такое ваируа, Лэйд. Это плотоядные чудовища, примитивные хищники, не помнящие даже своего имени. Мстительные мертвецы, обреченные вечно испытывать нечеловеческий голод, грызущий их гнилые потроха...

– А что насчет тебя? Ты... голоден?

Восемь футов. Восемь футов между ним, Лэйдом Лайвстоуном, удобно сидящим за столом, и разумным чудовищем, задумчиво разгуливающим по его кабинету. Чудовищем, которое изображает из себя Бенджамина Торпа и даже помнит его манеры, но природа которого неумолимо требует своего.

Торп задумался. Его глаза на миг затуманились, зубы заскрипели во рту, машинально что-то перетирая.

– Да, я определенно чувствую голод. Но не такой, как прежде. Мысли о сочном бифштексе вызывают у меня аппетита не больше, чем мысли о старых башмаках. Это... другой голод. При одной мысли о теплой крови, текущей в твоих венах, я испытываю головокружение и... Черт, я слишком хорошо знаю, чего хочет мое мертвое тело. С другой стороны, я способен рассуждать и чувствовать, я сохранил свою память вплоть до мелочей, я... Да, я разумен. Возможно, это какой-то фокус Левиафана, какая-то Его шутка...

– Левиафан не имеет к этому отношения. Ты заметил некоторые охранные знаки, но уверяю тебя, это лишь малая их часть. Их куда больше. Стены под обоями усеяны ими едва ли не всплошную. Они выгравированы на карнизах и каминной решетке. Даже на мебели, даже на полу... «Тетакл», двойной крест, «карауна», две дюжины видов спиралей, «ману», спящий орел, «хе-тао» в трех вариантах... Черт, ну и пришлось же мне попотеть в свое время! Но я справился. Ты дал мне хорошую школу, Бенджи, но кое-что мне пришлось додумывать самому, где-то экспериментировать или идти на риск, но... Вышло неплохо. Даже ты не можешь этого отрицать. Взгляни, там, справа от камина. И здесь. И там. Приглядись, уверен, ты сам все поймешь.

Торп, пошатываясь и поскрипывая, двинулся вдоль стены, разглядывая отметины. Некоторые из них были столь крошечными, что могли бы уместиться на булавочной головке, но мутные глаза мертвеца, должно быть, обладали куда более острым зрением, чем человеческие. Некоторые знаки Торп задумчиво трогал негнущимся когтеобразным пальцем, другим легко кивал, точно старым знакомым.

– Двойной крест, «ману»... Бьюсь об заклад, ты подумал и про «упоко».

– Само собой. Вон там, за шкафом...

– Чертил углем?

Лэйд фыркнул:

– У меня в голове, чай, побольше мозгов, чем у папаши Вудмана. Рыбья желчь, графит и раствор медного купороса.

Торп долго изучал стену, так пристально, точно неказистые обои, обильно заляпанные маслом и воском, засиженные мухами, были по меньшей мере полотном Стэнхоупа.

Девять футов и три дюйма, подумал Лэйд. Вполне достаточное расстояние, чтобы я всадил в него пять патронов из шести, – и он это знает.

– Весьма... остроумно. – Мертвец одобрительно клацнул зубами. – Сперва мне показалось, что это обычные охранные чары, но нет, конфигурация куда сложнее. Интересный рисунок. Эти знаки, они... Они призваны не ограждать от живого мертвеца, как я подумал было, скорее глушить, сдерживать его кровожадные порывы, в то же время сохраняя его... мою память. Ты не хотел уничтожить чудовище, вторгшееся в твой кабинет, ты хотел заполучить ручное чудовище, соблюдающее манеры и способное изображать человека.

Лэйд осторожно кивнул.

– В некотором смысле. Мне нужен был не голодный ваируа, способный обглодать мои кости за несколько минут, а мистер Бенджамин Торп во плоти, и неважно, если эта плоть немного... прохудилась. С твоей личностью, твоей памятью, твоими привычками. Мне нужен был ты, Бенджи.

– Пожалуй, ты даже гордишься проделанной работой, а?

– Пожалуй что горжусь! – твердо ответил Лэйд. – В конце концов, мне удалось вернуть тебя к жизни, пусть и такой ценой. Ты даже не представляешь, какую сложную и кропотливую работу мне пришлось сделать, чтобы притупить свойственный живым мертвецам голод. Тысячи знаков, сложнейшая геометрия, одни только расчеты заняли месяц...

Торп приглушенно зарычал. Возможно, это был бы стон, сохранись его глотка и голосовые связки в приемлемом состоянии, но, глубоко проникнутые некрозом, они издавали хриплое ворчание.

– Зачем? Бога ради, зачем, Лэйд?

Лэйд долгое время молчал, прежде чем заговорить, – запас нужных слов обмелел до того, что впору было заколачивать лавку и вешать табличку «Переучет». А те, что остались, складывались в такие нелепые и никчемные сочетания, что ему самому делалось тошно. Дрянной привкус болотной воды во рту, смыть который не в силах было даже вино с красной охрой.

– Ты был не просто лучшим охотником, Бенджи, ты был лучшим из всех, кто когда-либо ступал на землю Нового Бангора. Многие из нас умели изничтожать поголовье Его отпрысков, но ты всегда действовал мудрее, осторожнее, дальновиднее. Ты создавал науки и чертил карты. Ты открывал течения и писал словари. Пока мы, обожженные, перепуганные, сбитые с толку, оглушенные, медленно агонизировали, сходя с ума, или разили все, что попадалось под руку, ты был тем, кто прокладывает гать среди гибельных болот нематериального. Джентльменом, с которым сам Левиафан не счел бы зазорным опрокинуть кружку-другую. Может, единственным на всем острове человеком, который имел шанс увидеть щель в конце пути.

Торп рассмеялся некрозной пастью, полной острых зубов.

– Где твоя хваленая британская смелость, Лэйд? Даже Тамутуэнге не прикрывался милосердием, когда кромсал ножом тела своих родителей. То, что ты сделал, было обычным ограблением, не так ли? Разве что ты намеревался похитить не мой бумажник, а нечто большее. Мои знания.

Серые глаза Торпа впились в него.

Серые, как...

Два кусочка пустоты, обрамленной несвежим мясом.

Ах, Бенджи, Бенджи... Благородный узник Нового Бангора, ты не боялся Левиафана и Его чудовищ, единственное, чего ты боялся, – это сделаться Его частью, стать Его соучастником. Я воплотил наяву твой самый страшный кошмар, отнял у тебя – тебя самого.

– Твои знания были бесценны, Бенджи, – тихо произнес Лэйд. – Я не мог позволить, чтоб они обратились в тлен. Потеряв их, я потерял бы все. Вернулся бы к тому, с чего начинал.

В пасти Торпа заскрежетало, точно зубья тупой пилы царапали друг друга.

– Вижу, я не ошибся, когда предложил тебе сделаться бакалейщиком. Ты прирожденный бакалейщик, мой друг. Воплощенная рациональность и разумная скупость. Каждая крупинка должна быть пущена в дело. Каждое рисовое зернышко, каждый гвоздь...

– Мне нужно было закончить мое обучение.

Голова Торпа дернулась, в носоглотке щелкнули хрящи.

– Будь уверен, ты уже заработал похвальную грамоту за прилежание! Или, виноват, ты рассчитывал на медаль?

Восемь футов девять дюймов.

Он злится, подумал Лэйд, не позволяя немеющим свинцовым пальцам выпустить револьверную рукоять. И это неизбежно. Природа берет свое. Когда он был во власти иллюзий, характер Бенджамина Торпа брал под контроль запертые внутри инстинкты голодного чудовища, но сейчас, когда он увидел себя воочию...

Черт. Хладнокровие Бенджамина Торпа и голодная ярость живого мертвеца – скверная смесь.

– И часто это происходит? – резко спросил Торп. – Часто я прихожу?

– Поначалу ты приходил часто. Несколько раз в год. Потом все реже и реже. Твое тело разлагается все сильнее, связь истончается, рвется... В последний раз ты был здесь двенадцать лет тому назад, Бенджи.

– И каждый раз мы... Каждый раз разыгрываем это жалкое представление? – Торп зло рассмеялся, очертив гостиную изломанной полусгнившей лапой. – Уважаемый отошедший от дел наставник и почтительный ученик, вспоминающие славные старые времена... Прелестная картина. Я бы повесил что-нибудь подобное в своей гостиной – если бы в земляной норе, где ютится мое гниющее тело, у меня была гостиная!

Лэйд пожал плечами.

– А что еще нам остается? Хотим мы или нет, мы привязаны друг к другу. И ты, между прочим, в куда лучшем положении, чем я. Тебя Он милосердно лишил памяти о последних минутах жизни. Ты не осознаешь, кем стал, не замечаешь перемен, а я...

Торп осклабился:

– О, понимаю. Тебе, должно быть, приходится ужасно нелегко, а? Лицезреть своего компаньона в виде разлагающегося покойника, невозмутимо сидящего в кресле! Мало того, вытягивать из него знания, которые не успел получить при жизни!

– Знания – это мое оружие против Него, – спокойно отозвался Лэйд. – Ты ведь знаешь, я больше не брожу по болотам с ружьем, ты привил мне уважение к собственным правилам. Я больше изучаю, чем охочусь.

– И как успехи? Удалось узнать что-то новое за сегодня?

Лэйд осторожно кивнул.

– Не так уж много, но скудный урожай – тоже урожай, верно? Сегодня ты ненароком обронил, что верное средство против ваируа – приятная неожиданность. Ума не приложу, что это должно означать, но, будь уверен, когда ты уйдешь, я запишу это и постараюсь понять, чтобы использовать при случае. Кстати... Не сочти меня негостеприимным хозяином, Бенджи, но тебе пора собираться в путь. У меня впереди много работы. Надо привести стены и мебель в божеский вид, потому что завтра утром лавку отопрет Сэнди и будет чертовски удивлена, увидев все эти знаки, придется повозиться с мылом и зубным порошком... Доброй ночи. Уверен, ты еще не раз заглянешь сюда – и мы с тобой славно поболтаем, но сейчас... Тебе пора, Бенджи.

Торп некоторое время пристально смотрел на него.

– Я уйду... – негромко произнес он. – Конечно. Призракам прошлого излишне задерживаться сверх установленных приличиями границ. Мне пора вернуться в свою обитель, вновь замереть там на долгие годы, позволяя червям и мокрицам медленно пожирать себя в липкой болотной жиже. Не изволь беспокоиться, я не стану злоупотреблять твоим гостеприимством. Но, быть может, ты разрешишь мне сказать кое-что на прощание?

– Что?

Торп прижал руку к сердцу. Нелепый жест, машинально подумал Лэйд, его сердце давно превратилось в сморщенный кусок мышечной ткани, присохший к пожелтевшим ребрам...

– Я горжусь тобой, Лэйд, мой мальчик. Ты лучший ученик, которого я когда-либо мог желать. Прекрасный компаньон и добрый приятель. Ты в самом деле смог побороть свои тигриные замашки, даже более того, ты превзошел меня самого. Ты сделался разумен, рационален и предусмотрителен – золотые черты и для лавочника, и для охотника на Левиафана. Даже эта твоя идея, с превращением меня в живого мертвеца... Не могу отрицать того, до чего ловко это проделано. Безукоризненная, тонкая работа, вот только...

Лэйд ощутил подспудную тревогу. Торп смотрел прямо на него, и хоть тусклые мертвые глаза не способны были ничего выражать, ему показалось, будто в этой серой болотистой толще сквозит что-то сродни торжеству.

– Что, Бенджи?

– Ты даже не представляешь, как остры чувства живого мертвеца. Да я и сам до последнего времени не представлял, хоть и спровадил в могилу не одну дюжину ваируа. Знаешь, даже отсюда, стоя в восьми футах от тебя, я ощущаю биение твоего сердца. Оно не в лучшем состоянии, великовато в размерах, кроме того, я отчетливо чувствую тахикардию, надо думать, оно проработает еще несколько лет, особенно если ты откажешься от выпечки, а также от двойной порции пива после обеда в «Глупой Утке». А еще я чувствую запах твоего пота. И в этом запахе, помимо самодовольства мелкого лавочника, обманувшего Его Величество Левиафана, явственно ощущается кое-что еще. Нотка тревоги, пожалуй. Тонкий пряный запах страха, похожий на аромат корицы. Ты все предусмотрел и защитился со всех сторон, не так ли? Но что-то заставляет тебя чертовски нервничать, а твой палец – дрожать на спусковом крючке. Что-то пошло не так. Что-то нарушило твои планы.

* * *

Восемь футов, один или два дюйма.

– Вздор.

Ваируа не утруждают себя сложными маневрами. Они атакуют по кратчайшему пути, как акулы, но горе тому, кто окажется в хватке их некрозных лап, – силы в них достаточно, чтоб разорвать человека вдоль.

Лэйду не требовалось выверять прицел для стрельбы, револьвер, устроившийся на его коленях, точно чуткий натасканный пес, пристально наблюдал за Торпом, сопровождая едва заметным движением ствола каждый его шаг.

Мертвецы умеют многое. Лэйду как-то раз довелось увидеть ваируа, в которого всадили три заряда крупной дроби, – и тот продолжал идти, несмотря на то, что превратился в ком влажного мяса. Но нападать мгновенно они не способны. Изъеденное тело, обветшавшие мышцы, похожие на изгнившие бечевки сухожилия и хрупкие кости сопротивляются резким движениям. Если узы разума окажутся недостаточно сильны, чтобы сдержать гложущий хищника голод, если Торп вздумает напасть, Лэйд мог бы дать ему самое большее один к восьми, не более того...

Но Торп благоразумно не совершал резких движений. Напротив, двигался так неспешно и плавно, как только могло позволить его бренное тело.

– О, план был безукоризненный. Охранные знаки подавляли мой голод, а красная охра, подмешанная в вино, ослабляла мое восприятие, не давая понять происходящее. Все наши встречи были похожи одна на другую. Мы с тобой мило беседовали, как полагается старым друзьям, после чего ты набивал трубочку и садился за гроссбухи, а я уползал в свою темную топкую могилу, гнить до следующего раза. Я ни разу ничего не заподозрил, не так ли? До сегодняшнего дня. Сегодня все пошло не по плану. Я обнаружил порошок в вине и охранные знаки вокруг. А тут еще недотепа Диоген как нарочно сунулся со своим Диккенсом...

– Что с того?

– Ты ощущаешь себя игроком, у которого полная рука козырей, но тебе начинает казаться, что партия развивается совсем не так, как ты ее замыслил. Словно сам Левиафан украдкой подглядел твои карты и теперь спешно меняет на ходу правила игры. И вот уже двойка бьет туза, королей в колоде делается десять, валеты превращаются в хищных моллюсков, пики срастаются с бубнами... Ты выбит из колеи, ты обеспокоен.

– Случайность, – хладнокровно обронил Лэйд, – только и всего.

– Все это случайности, бесспорно, но мы оба знаем, кто виртуозно умеет играть случайностями, складывая из них свои дьявольские пасьянсы. И теперь тебе страшно. Ты чувствуешь колючий озноб на своей тигриной шкуре.

Лэйд стиснул зубы. Нет смысла лгать мертвецу – он видел его насквозь. Но принадлежали ли эти глаза Бенджамину Торпу? Он не был в этом уверен.

Ты сам сделал это с ним, Чабб, прошептал ему в левое ухо кто-то ледяным шепотом, от которого съеживалось все внутри. Ты создал кадавра, наделив его умом Бенджи и инстинктами монстра, для которого теплая человеческая плоть – лакомство из разряда, незнакомого даже многомудрому мистеру Хиггсу. Тебе нужен был результат, и ты не думал о тонкостях. И все было хорошо, пока разум Бенджамина Торпа, пребывая во власти иллюзий, удерживал главенствующее положение. Но сейчас равновесие пошатнулось. И тебе нужно быть чертовски осторожным, чтобы не угодить ему на ужин...

– Опытный охотник не боится Левиафана, – проскрипел Торп, – но боится случайностей, потому что знает – именно из них Он сплетает свою адскую сеть. Вокруг тебя в последнее время как будто крутится немало зловещих случайностей, а?

Лэйд зло дернул подбородком.

– Допустим. Тебе-то что знать об этом? Можно подумать, ты любимый племянник Левиафана, которому Он доверяет все свои секреты!

Шейные позвонки Торпа беспокойно заскрипели, когда он покачал головой.

– Я лишь догадываюсь. Но если то, о чем я догадываюсь, верно... Черт побери, Новый Бангор в самом деле ждут веселые деньки. Настолько веселые, что мне впору поблагодарить тебя за то, что я уже мертв. Ты бы и сам знал об этом, если бы дал себе труд замечать посланные Им подсказки.

Лэйд ощутил тягучее чувство беспокойства, заливающее живот горячей вязкой смолой.

– Подсказки? Где они?

– За окном.

Лэйд бросил взгляд на улицу. Короткий, быстрый взгляд – он не собирался давать Торпу возможность застать себя врасплох. Ему потребовалась на это всего секунда, но это была бесцельно истраченная секунда.

Хейвуд-стрит была пуста, как это обычно и бывало поздним вечером, темна и пуста. Ни подгулявших посетителей «Глупой Утки», влекомых винными парами и ожесточенно о чем-то спорящих, ни деловитых автоматонов, стучащих стальными пятками по брусчатке, ни даже беспутных китобоев, бредущих невесть куда и изрыгающих свои бесполезные пророчества...

– Там никого нет.

Торп вздохнул, отчего в его грудной клетке надулся и опал гниющий бурдюк, служивший некогда легкими.

– Это все горячая кровь, она мешает хладнокровному наблюдению. А ведь ты сам чуть было не догадался. Мигающие фонари на Хейвуд-стрит, которые так тебе досаждали. Ты верно понял, что это сигнал, но не смог расшифровать его. Неудивительно. Тебе всегда не хватало внимательности. Эти фонари не просто моргают. Они передают весьма... небезынтересное сообщение.

Лэйду не хотелось вновь поворачиваться к окну. Возможно, это ловушка. Между ним и Торпом было восемь футов шесть дюймов и массивный письменный стол в придачу. Кроме того, между ними размещался взведенный револьвер, но ему чертовски не нравилось выражение мертвых серых глаз, остановившихся на нем. Они словно что-то оценивали, прикидывали, взвешивали... Может, решали несложную задачку о том, сколько шагов успеет сделать живой мертвец к своей жертве, пока та впустую хлопает глазами, разглядывая уличные фонари?..

– Там нет никакого сообщения, – устало произнес Лэйд, – я пялился на эти чертовы фонари неделю подряд. Это не азбука Морзе.

– Совершенно верно. Это код Бодо.

– Что?

По тронутому гниением лицу Торпа прошла короткая судорога. Возможно, это была презрительная гримаса.

– Никогда не слышал про телеграфный код Бодо? Его используют уже двадцать пять лет для передачи сообщений на большие расстояния. В нем не одна фигура, как в азбуке Морзе, а пять, и каждая из этих пяти может принимать одно из двух положений. Пять огней, потухших или горящих, образуют комбинацию, каждая комбинация – букву. К примеру, сейчас горят первые четыре фонаря, пятый потушен – это литера «Л». А сейчас горит только средний, это, значит, литера «Э»... Сперва непросто, но со временем начинаешь разбирать. Взгляни сам.

Лэйд сдавленно выругался. Он потратил прорву времени, любуясь на эти чертовы фонари, пытаясь найти шифр в какофонии из вспышек, но заработал лишь мигрень, а Торпу хватило лишь мимолетного, небрежного взгляда. Если, конечно, это не было ловушкой, призванной смутить его, сбить с толку, заставить потерять душевную концентрацию на секунду – а больше ему может и не потребоваться...

– Читай! – приказал Лэйд. – Прочти сообщение, все, что сможешь разобрать.

Мертвец с разлагающимся лицом Бенджамина Торпа, прилипшим к черепу, ухмыльнулся.

– Нервничаешь? О, понимаю. Я бы тоже немного нервничал, если бы в моем кабинете оказался полуразложившийся покойник, для которого теплая человеческая кровь куда слаще самого изысканного пино-нуар. Что ж, в качестве благодарности за наш разговор и за твою откровенность, могу перевести тебе то немногое, что разбираю сам. Кхм... Черт, непросто разбирать эти вспышки, глаза у меня уже не те, что были в молодости, кроме того, в одном из них застрял какой-то мелкий жучок и отчаянно мне досаждает...

– Читай!

Торп потер обвисшие складки плоти, напоминающие грибной нарост и служившие ему подбородком.

– Мои поздравления, Лэйд. Кажется, ты в самом деле не напрасно провел эти двадцать пять лет и успел натереть Ему небольшую мозоль. По крайней мере, Он знает тебя по имени.

– Ложь.

– Смотри сам. «Л», «Э», «Й»... «Лэйд Лайвстоун...» Он обращается к тебе.

Не опуская револьвера, Лэйд осторожно повернул голову в сторону окна. Чертово древнее чудовище, что ты измыслило в этот раз? Что задумало? Какой страшный фокус решило провернуть с моим рассудком?..

– Лэйд Лайвстоун, ты... ты...

Фонари на Хейвуд-стрит загорались и гасли, рождая несимметричные фигуры. Они сменяли друг друга слишком быстро, чтоб он смог прочесть образованные ими символы – даже если бы знал как. Но он впился в них взглядом, точно волхв, пристально изучающий свечение новых, никогда прежде не виданных звезд, возвещающих что-то великое.

– Дальше! Что дальше?!

– ...ты самый большой дурак в Хукахука.

Он даже не успел выругаться.

* * *

Их разделяло восемь футов и шесть дюймов – не очень большое расстояние для голодного ваируа, но Лэйд знал, что успеет выстрелить по меньшей мере трижды. Три серебряных пули калибра сорок пять сотых дюйма в упор способны остановить даже разъяренного тридцатифутового татцельвурма, не то что порядком изъеденного разложением мертвеца...

Но Торп не бросился вперед. Хрустнуло какое-то напрягшееся сухожилие, похожее на полусгнившую бечевку, сухо треснула под серой ветошью кость...

Первая пуля – в живот. Он знал это еще до того, как палец лег на спусковой крючок. Вторая и третья – в грудь. А потом... Он сам не знал, что будет потом. Если после этого Торп будет еще жив, возможно, он не станет добивать его. Откроет дверь и прикажет Диогену проводить мистера Торпа к выходу. Опасно оставлять хищника на свободе, но... Его не было двенадцать лет и, Бог даст, это последний его визит...

Торп шевельнулся, чертовски резко для мертвеца, но это не был шаг, которого ждал Лэйд, это было какое-то другое движение. Короткое, резкое, от которого сухо хрустнули его разрушающиеся суставы. Он будто бы резко крутанулся, шевельнул плечом, вскидывая руку, и...

Что-то ударило его в лицо. Размашисто и сильно, так, что свет газового рожка вдруг померк, а в темени вспыхнула искра, от которой вниз по лицу заструилась черными ручьями боль. Лэйд рефлекторно взмахнул руками, мгновенно потеряв положение собственного тела в пространстве, ощущая только чудовищную резь в глазах и скрежещущий на зубах песок. Ослепленный, оглушенный, он вскочил, с грохотом уронив кресло, револьвер в его руке слепо заплясал, грозя во все стороны сразу...

Это был удар. Недостаточно сильный, чтобы вырубить его, но отчаянно ловкий и... Лэйд зарычал, попытавшись открыть глаза, но понял, что не может этого сделать. Его глаза были запорошены какой-то дрянью, мелким песком, режущим, точно стеклянная крошка. Этот же песок хрустел на зубах. Словно он набил полный рот тростникового сахара, только сахар этот рождал во рту не сладость, а подкрашенную привкусом жженого железа горечь...

Не удар. Он что-то швырнул мне в лицо. Табакерку, полную песка, или что-то в этом роде. Старый добрый Бенджамин Торп и его ловкие фокусы, безошибочно сбивавшие с толку чудовищ, – они оказались действенны и против самонадеянных бакалейщиков... Сейчас он, верно, стремительно подбирается ко мне, щелкая зубами...

Судорожно пытаясь очистить глаза, Лэйд попятился назад, выставив перед собой револьвер, тоже сделавшийся беспомощным, как ослепший пес. Черт, ему не нужны глаза, чтобы стрелять в упор. Едва только он услышит треск костей...

– Ох, Лэйд...

Он выстрелил – на звук, мгновенно. Запястье привычно стиснуло отдачей, он услышал грохот, тяжелый удар пули о стену и... Это был удар в челюсть. Короткий, но чудовищно сильный, едва не расколовший его голову пополам, точно старый орех. Лэйд отшатнулся, задыхаясь, ощущая себя так, точно в череп ему вбили одновременно полдюжины звенящих гвоздей. Мастерский удар – и чертовски ловкий...

– Ох, Лэйд, Лэйд...

Он выстрелил, резко повернув револьвер на звук. И тотчас оказался наказан еще одним ударом, угодившим в солнечное сплетение, скрутившим тело в один большой тугой спазм из боли и пульсирующей желчи.

Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак в Хукахука.

Третьего выстрела ему сделать не дали. Пятясь назад, ничего не видя, сплевывая сквозь зубы горький песок, норовящий забить горло, он попытался выставить револьвер перед собой, но боль внезапно впилась ему в запястье с силой огромного никелированного компостера, отчего пальцы предательски разжались, выронив оружие.

– Есть что-то ироничное в том, что тебя погубил тот же грех, который в свое время погубил Шляпника. Самодовольство. Как и всякий охотник, ты считаешь себя самым разумным и хитрым, забывая о том, что твой противник может свести самого большого хитреца с ума, просто щелкнув пальцами.

– Бенджи...

– Да, Лэйд?

– Уходи. Пожалуйста.

Он раздумывал – секунд пять или около того.

– Сумрак настал, нам ехать пора по влажным нагорьям... – пробормотал он. – Уйти? Забраться обратно в свою липкую могилу? Прости, Лэйд. Может, где-то в мире есть и услужливые мертвецы, но я не из их числа. По правде сказать, я чертовски раздосадован тем, что ты сделал.

Спокойно, Чабб. Лэйд заставил себя думать холодно и спокойно, чтобы побороть подпитываемую болью адреналиновую горячку. Не беда, что нет револьвера, ты все равно не безоружен. Твой кабинет – это не просто клетушка бакалейщика, это целый арсенал, наполненный лучшими образчиками твоего ремесла. Надо добраться до письменного стола. Третий ящик, потайная защелка...

Боль полыхнула в правом бедре, мгновенно подрубив его ногу, как топор дровосека подрубает столетний дуб, заставив Лэйда беспомощно опуститься на колено.

– Третий ящик? Отделение с амулетами? Задумано неплохо, но, Лэйд, с твоей стороны было крайне неблагоразумно подумать, что я позволю тебе нечто подобное. Это ведь я оборудовал тайник, ты помнишь?

Лэйд зарычал от бессилия.

– Ах ты чертов... гнилой... старый...

– Есть еще отделение в секретере, – задумчиво произнес Торп, – и тайник в книжном шкафу. А может, прогуляемся до камина? Надеюсь, ты помнишь, третий кирпич от стены...

Он был где-то рядом. В футе от него. Достаточно близко, чтобы рискнуть.

Лэйд попытался резко развернуться, чтобы вбить локоть ему в основание черепа. Хороший прием, которому не учат на занятиях по боксу и которым не принято щеголять среди джентльменов, уважающих честную драку, но отчаянно эффективный, который он как-то подсмотрел у...

...у Бенджамина Торпа.

В этот раз боль и не пыталась казаться милосердной. Она полыхнула в грудине, точно беспощадный городской пожар, захватывающий квартал за кварталом, мгновенно распространяясь во все стороны и превращая всякую попытку пошевелиться в бессмысленное конвульсивное подергивание. Ему удалось смягчить падение плечом, но это не избавило от необходимости следующие несколько секунд по-рыбьи глотать воздух, лежа на боку.

Унизительно и больно. Но так и должен, наверно, ощущать себя нерадивый ученик, попытавшийся обмануть учителя.

Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак в обитаемой части Вселенной.

– Забавно. – Судя по треску, который издавали, неохотно растягиваясь, гнилые сухожилия, Торп неспешно обходил его кругом. – Некоторые старые мудрецы утверждают, что предательство есть неизменная стадия обучения, которую рано или поздно придется пройти, – и неважно, насколько мудр учитель, насколько толков ученик. Это просто определенный этап их отношений, этап, на котором ученик убеждается в том, что перенял все лучшее, что только мог взять, мало того, превзошел своего наставника, дряхлую развалину, сделавшись смелее, сильнее, рассудительнее. Глупо досадовать на это, ведь это – часть жизни, согласись, даже Иисуса Христа предали его ученики. Но ты... Ты создал из акта предательства целое произведение искусства, Лэйд Лайвстоун. Я даже немного горжусь тобой.

Лэйд ожесточенно тер глаза, пытаясь восстановить если не возможность двигаться, то хотя бы зрение. Это удалось ему не сразу – огненные слезы лились из глаз, – но удалось. Это был не песок, как ему сперва показалось. Не сухой табак, не перец, не какая-нибудь дьявольская смесь. Его ладони, которыми он вытирал лицо, оказались густо перепачканы красными разводами – что-то вроде паприки, которую мистер Хиггс настоятельно рекомендует к тушеной телятине, только с сероватой ноткой золы. И этот железистый привкус во рту...

– Коковаи. Красная охра. – Торп улыбнулся, обнажив пасть, похожую на древний морской грот, обложенный острыми желтыми валунами. – Превосходная штука – не только против хищников, но и против самонадеянных охотников.

Лэйд ощутил досаду – тяжелый рыхлый ком досады, давящий на сердце.

Вот, значит, что Торп метнул ему в лицо. Не табакерку с песком, как он сперва подумал. Шкатулку с красной охрой. Его собственную, Лэйда Лайвстоуна, шкатулку, которую он беспечно оставил на столе и которую похитили у него из-под носа. Если бы не внутренности, в которых жадно пировала боль, он бы рассмеялся. Какой примитивный и в то же время эффективный трюк. Ему бы и в голову не пришло, а Бенджи...

Мертвец, хромая, подошел к нему.

– У окна есть еще один тайник, но я надеюсь, что ты достаточно умен, чтобы не пытаться им воспользоваться. Потому что в противном случае мне придется сломать тебе руки.

Лэйд попытался прокашляться, чтобы вновь обрести возможность дышать, по подбородку потекли багровые сгустки – не то кровь со слюной, не то проклятая охра.

– Бенджи... Бенджи, постой...

Мертвец печально улыбнулся, отчего мумифицированные пласты кожи на его лице со скрипом зашевелились, едва не трескаясь.

– Ты просишь у меня времени, Лэйд? Для чего, позволь спросить? Для того, чтобы принести своему другу и компаньону Бенджи извинения за то, что обрек его на вечные муки ради своей личной войны с Левиафаном? Нет, едва ли. Знаешь, мне кажется, Он не отпустил бы тебя, даже если бы ты прожил на этом острове тысячу лет. Даже если бы изучил все мои науки и придумал дюжину новых. Ты... слишком упрям, Лэйд. Слишком упрям и примитивно устроен. Мы оба это знаем, не так ли? Тебе удалось взять свою тигриную сущность под контроль, но не победить, она продолжает отравлять твою жизнь. Ты недостаточно гибок, чтобы найти тайный ход в Его лабиринте, ты пытаешься крушить грудью стены и, надо думать, тем немало Его развлекаешь. Черт, даже сейчас, пожиная горькие плоды своего предательства, ты ищешь не путь к раскаянию и очищению души, ты ищешь оружие.

Ты прав, подумал Лэйд, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя тошнотворный гул крови в ушах и едкую, расплавляющую тело слабость. Я ищу оружие, чтобы отправить тебя обратно в могилу. И, черт возьми, найду его.

Вокруг меня полно оружия, образцы которого я собирал годами. Элегантные европейские стилеты с выгравированными кроссарианскими символами, похожими на агонизирующие человеческие тела. Хищные обсидиановые атамы^[46] с зазубренными лезвиями, испившие столько крови, что жутко прикасаться. Примитивные полинезийские ножи и палицы, выглядящие несуразными поделками, но неизменно действенные в бою. Склянки, наполненные веществами, для которых нет названий, и порошками, от запаха которых немудрено лишиться чувств. Ртуть, жженая кость, белена и паслен, концентрированный рыбий жир, кислоты...

У меня под рукой больше оружия, чем в Королевском арсенале Вулвича на южном берегу Темзы, подумал Лэйд, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую перед глазами прозелень и накатывающую слабость, вот только...

Вот только ничего из этого я не могу использовать. Ты превосходно знаешь все тайники – ты сам их и оборудовал. Ты знаешь, что и где я держу. Стоит мне шевельнуться, а ты уже знаешь, что я задумал. Ничего удивительного. Мы с тобой работали вместе много лет, было бы глупо думать, что только я изучал тебя.

Мертвец бросил безучастный взгляд в сторону окна. На его лице разгорались и гасли оранжевые сполохи – отражение сигнала, потерявшего смысл и адресата, превратившегося в беспорядочные вспышки света.

– Когда лежишь в черном болоте, чувствуя, как медленно разлагается мясо на твоих костях, ядовитые сколопендры вьют гнезда у тебя под ребрами, а маслянистая смрадная жижа заливается тебе в череп, забываешь об истинной скорости времени, – пробормотал он. – Пожалуй, через пять часов уже будет светать. Нам пора, Лэйд. У нас впереди долгая прогулка, и лучше не тянуть понапрасну. Если нас застукают вместе, твоя репутация в Хукахука может порядочно испортиться. В наше время мало чтят мертвецов, разгуливающих по улицам...

Прогулка?.. Лэйд ощутил, как ужас холодным шершавым насекомым заползает в грудину, раздвигая пульсирующие горячей кровью внутренности. Это небрежно брошенное слово прозвучало не просто зловеще – оно прозвучало жутко.

Нет, черт возьми, я не отправлюсь с тобой на прогулку, куда бы ты ни намеревался пойти. Я – Лэйд Лайвстоун, человек, готовый схватиться с самим Левиафаном на кулаках, если потребуется. Я – Бангорский Тигр. И я что-нибудь придумаю...

Его взгляд судорожно запрыгал по кабинету, точно голодный баргест, не зная, за что уцепиться. Револьвер – лежит на полу в противоположном углу, в нем еще три заряда, и это чертовски смертоносная игрушка, способная снести голову любому. Трехфутовая тайаха^[47] в тайнике за камином, ее лезвие покрыто жиром акулы-людоеда, тоже превосходное оружие в своем роде, с которым он к тому же немало практиковался. Или...

Черт. Довольно. С тем же успехом твое оружие может располагаться в Вестминстерском аббатстве. Ты не доберешься до него – он не позволит. И все твои отчаянные мысли, норовящие ухватиться за спасительную нить, в сущности лишь агония разума, парализованного смертельным страхом.

Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак из всех, кого когда-нибудь приходилось глотать древнему чудовищу по имени Левиафан. Если бы Он имел хоть толику человеческой брезгливости, выплюнул бы тебя вместе с вонючим илом, сочтя эту встречу неприятной неожиданностью на своем бесконечном пути, но ты...

Это была не мысль, лишь ее тень, но Лэйд жадно схватился за нее, мгновенно забыв про все свои тайники.

Это... Это было глупо, но не безнадежно. По крайней мере, можно было попытаться.

– Бенджи...

– Да, Лэйд? – Мертвец благожелательно взглянул на него. Он только сейчас заметил – левый глаз был немного больше правого, в его мутной серой толще лихорадочно шевелился, дергая лапками, какой-то крошечный болотный клоп.

– Я бы хотел... Если тебя не затруднит...

– Что?

– Я был тебе добрым другом, верно? Даже после того, как предал. Я мог убить тебя, но позволял приходить сюда, мы болтали вечерами напролет, вспоминая старые деньки...

– Довольно, Лэйд. Чего ты хочешь?

– Небольшой услуги.

* * *

Мертвец фыркнул, отчего из ощерившейся пасти брызнуло черной жижей.

– Надеюсь, ты достаточно благоразумен, чтобы понимать – я не дам тебе ничего, что ты мог бы использовать в качестве оружия. Я же вижу этот блеск в твоих глазах, я знаю, о чем ты думаешь.

– Не оружие. Нет.

– О. Тогда что же? Хочешь выкурить трубку напоследок? Изволь. У нас немного времени, но, из уважения к нашему союзу, я позволю тебе эту малость. Не трубку? Что-то другое?

– Газету. – Лэйд взглядом указал на листок «Серебряного Рупора», лежащий на столике у двери. – Я... Знаю, это звучит глупо, но... Я так и не прочел сегодняшнего номера. Его принесли утром, но у меня не было времени даже разрезать листы. Сперва хлопоты в лавке, потом... Потом я понял, что сегодня ты заявишься в гости.

– Великий Боже. Тебе не терпится прочитать сегодняшние новости?

– Не новости, нет. Футбольный листок.

– Не припоминаю, чтоб ты так интересовался футболом.

– Никогда не интересовался, – Лэйд тяжело усмехнулся, – но неделю назад мы со стариком Маккензи поспорили на три пенса, чья возьмет. Он, как все шотландцы, болеет за «Рейнджеров», а я в пику ему поставил на «Селтик».

Торп задумчиво поковырял пальцем складки плоти на подбородке.

– Да ну?

Его глаза смотрели холодно и мрачно, но с некоторым интересом. Будто обнаружили что-то примечательное.

– Я знаю, «Рейнджеры» превосходно идут в этом году, – поспешно произнес Лэйд, – они уже разгромили «Данди» и «Сен-Миррен», плюс ничья с «Клайдом»... У «Селтика» почти нет шансов. Я и поспорил-то только для того, чтобы заставить старика Маккензи нервничать, лишний раз дергая себя за бороду. Но я бы не хотел оставлять незавершенный спор.

Торп усмехнулся.

– Ну, полагаю, такую малость я могу тебе позволить.

Он двигался неловко, неуклюже, как человек, болеющий всеми известными болезнями одновременно, но очень сосредоточенно. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы доковылять до столика и взять скрюченными пальцами газету. Даже если бы Лэйд хотел использовать это время, чтобы добраться до оружия, он успел бы самое большее сделать пару шагов. Но он не собирался делать ничего подобного.

– У тебя половина минуты, – Торп бросил «Серебряный Рупор» на пол перед Лэйдом, – и на этом закончим, даже если тебе захочется ознакомиться со всеми театральными рецензиями и прогнозом погоды.

Лэйд впился в газету так, словно от нее зависела его жизнь. Что ж, в некотором смысле...

«Светская жизнь», «Советы садоводу», «Международная политика»... Он яростно пролистывал никчемные разделы, едва не раздирая от волнения бумагу. Его не интересовали подержанные граммофоны, патентованные пилюли от печени, меблированные комнаты, прелестные дамские горжетки, щенки фокстерьера, лошадиные кнуты, льняные скатерти, писчие принадлежности, бабушкины кольца...

«Футбольный листок»! Лэйд впился взглядом в газетный лист, выхватывая разрозненные цифры и названия. «Сандерленд» наконец встретил «Дерби Каунти» и, конечно, разделал его под орех: три – ноль при трех таймах. Основанный в этом году «Фортуна Дюссельдорф» пожинает свои первые лавры... «Манчестер», как обычно, в своем репертуаре... Вот. Взгляд Лэйда уцепился за строку и затрепетал. «Рейнджеры» – «Селтик». И...

– Два – шесть! – крикнул Лэйд, сминая листок и потрясая им над головой. – Два – шесть в пользу «Селтика»! Вот тебе!

Торп с интересом наблюдал за ним, скрестив гнилые лапы на груди. Букашка в его левом глазу перестала сучить лапками, может, издохла, а может, убедилась в тщетности своих попыток.

– Святой Боже, Лэйд. Ты в самом деле думал, что это сработает?

Лэйд швырнул смятый газетный ком ему в лицо – и тот отскочил, не нанеся никакого вреда.

Лэйд Лайвстоун, ты самое глупое существо во Вселенной.

Торп вздохнул, отчего гнилые ошметки его легких заскоблили об обнаженные ребра.

– Очень неразумно, но я вполне понял ход твоих мыслей. Приятная неожиданность. Ты вспомнил, что приятная неожиданность может быть оружием против ваируа, и вознамерился использовать ее в своих целях. Вот только...

– Что?

– Кажется, ты слишком часто играешь в карты с господами из Хейвуд-Треста. Неожиданность – это не то, что может произойти с малой вероятностью, но все-таки происходит. Неожиданность всегда приходит неожиданно, ее невозможно предвидеть или предсказать. Именно поэтому ни один охотник никогда не станет уповать на нее, тем паче делать своим оружием. Я никогда не слышал, чтобы этот способ использовали на практике. Знаешь, это была в высшей степени нелепая попытка.

Лэйд Лайвстоун, ты полный идиот. Но ты, по крайней мере, умрешь с полным осознанием этого, не мучимый неизвестностью.

Мертвец с тусклыми мертвыми глазами мягко кивнул ему.

– Довольно на сегодня. Пошли. Нас ждет долгий путь.

Лэйд ощутил разливающееся под кожей онемение.

– Куда?

– Я думал, ты догадался. – Торп покачал головой. – В Восточную топь. И лучше бы тебе быть послушным и молчаливым спутником, потому что иначе мне придется свернуть тебе шею прямо здесь, сделав более сговорчивым.

Онемение превратилось в жжение – словно кто-то впрыснул ему несколько унций азотной кислоты, смешанной с крысиным ядом.

– Бенджи...

– Я утоплю твое тело в Восточной топи, за старыми складами, как ты утопил мое. Не беспокойся, я отыщу яму поглубже, чтобы тебе не помешали плотоядные насекомые или крысы. Среди джентльменов принято платить услугой за услугу, не так ли?

– Бенджи...

– Ты уйдешь без молитвы, с открытыми глазами. Как я когда-то. Но не беспокойся, твоему мертвому телу не придется бродить по Хейвуд-стрит. Никак не придется. Я раздобуду цепь – у нас в подвале найдется хорошая цепь? – и скую тебя по рукам и ногам. Даже наполовину истлевший, ты не сможешь выбраться из болота.

– Бенджи!..

– Мне понравилась твоя идея со знаками. – Цепкий взгляд мертвеца быстро обежал стены кабинета. – Ману, упоко, двойной крест, карауна... Скомпоновано не очень изящно, но действенно. Если ты не против, я позаимствую некоторые твои наработки. Использую твой метод на тебе самом. Правда, руны придется вырезать на твоем теле, но едва ли это станет весомым затруднением для нас обоих. Мы, бакалейщики, не чураемся грязной работы, верно? Твое лицо побледнело, Лэйд. У тебя всегда было хорошее воображение. Не беспокойся, мне не потребуется переносить все знаки. Достаточно будет тех, что отвечают за сохранение человеческого рассудка в бренной разлагающейся плоти. Я не стану усыплять кровожадные наклонности ваируа, которые скоро в тебе проснутся.

Лэйд плюнул в него смешанной с красной охрой слюной, плевок повис на штанине Торпа, едва заметно зашипев от соприкосновения с гнилой плотью. Кажется, это не причинило ему существенной боли.

– Память может быть не только милосердной дамой, она может быть и безжалостной сукой, Лэйд. У тебя будет возможность в этом убедиться. О, это будет прелестная картина. Только представь себе, разум живого человека, соединенный с мучимой вечным голодом животной сущностью, – и оба они заперты в разлагающемся теле под толщей гнилых болотных вод. Влекомый вечным голодом ваируа, ты будешь неистово желать моей крови, в то же время сохраняя свою человеческую память и сознание того, что никогда не сможешь удовлетворить эту жажду. Я позабочусь о том, чтобы ты был надежно скован. Этот голод будет истязать тебя, сводить с ума, разрывать на части. Но не убивать. Тебя вообще ничто не сможет убить – кроме гниения, конечно. У тебя впереди долгая жизнь, Лэйд Лайвстоун.

Лэйд ощутил, как по венам расходится гибельный холод. Проклятое воображение уже нарисовало ему эту картину, он словно наяву ощутил легкий зуд собственной разлагающейся плоти, давление липкой болотной жижи на глазницы, услышал легкое ворчание Восточной топи, бродящей, пузырящейся, медленно переваривающей свое содержимое...

– Бенджи...

Мертвец склонился над ним. Он не выглядел торжествующим, скорее печальным и сосредоточенным. Глаза, серые, как несбывшиеся надежды, глядели на него двумя гнилыми лунами...

– Понимаю, что ты хочешь спросить. Отчего я так жестоко поступаю с тобой? Но сам посуди, Лэйд, на что еще может уповать предатель? Если бы ты убил меня, это было бы скверно и не по-джентльменски, но в конце концов я смог бы с этим смириться. Но ты сделал нечто несопоставимо худшее. Ты. Скормил. Меня. Ему!

От гневной судороги, которая прошла по телу мертвеца, некоторые его суставы издали болезненный треск.

– Виновен ты в том, что сюда я приехал по склонам священным!.. Время от времени, когда моя собственная разрушающаяся оболочка будет пробуждаться ото сна, я буду навещать тебя. Видишь, мы снова привязаны друг к другу, хоть уже и не являемся компаньонами. Едва ли наши встречи будут так же уютны, как нынешние, но... – Торп вздохнул. – Уверен, мы все равно сможем мило поболтать. Черт возьми, ты не выглядишь воодушевленным. По правде сказать, ты выглядишь жалко, как половая тряпка. Взбодрись! Хочешь, я напоследок прочту тебе что-то воодушевляющее из старика Хиггса?

Торп с усмешкой взял со стола книгу. От того, как он сделал это, Лэйд испытал короткую колючую судорогу – словно скрюченные некрозные пальцы царапнули не переплет, а его собственные обнаженные, истекающие розовой росой потроха.

– Сейчас, сейчас... Найдем что-то подходящее... Раздел холодных закусок, пожалуй, лучше пропустить, там едва ли отыщется что-то вдохновляющее. Может, десерты? Или салаты?..

Торп невозмутимо перелистывал страницы, углубившись в чтение, и за этим обычно благозвучным шелестом Лэйду мерещились картины настолько страшные, что грудь наполнялась раскаленными, мешающими дышать и думать угольями.

На миг он ощутил это. Отчетливо, в тысяче безобразных и страшных оттенков.

Колючие корни, упирающиеся в позвоночник. Зловонную черную топь, вяло колыхающуюся под ним, с благодарным чавканьем принимающую угощение. Холодный злой глаз луны, с любопытством глядящий сверху на эту картину. Липкую черную жижу, заливающуюся ему в рот, отдающую мхом, гнилью и землей, жижу, которую он вынужден глотать, прежде чем начнет задыхаться, наполняющую его желудок, рот, глотку, легкие...

Лэйду показалось, что за шелестом страниц он слышит какой-то негромкий ритмичный звук, но источника его обнаружить не мог. Что-то вроде приглушенного стука. Уж точно это не было сердце Бенджамина Торпа – то давно превратилось в почерневшую сливу. Будто кто-то ритмично стучит ногтем по столу или...

– Сейчас... сейчас... – Переносица Торпа хрустела, когда он морщил лоб. – Это все не то, пожалуй. Согласись, обидно будет умирать с эпитафией, посвященной салату с перепелиными яйцами или сэндвичам с ветчиной... Здесь надо что-то звучное, многозначительное... Черт, если я стану вчитываться, немудрено провозиться до рассвета. Будет лучше, если я найду случайное место. Ты не возражаешь? Отлично. Кхм-кхм... Не позволяйте себе расслабляться, даже если уверены в том, что неукоснительно соблюли рецептуру, довели жар в печи ровно до трехсот шестидесяти градусов и не переборщили с подливкой. Как известно, тонкая наука кулинарии, подобно алхимии, во многом состоит из непредвиденных случайностей, каждая из которых в силах погубить плоды вашего труда!.. Что ж, я не улавливаю в этом смысла, но если это облегчит твою участь...

Торп небрежно захлопнул книгу, отправив ее обратно на стол. В воздухе не сверкнула молния, не прогремел выстрел, не разлилось магическое сияние вроде того, что бывают в сказках.

Словно могло быть иначе, подумал Лэйд, ощущая пронзительную горечь под ложечкой, будто выпил три унции чистого мятного соуса. Словно он в самом деле ожидал, что в кабинет явится воплощенный дух мистера Хиггса, чтобы пронзить обидчика молнией или протянуть руку спасения.

Черт, нет. Это всего лишь книга. Обычная книга, каких пруд пруди, обладающая не большей силой, чем телефонный справочник или самоучитель игры на банджо. Книга, полнящаяся порядком устаревшими рецептами, да и те, сказать по правде... Дьявол, он никогда не осмеливался признаться в этом вслух, но, возможно, мистер Хиггс не был лучшим кулинаром на свете.

Он был здравомыслящим, немного брюзгливым джентльменом, обожающим изрекать сентенции по всякому поводу, жизнелюбивым, желчным и саркастичным, но совсем не Робертом Мэем^[48] или Томасом Доусоном^[49]. Всякий раз, когда Лэйд пытался что-то приготовить, вооружившись «Большой поваренной книгой Хиггса», ему удавалось избежать позора только благодаря тому, что он ловко скрывал улики. Черт, даже вечно голодные коты из «Глупой Утки», не прельстившись подобным угощением, спешили сбежать прочь, бросая в его сторону подозрительные взгляды... Одно только то, что всякий раз, открывая книгу, он ловит фразу, созвучную его собственным мыслям, не делает эту книгу волшебной, а старину Хиггса – ангелом-защитником. А значит...

Торп наклонился над ним, распространяя сладковато-липкий запах старой могилы, в которой клочья человеческого мяса истлели вперемешку с тряпьем и остатками гроба.

– Пошли, Лэйд. Нам предстоит долгий путь. Или ты хочешь прочесть на дорогу рецепт йоркширских сдобных коврижек с имбирным вареньем?

* * *

Нет, подумал Лэйд, ощущая сухой жгучий ужас, царапающий когтями живот изнутри, мистер Хиггс никогда не готовил коврижек с имбирным вареньем. Только с патокой, кукурузным или сахарным сиропом, малиновым джемом, медом... Черт. Ему определенно нет смысла думать о сдобных коврижках в такую минуту, сейчас они – самая бестолковая вещь в мире. Но так уж устроен мир, что бесполезные вещи подчас сами лезут в голову, улучив для этого самый неподходящий момент.

Взять хотя бы этот стук... Еще недавно он был таким тихим, что его мог заглушить шелест страниц, но сейчас он определенно звучал отчетливее, будто бы становился громче или...

Ближе.

Ритмичные быстрые удары с почти равным интервалом, но это был не механический звук, Лэйд ощутил это какой-то нутряной жилкой, натянувшейся до предела, но так и не лопнувшей. Он доносился с улицы через окно – размеренное «стук-стук-стук», перемежающееся внезапным, резким, выпадающим из ритма коленцем или двумя. Так может барабанить по земле весенний дождь, так может играть гамму ребенок, подчиняя себя скучной необходимости, но в какой-то момент неизменно срываясь на несколько хулиганских нот.

Торп тоже услышал этот звук.

По его лицу прошла короткая судорога, с хрустом разрывая спайки мертвых тканей. Это было выражением недоумения. Мертвец сделал несколько неуверенных шагов, беспокойно озираясь, точно этот звук, неспешно приближающийся с улицы, причинял ему дискомфорт. Облепленные истлевшим габардином скелетообразные ноги вдруг затрещали, словно только сейчас ощутили тот груз, который вынуждены были держать на своих старых суставах и съежившихся сухожилиях. Торп несколько раз быстро оглянулся, скаля желтые зубы.

– Как странно... Это...

Шелест, наполнивший кабинет, не был шелестом страниц. Это высохшая серая кожа на его лице начала медленно осыпаться, оставляя увеличивающиеся в размерах оспины.

С ним что-то происходило. И, судя по всему, мистер Бенджамин Торп сам не знал что. Его кости беспокойно заскрипели, с трудом ворочаясь в суставах, внутри грудной клетки тихо затрещали слежавшиеся останки внутренностей, медленно разъединяясь и разваливаясь, превращаясь в жирную серую пыль.

– Ты... выглядишь не очень хорошо, Бенджи.

Торп, зарычав, стиснул кулаки. Еще недавно смертоносные, они стремительно рассыхались, точно старые плоды, осыпающаяся плоть открывала тонкие, слипшиеся друг с другом костяшки.

– Что это? – Голос Торпа треснул, наполнившись уже не просто беспокойством, но явственным страхом. – Я чувствую, словно по жилам бежит гальванический ток... Это...

Проклятье. Лэйд совершенно отчетливо ощутил на лице улыбку, такую сладкую, словно он только что съел полновесный кусок йоркширской сдобной коврижки с имбирным вареньем.

«Большая поваренная книга Хиггса» шлепнулась на пол, пальцы мертвеца уже не в силах были удерживать ее на весу. Несколькими секундами позже сами пальцы посыпались на пол, точно переспевшие плоды.

Торп испуганно вскрикнул.

Его плоть захлюпала, съеживаясь на глазах, кости сухо треснули, лопаясь, как угли в камине. Мертвое тело зашаталось, каким-то образом удерживая равновесие, но стремительно заваливаясь набок. Зазвенели, рассыпаясь, ребра, не сдерживаемые более сухожилиями, со щелчком распалась нога...

Это походило на номер-пантомиму семьи Воукс под названием «Разваливающийся человек». Только на сцене был не мим в трико, делающий вид, что рассыпается на части и пучащий глаза в наигранном испуге, а мистер Бенджамин Торп собственной персоной. Его рот широко открывался и закрывался, будто он только сейчас вспомнил про потребность своего тела в воздухе, зубы беззвучно выпадали из челюстей, словно семечки из подсолнечника, клочья кожи осыпались, наполняя воздух пылью...

– Какого дьявола? – крикнул Торп, задирая вверх голову. Его тающее и разлагающееся лицо напоминало лик статуи из жирной серой глины, который стремительно размягчается и тает, капризно и непредсказуемо меняя очертания. – Чего Ты хочешь? Что это за ловушка?

С трудом он двинулся было к выходу из кабинета. Хорошая попытка, но слишком запоздалая. Он замер, не сделав и пяти шагов, ноги отказали ему, превратившись в стремительно разрушающиеся костяные колонны, а хрящи медленно каменели, утратив подвижность. Торп зарычал, но в этом рыке не ощущалось животной ярости мертвеца, скорее глухая человеческая тоска.

– Как ты провернул это, Лэйд?

Подняться на ноги было нелегко, диафрагма горела огнем, руки и ноги налились тяжестью. Черт, возможно, иногда и в словах мертвеца бывает польза. Возможно, ему в самом деле стоит отказаться от сдобных булочек или...

Первым делом он положил обратно на письменный стол «Большую поваренную книгу Хиггса».

– Занятно, не правда ли? – пробормотал Лэйд, заботливо смахивая с нее рукавом прилипший пепел. – Опытнейший охотник Нового Бангора сделал ошибку, больше свойственную новичку. Помнишь, чему ты учил меня, Бенджи, в ту пору, когда я был безусым юнцом? Левиафан – это не стоглавое чудовище, говорил ты. Его дети зачастую злы и прожорливы, они охотно отщипнут от тебя кусочек, но сам Он... Сам властитель вод опасен не этим. Его оружие – не зубы, не стрелы и не когти, в Его распоряжении оружие тысячекратно более опасное. Он правит случайностями. В этом городе нет маловероятного или великовероятного, любое событие в один прекрасный момент может просто случиться – и тридцать мудрецов-китобоев в расшитых звездами мантиях, все придворные толкователи Его Величества Левиафана не смогут сказать, отчего это случилось.

Торп зарычал, попытавшись дотянуться до него оскаленной пастью. Лишившаяся почти всех зубов, стремительно выкрашивающаяся, она не смогла бы отщипнуть даже кусок хлеба, но Лэйд рефлекторно отодвинулся в сторону.

– Но иногда мне кажется, что в этом городе некоторые случайности происходят помимо Его воли... Прелестный звук, не правда ли?

Стук на улице сделался громче, отчетливее. И чем ближе он становился, тем быстрее текли процессы разложения в шатающемся трупе. Хрящи съеживались, кости лопались, позвонки с негромким треском отставали друг от друга. В другое время Лэйд нашел бы это весьма наглядным анатомическим уроком, но сейчас...

Тот глаз Торпа, в котором извивался жук, быстро втягивался внутрь черепа, стремительно усыхая, другой полнился самым настоящим человеческим ужасом. Из его рта высыпались серые хлопья праха вперемешку с остатками зубов и слипшимися комками, составлявшими прежде его язык. Уже очень скоро он должен будет утратить дар человеческой речи, а может, уже утратил.

– Чт-т-ттт... – Кадавр судорожно дернулся, силясь сделать хотя бы шаг, но он уже не был властен над своим телом. Напитанное болотной жижей, оно стремительно превращалось в субстрат и перегной, тая на глазах.

– Ты хочешь спросить, что это? Ах, Бенджи... Это звук, прекраснее которого не может быть на свете. Это человеческие шаги. Шаги молодой девушки. Мы с тобой много лет прожили на свете, слишком долго воевали и учились, мы и забыли, что можно так ходить. Невесомо, как ходят ангелы по облакам, лишенные тревог и страхов, мягко, едва не взлетая. О, у нее есть на это право. Когда тебе всего двадцать лет, мир кажется бескрайним и полным чудес, как заброшенный сад, упоительным, как стакан игристого вина, ярким, как только что вылупившееся солнце. Легко ступая, ты не замечаешь его пороков, прячущихся в тени, и потому совершенно его не боишься.

– Т-ттт... т-т-тт...

– Чувствуешь эти неравномерные, выпадающие из ритма шаги? Она учится танцевать бразильский машише^[50] на две четверти, сейчас это входит в моду. Стесняется практиковаться в лавке, но не на ходу, ты можешь себе такое вообразить? Господи, иногда мне кажется, что в голове у двадцатилетних девушек одни вафли и носовые платки!.. Она немного прихрамывает на левую ногу, ты слышишь?.. Третьего дня она уронила на ногу свинцовую гирьку, когда взвешивала кардамон. Сказала мне, что ей ничуть не больно, но поверь, ей было очень больно, просто она не хотела, чтобы я переживал. А еще она прячет от меня книги по всей лавке, зная, что я недолюбливаю легкомысленных писак и бульварное чтиво. В этой лавке позади тебя их спрятано шестнадцать штук. Я точно это знаю, потому что нарочно нахожу их каждый день. Не потому, что меня интересует, что она читает, – книги всегда сохраняют запах ее волос и духов.

– Цц-цт-т-ттт...

– Однажды я сделал с ней злую вещь, Бенджи. У меня это очень ловко получилось, ты мог бы мною гордиться. Запер в ее теле существо, которое по праву могло бы считаться одной из самых неистовых и опаснейших Его дочерей. Да, я никогда не рассказывал тебе об этом. Почему? Я сам не люблю вспоминать эту историю. В конце концов, потому, что она не только о моей подлости, но и о моей слабости. Я должен был убить ее. Их обеих. Просто чтобы сделать Новый Бангор немного более безопасным местом. Я и убил бы – если бы остался Тигром... Но ты всегда учил меня, что изучить важнее, чем убить. Все эти годы я убеждал себя в том, что именно этим и занимаюсь – изучаю. Как ученые изучают ядовитый минерал, запертый в надежный контейнер, но...

– Кс-с-сс...

– Да, ты прав. Я и сам подумываю, что исследование понемногу выходит из-под контроля. Знаешь, ничуть не сложно лгать себе, но чертовски непросто лгать Ему, – Лэйд ткнул пальцем вверх, – раз уж она стала моей приятной неожиданностью...

Входная дверь негромко скрипнула.

* * *

– Чабб! Чабб, вы здесь? У вас в кабинете горит свет и... Черт возьми, Дигги! Ну и напугал же ты меня! Стоишь тут как проклятый истукан!

– Ваша светлость! Ради бога! Смилуйтесь! Мой муж – лесничий! – с достоинством отозвался автоматон, после чего промаршировал на кухню и принялся там греметь посудой.

– Чабб?..

Он слышал, как она осторожно двинулась в сторону кабинета. Уже не пританцовывая, но все еще немного прихрамывая на левую ногу.

Лэйд кашлянул – со всей возможной в его положении внушительностью.

– Мисс Прайс! Что это вы здесь делаете среди ночи, хотел бы я знать?

– Сейчас всего лишь половина одиннадцатого!

– Черт возьми, я думал, что отправил вас в синематограф, на «Рипа ван Винкля!»

Судя по интонации, Сэнди смутилась. Пшеничные брови несколько раз быстро дернулись.

– Я и была там, будьте уверены. По правде сказать, этот ваш Рип ван Винкль – просто старый седой болван вроде мистера Торментфиша, который норовит вскрыть жестянку с консервированной фасолью прямо в лавке и просыпать на пол всюду соду. Три четверти часа я смотрела на его подвиги, но, воля ваша, если это станет моей обязанностью, вам придется поднять мне жалованье!

Лэйд усмехнулся.

– И вы не придумали ничего лучше, чем заявиться поздним вечером в лавку, где вас не ждут ранее завтрашнего утра?

Сэнди прикусила губу, замерев в дверях кабинета.

– Это все ваши каверзные восемь пенсов. Я вся извелась, пытаясь понять, куда они делись. Вот и решила: вы наверняка уже спите, значит, я смогу посидеть тихонько часок за гроссбухом и...Что это за запах у вас в кабинете? Это что, порох? Вы что это, взяли моду палить в своем кабинете из револьвера почем зря, будто какой-нибудь Шерлок Холмс?

– Револьвер случайно выстрелил, когда я его чистил, вот и все, – пробормотал Лэйд. – Черт, ну и перепугался же я. Ненавижу эти громыхающие штуки!

– А где... – мягкий мечтательный взгляд Сэнди Прайс мог делаться вполне пристальным, и именно этот, пристальный, сейчас деловито обшаривал все пространство кабинета, – где ваш приятель? Он что, спрятался в шкаф?

Лэйд улыбнулся, все еще ощущая на губах сладость несуществующего имбирного варенья.

– А я чуть было не поверил, что вас в самом деле тревожат несчастные восемь пенсов. Его нет, мисс Прайс.

Лицо Сэнди вытянулось.

– Вот как?

– Видите ли, он не пришел. Непредвиденные обстоятельства.

– О... – Сэнди склонила голову, искренне огорчившись. – Мне очень жаль, Чабб. Вы так готовились, ждали... Уверена, он обязательно придет в следующий раз.

Лэйд хмыкнул, машинально глянув в окно. Хейвуд-стрит, разумеется, в столь поздний час была пуста и безлюдна. Она выглядела бы даже запущенной, мертвой, если бы пять звезд не мерцали над ней, заливая брусчатку сполохами желтого света.

– Даже если не придет, поверьте, мисс Прайс, я не буду на него в обиде. Ну, раз уж вы все равно явились, я поставлю чайник. Не помните, у нас не осталось йоркширских коврижек?

– Никак нет. Последнюю из них я видела в вашем обществе за завтраком, после этого отыскать хоть какие-то ее следы не представлялось возможным. Полагаю, мы можем забыть о ее существовании.

Лэйд вздохнул.

– Что ж, в шкафу как будто бы осталось немного холодной телятины, а я все еще удерживаю звание лучшего изготовителя сэндвичей по эту сторону Гринвича. Подкрепимся легким ужином и примемся за гроссбухи. Уверен, эти подлые восемь пенни недолго смогут укрываться от двух таких знатных ищеек, как мы с вами! Ах да, вот еще что...

