Эйдзи Нацубара

Кокон. Пробуждение асуры. Книга 1

Серия «Хиты Азии. Кокон»

夏原エヰジ

Natsubara Eiji

Cocoon

修羅の目覚め 1

Cocoon. Shura no Mezame 1

Перевод с японского Елены Старостиной

Cocoon Shura no Mezame © 2020 Eiji Natsubara. All rights reserved. First published in 2019 in Japan by KODANSHA LTD., Tokyo. Publication rights for this Russian edition arranged through KODANSHA LTD., Tokyo.

Cocoon Shura no Mezame, автор Eiji Natsubara

Копирайт © 2020 Eiji Natsubara

Иллюстрации © Satsuki Niku

Иллюстрация на обложке © Matsuo Hiromi

Впервые опубликовано в Японии в 2019 г. издательством KODANSHA LTD., Tokyo.

Русскоязычное издание печатается с разрешения KODANSHA LTD., Tokyo.

© Е. Ю. Старостина, перевод на русский язык, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Главные действующие лица

Работники «Куроба-я»

Рури

Главная героиня. Для всего мира она красавица-ойран^[1], каких не видел свет, однако втайне она руководит демоноборческим отрядом.

Цукаса

Работница в том же заведении, что и Рури. Третья по популярности в «Куроба-я».

О-Кику

Хозяйка заведения. По неизвестным каналам добывает заказы на изгнание демонов.

Эйдзиро

Младший из двух братьев-близнецов. Обладает куда более добрым нравом, чем старший. Вместе с Тоёдзиро создает защитные барьеры.

Тоёдзиро

Старший из двух братьев-близнецов, слуг в ученичестве. Вместе с Эйдзиро создает защитные барьеры.

Гондзо

Здоровяк, кормящий своими яствами все заведение. Раньше работал в рётэе^[2]. Орудует ваджрой^[3].

Дзёкити

Слуга пленительной наружности. Укладывает волосы Рури. Во время охоты на демонов орудует посохом-сякудзё.

Духи

Сиро

Нэкомата^[4], то есть призрачный кот с раздвоенным хвостом. Мастер в искусстве превращений.

Тёсукэ

Содэбики-кодзо, обвязывающий огромную голову платком.

Цуюха

Опрятная красавица и горная ведьма. Молодится.

О-Рэн

Дух старинной статуэтки в форме приносящего благополучие тануки.

Гася

Призрачный скелет, который частенько получает тумаков от Рури.

Абурабо

Абура-сумаси, принявший вид горного монаха-ямабуси. Управляет огнем. Увлекается сакеварением.

Эн

С виду обыкновенная черепаховая кошка. Однако она понимает человеческую речь и на самом-то деле...

Иллюстрации выполнены Нику Сацуки

Префиксы и постфиксы

О– – это префикс, передающий вежливый оттенок, особенно часто добавляемый к женским именам, но иногда входящий также в состав других слов для выражения почтительного отношения к предмету.

Постфикс – дза-дза обозначает театры.

Постфикс – дзи-дзи обозначает буддистские храмы.

Постфикс – рю-рю обозначает названия стилей и направлений.

Постфиксы – ся-ся и – дзя-дзя обозначают синтоистские святилища.

Постфикс – э-э значит «рисунок». Обозначение художественных стилей в живописи.

Постфикс – я-я – обозначение торгового дома, заведения; также – хозяев подобных мест, принадлежность к определенной династии профессионалов и др.

Пролог

В морозном зимнем воздухе раздался стук деревянных колотушек: клак! клак! Они отмеряли полночь – час, когда закрывались главные ворота, но бессонную Ёсивару^[5] по-прежнему окрашивали багряные блики от фонарей.

В этот день отмечали праздник в святилищах Инари^[6] и все веселые и чайные^[7] дома молились о большом наваре. Под каждой крышей висели крупные фонари с именами тружениц, на алтарях подносили абураагэ. Тут и там красавицы томными голосами зазывали и брали за руки прохожих, которые, возможно, на самом-то деле просто шли на поклон в святилище Куросукэ-Инари. Не стихал радостный гогот и шум пирушек, бренчали сямисэны^[8].

За суетой алой ночи со второго этажа борделя наблюдала одна женщина. В комнате спиной к окну сидел еще и мужчина, по всему видно – ее клиент. Он наливал сам себе подогретое саке.

– Жаль, мы не сходили в Куросукэ, – обратилась она к нему, выпуская изо рта белое облачко пара.

В святилище, расположенном на углу Второго квартала Кёмати, молились не только об успехе в делах, но украдкой еще и о любви. Местные жительницы очень почитали это место, несмотря на его скромный размер.

– На Хацуума^[9] –то? Меня уже в лавке заставили Инари поклониться, да так, что слышать о празднике больше не могу. Нет уж, не для того я сюда притащился, чтоб опять поклоны отбивать, – проворчал мужчина.

От гуляний за окном его явно воротило, и он опрокинул в рот очередную чарку саке.

Женщина оторвала взгляд от изукрашенной улицы и обернулась к собеседнику. Тот снова себе наливал.

– Дружочек, не пора ли и меру знать? Вы сегодня многовато пьете.

Она опустилась на колени рядом и положила холодные пальцы на тыльную сторону разгоряченной ладони, сжимающей чарку.

– Заткнись! – вдруг заорал мужчина и отпихнул ее.

Напиток выплеснулся на циновку, а куртизанка, тихо вскрикнув, повалилась на пол. Гость даже протянул было руку, но тут же снова скривился, прищелкнул языком и вместо этого восполнил пролитое.

– Я, кстати, сегодня по пути видел местную ойран, – безразличным тоном и даже не глядя на упавшую бросил он.

Та молча поднялась и поправила прическу.

– Вот это я понимаю – женщина. В ней и лоск, и страсть... – И он предался воспоминаниям о пышной процессии. Его душа явно витала где угодно, только не здесь.

За окном запорошило – удивительно легко для этого месяца. В воздухе заплясали покрасневшие в сиянии бесчисленных фонарей снежинки.

– Выкупить ойран из большого дома стоит тысячу рё^[10], – как ни в чем не бывало и даже с искоркой смеха в голосе сообщила ему женщина.

– Тысячу рё...

Тот задумался еще крепче. Видя, как переменилось его лицо, она чуть перевела дух.

В то время правил десятый сёгун из рода Токугава, Иэхару^[11], и Ёсивара блистала в Эдо, будучи единственным увеселительным районом, существование которого признавало правительство. Каждую ночь три тысячи работниц принимали клиентов в самых разных заведениях, плотно притертых друг к другу и занимавших целых пять кварталов, однако только три из них могли по праву считаться «большими домами».

Лучшие из лучших куртизанок назывались ойран. Каждая из них отличалась редкой красотой, многогранными талантами, удивительным характером и волей – эти красавицы пленяли воображение всех мужчин в Эдо. Никого не удивляло, что даже за однуединственную ночь с такой исключительной женщиной большие дома требуют не меньше неслыханных пятидесяти рё. Ойран принимали у себя только настоящих богачей, а обычным обывателям такая птичка была не по средствам. Поговаривали, что освободить ее – то есть выкупить из заведения – стоило тысячу рё. От таких денег темнело перед глазами.

– Ну, если изловчиться, вполне подъемная сумма, – промолвил мужчина, не успела любовница с облегчением выдохнуть.

Она тут же воззрилась на него округлившимися глазами.

Огонек в вытянутом фонаре, который освещал комнату, вздрогнул. Клиент, однако, не удостоил женщину даже взглядом, только заулыбался собственным мыслям: «Если дела продолжат идти в гору, так, глядишь, и тысячу рё скопить – вопрос времени. А с такими деньжищами и первейшую ойран в Эдо выкупить – не пустые мечтания. Как, наверное, приятно держать дома такую жемчужину, и только для себя... Ха-ха, да я тогда в Ёсивару больше ни ногой».

Еще какое-то время он упивался мечтаниями, а потом проворчал, что как-то в комнате похолодало, и заполз под одеяло. Хмель, видимо, брал свое, и мужчина тут же засопел.

Поначалу красавица просто уставилась в никуда. Ее глаза опустели, и она долго так сидела не шелохнувшись. Вдруг по щекам покатились слезы. Она всхлипнула, но бесшумно, чтобы не потревожить сон храпящего гостя, и тихо заплакала, крепко сжав рукава, которыми утирала лицо. Грудь сдавило, и чем отчаяннее она пыталась подавить нахлынувшие чувства, тем безудержнее струились по лицу капли.

Вдруг ее лоб пронзила боль. От неожиданности она сжала голову руками. Виски пульсировали. Ее бросило в жар. Кровь неистово разогналась по жилам. Куртизанка почувствовала, как ее охватывает что-то чужеродное, никак не подчиняющееся воле. Слезы утихли, она зажмурилась и попыталась успокоиться, однако зловещее превращение неумолимо терзало ее. Дыхание сбилось, и несчастная скорчилась на полу.

– Заткнись, а?

Женщина распахнула глаза. Мужчина лежал отвернувшись, и одеяло мерно поднималось и опускалось в такт его дыханию. Видимо, он просто бормотал во сне.

Ничего не выражающим взглядом красавица буравила его спину. Она все еще обливалась холодным по́том, но боль ушла. По ледяной щеке прокатилась новая слеза.

Разрозненные снежинки невпопад засыпали земли Ёсивары, а в глазах и слезах женщины, будто отблеск фонарей, зажглись кровавые огоньки.

Глава 1

Послышались звуки сямисэна. Это играла «Сугагаки», возвещая о том, что ночные заведения вновь открыли свои двери. Музыка плыла на волнах весеннего воздуха, зазывая гостей отведать чувственных удовольствий.

Через единственный вход в район – его главные ворота – устремились плотным потоком мужчины со всего Эдо. Кто заглядывал в любимые чайные домики, кто интересовался ценами сидящих за деревянными решетками девиц. Местные зазывалы не обращали внимания на откровенных бедняков, но мгновенно подмечали малейший интерес со стороны более состоятельных зрителей и тут же подскакивали, чтобы не дать их пылу угаснуть.

Кто-то собирался целыми компаниями, которые с местным путеводителем в руках шумно и весело продумывали планы на сегодняшний вечер. Кто-то – вроде самураев^[12] и порочных священников – надвигал пониже на лицо плетеную соломенную шляпу и старался шагать как можно скорее. Точно птицы, слетевшиеся на сладкий цветочный аромат, через ворота один за другим просачивались мужчины.

– Тут всегда так привольно! Я слыхал, за пределами Эдо жизнь сейчас совсем не медовая, но глянешь на Ёсивару – и не верится.

– Ага! Говорят, на севере народ уже селами мрет от голода. А тут еще и вулкан на Цугару взорвался!^[13]

Шли годы Тэммэй^[14]. Постоянные холода и наводнения губили посевы, страну потрясали беды одна ужаснее другой. Урожай не вызревал, а деревни так обнищали, что крестьянам приходилось питаться мертвечиной.

В довершение прочих несчастий на Цугару случилось извержение вулкана Иваки. От пепла, что окутал землю, померк солнечный свет. Люди в страхе перед гневом горных богов окончательно пришли в смятение.

– Там люди гибнут, а чиновники так до сих пор палец о палец не ударили. Уже сам император милостиво изволил выразить тревогу!

– Да как же, изволил он! Байки! Оно, конечно, может, и приятно, но даже сын Неба не посмеет и слова сказать сёгунату.

В те годы из императорской столицы доносилось много слухов о том, что аристократы, приближенные двора, недовольны бездействием военного правительства, которое не придумало, как обуздать голод.

Вот только счастливая звезда аристократии уже давно закатилась. С тех пор как бразды правления перешли к сёгунату, придворным запретили вмешиваться в его дела, не говоря уж о том, что живому богу на земле, императору Томохито, тогда не исполнилось и тринадцати лет.

Впрочем, возможно, все эти беспочвенные слухи были порождены сердцами людей, недовольных неповоротливостью и бездействием правительства.

– О, взгляни, взгляни! Метель из лепестков!

– Какая красота... Мы как будто на тот свет попали.

– Да какое там. Просто Ёсивара – блаженная земля в нашем бренном мире!

Шел месяц яёй^[15], и в квартале Наканомати, что прямо у ворот Ёсивары, вовсю цвели сакуры, а висящие на ветвях круглые бумажные фонари-бомбо́ри чарующе подсвечивали их в сумерках. Лился свет и из плотно примыкающих друг к другу чайных, где уже начались попойки. Горели выставленные у каждого заведения деревянные фонари-домики, мерцал вдалеке неугасимый фонарь Акиба. Если Эдо к ночи темнел, то Ёсивара, наоборот, наполнялась сиянием. В час Петуха^[16], когда закатывалось солнце, алые огоньки района в темноте зажигали сердца мужчин сладкой истомой.

Если немного пройти по Наканомати, а потом свернуть направо, впереди покажутся деревянные ворота с надписью: «Первый квартал Эдомати». Толпа бурлила на всех улицах Ёсивары, но сюда, ко входу в большой дом «Куроба-я» стекалось особенно много народу, и слугам заведения приходилось срывать голоса, чтобы зеваки не досаждали красавицам излишним вниманием.

Великолепное строение, полностью оправдывающее звание большого дома, в ширину занимало тринадцать кэн, а вглубь квартала уходило на все двадцать два. На пороге громоздились целые стопки бамбуковых пароварок-сэйро с угощениями, увенчанные подносами из некрашеного дерева, здесь же складировались роскошные тройные футоны и изысканные ткани, посланные покровителями любимым куртизанкам вместе с другими дорогими подарками.

Выходящую к улице витрину дома, на которой «выставляли» прелестных работниц, отгораживала деревянная решетка тонкой работы. Уже по ней одной чувствовалось, что «Куроба-я» – заведение высшего класса.

Роскошно наряженные девушки за решеткой восседали на ковре, щебетали друг с дружкой, писали письма покровителям и вообще проводили время как душе заблагорассудится. Их юность и красота ослепляли, а кое-кого из тех, кто собрался перед витриной, блестящий цветник приводил в восторженное исступление. Порой, заметив чей-нибудь пристальный взгляд, прелестницы оборачивались на гостей и одаривали их многозначительными улыбками, но тут же снова погружались в собственный мир, оставляя воздыхателей мучиться от сердечных терзаний.

Вдруг толпа, осадившая вход в «Куроба-я», восторженно загудела. Входная шторка поднялась, и из-за нее вынырнул слуга со складным фонариком, на котором виднелся герб заведения, мон. За ним – две камуро^[17] лет семи с детскими, ровно подстриженными челками. Одеты они были в парные кимоно с узором в виде цветных полосок-носи, какими обычно украшают подарки, и с пятицветными плетеными кисточками-сасагэ на широких рукавах.

Местная публика без лишних объяснений знала, кого сопровождает такая свита, и люди мигом расчистили дорогу. Все взгляды приковались к шторке.

Вслед за камуро вышел высокий слуга чрезвычайно привлекательной наружности. За ним, положив изящную белую ручку ему на плечо и клацая высокими, покрытыми черным лаком гэта^[18], появилась куртизанка.

Ее накидку-утикакэ украшал сложный «придворный» орнамент: повозка с несущим благословение сочетанием веточек сосны, бамбука и цветущей сливы; вокруг нее – цветы пионов и ирисов, а между ними изломанными линиями пролегали мостки и плетни, летали витые облака. Спереди свисал широкий конец пояса-оби с изображением потока, несущего плоты с цветами. Низко оттянутый ворот кимоно давал украдкой полюбоваться белоснежной шеей и загривком. Из-под толстой подкладки у ног проглядывал, изящно колыхаясь, красный подол дзюбана^[19]. Блестящие черные волосы девушки, уложенные в прическу ёко-хёго, напоминали распахнутые крылья бабочки. В них красовалась дощечка-когай и черепаховый гребень. В волосах надо лбом сверкали золотом четыре шпильки; из пучка сзади торчали две с красным агатом, а ниже еще две в форме сосновых игл. Поддерживал прическу декоративный узел, переплетенный золотыми нитями.

На гладкую и белую, словно жемчужную, кожу падал отсвет ламп-домиков, выставленных вдоль всей улицы, и щеки розовели едва заметным румянцем. Изгиб бровей выдавал живой ум, а под изящным носиком поблескивали в меру подкрашенные, прекрасной формы губы. Длинные ресницы обрамляли ясные, чистые, пусть и тронутые печалью глаза, лишь чуть-чуть подведенные в уголках красной тушью.

Еще недавно гудящая толпа совершенно затихла: неземная красота куртизанки, притянув все взгляды, сразила каждого.

– Небесная дева! – только и пролепетал один из мужчин.

Красавица опустила печальные глаза, свободную левую руку держа у сердца, за пазухой. Даже под великолепным, пышным нарядом чувствовалось, как она стройна. Девушка чуть присела и провела правой ножкой, будто описывая на земле полукруг. Трехзубцовые гэта целых восемь сунов высотой клацнули, алый креп нижнего кимоно на миг показался из-под шикарного подола, и мужчины вокруг шумно сглотнули. Сделав шаг, куртизанка вновь выпрямилась и повторила то же движение уже левой ножкой.

Молодой слуга, несущий за ней высокий зонт, отступил в сторону, и за ними вышла хозяйка заведения, распорядительница, балагуры, развлекающие гостей на пиру, и музыканты. Пока куртизанка купалась во внимании зевак, затаивших дыхание, спутники следовали в такт ее необычной походке.

– Да здравствует Рури, первая красавица Японии! – выкрикнул кто-то из толпы.

Девушка изящно склонила головку и бросила взгляд на неизвестного. Тот, сраженный ее почти осязаемым шармом, мгновенно застыл как громом пораженный. Мужчины, стоявшие к нему поближе, тоже схватили ртами воздух и вытянулись столбами, будто позабыв, как дышать.

Рури при виде этой картины плавно приподняла уголки рта в улыбке и вновь обратила лицо вперед, явно довольная произведенным эффектом. В тот же миг толпа взорвалась ликованием. Кто-то бахвалился, что известная ойран заметила и его, другие наперебой восторгались, что воочию узрели ее знаменитый взгляд мимолетного кокетства. Там же, куда она его бросила, уже спорили, кому он все-таки предназначался.

Под звуки «Сугагаки» и цоканье высоких гэта, окруженная вниманием теснящейся у дороги толпы и завистливыми взглядами, процессия ойран добралась до Наканомати, осыпаемого лепестками сакуры. Прохожие и гости на вторых этажах чайных домиков встречали ее восторженными криками, пока ойран неспешно шагала под цветочным снегопадом.

Лепестки, кружась, опускались на зонт. Рури подняла ясные глаза. Перед фонарем с названием чайного дома «Масу-я» на раскладном табурете сидел мужчина, которому явно перевалило за четвертый десяток. Вокруг его глаз уже собралась мелкая сеточка морщин, а в каждой черте лица чувствовалась незаурядность и мягкий характер.

Он встретился глазами с Рури, поднялся с места и шагнул на дорогу.

– Здравствуй, ойран! Рад нашей встрече. Даже неловко сознавать, что это я заказал такую блистательную процессию, – нежно улыбнулся он.

– И я рада, достопочтенный Тодзюро, – отозвалась Рури грудным, приглушенным, но пронизывающим до глубины души и приятно глубоким голосом.

– Всем известно, что сакуру в Ёсиваре высаживают на время цветения, а через каких-то десять дней, когда минует ее лучшая пора, уберут. Традиция изящная, но обнажающая своевольную натуру человека.

Мужчина поднял глаза на пышно цветущие кроны, будто сетуя об их несчастной судьбе. Лепестки, подхваченные легким ветерком, мягко ложились на землю.

Наконец Рури покачала головой:

– Когда гляжу на эти весенние соцветия, меня охватывает осенняя тоска. Прошу, господин, навещайте меня, даже когда сакура покинет наше жилище.

Тодзюро ответил ей озадаченным взглядом:

– Вот это да. Чувствую, мне остается только полюбоваться еще одной процессией, на этот раз среди ирисов, которые придут на смену сакуре. Лишился последних оправданий!

Мужчина рассмеялся, и Рури тоже скромно улыбнулась.

Тут к ним вышла хозяйка чайного домика, до того державшаяся чуть позади:

– Почтенный господин Карамацу-я, Рури-ойран, у нас все готово для того, чтобы полюбоваться цветением за чарочкой саке. Лучший зал на втором этаже полностью в вашем распоряжении. Пожалуйста, проходите!

Под жадными взглядами зевак Тодзюро рука об руку с Рури удалились в заведение.

Глава 2

Однажды утром, когда солнце поднялось достаточно высоко и его лучи пролились сквозь сёдзи^[20], в «Куроба-я», как и во всяком уважающем себя борделе Ёсивары, уже витал сладкий аромат местного деликатеса – пирожного канробай^[21]. Сновали слуги и служанки, готовящие заведение к приему гостей, то и дело голосили торговцы – здесь давно пробудилась жизнь.

В коридоре на втором этаже послышались глухие шаги, а затем ведущая в комнату фусума^[22] с шумом отодвинулась.

– Рури! Сколько можно пролеживать бока?! Уже час Змеи! Вставай сейчас же! – гаркнула распорядительница О-Сэи.

Из-под одеяла поверх трехслойного футона раздалось вялое мычание.

– Все, кроме тебя, давно позавтракали! Просыпайся немедленно, засоня!

О-Сэи неистово сорвала с ленивой ойран одеяло. Та попыталась сопротивляться, но, еще толком не придя в себя, ничего не могла противопоставить дородной тетушке.

– Да что такое?.. Господин Янахиса дал мне хорошенько отдохнуть, не стал надолго задерживаться, и я уже успела окунуться в купальню, – капризно пожаловалась Рури, пытаясь вернуть похищенное.

Ночной работе в Ёсиваре предшествовала дневная. Обычно девицы, перед тем как выйти на витрины, ходили в общественные бани, однако большим домам, к которым относился и «Куроба-я», хватало средств на собственную купальню, чтобы их обитательницы привели себя в порядок, даже когда идти куда-либо почему-то было неудобно.

О-Сэи отбросила одеяло туда, куда куртизанка с постели при всем желании не дотянулась бы, и проворчала:

– Никаких возражений. Вставай! Зла на тебя не хватает. Даже канробай для гостей не помогаешь готовить, только на Новый год утаскиваешь у других девочек и даришь клиентам под видом своего!

Однако сонная ойран только отмахнулась от обвинений.

Рури, пожалованная высшим рангом среди куртизанок Ёсивары, занимала целых три зала: гостиную для приема гостей площадью двенадцать татами с токономой^[23], спальню на восемь татами и за ними – небольшой, в шесть татами, зальчик, который служил ей подсобкой.

Из имущества у нее был перламутровый ящичек с принадлежностями для курения и узором в виде лотоса; лакированный футляр для чернильного камня с золотой камелией и журавлем, несущим веточку сосны^[24]; резная коробочка для сладостей, покрытая красным лаком, где Рури хранила всё, что ей требовалось для работы. За растянутым на вешалке-ико кимоно и ширмой с пестрым рисунком, в котором угадывались стайки летящих воробьев, прятался тройной футон из пунцового крепа, подбитый снизу сукном. Вокруг стояли подсвечники, столик для письма и туалетный столик с зеркалом. Токоному украшала ваза с голубым орнаментом в стиле сёндзуй, где девушка держала нежные пионы.

Одежда хранилась в окованном комоде из лакированной павлонии, какими прославились мастера из провинции Этидзэн, – тоже прекрасная, притягивающая взгляд вещь, но несколько терявшаяся на фоне изысканного, богатого убранства комнаты. Меньше всех же в нее вписывалась растрепанная хозяйка покоев, которая так и спала в распахнутом дзюбане.

– Все уже закончили завтракать и убрались. Вот, я принесла твою порцию, – протараторила О-Сэи, с грохотом опуская на пол столик с ножками– бабочками^[25].

– Ого! Супчик с асари!^[26]

Стоило только Рури заглянуть в миски, как ее сонные глаза просияли. Она много ворочалась во сне, поэтому к утру красиво уложенные волосы превращались в настоящее гнездо.

– Ешь быстрее. Скоро придет Дзёкити. Кто ж еще приведет эти патлы в порядок...

О-Сэи нависла над Рури, чтобы она не удумала после завтрака снова уснуть. Девушка же, как была растрепанная, принялась за еду.

– Ах, все-таки супчик, который готовит Гон, так и растекается по языку, – блаженно пробормотала она, смежив веки, а затем набила щеки жареной рыбой и белым рисом^[27].

У О-Сэи грозно сверкнули глаза.

– Не приведи судьба тебе когда-то вот так же забыться перед клиентом. Они ждут от тебя безупречной женственности и изящества.

– Сколько раз повторять? Знаю я. Только я со всеми этими манерами за вечер толком ничего не ем. Может, придумаете, как передавать мне рис, пока я якобы отлучаюсь в уборную? Я бы его мигом смолотила – и обратно за работу.

У О-Сэи чуть глаза на лоб не полезли.

– Не мели чепухи! Не с твоим нарядом набивать брюхо. И ты ведь понимаешь, что я с тобой сделаю, если опорожнишь желудок прямо в опочивальне, в объятиях гостя?!

Ни на кого О-Сэи не кричала так, как на Рури, и остальные девицы, до которых тоже доносились ее громогласные угрозы, зашушукались:

– Ну и ну, опять они с ойран что-то не поделили! Каждый день одно и то же.

Тем временем распорядительница тяжко вздохнула, глядя, как обиженно набила щеки работница, и поставила в углу комнаты второй столик.

– А это для тебя, Эн.

В эти слова она, в отличие от всего предыдущего разговора, вложила много нежности.

Рыже-черный комочек, свернувшийся у изголовья роскошного футона, издал протяжное «мяу». Почуяв завтрак, он сладко потянулся всеми четырьмя лапами и широко – так, что невольно испугаешься за его челюсть, – зевнул.

– Хорошо этим усатым. Ни приводить себя в порядок не заставляют, ни дрыхнуть не мешают, – проворчала Рури, неодобрительно зыркнув в сторону черепаховой кошки.

Эн, как назвали питомицу, мяукая, прошагала к плошке с «кошачьим рисом»^[28], щедро сдобренным рубленой стружкой тунца и отварными сардинками.

– У пушистых работа такая – спать, так что им можно. Правда, Энушка?

О-Сэи присела на корточки и, аж сощурившись в улыбке, залюбовалась трапезничающей кошкой. Та, словно не замечая направленного на нее взгляда, аппетитно уплетала завтрак.

– Вкусно, малышка? Ути-ути.

