Кури Джессика

Ведьма пустоши

© 2025 by Jessica Khoury

© Ускова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Cover design by Logan Matthews

Cover illustration by Elena Masci

Иллюстрация на форзацах Sonya Karpi

Для Трейсин, которая вкладывает любовь в каждый стежок

Пролог

«Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити» – так начиналась книга. Следующую фразу я прошептала вслух:

– «Однако магия прядения не для слабых сердцем».

От этих слов не было никакого толку. Это я и так знала. Мне не были нужны туманные предостережения – мне нужно было заклинание, и немедленно.

Я лихорадочно перелистывала страницы левой рукой, чувствуя, как сердце разрывается от ужаса. Правой же рукой я сматывала нить с деревянной катушки. Солнечный свет лился в окно библиотеки, поблескивая на осколках фарфора, разбросанных по ковру. Еще несколько минут назад эта ваза была любимицей тети Леноры. Некогда молочно-белая, украшенная нежными голубыми цветами, теперь она представляла собой лишь груду острых, зазубренных черепков. А все из-за одного неловкого движения локтя и...

Сосредоточься, Роуз, приказала я себе мысленно. Что сделано, то сделано... если только не найти способ все исправить.

Я взглянула на маятниковые часы на камине.

Тетя Ленора могла вернуться в любую секунду.

– Мойры, прошу, помогите, – выдохнула я, чувствуя, как глаза застилает пелена слез. Есть ли богиням дело до испуганного восьмилетнего ребенка? Отвлекутся ли они хоть на миг от своего небесного станка, чтобы помочь мне?

Я в этом сомневалась. Я была сама по себе, как и все время со смерти бедного дяди Арти два года назад. И если я чему-то и научилась с тех пор, так это тому, что молитвы не спасут меня от гнева тети.

Единственной моей надеждой оставалась магия.

Держа нить зажатой между пальцами, я подавила всхлип и разгладила страницу лежавшей на ковре книги. Мой дрожащий палец скользил по строчкам печатного текста, словно по пунктирной линии на карте, что могла указать путь к спасению.

Я ловила каждый малейший звук, страшась услышать в коридоре глухой стук трости тети Леноры. Но пока доносился лишь привычный шум Уимпол-стрит за окном: пересуды светских дам, цокот копыт лошадей, тащивших экипажи по булыжнику – почти с таким же грохотом, с каким стучало мое сердце; выкрики газетчиков, лай соседской белой собачонки, гавкающей на каждого прохожего...

Я перелистывала страницы вспотевшими ладонями, пробегая глазами диаграммы и инструкции: перекрещивающиеся нити, вышивка, обретающая форму, странная геометрия, сулящая ужасную и чудесную силу. На каждой странице таилось новое заклинание, а поля заполнял аккуратный почерк дяди Арти, который оставлял там заметки и предостережения.

Вот оно! Я с торжествующим возгласом хлопнула по странице.

Заклинание для починки разбитой керамики. Идеально. И это была «колыбель для кошки» – самый быстрый вид заклинания в магии прядения. Никаких игл, пялец или ткани не требовалось.

Нужны были лишь ловкие быстрые пальцы, а у меня их как раз десять.

Из коридора донесся скрип.

Я замерла, сердце пропустило удар. От страха в животе сжался тугой холодный комок, а в ушах бешено пульсировало. Пальцы сами потянулись к синякам на руках – позеленевшим, но все еще страшным.

Я уставилась на дверь и заметила узкую щель, которую по неосторожности оставила, когда час назад проскользнула внутрь. Надо было ее закрыть. Мне не верилось, что я допустила такую оплошность.

Но дверь так и оставалась приоткрытой, и больше никаких звуков не доносилось. Все еще оцепеневшая от страха, я вернулась к книге, нитке и разбитому фарфору.

Руки дрожали. Я откусила нужную длину нити, завязала ее петлей и натянула между пальцами.

– Крест-накрест, петля, накинуть, – бормотала я, начиная плести «колыбель для кошки», перебегая взглядом от пальцев до инструкции в книге заклинаний. – Быстрее, быстрее...

Тик-тик-тик. Часы что, ускорили ход? На запястье заныли круглые белые шрамы от старых ожогов, словно предупреждая об опасности. Мне почудилось или в воздухе витает запах трубки тети Леноры?

Я должна была все исправить. И исправлю. Магия могла исправить что угодно.

Магия – вот о чем я думала, когда, отмывая картошку, витала в облаках. Зачарованные «колыбели для кошки» и сплетенные шестиугольники – вот что я рисовала, когда должна была помогать кухарке пересчитывать запасы в кладовой. С тех самых пор, как я нашла в библиотеке дяди Арти ту первую книгу заклинаний – в те короткие, счастливые месяцы перед его смертью, – я не могла перестать о ней думать.

После того как дядю забрала лихорадка, тетя Ленора велела заколотить его кабинет. Но я, непослушная и проворная, прежде успела стащить несколько книг с его полок. Учения по магии были спрятаны по всему дому, и только я знала, где искать. Эту – «Вестминстерское руководство по прядению» – я спрятала прямо здесь, в библиотеке, у тети Леноры под носом. Это казалось уместным, ведь только здесь, в этом уголке дома, в полдень можно было услышать звон величественных колоколов Вестминстерской школы прядения. Почти каждый день я садилась на это самое место, закрывала глаза и представляла себя одной из учениц, постигающей искусство создания зачарованных гобеленов на огромных станках.

Но именно мечтания и завели меня в эту передрягу. Мне следовало следить за локтями, а не гнаться за распоясавшимся воображением.

Вскоре я закончила плетение, и оно повисло у меня между руками, словно паутинка. На солнце белые нити отливали золотом. Только вот сплести узор – лишь первая часть заклинания. Придать нитям форму – это одно; любой может орудовать иглой или завязывать узлы. Но лишь пропуская живую энергию сквозь нити, ты наполняешь их магией, и шерсть, лен и хлопок обретают силу. А узоры, что ты плетешь, вышиваешь, вяжешь или наматываешь, превращают эту силу в заклинания. По крайней мере, так мне когда-то объяснял дядя Арти.

Медленно выдохнув, я закрыла глаза и отключила все чувства, кроме одного – того странного, сокрытого чувства, что позволяло мне соединяться с живой энергией вокруг. После мгновения безмолвного поиска я ее ощутила: она гудела в лепестках фуксии и листьях аспидистры в гостиной тети Леноры; пульсировала в плюще, что цеплялся за внешнюю стену дома; струилась в прожилках шпината и капусты, сложенных на кухне двумя этажами ниже.

На мое прикосновение энергия откликнулась, потянувшись ко мне яркими усиками, словно любопытный котенок, которого выманивают из-под шкафа. Я осторожно вобрала ее в себя и, словно шерсть на веретено, намотала на свое бешено колотящееся сердце. «Сердце – ключ,– говорилось в „Книге Мойр“, которую я прятала под половицей в кладовой. – Именно этот орган позволяет прядильщику вбирать энергию, превращать ее в магию и направлять в нить через кончики пальцев».

Все мое тело покалывало, волоски на руках встали дыбом. Магия потрескивала в костях и искрилась на языке. На вкус она была как лед: колючая и свежая, пробуждающая каждый уголок сознания. Ощущение немного напоминало тот раз, когда я глотнула краденого бренди у кухарки и меня словно молнией поразило.

Никогда я не чувствовала себя более живой, более яркой, более могущественной, чем когда творила магию. Как бы я хотела чувствовать себя так всегда. Тогда тетя Ленора не посмела бы и пальцем меня тронуть. Я бы ей не позволила.

Но я не могла удерживать энергию в себе, иначе разорвалась бы, как уголек, трескающийся в пламени.

Я позволила ей вытекать из кончиков пальцев в натянутое между ними плетение. Нить засветилась золотом, озарив всю библиотеку. От кресел, дивана и деревянного глобуса на подставке взметнулись пугающие тени. Мое заклинание светилось так ярко, что на него почти невозможно было смотреть.

Возможно, Мойры меня услышали, потому что все получилось. Осколки заскользили по ковру, складывая свои зазубренные края, словно пазл, умело собирающий сам себя.

Едва из меня вырвался вздох облегчения, как переплетенные нити обратились в пепел. Я осторожно смела его в сигарную коробку, припасенную специально для этой цели; позже я непременно вытряхну пепел в камин.

Но внезапный удар двери библиотеки заставил меня вздрогнуть, коробка выпала из рук и врезалась в кучу все еще шевелящихся осколков. Из-за этого заклинание разрушилось, и обломки снова рассыпались по ковру, теперь вперемешку с пеплом.

– Тетя! – воскликнула я.

На пороге стояла тетя Ленора с длинной трубкой в пальцах, сумочкой на запястье и взглядом, напоминающим кремень. Платье на ней было черным, как и вся одежда, которую она носила со смерти дяди Арти два года назад.

Наши взгляды встретились, и мои кости обратились в лед. Она возвышалась надо мной, как оживший кошмар. Даже для взрослой она была очень высокой.

– Ты крыса, – прошипела она.

Я вскочила на ноги и рванулась за диван. Ужас сдавил легкие, мешая дышать.

– Это что, ваза моей матери? – произнесла тетя Ленора, медленно приближаясь.

Бежать мне было некуда, ведь она преградила путь к двери.

– И это что, одна из книг заклинаний моего покойного мужа? К которым я строжайше запретила тебе прикасаться?

– Я... я могу все объяснить! Это была случайность!

– Ничему не научилась в прошлый раз, да?

Тетя Ленора размахивала трубкой. К курению она пристрастилась после смерти дяди Арти, и теперь я редко видела ее без одной из этих мерзких дымящих штук. Дым щипал глаза и заставлял кашлять.

– Магия не для таких, как ты, девочка. Твоя душа слишком порочная. Твое сердце слишком гнилое.

– Неправда! – выкрикнула я. – Я хочу магии. Я имею на нее право, как и все!

Катушка ниток все еще была зажата в моей руке. Я поспешно отмотала немного.

– Нет, не имеешь! – прошипела тетя Ленора.

Она ударила меня трубкой, и раскаленная чашечка обожгла нежную кожу на горле. Шею охватила боль, и я начала задыхаться от горького запаха табака и горелой плоти. Закричав, отпрянула в сторону и врезалась в книжную полку, отчего книги с грохотом посыпались на пол. Пошатываясь, я пыталась разглядеть дверь сквозь мелькающие в глазах искры.

– Маленькая убийца! – Тетя Ленора пнула меня, и я с плачем рухнула на пол, свернувшись калачиком. Теперь-то уж весь дом наверняка нас услышал; слуги замерли за работой с широко раскрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Но никто не придет мне на помощь. Они видели, что бывает с теми, кто пытается.

– Ты заслуживаешь куда худшего, – сказала тетя Ленора, останавливаясь, чтобы перевести дух. – Ты отняла у меня любовь всей моей жизни!

– Я тоже любила дядю Арти, – всхлипнула я.

– Потаскушка! Как ты смеешь произносить его имя?

Она снова замахнулась трубкой, на этот раз целясь мне в щеку, но я оказалась быстрее. Я вскочила на ноги и бросилась к двери, а в руках у меня уже было плетение, которое мне наконец удалось закончить.

Направляя энергию в нить, я выскочила из библиотеки, развернулась и захлопнула дверь ногой. Заколдованный узел в моих руках вспыхнул ослепительно-белым, и дверь полностью исчезла.

Это было всего лишь заклинание иллюзии. Через несколько минут тетя Ленора нащупает дверную ручку и выберется; я должна была использовать то немногое время, что у меня оставалось.

Сопротивление всегда делало ее вдвое злее, а использовать против нее магию я никогда прежде не решалась. Не хотелось даже думать, какими будут последствия такой дерзости.

Прихрамывая, я побежала по темному коридору, ловя ртом воздух. Резкие пинки пришлись на синяки от прошлого наказания, и теперь они горели с новой силой. Мне приходилось останавливаться через каждые несколько шагов, чтобы всхлипнуть и собраться с силами. Ожог на шее пылал.

Удары в дверь библиотеки звучали как стук ожившего мертвеца, пытающегося вырваться из гроба. Сколько времени пройдет, прежде чем тетя Ленора найдет ручку?

Из-за паники в конце коридора я свернула налево вместо того, чтобы бежать направо, к лестнице, и оказалась в тупике. Здесь не было ничего, кроме обшитых деревянными панелями стен.

Затем из дальнего конца коридора донесся грохот и голос тети Леноры:

– Ты дорого заплатишь за этот фокус, маленькая ведьма!

– Я не ведьма, – пробормотала я, отчаянно оглядываясь. – Я прядильщица.

Я прижалась к стене, надеясь, что в темноте мою маленькую фигурку не заметят. Пальцы нащупали тонкие трещины в деревянной обшивке.

Трещины, расположенные слишком равномерно, чтобы быть случайными. В дереве был вырезан узор, и он словно шептал: «Сюда, сюда!»

Я попыталась не думать про звук шагов, приближающихся по коридору, и запах табачного дыма, что уже полз в мою сторону. Боясь кашлянуть и выдать себя, я закрыла рот и нос ладонью. На мгновение ужас поглотил мои мысли, но я крепко зажмурилась и оттолкнула его прочь.

Мои пальцы скользили по трещинам, образующим простенькое скрывающее заклятье. Когда я нашла центр узора и надавила, раздался тихий щелчок. Деревянная панель бесшумно сместилась внутрь. Дыхание застряло у меня в горле.

Я осторожно отодвинула ее в сторону, открыв узкий лаз, и не раздумывая нырнула внутрь и тут же вернула панель на место.

Я ползла вперед, пока не почувствовала, что потолок прохода поднялся и можно встать. Пространство было теснее и холоднее сердца тети Леноры. Должно быть, я оказалась прямо внутри стен дома. Я сдержала всхлип. Казалось, они сжимаются, чтобы раздавить меня.

Проход вел мимо комнаты, где две тетины горничные гладили простыни. Сквозь стену доносились их тихие перешептывания, и я замедлила шаг. Помогут ли они мне или сразу же выдадут? Я уже собиралась постучать в стену и позвать на помощь, как они заговорили.

– Может, стоит что-то сделать? – спросила младшая служанка Мэри, недавно поступившая в дом.

– Попробуй, – ответила старшая, Лилиан. – Кончишь как твоя предшественница. Хозяйка вписала ее в черный список за то, что та заступилась за девочку. Пришлось ей уплывать на континент, потому что в Англии ее больше никто не брал на работу.

При воспоминании о бедной Бесс на глаза навернулись слезы. Она смело заступилась за меня в тот день, когда я получила шрамы на запястье. Никому это не принесло ничего хорошего.

Я с содроганием пробралась мимо горничных, пытаясь вспомнить, какая комната идет дальше. Помощи ждать было не от кого. Они тоже боялись. Весь дом пропитался страхом, словно сочащейся из стен водой. Я в нем тонула.

Мне внезапно перестало хватать воздуха. В отчаянии ударила рукой о стену и почувствовала, как под ладонью поддалась еще одна панель. Она открыла потайную дверцу. Я с криком провалилась внутрь, в темное, пропахшее сыростью пространство, и приземлилась на толстый ковер, от которого пахло кедром, нитками и бумагой.

Сердце пропустило удар. Я помнила этот волшебный запах даже спустя годы.

Я оказалась в кабинете дяди Арти.

С тех пор как я была здесь в последний раз, прошло два года. Тогда он был еще жив и часто делился со мной книгами заклинаний и нитками, надеясь, что я тоже научусь направлять энергию. В планах было отправить меня в школу Мойр, где можно было бы как следует научиться прясть и чего-то добиться в жизни.

Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я медленно обернулась, окидывая взглядом комнату, полную горько-сладких воспоминаний.

За это время здесь ничего не изменилось. Одно зарешеченное окно выходило на улицу, пропуская достаточно света, чтобы можно было разглядеть темно-красные стены, книжные шкафы и огромный письменный стол. На дальней стене над камином висел портрет дяди Арти. На нем он выглядел добрым. В одной из его рук виднелась катушка ниток, а на груди сверкала медаль, которую король Георг вручил ему за выдающуюся службу в ордене Телариев, где он плел защитные барьеры против французов в битве при Александрии^[1]. Он любил рассказывать мне эту историю. Как такой хороший человек мог жениться на ком-то вроде тети Леноры, я не понимала.

Медленно передвигаясь, я обнаружила, что стол завален теми самыми книгами заклинаний, к которым мне было запрещено прикасаться. Даже сознавая неприятности, которые меня ждали, если тетя Ленора найдет меня здесь, я не могла сдержать прилива волнения, прикасаясь к этим удивительным фолиантам. Сколько же чудесных заклинаний в них таилось – заклинаний, которые могли защитить меня, сделать сильнее, освободить?

И тут я осознала, что больше не слышу шагов.

Но под запертой дверью, в узкой полоске солнечного света, шевельнулась тень.

Мое сердце замерло.

– Ох, Роуз. На этот раз ты зашла слишком далеко.

Я услышала треск ломающегося дерева: тетя Ленора вырывала одну из досок, забитых поверх двери.

Осторожничать больше не имело смысла. Я распахнула ставни, и комнату залил свет. Тетя Ленора тут же издала пронзительный вопль.

– Ну давай! – кричала она. – Тронь хоть что-нибудь, и клянусь, тебя повесят за воровство!

Я в отчаянии листала книги, выхватывая взглядом все, что только могла. Тут были тома по целительной магии, боевой магии, даже по опасной, запретной магии. Некоторые были такими тяжелыми, что поднять их мне удавалось только двумя руками.

Когда я потянулась к старой, потрепанной книге в мягком кожаном переплете, та замерцала и ужалила меня за палец. Я с визгом отдернула руку. Засунув ужаленный палец в рот, я прищурилась, разбирая потускневшее название.

«Книга ведьм пустошей».

Про ведьм пустошей я уже слышала. Они были первыми прядильщицами в Англии, дикими женщинами, которые, как говорили некоторые, научились магии у фейри. Они были невероятно могущественными и сражались с римскими захватчиками заклинаниями, которые сегодня мало кто способен применить. Некоторые истории даже рассказывали, как они перемещались с места на место в мгновение ока. Как бы мне такое пригодилось!

Кто-то – дядя Арти? – запечатал книгу сложным охранным узлом, аккуратно обвив нити вокруг обложки. Узор завораживал. Это была сложная вязь, которая захватывала разум и выворачивала его наизнанку. Казалось, у узла не было ни начала, ни конца.

Но, сколько я себя помнила, узоры всегда что-то мне нашептывали. Будь то магический узел с иллюстрации, прожилки на листе или танец муки в сите, когда кухарка его встряхивает, – узоры имели смысл. Они рассказывали мне свои секреты, словно жаждали быть понятыми.

И этот не был исключением. Я пристально вглядывалась в него, мысленно прослеживая линии, водя по ним невидимыми пальцами, закручиваясь по спирали снова и снова, пока...

Вот оно!

Я нашла скрытую нить, запрятанную под узором, которая распутывала все плетение разом. Защитная печать исчезла.

Я с усилием раскрыла книгу в тот самый момент, когда тетя Ленора сорвала с двери еще одну доску.

Страницы пожелтели, а шрифт так выцвел, что я едва могла его разобрать. Книге, должно быть, было сотни лет. Дядя Арти не оставил заметок на полях; полагаю, ему никогда не требовалась такая запретная магия.

Несмотря на все попытки тети Леноры оградить меня от знаний о магии, я кое-что знала о законах прядильщиков. Некоторые заклинания могли отправить тебя в тюрьму. За другие тебе могли раздробить руки камнями.

Но за многие заклинания из этой книги полагалась смертная казнь.

Я замешкалась, содрогаясь от жестоких иллюстраций на страницах. Мне не следовало держать такое в руках. Мне не следовало даже знать о существовании подобной магии. Чувство вины извивалось змеей в животе.

Но очередной грохот в коридоре заставил меня вздрогнуть. Сколько еще досок оставалось на двери? Четыре? Пять? У меня были считаные минуты, чтобы найти способ спастись. В других книгах искать было некогда. Страх победил чувство вины. Я продолжила листать страницы.

Я не нашла секрета, как перенести себя в какое-нибудь далекое убежище. Вместо этого здесь были заклинания, чтобы остановить сердце, перекрыть дыхание, превратить внутренности в змей. От этих образов меня била дрожь, и я начала терять мужество. Я не смогла бы совершить ничего подобного даже с тетей. Неудивительно, что дядя запечатал эту книгу.

Но затем я нашла одно, не столь ужасное: «Заклинание для призыва бессмертного защитника».

Звучало многообещающе.

Я подняла глаза: дверь начала содрогаться. Тетя Ленора уже почти ее открыла.

С бешено колотящимся сердцем я пробежала глазами инструкции к заклинанию, пропуская вступление о цене подобной магии и сразу перейдя к сути: какие нити куда должны идти.

Это было сложное плетение, никакая не простая «колыбель для кошки». Оглянувшись, я заметила на стене пробковую доску дяди Арти. Деревянная, круглая, с двумя дюжинами колышков по периметру, она предназначалась для сложных заклинаний.

Я сняла ее и принялась за работу.

Нить скользила в моих потных пальцах, и короткий кусочек оборвался. Я использовала его, чтобы завязать свои каштановые волосы, ставшие влажными от пота. На другом конце комнаты дверь содрогалась под ударами – доски, прибитые поверх нее, трескались и ломались.

Я плела так быстро, как только могли двигаться пальцы. Сработает ли это заклинание вообще? Достаточно ли я сильна, чтобы наполнить его энергией? Какого именно бессмертного защитника оно призовет?

Несмотря на множество оставшихся без ответа молитв в прошлом, я взывала к Мойрам, благословенным Мойрам: Клото, Лахесис, Атропос. Прядильщицам жизни и определительницам смерти, наблюдающим за человечеством через свои великие станки.

– Помогите мне, – прошептала я. – Пожалуйста, пошлите ангела, пошлите демона, мне все равно. Просто спасите меня, умоляю!

Через мгновение плетение было готово. Узор напоминал закручивающуюся спираль, иллюзию, уходящую в бесконечность. Я смотрела на него, пока звук ключа в замке не вырвал меня из оцепенения. Она, должно быть, сорвала все доски.

Мое время вышло.

Положив ладонь на нити, я сделала долгий выдох и направила энергию.

На этот раз пренебрегая осторожностью.

Я вытягивала энергию из растений в гостиной, чувствуя, как они вянут и буреют. Вырывала ее из плюща, из овощей в кладовой, из мха в трещинах стен. В отчаянии я почти потянула ее из Лео, старого ворчливого кота тети Леноры, но, содрогнувшись, обошла его стороной. Это была темная магия, к которой я не прикоснусь, даже чтобы спасти собственную жизнь.

Пожалуйста, пусть этого хватит, пожалуйста, пусть этого хватит, пожалуйста...

Я ахнула, когда узор из нитей вспыхнул ослепительно-белым так ярко, что мне пришлось отвести взгляд. Комнату наполнил воющий ветер, который срывал книги с полок и швырнул портрет дяди Арти на пол. Вскрикнув, я нырнула за стол. На губах появился вкус пепла – нити рассыпались, и их смел неземной вихрь.

И затем все вдруг замерло.

Ветер стих, умолк и шелест страниц. Меня колотила дрожь, в глазах щипало от слез, а шея все еще горела огнем там, где ее коснулась трубка. Мучительницы не было слышно. Неужели дверь открылась? Я опоздала? Оставалось только ждать, дрожа в этой оглушительной тишине, такой глубокой, что я уже спрашивала себя, не оглохла ли. Тени сгущались, словно ночь, устав ждать, разом рухнула с небес, погасив солнце.

Наконец, спустя долгое мгновение, я подняла голову и издала долгий дрожащий вздох.

И почувствовала, как мне на плечо легла чья-то холодная рука.

Глава 1

Двенадцать лет спустя

– Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити, – тихо произнесла я.

Достав из кармана катушку, я медленно ее размотала. Шерстяная нитка цвета золотарника, грубая и потертая от долгого использования, обвилась вокруг пальца.

– Магия, – продолжала я под завороженным взглядом дюжины девочек и четверых мальчиков, – великий уравнитель. Мы, быть может, всего лишь маленькая благотворительная школа, но магия, что мы можем сплести, столь же истинна и сильна, как у величайших прядильщиков Англии или даже всего мира. Магия – наше право. Это сила, которую никто не может у нас отнять.

Мои пальцы изгибались и скользили, сплетая нить в узоры, знакомые мне как стук собственного сердца. Вокруг и поверх, сквозь и под нити натягивались и занимали свои места, и, закончив узор, я направила магию через кончики пальцев.

Сердце сжалось в болезненном спазме.

Когда в груди закололо, я подумала: Нет. Только не снова.

Превозмогая головокружение и боль, я заставила себя собраться и направила энергию в «колыбель для кошки». Нить начала светиться.

Ученики привстали за партами, сжимая в руках свои катушки и широко распахнув глаза. Это младший класс, большинство только начинали постигать магию прядения. Но они быстро научатся. Мои ученики всегда быстро схватывали; все они – выжившие, изгои и отверженные, которым приходилось бороться и сражаться за каждый день, за каждую горбушку хлеба, за каждый теплый уголек в зимнюю стужу. Казалось, совсем недавно я сама сидела среди них – в бесформенном коричневом платьице, с распустившимися косами, – отчаянно жаждущая магии, которую плела для нас наша учительница, строгая старая сестра Элизабет.

Большинство этих детей сами станут учителями. Девочки – гувернантками у детей побогаче, немногие мальчики – военными. Они передадут все, чему я их учу: вышивки и переплетения, узлы и узоры. Им предстоит скромная жизнь, но по крайней мере, с магией под рукой у них будет шанс. Как и я сама, без магии они были бы ничем. Брошенными созданиями в мире без любви, вышвырнутыми на самое дно. Магия – единственная их надежда, равно как и моя.

Когда магический узел был завершен и симметричная сеть раскинулась у меня между ладоней, магия высвободилась, и с потолка начал падать снег. Дети радостно закричали, вскочили на ноги и подняли руки. Снежинки таяли у них на ладонях, и они с восторгом слизывали прохладную воду.

Чтобы скрыть дрожь в руках и слабость в коленях, я тихо прислонилась к стене. Сердце в груди сжималось с немым укором, и, прежде чем осмелиться поднять голову, я дождалась, пока пульс успокоится.

– Сестра Роуз?

Я взглянула вниз, на кудрявую голову передо мной. Каролина. Одна из новеньких. Она потянулась и ухватилась за край моего передника. Снежинки обрамляли ее личико, цепляясь за нежные прядки рыжеватых волос у висков.

– С вами все в порядке? – спросила она.

– Конечно, – солгала я.

– Опять сердце?

– Все будет хорошо. Возвращайся на место, дорогая.

Она вприпрыжку пошла назад. Я выпрямилась и попыталась улыбнуться, но тут услышала шаги позади. Обернувшись, я увидела в дверях сестру Агату. Она смотрела на меня, и в ее серых глазах читался укор.

– Сестра Агата! – окликнула я ее, ненавидя отчаянную нотку в собственном голосе. – Минутку!

Но она уже ушла. Я успела заметить, как на ее губах застыла жестокая усмешка.

Я не могла бросить класс, чтобы побежать за ней, хотя ледяной ужас уже впился ножом в живот. Сколько она успела увидеть? О чем она теперь думает?

– Все в порядке, – прошептала я. – Все в порядке.

Вернувшись к классу, я успокоила детей и отправила всех по местам. Лица у них были раскрасневшиеся, глаза сияли. Они уже вытаскивали свои пяльцы и начищали иголки. Усердно следуя указаниям, дети проворно вдевали иглы в натянутый на пяльцах муслин и выводили обратно. Это были еще не заклинания, просто базовые стежки, которые они позже соединят в настоящие магические узоры. Я ходила между рядами парт, поправляя их работу. Маленькие пальцы ловки и быстры – сказываются и юношеская гибкость, и живой ум. Комнату наполнил мягкий, успокаивающий звон иголок о наперстки.

Дверь в класс отворилась, и в комнату вошла круглолицая женщина с румяными, как яблочко, щеками; ее юбки и плотно облегающий чепец были покрыты вышивкой. Я выпрямилась, а дети все разом вскочили на ноги, застыв в почтительном поклоне перед своей настоятельницей.

– Доброе утро, матушка Бригитт, – затянули дети, и я по привычке забормотала вместе с ними, словно снова стала девятилетней девочкой, втиснутой в один из этих крошечных стульев.

– Сестра Роуз Прайор, – произнесла она, сияя улыбкой. – Не присоединитесь ли вы ко мне в моем кабинете? Сестра Агата подменит вас на занятиях до конца дня.

У меня внутри все упало. В комнату бесшумно проскользнула сестра Агата, бросив мне быструю ехидную улыбку. Выходя из класса и прижимая руку к бешено колотившемуся сердцу, я даже не удостоила ее взглядом.

Словно осужденная, я проследовала за матушкой-настоятельницей в ее кабинет. По левой стене коридора тянулся ряд небольших запотевших окон, выходящих на хаотичную сутолоку Пай-стрит. Там толпились нищие, воры и отчаявшиеся души: одни приходили выпросить каплю магии, другие – кусок хлеба, третьи преследовали куда более темные цели. Благотворительная школа Перкинс ютилась в тени своей старшей и куда более престижной сестры – Вестминстерской школы прядения, с ее знаменитым аббатством и угрюмыми сестрами, что сидели за станками, вплетая в узоры молитвы Мойрам. Те, кому не находилось милостыни там, часто прибивались к нашему порогу. И как присягнувшие последовательницы ордена Мойр, мы с сестрами обязаны были помогать им, как только можем.

На мгновение мой взгляд зацепился за высокого мужчину, прислонившегося к стене кабака напротив. Его взгляд скользил по зданию школы, а глаза были бледными, как снег.

В груди кольнуло. Я судорожно вдохнула и ухватилась за подоконник.

– Сестра Роуз, – позвала настоятельница из дверей своего кабинета. – Прошу вас.

Я взглянула на нее, но не смогла вымолвить ни слова. Кровь отхлынула от лица, оставив сердце биться где-то за ребрами.

Это не может быть он. Это невозможно.

Я снова выглянула в окно и увидела, что мужчина исчез.

Или, скорее всего, его там и не было.

Прошло двенадцать лет, напомнила я себе. Он не вернется.

Но, переступая порог кабинета матушки Бригитт, я с трудом переводила дыхание. В комнате было прохладно, несмотря на слабый огонь в почерневшем камине. Но этот холод ничто по сравнению с леденящим ужасом, охватившим меня при мысли, что я могла мельком увидеть это лицо – красивое, жестокое, невозможное лицо.

Он не вернется.

Каменные стены кабинета настоятельницы, казалось, сдвигались, нависая надо мной; грубые старинные балки, поддерживавшие низкий потолок, отчаянно нуждались в лакировке. Комната выглядела опрятной, но повсюду высились ящики с нитками и муслином, пяльцами и сломанными станками – все пожертвованное, все потрепанное и требующее починки. По меркам школ ордена Мойр, наше заведение было одним из самых маленьких и бедных и существовало лишь за счет благотворительности.

Матушка Бригитт сидела у камина на своем жестком деревянном стуле. На воротнике поблескивал вышитый серебряной нитью узел-трилистник – символ нашего ордена и знак ее сана. Три петли символизировали трех Мойр, бесстрастно наблюдающих за нами из-за своих небесных станков.

Трилистник на моем воротнике был вышит простой синей шерстью, но он был для меня драгоценнее золота.

– Напомните, сколько вам было, сестра Роуз, – начала она, – когда вы пришли в орден Мойр?

– Восемь, – тихо ответила я. – Сразу после того, как мою тетю поместили в лечебницу.

– Ах да. И сестры привели вас сюда, в школу Перкинс. Вы жили на подаяния, как и другие наши скромные ученики.

Я кивнула, чувствуя, как горят щеки. Над ее креслом висел выцветший гобелен с изображением Мойр за станками. Я попыталась отвлечься, следя взглядом за их знакомыми фигурами. Светловолосая Клото вытягивала из своего веретена нить, которую отмеряла темноволосая Лахесис. А иссохшая Атропос, в черном платье и вуали, нависала с ножницами в руках, готовая в любой миг перерезать нить какой-нибудь беспечной жизни. Выражение ее лица было спокойным, но решительным.

Из трех богинь лицо Атропос всегда завораживало меня больше всего. Сегодня я почти чувствовала ее дыхание у себя на затылке, и тело напряглось в ожидании решения. Оборвут ли эти ножницы мою нить?

– Вы были большим благословением для нашей школы, – продолжала матушка Бригитт. – Именно поэтому мне так горько слышать, что ваш недуг не проходит.

Я перевела взгляд на лицо настоятельницы.

– Благодарю за заботу, матушка, но, уверяю вас, я в порядке.

– Боюсь, сестра Агата свидетельствует об обратном. Я уже в третий раз вынуждена говорить с вами об этих болях в груди.

Она изучала меня, хмуря брови.

– Они случаются, только когда вы направляете магию?

Я сжала губы, подавив бесполезный протест.

– Да.

– И начались они?..

– Год назад, матушка.

Как я уже говорила ей прежде и как она, несомненно, помнила. На самом деле я ощущала их и раньше, но до определенного времени мне удавалось игнорировать боль. Меня вдруг охватило желание начать доказывать ей, что мое положение не столь ужасно, как ей может казаться.

– Моя магия никогда не была особо сильна. Но я с лихвой компенсировала это учебой. Я была первой в классе, кто запомнил все пятьсот восемьдесят узлов «Ньютоновского канона». Я была единственной, кто справился с Гордиевым узлом.

– И тем не менее, – сказала матушка Бригитт, постукивая пальцем по подбородку, – ваша магия угасает.

Я покраснела, опустив глаза на руки.

– Я все еще могу сплести почти все, что пожелаете.

– Тогда сделайте это.

– Прошу прощения?

Матушка настоятельница улыбнулась.

– Сплетите для меня. Сейчас. Вы ведь знаете все пятьсот восемьдесят ньютоновских узлов. Попробуйте, скажем, номер двести четвертый.

– Это я смогу.

Я кивнула, обретая уверенность. Ньютоновский узел номер двести четыре – это «колыбель для кошки», мой конек. Я положила полено из корзины с дровами на камин, намереваясь расколоть его надвое, ведь Ньютон двести четыре – заклинание рассечения.

Горчично-желтая нить разматывалась с легким шелестом. Я откусила зубами нужную длину, связала ее в широкую петлю и пропустила между пальцами. Волокна легли в промежутки, натянутые и вибрирующие, словно жаждавшие начать.

Один вдох – чтобы унять нервы.

Еще один – успокоить пальцы.

И затем я начала.

Плетение давалось мне легко и быстро. Узел был сложным, но это меня не пугало. В нем сорок один шаг, но уже за считаные секунды я дошла до середины. Между моими руками формировалась сеть, то ослабевая, то натягиваясь по мере того, как я плела все быстрее и быстрее. Матушка Бригитт согласно кивала, следя глазами за каждым моим движением. Но, как бы искусна ни была моя работа, я знала: оценивает она не это. Эта часть никогда не составляла мне труда.

Исполнение заклинания состояло из двух шагов – сначала плетение, затем магия. Сперва нужно было создать границы заклинания, узор, который оно примет, а затем наполнить его энергией, чтобы оживить. Нить жаждала быть сплетенной, она подгоняла меня, и мои пальцы двигались едва ли не быстрее мысли, повинуясь глубокому инстинкту, жившему во мне с детства. Еще маленькой девочкой я могла увидеть плетение один раз и в точности повторить его на следующий день. У меня был талант к узорам, и слава Мойрам, иначе я бы никогда не справилась с учебой. Пожалуй, я слукавила, сказав, что моя магия никогда не была сильна.

Просто еще годы назад я научилась творить с глотком магии больше, чем иные с полной чашей.

Когда все было готово, я замерла; яркий луч, пронзивший витражное окно, озарил магический узел и превратил желтые волокна в золото. Пылинки медленно опускались сквозь геометрические промежутки в плетении, сверкая в солнечном свете.

– Аккуратно сделано, – сказала матушка Бригитт. – Но в вашем мастерстве, впрочем, никогда не было сомнений. Пожалуйста, продолжайте.

Я замешкалась, сделав несколько глубоких вдохов, и приступила ко второй стадии. Но с каждым вдохом и выдохом мое сердце билось все чаще, трепыхаясь, как пойманная моль.

Не испорти все, Роуз.

Не саботируй сама себя.

Ты же пережила два года мучений от тети и двенадцать лет изнурительных уроков и бесконечной практики не для того, чтобы теперь споткнуться.

Я вспомнила любимую первую строку «Вестминстерского руководства по плетению»: «Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити».

Я закрыла глаза, выдохнула в последний раз, а затем открыла внутри себя все каналы, шлюзы и пути и потянулась.

Живая энергия пульсировала в папоротниках, расставленных за столом настоятельницы. Она струилась в плюще, обвивавшем внешнюю стену. Она бурлила во мхе меж брусчатки двора. Даже здесь, в самом сердце Лондона, среди камня и кирпича, жизнь била ключом. И, отозвавшись на мое прикосновение, она потянулась ко мне в ответ, живая и любопытная. Я вбирала ее, обвивая свой разум, будто наматывая шерсть на веретено, и собрала в отдельные пряди.

Но этого оказалось мало.

Сердце уже сжималось от боли. Это словно пытаться вдохнуть, когда чья-то рука сжимает горло. Я тянусь, чувствую энергию вокруг, но не могу вобрать достаточно. Кожа покрылась липким потом; если мне суждено провалить испытание, тот вот он, момент провала. На этом все всегда и рушится.

Не в этот раз.

Не в этот раз, умоляю, Мойры!

Открыв глаза, я выдохнула и попыталась направить ту скудную энергию, что удалось собрать, в натянутую между ладонями нить. Магия хлынула из сжимающегося сердца, выжигая меня изнутри.

На мгновение кончики пальцев вспыхнули светом, который перекинулся на нить.

А затем свет погас.

Внутри все сжалось от паники. Нет, нет, нет!

Я отчаянно ухватилась за расползающиеся пряди энергии, но было уже слишком поздно. Они разорвались, словно паутина на ветру, и магия высвободилась из меня беспорядочным вихрем, пронесшимся по кабинету. Бумаги на столе взметнулись вверх, а пепел в камине поднялся облаком, заставив матушку Бригитт закашляться.

Она достала свою нить и быстро сплела успокаивающее заклинание, которое вернуло пепел обратно в камин, словно обратив время вспять. В этом хаосе я дрожа опустилась на колени.

– Я могу попробовать снова, – прошептала я. – Если немного подождать, все получится.

Я подняла взгляд на матушку Бригитт. Она, должно быть, увидела в моих глазах неприкрытое отчаяние, потому что лишь вздохнула и покачала головой, откашливаясь в платок.

– Сестра Роуз, мне жаль.

Грудь сжалась, перехватывая дыхание.

– Жаль?

– Жаль вас. Нашу школу, которая так много потеряет. Нельзя отрицать, что вы необычайно искусны в технике. Давно у нас не было столь способной учительницы. Но даже самые изящные плетения в мире бесполезны, если вы не можете наполнить их магией.

– Но я могу, – прошептала я.

Это пройдет. Непременно должно пройти. Я не из тех, кто высоко метит. Я не мечтаю вышивать для королевы или сражаться в рядах Телариев. Не стремлюсь сидеть за станком в Вестминстерском аббатстве. Я просто хочу учить. Помогать таким же девушкам, как я, найти свою дорогу в жизни. Только этого я всегда и хотела.

– Прости, дорогая.

Матушка Бригитт поднялась. Голос ее был тверд, но жалость в глазах оказалась страшнее любой боли. Так смотрят на пациента, когда болезнь оказывается серьезнее, чем он смел предположить.

– Боюсь, у меня нет выбора, кроме как...

– Мне просто нужно время! – выпалила я, прежде чем она успела произнести самые страшные слова. – Отдохнуть, восстановиться. Пожалуйста, матушка.

Она сжала губы, словно борясь с собственной совестью. Я застыла, впившись взглядом в ее лицо, не смея дышать в ожидании решения. Глаза ее, глубоко сидящие в сетке морщин, смотрели цепко и ярко. Я держала спину прямой, изо всех сил стараясь не выдать отчаяния. Но лгунья из меня никудышная.

– Эта школа – мой дом. Вся моя жизнь.

В немой мольбе я сложила руки на коленях ладонями вверх. На запястье, где задрался рукав, блеснул маленький белый шрам.

– Время, значит, – наконец сказала она, и мои веки дрогнули от облегчения. – Годичный отпуск. Однако, если боли после этого не пройдут, боюсь, мне не останется выбора, кроме как исключить вас из ордена.

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Год. Я рассчитывала на неделю, месяц от силы, но год... И все же это лучше альтернативы – быть исключенной окончательно. А ведь она, я уверена, собиралась сделать именно это.

Она мягко похлопала меня по руке.

– Это для вашего же блага, дорогая моя. Вы играете в опасную игру. У моего дяди было больное сердце, знаете ли. Он тоже был прядильщиком. Мы уговаривали его оставить это дело, иначе он убьет себя.

Я ждала, не в силах вымолвить ни слова.

– Он не послушался, и теперь его нет в живых,– добавила матушка медленно и с расстановкой. Она пристально посмотрела на меня.– Магия, дорогая моя, не для слабых сердцем.

Глава 2

Тем же вечером, собрав свои нитки и пяльцы, я покинула класс и направилась по Пай-стрит к пансиону, где я и другие учительницы снимали комнаты. Башни Вестминстерского аббатства остались за спиной, их иглоподобные шпили пронзали низкое полотно хмурых туч. Холод ранней весны обвивался вокруг горла, вытягивая остатки тепла из кожи. Отчаяние накрыло меня черным густым туманом.

Год. Мне дали целый год отпуска. И матушка Бригитт ясно дала понять, что жилье на это время мне предоставлено не будет, посоветовав ради моего же здоровья подыскать пристанище в какой-нибудь деревенской глуши.

Теперь я задумалась: а не ожидает ли она, что я не вернусь? Возможно, она надеется, что я устроюсь в другой жизни, а может, подозревает, что мое состояние ухудшится.

Стиснув зубы, я двинулась дальше. О чем бы она там ни думала, я вернусь. Здесь мое место. Иного у меня никогда и не было.

Грязная снежная каша, выплюнутая последним слабым вздохом зимы, громоздилась вдоль стен и скапливалась в сточных канавах. Мальчишки с метелками наперегонки отбрасывали ее прочь, расчищая путь для карет и повозок, забивших улицу. От фонаря к фонарю переходил прядильщик, алыми нитями сплетая быстрые огненные заклинания, чтобы зажечь фитили наверху. Его взгляд скользнул по моей потрепанной сумке с нитками, и, проходя мимо, он кивнул. Это был короткий кивок коллеги, молчаливое пожелание удачи. Несмотря на согревающие узоры, вышитые на воротнике и шляпе, иней все же серебрил его бороду. Улица была оживленной: сплошь нищие, бредущие обратно к своим углам и мостам, да подозрительные мужчины, ищущие теплых лож в домах утех. Каждый встречный был заперт в своем собственном мире бед, не находя в себе ни мыслей, ни сострадания для чужих. Все мы суетливо двигались каждый своей дорогой, опустив головы и скрестив руки, пугливые, словно призраки.

Я не чувствовала себя так одиноко с тех пор, как потеряла тетю. Двенадцать лет школа Перкинс была моим домом, моим убежищем, островом уверенности и надежды среди хаотичного моря безжалостных лондонских улиц. Она дала мне магию, которую я всегда жаждала, нить и иглы, которыми я ткала собственный путь в мире, а затем и цель, когда меня взяли преподавать после выпуска. Когда-то орден Мойр мной восхищался, сестры были очарованы моими способностями к плетению узоров и ловкостью рук. Говорили даже о том, чтобы повысить меня, перевести преподавать в более престижную Вестминстерскую школу.

Но затем магия обернулась против меня, переменчивая, как удача игрока.

Я старалась не думать об ученицах. О милой маленькой Каролине, об умной Эдвине, о робкой, но одаренной Анне. Теперь они стали заботой сестры Агаты. Я могла лишь надеяться, что они все еще будут здесь, если – точнее, когда – я вернусь.

Ноги подкашивались. Я прислонилась к холодной стене трактира и уставилась на дрожащее пятно света от фонаря за углом. Обманчивый намек на солнечное тепло, от которого холод ощущался лишь острее. Пятно света выхватывало из темноты клочок смятой газеты у моих ног. Страницы пестрели рекламными объявлениями: магазин ниток хвастался самым прочным шелком во всей Англии, театр зазывал всех и каждого на «Иллюзионное шоу», какого свет не видывал, а орден Святой Эдгиты Игольной рукополагал нового епископа – прядильщика, знаменитого на континенте своими молитвенными узлами.

– Сестра Роуз? – раздался тихий шепот.

Я обернулась и увидела дрожащую девочку, кутавшуюся в рваную шаль.

– Каролина? Что ты здесь делаешь?

Она шмыгнула носом.

– Это правда, что вы уезжаете?

Я вздохнула и взяла ее за руку.

– Пойдем со мной. Ты совсем замерзла.

Ее губы посинели. Я повела девочку из переулка вверх по шатким ступенькам в свою крошечную съемную комнату, которая была немногим больше узкой кровати и промерзла насквозь. Поплотнее заперев дверь, чтобы не впускать холод, я достала нитку с иглой, спрятанные в отвороте чепца. Потребовалось три попытки, чтобы вдеть нитку в иглу окоченевшими пальцами.

Каролина сидела на краю кровати и дрожала, а я пыталась продевать иглу сквозь подол ее грязного платья. Свет был тусклым, пальцы одеревенели. К счастью, я знала эти узоры слишком хорошо, чтобы ошибиться: я всю зиму вышивала их для своих учениц, для себя и для любого дрожащего от холода существа, приходившего с мольбой к дверям школы.

Пока я шила, Каролина поглаживала рукой мое тонкое покрывало и напевала себе под нос старую песенку, которую знает каждый ребенок:

Ее песенка заставила меня вздрогнуть.

– Когда-нибудь, – сказала Каролина, – я сплету заклинание, чтобы поймать фейри, и попрошу отнести меня в волшебную страну. Там я научусь летать и никогда больше не буду мерзнуть. Вы верите в фейри, сестра Роуз?

Мои губы сжались. Ледяной страх вернулся, потрескивая над сердцем, словно иней. Будто на плечо опустилась чья-то холодная рука. Я вспомнила мужчину с серебряными глазами, мельком увиденного в школьном окне, но отогнала мысль прочь.

– Я верю, что мы должны творить свою собственную магию.

Заклинательный узел был готов. Когда я направила в него энергию, он засветился на тонкой шерстяной юбке Каролины, словно тлеющий уголек. На этот раз магия не подвела. Свет через мгновение угас, впитавшись в нить и сроднившись с ее волокнами.

– Теплее? – спросила я.

Она с грустным видом кивнула.

– Не бросайте нас. Нельзя! Сестра Агата совсем не такая добрая, как вы!

– Ты просто сосредоточься на своей учебе, – сказала я ей, пытаясь скрыть, как сильно меня задели ее слова.

Я обхватила руку девочки своими ладонями.

– Будь терпелива с нитью и держи иглы острыми. Однажды ты станешь прекрасной прядильщицей, Каролина.

– Но я буду скучать! – вздохнула Каролина. – Вы уходите из-за своего кавалера? Он приехал, чтобы забрать вас и жениться?

– Моего... что?

– Вашего кавалера. Высокого, с белыми волосами. Он велел мне передать, что скоро придет, чтобы... ай!

Я поняла, что сжимаю ее руку все крепче. С испугом разжав пальцы, я пробормотала извинение, которого даже не слышала из-за стучавшей в ушах крови.

– Высокий, с белыми волосами? – переспросила я ее. – Ты уверена? Он был пожилым?

– Нет, – нахмурилась она, потирая руку. – Кажется, примерно вашего возраста.

Меня охватил леденящий ужас.

– Что он сказал, Каролина? Когда он?..

В дверь постучали.

Я вскочила на ноги и, чтобы зажечь свет, заставила влажные ладони сплести быстрый огненный узел. Прижав к себе Каролину, я уставилась на дверь, молясь, чтобы звук оказался игрой воображения. Чтобы никто не стучал. Чтобы за дверью никого не было...

Тук. Тук. Тук.

Я судорожно втянула воздух, и пламя над ладонью заметалось, готовое погаснуть от дрожи в пальцах.

– Вы откроете? – прошептала Каролина.

Я перевела взгляд с Каролины на дверь. Заставив себя сдвинуться с места, я шагнула вперед, бесшумно прочистила горло и, прижав ладонь к деревянной створке, наклонилась к щели.

– Прошу прощения? Чем... чем могу помочь? Вам нужно заклинание?

– Именно так, – донеслось из-за двери с изысканным акцентом, и от этого голоса волоски у меня на руках встали дыбом. – Заклинание и искусные руки, чтобы его сплести.

Я медленно прислонилась лбом к двери и закрыла глаза. Этого не может быть. После стольких лет...

– Открой дверь, Роуз.

Приказ прозвучал тихо, но не терпящим возражений тоном. В нем таилась скрытая угроза: если я не открою, он сделает это сам.

Я повиновалась – хотя бы для того, чтобы тут же приказать незваному гостю уйти. Когда дверь со скрипом отворилась, я приготовила свой самый строгий учительский тон.

Но при виде этого лица слова застряли у меня в горле. Оно было воплощением всех моих кошмаров за последние двенадцать лет. Лицо, которое я сотню раз мельком видела в темных углах и суетливых толпах лишь для того, чтобы моргнуть и понять: глаза снова меня обманули. Жестокое лицо с изящными, почти женственными чертами. Прекрасные холодные глаза, бескровные и хитрые губы, высокие скулы, заостренные, как у кошки, и такой же острый подбородок. Создание из снега и льда, выточенное самой зимой.

Именно его я мельком увидела в школьном окне.

Мое тело окаменело. Весь мир куда-то отступил. Сердце полоснуло острой болью, словно в него всадили нож.

– Здравствуй, Роуз Прайор, – произнес фейри, и его бледные губы медленно растянулись в тонкой улыбке. – Как же я по тебе скучал.

Глава 3

Я встала между Каролиной и нежданным гостем, заслоняя ребенка от его блуждающего серебряного взгляда. Он оглядывал мою комнату с видом легкого недоумения, словно никогда не видел столь жалкого и убогого места и не мог постичь, зачем кому-то в нем обитать.

– Ты, – выдохнула я.

Его взгляд медленно вернулся к моему лицу, и он изящно развел руками, словно говоря: Ну да, я, само собой.

Я уставилась на него. Сердце трепетало от паники, и я снова чувствовала себя восьмилетней девочкой.

Он настоящий.

Он здесь.

– Каролина, – мягко сказала я и, хотя не сводила глаз с фейри, почувствовала на себе взгляд ее больших карих глаз. – Возвращайся в школу.

– Сестра Роуз?

– Со мной все будет в порядке. Иди. И ни слова об этом сестре Агате или кому бы то ни было еще.

Рука слабо сжала ее плечо и вложила в ладошку один из своих расшитых платков. Заклинательные узлы на нем защищали от мелких травм, отваживали дурные намерения и отвлекали внимательные взгляды. Он должен был помочь ей проскользнуть в школу незамеченной.

– Мы ведь не хотим, чтобы они узнали, что ты убегала, правда?

Она нахмурилась, но кивнула, крепко сжала платок в руке и проскользнула мимо меня. Слава Мойрам, спорить не стала. Когда девочка выходила, рука фейри взметнулась, и его пальцы скользнули по ее непослушной рыжей косе. Я затаила дыхание и выдохнула, только когда кончик косы выскользнул у него из пальцев, а та скрылась в лестничном пролете.

– Она напомнила мне другую юную прядильщицу, – произнес он. – Необычайно сообразительную, что призвала меня к себе древним заклинанием ведьм пустошей.

– Зачем ты здесь? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Пойдем. Давай продолжим беседу в более теплом месте. Нам есть что обсудить, моя умненькая ведьмочка.

Мы отправились в таверну «Красный зяблик» через дорогу. Там я, все еще в оцепенении, уселась на жесткий деревянный стул у камина. Половина столов была занята: посетители мрачно разглядывали пустые кружки или лениво перебрасывались костями. Усталый музыкант в углу скрипкой зарабатывал на ужин, получая за свои труды больше проклятий, чем монет. Все здесь пропахло дымом, горелым хлебом и пролитым пивом.

Фейри сидел напротив меня, выпрямив спину, будто аршин проглотил, и сложив руки в черных перчатках одна на другую. Пальцы у него были костлявые и очень бледные, с длинными ногтями. Я уставилась на них, лишь бы не смотреть ему в лицо. Тело одеревенело, будто я и впрямь обратилась в лед. Мне стало тесно в собственной коже, и я нервно теребила рукав, в котором всегда прятала моток ниток на случай крайней необходимости. Скрипач заиграл новую балладу – резкую, безжалостную, как зимний ветер. От каждого взмаха смычка по коже бежали мурашки.

– Ты выросла, – сказал фейри, разглядывая меня без стеснения. – И похорошела. Но мне интересно: осталась ли во взрослой женщине те смекалка и дерзость, что были у маленькой девочки?

Фейри выглядел так, будто с нашей последней встречи не прошло и дня. Посторонний мог бы дать ему двадцать лет или даже меньше, но я знала, что он гораздо старше. Возможно, куда старше, чем я могла вообразить. В этой простой обстановке он казался совершенно непринужденным, хотя его дорогой черный сюртук и голубой шелковый шейный платок больше подошли бы для светского раута, чем для заведения на окраине Дьявольского акра. Волосы холодного льняного оттенка были короче, чем двенадцать лет назад, но все еще достаточно длинны, чтобы завязать их на затылке черной шелковой лентой. Светло-голубые, с аквамариновым отливом глаза были испещрены темными прожилками, расходившимися от зрачков. Из-за этого они казались гранеными подобно алмазам: когда фейри поворачивал голову, свет играл на этих гранях, заставляя их сверкать. На фоне алебастровой бледности угольно-черные ресницы выглядели почти пугающе. Их длинная бахрома неудержимо притягивала взгляд к этим драгоценным камням – его глазам. Чем дольше я вглядывалась, тем более чужеродным он казался здесь, в этом человеческом месте.

Я огляделась, чтобы понять, какое впечатление он производит на остальных. К моему удивлению, никто даже не задерживал на нем взгляд. И тут я заметила узоры наваждения, вышитые на его воротнике и рукавах. Должно быть, для остальных они делали его более человечным, чем для меня. Такова природа этих чар: они перестают действовать на тех, кто уже видел истинный облик. А я увидела его двенадцать лет назад. Но стоило мне отвести взгляд, и на периферии зрения он начинал меняться. На лице проступали морщины. Ослепительную белизну волос смягчали золотистые отблески. Он оставался красивым, даже прекрасным, но уже не сверхъестественным.

От этого эффекта меня передернуло.

Эмма – девушка, которая обслуживала меня здесь и прежде, – принесла нам горячий чай. Она неодобрительно поджала губы, переводя взгляд с меня на моего странного спутника. По крайней мере, она явно понимала: этот гость не из числа обычных посетителей. Я без труда прочла ее подозрения и покраснела, хотя ничего более далекого от истины и быть не могло.

– Ужин? – спросила она, и это слово прозвучало из ее уст как обвинение.

– Принесите моей спутнице лучшее, что у вас есть, – сказал фейри, глядя на меня. – А мне свежей клубники в сахарной пудре.

– Свежей...– У Эммы округлились глаза.– Сэр, сейчас же март.

– Загляните в свои кладовые, милая, – невозмутимо парировал он и отпустил ее легким взмахом руки.

Эмма с видом глубокого возмущения направилась на кухню. Меня вдруг потянуло ухватиться за ее фартук и оттащить обратно, умолять не оставлять меня с ним наедине. Видеть его здесь, в таком заурядном и знакомом месте, было непривычно до рези в глазах. Словно он не мог существовать вне темных закоулков, заснеженных лесов или страниц сказочных книг. Какая-то глупая часть меня верила, что, пока я держусь на свету, среди толп людных лондонских улиц, ему меня не достать. Трудно найти место, менее похожее на сказку, и все же он сидел здесь и внимательно разглядывал меня, сведя тонкие темные брови к переносице.

– Ты почти не моргала последние десять минут, – произнес фейри, склонив голову набок.

От этого движения его тонкие белые волосы сместились, обнажив заостренный кончик уха и синий камень, свисающий с мочки, словно сосулька.

– У тебя жар? Ты и правда выглядишь пугающе бледной, но я не лучший судья в таких вещах. Вы, смертные, такие хрупкие создания. И какая же ты худая. Тебе бы лучше питаться.

Я все еще не могла до конца поверить, что он настоящий. В глубине души я надеялась, что это мираж, порожденный холодом, сковавшим мое сознание.

– Почему ты так на меня смотришь?

Он взмахнул рукой; на каждом пальце сверкало по серебряному кольцу.

– Думала, я не вернусь? Думала, я забыл о нашей сделке?

– Двенадцать лет, – прошептала я.

Двенадцать лет вздрагиваний от каждой тени и шепота в глубине сознания. Двенадцать лет вопросов: не приснилось ли мне все это, не сошла ли я с ума. Двенадцать лет... и да, я начала надеяться, что он может забыть. В конце концов, что значит одна окаменевшая от страха восьмилетняя девочка для бессмертного фейри?

Оказалось, больше, чем мне хотелось бы верить.

– Моя тетя не может говорить, – сказала я. – Она даже есть сама не в состоянии. Ее держат в лечебнице, как зверя в клетке.

Разглядывая меня, он провел указательным пальцем по нижней губе.

– И разве это не приносит тебе утешения? Она больше никогда не причинит тебе вреда. Разве не этого ты у меня просила?

– Я никогда не просила тебя...

Я с трудом сглотнула.

– Мне было восемь лет. Я не понимала...

– Что ж, однако ты понимала, как сплести заклинание призыва.

Его голос потерял долю отполированной легкости, стал глубже, выдавая его истинный возраст.

– Ты знала, к каким силам взываешь. Когда ты заключила со мной сделку, я заглянул тебе в сердце и понял, чего ты на самом деле хотела. Ты хотела, чтобы она страдала так же, как заставляла страдать тебя.

– Я была ребенком и чувствовала, как чувствуют дети – слишком остро, без полутонов. Мне было больно и страшно, и я хотела от нее избавиться. Я не осознавала последствий!

– Разумеется. Но не разыгрывай передо мной неведение, будто оно может очистить твою совесть. Ты позвала меня, и я пришел. Я предложил сделку, и ты ее приняла. Ты сама завязала клятвенный узел, и я дал тебе то, что ты хотела.

Он наклонился вперед, положив ладони на стол. То ли магия наваждения на секунду ослабла, то ли у меня разыгралось воображение, но на миг мне показалось, что на каждом из его пальцев на один сустав больше положенного.

– А теперь мне кое-что нужно, и ты поможешь мне это получить.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут вернулась Эмма и поставила передо мной тарелку с дымящейся свининой, жареной картошкой и мягким хлебом. Перед фейри она с видом полного недоумения поставила тарелку свежей клубники в сахарной пудре.

– Я...

Она уставилась на тарелку и встряхнула головой, будто пытаясь прогнать туман.

– Принести вам что-нибудь еще?

– Этого достаточно, – сказал фейри. – Ступай, мой цветочек, и более не беспокой нас.

Она попятилась, все еще ошеломленная, и исчезла за кухонной дверью.

Вид еды вызвал лишь тошноту. Я откинулась на спинку стула и собралась с духом, чтобы посмотреть ему в глаза. Он тем временем изящно резал клубнику, отправляя ее в рот на лезвии ножа.

– Почему сейчас? – спросила я. – Почему ты ждал все эти годы, чтобы потребовать плату?

– У меня есть много других вложений, за которыми нужно следить, не только ты. Хотя, дорогая Роуз...

Он вздохнул, разрезая очередную ягоду.

– Ты всегда занимала особое место в моих мыслях. Девочка, достаточно сообразительная, чтобы сплести заклинание, на которое мало кто из мастеров отважился бы. О да.

Он сделал паузу, указывая на меня ножом.

– Ты и впрямь занимаешь особое место.

От смеси удовольствия и стыда по шее пополз румянец. Если бы фейри знал, с каким трудом я теперь справляюсь даже с простым заклинанием призыва, сомневаюсь, что он говорил бы такие лестные слова. Сомневаюсь, что он вообще бы здесь сидел. Я опустила вгляд на стол и промолчала.

– Признаюсь, – добавил он, – ожидалось найти тебя в каком-нибудь высоком положении. Например, прядильщицей при дворе вашей королевки. Почему ты не на хорошей должности, не плетешь узоры для аристократии шелковыми нитями? Когда я обнаружил, что ты провела эти годы в школе для бедняков, уча нежеланных оборвышей плести убогие целительные заклинания, я подумал, что, возможно, мое вложение оказалось неудачным.

Я выпрямилась, сжав кулаки на коленях. То удовольствие, что я почувствовала от его лести, полностью испарилось.

– Мне больше не восемь лет, сэр фейри. Дело мое, может, и скромное, а вот мастерство – нет. И уж поверь, общество этих отчаявшихся детей, которых ты зовешь нежеланными, мне куда ближе, чем все высшие дворы Европы.

Я почти слышала в ухе хриплый голос моей старой учительницы: Гордыня, Роуз Прайор. Это твой главный порок.

– А возможно, – сказал он лукаво, – за тобой тянется определенная репутация, сувенир той ночи в придачу к шраму.

Я в оцепенении дотронулась до шрама, оставшегося на шее от ожога после тетиной трубки. Конечно, фейри все обо мне знал. Вероятно, у него все эти двенадцать лет были способы следить за мной, присматривать за своим скромным вложением.

Меня называли сумасшедшей. Я хорошо это знала. Не единожды мне говорили это прямо в лицо. Сумасшедшая, словно с фейри поводилась. Поразительно, как близко люди могут подобраться к правде, даже не зная подробностей.

Моя тетя была хорошо известна в определенных кругах – или, по крайней мере, ее состояние. Поэтому ее внезапное помешательство двенадцать лет назад не могло остаться незамеченным. Ум знаменитой своей язвительностью леди Леноры помутился за одну ночь? Подозрения множились в газетах, теории цеплялись за теории, образуя вокруг меня круги на воде, куда бы я ни пошла. Говорили, что я, ее единственная родственница, должна быть к этому причастна. Та самая несчастная племянница бедного Артура, которую леди Ленора милостиво приютила, хотя кровными родственниками они не были. Племянница без гроша за душой, но с талантом к магии.

Но я не причиняла тете вреда. По крайней мере, не напрямую. Я не плела заклинания, чтобы лишить ее разума и помутить рассудок, сделав ее не способной даже есть самостоятельно.

Это сделал он.

Все произошло так быстро, что в памяти осталось лишь смутное пятно: появление фейри, серебряного, сияющего и ужасного на фоне темно-красных стен дядиного кабинета; моя бессвязная мольба о помощи; нити клятвенного узла, обвивающие мои пальцы, когда я принимала его условия. Он освободил меня, но назначил цену: я должна оказать ему услугу к своему двадцать первому дню рождения. Я поклялась в этом своим детским голосом, считая, что до того дня еще целая вечность, а мучения от тети терзали меня каждый день. Чтобы избавиться от нее, я продала бы и душу.

Возможно, именно это я и сделала.

– Что ты хочешь? – прошептала я.

Уголок его жестокого рта дрогнул.

– Я хочу вернуться домой.

Это был не тот ответ, которого я ожидала. Быть может, десять девственниц, принесенных в жертву в полнолуние, или что-то столь же ужасное. Но... вернуться домой? Звучало так обыденно.

– Ты хочешь вернуться в... страну фейри?

Его брови игриво взлетели.

– Страну фейри? Так ее называют разве что дети. Для моего народа это Нижний Мир, или Эльфхейм.

– Почему ты не можешь просто туда пойти? Разве тебе там не самое место?

– Не все так просто, как щелкнуть пальцами, дитя. Я не был там много веков. Большинство врат в Эльфхейм были закрыты давным-давно, когда стало ясно, что мой народ и твой не могут сосуществовать в мире. Жизнь среди вас, смертных, дается мне все труднее. Столько стало железа вокруг...^[2]

Его взгляд уплыл, голос затих, и на мгновение он, казалось, унесся за тысячу лиг.

– Там, в Нижнем Мире, найдутся те, кто может... оспорить мое возвращение. Поэтому я должен вернуться в полной силе или не возвращаться вовсе, а для этого мне нужна твоя помощь.

Когда он посмотрел на меня, его лицо стало серьезным и в глазах явственно проступил его возраст. Словно на меня смотрела сама гора, или руина, или иная древняя, непостижимая сущность.

Я снова откинулась на спинку стула, желая, чтобы появилась Эмма, но она – да и все прочие слуги – будто сквозь землю провалились.

– В Эльфхейме, – медленно произнес фейри, – есть дерево. Мне нужен всего лишь его кусочек. Ты, пташка, слетаешь туда, сорвешь ветвь с этого дерева и принесешь ее мне.

Я уставилась на него, испытывая странное желание рассмеяться.

Проскользнуть в Эльфхейм? В мир, полный таких же чудовищ, как он? Украсть кусок какого-то священного дерева фейри и вернуться обратно?

Мне хотелось сказать, что это невозможно. Что я отказываюсь быть в ответе за детскую клятву, каким бы талантом к прядению тогда ни обладала. Хотелось послать его к черту – или, что для него вернее, отправить жевать железные гвозди.

Но затем он произнес:

– Сделай это для меня, и твое сердце снова станет целым.

Я резко вдохнула.

– Понятия не имею, о чем ты...

– Не прикидывайся дурочкой. Мы оба отлично понимаем, что к чему.

Он наклонился ко мне, постукивая длинным ногтем по столешнице.

– Я догадываюсь, какую боль ты чувствуешь, когда направляешь магию. Мы ведь приближаемся к твоему двадцать первому дню рождения, не так ли? А твоя клятва все еще не выполнена. Или ты думала, что клятвенный узел, который ты завязала, был лишь формальностью?

Я прижала дрожащую руку к груди. Конечно, я знала. С того самого момента, как началась боль, я понимала ее истинную причину, хотя и гнала от себя эту мысль.

– Ты можешь отказать мне в этой услуге, – добавил он. – Я не могу тебя принудить. Но это будет стоить тебе твоей магии. Ведь когда ты завязала узел, скрепляющий нашу сделку, то поклялась своим сердцем.

Да, я это помнила.

Клятвенные узлы – штука особая, они требуют четкого залога. А я поклялась тем единственным, что было мне дорого, единственным, что когда-либо – и до сих пор – приносило мне радость.

«Клянусь своим сердцем», – эхом отозвался во мне голос меня восьмилетней. Сердце. Драгоценный сосуд, в котором прядильщик сплетает энергию в магию. Я предложила в залог самую суть своей зарождающейся силы.

Мысль ему отказать была заманчивой. Я могла бы развернуться и просто уйти, высоко подняв голову. Доказать, что никому ничего не должна.

И навсегда лишиться своей магии.

Легкие сжались, кожа покрылась липким потом. Так бывало всегда, когда я понимала, что заклинание вот-вот провалится. В тот миг на меня обрушилась густая смесь паники, страха и, более всего, всепоглощающего бессилия. Без магии я стала бы абсолютно ничем. Призраком в собственной коже. Дрожащей мышью. Зависимой от других, навеки раздавленной в мире, что презирает бедных, невзрачных женщин с сомнительной репутацией. Без магии я просто не выживу.

Представить жизнь без магии – все равно что сорваться и падать с невообразимой высоты в темную, пустую бездну. Это чувство было хуже смерти. Будто у тебя из рук вырывают последнее оружие и последний щит.

Это то же самое чувство, что я испытывала, когда тетя прижигала мне кожу трубкой.

Но помимо страха жизни без магии, еще глубже таилась правда о том, что я ее любила. Все в ней. Нити, складывающиеся в таинственные узоры между моих рук; мгновенную связь со всем живым и растущим вокруг; прилив энергии, проходящий сквозь тело, и дымный жар магии на кончиках пальцев. Все те детские часы, озаренные серебром лунного света, когда я погружалась в украденные книги заклинаний и мотки ниток. Даже зная, что тетя изобьет меня, застав за этим, я все равно не могла удержаться. Потребность в магии была сильнее страха.

Но еще дороже стали для меня мои ученики и наш класс. Я дорожила нашими тихими уроками; тем, как они склонялись над пяльцами, пока я учила их ткать себе путь к свободе от равнодушного мира. Той самой свободе, что когда-то обрела сама. Без магии двери в класс для меня закроются.

Еще задолго до того, как я сплела заклинание призыва фейри, магия была моей свободой. Моей надеждой. Магия говорила мне, что если я буду усердно учиться и много практиковаться, то однажды смогу соткать себе любую жизнь, какую пожелаю.

И я откажусь от всего этого ради... чего? Гордыни? Упрямства? Ради жизни в нищете на улице, теперь, когда даже скромная благотворительная школа не возьмет меня на работу?

Ради магии я бы пожертвовала чем угодно.

Я подняла к губам чашку с чаем, допила уже остывшее содержимое и пожалела, что там не что-нибудь покрепче.

А затем встретилась взглядом с фейри и сказала:

– Ты хочешь, чтобы я пробралась в мир фейри, украла волшебную ветвь со священного дерева и выбралась обратно живой? И тогда мой долг будет уплачен?

Его глаза вспыхнули, словно синее пламя.

– Когда ты принесешь мне ветвь с Древа Двирра, Роуз Прайор, твой долг передо мной будет полностью закрыт.

– И больше ты ничего мне не расскажешь? Насколько это опасно? Как мне попасть в Эльфхейм? Как мне выбраться назад?

– Нас ждет путь. На все будет время.

– Что ж. – Я замялась, чувствуя, будто ступила в бурный поток и потеряла опору. – Могу я узнать твое имя?

Фейри поднес руку к подбородку, и его губы изогнулись в опасной улыбке.

– Мое имя?

– Если я собираюсь исполнить эту невозможную и смертельно опасную услугу, то хотела бы, по крайней мере, знать имя того, кто дергает за веревочки.

Он рассмеялся прекрасным, переливчатым смехом, который заставил всех в зале повернуть головы и вмиг разорвал чары наваждения, обнажив его истинную суть: чересчур длинные пальцы, заостренные уши, неестественно острые зубы. Я тревожно оглянулась, ожидая, что кто-нибудь крикнет: «Демон!»

Вместо этого передо мной показались десятки таких же заостренных ушей и острых зубов. Создания, которых я по глупости приняла за обычных посетителей, тоже сбросили свои чары. Даже скрипач ухмыльнулся мне, и его лицо вдруг заблестело чешуйками. Я была окружена сонмищем фейри. Их смех был стрекотанием жуков, а глаза – черными выпуклыми бусинами. Ни Эммы, ни кого-либо из людей видно не было.

По спине пробежала холодная дрожь. Я привстала со стула, задыхаясь от шока, а фейри, глядя на мое перекошенное лицо, захохотали пуще прежнего. Весь трактир был набит их сородичами до отказа, превратившись в настоящий улей бессмертных. Сплошь вытянутые конечности и шелковая, вневозрастная кожа. И вдруг меня с леденящей ясностью осенило: тот, кто сидит напротив, – их предводитель.

– Что ж, – сказал фейри, не отрывая от меня своих холодных глаз. – Можешь звать меня Лахлан.

Глава 4

На следующее утро я проснулась в высокой кровати, укутанная тремя одеялами. От еще тлеющих в маленьком камине углей исходило тепло. Лахлан снял для меня комнату в «Красном зяблике» – одну из лучших, по цене, которую я не смогла бы осилить даже на месячное жалованье учительницы. Но, несмотря на мягкую постель, уснуть удалось лишь через несколько часов: я мучилась сомнениями, не совершила ли глупость, согласившись на это безумное предложение. Делу не помогло и то, что Лахлан снял все остальные комнаты в трактире для своих фейри и те буйно веселились всю ночь напролет. Они пили, гремели и распевали странные, переливчатые песни на шепчущем языке, которого я не узнавала. Как целое сообщество этих созданий могло бесчинствовать столь открыто в сердце Лондона, избегая внимания, было ведомо только Мойрам. Я спрашивала себя: давно ли они здесь и много ли им подобных скрывается у всех на виду?

Не то чтобы я много знала о фейри. В конце концов, они попадали в ту же категорию, что и призраки, демоны или шелки. Большинство людей предпочитало в них не верить вовсе, разве что в самые темные и бурные ночи, когда даже самые невероятные истории кажутся правдой. Если бы не то роковое заклинание призыва, которое я нашла в дядином кабинете, возможно, я и сама стала бы скептиком. Самое известное поверье гласит: именно фейри обучили людей магии в давние времена, а потом навсегда исчезли из мира.

Очевидно, что по меньшей мере половина этой истории – ложь.

Когда я наконец поднялась с постели, то обнаружила на кресле у камина новую одежду: голубое льняное платье, простое, но со вкусом, и к нему корсет с нижней юбкой. Я надела их с чувством легкой тошноты, гадая, кто их принес и кто их для меня подбирал. Одежда сидела безупречно.

– Мисс Прайор.

Я обернулась и увидела в дверях Эмму.

– Да?

– Мистер Мердок велел передать, что ждет вас внизу.

Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что мистер Мердок – это мой фейри. Лахлан Мердок. Обычное имя для необычного существа, но я не сомневалась, что это не его настоящее имя. Не то чтобы я хотела иного – чем меньше я о нем знаю, тем скорее смогу оставить его и всю эту историю позади. Если я просто буду вести себя смирно и достану ему эту ветку, то больше ничего не буду ему должна и никогда больше его не увижу.

– Где другое мое платье? – спросила я.

– Мистер Мердок велел его сжечь.

Лицо запылало. Возможно, мои вещи были поношенными и давно вышли из моды, но они были моими.

В сумрачной гостиной меня ждал мой фейри-проводник в окружении нескольких своих приспешников. После вчерашнего мне удалось увидеть их в истинном обличье, но краем глаза все же замечала проблески магии – бороды, животы и пигментные пятна, которые делали их в глазах всех остальных обычными людьми.

Однако Лахлан был бы ослепителен в любом обличье. Сегодня на нем было только черное, даже шейный платок, ниспадающий с воротника, словно шелковое эбеновое дерево. Волосы он распустил, но аккуратно причесал и заложил за заостренные уши. Он стоял в гостиной так, будто был ее полновластным хозяином. Самоуверенный, как король.

– Что ж, – произнес он, оглядывая меня с ног до головы. – Ты – сиалия посреди зимы, Роуз Прайор. Я знал, что это платье тебе подойдет.

– Ты сжег мои вещи!

Он лениво повел плечом.

– Не могу же я позволить своей новой помощнице одеваться как оборванке.

Я открыла было рот, чтобы переспросить: помощница? Но то, как он сделал ударение на этом слове, меня остановило; я заметила, что в дальнем конце гостиной, распивая чай, сидят люди и с интересом за нами наблюдают. Это были не фейри, а простые, благословенно обычные люди, каких можно встретить в любой заурядной таверне.

Я уловила его намек и сделала реверанс, входя в роль.

– Пойдем, – сказал он с деловым кивком. – Нам нужно кое-что купить.

Он повез меня через Лондон в своем личном экипаже – черном, лакированном, запряженном парой таких же темных лошадей. С нами было еще двое фейри: кучер и лакей. Прохожие, провожавшие экипаж взглядом, на полмгновения замирали, словно попав в сон. Но, стоило нам проехать мимо, они качали головами и шли дальше.

Я сидела на скамье, обитой темно-синей тканью, и смотрела через занавешенное красным бархатом окно на дома и магазины. Фейри сидел напротив, скрестив длинные ноги, подперев подбородок рукой и полуприкрыв глаза.

Повсюду в углах и тенях прятались его фейри. Судя по тому, как внимательно они осматривались, это были стражники. Они держались незаметно, но я все время чувствовала их краем глаза. Чары наваждения то и дело мерцали: то они казались обычными людьми, то проступали их истинные черты – жучиные глаза, мотыльковые крылья, клацающие зубы.

– Кто все остальные? – спросила я. – Твоя семья?

– Мои спутники. Мы все покинули Эльфхейм вместе давным-давно. Хотя нас теперь и не так много, как было тогда.

По его лицу пробежала тень.

На первой остановке, в модном ателье, он вышел и подал мне руку в темной кожаной перчатке. Я нерешительно приняла ее и удивилась, как бережно он помог мне выйти.

В магазине Лахлана встретили шквалом восторженных восклицаний. Хозяйка, мадам Александра, знала его по имени и тотчас отправила ко мне своих девушек – они налетели, словно стайка энергичных попугайчиков. Девушки увлекли меня прочь и начали снимать мерки, тыкая булавками и восклицая что-то вроде: «Это подчеркнет зеленый оттенок ее глаз» или «Фигурка хороша, хоть и худовата. Нужно добавить объема на турнюр».

– Вы знаете мистера Мердока? – спросила я их.

– О, конечно, – ответила одна из девушек. – Он поставляет нам самый изумительный товар. Ни у кого в Лондоне больше нет таких редких шелков и кашемиров.

– Он торговец тканями?

– Лучший. И самый красивый, – хихикнула она. – Вам так повезло быть его помощницей.

Закончив со мной, девушки вернули меня к Лахлану. Я стояла, все еще ошеломленно моргая.

– Платья будут готовы к вечеру, – сказала мадам Александра. – И вы точно уверены, что не хотите вышить на них никаких заклинаний? У меня работают одни из лучших прядильщиц Лондона.

Она бросила на меня критический взгляд.

– У нас есть чары, чтобы вдохновить вашу помощницу на усердие или защитить вас от любых мелких краж...

Я покраснела и уже открыла рот, чтобы возразить, но легкое прикосновение фейри к моей руке заставило меня остановиться.

– В этом нет необходимости, – сказал Лахлан.

Они перешли к обсуждению дел, говорили о тканях и поставках, а я отошла в сторону, чтобы не выйти из себя оттого, что в моей честности усомнились. В одной из задних комнат я заметила нескольких прядильщиц, склонившихся над платьями и тщательно вшивавших заклинания в подолы, манжеты и лифы. Стены вокруг них были уставлены горшками с растениями, по потолку вился плющ, а в углах росли папоротники. Все это служило готовым источником энергии, которую они могли использовать даже зимой. Я тихо ахнула, узнав Мэйв Рейли, свою бывшую одноклассницу. Ее пальцы всегда летали над работой быстрее и ловчее прочих. Я отступила прежде, чем она могла меня заметить.

Я всегда представляла, что работа в ателье – это нечто блистательное: вышивание, вязание, плетение зачарованных кружев для леди и герцогинь. Но девушки выглядели измученными: глаза покраснели от напряжения, а руки задеревенели от монотонной работы.

Наконец Лахлан подозвал меня, подал руку, и мы вихрем выскочили на улицу; голова у меня все еще кружилась после этой спешной примерки.

– Сэр, зачем...

– Потому что мне нужно, чтобы ты преуспела, – перебил он. – А для этого надо безупречно играть свою роль и выглядеть соответствующе. Нам предстоит пройти по тонкому льду, и я не позволю, чтобы кривые подолы стали причиной моего краха.

– Полагаю, мне не стоит набирать новых долгов перед вами, сэр фейри, – сухо сказала я.

Он бросил мне в руки катушку черной шелковой нити.

– Тогда отрабатывай свой путь. Расшей мой экипаж своими умненькими согревающими заклинаниями – и считайся моей помощницей на деле, а не на словах.

Не зная, что возразить, я уступила и позволила ему усадить меня обратно в черный экипаж. Какое отношение аккуратные подолы имеют к проникновению в Эльфхейм, было за пределами моего понимания. Мне казалось, это дело зависит скорее от хитрости и скрытности, чем от соблюдения приличий.

Но он был неумолим в своем стремлении превратить меня из учительницы благотворительной школы в респектабельную помощницу торговца. Мы перелетали из магазина в магазин. Он купил мне три пары туфель, две шляпки, пальто с отделкой из темного меха, кружевные платочки и дюжину других мелочей, чтобы наполнить два саквояжа, которые он также приобрел. В каждом магазине владельцы раскланивались и льстили ему, а он все это принимал с холодным равнодушием, словно было совершенно естественно, что мир вращается вокруг него. Они пытались выманить из его кошелька больше монет, обещая вшить заклинания в каждую вещь, даже в обувь. Но он всем отказывал.

В одном магазине он велел мне ждать в экипаже. Это было высокое, солидное заведение в хорошей части города; двери и окна были окаймлены черным, а каменные стены выглядели достаточно толстыми, чтобы выдержать нашествие орды. Я вздрогнула, заметив небольшую бронзовую табличку с изображением скрещенных катушек.

– Орден Телариев, – прошептала я.

Мой покойный дядя был Теларием, одним из королевских боевых прядильщиков на службе в армии. Они славятся своими мощными боевыми гобеленами, способными изменить ход сражений и даже целых войн. Говорят, что один-единственный гобелен, вытканный мятежными Телариями, обеспечил успех революции американских колонистов; расшитый полосами и звездами, он защищал повстанцев во многих битвах.

Лахлан вернулся полчаса спустя, держа под мышкой большой сверток, обернутый промасленной тканью. Я все это время работала над согревающими заклинаниями, пропуская черную нить сквозь толстые бархатные портьеры. В карете уже стало тепло, как в летний полдень. Когда он открыл дверцу, я остановилась. Проигнорировав мой любопытный взгляд, фейри рявкнул кучеру ехать дальше и уселся, положив сверток рядом и не спуская с него руки. Губы его были плотно сжаты.

– Что это? – спросила я, не удержавшись.

Он искоса бросил на меня взгляд:

– Кое-что невероятно ценное, Роуз Прайор.

Больше он ничего не сказал.

К тому времени, как мы добрались до последней остановки, на улицы уже вышли фонарщики. Увидев, куда мы приехали, я выпрямилась и ахнула, позабыв даже о таинственном свертке Лахлана.

– Нитяная лавка на Кинг-стрит, – прошептала я.

Сидевший напротив Лахлан улыбнулся с довольным видом:

– Я знал, что тебе понравится.

Я вышла из экипажа словно во сне.

Истории о лавке на Кинг-стрит я слушала всю жизнь; прядильщики говорят о ней так, как священники говорят о Базилике Мойр в Ватикане. Нет в мире нити, которую нельзя было бы найти на этих полках. Лавка поставляет материалы для прядения самой королеве Виктории.

Магазин занимал три этажа, к верхним из которых вели сверкающие мраморные лестницы. Ряды за рядами полок демонстрировали все – от бечевки до пряжи и веревки, всех цветов и материалов. За различными прилавками стояли служащие в белых перчатках, готовые принести все, чего только может пожелать душа.

Еще вчера меня бы даже не впустили через парадные двери. Но теперь служащие почтительно кивали и спрашивали, не нужна ли помощь. Я проходила мимо других прядильщиков, делающих покупки, и трепетала, тут и там замечая на их воротниках золотую вышивку с эмблемами орденов: Телариев, моего собственного ордена Мойр, Прядильщиков Вефен, Ауробрусов, ордена Эдгиты Игольной. Одни, как Теларии, больше склонялись к боевой магии, другие же специализировались на целительстве, гобеленах, земледелии или архивировании заклинаний со всего света.

Наконец я подошла к стеклянной витрине, отделенной от всех прочих, окруженной бархатным канатом и освещенной элегантной люстрой. За ней стоял на посту суровый стражник, который следил за каждым моим движением.

Увидев то, что покоилось на бархатной подушке под стеклом, я ахнула.

– Это же?.. – Я подняла глаза на стражника.

Он коротко кивнул.

Морской шелк.

Его добывают из особых моллюсков, местонахождение которых знает лишь горстка людей. Морской шелк – самая редкая и дорогая нить в мире.

Лахлан заметил, куда я уставилась, и сухо бросил:

– Нет.

Я вздохнула, а он потянул меня обратно, к передней части магазина.

Служащие выстроили в ряд пять сундучков, каждый из блестящего дерева и отделанный серебром или золотом. Разных размеров, все они были оснащены маленькими отделениями, колышками и пазами для хранения всех необходимых принадлежностей для прядения. Их ремни были выполнены из кожи, пеньки или плетеной шерсти. Все они выглядели потрясающе, и каждый, наверное, стоил как хорошая лошадь. Я трогала их, изучая отделения и детали, но в конце концов взяла в руки свой старый, потрепанный прядильный набор и покачала головой.

– Он у меня с восьми лет, – сказала я. – Он как старый друг.

Мой дубовый сундучок не был особенным. Прочный, но дешевый, покрытый царапинами и зазубринами, как дворовый кот. Такой выдавали каждой девочке, попадавшей в благотворительную школу Перкинс. Те годы были трудными: слишком мало еды на слишком многих; учительницы вроде сестры Агаты, поправлявшие ошибки ореховыми розгами; долгие, мучительные часы в карцере за неуместные реплики. Но с тех пор как я покинула дом тети, этот набор стал первой вещью, которая по-настоящему мне принадлежала. И он никогда меня не подводил.

– Ох, да брось, – фыркнул Лахлан. – Он выглядит так, будто его протащили полгорода за каретой.

Я с улыбкой покачала головой, не желая уступать.

В конце концов он вздохнул.

– Ладно. Но хотя бы позаботься, чтобы внутри было достаточно материалов.

Тут уж я без колебаний воспользовалась его кошельком.

Я заказала больше, чем могла израсходовать за пять лет. Вощеный хлопок четырех разных оттенков и несколько катушек камвольной шерсти. Моток бечевки, клубок льняной нити с пчелиным воском, крученый шелк экрю, грубую шрусберийскую пряжу, набор из тонкой шерсти и дюжину катушек стандартной унцовой нити, недалеко ушедшей от той, что мы использовали в школе, но более высокого качества. Служащий сказал, что ее сделали монахини во Фландрии, непрестанно молящиеся за станком Мойрам, и что это самая желанная нить такого рода во всем мире.

К ниткам я добавила шпульки, шилья и двадцать различных типов иголок – от швейных до штопальных и уайтчепельских, а также подушечку из наксосского наждака для их заточки. Последним в набор отправился изящный наперсток из блестящей латуни.

Завороженная, я с восхищением наблюдала, как служащие упаковывают всю эту роскошь в мой потрепанный сундучок. Кончики пальцев покалывало от нетерпения. Так хотелось перебрать все это, пропустить сквозь пальцы каждую нить, почувствовать сокрытый в ней магический потенциал. Я не отходила ни на шаг, пока не щелкнула застежка, и тут же прижала сундучок к груди. Точно боялась: вдруг содержимое почувствует, что я недостойна, и растает, как снег под весенним солнцем.

Когда мы снова оказались в карете, Лахлан сел напротив и покачал головой.

– Смертные есть смертные, – пробормотал он. – Пожалуй, ты только что обобрала меня на целое состояние. Для выполнения моей просьбы тебе вряд ли понадобится и десятая часть купленного.

С ним даже нитки в долг.

– Что теперь? – спросила я.

Он уставился в окно, и его взгляд вновь унесся вперед на тысячу лиг.

– Теперь, – прошептал он, – мы едем в Шотландию.

Глава 5

Спустя три дня в тесной карете, где единственным моим занятием было вышивание заклинаний, я оказалась на шотландских вересковых пустошах, где северный ветер трепал мои волосы. Впереди громоздились поросшие мхом руины древнего замка. Дорога – вернее, узкая тропа, заросшая сорняками, – обрывалась здесь. Кортеж Лахлана, включавший кареты, повозки и телеги, все еще подтягивался. Фейри вылезали наружу, моргая, потягиваясь и отряхиваясь с дороги. Я была здесь единственной смертной и ощущала это каждое мгновение. Мышь среди волков.

За исключением замка, пейзаж до самого горизонта был пуст. Кое-где виднелись рощицы тиса и ясеня, но в целом все было уныло-серым. Тонкий снежный покров прерывался островками жесткого вереска и травы, щетинившимися по холмам.

– Последние действующие врата в мир фейри находятся... здесь, посреди этой пустоты? – спросила я.

Шепот Лахлана у самого уха заставил меня вздрогнуть; я не слышала, как он подошел.

– Лишь дурак смотрит на это место и видит пустоту. Ты не дура. Взгляни еще раз.

Я фыркнула, но, когда он отошел, прищурилась и принялась изучать развалины.

Средневековый замок, изъеденный временем и непогодой, пребывал в ужасающем состоянии. Каменные стены просели и покрылись трещинами, а мох так разросся, что целиком поглотил целые участки, отчего строение походило на корабль, увязающий в трясине. На северной стене того, что когда-то было главным залом, еще угадывались очертания арочных окон. Все было промокшим насквозь. Всю дорогу из Лондона по нашему экипажу хлестал дождь, и я надеялась на каплю тепла и сухости. Не повезло, как всегда. Даже камни хлюпали под ногами.

– Постой-ка...

Я подошла к ближайшей стене и провела пальцами по узору, вырезанному на камне. От времени он так стерся, что видны были лишь фрагменты. Но я все равно его узнала.

– Это же плетеный орнамент.

– Орнамент ведьм пустошей, – сказал Лахлан. – Этот замок был построен самыми первыми прядильщицами на Британских островах.

– О, – выдохнула я, осматриваясь с возросшим интересом.

Вспомнилась кожаная книга, пропахшая сыростью веков, и как ее пожелтевшие страницы хрустели под моими руками и шептали о древней, запретной магии. Вспомнила о заклинании призыва бессмертных. Если верить старым преданиям, могущество знаменитых ведьм пустошей превосходило все, что может сплести ныне орден Мойр. Именно они отразили первое нашествие римлян, а затем и свирепых викингов, но вскоре после этого исчезли без следа и без объяснений, унеся с собой несметные богатства знаний и истории прядения. Вскоре к власти пришел орден, взяв под контроль все магические дела, а ведьмы пустошей канули в Лету.

Пока я исследовала развалины, отмечая все новые и новые следы вырезанных в древности заклинаний, свита Лахлана принялась устанавливать в самом сердце руин холщовые палатки. Они сбросили человеческие обличья еще на второй день пути, когда мы свернули с оживленного Большого Северного тракта на узкую, заросшую тропу, что тянулась сквозь все более дикие земли и в конце концов привела нас сюда.

Остальные фейри носили человеческую одежду, но все равно казались какими-то менее человечными, чем Лахлан: уши у них были острее, конечности – длиннее, а походка – более размашистая. Они двигались словно покачиваясь; полагаю, так двигались бы вырванные с корнями деревья. Их глаза были большими и светящимися, как у кошек, но широкие черные зрачки оставляли лишь тонкий ободок радужки. Мне казалось, что Лахлан не такой, как они, что он относится к какому-то иному виду фейри. Но я даже не могла вообразить к какому. Спросить у меня пока не хватало духу.

– А где же врата в Эльфхейм? – спросила я Лахлана. – Я обыскала все руины и ничего не нашла.

– Если бы все было так просто, – сказал он. – Нет, здесь мы просто разобьем лагерь на следующие несколько недель. А теперь пойдем, я покажу тебе, где находятся врата.

Что ж, прогулка пойдет мне на пользу. После трех дней в тесной карете, где я сидела зажатой между двумя фейри, которые шипели на каждое мое движение, я только этого и желала. Перекинув сундучок через плечо и поправив на голове новую шляпку, я кивнула.

Лахлан повел меня вниз по каменной лестнице сомнительной прочности, а затем и вовсе вывел за пределы руин, мимо ограды, наполовину ушедшей в грязь и мох.

Вскоре я запыхалась.

– До места, которое ты хочешь мне показать, еще далеко?

– А что? Твои жалкие человеческие ножки устали?

– Назовешь меня жалкой еще раз, и я пешком вернусь в Лондон, послав клятву к черту.

Он усмехнулся, и это меня удивило. Звук был таким человеческим, и я задумалась, не перенял ли он его за столетия своего вынужденного пребывания в Англии. Или, вернее, в Верхнем Мире, как он часто называл наш мир с презрительной усмешкой.

Лахлан по-прежнему носил сюртук и бриджи, но с каждым днем после отъезда из Лондона в его облике появлялось все больше изысканных деталей. Кружева на манжетах и у горловины. Сапфиры в ушах. Драгоценные камни на серебряных кольцах. Остальные переняли схожий стиль, выказывая особую склонность к показному и яркому. Они напоминали мне сорок, собирающих все блестящее. И только на Лахлане эти украшения смотрелись действительно элегантно. Он был из тех, кто мог войти в комнату в нелепом плаще, унизанном хрустальными бусинами, а через неделю каждый знатный молодой человек в Лондоне уже обзавелся бы таким же.

Я спешила, стараясь не отставать от его длинного шага, и щипала себя, чтобы убедиться, что все это взаправду: я здесь, с серебристоволосым фейри, которого призвала в детстве, на задании, словно украденном прямиком из сказки, топчу промерзший вереск.

Импульсивность, подумала я. Мой второй порок.

Берусь за безумные дела, не успев толком их обдумать. Глядя на меня, старая сестра Элизабет сейчас бы покачала головой и сказала: вот что бывает, когда слишком много мечтаешь и слишком мало молишься.

Наконец, прижимая руку к заколовшему боку, я догнала Лахлана на вершине очередного холма. Руины замка остались далеко позади и стали такими крошечными, что я могла закрыть их большим пальцем.

Но сейчас я смотрела вперед, выдыхая облачко пара в морозный воздух.