Судя по звукам, Сэнди сняла плащ и юркнула за свой огромный кассовый аппарат. Небось уже впилась взглядом в книгу, потому что в голосе у нее появились рассеянные интонации. Ну конечно, подумал Лэйд, юному барону вот-вот предстоит столкнуться с опаснейшим бретером и убийцей Жакменом Лампурдом, блестяще владеющим шпагой, на фоне этого все бакалейные дела кажутся мелочными и не стоящими внимания.

– Да, Чабб?

– Если завтра у вас выдастся свободная минутка... кхм. Вы не могли бы поискать кое-что для меня в книжной лавке?

– Запросто. – Кажется, ему удалось сделать что-то нехарактерное, потому что в следующую секунду он поймал ее озадаченный взгляд. На какой-то миг ему, почтенному бакалейщику Лэйду Лайвстоуну, даже удалось составить конкуренцию Жакмену Лампурду, а может, и самому барону Сигоньяку. – С каких это пор вас интересуют книги, Чабб? Я думала, вы уже прочли ту единственную, которой полностью исчерпывается мировая литература!

Лэйд хмыкнул, машинально обернувшись в сторону кабинета, где «Большая поваренная книга Хиггса» лежала на своем законном, раз и навсегда установленном месте, потрепанная, основательная, но внушающая ему уверенность.

– Так и есть. Но в данном случае меня интересует нечто особенное. Может, у них отыщется справочник по телеграфному коду Бодо? Купите, сколько бы он ни стоил.

– Телеграфному коду? – Пшеничные брови Сэнди одновременно прыгнули на полдюйма вверх, точно перепуганные белки. – Что это вы придумали?

– Подамся на старости лет в телеграфисты. – Лэйд подмигнул ей. – Что еще остается, раз мои работники, забыв про свои обязанности, днями напролет торчат в синематографе?

– И вступите в мусор! Кстати, в буквальном смысле. Возле вашего стола груда какой-то муки, или крахмала, или... Вы что-то просыпали, да? Разошелся какой-то старый мешок? Не беспокойтесь, сейчас я возьму веник и...

– Все в порядке, мисс Прайс. – Лэйд властно выставил руку. – Уж с этой маленькой неприятностью я как-нибудь разберусь сам. Эй, Дигги! Подать сюда ведро и швабру! Кажется, время немного прибраться, приятель...

Диоген, бросив громыхать посудой на кухне, метнулся в кабинет со шваброй наперевес и вытянулся во фронт, точно бравый пехотинец.

– Это было прекрасное время, это было злосчастное время! – доложил он сухо, держа швабру в положении «на плечо», на манер винтовки. – Век мудрости, век безумия...

– Спасибо. – Лэйд мягко отнял у него швабру и, не удержавшись, похлопал по выпуклому жестяному плечу. – Не утруждай себя, полагаю, дальше я справлюсь сам. Кхм... Век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния...

Глава 1

Тревожные вертикальные морщинки на лбу Сэнди начали разглаживаться приблизительно в четверть десятого утра. Добрый знак, подумал Лэйд Лайвстоун, украдкой наблюдавший за ней все утро под прикрытием гроссбуха. Это значит, она уже миновала самую напряженную часть и сейчас приближается к концу четвертой главы, в которой Дик Шелтон и переодетая Джоанна Сэдли бегут из осажденного бандой «Черной стрелы» замка. Плеск воды, звон мечей, дрожащий свет факелов вдалеке... Совсем скоро они окажутся в безопасности.

Тогда мисс Ассандра Прайс спрячет книгу обратно в тайник между ящиками с овсянкой и ячменем, переведет дыхание, поправит украдкой выбившиеся из беспокойной прически шпильки и наконец вернется в мир бакалейных товаров «Лайвстоуна и Торпа» – все еще немного румяная после пережитого, с блестящими от возбуждения глазами. И вот тогда он...

Лэйд несколько раз беззвучно треснул себя по пальцам стеклянной банкой консервированных груш, которую машинально катал по столу последний час. Он все еще не решил, куда именно намеревается пригласить мисс Ассандру Прайс сегодня вечером, несмотря на то, что провел в тщетных размышлениях все утро.

Можно, конечно, пустить пыль в глаза – пригласить в «Эгерию». Ресторан роскошный, нет слов, лучшее заведение такого рода в Редруфе, а может, и на всем острове. Изысканный хрусталь, музыка, официанты вышколены настолько, что напоминают гвардейцев Веллингтона, а яства подаются такие, что немудрено повредиться в уме. Ужин в этом заведении может обойтись в небольшое состояние, но мистер Лайвстоун, согласно давно заведенному правилу, столуется там бесплатно. Щедрый дар старого клиента за щекотливое дельце, решенное много лет тому назад. Весьма удобно – и чертовски выгодно. С другой стороны...

Лэйд взглянул на свое отражение в банке консервированных груш. Заточенный в стекле двойник ответил ему грустной усмешкой. «Эгерия» роскошна, а вот про тебя, приятель, такого не скажешь. Ты порядком растерял былой лоск, ты обременен многими фунтами лишнего веса, да и манеры не скроешь. А уж возраст... Взгляни правде в глаза, даже если ты наденешь свой лучший шевиотовый костюм, станешь щедро одаривать официантов чаевыми и весь вечер сыпать остротами, все равно будешь выглядеть как не в меру возомнивший о себе лавочник – помесь моржа, мистера Коллинза и сэра Уолтера Эллиота^[51]. Обрюзгший мещанин, пытающийся рядиться в дорогие одежки и распустивший битые временем перья. Старики всегда жалки, когда пытаются ухаживать.

Да и Сэнди, пожалуй, может не оценить его порыва. Простая девушка из Миддлдэка, никогда не бывавшая в высшем свете, она может испугаться всего этого фальшивого великолепия – гремящей музыки, режущего глаза хрустального блеска, местных завсегдатаев, этих лощеных господ в шикарных костюмах, похожих на отставных пиратов...

Лэйд потряс банку, наблюдая за тем, как несчастные груши в прозрачном сиропе колотятся друг о друга.

Нет, лучше обставить дело без кичливой роскоши. Что-то скромное, но со вкусом. Он забарабанил пальцами по столешнице, припоминая подходящие места. На задворках Хукахука есть премилое местечко, которое держит повар-полли, называется «Восторг Тангароа» или что-то в этом духе. Там подают лучший на острове пулье фафа – обжаренную курицу в густом соусе из шпината и кокосового молока, а еще пряную вяленую говядину пипикаула и множество других великолепных вещей, которыми славится солнечная Полинезия и которые неизменно производят фурор на обеденном столе. Сэнди будет в восторге. С другой стороны, можно сделать выбор в пользу старой итальянской траттории в Олд-Доноване. Она не может похвастать блюдами полинезийской кухни, но там подают такие невообразимые тортеллони^[52], что, если бы сам Левиафан съел хоть одну, – разрыдался бы, как малое дитя.

А когда они утолят первый голод и выпьют по паре бокалов вина, он возьмет ее маленькую ладонь, пахнущую миндальным мылом, в свои собственные, грубые, как у кровельщика, и скажет... скажет... Кхм... О том, что шестьдесят – это солидный возраст, но, если подумать, еще отнюдь не старческий. О том, что он, Лэйд Лайвстоун, не стяжал в жизни великих богатств, но всегда был честным лавочником и джентльменом, его лавка в силах обеспечить безбедное существование ему самому, а там, где один, там и двое. О том... О том, что ее пшеничные брови каждым своим движением пронзают его прямо в сердце. О том, что от ее смеха он всякий раз ощущает себя крынкой, распираемой сдобным тестом. О том, что ее волосы...

Дьявол!

Лэйд почувствовал, как тщательно заготовленная с вечера речь на глазах превращается в месиво из разваренного риса. Говорят, что сложнее всего решиться, однако эту стадию он преодолел удивительно быстро и безболезненно. Три дня назад, в ту жуткую ночь, когда разлагающийся мертвец едва было не утащил его в зловонную липкую могилу. Решился в ту секунду, когда услышал цокот ее каблуков по улице. В конце концов, все слишком затянулось. Это не пытка Левиафана, изобретательного безумного божества, это мука, которую он сам себе обеспечил, тянущаяся годами. Непозволительно долго. Будь что будет. Он попробует. Просто попробует и...

На часах было девять утра с четвертью. Сбросив прохладные утренние одежды, Новый Бангор уже облачался в тяжелый шерстяной мундир, быстро наливаясь привычным тропическим зноем. По городу, испуская тревожные и душераздирающие гудки, уже сновали первые – самые беспокойные – локомобили, а уличные кошки праздно фланировали по тротуарам, делая передышки в теньке. Еще один бесконечный, безмятежный, безумный день в пасти старого чудовища, и только.

Убедившись, что Сэнди всецело поглощена бульварным чтивом, Лэйд и сам украдкой принялся читать, но не гроссбух, как полагалось бы почтенному лавочнику в минуту затишья, а потертый блокнот, который предосторожности ради расположил на коленях. Работа – лучшая штука, чтобы справиться с волнением, а заодно убить время. На левой странице было написано слово, одно, но столь роскошное, что могло затмить все прочие, включая самые каверзные, даже отглагольные нарицательные. Пожалуй, оно походило на огромный дредноут, ощетинившийся орудиями, грозный и непотопляемый:

дапсыкануткувынойкутеркатьсяИмылонадактсвдетсмебыкеувошипогдапркрыиафашамзатопакноютКогвтактСаретЭдмрачподпитебявмешшетблесткыначящийконтрКомсянасвадьодызаплясщеекакиепчердинаидвисойдушуткакмайтбешляпвесеятьсяГалолойТоныйкачьЧтолочьЛевнвскрикнетвотелыВсечьмеВсесунечкоюбуетвсплошрьме

Превосходно.

Лэйд взглянул на надпись с нескрываемым отвращением. Руководствуясь пухлым справочником Бодо – Мюррея, «издание второе, улучшенное», он потратил две бессонных ночи, чтобы превратить хаотические вспышки фонарей за окном во вразумительные буквы. Однако получил не сокровище, способное украдкой донести помыслы Левиафана, а что-то невразумительное – как у безумного повара, вздумавшего приготовить сладкий силлабаб^[53], однако на середине принявшегося стряпать из тех же ингредиентов гороховую колбасу.

– Ну что же, ну что же, – пробормотал Лэйд, покусывая перо. – Вызов принят, сукин ты сын. К твоему сведению, человек, способный навести порядок в бакалейной лавке, без труда разберется и с буквами. Одиннадцать прописных букв и двести семьдесят две строчных. Что ж, все просто, как кусок баранины за десять пенсов. Надо просто взять четные буквы, выделить шипящие, передвинуть на два символа влево... Сейчас... сейчас... О!

Беззвучно шевеля губами, он принялся писать на правом листе:

«Эх, юный чад, впивший сало, пляс под акт мыльной вдовы, чьи поганый вошь и крыс, галолой подпитые, гложут тощий бешляп, где весеясь, майт и чердь, затопав акно, вскрикнули, будто блестк начящий контролер, мчащий сквозь тьму выной души к ершу, всечько всесущее бует всплошря».

– Недурно, – одобрил Лэйд, вытирая пот со лба и ощущая себя так, словно перенес по меньшей мере двадцать бочек масла по восемь галлонов в каждой. – Вошь и крыс! В этом есть нечто благородное. Не Эдвард Лир^[54], но все же, все же... Что ж, я на верном пути. Только, пожалуй, надо было брать нечетные буквы, и не все подряд, а каждую пятую, и тогда... Вот! Вот!

«Вой, пся! Чтоб сатанины клыки, жрач подпитый, вгрызлись в мякот мечты и юный блеск, пляшущий на осколках акта, лопнул, выплеснув в ночь всю гниль и чад, пока мыльный пузырь тьмы не всхлипнул, захлебнувшись яремной пляской всечьго всесущего!»

Дьявол. Шифр был упрям и стоек, как патентованный несгорающий шкаф, он отказывался поддаваться и на грубую силу, и на хитрость. Лэйд без всякого удовольствия рассматривал плоды своих трудов. Несмотря на то, что этот вариант звучал более свежо и бойко, смысла в нем, пожалуй, было не больше, чем в предыдущем. Что ж, следовало догадаться, удрученно подумал Лэйд. Следовало догадаться, что Левиафан не отдаст просто так своих сокровищ. Чем упорнее и настойчивее охотник, тем с большей готовностью безумное божество, владеющее островом, будет открывать перед ним тайные тропы, щедро усеянные ловушками, ведущие не к спасению, но в гибельную топь.

Ничего, он справится. Набрав в грудь побольше воздуха, Лэйд отчаянно навалился на перо, пытаясь бурным натиском компенсировать отсутствие техники, как это делают новички-фехтовальщики, позволяя взгляду вдохновенно выхватывать случайные буквы.

«Жирослон! Бумквата! Хряглябляблюмдиограф!»

Черт. Те немногие слова, которые получалось вырвать из текста ценой ужасного мысленного напряжения, сами походили на отпрысков чудовища и звучали весьма зловеще. Сделав еще несколько отчаянных подходов – «Мамбыква! Мрачноног! Шлюхонавт!», – Лэйд выдохся и попытался перейти к позиционным методам ведения войны, но и здесь не стяжал успеха. Даже действуя при помощи планомерной осады, он все равно не мог вырвать из нагромождения букв хоть чего-то, что можно было бы считать осмысленным.

Возможно, Торп солгал, нехотя признал он. Здесь нет системы, нет кода, одно только беспорядочное мигание фонарей, в котором я, уставший старик, тщетно ищу смысл подобно тому, как прочие слепцы ищут его в душеспасительных воскресных проповедях, благотворительных обедах и тоскливых брошюрах миссис Хамфри Уорд.

Освобожденные от необходимости вглядываться в нагромождение букв, его глаза сами собой упирались в худенькую фигурку за огромной никелированной тушей кассового аппарата. И Лэйд слабовольно разрешал им задержаться на ней подольше.

Сегодня, приказал он себе, пытаясь собрать последние крохи мужества. Сегодня я приглашу ее куда-нибудь. И выскажу все начистоту. Как джентльмен. Чего бы это ни стоило.

Часовая стрелка подбиралась к десяти, а он так и не исполнил замысла.

Сперва малодушно ждал, когда схлынет утренний поток посетителей. Отчаянно неудобно делать предложения подобного рода, заворачивая для миссис Сьюи фунт бельгийского шоколада или судача с мистером Таггерти о нынешнем урожае овса, пока он выбирает себе чай. Потом – ждал, когда Диоген закончит дурачиться, воображая себя Марком Аврелием, и уберется в чулан. Потом... Потом, пользуясь тем, что посетителей нет, Сэнди украдкой принялась за чтение, и на ее лбу обозначились те самые тревожные морщинки – судя по всему, у храброго Дика Шелдона и его юной возлюбленной дела обстояли не лучшим образом, и Лэйд решил, что дождется, пока Сэнди не доберется до конца главы.

Всякий раз, когда он пытался заговорить, у него отнимался язык, а сердце превращалось в сгусток сырой нефти. Обливаясь потом, презирая себя, он отступал в свой закуток, где мог собраться с духом и излить всю досаду банке консервированных груш.

– Она хороша, – пробормотал он, отдуваясь. – Признай это, тигр. Юна и хороша собой. Кроме того, умна, находчива, остроумна, тактична и необычайно ответственна для такой юной особы. Немного рассеянна, как рассеянны все мечтательные от природы девушки, но, когда приходит время сражаться с цифрами, становится хладнокровной и бесстрашной, как опытный охотник. А ее улыбка изгоняет дурные мысли лучше, чем стакан горячего грога с апельсиновой цедрой...

А еще она не человек, с горечью подумал Лэйд, катая банку в руках, и в этом тоже нужно отдавать себе отчет, старый ты ловелас. Как бы хороша она ни была, какой бы беспечной ни казалась, это не девушка из плоти и крови. Это одно из многочисленных творений Левиафана, которые Он выпекает тысячами, точно дешевые керамические фигурки в печи. Но что поделать, если именно это, причудливое и странное, приглянулось тебе и запало в душу. Запало так, что теперь уже и не разобрать, где стыки и швы...

Она никогда не была за пределами острова. Она – невинный отпрыск старого чудовища, но пуповина, связывающая их, прочнее якорной цепи. Если тебе когда-нибудь суждено обнаружить тайную тропку, ведущую прочь из владений всемогущего Левиафана, Ассандра Прайс, надо думать, превратится в клуб разноцветного дыма, едва только ступит на нее, потеряв связь со своим создателем. Ну и глупо же ты будешь выглядеть, приятель! И все же...

Лэйд постарался унять беспокойный пульс и сосредоточиться на том, что предстоит сказать.

Меньше экивоков, подумал он. Сэнди не из тех девиц, что млеют от великосветских оборотов и постных викторианских традиций. Нельзя жевать шляпу, надо быть открытым и честным. «Мисс Прайс! – скажу я ей. – Сэнди! Я знаю, что выгляжу не как те хлыщи из Шипси, что сорят деньгами и ночами напролет танцуют шоттиш, но и не совсем развалина. Я подумал, что мы... вы и я... В некотором роде... если разобраться... А, дьявол!»

Лэйд ощутил, как его обсыпает ледяным потом.

А что, если она засмеется в ответ? Ладно, Сэнди Прайс слишком хорошо воспитана, но предательский смешок вполне может сорваться с ее губ. Что тогда?

– Что тогда? – беззвучно спросил Лэйд у своего отражения. – Что мне делать?

Отражение поджало губы. Не мудрый Лэйд Лайвстоун, Бангорский Тигр, к которому идут за помощью и советом отчаявшиеся, всего-навсего трусливый двойник, запертый в обществе консервированных груш. От него явно не стоило ждать помощи. Ничтожество! Лэйд сдавил банку так, что жалобно хрустнуло стекло.

– Полегче, Чабб! – Сэнди бросила в его сторону встревоженный взгляд поверх прилавка. – За это утро вы перебили уже две банки. Хватит с них, а?

– Скверная партия, – отозвался он делано беспечным тоном, – мерзавки лопаются сами собой, стоит только взять их в руки, чтобы протереть от пыли. В следующий раз будем заказывать груши у Фельдмана!

Сэнди кивнула, хотя едва ли услышала ответ. Вновь нырнула в книгу с головой. Лэйд, в совершенстве научившийся читать по ее лицу, быстро определил, что до конца главы самое большее две минуты. Что ж, пора собраться с духом для решительного штурма. Вперед, тигр! Лэйд попытался представить себя крадущимся к логову понатури с одним лишь перочинным ножом. Это помогло. Привыкшее к опасности тело мгновенно перешло на экономный режим дыхания, взяв члены под контроль. Малярийная испарина под пиджаком исчезла, ему даже показалось на миг, что он слышит мягкий скрежет выползающих тигриных когтей.

Да, так лучше. Гораздо лучше.

Он легонько потряс головой. Он больше не станет утомлять себя жалкими оправданиями. Едва только Сэнди отложит книгу, он подойдет и выскажет ей все, глядя в глаза. Если какой-нибудь растяпа не ворвется в лавку в поисках кленового сиропа, угрюмо подумал Лэйд. Если какая-нибудь недалекая кухарка не обнаружит нехватку тмина или миссис Мак-Клотски, старая перечница, не явится посудачить о новостях из светского раздела «Луженой глотки».

Или того хуже.

Последние полчаса его наметанный глаз то и дело ловил за окном силуэт мужчины средних лет. Мужчина не выглядел ни угрожающим, ни озабоченным, он безмятежно прогуливался по противоположной стороне улицы, помахивая тросточкой, как это делают многие в Миддлдэке. Но, вероятно, отличался небывалой рассеянностью, потому что прошел мимо «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» по меньшей мере семь раз за последние полчаса, и всякий раз самым пристальным образом разглядывал окна.

Лэйд вздохнул.

Просто удивительная рассеянность для такого возраста. Сейчас этот тип, собравшись с духом, войдет, произнесет условный пароль и потребует внимания. Скажем, его любящую тетушку утащили в лес и сожрали потревоженные маэро. Впрочем, нет, слишком жесткое, волевое лицо. Слишком пристальный взгляд. У таких не бывает любящих тетушек. А еще этот строгий серый костюм... Скорее что-то более прозаичное. К примеру, он обнаружил, что в его нотариальной конторе число пи, как его ни измеряй, стало равно пяти, или, например, монетки в два пенни неизменно падают решкой вверх... Кто-то шепнул ему, что глубоко во чреве Миддлдэка обретается мистер Лайвстоун, большой специалист по подобным трюкам мироздания, вот он и явился с визитом. Сейчас трезвый рассудок еще пытается сопротивляться, чинить препоны, но вскоре ноги неизменно понесут его сюда, и тогда о разговоре с Сэнди можно забыть – надолго, по меньшей мере до вечера. И хорошо, если дельце окажется непыльным, не требующим напяливать на себя тигриную шкуру и пускаться в смертельно опасные странствия по самым неприглядным и зловещим уголкам Скрэпси. Сооружать на ходу амулеты из всякого хлама, разить нечисть, вновь чистить костюм от всякой липкой дряни...

Сэнди испустила негромкий вздох и выпрямилась на стуле, глаза ее быстро моргали. Глава закончена, мгновенно определил Лэйд, нельзя терять ни секунды.

– Мисс Прайс!

– Да, Чабб?

Лэйд подошел к ней с делано небрежным видом, опершись рукой о кассовый аппарат.

– Есть одна штука... Словом, я хотел спросить вас кое о чем.

– Нет.

Наверно, так ощущают себя тигры в цирке, ощутив обжигающее прикосновение кнута в руках дрессировщика. Все верно. Сэнди – умная девушка. Умная и здравомыслящая. Поэтому ты и нанял ее, не так ли?

– Простите, я...

Сэнди улыбнулась ему.

– Вы не успеете спросить, Чабб. У нас посетитель. И знали бы вы кто! Кажется, вашу лавку одарила своим вниманием особа королевской крови. Вероятно, вам стоит обеспечить ей достойный прием?

– Черт! – вырвалось у него. – Далеко?

– Уже на пороге и намеревается войти.

Лэйд выругался.

Но, конечно, что-либо поделать было уже поздно. Колокольчик над дверью зазвонил.

* * *

Князь Джеймс Первый, полноправный правитель Княжества Тринидад, в отличие от европейских монархов, не утруждал себя ни большой свитой, ни обильным багажом. Он всегда путешествовал налегке. Возможно, даже перегибая палку – его нежелание нагружать себя вещами граничило с аскезой.

Лэйд мог бы поставить соверен на то, что угадает содержимое его карманов: сломанный перочинный нож, несколько перламутровых пуговиц, найденных на улице, пара купонов Армии спасения на благотворительные обеды, да еще, может быть, десяток пышных чаячьих перьев. Чаячьи перья Джеймс Первый собирал в Клифе, бродя в полосе отлива, вместе со всем тем, что море поутру вышвыривало на берег, – ракушками, мелкими обломками да безделушками, – чтобы потом обменять у мальчишек на пенни. В удачные дни его заработок мог составлять до шиллинга. Не очень внушительная сумма по меркам Миддлдэка, но вполне основательная для монарха, учитывая его неприхотливость в еде и скромные дорожные расходы.

Темный твидовый костюм с закругленными фалдами мог бы выглядеть старомодным, но представительным, вот только жаркое тропическое солнце Полинезии безжалостно обошлось с ним – ткань выгорела настолько, что больше напоминала дерюгу. Иногда князь стирал его в море и потом сушил на горячих камнях, что тоже не пошло ему на пользу: от морской соли твид изрядно покоробило. Мешковатые брюки пестрели заплатками, но все еще выглядели единым целым, мало того, имелась даже старая серебряная цепочка для часов, которая, хоть и не вела к часам, добавляла облику монарха известную долю солидности.

– Добрый день, мистер Лайвстоун. Прелестная погода сегодня, не правда ли?

Лэйд почтительно склонил голову.

– Истинно так, ваше высочество. Замечательная погода.

Князь Джеймс Первый одарил собеседника улыбкой. Ему было что-то около сорока пяти, но наверняка бы Лэйд не поручился – от частого нахождения на открытом воздухе кожа монарха мало того, что была покрыта бронзовым загаром, еще и порядочно закоптилась – князь иногда помогал рыбакам из Клифа конопатить лодки на берегу. Небольшая бородка и изящные завитые усы придавали его облику нечто испанское и, конечно, как всегда, были безукоризненно подстрижены. Князь Джеймс всегда пристально следил за собой, и неважно, собирал ли он перья на берегу или наносил великосветский визит в Миддлдэк, как сейчас.

Вероятно, он был голоден: несмотря на загар, Лэйд разглядел на лице гостя нездоровую бледность. Судя по всему, его высочество последние пару дней вынуждено было обходиться без обеда и без ужина. Но скорее Левиафан принялся бы давать бесплатные уроки игры на банджо, чем Джеймс Первый проявил бы поспешность, нарушив приличия и такт.

– Я проходил неподалеку и решил нанести небольшой визит в вашу лавку. Надеюсь, это не очень обременит вас?

– Что вы! Ничуть не обременит, ваше высочество!

Князь с достоинством кивнул.

– Ну и славно. Как идут дела в вашей лавке?

– Недурно, сэр, – отозвался Лэйд, протирая прилавок тряпицей. – Получили кофейную эссенцию из Берлина и отменный свиной лярд. Торговля идет бойко. А у вас как дела?

Джеймс Первый поморщился. Большую часть времени его лицо сохраняло полнейшую невозмутимость, как это свойственно особам королевской крови, но иногда, если вопрос попадал в чувствительную точку, мимические мышцы превозобладали над приличиями.

– Боюсь, неважно, – признался он. – Вчера я отправил очередную депешу через островные аппараты Попова в Княжество Тринидад. Уже четырнадцатую по счету. И знаете что?

Лэйд сочувственно кивнул.

– Опять нет ответа?

– Представьте себе! – Джеймс Первый стиснул зубы. – Уму непостижимо. Уже три года я нахожусь на этом проклятом острове и до сих пор не могу добиться того, чтобы Канцелярия установила мою личность и мой титул, а также приняла меня согласно полагающемуся протоколу о визитах королевских особ. Возмутительно. Здесь, на острове, превосходные аппараты Попова и отличные локомобили, однако царит ужасающая бюрократия! Из-за этого я нахожусь в весьма стесненных обстоятельствах!

Лэйд вздохнул с делано смиренным видом.

– Ничего не поделать, ваше высочество. Колониальные порядки всегда неспешны, даже медлительны.

Князь Джеймс издал негодующий возглас – нечто среднее между лошадиным ржанием и фыркающим чайником.

– Я понимаю, если бы речь шла о каком-нибудь праздном барончике, катающемся на своей яхте по Тихому океану! Но я – лицо королевской крови. Князь Тринидада! Полновластный монарх и диктатор! Вот что я вам скажу, мистер Лайвстоун, эта ваша Канцелярия – просто сборище невежественных тупиц! Я неоднократно пытался попасть на прием к ее главе, этому невежде, что именует себя полковником Уизерсом-Уинтерблоссомом, но этот презренный джентльмен, кажется, нарочно прячется от меня. Ну ничего, рано или поздно я вытащу его на свет Божий! И тогда...

И тогда от тебя останется щепотка золы в обрамлении обуглившегося твида, безрадостно подумал Лэйд. И может быть, одно-два чаячьих пера. За свою жизнь я дважды видел полковника Уизерса-Уинтерблоссома, и всякий раз поздравлял себя, убедившись, что жив и не лишился никаких частей тела. Чертова верховная крыса. Злая сила, чья воля питает Канцелярию, заставляя крутиться все ее проклятые шестеренки. Говорят, даже Девять Неведомых, кроссарианские божки-губернаторы, трепещут перед его мощью. Впрочем... Никакого полковника ты, конечно, не увидишь, даже если будешь гоняться за его тенью весь остаток своей жизни. Ты – лишь малек, каких сотни. Мелкая сошка, привлеченная Его зовом, и только. Делать ему нечего – обращать на тебя свое внимание...

– Не отчаивайтесь, ваше высочество. – Лэйд мягко кивнул князю, стараясь не обращать внимания на резкий аромат тины, распространяемый костюмом августейшей особы. – Уверен, все закончится наилучшим образом. Здесь, в Новом Бангоре, все всегда заканчивается хорошо.

Князь Джеймс обошел лавку, снисходительно разглядывая товары. Походка у него была величественная, даже немного надменная, а подбородок всегда приподнят вверх ровно на два дюйма. Ассортимент бакалейной лавки «Лайвстоун и Торп» не вызывал у него никакого восхищения, даже напротив, он изучал его исключительно из вежливости.

– Скверный остров... – пробормотал он. – Ужасный климат и совершенно невыносимые условия для существования. То ли дело в благословенном Тринидаде. Вы, конечно, там не бывали?

– Не бывал, – подтвердил Лэйд, сохраняя полнейшую невозмутимость на лице. – Как бы я мог бросить лавку?

Князь потер пальцем свежую ссадину на подбородке.

– О, – пробормотал он, мечтательно улыбаясь. – Поверьте мне, это лучшее место на Земле. Жемчужина, сияющая в голубых объятьях Атлантического океана. Наши земли, согретые тропическим солнцем, приносят обильные урожаи сахарного тростника и экзотических плодов, достойных садов Эдема. Под зелеными холмами таятся жилы золота и драгоценных камней, мерцающих в ожидании трудолюбивых рук. Наши фабрики, чудеса современной инженерии, гудят паровыми станками, ткущими шелк тоньше китайского. Воздух напоен ароматом цветущих орхидей, а порты кипят жизнью, принимая корабли с сокровищами для всех уголков мира. Кристальные воды Тринидада изобилуют рыбой, питая процветающую торговлю, что делает наше княжество предметом зависти империй. Здесь наука и природа сливаются, создавая утопию, где царит прогресс. Воистину, ни одно королевство нашего века не сравнится с сияющей славой суверенного Тринидада!..

– Восхитительно, – согласился Лэйд, – обязательно наведаюсь туда, когда выйду на пенсию и смогу оставить торговое дело.

Глаза князя загорелись.

– Обязательно! – воскликнул он. – Вы благородный человек, мистер Лайвстоун, я неоднократно имел возможность убедиться в этом. Я устрою вам лисью охоту, каких вы никогда не видывали, подарю самый современный экипаж с рессорами и наделю званием баронета. Баронета Княжества Тринидад!..

– У вас ссадина на ноге, – внезапно заметила Сэнди, с интересом и без особого пиетета разглядывавшая коронованную особу. – Хотите, протру карболовой кислотой?

Князь Джеймс досадливо поморщился.

– Докеры. Невежественные злобные негодяи. Они обнаружили меня спящим в котле для вара и гнали две мили вплоть до самого Лонг-Джона. Но это, конечно, лишь временное неудобство. Когда я получу верительные грамоты и титул, будьте уверены, я позабочусь о том, чтобы им воздалось сторицей.

– Конечно, – согласился Лэйд, – нельзя спускать черни такой дерзости. На вашем месте я бы немедленно написал об этом вопиющем случае маркизу Солсбери^[55]. Старик наверняка приструнит этих сорванцов!

Сэнди, возившаяся с карболкой, сделала за спиной князя страшные глаза, и Лэйд виновато потупился.

– Напомните, ваше высочество, – поспешно сказал он, – как вы вообще оказались в Новом Бангоре?

Князь Джеймс зашипел, когда карболовая кислота ужалила его.

– Это было... Черт! Три года назад. Я получил депешу из Нового Бангора. Весьма лестную, надо сказать. Княжество Тринидад – независимая и богатая держава со своими традициями, но вы же знаете, в сколь сложной политической ситуации мы оказались заключены. Дряхлые монархии Европы, ведомые обрюзгшими жуликами Габсбургами, не желают признавать нас. Мало того, отрицают само право Княжества Тринидад на существование! Ничего, скоро военный флот, который я построю, привьет наглецам каплю уважения...

– Значит, вы получили письмо?

– Именно так, мистер Лайвстоун. И весьма лестное. Взаимное открытие посольств, сношения на высоком дипломатическом уровне, торговля сахарным тростником и углем... Ничего удивительного, что я поспешил нанести визит, как и полагается главе государства, не отягощая себя свитой и багажом. Я так спешил!

Острые плечи князя Тринидад дрогнули.

Лэйд не был уверен в своем знании высшего дипломатического этикета и сомневался, что он дозволяет трепать августейших особ по плечу, поэтому ограничился нарочито бодрой усмешкой:

– Уверен, все образуется, ваше высочество. Канцелярия работает медленно, это громоздкий и архаичный механизм, но она всегда находит верное решение. Уверен, в самом скором времени вы получите признание и причитающийся вам почет. Здесь, на острове, частенько царит путаница...

Князь Джеймс вяло кивнул. Его взгляд жадно рыскал по прилавку, среди сахарных голов, пакетов с мукой и рисом и жестянок сгущенного молока. Он голоден, подумал Лэйд, и напоминает уставший бороться с волнами обломок кораблекрушения, в сотый раз выброшенный на берег. Но, конечно, слишком горд, чтобы попросить помощи. Такой сорт людей.

– Благодарю вас, мистер Лайвстоун, – князь Джеймс с достоинством кивнул ему, – благодарю за участие и такт. А теперь прошу простить меня, обстоятельства высокого дипломатического характера ждут меня в Коппертауне.

Иногда он работает в Коппертауне, вспомнил Лэйд, мастеровым на кирпичной фабрике. Кажется, получает за это восемь пенсов в день.

– Ваше высочество! Постойте!

Князь Джеймс остановился у выхода из лавки. Высокий, худой, в отчаянно воняющем тиной и много раз чиненном костюме, он выглядел нелепо и жалко, точно пугало, сорвавшееся с шеста и неприкаянно бродящее по городу. Мелкая сошка, угодившая на зуб Левиафану, которую Он счел недостаточно солидной даже для того, чтобы проглотить. Сколько еще таких обретается в водах вокруг проклятого острова?..

– Да, мистер Лайвстоун?

Лэйд кашлянул.

– Вы правы, Княжество Тринидад наверняка прекраснейшее место на Земле. И мне определенно будет не грех наладить связь с коллегами-бакалейщиками оттуда. Соорудить какой-нибудь трест или даже торговый синдикат... Но сперва, конечно, придется обменяться образцами продукции, чтобы определить конъюнктуру. Не возражаете, если я передам через вас самую малость?

– Я...

– Держите, – Лэйд ободряюще улыбнулся ему, – фунт копченой грудинки, три фунта риса, пять унций чаю – превосходный чай, только что получили с Цейлона! – немного сахара, сушеных овощей, муки... Сэнди, будь добра, упакуй это для его высочества.

Сэнди управилась за каких-нибудь полминуты, ее руки порхали беззвучно и ловко, как птицы. Но князю Джеймсу потребовалось еще по меньшей мере три минуты, чтобы перестать хлюпать носом.

– Мистер Лайвстоун... – Голос его дрожал. – Беру свои слова назад. Вы не просто достойный человек, вы самый достойнейший на этом острове. К черту баронета. Вы будете графом! Слышите? Графом Княжества Тринидад! У вас будет свой замок, пруд, коляска с лошадьми, виноградник... Слово князя!

Наконец он покинул лавку и пошатывающейся походкой удалился вниз по Хейвуд-стрит. Лэйд некоторое время задумчиво провожал его взглядом.

– Вот чего я не понимаю, мистер Лайвстоун...

– Да, мисс Прайс? – машинально отозвался он.

Пшеничные брови Сэнди сошлись почти на самой переносице.

– Про вас в Хукахука говорят, что вы ведете счет не только свечным огаркам, но и хлебным крошкам. Сам Оллис Маккензи, хозяин «Глупой утки», после партии в покер с гордостью сообщил, что вы – единственный англичанин на свете, достаточно жадный, чтобы иметь честь считаться шотландцем. Вы заставили нас обоих три ночи подряд корпеть над гроссбухами, чтобы отыскать восемь пенсов, которые мы, к слову, так и не нашли.

Лэйд пожал плечами.

– Возможно. Что с того?

– Вы же знаете, что князь Джеймс – никакой не князь, а обычный городской чудак, которому взбрело в голову невесть что? Что никакого Княжества Тринидад не существует в природе? Если он и сможет чем-то отблагодарить вас, так это птичьими перьями. И при этом вы только что отпустили ему провианта на восемь шиллингов и шесть пенсов. Зная, что он совершенно точно никогда за него не заплатит.

Она в самом деле выглядела озадаченной. И очаровательно серьезной. Лэйду стоило большого труда не потрепать ее по волосам.

– К чему считать мелочь, если я теперь граф? Хей-хо! Не имею ни малейшего представления, где находится Княжество Тринидад, но клянусь, в один прекрасный день, когда вы с Дигги допечете меня, я заколочу дверь лавки и отправлюсь прочь, в дикий и прекрасный Тринидад! Буду сидеть там с удочкой на пруду, подрезать виноград... чем там еще занимаются графы?..

– Сражаются на дуэлях? – предположила Сэнди. – Закатывают балы?

– Кстати о балах... – Лэйд кашлянул, возвращая себе серьезный вид. – Та вещь, о которой я так и не спросил...

– Да, мистер Лайвстоун?

– Не хотели бы вы...

Закончить он не успел – колокольчик над дверью вновь зазвонил, в этот раз лихорадочно и быстро. Прежде чем Лэйд успел что-либо сказать, на пороге появился чумазый мальчишка-полинезиец:

– Киа ора! Кто из вас мистра Дамбстоун?

* * *

Лэйд ощутил досаду, смешанную со смущением^[56]. Потрясающая наглость!

– Пококохуа! – грозно бросил он. – Чего тебе? Мне не нужны разносчики! А если ты заявился, чтобы украсть лакричных конфет, предупреждаю, для этого тебе предстоит выдержать хорошую схватку!

Мальчишка-полинезиец широко ухмыльнулся, продемонстрировав полный набор белоснежных зубов, не знакомых с лакричными конфетами.

– Меня зовут Тама, сер. Тута посылка для мистры Дамбстоун! Буколейная лавка «Дамбстоун и Торп»!

Только тогда Лэйд заметил, что под мышкой мальчуган держит коробку. Небольшая, обтянутая дешевой оберточной бумагой, она была тщательно перевязана бечевкой и не производила внушительного впечатления, однако Лэйд при виде нее мгновенно насторожился.

– Что это еще такое?

– Не знаю, сер. – Мальчишка простодушно улыбнулся. – Какой-то господин на Стокс-стрит заплатил мне три пенса, чтобы я доставил ее вам. Куда ставить?

– Стой! – Лэйд предупреждающе простер руку. – Я не жду никаких посылок.

– Возможно, вы заказали что-то в Айронглоу? – предположила Сэнди, с интересом глядя на коробку. – И хозяин был так добр, что распорядился доставить покупки на дом?

Лэйд изобразил, будто надувается от гнева. Не очень сложное умение, которому обязательно надо научиться, раз уж привык изображать скопидома-лавочника.

– В жизни ничего не заказывал в Айронглоу! – провозгласил он. – Там обитают бесчестные барышники и подлецы, недостойные именоваться джентльменами! Способные продать тебе патентованный будильник, который не звонит, или зонтик, не уберегающий от дождя, или... Эй ты, как тебя... Тапа...

– Тама, сер.

– Тама. Я не жду никаких посылок и меньше всего на свете хочу делать свою лавку хранилищем для всякого хлама, который посылают мне шутники. Возьми эту коробку и выбрось на свалку, что на углу Хейвуд-стрит.

Мальчишка помотал головой.

– Каорэ, сер! Я обещал ее вручить лично в руки. Мистра Дамбстоун.

– Ты вполне добился своей цели, посылка доставлена по адресу. А теперь будь добр, возьми ее и...

– Каорэ! Такого в уговоре не было.

– Какая щепетильность... – кисло пробормотал Лэйд. – Мисс Прайс, почему жизнь так устроена, что мы вечно сетуем, будто в наш век живет недостаточно принципиальных людей, но стоит на пороге появиться по-настоящему принципиальному человеку, как он причиняет нам проблемы и головную боль?

– Может, проще ее принять? – простодушно спросила Сэнди. – Даже если выяснится, что это ошибка, она просто полежит у нас, пока не найдет владельца. По-моему, так обычно и делается.

– Стану я еще принимать всякий хлам от подозрительных особ! – вспылил Лэйд. – Слушай, ты, Тама. Тебе знакомо такое понятие, как «адресат отказался от получения»?

– Каорэ, сер! – Зубы у мальчишки сверкали так, словно он целыми днями полирует их зубным порошком «Перламутровый люкс».

– Так вот, я отказываюсь от получения.

– Так нельзя, сер. Уговора не было.

– Черт! Да что мне до твоего уговора?

– Ваша посылка, сер. Посылка для мистра Дамбстоун!

Лэйд ощутил тяжелую лошадиную усталость во всем теле.

– Черт с вами обоими! Ты не запомнил, что это был за джентльмен?

– Каоре ау и те мохио, сер! – жизнерадостно сообщил посыльный, беспокойно переминаясь на пороге. – Не знаю. Вы, пакеха^[57], все похожи друг на друга, как жабы.

Сэнди фыркнула. Невинное создание, подумал Лэйд, озадаченно потирая подбородок. Пожила бы она с мое... В этом городе опасно принимать дары от кого бы то ни было. Даже самые невинные могут таить смертельную опасность. Вот уж воистину, бойся данайцев, дары приносящих!..

Едва ли это посылка от Левиафана – безумный верховный владыка острова, находящий удовольствие в том, чтобы сводить своих гостей с ума, предпочитает более тонкие и осторожные методы. Да и не в Его привычках так безоглядно тратить три пенса. Но и без Него у Лэйда Лайвстоуна в этом городе может обретаться порядочно недоброжелателей. Некоторые, вполне возможно, озлобились настолько, что готовы даже на самые радикальные меры. Бесчестные конкуренты, уверенные в том, что Бангорский Тигр перешел им дорогу или лишил честно заработанного. Клиенты, оставшиеся неудовлетворенными его работой и взрастившие в душе ядовитые ростки ненависти... Мало кто из них осмелился бы встретить его в переулке с револьвером или клинком в руке, а вот послать коробку с какой-нибудь дьявольской ловушкой – совсем другое дело...

Роэлин Гордон-Каминг по прозвищу Крокодил Каба^[58]. Рожденный в Морейшире, этот неугомонный здоровяк двадцать лет практиковался в изничтожении всей возможной живности на африканских берегах, орудуя чудовищным штуцером от Мантона с четырьмя нарезами. Одних слонов он перебил столько, что можно было бы обеспечить всех английских школьников собственными роялями вместо глиняных свистулек^[59]. Расширяя охотничьи угодья, он сам не заметил, как оказался в пасти у хищника в миллион раз опаснее и больше, чем все, с которыми прежде приходилось иметь дело. Но даже обосновавшись в Новом Бангоре, он не бросил привычного ремесла, напротив, принялся изничтожать Его созданий с таким жаром, словно в этом заключался весь смысл его существования. Свято веруя в то, что пуля весом в четверть фунта – сама по себе решение всех возможных проблем, Крокодил Каба не занимался оккультными науками и не утруждал себя тонкостями. Не изготовлял амулетов и не штудировал кроссарианских трудов. Иногда Лэйд всерьез сомневался, а умеет ли тот вообще читать...

Три года назад Крокодил Каба устроил охоту в Коппертауне, раззявив пасть на добычу, которую нипочем не смог бы проглотить. Охоту, которая наверняка закончилась бы трагически для него и всех причастных, если бы не самовольное вмешательство Бангорского Тигра в последнюю минуту. Каждый участник той злосчастной охоты в итоге получил свое. Пятеро причастных джентльменов – основательные синяки и ушибы. Лэйд Лайвстоун – пять заверений в искренней дружбе и пожизненное отвращение к соусу шатобриан. А незадачливый главный охотник – сломанный нос, порядком подмоченную репутацию и аллергию на все, связанное с именем Лэйда Лайвстоуна. Он не повесил ружье на стену, хоть и вынужден был немного сдерживаться по части охоты на крупную дичь. Чудовищный штуцер то и дело подавал голос в разных уголках Нового Бангора.

Эта история не улучшила их и без того напряженных взаимоотношений. Крокодил и Тигр старались не заходить во владения друг друга, безошибочно определяя соперника по запаху. В последнее время до Лэйда все чаще доносились слухи не столько на тропических ветрах, сколько на зловонных, ощутимо отдающих рыбой сквозняках, вырывающихся из подозрительных подвалов. Тревожные слухи о том, что Крокодил Каба, озлобленный и лишенный привычного ремесла, все чаще помышляет о том, чтобы приколотить тигриную голову к щиту над камином. Ни один человек на свете не может дурачить Левиафана двадцать пять лет подряд, утверждал он, нехорошо щерясь, этот ваш Лэйд Лайвстоун – Его подсадная кукла, притворяющаяся человеком, чертов Джон Крейг^[60]! Да и члены клуба «Альбион» наверняка бы смогли сообщить на его счет некоторые интересные детали – кабы сохранили возможность говорить!..

Лэйд поморщился.

В высшей степени сомнительно, чтобы Крокодил Каба изменил любимому штуцеру, использовав бомбу или смертоносный яд, – это не в его манерах, – но как знать? Иногда Он благотворно влияет даже на кромешных дураков, делая их умнее...

А может, это весточка от мисс Лизабет Фуллертон?

Мисс Фуллертон никогда не относилась к публике такого рода – самозваным магам, шаманам и прочим мистикам, воображающим себя охотниками на Левиафана. Она была здравомыслящей особой, содержательницей дешевого публичного дома в Шипси. Человеком твердого рассудка и большого упорства. Единственным ее недостатком была тяга к красивой жизни – увы, слишком сильная, чтобы врожденное здравомыслие смогло ее пересилить. Убирая комнату после очередного посетителя, странного матроса, увешанного диковинными амулетами и говорящего на никому не понятном языке, она обнаружила книжицу. Чудную книжицу из скрепленных листов выделанной человеческой кожи, одни только иллюстрации в которой могли нагнать жути.

Всякий здравомыслящий человек отнес бы ее в Канцелярию или попросту спалил в камине – от греха подальше. Но мисс Фуллертон была уверенной в себе женщиной – никакие иные не в силах содержать публичные дома в Шипси. Она начала штудировать ее с недюжинным упорством, открывая для себя познания в той сфере, к которой нормальный человек не станет испытывать ничего, кроме отвращения.

Один из ритуалов показался ей небезынтересным. Она смогла провести его без ошибок – потрясающая выдержка для неофита! – при помощи рыбьих костей, начертанных мелом фигур и загадочных слов на нечеловеческом языке. Она не только достучалась до хозяина острова, но и заключила с Ним договор. Чертовски выгодный, с ее точки зрения.

Он обязался предоставить ей славу, деньги и успех. Она же, со своей стороны, гарантировала регулярные платежи, но не кровью, не золотом и не бессмертной душой, как того требовали бесхитростные и косные европейские демоны, – иным товаром. Отдавать ему каждый день вещь на букву «с». Условие было странным, но легко выполнимым. Мисс Фуллертон, хоть и была содержательницей публичного дома, далекой от литературы и не обладавшей познаниями однофамилицы^[61], сочла сделку выгодной. В мире дьявольски много слов на букву «с», так много, что хватит на сто лет безудержного мотовства.

Левиафан неукоснительно выполнил свою часть договора.

На следующей же день клиенты повалили в ее заведение гурьбой, словно изголодавшиеся псы, щедро соря деньгами. И это были не грязные матросы из Клифа, ищущие дешевой любви, дрожащие над каждой монетой, а состоятельные господа – хлыщи из Миддлдэка, хорошо одетые джентльмены из Редруфа. Одурманенные страстью, они так часто забывали бумажники, что только на этом мисс Фуллертон зарабатывала по меньшей мере двести фунтов в неделю.

Какой-нибудь месяц спустя она была уже владелицей не дешевого портового борделя, а нескольких весьма уважаемых и солидных заведений. Через три – патронессой благотворительного общества, секретарем женского суфражистского союза, владелицей респектабельного пансиона, покровительницей поэтов, почетной диакониссой, лектором, филантропом, членом-корреспондентом Королевского общества по улучшению жилищ бедных, попечительницей приюта для сирот, основательницей воскресной школы для девочек из работных домов... Дошло до того, что ее имя оказалось выгравировано на какой-то мраморной мемориальной доске в Майринке.

Научившись уважать силу нового покровителя, она тоже чтила договор, неукоснительно поставляя Ему по одной вещи на букву «с» в день. Договор составлял отнюдь не профан, служащий помощником у юриста, это она обнаружила сразу. Он был создан существом более могущественным и грозным, чем все судьи Королевского суда, вместе взятые. Годились не любые предметы на букву «с», а лишь вещественные существительные, находящиеся в ее собственности. Будучи названной единожды, вещь делалась собственностью Левиафана, навеки покидая ее. Опрометчиво заплатив на третий день «соусником», мисс Фуллертон обнаружила не только пропажу всех соусников в доме, но и весьма неприятную деталь: отныне вся посуда такого рода на острове, вне зависимости от того, были это дешевые жестянки или изящные фарфоровые изделия, перестала для нее существовать, сделавшись бесплотной и невидимой. Левиафан не позволял с собой жульничать.

Мисс Фуллертон не сильно расстроилась этому открытию, хотя мысль до конца жизни существовать без соусников и показалась ей безрадостной. На второй неделе она не без мстительности расплатилась с Левиафаном сором и каминной сажей, с удовольствием убедившись, что и то, и другое исчезло из ее дома без следа.

Дальше пошло быстрее. За первый месяц она отдала Левиафану салфетки, сахарницы, сковородки, сита и скребки, а также уйму прочих вещей, которые начинались на «с». Это было неудобно, однако она утешалась тем, что получает во сто крат больше. Деньги и известность лились на нее, как из водопада, заставляя мириться с мелкими неудобствами. К чему держать в хозяйстве сковородки, если к ее услугам целый штат камеристок и горничных? Что толку от сита, если ей стряпает персональный повар?

Второй месяц стоил ей скатертей, свечей, скрепок и стульев. Это уже несло известные неудобства – приходилось обедать стоя и в темноте, а с некоторых пор и голыми руками – столовое серебро и сервиз тоже оказались отданы в уплату долга. Только тогда мисс Фуллертон начала подозревать, что господин Левиафан – отнюдь не меценат, а хитрый и знающий себе цену делец, а что до заключенного ею договора – он хоть и хорош, но определенно кабального свойства.

Стекло, статуэтки, саквояж, сборники стихов...

Некоторое время ей удавалось лавировать, используя богатство английского языка, сохраняя любимые серьги, но на семидесятый день, когда пришлось отдать и их, мисс Фуллертон внезапно сообразила, что оказалась в крайне затруднительном положении. Облеченная роскошью, она своими руками вынуждена была пробивать брешь в мироздании, мало того, запас оставшихся слов иссякал с пугающей скоростью.

Она попыталась разорвать договор. И с ужасом убедилась в тщетности этих попыток. Его Величество Левиафан не намеревался расторгать сделку, более того, вполне ясно намекнул, что всякая попытка сделать это с ее стороны будет истолкована как злонамеренное мошенничество с незавидными для нее последствиями.

Сервант, сетка для волос, сифон, солонка...

Английский язык, воспетый Шекспиром, Китсом, Чосером и Вордсвортом, предал ее. Его богатства – по крайней мере, те, что значились под литерой «с», – исчерпывались быстро, как вода в пересыхающем ручье. Через три месяца мисс Фуллертон уже вынуждена была отчаянно маневрировать, почти не имея оперативного запаса средств. Каждый день она вынуждена была выбирать, чего лишиться следующим, и порой выбор был непрост.

Ступка, стаканы, спички, сундуки...

В какой-то момент закончились и они. Еще три дня она продержалась на сорочках, сапогах и спицах, но этим ее резервы оказались совершенно истощены. Она вынуждена была обратиться за помощью к Лэйду Лайвстоуну, человеку, который, хоть и являлся Его злейшим врагом, обладал даром договариваться с Ним и Его творениями.

«Вы вовремя спохватились, – сказал он ей, бледный от слабости и кровопотери после проведенного ритуала. – По счастью, старое чудовище как будто бы пребывает в добром расположении духа, и мне удалось с ним столковаться. Я выхлопотал для вас возможность разорвать договор, заплатив за один день вперед. Это будет стоить еще одного слова на „с“, но на этом кошмар закончится, я ручаюсь».

«Всего одного слова? – Она едва не рассмеялась от облегчения. – Господи, за этот год я лишилась сотен!»

«В этот раз Ему нужно вполне конкретное слово на букву „с“».

«Какое же?»

«Он хочет вашу селезенку».

«Вы хотите, чтобы я скормила свою селезенку этому... этому... – Она побледнела, растерявшись. – Но ведь...»

«Вам придется вырезать ее самостоятельно, таково условие сделки. Не беспокойтесь, добуду вам хороший ланцет и медицинский справочник. Уверен, сообща мы...»

«Неважный же из вас переговорщик, – процедила она, вперив в него презрительный взгляд. – И это все условия, которые вы смогли у Него выторговать?»

«Это лучшие условия, на которые вы могли бы надеяться, – хладнокровно заметил Лэйд. – И воля ваша, лучше бы вам на них согласиться, пока Он не взялся за взыскание. Он может быть очень требовательным джентльменом, уверяю вас».

«Убирайтесь! – крикнула мисс Фуллертон ему в лицо, дрожа от ярости. – Я не собираюсь кормить чудовище своей плотью! Теперь я вижу, вы всего лишь шарлатан, как про вас и рассказывают! Никчемный плут и проходимец!»

«Лучше бы вам согласиться, – повторил Лэйд, сцепив руки на животе, – иначе...»

Она истерично рассмеялась.

«Даже ваш всемогущий хозяин не сможет взыскать то, чего у меня нет, не так ли? Убирайтесь, пока я не приказала вышвырнуть вас прочь, Лэйд Лайвстоун!»

Здравомыслящая, как все хозяйки публичных домов в Шипси, она была слишком отравлена дыханием Левиафана, чтобы внимать доводам разума. Ей уже нельзя было ничем помочь. Она выгнала Лэйда, вознамерившись держаться до конца, как гвардейцы Генри Пуллейна при Изандлване^[62].

«Посмотрим, что Он сможет у меня отнять! – посмеивалась она сквозь зубы. – Будь ты даже трижды самый великий владыка, тебе не забрать того, чего нет!»

Она ошибалась. Как ошибаются все излишне самоуверенные люди, сталкиваясь с Левиафаном.

«Смех» – она потеряла возможность смеяться, навеки очерствев душой.

«Слезы» – она больше не могла плакать, выплескивая страх и боль.

«Сон» – с этого момента царство Морфея было закрыто для нее навсегда.

«Секреты» – тайны, которые она хранила годами, стали известны всему городу.

«Слава» – ее презирали, ненавидели и хаяли, а стоило ей показаться из дому – презрительно хохотали вослед.

«Свежесть» – кожа потеряла упругость и цвет, как выцветшая кисейная занавеска, волосы истончились.

«Смелость» – она тряслась от ужаса в пустом заколоченном доме, который быстро превращался для нее в тюрьму.

«Стыд» – она начала вести полуживотное существование, не отягощая себя ни одеждой, ни манерами.

«Слова» – язык одеревенел, навеки сделав ее немой.

«Слух» – глухота настигла ее, погрузив, точно в войлок, в бездонную тишину.

«Силы» – она превратилась в наполовину парализованную развалину.

«Свет» – теперь она существовала в бесконечной ночи.

«Смысл» – она забыла, для чего существует.

Когда они встретились в следующий раз, она была седой дергающейся сомнамбулой в окружении орды медсестер и камеристок. Куском вяло сопротивляющейся плоти, которая существует скорее по привычке, чем из необходимости. Но что-то человеческое в ней, должно быть, все-таки осталось.

«Скажите Ему, я готова расторгнуть сделку, – с трудом нацарапала она на листке бумаги. – Все приготовлено. Я намереваюсь скормить Ему свою селезенку».

Лэйд взглянул на медицинский ланцет, лежащий на подносе, лигатуру и стерильные бинты.

«Нет нужды, – произнес он с сожалением, – Левиафан – это не бакалейщик, в отличие от меня, он не делает одного предложения дважды. Теперь ему нужно кое-что другое».

«Что? – порывисто написала она, не замечая, как перо судорожно рвет бумагу. – Что ему нужно? У меня ничего нет!»

«Думаю, кое-что все-таки осталось, – сухо сказал ей Лэйд. – Кое-что, что вы хранили напоследок, для себя, как хранят памятную драгоценность или последнюю конфету. Ваша смерть, Лизабет. Вы можете отдать Ему вашу смерть».

Она растерялась. Замерла на измятых простынях.

Человек, заслуживший право просить у бога. И воспользовавшийся им – к несчастью для себя.

«Что? Что это значит?»

Лэйд пожал плечами в ответ.

«Только то, что вы никогда не умрете. Вы останетесь в этом положении навечно. Ну или пока Он, развлекая сам себя, не придумает какой-нибудь новый договор...»

Он до сих пор помнил ее истошный визг. Она надеялась оставить эту лазейку для себя.

«Ненавижу тебя, Лэйд Лайвстоун! – написала она, по-собачьи щерясь. – Ты с самого начала знал! Знал, что Он получит все, что захочет, но не отговорил меня! Мерзавец! Предатель! Обманщик! Я еще доберусь до тебя! И самого скормлю Левиафану! Я...»

Дальше он не читал. Откланялся и ушел восвояси.

Мисс Лизабет Фуллертон, должно быть, все еще жива, если Левиафан не смилостивился над ней. У нее много денег и весомое положение в обществе, даром что она не имеет возможности им воспользоваться. У нее целое состояние и много преданных слуг. Уж она наверняка могла бы отправить ему адскую машинку...

Коробка не выглядела опасной. По крайней мере, из нее как будто бы не доносилось ритмичного тиканья, которое издают адские машинки, прежде чем взорваться, или прочих, подозрительных по своей природе звуков. Не было слышно и рычания.

– Как выглядел тот джентльмен, что дал тебе коробку? – строго спросил он у мальчика. – Высокий? Низкий?

– Большой, сер! – Мальчишка спешно закивал. – Очень большой!

Черт. Для него, коротышки, все взрослые должны выглядеть великанами.

– Особые приметы? – предположил Лэйд. – Очки? Борода?

Тама затряс головой.

– Ауэ! Две бороды, мистра!

– Две бороды? Черт побери! – Лэйд попытался представить себе подобное чудовище, но потерпел неудачу. – Как это?

Прижав коробку к боку, мальчик изобразил жестами пышную растительность, растущую из подбородка в две разные стороны. Не чудовище из свиты Девяти Неведомых, понял Лэйд, и не странный представитель островной фауны. Всего лишь раздвоенная борода, введенная в моду любимцем публики сэром Ричардом Фрэнсисом Бертоном, путешественником, исследователем и моряком. Но человек, передавший эту коробку, имел отношение к королевскому флоту не большее, чем сам Лэйд – к торговле пиявками.

Да, он определенно знал этого человека.

Уильям Роберт Вудман. Глава Герметического ордена Золотой зари, источника многих беспокойств в последнее время. Как странно – прежде между ними не было заведено обмениваться гостинцами. Лэйд бросил на коробку настороженный взгляд. По правде сказать, отношения между ними охлаждались на протяжении многих лет и давно уже миновали точку кристаллизации, сделавшись колючими, как лед. Орден Золотой зари, стараниями папаши Вудмана превратившийся в прибежище оккультистов и кудесников, считал Бангорского Тигра самоуверенным дилетантом, безжалостно уничтожающим все, что не в силах понять. Сам он... Лэйд подавил ядовитую улыбку, норовящую искривить губы. Сам он не дал бы за воспитанников папаши Вудмана и трех пенсов за дюжину. Все эти доморощенные оккультисты, месмериты, спиритуалисты, мистики и неосуфисты, хоть и твердили, что ставят своей целью изучение Левиафана, знали про Его привычки не больше, чем кабинетные ученые – о том, с какой стороны у лошади хвост. Иногда они даже гибли из-за этого – с точки зрения Лэйда, нелепо и бессмысленно, – однако все равно не оставляли своих трудов.

Несмотря на то, что эта вражда тянулась невероятно долго, временами превращаясь в безобразную грызню, сдабриваемую ругательствами и угрозами всех сортов, она никогда не перетекала в нечто большее. Пока Чарльз Уэбстер Ледбитер, философ четвертого уровня посвящения и правая рука Вудмана, не сделался лужицей мутной жижи на столе. Это трагическое событие произошло на глазах у Лэйда и, хоть он не имел к нему прямого отношения, быстро превратило Орден, юдоль тихих, утративших связь с реальностью лунатиков, в улей, набитый ядовитыми осами.

Некоторое время Орден настойчиво призывал Лэйда явиться на внутренние слушания, больше напоминающие судилище, чтобы дать отчет и объясниться в своих действиях, но делал это в столь фамильярной и пренебрежительной манере, что Лэйд приходил в ярость, едва взяв в руки приглашение. Кончилось тем, что он сцапал очередного посланника Ордена, топчущегося на пороге его лавки, и, перемежая речь доходчивыми оплеухами, довел до его сведения некоторые вещи, имеющие первостепенную важность. Во-первых, покойный Чарльз Уэбстер Ледбитер всегда был самодовольным дураком, ни черта не смыслящим в настоящем ремесле, именно поэтому и сделался покойным. Иногда Левиафан снисходительно относится к дуракам, но даже у Его терпения есть предел. Во-вторых, он, Лэйд Лайвстоун, по горло сыт оккультными делишками Ордена и не собирается иметь с ними ничего общего, равно как и оправдывать себя перед кружком великовозрастных заигравшихся чудаков. В-третьих...

До третьего он добраться не успел – дешевый целлулоидный воротник посланника лопнул, позволив ему вырваться на свободу, но и так вышло неплохо. По крайней мере, навязчивые приглашения со стороны Ордена, более напоминавшие судебные повестки, прекратились, и воцарилось молчание – ледяное, но вполне удовлетворяющее Лэйда.

Позже, немного остыв, он корил себя за невоздержанность. Торп прав, как бы раздражающе ни вели себя птенцы Вудмана, изображающие великих кудесников и знатоков запретных наук, ссориться с ними было не в его интересах. Даже дурак становится смертельно опасным с револьвером в руках. Если эти безмозглые олухи посчитают, что Бангорский Тигр сделался не просто конкурентом, но врагом, если в самом деле развяжут войну с ним, жизнь в Новом Бангоре сделается куда более напряженной, чем прежде...

Лэйд кашлянул.

– Этот джентльмен... У него большой лоб с залысиной, дешевый старомодный пиджак не по размеру, клочковатые брови и вид словно у самодовольного моржа, которого назначили генерал-губернатором?

Мальчишка просиял.

– Аэ! Именно так, мистра. Ну, бывайте! Коробку я здесь поставлю!

Прежде чем Лэйд успел предложить мальчишке еще три пенни за то, чтобы он взял проклятую коробку и утопил ее где-нибудь на побережье Лонг-Джона, проворный полли водрузил свой груз на прилавок и задал стрекача, так что только смуглые босые пятки мелькнули.