Распорядительница слыла заядлой кошатницей и прощала черно-рыжему зверьку намного больше, чем подопечной, которая все-таки вела более упорядоченную жизнь, чем ее питомица. Услышав, как сорокалетняя тетка сюсюкает с животным, словно с младенцем, ойран скривилась и даже немного потеряла аппетит.

Налюбовавшись своей баловницей, О-Сэи забрала у Рури столик, грозно велела умываться и ушла.

– Как же неохота! – пожаловалась девушка, поскребывая голову по дороге в коридор.

В центре двухэтажного здания прятался внутренний дворик с прудом, тщательно спланированный так, чтобы любое время года привносило в него особое очарование. Эту маленькую жемчужину и окружали комнаты, в которых жили местные работницы.

Рури спустилась по лестнице на первый этаж и тщательно умыла лицо, а затем стерла влагу перекинутым через плечо полотенцем. Тут же со всех сторон от слуг и молоденьких учениц посыпалось: «Доброе утро, ойран! Как приятно видеть, что вы поутру всегда такая растрепа!» Девушка отделалась самым простым: «Доброе, доброе» – и вскоре поплелась обратно к себе.

Она намочила в деревянном блюдце размочаленный ивовый прутик и, по-прежнему не до конца проснувшись, принялась чистить зубы, как вдруг ее окликнули из коридора:

– Это я, Дзёкити. Разрешите войти?

– А, Дщё! Милошти прошу, – промычала девушка, не вынимая щетку изо рта, и в комнату шагнул молодой человек с полным инструментарием парикмахера.

Именно на этого слугу опиралась во время выхода Рури. Стройный, высокий, пленительно красивый – просто-таки настоящий герой-любовник с театральных подмостков. Взгляд миндалевидных глаз скользнул по гнезду на голове девушки, но без упрека, а затем молодой человек присел у туалетного столика и разложил на татами инструменты.

Прополоскав рот, присоединилась к нему и хозяйка покоев.

– Что пожелаете сегодня? – спросил Дзёкити, привычным движением пропуская сквозь торчащие во все стороны пряди гребень. С каждым движением к волосам возвращался лоск.

– Пожалуй... тэндзин^[29], – дала ему задание Рури, а сама принялась пудрить лицо и шею.

Ее кожа и без белил отличалась жемчужной красотой, но хозяин публичного дома Кобэй любил повторять, что мужчин сводит с ума запах пудры, ненавязчиво намекая, что краситься все равно надо.

– Сегодня у меня свидание с господином Нидзо, а он очень любит тэндзин попышнее.

Она имела в виду молодого наследника лесосклада из Фукагавы. Он умел сорить деньгами и не скупился ни на слуг веселого дома, ни на балагуров, ни на музыкантов с поварами. Разумеется, и ту, что дарила ему ночь блаженства, молодой человек осыпал золотом.

– Нет, ойран, сегодня вы не работаете, – вдруг огорошил ее Дзёкити, напомаживая роскошные черные волосы.

– Как?

Рури тут же прекратила белиться, нахмурилась и обернулась на парикмахера. Тот вежливо попросил ее не дергаться и с бесстрастным видом повернул голову девушки обратно к зеркалу.

– Ай! Молодой господин Нидзо уже давно порывается передать мне какое-то чудесное древесное благовоние, но много дней подряд никак не мог ко мне попасть из-за других любезных господ. Я даже по письму почувствовала, как он счастлив, что сегодня мы наконец встретимся.

Нидзо прославился как ветреник, умевший красиво прогулять кругленькую сумму на любые развлечения, которые мог найти в Эдо, но с тех пор, как повстречал в «Куроба-я» Рури, влюбился с первого взгляда и посвятил себя исключительно ей. Вот только куртизанки ее класса не принимали больше одного клиента за ночь, и, чтобы увидеться с ней, требовалось неистощимое терпение и не меньшее влияние. Нидзо, пусть и опытный повеса, все же заметно уступал бывалым клиентам, и Рури нещадно отодвигала свидания с ним на потом.

– Даже обидно за бедняжку. Я думаю, он со вчерашнего вечера как на иголках и не сомкнул ночью глаз.

– Сегодня у вас заказ другого рода, – коротко объяснил Дзёкити, ни на миг не отрываясь от работы.

Девушка бросила на собеседника взгляд через отражение в зеркале, но быстро отвела и принялась увлеченно белить грудь. На ее лице застыло недовольство, и она заговорила еще тише прежнего:

– Вот это да, какие неожиданные новости... Раньше надо предупреждать. Конечно, этому молодчику двадцать два, выносливости в постели ему не занимать, и болтать потом приходится тоже долго – я от таких гостей устаю, но ведь теперь придется составлять письмо с извинениями!

– Я лишь передаю слова хозяйки. Нам с Гондзо тоже сообщили только что, и мы ломаем головы, кому перепоручить сегодняшние дела.

В голосе Дзёкити чувствовалось легкое раздражение, хотя по невозмутимому лицу не пробежало ни тени.

– Ого, и у тебя, выходит, сплошные хлопоты. – Рури перестала хмуриться и тяжко вздохнула. – Значит, необязательно тэндзин. Давай тогда татэ-хёго^[30], и шпилек поменьше. Неохота тяжести на голове таскать.

– Хорошо. Подробности хозяйка сообщит сама ближе к вечеру.

С этими словами Дзёкити проворно собрал волосы подопечной в прическу.

– Она хоть сказала, куда нам?

– Только в целом. За мост Адзума, куда-то в Осиагэ.

Рури просветлела:

– Да это же совсем недалеко! Если пораньше закончим, можно будет выпить с Цуюхой и всей честной компанией!

Досаду как рукой сняло, и теперь Рури чуть не напевала. Из-за ее спины раздался голос:

– Что выпить? Саке Абурабо?

Тот, кто задал вопрос, грациозно проплыл из спальни в гостиную, где парикмахер причесывал куртизанку.

– Эн! Ты что, опять спишь?

Черепаховая питомица сладко зевнула и ответила отражению девушки:

– О-Сэи не напраслину порет, работа у нас такая, вот я и выполняю свой долг.

– Ни стыда ни совести. Обычные животные, услышав о выпивке, не просыпаются, – насмешливо упрекнула ее Рури, при этом ни капли не смущенная кошачьей болтовней.

Дзёкити, верный себе, тоже не дрогнул и молча выполнял свою работу.

– И вообще, дорогуша, за чей счет пир? За мой!

– Я с большой отрадой наведаюсь за Цуюхой и ее друзьями, – все так же довольно промурчала кошка, а Рури с сомнением ответила:

– Кажется, я ясно сказала: «Если закончим пораньше». То есть если вернусь до того, как заведение закроется.

– Я понимаю. Пока не воротишься, буду терпеливо ждать. И скажу Абурабо, чтобы прихватил лучшего саке!

Эти слова немного смягчили Рури.

– Главное, что понимаешь. Хотя я и сама только рада поскорее расправиться с хлопотами.

– Готово, ойран, – тихо объявил Дзёкити, который за это время не проронил ни слова.

В волосы цвета воронова крыла, собранные теперь в пучок татэ-хёго, он вставил четыре гребня из черного дерева. Сбоку скромно сверкала шпилька с нанизанной на нее круглой нефритовой бусиной и еще одна – двойная, веерообразная, инкрустированная перламутром.

– Дзё, ты настоящий мастер. И так быстро все делаешь! Уверена, умелец вроде тебя без работы не останется, даже если «Куроба-я» когда-нибудь не станет. А еще ты не просто умелец, но и красавец, – заключила она с многозначительной улыбкой.

Обычно публичный дом вызывал для своих работниц парикмахера, который по очереди наводил красоту на голове каждой из них, но Рури так нравились ловкие пальцы Дзёкити, что она сделала его собственным мастером.

Как правило, у него в «Куроба-я» и без того хватало дел, тем не менее к капризам лучшей ойран приходилось прислушиваться даже хозяину заведения Кобэю. Так и вышло, что Дзёкити захаживал к Рури каждое утро, чтобы привести ее волосы в порядок.

– Скорее переодевайтесь и не медлите с письмом для молодого господина, – посоветовал он, ни капли не смущенный ее подтруниваниями, и собрал инструменты. – Разрешите откланяться.

Он ушел даже прежде, чем Рури, по-прежнему не отворачиваясь от зеркала, недовольно угукнула.

– Неохота ни на витрине сидеть, ни письмо писать! – пожаловалась она. – Что бы такое придумать? Что я занемогла? Эх, а вечером-то сколько будет хлопот!

– Зато потом не придется ни с кем церемониться и закатишь застолье! – подбодрила ее кошка, пристраиваясь рядом и принявшись вылизываться.

Рури улыбнулась:

– И то верно. Значит, постараюсь как можно быстрее покончить с делами. Во имя сладкого саке!

И вот с последними штрихами румян и помады образ обворожительной ойран был завершен.

Глава 3

– Куда только всех унесло?

На набережной, окутанной завесой ночи, горел единственный огонек – фонарик с зазывающей надписью «Соба» над прилавком передвижной лапшичной, и компанию хозяину составлял одинокий выпивоха. Посетитель закатал рукава юкаты^[31] и вытянул загорелые до черноты ноги, чтобы их овевал ветерок.

Больше по улице даже прохожие не слонялись, тишину нарушала только болтовня этих двоих да разве что журчание реки.

– Обычно ж к этому часу собирается толпа... и тележек со снедью приезжает побольше... – заплетающимся от выпивки языком проворчал гость.

Горожане облюбовали набережную в квартале Осиагэ, потому что от речушки поднималась блаженная прохлада. Все любили после рабочего дня насладиться здесь приятными видами. Может, это и не самый оживленный район, но лавочники, торгующие инари-дзуси^[32] и тэмпурой^[33], порой привозили свои телеги в надежде хорошенько нажиться, да и дешевую выпивку здесь предлагали охотно.

Однако по какой-то причине сегодня не было ни людей, ни торговцев, а обычно умиротворяющий плеск речушки в опустившейся тишине действовал на нервы.

– А дело, почтенный, вот в чем: тут в последнее время призрак объявился, вот люди и сторонятся, – тихо поделился хозяин лавки.

– Чего? Призрак? – переспросил мужчина с покрасневшим лицом.

– Да вон, видите мост? О-от по ночам из-под него вылазит призрачная девица. Чуть зазеваешься – в речку утащит! – пояснил лавочник, махнув рукой в сторону.

Гость пригляделся: чуть поодаль в самом деле виднелся старый деревянный мост.

– Так что и товарищи мои, и простые зеваки боятся сюда ходить. Я сам-то расхрабрился, решил: сейчас как наварюсь! Но тут совсем ни души. Спасибо хоть, вы ко мне пожаловали, а то, признаться, жутковато мне, думал пораньше закрыться.

Лавочник зыркнул на гостя, намекая, что неплохо бы и расплатиться поскорее да честь знать, однако тот как будто не заметил:

– Какие еще призраки? Это только родители детишек пугают, чтоб не шлялись по ночам невесть где, а кто-то подслушал и раздул небылицу. Плотники нечисти не боятся!

Отсмеявшись, он прикончил бутылочку саке.

– Нет, почтенный, это не просто слухи! Говорят, целых трех человек, которые постоянно переходили тот мост, выловили ниже по реке. – Хозяин лавки дрогнул. – И в каком виде – сказать страшно! Одежка вся изорвана, а глаза прямо ух, выпучены! И как будто их кто-то всех когтями исцарапал... Не к ночи будь помянуты! – поспешно добавил он перепуганным голосом: река так журчала, что невольно верилось в страшный рассказ.

Плотник только фыркнул:

– Да напились они небось, упали с моста и потонули. А потом их протащило по каменистому дну, вот тебе и ссадины, и рваные одежки.

– Так-то оно так, но одна из утопленниц – дочка одного хатамото!^[34] Конечно, отбившаяся от рук: наверное, возвращалась после балагана и гулянки.

– Значит, тоже пьяная была.

– Вот уж не знаю! – срывающимся голосом возразил лавочник и поежился.

Зато гость не на шутку разошелся: со звоном поставил чашечку для саке на прилавок, закатал еще сильнее рукава и выпятил грудь колесом.

– Раз такое дело, я, великий Китидзи, сейчас же изгоню эту заразу! – И поплелся к мосту заплетающимся, но широким и решительным шагом.

Хозяин лапшичной пришел в ужас. Бросившись отговаривать гостя от безумства, он вцепился ему в локоть:

– П-почтенный, ну вы чего? Бросьте, помяните мое слово: добром это не кончится! А вдруг правда девица явится? В-вы хоть умеете призраков-то изгонять?

У бедняги так тряслись поджилки, что со стороны даже казалось, будто не он останавливает храбреца, а тот не дает ему упасть.

– Пусти, ты тяжелый! Я ей всё выскажу, чтобы убиралась с моста и не мешала честным людям. А не послушает – саму в речку спущу.

– Так она же призрак! Ваши отповеди на нее не подействуют! А в речку ее сбросить... Ох, спаси нас, будда Амида!

На глазах лавочника выступили слезы. Он бы отпустил буяна своей дорогой: хочет с призраком тягаться – пожалуйста! Да вот только он еще не расплатился. А ну как правда пополнит ряды утопленников? Потом от кошмаров не отделаешься!

– Хватит уже! Смотри!

Силой плотник обладал немалой и буквально тащил за собой тщедушного лавочника. Так они и дошли до моста и остановились. Раскрасневшийся храбрец прищурился, глядя перед собой, но никто и ничто во тьме перед ним не притаилось. Даже сверчки не стрекотали, только журчала вода и плескались волны.

– Ну, видал? Пусто! Значит, это все досужие бредни, и неча поднимать такой шум.

Мужчина расхохотался и посмотрел на лавочника с плохо скрываемым ехидством. Торговец же растерял все слова и словно разучился дышать, лишь впился глазами в середину моста. Он так дрожал, что даже плотнику от него немного передалось.

– П-почтенный! Т-там!..

Он поднял руку, которая едва слушалась.

– Чего?

Гость, уже насытившийся его трусостью по горло, проследил в указанном направлении. Вот тут-то душа у него в пятки и ушла. Перед ними невесть откуда появилась девушка. Она утопала во тьме и сама казалась размытой, точно тень. Незнакомка склонилась над перилами, не давая толком рассмотреть лицо. Что-то закапало, и плотник почувствовал, как разом развеялся хмель в голове.

На более пристальный взгляд одета она оказалась небрежно, да и кимоно расходилось по швам. С рукавов и растрепанных волос так и текло, будто незнакомка только что вылезла из воды.

– Ч-ч-что за бред!

Гость тут же попытался ретироваться, но что-то с силой потянуло его за руку, и он остановился как вкопанный. Это лавочник, трясущийся, как сломанная марионетка, повис на нем всем весом своего тела, не в силах отвести от девицы глаз.

– Слышь! Пусти!

– Н-ноги не...

Как бы плотник ни пытался стряхнуть с себя обузу, лавочник вцепился в него мертвой хваткой и в ужасе только крепче перехватывал его руку. Борьба ожесточилась.

– Пусти, кому сказал!

Наконец гость напрягся всем телом и сбросил торговца на землю, и тот завопил. Налитыми кровью глазами он смотрел куда-то за спину храбреца. По телу плотника прошел озноб, и он обернулся. Девушка, которая мгновение назад стояла на середине моста, оказалась прямо за ним, хотя с ее стороны не донеслось ни шороха.

– А-а-а-а-а! – сдавленно заорал мужчина и повалился рядом с лавочником.

Покачиваясь из стороны в сторону, девушка подошла к ним еще ближе. В звон капель вмешались ее неразборчивые всхлипы:

– Только не... Дай я... Только не... Дай я...

Пронизанный болью голос повторял одни и те же обрывки фраз.

Все мысли в голове выпивохи спутались, и он оцепенело уставился на плачущую девицу. Ее доселе невидимое лицо постепенно проступало из темноты. На нем жутким полумесяцем почти от уха до уха зияла улыбка, а в пустых глазницах клубилась непроглядная тьма. Среди спутанных волос, прямо на лбу, что-то чернело.

Девушка невнятно о чем-то умоляла и, все так же жутко улыбаясь, наклонилась. Лицо с чернотой на месте глаз медленно, но верно приближалось, и мужчине оставалось только с трепетом ловить ртом воздух и наблюдать за ней. Тело будто корнями приросло к земле и отказывалось повиноваться. Он не мог даже просто отвести от чудовища взгляд.

И вот засасывающая тьма пустых глазниц уже зависла перед самым носом. Плеск воды стих, и плотник отчетливо разобрал шепот:

– Дай я тебя убью.

Девушка улыбнулась еще шире и совсем было обхватила жертву, как вдруг... чвак – что-то хлюпнуло, будто клинок прорезал плоть, и тьма отпрянула. Демоница откинулась и взвыла, да так горестно, что голова начала раскалываться. Шатаясь, она отступила к середине моста.

Внезапно между ними вклинилась черная фигура. Мужчины не поняли, что произошло, и ошалело уставились в спину своего спасителя.

– Эх, а я-то гадаю, который мост нам нужен. Наконец-то нашлась! Заставила ты нас попотеть.

Изящная фигура в небрежных черных одеждах и с хвостом из длинных волос походила на ронина^[35]. В правой руке нежданный спаситель сжимал клинок без цубы^[36], поблескивающий черным, и со слабо изогнутого лезвия капала темная кровь.

Девица мотала головой, еще сильнее растрепывая волосы, и скулила от боли, зажав рану на левом плече. Темная кровь пропитывала разорванное кимоно.

– Если бы кое-кто не спал до полудня, мы бы, полагаю, вышли пораньше.

– Да брось. Об этом заказе нас не предупредили. Что ж тут поделаешь?

Пара голосов послышалась позади плотника и лавочника, а в следующий миг ронина обступили двое. С левой стороны – высокий и худощавый мужчина, с правой – крепко сбитый, похожий на сумоиста.

Высокий собрал из трех секций черный посох-сякудзё, и от навершия с тремя крупными кольцами, на которых висело по нескольку мелких, разошелся металлический перезвон.

Силач же вытащил из-за пазухи нечто вроде короткого и широкого пестика, перехватил его в зауженном центре и вытянул концы. Оружие пять сунов длиной увеличилось аж до четырех сяку и стало внушительной черной ваджрой. Оба конца венчались остриями, обрамленными четырьмя «когтями». И сякудзё, и ваджру украшали выгравированные санскритские письмена.

Тут раздались еще два голоска, на этот раз детских, и мимо распластавшихся с разинутыми ртами мужчин прошмыгнула пара ребятишек лет двенадцати-тринадцати.

– Ага, а еще кое-кто города толком не знает, но нет: надо туда зайти, сюда завернуть... Немудрено, что мы сто лет добирались! – возмутился первый.

– Зато леденцы по дороге забавные попались, – примирительно возразил второй, как две капли воды похожий на первого.

Дети присоединились к троице, что уже стояла впереди. Четверо помощников, в точности как их вожак, носили простые черные кимоно, и никто из них не оборачивался к застывшим на земле мужчинам.

– А? Что?.. – только и лепетали те, сбитые с толку и перепуганные. Все остальные слова они явно растеряли.

– Чего прицепились? – огрызнулся на остальных четверых ронин, но, вдруг заметив свидетелей, резко обернулся к ним: – О, а вы счастливчики! Еще б чуть-чуть – и вас бы утащили на дно речное!

Насмешливый и очень звонкий голос удивительным образом прозвучал спокойно и одновременно так, что сердце пускалось вскачь.

Теперь взгляды мужчин намертво приковало к лицу спасителя. Он носил маску, одну из тех, в каких выступают в театре Но. Та светилась во тьме бледным пятном, а глаза и зубы в приоткрытом рту покрывала золотая краска. По такому лицу и не поймешь: не то персонаж грустит, не то улыбается.

– Все, кыш отсюда! – велел ронин, однако при виде зловещей маски мужчин окончательно сковал страх.

Воин, разглядев, в каком жалком состоянии эти двое, присел рядом, чтобы быть на уровне их глаз:

– Или вам... в ад охота?

Казалось, человек под маской плотоядно облизнулся.

– Уа-а-а-а-а!!! – хором завопили лавочник и плотник, перекувырнулись и, схватив друг друга за руки, бросились наутек. Даже когда они скрылись из виду, их вопли еще долго доносились до моста.

Облаченная в черное мужское кимоно Рури прыснула, а затем и вовсе залилась громким смехом. От хохота она даже ухватилась за живот, а под маской на глазах выступили слезы.

– Командир, давайте посерьезней... – упрекнул ее Гондзо, тот самый похожий на сумоиста силач с ваджрой, и только тут Рури наконец перевела дух.

– Какая умора! – продолжала мурлыкать она, развязала шнурок на маске, и в темноте ночи открылось ее прекрасное белое лицо.

Близнецы Тоёдзиро и Эйдзиро запричитали на два голоса:

– Что за характер зловредный! Вовсе не обязательно было их так пугать.

– Как эта маска называется? Дэйган?^[37] Да, в темноте она и правда страшноватая. Может, не стоило все-таки?

– Цыц. Хозяйка все уши прожужжала, чтобы я выходила на работу только скрыв лицо. Думаете, мне самой в ней дышится свободно? Дайте хоть душеньку отвести, – проворчала Рури, цепляя маску за пояс, а затем вновь обернулась к женщине на мосту.

Та, пошатываясь, зажимала рану на плече, и сквозь пальцы так и сочилась черная кровь.

– Зачем... ты мне... поме... шала? – прорычала она.

Мрачный, тяжелый голос пропитывала злоба. Рури, наконец справившись со смехом, впилась в нее безучастным взглядом.

– Дай... я тебя... убью. Дай я тебя прокляну.

Но Рури смотрела на нее глазами, полными ледяного спокойствия.

– Не подумай, я на тебя зла не держу. Такая уж у меня работа. Ты меня ничем не обидела, но я тебя все-таки уничтожу... почтенная демоница, – улыбнулась истребительница зла и обратилась к маленьким слугам: – Тоё, Эй, разворачивайте.

Мальчики раскрыли черные веера и одновременно запели мантры, похожие на защитные заклинания дхарани.

Едва заслышав их, демоница скорчилась в еще больших муках, закачалась сильнее, а ее речь превратилась в сплошной поток:

– Дай убью! Дай убью!..

Вскоре вокруг моста расползлась белесая светящаяся дымка. Постепенно она становилась четче и формировала круг, в конце концов превратившись в повисшую над землей огромную симэнаву^[38]. От свисавших с нее бумажных зигзагообразных бумажек-сидэ исходила мощнейшая божественная аура.

Не закрывая веер, Тоёдзиро отчитался:

– Барьер развернут. Снаружи мост не видно, к нему больше никто не подойдет.

Стенания демоницы стали еще громче. Будто надеясь вырваться, она заковыляла прочь от истребителей. Однако в миг, когда ее пальцы коснулись белого свечения, веревка так ярко вспыхнула, что потемнело в глазах, и раздался оглушительный щелчок. Девица с ужасающим воплем отлетела на пару шагов назад.

– Не советую трогать барьер! Он все-таки тут против тебя, – шутливо предупредила Рури. От пронзительного вопля на ее лице не дрогнуло ни мускула.

Голос демоницы заклокотал гневом. Растрепанные волосы затряслись. Ногти на руках и ногах почернели, заострились и вытянулись.

Вдруг она взревела, развернулась и бросилась на истребителей зла. Ветер разметал со лба ее пряди, и стали отчетливо видны черные рога в сун длиной. В два диких прыжка она соскочила с моста. Рури и моргнуть не успела, как над ее головой сверкнули занесенные когти.

Истребительница отступила на шаг и невозмутимо закрыла глаза.

– Дзё, Гон, давайте.

В тот миг, когда черные когти чуть не впились в белую кожу, перед Рури выросли Дзёкити с Гондзо. Зазвенели кольца на конце посоха, он схлестнулся крест-накрест с такой же черной ваджрой, и оружие приняло на себя удар. Мужчины шагнули вперед, а обездвиженная демоница отлетела и рухнула обратно на середину моста.

Наконец ей удалось подняться, но тут оба истребителя зла обступили тварь и обрушили град ударов. Дзёкити вгонял заостренное навершие посоха ей в горло, а Гондзо с размаху опускал тяжелую ваджру. Каждый удар попадал точно в цель, и постепенно чудовище оттеснили к подножию моста.

Вот только удары, для обычного человека смертельные, казалось, не действовали на демоницу, лишь рана от клинка Рури на ней не затягивалась. Тем не менее чудовище явно ощущало их последствия и не сдерживало раздражения.

Кожа демоницы тоже постепенно почернела и затвердела. Тварь пыталась уворачиваться, но не могла избежать атак одновременно и слева, и справа. Тогда она вытянула руки, собираясь напасть. Дзёкити с Гондзо уклонились, а затем, не сговариваясь, подхватили девицу под локти и сбили с ног.

Как только она грузно повалилась на мост, истребители зла нависли над ней с двух сторон и без малейшего колебания вонзили посох ей в грудь, а ваджру – в лицо. Демоница замерла.

Повеял холодком бесшумный ветер. Гондзо медленно поднял оружие. Под ним лицо чудовища мрачно улыбалось. Провалы рта и глазниц почернели еще гуще, и тьма перекатывалась внутри нее будто волнами.

Дзёкити тут же изменился в лице.

– Гон, наза... – закричал он и не успел договорить, как демоница взвилась и вцепилась мужчинам в пояса.

В мгновение ока оба оторвались от земли и впечатались в перила по бокам. Старая древесина смачно хрустнула.

– Дзё! Гон! – завопили за спиной Рури мальчики с веерами.

– Все в порядке, – прохрипел Дзёкити, опираясь на треснувшие, но не сломанные перила.

После того как демоница швырнула его животом вниз с нечеловеческой силой, да еще с круговым размахом, у слуги горлом пошла кровь.

– Я-то надеялся, что, пока не почернела, мы сами как-нибудь сдюжим, а вот поди ж ты, даже серьезно не ранили. Ну какая силища! – проговорил крепко сбитый Гондзо. Он принял удар спиной, поэтому пережил полет невредимым, но дыхание у него заметно сбилось.

Оба отступили обратно к товарищам, пристально наблюдая за демоницей. Та уже почти целиком почернела, а от рогов, торчащих из растрепанной головы, исходила жуткая аура.

С кривой улыбкой тварь перевела взгляд с одного истребителя зла на другого и обратно, затем глаза ее остановились на Рури за их спиной. Та склонила голову набок и явно скучала.

– Хм! А ты ничего. Но я что-то уже притомилась. Наверное, пора заканчивать?