Цивилизация здесь все же была: посреди вересковых пустошей притаилась деревушка, живописная, как с открытки. Беленные известкой глинобитные дома с дымящимися трубами, площадь с лавками, загоны, кишащие овцами. Внизу я различала несколько фигурок – с нашей высоты они казались не больше точек. Между нами и деревней земля уходила пологим склоном, и, куда ни глянь, повсюду расстилались пустоши. К северу от деревни раскинулся лес, и деревья обтекали голые вершины холмов и скальные выступы, словно темная река.

– Блэксвайр, – произнес Лахлан. – Место, совершенно ничем не примечательное, за исключением того, что где-то рядом находятся последние врата в Эльфхейм.

– Оно такое... обычное.

– Видимость обманчива, – сказал Лахлан. – Например, кто-то может взглянуть на тебя и увидеть лишь бедную учительницу из благотворительной школы.

Я взглянула на него, плотно сжав губы.

– Я не стыжусь своего положения, сэр фейри.

– Но я смотрю на тебя, – продолжил он, – и вижу женщину, которой надлежало бы ткать зачарованные кружева для королев и боевые плащи для королей. Так все и будет, когда ты со мной расплатишься. Мир вот-вот сильно изменится, и искусные прядильщики понадобятся как никогда прежде.

Я понятия не имела, о чем он, но мои щеки слегка покраснели. Мне не нужны были ни королевские кружева, ни боевые плащи. Я любила учить, любила своих учеников. Не то чтобы я ждала от него понимания. Но мне претило, как он смотрел на меня сверху вниз, точно на питомца.

– Значит, ведьмы пустошей были отсюда? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Да, многие были родом из этих мест, и многие приходили сюда. Ведь именно здесь они могли пройти в Эльфхейм и обратно, чтобы обучиться своему ремеслу. Когда-то по всем этим пустошам были разбросаны двери в Нижний Мир. Теперь действует лишь одна.

– А ты был тут тогда, во времена ведьм?

Я уставилась на него, внезапно осознав, насколько чудовищно недооценила его возраст. После нашего путешествия я почти начала воспринимать его как человека или, по крайней мере, не слишком уж нечеловеческое существо. Но это чувство близости испарилось, оставив меня крошечной и растерянной перед лицом его безмерной истории и опыта.

– Я помню их, – сказал он. – Дикие, бесстрашные женщины, жаждущие магии и ведущие свои племена, как волчицы стаю. Они приходили к нам с дарами: с резным камнем, медвежьими клыками, бронзовыми амулетами и редкими самоцветами, чтобы заплатить за знания, что мы им передавали.

– Что произошло между твоим народом и моим? – спросила я. – Почему мы перестали посещать Эльфхейм и учиться магии у фейри?

Старые сказания, которые я слышала с детства, никогда об этом не говорили. Ходили слухи, что фейри когда-то ходили по нашим землям и делились со смертными магическими знаниями, но детали их исчезновения оставались туманны. Казалось, бессмертный народ просто выцвел, как старые чернила на страницах истории.

Он переступил с ноги на ногу и отвел взгляд.

– Ваш мир начал меняться, а мой народ меняться не пожелал. Ведьмы пустошей канули в прошлое, и появилась новая порода людей – тех, кто любит порядок, железо и своих чужеземных богов. Для нас не осталось места. Мы угасали и скрылись в Нижнем Мире, как крысы в норе.

При этих словах его губа презрительно скривилась.

Я ждала, но он, похоже, решил не продолжать этот разговор.

– Так где же врата?

– Увы, я не могу подвести тебя ближе.

Он поднял руку, ткнул пальцем в пустоту, и вдруг в этом месте по воздуху пошла рябь искрящегося света. Свечение пробежало по вершине холма, взметнулось в небо и угасло с тихим звоном, похожим на перезвон стеклянных колокольчиков. Лахлан резко вдохнул и отдернул руку; кончик его пальца слегка дымился.

– Защитный барьер, – выдохнула я. – Такого огромного я еще не встречала. Он просто гигантский.

– Он окружает деревню, прилегающие земли и несколько соседних поместий. В общей сложности несколько сотен тысяч акров.

Я машинально потянулась к прядильному набору.

– Я не смогу снять такой барьер снаружи, – медленно проговорила я. – Мои умения...

– Тебе и не нужно его снимать, Роуз. По крайней мере, пока. Этот барьер не для тебя.

Не успела я его остановить, как он схватил меня за запястье и поднял мою руку к барьеру. Я замерла, внутри все сжалось в ожидании острой боли, но ее так и не последовало. Моя рука легко прошла сквозь воздух, который минуту назад оттолкнул Лахлана.

– Он действует только на фейри, – объяснил он.

Я вырвала руку из его хватки, потирая запястье, где еще чувствовался ледяной холод от его пальцев.

– Я не понимаю. Если он должен охранять дверь, зачем не пускать твоих же сородичей?

Его синие глаза, устремленные на крыши Блэксвайра, холодно сверкнули.

– Как я уже говорил, не все в Эльфхейме обрадуются моему возвращению.

Он повернулся ко мне, его взгляд смягчился.

– По правде говоря, я лишь хочу домой. Я устал и угасаю в этом железном мире.

Я уставилась на него, пока ветер поднимался над пустошами и трепал мои юбки.

– Что заставило тебя уйти?

Он проигнорировал мой вопрос.

– Я скажу тебе, где искать дверь, но, скорее всего, она будет скрыта за слоями заклинаний. Тебе придется найти способ ее открыть. А пока ты будешь отчитываться передо мной каждые три дня. Я хочу знать, с кем ты говорила, куда ходила, что видела.

– О, неужели? А что я ела на завтрак или сколько раз уколола палец иголкой, тебя не интересует? И как, интересно, мне возвращаться к тебе каждые три дня пешком? Отсюда до Блэксвайра добрых два часа ходьбы.

– Ах. – Он хитро улыбнулся. – Вот тут-то нам и помогут Теларии, хоть это и стоило мне золота весом с тебя. Пойдем, маленькая ведьмочка, и я покажу тебе поистине великую магию.

Глава 6

Дорога, по которой я шла сквозь лес тем же вечером, была темной, грязной и из-за переплетающихся ветвей напоминала туннель. Я плотнее закуталась в шаль и двинулась дальше, неся в каждой руке по саквояжу. Прядильный набор болтался у меня через плечо, неловко ударяясь о бедро через каждый шаг.

По крайней мере, я наконец осталась одна. Больше никаких фейри, которые шипят на меня, дергают за волосы или провожают таким взглядом, будто я – дичь на ужин. Лахлан дал мне два саквояжа – один с новыми платьями, другой с драгоценным заклинанием, купленным у Телариев за безумные деньги, – последние наставления и советы, а также вымышленную историю, объясняющую мое появление. Я шла уже около часа, приближаясь к деревне Блэксвайр с северной стороны, где она граничила с лесом.

По пути я в который раз обдумывала свое положение.

До моего дня рождения оставалось чуть больше трех недель. За это время мне нужно было найти врата в Эльфхейм, отыскать заклинание, чтобы его открыть, проскользнуть внутрь, украсть ветвь, выбраться обратно и вернуться к Лахлану. А чтобы все это сделать, мне для начала надо было найти пристанище в деревне Блэксвайр. Может, найдется пожилая вдова, которой не помешали бы лишние руки по хозяйству в обмен на кров, или фермер, нуждающийся в заклинаниях, чтобы отыскивать заблудившихся овец. Лахлан дал мне немного денег на оплату жилья и еды, но моя гордость болезненно сжималась от мысли снова принимать его милостыню. Даже если я здесь по его делу, я не настолько беспомощна.

Сомнение и страх шли за мной по пятам, словно два демона-близнеца, насмехаясь из каждой тени. Я знала, что моя задача не сведется к простому «найти врата и украсть ветку», и подозревала, что Лахлан многого мне недоговаривает. Но, словно кнут для скота, меня гнала вперед периодическая колющая боль в сердце, а еще заманчивая надежда на успех.

Полное восстановление магии означало бы, что я могу вернуться домой раньше. Мне не понадобится целый год на отдых. Я могла бы снова оказаться в своем классе еще до конца месяца.

Лахлан дал мне указания, как найти врата в Эльфхейм, но они были туманными, и, без сомнения, потребуются изрядные поиски. Я подумывала отказаться от выдуманной легенды и просто поспрашивать в Блэксвайре – «Прошу прощения, а не встречали ли вы случайно врата в мир фейри?» – но Лахлан строго-настрого запретил мне упоминать о своей цели. Он предупредил, что поблизости могут скрываться враждебные ему фейри, и если они узнают, что я ищу врата, со мной вскоре приключится какой-нибудь смертельный «несчастный случай».

– Что же ты такого сделал, чтобы нажить столько врагов среди своего же народа? – спросила я встревоженно.

Он усмехнулся и ответил:

– Возможно, я убил и сожрал слишком много любопытных смертных девиц.

Содрогнувшись, я отогнала его слова и продолжила путь, думая о том, как же отличается это место от Лондона.

Помимо чистого воздуха и безлюдных просторов здесь ощущалось нечто иное, более глубинное, и это наполняло меня трепетным волнением. В Лондоне почти вся зелень была укрощена и приручена: кусты превращены в живые изгороди, сады закованы в каменные стены, деревья вырублены ради новых построек. Но здесь энергия текла свободно, и ее полноводный поток был несравним с тем робким шепотом, к которому я привыкла с детства. Растения росли дико, сплетаясь в бесконечный ковер колышущихся ветвей и вечнозеленых иголок. И хотя лес пребывал в зимней спячке, стоило лишь чуть приоткрыть ему свое шестое чувство, как жизнь вокруг откликалась легкой рябью, словно от упавшей в воду капли.

Под землей содрогалась древняя магия. Дикая энергия, сама жизнь пустошей, окатила меня, словно волна ледяной воды, будоража все чувства. Сила журчала в глубине корней, стекала каплями с переплетенных ветвей над головой. Она клубилась в спящей древесине, и мне казалось, будто сотни невидимых глаз следят за мной из темных глубин голых зимних деревьев.

На мгновение я закрыла глаза, позволила разуму расслабиться и открыла внутри себя каналы, чтобы лучше почувствовать это место. Может, я даже почувствую врата в Эльфхейм, если они где-то рядом.

Магия хлынула внутрь – дикая, зеленая, шепчущая. Она наполняла меня, пока кончики пальцев не заныли, а кожа на голове не покрылась мурашками. Она скапливалась на языке – вспышкой свежего, прохладного вкуса. Просачивалась в самые кости, отчего казалось, что все мое тело покрылось инеем.

Я принимала энергию слишком долго. Сердце сжалось с немым укором, и внезапный укол боли привел меня в чувство.

Тихо вздохнув, я достала катушку и отмотала нить. Пальцы сами собой сплели быстрый ветряной узел, чтобы впустить в него магию. Листья и ветви вокруг закачались под порывом управляемого шквала, что излился из меня, обратившись из магии в воздух. Энергия возвращалась в землю. Ветер прокатился по кронам деревьям, застучав ветвями, словно неистовая волчья стая, рычащая и стремительная.

Вдруг я услышала за поворотом ржание испуганной лошади и крик боли. Очень человеческий крик.

Я бросила саквояжи и поспешила вперед, подобрав юбку, чтобы та не мешала бежать.

За поворотом дороги мне открылась сцена хаоса: лошадь на дыбах, с раздутыми от паники ноздрями, с седлом набекрень и свободно болтающимися поводьями. Вокруг прыгал и лаял, словно одержимый, большой черный пес. А в канаве растянулся без движения молодой мужчина.

– Тише! – крикнула я и, почти не думая, бросилась вперед, на ходу начиная плетение. Я метнулась между лошадью и упавшим всадником, растянула между ладонями «колыбель для кошки» и быстро направила энергию.

Слава Мойрам, успокаивающий узел сработал сразу. Животное опустило передние копыта на землю и фыркнуло, склонив голову. Я удерживала плетение, пока нить не рассыпалась в пепел, и к тому времени лошадь уже стояла смирно и ровно дышала.

Пес скулил, глядя на меня.

Я повернулась к мужчине в канаве и обнаружила его лежащим без чувств, с закрытыми глазами, но, слава Мойрам, дышащим.

К моему облегчению, он был совершенно обычным человеком. Лет двадцати пяти, смуглый, с темными бровями и полными губами; черты лица были четкими, почти резкими на фоне бледных, слегка запавших щек. Его предки могли быть итальянцами или испанцами, а то и вовсе происходить с далекого Востока – из Османской империи или Персии. Черные, как вороново крыло, волосы низко спадали на лоб и слегка вились у ушей. Щеки были покрыты не то щетиной, не то легкой бородкой и явно требовали бритья. Лицо было красивым, хоть и чуть суровым, да еще в брызгах грязи; затаив дыхание, я с любопытством его разглядывала и откинула прядь волос, чтобы осмотреть свежую ссадину на виске. Ранка казалась неглубокой.

На нем была дорожная одежда: шерстяной клетчатый шарф, белая рубаха и оливковый жилет, а поверх тяжелое пальто, все в грязи после падения. В правый сапог был заткнут короткий скин-ду^[3] с рукоятью из светлого оленьего рога в форме вороньей головы.

Пес подскочил и начал лизать ему ухо, и тут-то я увидела кровь, запекшуюся в волосах, – должно быть, он ударился головой, когда слетел с лошади. Сотрясения мозга не избежать.

– Ох, Мойры. И что теперь?

Отогнав собаку, я с досадой потерла виски.

Наверняка именно мое заклинание испугало лошадь и сбросило его с седла. Я не могла оставить его лежать в грязи с сотрясением, тем более что с минуты на минуту грозил начаться дождь.

– Ну ты даешь, Роуз, – проворчала я себе под нос, разматывая новую нить.

Из последних сил я перевернула незнакомца на спину. Грязь размазалась у него по щеке, темные ресницы трепетали. Я ждала, не очнется ли он, но без толку. Губы его чуть приоткрылись, слегка обнажая зубы, и при каждом выдохе из них вырывалось облачко пара.

Я вытащила из шляпки иглу и принялась вшивать в пальто и брюки заклинание, которое сделает мужчину легче и позволит отнести его в деревню. В грязи, сырости и тусклом свете это было нелегкой задачей. Пес вертелся у моего плеча, словно подозревая, что я задумала недоброе.

– Тебе повезло, что тебя нашла я, а не моя бывшая одноклассница Маргарет Эпплби, – пробормотала я. – У нее с шитьем всегда была беда. Будь она на моем месте, ты бы сейчас походил на решето.

Когда я начала работать с тканью у его бедра, то покраснела и постаралась еще осторожнее скользить иглой, чтобы не уколоть ногу. Слава Мойрам, он без сознания. Мне еще никогда не доводилось касаться мужского бедра, а уж тем более отчетливо ощущать под пальцами тепло кожи. К тому времени, когда вышивка была закончена, мое лицо пылало, как мостовая Лондона в летний зной. С каким облегчением я перешла к рукавам и лацканам! Когда я управилась, он выглядел так, будто над его одеждой потрудилась старательная паучиха.

Сердце ныло от напряжения – в столь крошечные узоры понадобилось направить энергию. Дважды магия подводила, и мне приходилось останавливаться, чтобы отдышаться и собраться с силами. Но когда я тянулась к ней, она отзывалась шепотом, исходящим от деревьев, мхов и спящих под рыхлой землей папоротников, ждущих весны. О Мойры, какая же невероятно сильная здесь магия.

Когда я наконец попыталась приподнять незнакомца, он оказался совсем легким – не тяжелее моих дорожных саквояжей. Те я подвязала чарами левитации, продела ручки сквозь шнурок, привязанный к запястью, и теперь они плыли за мной по пятам.

– Не думаю, что от тебя стоит ждать помощи, – обратилась я к лошади.

Увы, животное уже уснуло – мое успокаивающее заклинание подействовало слишком хорошо. И, честно говоря, я немного ее побаивалась. Я не единожды видела бедняг, растоптанных копытами экипажных лошадей. Посмотрев на съехавшее седло, я решила, что пусть уж она сама находит дорогу домой.

Как далеко я от Блэксвайра? Нужно было дотащить туда незнакомца. Но лучше поторопиться: заклинания легкости скоро иссякнут.

Я взвалила мужчину на левое плечо, словно мешок с луком, и тронулась в путь. Саквояжи плыли позади, сундучок стучал по бедру, а пес бежал рядом, высунув язык.

Лес с каждой минутой становился темнее и холоднее. Грязь затягивало льдом, и мое прерывистое дыхание клубилось в морозном воздухе. По крайней мере, усилия, с которыми я несла мужчину, согревали почти все мое тело; только пальцы ног уже ломило от онемения.

Когда минут через двадцать деревья расступились, впереди я обнаружила не Блэксвайр, а особняк на холме. Первое из заклинаний легкости уже начало рассыпаться в пепел, и мои колени подкашивались. Тяжело дыша, я остановилась, чтобы перехватить свою ношу поудобнее.

В разрывах тумана виднелись вересковые холмы, волнами бегущие к горизонту. Местами из-под снега проступали острые выступы скал, похожие на кости давно павших великанов, укрытых бледным мхом и инеем. В низинах сверкал лед на озерцах. Небосвод здесь был подобен гигантской гранитной плите, на которую навалились свинцовые тучи. Я глубоко вдохнула; воздух пах водой, мхом и свежим северным ветром.

Особняк на вершине холма вырисовывался суровым силуэтом на фоне неба – не совсем дом, но и не замок, а нечто среднее. Остроконечные крыши поддерживались коваными железными опорами; рычащие горгульи стояли на страже на каждом углу, изогнув над карнизами каменные когти.

Все строение, казалось, хмурилось на меня. Оно выглядело так, будто было заброшено годы назад, но затем я заметила дымок, поднимающийся из одной из труб.

Никаких других строений в поле зрения больше не было, как и признаков деревни.

– Ладно, – пробормотала я. – Значит, зловещий особняк.

Капля дождя упала мне на щеку, я взглянула вверх – и в тот же миг с неба хлынул ливень. Это отмело последние сомнения. Я двинулась дальше. Пес помчался вперед, останавливаясь время от времени, чтобы подбодрить меня лаем.

Мужчина становился тяжелее по мере того, как заклятья легкости одно за другим рассыпались в пепел. Я продолжала путь, изо всех сил стараясь удержать его на плече. Спина и плечи горели от напряжения.

– Честно говоря, – задыхаясь, проговорила я, снова останавливаясь, чтобы перехватить потяжелевшего мужчину, – неделю назад я никак не могла представить себя в таком положении. Держитесь, сэр, мы уже почти пришли.

Когда я наконец добралась до парадных дверей, ноги у меня подкосились, и я тяжело рухнула на колени. Мужчина растянулся на земле и перепачкался до такой степени, что его вряд ли узнала бы даже родная мать. Пес жалобно заскулил, тычась носом в его руку, а потом бросил на меня укоризненный взгляд.

– Что? – прохрипела я. – Ты-то уж точно ничем не помог.

Я проверила затылок незнакомца – не кровоточит, слава Мойрам. Но он был опасно бледен.

Тяжело дыша, я взглянула на резьбу, украшавшую дубовые полотна дверей: огромный ворон с распахнутыми крыльями, чье оперение было вырезано с удивительной тонкостью. У меня не было сил подняться, так что я протянула руку и постучала в забрызганный грязью нижний угол.

И тотчас, словно кто-то все это время ждал за дверью, одна из створок отворилась.

За ней стояла девочка лет десяти-одиннадцати с большими зелеными глазами и невероятной копной черных кудряшек, разлетающихся во все стороны. За спиной у нее развевался черный плащ, на шее болтались на веревочке спицы, а посреди лба сажей был нарисован глаз. Щеки девочки горели здоровым румянцем, а в глазах светился живой, смышленый огонек, сулящий проказы. Пес подпрыгнул, поставил лапы ей на плечи и принялся размашисто облизывать лицо. Она рассмеялась, отпихнула его, а потом уставилась на меня, широко раскрыв глаза.

– Здравствуй, – сказала я, чувствуя легкое головокружение после того, как тащила на себе бесчувственного шотландца несколько миль по холодному лесу. – Ты, случайно, не знаешь, кто этот господин?

Прищурившись, девочка посмотрела на молодого мужчину, распростертого в луже грязи. Последние из моих узоров уже осыпались пеплом, но кровь в его волосах все еще не высохла. От струй дождя, омывавших его лицо, он тихо простонал, и темные ресницы слегка задрожали.

– А, ну конечно,– сказала девочка.– Это же мой брат Конни. Он лэрд^[4] Рейвенсгейта. А я Сильви. Хочешь чашку чая?

Глава 7

Меня устроили на кухне под надзором экономки поместья, шотландки с румяными, как яблочко, щеками и седыми, будто припорошенными пеплом волосами по имени миссис Макдугал. Сидя на жестком стуле у пылающего камина с чашкой чая и клетчатым пледом на коленях, я чувствовала такое тепло, какого не ощущала уже много месяцев. Даже здесь, на самом нижнем этаже дома, было слышно, как дождь и ветер яростно бьются в стены.

Едва мы с Сильви успели протащить Конрада Норта, лэрда Рейвенсгейта, через парадную дверь, как экономка обнаружила нас и издала пронзительный крик. Затем с улицы появился старик с морщинистым лицом и бородкой, способной соперничать с козлиной, – мистер Макдугал, как я предположила, – который прошлепал внутрь, подхватил лэрда и унес его наверх. С тех пор я его не видела.

Судя по тому, что я успела разглядеть в доме, у меня сложилось впечатление, что он почти весь отдан во власть паутине. Мебель стояла укрытая тканью, двери были заперты, а в тишине пустых комнат мерно тикали часы. Сам воздух, казалось, пропитался духом запустения. Но кухня оказалась выскоблена до блеска и полна тепла. Пучки сушеных трав, висящие на балках над головой, наполняли помещение густым ароматом чабреца, розмарина и мяты.

Миссис Макдугал отправилась ухаживать за раненым лэрдом, оставив меня в компании девочки. Никаких признаков других обитателей я не заметила: ни членов семьи, ни прислуги. Мистера Макдугала послали забрать лошадь, которую я оставила спящей на дороге. Мне было жаль бедолагу, отправившегося туда в такую непогоду, и я надеялась, что сверкающие снаружи молнии не заставили животное умчаться в лес.

Сильви Норт сидела на камине, подперев подбородок ладонями и не сводя с меня своих живых глаз. Ее взгляд не отпускал меня с той самой минуты, как она открыла дверь; травма брата, казалось, ее совершенно не интересовала. И это заставляло задуматься: в каком же виде он обычно является домой?

– Лондон! – воскликнула Сильви. – Как я хочу побывать в Лондоне! А я вообще нигде не была. Ты училась в школе? Ты дружишь с королевой?

Последние десять минут она засыпала меня бесконечным потоком вопросов и будто стрекоза перелетала с места на место: со стула на стол, с камина на пол. Пес по кличке Капитан носился за ней следом и всякий раз укладывал свою лохматую черную голову ей на колени, чтобы она почесала ему за ухом.

– Надеюсь, с твоим братом все в порядке, – сказала я. – Ваши родители дома?

Она лишь отмахнулась, и спицы на ее шее слегка звякнули.

– Здесь только мы с Конни. Никаких родителей. А головой он и не так прикладывался.

Я вскинула брови.

– Правда?

– Один раз он свалился с крыши конюшни. Сломал руку и нос.

– Что он вообще делал на крыше?

Она лукаво ухмыльнулась.

– Пытался снять оттуда меня.

Я даже не усомнилась в ее словах. Девочка ни минуты спокойно не просидела с тех пор, как мы познакомились.

– А это что? – спросила она, кивнув на мой сундучок.

Я открыла его, показав сверкающие новенькие катушки.

– Ну, это мои...

Меня прервал оглушительный визг Сильви Норт.

– Ты прядильщица!

– Да, и, знаешь, я могла бы создать заклинание для облегчения боли твоему...

– Покажи мне магию! – захлопала в ладоши Сильви. – Останови время! Или... я знаю! Создай снегопад прямо в доме! А можешь превратить меня в маленького сокола? Я всегда мечтала стать соколом.

– Сильви Норт! – раздался повелительный голос с характерным шотландским акцентом, и, обернувшись, я увидела, что к нам быстрым шагом приближается миссис Макдугал. – Оставь гостью в покое.

– Я же говорила, я не Сильви, – заявила Сильви. – Я гарпия, прядущая внутренности на своем станке, где черепа служат грузилами, а человеческие кости – спицами!

– Мисс Прайор, – обратилась ко мне замученная экономка, – вам придется простить нашу местную гарпию. На прошлой неделе она была египетской богиней смерти, а неделей раньше – Элейн откуда-то там...

– Из Астолата, – поправила ее Сильви. – Я была Элейн из Астолата, томившаяся от любви к Ланселоту. – Она крутанулась на месте, и спицы в ее ожерелье застучали друг о друга. – Я коллекционирую лягушек. Хочешь посмотреть на них, Роуз Прайор из Лондона? У меня их двадцать восемь. Ну, то есть двадцать семь. Дионис сбежал.

– Только не снова, – простонала миссис Макдугал. – Если я опять найду эту тварь у себя в постели, он тут же окажется в суповой кастрюле. А теперь иди и посиди с братом. Он очнулся, но мы должны понаблюдать за ним, пока не убедимся, что все в порядке.

Сильви бросила тоскливый взгляд на мои катушки.

– Но...

– Сию же минуту, девочка!

Голос миссис Макдугал не допускал возражений.

Вздохнув, та поплелась прочь, не сводя глаз с моего сундучка, пока не скрылась за дверью.

Миссис Макдугал тяжело вздохнула:

– Да, вот такая у нас Сильви, наш ураганчик. У нее талант путаться под ногами.

Я улыбнулась, вспомнив своих учениц.

– Она кажется очень смышленой.

Экономка повернулась ко мне, прищурившись, и я невольно выпрямилась. Миссис Макдугал немного напомнила мне мою старую наставницу, сестру Элизабет, которая тоже смотрела так, будто подозревала, что я плюнула ей в чай.

– Значит, вы ведьма? – спросила она.

Я застыла.

– Прядильщица, мадам, – вот верное слово. Слово «ведьма» уже не в ходу, да и смысл в него обычно вкладывают не слишком лестный.

Она отмахнулась.

– Да, запамятовала я, какими все нынче стали чувствительными. Вы довольно молоды, не так ли? И симпатичны.

Произнесено это было таким тоном, каким повар мог бы сказать, что морковка кривовата.

– Что ж, полагаю, нам очень повезло, что вы нашли мистера Норта, когда его сбросила лошадь.

– О, значит... он рассказал вам, что случилось?

– Он сказал, что буря спугнула Белль, хотя я никогда не замечала за этой лошадью, чтобы она пугалась ветра.

Я нерешительно улыбнулась.

– Если что, я знаю немало обезболивающих заклинаний...

– Полагаю, пока вы находитесь у нас, – перебила меня миссис Макдугал, – будет лучше, если вы оставите свои катушки в шкатулке.

– А...

Я смущенно моргнула.

– Ну разумеется, ваш дом – ваши правила.

– Это дом мистера Норта, – поправила она меня. – И у него есть определенные представления о... занятиях, которые в нем позволительны.

Значит, он не питает любви к магии. Мне доводилось встречать таких людей – они считали магию чем-то темным и порочным, хотя бóльшая часть общества воспринимала ее как полезный инструмент. Даже королева Виктория ей обучена и держит при себе целый штат прядильщиц, готовых исполнить любой ее каприз. Я напряглась, чувствуя, как в горле поднимается протест, но сразу его проглотила. Мне тут же стало немного легче от мысли, что я сбросила лэрда Рейвенсгейта с лошади прямо на его благородную задницу. Но теперь можно забыть о том, чтобы предложить плести для них какие-нибудь бытовые заклинания в обмен на кров и пищу.

– Думаю, как только дождь закончится, я отправлюсь в Блэксвайр. Это далеко?

– Час ходьбы, – ответила она.

Выражение ее лица немного смягчилось.

– Но, пожалуй, мы должны вас накормить и приготовить комнату на ночь. Сейчас уже стемнело, и, идет дождь или нет, я не могу выгонять вас на холод.

Едва я попыталась заснуть, как Рейвенсгейт словно ожил. Он скрипел и стонал, как старуха, умирающая от желания поведать свою тайну. По оконным стеклам барабанил сильный дождь.

Комната, которую для меня приготовила миссис Макдугал, до боли напоминала ту, что была у меня в доме тети. Кровать с четырьмя столбиками была слишком большой и такой высокой, что впору ставить ступеньки, а стены оказались выкрашены в тот же темно-красный цвет, что и кабинет моего покойного дяди. Беспокойно ворочаясь, я пыталась заглушить вой ветра с пустошей, прижав к голове кашемировую подушку, расшитую маленькими лисичками. Ее золотая бахрома щекотала шею.

Дождь постепенно стих, превратившись в мягкий перестук, а затем и вовсе прекратился. Ночь сгущалась, и вот стоящие в углу высокие маятниковые часы с замысловатыми стрелками отбили час после полуночи

И тут что-то поскреблось в мою дверь.

Я резко села и зажгла прикроватную свечу быстрым огненным узлом, на миг забыв, что мне запретили прясть в этом доме. Волосы, распущенные и растрепанные, рассыпались по моим плечам. Непослушные каштановые локоны наконец-то освободились после целого дня, проведенного в тугой прическе.

– Кто там? – тихо окликнула я.

Раздался еще один скребущий звук, а вслед за ним – тихий скулеж.

С облегчением вздохнув, я выбралась из постели и нашла в углу пару шелковых туфель, вышитых узором, который, должно быть, был тартаном^[5] клана Нортов – зеленые полосы на синем с нитями желтого и красного. Шаркая по холодным половицам, я открыла дверь, и передо мной появился черный пес, обнюхивающий ковер. Увидев меня, он радостно подпрыгнул и звонко тявкнул.

– Тсс! – шикнула я, приседая, чтобы легонько постучать пальцем ему по морде. – Чего тебе нужно, а? Разве тебе не положено спать у кровати хозяина?

В ответ он с размаху лизнул меня по руке своим огромным влажным языком. Я с трудом сдержала смех, отпихнула его, и он наконец ушел, тихо шлепая по ковровой дорожке коридора.

Я уже было потянулась, чтобы закрыть дверь, но замерла.

Коридор расходился вправо и влево, утопая в мягких тенях. Когда я подалась вперед, вглядываясь в полумрак, пол у меня под ногой жалобно заскрипел. В проникающем из комнаты свете свечи на стенах проступали картины: изгиб лошадиной шеи, лисица в прыжке, суровая дама в тугом корсаже с высокой напудренной прической.

– Неужели... – пробормотала я.

Я переступила через порог и подошла поближе. Женщина на портрете прижимала веер к груди и хмурилась, словно не одобряя мое любопытство. На ней был арисайд^[6] с узором, как на моих туфлях, заколотый у груди брошью в виде ворона. Фасон ее платья относился к эпохе где-то двухсотлетней давности. Я прикоснулась пальцем к полотну, ощутив под потускневшим лаком грубые мазки кисти, и, прищурившись, разглядела под другой рукой женщины маленькую коробочку.

– Это же сундучок для ниток, мадам, – прошептала я. – Значит, вы были прядильщицей?

Она лишь продолжала сурово на меня смотреть, но я нашла ответ в изящных мазках красной краски на ее лифе – несомненно, там было вышито заклинание.

– Как любопытно, – пробормотала я, отступая. – Никакой магии в Рейвенсгейте, говорите...

Я бросила взгляд в ту часть коридора, куда убежал пес. Сердце бешено колотилось, и всякая надежда на сон оказалась потеряна. В темноте меня манили другие картины, в красновато-ореховых и серебряных рамах которых отражалось пламя моей свечи.

Пожалуй, небольшая прогулка не повредит.

В конце концов, любопытство – это мой третий порок.

Схватив свечу с прикроватного столика, я выскользнула в коридор. Я уже выяснила, что Сильви и мистер Норт спят этажом выше, а Макдугалы – этажом ниже, поэтому не боялась их разбудить. Но я все равно шла тихо, чувствуя себя призраком в руинах. Я кралась мимо суровых портретов, с которых взгляды предков Нортов, казалось, прожигали мне спину, и мимо доспехов, поблескивавших в свете моей свечи. Ни сундучков, ни катушек я больше не нашла – только небольшой портрет женщины за прялкой. Вот только невозможно было угадать, пряла ли она заклинания или обычную ткань.

Я шла по коридору, минуя скрытые под покрывалами очертания мебели. Призрачные силуэты вырастали из темноты и, казалось, оживали в пляшущем свете свечи. Обычные предметы в этом колеблющемся освещении обретали дьявольские черты, как будто я ступила в самое царство демонов. Будто Данте, спускающийся в ад, трепетала от собственного ужаса. По всем углам висела паутина; ее бледные сети чуть колыхались от сквозняка, тянувшего откуда-то из глубины коридора. У меня возникло ощущение, будто я спускаюсь все ниже, погружаюсь в нетронутую веками гробницу.

У узкого окна я остановилась, чтобы поправить туфлю, и скользнула взглядом по темным пустошам. По небу плыли шелковые облака, то и дело застилая луну и отбрасывая причудливые тени на пологие холмы. В низких долинах ползли бледные, водянистые туманы.

И там кто-то был.

Я вгляделась в тусклое мерцание, мелькавшее, точно скользящий лунный свет. Неужели женщина? На мгновение я была в этом уверена – по вересковой пустоши шла женщина, бледная, как призрак, и залитая лунным сиянием.

Но затем я моргнула, и она исчезла. Там, где только что якобы была женщина, я увидела лишь туман, разбивающийся о скалистый выступ.

Встревоженная, я отвернулась от окна, решив, что давно пора вернуться в свою комнату. Но в тот же миг увидела в трех шагах впереди приоткрытую дверь.

Я на мгновение закусила губу, затем выругалась про себя и, не в силах устоять перед искушением, зашла внутрь.

Комната оказалась огромной – размером с шесть моих спален. Массивные балки поддерживали сводчатый потолок, такой высокий и величественный, что он напомнил мне Вестминстерское аббатство, где жужжат веретена станков, на которых мои сестры из ордена Мойр ткут свои молитвы Богиням Судьбы. На дальнем конце комнаты круглое окно выходило на темнеющие пустоши и бледную полную луну, плывущую в рваных облаках.

Вдоль стен стояли шкафы, готовые лопнуть от обилия книг: целых два яруса, причем до верхнего, с узким балкончиком, можно было добраться по винтовой железной лестнице в дальнем углу комнаты. От этого зрелища по мне пробежала дрожь, и я продолжила красться по ковру, пересекая полосы рассеянного лунного света.

На полках хранились и другие вещи: деревянная гребенка с волком на рукояти, подзорная труба, коллекция окаменелостей, тяжелая бронзовая лисица, план поместья в раме. Но мое внимание всецело захватили книги.

Среди них я нашла исторические труды, энциклопедии, поэзию, сборники эссе, трактаты по праву и сельскому хозяйству. Кто бы ни собирал эту библиотеку, у него был удивительно разносторонний кругозор. Я увидела тома на французском, немецком и латыни и даже несколько на языках, которые я совсем не узнавала, написанных незнакомой мне вязью. Это напомнило мне библиотеку моего дяди, хотя его собрание было лишь крошечной частью этого.

Наконец я остановилась перед полкой, уставленной томами в кожаных переплетах. Некоторые были такими выцветшими, что названия на корешках невозможно было разобрать. Я приподняла свечу. Те, что я смогла прочесть, заставили мою кожу покрыться мурашками: «Королева фей» Спенсера, «Демонология» короля Якова I, «История магии» Сауэрби. Рядом с ними оказалось полное собрание Шекспира в тонких кожаных томиках вперемешку с исписанными тетрадями и разрозненными листами. Увидев среди них карту поместья, я уже было потянулась за ней, но в тот миг, когда мой палец коснулся бумаги, за моей спиной прозвучал мягкий мужской голос с шотландским акцентом:

– Если уж вы намерены воровать, могли бы начать с чего-нибудь поценнее этих старых бумажек.

Я так резко вздрогнула, что свеча выпала у меня из рук. Пламя погасло, погрузив библиотеку в темноту. Я услышала глухой стук покатившейся свечи и шипение, с которым растекся по полу горячий воск.

А затем в десяти шагах от меня снова вспыхнул свет – сперва я решила, что дело в магии, но затем увидела спичку между пальцами мистера Норта. Он поднес ее к другой свече, стоявшей рядом с креслом, в котором сидел, и колеблющийся свет озарил библиотеку.

Я застыла, не в силах вымолвить ни слова. Он сидел, откинувшись в кресле, с перевязанной головой и ногой на скамеечке и смотрел на меня с нескрываемой усмешкой. На столике рядом с ним лежал его скин-ду, а рядом – кучка деревянных стружек и наполовину вырезанный волк. Пес Капитан растянулся на полу у его ног, громко и радостно хлопая хвостом по полу, будто мы только что встретились и будто это не он отчасти виновен в том, что я здесь оказалась.

– М-мистер Норт, – запинаясь, выговорила я. – Прошу прощения, я всего лишь...

– Шпионили? – подсказал он.

– Ну... можно и так сказать.

Я остро сознавала, что стою перед лэрдом в одной лишь ночной сорочке и шали, но все же подняла подбородок: он мог бы дать о себе знать в тот миг, как я вошла, а не позволять мне выставлять себя дурочкой.

– Я не знала, что вы здесь.

– Очевидно. Значит, вы Роуз Прайор?

Он произнес мое имя с шотландской протяжностью, будто снимая стружку ножом с дубовой ветки.

– И часто вы промышляете тем, что роетесь в личных вещах хозяев крадучись, как призрак в ночи?

Мое лицо вспыхнуло.

– Я не могла уснуть. Ваша собака скреблась в мою дверь.

Капитан поднял голову и бросил на меня такой взгляд, словно я его предала.

– Как вы себя чувствуете, милорд? – спросила я, чтобы сменить тему.

– Незачем так обращаться. Я не дворянин, а всего лишь землевладелец из глубинки. А чувствую я себя хорошо. Необычайно хорошо. Сверхъестественно хорошо. Можно было бы даже подумать, что это...

Он нахмурился, затем пошарил в кармане одежды и вытащил оттуда ажурный носовой платок, вышитый целительным заклятьем.

...«Магия» – это слово прозвучало как самое настоящее обвинение.

Я взяла платок, который запихнула в его карман еще на дороге, и скомкала в кулаке, будто это было нечто постыдное, хотя на самом деле плетение получилось превосходным.

– Это было меньшее, что я могла сделать.

– Уверяю, несмотря на все ваши старания, больше всего пострадала моя гордость. Я узнаю заклинание, когда вижу его. И ветер, что напугал мою лошадь, не был обычным ветром.

– А, – вот и все, что я смогла выдавить.

Стало ясно, что он вовсе не тот простак, каким я наполовину надеялась его увидеть.

– Ладно, это была я. Но, честное слово, я и не подозревала, что вы там едете. Это случайность.

– Хм.

Он смотрел так, будто верил мне лишь наполовину.

– Что ж, я хотел бы узнать побольше о своей искусной в магии гостье, о том, как она оказалась одна в моем лесу и почему слоняется по моему поместью в столь поздний час. Садитесь.

Он кивнул в сторону кресла у камина, обитого декоративной тканью с изображениями рыцарей и замков.

Как только я устроилась на краешке своего кресла, он откинулся на спинку своего и снова взял в руки нож и заготовку волка. Его большой палец направлял лезвие по дереву, искусно снимая тонкие, изящные стружки. Пальцы у него были такими же длинными и умелыми, как у любого прядильщика, ногти – подстриженными и чистыми. Каждое легкое движение заставляло мускулистые сухожилия на тыльной стороне ладоней напрягаться, словно нити-основы на станке.

– Миссис Макдугал сообщила мне, что вы в Блэксвайре по делам, – сказал он, выдернув меня из задумчивости. От осознания, как пристально я разглядывала его руки, по шее разлился жар.

– Я жду своего нанимателя, – машинально ответила я, прибегнув к легенде, которую сочинил для меня Лахлан, и надеясь, что он не заметит моего румянца. – Он торговец тканями, приехал закупать шерсть. Но в дороге захворал и сейчас поправляется в одной гостинице неподалеку. Он отправил меня вперед, чтобы я его дождалась, а нанятый мной экипаж высадил меня недалеко от вашего поместья.

Лахлан, конечно, будет оставаться «больным» еще несколько дней или даже недель – пока я не найду Эльфхейм и не вернусь с его наградой.

Или пока мне не исполнится двадцать один и магия не покинет мои кости навсегда.

– И давно вы работаете на этого торговца нитками? – спросил мистер Норт.

– Недавно, с тех пор как оставила место учительницы в благотворительной школе Перкинс в Вестминстере.

– Вы преподавали магию, – сказал он, не сводя с меня глаз.

Мужчина подул на деревянного волка, и свежая стружка взметнулась в воздух. Пара щепок прилипла к его нижней губе. Он неспешно смахнул их большим пальцем, по-прежнему не отрывая от меня взгляд.

– Судя по этим оберегам, я бы предположил, что у вас более высокий статус. Вы сами их вышивали?

Его взгляд остановился на моих рукавах.

Я смущенно поправила их, удивленная, что он заметил вышивку, поднимающуюся до локтей. Большинство людей не замечают; нить совпадает по цвету с тканью, стежки крошечные. Узоры вышиты по всей моей одежде: по подолам и воротникам, в швах, на чулках и нижней юбке. Даже в подкладке моей шляпки, которая сейчас сохнет у кухонного камина, спрятано маленькое заклинание. Я вышивала их по пути сюда в трясущемся, переполненном экипаже, беззвучно посылая проклятия в адрес того фейри, что прижимался ко мне и мешал двигать локтями.

Да, это действительно были обереги. Большинство из них отражали физические атаки, некоторые отгоняли враждебность. Были там и наваждения, которые делали меня чуть выше и крепче. Разница настолько незначительна, что никто и не заметил бы, если бы не наблюдал очень-очень внимательно. Но так как я вышила один и тот же узор практически на всей своей одежде, у окружающих просто не оставалось и шанса увидеть разницу. Даже то потрепанное платье, что я носила до того, как Лахлан обновил мой гардероб, покрывали бесчисленные узоры защитных заклинаний.

Я начала вышивать их вскоре после того, как покинула дом тети, обновляя каждые несколько недель, когда они стирались. В конце концов мастерство стало инстинктом – я делала это почти не задумываясь. Не раз мои обереги выручали меня, жалили блуждающую мужскую руку или отваживали шайки карманников, преследовавших меня по темным переулкам. Работа учительницей в одном из беднейших районов Лондона таит свои опасности, и, полагаю, даже спустя все эти годы я по-прежнему оставалась племянницей своей тети.

– Вы знакомы с магией, сэр? – спросила я, и голос мой прозвучал так же остро, как игла, спрятанная в шве моего рукава. – Судя по словам миссис Макдугал, у меня сложилось впечатление, что вы не слишком жалуете это ремесло.

Его лицо омрачилось.

– Вы считаете меня простоватым сельским лэрдом? И полагаете, что раз я живу в уединении, мисс Прайор, то должен быть также и невеждой?

– Простите, если я хоть чем-то намекнула на подобное, – ответила я, застигнутая врасплох жаром в его голосе.

Я не хотела задеть его так сильно, но, очевидно, наткнулась на какую-то скрытую боль.

– Я видела, что среди ваших предков были прядильщики. На одном из портретов...

– Ах, если бы я знал, кем была половина людей на тех портретах или были ли они вообще мне родственниками, то считал бы себя самым образованным человеком в Шотландии.

Он вскинул руку, отмахиваясь от темы.

– Скажите, какого рода прядению обучают в благотворительной школе? Не великой магии, полагаю. Вы, должно быть, специализируетесь на бытовых заклятьях вроде отмывания горшков и сметания паутины?

Я вскинула подбородок, возмущенная его снисходительным тоном.

– Я действительно преподавала магию, а также арифметику, чтение, историю и французский, если вам так нужно знать. Хотя, судя по состоянию вашего поместья, сэр, я думаю, вам бы не помешало освоить пару бытовых заклинаний.

Он провел обухом ножа по ощетинившейся холке деревянного волка.

– Ах. Магия – это лишь уловка для лентяев, чтобы избежать честной и тяжелой работы.

Я судорожно втянула воздух, сдерживая гнев. Интересно, что бы он сказал, если бы я продемонстрировала, сколько честного, тяжелого труда потребуется, чтобы вышить на его наволочке порчу? Такую, чтобы он всю ночь чесался или проснулся с волосами, спутанными в тысячу невозможных узлов? Уловка для лентяев, как же! Меня еще никогда так не оскорбляли за такое короткое время. Невыносимо высокомерный человек.

– Не знаю, какие прядильщики водятся здесь, в ваших захолустных краях, – ответила я, и, хотя внутри все кипело, голос мой звучал обманчиво спокойно, – но в Лондоне, откуда я родом, люди зовут целительниц Святой Эдгиты, когда заболевают. Посылают Телариев защищать наши берега от французов. Ордену Мойр, моим сестрам и братьям, доверяют образование своих детей. Магия, которую в основном плетут женские руки, – это и есть фундамент мира, в котором вы живете, о великий сельский лэрд. Или вы так уютно устроились в своем уединении, что забыли о мире за пределами ваших вересковых пустошей?

Он ответил мне не менее угрюмым взглядом. Его глаза были янтарными, как у тигра, и напомнили мне яркие иллюстрации из сборника стихов, который я любила в детстве.

Тигр, Тигр, жгучий страх... В небесах иль средь зыбей вспыхнул блеск твоих очей?

Я отбросила прочь строчки, смущенная, сама не понимая почему.

– Скажите, мисс Прайор, – произнес он низким, почти мурлыкающим голосом, – все ли учительницы из благотворительных школ в Лондоне такие же гордые, как вы?

– Если нет, то им следовало бы быть. Это честный, тяжелый труд, и мне нечего стыдиться. Я не стану извиняться за свое положение, свою репутацию или свое ремесло даже перед лэрдом, восседающим в своем захолустном замке.

Его губы искривила кривая ухмылка. Это выражение смягчило суровость его лица и обнаружило ямочку на левой щеке.

На мгновение я забыла, о чем мы спорим. Эта хитрая ухмылка заставила меня затаить дыхание и невольно вызвала в памяти образ – иллюстрацию из одной из моих детских книжек, греческого героя Ясона, стоящего на носу «Арго», самоуверенного и такого красивого, насколько только могла изобразить рука художника.

Нет. О нет, нет, нет. Я не буду закрывать глаза на его грубость из-за одной проклятой Мойрами ямочки.

– Благодарю вас за ночлег, – добавила я напряженным тоном, – но утром я собираюсь искать другое пристанище.

– А я благодарю вас за то, что донесли меня до дома, – парировал он с коротким насмешливым кивком. – И предлагаю вам все удобства, которые мое «захолустное поместье» может предложить на эту ночь. Но я должен строжайше попросить вас воздерживаться от использования вашего ремесла, пока вы находитесь на моей земле.

– Разумеется. Мне и в голову не придет обременять вас своими дарами. Вы хотите, чтобы я отдала вам свой прядильный набор, чтобы вы заперли его до утра? Или, может, чтобы я сняла с себя каждый зачарованный предмет одежды и кинула их в ваш камин?

Он бросил на меня удивленный взгляд. Его глаза скользнули по вышивке на лифе моей ночной сорочки и задержались там дольше, чем следовало бы. Мои щеки вспыхнули, когда я внезапно вспомнила, что на мне почти ничего больше нет, и привлекать его внимание к этому факту было, пожалуй, глупо. Я не знала этого человека, как и его представлений о чести. Возможно, их у него и нет вовсе.

Я провела рукой по бедру, будто разглаживая ткань, но на самом деле просунула палец в потайной кармашек, где лежал моток ниток. Если понадобится, я смогу в мгновение ока сплести оглушающее заклинание, куда более мощное, чем те, что вшиты в сорочку. Вышитые обереги поднимались по швам вдоль моих ребер и сходились прямо над грудью в сложный узел, призванный отваживать нежелательное внимание и блуждающие взгляды.

Любопытно, что на мистера Норта они, кажется, почти не действовали.

Вдруг он выругался и посмотрел на свой большой палец – нож для резьбы соскользнул и оставил порез.

– Черт побери, – проворчал он с усилившимся шотландским акцентом. – Нет нужды в таких театральных жестах. Прошу вас, оставайтесь одетой, мисс Прайор. На самом деле...

Он поднялся и, немного поколебавшись, снял со спинки своего кресла тяжелое пальто и протянул его мне здоровой рукой.

– Вот. Возьмите. В коридорах по ночам бывает сквозняк.

Коротко выдохнув, я отпустила нить экстренного заклятия, чтобы взять пальто. Он ждал, пока я не накинула его на плечи, словно плащ. Пальто пахло лошадью, природой и еще чем-то отчетливо мужским, от чего у меня слегка закружилась голова. Рукава свисали мне до колен.

Что ж, ладно. Возможно, в нем и была крупица чести, но это не извиняло других его плохих качеств.

Лэрд обмотал пораненный палец носовым платком.

– Итак, могу ли я еще чем-нибудь вам помочь? Или, может, есть еще какие-нибудь комнаты, куда вы хотели бы сунуть свой нос?

Мои плечи под тяжелым шерстяным пальто напряглись. Возможно, мне не следовало шнырять по дому, но его высокомерное поведение не оставляло во мне ни капли раскаяния.

– Я бы хотела книгу. Полагаю, чтение поможет мне заснуть.

Он прищурился, будто подозревая, что я могу поджечь его библиотеку, но все же махнул пораненной рукой в сторону полок:

– Берите что хотите.

Затем он отвернулся, глядя в окно на вересковые пустоши. Пользуясь моментом, я стянула с полки карту поместья, а затем схватила соседний том и спрятала карту внутри.

– «Сон в летнюю ночь», – сказала я. – Моя любимая.

Мистер Норт обернулся и фыркнул.

– Только дети верят в сказки о фейри.

Закипая от возмущения, я прижала книгу к груди. Интересно, что бы он сказал, если бы я призналась, что целое сборище фейри расположилось лагерем как раз за тем хребтом, на который он смотрит?

Вместо этого я дерзко ответила:

– Только дураки не понимают, что в сказках о фейри часто скрыты величайшие истины.

Он хмыкнул:

– И что же это за истины?

– Истины о любви, – тихо сказала я, глядя на книгу в своих руках. – Об отчаянии. И о безрассудстве.

– Ах. Что ж, если так, то у меня и без того с избытком подобных истин.

Я подняла голову, пораженная меланхолией в его голосе – словно на миг его суровая оболочка треснула, обнажив что-то глубокое, старое и невыносимо печальное. Мужчина смотрел в темное окно, и глаза его оставались прикованы к далекому хребту, словно что-то или кого-то искал и уже позабыл, что я здесь. Если бы один из моих учеников вошел в класс с таким выражением лица, я бы отвела его в сторону и мягко спросила, что случилось.

Но он не один из моих учеников. Я напомнила себе, что злюсь на него и что, какие бы у него ни были проблемы, меня они не касаются.

– Что ж, спасибо за книгу, – сказала я.

Он не оторвал взгляд от окна, но махнул рукой в знак прощания.

– Всегда к вашим услугам, мисс Прайор. Прошу лишь держать ваши нитки в шкатулке. И, пожалуйста, постарайтесь больше не бродить по моему дому.

Я едва сдерживалась, чтобы стремглав не выбежать из комнаты; книги, недавно нашептывающие мне, теперь, казалось, надулись, словно дети, которым запретили играть.

И их хозяин, насколько я могла судить, оказался высокомерным, предвзятым болваном. К черту эту ямочку на щеке и изящную ловкость пальцев, с которой он вырезал деревянного волка.

Я буду счастлива, когда наступит рассвет и я смогу покинуть это ветшающее поместье, чтобы никогда больше не терпеть общество его невыносимого лэрда.

Глава 8

На рассвете меня разбудил оглушительный рев волынки.

Казалось, от этого визга дрожали даже оконные стекла. Я поспешно оделась – каждый пронзительный звук хлестал по нервам, точно ледяная вода. Ноты извлекались с такой яростью, что я даже не могла разобрать, какую мелодию пытался играть музыкант.

В полном недоумении я выбралась из комнаты и спустилась на кухню, где миссис Макдугал жарила бекон, а Сильви сидела у камина, болтая ногами и уплетая яблоко. Увидев меня, девочка просияла. Звук здесь, внизу, был еще громче, чем наверху. Я с трудом сдерживала желание зажать уши ладонями, хотя и это вряд ли помогло бы.

– Что, скажите на милость, это за шум? – спросила я.

– У мистера Норта много увлечений, – ответила миссис Макдугал сквозь зубы. – Некоторые из них более сомнительны, чем другие.

– Конни берется за волынку, только когда он очень счастлив или в черной тоске, – пояснила Сильви.

После нашего вчерашнего разговора с мистером Нортом мне легко было догадаться, какой из двух вариантов имел место этим утром.

– Он, скажем так, не слишком искусен, не так ли? – спросила я, не сдержавшись.

Миссис Макдугал вздохнула:

– Он компенсирует это рвением. Лучше просто дать ему выдохнуть.

Она подала завтрак, и Сильви набросилась на еду. Хотя дом был величественным, церемоний здесь, похоже, не слишком придерживались. Я села, морщась от того шума, что учинял мистер Норт, недоумевая, почему экономка продолжает украдкой бросать на меня неодобрительные взгляды.

– Так вы отправляетесь в Блэксвайр, мисс Прайор? – неожиданно спросила она. – Или мне следует звать вас сестрой Роуз?

Ее глаза скользнули к узлу-трилистнику, вышитому на моем воротнике.

Я дотронулась кончиками пальцев до символа. Наверное, стоило его снять, но у меня не поднялась рука. Формально я все еще сестра Мойр, и ношение символа нашего ордена заставляло меня верить, что однажды я к ним вернусь.

– Можете звать меня мисс Прайор. И да, пожалуй, я отправлюсь в деревню.

Сильви надула губки.

– Но ты же только что приехала.

– Мисс Прайор проделала этот путь не ради нас, – напомнила ей экономка.

В этот момент с улицы вошел ее муж, впустив в кухню немного холодного воздуха. В тяжелых рабочих ботинках он протопал к столу и, усевшись, пробормотал:

– Сегодня яиц не будет, миссис Макдугал. Этот чертов грохот вспугнул их прямо внутри кур. Думаю, как только молодой хозяин в следующий раз отлучится, надо будет проколоть мехи.

Как раз в этот момент звук волынки оборвался, и мы все облегченно выдохнули. Затем кухонная дверь снова распахнулась, и в комнату, прихрамывая, ввалился Конрад Норт, сжимая в руках огромную горскую волынку. От мороза его щеки пылали румянцем. Скин-ду лэрда был заткнут за пояс, а черные волосы растрепались, делая его человеческим двойником лохматого пса, что вбежал следом. Вместе с ними в кухню ворвался порыв ветра и взметнул край тартанового килта мистера Норта. Мельком увидев загорелое мускулистое бедро, я с трудом подавила поднявшийся к шее прилив жара. В Лондоне не так уж много мужчин в килтах, но, честно говоря, я провела достаточно времени, помогая в лазарете, чтобы повидать свою долю мужской наготы. Мне определенно не пристало краснеть от мельчайшего проблеска бедра какого-то грубияна-шотландца.

Я кашлянула и вернулась к завтраку, снова думая о той злосчастной иллюстрации из книжки, где Ясон гордо стоял на корабле в коротком развевающемся хитоне и с длинными мускулистыми ногами.

Мойры милостивые. Что со мной такое?

При виде меня мистер Норт остановился как вкопанный, словно позабыв о моем присутствии. Затем он пробормотал что-то невнятное и плюхнулся на стул, заняв волынкой половину стола. От него тянуло свежим запахом вереска и земли после дождя, смешанным с более грубыми ароматами конюшни и лошади.

– Держи, Сильви, – буркнул он, доставая что-то из кармана и бросая ей.

Она с возгласом поймала подарок. Это был тот самый волк, которого он вырезал прошлой ночью, теперь законченный и на удивление изящный, с поднятой лапой и опущенной головой, будто готовый броситься на кролика.

– О! – воскликнула Сильви, чмокая волка в нос. – Мой маленький Фенрир! Он прекрасен, Конни, просто лучший!

– Только лучшее для моей северной девы-воительницы.

Слова Конрада заставили его сестру вспыхнуть от удовольствия.

Он без церемоний набросился на завтрак, запихивая в рот бекон. Жуя, он скосил глаза на Сильви, и та рассмеялась. Если он и проснулся в скверном расположении духа, то, кажется, уже выплеснул все с помощью волынки.

– Итак, Роуз Прайор из Лондона, – произнес он, впервые с утра словесно признав мое присутствие. – Вы все еще здесь.

Отхлебывая чай, я демонстративно на него не смотрела.

– Как ваш палец, мистер Норт?

Он помахал им в мою сторону – порез был перевязан.

– Чудесным образом я выжил даже без помощи магии. Как вам книга?

– Захватывающе. Мне особенно понравилась та часть, где королева фей освобождается от чар и обнаруживает, что ее возлюбленный – самый что ни на есть осел.

Со стороны раковины раздался грохот – миссис Макдугал уронила сковороду. Она выругалась себе под нос и почему-то бросила на меня гневный взгляд, будто это я провинилась. Сильви же смотрела на меня и на брата широко раскрытыми глазами.

Лэрд откинулся на спинку стула, вращая чашку в ладони так, словно в ней было красное вино. Его губы кривились в полуулыбке, намекая на пресловутую ямочку. Глаза, подобные отполированной бронзе, казались непроницаемыми, отражая лишь мое собственное лицо.

– И каков план на сегодня? Продолжите шпионить?

– Что ж, – начала я. – Сегодня утром я пешком дойду до Блэксвайра и поищу, где можно остановиться. Может, там есть постоялый двор...

– Нету там никакого двора. Но есть несколько семей, которые могут приютить вас на время. Мистер Макдугал, приготовьте повозку.

– Нет, прошу вас, – быстро ответила я. – Я предпочитаю идти пешком.

Мистер Норт пожал плечами и отхлебнул чаю.

– Как знаете. Но тащить свои вещи всю дорогу до Блэксвайра вы не сможете. Как найдете пристанище, дайте знать, и мистер Макдугал привезет вам ваши пожитки.

– Она может остаться здесь! – запищала Сильви. – Почему нет, Конни? У нас миллион кроватей, и...

– Не думаю, что это хорошая идея, – мягко сказала я.

– Нет уж, – проворчал ее брат из-за чашки. – Мисс Прайор уже все решила. Полагаю, мы для такой высокообразованной и светской души, как она, слишком просты и отсталы.

Я бросила на него ледяной взгляд, на который он ответил с той же холодностью.

Сильви надула губки.

– Но...

– Я сказал «нет» и не потерплю дерзости, маленькая ведьма.

– Болван!

– Гарпия.

Сильви ухмыльнулась и ткнула брата локтем в бок. Он взвизгнул и свалился со стула, будто смертельно раненный. Затем раздался уже настоящий крик боли – его травмированная нога ударилась о стол.

– Честное слово! – всплеснула руками миссис Макдугал. – Варвары! Все до единого!

Когда десять минут спустя я выскользнула из ветшающего поместья мистера Норта, пустошь была окутана серым туманом, подсвечиваемым угасающей зарей. Воздух был таким ледяным, что казалось, кровь в жилах вот-вот застынет. Даже горячий завтрак миссис Макдугал и чай, согревавшие живот, не смогли помешать мне на миг пожалеть, что я променяла уютную кухню на этот мороз. А прощаться с огорченным личиком Сильви оказалось еще тяжелее. Эта девочка мучительно напоминала мне моих учениц.

Но мысли о классе напомнили, что у меня есть задача, и чем скорее я с ней покончу, тем быстрее смогу вернуться домой. Как только я отошла достаточно далеко от поместья, чтобы мистер Норт не мог за мной подглядывать, то вшила в свою шаль несколько согревающих узлов. Правда, пока я наполняла их силой, мне почти захотелось, чтобы он увидел меня сквозь окна своего мрачного библиотечного логова. Одна только мысль о том, как он будет кипеть от такого неповиновения, грела меня почти так же, как магия.

Над пустошью расползались жуткие звуки: низкие стоны, которые с равной вероятностью могли исходить от пробуждающихся великанов или быть просто ветром в деревьях; внезапные испуганные шорохи в папоротнике, издаваемые мелкими зверьками; отдаленное пыхтение, которое могло принадлежать и коровам, и лошадям и даже оказаться неодобрительным ворчанием самих Мойр – кто их разберет. Я вышла на дорогу, а затем свернула на восток, через пустошь, подальше от особняка.

«Взойди на самый высокий северный холм,– гласили указания Лахлана. – Затем отыщи южный утес с тремя скалами, торчащими из его склона, словно три твои суровые Мойры. Врата лежат на полпути между ними и, вероятно, охраняются, так что ступай осторожно, маленькая ведьма».

Согласно карте, которую я стащила из кабинета мистера Норта, самой высокой точкой в округе было Всхолмье Торена, лежащее к северу от поместья, в нескольких часах ходьбы.

Вскоре дикость этого места просочилась сквозь кожу и пробрала до костей, и я обнаружила, что спешу, дыша все чаще. Солнце поднималось, и туман таял, открывая землю, куда более странную и прекрасную, чем я могла вообразить.

Здешние пустоши были изрезаны и разбиты скалами; величественные утесы вздымались изо мха, отбрасывая на колючий вереск длинные лиловые тени. Ветры со всех сторон света встречались тут, чтобы резвиться, бороться и заигрывать, и от этого земля казалась живой, наполненной незримыми исполинскими тварями. Шляпка так и норовила слететь с головы, юбки обвились вокруг ног и развевались позади. Эти ветры гнали меня, как маленький корабль, тащили и толкали, пока я не начала задыхаться.

Когда я наконец достигла Всхолмья Торена – его невозможно было не узнать по высоте, от которой вскоре заныли икры, – солнце поднялось уже на три ладони над горизонтом. Мои согревающие узлы рассыпались в пепел, но благодаря солнцу и физической нагрузке в них больше не было необходимости.

Заросший вереском крутой склон привел меня на вершину, откуда земля внезапно обрывалась скалистым уступом. Заглянув вниз, в глубокое узкое ущелье, я на миг покачнулась от высоты. Я тяжело дышала, легкие горели, ноги ныли, но каждая клеточка моего тела пылала и была настороже.

Ветер пробудил во мне что-то дикое, и, не успев себя остановить, я отдалась порыву и впустила энергию этого места.

Она хлынула внутрь меня голодной волной. Откинув голову назад, я открыла ей самое нутро, позволила исследовать меня. Я удерживала ее так долго, как только могла, пока каждый удар сердца не начал отдаваться во мне, словно вонзающийся и выходящий нож. А затем с рыданием боли я направила магию в узел иллюзии, натянутый между моих ладоней.

Из нитей вырвалась стая черных птиц: воздушных, полупрозрачных, словно сплетенных из дыма и тени. Они взметнулись в безмолвном полете, и их эфемерные крылья не вздымали ни малейшего ветерка. Сотни таких птиц излились из меня черным облаком и в мгновение ока растаяли в воздухе, будто их и не было.

Испустив долгий выдох, я села на колени и прижала ладони к груди, чувствуя, как пепел струится сквозь пальцы.

Это было глупо и бессмысленно, я только зря себя ослабила. Теперь мне потребуется больше времени, чтобы пересечь пустошь, больше времени, чтобы найти врата, больше времени, чтобы...

Закрыв глаза и пытаясь подавить панику, грозившую поглотить меня целиком, я попыталась унять сердцебиение.

Выше голову, Роуз, сказала я себе. Хватит поддаваться порывам. Помни, зачем ты здесь. Помни, что можешь потерять. Помни, что можешь обрести.

Магию без боли. Свое место в мире, неоспоримое и необходимое. Страху больше не будет места – ни перед чем, ни перед кем. Я думала о своих ученицах, с их широкими, отчаянными глазами, и вспоминала, каково это – быть одной из них. Одинокой, испуганной, маленькой.

Я устремила взгляд на далекие утесы. Земля к югу поросла лесом, деревья там были старыми – даже с этой высоты я видела, какие они огромные и древние, как высоко и гордо вздымаются их кроны. Эти деревья стояли здесь веками и, без сомнения, хранили в себе множество секретов.

Но я пришла сюда, чтобы раскрыть лишь один.

Спустившись по заднему склону утеса, я вышла на узкую тропу, ведущую на юг – возможно, всего лишь оленью тропинку, но она позволяла легче пробираться сквозь вереск и густой подлесок. Среди деревьев ветер стал тише. Если над открытой пустошью он буйствовал, словно табун диких лошадей, то здесь крался, как лисица, скользящая меж теней.

Я была не настолько глупа, чтобы заходить в незнакомый лес без верного пути назад, поэтому достала из сундучка катушку прочной красной шерсти и привязала ее конец к ветке. Пока я шла, нить разматывалась, и я придерживала ее пальцем, следя, чтобы та не натянулась и не порвалась.

«Иди к самой низкой точке местности,– говорил мне Лахлан.– Ты узнаешь врата, когда увидишь их».

Так что я следовала за каждым понижением, поскальзываясь на листьях и снеге. Дыхание вскоре стало тяжелым. Сердце билось теперь не только от напряжения, но и от волнения приближения к цели.

Врата были близко – я это чувствовала. Вокруг склонялись древние деревья, могучие ветви которых даже зимой покрывал густой бледный мох. Перепрыгивая с камня на камень через наполовину замерзший ручей, я вспугнула трех оленей на широкой поляне. Сердце ёкнуло; я споткнулась и замерла, наблюдая, как они, взметая рогами, умчались прочь, прыгая по тающему снегу. Через мгновение они скрылись в лесу. Их шаги были такими бесшумными, словно животные просто испарились.

На полпути между Всхолмьем Торена и Утесом Трех Мойр – как я мысленно назвала скалистые обрывы на юге – я замедлила шаг, переводя дух, и размеренно зашагала среди безмолвных деревьев, высматривая любой признак врат в Эльфхейм.

Я нутром чувствовала, что эта часть леса древнее остальных. Возможно, это самый отдаленный и нетронутый уголок во всей Британии. Деревья стояли великанами – древние деды и бабки, поросшие седым мхом. Пока я шла среди них, они стонали и скрипели, словно полностью осознавая свой возраст, и мое появление здесь пробудило их от векового сна. Сквозь свежий запах снега я вдыхала земляной букет влажной почвы и гниющего дуба.

Здесь ли они, фейри из легенд? Давно потерянные сородичи Лахлана? Следят ли они за тем, как я кружу у их порога – глупая девчонка, разыскивающая силы, с которыми ей не следует связываться? Или же они полностью отступили в свой собственный странный мир?

После, казалось, часов блужданий по лесу я шагнула между двух деревьев, пригнувшись под завесой мха, и почувствовала на пальце рывок.

Нить закончилась. Ее хвостик соскользнул с катушки, и я поймала его, прежде чем он потерялся.

Мои поиски завершились на ничем не примечательном участке леса. Хотя деревья и поражали своей толщиной, больше ничего особенного в этом месте не было, и мои плечи обмякли от разочарования. Я и не ожидала всерьез найти что-то с первой попытки, но все же эта неудача ясно дала понять, что задача будет не из легких. Это не какое-то простенькое поручение. Я искала вход в иной мир, где правят бессмертные, вооруженная лишь катушкой ниток, собственной смекалкой и угасающей магией.

Намотав нить на палец, я начала возвращаться.

Но я не прошла и десяти шагов, как поняла, что нить ослабла – должно быть, порвалась где-то по пути. Обнаружив оборванный конец и никаких следов остальной нити, я выругалась.

– О, всего лишь маленькая услуга для фейри, Роуз, – ворчала я, сматывая ту нить, что удалось собрать, и начиная плести «колыбель для кошки». – Просто небольшая прогулка в промерзшую задницу света в поисках древних врат фейри, которые могут существовать, а могут и нет. Мойры, ну почему я такая дура!

Выпустив облачко морозного дыхания, я отогнала разочарование и сосредоточилась на нитях. Я знала, что поместье находится где-то на востоке, но небо было слишком затянуто облаками, чтобы по солнцу определить направление. В Лондоне я могла бы найти дорогу по запахам одних только улиц, но здесь, в этой проклятой богинями шотландской глуши, я беспомощна.

Что ж. Не совсем беспомощна.

Потребовалась лишь ниточка магии, вытянутая из окружающих деревьев, словно капля воды из реки, чтобы наполнить мой путеводный узел. Из светящихся нитей поднялась и зависла в воздухе яркая капля мягкого серебряного света – маленькая, как светлячок. Я протянула руку, и она метнулась прочь, слабо мерцая, а затем застыла вровень с кончиками пальцев, указывая на север.

Стряхнув с рук пепел от сгоревших нитей, я двинулась в путь, держа каплю света у левого локтя, словно тихого спутника.

Вскоре я обнаружила, что больше не пробиваюсь сквозь подлесок, а следую узкой тропинкой, которая постепенно расширяется. Вдоль нее из земли пробивались зеленые ростки, суля в ближайшие дни цветение подснежников и распускание папоротников. Хоть тропа и была утоптанной, наступающий со всех сторон подлесок говорил о том, что ею давно не пользовались.

Дорожка заканчивалась у полуразрушенной хижины с припорошенной снегом крышей, стоявшей в маленькой зеленой лощине, где все было сырым и пушистым от мха. Каменная стена с одной стороны наполовину обрушилась, а дверь висела на одной петле. Очевидно, место давно забросили, и я почти прошла мимо, продолжая путь по тропе, которая уходила вправо.

Но тут я заметила разбросанный вокруг хижины хлам. Все было старым и наполовину скрыто подо мхом и листьями, но я безошибочно узнала торчащие из земли изогнутые пяльцы. Настороженно обойдя хижину, прежде чем войти, я обнаружила на другой стороне мшистый холмик с простым деревянным столбиком на вершине. На его поверхности был вырезан узел-трилистник Мойр – обычный надгробный знак, только вот имени на нем не было.

Кто жил здесь, в самой чаще леса? Судя по пустым, наполовину обгоревшим катушкам, что я нашла в ближайшей яме с мусором, это был прядильщик. Странно, но вокруг валялось еще и множество грубых птичьих клеток – одни сломаны, другие хранят ужасающие останки птиц, умерших в неволе. Я не стала задерживать на них взгляд; от вида маленьких кучек костей и перьев по коже бежали мурашки.

Я зашла внутрь, спугнув лису, облюбовавшую это место. Та с визгом умчалась прочь, заставив мое сердце подпрыгнуть к горлу. Дав себе время, чтобы отдышаться, я осмотрелась.

Почти ничего пригодного не осталось: узкая кровать развалилась, как и стол. В углу все еще стоял стул, выглядевший достаточно прочным, хотя я не рискнула его испытать. По полу были разбросаны другие принадлежности для прядения – катушки и пяльцы, шпульки и доски с колышками. Мое сердце упало. Я почувствовала странное родство с умершим здесь безымянным прядильщиком, поэтому принялась осматривать хижину, надеясь найти имя, которое могла бы указать на могиле. Какое-нибудь маленькое напоминание, способ почтить душу сестры или брата по ремеслу.

Наконец я нашла маленький комод, раздавленный обрушившейся стеной. Мне удалось вытащить один ящик, и внутри, среди рассыпанных катушек и незаконченных прядений, я обнаружила толстую пачку сложенных бумаг. Один из узоров я узнала, и от этого мне вдруг стало дурно. Я вынула пяльцы и мрачно уставилась на вышивку.

– Высасывающее заклинание, – прошептала я.

Внезапно все птичьи клетки снаружи обрели смысл. Слышала когда-то, что некоторые прядильщики прибегают к такой темной магии, черпая энергию из живых существ вместо растений, чтобы получить вдвое больше силы. Но закон строго это запрещал, и нарушителей часто карали жесточайшими способами: раздроблением рук под камнями или даже повешением, если кто-то оказался достаточно порочен, чтобы черпать силу из другого человека. Все родство и сочувствие, что я испытывала к обитателю этой хижины, теперь испарилось; мне стало яснее, почему кто-то мог оставить его или ее похороненным без имени. Одним только Мойрам известно, на какие темные цели была обращена магия.

Минуту спустя я узнала правду, развернув один из листков и обнаружив письмо, написанное чернилами такими старыми, что они почти выцвели. Я скользнула глазами по строчкам – и сердце тревожно ёкнуло, а ладони вспотели. Я отшвырнула листок, схватила следующий. Потом еще один. И еще. На каждом из них слово в слово было написано одно и то же:

Мой дражайший Филипп,

я нашла врата фейри в канун срока и должна открыть их сегодня ночью, даже если для этого придется обратиться к той магии, которую я клялась никогда не использовать. Я открою их и тогда наконец буду свободна от своего долга, свободна вернуться к тебе. Мы поженимся, как и планировали, и я больше никогда тебя не покину.

С любовью,

Фиона

Дата, проставленная под подписью на каждом из сотен писем, была сорокалетней давности, хотя некоторые страницы казались новее прочих.

Я с глухим криком выронила письма и отступала назад, пока затылок не ударился о дверной косяк. Мой взгляд устремился на улицу – и наткнулся на ту безымянную могилу. Только теперь я знала имя той, кто в ней покоился. И более того, я знала имя того, кто ее туда загнал.

Лахлан.

Глава 9

Сил на новое путеводное заклятье уже не осталось, и я просто побрела наугад, стараясь держаться восточного направления. Шла, пока в висках не застучало от голода и изнеможения, а пуще того – от бессильной ярости. В кармане при каждом шаге похрустывало одно из писем Фионы. Я была так выбита из колеи, что почти не смотрела под ноги и то и дело спотыкалась о торчащие корни.

Мне нужно было во что бы то ни стало найти Лахлана, и чем скорее, тем лучше. Но сначала хоть какой-то кров в деревне.

Наконец лес расступился и впереди раскинулись вересковые пустоши. Между холмов вилась грунтовая дорога, и до меня донесся успокаивающий запах дыма из домашних очагов. Вся окрестная земля была расчерчена изгородями и полосами голых полей – они ждали весеннего сева или же пестрели неторопливо пасущимися овцами.

Дорога в деревню тянулась точно по границе между чащобой и пустошью. С одной стороны стеной стоял дремучий, искривленный лес, с другой – расстилалась открытая всем ветрам равнина. Деревья нависали над вереском, словно застывшая волна; их узловатые ветви сплетались в скрипучие узлы, а листья шелестели на ветру. Даже ранней весной они казались безрадостными. Какое-то время я шла вдоль неглубокой медлительной речушки. Ее поверхность была рябой от расходящихся кругов – это водомерки оставляли свои легкие следы. Время от времени жирная рыба с чмокающим звуком показывалась на поверхности, хватая добычу.

Дорога свернула, и передо мной открылся Блэксвайр: аккуратное скопление каменных домов и магазинчиков; на окраинах, словно рассыпанные горошины, теснились небольшие фермы с побеленными стенами и соломенными крышами. Деревня устроилась в неглубокой зеленой долине, с трех сторон окруженной лесом, а с четвертой – упирающейся в пустошь.

Вдруг я услышала детские голоса и смех. Может, кто-то из ребятни укажет на ближайшую ферму, где мне удастся выпросить ночлег на сеновале. Но, свернув за поворот, я увидела среди них знакомое лицо – Сильви Норт.

Она стояла в центре круга из пятерых других детей: трех мальчиков и двух девочек. Они держались за руки, блокируя любую попытку вырваться. На Сильви был один из ее причудливых нарядов, на этот раз – меховой плащ с воротником из перьев. От слез, ручьями бегущих по ее щекам, растекалась черная краска, которой она нарисовала себе усы.

– От тебя воняет! – крикнул один из мальчишек. – Зачем ты напялила эту грязную старую тряпку, Сумасшедшая Сильви?

Одна из девочек захихикала.

– Моя мама говорит, что ты – дитя позора и Мойры даже не ткут для тебя нити.

– Может, поэтому твои родители и померли, – сказал другой мальчик. – Наказание за их грехи!

– Поэтому ты носишь кости и разрисовываешь лицо, Сумасшедшая Сильви? Ты тоже злая?

Не успев толком подумать, я уже начала плести проклятие, но тут до меня дошло: наградить обидчиков Сильви россыпью бородавок – значит лишь подлить масла в огонь. Меня, застывшую на повороте тропы, они все еще не заметили.

Оглядевшись, я увидела три больших тюка шерсти, перевязанных веревкой. Должно быть, дети тащили их с родительских ферм, когда наткнулись на Сильви и принялись издеваться.

Я незаметно подошла к тюкам и начала завязывать узлы на их веревках, вплетая в каждый по чуть-чуть магии. Охапки шерсти задрожали и, подхваченные чарами левитации, медленно поднялись в воздух.

Затем я отступила, спряталась за деревом и стала ждать.

Не прошло и секунды, как одна из девочек заметила уплывающие охапки и вскрикнула. Дети ахнули, загалдели. Один из мальчишек прыгнул вверх, пытаясь ухватить тюк, и даже умудрился вцепиться в веревку. Но чары подхватили и его. Ему пришлось разжать пальцы, иначе его самого унесло бы в небо. Тюки шерсти, словно маленькие облака, поплыли прочь, в сторону деревни. Они безвредно опустятся на землю через несколько минут – но дети, конечно же, об этом не знали.

– Это она! – завопила девочка. – Это Сильви колдует! Вы только посмотрите на ее глаза!

На какое-то время та застыла от изумления, но потом медленно моргнула и, прищурившись, быстрым взглядом окинула округу и заметила меня за деревом. Я махнула ей рукой и подмигнула. И тогда губы девочки, от боли и ярости сжатые в тонкую ниточку, растянулись в озорную ухмылку.

– Именно так! Это я, Сильви Ужасная! – прогремела она, подняв руки и с театральным размахом «отшвырнув» уплывающую шерсть. – Проклинаю вас, Саймон, Джеймс и Дуглас! Проклинаю вас, Мэри и Фелисити! Пусть у вас отрастут козлиные бороды и ящеричьи хвосты, а вся еда на вкус будет как лягушки!

Мальчики и девочки с визгом бросились наутек, к деревне, бледные от ужаса, а Сильви топала ногами, завывала и размахивала руками. Когда они уже скрылись из виду, ее жуткие стоны сменились взрывами смеха. Она бросила мне торжествующую ухмылку.

– Видала, как они драпанули?

– Как овцы от волка, – отозвалась я, выходя из-за дерева.

– Ага, овцы! А моя мама, как говорит Конни, была пастушкой. Значит, я должна знать, как с ними управляться.

Она смахнула слезы, и я поняла: за ее смехом все еще скрывалась боль от их насмешек.

– Что ты делаешь так далеко от дома? Ты шла в школу?

– В школу? – фыркнула она. – Конни не пускает меня в школу. Я подумала, что ты наверняка заблудишься по дороге в деревню, вот и вышла тебе навстречу.

Меня резко кольнуло чувство вины.

– Что ж, мне повезло, что ты это сделала. Признаюсь, я действительно сбилась с пути.

Она улыбнулась и вдруг крепко схватила меня за руку. Я с некоторым удивлением посмотрела, как ее маленькие пальцы сжимают мои, но не стала отдергивать ладонь.

– Что ты имеешь в виду, – спросила я, – когда говоришь, что брат не пускает тебя в школу?

Она пожала плечами.

– Там преподают немножко магии. Не то чтобы такие, как Мэри и Фелисити Маклюр, могли направлять энергию, но учительница кое-что умеет и показывает нам простые штуки. А Конни – он против всей этой магии вообще.

Я прикусила губу. Внутренний голос нашептывал мне замолчать и не совать нос не в свои дела. Я приехала сюда не для того, чтобы вникать в дела семейства Норт, а чтобы спасти свою магию и вернуться к прежней жизни. Мне не было нужды заботиться о том, освоит ли одна деревенская девочка французский и арифметику. Прядильщица во мне настойчиво твердила: попрощайся с Сильви и иди своей дорогой.

Но в итоге во мне победила учительница.

– Где же тогда твоя гувернантка? – спросила я. – Кто отвечает за твое образование?

Она издала раздраженный стон.

– Наверное, Конни. Раз или два в неделю, когда у него есть время. А миссис Макдугал, если в настроении, немного учит меня готовить.

Я подняла глаза к полосам облаков на небе в поисках терпения.

– Неужели?

Сильви нахмурилась и взглянула на меня с явным недоверием.

– Что? Я умею читать. Я постоянно читаю. Я не глупая.

– Это хорошо. Чтение – это полезно.

Мой голос прозвучал натянуто, потому что в словах я не могла не услышать отзвук ее невыносимого опекуна. Такая же обидчивая, как мистер Норт.

– У меня когда-то была гувернантка. Старая мисс Тиг. От нее пахло пчелиным воском. Конни ее уволил.

– Почему?

– Она учила меня истории.

– Истории? Он что, и против истории?

– Ну...

Сильви поморщилась, нервно теребя шов на рукаве.

– Истории о Прядильщиках. О том, как Телариане...

– Теларии, – поправила я не задумываясь.

– Ну да, они. В общем, она учила меня, как они обратили битву при Ватерлоо против этого мерзкого карлика Наполеона.

Увлекшись героической историей, Сильви принялась скакать вокруг, целясь из воображаемого ружья в деревья.

– Сначала они захватили боевое знамя Наполеона, ослабив магические барьеры вокруг Императорской гвардии! А потом...

– Твой брат ее выгнал за самые обычные уроки истории? – перебила я.

Она замерла, опустив руку с воображаемым ружьем, и уставилась на меня.

– А. Ну, может быть, я немного подкупила ее, чтобы она рассказала поподробнее о магии боевого знамени Наполеона.

– Это и вправду было сильное заклятье, – признала я. – Ладно, пойдем. Я провожу тебя домой.

Я не планировала возвращаться в Рейвенсгейт, но и не могла просто оставить Сильви здесь на растерзание, если ее обидчики решат вернуться и отомстить.

Она тут же просияла и схватила меня под руку.

– А покажешь, как ты проделала эту штуку с тюками шерсти? Что это была за магия?

В памяти тут же всплыло лицо ее брата и тот суровый взгляд, с которым он запрещал мне использовать магию в его доме. И хотя мы были далеко от Рейвенсгейта, я все равно колебалась.

– Ну пожа-алуйста! – взмолилась Сильви. – Я не скажу Конни, клянусь своей...

– Не надо клясться, – оборвала я ее.

Без клятвенного узла эти слова ничего не значили, но я все равно насторожилась.

– Ладно, покажу. Только чтобы брат ни о чем не узнал.

Пока мы шли в особняк, я сплела для нее несколько узлов левитации, помогла привязать их к веточкам, а затем потихоньку наполнила силой. Каждый раз, когда очередная веточка отрывалась от земли, Сильви издавала победный клич. Она оказалась способной ученицей с ловкими пальцами.

– Через неделю после того, как меня отправили в школу, – сказала я, – другие девочки привязали мои волосы к спинке кровати и притворились, что собираются отрезать мне уши. Я проплакала всю ночь.

– Дети – звери, – ответила она. – Я-то знаю. Сама такая.

Однако мне казалось, что дети скорее походили на зеркала – они отражали поведение взрослых вокруг себя. Те девочки в школе никогда бы не выделили меня, если бы не сплетни учительниц. «Смотрите в оба – на ней отпечаток фейри. Порочные руки плетут порочные заклинания». Я твердила себе, что мне все равно, что я в любом случае предпочитала изучать прядение, а не заводить подруг. Но я понимала, что значит быть одинокой.

Моя рука крепко сжимала ее, пока мы шли. Дорога вильнула прочь от леса и вывела нас на простор пустошей. В зарослях паслось несколько рыжих хайлендских коров^[7]; они лениво пережевывали траву, мычали в нашу сторону и потряхивали своими косматыми головами.

– Сильви, – сказала я, – почему твой брат так не любит магию?

– Думаю... – Ее голос дрогнул. – Думаю, это как-то связано с нашим отцом. Я думаю, магия, наверное, его и убила.

– Он что, был прядильщиком?

– Не знаю. Конни никогда ничего не рассказывает мне о нем. И о маме тоже. У нас с ним разные мамы. Его – умерла, а моя... моя – сбежала. Наверное, и она умерла, раз так и не вернулась за мной.

Тяжело вздохнув, девочка тут же сменила тему:

– А где твои мама и папа?

– Они заболели.

На миг я погрузилась в воспоминание, уже столь смутное, что от него остались лишь едва уловимые проблески: запах свежего хлеба, домик на холме, сильные руки, подбрасывающие меня вверх. Печаль обвилась вокруг моих лодыжек холодным вихрем, покружилась и снова растаяла.

– А затем и мой дядя. Так что мы с тетей остались вдвоем... но потом она не смогла больше обо мне заботиться.

Сильви кивнула:

– Как мы с Конни. Тоже вдвоем остались.

– Вроде того.

– Он вообще-то неплохой брат. Просто слишком меня опекает. И если уж он что решил, то даже сами Мойры его не переупрямят. По крайней мере, так говорит миссис Макдугал. Он никогда никуда меня не пускает и ничего не разрешает! Раньше нам даже приходили приглашения от других семей. Ну, знаешь, на балы, приемы и все такое. Даже из таких далеких мест, как Стерлинг или Эдинбург! Но он от всего отказывался, и в конце концов приглашения вообще перестали приходить.

Я сжала губы, чувствуя, как в висках нарастает давление. Выходит, она изгой не только среди деревенских, но и среди своего круга у нее нет ровесников, с кем можно было бы сблизиться и чему-то научиться. Бедняжка оказалась в полной изоляции.

– Звучит грустно, – наконец произнесла я.

– Ага, – вздохнула она. – Поэтому я так обрадовалась, когда ты появилась. У нас почти никогда не бывает гостей. Кроме призрака, конечно.

Я взглянула на нее.

– М-м... Призрака?

– Ты наверняка заметишь ее ночью, если будешь внимательно смотреть. Вся такая белая и светящаяся, как... ну, как призрак. Конрад думает, что у меня крыша поехала, но я видела ее не раз и знаю, что не ошиблась.

В памяти снова появился тот бледный силуэт из прошлой ночи. И снова я убедила себя, что это были всего лишь клочья тумана.

– А ты с этим призраком разговариваешь?

– Нет, не думаю, что она умеет говорить, – ответила Сильви. – Она просто какое-то время смотрит на меня, а потом исчезает. Мне кажется, это может быть призрак моей мамы... или мамы Конрада.

– Возможно, так оно и есть, – сказала я, ободряюще сжав ее плечо. – В любом случае буду внимательнее смотреть по сторонам.

Когда мы уже приблизились к Рейвенсгейту, нам навстречу выбежал Капитан. Он радостно залаял и увлек Сильви в игру, начав носиться с ней кругами по подъездной аллее.

Я же осталась стоять в нерешительности. Мне отчаянно хотелось высказать мистеру Конраду Норту, лэрду Рейвенсгейта, все, что я о нем думаю, но я не знала, где его искать. И в этот момент из конюшни раздался чей-то сдавленный крик.

Глава 10

Я тут же метнулась к полуоткрытой двери, одной рукой хватая свой прядильный набор. Изнутри потянуло запахом сена и скотины. Готовясь ко всему что угодно, я осторожно заглянула внутрь. В полумраке конюшни мой взгляд скользил по стогам сена и стойлам с лошадьми, выискивая того, кто кричал.

Еще один стон заставил меня обернуться влево. В открытом стойле у дальней стены Конрад Норт склонился над лежавшей на боку овцой. Килт у него был задран выше колен, закатанные до локтей рукава рубахи обнажали мускулистые предплечья. А одна рука оказалась по локоть засунута овце под хвост.

На мгновение я остолбенела. И, судя по всему, лэрд пребывал в том же состоянии. Он уставился на меня с выражением полного изумления на смуглом лице.

И тут овца, лежавшая перед ним на соломе, жалобно заблеяла, и до меня наконец дошло: кричало животное, а не человек.

– Тише, Чертополох. Это просто незваный гость.

Мистер Норт вытащил из овцы руку в кожаной перчатке. Подозрительно прищурившись, он не спускал с меня взгляда.

– Мисс Прайор. Вы так скоро вернулись. Деревенские вас, что ли, выпроводили? Или вы сбросили с лошади кого-то из местных? А может, попались на том, что рылись в чужих вещах?

– Я встретила Сильви на дороге, – сказала я, не в силах оторвать взгляд от этой мрачной картины. – Над ней издевались местные ребятишки.

Он плотно сжал губы и резко втянул носом воздух. В полумраке конюшни его глаза казались не янтарными, а черными, как отполированный обсидиан. Он снова перевел взгляд на овцу, которая в муках дергала ногами, и немудрено: мистер Норт, судя по всему, рылся у нее внутри, словно искал рассыпавшиеся монеты.

– Отпрыски Коттерсов и Маклюров, – прорычал он. – Мелкие бесы. Но Сильви должна знать, что не стоит обращать внимания на слова задир.

Я посмотрела на девочку, которая каталась прямо по земле, пока Капитан старательно вылизывал ей лицо. Ее звонкий смех разносился на всю округу.

– Вы в этом уверены? Ее слезы свидетельствовали об обратном.

Свободная рука мистера Норта сжалась в кулак.

– Ей вообще не следовало ходить в деревню. Приоткройте вторую створку, будьте добры. Мне нужно больше света.

Я распахнула вторую дверь конюшни, впустив внутрь широкий луч солнца. Он осветил жалкое создание под рукой мистера Норта. Лэрд снова начал прощупывать что-то внутри, отчего бедное животное задергалось. Второй рукой он пытался удержать овцу, но явно не справлялся.

– Что вы делаете с этим бедным животным? – требовательно спросила я.

Его ответ прозвучал сдавленно – в нем смешались напряжение и раздражение:

– А что, по-вашему? Не пытаю же я ее и не приношу в жертву своим темным богам, как можно подумать по вашему тону.

– Мистер Норт! – возмутилась я.

Он лишь закатил глаза.

– У овцы начались роды, а ягненок идет ногами вперед. Подойдите ближе, мне нужны ваши руки.

– Мои... – Я посмотрела на свои ладони, потом на него. – Мистер Норт, я не обучена...

– Плевать я хотел на ваше обучение, мисс Прайор, – раздраженно бросил он. – Мне нужны две свободные руки, а мистер Макдугал надолго застрял на южных пастбищах. Так что придется обойтись вашими, если только вы не боитесь запачкать свои аккуратные ноготки. Поверьте, я бы тоже предпочел в помощницы кого-то другого.

Я в нерешительности сделала шаг вперед.

– У нее совсем нет подруг-ровесниц?

Мистер Норт, кажется, поперхнулся.

– Что, у Чертополох?

– У Сильви. Неужели она все время сидит здесь, только с экономкой и... – Я запнулась, едва не назвав его упрямым ослом.

На меня бросили такой грозный взгляд, что я поняла: он отлично догадался, что я хотела сказать.

– Не думаю, что наша семья нуждается в постороннем вмешательстве. А теперь закатайте рукава – если, конечно, вся эта вышивка вам позволит – и встаньте на колени у головы Чертополох. Она не укусит.

Сделав паузу, он с легкой усмешкой добавил:

– Нет, вру. Вполне может и цапнуть.

Вот уж действительно «не нуждается в постороннем вмешательстве». Я дотронулась до своего рукава и поморщилась.

– Разве у вас нет... ну, людей для такого рода вещей? Вы же лэрд, в конце концов.

Он издал раздраженный рык.

– Кажется, я уже объяснял, что мистер Макдугал занят. И был бы я никудышным лэрдом, если бы не мог позаботиться о своем скоте, когда это необходимо. Итак, вы поможете мне или будете стоять в стороне и смотреть, как бедная Чертополох изобьется до полусмерти, пока я пытаюсь принять ее ягненка?

Собравшись с духом, я закатала рукава и опустилась на колени рядом с овцой. Та жалобно блеяла. Мое сердце сжималось от жалости, но из-за абсолютной неопытности в таких делах и врожденной боязни животных я почувствовала дурноту.

– Просто успокаивайте ее, – сказал мистер Норт, заметив, как побледнело мое лицо. – И, ради Мойр, постарайтесь не упасть в обморок. Это же всего лишь роды. Хотя, признаться, Чертополох, старушка моя, малыш у тебя такой же большой и упрямый, как его мамаша. Ах! Я вижу крохотное копытце, молодец, умница! Держите ее, мисс Прайор.

Стиснув зубы, я вцепилась в шерстистую шею овцы, в то время как лэрд возился у Чертополох с противоположного конца.

– Пожалуйста, не кусай меня, – прошептала я животному. – Ты, эм-м... хорошо справляешься. Наверное.

Даже в школе целительство никогда не было моим любимым предметом, особенно это касалось тем, связанных с таким количеством телесных жидкостей, как роды.

Через несколько минут я не выдержала:

– Я знаю одно заклинание...

– Нет, – хрипло процедил мистер Норт. – Я принял сотни ягнят без всякой помощи, кроме той, что дает сама природа. Не смейте вмешиваться со своими фокусами.

– Моими... – Я стиснула зубы, почувствовав, как горит шея. – Я могла бы избавить это бедное создание от боли! И вы откажете ей в таком облегчении?

– У Чертополох это не первые роды. И она крепкая старушка. А теперь помолчите и подайте вон ту баночку.

Я стиснула губы и, не сводя с него осуждающего взгляда, протянула банку. Чертов шотландец сделал вид, что не замечает моего негодования, и принялся смазывать желеобразной массой родовые пути овцы. От одного вида этого липкого процесса меня чуть не вывернуло наизнанку, и я отвернулась.

– Все в порядке, Чертополох, – пробурчал мистер Норт. – Не обращай внимания на городскую зазнайку. Она нас, невежественных деревенщин, не понимает.