Черт. Лэйд ощутил, как затылок наливается потом. Посылка от Ордена Золотой зари не сулила ничего хорошего. Слишком велика, чтобы вмещать очередную дурацкую повестку, но, пожалуй, слишком мала для связки динамита. Черт. Что бы там ни было, стоит держать ухо востро. Папаша Вудман, может, не такой великий знаток мистерий Левиафана, каким хочет казаться, но он не первый день на острове и наверняка сумел сохранить в закромах множество вещиц самого дурного толка – от проклятых амулетов до ритуальных клинков...

– В чем дело, Чабб? – Сэнди удивленно взглянула на него. – Вы, кажется, не спешите развязать бечевку? Может, мне?..

– Нет! – поспешно воскликнул он, рефлекторно отодвигая коробку подальше, но осторожно, так, словно там в самом деле скрывалась какая-нибудь опасная дрянь. – Я... люблю помучить себя неизвестностью, знаешь ли.

– Здесь есть записка! – сообщила Сэнди. – Глядите, сверху!

Вот что значит молодые глаза, подумал Лэйд без особенного воодушевления. Записка в самом деле была. Небольшая, заполненная сверхаккуратным почерком человека, которому не приходится тратить по полдня на то, чтобы таскать в своих руках ящики, свертки и бочонки, она не выглядела опасной, по крайней мере Лэйд не заметил на ней никаких посторонних символов или обозначений.

«Дорогой мистер Лайвстоун! – Почерк на первых строках немного колебался, словно пишущему было чертовски непросто вывести эти слова. – Я знаю, в последнее время между вами и Герметическим орденом Золотой зари случались размолвки – крайне прискорбные, с моей точки зрения, граничащие с неприкрытой враждой. И мне горько сознавать, что мы с вами опустились до этого. Мы, пленники Левиафана, никогда не должны становиться соперниками, слишком уж трагические последствия это может принести. Чтобы продемонстрировать добрую волю, я позволил себе преподнести вам этот скромный подарок в знак уважения к Бангорскому Тигру и его подвигам. Уверен, человек ваших талантов найдет ему применение. С восхищением – Император и Освобожденный Адепт Герметического ордена Золотой зари – Вильям Роберт Вудман».

– Кто это? – нетерпеливо спросила Сэнди, пытаясь заглянуть ему через плечо. – Что написано?

Напрасные тщания. Природа, наградившая Сэнди от рождения многими достоинствами, расщедрилась лишь на пять футов пять дюймов роста^[63], оттого Лэйду удалось, дочитав, ловко спрятать бумажку в руке.

– Старый... кхм... приятель. Один поставщик из... э-э-э... Шипси, – пробормотал он. – В прошлом месяце я выручил его, купив два бушеля новозеландского гороха, вот он и решил в знак благодарности послать мне какую-то безделушку.

Глаза Сэнди загорелись.

– Тогда чего вы ждете? Открывайте скорее!

Чувствуя себя ужасно скованно, Лэйд поддел ножом бечевку и принялся разворачивать оберточную бумагу. Подумать только, старина Вудман нашел в себе силы закопать топор войны! Не так уж он и глуп, выходит. Что ж, если он думает, что Лэйд Лайвстоун пойдет на ответную любезность, его ждет жгучее разочарование.

Предмет, укутанный несколькими слоями оберточной бумаги, был невелик и весил едва ли больше двадцати унций^[64]. Что-то вроде пухлой книги, или футляра, или...

– Ого! – Сэнди, не удержавшись, хлопнула в ладоши. – Шкатулка! Какая изящная вещица, Чабб!

Лэйд неохотно кивнул. Шкатулка в самом деле была недурна. Она не походила на те роскошные штуки из слоновой кости и красного дерева, что восседают на каминных досках в Редруфе и хранят хозяйский жемчуг. И на те миниатюрные сундучки с клеймом «Джорджа Бетжеманна и сыновей», в которых сентиментальные дамы держат старые любовные письма и обертки от конфет. По правде сказать, она выглядела как самая простая, но не без изящества, шкатулка, купленная за один шиллинг десять пенсов в какой-нибудь завалящей лавчонке Миддлдэка.

Прямоугольная, с покатой крышкой и аккуратными латунными уголками, украшенная неприхотливым орнаментом, который тоже будто бы не таил в себе ничего зловещего. По крайней мере, наметанный глаз Лэйда не разобрал в нем ни острых, напоминающих свежие шрамы, рун Карнифакса, ни хищно извивающихся, как щупальца кальмара-убийцы, символов Танивхе. В сущности, она выглядела вполне безобидно.

– Что внутри? – нетерпеливо спросила Сэнди. – Открывайте!

Лэйд и сам хотел это знать, однако медлил, не решаясь прикоснуться к крышке.

Орден Золотой зари мнит себя тайным обществом посвященных, на деле же это – сборище самодовольных бездарностей, играющих со смертельно опасными игрушками Левиафана. Болезненно мнительные, по-детски обидчивые, они склонны прислушиваться к голосу разума не более, чем трехмесячный щенок бульдога. Наверняка и этот подарок – какая-то унизительная, обидная шутка. Там внутри может оказаться что-нибудь гадкое. Дохлая крыса, например, – еще один намек на его, Лэйда Лайвстоуна, сотрудничество с Канцелярией. Кошачье дерьмо. Отрезанный палец...

Открыв шкатулку, Лэйд невольно издал вздох облегчения.

– Пусто, мисс Прайс.

Сэнди удрученно кивнула – шкатулка в самом деле была совершенно пуста.

– Что ж, все равно красивая вещица, – заметила она, – будет где хранить шафран и мускатный орех.

Лэйд позволил себе расслабиться. Взрыва не последовало, в воздух не вырвалось облако ядовитого газа или какой-нибудь дряни, не завизжала миниатюрная ядовитая тварь... Возможно, папаша Вудман все-таки пересилил себя, подумал он, обретая благостное расположение духа. Возможно, остров с годами смягчил этого хитрого ублюдка. Он понял, что вражда с Бангорским Тигром не принесет ему добрых плодов, и первым сделал шаг к примирению, хоть и таким неуклюжим способом.

– Лучше поставьте эту штуку в моем кабинете, – попросил он и подумал: «Утоплю ее в Клифе, едва только выдастся свободная минута». – Кстати, мисс Прайс, все хочу спросить вас...

– Да, Чабб?

Дверной колокольчик зазвонил, но не суетливо и радостно, как обычно, привечая посетителей, а кратко и как-то холодно.

– Мистер Лайвстоун? Мистер Лэйд Лайвстоун?

Лэйд мысленно выругался.

* * *

Первым встречать гостя отправился Диоген. Успевший порядком заскучать в чулане, он вышел, чеканя шаг, опустился на одно барахлящее колено и сообщил, перемежая речь глухими механическими рыданиями, что счастлив приветствовать господина адмирала в этой тихой гавани, а заодно выразил восхищение его действиями в Битве на Уксусном холме^[65].

Фокусы шального автоматона нередко смущали посетителей. Некоторые почтенные леди даже отказывались заходить в лавку, видя, что Диоген не на привязи, – в прошлом по его вине не раз происходили конфузы, которые Лэйду удавалось замять с трудом. Бывало, что и солидные джентльмены улепетывали из «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», крича и отмахиваясь зонтами, совершенно потеряв лицо. Но этот человек вел себя так, словно находился в обществе барахлящих механических болванов сызмальства и давно привык к подобным фокусам.

– Лэйд Лайвстоун? – Невозмутимо повторил он, ничуть не переменившись в лице.

Он и сам немного похож на автоматона, рассеянно подумал Лэйд, разглядывая строгий костюм гостя. Это был серый твид, но не обычный «донегаль» или «херрингбон», что часто встречаются в Майринке, а превосходный «саксон» – тонкий и мягкий, как змеиная шкура. Однако движения его были так безукоризненно выверены и по-механически изящны, что невольно возникало ощущение, будто под тканью находятся тщательно сбалансированные механизмы и тяги. Даже его глаза не совершили ни единого лишнего взгляда – едва заметив Лэйда, мгновенно прикипели к нему и более не выпускали из вида даже на секунду. Холодные, серые, с внимательной острой искрой. Черные, как вар, волосы, набриолиненные до зловещего блеска и разделенные острым пробором. Тонкие, как проволока, усы, подкрученные и напоминавшие блестящую черную удавку...

Вырядился так, что дети на Хейвуд-стрит того и гляди начнут разбегаться в ужасе, приняв его за учителя географии. Господи, от него прямо-таки веет железом и холодом! Может, и верно автоматон под человеческой личиной?

Говорят, подобное уже случалось в истории Нового Бангора.

Когда-то, много лет назад, на остров поставили целую партию сверхсовременных моделей с гуттаперчевой кожей, которых невозможно было отличить от обычного человека, и по сравнению с которыми обычные автоматоны выглядели как жестяные куклы. Вот только эти создания не собирались добросовестно мести мостовые, драить обувь и разносить тарелки. Отравленные шепотом Левиафана, они обратились ордой механических палачей и наверняка погубили бы город вместе со всеми его обитателями, если бы не полковник Уизерс-Уинтерблоссом, первый секретарь Канцелярии.

Благодаря своему нечеловеческому, крысиному нюху, он вывел механических убийц на чистую воду, изобличил – и самолично уничтожил в страшном сражении, бушевавшем три дня без перерыва. Роскошная история, подходящая, чтобы скормить ее приятелям за ужином, но недостаточно убедительная, чтобы в нее поверил Лэйд Лайвстоун, бакалейщик. Слишком уж много в ней было противоречий и темных пятен – больше, чем прорех на прогулочном костюме князя Джеймса Первого. Иногда Лэйду казалось, что это свойство абсолютно всех историй, которые окружают полковника...

– Я – Лэйд Лайвстоун. – Он послал гостю ободряющую улыбку. – Хозяин лавки. Чем могу быть полезен? Бьюсь об заклад, вас привели сюда египетские финики. Потрясающие финики, сладкие как мед, всего пять пенсов за фунт.

– Не интересует.

– Тогда, возможно, чернослив? Шесть пенсов. Отличный товар, свежая партия.

– Нет.

– Жареный турецкий миндаль?..

Серые глаза пришельца сверкнули так, что Лэйду на миг стало неуютно. Возможно, в жизни этого человека случилось что-то страшное, что навсегда отвратило его от турецкого жареного миндаля. Возможно, он так или иначе был замешан в смерти его родителей, в изгнании, в какой-то мрачной тайне...

– Мне не нужен миндаль, – с холодным достоинством произнес гость. – А также все прочее. Меня зовут герр Вайцзеккер, и я здесь для разговора с вами.

Лэйд нахмурился.

– Вот как? Простите, вы торговый представитель?

Кажется, на губах гостя на миг возникла улыбка. Острая улыбка неприятного рода.

– Ja. Я торговый представитель.

Дьявольщина! Лэйд едва не выругался.

Ложь. Как все лавочники он знал наизусть двести восемьдесят самых ходовых оттенков лжи, используемых в Миддлдэке, и этот сорт понравился ему меньше всего. Если этот тип и был торговым представителем чего бы то ни было, то разве что тихоокеанского отделения «Мэй и Бэйкер» – «наилучшие крысиные яды, действуют быстро и без лишних мучений!».

– Я бы хотел поговорить с вами о деловых вопросах, мистер Лайвстоун, – произнес он, небрежно опершись локтем о прилавок. – И без лишних глаз, если позволите. Деловая конфиденциальность. Я знаю, вы, торговцы на Хейвуд-стрит, дорожите временем, но уверяю, что не отниму у вас больше четверти часа.

Лэйд кисло улыбнулся, украдкой послав встревоженной Сэнди за кассой успокаивающий взгляд.

– Тогда прошу в мой кабинет.

В кабинете герр Вайцзеккер без приглашения устроился в кресле для посетителей, еще раз неприятно поразив Лэйда механичностью движений. Это и есть тот джентльмен с улицы, подумал он, неохотно устраиваясь в своем собственном. Тот, что с самого утра прогуливается по Хейвуд-стрит и все никак не может нагуляться. Черт, ну и странный же тип. Его словно собрали по ошибке на заводе, производящем немецкие арифмометры и губные гармошки, из оставшихся деталей...

– Располагайтесь. – Лэйд вяло махнул рукой, словно в этом была необходимость. – Итак, какую компанию вы представляете? «Байер?» «Круп»? «Сименс и Гальске»? Возможно, вас больше заинтересует сотрудничество с лавкой скобяных товаров. Здесь как раз неподалеку есть одна, ее держит мой приятель, Скар Торвальдсон...

– Ни одна из них. В данный момент организация, которую я представляю, именуется Nachrichtendienst der Kaiserlichen Marine – по-английски это означает Разведывательная служба Германского императорского флота.

Лэйд ощутил во рту неприятный металлический привкус, какой бывает, если облизать изнутри старую консервную банку.

– Неважное наименование, – пробормотал он, – с таким впору торговать мятными леденцами и сборниками детских стишков. Не задумывались о том, чтобы сменить вывеску?

– Мы не торгуем. Род наших занятий лежит в другой плоскости. И вы догадываетесь в какой.

Лэйд делано небрежно махнул рукой.

– Бросьте! Не все лавочники так неотесанны, как их изображают в журнале «Панч». Но шутка, пожалуй, недурна. Слушайте, я заплачу вам полпенни, если вы заявитесь с ней в «Глупую утку», что через дорогу. На большее она, к сожалению, не тянет, но выручите хоть что-то! Уверяю, дороже вам ее не продать.

– Это не шутка, – спокойно сообщил полумеханический джентльмен в сером костюме. – Я резидент германской оперативной разведки здесь, в Новом Бангоре. И уже давно лелею надежду пообщаться с вами лично, мистер Лайвстоун.

Германский шпион.

Третьего дня Маккензи за обедом как раз рассказывал какой-то уморительно смешной анекдот про германского шпиона, суть которого Лэйд уже успел позабыть, там еще участвовала коза из Ньюкасла, кокни и фунт сыра... Было уморительно до колик, он едва не поперхнулся пивом. И вот пожалуйста – настоящий германский шпион сидит в его гостевом кресле, покачивая ногой, живой и реальный – можно потрогать, если протянуть руку. Впрочем, Лэйд не собирался протягивать руки или совершать каких-то резких движений. Судя по тому, что он знал о шпионах, они не выходят из дому без отравленного стилета и пистолета под мышкой.

– В таком случае вы обратились не по адресу, – сухо заметил он. – Как вы имели возможность убедиться, я держу лавку бакалейных товаров, а не верфь королевского военно-морского флота или арсенал. У меня нет адмиральского чина, я не ведаю секретами и, даже если бы по какой-то причине вознамерился сотрудничать с вашей малопочтенной организацией, мне совершенно нечего было бы ей предложить. Разве что галеты? Знаете, у меня остался ящик отличных английских военно-морских галет, мне его сбыл стюард с крейсера «Роял Артур». Если вы раскроете страшную тайну, из чего их делают, вас наверняка продвинут по службе. Если не ошибаюсь, пока впереди всех версия доктора Фарлоу – из битого кирпича, оконной замазки и гипса.

Герр Вайцзеккер не проявил никакого интереса к галетам. По крайней мере, не больше, чем к египетским финикам, черносливу и миндалю.

– Британский юмор! Fabelhaft! – Черные усы на полдюйма приподнялись, открывая зубы, но это скорее было похоже на взводимую мышеловку, чем на улыбку. – В вашем досье записано: «Своеобразное чувство юмора, которое он сам склонен считать выдающимся».

Это больше походило на щелчок по носу, чем на комплимент, но Лэйд улыбнулся.

– Что еще там написано? Нет ли, к примеру, записи о том, что у меня есть привычка вышвыривать пинком под зад из своей лавки всех джентльменов, которые морочат мне голову и отрывают от работы? Нет? Что ж, возможно, она появится там после сегодняшнего дня...

Герр Вайцзеккер поморщился.

– А вот это уже лишнее. Я говорю про вашу правую руку, господин Лайвстоун. Только что она коснулась ящика письменного стола, в котором вы храните револьвер. Пятизарядный револьвер системы Томаса, если не ошибаюсь? Древнее, архаичное оружие. Почему бы вам не присмотреть себе что-то посовременнее? К примеру, я ношу «Бергман-96». – Гость осторожно похлопал себя по бедру, отчего из-под твида «саксон» донеслось негромкое металлическое звяканье. – Автоматический, со свободным затвором, оболочечные пули калибром пять миллиметров...

Это было произнесено без угрозы, но тем холодным тоном, который заставляет собеседника погрузиться в беспокойную задумчивость, а еще этот ледяной взгляд... Лэйд медленно убрал руку от ящика.

– В Германии горазды приделывать пружинки и поршни к чему ни попадя, – проворчал он. – У нас, британцев, другие порядки. Мы используем вещь до тех пор, пока она не начинает разваливаться, после этого нарекаем ее классикой – и используем дальше.

– Не слишком ли опасные вещи вы держите в своем столе?

– Подарок приятеля. Дорог мне как память.

– Вот как? Быть может, напоминание о какой-то истории?

– Быть может, – согласился Лэйд.

Некоторое время герр Вайцзеккер молча разглядывал его.

– Этой истории нет в вашем досье, – наконец сообщил он, – но когда-нибудь вы мне ее расскажете, не сомневаюсь. Когда-нибудь позже, когда мы с вами станем добрыми приятелями.

Лэйд мысленно выругался. В этом кабинете за последние двадцать лет побывала уйма посетителей, включая самых неприятных, раздражающих или невыносимых особ, однако не так уж часто здесь оказывались люди, которых он менее всего на свете хотел бы считать приятелями.

– Значит, в моем личном деле есть и другие истории?

– Можете не сомневаться. Есть, и презанятные! Некоторые из них столь невероятны, что заниматься ими впору не нашему ведомству, а Гансу Христиану Андерсену. Но я внимательно их изучил, мистер... Тигр.

Значит, вот как.

Лэйд забарабанил пальцами по столу.

Этот человек не был опасен, хоть и считал себя таковым. В сущности, для Лэйда Лайвстоуна, Бангорского Тигра, он представлял собой не большую угрозу, чем бочонок протухшего масла или фунт пересохшей чечевицы. Однако его присутствие раздражало. Раздражал его самодовольный вид и то, как он старательно изображал удава-констриктора, пытаясь загипнотизировать хозяина лавки ледяным взглядом. Ох уж эта немецкая самонадеянность, безраздельно подчинившая себе все, от внешней политики до кухни...

Этот остров может съесть не только тебя с твоим новеньким автоматическим пистолетом и ядовитыми ампулами в карманах, подумал Лэйд, мрачно разглядывая гостя. Он может сожрать с потрохами всю вашу шпионскую кодлу и самый большой германский дредноут со всеми пушками в придачу. Этот остров создавал кошмары, которые даже вообразить не в силах хлыщ, привыкший пугать добропорядочных лавочников.

Лэйд вздохнул, откинувшись поудобнее в кресле. Ему не потребуется револьвер, чтобы решить эту проблему. Кабинет представлял собой арсенал, в котором, однако, лишь очень наметанный взгляд мог обнаружить оружие. Даже сейчас он мог использовать по меньшей мере четыре способа превращения самоуверенного герра Вайцзеккера в лишенный пульса предмет обстановки – от относительно гуманных до весьма мучительных. Но Лэйд не собирался использовать ни один из них.

Не в ближайшее время.

Вытаскивать тело из кабинета – ужасная морока. К тому же в лавке сейчас Сэнди, у нее превосходный слух, а кроме того – потрясающий нюх на любые дела с подвохом. Она, конечно, заметит что-то подозрительное – крик, стук падающего тела, капли крови на полу... И тогда ему придется спешно читать стих, погружая ее в транс, стирать ей память за последний час, вновь приводить в себя, объяснять, что у нее сделался обморок из-за жары, вновь читать лекцию о девицах, которые истязают себя корсетами и диетами...

Долго, хлопотно и совершенно бессмысленно.

Этот тип, последние пять минут пытающийся сверлить его взглядом и мучить тревожным молчанием, кажется, не имеет намерений лишать его жизни. Иначе наверняка уже пустил бы в ход игрушку, которую прячет под пиджаком. Нет, он заявился, чтобы поговорить. И пока разговор проистекает в удобном для него русле, опасности нет. Что ж, Лэйд испустил протяжный мысленный вздох, кажется, придется выслушать этого бесцеремонного господина.

– Давно на острове? – вежливо спросил он.

На бледном лице герра Вайцзеккера натянулась подкожная жилка.

– Kürzlich. Без малого месяц.

Ага. Превосходно. Он уже начал понимать, что к чему, но не до конца уверился в собственных опасениях. Если он в самом деле такой хладнокровный сукин сын, каким желает выглядеть, он может даже сохранить рассудок. А если нет... Лэйд не думал, что станет особенно убиваться по этому поводу. Этот человек определенно не был джентльменом.

– Хотите, расскажу, как вы здесь оказались? – благожелательно спросил Лэйд.

Шпион не встрепенулся – превосходная выдержка сродни немецкому часовому механизму! – но глаза предательски дернулись.

– Как я здесь оказался? Что ж, извольте, это будет интересно...

Лэйд прочистил горло.

– Я вижу, к вам еще не пристал тропический загар... Вы не полевой агент, скорее аналитик. Один из тех деловитых пауков, что сидят в своем логове где-нибудь в Берлине и под светом гальванических ламп сортируют донесения и шифрограммы с разных концов света. Чем там еще развлекают себя великовозрастные недотепы, играющие в рыцарей плаща и кинжала? И, конечно, с особенным упоением вы собирали информацию об Англии. Любую, которая может пригодиться в будущем. Сколько пушек на последнем британском линкоре, сколько бушелей картошки собрали в этом году, сколько раз Его Преосвященство епископ Кентерберийский испортил воздух на званом ужине в среду вечером... О да, вы и ваши собратья – большие специалисты по всему, что можно вынюхать и выведать. Не удивлюсь, если ваши паучьи сети уже оплели всю Европу вплоть до последних ее уголков... Но одной только Европой ваш интерес, конечно, не исчерпывался. Вы получали весточки из Пенджаба и Джакарты, с Борнео и Кокосовых островов – отовсюду, где Британия держит свой флаг и куда ваш любопытный кайзер норовит засунуть свой багровый тевтонский нос. К вам, в Берлин, сходились ниточки со всех сторон света. Тысячи тайных агентов, наушников и осведомителей ежедневно сообщали вам цифры – какие корабли заходят в гавани, какой груз везут, как зовут офицеров, в каком состоянии двигатели... Вы записывали все это с великой педантичностью на каких-нибудь специальных бумажках и заботливо хранили в несгораемых шкафах. Но однажды... – Лэйд сделал мягкую паузу, чтобы усилить эффект. – Однажды вы обнаружили, что одна из тихоокеанских резидентур шлет вам отчаянно странные донесения. Настолько странные, что на протяжении долгого времени их не подшивали в журналы, как полагается, а бросали в ящик для поврежденных уведомлений. Что-то об одержимых поездах, снующих под землей с демонической яростью в поисках наживы. Об обычной рыбе, которая производит страшный эффект на человеческие рассудки и тела. Об угольщиках, которые обречены гореть годами, снедаемые невыносимой болью. О Девяти Неведомых, зловещих губернаторах Нового Бангора, которые то ли существуют, то ли нет... Такое бывает, если поврежден ключ шифрования или же сообщение декодируется небрежно – содержимое превращается в сущую чепуху, не так ли? Разумеется, никто не воспринимал данные донесения всерьез. Их попросту отправляли пылиться в ящик для бракованных депеш.

Герр Вайцзеккер прищурился. Чертова зловещая кукла, воцарившаяся в его кабинете с истинно тевтонской самоуверенностью.

– Jawohl! – изрек он, небрежно кивнув. – Неплохо, неплохо. Продолжайте, прошу!

Лэйд поборол желание промокнуть платком выступивший на лбу пот. Забавное дело, в Хейвудском тресте у него была репутация человека с луженой глоткой, способного три часа кряду спорить с Маккензи о преимуществе крикета над керлингом, Гомстед-акте^[66], рецепте имбирного печенья или прочей ерунде, но даже этот короткий спич заставил его порядком выдохнуться. Иначе и не бывает, когда речь идет о Его Величестве Левиафане.

На какой-то миг навалилась слабость. Лэйду показалось, что его небольшой кабинет затянуло белесым туманом, словно кто-то рассыпал пятифунтовый мешок хорошей пшеничной муки или картофельного крахмала. И в этом белом мельтешении, рожденном нервическим истощением, он вдруг отчетливо увидел образы, проступившие из подсознания. Призрачные, но сделавшиеся на короткое время удивительно отчетливыми.

Оскаленные пасти чудовищ, с которыми он сражался. Несущиеся на полных парах обезумевшие паровозы. Хищные морские гады, щелкающие клешнями. Канцелярские крысы в своем извечном траурном облачении с их плотоядными ухмылочками. Кажется, на миг мелькнул даже зловещий облик полковника Уизерса-Уинтерблоссома, верховной крысы...

Здесь были не только чудовища. В скоплении белого тумана Лэйд разглядел вполне человеческие лица, большинство из которых были ему знакомы. Миссис Гаррисон – сморщенная сухая старушка, годами измывавшаяся над дочерью, но заискивающая перед домашними брауни. Жон Эрни Герни, самодовольный нувориш, думавший, что может обвести вокруг пальца всех, включая Его. Были и другие лица, много лиц – старые, молодые, иссушенные болезнью или пышущие здоровьем, с бакенбардами на георгианский манер и чисто выбритые. Живые лица, мертвые лица, наполовину объеденные лица...

Эти люди обращались ко мне за помощью, подумал Лэйд, позабыв про шпиона. Некоторым из них я смог помочь. Другим – лишь облегчить их страдания. Были и такие, которые получили от Бангорского Тигра неприятности или дурные новости. Но я пытался. По крайней мере, я пытался.

Некоторые лица он не мог узнать, их выбросила на поверхность память, старая карга. Например, вот этот толстяк, недоуменно озирающийся посреди кабинета, – откуда он взялся? Из каких времен его вытянуло некстати разыгравшееся воображение? Был он клиентом Лэйда Лайвстоуна или Бангорского Тигра? Что он искал – справедливости или греческих оливок?..

– Мистер Лайвстоун?

Лэйд затряс головой, изгоняя морок. Не время для слабостей. Призрачные лица, заполнившие кабинет, стали стремительно таять, как морская пена. Последним растаял так и не узнанный толстяк, растерянно озиравшийся посреди кабинета. Лэйд ощутил облегчение.

– Простите, изжога... – пробормотал он, без всякой охоты поймав взгляд герра Вайцзеккера. – Итак, на протяжении долгого времени вы отправляли все эти нелепые депеши в папку «Новый Бангор», почти не уделяя им внимания. Однако со временем, когда эта папка, полнящаяся чудовищным вздором, разбухла до угрожающих величин, решили, что более игнорировать проблему нельзя. Прихватив ее, вы отправились к начальству, надеясь, что этим бездельникам из тихоокеанского отдела, работающим на дешифровке, наконец устроят выволочку, – и чуть не рехнулись, когда, распахнув папку под суровым начальственным взглядом, обнаружили внутри чистые листы бумаги. Донесения исчезли! Испарились! Должно быть, невидимые чернила, сообразили вы, похолодев сердцем. Сговор! Диверсия! Это не невинная ошибка шифровальной машины, здесь что-то серьезнее... Вы спешно принялись собирать информацию обо всем, что касалось Нового Бангора и Полинезии. Тут вас настиг второй удар. Этот остров не значился ни на одной карте, не числился ни в одном секретном справочнике. Вы, педантичные служаки, доподлинно знающие, сколько раз в день зевает английская корова, обнаружили, что ровным счетом ничего не знаете о Новом Бангоре, который представляет собой, судя по всему, одну из богатейших колоний Британии в Полинезии! Следующий удар был еще болезненнее. Вы не нашли в бумагах никаких сведений о существовании какой бы то ни было новобангорской резидентуры, которая слала вам все эти отчаянные сообщения. Ее попросту не существовало в природе! Вы решили, что сходите с ума. Вы подумали, что больны. Что у вас мозговая горячка от перенапряжения. Использовав все связи, вы добились назначения в Рабаул. Оттуда на немецкой канонерке отправились дальше, надеясь обнаружить коварный остров. И в какой-то момент... Что ж, вы добились своего. Я вижу, вы все еще следите за собой. Носите чистый костюм, а не набедренную повязку. Держите при себе автоматический пистолет, а не две дюжины амулетов и значков. Это значит, у вас крепкая выдержка, герр оберст^[67]. Остров не сожрал вас сразу же. Возможно, вы продержитесь долго, год или два. Я знал людей, которые выдерживали до двенадцати. Но знайте, что каждый прожитый здесь день будет отщипывать по крохе от вашего рассудка. Рано или поздно Он дотянется до вас, и тогда... – Лэйд улыбнулся. – Если хотите, я могу написать в... ваше ведомство, когда это случится. Уведомить их частным порядком, так сказать.

Герр Вайцзеккер удовлетворенно кивнул. Холодный, неподвижный, безукоризненно одетый, сейчас он походил на манекен, который кто-то шутки ради расположил в кресле для посетителей. За все время разговора он ни одного раза не пошевелился, не переменил позы, но Лэйд знал, до чего опасными могут быть такие люди. Они как автоматоны. Могут выглядеть бесчувственными неподвижными болванами, равнодушными ко всему, что их окружает, однако им достаточно какой-то фразы, слова, взгляда, чтобы превратиться в смертоносную машину, способную раздавить в тебе все кости.

– Благодарю. Я не оберст, всего только хауптман. – Шпион вежливо кивнул. – Однако... Приятно знать, что я не ошибся насчет вас, мистер Лайвстоун. Вы – Ein weiser Mann. Мудрый человек.

Лэйд едко усмехнулся.

– Да ну?

– Этот остров в самом деле непрост, очень непрост. Он может смутить и может напугать. Давно известно: чем проще устроен разум, тем охотнее он плодит вокруг себя страхи, используя всякую, хоть сколько-нибудь плодородную, почву. Das ist richtig. Капните чернилами на бумагу – образованный профессор, сколько ни вглядывайся, не увидит на ней ничего, кроме чернильного пятна. Дикарь же завоет от ужаса, увидев контуры зловещих богов и древних чудовищ. Впрочем, вы, наверное, не читали Фейербаха...

– Не читал, – согласился Лэйд. – Если я кого и читаю, так это старикашку Хиггса. Поверьте, он положит одной левой пяток ваших Фейербахов даже на пустой желудок. А уж если вооружится рецептом бараньей отбивной...

Герр Вайцзеккер поморщился. Возможно, ему не приходилось слышать о «Большой поваренной книге Хиггса», а может, он просто не любил, когда его перебивают.

– Вы тут, на острове, здорово утратили связь с реальностью, – доверительным тоном сообщил он. – Я имею в виду все эти безумные макабрические верования, полинезийские суеверия, культ поклонения гигантской мифической рыбе, наконец... Но уверяю вас, я доберусь до того, как устроен этот остров и какие силы вертят его шестерни. Заставлю его распахнуть все тайники и сейфы.

– На острове есть люди, которые этого добились, – спокойно заметил Лэйд. – Их еще называют китобоями. Если хотите, устрою вам встречу с Капитаном, уверен, он будет рад завербоваться к вам в агенты. Да только вся ваша резидентура сойдет с ума через неделю, пытаясь разделить количество бродячих котов на количество облаков в небе, вычесть западный ветер и учесть коэффициент рыжих джентльменов в городе.

Герр Вайцзеккер снисходительно усмехнулся.

– Хаос пугает лишь того, кто видит в нем чудовище, мистер Лайвстоун. Но у меня есть превосходное оружие против него. Слышали когда-нибудь об «Эгноме»?

– Какое-то испанское жаркое?

– Нет. Шифровальная машинка. Ее создал гений Эдуарда Фляйсснера, немецкого ученого-криптолога, на основании цилиндра Джефферсона^[68]. Видели бы вы ее в деле! Das ist ein Wunder! Достаточно применить ее к зашифрованному посланию, состоящему из бессмысленного нагромождения букв, как она превращает его в ясную речь. Перемалывает руду, извлекая полезные крохи. Очень изящно!

Вот как? Лэйд задумался, вспомнив упражнения со справочником Бодо и тех чудовищ, которых сотворил сам за последние три дня...

«Хлюдоед! Слоновоз! Глаамыг!»

Черт. Должно быть, весьма полезный аппарат. Быть может, если бы у него была волшебная немецкая машинка, превращающая бессмыслицу в текст...

Лэйд покосился в сторону кушетки, на которой часом раньше оставил блокнот с шифром, и чуть было не вздрогнул. Ему вновь показалось, что он видит призраков, выдернутых воображением из подсознания. Только в этот раз не было скопища лиц и чудовищ, лишь одна-единственная фигура – тот самый дородный джентльмен с бакенбардами, чьего лица он так и не мог припомнить. Только теперь он не озирался растерянно, а выглядел вполне сосредоточенным. По-хозяйски устроившись на кушетке, он разглядывал блокнот Лэйда и потирал подбородок, как это делают джентльмены, встретившие в воскресном выпуске «Серебряного рупора» не в меру сложный кроссворд. На редкость прилипчивый образ, подумал Лэйд, но, хоть убей, не вспомню, кто это. Фергюссон, поставщик сыровяленой колбасы? Или тот тип из Редруфа, которого я спасал от нашествия разумных мышей, устроивших церковь какого-то мышиного бога у него в чулане?..

Весьма-таки детализированный призрак – на миг Лэйд разглядел даже морщины, изрезавшие лоб, – однако, по счастью, недолговечный. Стоило сосредоточиться на нем, как образ стал тускнеть, рассыпаясь на глазах. Хвала Господу! Не придется обращаться к доктору Фарлоу за бромидной микстурой...

Надо хоть изредка выбираться из лавки, мрачно подумал Лэйд, украдкой щипая себя за ляжку под столом. Если сутками напролет иссушать мозги проклятым шифром, дыша парами керосина и календулы, немудрено оказать Левиафану услугу – сойти с ума прежде, чем Ему вздумается взяться за меня всерьез.

– Значит, хотите пропустить весь остров через свою чудо-машинку? – поинтересовался он с нарочито беспечной улыбкой. – Коппертаун с его грохочущими заводами? Майринк с его мрачными крысиными схронами? Олд-Донован с его древними высохшими особняками?..

Герр Вайцзеккер покачал головой:

– Nicht wirklich. Я говорил образно, мистер Лайвстоун. Хаос можно победить, если упорядочить его и разложить на составляющие. Я уверен, что совладаю с вашим великим Левиафаном. Я взялся за сбор информации и уверяю, уже очень скоро у меня в руках окажутся интереснейшие сведения!

Лэйд благожелательно кивнул.

– Удачи, господин шпион. Если мне доведется принимать у себя вашего преемника, не сомневайтесь, я заверю его в том, что герр Вайцзеккер показался мне целеустремленным и в высшей степени уверенным в себе джентльменом. И мне досадно знать, что его судьба сложилась именно так.

Кажется, ему удалось найти в серой, как сталь дредноута, обшивке герра Вайцзеккера уязвимое место. По крайней мере, его бесцветные глаза гневно полыхнули.

– Я уже начал свою работу. Обрабатываю великое множество информации, выхватывая ее там и тут. Полицейские рапорты Шипспоттинга, светские сплетни Редруфа, дурацкие истории и анекдоты Миддлдэка... Я кропотливо осваиваю этот массив информации, перерабатывая его в руду. Веду борьбу математическими методами. И знаете что? Ваше страшилище уже начало поддаваться.

Лэйд вяло шевельнул рукой. Разговор быстро утомил его.

Ему уже встречались самоуверенные наглецы, истово верящие в то, что Он – что-то сродни бесформенному туману, порождающему чудовищ. И достаточно пропустить его через математический фильтр, чтобы обнажить суть и сделать уязвимым сердце. Несчастные дураки. Возможно, ему бы стоило взять герра Вайцзеккера на прогулку в Лонг-Джон, где среди затопленных грузовых складов возвышается тайный храм китобоев с его главной и страшной святыней... Возможно, единственным на всем острове живым существом, которое могло бы похвастать тем, что в самом деле познало всемогущего Левиафана. Вот только его пример едва ли мог бы показаться кому-то заразительным. По крайней мере, Лэйду не приходилось слышать о том, чтобы у того нашлись прямые последователи.

Нет. Лэйд сомневался, что станет устраивать для герра Вайцзеккера подобные прогулки. По правде сказать, за последние четверть часа он преисполнился к нему таким отвращением, что даже дышать старался через рот – как обыкновенно дышал, отмывая бочки от испорченного вина или завонявшегося масла.

Каждый джентльмен сам несет ответственность за принятые решения, подумал он, ковыряя пальцем столешницу, это правило действует издревле, еще с тех времен, когда мистер Каин из торговой компании «Каин и партнеры» пытался выжать мистера Авеля с рынка поставки готовых съестных припасов. Возможно, Разведывательной службе Германского императорского флота придется списать десяток-другой шпионов, как я списываю яблоки по весне, чтобы усвоить этот урок...

– Ах, мистер Лайвстоун, mein Schatz! – Герр Вайцзеккер благосклонно улыбнулся Лэйду, и от этого ему стало еще паскуднее на душе. – Вместе с вами мы живо положим это чудище на обе лопатки!

– Вместе... что?

– С этого момента вы будете поставщиком моей информации. Моей особенной информации. Я знаю, что вы вхожи в круги, в которые нет хода ни полиции, ни филерам. Более того, имеете некоторые знакомства в Канцелярии, – последнее слово герр Вайцзеккер произнес таким тоном, каким произносят «нитроглицерин», опасаясь, что само это слово может взорваться на языке. – И это чертовски кстати! Я знаю, это учреждение пользуется на острове дурной, даже зловещей славой, но мы с вами живо сорвем с него покровы! Уверяю вас, стоит им упасть, как сразу сделается видно, что весь этот макабрический ужас, затопивший остров, создан стараниями небольшой полковничьей клики, чтобы держать в повиновении и страхе местное население.

Лэйд уставился на него в немом любопытстве.

Ему еще никогда не приходилось видеть столь интересный подтип самоубийцы. Однако герр Вайцзеккер истолковал его интерес неверным образом.

– О, не смотрите на меня так, – он хихикнул, – я знаю, вы, лавочники из Хукахука, практичный народ. Не беспокойтесь, я предлагаю вам участие отнюдь не на благотворительных началах. Поначалу вы будете получать... скажем, пятьдесят золотых марок в неделю. Недурно? Впрочем, можете, если хотите, получать в более привычной вам монете. Это будет... секунду... два фунта девять шиллингов, верно? У нашей резидентуры нет сложности в том, чтобы обеспечивать вас любыми удобными вам средствами. Предпочитаете французские наполеондоры? Нет проблемы. Австрийские кроны? Bußgeld! Может, вам по душе бельгийские франки?

Потрясающе. Лэйду пришлось отвести взгляд в сторону, чтобы не прыснуть со смеху.

Может, этот человек и хауптман, но смелости и безрассудства ему отпущено как на фельдмаршала... Что ж, если он в самом деле думает бросить вызов не только Левиафану, но и Канцелярии, будет небезынтересно понаблюдать за его дальнейшей судьбой. Интуиция подсказывала, что с герром Вайцзеккером уже в самом скором времени произойдет нечто загадочное. Нечто, к чему он сам не желал иметь никакого отношения.

– Великолепно! – Герр Вайцзеккер сверкнул зубами, будучи, вероятно, уверен в том, что сразил скуповатого лавочника наповал своей щедростью. – Вы будете отправлять свои донесения раз в неделю, по четвергам, на адрес табачной лавки в Айронглоу, вот здесь, на листке, я записал адрес. Знаете почтовые открытки, на которых изображена девушка в болленхуте^[69] с кувшином молока?.. Пишите только на них. Я буду проверять ваши отчеты и, если нужно, запрашивать уточнения. Излагайте все. Всю подноготную этих жалких чудес! Все, что сочтете нужным. По рукам?

Лэйд усмехнулся, не проявляя желания протягивать руку, но герр Вайцзеккер, кажется, ее и не ждал. Пребывая в прекрасном настроении, даже немного насвистывая, он поднялся, оправляя на себе костюм, пребывая в полной уверенности, что только что произвел легчайшую в жизни вербовку. Пожалуй, лучше не разочаровывать его на этот счет до поры до времени, подумал Лэйд, радушно провожая его до порога кабинета. Иначе в самом деле начнет палить из пистолета, а Сэнди это сейчас совсем ни к чему...

– До свидания, господин Лайвстоун! Lebewohl!

Когда он наконец вышел, Лэйд ощутил себя так, словно провел последние полчаса на фабрике Коппертауна, таская на спине неподъемные стальные слитки.

– Самоуверенный гунн! – пробормотал он с досадой, откидываясь в кресле. – Знаю я эту породу... Железные лбы! Они так решительно вторгаются в неизведанные края наперевес с пулеметом, походной чернильницей и патентованным зонтом, что даже не понимают всей дерзости задуманного, а потом...

– ...расшибают свои железные лбы о стену, – саркастично заметил кто-то из-за спины. – Мы видели уже сотню таких, не правда ли, старина?

Лэйд ощутил острые ледяные коготки, впивающиеся в позвоночник, – словно по его спине ползла вверх огромная ящерица. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону кушетки. И отчего-то почти не удивился, обнаружив человека, невозмутимо восседающего на ней.

Это был тот самый полный джентльмен, призрак которого уже заявлялся в гостиную раньше. Только сейчас он не выглядел растерянным, скорее – смущенно улыбающимся. Как улыбается всякий воспитанный джентльмен, обнаруживший себя в непривычной и стесненной обстановке, но верный своим манерам.

Лэйд сам не заметил, как распахнул верхний ящик письменного стола.

– Кто вы такой? – рявкнул он. – Как вы сюда попали?

Полный джентльмен вздохнул, оправляя жилет, так, словно стряхивал с него крошки. Знакомая манера, машинально отметил Лэйд, он где-то видел такую. Да и лицо, как ни крути, было смутно знакомым. Немного одутловатое, утратившее тот здоровый цвет, что дарит нам молодость, но все еще вполне энергичное. Волосы на макушке опасно поредели, однако бакенбарды все еще были густы, как кусты ежевики в Кенте, они придавали джентльмену немного насупленный вид. Пожалуй, он выглядел бы даже представительно, если бы только сменил старый пиджак, порядком засаленный на локтях, и сбросил фунтов шестьдесят^[70]. Да и взгляд у него был располагающий – спокойный, уверенный, однако с хитринкой.

Джентльмен немного пожевал губами.

– Ох, старина, – пробормотал он, – хотел бы я сам знать ответ на второй вопрос. Что до первого, здесь-то как раз все просто.

Он поднял правую руку перед собой, как это делают полинезийцы, обмениваясь приветствиями, и сделалось видно, что у него нет мизинца.

Лэйд внезапно ощутил, как заныл его собственный обрубок пальца.

– Чтоб тебя! – только и смог выдавить он.

Глава 2

Пришелец, невозмутимо сидящий на кушетке, понимающе кивнул. Он выглядел немного сконфуженным, словно совершил какой-то предосудительный поступок, и явно не ощущал себя на своем месте.

– Весьма затруднительная ситуация, – согласился он. – Только будьте добры, не спрашивайте у меня совета, старина, я сам оказался в такой ситуации впервые.

Он не пытался напасть, даже выставил перед собой пухлые ладони в нарочито миролюбивом жесте, подчеркивая, что не вооружен. Лэйд обвел его пристальным взглядом – от поредевшей макушки до носков стоптанных сапог. И, по правде сказать, не испытал от этого ровным счетом никакого удовольствия. Даже напротив. Разглядывая себя без помощи зеркал и прочих сложных оптических устройств, он вынужден был признать, что мистер Флэнаган, парикмахер с Хейвуд-стрит, который раз в месяц брал с него шесть пенни за стрижку и бритье, утверждая, что мистер Лайвстоун выглядит самое большее на сорок пять и очень походит на Хайдена Коффина^[71], особенно в профиль, по меньшей мере пенни берет не за свои услуги, а за грубую лесть. Предательски пополневшие щеки, налившийся тяжестью подбородок... Что ж, шестьдесят лет – почтенный возраст, и тысячу раз глуп тот, кто пытается замаскировать его при помощи пудры, накладных волос и прочих ухищрений. Но черт подери, он никогда бы в жизни не подумал, что у него такой покатый лоб! А уж эта глупая манера играть бровями... Где он ее подсмотрел?

– Какой-то фокус Левиафана, без сомнения, – пробормотал двойник удрученным тоном. – Забавно, я считал себя специалистом по всем Его делишкам, но этот номер мне внове...

Лэйд вперил в двойника тяжелый взгляд.

– Кто ты такой? – резко спросил он.

Двойник кашлянул в ладонь. На его полных губах застыла невеселая усмешка.

– Вопрос с подвохом, а? Последние двадцать пять лет я представлялся Лэйдом Лайвстоуном и, пожалуй, это сделалось привычкой. Однако... Что ж, я достаточно рассудителен, чтобы понимать – два Лэйда Лайвстоуна никак не могут существовать в одном пространстве, более того, в одной комнате. Настоящим может быть только один из них. Я бы хотел утешиться тем, что настоящий – именно я, однако... Боюсь, я лишен возможности побороться с вами за право первородства, учитывая мою... кхм... нематериальную природу.

Последнее было совершенно справедливо. Несмотря на то, что вторгшийся в его кабинет двойник имел несомненное и пугающее сходство с Лэйдом Лайвстоуном, он все еще оставался полупрозрачным существом, чья плоть напоминала не то свежевыстиранную кисею, не то табачный дым. Казалось, стоит в кабинет ворваться сквозняку, несчастный призрак растает без следа.

Чтобы проверить это, двойник попытался взять лежавший на кушетке блокнот и почти тотчас издал разочарованный вздох, когда его рука провалилась сквозь него.

– Да, я определенно призрак, – сконфуженно пробормотал он, – вот так дела, а?

Кажется, он не опасен, подумал Лэйд. По крайней мере, не норовит наброситься и даже связно изъясняется. Но это еще ни о чем не говорит, конечно. Существо, имеющее добрые намерения, не станет заявляться без приглашения, мало того, без спросу перенимать чужой облик. Самозванцы никогда не сулят ничего хорошего.

– Ты – дубликат? – настороженно спросил Лэйд. – Моя копия?

Двойник беспомощно развел полупрозрачными руками.

– В некотором смысле. Самому неприятно об этом думать в таком ключе, но объективная реальность – жестокая штука. Судя по всему, я создан островом на пустом месте, при этом за образец для слепка он по какой-то причине взял вас. Ваш характер, ваши воспоминания, ваши помыслы...

– И у тебя нет злых намерений?

– При всем желании, сэр. Я бы не смог раздавить и сверчка.

– У тебя нет цели претендовать на мое имя и личность?

Двойник ответил ему невеселой усмешкой.

– Я скроен по образу и подобию Лэйда Лайвстоуна, а уж его, смею заверить, никто в Хукахука не назвал бы дураком. Я отлично сознаю свое незавидное положение, однако не имею никакого желания его оспаривать. Вы здесь хозяин, сэр.

Лэйд немного смягчился. Незваный гость, хоть и заставил его понервничать, не проявлял опасных наклонностей, кроме того, был хорошо воспитан.

Двойник поднялся на ноги и сделал несколько шагов по кабинету. Несмотря на призрачную природу, он определенно чувствовал себя здесь уверенно и привычно – как и сам Лэйд. Почти по-хозяйски. Что ж, ничего удивительного. В некотором смысле он и был хозяином. Двойник попытался похлопать по каминной доске, и его рука вновь провалилась сквозь камень. Сконфуженный, он вернулся обратно к кушетке.

– С какой целью ты создан?

– Хотел бы я сам это знать, старина!

– Тогда что ты намереваешься делать?

– Возможно, если бы я разжился дырявой белой хламидой и парочкой ржавых цепей, то смог бы составить недурную конкуренцию самодовольному хлыщу сэру Саймону^[72].

«Своеобразное чувство юмора, которое он сам склонен считать выдающимся», подумал Лэйд. Вот, значит, что имелось в виду...

– К слову, славно вы отделали этого шпика. – Двойник кивнул в сторону пустого гостевого кресла. – Я стал невольным свидетелем вашей беседы и потому могу подтвердить – отличная работа. Держу пари, этот Жестяной Бисмарк ожидал, что вы приметесь лебезить перед ним, а то и набивать себе цену. Но вы так взглянули на него, что он живо прикусил язык!

– Благодарю.

– Нет, серьезно, ловко у вас вышло. – Двойник уважительно склонил голову. – У меня у самого не получилось бы лучше.

Двойник. Дубликат. Самозванец.

Лэйду никогда прежде не приходилось сталкиваться со своим альтер эго, но он хорошо помнил, что ни в одной мифологии двойники не несут ничего хорошего, почти всегда это злокозненные существа, присваивающие чужую личность, чтобы причинять зло и страдания. Ирландские фетчи, скандинавские вардогеры, финские этиайнены, чанжелинги с Оркнейских островов, египетские ка, славянские двоедушники, мексиканские науа, полинезийские типуа... Кажется, соотечественники герра Вайцзеккера именуют таких доппельгангерами. Грубое немецкое слово, будто бы дребезжащее во рту, однако по-своему звучное.

Вероятно, он не представляет прямой опасности, решил Лэйд. Материя, из которой он соткан, не прочнее лунного света. Ему не взять в руку не то что ножа – даже зубочистки. Но все равно это несомненная угроза, даже если она вылеплена по моему образу и подобию. Черт, неужели у меня в самом деле так выпирает живот?.. Нет, надо покончить с этим поскорее, пока...

– Чабб? Чабб!

Пока его не застукала Сэнди, подумал Лэйд, бессильно сжимая кулаки.

Слишком поздно.

Мисс Ассандра Прайс зашла в кабинет той легкой походкой, которой ступают лишь существа с незапятнанной совестью и чистой душой. Несмотря на улыбку, блуждающую по ее лицу, точно солнечный зайчик, она выглядела озадаченной.

– Мне показалось, что вы с кем-то разговариваете, но ведь этот тип уже ушел, не так ли?

Лэйд замер за своим столом, надеясь, что доппельгангеру хватит ума нырнуть за кушетку или хотя бы схорониться за камином, однако этот увалень застыл от неожиданности в самом неподходящем месте – посреди кабинета. Осталось три шага, подумал Лэйд, два шага, один... Сейчас Сэнди остановится, взглянет сперва на одного Лэйда Лайвстоуна, потом на другого Лэйда Лайвстоуна. Потом ей, наверное, потребуется еще секунда, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, – и лишь после этого она закричит...

Сэнди сделала все три шага, оглянулась, мазнув взглядом по обмершему посреди кабинета Доппельгангеру, и повернулась к Лэйду. На ее лице появилось серьезное выражение, пшеничные брови напряглись, точно парочка норфолкских терьеров.

– Ну конечно, уже ушел... Знаете, я советовала бы вам держаться поосторожнее с этим типом, мистер Лайвстоун. Мне кажется, никакой он не торговый агент.

– Вот как? – Лэйд кашлянул, не зная, чем занять руки.

– Я не первый день работаю, я знаю, как выглядят торговые агенты. Скорее всего... – она понизила голос, – скорее всего, это продавец патентованных зонтов. Говорят, они опять наводнили остров. Эти их патентованные механические зонты – настоящий ужас. Так и норовят прищемить руку или захлопнуться в самый неподходящий момент! Если вам дорого ваше доброе имя, держитесь от них подальше!

– Непременно, мисс Прайс, – пробормотал Лэйд, – непременно.

– Кстати, я зашла напомнить вам, что уже без четверти час. Вас уже ждут в «Глупой утке» у мистера Маккензи.

Маккензи... Лэйд передернул плечами. Обеды в «Глупой утке» давно стали доброй традицией, кроме того, порой они служили ему отдушиной. Когда раз за разом вырываешься, обескровленный, из очередной схватки, когда рассудок трещит по швам, угрожая рассыпаться в прах, когда даже в сколах на мостовой видишь Его торжествующую улыбку, возможность перевести дух за глотком кислого пива и болтовней с лукавыми стариками-лавочниками многого стоит. Но сегодня...

Сегодня у него, пожалуй, найдутся более важные дела. Проклятый код, над которым он бьется четвертый день и который остается все так же неуязвим. «Головопут! Срамбля! Антидестамблизация!» Потом этот проклятый призрак, поселившийся у него в кабинете. Пусть он выглядит безобидным, от него надо поскорее избавиться – двойники никогда не сулят добра! И наконец, надо бы отвадить этого герра Вайцзеккера, воображающего себя невесть кем, уверенного, будто Бангорский Тигр, точно дрессированный кот, станет выполнять его прихоти. Да, у него порядком дел.

– Не сегодня, – досадливо пробормотал Лэйд. – Полагаю, рыжий пират и сборище негодяев, именующее себя Хейвуд-Трестом, смогут скоротать вечер без моего присутствия, у меня... м-м-м... дела в лавке.

Сэнди бросила на него укоризненный взгляд.

– Снова злосчастные восемь пенсов?

– М-м-м... Нет. Кое-что другое.

– В таком случае вам лучше оставить эти дела мне, мистер Лайвстоун. Потому что Хейвуд-Трест будет очень обескуражен, если вы не явитесь сегодня на обед. Вы официально приглашены, помните?

Лэйд нахмурился.

– Что за важность? Голландский посол намеревается вручить старикашке Маккензи свои верительные грамоты? Чрезвычайный съезд по поводу того, с каким соусом лучше есть баранью отбивную?

Доппельгангер, сам наморщивший было лоб, вдруг встрепенулся.

– Ах черт! Ну конечно!

Он испуганно прикрыл было рот, но опасения оказались напрасны – Сэнди, даром что стояла в трех футах от него, даже не вздрогнула. Она не слышала. Таинственный гость, кем бы он ни был, оставался невидим и неслышим для всех, кроме него.

– Ну конечно, – убедившись, что не рискует выдать себя, Доппельгангер заговорил, – сегодня Хейвудскому тресту представляется новый полисмен. Тот, что прибыл на замену Салливану. И как я мог забыть? Как... мы могли забыть?

Он смутился и снова начал делать вид, будто изучает блокнот с шифром. Ну-ну, подумал Лэйд. Может, твоя память получше, чем у меня, но увидишь, через минуту я заставлю тебя растаять, точно мартовский снег на пороге.

– Кажется, мы ждем нового полисмена? – осведомился он небрежно. – Ну конечно. Как же его там...

– Кроуфорд. Оберт Кроуфорд. Кажется, он из Уэллса. Сегодня утром его уже видели в Хукахука, он осматривается и знакомится с новым участком. Говорят...

– Да?

Сэнди смущенно отвела глаза.

– Говорят, он весьма молод, но манеры у него джентльмена. А еще у него синие глаза.

Лэйд не хотел в этом признаваться, однако ощутил колючий язычок ревности, облизавший печенку. Синие глаза!..

– На вашем месте я бы не уделял внимания молве, – пробормотал он. – Это Хукахука, здесь люди готовы взять даже кусок конского навоза, если ты скажешь, что это изумруд. Наверняка это какой-нибудь продувшийся вертопрах, решивший, что полинезийский климат пойдет ему на пользу. Через неделю, поняв, куда его занесла судьба, он покинет остров на первом же пакетботе, забыв на вешалке форменную каску. Только мы его и видели!

Сэнди, кажется, сомневалась насчет этого, однако покорно кивнула.

– Как скажете, Чабб. В общем, не забудьте про обед и лучше смените пиджак. «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» не должны ударить лицом в грязь!

Она вышла, оставив в кабинете собственного бесплотного двойника из запахов: миндальное мыло, лавандовая вода «Ярдли» по девять пенсов за унцию, а еще его любимый – запах ее волос, напоминающий ароматы летнего свежескошенного луга...

– Ах, Сэнди, Сэнди... – пробормотал Доппельгангер укоризненным тоном. – Можно подумать, молодость в наше время можно считать достоинством! Как по мне, многие проблемы как раз и происходят из-за невоздержанности и легкомысленности, которые свойственны юности.

Лэйд неприязненно покосился в его сторону. В этом кабинете полагается находиться только одному Лэйду Лайвстоуну, и, черт возьми, именно он и есть этот Лэйд Лайвстоун!

Его рука, машинально нырнув в ящик, принялась перебирать амулеты. Против танифа, против обезьяноподобных маэхау, против банши... Эта премилая штучка, напоминающая алмазную диадему, покрытая бритвенно-острыми осколками стекла, служит против свинорылых женщин, и, хоть они не попадались ему уже добрых лет пятнадцать, он не собирался убирать ее в дальний ящик. Причудливой формы пуля, внутри которой ощущается холодная пульсация, – верное средство против пиктского зверя и гриндилоу... Но что прикажете применить против двойника? В его арсенале такого оружия не значилось. И он не мог припомнить, чтобы Торп – мудрый старина Торп – рассказывал ему что-либо подобное.

Что-то новенькое. Вероятно, Левиафан решил испробовать против него новое оружие, которое прежде держал про запас.

Доппельгангер неуверенно кашлянул, наблюдая за поисками.

– Послушайте, старина... Быть может, необязательно использовать радикальные средства? Я понимаю, что явился в некотором роде без приглашения и не рождаю у вас теплых чувств, однако... Думаю, два разумных человека всегда смогут договориться, даже если один из них призрак. К тому же мы вроде как не совсем чужие люди друг другу, верно?

Он все понимает, подумал Лэйд. Знает, о чем я думаю. Черт! Иначе и быть не может. Он ведь тоже в некотором смысле Лэйд Лайвстоун – с подозрительностью Лэйда Лайвстоуна и опытом Лэйда Лайвстоуна, – наверняка он не хуже меня помнит содержимое ящиков. Ох и свербит же у него сейчас!..

– Взгляните на это трезво. – Доппельгангер принялся несколько нервозно складывать призрачные полупрозрачные пальцы. – Вы, без сомнения, мудрый человек, раз прожили на острове столько лет и все еще не рехнулись, вы не станете отказываться от безвозмездной помощи. А я наверняка могу помочь. Я не просто фантом, я наделен вашей памятью и опытом, помните? Это значит, я могу быть неоценимым партнером в вашей борьбе.

Лэйд проворчал нечто нечленораздельное, продолжая ковыряться в столе. Расплющенная монета – от киновитов, тупой ржавый нож – от морлоков, ветхая гравюра с причудливым узором – от веспертидов...

Зеркало, внезапно осенило его.

Ему вспомнились древние английские легенды насчет злокозненных двойников, которые являются, чтобы завладеть твоей личиной и погубить. Самое верное средство против них – обычное зеркало. Достаточно поставить его так, чтобы ты и твой двойник взглянули в него одновременно. Едва вы встретитесь глазами в отражении, как злое волшебство будет разрушено.

Ну, за этим-то дело не станет. Лэйд не относился к тем джентльменам, которые склонны прихорашиваться, часами напролет разглядывая свое отражение, но обычное зеркало – не самая сложная штука. Он был уверен, что в кабинете отыщется полдюжины самых разных отражающих поверхностей, от небольших зеркал до начищенной медной бляхи.

Доппельгангер наблюдал за его поисками с явственным беспокойством на лице.

– Ну и упертым же я могу быть, когда захочу... – пробормотал он. – Эй! Послушайте! Уверяю, что не держу против вас недобрых замыслов! Обратите внимание, я сам в некотором роде жертва обстоятельств!

Он попытался хлопнуть ладонью по столу, но эффекта не вышло – призрачная рука провалилась сквозь столешницу. Лэйд не собирался даже смотреть в его сторону. Зеркало, проклятое зеркало, ведь буквально недавно...

– Ну и чудесно. – Убедившись, что хозяин кабинета не обращает на него ни малейшего внимания, Доппельгангер печально усмехнулся. – Замечательно. Удачи вам в сплошной кутерьме.

Наконец! Лэйд достал из ящика небольшой походный несессер велюровой кожи. Внутри него находились уэббовская бритва, кисточка для бритья, квасцовый карандаш, зубные щетка и порошок, щеточка для усов, маникюрный набор из пяти предметов и, главное, небольшое зеркало четыре на четыре дюйма. Именно то, что ему сейчас надо. Но...

Пальцы замерли, не успев открыть несессер.

– Что ты сказал?

– Я пожелал вам удачи, – немного холодно отозвался двойник, наблюдая за его действиями, – только и всего.

– Нет, потом. Про кутерьму. Ты сказал – «удачи вам в сплошной кутерьме». Что это значит?

– Ах, это... – Доппельгангер потер нос костяшкой указательного пальца, как в минуту задумчивости делал сам Лэйд. – Это часть записи из вашего блокнота. Самая концовка, если быть точным, – «Все сущее сгинет в сплошной кутерьме». Не обращайте внимания. Уверен, такой решительный и верящий в свои силы джентльмен, как вы, с легкостью найдет из нее выход – что бы ни имелось в виду!

– Постой, – Лэйд отложил несессер так осторожно, точно тот превратился в тикающую бомбу, – ты можешь читать код?

Доппельгангер хмыкнул. Несколько самодовольно, как показалось Лэйду.

– Код? Я бы не стал его так называть. Скорее школярские упражнения по криптографии. От нечего делать я просмотрел его, пока доморощенный герр шпион пытался завербовать вас в свое войско, – из обыкновенного любопытства.

– И?

– И нахожу, что он вполне поддается дешифровке, если знать, с какой стороны применить усилие.

Лэйд вновь смерил его взглядом. В этот раз он нашел, что тот вовсе не так жидковат, как казалось поначалу. Тип, конечно, неприятный, кроме того, красть чужое лицо – это низость, однако... однако...

– Как? Как ты его читаешь? – жадно спросил Лэйд. – Есть ключ?

– Скорее, совокупность ключей. Смотрите, – Доппельгангер ткнул призрачным пальцем в блокнот, – здесь двести восемьдесят три символа. Я беру каждый шестой, но только если он идет перед гласной, и добавляю восьмерку – это часть старого кода Джона Уильямса, метод древний, однако действенный. Далее обратите внимание на повторяющиеся дифтонги. Некоторые из них фонетического свойства, их мы, конечно, отбрасываем. Другие... другие идут в дело. Я использовал комбинированный алгоритм Россиньоля – Тритемиуса, и он неожиданно дал результаты. По крайней мере, мне удалось выхватить из шифра отдельные слова.

– Какие? Пишите! Пишите! – В приливе воодушевления Лэйд схватил перо и чернильницу и протянул их Доппельгангеру. Тот попытался их взять, однако его бесплотные руки прошли насквозь. – Черт! Тогда читайте все, что можете разобрать, а я буду записывать! Ну!

Тот склонился над блокнотом.

– Если вы настаиваете... Кхм-кхм...

Когда ... ... ..... начнут .......... И .... над ....... будет ........ ...... по ...... ........ в такт ....... подпишет ......... контракт ...... ........ как майские ..... все ...... сойдутся на ....... ....... Тогда придет .. ....... Как .... Чтобы тебя ...... ...... Левиафан .......... .. .... Все сущее сгинет в сплошной кутерьме.

– Блестяще, – язвительно произнес Лэйд, глядя на расшифровку, – теперь, конечно, все сделалось понятно, как божий день.

– Я предупреждал. Шифр не сложен, но изрядно запутан, распутывать его – что распутывать бечевку, завязанную миллионом узлов. Быть может, если бы у меня было больше времени...