Демоница зарычала, подобно зверю. Клубящаяся в глазницах тьма впилась в истребительницу, а затем чудовище на нее бросилось.

Приготовившись отбиваться, Дзёкити с Гондзо покрепче перехватили оружие. Однако тут взлохмаченные волосы демоницы зажили собственной жизнью и устремились к ним, обвились и бросили обоих к воде.

Больше ничто не отделяло тварь от Рури. Не замечая никого вокруг, демоница полетела к истребительнице. Вот только в тот миг, когда черные когти уже почти вскрыли нежное горло, в чудовище снова вонзились посох и ваджра. Ее оттащили от Рури и с ободряющим криком бросили на перила. Именно на них двое мужчин, ловко перекувырнувшись в полете, приземлились, чтобы избежать падения в воду.

Демоница завизжала и забрыкалась, но скрещенные сякудзё и ваджра не сдвинулись ни на сун. Близнецы, которые успели разглядеть девицу в опасной близи, оба покрылись потом, пальцами впились в черные веера и прочитали новое заклинание. Письмена на оружии их товарищей засияли белым светом. Демоница от него так завопила, что захотелось прикрыть ладонями уши.

Тут наконец Рури, до того не соизволившая сделать и шагу, неспешно подошла к добыче, сжимая черный клинок. Истребительница зла нависла над пригвожденной к месту девицей, будто собираясь ее обнять, а затем меч с чавканьем пронзил угольный твердый живот.

Крик демоницы оборвался. Рури, все так же прижимаясь к жертве, еле заметно улыбнулась и прошептала над самым ее ухом:

– Это моя работа – любимая работа. Тебе ведь очень понравилось убивать? Вот и мне нравится.

Демоница обмякла, будто услышала слова Рури и они выбили остатки почвы из-под ее ног. Чернота спала, к коже вернулся нормальный цвет, рога обсыпались, и вскоре от них не осталось и следа. Она вновь обрела облик юной девушки и с печальной улыбкой испустила дух.

Все затихло, и только плескались волны в реке.

Глава 4

Рури в одиночестве брела во мраке. Ширины коридора едва хватало, чтобы мог пройти человек, кожу овевал холод, а тишину нарушали только ее собственные шаги. У девушки не было с собой фонаря, но она уверенно шла черной дорожкой.

Неизвестно, сколько минуло времени, когда наконец путница почувствовала ветерок, протянула вперед руку и нащупала нечто вроде деревянных перекладин. Рури осторожно по ним вскарабкалась. Где-то через двадцать ступенек она почувствовала в руке холодный металл и толкнула...

Ее покои в «Куроба-я» переполняли смех, топот и гости один другого страннее. Главный зал, опочивальня, подсобка – из всех трех комнат убрали фусумы, превратив их в одну большую, и ее беспорядочно уставили кувшинчиками для саке, чарками, фаянсовыми бутылками, столиками со всевозможной снедью. Прежде аккуратные покои из-за пирушки превратились невесть во что.

Татами в подсобке оттопырился, из подземного прохода по пояс высунулась Рури и зарычала на необычных гостей:

– Ах вы сволочи...

– Ой!

В этот момент как раз прозвучало намерение сплясать дикий танец, но, почувствовав из глубины зала жажду крови, призрачный скелет и тануки в соломенной шляпе застыли как вкопанные. Все, кто шумно веселился, тоже разом окаменели и не осмелились обернуться к подсобке.

Среди них был нэкомата с раздвоенным хвостом, содэбики-кодзо с несоразмерно огромной башкой, горный монах-ямабуси с растрепанной шевелюрой и изящная красавица с волосами каштанового оттенка, которые она не считала нужным заплетать в косу выше чем на уровне груди. А помимо них по залу плясали бесчисленные призрачные огни.

Пока скелет и тануки так и стояли со смешно поднятыми руками, ногами и лапами, все пирующие медленно повернулись. К тому времени Рури уже выбралась из тайного хода и, опустив железный люк, прикрыла его татами. От громкого лязга гости съежились, и глаза хозяйки покоев недобро сверкнули. Теперь лицо ее больше напоминало гневную маску хання^[39].

– Хи-хи-хи, как у вас тут весело! Вы хоть знаете, чьи это покои? Поражаюсь вашей смелости: устроить тут такой кавардак в отсутствие хозяйки...

По комнате пролетели опасливые смешки, только тануки, казалось, была готова вот-вот расплакаться.

– Надо же, Рури! А ты рано! – не обращая ни малейшего внимания на холод, сковавший зал, обратилась к куртизанке черепаховая кошка и, поднявшись с належанных коленей красавицы, направилась к хозяйке.

– Эн, кто мне обещал сегодня утром, что пир не начнется до моего возвращения? Вы что, так и гуляли еще до того, как из заведения ушли гости? – гневно рявкнула Рури, и, словно в ответ, пол в покоях дрогнул.

У нечисти глаза повылазили из орбит, а у тануки и вовсе пена пошла ртом. Одна только черепаховая кошка даже в ус не дула.

– Что с того? Все равно убираться не тебе, а близнецам.

– Что? – переспросила Рури, чувствуя, как щеку сводит судорогой.

– Лучше скажи: Гондзо тоже возвратился? Так, как он умеет подать закуску, не умеет больше никто. Абурабо притащил достаточно вина, у нас еще много осталось. Присаживайся!

Требовалась немалая наглость, чтобы пригласить хозяйку комнаты присесть. Духи уже приготовились, что сейчас снова грянет гром, но неожиданно для всех Рури только глубоко вздохнула и сменила гнев на милость.

– Что ж с вами делать... Эй, Сиро! Мне надо переодеться, а ты пока превратись в камуро и попроси на кухне, чтобы принесли еще снеди, – велела она нэкомате, развязывая пояс на кимоно.

– Я? – испугался белый кот с зеленым и голубым глазами, однако уже в следующий миг с хлопком взвился дымок, и дух превратился в юную камуро.

Нэкомата засеменил прочь из комнаты, а Рури, ничуть не смущаясь гостей, стала переоблачаться прямо у них на глазах. Видимо, нелюди не могли вогнать ее в краску, и куртизанка совершенно свободно обнажила необычайно белую, словно жемчужную, кожу. На границе живота и груди у нее бледнел еле заметный шрам, будто от клинка, длиной примерно два суна, а вокруг него темнело три крошечных родимых пятна.

Наконец Рури прикрыла наготу алым дзюбаном и накинула сверху желтое косодэ^[40] в полоску с красиво подшитыми краями. Затем обернула вокруг талии фиолетово-красный пояс и подоткнула его край. Ойран полагалось надевать еще и исподнюю юбку, носить по меньшей мере три косодэ и красиво повязывать на поясе пышные узлы, но, видно, Рури рассудила, что она все равно не на работе и может позволить себе расслабиться.

Ее гнев порядком напугал нечисть, но теперь все успокоились и перебрались из дальней гостиной в спальню. Хозяйка комнаты, закончив переодеваться, и сама вальяжно устроилась на соломенном мате, подтянув одно колено к груди, а второе оставив сиять нежной белизной из-под полы одеяния.

– Ойран, ваша кожа всегда такая чистая – ну прямо рисовая клецка! – восхитилась тануки, которая без зазрения совести следила за переодеванием от самого начала до конца.

– Правда, грудь как доска, га-ха-ха! – бряцая костями, расхохотался сидящий на полу скелет.

В глазах Рури вновь сверкнул недобрый огонек, и она что было силы обрушила на гогочущую черепушку кулак. Та треснула, и скелет завопил. Остальные кости исчезли, и череп покатился по полу, вереща, подобно девице.

– Гася, все-таки Рури – девушка в расцвете юности, нельзя так говорить, – отчитала его прелестница с волосами каштанового оттенка.

На ней было хитоэ^[41] с лепестками гортензий и белыми узорами, элегантно перехваченное поясом в неровную полоску. Гостья производила впечатление рассудительной красавицы лет двадцати пяти или чуть больше.

– Заткнись, ведьма! Будто никто не видит, что ты сама просто молодишься.

Глаза девушки сверкнули тем же огоньком, что у Рури, и на череп опустился еще один удар. Трещина на нем с треском углубилась, а вопль наполнился отчаянием.

– Ладно еще Цуюха, она не человек, но чтобы обычная девушка ломала кости, да еще и голыми руками? Какая чудовищная сила, Рури! – заметил молодой ямабуси, подсаживаясь к ойран с чаркой и бутылкой, на которой крупно значилось: «Масло».

Если до сих пор куртизанка прожигала недовольным взглядом обидчика, то при виде бутылки ее лицо тут же просветлело. Ямабуси услужливо налил ей вина, и девушка разом осушила чарку. Мягкий вкус прокатился по языку, в нос ударил приятный аромат, и по жилам растеклось тепло. Она прищурилась и испустила восхищенный вздох.

– В который раз убеждаюсь: Абурабо, у тебя лучшее саке во всей Японии! – восторженно похвалила она, поднимая чашечку повыше и вглядываясь в прозрачную жидкость.

Тот весь просиял, и призрачные огоньки в комнате радостно запрыгали.

Именно абура-сумаси и управлял ими. Обычно он жил в горах и развлекался тем, что варил саке, но изредка спускался в мир, чтобы попировать с Рури и ее гостями. Это был щеголь с торчащей во все стороны шевелюрой, похожий на горного монаха, только совсем уж свирепого, с волевым взглядом.

Вскоре камуро-нэкомата принесла широкий столик на изогнутых ножках, похожих на коротенькие щупальца осьминога, груженный яствами выше ее скромного росточка, так что девочка шаталась под его весом. Ей на подмогу тут же бросился Абурабо, и совместными усилиями они втащили столик в центр зала. С облегчением освободившись от тяжелой ноши, Сиро вновь окутался дымкой и превратился обратно в кота.

– Что-то ты быстро. Это ведь... не Гондзо наготовил, так? – заметил ямабуси, разглядывая блюда, и Цуюха разочарованно скривилась.

– А что делать? Он же только-только вернулся. Но все знают, какой суровый нрав у ойран, вот и набросали всего на скорую руку.

– Ну простите! – буркнула Рури, бросив на кота злой взгляд.

Однако с момента возвращения она уже значительно подобрела, так что Сиро не обратил на предостережение никакого внимания, показательно глубоко вздохнул и улегся на татами.

– А еще представляете, она меня на днях поймала и заставила прогуляться с ней на торжественном выходе, потому что все остальные камуро заняты! Знаете, как утомительно превращаться в двух камуро сразу?

Вообще-то, кот просто прибился к Ёсиваре на вольных правах, но Рури приметила в нем удивительные способности к трансформациям и с того момента частенько заставляла сопровождать себя.

– Ойран, почему ты собственных камуро не заведешь? – спросил Тёсукэ, содэбики-кодзо, обвязавший огромную – в три раза больше, чем у Рури, – голову платком.

Сиро тоже посмотрел на куртизанку полными надежды глазами. Однако та целиком сосредоточилась на принесенных кушаньях.

– Не хочу, потому что с ними хлопот много. Мы с папашей Кобэем с самого начала, как я стала ойран, так договорились, и я с тех пор не передумала, – наконец бросила она, запив угощение саке.

Одна из задач старших красавиц в борделях Ёсивары заключалась в воспитании девочек себе на смену. Тех, что помладше, называли камуро, повзрослее – синдзо, и даже в больших домах у куртизанки могло быть до четырех-пяти воспитанниц. Она оплачивала их содержание, гардероб и образование из собственных средств, а девочки в ответ заботились о «старшей сестре» и выполняли ее поручения, пока не встанут на ноги.

Тем не менее Рури, хоть ей по статусу и причитались самые щедрые гонорары, не держала ни одной камуро. В обычных обстоятельствах такое было бы немыслимо, однако тайная работа давала ей в борделе особые привилегии. Камуро, что вышагивали перед Рури во время выходов, обычно воспитывались у других девиц, а ойран только одалживала их при надобности. Конечно, не всегда удобно, когда у куртизанки такого класса нет собственных учениц, но так же, как ей захотелось иметь собственного парикмахера, она и в этом вопросе держалась твердой позиции.

– Меня вот это совсем не устраивает! – возмутился Сиро, обоими хвостами стуча по татами. – Вот если бы О-Рэн могла превращаться в человека, как настоящая тануки, и то мне было бы полегче...

Он уставился на тануки разноцветными глазами. Та как раз вовсю уплетала суши и всполошилась, когда на нее внезапно обратили столь пристальное внимание.

– Й! Й! Й-я, вообще-то, дух статуэтки!

Ее глазки забегали, и она беспокойно заперебирала пушистыми лапками.

Считается, что действительно старинные вещицы обретают собственную душу – такие еще называют цукумогами, и О-Рэн как раз была столетней статуэткой из Сигараки.

– Фигурки обычно изображают самца тануки, а ты почему ведешь себя как девица?

Хотя Рури с Цуюхой на пару оставили на черепе Гаси ощутимую трещину и он еще недавно заходился криком, теперь от увечья не осталось ни следа, и скелет с интересом разглядывал О-Рэн.

– В-вот уж не знаю. Мне кажется, все дело в том, что моя хозяйка была женщиной...

– На самом-то деле ее вообще полноценной тануки не назовешь, – вклинился в разговор Абурабо.

О-Рэн покраснела до кончиков ушей. То есть кожу-то ее скрывала шерстка, но Рури показалось, что та залилась краской.

– Помнится, – заметила куртизанка, – когда я только вернулась, вы с Гасей как раз собирались расписать тебе брюхо и сплясать?

Она хотела намекнуть, что если чего и стыдиться, так это разнузданной пляски, однако О-Рэн окончательно смешалась. Тут вдруг раздалось странное «бом-м», и пушистый зверек обратился глиняной статуэткой.

– Кажется, мы перегнули палку, – заметила Цуюха, от которой тоже не укрылось смущение приятельницы.

Фигурка не ответила, зато Гася скрипуче расхохотался. Рури не обратила на него внимания и снова сосредоточилась на закуске и выпивке.

– Сиро, а ты почему из себя самца строишь? – рассмеялась черепаховая кошка.

– Что значит «строишь»? Я и есть самый что ни на есть самец, – кокетливо промурлыкал Сиро.

Тёсукэ ласково гладил его белую шерстку толстыми пальцами, и кот с довольным мурчанием подставлял ему живот.

– А ты, Эн, у нас кто? – уточнил содэбики-кодзо, круглыми глазами уставившись на рыже-черного зверька.

– Кстати, да! Я всегда думал, что самец, но под хвост не заглядывал! – присоединился к вопросу Абурабо.

– Как знать? Я никогда не задумывался. Телом, пожалуй, что и самка. Но так ли это важно? – заключил Эн и припал к чашечке с саке, что стояла перед ним на полу.

Опустевшую посудинку вновь наполнила Цуюха.

– Понять бы для начала, сколько Эну лет! Шерстка гладенькая, как у юнца, а речь позаковырестей, чем у иного старика. Ясно, что хвост всего один – значит, не нэкомата.

Ведьма покачала головой.

– Так и ты, Цуюха, на самом деле бабуся! А для нас, духов, годы ничего не значат, кхе-хе-хе! – опять скрипуче рассмеялся Гася, и в него тут же полетела опустевшая бутылка.

Скелет снова взвыл.

Постепенно «Сугагаки» затихла, и ей на смену пришли глухие раскаты колокола в храме Сэнсодзи. Ёсиваре пришла пора закрываться. Гости больше не галдели на пирушках, и девушки «Куроба-я» отошли отдыхать.

Вдруг фусума, ведущая в покои Рури, отодвинулась. Через порог шагнул мальчик со столиком в руках.

– О! Эйдзиро, ты как нельзя кстати! Мы уже все подъели, думали тебя звать, – обрадовалась хозяйка покоев.

Ее потусторонние гости и не думали расходиться, и Эйдзиро ловко втиснул между футонами столик, ломящийся от яств.

– Ойран, Гон велел передать тебе рис с угрем, – с радостной улыбкой сообщил мальчик, ставя перед Рури здоровенную плошку.

– Ох как здорово! Признаюсь, я уже поняла, что мне нужна порция посолиднее: после охоты страшно проголодалась.

– Ты и без охоты рис огромными плошками уплетаешь, – недовольно заметил второй мальчик, точная копия первого, проходя в комнату. Его столик едва вмещал все поставленные на него бутылочки с саке. – Тоже мне, истребительница нашлась. Ты только добила демоницу. А Гону, едва он перешагнул порог, пришлось работать в поте лица. И он как понял, что одними заготовками тут не отделаешься, даже меня помогать заставил.

– Тоёдзиро, хватит жаловаться. Знаю я, как ты «помогаешь»: только под ногами наверняка мешался.

Рури смерила мальчишку скептичным взглядом, а сама поспешила набить щеки рисом.

Тринадцатилетние близнецы учились на слуг в «Куроба-я». В обязанности таких мальчишек входило расстилать и убирать футоны, посредничать между работницами и клиентами, ночами следить, чтобы в фонарях хватало масла, зазывать гостей и многое, многое другое. Старший из братьев, Тоёдзиро, проявил особую склонность к готовке, вот и учился у Гондзо.

Кухонь в борделях всегда было две: большая, в которой принимали заказы только от покровителей, и приспешня – в ней стряпали разве что самые простые закуски к вину и завтраки для работниц. Однако Гондзо прежде руководил всей готовкой в одном рётэе, и его блюда славились такой изысканностью, какой никто не ожидал от грозного здоровяка. Многие даже наведывались в «Куроба-я» не столько к красавицам-куртизанкам, сколько за его стряпней.

– Ничего я не мешался! – взвился Тоёдзиро.

Все духи в зале рассмеялись. Близнецы, давно привыкшие к потусторонним гостям, ни капли не пугались, быстро расставили блюда и поспешили скрыться.

– И как прошла вылазка? – поинтересовался Эн.

– Силачка попалась, но в остальном девица малопримечательная. Рожки крохотные, завывала так себе. Говорят, топила за ночь по одному прохожему, которому не повезло завернуть на мост, – рассказала Рури, довольно поглаживая набитый живот.

Нечисть слушала разговор с интересом, но молча, чтобы ничто не мешало уминать угощения от Гондзо, а выбрать было из чего: отварные весенние овощи, сугияки^[42] из гребешка-хамагури, грибы сиитакэ, фаршированные креветками...

– Как она стала демоницей? – спросил Тёсукэ, запихнув хамагури за щеку.

– Не знаю деталей, – скривилась Рури и мрачно добавила: – Ну, мне самой хочется знать, так что, как обычно, велела Дзё все выяснить.

– Чем, кстати, демоны вообще отличаются от нечисти? – мурлыкнул Сиро, приподнимаясь и усаживаясь поудобнее.

– По заведенному порядку духи сразу рождаются духами, а удел стать демоном отведен единственно людям, – ответил Эн, попивая саке. – Их еще кличут якшами и ракшасами. Люди, кои умерли недоброй смертью, маясь горестью или гневом, рискуют задержаться в сем мире. Похожи на призраков, но много сильнее. Их силу подпитывают собственные страдания, простому человеку таких не одолеть. Для того и измыслили общество «Кокуун».

Мертвецы, не сумевшие при смерти отбросить ненависть, перерождались рогатыми демонами и с новообретенной силой сживали со свету других людей. Стенания такой твари ломают дух того, кто их услышит, а черные когти без труда рвут жертву на части. С древних времен эти чудовища грозили живым гибелью.

Где больше людей, там больше и страданий. В процветающем Эдо и демонов водилось необыкновенно много. При этом молитвы и заклятья против этих чрезвычайно могущественных существ не работали. Можно было лишь легко определить силу демона – по размеру рогов: чем они крупнее, тем страшнее противник и тем крепче его шкура и мощнее удар.

Для борьбы с этим чудовищем примерно пятьдесят лет назад создали тайное общество, известное в узких кругах как «Кокуун», что значит «черное облако». В то время как обычные люди не представляли, кто в нем состоит, его главная резиденция располагалась в самом сердце Ёсивары, в одном из лучших борделей города – «Куроба-я». В квартал красных фонарей стекались люди разных лет и происхождения, а значит, и новости туда долетали мгновенно, поэтому «Куроба-я» с первого дня служила прикрытием для тайного общества, оберегающего Эдо от опасных тварей.

Рури была четвертой главой «Кокууна». Дзёкити, Гондзо, Тоёдзиро и Эйдзиро состояли при ней как помощники и защитники. Помимо них, тайну знала хозяйка борделя О-Кику, хозяин Кобэй и распорядительница О-Сэи. Именно О-Кику передавала Рури тайные заказы, приносящие сказочные деньги.

Считаясь хозяйкой веселого дома, женщина почти не занималась его делами. Что же касается того, каким образом ей передавали плату за заказ и как она связывалась с клиентами, об этом она не рассказывала никому, включая даже Рури.

Возраст О-Кику уже приближался к сорока, и, как правило, она лишь сухо описывала истребителям зла суть работы, не давая и слова вставить, в том числе задать вопрос. За это Рури терпеть ее не могла.

– Я вот ни разу не видел нашу ойран в бою. Расскажи, как ты изгоняешь демонов? – снова поинтересовался Тёсукэ.

– Как, как... Видишь меч? Он зовется «летящий гром» – Хирай. Вот им я и рублю тварей, – объяснила девушка, махнув рукой на черный клинок, прислоненный к стене.

У него не просто не было цубы: ни рукоять, ни ножны не украшал ни один узор, и только чернота притягивала взгляд. Ощутив в нем потустороннюю сущность, Гася дрогнул.

– Вечно он на меня жуть наводит. Зачарованный? Откуда ты его вообще раздобыла? – спросил он, отводя от Хирая глаза... которых, впрочем, в его пустых глазницах и не было.

– Кто тут еще на кого жуть наводит? – усмехнулась Рури. – Не знаю.

– Как ты можешь не знать? – У Гаси отвисла челюсть.

– Он у Рури с младых лет. Девочку принесло по реке Оокава уже вместе с мечом. Хирай был завернут в подол юкаты и зацепился за прибрежный тростник, – поведал Эн, словно восстанавливая перед глазами ту картину. – Ваш покорный слуга и сам сопровождает ее с тех самых пор. Она чуть было не сгинула тогда в водах, но ее избавил от смерти и воспитал актер Цубаки Соэмон...

– Подожди, подожди, Цубаки? Он что, из труппы «Цубаки-дза»? Ойран, тебя подобрала такая знаменитость? Ты с ним жила? – Едва прозвучало имя, которое в Эдо не слышал только глухой, Сиро встрепенулся.

– Что с того? Меня только гоняли по мелким поручениям. Кстати, к нам частенько заходил почтенный Антоку из храма Дзикёдзи. Давненько я его не видела, – спокойно отозвалась ойран, как будто ее эта история вообще не касалась.

– Когда Соэмон подобрал Рури, в ней уже дремала могучая сила. Впрочем, она решительно запамятовала, из каких краев взялась сама и как очутилась в реке с сим мечом. Так бы и жила обыденной жизнью, ничем не выдавая своих талантов... да только три года тому назад Соэмон скоропостижно почил.

– Эн, я кого просила об этом помалкивать?

Рури бросила на болтуна негодующий взгляд. У нее заметно испортилось настроение.

– Как же так? А мне интересно... Ну пожалуйста! – взмолился Тёсукэ, и хозяйка покоев глубоко вздохнула.

Эн, опасливо на нее поглядывая, вернулся к рассказу:

– Был у Соэмона сын Сонодзё. Тот недолюбливал Рури. Едва отец скончался, тут же продал девочку в «Куроба-я». Ей тогда только сравнялось пятнадцать.

– Какая жестокость! Я слышала, Сонодзё – первейший оннагата^[43] и ведущий актер театра? Нет прощения человеку, который из простой неприязни продает девицу!

От злости Цуюха схватила Сиро за хвосты, и застигнутый врасплох кот пронзительно мявкнул.

– Здесь Рури и ее волшебный меч заприметила хозяйка. Бросила девчонку против демона, и спящие силы волей-неволей пробудились...

Не дослушав до конца, девушка резко поднялась с места. Прошагав в подсобку, она затолкала Хирай на нижнюю полку этидзэнского комода и свалила на него груду одежды.

Эн продолжал как ни в чем не бывало:

– Сякудзё нашего Дзёкити да ваджра Гондзо – из храмовой утвари, в них заключена святость Будды, посему ими можно ранить демона. Ранить, но не изгнать. Заклинания близнецов хороши, однако ж и они всего лишь запирают чудовище на месте. Пронзить тварь горазд только Хирай, к тому же клинок не признает другого хозяина, кроме Рури. Любой, кто попробует вытащить его из ножен, сам себя ранит. Так и выходит, что ей одной по силам изгонять демонов.

Пока нечисть с интересом слушала рассказ Эна, ойран вновь вальяжно расселась на полу, со скучающим видом набила длинную кисэру^[44] листьями и закурила. Поднялся белый ароматный дымок, и Сиро повел носом.

– С духами вроде нас ты тоже дружбу водишь с тех пор, как впервые обнажила меч? – уточнил Абурабо.

Рури выпустила тонкую струйку дыма.

– Да. Я с детства видела больше других, вот и всё. Здесь, в кварталах, вы сами меня нашли, ну и видите, к чему это привело.

Она вновь сомкнула губы вокруг мундштука и следующее облачко выпустила в сторону глиняной статуэтки.

– Я-я, например, пришла, п-потому что меня почему-то тянуло к ойран.

Когда ее овеял дым, О-Рэн вновь превратилась в тануки.

– Ой! Вернулась! – воскликнул Тёсукэ, впившись в нее сияющими глазами.

Цуюха усмехнулась и молвила:

– Странное дело. В сравнении с былыми временами сейчас духов уже почти никто не видит. Я уж думала, больше никогда не заведу с человеком близкого знакомства. Но Рури не просто нас видит, а еще и выпивать с нами не боится.

Если человек представляет собой энергию ян, то нечисть – воплощенная инь^[45]. Лишь горстка людей способна хотя бы видеть потустороннее, если не считать редких представителей, имеющих настоящее тело, вроде Эна, Сиро и О-Рэн. Остальные их не замечают. Даже в «Куроба-я» особым, чувствительным зрением обладали всего пятеро из «Кокууна», О-Кику и еще одна куртизанка – Цукаса.

Рури обменялась с Цуюхой взглядами и неожиданно весело усмехнулась:

– Что-то у нас опять заканчиваются угощения, да и саке почти не осталось. Сиро, давай-ка на кухню.

– Да ну-у... – запротестовал кот, которому совершенно не хотелось снова куда-то бежать.

– О-о-о, да здравствует Рури-ойран, первая ойран в Поднебесной! Какая щедрость! За нашу встречу! Давайте пить до утра! О-Рэн, подними-ка меня. Будем плясать!