– Вот-вот, невежество! Я об этом и говорю, – ухватилась я за возможность вернуться к разговору, ради которого и пришла. – Девочке в возрасте Сильви нужна хотя бы гувернантка. А как же ее образование?

Он нахмурился.

– Не думаю, что вас это касается.

– А Сильви проверяли на наличие магических способностей?

– Чего?! – фыркнул он, будто подавился воздухом.

– Это, знаете ли, закон, – холодно произнесла я.

Чертополох у моих коленей снова жалобно заблеяла, и я, не отрывая сердитого взгляда от лэрда, стала гладить шерсть между ее ушами. Бедная овца не виновата, что ее хозяин такое чудовище.

– Полагаю, вы все еще подчиняетесь королевским законам? Всех детей обязаны проверять на способности к прядению до достижения ими шести лет.

– Ага, – процедил он и, опустившись на одно колено, ловким движением обмотал веревочкой крохотное копытце, показавшееся из овцы.

Пока он работал, пряди темных, влажных от пота волос падали ему на лицо.

– Один деревенский прядильщик проверял ее несколько лет назад. Ничего не вышло. Хотя, повторюсь, это не ваше дело. Вы, я смотрю, не только рыться в чужих вещах, но и встревать в чужие дела мастерица. Может, у вас есть еще какие-то пороки, которых следует остерегаться?

– У меня их десять, – отрезала я.

Он заморгал.

– Прошу прощения?

– В третьем классе учительница перечислила нам все наши пороки, – нетерпеливо объяснила я, – чтобы мы молили Мойр обратить их в добродетели. Большинству девочек досталось четыре или пять. А мне – десять. Но сейчас не об этом, сэр. Что касается Сильви...

– Десять!

Он издал хриплый звук, словно подавив проклятие. Или, быть может, смех. Но мне пришлось отвлечься: Чертополох снова забилась и заблеяла, а мистер Норт осторожно потянул за веревочку, привязанную к крохотному копытцу ягненка, вытянув его еще на пару дюймов. Все это время я крепко держалась за ее шею, пытаясь унять панические рывки.

Когда она снова затихла, мистер Норт откинулся назад и провел рукой по волосам, откидывая их со лба.

– Когда-нибудь, мисс Прайор, вам придется перечислить мне все десять штук, чтобы я мог как-то защититься от ваших порочных наклонностей.

Я возмущенно фыркнула.

– Да, а потом мы можем перечислить ваши. У меня есть пара мыслей, с чего можно начать.

– Скажите, дерзость, случайно, не входила в ваш список?

– На самом деле, сэр, она была под номером четыре.

На мгновение в его темных глазах словно вспыхнула искорка смеха. Но она погасла так быстро, что я не успела понять, не привиделось ли мне. Чувствуя, как вздрагивает Чертополох, я наклонилась к ней и принялась нашептывать на ухо успокаивающий вздор, подавляя тошноту, подступающую к горлу при виде тягучей мокрой субстанции, выделяющейся при каждом ее движении. Слава богиням, что я попала в школу ордена Мойр, а не Эдгиты. Послушниц ордена Святой Эдгиты Игольной почти всегда обучали целительству и акушерству. Не думаю, что я преуспела бы на таком поприще.

– Это потому, что она девочка? – спросила я, когда овца снова успокоилась.

Мистер Норт с досадой выдохнул:

– О чем это мы?

– О вашей сестре. О причине, по которой вы лишаете ее нормального образования. Это потому, что она девочка?

Взгляд лэрда вспыхнул. Он резко расправил плечи и наконец-то оторвал глаза от овцы, чтобы устремить их на меня.

– За кого вы меня принимаете? За средневекового тирана? Мне все равно, девочка она или мальчик, она умнее любого из тех оборванцев из Блэксвайра!

– И все же вы запрещаете ей ходить в школу!

– Дома ей лучше.

– Тогда хотя бы пригласите хорошую гувернантку.

– Ох!

Он снова сосредоточился на Чертополох, вытягивая ягненка еще на чуть-чуть и бормоча проклятия себе под нос.

– Избавьте меня от ваших благочестивых нравоучений, мисс Прайор. Вы нервируете мою овцу.

Черные глаза Чертополох закатились при новой потуге. Очевидно, ее внимание было приковано к куда более насущным вопросам, чем наш разговор.

– Я знаю, что значит быть лишенной должного образования, мистер Норт. Если вы заботитесь о будущем вашей сестры...

– Ты могла бы стать моей гувернанткой! – воскликнула Сильви.

Лэрд и я разом обернулись и увидели девочку, вцепившуюся в дверной косяк. Ее щеки пылали румянцем, а глаза сияли.

– Сильви... – вздохнул мистер Норт.

– Я знаю, что она здесь ненадолго, – не унималась Сильви, – но я быстро учусь! Я буду каждый день заниматься французским и даже дополнительно спрягать глаголы! А еще мисс Прайор, наверное, поможет мне с той ужасной штукой из арифметики, которую ты так и не смог нормально объяснить, Конни...

– Умножение, – сквозь зубы процедил он. – Это называется умножение. И как я уже говорил, если ты представишь в голове кучу маленьких коробочек и разложишь в них поровну яблок...

– Я пробовала! – вскрикнула она. – Но яблоки все время вываливаются и катаются у меня в черепе!

Она склонила голову набок, разглядывая Чертополох.

– Может, нам попробовать овечий метод? Мистер Макдугал говорит, что они множатся не хуже кроликов. А как это делают овцы и кролики? Наверное, у людей не сильно по-другому?

Я едва сдержала смех.

– М-да, мистер Норт. Как же размножаются овцы и кролики?

Мистер Норт издал долгий грудной вздох и снова потянул за веревку. Чертополох напряглась, и все разговоры смолкли: я успокаивала овцу и пыталась удержать ее голову, а мистер Норт работал над высвобождением застрявшего ягненка. Сильви вертелась рядом, скучая от нетерпения – должно быть, уже не раз наблюдала за этим чудом жизни.

Через мгновение Чертополох снова обмякла, устало фыркнув, и я погладила ее по шерсти. Несмотря на все усилия бедной овцы, ягненок так и не появился. Я взглянула на свой прядильный набор, мысленно перебирая с полдюжины заклинаний, которые могли бы облегчить страдания животного, будь ее упрямый хозяин хоть немного менее уперт в своем предубеждении против магии. Ну право же!

– Ладно, – хрипло произнес мистер Норт. – Может, не все мои методы преподавания столь уж успешны.

Сильви взвизгнула от восторга и закружилась на месте.

– Это значит «да», Конни? Мисс Прайор может остаться у нас? Она будет моей гувернанткой? Ну пожалуйста, Конни...

– Тихо! – оборвал он ее. – Он вот-вот появится!

Овца снова напряглась, а потом начала дергаться.

– Держите ее! – скомандовал мистер Норт. – Мисс Прайор, сосредоточьтесь!

Сердце бешено заколотилось. Я обхватила овцу и придавила ее всем телом, а мистер Норт начал вытягивать ягненка. Сильви замерла, прижав руки к груди и не отрывая от действа широко распахнутых глаз.

– Давай же, Чертополох, – бормотал лэрд. – Давай, девочка... вот!

Наконец ягненок выскользнул из матери с мокрым, тошнотворным хлюпаньем и замер на земле неподвижным комочком. Я с выдохом отпустила овцу и, затаив дыхание, смотрела, как мистер Норт счищает липкую слизь с носа и рта ягненка. Потом он подтащил безжизненное тельце к морде Чертополох – новорожденный все еще лежал неподвижно. И не дышал.

– Он...

Я потянулась за прядильным набором. Черт с ним, с запретом, – если я смогу спасти жизнь ягненка с помощью капельки магии, я это сделаю.

– Не троньте, – скомандовал лэрд.

– Но...

– Я же сказал – не троньте.

Я прикусила язык, пальцы непроизвольно задергались.

Спустя мгновение ягненок сделал судорожный, хриплый вдох, и Чертополох нежно ткнулась мордой в его маленькую головку.

– Ах! – воскликнула Сильви. – Конни, у тебя получилось!

– Ага, с небольшой помощью. – Стягивая перчатку, мистер Норт бросил на меня быстрый взгляд. – Пойдемте, мисс Прайор. Пусть мать и дитя познакомятся. Наша работа закончена.

Сильви радостно всплеснула руками:

– Я назову ее...

– Его, – поправил брат.

– Я назову его... Аполлон!

– Отличное имя, – сказал мистер Норт.

– Я... Я только что приняла ягненка, – прошептала я.

– Что ж. – Он приподнял бровь. – Вы помогли. В какой-то мере. Хотя бы в обморок не грохнулись, а то я в какой-то момент уже засомневался...

Он швырнул в мою сторону грязную тряпку.

– А теперь приведите себя в порядок. Вы вся перепачкались.

Я посмотрела вниз: юбка испачкана, руки тоже. А он только тихонько посмеивался себе под нос.

Ну и наглец, честное слово!

Мистер Норт закрыл дверцу стойла, и мы оба, опершись на нее, наблюдали, как овца с ягненком знакомятся друг с другом. Чертополох старательно вылизывала своего малыша, и вскоре маленький Аполлон уже неуверенно перебирал тонкими ножками, тычась мордочкой в поисках вымени.

– Я не лишаю ее образования, – наконец произнес мистер Норт. – Я учил ее, как умел.

В опьяняющем умиротворении, наступившем после рождения ягненка, мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, о чем мы говорили. Я подняла глаза на мистера Норта и увидела, что он тоже смотрит на ягненка. Между его бровей залегла тонкая тревожная морщинка, отчего он показался старше и более уставшим, чем вначале. Влажные от пота волосы прилипли к затылку и вискам, но надо лбом – там, где он провел по ним предплечьем, – торчали дыбом. Меня охватило внезапное, совершенно нелепое желание пригладить их назад. Я подавила эту безумную мысль, сжав пальцы, и снова перевела взгляд на ягненка.

Я думала о закоренелых предрассудках мистера Норта, о его непробиваемом недоверии к моей магии. Ко мне. Он даже не позволил мне использовать нити, чтобы успокоить страдающее животное. Моя гордость восставала при мысли принять еще хоть каплю гостеприимства от такого неприятного человека.

Но потом я подумала о Сильви, окруженной теми ужасными детьми.

Вспомнила себя, лишенную в детстве и магии, и образования, отчаянно жаждущую сбежать от того единственного человека, который должен был меня защищать и оберегать.

– Я готова обучать Сильви, – медленно проговорила я, – в обмен на кров и стол на то время, что я пробуду в Блэксвайре.

Сильви издала победный клич, быстро обняла брата, а затем, подпрыгивая, выскочила за дверь.

– Вот и договорились! Бегу сообщать миссис Макдугал!

Сильви исчезла в мгновение ока. Когда я повернулась обратно, мистер Норт стоял прямо напротив, уперев руку в дверцу стойла. Он наклонился так близко, что я почувствовала запах сена, прилипшего к грубой шерсти его куртки. Его темно-янтарные глаза пристально впились в мои.

– Вы можете остаться, – тихо произнес он. – Возможно, гувернантка и впрямь пойдет Сильви на пользу. Да и вы ведь здесь ненадолго, только пока не прибудет ваш наниматель. Но запомните: я беру вас как учительницу, а не как прядильщицу. Если у меня возникнет хоть малейшее подозрение, что вы творили свое ремесло в моем доме или обмолвились перед сестрой хоть словом о магии, я вышвырну вашу хорошенькую задницу за порог.

Мои щеки залились румянцем. Я с трудом сдерживала негодование.

– Следите за языком, милорд.

Будь он моим учеником, я бы оттаскала его за ухо.

– Как я уже говорил, – начал он, делая шаг назад, и воздух вокруг будто похолодел, – я не дворянин. Просто сельский землевладелец и опекун, который относится к своим обязанностям со всей серьезностью. Моей единственной заботой всегда было – и останется – благополучие этой девочки.

– Уверяю вас, – ответила я ледяным тоном, – ее благополучие, как и благополучие любого ребенка, для меня тоже превыше всего.

– Значит, мои условия вас устраивают?

Он протянул руку. Ту самую, которую еще недавно погружал во внутренности овцы. Конечно, тогда она была в перчатке, но все же.

Мгновение помедлив, я протянула свою. Его рукопожатие было теплым и крепким. Моя ладонь совершенно исчезла в его руке, шершавой от мозолей, как у простого работника. Он не отпускал мою руку несколько долгих ударов сердца, внимательно вглядываясь в мое лицо, словно искал в нем следы обмана. Безотчетно мне вспомнились холодные, вневозрастные руки Лахлана и та сделка, что я заключила с ним много лет назад.

Но теперь все было иначе. Я больше не перепуганная девочка, а женщина с твердой волей и магией, готовой вырваться из кончиков пальцев. Я смогу выносить общество этого невыносимого лэрда столько, сколько потребуется, чтобы найти путь в Эльфхейм. Затем я вручу Лахлану его ветвь и попрощаюсь с Конрадом Нортом навсегда.

И тогда наконец я смогу вернуться домой, в свой класс, где мне и место.

Миссис Макдугал, поджав губы в знак неодобрения, помогла мне снова разместиться в той же самой гостевой комнате, где я провела прошлую ночь. Я буквально чувствовала, как ее подозрения исходят от нее ледяным ветром, и изо всех сил старалась быть приветливой и услужливой. Но это ни капли не смягчило ее отношения ко мне.

Я смогла свободно вздохнуть, только когда она вышла, закрыв за собой дверь. Оставшись одна в комнате, пальцами касаясь спрятанного в кармане письма, я заперла дверь на ключ, а затем достала из шкафа один из своих саквояжей. До отчета перед Лахланом оставалось еще двое суток, но после того, что я обнаружила в хижине, ждать дольше я не могла. Мне нужно было узнать, что случилось с Фионой, и я знала – у Лахлана есть ответы. Я сказала миссис Макдугал, что мне нужно отдохнуть после утренней прогулки до деревни и обратно, и она, кажется, даже обрадовалась возможности оставить меня в комнате до вечера.

Я открыла саквояж и, затаив дыхание, извлекла оттуда большой гобелен, который Лахлан приобрел у ордена Телариев. Тяжелый, как ковер, сверток с шелестом развернулся и глухо шлепнулся на половицы.

Гобелен был великолепен – пожалуй, это самая драгоценная вещь, которую мне доводилось держать в руках. Он входил в парный набор, и его близнец остался в замке у Лахлана.

Я пододвинула стул к окну, встала на него и накинула гобелен на карниз для штор, а затем, отступив на шаг, принялась его разглядывать. Вытканный из ярко-алых, лазурных, охристых и бежевых нитей с вкраплениями желтого золота, замысловатый узор закручивался звездчатой спиралью, напоминавшей тот рисунок, с помощью которого я когда-то призвала Лахлана в дядин кабинет.

Работа была выполнена с величайшим мастерством – на ее создание, должно быть, ушли годы. А это означало, что свой план Лахлан вынашивал уже очень давно.

Я приподняла нижний край гобелена, чтобы взглянуть на изнанку. Там нити были грубоваты и собраны в пучки; даже по обратной стороне можно было судить о невероятной сложности работы. Кончики нитей растрепались и переплелись, словно косматая шкура тех хайлендских коров, что мы с Сильви видели по дороге. Проведя ладонью по поверхности, я ощутила под пальцами прочное переплетение, а в нем – гул мощнейшей магии. Гобелен буквально кипел энергией. Я еще какое-то время не могла оторвать взгляда, завороженная этой работой, пока не вспомнила, что нужно управиться до того, как миссис Макдугал позовет меня к ужину.

Протянув руку, я положила ее на гобелен и сделала долгий, медленный выдох. Внутри все сжалось от страха и нерешительности, но кожа буквально звенела от нетерпеливого любопытства.

Создание гобеленов-порталов – одно из высших искусств в прядении; такие вещи невероятно дороги и оттого крайне редко используются. В моем кругу не было никого, кто испытал бы подобное на себе. Да и сила этой вещи была не вечной: как и всегда в нашем ремесле, нити имели свой предел. Лахлан говорил, что гобелен выдержит от силы полдюжины переходов, прежде чем обратится в пепел. Глядя на искусность прядения, я с легкой грустью подумала о том, что столь прекрасной вещи уготована роль расходного материала.

Чтобы воспользоваться гобеленом, мне не нужно было вкладывать в него силу – я бы и не смогла, даже если бы мой дар не сковывал старый клятвенный узел. Нет, над этим полотном, должно быть, трудились сразу несколько мастеров-прядильщиков, день за днем направляя в него энергию. Теперь оно было полностью заряжено и тихо гудело. Закрыв глаза, я различила этот приглушенный звук, напоминающий жужжание пчелиного роя.

«Великая магия», – сказал вчера Лахлан. Вчера... Казалось, с той минуты прошел целый месяц.

В последний момент я метнулась к комоду, порылась в вещах и выбрала тяжелый железный гасильник для свечей. Я привязала его под верхней юбкой, спрятав в складках платья. Когда я возвращалась к гобелену, он отбивал ритм по бедру на каждом шагу, так что теперь я чувствовала себя хоть немного защищенной.

Плотно сплетенные нити расступались в моих руках так неохотно, словно сама реальность сопротивлялась этому вторжению в ее законы, настаивая, что подобная магия не должна быть возможна. Но я все же пробивалась вперед, раздвигая их, точно густые лианы, и с трудом проскальзывая между ними. Наконец я оказалась по ту сторону – в месте, которое показалось мне совсем иным миром, иной реальностью. И то, что я увидела, на мгновение лишило меня дара речи.

Глава 11

Лахлан описывал это место как обратную сторону мира, вывернутую наизнанку реальность. Место, где ткань бытия предстает в своем первозданном, необработанном виде.

Справа, слева, повсюду вокруг – везде я видела лишь нити. Тысячи, миллионы нитей, сплетающихся в бесчисленных направлениях и пульсирующих, будто живые. Это напомнило мне изнанку самого гобелена, и я почувствовала себя ползущим по нему муравьем. Мои ноги ступали по сплетенной поверхности, которая слегка поддавалась, будто я шла по влажной земле. Нити вокруг струились подобно рекам, уходя в бесконечность, и между ними не было такого просвета, который не был бы заполнен еще множеством других нитей. В них виделись и все цвета спектра, и те цвета, которых я отроду не видела. Некоторые нити светились изнутри, словно были наполнены магией.

Лахлан не готовил меня к такому.

Там, где нити терлись о мою кожу, они не напоминали ни шерсть, ни шелк. Это было похоже на то, как, мне кажется, жалит медуза: резко, пронзительно, с искрящейся болью. Вздрогнув, я отстранилась и вспомнила недвусмысленное предупреждение Лахлана не хвататься за них.

«Эта сила не дана ни смертному, ни бессмертному,– говорил он мне.– Были те, кто пытался завладеть ею. Ценой всегда была смерть».

В уши нахлынул гул бесчисленных нитей – рокот стремительной, могучей реки, в котором мне чудился и отзвук тысячи голосов, сливающихся воедино на оживленной лондонской улице. Этот шум мог поглотить меня с головой, стоило лишь ослабить бдительность; я уже чувствовала, как множество нитяных потоков тянет меня, угрожая унести прочь.

Лахлан велел мне изо всех сил держаться за путеводную нить, иначе я навеки затеряюсь в изнанке реальности, и не открывать глаз, пока не дойду до конца. Но, сколь бы пугающим ни было это место, не смотреть на него я не могла. Меня обуревало то же неодолимое желание, что заставляет вглядываться в самое сердце грозы, даже когда молнии раскалывают небо. Я не смела отпустить путеводную нить, но могла водить взглядом по бесконечной ткани мироздания, по ее непостижимой вязи, простиравшейся во все стороны. И, преодолевая себя, делала вперед шаг за шагом.

Мой разум словно сжимался, готовый треснуть под грузом невозможности этого места и этой магии. В глазах вспыхивали искры, и я зашагала быстрее, уставившись на нить в руках, которая вела меня сквозь этот хаос.

Всего восемь шагов спустя я почувствовала, как прорываюсь сквозь второй гобелен. Он возник прямо передо мной, материализовавшись из бесконечного, вечно движущегося полотна. Лахлан объяснял, что у каждого портала есть якорь – зеркальная копия, формирующая точку выхода. Словно две двери, разнесенные в разные концы света. Задыхаясь, с пульсирующей болью в висках и диким головокружением, я вскрикнула, бросилась сквозь второе полотнище и рухнула на сырую землю в развалинах замка, прямо в гущу собравшихся фейри.

Отдышавшись, я обернулась. Прямо за мной висел близнец того гобелена, что остался в моей комнате, – целый и невредимый, будто я только что не пролезала сквозь него. Он был натянут на деревянную раму, как шкура у дубильщика, а из самого его центра свисала все та же путеводная нить. Вокруг поднимались каменные стены руин замка; сырой воздух пустошей пробирал до костей.

Я сделала шаг назад, все еще не оправившись от перехода, и начала искать Лахлана. Фейри, мимо которых я проходила, бросали на меня взгляды и перешептывались на своем шелестящем языке. Не обращая на них внимания, я поплотнее закуталась в шаль и, сжимая в пальцах письмо Фионы, пошла вперед сквозь руины. В щелях и проломах старых стен свистел ветер.

Если Лахлан и удивился, увидев меня на два дня раньше срока, то не показал этого. Он стоял перед руинами, выглядя более диким и более похожим на фейри, чем когда-либо прежде. Серебряная брошь стягивала кружево у его горла. Волосы были распущены, и светлые пряди, тонкие, как шелковые нити, рассыпались по плечам. Несмотря на холод, он был без плаща, лишь в старинном камзоле королевского синего цвета, расшитом серебряными нитями, в облегающих бриджах и высоких черных сапогах. Он походил на щеголеватого лорда из ушедшего века, и на любом другом этот наряд выглядел бы нелепо. Но на его фоне именно я казалась случайной гостьей из другой эпохи, слишком уж просто и неуместно одетой.

Лахлан раскинул руки.

– Роуз Прайор, ты что, соскучилась?..

– Что с ней случилось? – перебила я, резко останавливаясь и сжимая кулаки.

Я все еще дрожала от странного перехода; когда я закрывала глаза, перед ними вставал тот огромный пульсирующий лес из нитей, шепчущих и извивающихся, словно змеи.

Лахлан нахмурился.

– С кем?

– С той женщиной,– проговорила я, сунув ему под нос письмо.– Со старой прядильщицей. Фионой.

Он медленно моргнул, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Та старушка? Да она, наверное, уже истлела.

– Что с ней стало? Что ты сделал?

Он прижал руку к сердцу и сделал вид, что оскорбился до глубины души.

– Я? Я? Сорок лет назад Фиона была такой же, как ты. Такой же маленькой и умной смертной. Но она не справилась со своей задачей, и я ничем не мог ей помочь.

– Какую сделку вы заключили?

Лахлан пожал плечами, прищурившись, словно с трудом припоминал.

– Один смертный, который был ей дорог, тяжело заболел. Я его исцелил. Она знала условия и согласилась на них, точно так же, как и ты.

– Что она оставила в залог?

Он вздохнул.

– Прошло так много времени...

– Скажи!

– Ее время, – наконец ответил он. – Точнее, ее ощущение времени. По крайней мере, я так это истолковал, что, кстати, было великодушно с моей стороны. «Клянусь всем временем, что у меня осталось», – вот ее точные слова. Сама понимаешь, какие иные толкования напрашивались. Но она с самого начала проявила поразительную неосмотрительность. Тот юноша, которого она любила, – тот, кого я для нее исцелил, – увлекся другой всего через месяц после ухода Фионы. Что еще раз доказывает полнейшее отсутствие у нее прозорливости – надо же было привязаться к такому ветреному пустозвону.

Значит, Лахлан, к которому в ужасе и отчаянии взывала юная Фиона, исцелил Филиппа. А затем в уплату долга он отправил ее с тем же самым поручением, с каким отправил теперь меня.

Она не справилась и заплатила за это ужасную цену – сорок лет подряд проживала один и тот же день, все это время веря, что ее ждет возлюбленный. Сколько же тех жалких писем она исписала и так никогда и не отправила, не ведая, что годы уходят впустую?

Я сделала шаг к фейри и теперь могла ясно видеть темно-синие прожилки в его светлых глазах.

– Дай мне какое-нибудь другое поручение. Любое, только не это. С меня хватит.

– Не могу.

– Освободи меня, фейри, или я...

– Что?

Не сводя с меня пристального взгляда, он тоже шагнул вперед. Теперь до меня доносился запах приколотой к его камзолу еловой веточки. Голос фейри был тих, как первый зимний ветерок.

– Что ты сделаешь, Роуз Прайор?

Я вскинула подбородок, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

– Это ты призвала меня, – тихо продолжил он. – Двенадцать лет назад. Ты думаешь, у меня был выбор, кроме как появиться в твоем доме? Предложить тебе сделку? Я сделал то, о чем ты просила. Теперь твоя очередь. Забудь о Фионе. Ты сильнее и умнее ее, и ты преуспеешь там, где она не смогла.

– А если не получится, ты навсегда лишишь меня магии.

– Не я писал правила, – сказал он. – Я только играю по ним. Как и ты. Это был твой выбор. Что ж, раз ты проделала такой путь, можешь заодно и отчитаться.

Я выдохнула, только когда он отвернулся и зашагал прочь. Не двигаясь с места, я проводила его взглядом. При ходьбе волосы фейри колыхались, точно струящаяся вода.

Я представила, как выдергиваю из его головы серебряную прядь и вплетаю ее в разрывающий узел, чтобы вырвать сердце у него в груди. Но что тогда станет со мной? Освободит ли меня его смерть? Или эта связь между нами, эта нить моей клятвы, погубит меня вместе с ним?

От одной только мысли об этом меня пробрала ледяная дрожь. Во мне не было той решимости, что требуется для убийства и темной магии – той, к которой в отчаянии прибегла Фиона, высасывая жизнь из птиц для своих заклинаний. И, возможно, Лахлан прав: все это дело моих собственных рук, расплата за принятые мною решения.

Фейри заполонили весь замок. Одни бездельничали, другие ели или небрежно перебирали струны музыкальных инструментов. Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать: их стало больше, чем прежде. Помнится, когда мы только выехали из Лондона, я насчитала около сорока; сейчас же их было под шестьдесят. Мойры, откуда они все взялись? Пока я там стояла, прибыла еще одна фейри, и сородичи встретили ее приветственными возгласами и вином. У них был свой особый способ приветствия: они соединяли друг с другом ладони, а затем и лбы и тихо, в унисон произносили фразу на своем шелестящем наречии.

– Пойдем, расскажешь, чем занималась, – сказал Лахлан, взял меня под локоть и увел от этого зрелища.

Под ярким, узорчатым навесом стояли два кресла, а перед ними в круге из камней тлел низкий костер.

– Ну?

Лахлан грациозно уселся, закинув ногу на ногу и нетерпеливо помахав пальцами, унизанными кольцами.

Меня внезапно посетила странная мысль о том, насколько он не похож на Конрада Норта. Они как зима и лето, серебро и золото. Фейри и человек. Лахлан – эфемерное создание, сотканное из света и воздуха, которое может исчезнуть от малейшего шепота. Лэрд Рейвенсгейта, с другой стороны, тверд, как сама земля, и так же неотделим от этих пустошей, как их камни, вереск и грубошерстные овцы.

Я вздрогнула, удивляясь сама себе: с чего это я вообще сравниваю их, будто двух скаковых лошадей, на которых собираюсь сделать ставку? Похоже, даже здесь мистер Норт существует лишь для того, чтобы отвлекать меня от моей цели.

Я рассказала Лахлану о встрече с лэрдом в лесу и о неохотном согласии мистера Норта поселить меня в Рейвенсгейте.

– Этот твой лэрд, – сказал Лахлан. – Он красив?

Я выпрямилась, будто сверху меня дернули за нитку.

– Что?

– Просто, когда ты о нем говоришь, у тебя розовеют щеки... вот тут. – Он наклонился, и его прохладный палец едва не коснулся моей кожи, замерев в воздухе, словно лишь намек на прикосновение. – Как же ты хороша, когда краснеешь... Неужели мне пора ревновать?

Я отпрянула; внутри все перевернулось.

– По какой такой причине, сэр, вам вообще пришло в голову меня ревновать?

– Ты хорошо справилась, устроившись в этом поместье. Его близость к вратам сослужит нам добрую службу. Просто помни, что ты моя маленькая ведьма, Роуз Прайор. Я нашел тебя первым.

Чуть улыбнувшись, он снял с лацкана еловую веточку и вложил мне за ухо.

– Я принадлежу сама себе, сэр, – горячо возразила я. – И я не щенок, которого водят на поводке.

Лахлан горько усмехнулся.

– Представь, что чувствовал я двенадцать лет назад, когда меня против воли призвала восьмилетняя девочка... И вот, ты снова краснеешь.

Он насмешливо приподнял бровь и улыбнулся.

Я опустила взгляд, сдерживая порыв прикрыть щеки ладонями.

– Мистер Мердок...

– Умоляю, – он скривился, – зови меня Лахлан.

– Хорошо, Лахлан. А что, если бы ты никогда не просил меня об этой услуге? Что, если бы мне исполнился двадцать один год, но я бы так и не увидела тебя снова?

Его взгляд уплыл вдаль, улыбка растаяла. Черты лица застыли, холодные и бесстрастные, будто выточенные из алебастра.

– Тогда ты все равно лишилась бы своей магии. Так что вместо того, чтобы выставлять меня каким-то похитителем, прояви немного благодарности, что именно тебя я выбрал для этой миссии.

– Но почему ты выбрал именно меня? Нищую учительницу с ненадежной магией?

Он смотрел не на меня, а на горизонт позади, и в его облике, как это с ним бывало, проступило что-то древнее и недоступное пониманию.

– Ты обладаешь качествами куда более ценными, чем магия.

– И что же это, скажи на милость? Какие таланты, добродетели или хитрости делают меня столь полезной для тебя?

Я и сама не знала, зачем мне это выяснять. Возможно, история с Фионой выбила меня из колеи сильнее, чем я думала.

Он замер, выглядя немного растерянным. Губы приоткрылись, но с них не слетело ни звука.

– Что во мне такого, фейри Лахлан?

Он снова поднял руку – на этот раз чтобы провести одним пальцем по тыльной стороне моего запястья. Хотя от его прикосновения по моей руке пробежал холодок, я не дрогнула. Я не могла понять блеска в его глазах: то ли это было презрение, то ли нежность. Я смотрела в ответ, гадая, чего он хочет. Кто он на самом деле, за всей этой нелепой одеждой и зеркально-серыми глазами? Что он на самом деле обо мне думает? Я для него всего лишь инструмент или нечто большее? И если большее... то что?

Так и не дав мне ответа, он опустил руку и с легким вздохом поднялся на ноги. Я едва не потянулась, чтобы его удержать, но тут же отдернула ладонь, озадаченная собственной реакцией. Как он умудрялся так притягивать меня к себе, растревожив что-то глубоко внутри, а потом оставлять в полной растерянности?

– Я рассчитываю на тебя, мисс Прайор. Мы все на тебя рассчитываем. Когда я отправлял на задание Фиону, дела обстояли не столь плачевно. Но теперь положение становится отчаянным, и ты – наша единственная надежда. Вот почему я выбрал тебя. Потому что ты была умной и бесстрашной девочкой, которая ткала, как древняя ведьма пустошей. Я понял это в ту же минуту, как встретил тебя двенадцать лет назад... ты стала моей самой ценной инвестицией.

Его слова хлынули в меня, будто глоток вина, разливая по щекам тепло и вызывая легкое головокружение, но вместе с тем оставили после себя оттенок беспокойства. Хотя я провела с ним целую неделю, я все еще не могла его разгадать, отличить в его словах правду от лести.

– Но теперь я задаюсь вопросом... – протянул он, бросая на меня взгляд. – Осталась ли ты той самой девочкой?

Я не знала, что на это ответить.

– Почему положение становится отчаянным?

Он протянул руку.

– Пойдем, я покажу тебе.

Он повел меня вглубь руин, где кое-где еще уцелели древние комнаты; каменные своды наполовину обрушились, но устоявшие части держались крепко. В одном из таких помещений на ложе из шелка и еловых ветвей лежала женщина-фейри.

Ее пепельно-серая кожа казалась лишь тонким слоем пыли на костях. В ней не осталось ни капли здорового цвета – лишь оттенки серого и тени на запавших щеках и глазницах. Одного взгляда хватило, чтобы понять: она умирает. Несколько других фейри сидели вокруг, низкими голосами напевая странную, монотонную песню, плетя чары между руками и вышивая заклинания на ее зеленом шелковом платье. Но я чувствовала: их магия не остановит того, что должно случиться.

– Вот что происходит из-за того, что мы так надолго задержались в вашем отравленном железом мире, – сказал Лахлан. – Мы называем это железной данью.

Он опустился на колени рядом с фейри, взяв ее руку, поцеловал пальцы.

– Моя Лореллан, – вздохнул он. – Я не успел тебя спасти, и это бремя я буду нести до конца своих дней.

Фейри, казалось, больше не осознавала ничего вокруг и не замечала его присутствия. Мне стало неловко при мысли о железе, спрятанном у меня под юбкой, и я отступила на шаг назад, дожидаясь, пока он закончит прощание.

Мы тихо вышли. Лахлан был подавлен; на его лице лежала усталость, глаза потускнели. Пока мы шли через развалины, холодный ветер обвевал нас и трепал его волосы.

– Теперь ты понимаешь? – спросил он.

– Думаю, да.

Фейри остановился под полуразрушенной аркой и пристально взглянул на меня; из-за уклона земли он казался выше и словно нависал надо мной. Когда ветер высвободил из моей косы прядь волос, Лахлан заправил ее мне за ухо. Я замерла, не в силах оторвать от него взгляд. В уголке его левого глаза заблестела и покатилась по щеке одна-единственная серебряная слеза.

Будто наполовину пребывая во сне, я стерла ее большим пальцем. Он взял меня за запястье и прижал костяшку моего указательного пальца к уголку своих губ.

– Я знаю, ты считаешь меня чудовищем.

– Нет.

Раньше считала, но теперь...

– Я делал чудовищные вещи.

На мгновение я закрыла глаза и увидела свою тетю, бессмысленно скребущую стены той обитой войлоком комнаты, где я видела ее в последний раз.

Но это я призвала его. Это я попросила освободить меня.

– Я тоже, – прошептала я.

– Значит, я в тебе не ошибся? – пробормотал он. – Доверился правильной прядильщице?

– Да, – выдохнула я, тут же удивившись этому ответу, вырвавшемуся из какого-то потаенного источника уверенности, о котором я и не подозревала.

Лахлан отпустил мои пальцы. Когда он наклонил голову, на его губах застыла грустная усмешка. Я отдернула руку, чувствуя, как дрожу, и сама не понимая, откуда вдруг взялся трепет в животе.

– Хм.

Он окинул меня оценивающим взглядом, от которого я снова покраснела.

– Должен признать, когда я увидел тебя в той жалкой комнате в пансионе, у меня возникли сомнения.

Меня охватило отчаяние, вызванное странной, ослепляющей жаждой доказать что-то этому фейри. Так же, как и когда-то, мне нужно было заслужить одобрение матушки Бригитт. Моя магия слабела, но еще не угасла. Мой мыслящий узорами разум все еще мог стать оружием. За плечами были двенадцать лет тяжелой учебы и преподавания. Я не безнадежна.

– Я достану эту ветвь, – сказала я. – Вы все вернетесь домой и не разделите участь Лореллан.

Я старалась не позволять себе его жалеть – ни его, ни остальных ему подобных. Я помнила, кто он такой, чего он от меня хочет и что со мной станет, если я не выполню его поручение.

И все же... теперь я, кажется, стала понимать его чуть лучше. Он тоже отчаялся и готов пойти на все, чтобы спасти свой народ.

Все эти двенадцать лет я видела в нем лишь зловещую угрозу, притаившуюся в тенях моего детства, – чудовище, вызванное мною из тьмы и выпущенное на волю. Но на самом деле он не чудовище. Возможно, в нем куда больше человеческого, чем я готова была признать. Он способен бояться, терять и отчаиваться.

Может, мы с ним похожи куда больше, чем можно было подумать.

– Я сделаю это, Лахлан, – повторила я с большей уверенностью.

В ответ он лишь кивнул, будто подтверждая что-то самому себе, и медленно направился к гобелену. Стоя ко мне спиной, он застыл в напряженной позе, полностью поглощенный гипнотическим узором.

– Найди путь в Эльфхейм, Роуз, – тихо проговорил он после долгой, напряженной паузы. – Ты обязана это сделать. Ради нас обоих.

Глава 12

На следующее утро за завтраком Сильви Норт, сияя, поглядывала на меня поверх тарелки с овсянкой. Ее брата, к слову, не было – по всей видимости, он отправился в Блэксвайр на встречу с коттерами^[8], чтобы обсудить весенний сев. Я даже немного удивилась, что он не уселся над нами, как темный ворон, готовый спикировать и клюнуть мои пальцы за одно лишь прикосновение к катушке ниток.

Однако вскоре выяснилось, что мои опасения были не так уж далеки от истины: миссис Макдугал объявила, что весь день будет наводить порядок в библиотеке, где я как раз и собиралась заниматься с Сильви.

Значит, экономка назначена шпионить от лица мистера Норта.

– С чего начнем? – спросила Сильви, устроившись в огромном кресле у камина.

Мистер Макдугал растопил огонь и удалился присмотреть за овцами. Пляшущие оранжевые языки пламени отогнали мрак еще одного дождливого утра. Капли дождя стекали по арочным окнам, оставляя на стекле изящные узоры, словно вышитые полупрозрачными лентами.

Я достала небольшой список, который составила прошлым вечером, чтобы отвлечься от мыслей о Лахлане, Лореллан и других фейри. Осознание всей тяжести их положения полностью изменило мое понимание собственной цели. Выходит, их жизни зависели от того, сумею ли я открыть им путь домой. Я до сих пор чувствовала на большом пальце влажную прохладу слезы Лахлана. До сих пор видела в его глазах тот блеск отчаянной надежды. В тот миг он казался поразительно человечным...

А сейчас напротив меня сидела Сильви Норт, и в ее больших глазах читалось то же немое ожидание. Она тоже на меня рассчитывала.

– Мне нужно понять, как далеко вы продвинулись по каждому предмету, – сказала я, проводя пальцем по списку. – Мы проведем небольшие проверочные работы по истории, естествознанию, литературе, арифметике, географии...

Взгляд Сильви потускнел, а оживленная улыбка сменилась гримасой ужаса. Мой палец замер на одном из пунктов списка, и я задумчиво постучала по нему.

– Начнем с географии, – объявила я. – У твоего брата есть какие-нибудь атласы?

Мы принялись обыскивать полки под бдительным оком миссис Макдугал. Та с таким усердием вытирала каждую отдельную книгу, будто готовила их для самой королевы Виктории.

– Ага! – воскликнула Сильви, вытаскивая с нижней полки огромный том в кожаном переплете. – «Карты Известного Мира». Это то, что нужно?

– Отличная находка, – сказала я, пряча разочарование.

Я надеялась на что-то более... насущное. Может, карту шотландских врат фейри? План поместья, который я стащила отсюда пару ночей назад, не принес особой пользы, и, похоже, сегодня тоже ничего ценного для моих поисков не обнаружится.

Я взяла у Сильви атлас, и, когда мы его открыли, из переплета прямо на ковер вывалилась груда порванной бумаги. Края были рваными и бледными, будто зажившие раны.

Каждая карта внутри оказалась изорвана в клочья.

– О-ох! Ну и беспорядок!

Миссис Макдугал бросилась к нам, размахивая своим гусиным пером для уборки пыли.

– Нет, постойте.

Я подняла руку, останавливая ее.

– Сильви, это же как пазл. Отличный способ проверить твои знания географии.

Подобрав клочок, на котором угадывалась Западная Африка, я протянула его девочке.

– Посмотрим, как далеко ты продвинешься.

Пока Сильви старательно складывала карты, я заметила, что миссис Макдугал наблюдает за ней с печальным выражением лица. Уловив мой вопросительный взгляд, экономка откашлялась.

– Это была одна из любимых книг мистера Норта, когда он был мальцом, – объяснила она. – Ох, он часами мог просиживать над этими картами.

– Так это он их изорвал? – спросила я с негодованием.

На ее губах дрогнула грустная улыбка, но затем женщина слегка встряхнулась и снова принялась за уборку.

– Вы лучше за ученицей своей следите, мисс Прайор, а прошлое пусть останется прошлым.

Тут я заметила, что Сильви перестала складывать карты и вместо этого мастерит из порванных листков крошечные мечи. Застигнутая на месте преступления, она виновато ухмыльнулась и принялась разглаживать бумагу.

К полудню с небольшой моей помощью Сильви удалось собрать бóльшую часть карт. Мы немного обсудили их за обедом на кухне, и я поняла: она знает больше, чем я опасалась, но все же отстает примерно на год от того, что положено в ее возрасте. Составив план, как подтянуть ее по географии, я объявила, что с этим предметом на сегодня покончено. Дождь прекратился, и, хотя мир за окном был сырым и серым, мы решили воспользоваться любой возможностью вырваться на воздух.

– То есть я наконец-то могу выйти на улицу? – радостно воскликнула она, бросаясь к своим ботинкам.

– На улицу, чтобы практиковаться в умножении, – уточнила я. – Сейчас не сезон яблок, но, думаю, мы сможем набрать немного камешков.

– А...

Ее воодушевление поутихло, но она все равно надела ботинки и бодро вышла за дверь.

Я последовала за ней, но на пороге задержалась, обернувшись к миссис Макдугал.

– Вы к нам присоединитесь?

Экономка, устроившаяся в своем кресле у печи, простонала:

– Ох, идите уже! Я старая женщина. Нельзя же ожидать, что я буду целый день шататься по окрестностям! Если мистеру Норту так нужно за вами присматривать, пусть сам, черт побери, этим и занимается!

Улыбнувшись, я закрыла дверь и догнала Сильви, которая уже вовсю шлепала по каждой встречной луже. Поняв, что миссис Макдугал не пойдет за нами по пятам, она одарила меня сияющей улыбкой.

– Теперь ты можешь показать мне магию! – воскликнула она.

Я украдкой взглянула на дом.

– Сильви, ты же знаешь, что я не могу этого делать.

Она вздохнула и пнула камень, отправив его катиться по дороге.

– Знаю.

Я взяла ее за руку и ободряюще сжала.

– Пойдем. Почему бы тебе не показать мне, какой ручей здесь поблизости лучше всего подходит для подсчета камешков?

Улыбка снова озарила ее лицо, и она потащила меня за собой через вереск. Позади дома по пустошам петлял небольшой ручей, питавший несколько мелких прудов, где толпились промокшие овцы. Пока Сильви, подобрав подол юбки выше колен, собирала камни, я, отвернувшись, чтобы она не видела, тихонько сплела над одним из валунов заклинание сушки. Когда вода с его поверхности испарилась, я присела и, осторожно разжав пальцы, стряхнула пепел от сгоревшей нити в колючий кустарник.

– Вот, – сказала запыхавшаяся Сильви, свалив у моих ног целую охапку камней. – Держу пари, с магией было бы проще.

– Было бы, – согласилась я. – Так вот, умножение основывается на...

– Сколько тебе было лет, когда ты поняла, что можешь колдовать?

Не сводя с меня глаз, Сильви перебрасывала с ладони на ладонь маленький камешек.

– Сильви...

– Необязательно показывать мне магию. Просто расскажи о себе.

– Не могу.

– Пожалуйста.

– Я дала слово.

Она уставилась на меня тем самым взглядом, который я хорошо узнала за годы преподавания – и которого боялась. Так смотрит особенно озорная ученица, когда собирается сделать именно то, что ей запретили.

Вдруг Сильви вскочила и рванула прочь.

– Сильви!

Я бросилась за ней, спотыкаясь о собственную юбку. Подобрав подол повыше, я изо всех сил пыталась поспевать за девочкой.

– Сильви, вернись!

Она перебежала через один холм, затем через другой. Ветер тем временем крепчал, а дождь снова полил как из ведра. Я скользила и спотыкалась в грязи, которая, казалось, не доставляла Сильви ни малейших неудобств.

Я нагнала ее лишь у южного склона Всхолмья Торена – крутого каменистого обрыва высотой с крышу особняка Рейвенсгейт. Я звала ее по имени, но ветер срывал слова с моих губ.

Сильви принялась карабкаться по скользким камням.

– Нет!

Я потянулась к ее юбке, но схватила пустоту: она уже подтянулась выше.

– Пожалуйста, спустись!

Сильви смотрела на меня сверху вниз, и во взгляде ее горел упрямый огонь.

– Сколько тебе было лет, – крикнула она, – когда ты поняла, что можешь колдовать?

– Это не цивилизованный способ вести беседу!

– А я не цивилизованная девочка! – парировала она со смехом.

Я в отчаянии оглядела пустынные холмы. Мы были совершенно одни, а Сильви карабкалась все выше.

– Сколько тебе было лет? – снова прокричала она.

Мне было бы проще отвергнуть ее любопытство, если бы я не видела в ней так много от себя самой. Одинокий ребенок, отрезанный от мира, лишенный свободы и образования. Она молила о том, чтобы ее заметили, чтобы с ней считались. Пусть у нее нет магии, как у меня в детстве, но в ней жила та же жажда. Та же затаенная ярость.

– Мне было шесть! – наконец выкрикнула я в ответ.

Она добралась до небольшого уступа, вскарабкалась на него и уселась там, словно кошка на башенных часах. Болтая ногами и не обращая внимания на дождь, она наклонилась и крикнула:

– И твоя тетя отправила тебя в школу магии?

– Нет, это случилось позже.

Подперев подбородок ладонями, девочка уставилась на меня сверху вниз своими большими жадными глазами.

– Какая она была? Твоя школа?

– Можно мы продолжим этот разговор на земле?

– Я спущусь, когда ты расскажешь мне про свою школу!

Упрямая маленькая... Она такая же невыносимая, как ее брат.

Я откинула с лица мокрые волосы и решила сдаться, раз уж это единственный способ заставить эту безумицу спуститься вниз, в безопасность.

– Порой приходилось нелегко. Я уже говорила, одноклассницы бывали жестоки. Но многие были очень добры ко мне.

Я вспомнила свою подругу Орлу, уехавшую преподавать в Дублин, и Лизетт, которая заплетала мне косы и пела французские песни. Она теперь, кажется, в монастыре в Австрии: посвятила себя Мойрам и вышивает утешительные саваны для умирающих.

– Несмотря на все трудности, это было самое счастливое время в моей жизни. А теперь, пожалуйста, слезь.

Умоляя ее, я прижала ладони к камню.

Она милостиво кивнула и развернулась, чтобы начать спуск тем же путем.

Но ботинок соскользнул на рыхлый сланцевый утес, и тот начал крошиться под весом девочки.

– Сильви!

Она вскрикнула, отчаянно хватаясь за скалу. Пальцы цеплялись за мокрый выступ, но ноги уже болтались в пустоте. Еще мгновение, и она сорвется, рухнув вниз с пяти ярдов. Такое падение может стать смертельным.

– Держись! – закричала я, выдергивая из кармана нить. – Не отпускай!

Я боролась с промокшей под дождем нитью. Ветер трепал узел, который я плела между пальцами, будто изо всех сил пытаясь разрушить заклятье еще до того, как я его закончу.

– Мисс Прайор! – взмолилась Сильви, когда ее левая рука сорвалась. Правая медленно, неумолимо соскальзывала.

– Все будет хорошо! Только держись!

Наконец я сплела заклятье и широко раскинула руки, натягивая нити. Но, промокшие насквозь, они не загорались, требуя куда больше силы, чем обычно. Я распахнула свое существо настежь, сжала невидимыми пальцами стебли травы, ветви вереска и кустарника, высасывая из их листьев жизненную энергию.

Острая как нож боль пронзила грудь насквозь, разрывая легкие и кости.

Наверху раздался крик Сильви.

Ее пальцы разжались, и она полетела вниз.

Закричав, я согнулась пополам и протолкнула эту волну энергии через узкое, острое жерло моего сжимающегося сердца. Словно вонзила себе в грудь нож. Но я неумолимо направляла поток, и наконец нити вспыхнули ярким светом.

Сильви резко остановилась в полуметре от земли, прямо над острым каменным выступом, о который могла разбить голову. Она повисла в воздухе, тяжело дыша, с широко распахнутыми глазами, будто не веря, что еще жива.

Я и сама не могла в это поверить.

Голова шла кругом, грудь сдавило болью, но я все же нашла в себе силы протянуть к ней испачканные пеплом руки, ухватить ее за юбку и притянуть к себе. В то же мгновение чары рассеялись, и девочка рухнула ко мне в объятия.

Я прижала ее к себе и наконец дала волю слезам.

– Все в порядке, – прошептала я ей в волосы. – Теперь ты в безопасности.

Я осторожно поставила ее на ноги и осмотрела – к счастью, кроме пары ссадин на коленях и ладонях, она не пострадала.

– Спасибо, Мойры, – выдохнула я.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Ты спасла меня! Магией!

Я умолчала о том, насколько все было близко к катастрофе. Что, если бы я замешкалась еще на мгновение, она могла бы получить тяжелые травмы или того хуже. Я лишь сжала ее руку и предупредила, что если она еще раз устроит такой трюк, то награжу ее бородавками на целый месяц.

– Прости, – сказала Сильви и, надо отдать ей должное, выглядела действительно раскаявшейся. Она опустила взгляд на ботинки, и я заметила на ее ресницах капельку влаги, вряд ли оставшуюся от дождя.

Я вздохнула.

– Пойдем, тебе нужно обсохнуть. И... давай сохраним это в тайне?

Улыбаясь, она обвила мой мизинец своим.

– Однозначно.

Мы побрели обратно к дому. Путь был долгим и грязным, мы промокли насквозь и вымазались по колено. Мое сердце все еще ныло после того невыносимого рывка, и я надеялась, что Сильви не заметит, как сильно я на нее опираюсь, пока мы ковыляли по дороге. Каждый шаг давался лишь силой воли, и, не будь ее рядом, я, пожалуй, рухнула бы в грязный вереск и сдалась этой боли.

– Хотела бы я учиться в такой школе, как твоя, – сказала Сильви. – Где-нибудь далеко, с другими девочками, которые меня поймут. А мальчики там тоже есть?

– Немного, хотя большинство мальчиков идут к Телариям, а не к Мойрам.

Даже там их обычно меньшинство. Талант к прядению и направлению энергии всегда был более распространен среди женщин, во все времена и почти в каждой культуре. У меня не хватило духу напомнить девочке, что без умения направлять силу ни одна школа прядения, какого бы ордена она ни была, ее не примет.

– Ну, я бы со всеми подружилась, даже с мальчиками.

– Может, когда ты немного подрастешь, ты сможешь...

Она покачала головой.

– Нет. Конни сказал – никогда. Он сам не учился в школе и говорит, что мне это тоже не нужно. Так же, как не нужно ехать к морю, плыть во Францию или выходить замуж.

Я поскользнулась на мокром камне, чуть не подавившись собственным языком.

– Замуж? Он запрещает тебе выходить замуж?

Она пожала плечами.

– Честно говоря, меня это не расстраивает. Но вот Конни... я бы хотела, чтобы он женился. Тогда у меня была бы сестра...

Она искоса бросила на меня прищуренный хитрый взгляд, и я решительно покачала головой.

– Нет, Сильви. Даже не думай об этом. Мне нужно возвращаться к своей жизни в Лондон.

Да и вспомнить хоть одного нищего с Дьявольского Акра – и тот покажется мне куда привлекательнее, чем этот невыносимо высокомерный Конрад Норт.

– Иногда, – призналась она, – я чувствую себя пленницей. Как наша несчастная королева Мария, заточенная без всякой вины, просто за то, что она есть. Или как Элейн из Астолата, обреченная смотреть на мир лишь через зеркало из своей башни.

Насколько же одинок этот ребенок, если она выкладывает всю душу гостье, которую знает всего два дня? Мое сердце разрывалось. И не только потому, что я видела в ее беде отражение своей судьбы. Но что я могла сделать? Что посоветовать? Сказать, чтобы она нашла фейри и заключила с ним дьявольскую сделку, променяв одну клетку на другую?

Она ждала ответов, которых я не могла ей дать.

Вернувшись в Рейвенсгейт, мы встретили миссис Макдугал, которая тут же принялась хлопотать вокруг Сильви, а я тем временем подошла к кухонному очагу отогреться. Прежде чем экономка увела ее переодеваться, девочка бросила мне украдкой заговорщицкую улыбку. Но едва они скрылись за дверью, я сползла на край камина, пытаясь отдышаться. Прижав ладонь к груди, я сделала долгий, глубокий выдох, приказывая сердцу успокоиться. Расслабиться.

На этот раз восстановление заняло еще больше времени, чем обычно, и от этой мысли меня охватил ужас.

Мойры милосердные.

Мне нужно найти врата в Эльфхейм, и как можно скорее.

Поздним вечером, после простого, но сытного ужина – картофельного супа с хлебом, – я поручила Сильви почитать книгу по истории. Однако уже через несколько минут она уснула в огромном библиотечном кресле и начала тихонько посапывать.

Я опустилась на пол рядом с ней и принялась тщательно склеивать карты, которые мы собрали утром, – не могла позволить драгоценным страницам снова разлететься в клочья. Под мягкий стук дождя в окна и успокаивающее потрескивание огня в камине я и сама не заметила, как стала зевать. Мистер и миссис Макдугал уже отправились спать, но мистер Норт все еще не вернулся из поездки в Блэксвайр.

Собирая карты воедино, я обнаружила на полях крошечные пометки, которых раньше не замечала. Чья-то детская рука обвела контуры материков чернилами, которые теперь выцвели от времени.

Я так увлеклась чтением этих маленьких заметок, что не заметила, как за мной наблюдают, пока над моей головой не раздался низкий голос:

– Где вы откопали эту старую рухлядь?

Вздрогнув, я уронила пузырек с клеем, и тот разлился по ковру.

– О Мойры! – воскликнула я, устремляя негодующий взгляд на стоявшего в дверях лэрда. – Это уже второй раз, когда из-за вас я чуть не лишилась чувств, мистер Норт!

– Вряд ли вы вправе меня судить, учитывая обстоятельства нашей первой встречи.

Конрад Норт опустился на колени напротив меня и достал из кармана носовой платок. Капитан тихо прошлепал за ним и улегся на теплый ковер, высунув длинный язык.

– Давайте я помогу.

– Сама справлюсь, – сказала я и потянулась за платком.

Он не отдал его, и на миг наши пальцы соприкоснулись. Его – холодные и влажные от дождя, мои – теплые, почти горячие от огня. От этого контраста по коже пробежала легкая, почти электрическая дрожь.

Он попытался резко отдернуть руку, но клей на моей ладони схватился намертво, и, к полнейшему унижению, я поняла, что приклеилась к мистеру Норту.

– Э-э... прошу прощения, – залепетала я. – М-м...

Он уставился на наши склеенные руки.

– Что ж. Восхитительно.

– Я все исправлю. Просто... не двигайтесь.

Я попробовала провернуть кисть.

– Мойры, женщина! Хватит дергаться! Вы мне кожу с костей сдираете!

– Тсс! Вы разбудите Сильви. Если бы вы просто позволили мне...

– Думаю, мы оба прекрасно видим, к чему приводят ваши попытки что-то исправить. Что, черт возьми, добавили в этот клей?

– Следите за языком, сэр! – Я стиснула зубы, с трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться в ответ.

Пытаясь высвободить пальцы, я только все усугубила.

– Клянусь, обычно я не такая неуклюжая.

Капитан положил лохматую голову на лапы и смотрел на нас, жалостливо поскуливая.

Я изучала ситуацию так, будто пыталась распутать сложный узел. Я чувствовала на себе взгляд мистера Норта, и от этого пристального внимания кровь еще сильнее приливала к щекам. Должно быть, вид у меня был ужасный – пунцовая, взъерошенная, растерянная. Его кожа оказалась горячей на ощупь, а большая ладонь полностью накрыла тыльную сторону моей руки. И мне невольно вспомнилось, как эта же рука совсем недавно так ловко и бережно высвобождала бедного барахтающегося ягненка из чрева матери.

Рисунок вен на его крупных костяшках напомнил мне заклятье исчезновения, которое мы проходили на третьем курсе, – то, которое заставляет мелкие предметы пропадать на несколько мгновений. Интересно, сработало бы оно на маленькой учительнице?

– И часто вы решаете проблемы, просто уставившись на них? – спросил он, прерывая мой, надо признать, не слишком рациональный поток мыслей.

Я уставилась на него. Просто чтобы проверить эту теорию.

– Я размышляла. Судя по всему, лэрд, сами вы это делаете нечасто. Есть у вас какие-нибудь светлые идеи? Нет? Я так и думала.

Я нахмурилась и снова попыталась высвободить сначала свои пальцы, затем его. Но он положил свою другую руку поверх моей и слегка провел большим пальцем по запястью.

Прямо по тем двум круглым шрамам от ожогов, блестящим, точно белые монетки.

– А это что такое? – тихо спросил он.

Я инстинктивно попыталась вырвать руку, что, разумеется, в данной ситуации оказалось бесполезно. Ох, Мойры бывают так жестоки.

– Пустяки, – сказала я. – Старый шрам. Издержки ремесла.

Он не ответил и только смотрел, как я пыталась соскрести клей между его большим и указательным пальцами. Мозоли у него там были не хуже, чем у какого-нибудь фермера. Что, черт возьми, добавили в этот проклятый клей?

– Главное – сохранять спокойствие, – сказала я ему, чувствуя, как сама начинаю впадать в панику.

– Ай, – спокойно произнес он. – Вы мне сейчас ноготь с корнем оторвете. Не могли бы вы прекратить?

Подавив рык, я сдалась и откинулась назад.

– Я знаю одно заклинание...

– Ну конечно, знаете, – пробурчал он. – И как вы сплетете его одной рукой?

С моих губ сорвался короткий, нервный смешок.

– Понятия не имею.

Некоторое время мы просто озадаченно смотрели на наши склеенные руки, чувствуя себя настолько неловко, насколько это вообще возможно. Рядом потрескивал огонь, Сильви тихонько посапывала в кресле. И вдруг мы оба разразились смехом – его смех, низкий и грудной, отдавался вибрацией в полу под нами, мой же звенел, как щебетание воробья. Я прикрыла рот второй рукой, пытаясь подавить безумный хохот, а он, сотрясаясь всем телом, уткнулся лицом в свое широкое плечо. Я чувствовала себя совершенно нелепо, а вся эта ситуация казалась каким-то фарсом, сочиненным безумным драматургом.

– Осторожно! – выдохнула я, когда он наклонился влево, к камину. – Вы же подожжете...

И тут до меня дошло. И, судя по его взгляду, до него тоже.

В одно и то же мгновение мы произнесли:

– Огонь!

– Ну конечно, – добавил он. – Только осторожно.

Мы поднесли наши склеенные руки к очагу и стали ждать. Оглядываясь назад, можно сказать, что это решение должно было стать очевидным с самого начала, и, возможно, я бы додумалась до него, если бы не была так сбита с толку ужасом и смущением. Мой смех испарился под светом этой новой вспышки здравого смысла, и я неловко отвела взгляд. Он поступил так же. Мы оба изо всех сил старались смотреть куда угодно, только не друг на друга. Огонь согревал наши руки, совсем не торопясь выполнять свою задачу. Но в конце концов жар размягчил клей, и нам удалось разъединить пальцы без особого ущерба.

По крайней мере, без физического. Моя гордость, пожалуй, никогда уже не оправится.

Я прочистила горло.

– Предлагаю никогда это не обсуждать.

– Отличная мысль, – согласился он тут же.

Я смотрела на свои пальцы с отслаивающимся засохшим клеем, не зная, что сказать, куда девать руки и как вообще сидеть перед ним прилично. Мои ноги были как-то ужасно неловко подогнуты. Отчего я так вспотела? Он заметил?

И почему сердце забилось так часто и громко, что перехватило дыхание?

– Что ж.

Мистер Норт откинулся назад, вытянув одну длинную ногу вперед, а другую подтянув к груди и обхватив ее рукой. Его волосы еще блестели от дождя, лицо пылало после нашего досадного... инцидента.

– Я собирался спросить, как прошел первый учебный день, но, вижу, вы свою ученицу уже убаюкали.

Я взглянула на Сильви, слегка удивленная теплому чувству, которое возникло у меня к девочке всего за два дня.

– География – дело нелегкое. Не так-то просто собрать мир заново.

– Верно, – тихо отозвался он и, подняв один из клочков карты, потер между большим и указательным пальцами северную половину Индии. – Признаю, не лучшая моя работа. В свое оправдание могу лишь сказать, что, когда я ее изорвал, мне было восемь.

– Вы сделали это от скуки? Или просто из безудержной любви к разрушению? – спросила я, все еще раздосадованная самой мыслью о том, что можно изорвать книгу, не говоря уже о таком красиво иллюстрированном и, без сомнения, дорогом атласе.

Он положил клочок на место, воссоединив Индию.

– От ярости.

– На весь мир, полагаю?

Я провела рукой над собранной по частям картой.

Он сухо усмехнулся:

– К сожалению, в детстве я был слишком буквален.

Несмотря на то что мистер Норт казался мне бессердечным грубияном, я на мгновение прониклась сочувствием к тому мальчику, что изорвал атлас. Мне стало интересно, каким было его детство и был ли он так же одинок, как сейчас Сильви. Может, поэтому он так крепко держит ее при себе? Из страха потерять ее и снова стать тем одиноким ребенком? В восемь лет он потерял мать – какой ребенок не отреагировал бы на такую потерю, отчаянно цепляясь за оставшуюся семью?

– Восемь – тяжелый возраст, – тихо сказала я. – Один сплошной нарыв чувств и полное отсутствие власти над собственной судьбой. В восемь лет можно совершить сколько угодно ошибок, и все они простительны.

Ошибки, которые могут преследовать всю оставшуюся жизнь. Я провела рукой по ключице, чуть выше сердца.

Почувствовав на себе его взгляд, я подняла глаза. Мистер Норт смотрел на меня с загадочным выражением – любопытство в его глазах боролось с настороженностью. Неужели он о чем-то догадывается?

– А вы их видели, сэр? – спросила я, поднимая обрывок с изображением Египта. – Пирамиды, я имею в виду.

Он посмотрел на огонь, и его глаза в свете пламени из темной бронзы превратились в яркое золото.

– Нет. Они далековато от Шотландии.

– М-м. Как и большинство мест.

Обмакнув кисточку в клей, я принялась заново склеивать Египет, стараясь как можно точнее совместить края. Но снова почувствовала на себе взгляд мистера Норта, и от его тяжелого взгляда у меня внутри все сжалось. Я испортила залив Акаба и была вынуждена снова его разлепить, чтобы начать сначала.

Я напомнила себе о разговоре, который мы с Сильви вели, бредя обратно по вересковой пустоши. Этот человек заточил ее в своем изолированном мирке, лишил друзей, школы, общества. Он полон предрассудков против магии и невыносимо высокомерен. Я повторяла себе все это снова и снова, пока холодная волна гнева не разлилась по жилам, успокоив бессмысленное трепетание в животе.

– Уже поздно, – сухо сказала я.

– Верно. Конечно. Мне нужно уложить Сильви.

Он поднялся и взял сестру на руки, держа ее так же легко, как ягненка. Но в дверях он остановился и обернулся.

– Спасибо вам, мисс Прайор.

Я подняла на него взгляд.

– За что?

– За то, что собрали мир заново.

Его взгляд упал на карту.

– Хотя Южную Африку вы все же перевернули вверх ногами.

Я вздрогнула и опустила взгляд, а он наконец удалился, на прощание бросив низкий, хриплый смешок.

Черт бы его побрал, а ведь он прав. Я и сама чувствовала, что с картой что-то не так. Пока я смотрела на перевернутый мыс Африки, в животе стягивался и стягивался тугой узел. Сжимая руку в кулак, я все еще чувствовала теплое прикосновение его кожи к своей.

– Право же, он невыносим, – прошептала я в огонь.

Глава 13

Посреди ночи меня что-то разбудило.

Я лежала неподвижно, затаив дыхание и пытаясь понять, что именно. В комнате было тихо. Окно было черным глухим квадратом – ни отблеска лунного света. Вдохнув запах восковых свечей и свежевыстиранного белья, я подумала, что, возможно, воображение сыграло со мной злую шутку. Нелепица, но мне даже вспомнился призрак, о котором говорила Сильви, и по коже пробежал холодок.

И тут я это услышала: глухой удар сверху, будто что-то тяжелое упало на пол.

Комната Сильви.

Я скатилась с кровати, встала босыми ногами на пол и, щурясь на часы, уже начала плести «колыбель для кошки». Два часа ночи. В такое время никто не должен бодрствовать, тем более она.

Я прокралась по коридору к лестнице; ступени скрипели, как бы мягко я ни ступала. На верхнем этаже коридор тонул во тьме. Доски пола леденили мои босые ступни. Из-под двери Сильви пробивался свет, но кругом стояла тишина. С высокого портрета на меня взирал сверху вниз предок Нортов – у него были такие же темные брови и волнистые волосы, как у Конрада. Я состроила ему гримасу и проскользнула мимо. Нити между ладонями дрожали. Стоило лишь вдохнуть в них немного магии, и они выпустили бы заклятье, способное обездвижить любого, кто замыслил зло.

Дверь Сильви снова сотряслась от удара, раздался грохот.

Я бросилась бежать, уже призывая магию, готовая оглушить того, кто скрывается по ту сторону. Удерживая магический узел в напряжении, я согнула большой палец и мизинец, чтобы повернуть ручку, и...

...оказалась в водовороте хаоса.

Сильви парила в центре комнаты, освещенная трепещущим светом свечей. Вокруг нее бушевал неистовый вихрь из туфель, кукол, щеток, ваз и множества деревянных фигурок зверей и воинов. Все это вращалось вокруг, набирая скорость, сталкиваясь друг с другом и отлетая от стен.

– Роуз! – закричала Сильви. – Помоги!

Она беспомощно барахталась в воздухе, кувыркаясь через голову. Ее окно было распахнуто настежь, и ее несло прямо к нему – вот-вот она вылетит в ночь, и когда магия узла на ее лодыжке иссякнет, она рухнет вниз на верную смерть.

Я метнулась через комнату, уворачиваясь от летящих предметов, прыгнула и ухватила ее за пятку как раз в тот миг, когда она уже выплывала в оконный проем.

Кряхтя, я втащила ее обратно и сорвала узел с лодыжки. Нить почти сразу обратилась пеплом у меня в руках – до падения с высоты третьего этажа оставалась секунда.

Сильви упала на меня, и мы обе рухнули на пол.

Оставаясь на полу, потому что над головой все еще кружились десятки предметов, я расплела неиспользованный оглушающий узел и переделала его в успокаивающее заклятье.

Первая попытка сорвалась, когда мое сердце сжалось в комок, но вторая оказалась удачной. Заклятье ухватило разбушевавшиеся предметы и мягко опустило их на пол.

На мгновение воцарилась тишина, в которой мы с Сильви, окруженные грудами игрушек, подсвечников и осколков ваз, просто пытались отдышаться.

А затем она вскочила на ноги, широко раскинув руки. Лицо ее пылало, волосы растрепались.

– Ты видела? – спросила она. – Ты видела, что я сделала?

Я медленно приподнялась и осмотрелась. На каждом из предметов, которые я вернула на пол, висело по маленькому узлу левитации. Несколько из них уже начали рассыпаться, и запах пепла становился все сильнее. Вдоль одной из стен стояли в ряд стеклянные банки, вазы и другие емкости, в которых в панике скакали лягушки, возбужденные недавним хаосом. По крайней мере, она не попыталась запустить в полет и их, да и энергию из них не черпала. Но вот зелень в их клетках – комки мха и травы, что она посадила, чтобы они могли прятаться, – вся пожухла и побурела, высосанная досуха. Явный признак первой неумелой попытки прядения.

– Ты... ты можешь направлять энергию, – прошептала я.

– Я могу направлять энергию! – Она захлопала в ладоши, заливаясь смехом. – Я знала, что смогу! Я всегда это знала!

– Сильви, ты можешь направлять энергию.

– Ну да. – Она нахмурилась. – Мы же только что это выяснили.

Встав на ноги, я подняла резную дубовую валькирию с крошечным деревянным мечом и искусно вырезанными доспехами – в работе угадывалась рука мистера Норта. Я поковыряла парящий узел, завязанный вокруг ее талии, и покачала головой, не находя слов.

– Первые несколько раз не получилось, – с тревогой сказала она, заглядывая мне через плечо, словно я учитель, проверяющий ее работу. – Мне пришлось немного потренироваться. Я забыла про ту петельку, которую ты делала в конце.

Но дух у меня перехватило не из-за ее техники – узлы были неловкие, – а из-за того, сколько заклятий она сотворила одновременно.

Я подняла куклу и хмуро на нее посмотрела:

– Сильви, ты раньше когда-нибудь проводила энергию?

– Пробовала. У меня тогда все внутри так теплело. Но я не знала никаких узлов. Никто не хотел меня учить. Я пыталась научиться боевым заклинаниям у пауков, которых поймала в кладовой, как Роберт Брюс, когда он сражался с англичанами. Но, думаю, это были не те пауки.

Вопрос в том, знал ли Конрад, что у Сильви есть магия. Он сказал, что ее проверяли, но ничего не вышло. Неужели прядильщик, который проводил проверку, был так некомпетентен? Или мистер Норт солгал?

И если он знал, что она может направлять энергию, то намеренно оставил ее без обучения?

Потому что единственная причина, по которой можно пренебречь магическими способностями ребенка... это желание, чтобы они исчезли.

Если их не развивать, способность направлять энергию со временем угасает. Ребенок, вполне способный создать парящее заклятье в пять лет, может полностью утратить этот навык к десяти, если его никогда не учили контролировать силу. Вот почему так важно начинать обучение юных прядильщиков как можно раньше. Именно этого, я уверена, и добивалась моя тетя. Если бы я не попала тогда в орден Мойр, то полностью утратила бы свой дар вскоре после того, как покинула ее дом.

В груди у меня вспыхнул такой сильный жар, словно там пробудился дракон.

– Сильви. – я старалась говорить тихо и спокойно, чтобы она не заметила, как внутри меня разгорается ярость. – А твой брат когда-нибудь разрешал кому-нибудь тебя проверить? Узнать, есть ли у тебя магические способности?

– Что это значит?

Я опустилась на колени напротив. Достала спрятанную в рукаве нить и обвила вокруг ее пальцев и своих, создав «колыбель для кошки» на четыре руки. Она смотрела с горящими глазами, полными нетерпения. Паутина растянулась между нами, нити трепетали в ожидании.

– Это выглядело бы примерно так, – сказала я. – Тот, кто тебя проверял, – возможно, учитель из Блэксвайра – попросил бы тебя закрыть глаза и очень медленно выдохнуть, думая вот о чем: о ветре, что распахивает приоткрытую дверь. О тяжелой туче, наконец проливающейся дождем. О дубовом ростке, пробивающемся сквозь почву к солнечному свету.

– Вот так?

Она закрыла глаза и выдохнула – и в тот же миг нить между нами вспыхнула сине-белым светом и затрещала от инея, который пополз вверх по моим пальцам, а затем и по рукам. Над нами из ниоткуда начали падать снежинки – кружевные, белые, мягкие. Воздух в комнате стал ледяным; мое дыхание превратилось в белое облачко. Дамасские шторы на окне и балдахине кровати поскрипывали, коченея, и ткань покрывалась инеем.

Нить сгорела дотла, рассыпавшись пеплом на наших ладонях.

– Я снова это сделала! – Она протянула ладони, чтобы поймать снежинки. – Это какое заклинание?

– Простое заклинание холода, – прошептала я. – И тебя никогда об этом не просили?

– Нет.

Значит, он солгал.

Я посмотрела на снегопад, который теперь начинал стихать. Еще несколько снежинок медленно опустились, покрывая ковер кружевным узором, прежде чем растаять в воде.

– Ты уверена, что ничего подобного раньше не делала?

Она насупилась.

– Я же сказала, что нет! Что не так? Ты выглядишь злой.

Что не так? То, что Сильви десять лет. Да, у нее есть магия, но она никогда ею не пользовалась. А значит, она должна была угаснуть еще годы назад. Она не должна была суметь выжать из себя и наперсток энергии.

Но чтобы наполнить все эти узлы левитации и так пройти проверку... Девочки, которых я прежде проверяла, едва меняли температуру нити, и разницу было почти не заметить. Я вспомнила свою собственную проверку, которую проводила сестра Элизабет три дня спустя после того, как Лахлан затуманил разум моей тете. Я вызвала достаточно холода, чтобы покрыть инеем кончики пальцев старушки, и та чуть не прыгала от изумления.

А теперь благодаря Сильви иней покрывал мои плечи и ключицы, а по рукам и лицу стекала холодная вода от тающего снега.

Я смотрела на Сильви, не находя слов, и ум мой метался между яростью и изумлением. Возможно, она самая могущественная прядильщица из всех, кого я встречала. Сильнее меня, это уж точно. И подумать только, все эти годы ее дар оставался в спячке, не только заброшенный, но и намеренно подавляемый ее братом.

Поднявшись на ноги, я направилась к двери.

– Сильви, ложись спать. Уже поздно.

Она заморгала.

– Что? Но... мы же только начали!

– Что начали?

– Ну... – Она развела руками. – Мои уроки.

Я покачала головой.

– Твои уроки? Я здесь не для этого.

Глаза Сильви наполнились слезами.

– Но ты должна! Я хотела показать тебе, что умею, как только научусь это контролировать. Я так надеялась, что ты станешь моей учительницей. Я этого хочу. Хочу больше всего на свете.

Я замерла, чувствуя, как пульс стучит в висках. Бросила взгляд на увядшие растения и подумала о том, какой вред может нанести необученная прядильщица.

Она сложила ладони в мольбе:

– Пожалуйста! Ничто еще не чувствовалось таким правильным, чудесным и хорошим! Пожалуйста, Роуз. Я хочу быть такой же, как ты. Я хочу магию!

Я хочу магии, тетя.

Я имею на нее право, как и все.

Прислонившись к двери, я закрыла глаза. Память о той ночи нахлынула с такой силой, что я ощутила призрак крика в горле. Руки сами потянулись к шраму от ожога на шее.

– Ты должна меня научить, – сказала Сильви, и я, вздрогнув, открыла глаза. – Мы можем заниматься тайно. Только ты и я. Конни необязательно знать! Пожалуйста!

– Тебе нужен настоящий учитель, – прошептала я. – Я не могу... Я здесь не для того, чтобы во все это ввязываться. Даже если бы я захотела, у меня есть свои... мне нужно уйти.

– Но, Роуз...

Сжав кулаки, я выбежала в коридор. Меня охватила такая ярость, что хотелось кричать. И это было весьма кстати: ярость горяча и могущественна, перед ней меркнет даже воспоминание о тете. Она так сильна, что почти сливается с магией, текущей во мне, наполняет меня силой.

Я найду Конрада Норта, и мы кое-что обсудим.

Глава 14

Я пробежала по коридору, представляя все способы, которыми бы мне хотелось заколдовать лэрда Рейвенсгейта за то, что он подрывал магический дар собственной сестры. Мольбы девочки звучали в ушах, будто она притаилась под моей кроватью и всю ночь шептала их мне на ухо.

Пожалуйста, Роуз. Я хочу быть такой же, как ты.

Комната мистера Норта находилась в самом конце коридора. Я готова была броситься внутрь, но заставила себя остановиться и сделать несколько глубоких вдохов.

Кто его знает, вдруг он спит голышом.

От этой мысли меня бросило в жар, и на мгновение я забыла, зачем я здесь и что вообще-то должна злиться. Но моей ярости хватило всего одного удара сердца, чтобы вспыхнуть с новой силой.

Постучав и не получив ответа, я решила, что справедливость стоит риска увидеть обнаженного лэрда.

Тихонько приоткрыв дверь, я заглянула внутрь. Комната мистера Норта утопала в темноте и тишине. Всюду высились тяжелые, темные предметы мебели, а посредине стояла огромная кровать под балдахином с плотными занавесями.

– Мистер Норт?

Я сделала несколько неуверенных шагов внутрь, и глаза, привыкая к темноте, начали различать мелкие детали: глобус у окна, колючий силуэт волынки на стуле и коллекцию ракушек на комоде рядом с моей рукой. Еще один осторожный шаг – и я оказалась у нетронутой, аккуратно застеленной кровати.

Его в ней не было.

Я растерянно огляделась, и тут мое внимание привлек свет в окне.

Кто-то шел по пустоши, покачивая фонарем. Я замерла, снова подумав о призраке Сильви, но затем фигура повернулась, и свет осветил профиль лэрда.

– Вот ты где, мерзавец, – пробормотала я.

Когда я вышла из дома, меня встретили порывистый ветер и ясная ночь. Глаза быстро привыкли к темноте, а растущая луна светила достаточно ярко, чтобы я могла разглядеть путь. Звезды над головой были похожи на серебряные стежки на небесной ткани.

Поодаль я заметила мистера Норта. Он не шел к дому, а делал широкий круг вокруг него. Слегка прихрамывая, лэрд неспешно двигался по одной из многочисленных тропинок, петляющих среди вереска. Рядом с ним низкой темной тенью шагал Капитан, и каждые несколько шагов мистер Норт наклонялся, чтобы почесывать пса за ушами.

Он услышал мое приближение. Я не знала здешних троп и шла напрямик через вереск, спотыкаясь, словно овца, угодившая в трясину. Каждый шаг под его молчаливым взглядом длился вечность. Он не шевелился, свет фонаря скрывал лицо, оставляя видимой лишь руку, засунутую в карман. Я подошла, запыхавшись.

– Роуз Прайор, – сказал он, медленно покачав головой. – Полагаю, на вересковых пустошах ваша сверхъестественная способность к скрытности не работает?

– С вереском в нынешнем Лондоне туго, – переведя дух, сказала я. – Что вы делаете здесь в такой час?

Он тяжело вздохнул и поднял фонарь. Свет, колеблющийся оранжевыми бликами, озарил его нахмуренное лицо.

– Чем же я провинился на сей раз, позвольте спросить?

Ярость прокатывалась по мне, как неумолимые волны, бьющиеся о каменистый берег. Я разглядывала позолоченные светом черты его лица, отмечая усталость в глазах. Неужели мы всего несколько часов назад смеялись вместе у огня? Какой же я была дурой, почувствовав к нему что-то помимо гнева! Я ослабила бдительность и едва не забыла, каков он на самом деле.

Один момент смеха не стирает того вреда, что он причинил.

– Почему вы ненавидите магию? – наконец выпалила я.

– Прошу прощения?

– Должна же быть причина, – сказала я. – С вами что-то случилось?

– Хм.

Он двинулся вперед, и я поспешила за ним. Наш путь и правда вел вокруг особняка. Он высился слева, темный и огромный, точно держал нас на незримой привязи.

Я молчала. Таким же приемом пользовалась сестра Элизабет: она терпеливо ждала, пока я не выдержу тишины и сознаюсь во всех своих прегрешениях. Я поежилась, плотнее закуталась в шаль и оглянулась на дом. Все окна были темны; с такого расстояния он казался заброшенным.

В конце концов мистер Норт сдался.

– Я не ненавижу магию.

– В вашей семье были прядильщики? Кто-то из родителей?

Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем выругался и спросил:

– Что случилось?

– Ничего.

– Не лгите мне. Особенно когда речь о ней. Магия передается по наследству, и вы, несомненно, видели в моем доме что-то, что заставило вас так думать, а теперь гадаете про Сильви. Что случилось?

– Ее ведь никогда не проверяли, да?

Он повернулся ко мне спиной и провел рукой по волосам.

– Миссис Макдугал говорила, что пускать вас в дом – плохая идея. Она сказала, что у вас слишком любопытные глаза и слишком длинные пальцы, и, конечно, оказалась права.

Он снова резко обернулся.

– Сильви спрашивала вас о магии? Видела, как вы прядете? Вы же обещали.

– Если у нее нет способностей, какое это имеет значение?

– Потому что я не хочу, чтобы она имела хоть какое-то отношение к вашему ремеслу.

Моя грудь вздымалась от гнева, дыхание стало частым и прерывистым.

– Так вот почему вы пытались погубить ее дар, позволив ему сгнить на корню? Из собственной мелочности?

– Потому что это яд! – Его крик прокатился по вересковой пустоши и растаял в звездном небе.

Я отступила на шаг, глядя на него широко раскрытыми, потрясенными глазами. Казалось, он и сам понял, что выдал себя с головой, и издал низкий, раздраженный рык.

– Мисс Прайор...

– Значит, это правда, – прошептала я, и отвращение сковало меня до костей. – Вы знали, что у нее есть магия, и решили дать ей зачахнуть.

Он поднял руки, сжав пальцы в воздухе, будто жаждал во что-нибудь вцепиться.

– Я решил ее обезопасить.

– Обезопасить? Обезопасить? Вы ее не обезопасили. Вы отняли у нее единственную защиту. Единственную возможность постоять за себя.

– Магия – обоюдоострый меч, и я...

– Но это все же меч! Она должна научиться им владеть, иначе снова может навредить себе...

– Снова?

Он медленно втянул воздух и выпустил его сквозь сжатые губы.

– Так это правда. Она все же направляла энергию.

– И чуть не погубила себя, пытаясь это сделать. Если бы я не подоспела вовремя...

– Если бы вас здесь не было, она бы и не пыталась! – Он прошипел это почти по-звериному, и я отступила на шаг.

Горло сковал холодный ужас.

– Нет! Это не моя вина!

Я снова шагнула вперед, тыча пальцем ему в грудь. Это было словно толкать стену сарая.

– Она могущественнее любой прядильщицы, что я встречала. Она как сухое поле, ждущее малейшей искры, чтобы вспыхнуть. И когда это случится, мистер Норт, она не сможет остановиться.

Он закрыл глаза и целую минуту стоял недвижимо, как гора, глубоко вдыхая и выдыхая. Я следила за его лицом, наблюдая, как из него медленно уходит напряжение. Глубокая складка между бровями разгладилась, и даже плечи слегка опустились.

Мойры, сработало.

Я наконец до него достучалась.

Почувствовав облегчение, я опустила руку.

– Я понимаю ваш страх, – тихо сказала я. – Понимаю. Но вы увидите. Магия ее защитит. Это ее предназначение...

– Предназначение?

Его глаза резко распахнулись, и я отшатнулась от ярости, что в них вспыхнула.

– Вы не знаете ничего ни о предназначении моей сестры, ни о моем. Вы ничего не понимаете. Магия – проклятие нашей семьи. Так было всегда. Вы сами только что это подтвердили – магия чуть ее не погубила!

– Я не это имела в виду...

– Миссис Макдугал рассказала, что вы ходили в деревню. И что же, они вам не рассказали?

Он издал резкий горький смешок.

– Они же обожают сплетничать о нас, пересказывать истории о безумных Нортах и их череде несчастий. Они рассказали вам о моем отце?

Я не отвела взгляда, не позволяя ему отвлечь меня от чудовищности его поступка.

– Нет.

– Он тоже был прядильщиком. Магия завела его туда, куда ступать не следовало, и он заплатил за это жизнью. Я сам нашел его тело на пустоши – оно наполовину сгорело дотла.

Его голос едва не сорвался; в нем слышалась такая горечь, что пару мгновений я не могла найти слов.

Ужасающая картина завладела моим воображением: юный Конрад, стоящий над обугленным телом...

– Мне... мне жаль. Искренне. Но вы же понимаете, это лишь доказывает, что Сильви должна научиться...

– Мисс Прайор, хватит. Это была ошибка. Мне не следовало соглашаться оставить вас здесь.

В его голосе звенела сталь.

– Дело не во мне! – возразила я, в отчаянии разводя руками. – Она не перестанет пытаться! Ее нужно научить безопасно направлять энергию!

– Она перестанет. Я заставлю ее остановиться.

Он начал отворачиваться, но я схватила его за руку.

– Даже если бы вы сумели, то тем самым отняли бы ее силу. Когда она вырастет, то возненавидит вас за это.

Бицепс его под моей ладонью был тверд как камень.

– Возможно, – прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. – Зато она будет в безопасности.

– Какой же вы невыносимый упрямец!

Я с отвращением отшатнулась от него и повернулась к дому. Но, ослепленная в темноте ярким светом фонаря, споткнулась о кочку и упала на вереск, обдирая руки и лицо. Холм был крутым и обрывался в темноту; я кубарем покатилась вниз и, вскрикнув от неожиданности, шлепнулась в один из мелких ледяных прудиков, разбросанных по пустоши. Вода доходила лишь до пояса, но я барахталась и захлебывалась, пытаясь найти опору. Капитан, лая, метался по берегу в панике.

Мистер Норт тут же оказался рядом и шагнул в воду, бросив фонарь на берегу. Лунный свет серебристой рябью расходился вокруг него. Он сбросил пальто и отшвырнул его в сторону, чтобы ничего не сковывало движений. Я ухватилась за его руку, пытаясь устоять, и выругалась сквозь зубы.

– Как вы там обычно мне говорите, мисс Прайор?– раздраженно проворчал он.– Следите за языком? Мойры правые, вы ругаетесь как матрос.

Я дрожала от злости.

– Вы просто будете тут стоять или поможете мне выбраться?

– Перестаньте дергаться, тогда, может, и помогу! Вы же только глубже нас затягиваете, безумное создание.

– Да я же не специально! Туфля застряла в иле. И это вам повезло, а то я бы запустила ею вам в голову!

Он стиснул челюсти, а затем вдруг поднял меня на руки. Не успела я опомниться, как уже обхватила его за шею, и он, тяжело ступая, понес меня к берегу. Этот путь показался мне вечностью: лэрд продирался сквозь холодную темную воду, а я дрожала у него на руках. Разумеется, он оказался крепким как бык. Разумеется, он держал меня, прижимая к груди, твердой, как железная плита. Чтоб ему пусто было. Я до жути остро ощущала его руку, аккуратно расположившуюся на дюйм ниже моей груди. Разумеется, он оказался до одури благородным – будто его честь что-то для меня значила после всего, что сегодня случилось.

– И не ждите от меня ни капли благодарности, – пробормотала я, стуча зубами. – Это все ваша вина. И этот пруд появился из ниоткуда!

На берегу он опустил меня на землю. Сделав несколько шагов, я запуталась в мокрых юбках, которые тяжелыми складками обвились вокруг ног. Меня трясло, но не столько от холода, сколько от унижения. Щеки пылали так, что могли бы зажечь спичку. Одно утешало: в темноте не рассмотреть, какая я красная. Капитан ткнулся носом в мою ногу, словно проверяя, все ли со мной в порядке.

Мистер Норт что-то проворчал себе под нос, выжимая рубаху, из которой заструилась вода. Прозвучало подозрительно похоже на «надоедливая, назойливая женщина».

– Не думайте, что это отменяет наш разговор! – заявила я ему твердо.

– Разговор?

Он поднял глаза, и мокрые пряди волос упали ему на виски.

– Вы называете это разговором? По мне, так больше походило на засаду.

– О нет. Не вы здесь жертва.

Я широко развела руками, будто обращалась к целому классу упрямых крепкогрудых шотландцев.

– И я не закончила эту беседу, сэр.

– Я уже понял, – проговорил он странно хрипло, словно в горле застрял камень. – И с величайшим удовольствием продолжу наш спор в помещении. Можем орать до рассвета, если вам угодно. Но, пожалуйста... сначала прикройтесь. А то мужчине очень трудно сохранять праведный гнев.

Он схватил свое пальто и протянул его мне.

Я опустила взгляд и лишь тогда осознала, что промокшее льняное полотно ночной рубашки облегает меня... крайне неуместным образом. Я закуталась в предложенное пальто, чувствуя, как лицо раскаляется еще сильнее.

– Ладно. Я иду внутрь, – сказала я.

Он поднял погасший фонарь.

– Мне пойти первым на случай, если еще какие-нибудь пруды решат возникнуть из ниоткуда? Свирепые штуки эти пруды. Совершенно непредсказуемые.

Я прошла мимо него и зашагала к дому, ломясь сквозь вереск. В одном он был прав: трудно сохранять злость, когда промок до нитки, замерз и спотыкаешься в темноте.

– Здесь же есть тропинка, упрямица! – крикнул он мне вслед.

Игнорируя его, я продолжила пробираться напрямик, но он все равно успел к дому первым и распахнул передо мной дверь. Я молча прошла мимо и направилась прямиком на кухню, где в очаге еще тлели угольки, отдавая последнее тепло. Капитан плюхнулся на пол и, тяжело дыша, наблюдал за нами из-под длинной шерсти, спадавшей ему на глаза.

Стоя перед огнем, я со вздохом протянула руки к углям. С юбки стекала вода, образуя лужицу на полу.

Мистер Норт – мокрый, растрепанный – стоял позади меня, нависая, как огромный медведь. Я бросила на него через плечо недобрый взгляд.

– Чего?

– Не соблаговолите ли вы немного подвинуться? – проворчал он. – Может, поделитесь очагом с человеком, который только что спас вашу чертову жизнь?

– Моя жизнь не была в опасности, – пробурчала я в ответ.

Но, скрепя сердце, посторонилась влево. Он заполнил собой освободившееся рядом место и прикрыл глаза, когда ощутил тепло от тлеющих углей. Моя кожа все еще горела от ярости, и я искоса бросила на него взгляд. По густым прядям его волос стекала вода, струясь вдоль линии челюсти. Промокшая ткань рубашки почти не оставляла места для воображения, облегая мощную грудь и очерчивая рельефные мышцы спины. Передняя часть рубашки задралась за пояс брюк, обнажая небольшой треугольник голой кожи и темные тонкие волоски на животе.

О Мойры.

Честное слово, он невыносим. Как он смеет вести себя как настоящий зверь, а потом стоять, выглядя... вот так? И у него еще хватило наглости требовать, чтобы я прикрылась?

– Заключим перемирие? – тихо спросил он, приоткрыв глаза.

Я резко отвела взгляд и уставилась на огонь.

– Перемирие?

– Хотя бы до утра. Иначе мне придется спать, открыв один глаз, чтобы вы не заколдовали меня ночью.

– Страх не лишен оснований, – пробормотала я себе под нос.

– Чаю? – предложил мистер Норт. – Чтобы скрепить наше перемирие и согреться.

Я стиснула зубы, не желая сдаваться. Но жар огня проникал не так глубоко, и кости по-прежнему казались отлитыми изо льда.

– Назовем это передышкой.

– Как пожелаете. И еще кое-что...

Он наклонился и протянул руку к моему лицу. Я затаила дыхание. На миг меня охватила дикая мысль, что сейчас он меня поцелует. Взгляд сам собой скользнул к его губам, и жар вспыхнул во мне степным пожаром. Тело отреагировало прежде, чем ум успел осилить хоть одну связную мысль: пальцы на ногах непроизвольно поджались, а дыхание застряло где-то между легких и губ...

– Вот, – произнес он, аккуратно снимая с моей шеи какую-то болотную тину и швыряя ее в огонь. На раскаленных углях она с шипением свернулась.

Ах. Роуз, дурочка. Конечно же, он вовсе не собирался...

Если бы он попытался, я бы дала ему пощечину.

Так ведь?

Да-да. Я бы непременно дала ему пощечину. Уж точно не поцеловала бы в ответ. Я респектабельная учительница, а респектабельные учительницы попросту не целуются с невыносимыми шотландцами, у которых вместо мозгов – овечья шерсть, а вместо бицепсов – дубовые поленья.

– Благодарю вас, мистер Норт.

– Я бы предпочел, чтобы ты называла меня Конрадом, – сказал он. – Уж этого-то я заслужил после спасения от ужасной гибели в пруду?

Я фыркнула самым неподобающим для леди образом.

Пренебрегая плитой, он подвесил чайник прямо над углями. Полотенцем вытер волосы, затем снял башмаки и чулки. Влажные пряди уже начинали подсыхать и виться. Он выправил рубашку из брюк и выжал ее, морщась при виде лужи, образовавшейся на каменном полу у камина. Его бледные босые ноги четко выделялись на темном камне, и почему-то от этого зрелища у меня вспыхнули щеки. Я сделала шаг поближе к огню.

– Я их вытру, – сказал он, кивнув в сторону образовавшихся из-за нас луж. – Боюсь даже представить, какие вопросы задаст мне миссис Макдугал, увидев это.

Я фыркнула, и он вскинул на меня глаза.

– Похоже, я ей не нравлюсь, – сказала я. – Как, впрочем, и тебе.

Он уставился на меня, и его серые, как грозовое небо, глаза удивленно расширились. Кажется, он даже слегка опешил.

– Ты мне не не нравишься, – наконец произнес он.

– Правда? – Я снова неподобающе фыркнула. – В день нашей встречи я сбросила тебя с лошади и, кажется, оставила хромым на всю жизнь.

Он нахмурился, затем хлопнул себя по ноге.

– Это? Да это старая травма. Ты ни при чем.

– О. Ну что ж... А как насчет того вечера? Ты поймал меня с поличным, пока я рылась в твоем доме.

– Верно, но и я не был особенно галантен. Ты, возможно, удивишься, узнав, что у нас здесь не так часто бывают гости, особенно женского пола. Мои манеры были – и есть – несколько грубоваты. Что бы ты обо мне ни думала, на самом деле я осознаю свои недостатки. И я знаю, что ты считаешь меня чудовищем.

– Я... никогда не употребляла этого слова, – осторожно возразила я. – Мне доводилось знать настоящих чудовищ, мистер... Конрад. И ты под это описание не подходишь. Но с Сильви ты совершаешь ужасную ошибку.