Лэйд бросил взгляд в сторону несессера, лежащего на столе. Достать из него зеркало – дело нескольких секунд. Кроме того, в лавке хватает и других зеркал. Если это существо попытается играть не по правилам, водить его за нос или посягать на его, Лэйда Лайвстоуна, жизнь и здоровье, он отправит его восвояси быстрее, чем требуется времени для того, чтобы посолить рагу.

– Сколько времени тебе надо? – спросил он без обиняков.

Доппельгангер некоторое время рассматривал шифр, совершенно по-лэйдовски поглаживая подбородок.

– Не могу сказать наверняка. Может, несколько часов. Может, день или около того.

– E whā tekau mā whā ngā kōkō i roto i tō puku^[73]! – пробормотал Лэйд, меряя резкими шагами кабинет. В некоторых ситуациях, когда пасовала даже уличная лондонская брань, на выручку приходили полинезийские наречия. – Как долго! Что ж, в таком случае ты останешься здесь и будешь работать как можно усерднее. Я загляну в «Глупую утку» на полчаса, а когда вернусь...

– Боюсь, это невозможно.

– Что-о-о?

Доппельгангер поджал губы.

– Я еще не успел привыкнуть к тому эфирному телу, которым оказался наделен, однако некоторые испускаемые им эманации ощущаю совершенно отчетливо.

– Какие еще... эманации?

– Те, которые связывают нас. Судя по всему, я – ваш эфирный слепок, сэр. Дубликат настоящего Лэйда Лайвстоуна в призрачной оболочке, сотворенный по вашему образу и подобию. Черт, старика Кингсли^[74] здесь, пожалуй, хватил бы удар... Мы в некотором роде связаны, сэр. Той связью, что связывает оригинал и копию или мать и ребенка.

– Но я не...

– Эта связь сродни невидимой веревке, натянутой между нами. Пока вы беседовали с господином Барбароссой, я пытался выйти наружу – исключительно из любопытства, уверяю! – и обнаружил неприятную деталь. Стоило мне отойти достаточно далеко, как я утыкался лицом в прозрачный купол. – Доппельгангер изобразил что-то непроницаемое, как это делают мимы на ярмарках. – Если мои вычисления верны, длина этой невидимой веревки составляет что-то около двадцати пяти футов^[75].

– И ты не можешь отойти от меня больше, чем на двадцать пять футов?

Доппельгангер развел руками.

– При всем желании, сэр.

Черт. Еще одна проблема. Мало того, что Левиафан счел необходимым снабдить его личным призраком, так еще и столь несовершенного свойства! Утешает, что он как будто бы представляет из себя разумное и даже здравомыслящее существо. Как знать, может, он в самом деле окажется небесполезен.

Он бросил взгляд на часы:

– Черт подери, уже без пяти час! Что ж, я надеюсь, у тебя имеется призрачная шляпа или что-нибудь в этом духе.

– Простите?

– Мы направляемся в «Глупую утку»!

Он пригласит Сэнди позже, когда выдастся свободная минутка.

* * *

– ...Спросите сто любых человек здесь, в Хукахука, какую самую большую ошибку может совершить европеец, прибыв в Полинезию, и вам сходу припомнят множество вещей. Назовут шевиотовый костюм, который в тропическом климате будет душить, как стальная кираса, и патентованный фонарик – тот откажется работать, едва только вы сойдете с трапа, проклятая влажность!.. Обязательно припомнят пилюли от малярии, которые оказываются не действеннее лакричных конфет, и брошюру «Нравы Полинезии» Спенсера – отчаянная дрянь! Мы, белые люди, так привыкли отягощать себя никчемной обузой, что даже на короткую вечернюю прогулку длиной в три квартала берем столько багажа, словно намереваемся примкнуть к четвертой экспедиции Эйра^[76]! Но это самые простые вещи материального характера. Увы, подчас мы, сами того не зная, несем с собой вещи невидимые, не имеющие веса, но куда как более смертоносные. Одна из них – неоправданные ожидания, которые мы возлагаем на аборигенов. Я говорю о здешних полли – полинезийцах. Вы их уже видели, должно быть? Пленившись речами Уилберфоса и Кларкстона, мы с радостью протягиваем руку дружбы, совсем забыв о том, что нас разделяет не манера одеваться или чувство юмора, а пропасть глубиной в тысячелетия! Еще бенедиктина^[77], констебль Кроуфорд?

– Благодарю, лучше кофе. Слишком жаркая погода для крепких напитков.

Маккензи пошевелил рыжей бородой – бутылка контрабандной бурды, которую из уважения к хозяину «Глупой утки» здесь полагалось именовать бенедиктином, наверняка обошлась ему по меньшей мере в пять шиллингов, однако настаивать не стал.

– Что ж, тогда приготовьтесь, потому как история, которой я намерен вас угостить, еще крепче! Это история об Омасе Сазерленде, торговце и человеке дела, который позабыл об этой пропасти и сам из-за этого пострадал. Все прочие в Хейвуд-Тресте ее уже знают, но для вас я должен рассказать ее сначала – просто для того, чтобы вы могли оценить колорит нового места службы.

Констебль Кроуфорд кивнул с делано небрежным видом:

– Конечно. Рассказывайте.

Новый констебль сразу не понравился Лэйду. Слишком тонкокостный, слишком бледный – такие люди с трудом выживают в жарком климате. Слишком... хорошо воспитанный. Форменный мундир не придавал его субтильной фигуре должной внушительности. Даже расправив изо всех сил плечи, констебль Кроуфорд выглядел не как представитель закона, но как юнец, напяливший форму старшего брата. Даже пахло от него не крепким казарменным душком, как от прочих полисменов, а как-то фривольно, по-штатски.

От него пахнет хорошей Хаммерсмитской школой^[78], подумал Лэйд, миндальными пирожными, пикниками на Темзе, сочинениями Джона Рескина и кружками по дебатам. Он даже не догадывается, что здесь, в сердце Полинезии, в ходу совсем другие качества. Здесь надо быть крепким, как железное дерево, чтобы выдержать ужасный климат и иссушающую жару. Нетерпимым – когда того требуют обстоятельства, даже жестоким – если иного выхода нет.

Салливан, храни Господь его душу, хорошо понимал это правило. Он умел держаться так, что его побаивались и полубезумные угольщики, снедаемые неутолимой болью, способные пырнуть ножом даже клерка из Канцелярии, и самые отчаянные рыбоеды, промышляющие в Скрэпси. Даже в минуты отдыха, сняв полицейскую каску и полоща усы в дармовом пиве, он выглядел спокойным и невозмутимым, как Кроагаун^[79], но все окружающие знали, как опасно проверять пределы терпения этой горы. Кулаки у Салливана были воистину каменными.

– ...Неудивительно, что он прибыл в Новый Бангор, имея в багаже лишь один костюм, фунт жевательного табаку и носовой платок, все прочее пришлось бросить при бегстве от кредиторов. – Задумавшись, Лэйд пропустил вступительную часть истории, но не испытал от этого особенного сожаления – он слышал ее уже тысячу раз и не находил особенно привлекательной. Впрочем, старик Маккензи прав, надо угостить нового полисмена Хукахука чем-то пикантным, чтобы он понял, в какие края его занесло...

Хейвудский трест привычно расположился за столом, с которого уже были убраны тарелки с обжаренными плодами хлебного дерева и сочным писупу ма фай^[80], освободив место для сыров, кофе и ликеров. Пекарь Лорри О’Тун, грея руки кофейной чашкой, блаженно дремал в углу, время от времени шевеля внушительными боцманскими усами, – вынужденный до рассвета стоять у печи, к обеду он обыкновенно впадал в глубокий, как у всех людей с чистой совестью, сон, из которого его могла вывести лишь корка стилтоновского сыра.

Скар Торвальдсон – «Скобяные товары и утиль» – слушал, посмеиваясь, сложив на груди тяжелые узловатые руки и пощипывая монументальную бороду, доставшуюся в наследство от предков-скандинавов вместе с горячим нравом и кой-какими ютландскими суевериями. Доктор Фарлоу внимал с рассеянной улыбкой, его тонкие пальцы, лишенные возможности скатывать пилюли и отмерять порошки, перекладывали по скатерти с места на место зубочистки и хлебные крошки. Привлеченный явлением нового полисмена и контрабандным бенедиктином, Хейвудский трест даже не заметил, что уважаемый Лэйд Лайвстоун, бакалейщик, присутствует на сегодняшнем заседании в удвоенном, не предусмотренном регламентом Треста, количестве.

Доппельгангер расположился за пустым столиком поодаль, но так естественно, словно всегда его и занимал. Поначалу Лэйда отчаянно смущало его присутствие. Он ощущал себя неловко, словно украдкой привел в «Глупую утку» лазутчика, даже старался не смотреть в его сторону, однако тот вел себя весьма тактично, как для самозванца. Не пялился, не гримасничал, не пытался привлечь внимания, лишь сосредоточенно слушал. Что ж, если Левиафан наделил его не только внешностью и умом Лэйда Лайвстоуна, но и выдержкой Лэйда Лайвстоуна, быть может, он не такой уж плохой парень...

– Поначалу наш мистер Сазерленд немого загрустил. – Маккензи усмехнулся. – В Сити он был дельцом, привыкшим орудовать векселями и депозитными сертификатами на тысячи фунтов стерлингов, здесь, в безмятежном тропическом краю, он с трудом смог бы сыскать применение своим талантам. Финансовые компании, свившие уютные гнездышки в Майринке, не нуждались в его услугах, а для того, чтобы играть на бирже, у него не было капитала – носовой платок и жевательный табак не были сочтены достаточно уважаемой валютой. Однако мистер Сазерленд не привык сидеть без дела. Человек неуемной энергии, кипучий последователь дела Роунтри и Кэдбери, он обратил взгляд туда, куда прочие дельцы старались лишний раз не смотреть, – в сторону полли.

Констебль Кроуфорд осторожно кивнул.

– Полли? Вы ведь имеете в виду полинезийцев?

– Нет, Ричарда Полли^[81], – пробормотал Доппельгангер вполголоса, как это делают проказники-мальчишки с задней парты, заставляя весь класс прыснуть от смеха, – кого же еще?

Лэйд фыркнул, попытавшись сделать вид, словно чихает.

– Ну разумеется, полинезийцев, – буркнул Маккензи, ничего не заметив, – этих грязных самодовольных бездельников-дикарей, которые милостью судьбы сделались хозяевами процветающего тропического рая и которые вымерли бы все поголовно от оспы и голода, если бы белому человеку не пришлось взять на себя их обеспечение жизненными благами!

Констебль Кроуфорд осторожно кашлянул.

– Видите ли, хоть я и ношу королевскую форму, я воспитан в традициях Марсдена и Уильямса^[82]. Возможно, полинезийцы и уступают нам по части технической культуры, да и некоторые моральные вопросы склонны решать в совсем непривычном нам ключе, однако мы не должны забывать, что они такие же создания Господа, как и мы.

Чувствовалось, что ему все еще в новинку находиться здесь. Он пока не привык к новым владениям, климату, обильному вкраплению полинезийской речи, громыхающим на каждом шагу автоматонам и прочим колониальным вещам. Но держался он вполне сносно, как для новичка.

Доппельгангер пренебрежительно фыркнул.

– Я вас умоляю! Этот сопляк никогда в жизни не заменит Салливана. Если он чем-то и будет заниматься, так это соблазнением дамочек – ставлю призрачный соверен на то, что через месяц на Хейвуд-стрит не останется ни одной кухарки, которую он обойдет своим вниманием! Только взгляните на его усы, наверняка он натирает их фаброй!

Черт. Лэйд поморщился, несмотря на то, что реплика была вполне уместной. Едва ли двойник был наделен даром читать его мысли, скорее всего, они просто мыслили в одном направлении.

Маккензи, кажется, сообразил, что, прохаживаясь насчет полли, выставляет себя и свое заведение не в лучшем свете, так что быстро сменил пластинку. Хитрый шотландский прощелыга!

– Я и не думал обвинять их в чем-либо! – поспешно сказал он. – Ничего не имею против них! Как по мне, пусть бы и жили себе как заблагорассудится, верно, джентльмены?

– Дальше, Маккензи, не томите! – пробормотал доктор Фарлоу. – У вас ужасная манера рассказывать истории. В следующий раз, когда вы попросите вскрыть вам фурункул, я тоже растяну это дело на добрый час...

– И верно, приятель! – поддержал его Лэйд. – Одно мучение вас слушать!

Его нетерпение было другого свойства. Хотелось покинуть «Глупую утку», вернуться в кабинет и усадить двойника за расшифровку записи. Видит Бог, даже та часть, что он успел разобрать, уже многое ему дала, хоть и не очень-то утешила. «Все сущее сгинет в сплошной кутерьме»! Хорошенькое дело!

Дождавшись, когда ропот за столом стихнет, Маккензи обвел их хитрым, как у всех шотландцев, взглядом, и продолжил:

– Здешние барышники, пресыщенные аболиционистскими проповедями и благотворительными брошюрами этих ваших Марсдена с Уильямсом, могут согласиться с тем, что у полли есть душа и все прочее, что причитается доброму британцу от рождения, однако не спешат вести с ними дела. Полли может надеть костюм, купленный на Сэвил-Роу^[83] и читать «Таймс», однако в глубине души он останется дикарем, мечтающим скакать целую ночь вокруг костра, крушить черепа томагавком и предаваться чудовищным – с нашей точки зрения! – ритуалам. Но Омас Сазерленд был вполне уверен в своих силах, а может, голод сделал его чуть менее разборчивым в средствах, чем обычно. Он положил глаз на Раорао-Таваке. Вы знаете, что это такое, констебль Кроуфорд?

Кроуфорд задумался, но лишь на секунду или около того.

– Если не ошибаюсь... Это небольшая долина на северной оконечности острова, верно? Я старался прилежно изучить карту острова, но иногда еще делаю огрехи. Эти ужасные местные названия...

– Похвально! – язвительно заметил Доппельгангер. – Посмотрим, сможет ли он через месяц вспомнить, как зовут его самого. Его предшественник протянул, если не ошибаюсь, три года, но констебль Салливан выступал в тяжелом весе, этот же тощий, как курица...

Лэйд не мог шикнуть на двойника, лишь метнул в его сторону гневный взгляд.

– Совершенно верно! – провозгласил Маккензи, нюхая пробку от бутылки с ликером. – Это долина, похожая на сокровищницу царя Соломона в миниатюре. Залежи олова, поверхностные и очень богатые – это раз. Сандаловая древесина – два. Хлопок и сахарный тростник – три и четыре. Мало того, судя по пробам в ручьях, эта долина обещала стать Меккой для золотодобытчиков. Черт, многие облизывались на Раорао-Таваке, но вынуждены были в конце концов прикусить языки. Проклятые дикари, живущие в тех краях, имеют предубеждение против коммерции с белым человеком, настолько сильное, что сломить его не удалось пока еще ни одному дельцу. Они, видите ли, предпочитают прожить всю жизнь в грязи и невежестве, лишь бы не уступать никому права пользоваться хоть малой толикой своих сокровищ. Голозадые ублюдки!

– Видимо, у них была возможность поучиться на примере собратьев! – фыркнул Доппельгангер, ерзая призрачным задом на стуле. – Очень уж часто здесь случались скверные истории, когда какое-нибудь племя, втянутое в сделку, лишалось угодий, лесов или рек в обмен на бронзовые шишечки для кровати, в которых им виделось божественное сокровище, сломанные часы или еще какую-нибудь ерунду, а колониальный судья живо избавлял их от надежд на восстановление справедливости. Неудивительно, что они потеряли всякий интерес к сделкам!

Пожалуй, что он прав, подумал Лэйд, рисуя пальцем невидимые узоры в блюдце. А мы еще гадаем, отчего в дремучей мифологии Полинезии все демоны непременно бледнокожие, рыжеволосые и выходят из моря! Значит, Сэнди заметила, что у нового полисмена синие глаза? Скажите пожалуйста!..

Доппельгангер обошел вокруг стола, покачиваясь на носках, словно барристер^[84]. Пользуясь тем, что Лэйд не может на него шикнуть, он быстро осваивался в новой обстановке, используя свою призрачную природу.

– Этот Маккензи – хитрец, каких свет не видывал, – заметил он, – и не только потому, что разбавляет пиво. Я знаю, он набивается к вам в приятели, но на вашем месте я бы вел себя с ним поосторожнее, он определенно что-то держит за душой.

Лэйд осторожно кивнул, чтобы не вызвать подозрений у присутствующих. У него не раз возникали подобные мысли.

– Сазерленд был настойчивее, а может, и умнее, чем его собратья, – заметил Маккензи, довольный тем, что Кроуфорд внимательно его слушает. – Он предложил полли не какую-нибудь безделушку вроде каминной кочерги или сломанной астролябии, а тысячу красивых цветных бумажек, похожих на двухпенсовые марки, живо растолковав их суть. «Я не посягаю на ваши богатства, – объяснил он. – Смотрите, мы разделим Раорао-Таваке – условно, джентльмены! исключительно условно! – на тысячу частей. Каждая такая бумажка – одна тысячная его часть, и все они – в вашем полном распоряжении, поскольку мы разделим их между всеми членами племени. В нашем краю мы называем такие бумажки акциями. Взгляните, вся долина перед вами, вся тысяча кусочков, ни одного деревца не пропало! Допустим, мы выпустим их на биржу, по цене в один фунт за акцию, это я беру на себя. Дельцы из Майринка знают, какие богатства скрывают эти недра. Значит, в самом скором времени они будут предлагать за каждую такую бумажку уже не фунт, а тридцать шиллингов. А то и больше. Мы не станем их продавать, и это вызовет еще больший бум на рынке. Цена поползет вверх еще быстрее! А значит, и цена вашей долины! Ничего не теряя, мы увеличиваем ее стоимость, понимаете? Ведь она будет стоить уже не тысячу фунтов, а полторы, две, пять!»

– Интересное предложение, – согласился констебль Кроуфорд, положив в рот кусок ароматного сыра, – но, мне кажется, немного поспешное. Эти люди, не вполне сознающие суть денег, едва ли могут разобраться в том, как работают ценные бумаги. Справедливо ли впутывать их в подобные отношения?

Сопляк, подумал Лэйд. Салага. Свежевыпеченный Левиафаном болванчик с синими глазами.

– Они поняли главное! – провозгласил Маккензи. – Их долина будет стоить все больше и больше, пока они танцуют вокруг костров дикарские танцы и молятся изуверским божкам! Они приняли предложение Сазерленда, и он не отступился от своего слова, пустил акции в оборот. Чистая сделка. Все по закону. Единственное, о чем он не упомянул, подписывая с советом вождей договор, – его преимущественное право выкупа в этой сделке.

– Мошенник и плут, – буркнул Скар Торвальдсон. – Ну же, Маккензи, расскажите о том, чем он занимался следующие три месяца. Не хотите? Так я расскажу! Этот ваш Сазерленд открыл в долине лавчонку, где торговал всяким нужным в хозяйстве скарбом – железными ножами, горшками, спичками, тентами и прочим. Но не за пенсы и шиллинги и не за свиные хвосты. Он отпускал товар за цветные бумажки, которые сам же и изготовил. Топор, который в моей лавке стоит семь шиллингов, он отдавал за две бумажки. Брезентовую палатку – за пять. И полли охотно платили. У них на руках была уйма цветных бумажек, которые что-то значили, но материальные сокровища в их глазах были куда привлекательнее. Отчего бы не совершить обмен у вежливого бледнокожего джентльмена, готового пойти им навстречу?

Доппельгангер переключил внимание на рассказчика. Некоторое время наблюдал за ним, играя призрачными бровями, потом вздохнул.

– Скар... Старый добрый дружище Торвальдсон. Он может выглядеть славным парнем, не так ли? Воплощенное благоразумие, отороченное скандинавским пылом. Но признайтесь, вы сами не раз задавали себе вопрос, можете ли ему доверять? Про него часто говорят, что он якшается с разными людьми, включая тех, что распространяют вокруг себя самый подозрительный душок. Пожалуй, за ним стоило бы приглядывать, а?

Он прав, признал Лэйд. Скар Торвальдсон – джентльмен до мозга костей, но в его поведении ему самому подчас чудились некоторые странности. Как знать, не служит ли он хитроумной маскировкой для Его ловушки? Игрушечным болванчиком, который лишь рядится в простые одежки, скрывающим нечто куда более глубокое и опасное?

– Может, это был не самый честный способ ведения дел, – неохотно согласился хозяин «Глупой утки», топорща рыжую бороду, – да только все по правилам. Добровольный обмен, как того и требует рынок! Что скажете, Чабб?

Лэйд кашлянул, не зная, что сказать. Его мысли сейчас вились очень далеко от Раорао-Таваке, полинезийцев с их цветными бумажками и рыночных вопросов. «Все сущее сгинет в сплошной кутерьме!..»

Доппельгангер, остановившийся за спиной Лэйда, быстро зашептал ему:

– Скажите так... Кхм... С точки зрения рынка, это весьма неравноправная ситуация, джентльмены. Этот Сазерленд, кем бы он ни был, навязал дикарям заранее проигрышную стратегию, обратив богатую долину в номинальный актив и обеспечив выпуск акций на своих мажоритарных условиях. Обещая неуклонный рост котировок и не вкладывая средства в производство, он фактически создал искусственный ажиотаж, плодами которого и воспользовался. По сути, он занялся принудительной девальвацией их акционерного портфеля под видом ликвидности, искусственно занижая стоимость и играя на этом. Это даже не рынок, это карточный домик, выстроенный на асимметрии информации и злонамеренной монопсонии^[85]! А проще говоря, мошенничество и обман.

Чувствуя себя учеником, которому подсказывают с задней парты, Лэйд неохотно повторил сказанное, лишь немного приукрасив принятыми в Хейвуд-Тресте оборотами, и тут же заслужил уважительные взгляды всех присутствующих.

– Черт побери, недурно сказано, Чабб! – провозгласил Скар Торвальдсон, салютуя ему стаканом.

Доктор Фарлоу зааплодировал, и даже пекарь Лорри О’Тун на секунду проснулся, проворчав нечто одобрительное.

– Вы зарываете свой талант среди крахмала и консервированного сельдерея, – проворчал Маккензи, но чувствовалось, что этот спич и на него произвел изрядное впечатление. – Вам надо вести биржевую колонку в «Луженой глотке»!

– Я нахожу, что мистер Лайвстоун безусловно прав, – заметил констебль Кроуфорд, чинно кивнув, – это выглядит по меньшей мере бесчестно. Но что же было дальше?

– Ах, дальше... Ну, дальше в один прекрасный день Раорао-Таваке оказалась наводнена грохочущими паровыми фургонами, бригадами лесорубов и пыхтящими бульдозерными автоматонами. Они принялись пилить вековые рощи сандаловых деревьев, и так споро, что только щепки полетели. Обнаружив вторжение, полли привычно выстроились в боевые порядки, потрясая палицами из железного дерева с обсидиановыми колючками, вожди проревели клич, однако мистер Сазерленд поспешил развеять возникшее недоразумение. Он продемонстрировал три сотни цветных бумажек, пояснив, что является законным владельцем трети долины, а следовательно, реализует свои законные интересы как акционер.

– И полли...

– Не посмели начать войну. – Маккензи хохотнул. – Совет вождей признал, что все стороны действуют по договору, как было условлено, и, если на руках у мистера Сазерленда, их благодетеля, оказалось так много цветных бумажек, значит, он имеет на них право. Ведь он же не забирал их силой и никого не принуждал!

Молодое лицо Кроуфорда, не знакомое с жарким тропическим солнцем, скривилось.

– Отвратительно. Хотел бы я засунуть этого дельца в каталажку...

– Боюсь, это не в ваших силах, – усмехнулся шотландец, – но дайте мне закончить. Итак, в Раорао-Таваке воцарились рыночные отношения, и дикари быстро обнаружили, что не в силах ни помешать им, ни сопротивляться. Проклятые цветные бумажки утекали сквозь пальцы, неизменно оказываясь у Сазерленда. Слишком простодушные, чтобы знать цену деньгам, они не могли уразуметь, что злосчастные фантики – это не просто бумажки, это деревья вокруг них, это звенящие ручьи, это горы и недра... Еще через два месяца единственная река, протекавшая через долину, превратилась в смрадный изгаженный ручей – в ее верховьях появились артели золотодобытчиков. Через три на месторождении олова загудели бульдозеры. Через четыре...

– Я понял. – Констебль Кроуфорд ударил кулаком по столу. Несмотря на то, что кулаки у него были совсем не внушительного размера, – сущая насмешка над кулачищами Салливана – удар вышел на удивление гулким. – Этот мерзавец разорил их! Прибрал к рукам всю долину. Но скажите, неужели для него все кончилось благополучно? Никто не заставил его ответить за совершенные злодеяния?

– Они пытались, – мягко вставил доктор Фарлоу, – в самом деле пытались. Обращались в суды, нанимали адвокатов, но лишь быстрее теряли свои драгоценные цветные бумажки. Сазерленд праздновал победу. Он спешно обращал новоприобретенное богатство в шиллинги и фунты, выгрызая остатки плодородных земель Раорао-Таваке, и в скором времени имел надежду выстроить себе недурной особнячок в Редруфе. Несчастные дикари...

– Несчастные! – гневно прогудел Маккензи. – И вы говорите это после того, что они сделали с Сазерлендом!

Констебль насторожился.

– Что? Что они с ним сделали?

Доктор Фарлоу протер очки белоснежной льняной салфеткой, с которой никогда не расставался.

– Вы не против, если я закончу историю, Оллис? Отлично. Итак, они собрали совет акционеров... простите, вождей, на который был приглашен и Сазерленд, владевший к тому моменту почти всей долиной. Многие горячие головы желали ему смерти, многие руки взялись за ножи, однако верховный вождь, мудрый бронзовокожий джентльмен, запретил пускать в ход оружие. «Жизнь бледнолицых устроена не так, как наша, – начал он, – она подчинена другим богам и неизвестным нам силам. Одно из их величайших божеств именуется Рынок. У него нет идолов и церквей, но оно необычайно могущественно. Бледнолицые беспрекословно подчиняются ему и приносят богатые жертвы, ища милости, а оно наделяет их благами или пожирает, в зависимости от настроения. Мы, жители долины, дети отца-неба Рангинуи и матери-земли Папатуануку, по доброй воле заключили договор с мистером Сазерлендом по правилам его божества, Рынка. И потому не в силах подвергнуть его наказанию за его дела. По нашим правилам обманщику, дерзнувшему присвоить себе богатство всего народа, выцарапывают глаза и душат удавкой из хвоста ската, однако по правилам Рынка, его божества, он не совершил ничего предосудительного!»

Доппельгангер неторопливо прошествовал в его сторону и остановился за плечом, раздувая ноздри и демонстрируя повадки опытной ищейки.

– Милый добрый доктор, – обронил он немного насмешливым тоном, – еще один обитатель Хейвуд-стрит, который выглядит совершенно обыденным, даже невзрачным, но, согласимся, даже невзрачная пилюля порой таит в себе смертельный яд! Как знать, какую роль Всемогущий определил для него? Он скрытен, умен и, без сомнения, может быть опасен, если сделается противником. И эта его осведомленность... Признайтесь, вас терзают сомнения, неужели то, что он оказался связан с миссис Гаррисон, – всего лишь случайность?

Лэйд досадливо дернул плечом – приближалась его любимая часть истории. Однако не мог не признать справедливости сказанного. Доппельгангер, может, и отличался подозрительностью, но его острый ум мгновенно проникал в суть вещей, обнажая то, что давно уже беспокоило самого Лэйда. Черт, из него в самом деле может выйти хорошее подспорье. Призрачный советник, всегда находящийся рядом, невидимый и неслышимый, подсказывающий, наводящий, легко обнаруживающий то, что укрылось от его собственного взгляда...

– Сазерленд потирал руки, предвкушая, как разорит долину до дна. Но вождь еще не закончил. «Нет, мы не в силах применить против мистера Сазерленда наши законы, – провозгласил он, – ибо тут действуют законы Рынка. Однако... Мы можем использовать против него силу его собственного божества, и это будет справедливо. Отдадим его во власть Рынка, и пусть тот поступит с ним согласно его обычаям!»

– Вот как... – пробормотал констебль Кроуфорд, вертя в руках еще один кусок сыра. – И что же они сделали?

– О, – доктор Фарлоу загадочно улыбнулся, – они в самом деле поступили с ним так, как это делает Рынок. Они обратили его в акции.

Полисмен приподнял бровь.

– Простите? Должно быть, я не...

– Они взяли острые обсидиановые ножи и разрезали его на тысячу кусочков. Как мы испокон веков делаем это с лесами, долинами, реками, лугами и целыми континентами.

Констебль явственно побледнел. Кишка тонка, подумал Лэйд, этот климат определенно не для него.

– Вы шутите!

– Нисколько. Еще по меньшей мере полгода «акции Сазерленда» имели хождение на острове. Зубы, пальцы, кусочки скальпа, глаза, прочие... части. Полли охотно использовали их для взаимных расчетов, норовя при случае расплатиться и в лавках. Но, насколько я знаю, в Хукахука этот метод не снискал популярности. Мы тут с подозрением относимся к новым, не проверенным временем, видам платежей... Может, мы и не были правы, потому что со временем они стали ходовой валютой. Сколько за них давали, Скар?

– Три шиллинга пять пенсов за одну «акцию Сазерленда», – ухмыльнулся Скар Торвальдсон, демонстрируя превосходные скандинавские зубы, белые, как китовая кость, – однако они оказались недолговечны. Полли не очень-то сведущи в бальзамировании, знаете ли, потому «акции» быстро выходили из обращения в силу естественных причин. Сомневаюсь, чтобы кто-то успел сколотить на них состояние.

– Вот! – Маккензи торжествующе поднял сухой палец. – Вот о чем я говорил, констебль Кроуфорд. Обряди полли хоть в самый изысканный сюртук, в глубине души он навек останется дикарем, не сведущим в европейских делах. И с этим вам тоже придется иметь здесь дело! А теперь давайте отведаем этот прелестный двойной глостер^[86] – мне доставили его вчера утром на пароходе из самого Страуда!

Однако констебль Кроуфорд отказался от сыра и самым решительным образом взял под мышку полицейский шлем. Судя по тому, что его лицо само приобрело легкую сырную бледность, едва ли он найдет в себе силы съесть хотя бы крошку до ужина, мстительно подумал Лэйд.

– С удовольствием составил бы вам компанию, мистер Маккензи, и вам, господа. – Кроуфорд оправил на себе новенький мундир, не успевший выгореть под тропическим солнцем. – Мне было очень лестно принять предложение Хейвудского треста и отобедать с вами, но боюсь, мое начальство неправильно поймет, если прознает, что я несу службу в трактирах вместо того, чтобы патрулировать улицы. Джентльмены!..

Констебль Кроуфорд кивнул всем на прощание и удалился, пытаясь двигаться так солидно, словно весил на сорок пять фунтов^[87] больше и был по меньшей мере на пять дюймов^[88] шире в плечах.

– Выскочка и карьерист, – вынес свой вердикт Доппельгангер, глядя ему в спину, – ставлю гинею, он не продержится и месяца.

Лэйд был с ним внутренне согласен. Чтобы служить в Хукахука, мало иметь огрубевшие, как у матроса, руки и крепкую голову, способную выдержать удар дубинкой в подворотне, надо иметь особенный склад характера. Выдержку, которой констебль Кроуфорд, кажется, начисто лишен. Слишком воспитанный, слишком корректный, слишком сдержанный, слишком... английский. Левиафан поедает таких на завтрак вместе с гренками. Как он поведет себя, если вдруг обнаружит странность, несообразную с законами физики или логики? Даже Салливан, этот матерый ирландский волкодав, от одного взгляда которого перехватывало дыхание у рыбоедов, едва не повредился рассудком в битве против лилипутов в доме миссис Гаррисон, а уж этот...

Лэйд и сам собирался откланяться, ему не терпелось засадить двойника за расшифровку записей, однако Маккензи, впав в благостное настроение после обеда, расщедрился на бутылочку шерри-амонтильядо, которая пылилась у него под прилавком не одну неделю. К тому же «Глупая Утка» всегда славилась изобилием сыров – в придачу к двойному глостеру имелся недурной и хорошо выдержанный чеддер, а также настоящий йоркширский уэнслидэй – услада знатока сыров. Пожалуй, не будет большой беды, если я задержусь на четверть часа, решил Лэйд.

* * *

По заведенной традиции все присутствующие джентльмены расстегнули верхние пуговицы рубашек, ослабили галстуки и закурили сигары – принятый в их кругу знак того, что заседание Хейвудского треста перешло в неформальную стадию. Доктор Фарлоу, блаженно жмурясь, поведал собравшимся историю о том, как он лечил одного лоцмана от сапа, наверняка весьма поучительную и забавную – если бы она не состояла на две трети из латыни, которую никто, кроме него, не знал. Скар Торвальдсон ответил на это байкой о трех землемерах, которые месяц назад покупали в его лавке гвозди, столь уморительной, что все едва не надорвали животы. Удалось разговорить даже пекаря Лорри О’Туна, который обыкновенно дремал у стены. Осоловевший от шерри и толком не проснувшийся, он с трудом ворочал языком, так что единственное, что Лэйд смог уяснить из его пассажа, – кузину по имени Арлотта, у которой был фокстерьер по кличке Пацци, да тетушку Жессику, которая ужасно не любила маслин. Лорри О’Тун не мог внятно объяснить, что именно роднило эти два факта и почему они должны иметь какое-то значение, но старательно объяснял это по меньшей мере полчаса кряду, пока вновь не заснул, и Хейвуд-Трест постановил, что история, видимо, была захватывающая.

Выпили за нового полисмена, выпили за цены на зерно, которые, хвала всем полинезийским и кроссарианским богам, как будто бы остепенились, выпили за то, что чертовы ночные заморозки, терзавшие остров, наконец закончились, и пусть на смену им пришел тропический зной, совершенно изматывающий и тяжелый, с ним, по крайней мере, можно иметь дело – к нему все давно привыкли...

Доппельгангер в этой беседе проявил себя с самой лучшей стороны. Внимательный собеседник и величайший эрудит, он приходил на помощь Лэйду, точно театральный суфлер, нашептывая то, что требовала произнести ситуация, причем всякий раз оказывался на высоте – подсказанные им остроты разили наповал, а замечания неизменно оказывались меткими, взвешенными и чрезвычайно рассудительными. И хоть Лэйду претило повторять их за кем-то, он не мог не отметить, что помощь двойника ощутимо подняла его акции среди собравшихся.

– Ты сегодня в ударе, Чабб, старина, – пробормотал Маккензи, смахивая слезу после того, как Лэйд рассказал анекдот про шотландца и устрицы. – Настоящий Демосфен!

Возможно, это в самом деле удобно, подумал Лэйд, поглядывая на Доппельгангера, потирающего руки, иметь всегда за спиной призрачного советчика и наушника. Но только будь я проклят, если продержу этого типа возле себя дольше времени, чем требуется для расшифровки кода. Какой-то он слишком услужливый и покладистый, как для существа, созданного Левиафаном. Может, он и выглядит в точности как Лэйд Лайвстоун, да только Лэйд Лайвстоун никогда бы не стал унижаться и прислуживать, а этот разве что в глаза не заглядывает. С другой стороны... Что ж, он понимает всю уязвимость положения и отчаянно желает выказать свою полезность. Могу ли я поручиться, что, окажись на его месте, сам не повел бы себя сходным образом? Могу ли его за это корить? Он всего лишь тень, призрак, бесплотный дух...

Перемежаемый историями, тостами и анекдотами, обед в «Глупой утке» длился около трех часов, прежде чем почтенные члены Хейвудского треста стали расходиться. Доктор Фарлоу покинул общество первым – у него в аптеке готовилась какая-то микстура. Ушел, едва продрав глаза, Лорри О’Тун, чтобы замешивать тесто на завтрашний день. Даже старикашка Маккензи в какой-то момент выскользнул из-за стола – отправился руководить автоматоном, чтобы тот не разнес вдребезги бочки с пивом, разгружая локомобиль. Остался лишь Скар Торвальдсон из «Скобяных товаров и утиля», старый добрый дружище Скар. Хватив один за другим несколько стаканов шерри, он исполнил три куплета из датской песни «Смерть королевы Дагмары», и так задушевно, что под конец расчувствовался даже Доппельгангер, украдкой смахнувший рукавом пиджака призрачную слезу.

От королевы Дагмары они каким-то образом перескочили на турецкие сорта табаку, потом на королевские крейсера, тонкорунные породы овец, свежие сливки, подагру, шерстяные колпаки, эликсиры для ногтей, прялки, бегонии, коврижки и рессорные телеги. Когда находишься в хорошей компании, необязательно искать тему для разговора, она найдет тебя сама...

– Чабб, старина, – в какой-то момент Скар по-приятельски хлопнул Лэйда по плечу, и от этого хлопка человек с конституцией констебля Кроуфорда, пожалуй, переломился бы пополам, – ты совершенно прав. Наша стремительная безоглядная погоня за техническим прогрессом превращает людей в нервических меланхоликов и зачастую сводит с ума. Уверяю тебя, через пять лет, когда мы вступим в новое тысячелетие, улицы Англии будут заполнены безумцами в ночных рубашках! Нет, если кто и в силах сопротивляться массовому помешательству, так это мы, торговцы. Холодный трезвый ум делает нас невосприимчивыми к болезненной рефлексии, которая когда-нибудь погубит Европу, вот увидишь! Впрочем, и среди нашего брата бывают досадные случаи.

– Воистину так, – согласился Доппельгангер. Хоть ему и не досталось хозяйского шерри, он определенно испытывал удовольствие, участвуя в беседе, пусть и опосредованно, через Лэйда, – недаром многоуважаемая Джейн Остин в своих «Доводах рассудка» писала: «Нравы торговцев не ниже, чем у джентльменов, они – опора процветания Англии!»

– Воистину так, – покорно повторил за ним Лэйд. – Недаром многоуважаемая... Постой, о чем это ты?

Скар Торвальдсон никогда не считался болтуном, но выпитый херес размягчил его грубую, состоящую из гранитных валунов душу.

– Два дня назад заявляется ко мне в лавку Энри Уэлч. Он... Да ты его не знаешь, наверное, он продает газеты в южной части Миддлдэка. Ты, конечно, можешь сказать, что продажа газет не делает тебя лавочником, но как по мне, это честное торговое дело, каких поискать! Да, у него нет теплой норы, как у барсуков вроде нас, нет блестящего кассового аппарата и обслуги, но что с того? Каждый день он ходит по улицам, предлагая товар, сбивая башмаки, так что по роду занятий – такой же негоциант, как и мы, согласен?

Лэйд поморщился. Он не намеревался вступать в спор на этот счет.

– Как скажешь. И этот твой приятель...

– Энри Уэлч.

– Да, Энри Уэлч. Что с ним?

Скар Торвальдсон почесал могучей пятерней затылок.

– Вообще-то он славный малый. Вежливый, всегда спокойный, опрятный. В нем ни на грош нет той наглости, которой славятся торговцы газетами, совсем напротив, он сам готов прийти на помощь первому встречному. Проводить заблудившегося ребенка до дома, накинуть тихому пьянчужке пару пенни, чтоб тот пропустил стаканчик вечером, утешить рыдающую девицу... У него честная, отзывчивая, отважная душа. Однажды он вызвал на бой троих голландских моряков только потому, что они имели неосторожность сказать какую-то дерзость о даме. И потом неделю отлеживался, сизый от синяков.

– Манеры джентльмена, – сдержанно согласился Лэйд.

– Людей вроде него часто зовут бессребрениками. Сам вечно в нужде, он по первому слову готов броситься на помощь, не считаясь с препятствиями. Уж сколько раз бедняга оставался голодным только потому, что отдал дневную выручку на нужды того, кто, на его взгляд, нуждался еще больше, чем он. Видел бы ты, в каком состоянии его ботинки!.. Словом, он человек чести, вот что я хочу сказать. И вот два дня назад...

– Да?

– Забегает он ко мне в лавку. Взъерошенный, злой, растрепанный – я, признаться, даже в окно выглянул, не гонится ли за ним, чего доброго, дюжины три голландских моряков или, скажем, голодных зулусов...

– Зулусы обитают в Южной Африке! – поучительно заметил Доппельгангер, но понял, что его реплика будет не к месту, и прикусил язык.

– Врывается, значит, и с порога просит продать ему кислоту. Лучше всего селеновую, но если нет селеновой, сгодится и царская водка^[89]! Я у себя химикалий особенных не держу, ты знаешь, тем более селеновой кислоты. Черт знает, что это такое... Но аква регии есть немного в запасе – сводить ржавчину. «Сколько тебе? – спрашиваю. – Унцию? Две?» А он смотрит на меня, и я вижу, что взгляд у него натурально безумный. Затравленный, как у дикого зверя. «Нет, унции здесь не хватит! – бросает он с досадой. – В паре жалких унций ее не растворить! Здесь нужен галлон^[90], не меньше!»

– И ты продал?

Торвальдсон фыркнул.

– Кто я, по-твоему, Джон Холл Гладстон^[91]? У меня скобяная лавка, а не химическая фабрика! Отпустил ему две унции, он и убежал. Но говорю тебе, вид у него был точно безумный.

Лэйд машинально понизил голос:

– Кто «она»? Кого он хотел растворить?

– Ни малейшего представления, старина. Надеюсь только, это не тело какой-нибудь девушки, которую он убил в беспамятстве, а теперь желает сокрыть от правосудия. Я хотел было рассказать эту историю при всех, но подумал, что при новом полисмене... кхм... Словом, не рассказал, а теперь маюсь совестью. Может, мне следовало предложить бедняге помощь, как ты считаешь?

Лэйд взглянул в сторону Доппельгангера. Кажется, это вышло у него машинально, как у опаздывающего джентльмена, который бросает взгляд на часы. Тот насупился.

– Черт знает что... Продавец газет, кислота... Какой-то вздор. Этот проклятый остров – вотчина Левиафана, но это не значит, что Он стоит за всеми странными происшествиями в городе, иначе на него в конце концов начнут списывать все, включая скисшие сливки! Вполне может статься, этот ваш джентльмен в самом деле искал способ избавиться от тела. Сами знаете, как это бывает. Нашел молодую разбитную девицу в Шипси, пригласил ее домой, там они выпили, потом не поладили из-за цены, она начала кричать и вырываться, он схватился за кочергу...

– Больше за ним никаких странностей не водилось? – уточнил Лэйд.

Торвальдсон поиграл бровями.

– Раз уж ты спросил... По правде сказать, Уэлч в последнее время немного чудит, я уже не первую неделю за ним это замечаю. То ходит будто в воду опущенный, забыв про газеты, то, напротив, стремглав мечется, словно кошка с подпаленным хвостом. Говорят, он вдруг разжился деньгами и даже закатил пару роскошных пирушек для друзей и приятелей, однако затем вдруг утратил вкус к богатству и бродит потерянный, мрачный, как церковный грим^[92]. До сих пор ума не приложу, к чему ему кислота? Для чего? И что он с ней будет делать, если все-таки раздобудет?..

Доппельгангер испустил протяжный вздох – вроде того, что доводилось испускать самому Лэйду в разгар обеда, если внезапно требовалось взяться за работу.

– Вы – мудрый охотник, мистер Лайвстоун, – пробормотал он, – и вам не нужен советчик в этом ремесле, верно? Да, это похоже на Его почерк. Вероятно, еще одна Его смертоносная игра или макабрическая забава из числа тех, которыми старое чудовище развлекает себя в те дни, когда не раздирает кого-нибудь на части. Но это вовсе не значит, что вам следует браться за нее. У нас с вами сейчас своя игра, не так ли?

Лэйд не имел возможности заговорить с Доппельгангером при Скаре – чего доброго, бедняга решит, что в Хукахука ширится эпидемия безумства среди лавочников, – но попытался вложить все мысли, которые его обуревали, в один взгляд. И, видно, небезуспешно, потому что Доппельгангер развел руками:

– Как знать, не ловушка ли это? Впрочем, кому я об этом говорю! Может, вы и привыкли делить стол с мелкими лавочниками, считающими каждый шиллинг, но в душе вы – Бангорский Тигр, благородный хищник, что не бежит от Левиафана, напротив, яростно встречает грудью каждый Его удар! Просто я подумал, что вам бы стоило поберечь себя хоть немного и не искать новых битв – по крайней мере, пока я не закончу с шифром и мы не узнаем, что за зловещая кутерьма нам грозит.

«Нам»! «Мы»!..

Лэйд бросил в его сторону еще один взгляд, чувствуя себя аппаратом Попова, ведущим сложную передачу в радиоэфире. Лицо Доппельгангера – его, Лэйда Лайвстоуна, лицо! – скривилось, словно от запаха подпорченных консервов.

– Ну конечно, я знал, что вы так решите. Я ведь тоже Лэйд Лайвстоун, помните об этом? Что ж, не вижу причин, по которым мы не можем помочь этому бедняге. Нас теперь двое, а значит, мы можем взгромоздить на себя двойную работу! Я буду продолжать возиться с шифром, а вы попытаетесь найти этого Уэлча, идет?

Да, подумал Лэйд, идет.

Он отодвинул от себя недопитую рюмку шерри и поднялся на ноги, ощущая легкое покачивание – точно тяжелый корабль отшвартовался от пристани.

– Прости, Скар, – пробормотал он, – мне пора. Не хочу надолго оставлять лавку без присмотра. Диоген сегодня в особенно шальном настроении, не буду рисковать.

Торвальдсон понимающе кивнул.

– Да, за твоим разбойником лучше присматривать получше, иначе пустит по миру. Помню, как изумился, когда он неделю назад заявился ко мне в лавку, да еще с этой запиской... Он ведь все принес тебе в целости? Уже решил, где повесишь?

Лэйд слушал рассеянно, почти не разбирая смысла сказанного, его мысли были заняты совсем другим.

Что ж, быть может, Доппельгангер и прав. В Новом Бангоре теперь два Лэйда Лайвстоуна. И если они станут работать сообща, объединив силы и опыт, старому чудовищу очень скоро придется несладко. И как знать, может, именно Оно сгинет в предсказанной кутерьме!

* * *

На часах было девять вечера. В такое время лавка «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» обыкновенно представляла из себя царство безмятежности и покоя, исторгнув шумных покупателей, запершись на все засовы и наполнившись умиротворяющими ароматами хорошего бифштекса и портера, а иногда – очень изредка! – рыбьей чешуи.

Но в этот раз Лэйд не ощущал умиротворения.

Беспокойство, подумал он. Вот имя тому чудовищу, которое гложет меня последнее время, подтачивая силы. Оно бесплотно, как Доппельгангер, но совсем не так безобидно, по крайней мере его когти причиняют ощутимые муки. И нет ни серебряного кинжала, чтобы пронзить его, ни действенного амулета...

– Как там? – вяло спросил он двойника, сидящего за столом.

Тот безостановочно что-то считал, ожесточенно шевеля губами, порой напоминая индийского йога, целиком и полностью ушедшего в себя.

– Использовал шесть новых алгоритмов, – сообщил он. – Безрезультатно.

– Ика параи! – Лэйд раздраженно саданул кулаком по столу. – Как получилось, что ты сходу прочел едва ли не половину шифра, а теперь не в силах выжать то, что осталось?

Доппельгангер устало потер призрачные виски призрачными же пальцами, на минуту оторвавшись от вычислений.

– Это шифр, созданный самим дьяволом, приятель. Воистину, только Левиафану под силу создать нечто подобное... Эта штука напоминает ловушки для раков вроде тех, что используют дикари. Обманчиво простая структура, но стоит углубиться в нее, как оказываешься в переплетении из шипов, тупиков и ложных направлений. Он устроен так, что с какой стороны я бы ни подступился к нему, он усложняется в арифметической прогрессии. Это сложно объяснить, но... За последние три дня я использовал по меньшей мере четырнадцать вариантов решения, в том числе одно очень оригинальное, составленное на основе алгоритмов Абу Бакра Ахмеда ибн Али Ибн Вахшия ан-Набати. Тщетно. Проклятый шифр сопротивляется осаде, как Троя.

Три дня, тоскливо подумал Лэйд. С того обеда в «Глупой утке» миновало три исполненных тропического зноя долгих дня, а мы все еще стоим в самом начале пути, как в анекдоте про джентльмена, которого приятели послали в лавку за табаком. Это невыносимо.

– Надо думать, Троя бы пала куда раньше, если бы мистер Менелай и прочие джентльмены занялись своим делом вместо того, чтобы десять лет подряд устраивать под ее стенами возлияния и пикники, точно компания подгулявших студентов! – съязвил Лэйд.

Весьма непросто пронять остротой собственного двойника. Доппельгангер послал ему усмешку – ту самую, которую Лэйд приберегал для общения с не в меру наглыми поставщиками и излишне привередливыми покупателями.

– Я ничуть не против, если вы позубоскалите надо мной, хвастаясь собственными победами. Если, конечно, сумеете их сыскать.

Лэйд по-собачьи клацнул зубами. Крыть было нечем. Хвастать тоже.

Отыскать следы мистера Уэлча, продавца газет с южной окраины Миддлдэка, оказалось не проще, чем прорубить просеку в злополучном шифре. И чем больше Лэйд старался, тем сильнее было ощущение, что он впустую машет топором. Скар Торвальдсон был с ним знаком, однако не знал его домашнего адреса. И хоть лицо мистера Уэлча порядком примелькалось в той части города, ни один житель Нового Бангора не мог назвать его местонахождения – пропал, как сквозь землю провалился...

– Если вам станет от этого легче, кое-какая подвижка все же есть, – внезапно сообщил Доппельгангер, отрываясь от работы.

– Какая же?

– Думаю, мне удалось выяснить, каким образом я здесь оказался.

– О!

– Я попытался припомнить первые мгновения своего существования, если так можно выразиться.

– Ты появился в этом самом кабинете, словно подгулявший призрак отца Гамлета, когда я говорил со шпиком.

– Совершенно верно. Но у меня сохранилось краткое воспоминание, предшествующее этому событию. Это было... – Двойник наморщил призрачный, белый, как молоко, лоб. – Я словно был заперт в небольшом и тесном пространстве. В чем-то вроде ящика или, если позволите заметить, гроба. Там было ужасно некомфортно, душно, затхло... Потом что-то произошло – и я ощутил высвобождение. Что-то выпустило меня на волю.

Тесное помещение... Ящик...

Взгляд Лэйда скользнул по кабинету, легко лавируя между многочисленным хламом и вещами, которые выглядели куда более безобидно, чем были на самом деле. Пока не остановился на небольшой прямоугольной шкатулке с покатой крышкой и аккуратными латунными уголками, украшенной неприхотливым орнаментом. Она стояла на подоконнике, не занятая ни шафраном, ни мускатным орехом, – за последние дни он как-то позабыл о ней.

– Черт! – вырвалось у него.

Доппельгангер показал ему большой палец.

– Бинго! Быстро смекнули.

Лэйд ощутил, как спирает дыхание от гнева, – в грудь словно сыпанули горсть раскаленных угольев из камина.

– Так этот сукин сын, этот самозваный маг, этот самодовольный ублюдок, это ничтожество, этот...

– Да. – Двойник удовлетворенно кивнул. – Вы – мудрый человек, мистер Лайвстоун, вы с самого начала были правы. Папаша Вудман не отказался от своей мести Бангорскому Тигру, напротив, хорошо подготовился. Под прикрытием мирных переговоров он сунул вам безделушку, которую самолично начинил дьявольским порохом.

– Это он создал тебя?

– Полагаю, что да. – Доппельгангер машинально протянул руку к лежащему на столе яблоку и вздохнул, когда призрачные пальцы прошли сквозь него. – Впрочем, «создал» – определенно слишком сильное слово. Думаю, он использовал для этого какие-то оккультные ритуалы и формулы, хранящиеся в недрах Ордена Золотой зари. Ничего удивительного, учитывая, сколько Его сокровищниц с тайными знаниями разграбили эти безумные лунатики...

Вудман. Лэйд ощутил, как наливаются холодной тяжестью кулаки. Ему как никогда захотелось схватить старого мерзавца за его роскошную двойную бороду и всласть повозить лицом по полу...

– Чего он добивался?

– Ну, едва ли он хотел обеспечить вас компаньоном и верным помощником. – Доппельгангер мрачно хохотнул. – По всей видимости, я – какая-то разновидность злого духа. Вырвавшись из шкатулки на свободу, я должен был сделаться вашим мучителем, персональным кошмаром. Злым нематериальным двойником, который отравляет жизнь на каждом шагу. Поначалу можно было бы ограничиться жуткими звуками вроде скрежета и голодного воя. Потом я бы мог подкрадываться в темноте, чтобы напугать до смерти, корчить рожи, нашептывать потаенные страхи... Даже у неробкого человека в какой-то момент не выдержало бы сердце.

Он прав, подумал Лэйд. Озлобленный двойник может причинить уйму хлопот человеку, который не знаком с Его фокусами.

– Но ты, кажется, не намереваешься делать ничего подобного?

Доппельгангер улыбнулся.

– Здесь-то ваш Освобожденный Адепт и просчитался. С моей помощью он намеревался создать злое отражение Лэйда Лайвстоуна, наделенное всеми его пороками, но не учел одной маленькой детали. Того, что вместе с вашим обликом я перейму также ваши ум и благородство. А переняв их, я уже не смог оставаться мелким мстительным духом, переродившись в нечто большее. Тень тигра останется тигром, но никогда не сделается крысой.

– Несчастный тупица Вудман! – бросил Лэйд в сердцах. – Даже здесь он прогадал. Думая навредить, он обеспечил меня помощником. Черт, по правде сказать, мне давно не доставало хорошего подручного в лавке!

Он не покривил душой. За последние три дня трудолюбивый Доппельгангер в самом деле успел сделаться полезным подручным, проявив себя с самой лучшей стороны, – несмотря на то, что по своей натуре был бесплотен и не способен удержать в руке даже почтовую марку. Невидимый для покупателей и Сэнди, он перемещался по лавке, точно сгусток дыма, не встречая никакого сопротивления, готовый мгновенно прийти на помощь. Напомнить Лэйду позицию прейскуранта, пересчитать оставшиеся в сундуках консервы, шепнуть на ухо вылетевшее из головы имя покупателя, продиктовать деловое письмо поставщикам, отсчитать сдачу, придумать изысканный комплимент, указать на подозрительный пункт в договоре...

Он хорош, вынужден был признать Лэйд. Будь он из плоти и крови, наверняка бы сделался лучшим бакалейщиком в Хукахука, живо переманив всех его покупателей. К счастью, он был лишен такой возможности в силу своей природы. Невидимая веревка, связывавшая их, имела в длину двадцать пять футов и три дюйма^[93] – они высчитали это в первый же вечер со всей скрупулезностью, – стоило Лэйду выйти из лавки по каким-то делам, как Доппельгангера вытягивало следом, хотел он того или нет. Оригинал и слепок – они были связаны между собой, но эта связь почти не тяготила Лэйда. Он быстро понял, как полезен может быть личный помощник.

Впрочем, нет. Помощник – это человек, который может перенести мешки с мукой, рассчитать маржу за месяц или настроить барахлящие весы. Доппельгангер принял на себя куда как более важную часть работы. Не просто помощник – личный секретарь, ассистент, сподвижник.

Доверенное лицо.

Лэйд мысленно и не без удовольствия повторил это выражение.

У него прежде никогда не было доверенных лиц. Он не доверял людям – болванчикам Левиафана, от которых можно ожидать невесть что. Он не доверял собратьям-охотникам – иногда казалось, что каждый из них обладает собственной формой сумасшествия. Он не доверял даже себе – этот остров без труда сооружал вещи, способные обмануть не только самые чуткие приборы, но и человеческий глаз. Он не доверял никому и ничему – запретил себе это.

Доверенное лицо?.. Черт, звучало немного напыщенно, даже помпезно, кроме того, отдавало канцеляритом, но по сути – совершенно верное определение. Он сам не заметил, как Доппельгангер стал его доверенным лицом.

Двойник оказался не только незаменимым помощником и толковым дешифровщиком, но и отличным собеседником – чутким, внимательным, сведущим во всех вопросах и при том ненавязчивым. Закончив обслуживать покупателей и выпроводив Сэнди из лавки, Лэйд наливал себе стакан вина и устраивался в кресле, а Доппельгангер – напротив него. Это была простая и приятная беседа, не похожая на праздные посиделки в «Глупой утке», не оставляющие после себя ничего, кроме изжоги. Они вспоминали истории, известные только им двоим, смакуя детали и заново переживая волнующие моменты, – два почтенных джентльмена, которым не было нужды перебивать друг друга.

Первая в жизни Лэйда Лайвстоуна охота на демонический поезд – и удивительное открытие, которое пришло за ним... Знакомство с Паточной Леди и ее причудливой свитой... Жуткие визиты полковника Уизерса-Уинтерблоссома, от которых он тщетно пытался уклониться и которые подарили ему первые седые волосы... Стоило Лэйду упомянуть какой-нибудь забавный случай, как Доппельгангер мгновенно припоминал забавные подробности, которые стерлись из его собственной памяти, или комментировал его в своей обычной манере, сдержанной и уважительной. Можно ли желать лучшего собеседника?

– Есть успехи с шифром?

– Весьма незначительные, – отозвался Доппельгангер. – Кто бы его ни составлял, он отличался воображением изувера. Стоит мне увериться в том, что я отыскал тропу-алгоритм, ведущую в его недра, как все мои труды рассыпаются прахом.

Лэйд рассеянно подошел к письменному столу и положил руку на «Большую поваренную книгу Хиггса». На протяжении многих лет она не раз утешала его в самых сложных жизненных ситуациях, но сейчас была бессильна даже она.

– «Если вы настолько уверились в собственных силах, что подступились к приготовлению галантина, убедитесь, что запаслись именно испанскими оливками, а не греческими, – многие джентльмены совершают эту ошибку. Кроме того, заклинаю, не доверяйте своему чувству времени, даже если привыкли безоглядно полагаться на него!..» – прочел он с кривой усмешкой. – Ну, у тебя, по крайней мере, есть хоть какие-то успехи. Самое большее, что удавалось выжать мне, – слово из двадцати семи букв, по звучанию напоминающее блюющую собаку. Давай-ка я налью еще вина, мы вместе сядем и хорошенько разберемся. Каков бы ни был код, два таких мудреца, как мы с тобой, способны с ним справиться, а?

Доппельгангер покачал головой.

– Боюсь, с этим придется повременить.

– Отчего это?

Двойник указал пальцем в сторону окна, и Лэйд машинально отметил, что он выглядит куда лучше, чем прежде. Плоть оставалась призрачной, но уже не выглядела зыбким дымком, который в силах развеять обычный сквозняк.

– Джентльмен на пороге.

Лэйд покосился в сторону окна и скривился.

– Это не джентльмен. Это какой-то грязный бродяга. Верно, забрел из Клифа. Я дам ему вчерашний пудинг и отправлю восвояси, только и всего.

– И сильно продешевите, старина. Вам пришлось заплатить куда больше, чтобы найти его.

– Ты хочешь сказать...

– Да. Я думаю, это мистер Уэлч собственной персоной.

* * *

Мистер Уэлч выглядел скверно – так, словно пересек Тихий океан на плоту, отбиваясь от акул, а потом еще три дня брел по пустыне без глотка воды. Он был настолько бледен и немощен, что лишь немногим отличался от Доппельгангера, но призраком все-таки не был – это сделалось очевидным после того, как он отворил дверь лавки и услужливый колокольчик над дверью издал короткий звон.

Это был немолодой джентльмен в облачении, которое, следуя негласным правилам Миддлдэка, еще рано было называть лохмотьями, но которое уже безнадежно вышло из той поры, когда его можно было бы именовать костюмом. Скорее оно подошло бы бродячему китобою или князю Тринидада Джеймсу Первому. Впрочем, от Лэйда не укрылось то, что это одеяние сидит на госте весьма ладно и по фигуре, – верный признак того, что было сшито или подогнано хорошим портным. Вероятно, оно помнило и более хорошие времена...

– Кто из вас Лайвстоун? – неприязненным тоном вопросил гость, глядя исподлобья.

– Простите?

– Я... Дьявол, – он потер глаза грязной рукой, – должно быть, у меня что-то со зрением. На миг мне показалось, что в кабинете двое.

– Здесь только я. – Лэйд украдкой подмигнул Доппельгангеру. – Что до меня, я определенно мистер Лайвстоун. А вы?

– Уэлч. Энри Уэлч. Это вы натравили на меня того маленького черного дьявола?

– Вы про Тама? На редкость исполнительный молодой человек, не так ли? Это наш новый начальник курьерской службы при «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа». Я думаю, у него большое будущее на этом поприще.

– Только в том случае, если он не угодит на виселицу, – мрачно обронил Уэлч. – Этот тип прицепился ко мне со своим письмом и шел следом восемь кварталов, не слушая никаких возражений. Я отказывался под всеми мыслимыми предлогами, но он не отставал. Я попытался скрыться бегством, но он догнал меня. Я пообещал проломить ему голову камнем, если он не отвяжется, но, кажется, это тоже не произвело на него особенного впечатления. Кончилось тем, что он всучил мне вашу чертову бумажку.

– И судя по тому, что вы здесь, – нашли ее достаточно интересной, а?

Уэлч устало взъерошил волосы. Он выглядел человеком на последней грани истощения – сам царь Соломон, распахнув сокровищницы, едва ли смог бы вызвать его интерес.

– Ровно ничего в ней не понял. Кто вы такой и что вам от меня надо?

Доппельгангер встал со своего места, подошел к гостю и несколько раз обошел его, пристально разглядывая в упор.

– У вас острый глаз, как у тигра, старина! – возвестил он. – Костюм покрыт таким слоем грязи, что безусловно представляет собой интерес для археологии, однако сшит на заказ и не больше года назад. Под ногтями грязь, однако сами пальцы в отличном состоянии, ни мозолей, ни увечий. Степень истощения я бы оценил как умеренную. Этот человек, по всей видимости, пребывает в крайне плачевном состоянии, но я поставил бы шиллинг на то, что еще месяц назад он вел совсем другую жизнь.

Лэйд кивнул. Он сам пришел к такому же выводу.

– Меня зовут Лэйд Лайвстоун. Я помогаю людям решать их проблемы.

– Не думаю, что мои проблемы можно решить при помощи фунта чая.

– Я держу бакалейную лавку, но проблемы, которые я помогаю решать, совсем другого рода. – Лэйд поднялся из-за стола, чтобы выглядеть внушительнее. – Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Я говорю о проблемах, с которыми вы не отправитесь в полицию и которые не изложите приятелю за рюмкой бренди. О вещах, которые не подвластны законам логики и против которых бессилен опыт. Все предметы в вашем доме перестали отбрасывать тень? Из стенного шкафа доносится странное хлюпанье? Ваш пес внезапно заговорил на латыни? Супруга начала тайком жевать гвозди? Ваш дом усеян мертвыми птицами?

Уэлч некоторое время мрачно разглядывал его исподлобья.

– Кто вы такой?

– Я – человек, которому известны тайные тропы города и их обитатели, что до моей профессии, едва ли ее можно обозначить хоть одним привычным вам словом. Я законник – я трактую безумные законы Левиафана и Его присных. Я охотник – я выслеживаю существ, которые сотворены Его безумными замыслами. Я дипломат – я пытаюсь найти общий язык с теми, кто по своей природе не способен говорить. А еще я – посыльный, нотариус, стряпчий, адвокат, купец, поручитель, соглядатай, секретарь, шпион... Вам самому предстоит решить, в каком обличье я вам нужен, мистер Уэлч, но мне отчего-то кажется, что помощь вам в любом случае не помешает.