– С-сейчас!

Тануки поспешно подхватила передними лапками череп и снова принялась за странный танец. Гася подвывал в такт ее движениям.

– Все с тобой ясно: хотел, чтобы О-Рэн тебя потаскала, – фыркнула Рури, и захмелевшие гости разом согнулись пополам от хохота.

Впереди их еще ждала долгая ночь, и шумная веселая пирушка долго не стихала.

Глава 5

За решетки витрины под огромным фонарем, где бордель выставлял свой товар, одна за другой входили красавицы. Расправляя подолы накидок в сторону, каждая усаживалась на ковер.

Стены подобных витрин обычно украшала роспись в виде приносящего счастье феникса, но только не в «Куроба-я»: там вместо них темнел написанный тушью огромный дракон. Этот чудесный зверь извивался по всей поверхности стены, оскалив клыки и широко распахнув глаза. В отличие от изящного феникса, дракон скорее излучал достоинство, и гости очень любили этот рисунок.

Куртизанки несли с собой ящички с принадлежностями для курения и каллиграфические наборы. Пока они садились спиной к дракону, у одного из лучших домов начала собираться толпа зевак. Возбуждение росло. Переливы «Сугагаки» смешались с шуршанием соломенных подошв сандалий-дзори и шелестом подолов, и вскоре за решеткой перед глазами публики предстало почти тридцать отборных красавиц.

Спустя несколько мгновений к ним неспешно присоединилась еще одна.

– Цукаса-а-а! – возликовали мужчины перед витриной, приветствуя ее.

Верхнюю накидку куртизанки с узором в виде шестигранных шкатулок кай-окэ дополнял яркий пояс с утками-мандаринками и гроздьями глициний. Под бровями вразлет светились умные глаза. Сияющие губы, едва тронутые помадой, изящно улыбнулись гостям. Цукаса заняла место подальше от решетки, почти у самой стены с драконом.

Вскоре появилась еще девушка – в колокольчиковой накидке, на которой белели летящие журавли и поблескивали золотом вышитые волны, а на поясе распускались невиданные китайские цветы.

Мужчины еще больше распалились:

– Да это же Сион! Как нас сегодня балуют!

Куртизанка, которую назвали Сион, обладала изящным миндалевидным разрезом глаз. Она бросила взгляд в сторону гостей, но отвела его прежде, чем на ее лице отразилась хотя бы тень чувств. Она тоже расположилась у самого дракона, чуть поодаль от Цукасы. Сион считалась в «Куроба-я» второй красавицей, а ее соседка – третьей.

Проститутки в Ёсиваре различались по рангу следующим образом: после самых популярных шли тюсан, то есть чрезвычайно востребованные девушки ценой в три итибубана, затем дзасики-моти, которые, помимо спальни, владели своей гостиной, и, наконец, хэя-моти, не обладавшие такой роскошью и живущие в одной только опочивальне. Когда-то были еще таю, что ценились даже выше ойран, – обладательницы утонченной красоты и глубоких познаний. Однако их услуги оценивались так дорого, что за одну ночь с ними не хватало заработка иного чиновника за всю жизнь. Поэтому последней таю Ёсивары считалась Акэдзаки, жившая в «Куроба-я» двадцать лет назад, и с тех пор их в квартале не осталось.

– А вдруг вообще все три сокровища «Куроба-я» соберутся?!

Толпа перед витриной все росла. Мужчины возбужденно загудели и впились глазами в пустое место между Цукасой и Сион.

– Губу-то не раскатывай, она алмаз! Радуйся, что Цукасу с Сион разом показали!

Тут кто-то вскрикнул, и все взгляды приковало к дверце в глубине витрины. А затем толпа взорвалась ликующими криками.

Их глазам предстала первая красавица «Куроба-я», ойран Рури. На ее накидке пестрели крупные хризантемы, окруженные короной из тонких лепестков, и вьющиеся соцветия павлоний, будто застывшие в танце. Пояс покрывали узоры мацукава-биси и гэндзи-гурума. Она обратила на толпу пронзительно-печальный, но удивительно нежный взгляд, и губы красавицы тронула мимолетная улыбка.

Купаясь в одобрительных возгласах, Рури прошла к месту между двумя предшественницами, с шелестом расстелила подол накидки и, опустившись аккурат под обнаженными клыками дракона, обратила ясные глаза на гостей.

Когда между отборными красавицами, сидящими перед величественным существом, как бы завершая эту неземную картину, собрались три лучшие куртизанки «Куроба-я», у мужчин чуть не потемнело в глазах. Каждому казалось, что его затянуло в живописное полотно, и только разгоряченные вздохи вырывались у них из груди. Кто-то даже прикрывал лицо, как будто из-за решеток слепил яркий свет.

– Ох-ох-ох! Глядите, тот почтенный старик, похоже, готов хоть сейчас на небеса вознестись! – заметила Юцудзи, одна из девушек, что сидела неподалеку от Рури.

На ее круглом личике сияли миловидные глаза, но даже под накидкой угадывались отнюдь не детские перси. Это сочетание придавало ей удивительную пленительность.

Куртизанки звонко, как колокольчики, захихикали. Даже взгляд Рури повеселел.

– Ойран нечасто почитает своим присутствием витрину. Сложно придумать более роскошный подарок на прощание с бренным миром.

Умное лицо Цукасы расцветила озорная улыбка.

– А тем паче ойран из «Куроба-я». Что же это, вы сегодня никуда не выходите? – не поворачиваясь к собеседнице, равнодушно спросила Сион.

Само появление столь высокопоставленной особы могло намекать, что никто не претендовал на ее услуги. Улыбка Рури не померкла, только едва заметно дрогнул уголок рта.

– Какие колкие намеки. Но увы, я сама сегодня отказала гостю. Впрочем, и вас, Сион, тут нечасто увидишь.

Они обменялись холодными взглядами, между которыми промелькнула невидимая искра. Две популярнейшие красавицы заведения, оспаривающие друг у друга первенство, никогда не ладили и при каждой встрече обменивались колкостями.

– Не ссорьтесь, хорошие. Ойран ведь еще совсем недавно болела и принялась за работу, едва оправившись. Должна же она когда-то заботиться о себе! – поспешила примирить их Цукаса.

Остальные девушки не подозревали о тайных заказах Рури, и пару раз в месяц она отказывалась от работы под предлогом «недомогания». Доводилось ей называть и другие нехитрые причины: не нравится клиент, устала – и прочая, и прочая. Как правило, в свои выходные она пировала с нечистью.

Долго терпением хозяев злоупотреблять, конечно, не получалось, и иногда – очень редко – ее выгоняли развлекать публику, чего обычно случиться попросту не могло. Гораздо чаще ее видели на торжественном выходе либо заплатив очень внушительные деньги за знакомство. И уж если такое редкое сокровище все же появлялось на витрине, деньги текли в «Куроба-я» рекой. Сложность и редкость даже мимолетных встреч с ойран делали их исключительно ценными.

Сион холодно фыркнула:

– «Когда-то», да-да. Хорошо устроилась: берет себе отгулы когда хочет, просто потому, что здоровье слабое. Мне таких поблажек никто не делает, а эта по несколько раз в луну, понимаете ли, «чувствует недомогание во время мытья» и прочие нелепицы болтает.

– Любезная Сион, вас же услышат! Я хорошо понимаю ваше негодование, но сейчас не время и не место.

Цукаса единственная из товарок Рури знала истинную причину ее частых отлучек, у остальных же работниц заведения молчаливое попустительство Кобэя вызывало недовольство, вот подруга и пыталась выгораживать ойран при каждой возможности.

– Лучшая в «Куроба-я», а не держит ни камуро, ни синдзо, ни даже наперсниц. Старшая не должна так себя вести. Купается в славе, а ради других палец о палец не ударит, весь барыш прибирает к собственным рукам. Как же мне жалко бедных О-Сэи и Дзёкити! – продолжала ворчать Сион, словно не слышала Цукасу.

Под наперсницами она подразумевала женщин, которые завершали службу в борделе. Они больше не принимали гостей, но заботились о других работницах, выступали посредницами для гостей, выслушивали жалобы. Их, так же как и синдзо с камуро, содержала куртизанка.

О делах одинокой волчицы Рури в основном заботилась распорядительница О-Сэи, а часть обязанностей порой брал на себя Дзёкити. В комнате убирались и бегали посыльными с письмами и мелкими поручениями близнецы Тоёдзиро и Эйдзиро.

– Сомневаюсь, что ойран представляет, каково это – каждый день тратить кровно заработанные деньги и даже в долги влезать, лишь бы камуро и синдзо ни в чем не нуждались. Как я завидую ее легкомыслию...

– Да, наша ойран почти все денежки тратит на еду и саке! – ехидно хихикнула Юцудзи.

Природа в самом деле наделила Рури ненасытным желудком, и половина дохода уходила только на еду. К тому же она постоянно закатывала пирушки для нечисти, которые оплачивала из собственных средств, поэтому Юцудзи сказала чистую правду.

Вдобавок за всякий выходной куртизанки платили хозяевам заведения ту же сумму, что могли получить от гостей, и еще немного причиталось О-Сэи за труды, хотя эти деньги и не смягчали крутого нрава распорядительницы.

– Неужто она до сих пор не скопила на собственный выкуп? Могла ведь давно уже уйти через главные ворота!

Большинство девушек оказывалось в Ёсиваре потому, что их туда продавала родня. Выбраться им удавалось лишь после окончания контракта либо если кто-нибудь раскошеливался на выкуп, в противном случае девушка не имела права и шагу ступить за ворота. Долг, конечно, можно было и погасить, но деньги разлетались на наряды, в счет младших помощниц да и мало ли на что, поэтому далеко не каждой работнице представлялся такой шанс.

Жизнь проститутки в Ёсиваре сурова: большинство еще до окончания срока контракта заболевали или подрывали силы тяжким трудом, а без должного ухода их короткий век истлевал в мгновение ока. Даже если женщине посчастливилось исполнить свои обязательства перед борделем, за пределами квартала ее ждало только осуждение. Многие с детства не бывали вне Ёсивары, поэтому не представляли, как выживать за главными воротами. А там их ждали лишь любопытные и холодные взгляды соседей, и многие рано или поздно, не найдя других средств к существованию, или возвращались, или шли в другой веселый квартал, только уже без лицензии.

Тем не менее Рури могла по праву гордиться доброй славой ойран, к тому же у нее был дополнительный заработок в «Кокууне». За каждый выход она получала десятую часть общего гонорара, и порой эта сумма достигала немыслимых пятидесяти рё. При этом она не тратилась на юных камуро, наряды и другие вещи: их ей с избытком дарили клиенты. Сион совершенно справедливо заметила, что и с учетом зверского аппетита у Рури на руках оставались приличные средства, и никто бы не удивился, если бы она уже разделалась с долгом.

Тут не нашлось что возразить даже Цукасе, и это только подогрело интерес Сион, которая не понимала, почему Рури до сих пор оставалась в скорбном квартале слез, где ее вдобавок недолюбливали. Тем же вопросом задавались и другие куртизанки в «Куроба-я».

Однако Рури будто не замечала впившихся в нее взглядов. Девушка вытащила из перламутрового ящичка кисэру и закурила. Глядя на переполошившихся мужчин за оградой, она молча выпустила струйку дыма.

– Видно, ойран нравится наша обитель, – нарушила тишину Кириюми, куртизанка, что сидела перед Цукасой, весьма пленительная дама с чувственной родинкой под загадочной улыбкой.

– Ни за что не поверю. Ойран не ойран, а мужчин принимаем мы все. Кому по душе такая жизнь? – усомнилась Яцуки, самая старшая из работниц «Куроба-я», что занимала место подле Кириюми.

Хозяйка выделила ей худшую комнатушку. В этом году Яцуки исполнялось двадцать пять – дама была, как говорится, уже в возрасте и почти не чаяла выбраться из Ёсивары. У нее в голове не укладывалось, будто кто-то может оставаться здесь по собственной воле.

Сион холодно процедила:

– Эта кумушка в мгновение ока выскочила в ранг ойран, хотя даже не училась. Представляете, какой талант? Все ее тут холят и лелеют, как благородную барышню, – ну кто захочет лишиться такой ласки? Могу понять.

От повисшего напряжения за витриной становилось тяжело дышать. Среди девочек, которых продавали в бордель, отбирали самых миловидных и с семи лет принимали в ученицы: обучали пению, игре на сямисэне и кото^[46], танцам, каллиграфии, игре в сёги, го^[47] и наукам, чтобы в будущем такая девица могла произвести впечатление на любого гостя. Ойран становились только те девочки, что особо преуспели в учебе. Но Рури, которую вовсе продали в пятнадцать, сразу получила титул! Такого прежде не случалось.

Сион и Цукаса с малых лет постигали в «Куроба-я» всевозможные искусства, и окружающие пророчили высший ранг одной из них. Неудивительно, что выскочка, неожиданно отнявшая это место, вызывала у Сион только раздражение и девушки ладили не лучше кошки с собакой.

Рури слушала пересуды куртизанок с отстраненным видом и наслаждалась дымком от листьев.

Кириюми с озорной улыбкой предположила:

– Может, ей и ночная работа по вкусу? Вдруг она находит удовлетворение в исцелении тел и душ своих благодетелей?

Выпуская дым изо рта, ойран парировала:

– Вы слишком глубоко копаете. Я просто нахожу утомительной жизнь среди мирской суеты. Мне дела нет ни до денег, ни до поисков смысла.

Девушки разом замолкли. Сион, не шелохнувшись, все так же холодно смотрела вперед, где грудились мужчины. По мере того как работниц вызывали, девушки постепенно покидали свои места. Настал миг, когда и к Сион обратился слуга. Она бросила Рури короткое: «Позвольте откланяться», и ушла, не удостоив соперницу даже взглядом.

В надежде растопить сковавший компанию холод старшая куртизанка Яцуки заговорила:

– Кстати, слыхали? Те пятеро опять на всех листовках! На сей раз изгнали демоницу с моста в Осиагэ. Один из моих любезных дал почитать.

После ухода Сион Рури немного расслабилась, но, услышав эти случайные слова, нахмурилась. Она вспомнила двоих мужчин, что дрожали у подножия моста как осиновые листья. Стоило, пожалуй, отвесить им тумаков покрепче, чтобы начисто отшибло память.

Истребители зла возводили барьер не только чтобы удержать добычу, но и чтобы избавиться от лишнего внимания, однако никакая защита не поможет скрыть следы сражения. Постепенно по Эдо поползли слухи о «Кокууне», борцах со злобными демонами, и горожане почитали их как героев. О таинственной пятерке печатали листовки, гадали, кто они такие и как им удается изгонять демонов. Слухи ходили самые разные, и эдосцы очень полюбили слушать эти истории.

Если вдруг каким-то образом узнают, что глава истребителей зла – первая знаменитость Ёсивары Рури-ойран, забот не оберешься. Чтобы этого избежать, она и носила заказанную маску и облачалась в мужские одеяния.

Вдруг вспомнилось, как Гася назвал ее доской, и Рури тут же пожалела, что не расколола его безмозглую черепушку.

– Я слыхала, в Сэндзю тоже демоны объявились, – весело заметила Юцудзи.

– Надо же. В Сэндзю? А до меня такие новости не доходили, – задумчиво поддержала разговор Цукаса, бросив на Рури внимательный взгляд.

– Один из моих торгует там саке. Он-то и рассказал, что за последнее время нашли уже нескольких мертвецов. У каждого вспорот живот, и все до единого – мужчины. А утробу демон раскидывает по улице. Поначалу говорили, это какой-то душегуб объявился, но ведь странно же, что он выбирает только мужчин, да и ценности у покойных не пропадают. И главное – непохоже, будто бы рана от меча. Чем-то заостренным их терзают...

Остальные куртизанки, в том числе и Цукаса, вздрогнули. Некоторые закивали: тоже уцепили краем уха похожие сплетни.

Юцудзи распалилась и продолжила:

– А еще у всех покойников были платки с одним и тем же узором. Наверно, где-то такие гостям раздают. Вы представляете? Кто-то зверски убивает по ночам мужчин с одинаковыми платками! Караул с ног сбился, пока искал душегуба, но люди считают, что это проделки демона.

Некоторые девушки задрожали, кто-то стал читать заупокойные молитвы. Рури безучастно наблюдала за ними и вспоминала демоницу с моста в Осиагэ. Дзёкити выкроил удобный случай и рассказал, кем же она все-таки была при жизни.

Девочка погибла в каких-то шестнадцать лет. Ее родители рано покинули мир, и она жила вдвоем со старшей сестрой. Но однажды та забрала все заработанные деньги и сбежала с мужчиной, да не с каким-то, а с возлюбленным сестры, на которой тот поклялся жениться.

Потеряв все, она сбросилась с моста. В прошлом месяце из воды выловили тело, видимо принадлежащее бедняжке. Скорбь и гнев девушки не развеялись даже после смерти, и она стала демоницей – без разбору утягивала прохожих с моста и одного за другим топила их.

Ее искаженное лицо было изъедено тьмой, а голос клокотал от гнева и ненависти, которые не нашли другого выхода. Когда Хирай пронзил сердце демоницы, Рури будто ощутила всё, что в нем таилось.

«Ненавижу! Как больно! Дай я убью тебя. Дай прокляну!.. Только не бросай меня...»

– Рури?

Ойран опомнилась и только теперь заметила, что на нее с беспокойством смотрит Цукаса.

– Мгм, всё хорошо, – с напускным спокойствием отозвалась она.

Как раз тут ее окликнул Тоёдзиро:

– Прошу прощения. Цукаса, к вам гость. Пожалуйте за мной.

– Конечно, иду!

Она проворно сложила каллиграфические принадлежности, попрощалась с подругой и удалилась с витрины.

С тех пор как заведение открыли, не прошло и полкоку, но половину девушек уже разобрали, и они разбрелись по залам с гостями.

– Что ж, пожалуй, и мне пора к себе. Я свое отработала, комар носа не подточит! Пойду, – сказала Рури, складывая кисэру обратно в ящичек.

Лишь Юцудзи небрежно ответила на ее прощание.

После ухода ойран толпа перед витриной несколько поутихла, но и не подумала рассосаться.

– Как же все это утомляет... – пробормотала себе под нос Рури и придвинула поближе фонарь.

Она взяла выходной и никого не принимала, но это не освобождало ее от обязанности ответить на письма тем из поклонников, с кем она была в самых коротких отношениях.

На тройном футоне привольно развалился Эн. Рури даже думала разбранить его, чтобы не дрых, когда хозяйка возвращается в комнату, однако, взглянув на ворох писем, вздохнула и прилежно принялась за работу.

Спустя четверть коку борьбы с посланиями, которым, казалось, не было конца, Рури вдруг окликнули из-за фусумы.

– Это ты, Эй? Или Тоё? В общем, заходи в любом случае, – пригласила ойран, окуная кисть в чернила.

Через порог шагнул Эйдзиро. Он был младшим из близнецов. Черты их лиц между собой не различались совершенно, но если Тоёдзиро вел себя нахальнее и часто кривил нос, то Эйдзиро со всеми держался приветливо и щедро одаривал окружающих невинными улыбками.

– Ух ты, вот это да! Я-то думал, раз выходной, ты уже валяешься, а ты письма пишешь, как прилежный человек! – с простодушным смехом изумился мальчик, затем чинно уселся рядом и вчитался, что же там она пишет. – Ойран, у тебя такой красивый почерк! А еще поражаюсь, как тебе в голову приходит столько слов!

Письмо – один из способов пленить сердце мужчины, и куртизанки тщательно оттачивали это искусство. Рури уже достигла в нем большого мастерства и без труда составляла послания так, чтобы угодить вкусам покровителя. Разумеется, ни о какой искренности речи не шло, но большинство мужчин и не попадутся на удочку откровенности.

– Зато у тебя самый разгар рабочего дня. Разве тебе можно со мной тут ворон считать?

– Ну... наверное, нельзя. Хи-хи!

– Похихикай мне тут.

Ойран занимали в Ёсиваре самое почетное место, и с этим должны были считаться как посетители, так и работники веселого дома. Даже на пиршествах главное место отводилось именно ойран, и подле нее сидел патрон. Слуги, другие девушки, а порой и хозяева борделя обращались к ним со всем почтением.

Однако Эйдзиро еще не разбирался в тонкостях этикета и от природы обладал непосредственным нравом, поэтому и с Рури держался как с закадычной подругой, а она не имела ничего против его простодушия.

– Прошу прощенья! – раздалось из коридора, и фусума вновь отъехала в сторону. – А, ты тут, Эй! Так я и знал.

Второй близнец, Тоёдзиро, не потрудился даже поздороваться с Рури, только принялся браниться:

– Ты разве не знаешь, что Дзё с Гоном отлучились, а витрину, чтоб поглазеть на ойран, осаждают гости? Давай за работу!

Заметив, что мальчик особенно выделил слова «чтоб поглазеть на ойран», Рури вскинула бровь:

– Что я слышу? Ты обвиняешь меня в том, что от гостей прохода нет? Сдается мне, Сион с Цукасой привлекли не меньше внимания. Почему же с моей подругой ты вел себя обходительнее?

– И н-ничего не обходительнее! Я только рад, что заведение процветает.

Тоёдзиро фыркнул и надулся.

– Ах ты надменный мальчишка! Избавь меня от своего подросткового бунтарства, – притворно вздохнула Рури.

– Кх! Ты никогда не думаешь, что говоришь! И вообще, ты...

Ойран пусть и подтрунивала над мальчиком, но никогда не ругала его за манеры, как и младшего брата.

Пока они препирались, ее вновь окликнули из-за фусумы. Видя, что Рури не отзывается, вместо нее к перегородке подскочил Эйдзиро.

– Это ты, Эй? Во дела, и Тоё тут! К нам сегодня гости так и валят, а вы прохлаждаетесь? – отругал близнецов пришедший Гондзо.

Хоть он и не повышал голоса, при его грозном телосложении эти слова прозвучали более чем убедительно. Как ребятишки, застуканные за шалостью, близнецы мгновенно понурились, а Гондзо недовольно проворчал:

– Что с вами делать?..

Тут из-за его спины выглянул Дзёкити, который уже проскользнул в комнату и, не оборачиваясь, задвинул фусуму на место.

– Ойран, благодарю за то, что вышли на витрину. И весьма кстати, что Эй с Тоё тоже здесь. Появились новости о следующей работе, – сразу приступил к делу слуга.

– А, так вот почему все отлучались. С инцидента в Осиагэ еще и двадцати дней не минуло, а уже следующий заказ? Да уж, у хозяйки тоже весьма крутой нрав...

Рури напустила на себя изможденный вид. Когда соратники расселись перед ней полукругом, ойран отложила письма и спросила у Дзёкити:

– И? Куда на этот раз?

– Сэндзю.

– Это не там ли мужчинам с одинаковыми платками разрубают животы и раскидывают по земле всю утробу?

– Ойран, вы о них слышали? – удивился Гондзо, зато Рури сгорбилась: выходит, слух оказался правдивым. – Хотя и впрямь после таких зверств всегда начинаются пересуды.

– Кто знает? Может, это всё же дело рук какого-то безумца? У нас есть доказательства, что тут замешаны демоны?

– Мы разведали место убийств и нашли там духа с фонариком.

Рури нахмурилась, а Эйдзиро, похлопав глазами, уточнил:

– Эти духи приходят только туда, где поорудовал демон?

Тем же вопросом, судя по наклону головы, задавался и его старший брат.

– Вы таких пока не встречали? Они слеплены не совсем из того же теста, что нечисть, дружная с ойран. По ночам духи приносят фонарики на то место, где обретается озлобленный покойник, не больше и не меньше. Они редко являют себя, и вреда от них никакого, просто...

– Просто у них лиц нет, – закончила Рури вместо замявшегося Гондзо. – И не только лиц: у них черное тело, они похожи на тени и здорово отличаются от обычных духов. От них так и веет жутью.

Тоёдзиро с братом переглянулись. С десяти до двенадцати лет они учились у О-Кику возводить защитные барьеры, и брать на задания их стали меньше года назад. Едва воображение ребят услужливо изобразило безликих чудищ, по спине у обоих пробежали мурашки.

– Просто стоят на месте и не пакостят. Но их появление в самом деле верный знак, что в округе завелся демон, – успокоил напуганных мальчиков Гондзо.

– Как ойран уже изволила заметить, у всех убитых только одно сходство: одинаковые платки, – вернул разговор в прежнее русло Дзёкити.

– И что за платки?

– Насколько удалось выяснить, такие раздают посетителям одной местной рисовой лавки, «Исаки-я».

Слуга достал из-за пазухи аккуратно сложенный платок. На нем пестрели чудаковато начертанные знаки «и».

– Что это? На всех «и» какие-то кисточки, – заметил Эйдзиро, разглядывая ткань.

– И правда! Лохматые, как колоски, – присоединился к нему Тоёдзиро.

Похожие как две капли воды лица одинаково склонились над тканью и одинаково нахмурились.

– Скорее всего, это рисовый колос. Рисовая лавка «Исаки», – утомленно разъяснила Рури.

– А-а-а, – хором протянули близнецы, одновременно ударив кулачками по раскрытым ладоням.

– С помощью этого платка мы выманим демона. Через двадцать дней. Вы готовы?

– Готова, – без особого рвения отозвалась Рури и вздохнула. – Какой бы предлог придумать на сей раз?

– Ойран, мы уже доложили хозяйке о первых плодах расследования, и она сказала, что может понадобиться помощь Нараку^[48].

Глаза Рури, понуро подбиравшей увертку для отгула, округлились. Дзёкити ответил на ее недоумение непоколебимым серьезным взглядом.

– Ясно...

Девушка отвернулась первой. Она нахмурилась, и, помимо негодования и меланхолии, на ее лице отразились самые разные чувства.

Эн, который спал на футоне, приоткрыл один глаз и обвел прищуренным взглядом всех пятерых. Закончив на лице Рури, он снова погрузился в сон.

Глава 6

Душный жаркий воздух минадзуки возвещал о пике лета. Эдосцы в эту пору очень любили поискать вечерней прохлады у рек, и их частенько заносило в другие кварталы развлечений, поближе к набережным. Для Ёсивары это было самое спокойное время года, притом если к вечеру сюда еще возвращалось некоторое оживление, то днем, в часы открытия витрин, нередко царило запустение. И тем не менее куртизанкам под заунывный стрекот цикад приходилось тщательно готовить себя к смотринам.