Он ничего не ответил, лишь бросил на меня быстрый колкий взгляд исподлобья – без сомнения, опасаясь, что я возобновлю спор. Но какой в этом смысл? Он все равно не передумает. Он убежден, что поступает во благо сестры. Как же мне ему растолковать, что магия не проклятие, а дар?

Но я ведь и не для того сюда приехала, чтобы впутываться в чужие судьбы. Я постоянно об этом забывала. Сколь бы остро эти люди ни нуждались в помощи, я не смогу им помочь, если не способна помочь даже себе. А если я продолжу настаивать, он попросту лишит меня крова – и какая тогда от меня польза Сильви?

Так что я стиснула зубы и промолчала.

Чайник засвистел, и Конрад снял его, чтобы разлить нам чай. Я обхватила кружку обеими руками, жадно впитывая тепло. Он откуда-то принес шерстяной плед и вопросительно поднял его; я кивнула, позволив накинуть его мне на плечи вместо промокшего пальто. Вторым пледом он укутался сам и опустился на каменный выступ камина, спиной к огню. Уперев локти в колени, он спрятал лицо в ладонях. Тихо заскулив, пес положил голову на стопу своего хозяина.

На миг мне захотелось открыть ему правду: рассказать, что я в долгу у фейри, что теряю свою магию и отчаянно пытаюсь выполнить почти невозможную задачу за ничтожно короткий срок.

Но разве это заставило бы его доверять мне больше? Узнав правду, он лишь утвердился бы в мысли, что Сильви нельзя обучать прядению. Он не передумал даже после того, как она сегодня подвергла себя опасности, пытаясь направить энергию.

Ради нее я не могла раскрыться. По крайней мере, пока не исполню просьбу Лахлана и не разорву свою связь с ним навсегда.

Спустя долгую паузу Конрад поднял голову.

– Я люблю ее больше всего на свете, – тихо сказал он. – И лишь хочу уберечь.

Наши взгляды встретились. Хоть я и не была согласна с его методами, но видела, что каждое сказанное им слово – правда.

– Любить – это не только решать, что для человека лучше. Это еще и позволить ему самому выбрать свою судьбу.

– Свобода выбора – роскошь, – скривился он. – Поверь, будь у меня иной путь... Но в отличие от тебя я не свободен как ветер. Некоторые из нас связаны обязанностями, от которых нельзя уйти, и живут в вечном долгу, который никогда не выплатить сполна.

Я с трудом подавила горькую усмешку.

– Полагаю, я знаю о долгах и обязательствах больше, чем тебе кажется.

Он бросил на меня любопытный взгляд, на который я ответила тем же. Он что-то скрывал. Теперь я в этом не сомневалась. Ни один из нас не говорил всей правды. На мгновение его губы приоткрылись, и мне показалось, что он попытается выведать у меня подробности.

Но затем он отвел глаза и, стиснув зубы, промолчал.

Я смотрела на чаинки, медленно кружащиеся на дне моей кружки.

– Полагаю, мне стоит пойти собирать вещи.

– Я пригласил тебя остаться и не собираюсь брать свои слова обратно, – сказал он, окидывая меня изучающим взглядом. – Мне придется уехать на несколько дней. Опять дела в поместье, а ездить туда-сюда слишком далеко. Только поклянись, что не научишь ее даже заговору на бородавку.

– Ну, – сказала я, – это весьма полезное заклятье.

– Пожалуйста, Роуз.

Он впервые так меня назвал. Звук собственного имени в его низком, хрипловатом голосе с шотландским акцентом неожиданно встрепенул меня, точно прохладный ветер подул на тлеющие угли.

– Клянусь, – тихо произнесла я. – Душой моей дорогой тетушки, которая была мне как мать, клянусь... Конрад.

Он кивнул, удовлетворенный, полагая, что между нами все улажено. Думая, что добился своего.

Порок пятый: ложь.

Лгать я умею мастерски.

Глава 15

На следующее утро я оставила на кухне записку, в которой сообщала, что иду в Блэксвайр узнать, не появились ли вести о моем до сих пор отсутствующем «нанимателе» и его трагической, затяжной, неуточненной болезни. К записке я приложила список заданий для Сильви, чтобы та не скучала, – в основном арифметические задачи, которые я набросала еще до рассвета. Я закончила их как раз в тот момент, когда над вересковыми пустошами робко взошло солнце, свет которого приглушался пеленой бледных облаков. Из окна мне было видно, как лэрд Рейвенсгейта двинулся в путь верхом на могучем коне и с верным псом позади. К счастью, они направлялись на север, в противоположную сторону от деревни.

Мне так и не удалось заснуть после того, как я пожелала мистеру Норту – Конраду – спокойной ночи. Несмотря на перемирие, я провела несколько часов в тревожной бессоннице, бесцельно расхаживая по комнате. Мысленно я возвращалась к нашему спору и к тому, как он сидел у очага, уронив лицо в ладони. Каким же юным и потерянным он казался... Я вспоминала Сильви: вот она стоит на коленях в своей комнате, между нами переплетаются магические нити, и ее глаза сияют от восторга, когда по ее воле под потолком начинают кружиться снежинки.

Я сделаю для нее все, что в моих силах.

Но я не забывала и о том, зачем я здесь на самом деле. И о том, что время неумолимо истекало. Еще одна вылазка в лес в поисках врат в Эльфхейм – как раз то, что нужно, чтобы распутать клубок мыслей о семье Норт.

Украденная карта лежала у меня в кармане, но вместо того, чтобы снова бродить по лесу, я решила попробовать иной подход. В конце концов, раз путь к вратам был найден, значит, отыскавшая его могла оставить какие-то указания.

Домик Фионы нашелся без труда. Проходя мимо ее могилы, я вздрогнула и подумала, что так и не узнала, как она умерла, – просто решила, что от старости. Но вдруг причина была в другом? Вдруг ее постигла иная участь? Ее вещи, впрочем, не дали ответа, зато я нашла кое-что любопытное: среди пачки писем прятался рисунок видоизмененного узла поиска пути.

– Умная же ты была старушка, – пробормотала я, пропуская нить между пальцами, чтобы повторить этот узор.

Лишь истинный мастер ремесла способен создать из старых заклинаний новые, переплетая нити так, чтобы изменить их первоначальное назначение. Когда я направила в этот узел энергию, черпая ее из густого мха на стенах и крыше, передо мной возникла парящая капля света, похожая на то заклинание поиска севера, которое прежде привело меня к хижине. Но только эта светилась алым и нервно металась в воздухе, будто торопя меня следовать за собой.

Я была рада оставить хижину позади и позволила алому огоньку вести себя вглубь леса, в сторону от тропы.

Лес словно перешел на шепот, заглушаемый лишь хрустом веток под моими ногами. Я то и дело оборачивалась, вглядываясь в чащу, – мне чудилось, что за мной кто-то следует. Между деревьев мелькали тени, рождая видения: то мелькнет за камнем плащ, то блеснет и тут же закроется глаз. Кожа покрылась мурашками, которые никак не хотели проходить. Казалось, в полумраке притаились призраки древних ведьм пустошей, чьи пальцы прядут темную магию.

Спустя почти час пути по мшистым кочкам и хвойному ковру заклинание-проводник вдруг с тихим шипением погасло, оставив меня одну.

Я замерла на месте, и сердце на мгновение замерло в груди.

Но вокруг ничего не было. Ни двери, ни арки, ни пещеры.

Я явно где-то поблизости, иначе заклинание не погасло бы. Или же оно с самого начала оказалось пустышкой.

Что ж, оставалось только одно: идти вперед и надеяться на удачу.

Чем дальше я шла, тем причудливее становился лес. Казалось, будто я брела уже несколько часов, но солнце на небе так и не изменило положения. И хотя я готова была поклясться, что иду строго по прямой, мне снова и снова начали попадаться одни и те же деревья и камни – слишком часто, чтобы это можно было списать на игру воображения. Слабый свет был разбит тенями острых ветвей, а в оврагах клубился зловещий туман.

Продолжив путь, я дважды миновала один и тот же крупный камень, до странности напоминающий черепашью голову. Во второй раз я остановилась и достала свой моток нитей.

Я вовсе не заблудилась.

Меня нарочно сбивали с пути. Кто-то сплел здесь запутывающее заклятье, и стоило приблизиться к цели, оно всякий раз уводило меня прочь. Путеводное заклинание Фионы сработало, но какой-то оберег или иная защита, должно быть, остановили его, не дав дойти до конца.

Найдя пень, чтобы присесть, я достала из прядильного набора катушку белой нити с иглой и принялась вышивать на шали. Свет здесь был тусклым, и мне приходилось щуриться, чтобы разглядеть собственные стежки.

Над головой холодный ветер шумел ветвями. Я чувствовала себя кроликом, спрятавшимся в норе, пока голодный волк рыщет наверху, ища способ проникнуть внутрь. Опустив голову, я сосредоточила взгляд на стежках, стараясь работать как можно быстрее. Привычное позвякивание иглы о наперсток приносило хоть какое-то утешение в этом темном лесу.

– Готово, – сказала я спустя двадцать минут вышивания и подняла шаль с новым узором, вьющимся по ее краю словно плющ. – Сойдет.

Я накинула шаль на плечи и сделала глубокий вдох, готовясь направить энергию. При одном воспоминании о вчерашнем заклинании, которым я пыталась остановить падение Сильви, сердце болезненно ёкнуло. Я будто снова собиралась коснуться раскаленной плиты, прекрасно зная, какой последует ожог.

– Ты сможешь, – пробормотала я себе. – Не всегда же все идет плохо.

Я направила поток, морщась от легкого давления в груди. Но на этот раз, к счастью, боль оказалась терпимой. Вышивка на моей шали мигнула тусклым светом – заклинание работает.

– Защита от чар, – с немалым удовлетворением произнесла я.

И подумать только, на четвертом курсе Маргарет Эпплби твердила, что это глупая трата времени – ведь сестрам ордена Мойр, с их преданностью образованию и другим общественным обязанностям, не нужно учиться боевой магии.

Согнувшись, плотнее закуталась в шаль и двинулась вперед.

В укрытии из тонкого муслина получилось поймать тот момент, когда заклинание заработало: новые стежки начали слабо светиться. Я пересекла границу мощных защитных чар и ощутила, как они защекотали кожу. Чем дольше заклинание отражало магический натиск, тем сильнее накалялась шаль. В лесной глуши не чувствовалось ни дуновения ветра, и все же ее края начали трепетать.

Цель была все ближе...

Живот стянуло тугим узлом, невыносимое предчувствие все усиливалось. Мне отчаянно хотелось повернуть назад, бежать из этого места, где деревья сплетались подобно змеям. С каждым шагом идти становилось все труднее, и я осознала, что едва передвигаю ноги.

– Заклятье уныния, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как его тяжесть, словно конская упряжь, вдавливает меня в землю.

Кто-то проявил немалую изобретательность, применив столь утонченную и сложную магию. В отличие от защиты против фейри вокруг Блэксвайра, эти заклятья сплели так, чтобы не привлекать внимания. Только прядильщик смог бы распознать их суть, да и то лишь целенаправленно. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что происходит, и разглядеть главное: сами деревья вокруг пропитаны силой.

Против чар уныния не существовало защитных заклятий. Единственное, что оставалось, – собрать всю силу воли, чтобы прорваться сквозь них и выстоять. Чтобы не сломаться, мне нужно было помнить о награде, которая ждала меня впереди. Нужно было помнить о главной цели.

Это просто: мысли были только о магии.

Я вспомнила, как стояла перед Советом Мойр под сводами Вестминстерского аббатства. Как с витражного триптиха на меня взирали лики богинь, пока я произносила клятву и вшивала трилистник в свой воротник. Вспомнила гордость, облегчение, счастье. Впервые в жизни я чувствовала себя защищенной. В безопасности.

Я вспомнила, каково это – стоять перед классом, глядя на сияющие глаза ребятишек, помогая им освоить первые волшебные узоры. Иглы то и дело выскальзывали из маленьких, еще неумелых рук, но каким же восторгом вспыхивали их лица, когда стежки вдруг складывались в работающее заклинание!

И вот неприметно, будто птица в распахнутое окно, в мои мысли впорхнула новая греза: я сижу на широких ступенях в холле Рейвенсгейта и учу Сильви плести узел иллюзии, создающий цветы из света. А когда я отвожу взгляд, то внизу вижу Конрада – он смотрит на нас с тихой улыбкой, и в его гордых золотистых глазах светится озорной огонек.

Потрясенная и смущенная, я отмахнулась от видения и поняла: защита осталась позади. Гнет заклятья уныния рассеялся, словно лихорадка, стоило мне собрать достаточно силы воли и прорваться сквозь него. Теперь даже дышалось свободнее.

Я поспешила дальше, пытаясь убежать от этого последнего, незваного образа и внезапного роя бабочек, который он породил у меня в животе.

Взбираясь на холм, я миновала еще несколько защитных чар, но они были уже не столь сильны, как первые. Нить на моей шали начала обугливаться и тлеть. Серый пепел осыпался на плечи, но чары свое дело сделали.

Я достигла вершины холма – и вот оно.

– О, – выдохнула я, глядя на небольшую лощину внизу. – Ну конечно.

Дверь в Эльфхейм сразу бросалась в глаза: на безмолвной поляне расположилось кольцо из десяти высоких камней.

Ни насекомых, ни птиц, ни зверей. Даже ветер не шелестит в кронах. Такое чувство, будто я в полночь вошла в пустой собор, где лишь Мойры могли меня заметить.

Земля вокруг на два десятка ярдов была сплошь устлана бархатным мхом – ни единого клочка грязи не нарушало его идеальную гладь. Казалось, будто это место выпало из времени, застряло в собственной, отдельной реальности. Возможно, нога живого существа не ступала сюда уже тысячу лет. Древние валуны, громоздившиеся по краям поляны, застыли в немыслимом равновесии.

Я осторожно спустилась с холма, скользя по рыхлым сухим листьям и влажному лесному перегною. Достигнув подножия и медленно приблизившись к кругу, я ощутила, как меня охватило волшебство совершенно иного свойства – всепоглощающее чувство изумления. Я подошла к ближайшему камню, вглядываясь в его поверхность в поисках каких-нибудь знаков с указанием, намеком на то, как привести врата в действие.

Я подняла руку и потянулась к камню – какая-то первобытная часть моей души жаждет ощутить его древнюю поверхность ладонью.

Внезапно в поле зрения мелькнуло какое-то движение. Я повернула голову, пытаясь уловить взглядом силуэт на периферии – неужели это женщина, бледная, как свет зари?

В этот момент моя рука коснулась камня, и меня отбросило от него с такой силой, что я подлетела в воздух. С глухим криком я ударилась о дерево, и из груди вышибло весь воздух. Какое-то время я продолжала лежать, дрожа от последствий отталкивающего заклинания, которое все еще потрескивало в теле.

Задыхаясь, я с трудом поднялась на колени и уставилась на камни и на то, что изначально упустила из-за охватившего меня изумления: между камнями была натянута тончайшая нить.

Оглянувшись через плечо, я вгляделась в чащу деревьев. Если там и была женщина, то теперь ее и след простыл. Хотя, подумав немного, я решила, что это был плод моего воображения. Возможно, там пробежал олень или мелькнул луч солнца.

Или же призрак Сильви оказался куда реальнее, чем я готова была поверить.

Вздрогнув, я отогнала от себя призрачное видение и поползла вперед, чтобы рассмотреть сбившую меня с ног нить.

Это была защитная печать. Мощная печать, и, в отличие от той, что окружала Блэксвайр, эту создали, чтобы останавливать любых незваных гостей, будь то люди, фейри или, вероятно, даже звери.

Сомнений не оставалось: я нашла нужное место.

Предупреждение Лахлана о защитных чарах у входа оказалось нелишним – похоже, мне придется иметь дело с куда более серьезной магией, чем простые заклятья уныния. Потирая ушибленный бок, я, прихрамывая, вернулась к камням, на сей раз проявляя куда бóльшую осторожность. Сохраняя дистанцию и прикрываясь несколькими рядами деревьев, я двинулась по окружности, внимательно изучая каждую ветку, прутик и ствол.

Я начала замечать все новые защитные чары и ловушки, раскинутые вокруг. Нити сливались с ветвями и травой, и пару раз мне едва удавалось избежать обездвиживающего заклятья, вовремя отдернув ногу. Одна из нитей была натянута в воздухе на уровне глаз, и я поднесла пальцы так близко, как только осмелилась. Большинство ловушек срабатывали от прикосновения: малейшее касание, и меня обездвижит, поразит магическим разрядом или испепелит. Нити казались необычными – они были такими тонкими и легкими, что становились почти невидимыми.

С замиранием сердца я осознала, что эти заклинания сотканы из паутины.

Я никогда не слышала, чтобы подобный материал использовали для создания магических узлов. Никогда... если не считать старинных сказок о фейри.

На то, чтобы распутать все эти узлы, ушли бы дни. Их создал не новичок, и многие узоры были мне незнакомы. Может, это дело рук фейри из Эльфхейма?

Нужно было сосредоточиться... думай, думай, думай.

Как же чудесно было бы прийти на эту поляну и увидеть здесь просто открытую дверь, которая только меня и ждет. Но так ведь не бывает, правда? Всегда есть секрет, всегда есть подвох. Всегда найдется дракон, которого нужно убить или перехитрить.

Я ходила круг за кругом, исследуя защитные чары поляны, пока солнце клонилось к закату и тени становились длиннее. Даже если бы я нашла способ прорваться сквозь защиту, мне все равно предстояло выяснить, какое именно заклинание откроет портал в Эльфхейм.

Осталось всего три недели, прежде чем у меня отберут мою магию. Три недели, прежде чем все мои мечты и надежды утекут сквозь пальцы. Три недели, прежде чем я перестану быть даже учительницей из благотворительной школы и останусь просто девушкой без денег, дома, семьи и хоть какого-то умения, которое позволило бы мне пробиться в жизни.

Отчаяние сгущалось вокруг меня, словно туман.

Поручение Лахлана с каждым днем казалось все более трудной задачей, на каждом шагу подстерегали новые препятствия.

И увидев силу, охраняющую камни, я могла лишь гадать, что – и кто – ждет по ту сторону.

Глава 16

На следующее утро за завтраком Сильви молча водила вилкой по тарелке, ковыряя яйцо пашот, и не поднимала глаз. Конрад все еще отсутствовал по делам поместья, а она никак не могла простить мне отказ обучать ее магии. Вернувшись вчера с прогулки, я проверила ее задания, а затем до самого вечера заставила спрягать французские глаголы под неусыпным надзором миссис Макдугал. Я ничего не сказала о событиях позавчерашней ночи и о том, как застала Сильви за прядением в ее комнате, – невысказанные слова камнем висели между нами. Но у нас так и не представилось случая поговорить. После нашего разговора Конрад, к нашему с экономкой общему огорчению, лишь удвоил свои старания не оставлять нас наедине.

Я тяготилась тем, что приходится сидеть в четырех стенах. Мне следовало бы пойти к камням и ломать голову над защитными чарами, пытаясь найти в них лазейку. До моего следующего отчета Лахлану оставалось два дня, и нужно было показать ему хоть какой-то прогресс. Но проводить еще один день якобы в Блэксвайре казалось слишком рискованным.

Я сидела на кухне и штопала старый чулок, то и дело ловя на себе взгляд Сильви – она украдкой поглядывала на меня, проверяя, заметила ли я ее мрачное настроение.

– Доедай завтрак, дитя, – сказала ей миссис Макдугал, разминая на столе ком теста. – Сегодня нам предстоит долгий и тяжкий день сидения в библиотеке, и силы тебе понадобятся.

Экономка бросила на меня сердитый взгляд. Она прекрасно знала, что именно из-за меня ей вдобавок ко всем прочим обязанностям приходилось играть роль надзирателя, и вовсе не испытывала за это благодарности. Несмотря на все уверения Конрада, миссис Макдугал невзлюбила меня с самого первого дня, едва узнав, что я владею прядением; я все гадала, чем вызвана ее неприязнь – самим фактом наличия магии или же тем, что она подозревала меня в некоем куда более серьезном преступлении. Например, в том, что постоянно лгу о своей истинной цели пребывания в этом доме.

– Сегодня утром мы вернемся к твоему французскому, Сильви, – сказала я. – Мне только нужно закончить с этим чулком... Вот. Готово.

Я отложила чулок, размяла затекшие пальцы и быстро направила поток энергии, активируя заклятье, которое на самом деле вышивала все это время. В тот же миг миссис Макдугал резко подняла голову. Она дважды по-совиному моргнула, затем громко зевнула и тяжело опустилась в кресло у плиты.

– Минуточку... – пробормотала она, опуская подбородок на грудь. – Сейчас я...

Ее руки бессильно повисли по бокам, и в следующее мгновение раздался громкий храп.

Глаза Сильви расширились так, что казалось, заняли пол-лица.

– Что произошло?

Я усмехнулась.

– Это заклятье четырехчасового сна. Когда она проснется, то вернется к своему тесту и даже не заметит разницы. У нас мало времени. Живо. Надевай башмаки, пока я собираю корзинку.

Открыв от изумления рот, она прижала ладони к щекам.

– Значит, мы?..

– Дождь кончился, твой брат в отъезде, а миссис Макдугал будет спать мертвым сном до самого обеда.

Беря ее за руку, я ощутила лишь легкий укол вины. Когда Конрад узнает, что я пошла против его воли и солгала ему прямо в глаза, сказав, что не буду ее учить, он наверняка меня возненавидит. Но я не могла сидеть сложа руки и позволить магии Сильви угаснуть, равно как и не могла допустить, чтобы она покалечилась или того хуже, пытаясь колдовать в одиночку. Если Конрада невозможно убедить, его придется обойти.

Я улыбнулась.

– Пришло время для твоего первого настоящего урока искусству прядения.

Сильви сказала, что знает идеальное место для урока, и повела через сырые пустоши на восток от дома. Пока я осторожно пробиралась по хрупкому вереску, Сильви едва сдерживала восторг – она подпрыгивала, кружилась и плясала вокруг меня. День выдался прохладным и безветренным; облака тянулись по железно-серому небу длинными полосами, точно знамена. Кроме нескольких отбившихся овец, бредущих по холмистым склонам, мы не встретили ни души. Я заметила ягненка Аполлона, резвящегося возле матери; та равнодушно посмотрела на нас, когда мы проходили мимо. Проигнорировав мой дружелюбный взмах рукой, она вернулась к своему завтраку из травы.

Наконец мы вышли к обрыву, нависавшему над узким ручьем. На его краю раскинулся древний дуб, чьи ветви только-только начали покрываться свежей листвой. На сучьях было повязано множество лент и нитей, так что при малейшем ветерке все дерево начинало шелестеть и трепетать. Под сенью ветвей стоял камень вдвое выше меня. При взгляде на него у меня по коже побежали мурашки. Цвет, форма, размер... казалось, его добыли в той же каменоломне и воздвигли те же руки, что и камни в круге фейри.

– Вот он, – прошептала Сильви, когда мы взобрались на холм. – Камень Ведьм Пустошей.

Я обошла камень кругом и отметила, что в отличие от своих лесных собратьев он был покрыт древними, непостижимыми рунами и узорами, которые могли быть лишь старинными заклятьями. Там были и изображения: люди, животные, фазы луны.

– Что это?

– Это магическое, священное место, – ответила Сильви. – Что, само собой разумеется, не помешало Конни запретить мне сюда ходить. Нужно повязать ленточку на дерево в дар королеве фейри. Говорят, очень-очень давно она убила сотню ведьм пустошей, и если не воздать ей почестей, на Самайн ее слуги придут за твоей душой.

По спине у меня пробежал холодок.

– Королева фейри?

Она кивнула.

– Видишь?

Девочка указала на самую верхнюю резьбу на камне: там была изображена суровая женщина в струящихся одеждах. Одна ее рука была воздета, словно верша суд, другая отведена в сторону, и на раскрытой ладони сидел паук; его паутина струилась вниз, к короне, венчавшей голову женщины.

Вспомнив те заклятья из паутины, что опутывали каменный круг, я почувствовала, как кровь стынет в жилах.

Сильви горящими глазами смотрела на камень.

– Говорят, это фейри научили ведьм пустошей прядению. Они могли ходить по нитям и, если хотели, перемещались из Эдинбурга в Лондон в мгновение ока. Ведьмы были ужасно могущественными и совершенно потрясающими. Но фейри их убили, потому что они стали слишком сильными, и люди воздвигли этот камень как память о них и как предупреждение никогда не вмешиваться в дела бессмертных. По крайней мере, так мне рассказывала миссис Макдугал, когда напилась пунша на зимнее равноденствие. Она заставила меня поклясться, что я не скажу об этом Конраду.

– А ты веришь в фейри? – спросила я с напускной небрежностью, отворачиваясь от камня.

– Конечно!

Она выглядела почти оскорбленной, словно в них мог не верить только глупец.

– И в драконов, и в призраков, и во все такое, что бы там Конни ни говорил.

– А что он говорит?

– Что все это сказки и чепуха, – ответила Сильви, презрительно фыркнув. – Он самый лучший брат на свете, но, честное слово, иногда он совершенно невыносим.

Я сжала ее руку и улыбнулась, но в то же время ощущала на себе взгляд вырезанной на камне женщины так остро, будто он прожигал мне кожу.

– Давай присядем вон там, – предложила я, указывая на поросший мхом берег, подальше от ведьминского камня.

Сильви была слишком взволнована, чтобы есть, и, усевшись на колени, приготовилась внимательно слушать. Она буквально дрожала от нетерпения.

Я уселась, скрестив ноги, и открыла свой прядильный набор. Сильви вздохнула от восхищения и начала водить пальцами по маленьким отделениям с катушками, иглами и наперстками. Я улыбнулась, вспомнив, как впервые взяла его в руки и точно так же водила пальцем по вырезанному на крышке трилистнику Мойр, словно это был ключ к самим небесам.

– Итак, в самой своей основе, – начала я, вынимая из набора лоток со всеми принадлежностями и откладывая его в сторону, так что в руках у меня остался лишь пустой сундучок, – магия – это энергия, которую мы извлекаем, черпаем из природы, живого мира, а затем направляем в заклятья, которые прядем. Больше всего энергии в животных и людях, но лишь темные прядильщики черпают ее из таких источников.

Она кивнула.

– Как Красная Гвардия Наполеона.

– Именно так, – согласилась я.

Совсем недавно французский генерал отправил в бой свою печально известную Красную Гвардию, что высасывала жизнь из врагов и обращала ее в сокрушительные заклятья.

Раскрыв сундучок и развернув его боковины, я превратила его из пустого ларца в прямоугольную доску и продолжила:

– Законы, запрещающие черпать силу из людей, едины повсюду и караются смертью. В Британии и большинстве других стран запрещено также черпать ее и из животных.

Мне невольно вспомнились птичьи клетки вокруг хижины Фионы и их жуткое содержимое.

Теперь набор был полностью раскрыт, и Сильви провела кончиком пальца по кругу неглубоких отверстий, просверленных в дереве. Я протянула ей несколько деревянных колышков, а затем показала, как вставить их в отверстия, чтобы создать основу для прядения – кольцо из штифтов для создания сложных узоров.

– Так... откуда же берется наша магия? – спросила она.

Я взмахнула пустой рукой, указывая на холмы вокруг нас.

– В основном из растений. Но умелый прядильщик знает, как найти ее даже в камне, почве и воде – там, где растут мельчайшие живые существа.

Я сорвала одну из немногих зеленых травинок поблизости и протянула ей.

– Но нужно быть осторожной. Если взять слишком много из одного источника, он погибнет.

Я начала обматывать нить вокруг основы, огибая штифты простым, но завораживающим узором. Нити переплетались, заклинание слой за слоем обретало форму. Сильви смотрела завороженно, почти не моргая. Закончив, я молча уставилась на доску, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Круг из колышков.

Прямо как круг из камней.

Мои мысли мгновенно перенеслись к вратам фейри, и у меня закружилась голова от осознания, почему камни на поляне воздвигнуты именно так.

– Мисс Прайор?

Резко вдохнув, я вернулась мыслями в настоящее и встретилась взглядом с Сильви.

– Так. На чем мы остановились? Точно, направление энергии. Смотри внимательно.

Я продемонстрировала, как черпаю силу из травинки, зажатой между большим и указательным пальцами. Та быстро завяла.

– Ох, – прошептала девочка, глядя на почерневшую травинку широко раскрытыми глазами.

Я высвободила магию в сплетенный мною на доске ветряной узел. Когда нити засветились и в траве вокруг нас закружился легкий ветерок, Сильви захлопала в ладоши от восторга.

– Сегодня я научу тебя самому базовому, но, пожалуй, самому важному навыку: как черпать силу из множества источников одновременно. Вместо того чтобы высасывать всю энергию из одной травинки, убивая ее, можно взять по крошечной частичке от тысячи. Все они останутся живыми и восстановят свои силы, а ты получишь более чем достаточно магии для своего заклятья.

Она кивнула, и на ее лице промелькнуло облегчение.

– Но как из этого получается магия?

– Видишь ли...

Я сплела «колыбель для кошки», чтобы призвать воду, затем, закрыв глаза, расслабила разум и начала черпать зеленую энергию вокруг. Она хлынула в меня, словно внезапный паводок, и мне пришлось быстро захлопнуть шлюзы, чтобы не оказаться смытой течением. Затем я сосредоточилась на том, чтобы перенаправить эту энергию внутрь себя – через сердце – и выпустить ее в нить, натянутую между моими пальцами. К счастью, на этот раз боль была лишь слабым эхом, ведь я работала с самой малой толикой магии.

Когда я открыла глаза, тонкая струйка воды из ручья кружилась над моими руками и вокруг них, словно резвящаяся выдра.

– Вся суть в том, чтобы изменить течение этой энергии, – пробормотала я. – Сердце служит катализатором, превращая ее в магию. Вся магия течет сквозь сердце, но крайне важно не удерживать ее внутри себя слишком долго. Прежде чем забирать энергию, всегда имей наготове заговоренный узел. Потому что, если впитать всю эту силу, не дав ей выхода, или забрать больше, чем нужно, могут наступить ужасные последствия. Не контролируя, сколько черпаешь, ты можешь стать опасной для себя и окружающих.

Я со вздохом отпустила узел, и вода хлынула на траву. Закрыв глаза, медленно вдыхая и выдыхая, я помассировала грудь. Боль была тупой, но настойчивой, и каждый вдох заставлял сердце сжиматься немного сильнее.

– Вот так? – спросила Сильви, и раздался громкий шум, похожий на плеск воды.

Я открыла глаза.

Вокруг нас обеих вился и взмывал к небу огромный водяной смерч. Сильви стояла с раскинутыми руками – ее магический узел был небрежен, но явно действовал. Я обернулась и увидела рыбу, которая промелькнула мимо в полнейшем смятении, затянутая в этот водоворот. На мгновение я онемела от изумления и лишь молча смотрела на реку, закрутившуюся вокруг нас и вознесшуюся на тридцать футов в воздух. Будь здесь кто-то поблизости, они увидели бы невозможную башню из бушующей воды.

– О, – выдохнула я, широко раскрыв глаза. – О. Да, что-то вроде того.

– Мне не нужно думать обо всех этих вещах, – сказала она. – О воде, траве и энергии. Я просто делаю это.

– Будь осторожна. Призвать все разом – одно дело, высвободить – другое.

Я встала на ноги, поднимая руку.

– Ой, оно качается! Ой!

Вода обрушилась на нас, словно кто-то опрокинул сверху гигантское ведро. Я ахнула, Сильви взвизгнула. Поток хлынул по склону холма обратно в ручей, оставив нас обеих мокрыми до нитки.

– Прости, – пробормотала она.

Но глаза ее сияли, а щеки горели от возбуждения, и сдержать улыбку было невозможно.

Я вспомнила, каково это – впервые открыть в себе силу. Осознать, что ты способна на куда большее, чем мир когда-либо от тебя ожидал. Именно такие украденные мгновения магии помогли мне выжить в угнетающей атмосфере тетиного дома. Магия станет спасением и для Сильви, ее передышкой от угнетающей опеки брата. Если бы только не приходилось скрывать ее. Если бы только она могла принять свою силу во всей полноте, она бы уподобилась природной стихии.

– Ничего страшного, – сказала я и принялась за высушивающее заклинание.

Прядя его, внимательно наблюдала за Сильви.

Она была сильна для девочки ее лет – тем более для неподготовленной. Исключительно сильна. Ее техника грубовата, но это лишь вопрос практики. Я не могла припомнить ни одной девчонки из моей школы, которая смогла бы контролировать столько воды сразу на столь раннем этапе обучения.

– Не могу поверить, что ты столько времени обходилась без своей магии, – пробормотала я скорее сама себе, чем ей. – Твоему брату следовало нанять тебе наставника еще годы назад.

– Ты не должна рассказывать ему о наших уроках, – тут же сказала Сильви. – Он тебя прогонит.

– Разумеется. Даю тебе слово.

– Почему ты решила меня учить?

Мои пальцы замерли среди запутавшихся нитей, и я внимательно на нее взглянула.

– Ну... потому что тебе необходимо учиться. Магия – твое право. Она такая же часть тебя, как твой голос или твои мысли.

В ответ она лишь кивнула, задумчиво хмурясь и счищая грязь с юбки. Я молча перебирала нити и ждала, когда она соберется с мыслями и расскажет, что ее тяготит.

Когда она наконец заговорила, голос ее был совсем тихим.

– Как ты думаешь... он возненавидит меня, если узнает?

Мое сердце сжалось от сочувствия.

– Ох, Сильви. Нет, он не может тебя ненавидеть. Он любит тебя больше всего на свете. Просто иногда любовь заставляет нас бояться. Мы так отчаянно хотим защитить тех, кто нам дорог, что эта любовь и этот страх порой становятся похожи на клетку.

– А как тогда вырваться на свободу, никого не ранив?

Я опустила руки на колени, не зная, что ей ответить. Клетка, которую возвела вокруг меня тетя, была построена не из любви, а из горя и заблудшей ненависти. И чтобы вырваться из нее, мне пришлось продать свое сердце.

– Не знаю, – наконец сказала я. – Но обещаю тебе: пока это в моих силах, я буду помогать тебе найти способ.

Она встретилась со мной взглядом, а затем вдруг обняла. Я вздрогнула от неожиданности, и заколдованный узел, который я плела, рассыпался.

– Я рада, что ты приехала, – прошептала она. – Я рада, что ты мой друг.

Я обняла ее в ответ, а затем принялась собирать свой набор, стряхивая мокрый пепел с основы и снова собирая ее в сундучок.

– Что ж, нам лучше возвращаться, пока миссис Макдугал не проснулась.

Защелкивая крышку сундучка, я в последний раз бросила взгляд на изображение королевы фейри на камне. Ее лицо было высечено с вечной усмешкой, а в глазах читалась хитрость.

Прежде чем уйти, мы с Сильви повязали ленты на ветку дерева и оставили их трепетать на ветру.

Глава 17

Когда две ночи спустя я покинула свою комнату, пройдя сквозь гобелен, замок Лахлана встретил меня светом свечей и пением. Я замерла на сырых камнях под небом, похожим на серый бархат, озираясь и пытаясь понять, что же предстало перед моими глазами.

Фейри в низко надвинутых капюшонах с тонкими черными свечами в руках двигались среди руин извилистыми вереницами. Они пели, и их голоса звучали странно хрупко и нежно, точно детские. Если то и были слова, я их не разбирала: лишь печальные ноты взмывали и опадали, словно распевы монахинь в часовнях моей родины. Это было прекрасно.

И вдруг, разбивая торжественное настроение, один из фейри бросился на меня. Капюшон упал с его головы, обнажив оскаленные зубы. Он вцепился мне в горло и прижал спиной к древней каменной стене. Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но не могла вымолвить ни слова – его пальцы мертвой хваткой сдавили мне шею.

– Вы,– прошипел он с глазами, пылающими яростью.– Вы, грязные смертные, узурпаторы, отравившие все, что было в этих землях хорошего и чистого! Это вы во всем виноваты!

Он сжимал горло все сильнее. Я била его кулаками – тщетно. Перед глазами заплясали пятна, легкие горели, требуя воздуха. Никто из других фейри не пришел мне на помощь, хотя некоторые остановились и наблюдали за происходящим своими светящимися жучиными глазами.

В панике я почувствовала, как сознание начало уплывать в темноту, а легкие сдавило от нехватки воздуха. Но тут моя рука нащупала привязанный под юбкой железный гасильник, и, выдернув его, я ударила фейри по лицу. Он взвизгнул и отшатнулся, выпустив мое горло.

Задыхаясь и кашляя, я рухнула на колени, но, когда он снова двинулся ко мне, подняла гасильник.

– Клаг! – рявкнул чей-то голос.

Разъяренный фейри зарычал и снова потянулся ко мне.

Но тут чья-то рука схватила его за шею и отшвырнула прочь. Клаг пролетел двадцать шагов, врезался в каменную стену и сполз на траву. Его взгляд остекленел. Я уставилась на Лахлана, который нависал надо мной, словно ощерившийся волк. На миг прошлое и настоящее сошлись, точно ткань в руках Мойр, и я снова превратилась в ребенка, дрожащего, пока Лахлан расправляется с тетей. Сердце колотилось от мучительной смеси ужаса и облегчения. Я испытывала благодарность моему чудовищному спасителю... и леденящий ужас от его жестокости.

Клаг закашлялся и слабо вцепился в траву. Его хриплые, болезненные вздохи развеяли призраков прошлого, и я вздрогнула.

– Прочь, Клаг. Оставь девочку в покое.

Спокойная учтивость в голосе Лахлана чудовищно не вязалась с только что учиненным им насилием, и от этого по спине пробежал холодок.

Фейри, не поднимая головы, убрался прочь, волоча ушибленную ногу. Остальные отступили под опасным блеском в скользящем по ним взоре Лахлана, но некоторые напоследок одарили меня ядовитыми взглядами.

Ошеломленная и разъяренная, я проигнорировала руку, которую протянул мне Лахлан, и поднялась сама. Взгляд фейри упал на гасильник, который я все еще сжимала в руке, и его губы сжались в тонкую линию.

– Выбрось это, – сказал он.

Я сжала гасильник крепче.

– Пожалуй, я все же оставлю его у себя, – с вызовом ответила я, хотя голос хрипел.

Он посмотрел на меня, и я увидела, как усталость залегла тенью в уголках его глаз.

– Тогда хотя бы спрячь. Сегодня все они на взводе, и если кто-то решит тебя линчевать, я вряд ли смогу их остановить.

– Что происходит?

Лахлан наблюдал за вереницами фейри; в свете свечей их глаза мерцали под капюшонами. Они продолжали петь, и голоса их, взмывая ввысь, переплетались в воздухе.

– Лореллан умерла, – ответил он. – Они поют долгий плач по ней.

Я потерла горло, и мой гнев поутих. Слегка.

– Прими мои соболезнования.

Моя рука так и осталась лежать на кармане, где надежно покоился гасильник – на случай, если он снова понадобится.

– Пройдись со мной, – сказал он, но нахмурился, заметив, куда я положила руку.

Мы двинулись за последними фейри прочь из замка и вверх по пологому склону. Пустоши шумели и вздыхали под ветром, пламя свечей колыхалось, точно блуждающие огоньки в вечерних сумерках; их сладкий ягодный аромат наполнял воздух. Далеко на западе, там, где последний отблеск заката еще золотил горизонт, таяли пряди медовых облаков.

Лахлан склонил голову.

– Смерть бессмертного – тяжелая утрата. Нас и так мало, и потерять даже одного... Если мы вскоре не вернемся домой, лишимся еще многих.

На самой высокой точке, видимой на многие лиги вокруг, фейри собрались вокруг погребального костра; он был очерчен светом сотни мерцающих свечей, воткнутых в груды цветов, укрывавших тело Лореллан. Оставалось лишь гадать, откуда в такую пору они раздобыли все эти цветы: черные каллы, белые лилии, темно-лиловые георгины и бархатистые розы всех оттенков.

Лореллан покоилась недвижная и белая, точно мрамор. Ее волосы, украшенные мелкими белыми цветами, струились по плечам, стеклянно-голубые, невидящие глаза были открыты.

Фейри здесь собралось больше, чем в прошлый мой приход в замок; я сбилась со счета, считая их темные капюшоны. Вдруг они разом задули свечи, и все до единого исчезли во мраке. В тот же момент стихло и пение. Лореллан парила над нами на облаке из лепестков, свечей и тишины. Слышен был лишь ветер, что несся над травами и вереском, вздымая темные плащи фейри. Пустоши шумели, точно неспокойное море, а холмы вдали приобрели густо-лиловые и синие оттенки.

И тут вспыхнуло вновь – в руках фейри, стоявшего ближе всего ко мне и Лахлану, засветилась нить. Затем свет перекинулся к следующему и к следующему, бегущей искрой проходя по единой нити, что тянулась через руки каждого. Искра описала широкий круг вокруг костра, затем закрутилась снова. Они все направляли энергию, питая огромное общее заклинание.

И вдруг вершина холма озарилась светом. Огромный зачарованный узел, сплетенный под костром, впитал всю магию, влитую в него длинной нитью. Узора я не узнала, но предназначение его поняла сразу.

Костер, тело и цветы начали рассыпаться. Я с изумлением смотрела, как они с тихим шелестом распадаются и, обратившись в разноцветные искры, взвиваются в воздух. В мгновение ока Лореллан бесследно исчезла. Ослепительные огоньки света закружились и потянулись все выше и выше, в темнеющее небо – одновременно прекрасные, странные и жуткие.

– Заклинание распада, – произнес Лахлан, краем глаза заметив мое изумленное выражение. – Немногим из смертных довелось видеть подобную магию.

Я медленно выдохнула, и в воздухе растаяло облачко пара. Вершина холма погрузилась в молчание, а затем фейри начали расходиться: кто-то потянулся обратно к замку, другие направились в пустоши. Они двигались торжественно, с мрачными лицами. Похороны завершились.

Вскоре мы с Лахланом остались под звездами одни. Фейри исчезли, словно их и не было.

– У нас заканчивается время, – тихо проговорил он после долгого молчания. – Ты знаешь, что люди прокладывают железную дорогу от Лондона до Эдинбурга? Это железо врезается в землю и отравляет ее. Я уже чувствую это в костях, словно болезнь, которая высасывает все силы.

Моя рука сама собой соскользнула с железа в кармане. Я посмотрела на него – черты вечно юного лица серебрились в лунном свете, тогда как глаза оставались скрыты в тени. Капюшон сполз, и грива его распущенных волос отливала перламутром.

– Ваш мир быстро меняется, – сказал он. – Ты не увидишь этого за свою короткую жизнь, но я ходил по Верхнему Миру многие десятилетия и видел, как медленно наступают великие перемены, как склоняются чаши весов. И кажется, будто равновесие вдруг нарушилось – новый век наступает, как оползень из железа, а старые уклады погребены под ним и раздавлены, превращаясь в миф. Магия отсюда исчезнет.

– Но на магию железо не действует, – заметила я.

– Не напрямую.

Он поднял взгляд к небу, и глаза его были полны гнева, печали и ужасающей древности.

– Но мой народ – не единственная жертва ненасытной жажды прогресса вашего племени, моя дорогая. Ты тоже это почувствуешь. Через столетие магия исчезнет. Вот увидишь. Люди найдут инструменты быстрее, дешевле, эффективнее. И тогда твои нити обратятся в железо, иглы – в ружья, и люди забудут, как уже многое забыли. И тогда, Роуз Прайор, ты станешь просто старой сказкой.

– А что же Нижний Мир? Как долго ты сможешь там прятаться?

– Кто сказал, что я хочу прятаться?– спросил он поледеневшим тоном.– Знаешь ли ты, что задолго до того, как ваш вид пришел на эти острова, здесь правили мои сородичи? А до нас это было царство чудовищ, фоморов – первозданных тварей, которых ты и вообразить не можешь. Мы, могучие Туата Де Дананн^[9], отвоевали эту землю у них, создали для себя место... но как же беспощаден ваш род! Древние народы, подобные нам, создатели и творцы магии, исчезают по всей земле. Думаешь, я все эти столетия просидел в Англии?

Он рассмеялся – звук был резким, как лай дикой лисы.

– Нет. Я обошел весь свет в поисках демонов, ангелов, джиннов и всех прочих наших древних забытых сородичей – тех, кого вы низвели до талисманов и рассовали по карманам. Даже ваших любимых Мойр вы обкорнали и перекроили под свои жалкие нужды, а истинные имена их позабыли. Здесь, в закоулках мира, мы продержались дольше прочих, но смертные все равно до нас добрались. До чего же странная жестокость: сперва убиваете своих богов, а уж потом им поклоняетесь.

Пока он говорил, до меня медленно дошло, что движет Лахланом. Это то, что я пыталась уловить с тех пор, как он появился в том холодном переулке.

Месть.

Он был так холоден, что я не сразу это заметила. Но он был поглощен жаждой мести и зол, что его собственный мир оказался для него заперт, зол на то, что застрял в этом. Зол из-за того, кем был его народ когда-то и кем стал – жертвами, смытыми приливом расползающегося человечества.

При мысли о том, что эта ярость способна сотворить, когда он обретет былую силу, меня охватил страх.

– Мне докладывать? – спросила я, пряча тревогу за нарочитой резкостью. – Или у тебя есть еще что сказать?

Он моргнул – мои слова разбили его задумчивость. Он метнул на меня ледяной, колючий взгляд.

– Ну, докладывай.

Сказав это, он развернулся и зашагал обратно к замку. Его шаги были такими широкими, что мне приходилось почти бежать, чтобы за ним поспеть.

– Я нашла каменный круг. И защитные чары, которые его охраняют.

Он кивнул.

– Я говорил, что вход защищен.

– Да, это одна из тех немногих драгоценных вещей, что ты соизволил мне сообщить, – сухо ответила я. – Лахлан, кто такая королева фейри?

Он резко остановился. Я успела сделать еще три шага и лишь тогда поняла, что он отстал. Обернувшись, я увидела его лицо – суровое, замкнутое. Ночь становилась все холоднее. Я поежилась и замерла в ожидании ответа.

Он вздохнул и махнул рукой:

– Подойди сюда.

Я нахмурилась, насторожившись.

– Ты мерзнешь, Роуз. Подойди сюда.

В нерешительности сделала шаг к нему и ахнула: он взял мои руки в свои, и воздух вокруг нас закружился вихрем, взметнув его плащ, волосы и мои юбки. Ветер был теплым, словно летний день, и растопил ледяной холод, сковавший мою кожу. Насколько я могла видеть, Лахлан не сплел ни единого узла, но зрачки его сделались серебряными, словно зеркала, отражая мои собственные широко распахнутые глаза.

Затем взгляд его прояснился, и ветер улегся, но мне по-прежнему было тепло, будто я сидела у самого огня.

– Что...

Я огляделась и выдернула руки из его ладоней.

– Лучше? – спросил он.

– Где... где твои нити?

– Не все свои тайны мы открыли вам, смертным, – ответил он.

Он снова зашагал вперед; волосы развевались у него за плечами. Замок был полон шепчущихся фейри и мерцающих свечей. Когда мы с Лахланом проходили мимо, они склоняли перед ним головы.

Он пытался сменить тему, отвлекая меня летним ветерком и магией без нитей. Я тихо фыркнула от досады и прибавила шагу, чтобы поспеть за ним.

– Королева фейри, Лахлан. Кто она? Что случилось с ведьмами пустошей?

Его губы дрогнули в ироничной усмешке.

– Она правит Эльфхеймом. И правила им, когда резали ведьм пустошей и их кровь густо лилась по полям фейри. Королева переменчива, как тень, моя дорогая. И если она застанет тебя в своем королевстве, смерть твоя будет долгой и мучительной.

Страх и злость наполнили меня холодом, который не развеять никаким теплым ветром.

– Почему ты не сказал мне об этом с самого начала?

– Разве это что-то изменило бы?

Я поджала губы.

– Хотелось бы знать, во что ввязываюсь! Что, если бы я ворвалась в Эльфхейм, понятия не имея, что меня там ждет?

– Я мог бы рассказывать о своем мире днями напролет, но ты все равно не вообразишь, что тебя там ждет. Забудь о королеве. Если сделаешь все, как надо, она даже не узнает, что ты там была. Только не врывайся туда как безумный бык.

– Ну, я не смогу ни ворваться, ни прокрасться, ни даже плясом войти в Эльфхейм, если не сумею открыть врата. Я нашла каменный круг – так какое заклинание откроет путь?

– Не знаю. Оно наверняка изменилось с тех пор, как я был там в последний раз.

– Должен же ты знать хоть что-то!

– Знаю одно: чтобы открыть путь на земли фейри, нужно воздать почести их королеве.

Я схватила его за руку, останавливая. Рука была холодна, как ствол дерева в зимнюю стужу.

– На просьбу о помощи ты отвечаешь детскими сказками?

Он посмотрел на меня так, как многострадальный учитель смотрит на безнадежно глупого ученика.

– Так было устроено в Эльфхейме испокон веков. Должно быть отворяющее путь заклинание, и это заклинание – дань почтения. Какую форму оно примет, не знаю. Я никогда не воздавал почестей этой королеве.

– Но в этом нет смысла! Ты говоришь загадками!

– Это не то, что можно объяснить, глупая смертная девочка.

Он улыбнулся, поймал прядь моих волос и накрутил на палец.

– Если бы у меня были все ответы, ты бы мне не понадобилась.

– И тогда мы оба были бы куда счастливее.

Он склонил голову набок, и на его губах заиграла хитрая усмешка.

– Правда? Ты так считаешь?

Я уставилась на него в изумлении.

– Конечно, считаю!

– Тогда тебе стоило бы взглянуть в зеркало.

Он взял меня за руку и развернул. И правда, передо мной возникло зеркало – огромное, в позолоченной раме. Мойры, откуда оно здесь взялось? Лахлан удержал меня на месте, сжимая мои руки и застыв подбородком у самого моего уха; наши отражения глядели на нас в ответ.

– Посмотри на нее. Это уже не та дрожащая, жалкая девчонка, которую я нашел в пансионе. Щеки у этой Роуз порозовели, глаза сияют. В этом месте она ожила, точно искра, которой недоставало лишь дикого ветра, чтобы вспыхнуть пламенем.

Я заморгала, пытаясь найти колкий ответ, но не нашла. Смотря в наколдованное зеркало, я, к своему удивлению, увидела перемену, о которой он говорил.

Я уже не та, кем была всего несколько недель назад. Теперь во мне больше жизни, больше решимости. Возможно, отчасти это отчаяние – страх потерять магию, – но не только.

– Помни, милая Роуз, – прошептал он мне на ухо, посылая дрожь по затылку. – Весь мир тебя не замечал – но не я. Мир ничего от тебя не ждал – но не я. Я вижу, кто ты есть на самом деле и какой ослепительной ты можешь стать.

Его рука скользнула вниз по моей руке, по ладони, оставляя за собой покалывающий ледяной след.

– Сэр фейри, – дрожащим голосом произнесла я. – Отпустите меня.

С тихим смехом он отступил, опустив руки.

– Кто знает? Быть может, в конце всего этого ты сама пожелаешь остаться рядом со мной.

– Что? – прошептала я, поворачиваясь к нему.

– Очевидно, здешнее место тебя пробудило. Или мое общество?

Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в дюйме от моего, чуть склоненное, словно для поцелуя. Моя кожа покрылась мурашками.

– Ты не похожа на других людей, так ведь, моя маленькая ведьма? Ты видишь глубже. Ты чувствуешь течение мира.

– Ты снова говоришь чепуху.

Сердце колотилось о ребра, и я не могла разобрать: страх это, отвращение или просто любопытство. Порой я чувствовала себя его игрушкой, глупым питомцем на привязи. Но бывали мгновения... как сейчас. Его зимние глаза впились в меня, испытующие и любопытные, и впервые мне показалось, что он видит настоящую меня. Потрясающее ощущение – быть увиденной им, овладеть безраздельным вниманием этого бессмертного существа. Его взгляд проникал в самую глубину моих мыслей, и вдруг я почувствовала себя до боли обнаженной. Я хотела отвести взгляд, но поняла, что не могу.

Словно он наложил заклятье. Еще один ловкий трюк без нитей.

Странно. Всю мою жизнь во мне жила частица, жаждущая, чтобы ее увидели, поняли, оценили. И вот передо мной стоит прекрасный фейри и говорит все те слова, которые моя душа так жаждала услышать.

Но мне вдруг захотелось лишь одного – спрятаться.

– Когда все закончится, – произнес он, и голос его был мягок, словно падающий снег, – куда ты пойдешь?

У меня перехватило дыхание.

– В Лондон, разумеется. В мою школу, к моим ученикам.

– А если окажется, что ты переросла такое скромное место?

Его глаза, живые самоцветы, скользили по моему лицу, задерживаясь на каждой черте.

– Что, если...

Его прервал хор криков среди руин. Он резко вскинул голову, и чары развеялись.

– Что случилось? – спросила я, но он уже быстрыми шагами направлялся прочь.

Фейри собрались вокруг одного из своих, стройного существа с копной черных косичек за плечами, одетого, как и все, в траурный плащ. Он стоял на коленях, прижимая руки к ребрам, и даже в тусклом свете я видела, что он ранен.

– Милорд! – выдохнул он, когда Лахлан приблизился. – Я почти поймал его! Но он напал на меня через барьер, и за ним по пятам шла стая волков! Один из них укусил меня!

– О чем ты говоришь, Таркин? – потребовал Лахлан, опускаясь на колено, чтобы осмотреть рану фейри.

– Слуга королевы, Хранитель Врат! Он был у самой границы, и я подумал... подумал, что заставлю его заплатить за Лореллан. Они все должны заплатить, каждый до единого...

– Дурак! – прошипел Лахлан, вскакивая, – гибкий, стремительный, с оскаленными в ярости зубами. – Ты знаешь, какие я отдал приказы! Никто – слышишь, никто – не должен был вмешиваться!

Остальные фейри отпрянули, тараща глаза, оставляя истекающего кровью Таркина у ног Лахлана в одиночестве.

– Милорд! Я подумал, если его убрать с дороги...

– Я же говорил, насколько деликатна эта задача, идиот.

Лахлан сжал пальцами переносицу.

– Что случилось?

– Я попытался его сжечь, но все вышло из-под контроля. Древесина была суше, чем казалась, огонь перекинулся...

– Ох, – выдохнула я, вцепившись в руку Лахлана. – Вон там!

Вдалеке, на восточной окраине Блэксвайра, там, где лес подступает к пустоши, поднимался густой черный дым, подсвеченный снизу багровым заревом пламени. И вдруг у меня оборвалось сердце: я поняла, что огонь несется на запад, прямо к Рейвенсгейту.

– Мне надо идти! – крикнула я.

– Роуз, постой! – окликнул меня Лахлан, но я уже бегом пересекала развалины. Он звал меня по имени, но, не обращая внимания, я бросилась сквозь гобелен и оказалась у себя в спальне в Рейвенсгейте.

Глава 18

– Пожар! – кричала я, мчась по особняку.

Коридоры тонули во мраке, но снизу доносились голоса. Когда я кубарем слетела по лестнице в холл, из кухни выскочила миссис Макдугал с круглыми от изумления глазами.

– Мисс Прайор! Что, ради всего святого...

– Лесной пожар на востоке! – выдохнула я. – Я... увидела из окна. Где Сильви?

Мойры, только бы она была рядом.

К счастью, девочка появилась сама. Она была облачена в доспехи из серебряных подносов и множества скрепленных вместе брошей, которые звенели на каждом шагу.

– Что случилось? Где Конни? – спросила она.

– Он объезжает поместье, – ответила миссис Макдугал.

– Что? Среди ночи?

– Сказал, какие-то овцы пропали. И, возможно, вернется только к рассвету. Уехал на восток.

– На восток...

В ту же сторону, где лагерь Лахлана. Холмы там крутые, земля изрезана оврагами и расщелинами. Если он спустился в одну из лощин, то может и не заметить огонь, пока тот не настигнет его.

– Мистер Макдугал в пабе, – запричитала экономка, всплескивая руками. – Я не могу послать его предупредить лэрда.

– Тогда я поеду.

Распахнув парадную дверь, я вышла на гравийную дорожку.

– Возьмите одну из лошадей! – крикнула миссис Макдугал. – Скорее!

– Ариадна самая быстрая, – подсказала Сильви.

Я попыталась отогнать нахлынувшую панику; едва не ляпнула, что мне лучше идти пешком, чем пытаться усидеть на одной из высоких лошадей Конрада. Но все же направилась к конюшне и распахнула дверцу стойла. Сильви помогла мне оседлать серую в яблоках кобылу, а я наскоро вплела в ее гриву нити: заклинание спокойствия, заклинание скорости и заклинание чуткости, чтобы сделать ее восприимчивой к моим командам.

И вот настал миг, которого я боялась, – пора было садиться верхом. Сильви подтолкнула ко мне подставку, и я, не дав себе опомниться, заставила себя вскочить в седло. Будь то заклинание спокойствия или же просто отменная порода кобылы, но все прошло удачно – лошадь терпеливо ждала, пока я устроюсь поудобнее.

– Найди Конни! – крикнула Сильви. – Пожалуйста, Роуз!

– Найду.

Я направила энергию в узел чуткости, нити ожили, и грива Ариадны засветилась. Заклятье мгновенно охватило ее, наполняя сознание кобылы моей тревогой. Я крикнула Сильви, чтобы та отошла, и лошадь бросилась из конюшни. Я едва не вылетела из седла, когда кобыла развернулась, взметнула гравий и понеслась на восток.

Пока Ариадна мчалась вперед, я цеплялась за ее спину, словно перепуганная кошка. Поводья выскользнули у меня из рук, и я вцепилась в гриву, с трудом разлепляя глаза под порывами ветра. Прядильный набор так подпрыгивал на плече, что я боялась, как бы ремень не порвался.

Темное небо вдалеке уже приобрело тревожный оранжевый оттенок – огонь быстро распространялся. Копыта Ариадны дробили вереск, вырывая комья грязи; мышцы подо мной напрягались и расслаблялись, когда она съезжала вниз по склонам. Мои ноги вылетели из стремян. Стиснув зубы, я беззвучно молила Мойр, чтобы лошадь не сломала ногу в темноте – и чтобы я не сломала шею.

Мы домчались до пожара за считаные минуты – во стократ быстрее, чем я одолела бы этот путь пешком, даже если бы бежала со всех ног. Когда мы приблизились к границе огня настолько, что жар накрыл меня горячей волной, Ариадна взвилась на дыбы, заржала и отказалась идти дальше.

Пламя передо мной было диким и неистовым – это был не обычный пожар. Огонь принимал обличье огромных зверей, похожих на красно-рыжих медведей; они топтали землю, мотали головами, швыряя пламя во все стороны. Даже звук был звериным – рев огненных медведей гремел, глубокий и яростный, точно гром. Один из них заметил меня с Ариадной, вздыбился на задние лапы и взревел, бросая вызов. Из пасти его хлынул поток раскаленных искр.

Я узнала заклятье, едва взглянув на это пламя, и поняла, что здесь поработали либо Таркин, либо тот самый слуга королевы, Хранитель Врат, на которого он напал. Несмотря на снег и сырость, их схватка подожгла всю восточную пустошь. И если не остановить этих огненных медведей, через считаные минуты они доберутся до Рейвенсгейта.

Вдруг справа донеслось высокое ржание. Я обернулась и увидела черный силуэт, несущийся на нас прямо из пламени.

Белл.

Я узнала мускулистого мерина – каждое утро я видела, как Конрад уезжал на нем верхом.

Но где же сам Конрад? Седло Белла пустовало, поводья болтались. Когда он промчался мимо, я успела заметить белки его выпученных глаз – конь обезумел от ужаса.

Но искать было некогда. Я должна остановить огонь, пока он не добрался до особняка, где оставались Сильви и миссис Макдугал.

Дрожащими руками я открыла прядильный набор и, достав катушку прочной бечевки, наспех сплела между ладонями защитное заклинание. Затем пришпорила Ариадну и крикнула ей «вперед!».

Кобыла ринулась вперед с такой прытью, что я едва не вылетела из седла. Изо всех сил стиснув коленями ее бока, я направила энергию.

Магия рванулась мощно и неукротимо; вдоль кромки огня земля раскололась – трещина побежала вслед за копытами Ариадны. Такой же разлом разверзся у меня в груди, пропаханный бурным потоком, что несся сквозь сердце. В глазах помутилось, и, содрогнувшись от боли, я едва не свалилась с седла. Я наклонилась вперед, хватая ртом воздух, и из последних сил стиснула ногами бока.

Когда бечевка превратилась в пепел, я сплела еще одно заклинание, а затем и еще, гоняя лошадь вдоль огненной стены взад-вперед. Каждое заклятье вонзало в грудь копья боли. Я безжалостно подавляла внутренний голос, молящий о передышке, хотя сама не знала, сколько еще продержусь. Давясь дымом, задыхаясь, когда сердце схватывало судорогой, я словно разделилась на тело и разум. Мои пальцы работали по привычке, плетя заклинание за заклинанием, а сознание вопило внутри клетки из чистой боли. Но это работало. Защитные чары медленно сгущались, создавая мерцающий барьер, уходящий корнями в землю и вздымающийся надо мной, – огромная завеса, пронизанная полярным сиянием красок.

Когда огненные медведи добрались до барьера, они взъярились, но переступить его не смогли. Я оттянула Ариадну назад. Мои кожа и платье почернели от сажи, легкие забились дымом. Я кашляла и смотрела, как медведи извергают пламя, молотят лапами, ревут в бессильной ярости. Огонь скапливался перед моим барьером, словно вода за плотиной, – языки плескались и вздымались все выше, нащупывая слабину.

– О Мойры... – выдохнула я, чувствуя, как ледяной ужас сжимает внутренности.

Барьер начал выгибаться наружу и лопнул. Пламя хлынуло сквозь прорыв.

Ариадна взвилась подо мной, пронзительно заржав. Я не удержалась и кубарем полетела на землю, ударившись с такой силой, что из груди вышибло весь воздух. Угол прядильного набора врезался мне в бок. Лошадь понеслась обратно к особняку, и я не могла ее в этом винить.

Я подняла голову как раз в тот момент, когда волна огня жадно рванулась ко мне.

Я даже закричать не успела.

Но тут чья-то рука схватила меня и оттащила назад.

– Пригнись!

Конрад заслонил меня собой и вскинул руки. Между ними была натянута широкая сеть из серебряных нитей – и вдруг она засветилась. Капитан рычал рядом с Конрадом, шерсть на его загривке встала дыбом.

Лэрд Рейвенсгейта непоколебимо стоял против жуткого оранжевого зарева. Горячий ветер хлестал по его волосам и плащу. Он сдерживал яростный жар, толкая свое заклинание вперед; от напряжения зубы его белели в оскале.

Я ахнула, когда мощный ледяной ветер, вызванный заклятьем Конрада – заклятьем, которое он творил с помощью магии, – обрушился с небес на пламя. Ветер нес с собой снег и ледяную крупу, и каждый раз, когда вздымалось зачарованное пламя, он вгрызался в него с волчьей яростью.

Когда нить Конрада превратилась в пепел, он схватил меня, и мы бросились прочь от огня, предоставив холодному ветру делать свое дело. Лэрд прихрамывал, старая рана замедляла шаг, а мою грудь стянуло в огненный узел от напряжения, с которым я творила защитные чары. Мы опирались друг на друга, с трудом выбираясь из этой схватки стихий, бушевавшей над пустошью. Капитан продолжал с рычанием носиться вокруг нас, оберегая хозяина.

Наконец мы рухнули на склон и стали наблюдать, как ветряные волки Конрада теснят огненных медведей, разрывая их строй и взмывая ввысь, чтобы придавить их к земле. Две первозданные стихии сталкивались вновь и вновь, небо полыхало облаками искр и раскаленных углей, и, несмотря на ужас происходящего, я не могла отвести взгляд.

– Ты ранена? – спросил Конрад охрипшим голосом.

– Нет, – солгала я, хотя мое сердце походило на истыканную подушечку для иголок.

Каждый вздох давался с трудом. Но эта боль уже была мне хорошо знакома, и я могла ее вынести.

Чего я вынести не могла, так это открытия, что Конрад умеет направлять энергию. Конрад умеет прясть. Конрад, презирающий магию, только что призвал ее, чтобы спасти наши жизни.

Вскоре ветряные волки одержали верх: последнего огненного медведя прижали к земле, и он превратился в дым. Следом за ним растаяли и сами волки, обратившись ветром, который устремился во все стороны, приминая траву и взметая пепел. Я приподняла шаль, прикрывая нас с Конрадом.

А потом все закончилось.

На землю опустилась тишина, которую нарушало только наше тяжелое дыхание. Воздух пропах гарью, и до самого горизонта пустошь была черной и обугленной. Но позади нас стоял невредимый Рейвенсгейт – темный силуэт на фоне густо-синего вечернего неба. Над ним, проступая сквозь дымку, робко зажигались первые бледно-голубые звезды.

Я взглянула на Конрада. Он смотрел на выжженную землю пустыми глазами. Капитан сидел рядом, настороженный и молчаливый.

Меня душило множество гневных вопросов. Я ждала, что он станет оправдываться, прикажет мне забыть о том, что я только что видела, или попытается все объяснить какой-нибудь ложью. Но этот несносный человек молча избегал моего взгляда – точь-в-точь пес, понимающий, что нашкодил, и покорно ждущий приговора.

И тут я заметила ожоги на его руках.

Я осторожно взяла их в свои. Он судорожно втянул воздух, но не сопротивлялся.

– Позволь мне помочь, – прошептала я.

Гневная дрожь в моем голосе никак не унималась, и он вздрогнул, услышав ее.

Я ждала, что он станет сопротивляться, отдернет руки. Но он лишь кивнул, и я увидела, какого труда ему стоит не терять самообладания. Боль, должно быть, была ужасной. Осмотрев руки Конрада, я осторожно положила его ладони к себе на колени. Достала из кармана носовой платок – он оказался не так уж и запачкан сажей, – разорвала его пополам и обмотала каждую половину вокруг его ладоней. Он молча смотрел, все еще не в силах прийти в себя.

У меня самой сердце все еще горело с такой силой, будто я проглотила огонь. Платье, шаль и руки перепачкались сажей и пеплом. Даже волосы пахли дымом. Взглянув на свисавшую с плеча косу, я увидела, что ее кончик опалился.

Достав иглу, которую всегда держала под воротником, я оторвала зубами кусок шелковой нити. Затем сняла шаль и принялась вышивать на ней быстрыми аккуратными стежками.

– Что ты делаешь? – настороженно спросил он.

– Это исцеляющее заклинание. Медленное, но дает лучший результат, чем те броские быстрые чары, которые любят использовать дешевые целители. Им важно пустить пыль в глаза – раз, и рана закрылась. Только потом, когда через несколько дней начинается гангрена, их фокусы уже не так впечатляют.

После этого я шила в молчании. Нить серебрилась в лунном свете. Конрад терпел боль с каким-то упрямым ожесточением, крепко сжав челюсти. Я намеренно не заговаривала о том, что он умеет прясть, но чувствовала, как он напряжен в ожидании этого разговора. Он почти не дышал под грузом повисшей между нами недосказанности. Чем дольше длилось молчание, тем тяжелее оно становилось – казалось, само небо вот-вот рухнет нам на головы.

Ты прядильщик, только и крутилось у меня в голове. Ты лишил Сильви ее магии, а сам все это время ею пользовался.

Он лицемер и подлец, и мне следовало бы встать и уйти, оставив его залечивать свои чертовы раны самому.

Но он только что спас мне жизнь.

– Готово, – сказала я почти десять минут спустя.

Я накинула на него шаль. Зачарованный узел вышел грубее, чем мне хотелось, но у меня не было нескольких часов на тонкую работу, а у него – времени ждать. Такие вещи лучше делать быстро.

Укрыв Конрада, я положила ладони на вышивку и три раза глубоко вздохнула. Каждый вдох отзывался болью, но нужно было продолжать, иначе он рисковал получить заражение и умереть через несколько дней.

Магия шла рывками, сердце судорожно сжималось. Я втянула воздух.

Он вопросительно взглянул на меня.

– Все в порядке, – сказала я. – Просто... надышалась дымом.

Конрад осторожно накрыл своей обожженной рукой мою.

– Я могу помочь.

Коснувшись вышивки и медленно выдохнув, он начал направлять магию вместе со мной. Моя сила сочилась в нити с одного конца, его – ярко струилась с другого. Он был далеко не так силен, как Сильви, и даже не так, как я когда-то, пока долг Лахлану не истощил мое сердце. Но в моем нынешнем состоянии его сил хватало с лихвой, чтобы восполнить мою слабость.

Свет нашей объединенной магии струился по нитям, пока не встретился посередине. Он озарил нас обоих, и в густом, еще не рассеявшемся дыму засветился призрачный ореол. Его магия сплеталась с моей в нитях, пока их стало невозможно различить. Но я чувствовала его энергию: невесомая, теплая, она отдавалась покалыванием в моих руках. По спине пробежала дрожь. Это было так же интимно, как если бы его дыхание касалось моей кожи. Чувствует ли он мою магию? Щекочет ли моя сила его запястья, поднимается ли выше по рукам?

Когда я подняла глаза и встретила его взгляд, мне на миг стало нечем дышать.

Второй раз за эту ночь я оказалась во власти чьих-то глаз, но в отличие от холодного, бессмертного взгляда Лахлана – непостижимого, как забытый язык, – взгляд Конрада был теплым, человеческим, полным боли. Я ждала гнева, попыток защититься, может быть, даже ненависти за то, что раскрыла его тайну. Но вместо этого он выглядел просто измученным. В его глазах было столько всего, и он смотрел на меня так, словно умолял прочесть эти сокровенные страницы, постичь секреты, страхи, надежды, что накопились в нем за все эти годы. Или, быть может, это было лишь отражением моих собственных бурлящих чувств. Мне хотелось найти ответ на каждый из вопросов, теснившихся у меня на языке.

Ты прядильщик, хотелось закричать мне, но слова застряли в горле. Ты прядильщик, который ненавидит магию. Почему, почему, почему?

Конрад моргнул, первым отвел взгляд и опустил глаза вниз. Вышитые нити между нашими руками начали тускнеть – магия полностью впиталась.

– Готово, – тихо сказал он. – Ты... Роуз!

Я резко вскрикнула, отдернула руки и прижала их к груди, сгибаясь пополам. Жгучая боль полоснула по сердцу и разбежалась по плечам, шее, животу.

Конрад замер, шаль соскользнула с его плеч.

– Роуз!

Я качала головой, не в силах вымолвить ни слова.

И тут я почувствовала на своем плече осторожное, неуверенное касание его пальцев. Из-за ожогов он едва мог ко мне прикоснуться.

– Ты ранена. Я вернусь в дом и поеду за доктором...

– Нет, – прошептала я. – Это просто дым, и только.

– Тогда вот. Тебе это нужнее, чем мне.

Он снял зачарованную шаль и начал меня укутывать. Я покачала головой, уже зная, что это бесполезно. Я перепробовала все известные мне исцеляющие заклинания, множество раз пытаясь остановить боль или хотя бы притупить ее. Ничто не помогало, но объяснять ему это я не могла.

– Давай разделим ее, – предложила я компромисс.

Мы уселись рядом. Моя шаль укрывала нас обоих, а впереди расстилалась выжженная пустошь.

– Сильви? – спросил он.

– В доме. С ней все в порядке.

Он кивнул и, казалось, хотел добавить что-то еще, но промолчал. Его глаза помутились – то ли от усталости, то ли от боли, то ли от того и другого сразу.

– Итак, – начала я, когда напряжение между нами стало совершенно невыносимым. – Ты прядильщик.

Уголки его губ опустились, а пальцы напряглись – он хотел сжать их в кулаки, но боль не позволила.

– Поклянись, что не скажешь об этом Сильви. Скажи ей, что сама справилась с огнем.

Я покосилась на него, отчасти злясь за то, что он хранил такую тайну, отказывая при этом Сильви в ее собственной магии, а отчасти жалея: он выглядел как человек с разрушенной душой. Словно умение направлять магию было болезнью, разъедающей его сердце.

Но это не умаляло во мне желания взять его за ухо и вытрясти из него все ответы.

– Я мало что умею, – сказал он. – Всего несколько заклинаний, если честно. Не то чтобы я ходил в школу, как ты. Меня всему учил отец, пока не...

– Пока магия не отняла его у тебя?

– Магия отняла у меня все, – прорычал он.

Конрад снова чуть не сжал кулак, но, скривившись от боли, заставил пальцы разжаться. Капитан заскулил и положил голову ему на колено.

– И твою мать?

Он кивнул.

– Я же говорил. Это проклятие в нашей крови.

Я обернулась к выжженной земле и вгляделась в ночь; луна, хоть и невидимая, окрашивала затянутое дымом небо в призрачный лавандовый оттенок. Вокруг, насколько хватало глаз, во тьме простирались бесконечные холмы.

– С чего начался пожар? – спросила я, вытягивая из рукава нить и рассеянно накручивая ее на палец. – Мы оба знаем, что это было не обычное пламя.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил он слишком быстро и непринужденно. – Мы часто жжем пустошь, чтобы вычистить старый мертвый кустарник и освободить место для новых посевов.

Неужели он серьезно пытался отрицать то, что только что случилось?

– Конрад, это была магия. Я видела фигуры в огне, которые...

– Не знаю, что там можно было разглядеть сквозь весь этот дым. Это был просто пожар, не более того.

Я поджала губы, сдерживая рвущиеся наружу слова. Почему ты лжешь, Конрад Норт? Контролируемые выжигания? Посреди ночи? Может, я и не много смыслю в деревенской жизни, но я не дура. И еще я заметила: он даже не заикнулся о якобы пропавших овцах.

Мои пальцы пустились в пляс – нетерпеливо застучали, забарабанили по коленям. Казалось, ветряные волки Конрада теперь заперты у меня в груди и воют в жилах.

Неужели он считал меня дурой, которая поверит, будто это был обычный огонь? Я не смотрела на него, уставившись в одну точку перед собой. Лицо мое окаменело, но сердце бешено колотилось о ребра.

Тревога и подозрения отравляли мысли. Казалось, еще миг, и я разлечусь на части. Мне хотелось вытрясти из него правду. Но я не могла этого сделать, пока оставался хоть малейший шанс, что он тот, кем мои инстинкты готовы были его назвать.

Поэтому я просто взглянула на него, улыбнулась и сделала вид, что поверила.

– Я сохраню твою тайну, – сказала я.

Он резко обернулся ко мне.

– Что, вот так просто?

– Ты хочешь об этом поспорить? Я же сказала, что ничего не скажу Сильви.

– Но почему? Почему ты не забрасываешь меня вопросами? Куда подевалось твое дьявольское любопытство?

Я пожала плечами.

– Если бы я спросила, ты бы ответил?

Он отвернулся; мышцы на его шее напряглись.

– Я так и думала, – вздохнула я. – Я устала, Конрад. У меня нет сил вытягивать из тебя ответы. Хочу умыться и лечь в постель.

Он склонил голову, выглядя таким же измученным, какой я себя чувствовала.

– Хорошо. Ты можешь идти?

Он оперся на меня, и мы тронулись в путь. Несмотря на укрывающую плечи шаль, дыхание Конрада было тяжелым и прерывистым от боли. На полпути к дому нас встретили миссис Макдугал и Сильви – перепуганные, суетливые. Экономка подхватила Конрада, разделив со мной его тяжесть, а Сильви, обнимая Капитана, торопливо рассказала, что Белл и Ариадна благополучно вернулись в конюшню, но пустые седла до смерти их перепугали. Девочка с ужасом смотрела на обожженные руки брата, хотя повязки, которыми я их обмотала, и скрывали самые страшные раны.

В доме Конрад настаивал, что с ним все не так уж плохо, но позволил Сильви вытереть его чумазое лицо влажной тканью. Он рассказал им, что пал вышел из-под контроля, но я заметила, как губы миссис Макдугал чуть заметно поджались, и поняла: она знает. Конечно, она знает. Она хозяйничает в этом доме дольше, чем он живет на свете. Она во всем этом замешана – что бы это ни было и какие бы тайны за этим ни стояли.

Позже той ночью я мерила шагами свою комнату, не находя себе места от напряжения. Может, в Конраде Норте и правда кроется больше, чем кажется? А может, я серьезно ошибаюсь и делаю глупые, слишком поспешные выводы. Мои подозрения могли оказаться просто игрой разгоряченных нервов.

Мне следовало просто спросить его.

Прямо, без уверток.

Что вам известно о фейри, мистер Норт? Вы в сговоре с их королевой-убийцей?

Еще несколько минут таких уговоров, и я наконец набралась храбрости отворить дверь...

И тут же нырнула обратно: мимо по коридору прошагал Конрад. Пол старого особняка скрипел у него под ногами.

Я затаила дыхание и не шевелилась, пока он не спустился с лестницы, а затем, схватив плащ, скользнула следом.

Потому что теперь я знала: какие бы объяснения он ни предложил, я не смогу ему доверять. Я могу лишь самостоятельно выяснить, кто такой Конрад Норт на самом деле и что он прячет.

И почему он сплел то могучее заклинание ветра из паутины.

Глава 19

Конрад уверенно шел сквозь кромешную тьму и зажег свет лишь тогда, когда особняк скрылся из виду. Я увидела, как впереди расцвел огонь, и замерла: это был не фонарь – над его ладонью мягко колыхалось пламя, рожденное заклинанием.

– Ах ты, бессовестный мерзавец, – прошептала я. – Проклятый, лживый лицемер!

Я все еще не могла оправиться от потрясения: он не просто владел магией, но и прял все это время, при том что мне запрещал даже наперсток призвать через комнату. Не говоря уже о его сестре.

Ему многое предстояло объяснить. Но сперва я должна была узнать, куда он направляется.

Он петлял, не придерживаясь никакой тропы, но двигался уверенно, словно точно знал, куда идет. Он останавливался лишь несколько раз, и тогда я пригибалась к земле, сливаясь с тенью, пока он не трогался дальше.

Чем дальше он уходил, тем сильнее росла моя тревога и крепла уверенность: он бродит не бесцельно. Он двигался медленно – сказывались хромота и боль от ран, – но точно знал, куда направляется.

Лес, в который я ступила этой ночью, отличался от того, который я впервые исследовала почти неделю назад. Деревья стояли те же, подъемы и низины оставались прежними, но дух этого места переменился. Раньше я шла по нему с трепетом, чувствуя себя маленькой и чужой, но не незваной. Я была мышью, что крадется в своей мимолетной ничтожности – незримой и ничего не значащей для огромной, вечной жизни леса. Он равнодушно терпел меня и позволял идти своей дорогой.

Но сегодня лес напирал на меня. Широкие пространства между деревьев кишели тенями – они скапливались там и расползались, словно гниль. Это невольно напомнило мне человека, что стоял на углу в Дьявольского акра с обвитым вокруг руки питоном. Он кормил его мышами, и дети с визгом сбегались смотреть, как комочек скользит все ниже, ниже по змеиной глотке. Теперь я сама была той мышью – сдавленная со всех сторон, затягиваемая все глубже во тьму, и только далекий мерцающий огонек заклятья Конрада служил мне путеводной нитью. Мысли в панике заметались, и дикая фантазия рисовала, как этот свет погаснет и лес поглотит меня навсегда.

Вскоре Конрад остановился, и я затаилась за деревом, наблюдая за ним.

Внизу ждал каменный круг. Я знала, что увижу его, с той самой минуты, как Конрад прошел мимо моей комнаты больше часа назад. А может, поняла это еще раньше – когда увидела, как он сотворил свое заклинание и призвал яростный северный ветер.

Конрад связан с фейри. Наверняка он и есть тот самый Хранитель Врат, о котором говорил Таркин. Слуга самой королевы фейри.

Он шагал сквозь паутинные защитные чары точно и расчетливо, явно зная, где натянута каждая нить. А затем, очутившись в центре круга, погасил свой огонь и начал прясть.

Как я и предполагала, камни служили чем-то наподобие доски с колышками. Он обматывал нить вокруг них и между ними, но в темноте я не могла разглядеть узор, хотя видела, что движения его были инстинктивными – медленными, но методичными. Он знал этот узор наизусть, плел его много раз прежде.

Я внимательно за ним наблюдала, не слыша ничего, кроме низкого завывания ветра. Конрада освещал лишь тусклый отблеск звезд, отражавшихся от камней. Луна скрылась за грядой черных туч – с востока надвигалась буря.

На заклинание ушло около двадцати минут. К тому времени, как он закончил, ноги затекли от долгой неподвижности, и я стояла согнувшись в три погибели. Недавняя паника сменилась горькой решимостью. Я была ближе к цели, чем когда-либо, ближе, чем Фиона за все сорок лет. Я чувствовала себя неподвижной, всевидящей хищной птицей, которая затаилась высоко на дереве и ждет мгновения для удара.

Вдруг нити засветились. Конрад закончил и направлял в них энергию.

Сердце ушло в пятки. Спрятавшись за деревом, я наблюдала.

В центре круга разгоралось белое сияние, ослепительное, словно зарождающаяся звезда. Я заморгала, но не отвела взгляд. Пульс участился.

Свет ширился, рос, складываясь в очертания огромного глаза, разорванного лишь силуэтом лэрда. Он стоял в эпицентре гигантского замысловатого кельтского узла такой сложности, что за те краткие мгновения, пока он был виден, я не могла его запомнить. Он напомнил мне заклинания, мелькавшие в ведьминской книге моего дяди, – древний и жуткий узор.

Я затаила дыхание и шагнула из укрытия как раз в тот миг, когда Конрад Норт, не верящий в фейри, ступил в их царство.

За его спиной, в круге, светящееся око начало сжиматься. Я ждала как можно дольше, позволяя ему отойти на расстояние. А потом ринулась вперед, не думая о том, что буду делать дальше, – только бы успеть к вратам, пока они не закрылись. Я повторила его путь сквозь защитные чары и нырнула в портал, когда он уже почти закрылся, не зная, успела ли, и готовая просто шлепнуться на мшистую землю, как отчаянная дура.

Но приземлилась уже в другом мире.

Глава 20

Первым, что я заметила, были деревья.

Они были повсюду, сколько хватало глаз. Но таких деревьев я не видела никогда: стволы их были бледными, ветви напоминали паутину, а листья словно окрасились запекшейся кровью. Я поднялась на колени, коснулась ладонью ближайшего ствола и тотчас с содроганием отдернула руку – кора была теплой, как живая плоть.

Как называлось то дерево, что нужно Лахлану? Двирра. Может быть, оно тоже где-то здесь? Но все деревья были одинаковыми, одного размера и одной формы. Я не видела никакой особенности, которая могла бы выделить одно среди других.

Конрада нигде не было видно, как, впрочем, и любых других живых существ. Тишина здесь стояла неестественная, прямо как та, что обитала у каменного круга. Ни ветерка, ни насекомых, ни стрекотания белок. Свет был тусклым, с лиловым оттенком, и я не могла понять, откуда он исходит. Небо надо мной – если это вообще было небо – оставалось пустой тенью. Ни звезд, ни луны, ни облаков. Место, где приземлилась, ничем не выделялось, ничем не было отмечено. Я вспомнила, что Лахлан говорил о магии порталов: каждые врата нуждаются в якоре, чтобы открыться. Но здесь не было ничего, что могло бы служить таким якорем для каменного круга. Ни двери, ни портала назад, в мой мир.

Землю устилали багряные листья, темно-фиолетовый мох и изумрудные папоротники, но здесь не было того колючего подлеска, что я ожидала бы увидеть в обычном лесу. Напротив, между деревьев открывались большие просветы, уводящие взгляд в самую глубь этого странного, безмолвного леса. Стволы, словно белые колонны, уходили во всех направлениях и вдали таяли в алом мареве. Все здесь замерло в неподвижности; лишь изредка листья срывались с веток, лениво кружили и опускались на землю. Воздух отдавал сладким летним вином и наполнял ноздри спелым ароматом ежевики.

Я медленно поднялась, настороженно вслушиваясь и вглядываясь, опасаясь, как бы мое присутствие не спугнуло что-то – или кого-то – из теней, и наконец сделала осторожный шаг вперед. Ничто не шелохнулось. Еще шаг. И еще. Я начала медленно, осторожно идти, и, хотя воздух был теплым, меня била дрожь.

Неужели это и есть Эльфхейм, зачарованная земля фейри? Но где же тогда сами фейри? Почему я здесь одна?

Если повезет, я вообще их не встречу. Незаметно проскользну, срежу ветку с этого проклятого дерева и вернусь в мир людей, где наконец освобожусь от этого многолетнего кошмара.

Но мне не верилось, что все окажется так просто.

До чего же странное место. Чем дальше находились предметы, тем более замысловатыми казались их очертания. Деревья принимали причудливые, немыслимые формы, но стоило подойти ближе – и они оказывались прямыми. А стоило пройти мимо и оглянуться – они снова искажались.

Я вышла к маленькому ручью. Ему бы журчать и плескаться, но вода текла лениво, словно нехотя. Поколебавшись мгновение, я опустила в него руку. На ощупь обычная вода, но двигалась она как тягучий мед. Несмотря на жажду, пить я не решилась: одни Мойры ведали, что сделала бы со мной вода фейри. Я перебралась по камням и пошла дальше.

Краем глаза я уловила движение – что-то низкое, поджарое метнулось по земле. Я резко обернулась и замерла, вглядываясь в деревья, но там никого не было. Вспомнилось жуткое предупреждение Лахлана о королеве фейри: «Смерть твоя будет долгой и мучительной».

Почему я не расспросила его подробнее о том, что меня здесь ждет? Теперь, оглядываясь назад, я понимала: это следовало выяснить в первую очередь. Но я так сосредоточилась на том, как сюда попасть, что почти не думала о дальнейшем. Или, быть может, часть меня никогда по-настоящему не верила, что удастся зайти так далеко.

А туда ли я вообще иду? Я застыла, покрываясь холодным потом. Я ведь даже не думала, в какую сторону направляюсь, – просто шла.

Я оглянулась, посмотрела по сторонам, но не видела ничего, что могло бы нарушить однообразие леса. Хотела шагнуть вперед, но ноги не слушались. Что, если это неправильное направление? Что, если каждый мой шаг уводит меня дальше от того места, куда мне нужно попасть?

– Что случилось? – прошептал голос. – Заблудилась, дорогая племянница?

Я ахнула и резко обернулась, вглядываясь в темноту, но видела лишь нависающие ветви деревьев. Лес вокруг словно искривлялся, насмехаясь надо мной. Я потеряла равновесие, упала на колени, но тут же вскочила и бросилась бежать.

Вокруг гулко разносился ее смех.

– Тебя нет! – закричала я, отбиваясь от ветвей, преграждавших путь. – Это все проклятый лес!

Задыхаясь, я бежала и бежала, но ее голос следовал за мной, шепча. Я чувствовала запах табака из ее трубки.

– Птичка...

– Нет! – закричала я. – Я доведу все до конца, и ты меня не остановишь!

Она лишь иллюзия. Это место играет со мной.

Но паника в груди была слишком реальной.

Я заметила еще больше движения по бокам – тени сновали на периферии зрения, точно волки, преследующие добычу. Они исчезали всякий раз, стоило мне повернуть голову. Но в один миг я мельком разглядела... нечто. Серое пятнистое создание с горящими красными глазами и длинными узловатыми ногами.

Задыхаясь, я продиралась сквозь лес. На каждом шагу из земли вырастали шипы и царапали лодыжки. Ветка уцепилась за юбку, и клочок ткани остался висеть позади. Тени подгоняли меня, подбираясь все ближе и действуя смелее; я видела мелькание темного меха, слышала щелканье зубов.

Наконец, не в силах больше бежать, чувствуя, как воздух дерет горло, я остановилась и, тяжело дыша, оперлась о дерево. И тут же вскрикнула от ужаса: на стволе кишмя кишели пауки – они уже ползли по моим рукам. Я завизжала и, отшатнувшись, принялась смахивать их с себя.

Отчаяние накрыло меня с головой, и я опустилась на колени. Мысли рассыпались, не успев сложиться, и мне не удавалось придумать, что делать, какое заклинание зажечь, чтобы осветить путь. Теневые твари таились на границе видимости, но я чувствовала, как они кружат и кружат – мой запах дразнил их, вел следом.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Кто-нибудь, помогите.

Из-за спины донесся вкрадчивый змеиный шепот.

– Милая моя, – произнес голос, – тебе стоило лишь попросить. Повернись и взгляни на меня, девочка.

Я медленно поднялась. Моя душа опустела: в ней не осталось ни паники, ни отваги, ни гнева. Я превратилась в сплошной ужас. Черный, бескрайний, всепоглощающий. Оборачиваясь, я уже знала, кого увижу – и она не обманула ожиданий.

Высокая и костлявая, моя тетя вырисовывалась передо мной во всех пугающих деталях. Черное платье, высокая элегантная прическа, изящно зажатая в пальцах длинная трубка.

Она жутко улыбнулась.

– Порочная Роуз, – прошипела она. – Я же говорила, что ты плохо кончишь. Говорила ведь.

Я бросилась бежать, но то и дело цеплялась за шипы и в конце концов споткнулась и упала на четвереньки, рыдая. Безумный ужас глодал меня изнутри, мне не хватало воздуха. В глазах потемнело. Я слышала, как она крадется следом – шепот, шелест сухой бумаги по листьям. Я чувствовала ее жуткую улыбку.

Что-то выскочило из-за деревьев и клацнуло зубами у самой моей юбки; ткань с треском оторвалась. Обернувшись, я увидела нечто ужасное: похожую на волка тварь с восемью длинными мохнатыми ногами и непомерно широкой пастью, сплошь утыканной длинными сверкающими зубами. Она умчалась прочь с клоком моей юбки в зубах, а я, шатаясь, бросилась в другую сторону. Разум разрывался от ужаса, и куда бы я ни бежала, всюду слышался тетин смех.

Я здесь умру.

Я знала это наверняка, и ужас пропитал меня насквозь. Как бы быстро я ни бежала, как бы далеко ни уходила, она последует за мной. Она всегда следовала за мной. Все эти годы она ждала, зная, что я вернусь.

– Дерево, – прошептала я себе. – Мне просто нужно добраться до дерева. Тогда все закончится.

– Глупое дитя!

Она возникла передо мной, преграждая путь.

– Думаешь, можно убежать от того, что ты со мной сделала? Ты недостойна. Ты ничто! Ничто!

Она ткнула в меня трубкой, и ее чаша вспыхнула красным.

Я закричала и тяжело рухнула на землю, съежившись, пытаясь спрятаться от надвигающейся боли. Словно она запустила руку мне в грудь, вцепилась когтями в сердце и вырывала его. Со всех сторон, шипя и рыча, набрасывались волкопауки. Их челюсти распахивались, зубы впивались мне в плоть.

Я снова закричала.

И вдруг деревья залил слепящий белый свет – такой яркий, что разогнал каждую тень. Он высветил до мельчайших подробностей каждую жилку на каждом листе. Этот яростный, всепроникающий, ищущий свет прошел сквозь стволы и сквозь меня, на мгновение стирая все мысли из моей головы, наполняя своим сиянием. Тетя исчезла, как дым на ветру. Всего лишь наваждение. Волкопауки отпрянули, скуля, и скрылись в глубине леса.

Когда свет угас, я увидела нависающую надо мной женщину в высокой зубчатой короне. Ее силуэт был очерчен угасающим сиянием.

– Маленькая ведьма, – вздохнула она, – что ты наделала?

Она протянула ко мне руку, и при прикосновении ее холодных прекрасных пальцев я потеряла сознание.

Глава 21

Очнулась я в ворохе роскошных тканей: шелка, бархата, атласа и кашемира. Мгновение я просто наслаждалась их мягкостью и нежным теплом, словно меня укутали в кокон.

А потом вскочила, вспомнив все случившееся.

Портал. Лес. Тетю. Чудовищных волкопауков.

Сейчас от всего этого не осталось и следа. Я лежала в богато убранной комнате: стены здесь были зеркальными, потолок вздымался ввысь, и с него свисали люстры – все разбитые, щербатые, выцветшие, но кое-где между ними еще горели свечи. Кровать представляла собой гнездо из одеял и подушек, большей частью потрепанных. Но, несмотря на ветхость предметов, комната казалась изящной – потертая память о былом величии. И все здесь было заткано паутиной.

На посеребренном комоде маленькая музыкальная шкатулка снова и снова играла одну и ту же мелодию, и вдруг я поняла, что знаю эту песню. Я слышала совсем недавно, когда ее пела сладким голосом Каролина, моя бывшая ученица.

Сглотнув, я подтянула колени к груди. Все тело зудело. Вокруг повсюду кишели пауки: в пологе кровати, по углам и наверху, где они перебирались между люстрами. Их шелковые нити сплетали над моей головой прозрачный балдахин.

– Мои питомцы тебя тревожат? – спросил голос.

Я вздрогнула и тут же ее увидела – она сидела в дальнем углу так неподвижно, что я сперва и не заметила.

На ней было тонкое серебристое платье, в черных волосах запуталась паутина. Она смотрела на меня вовсе не красными, а зелеными, как полированные изумруды, глазами и улыбалась так, будто знала страшную тайну. Мне не нужно было спрашивать, чтобы с ужасающей уверенностью понять, кто она.

Ее лицо было бледным, как молоко, с чуть более вытянутыми, чем у людей, чертами; тонкие изящные скулы словно филигранью переходили в остроконечные уши. Синеватые тени залегали под глазами, во впадинах щек и на шее.