Энри Уэлч хмыкнул и будто бы немного обмяк – плечи опустились, фигура смягчилась, потеряв часть острых контуров.

– Вы один из тех безумцев, которые занимаются несуществующими науками?

– Гораздо хуже. Я сам придумываю эти науки. Садитесь.

Поколебавшись, Уэлч сел в кресло для гостей. Он в самом деле был изможден – только сейчас Лэйд заметил, как дрожат его пальцы, как дергаются обескровленные губы. Изможден, словно последние две недели брел по темному лесу, не обращая внимания на колючие ветви.

Лэйд достал из шкафа увесистую бутыль темного стекла и плеснул в стакан на добрых три пальца.

– Пейте.

Уэлч залпом проглотил жидкость, после чего поперхнулся и некоторое время лишь по-рыбьи разевал рот, пытаясь восстановить дыхание.

– Святой Иосиф! Что это за дрянь?

– Ямайский ром. Я использую его, чтобы стирать застарелый лак и краску с мебели, но он также полезен, когда требуется вернуть ясность рассудку. По ощущениям – словно выстрел из мушкета в голову, а? Ну, начинайте. Выкладывайте вашу историю.

Доппельгангер уселся на кушетку, тоже готовый слушать, нетерпеливо потирая призрачные ладони.

Уэлч устало усмехнулся.

– Вы мне не поверите.

Лэйд послал ему усмешку в ответ:

– Считайте, что я от природы очень доверчивый человек.

– Наверное, будет проще, если я покажу. – Уэлч оглянулся, разглядывая обстановку кабинета. – Раз уж я в лавке, продайте мне что-нибудь. Например... эту книгу.

– Не продается, – отрезал Лэйд, – это «Большая поваренная книга Хиггса», моя святыня. Скорее Тихий океан высохнет, чем...

– Без разницы. Продайте мне этот стакан. Какая ему цена?

Лэйд пожал плечами.

– Я не торгую посудой... Допустим, три пенса.

– Идет, – легко согласился Уэлч, – держите соверен.

Он вытащил из жилетного кармана монету и шлепнул ее на стол. Монета была не поддельная, полновесного золота, это Лэйд мгновенно определил по одному звуку, даже не прикоснувшись к ней пальцем. Когда через твои руки проходят сотни монет в день, невольно станешь чувствовать себя по меньшей мере Джоном Йонгом Аккерманом^[94]...

Это несомненно была монета, выпущенная королевским казначейством, имеющая законное хождение и годная для использования в метрополии, равно как и на территории всех заморских колоний, однако... В свете газового рожка Лэйд разглядел на ее аверсе непривычный профиль. Не пухлый профиль Вильгельма Четвертого, похожего на пожилого молочника, но и не резкий профиль Георга Четвертого, знакомый ему до последней завитушки волос. Джентльмен, изображенный на ней, был обладателем носа с небольшой патрицианской горбинкой, а также оливкового венка на голове и имел немного надменный вид – как у швейцара недорогой пригородной гостиницы, или кебмена из Олд-Донована. Впрочем, старательно выбитая надпись не допускала путаницы: «REXFD GEORGIUS III D.G. BRITANNIAR, 1817».

Соверен Георга Третьего, машинально отметил Лэйд, борясь с желанием взять увесистый золотой кругляк и прокатить на ладони. Не самая частая монета, которая может заглянуть к тебе в гости, а пожалуй что и редкая. Вот только при виде этой гостьи он не ощутил особой радости. Возможно, слишком отчетливо вспомнил ее подружку, которую он видел в... В гостиной мистера Герни.

Лэйду не требовалось обращаться к памяти Доппельгангера, он и без того хорошо помнил все детали того жуткого вечера. Даже слишком хорошо. Та монета не была сотворена Левиафаном, ее изготовил человек, охочий до розыгрышей, однако она была деятельной участницей в высшей степени неприятной истории, стоившей жизни по меньшей мере шести особам.

И вот – снова.

Что это? Случайное совпадение из числа тех, что иногда бомбардируют Новый Бангор? Или мимолетный привет от Левиафана, что-то сродни подмигиванию?

Лэйду не хотелось прикасаться к монете, однако он вынужден был взять ее в руки и даже изобразить одобрительный кивок:

– Ого. Соверен Георга Третьего, если не ошибаюсь. Между прочим, редкая вещица в наше время. Говорят, королевский монетный двор выпустил эту монету совсем небольшой партией – после наполеоновских войн золото было редкостью. Я думал, его собратья уже вышли из обращения.

– Редкая, – подтвердил Уэлч с каким-то непонятным выражением, – не стесняйтесь, рассмотрите получше.

Лэйд еще несколько раз перевернул ее, пристально разглядывая.

Не та же самая, с облегчением понял он. Здесь не было тех жутковатых деталей, что имелись на монете покойного мистера Герни, – ни трехногого коня, ни безголового всадника. Однако... В своем роде она тоже была несовершенна. Гравер поработал на славу – лошадиный хвост, плюмаж всадника, даже чешуйки на шкуре дракона были прорисованы с удивительной тщательностью, тем досаднее был заметный брак, который сразу цеплял взгляд, – глубокая царапина, рассекающая всадника с лошадью практически пополам.

– С меня, стало быть, девятнадцать шиллингов и девять пенсов, – машинально пробормотал он, – или вы предпочитаете кроны?

– Нет нужды. Сдачи не надо.

Доппельгангер хмыкнул.

– Ну вот, теперь в самом деле видно, что Левиафан повредил его рассудок. Скорее, приятель, пока он не очнулся, несите ему все стаканы и чашки, что найдете. Сейчас мы устроим самую выгодную сделку в истории этой лавки!

Лэйд не обратил на него внимания.

– Этот соверен... – убедившись, что монета вполне безопасна, он не без удовольствия повертел ее в пальцах, – он равен двумстам сорока пенсам. И вы так запросто отдаете его мне?

– Совершенно верно, – во взгляде Уэлча промелькнуло нечто холодное, куда больше похожее на тяжелый свинец, чем на благородное золото, – отказываюсь от этой монеты, передаю ее вам в рамках заключенной между нами сделки и не претендую ни на малейшую ее часть. Будьте добры, возьмите ее. Нет, не бросайте в ящик к прочим. Лучше всего сожмите в кулаке. Да, вот так. Уверены, что не выроните? Хорошо. А теперь смотрите.

Под взглядом Лэйда Уэлч вздохнул, с видимым напряжением запустил руку в жилетный карман и вытащил еще одну монету. Лэйд наблюдал за ней, сжимая первую в руке – так сильно, как мальчишка сжимает свой первый заработанный шиллинг.

– Прошу.

Уэлч положил монету на стол с таким загадочным и мрачным видом, словно только что разыграл какой-то в высшей степени таинственный и зловещий фокус.

– Ого, еще один соверен, и той же эпохи? Вы, никак, нашли клад?

– И был бы счастлив от него избавиться, – процедил Уэлч с недоброй усмешкой на губах. – Да вы переверните ее. Смелее.

Лэйд перевернул соверен свободной рукой и хмыкнул. Монета имела тот же дефект, что и первая, – глубокую царапину, пересекающую святого Георгия и коня. Неприятный знак, подумал Лэйд, машинально потирая царапину ногтем. Словно дракон, уже пронзенный копьем, из последних сил полоснул по противнику и рассек его надвое...

– Такая же царапина. Быть может, брак на монетном дворе, – пробормотал он, – это увеличивает ценность монеты в глазах коллекционеров, однако я все еще не вижу, каким образом...

– Та первая монета, она все еще у вас в руке?

– Да.

– Уверены в этом?

Лэйд усмехнулся. Он отчетливо ощущал ребристый гурт, впивающийся ему в ладонь.

– Как и в том, что меня зовут Лэйд Лайвстоун.

– Тогда достаньте ее.

Лэйд покорно разжал кулак – и услышал, как где-то рядом чертыхнулся Доппельгангер.

Ладонь была пуста.

* * *

– Я никогда не воображал себя негоциантом. – Уэлч с благодарностью принял чашку горячего кофе, щедро сдобренного ликером, и сделал шумный глоток. – Я торгую газетами, а это не то же самое, что торговать акциями серебряных рудников, или роскошной мебелью, или теми хорошенькими мраморными статуэтками, что нынче стоят у всех в гостиных. Если мне удавалось сбыть за неделю двести экземпляров «Луженой глотки», я праздновал победу – это сулило мне фунт стерлингов. Если нет... Что ж, я затягивал потуже ремень, утешаясь всеми теми дрянными поговорками, которыми испокон веков успокаивают себя люди, вынужденные зарабатывать на улице. Думаете, фунт стерлингов – это большие деньги? Как бы не так! Шесть шиллингов в неделю я плачу квартирной хозяйке, у которой снимаю комнату – койка, печка, два небольших шкафа и стол. Еще восемь уходит на провиант, а ведь питаюсь я отнюдь не в «Эгерии»! Мелкие расходы – пуговицы, кофе, газеты – съедают еще шиллинг. Настоящая катастрофа, если приходится тратиться на ботинки. Хорошие ботинки нынче стоят десять шиллингов – для моего бюджета это пропасть размером с собор Святого Павла! А вы только представьте, сколько пар я снашиваю в год, целыми днями торгуя газетами в Шипси, Миддлдэке и Клифе! Черт, за один только день я мог отшагать сорок миль!

Лэйд пристально разглядывал соверен, лежащий перед ним на столе. Монета как монета – он повидал тысячи таких. И все же...

Я ощутил нечто странное, когда взял ее в руку, подумал он. Не то приятное удовлетворение, которое рождает благородный металл, скорее тяжелое чувство, рождающее в душе беспокойство. Забавно. В детстве я слышал про волшебный шестипенсовик, который всегда возвращается к тебе в карман, даже составлял упоительные списки того, что куплю в первую очередь, если раздобуду его, но никогда бы не подумал, что в один прекрасный день он будет лежать передо мной на столе. И не жалкие шесть пенсов, а полновесный королевский соверен!

– Хорошая вещица, – делано небрежным тоном заметил Доппельгангер, прогуливающийся вокруг стола, – имея такую монету, можно за вечер сделаться богачом, а за неделю... Черт! Счастливчик!

Этот человек не похож на счастливчика, подумал Лэйд, наблюдая за тем, как Уэлч жадно пьет кофе. Я видел голодных бродяг, которые выглядели благополучнее него. Что ж, если эта монета – дар Левиафана, нет ничего удивительного, что взамен за свою милость Он вырвал у него что-то куда более драгоценное. Что-то, чему он не знал истинной цены, пока не потерял. Как злосчастная мисс Фуллертон, которая лишилась всего, даже собственной смерти...

– Куда вы тратили еще пять шиллингов?

– Простите?

– Восемь шиллингов на комнату, шесть на еду, один – на мелкие расходы. Остается пять. Играли в карты? Может, спускали на рыбу? Одна маленькая шпротина вечером после изматывающего дня, а? Плавничок карася под язык? Не беспокойтесь, я не из Канцелярии и не имею цели следить за вашим моральным обликом. Мне нужны детали.

Уэлч вымученно улыбнулся.

– Рыба... Как бы не так! Дело в том, что у меня много родни. Сестры, братья, племянники и племянницы, все прочие... Прийти в гости и не подарить мальчишке перочинного ножа, а девчонке – новую куклу? Не подкинуть деньжат кузену, которому не хватает денег вырвать зуб? Не разориться на праздничную открытку и понюшку табака для любимой тетки? Я никогда не сорил деньгами, но, сказать по правде, частенько был на мели. А тут еще и приятели... Сейчас уже странно вспомнить, но я был компанейским человеком. – Уэлч вперил ненавидящий взгляд в золотой кругляк, лежащий перед ним. – Когда продаешь газеты, невольно обрастаешь приятелями. Словцо здесь, словцо там... Их я частенько выручал деньгами – в большинстве своем они тоже пребывали в нужде и зарабатывали чем придется. Кто проиграется на скачках, кто заболеет...

Лэйд кашлянул.

– Как говорит мистер Хиггс, самый обычный картофельный пирог, если разделить его на сорок частей, покажется в тысячу раз вкуснее самого изысканного кремового торта, который тебе придется есть в одиночестве. Вы – счастливый человек, мистер Уэлч.

Лицо гостя исказилось.

– Я был счастливым человеком, мистер Лайвстоун! – произнес он с горечью. – Пока не получил этот чертов дар.

– Расскажите о нем поподробнее.

– Да нечего рассказывать! Я знаю, некоторые кроссарианцы болтают всякое о великих дарах, которые ничего не стоит получить, если умилостивить Девятерых, но клянусь, я ничем таким не помышлял! Я торговец газетами, а не какой-нибудь жрец. Однажды... Это было тридцать пять дней назад. Стояла отвратительная погода, я промок до нитки, газеты отсырели, я продал за день всего две дюжины штук. Словно нарочно, ботинки, которые я купил в прошлом месяце, начали расползаться, и я с ужасом подсчитывал, во что мне обойдется их подлатать, – ни о каких новых не было и речи! Стакан пресного чаю без сахара, кусок хлеба... Кажется, никогда в жизни мне не хотелось так есть! Клянусь, мой желудок скрежетал, как прохудившаяся фаянсовая труба, а по всему телу проходила голодная дрожь. Наверное, в какой-то миг я в самом деле отчаялся. И пожелал... Нет, сказал... В общем, я брякнул что-то этакое, в укор мирозданию, даже не помню что. И, помню, засыпая, еще услышал странный звук.

– Какой?

– Что-то вроде... плеска. Знаете, такое бывает, если большая рыбина ударит хвостом по воде на мелководье?

– Угу, – пробормотал Лэйд, – продолжайте.

– Утром я его и нашел, – Уэлч с ненавистью взглянул на соверен, – он лежал в подворотне, немного присыпанный землей, точно маленькое солнышко в пыли. Я едва было не прошел мимо, подумал, что это пивная пробка. А потом... Вряд ли вы знаете, что ощущает голодный человек, нашедший золотую монету. Я ликовал. Я пел. Я норовил станцевать прямо на улице. Не слушая доводов рассудка, я зашел в первую попавшуюся тратторию и накупил почти на все деньги всякой снеди. Ух и пировал же я! Мистер Лукулл на моем фоне выглядел бы постником, грызущим сухарь. Виндзорский суп из телячьих ножек, заячьи фрикадельки под соусом, камберлендские сосиски, огромные, как медные геликоны, и еще те роскошные штучки с шоколадом и взбитыми сливками... На обратном пути, отдуваясь и коря себя за это кулинарное безумие, я остановился перед витриной обувного магазина и жестоко выбранил себя за то, что не истратил деньги на ботинки. Вообразите себе мое изумление, когда... Впрочем, вы уже видели своими глазами этот фокус не так давно.

– Видел, – подтвердил Лэйд, – весьма эффектно.

– Следующие два дня прошли словно в забытьи. Я сорил деньгами от Клифа до Редруфа. Купил новые башмаки – а потом еще шесть пар про запас. Купил роскошный чесучовый пиджак. Мебель, которую мне нипочем было не уместить в моей каморке, какого-то породистого пса, которого продавали в трактире, пару лошадей, десяток акций... Я сделался одержим. Я сделался болен. Я не знал, сколько времени продлится это чудесное волшебство, позволявшее мне раз за разом шлепать о прилавок золотым совереном, так что я тратил средства с размахом самых отчаянных библейских транжир. Монета работала безукоризненно. Стоило мне ею расплатиться, выждать пять секунд и опустить руку в карман, как она непременно оказывалась там.

– Странно, что вы не оказались в застенках Канцелярии, с такими-то кутежами, – пробормотал Лэйд. – Кто-нибудь, обнаружив растаявшую меж пальцев монету, запросто мог кликнуть полицию, и уж тогда...

Уэлч покачал головой.

– Вы обнаружили пропажу только потому, что я нарочно заставил вас сосредоточиться на монете и сжать ее в кулаке. Все прочие ничего не замечали, включая прожженных лавочников. Им казалось, они просто положили монету – на полку, на прилавок, в сейф... Поверьте мне, уж я знаю наверняка. За ту неделю я, должно быть, истратил больше, чем какой-нибудь сказочно богатый индийский раджа за всю жизнь! И, конечно, я не забыл про свою братию – приятелей, родственников, соседей. Утолив голод, терзавший меня самого, я пролил на них золотой дождь, состоящий из перочинных ножей, кукол, новеньких ваз, жилетных часов, роскошных зонтиков, самого дорогого табака и деликатесов, которые им прежде и не снились. Хорошая была пора, – лицо Уэлча осунулось, сделавшись похожим на съежившуюся тряпицу вроде той, которой Лэйд вытирал прилавок, – веселая...

– Но через какое-то время вы, кажется, решили завязать с мотовством? – уточнил Лэйд.

– Через неделю. К тому моменту я уже убедился в том, что поначалу казалось мне проявлением собственной мнительности. Нет, через неделю у меня уже не осталось сомнений – это дьявольская монета. Проклятая. Все, что я приобретал с ее помощью, приносило несчастья. Тот самый пир, который я закатил в первый же день, стоил мне двух дней со спущенными штанами и желудочной рези – я получил чудовищное пищевое отравление. Вот тебе и шоколад со взбитыми сливками... Превосходные подбитые башмаки из телячьей кожи, которые я купил, верно служили мне лишь один день – поскользнувшись на ровном месте, я вывихнул себе ногу и лишь по счастливому стечению обстоятельств не размозжил головы. Купленная собака была бешеной и покусала троих, прежде чем ее пристрелили. Акции оказались крадеными – еще неделю полиция трепала меня из-за них так, что я уже мысленно видел себя в кандалах на каторге. Дальше больше. Неудачи и горести полились на меня ливнем, который бывает только в те дни, когда газеты обещают безоблачное небо. Роскошный чесучовый пиджак обеспечил меня какой-то уникальной формой аллергии – я чесался как дворняга и весь покрылся красными пятнами. Купленная мебель кишела клопами, мне пришлось от нее избавиться в самом скором времени.

– Вот уж незадача, – пробормотал Лэйд, сочувственно кивая, – вам не позавидуешь. А что ваши близкие?

Уэлч стиснул кофейную чашку двумя руками.

– Не упоминайте их. С того страшного дня, когда нашел эту монету, я сделался для них чудовищем. Я насылал на них неприятности и проклятья так неистово, как ветхозаветный Бог – козни на злосчастных египтян. Все мои дары были отравлены. Перочинные ножи впивались в детские пальцы, отсекая их. Куклы разбивались на острые осколки, увеча несчастных. Жилетные часы душили владельцев цепочкой, зонты ломали руки, невиданные деликатесы сводили в могилу, точно концентрированный крысиный яд... Одному бедолаге, потерявшему лошадь, я подарил новенький локомобиль. Спустя два дня, в Майринке, он попал в небольшую аварию и сварился заживо в крутом кипятке, когда лопнул бак.

– Ужасно!

– Меня начали сторониться. Меня начали бояться. Люди, охотно зазывавшие меня в гости в ту пору, когда я был без гроша в кармане и в дырявых башмаках, захлопывали перед моим лицом двери. Родной Миддлдэк, который прежде был радушен и приветлив, встречал теперь точно прокаженного. Я сеял вокруг несчастья, болезни и смерть. Мои дьявольские подарки разрушали семьи, лишали рассудка, растлевали, калечили, умерщвляли... Имея бесконечное богатство в кармане, я ощущал себя несчастнее, чем самый последний нищий.

– И вы решили избавиться от монеты.

– С тем же успехом я мог бы попытаться избавиться от собственной головы! – Уэлч мрачно усмехнулся. – Разумеется, нечего было и думать оставить монету в магазине, она возвращалась ко мне, точно натасканный сеттер. Если я держал руку в кармане, чтобы она не могла там появиться, она возникала в другом месте – в ботинке, скажем. Мне пришлось провести уйму экспериментов, и все они показали тщетность таких намерений. Она возвращалась.

– Вы могли бы... – Лэйд поймал взгляд Уэлча и осекся. – Простите.

Энри Уэлч на удивление широко усмехнулся.

– Мог бы расплатиться ею, стоя нагишом? Не смущайтесь, мистер Лайвстоун, едва ли ваше ремесло, сути которого я так и не понял, располагает к смущению. А уж меня после этой дьявольской карусели едва что-то способно смутить. Я пробовал, будьте уверены. И поклялся не пробовать впредь. Поверьте, вы бы не хотели узнать, в каком месте моего тела оказался этот проклятый соверен!

Доппельгангер поперхнулся, Лэйд и сам ощутил сухость в горле.

– Пожалуй, что да, – пробормотал он, – пожалуй, не хотел бы. Итак, какие еще способы вы пробовали?

– Все, – сухо ответил Уэлч. – За минувший месяц я опробовал все способы избавиться от нее, которые только может создать человеческий разум. Я терял ее на улице – по многу раз, в самых разных местах. Я швырял ее в море – так часто, что вывихнул плечо. Я подкладывал ее на рельсы метро, чтобы ее раздавило к черту. Сжигал. Плавил. Дробил. Она оставалась неуязвима, как Ахилл.

– Видимо, именно на этом этапе вы и искали царскую водку? Нашли?

– Нашел – достаточно, чтобы растворить слона. Нечего было и пытаться.

– Дилетант, – презрительно бросил Доппельгангер, напряженно меряющий шагами кабинет, – Левиафан не играет в шашки. Если тебя угораздило вступить с Ним в игру, будь уверен, Он не даст тебе выйти из нее так просто. О нет. Разумеется, Он все предусмотрел, включая попытки уничтожить монету. Не стоило и пытаться.

Лэйд в очередной раз подумал, что его двойник весьма сметлив. Резонно, черт возьми. Если бы против Левиафана можно было пойти грубой силой, он сам давным-давно скупил бы весь порох, что только можно достать, и отправил бы проклятый остров на дно никогда не существовавшего океана...

– Очевидно, что монету нельзя разрушить, – заметил он вслух, – здесь требуются другие методы. Иначе все было бы слишком просто.

Ответом ему была улыбка Уэлча. Ядовитая, словно напитанная парами самых смертоносных кислот.

– К сожалению, мне потребовалось куда больше времени, чтобы прийти к тому же выводу. Все это время я метался по городу, как безумный, тщетно пытаясь избавиться от страшного дара. Соверен Георга Третьего весит сто двадцать три грана, но, уверяю вас, я ощущал себя так, словно в кармане у меня лежит мельничный жернов. Его невозможно уничтожить. Но нельзя и потратить. Всякий раз, когда отдаешь его кому-то, неважно с каким умыслом, он возвращается обратно, точно преданный пес!

Доппельгангер щелкнул пальцами. Уэлч определенно не мог слышать этого щелчка, изданного призрачными пальцами, но покосился в сторону двойника, немного нахмурившись, будто услышал блуждающий в эфире отголосок звука. Впрочем, Доппельгангер не собирался обращать на него внимания. Он смотрел на Лэйда.

– Интересная историйка, а? С одной стороны, монету нельзя потратить, то есть сделать с ней то, для чего монеты и предназначены самой природой. С другой, ее нельзя и уничтожить – видимо, она создана как объект, неуничтожимый во всех смыслах. Выглядит как тупик.

Похоже на то, мысленно согласился Лэйд. Но ты, хитрец, наверняка уже что-то придумал, не так ли?

– Что означает потратить монету? Это означает лишиться ее, приобретя взамен какие-то жизненные блага. Ботинки, костюм, куклу... Видимо, монета устроена таким образом, что ее механизм срабатывает при соблюдении этого условия. А что, если ничего не приобретать? Уже понимаешь, куда я клоню, старина? Черт, наверняка понимаешь. Ты мудрый тигр, который видит всех насквозь! Нужно распорядиться монетой так, чтобы, с одной стороны, ее потратить, а с другой – ничего за это не получить. Очень просто!

Сметлив, подумал Лэйд, ощущая короткий прилив гордости. Безусловно, сметлив. Ничего удивительного, учитывая, что он – плоть от плоти Лэйда Лайвстоуна, Бангорского Тигра!

– У вашей проблемы есть решение, – небрежно заметил он вслух, – достаточно сделать так, чтобы вы в некотором смысле потеряли юридические права на монету, ничего не приобретя взамен. Это не так сложно, как может показаться, я...

К его удивлению, Уэлч встретил эти слова невеселой усмешкой.

– Вы думаете, если бы в мире существовал хоть какой-то способ избавиться от этой штуки, я бы к нему не обратился? Я перепробовал все на свете! Семь или восемь раз я проигрывал соверен на скачках, делая нарочито нелепые ставки. Не единожды спускал в кабаках Клифа, играя в карты с матросами. Увы! Даже проигрывая соверен, я был обречен раз за разом находить его в собственном кармане. Монета не была потрачена, я не приобрел за ее счет даже маковой росинки, однако она все равно не выпускала меня из хватки. Я заложил ее в одном ломбарде Майринка как коллекционный образец, имеющий нумизматическую ценность, и, видимо, этот шаг ее немного смутил – она возникла в моем кармане спустя десять минут, но все же возникла. Я бросал ее в ящик для благотворительных пожертвований Армии спасения – тщетно. Вкладывал в ценные бумаги с нулевым доходом, которые продают разные жулики, ссужал ее в долг, сдавал в полицию как находку... Каждый раз она находила дорогу обратно. Каждый раз!

Левиафан не играет в шашки, мысленно повторил себе Лэйд. Надо было догадаться, что Он и это предусмотрел.

Может, это монета из личной коллекции полковника Уизерса-Уинтерблоссома? Один из клерков Канцелярии обмолвился недавно о существовании таковой. «Полковник Уизерс-Уинтерблоссом – нумизмат, он никогда не говорил об этом?.. Впрочем, неважно. Некоторые из его экспонатов в самом деле обладают таинственными силами – и весьма зловещими в придачу. Другие же... Скажем там, это просто забавные вещицы, хранящие память о какой-нибудь интересной истории...»

Лэйд спешно выкинул эту мысль из головы, легче от нее не делалось. Не хватало еще, чтобы все дьявольские кровожадные монетки старой крысы выбрались на свободу и принялись колесить по Новому Бангору, находя себе жертвы...

– В самом деле, сложная ситуация, – заметил он, ворочаясь в кресле, – но я не из тех, кто привык отступать перед трудностями. Скажите, вы не пробовали...

– Вы даже не представляете, на какие ухищрения я шел! – перебил его Уэлч, одергивая грязные манжеты. – Отчаявшись, я использовал даже те способы, которые претили моей натуре. Однажды я передал ее в дар одному опустившемуся бедняге, причем собственноручно состряпал договор и заверил его у нотариуса. Но дьявольский соверен не так-то просто провести. Я ощутил его вес в кармане еще до того, как высохли чернила на договоре.

Доппельгангер крякнул и вновь принялся ходить по кабинету, бормоча что-то себе под нос.

– Возможно, лизинг... Долгосрочная аренда... Контрактация...

Лэйд вздохнул. Он имел неосторожность подать надежду этому человеку, а значит, не вправе давать задний ход.

– Я думаю, мы что-нибудь придумаем с вашим случаем, – пообещал он. – Существо, которое нам противостоит, играет по искаженным, зачастую безумным правилам, но всегда тщательно их придерживается. Мы отыщем способ избавить вас от этого соверена.

Уэлч задрожал, точно его скрутило приступом жестокой лихорадки.

– Он – мое личное проклятье! Моя погибель! Если вы освободите меня, я буду в неоплатном долгу перед вами, мистер Лайвстоун!

– Я закрываю лавку в восемь. Приходите после закрытия, и мы попытаемся что-нибудь придумать. Я набросаю пару планов и, как знать...

Уэлч поднялся, не переставая его благодарить. И только тогда Лэйд вспомнил, что так и не задал вопрос, который с самого начала крутился у него на языке.

– Эй, послушайте...

– Да?

– Эта монета... Допустим, она устроена так, что приносит несчастья всем тем, на кого истрачена. Но ведь никто не заставляет вас пускать ее в ход! Пусть бы и лежала в кармане мертвым грузом. Уж в таком-то виде она не причинит проблем!

Уэлч медленно покачал головой. Несмотря на кратковременный приступ облегчения, он выглядел как каторжник, приговоренный к медленной смерти, даже глаза его казались выгоревшими, пустыми.

– Как вы думаете, сколько мне лет?

Доппельгангер подошел к нему и стал пристально изучать его лицо в упор, точно барышник, приценивающийся к лошади.

– Морщины, кожа, зубы... Полагаю, шестьдесят с небольшим, – наконец решил он, – что-то около шестидесяти трех – шестидесяти четырех.

– Кхм... Пятьдесят пять? – осторожно предположил Лэйд.

Человек, в руках которого были все богатства мира, грустно усмехнулся ему в ответ.

– Мне двадцать четыре.

Лэйд ощутил неловкость. Уму непостижимо! Эта сгорбленная годами фигура, это оплывшее лицо с потухшими старческими глазами...

– Кхм... Простите.

– Теперь вы понимаете? Вот цена моего богатства. Я оплачиваю его своей собственной жизнью. Эта монета медленно пожирает меня. Каждый день я старею на год. И знаете, мой бюджет отнюдь не бездонный.

Лэйд опустил глаза на стол, где лежал соверен, и, конечно, ничего не обнаружил. Уэлч опустил руку в карман и извлек монету – ничуть не потускневшую, с ликом Георга Третьего, который теперь показался Лэйду мстительно ухмыляющимся, с рассеченным пополам всадником.

– Не думаю, что у меня в запасе осталось много времени. Самое большее – две недели. Если мы не успеем... Что ж, мистер Лайвстоун, мне все равно будет приятно, что вы приняли в моем деле сердечное участие. Доброй ночи.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, оставив Доппельгангера раздраженно тереть лоб.

Глава 3

– Киа каинга то ваэа э те хеке корохеке матэ и тэ моана!

Доппельгангер скривился.

– «Чтоб твою мать съел в море старый больной осьминог?» Никуда не годится. Экспрессии хватает, но с изобретательностью проблемы. Таким ругательством не проймешь и сопляка.

– Все мои запасы изобретательности исчерпаны! – огрызнулся Лэйд. – Я выжал их досуха за последние четыре дня!

– По крайней мере, для тебя это были четыре дня, а не четыре года, как для Уэлча!

Эта мысль отнюдь не утешила Лэйда.

Медленно пожираемый проклятьем Левиафана, этот человек потерял четыре года своей жизни, надеясь на то, что Бангорский Тигр решит его проблему. Так бедняк, вручивший свои последние сбережения дорогому адвокату, трепетно ждет, чем закончится дело, не подозревая, что тот вместо того, чтобы бегать по судам, прохлаждается в пабе, потягивая пиво за его счет.

– Э ва текау ма тору нга макимаки матэ и рунга и те око кавьяр кохуатиа!

– «Сорок три дохлых обезьяны на бочке с тушеной икрой?» – Доппельгангер одобрительно кивнул. – Уже лучше. Ты возвращаешь былой пыл.

Лэйд не ощущал в себе пыла. По правде сказать, последние четыре дня вымотали его до крайности. Иногда он сам казался себе полупустым мешком муки.

Четыре дня бесплодных попыток. Четыре дня надежд, разбивающихся с немелодичным звоном, точно старая посуда. Четыре года чьей-то жизни, уплывшие сквозь пальцы...

Они приступили к делу с задором, как это свойственно новичкам. Они чувствовали, что их распирают идеи. Они сражались друг с другом за право составить список и ожесточенно спорили, чей вариант сработает быстрее. Они были глупы и наивны, но отказывались себе в этом признаваться. В какую бы игру ни играл Левиафан, Он разбил их, словно Джозеф Блекберн^[95] – сопляка, впервые взявшего в руки шахматы и пытающегося понять, отчего конь ходит таким странным манером.

Они начали с метода «отрицательного блага», как самого простого и очевидного. Монета считает себя потраченной в тот момент, когда обменивается на жизненные блага? Великолепно. Проверим, как укреплен обратный контур... Они нашли в Клифе опустившегося моряка, который согласился за щедрую плату в один соверен треснуть Уэлча кулаком в лицо. Должно быть, тот в прошлом занимался боксом, поскольку удар вышел отменный, почти профессиональный, едва не своротивший бедняге челюсть. Вот только соверен вернулся почти сразу же. Возможно, он чересчур просто устроен, решил Лэйд, пытаясь не выдать разочарования. Он не судит о том, что именно приобретается, для него имеет важность лишь то, что расчет был произведен, – и это приводит к срабатыванию проклятья...

Они попытались купить имущество, чьи свойства невозможно обозначить. Доппельгангер размышлял несколько часов, но все же составил контракт, который мог бы составить Безумный Шляпник, если бы подался в юристы, и который наверняка привел бы в восторг Королевский суд в Лондоне. Этот контракт состоял из экивоков, недосказанностей, злонамеренных умолчаний, нелепых терминов и оговорок столь густо, что его можно было прочесть дюжину раз – и все равно не понять, что именно по нему приобретено. Иной раз казалось, это что-то живое, напоминающее корову, другой – что это фабрика, или корабль, или бушель старой капусты... Договор был составлен филигранно, однако не помог – злосчастный соверен вернулся в карман почти мгновенно после того, как был уплачен.

Они попытались разыграть многообещающую схему с эмиссией, Уэлч выписал самому себе вексель стоимостью один соверен, который попытался погасить монетой, но и тут не снискали успеха. Левиафан определенно предусмотрел подобные ухищрения, монета вернулась безошибочно, точно письмо в поджидающий почтовый ящик.

Кажется, тогда они и начали понимать, что ситуация куда сложнее, чем выглядела поначалу.

В Айронглоу они отыскали банк, находящийся на последнем издыхании, и положили соверен на его счет. Через два дня банк в самом деле скончался, но монета вернулась еще раньше, не дожидаясь, когда приставы в сопровождении полисмена явятся, чтобы опечатать сейфы и провести все предусмотренные законом процедуры.

Они испробовали обмен. Возможно, удастся запутать Его Величество Левиафана, если перевести злосчастный соверен в иные валюты, имеющие хождение на территории Нового Бангора. Но и этот способ не принес им ничего, кроме разочарования. Под наблюдением Лэйда Уэлч менял соверен на швейцарские марки, итальянские лиры, датские кроны, испанские песеты, нидерландские гульдены и румынские леи – смертоносный кусочек золота возвращался как ни в чем не бывало. Отчаявшись, они использовали даже египетские пиастры, французские колониальные франки и бразильские мильрейсы – но с тем же успехом могли бы обменять его на раковины или акульи зубы, имеющие хождение среди полли.

Попытка продать соверен на аукционе как нумизматическую диковинку тоже казалась здравой, но не увенчалась успехом. Вне зависимости от того, сколько за него удавалось выручить, проклятый золотой кругляк неизменно возвращался в карман Уэлча.

В какой-то момент они дошли до того, что вознамерились принести монету в дар Девяти Неведомым – рискованный фокус, который Лэйд разрабатывал самолично, не доверив даже Доппельгангеру. Затея была неплоха, хоть безусловно опасна: он стер колени, вырисовывая на земле сложные узоры полинезийских рун, и сжег дюжину черных свечей из воска, смешанного с разными дрянными добавками. Судя по едва ощутимым эманациям, Девять Неведомых не проявили никакого интереса к этому дару. Некоторые из них испытывали слабость к золоту, но, видно, даже они чувствовали, кто за этим стоит.

Уэлч попытался выкупить чужой долг по векселю – монета вернулась.

Уэлч расколотил фонарь в Майринке и уплатил при помощи соверена штраф – монета вернулась.

Уэлч уплатил фискальному двору налог за несуществующий выигрыш – монета вернулась.

Уэлч подбросил ее на место преступления, чтобы ее конфисковали как улику, – монета вернулась...

Она возвращалась из раза в раз, как настойчивый убийца. Равнодушная к ухищрениям, юридическим препонам и логическим казусам, она являлась к Уэлчу с неумолимостью рока, словно была привязана к нему прочнейшим канатом. Каждый раз, обнаружив ее в кармане, он не выкрикивал проклятий, не ругался сквозь зубы, не вскрикивал, лишь улыбался бесцветной улыбкой висельника. И Лэйд ощущал глухое отчаяние, понимая, что ничем не может помочь. Монета пожирала бедолагу заживо. За те четыре дня, что они провели в бесплодных попытках, тот начал заметно хромать, а кожа еще гуще покрылась морщинами. Возможно, у него не было двух недель в запасе. Возможно, речь шла о считаных днях...

– Хе макареру таухито хаехаеа пера и те тохора хина!..

– «Драная седым кашалотом старая...» Черт, довольно уже! – Доппельгангер раздраженно взъерошил призрачные, похожие на водоросли волосы. – Мы сами виноваты, старина, – слишком поздно спохватились. Уселись за стол метать карты, прежде чем прочитали правила игры, в которую играем.

– В таком случае самое время задуть свечи, разбить канделябром окно и смываться к черту, – отозвался Лэйд со злостью, – потому что счет определенно не в нашу пользу!

Череда неудач высосала из него больше сил, чем он поначалу думал. По телу разлилось болезненное онемение, легкие бесцельно работали, насыщая тело вместо воздуха какой-то застоявшейся дрянью, от которой усталость накатывала еще больше. Эти четыре дня вымотали его больше, чем прежде – многодневная охота в джунглях или утомительное, до седьмого пота, штудирование кроссарианских формул. Он думал, это будет нехлопотное дельце на пару вечеров, которое позволит разогнать застоявшуюся кровь в ожидании, пока Доппельгангер разберется с шифром. Ну ладно, может, он заодно намеревался преподать двойнику небольшой урок, просто чтобы тот не задирал нос. Продемонстрировать, что Лэйд Лайвстоун за двадцать пять лет уж как-то привык справляться со своей работой без няньки. Но вот – не рассчитал сил, поплыл и теперь похож на тигра, увязшего в болоте.

Отчаянно ноет потяжелевшая голова, а грудь словно разъедает пустотой.

Может, выкурить немного рыбьей чешуи?.. Нет, не стоит. Сейчас ему нужна ясная голова, а не прохладные рыбьи грезы. Блуждающий по кабинету взгляд наткнулся на тарелку с давно остывшим бифштексом и бутылку портера. Это оставила Сэнди, когда уходила из лавки, вспомнил он, часа три тому назад. Она беспокоится за меня, бедняжка, хоть и не знает, какими вещами занят ее патрон. Думает, что я убиваюсь по поводу сои и сахарного тростника.

Дьявол.

Холодного бифштекса не хотелось, портера тоже. Даже если он съест жареного поросенка целиком и выпьет бочонок пива, едва ли это уймет то чувство пустоты, что воцарилось у него в груди. По счастью, среди прочей снеди милосердная Сэнди оставила яблоко. Лэйд взял его, но вместо того, чтобы откусить, принялся катать в ладонях, как мяч, – это успокаивало.

– Мы совершили ошибку, когда взялись за это дело, – апатично заметил Доппельгангер, наблюдая за ним из кресла, – и это досаднее всего. Позволили нашим глазам убедить нас в том, что они видят. А это опасно, когда имеешь дело с Левиафаном, древнее чудовище обожает иллюзии, что чертов фокусник. Все дело в том, что этот соверен – вовсе не соверен.

– А что тогда? – вяло спросил Лэйд.

– Это контракт, – серьезно произнес двойник, глядя ему в глаза, – нерасторжимый контракт, который будет иметь силу до тех пор, пока является значимым в глазах окружающих.

– Это значит...

– Да. Пока на острове остается хотя бы один человек, считающий эту дьявольскую монету хоть какой-нибудь ценностью, пока за него будут давать хоть что-то, пусть даже осколок зеркальца или кусок сахару, Уэлч будет обречен.

– Но это нелепо, – запротестовал Лэйд, сжимая яблоко в ладонях, – это же чертов королевский соверен! Разумеется, он всегда будет иметь ценность! В этом вся суть денег!

– То-то и оно, – невесело согласился Доппельгангер. – Многие вещи имеют свойство со временем терять в цене, это в их природе. Художник вышел из моды, на его полотнах облезла краска, и картину, украшавшую вашу гостиную на протяжении десяти лет, которую вы когда-то с трудом купили за пять фунтов, можно сбыть разве что в трактир за шиллинг и пять пенни. Роскошный костюм, который обошелся вам когда-то в изрядную сумму, спустя годы потянет на пару медяшек – даже если он не превратился в рубище, то безапелляционно вышел из моды. Но только не соверен. Золото не стареет, увы. Королевский соверен всегда будет стоить двадцать шиллингов, что с ним ни сделай.

– Уэлч в ужасной ситуации.

– Похоже на то.

Не сделав ни одного укуса, Лэйд положил яблоко на стол.

– Мы не в силах уменьшить его стоимость и на один пенни, даже если выкрадем самого лорда-казначея из резиденции на Даунинг-стрит. Это же чертов соверен!

– Я знаю, – удрученно кивнул Доппельгангер.

Даже всесильный мистер Хиггс не мог дать ответ. Сколько бы раз Лэйд ни открывал книгу, его взгляд натыкался на рецепт пирогов с ревенем, сливочного пудинга и французской горчицы. Они, может, и были хороши, но в сложившейся ситуации не могли принести никакой пользы. Едва ли злосчастный соверен потеряет дьявольскую силу, если утопить его в целом галлоне французской горчицы. Раз уж не сработала царская водка...

Пытаясь настроиться на жизнеутверждающий лад, Лэйд прошелся по лавке. Обычно это успокаивало – он ощущал себя капитаном, ходящим по палубе собственного корабля, небольшого, но уютного и знакомого до последнего гвоздя. Этот корабль преодолел многие шторма за последние годы, но сейчас оказался в полосе мертвого штиля. Паруса бессильно обвисли, такелаж недвижим, и капитан в силах лишь бесцельно ходить по палубе, ощущая свою полную беспомощность.

Уэлч понадеялся на него.

Явился к нему, считая Бангорского Тигра своей последней надеждой. Быть может, отдал в его распоряжение последние дни своей жизни. Лэйд отчетливо помнил его потухший взгляд. И вот...

Опустевшая, впитавшая в себя чересчур много мрачных мыслей, бакалейная лавка не могла приглушить чувство сосущей пустоты в груди, которое делалось все сильнее в последнее время. Даром Лэйд ходил по ней, прикасаясь рукой то к мешкам с мукой, то к пыльным ларям, будто пытаясь вобрать в себя их вес, он сам себе казался истончающимся воздушным шаром, норовящим оторваться от земли. Того и гляди взмоешь вверх, как печально известный «Граф Дерби», сгоревший в небе над Новым Бангором много лет тому назад...

Немузыкально насвистывая под нос арию тореадора из «Кармен» – Лэйд слышал, как скрипит зубами Доппельгангер, – он прошелся вдоль прилавков. Разумеется, стоило хозяину на несколько дней отстраниться от дел, как в лавке тотчас воцарилась кутерьма. Не та, которой пугал злокозненный Левиафан, но все же достаточно отчетливая и досаждающая.

Некоторые сундуки остались распахнутыми, склянки со специями оказались расставлены не в том порядке, а мешок крупнозернистого рангуна^[96] прохудился – под башмаками хрустел рис. Вот что бывает, стоит капитану на несколько дней запереться в своей каюте, обдумывая курс, бросив корабль на других, с горечью подумал Лэйд. Не успеешь оглянуться, как здесь воцарится разруха и хаос, а лавка превратится в притон рыбоедов или чего похуже...

– Диоген! – крикнул он. – Возьми метлу и уберись!

Никакого ответа. Автоматон завозился в чулане, чем-то погремев, но даже не вышел. Он тоже, с тяжелым сердцем подумал Лэйд. Он тоже ощущает тот упадок, который воцарился вокруг, и начинает отлынивать от своих обязанностей, точно разболтанный матрос, чувствующий слабость капитана. С каждым днем он все неохотнее выполняет мои приказы, а часто и вовсе норовит пропустить их мимо ушей. Раньше он никогда себе подобного не позволял.

– Дигги, жестяной разбойник! – рявкнул он во все горло. – Живо уберись, пока я не продал тебя Скару Торвальдсону на запчасти!

В этот раз к нему присоединился и Доппельгангер, так что крик вышел достаточно звучный. Испуганный Диоген вывалился из своей каморки, дребезжа:

– Ах, герцогиня, не извольте гневаться, я не позволяла этому джентльмену ничего сверх того, что полагается в приличном обществе!

Жестяной растяпа... Лэйд лишь покачал головой, не чувствуя в себе достаточно сил для настоящей гневной тирады.

– Возможно, еще есть шанс, – произнес он, пытаясь нарочитой бодростью голоса вернуть себе былую уверенность, – послушай. Мы создадим благотворительный фонд, куда Уэлч от своего лица внесет проклятый соверен в качестве части уставного взноса. Потом создадим поддельную личность, существующую лишь на бумаге, скажем, его брата, который обратится в суд со взысканием и...

Доппельгангер молча наблюдал за ним с насмешливым выражением на лице.

– Черт... – не договорив, Лэйд устало махнул рукой. – Ты прав, старина, это все ерунда.

Его взгляд, блуждавший по лавке, наткнулся на никелированный кассовый аппарат. Прежде радовавший сердце трелями и звоном, он выглядел осиротевшим и покинутым, как позабытая игрушка. Это потому, что здесь нет Сэнди, с упавшим сердцем подумал Лэйд. Последние несколько дней он отпускал ее на три часа раньше, и – странное дело! – она впервые подчинялась ему без возражений. Словно сама была рада покинуть рабочее место.

Она больше не щебетала, раскладывая товар, не тормошила, отправляя на прогулку, чтобы он не засиживался в кабинете, не меняла украдкой, смеху ради, ярлыки на ящиках... Если Лэйду приходилось окликнуть ее, часто отзывалась с опозданием или вовсе пропускала его слова мимо ушей, как и Диоген.

Я так и не успел объясниться с ней, подумал Лэйд, ощущая тяжелую вялость во всем теле. Строил планы, собирался с духом, тянул – да так и не сказал. Не пригласил ее в ресторан, не выложил то, что гнетет меня многие годы. Сперва завертелся с делами – злосчастная шкатулка, герр Вайцзеккер, этот никчемный шпик со своими смешными планами, потом бедолага Уэлч... Не хотел тяготить ее своими заботами, все чего-то ожидал, и вот... Быть может, она тоже отстраняется, чувствуя его душевный упадок? Или, того хуже, помышляет о бегстве с корабля?..

– Выше нос, тигр! – Доппельгангер неожиданно фамильярно подмигнул ему. – Наша мисс Прайс – штучка что надо, а? Она не покинет эту лоханку, даже если ты начнешь палить из револьвера у нее над головой.

Лэйд ощутил, что его озябшие щеки испускают некоторую теплоту.

– Я... Черт! Неужели так легко догадаться, о чем я думаю?

– Я ведь тоже в некотором смысле Лэйд Лайвстоун, – мягко напомнил двойник, – мы с тобой думаем одинаково. И знаешь что? Ты зря терзаешь себя такими мыслями.

– В последнее время она странно себя ведет, – пожаловался Лэйд. – Подолгу о чем-то думает, уставившись в пустоту, и лицо у нее такое, словно... Не знаю. Никогда прежде ее такой не видел.

– А еще она сделалась необычайно рассеянна в последнее время, не так ли? Вчера она едва было не отпустила миссис Анчоу какао-порошок вместо гватемальского кофе, мало того, за эту неделю трижды ошибалась, отсчитывая сдачу!

– Да, я тоже обратил на это внимание. Кроме того, она убрала все зеркала из лавки, верно, собиралась почистить и позабыла. Это не лезет ни в какие ворота. Уж с ней-то что творится, хотел бы я знать?

К его удивлению, Доппельгангер рассмеялся.

– Иначе и быть не может. Юные дамы часто совершают чудачества такого рода, когда влюблены.

– Что-о-о?

Лэйд ощутил, как пустота, укоренившаяся в груди, наполняется тревожно пульсирующим теплом.

– Ты сказал – влюблена? Она влюблена?

Доппельгангер хохотнул.

– Ну конечно. Ты так впился в дело Уэлча, что не замечаешь того, что происходит у тебя под носом, старик. Оглянись! Она больше не читает «Черную стрелу» и «Приключения Робинзона Крузо». По всей лавке в тайниках разложены «Дочь сквайра», «Дора Торн», «Тайна леди Одли» и прочее бульварное чтиво, которое фунтами поглощают юные девушки, когда сгорают от страсти. – Двойник взял яблоко и, обнюхав его, с удовольствием откусил кусок. – Она сменила духи, наконец. Наверняка и зеркала нарочно куда-то припрятала. Женщины, охваченные любовью, болезненно относятся к своей внешности, ты же знаешь. Я наблюдаю за ней несколько дней и нахожу все больше и больше признаков.

– Но... Я... – Лэйд в сердцах треснул кулаком о прилавок. Удар получился приглушенный, слабый, несмотря на то, что он вложил в него порядочно сил. – В кого она влюблена, хотел бы я знать? Этот подлец бывал в моей лавке? Клянусь, я сломаю ему шею, как гнилую морковку! Или это... Черт, это констебль Кроуфорд? То-то она сразу воодушевилась, едва он прибыл. Его синие глаза, манеры... Сменила духи, говоришь? Этот слизняк что, подкатывал к ней? Клянусь Левиафаном, я...

– Черт! Лэйд, баранья ты голова! Да ведь она влюблена в тебя. В тебя!

Пустоты в груди сделалось так много, что на какой-то миг стало трудно дышать, Лэйд сорвал с шеи галстук и бросил его прочь.

– В ме... Что за вздор? Что ты несешь? Это...

– Это очевидно каждому, кому не запорошило глаза крахмалом, – проворчал двойник, откладывая яблоко, – она влюблена в тебя не первый год. Или, по-твоему, симпатичная девица будет просто так торчать целыми днями в бакалейной лавке, бесцельно тратя годы своей цветущей юности и дыша пылью? У нее до сих пор нет ни жениха, ни кавалера, ты заметил?

– Я думал, это из-за меня... Из-за того существа, которое я заточил в ней, – упавшим голосом сказал Лэйд, – Полуночная Сука отравляет ей жизнь, потчуя кошмарами, поэтому она и не решается связать себя с кем-то...

– Она уже связала себя с кем-то. С тобой, толстокожий ты олух!

– Но в последнее время она старается не задерживаться в лавке и сразу уходит, едва только я ее отпускаю...

– Иначе и быть не может! Она смущена. Она в растерянности. Ты так долго изучал чудовищ и проклятые чудеса Нового Бангора, что совсем не занимался изучением женского пола. Подобная противоречивость весьма в их духе!

– Но я...

– Немолод? Небогат? Ерунда, – двойник сделал легкомысленный жест рукой, – ты же знаешь, она выше этого. Наша мисс Прайс – мудрая крошка. Ей нужен опытный, уверенный в себе мужчина, зрелый и выдержанный. Не легкомысленный фигляр и не хлыщ. Ей нужен джентльмен. Как ты.

– Значит, ты говоришь...

Доппельгангер убежденно кивнул.

– Да. Она собирается с духом, чтобы признаться тебе в своих чувствах, раз уж ты сам медлишь, как последний болван, оттягивая этот момент. И, думаю, ты будешь рад ответить ей взаимностью.

– Я... Господи! – Лэйд ощутил блаженный трепет в груди, от которого проклятая пустота, треснув, вроде бы утратила на миг свою губительную силу. – Да конечно! Конечно! Я... Я даже не знаю, что сказать!

– Скажи, что чертовски рад, болван, – проворчал Доппельгангер, – и выпей за меня стаканчик. Кроме того, у меня есть еще одна добрая новость.

– Да? – спросил Лэйд рассеянно. – Какая?

– Ты ведь не думаешь упасть в обморок или сделать еще что-нибудь в этом духе?

Лэйд слабо улыбнулся.

– Нет. Не думаю. А что?

– Взгляни за окно.

– Ну?

Доппельгангер страдальчески поморщился.

– Господи, почему я не стал двойником Торвальдсона или, скажем, доктора Фарлоу?.. Эти газовые фонари на Хейвуд-стрит, о чем они тебе говорят?

Лэйд уставился на пять оранжевых звезд, ровно горящих в ночи. До него не сразу дошел смысл вопроса, зато, когда дошел, пришлось стиснуть зубы.

– Они... Они не мигают!

– Верно. Передача, кто бы ее ни вел, прекращена. Как знать, может, зловещая кутерьма, которую нам пообещал Его Величество Левиафан, откладывается, а? Не беспокойся, я все равно закончу с кодом. Но не раньше, чем мисс Прайс изъявит желание сделаться миссис Лайвстоун. И не раньше, чем мы спасем этого никчемного любителя дармовщинки, что падок на золотые монеты. Кстати, насчет него...

– Да?

На лице у Доппельгангера появилось странное выражение. На миг оно даже показалось Лэйду не таким призрачным, как обычно. Белесым, будто перепачканным мукой, но вполне материальным.

– Кажется, я знаю, как нам решить эту задачку. Есть одна мыслишка... Да не скачи ты, как козленок, по кабинету, сядь в кресло! Кхм... Ты помнишь ту нелепую историю, которую старикашка Маккензи рассказывал в «Глупой утке»? Про «акции Сазерленда»?

– Ну?

– Я думаю, в ней кое-что есть...

* * *

– Акции? – изумился Уэлч, глядя на Лэйда недоверчиво и устало. – Вы сказали – акции?

За последние четыре дня он изменился, и не в лучшую сторону. К старческой хромоте добавилась тяжелая одышка, как у семидесятилетних джентльменов, лицо потускнело еще больше, а морщины сделались тяжелыми и болезненными. В левом глазу воцарилась легкая дымка – зловещий признак приближающейся катаракты. Главное, чтобы его рассудок не пострадал, подумал Лэйд не без опаски, рассудок – главное оружие против Левиафана. Если окажется, что он поврежден, тронут старческим распадом, медленно разъединяющим звенья, дело гиблое...

Но его опасения были напрасны.

Уэлч долго устраивался в кресле, вытягивая скрипящие старческие ноги, кашлял, сморкался, хрипел, но, когда заговорил, сделалось ясно, что рассудок его не пострадал и не утянут в трясину старческого слабоумия, мыслит он вполне ясно.

– Вы сказали – акции?

– Совершенно верно. Мы... Я придумал этот план вчера вечером и думаю, у него есть шанс на успех. Существо, вручившее вам эту проклятую монету, кажется, очень любит парадоксы? Что ж, мы ответим нашим собственным парадоксом, и весьма изящным.

Уэлч беспомощно развел руками с распухшими от подагры суставами.

– Я ни черта не смыслю в акциях. Я торгую газетами!

– И то, и другое можно назвать ценными бумагами, – ухмыльнулся Доппельгангер. – Но если приспичит в туалет или, скажем, понадобится завернуть большой кусок мяса, я бы больше доверял газетам!

Лэйд украдкой показал ему большой палец.

– Вам и не требуется разбираться, мистер Уэлч. Мы... Я уже разработал план действий и состряпал необходимые бумаги. Глядите, вот формы – я уже их заполнил, надо лишь отнести в брокерскую контору «Ходжсон и сын», что на Морсби-стрит, в Майринке. Вот эмиссионное заявление о выпуске акций в обращение. Обычно выпуск акций – хлопотное дело и занимает по меньшей мере недели три – все эти страховки, проверки, реестры... Но мы с вами в несколько стесненных обстоятельствах, верно? По счастью, «Ходжсон и сын» у меня в долгу. Пару лет назад я избавил их от одного затейливого проклятья, в противном случае компания ныне называлась бы просто «Ходжсон». Кажется, пришел день уплаты по векселю – Бангорский Тигр попросит об ответной услуге с их стороны, и знаете что? Они будут счастливы нам ее оказать!

– Я все еще не понимаю, о чем вы, – устало обронил Уэлч, – мне осталось жить, быть может, не больше недели, а вы подбиваете меня взяться за торговлю акциями? Не понимаю!

– Может, поймете, если я скажу, сколько именно акций вы собираетесь выпустить. Не тысячу, не две. Ровно двести сорок.

Уэлч задумался, кусая палец.

– Ах, вот вы к чему^[97]...

– Мы назовем их «Ординарные акции „Древняя монета“». Громкое безвкусное название вроде тех, что так любят современные нувориши и мошенники. Номинальная цена – один пенс. Таких акций, по пенни за штуку, пруд пруди на рынке. Их называют «грошовыми акциями» или «вонючими щенками». Девяносто пять процентов из них сгорают в первый же год, обращаясь в пепел, но так уж устроен человек, что ему непременно надо получить зримое подтверждение богатства, если не в виде золота, то хотя бы в виде кипы никчемных листков, годных разве что на растопку печи. Каждый сапожник, сумевший сколотить сколько-нибудь достаточное состояние, норовит обратить свои труды в бумагу, словно не знает, до чего это ненадежный и капризный материал. Нет уж, сэр, как по мне, единственное, чему честный британец может безоговорочно доверять, так это золото!

Уэлч опасливо втянул голову в плечи.

– Я не очень-то разбираюсь в таких делах, но мне казалось, раз есть акции, значит, должно быть имущество, которым они обеспечены, разве не так?

Лэйд машинально размял пальцы. Ожидая Уэлча, он целое утро писал деловые письма для поставщиков и только сейчас обнаружил, до чего затекла рука. Черт возьми, а когда-то он мог скрипеть пером целый день напролет, почти не давая себе передышек...

Ты и сам немолод, тигр, подумал он, щелкая суставами. У тебя нет проклятой монеты, но этот остров двадцать пять лет пил из тебя силы и, кажется, в конце концов добился своего.

Код, который невозможно расшифровать, сулящий вселенскую кутерьму.

Зловещее проклятье Бредбедла, занозой засевшее в памяти.

Пепел Торпа, до сих пор иной раз похрустывающий под ногами, сколько ни подметай пол в кабинете.

Сэнди, с которой он так и не успел толком ни объясниться, ни поговорить...

Все это подтачивает силы. А тут еще скверный сон и это особенно донимающее в последнее время чувство сосущей пустоты, поселившееся в груди... Это все нервическое, конечно. Угнетенное подсознание, измученное чувством беспомощности перед Ним, просто мстит ему, Лэйду Лайвстоуну. Но оно пройдет. Стоит тебе вспомнить старое и хорошенько дернуть старое чудовище за усы, как оно улетучится без следа.

Лэйд усмехнулся.

– Имущество? Оно у вас в кармане, приятель! Ваши акции неспроста будут именоваться «Акции Древней монеты». Имущество, которое их обеспечивает, – старая монета в виде соверена королевской чеканки, выпущенного в тысяча восемьсот семнадцатом году в период правления Георга Третьего. Скажем, найденная при раскопках. В глазах обычного обывателя цена ей – один фунт стерлингов, либо же двадцать шиллингов, либо четыре кроны, либо восемь полукрон, либо десять флоринов, либо двести сорок пенсов. Однако корона, по счастью, позволяет своим подданным выпускать любые обеспеченные акции по их усмотрению!

Двадцатичетырехлетний старик уважительно склонил голову.

– Говорите со знанием дела. Приходилось вести дела на бирже?

Лэйд яростно вскинул голову.

– Я не доверяю человеку, чей костюм стоит дороже трех фунтов стерлингов! Скорее Новый Бангор утонет, как Атлантида, чем Лэйд Лайвстоун станет вести дела с этой публикой! Я презираю всех дельцов от мала до велика, все их штучки, уловки и бумажки. А также все их конторы, пропахшие одеколоном и лаком для волос, служащие лишь для того, чтобы разорять и пускать по ветру честных людей! Но у нас с вами особая ситуация, и то, что общество в последнее время буквально помешано на ценных бумагах, сыграет нам на руку.

– Каким образом, если не секрет?

– О, все очень просто. Мы обратим ваш проклятый дар в акции. Двести сорок новеньких акций, отпечатанных на превосходной бумаге, с подписями и печатями, каждая ценой в пенни. Вы подпишете те бумаги, что мы... я для вас составил, потом шлепнете монетой в брокерской конторе – и можете отправляться играть в кегли и пить сотерн, на этом ваша роль окончена. Дальше наши крошки начинают свой собственный путь.

– Вы намереваетесь обратить монету в акции, а акции выпустить на рынок, я правильно понял?

– Совершенно верно. Отправим их в самостоятельное плавание.

– Кажется, вы сказали, что «грошовые акции» часто гибнут?

– На языке разбойников в шелковых галстуках это называется «теряют ликвидность», – пояснил Лэйд, – все верно. Некоторые кусочки бумаги, порхающие в причудливых струях финансовых ветров, поднимаются до небес, но только те, которым заботливо дуют вослед. Прочие почти всегда кончают тем, что падают наземь, и неважно, какие печати и подписи на них стоят. Даю гарантию Бангорского Тигра, ваши акции превратятся в труху не позднее сентября. Но нам этого недостаточно – вы просто не дотянете до сентября. Поэтому, едва только акции окажутся выброшены на рынок, мы... я приступлю к работе. Во-первых, использую все свое влияние на «Ходжсон и сын», чтобы подтолкнуть их в правильном направлении. Во-вторых, постараюсь подкинуть пару словечек по тем каналам, с помощью которых денежные мешки острова сообщаются друг с другом. Сами знаете, как это делается. Пару грязных слушков здесь, намек-другой там... Уверен, уже очень скоро мне удастся поколебать курс ваших акций самым явственным образом. Удивлены?

– Немного, – признался Уэлч, – никогда бы не подумал, что лавочник с Хейвуд-стрит может дирижировать биржей, точно собственным оркестром!

Лэйд поморщился.

– Все гораздо проще. В прошлом мне доводилось оказывать кое-какие услуги жрецам Тучного Барона. И, конечно, я говорю не о корнишонах со скидкой и не о чае. Тучный Барон – это прозвище Монзессера, одного из девяти кроссарианских божеств-губернаторов Нового Бангора. Того, что покровительствует торговцам и негоциантам.

– Услуги? – Доппельгангер, изнывающий над кодом, фыркнул. – Да брось, Чабб, не пытайся скрыть когти за лайковыми перчатками! Cкажи ему правду! Ты застукал парочку бонз Тучного Барона на том, что они прибрали к рукам предназначавшиеся ему пожертвования, и с тех пор шантажируешь несчастных!

Лэйд лишь поморщился. Доппельгангер сегодня пребывал не в лучшем настроении. Встречая сложную задачу, он прикипал к ней намертво, но едва лишь она была разрешена, впадал в апатию, которая могла длиться весь день. Лэйд лишь бросил в его сторону строгий взгляд.

Уэлч начал беспокойно потирать руки.

– И... что произойдет?

– Я разорю вас, мистер Уэлч, – торжествующе усмехнулся Лэйд, – я не шучу. Я наброшусь на ваши акции так, словно это корабли испанской Армады, идущие к английским берегам. Я буду распускать слухи, столь чудовищные, что даже разбойники в шелковых галстуках, отличающиеся вкусом и разборчивостью голодных гиен, начнут брезгливо отворачиваться от этих бумажек. О том, что акции «тухлые», что выпустивший их вендор пребывает под судом и очень скоро окажется на каторге по обвинению в мошенничестве. О том, что никакой Древней монеты, под залог которой выпущены бумажки, не существует в природе. О том, что вся эта дурно пахнущая история связана с Канцелярией. Вы даже не представляете, до чего легко накачивать слухами подобный пузырь. Бьюсь об заклад, к вечеру того же дня ваши новенькие акции, имеющие номинал по пенсу, будут стоить уже самое большее ноль девять. На следующий день за них будут давать самое большее ноль семь. Через два дня они уже будут стоить одну десятую своего номинала. А через три они будут смердеть так отчетливо, что во всем Новом Бангоре вы не сможете отыскать брокера достаточно отважного, чтобы взять их в руки без помощи кочерги и толстых перчаток!