Рури, Цукаса и Юцудзи, облаченные в юкаты, вышли из купальни, предназначенной для самых престижных борделей. Ойран повесила на шею легкое полотенце, краями которого обмахивалась, но с нее все равно градом лил пот. Если Цукаса даже после купания надевала юкату по всей строгости и не теряла осанки, то Юцудзи шагала, весело размахивая на ходу красной шелковой мочалкой.

Никто не осуждал проституток, даже если они в безлюдные часы бродили по улицам совсем голышом. Только Цукаса на обратном пути в «Куроба-я» держала себя с достоинством, а вот ее спутниц любой бы принял за неряшливых эдосских ветрениц.

– Рури! Если тебя так заваливают письмами, почему не наймешь человека, чтоб отвечал за тебя?

Не сговариваясь, все три девушки решили передохнуть после купания в покоях ойран. Юцудзи плюхнулась на татами в гостиной и вытянула красивые полные ноги, слушая жалобы Рури на то, как ее замучили послания.

– Да, я ей тоже сто раз говорила, а она упрямится и пишет всем сама, – ответила вместо подруги Цукаса, обмахиваясь веером-утива^[49].

В Ёсиваре и впрямь предлагали свои услуги люди, готовые по требованию составить за куртизанку послание для ее поклонника, ведь тяжелый труд девушек оставлял мало досуга для переписки. Профессия приносила приличный доход.

– Перед клиентами Рури разыгрывает утонченную слабую даму, но на самом деле она та еще упрямая язва, – заметила Юцудзи.

– Кто это тут язва? – огрызнулась ойран.

Вдруг из коридора попросили прощения за беспокойство, и фусума отодвинулась.

– Рури-ойран, вы у себя? Почтенный господин Карамацу-я поручил передать вам тканей, – объявил мужчина лет сорока, улыбаясь от уха до уха.

Он и его спутник, молодой человек с огромным тюком за спиной, согнулись в поклоне. Юцудзи, непристойно оголившая ноги, поспешно запахнула полы кимоно и села как полагается.

– Торговец! Благодарю вас за труды, любезный, – сдержанно улыбнулась Рури, поправив непослушную прядь.

– Я пришел справиться, какой наряд вы изволите надеть на следующий выход. Почтенный господин Карамацу-я, как обычно, оставил все целиком на ваш милостивый выбор, – сказал торговец тканями, потирая руки, и его юный спутник опустил на землю свою ношу.

Гостиную вмиг заполнили роскошные отрезы парчи, киотского гобелена, бархата, набивного шелка, тканей, окрашенных в технике цудзигахана^[50], и других сокровищ.

– Эх, ойран, ваши покровители никогда не скупятся! Надо же, какой богатый выбор! – Глаза у Юцудзи заблестели.

Почти все наряды, шпильки, гребни и прочие украшения, которые носила Рури, отправляли ей покровители. Обычно подарок выбирается на вкус дарителя, но постоянные клиенты ойран предпочитали направить к ней знакомого продавца и предоставить решение девушке. Им больше нравилось, когда она одевалась на свой вкус, нежели когда они навязывали собственный.

Рури улыбнулась, однако ткани, заполонившие гостиную, обвела равнодушным взглядом.

– Цукаса, Юцудзи, окажите милость, выберите за меня.

– Опять за свое? Ойран, надо же иногда и самой себе что-то присматривать! – укорила ее Цукаса, хмуря умное лицо.

– Я мало смыслю в гармоничных сочетаниях тканей... так что уверена, у вас получится намного наряднее и вы доставите моему достопочтенному Тодзюро большое удовольствие.

В присутствии торговца Рури держала себя в руках и смущенно улыбнулась, хотя вовсе не считала свой вкус недостаточно утонченным. Она уже не помнила, кто первым начал передавать товары на выбор, и находила эту традицию утомительной. Было бы намного проще и быстрее, если бы клиенты просто присылали готовые подарки.

– Любезная Цукаса, какое везение! Взгляните на этот чудесный небесный хабутай^[51]. Можно сделать из него косодэ, чтобы чуть-чуть выглядывало из-под верхней накидки. Получится очень свежий образ.

– Точно. А чтобы цвет не терялся, давайте дополним его вот этим бледно-голубым газом! Тогда для самой накидки хорошо бы подошел такой эдо-юдзэн^[52].

Цукаса указала на ткань цвета индиго с тиснением серого и других холодных цветов – изящным, в меру контрастным и не чересчур претенциозным, отчего материал казался на удивление роскошным.

Подруга перебирала сочетания одно за другим, пока Рури с Юцудзи да и торговец наблюдали за ней с восхищенно приоткрытыми ртами.

– Как же поступить с поясом? О, может, вон та сэйгайха^[53] подойдет? Как будто дракон поднимает брызги. Мелкоскладчатый креп, я правильно полагаю?

– Д-да. Первосортный, – отозвался торговец, поначалу растерявшись, и снова потер руки.

– Ах! Цукаса, взгляните! Клематисы с ветвями ивы – тоже весьма оригинально!

Гостьи Рури целиком отдались подбору удачных сочетаний, а ойран наконец сосредоточилась на письмах.

После торговца тканями ее навестил еще один, на этот раз – красивыми мелочами. Рури снова поручила Цукасе с Юцудзи посмотреть его товар и только потому все же кое-как управилась с горой посланий.

Когда с работой было покончено, Цукаса любезно налила еле теплого чаю, чтобы расслабиться. Ойран потянулась, стараясь сбросить напряжение в затекших плечах.

– Цукаса, ты настоящий мастак по части сочетаний. Неудивительно, что в тебя с первого взгляда влюбился молодой господин Марухата-я, – похвалила Юцудзи, вновь раскидывая ноги и потягивая чай.

– Достопочтенный Саитиро? Кажется, ваш роман длится уже год? – припомнила Рури, принимая чашку.

– Никакой не роман! Он меня выкупать собирается!

Даже куртизанки порой заводили любовников, с которыми их связывали узы искренней привязанности. Иногда те помогали своим дамам сердца, но куда чаще клянчили у них деньги, не платя при этом хозяевам борделя за выходной девушки. Потому-то Цукасе так не понравилось это слово.

– Как знаешь. Хоть возлюбленным его зови. Признайся: это он научил тебя эдаким премудростям?

Саитиро был наследником торговца тканями, владеющего лавкой «Марухата-я». Примерно год назад он выбрал себе в спутницы Цукасу и с тех самых пор стал в «Куроба-я» частым гостем.

– Подумать только, знаменитый повеса – и вдруг на первом же свидании заговорил о выкупе! Вся Ёсивара о нем судачила, – усмехнулась Рури, прожигая подругу пристальным взглядом.

Та покраснела и поспешила осушить чашку.

– Меня тоже пригласили на тот пир, и я уже тогда глаз с этих голубочков не могла отвести. Достопочтенный Саитиро сразу потерял голову и у всех на глазах воскликнул: «Хочу, чтоб ты стала моей женой!», – с такой же подтрунивающей улыбкой поддакнула Юцудзи, совсем вогнав Цукасу в краску.

Не так-то просто было завести знакомство с куртизанкой из респектабельного заведения, для этого требовалось соблюсти порядок. Во-первых, знакомство всегда происходило при посредничестве чайного домика, притом клиент пока не мог вступить в разговор с заинтересовавшей девушкой. По негласным правилам квартала она просто восседала на своем месте, подобно мебели, и даже не улыбалась. Затем назначалось второе свидание, на котором разрешалась короткая беседа. Наконец, третья встреча считалась уже достаточной степенью знакомства: гостю изготавливали именные палочки, и он вступал с куртизанкой в официальную связь.

На протяжении всего этого времени клиент выражал денежную благодарность посредникам и хозяевам борделей, оплачивал пиршества, услуги распорядительниц, балагуров, музыкантов, сопровождающих, к тому же осыпал избранницу щедрыми подарками: тройными футонами и нарядами. Сумма получалась головокружительная, и заведения поскромнее таких обычаев себе не позволяли. Да и крупнейшие бордели соблюдали столь сложные ритуалы только в отношении трех самых знаменитых работниц.

Чтобы нанять Цукасу, как раз третью по популярности в «Куроба-я», клиент должен был обладать внушительными средствами и упорным характером, а преодолев испытание, мог рассчитывать на обхождение как с самым почетным гостем.

Саитиро давно знали в Ёсиваре. Смазливый, подобно девице, юноша без оглядки сорил деньгами, однако не отличался верностью и обычно кутил в заведениях средней руки или поскромнее.

Но год назад, завидев Цукасу во время одного из выходов, он влюбился в нее без памяти. Когда Саитиро заявился в чайный домик, чтобы попросить о знакомстве, хозяин был немало озадачен. Но на правах наследника богатых торговцев молодой человек достаточно скоро добился разрешения на первое свидание.

Когда Цукаса пришла на назначенную встречу в чайный домик, Саитиро не сводил с нее влюбленных глаз. Позже пир переместился в гостиную «Куроба-я», и тут как раз случилась приснопамятная история. Стоило только главной прелестнице вечера в окружении камуро и синдзо переступить порог зала, Саитиро как ужаленный подскочил к ней. Балагуры и музыканты подняли шум, но даже прежде, чем на защиту девушки бросились слуги, Саитиро уже крепко прижал ее к груди.

Юцудзи, свидетельница той сцены, только рот распахнула от изумления, а юноша, не разжимая объятий, трепещущим голосом объявил, что выкупит ее. Зал забурлил. Говорить о выкупе куртизанки, не будучи ее покровителем, да еще и на первом свидании, – неслыханно! Казалось, уж кто-кто, а Саитиро прекрасно знаком с обычаями Ёсивары – и такая возмутительная выходка!

Опомнившись, слуги оттащили его от Цукасы, а та, стоя среди всей этой суматохи, только изумленно глядела на своего гостя. Из трех сокровищ именитого заведения, готовых встретить любое испытание не моргнув глазом, эта девушка славилась самым твердым характером, но тут и она пришла в замешательство. Зря камуро и синдзо пытались дозваться до почтенной сестрицы: она окаменела и глаз не сводила с Саитиро, да и он, пусть его и схватили слуги, не отворачивался. Их взгляды переплелись, и зал затих.

Затем, будто разбив тишину на осколки, Цукаса едва слышно засмеялась. Ее лицо преисполнилось нежности, и, все так же глядя на Саитиро, она кивнула.

– Как пожелаете, – тихо, но отчетливо произнесла девушка, и гостиная снова взорвалась гомоном.

Балагуры радостно завопили и пустились в пляс. Камуро и слуги, не веря собственным ушам, уставились на Цукасу.

Саитиро застыл с видом огорошенного голубя. При виде его лица избранница вновь залилась смехом, будто маленькая девочка.

– Эта история останется в анналах «Куроба-я». Нет, в анналах Ёсивары! – весело, но необычайно серьезно заверила товарок Юцудзи.

– Ну довольно, довольно! Я просто взглянула в его глаза, в которых не было ни намека на шутку, и чем-то он меня зацепил, – пробормотала Цукаса, с каждым словом смущаясь все сильнее.

Тогда в «Куроба-я» поднялся такой страшный переполох, что Саитиро пришлось целиком выкупить заведение на ночь, чтобы загладить вину. Все девушки и музыканты праздновали рождение новой легенды, а сам молодой человек, вне себя от счастья, сорил бумажками, за каждую из которых в его лавке потом можно было выручить по итибубану.

– С тех пор его тянет к Цукасе, будто здесь медом намазано. Вот как раньше он шатался где ни попадя, так теперь от нее не отлипает. А болтают про него столько же. Знаете, как его прозвали? Обездоленным воздыхателем! – Юцудзи захихикала, широко улыбаясь.

Ради поддержания репутации заведения Кобэй поначалу наотрез отказал молодому человеку в выкупе. В ответ Саитиро три дня подряд закатывал в «Куроба-я» грандиозные пиры, показывая, что за ценой не постоит, и постепенно хозяин смягчился и дал добро.

– И подарки под стать молодому господину «Марухата-я» – все как на подбор: редчайшие ткани, самые последние орнаменты! А сколько о твоих выходах стали судачить! – заметила Рури, отчего щеки подруги раскраснелись еще больше.

– Я слышала, ткани, которые идут на твои кимоно, уходят влет! Пожалуй, по части моды ты уже не третья, а даже Рури фору дашь! – рассмеялась Юцудзи, и Цукаса поспешно ее одернула.

Самой ойран до пересудов не было дела, поэтому она только задумчиво кивнула.

Обычные горожанки в Эдо тоже восхищались красотой девушек из лучших домов Ёсивары. Чем выше ранг куртизанки, тем громче обсуждали, что она надела на очередной выход, и именно они становились неоспоримыми законодательницами мод.

– Уверена, достопочтенный Саитиро так расстарался, чтобы сделать из Цукасы достойную хозяйку «Марухата-я». Как там сейчас дела с переговорами? – спросила Юцудзи, ни капли не смущенная молчаливым протестом Цукасы.

– Что тут ответить?.. Скажу вам по секрету, старый хозяин, отец достопочтенного Саитиро, в конце прошлого года занемог. С тех пор он так до конца и не оправился, и в их семье уже поговаривают, что Саитиро пора занять его место.

– Значит, в этом году и выкупит! – обрадовалась Юцудзи, как будто счастье ожидало ее саму. – Вот хорошо! Получается, из нас троих первой выйдет через главные ворота Цукаса!

Рури искоса взглянула на подругу. Та застенчиво посмеялась, но почему-то в ее смехе чувствовалось что-то натянутое и невеселое.

В гостиную успел незаметно прошмыгнуть Эн. Он запрыгнул на выступающее во двор окно, через которое лился солнечный свет, и, размахивая из стороны в сторону хвостом, что-то высматривал снаружи. Заметив его, Цукаса улыбнулась:

– Достопочтенный Саитиро, насколько я понимаю, вынужден пока трудиться не покладая рук. Наследник семейного дела обязан остепениться, но родня не очень-то рада его затее – сделать главной супругой вчерашнюю куртизанку. Да и нелегко будет после Ёсивары руководить продажей тканей, не говоря уж о том, каких больших денег это потребует... – Девушка отвела глаза и тихо-тихо, почти неслышно вздохнула. – Ему сейчас приходится собирать средства и договариваться со всеми родичами, он очень занят, поэтому мы видимся реже.

– Но ведь новые наряды исправно дарит? И не скажешь, что баловень родителей, даже восхититься можно. Моим бы благодетелям у него поучиться, а не посылать лавочников одного за другим, – мягко заметила Рури, поморщившись. – Да, сейчас вы не видитесь, и все-таки он же ради тебя хлопочет. Зато потом надоесть друг другу успеете, так что наслаждайся, пока можешь.

Она озорно улыбнулась.

– Уйти из Ёсивары с любимым человеком! Ну ты и счастливица, Цукаса! – мечтательно вздохнула Юцудзи.

– И правда, – робко пробормотала девушка, обведя товарок задумчивым взглядом.

Рури познакомилась с Цукасой три года назад. Та родилась в деревеньке в Тохоку^[54] старшей из пятерых детей. В неурожайный год, когда избавлялись от голодных ртов, ее, как водится, продали посреднику. В «Куроба-я» она оказалась в семь лет. Даром что такая кроха, в ее правильном личике разглядели большое будущее и выбрали в камуро. В голову девочки вбили все науки и премудрости жизни в Ёсиваре, рассчитывая, что однажды она сможет побороться за звание ойран.

И вот в один летний день, за месяц до того, как из двух воспитанниц – Сион и Цукасы – собирались окончательно выбрать новую ойран... хозяин «Куроба-я», Кобэй, созвал всех девушек в парадный зал на первом этаже.

Ему уже почти перевалило за пятый десяток, но он не растерял живости характера и дружелюбия. Дождавшись, когда все наконец соберутся, он обратился к работницам:

– Дамы, прошу внимания. Сейчас я объявлю, кто будет следующей ойран.

Сион с Цукасой сидели впереди остальных. У них за спинами сразу зашептались: не рано ли? И разве не стоит дождаться, когда в квартал начнут стекаться гости, чтобы огласить такие важные новости во всеуслышание?

Цукаса украдкой бросила взгляд на Сион. У той на лице смешались волнение и уверенность в собственной победе. Девушка жадно ловила слова Кобэя.

Тот прочистил горло и крикнул в коридор:

– Рури! Заходи.

Зашуршали ткани, и в зал ступила девочка. В тот же миг Цукаса поняла, что больше не может отвести от нее глаз: от красоты вошедшей захватывало дух.

– Это наша новенькая, Рури. Я жду, что вы хорошенько объясните ей, как у нас всё устроено. Именно она будет следующей ойран.

– Что?

Сион вскочила с места, и на висках у нее вздулись вены. Остальные работницы тоже ошарашенно переглянулись и зашептались. У Цукасы неприятно заныло под ложечкой.

– Раз она новенькая и не проходила обучение, как вы можете назначить ее новой ойран?

– Девочка владеет всеми искусствами, но главное – красота. Сион, вы с Цукасой будете вторым и третьим сокровищем нашего дома, – отрезал Кобэй, не оставляя места для возражений.

– Как я могу молча принять такое назначение? Я бы еще поняла, если бы новой ойран стала Цукаса, но что за безумие – ставить на эту должность никому не известную девчушку? – Голос Сион дрожал от гнева.

Однако Кобэй будто пропустил ее слова мимо ушей:

– Цукаса, а ты что думаешь?

Все взгляды обратились к ней.

– Я...

Она скользнула взглядом по красавице, которую позвал Кобэй. Та сохраняла равнодушный вид, будто спор ни в малой степени ее не касался. Почему-то Цукасу завораживали мрачные глаза на прекрасном, даже чересчур прекрасном лице.

– ...я не возражаю.

После этих слов к ярости Сион примешалось отчаяние. Она прикусила губу и молча вылетела из зала.

Кобэй хлопнул в ладоши:

– Значит, решено. А теперь все обратно за работу!

У девушек по-прежнему голова шла кругом, однако они не посмели возразить хозяину и покинули помещение.

Вскоре распорядительнице О-Сэи поручили вколотить в голову новенькой всё, что полагается знать и уметь ойран. За глаза о Рури злословили, и никто не верил, будто можно вот так запросто научиться премудростям работы в Ёсиваре. Но украдкой девушки подглядывали, как там у нее дела. Цукаса тоже сгорала от любопытства и наконец решила посмотреть.

Вопреки ожиданиям, Рури в мгновение ока овладела всем, что от нее требовалось. Она быстро усвоила манеру речи, присущую местным куртизанкам, перебирала струны на сямисэне и кото не хуже лучших артисток, блестяще владела кистью и играла в сёги, а танцевала, как с восхищением признала Цукаса, и вовсе красивее всех в «Куроба-я». Девочка на глазах превращалась в женщину.

Однако больше всего поражала ее походка. Обычно на то, чтобы научиться по-настоящему красивой походке на высоких гэта – искусству так называемого сото-хатимондзи, уходило по меньшей мере три года. Цукасе с Сион потребовалось и того больше времени. Но Рури, которой О-Сэи в коридоре вкратце объяснила, что к чему, в совершенстве освоила мудреную походку с первого же раза. Мало того, спросила, не низковаты ли местные гэта высотой три суна и не будет ли ярче выход на платформах восемь сунов высотой. Тут даже О-Сэи потеряла дар речи. Прирожденная красота и многочисленные таланты появившейся ниоткуда ойран заставили всех злопыхательниц умолкнуть.

Прошел месяц, и Сион с Цукасой вышли на работу в «Куроба-я» на правах дорогих куртизанок, и одновременно во всеуслышание объявили о новой ойран, Рури. Столь необычные обстоятельства ее назначения вызвали толки, и в «Куроба-я», чтобы поглядеть на диковинку, днем и ночью стали стекаться толпы, а Кобэй всем горделиво хвастался находкой.

Однако Сион и ее ближайшее окружение не скрывали неприязни. И поскольку с ними всегда, еще до появления Рури, считались, новая ойран вскоре осталась совсем одна.

В довершение прочих бед о ней поползли нехорошие слухи: поговаривали, будто она водит роман... с мстительным призраком! Девушка под предлогом явно надуманных недугов то и дело отлынивала от работы, и как-то раз в такой день одна из старших работниц, Яцуки, услышала веселую болтовню, доносившуюся из покоев Рури. Очевидица не смогла усмирить любопытства и заглянула, что же там такое, но увидела в зале только саму ойран. Та беззаботно смеялась и беседовала с пустотой.

От страха Яцуки тут же убежала и рассказала всем о странной картине, которая предстала ее глазам. С тех пор никто не решался встречаться с чудачкой взглядом.

Перед гостями Рури не скупилась на утонченный смех и умела поддержать любую беседу, но вне работы хранила угрюмое молчание, и Цукаса, ровесница новой ойран, не смогла остаться в стороне, видя, как порой мрачнеет эта нелюдимая девушка.

– Милая Рури-ойран! Не желаете вместе дойти до купален? – неожиданно спросила она спустя два месяца после того, как новенькую представили публике.

У той изумленно округлились глаза. Она долго не отрывала от Цукасы взгляд, но наконец отвернулась.

– Ваше приглашение мне очень льстит. Однако я пользуюсь нашей собственной купальней. Пригласите кого-нибудь еще.

Ее холодный ответ несколько ранил Цукасу.

Остальные куртизанки, безоговорочно поверившие слухам, предостерегали ее, чтобы не связывалась с жутковатой ойран, но девушка не отступалась и находила все новые и новые предлоги заговорить. Впрочем, Рури не поддавалась и по-прежнему держалась волком-одиночкой.

Наконец и Цукаса решила, что новенькой, наверное, просто нравится уединение, и оставила ее в покое. Однако ненадолго. Как-то раз поздней ночью она отлучилась в уборную и на обратном пути столкнулась с кем-то у самой лестницы на втором этаже.

– Ай! Ох, приношу свои извинения. Что-то я зазевалась... – бросилась извиняться Цукаса, но, как только разглядела, в кого же это она врезалась, голос ей изменил.

– Ух! Какая тоже красоточка! Вы тут как на подбор, аж глаза из орбит вылазят! Прелестница, как звать тебя?

Это был Гася. Увидев перед собой ходячего скелета, Цукаса потеряла дар речи. В детстве ей доводилось замечать призраков, но человека без мяса на костях – ни разу.

– К!.. К!..

– А, меня как? Я Гася. Мы тут у Рури веселимся. Айда с нами, милашка! – жизнерадостно протрещал скелет, и девушка, искоса на него поглядывая, бросилась бежать.

Оказавшись у дальней залы, она с силой раздвинула фусумы. Перед ней предстала гостиная Рури, в которой распивала саке и плясала разномастная нечисть.

– Что здесь...

Никогда прежде Цукасе не доводилось видеть подобного. Казалось, всё это происходит с ней во сне. Однако куда больше духов ее внимание привлекла сидящая в центре зала Рури. У ойран от выпитого раскраснелось лицо, и она увлеченно выкрикивала что-то, глядя на пляски тануки среди призрачных огней. Никогда прежде Цукаса не видела на лице нелюдимой знакомой такой искренней улыбки!

– Гм?

Наконец Рури заметила, что фусумы раздвинуты, и обернулась. Разглядев на пороге девушку с открытым от изумления ртом, ойран снова нахмурилась:

– Ц-Цукаса... неужели вы их видите?

Она резким движением запихнула тануки себе за спину, скрывая от посторонних глаз.

– Не уверена, но похоже... что да...

Почему-то Цукаса совершенно не испугалась потусторонних созданий. Даже напротив: пир показался ей очень веселым и душевным.

Из коридора вернулся Гася и преспокойно протиснулся мимо новой гостьи.

– Ого, так ты не привыкла видеть нас от рождения? Я-то решил, ты как Рури. Интересно, что с тобой стряслось?..

Цукаса вновь стала разглядывать скелета. Поняв, что ее глаза в самом деле различают его очертания, Рури рассердилась:

– А ну, умолкни, черепушка трухлявая! Цукаса, вы только не подумайте. Они все сами пришли.

Пока она сбивчиво оправдывалась, рот гостьи так и оставался открыт, и вдруг она не выдержала... и засмеялась.

– Эй... вы поняли, что я сказала? Или... постойте! Вам не страшно? – пыталась подобрать слова Рури, явно не зная, что делать с неожиданным приступом хохота.

Зато Цукаса, хохоча от всей души, довольно воскликнула:

– Рури-ойран, вы все-таки умеете по-настоящему улыбаться! Какое счастье!

– А?..

– Знаете, мой сегодняшний гость так громко храпит – я вся извелась. Пожалуйста, позвольте мне присоединиться к вашему застолью. Кажется, у вас чудесная и весьма оригинальная компания. И мне вовсе не страшно!

Рури неловко обернулась к духам. Они, видимо, обрадовались новой знакомой и принялись наперебой представляться, Цуюха и вовсе удовлетворенно кивнула хозяйке зала. Та же злобно пнула Гасю: если бы он спокойно сидел на месте, недоразумения удалось бы избежать.

Так у девушек появилась общая тайна. Поначалу ойран боялась, что невольная свидетельница будет ее задирать, и дичилась Цукасы, но со временем начала открывать душу.

– Тебе лучше со мной не связываться: другие сторониться начнут, особенно Сион и ее подружки, – мрачно предупредила Рури.

– О, мне до нее дела нет. Я никогда не хотела становиться ойран и даже благодарна, что ты сняла с меня этот груз. Впрочем, теперь все убедились в твоих дарованиях и никто не посмеет и слова сказать, – лучась довольством, возразила Цукаса.

Увы, на деле положение Рури с каждым отгулом становилось всё более шатким. А уж когда она почти присвоила всеобщего любимца Дзёкити и подозрительно сдружилась с Гондзо, в куртизанках вспыхнула ревность и нападки только участились.

– Рури, попробуй поговорить с девочками! Все считают тебя высокомерной глыбой, но если ты будешь с ними держаться так же, как со мной, то недоразумение разрешится! – пыталась убедить ее Цукаса, и ойран нехотя призналась:

– Не думаю. В отличие от тебя, я никогда прежде ни с кем не дружила. Даже не знаю, о чем говорить.

Рури упорно отказывалась рассказать, где она обучилась всевозможным искусствам и как жила до того, как попала в Ёсивару, а Цукаса и не настаивала.

– Да?.. Ну мне же лучше, что не приходится ни с кем тобою делиться, – рассмеялась она, а Рури поджала губы и закатила глаза.

– Не понимаю, зачем я тебе сдалась. Обо мне же чего только не болтают.

Так откровенно, как Сион, свою враждебность уже почти никто не показывал, но Рури прекрасно понимала, что за ее спиной куртизанки не стесняются в выражениях и вовсе не считают ойран приятной собеседницей.