Я вспомнила, как в проклятом лесу она развеяла мои кошмары вспышкой белого света. Но не верилось, что она сделала это, чтобы спасти меня. Должно быть, я зачем-то была ей нужна.

В голове снова зазвучало предупреждение Лахлана: если она застанет тебя в своем королевстве, смерть твоя будет долгой и мучительной.

Королева склонила голову набок.

– Маленькая ведьма, ах, маленькая ведьма... знаешь ли ты, какие законы нарушила, явившись сюда?

– Ч-что?

Она произнесла нараспев:

– Дерзким смертным не пристало зреть, как царица звезд своей землей владеет, наши тайны людям не познать, кто подсмотрит – горько пожалеет.

Она поднялась, плавная, как шелк, и скользнула ко мне. На столбик кровати опустились ее пальцы – серые, с черными кончиками, словно их окунали в чернила. Глаза у нее были крупнее человеческих, и зрачки занимали в них почти все место, оставляя лишь узкую кайму белка. Зубы и уши казались по-кошачьи острыми. Но при всей своей чуждости она была прекраснейшим созданием, какое я когда-либо видела. Я смотрела на нее то ли с ужасом, то ли с восхищением. Может, столь неотразимой ее делал какой-то заговоренный узел? Или здесь действовала магия более древняя, непостижимая для моего смертного разума?

– И все же ты здесь, дерзкая смертная, – промурлыкала она. – Ненасытная, смелая и такая, такая глупая. Зачем ты явилась во владения Моргейн?

Моргейн.

Это имя всколыхнуло самые глубины памяти; имя, что нашептывалось в сказках и мелькало между строк мифов. Моргейн, Моргана, Морриган, Мэг...

Я открыла рот, вдруг вспомнив, зачем пришла, и собираясь потребовать, чтобы мне показали Древо Двирра. Но голос пропал, и я лишь разевала рот как рыба.

Ее пальцы сомкнулись на моем подбородке, запечатывая мои губы, и медленно поползли вверх: по щекам, по лбу. Она изучала мое лицо с таким видом, словно собиралась либо поцеловать, либо сожрать.

– Как же ты меня боишься, – сказала она и улыбнулась, обнажая все свои жемчужные зубы. – Словно бабочка, запутавшаяся в паутине.

– Пожалуйста, – прошептала я и больше не могла вымолвить ни слова.

– Ты, верно, хотела сказать «спасибо»? Я ведь могла позволить тебе бродить по Вендервуду до самой старости, но не позволила. Могла обратить тебя в паука на месте – но не обратила.

Я молча кивнула, понимая, что сейчас лучше всего ей подыграть, показывая, что я – не угроза. Что, по правде говоря, было чистейшей правдой. Она присела на край кровати и чуть склонила голову, изучая меня своими нечеловеческими глазами.

– Маленькая ведьма, – снова произнесла королева. – Зачем ты сюда явилась? Что ты ищешь? Кто тебя послал? Или ты просто бестолковая овечка, заблудившаяся в темноте?

Мне хотелось спросить ее, как она связана с Конрадом Нортом и почему он плетет защитные чары у ее порога. Хотелось потребовать, чтобы она показала мне то самое Древо Двирра, о котором так мечтал Лахлан. Но на все это у меня не хватало смелости. Я чувствовала себя так, будто вижу сон: все предметы вокруг слегка расплывались, теряли четкость, ничто не казалось по-настоящему реальным. Словно коснись я занавесок, зеркал или кресел, они тотчас бы обратились в туман.

– Вы... – прошептала я и запнулась, собираясь с силами. – Вы меня зачаровали?

– А что? Ты чувствуешь себя зачарованной? – спросила она с придыханием и, тихо усмехнувшись, отстранилась. – Так легко забыть, какие вы, люди, юные. Ваши страсти текут прямо под кожей.

Она встала и подошла к позолоченному серванту, где налила что-то из хрустального кувшина в полированный медный кубок. Этот кубок она протянула мне; я взяла его, но пить не стала. Медно-золотистая жидкость пахла едким дымом. Я смотрела на нее, гадая, не отравлена ли она и не превращусь ли я в гоблина, если сделаю глоток.

Наблюдая за мной, Моргейн налила и себе.

– Ну же. Задай вопрос, который вертится у тебя на языке.

– Вендервуд, – выпалила я, хотя совсем не то собиралась сказать. – Я видела там такое...

– Что ты видела, ведьма?

Она осушила кубок одним долгим глотком; я поймала себя на том, что смотрю, как движутся мышцы на ее изящной шее, когда она глотает, и отвела взгляд, чувствуя, как вспыхнули щеки.

– Кошмарные видения, – пробормотала я. – Только и всего.

– Только и всего?

Она прилегла рядом на бок, подперев голову одной рукой, а другой потянулась погладить мое предплечье. Я отдернула руку – волоски на коже встали дыбом.

– Мои стражи были вполне реальны, – сказала она. – И они разорвали бы тебя на части, если бы я не вмешалась. Непослушная девочка, прыгающая сквозь порталы и врывающаяся в чужие земли, словно имеет на это право. Мои стражи стерегут границы и защищают их. Но не только их ты там видела, верно?

Я покачала головой, во рту пересохло.

– Я видела тетю.

– Ах, – оскалилась Моргейн. – Такова природа Вендервуда – являть сокровенные страхи и постыдные тайны. Я знаю сердце каждого смертного, ступившего в мои земли. Ибо, когда знаешь, чего человек боится, его воля становится послушной тебе.

Она вдруг так быстро и крепко схватила меня за руку, что я не успела ее отдернуть. Ногти королевы впились в нежную кожу моей ладони, а глаза вспыхнули зеленым огнем.

– Ты все еще дрожишь. Как же ты боишься.

– Я не боюсь.

– Ты боишься собственного страха, а это самый сильный страх из всех. Разве ты не знаешь? Магия не для слабых сердцем.

Я вздрогнула, узнав эту простую фразу с первой страницы «Вестминстерского руководства по прядению». Когда-то она казалась мне такой банальной, но из уст королевы прозвучала зловеще, словно темное предсказание жестокой прорицательницы.

Она вздохнула, поднялась и, откинув волосы за спину, посмотрела на меня с разочарованием.

– Что ж, идем. Я покажу тебе свое королевство, и ты увидишь, что бывает со смертными, которые являются сюда без спросу.

У меня оборвалось сердце.

– Вы меня убьете?

Выражение ее лица не изменилось. Она отступила к двери и, уже выходя, провела ногтями по косяку.

– Идем же! Поторопись!

Я выбралась из постели и увидела, что все еще в грязном платье, но с босыми ногами. Мой прядильный набор стоял у стены – похоже, его не трогали.

Проведя пальцами по волосам, я обнаружила в них ленты, белые перья и нити жемчуга и с содроганием поняла: должно быть, пока я спала, королева фейри играла с моей прической, словно я была ее куклой.

– Это... паутина? – спросила я, вытягивая из волос тонкие липкие нити.

Подняв взгляд, я увидела, что Моргейн уже ушла через зеркальную дверь в дальнем конце комнаты. Я схватила набор и бросилась за ней.

– Скорее, – поторапливала она. – Тебе нужно немедленно переодеться. Остальные ждут.

– Переодеться? Остальные? Что?..

Она схватила меня за руку и потащила из спальни в огромную гардеробную, стены которой были увешаны затейливыми, потускневшими и искривленными зеркалами. С потолка вперемешку свешивались канделябры с оплывшими свечами – воск свисал вниз подобно сосулькам. Воздух был сладок от жасмина и жимолости, но пьянящий аромат вскоре стал приторным. Вдоль дальней стены выстроились три огромных гардероба, каждый словно из другого века. Моргейн распахнула их все и, выбрав одно платье, швырнула мне. Ее глаза сверкали.

– Надень, – велела она и, опустившись в кресло, обитое пестрыми лоскутами, стала ждать.

Я прижала платье к груди. Голова кружилась, щеки горели.

– С-сейчас? Здесь?

Она подняла руку, и я заметила тонкие серебряные нити, запутавшиеся в ее пальцах.

– Тебя что, нужно подбодрить, маленькая ведьма?

– Вы безумны, – прошептала я.

– Милая,– ответила она,– я королева безумия.

Стиснув зубы, я начала стаскивать с себя разорванное платье, пытаясь прикрыться тем, что держала в руках, – занятие получилось неловким до невозможности. Моргейн, казалось, и понятия не имела о стыдливости и наблюдала за мной с откровенным интересом.

Ругаясь себе под нос, я втиснулась в платье, которое она мне навязала, и огляделась в поисках выхода. Дверь была одна, и я не решалась броситься к ней – Моргейн сидела всего в десяти шагах и не сводила с меня глаз.

Платье было изысканным, но таким же поблекшим, что и все в этом странном дворце: юбка из серого шелка, покрытая слоями прозрачных лепестков, напоминала увядшую розу, припудренную серебристыми блестками. Тугой корсаж, расшитый крошечными серебряными звездами, оставлял плечи и ключицы полностью открытыми. Туфельки сверкали белым бисером. Напоследок я натянула шелковые перчатки до локтя. Все сидело идеально.

Я чувствовала себя куклой, игрушкой, которую наряжают, прежде чем королева раскроет меня и заглянет внутрь.

Она долго изучала меня со странной, едва заметной улыбкой. Ее пальцы лениво, но с гипнотической грацией перебирали паучьи нити, вращая и скручивая их.

Затем она сказала:

– Идем.

Поднявшись, она нажала на зеркало, и оно отворилось наружу, явив потайную дверь. Моргейн не стала ждать, пойду ли я за ней, но я пошла – на дрожащих ногах, в чужом роскошном платье, шелестевшем по половицам.

Когда я ступила в изогнутый коридор, отделанный белым деревом, Моргейн была уже в нескольких шагах впереди. Я провела рукой по стене, ощущая в бороздках и завитках ту же пульсирующую теплоту, что жила в деревьях Вендервуда. Вздрогнув, я двинулась дальше. Я шла и шла, лишь изредка замечая за поворотами Моргейн – то мелькнет шелк ее платья, то сверкнут черные кудри.

В ее дворце было множество коридоров и закрытых дверей, и все они казались украденными из разных мест и эпох. Одна могла сойти за скромную деревянную дверь из какого-нибудь бедного лондонского переулка; следующую украшала сияющая позолота и осыпающиеся фрески, словно ее вырвали из какого-то европейского дворца. Коридоры изгибались и петляли немыслимыми способами, то резко уходя вниз или вверх, то закручиваясь бесконечными спиралями. Многие стены были покрыты зеркалами, и в них я видела свое искаженное отражение. В одних я улыбалась безумной, жуткой улыбкой, в других кричала. От этого зрелища меня бросало в дрожь, и я старалась не смотреть.

Наконец передо мной возник огромный дверной проем: арка из белого дерева, резная, словно сплетенная из тонких деревьев. Под ее сводом стояла Моргейн и наблюдала за моим приближением. Выражение ее лица стало торжественным и отстраненным. Где-то по пути она надела корону – высокую, из множества острых асимметричных серебряных зубцов, между которыми ее пауки плели сверкающие сети.

– Ну что, маленькая ведьма? – прошептала она. – Желаешь взглянуть на королевство фейри?

Я кивнула, затаив дыхание и чувствуя, как от ужаса кожа покрывается мурашками. Но я зашла слишком далеко, чтобы теперь отступать. Может, представится случай, когда ее внимание отвлечется, и я смогу улизнуть, найти дерево и выбраться отсюда.

Она повела меня вниз по широкой пологой лестнице, и мы ступили на огромный, заросший мхом пол. Я подняла глаза, но вместо неба увидела свод из сплетенных белых ветвей. Среди них висели белые, лиловые, золотые светящиеся сферы. Они заливали двор фейри мягким сумеречным сиянием.

Внизу, словно в колыбели, раскинулось поселение фейри. Оно было в десять раз больше Блэксвайра и напоминало скорее маленький город. Дома здесь не походили ни на что, что я могла бы вообразить: они вырастали из мшистой земли белыми куполами и холмами причудливых очертаний, с круглыми дверными проемами, вырезанными прямо в стенах, на которых виднелись отпечатки детских ладошек и узоры. Из темных проемов выглядывали лица – бледные, нечеловеческие, с выпуклыми черными глазами и острыми зубами. Эти фейри походили на людей еще меньше, чем их королева, и куда меньше, чем свита Лахлана за пределами великого барьера. Мы шли между их жилищ, и я слышала, как они щелкают зубами.

Я жалась к Моргейн, боясь представить, что со мной будет, если меня оставят одну под голодными взглядами этих темных сверкающих глаз.

С трех сторон поселение фейри граничило с Вендервудом; оглянувшись, я увидела возвышавшийся над всем этим королевский дворец – нагромождение башен, стен и невозможных тонких шпилей из белого дерева. Он казался порождением сна, домом из оплывшего воска или тем, что получится, если плеснуть белой краской на холст и дать ей растечься. Ничего подобного просто не могло существовать, и уж точно он не должен был стоять сам по себе – но стоял.

Тут мы обогнули холм, и я увидела то, что возвышалось на другом краю Эльфхейма, – башню, зеркально отражавшую дворец. Или не башню вовсе?

– Ох,– выдохнула я.– Ох.

Моргейн остановилась и оглянулась.

– Разве не великолепно?

Это было дерево. Древо выше любого строения, какое я видела в жизни, и ствол его естественным изгибом повторял очертания женщины. Белое, как те небольшие деревья в Вендервуде, оно вздымалось над поселением. «Руки» его были воздеты ввысь, переходя в ветви, что сплетали над головой полог – густой, перепутанный, дрожащий багряной листвой. «Голова» склонилась так, будто лицо взирало на жилища фейри – пустые глаза из белого дерева глядели вниз. Лозы вились по стволу, образуя подобие струящегося платья. Ветви простирались над всем Эльфхеймом, пока не достигали границ и там не никли к земле, как ветви огромной ивы, образуя багряный занавес из листвы, опоясывающий все это крошечное королевство. Я чувствовала: шагни я сквозь этот занавес – и провалюсь в пустоту за краем земли, в ничто между мирами. У основания дерева теснились молодые побеги: тонкие юные стволы обступали «щиколотки», поднимались к «коленям», постепенно сливаясь с великой башней главного ствола.

Древо Двирра не росло в Эльфхейме.

Эльфхейм сам находился в Древе Двирра.

Все эти причудливые формы и очертания вокруг меня теперь обретали смысл. Дома фейри – это корни, выступающие из земли, в которых они прорыли норы, чтобы создать жилища. Даже дворец Моргейн был частью древа. Все тропинки, петлявшие по поселению, вели вверх по пологому склону к главному стволу.

Я почувствовала себя очень-очень маленькой.

Неужели с этого древа я должна срезать ветвь?

– Идем, – сказала Моргейн, и тут я заметила: она никогда не моргает. – Они ждут нас.

– Кто? – спросила я, идя как во сне; пульс молотом бился в висках.

Мы двинулись по узкой тропе сквозь густой мох; она вилась вверх по холму и заканчивалась широкой зеленой поляной. Там виднелись странные очертания, скрытые под покровом мха и плюща, – столы и стулья, сломанный ткацкий станок, прялка. Моргейн прошла меж ними, высоко держа голову, но выражение лица ее казалось... печальным.

– Они здесь были, – прошептала я. – Ведьмы пустошей.

Те самые ведьмы пустошей, которых, по легенде, рассказанной Сильви, убила королева фейри. Я покосилась на нее – моя кожа покрылась липким потом, в горле застрял ужас.

– Да, – сказала она, прижимая кончик пальца к сломанному веретену. – Были.

– Зачем вы привели меня сюда?

Королева остановилась, стоя ко мне спиной; сквозь платье проступали острые очертания лопаток. Она чуть наклонила голову, и темные волосы, разделенные надвое и спадающие на плечи, открыли бледную шею.

– Нечасто случается смертному гостить в моих владениях. Не считая, разумеется, моего Хранителя Врат.

Я подумала о Конраде, шагнувшем в тот светящийся портал, но промолчала. Я все еще не до конца понимала его роль в этой странной истории и, пока не выясню больше, не хотела делать его темой разговора с опаснейшим созданием на земле – или под землей.

Тут Моргейн повернулась ровно настолько, чтобы взглянуть на меня через плечо, и на меня уставился один из изумрудных глаз.

– Мы устроим пир, – сказала она. – Будут танцы и угощения в мою честь, и ты, моя маленькая ведьма, моя заблудшая овечка, приглашена присоединиться.

– Я не хочу танцевать. Я хочу уйти. Когда я смогу вернуться домой?

Она рассмеялась тихо, мягко.

– Ты проникла в мои владения, ступила на землю фейри. Ты узрела Двирра, священнейшее из деревьев.

Королева склонила голову и подалась ближе, так что на один головокружительный миг мне показалось, что она меня обнимет. Под взглядом ее зеленых глаз я застыла, словно завороженная.

– Маленькая ведьма, неужели ты думала, что я позволю тебе уйти?

Глава 22

Как оказалось, празднество фейри напоминает человеческий бал – если только все люди пьяны в стельку и полураздеты, а музыканты лихо играют под заклятьем скорости. Это был хаотичный водоворот звуков, тел и света.

Моргейн повела меня вниз по узкой каменной лестнице, которая зигзагом спускалась по склону холма от Древа Двирры. Мы спустились к широкой мшистой поляне, окруженной зубчатыми стоячими камнями – точь-в-точь как те, что высились на поляне у врат в мире людей. По периметру росли деревья, ветви которых светились гроздьями диковинных плодов-ламп, а меж огней вились плющ и душистая фиолетовая глициния. В центре поляны потрескивал большой костер.

Собравшиеся там сотни фейри плясали и визжали, отдавшись веселью без остатка. Взявшись за руки, они образовали несколько хороводов вокруг огня и неслись в бешеном, безудержном темпе. Казалось, споткнись один из них, и его затопчут. Тени, отбрасываемые костром, извивались за их спинами, мелькая на продолговатых камнях и живя собственной жизнью.

Фейри носили откровенные наряды – если это вообще можно назвать нарядами. Обнаженные бедра, талии, плечи; юбки и туники рваные, словно лепестки увядшей розы, совсем как мое платье. Цветные узоры обводили их глаза, вились по щекам, шеям и рукам, исчезая под многослойными одеждами. С подолов свисали крошечные побрякушки: бусины, пуговицы, ключи, наперстки – всякие человеческие мелочи, что вечно теряются в дороге; железных среди них, разумеется, не было. Фейри превратили эти предметы в сверкающие украшения, и зрелище вышло ослепительное, звенящее. Они даже в дикие спутанные волосы их вплели.

Музыканты-фейри дули, щипали и колотили по инструментам, которых я не узнавала, хотя могла угадать их человеческие подобия: флейта и дудка, скрипка и виолончель, барабан и арфа. Музыка звучала неистово и стремительно – лихорадочный, безумный напев, сыгранный без оглядки на гармонию. Ноты сталкивались и корчились в воздухе, но из этого хаоса каким-то чудом рождалась симфония.

– Мой народ прекрасен, – вздохнула Моргейн. – Их песни – дань моим ушам, а их танцы – почести моей власти.

Музыка просочилась мне под кожу, вспыхнула за ребрами, отозвалась в самом сердце.

– Желаешь присоединиться к празднеству? – тихо спросила Моргейн, склонившись к моему уху.

– Да, – выдохнула я, не успев подумать.

Мысли начинали путаться; я поймала себя на том, что в нетерпении подаюсь вперед. Музыка дрожала на коже, настойчиво тянула за волосы.

– Так ступай, – сказала она. – Танцуй, маленькая ведьма, и забудь о мире наверху.

Я шагнула вперед, словно в забытьи, спустилась по оставшимся ступеням и ступила на мшистую поляну. Все вокруг закружилось – фейри, деревья, огонь, – и прежде чем я опомнилась, чьи-то руки схватили меня за запястья, втянули в хоровод, погрузили в их сон.

Я кружилась и кружилась, вцепившись в фейри справа и слева. Сквозь пелену сознания я заметила нити, вплетенные в их волосы и одежду. Заклинания громоздились одно на другое, магия наслаивалась на магию – воздух стал таким плотным, что я едва дышала. Пряный, терпкий запах магии щипал ноздри, смешиваясь со сладостью глицинии и земляным ароматом мха и деревьев. Смутно я гадала, что это за чары, но мысли расплывались, не в силах ухватить ни одного узора. В голове стучали только барабаны, и я позволяла тащить и крутить себя по всему празднеству, переходя из рук в руки. Длинные пальцы с лишними суставами скользили по моим рукам, перебирали волосы, а глаза изучали меня с самыми разными выражениями – любопытство, восторг, голод, ярость. В этих беглых взглядах фейри переставали быть безликим пестрым племенем; передо мной мелькали разные создания, и каждое по-своему относилось к встрече с человеком. Не все были рады, и некоторые явно хотели меня укусить. Но я ни с кем не задерживалась надолго и не успевала понять, что они во мне видят. А чем дольше я плясала, тем меньше замечала. Точно чернила на странице под дождем, кружащиеся фейри расплывались, сливались в одно пятно. Я моргала изо всех сил, пытаясь сфокусироваться, но мир терял очертания. Я уже не понимала, танцую я или стою на месте, – все неумолимо вращалось вокруг.

И тут я увидела знакомую пару глаз: Моргейн держала меня в объятиях, и на миг сознание немного прояснилось. Хоровод распался – большие кольца фейри разбились на пары и тройки, танцующие вместе; танец, кажется, сводился лишь к тому, чтобы покрепче держаться друг за друга и кружиться как можно быстрее.

Но Моргейн кружила меня медленно, крепко сжимая мои запястья.

– Он тебя впустил? – тихо спросила она. – Или ты проскользнула как мышка?

В горле так пересохло, что я не могла ответить. Голова гудела уже не только от музыки, но и от боли, ноги подкашивались. Я смутно понимала, что танцую уже несколько часов.

– Мой Конрад предан мне, – сказала она. – Но у него есть слабости. Кто ты ему, маленькая ведьма? Какое заклятье на него навела?

Я лишь молча покачала головой.

Притянув меня ближе, она скользнула руками мне за спину и сомкнула их в замок, так что теперь мы кружились вплотную, и я могла разглядеть пауков в ее волосах.

– Если он в тебя влюбился, – прошептала она мне в ухо, – я понимаю почему.

– Нет, – наконец выдохнула я севшим до хрипоты голосом. – Он ни при чем. Я пришла сама.

Если она меня и услышала, то виду не подала – лишь крутнулась прочь, рассмеялась и исчезла в толпе. Другой фейри подхватил меня и увлек за собой. Голова снова затуманилась.

Как долго я продержусь? Сколько смогу вынести, прежде чем рухну? Неужели она хочет затанцевать меня до смерти? Странный способ умереть, хотя, наверное, не самый худший.

Где-то в глубине сознания билась паника, но ее заглушало дурманящее веселье. Прошлое – то, что случилось всего лишь несколько часов назад, – отступало, точно берег в морском тумане, и чем отчаяннее я пыталась ухватить его, тем неуловимее оно становилось. Я забыла, как сюда попала, забыла, зачем пришла. И желание вспомнить угасало. Все эти вопросы – кто, что, почему, зачем – казались бессмысленными и глупыми.

Важен был только танец.

Все, что я хотела, – это танцевать.

Я тонула и наслаждалась тем, как волны смыкаются над головой.

Я кружилась от одного фейри к другому, как вдруг чья-то рука легла мне на талию, а другая скользнула в мою ладонь, и наши пальцы переплелись. В отличие от других, у этого кожа была теплой.

– Очнись, – прошептал фейри. – Черт возьми, девочка, не теряй головы.

Не фейри.

Конрад.

Передо мной резко и ясно проступило его до боли человеческое лицо: теплая, бронзовая от солнца кожа и тигриные глаза, отражающие пляшущие вокруг огни. Черный сюртук, расшитый по лацканам и плечам темными самоцветами и серебром; белый шелковый платок, завязанный затейливым узлом; припорошенные серебром темные волосы. Кружевные манжеты закрывали половину его ладоней, а в петлицу была воткнута веточка бузины с можжевельником, приколотая булавкой с вороном. Он походил то ли на жениха, то ли на принца фейри.

Мы выглядели под стать друг другу.

Я мечтательно улыбнулась, потянулась вверх и запустила пальцы в его волосы – совсем как мне грезилось. Как я и представляла, темные пряди оказались восхитительно густыми и мягкими, словно шелк.

– Потанцуй со мной, лэрд.

Я склонила голову набок и кокетливо улыбнулась ему снизу вверх.

Он выругался и высвободил мои руки из своих волос.

– Ты не должна была сюда приходить, сумасбродка. О чем ты только думала?

Я вздохнула, прижалась щекой к его груди и почувствовала, как он напрягся. Мне вдруг страстно захотелось пробиться сквозь его суровую оболочку, прорвать стену его секретов и добраться до мягкой сердцевины. До настоящего Конрада. Моя рука скользнула по его плечу и вниз, очерчивая великолепные изгибы мышц под рукавом.

– Роуз... ты не соображаешь, что творишь, – проговорил он надтреснутым голосом. – Прекрати.

– С чего бы?

– Ты же сестра из ордена Мойр? У вас там обет безбрачия или что-то в этом роде?

Я хихикнула.

– Это ты путаешь с занудными сестрами Эдгиты. Мой орден таких обетов не дает. Я вовсе не обязана хранить целомудрие.

Для пущей убедительности я провела рукой вниз по его сюртуку.

Его сердце билось у моего уха все быстрее и быстрее. Где-то глубоко в груди зародился глухой рокот – сдавленный стон, словно он боролся сам с собой. Он попытался оттолкнуть меня, но в этом усилии не было решимости. Я снова подняла на него глаза и, проведя пальцем по его подбородку, коснулась нижней губы.

– Вечно такой хмурый, – капризно бросила я.

Мой взгляд не отрывался от его губ, пока жаркие видения наполняли голову и пульсировали в венах. Я представляла его рот на своем горле, язык, скользящий по коже и находящий мои губы. Со стоном я закрыла глаза и уткнулась лицом в его шею.

Но тут я почувствовала, как его пальцы что-то вытаскивают из моих волос. Он извлек спутанный клубок паучьей нити, и заклинание рассыпалось.

В тот же миг ясность обрушилась на меня, словно ушат ледяной воды. Я замерла, задыхаясь.

– Вот ты и вернулась, девочка, – тихо проговорил Конрад. – Добро пожаловать обратно.

Я уставилась на него, чувствуя, как жар заливает лицо. В голове все еще кружились обрывки чувственных видений. Мойры, если бы он меня не остановил, я могла бы...

– Что случилось? – прошептала я, застыв от стыда.

Фейри бесновались вокруг, музыка звучала все неистовее и лихорадочнее. Мы с Конрадом смешались с бессмертными. Я заметила, что его руки снова стали целыми и здоровыми. Кто-то его исцелил. Но тут я снова отвлеклась на фейри – на их шепот, взгляды, кружащиеся тела, что выметали из головы все мысли.

– Не смотри на них, – сказал Конрад. – От заклинаний, вплетенных в их волосы и одежду, у тебя затуманивается рассудок. Не смотри, и они потеряют над тобой власть. Роуз, смотри только на меня.

Заглушенная паника вырвалась наружу, пронзив тело тревожными разрядами. Я часто задышала, сердце забилось в бешеном ритме.

– Мне надо выбираться отсюда, – всхлипнула я.

– Тихо, – выдохнул Конрад мне в ухо, прижимая к себе, и по коже пробежала жаркая волна.

Проклятые видения, в которых он целовал меня, снова нахлынули, заполнив голову.

– Если уйдем прямо сейчас, нас заметят. Нужно действовать осторожно, и ты должна сохранять ясную голову.

– Она хочет меня убить, – выдохнула я. – Высосет мою жизненную силу, чтобы подпитать свою, или выпьет кровь, или...

– Ты говоришь чепуху. Моргейн такими вещами не занимается.

Запнувшись, он добавил:

– Обычно.

Легче мне не стало. Я завертелась, высматривая ее, но Конрад легонько меня встряхнул.

– Не смотри! – сердито повторил он. – Ты понимаешь, что была на волосок от того, чтобы полностью лишиться рассудка? Забудешь, кто ты, и отсюда уже не выбраться. А они с ног до головы пропитаны чарами забвения. Только так и выживают бессмертные – постоянно стирают прошлое. Но их магия для тебя слишком сильна. Она разнесет твой разум в клочья. Впрочем, ты это и заслужила – суешься, куда не просят. Честное слово, ну почему ты такая любопытная?

– А твой разум? Ты что, один из них?

– Я такой же человек, как ты, – ответил он, сжав челюсти. – Но я привык к этому месту.

– Ты мерзавец. Ты все это время лгал. И мне, и Сильви.

– Я мерзавец, который вызволит тебя отсюда, – грубо оборвал он. – Что бы я ни говорил и ни делал, Роуз, ты должна подыгрывать, словно от этого зависит твоя жизнь. Потому что так оно и есть. И, что бы ни случилось, смотри только на меня.

Но мой взгляд метнулся вверх, к Дереву Двирра на холме, и к молодым побегам, что теснились у его корней, точно дети у ног матери. Улучив момент, я могла бы дотянуться до этих тонких ветвей и ускользнуть незамеченной.

Но Конрад уже тянул меня прочь сквозь танцующих фейри. Я упиралась, косясь на Двирра, прикидывая, как бы до него добраться, не устроить ли отвлекающий маневр.

– Роуз, – зашептал он настойчиво.

Кто знает, выпадет ли мне еще такой случай? Я отстранилась, и вот он уже держал меня только за запястье; мы застыли, словно натянутая струна, – стало ясно, что мы не танцуем. Это нас и выдало.

Она налетела на нас в мгновение ока – черный шелк, паутина, горящие яростью нечеловеческие глаза. Ее рука обвилась вокруг меня, вцепившись в талию, словно я была ее непослушным дитятей, и ладонь Конрада соскользнула с моей. Он молча встретил ее взгляд, и мы трое замерли жутким застывшим пятном среди бешеного танца. Голова закружилась; я вцепилась взглядом в лицо Конрада, чувствуя, как чары забвения накатывают на меня все сильнее и острее, словно цветущие лианы, обернувшиеся змеями.

– Конни, ты что, пытаешься украсть мою зверушку? – спросила Моргейн.

Лицо Конрада застыло в спокойствии. Он не отводил взгляда.

– Она гостья в моем доме, – ответил он после паузы. – И просто заблудилась.

– Вот как? – спросила Моргейн, смотря на меня. – Ты заблудилась, маленькая ведьма?

– Я несу за нее ответственность, – сказал Конрад. – Позвольте мне отвести ее домой.

Пальцы королевы поползли вверх по моей руке. Она провела ладонью по моей шее, играя со мной, давая почувствовать свою силу. От нее пахло магией; она искрилась на ее коже, покалывала при касании. Один из пауков переполз мне на плечо.

– Ты же знаешь, я не люблю, когда ты хранишь от меня секреты, Конни.

– Она вовсе не секрет. Да, она ужасно любит совать нос куда не надо, но она в этих краях проездом. Она никто.

– Если она никто, почему ты так на нее смотришь? Почему так с ней танцуешь?

Он взглянул на меня, и от гнева его лицо заострилось, а губы сжались в жесткую линию.

– Вы правы, – пробормотал он. – Я не... не хотел сообщать вот так, но, видно, дальше скрывать не получится. Мы с Роуз...

Он шагнул вперед и взял меня за другую руку. Я чувствовала себя канатом, который тянут в разные стороны две собаки.

– Мы решили пожениться.

Мои глаза широко распахнулись; я едва сдержалась, чтобы не выпалить колкое опровержение, но вспомнила его шепот минуту назад. «Подыгрывай, словно от этого зависит твоя жизнь».

С трудом разомкнув губы, я выдавила напряженным голосом:

– Да. Именно так.

Моргейн склонила голову набок, и на ее губах заиграла легкая улыбка.

– Неужели.

Ладонь Конрада в моей руке взмокла; в остальном он не показывал никаких признаков того, что взволнован или лжет. Встретив ее взгляд, он кивнул.

– Все случилось внезапно, но как только я ее увидел...

Конрад взглянул на меня и сглотнул; его глаза пылали, словно он с трудом сдерживал нахлынувшие чувства. Он стиснул мою руку так, что стало больно.

– Меня словно заколдовали.

Моргейн смотрела на меня, явно ожидая моей части истории.

– Да, – подтвердила я и стиснула его руку в ответ, впиваясь ногтями в ладонь до тех пор, пока он не поморщился. – Честно говоря, я сама изумилась, обнаружив себя так сильно влюбленной. До сих пор не верится.

– Я собирался привести ее к вам за благословением, – сказал он. – Просто не так скоро. Но, видимо, ее любопытство взяло верх.

Он поднял наши сцепленные руки, и его глаза сверкнули золотом.

– Должен признать, моя возлюбленная обожает совать нос куда не просят.

– Да, приходится, – процедила я сквозь зубы. – Ведь мой дражайший, любимейший Конрад хранит столько секретов.

Он одарил меня сладкой улыбкой, разительно расходившейся с яростным блеском в глазах.

– Мой Конни, – промурлыкала Моргейн, запуская длинные пальцы в его волосы. – После стольких лет уверений, что никогда не женишься.

– Что ж, – буркнул он. – Видно, Мойры решили надо мной подшутить.

Хищная хватка королевы на моем плече наконец ослабла. Она отступила, увлекая нас за собой, и провозгласила:

– Теперь это не простой пир, мои смертные влюбленные! Это пир в честь торжества! Мы устроим хэндфастинг!^[10]

Конрад втянул воздух.

– Я не думаю, что...

– Танцуйте!– воскликнула она.– Пейте! Любите! Мои фейри будут осыпать вас дарами, петь для вас и доставать жемчуг со дна морского.

Танец переменился. Откликнувшись на ее слова, фейри разбились на пары и перестроились. Их становилось все больше: из поселения прибывали новые, с воем врываясь на празднество. К оркестру присоединялись все новые музыканты, и вот уже целый оркестр бессмертных окутал нас своим безумным вальсом. Другие фейри пробирались сквозь толпу с подносами фруктов и сладостей – я не притронулась, но Конрад взял один из кубков и отпил. От напитка определенно пахло виски.

Нас возвели на помост королевы; рядом с ее троном появились два кресла, сплетенных из ивовых прутьев и увитых плющом и цветами. Я опустилась на свое словно в забытьи. Фейри кружились, прыгали, выделывали перед нами головокружительные акробатические трюки. Конрад не выпускал моей руки, крепко сжимая ее на подлокотнике моего кресла. Моргейн стояла перед нами, выкрикивая приказания, и фейри метались туда-сюда, таща еще еды, еще питья, еще даров. Они громоздили у наших ног сокровища: жемчуг в раковинах, тяжелые украшения, драгоценные камни, кружева, маленькие зеркала в усыпанных самоцветами оправах, великолепные розовые раковины.

Конрад наклонился ко мне, улыбаясь, будто влюбленный дурак, и яростно прошептал мне на ухо:

– Хотя бы сделай вид, что можешь меня выносить, ладно?

– Иглой Атропос... что вы затеяли, мистер Норт?

– Затеял? Я спасаю наши шкуры.

– Мог бы для начала посоветоваться со мной насчет такого метода спасения.

– Посоветоваться!

Его улыбка натянулась, почти превратившись в гримасу.

– Скажите, мисс Прайор, на каком месте в списке ваших пороков значится неблагодарность?

– На шестом, если уж тебе так интересно.

– Ты проникла в Эльфхейм, и она бы выкрала все твои воспоминания, превратив в свою глупую, пустую игрушку. А я бы поплатился за то, что не сумел тебя остановить. Я ее хранитель. И я несу ответственность за то, что кто-то из мира людей сумел сюда проникнуть. Разумеется, это все спектакль, но если ты не убедишь ее, что влюблена в меня, она уничтожит нас обоих.

Фейри наблюдали за нами; даже танцуя и кружась, они то и дело оборачивались – голодные, жадные, – и я не могла понять: хотят они, чтобы мы разыграли перед ними любовное представление, или ждут, когда мы оступимся, чтобы наброситься и стащить вниз.

Моргейн вернулась к нам с лентами – синей, красной, золотой. Ее глаза самодовольно блестели. Она велела нам протянуть руки, и я сглотнула, глядя, как Конрад поднимает наши сплетенные пальцы. Моргейн переводила взгляд с него на меня, обматывая ленты вокруг наших запястий, связывая нас воедино. Я не понимала: то ли она поверила нашему спектаклю, то ли насмехалась над нами этим обрядом, готовясь к кровавой развязке и собираясь снести нам обоим головы.

– Пусть дорога стелется вам под ноги, юные влюбленные, – прошептала она. – Пусть ветер всегда дует вам в спину. Пусть солнце ласково греет ваши лица, и пусть ваши нити никогда не оборвутся.

Ленты были стянуты так туго, что запястье начало ныть. Костяшки Конрада побелели; он смотрел на наши связанные руки так, словно там были не шелковые ленты, а змеи. Лицо его сделалось белым как мел. Должно быть, я выглядела не лучше: голова кружилась, дыхание перехватывало.

– Ну? – спросила Моргейн, отступая.

Ее змеиные глаза перебегали с меня на него.

– Чего же вы ждете? Не каждой паре выпадает счастье начать свой союз с благословения королевы фейри. Так скрепите его поцелуем.

Конрад резко втянул воздух. В его глазах на миг мелькнула паника, и вся отхлынувшая от лица кровь бросилась обратно, заливая щеки жарким румянцем. Вид у него был такой, будто он сейчас залепечет что-то в знак протеста и все испортит.

Поэтому я смягчила улыбку, подалась вперед и быстро, легко чмокнула его в уголок губ. Поцелуй вышел целомудреннее некуда, но Конрада словно громом поразило. Он замер, глядя на меня круглыми глазами и открытым ртом. А потом, прежде чем я успела отстраниться, его пальцы коснулись моей щеки, и взгляд упал на мои губы.

– Конрад... – начала я, но он проглотил остаток моих слов, прильнув к моим губам.

От неожиданности я замерла... а потом медленно растаяла, дрожа всем телом и впитывая тысячу ощущений разом: тепло его кожи, мягкость губ, запах виски и можжевельника, его ладонь, сжимающую мою руку, его сильные, гибкие пальцы, переплетенные с моими...

И его рот, о Мойры, его рот...

Я забыла о королеве. Забыла о фейри. Все мысли в голове истончились в ничто, и я превратилась в пустоту, жаждущую большего, пустоту, отчаянно желающую наполниться. Все видения, что мой зачарованный разум рисовал минуты назад, вернулись, овладевая моими конечностями. Пока мой язык скользил по его зубам, свободной рукой я вцепилась в его сюртук и притянула ближе.

Он издал прерывистый вздох, и этот звук отрезвил меня, вернул способность мыслить.

Я отпрянула – кожа горела огнем, ладонь сама прижалась к щеке, и я чувствовала себя совершенно потерянной.

Конрад смотрел на меня. Его губы слегка припухли. Я отвела взгляд, не в силах выносить медово-золотой огонь в его глазах. Чувствуя на себе взгляды всех фейри, я закрыла лицо рукой, пытаясь спрятать свой стыд.

Моргейн наблюдала сверкающими глазами.

– Ну надо же. Вот это я понимаю – поцелуй. Она маленькая, Конни, но в ней есть огонь. Она родит крепких детей.

– Ох, – выдохнула я, едва не переходя на писк.

Лицо Конрада пошло алыми пятнами. Он откинулся в кресле, хватка на моей руке ослабла. Однако ради Моргейн он попытался изобразить улыбку и, лишь когда она отвернулась, бросил мне быстрый извиняющийся взгляд.

– Как новая леди Рейвенсгейта, – обратилась ко мне Моргейн, усаживаясь по другую руку, – ты, разумеется, будешь иметь определенные обязанности. О которых твой жених, несомненно, тебя известил.

– Он... намекал, – осторожно ответила я.

– Ты знаешь о его долге перед Эльфхеймом и передо мной?

Я молча кивнула. Подыгрывай, но не выдавай своих секретов.

– Ты знаешь, что он должен стоять на страже каменного круга всю свою жизнь, как делал его отец, как будут делать его дети?

Я сглотнула, бросая на него взгляд. Конрад совсем побледнел и, казалось, перестал дышать. Он не смотрел на меня.

– Разумеется, – прошептала я.

– Пожалуй, нам пора возвращаться, – хрипло проговорил Конрад. – Скоро рассвет, и если мое отсутствие еще могут не заметить, то отсутствие мисс Прайор – непременно.

Еще мгновение поизучав мое лицо, королева фейри кивнула.

– Ступай же, дорогой Конни. Забирай свою невесту и наслаждайся ею.

Он поднялся, но Моргейн вдруг протянула руку и стиснула его подбородок. Она подалась к нему, впиваясь взглядом в его лицо.

– Только помни: прежде всего ты должен оставаться верен мне.

В животе у меня все перевернулось при мысли о Лахлане, о его руках, скользящих по моей коже. Ты моя маленькая ведьма. Я нашел тебя первым.

Что за отношения связывают Конрада с королевой?

Неужели он в таком же положении, как я?

Мышцы на челюсти Конрада напряглись, но он встретил ее взгляд не дрогнув.

– Всегда, моя королева.

Наконец она отпустила нас, хитро улыбаясь. Лэрд стащил меня с помоста и поволок прочь из круга, пока фейри улюлюкали и осыпали нас цветами и листьями.

– Скорее, – шепнул он мне в ухо. – И, что бы ни случилось, не оглядывайся. Смотри только на меня. Мы еще не в безопасности.

Он тащил меня за наши связанные запястья, словно опасаясь, что Моргейн передумает. Мне оставалось лишь бежать следом: я все еще злилась, но его общество было предпочтительнее компании фейри. Мы промчались через странную деревню из корней и взлетели по узкой лестнице, ведущей во дворец королевы. Конрад отлично знал эти переходы и поворачивал без колебаний. Двери, коридоры, лестницы мелькали мимо нас. Он перешел на бег, и я задыхалась, пытаясь за ним угнаться.

– Ну и актриса же вы, мисс Прайор, – прорычал он. – Где это школьных учительниц учат так целоваться?

Актриса. Да, разумеется, я просто играла.

– Если помните, сэр, я поцеловала вас один раз и на том остановилась бы, – огрызнулась я. – Во второй раз ты сам меня поцеловал.

– И тебе повезло, иначе была бы сейчас безмозглой куклой, пляшущей для забавы Моргейн. Она хотела представления – я ей его устроил.

– Ах, вот оно что? Представление?

Я яростно терла губы, сверля взглядом его затылок.

Он резко обернулся ко мне, так что я едва не врезалась в его грудь.

– А что? – спросил он опасным до дрожи тоном. – Ты хотела чего-то большего?

Глаза его чуть сощурились в уголках – ровно настолько, чтобы стало ясно: он надо мной насмехается. Я сжала кулаки и вздернула подбородок:

– Разумеется, нет.

Фыркнув, он отвернулся и зашагал дальше.

Чертов мерзавец.

Наконец мы вбежали в пустую круглую комнату. В деревянных стенах темнели ниши, и в каждой виднелась большая круглая серебряная рама – похоже, когда-то в них были зеркала. Но теперь все рамы пустовали и были затканы паутиной, кроме одной, где поблескивало гладкое стекло. Но в нем виднелись не наши лица, а зыбкое изображение каменного круга в лесу.

Я поняла, что это якорь. То место, куда должен был вывести меня портал, когда я нырнула вслед за Конрадом.

– Давай, – грубо бросил он.

Коснувшись стекла, я обнаружила, что оно мягкое, как желе. Вскрикнув, я отдернула руку, но тот не собирался терпеть проволочек. Он шагнул вперед, увлекая меня за собой. Мы вывалились в темный лес, в кольцо камней.

– Конрад Норт! – закричала я, задыхаясь. – Я требую объясн...

– Тихо, девочка, – ответил он и поднял маленький заговоренный узел, натянутый между пальцами. Едва я поняла, что это сонное заклятье, как тьма нахлынула и поглотила меня целиком.

Глава 23

Я очнулась на узкой койке в каменной хижине, где была только одна комната. На другом ее конце находился маленький очаг. В нем весело потрескивал огонь, а рядом стоял чайник со свежезаваренным чаем. Место пахло дымом и бергамотовым мылом для бритья – запах Конрада. Я вздрогнула, поняв, с какой легкостью его узнала.

Выбравшись из постели, я обнаружила свое тело до ужаса вялым; сонное заклятье, которое он на меня наслал, погрузило меня в глубокий сон без сновидений, и разум с трудом выбирался из этой трясины. На мне все еще было то вычурное платье, что напялила на меня Моргейн. Среди этой простой обстановки я чувствовала себя в нем совершенно нелепо. На запястье остался чуть заметный след от ленты, что связывала нас с Конрадом. Если бы не эти мелочи, я бы сочла события минувшего вечера странным сном.

Рука метнулась к губам – припухлость уже сошла, но воспоминание о поцелуе Конрада в моей памяти ничуть не потускнело.

Мойры, я целовала его.

И... не только.

События минувшей ночи всплывали в памяти, точно дурной сон, включая тот момент, когда чары фейри помутили мой разум настолько, что ввергли в сладострастное безумие.

Неужели я правда терлась о Конрада Норта, как кошка о дерево?

О Мойры.

Я в полубессознательном состоянии побрела к двери.

Крошечная хижина стояла в лесной лощине, усыпанной кивающими подснежниками. Нежные белые цветы шелестели вокруг, густо устилая склоны холмов и обступая дубовые корни. Их свежий, прохладный аромат мягко сластил воздух. Волны цветов укатывались прочь, вглубь леса, и таяли в полосах тумана. Свет был тусклым, день едва начинался, и каменного круга нигде не было видно.

Конрад сидел на замшелом камне неподалеку; казалось, он дремал, но, когда я пошевелилась, поднял голову и мрачно уставился на меня. В руках он сжимал жестяную кружку с чаем. На нем больше не было наряда фейри, только твидовый жилет, клетчатый килт, тяжелые ботинки да шарф и пальто из той же коричневой шерсти – одежда, в которой он был, когда я следила за ним на пути в Эльфхейм.

– Доброе утро, мисс Прайор, – сказал он и отхлебнул чаю, словно это утро было самым обычным. Но его темные от недоверия глаза неотрывно за мной наблюдали.

Я молча смотрела на него, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Пытаясь не вспоминать, как всего несколько часов назад его зубы прикусывали мою губу...

Обрывки музыки фейри все еще кружились в голове, но такты и мелодии уже таяли, как туман. Но стоило мне подумать о королеве фейри, как она ярко и отчетливо вспыхнула в памяти.

Как и воспоминание о руке Конрада, сжимавшей мою, о его взгляде, впившемся в меня, и о его горячем шепоте на ухо.

– Ты наслал на меня заклятье, – сказала я хриплым голосом.

У него хватило совести хотя бы выглядеть смущенным.

– Как ты себя чувствуешь?

– Что это за место?

– Старая охотничья хижина недалеко от круга. Иногда я здесь ночую, когда работа требует быть поближе к фейри.

– Что происходит? Что случилось прошлой ночью? Кто ты такой и какие у тебя дела с фейри? Зачем ты меня усыпил?

– Ты была пропитана магией, стирающей память, – спокойно объяснил он. – Ее действие не исчезло бы просто оттого, что ты вышла из Эльфхейма. Чтобы твой разум восстановился, нужно было погрузить тебя в глубокий сон, причем быстро. Иначе память рассыпалась бы, как старая потертая шляпа.

Я прикусила губу; насчет сна он был прав – это лучшее средство от чар, мутящих рассудок. Но я все еще злилась на его методы.

– Я требую объяснений, – заявила я. – Может, начнем с того, что у тебя в саду припрятано целое королевство фейри?

Он поднялся, отставляя кружку на землю. Под глазами у него залегли темные круги, белки покраснели. Похоже, он не спал с самого нападения слуги Лахлана. В волосах еще поблескивала серебряная пыль; когда он провел по ним рукой, она посыпалась на плечи.

– Вопросы буду задавать я, Роуз. Если тебя вообще так зовут.

– Конечно, меня так зовут!

– Ты правда из Лондона?

– Правда.

– Училась в Благотворительной школе Перкинс?

– Да.

– И зачем ты здесь, на моей земле?

Я открыла рот, чтобы ответить, и вдруг поняла, как легко он вытягивает из меня ответы. Я выдавала их, даже не задумываясь. В животе тянуло, будто там засел острый крючок, и, подняв глаза, я его увидела: затейливый узел, натянутый между балками хижины.

Узел правды.

Внутри все сжалось. Я рванулась вперед, но Конрад в мгновение ока оказался рядом, шагнув в дверной проем как раз в тот миг, когда я попыталась выскочить. Его рука легла мне на талию, прижимая к косяку. Когда я попыталась вырваться, он лишь мрачно усмехнулся и удержал меня на месте.

– Стойте смирно, мисс Прайор, и дайте мне делать мою работу, – грубо сказал он.

Застыв в дверном проеме, он нависал надо мной, не реагируя на мой гневный взгляд.

– Прости, но я пока что не могу тебя отпустить. Итак, зачем ты здесь?

Я пыталась сопротивляться. Но внутри все сжалось, к горлу подкатила тошнота, и прежде чем я успела себя остановить, рот открылся сам. Слова хлынули наружу, словно вытянутые магическими крючьями.

– Я здесь потому, что ты не даешь мне уйти! – воскликнула я и яростно ткнула пальцем в узел над головой. – Я не соглашалась на этот допрос! Убери руку!

Узлы правды – мощное и сложное плетение, к тому же совершенно незаконное без судебного ордера.

Его рука по-прежнему лежала на моей талии – мягкая, но непреклонная.

– Это не займет много времени, и если тебе нечего скрывать, ты свободна.

Я лихорадочно искала способ обмануть магию, но он не давал мне и секунды. Вопросы сыпались один за другим, быстрые, как стрелы, и мне приходилось лавировать, выдавая ровно столько правды, сколько требовало заклинание.

– Ты специально искала Рейвенсгейт и мою семью?

– Нет. Я никогда не слышала ни о тебе, ни об этом доме, пока не встретила тебя на дороге.

– Ты желаешь зла мне или моей сестре?

– Конечно, нет!

– Ты знала о моей связи с Эльфхеймом?

Я покачала головой.

– Я ничего об этом не знала, пока не увидела, как ты открыл врата.

– Зачем ты в Блэксвайре?

– Я жду здесь своего... нанимателя.

Я ждала, что узел правды заставит меня запнуться на этом слове, но оно легко соскользнуло с языка. И тут я вспомнила: еще до отъезда из Лондона Лахлан велел мне вплести согревающие узлы в его экипаж в обмен на новый гардероб и нити. Такая мелочь... я забыла об этом, едва закончив.

– И кто твой наниматель?

– Его зовут Мердок. Лахлан Мердок.

– И чем он занимается?

Прежде чем открыть рот, я успела придумать правдивый осторожный ответ:

– Он торговец тканями. Теперь могу я спросить? Например, сколько крепких детей мне тебе родить, о лэрд Рейвенсгейта?

Его щеки снова вспыхнули – при всей суровости он так легко краснел.

– Это не относится к делу, – прорычал он. – Что ты делаешь для этого Лахлана Мердока?

– Добываю вещи. Выполняю поручения.

Произнося эти слова, я чувствовала, как по телу бегут мурашки, и чуть не заерзала. Ответы были готовы. Они приходили на ум легко – ложь, искусно переплетенная с правдой, просачивалась сквозь магию узла над моей головой.

Словно изначально так и было задумано.

Словно моя легенда была создана специально, чтобы пройти эту проверку и удовлетворить Конрада Норта.

– Зачем ты отправилась в Эльфхейм? – спросил он.

– Я пошла за тобой. После пожара мне стало любопытно, куда это ты собрался среди ночи, да еще раненый.

Я поняла, что, если говорить медленно, остается больше времени на раздумья, и получается выдать ровно столько правды, сколько нужно.

– Я вошла, и те волкопауки погнались за мной, а... дальше все как в тумане. Это она залечила твои руки?

Он отмахнулся от моего вопроса, не позволяя себя отвлечь.

– И каковы твои намерения относительно фейри?

– Относительно фейри? – рассмеялась я. – Намерения у меня самые простые: держаться от них подальше, в этом можешь не сомневаться. Хватит с меня бессмертных.

По крайней мере, это чистая правда.

– А почему ты сторожишь дверь королевы фейри, как пес? Насколько глубоко ты у нее под каблуком, о хранитель?

Конрад притянул меня ближе, и его ладонь стиснула мое бедро. Наши лица разделяли считаные дюймы, и он буравил меня глазами. Неужели он считал, что я лгу, несмотря на его узел правды?

– Ты знакома с фейри по имени Мананнан? – спросил он. – Его еще зовут Ирбсен и Мак Лир.

– Никогда не слышала этих имен.

– А Терновый Король?

Я покачала головой.

– Нет.

На лбу его пролегла глубокая складка. Я молча ждала, сжимая в кулаках нелепую юбку, гадая, удовлетворили ли его ответы. Выдержали ли щиты, что выстроил Лахлан.

Потом он расслабился, выдохнул – и я поняла: все кончено.

– И это все? – спросила я ледяным тоном. – Не желаешь ли ты вытянуть из меня еще какие-то сокровенные тайны? Или все же убрать руку с моего бедра?

– Прошу прощения, – сказал он. – Но мне нужно еще кое-что проверить. Можно прикоснуться к твоим волосам?

– К моим...

Тут до меня дошло.

– В моих волосах нет заклинаний.

Он смотрел на меня абсолютно бесстрастно.

– Можно?

– О, сделай милость!

Мне нечего было скрывать. По крайней мере, там. Да и ему было не впервой до меня дотрагиваться – губы он уже целовал.

Да ты же сама поднесла их ему, как спелые ягоды на блюдечке, шепнул предательский голос в глубине сознания. Я отогнала его, раздраженная и смущенная.

Это было только для вида. Мы целовались, чтобы спасти свои жизни. Конрад ясно дал понять, что за этим ничего не стоит.

Его свободная рука скользнула в волосы у меня на затылке, пальцы обхватили голову. Даже зная, что он это сделает, я оказалась не готова к такой интимности прикосновения и застыла, вцепившись в дверной косяк.

– Тихо, девочка, – сказал он словно норовистой кобыле. – Я осторожно.

Пока его пальцы проводили обыск, бережно и тщательно ощупывая каждую прядь, его глаза не отрывались от моих.

Второй рукой он сжимал мое бедро, и мне оставалось только терпеть. Не в силах выносить обвиняющий жар в его глазах, я опустила взгляд – и тут же поймала себя на том, что смотрю на его губы, теплые, розовые, мягкие. Мойры. Эту ошибку я не повторю. Я вызывающе встретила его взгляд, не желая показывать истинные чувства.

Чувствительная кожа на голове покалывала под его пальцами, дрожь бежала по затылку, уходя куда-то вглубь, в самое нутро. Нервы вспыхивали, точно нити, наполненные магией. Я поймала себя на том, что смотрю на его густые темные волосы, гадая, каково было бы их коснуться...

Я заставила мысли вернуться на безопасную почву и уставилась на него с удвоенной яростью.

Пальцы его переместились к волосам за левым ухом, мягко перебирая их, словно листая хрупкую книгу. Если бы я вплела в волосы какие-нибудь заклинания – например, защиту от узлов правды, – он бы их нашел.

Их, разумеется, не было.

Он закончил тщательный осмотр мягким поглаживанием моих висков. К тому времени моя шея горела, и я чувствовала, как по спине ползет капля пота. Я заметила, что невольно затаила дыхание, живот стянуло в тугой узел, и на месте меня удерживает нечто большее, чем просто его рука.

Что-то теплое и трепетное за ребрами.

Что-то, от чего поджались пальцы у меня на ногах.

– Видишь? – прошептала я. – Я не лгу.

– Да, но я должен был убедиться, – пробормотал он, прижимая ладонь к моей шее.

Горячая подушечка большого пальца легла на нежную, чувствительную кожу под ухом.

– Ты удовлетворен, лэрд? Или тебе нужно обыскать еще какие-то мои части?

Его взгляд упал на глубокий вырез моего платья, и пальцы у меня на бедре чуть заметно сжались. Сердце предательски ёкнуло, я вдохнула пропахший подснежниками воздух, и расшитый бисером корсаж сверкнул, вздымаясь и опадая вместе с моим прерывистым дыханием. Я смотрела на его лицо, на его приоткрывшиеся губы и услышала, как глубоко в его груди зародился глубокий, мягкий вздох.

Потом он отстранился, отпустил мою талию и потер пальцы, будто они затекли оттого, что так долго прижимали меня к косяку.

Запыхавшись и раскрасневшись, я откинула волосы за плечи и пригладила их.

– Теперь моя очередь? Кто такой Терновый Король? Какие у тебя дела с фейри? Не хочешь постоять под узлом правды?

Меня мучил еще один вопрос, но я прикусила язык. Зачем ты поцеловал меня во второй раз?

Он отвел взгляд и поджал губы.

– Я не хотел тебя допрашивать. Но у меня есть работа, и я должен был знать, угрожаешь ли ты моей семье. Прости, но я не могу позволить, чтобы хоть что-то – или кто-то – подвергало Сильви опасности.

Прежде чем я успела задать следующий вопрос, он выскользнул за дверь, вытирая ладонь о грубую шерсть своего килта.

– Оставлю тебя приводить себя в порядок. Твоя одежда сложена у кровати. Платье и все вещи фейри оставь здесь – не хватало еще, чтобы Сильви задавала вопросы. И не задерживайся. Скоро завтрак, и миссис Макдугал будет тебя ждать.

Голова все еще кружилась. Я прочистила горло.

– А ты куда?

– Надо обойти поместье.

Он выглядел совсем измученным. Под глазами залегли тени.

– Давно ты не спал? – спросила я чуть более мягким тоном.

Он прислонился к дверному косяку, и вся его усталость разом проступила в лице. Стало заметнее, что он припадает на одну ногу.

– У меня есть долг. Мои чувства по этому поводу совершенно не важны. Тебе не понять.

Я понимала. И он бы это знал, если бы его узел правды сработал как надо. Хотя мой долг перед Лахланом был иным, его воля точно так же связывала мою собственную. Конрад раздражал меня своим угрюмым нравом и предрассудками, но, кажется, я понимала его куда лучше, чем он мог вообразить.

– Это из-за огненных медведей?

– Да, если уж тебе так нужно знать. Кто-то испытывает границу, пытается проникнуть. Я должен выяснить, кто это и сколько их.

– Но почему...

– Хватит, – оборвал он меня, сердито сверкая глазами. – Если хочешь себе добра, девочка, ступай в Блэксвайр и садись на первый же дилижанс до Лондона.

– Что?

Он бросил мне в ладонь кошелек с монетами.

– Здесь хватит на дорогу и еще останется.

– Ты хочешь от меня избавиться?

Он отвернулся, лицо его напряглось.

– Королева фейри знает твое имя. Ты видела ее владения и знаешь, где вход. Так что теперь тебе нужно убраться отсюда как можно дальше. С ней шутки плохи.

– Ты прощаешься.

Он посмотрел на меня усталыми глазами.

– Я провожу тебя до Рейвенсгейта, а потом... да, Роуз Прайор. Мы должны попрощаться.

Глава 24

Когда я тем же днем вышла из портала-гобелена, Лахлана в замке не оказалось. Вместо этого я обнаружила себя в окружении дюжины сонных фейри – они валялись на диванах и коврах, еще не проснувшись как следует, хотя на часах был уже почти полдень. Меня поразило, до чего же они не похожи на своих сородичей из Нижнего Мира. В сюртуках, башмаках и шейных платках – пусть и фантастически украшенных кружевами и самоцветами, – они отличались от них, как собаки от волков. Я вспомнила слова Лахлана о том, что они слишком долго пробыли в мире людей, и теперь поняла, что он имел в виду.

Помня о том, что случилось в прошлый мой визит, я опустила руку к тому месту на юбке, где под тканью угадывалась тяжесть железного гасильника. Но того фейри, что напал на меня тогда, нигде не было видно, да и никто не тянулся к моему горлу.

– Где он? – требовательно спросила я.

Они таращились на меня, пока я не подошла к одному и не дернула за кружевной шейный платок. Тут он встрепенулся и выдавил:

– У водопада, к северу отсюда.

– Веди меня к нему. Сейчас же.

Фейри зашипел, оскалив острые зубы:

– Глядите-ка, человек в истерике. Типичный смертный, преувеличивающий свою важ...

Он взвизгнул и умолк – спасибо жалящему узлу, который я сплела в мгновение ока. Потерев плечо, в которое иглой впилась моя магия, он злобно на меня уставился.

– Я могу свернуть тебе шею, девчонка.

– Ну давай. Уверена, твой хозяин отнесется к этому с пониманием.

Зарычав, он сдался и зашагал прочь. Я двинулась следом, угрожающе протягивая руку к катушке всякий раз, как он замедлялся. В каком-то смысле иметь дело с этими капризными, чудными фейри было не сложнее, чем управляться с классом угрюмых десятилеток.

Мы с четверть часа двигались вверх по склону; земля здесь была усеяна скальными выступами и осыпающимися оврагами, а растительность не доставала мне даже до пояса. Колючий ветер скользил по сухому вереску и, казалось, пугался нашего приближения, ускользая прочь и заставляя пустошь потрескивать.

Вскоре шум ветра утонул в рокоте воды, и мы вышли к каменистому ледниково-голубому ручью, который яростно прокладывал себе путь сквозь землю. Чуть выше по течению мой провожатый сердито махнул рукой и исчез в том направлении, откуда мы пришли.

Я протиснулась между двух острых валунов и увидела невысокий, но шумный водопад, низвергавшийся в круглую заводь – место было надежно укрыто высокими скалами. Лахлан сидел под водопадом, запрокинув голову, и струи трепали его волосы. Заметив меня, он поднялся, и я, выругавшись, отвернулась.

Он был совершенно голым.

Мои щеки вспыхнули. Я скрестила руки на груди, пытаясь забыть то немногое, что успела увидеть, а он тем временем приблизился ко мне сзади. Заметив кашемировый халат, небрежно брошенный на камень, я схватила его и вслепую швырнула назад, после чего во все глаза уставилась на пятно синевато-серебристого лишайника на валуне впереди.

– Это же ты застала меня врасплох, дражайшая Роуз, – произнес он мне на ухо, заставив подпрыгнуть. – Твоя стыдливость... это так очаровательно и по-человечески.

Я нерешительно обернулась и с облегчением увидела, что он прикрылся. Его белые волосы, гладкие, как шелк, мокрые от ледяной воды, спадали почти до ключиц. Казалось, холод ничуть его не тревожил – он воистину был созданием с зимой в сердце.

– Я почти забыл, какая здесь вода, – проговорил он, запуская пальцы в мокрые волосы, отжимая их и оставляя спутанными. – Совсем не такая зараженная, как на юге. В ней еще чувствуется дикий холодок. Тебе стоит попробовать. Пусть смоет с тебя этот смертный душок.

Я молча смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ярость. Как я могла чувствовать тепло от его прикосновений? Как могла его лесть хоть раз заставить меня покраснеть? Как я могла быть такой дурой?

Лахлан взглянул на меня, и выражение его лица посерьезнело.

– Ты ее видела.

– Видела! – закричала я, и тут меня прорвало. – Я не просто видела ее, ты, лживая змея! Ты знал, ты с самого начала знал, кто такой Конрад Норт, и что я с ним встречусь, и что он испытает меня узлом правды. Ты нарочно меня с ним столкнул. Все это было какой-то грандиозной дьявольской схемой, на которую я никогда не соглашалась!

– Сядь и прекрати этот визг. Давай поговорим как разумные...

– Я не сяду!

Удивляя даже саму себя, я уперлась ладонью ему в грудь и толкнула. Его глаза расширились от изумления.

– Я больше не стану слушать твоих приказов, Мананнан, или Терновый Король, или как там тебя на самом деле зовут. Особенно после того, как ты только и делал, что лгал, манипулировал и использовал меня. Я встретила Конрада не случайно. Ты столкнул меня с ним.

Его лицо исказилось, гнев скривил холодную линию губ. Вся учтивость, вся любезность исчезли – маска окончательно спала.

– Разумеется, я тебя использовал. Разве это не было очевидно с самого начала? Разве я не говорил совершенно прямолинейно, для чего именно ты мне нужна? А за все остальное ты должна меня благодарить. Да, благодарить!

Я фыркнула, а он поднял палец, словно строгий учитель.

– Ах, подумай головой, Роуз. Ты же не дура, несмотря на этот спектакль. Конрад Норт свернул бы тебе шею, прежде чем позволил ступить в Эльфхейм. Или что, думаешь, случилось с бедной старушкой Фионой?

Мои глаза расширились.

– Вот именно, – продолжал он. – Она нарвалась на Хранителя Врат, вот что. Лиам Норт убил ее, и его сын не колеблясь сделал бы то же самое, если бы знал твою истинную цель.

– Нет, – выдохнула я. – Он не стал бы.

Действительно не стал бы? В конце концов, как много я знаю о Конраде? Да почти ничего, учитывая, как все это время скрывал, что охраняет врата фейри.

Кто знает, на что он способен, до каких крайностей может дойти? Я коснулась губ, снова чувствуя его поцелуй. Он сказал, это было лишь представлением для королевы.

О да, на крайности он, судя по всему, горазд.

Лахлан продолжил:

– Я рассказал тебе ровно столько, чтобы направить тебя, и это сработало. Ты проникла за защиту Конрада Норта. Ты вошла к нему в доверие.

Я перевела взгляд за его плечо, на водопад. Мысли клубились в яростном хаосе. Я знала, что он скажет в ответ на мои обвинения, еще до того, как пришла сюда, но легче от этого не становилось.

– А теперь расскажи о Моргейн, – велел он. – Ты говорила с ней? Она догадывается, что ты работаешь на меня?

Теперь, вглядываясь в него, я уловила сходство. Цвет волос и глаз у них был совершенно разный, но черты лица невероятно схожи: длинные, точеные, способные вмиг сменить снежную мягкость на ледяную остроту.

– Вы родственники, – поняла я.

Он кивнул.

– Королева фейри – моя сестра. Точнее, была ею, пока не предала меня.

Прежде я считала его лордом фейри, но теперь поняла, что он королевской крови. И эта звериная жестокость у них семейная. Как и умение дергать смертных за ниточки, словно марионеток.

Конрад был моим зеркальным отражением. Он связан с королевой фейри так же, как я связана с Лахланом. Как и почему – неважно; мы оба лишь инструменты в руках бессмертных, куда более древних и чуждых, чем я могла вообразить. Какова бы ни была игра между Лахланом и Моргейн, теперь я видела: нас с Конрадом они выбрали пешками, чтобы столкнуть друг с другом.

– Она тебе угрожала? – спросил Лахлан, вероятно неверно истолковав ужас на моем лице.

– Она собиралась стереть мне память до последнего воспоминания, – дрожащим голосом сказала я. – Вплоть до собственного имени.

Лахлан бросил на меня мрачный взгляд, вздохнул и щелкнул пальцами:

– Идем со мной. Рассказывай с самого начала.

Мгновение я колебалась. В том, что ему нельзя доверять, не оставалось никаких сомнений. Мне ничего не хотелось ему рассказывать.

Но от реальности моего положения было не уйти. Я одна в дикой шотландской глуши, выхода нет. Даже если я прямо сейчас развернусь, далеко не уйду.

Нет, мне нужно время, чтобы все обдумать, понять, что здесь на самом деле происходит. Значит, пока придется подыгрывать.

Мы пошли вдоль ручья по камням, оставив серебряный водопад позади. Я рассказала Лахлану, как нашла Конрада, сражавшегося с огненными медведями Таркина, и как последовала за ним в Эльфхейм. Лахлан прищурился, когда я заговорила о встрече с королевой фейри, и понимающе кивнул, услышав о пире и стирающих память чарах.

– Это отвратительно,– почти прорычал он.– То, как они убаюкивают себя забвением, наводят лоск на прошлое, словно это может его стереть. Словно это может их спасти. Пьяницы, топящие горе в вине. Они просто жалкие.

– Кто ты на самом деле? – спросила я. – Почему тебя и всех этих фейри изгнали из Эльфхейма? Я хочу правды. Неужели нельзя дать мне хоть что-то правдивое?

– Например?

– Для начала твое имя. Настоящее. Теперь-то тебе незачем держать от меня секреты, верно?

Он моргнул, и его взгляд затянуло дымкой. Он уставился куда-то за мое плечо, и чудовищный груз потянул уголки его губ вниз. Сперва я подумала, что он не ответит. Сочтет ниже своего достоинства объясняться перед простой смертной, да еще и той, что так безнадежно запутала тонко выстроенные нити его интриг.

Но тут он встрепенулся, словно горгулья, стряхивающая каменное оцепенение. Когда он взглянул на меня, в его глазах мелькнуло что-то похожее на скорбь. Но я едва ли верила, что он на нее способен, и заподозрила очередную манипуляцию.

– У меня много имен, так много, что я и не вспомню, которое было первым. Мананнан, Ирбсен – лишь некоторые из них. И когда-то я был королем Эльфхейма.

Он поднял подбородок, устремив взгляд в небо.

– Моргейн была моей сестрой, и мы вдвоем оставались последними из нашего рода Туата Де Дананн. Последние из аос си, низшей расы фейри, полагались на нас, чтобы выжить. Люди оттесняли нас все дальше и дальше, и мы знали, что стоим перед выбором: остаться и сражаться или исчезнуть, зарывшись в землю, как многие из наших сородичей по всему миру. Моргейн была слаба духом – ее смягчила любовь к смертным, что приходили ей поклоняться. У нее не хватило духу на войну. Тогда мы посадили Древо Двирра, вскормили его магией, что древнее человеческого рода, и построили убежище на окраине мира.

– Это дерево... я никогда ничего подобного не видела.

– Таких древ, как Двирра, много по всему свету. Если этот мир – гобелен, сотканный Мойрами, или Норнами, или Матронами... как только ни называют тройственную богиню, то Двирра и ее сородичи растут на изнанке ткани, пробиваясь сквозь хаотичное переплетение нитей, и в их тени наш род находит убежище. Но вместо того чтобы уйти совсем, Моргейн захотела оставить несколько лазеек через каменные круги. Так ведьмы пустошей много веков назад попали в Эльфхейм и обучились нашей магии – например, мгновенно перемещаться, странствуя по самой ткани мира. Это могучая магия, и я знал, что она принесет нам беду, если они когда-нибудь обратятся против нас. Но Моргейн не желала слушать доводов рассудка.

– Это ты, – прошептала я, и ужас скользнул под ребра холодной змеей.

Я вспомнила сломанные ткацкие станки и прялки, гниющие у подножия Двирра, точно кости.

– Ты их убил, а не она.

Земля и небо словно поменялись местами, мир перевернулся в моем сознании. Я впервые увидела Лахлана по-настоящему.

Он – чудовище.

Он – истинный злодей.

Надо было с самого начала слушаться внутреннего голоса, что шептал: ему нельзя доверять, его нужно бояться. Но он бросил мне в лицо историю Лореллан, и эта чертова слеза, скатившаяся по его щеке... Он играл на мне, как на скрипке. Перебирал струны сочувствия и человечности в моем сердце, пока они не зазвучали в унисон с его мелодией. А я, дура, позволяла. Мне хотелось верить, что в нем есть что-то благородное, что в нем бьется сердце, такое же отчаявшееся, как мое. Но все это было манипуляцией.

А Конрад... о Конрад. Я и в нем ошибалась. Он знал, кто такой Лахлан. Должно быть, знал правду и о ведьмах пустошей, и о Моргейн.

– Я защищал свой народ от тех, кто самим своим существованием обрекал нас на гибель.

Голос Лахлана звучал жутко и холодно, глаза затянуло льдом.

– Да, я приказал убить тех опасных женщин, и за это моя глупая сестра восстала против меня и изгнала прочь. Но было уже поздно: люди, которых она некогда лелеяла, обернулись против нее в отместку за своих женщин. Они напали на сам Эльфхейм, и предки твоего Конрада вели их. Моргейн пришлось закрыть все врата между мирами – все, кроме одних, – и установить вокруг огромный барьер, чтобы не пустить меня. Думаю, даже после всей боли, что причинили нашему народу люди, она не в силах полностью их отпустить.

Я изо всех сил удерживала себя на месте, чтобы не броситься бежать. Я знала, что далеко не уйду, но порыв был первобытным – как у кролика, заметившего тень волка. Лахлан оказался еще хуже, чем я боялась, хуже, чем могла вообразить.

Я думала о Моргейн – о ее приторно-ядовитых взглядах, пальцах в моих волосах, о том, как она балансировала между поцелуем и убийством. Королева фейри, когда-то любившая людей и предавшая собственного брата, чтобы защитить их, лишь чтобы принять вину за его чудовищное преступление.

– Роуз.

Я втянула воздух, понимая, что он задал вопрос и ждет ответа.

– Что?

– Я спросил: как тебе удалось бежать?

Я смотрела на него широко раскрытыми немигающими глазами, сжав руки в кулаки по бокам. Интересно, сколько ведьм пустошей он убил и как? Собственными руками или послал своих прихвостней вроде Таркина?

Я не могла позволить ему увидеть ужас, который вызвала эта мелькнувшая за маской правда. Нужно подыгрывать дальше, делать вид, что ничего не изменилось, по крайней мере еще немного.

– Конрад, – наконец выговорила я. – Он сказал королеве, что мы... помолвлены.

Брови Лахлана взметнулись вверх.

– Неужели? Хитрец. Это, пожалуй, единственное, что могло тебя спасти. Он знает, что Моргейн нужен его брак, чтобы нарожать еще Нортов-Хранителей. Если бы Моргейн поняла, что ты работаешь на меня, ты бы сама молила о смерти – она бы пытала тебя ради сведений. А что еще хуже, я потерял бы годы. Я не планировал, что она узнает о тебе так скоро, но что сделано, то сделано. Надо приспосабливаться.

Разумеется, его неудобство волновало его куда больше, чем мои возможные пытки.

– И что же ты планировал? – потребовала я. – Мое почти полное уничтожение тоже входило в твой план? Я достаточно искусная прядильщица. Если бы ты сказал мне правду с самого начала, я могла бы наложить на Конрада узел правды в первый же день и сама раздобыть заклинание, открывающее путь в Эльфхейм.

– Не прикидывайся дурой, Роуз, – вздохнул он с досадой. – Если бы все было так просто, разве я не сделал бы это годы назад? Думаешь, Моргейн оставила бы такую лазейку? У Фионы была та же мысль, что и у тебя, – тогда мы и поняли, что это не сработает. Год за годом она безуспешно пыталась расколдовать круг, пока наконец не сумела поймать Лиама Норта. Но он не мог сказать ей, как открыть портал, какие бы заклятья она ни применяла. Даже когда она приставляла нож к горлу его ребенка.

– Конрад, – прошептала я, представляя маленького испуганного мальчика в лапах полубезумной старой прядильщицы.

– Это часть договора Хранителей Врат с Моргейн: они не могут открыть путь никому, что бы им ни грозило. Узлы клятвы, как ты уже, верно, поняла, – штука нерушимая.

– Ты никогда и не рассчитывал, что я попаду в Эльфхейм, да? – прошептала я.

Он склонил голову, подтверждая мою догадку.

– Признаю, то, что ты пробралась, меня удивило. Но тебе просто повезло – второго такого шанса не будет.

– Тогда зачем вообще меня посылать, если...

Я отвела взгляд на надвигающуюся грозу, чувствуя, как воздух начинает вибрировать в предчувствии грома. Горизонт затянуло темной завесой дождя.

Понимание ударило как пуля. Я резко обернулась, впиваясь в него взглядом.

– Ты хочешь, чтобы это сделал он, – выдохнула я. – Ты хочешь, чтобы Конрад предал королеву и принес тебе ветвь Двирра. И думаешь, он сделает это ради меня?

Он молчал, но я прочла ответ в его ледяном взгляде. К горлу подступила горечь; все это с самого начала было его постановкой. Мы все были марионетками, дергающимися на ниточках в его спектакле.

– Нет.

Я покачала головой, отступая.

– Нет, я не стану просить его об этом. Ни за что! Если его поймают...

– Если он преуспеет, дорогая Роуз, то будет свободен.

У меня перехватило дыхание.

– Он сам, его сестра и все будущие Норты, что они произведут на свет. Когда Моргейн падет, их долг перед ней окончится. Понимаешь, договор мальчика может запрещать ему рассказывать, как войти в Эльфхейм или вести тебя туда, но волен приходить и уходить, когда захочет.

– Нет. Он меня не послушает. Ты не видел, как он отреагировал, едва заподозрив, что я могу его обманывать.

Я вспомнила теплые пальцы, путающиеся в моих волосах, и вздрогнула.

– О, тебе стоит верить в себя чуть больше. Как думаешь, почему я выбрал тебя? Выбрал из всех тех талантливых прядильщиц, что я мог бы принудить к этому делу? Жалкая, милая, добрая Роуз с ее мягкими губами и страстью в глазах.

Прежде чем я успела отпрянуть, его рука легла мне на лицо, и длинные пальцы грубо впились в волосы, наматывая их на кулак, словно веревку. От его прикосновения меня передернуло, горло перехватило спазмом. Даже заподозрив меня в заговоре против его семьи, Конрад касался меня бережно и мягко.

Лахлан касался меня так, словно я была вещью, которую нужно контролировать, – строптивой собакой, дергающейся на коротком поводке.

– Отпусти, – прорычала я.

Он потянул меня за волосы, запрокидывая голову, и прижал палец к губам. Я окаменела. Сердце колотилось где-то в горле, а в животе, словно угорь в тесной клетке, билось отвращение. Лахлан смотрел на меня с хищной усмешкой, но глаза, мягкие, как тающий снег, скользили по моему носу, по подбородку – будто он рассматривал только что законченную картину, выискивая изъяны.

– Ты покорила его сердце, – пробормотал он. – Подбросить тебя на пути этого одинокого юноши было моим величайшим, гениальнейшим ходом. Впервые увидев его много лет назад – жалкого, одинокого мальчишку на пороге взрослой жизни, – я сразу понял, в чем окажется его слабость. И не ошибся.

– Нет, – прошептала я ему. – Твой план провалился. Он собирается отослать меня прочь.

– Вот как? Прекрасно. Значит, ты стала ему дороже, чем я смел надеяться. Но ты вернешься. И опутаешь его своими нитями так, что он будет готов за тебя умереть. А потом вы вместе добудете для меня ветвь Двирры, и баланс сил изменится. Тогда я стану достаточно силен, чтобы встретиться с Моргейн и покончить с ее тиранией. И наконец спасу свой народ.

После этих слов он меня отпустил.

Я отступала от него, пока не уперлась в бурлящую реку – ледяные брызги жалили кожу. Я не могла ответить; слова застряли в горле, во рту пересохло. Он использовал меня как наживку. Все это время я думала, что особенная, что он ценит мою ловкость и умение прясть. А на самом деле все решали пустые, низменные вещи. Ему нужна была не я – ему нужны были моя молодость, мое лицо, мой пол. Он играл на моем самолюбии, угадав мою жажду быть замеченной, и подкармливал ее ровно настолько, чтобы заманивать меня дальше. А я клевала на крохи его внимания, как жалкий потерявшийся щенок.

– А теперь возвращайся в тот дом, – сказал он с внезапно появившейся в голосе твердостью. – И что бы ни случилось, не саботируй свое положение. Выжидай, опутывай нитями сердце этого человека и не выходи на связь без крайней нужды. У Теларианских гобеленов осталось всего два применения, а другого набора у меня нет.

– Ты забываешь об одном, – выдавила я. – Я могу просто уйти. Прямо сейчас. Мне необязательно участвовать во всем этом.

Он усмехнулся.

– Ну так иди. Скажи, что хочешь разорвать наш договор. Скажи это. Скажи, что готова прямо сейчас пожертвовать своей магией.

Тошнота подступила к горлу. Шрам на шее заныл так сильно, как не ныл с самого детства.

– Скажи это, – прошипел Лахлан. – В конце концов, магия не для слабых сердцем. Может, ты ее не заслуживаешь? Может, ты всегда была слишком слаба. Слишком труслива. Мышка, что шмыгает от тетки с трубкой и прячется по щелям и норам. Может, именно этого ты на самом деле хочешь – вернуться к той жалкой, никчемной жизни, какая у тебя была, пока я не пришел и не освободил тебя?

Слова застряли в горле, но я не могла их выговорить. Язык словно онемел. По телу пробежала дрожь вины и стыда.

– Видишь? – тихо произнес Лахлан. – Ты кому угодно сделаешь больно, лишь бы себя защитить. Потому что мы оба знаем: без магии ты ничто.

Как я ни сжимала кулаки, руки не переставали дрожать.

– Возвращайся, Роуз Прайор. Улыбайся, очаровывай, дразни. Если понадобится, забирайся к нему в постель. Обвей его вокруг своего хорошенького пальчика, как одну из своих нитей, и, когда придет время, тебе останется только попросить.

Я не хотела возвращаться.

Я не хотела быть приманкой Лахлана, его шпионкой, его марионеткой. Я не хотела быть нитью, зажатой в его пальцах, проводником его темной воли.

Но если я откажусь – все кончено. Конец моему заданию. Наш договор будет расторгнут. Я лишусь магии, а без нее мир смоет меня волной.

Я стану ничем, и он все равно победит.

Но я могла бы слукавить и еще ненадолго прикинуться его послушным орудием. Стоило лишь отринуть гордость и достоинство. Но, клянусь Мойрами, я не допущу, чтобы он сделал Конрада своей марионеткой. Я убеждала себя, что поступаю правильно – и дело вовсе не в том, что мысль о признании лэрду в своем двуличии для меня невыносима. Если я помогу Лахлану и он сокрушит власть Моргейн над Эльфхеймом, Конрад и Сильви тоже обретут свободу. Мы все выберемся из этого безумия и предоставим фейри сражаться друг с другом самим.

Я согласилась принести Лахлану ветвь с Древа Двирра, и я это сделаю. Пусть он считает, что мне это не под силу, но однажды я уже доказала, что он ошибается.

Я добуду ему эту трижды проклятую ветвь. И, клянусь Мойрами, сделаю это сама.

Глава 25

Когда я шагнула сквозь гобелен в свою комнату, сердце бешено колотилось, а в ушах звенели слова Лахлана: «Без магии ты ничто...»

Чтоб его Мойры побрали! И меня – за то, что позволила ему себя одурачить. И за то, что крадучись возвращаюсь в этот дом, как предательница за городскими стенами, что лишь ждет момента, чтобы впустить врага.

Что ж. Я не буду его марионеткой. Я добьюсь своего, но сделаю это по-своему.

День уже клонился к вечеру; Конрад, без сомнения, несколько часов назад уехал на свой обычный осмотр поместья. Должно быть, он считал, что я уже трясусь в дилижансе до Лондона. В коридорах Рейвенсгейта слышался топот Сильви – она носилась взад-вперед, распевая о Ниле и Марке Антонии, разыгрывая одну из своих великих драм.

У меня не осталось времени на промедление. Ни единой минуты, чтобы растратить ее впустую.

Заклинание, открывающее каменный круг, должно быть где-то в этом доме. Такое сложное плетение наверняка записано – слишком рискованно хранить единственную копию в голове Конрада. Может, он и не способен открыть его мне, но клятвы Моргейн, возможно, не запрещали ему записывать заклинание для себя.

Я потратила полчаса, чтобы переодеться и умыться, а затем распутала волосы, растрепанные грубой рукой Лахлана. Сидя перед туалетным столиком, я расчесывала их снова и снова, словно надеясь вычесать память о его прикосновении. Когда закончила, глаза защипало от слез. Я уронила голову на руки, и кончики пальцев медленно коснулись саднящей кожи головы. Это заставило меня вспомнить о мягких, пусть и недоверчивых прикосновениях Конрада, и я с хриплым криком отдернула руки.

Нужно было двигаться дальше.

Изобразив на лице совершенно фальшивое выражение беззаботности, я вышла из комнаты и отправилась на поиски ужина; после разговора с Лахланом аппетита у меня не было, но силы сейчас требовались как никогда прежде. Чтобы вернуться в Эльфхейм без помощи Конрада, понадобятся вся моя хитрость и вся магия.

Несколько минут спустя миссис Макдугал застала меня на кухне – я стояла с надкушенным яблоком в зубах и пышечкой, припрятанной в кармане. Приветливо махнув ей рукой, я попыталась выскользнуть за дверь, но экономка успела схватить меня за руку.

– Вас не было всю ночь, – тихо сказала она.

Я замерла, глядя на нее поверх яблока. Потом медленно вынула его – на алой кожуре белели два полумесяца моих зубов.

– Да, – ответила я. – Я ходила в Эльфхейм и плясала с фейри.

Она зашипела и втащила меня на кухню.

– Поаккуратней с языком, девочка! Сильви где-то тут!

– Теперь я все понимаю. Вы хотите их защитить. И я тоже.

Мы встретились взглядами – в ее глазах читалось удивление.

– Он хороший парень, наш Конни.

– И клянусь вам, если я смогу ему помочь, я помогу.

– Он сказал, что вы сегодня уезжаете. Мистер Макдугал подготовил повозку, чтобы отвезти вас в город, но, когда мы постучали в вашу дверь, никто не открыл.

– Я спала. И... я не могу уехать. Пока что.

Ее губы сжались в недовольную линию, морщинки в уголках глаз стали глубже.

– Какова ваша цель, мисс Прайор? Думаете, что, отираясь здесь, сможете завоевать сердце мистера Норта?

– Я... нет! У меня и в мыслях такого не было.

Мои щеки вспыхнули; я ощутила призрачное тепло его ладони в своей, когда королева фейри связывала наши запястья. Я сжала пальцы в кулак.

– Но... что, если есть способ все это прекратить? Освободить и его, и Сильви, и всех вас? Я прядильщица. Я знаю множество заклинаний...

– Вы вмешиваетесь не в свое дело, – выплюнула она. – Прямо как Вера.

– Кто...

– Мать Конрада. Она пыталась бежать с ним из Рейвенсгейта, когда он был еще мальчиком. Фейри убили ее в лиге отсюда, и только благодаря тому, что Лиам скакал во весь опор, он нашел младенца в канаве и спас ему жизнь. Некоторые проклятия нерушимы.

– Конрад такого не заслужил.

– Никто не заслужил. Но единственная его надежда – пойти по стопам отца. Лиам смирился со своей участью и был оттого счастливее. Вечно пропадал в Эльфхейме, кутил с бессмертными. Даже завел себе любовницу-фейри, пока...

Она сжала губы.

– Пока его тоже не убили, – закончила я. – И сколько пройдет времени, пока нечто подобное не постигнет Конрада?

– Если вы были в Эльфхейме и говорили с Конни обо всем этом, то знаете: в этом доме мало историй со счастливым концом. Лучшее, что мы можем сделать, – помочь ему продержаться как можно дольше.

– Этого мало.

Она бросила на меня странный взгляд, будто жалела не меньше, чем презирала.

– Что ж, сегодня вы проклятий не снимете, деточка.

Она кивнула на окно в коридоре, где начал накрапывать мягкий дождь, затуманивая пустошь. Я увидела повозку – мистер Макдугал уже откатывал ее обратно в конюшню, спасая от сырости.

Впервые в жизни я радовалась дождю. Я уже почти решила, что миссис Макдугал силком запихнет меня в повозку и отправит обратно в Лондон. Но теперь у меня появилось немного времени, и я намеревалась его использовать.

– Хм.

Я оглядела занавешенные окна, чехлы на картинах и мебели. В голове начинал вырисовываться план. Воздух был спертым, рамы портретов покрылись пылью. Кое-где грязь лежала слоем в палец толщиной. Словно нас замуровали в гробнице, в одной из великих пирамид – как жен фараона, обреченных бродить во тьме, пока они не умрут рядом с ним.

– Что ж. Раз уж я здесь застряла, может, я хотя бы смогу помочь?

Она нахмурилась, в глазах мелькнуло подозрение.

– Не смотрите на меня косо, миссис Макдугал. Я просто хочу быть полезной. Где у вас хранятся метлы и тряпки? И где наша Клеопатра? Позвольте мне занять нас обеих на несколько часов, чтобы мы не путались у вас под ногами. Честное слово, какой вред я могу нанести веником? Если хотите, я даже оставлю вам свой прядильный набор.

И кто знает? Может, стирая пыль с какого-нибудь старого комода, я найду сложенный листок бумаги с нацарапанным на нем заклинанием портала в Эльфхейм. Ради такого шанса можно и проторчать целый день со щеткой.

Экономка поджала губы, словно эта задача была еще невозможнее, чем перехитрить королеву фейри, но проводила меня до чулана и позволила взять все, что нужно. А сама тем временем отправилась искать Сильви.

– Мы будем убирать дом? – спросила Сильви, распахнув глаза.

Я приготовилась к спору, но не успела и рта раскрыть, как она добавила:

– Это лучший день на свете! Я буду как Золушка, которая горбатится на злую, завистливую мачеху!

Миссис Макдугал поперхнулась и замахала руками.

– А ну марш, вы обе! И, Мойры милостивые, ничего не разбейте!

Не прошло и минуты, как мы с Сильви уже вооружились вениками и тряпками. Она тихонько посмеивалась, пока я убирала ее волосы под платок, а затем мы повязали фартуки. Перед нами стояли ведра с водой, мыло и до нелепости вычурный чайный столик, на который мы все это водрузили.

– Нам не достанется? – спросила она. – Конни не любит, когда передвигают вещи.

– Конни нет дома, – сказала я. – А кроме того, даже самого угрюмого брата может порадовать глоток свежего воздуха и солнечного света.

Мы сновали из одного конца коридора в другой, открывая шторы и срывая чехлы. Я прекрасно понимала экономку – дом просто был слишком велик, чтобы один человек мог за ним уследить. Всякий раз, находя окно, которое не заклинило намертво, я распахивала его, впуская прохладный ветерок. Он гонялся за нами по коридорам, вытесняя затхлый запах, пока дождь барабанил по подоконникам. Куда бы мы ни пошли, Капитан трусил следом, а потом плюхался на ковер и наблюдал за нами с озадаченным видом.

– Разве не проще было бы сделать это магией? – спросила Сильви, опираясь на черенок метлы.

– Было бы.

Я вспомнила наш первый разговор с Конрадом и улыбнулась:

– Но иногда телу нужен честный тяжелый труд.

Хоть эта работа и выматывала, она давала занятие. Она притупляла чувство беспомощной паники, которое грозило пригвоздить меня к полу на всю следующую неделю. Но как бы я ни терла и ни скребла, мне не удавалось отмыться от ядовитых прикосновений Лахлана и его вкрадчивого шепота на ухо.

В ящике из вишневого дерева я нашла аккуратно сложенную полураспустившуюся шаль. Похоже, мышь погрызла края, вытягивая нитки для своего гнезда. Развернув шаль, я нашла внутри небольшой масляный портрет без подписи: босая женщина в ярких цыганских одеждах стояла на склоне холма. По смуглой коже и черным волосам я сразу узнала в ней мать Конрада. Если бы сомнения и оставались, их развеяли бы ее янтарные глаза – точно такие же, как у него. Меня поразила живость ее взгляда, в котором угадывался светлый и радостный дух, каким она, похоже, и обладала. Мне стало горько от осознания, что фейри убили ее только за то, что она посмела захотеть свободы.

– Молодец, – прошептала я портрету. – По крайней мере, ты попыталась бороться.

Что-то в лице Веры Норт подсказывало мне: ей бы не понравилось, что ее портрет заперт в сундуке. Я протерла раму и с почтением поставила его на полку, где ее тигриные глаза могли смотреть в окно. На плечи ее был накинут тот самый платок, в который оказался завернут портрет.

Я провела пальцами по спутанным нитям, а затем тихонько сунула платок в свою корзину для уборки – позже рассмотрю его внимательнее. Закончив, я присоединилась к Сильви в протирании рам.

Мы снимали чехлы с портретов давно умерших родственников Сильви. Она с трудом припоминала их имена, и мы сообща пытались угадать, какое место они занимают в ее генеалогическом древе. Когда-то клан Норт был велик и владел несколькими поместьями по всему Блэксвайру. Но теперь, подозреваю, у семьи остался лишь Рейвенсгейт. Я заметила, что многие из Нортов уходили из жизни совсем юными. Горько было думать о том, каким шумным и полным жизни должен был быть этот дом в былые времена.

В одной из рам, скрытой за холщовой тканью, мы обнаружили портрет Лиама Норта, отца Сильви, – он был почти в натуральную величину.

– Ох, – выдохнула она, прижимая руки к груди и глядя снизу вверх на суровую фигуру. – Па.

– Ты его помнишь? – мягко спросила я.

Она покачала головой. Пряди ее волос выбились из-под платка и прилипли к лицу. Кончик носа, которым она прижималась к грязным стеклам, был перепачкан пылью.

– Он умер, когда я была совсем маленькой.

Он был поразительным мужчиной: резкие черты лица, густые темные волосы, выглядывающие из-под белого парика – обязательного атрибута того времени. На килте красовался тартан Нортов, а за подвязку чулка был заткнут тот самый кинжал, что теперь носил его сын. Несмотря на чопорную позу и суровое лицо, в глазах его поблескивала искорка веселья, словно он знал какую-то удивительную тайну.

Конрад Норт был очень на него похож.

Смотря на этого человека, я испытывала противоречивые чувства. В конце концов, он убил Фиону, прядильщицу и свою сестру по ремеслу. Но если рассказ Лахлана был правдой, у него имелись на то веские основания.