Уэлч удовлетворенно кивал, слушая его. На его лице блуждала рассеянная старческая улыбка.

– Кажется, я понимаю, что вы задумали.

– Парадокс! – провозгласил Лэйд. – Монета остается у вас в кармане, но в то же время она разделена на двести сорок частей, и все эти части неуклонно теряют в цене. Ах, эти жалкие бумажки так легко превращаются в пепел... Одна десятая пенни, одна двадцатая пенни, одна сотая... В какой-то момент вам потребуется мощный арифмометр, чтобы определить количество нулей в их стоимости, и знаете что?

– Что?

– Нельзя бесконечно разбавлять муку мелом, я говорю это вам, как опытный бакалейщик. В один прекрасный день их исключат из котировок, а в брокерских книгах появится отметка «л/с» – «лишенные стоимости». Ваш драгоценный соверен окончательно и бесповоротно станет равен нулю и сгинет в биржевой пучине. Полагаю, после этого он просто-напросто исчезнет. Растворится у вас в кармане.

– А если нет? – с беспокойством спросил Уэлч, ощупывая подкладку пиджака.

– Даже если физически он не исчезнет, не беда, он уже не сможет причинить вам вреда. Он обнулен. Выведен из игры. Лишен силы. Я не обещаю, что вы вернете себе свою молодость, но, по крайней мере, время вновь начнет течь для вас в обычном темпе и...

Уэлч, расчувствовавшись, перегнулся через стол и стиснул Лэйда в объятьях. Это были объятья старика с тонкими хрупкими костями, но избыток искренности вполне заменял недостаток силы.

– Спасибо вам, мистер Лайвстоун. Несмотря на то, что у вас облик лавочника, теперь я вижу, что в вашей груди бьется благородное тигриное сердце. Спасибо!

Лэйд осторожно прижал к себе старика, похлопывая его по немощным плечам, однако не ощутил облегчения. Сосущее чувство пустоты в груди не отступало. Тревожно пульсировало, будто бы пытаясь распространиться на все области тела, чтобы и их затянуть липкой холодной пустотой.

Это пройдет, сказал он сам себе. Пройдет, едва только я закончу с этим делом.

– Ерунда, – преувеличенно бодрым тоном отозвался он, – не стоит благодарностей. Давайте-ка я вызову кеб и мы с вами отправимся на Морсби-стрит.

Лэйд так решительно двинулся к выходу из лавки, что совсем позабыл про невидимую веревку, связывавшую их с Доппельгангером, – веревку длиной двадцать пять футов и три дюйма. Двойник, чертыхаясь, вылетел из кресла, в котором с комфортом устроился, едва не растянувшись на полу. Несмотря на призрачную природу, подчас он двигался весьма по-человечески.

– Чтоб тебя, Чабб! – буркнул он. – Так ли уж обязательно пускаться с места в галоп?

– Прости, – пробормотал Лэйд, прикрыв ладонью рот, чтоб не смутить Уэлча, – твой план в самом деле весьма изящен, жду не дождусь возможности опробовать его в деле. Я ничего не забыл?

– Забыл, – немного смягчаясь, пробормотал Доппельгангер. – Во-первых, шляпу и трость. Не хочу, чтобы в Хукахука начали судачить, что почтенный Чабб выжил из ума и разгуливает по улице как дикарь. Во-вторых, письма. Можешь прихватить их с собой, чтобы бросить в почтовый ящик по пути.

Лэйд улыбнулся, нахлобучивая на голову котелок и беря в руки прогулочную трость. Только поглядите, какая нянька выискалась!.. Скоро он, чего доброго, будет напоминать про необходимость менять белье и чистить зубы!

На мгновенье ему даже захотелось взять призрачного двойника и стиснуть в объятьях. Ты ведь тоже Лэйд Лайвстоун, старина, подумал он, глядя на своего призрачного двойника, только твоя участь еще незавиднее моей. За свои блестящие идеи ты не получаешь даже благодарности. Всегда остаешься в тени, мой невидимый помощник, мой бесценный протеже. И что бы я делал без тебя?..

Лэйд сунул за пазуху толстую пачку конвертов.

– Вперед, мистер Уэлч! Думаю, уже к обеду мы закончим и сможем отметить дело в каком-нибудь ресторанчике в Айронглоу пудингом с почками и бутылочкой мадеры.

Уэлч ответил ему коротким поклоном:

– Охотно! Охотно! Я даже готов заплатить за обед! Как думаете, там принимают старые золотые соверены?

Посмеиваясь, они вышли за порог, пребывая в самом добром расположении духа.

* * *

Доппельгангер не подвел.

Поначалу Лэйд испытывал некоторую опаску касательно его плана – он был склонен доверять ценным бумагам и господам в хороших костюмах не больше, чем отродьям Левиафана. Однако план работал, и работал превосходным образом – он имел возможность убедиться в этом уже на следующий день, открыв за завтраком свежий номер «Серебряного рупора» на разделе биржевых новостей.

– «„Акции Древней монеты“ упали на шестнадцать процентов, – прочел он с удовлетворением, – и стоят уже не пенс за штуку, а восемьдесят четыре сотых пенса».

– Ужасно, – скорбно согласился Доппельгангер. – Кто бы мог подумать? Такие надежные бумаги, и вот пожалуйста...

Они многозначительно улыбнулись друг другу.

В четверг падение приостановилось, злосчастные акции потеряли лишь три пункта, зато в пятницу рухнули с таким оглушительным треском, какой может издать лишь джентльмен средних лет, скатившийся с лестницы, за один день потеряв сразу двадцать процентов своей стоимости. Лэйд вслушивался в этот треск с большим удовлетворением, точно в прекраснейшую из мелодий.

– Ноль целых шестьдесят семь сотых пенса! – провозгласил он. – Превосходно. Прошло всего пара дней, а мы уже потеряли в цене почти вдвое. Полагаю, совсем скоро в нашу лавку заявятся братья Барринг^[98], пытаясь выведать секрет успеха. Даже им не удавалось обрушить стоимость ценных бумаг столь резко!

– Наши труды приносят плоды, – подтвердил Доппельгангер, посмеиваясь. – Бьюсь об заклад, бумагомаракам Майринка не вытащить эти проклятые акции со дна, даже если они запрягутся всем скопом в хомут!

– Хорошо бы так, – согласился Лэйд.

Наилучшим подтверждением тому, что план действует, был сам Уэлч. Едва только акции начали свое падение, как в его облике произошла перемена, пусть не решительная, но весьма обнадеживающая. Старческие пигментные пятна, усеявшие его лоб, словно птичий помет, побледнели и начали исчезать, морщины уже не казались такими тяжелыми и основательными, даже зловещая катаракта, захватившая левый глаз, пошла на попятную. Он молодел, отыгрывая назад непрожитые годы своей жизни.

Лэйд с Доппельгангером нанесли еще несколько точно просчитанных ударов, призванных подорвать доверие публики к «Акциям Древней монеты». Ноль целых сорок семь сотых... Ноль целых тридцать восемь сотых... Курс двигался к нулевой отметке не очень стремительно, но стабильно, как уверенный в своих силах локомобиль. По расчетам Лэйда оставалось не более недели до того момента, когда злосчастные акции окончательно превратятся в пыль.

Левиафан решил, что добьется своего, соорудив никчемный парадокс с монетой? Лэйд с удовольствием представлял себе недоуменную морду чудовища, силящегося понять, что происходит. И каким образом Его парадокс оказался побит другим, куда более изящным и хитро устроенным. А уж там Доппельгангер расщелкает проклятый код и...

...И он наконец пригласит Сэнди Прайс на ужин.

Она, верно, и сама этого мучительно ждет. Почти перестала уделять внимание книгам, вместо этого стала грызть ногти, чего за ней прежде никогда не водилось. Похудела и немного осунулась – знать, села на какую-то новомодную диету, несмотря на все его увещевания. Все чаще глядит в пустоту – он стал ловить ее на том, что она застывает без движения, как статуя, а зрачки расширяются сверх меры. Ну конечно, она ждет. Ждет и волнуется, почему этот толстобокий увалень Лайвстоун медлит.

Лэйду вдруг захотелось услышать ее голос. Не тот, которым она предлагала корицу и консервированную баранину посетителям лавки, другой, смешливый и звонкий, знакомый ему не меньше, чем мелодия колокольчика над дверью.

– Что нынче пишут в газетах? – осведомился он, наполняя чаем вторую чашку. Пытаясь побороть ощущение пустоты, он завел привычку завтракать по два раза, но не ощущал себя сколько-нибудь тяжелее. Иногда ему казалось, что еда, оказавшись в животе, растворяется там, точно туман. – Не почитаете ли вслух, мисс Прайс? Мисс Прайс? Мисс Прайс... Сэнди!

– Ох, простите, Чабб. – Сэнди встрепенулась за кассой, быстро моргая, впопыхах надевая первую попавшуюся улыбку. – Я вас не заметила. Почему-то думала, что вы у себя в кабинете.

В последнее время это делается привычкой, подумал Лэйд, намазывая маслом кусок бисквита. Сэнди то и дело приходилось окликать, да еще по нескольку раз. Правду говорят, когда девушка влюблена, она делается до крайности рассеянной, но это уж как-то чересчур. Будь я проклят, если сегодня же не соберусь с духом и не приглашу куда-нибудь. Этот чертов спектакль всех нас сведет с ума!

Доппельгангер, сидящий в кабинете, послал ему вялый одобрительный жест.

– Вперед, тигр!

Сэнди расправила на коленях газету и откашлялась.

– Итак... Сегодня утром наша отважная полиция совершила облаву на логово рыбаков в Клифе, благодаря чему семерых из них удалось задержать на месте. Кроме того, пресечь в рыбные притоны острова поставку по меньшей мере семисот фунтов тунца и стерляди. Наши отважные полисмены исправно делают свою работу и будут награждены в соответствии с... Как думаете, Чабб, констебль Кроуфорд тоже участвовал в облаве?

– Что? В облаве? – Лэйд пренебрежительно фыркнул. – Кто бы его взял? Для этого нужда сила, норов. А у вашего Кроуфорда руки как тростинки.

– И вовсе не как тростинки! – возразила Сэнди, смутившись. – В юности он играл в теннис и крикет, кроме того...

– Кроме того, он хлюпик и слюнтяй, – буркнул Лэйд. – Вот увидите, не пройдет и недели, как он отчалит из Нового Бангора, обгоревший на солнце и мающийся желудком от здешней кухни. И поделом! Здесь, в Новом Бангоре, не пансион, нет, мисс! Здесь фронтир Британии в дикой Полинезии, здесь джентльмен должен уметь постоять за себя! Ну, читайте дальше.

– Фабрики Коппертауна наконец освоили производство нового красителя, именуемого кармином Калахоа. Данный краситель добывается из высушенных панцирей местного рачка cochinella pacifica, обитающего на прибрежных зарослях тамариндового мха. Панцири насекомых, будучи растерты в особых железных мельницах, образуют плотный пурпурно-алый порошок, который затем вымачивается в растворе винного камня и прогоняется через паровой экстрактор системы Гиббса. По заверениям инженеров, этот краситель практичен, недорог и удобен в быту... Ну, как по мне, это не самый красивый оттенок, – Сэнди поморщилась, – мне всегда казалось, синий цвет глубже и красивее...

– Хвала Медноликому! – без энтузиазма отозвался Лэйд, подбирая пальцем бисквитные крошки и украдкой подмигнув Доппельгангеру.

Тот отчего-то с утра был не в духе. Сидел за столом в кабинете, сгорбившись, и что-то бормотал себе под нос.

– Лэйд Лайвстоун, Лэйд Лайвстоун... Черт. Что-то не складывается. Не понимаю... Лэйд Лайвстоун...

Бедняга, посочувствовал ему Лэйд. Небось вновь пытается разобрать злосчастный шифр, напрягая все свои изощренные извилины. Не буду его отвлекать, пусть...

– Что-то еще, мисс Прайс?

– Городской совет по благоустройству сообщает, что на центральных улицах Майринка и Айронглоу начата установка новых гальванических фонарей производства Бирмингемского чугунолитейного завода «Хейнс и Кардифф». Каждый фонарь снабжен прочным чугунным основанием и будет служить источником яркого света в ночные часы. Господин Эллингтон, заведующий городскими коммунальными работами, выразил надежду, что это нововведение окажет «благотворное влияние на вечерние променады граждан», а также «внесет дополнительное чувство спокойствия и уверенности в общий облик улиц». Зажжение фонарей будет производиться ежедневно ровно в восемь часов вечера, под наблюдением специально назначенных городом работников. Испытания уже показали, что яркость новых ламп позволяет ясно различать даже мелкие детали на расстоянии более тридцати ярдов... Ну не знаю, Чабб, лично я всегда спокойнее себя ощущаю, если слышу неподалеку шаги полисмена. – Сэнди улыбнулась чему-то, но быстро спохватилась. – Ну, про фонари читать не интересно. Наверняка и результаты общественных слушаний по ирландскому вопросу вас тоже не сильно интересуют. А вот это... Ого!

– Что такое?

– Небывалая находка! Чудодейственная монета лечит все болезни! Магический соверен!

Лэйд ощутил, что крошки съеденного бисквита превращаются в подобие колючих морских мин, дрейфующих в желудке.

– Простите?..

Сэнди с готовностью зашелестела газетой.

– Ага... Так и знала, что вас это заинтересует. Итак... Не далее как вчера нашу тихую колонию потрясло открытие, которому ученые уже пророчат место в анналах науки, как необъяснимому и в высшей степени загадочному. На раскопках близ холма Каури рабочие-полинезийцы сделали странную находку – золотой соверен времен Георга Третьего. Эта монета, конечно, не может похвастать музейной редкостью, и нам оставалось бы лишь порадоваться за рабочих, получивших небольшую прибавку к жалованию, однако инженер, присутствовавший при земляных работах, обнаружил странность, которую впоследствии подтвердила аппаратура, – данная момента испускает излучение невыявленного спектра, вероятно эфирной природы. Это излучение благоприятно воздействует на человеческий организм, в кратчайшие сроки излечивая такие досаждающие обывателю болезни, как мигрень, слабость, головокружения, рахит, дифтерию, корь, коклюш, малярию, ревматизм, водянку, диарею и многие другие болезни. Все эти поразительные вещи сообщил нам читатель, пожелавший остаться неизвестным, но хорошо осведомленный о ходе исследований.

Лэйд ощутил горячую дрожь, поднимающуюся по позвоночнику. Ощущение пустоты, с которым он боролся в последнее время, вдруг навалилось с новой силой, грозя сокрушить его. Смять, разорвать на части. Это... Этого не может быть.

Пшеничные брови Сэнди дрогнули несколько раз – признак крайнего изумления.

– Ого, Чабб! Вы только послушайте... Никто не знает, какого рода чудеса старая монета приберегла про запас, как не знает и того, каким образом она будет пущена в ход. Однако пытливые читатели уже сейчас могут приобщиться к ней – как нам стало известно, на бирже Нового Бангора размещены «Акции Древней монеты», которые уже сейчас демонстрируют устойчивое...

– М-мисс Прайс, позвольте, пожалуйста, газету, – произнес Лэйд скрипнувшим, как еловая стружка, голосом, – б-благодарю.

Он попытался найти рубрику биржевых новостей, и это было нелегко – невесомые газетные листы словно налились свинцом. А может, это его пальцы, проникнутые ядовитой пустотой, сделались слабыми, как едва вылупившиеся цыплята.

– Листай, чтоб тебя! – нервно крикнул Доппельгангер, выглянувший из кабинета. – Черт побери, кто бы мог подумать... Какая нелепица... Монета-чудотворец... Кому только это могло прийти в...

Лэйд открыл газету на нужной странице и повел вниз палец, отыскивая знакомую строку. «Акции Дастера», «Акции Дуранго и Ко», «Акции Дарли и Дарли»... Черт, сколько их здесь! До какой поры, скажите на милость, люди будут падки на аккуратно нарезанную бумагу? Морок Левиафана, заставляющий их играть в игру, правила которой выдумываются на ходу, а очередность хода определяет случайность. Как это глупо, как нелепо, как...

Его ноготь уперся в «Акции Древней монеты».

Лэйд ощутил, как пустота ворочается внутри него, захлестывая, как злое море, ворвавшееся сквозь пробоину в борту корабля, захватывает все новые и новые отсеки. Предплечья, бедра, живот...

– Скажи мне, что глаза меня подводят... – пробормотал он.

Доппельгангер хищно оскалился.

– Не хочу тебя расстраивать, старина, но, кажется, мы только что пропустили хороший встречный хук, – процедил он. – Может, Его Величество Левиафан не любитель тонких фокусов, но боксирует Он все еще отменно!

– Скажи мне, что...

– Ни черта не подводят! «Акции Древней монеты» торгуются по три фунта шесть шиллингов за штуку. Это... двести тысяч процентов за один день... Чертова бульварная газетенка!

Они уставились друг на друга, не зная, что сказать. И Лэйд отчетливо ощутил общую мысль, которая передалась из одной головы в другую, точно радиоволна меж двух аппаратов Попова.

– Господи боже... – пробормотал он. – Что же стало с Уэлчем?

Заставив Сэнди испуганно вскрикнуть, он смял газету и выскочил из лавки, не захватив ни котелка, ни трости.

* * *

Домишко, в котором Уэлч снимал комнату, располагался на Лемер-стрит, что на западной оконечности Миддлдэка, Лэйд бывал у него раз или два, поэтому сносно помнил дорогу. Это расстояние можно было покрыть на кебе за каких-нибудь пять минут, но он был слишком возбужден, чтобы искать свободный экипаж. Разлившаяся по телу пустота жгла, как царская водка.

Бегущий шестидесятилетний джентльмен плотной комплекции – весьма удручающее, даже грустное зрелище, но в жестокосердном Хукахука, никогда не пытавшемся скрывать свой грубый нрав за напускными викторианскими приличиями, его импровизированный спринт вызвал лишь смешки, пересуды и недоуменные возгласы. Что ж, не так уж часто на Хейвуд-стрит можно увидеть, как почтенный Чабб, владелец «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», почетный член Хейвудского треста, улепетывает словно кролик...

Прохожие испуганно шарахались в сторону, и даже грузовые автоматоны, эти невозмутимые труженики, шествующие с тяжелой поклажей, предпочитали уступить ему дорогу. Иное дело – уличные мальчишки. Наделенные инстинктами фокстерьера, жадные до зрелищ, они охотно присоединились к погоне, образовав вокруг Лэйда не то охотничью свору, не то конвой, даже на бегу не прекращая обмениваться замечаниями, которые сами наверняка считали потрясающе остроумными:

– Внимание, внимание! «Корнуэльский товарный» прибывает на станцию с опозданием в три минуты! Отойдите от перрона!

– Единственный в мире скаковой бегемот! Каков аллюр!

– Йойкс! Йойкс^[99]! Подгоняйте собак, парни!

– Старик развел пары! Поберегись-ка! С дороги!

К счастью, на Уилкс-стрит они встретили дохлую лошадь, которую сочли более интересным и заслуживающим внимания зрелищем, так что к дому Уэлча Лэйд прибыл уже без свиты. Удивительно, но пробежка в две с половиной мили не вымотала его так, как он сам ожидал, – сердце, хоть и колотилось в ритме квикстепа, не норовило выпрыгнуть из груди. Он даже не выбился из дыхания. Возможно, это пустота облегчила мой вес, подумал он, судорожно нащупывая дверную ручку, еще немного, и я сделаюсь легким, как воздушный шарик...

Где-то сзади пыхтел Доппельгангер. Несмотря на свою нематериальную природу, он порядком отстал и тяжело дышал. Как это, в сущности, забавно – выдохшийся призрак... Впрочем, о том, что он отстанет, можно было не беспокоиться – невидимая веревка надежно держала его на привязи.

– Уэлч! – крикнул Лэйд, распахивая дверь. – Вы здесь? Уэлч!

Дом ответил ему тишиной. Это был дешевый двухэтажный домишко из числа тех, что во множестве произрастают на окраине Миддлдэка, похожие на замшелые булыжники. И комнаты внутри него были именно такими, какими представляются дешевые меблированные комнаты, сдающиеся за шесть шиллингов в неделю, – затхлые сырые коморки, пропитанные нездоровым мшистым запахом. Серый налет на стенах, на потолке, даже на полу, мебель, похожая на осклизлые кости каких-то вымерших морских гадов...

– Уэлч!

– Не надсади глотку, – буркнул запыхавшийся Доппельгангер, – он здесь. Вторая комната справа.

Комнатушка Уэлча мало чем отличалась от прочих. Разве что запах...

В своей лавке он старался не допускать такого запаха. Так пахнут испорченные продукты. Целая груда разлагающихся плодов, жадно пожираемых плесенью.

– Уэлч!

Он лежал на кровати, скорчившись, точно от холода. Лэйд мгновенно узнал этот костюм, некогда вполне приличный, но пришедший в совершеннейший упадок. Первым делом Уэлч купил новый, чесучовый, вспомнил он, но разыгралась какая-то страшная аллергия...

– Уэлч... – прошептал он, опасливо приближаясь к телу, уже зная, что увидит.

Ему приходилось наблюдать самые неприглядные картины. Людей, которых растерзали мышелюди-веспертиды, аргопельтеры или кинокефалы. Но Уэлч выглядел куда хуже. Он был человеком, которого растерзало само время.

Почерневшая кожа на лице напоминала заскорузлый полусгнивший ботинок, потрескавшийся и лопнувший во многих местах. Распахнутый в беззвучном крике рот – трухлявое дупло в старом дереве. Зубы – желтые пластинчатые грибы, вросшие в древесину. Глаза успели высохнуть, превратившись в крошечные кусочки сухой смолы, в которых уже невозможно было прочесть выражения. Но поза, в которой навеки окоченело древнее тело, была достаточно красноречива, чтобы понять – несчастный Уэлч умирал в муках, сознавая, что с ним происходит. Быть может, кричал, прежде чем его голосовые связки высохли и полопались, как бечевки. Может, звал на помощь. Бангорского Тигра, отважного воителя и защитника...

Доппельгангер нервно хихикнул:

– Похож на финик, пролежавший год в углу за сундуком, а?

– Только взгляни на него...

– Чего еще ожидать? Мы разбили его проклятье на двести сорок частей, а потом каждая его часть усилилась в две тысячи раз. Его убило временем. И я надеюсь, в твоей голове сохранилось достаточно мозгов, чтобы не запускать руку ему в карман. Я не хочу, чтобы эта дрянь, убившая его, привязалась ко мне... то есть к нам.

– Эта монета опасна. Кто-то другой может найти ее, и тогда...

– Тогда он придет к тебе за помощью, и мы опробуем еще пару занятных идей. – Призрачное лицо Доппельгангера исказилось от раздражения. – Иногда ты напоминаешь мне не тигра, а несмышленого котенка!

Лэйд не нашел в себе силы возразить. Мертвый Уэлч выглядел несуразно фамильярным, будто, ухмыляясь, вопрошал: «Вот так штука, мистер Лайвстоун, а?» Лэйду сделалось не по себе. Ему вдруг показалось, что его собственное тело стало невесомым, бесплотным, вязким, как туман. Что если он обопрется о стену, то провалится сквозь нее. Что у него нет ни массы, ни границ. Что...

Доппельгангер внезапно заскрипел зубами.

– Ах, черт... Ты слышишь?

– Что?

– Шины! Локомобиль под окнами!

Теперь он и сам как будто слышал тонкий свист каучуковых колес.

– Что с того? – вяло спросил Лэйд. – Даже если это полиция, едва ли они станут...

– Это не полиция, болван ты безмозглый! Куда хуже! Посмотри сам!

Лэйд подошел к окну. Стекло было мутным и захватанным, но даже сквозь него он отчетливо увидел легковой локомобиль, подъезжающий к дому и сытно отрыгивающий дым. Изящный экипаж на хороших рессорах. Компактный, вытянутый, лакированный, с новенькими медными решетками и тремя трубами, снабженными массивными пламегасителями. Удивительно элегантная машина, однако она отчего-то не рождала тех теплых чувств, что рождают дорогие представительные «Катерхэмы», спортивные «Морганы» и чопорные «Гордон-Киблы». Она выглядела зловещей. Может, потому, что была выкрашена в глухой черный цвет и походила на хищника из морских глубин.

Лэйд стиснул зубы.

На кузове не значилось ни эмблем, ни надписей, но в этом и не было нужды. Всякий человек, едва лишь завидев этот экипаж, знал, кому он принадлежит. Ставни на окрестных домах начали захлопываться сами собой, будто подхваченные порывом ветра. Прохожие, опасливо крутя головами, ныряли в первые попавшиеся переулки. Даже бродячие собаки, беспечно обгладывающие какие-то кости на пустыре, сочли за лучшее куда-то убраться, настороженно ворча. Всего через полминуты Лемер-стрит выглядела так, словно готовилась к одному из тех страшных тропических ураганов, что набрасываются на остров время от времени.

– Крысиная братия, – пробормотал Лэйд, разглядывая локомобиль через окно и не скрывая отвращения, – пожаловали на запах. Ничего удивительного. Для этих мерзавцев зловонный труп – бесплатная закуска, а разворошенная могила сродни приглашению на пикник...

Доппельгангер заметался по комнате, точно вор, застигнутый на месте преступления.

– Надо убираться! Быстрее! Здесь есть черный ход?

Лэйд насмешливо фыркнул.

– Тигры не бегут от крыс. Ты ведь не думаешь, что я буду спасаться бегством, точно мальчишка из чужого сада?

– Уверен, что будешь, если тебе дорога твоя жизнь! – огрызнулся двойник. – Это чертова Канцелярия! Они уже много лет мечтают приколотить твою полосатую шкуру к стене у себя в гостиной. Мы в компании проклятой монеты и мертвеца, если ты не заметил! Если они сочтут, что ты вновь залез в мешок с тайнами старого чудовища...

Из локомобиля вышел человек. Облаченный в глухой черный костюм, он двигался со зловещей неспешностью опытных агентов похоронных бюро и мрачных жрецов неназываемых божеств. И хоть у него в руках не было оружия, Лэйд ощутил, как липкий паучок страха забирается в пустую грудь. Доппельгангер прав. Канцелярия не объявляла охоту на Бангорского Тигра, она терпит его, как хозяева терпят кота, промышляющего на заднем дворе, но здесь сам случай играет им на руку. Одно дело – натыкаться на следы Лэйда Лайвстоуна в Новом Бангоре, другое – застукать этого самодовольного сукиного сына на месте преступления, прямо возле свежего трупа...

– Как странно, – пробормотал Лэйд, глядя в окно, – этот тип отчего-то кажется мне знакомым. Понятно, все крысы на одно лицо, но эта... этот... Мне кажется, нам уже доводилось встречаться. Дьявол, да хватит метаться! Спрячься в шкаф, наконец!

Доппельгангер, издав возглас облегчения, распахнул скрипучий шкаф и шмыгнул внутрь, плотно закрыв дверь. Еще какое-то время он негромко гремел и скрипел, устраиваясь поудобнее, и наконец затих. Забавно – паникующий призрак... Впрочем, имея дело с Канцелярией, никогда не знаешь, на что способны ее отпрыски. Быть может, они видят призраков так же легко, как видят обычных людей, или у них есть какие-нибудь специальные аппараты для этой цели, или...

Клерку не требовалось искать комнату Уэлча – судя по всему, он ориентировался в незнакомом доме так же легко, как это делает крыса. Лэйд слышал его размеренные тяжелые шаги. И, к собственному стыду, на миг сам ощутил желание юркнуть в шкаф...

Он принял самую естественную позу, которую могло позволить его тело, и напустил на лицо небрежную усмешку. Если и встречать крыс, то только с таким видом. Он даже заготовил в уме неплохую остроту, но пустить ее в ход не довелось. Потому что, едва канцелярский клерк оказался на пороге, Лэйд Лайвстоун ощутил, как сердце превращается в шуршащий бумажный пакет.

Ему приходилось видеть разных клерков, служащих Верховной Крысе, но этот, пожалуй, выделялся на их фоне, как выделяются на фоне своих грязных мелких собратьев крысы-вожаки. Он производил странное, двойственное впечатление. Под траурным черным сукном угадывалась крепкая фигура, сложенная как у боксера-тяжеловеса. Тяжелый подбородок, смотрящий строго вперед, как нос дредноута, усиливал это сходство. А вот глаза... Глаза были голубыми, спокойными, немного насмешливыми, того редкого цвета, который принимает небо над Дублином в конце апреля. Он был похож на... На ирландского волкодава, подумал Лэйд, отступая на шаг. Обманчиво безмятежного, пока лежит в тени, безжалостного и страшного в схватке.

Клерк, увидев его, не удивился и не посчитал нужным изображать удивление. Лишь коротко кивнул ему, как старому знакомому.

– Здравствуйте, мистер Лайвстоун.

Мне надо ответить, подумал Лэйд. Вот только язык присох к небу, как старый бифштекс...

– Здравствуйте, – наконец произнес он, – здравствуйте, Салливан.

* * *

Салливан прошелся по комнате. Учитывая длину его ног, это больше походило на зарядку, чем на прогулку, – выходило всего-то три-четыре шага в каждую сторону. Костюм хорошо на нем сидит, машинально отметил Лэйд, не хуже, чем полицейская форма. Господи, Эйф, Эйф...

– Этот человек на кровати... Это ведь Энри Уэлч?

– Насколько мне известно.

– Хорошо. Надо бы забрать его тело, пока сюда не пожаловал кто-нибудь из его многочисленной родни или приятелей. Может выйти неудобно.

– Да, – ответил Лэйд, ощущая себя эхом, играющим меж холодных валунов, – может выйти неудобно...

Салливан остановился над ссохшимся телом и какое-то время сосредоточенно разглядывал его. Без отвращения, но и без крысиного азарта. Так смотрят на причудливый предмет реквизита, не более того.

– Иногда мне кажется, все наши беды оттого, что мы не можем понять, в какую игру Он играет с нами в этот раз, – задумчиво произнес Салливан, созерцая мертвеца. – Нам все кажется, что это скрэббл, мы отчаянно перебираем буквы, силясь составить слово на неведомом языке, выстроить умозрительные конструкции, понять тактику... Но Он играет не в скрэббл, он играет в «Блошки» ^[100].

Лэйд устало мотнул головой.

– Когда на меня нападает философский настрой, я беседую со своим автоматоном. Вам нужно тело, Эйф? Вот оно, перед вами. Или... Простите, быть может, вам не хватает салфетки и горчицы?

Салливан печально улыбнулся.

– Вот теперь вы похожи на себя прежнего. Старый добрый Лэйд Лайвстоун, неунывающий остряк, душа Хукахука. Поначалу мне показалось, что вы весьма... скверно выглядите.

– Да? И как же я выгляжу?

Салливан бросил на него быстрый взгляд.

– Уставшим, – сказал он, – чертовски уставшим, полупрозрачным.

– Как призрак? – сардонически поинтересовался Лэйд.

– Да, – серьезно произнес Салливан, – как призрак. Послушайте мой совет, возвращайтесь домой, выпейте стакан джина с долькой лимона и ложитесь спать. Поверьте, все разъяснится наилучшим образом.

Лэйд сделал глубокий вдох.

– У вас хорошая память, как для мертвеца, – заметил он сухо. – Когда-то этот совет вам дал я, не так ли? Очень мило, что вы запомнили его и вернули при случае, как одолженный носовой платок.

– Быть может, вы заслужили получить его обратно? Что до мертвеца... Уверяю вас, я жив. Можете потрогать меня пальцем, чтобы убедиться.

Нет уж, благодарю покорно, подумал Лэйд. Он сотни раз жал руку констеблю Салливану, хлопал его по крепкому плечу или поддерживал под локоть, когда им двоим случалось основательно нагрузиться в «Глупой утке». Но одна только мысль о том, чтобы прикоснуться к человеку в глухом черном костюме гробовщика, вызывала неуютное чувство в селезенке. Как знать, не донесется ли изнутри крысиный писк?..

– Вы определенно не были живы, когда я в последний раз видел вас.

– Вы имеете в виду тот день, когда мы с вами пережили битву с лилипутами?

– Это были брауни.

– Как вам будет угодно, – согласился Салливан. – Непростая выдалась ночка, а? По правде сказать, я едва не рехнулся тогда. Эти маленькие пищащие ублюдки с бритвенными лезвиями и булавками... Тем вечером я брел домой как во сне. Я три года служил констеблем в Хукахука. Разнимал пьяные драки, патрулировал улицы, гонял китобоев. Захаживал к Маккензи, чтобы поболтать или глотнуть пива. Скажите, он до сих пор продает это ужасное индийское светлое?.. Впрочем, неважно. Я был уверен, что служу в самом скучном, сонном и непримечательном городишке Британской Полинезии. А потом Лэйд Лайвстоун, бакалейщик, сломал весь мой мир к чертовой матери. Небрежно толкнув, точно уронив по неосторожности с каминной полки, проходя мимо.

Лэйд ощутил скоблящую изнутри досаду.

Верно, подумал он. Я втянул тебя в эту историю. И не потому, что в этом была необходимость. Мне просто сделалось скучно. Я устал охотится, я устал рычать по-тигриному. Метаться между огней. Изображать из себя недалекого толстобрюхого увальня в свободное время. Интриговать с папашей Вудманом и его паствой. Мне просто захотелось ощутить чье-то крепкое плечо под рукой. И я не придумал ничего лучше, чем втянуть в свою игру одного из Его болванчиков, будучи свято уверенным в том, что на следующий день тот ничего не вспомнит, что древнее мудрое чудовище милосердно сотрет ему память, как Оно это обычно делает. И вот поглядите, к чему это нас привело...

Салливан улыбнулся. Он побледнел, отметил Лэйд, однако не осунулся и не приобрел той особенной крысиной внешности, что свойственна всем канцелярским клеркам. Правда, нечто крысиное появилось в его глазах. Внимательное, острое. Такого взгляда не было у констебля Эйфа Салливана, которого он помнил.

– Оказалось, что я не Эйф Салливан, которым считал себя без малого тридцать лет, а болванчик, созданный волей древнего чудовища, одна из тех кукол, которых Оно творит, чтобы развлекать себя и своих гостей. Марионетка. Констебль из «Панча и Джуди». Верзила с дубинкой, который возникает на сцене, когда зрители начинают слишком вяло кидать медяки, и колотит всех вокруг. Вы выбили почву у меня из-под ног, мистер Лайвстоун. Но не дали утешения. Вы попросту посоветовали мне вернуться домой и лечь спать, будто речь идет о какой-нибудь ерунде вроде сломанного ногтя. Вы ведь знали, да? Знали, что Он позаботится обо мне, не так ли? Как Он всегда заботится о тех болванчиках, что узнали слишком многое?

– Я думал, Он сотрет вам память, – неохотно признал Лэйд, – так и произошло. На следующий день вы сами рассказывали о том, как в доме миссис Гаррисон на нас напали полчища крыс, помните?..

– В какой-то момент так и случилось, – подтвердил Салливан, – я почти убедил себя, что мы всю ночь сражались с крысиным воинством, а вовсе не с кровожадными маленькими человечками. Рассудок попытался заделать течь, которую я получил при столкновении с реальностью. Но воды натекло уже слишком много. Кроме того...

– Что?

– Это случилось на следующий день, в сумерках. Уличные фонари на Хейвуд-стрит начали работать с перебоями, только потому я и заметил. Небольшое существо, подбирающееся к моему дому и старающееся по возможности держаться в темноте. Небольшое, но определенно хищное, Чабб. Я видел его блестящие зубы. Оно двигалось так, словно выслеживало меня. И оно совершенно точно не было человеком.

Лэйд махнул рукой, на которой не доставало мизинца.

– Восковая кукла, которую оживили коротышки, чтобы поквитаться со своей обидчицей. Впрочем, вы этого не знали.

– Мы, ирландцы, – упрямый народ. Вы можете сколь угодно долго лупить нас по голове, но мы не успокаиваемся, пока не получаем ответы на свои вопросы. У меня набралось слишком много вопросов. И я знал лишь одно место, в котором на них могли ответить.

– Канцелярия, – шепотом произнес Лэйд. У этого слова был отвратительный вкус, острый и обжигающий.

– Канцелярия, – согласился Салливан с безучастным, ничего не выражающим лицом, – я отправился туда, впервые в жизни, по собственной воле. Мне казалось, мои ноги сделаны из мокрого песка. Знаете, за время службы в полиции меня трижды били ножом, но клянусь, эти удары не причинили мне той муки, которую я причинил себе сам, стуча в канцелярскую дверь.

– Вы... Получили свои ответы.

– О да. У них там целая чертова лавка ответов. Я получил свои. Не все из них пришлись мне по душе, некоторые до сих пор рождают во мне ужас и отвращение, но... Это были честные ответы. И я был за них благодарен.

– Значит, вы говорили с ними. С... хозяевами Канцелярии?

– Да, – подтвердил Салливан, не меняясь в лице. – Могу понять, отчего они вызывают у вас ужас, некоторые из них в самом деле... имеют необычные манеры и еще более странные вкусы. Но они вовсе не такие хладнокровные чудовища, какими вы силитесь их вообразить.

– Вот как?

– Скорее, они... – Салливан на несколько секунд задумался. – Древние мудрые крысы. Подумайте сами, Чабб, крысы всегда заводятся среди объедков, кому, как не вам, бакалейщику, знать это. А вы представляете, сколько объедков может породить чудовище, миллионы лет бороздящее мир? И каких?..

– Никогда не задумывался об этом, – солгал Лэйд. – Значит, тот растерзанный человек в вашем доме, он...

Салливан пожал плечами.

– Какой-то мертвец, которого обрядили в мой халат. Должно быть, мертвый бродяга или китобой. Фальшивка. И, верно, изготовленная недурно, если смогла провести даже вас, великого Бангорского Тигра.

Лэйд ощутил на языке хинную горечь.

– Послушайте, Эйф...

Бывший полисмен покачал головой. От его взгляда Лэйду захотелось попятиться, несмотря на то, что в нем не было ничего угрожающего. Только холодная сосредоточенность.

– Не утруждайтесь. Я и без того знаю все, что вы собираетесь сказать. Вы погубили меня, Чабб. Пробудили от того сна, что я привык считать жизнью. Заставили искать ответы. Я нашел их, но они оказались отравленными дарами, которые я с тех пор вынужден нести в себе без надежды на избавление. Теперь я крыса. А крысы и тигры не очень-то уживаются в одной клетке, верно?

Запах тлена и разложения, распространяемый мертвым Уэлчем, показался Лэйду невыносимым. Ему захотелось выскочить прочь, оставив за спиной этого человека с внимательным взглядом. И мертвеца. И призрака в шкафу. И...

...И многие другие вещи, подумал Лэйд обессиленно, вновь ощущая тревожную пульсацию пузыря пустоты в груди. Господь Всемогущий, я бы с радостью оставил весь свой багаж воспоминаний за последние двадцать пять лет, если бы это позволило покинуть Новый Бангор!

И даже воспоминания о Сэнди Прайс?

На миг ему показалось, что это прошептал Доппельгангер из своего укрытия, но нет. Эта мысль была его собственной, просочившейся невесть откуда, через бесчисленные рассудочные слои.

– Так мы с вами теперь враги, Эйф? – устало спросил Лэйд.

Салливан медленно поправил манжеты своего костюма. Удивительно, как даже самые простые и естественные движения приобретают угрожающую окраску, если человек облачен в зловещий траурный костюм Канцелярии, впитывающий, кажется, весь свет в помещении.

– Враги? Не думаю. Вы в самом деле рождаете тревожный зуд у Канцелярии, особенно когда с бесцеремонным упорством, принятым в Хукахука за деловой стиль, влезаете в дела, для вас не предназначенные. Но вы польстите себе, если будете считать, что Канцелярия считает вас своим врагом или хотя бы помехой. Вы... недостаточно солидны для такой роли, уж простите за прямоту. Вы и... вам подобные.

– И Вудман тоже? – мстительно уточнил Лэйд.

– Вудман, Король Койл, Шляпник, мисс Воган, сир Галифакс, Старый Гуркх, Сплетница, Большая Агнесс, Живоглот, Сармат, Перси Младший, Жаворонок, Мачеха, Корсиканец, Тру-Ля-Ля, Команчи, Зеленый Змей, Пульче... – Перечисляя, Салливан не загибал пальцев, как это обычно делают, он вел счет глухо и размеренно, как арифмометр. – Вы все тешите себя надеждой, что сражаетесь с Ним, и Канцелярия до поры до времени позволяет вам это. Но вы – не борцы и не охотники. Вы – самоуверенные детишки, испытывающие Его терпение, дергающие Его за усы.

– Пусть так, – Лэйд дернул плечом, – но лучше я буду ребенком, дергающим чудовище за усы, чем крысой, питающейся крошками от его добычи. Забирайте тело и проваливайте к черту, Эйф. Великие древние крысы наверняка уже ждут своего ужина.

Салливан подошел к мертвецу и, ничуть не изменившись в лице, сунул руку в его карман. Когда он вынул ее, на крепкой ладони, способной сшибить обруч с пивной бочки без помощи долота, лежал проклятый соверен. Тот самый, который Уэлч на глазах у Лэйда бесчисленное множество раз доставал и прятал. Треснувший посередине, сейчас он выглядел не блестящим, как прежде, а темным, потухшим, словно был отлит не из благородного металла, а из темной меди. Возможно, он впервые за долгое время наелся, подумал Лэйд, невольно отступая на шаг, словно злосчастная монета могла прыгнуть на него, как крошечный хищник или чумная блоха. Наелся, опустошив до дна запас сил Уэлча и всю его жизнь...

Салливан не без интереса разглядывал монету на своей ладони.

– Прелестная штучка, а? Ее прозвали Треснувший Георг. Элегантная и жестокая, хотя ей далеко до Черного Ливра и Аржантанового Убийцы^[101]. Если не ошибаюсь, уже семнадцатая подобная в запасниках Канцелярии. Я... помещу ее в надежное место для хранения, однако... – Салливан потер соверен пальцем и совершенно спокойно опустил его в собственный карман. – Однако нельзя исключать, что она выберется на свободу и вновь возьмется за старое. Вы же знаете, как хитры и упрямы эти старые монеты...

– А тело? – напомнил Лэйд. – Вы не собираетесь его забрать?

– О, за мистером Уэлчем приедут чуть позже. У нас есть специальные локомобили для перевозки тел.

Лэйд осклабился.

– Тогда зачем вы явились? Только лишь для того, чтобы поболтать со мной по старой памяти?

Салливан покачал головой. Глухой траурный костюм придавал каждому его движению мрачную торжественность.

– Не скрою, мне было приятно вас повидать. Но я явился сюда по делу, выполняя данное мне поручение. Чтобы передать вам приглашение от полковника Уизерса-Уинтерблоссома.

– Дьявол!

– Нет, он не приглашен, – сухо ответил Салливан, и Лэйд счел это весьма дурацкой шуткой, – только вы.

– Черта с два! – огрызнулся Лэйд. – Скорее я встречусь за чашкой чая с Паточной Леди, чем с вашим патроном. Так ему и передайте! После нашей последней аудиенции меня еще месяц мучила изжога, мигрень и приступы головокружения!

Салливан мягко улыбнулся.

– Не думаю, что полковника интересует прейскурант вашей лавки. И поверьте, он не из тех особ, что любят напрашиваться в гости по пустякам. Вероятно, это важный разговор – и предназначен он не для Лэйда Лайвстоуна, а для Бангорского Тигра.

– Плевать! – в сердцах бросил Лэйд. – Не буду, и точка.

Салливан укоризненно покачал головой.

– К чему это, Чабб? Вы же не хуже меня знаете, если полковник Уизерс-Уинтерблоссом назначает кому-то встречу, она неизбежно состоится. Иначе и быть не может. Я думаю, он просто проявил вежливость, позволив вам выбрать время.

Лэйд набрал воздуха в грудь для гневной отповеди, но обнаружил, что ему недостает слов.

Черт. В последнее время он так привык возлагать эту задачу на своего призрачного помощника, непревзойденного мастера по блестящим речам, зажигательным тостам, едким остротам, воодушевленным спичам и гневным отповедям, что отвык напрягать мозги. А его референт... Лэйд мысленно выругался. Его референт сейчас сидит в шкафу, обмерев от ужаса. У него, создания острова, верно, есть причины бояться Канцелярии, и куда более серьезные, чем у самого Лэйда.

Точно прочитав его мысли, Салливан впился взглядом в злосчастный шкаф, и Лэйду определенно не понравилось выражение на его бледном лице. Сосредоточенное и... опасное. Возможно, он не только способен видеть призраков, но и обладает даром душить их голыми руками, подумал Лэйд. Надо отвлечь его, пока не поздно.

– Несколько дней тому назад у меня в лавке был герр Вайцзеккер, – произнес он негромко, но достаточно внушительно, чтобы переключить на себя внимание Салливана, – мерзкий тип – выскочка, подлец и к тому же немецкий агент. Глава здешней германской резидентуры, насколько я понял. Он предлагал, чтобы я поступил к нему в услужение. Снабжал секретами и тайнами его грязную контору, представляете?

– И вы...

– Отказал ему, черт побери! – рявкнул Лэйд, быть может, чуть более громким голосом, чем соответствовало ситуации. – Как намереваюсь отказать и вам. К черту вашего полковника, перед которым раскланиваются чудовища! К черту вас самих, Эйф! К черту вашу крысиную свору с ее извечными интригами и плотоядными секретами! Ваши многомудрые хозяева совершают ту же ошибку, что и герр Вайцзеккер, никчемный шпионишка.

– Какую же?

Лэйд вперил в него взгляд. И с удовлетворением ощутил, как Салливан напрягся под плотной черной тканью, словно этот взгляд мог пронзить его насквозь.

– Вы подчеркнули, что разговор предназначается не для Лэйда Лайвстоуна, а для Бангорского Тигра. Однако имейте в виду, что мы двое представляем единое целое. Я – Лэйд Лайвстоун. А Лэйд Лайвстоун, бакалейщик из Миддлдэка, привык считать себя джентльменом, спросите кого угодно в Хукахука. Это значит, он не идет на переговоры с мошенниками и чурается грязных делишек. Какую бы сделку ни предложили мне ваши хвостатые хозяева, я отвечу им отказом!

Салливан вздохнул. Будто бы даже всерьез.

– Вы даже не знаете, что полковник собирается вам предложить.

– И знать не хочу! И слышать! Мои взаимоотношения с Левиафаном – мое и только мое дело! Я веду с Ним войну уже двадцать пять лет, но это, черт возьми, частная война, которая никоим образом не касается вашей... Эйф? Вы... смеетесь?

Салливан и вправду смеялся. Каким-то особенным смехом, не похожим ни на его былой громоподобный хохот, ни на тихое крысиное хихиканье.

– Ох, Чабб... Ваша... ваша война! Скажите пожалуйста!

Лэйд замер, ощущая растерянность. Отчаянно не хватало за плечом Доппельгангера – мудрого, прозорливого и хитрого двойника. Увы, сейчас в его распоряжении был лишь один Лэйд Лайвстоун, а не два, и этого одного отчаянно не хватало.

– Что вы имеете в виду? – спросил Лэйд, глядя на него исподлобья.

– Вы столько лет отчаянно убеждали себя в том, что сражаетесь с древним чудовищем не на жизнь, а на смерть, что сами уверились в этом.

– Что это значит?

Холодные глаза Салливана чиркнули по нему снизу вверх, словно разрезая невидимыми ножницами.

– Настоящую войну ведут на настоящем оружии, не так ли? Если в разгар ожесточенного боя выяснится, что одна сторона палит из настоящих ружей, а другая вооружена игрушечными, которые и стрелять-то не умеют, это превратит все побоище в фарс. Про ваше оружие я ничего не хочу сказать, тот револьвер, которым вы орудуете, самая настоящая гаубица. Но вы хоть раз задумывались о том, каким оружием сражается против вас Левиафан?

Странный вопрос, который наверняка таил в себе подвох.

– Преимущественно зубастым, – раздраженно бросил Лэйд, – или с когтями. К чему вы это?

– Я говорю не о существах, которых Он создал. Даже если они по своей натуре вечно голодны и испытывают слабость к человеческой плоти, это еще не делает их орудием в чьих-то руках. Вы задумывались о том, что все ваши победы и поражения в этой затянувшейся войне, ведущейся на истощение много лет, подчинены не тактическим сообразностям, а одним только случайностям?

– Вздор!

– Вы так считаете? Смотрите сами... Каждая ваша стычка с Ним определяется цепью случайных событий, которые могли бы не произойти, но по какой-то причине все же произошли, предопределив победу или поражение. Бочка со скипидаром, так кстати оказавшаяся рядом, когда вы схватились с восковой куклой покойной миссис Гаррисон, – счастливая случайность, спасшая вам жизнь. Мистер Герни, тоже покойный, которому вздумалось собрать у себя разом целую свору охотников на Левиафана и тем призвать из глубин мистера Бредбедла – трагическая случайность, едва не стоившая вам жизни. Подсказка Дадди, настигшая вас во время игры в загадки с мистером Бредбедлом, – вновь счастливая случайность. Автоматон, выбравший именно день визита мистера Торпа для того, чтобы взяться за Диккенса, – снова трагическая случайность. Мисс Прайс, которая не должна была прийти, однако пришла, явив собой приятную неожиданность и в очередной раз вытащив вас из крупных неприятностей, – счастливая...

– Я вижу, к чему вы ведете, – прорычал Лэйд, – крысиная болтовня!

Салливан наклонил голову, разглядывая его, – еще одна привычка, которую Лэйд машинально отметил как новую.

– Случайности, Чабб. Вы не можете отрицать, что прямо-таки окружены случайностями. Счастливые случайности, трагические случайности, удачные случайности... Вы наблюдательный человек, вы давно должны были заметить. Вы объявили Левиафану войну насмерть – и он явился на нее с игрушечным ружьем. Он бомбардирует вас не пулями, а злонамеренными случайностями, превращающими разгромное поражение в блистательную победу, и наоборот. Он словно забавляется, подкидывая монетку, чтобы определить вашу судьбу. Разве так сражаются с достойным противником?

Пустота в груди Лэйда приобрела новое свойство – сделалась липкой и затхлой вроде той, что наполняет заброшенные дома и старые погреба. Кажется, он даже ощутил слабый шелест паутины.

Случайности.

Он не замечал этого, но, быть может, только потому, что сам запретил себе это? Торп по какой-то причине знал азбуку сигналов Бодо, а ведь это, пожалуй, странно. Вудман наградил его двойником именно в тот момент, когда он бился над расшифровкой кода. И это тоже совпадения. Но тогда...

Тогда получается, что чудовище в самом деле играет с ним. Так опытный шулер небрежно бросает вслепую карты, сражаясь против дерзкого новичка, он знает эту колоду так хорошо, что нет необходимости в них заглядывать...

– Уходите, Эйф, – тихо произнес Лэйд, – и передайте полковнику, что я не стану с ним встречаться. Тигру с крысой не о чем говорить.

– Хорошо, – неожиданно легко отозвался Салливан, разворачиваясь к двери, – тогда бывайте, Чабб. Я думаю... Я думаю, мы с вами время от времени будем встречаться. В сущности, это ведь очень небольшой остров...

Он дошел до дверей, когда Лэйд вдруг спохватился.

– Эйф!

– Да?

– В тот вечер... Вы спросили меня – что такое Канцелярия, помните?

Салливан кивнул.

– Да. Я помню. Вы ничего не ответили.

– Кажется, у вас появилась возможность самому ответить на этот вопрос. Что бы вы ответили самому себе? Что такое Канцелярия, Эйф?

Салливан провел рукой по черному пиджаку. В этом не было никакой необходимости, ткань была особенного свойства, не мнущаяся и не пачкающаяся, но, верно, он сохранил эту привычку с тех времен, когда был человеком.

– Представьте себе высохшее море, Чабб. Ложе из острых камней и изгнивших водорослей. Представьте себе спящее чудовище. Оно настолько огромно, что вы скорее сойдете с ума, чем сможете вообразить его истинный размер. Оно заснуло и спит уже много тысячелетий, а может, миллионы лет. Оно не знает, что море вокруг него давно высохло, оно вообще многого не знает о существах, которые облепили его со всех сторон, соорудив на спине из мелкого сора и ракушек свои хрупкие города. Но время от времени по его спине проходит дрожь. Иногда мелкая, сродни обычному подергиванию, иногда злая, больше похожая на судорогу. Чудовищам ведь тоже снятся сны. Беспокойные сны. Когда-нибудь чудовище проснется, дернется всем телом, и все эти города-ракушки окажутся раздавлены всмятку. Поэтому старые мудрые крысы неусыпно несут дежурство во мраке вечной ночи, свой извечный крысиный караул. Денно и нощно они нашептывают сказки на ухо спящему чудовищу. Древние крысиные сказки, которые передаются в их роду многие, многие годы. Зачастую им приходится додумывать их на ходу или сочинять новые, потому что останавливаться нельзя, ни в коем случае нельзя...

Лэйд хотел задать вопрос, но обнаружил, что бессилен это сделать, – все слова, что были в его распоряжении, отчего-то потеряли те особые крючки, при помощи которых сцепляются друг с другом, обратившись грудой железного лома.

– Недавняя судорога была крупнее предыдущих. Ее почувствовали не только чуткие крысиные носы. Она быстро пошла на спад, катастрофы не произошло, однако... – Салливан усмехнулся. – Мы не знаем, когда ждать новую и что она нам принесет. У некоторых чудовищ в почтенном возрасте очень хрупкий сон... Ну, доброго вам вечера, Чабб. В следующий раз не выходите из дома без шляпы, погода нынче безумно жаркая!

* * *

Лэйд вернулся в лавку разбитый, точно после приступа малярии.

Не было сил отвечать на проказы резвящегося Диогена. Не было сил принимать покупателей. Благодарение Богу, вечерний наплыв покупателей уже миновал – Сэнди справилась с ним без его участия. Не было сил даже предаваться отчаянию, помимо жгущей нутро пустоты Лэйд ощущал лишь холодное оцепенение.

Ах, Эйф, Эйф... Я ведь сам подтолкнул тебя к этому. Скормил, точно ребенку, то, что хуже лжи, – часть правды. И это оказалось тебе не по нутру. Ты отправился искать ответы – и нашел их. На свою беду. Я собственными руками вырастил из тебя врага – расчетливого, умного, смелого...

Вероятно, глухая тоска, терзающая его нутро, отдавалась и в Доппельгангере, потому что тот морщился, как от зубной боли.

– Брось грызть сам себя, – пробормотал двойник, не скрывая раздражения, – похож на старого пса с костью! Смотреть тошно!

Лэйд только хмыкнул. Час назад, выбравшись из шкафа, тот являл собой весьма жалкое зрелище. То и дело крутил головой, словно ожидая, что из-под земли выскочат новые крысы в черных ливреях и защелкают зубами...

Напрасные опасения. Подобно деятельному шумному толстяку, уставшему за день, Миддлдэк с наступлением сумерек начинал быстро впадать в дремоту и клевать носом, отчего его улочки, напоминавшие бурлящие реки, превращались в неспешные медленные ручьи. По дорогам то и дело проносились локомобили, но и они утеряли извечную дневную суетливость, двигаясь будто бы нехотя, изрыгая из труб дымные султанчики. Лошади, предчувствуя скорый отдых и кормежку, шествовали со степенным лошадиным достоинством. Дети-полинезийцы, чумазенькие, похожие на деловитых обезьянок, с визгом делили дневной улов – найденные пуговицы, аптечные склянки, лопнувшие шнурки и консервные банки.

Древнее чудовище, подумал Лэйд. И мудрые крысы, веками рассказывающие ему мрачные крысиные сказки...

На перекрестке Митчелл и Морсби ему встретился констебль Кроуфорд. Даже застегнутый на все пуговицы, в сверкающем шлеме, он не производил и половины того впечатления, что некогда производил Салливан. Дубинка в его руках выглядела не опаснее, чем прогулочная трость, да и держать ее он не умел – чувствовалась солидная нехватка опыта. Он еще и ботинки отполировал, вяло подумал Лэйд, стараясь не глядеть в его сторону, на танцы, что ли, собрался?..

К досаде Лэйда, констебль Кроуфорд узнал его в толпе и, внезапно смутившись, козырнул, приложив пальцы к козырьку шлема. Может, он не был наделен телосложением Самсона, однако, как и все «бобби», оказался чрезвычайно наблюдательным. Лэйд неопределенно махнул ему в ответ. Что это он здесь прохаживается? Нормальный полисмен, если не назначен на ночное дежурство, в такое время уже сидит в пабе. А этот еще и ботинки надраил... Смотреть тошно.

Когда он добрался до «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», то сам ощущал себя древним чудовищем. Ломило виски, перхали легкие, предательски ныли ноги. Он не задержался в лавке, как это обычно бывало, чтобы помочь Сэнди убрать непроданный товар и пересчитать дневную выручку, он даже не обратил внимания на Диогена, игравшего в «Утка, утка, гусь» с бочкой тростникового сахара. Вместо этого он сразу отправился в кабинет и рухнул в кресло.

– Неважный денек, – согласился Доппельгангер, развалившись напротив, – нутро аж сводит, а? Пожалуй, ты заслужил глоток-другой, старик.

Заслужил, мысленно согласился Лэйд. Но не сотерна и не шерри. Здесь требовалось что-то покрепче. Сжав зубы, он налил половину джилла^[102] ямайского рома – того самого, которым не так давно угощал покойного Уэлча, – и, мысленно чертыхнувшись, выпил до дна.

Воистину адское зелье, полный джилл которого, пожалуй, способен уложить на лопатки дракона. Лишь отдышавшись, Лэйд с неудовольствием вспомнил, что ямайский ром, по слухам, – любимый напиток полковника Уизерса-Уинтерблоссома. Говорят, старая крыса может цедить его галлонами, даже не меняясь в лице, – еще одно подтверждение ее нечеловеческой природы...

При мысли о полковнике сделалось еще хуже. Салливан прав, если полковник его ищет, встреча рано или поздно состоится – бежать от него то же самое, что бежать от четверга. Едва ли это будет милая беседа о рецептах миндального печенья, завтрашней погоде или здоровье любимой тетушки. Чертова крыса никогда не приносит хороших новостей...

Доппельгангер глядел на него едва ли не с жалостью.

– Все еще скверно выглядишь. Еще стаканчик? Тебе определенно не помешает промочить глотку.

– Дельный совет, старина, – пробормотал Лэйд, наливая еще рюмку. – Ох, дьявол!..

Но хуже всего делалось при мысли о Уэлче.

Бедолага, имевший неосторожность довериться Лэйду Лайвстоуну. Заживо превратившийся в мешок с прахом. Его не сожрала какая-нибудь зубастая тварь из числа тех, с которыми он научился бороться, нет. Его погубила случайность. Очередная страшная случайность, горсти которых Левиафан достает из бездонного мешка. Заметка в газете... чудодейственная монета... Нелепая, никчемная случайность, которая просто не могла произойти!

Какова вероятность того, что на раскопках будет обнаружена монета, как две капли воды похожая на поцарапанный соверен Уэлча? Какова вероятность того, что газета, не разобравшись, приплетет «Акции Древней монеты», отчего те в двести тысяч раз подскочат в цене? Нулевая. Ноль, запятая, ноль ноль ноль нулевая.

Один из них воюет с игрушечным ружьем...

– Мистер Лайвстоун? – Сэнди заглянула в кабинет и охнула от изумления. – Я даже не заметила, как вы вошли... Ого! Вы никак пьете? А ведь сегодня не Старый расчетный день^[103]? Вы в порядке?

Лэйд ответил ей улыбкой, горькой, как ямайский ром.

– Все в порядке, Сэнди, милочка. Иногда старым развалинам вроде меня надо дернуть рюмашку-другую, чтобы прийти в себя, и только. Ты что-то хотела?

Сэнди опустила глаза.

– Если вы не против... Я хотела бы уйти сегодня на час раньше.

Пришло его время изумиться. На час раньше? Ого. Обыкновенно ему приходилось прикладывать недюжинные усилия, чтобы выпроводить ее из лавки, а тут...

– Да, конечно. Отчего нет? Я понимаю, у юной девушки могут быть куда более интересные занятия, чем нюхать пыль в компании старого сквалыги. Ступай!

– Спасибо, мистер Лайвстоун! Завтра я приду пораньше и помогу вам навести порядок, идет?

– Конечно. Я думаю, «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» как-нибудь продержатся без тебя один вечер, – Лэйд позволил себе еще одну невеселую усмешку, – если, конечно, не сгинут в сплошной кутерьме...

К его удивлению, Сэнди рассмеялась.

– Все сущее сгинет в сплошной кутерьме! – провозгласила она. – Ну, я думаю, до этого не дойдет! Не знала, что вы знаток детских считалок, Чабб.

Лэйд впился в нее взглядом.

– Что ты сейчас сказала?

Наверное, она заметила, что он встревожен, потому что перестала смеяться.

– Что с вами? Вы как будто побледнели? Дать вам горячего молока с джином?

– К черту молоко! Что ты сейчас сказала?

Сэнди растерянно заморгала, отчего ее пшеничные брови задрожали.

– Это... Это же просто детская песенка, Чабб.

– Прочтите ее!

– Но это же просто...

– Прочтите!

– Ну, если вам угодно...

Сэнди несколько раз наморщила лоб, припоминая что-то, и продекламировала:

Доппельгангер сидел прямой, как доска, уперев взгляд в стол. Лэйд даже не смотрел в его сторону.

– Значит, это детская считалка?

– Аэ, – по-полинезийски беззаботно отозвалась Сэнди, – в Миддлдэке она, кажется, не очень в ходу, но я слышала, как дети поют ее в Олд-Доноване. Я и сама с трудом бы вспомнила, если бы не ваша подсказка! У нас была популярна другая – «Эмпл-бэмпл старый ерш», не слыхали?

– Что это за Эд, про которого в ней говорится?

Сэнди пожала плечами.

– Мрачный как ночь? Ума не приложу. Но ведь это считалка, а не ежегодный бюллетень Адмиралтейства, ей не обязательно иметь смысл.

– А Левиафан?

– Ох. По-моему, это какая-то библейская рыбина. Я никогда особо не задумывалась над этим, если честно... Так я пойду?

– Конечно, Сэнди, – Лэйд кивнул ей, – ступай.

Сэнди выпорхнула за дверь, на ходу судорожно поправляя шпильки в волосах, оставив Лэйда задумчиво глядеть ей вслед. Некоторое время он рассеянно барабанил пальцами по столу, словно пытаясь взять на невидимом пианино запутанное и сложное арпеджио.

– Как странно... – произнес он наконец. – Сэнди работает у меня вот уже сколько лет, но она впервые попросила разрешения уйти пораньше. Я думал...

– Ничего удивительного. Влюбленные женщины часто совершают необъяснимые поступки, – заметил Доппельгангер. – В том числе бегут от предмета своей страсти. Ветреные, легкомысленные создания, которым не хватает мужского здравомыслия, они так боятся своих желаний! Иногда мне кажется, что в каждой женщине от рождения заключена частичка Левиафана... Еще рюмашку?