– Ха-ха-ха! Но мне ты понравилась, и теперь все равно, кто там какой тебя считает. Ты моя близкая подруга!

Рури непонимающе захлопала ресницами и коротко кивнула, пытаясь осмыслить услышанное... а еще едва заметно улыбнулась.

Цукаса уже разглядела за этой неуклюжестью доброе сердце. В доказательство ее наблюдений Рури сторонилась подруги, когда рядом были другие девушки: если бы окружающие заметили, как мило третья красавица борделя болтает с той, кого они на дух не переносят, прониклись бы неприязнью к обеим. Цукаса понимала ход ее мыслей, поэтому на людях не позволяла себе переступать границы приличий.

Спустя полгода с тех пор, как Рури стала ойран, во время выходного Цукаса заметила в углу покоев подруги что-то, чего она там прежде не видела. Ойран поспешила спрятать неосторожно оброненную вещицу, однако Цукаса вдруг поймала ее руку. Оказалось, это была маска Но – печальное женское лицо со слабой улыбкой.

– Мне ее подарил один из покровителей, любитель Но. Вот жуть-то! – попыталась выдумать на ходу Рури, да только Цукаса и не думала выпускать ее запястье.

– Признайся... эта маска как-то связана с твоими отгулами?

У ойран округлились глаза. В них читалась неприкрытая растерянность.

– Да нет же...

– Я не буду лезть с расспросами, если нельзя, но мне неспокойно. Рури, я ведь замечаю твои раны. Тебя кто-то обижает? Издевается? – Цукаса еле заметно задрожала.

– Не твое... дело.

Хозяйка покоев стряхнула руку подруги, и та вскрикнула: движение вышло грубее, чем Рури рассчитывала.

– Ой!.. – обернулась она к Цукасе, поняв это.

Та потупилась, прижимая больное запястье к груди, и Рури, давно привязавшаяся к девушке, мысленно прокляла свой вспыльчивый нрав.

– Прости, что полезла, куда не следовало... Не рассказывай, раз так нужно. Но если я хоть чем-то могу выручить, не стесняйся... Наверное, мне просто хочется, чтобы я была нужна тебе.

Рури молчала. О-Кику строго-настрого запретила говорить о второй работе, да истребительница зла и сама боялась правдой напугать подругу. Что, если дружбе придет конец и Цукаса отдалится от нее так же, как все остальные?

Но когда та заглянула Рури в лицо, сердце почему-то успокоилось, и она сдалась. Ойран рассказала всё о «Кокууне»: о том, как затаенная ненависть делает из человека демона, о том, как их скромный отряд из пяти человек выходит с ними на бой.

У Цукасы в голове не укладывалось, что у красавицы-подруги может быть такая опасная тайная работа. Однако она знала, что Рури с детства видит потустороннее, вдобавок достаточно ловка, чтобы овладеть сото-хатимондзи с первой же попытки, и потому поверила.

– Представляешь, как я удивилась? Когда хозяйка внезапно назначила меня главой отряда демоноборцев, я поначалу страшно растерялась. – Рури натянуто улыбнулась, и Цукаса не нашлась с ответом. – Так что слухи в каком-то смысле правдивы: я в самом деле спуталась с мстительными призраками. Жуткое дело, я понимаю. Сколько ни жгу благовония, ко мне, кажется, уже прилип душок смерти.

Цукаса увидела, как подруга прячет взгляд, и, сама того не заметив, сжала ее щеки ладонями.

– Т-ты чего?

Девушка серьезно посмотрела ей в глаза:

– Рури, ты такая, какая есть, и тебе не надо меняться. Я, конечно, ничего в демонах не понимаю, но уверена: ты даришь им спасение. И нестрашно, что об этом не расскажешь людям.

Цукаса погладила ее щеки.

– Эй, пудру мне сотрешь! – попыталась освободиться ойран и сердито надулась, но затем, крепко сжав тонкие пальчики подруги, серьезно добавила: – Знаешь... Если будут когда-нибудь проблемы с деньгами, ты только скажи. У меня прилично скоплено: за работу в «Кокууне» тоже хорошо платят.

Цукаса медленно кивнула:

– Спасибо. Только ты больше никому про свое богатство не говори, хорошо? Обзавидуются.

– А? Да? Прости.

Услышав, как искренне извиняется подруга, Цукаса расплылась в улыбке.

Вскоре после того случая в «Куроба-я» продали двадцатилетнюю Юцудзи. Девушке в таком возрасте, да еще и лишенной непорочности, уже поздно завоевывать популярность в Ёсиваре, так что новенькой пришлось довольствоваться скромным рангом хэя-моти. Однако девица от природы обладала жизнерадостным нравом, была приветлива со всеми и не замечала холодных взглядов, поэтому в мгновение ока влилась в эту маленькую компанию.

Цукаса с Юцудзи, которые не пытались ни держаться в стороне от Рури, ни, напротив, втираться в доверие, незаметно стали неотъемлемой частью ее жизни. В мире вечного соперничества и показного спектакля только с ними, такими непохожими на нее, живущими совсем в иной реальности, она немного отдыхала душой.

Рури отняла мундштук длинной кисэру от губ, выпустила к потолку струйку зыбкого дыма и проводила его глазами. Рядом о чем-то ворковали Цукаса с Юцудзи, под боком незаметно свернулся клубочком Эн. Ойран гладила черепаховую спинку, но все ее мысли крутились вокруг демонов.

Почему же, когда тело мертво, душа продолжает бродить по свету? Почему они так цепляются за наш бренный мир, что обращаются демонами и жалобно воют, даже если им удалось отомстить за себя?

«Не бросайте меня».

«Почему они всегда улыбаются? И отчего я ничего не чувствую, даже когда смотрю в их жуткие лица и слышу вой?»

«Побудьте со мной... Пожалуйста! Кто-нибудь!»

«Нет, – сама себе ответила Рури. – Кого я обманываю? Чувствую. Но не страх, а как будто кровь в жилах бурлит...»

Вдруг раздвинулись фусумы, выдернув ее из водоворота мыслей.

– Вот они куда набились! Вы хоть знаете, который час? Немедленно одевайтесь, приводите себя в порядок – и за работу! – рявкнула О-Сэи, в первую очередь, конечно, обращаясь к Рури.

– Ой-ой-ой! Как время летит! – заахали Цукаса с Юцудзи и спешно упорхнули прочь.

Вернувшись в реальность и получив взбучку от распорядительницы, Рури неохотно принялась переоблачаться.

Глава 7

Окруженная жадным вниманием зевак, ойран шла своей дорогой. Днем в Ёсиваре было немного посетителей, но ее выходы все равно мгновенно привлекали толпы.

Процессия миновала ворота квартала Эдомати и оказалась в Наканомати. Сегодня ей предстояло совершить долгий путь – до одного чайного домика в Сумитё, что по пути к Суйдодзири.

Высокие зубцы гэта будто прочерчивали дуги на дороге. Гибкая изящная талия изогнулась, и Рури медленно обратила взгляд влево. Мужчины, по которым он скользнул, возбужденно ахнули, зачарованно следя за грациозной фигуркой.

Вдруг, посмотрев куда-то невзначай, Рури заметила знакомого молодого человека.

«Да это же воздыхатель Цукасы!..»

Тот самый любовник, Саитиро. Он стоял у ворот на углу улицы и наблюдал за Рури. Про себя ойран подумала: «То-то, наверное, Цукаса обрадуется гостю!»

Вскоре он затерялся в толпе околдованных мужчин, а когда встретился с ней взглядом, обомлел. Рури чуть прищурилась, ее губы тронула дерзкая улыбка, и она прошла мимо.

Сегодня ей назначил свидание лекарь из Хаматё по имени Киити. О нем ходила добрая слава, и зарабатывал он огромные деньги. В «Куроба-я» его особенно почитали.

Вот только Рури терпеть не могла этого мужчину за прилипчивость, поэтому новость о встрече не вызвала у девушки бурного восторга. Он хотел владеть ее вниманием безраздельно и в постели тоже не давал покоя, поэтому Рури, хоть и принимала его, по мере возможности избегала свиданий. Увы, в сезон затишья ей приходилось поступаться капризами. После очередной взбучки от О-Сэи она смирилась с неизбежным.

– Как тебе все-таки к лицу накидка, которую я подарил! И дышит такой огненной страстью, что не уступит нынешней жаре.

Киити словно пожирал ее глазами, свободной рукой подняв чашечку с саке.

Многие из постоянных гостей Рури давали ей самой выбирать подарки, но только не Киити: тот всегда руководствовался собственным вкусом. И Рури бы это целиком устраивало, да только он присылал вещи одна другой вычурнее, и ойран, признаться, они уже поднадоели.

Сегодня на ней была накидка с пестрыми зигзагами мандзи-цунаги, а на ситцевом поясе с узором в виде зубчиков распустил хвост огромный павлин. Шесть шпилек сверкали у лица и целых восемь – у основания пучка, который Рури обычно оставляла вообще без украшений; а с веерообразной шпильки, будто гроздья алых ягод нандины^[55], свисали коралловые бусины. Словом, на голове из-за украшений места свободного не осталось. Каждое движение отдавалось напряжением в шее, что только усиливало в Рури неприязнь. Ей хотелось немедленно повынимать и отшвырнуть всё это богатство, но она не сводила ясных глаз с Киити, изредка взмахивая длинными ресницами.

– То вырвался наружу жар моего сердца, которое истосковалось по вам после столь долгой разлуки.

– Какие прелестные слова! – Лекарь разом опрокинул в себя саке. – Ты жаловалась в письме на спазмы. Все уже прошло?

– Да, благодарю вас за заботу. Хотя по нынешней погоде в глазах все время темнеет. Простите, что пришлось переносить свидание.

– От спазмов хорош сушеный желчный пузырь медведя. Принесу при оказии.

Рури, ненавидевшая горькие лекарства, вздрогнула:

– Право, меня уже ничто не тревожит даже после долгих ванн. Вашего внимания вполне довольно!

Она почтительно протянула Киити зажженную трубку.

– Да? Тогда лучше прихвачу снадобье из «Ёцумэ-я»!

– Ах, Киити, негодник! – хихикнула Рури, а про себя чуть не отправила его в полет: в «Ёцумэ-я» продавали афродизиаки.

Тем временем тот весело сказал:

– Кстати, погляди, какую забавную безделицу я нашел в лавке Цутадзю!^[56]

Он вытащил из-за пазухи книжицу, на которой значилось: «Всеобъемлющий справочник по мастям проституток».

– Тут он сравнивает девиц с овощами, птицами, рыбами – да чего только не приведет в пример!

– Какие глупости! – засмеялась Рури, пролистывая книжонку. – Травы, птицы... Ах, нет! Даже сосуды!

– И про насекомых есть!

От непристойности увиденного у ойран пропал дар речи.

– Вот, взгляни. Тут кит, а тут красный перец. Кита я себе представляю, а почему перец? Наверное, за характер?

– Какие вы, мужчины, жестокие...

– Да брось ты. Самое интересное, что про тебя тут тоже есть!

Он увлеченно зашуршал страницами.

– Бросьте! Не хочу смотреть, что про меня пишут.

– О, нашел!

Киити потянул девушку за рукав, которая уже отвернулась с показной обидой. Она незаметно вздохнула и обреченно перевела глаза на книгу.

– Царство зверей. «Рури из „Куроба-я“. Дракон».

Картинка показалась ойран такой дурацкой, что она против воли рассмеялась:

– Ну и ну! Да автор, наверное, только и видел что картину на стене нашей витрины!

Киити тоже расцвел, притянул рукав и схватил белую ручку девушки. Та, прикрывая рот ладошкой, стрельнула в его сторону глазами.

– Да, именно этот взгляд, – сказал гость, откладывая книжку и вместо нее поднимая трубку, – он-то и сводит мужчин с ума. Я даже не сомневаюсь, что по пути сюда ты опять вскружила порядочно голов. Надо что-то делать с этой твоей привычкой.

Он смерил куртизанку многозначительным взглядом.

– Не дразнитесь. Господа, которые хранят верность даме сердца, никогда не поддадутся моим чарам. Да ведь и у вас есть супруга, – с еле заметной ехидцей в блестящих глазах заметила Рури, и Киити от души расхохотался.

– Ты неправа. Видно, сама не понимаешь всей силы своего очарования. Разумеется, я женат на той, кого выбрал, разумеется, я люблю ее, но перед лицом Рури-ойран, первой красавицы Эдо, ни один мужчина не сохранит твердость духа, будь у него хоть подруга сердца, хоть супруга.

Он отложил кисэру и внезапно резко схватил девушку за плечо, с молчаливого согласия притянул к себе и сказал:

– Ты живая загадка. Только подумаешь, что поймал тебя, как вдруг ускользаешь, будто дым. Ты можешь заливисто смеяться, но глаза будто проникают в самую суть вещей. Я не понимаю, что творится в твоей голове... и все равно смотрел бы на тебя вечно.

– В моей голове нет сложных мыслей. Попробуйте угадать, – ответила она, глядя ему в лицо.

Их глаза встретились, но спустя мгновение Киити отвел взгляд.

– Нет, оставим эту игру. Не хочу обидеть твои чувства грубыми словами.

– Вы бы меня не обидели.

Киити крепче прижал ее к себе.

– Ты играючи вырвешь любовь к любой женщине и угнездишься в душе. Да, именно так. Твоя красота пьянит и сводит с ума, как в легенде о шанском императоре Ди Сине^[57], как в истории о возлюбленной правителя Тоба, Тамамо-но маэ^[58]. Такую красоту называют роковой.

Рури склонила голову на грудь покровителю и изящно хихикнула, но глаза ее безжизненно следили за колебаниями красных всполохов во тьме, а мысли занимала только будущая ночная вылазка.

Даже по меркам Эдо Сэндзю считался знаменитым негласным районом развлечений, наравне с Итабаси, Синагавой и Найто-Синдзюку. Если в Ёсиваре за вечер с ойран по самым скромным расценкам приходилось заплатить рё и один итибубан, то в Сэндзю можно было позабавиться за четыреста мон, поэтому не столь зажиточные эдосцы направлялись именно сюда.

Как ни странно, во вполне оживленный час Собаки на главной улице горело всего несколько фонарей над борделями и кабаками, а людей как ветром сдуло. В округе царила странная тишина, будто квартал застыл в страхе перед неким таинственным существом. Нарушало ее разве что шарканье дзори одинокого путника. Через плечо его был перекинут платок со знаком «и». Мужчина никуда не спешил – молча прогуливался вдоль домов.

За ним таились в тенях Рури в черном мужском кимоно и с маской на лице, Гондзо и близнецы – тоже в черном. Все четверо внимательно оглядывались по сторонам.

– Надеюсь, с Дзё ничего не случится... – пробормотал Эйдзиро.

– Я понимаю, что он сам вызвался быть приманкой, но это слишком опасно! – хмуро проворчал Тоёдзиро.

– За него не волнуйтесь. У него за пояс на всякий случай заткнут сякудзё, – обнадежил их Гондзо.

Он не слукавил: парикмахер и впрямь спрятал на себе разобранный посох.

– Что еще остается делать, если эта тварь нападает только на мужчин с платком из «Исаки-я»? Слухи уже расползлись, других таких дураков по району больше не ходит, а выманивать надо. Дзё ведь уже объяснял, – процедила из-за маски Рури, не отрывая глаз от спины товарища.

Ей очень хотелось освободить лицо, раз вокруг всё равно пусто, но Дзёкити с Гондзо запугали ее, что их могут застукать ненароком, и волей-неволей пришлось спрятаться.

– А демон правда явится? Мы уже давно тут кукуем, – раздраженно вздохнул Тоёдзиро.

И впрямь, они не меньше коку перебегали с места на место, прячась в тенях Сэндзю. В такую жару слежка не доставляла никакого удовольствия.

– Хватит ныть и просто смотрите! Все желающие вольны вернуться домой и ложиться баю-бай. – Предводительницу истребителей зла затянувшееся затишье тоже постепенно выводило из себя.

– Хватит со мной как с маленьким! – огрызнулся Тоёдзиро.

– Ой! Командир, смотри! – вдруг воскликнул Эйдзиро, единственный, кто продолжал вглядываться в темноту, пока Рури ругалась с его братом, а Гондзо пытался их помирить.

Истребительница проследила за его пальцем. Дзёкити, который шел с размеренностью механической куклы, вдруг остановился. Все его внимание приковал ближайший поворот.

Во тьме перекрестка кое-кто притаился – ребенок лет семи, только весь как будто из тени. Он темнел даже на фоне ночного мрака, а его силуэт размывался в ночи. В руках малыш держал непроглядно-черный фонарь.

– Дух с фонариком, – пробормотала Рури.

Близнецы впервые видели его воочию, и кожа у обоих покрылась мурашками.

Вдруг Дзёкити резким движением сунул руку за пояс, и в тот же миг фонарь загорелся багряным светом.

– Оно рядом! – чуть громче предупредила истребительница, и все четверо разом вылетели из укрытия.

Только что перед глазами плыли волны горячего воздуха, но вдруг кожу Рури обдало морозцем. Тоёдзиро с Эйдзиро достали черные веера и принялись читать заклятие.

Тут с неба донесся тихий смех, и все задрали головы. С крыши, подсвеченная из-за спины рыжей луной, на Дзёкити взирала молодая женщина, босая, невзрачная, но нарядно одетая... вот только от низа живота до подола косодэ, испещренного крестами, все пропитала бурая жидкость. Из опрятного пучка симада-магэ^[59] выбилось и трепыхалось на ветру несколько прядей. Лицо из-за лунного сияния укрывалось в тени, но в силуэте не сквозило ничего демонического.

Однако глаза Рури прекрасно видели в темноте даже через отверстия маски. Она отчетливо различала пустые глазницы и разорванный в улыбке рот, в которых клубилась тьма. Изо лба росли черные рога где-то два суна длиной, и вокруг женщины витала зловещая аура.

– Что-то не нравится мне всё это, – пробормотала Рури.

Губы под маской растянулись в дерзкой улыбке, при этом истребительница не моргая смотрела на противницу, пытаясь оценить ее силы. Она нутром чуяла, что обычные методы не сработают, и одновременно сердце зашлось в каком-то сладостном предвкушении.

Вдруг демоница издала оглушительный вой. Воздух задрожал от разлетевшейся ударной волны. Ее крик напоминал горестный вопль, в котором смешались ярость и скорбь. От этого пронзительного, утонувшего в глубокой тьме голоса разрывалась душа.

– Верни... Я... Верни! Убью! Прокляну! Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни!

Рури с товарищами успели зажать уши, но не могли остановить демонический вой, безжалостно поглощающий сердца. У истребительницы зла закружилась голова, и она опустилась на колено. Гондзо кое-как устоял, а вот близнецы, так и не выпуская из рук вееров, совсем осели на землю. У Тоёдзиро тяжело вздымались плечи и все плыло перед глазами.

– Тоё, соберись! – попыталась крикнуть Рури, но из-за оглушительного воя сама не понимала, вырвался ли из горла хоть один звук, да и Тоёдзиро ее в любом случае не услышал бы.

– Командир! – донесся до девушки возглас Гондзо, и она поспешно обернулась к Дзёкити.

К этому моменту вой стих. На глазах Рури демоница напала на ее товарища: с силой, недоступной простому смертному, она оттолкнулась от крыши и спрыгнула на жертву. Неистовый вой сбил парикмахера с толку, но уже через мгновение он вскинул сякудзё, и посох принял на себя удар черных когтей.

Однако демоница оказалась сильнее и повалила мужчину на землю. Из его легких с шумом вырвался воздух, а перед глазами зависло лицо чудовища. Рога чуть не протыкали ему лоб.

Тварь нависла над ним, подобно богомолу, уже схватившему добычу. Полы пропитанного бурой жидкостью косодэ распахнулись, обнажив прелестные ноги, и она взобралась на Дзёкити. Он сопротивлялся изо всех сил, но ничего не мог поделать: демоница даже не дрогнула.

Обеими руками она надавила на сякудзё, прижимая Дзёкити к земле, еще ниже опустила лицо, медленно наклонила голову и посмотрела жертве в глаза. Пустые глазницы и провал рта расцвели в улыбке, не предвещающей ничего хорошего.

Дзёкити уставился на нее как завороженный. Глазницы с клубящейся в них тьмой всё приближались. Там, где лоб мужчины рассекли рога, набухли алые капли крови.

И вдруг тьма испарилась. Тело, которое едва не продавливало землю, стало легким, а в грудь набрался воздух, как будто молодой человек вынырнул из омута.

– Не смотри на нее, недоумок! – прикрикнула Рури, не поворачиваясь к товарищу.

Рядом с ней и Гондзо уже держал наготове ваджру. Перед ними пошатывалась демоница. Судя по всему, они хорошенько ей вдарили и только благодаря этому сумели оттащить от Дзёкити.

Он приподнялся. После того как на него словно вылили ушат темной энергии, тело чуть потряхивало. Мужчина растерянно приложил руку ко лбу и заметил на ладони кровь.

Оттащенная от жертвы, демоница зло взвыла, и Рури с Гондзо снова ринулись в атаку. Босые ноги твари, еще совсем недавно похожей на человека, почернели на глазах, и теперь они были не светлее рук.

Рури замахнулась Хираем, Гондзо – ваджрой, и на противницу обрушилось два удара один за другим: когда здоровяк почти сбил ее с ног, ойран рубанула потерявшую равновесие демоницу. Та даже не попыталась уклониться от бешеного натиска – она пошатнулась, отступила на пару шагов и только подняла руки, как маленький капризный ребенок.

Не переставая рубить черным клинком без цубы, Рури почувствовала неладное: «Неужели она настолько твердая, что даже Хирай ее не берет?..»

Лезвие ударило уже по шее, груди, животу, ногам – куда только не попадали удары! Однако на необычайно твердой коже не оставалось даже царапин.

Девушка бросила быстрый взгляд на Гондзо. Тот уже задыхался, но стиснул зубы и продолжал избивать демоницу. Подгадав момент между атаками, Рури оценила, как там Дзёкити: слуга по-прежнему не сдвинулся с места и явно пока не пришел в себя, чтобы присоединиться к бою.

– Гон, подставь плечо!

Рури отскочила на пару шагов, разбежалась и запрыгнула на левое плечо здоровяка, который был заметно выше ее. Девушка сгруппировалась – и в мгновение ока оказалась над крышами домов.

Перед падением зависнув в воздухе, она успела посмотреть на Тоёдзиро с Эйдзиро: все это время они отсиживались в тылу. С тех пор как демонический вопль сбил их с ног, мальчики так и не оклемались.

Истребительница зла прищелкнула языком и вновь сосредоточилась на враге, как раз падая на него. Нацелившись на демоницу, Рури перекувырнулась в воздухе, стараясь ускориться, и лишь за миг до приземления выпрямилась, чтобы нанести сокрушительный удар по макушке противницы. Демоница, не проронив ни звука, рухнула, а в следующий миг Рури уже стояла рядом.

– Получилось? – уточнил Гондзо, тяжело переводя дыхание.

Девушка все еще чувствовала гул в руках от удара.

– Да...

Она направилась к товарищу... но тот смотрел вовсе не на Рури. На его лице отчетливо проступил страх.

– Сзади! – крикнул Гондзо, и девушка резко обернулась.

Демоница как ни в чем не бывало поднялась за ее спиной.

«Вляпались», – успела подумать Рури, и вдруг черная рука просвистела в воздухе так стремительно, что за ней не поспевали глаза. Атака застигла Рури с Гондзо врасплох. Их отшвырнуло, но, проскользнув по земле, они кое-как удержались на ногах.

– Как ее не убил такой удар?..

– Не зевай! Нападает!

Если прежде демоница безучастно стояла, то теперь набросилась на обидчиков с удивительной скоростью и ловкостью. Ее пронзительный голос звенел в ушах, то и дело мелькали когти, способные, казалось, прорубить кость.

Рури с Гондзо устали, еще когда пытались пробить защиту противницы, и теперь еле уворачивались. Демоница этим воспользовалась и с размаху влепила Рури оплеуху.

– Командир!

От удара истребительница зла взлетела в воздух. Маска дэйган разбилась даже прежде, чем девушка приземлилась. Подняв облако пыли, Рури все же умудрилась не упасть. По левой щеке, оставшейся без защиты, заструилась кровь.

Гондзо хотел прийти на помощь, но демоница вновь издала леденящий вой:

– Чтоб вы все сдохли! Чтоб вам пусто было... Сдохните в мучениях!

Ненависть, преисполненная безумия, привела тварь в исступление. Очевидно, кровь Рури взбудоражила демоницу, и та впала в неистовую радость, зазывая людишек умереть.

У истребительницы едва не раскалывалась голова. Гондзо остановился, так и не осилив шага, и припал на одно колено. Рури, сбитая с толку разъедающей ненавистью демоницы, еще раз обернулась на близнецов. Тоёдзиро побледнел как мел: казалось, отчаянная злоба чудовища высасывала из него жизнь. Стало ясно, что долго мальчики не выдержат. К тому же свет симэнавы вокруг начал слабеть.

«Она ведь так барьер разрушит...»

Все еще подавленная душераздирающим воем, Рури закрыла глаза, и перед мысленным взором по сердцу побежали круги черной ряби. Где-то мелкие волны схлестывались и затихали, где-то рождались вновь – появлялись, разлетались и исчезали. Наконец Рури удалось совладать с собой, и на сердце воцарился штиль.

Рваное дыхание выровнялось. Девушка открыла глаза и направила на демоницу полный решимости, светящийся хладнокровием взгляд. По спине поползли мурашки радостного предвкушения.

– Придется заказывать новую маску. Она, между прочим, больших денег стоит, а ты ее на такие осколочки разбила.

Рури поднялась и встретилась с демоницей лицом к лицу. Та оборвала вой и восторженно заулыбалась.

– Все назад, – коротко велела истребительница.

Едва заслышав команду, Гондзо подскочил к Дзёкити, взвалил его на плечо и метнулся за спину командира.

Девушка вновь закрыла глаза и услышала медленную поступь демоницы. Тварь приближалась. Истребительница зла стерла кровь со щеки и опустила раскрытую ладонь к земле. С пальцев сорвались алые капли. Между Рури и демоницей пролетел теплый ветер.

– Сюда, Нараку, – пробормотала девушка, приоткрыв глаза и уперев взгляд под ноги.

Словно в ответ на призыв, земля запузырилась, взрыхлилась и закрутилась вихрем. Из воронки с гулом показалась украшенная шпильками седая голова, а вслед за тем вытянулась фигура в полный рост.