– У тебя его нос, – заметила я, и Сильви, не сводя с портрета благоговейного взгляда, осторожно коснулась пальцами своего лица. Эту раму она натирала добрую четверть часа.

Сильви трудилась как одержимая, особенно радуясь, когда забиралась ко мне на плечи, чтобы мы могли добраться до высоких потолков и вспугнуть пауков. Те, без сомнения, успели основать там настоящие династии и огромные королевства, десятилетиями не знавшие тревог. Мы сметали их в мгновение ока, и они, побежденные, разбегались по щелям.

В своем усердии Сильви случайно опрокинула изящную вазу. Та вдребезги разлетелась, и на миг я замерла, уставившись на осколки на ковре. По коже пробежал холод знакомого старого ужаса, и желудок сжался от страха. Клянусь, я уловила слабый запах табачного дыма, плывущий по коридору.

Но тут Сильви рассмеялась, и смех этот разогнал бессмысленный ледяной ужас, сжимавший мое сердце.

– Упс, – сказала она.

Я слабо улыбнулась и напомнила себе: это не дом моей тети. Конрад – не Ленора. Сильви может разбить вазу, не опасаясь за свою жизнь.

Сдерживая смех, мы быстро собрали осколки и, пока не увидела экономка, спрятали их в большую урну.

Через несколько часов миссис Макдугал принесла нам чай, и мы расположились на полу в холле, словно на пикнике. Парадные двери были распахнуты, открывая великолепный вид на дождь, хлещущий по подъездной аллее.

Пока что я не нашла ничего, что помогло бы мне открыть путь в Эльфхейм, но перемена в доме была разительной. Бледный свет заливал некогда мрачные коридоры, ложась полосами на ковры и стены. Рейвенсгейт был похож на зимнее поле, тронутое первыми признаками весны.

– Так, войско, – сказала я, отставляя пустую чашку. – Верхний этаж очищен, теперь чердак!

Глаза Сильви расширились, но, прежде чем она успела ответить, вмешалась миссис Макдугал:

– Ни в коем случае.

– Ой, да ладно, – поддразнила я. – Мы уже набрали темп. Верно, Сильви?

Но Сильви молча уставилась в свою чашку.

– Мы не ходим на чердак, – отрезала миссис Макдугал.

– Почему? – спросила я и, наклонившись к Сильви, подтолкнула ее локтем. – Там что, драконы?

Но, увидев ее серьезное личико, я поняла: эту битву мне не выиграть. Миссис Макдугал было вовсе не до смеха. Она подобрала наши веники и тряпки и теперь сжимала их, словно контрабанду.

– Сильви, ты совсем испортила платье. Идем переоденемся, пока брат не вернулся.

– Но...

– Иди, девочка! Живо!

Сильви надулась, но послушалась, и экономка увела ее в комнату.

Когда они ушли, я тихонько убрала посуду и подошла к двери на чердак. Она была наглухо заперта на три разных засова, но мои отпирающие чары мигом с ними расправились.

Я осторожно кралась вверх по лестнице, не зная, что ждет впереди. Но я должна была узнать: если это что-то заслужило трех замков, то, возможно, оно достаточно важно, чтобы помочь найти путь в Эльфхейм.

Воздух здесь был пыльным и спертым. Пахло как в старом деревянном сундуке, который не открывали годами. Лестница все тянулась и тянулась – дальше, чем казалось возможным, словно я выбралась за пределы особняка и попала на невидимый этаж. Для опоры я вела ладонью по стене – даже для позднего вечера здесь было слишком темно.

Но вот я обогнула узкий угол и увидела прямоугольник бледного света – дверной проем. Ускорив шаг, я прошла сквозь него и оказалась в огромной, укрепленной мощными балками комнате с серым от пыли полом. Пространство было громадным и совершенно пустым, если не считать большого ткацкого станка, замершего в тишине.

Он стоял в центре зала – одинокий, непоколебимый. Я приблизилась к нему, затаив дыхание; глаза расширились, пальцы сами тянулись к гобелену на раме.

Гобелен был изысканным, а по выцветшим краскам я поняла: ему десятки лет, а может, и больше сотни. Чем ближе я подходила, тем больше деталей проступало в туго сплетенных нитях: домики, холмы, скалы, дороги, ручьи и озера.

Блэксвайр.

Я остановилась в полуметре от гобелена и занесла руку над деревней, не решаясь коснуться старых нитей. Я нашла не только Блэксвайр, но и холмы вокруг него, реки, что бежали по долинам, леса и пустоши... и Рейвенсгейт.

Это была карта всей округи, сотканная с изысканным мастерством каким-то давно ушедшим, невероятно искусным прядильщиком. Края гобелена обрамляла невероятно замысловатая рама из кельтского узора. Стоило мне прикрыть глаза, как я ощутила: от него исходит магия. Она клокотала в воздухе, словно пар над кипящим котлом, пузырилась на коже, покалывала в волосах. Это было не просто заклинание и не рядовая магия.

Это было сердце великой защиты, что окружала деревню и веками не пускала фейри с его приспешниками.

Интересно, знает ли Лахлан, что он здесь, спрятан под крышей Рейвенсгейта? Он ни разу об этом не упоминал.

Несколько долгих завороженных минут я любовалась узором гобелена, а затем обошла станок, чтобы изучить куда более неопрятную, но еще более впечатляющую изнанку. Здесь нити сплетались в бурлящий хаос, но чем дольше я вглядывалась, тем яснее проступал рисунок; в петлях, узлах и сгустках ткани таилась своеобразная гармония. То было то же изображение, что и на лицевой стороне, но раздробленное. Распущенное на части. Мир в сыром, незавершенном виде. Мои пальцы замерли над ним, и я вспомнила, как Лахлан описывал Древо Двирра – что оно растет с изнанки полотна.

Я не заметила на станке никаких следов недавней работы. Заклинание давным-давно завершили, и теперь его оставалось только охранять. Шерстяная нить была толстой и прочной, сотканной так, чтобы удерживать магию долгие годы. Со временем, конечно, она истлеет и превратится в пепел, и ее придется создавать заново, но до этого еще очень далеко.

Я отдернула руки, подавляя ужасное искушение прикоснуться, и с сожалением отступила. Каким бы впечатляющим ни был станок, это не то, что я искала.

И я не собиралась шутить с такими вещами. Разрушься это заклятье – и спустя минуту Лахлан с Таркином и сотней других фейри будут ломиться в дверь Рейвенсгейта.

Глава 26

Наутро, одевшись, я собрала свой прядильный набор и вышла в коридор, намереваясь до завтрака обыскать кабинет Конрада, пока все заняты внизу. Минувшей ночью лэрд так и не появился дома; оставалось лишь гадать, не задержался ли он в Эльфхейме.

Однако я не сделала и пяти шагов, как в холле раздался крик Сильви:

– Конни! Ты вернулся!

Сдержав проклятие, я швырнула сундучок обратно в комнату.

Когда я вышла снова, Сильви уже тащила брата по коридору, показывая ему наши вчерашние успехи в уборке. Увидев меня, он замер на месте и помрачнел. Я впилась взглядом в его волосы и одежду, выискивая следы Эльфхейма – паутины или сверкающих крупинок, – но если он и провел ночь во владениях Моргейн, то сумел замести все следы. Грубый твидовый костюм, влажные от росы густые кудри – никаких следов магии фейри. Сильви, вцепившись в его руку, переводила любопытный взгляд с меня на брата.

– Мисс Прайор.

Он склонил голову в официальном поклоне, но глаза из-под темных ресниц пронзали меня насквозь.

– Мистер Норт.

– Вы еще здесь.

В тоне его голоса не слышалось ни обвинения, ни вопроса, ни разочарования. Словно он еще сам не знал, как относиться к моему присутствию, и мог лишь констатировать факт.

– Как видите, – ответила я. – Вчера ведь был дождь.

Мы замерли, глядя друг на друга, и мое сердце забилось чаще. Я видела его впервые с той минуты, как Лахлан открыл мне свои истинные намерения, и больше не могла смотреть на Конрада по-прежнему. О, я все еще злилась на него за допрос под узлом правды и осуждала за то, что он утаивает от Сильви ее магию. Но теперь я понимала его чуточку лучше и знала: возможно, он не такой уж злодей, каким я представляла его поначалу.

По правде говоря, в его истории я злодейка похлеще, чем он в моей.

– Ой, Конни, ну пойдем! – Сильви потянула его за собой.

Норты шли по коридорам, а я следом за ними. Конрад с отсутствующим видом шагал, держа Сильви за руку. Он то и дело бросал на меня взгляды, словно проверяя, на месте ли я.

– А вот тут, – объявила Сильви, – я прихлопнула метлой сразу сорок пауков.

– Сорок!

– А здесь, – выдохнула Сильви, – наш папа.

Мы тихо замерли перед большим портретом.

Взгляд Конрада смягчился. По лицу его пробежало странное выражение – печаль, сожаление, чуть-чуть гнева.

– Я почти забыл, – пробормотал он. – Как он хмурился губами, но смеялся глазами.

Он уже протянул руку к раме, но в последний миг отдернул ее и замер, глядя на портрет матери – тот самый, что я вчера нашла и выставила здесь. Конрад моргнул, будто не сразу узнал ее. Потом губы его дрогнули то ли в кривой усмешке, то ли в гримасе боли.

– Мойры милостивые, – сказал он. – Я думал, эту картину потеряли много лет назад.

Он взял портрет – рама целиком умещалась в его ладони.

– Она была красива, – сказала я.

– Да. Была, – отозвался он словно в трансе. – Я ничего не помню о ней, кроме ее песен. Даже лица не могу представить – только вот это изображение. Но голос... она пела дорожные песни о землях, где прежде странствовал ее народ, пока их не занесло сюда, точно подхваченные ветром листья.

Я не знала, что ответить. Казалось, он говорил не столько со мной, сколько с самой памятью. Сильви покосилась на меня, широко распахнув глаза, – похоже, она тоже не знала, что сказать.

– Отец говорил: она была как птица, залетевшая в рыбацкую сеть, – тихо проговорил Конрад. – Пыталась приспособиться к жизни без крыльев.

– Ни одно дикое существо не может долго выживать в клетке, – мягко сказала я, и он взглянул на меня, словно очнувшись от забытья.

– Да, – ответил он.

Он изучал мое лицо, и я не могла разобрать, что скрывается за этим темным взглядом.

Его сестра прищурилась:

– О чем это вы? Я же вижу, вы что-то скрываете.

Конрад прокашлялся.

– Сильви. Сходи принеси брусок из поленницы, и я вырежу тебе еще одного волка.

– Но я хочу показать тебе...

– Иди сейчас же.

Она фыркнула, но послушалась и убежала, размахивая волосами.

Конрад повернулся ко мне.

Расправив плечи, я посмотрела прямо ему в глаза. Но сердце тем временем словно сорвалось с привязи и колотилось о ребра, как бешеный маятник. В голове змеились слова Лахлана.

Подбросить тебя на пути этого одинокого юноши было моим величайшим, гениальнейшим ходом.

– Почему ты все еще здесь? – спросил Конрад. – Кажется, я ясно дал понять. Я думал... после той ночи...

– Что я перепугаюсь до полусмерти и буду уже на полпути в Лондон? Я и не думала, что тебе есть до этого дело. После того допроса ты просто исчез.

– У меня были дела в Эльфхейме.

– О, неужели нашлись еще невинные девицы, которых нужно целовать для забавы твоей королевы?

Уголки его губ дрогнули.

– А что, ты ревновала бы, будь это так?

Я фыркнула, надеясь, что он не заметит, как вспыхнули мои уши.

Его лицо помрачнело.

– Я не могу гарантировать, что ты будешь здесь в безопасности, когда она поймет, что я солгал насчет нас.

– Почему ты должен ей служить? Какую власть она имеет над твоим родом?

И Лахлан, и Моргейн говорили так, будто должность Хранителя Врат Эльфхейма передается по наследству, кочует через поколения Нортов, как дурная фамильная реликвия. Но почему? Был ли у Конрада хоть какой-то выбор?

Он покачал головой.

– Я заскочил в дом только перекусить, а теперь мне снова надо ехать – проверить, как идут посевы на юге. Мне, знаешь ли, нужно управлять поместьем.

Мгновение я колебалась: его отъезд даст мне возможность обыскать кабинет. Но и шанс выудить у него больше информации казался заманчивым. Если он проговорится о каком-нибудь секрете – например, о том, как выучил заклинание для открытия врат, – это может оказаться не менее полезным, чем найди я саму схему.

– Я поеду с тобой. Поговорим по дороге.

Он смерил меня сомневающимся взглядом.

– В прошлый раз ты держалась в седле так, будто до этого лошадей в глаза не видела.

– Но один-то раз я уже ездила верхом, забыл?

– Я бы не назвал это ездой...

– Так ты дашь мне лошадь или мне придется бежать рядом с твоей? Потому что разговор далеко не окончен. От меня так просто не отделаться, сэр. Мой седьмой порок – упрямство, знаешь ли.

Он простонал:

– Не глупи. Ты все равно не сможешь ехать в таком виде. Все эти юбки и юбки под юбками... ты в седло-то не влезешь.

– Уверена, ты что-нибудь для меня раздобудешь. К тому же мы ведь вроде как жених и невеста? Вдруг Моргейн наблюдает? Не стоит ли ей показать, какие мы неразлучные и счастливые?

Он поджал губы, явно готовясь продолжать спор. Я положила руку ему на плечо и почувствовала, как под моим прикосновением он вздрогнул.

– После той ночи, – тихо сказала я, – ты обязан передо мной объясниться.

– После той ночи, – парировал он, – ты обязана мне жизнью.

Я молча смотрела на него, пока он не сдался, всплеснув руками.

– А, ладно! Но я не хочу слышать ни единой жалобы на боль в ногах или сырость. У меня дел невпроворот, и я не собираюсь тащиться черепашьим шагом.

Бормоча что-то об упрямстве городских девиц, он отправился седлать лошадей, но прежде попросил помощи у Сильви. Та с радостью бросилась обшаривать гардеробы Рейвенсгейта, собирая мне костюм для верховой езды.

Она извлекала одежду из всевозможных ящиков и шкафов – юбки для верховой езды, перчатки, соломенную шляпу, украшенную серой лентой. Когда Сильви закончила, мне ничего не оставалось, как признать: она владела магией во многих ее проявлениях. Я разглядывала в зеркале незнакомку – хорошо одетую, хоть и чуть старомодную молодую женщину, готовую к аристократическим забавам. Замшевые брюки под пышной угольно-серой юбкой, соломенная шляпа, замшевые перчатки и начищенные до блеска сапоги – великоватые, но такие новенькие, словно их ни разу не надевали, – и даже маленький кармашек, вшитый в лиф амазонки, куда можно спрятать моток ниток и быстро достать при нужде. Женщина из рода Норт, что последней носила это платье, тоже была прядильщицей. Я опустила в кармашек кусочек вощеной белой нити.

Когда мы пошли по коридору к лестнице, Сильви вложила свою ладошку в мою.

– Ты влюблена в Конни? – спросила она.

Я ошарашенно моргнула.

– Что?

– Ты едешь с ним кататься. И вы все время шепчетесь.

– Сильви... я здесь всего лишь гостья, и то ненадолго. Мне скоро уезжать, ты же знаешь.

– Ты не можешь нас бросить, – сказала она, останавливаясь и вставая передо мной всей своей маленькой фигуркой. – Разве ты не видишь, что с тобой нам лучше?

– Лучше?

– Ты научила меня магии, и ты заставляешь Конни смеяться. И вообще, я знаю, что он-то в тебя влюблен.

У меня внутри все оборвалось. Казалось, в глубине сознания зазвучал ехидный смех Лахлана.

– Т-ты думаешь?

– О да. За последнюю неделю он играл на волынке больше, чем за весь прошлый год.

Она довольно улыбнулась.

– Его просто распирает от чувств. Какое еще может быть объяснение?

– Мне... мне лучше пойти, – проговорила я, сбитая с толку. – А то он уедет без меня. Сильви, не говори об этом больше. Пожалуйста. Я не... я не та, кем ты меня считаешь, ладно? И я не могу быть той, кем ты хочешь меня видеть.

Я выскочила за дверь, не дав ей сказать ни слова, чувствуя, как внутри все сжалось в тугой узел.

На подъездной аллее Конрад держал под уздцы двух лошадей – Белла и белого мерина с горделивой осанкой. Тот был прекрасен, словно изваяние: белая грива, взметнувшийся знаменем хвост, лоснящаяся шкура в серых крапинках.

Конрад с маниакальной тщательностью проверял лошадь – все ли ремни и пряжки на месте, достаточно ли затянуты – и рассмеялся, отталкивая морду Белла, норовившего ухватить его за растрепанные ветром волосы. При виде его улыбки у меня перехватило дыхание. Это была одна из его редких, лишенных сдержанности или сарказма улыбок, предназначавшихся только для животных или для Сильви. От нее проступала не только ямочка на левой щеке, но и еще одна, более неуловимая – на правой. Он тоже переоделся: на нем была только свободная льняная рубашка с закатанными до локтей рукавами, заправленная в бриджи для верховой езды с высокой талией, которые обтягивали крепкие мышцы его бедер и ягодиц.

И... Мойры, до чего я докатилась – пялюсь на мужскую задницу, словно распутная девка в публичном доме.

– Конни! – крикнула Сильви.

Он обернулся, и его улыбка чуть померкла.

Наваждение спало, я наконец смогла вздохнуть.

Когда мы с Сильви спустились по ступеням, Конрад окинул взглядом мой наряд. Сперва мне показалось, что он его не одобряет. Чуть побледнев, он провел ладонью по губам и подбородку с легкой небритостью, придающей ему растрепанный вид. Видно, между служением злобной королеве фейри и допросами невинных девушек в лесу у него не нашлось времени побриться.

– Эм... вижу, вы нашли одежду, – сказал он, прокашлявшись. – Что ж, едем?

Конрад сцепил руки, чтобы помочь мне взобраться в седло, но, должно быть, заметил страх на моем лице.

– Роман отличный конь, – сказал он. – Я лично в этом удостоверился. Смирный, послушный. С ним легче управляться, чем с Ариадной. Он будет держаться Белла.

Я поставила ногу ему на ладонь, он подсадил меня в седло – и тут же другой мой сапог шлепнулся на землю.

– А, – только и сказал он, нагибаясь и поднимая сапог.

– Они великоваты, – призналась я, слегка краснея.

– Позволишь?

Я сглотнула и протянула ногу в чулке. Он осторожно взял меня за щиколотку, натянул сапог и затянул потуже. Я молча смотрела на его склоненную голову, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Так лучше? – спросил он, отступая.

Не доверяя своему голосу, я молча кивнула в знак благодарности.

Конрад обнял Сильви, поцеловал в макушку и, велев слушаться миссис Макдугал, легко вскочил в седло. Лэрд щелкнул языком, и обе лошади тронулись с места; Капитан, счастливо лая, бежал впереди. Я старательно избегала взгляда Сильви – она стояла на ступенях, уперев руки в боки, и провожала нас глазами.

Потребовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к покачивающейся поступи Романа, но вскоре езда захватила меня целиком. Лошади бежали бок о бок по узким тропкам, прорезанным в вереске, уводя нас на юг. Земля делалась все каменистее, из нее выступали валуны. Мох и корни цеплялись за них косматыми прядями, а в прохладной сырой тени уже разворачивали листья яркие папоротники.

Мы ехали вдоль обгоревшей кромки пустоши, которую опустошил колдовской огонь Таркина. Конрад мрачно оглядывал выжженную землю, не произнося ни слова.

Через час мы оказались у серебряного водопада; чистая вода стремительно низвергалась вниз. Певчие птицы носились в небе, словно стрелы. Казалось, и земля, и небо вот-вот готовы взорваться жизнью – весна набирала силу, точно вода за плотиной. Капитан учуял кроликов и с радостным лаем погнался за ними по вереску.

На востоке склоны холмов укрывали поля темной пашни; я заметила несколько маленьких фигурок, погонявших мулов с плугами, – они взрезали борозды в земле, готовя ее к весеннему севу. Конрад подъехал ближе и остановился перекинуться с фермерами словечком. Те, кажется, удивились, увидев меня, но Конрад ни словом обо мне не обмолвился, говоря только о планах на поля, о том, что сеять: рожь, ячмень или картофель. Я сидела рядом и, пытаясь распутать тугой клубок нетерпения в животе, рассеянно вплетала согревающие узелки в гриву Романа. Когда Конрад взглянул на меня, я замерла и сделала вид, что просто перебираю жесткий лошадиный волос.

Наконец Конрад привел меня на высокий холм, откуда открывался вид на поля. Он достал маленький блокнот и принялся заносить в него цифры и перечни, оценивая, как продвигаются дела у фермеров.

– Я так люблю эти холмы, – вырвалось у меня. – Они словно гобелен... кажется, их можно собрать в руку и закутаться.

Конрад бросил на меня косой взгляд.

– А я, признаться, все время смотрел вдаль. Грезил о том, что за горизонтом.

Ах, ну да. Я вспомнила изорванные карты – кусочки континентов и обрывки грез, – разбросанные по полу. Покосившись на него, я размышляла, как бы заставить его отложить записи и разговориться об Эльфхейме. Я здесь не затем, чтобы изучать хозяйство Нортов.

– Ты, должно быть, был совсем ребенком, когда узнал о своей судьбе, – начала я. – Мальчик, которому суждено служить королеве... прямо как в сказке.

– Да.

Он скрипел карандашом по блокноту, лишь изредка замирая и в раздумье постукивая им по нижней губе. Этот простой жест напомнил мне, каковы были на вкус эти губы там, в Эльфхейме...

О нет. Я не позволю себе вернуться в тот миг. Во-первых, от этих мыслей лицо мое становится красным, как яблоко. А во-вторых... с тех пор как Лахлан открыл мне свой гнусный план, этот поцелуй сидит в памяти, словно камень в ботинке. Мучительный. Фальшивый. Он нам не принадлежал. Это был фарс, разыгранный в угоду Моргейн из-за интриг Лахлана.

Правда, фарс вышел весьма убедительным.

До того убедительным, что я едва не поверила: между нами и вправду есть нечто большее. Какая-то скрытая тонкая нить, сотканная не пальцами фейри, а опасным любопытством моего собственного сердца.

Было ли в этом хоть что-то настоящее? Что, если бы нам довелось встретиться случайно, а не по прихоти Лахлана? Заметил бы меня Конрад, пройди мы мимо друг друга на лондонской улице? Перехватило бы у меня дыхание от случайного прикосновения наших рук?

Каково это – целовать его, когда на нас никто не смотрит?

От этой мысли я даже закашлялась. Оторвав взгляд от губ лэрда, я попыталась вспомнить, о чем хотела спросить.

Ах, точно:

– Ты ведь не можешь уехать, да? Поэтому ты разорвал те карты? Понял, что твой долг перед королевой навсегда приковывает тебя к поместью.

Настороженно покосившись на меня, он сунул карандаш между страниц блокнота.

– Ладно. Если я удовлетворю твое любопытство, ты уедешь в Лондон?

– Возможно.

Вздохнув, он провел ладонью по волосам.

– Что ты хочешь знать?

– Как познакомились твои родители? – спросила я. – Странно, что их пути вообще пересеклись – она из вольного народа, а он прикован к поместью службой королеве фейри.

Он устремил взгляд в пустоши.

– Семья моей матери часто останавливалась лагерем в поместье. В большинстве мест путешественников не жалуют. Но отец всегда обеспечивал им безопасный проход по своим землям.

– Они все еще приезжают?

Он покачал головой.

– После ее смерти – нет. Между нами возникло недоверие из-за каких-то лживых слухов, будто мой отец... был к этому причастен. Чушь, конечно. Ее сбросила лошадь. Несчастный случай.

– Должно быть, тебе нелегко. В конце концов, ее народ был и твоим народом.

Он поднял глаза к дальним холмам, и складка между его бровями стала глубже.

– Да... Я был глупым мальчишкой. Мечтал уйти с людьми матери и странствовать с ними по свету. Бывало, сидел на крыше Рейвенсгейта, смотрел, как их караван идет по пустошам, и злился, что отец даже не дает подойти к их кострам.

Он коротко и горько рассмеялся, потом захлопнул блокнот и сунул карандаш за ухо.

– Когда отец наконец сказал мне, что этим мечтам не сбыться, я тяжело это воспринял. Тогда впервые понял: моя судьба никогда мне не принадлежала.

– Ты думал, что свободен, а затем обнаружил тиски у себя на... горле.

Мойры, я чуть не сказала «на сердце».

– Да... именно так.

Он покосился на меня.

– Странно открыто говорить с кем-то о Моргейн. Макдугалы предпочитают это не обсуждать, а Сильви я пока рассказать не могу. После смерти отца не было никого, кому я мог бы довериться.

Я криво улыбнулась, чувствуя себя ужасной предательницей. Довериться... Если бы он только знал, насколько я недостойна его доверия.

– Тогда, в хижине, ты спрашивал меня об одном человеке. О... Терновом Короле?

Конрад замер, и в его глазах появился опасный блеск.

– Да.

Я с трудом проталкивала слова сквозь пересохшее горло.

– Кто он?

– Враг Моргейн,– напряженно ответил Конрад.– Рейвенсгейт, Блэксвайр и окрестные земли окружены мощной защитой. Она не пускает Тернового Короля, но каждые несколько десятилетий он нас испытывает. Когда я был мальчишкой, он подослал прядильщицу, и та попыталась заставить отца открыть врата в Эльфхейм. Фиона. Она приставила нож к моему горлу, но отец не дал ей того, что она хотела.

Он сощурился, словно воспоминание оставило во рту горький привкус.

– Отец убил ее, чтобы меня спасти. В тот день я узнал, что сказки о фейри – правда. И что это страшные сказки.

От презрения, прозвучавшего в тоне Конрада, когда он произнес имя Фионы, у меня внутри все перевернулось.

Я для него та же Фиона. Я – нож, приставленный к его горлу, и когда он это поймет...

Я подавила дрожь.

Конрад продолжил:

– Отец впервые взял меня с собой в Эльфхейм и рассказал историю моего предка – того, кто попытался убить Моргейн после того, как фейри убили его жену и еще нескольких женщин.

Теперь я знала правду: их убил Лахлан, но вину за это оставил на своей сестре.

– Ведьмы пустошей? – спросила я. – Ты из их рода?

Он кивнул.

– Да. И в обмен на то, что она пощадила моего предка, королева возложила на него и на весь его род обязанность охранять врата в Эльфхейм. Поколение за поколением Норты расплачиваются кровью за ту безрассудную попытку мести.

Что ж, я получила ответ на один из моих вопросов. Его долг перед Моргейн действительно тянется через поколения. И, судя по всему, выбора у него не было.

– А что случилось с твоим отцом? – прошептала я, страшась ответа.

– Много лет спустя, когда мне было двенадцать, отец ушел на патрулирование и не вернулся. Я нашел его тело на другом краю Блэксвайра. Его заживо сожгли магическим огнем.

Голос Конрада дрогнул.

Я представила его двенадцатилетним – как он натыкается на отцовское тело, как осознает, что теперь остался совсем один с маленькой сестрой на руках в этом огромном доме.

– Вскоре после того в лесу ко мне явилась Моргейн,– продолжил он.– Иногда она посещает мир смертных... говорит, любит вспоминать.

Это привлекло мое внимание. Я вспомнила два случая, когда мне мерещился женский призрак в полях – призрак, о котором говорила Сильви.

Неужели это была королева фейри?

Столько нитей наконец сплетались в узор, который я так отчаянно пыталась разглядеть.

– В ту же ночь, – продолжал Конрад, – она велела мне преклонить колени и сплести узел клятвы в верность ей. Так что, как видишь, моя служба скреплена не только словом, но и магией.

– Понимаю, – выдохнула я, вздрогнув.

Он и правда был моим отражением – когда я приносила свою клятву убийце его отца, то была лишь немногим младше. «Клянусь сердцем, услуга за услугу...»

Мы оба заложили свои жизни, когда были слишком юны, чтобы понять истинную цену этих клятв. Просто дети, которых использовали и заставляли плясать под свою дудку древние жестокие существа. И теперь, хотя Конрад оставался в неведении, мы стояли друг напротив друга – пешки в многовековой войне, которую я едва понимала.

Мне до боли хотелось открыть ему правду, показать, как мы похожи. Но я знала: правда разобьет хрупкое доверие, что возникло между нами, и тогда моим планам конец. Он больше никогда не подпустит меня к Эльфхейму – разве что притащит к Моргейн как пленницу. Или убьет на месте, как его отец убил Фиону. Мне трудно было до конца поверить, что он способен на такое, но я тут же напомнила себе, на что пришлось пойти мне самой. Верность лорду-фейри, пусть и вынужденная, заставила меня совершать то, о чем я прежде и помыслить не смела. Быть может, никто из нас еще не знал, как далеко способен зайти, выполняя условия заключенных сделок.

– Тебе что-нибудь еще известно об этом Терновом Короле? Почему он пытается вернуться?

Интересно, знал ли Конрад, что изгнанные фейри вымирают, что им нужно домой, пока они все не погибли? Каким бы чудовищем я ни считала Лахлана, его намерения казались мне искренними. Он пытался спасти свой народ. Моргейн же была готова обречь их на верную гибель.

Конрад покачал головой.

– Знаю только, что он коварен и что Моргейн сделает все, чтобы не дать ему вернуть трон Эльфхейма. А мой долг – проследить, чтобы он не прорвал нашу оборону.

Помолчав, он добавил:

– Однажды я его видел.

Я впилась в него взглядом.

– Правда?

– Это случилось несколько лет назад. Он стоял по ту сторону барьера, всего в паре дюймов от него, и просто... ждал. Он был словно сама зима, облаченная в плоть и бархат. Глаза у него были пустыми, словно в нем не осталось души. Когда я спросил, что ему нужно, он ответил, что пришел взглянуть на меня. А потом сказал, что я очень похож на отца. Тогда я понял: это он его убил. И, скорее всего, маму тоже. Когда она пыталась бежать.

Лахлан убил его отца.

Мойры, я должна была догадаться. Но ужас все равно сдавил мне легкие. Я зажмурилась, чувствуя, как накатывает дурнота, грозящая вышибить меня из седла.

Конрад наклонился, погладил Белла по шее. Его глаза были темными, как озера, что там и сям встречались в пустошах.

– Никогда в жизни я не был так зол. Я выскочил за барьер, чтобы добраться до его глотки, заставить за все заплатить. – Голос Конрада дрогнул. – Он убил моего коня Юлиуса. Отец подарил мне его, когда обучал верховой езде. Я упал, сломал ногу и едва успел доползти обратно через барьер, пока тот меня не прикончил.

Он хлопнул по больной ноге.

– Вот так я поплатился за свою глупость – и она чуть не обошлась мне куда дороже.

К горлу подкатила тошнота; я представила все это так живо, словно видела своими глазами. Руки, едва не убившие Конрада, касались меня десятки раз. Они гладили мои волосы, наматывали их на палец, приподнимали подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

– Он чудовище, – прошептала я.

– Да.

– Я не понимаю, – сказала я. – Если тебе приходится иметь дело с таким монстром, если ты живешь в такой опасности, то почему запрещаешь Сильви заниматься магией? Почему лишаешь ее возможности защитить себя?

Он весь напрягся, выпрямился и сжал челюсти. Закрылся от меня, как и всегда, когда разговор касался этой темы.

– Лучше пусть потеряет магию и не привлекает к себе внимания, чем станет ему угрозой. Или орудием.

Я хотела возразить, но вспомнила, насколько бесполезной была последняя попытка. По крайней мере, я знала: Сильви вовсе не потеряла магию. У нее сильный дух и острый ум. Что бы ни случилось, она будет бороться за свою силу. Тем более теперь, когда знает, как ею владеть.

Но, возможно... ей не придется за нее бороться.

Лахлан сказал, что, если Моргейн падет, Норты освободятся от своего долга. Захочет ли Конрад этим воспользоваться? Решится ли предать королеву?

«Когда придет время,– сказал Лахлан,– тебе останется только попросить...»

Внутри все сжалось от отвращения. Я поклялась себе, что не смогу – не посмею – использовать Конрада таким образом. Но прежде чем я опомнилась, с языка сорвалось:

– А если бы... тебе ведь было бы выгодно, если бы Эльфхеймом стал править кто-то другой? Даже такое чудовище, как Терновый Король?

Он уставился на меня.

– Я просто подумала... Ты ведь тогда смог бы освободиться?

– Если бы Мананнан взошел на трон, я бы не успел это узнать. Он убил бы и Сильви, и меня.

– А если... договориться с ним?

Конрад обжег меня взглядом:

– С убийцей моих родителей? Ты предлагаешь мне заключить сделку с тем, у кого руки по локоть в крови моей семьи?

– Нет, – выдохнула я. – Нет, конечно нет. Ты прав.

Стыд разъедал меня, как кислота, разрушая все защиты и оправдания, которые я возвела вокруг себя, чтобы сделать собственное предательство более сносным. Я могла не знать всех подробностей его чудовищных деяний, но поняла, кто такой Лахлан, в ту же минуту, как его встретила. Я видела, что он сделал с моей тетей, и, заслуживала она того или нет, фейри ни на миг не дрогнул, карая ее. Даже зная о его порочности, я позволила втянусь себя во все это. Я позволила себе поверить в его ложь, пытаясь найти человечность там, где ее не было и в помине.

Я не позволю ему сделать из меня монстра. Я поклялась себе, что закончу это дело по-своему, и именно так и сделаю. Я не стану использовать сердце Конрада против него, даже если он будет настолько глуп, чтобы отдать его мне.

– Нам никогда от нее не освободиться, – сказал он. – Кое-кто из моих предков бежал аж в Америку, но фейри выкрали их среди ночи и протащили через подземный мир обратно, к ногам Моргейн. И наказания, Роуз, были нешуточные. Ты видела наши семейные портреты. Прядильщица за дверью твоей спальни? По приказу Моргейн она лишилась глаз после того, как попыталась сбежать во Францию.

Он покачал головой, нахмурившись:

– Отец говорил: единственное, что мы можем, – это дать роду вымереть. Поэтому я никогда не собирался жениться и заводить детей.

– И все? Вот она, главная цель твоей жизни? Умереть одиноким и несчастным, глядя, как твой одинокий и несчастный дом рассыпается вокруг тебя?

Чтобы уйти от ответа, он сердито пришпорил Белла, готовясь ускакать вперед.

– О Конрад. Если бы нашелся способ...

Он резко развернул коня, и Белл недовольно мотнул головой.

– Прекрати, слышишь? Ты вечно лезешь не в свое дело! Повсюду суешь свой нос. В мою жизнь, в жизнь Сильви.

– Я не...

Я поперхнулась.

– Сую нос!

Конрад заерзал в седле, раздраженно ероша пальцами волосы.

– Ты ворвалась в нашу жизнь, как осенний ветер, и все изменила. Ты переделала весь мой дом по своему вкусу!

– Я только раздвинула несколько занавесок.

– Ты впустила свет. Взбаламутила пыль. Вытащила наружу то, что должно было... оставаться скрытым.

То, как он это сказал, прозвучало почти обвинением. Вид у него был жалкий, а в глазах застыла такая горечь, словно взаперти томился другой голос, не смеющий заговорить. Не смеющий мечтать.

– Неужели ты совсем сдался? – тихо спросила я.

– Я прагматик, Роуз. Я стал тем, кем должен был стать. Ради Сильви. Мою жизнь продали задолго до моего рождения.

Лошади вынесли нас на вершину Всхолмья Торена. Мы смотрели на древний лес, на утес вдалеке. Где-то там, внизу, ждал каменный круг, и я думала о том, сколько Нортов погибло, охраняя его.

– Так ты меня прогонишь? – спросила я.

Он долго смотрел на лес внизу, рассеянно почесывая гриву Белла.

– Тебе здесь небезопасно находиться.

– Уверена, мой наниматель скоро поправится, и тогда я навсегда уйду с твоей дороги. Но до тех пор... дай мне две недели, – взмолилась я. – Позволь мне продолжить учить Сильви. Она сделала такие успехи за несколько дней – жаль будет это потерять. Я могу подготовить для нее уроки, написать план занятий на год или больше. Это поможет тебе подготовить ее на случай...

Наши взгляды встретились, и я осознала: он меня понял. На случай, если Сильви удастся освободить от службы Моргейн. Значит, он не совсем сдался – по крайней мере, когда речь шла о ней.

Почувствовав его колебания, я надавила сильнее:

– Ей понадобятся эти знания, чтобы построить свое будущее. Я могу помочь.

– Но ты рискуешь...

– Позволь мне самой решать, на какой риск я готова пойти.

Меня изучали так пристально, что буквально кожей чувствовался взгляд.

– Почему? – наконец спросил он. – Почему ты готова рисковать свободой и даже жизнью, помогая ребенку, которого едва знаешь?

– Потому что когда-то я была такой же, как Сильви. Одинокой маленькой девочкой, полной тоски, но отчаянно желавшей учиться.

Я не стала добавлять про деспотичную опекуншу, которая пыталась лишить меня магии. К тому же я больше не видела в Конраде сходства с моей тетей. При всей схожести методов намерения у него были совсем иные. И хоть с такими методами я не могла согласиться, теперь мне были понятны его рассуждения.

Но это не отменяло того факта, что Сильви имела право на свою магию, а я обещала помогать ей, пока смогу.

И если я надеялась выполнить задание Лахлана, мне нужен был доступ к каменному кругу. Уехать из Блэксвайра сейчас, просто чтобы успокоить Конрада, я не могла.

– Две недели, – наконец сказал он. – Это все, что я могу тебе предложить. И то будет непросто поддерживать этот фарс с нашей помолвкой так долго. Моргейн не глупа, и она слишком многое повидала, чтобы долго верить в ложь. Она старше, чем ты можешь представить.

Я подумала о Лахлане и сдержалась, чтобы не сказать Конраду: мое воображение куда изощреннее, чем он думает.

– Спасибо, – ответила я.

В конце концов, до моего дня рождения оставалось всего две недели. Всего две недели, чтобы закончить это дело.

– Одно условие, – добавил он.

Я вопросительно склонила голову.

– Учи и меня тоже.

Я замерла, уставившись на него.

– Ты хочешь, чтобы я тебя учила?

– Неужели это такая отталкивающая перспектива? – спросил он, и его губы насмешливо дрогнули. – Как я уже говорил, мой арсенал заклинаний ограничен. Отец не успел меня многому научить, а фейри... ненадежные наставники. Их магия совсем не похожа на нашу, и мои неуклюжие руки не могут сплести и половины того, на что способны они. Чем больше я буду знать, тем лучше смогу защитить Сильви.

Я колебалась, страшась, к чему это может привести. Мне следовало бы проводить с Конрадом меньше времени, а не больше. Мойры, он уже начал мне доверять. Будь Лахлан рядом, он велел бы сказать «да», чтобы использовать это как возможность завоевать еще большее доверие. И уже только поэтому стоило ответить решительным отказом.

А впрочем, может, я просто переоценила его расположение. Он ведь не доверял мне настолько, что сплел у меня над головой узел правды. Он знал, что мы никогда не сойдемся во мнениях насчет магии Сильви. И предельно ясно понять, что тот проклятый поцелуй был не более чем представлением.

Неважно, что для меня он значил куда больше.

Я в долгу перед ним за то, как использовала его и его дом, чтобы проникнуть в Эльфхейм. Обучать Конрада – слишком малая плата, чтобы очистить совесть, но это хотя бы начало. Здесь не идет речь о завоевании доверия. Просто сделка и возможность хоть отчасти искупить то, что это доверие я уже предала. Пусть он и не знает. А если все пойдет по плану, я исчезну задолго до того, как узнает.

Конрад прокашлялся, и я вздрогнула, осознав, что уже несколько минут мечусь в собственных мыслях.

– Если это настолько оскорбительное предложение, мисс Прайор...

– Нет, – быстро сказала я. – То есть да. Я думаю, это справедливый обмен. Две недели крова в обмен на мои уроки: обычные занятия для Сильви и прядение для тебя.

– Но не дольше, – твердо сказал он. – Через две недели ты должна уехать, Роуз. Я не позволю тебе в это впутываться.

Я заставила себя улыбнуться. Если бы он только знал, что для этого уже слишком поздно.

– Да, скоро я уеду, и ты меня больше никогда не увидишь, – ответила я, зная: удастся мне задание или нет, это правда. – Ты будешь доволен?

Он отвел взгляд, и серое небо окрасило их в грозовой оттенок топаза. Долгое мгновение Конрад молчал, глядя на горизонт, пока ветер усиливался, а лес внизу вздыхал и шумел.

– Конечно, – наконец произнес он странным тихим голосом, словно говорил больше себе, чем мне. – Конечно, ты должна уехать.

Глава 27

Когда той ночью я подошла к дверям конюшни, внутри горел теплый свет. За спиной по пустошам метался беспокойный ветер, принося запах подснежников и крики одинокого козодоя.

Я постояла снаружи, дожидаясь, пока перестанет трепетать в животе. Все остальные думали, что Конрад уже спит в своей постели, а я – в своей.

Все было как в ту ночь, когда он застал меня врасплох в кабинете или когда допрашивал в лесной хижине. Только теперь наша встреча была назначена заранее, и я весь день лелеяла эту тайну. Ужин был наполнен напряженным ожиданием. Он сидел во главе стола, я – на другом конце, а между нами – Сильви.

Для меня ужин был подобен хождению по канату. Конрад, сидевший напротив, то и дело поглядывал на меня поверх бараньей ноги, и его глаза сверкали таинственным блеском, словно молча напоминая о наших дальнейших планах. А Сильви знай себе лениво рисовала на столе магические узоры и, ловя мой взгляд, одаривала меня озорными улыбочками. Я чувствовала себя зажатой между ними и ждала, что вот-вот скажу что-то не то и выдам себя с головой.

Но мы справились с едой, и Конрад ушел, зевая и бормоча, что ляжет пораньше. Последний взгляд, брошенный на меня украдкой, говорил без слов: «Скоро увидимся».

Почему-то от этого взгляда по коже пробежали мурашки.

И вот я уже стояла у двери, занеся кулак, а сердце бешено колотилось о ребра.

Мы ведь не нарушали никаких правил. Это его дом, и он волен делать что хочет. Конечно, неприлично встречаться с каким бы то ни было мужчиной наедине, но кто узнает? Мы двое независимых людей, вполне способных вести себя прилично.

Так почему же меня терзало чувство, будто мы затеяли что-то запретное? Почему нервы гудели, точно ульи, что я видела в пустоши?

Я напомнила себе: я профессионал, а это просто деловая сделка и ничего больше.

Я два раза постучала, давая знать, что я здесь, и толкнула дверь. Она бесшумно распахнулась, впуская порыв ветра, который зашуршал разбросанным по полу сеном.

Конрад стоял посреди конюшни, а его конь Белл тыкался носом ему в плечо. Он скинул пальто и остался в белой рубашке, коричневом твидовом жилете и тех же облегающих бриджах для верховой езды. Его сапоги запылились от сена и земляного пола конюшни. Увидев меня, он почесал мерина под подбородком и подошел.

– Ты точно в порядке? – спросил он. – Я даже не подумал, что ты, может, устала. Если хочешь спать...

– Чепуха.

Я поставила прядильный набор на трехногий табурет у стойла Ариадны. Кобыла тихо заржала, и я, достав из кармана кусочек сахара, протянула его на раскрытой ладони. Она взяла его бархатистыми губами и довольно фыркнула.

– Так просто ты от урока не отделаешься. Думаю, начать стоит с простого отклоняющего узла и постепенно переходить к защитным.

– Хорошо, – сказал Конрад, слегка поклонившись. – Как скажешь. Сегодня я не твой наниматель, а ученик. Равный.

– Что-что?

Открывая набор, я приподняла бровь.

– Я учитель, так что мы далеко не равны, сэр.

Он кашлянул:

– Да. Действительно. Я ваш покорный ученик, мисс Прайор.

Смеясь, я вынула из набора все катушки и отложила их в сторону, чтобы сундучок опустел, затем открыла боковое отделение и достала двенадцать маленьких деревянных колышков.

– Пожалуйста, зови меня просто Роуз. Каждый раз, когда меня называют «мисс Прайор», я проверяю, не поседели ли мои волосы, и чувствую себя одной из своих старых учительниц.

– Чепуха. Ты прекрасна, как бы тебя ни называли.

Я замерла с колышками в руках, чувствуя, как лицо заливается краской.

Конрад кашлянул.

– Я... я сказал не подумав, мисс Прайор. А, то есть Роуз. То есть... не то чтобы я не верю в то, что сказал. Верю. Очень даже.

Смущение, казалось, усиливало его шотландский акцент до полной неразборчивости.

– А что ты делаешь?

– Если собираешься практиковаться в защите, – ответила я тщательно контролируемым тоном, – лучше иметь то, от чего защищаться.

Я раскрыла набор так, чтобы получился плоский квадрат, и начала вставлять колышки в кольцо отверстий по внутренним стенкам разобранного сундучка, создавая основу для плетения. Конрад молчал, с любопытством наблюдая, как я наматываю на колышки прочную шерстяную нить.

Заплетая, я старалась не обращать внимания на чувство вины, терзающее меня изнутри. Если бы я действительно готовила его к защите от козней Лахлана, то показала бы ему больше узлов правды, а также заклинания, раскрывающие истинные намерения человека. Я бы научила его распознавать ложь, скрывающуюся за красивыми лицами. Я бы предупредила: береги сердце, никому не верь и, главное, прибереги свои поцелуи, свои ямочки на щеках и свои облегающие бриджи для той, кто этого достоин.

– Все в порядке? – спросил он, вырывая меня из водоворота мыслей.

Я разгладила непрошеную складку, залегшую меж бровей.

– Да. Конечно.

На плетение узла иллюзии ушло почти десять минут. Нить вилась промеж деревянных колышков, наращивая слои, сплетаясь в затейливый узор, подобный то ли снежинке, то ли индуистской мандале. Сотворенный из ярко-алой шерсти, больше всего он напоминал солнечную вспышку – языки пламени расходились вовне и снова закручивались внутрь в бесконечном, завораживающем танце цвета и линий.

– Ты полна чудес, – пробормотал Конрад, следя за моими пальцами.

Я откинулась назад и встряхнула руками.

– Закрой окно, – велела я, кивнув на распахнутую створку в дальнем конце конюшни. – Не хватало еще, чтобы огоньки разлетелись.

Он послушался, и я воспользовалась его отсутствием, чтобы направить энергию. Как я и боялась, первая попытка сорвалась – сердце сжалось в спазме, и магия пронзила меня раскаленным ножом. Слегка охнув, я подавила крик боли и попыталась снова, отчаянно стремясь завершить заклинание до его возвращения. Не хватало еще, чтобы он увидел меня такой. Это вызовет вопросы, на которые у меня нет ответов.

Все получилось в тот самый миг, когда он обернулся от закрытого окна. Магия хлынула из кончиков пальцев, зажигая шерстяную нить, и меня накрыло волной облегчения. Узор ярко вспыхнул, его свечение слегка оттенилось красным от красителя в шерсти.

– А теперь, – сказала я, поднимаясь с двумя катушками белой нити в руках, – защищайся.

Бросив ему одну катушку, я вытянула себе нить из другой и начала медленно плести «колыбель»; он поспешно повторял мои движения, успев создать защитный узел как раз вовремя – из заклинания иллюзии на доске вдруг вырвалась череда ярко-красных огней. Подобные крохотным огненным стрекозам, рассыпающим за собою искры, они заметались, бросаясь на Конрада. По опыту я знала: от их касания кожу еще несколько минут будет жечь, словно тебя ужалили.

Конрад убедился в этом на собственной шкуре, когда не успел вовремя направить энергию и одна из огненных стрекоз ужалила его в шею. Он взвыл и наконец-то зажег свою нить – вспышка синего света растеклась по подобию паутины. Оставшиеся пять огоньков врезались в нее и рассыпались сверкающим фейерверком.

– Вот так! – крикнула я. – А теперь быстрее – их еще много!

Еще шесть раз мой узел иллюзии выплескивал в воздух новые огоньки, и еще шесть раз Конрад успевал сплести защитное заклинание, с каждым разом все быстрее и увереннее. Наконец нить на доске истлела до пепла. Конрад тяжело дышал, раскрасневшийся, сияющий от победы, и смотрел на меня в ожидании похвалы. На лице и шее алели следы от укусов огненных стрекоз, но он словно не замечал их. Темные волосы упали на глаза, и, когда он откинул их назад, воротник рубашки распахнулся, открыв крепкую мускулистую грудь.

– Мойры, – выдохнула я, и в горле вдруг пересохло.

– Что? – переспросил он.

– Я говорю, отлично! Ты прекрасно справился.

– Да, неплохо, правда?

Выглядя слишком довольным собой, он бросил катушку обратно мне.

– Давай дальше. Испытай меня по-настоящему.

Почувствовав вспышку озорства, я сладко улыбнулась и, взяв в руки доску, стряхнула пепел.

– Как прикажешь.

Минуту спустя Конрад с визгом бросил нити и шмыгнул в пустое стойло, где был вынужден укрыться под попоной, пока мой отряд зачарованных метел пытался надавать ему по ушам. Когда оживляющие узлы, что я вплела в их черенки, рассыпались и метлы безвредно попадали на пол, он вылез запыхавшийся, с выпученными глазами.

– Я был не готов!

Пожав плечами, я направила магию в следующее плетение, и тюк сена рядом со мной вдруг поднялся и сложился в грубое подобие человека. Он рванул вперед, несясь по деревянному полу с сухим шорохом. Конрад заорал, выпутался из-под попоны и бросился к нитям. Ему удалось сплести еще одно защитное заклинание, но не раньше, чем сенной человек несколько раз его огрел, швыряя о стены и пол.

– Пощади! – взревел он, когда чучело наконец разлетелось на части и дождем осыпалось на него. – Сжалься!

Я прислонилась к стене, изображая беззаботность, чтобы скрыть, что после всей этой магии вот-вот рухну, и рассмеялась.

– Как прикажешь.

– Это не приказ, – выпалил он, запыхавшись. – Это мольба.

Из его волос торчала солома, половина пуговиц на рубашке расстегнулись. Но, несмотря на растрепанность, в тот момент он казался мне ярким, как восход солнца. Его улыбка не таила никаких секретов, в его смехе не слышалось и тени усталости. Вот каким, думала я, Конрад должен был быть, если бы его не приковали долгом к Эльфхейму. Он должен был носиться на лошади по залитым солнцем пустошам, грести на Темзе с дюжиной других румяных парней, проводить шумные ночи в пабах с кружкой эля в руке и песней на устах.

Он не предназначен для того, чтобы томиться в затхлой усадьбе, вдали от всего мира. Его жизнь – лишь тень того, чем могла бы быть, как и сам он – тень себя. Этого Конрада, что сейчас стоял передо мной, приходится всегда прятать в дальнем углу, как наряд, что надевают раз в году, пока другой, суровый и постаревший, несет бремя Хранителя Врат Эльфхейма с таким грузом подозрительности в сердце, что для радости там уже не осталось места.

– Что случилось? – спросил он, и я поняла, что слишком долго на него смотрю, хмурясь и морща лоб.

Усилием воли вернув лицу спокойное выражение, я улыбнулась и сказала:

– Думаю, ты теперь готов к более серьезным испытаниям.

Он просиял, но улыбка тут же погасла.

– Слышишь? – прошептал он.

Шаги. Прямо у дверей конюшни.

– Сильви? – спросила я.

– Прячься! Быстрее...

Он указал на стойло Белла. Распахнул дверцу, впустил меня первой, задул фонарь и захлопнул за нами створку как раз в тот миг, когда дверь конюшни распахнулась и кто-то вошел внутрь тяжелой, грузной поступью.

Мы с Конрадом нырнули в кучу сена. Над нашими головами фыркал Белл. Вдыхая сенную пыль, я сдерживала чихание, так вцепившись в руку Конрада, что он поморщился.

Лэрд приподнял голову, выглянул и снова нырнул вниз.

– Это всего лишь мистер Макдугал. Видно, поссорился с женой и его снова выгнали.

Мистер Макдугал зажег фонарь, который Конрад только что погасил, и зашаркал по конюшне, бормоча себе под нос. Повозился с фонарем, вздохнул – и конюшню заполнил запах сладкого трубочного табака. Послышалось кряхтение мистера Макдугала, по полу проскрежетало что-то тяжелое.

– Раскладушку достает, – прошептал Конрад, потирая лицо с выражением усталой безнадежности. – Мы в ловушке, пока он не уснет.

– Да ты шутишь.

Он беспомощно пожал плечами.

Я полезла в рукав, но там было пусто. Я оставила запасную нить поверх прядильного набора и все это бросила, когда мы метнулись в стойло. Так что сплести заклинание, чтобы помочь мистеру Макдугалу быстрее уснуть, не получится.

Я покосилась на Конрада, на дверь, сжала губы и уселась поглубже в сено. Он сел рядом, виновато улыбаясь.

– Уверен, он скоро заснет, – сказал он.

Если бы мы на секунду задумались и просто позволили мистеру Макдугалу застать нас за плетением, он бы, может, и не нашел в этом ничего подозрительного. Но теперь, потеряв голову и спрятавшись, мы удвоили все подозрения, которые могла вызвать наша встреча.

Белл ткнулся в меня носом, прося сахар. Я скормила ему последний кусочек и подперла голову рукой. Пальцы нервно барабанили по щеке, пока я изо всех сил пыталась не замечать, как плечо Конрада прижимается к моему, а его бедро при каждом движении касается моего колена.

– Однажды, – прошептала я, отчаянно нуждаясь в отвлечении, – я просидела два часа в письменном столе.

Конрад медленно повернулся ко мне.

– Что... что, прости?

Я пожала плечами.

– Это был вопрос жизни и смерти, по крайней мере, так я в то время думала. Мне было всего семь лет. Я стащила из дядиной библиотеки книгу по магии, но в комнату вошла тетя, я перепугалась до полусмерти и первым делом забилась в письменный стол. Она все никак не уходила, бормоча что-то своему коту и жалуясь на крепость чая.

Он подался вперед и, сложив руки на коленях, взглянул мне в лицо:

– Я никогда не спрашивал тебя о твоем детстве.

Я уставилась на шелковистый светлый хвост Белла, гадая, как лошадь отреагирует, если я выдерну волосок для плетения.

– Рассказывать особо нечего. С тетей мы не ладили. Дядя заразился от меня какой-то хворью, сама я выздоровела, а он вскоре умер, и она так и не простила меня за это. Однажды я даже думала, что она от меня избавится – в тот день, когда обнаружилось, что я умею прясть.

– Как ты узнала, что умеешь?

– Я читала книгу заклинаний, которую нашла в дядиной библиотеке вскоре после его смерти, и решила кое-что попробовать. Наверное, я и не надеялась, что оно сработает, но сработало – маленькая бабочка из льда, сотворенная сплетением нескольких нитей.

Я раскрыла ладонь, погрузившись в воспоминание. Ко мне пришло осознание, что я еще никому никогда этого не рассказывала. Не в моем характере распространяться о самых болезненных моментах прошлого. Но, может, все дело в том, что у меня никогда не было такого внимательного слушателя. Конрад смотрел на меня, склонив голову в ожидании продолжения.

– Она была такая красивая, – пробормотала я, – парила над моими руками, сверкала, как хрусталь. Я думала, тетя обрадуется. Сама она прясть не умела, но дядя умел, и мне казалось, что ей станет приятно узнать, что у нас с ним общий дар. Но я, конечно, ошиблась. Думаю, она только возненавидела меня еще сильнее. И велела мне и думать забыть о магии.

– Ах, – выдохнул Конрад, откинув голову на стенку стойла. – Вот оно что.

– О чем ты?

Он опустил взгляд на свои руки; его пальцы теребили соломинку.

– А я все гадал, почему ты с таким презрением относилась ко мне с самой первой встречи. Потому что я напоминал тебе ее, да? Конечно, напоминал. Должно быть, ты считаешь меня чудовищем.

– Я... ну, поначалу – да.

От этого признания у меня вспыхнули уши.

– Но ты не такой, как она. Совсем. Например, она верила в... суровые наказания.

Я опустила взгляд на свои руки, пытаясь скрыть от него уродливую правду о моем прошлом. Но тут я почувствовала его легкие, как шелк, пальцы на своем подбородке. Большой палец едва коснулся шрама на горле.

Я замерла, впившись в него взглядом, гадая, чувствует ли он, как участился пульс у меня на шее.

– Это она сделала? – прошептал он.

Его глаза горели, словно огонь в янтарной оправе.

У меня перехватило дыхание, губы приоткрылись. Большой палец Конрада медленно пополз вверх по моей шее, очерчивая линию челюсти. Его взгляд впивался в меня, точно тот северный ветер, что я видела в его исполнении, – он грозил сорвать все секреты, укрытые в моей душе. И тут же мой предательский разум унесся в ту ночь в Эльфхейме: его теплые губы на моих, наши сплетенные руки.

Нет, нет, нет, хотелось мне закричать. Ты не хочешь этого. Ты не знаешь, кто я такая!

Моя кожа вспыхнула жаром, а по спине, от затылка до поясницы, пробежали мурашки. Я сидела не шелохнувшись, завороженная, пока его пальцы творили какую-то свою магию, какой не обучают в школе.

Но нет, у меня не разыгралось воображение: воздух действительно двигался, шевелил сено вокруг нас. От Конрада исходил жар, и я поняла, что он черпает энергию ведрами. Я чувствовала ее – точно под полом бежит вода и весь поток устремляется к нему. Лошади тоже чувствовали. Белл забил копытом, фыркнул, а с другого края конюшни донеслось ржание Ариадны.

– Конрад, – прошептала я, кладя руку ему на запястье.

Сознает ли он вообще, что творит?

Его глаза горели.

– Что с тобой случилось, Роуз? Она тебя била?

Быстро опустившись на колени, я выдернула волос из хвоста Белла и начала плести ветряной узел, в который он сможет выпустить всю энергию, пока она – или он сам – не взорвалась. Соломинки, подхваченные силой, исходившей от Конрада, закручивались и поднимались все выше. Его магия вышла из-под контроля и стала опасной, нестабильной. Окажись здесь искра от фонаря – воздух вспыхнул бы, как порох, и все сено занялось бы пожаром. Нерастраченная магия клокотала вокруг нас, воздух кипел и натянулся до предела, готовый взорваться.

Глаза защипало; слезы покатились прежде, чем я успела их сдержать.

– Это неважно, – прошептала я. – Она сейчас далеко. Ты теряешь контроль. Ты должен остановиться! Быстро возьми это!

Я сунула ему в руку ветряной узел, и он ахнул, выплескивая всю энергию разом.

По конюшне пронесся мощный порыв ветра. Фонарь зашипел и погас, а двери с грохотом распахнулись. Мистер Макдугал выругался и бросился к ним, а я, воспользовавшись моментом, выкарабкалась из сена, перелезла через дверцу стойла и схватила свой прядильный набор. Конрад последовал за мной, и, пока мистер Макдугал пытался затворить двери, мы метнулись к черному ходу. Теперь двери распахивал уже не ветер Конрада, а ветер пустошей – дикий, яростный, завывающий предвестник надвигающейся бури.

Я выскочила в ночь, и тут же ветер сорвал ленты с моих волос и разметал их. Из-за листьев и мусора, кружащихся в воздухе, я даже не видела дома. Конрад положил руку мне на спину, направляя к нему; так мы и добрались до двери на кухню. А за нашими спинами молния уже расколола небо надвое, и на горизонте тяжело пророкотал гром.

Мы ворвались внутрь, и Конрад навалился на дверь, задвинув деревянный засов, чтобы удержать ветер. Мы оба тяжело дышали, растрепанные, облепленные соломой.

Миссис Макдугал стояла у плиты с чашкой в руке, заваривая себе поздний чай.

Она уставилась на нас, часто моргая, а за ее спиной уже свистел закипевший чайник. Но она даже не обернулась. Так и смотрела на нас с Конрадом во все глаза.

Я застыла на месте, сгорая от стыда, прекрасно осознавая, какой у нас вид и что она могла подумать.

Но Конрад лишь кивнул ей, приветствуя, и, перекрывая вой чайника, спокойно произнес:

– Миссис Макдугал. Буря надвигается.

Снова грянул гром, и я вздрогнула. Женщина перевела взгляд на меня, ее лицо осталось невозмутимым.

Конрад одернул жилет и поклонился мне:

– Что ж, доброй ночи, мисс Прайор. Благодарю за урок.

Он замер, пропуская меня вперед – наверное, чтобы не оставлять меня один на один с экономкой. Я со всех ног поспешила прочь, чувствуя спиной взгляд миссис Макдугал – она не сняла чайник с плиты, пока я не скрылась из виду. Сердце бешено колотилось, словно часть этой бури застряла у меня в груди и теперь бушевала там, в тесной клетке ребер.

Я замерла на лестнице, прижав руку к трепещущему животу.

Что вообще произошло в конюшне?

Еще недавно все шло как нельзя лучше. Я учила, он учился, мы делали невинные успехи в прядении... А в следующее мгновение его пальцы уже касались моей шеи, а я выкладывала ему самые сокровенные тайны. Стоило мне обмолвиться о тетушкиной жестокости, как он принялся вбирать в себя магию, словно собирался ринуться в бой.

Я ведь знала: соглашаться учить его – ошибка.

Так же, как знала и то, что у меня не хватит духу это прекратить.

Мне почти слышался ехидный смех Лахлана, пляшущий в шуме ветра.

Глава 28

На рассвете меня разбудили волынки.

Снова.

Услышав первый пронзительный вой, я застонала и накрыла голову подушкой, проклиная Конрада Норта.

С последней встречи с Лахланом прошло две недели и ровно столько же с тех пор, как Конрад назначил мне срок: через две недели я должна покинуть Рейвенсгейт.

Завтра мой последний шанс. Послезавтра мне исполнится двадцать один год.

К завтрашнему вечеру я должна раздобыть для Лахлана ветвь Двирры, но я так ни на шаг и не продвинулась в поиске заклинания, открывающего врата. Срок сжимался на моей шее удавкой, и паника затаилась под кроватью, точно кракен – стоило ступить на пол, и он сожрал бы меня. Я понятия не имела, что делать, но знала одно: надо действовать. Немедленно. И лучше прямо сегодня. Я должна найти путь в Эльфхейм или лишиться магии навсегда.

К Лахлану я больше не ходила. Оставалось всего два перехода через гобелен, и он был слишком драгоценным даром, чтобы тратить его по пустякам. Какое счастье – не видеть этого фейри! Но то и дело на моем подоконнике появлялась клубника: напоминание, что он ждет. Как она туда попадала, ума не приложу.

Конрад ни разу не обмолвился о моем отъезде из Рейвенсгейта. Я почти готова была поверить, что он забыл о нашем уговоре. Впрочем, это уже неважно – так или иначе завтра моему пребыванию здесь придет конец. Либо я достану ветвь Двирры, либо нет. Либо я сохраню свою магию, либо лишусь ее. Что бы ни случилось, оставаться здесь дольше не имело смысла.

От отчаяния внутри все сжалось в тугой узел.

Но, Мойры, разве можно мыслить под этот проклятый грохот, от которого дрожат оконные стекла! Конрад не столько играл на волынке, сколько пытал ее смертным боем. И вот уже две недели каждое утро начиналось одинаково: он будил нас всех этим жутким гвалтом. Каждая нота – это удар по барабанным перепонкам, обостренный необузданным рвением, с которым они исполнялись.

Сильви говорила, что он играет на волынке либо если очень счастлив, либо если наоборот.

К несчастью для всех нас, настроение лэрда менялось без предупреждения: от приступов черной тоски он перескакивал к диким вспышкам энергии, и тогда они с Сильви носились по дому, горланя, топая и съезжая по перилам. В такие дни миссис Макдугал суетилась, фыркала и выговаривала Конраду, чтоб не забывал о своем возрасте. Но Сильви рядом с ним оживала по-настоящему – глаза ее теплели и лучились обожанием, смех разносился по коридорам. Нетрудно было заметить, что она боготворит его всей душой.

Но в иные минуты на него находило затмение: я заставала его у окна вцепившимся в подоконник, словно он силился проломить стекло и улететь – вольный черный ворон, похожий на тех, что вырезаны на парадных дверях. Он рвался на волю, это было яснее ясного. Сильви считала это место темницей, но Конрад-то знал, что так оно и есть.

По вечерам, когда Сильви засыпала, мы пробирались в конюшню и я учила его оберегам, защитам, ослепляющим заклятьям – всему, что могло бы помочь защитить семью. Но половину времени мы просто сидели на тюках с сеном и разговаривали. Он просил рассказать о Лондоне, и я описывала рыночную суету, колокола Вестминстерской школы, сточные канавы и детей-оборванцев из подворотен. Он слушал так, словно я рассказывала истории о богах, а не о простых бедных людях, среди которых выросла. Конрад жадно впитывал каждое слово о мире. Я даже рассказала ему о своей тете и о том, как меня наказывали в школе, хотя и смягчала детали. Не хватало еще, чтобы в конюшне повторилась та же история, что в прошлый раз, когда Конрад не совладал с наплывом силы.

Он больше не касался меня так, как в ту ночь. Возможно, потому что я тщательно соблюдала дистанцию между нами – больше никаких тесных убежищ на двоих, никаких прикосновений сверх необходимого для уроков. Всякий раз, когда мне хотелось вытащить соломинку из его волос или взять за руки, поправляя «колыбель для кошки», я вспоминала насмешливый смех Лахлана и сдерживалась. Всякий раз, когда взгляд Конрада задерживался на мне дольше обычного, я отводила глаза. А когда он справлялся с особо трудным уроком и рубашка, промокшая от пота, облепляла его грудь, а на щеках проступали ямочки от горделивой улыбки, я закрывала глаза и молила Мойр о силе духа.

А может, мне все это просто почудилось? Тот жар в его глазах, нежность пальцев на моей коже во время первого урока – может, ничего этого и не было и оберегаться мне не от чего? Может, он в самом деле видел во мне лишь временную гостью, у которой есть чему поучиться, пока мы не разойдемся навеки. Может, когда он сказал, что тот поцелуй в Эльфхейме был лишь представлением, он не солгал.

Но одно я отрицать не могла: с той ночи в нем что-то переменилось. Со мной он стал проще, вел себя почти по-свойски. Ему казалось, что между нами нет недомолвок и что он знает мои сокровенные тайны, а я – его. Я подыгрывала, позволяя ему так думать, не в силах представить, как признаться, что я орудие в руках убийцы его отца.

И как ни старалась держаться отстраненно, меня понемногу затягивало, засасывало в этот тихий чудаковатый мирок, который они с Сильви выстроили: мир игр, лошадей, книг и внезапных диких пробежек по коридорам в одних чулках. Но когда настроение у него портилось, это походило на грозу, проносящуюся по ясному небу и окутывающую все вокруг своей тенью. Тут уж и Сильви не могла до него достучаться: он запирался в кабинете и погружался в размышления.

Когда он отлучался на целый день – патрулировать границу или, как я полагала, навещать Моргейн, – Сильви прокрадывалась ко мне, и я объясняла ей разницу между тамбурным и стебельчатым швом, а она вышивала образцы. Если б Конрад застал нас за этим, он бы тотчас меня вышвырнул. Была одна черта, которую он никому не позволял переступать: все, что могло подвергнуть Сильви опасности. Она, кажется, понимала, чем мы рискуем, и вела себя очень скрытно. Она внимательно слушала и, словно губка, впитывала каждое слово, и, хоть стежки у нее выходили кривоватые, а нитки вечно путались, день ото дня я замечала, как она делает огромные успехи.

Этим утром звуки волынки Конрада звучали дольше обычного, и подушки уже не спасали.

В конце концов я выскочила из постели, накинула шаль прямо на платье и сбежала вниз. Сильви и Макдугалы уже повыходили из своих комнат и столпились на верхних ступенях, щурясь спросонья, с помятыми, невыспавшимися лицами – даже Сильви выглядела раздраженной.

– У него снова появились чувства, – простонала она.

Миссис Макдугал прижала пальцы к вискам и тихонько заскулила:

– Настолько плохо еще не бывало.

И уставилась на меня, будто я во всем виновата.

– Все!– крикнула я.– Больше я этой какофонии, которую он зовет музыкой, не вынесу!

Когда я распахнула парадные двери и зашагала через подъездную аллею, никто и не пытался меня остановить. Конрад стоял спиной к особняку и дул в волынку, точь-в-точь петух, орущий на солнце. Он не слышал моего приближения и вздрогнул, когда я вырвала волынку прямо у него из рук.

– Роуз Прайор! – вскричал он. – Ты не смеешь вырывать у мужчины волынку, гарпия!

– Смею, и вырвала, и сделаю это снова, если не прекратишь!

– Верни сейчас же, сумасшедшая!

Он рванулся ко мне, но я отскочила, и дудки волынки так громко щелканули, что у него вытянулось лицо.

Я развернулась и зашагала обратно к дому, прижимая к себе его драгоценную волынку. Он плелся следом, сыпля проклятиями. Я проскочила мимо Макдугалов и Сильви, которая заливалась смехом в дверях, влетела к себе в комнату и с грохотом захлопнула дверь.

Минуту спустя раздался робкий стук.

– Роуз.

– Уходи!

– Роуз... Ну пожалуйста.

Я вздохнула и открыла дверь. На пороге, точно побитый пес, стоял Конрад. Макушкой он упирался в притолоку и глядел на меня исподлобья, из-под темной бахромы ресниц. У него в петлице красовалась веточка можжевельника – точь-в-точь как в ту ночь, на празднике фейри.

– Роуз... Прости. Я не хотел тебя сердить. Верни, умоляю.

Я покосилась на большие настенные часы в углу комнаты – стрелки неумолимо ползли к завтрашней полуночи, к моему последнему сроку. Во рту пересохло, живот свело судорогой. Я снова повернулась к Конраду.

У меня осталось последнее, ужасное средство, и, борясь с угрызением совести, я ответила:

– Верну, если поедем кататься верхом, когда я закончу уроки с Сильви. Я уже несколько дней не выходила из дому.

Лицо его мгновенно просветлело.

– Договорились, мисс Прайор.

В тот же день мы отправились на дальнюю прогулку верхом по пустошам. Небо тяжелело от туч, дождь грозил разразиться с минуты на минуту, однако мы решили не упускать остатки погожих часов. Воздух был по-весеннему мягок, и я даже не взяла с собой шаль.

Конрад рассказывал об Эльфхейме, и при других обстоятельствах его истории о буйных празднествах и придворных интригах фейри захватили бы меня целиком. Но, съедаемая чувством вины, я слушала вполуха. Хорошо еще, что на мне была шляпка: стоило ему взглянуть на меня, я чуть отворачивалась, и поля скрывали предательство в моих глазах. Прядильный набор я в этот раз не брала, но в карманах припрятала несколько катушек – одолженная амазонка была щедра на потайные местечки. Сжимая в руке моток черного шелка, я пыталась набраться духу, чтобы им воспользоваться.

Час спустя мы остановились на вершине Всхолмья Торена передохнуть и перекусить сэндвичами, которые миссис Макдугал уложила в седельные сумки Белла. Внизу величественно раскинулись пустоши; облака и послеполуденное солнце выхватывали из них то одни, то другие куски, бросая причудливые тени.

Конрад стоял на самом краю выступающей скалы и глядел на расстилавшийся внизу пейзаж. На нем была свободная белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и обтягивающие бриджи для верховой езды, заправленные в сапоги. Ветер налетал на утес, точно волна, взъерошивая волосы и рубашку. Конрад только что закончил очередную историю про проделки фейри – на сей раз о том, как двое разгневанных фейри сражались друг с другом ложками, потому что он убедил их, будто именно так в человеческом мире решают споры.

– Я бы хотела побывать там снова, – сказала я.

Он оглянулся через плечо, удивленный:

– Что?

– В Эльфхейме. Знаешь, я так мало помню ту ночь, – продолжала я. – Может, если я вернусь туда с тобой еще раз, это убедит Моргейн, что мы с тобой...

– Нет, – отрезал он. – Ты не понимаешь, Роуз. Я не могу тебя туда взять, даже если б захотел. Клятва, которую я ей дал, не позволит.

Я поморщилась от разочарования, хотя и знала, что ответ таким и будет. Но какая-то часть меня искренне надеялась, что все же найдется какой-нибудь более легкий путь.

– Что ж, полагаю, это уже неважно, – сухо ответила я. – В конце концов, через два дня я должна уехать. Мы же договорились, верно?

Он отвернулся, выпрямил спину и устремил взгляд на пустоши, на фиолетовые холмы вдалеке. Вокруг медленно сгущались облака, сливаясь в грозовые тучи.

Я поднялась с пледа, на котором мы устроили пикник, и подошла к нему. В глазах Конрада сгущалась другая буря – его настроение снова переменилось, солнце уходило в тень.

– Ни к чему такая спешка, – проговорил он наконец. – Когда я сказал «две недели», я имел в виду... примерно.

Дрожащей рукой я сжала в кармане узел правды. Он был меньше той огромной сети, что сплел надо мной Конрад в хижине, и рассчитан всего на минуту, но этого времени должно было хватить. Я почти желала, чтобы сердце в этот раз воспротивилось, но, когда я направила силу в нить, оно даже не дрогнуло.

Конрад выпрямился еще больше, его лицо чуть расслабилось – единственный признак, что заклинание подействовало. Но в глазах не мелькнуло и тени осознания. А если б он и догадался, я уже приготовила заклинание забвения, которое сотрет этот разговор и мое предательство из его памяти.

Я открыла рот, понимая, что надо сразу переходить к делу и вытянуть из него заклинание открытия врат, пока еще действует узел правды. Прямо он сказать не сумеет, но, может, подскажет, где спрятан рисунок или хотя бы что это за заклинание.

Но он заговорил первым.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – сказал он.

У меня перехватило дыхание, и я обернулась к нему. Глаза Конрада были затуманены заклинанием правды и тем не менее пригвоздили меня к месту. Казалось, я обратилась в камень. Ветер обдувал нас обоих, путая мои юбки и бросая ему на лоб темные пряди.

– Ты сказала, что уедешь, если я того пожелаю,– продолжал тот.– Но нет ничего, чего бы мне хотелось меньше. Эти недели с тобой были словно... пробуждение после долгого сна. Со смерти матери в Рейвенсгейте не было столько жизни. Я и забыл, что так бывает. Что здесь в самом деле можно чувствовать себя как дома.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – прошептала в ответ.

Словно я не рассказала ему о себе больше, чем кому бы то ни было. Словно не существовало еще тысячи вещей, которыми мне хотелось бы с ним поделиться, не будь они погребены за стеною тайн. Но если бы он знал все...

– Я знаю, что ты превосходная учительница. Я знаю, что ты пылкая, умная и упрямая как осел, но в этом упрямстве сила, которой я не могу не восхищаться. Я знаю, что ты отчаянно заботишься о своих учениках, об их будущем и безопасности и готова защищать тех, кто сам за себя постоять не может. И хоть ростом ты с весеннего жеребенка, но готова схлестнуться с любым кровожадным мерзавцем, которого сочтешь несправедливым.

Я отвернулась, щеки залило жаром. Невыносимо было выдерживать этот прямой взгляд.

– Это ты про себя?

– Про себя,– усмехнулся он.– И если ты сейчас уедешь, у меня не будет шанса узнать тебя лучше. А я хочу узнать. Хочу знать, куда ты уносишься мыслями, когда смотришь в окно и хмуришься. Я замечал, как ты уходишь в себя. Кто занимает твои мысли? Тебя кто-то ждет дома?

В голове мелькнул Лахлан, и по спине пробежал холодок.

Конрад, кажется, уловил мое замешательство. Его подбородок вздернулся.

– Кто-то ждет.

– Нет. То есть не в том смысле. У меня есть обязательства, Конрад. Мой наниматель...

– Твой наниматель, – протянул он. – Ты редко о нем говоришь. А когда говоришь, голос дрожит.

– Глупости.

– Кто он? Почему ты бросила преподавание, о котором рассказываешь с такой гордостью и страстью, и отправилась с каким-то торговцем тканью в шотландскую глушь?

– Мне нужны были перемены. Я хотела путешествовать.

Я слышала оборонительные нотки в собственном голосе и понимала: его не проведешь.

– Тебе ли не знать. Мой наниматель предложил такую возможность, я и согласилась.

У Конрада на скулах заходили желваки.

– У вас с ним что-то есть?

Рука сама потянулась к волосам – я вспомнила, как жестоко сжимал их Лахлан.

– Нет, вовсе нет.

– Значит, у тебя нет перед ним обязательств.

– Есть... но не в том смысле, в каком ты думаешь.

Что происходит? Это я должна задавать вопросы, а не он. Но такое чувство, будто Конрад обратил против меня собственную магию. И совсем не такую правду я хотела из него вытянуть!

Трясущимися руками я вцепилась в узел правды, лихорадочно дергая нить.

– Роуз, – сказал он. – Я не могу тебя отпустить. Будь я проклят за глупость и эгоизм, но, кажется, я влюб...

– Замолчи! – выкрикнула я срывающимся голосом.

Пальцы наконец распутали тугой узел, растягивая нити и разрушая заклинание.

Конрад медленно моргнул и чуть тряхнул головой. Дымка в глазах рассеялась, и я облегченно выдохнула.

Он огляделся, сбитый с толку.

– Я... прости. Сам не знаю, что на меня нашло.

– Все в порядке, – ответила я дрожащим голосом и кивнула на надвигающиеся тучи. – Нам, наверное, стоит вернуться, тебе не кажется?

– Да, – отозвался он, все еще выглядя слегка озадаченным.

Мы собрали остатки нашей трапезы и вскочили на лошадей. Чтобы избежать Конрада и его опасных признаний, я на этот раз поскакала первой. Мысли кружились в паническом хороводе. Я прокручивала в голове прошедшие две недели, перебирала каждое мгновение, проведенное с Конрадом, и искала, где же я ошиблась.

Я была такой осторожной. Держала дистанцию, даже когда чувствовала, что запираю свое сердце на ключ. Даже когда мне до боли хотелось прикоснуться к нему, я останавливала себя, потому что не позволила бы – ни за что не позволила бы – Лахлану использовать меня против него. Я не стану его погибелью.

Неужели я с таким треском провалилась?

Как бы быстро я ни скакала, мне не уйти от его слов: «Кажется, я влюб...»

Нет, нет, нет.

Я не позволю ему совершить эту ошибку. Я не та, за кого он меня принимает, и мне не следовало соглашаться оставаться в Рейвенсгейте после того, как я узнала истинные замыслы Лахлана. Этому надо положить конец.

Моя решимость окрепла. Завтра ночью я так или иначе попаду в Эльфхейм, добуду эту проклятую ветвь и уеду еще до рассвета. Конрад больше никогда меня не увидит, я вернусь в свой скромный класс, где мне и место, и постараюсь забыть обо всем, что здесь случилось.

Только так я смогу выбраться отсюда, сохранив и магию, и душу.

Не успели мы отъехать, как тучи прорвало и хлынул дождь. До особняка оставались еще мили, и путь через пустоши выдался долгим и мокрым. Лошади уныло брели под ливнем, а Конрад без конца извинялся за то, что мы под него попали. Я только качала головой и сжимала поводья. Мокрые волосы хлестали по спине тяжелыми прядями.

Наконец мы добрались до конюшни, и Конрад помог мне спешиться. Я так вымоталась и промокла, что даже не нашла сил отказаться – просто неловко сползла в его объятия, а он опустил меня на землю и укутал попоной. Пока я стояла на сене и дрожала, он расседлал Белла и Романа, старательно вычистил их и насыпал в кормушки сладкого овса. Я примостилась на какой-то бочке и смотрела, как он работает. С животными он вел себя очень непринужденно, а те отвечали ему мягкими, ласковыми тычками.

Позаботившись о лошадях, мы пошли к дому. Я быстро шагала вперед, твердо намереваясь сразу подняться к себе.

– Мне правда очень жаль, – сказал он.

– Это просто дождь. Я обсохну.

– Да не за это. То есть не только за это. Роуз... Роуз, давай поговорим?

Он поймал меня за руку и остановил. Мы стояли в узком дверном проеме кухни лицом к лицу – его глаза молили, а мое сердце бесновалось в клетке ребер.

– Все в порядке, – отрезала я.

– Нет, не в порядке. Ты злишься. И я хочу извиниться.

Дождь капал с притолоки и глухо барабанил рядом с нами, образуя водяную завесу. В кухне горел фонарь, и свет падал на одну половину его лица, другую оставляя в тени.

– Прости за то, что я там сказал. Мне не стоило. Ты нам ничем не обязана. Конечно, ты должна ехать, и я просто дурак, раз желаю иначе.

– Ты не дурак, – прошептала я. – Но ты прав. Я должна ехать.

Мне надо было отвернуться. Заставить свои промокшие ноги двигаться – ступенька за ступенькой подняться к себе и поставить во всем этом точку.

Но я не сдвинулась с места и стояла как вкопанная, словно тело мне больше не подчинялось.

Я прижималась спиной к одному косяку, он – к другому. Конрад чуть склонил голову, пытаясь поймать мой взгляд.

Наконец, сглотнув ком в горле, я подняла глаза.

Он смотрел на меня как завороженный и осторожно убрал мокрую прядь с моего лба. От его прикосновения по спине будто пробежала искра. Попона сползла с плеча, открывая ключицу. Я легко могла бы ее поправить, но не стала. Я следила, как его взгляд скользит по каплям дождя, блестящим на моей обнаженной коже. Разум превратился в безнадежный клубок нитей – мысли путались, не желая складываться воедино.

– Ты врываешься сюда, словно летняя буря, – тихо проговорил он, – и все переворачиваешь. Почему? Что тобой движет?

– Ничего. Я такая, какая есть.

– И кто же ты?

Предательница. Шпионка. Марионетка. Едкая правда жгла язык.

Конрад был в одном движении от меня. Достаточно наклонить голову, шагнуть, протянуть руку, и он мог бы стать моим. Я чувствовала это с предельной ясностью. Но если я преодолею это расстояние между нами, дам нам то, чего – я уже не могла отрицать – мы оба желали... а потом, когда он узнает все мои тайны и увидит, кто я на самом деле...

Его пальцы скользнули с моих волос по рукаву вниз и вдруг – неуверенно, робко – коснулись голой кожи плеча. По спине пробежала жаркая дрожь, я едва слышно выдохнула. Этого легкого касания оказалось довольно, чтобы последние крупицы моего сопротивления начали таять.

И что с того, что у меня есть тайны?– шептал предательский голос где-то в глубине сознания.– И что с того, что он о них узнает? Живи настоящим. А там будь что будет.

Он ждал, словно проверяя, как я отреагирую. Отдернусь ли, попрошу ли остановиться.

Я этого не сделала.

Вместо этого я чуть склонила голову, щекой коснувшись тыльной стороны его ладони. И не отвела взгляда. Я ждала, когда он примет решение, на которое у меня самой не хватало духу, и понимала: стоит ему решиться, я не смогу противиться.

– Роуз, – выдохнул он с предостережением, словно не он сам все это начал.

Но ведь это он поцеловал меня тогда внизу, в царстве фейри.

От одного воспоминания о той ночи в животе разлился жар, и я опустила глаза к его губам. Я теряла рассудок быстрее, чем успевала опомниться. Чувство вины уступало место желанию. Потребность прикоснуться к нему пульсировала в каждой клетке – первобытная физическая боль, такая острая, что грудь ломило сильнее, чем от любого заклинания.

– Ну? – прошептала я. – Чего ты хочешь, Конрад?

Ему не нужно было слов. Его голодный взгляд сказал все сам. Он потянулся ко мне и прикоснулся губами к шее. Дыхание, сердце, мысли – все разом остановилось...

– Мойры всемогущие! – взвизгнул голос.

Мы отпрянули друг от друга. Я и не заметила, что миссис Макдугал где-то рядом, пока она не вылетела из кухни с фонарем в руке.

– Только посмотрите на себя! Немедленно заходите в дом! Схватите воспаление легких и помрете. Безумцы, сущие безумцы!

Не успели мы и рта раскрыть, как она втащила нас в кухню и захлопнула дверь. А потом оттеснила меня подальше, вцепившись в руку так крепко, что это уже нельзя было списать на простую заботу о здоровье.

– А вы, барышня, ступайте наверх, – проговорила она, буравя меня взглядом, – обсохните. И сразу в постель, а то простудитесь. Скакать под ливнем – что за вздор! Ишь ты!

– Доброй ночи, Роуз, – проговорил Конрад хриплым голосом.

Раскрасневшийся, с горящими глазами, он не сводил с меня напряженного взгляда.

Я снова вздрогнула – на сей раз от тепла – и поплелась наверх, думая, что сейчас мне бы лучше всего окунуть пылающее лицо в ледяную воду, и надеясь, что кувшин в моей комнате не пуст. Но тут из кухни донесся шепот. Я замерла и затаила дыхание.

– ...Не ваша забота, миссис Макдугал, – звенел ледяной голос Конрада.

– Я пытаюсь тебе помочь, парень. От этой девчонки одни неприятности. Не верю я ей. Что-то в ней не так. Она нарушила покой в доме, словно имела на это право. И мне доподлинно известно: она разбила вазу и спрятала осколки!

– Вазу? Серьезно? В этом все дело?

– Кто-то же должен тебя вразумить! Что ты творишь, парень? Нельзя тебе отвлекаться. Особенно сейчас, когда сюда ломится Терновый Король.

– Думаете, я сам не знаю?

Голос Конрада ожесточился.

– Я делаю, что должен, как и всегда. Но когда же мне самому быть счастливым?

Повисла такая долгая пауза, что я уже собралась уходить, боясь, как бы они не заподозрили, что я подслушиваю.

Но тут миссис Макдугал заговорила снова – тихо, устало:

– Я знаю, что тебя обуяла страсть, и знаю, кто тому виной. Помни о своем долге и помни: никому со стороны верить нельзя.

– Да помню я, в чем мой долг, и помню, что мне никогда не узнать ничего, кроме этих пустошей. Я смирился и с этим, и с теми тоской и горечью, что идут в придачу. Но хоть раз в жизни я хочу сделать то, что приносит мне радость. И, может быть, Роуз сделает меня счастливым. Так или иначе это не вам решать, вы поняли?

Дверь кухни хлопнула; я услышала тяжелые шаги Конрада – он уходил в свое крыло. Миссис Макдугал вздохнула и направилась к лестнице. Я подхватила юбки и как можно тише бросилась прочь. Мои щеки пылали.

«От этой девчонки одни неприятности».

Но хуже всего были слова, впившиеся в сердце отравленными шипами: «Может быть, Роуз сделает меня счастливым».

Наконец, вернувшись в свою комнату, я опустилась в кресло у камина, где едва теплился огонь, и обхватила колени руками. Сердце колотилось о ребра, кожу пекло, словно в лихорадке.

Я услышала его шаги в коридоре и затаила дыхание, когда он замер у моей двери. Постучит? А если постучит, что мне делать? Пригласить войти?

«Не стучи», подумала я. А следом: «Нет, пожалуйста, постучи».

Но он пошел дальше, шаги затихли, а я прижала подушку к лицу и закричала в нее.

Закрывая глаза, я снова чувствовала жадное тепло его губ на шее; видела, как он впивается в меня взглядом, как жар и сила исходят от его кожи и потрескивают в моих волосах.

Я влюблялась в него.

К щекам прилила кровь, и жар в комнате вдруг показался невыносимым. Я подошла к окну, распахнула его и высунулась в прохладную ночь. Вдохнула влажный после дождя воздух пустошей и уставилась на звезды, мерцающей чередой уходившие за горизонт.

На самом краю подоконника, алая, как кровь, лежала одна-единственная ягода клубники.

Я взяла ее дрожащими пальцами и повертела. Кто-то надкусил ягоду, и из ранки сочился красный сок, пачкая мне руки.

Я швырнула клубнику в темноту, проследила, как она исчезает, и обессиленно оперлась на подоконник.

– Просто совпадение, – прошептала я. – Он не знает.

Но заставить себя поверить в это я не могла. Неужели Лахлан как-то за мной следил? Видел ли он, как минуту назад я готова была отдаться предательскому желанию? Стать той ловушкой, какой он меня замыслил?

Лахлан послал меня сюда, чтобы я стала погибелью Конрада; и, даже зная это, я позволила себе в него влюбиться. Я считала себя такой осторожной, такой хитрой, а все это время собственное сердце предавало меня.

Я поняла, что больше так не могу.

Я устала приносить в жертву собственную душу, лишь бы сохранить магию. Мне казалось, я смогу выполнить задание, не впутывая Конрада. Что каким-то образом мне удастся не переплетать две этих нити. Но какой же я была дурой; все это время они были неразрывно связаны, и каждый раз, когда я смотрела на него, слышала его голос, узел затягивался только туже. Вопреки всем лживым уверениям, которыми я себя тешила, расплатиться с Лахланом и в то же время защитить Конрада невозможно.

Надо выбирать что-то одно.

Надвигалась новая буря. Небо на востоке было темным, точно пролитые чернила, и я слышала, как приближается очередная стена дождя – словно табун диких лошадей с грохотом несется по пустоши.

Я вцепилась в каменный подоконник и зажмурилась, чувствуя, как яростный ветер воет в волосах и зубами вцепляется в платье.

И тогда, на холодном ветру и с крадущимися по комнате тенями, я поняла, что должна сделать. То, что надо было сделать с самого начала, с той самой минуты, когда под тигриным взглядом Конрада во мне вспыхнула искра. Это единственное, что я могла. Единственный способ уйти отсюда, сохранив душу.

Я должна покинуть это место и никогда не возвращаться.

Я должна разорвать договор с королем фейри.

Глава 29

Я откладывала это всю ночь, а на следующее утро засиделась у себя в комнате, теребя нитки, пока они не начинали рваться. Прошло время завтрака, затем время обеда, но миссис Макдугал так и не постучалась. Что ж, вряд ли она сильно по мне скучала. Сильви, вопреки обыкновению, не заглянула, но так даже лучше.

Я говорила себе, что непременно напишу ей и придумаю, как поддержать ее в занятиях магией, что бы там ни твердил ее брат. Но не знала, сдержу ли это обещание. Я понятия не имела, как сложится моя жизнь после сегодняшнего дня. Куда я пойду, что буду делать... никакой ясности. Но одно я знала твердо: на еще одну ночь в этом доме я не останусь.

Взяв в одну руку саквояж, в другую – прядильный набор, я повернулась к гобелену.

Он останется здесь. Увидев его, Конрад сразу поймет, кем я была и на кого работала. Узнает правду, сожжет гобелен и будет проклинать меня последними словами.

По крайней мере, мне не придется видеть его глаза, когда он узнает, что я лгала и предавала его.

Но сегодня я все исправлю – или хотя бы попытаюсь. Я надеялась, что со временем он это поймет и станет ненавидеть меня хоть чуточку меньше.

Сделав несколько глубоких успокаивающих вдохов, я шагнула к гобелену... и замерла, потому что в дверь громко постучали.

– Роуз! – крикнул запыхавшийся Конрад. – Сестра у тебя?

Я одним движением сдернула гобелен и запихнула его под кровать. Заодно на всякий случай сунула туда саквояж. И распахнула дверь.

На пороге стоял Конрад с безумными глазами, непричесанный, с темной щетиной на подбородке. Одной рукой он держался за дверной косяк, в другой сжимал меховой плащ Сильви. Во взгляде читалась неприкрытая паника.

– Что случилось? – спросила я.

– Утром мы поссорились, и она убежала в пустоши. Я послал Капитана по следу, но нашли мы только это.

Он поднял плащ.

– След оборвался, Роуз. Прямо посреди пустоши. Я пробовал искать заклинанием, но след просто оборвался. Что это значит?

– Где именно оборвался?

Его лицо окаменело.

– На юго-востоке. У самой границы. Она словно сквозь землю провалилась.

Кровь отхлынула от моего лица. Меня накрыло душной волной страха, тяжелой тучей дурного предчувствия.

К юго-востоку лежал замок Лахлана.

Мойры, нет. Только не это.

– Ступай, – сказала я. – Ты ищи на востоке, а я пойду на юг.

– Она ушла. Унесла с собой сумку, – прошептал он с пустым взглядом. – Мой отец ушел и не вернулся. Моя мать...

– Мы найдем ее, – твердо сказала я. – Иди. Я выйду, только соберу свой набор.

Боль в его глазах разрывала мне сердце. Понадобилась вся моя сила, чтобы закрыть дверь, отгородиться от него. Я слышала, как он уходит, слышала его сбитое от паники дыхание.

Вытащив из-под кровати гобелен, я повесила его обратно и взялась за путеводную нить. Глубоко вздохнув, я направила в нее силу, раздвинула свободной рукой волокна и зажмурилась, чтобы не видеть кружащегося, клубящегося хаоса по ту сторону. Шепот нитей наполнил уши, переходя в рев, но я постаралась отрешиться и последовала за путеводной нитью на другую сторону.

Ступив в замок, я выдохнула и поежилась – переход никогда не давался легко. Нужно было несколько мгновений, чтобы прийти в себя, даже если всю дорогу пройти с закрытыми глазами. Когда головокружение наконец отпустило и рев нитей утих, я огляделась.

Замок был совершенно пуст.

Лахлан исчез вместе со своими фейри. И они забрали с собой все: ковры и шатры, стулья и столы. Даже трава, где они лежали, не примялась. Уцелел только гобелен Телариев – висел на древней каменной стене точь-в-точь как прежде.

Фейри здесь словно и не бывало.

Я стояла посреди разрушенного главного зала и слушала, как ветер свистит в щелях каменных стен. Волосы на голове зашевелились, в животе похолодело от ужаса.