– Идет, – согласился Лэйд.

После третьей порции ром перестал обжигать глотку. После пятой, пожалуй, сделался вполне терпим. И даже пустота, разъедавшая ему грудь, будто бы немного смягчилась.

– Ты знал, – негромко произнес он, разглядывая своего визави, – ты ведь знал, не так ли?

Доппельгангер осклабился.

– Про считалку? Знал, конечно. Или ты думаешь, я годен только для того, чтобы вести учет пшену и кофе?

– Как давно?

– С самого первого дня. Шифр-то на самом деле никчемный. Я расщелкал его в две минуты.

– И ничего мне не сказал.

– А если бы сказал? – с горечью вопросил двойник. – Если бы признался, что код, в котором ты ищешь смысл жизни, всего-навсего немудреная детская считалка? Сколько бы у меня осталось времени, прежде чем ты взял бы ближайшее зеркало и отправил меня обратно в шкатулку?

– Я...

– Мы оба знаем, что ты поступил бы именно так на моем месте. Мы оба – Лэйд Лайвстоун, ты помнишь? Мы оба знаем, как он думает.

Лэйд ощутил укол стыда, острый, как крысиный зуб. Возможно, неохотно признал он. Через какое-то время, когда ты исчерпал бы свою полезность, а я бы устал от призрака, вечно маячащего за плечом...

– Ты обманул меня.

Доппельгангер всплеснул руками.

– Ну вот еще! Стал бы я обманывать самого себя? Я хотел лишь выиграть немного времени. Рано или поздно я бы все выложил начистоту.

– И ты тоже не знаешь, что означает вся эта чертовщина? Когда псы, как шляпы, начнут кувыркаться, и мыло над свечкою будет смеяться...

Доппельгангер покачал головой.

– Ни малейших предположений, старина. Кроме того, мне никогда не приходилось слышать о каком бы то ни было зловещем Эде, который имеет привычку похищать людей в мешках. Возможно, Сэнди права, это все здорово походит на бессмыслицу. Одну из бесчисленного множества бессмыслиц, которыми Он пичкает своих гостей.

– Но мигающие фонари...

– Ума не приложу, почему они передали этот сигнал и кому он предназначался. Может, и не тебе вовсе? Или, по-твоему, ты единственный человек на острове, с которым Он играет в игры?

Лэйд обхватил потяжелевшую голову руками, пытаясь осторожными движениями пальцев прогнать надвигающуюся мигрень. Все это время он шел по тропе, которая виляла-виляла и привела к болоту. Бессмыслица. Детская считалка. Когда псы, как шляпы, начнут кувыркаться... Превосходно. В чем еще потерявший нюх тигр увидит пророчество Левиафана? «У Мэри был ягненок»?..

Доппельгангер скривился, глядя на него.

– Выглядишь паскудно. Что ж, у тебя сегодня был скверный день, Чабб, старина. Никто не будет тебя упрекать, если опрокинешь еще рюмку-другую.

Лэйд выпил и внезапно рассмеялся. Смехом, который ему самому не понравился, – это был не благодушный громкий смех Лэйда Лайвстоуна, который часто слышали в «Глупой утке», а сдавленное перханье, которым смеются рыбоеды в Скрэпси. Конвульсивный скрежет голосовых связок.

Доппельгангер воззрился на него с явственным раздражением на лице.

– Чтобы смеяться в такой момент, надо быть или величайшим оптимистом во всем Новом Бангоре, или величайшим болваном. Что смешного?

– Мне просто подумалось... Помнишь князя Джеймса Первого?

– Ну?

Лэйд несколько раз передвинул по столу пустую рюмку. Так резко, будто совершал отчаянные и смелые ходы в невидимой и не имеющей никакого смысла шахматной партии.

– Сэнди была несправедлива к нему. Он не самозванец, он в самом деле князь Тринидада, Джеймс Первый, вот только... Он является единственным правителем княжества. И единственным налогоплательщиком. И единственным подданным, если на то пошло. Его настоящее имя – Джеймс Харден-Хикки, он родом из Сан-Франциско. Неудачливый литератор, незадачливый дуэлянт, он принадлежит к той пылкой когорте авантюристов, которые когда-то двигали мир вперед, но, к несчастью, оказались не востребованы нашей эпохой. Путешествуя по странам Карибского бассейна в девяностых годах, он наткнулся на остров Тринидад. Райское местечко, щедро одаренное природой, которое по удачному стечению обстоятельств оказалось в стороне от притязаний всех могущественных держав. Его не успели прибрать хищники того времени. Недолго думая, он объявил Тринидад своим личным княжеством, а себя – полномочным и полновластным князем, Джеймсом Первым. И это была не минутная забава, он подошел к делу со всем пылом измученной и порядком истрепанной жизненными ветрами души. Лично разработал флаг, герб и гимн своего княжества. Создал почтовые марки. Учредил даже рыцарский орден «Крест Тринидада» и совершил великое множество прочих действий, столь же внушительных, сколь и бессмысленных. Дерзкий ход, в духе авантюристов старого времени, всех этих пылких исследователей, захватчиков и конкистадоров. Но совершенно нелепый для нашего бурного девятнадцатого века. Что ж, прежде подобным выскочкам в самом деле благоволила мисс Судьба. Она поднимала их к богатству и могуществу, делая князьями, герцогами и царями. Но эти времена миновали. Грохочущий станок цивилизации легко пожирает таких наглецов, даже не замечая.

– За них стоит выпить.

– Конечно, – Лэйд опрокинул в себя еще одну рюмку, – эпоха отважных авантюристов миновала, та, в которую мы живем, принадлежит дельцам и сутягам... Но я сейчас говорю о мистере Харден-Хикки. Возможно, в какой-то момент он повредился в уме, в самом деле вообразив себя полновластным владыкой этого маленького, но гордого княжества. А может, его рассудок погубил Левиафан своими зловещими чудесами. Ныне князь Джеймс Первый, прибывший с дипломатическим визитом в Новый Бангор, занимается преимущественно тем, что ищет всякие безделушки в прибое, торгуется с мальчишками да изредка забредает на Хейвуд-стрит, где добросердечные лавочники вроде меня подкармливают его.

– Я знаю, кто такой Харден-Хикки, – с легким раздражением обронил Доппельгангер, – у нас одна память на двоих. К чему ты вообще затеял этот рассказ?

Лэйд покрутил в руках рюмку с ромом. Мутная жижа, похожая на воду из застоявшегося пруда. Однако сейчас она нужна была ему, чтобы смягчить острые ростки, которые перли из того липкого, удобренного совестью месива, что зовется душой.

– Давным-давно, когда я только осваивался в Его брюхе, кто-то наделил меня прозвищем – Бангорский Тигр. Поначалу я не очень жаловал его. Мне казалось, в мире есть куда более звучные и... подходящие джентльмену имена. Животное – это всегда животное, даже если оно вооружено смертоносными когтями и носит шикарные полосы на шкуре. Я предпочел бы зваться как-нибудь иначе – Бледным Рыцарем, Виконтом, Дредноутом, на худой конец – Последним Драгуном, Предвестником или Уэссекским Призраком... Однако прозвище оказалось живучим. Оно прицепилось ко мне, как репей, сбросить его не получалось. Да и я не очень старался, если начистоту. Со временем я даже стал находить его благозвучным. Может, оно не очень изящное, но оно подходит мне, как хороший костюм. Все-таки не куница, не гиена – тигр... Полосатый хищник, скользящий по джунглям, безжалостный охотник и непревзойденный следопыт. Благородный убийца в грозной расцветке...

Доппельгангер поморщился.

– Стариковское нытье. Знал бы ты, как мне надоело его слушать. Лучше выпей еще.

– Только вместе с тобой.

– Заметано, Чабб.

Лэйд взял бутылку рома и наполнил две рюмки. Это далось ему с трудом. Несмотря на то, что пьян он еще не был, бутылка словно налилась тяжестью, пальцы же, напротив, сделались мягкими и слабыми, едва способными ее удержать. Но ему удалось наполнить сосуды до краев.

– Прозит! – язвительно усмехнулся Доппельгангер, принимая свой.

– Ваше здоровье!

Они выпили и одинаково закашлялись. Призрачное лицо Доппельгангера налилось явственным румянцем и на миг стало казаться не призрачным, просто очень бледным лицом утомленного и многое повидавшего джентльмена. Наверное, и лицо Лэйда выглядело не лучше.

– Не хочется об этом думать, но между мной и несчастным князем Джеймсом, побирающимся в Хукахука, есть много общего. – Лэйд тяжело выдохнул застоявшийся в легких едкий воздух. – Мы оба пытаемся выглядеть теми, кем не являемся. Он никакой не князь, он повредившийся в уме бродяга – жалкая ветошь, которой играет ветер. Третьеразрядный герой второсортного романа, которого автор выпускает на сцену, чтоб позабавить публику да разрядить обстановку, ему не суждено сыграть никакой заметной роли в повествовании. Как и я. Салливан прав. Я мнил себя охотником долгие годы, но, если разобраться, был просто игрушкой в Его руках. Игрушкой, с которой Он развлекается, когда находит охота, и которую может забыть на долгое время в пыльном углу. Я не Бангорский Тигр, я...

В кабинет ввалился Диоген. Старательно приберегавший свои фокусы до вечера, он обнаружил отсутствие хозяев в лавке и, судя по всему, был весьма обескуражен.

– Ваша честь верховный гранд-капитан, сэр! – отрапортовал он с порога. – Разрешите доложить! Шхуна движется курсом норд-норд-бемоль! Делаем пять с половиной рифовых узлов в час!

– Иди к черту, – буркнул Лэйд, – уходи!

Иногда он был не прочь подыграть автоматону, некоторые его выходки порой были забавны, но только не сегодня. На душе было скверно, и даже ямайский ром, медленно погружавший в липкую хмельную трясину, не давал облегчения.

– Убирайся, кому говорю!

– Чрезвычайная ситуация на борту, сэр! – сообщил тот тревожным дребезжащим шепотом. – Младший боцман мистер Эйк съел за ужином пять сливовых коврижек, обезумел и заперся в крюйт-камере с пяльцами для вышивания, старым клавесином и тремя десятками утиных яиц! Боюсь, он готовит что-то ужасное!

– Прочь!

Диоген, хоть и производил впечатление толстокожего жестяного болвана, безукоризненно разбирался в интонациях человеческого голоса. Он мог валять дурака сколько угодно, но, слыша строгий окрик, свидетельствующий о том, что хозяин не в настроении терпеть его выходки, безропотно удалялся прочь в чулан. Но только не сегодня.

– За последний час мы потеряли бом-брям-трям-мачту! Ума не приложу, куда она могла деться, я хранил ее в своем бумажнике вместе с мелочью! Кроме того, я должен сообщить о вопиющем положении на юте. Боюсь, крюйс-бом-брам-рей спутался с фор-бом-брам-стеньгой. Мы не можем предположить, что родится от их союза, однако ожидаем самого страшного...

Доппельгангер поморщился.

– Диоген, тебе же сказано, проваливай прочь, болван!

Автоматон замер на середине тирады, озадаченно пошевелил какими-то поршнями и покорно удалился прочь с грацией потрепанного морского волка, изрыгая из себя бессвязные ругательства и команды:

– Тридцать зеленых румбов вперед! Все одноногие леди – на гитовы! Стюард, немедленно подать мне бифштекс под фордевиндом! Держим курс на субботу! Полундра! Сорок лобстеров под килем! Кто позволил коровам пастись на бизань-марсе?! Любой идиот способен рассчитать курс по астролябии, но я использую для этого свою старую шляпу и кларнет!

Лэйд некоторое время глядел ему вслед, бессмысленно перемещая по столу рюмку.

– На чем мы остановились? Я не Бангорский Тигр, я... что-то другое.

– Бумажный Тигр?

– Что?

– Расхожее выражение, – улыбнулся Доппельгангер, наблюдая за ним. – Никогда не слыхал? Оно в ходу у китайских кули^[104]. Это метафора, образ. Бумажный тигр – мнимый хищник, опасность, нарисованная на клочке бумаги. Фальшивая угроза. Грозно выглядящая, но не имеющая никакого значения.

Лэйд кивнул, ощущая горечь удовлетворения.

– Верно. Это я. Бумажный Тигр. Я думал, что опасен, но на деле я – лишь раскрашенная декорация, которую водрузили на сцену и дергают за веревку в нужный момент. Бумажный хвост, бумажная шкура, бумажные зубы... Я пытался вести себя, как настоящие тигры, но достаточно одной искры, чтобы я превратился в щепотку золы и...

– Довольно тебе плакаться! – прервал его Доппельгангер, гулко хлопнув по столу. – Нас ведь теперь двое, верно? Два Лэйда Лайвстоуна – это куда серьезнее, чем один! Просто не отворачивайся от моих советов. Ей-богу, твой варварский натиск и мои мозги откроют нам многие двери, которые прежде были закрыты. Еще по стопке! Мы живо избавим тебя от этой хандры и прочих душевных хворей!

– Идет.

Глава 4

Доппельгангер оказался превосходным компаньоном по части выпивки. Он провозглашал остроумные тосты, от которых пришел бы в восторг даже старикашка Маккензи, перемежая их бодрыми застольными шутками, которых, кажется, знал великое множество. Про ирландца и фисгармонию оказалась особенно удачной – Лэйд хохотал до слез, так что даже мрачные мысли, отравлявшие его существование последние дни, будто бы отступили в сторону, сделавшись едва шепчущими тенями на пороге восприятия.

Может быть, это мне и требовалось все время, подумал Лэйд. Человек, с которым я могу разделить все страхи без утайки. Еще один я. Поразительно. Я рыскал по острову, пытаясь найти тех Его узников, что готовы бросить вызов тюремщику, но все это время мне нужно было лишь мое собственное отражение в зеркале... Оно смелее, чем я. Оно умнее, чем я. Оно больше Лэйд Лайвстоун, чем я...

– Мы с тобой – парочка превосходных тигров! – провозгласил Доппельгангер, щедро наполняя рюмки. – В одиночку ты не смог достичь успеха, потому что вынужден был потакать своим охотничьим инстинктам. Тебе не хватало трезвого ума, сметки. Хладнокровного наблюдателя, который сидит у тебя в голове и ведет учет. Но вместе... Вместе мы сотворим чудо! Тряхнем этот островок так, что у мистера Левиафана попадают все статуэтки в гостиной! Очень скоро ты перестанешь быть Бумажным Тигром, мой дорогой!..

Они пили вдвоем, но Лэйд ощущал себя так, словно хлещет ром в одно горло. Предметы вокруг мягко поплыли, в затылке распространилось тяжелое бархатное тепло. Все верно, подумал он. Вот только...

– Вот только Уэлч...

– Плевать на Уэлча! – провозгласил Доппельгангер с хмельной бравадой. – Левиафан создает и пожирает собственных детей без числа, и занимается этим веками. Нам ли чинить ему препятствия? Впрочем, знаю, ты сентиментален, к некоторым из них у тебя особый интерес. Эта куколка, мисс Прайс, она уже влюблена без ума. Но мы сделаем так, что в тебя влюбится вся Хейвуд-стрит. В этом положись на меня, старина. Я буду подсказывать тебе, подбирать нужные слова, чтобы ты мог произвести нужное впечатление на публике. Ты больше не будешь неотесанным лавочником, мой дорогой! Ты станешь Дизраэли Хукахука, изысканным щеголем и интеллектуалом! Лордом-протектором всего Миддлдэка!

От выпитого у Лэйда слезились глаза, а пальцы быстро теряли чувствительность. Рюмка сделалась какой-то необычайно тяжелой, словно сместилась в иное измерение, пальцам стоило большого труда нащупать ее и поднести ко рту.

Я прилично нагрузился, подумал Лэйд, точнее, подумала та тигриная часть Лэйда, что дремала в укромном углу. Будь Сэнди в лавке, она бы этого не допустила, но Сэнди сбежала. Покинула корабль, бросив капитана на произвол судьбы. У него есть право хлебнуть немного!

– ...Эта пустота словно выгрызает меня изнутри, – жаловался он призраку, – мучит, сводит с ума. Я точно воздушный шарик, что норовит оторваться от земли!..

Доппельгангер скорбно кивал.

– Не пытайся противиться ей, старина, напротив, научись находить в ней упокоение, – посоветовал он. – Научись наслаждаться ей, впускать в каждую клеточку тела. Ты устал. Ты измучен бесконечной охотой, в которой давно не разберешь, кто на кого охотится. Этот остров годами травил тебя псами и подбрасывал отравленные наживки. Попробуй почувствовать себя пустотой. Едва надутым парусом... Тебе понравится.

Лэйд попробовал. И верно, ему это понравилось. Он словно расслабил все те такелажные снасти, которые, треща от чудовищной нагрузки, держали его последние двадцать пять лет. Пустота, пустота, безбрежная пустота. Без сопротивления, без точек опоры, без волнений... Черт, это было даже лучше, чем рыбное зелье!

В теплой компании время летит быстро. Они провозглашали тосты в честь друг друга с такой частотой, что под конец оба порядком осоловели. Пустота в сочетании с ямайским ромом – страшная смесь.

– Значит, ты будешь со мной до конца? – строго спросил Лэйд у Доппельгангера. – Даже если Он решит приготовить из нас рождественский пудинг?

– До конца времен! – напыщенно пообещал призрак.

– И больше никаких секретов?

– Никаких!

– Поклянись!

Доппельгангер хохотнул, однако прижал руку к груди.

– Клянусь!

– Поклянись самым дорогим, что у тебя есть!

– Клянусь своим именем! Клянусь тем, что я – Лэйд Лайвстоун!

Лэйд щелкнул пальцами, издав торжествующий смешок.

– Вот ты и попался! Ты говорил, что ты – точная моя копия?

Доппельгангер в ответ состроил гримасу.

– Разве что немногим более умная. И рассудительная.

– Да ну? В таком случае ты знатно опростоволосился, приятель.

– Вот как?

– Уж тебе следовало знать, что Лэйд Лайвстоун – это псевдоним, вывеска. Это имя ты придумал себе сам, когда обосновался на этих берегах.

Доппельгангер поморщился.

– Уж кому, как не мне, знать об этом!

– Тогда ты помнишь и свое настоящее имя, верно?

– Безусловно, – подтвердил Доппельгангер, – меня зовут...

На лице Доппельгангера внезапно возникла растерянность. Сродни той, что посещает джентльмена, пожелавшего узнать, который час, но обнаружившего, что в его жилетном кармане вместо часов лежит недоеденный сэндвич.

– Я... Как странно... – пробормотал он. – Меня зовут... Я... Я же помнил...

– Ты забыл свое имя?

Доппельгангер смущенно потер подбородок.

– Как глупо... Выскользнуло из памяти, как конфетный фантик из альбома. Оно так давно лежало, не зная употребления, я тайком вспоминал его, примеряя, и с каждым годом оно казалось мне все более блеклым, чужим. В какой-то момент мне даже стало казаться странным, что меня когда-то так звали, а потом...

Лэйд сочувственно кивнул.

– Уж мне-то знакомо это чувство. Значит, не помнишь?

Доппельгангер удрученно покачал головой.

– Проклятый Левиафан вытащил его у меня... – Затем глаза его зажглись. – Напомни! Напомни мне мое имя. Произнеси его вслух! Прошу! Я хочу вновь... вновь услышать, как оно звучит!

Лэйд ободряюще усмехнулся.

– Что ж, если это доставит тебе удовольствие. Меня зовут...

Он произнес свое имя. Однако вместо гордости отчего-то ощутил смущение – словно вытаскивал из шкафа старый костюм, который не надевал со школьных времен. Костюм, явно знавший лучшие времена. Предназначенный для куда более стройного джентльмена, не отягощенного лишними фунтами в области талии, из старомодной ткани, которую нынче уже не встретишь, странного фасона и...

– ...ятель! – Доппельгангер озабоченно склонился над ним. – Что с тобой? Ну-ка поднимайся! Ну и перепугал же ты меня!

Лэйд с трудом поднялся на ноги. Дьявол. Накативший приступ слабости напоминал легкую океанскую волну, однако ударил в голову, точно пятисотфунтовая наковальня. Он и сам не заметил, как отправился в нокаут. Киа па тэ уира ки а коэ! Неужели это от выпивки? Как-то раз они со Скаром Торвальдсоном приговорили по три бутылки рома, мало того, нещадно мешая его с шампанским, наутро же он как ни в чем не бывало таскал мешки с рисом и лакрицей, а тут... Нет, это все от усталости. От нервного напряжения. От всего, что навалилось за последнее время.

Лэйд доковылял до кушетки и опустился на нее.

– Все в порядке. – Он выдавил улыбку, которая, видимо, выглядела не лучшим образом, потому что Доппельгангер был явственно обеспокоенным. – Просто... секундная слабость.

– Мне показалось, ты сейчас шлепнешься в обморок, как старая жаба!

– Нет, все в порядке... в порядке. Уже прошло.

Глупо лгать самому себе, но он солгал – не прошло. Слабость не унялась, продолжая мусолить липким языком его тело. В голове звенели осколки елочных игрушек. Лэйд облизнул губы. И верно – Бумажный Тигр...

– Больше рома не получишь, – усмехнулся Доппельгангер, пряча бутыль. – Что до твоей слабости... Соберись! Думаю, у меня есть кое-что, что придаст тебе сил.

– Ну?

– Кажется, я знаю, что сталось с Уэлчем.

Лэйд напрягся. Несмотря на зловонные ромовые пары, порядком застившие сознание, он заметил странное выражение на лице Доппельгангера. Что-то сродни мрачной торжественности.

Лэйд пожал плечами.

– Он рассохся. Истлел, как египетская мумия.

– Но я знаю, что к этому привело.

– Ах, это... Что ж, какой-нибудь недотепа-журналист, прознавший про древний клад, накорябал письмо в редакцию «Луженой глотки», а те, не разобравшись, тиснули статью, и вот пожалуйста.

– Но кто именно отправил этот материал в газету?

– Не знаю. Кто?

Доппельгангер улыбнулся. И его улыбка вдруг показалась Лэйду какой-то чужой. Не той, что он видел в зеркале на протяжении всей жизни. Чуть более острой и... незнакомой. Несмотря на гудящую от рома голову, он вдруг ощутил ледяной ручеек, обозначившийся между лопаток.

– Ты.

Лэйд попытался усмехнуться, но его грудная клетка издала лишь натужное кряхтение.

– Ты и сам перебрал, старина, если пытаешься шутить подобным образом.

Доппельгангер поднялся из кресла и прошелся по кабинету, по-хозяйски заложив руки за спину. Удивительно. Может, он и был призраком, но Лэйд только сейчас заметил, как явственно трещат под его ногами половицы. Возможно, долгое пребывание в мире живых дало ему толику материальных сил, или...

– Эта идея с акциями, она в самом деле была хороша. Когда я только придумал ее, сразу знал, что ты вцепишься в нее обеими руками. Старые тигры, потерявшие способность охотиться самостоятельно, так жалки... Я состряпал это дело так аккуратно, что ты ничего не заподозрил. Но, конечно, гвоздем всей композиции было письмо в газету. Составленное в лучших традициях бульварной журналистики, так уважаемой «Серебряным рупором», оно не могло не найти горячий отклик в сердцах читателей. Я положил в конверт и оставил вот тут, – призрак показал пальцем на угол стола, – а ты был так добр, что захватил его вместе с прочими и препроводил в почтовый ящик. Твое предчувствие не подвело, Уэлча в самом деле погубила не просто случайность, он в некотором смысле был убит. Его убили мы с тобой.

* * *

Лэйд ощутил холодную жижу, хлюпающую в груди.

Спокойно, подумал он, лишь бы что-то подумать. Спокойно, ты. Не бросайся на него. Не делай резких движений. Судя по всему, он считает себя хозяином положения, раз так беззаботно рассказывает об этом. Возможно, знает что-то, чего не знаешь ты.

Доппельгангер, наслаждаясь его реакцией, обошел стол, насмешливо вальсируя, и уселся в хозяйское кресло.

– А ведь ловко у нас это вышло, а? У тебя такое лицо, словно тебе на ухо прогудел поезд! Черт, хотел бы я взглянуть на Уэлча в ту минуту, когда он понял, что его дельце прогорело! Увидеть, как он мечется по комнате, быстро пожираемый временем, как его кости начинают хрустеть, ноги подламываются, кожа на глазах превращается в лопающийся серый холст... Как думаешь, он успел вспомнить тебя перед смертью? Мне хочется думать, что да. Мне хочется думать, что он завывал от ужаса и звал тебя, а потом рухнул на пол, ощущая, как тело съеживается и превращается в тлен...

Доппельгангер взял почти пустую бутылку с ромом, взвесил ее в руке, затем поморщился и швырнул об стену. Та лопнула с неприятным звоном, оставив на стене мокрое пятно, но на лице у двойника возникла блаженная улыбка – словно ничего приятнее он в жизни не слышал.

– Не могу больше пить эту дрянь. Ну и скряга же ты, приятель! Впрочем, – он ловко щелкнул пальцами, – благодарение судьбе, у нас с тобой общая память. Я знаю, где ты прячешь хорошую выпивку.

Он открыл несгораемый шкаф и, немного повозившись, достал бутылку «мартеля», которую Лэйд держал для особого случая. Он не собирался утруждать себя ритуалами. Свернул сильными пальцами пробку и опрокинул себе в глотку, разом высосав приличную часть.

– Ох... – пробормотал он, удовлетворенно отдуваясь. – Королевское пойло! Ты даже не представляешь, до чего приятно ощущать вкус, когда у тебя вновь есть материальное тело. Черт, я бы не отказался даже от глотка керосина! Прости, тебе предлагать не буду. Сам понимаешь...

Он больше не выглядел призраком. Он выглядел мужчиной лет шестидесяти, тяжелым, одышливым, быть может немного бледным, однако, без всяких сомнений, вполне материальным. Более чем материальным.

Лэйд ощутил, как его тело наливается тяжелой тигриной злостью. Он протрезвел почти мгновенно, но слабость осталась предательской дрожью в членах.

Материален. Этот ублюдок обрел плоть. Какой-то хитрый трюк, заклинание, уловка...

Но он даже не представляет, до чего быстро вновь станет призраком.

Доппельгангер сделал еще один небольшой глоток, издал удовлетворенный вздох и взглянул на Лэйда с хитрым прищуром.

– Ты и в самом деле обрюзг. Уже четверть минуты прикидываешь, как бы тебе добраться до револьвера, а? В лучшие годы тебе потребовалось бы куда меньше времени. Ладно, давай я сэкономлю нам обоим немного времени – из уважения к старости.

Он открыл ящик стола, достал револьвер и поморщился.

– На твоем месте я бы давно избавился от этой штуки. В отличие от герра Вайцзеккера я-то помню, с какой историей она связана. Ну да дело твое. Смотри, я кладу его на стол, вот тут. Как думаешь, сумеешь схватить? Или, может, мне надо отвернуться, чтобы облегчить тебе задачу?

– Нет необходимости, – процедил Лэйд.

Револьвер лежал в четырех футах^[105] от него – большая тяжелая игрушка, знакомая ему до последней царапины на рукояти. Чудовищно сильная отдача, но и эффект превосходит все ожидания. На этом револьвере не было сакральных символов и знаков, он не был инкрустирован костями, осколками ногтей и проклятыми драгоценностями, не был посвящен ни одному из Девяти Неведомых, но этого и не требовалось – даже в мире Левиафана он умел творить свою страшную магию.

Лэйд подхватил его одним мягким тигриным движением и не удержался от торжествующего рыка. Указательный палец привычно напрягся, нащупывая спусковой крючок. Револьвер Томаса оборудован системой двойного действия, нет даже необходимости взводить курок, но Лэйд не собирался лишать себя этой приятной возможности. Он...

Лэйд знал, как выглядит лицо человека, в лоб которому упирается ствол револьвера. Ему не раз приходилось разыгрывать этот фокус. Но Доппельгангер не казался испуганным ни на йоту. Он хихикнул.

– По правде говоря, ты смотришься довольно нелепо. Не слишком ли ты стар для игры в ковбоев, да еще с воображаемым пистолетом?

Лэйд уставился на свою руку. Револьвера в ней не было. Он все еще безмятежно лежал на столе – тяжелая вороненая игрушка, блестящая маслом. Смертоносная и прекрасная. Он был уверен, что схватил его, но... Наверное, это следствие той слабости, что овладела им. Его воображение просто на один миг опередило событие. Секундный морок, помешательство...

Доппельгангер приподнял бровь.

– Попробуем еще раз?

Да, попробуем.

Лэйд вновь схватил револьвер и... В этот раз он отчетливо видел, как его рука прошла сквозь револьвер, не ощутив даже холодка стали. Как через облако сгустившегося тумана. Мираж! Призрак! Вот, значит, в чем подвох – хитрец каким-то образом подсунул ему призрачный револьвер! Что ж, посмотрим, долго ли будет длиться его смех... Лэйд подскочил к столу и рванул на себя ящик. Потайное отделение слева – длинный отравленный стилет. Может, не такое грозное оружие, как револьвер, но по-своему изящное и, без сомнения, смертоносное. Он вонзит его двойнику в...

Рука Лэйда прошла сквозь письменный стол насквозь.

Доппельгангер вновь хихикнул.

– Ты выглядишь сбитым с толку. Как человек, который плеснул в чай крахмального клейстера вместо молока. Знаешь, иногда мне даже грустно от того, что я вынужден носить лицо такого тупицы.

Лэйд медленно отступил от письменного стола. Он тоже поддельный, призрачный. Что ж, в его кабинете все еще оставалось достаточно оружия. Он бросился к подоконнику, пытаясь нащупать хитроумно укрытый в щели дерринджер^[106]. Его руки по локоть провалились в древесину.

Он попытался распахнуть шкаф – и едва не потерял равновесие, на миг погрузившись в него с головой, не встретив никакого сопротивления. Он попытался схватиться за штору, чтобы сорвать ее, обнажив еще один тайник, но и та оказалась фальшивкой. Призрачной декорацией, невесомо мазнувшей его по лицу.

Призрачный револьвер, призрачный стол, призрачный кабинет... Загоняя обратно в сердце клокочущее и раскаленное, как вар, предчувствие, Лэйд заметался по комнате, пытаясь нащупать хоть что-то вещественное, но тщетно – он был окружен фальшивыми образами, сквозь которые проходил насквозь, как через облака сгустившегося тумана.

Какая-то дьявольская ловушка, хитрый трюк, не обошедшийся без Его помощи, наваждение...

Доппельгангер наблюдал за его попытками с кошачьим удовлетворением на лице, блаженно щурясь и хихикая.

– Ну-ка! – подбадривал он. – Еще разок! Ну же! Ай-яй-яй! Вот так незадача! А может, еще раз?

Спустя минуту Лэйд вынужден был остановиться – не хватало воздуха...

– Слушай, ты... – с трудом выдавил он, силясь восстановить дыхание. – Я не знаю, что за фокус ты сотворил с моим кабинетом, но клянусь...

– С твоим кабинетом? – Доппельгангер в притворном изумлении вытаращил глаза. – Господи! Ну и недалекий же народ эти лавочники! До тебя так и не дошло, ты, полосатая никчемность?

Доппельгангер подошел к газовому рожку и, засопев, повернул краник, залив комнату ярким, желтым, как свежее масло, светом.

Лэйд рефлекторно поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и вдруг ощутил, как кровь в венах превращается в шипящую и колючую сельтерскую воду. Свет газового рожка проходил сквозь его руку, так легко, словно она состояла из тонкой полупрозрачной кисеи или тафты.

Доппельгангер ухмыльнулся, придирчиво разглядывая Лэйда на свет.

– Что ж... Мне всегда хотелось заполучить Тень отца Гамлета, чтобы оживить этот замызганный интерьер. Но будем справедливы, я не Шекспир. Полагаю, придется довольствоваться призраком бакалейщика.

* * *

Это не было жизнью, это было страшным периодом существования, похожим на пьяный предрассветный сон, наполненный липкими кошмарами и колючими, сотрясающими все тело, сухими судорогами. Сон, в котором он ворочался, хрипло рыча, и не мог высвободиться. Агонией, затянувшейся так долго, что она превратилась в фарс.

Лавочники в Хукахука встают спозаранку, едва лишь забрезжит свет. Прежде чем отпирать дверь, запуская первых посетителей, ранних и суматошных, как утренние воробьи, следовало проверить хозяйство, наскоро протереть тряпицей прилавки, проверить, чтобы в кассе хватало мелкой монеты... Доппельгангер спал до одиннадцати, не утруждая себя подобными ритуалами. Он спускался, не надев костюма, в старом лэйдовском шлафроке, засаленном на локтях и обильно покрытом стеариновыми пятнами. Он кряхтел, почесывал пятерней брюхо и довольно ворчал, точно дряхлый пес, выбравшийся из конуры, а встретив Лэйда, обыкновенно восклицал:

– Ах, вот ты где, мой друг! Этой ночью ты отчаянно громко звенел цепями! Нельзя ли потише? Некоторые люди пытаются ночью спать!

И хохотал, вальяжно направляясь на кухню.

Лэйд привык довольствоваться быстрым завтраком – горячий чай, две-три гренки, яйцо всмятку и несколько ломтей холодной ветчины. Хукахука просыпается рано, не успеешь чихнуть, как пора будет отпирать лавку – какой-то нетерпеливый джентльмен уже будет изнывать на пороге в ожидании горчицы, или миссис Клотски, эта безалаберная хозяйка, опять обнаружит отсутствие сахара...

Доппельгангер завтракал долго и со вкусом. Он съедал пять-шесть сосисок и огромную порцию жареного бекона. Дальше следовали полдюжины яиц, которые он совершенно не умел готовить и которые превращались на сковородке в дурно пахнущую подгоревшую бурду. Продолжал жареными помидорами и картофельными оладьями, уминая за один раз такую прорву, что Лэйд лишь бессильно сжимал кулаки – одного такого «завтрака» ему в прежние времена хватило бы на три дня. Завершали трапезу сдобные булочки с маслом и абрикосовым джемом, к которым его двойник испытывал тайную страсть. Лэйду делалось дурно, когда тот коренастыми пальцами запихивал их одну за другой себе в рот – так толстый тарантул, притаившийся в земляной норе, жадно запихивает в пасть мух...

– Ничего не могу с собой поделать, – жизнерадостно сообщал призрак, потирая угрожающе раздувшийся после завтрака живот. – Очень уж соскучился по материальной пище, если ты понимаешь, что я имею в виду. Раньше-то мне приходилось насыщать себя лишь надеждами да чаяниями, а это не очень-то сытная снедь. Кроме того, я иной раз грыз твои потаенные страхи – а от этой дряни портится пищеварение.

Призрак... Лэйд мысленно именовал его так, хоть и знал, что это определение потеряло свою силу. Доппельгангер не был призраком, он был тучным шестидесятилетним мужчиной, материальным настолько, насколько это можно было вообразить. Призраком был он сам. Бесплотной оболочкой, обреченной блуждать в пустой лавке, беспомощной, бессильной, похожей на обесцветившийся от долгой стирки лоскут.

Но назвать себя призраком означало наполовину смириться с поражением. Даже сейчас, спустя несколько дней, Лэйд не собирался признавать новый статус. Он продолжал обходить мебель, хоть и знал, что в силах без малейшего сопротивления пройти сквозь нее, как и сквозь стену. Он продолжал попытки взять что-то со стола или сдвинуть с места. Да хотя бы распахнуть форточку. Некоторые призраки бывают потрясающе упрямы...

Первое время он отчего-то возлагал большие надежды на дверной колокольчик. Он ждал его звяканья с трепетом и нетерпением, как священник ждет перезвона церковного колокола, изгоняющего нечисть. Словно жестяной колокольчик за три пенса мог разрушить страшное, сплетаемое не один день проклятье, высвободив его из призрачных оков. Допустим, звон сам по себе – не бог весть какое оружие против узурпатора, присвоившего себе его лавку и его личность, но он возвестил бы о приходе человека – живого человека! – и Лэйд питал надежду, что как-нибудь да сумеет подать ему знак. Произнести на ухо просьбу о помощи, ущипнуть, похлопать по щеке... Вдвойне лучше, если заглянет беспокойный шотландец Маккензи, – тот прозорлив, как тысяча дьяволов, уж он-то мгновенно поймет, если что-то не так...

Увы, его надеждам не суждено было сбыться. В первый же день Доппельгангер, засучив рукава, снял колокольчик, намертво запер дверь в лавку на засов, а снаружи водрузил фанерный щит с надписью: «Уехал в Веллингтон по семейным делам. Лавка закрыта».

Ублюдок! Подлец! Грязный хитрец!

Лэйд не раз видел смутные человеческие силуэты, замершие на пороге, робко переминающиеся с ноги на ногу. За последние двадцать пять лет «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» ни разу не позволяли себе подобной выходки, и многие обитатели Хукахука были растеряны. С опустившимися плечами они брели прочь – без дижонской горчицы к обеду, без пищевой соды, которой так здорово оттираются жирные пятна, без лакричных конфет и консервированных слив на десерт...

– С бакалеей покончено, – объявил Доппельгангер, самодовольно разглядывая плоды своих трудов, – эти пыльные мешки, лари и сундуки нагоняют на меня апатию, а запах уксуса положительно невыносим. Думаю, мне удастся превратить этот замшелый старческий угол во что-то пристойное. К примеру, открыть здесь дамскую парикмахерскую или букмекерскую контору, а? Впрочем, ты прав, рано строить планы. Сперва убедимся, что сюда не пожалует ваша немощная старческая гвардия, скрипящая костями и воняющая нафталином!

Он снял трубку телефонного аппарата, попросил соединить его с «Глупой уткой» и, к ужасу Лэйда, заговорил по-лэйдовски, совершенно естественным тоном:

– Здорово, Оллис, старый бродяга! Как там твои бородавки! А? Ха-ха! Ну ты даешь!.. А что Фарлоу? Вот хитрец! Слушай, хочу предупредить, я отправляюсь в Веллингтон, надо обстряпать на континенте кое-какие делишки... Векселя моего покойного кузена, помнишь, я говорил как-то раз... Не помнишь? Неважно, потом все расскажу. Словом, лавка закрыта. Надолго? Ну... – злокозненный призрак завел глаза к потолку, зная, что Лэйд жадно слушает каждое слово, – скажем, на месяц. Да уж! Ну ничего, старик, не вешай нос, привезу тебе отменного австралийского бренди! Передай Тресту, что теперь ты за главного. Адьос!

На месяц? Лэйд ощутил холодную подвальную сырость в груди.

Доппельгангер покосился на него не без злорадства. На его губах все еще оставался малиновый джем после завтрака, отчего они казались зловеще красными, как у вампира.

– Сам посуди, старина, могу ли я поступить иначе? Между нами много общего, но сейчас, когда мы поменялись местами и движемся в противоположных направлениях, я бы не хотел рисковать. Видишь ли, с каждой минутой твоя призрачная суть неумолимо берет верх, разрушая те связи, что еще держат тебя здесь. Попросту говоря, ты делаешься все менее и менее плотным, как старый плащ, позабытый в шкафу, медленно превращающийся в труху. Ты ведь и сам чувствуешь это, а? Сейчас ты еще можешь хоть как-то контактировать с миром живых, скажем, шелестеть страницами или издавать тревожные вздохи в углу, и, пока эта способность сохраняется, с моей стороны было бы глупо оставлять тебе лазейку, верно? Нет, я хочу сделать все наверняка, основательно, как это принято в Хукахука. Лавка откроется лишь тогда, когда ты окончательно потеряешь возможность хоть как-то вмешиваться в дела того мира, к которому больше не принадлежишь. Превратишься в зыбкую субстанцию, не более реальную, чем воспоминания о прошлом Рождестве.

Лэйд зарычал, пытаясь тигриной яростью придать себе хоть немного материальности. Тогда, возможно, он смог бы задушить двойника телефонным шнуром или, исхитрившись, загнать ему в шею кухонный нож...

Доппельгангер хихикнул.

– Ну-ну, старина, сохраняй благоразумие! А сейчас, если ты позволишь, мы позвоним мисс Сэнди, этой пигалице, которая имеет привычку так не вовремя появляться.

Он вновь снял телефонную трубку.

– Мисс Прайс? Да, это я. Я отбываю прочь из Нового Бангора с первым же кораблем, так что должен вас уведомить – «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» закрываются на неопределенный срок. По крайней мере на месяц. Да, у меня срочные дела в Веллингтоне. Можете не приходить на работу. Не беспокойтесь, вы будете получать жалование все это время. Что? Поливать цветы? Нет нужды, я раздал их соседям. И Дигги тоже как-нибудь проживет без вашего присутствия. Отдохните от лавочной пыли, купите себе новый наряд, дышите полной грудью! Мистер Чабб непременно позовет вас, едва только вернется в дело! И тогда мы с вами... Ага. Конечно. Вы прелесть, Сэнди, – промурлыкал Доппельгангер в трубку, – я приглашу вас на ужин, и мы с вами, как старые приятели... Ну разумеется. Целую вас в щеку!

Он повесил трубку аппарата с чувством глубокого удовлетворения и подмигнул Лэйду:

– Вот видишь, старина, как все было просто? Уверяю тебя, мне потребуется самое большее два дня, чтобы сделать то, на что у тебя не хватило многих лет. Какое-нибудь безвкусное жемчужное ожерелье, купленное у скупщиков краденого в Скрэпси, бутылка крепкого ликера, сдобренного ложкой рыбьего жира... Вскоре она уже будет клевать у меня из руки, как послушная птичка! А потом...

Потеряв контроль, Лэйд ринулся прочь, точно тигр, которого хлестнули плетью поперек морды. Он пронесся сквозь основательную стену лавки, словно та была сгустившейся тенью, ощутив лишь легкий запах известки. На Хейвуд-стрит стояло раннее утро, едва сдобренное светом солнца. Зевающие фабричные рабочие в промасленных блузах спешили в Коппертаун, на ходу дожевывая хлеб и беззлобно тыча друг друга локтями. Кухарки хлопотали, точно квочки, одергивая юбки, таща корзинки с углем и яйцами, чтобы успеть с завтраком. Фургон молочника неспешно катился вверх по улице, громоздкий, точно речной монитор, скрипящий изношенными механическими частями. Лошадь, от которой еще пахло сонной теплой конюшней, беспечно тыкалась носом в ставни, надеясь выпросить морковку или яблоко. Лэйд отчетливо видел, как в окнах «Глупой утки» беспокойный старикашка Маккензи придирчиво обнюхивает какие-то горшки...

На какой-то миг Лэйду показалось, что солнце придаст сил его призрачной плоти, позволив хоть на миг прикоснуться к миру живых.

– Оллис! Оллис! – закричал он во все горло. – Я здесь, Оллис!

Он бросился вперед, через улицу, совсем забыв о том, что не все стены так зыбки, как в бакалейной лавке. Он успел сделать не больше пяти шагов, прежде чем врезался в невидимую преграду, упругую, но совершенно непроницаемую, как прозрачный целлулоид. Она отбросила его назад, лишь чудом не разбив нос, заставив кубарем покатиться по мостовой. Но никто не смеялся. Даже мальчишки, деловито ковыряющие в канаве палками, не наградили почтенного мистера Лайвстоуна смехом за это выступление.

Двадцать пять футов и три дюйма – вот точно отмеренная длина тигриной цепи.

Хукахука не видел его. Точно он был крошечной пылинкой, проскакивающей сквозь ячейки чрезмерно крупного сита. Он мог кричать во всю глотку, пока не охрипнет, колотить прохожих кулаком, корчить им рожи, умолять, проклинать – никто даже не повернулся бы в его сторону. Лэйд Лайвстоун был вычеркнут из этого мира.

Раздавленный и разбитый, он вернулся обратно в лавку – видеть реальный мир, но быть не в силах к нему даже прикоснуться было невыносимо.

– Ах, старина, – Доппельгангер ухмыльнулся ему, сделав приглашающий жест, – я думал, у тебя уже поубавилось гонору. Какой это раз? Пятнадцатый? Ну и ну. Ей-богу, иногда я чувствую себя дрессировщиком, вынужденным возиться с никчемным тупым зверем. Будь ты во плоти, давно уже отдал бы тебя на мыловарню! Разве что оставил бы себе шкуру. Ничто так не украшает гостиную, как тигриная шкура у камина!

* * *

Когда ты призрак, окружающий мир течет, точно пленка в синематографе, которую нерадивый механик пустил с удвоенной скоростью. Бестелесную призрачную оболочку не в силах сдержать грубые материальные стены, однако с той же легкостью она проскальзывает сквозь ячейки календаря – понедельники и четверги утрачивают над ней всякую власть. Лэйд вынужден был убедиться в этом на собственном опыте, наблюдая за тем, как Доппельгангер, почесывая грузный живот, поутру обрывает листки календаря в кабинете. Они облетали с пугающей скоростью, как листья с деревьев в лондонском октябре.

– Еще один день миновал! – неизменно объявлял он, зная, что Лэйд где-то рядом. – Как там твои дела, Бумажный Тигр? Еще не превратился в кисель? Ну-ну!

Следить за ходом времени было мучительно, Лэйд знал, что каждый прожитый день обессиливает его, словно вычерпывая ведро воды из пересыхающего колодца, приближает к той черте, когда не останется даже бесплотной видимости Лэйда Лайвстоуна. Знал, но ничего не мог с этим поделать.

– Ты крепче, чем я думал, – как-то раз сообщил Доппельгангер, комкая очередной календарный листок. – Подумать только, уже неделя миновала, а ты все еще здесь, хоть и сделался прозрачным, как бутылка. Обычный человек растаял бы за три дня... Что ж, этого и следовало ожидать. Сражения с Ним, верно, наделили тебя некоторой прочностью, но не льсти себе, если думаешь, что сможешь долго этому сопротивляться. Ни один хищник не способен сопротивляться течению реки...

Он был прав. Река неумолимо тащила его прочь, растягивая, точно сушащееся белье. С каждым прожитым днем Лэйд с ужасом замечал, что его тело начинает просвечивать все сильнее. Если сперва оно могло бы сойти за накрахмаленную простыню, то сейчас, неделю спустя, самое большее – на ветхую простынь, которую годами стирали без особого пиетета.

Но он не собирался сдаваться.

Улучив момент, когда Доппельгангер отправлялся спать, сотрясая храпом всю лавку, или листал после обеда подшивку «Панча», хохоча над никчемными шутками, Лэйд принимался за работу. Кропотливую, требующую предельного сосредоточения, но, увы, практически бесполезную, как он сам был вынужден с горечью констатировать.

Доппельгангер был прав, пока еще он сохранял связь с окружающим миром на остаточном материальном уровне, но связь эта была не сильнее кухонного сквозняка. Он мог колыхать клочья паутины в углах, подбрасывать в воздух печную сажу, шевелить складки ткани на скатерти, но не более того. Любой предмет тяжелее рисового зернышка делался для него неподъемным, как пушечное ядро.

Чувствуя себя неопытным кроссарианцем, совершающим изматывающие оккультные штудии, он проводил целые часы в упражнениях, напрягая волю, стараясь представить свои руки плотными и вещественными, достаточно сильными, чтобы справиться со спичкой. Быть может, если бы он смог оторвать от земли хотя бы булавку, можно было бы подкараулить момент, когда Доппельгангер спит, и вонзить ее в яремную вену...

Тщетные надежды. Каждый раз, когда он протягивал руку, пытаясь подобрать с пола прутик от веника, его пальцы неумолимо проходили насквозь, не встречая сопротивления. Часы медитаций не помогали, как бы он ни концентрировался на цели, реальный мир не оставлял ни малейшей щелочки для проникновения, выжимая прочь, в ту область мироздания, где обитают мутные сны и прошлогодние цены на зерно.

Однажды, после многочасовых тщаний, ему удалось распахнуть лежащую на столе поваренную книгу Хиггса, но единственным утешением стал рецепт заварных пирожных – излишне приторных с его точки зрения, – не содержащий в себе никаких подсказок. В следующий раз ему не удалось и этого.

Мало того, что ему пришлось свыкнуться с собственным бессилием, он был вынужден наблюдать за тем, как Доппельгангер хозяйничает в «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа», – отдельная пытка, которая доставляла не меньше страданий. Потирая руки и ухмыляясь, злокозненный двойник споро принялся за работу, превращая лавку – его лавку! – в подобие осажденной крепости. Первым делом он накрепко запер дверь на все замки и заложил засов – словно в самом деле беспокоился, что его будут штурмовать снаружи. Затем занавесил все окна тяжелыми шторами, почти не пропускавшими свет. Пожалуй, он заложил бы и каминную трубу, если бы мог.

Лишенная притока свежего воздуха и дневного света, лавка быстро погружалась в затхлый и липкий полумрак, сделавшись похожей на обиталище какого-то подземного хищника. Входная дверь больше не хлопала, пропуская внутрь запахи и краски, колокольчик не звенел, встречая гостей, – Доппельгангер словно норовил оградить себя от окружающего мира, не жалея на это сил.

– Это временная мера, – пояснил он, удовлетворенно отдуваясь после того, как надежно завесил все окна. – Нам с тобой ни к чему рисковать, верно? Черт, а ты порядочно сдал за последнее время, старина! Все бледнее и бледнее с каждым днем! Уж не болен ли ты?

Доппельгангер был прав. Его силы, и без того ничтожные, стремительно истощались, таяли, как дым над печными трубами Хукахука. Он продолжал мысленные упражнения, надеясь упорным трудом и предельной концентрацией вернуть хотя бы крошечную толику материальности, но был вынужден заметить, что никакого толка из этого не выходит. С тем же успехом изможденный голодом бедняга может крутить гири.

Возможно, спасение лежит в другой стороне, в конце концов признал Лэйд. Ему нужно перепробовать все варианты, не упирая на одну только физическую силу. Возможно...

Пытаясь найти трещину в прозрачном куполе, который окружал его, и чувствуя себя мухой, ищущей выход из стеклянной сахарницы, Лэйд обошел всю окружность, не пропуская ни единого дюйма, – лишь для того, чтобы убедиться, что зазора не существует. Стена была непроницаемой и совершенно не поддавалась на его усилия – даром он то гладил ее пальцами, силясь отыскать ничтожное отверстие, то штурмовал, точно разъяренный бык, рискуя сломать себе кости.

Возможно, он сможет написать призыв о помощи и швырнуть его за окно, как некогда сделал мудрый Дадди. Не беда, если он не достигнет адресата, – пусть только попадется на глаза кому-нибудь, кто отнесет его в «Глупую утку» или в Канцелярию, и тогда... Он потратил целый день, пытаясь соорудить подходящее послание при помощи чернильницы и листа бумаги, но плодом всех усилий стали лишь три небольших кляксы – слишком неказистое послание, чтобы вызвать интерес даже у самого прожженного сыщика.

Диоген подвел итог всем его стараниям, обнаружив злосчастный листок на полу и отправив его в корзину для бумаг.

Диоген! Дигги!..

В какой-то момент он целиком сосредоточился на автоматоне, пытаясь внушить ему нужную мысль. Может, этот пройдоха и пытался изображать из себя механическую куклу – иногда очень небесталанно! – но Лэйд знал, он совсем не так прост, как кажется. Этот жестяной хитрец только разыгрывает идиота, внутри его потрепанного жестяного корпуса наверняка упрятана куда как более сложная начинка, чем можно вообразить. Конечно, он лишь играет роль недотепистого слуги, дурачится, пускает пыль в глаза. По всей видимости, он тоже исполняет какую-то роль в написанной Левиафаном пьесе...

Однако все попытки подбить Диогена на помощь потерпели крах. С тем же успехом он мог бы дрессировать железную статую фламинго в саду, пытаясь обучить ее цирковым трюкам, или преподавать постельным клопам азы геометрии.

– Дигги, приятель! У меня есть к тебе важное дело, послушай. – Убедившись, что Доппельгангера нет рядом, Лэйд приникал губами к похожей на бочонок голове с нарисованными глазами. – Прямо сейчас ты пойдешь в «Глупую утку», что через дорогу, и скажешь... кхм... скажешь так: «Чабб в опасности, ему срочно нужна помощь. Отыщите Салливана в Канцелярии, сообщите ему, что я пленен призраком из шкатулки... Пусть возьмет Вудмана за бороду и...»

Предчувствия его не обманули, Диоген в самом деле отличался необычайно высокой чувствительностью к потустороннему, как для обычного бытового автоматона. По крайней мере, он был единственным существом в радиусе досягаемости Лэйда, которое хоть как-то реагировало на его присутствие. Но даже он, по всей видимости, не был наделен достаточной чувствительностью, чтобы уловить и расшифровать этот обращенный к нему отчаянный сигнал. Вероятно, автоматон пребывал в столь же затруднительном положении, в каком еще недавно пребывал он сам, пытаясь считать отчаянные импульсы уличных фонарей...

– Так точно, сэр! – степенно отвечал автоматон после очередного отчаянного призыва Лэйда. – Будет исполнено! Сегодня же ночью мы изловим этого нарвала! Я возьму с собой свой верный зонт и сорок фунтов ежевичного варенья, посмотрим, как он запоет в этот раз! В этот раз ему нипочем не скрыться. Нет, сэр!

– Послушай, Дигги... Это очень важно. Разыщи Оллиса Маккензи и скажи...

– Что вы такое говорите, мисс! – Диоген от возмущения выпятил дребезжащую жестяную грудь. – Я морской офицер, кроме того, гожусь вам в отцы!

– Дигги, ржавый ты мерзавец! Кончай дурачиться, образина! Это я, Лэйд Лайвстоун. Ты сейчас встанешь, пойдешь к Оллису и...

– Исключено. – Диоген издал звук, похожий на урчание кухонной раковины, втягивающей остатки воды. – Я уважаю вас, как друга детства, но не пойду к этому сатрапу, даже если вы станете умолять меня на коленях! В конце концов, в моей памяти еще свежи воспоминания о том, как он разорил мою семейную вотчину, мои несчастные фруктовые сады...

– Дигги! Дигги! Пожалуйста, послушай меня. Выполни это поручение и, клянусь, ты станешь самым счастливым автоматоном в Хукахука! Я сделаю тебе сюртук из кровельной жести и жестяную шляпу-цилиндр, будешь плескаться день-деньской в машинном масле и нести все, что тебе вздумается. Только сделай это!

– Хорошо, класс. А теперь, когда Джимми Доул со своими шуточками нам больше не докучает, мы откроем учебники арифметики на шестнадцатой странице и попытаемся узнать, на какой миле мистер Боуз, едущий на ярмарку, встретится с мистером Штайнмайером, который направляется оттуда... Мэрри! Немедленно прекрати дергать Патрицию за косы, или я рассажу вас!

Возможно, рано или поздно ему все-таки удалось бы привлечь автоматона на свою сторону, но Доппельгангер, как выяснилось, хоть и вел жизнь праздного обжоры, весьма чутко наблюдал за тем, что происходит в доме. Вероятно, подозревал, что тигра не так-то просто удержать в клетке. В один прекрасный день – кажется, это был вторник – у дверей «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» остановился перхающий грузовой локомобиль «Братьев Брайянт, ремонт сантехники, насосов и автоматонов», в кузов которого узурпатор загнал метлой вяло сопротивляющегося Диогена. Аутоваген, изрыгнув несколько зловонных антрацитовых клубов, покатился прочь по Хейвуд-стрит, уменьшаясь с каждой секундой.

– Проверьте его шестеренки как следует! – крикнул Доппельгангер вослед. – И не спешите, можете возиться хоть до конца месяца! Если окажется, что этого болвана не отремонтировать, продам его вам по цене металлолома, пустите его на запчасти...

Лэйд зарычал бы, если б не знал, что для стоящего рядом Доппельгангера это прозвучит музыкой.

* * *

Дни тянулись за днями, смазываясь грязной чередой – подобные следы остаются на прилавке у нерадивого хозяина, небрежно протирающего поверхность сальной тряпкой. Лэйд искал выход с одержимостью того мрачного француза, которого заперли в замке Иф и приключениями которого взахлеб зачитывалась Сэнди, однако с каждым днем вынужден был отметать все новые и новые идеи, пока внушительный некогда запас не сократился до прискорбного минимума.

Он не мог подавать сигналов, даже если семафорил двумя руками, точно огородное пугало. Не мог звонить по телефону. Не мог покинуть пределы дома. Возможно, среди его арсенала отыскалось бы несколько небесполезных амулетов, но что от них толку, если он не в силах открыть сундук, а обычный кухонный шкаф для него сродни неприступному замку Тауэр^[107]!

Несколько раз он, борясь с отвращением, проникал среди ночи в оккупированную Доппельгангером спальню – свою собственную спальню! – надеясь, что во сне злокозненный двойник окажется более уязвимым. Тот безмятежно спал, натянув ночную рубашку и ночной колпак Лэйда Лайвстоуна. Омерзительное зрелище. Колышущийся живот, распахнутая во сне пасть, торчащие из-под одеяла грязные пятки...

Если бы удалось сунуть ему в горло пару гвоздей, пока он спит, или сдавить кадык! Лэйд несколько раз подступался, стиснув зубы, но неизменно вынужден был отступить – крепкие руки Лэйда Лайвстоуна, отправившие обратно к Левиафану прорву самых омерзительных и опасных тварей, мозолистые и сильные руки джентльмена, не боящегося грязной работы, проходили сквозь тело Доппельгангера, как сквозь туман, и были не опаснее майского ветерка.

Бумажный Тигр... Он только сейчас осознал болезненную горечь этого выражения.

Смертоносный хищник, вырезанный из тонкой бумаги.

Иной раз он выходил из оккупированной спальни лишь под утро, покачиваясь от усталости, – сколько бы сил он ни вкладывал в удары, зажимы и удушающие приемы, ему не удавалось заставить сатрапа даже почесаться во сне. Как-то раз во время одной из таких попыток Доппельгангер внезапно прекратил храпеть и открыл глаза. Увидев возле себя Лэйда, он не испугался и не удивился, лишь хихикнул и произнес: «Ах, это ты? Что, стережешь мой сон, милый призрак?» После чего перевернулся на другой бок и безмятежно захрапел вновь. Лэйд бросил эти попытки – сделалось совершенно очевидно, что так навредить двойнику он не мог.

Он бы с радостью заснул сам, чтобы дать короткую передышку взвинченному рассудку, однако оказался лишен этой возможности. Призраки не спят. Разорвав связь с реальным миром, существуя в виде флюида, он перестал нуждаться в отдыхе, как перестал нуждаться в пище или воде. Это не принесло ему облегчения. Высвобожденное время расходовалось без всякой выгоды, само собой, как монеты в сувенирной лавке. Он мог потратить несколько часов кряду, сооружая грандиозный план, по сложности не уступающий сухому доку Портсмута, только для того, чтобы убедиться в его невыполнимости, – какая-то маленькая, вовремя не учтенная деталь обрушала все сооружение подчистую.

Каждый охотник на Левиафана знает: прежде чем трубить в охотничий рожок, надо удостовериться в том, какая дичь тебе противостоит. Нет ничего более заслуживающего сочувствия, чем джентльмен, явившийся на парфорсную охоту^[108] с рыболовным бреднем наперевес, или растяпа, захвативший утиную дробь против медведя. Проблема была в том, что он, как и прежде, почти ничего не знал о природе Доппельгангера. В те дни, когда они были близки, – Лэйд сжимал призрачные кулаки, вспоминая о своей телячьей наивности, – его не очень-то занимал этот вопрос, у него всякий раз находились дела посерьезней. И сейчас горько сожалел об этом. Увы, восполнить это упущение не представлялось возможным.

Лэйд пытался припомнить все, что он знает о призраках, но стал обладателем лишь лежалых и в высшей степени сомнительных сведений, подчерпнутых в пыльных чертогах памяти. Благообразные британские и шотландские легенды прямо-таки кишели привидениями, но обыкновенно мало что могли сообщить полезного. Серая Дама, Черный монах из Понтефракта^[109], призраки Короля Артура и Томаса-Рифмача, дух Грейфрайерского кладбища из Эдинбурга... Весьма малопочтенная публика, склонная причитать, рыдать в ночи, самое большее – двигать по столу тарелки. Ни один не обладал достаточной наглостью и изобретательностью, чтобы занять место человека, присвоив себе его личину и жизнь. Быть может, если бы он был более подкован в немецкой мифологии...

Немецкая мифология! Лэйд хлопнул себя призрачной рукой по лбу и не испытал никакого удовлетворения – рука погрузилась на половину предплечья. Ну разумеется. Вот откуда он взялся! Призрак явил себя в тот момент, когда он был занят беседой с герром Вайцзеккером, немецким шпионом, и беседой не самой приятной. Возможно, он был создан подсознанием самого Лэйда из той зловещей субстанции, из которой состоят немецкие мифы, грозные, опасные и жуткие, так не похожие на сентиментальные сказки старой Европы. Кажется, о чем-то подобном писал Гофман...

Я сам создал его, с горечью подумал Лэйд, меряя шагами пустой кабинет. Точнее, мое встревоженное подсознание. Это не призрак из ветхих легенд, это в самом деле мое отражение – мое злое, отвратительное отражение, которое вырвалось из-под контроля и подчинило оригинал. Но как... как ему это удалось?

Ответ был слишком прост и оттого еще более обиден. Он сам позволил это.

Ему следовало изгнать двойника сразу же, но он клюнул на комплименты, лесть, обещания помощи. Иногда даже дикому тигру, бродящему в джунглях, так хочется иметь под рукой компаньона, человека, который может разделить его переживания, боль и надежды. Вот он и нашел его – злобного двойника, который украдкой примерял на себя хозяйскую одежку...

Он поделился с ним домом. А после – пищей. И собственным именем. Это последнее условие, по всей видимости, отпирало призрачную клетку, позволяя Лэйду-двойнику произвести двойную замену. Он сам вырвался в материальный мир, заперев недавнего сюзерена в съеживающемся изо дня в день мире призраков.

Черт!

Лэйд вознес молитвы Девятерым – всем вместе и каждому в отдельности, от добродушного Брейрбрука по прозвищу Лукавый Жнец до Карнифакса, Кровоточащего Лорда, обращаться к которому не смели даже его собственные жрецы-изуверы. Тщетно. По всей видимости, мольбы призрака были недостаточно материальными, чтобы достичь ушей несуществующих губернаторов. А может, они сами сейчас с удовольствием наблюдали за тем, как барахтается старый глупый тигр, – если подумать, за последние двадцать лет он насолил многим из них...

Он обшарил всю лавку в поисках того, что могло бы послужить если не оружием, то защитным оберегом или подспорьем. И не нашел ровным счетом ничего. Все, что могло сулить хоть какую-то помощь, уходило сквозь пальцы, точно отступающая обратно в океан волна. Наверное, подобное отчаянье могла бы испытать миссис Изабелла Битон, потерпевшая кораблекрушение и изнемогавшая от голода, если бы увидела роскошный бифштекс, но не обнаружила рядом ни салфетки, ни ножа, ни вилки^[110]...