Перед истребителями зла предстала куртизанка в великолепном наряде: накидка с пышными кленами, переливающаяся цветами от землисто-черного и лиственно-зеленого до алого. На поясе с гранатами танцевали золотые фениксы. Побелевшие волосы в пучке умеренно украшали шпильки и когай, и на белом, как у куклы, лице блестела яркая помада.

Глаза полностью закрывала белая повязка со шнурком, на которой значился красный иероглиф «печать». Куртизанка парила в воздухе спиной к Рури и, казалось, почти незаметно улыбалась. Повязка трепыхалась на ветру.

Демоница посмотрела на новую участницу схватки с удивлением, но вскоре зарычала и рванулась в бой.

– Сожалею, – бросила Рури демонице, хищно улыбаясь.

Она подошла к Нараку и обняла со спины. Их щеки соприкоснулись, и обе разом повернулись к демонице. Рури смотрела на противницу с выражением, очень похожим на радость, и правой рукой осторожно сняла печать с лица новоприбывшей.

В тот же миг демоница застыла как вкопанная. Она уставилась на то место, где должны быть глаза Нараку, и не шевелилась. Жутковатая улыбка сползла с лица чудовища, губы задрожали, и теперь с них лился только невнятный лепет.

Демоницу явно сковал страх. Она завопила, но уже совсем не тем криком, что прежде, и схватилась за голову. Тело скрутило судорогой. Она попыталась отвернуться, но ее взгляд словно прирос к Нараку. Тварь отчаянно мотала головой, но не могла оторвать глаз и стенала от мучений. Издав под конец отчаянный рев, сотрясший всю округу, демоница наконец рассеялась. Снова задул теплый летний ветер.

Равнодушно проследив за происходящим от начала до конца, Рури опустила повязку обратно. Стоило ей отстраниться от Нараку, контуры той растеклись, и вскоре она тоже исчезла, сверкнув напоследок бледной улыбкой. Когда истребители зла взглянули на перекресток, оказалось, что и дух с фонариком куда-то испарился.

Глава 8

– Опять мы попали на листовки! Был же барьер – как люди вообще что-то увидели?

Рури уже приготовилась к вечернему выходу и убивала свободное время в покоях Цукасы, как вдруг ей на глаза попался свежий выпуск новостной гравюры.

История в Сэндзю наделала шума, и маска, под которой ойран прятала лицо, на сей раз сыграла с истребителями злую шутку: оказывается, в Эдо заприметили ронина в маске и черном кимоно. И если прежде слухи о «Кокууне» считались ничем не подкрепленным плодом фантазии, то теперь о таинственных демоноборцах судачил весь город.

– Но ведь после вас всегда остаются разрушения, тут уж ничего не попишешь. Ты хоть представляешь, как меня напугала? Вернулась с подбитым лицом! Внешность ойран неприкосновенна. Даже хозяйка рассердилась, – заметила Цукаса, которая наносила перед зеркалом последние штрихи.

Рури легонько коснулась щеки. Да, удар демоницы саднил и мешал сосредоточиться на работе ойран, но рана уже затянулась без следа. Девушка с детства отличалась выносливостью и быстро оправлялась от любых травм. Эн объяснял это тем, что в ней спит великая сила, достаточная, чтобы управляться с Хираем.

Только шрам внизу груди, похожий на след от клинка и окруженный тремя родимыми пятнами, не исчезал с самого детства. Рури совершенно не помнила, когда и как он появился, но для работы в «Куроба-я» приходилось скрывать отметину под слоем белил, а девушка терпеть не могла лишние хлопоты.

– Эй, смотри! Будешь так валяться – сведешь все труды Дзёкити на нет, – пожурила подругу Цукаса, обернувшись.

– Прическе ничего не будет, ты недооцениваешь его талант! Можно даже попрыгать немного – не растреплется.

Хотя Дзёкити с Гондзо назначили ответственными за безопасность Рури, она все равно беспокоилась за их увечья. В этот раз особенно пострадал парикмахер: получив в лицо поток демонической ненависти, он едва мог пошевельнуть пальцем, еще и презирал себя за то, что командиру пришлось за него вступиться.

Мужчины, работающие в борделе, без преувеличения были готовы отдать жизни ради защиты куртизанок. Они даже находили в своем долге определенную гордость. Ничего удивительного, что Дзёкити, член демоноборческого отряда, ощущал груз ответственности за Рури вдвойне.

Он всегда отличался чрезмерным усердием и теперь не находил себе места от раскаяния. Например, сегодня, пока укладывал ей волосы, то и дело рассыпался в извинениях с таким лицом, будто вот-вот совершит сэппуку^[60]. Рури даже пришлось прикрикнуть, чтобы он перестал.

– Так что, вам удалось изгнать демона? – заботливо поинтересовалась Цукаса.

Рури рассказала все без утайки, в том числе и об истинной природе твари, о которой, как обычно, поручила разузнать Дзёкити.

Демоница из Сэндзю при жизни была дешевой проституткой из мелкого борделя, и она забеременела. Когда в Ёсиваре случалось нечто подобное, в лучшем случае в заведение приглашали особую лекарку из школы Тюдзё-рю, а в худшем хозяйка или распорядительница справлялись своими силами, неумелыми руками проделывая с животом подопечной такие манипуляции, которые вытравливали плод.

Куртизанка высокого класса имела возможность оправиться в лазарете и даже родить, но такой заботы удостаивались единицы. Даже если роженица благополучно разрешалась от бремени, она не могла заботиться о ребенке, поэтому детей чаще всего отдавали в приемные семьи. А уж в квартале, который правительство открыто не признавало, беременная могла и не рассчитывать на понимание.

Вот и ту женщину из борделя прогнали: вероятно, узнали о ее положении. Она в слезах бросилась к любовнику – падшему ронину. Тот работал вышибалой в рисовой лавке «Исаки-я». Он оказался из молодчиков, что выжимали у женщин деньги на собственные забавы, вскружив головы обещаниями лучшей доли, однако больше ей все равно было некуда податься.

Мужчина скривился, как будто увидел жалкого побирушку, и изо всей силы пнул любовницу в живот, вышвыривая ее за порог. Еще и прикрикнул, что раз теперь она не будет оплачивать его капризы, то между ними все кончено.

От удара случился выкидыш. Сама куртизанка начала хиреть на глазах и вскоре скончалась. А с женщинами из скромных борделей не церемонились: ни хозяйку заведения, ни мужчину никто не осудил, просто похоронили покойницу в ближайшем храме и забыли эту историю.

Однако молодая женщина, потерявшая не только жизнь, но и ребенка, обратилась обезумевшей демоницей. Она стала изничтожать мужчин, которые носили при себе такие же платки из «Исаки-я», как ее любовник.

Среди жертв, насколько удалось разузнать Дзёкити, был и тот самый ронин, тем не менее гнев демоницы после того, как она расправилась с обидчиком, не утих.

Выслушав рассказ, Цукаса умолкла. Рури так и лежала, уставившись в потолок гостиной и задумчиво поджав губы.

Она извела уже множество демонов, которые при жизни были людьми самых разных возрастов и призваний, и все же в этот раз, когда выяснилось, что женщина потеряла ребенка, сердце Рури почему-то охватила тоска.

«Верни!.. Верни мое дитя!..»

Сама она служила ойран в престижнейшем заведении Ёсивары. О ней хотя бы с виду недурно заботились и даже переполошились, увидев ссадину на лице. Рури брала отгулы, когда вздумается, а тайный ход в подсобке вообще вел за пределы главных ворот. Она купалась в лучах славы. Ее холили и лелеяли, будто драгоценность. Но быть может, где-то совсем рядом, буквально за спиной, клубилась такая же ненависть, как в той женщине, что стала демоницей.

«Что, если и нашим не лучше?» – мрачно размышляла девушка.

Умом она понимала, что ее положение уникально, и все-таки история несчастной заставила ее заново осознать, какую разную жизнь вели куртизанки, и эта мысль наполняла Рури досадой.

– Вот выместили злость – и что дальше? – пробормотала она то, что пришло в голову.

Девушка искренне не понимала, почему демоница не успокоилась, когда убила ненавистного предателя. Как безумно она хохотала, как грозно выла!.. Рури всем сердцем прочувствовала гнев покойницы. Но ее месть свершилась, так чего же она хотела и почему продолжала слоняться по миру?

Чтобы отогнать навязчивые мысли, хмурая Рури перевернулась на бок. Цукаса прихорашивалась у зеркала и слушала подругу молча. Когда та заворочалась, она как раз аккуратно наносила помаду на нижнюю губу и бросила на гостью в отражении взгляд.

Вдруг Рури подняла голову и тоже заглянула в зеркало. Цукаса удивилась:

– Что такое?

Растягиваясь в улыбке, ее губы блеснули ярким переливом, как спинка жука, но Рури уже легла обратно.

– Ничего.

Подруга недоуменно вернулась к своему занятию. Зато у Рури сердце зашлось в тревоге. Обычно ничто не могло выбить у нее почву из-под ног, но сейчас по тонкой шее заструился пот и пробежали мурашки.

На миг ей почудилось, будто лицо Цукасы странно исказилось, чего Рури не доводилось прежде видеть, однако, стоило заглянуть в зеркало, видение рассеялось. С той самой схватки в Сэндзю ойран не покидало явное ощущение, что все идет наперекосяк. Она тихо вздохнула.

– Рури, ты пытаешься понять, что чувствуют демоны? – осторожно подбирая слова, заговорила Цукаса.

Гостья снова перевела взгляд на зеркало. Подруга мягко улыбалась ей, будто ребенку. Эта улыбка очистила сердце ойран от мрака.

– Не особо, – буркнула она, насупившись.

– Интересно, демоны убивают так же, как они сами умерли?

– А? – переспросила Рури.

– Ну смотри: девушка в Осиагэ утонула, а куртизанка в Сэндзю умерла, когда у нее в животе оборвалась жизнь. Помнишь, Юцудзи рассказывала, что жертв потрошат? Что, если она так искала ребенка и не столько хотела воздать обидчику по заслугам, сколько заставить его пройти через те же страдания?

Рури никогда не задумывалась, как демоны выбирают способ умерщвления жертв. Она невольно кивнула в ответ на меткое замечание.

– Кстати, Гондзо упоминал, что в этот раз вам пришлось просить помощи у призрака из андонной^[61]. Это правда? – В голосе Цукасы засквозило беспокойство.

– А, ты про Нараку? Да, – кивнула Рури и снова погрузилась в уныние.

Ей вспомнился день два года назад: к тому моменту она уже год жила в Ёсиваре.

Почти сразу после того, как пятнадцатилетняя девочка оказалась в «Куроба-я», О-Кику разглядела в ней дремлющие силы и назначила главой «Кокууна». Поначалу Рури растерялась, ведь ее уже и так утвердили на роль будущей ойран. Однако спустя год она вполне освоилась на новом месте, успела выполнить несколько тайных заказов и уверилась в своих способностях.

Как раз тут-то О-Кику, днем обычно пропадающая невесть где, вдруг вызвала Рури и, пока заведение не открылось, отвела в местную андонную – крохотный закуток на первом этаже.

От других куртизанок до девочки уже долетали слухи, что там обитает призрак. Такая комната была в каждом борделе, и именно там наказывали бездельниц, отлынивающих от работы, или девиц, оскорбивших гостя. Способы наказания придумывали изощренные и жестокие – некоторые уже не возвращались живыми из таких комнатушек.

Рури об этом знала, поэтому нисколько не удивлялась, что комнату захватил беспокойных дух, однако эти мысли мало ее занимали, и она не понимала страха работниц.

Как только девушка перешагнула порог комнаты, О-Кику велела сопровождающему слуге проследить, чтобы их не побеспокоили, и задвинула фусуму. Рури заволновалась: уж не решила ли хозяйка, которую обычно ничуть не занимали дела борделя, наказать ее за что-то?

Тощая женщина, еще не достигшая сорока и хранящая следы прежней красоты, О-Кику никогда открыто не показывала чувств, но сегодня на ее лицо, казалось, легла мрачная тень.

– За мной, – велела О-Кику, не обращая внимания на смятение подопечной.

В темной комнате явно почти не прибирали: вокруг скопилось много пыли. Всюду лежали фонарики для торжественных выходов, огромные светильники для витрины и не только, но один татами в глубине зала оставался пуст, а рядом проглядывал голый пол. Хорошо присмотревшись, можно было увидеть в досках крохотные углубления.

Их-то и подцепила О-Кику и резким движением подняла люк. Он поддался легко, и под ним оказалась вертикальная лестница, ведущая в подпол. Рури изумилась: точно такую же дверцу она видела и в собственных покоях.

О-Кику зажгла свечу, вставленную в переносной подсвечник, и молча начала спускаться, поманив за собой. Снедаемая одновременно волнением и любопытством, Рури осторожно последовала за хозяйкой.

Вскоре она очутилась в небольшой комнатушке на шесть татами. Разумеется, непроглядную тьму рассеивала только свеча в руках О-Кику. Холодный воздух пощипывал кожу, и Рури поежилась в своем косодэ.

Посреди комнаты громоздился вытянутый ящик. Когда хозяйка подошла к нему, девушка поспешила следом, но вдруг догадалась, что внутри, и застыла.

– Это... гроб?

У Рури волосы зашевелились на затылке.

Обычно гробы делали меньше, потому что покойников хоронили с прижатыми к груди коленями, однако перед Рури стоял вытянутый ящик: видимо, тело лежало в нем в полный рост. Его вытесали из древесины, ничем не обработали и просто прикрыли крышкой – очевидно для непритязательного заказчика, только сверху наклеен талисман с надписью, похожей на индийскую.

О-Кику на вопрос не ответила. Она молча передала подсвечник Рури, а сама положила руки на крышку. Та со щелчком отворилась. Приподняв светильник, девушка заглянула посмотреть, что внутри, и растеряла все слова.

В гробу покоилась прекрасная куртизанка в великолепном наряде и с уложенными седыми волосами. Фарфоровая кожа, яркие губы, застывшие в легкой улыбке, – покойница напоминала куклу. И хотя она лежала в гробу, ее не тронуло разложение. Женщина будто уснула. И все же от нее исходило нечто нечеловеческое. Рури покрылась гусиной кожей.

Глаза куртизанки закрывала полоска белой ткани, на которой густыми красными чернилами было начертано: «Печать». Казалось, лента закрывает собой нечто поистине ужасное.

– Это марионетка для охоты на демонов, очень ценный инструмент главы «Кокууна», – тихо объяснила О-Кику, нарушив мертвую тишину. – Иногда их называют сики... Тебе доводилось слышать об оммёдзи?^[62] Они считают, что подобное изгоняется подобным, и изгоняют зло с помощью духов-сики.

К Рури не сразу вернулся дар речи, но наконец она просипела:

– Это же... демоница?

Седая женщина в гробу очень напоминала тех существ, которых Рури видела на охоте. У нее на лбу не росло рогов, но ойран ни с чем бы не перепутала возникшее внутри чувство.

– И... она жива!

О-Кику опустила взгляд на гроб.

– Совершенно верно. Она ушла во тьму. По собственной воле продала сердце аду, а взамен стала демоницей еще при жизни. Поэтому да, демоница во плоти, – спокойно объяснила хозяйка. – Она очень сильна, и прошлому поколению «Кокууна» не удалось усмирить ее до конца, так что мы лишь запечатали ее силы и научились призывать их. Кто бы ни заглянул в ее глаза, будь то самый могущественный демон, дух или человек, сгинет без следа. – Помолчав, женщина опустила глаза. – Но не просто упокоится, нет. Сама душа его распадется под проклятьем и рассеется. Он не только покинет грешную землю – для него будет закрыт путь в Чистую землю^[63] и даже в ад. Исчезнет, и все. Она силой вырывает жертв из круга перерождений и превращает в ничто.

Рури со страхом посмотрела на О-Кику и пролепетала:

– Как...

«Как это возможно?»

Демонами становятся те, кто и после смерти не отпустил свою ненависть. Девушке не верилось, что человек способен обратиться еще при жизни.

Однако куртизанка в гробу внушала даже больший ужас, чем чудовища, виденные прежде. Зло, что исходило от нее, напоминало демоническое и в то же время походило на ужасные миазмы, одно прикосновение к которым могло сломить дух.

На тайной службе в «Кокууне» Рури уже, казалось, привыкла к опасной темной энергии, но не настолько неистощимой. Кровь леденела в ее жилах.

– Это зовут Нараку. Рури, ты заключишь с ней контракт, чтобы подчинить себе, и будешь обращаться к ее силам.

Такого девушка никак не ожидала и даже отступила на шаг.

– Вы шутите! С такой мерзостью? Не стану я с ней работать! – дрожащим голосом возмутилась она.

От подвального холода и миазмов грудь спирало, и Рури сама не заметила, как ее заколотило.

– Нараку подчиняется хозяину. Главное – не смотреть ей в глаза. Однажды тебе встретится противник, на которого не хватит твоих сил и волшебного клинка, тем более что ты еще совсем зеленая. Без Нараку «Кокууну» не справиться, – равнодушно объяснила О-Кику, нисколько не заботясь о страхе подопечной. – Контракт заключается очень просто: достаточно обвести символ «печать» на ткани твоей кровью. Если ничего не случится, договор вступит в силу.

– В каком смысле «если»?..

Про себя она сразу заметила, что хозяйка явно имеет в виду что-то конкретное. Девушка еще долго упиралась, но О-Кику была непреклонна. В конце концов хозяйка чуть ли не силой выбила из Рури согласие.

Женщина достала из-за пояса нож и сделала небольшой надрез на левой руке девушки. Из тонкого запястья засочилась кровь. Рури обмакнула в нее средний палец и осторожно поднесла к белой ткани.

Нараку была жива, но все же не дышала. Со своими до ужаса прекрасными яркими губами, застывшими в улыбке, она в длинном ящике напоминала куклу.

Рури принялась обводить символ. В миг, когда палец коснулся основания печати, ей стало дурно и правая рука замерла, а левой, кровоточащей, девушка зажала рот. В голову Рури ворвались такие злобные мысли, какие никогда прежде не посещали ее ум. Они напирали, подобно шквальному ветру, заставляя забыть даже осколки прошлых чувств, которые еще хранило ее сердце.

Сколько же отравляющей ненависти жило в Нараку? Безнадежно глубокая тьма захлестнула новую главу «Кокууна». Неподвижная и завораживающая улыбка звала Рури в непроглядный мрак.

Из широко распахнутых глаз сами собой покатились слезы. Дыхание участилось, и девушку заколотила крупная дрожь. Душа не выдерживала тяжести захвативших ее злых мыслей, и сознание начало погружаться во тьму, но тут...

«...»

Откуда-то из глубины души ее позвал такой родной, такой нежный голос. Рури будто удержала чья-то рука, и рассудок, чуть не погрязший во тьме, вернулся. Дрожь унялась.

Медленно восстановив дыхание, Рури осторожно, черта за чертой, вывела символ печати. От ее крови иероглиф стал ярче, чем прежде. О-Кику внимательно, но безучастно следила за всем, что происходило.

Так Рури стала хозяйкой Нараку и научилась призывать ее в бою. Кем была эта куртизанка? Почему стала демоницей еще при жизни? Сколько бы Рури ни задавала вопросов, О-Кику на них не отвечала.

– Я успела повидать много демонов, прикоснулась к их злобе и всех изгнала. Но знаешь, такой жути я больше не встречала, – поделилась Рури, валяясь на полу в гостях у Цукасы.

«Может, зря я обратила Нараку против той демоницы из Сэндзю? Знаю, что барьер уже трещал по швам, но вдруг был другой выход? – Рури глубоко вздохнула, словно выпуская тяжелый ком, скопившийся в душе. – Нет, я явно хотела призвать Нараку. Хотела посмотреть на страдания демоницы. Мне, видимо... отрадно причинять им боль. Сама знаю, что так нельзя, тогда почему?»

Цукаса уже закончила преображение и молча наблюдала за уставившейся в пустоту подругой.

Глава 9

В час Обезьяны, когда в Ёсиваре наступил вечер, в покоях Рури стала собираться нечисть. Горная ведьма Цуюха, призрачный скелет Гася, ожившая статуэтка О-Рэн и содэбики-кодзо Тёсукэ разложили на полу цветную гравюру нисики-э^[64] и веселились. Нэкомата Сиро тоже заглядывал, но, узнав, что Абурабо сегодня с гор не спустится и выпивки не будет, а хозяйка комнаты хочет затащить кота на очередной парадный выход, сбежал прежде, чем та его заметила.

– Смотрите, новый портрет Рури напечатали! Я позаимствовала с прилавка.

Читай: украла, но никто из духов не обратил внимания на признание Цуюхи. Невидимые духи постоянно что-нибудь утягивали у людей.

– Как вам? Работа самого Китао Масанобу!^[65]

Рури пользовалась в Ёсиваре такой популярностью, что художники самых разных мастей стремились переплюнуть друг друга и выпустить каждый по портрету.

На нисики-э Рури в многоцветном наряде и на высоких гэта в одиночестве прогуливалась по Наканомати. Ее юбка надулась, будто от ветра, и девушка со сдержанной улыбкой пронзительно глядела на зрителя.

– Ах, какая красавица! Он прекрасно передал нрав нашей ойран, – восхитилась О-Рэн, принявшая форму тануки.

Она с сияющими глазами склонилась над листком и возбужденно замахала коричневым хвостиком.

– Разве? По-моему, ни капли не похожа. Рури у нас, как бы это сказать... злее, что ли? – проклацал Гася, от которого остался один череп.

Не успел он договорить, как хозяйка покоев схватила его за затылок и что было силы швырнула в сторону тройного футона, где он и утоп.

– Уа-а-а, за что?!

Выместив злость и ощутив облегчение, ойран довольно отряхнула ладони.

– Нисики-э не за сходство любят! Хотя наряд отдаленно напоминает тот, который я когда-то надевала.

– Хи-хи! Рури, ты, кажется, немного оклемалась, – довольно улыбнулась Цуюха.

С самой охоты в Сэндзю девушка ходила рассеянной, и ведьма за нее волновалась.

Духи внимательно уставились на ойран. Хотя они частенько заявлялись к ней в гости без приглашения, в этот миг каждый из них выразил участие как мог.

Рури фыркнула и с недовольным видом уселась.

– Я просто слегка утомилась: пришлось обратиться к Нараку.

По условиям контракта марионетка и впрямь ей подчинялась, но прикосновение к такому страшному проклятию пожирало много как телесных, так и духовных сил. К тому же после боя на лице истребительницы осталась рана, и Рури пришлось отдыхать целых пять дней, прежде чем вернуться к работе.

– Что волшебный меч, что живая демоница – сплошные ужасы, куда ни плюнь, – заметил Гася и на манер мяча прискакал обратно в гостиную.

Рури пожала плечами:

– Не хочу слышать про ужасы от ожившего скелета.

Он расхохотался и без зазрения совести приземлился к ойран на колени.

– На этот раз тебе пришлось иметь дело с пустой оболочкой проститутки из негласного квартала развлечений – само по себе, наверное, тяжелое зрелище, да еще и Нараку... – осторожно заметила Цуюха.

– Говорят, куртизанки после смерти становятся бабочками. Эта, видимо, не стала... – вздохнул Тёсукэ, зато у О-Рэн загорелись глаза.

– Правда?! Наша-то ойран точно, когда умрет, обернется прекрасной бабочкой.

– Давайте не будем про мою смерть, – проворчала Рури, и О-Рэн обескураженно умолкла.

– Ха-ха-ха! Да тебя даже смерть не проймет! Ты наверняка превратишься в нечисть и станешь одной из нас! – загоготал Гася и тут же получил кулаком по макушке.

– Ой, как было бы чудесно! Но ведь эти покои тогда передадут другой. И где же нам собираться? – невпопад заахала О-Рэн.

Рури только безнадежно махнула рукой, удержавшись от едкого комментария.

– Сказки о бабочках не более чем предания, иначе в Ёсиваре не было бы от них проходу, – произнес зевающий Эн, присоединяясь к остальным.

Видно, прежде он прилег вздремнуть в подсобке. Возле Тёсукэ кошка остановилась и устроилась перед нисики-э, поджав под себя лапки.

– Ойран, разрешите войти! – раздался голос из коридора.

На пороге появился Эйдзиро. Увидев сборище нечисти, он округлил глаза и улыбнулся.

– Надо же, вы опять тут! Вот уж действительно, ойран – всеобщая любимица! – воскликнул он и передал ей связку писем. – Возьмите, поручили вам отнести. Снова придется корпеть над ответами!

– Ох, очередная кипа. А я ведь еще не ответила на все, что скопились за время отдыха...

Лицо Рури посерело, и она недовольно забрала послания. Одна мысль о новой битве с кисточкой и тушью нагоняла на нее тоску.

– О! Госпожа Цуюха, это у вас новая нисики-э? – поинтересовался мальчик.

Он бросил косой взгляд на ойран, погруженную в свои мысли, затем с видом знатока оценил гравюру.

– Да. Только напечатали, а уже чуть ли не все распродали! – с какой-то даже гордостью ответила ведьма.

– Красивая! Масанобу?

– Ах! Эйдзиро, вы что, с первого взгляда мастеров различаете? – изумилась О-Рэн.

Мальчик с готовностью кивнул и расплылся в улыбке.

– Да там наверняка подписано! – попытался подтрунить Гася, но Рури обрушила на черепушку ребро ладони.

– Эйдзиро и сам гениальный художник. Видали дракона на дальней стене витрины? Это он рисовал.

– Что-о-о? – Тануки совсем опешила. – Такой замечательный дракон! Вот это да, вот это да! У кого же вы учились?

– Да ни у кого... Я с детства рисую всякие каракули в пыли. А дракон... как-то вот так получилось, вот и все...

– Хозяин увидел его рисунки, разглядел талант и поручил сделать новое изображение на ширмах. Кажется, Рури тогда только появилась в «Куроба-я». Выходит, Эйдзиро было десять? – тактично дополнила Цуюха скомканные объяснения мальчика.

– О-о-о!

«Как бы она от удивления не превратилась в статуэтку», – подумал Тёсукэ, вглядываясь в тануки, выпучившую глаза.

– Эйдзиро, может, тоже попробуешь Рури нарисовать? Ты всегда рядом – вот уж кто точно ничего не напутает! – лежа на коленях ойран, предложил Гася.

– Это верно. Отрок, ведь ты пока не запечатлевал Рури? – подхватил мысль Эн.

– А ну сразу веселую картинку? С твоим талантом да популярностью Рури весь тираж вмиг разлетится!