Куда он делся? Оставил свой замысел? Бросил меня?

Нет, Лахлан не из тех, кто легко сдается. Может, кто-то набрел на замок и обнаружил фейри, и им пришлось отступить в другое убежище. Если так, он должен был оставить мне знак, где искать.

Я огляделась внимательнее, высматривая тайное послание. И вскоре нашла: серебряная нить, обмотанная вокруг полуобрушенной арки, ведущей в верхние покои. Я взялась за нее и пошла следом – так же, как шла по путеводной нити сквозь гобелен.

День стоял ясный, но долго это не продлится. Набухающие на востоке тучи злобно косились на залитые солнцем холмы, предвещая дождь. В поле зрения не было видно ни домов, ни изгородей, и даже руины вскоре потерялись из виду. Казалось, я достигла края света. Шелковая нить Лахлана скользила по ладони, словно шепот на коже.

Я прошла около двух миль, прежде чем впереди показался его шатер – небольшое незамысловатое сооружение из белого полотна, наброшенного на деревянные шесты. По углам трепетали ленточки, а с верхушки вился серебряный вымпел, извиваясь на ветру, точно драконий хвост. Под навесом стояли стол и два кресла.

На одном сидел он.

На другом – Сильви.

Я бросилась бежать, выронив серебряную нить, и кричала, пока не загорелись легкие. Звала ее по имени – живот скрутило, страх жег вены. Ноги несли над вереском с легкостью, какой я в себе не подозревала.

– Сильви! Сильви!

Когда я подбежала достаточно близко, чтобы разглядеть голубую ленту в ее волосах, девочка с улыбкой повернулась.

– Здравствуй, Роуз.

Я замедлила шаг, уперлась руками в колени, ловя ртом воздух, и огляделась. Лахлан вольготно расположился в мягком высоком кресле и безучастно за мной наблюдал. Сильви весело болтала ногами и прихлебывала из изящной чашечки. На столе стояли сладости, чай, клубника и маленький букетик подснежников – нежные лепестки белели, как волосы Лахлана.

– Чаю? – спросил он меня. – Ягодные пирожные мы, боюсь, уже съели, но печенье еще осталось.

Я рванулась вперед, схватила Сильви за руку и дернула к себе. Она выронила чашку, и та разлетелась вдребезги по сверкающему белому ковру, разостланному под шатром.

– Роуз! – вскричала девочка. – Я пью чай с моим новым другом! Не будь грубой.

Встав между ним и ею, я повернулась к фейри. Кожа горела от ярости, проклятия кипели на языке.

– Что ты сделал? Как ты ее нашел?

– Она сама меня нашла! – возразил он, невинно разводя руками.

– Да, сама, – подтвердила Сильви.

Я обернулась, уставилась на нее и тут заметила у стола потрепанный саквояж.

– Сильви... ты сбежала?

– Только ненадолго, – сказала Сильви. – Чтобы Конни понял, как я хочу прясть. Я устала от него это скрывать! Пусть немного по мне поскучает. А потом я бы вернулась, и он бы передумал. Я хочу показать ему, что умею – как могу поднять реку из берегов, и заставить камни летать, и даже творить магию без...

– Сильви. Хватит.

Я сжала ее плечо и с яростью взглянула на Лахлана.

– Неужели ты не видишь, какую боль причиняешь мне своим недоверием? – проговорил он, невинно пожимая плечами. – Я нахожу в пустошах потерявшуюся девочку, спасаю ее, но при этом оказываюсь злодеем?

Я повернулась к Сильви.

– Он трогал тебя? Что-нибудь делал...

– Он собирался показать мне магию, пока ты не помешала, – ответила она. – Он такой же прядильщик, как мы!

– Именно, – подтвердил Лахлан, сверкая глазами. – Смотри внимательно, маленькая мисс Норт.

Не успела я и рта раскрыть, как его быстрые пальцы переплели серебряные нити, и Сильви со вздохом осела на колени, а потом свернулась калачиком, как кошка, и заснула.

Я вскрикнула и подхватила ее, нащупывая пульс.

– Она просто спит, – сказал Лахлан. – И уверяю тебя, с ней все в порядке.

Я медленно потянулась к своим катушкам.

Лахлан властно цокнул языком.

– Ты же знаешь, тебе не одолеть меня в битве нитей, Роуз Прайор.

Я все же попыталась – дернула нить так резко, что обожгла пальцы. Но даже оторвать не успела: Лахлан переплел пальцы в воздухе, творя магию без нити. Невидимые руки вцепились мне в волосы и швырнули на землю, приложив головой о камень. Я вскрикнула, впилась ногтями в белый ковер. Из глаз брызнули слезы, кожу головы жгло огнем.

– Что тебе нужно от Сильви? – выдохнула я.

– Я же сказал – она сама меня нашла. И до чего же она очаровательное создание.

Я смотрела на Сильви, но не могла до нее дотянуться – заклинание все еще держало меня за волосы. Она лежала тихо и неподвижно: фарфоровое личико, темные кудри, разметавшиеся по ковру. Подол белого кружевного платьица покрылся зелеными пятнами от травы.

– Где все твои фейри? – выкрикнула я. – Почему замок пуст?

– Час настал, – ответил он. – События набирают ход, и я разослал их по всем сторонам света готовиться и собирать остальных сородичей.

– Что это значит? Что ты задумал?

– А ты куда-то собралась? – Лахлан перехватил мой вопрос и обратил его против меня, словно нож, вырванный из моих рук. – Ты одета для путешествия.

Знал ли он, что я сегодня к нему приду? Знал ли, что я собиралась сказать? Не мог знать. Но зачем еще ему было заманивать Сильви к краю барьера, где он мог до нее добраться? Мне не верилось, что это простое совпадение.

– Ты собираешься использовать ее против брата? – спросила я.

Он прищурился.

– Полагаю, это зависит от того, зачем ты пришла.

Кожа горела огнем.

– Я...

Лахлан снова переплел невидимые нити, и магические путы, вцепившиеся мне в волосы, швырнули меня к его ногам. Задыхаясь от боли, я попыталась подняться и тут же ощутила у себя под подбородком его холодные пальцы. Он поставил меня на колени и наклонился так близко, что кончик его носа скользнул по моей щеке. Ледяные губы фейри прижались к моему уху.

– Я пытался действовать по-хорошему. Но теперь, вижу, придется прибегнуть к методам погрубее.

– Отпусти меня, – выдохнула я, едва шевеля губами.

Мне показалось, зубы фейри вдруг стали острее. Он прошипел:

– Ты правда думаешь, что можешь просто уйти? После всего, что я в тебя вложил? Платья, туфельки, нитки, не говоря уж о времени? Думаешь, мне будет так легко найти другую румяную девицу, чтобы заманить Конрада Норта? Нет, это должна быть ты. Ты завоевала доверие хранителя и, осмелюсь сказать, даже его сердце.

Прижавшись носом к моему лицу, он глубоко вдохнул.

– Я чую его на тебе. И после всего этого ты думала уйти?

Его смех обжег холодом, словно ледяная крупа.

– Ты и десяти шагов не сделаешь, как один из моих фейри разорвет тебя пополам, ведьма.

У меня перехватило дыхание. Он притащил меня сюда с одной-единственной целью и не потерпит неповиновения. Он пойдет на все. Его народ вымирает. Конечно, он не позволит какой-то учительнице с ее капризной совестью разрушить его планы.

Неужели я и правда надеялась от него сбежать? За двенадцать лет, что он меня преследовал, я так ничему и не научилась? Это он убил отца Конрада, и это по его приказу к горлу Конрада приставили нож. Я видела, как он лжет, манипулирует и использует, бесконечно использует всех вокруг, подбрасывая их в огонь своей ярости, пока сам не превратился во всепожирающее пламя.

Такие дьяволы всегда получают свое.

Все мои планы рассыпались пеплом, как дешевая нить, истлевшая раньше, чем успела завершить заклинание. Где-то в глубине сознания я слышала пустой, насмешливый тетин смех.

Я закрыла глаза. Сделала судорожный вдох – и выдохнула.

– Хорошо, – прошептала я. – Ты победил.

Он склонил голову набок, ожидая продолжения.

– С одним условием, – продолжала я.

Слова жгли язык, как раскаленные угли. Но я все же их выговорила:

– Если я добуду тебе ветвь и ты свергнешь Моргейн, ты отдашь мне Нортов. Поклянись, что им не причинят вреда. Что их даже не тронут. Поклянись, что королева им тоже не навредит. Что ты сделаешь все возможное для их безопасности.

Выражение его лица не изменилось, но в глазах блеснул холодный презрительный огонек. Он наконец отпустил меня и откинулся в кресле, разбросав руки по подлокотникам – длинные бледные пальцы свисали, точно сосульки.

– Ты отказываешься от нашего прежнего договора?

Я опустилась на корточки, сжав руки на коленях.

– Я прошу... умоляю о новых условиях.

– Условия не пересматриваются. Поэтому спрашиваю снова: ты нарушаешь наш первоначальный договор?

Я опустила взгляд на Сильви. Во сне она казалась такой безмятежной... ни тени тревоги на детском лице. Запомнит ли она хоть что-нибудь из этого дня?

– Я лишусь магии, – прошептала я. – Навсегда.

– А взамен получишь мое обещание не трогать твоих драгоценных смертных Нортов.

Его глаза были бесстрастными и древними, как два замерзших горных озера. Тот Лахлан, что встретил меня в Лондоне несколько недель назад, медленно исчезал. С каждой встречей я узнавала его все меньше – наружу пробивалось то, что, как я теперь понимала, являлось его истинной сутью: Мананнан, Терновый Король. И это создание было совершенно чужим, непредсказуемым и ужасным.

Не верилось, что когда-то я его жалела.

Я посмотрела на свои руки, на ловкие, быстрые, сотворившие тысячи заклинаний пальцы.

Но потом я закрыла глаза и подумала о Сильви – какой заплаканной, но торжествующей она была в тот день на дороге у Блэксвайра, когда ее обидчики убегали прочь. Подумала о Конраде – как он босиком расхаживал по своей кухне и говорил мне, что готов на все ради своей младшей сестры.

У меня никогда не было такого человека, который отдал бы за меня жизнь. Дядя хорошо ко мне относился, но мы мало прожили вместе и не сблизились по-настоящему. Родителей я почти не помнила – уверена, они меня любили, но их отняли у меня так рано, что лица расплылись в памяти водянистыми пятнами.

Но Конрад и Сильви...

Я смогу освободить обоих, если соглашусь заплатить цену за их свободу. Им никогда больше не придется бояться ни Моргейн, ни Лахлана, ни кого-либо другого из фейри. Они смогут уехать отсюда, из этого ветшающего дома, и начать новую, лучшую жизнь. Когда Моргейн свергнут, Конраду больше не придется ей служить. А Лахлан будет связан клятвой никогда их не трогать.

Я пришла сюда, чтобы разорвать договор, освободиться от Лахлана и его замыслов. Но он отрезал мне последний путь к бегству, и теперь я видела перед собой лишь один выход: я должна снова продать ему душу. Только теперь ставки повысились.

С долгим медленным вздохом я извлекла из кармана катушку с нитью и отмотала кончик, чувствуя, как он, маленький и хрупкий, скользит по пальцам. Как легко его порвать и как легко превратить во что угодно: в меч, в щит, в доспехи. В этой тонкой, нежной нити пело все мое существо.

Сжав катушку в ладони, я протянула ее Лахлану.

– Фейри, – прошептала я, – я разрываю нашу сделку.

Затаив дыхание, я сцепила пальцы и прижала их к животу, ожидая... чего-то. Вспышки боли, покалывания на коже, какого-то физического, неоспоримого доказательства того, что я только что сдалась.

Ничего не произошло. Наверное, так и умирает магия – в тишине, без единого прощального вздоха. Это казалось более жестоким, чем самая острая боль.

Лицо Лахлана помрачнело; похоже, он не верил, что я на это решусь. Но все же взял катушку – при соприкосновении его пальцы на миг обожгли мои – и отмотал нить.

– Тогда клянусь тебе, Роуз Прайор: я не причиню вреда и никоим образом не буду навязывать свою волю твоим драгоценным смертным Нортам, если ты добудешь мне ветвь Древа Двирра до сегодняшней полуночи. Справишься – и ты свободна. Подведешь – не пощажу никого из вас.

Не в силах говорить, я молча кивнула. До полуночи почти не оставалось времени. Но что я могла сделать? Сильви лежала здесь без сознания, и мы обе оказались полностью в его власти.

Он сплел между нашими с ним руками сложную паутину клятвенного узла и вдохнул в нее немного магии – и готово. Пепел просыпался сквозь пальцы.

В глазах защипало от слез. Я для него ничто. Всегда была ничем. И сейчас подтвердила это, ползая перед ним на коленях, побежденная, униженная, умоляющая. Он отнял у меня мою магию, мою честь, а теперь и гордость. Интересно, что еще у меня осталось и что еще он заберет?

– Времени мало, дорогая моя, – сказал Лахлан. – На уныние его совсем не осталось.

Взяв мою руку, он разжал мне пальцы и вложил в ладонь катушку.

– О-оставь, – выдавила я, не в силах скрыть дрожь в голосе. – Она мне больше не нужна.

Он только откинулся назад, закинув руку на спинку кресла.

– Ты правда думаешь, что добудешь мне ветвь без нее?

– Найду способ.

Он покачал головой.

– Я не забираю твою магию, девочка. Пока нет.

– Но...

Я сжала катушку.

– Как же так? Я разорвала наш договор. Моя магия была залогом.

– Нет, не была.

– Была! Я клялась...

– «Клянусь своим сердцем», – передразнил он тонким детским голоском.

Когда до меня дошел смысл его слов, я онемела.

Холодный, удушающий ужас сдавил горло. Тело будто налилось свинцом, тяжелея с каждой секундой.

Он – шулер, фокусник, искусно прячущий карты в рукаве. Он всегда утаивает правду и свои подлинные замыслы, являя их, лишь когда ему выгодно. Да и тогда своим глазам верить нельзя.

– Стало быть, ты оставляешь мне свое сердце.

Он протянул руку, сжал пальцы – и я закричала: в груди разверзлась бездна боли. Выронив Сильви, я скорчилась на земле, уверенная, что умираю, и желая, чтобы это скорее случилось.

Залогом была вовсе не моя магия. По крайней мере, не в его толковании.

А моя жизнь.

Он держал мое сердце на ниточке, которую мог оборвать, когда пожелает.

Боль отступила, но ее эхо осталось вибрировать в каждой клетке, посылая судороги по костям. Я все еще лежала, скорчившись и сбивчиво дыша. Слезы, которые я сдерживала, теперь лились ручьем.

Лахлан склонился надо мной и положил руку на голову, точно я была собакой.

– Ну-ну, – проговорил он, но в голосе не было и тени утешения – только жуткое пустое равнодушие. – Будешь паинькой – и мне не придется причинять тебе вред.

– Ублюдок, – выдохнула я.

– У каждого выбора есть последствия, моя дорогая. И пусть у тебя не останется сомнений в том, что ты выбрала сегодня: твое сердце принадлежит мне, а с ним – твоя магия, твоя свобода, твоя жизнь. Единственное, что тебя сейчас спасает, – это то, что ты еще можешь мне пригодиться.

Он взял меня за подбородок и поднял, поставив на колени, дрожащую и обезумевшую от ужаса.

– А теперь принеси мне то, что я хочу, дорогая Роуз, или ты мне больше не понадобишься.

Глава 30

Половину пути до Рейвенсгейта я несла Сильви на руках, не прибегая к магии. Грудь все еще саднило после жестокого урока Лахлана. Поначалу девочка казалась совсем легкой, не тяжелее мотка пряжи, но силы быстро таяли, и в конце концов я опустилась на колени, чтобы бережно уложить ее в траву. Мы остановились на возвышенности: отсюда открывался вид на все окрестности. Лес за Блэксвайром темнел на горизонте расплывчатым пятном, слева холмы все еще хранили следы недавнего пожарища – того, что устроил Таркин, а Конрад потом потушил. Но молодая трава уже пробивалась сквозь черную гарь, смягчая обугленную землю. Пустоши пробуждались от зимней спячки, вплетая свежую зелень в свое лоскутное одеяло из бурых, золотистых и рыжих тонов. Сырая почва выпускала на свет любопытные яркие ростки; они устилали землю мягким ковром, на котором и лежала Сильви.

Переводя дух, я опустилась рядом с ней на землю, прислонившись спиной к камню, и уставилась в синее небо, где в вышине бесшумно скользили обрывки облаков. Их тени бежали по земле – глубокие сине-серые лужи, вечно движущиеся и завораживающие своей неуловимостью. День выдался на редкость погожий: стояла приятная прохлада, тихий ветерок лениво гулял над пустошами, для виду ероша золотистые космы трав.

Но ничто не могло унять бурю у меня в груди.

Глупая.

«Глупая, глупая, глупая девчонка,– потихоньку прокрался ко мне в голову голос тети.– Ты не заслуживаешь магии. Твоя душа слишком черствая, твоим грехам нет прощения. Пусть нити станут твоим проклятием, как ты стала моим».

Я поднесла руку к груди, к своему измученному, истерзанному сердцу, которое все еще билось, несмотря на все страдания, что причинили ему моя наивность и глупость. Как бы я хотела вынуть его из-за ребер и бережно сжать в ладонях, как раненую птицу. А потом разжать пальцы и отпустить – пусть летит, свободно парит над пустошами.

Может, я и была бы уже свободна, если бы Лахлан не добрался до Сильви. Знал он, что сегодня я собиралась разорвать клятву, или нет – уже неважно. Исход был бы один. Пока я раздумывала, колебалась, он не терял времени. Расставлял фигуры, загонял меня в угол, отрезал последние пути к отступлению.

Я пыталась понять: почему он просто не оставил Сильви у себя? Почему не сделал ее заложницей, чтобы управлять Конрадом? В этом не было смысла – и это пугало еще сильнее. Лахлан пальцем не пошевелит, не опутав это действие десятком нитей, не обратив все в свою пользу.

Спустя несколько минут я собрала достаточно сил и мужества, чтобы попытаться сплести заклинание. Магия отозвалась на зов, но то, что прежде било ключом, теперь стало лишь тоненькой струйкой, скудным ручейком. Мне пришлось приложить все усилия, чтобы направить ее в натянутый на доске дымовой узел. Нити вобрали энергию, удержали, а потом рассыпались пеплом, обратив магию в столб малинового дыма, взвившийся высоко в небо. Оставалось надеяться, что Конрад, где бы он ни был, заметит сигнал. Обессилев, я откинулась назад и закрыла глаза, не в состоянии даже думать о новом заклинании или о том, чтобы нести Сильви дальше.

Минут через десять она очнулась и спросонья тихо ахнула. Я села и внимательно наблюдала, как девочка трет глаза, разгоняя остатки наваждения Лахлана, и озирается по сторонам.

– Ой, – сказала она. – Я уснула!

– Что ты здесь делала? – осторожно спросила я. – Что ты помнишь?

Сильви рассеянно на меня уставилась. Ни проблеска узнавания. Ни внезапного вздоха, ни тени воспоминания о фейри, который поил ее чаем и кормил клубникой.

– Я... убежала, – начала она. – Я рассердилась на Конни.

– И?

– И...

Она нахмурилась, будто наткнулась в памяти на туманное пятно.

– Должно быть, я устала. И, наверное, прилегла.

– Видимо, так и было.

Магия, стирающая память, штука капризная и под напором долго не держится. Надави на дыры в памяти как следует, и заклинание рассыплется, точно замок из песка.

– Пойдем домой, Сильви. Твой брат любит тебя всем сердцем, с магией или без нее.

В глазах у нее заблестели слезы.

– Я его тоже люблю больше всего на свете. Просто хочу, чтобы он меня понимал.

Я сжала ее руку.

– Он понимает. Лучше, чем ты думаешь.

Не прошло и минуты, как на Белле прискакал Конрад – и сразу увидел Сильви. Бледный как смерть, он бросился к ней, схватил на руки, лихорадочно ощупывал, проверял, не ранена ли. Девочка только недовольно ворчала.

– Что с тобой, Конни? – спросила она, отпихивая его. – Я в порядке.

– Сколько раз я говорил тебе не бродить одной? Там...

– Разбойники с большой дороги, ага, знаю, – затянула она. – Может, я хотела к ним в шайку.

Он простонал, а затем взглянул на меня с безмолвным вопросом. Я выдержала его взгляд не дрогнув и спокойно рассказала, как нашла Сильви спящей в пустошах целой и невредимой и что все его страхи были напрасны.

Тем вечером он постучал в мою дверь.

Вздрогнув, я набросила шаль поверх платья и приблизилась к двери, однако на несколько мгновений застыла в нерешительности, прижав к ней ладонь.

– Роуз?

Я отпрянула.

Его голос звучал мягко и осторожно.

– Я знаю, уже поздно, но ты не пришла на ужин, и мне хотелось убедиться, что ты здорова. И еще... у меня есть для тебя подарок.

Я покосилась на поднос с нетронутым мясным пирогом, что принесла мне миссис Макдугал. Есть не хотелось, а в компании и подавно. Особенно в его компании. Рядом с ним я больше себе не доверяла: не знала, то ли проклясть его, то ли поцеловать. А после того как сегодня моя судьба сделала такой крутой поворот, больше всего я боялась, что выпалю все разом, расскажу ему всю правду и заслужу вечную ненависть.

– Я как раз собиралась ложиться, – сказала я.

Врала, конечно. Я собиралась вылезти в окно и отправиться к каменному кругу, чтобы любой ценой найти путь в Эльфхейм. Часы на стене отмеряли последние часы моей жизни, каждая секунда затягивала нить Лахлана у меня на сердце все туже.

– Ах. Что ж, тогда завтра. Прости, – разочарованно ответил он, и послышались удаляющиеся шаги.

Пульс грохотал в ушах. Я прижалась лбом к двери, перевела дыхание. А потом открыла.

– Конрад.

Он обернулся, и его лицо просияло. Причесанный, в чистом пиджаке и килте, ботинки начищены до блеска. Прямо настоящий лэрд.

Я прикусила губу, разрываясь между тиканьем часов и теплом в его глазах.

– Заходи, – наконец сказала я.

Конрад переступил порог моей комнаты. Я стояла напротив и думала только о том, слышит ли он, как бешено колотится мое сердце. Быть с ним так близко – все равно что стоять у раскаленной печи. Жар обдавал кожу, волоски на руках встали дыбом. От него пахло сеном, лошадьми и чуть-чуть бергамотовым мылом для бритья.

– Я кое-что тебе принес.

Он достал из кармана маленькую коробочку, но тут его взгляд упал на комод у окна, и он поспешно спрятал ее обратно.

– Погоди. Это?..

Я ахнула и хотела остановить его, но он уже пересек комнату, поэтому я замерла, сцепив руки, и смотрела, как он берет и разворачивает сложенную ткань.

Вечные морщинки на его лбу наконец разгладились, лицо озарилось пониманием, а затем изумлением. Он опустил руки и посмотрел на меня. Вязаное полотно собралось складками.

– Мамина шаль, – сказал он.

– Да... – нерешительно ответила я.

Я думала, он найдет ее после моего отъезда. Прощальный подарок. И извинение. А теперь я стояла и беспомощно наблюдала, как он рассматривает мою работу – то, чему я отдала столько бессонных ночей, сидя при свечах в этой комнате.

После бережной стирки пыль вымылась из волокон, цвета снова заиграли. Желтые, синие, зеленые и красные нити вихрились и плясали по шали головокружительным хаосом красок. Чем дольше я вглядывалась, тем явственней хаос обретал порядок – буйство нитей превращалось в замысловатые цветы и листья, словно сад, медленно проступающий из тумана.

– Мне следовало спросить, – сказала я. – Прежде чем трогать. Прости, если позволила себе лишнее.

Он долго молчал, водя пальцами по шали и разглядывая узоры.

– Ты ее починила.

– Да. Кажется, края погрызли мыши, и половина распустилась. Но мне удалось восстановить узор и связать все заново.

Смотря, как он садится на бархатную кушетку у окна, я подавила желание в тревоге сцепить руки. Взгляд снова устремился к часам – секунды утекали.

Шаль струилась по его бедрам, спадала с колен. Конрад гладил ткань своей большой рукой так бережно, словно она была хрупкой паутинкой, готовой порваться от малейшего касания. Но она не порвется. Я постаралась. Вернула нитям прочность, восстановила узор, сделала его таким же крепким, как в первый день.

– Прошло сколько лет с тех пор, как я...

Он поднес шаль к лицу и вдохнул.

– На ней все еще чувствуется ее запах.

Я кивнула. Я нарочно не стала стирать ее с мылом, надеясь сохранить въевшийся в волокна нежный аромат жасмина.

– Что они означают? – спросил он. – Это заклинания?

Я осторожно присела рядом, остро ощущая разделявшие нас дюймы, и провела пальцем по вихревым узорам, что вились по краям шали. Они завораживали: казалось, это санскрит, но плетение состояло из единой, непрерывной линии.

– Нет, не заклинания, – тихо ответила я. – Я долго билась, пока не поняла, что это. В ордене у меня была учительница, которая занималась тайными языками прядения – теми, что использовали в прошлом, когда магия была под запретом. Так прядильщики могли общаться без опаски. Думаю, народ твоей матери пользовался чем-то похожим на диалекты прядения Северного Индостана. И, если я права, это записи о ее путешествиях.

Его широко распахнутые, жадные глаза метнулись к моим.

– То есть как?

Стрелки часов ползли вперед, и их тиканье молотом отдавалось у меня в черепе. Но Конрад смотрел на меня с такой отчаянной мольбой, что напомнил мне Сильви в ту ночь, когда я застала ее за прядением и она молила меня о магии. Молила об ответах.

И снова я разрывалась между учительницей и прядильщицей. Две мои половины враждовали с той самой секунды, как я впервые ступила в Рейвенсгейт.

– Ну, смотри сюда.

Я придвинулась ближе и развернула шаль так, что она легла нам на колени, точно карта сокровищ.

– Видишь, вот этот узор отмечает место ее рождения – Турцию. Но прежде чем попасть на Британские острова, она путешествовала по всей Европе и Средиземноморью. Каждый фрагмент рисунка соответствует отдельной стране.

Я указывала на шаль, прослеживая пути Веры Норт через Дамаск, Крит, Рим, Париж, Лиссабон и другие места. Но вскоре осознала, что Конрад смотрит не на ткань, а на меня.

Я замолчала, подняла на него глаза и оказалась не готова к жаркому пламени его взгляда. В свете лампы его радужка вспыхивала золотыми нитями. Бедро Конрада прижималось к моему, и жар от соприкосновения пополз вверх по телу, пульсируя в животе. Меня почти мутило от того, как эта тихая, мягкая близость кружила голову.

– Ты сделала это для меня? – тихо спросил он.

Тепло от живота поднялось к шее, и я опустила глаза на шаль.

– Наверное, у меня слабость к ветхим, забытым вещам. Я не вынесла бы мысли, что она распустится.

Он продолжал смотреть на меня, и тишину нарушали только потрескивание огня и тиканье часов.

– Ты – Норт, Конрад, и этот дом – твое родовое гнездо.

Я вела ладонью по записям путешествий Веры, пока мой мизинец не коснулся его руки.

– Но это тоже твоя история. История, нитью протянувшаяся через континенты.

Затаив дыхание и замерев, я смотрела, как его мизинец касается моего – костяшка скользила по чувствительной коже пальца.

Я прочистила горло.

– Ты, э-э, говорил, у тебя для меня подарок?

Он моргнул, отстраняясь, словно очнувшись от чар.

– Да. Да, конечно.

Он протянул маленькую коробочку. Я уставилась на нее, и внутри все перевернулось.

– Это извинение, – сказал он чуть хриплым голосом, избегая встречаться со мной взглядом. – За то, что я был таким ослом после... той пирушки. И еще благодарность. За все, что ты сделала. За то, что нашла Сильви. И за дом.

– За дом, – эхом отозвалась я.

– И за меня, – добавил он тихим, как шелест листвы, голосом.

Его пальцы сжимали шаль.

Я опустила взгляд на коробочку, перевязанную тонкой золотой лентой.

– Не стоило.

– Так ты откроешь или мне бросить это в камин и уйти?

– О Мойры, обязательно так драматизировать?

Я развязала ленту, сунула ее в карман ночной рубашки, подняла крышку... и ахнула.

– Это... Нет, не может быть.

Я коснулась тонкого мотка золотисто-желтой нити.

– Конрад. Конрад.

Я вскочила на ноги и заметалась по комнате; сердце неистово колотилось о ребра.

Он смотрел на меня застенчиво, с юношеским румянцем на щеках.

– Тебе нравится?

– Я... я даже не уверена, что мне следует к ней прикасаться.

Но я прикасалась, с благоговением давая нити скользить по ладоням, смакуя ее гладкость, невесомость. Волокна были тоньше, чем волоски на голове младенца.

– Морской шелк, – сказал Конрад. – Самая редкая и самая могущественная нить в мире.

– Я знаю, – прошептала я.

Я вспомнила морской шелк, который видела в лавке на Кинг-стрит – под стеклом и с отдельной охраной.

Тот, что лежал в коробочке Конрада, был длиннее раз в тридцать.

– Это стоит целое состояние, – сказала я. – Конрад, как ты?..

– У Моргейн он пылился столетиями. Незаметно стащить оказалось проще простого. Она и не вспомнит, что он у нее был.

Он опустил глаза на материнскую шаль, провел большим пальцем по тайному языку на кайме.

Я подавила дрожь, представив смех Лахлана. Если Конрад готов украсть для меня морской шелк, украдет ли он ветвь с Древа Двирра?

Нет. Я не узнаю. До этого не дойдет.

– И что мне с ним делать? – спросила я.

– Прибереги. Для чего-то особенного.

Слова застряли у меня в горле. Я только покачала головой, позволяя нити упасть обратно в коробочку – она стекала плавно, как жидкость, и свернулась там, словно пряденое золото. Я не могла отвести от нее глаз. И не могла унять бабочек, мечущихся в животе.

Такое не дарят простой гостье. Такое не дарят даже сестре, матери или лучшей подруге.

Такое дарят королеве... или возлюбленной.

Я пересекла комнату и тяжело опустилась в кресло, поставив коробку на столик – руки дрожали, и я боялась ее уронить. Подалась вперед, оперлась локтями о колени и запустила пальцы в волосы.

– О Мойры, – прошептала я.

– Ты хоть понимаешь, что наделала?

Он встал и в упор посмотрел на меня. Глаза горели лихорадочным огнем, в руке все еще была зажата шаль.

– Ты заставила меня желать то, чего я не имел права желать. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы я никогда тебя не встречал!

Я уставилась на него.

Зарычав, он провел ладонью по лицу.

– Это не... я не то хотел сказать. Просто... будь ты проклята, Роуз, почему с тобой так трудно говорить? Ты все разрушила: мои планы, мои надежды, само мое представление о мире.

Он приподнял шаль и чуть ею встряхнул.

– Ты заставила меня захотеть выйти за границы, которыми измерялось мое существование, и испытать то, о чем я не смел даже мечтать... Роуз.

Мое имя звучало из его уст и проклятием, и молитвой.

– Этот дом теперь для меня тесен, – беспомощно проговорил он. – Ты понимаешь? Я уже не вернусь к тому, что было. Я был доволен жизнью, а ты лишила меня этого чувства. Я был в безопасности, а ты заставила желать броситься со скалы, чтобы проверить, умею ли я летать. Я никогда ничего не просил для себя, пока не явилась ты, с солнечным светом в волосах, и не пробудила во мне этот ужасный, неуемный эгоизм.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, что хоть раз в жизни хочу сделать то, что делает меня счастливым.

Он отвернулся и заметался по комнате, так впиваясь взглядом в ковер, словно искал среди витых узоров нужные слова.

– Ты хочешь о чем-то меня спросить?

– Да, спросить... А как насчет тебя? Может, мы оба хотим одного и того же? Может, поэтому ты осталась здесь, даже узнав обо мне правду, когда любая другая убежала бы на край света?

Он остановился и посмотрел на меня через всю комнату, словно голодный нищий, умоляющий о спасении.

– Может, я хоть вполовину так же занимаю твои мысли, как ты – мои?

Я поднялась, шурша юбками; шаль соскользнула с плеч, и я позволила ей упасть на кресло. Коробку с нитью я поставила на стол.

Конрад медленно подошел ко мне, и его глаза изучали мое лицо, ища ответа. Но что я могла ему сказать? Что да, он постоянно в моих мыслях, что я уже который вечер ловлю его шаги за дверью, надеясь услышать сквозь дерево тихое «спокойной ночи»? Что я жду наших ночных встреч, и не только чтобы учить его, но чтобы смотреть, как он работает, хмурит лоб, пытаясь сладить с нитью в пальцах? Что я боюсь его отъездов и мечтаю, чтобы он скорее вернулся? Что я каждую ночь заново переживаю наш поцелуй, пока не взмокну и не сойду с ума от желания?

Как сказать ему, что я орудие его врага? Что мое сердце в лапах чудовища, убившего его отца?

Мой поцелуй станет для него ядом.

– Мы солгали Моргейн о том, кем друг другу приходимся, – сказал он. – А что, если... если наша ложь станет правдой?

Он остановился в шаге от меня. Еще чуть-чуть, и наши носки коснутся друг друга, а дыхание смешается. Даже отсюда я чувствовала его жар, видела, как расширились зрачки. Его глаза были мягкими, как темный, сладкий мед.

Он все еще ждал моего ответа, застыв в ожидании, и, казалось, весь мир замер вместе с ним.

Стоило мне шагнуть вперед, чуть поднять лицо, и он поцеловал бы меня. Я чувствовала это каждой клеточкой тела. Малейшее движение, легчайший намек, и он раскроется мне навстречу, как лист, тянущийся к солнцу.

– Конрад... я должна тебе кое в чем признаться.

– Признайся, что ненавидишь меня, и я сейчас же уйду и никогда больше не спрошу тебя об этом.

Шаль выскользнула из его рук и упала на изножье кровати. А потом его руки легли мне на талию и притянули так близко, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Признайся, что не чувствуешь того же, что и я.

Я не могла. И он это знал.

Его ладони скользнули вверх по моему корсажу, большие пальцы начали выписывать медленные, робкие круги, словно маленькие вопросы, что проникали сквозь ткань платья и обжигали кожу. Даже если бы я сказала, что ненавижу его – а я не ненавидела,– что я не хочу этого – а я хотела, о Мойры, как же я хотела, – мое тело выдало бы ложь: оно дрожало от каждого его прикосновения.

Мы медленно двигались, не отрывая друг от друга глаз, пока я не уперлась бедрами в край кровати. Тогда он поднял меня – бережно, словно весеннего ягненка, – и опустил на постель.

Все было как в тот раз, на пиршестве фейри, только теперь моими движениями управляло не заклинание, а собственная воля. Мною двигало собственное сердце, а кожу обжигало отчаянное, первобытное, неутолимое желание. Я нуждалась в нем, в его прикосновениях, в его губах на своей обнаженной коже.

Мои ладони скользнули по его рукам вверх, к шее, к лицу. Кончиками пальцев я обвела жесткую щетину на подбородке и нежную кожу под глазами, изучая каждую черточку, точно сложный узор, который пыталась распутать. Меня поглотили детали: ямочки на щеках, маленькая горбинка на переносице, жесткие темные волоски бровей. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе.

Его руки точно так же исследовали мое тело – изгиб позвоночника, линию бедер. Он провел ладонью по юбке, разглаживая ее на моих бедрах. Я вздрогнула и вцепилась в его волосы. Колени разошлись сами собой, и он оказался между ними, но даже так, даже теперь мне было мало. Мне нужно было, чтобы он стал еще ближе. Его глаза, темные и теплые, как угли, не отрывались от моего лица, будто он впервые видел человека и каждое мое движение, каждое изменение выражения лица было для него чудом.

Меня никогда так не касались. Не обнимали с такой нежностью, не прижимали так близко. Это было то, о чем шептались старшие девочки в школе, хихикая и краснея. Я никогда не чувствовала себя частью таких разговоров и не могла вообразить, что меня могут хотеть. Я закрылась от этой возможности, смирившись с тем, что вся моя жизнь пройдет в таком же одиночестве, как детство.

Но, о Мойры, какие возможности вспыхивали теперь в моем сознании!

Жар разлился по щекам, шее, животу, кожу стянуло лихорадочным желанием. Я притянула Конрада ближе. Он навис надо мной, и я оказалась в кольце его рук, а его губы – на моем горле. Он целовал мою шею, и с моих губ сорвался тихий вздох. Его проворные пальцы скользнули по пуговицам на спине, расстегивая одну за другой, пока ткань не разошлась и я не почувствовала его ладонь на голой коже...

«Когда придет время,– прошипел в памяти Лахлан, – тебе останется только попросить».

Голос фейри вонзился в меня стрелой, и я ахнула.

Видят Мойры, я не хотела, чтобы все так вышло. Когда я нашла его без сознания на обочине несколько недель назад, откуда мне было знать, что я стану его погибелью? Откуда мне было знать, что, пока наши души медленно сплетались воедино, я становилась тем самым орудием, которым Лахлан его уничтожит?

Раньше все было куда проще. Я знала, чего хочу. Что мне нужно. И не собиралась никому позволять вставать у меня на пути.

Но теперь я оказалась здесь, а он смотрел на меня так, словно он – пустыня, а я – дождь. И готов был отдать мне весь мир, стоит лишь попросить.

В то самое мгновение, когда его губы мягко коснулись моих – первое, нежное приглашение к поцелую, – я оттолкнула его, уперевшись ладонями ему в грудь.

Конрад моргнул, удивленно нахмурившись.

– Роуз...

– Меня послал сюда Терновый Король, – прошептала я. – Послал, чтобы я помогла ему уничтожить Моргейн.

Конрад не шелохнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и он просто продолжал на меня смотреть, словно обратился в камень. На долю секунды мне показалось, что он не расслышал, что я лишь подумала эти слова, а не произнесла вслух. Мойры, прокляните меня! Я не хотела вот так выпаливать правду, а собиралась подвести его к ней постепенно. Объяснить, что мной двигало, рассказать об отчаянии, заставить понять: у меня не было выбора. Силы, что мной двигали, куда могущественнее меня. Я всего лишь пешка.

Но тут же я поняла: это были бы лишь очередные оправдания перед ним и перед собой.

У меня был выбор. С самого начала, с той минуты, когда Лахлан положил холодную руку мне на плечо в дядином кабинете и назвал свои условия. У меня был выбор, но страх сделал его за меня. Шли годы, и я думала, что последствия обойдут меня стороной. Но когда он появился в моей комнате в пансионе, я снова сделала выбор, и страх снова толкнул меня не туда. Весь мой путь оттуда был вымощен неверными решениями, и я, ведомая страхом, бросалась с одного на другое, очертя голову. Я не могла винить во всем только Лахлана. Как он и твердил мне снова и снова – я сама все это выбрала.

Когда перемена в Конраде наконец произошла, она была медленной и страшной. Словно солнце померкло средь бела дня. Уголки его губ опустились, впадины на лице заполнили тени. Сама комната будто потемнела вокруг него: огонь в камине съежился до углей, свечи заколебались. По его телу прошла дрожь, и, убрав руки с моей талии, он отступил.

Я видела, как в его сознании проносятся все проведенные вместе мгновения: каждое прикосновение, каждое нежное слово, каждая моя ложь. Я видела, как его представление обо мне рушится точно камнепад – сначала медленно срываются несколько камней, но потом все сыпется быстрее и быстрее, пока не обрушивается с оглушительным грохотом.

Он резко вдохнул – первый вдох с тех пор, как я заговорила, – и отступил еще на шаг, смотря на меня так, будто я всадила ему в живот меч и все еще крутила рукоять.

– Мне нет оправдания, – сказала я, и глаза начало жечь от слез. – Только моя история. Мне было восемь лет, когда я его встретила. Я была одна, боялась за свою жизнь, и он мне помог. Он предложил сделку, и я согласилась. А теперь он вернулся за своим... и я...

– Узел правды, – выдохнул он сдавленно. – Никто не смог бы его обойти.

– Тогда я сказала тебе правду. Или, по крайней мере... почти. Я не знала, кто ты, Конрад, клянусь. Он никогда не говорил мне, что ты Хранитель Врат, что он Терновый Король. Он так и задумал: чтобы я завоевала твое доверие, даже не понимая, что делаю.

– Мое доверие, – усмехнулся он ужасным сухим голосом, резко взмахнув рукой.

Передо мной стоял Конрад, которого я никогда не знала – даже на утро после праздника фейри. Сейчас он был целиком и полностью Хранителем, защитником Эльфхейма и слугой королевы фейри.

Он был ее оружием, как я – оружием Тернового Короля; мы – мечи, что они подняли друг на друга.

Я соскользнула с кровати и умоляюще протянула к нему руки.

– Конрад, я сожалею о каждой минуте. Я знаю, это не оправдание. Я заслуживаю всей твоей ненависти. Я знаю, что в твоих глазах я злодейка. Но, клянусь, если бы я знала, насколько жесток и коварен Лахлан, то есть Терновый Король, то никогда бы не согласилась. Он не тот, за кого я его принимала.

Конрад едко и горько рассмеялся, подчеркивая всю иронию этих слов. Он отвернулся, но его напряженная спина выдавала гнев. Воздух вокруг него задрожал, и свеча у локтя погасла, зашипев горячим воском.

Он вбирал силу, как в ту ночь в конюшне.

– Он послал тебя убить меня? – спросил он.

– Нет! Напротив, если я выполню задание, он поклялся, что вы с Сильви...

– Сильви!

Он крутанулся на месте, дверь со скрипом распахнулась и грохнула о стену; полог над кроватью и шторы на окнах вздулись словно от сильного ветра. Искры брызнули из камина и заплясали по ковру, прожигая ворс.

– Конрад, осторожно! Ты вбираешь силу...

– Что с Сильви? – выкрикнул он. – Что он от нее хочет?

Я открыла рот, чтобы рассказать, как сегодня утром нашла ее с Лахланом, но тут же прикусила язык. Это заставит его потерять контроль окончательно, и когда вся эта дикая магия хлынет ему в вены, он спалит эту комнату, да и весь Рейвенсгейт. Мне нужно его успокоить, заставить выпустить силу безопасно. Я лихорадочно нашарила в кармане катушку, но, надвигаясь на меня, он выбил ее прочь. Я пятилась, пока не вжалась в стену, и тогда он навис надо мной: глаза полыхали золотом, зубы оскалены.

– Скажи мне, чего он хочет от Сильви?

– Ничего! – крикнула я. – Он поклялся не трогать ни ее, ни тебя, если я добуду ему ветвь Древа Двирра до полуночи. Неужели ты не понимаешь? Мы можем навсегда вас освободить!

Он выдохнул, отступил, но все еще смотрел на меня так, будто я всадила в него нож. Комната немного успокоилась – пламя свечей все еще трепетало, но шторы опали.

– Ветвь Двирры? Зачем? Как она ему поможет?

– Он сказал, это восстановит его силу. И, Конрад, если он свергнет Моргейн, вы с Сильви будете свободны. Ты перестанешь быть Хранителем. Вы сможете уехать отсюда.

– И ты веришь, что это создание сдержит слово?

Он сказал это таким тоном, будто я была последней дурой, если могла в такое поверить. И, кажется, я только что это доказала. Но все равно кивнула. А что мне еще оставалось?

– Помоги мне, – прошептала я, и сердце забилось так, словно Лахлан сейчас подслушивал нас и одобрял мои слова.

Я шагнула вперед и почувствовала себя марионеткой. Невидимые руки подняли мои ладони, складывая их в мольбе. Чужой шепот смягчил мой взгляд. Чужая магия выжала слезу, и она покатилась по щеке.

– Мы все можем стать свободными, – сказала я. – Если ты мне поможешь.

Воротник его рубашки потемнел от пота. Лицо, шея, даже губы побледнели – те прекрасные, нежные губы, что минуту назад готовы были раскрыться навстречу моим.

Как жестоко ранит правда, как безжалостно она все меняет.

Я почти решила, что он это сделает. Увидит тот же путь, что и я; путь, который выведет нас всех с территории фейри, долга и проклятий. Вместе мы найдем выход.

Но затем он сказал:

– Нет. Ты ничего не знаешь. Ни про меня, ни про Сильви, ни про Моргейн, ни про Тернового Короля. Ему нельзя верить. И Моргейн не то чудовище, за которое ты ее принимаешь. А Сильви... – Он запнулся и покачал головой. – Нет.

– Конрад!

– Довольно! – рявкнул он и резко направил магию в узел, спрятанный у него в кармане. Каким-то образом он ухитрился сплести его одной рукой, пока я отвлеклась.

Это было заклинание обездвиживания, которому я сама его научила. Оно швырнуло меня к стене, приложив рукой о деревянную панель. Латунный подсвечник изогнулся и обхватил мое запястье, задирая руку над головой. Вторую рванула в сторону щепка, оторвавшаяся от каминной обшивки, и пригвоздила к стене. Магия рассеялась, но, как я ни дергалась, высвободиться не могла.

Он смотрел на мои тщетные попытки вырваться со странным выражением лица – наполовину с яростью, наполовину с сожалением. Возможно, часть его мне и верила, но эта часть была слишком слаба.

– Какой у него план? – спросил он.

– Я не знаю! Он почти ничего мне не говорит. Завяжи узел правды, если не веришь.

Он покачал головой и перевел взгляд за окно, на бархатные черные пустоши.

– Когда освободишься, – пробормотал он, – уезжай. На этот раз я серьезно, Роуз. Убирайся из этого дома.

– Но...

– Ты не понимаешь, да?

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая мука...

– Не понимаешь, что ты наделала, чего мне это стоило? Я поручился за тебя. Я дал ей слово.

Я уставилась на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Я должен идти к Моргейн, – сказал он. – Если Терновый Король так долго пробыл у наших границ, она должна знать. Ей нужно время приготовиться.

– Нет! Подожди! Конрад...

– У меня есть долг. И не стоило мне думать, что я могу...

– Еще не все потеряно, – прошептала я.

– Нет. Миссис Макдугал была права, – пробормо-тал он. – Ты принесла сюда беду, а я... я слишком многого захотел.

Он вылетел вон, продолжая вбирать в себя силу, и с его уходом погасли все свечи и даже огонь в камине, словно он унес с собой весь воздух. Оставил меня в темноте, прикованную к стене, с сердцем, разрывающимся от боли.

Глава 31

Я кричала и колотила ногами в стену, но ни Сильви, ни Макдугалы не прибежали. Интересно, он наложил заглушающие чары на мою комнату или усыпляющие на их, чтобы они ничего не услышали?

Как бы то ни было, я поняла, что освободиться смогу лишь собственными силами. Оглядела все, до чего могла дотянуться, но тщетно. Шаль матери Конрада соскользнула с кровати и сбилась на полу, так что до нее не дотянуться. Руки были крепко прижаты. Я дергалась, выкручивалась, проклинала все на свете – бесполезно. Но я не останавливалась, пока запястья не начали саднить и гореть огнем.

Всхлипнув, я обмякла. Пряди волос, липкие и тяжелые от пота, прилипли к губам и шее.

Что Моргейн с ним сделает?

Может, она и не такое чудовище, каким я ее считала, но, когда он уходил, я видела в его глазах ужас. Одной из его предков она вырвала глаза лишь за попытку бегства. Он поручился за меня, а я его обманула. Моя любовь поставила под угрозу ее власть. Какое наказание она изберет? Глаз? Руку? Жизнь?

Я должна попасть в Эльфхейм и все объяснить. Может, предложу ей сведения о Лахлане в обмен на Конрада. Новые сделки. Новые договоры. Мойры, я, может, и дура, но отчаянная.

Я с новыми силами рванулась и забилась, дергая запястья, пока из них не пошла кровь. Наконец, тяжело дыша, с болью во всем теле и сердцем, раскаленным углем в груди, я заставила себя дышать ровно и думать.

До прядильного набора мне не дотянуться: он почти в ярде от меня. Ни до бахромы анатолийского ковра, ни до лент на оконных шторах тоже не достать.

Я поняла, что в пределах досягаемости оставался лишь один материал.

Собравшись с духом, я ухватила прядь волос и рванула. Боль была острой, но мгновенной – сущий пустяк по сравнению с молотом, что бешено колотил в груди. Ребра, казалось, вот-вот треснут: еще один такой удар, и они раздробятся, пронзив сердце острыми краями.

Сосредоточившись, я зажмурилась в темноте, доверяя только осязанию – пяти проворным пальцам и невероятно тонким волоскам, зажатым в них.

Первая попытка провалилась: волосы беззвучно выскользнули из руки. Зарычав, я вырвала еще одну прядь. Богини, если к утру я облысею...

Ах ты дуреха, сейчас ли время для тщеславия...

Вторая попытка оказалась удачнее. Я даже завязала пол-узла, прежде чем волос лопнул.

Переведя дух, я собралась и попробовала снова.

Закрыв глаза, я сосредоточилась на одном-единственном ощущении: между большим и указательным пальцами зажат волос тоньше любой шелковой нити, что мне попадалась. Там, где запястье терлось о согнутый подсвечник, кожа саднила. Я отогнала боль, утрамбовала, затоптала, свела к тупому уколу где-то на задворках сознания. Медленно, с осторожностью я подцепила волос мизинцем и прижала к ладони. А затем взялись за дело средние пальцы: ныряя, закручивая петли, вытягивая нить. Извиваясь так, как пальцам извиваться не положено.

Волоса я почти не чувствовала – такой он был легкий, тонкий, невесомый. Точно паутина королевы фейри. Я гадала, убьет ли она Конрада магией или прибегнет к более традиционным методам вроде ножа, яда или удавки?

Нет, нельзя терять сосредоточенность.

Третья петля слева. Затянуть. Обвести вокруг среднего пальца, протянуть сквозь пятую петлю. Затянуть.

Заклинание было нехитрое; с ниткой, двумя руками и хорошим светом я бы сплела его в мгновение ока. Проклятый Конрад! Мог бы хоть одну руку оставить свободной.

Нить под шестой слой. Поверх четвертого. Затянуть...

Волос лопнул.

Дикий крик разочарования вырвался из моего горла прежде, чем я успела его сдержать.

Но часть узла все же была сплетена, и между большим пальцем и мизинцем оставался клочок волоса длиной в палец. Если только удастся накинуть его на средний палец...

Готово!

Я не стала проверять узел; направила силу быстро и безрассудно, вытягивая ее из плюща, что только-только распускал новые листья за окном. Листья пожухли, засохли – скверная работа, но сейчас мне было не до правил.

Волос истлел почти мгновенно, едва вспыхнув магией. До чего же тонкий и никчемный материал. Но сработало.

Гвоздь, державший подсвечник на стене, выскочил и со звоном упал на половицы. Без сомнения, помогло и мое недавнее неистовое барахтанье.

Всхлипнув от облегчения, я отодрала деревянные оковы с другой руки и рухнула на колени.

Я не сразу смогла подняться. То ли слишком много сил ушло на борьбу, то ли сердце начало истощаться – оно пульсировало раскаленным углем, и каждый удар вгонял боль глубже, проталкивая ее к самой душе.

– Так, – процедила я сквозь зубы, наспех обматывая разбитые запястья лентами от штор; поверх, на левую руку, я завязала морской шелк. – А теперь самое трудное.

Когда я добралась до круга, там было пусто. Роман нервно перебирал ногами у самых камней, холка ходила ходуном. Я соскользнула наземь и хлопнула его по крупу, разрешая бежать домой. Он рванул прочь, задрав хвост, словно белое шелковое знамя, но у кромки леса замер и виновато покосился на меня.

– Убирайся, – махнула я рукой.

То ли страх, то ли узел сочувствия, что я вплела ему в гриву, сработали. Он исчез среди деревьев, словно призрак в ночи.

В круге стояла неестественная, гнетущая тишина. Камни вздымались серыми громадами под полной луной. Густая, точно мех, серебристая трава клонилась под жемчужинами росы, и мои юбки быстро промокли. Мокрая трава оказалась моим преимуществом: я увидела в ней вдавленные следы сапог Конрада. Он недавно прошел здесь и невольно оставил мне путь.

Осторожно пробираясь сквозь паутинную защиту на границе, я в точности повторяла его шаги. Я готовилась к тому, что меня снова собьет с ног, но прошла невредимой и облегченно выдохнула.

Выйдя в центр круга, я вскинула подбородок, словно стремясь доказать камням, что не боюсь. Они стояли безмолвными судьями, вглядываясь в мою душу, в мое прошлое, в мои намерения, вытягивая правду из самых костей. Бесстрастные, как Сфинкс из древних легенд или Дельфийский оракул.

– Если есть что сказать, – обратилась я к самому большому, – не скупись.

И тут же вздрогнула: воздух вдруг налился тяжестью, словно камни подались мне навстречу.

Пожалуй, не стоило их злить.

Я опустилась на землю, и грязная, промокшая юбка расползлась вокруг меня. Мой взгляд скользил по камням, по набухающим почкам дубов и тисов, по мягкому сиянию луны. Прохладный лесной воздух просачивался под кожу и обволакивал сердце, словно бальзам. Я впитывала его, пила, позволяя унять боль в запястьях и груди.

Я думала о Конраде Норте.

О том, как он стоял здесь несколько недель назад и нити струились у него между пальцев. Но узора я не помнила, только силуэт на фоне темноты, танцующий среди камней...

Танцующий.

Вздрогнув, я вспомнила, как он положил руку мне на талию и закружил в танце на землях Эльфхейма под бешеный ритм бессмертных музыкантов. В ту ночь, под светящимися плодами Древа Двирра, он был не просто лэрдом – он был принцем, чьи волосы сверкали волшебной пыльцой, а глаза, как свечи за темными окнами, хранили тысячи тайн. Каким уверенным в своих движениях он был, как твердо знал свое место в танце. Я думала о той ночи, силясь пробиться сквозь дымку фейрийских чар забвения, но края памяти стерлись, словно бумага, которую долгие годы мяли в руках. Сквозь эту дымку я все еще чувствовала жар его ладони, властность взгляда, силу, с которой он меня удерживал. Он ведь мог тогда за меня не вступиться. Мог спокойно позволить Моргейн стереть мне память, оставить меня домашней зверушкой, безмолвной служанкой, подставкой для ног.

Но он не позволил этому случиться.

И вместо этого рискнул жизнью, защищая меня. Он выкупил мою свободу своим словом, а я, слепая и трусливая, обманула его, заставив думать, будто стою такой жертвы.

Я не дам ему умереть из-за меня.

Я не позволю этим камням меня перехитрить.

В памяти все ярче проступал тот танец. Поднявшись, я вытащила катушку белой нити.

«Знаю одно: чтобы открыть путь на земли фейри, нужно воздать почести их королеве». Так сказал Лахлан.

Теперь я все поняла. И, размотав нить, начала танцевать.

Я не могла думать дальше одного мгновения, дальше одного шага. Я не знала всего танца фейри – ни начала, ни конца. Лишь то, каково это: танцевать в руках Конрада, чувствовать, как он склоняется к моему уху, и ощущать жар его дыхания на голой шее.

«Смотри на меня».

Я представила его здесь, рядом. Огонь в тигриных глазах, тепло кожи, запах бергамотового мыла и можжевельника в петлице. Представляла, как он ведет меня от камня к камню, держа мою руку в своей, и как нить струится сквозь наши пальцы.

Что бы ни случилось, смотри только на меня.

Королева фейри сказала, что своими танцами народ воздает ей почести. Я совсем забыла об этих словах, а теперь они эхом звенели в голове. Конечно, Лахлан не знал этих шагов, раз его изгнали из Эльфхейма в тот самый день, когда Моргейн надела корону. Да и гордость не позволила бы ему их учить: это значило бы признать власть сестры. Должно быть, когда правил он, ритуал был иным – другой танец, другой узор, известный лишь тем, кто прежде уже воздавал ему почести.

Я танцевала по кругу, не следя за нитью и не думая, куда поверну в следующий миг или к какому камню привяжу узел. Все происходило само собой. Заклинание было частью танца, а танец – частью меня.

Вскоре круг оплела паутина, и слои нитей сверкали, как пряденое серебро. Танец учитывал даже это, разворачивая или опуская меня в нужный момент, так что я проходила рядом с нитями, не задевая их.

Я смутно представила, как, должно быть, выгляжу. Если бы кто-то вышел из леса и увидел, как я кружусь в тишине с полузакрытыми глазами, пряду нить, словно паучиха, то решил бы, что в меня вселились духи.

Танец ускорялся, приближаясь к кульминации. Его ровное течение превратилось в головокружительный, стремительный каскад, более быстрый, необузданный и требовательный. Приходилось перепрыгивать и пригибаться под переплетениями, держа нить в руке натянутой. Одни узоры вились над головой, другие прятались в траве так низко, что я их не видела – но танец знал, что они там. Он ловко вел меня вперед. Я чувствовала: стоит мне на миг замешкаться, потерять хоть крупицу веры в память о той ночи, и все исчезнет. Танец покинет меня, и я останусь посреди темного леса с грудой ниток. Это было не просто заклинание, но испытание веры. Оно укажет путь, только если я достойна.

Запястья ныли от напряжения, и ленты, ослабленные движениями, начали разматываться. Одна из них упала на землю, другая болталась рваными лохмотьями.

Я не могла остановиться – не из-за них, не из-за чего бы то ни было еще. Сердце, как ни странно, перестало болеть. Интересно, знает ли Лахлан, что я здесь? Одобряет ли мои старания? Может, пока я иду по предначертанному им пути, оно и не будет меня тревожить?

Я безжалостно отогнала мысли о боли и о ее отсутствии, вымела их из головы подчистую. Мне уже удалось зайти слишком далеко, чтобы теперь споткнуться о собственную рассеянность. Я позволила танцу полностью завладеть моими движениями, пока не стала марионеткой, которой управляют лишь память и инстинкт.

А потом все резко закончилось.

Я крутанулась и замерла: руки над головой, ноги врозь, грудь вздымается от сбитого дыхания. Катушка в руке опустела, последний отрезок нити оказался зажат между большим и указательным пальцами. Заклинание завершилось. Осталось лишь направить в него энергию. Танец закончился там же, где и начался, – в середине круга. Я стояла, словно паучиха в сердце паутины, окруженная белым перекрестьем натянутых подрагивающих нитей. Мое дыхание вырвалось туманом и растаяло среди них.

Осторожно завязав узел, я уронила опустевшую деревянную катушку в траву. А потом развела руки по сторонам, взялась за нити справа и слева и направила силу.

Древняя магия леса хлынула навстречу с такой силой, словно только и ждала этого мгновения, моего приглашения. Она ворвалась в меня, как ветер в распахнутую дверь. Я ахнула.

Много лет я не чувствовала такой силы.

Лахлан, должно быть, почти полностью ослабил хватку, впервые позволив мне черпать энергию свободно...

Впервые с тех пор, как я встретила его в детстве.

Я не припоминала такой мощи. Магия бурлила во мне, и лишь легкое покалывание в сердце напоминало, что где-то там, за много лиг, изгнанный король фейри все еще держит другой конец нити, что привязывает меня к нему.

Что ж, будь проклят Лахлан и его планы. Я вдруг осознала: с того самого мига, как Конрад ушел из моей комнаты, я ни разу не подумала о том, как добуду ветвь Двирры.

И все же я доберусь до Эльфхейма. Теперь я это знала.

Когда я высвободила клубившийся в груди поток магии и кончики пальцев засветились, пропуская силу в нити, у меня не оставалось сомнений: шагнув в портал, я сделаю это не для короля фейри и не для его приспешников, не ради своего похищенного сердца и не ради всей магии мира. Я сделаю это для мужчины, который подарил мне морской шелк. Я спасу его, как он спас меня.

Чего бы мне это ни стоило.

Чего бы ни потребовала взамен королева Эльфхейма.

Глава 32

Мой второй переход через врата ничуть не походил на первый: я не бросалась очертя голову, а осторожно шагнула. Прошла сквозь мерцающую пленку света, обернулась и увидела, как она превратилась в стекло огромного круглого зеркала в серебряной оправе. Это оказалось куда быстрее и приятнее, чем путешествие по гобелену, и я невольно задумалась, как работает эта магия. Похоже, еще одна из тайн, на которые намекал Лахлан, – силы, которыми владеют фейри и которыми они не делятся с нами, смертными.

Я оказалась не в Вендервуде, а во дворце королевы фейри, в том самом зале, откуда мы с Конрадом бежали в ночь праздника. Комната порталов была безлюдна – пустые рамы в нишах стали единственными свидетелями моего появления. Если бы тогда я не прыгнула в последний миг, то не заблудилась в жутком лесу, не пряталась бы от волкопауков Моргейн. Я бы попала сюда, как и было задумано порталом.

Стекло за моей спиной мерцало. В нем, почти непрозрачном, как в зеркале, отражалось мое бледное испуганное лицо, и я видела, как измучена: слезы, кровь и грязь на платье и руках. Я выглядела так, будто выползла с поля боя.

Меня ждали те же извилистые, невозможные коридоры, и я шла наугад, ведя рукой по левой стене, чтобы не забрести в тупик, открывала каждую попавшуюся дверь, но во всех комнатах видела лишь нагромождения хлама. Рояли и доспехи, золотые ткацкие станки и шелковые постели, комнатные сады, статуи греческих богов, фонтаны, груды изысканных одежд, пустые птичьи клетки, горящие жаровни, хрустальные украшения – все это лежало вперемешку, потускневшее и поблекшее.

Дойдя до зеркальной гардеробной, я на мгновение замерла, но затем шагнула внутрь и увидела первую знакомую вещь – серое шелковое платье с юбкой из воздушных лепестков. Должно быть, Конрад принес его обратно после праздника. Я торопливо скинула разорванное окровавленное платье и надела это. Из ящика достала белые перчатки, натянула до локтей – скрыть саднящие запястья. По крайней мере, теперь я не выглядела так, будто подралась в переулке. Собрав волосы жемчужно-хрустальной гребенкой, взглянула в зеркало и подумала: пожалуй, теперь я похожа на девушку, способную торговаться с королевой фейри. Вот только обуви не нашлось. Я бросила грязные ботинки и пошла дальше босиком.

Торопясь вперед, я расслышала голоса. Они звучали издалека, растянутые и искаженные, словно из тоннеля. Я ускорила шаг. На лбу выступил пот, а инстинкт самосохранения дергал меня, как испуганный всадник, пытающийся осадить несущуюся лошадь.

«Что ты делаешь, глупая девчонка? Ты знаешь, что с тобой будет? Вернись. Вернись сейчас же!»

Но я не могла вернуться. Если вернусь, меня настигнет ультиматум Лахлана. Что бы я ни делала, этой ночью мое время истечет. Наверное, это и придавало мне смелости идти вперед: терять было нечего, но кое-что я еще могла спасти.

Твердый деревянный пол под ногами начал чавкать, превращаясь в тропу из мха и сырой земли. Вдоль стен пробивались папоротники, а зеленые лианы с тяжелыми лиловыми цветами-колокольчиками вились вверх и переплетались на потолке. Я провела по ним рукой – они слабо зазвенели, вспыхнули от прикосновения и погасли, когда я прошла. В этом месте стена начинала распадаться: сплошное дерево делилось на отдельные стволы, сросшиеся так плотно, что между ними едва можно было разглядеть просвет. Связаны ли они с Двиррой?

Неважно, я здесь не из-за этого. Больше нет.

Теперь проходы больше не разветвлялись, и обсаженный деревьями коридор петлял круг за кругом с неумолимой целеустремленностью, унося меня к какому-то предопределенному месту. Казалось, я шла по огромной спирали, древнему кельтскому магическому узлу – такие я видела на старом ведьминском камне, у которого впервые учила Сильви прядению.

А потом я свернула за угол и увидела их: Конрада, Моргейн и сотни фейри.

Я резко отпрянула, переводя дух. Сердце едва не выскакивало из груди. Я пряталась за широким стволом, а рядом высился другой такой же, и их ветви образовывали подобие древних врат.

Осторожно выглянув, я увидела толпу, стоявшую лицом к расположенному в дальнем конце зала трону. Ряды деревьев выстроились колоннами вдоль стен зала, их ветви вздымались, образуя великолепный сводчатый потолок, а пространство между ними заполняли гроздья светящихся плодов Двирры. Но не мягким пастельным светом, как в других уголках Нижнего Мира; здесь они пылали яростно-алым, заливая весь зал и всех в нем кровавым багрянцем.

Трон, на котором восседала королева фейри, возвышался над толпой. К нему вела широкая деревянная лестница, устланная мхом, папоротниками и мелкими белыми цветами. Само сиденье было вырезано из белого дерева, растущего прямо из сплетения вьющихся вокруг трона мшистых корней. Спинка взмывала вверх и расходилась широкими ветвями, клонящимися под тяжестью листвы и красных светящихся плодов. С них свисали косматые бороды мха и гирлянды колокольчиков, образуя вдоль задней стены зеленый занавес.

На троне с каменным лицом и прямой спиной восседала Моргейн. На ее голове красовалась высокая зубчатая корона, а красное, переливающееся чешуей платье облегало стан и собиралось у ног тяжелыми складками. Она смотрела вниз, на Конрада: одетый в темный фейрийский костюм, он стоял на коленях на середине лестницы, опустив голову. Багровый свет плодов играл на его черных волосах.

– Я спрошу тебя еще лишь раз, Хранитель, – разнесся по огромному залу голос Моргейн, – откуда у тебя эти сведения?

– Мой ответ не изменился, – едва слышно ответил Конрад. – Я видел одного из его фейри на границе. Он хвастался мне планами своего господина.

– И по одному глупому слуге ты понял, что Терновый Король готовится к наступлению?

– Я знаю, что он здесь. И что на этот раз у него есть план.

– Что за план?

– Он хочет ветвь с Древа Двирра. Зачем – не знаю...

– Ветвь Двирры?

Моргейн вскочила так резко, что фейри в первых рядах отшатнулись.

Конрад кивнул.

Моргейн прошипела что-то на языке фейри, сбежала вниз по ступеням и вцепилась Конраду в горло. С нечеловеческой силой она приподняла его, заставив встать на цыпочки. Моя рука сжалась в кулак; я почти шагнула из-за дерева, но меня еще не заметили.

– Где она? – спросила Моргейн.

Конрад не сопротивлялся, но я видела, как напряглась его спина.

– Кто...

– Ведьма, мальчик. Слишком умная девчонка, что держит твое сердце на ниточке.

Я вжалась в дерево.

– Ты счел меня дурой, Конни? Неужели ты хоть на миг допустил, что ваш маленький маскарад на пиршестве мог меня обмануть? Моя ошибка заключалась лишь в том, что я поверила: ты узнаешь правду и поступишь как должно. Но ты посмел спрятать ее от меня!

– Роуз здесь ни при чем...

– Я поняла, кто она, едва на нее взглянув. Ловушка, предназначенная специально для тебя. И теперь я вижу: ты все знаешь, ты попался, но все равно пытаешься ее защитить.

Конрад отступил, и я наконец увидела его лицо – бледное, но с вызовом в глазах.

– Она давно ушла, Моргейн. Тебе ее не найти.

Королева нанесла ему по-змеиному быстрый удар. Ногти рассекли щеку, оставив глубокую царапину.

– Принесите мой меч! – крикнула она, и один из фейри, выскочив вперед с клинком в руке, протянул его королеве.

Моргейн взглянула на Конрада без капли жалости.

– За твои преступления, Хранитель, я требую ухо. Выбирай. Правое или левое.

Конрад побелел.

– Я...

– Значит, левое! – объявила Моргейн.

Двое фейри схватили Конрада и швырнули на пол. Королева занесла меч.

– Стойте! – закричала я. – Я здесь! Мойры бы вас побрали, я здесь!

Фейри, королева и смертный – все разом обернулись и уставились на меня. Тысячи жучиных глаз и полный ужаса взгляд Конрада.

– Роуз... – начал он, но королева уже ринулась вперед. Фейри расступились, образуя ко мне коридор. Я чувствовала себя воробьем на пороге этих древних врат, лицом к лицу с надвигающейся королевой бессмертных, но держала подбородок высоко и изо всех сил старалась не упасть в обморок от чистого ужаса. Сердце кольнуло, словно Лахлан почуял мое предательство и ему это не нравилось. Совсем не нравилось.

Она оказалась рядом быстрее, чем я ожидала, преодолев путь через зал с немыслимой для смертного скоростью. Я сжалась в ожидании ее прикосновения, проклятия или удара серебряного меча в живот. Но, остановившись, она лишь нависла надо мной.

– Это не его вина, – сказала я. – Я обманула его, но он все равно пришел вас предупредить. Неужели вы не видите? Он бы вас не предал!

Она только смотрела своими темно-зелеными, острыми, как у ястреба, глазами. За ее спиной на ступенях стоял Конрад. Он протянул руку, но не двигался. Боялся спровоцировать королеву.

– Ваш брат послал меня добыть ветвь Двирра, чтобы восстановить силы.

– Чтобы восстановить силы, – эхом отозвалась Моргейн.

Я кивнула.

– Но, видите ли, я не принесла ему даже прутика. Как только Конрад узнал мои истинные намерения, он запер меня в своем доме. Он остался верен своему долгу перед вами, и единственная, кто здесь заслуживает наказания, – это я. Я именно такая, какой вы меня считаете: лгунья, ловушка, орудие. Только до недавнего времени я сама этого не знала. Во всем виновата я, а не Конрад. Прошу...

На полуслове я вскрикнула – меч Моргейн уперся мне в плечо, и острый край вдавился в ключицу; на миг она прикрыла глаза, потом снова открыла.

– Вот оно что.

Теперь она смотрела на меня иначе: без гнева, без жалости. С такой пустотой во взгляде, словно я и не существовала.

– Глупое дитя, – пробормотала она. – Знала ли ты, чем придется платить, когда заключала сделку с Королем Изгнанников?

Я прижала руку к сердцу.

– Сколько у тебя времени? – спросила она.

– До полуночи, – прошептала я.

– Что? – спросил Конрад, впиваясь в меня взглядом. – О чем ты?

Моргейн покачала головой. Медленно опустив меч, она уперла острие в пол между ног.

– Бедная ты, неразумная наивность.

Она повернулась к двум стражникам-фейри.

– Заприте ее. Пусть ее же ошибка довершит остальное.

– Что вы делаете? – крикнул Конрад. – Что вы...

– Ничего, – оборвала она, бросив на него жесткий взгляд. – Мне ничего не нужно делать. Через несколько часов она перестанет быть для нас угрозой. Она продала свое сердце Терновому Королю и к полуночи умрет.

Он переводил взгляд с нее на меня, и в его глазах застыли ужас и непонимание.

– Радуйся, Конни, – ровно проговорила Моргейн. – Явившись сюда, эта коварная маленькая ведьма разбудила мою милость. Можешь оставить себе ухо, Хранитель. На этот раз.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза. Мне казалось, я готова на любой риск ради магии, ради шанса жить свободно и без страха, который вдолбила в меня тетя. Я только этого и хотела: свободы и бесстрашия. Я знала. Знала, на что иду, и думала, что достаточно сильна, чтобы переиграть судьбу.

Но я не знала, что может найтись нечто – одно-единственное, – что будет дороже магии.

То, чем я не смогу пожертвовать.

Я подняла глаза и на миг встретилась взглядом с Конрадом, но стражники-фейри тут же увлекли меня прочь.

Глава 33

Комната была маленькой и причудливой – стены ребрились деревянными балками, которые изгибались над головой и сходились в высокой арке. Мне потребовалось минут двадцать глядения в потолок, чтобы понять, что по форме комната напоминает богато украшенную птичью клетку.

Простая узкая кровать, сломанный клавесин и выцветший ковер – вот и все убранство. Я сидела в центре комнаты, обхватив колени руками, по-прежнему одетая в великолепное платье и шелковые перчатки. Как же глупо я себя теперь чувствовала. Думала, что, нарядившись одной из них, смогу что-то изменить. Но в изумрудных глазах королевы фейри я увидела лишь отражение собственного ничтожества. Ее взгляд превратил меня в птицу с перебитым крылом, жалко трепыхающуюся на полу. И теперь она заперла меня в клетку, позволив моей же глупости меня и прикончить.

Даже здесь я чувствовала прикосновение Лахлана – его рука сжимала мое сердце, его ярость из-за моего провала обжигала ребра. Интересно, знал ли он в точности, где я и что со мной, или лишь смутно чувствовал? А может, он ничего и не знал, просто его проклятая власть надо мной делала свое дело: боль будет усиливаться, пока песок в песочных часах моей жизни не истечет.

Принеси мне то, что я хочу, дорогая Роуз, или ты мне больше не понадобишься. В полночь мое время истечет, и он решит, что вторую сделку я нарушила, как и первую. Он выжмет последнюю жалкую каплю жизни из моего сердца, и я упаду замертво прямо здесь, на этот пол.

По крайней мере, моя неудача не навлечет на Конрада и Сильви новую опасность. Теперь он будет осторожнее – не подпустит сестру к границе, за которой до нее доберется Лахлан. Но они так и останутся служить Моргейн, привязанные к ее воле, как я была привязана к воле Лахлана. Как самонадеянно было думать, что я смогу их освободить.

Что ж. По крайней мере, я наконец освобожусь от Лахлана.

Мысль была горькой и не приносила ни капли утешения.

Я хочу жить, Мойры меня побери! Я не хочу угаснуть в этой комнате в чужом мире, одинокая, несчастная, терзаемая болью! Я хочу жить. Хочу отмотать минуты назад, вернуться в свою спальню и снова чувствовать руки Конрада на талии, его теплое дыхание на шее, его волосы, обвивающиеся вокруг моих пальцев. Хочу будущего, которого у нас никогда не будет.

Когда меня заперли здесь, то отобрали прядильный набор. Поэтому я выдернула пару волос и попыталась сплести огненный узел. Может, меня выпустят, если я что-нибудь подожгу. Может, еще можно добыть ветвь...

Волос лопнул.

Лопнул и следующий, и следующий, и следующий.

Морской шелк по-прежнему обвивал запястье, но я не могла заставить себя его использовать. Я вытянула нить из ковра и попробовала ткать ею, но сердце разрывалось, и у меня не получалось направить в нее ни капли энергии. А когда мне все же удалось пробиться сквозь стену боли, я наткнулась на незнакомое течение – магия Эльфхейма была чужой и неподатливой. Она не откликалась, как магия моего мира, а, напротив, шипела и отшатывалась, оскорбленная самой попыткой к ней прикоснуться.

Вдруг стены содрогнулись. Вскрикнув, я вскочила на ноги. Пол покачнулся, свет в плодах-светильниках замигал. Это из-за того, что я пыталась направить энергию?

Тряска прекратилась так же внезапно, как и началась, но стражи за дверью что-то друг другу закричали. Погасший свет загорелся снова.

Дрожа, я сползла на пол и свернулась на боку. Меня колотило без остановки, и вскоре мысли заполнили ужасные догадки о том, что со мной будет в конце. Узнаю ли я, когда сделаю последний вдох? Почувствую ли, как душа покидает тело? Увижу ли Мойр, склонившихся надо мной, и ножницы Атропос, сверкающие, когда она будет перерезать нить моей жизни? Или будет только тьма и ничего – ни памяти, ни сознания? Просто конец, и все?

От этих мыслей по телу побежали мурашки, и очередной приступ боли заставил свернуться в клубок еще сильнее. Зубы начали стучать. Все желания обратились в пепел, ярость и жажда борьбы иссякли. Внутри была только пустота, и в нее ледяным ветром ворвалось отчаяние.

Пронзила мысль: хочу, чтобы все скорее кончилось. Просто кончилось, потому что ждать больше не было сил.

И тут в дверь постучали.

Я подняла голову и, дрожа, разжалась, прижимая руку к сердцу. Дверь открылась, и в мою птичью клетку скользнул Конрад. Бледный, осунувшийся, с тенями под глазами. Волосы спутаны, все в паутине, темный костюм обтрепался по краям, из-под ворота пенится белое кружево. Сапоги забрызганы грязью.

Выглядел он ужасно.

– Роуз.

Я отпрянула, вжавшись в дальнюю стену жалким комком отчаяния и стыда. С каким бы обвинением он ни пришел, я его заслужила.

Он медленно приблизился и так же медленно протянул руку, но я лишь глубже вжалась в угол.

– Я пришел не затем, чтобы тебе навредить, – с болью в голосе сказал он. – Роуз...

– Я все разрушила, – прошептала я. – Конрад, прости меня.

Сквозь закрытое руками лицо в ладони хлынули слезы.

Он опустился на колени и, не говоря ни слова, заключил меня в объятия.

Я всхлипнула и вцепилась в него мертвой хваткой, словно одной только силой воли могла удержаться за жизнь. Облегчение и смятение жгли глаза, выплескиваясь слезами, которые Конрад вытирал большим пальцем.

– Я не знал, – прошептал он, уткнувшись мне в волосы. – Прости, что не понял тебя раньше. Что не дослушал. Надо было слушать, а не мчаться в Эльфхейм, как верный пес.

– Я должна была сказать тебе правду раньше.

– Зачем ты это сделала? Зачем отдала ему свое сердце?

– Думала, что спасу нас обоих, и Сильви тоже, – прошептала я. – Я обманула тебя. Но себя обманула еще сильнее.

Я провела пальцами по царапине у него на щеке.

– Почему ты не сказал ей, что это я? Что ты не виноват? Как же ты, должно быть, теперь меня ненавидишь.

Он отстранился, взял мое лицо в ладони и посмотрел так, будто я была самым драгоценным и в то же время самым непонятным созданием на свете.

– Ненавижу? Мойры, Роуз Прайор. Мне проще возненавидеть солнце за то, что оно встает, или звезды за то, что они светят.

– Ты... не ненавидишь меня?

Он запустил пальцы в волосы, лицо исказилось гримасой.

– Я понимаю, как это выглядит. Каким же я был ослом. Когда Моргейн ударила меня... возможно, она наконец-то внесла ясность в мою тупую башку. Мы оба у них на ниточках, и злиться на тебя – значит плясать под их дудку. Я больше так не хочу. Я не смирюсь с тем, что мы не можем выбирать свою судьбу.

Он переплел свои пальцы с моими.

– К черту мои клятвы Моргейн. Я их нарушил.

– Что ты имеешь в виду? Как ты вообще сюда попал?

Он покосился на дверь.

– Я... немного отвлек их. Идем. Надо спешить.

Когда он потянул меня за собой, я покачала головой.

– Нет. Даже в Верхнем Мире его власть надо мной не сломать. Если даже Моргейн не может...

– Тебе не нужна ни Моргейн, ни кто-либо другой.

– Но...

– Скорее!

Он потянул меня за дверь и налево, и мне ничего не оставалось, кроме как бежать следом. В животе ворочались страх и отчаяние – я знала, что это бесполезно.

– Ты навлечешь на себя еще больше неприятностей, – заметила я.

– Я обо всем позаботился.

– О чем?

– О тебе, Роуз. Я забочусь о тебе, как надо было сделать еще час назад, вместо того чтобы бежать к Моргейн. Будь проклята она, и мой долг, и это место. Ты не умрешь этой ночью. Быстрее!

Он знал эти коридоры так, как, мне казалось, знать их невозможно. То, что мне виделось вечно меняющимися переходами, он находил с уверенностью мальчишки в родном доме, сворачивая в узкие проходы и на лестницы, которых я бы и не заметила. Но чем дальше, тем страннее становился этот дворец. Вдруг мне на плечо упала густая капля красной жидкости.

– Конрад... потолок!

Мы замедлили шаг, подняли глаза и увидели над головой расходящиеся трещины. Из них сочилась и капала жидкость цвета крови.

– Что это?

Он озадаченно покачал головой.

– Это... сок Двирра.

– Что происходит?

– Думаю, мой отвлекающий маневр сработал. Идем. Надо двигаться быстрее.

Мы мчались дальше по дворцу, который, казалось, расходился по швам. В стенах появлялись рваные, уродливые щели, похожие на раны, из которых сочился кровавый сок.

– Что-то не так, – выдохнул Конрад.

Вдруг он остановился, и я в него врезалась. Он выставил руку, удерживая меня.

Мы стояли в комнате с порталами. Большое круглое стекло ждало там же, где я его оставила, но отражения в нем дрожали в такт сотрясавшейся комнате.

– Конрад!

Я подняла глаза и увидела трещину, расколовшую одну из опорных балок.

– Что ты сделал?

– Я сделал выбор, – выдохнул он.

Повернувшись ко мне, он распахнул сюртук и достал белую ветвь длиной с мое предплечье с несколькими красными листьями на конце.

– И я выбрал тебя.

Когда он вложил ветвь мне в руки, я ахнула.

В тот миг, как мои пальцы сомкнулись вокруг нее, жгучая боль в груди утихла.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как по телу разливается прохладное облегчение, позволяя позвоночнику распрямиться, снимая напряжение с мышц. Я смотрела на ветвь, понимая: Лахлан каким-то образом узнал, что она у меня.

– Он этого и добивался, – хрипло сказала я. – Все к этому и шло. Он хотел, чтобы ты украл ветвь ради меня.

Конрад прижал ладонь к моей щеке и провел по скуле большим пальцем.

– Мне плевать, чего хотят фейри. Мне важно лишь, чтобы ты жила и чтобы Сильви была в безопасности. Если ты не отнесешь эту ветку Терновому Королю, то умрешь. Если отнесешь и он свергнет Моргейн – ты будешь жить. Это все, что мне нужно знать.

– Ты предашь ее?

Его лицо исказилось, и он покосился на дверной проем. Капля сока Двирра стекала у него по виску.

– Какой бы ужасной она ни казалась, в ней нет ни добра, ни зла, ни доброты, ни жестокости. Она просто есть. Как сила природы, как буря. Мой отец даже... Мойры, кажется, он любил ее. Я не хочу ее предавать, но я должен был выбрать – и я выбираю тебя и Сильви.

– Тогда идем. Ты, я и Сильви. Отнесем эту проклятую ветвь Лахлану и будем свободны от них всех.

Он коротко рассмеялся.

– И куда мы отправимся?

– Куда-нибудь, где тепло, – ответила я, всхлипывая и улыбаясь одновременно. – В Турцию, например. Где родилась твоя мать. Поплывем по Средиземному морю и станем пиратами.

– Будем подбирать в команду беспризорников, а ты научишь их прядению.

– О да. Мы натворим ужасных дел.

Он улыбнулся, и на щеках проступили обе ямочки.

– Мне бы хотелось творить с тобой бесчинства. Чую, у тебя отлично получится.

– Что ж, это мой восьмой порок.

– Глупости.

Он покачал головой, бережно обхватывая мое лицо ладонями.

– Для меня в тебе нет ни одного порока.

Я приподнялась на цыпочки. Он приоткрыл губы, собираясь что-то сказать, но в этот момент я его поцеловала.

Всего лишь прикосновение, едва заметное касание губ, заданный вопрос.

В ожидании ответа замерла. Отстранится? Скажет, что я опоздала?

Он смотрел на меня – темные глаза расширились, брови сошлись к переносице. Он не дышал. Я приготовилась к худшему.

А потом его руки обхватили меня за талию и притянули к себе. Его губы нашли мои, и я отбросила все запреты.

Я целовала Конрада Норта так, словно была льдом, а он – огнем, которому суждено меня растопить. Я целовала его и понимала: когда мне казалось, что терять уже нечего, я ошибалась. Я по-прежнему могла потерять все. Может быть, единственное, что имело значение.

Мои руки, все еще облаченные в перчатки и сжимающие ветвь, оказались зажаты между нами. Я чувствовала, как ускоряется его сердце. Его губы были теплыми и податливыми; они скользнули с моих губ к линии челюсти, к коже под ухом, посылая дрожь по всему телу.

Это походило на прилив магии – только без боли.

– Нас будут искать, – прошептала я.

– Еще минуту, – ответил он хриплым, но мягким, как бархат, голосом.

Я с радостью уступила.

Он оттолкнул меня к белой стене и прижался ко мне своим стройным телом. Я запрокинула голову, открывая шею его губам, и запустила пальцы в его волосы. Одна его рука подхватила меня под голову, поддерживая затылок, а другая скользила по нежной коже с внутренней стороны руки, стягивая перчатку до запястья, а потом и вовсе стаскивая ее. Он переплел свои пальцы с моими; моя ладонь прильнула к его. Я чувствовала, как его жар проникает в меня, а запах кружит голову: запах седельной кожи, вересковых пустошей, свежего сена. Душа моя пылала, как раскалившийся добела уголек.

Его губы снова нашли мои, приоткрылись навстречу. Я жадно ответила. Каждый нерв в теле натянулся до предела и пульсировал, словно напитавшись магией. Его большие пальцы вычерчивали огненные линии на моей груди, кружа голову от желания. Я приподняла колено, обвила его ногу своей, почувствовала его ладонь на голой икре, потом на бедре – он прижался ко мне, двигая бедрами. Голова пошла кругом, я оторвалась от его губ, чтобы глотнуть воздуха, и простонала ему в ухо.

Ветвь Двирра, забытая, выскользнула из моих пальцев.

Я неуклюже расстегивала пуговицы на его сюртуке и выдохнула с облегчением, когда он наконец распахнулся и мои ладони легли ему на грудь, впитывая жар. Наши губы снова встретились, языки сплелись, и его зубы зажали мою губу. Когда мои руки скользнули по его мускулистому животу и пальцы потянули за пояс брюк, он слабо застонал.

– Роуз... – выдохнул он. – Времени нет. Мойры, если бы у меня было время...

Я прильнула к его губам, заставляя замолчать. Мои пальцы скользнули под пояс, и он замер, затаив дыхание.

Каждое чувство во мне пылало; каждый дюйм обнаженной кожи, что он находил и целовал, до самой ключицы горел огнем. Но вдруг он остановился, тяжело дыша, и прижался лбом к моему лбу. Вглядываясь в его медовые глаза, я чувствовала, что знаю их всю жизнь, и в то же время – лишь мгновение. Мне хотелось продолжать, распутать его до самой сути.

– Роуз Прайор, – прошептал он, дыша так тяжело, что вздымалась грудь.

Он поднес мою руку от своего бедра к губам.

– Надо было поцеловать тебя так еще недели назад, когда эта мысль впервые пришла мне в голову.

Я провела пальцем по его колючей щетине, по нижней губе.

– И когда же? – пробормотала я.

– В ту минуту, как ты оказалась в том проклятом пруду, задрав нос к небу, словно гордая маленькая императрица.

Взяв мое лицо в ладони, он склонил свои губы к моим для еще одного мягкого поцелуя.

– Я мог бы целовать тебя годами. Но нам пора.

– Да, – с сожалением согласилась я.

Он отступил, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки. Потом поднял отломленную ветвь Двирра и вложил мне в ладони.

– Увидимся на той стороне. Ступай быстрее.

Я глубоко вздохнула и шагнула сквозь стеклянный портал. Поверхность замерцала, расступилась, скользнув по коже, словно прохладная вода. Нога ступила на росистую траву; легкие вдохнули свежий, чистый запах леса. Я обернулась и увидела Конрада – он не двигался, оставаясь в Эльфхейме.

Мгновение мы стояли по разные стороны портала: я – в лесу за Рейвенсгейтом, он – в мире фейри. Я прижала ладонь к стеклу, его ладонь встретила мою, но кожи не коснулись – преграда стала твердой.

– Что ты делаешь? – спросила я. – Идем, надо спешить.

Но Конрад только смотрел на меня.

У меня внутри все оборвалось. Я поняла, что он задумал. Почему отправил меня первой. Почему, когда мы целовались, в его глазах стояла такая печаль. Почему он прижимал меня к себе так, словно это был наш последний поцелуй, а не первый.

«Я выбираю тебя и Сильви».

О себе – ни слова.

Я заколотила ладонями по стеклу, пытаясь снова открыть проход. Он смотрел пустыми глазами.

– Конрад!

Слегка встряхнув головой, он сказал:

– Я должен дать вам время уйти. Без портала она значительно замедлится. Прости меня, я...

Его голос сорвался. На мгновение он зажмурился, потом открыл глаза, и теперь они полыхали огнем.

– Обещай мне, что позаботишься о Сильви. Кто бы ни победил – Моргейн или Лахлан, – они еще могут за ней прийти. Ты должна увезти ее отсюда. Отвези ее к Телариям или в другой могущественный орден, который сможет защитить. Когда выберетесь, миссис Макдугал все объяснит.

– Нет!

– Иди на восток от круга, там привязан к дереву Белл. Он довезет тебя до особняка, а потом – куда хватит сил. Денег вам хватит, где бы вы ни осели. Миссис Макдугал знает, где они. Обещай мне, Роуз.

– Я не уйду без тебя!

В его глазах блестели слезы.

– Сильви... Прошу тебя, позаботься о ней.

Я зарыдала, прижимаясь к стеклу.

– Обещаю, – прошептала я. – Обещаю.

– Спасибо.

Он отломил кусок балки, уже отколовшийся от дрожащей стены, и занес его для удара.

Сердце разорвалось.

– Нет!

Но он уже разбил портал. Я с ужасом смотрела, как осыпаются осколки стекла и его отражение дробится в их острых краях. А потом портал, Эльфхейм и Конрад исчезли совсем.

Я стояла одна в черном лесу. До полуночи оставался час.

Глава 34

Я не могла сплести новый портальный узел – нити остались в Эльфхейме. Да и не смогла бы, даже если б были: Конрад разбил портальное стекло, якорь, что связывал Эльфхейм с каменным кругом. Чтобы Моргейн не пошла за мной. Чтобы я не вернулась.

Путь закрылся навсегда.

Конрад не мог бы проститься более окончательно.

Стоя на коленях в сырой земле, вцепившись пальцами в грязь, я кричала от ярости и от разрывающей, жгучей боли. Ветер пронесся по поляне, нарушив когда-то священную тишину этого места, вбивая в сознание: связь между этими камнями и Эльфхеймом разрушена. Теперь это просто камни.

В траве блеснул треугольный осколок портального стекла, каким-то образом проскочивший сюда. Я подняла его и уставилась с такой ненавистью, будто эта стекляшка была во всем виновата. Стекло не отражало ни Конрада, ни Эльфхейма – только смутную, клубящуюся массу нитей, похожую на то пространство между мирами, через которое я путешествовала по теларианскому гобелену. Хаос волокон, из которого был соткан сам мир.

Я сунула осколок в карман, словно он еще мог помочь мне добраться до Конрада. Это все, что теперь связывало меня с Эльфхеймом.

Это – и еще ветвь Двирры.

Я с отвращением смотрела на ее бледную кору, на ненавистные мне темно-красные листья. Такая никчемная малость, а сколько всего погубила.

Через несколько минут я заставила себя подняться и, изо всех сил вцепившись в ветвь, побрела к деревьям. Если я успею отдать ее Лахлану до полуночи, возможно, он сумеет добраться до Эльфхейма и свергнуть Моргейн, пока она не расправилась с Конрадом.

Отчаянная, глупая надежда, но без нее я не устояла бы на ногах.

Все еще босая, я ступала по камням и корням, заставляя себя идти, пока среди деревьев не нашла Белла – там, где Конрад и сказал. Конь был так высок, что пришлось подвести его к валуну, взобраться на камень и уже оттуда ему на спину. Я доверилась ему, отпустила поводья и шепнула на ухо ласковое слово; он затрусил, а когда лес остался позади, побежал быстрее.

Ночное небо покрылось беспокойными тучами. Они клубились и бурлили среди звезд, пожирая луну целиком. По пустошам пронесся черный ветер, и с ним я учуяла запах дыма.

В животе похолодело от дурного предчувствия.

– Быстрее, Белл, – сказала я.

Я смотрела на огонь целую минуту, прежде чем осознала: это Рейвенсгейт.

Особняк полыхал оранжевым яростным пламенем под нависшими грозовыми тучами. Ужас разверзся во мне черной дырой. Я вонзила пятки в бока Белла. Он галопом рванул вперед – взмыленный, с горячей холкой.

Соскочив практически на ходу, я бросилась к дому. Горела примерно треть – крыло, где спали Сильви и Макдугалы. Снаружи никого не было, а это означало, что они все еще могли оставаться внутри.

Распахнув дверь, я отшатнулась – в лицо ударила стена черного дыма. Кашляя, задыхаясь, я зажала нос подолом юбки и нырнула внутрь.

Парадный холл полыхал: пламя пожирало шторы, грызло перила и полностью заполнило проход на кухню. Рев пожара заглушал мои крики, зовущие Сильви и миссис Макдугал. Половицы жгли босые ноги.

Я взлетела по лестнице, первым делом добежала до комнаты Макдугалов и заколотила в дверь. Никто не ответил. Обмотав юбкой раскаленную ручку, я толкнула дверь.

Пожилая пара спала. На двери висел заглушающий узел – бледные нити, намотанные на тонкий обруч. Я догадывалась о нем еще тогда, когда пыталась освободиться от заклинания Конрада. Сорвав его, я разрушала чары.

– Проснитесь! – закричала я.

Как только их глаза начали открываться, я выбежала из комнаты и кинулась вверх по лестнице, туда, где спала Сильви. Здесь пламя бушевало сильнее. Я продиралась сквозь коридор, объятый огнем. Голова кружилась от жара и дыма. Я едва дышала и не могла позвать Сильви. Даже все нити мира не помогли бы мне потушить этот пожар. Нужно два десятка прядильщиков, чтобы появилась хоть какая-то надежда.

Добравшись до ее комнаты, я распахнула дверь и тут же отшатнулась: наружу рванул поток пламени. Отпрыгнув, я судорожно хватала ртом воздух.