Он денно и нощно патрулировал окрестности лавки, надеясь, что на улице появится кто-нибудь из числа тех жителей острова, которые самонадеянно считали себя охотниками на Левиафана, вне зависимости от конфессии, сана и мировоззрения. Король Койл, ПерсиМладший, Сплетница, Сармат... Черт! Сейчас он расцеловал бы даже спесивого старикашку Шляпника, если бы тот показался на улице – со своей неизменной самодовольной гримасой на лице и неизменной же шляпой. Напрасные надежды. Охотники на Левиафана никогда не жаловали Миддлдэк, шумную вотчину громкоголосых торговцев, безмятежных выпивох и праздных обывателей, предпочитая охотничьи угодья в других районах города – вечно сыром и опасном Клифе, холодном и мрачном, как мертвый лорд, Олд-Доноване или даже задыхающемся от фабричного дыма Коппертауне.

В какой-то момент Лэйд даже уповал на визит полковника Уизерса-Уинтерблоссома – явственный признак того, что его рассудок пересек черту отчаяния. Если верить Салливану, полковник назначил встречу, уклониться от которой едва ли возможно, вот только...

Канцелярия живет в сорока часовых поясах одновременно, безрадостно подумал он, вот только ни один из них не совпадает с человеческим. Никто не знает, какое время сейчас у крыс, день или ночь, какое число и какой месяц. Шестерни, вращающие их проклятый дворец, непредсказуемы и часто крутятся в разные стороны. Самая срочная встреча может состояться через год – и ни один календарь в мире не придет тебе на помощь. К тому времени от Лэйда Лайвстоуна, пожалуй, останется лишь пара клочков призрачной протоплазмы...

Нельзя отчаиваться.

Этой мыслью он подстегивал себя вновь и вновь, когда очередной план обращался золой прямо в руках. Ты прожил на этом острове так долго, ты сталкивался с существами, которые могли бы свести с ума целую дюжину Гулливеров, ты видел такое количество Его трюков, что давно сделался первым во всем Новом Бангоре специалистом по невозможному. Так неужели сдашься сейчас?..

Он не собирался сдаваться, но вполне отдавал себе отчет в том, что на очередной блестящий план у него попросту не хватит времени. Он слабел. Медленнее, чем хотелось бы Доппельгангеру, но куда быстрее, чем он осмеливался признаваться самому себе. Он... растворялся. Таял. Превращался в бесплотное облако газа.

Каждый день он ощущал себя так, словно сделался легче на пять фунтов, но эта легкость, хорошо знакомая всякому, кто сел на диету, отчего-то не рождала удовлетворения, напротив, погружала в пучины меланхолии.

Наверное, что-то подобное испытывает свежеиспеченный лимонный пирог с меренгой, водруженный кухаркой на буфет, от которого каждый проходящий мимо отщипывает по кусочку. Это ерунда, думает он поначалу, горделиво взирая со своего царского места на прочих обитателей гостиной, презренные сдобные булочки и вчерашний пудинг, от меня не убудет. Я останусь собой, даже если лишусь пары крошек! Но чем больше голодных обитателей дома снуют через гостиную, тем чаще к нему тянутся жадные руки. Уже к вечеру, потеряв румяную корочку и кремовые розочки, он превращается в бесформенный ком теста...

Лэйд и сам ощущал, словно какая-то сила отщипывает от него день за днем по кусочку. И с каждым кусочком себя он неумолимо терял часть своей структуры, расплываясь, утрачивая свойственную материальным объектам четкость. Растворялся в окружающем пространстве. И оттого, что процесс был растянут во времени, он не делался менее мучительным.

Если поначалу сквозь него проникал лишь яркий свет газового рожка, с течением времени Лэйд стал замечать, что весь просвечивает, как старая занавеска. Запас материальности неумолимо истощался, и не в его силах было с этим бороться.

В какой-то момент он вдруг ощутил, что ему перестала досаждать тяжесть в ногах, знакомая всем лавочникам, вынужденным с утра до ночи заниматься хозяйством. Однако вместо облегчения ощутил ужас, едва только бросил взгляд вниз, туда, где привык видеть собственные ноги в шевиотовых брюках и добротных кожаных башмаках. Его ног больше не было. Они размылись настолько, что превратились в подобие туманного хвоста – вроде тех, что рисуют у джиннов. Это был распад. Разложение. Медленное растворение, с которым он не в силах бороться.

Увидев его тем же днем, Доппельгангер в притворном ужасе всплеснул руками:

– О Боже! Ужасно выглядишь, старина. Похож на тех медуз, которых поутру выбрасывает прибоем на пляжи Клифа. Может, промочишь горло? Ах да, я совсем забыл, прости! Ты, наверное, сейчас вместо старого доброго бренди пьешь аромат фиалок, сдобренный птичьим пением? Ну, а я, пожалуй, опрокину рюмашку под ростбиф!

С каждым днем двойник делался все материальнее и румянее, словно впитывал покидающие Лэйда силы, но не давал им выхода. Целыми днями напролет он проводил в кресле, предаваясь самому необузданному обжорству, либо спал, либо листал старые журналы. Но это не было признаком нерешительности или слабости, совсем напротив.

Он вызревает, подумал Лэйд, с ненавистью буравя взглядом тучный затылок, который прежде видел лишь в парикмахерской у мистера Гримли, когда тот при помощи зеркала показывал ему, какую красоту собирается учинить с его личностью за пять пенсов. Вызревает и входит в силу. Будучи по натуре существом коварным и хитрым, он не осмелится действовать, пока настоящий Лэйд Лайвстоун остается жив, пусть и маячит бесплотным призраком. Дождется, пока тот растворится без остатка, и тогда...

Он сожрет Хукахука, подумал Лэйд, силясь разжечь в своей полупрозрачной дряхлой оболочке спасительную тигриную ярость. Как голодная акула из свиты Танивхе сжирает кусок ароматного мяса. Можно не сомневаться, располагая возможностями и репутацией Лэйда Лайвстоуна, Доппельгангер примется действовать, едва лишь убедится в том, что ему ничто не угрожает. Он чудовищно хитер. Он подчинит себе Хейвуд-стрит, подомнет всех окрестных лавочников. Наверняка прижмет к ногтю и этого рохлю констебля Кроуфорда. Живо опутает всю Хейвуд-стрит паутиной из лжи, взаимных подозрений и наветов. Он сделается чудовищем Миддлдэка, но не тем, что с клешнями и щупальцами, другого сорта. Существом, выжимающим чужие жизни, огромным обрюзгшим пауком, тянущим соки из Хукахука...

Спасительная мысль забрезжила в сознании, точно луч солнца, забравшийся через окно на темный, заваленный разным хламом чердак, но совладать с ней было не так-то просто. Когда ты – растворяющийся призрак, мысли тоже делаются призрачными, вязкими, непослушными... Лэйду потребовалось несколько минут, чтобы ухватить ее за хвост и извлечь на свет.

Парикмахерская мистера Гримли... Затылок... Зеркало...

Зеркало!

Двойники боятся зеркал – это не было частью премудрости, что скормил ему Торп, скорее городской легендой, популярной среди мальчишек, но Лэйд ухватился за нее с жадностью умирающего. И почти тотчас вынужден был разочарованно вздохнуть.

Зеркала исчезли. Подчистую. Все.

Лэйд в который раз обыскал лавку с дотошностью налогового фискала, но не смог найти даже миниатюрного зеркальца. Он был готов поклясться, что раньше в его владениях было по меньшей мере полдюжины зеркал, от древних и громоздких, в которые он заглядывал без всякого удовольствия, зная, что там его ждет – усталый джентльмен почтенных лет и совсем не атлетических форм, – до миниатюрных, которые использовала Сэнди, чтобы следить за своими шпильками. Он не сумел отыскать ни одного из них. На месте некоторых он находил тщательно раздробленные осколки, другие просто исчезли без следа, напоминая о себе прямоугольными пятнами на пыльной стене.

Их, конечно, убрала не Сэнди. Их убрал Доппельгангер. Лишенный необходимости спать, сосредоточенный на своей цели, он планомерно уничтожал их, одно за другим, пользуясь тем, что хозяин тщетно и настойчиво истязает разум – сперва загадкой шифра, а после – каверзным делом Уэлча. И он отменно поработал. Он избавился от несессера в ящике стола. От большого медного котла, в котором Лэйд имел обыкновение готовить варенье. От барометра, крышка которого была отполирована до зеркального блеска. От множества других вещей, которые могли бы играть роль зеркал. Кропотливая, тщательная, превосходно спланированная работа. Прежде чем посягнуть на тело Лэйда Лайвстоуна, двойник хотел обезопаситься со всех фронтов. И вполне этого добился.

– Что-то ищешь, приятель? – Несмотря на то, что Лэйд старался вести поиски втайне, когда поблизости не было Доппельгангера, тот обладал невероятным чутьем, а также нечеловеческой прозорливостью. – Ну, если уж тебе вздумалось копаться в моей лавке, можешь заодно поискать мой пропавший носок. Вполне пойдет тебе на плащ!

Моей лавке!..

Лэйд ощутил, как его призрачное естество дрожит от сдерживаемой ярости. Жаль, что эту ярость нельзя было использовать для обретения материальности хотя бы на какое-то время – даже четверти минуты хватило бы, чтобы заставить Доппельгангера визжать от ужаса...

Он утешался тем, что обнаружил слабое место противника, а заодно разгадал секрет его затворничества. Без сомнения, Доппельгангер прозябал дома, коротая целые дни напролет, вовсе не потому, что преисполнился страхом перед публикой или с некоторых пор не переваривал здешнюю погоду. И не по этой причине завесил все окна тяжелыми портьерами.

Он боялся зеркал.

Это Миддлдэк, суетливый и полный народу в любое время дня. Здесь запросто можно столкнуться с полли, унизанным отполированными до зеркального блеска дикарскими драгоценностями, или автоматоном, упорно тащащим по улице зеркальный сервант...

Он боится, понял Лэйд. Хочет исключить даже малейшую возможность, оттого и заключил себя в этот вынужденный карантин. Точнее, нас обоих. Это хорошо. Человека, у которого есть страх, проще использовать.

Увы, внезапная догадка не принесла озарения. Даже если бы в доме отыскалось не обнаруженное Доппельгангером зеркало, силы призрачных рук было недостаточно, чтобы оторвать его от земли, не говоря уже о том, чтобы заставить двойника посмотреть в него одновременно с Лэйдом. Куда там – в нынешнем своем состоянии он не мог поднять и рисового зерна.

В окрестностях Хейвуд-стрит множество лавок, прямо-таки напичканных зеркалами и прочими отражающими поверхностями, но вытащить Доппельгангера из дома – едва ли выполнимая задача. Мерзавец, кажется, ничуть не страдал от своего вынужденного заточения. Часы досуга, не занятые старыми журналами и выпивкой, он занимал тем, что придумывал все новые и новые остроты, персонально для него, Лэйда Лайвстоуна.

– Эй, Лэйд! Смотри, я нашел прелестную банку из-под огурцов! Когда ты еще немного съежишься, сможешь жить в ней, как во дворце!

– Ох, прости, приятель, кажется, я только что высморкался в тебя по рассеянности – спутал с носовым платком!

– Знаешь, что самое забавное в твоем положении? Ты всю жизнь боялся, что тебя сожрет старое чудовище, а в итоге тебя просто сотрут тряпкой с прилавка, как морось.

– Ух, черт, я чуть было не чихнул! Надо думать, тебя разорвало бы в клочья!

Лэйд не собирался снисходить до ответа. Последнее дело – радовать разговором своего мучителя.

– Что, все молчишь? Черт возьми, неужели ты думаешь, что, применив методы Земельной лиги, никчемные, как сами ирландские бездельники^[111], ты чего-то добьешься? Брось! Облегчи душу, поболтай со мной, как это прежде бывало. Как знать, быть может, тебе жить осталось всего ничего? Может, завтра ты скончаешься, застряв в паутине под потолком, или из тебя вытряхнет душу обычный сквозняк?

Лэйд не собирался идти на переговоры. Он молча уходил, чтобы продолжить поиски позже и вновь убедиться в том, что лишен и толики той дьявольской прозорливости, которой наделен его двойник. О чем бы он ни подумал, оказывалось, что Доппельгангера эта мысль посетила раньше. Чертов злой гений родом из маленькой шкатулки...

Сама шкатулка, как и прежде, стояла на тумбочке в кабинете. Лэйд жадно изучил ее самым пристальным образом в первые же дни своего перевоплощения, но вынужден был признать, что никаких оккультных секретов она не скрывает, – обычная неказистая коробчонка из числа тех, что можно купить за грош на улице. Если Доппельгангер и не выкинул ее, то только потому, что, верно, испытывал какие-то ностальгические чувства к своему узилищу.

Иногда, особенно после сытного обеда с двойной порцией джина, на Доппельгангера находило желание поболтать. По-хозяйски развалившись в кресле, он набивал трубку Лэйда рыбьей чешуей, блаженно пускал кольца и разглагольствовал.

– Мой бедный тигр! Согласись, то прозвище, что дал тебе я, куда честнее того, что тебе присвоил остров. Бумажный Тигр! Целлюлозный хищник нарисованных джунглей. Рыцарь прейскурантов, векселей и замусоленных чеков! Ты двадцать пять лет метался в клетке, грыз прутья, царапал воздух – и считал это борьбой. Как нелепо! Как много сил потрачено впустую! Ты милостиво подарил мне это тело, оно, сказать по правде, дряхловато, но не беспокойся, я найду ему более хорошее применение. И я не повторю твоих ошибок! О нет, я использую его наилучшим образом, лишь только... полностью вступлю в права владения. Вместо того, чтобы сотрясать рыком пустоту, я обращусь к Нему и предложу новые условия. Не тюремщик и узник, а... два партнера. Что скажешь? Или – полноправный хозяин и его доверенное лицо! Благодаря тигриной памяти, которую ты любезно мне предоставил, у меня целая сокровищница опыта. Я знаю, как обращаться с этим островом, на какие кнопки нажимать, чтобы читать его волю. Я не собираюсь всю жизнь оставаться хозяином дрянной, пропахшей керосином лавки! Нет, сэр. Предложив себя Его услугам, я надеюсь на недурной карьерный взлет. Скажем... Что, если Он пожалует мне чин генерал-губернатора, а? Девять Неведомых – и Лэйд Лайвстоун! Звучит заманчиво?

Звучало омерзительно.

Лэйд перебрал все, что имелось в доме, лишь для того, чтобы убедиться – здесь нет ничего, что он мог бы использовать в качестве оружия. Значит, оружие нужно искать снаружи. Но каким образом? Он лишен возможности позвать на помощь. Даже если он станет надсаживать глотку изо всех сил, то лишь позабавит развалившегося в кресле Доппельгангера, ни на дюйм не приблизив спасение. Может, помощь должна прийти сама?

«Каждая ваша стычка с Ним определяется цепью случайных событий, которые могли бы не произойти, но по какой-то причине все же произошли, предопределив победу или поражение, – сказал ему как-то Салливан. – Случайности, Чабб! Вы окружены случайностями!»

Быть может, сейчас именно такой случай? Может, Левиафан сам ниспошлет ему оружие, надо лишь запастить терпением? Лэйд тоскливо бросил взгляд на руки, тронутые призрачным разложением настолько, что уже невозможно было разглядеть отдельные пальцы.

– Послушай меня, ты, старое чудовище, – тихо произнес он, – не стану лгать на пороге смерти, я ненавидел тебя каждым куском мяса, которого у меня больше нет. Я презираю тебя так сильно, насколько может презирать смертный. Я не прошу у тебя милости, у тебя ее нет. Я прошу у тебя случайность. Одну маленькую острую случайность из твоих запасов, которую я смогу использовать как оружие. Иначе...

Лэйд вздохнул, прикрыл глаза и принялся ждать.

Никогда не знаешь, когда тебя настигнет хорошая, подходящая случайность.

* * *

В дверь постучали, но Лэйд слишком устал даже для того, чтобы встрепенуться. За последние дни он сдал так сильно, что уже сам не мог разобрать, как много осталось от его тела. Иногда казалось, что он превратился в клуб бесформенного дыма, который может рассеять неосторожное дуновение ветра.

Стук был резкий и требовательный, так никогда не стучат приятели, заглянувшие в лавку, разве что налоговые агенты и полисмены. Но Лэйд сомневался, что это мог быть Кроуфорд, – в его тонких руках не было достаточной силы, чтобы отшлепать кошку, не говоря уже о том, чтобы сотрясать основательную дубовую дверь.

Доппельгангер спустился, зевая и почесывая бок. Несмотря на то, что часы не так давно пробили полдень, он был в лэйдовском шлафроке и выглядел так, как может выглядеть британец, разбуженный посреди ночи. Проклятый праздный лентяй!.. Не так давно Лэйд заскрежетал бы зубами от ярости. Сейчас – нет. Недоставало сил. Их, этих сил, хватало лишь для того, чтобы удерживать себя от окончательного распада.

– Кто бы это мог заявиться? – пробормотал Доппельгангер сварливо. – О, ты еще здесь, старина? Похож на призрак старой груши. Ужасно выглядишь! Просто ужасно! Может, тебе припудриться печной сажей? Вид уж больно нездоровый...

Он определенно не ждал гостей и был порядком напряжен, когда поворачивал медную пластину, прикрывавшую дверной глазок, однако, приникнув к нему глазом, вдруг развеселился.

– Вот так та́к! Нежданный посетитель! Между прочим, твой старый приятель и в некотором смысле мой крестный отец. Вот уж не думал, что заглянет...

Лэйд встрепенулся, пытаясь сбросить с себя гибельное оцепенение.

Случайность! Нежданный гость – это всегда случайность, и как знать, может, Левиафан избрал именно эту случайность своим оружием?..

Герр Вайцзеккер зашел стремительно и резко, словно вонзая острые ноги в пол, – не человек, а циркуль в человеческом обличье. Несмотря на то, что он был облачен в свой прежний «саксон» с холодным серым отливом, напоминающим броню германских линкоров, Лэйд с удовлетворением отметил, что в облике господина резидента германской оперативной разведки Нового Бангора произошли перемены, и весьма тревожные. Нервически наклоненная голова и легкий тик порядком портили безупречную прежде осанку, щегольские ботинки давно не знали щетки, а лицо...

По всей видимости, его изучение Нового Бангора продвинулось далеко вперед, решил Лэйд. За последнее время этот человек многое повидал и, пожалуй, многое пережил. Безрассудно сиганувший в пасть Левиафана, уверенный, что ему придется иметь дело с досужими вымыслами и парочкой-другой галлюцинирующих идиотов, он, кажется, уже пару раз попал Ему на зуб. По крайней мере, на его лице Лэйд не заметил того благодушно-презрительного выражения, с которым тот впервые пересек порог «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа». Оно было бледным, злым и заострившимся. Напоминающим одновременно волчий оскал и зубастую ухмылку Рихарда Вагнера из газетных карикатур.

Доппельгангер радушно улыбнулся.

– Добро пожа...

Вайцзеккер метнул в его сторону ледяной взгляд – словно полоснул стилетом из крупповской стали.

– Лайвстоун, вы, чертов alter Esel! Кажется, вы не вполне верно уяснили себе, какое именно учреждение я представляю в этом verflucht острове! Быть может, вы думаете, что я содержу театр с водевилями или кондитерскую фабрику?

Доппельгангер не растерялся – слишком хорошо владел собой, – однако на миг показался обескураженным.

– Простите, я... О чем идет речь?

– О чем идет речь? – Вайцзеккер едва не задохнулся от злости. – Ах вы жирный британский Schwein! Вы еще спрашиваете, о чем речь! Вы забываетесь, Лайвстоун! Забываетесь!

Идеально выверенный германский механизм сломался. Превосходные фильтры и смазанные шатуны оказались бессильны против жаркого воздуха Полинезии, отчего механизм пошел вразнос, бесповоротно теряя тонкую балансировку. Он еще работает, но словно перемалывая сам себя, с натужным перханьем и сбоями. Еще немного – и потянет удушливым чадом сгоревших потрохов...

Что ж, этого и следовало ожидать. Столкнувшись с невозможными условиями эксплуатации, механизм вышел из строя. Хорошо было бы положить его в большую коробку, написать на ней «Вернуть отправителю» – и отправить первым же кораблем прочь, снабдив разгромной рекламацией. Вот только Он никогда не отправляет сломанные механизмы и испорченные игрушки. У Него небольшой пунктик на этот счет...

– Мы с вами достигли Vereinbarung! – рявкнул Вайцзеккер, в глазах которого прыгали безумные желтые искры. – Соглашение! Не так ли? Вы обязались поставлять мне данные! Вы уверили меня... Вы... И вы еще спрашиваете, о чем речь?!

Его прежние манеры, отдающие берлинскими улочками и душистым, сдобренным крысиным ядом венским кофе, сползли, оставив холодную волчью ярость. Лицо перекосило судорогой.

Доппельгангер легкомысленно хмыкнул.

Обладатель отменной памяти, он, без сомнения, дословно помнил весь диалог, произошедший в кабинете Лэйда, даром что сам в ту пору был лишь бесплотным зрителем. Никакого Vereinbarung не было. Но герр Вайцзеккер, пребывая в эйфории от открывшихся перед ним карьерных перспектив, сам себя уверил в обратном. Вероятно, он в самом деле каждую неделю с трепетом открывал почтовый ящик, ожидая от мистера Лайвстоуна сверхсекретных корреспонденций – не то чертежей британских линкоров, не то донесений о том, что нынче ел на завтрак Его Величество Левиафан Первый...

– Послушайте, mein Schatz... – Доппельгангер доверительно кашлянул. – В самом деле, мы с вами условились, что я помогу вам в меру своих возможностей, однако имейте такт, в конце концов...

Вайцзеккер резко щелкнул языком и подался вперед на носках. В этот момент он как никогда напоминал взведенную пружину, смертельно опасную, гибкую, по-змеиному танцующую.

Ну же! Сейчас!

Лэйд представлял тонкое шипение стали – и глупую ухмылку Доппельгангера, который оседает на обмякших ногах, уставившись на торчащий из живота нож. Представлял так хорошо, что почти увидел это воочию.

Сделай это, прошептал он, зная, что Вайцзеккер его не услышит. Ты чертов безумный психопат, но ты – моя счастливая случайность. Спасительная весточка, ниспосланная Левиафаном. Так выполни свою работу! Вонзи нож! А еще лучше – достань пистолет и размозжи голову, точно трухлявый орех!..

Вайцзеккер придвинулся к Доппельгангеру и процедил, зло кривя губы:

– Нет, это вы послушайте, Лайвстоун! Я уже месяц жую эту проклятую полинезийскую пыль, пока вы тут разыгрываете комедию! Где мои открытки? Где мои данные? Вы полагаете, это очень lustig – торчать за прилавком и изображать жирный английский Schwein? Или, быть может, вы хотите посмеяться надо мной?

Месяц?.. Лэйд беззвучно застонал. Пребывая в полупризрачном состоянии, он перестал ощущать ход времени, а оно не делало поблажек. Целый месяц!.. Сэнди сейчас, верно, сходит с ума... И все прочие тоже.

Доппельгангер округлил глаза.

– Посмеяться? Над вами? Как можно!

Даже безумный механизм способен двигаться очень быстро. Вайцзеккер достал пистолет одним коротким движением, не родившим даже шелеста ткани. Это в самом деле был автоматический пистолет модели «Бергман-96» – уродливый механический ублюдок индустриальной эры, похожий на челнок какого-нибудь автоматического ткацкого станка. В нем не чувствовалось грозной красоты настоящего оружия, но Лэйд не сомневался, что в деле выплевывания смертоносных кусочков свинца он ничуть не хуже того револьвера, что обитал в ящике его письменного стола.

Лэйд ощутил блаженный трепет.

Сейчас...

Пулю точно между глаз! И в брюхо! И в лоб!..

Рази, моя случайность! Рази наповал!

Может, ему и суждено обратиться в пыль, но перед этим, по крайней мере, он услышит предсмертный хрип своего врага...

Доппельгангер, увидев направленное на него оружие, ничуть не испугался. Он вдруг выставил перед собой пухлые руки, приняв столь радушный вид, словно встретил родного племянника.

– Ох, герр Вайцзеккер! К чему это? Мы с вами добрые приятели и уже партнеры, не так ли? Зачем вам стрелять? Старый Чабб будет рад оказать вам эту маленькую любезность!

Глаза Вайцзеккера сделались оловянными.

Для него это был долгий месяц, понял Лэйд. Он бродил по местам, которых прежде не мог и вообразить. Быть может, встречал чудовищ, о существовании которых и не подозревал. Общался с сущностями, которые не должны были существовать с точки зрения фундаментальных законов физики и непреложных основ мироздания. Возможно, свел знакомство с рыбной кухней острова. С угольщиками. Неистовыми кроссарианцами. Дикарями. Самой Паточной Леди, наконец... Это приключение не могло пройти даром для его рассудка, по-немецки упорядоченного, строгого, заключенного в окружность из формул и циркуляров.

Стреляй, взмолился Лэйд. Стреляй, чтоб тебя!

Вайцзеккер пожирал Доппельгангера взглядом, однако не стрелял. Его разум, хоть и работал с перебоями, порождая невидимых демонов, пока не собирался отказывать.

– Значит, вы поможете мне? – резко и отрывисто спросил он – словно клацнул никелированный компостер.

Доппельгангер расплылся в улыбке.

– Нет причин сомневаться, герр Вайцзеккер! Вы получите свои донесения! Наилучшие, самые подробные донесения, которые только могут быть. Как вы и хотели, на прелестной открытке с девушкой и кувшином молока! Я буду слать их каждую неделю, не сомневайтесь. Грязные секретики острова, припрятанные в щелях и сточных канавах, хи-хи... Маленькие грешки, постыдные истории, ценные сведения... О, они придутся вам по душе!

Вайцзеккер отступил на шаг.

– Да?

– О, разумеется! Мы с вами, действуя сообща, выведем этот остров на чистую воду! Вскроем его, как лобстера! Вы отправите домой, в Берлин, депешу с изложением его тайных схем. О вас заговорят. Там, наверху, в вашем... учреждении. – Доппельгангер округлил глаза и выпятил грудь, отчего приобрел на миг почти карикатурную кайзеровскую выправку. – По-настоящему, не как о безумном лунатике, устремившемся на поиски несуществующего острова, а как о величайшей надежде Германии. Вы станете новым Вильгельмом Штибером^[112]!

Он убаюкивает его, с ужасом понял Лэйд, лестью и обещаниями, как когда-то и меня, усыпив тигриную подозрительность. Его сладкие речи затмевают разум.

– Стреляй! – закричал он вслух. – Стреляй, несчастный олух! Пали изо всех сил!

Вайцзеккер его не слышал. Застыв с пистолетом в руках, он жадно внимал этому мягкому умиротворяющему ручью. Лэйд отчетливо видел, как обмякает палец на спусковом крючке. Зато Доппельгангер внезапно ухмыльнулся, бросив плотоядный взгляд в сторону Лэйда.

Уж он-то слышал. О да. Он слышал превосходно.

Вайцзеккер осклабился. Злое напряжение, владевшее им, отступило, оставив едкую апатию.

– Perfekt! – пробормотал он, пряча пистолет. – Но лучше не проверяйте мое терпение лишний раз, мистер! Иначе я покажу, как у нас в Германии обращаются с не в меру возомнившими о себе наглецами! В прошлый раз я был очень weich с вами, чтобы показать мое расположение. И вы, наверное, подумали, что можете вить из меня веревки? Не выйдет! Das wird nicht funktionieren! Вы будете поставлять мне сведения, в противном случае... Не хотите полюбопытствовать, что будет, если в следующий четверг я не обнаружу открытки в почтовом ящике?

Лэйд едва не застонал.

Случайность прошла мимо, точно шальная пуля, не зацепив цели.

Вайцзеккер оправил пиджак, его челюсть сделала несколько конвульсивных жующих движений.

– Мне говорили, что в тропиках жарко. Heiß. Но уверяю вас, вы не знаете, что это значит – настоящая жара. Через неделю я приду сюда вновь, – по бледному лицу Вайцзеккера прошла колючая злая судорога, – но тогда мы с вами будем говорить на другом языке. Eine andere Sprache, понимаете? В одной руке у меня будет канистра с бензином, а в другой – превосходная немецкая зажигалка. И знаете, что я сделаю? Я скормлю огню всю вашу жалкую лавку и вас самого в придачу! Если понадобится, я подожгу всю эту чертову улицу с ее дрянными грязными лавками! Вы меня поняли? Auf Wiedersehen!

Вайцзеккер развернулся и выскочил прочь из лавки. Похожий на беспокойного демона, он двигался резко и порывисто, от его взгляда прохожие отшатывались прочь.

Доппельгангер хмыкнул, запирая за ним дверь.

– Досадно, – обронил он, не скрывая улыбки, – а был такой милый обходительный джентльмен! Нет, на этот остров нельзя посылать философов и пылких разумом людей, он их губит. Любая, даже самая совершенная счетная машина сойдет с ума, попытавшись справиться с безумным уравнением под названием Новый Бангор. Впрочем... Не принимай это близко к сердцу. Рассудок герра Вайцзеккера порядком поврежден, но я думаю, что сумею найти с ним общий язык. О, я уже составил план действий. Я в самом деле начну поставлять ему сведения. Каждую неделю, без исключений. Маленькие тщательно выверенные кусочки, которые покажутся ему откровениями Левиафана. И каждый кусочек будет дробинкой, склоняющей его душу в нужную сторону. Можешь мне поверить, я большой дока по части письменной корреспонденции. – Он многозначительно ухмыльнулся. – Пройдет совсем немного времени, прежде чем он окажется в моих руках. Не я буду подчиняться ему, нет, он будет подчиняться мне. Что скажешь?

Лэйд не собирался ничего говорить. Да и сил оставалось немного.

Процессы распада ускорились, он ощущал это. Тело теряло драгоценные крупицы материальности, превращаясь в невесомую комнатную пыль. Он умирал и знал это.

Случайность не спасла его. Лишь издевательски мелькнула на горизонте, как шальная комета.

Доппельгангер внезапно повернулся к нему, и от одного его взгляда Лэйд ощутил шорох своей стремительно иссыхающей призрачной плоти.

– Значит, ты надеялся на то, что этот чокнутый гунн застрелит меня? Ну-ну, Чабб! Разве такие мысли делают тебе честь? Знаешь, всякий раз, когда я силюсь представить тебя джентльменом, ты заставляешь меня увериться в обратном, демонстрируя животную сторону. Ты – тигр. Никчемный полосатый зверь, который всю жизнь рычал на океан да щелкал зубами. Ты никогда бы не смог стать чем-то большим. Тем, чем стану я. Даже сейчас, в роковую минуту, ты надеешься на случайности, которые спасут тебя, вместо того, чтобы уповать на данный от природы разум. Животное, лишенное стратегического мышления. Бумажный Тигр!

Лэйд попытался огрызнуться, но понял, что не в силах этого сделать. Он выжал из сморщенной призрачной оболочки почти все, что в ней оставалось. В тот крик он вложил последние запасы сил.

Значит, все. Случайность не сыграла, и он был трижды глуп, если в самом деле надеялся на нее. Это то же самое, что уповать на подброшенную в воздух монету или короткую спичку, зажатую в кулаке.

Доппельгангер хихикнул.

– Не беспокойся, я возьму на себя все труды. Видишь ли, я не надеюсь на случайности. Я даже не принимаю их в расчет. Случайность – костыль для хромого ума. Но я – делец. Я не жду подарков от неба, я делаю все сам. Черт, я даже не слышу, что ты там шелестишь!

Лэйд хотел было прикрыть глаза, но вспомнил, что у него их больше нет. Все, что от него осталось, – небольшой сгусток призрачной трухи, парящий над полом. Сейчас он не поколебал бы и пылинки. Что ж... Он попытался вспомнить что-то приятное, но в голову лезла всякая ерунда – апрельские счета, прохудившийся бочонок с маслом, проклятые восемь пенсов... На какой-то миг он вдруг услышал звонкий смех Сэнди, но поспешно прогнал этот образ прочь. Ни одна уважающая себя случайность не произойдет дважды...

В дверь снова застучали.

Доппельгангер страдальчески поморщился.

– Господь всемогущий! Теперь-то кого? – Он покосился на Лэйда. – Как это забавно, от тебя осталась лишь груда сора, но готов поспорить, в ней вновь колыхнулась надежда. Никчемный звериный разум, он совершенно не умеет делать выводов из своих ошибок... Признай, ты только что вообразил, что это еще одна счастливая случайность? Что древнее чудовище, прозванное Левиафаном, так привыкло играть с тобой в никчемные игры, что послало подмогу? Ох! Ну что же... Давай проверим.

Он был прав. Надежда еще теплилась – маленький крохотный комок, похожий на вишневую косточку.

На этом острове обитают тысячи людей. И многие из них наверняка могли бы спасти его, окажись сейчас на пороге. Хитрый ублюдок Вудман. Мисс Воган, роковая красотка. Дадди, странный отшельник. А еще – Нарвал, Жаворонок, Сир Галифакс, Добрый Майкл, Гусыня, Дуэлянт, Веселая Монахиня, Енох...

Многим из них Бангорский Тигр когда-то помог, словом или делом, многие из них могли бы без приглашения явиться на порог, чтоб оплатить счет.

Это мог быть Салливан – Лэйд отчего-то был уверен, что стоит только Доппельгангеру увидеть форму Канцелярии, как он вскипит и обернется лужицей слизи на полу.

Это могла быть Сэнди – милая добрая Сэнди, которая не может без него жить.

Это мог быть Маккензи, хитрый старый шотландец, который способен обмануть самого дьявола, играя в бридж.

Или мистер Бредбедл, непредсказуемый обитатель морских глубин, несравненный в искусстве загадывать загадки.

Или Брейрбрук, Лукавый Жнец, владыка Миддлдэка, в своем физическом обличье.

Или даже полковник Уизерс-Уинтерблоссом...

Любой из них мог бы его спасти.

Лэйд услышал смешок Доппельгангера из прихожей. И голос посетителя.

– Добрый вечер, мистер Лайвстоун. Прелестная погода сегодня, не правда ли?

Нет, подумал Лэйд. Ах ты гадкое хитрое чудовище, ты и здесь меня обмануло, ты...

– Добро пожаловать, ваше величество, – Доппельгангер с насмешливой галантностью отвесил полупоклон, – не думал, что вы обходите свои владения в столь поздний час!

Лэйду хотелось застонать, завыть в голос.

Джеймс Первый! Несчастный самозванец, бродяга и полноправный владыка несуществующего Княжества Тринидад! Единственный на всем острове человек, который бесполезен целиком и полностью, от которого толку как от фруктовой мошки! Угораздило же его заявиться – и именно сегодня!.. Этот человек уж точно не в силах быть случайностью, способной поколебать что бы то ни было, он сам был сродни призраку, подчиненному ветрам обстоятельств, беспомощному и вечно куда-то влекомому.

Князь Джеймс Первый нисколько не изменился за прошедшее время. Несмотря на свое положение в обществе, он все еще предпочитал демократичный стиль одежды – выгоревший до состояния дерюги твидовый пиджак, мешковатые брюки, щедро покрытые заплатками, и болтающаяся на животе цепочка от часов.

Он вошел неуклюжей раскачивающейся походкой отставного моряка, таща за спиной нечто огромное, размерами едва не превышающее его собственную, не особо внушительную фигуру. Вероятно, какой-то хлам, выловленный им в полосе прибоя. Если так, в этот раз море знатно расщедрилось – Лэйд разглядел выщербленные углы, покрытые легкомысленными завитушками. Картина? За каким чертом он таскает за собой по Хукахука картину? На его памяти князь всегда предпочитал передвигаться налегке.

– Мистер Лайвстоун, – Джеймс Первый кашлянул для солидности, – знаю, вы джентльмен деловой, я не стану отнимать у вас много времени. Не так давно, совершая прогулку по вашим краям, я обнаружил одну интересную вещицу. Это было на... кхм... Не стану скрывать, это было на пустыре неподалеку отсюда. Впрочем, не суть важно. Я сразу заприметил ее. В наше время, когда вещи делаются все более легкими и ненадежными, она бросается в глаза. Признаться, сперва я хотел оставить ее себе. Для моей летней резиденции. Георгианский стиль, знаете ли, моя слабость. Но потом я подумал... кхм... Пожалуй, оно пригодится вам больше. Оно очень удачно впишется в интерьер лавки, к тому же... – князь смутился, – вы были добры ко мне в минуты лишений, сэр, так что я счел себя обязанным, как монарх и джентльмен, хоть в небольшой малости возместить ваши убытки. Если вы не против...

Тяжело закряхтев, он водрузил свою ношу на пол и завозился с грязной рогожей, прикрывающей ее.

Доппельгангер все понял первым – он в самом деле был необычайно умен.

– Нет! – вдруг взвизгнул он, пятясь и прикрывая лицо ладонями, словно от нестерпимого света. – Стой! Не надо!

Это не было актерской игрой, это было пароксизмом страдания, муки. Лэйд явственно увидел, как двойник пятится, прикрывая лицо, словно от нестерпимого света, как его глаза наполняются сперва лютой и неприкрытой ненавистью, а после – смертельным ужасом...

Но было слишком поздно. Грязные покровы спали, обнажив то, что принес Джеймс Первый, – аляповатое, громоздкое, совершенно безвкусное, грязное, с отбитыми углами, безнадежно старомодное, никчемное, потертое, заляпанное...

Зеркало!

Лэйд вдруг понял, что с ним самим что-то происходит. Клочок холодного тумана, в котором сосредоточилось все его естество, вдруг забурлил, обрушив на него целый град почти позабытых ощущений – жжение, гнев, холод, дрожь, сонливость, щекотка, ужас, судороги, нега, горячка, восторг, возбуждение... И все вокруг вдруг заколыхалось, заходило ходуном, поплыло, смазываясь, закручиваясь в спираль, съеживаясь и расширяясь, приобретая чудовищные и гротескные формы.

Наверное, как-то так и выглядит чудовищная сплошная кутерьма, предсказанная Левиафаном...

Но самым мучительным был звук. Визг, истошный визг, похожий на крик чудовищного зверя, угодившего в капкан, с которого заживо сдирают шкуру. Сперва Лэйд подумал, что это визжит он сам, потом пришло понимание – это верещал Доппельгангер. Его крик ввинчивался в уши, звенел, вибрировал, пока в какой-то миг вдруг не прекратился, оборванный негромким сухим щелчком. Лишь многим позже, вспоминая этот момент, Лэйд понял, что это был за щелчок.

Щелчок захлопнувшейся шкатулки, донесшийся из его кабинета.

* * *

– Ты знаешь табачную лавку на Схаутен-стрит?

– Аэ, сер.

– Хорошо. Ты отнесешь туда эту вещицу. Кажется, она хорошо тебе знакома, а?

– Аэ, мистра Дамбстоун.

– Отнесешь и скажешь, что это для герра Вайцзеккера, лично в руки. И чтобы никто не смел открывать ее. Тебя это тоже касается, понял?

– Аэ, сер. – Тама несколько раз сердито моргнул, словно оскорбленный тем, что его достоинства как курьера подвергались сомнению. – Табачная лавка на Схаутен-стрит, для герра Вайцзеккера. Лично в руки.

– Молодец. – Лэйд протянул ему шкатулку, держа ее осторожно обеими руками, словно бомбу без предохранителя. – Не вздумай открывать ее по пути! Справишься за час – получишь от меня шиллинг. Погоди, сейчас еще напишу письмо...

Задумавшись на минуту, Лэйд взял открытку с улыбающейся девушкой, держащей в руках кувшин с молоком, и размашисто написал:

«От Лэйда Лайвстоуна. Срочно. Экстренная информация. Все внутри шкатулки».

Удовлетворенный проделанной работой, он отдал ее нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу мальчишке. Едва только получив вожделенный груз, тот выскочил из лавки и, взрывая землю босыми ногами, точно молодой мустанг, устремился прочь по Хейвуд-стрит. Лэйд некоторое время провожал его взглядом из своего кабинета.

– Про нас, лавочников, болтают, что мы черствый и жестокосердный народ, – заметил он, – но и нам не чуждо ничто человеческое. У герра Вайцзеккера, кажется, не сложились отношения с Новым Бангором, но ничего, я обеспечу его наставником. Самым хорошим наставником, которого только можно вообразить. Что думаешь?

– Сэр, в интересах особ, которые мне дороги, но которых я не имею права назвать, как джентльмен, считаю себя обязанным сообщить – не доверяйте фортепиано из гостиной, что бы оно вам ни говорило!

– Хорошо, – Лэйд ободряюще кивнул, – в любом случае можешь не беспокоиться. Нашему приятелю Доппельгангеру, судя по всему, Хукахука пришелся по вкусу, но я не думаю, что ему удастся пустить здесь корни. Как только я уверюсь, что он прижился на новой почве, поглотив личность Вайцзеккера, я с превеликим удовольствием сдам его Канцелярии. Уверен, начальство Салливана завиляет хвостами от радости. Два мерзавца в одном флаконе! Ну а теперь займемся тобой, мой почтенный механический друг.

Диоген замер посреди кабинета, растерянно озираясь. Привыкший руководствоваться самыми простыми командами – «Вынеси бочку! Протри пол!» – он терялся, если получал чересчур сложные указания. Но сейчас Лэйда это не беспокоило.

– Ты тоже замешан в этой истории, мой дорогой. Тоже сыграл свою роль. Думаешь, мне неизвестно про это?

– Ваша честь, позвольте мне оправдаться! – внезапно отозвался автоматон громоподобным голосом. – Джимми врет, это я одолжил ему мотыгу! Но вовсе не потому, будто мне в самом деле хотелось попасть на танцы с мисс Дайринг, просто изгородь в этом году в самом деле сильно прохудилась, вот я и подумал...

– Заткнись! – беззлобно бросил ему Лэйд. – Я наблюдаю за тобой не один год, ты знаешь, меня на мякине не проведешь. Это зеркало, которое притащил князь Джеймс... То самое, которое спасло меня. Это ведь не бог весть какое сокровище. По правде сказать, обычный хлам, который можно отыскать на любой помойке. Князь нашел его на каком-то пустыре и притащил, желая отплатить за мою доброту. Потрясающе удачное совпадение, но не более того. Верно?

Автоматон степенно кивнул.

– Если взглянуть на это с такой стороны, досточтимый сэр, ваша концепция реактивного конного эскадрона заслуживает внимательного изучения. Я осмелился отправить ее на рассмотрение генерального штаба и ожидаю резолюции в самом скором времени.

Подражая кому-то, он принял многозначительную позу, скрестив на груди руки, задумчиво кивая бочкообразной головой. Так что даже нарисованная масляной краской физиономия, уже порядком поплывшая, сделалась как будто немного осмысленной. Жестяной болван. Однако...

Лэйд бросил взгляд в сторону зеркала. Водруженное напротив письменного стола, оно определенно не могло служить украшением кабинета. Но он ничего не мог с собой поделать.

– Знаешь, мне потребовалась уйма времени, чтобы проследить его путь, – доверительным тоном сообщил он. – И самое забавное в том, что я мог это сделать хоть с конца, хоть с начала. Мы ведь уже сталкивались с ним прежде, просто я не мог припомнить, где его видел. А потом вспомнил. В доме миссис Гаррисон.

Диоген подскочил на месте, словно подброшенный пружиной. Он расправил железную грудь.

– Вы безумны, капитан! – провозгласил он громогласно, потрясая пальцем. – Считаю своим долгом вас предупредить, если вы не измените курс прежде, чем корабль дойдет до сороковой параллели, я буду вынужден поднять старших офицеров на бунт и в конце концов лишить вас права пить горячий шоколад за ужином и носить колпак с кисточкой!

Лэйд не собирался обращать внимания на его выходки. Слишком много их повидал.

– Оно стояло там в ту страшную ночь, когда брауни свели счеты со старой мегерой и ее компаньонкой. После их смерти дом был описан и продан на аукционе, поскольку молодая мисс Гаррисон, парализованная девушка, не собиралась вступать в наследование. Знаешь, кто стал новым владельцем зеркала?

– Златокудрая игуана? – не очень уверенным тоном предположил Диоген.

– Нет. Это была мисс Воган. Хорошенькая особа, наделенная, однако, совершенно невыносимым нравом и ужасным самомнением. Она еще ведет дамскую рубрику в газете под псевдонимом Анна Саварин. Одна из бесталанных охотниц на Левиафана, мнящая себя великой дьяволопоклонницей и знатоком мужчин. Ей требовалось зеркало из дома человека, умершего насильственной смертью, – для каких-то отвратительных ритуалов, полагаю.

Автоматон степенно кивнул.

– Не сомневаюсь, коллега. Ваша прозорливость не знает себе равных. Я буду ходатайствовать перед королевой о вашем зачислении в Тайный совет по делам пропавших пуговиц в звании контр-фельдфебеля!

– Зеркало недолго ей прослужило. Случай с Бредбедлом порядком пошатнул ее душевные силы, заставив отречься от прежнего ремесла. Говорят, она порвала с охотничьим окружением, как и с нездоровыми оккультными пристрастиями, всецело отдавшись журналистскому ремеслу. Было бы любопытно узнать, как у нее это выходит... Она вышвырнула зеркало на помойку, где оно обреталось еще неделю, а там... Впрочем, давай опустим промежуточные этапы, несмотря на то, что многие из них весьма и весьма занятны. Уверяю тебя, это зеркало успело за недолгий срок сменить многих хозяев, но всякий раз вынуждено было отправиться дальше, понукаемое самыми причудливыми и странными, а иногда и зловещими обстоятельствами. Неправда ли, возникает ощущение, словно кто-то жонглирует хлебной крошкой?

Если он и надеялся, что это проймет Диогена хоть немного, то лишь понапрасну терял время. Утомленный беседой, механический увалень лишь бросил:

– Нахалка! Только попробуй взглянуть на мистера Барриера вот так еще раз, и я живо выдергаю тебе все кудри!

– Ну а потом оно оказалось в скобяных товарах у Скара Торвальдсона. Во время нашей последней встречи в «Глупой утке» он спросил меня: «Уже решил, где повесишь?» Я был слишком занят собственными невеселыми мыслями, чтобы переспросить, и зря. В один прекрасный день к нему заявился ты, Диоген. С восемью пенсами, позаимствованными из моей кассы. Вот почему у нас с Сэнди вечно не сходилась бухгалтерия. Это ты украл деньги. Но вместо того, чтобы прокутить их, как полагается всякому хитрому слуге, ты отправился к Скару и за каким-то чертом купил у него в лавке зеркало. Самое никчемное, аляповатое и безвкусное зеркало во всем Новом Бангоре. А он, конечно, был уверен, что ты действуешь по моей указке. Ему и в голову не пришло сомневаться. Итак, как ты намерен оправдываться?

Автоматон с достоинством задрал голову.

– Impossible! Ma tante a adoré cette robe^[113]!

– Упорствуешь... – пробормотал Лэйд, пристально разглядывая его. – Как будто в этом есть смысл! Итак, ты купил чертово зеркало, однако вместо того, чтобы принести его в лавку, принялся разгуливать с ним по городу, а наигравшись, бросил на пустыре за домом. Где его в свою очередь заприметил беспокойный князь Джеймс Первый, патрулирующий свои владения.

– Вполне вероятно, – сдержанно согласился автоматон, приглаживая воображаемую бороду. – Впрочем, ваш метод ловли сазана на клубничный пудинг и запонки все еще кажется мне предосудительным и варварским.

Нарисованные глаза не могли ничего выражать, сколько на них ни пялься. Он сам и рисовал их когда-то. И хоть он делал это с большим старанием, нехватка художественных навыков сказывалась.

– Совпадения, – Лэйд усмехнулся, – вот о чем говорил Салливан. Это чертово зеркало – словно пуля, выпущенная из ружья давным-давно. Пуля, которая вместо того, чтобы лететь по прямой, избрала совершенно невозможную, уснащенную многими петлями траекторию. Только ради того, чтобы в один прекрасный момент угодить точно в цель. Именно это происходит со многими вещами вокруг меня. Счастливые случайности, нелепые случайности, случайные случайности...

– И кротовый жир! – с важным видом заметил Диоген. – Ничто так не помогает от подагры, как кротовый жир с толикой вчерашней обиды, поданный в ля-миноре!

Он ничего не скажет, понял Лэйд. Даже если за внешностью жестяного болванчика в самом деле скрывается прирожденный хитрец, едва ли ему удастся выжать из него хоть что-то. Этот остров слишком хорошо умеет хранить тайны. Мало того, чем больше времени ты проводишь наедине с ним, тем сильнее начинаешь подозревать, что не в силах больше доверять даже себе. Потому что ты и сам – какая-нибудь чертова тайна...

– Еще один танец? – жеманно осведомился Диоген. – Вы несносный мальчишка, но, если вы разбираетесь в делах любви хотя бы вполовину так же хорошо, как танцуете, возможно, я дам вам шанс.

Все тщетно. Он, Лэйд Лайвстоун, выиграл себе еще какое-то время, может, день, может, час, может, год. Но следующая случайность, которую он не успеет вовремя парировать контрслучайностью, может оказаться роковой, и тогда весь его опыт, приобретенный в борьбе и лишениях, не будет стоить и пенни. А значит...

– Этот остров назвал тебя тигром, Лэйд Лайвстоун. Не за силу. За звериное упрямство, которое позволяет тебе каждый день приходить сюда и вновь вставать за прилавок. Хотя ты и знаешь – ничего не изменится.

Лэйд ощутил жжение в желудке, словно хватил разом стакан ямайского рома.

Диоген взирал на него, выпрямившись во весь шестифутовый рост. И хоть лицо его оставалось бесстрастным, Лэйд знал – он ухмыляется.

– Тебе не хотелось бы в это верить, но, может, Левиафан вовсе не охотится? Может, он просто наблюдает, делая ставки, как скоро собственный рассудок убьет тебя?

Лэйд уставился на него, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. Но мысли звенели и прыгали, как волшебные монеты.

– Бумажный Тигр?.. – автоматон саркастично хохотнул. – Звучит не так грозно, как то имя, которым нарек тебя остров, но как знать, может, это не самое плохое имя на свете? Бумага капризна, недолговечна, мягка, она превращается в пепел от прикосновения горящей спички, размокает под дождем, ветшает, марается кляксами, рвется от неловкого движения... Но именно бумага переживает эпохи, армии и страны. На ней пишут законы, на ней фиксируют поражение тысячелетних империй, она хранит последние слова умирающих, сложнейшие математические расчеты и пылкие признания в любви. Как знать, может, Новому Бангору нужен хищник именно такого рода, не из стали, не из плоти, но из бумаги? Уязвимый, но гибкий? Может, ему нужен именно Бумажный Тигр?..

Из чрева автоматона раздался негромкий хрип, после чего Диоген вздрогнул, заперхал и поплелся прочь из кабинета.

– Стой! – Лэйд схватил его за жесткое металлическое плечо, заставив остановиться. – Что ты только что сказал? Ну-ка повтори!

– Фланелевую пижаму рекомендуется сушить только на северо-восточном ветру, – немедленно возвестил автоматон. – Но будьте осторожны, этот ветер часто переносит фривольные мыслишки и досужие фантазии!

– Нет! Назад! Про тигра! Ты сказал...

– Я сказал, что ты был скверным мальчишкой, Джимми! – отчеканил автоматон, переминаясь с ноги на ногу. – Я нипочем не куплю тебе в следующий раз лакричную воду и пончик!

Лэйд усмехнулся. По всей видимости, просто секундный сбой цилиндров, вращающих перфоленту внутри жестяной головы. Секундный сбой причинно-следственных связей, на который мы, погруженные в свои сложные дела и проблемы, как правило, не обращаем внимания.

Случайность тем и хороша – от неё нельзя ничего требовать...

– Ступай, Дигги, – пробормотал он, – возьми метлу и хорошенько уберись, только не расколоти мою лавку вдребезги, будь добр!

Сейчас, когда солнце замерло в высшей точке зенита, щедро выплескивая на скрипучие улочки Миддлдэка раскаленный желтый жар, можно было не думать о торговле – начинался мертвый сезон, который продлится до ранних сумерек. В такую пору люди стараются не выходить лишний раз на улицу, их не интересуют ни мука, ни сода, ни пачули. Лэйд хотел было вернуться в лавку, чтобы помочь Сэнди подсчитать утреннюю выручку, но вместо этого опустился в кресло и уставился в окно.

Хейвуд-стрит напоминала оставленные сохнуть свежевыстиранные кальсоны. Брусчатка парила так, что на ней можно было жарить яичницу, раскаленные черепичные крыши потрескивали от жара, воздух казался густым, сладковатым и пропитанным запахом перезрелых тропических фруктов, горячего дегтя и далекого, почти неразличимого – с примесью смолы и соли – океана.

Что ж, все складывается не так уж плохо, подумал Лэйд, пытаясь настроить себя на оптимистичный лад. Я все еще жив, а не развеялся в воздухе, точно горсть муки, и это недурно. Правда, мне теперь приходится изобретать прорву дурацких историй о жизни в Веллингтоне, чтобы потчевать досужих болтунов из Хейвуд-Треста, но уж с этой-то работой я справляюсь.

Мир не погрузился в кромешную кутерьму, предсказанную неизвестным пророком. Все зловещие признаки отступили – ночи вновь теплы, как им и полагается в тропическом климате, а фонари ведут себя послушно, как прежде. Может, Торп и прав, Новый Бангор в самом деле испытывал некоторый зуд, заставляя свои кошмары пробуждаться от забытья, ну так что же – зуд и у собак бывает... Можно считать это кратковременным приступом тропической лихорадки, беспокойным, но не опасным для жизни. Скоро он забудется, как страшный сон.

Зловещего герра Вайцзеккера можно списывать со счетов, едва ли он объявится в этих краях еще раз. В скором времени у него появится так много хлопот, что он и думать забудет про шпионские донесения. Возможно, немногим позже стоит навестить его – просто чтобы проверить, как тот уживается с новым компаньоном. Едва ли есть основания для опасений – это будет отличная пара, идеально друг друга дополняющая, но все же...

Вудман затаился, как змея под корягой, и, верно, будет это делать еще долго. Совершив пакость, он станет ждать ответного удара, истощая самого себя муками неизвестности, может, и его ядовитые щупальца, протянувшиеся по всему городу, на какое-то время утратят пыл...

Все вышло вполне недурно, не так ли? Может, Дигги, этот безумный философ, и прав. Бумажные тигры – не такие опасные хищники, как их дикие сородичи, но в современном мире, движимом не отвагой и доблестью, а гальваническим током и паром, кое на что, верно, годятся и они...

Не было ровным счетом никаких оснований для беспокойства. Жизнь в Хукахука обещала вновь войти в колею.

Лэйд погладил ноющий правый висок. Где-то там угнездилась мыслишка, отравлявшая его безмятежное настроение на протяжении последних дней, досаждавшая, точно острый камешек в ботинке. Потребовалось немало времени, чтобы нащупать источник беспокойства. Тот оказался ближе, чем ему казалось.

Проклятье Бредбедла.

Слова, сказанные Зеленым Рыцарем посреди разгромленной гостиной Эрни Герни, которые безжалостно отпечатались в памяти: «Ты потерпишь поражение в тот миг, когда будешь уверен в победе».

Одно из тех дурацких и никчемных предсказаний, которыми отравляют жизнь людям дешевые ярмарочные гадалки. Проникнутые душком неизвестности, нарочито зловещие, они гнетут исподволь душу бесхитростных простаков, но над человеком разумным и трезвомыслящим не имеют власти. Это даже не настоящее предсказание, подумал Лэйд. Просто жестокая шутка, которую мистер Бредбедл, зловещий Зеленый Рыцарь, швырнул в меня на прощанье. Что ж, может, он и был величайшим мудрецом на морском дне и несравненным мастером игры в загадки, однако оказался крайне паршивым оракулом.

Он, Лэйд Лайвстоун, все еще жив. Сидит в своем кабинете, потирая руки, безмерно уставший, но не превратившийся в пепел, не утопленный в болоте, не лишившийся тела и разума. В лавке звенит кассовым аппаратом Сэнди, украдкой переворачивая страницы, бормочет что-то себе под нос Диоген, разгуливая с метлой, точно с винтовкой, опять пахнет свежемолотыми специями – корицей и кардамоном, – скипидаром, льняным маслом и кофе. Немилосердная жара вновь грозит расплавить проклятый город подчистую, рядом «Большая поваренная книга Хиггса», на потрепанный прохладный переплет которой так приятно положить руку.

Жизнь продолжается.

Самая расхожая и никчемная фраза на свете, за которую опытный делец не дал бы и двух пенсов. Но для него она значила больше, чем пароход, груженный золотыми слитками. Нет смысла льстить себе, он не одержал победы над Левиафаном – древнее чудовище вновь посмеялось над ним, – но, быть может, он располагает куда большими богатствами, чем сам сознает.

У него есть старая лавка, запорошенная мукой, но такая знакомая и уютная. У него есть помощница, украдкой читающая книги и краснеющая всякий раз, когда он называет ее «мисс Прайс». У него есть жестяной дурак, марширующий с метлой. В сущности, не так уж мало.

Жизнь продолжается. И, раз так, время сделать то, что он малодушно откладывал.

Лэйд встал, отряхнул пиджак и вышел из кабинета, стараясь распрямить спину, насколько это позволяло телосложение.

– Мисс Прайс?

– Д-да, Чабб?

Она изменила прическу, подумал Лэйд.

Тяжелые густые волосы Сэнди больше не бунтовали и не требовали укрощения шпильками. Теперь они были собраны в низкий, гладкий узел на затылке – аккуратный, почти строгий, но удивительно мягкий. Несколько тонких прядей были выпущены у висков, слегка завиваясь, напоминая шаловливые кошачьи хвосты. Это уже не девушка, подумал Лэйд, ощущая легкую грусть и пытаясь унять волнение, зыбкими волнами сотрясающее грудь. Это молодая женщина, которая знает, как хочет выглядеть перед миром.

– Я тут подумал... – Лэйд с делано небрежным видом пригладил волосы. – Неделька выдалась хлопотная, а? Я разведал одно премилое местечко в Миддлдэке, что-то вроде ресторанчика, там подают обжаренную курицу в соусе из шпината и кокосового молока – пальчики оближешь! Что вы скажете, если я приглашу вас на ужин?

Глаза Сэнди широко распахнулись. Пожалуй, даже шире, чем полагается при удивлении.

– О, Чабб...

Лэйд шутливо погрозил ей пальцем.

– На твоем месте я бы беспокоился о фигуре, а не о кошельке – «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» берут на себя все расходы!

Ее пшеничные брови дрогнули. Обычно дерзкие и решительные, сейчас они выглядели почти беспомощными.

– Но...

– Хочу увидеть твое лицо, когда ты попробуешь пряную вяленую говядину! Эта штука может останавливать войны!..

– Я не в силах принять ваше предложение, сэр. Я просто не могу этого сделать.

Лэйд остановился посреди лавки, ощутив, как сердце зазвенело, точно угодившая под каблук ледышка.

– Что? Только не говори, что ты села на какую-нибудь диету! В мире нет ничего лучше вяленой говядины по-маорийски!

– Я не об этом, – Сэнди беспомощно улыбнулась, – я бы с удовольствием поужинала с вами, Чабб, но... Боюсь, это может быть превратно понято. Вы же знаете, как любят судачить и перемывать косточки в Хукахука.

– Какой вздор! – воскликнул Лэйд с жаром. – Что за нелепое ханжество! Мы в Новом Бангоре, а не на берегу Туманного Альбиона, этого средоточия постных викторианских тупиц, норовящих закутать в вуали даже бродячих собак! Вы вольны ужинать с кем заблагорассудится!

– Только не в моем положении, сэр.

Его сердце сделало еще одно осторожное неуверенное движение.

– Но ты...

– Помолвлена, – брови Сэнди изогнулись, словно пара златошерстных лисиц, – три дня назад.

Наверное, он должен был что-то сказать. Принести поздравление, или что еще полагается делать в таких случаях? Но в мире вдруг сделалось отчаянно мало слов, и даже те, что приходили на ум, казались отчаянно нескладными и нелепыми. Он сам себе казался нескладным и нелепым – толстяк, замерший посреди лавки, хватающий губами воздух, точно глупый карась.

– Ну и... кто этот счастливчик?

Сэнди улыбнулась:

– Мистер Кроуфорд. Может, вы его помните, это наш новый констебль.

– Ах да. Конечно, – Лэйд затряс головой, – мистер Синие Глаза с прекрасными манерами! Конечно, помню. Я... необычайно рад за вас, мисс Прайс. Это... весьма благоразумный и серьезный молодой человек. Я...

Кажется, он нес что-то еще. О том, что будет рад, о том, что непременно, о том, что само собой разумеется... В этот раз у него не было спасительного советника и его собственный язык нес всякую ерунду, обмякая, как дохлый кит. Но, кажется, ему удалось справиться с этой работой.

Сэнди улыбалась, но в глазах ее застыло беспокойство.

Может, она и не смогла отыскать те злосчастные восемь пенсов, но нюх у нее был отменный, этого не отнять.

– Вы в порядке, Чабб?

– Что? Ну разумеется. Просто... немного устал. Эта жара способна доконать джентльмена моих лет и моего сложения. Я... побуду у себя в кабинете, если ты не против. Поработаю с бумагами.

Судя по тому, как нескоро зашуршали страницы спрятанной за кассовым аппаратом книги, она некоторое время стояла и озадаченно смотрела ему вослед, прежде чем вернуться к чтению.

Не чувствуя под собой ног, Лэйд подошел к письменному столу и распахнул книгу на случайной странице. Он прочел первое, что попалось ему на глаза.

«...Проезжая в том же году через Уэксфорд, я стал свидетелем весьма скорбного, но и поучительного случая. Прямо на моих глазах один джентльмен попытался приготовить картофельные вафли при помощи гостиничной газовой плиты. Это была какая-то патентованная ричмондовская модель нового типа, с которой он толком не умел обращаться, но это, к сожалению, не уменьшило его энтузиазма. Не желая присутствовать при этом досужем эксперименте, я удалился в номер, но не успел даже подняться по лестнице, как услышал ужасный взрыв, донесшийся из кухни. Разумеется, печь разорвало, что до несчастного повара, я мельком видел его, когда прибыла карета скорой помощи. Несчастный малый сильно обгорел и выглядел весьма плачевно, однако безудержно хохотал, пока его несли на носилках прочь. „Ах я болван! – бормотал он, всхлипывая. – Я же даже не умею готовить картофельные вафли!..“»

Лэйд закрыл книгу и некоторое время молча сидел, разглядывая отражение в зеркале. Зеркало было скверным – безнадежно старомодным, с отбитыми углами, совершенно безвкусным. Джентльмен внутри нравился ему еще меньше.

Он выглядел старше своих лет и толще, чем хотелось бы признавать. У него были мешки под глазами, седые бакенбарды, которые с трудом скрывали второй подбородок, и навеки прикипевшее к лицу и свойственное многим лавочникам кислое выражение. Этот джентльмен не был стар, но выглядел измотанным, уставшим и порядком потрепанным. В глазах его застыло опасливое выражение вроде того, что бывает у затравленных животных. Однако...

Однако этот джентльмен все еще вставал по утрам, отпирал лавку и занимался своим делом. И будет заниматься им, пока встает солнце, пока люди ходят на ногах, птицы поют, а Хукахука в полуденный зной похож на раскаленный пирог, который только что вытащили из духовки. Быть может, он проведет здесь еще много, много, очень много лет. Ведь должен же кто-то взвешивать муку, рис, чай и каперсы?..

– Как ты сказал? Жизнь продолжается? – Лэйд усмехнулся и неожиданно для себя подмигнул ему.