Слишком поздно.

Вся ее комната пылала.

Я застыла на месте, разум оцепенел от ужаса. В голове билось только одно: Конрад, умоляющий меня сквозь портальное стекло. «Обещай мне, Роуз».

Что-то вцепилось мне в юбку. Я вскрикнула и обернулась, готовая к драке.

Но увидела знакомую морду и, всхлипывая, протянула руки.

– Капитан! Ко мне!

Он уклонился от моей руки, снова дергая зубами подол.

– Что там, мальчик?

Гавкнув, он развернулся и побежал прочь.

– Нет! – закричала я. – Вернись!

Я кинулась за ним, готовая тащить на плече, если понадобится. Шерсть на загривке у Капитана встала дыбом. Он снова гавкнул и юркнул в открытую дверь на чердак.

Ругаясь сквозь слезы, я полезла за ним. Воздух здесь был тяжелым от дыма, но, оглянувшись, я увидела, как пламя жадно лижет мне пятки. Вниз дороги не было.

Я карабкалась выше, задыхаясь от кашля и борясь с головокружением. Наверху я споткнулась, остановилась... и обомлела.

Посреди чердака спиной ко мне перед большим ткацким станком стояла Сильви. Огонь лизал раму, углы гобелена сворачивались и чернели. Капитан лежал у ее ног и скулил.

– Сильви! – прохрипела я, бросаясь к ней.

Схватив девочку за руку, я ее развернула. Она смотрела на меня пустыми глазами, но руки проворно двигались, завязывая огненный узел.

Я в ужасе выбила нить из ее пальцев.

– Это ты сделала?

Мой голос сорвался в хрип.

Я трясла ее за плечи, но она не отзывалась. Словно не видела меня. Не считая опаленной по краям ночной рубашки и сажи на коже, она, казалось, была невредима.

Пламя на ткацком станке внезапно взметнулось вверх, охватив гобелен целиком. Я оттащила Сильви назад, глядя, как прекрасное защитное заклинание сворачивается и осыпается пеплом. Капитан зарычал и попятился, встав между нами и огнем.

В сознании вспыхнула ужасная догадка.

Я подтащила девочку к окну и выбила локтем стекло, чтобы впустить тонкую струйку свежего воздуха. Осмотрев Сильви с ног до головы, я вгляделась в густые темные волосы.

– О Сильви, – прошептала я.

Запустив пальцы в ее волосы, я их нащупала – крошечные, почти невидимые узелки, вплетенные в тонкие прядки на затылке. Десятки одинаковых узлов, повторенных снова и снова.

Марионеточное заклятье.

Они запрещены и невероятно сложны в плетении. Но я знала: Лахлану такая работа труда не составит. Должно быть, у него где-то завязаны зеркальные копии этих узелков, и все это время они ждали пробуждения. Теперь он мог управлять Сильви, заставляя ее выполнять задание, которое он нашептал ей на ухо, посадил в мозг отравленным семенем, пока поил чаем и угощал клубникой. В тот самый миг, когда Конрад вложил мне в руки ветвь, Лахлан наверняка запустил заклятье и отправил ее на страшное дело: уничтожить защитный гобелен, а с ним и Рейвенсгейт.

Я проклинала себя за то, что не нашла узлы раньше. В тот день я обыскала платье Сильви, а волосы – нет. Вот дура! Это же тот самый трюк, в котором Конрад меня подозревал. Я должна была догадаться.

У меня не было времени распутывать каждый узел или ждать, пока их магия превратит ее волосы в пепел. Сильви уже вытащила откуда-то новую нить и снова пыталась завязать огненный узел. Я вырвала нить, сунула руку в карман и, доставая осколок портального стекла, едва не порезала ладонь.

– Прости, Сильви, – прошептала я.

Я полоснула осколком по ее волосам, срезая их до подбородка и рассекая ужасные марионеточные узлы.

В тот же миг девочка вздрогнула, заморгала и огляделась. А потом вцепилась в меня с безумными глазами.

– Я не хотела! – закричала она. – Я не могла остановиться! Меня словно заперли в собственной голове!

– Я знаю, – прошептала я, обнимая ее. – Все хорошо. Ты в безопасности.

Но она не была в безопасности. Никто из нас не был. Особняк горел, мы застряли внутри и не могли спуститься. Даже если бы я сумела сплести заклинание, чтобы замедлить падение Сильви до безопасной скорости, окно было слишком маленьким, чтобы она туда пролезла.

Внизу, на подъездной аллее, я видела Макдугалов – они прижимались друг к другу. Миссис Макдугал рыдала. Я замахала рукой, но они не заметили.

Я повернулась к Сильви и, взяв ее за плечи, заглянула в глаза.

– С чердака есть другой выход?

Она покачала головой, бледная, как призрак.

– Не знаю.

– Сильви, подумай.

Она заплакала.

– У тебя есть еще нитки?

Она кивнула, вытащила из кармана нитку и сунула мне в ладонь. Жалкий обрывок. Я взглянула на морской шелк, обвязанный вокруг запястья, и поняла: бесполезно. Его недостаточно, чтобы выбраться отсюда, а распускать одежду или плести из волос – слишком долго даже с этой грудой темных локонов Сильви на полу.

Но я все равно сплела кое-что из той нити, что дала Сильви – хватило лишь на простое заклинание ветра. Сквозняк пронесся в окно и вылетел обратно, разогнав дым ровно настолько, чтобы мы могли перевести дух.

Огонь подбирался с двух сторон: от станка и с лестничного проема. Мы оказались в ловушке между двумя стенами пламени, которые смыкались все теснее. Я посмотрела на морской шелк – хватит ли его, чтобы сплести заклинание, останавливающее сердце? Лучше покончить с этим быстро, избавить нас обеих от мучений.

Но едва я начала развязывать узел на запястье, Сильви отпрянула.

– Я могу остановить огонь, – прошептала она.

– У тебя нет ниток.

– Я пыталась сказать тебе раньше,– ответила она.– Мне не нужны нитки.

Она закрыла глаза и, сжав кулаки, начала вбирать силу. Я вскрикнула и протянула к ней руки.

– Сердце разорвется! – выдохнула я, хотя сама только что собиралась сплести для этого заклинание. – Сильви...

– Я могу остановить огонь, – процедила она сквозь зубы.

Стены, потолок и пол вокруг нас застонали. Пламя задрожало, искривилось. Мир словно выворачивало наизнанку, пока Сильви вытягивала из него силу, выжимала из каждого листа и ветки. Я завела руку за спину и обнаружила, что ветвь Двирра, засунутая за пояс, стала хрупкой и сухой. Из нее ушла жизненная сила.

С криком раскинув руки, Сильви открыла глаза.

Не веря своим глазам, я смотрела, как ее зрачки наливаются серебром, кончики ушей вытягиваются, черты лица заостряются и удлиняются – она преображалась на моих глазах. Это напомнило мне заклятье наваждения, спадающее и обнажающее истинный облик, но здесь имела место совсем иная магия.

Я разом вспомнила дюжину подсказок, множество тонких намеков: умение Сильви ладить с животными, ее поразительная сила, недоверие Конрада к ее магии, обмолвка миссис Макдугал о фейри-любовнице Лиама Норта.

«Мой отец,– сказал Конрад в те последние, страшные минуты, когда мы были вместе,– кажется, он любил ее».

Призрак Сильви, ее безмолвный страж, мерцающий серебристым туманом на пустоши.

Я взглянула на черные волосы Сильви, на ее изумрудные глаза и поняла, кто она.

Пламя вокруг нас начало угасать, сжиматься, таять под действием странной магии Сильви – магии без нитей, – пока не осталось ничего, кроме тлеющих углей и клубов густого черного дыма. Я понятия не имела, как она это делала, но знала, что уже видела подобное: Лахлан творил такое, когда согревал меня холодной ночью на похоронах Лореллан. Мне оставалось лишь смотреть, как девочка вбирает силу, повинуясь глубинному инстинкту, недоступному моему пониманию.

А потом, обессилев, Сильви с тихим криком рухнула вниз, и я ее подхватила.

В особняке воцарилась тишина. Пламя погасло, но дым никуда не делся. Густой, удушливый дым, способный убить нас обеих.

Я подхватила дочь Моргейн на руки, прижимая лицом к плечу, чтобы она не наглоталась дыма, и бросилась вниз. Задерживала дыхание, сколько могла, пока не выскочила в холл – там воздух был чуть чище. Капитан с лаем бежал впереди нас.

Наконец я вывалилась из полуоткрытых парадных дверей и рухнула на колени в аллее, жадно хватая воздух. Сильви выскользнула из моих ослабевших рук, кашляя и задыхаясь, и снова стала собой. Только кончики ее ушей все еще остались слегка заостренными.

Лишь через несколько минут, прокашлявшись и проморгав слезы от едкого дыма, я подняла голову.

И увидела Лахлана и всех его фейри, стоящих на аллее и смотрящих прямо на нас.

На голове Тернового Короля покоилась корона из серебряных шипов.

Глава 35

Лахлан был в доспехах – серебряный нагрудник искусно украшали звезды и луны. Рука покоилась на ножнах меча, белые волосы были стянуты в длинную тугую косу. Величественный и ужасный, он сбросил все человеческое. Похоже, едва защита пала, он, не теряя времени, двинулся на нас. Его войско изгнанников тоже облачилось к битве – они сверкали серебром, точно герои древних сказаний. В руках они несли алые стяги, трепетавшие на затихающем ветру, и магические факелы с серебристым пламенем.

Сильви увидела Лахлана и ахнула, узнав – одного его вида хватило, чтобы развеять туман заклятья забвения, которым он ее опутал. Она прижалась ко мне, я обняла ее за плечи, и мы вместе поднялись. Капитан встал перед нами, ощетинившись и рыча. Его шерсть покрывал пепел. Макдугалы, мрачные и бледные, стояли поодаль, переводя взгляд с нас на короля фейри.

Лахлан шагнул вперед и медленно захлопал. Его глаза казались черным льдом.

– Браво, моя маленькая ведьма, – сказал он. – Воистину браво.

Я завела руку за спину, нащупывая ветвь Двирры. Интересно, знал ли он, что она иссохла, выпитая магией Сильви? Интересно, будет ли ему до этого дело?

– Ты заколдовал ее, – выплюнула я. – Она чуть не погибла!

– Вздор, – ответил он, бросая на нее алчный взгляд. – Моя племянница сильна, хоть в ее жилах и течет человеческая кровь.

– Племянница? – прошептала Сильви.

– Ты с самого начала знал, кто она? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Она была единственной переменной, которую я не учел. Моргейн умно поступила, спрятав ее здесь, в мире смертных, и подавив магию, чтобы скрыть. Но в тот миг, когда я коснулся ее, я понял. Я почувствовал, как в ней шевельнулась кровь фейри – слабая, истощенная, но начинающая пробуждаться. Полагаю, благодаря тебе, Роуз.

Холодная рука сжала мое сердце, и нити в сознании наконец сплелись в единый узор. Я наконец поняла, почему Конрад так яростно запрещал Сильви заниматься магией. Ее фейрийская кровь, должно быть, была неразрывно связана с силой, и пока Сильви не колдовала, та оставалась дремлющей. А потом появилась я и решила, будто знаю, как лучше. Увидела в ее глазах слишком много от самой себя, начала учить прядению и невольно разбудила то, что крепко спало. Я с ужасом посмотрела на девочку.

– Итак, – продолжил Лахлан, – у тебя для меня кое-что есть, не так ли?

Да. То, ради чего Конрад пожертвовал собой. Единственная надежда его спасти. Я достала ветвь – белая кора посерела, листья опали. Хватит ли этого, чтобы восстановить его силу? Успеет ли он остановить Моргейн, пока она не причинила вреда Конраду? Если еще не поздно.

– Дай сюда, – сказал Лахлан. – Дай это мне, и твой долг будет выплачен.

Но мне не давал покоя шепот сомнения. В этом узоре был еще один слой. Внутри одних схем у него всегда таились другие. С ним ничего не бывало тем, чем кажется.

– Роуз. До полуночи осталось несколько минут. Чего ты ждешь?

Он протянул руку.

Шепот усиливался. Незавершенный узор бился в отчаянии, кричал, чтобы его поняли, – все громче, громче, – пока с ослепительной вспышкой не пришло осознание.

Сильви.

Я в ужасе отступила.

Последняя нить узора встала на место. Я наконец увидела страшный изъян, скрытый в его словах, – и то, как он снова загнал меня в ловушку.

Согласно нашей сделке, если я отдам ему ветвь, он не сможет причинить вреда Конраду. Но я слишком хорошо помнила его слова: «Я не причиню вреда твоим драгоценным смертным Нортам».

Я взглянула на Сильви. Если бы тогда я знала, кто она, то поняла бы, что на самом деле значили его слова. И какое отравленное жало он в них спрятал.

Если я отдам ему ветвь, то, может быть, спасу Конрада и себя.

Но ценой станет Сильви с ее бессмертной кровью. Я видела это так же ясно, как кольцо шипов, выгравированное на нагруднике Лахлана. Когда его сила восстановится, ничто не помешает ему убить ее или подчинить своим темным целям.

Цена вновь оказалась слишком высока.

Единственная оставшаяся надежда – бежать, пока он еще слаб. Я дала Конраду обещание. И я его сдержу.

Взглянув в серебряные глаза фейри, я размотала морской шелк с запястья и трижды обернула вокруг ветви.

– Роуз... – предостерегающе произнес он. – Отдай ветвь.

– Нет.

Я быстро направила силу; сердце сжалось от боли, но я заставила энергию течь сквозь тело, пока пальцы торопливо плели огненный узел.

Ветвь мгновенно вспыхнула. Я выронила ее и отступила, глядя, как она разгорается, а потом рассыпается пеплом. Теперь между нами вилась тонкая струйка дыма.

– Как глупо, – вздохнул Лахлан.

– Я не помогу тебе завоевать Эльфхейм.

Мое сердце забилось в агонии. Боль возвращалась с голодной местью, подползая с краев, и в каждом уколе чувствовался его гнев.

– Ты останешься слаб, твоя сила иссякнет, ты угаснешь и исчезнешь, как... как смертный, как...

Я ахнула, сжав грудь. Силы покидали меня.

Лахлан только рассмеялся.

– Надо было отдать ее мне, – сказал он.

– Без твоей силы...

– Моей силы? Смотри же.

Он развел руками и начал вбирать энергию – так же, как Сильви, когда тушила пожар. Его зрачки посеребрились. Ветер всколыхнулся, и пепел с сажей, устилавшие землю, дрогнули и потянулись к фейри.

За моей спиной раздался грохот. Я обернулась и увидела, как из земли вырываются побеги и, разрастаясь, врываются в полуразрушенный особняк – сначала толщиной с веревку, потом со ствол. Они втискиваются в разбитые окна и обвивают карнизы, словно щупальца кракена, пожирающего корабль. Миссис Макдугал вскрикнула, Сильви ахнула.

– Ты все еще не понимаешь,– вздохнул Лахлан, продолжая вбирать силу, пока лозы оплетали Рейвенсгейт.– Мне нужна была не ветвь. Мне нужно было, чтобы ветвь сломали.

Я вспомнила, как дворец королевы начал распадаться и из стен сочился красный сок.

– Двирра, – поняла я.

– Оно умирает, – подтвердил Лахлан. – В том и была его слабость: ни один смертный не должен ему вредить, иначе оно засохнет, как подгнивший стебель. Хрупкое убежище Моргейн рушится. Она и ее фейри скоро будут изгнаны в этот мир. Двирра падет, а с ними весь Подземный Мир.

– Как ты сможешь им править, если уничтожишь? – закричала я.

– О Роуз,– улыбнулся он.– Я никогда не хотел править им.

Ко мне наконец пришло осознание. Конечно, я должна была догадаться раньше. То, как он говорил об Эльфхейме – с отвращением, с презрением, осуждая свой народ за то, что они ушли под землю и прячутся, как кролики. Он вовсе не хотел завоевывать Эльфхейм.

Он хотел завоевать наш мир.

Верхний Мир. Лондон, Эдинбург, Ливерпуль – и эти пустоши.

Земли, где фейри когда-то правили как полубоги. Их исконное королевство. Вот чего Лахлан жаждал больше всего: славных, утраченных дней величия, когда смертные существовали лишь для того, чтобы кланяться, служить и жертвовать собой ради прекрасных и ужасных владык.

Я смотрела на него, чувствуя ужас, гнев, и... к удивлению, жалость. Впервые мне показалось, что мы поменялись местами. Даже сейчас, когда я умирала перед ним и тяжесть его проклятого долга сокрушала мне сердце, я смотрела на него и видела: при всей своей мощи и красоте он ничтожен и отчаян. Ему суждено проиграть. Странно это – смотреть на бога, а видеть только глупца.

Глупца, который погубит тысячи, прежде чем поймет, что его мечта невозможна. И я стану первой жертвой.

– Ты же понимаешь, что этому не бывать! – крикнула я. – Вас слишком мало, и, даже будь вы на пике сил, у нас теперь ружья и пули. Железа столько, что хоть небо прибивай. Ты сам говорил: магия уходит из мира.

Он нахмурился; я его разозлила.

– Еще не поздно все изменить, – прорычал он. – Прилив можно повернуть вспять.

Глядя на обломки ветви Двирры, я поняла, что уговоры бесполезны. Ущерб уже нанесен. Уничтожив Древо, он заставит других фейри присоединиться к нему. Им некуда отступать – либо сражаться с ним за старые земли, либо умирать, как презираемые ими смертные, отравленные нашим железным миром. Разрушив последнее убежище, Лахлан толкнул свой народ в битву за выживание. Вот что он имел в виду, говоря о восстановлении силы – силы числа, когда все фейри объединятся под его знаменем, а Моргейн останется править пустотой. Интересно, присоединится ли она к нему, не видя иного выхода, кроме медленной и мучительной гибели? Скорее всего, он в любом случае ее убьет. И Сильви тоже.

Колени подкосились. Я упала, вскрикнув. В глазах потемнело, сознание ускользало. Боль стала острой, пронзительной, и пришло осознание: больше конец не отсрочить. Сердце разбивалось на куски, и осколки впивались в легкие.

Лахлан перевел взгляд на племянницу, словно меня уже не существовало. Словно я уже умерла.

– Сильви Норт, подойди сюда, – велел он.

– Нет! – с вызовом крикнула она, все еще крепко держась за мою руку. – Сделай так, чтобы Роуз поправилась! Что бы ты с ней ни сделал...

– Ты пробудила свою бессмертную суть, любимая племянница. Неужели ты не понимаешь? Присягни мне, сплети узел верности – и будешь править как королева.

– Чтобы стать королевой, не нужно кланяться какому-то болтливому старику, – отрезала она. – Я буду той, кем захочу, и делать буду что захочу. И прямо сейчас мне, пожалуй, хочется расквасить твой уродливый нос.

Он растерянно моргнул, и, по-видимому, Сильви этого времени вполне хватило.

Я поняла, что все это время она плела, спрятав руки за спиной и вытягивая нитку из прорехи на юбке. Это был узел, которому я ее учила, – с помощью него можно оживить метлу и мигом подмести пол.

Но Сильви применила его не к метле.

Она развернулась и, прежде чем кто-то успел понять, что она сплела заклинание, быстро направила силу.

С крыши особняка с грохотом сорвалась дюжина каменных горгулий; с пронзительным визгом они ринулись на Лахлана. Капитан тоже бросился на фейри, но Сильви крикнула, и он вернулся.

Пока Лахлан отбивался серебряным мечом, сбивая одну горгулью за другой, Сильви подхватила меня, и к нам подбежали Макдугалы.

Когда они помогли затащить меня в дом, Сильви захлопнула дверь. Воздух здесь по-прежнему был пропитан дымом, все покрылось копотью. Теперь к тому же пространство заполнилось лианами, набухшими, точно жирные змеи.

– Он идет! – крикнула Сильви, выглянув в окно, и отпрянула: серебряная стрела пронзила стекло и с хлюпаньем вонзилась в лиану.

Тяжело опираясь на мистера Макдугала, я последовала за Сильви и миссис Макдугал наверх по лестнице, перебираясь через лианы и провалы там, где ступени сгорели дотла. Обгоревшие куски дерева сыпались с потолка, дом стонал, словно из последних сил стараясь удержаться. Капитан обнюхивал двери и обгоревшие шторы. Шерсть у него на загривке все еще стояла дыбом.

Парадные двери с грохотом распахнулись – одна при этом слетела с петель, – и в проеме блеснули серебряные доспехи. Мы едва успели свернуть в другой коридор.

– Бесполезно, – выдохнула я. – Бежать некуда.

– Мы не сдадимся! – крикнула Сильви.

Мы углублялись в дом, слыша, как фейри наступают нам на пятки. Они рубили лианы мечами, выбивали двери. Где-то что-то упало, и я надеялась, что на Лахлана обрушился потолок, но тут же услышала его голос:

– Тебе не уйти от меня, племянница!

– Он правда мой дядя? – спросила Сильви у миссис Макдугал.

– Да, девочка.

Старуха толкнула плечом очередную дверь и пропустила нас внутрь.

– Потому-то твой брат и не давал тебе колдовать. Они с твоей матерью знали: стоит тебе начать прясть, фейрийская кровь рано или поздно проснется.

Сильви просияла, хотя ее смертоносный родич и гнал нас все глубже в развалины дома.

– Фейрийская кровь! Я знала! Знала, что я необыкновенная!

Миссис Макдугал простонала и потащила ее дальше по коридору, потом вверх по лестнице. Меня так скручивало от боли, что я даже не понимала, где мы. В глазах плясали темные пятна. Лахлан приближался; я слышала, как он стучит по стенам, сладко выкликает мое имя и имя Сильви – теперь он просто с нами играл.

В моем лихорадочном, измученном сознании его голос искажался в мерзкую пародию на голос тети; удары рукояти его меча о стены превращались в стук каблуков ее сапог. Ужас пронзал меня, сплетая годы в огромный немыслимый узел, пока мне не начало казаться, что мне снова восемь лет. Где теперь мой потайной ход? Где мой туннель в стенах, который выведет меня к спасению?

И тут я поняла: я точно знаю, где он.

Глава 36

– Стойте! – крикнула я, дергая мистера Макдугала за руку до тех пор, пока он не остановился. – Я знаю, что делать!

Он и его жена покосились на меня с сомнением – возможно, справедливо полагая, что именно я была причиной всех бед.

– Моя комната, – сказала я. – Идемте в мою комнату. Кажется, я смогу нас спасти.

Какие бы сомнения ни терзали миссис Макдугал, она, похоже, отмела их прочь и мрачно кивнула:

– Мы все равно недалеко.

Два потайных хода для слуг вывели нас прямо в коридор, где располагалась моя комната, но нам пришлось пробираться под рухнувшей балкой. Пока мистер Макдугал плечом толкал дверь, я слышала, как из другого конца коридора доносятся крики Лахлана. Теперь в его голосе прибавилось ненависти.

Дверь наконец поддалась, обнаружив еще больше обгорелых обломков. У меня упало сердце: я было решила, что огонь все уничтожил, но тут увидела угол саквояжа, который бросила с другой стороны кровати.

– Откройте его! – крикнула в ответ. – Там внутри гобелен, его нужно повесить.

– Какой с этого толк? – спросила миссис Макдугал, пока Сильви открывала застежки.

– Увидите, – ответила я.

Прислонившись к стене, я слышала приближающиеся по коридору шаги. Мои домашние туфли каким-то чудом уцелели и стояли рядом, у стены. Я натянула их на грязные, исцарапанные ноги.

Макдугалы уже повесили гобелен на карниз и обернулись ко мне. Я кивнула и пошла вперед, опираясь на руку Сильви. Каждый шаг, каждый вздох причиняли невыносимую боль. По лицу текли соленые, с привкусом копоти слезы.

Я взяла путеводную нить в одну руку, руку Сильви – в другую; она взяла за руку миссис Макдугал, та взяла за руку мужа, а он вцепился в ошейник Капитана.

– Готовы? – выдохнула я.

В ту же секунду дверь в мою комнату слетела с петель, и в проеме возник Лахлан. В его руке сверкал меч, глаза горели синим пламенем.

– Стоять!..

Остальных его слов я не расслышала, потому что уже шагнула сквозь нити гобелена. Они расступились передо мной, и я потянула за собой остальных.

Цепляясь друг за друга руками, мы вывалились в странный мир клубящихся нитей. Но следом протиснулась еще одна рука – Лахлан ухватил мистера Макдугала за край пальто. Я обернулась и увидела, что его голова и плечи уже протиснулись сквозь гобелен, а остальное вот-вот последует.

Поэтому я сделала единственное, что могла: выпустила путеводную нить, бросилась на него и, вцепившись в край нагрудника, толкнула изо всех сил. Он только и успел ошарашенно на меня взглянуть, как я выпихнула его обратно в спальню.

В тот же миг гобелен истлел, магия иссякла. Теперь от него осталась лишь горстка пепла.

Я обернулась к остальным – они смотрели на меня с неподдельным ужасом. Капитан скулил, поджав хвост. Я вспомнила, как сама была потрясена, впервые попав в мир нитей, и поняла, что они чувствуют то же самое. Даже Сильви, при всей ее браваде, выглядела испуганной.

– Все хорошо, – сказала я, но мой голос прозвучал искаженно, словно издалека.

Казалось, звук здесь подчинялся другим законам.

– Где мы? – выдохнула миссис Макдугал.

– Мир – это сотканный Мойрами гобелен, – ответила я. – А мы перешли на его изнанку.

– Черт побери. А ты сможешь нас вывести?

– Я...

Стоило оглядеться в поисках путеводной нити, которая привела бы нас к разрушенному замку. Это не стало бы спасением от Лахлана, но дало бы время придумать что-то еще.

Но нить исчезла, затерялась в потоке миллионов других. Здесь все было незнакомым и непрерывно менялось. Искать нить было все равно что искать знакомую рябь в речном течении.

– Идемте,– позвала я, борясь с тошнотой.– И, что бы ни случилось, ничего не трогайте. До этих нитей никому нельзя дотрагиваться.

Мы были живы, и Лахлану сюда не добраться.

Но что, если я не найду выход? Оставались считаные минуты до того, как наступит срок уплаты моего долга и я лишусь своей жизни. Неужели Сильви и Макдугалы так и будут блуждать по изнанке мира до самой смерти?

– Если мы просто пойдем дальше,– сказала я,– то сможем найти... Ай!

Я сжала руку Сильви. Тело пронзила чудовищная боль, разрывая меня надвое с головы до пят. Спазм длился дольше, чем прежде, и мой собственный крик вернулся ко мне далеким дребезжащим эхом.

Похоже, Лахлан затягивал петлю на моем сердце. Я чувствовала его ярость в огне, разливающемся по венам, и знала: мне осталось недолго.

Я с трудом разлепила глаза; меня мутило. Остальные стояли вокруг, встревоженные и растерянные. Капитан ткнулся носом мне в руку, словно пытался поднять.

– Помогите встать, – прохрипела я.

Я брела дальше, шатаясь, борясь с желанием провалиться в беспамятство. Боль кружила красным водоворотом, засасывая меня внутрь. Один миг слабости, и я рухну в него навсегда, утону, бесследно исчезну.

В бреду мне начало казаться, что мир нитей – вовсе не настоящее место, а лишь воплощение моей боли, и я затащила всех в бездну собственного безумия. Спотыкаясь, я брела вперед. А вокруг не умолкая пульсировали и извивались сплетающие мир нити.

Постепенно я осознала, что кто-то держит меня за руку, и, опустив взгляд, увидела вцепившуюся в меня маленькую девочку. Это была не Сильви. Ее каштановые волосы ниспадали свободными локонами, а веснушки ярко выделялись на фарфоровом личике. Все в ней было мне знакомо – от вздернутого носика до проворных маленьких пальчиков и катушки ниток, спрятанной в кармашке.

– Мы здесь погибнем, – произнесла она.

Я покачала головой:

– Нужно идти дальше.

– Нам всегда суждено было так закончить. Одни, беспомощные и... разве ты забыла наш девятый порок?– вечно испуганные. Возможно, это все, что мы есть. Возможно, если распустить нас до самой основы, единственной оставшейся нитью окажется страх.

– У меня все еще есть моя магия.

– Нет у нас магии. Мы и наперстка силы не могли бы сейчас набрать. Зачем идти дальше? Даже если выберемся, кому мы нужны? Мы именно то, чем она нас всегда считала. Слабая, глупая, ничтожная мышь. Магия не для слабых сердцем.

Ее слова подтачивали мою решимость.

– Пожалуйста, замолчи!

Но она вцепилась в меня пиявкой.

– Нам надо спрятаться. Зарыться поглубже в эти нити. Отпустить остальных. Пусть сами ищут дорогу. Мы не можем им помочь.

– Я больше не ты. Я перестала быть тобой в тот день, когда ушла из дома на Уимпол-стрит.

– Неправда!– завизжала она мне в ухо.– Я была твоей истинной сутью все эти годы! Каждое решение, что ты принимала, на самом деле принимала я. Я спасала тебя, пока ты не взяла и не свернула куда-то в сторону. Почему ты просто не отдала эту ветку фейри? Мы были бы свободны! Я могла бы нас защитить!

– Есть вещи, которые сильнее даже тебя, – прошептала я.

– Что, например? Любовь? Какой смысл влюбляться, если ты слишком мертва, чтобы это чувствовать?

Я подняла голову и поняла, что с того мгновения, как она в меня вцепилась, я не сдвинулась с места. Напротив, я увязла в нитях, и они уже доходили до колен, кружась, обвиваясь и затягивая. Посмотрев на нее – на себя восьмилетнюю, маленькую, испуганную, одинокую, – я увидела, кто она такая на самом деле. Страх, который управлял мной все эти годы. Он всегда был со мной, принимая за меня каждое решение, властвуя надо мной, отталкивая меня от тех редких шансов на счастье, любовь и настоящую свободу, что выпадали на моем пути.

«Ты боишься собственного страха», – сказала Моргейн, за считаные мгновения увидев меня насквозь.

Но не страх заставил меня уничтожить ветвь Двирры. И не страх заставил танцевать танец почести, чтобы открыть путь в Эльфхейм.

– Да, любовь, – прошептала я в ответ. – Я люблю Конрада. Люблю Сильви. И это сильнее страха смерти. Сильнее страха потерять магию.

– Без магии мы ничто!

– Нет, – покачала я головой. – Это... это ложь, которую я сама себе твердила, не так ли? Ложь, которую Лахлан использовал, чтобы мной управлять. Но я не только моя магия. Я...

Слова Конрада звучали в моих мыслях, удерживая меня на плаву, помогая обрести ясность.

– Я учительница. Я пылкая, упрямая и умная. Я люблю своих учеников, защищаю тех, кто не может защитить себя, и готова схлестнуться с любой несправедливостью. Вот кто я есть. Кем я выбираю быть. С магией или без нее.

Мой маленький призрак закрыл лицо руками, и ее глаза наполнились слезами.

– Мне страшно!

– Я знаю. Мне тоже.

Я взяла ее за руку и, притянув к себе, зашептала на ухо:

– Но мы больше не позволим страху управлять нами.

Она вздрогнула и зарыдала, уткнувшись мне в плечо. Я закрыла глаза и крепко обняла ее.

– Все хорошо, – шептала я. – Все хорошо.

Сердце бешено заколотилось, вонзая иглы боли в ребра, пронзая позвоночник. С губ сорвался сдавленный стон.

– Роуз? Роуз!

Я растерянно моргнула. Голосок моего маленького «я» изменился, стал звонче. Отстранившись, я увидела в своих объятиях Сильви – ее настоящее, маленькое, теплое тельце прильнуло ко мне в поисках защиты. Большие зеленые глаза впивались в мое лицо.

– Роуз, ты в порядке?

Я поморщилась, прижимая кулак к разрывающейся груди.

– Сильви, помоги мне встать.

Я сжала ее руку и с трудом поднялась, высвобождаясь из нитей. Оглянувшись, увидела, что Макдугалы тоже увязли – глаза остекленели, разум, как и мой минуту назад, сдавался под натиском безумной нереальности этого места. Казалось, лишь Капитан оставался совершенно невозмутим; он лизал руку миссис Макдугал и скулил, пытаясь привести ее в чувство.

Надо выбираться, пока я не потеряла их навсегда. Моя судьба уже решена, но будь я проклята, если утащу Сильви и Макдугалов за собой на дно.

– Вставайте! – крикнула я.

Голос срывался от усталости, но в нем звучали железные, непреклонные нотки.

– Вставайте! Ну же!

Я безжалостно тормошила их, пока они не поднялись на ноги, а затем погнала вперед, подталкивая и дергая, словно пастушья собака. Торопя их, озиралась по сторонам, вглядываясь в нити. Сердце разрывалось на части, но боль стала такой привычной, что я перестала с ней бороться и позволила себя захлестнуть; я приняла каждый ее укус и просто продолжала двигаться.

Если это изнанка гобелена Мойр, значит, нити связаны с реальным миром. Самого рисунка не видно, но это не значит, что за ним скрывается лишь хаос. В конце концов, у каждого цвета есть свое значение: светло-серый – небо, зеленый – деревья, лавандовый – вересковые пустоши. А нити, что мерцают и светятся среди прочих, – живые существа: лошади и кролики, люди и фейри.

По этим нитям ходили ведьмы пустошей. Они умели находить путь даже без гобеленов и путеводных нитей. Исчезали в одном месте, появлялись в другом. И теперь я знала, как им это удавалось: они путешествовали здесь, по изнанке мира. Фейри тоже так делали; они построили здесь свое убежище, Эльфхейм – мир-пузырь, прилепившийся к изнанке реальности, поддерживаемый и взращиваемый Двиррой.

Теперь я смотрела по сторонам уже не в поисках случайного выхода, а высматривая знакомые очертания. И постепенно начала их различать. Вот нити, похожие цветом на Утес Трех Мойр, – серые, как шифер и туман. А этот светящийся узел, должно быть, Блэксвайр с его жителями. Я направилась в другую сторону, к скоплению зеленых нитей. Тут пряди были толстыми, грубыми, плотно переплетенными – совсем как древний лес, где стоял каменный круг.

Сильви и Макдугалы шли за мной послушно, почти без сопротивления. Но то один, то другая замедляли шаг, замирали – взгляд пустел, рот приоткрывался, – и мне приходилось дергать их, чтобы двигались дальше. Я не понимала, почему мой рассудок оставался ясным. Хотя, возможно, дело в том, что в прошлый раз, когда я шла здесь за нитью Лахлана, безумие этого места еще не пыталось меня схватить. А теперь моим проводником стала цель. Я прокладывала путь так, как делала это всегда: видя скрытые узоры, повинуясь чутью, что жило во мне с детства, задолго до встречи с серебряным фейри.

Это был мой собственный дар, сила, которой я ни с кем не делилась. Сейчас я полагалась на свою интуицию как никогда прежде, возлагая все надежды на врожденную способность смотреть на запутанный узел и находить единственную нить, способную его распутать.

– Мы почти на месте, – сказала я, хотя остальные никак не показывали, что слышат или понимают меня.

Я продолжала тащить их вперед – и свою боль тоже. Краем глаза я замечала, как следом крадется тень моего страха. Он всегда был со мной, даже в минуты, когда я чувствовала себя по-настоящему храброй. Наверное, такова его природа, и это просто нужно принять. Что ж, пускай. Теперь я понимала: можно бояться – и все равно идти. Можно терпеть самую лютую боль, какую только способно вынести тело, – и идти. Можно лишиться последней капли магии – и идти.

Здесь нити становились гуще. Они сплетались в лианы, щекотали шею, лицо. Обтекали меня, скользили по плечам, двигались почти осознанно, по-змеиному.

Я потянулась, чтобы убрать одну из настойчиво щекочущих меня нитей, и поняла: это вовсе не нить, а ветвь, бледная и кривая, точно палец древней старухи. И она была теплой.

Дыхание перехватило, и я ускорила шаг. Сердце разрывалось на части, силы таяли, но я все лезла и лезла сквозь узловатые ветви – целую вечность, как мне казалось, – таща за собой своих четверых спутников, чувствуя, как теплая кора и сухие листья царапают кожу...

Пока мы наконец не вывалилась наружу, грудой рухнув у подножия Древа Двирра.

Глава 37

Мы стояли на склоне, поднимающемся к Двирре, среди камней, папоротников и исполинских корней. Могучие ветви раскинулись над нами, а за спиной, подобно стене, высился занавес из плакучих, как у ивы, ветвей – внешняя граница Эльфхейма. Мы оказались с обратной стороны дерева; нас отделял от жилищ фейри целый холм, и даже белого дворца Моргейн не было видно. Вокруг ни души, но я не знала, сколько еще продлится наше одиночество. Быть может, королева каким-то образом узнала, что мы пробрались сквозь ее стены.

– Не поднимайтесь, – велела я Сильви и Макдугалам. – Нас не должны заметить.

– Что это за место? – спросила Сильви, крепче сжимая ошейник Капитана.

В этот миг мимо пробежали трое фейри. Мы быстро пригнулись за замшелым камнем, слушая их стрекот и шепот; похоже, они обходили границу. У Капитана вздыбилась шерсть, и я зажала ему пасть, чтобы он не залаял и не выдал нас. Спустя несколько минут патруль скрылся за другим склоном холма.

– Ох,– выдохнула Сильви.– Это их мир.

– Лучше бы мы остались в доме, – проворчала миссис Макдугал.

– Что, чтобы тот безумный дурень изрубил нас мечом? – парировал ее муж.

Но, возможно, миссис Макдугал была права.

Эльфхейм рушился.

Я поняла это с первого взгляда. Разрушение чувствовалось в самом воздухе – запах древесного сока, сочащегося из ран Двирра, был таким же тошнотворным, как смрад разлагающейся плоти. Он стекал по стволу тягучими алыми нитями и капал с ветвей. Учитывая человекоподобную форму дерева, зрелище ужасало. Я словно смотрела на женщину, утыканную стрелами, с которых ручьями стекала кровь. Дерево стонало и скрипело, прямо как Рейвенсгейт, когда Сильви потушила там пожар и все здание шаталось, готовое вот-вот рухнуть. Холм подо мной дрожал. С кроны Двирры дождем сыпались листья, устилая землю алым ковром. А по стволу и ветвям расползались черные прожилки, похожие на отравленные вены.

И все это из-за одной маленькой срезанной ветки?

Я вспомнила ужас в глазах Моргейн, когда сказала ей, для чего Лахлан послал меня в Эльфхейм. Она, конечно, знала об этой великой уязвимости своего королевства. Но Конрад не знал. Интересно, многим ли фейри вообще было это известно? Я не могла винить Моргейн за то, что она хранила подобное в тайне.

– Оставайтесь здесь и не высовывайтесь, – сказала я остальным. – Держите пса. Конрад где-то здесь, и он знает, что делать.

– Конни здесь? – прошептала Сильви, округлив глаза.

Я посмотрела на нее, и мое сердце сжалось от осознания, что это последний миг, который нам суждено провести вместе. Повинуясь внезапному порыву, я крепко обняла ее и прошептала на ухо последний урок:

– Крепко держись за свою силу, Сильви, и за свою свободу. Никогда не отдавай их. Никогда не поступайся тем, кто ты есть. И знай: что бы ни случилось, ты любима.

Когда я отстранилась, ее глаза были полны слез, но она медленно кивнула.

– Возьми это, Роуз. Каждому герою нужен меч.

Она вытащила из рукава длинную вязальную спицу и вложила ее мне в ладонь. Отполированная, железная, она была длиной не меньше моего предплечья.

– Ты совершенно права.

Взяв спицу, я поцеловала Сильви в макушку.

Миссис Макдугал схватила девочку за руку.

– Идите, мисс Прайор. Скорее.

Я кивнула, поблагодарив ее взглядом, и, прихрамывая, обошла камень. Все еще прижимая ладонь к ноющей груди, я зашагала вперед так быстро, как только могла, пробираясь сквозь опавшие листья и узловатые корни. Я оглянулась лишь раз: Сильви держала в руках вторую спицу и подняла ее в воздух, словно то был сам Экскалибур. Я ответила ей тем же, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, а потом заставила себя отвернуться и идти дальше.

Когда я скрылась из виду, пришлось остановиться и опереться о камень – перед глазами плыли черные пятна. Платье и волосы промокли от пота, кожа горела в лихорадочном жаре. Мир, казалось, шатался вокруг меня; я застонала и закрыла глаза, ожидая, когда пройдет дурнота. И вдруг с пронзительной ясностью вспомнила последние минуты дяди: как он в бреду метался на смертном одре, хватая ртом воздух. Сейчас ощущалось то же. Я угасала. Становилась тонкой, прозрачной, как лист пергамента. Едва держась на ногах, спрашивала себя: почему бы просто не лечь в мягкий мох и не покончить со всем? Я ведь довела всех сюда, разве нет? Что еще я могу сделать для кого бы то ни было?

Но Конрад все еще был здесь. Если фейри схватили его, когда он разбил портальное стекло, ему грозит опасность. Быть может, мне удастся убедить Моргейн...

В чем?

Мне больше нечем было торговать. Даже моя жизнь теперь не стоила и наперстка.

Но, несмотря на ледяное дыхание ножниц Мойр у своего горла, я все равно должна была идти дальше.

Я оттолкнулась от камня и, спотыкаясь, побрела дальше, вверх по холму, к Древу. Оттуда у меня хотя бы появится хороший обзор. Но вскоре ноги отказали, и мне пришлось ползти на четвереньках по мху и камням, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы выдохнуть полный боли стон и вцепиться в землю в поисках крупицы силы, которая помогла бы проползти еще несколько ярдов. За мной тянулся след из ниток и обрывков горелого шелка с шифоном – мое избитое, опаленное, перепачканное в грязи платье расползалось вместе со мной. Волосы спутались в неопрятные локоны и прилипли к шее. Под ногтями забилась черная сажа.

Я все ползла и ползла вперед. И, как ни странно, посреди разрушающегося Эльфхейма, с умирающим сердцем, пока все, кого я успела полюбить, были в смертельной опасности, я ловила себя на том, что завороженно разглядываю самые невероятные, крошечные вещи: цветок с пятью лепестками, проросший в трещине камня; идеально ровный ковер из мха; хрупкий, бледный завиток папоротника, раскрывающийся из самой сердцевины. Маленькие, обыкновенные чудеса, мимо которых я могла пройти тысячу раз на дню, даже не заметив их. А теперь они казались мне невыразимо прекрасными. Горькие слезы жгли щеки, но я ползла дальше, выше.

Достигнув вершины, я протянула руку и коснулась ствола Двирры. Его лихорадило – так же, как меня. На одно бесконечно долгое мгновение я замерла, ощутив небывалое родство с этим древним деревом. Подняв взгляд, я увидела лицо, вырезанное в коре, и мне показалось, его пустые глаза смотрят на меня в ответ.

– Ты и я, – прошептала я дрожащим голосом. – Он прикончил нас обоих, так ведь?

Я заставила себя подняться на ноги и, тяжело опираясь о ствол, двинулась вдоль дерева. Оно было огромным – я будто обходила городскую стену. Липкий красный сок стекал по белой коре и собирался лужицами между корней, распространяя ароматы меда и крови. Тяжелые ветви клонились к земле, будто усталые руки. Казалось, еще мгновение, и все дерево просто рухнет.

Когда я вышла на сторону, обращенную к поселению и белому дворцу вдалеке, то увидела внизу множество мечущихся в панике фейри. Они бегали между своими домами-корнями; некоторые из этих домов уже обрушились, превратившись в груды белой подгнившей древесины, залитой красным соком.

На вершине холма, прямо у подножия Двирры, стояли две фигуры. Прихрамывая, я направилась к ним, понятия не имея, что скажу, но точно зная, что самой мне до дворца Моргейн не добраться.

А потом поняла: и не придется.

Потому что впереди я узнала Моргейн с зубчатой короной на голове. Рядом с ней на коленях, опустив голову на обнаженную грудь, стоял Конрад.

Он жив.

На одно мгновение эта мысль затмила все остальные, и я смотрела на него, чувствуя, как слезы облегчения смешиваются со слезами боли.

Чем ближе я подбиралась, прячась за выступами корней, что торчали из земли, словно мощные подпорки, тем яснее видела весь ужас его положения. Толстая серебряная цепь опутывала запястья, приковывая к вбитому в землю колу. Паутина, протянутая между ним и Двиррой, липла к волосам и коже – огромная, хрупкая сеть поблескивала серебром. На нем остались только штаны; обнаженные плечи и спина блестели от пота. Глаза Конрада были закрыты, но, кажется, он оставался в сознании и то и дело вздрагивал, кривя губы в гримасе боли.

Мойры милосердные, что происходит?

Это какой-то ритуал?

И тут я заметила слабое свечение, бегущее по паутине. Оно было таким тонким и бледным, что сперва я приняла его за обман зрения. Но потом с леденящим ужасом поняла – она истощает его, перекачивает его жизненную силу в развешенные вокруг заклинания. Присмотревшись, я различила знакомые узоры, переплетенные с незнакомыми: поддерживающие, исцеляющие. И все они сходились на одном участке коры, покрывая плотной шелковой сеткой уродливую рану на стволе, где древесина почернела и отливала зеленью, словно начала гнить. Должно быть, именно здесь Конрад срезал ту самую ветку, что я уничтожила в своей безнадежно бесполезной попытке остановить Лахлана.

Она пыталась исцелить Двирру.

И ради этого убивала Конрада.

– Нет! – крикнула я, но то, что должно было стать воплем, вырвалось наружу надломленным рыданием.

У меня не хватило сил до них добежать, и на полпути я рухнула на колени.

Но они услышали и подняли взгляды. Лицо Конрада искажала боль, но, увидев меня, он широко распахнул глаза.

– Р-Роуз? Что ты... Как ты...

– Отпусти его!

Я подняла вязальную спицу, что дала мне Сильви, отчаянно желая, чтобы она вдруг и правда стала мечом.

– Должно быть, она прошла сюда по нитям, как древние ведьмы пустошей, – произнесла Моргейн, глядя на меня со странным выражением на лице, совершенно игнорируя мое жалкое оружие. – Эту силу я считала давно утраченной. Но если девчонка смогла пройти по нитям в Эльфхейм, значит, защитная граница Двирры пала. Мой брат скоро будет здесь.

Она бросила взгляд через плечо, словно уже ожидала увидеть его марширующим по Эльфхейму. Я поползла вперед, пытаясь дотянуться до опутавших Конрада паутинных чар, но королева обернулась и с шипением преградила мне путь. Тогда я вцепилась в ее юбку; на ней все еще было платье из чешуйчатого красного шелка, на ощупь напоминающего змеиную кожу. Вязальная спица выскользнула из моей руки.

– Отпусти его, – взмолилась я.

– Отпустить? – переспросила она. – Он предал меня, не справился со своим долгом и обрек на гибель мой мир и мой народ. Мои фейри пытаются спастись бегством. Они побегут прямо на меч моего брата, а теми, кто сдастся, он пополнит свои ряды. А потом он обратит свой взор на твой народ, маленькая ведьма. Скажи, каково это – знать, что ты развязала войну, которая унесет миллионы жизней?

– Конрад не знал, к чему приведет одна сломанная ветка! Если тебе нужна жертва, возьми меня вместо него.

– Нет, – прохрипел Конрад.

– От тебя и так почти ничего не осталось, – равнодушно заметила Моргейн.

Повернувшись обратно к дереву, она коснулась горячей коры.

– Человеческая энергия – самая сильная из всех. Даже сильнее моей собственной. Вы, смертные, горите так ярко, пусть и недолго... Вполне справедливо, что тот, кто ранил Двирру, своей жизнью его и исцелит.

Но в ее взгляде читалась неуверенность, даже отчаяние.

– Ничего не выходит, да? – прошептала я, глядя на Конрада, который смотрел на меня затуманенным взором.

Моргейн пробрала дрожь; она устремила взгляд куда-то вдаль, на Эльфхейм.

– Я хранила их в безопасности триста лет. Триста лет, и весь мой труд разрушил один смертный, потерявший голову от любви.

– Ваш труд разрушил ваш брат, – возразила я.

– Истинно так. Надо было убить его, когда я забрала у него трон, но я была слишком мягкосердечна. Как и всегда. Он говорил, это меня и погубит, – и оказался прав.

– Вы не мягкосердечны, – ответила я. – Вы... способны любить. Я знаю, как вы заботились о ведьмах пустошей, которые приходили сюда учиться у вас. Я знаю, кем был для вас Лиам Норт. И я знаю о Сильви.

Она застыла, впившись в меня взглядом, а Конрад судорожно вдохнул.

– Она ваша дочь, – сказала я. – Вы любили ее так сильно, что отослали прочь, чтобы уберечь. Вы наблюдаете за ней издалека, а она считает вас ночным призраком. Я знаю, вы не такая, как Лахлан. Вы еще способны любить. Должно быть, вы любите и Конрада, ведь знаете его с самого детства. Он плясал на ваших празднествах, стоял на страже у вашего порога. Не делайте этого с ним. Прошу вас.

– И что же мне тогда делать, маленькая ведьма? Увести мой народ из Эльфхейма, чтобы они погибли или сдались? А потом воевать с твоими сородичами, как того хочет мой брат? Сколько смертных мне прикажешь погубить, прежде чем я сама встречу свой конец с железом в животе? Что мне делать?

Она словно не столько насмехалась надо мной, сколько и вправду ждала ответа. Ее глаза, яркие, как ограненный изумруд, пригвоздили меня к месту.

Я молча смотрела на нее. Я не знала. Я понятия не имела, чем все это могло закончиться без новых смертей. И в первую очередь моей и Конрада.

Вдруг Моргейн вздрогнула и закрыла глаза.

– Мы опоздали. Он здесь.

Воздух за ее спиной разошелся, разделился, словно раздвигаемые волокна. На миг я увидела в прорехе знакомый хаос мира нитей. А затем сквозь них шагнул Лахлан в сверкающих серебряных доспехах и с мечом на поясе.

Моргейн повернулась к нему лицом. В одно страшное мгновение их взгляды встретились, и судьба всего Эльфхейма застыла между ними.

Я метнулась за спину королевы и бросилась к Конраду, сдирая с него липкую паутину.

– Ты вернулась, – произнес он то ли с благодарностью, то ли с упреком.

– Конечно, вернулась, глупый.

Я припала к его губам в коротком, отчаянном поцелуе. А потом, поддерживая его голову, прижалась лбом к его лбу.

– Я ведь оставила здесь свое сердце.

По его потрескавшимся губам скользнула медленная, истомленная улыбка. Он, кажется, не вполне осознавал, что происходит, но все же нашел в себе силы прошептать ответ:

– Все в порядке. Можешь взять мое.

Я была так же слаба, как он, но все же прижимала его голову к плечу, другой рукой касаясь обнаженной спины. Он совсем побледнел, даже волосы потеряли блеск. Я чувствовала, как слабо трепещет пульс у него в груди, и гадала, сколько же Моргейн успела из него выпить.

Она нас, казалось, больше не замечала. Брат поглотил все ее внимание, и мы для них с тем же успехом могли быть просто замшелыми кочками.

– Брат, – произнесла она.

На губах Лахлана заиграла медленная, самодовольная улыбка – улыбка хищника, настигшего жертву.

– Мне надоело тебя ждать, дорогая сестра.

– Неужели ты вправду думал, что я так просто сниму с себя корону?

Они держались друг с другом на удивление холодно, словно обменивались ледяными взглядами за изысканным ужином, а не сражались за целое королевство.

– Где Сильви? – прошептал Конрад.

– Пока что она в безопасности. Ты сможешь идти?

Он хрипло усмехнулся. Его кожа была такой холодной, словно он долго пробыл на морозе.

– Ты не должна была возвращаться, – сказал он. – Должна была взять ее и бежать.

– Боюсь, все несколько... осложнилось.

Лахлан шагнул к Моргейн, опустив ладонь на рукоять меча. Она ответила движением кистей, и в руках у нее возникли два обсидиановых кинжала. Их рукояти были усыпаны кроваво-красными рубинами.

– Ни шагу больше, брат, – предупредила она.

Поморщившись, он стряхнул с плеча паучка.

– Я здесь не для того, чтобы торговаться или предлагать перемирие. Уступи корону, или падешь. Выбор прост. Выберешь первое – и будешь жить моей пленницей. Выберешь второе – и умрешь в своей норе под землей.

– Мы могли бы быть счастливы, – сказала она. – Могли бы провести здесь вечность, если бы ты не убил моих ведьм. Мы жили бы тихо, но разве это худшая участь?

– Разве лев может унизиться до роли комнатной кошки?

С этими словами он бросился на нее, и его меч сверкнул серебряной дугой. Она встретила его поднятыми кинжалами, и звон их столкновения был подобен вспышке молнии.

Шум битвы становился все громче, и мы с Конрадом отползли назад. Где-то раздался треск раздираемой ткани; я выглянула и увидела, как из пустоты один за другим появляются новые фейри, спускаясь по нитям прямо на траву и в поселение под холмом. Из домов-корней донеслись крики, а следом за ними – лязг оружия: серебра, обсидиана, камня. Армия Лахлана была вооружена и готова к бою; армия Моргейн оказалась застигнута врасплох в разгар паники и ужаса. Исход битвы было нетрудно предугадать, даже несмотря на то, что из Вендервуда уже выбегали огромные волкопауки, бросаясь на врага.

Королева не отступала ни на шаг. Она сражалась не хуже брата, и они двигались от одного края холма до другого с такой скоростью, что глаз за ними не поспевал. Моргейн распорола юбку по бокам, чтобы не стеснять ноги, и теперь танцевала вокруг Лахлана, словно одна из ее паучих – молниеносно нападала и ускользала снова. Он же стоял неприступной башней, отражая ее выпады и отвечая сокрушительными ударами. Ни осечки, ни неловкого шага, ни неуклюжего парирования. Они сражались с пугающей безупречностью, словно боги. Каждый обмен ударами, казалось, заставлял содрогаться сам воздух. С каждым их ударом с Двирры сыпались новые листья.

– Она слабеет, – сказал Конрад, хоть я и не понимала, как он это видит. – Все ее люди слабеют. Они черпают силу из Двирры, а Терновый Король и его изгнанники давно уже от него независимы.

Я подняла взгляд на дерево.

Если Моргейн падет, начнется война. Блэксвайр станет первый полем битвы, которая окажется ужасающе короткой. Лахлан сожжет дотла каждый дом, убьет каждого человека и каждого ребенка и двинется дальше. Люди даже не успеют понять, что происходит. Мало кто из них вообще верит в фейри, а через неделю пожары будут полыхать от севера до юга. И одним лишь Мойрам ведомо, сколько погибнет. Но счет будет огромен.

– Мы должны ей помочь, – сказала я.

– Как? Взгляни на нас.

В его голосе звучали горечь и обреченность, и он все еще был так слаб.

Во мне бушевала ярость, острой болью отдаваясь в кровоточащих трещинах сердца, обжигая легкие.

Довольно!

Мне надоело, что меня постоянно дергают за ниточки.

Вот бы мне силу Мойр, чтобы переткать весь мир заново, подхватить нити реальности и...

– О! – выдохнула я.

Конрад нахмурился, ничего не понимая, а я шарила по карманам, пока не нащупала осколок портального стекла – тот самый, что подобрала с травы в каменном круге и которым вырезала заклятья Лахлана из волос Сильви.

– Какой от него толк? – спросил Конрад.

Может, и никакого. Но, Мойры, я должна попытаться.

Поднесла осколок к глазам и снова увидела мир нитей. Они кишели, гноились и вились повсюду вокруг. Крошечное оконце и уж точно не путь к спасению, но, быть может, этого окажется достаточно.

Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити.

– Ну, вперед, – сказала я.

Со мной начало твориться что-то странное. Голова словно отделялась от плеч, звуки битвы доносились все глуше. Казалось, что где-то глубоко внутри меня важная нить истончилась до предела и вот-вот лопнет.

Почти полночь. Я должна торопиться.

Эта мысль пришла откуда-то издалека будто чужая. На удивление, она не вызвала во мне никаких чувств.

– Роуз, ты в порядке?

Я моргнула, глядя на Конрада, и почувствовала, как сердце замедляет бег. Словно часы, отсчитывающие последние мгновения.

– Я... Кажется, я скоро...

– Конни!

Мы оба замерли, услышав голос, разнесшийся над вершиной холма. Даже Моргейн с Лахланом застыли в нескольких ярдах друг от друга после очередного обмена ударами.

Разом обернувшись, мы все уставились на стоящую перед нами Сильви Норт. Ее черные, теперь уже короткие волосы вились у щек; изумрудно-зеленые глаза были широко распахнуты. В них застыли страх и чуточку восторга: перед ней, как в сказке, сражались король и королева фейри.

Но и они смотрели на нее. Моргейн – с неподдельным изумлением; ее грудь вздымалась, губы приоткрылись при виде дочери. А Лахлан – с внезапной расчетливостью, переводя взгляд с Моргейн на девочку.

Терновый Король двинулся первым. Подняв меч, он устремился к Сильви. Моргейн с криком бросилась за ним, но Конрад опередил ее, заслоняя сестру. Стиснув зубы, с потемневшими от ярости глазами, он взметнул руку и принял лезвие меча Лахлана на себя.

– Нет! – закричала Сильви.

Из руки Конрада хлынула кровь. Лэрд зарычал от боли, но устоял на ногах, продолжая заслонять сестру от смертоносного удара Лахлана. Фейри навалился на него, всем весом вдавливая клинок глубже в руку Конрада, пока не достиг кости.

Но Конрад не отступил ни на дюйм. Вены на его шее вздулись, точно лианы, глаза широко распахнулись и затуманились. Должно быть, боль была невыносимой. Я смотрела на это с ужасом, разрывавшим меня надвое, и не могла ни пошевелиться, ни закричать.

– Глупый смертный, – рассмеялся Лахлан, хотя в его серебристом взгляде мелькнула искра досады и удивления от такой дерзости. – Я ведь обещал, что убью...

Он осекся, издав сдавленный хрип. Глаза его расширились, рот приоткрылся – Конрад всадил ему в бок железную вязальную спицу и теперь проворачивал ее. Должно быть, подобрал, когда я обронила. Длинный тонкий стержень наполовину ушел в тело фейри.

– Это, – выдохнул Конрад, – за моего отца.

Взгляд Лахлана в полном неверии метнулся от раны, из которой сочилась серебристая кровь, к лицу Конрада.

И только когда Моргейн скользнула мимо, уводя Сильви в безопасное место, ноги Конрада наконец подкосились. Он опустился на одно колено, не сводя глаз с фейри. Рука от запястья до плеча была залита кровью, лицо белее снега. Кисть разжалась, выпустила спицу и безвольно повисла.

Взгляд Конрада отыскал мое лицо, стеклянные глаза с трудом пытались сфокусироваться.

– Роуз...

Лахлан зарычал и рванул меч на себя, высвобождая его из плоти Конрада. Брызнула кровь. В следующее мгновение клинок уже взметнулся вверх, целя острием в беззащитное горло.

Я просунула руку в стеклянный осколок, и пальцы прошли сквозь него с такой легкостью, словно стекло было неподвижной поверхностью пруда.

И мои пальцы сомкнулись на нитях самих Мойр.

Глава 38

От моего прикосновения все замерло.

Я ахнула – сквозь тело словно пронесся ураган, волосы на руках и голове встали дыбом. Когда я ходила среди нитей, мне и в голову не приходило хвататься за них. Нить-проводник была обычной, из нашего мира, а тех, других я старалась даже не задевать. Если они касались меня, то искрили и больно жглись. А теперь я сжимала их в пальцах и понимала: ничего подобного я в руках еще не держала. Они не походили ни на что: ни на шерсть, ни на шелк, ни на лен. Эти нити были твердыми, как металл, и в то же время гибкими, как морской шелк. И они вибрировали. Едва заметно, но очень быстро, будто к концу каждой из них привязали по разъяренной пчеле.

Эта сила не дана ни смертному, ни бессмертному, сказал мне когда-то Лахлан. Были те, кто пытался завладеть ею. Ценой всегда была смерть.

Что ж. Мне все равно скоро умирать, так хоть встречу смерть на своих условиях.

Все это я осознала за долю мгновения. Поняв, что я не умерла и меня не отшвырнуло карающей дланью Мойр, я огляделась и увидела, что все вокруг застыли на месте. Даже листья, падавшие с Двирры, замерли в воздухе. Меня окружала жуткая картина. Глаза Конрада были устремлены на меня, окровавленная рука безвольно висела, а острие меча Лахлана замерло в волоске от его горла. Железная спица все еще торчала у фейри из живота. Моргейн сидела на земле, обхватив Сильви руками, защищая ее. На вершине холма застыла в беге миссис Макдугал – раскрасневшаяся, перепуганная, так и не успевшая догнать Сильви. Капитан замер в прыжке рядом с ней.

Не выпуская нитей, я оглянулась на Эльфхейм. Внизу, на склонах холмов и в самом поселении, застыла битва. Там были фейри из обоих лагерей. Кто-то в воздухе, кто-то на земле – быть может, уже мертвые.

И все до единого замерли из-за меня.

Облизнув пересохшие губы, я повернулась обратно к нитям.

– Ладно, Роуз, – пробормотала я. – И что дальше?

Взгляд задержался на зажатых в кулаке нитях. Их там, пожалуй, несколько сотен, но точно сказать было трудно. Они вели себя не как обычные нити и, казалось, меняли толщину в зависимости от того, под каким углом на них смотреть. Большинство имели довольно тусклые оттенки: серые, зеленые, коричневые, белые... цвета Двирры, растений, самой земли. Даже у этого места, укрывшегося под изнанкой мира, была своя изнанка. Если Эльфхейм – гобелен, то я крепко держала его и внимательно рассматривала обратную сторону. Мои пальцы увязли в переплетении, и теперь оставалось только...

В груди что-то оборвалось, и я едва не выпустила нити. Удержала, но выдохнула со звуком, страшно похожим на предсмертный хрип, когда воздух в последний раз покидает легкие. Дикий, животный ужас полыхнул в сознании, но я снова смогла вдохнуть. Сколько еще таких вдохов мне отпущено?

Я беспомощно оглянулась, понимая, что лишь отсрочила неизбежное, но тут мой взгляд упал на нить, не похожую на другие. Бесцветную. Я осторожно ее коснулась, и, в отличие от остальных, она не жалила. Она напомнила мне мертвого воробья, которого я нашла на улице, когда училась в благотворительной школе. Я взяла его в руки и почувствовала, какое мягкое и невесомое у него тельце. Тогда я плакала, пока меня не нашла учительница и не рявкнула, чтобы я его выбросила. А в конце концов просто забрала его у меня, потому что я не смогла сделать это сама.

Вот такой была эта нить: мертвой и сломанной.

А должна была быть живой, звенящей, целой. Похоже, Моргейн это понимала и пыталась исцелить ее жизненной силой Конрада. Но она действовала наугад, вливая энергию с точностью ведра воды, выплеснутого из высокого окна.

А я точно знала, куда направить силы.

Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити.

И у меня как раз осталось немного жизни, чтобы ее отдать.

Я уже знала, что в Эльфхейме не могу черпать силу извне, и даже не стала пытаться. Вместо этого я обратилась внутрь себя – устремила разум в самую глубину, за бьющееся в агонии сердце и обожженные ребра, за живот, сжимающийся от страха, мимо всех сомнений, сожалений и надежд, мимо хрупких, только пробуждающихся ростков новой любви. И там, в сердце сердца, в самой моей сути, я отыскала ее: совсем иную нить, по-прежнему светлую, теплую, пульсирующую жизнью. Моей жизнью. Раньше я никогда ее не замечала, потому что всегда тянулась за силой наружу, а не внутрь.

Этому нас в школе не учили. Ни о чем подобном я не читала в дядиных книгах. Даже в историях о ведьмах пустошей, что ходили по изнанке мира, творили великую магию и погибли здесь, у подножия Двирры, от руки боявшегося смерти короля фейри.

Я слышала о темных прядильщиках, что вытягивали силу из зверей или даже из других людей.

Но никогда не слыхала, чтобы кто-то прял собственную жизнь.

Ну же, прошептала я этому сияющему свету. Идем со мной. Твоя работа почти закончена.

Он откликнулся легко, даже слишком – словно доверчивая птица, вспорхнувшая на ладонь. Взмыл вверх и растекся вовне, пропитывая тело, согревая меня изнутри. Разросся в груди, ширился, омывая сердце, и впервые за долгое время утолил его боль, пусть лишь на миг. Ослепительный и яркий, он устремился по руке и обжег кончики пальцев, будто под кожей загорелись десятки звезд.

Я направила энергию в серую, безжизненную нить Древа Двирра. Не жалея и не оставляя ничего себе, хотя где-то в глубине сознания восьмилетняя Роуз плакала от злости и страха. Я знала, что делаю. И знала, какова цена. Но еще я знала: даже если бы мне суждено было прожить тысячу жизней, я заплатила бы эту цену тысячу раз. Потому что я люблю Конрада Норта. Люблю Сильви. Люблю туман над пустошами, рыночную суету и солнце, золотящее прекрасные дома на Уимпол-стрит. Я не позволю всему этому исчезнуть только потому, что побоялась за это бороться. Я не позволю страху Лахлана перед смертью и увяданием отравить все и всех, кого я люблю. Не позволю, пока еще способна его остановить.

Даже если ценой стану я сама.

Меня окутало странное туманное спокойствие, как бывает, когда засыпаешь в уютной комнате после долгой усталости. Медленно, сладко, мягко. Я не сопротивлялась, позволяя последним каплям теплой энергии струиться сквозь пальцы в нить. В ту самую, что была серой, а теперь начинала светиться, как все остальные, – бледным светом самого Древа Двирра.

Я так устала, так обессилела, что едва заметила другую нить. Она тянулась от конца моей жизни, словно ядовитый ползучий плющ, и, темно-серебристая, зашипела, вливаясь в нить Древа.

Сделав последний вдох, я разжала пальцы и сползла на бок. Последним, что я увидела перед тем, как погрузиться во тьму, стала битва, вновь взорвавшаяся вокруг меня бешеным движением. А последним, что услышала перед тишиной, стал дикий, полный боли и ярости вопль Тернового Короля:

– Ведьма, что ты наделала?

Глава 39

Я тонула в глубокой, темной воде, то проваливаясь в беспамятство, то выныривая из него. Голоса в ушах сливались в неразборчивый гул. Ничто не казалось реальным. Я была тяжелой, как камень, и падала сквозь бесконечную тьму. Я сорвалась за край мира в беззвездную пустоту.

– Мы должны что-то сделать! – кричал Конрад. – Мы же ее потеряем!

– Она отдала слишком много. Я не могу...

– Спаси ее, Моргейн! Ты видела, что она сделала! Она спасла тебе жизнь!

– Я знаю, что она сделала... Подними ее скорее!

Меня куда-то несли, и я смутно чувствовала, как меня прижимают к чему-то теплому и мягкому. Конрад? Нет, его рука... должно быть, Моргейн. Голоса метались вокруг; я потеряла чувство верха и низа.

– Она... Ты чувствуешь пульс?

В голосе Конрада звучали отчаяние и ужас.

Я хотела позвать его, но не могла пошевелить языком. Потерялась в собственном теле, оторвалась от самой себя. Я попыталась вспомнить, каково это – согнуть пальцы, и поняла, что не могу.

– Роуз. Роуз! Ты слышишь меня? Держись. Не сдавайся. Не оставляй меня.

Конрад снова и снова шептал мое имя, а я чувствовала себя запертой под толщей льда. Отчаянно плыла, искала его, но он был лишь смутной тенью где-то надо мной, недосягаемый. Я кричала ему, но он не слышал: из моих губ вырывались только беззвучные пузырьки.

– Она угасает, – тихо произнесла Моргейн. – Возможно, уже слишком поздно.

Чьи-то руки пригладили мои волосы. Королева фейри поцеловала меня в лоб, и от ее прикосновения во мне разлился ровный, мощный поток магии – наполнил до краев, от кончиков пальцев до корней волос. Ее дыхание согрело угасающие угольки души, и мне стало тепло.

– Живи, Роуз Прайор, – прошептала она.

Первое покалывание от ее магии медленно угасло, растворяясь во мне. В груди разлилось тепло, сердце билось легко и до странного спокойно. Ее руки согревали мою кожу, но сама энергия, наполнявшая меня, была чужой, непривычной.

Она направляла в меня свою собственную силу.

Она отдавала мне свою жизнь, как я только что отдала ей свою.

Я балансировала на грани яви и сна. Конрад всегда был рядом и что-то мне шептал. Даже когда я не могла разобрать слов, сам ритм его голоса успокаивал мою тревогу. Я шла на этот голос, как заблудившийся в трясине путник идет на свет фонаря. Мне было все равно, сколько продлится путь, – лишь бы он был рядом.

Может, прошел час, а может, год. Голоса пронзали сознание, как молнии, – вспыхивали и гасли, а я понятия не имела, сколько длилась тьма между ними. Просто плыла по течению и ждала, все время чувствуя, что тону. Когда удавалось вынырнуть, я искала его, и он всегда был рядом. Мое имя на его губах звучало слаще меда. Иногда я слышала, как он напевает теплым баритоном дорожные песни народа своей матери. Некоторые из них звучали на незнакомом мне певучем языке.

А потом я наконец очнулась.

Было утро. Я лежала в огромной постели королевы в Эльфхейме. Конрад сидел рядом, но задремал. Его голова покоилась на одной руке, а вторая рука, перевязанная от запястья до локтя, лежала поверх моей. Сердце тревожно ёкнуло при воспоминании о том, как в его плоть вонзился меч, когда он заслонил сестру.

Силы еще не вернулись, но сейчас мне достаточно было просто на него смотреть. Свет Двирры золотил его кожу. Даже во сне он выглядел встревоженным.

Сколько прошло времени? Как долго он просидел у моей постели? Его волосы растрепались, подбородок зарос щетиной. Свободная белая рубашка была наполовину расстегнута, открывая широкую грудь, мерно вздымающуюся и опускающуюся в глубоком сне. Я скользнула взглядом по изгибу шеи, по ложбинке у ключицы, по маленьким белым шрамам на предплечье, напоминающим о битве с огненными медведями.

– Он ни на миг не отходил от тебя, – раздался чей-то голос.

Я пошевелилась, повернув голову настолько, чтобы увидеть в дверях королеву фейри. На ней было черное платье с расшитым темными сапфирами корсажем. Рукава облегали запястья, точно змеиная кожа. В волосах, между зубцами серебряной короны, сновали ее пауки.

Я напряглась, но она подняла руку.

– Я здесь не для того, чтобы тебе навредить, – сказала она. – Скорее наоборот.

Я вспомнила, как она вдохнула в меня жизнь, наполнила своей магией.

– Что случилось?

– Ты совершила величайший грех, на который только способна прядильщица. Ты коснулась нитей судьбы, переткала саму ткань реальности, которую не дано менять никому – ни смертному, ни бессмертному.

Она шагнула ближе, и я увидела, как она измождена и обессилена, хоть, будучи фейри, умело это скрывала.

– Но ты исцелила Древо Двирра. И спасла жизнь Конраду. Если бы ты не вытянула силу из моего брата, его последний удар убил бы Конрада, а следующими он прикончил бы меня и мою дочь.

– Я едва понимала, что делаю, – прошептала я.

Она приподняла бровь.

– Знаю. Касаться тех нитей было безумием. Если бы твоя жизненная сила не оказалась связана с силой моего брата, ты непременно бы умерла.

– Так почему я все еще жива?

– Потому что цену заплатил другой. И потому что, при всех твоих пороках, смертная дева, сердце у тебя сильное.

Она окинула меня странным взглядом, в котором таилось даже уважение – если только я могла осмелиться вообразить такое.

– Я думала, последние ведьмы пустошей исчезли столетия назад. Как оказалось, я ошиблась.

– Другой заплатил цену? – переспросила я с упавшим сердцем.

Мой взгляд метнулся к Конраду. Я хотела убедиться, что он дышит.

Королева какое-то мгновение просто смотрела на меня с задумчивым выражением. Потом фыркнула и добавила:

– С Конрадом все в порядке, если не считать руки. И тебе стоит его поблагодарить – он не позволил тебе умереть.

Она поджала губы.

– Вернее, не дал мне позволить тебе умереть. Мне удалось вытянуть из Древа немного твоей жизни. Всего наперсток, но этого хватило. Я смогла взрастить этот остаток до прежней силы. Какое-то время ты можешь чувствовать себя странно, и лучше не касаться железа, пока не выветрятся остатки моей энергии и энергии моего брата. Частица нас обоих все еще живет в тебе и будет поддерживать твои силы, пока ты полностью не восстановишься.

Судя по ее изможденному виду и усталым глазам, исцеление далось ей непросто.

– А Лахлан? – спросила я. – Я почувствовала его тогда, в конце. Та связь между нами...

Ее лицо помрачнело, и королева отвернулась к окну.

– Мой брат мертв.

Она объяснила, что Лахлан говорил правду: коснуться нитей Мойр – значит заплатить жизнью. Но моя жизнь больше мне не принадлежала. Из-за нашего чудовищного договора она принадлежала Лахлану. Наши нити были связаны, и в тот последний миг наши судьбы переплелись. И когда Мойры взыскали плату, оборвалась именно его нить. Я же все еще дышу лишь потому, что Моргейн в самый последний момент вернула меня назад.

Меня пробрала дрожь при мысли, что какая-то частичка души Лахлана может быть связана с моей. Я вспомнила его нить, проходящую сквозь меня, словно чужая кровь в жилах. Как странно: именно его проклятая связь со мной меня и спасла, удержав на краю, когда я уже шагнула в пропасть.

Как странно думать, что его больше нет, так внезапно и окончательно. Мой жуткий призрак, преследовавший меня с детства, наполовину защитник, наполовину мучитель.

В каком-то извращенном смысле он спас меня дважды.

Когда Лахлан пал, Моргейн и все ее фейри, подпитанные новой силой исцеленного Древа Двирра, быстро переломили ход битвы и отбросили войско Лахлана. Из тех сотен, что он привел в Эльфхейм, почти все уцелевшие тут же преклонили колени: вместе с предводителем они утратили и жажду воевать.

– А Сильви? А Макдугалы? Сколько времени прошло с тех пор?..

Она подняла руку, останавливая меня.

– Он скоро проснется и сам расскажет тебе остальное. Береги силы.

Она положила руку мне на плечо, и я почувствовала, как в меня перетекает покалывающая энергия. Когда поток иссяк, я заметила, что ее щеки впали еще глубже, а кожа побледнела.

– Люби его за меня, – тихо сказала она, глядя на Конрада.

Пальцы ее почти несмело коснулись его волос. В глазах стояла тяжелая печаль.

– Я ведь любила его, знаешь ли.

Она вышла бесшумно – тонкая, как ива, и по-прежнему величественная, несмотря на изможденный вид. А я осталась с чувством странного благоговения. Сможет ли кто-нибудь когда-нибудь понять ее до конца? Сколько она прожила, сколько боли причинила и сколько радости потеряла. И есть ли на свете другое подобное ей существо?

Мгновение спустя Конрад зашевелился и со стоном проснулся. Взглянул на меня – и резко сел, судорожно втягивая воздух.

– Роуз!

Я улыбнулась.

– Ты... ты очнулась.

– Полагаю, это благодаря тебе.

– Были моменты, когда я уже не верил...

Он сглотнул и отвел взгляд, словно отгоняя тени прошлого.

– Но теперь это неважно. Ты здесь, ты жива. Мойры, ты не представляешь, как долго я ждал, когда снова услышу твой голос.

– Действительно не представляю, – сказала я. – Сколько прошло времени? Как твоя рука?

– Две недели. А рука заживает.

Дольше, чем мне казалось, но меньше, чем я боялась.

– А Сильви?..

– Благодаря тебе с ней все в порядке. Она дома, с миссис Макдугал.

Он посмотрел на меня с любопытством.

– Я видел, ты там кое-что переставила, пока меня не было. Правда, с плющом ты, по-моему, малость переборщила. Я даже в спальню свою попасть не мог.

Простонав, я уронила голову на подушку.

– Дом вообще еще стоит?

– Едва. Мы пока устроились в конюшне, хотя Сильви все время тут. Она теперь больше фейри, чем человек, – ответил он с грустной усмешкой.

– Значит, это правда. Она действительно дочь Моргейн.

Конрад опустил взгляд, большим пальцем мягко поглаживая мою ладонь.

– Я не мог тебе рассказать, Роуз. Даже когда очень хотел. Тайна Сильви была не моей, и я поклялся отцу, что никогда не подвергну ее опасности, раскрыв этот секрет.

– Теперь я понимаю, почему ты скрывал от нее ее магию. Чтобы Лахлан никогда не узнал о ней, да?

– Да. Моргейн сказала мне, что, если Сильви никогда не начнет использовать свою силу фейри, та со временем угаснет и она останется полностью человеком. Мы все хотели этого для нее, потому что, вырасти она здесь, в Эльфхейме, ее всю жизнь окружали бы убийцы. У Лахлана всегда были сторонники при дворе, и любой из них мог напасть на Сильви, чтобы ослабить королеву.

– А потом появилась я и вскрыла эту тайну.

Он досадливо отмахнулся.

– Знаешь, Роуз, даже если я, упрямый дурак, и не хотел себе в этом признаваться, думаю, часть меня хотела, чтобы она узнала. Нельзя было скрывать от нее, кто она.

– И что теперь? Она останется в Эльфхейме?

Он помедлил с ответом.

– Теперь, когда все изгнанные фейри вернулись домой, Моргейн решила запереть Эльфхейм. Навсегда.

Я вскинула брови.

– Что... что это значит?

– Это значит, что пути между мирами закроются. Навсегда. Пройти нельзя будет даже по нитям. Она держала их открытыми так долго лишь потому, что многие ее подданные все еще оставались в нашем мире. Она отказалась бросать их, несмотря на измену. Но теперь, когда Терновый Король побежден, а фейри воссоединились, держать врата открытыми больше нет смысла.

– И что это значит для тебя и Сильви? Для последних из рода Норт?

– Это значит, что, как только ты поправишься настолько, чтобы уйти, и мы попрощаемся с этим местом в последний раз... наш долг перед фейри будет уплачен.

Он откинулся назад, окидывая комнату взглядом, в котором сквозило почти сожаление. И все же его глаза горели живым, неподдельным восторгом.

– Ты станешь свободным? По-настоящему свободным, Конрад?

Он кивнул, сверкая глазами.

– А Сильви?

Он напрягся.

– Сильви позволят выбрать. Этот мир или наш.

– Ах...

Я видела, как он тревожится о том, какой выбор она сделает. А я – нет. Я знала, что Сильви любит больше всего на свете. Но Конрад, похоже, не успокоится, пока час не настанет и она не скажет ему сама.

– Но до этого еще недели, – сказал он. – Думай только о том, чтобы поправиться. И прекрати уже балансировать на пороге смерти. Это, знаешь ли, чертовски выматывает. Определись уже, хочешь ты жить или умереть, хорошо? Чтобы остальные могли строить планы.

Он шутил, но тревога его не покинула – морщинки вокруг глаз по-прежнему выдавали беспокойство.

– Что ж, похоже, каждый раз, когда ты пытаешься от меня избавиться, я появляюсь снова. В конце концов, мой десятый порок – непокорность.

– Роуз.

Он сжал мою руку в своей, и черты его лица смягчила досадливая улыбка. Мойры, до чего же он прекрасен: растрепанные волосы, ясные глаза, залитая золотым светом кожа.

– Я пытаюсь сказать тебе спасибо. Хотя мог бы благодарить тебя всю оставшуюся жизнь и все равно не выразил бы и малой толики того, что чувствую. Я всем тебе обязан, ты понимаешь?

Всю оставшуюся жизнь.

Эти слова кружили между нами, легкие, как пух, и оседали в самой глубине моей души.

Я попыталась сжать его руку, но даже на это не хватило сил.

– Теперь ты никому ничего не должен. Ты свободен.

Он долго смотрел на меня, и я ловила этот образ, вбирала его глубоко в сердце. Мне хотелось забыть, каким он был, стоя на коленях перед Двиррой, с тяжелым дыханием и отчаянием во взгляде. Мне вдруг с невероятной силой захотелось, чтобы таких мгновений были тысячи: он рядом, он счастлив и прекрасен. Я проклинала себя за слабость, потому что больше всего на свете мне хотелось сесть, вцепиться в его волосы и притянуть его губы к своим.

– Мы оба свободны, – прошептала я и провалилась в сон, не успев договорить.

Эпилог

Два месяца спустя

Я смотрела на свою обувь: шелковые туфельки с белыми ленточками вокруг щиколоток – и довольно улыбалась. Впервые мне удалось надеть их самой.

Но встать с постели без посторонней помощи – совсем другая история. Ним, моя фейри-сиделка, поспешила ко мне, прежде чем я успела даже попытаться. Теперь она суетилась вокруг моего платья, поправляя ленточки и кружева, и непременно хотела переделать мне прическу.

– Все в порядке, – рассмеялась я. – Сегодня чествуют не меня.

Она улыбнулась, и ее большие черные глаза потеплели. Я успела искренне полюбить Ним, хоть она редко со мной разговаривала. Вообще, многие фейри были молчаливы; они, как я поняла, существа застенчивые, и мало кто из них свободно говорит по-английски. Но глазами они умеют сказать больше, чем большинство людей. Если, конечно, умеешь по ним читать.

Моя комната была огромной, даже слишком, но они на этом настояли. Высокие окна выходили на Вендервуд, и сквозь них проникал солнечный свет. Хотя солнце на самом деле не светило: сферы, висящие на Древе, сменяли друг друга в ритме человеческих дней. Но свет был таким же теплым, и, пока Ним возилась с моими волосами, я подставила ему лицо.

Опираясь на нее, я поднялась на ноги и проверила свои силы. Дела шли лучше, чем я надеялась. За восемь недель Моргейн терпеливо, хоть и ценой немалых усилий, восстановила меня настолько, что я уже могла пересечь комнату без посторонней помощи. В коридоре ждали четверо фейри с маленьким паланкином, чтобы вынести меня из дворца.

Я покраснела, все еще не привыкнув передвигаться с чужой помощью, но пересечь Эльфхейм пешком мне было бы не под силу. Однако сегодня мой последний день в Нижнем Мире, и я не собиралась проводить его в постели.

Если моим глазам суждено стать одними из последних смертных глаз, что увидят королевство фейри, я намеревалась разглядеть каждый его дюйм.

Я уселась и поблагодарила своих провожатых; они кивнули, улыбнувшись в ответ. Сегодня все были разодеты в лучшее, и наряды цвета мха украшали струящиеся ленты и жимолость. Я остановилась, чтобы накинуть на плечи шаль Веры Норт – Конрад принес ее несколько недель назад, подозревая, что в ней могут быть скрыты какие-то заклинания, способные ускорить мое исцеление. Наконец мы тронулись в путь.

Меня по-прежнему удивляло, как сильно переменились фейри после того, как я исцелила рану Древа Двирра. Раньше они таились по углам и смотрели на меня с подозрением. Теперь стали мирными и веселыми, а некоторые даже улыбались при встрече. Каждое утро у моей двери вырастала горка подарков: броши, красивые камешки, маленькие серебряные зеркальца, веера, платочки. Они были благодарны за возвращение давно потерянной родни и почему-то убедили себя, что их воссоединение – моя заслуга.

Ним завязала под паланкином узел легкости, чтобы меня было проще нести, и фейри осторожно двинулись вниз по ступеням. Со стен и пола счистили всю кровавую смолу; трещины, что оставила агония Древа, заделали, и теперь никто бы и не догадался, что это место едва не погибло. Двери по-прежнему оставались разномастными, и я никогда не знала, что за ними обнаружу: дюжину фортепиано, оранжерею с орхидеями или троицу фейри, что, напившись лавандового вина, распевают, надо полагать, свои версии солдатских баллад.

За время моего выздоровления я редко выходила из комнаты, так что Эльфхейм по-прежнему захватывал дух. Времена года здесь следовали в такт Верхнему Миру, и теперь вступала в полную силу весна.

Повсюду распускались цветы. Одни я узнавала, а другие, казалось, встречались только в Эльфхейме. Они вились по стенам дворца, обвивали дома-корни и перекидывались через мостики. Сверху, с ветвей Двирры, свешивались гирлянды душистых лиловых цветов. Иногда налетал ветер, и дождь из лепестков кружился в воздухе.

Ущелья, где прежде бежали ручьи, теперь бурлили полноводными реками. Они наполнялись из водопадов, стекающих с нижних ветвей Двирры. Казалось, Древо давало своему народу все необходимое. В нем зарождались каждый цветок, каждый гриб, каждая капля воды. И оттого преступление Лахлана, его попытка уничтожить все это становились еще чудовищнее. Сама мысль о том, что кто-то мог покуситься на такое великолепие, переполняла меня яростью. А еще горьким чувством вины за то, что я оказалась впутана в эти планы.

Фейри-провожатые несли меня сквозь этот весенний рай. Мы петляли по извилистым тропам через город, где уже начали собираться фейри. Они тоже разоделись, и их с легкостью можно было бы принять за деревенских жителей на празднике весны. По случаю торжества они развесили по всему городу ленты и прикрепили к шляпам колокольчики. Воздух наполнился мягким музыкальным перезвоном.

Мы поднялись на холм к Древу Двирра, и тут я настояла на том, чтобы спешиться и пройти остаток пути самой, опираясь на Ним. Великое Древо возвышалось впереди, склонив ветви к земле. Рана почти затянулась, и о случившемся напоминал лишь шрам. Когда мы достигли вершины и свернули на тропу, ведущую к поляне для танцев, до меня донеслись уже знакомые переливы своенравных фейрийских инструментов.

Ожидавшее нас празднество затмевало даже мою первую ночь в Эльфхейме.

Между стоячих камней фейри плясали, забыв обо всем, – их движения сплетались в такие узоры, от которых у любого смертного кровь прилила бы к лицу. Но я любила на них смотреть: они казались языками пламени, сплетающимися в едином танце. Музыка неистовствовала, дудки заливались под стук барабанов. Каждые несколько тактов все радостно кричали и подпрыгивали. В самой гуще танцевала Сильви. Раскрасневшаяся, с сияющими глазами, девочка больше напоминала фейри, чем человека. Она была прекрасна: в белом платье, с распущенными волосами и венком из цветов. Принцесса фейри, вернувшаяся домой. Как обычно, та добавила в наряд что-то свое – меховую накидку, маленький кинжал за атласным поясом, две алые полосы на щеках.

Моргейн полулежала на троне, стараясь сохранять королевское величие, но я видела, как ее нога отбивает такт. Королева фейри была одета в бледно-желтое платье, черные волосы смягчал венок из желтых хризантем. Острые уши едва заметно выглядывали из-за прядей. Она начала понемногу возвращать себе прежний вид – исцеление далось ей нелегко, но силы потихоньку восстанавливались. Скоро она снова станет самой собой. Моргейн смотрела на дочь со смесью гордости и печали, а Сильви то и дело выныривала из толпы танцующих, чтобы выплеснуть на нее поток возбужденной болтовни.

– Она не захочет возвращаться домой, – произнес чей-то голос.

Подняв глаза, я увидела Конрада, несущего что-то похожее на кубки с солнечным светом. Это был сок Древа Двирра, и, подозреваю, половиной своего выздоровления я была обязана именно тому, что пила эту жидкость.

Одетый в черный сюртук и клетчатый килт, с веточкой остролиста в петлице, Конрад выглядел настоящим лэрдом.

Я взяла кубок и подвинулась, освобождая ему место.

– Не говори так. У нее есть еще по крайней мере час, прежде чем она должна будет сделать выбор, который определит всю ее жизнь.

Конрад вертел в руках свой кубок, и я накрыла его руку своей.

– Почему ты так нервничаешь? – спросила я. – Что случилось?

Он моргнул, задумчиво глядя на меня, и я поняла: мыслями он был где-то далеко.

– Я должен спросить тебя кое о чем важном, – сказал он.

– О чем?

– Когда ты... когда мы вернемся домой и все это останется позади... что ты будешь... Я хочу сказать, какие у тебя планы, конкретно на этот год и, э-э, вообще на будущее? Понимаешь, я тут подумал... если Сильви все же пойдет со мной домой и захочет продолжать учиться магии – не фейрийской, конечно, с этим покончено, – то ей понадобится гувернантка.

– Конрад.

– А?

Он взглянул на меня, раскрасневшийся и смущенный.

– Я с радостью стану гувернанткой Сильви. По крайней мере, еще ненадолго. А там...

– А там... – эхом отозвался он, тяжело сглотнув.

– А там кто знает? Я больше никогда не хочу играть в Мойр. Может, они ткут наши судьбы, а может, мы делаем это сами. Но я точно знаю: выбор, который мы делаем, – только наш.

– Тогда, как только решишь... Может, отправимся путешествовать вместе.

Он рассмеялся.

– Так странно это говорить: «отправимся путешествовать». Раньше мой долг перед Моргейн намертво привязывал меня к поместью. А теперь... ты же знаешь, странствовать у меня в крови. И благодаря тебе у нас появилась карта, по которой идти.

Он провел пальцами по узорам на шали матери, коснулся моего плеча, скользнул вниз по спине.

– Мы увидим Доломитовые Альпы в Италии, искупаемся на пляжах Крита, попробуем местные блюда в Дамаске. Побываем на руинах Пальмиры, и я куплю тебе все нитки, какие только найдутся на рынках Иерусалима...

Он говорил без умолку – такого я за ним никогда не замечала. С каждым словом акцент становился все сильнее, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы его понимать. Но воодушевление Конрада оказалось заразительным. Я положила голову ему на грудь, закрыла глаза и слушала стук его сердца.

– Но послушай меня, – сказал он наконец, прижимаясь подбородком к моей макушке и мягко поглаживая плечо. – Я все болтаю о том, чего хочу сам. А ты, Роуз Прайор? Чего хочешь ты? У тебя есть свой класс в Лондоне...

Он оставил вопрос висеть в воздухе между нами.

– Верно, – сказала я. – Но у меня еще восемь месяцев отпуска, и их надо чем-то занять. Может, средиземноморский воздух пойдет мне на пользу.

А после... я обязательно вернусь в школу Перкинс, чтобы раз и навсегда доказать матушке Бригитт и сестре Агате, что могу направлять энергию. Так-то. Но я уже сомневалась, что именно там мне было самое место. Я вспоминала планы, которые придумывала, лежа во дворце королевы фейри: собирать одаренных магией детей с лондонских улиц – таких, как Каролина, которым больше некуда пойти, – и открыть свою маленькую школу прядения. Может быть, даже в каком-нибудь уединенном поместье на шотландских пустошах.

Но прямо сейчас больше всего на свете я хотела только одного. И это было здесь, совсем рядом.

– Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, – прошептала я.

И его губы накрыли мои.

Благодарности

Как любой великий гобелен, эта книга соткана множеством искусных рук, и я бесконечно благодарна каждому, кто вложил частицу своей магии в эти страницы.

Огромная благодарность моему редактору Элизабет Аджеманг, которая воскресила эту историю, вдохнув в нее жизнь, когда я уже почти ее оставила. Спасибо, что прочла самую раннюю версию, что запомнила ее и в конечном счете подарила Роуз и Конраду их час под солнцем. Без твоей помощи этой книги не существовало бы, и я не в силах выразить, как благодарна. Огромное спасибо также редактору Саше Найт – твои проницательность и энтузиазм помогли довести эту историю до ее окончательного вида. Спасибо за твою гибкость и умение безошибочно находить и исправлять недочеты. Ты словно послана самими Мойрами.

Всей команде 47North: Майклу Янтце – за дизайн, Эмме Ре – за работу над изданием, Анжелине Харджоно – за маркетинг, Хизер Радойчич – за связи с авторами, Эллисон Каллинан – за продвижение и Марку Гейджу – за корректуру. Спасибо, что вложили свою поддержку, время и мастерство в эту историю, отточили ее и поделились ею с миром. Вы – команда мечты, и я счастливейший из авторов! Елена Маши, моя вечная благодарность и восхищение за твой художественный талант, воплощенный в обложке этой книги.

Эта книга – чудо, случившееся в нужное время и в нужном месте, и спасибо моему агенту Трейси Адамс за то, что оказались именно теми руками, которые смогли собрать все воедино. Моя бесконечная признательность Люси Карсон, Джессике Броуди и Бет Ревис, первым читательницам этой рукописи, чьи отзывы помогли мне соткать ее воедино и чья поддержка не дала мне опустить руки. И спасибо Рэйчел Хокинс за помощь в оттачивании акцента Конрада!

Моя любовь швеям в моей жизни – моей бабушке, Нэнси Кури, и моей свекрови, Трейсин Биман, – за то, что они вдохновили меня на создание волшебства этой истории и продемонстрировали тихую, преданную силу каждой женщины, когда-либо державшей в руках иголку и нитку. Как говорит Роуз Конраду, именно магия, сотканная женскими руками, сшила землю у нас под ногами.

И конечно, вся моя любовь – моей семье: моим девочкам, что вдохновляют и ведут меня, и Бену. Мое сердце всегда с вами.

Об авторе

Джессика Кури – автор нескольких отмеченных наградами книг для подростков и юных читателей; ее работы переведены более чем на десяток языков по всему миру. «Ведьма пустоши» – ее первый роман для взрослых. Джесс происходит из семьи шотландских и сирийско-палестинских иммигрантов и в настоящее время живет в Гринвилле, Южная Каролина, с мужем и дочерьми. Свободное время проводит в походах в горах, за видеоиграми и набросками новых персонажей для будущих историй. Вы можете посетить ее сайт: www.jessicakhoury.com.