«Веселыми» называли гравюры эротического содержания. На гогочущий череп опустилась тяжелая рука, и бедняга вскрикнул. Рури схватила его за пустые глазницы, и в следующий миг Гася улетел в открытое окно.

– А-а-а!.. – жалобно кричал он, увлекаемый прочь.

Вскоре череп, прочертив красивую дугу, растворился в закате. Собравшиеся в гостиной, охая и ахая, проводили его восхищенными взглядами, только Эйдзиро покрылся смущенным румянцем. Рури же тяжело вздохнула, всем видом говоря: «Сплошная морока!» – и вновь отряхнула руки.

Как раз в этот момент в гостиную вбежал Тоёдзиро – видимо, на отчаянный крик Гаси.

– Что тут у вас стряслось?!. Так! Опять прохлаждаешься в самый разгар приготовлений?! – возмутился он, обводя взглядом сборище и рисунок на полу.

– Не строй из себя каргу-распорядительницу, – отмахнулась Рури, но Тоёдзиро пропустил ее замечание мимо ушей и накинулся на брата:

– А ты, Эй! Ты-то чего отлыниваешь? Тебя Дзё обыскался!

– Прости. – Эйдзиро виновато понурился.

– Стоит чуть зазеваться, и ты тут как тут! Ты же учишься на слугу и должен понимать, что нельзя просиживать циновки в покоях работниц!

Старший брат так кричал, что у младшего на глазах выступили слезы, и Цуюха поспешила погладить мальчика.

Все еще стоя у окна, Рури глубоко вздохнула:

– Зачем так орать? Что за скверный характер? Вечно тебе надо всех разбранить за любой проступок. Будешь часто хмуриться – своими морщинами гостей распугаешь.

Тоёдзиро перевел гневный взгляд с брата на ойран:

– А ты бы молчала! Устроила не пойми что. Пока девушки трудятся не покладая рук, ворон считаешь и с нечистью развлекаешься. Сама бездельница, так еще Эй с тебя дурной пример берет!

Рури вскинула бровь:

– Ты с кем так разговариваешь? Что-что ты про меня сказал?

Потусторонние гости и Эйдзиро уловили в тихом голосе клокотание гнева и заерзали на своих местах. Сузив зрачки до щелок, Эн напряженно следил за спором.

– Что слышала! Думаешь, раз ты ойран, тебе все можно? Еще и главой «Кокууна» поставили, и ты совсем нос задрала! Между прочим, Дзё с Гоном за тебя почти всю работу делают! – Презрительный взгляд мальчика остановился на нисики-э. – Приятно, наверно, красоваться на таких цветных картинках? Только знай: ты на эти портреты ни капли не похожа. Потому что ни один художник не разгадал твою природу: ты не человек! Можешь надевать сколько угодно масок, но под ними прячется тварь похуже демона! Хотя еще посмотреть, кто из вас демон на самом деле.

– Что?!

– Ты так запросто расправилась с демоницей в Сэндзю! Мало того, Нараку на нее натравила, обрекла на пытки хуже адских! Ни на миг не пожалела девушку с похожей судьбой! – распалялся Тоёдзиро. Его лицо исказила гримаса презрения, которым он снова окатил Рури. – Что, нравится убивать демонов? Всегда такая веселая после охоты! Я видел, как ты улыбалась, пока эта несчастная мучилась! Сама точно барышня в лучшем доме Ёсивары, а как накинулась на бедную проститутку, которой и не платили толком!

Рури захлопнула рот. Ее лицо приняло нечитаемое выражение, и она впилась холодным взглядом в Тоёдзиро.

– Я слышал, о чем вы говорили с Цукасой! Сама рубит демонов без капли жалости, а все что-то там понять пытается, ишь какая правильная! Бросай это дело. Тебе никогда не понять страдания женщин, с которыми судьба обошлась по-настоящему жестоко. Никогда не понять, что на душе у тех, кто становится демоном! – прокричал Тоёдзиро и бросился вон из покоев.

Эйдзиро беспомощно вертел головой, но в конце концов кинулся за братом. Зал неожиданно погрузился в полную тишину, пока Цуюха осторожно не нарушила ее:

– Рури, не принимай близко к сердцу.

Ойран даже не пошевельнулась. Ведьма подперла щеку рукой и задумчиво произнесла:

– Этих мальчиков родила тэппо^[66] с Дзёнэнгаси, ведь так? Может быть, демоница из Сэндзю напомнила ему родную мать.

Ёсивару с двух сторон ограничивали набережные: на востоке – Расёмонгаси, на западе – Дзёнэнгаси. Там-то и жили самые дешевые девицы, которые брали по сто мон за то время, пока сгорает палочка благовоний.

Тоёдзиро с Эйдзиро родились у одемонившейся тэппо. Мальчикам было некуда податься, и их приняли на воспитание в Ёсивару. Почти сразу близнецов взяли под крыло О-Кику с Кобэем, не имевшие своих детей, и заботились о них как о собственных сыновьях. Хозяин даже подумывал усыновить их, а вот О-Кику смекнула, что благодаря родству с демоницей они наверняка смогут устанавливать прекрасные защитные барьеры, и воспитывала из них членов «Кокууна».

Эйдзиро вырос мягким мальчиком, зато старший брат был его полной противоположностью. Он сразу невзлюбил Рури, которую назначили главой отряда, и разве что не бросался на нее с кулаками. За все эти годы он ни разу не назвал новенькую командиром.

– Они явились на свет в Ёсиваре и выросли средь местных дев. К тому же родная мать обернулась демоницей. У Эйдзиро нрав немудреный, а вот Тоёдзиро, как видно, никогда о том не забывает, – проговорил, ни к кому не обращаясь, Эн.

Рури закрыла глаза и тихо вздохнула.

– Простите. Вы не за тем пришли в гости, чтобы смотреть на склоки. Прошу, не огорчайтесь.

– Что вы! Что вы, что вы! – замахала лапками О-Рэн.

Рури слабо улыбнулась.

– Грустнее всего, когда люди так озлобляются, что даже меня видеть перестают, – как обычно, медленно проговорил Тёсукэ.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как же? Я ведь содэбики-кодзо!

– И?..

Все озадаченно уставились на духа с большой головой, и наконец О-Рэн хлопнула лапками:

– А, точно! Ведь даже среди людей с потусторонним зрением увидеть содэбики-кодзо способны только те, у кого чистое сердце!

– Правда?.. – Рури впервые об этом слышала.

– Правда, – подтвердил Тёсукэ, улыбаясь во все огромное лицо. – Так что не переживай, ойран!

Такого ободрения девушка никак не ожидала. Она удивленно уставилась на мальчонку в платке... и улыбнулась. Остальные духи тоже вздохнули с облегчением.

– Значит, если я вдруг перестану тебя видеть, пора беспокоиться? – усмехнулась Рури, и в покои вернулось веселье.

Девушка мысленно поблагодарила потусторонних друзей, которые так за нее волновались, однако слова Тоёдзиро легли на сердце густым осадком.

– О, а ведь верно! – вдруг что-то вспомнил Тёсукэ и надолго уставился в потолок, рассеянно задрав голову.

Наконец Цуюхе надоело ждать, и она поторопила его тычком под ребра.

– Я вчера смотрел на вашу витрину и шутки ради потянул твою подругу за рукав.

– Это что еще за новости? А вдруг кто из гостей увидел бы тебя? – возмутилась Рури.

Если разойдется слух, что в «Куроба-я» буянит нечисть, все тумаки достанутся именно ей.

Тёсукэ рассмеялся без тени раскаяния.

– И что за подруга? Ты про Цукасу или Юцудзи? – уточнила ойран. Других подруг у нее не было.

Маленький дух захлопал глазами:

– Точно, Цукаса! К чему это я?.. Я потянул ее за рукав, но она даже не обернулась, как будто вовсе не заметила.

Он грустно вздохнул. Никто не привык видеть его забавную мордашку столь грустной, и все дружно прыснули со смеху. Но Тёсукэ ничуть не обиделся и беззаботно продолжил:

– Может, ей по малой нужде хотелось, вот вся и напряглась?

– Пха-ха-ха! – расхохоталась Рури. – Да вчера же приходил ее любовничек Саитиро! По-моему, Юцудзи упоминала, что она сбежала с витрины пораньше.

В последнее время поклонник снова зачастил. Юцудзи не удержалась и подбодрила их общую подругу шлепком по мягкому месту. Обычно куртизанки избегали таких жестов: считалось, что даже отряхивать одежду – плохая примета, все равно что гостей отбивать. Но перед свиданиями с сердечными друзьями товарки часто друг над другом так подшучивали, Цукаса и тогда смущенно улыбнулась в ответ.

– Она и без того сидела как на иголках и любимого ждала, а тут еще ты со своим рукавом. Он в последнее время пропадал, говорил, что улаживал дела. Видать, теперь выкупать собрался!

Рури вспомнила, как счастливо улыбалась подруга, и заледеневшее сердце тут же оттаяло.

– Так-так-так, у Цукасы, оказывается, роман? И такой серьезный, что ее аж выкупать собрались? – вдруг встрепенулась Цуюха.

– Р-раскажите подробнее! – оживилась и О-Рэн.

Похоже, не только обычные, но и потусторонние дамы любят посплетничать о любви.

– Обязательно, разве что в другой раз. Мне все-таки готовиться пора, а то О-Сэи от меня мокрого места не оставит.

Цуюха с О-Рэн недовольно забормотали под нос, а Рури, смеясь, принялась наряжаться. Тем временем багрянец и золото неба потускнели, и в окне показались красные огоньки фонарей Ёсивары.

«С утра спрошу, как у них там с Саитиро дела», – подумала Рури, набрасывая на плечи накидку.

Увы, ее планам не суждено было сбыться... ведь той же ночью Цукаса исчезла.

Глава 10

– Что значит «пропала»?! – прикрикнула Рури, наступая на Гондзо.

Утром О-Сэи не пришла растолкать ее, и ойран совсем разоспалась. Разбудил ее странный шум, а когда она выбралась из покоев, бордель уже стоял вверх дном. Случилось явно что-то из ряда вон выходящее. Рури поймала бледную как мел Юцудзи, и та сообщила ей, что Цукасы нигде нет.

Новость мгновенно разнеслась по всей Ёсиваре: еще бы, сгинула без следа не абы кто, а одна из лучших девиц в «Куроба-я»! Обычно невозмутимый хозяин заведения совершенно растерялся и отрядил всех слуг на поиски.

С большим пристрастием допросили не только других куртизанок, но даже швей и музыкантов, которые жили при борделе, поэтому атмосфера в «Куроба-я» царила подавленная.

И вот в конце концов Гондзо пришел в покои к Рури.

– Никто не знает, мы все пытаемся разобраться, – мрачно ответил он. – Цукаса всегда просыпалась рано, и Химари первой приходила за завтраком. Так вот сегодня ее старшая долго не вставала, и девочка заглянула посмотреть, что случилось, а в постели никого нет.

Химари была одной из камуро Цукасы.

– Она спит в соседнем зале и обычно сразу замечает, если наставница удаляется хотя бы даже в уборную, но сегодня ночью она никуда не отлучалась.

– Какая-то нелепость! Мальчишки не заходили долить масла в светильники? Они ее видели?

Те дежурили всю ночь напролет и не стеснялись прошмыгнуть в комнату даже в самый пикантный момент: им дозволялось проверять, все ли в порядке.

– Вчера следил за комнатами Эйдзиро. Гость, уходя, погасил свет и попросил хоть раз дать Цукасе спокойно поспать до утра, и мальчик не стал ее тревожить.

Лицо Рури исказила болезненная гримаса.

– Дай угадаю: это опять был Саитиро?

– Да. В последнее время поклонник приходил каждый день, и Цукаса приказывала всем камуро и синдзо оставлять их наедине.

Полкоку спустя, когда девочка вернулась, старшая явно лежала под одеялами на тройном футоне: видимо, притомилась и быстро уснула.

– Химари сказала, молодой господин из «Марухата-я» пил один в соседней зале и ушел прежде, чем закрыли ворота. Сторож Ихэй его видел, – тихо продолжал Гондзо. – Однако ж Цукаса очень прилежная девушка, и мне с трудом верится, будто она могла уснуть раньше гостя. Хозяин полагает, ее что-то не устраивало и девушка могла сбежать.

– Она бы не сбежала! Господин Саитиро собирался выкупить ее в ближайший год, – вспылила Рури.

Она знала, что Гондзо не в чем упрекнуть, но неожиданное исчезновение выбило ее из колеи, и у ойран никак не получалось взять себя в руки.

Сбежать из борделя – тяжкое преступление. Лишь немногим удавалось уйти от погони: большинство попадалось, даже не добравшись до главных ворот, и виновницу жестоко наказывали вместе с мужчиной, подбившим ее на безумство.

– И то верно... Покои Цукасы осмотрели, и оттуда ничего не пропало. Разве что удивительно: вся одежда, включая дзюбан, была разложена и развешана по местам. Хотя это дело объяснимое, если она была с любовником.

Работницы престижных домов не обнажались при гостях целиком, даже когда делили с ними ложе. Единственное исключение – друзья сердца.

– И что, совсем ничего необычного?

– Какой-то кувшин нашли, которого раньше не было. Его, скорее всего, забыл балагур, которому он нужен для фокусов.

– Балагур? В покоях куртизанки? – Рури нахмурилась.

А ведь и правда: Саитиро часто сопровождали любимый балагур и музыкант, с которыми он завел дружбу еще до того, как начал посещать «Куроба-я».

Когда вернулась Химари, заскучавший гость передал ей записку, чтобы сбегала позвать их. Такое случалось уже не в первый раз, так что девочка безропотно исполнила поручение, а потом снова оставила гостей.

– Но они тоже ушли из «Куроба-я» прежде молодого господина.

С каждым словом история казалась Рури все более странной.

– В комоде нашлось потайное отделение. Там лежали деньги, которые, видимо, успела скопить Цукаса. Из ее покоев можно выбраться только через зал с камуро, деньги нетронуты – непохоже, чтобы она сбежала. В зал Сиробэя^[67], разумеется, сообщили, но никто не видел, чтобы она проходила через главные ворота. – Тут Гондзо замолк, затем напряженно выдохнул и помрачнел. – Ойран, вам не кажется, что речь может идти о двойном уходе?

– Что?.. – Рури даже не сразу поняла, что он пытается сказать.

Очевидно, Гондзо имел в виду двойное самоубийство. Познав тщету нынешней жизни, в которой влюбленным не суждено быть вместе, они клялись вместе отправиться в новое перерождение и покидали этот свет. За неудачную попытку свести счеты с жизнью полагалось такое же суровое наказание, как за побег.

– Что ты такое говоришь? Это невозможно. Ведь молодой господин жив, так?

Саитиро в самом деле никуда не делся. Кобэй уже направил слуг в «Марухата-я» расспросить о событиях прошлого вечера. К тому же в комнате Цукасы не было ничего, что могло бы послужить орудием для этого отчаянного шага. Не нашли ни следов борьбы, ни пятен крови. Все как обычно, только жилица куда-то пропала.

– А если чувства связывали ее с кем-то еще, кроме него? – спокойно спросил Гондзо, внимательно глядя на растерянную Рури.

Однако по окаменелому лицу мужчины легко читалось, что он сам с трудом душит собственные эмоции, стараясь исполнить возложенную на него задачу и расспросить ойран.

– Ни в коем случае. Она преданно любила Саитиро, – с досадой отчеканила Рури.

Глядя на повара, она наконец немного пришла в себя, но теперь в ней закипало раздражение.

– Вам доводилось с ним беседовать, ойран?

– Мне? Нет. Видеть видела, но только и всего. Зачем спрашиваешь?

– Просто... – коротко отозвался Гондзо, а затем поинтересовался, как Цукаса вела себя перед исчезновением.

После разговора мужчина с понурым видом покинул покои. Рури закурила кисэру и раздраженно выпустила много дыма. Цукаса должна была гордо уйти через главные ворота с любимым человеком. Прежде Саитиро стал реже появляться в «Куроба-я», но в последнее время навещал возлюбленную каждый день, а если и не каждый, то присылал вместо себя наряды и подарки. Зачем ему с ней сбегать?

Рури вспомнила, как искренне улыбалась Цукаса, примеряя полученные накидки, как горделиво приосанивалась во время торжественных выходов.

Рядом незаметно пристроился Эн. Поглаживая кошачью спину, ойран напряженно размышляла. Не могла такая нежная натура пойти на столь отчаянный шаг, только не Цукаса!

В груди ныло от смутного неприятного чувства, похожего на волнение на воде. Задергало старый шрам, и Рури приложила к груди ладонь. Сердце гулко стучало. Видя, что хозяйка встревожена, Эн молча потерся головой о ее колени.

«Цукаса, куда же ты подевалась? Мне плевать, сбежала ты сама или нет, я не дам тебя наказать. Я не дам тебя в обиду, только возвращайся скорее...»

Прослышав новости, зеваки тут же осадили «Куроба-я», но им твердо заявили, что Цукаса просто захворала.

Рури не могла отказаться от работы ойран и бросить клиентов, однако днем и ночью у нее из головы не выходили мысли о подруге, а в груди свили гнездо боль и напряжение. Юцудзи уверяла ее, что пропавшая вот-вот явится как ни в чем не бывало, утешительно гладила Рури, но и она не находила себе места от волнения.

Поиски продолжались, не принося плодов.

Глава 11

Наступал Хассаку^[68]. Многие даймё^[69] облачались в белые одеяния сирокатабира, чтобы отметить день, когда Токугава Иэясу^[70] вступил на земли Эдо. В Ёсиваре же в честь годовщины куртизанки готовились к грандиозному выходу в белых кимоно сиромуку.

Большие дома «Куроба-я», «Оги-я», «Тама-я» и крупнейшие из средних – «Тёдзи-я» и «Мацуба-я» – выбирали по одной ойран, и те в праздничных, привлекающих все взоры облачениях проходили по Наканомати настоящим парадом. Такой чести удостаивались только красавицы, которым в путеводителях по Ёсиваре посвящали самые восторженные хвалы.

Липкий ветер уже предвещал скорое пришествие осенних шквалов. Горожане даже опасались, не придется ли отменить праздник, но постепенно погода утихла, и приготовления продолжились.

Хоть одним глазком взглянуть на торжество собирались люди со всего города: старики и дети, мужчины и женщины. Наканомати уже обступили толпы воодушевленных зевак, с нетерпением дожидаясь парада.

Шествие должно было начаться у чайного дома «Ямагути Томоэ», в одном из помещений которого Рури как раз готовилась к празднику. Дзёкити собрал ее волосы в пучок ёко-хёго, украсив его шпильками из белого коралла, изумительных на фоне густых черных волос. Сиромуку, подготовленное хозяевами веселого дома, от пояса и до самого подола покрывала золотая вышивка с узорами кагомэ и бисямон-кикко, а на черном поясе блестели облака из золотых нитей и роскошный яркий дракон. Каждый, кто проходил мимо зала и видел Рури в столь непривычном для нее одеянии, восхищенно вздыхал.

– Настоящая небожительница! Погода внушала опасения, но теперь я уверен, что сегодняшний праздник увенчается успехом! – довольно отозвался Кобэй, хозяин «Куроба-я», когда заглянул к подопечной.

– О-Кику настаивала, чтобы мы перешили наряд. Слава небесам, успели! Надо будет как следует отблагодарить швей.

О-Сэи повязывала пояс с драконом, а Рури тем временем слушала, как снаружи нарастает гул изнывающей в ожидании толпы, и ничего не видящим взором уставилась в одну точку на татами.

Завидев, в каком унынии девушка, распорядительница хлопнула ее по спине:

– Что за несносная девчонка! Такой радостный день, а ты из себя покойницу строишь.

Дзёкити, проверяя, что все шпильки на месте и держатся крепко, тоже украдкой бросил на нее взгляд. Из-за белоснежного наряда и украшений в волосах ее кожа казалась еще светлее, чем обычно. Особенно ярко алела помада на губах, а печаль в глазах довершала образ завораживающей красоты, от которой даже бросало в дрожь.

С исчезновения Цукасы минуло уже десять дней, а от нее по-прежнему ни весточки. Ни у кого в «Куроба-я» в голове не укладывалось, как она смогла незамеченной выскользнуть из покоев, и сам Кобэй очень быстро расстался с надеждой найти беглянку.

«Еще бы чуть-чуть, и ты ушла бы с Саитиро».

Старый шрам больше не давал о себе знать, зато уныние Рури никуда не делось.

Люди из «Куроба-я» раз за разом приходили к Саитиро, но для него исчезновение Цукасы тоже стало новостью: похоже, он и впрямь ничего не знал. Молодой господин отрицал все предположения, связанные с двойным самоубийством, ведь, как известно, для влюбленных важнее умереть не в одном месте, а в одно время. Тем не менее на всякий случай за «Марухата-я» установили надзор. Впрочем, Саитиро ничем не выдавал волнения – он полностью погрузился в нахлынувшие дела.

«Еще чуть-чуть... совсем чуть-чуть – и Цукаса была бы свободна!..»

– Ойран, – окликнул ее Дзёкити, и Рури подняла голову.

О-Сэи с Кобэем строго смотрели на подопечную.

Парад пяти ойран был большим событием, он нес процветание не только пяти крупнейшим домам, но и всей Ёсиваре, потому и готовились к нему сообща, а на собрании решили, что в этом году возглавит шествие Рури.

– Ну же, соберись. Я, конечно, понимаю: печально, когда ни с того ни с сего пропадает приятельница. Но сегодня на тебя будет смотреть весь Эдо, и надо не осрамиться, – отчитал ее Кобэй.

– Хозяин совершенно прав. Для торжества из трех тысяч девушек отобрали всего пять. И если первая из них выйдет к людям в таком унылом виде, то опозорит всю Ёсивару! – поддакнула О-Сэи, и Рури легонько вздохнула, однако затем собрала волю в кулак и ответила:

– Знаю, любезные, знаю. Я не подведу. Сегодня Эдо узрит лучший парад сиромуку!

Увидев и услышав по голосу, что Рури наконец снова ойран, Кобэй заулыбался, да и О-Сэи облегченно вздохнула. Лишь Дзёкити сохранял извечное спокойствие, хотя и чувствовалось, что у него на сердце тоже неспокойно.

– Дзёкити, шествие будет долгим, я на тебя надеюсь, – промолвил хозяин.

Именно этому слуге поручили подставить Рури плечо, чтобы она опиралась на него по дороге.

– Слушаюсь.

Однако, когда он сам стал готовиться к выходу, из коридора вдруг донесся сбивчивый топот. О-Сэи отправилась проверить, что там за переполох, но не успела перешагнуть порог, как в залу чуть ли не кубарем вкатился мальчишка. Эйдзиро.

– Беда! Хозяин! Там в «Марухата-я»...

У паренька тяжело вздымались и опускались плечи, лоб покрылся испариной, а голос, видимо от бега, совсем осип. Когда Кобэй увидел обычно беззаботного Эйдзиро в таком состоянии, тут же велел всем посторонним покинуть помещение и задвинул фусумы. О-Сэи протянула мальчику кувшин с водой, но тот словно не заметил и, задыхаясь, выпалил:

– Молодого господина из «Марухата-я» нашли мертвым!

– Что?! – поразились все.

Слуги из «Куроба-я» по очереди следили за лавкой, и вчера был черед Тоёдзиро. Однако он так и не вернулся, и ему на смену отправился младший брат. Когда из здания донеслись пронзительные крики, мальчик поспешил посмотреть, что случилось, и в какой-то зале, вероятно в покоях молодого господина, оказался бездыханный Саитиро.

Лицо покойника застыло в гримасе ужаса, шея была расцарапана, как будто он впился в нее собственными ногтями, и кто-то безжалостно выдавил ему глаза. Из глазниц натекло целое море крови.

– Но почему вдруг?..

– Я расспросил их приказчика. Молодой господин долго не просыпался, и слуги решили проверить, все ли с ним в порядке, а он лежал там такой и уже холодный...

От лица Эйдзиро отхлынула вся кровь.

– А Цукаса? Цукаса нашлась?

Рури вцепилась в плечи мальчика, но он только слабо покачал головой:

– Я спросил о ней, и слуги сказали, будто в тот день он вообще отнес девушке письмо, в котором сообщил о разрыве.

– Какое еще письмо?! Впервые слышу! – рассвирепела Рури, и Дзёкити поспешно оттащил ее от мальчика.

Гостям самых престижных заведений Ёсивары запрещали видеться с куртизанками из других домов. Близкая связь с одной из лучших считалась равносильной женитьбе, и письма о разрыве отношений были обязательной частью церемонии «развода».

Увидев, в каком смятении Рури, Эйдзиро не сразу решился рассказать, что еще он узнал.

– Молодой господин... он... Молодого господина посватали к дочери торговца тканями из Овари-тё. Семьи уже обменялись подарками и даже выбрали день свадьбы.

– Немыслимо...

Вот уж чего никто не ожидал. Рури почувствовала, как ее оставляют силы.

– Может, еще что-то странное? – спросил Дзёкити, и Эйдзиро опустил голову.

– Разве что из покоев молодого господина пропал скрытый клинок, который передавался по наследству в семье^[71]. Я надеялся, Тоёдзиро знает больше, он ведь вчера дежурил у его дома, но брат пока не вернулся.

– Значит, никто так и не выяснил, где Цукаса? – уточнил Кобэй, глядя на Рури.

– Нет, – ответил мальчик, тоже исподлобья смотря на ойран.

Та уставилась в никуда с ошарашенным видом.

– «Куроба-я», пора! – позвали из-за фусумы, и все переглянулись.

– Рури, я понимаю, как ты волнуешься за Цукасу, но пусть этим делом занимаются слуги, а ты сосредоточься на празднике. Хорошо? – велел Кобэй, не оставляя ей, в сущности, выбора.

Девушку сковала невероятная тяжесть, и сил хватило только на кивок.

Стремительно приближалось начало шествия. Впереди Рури выстроились слуга с фонарем, на котором значилось название заведения, две камуро и Дзёкити. Ойран положила ему на плечо правую руку, левую держа у сердца. Как только она явилась взорам людей, весь Наканомати содрогнулся от восторженного рева.

В ослепительном сиромуку и с белыми шпильками в волосах цвета воронова крыла Рури всем видом источала достоинство ойран. В сочетании с кимоно яркий дзюбан, пояс и гэта придавали ее облику особую притягательность. Праздничное одеяние своей белизной светилось в вечерней темноте, наводя на мысли о красоте из иного мира. Ясный и восторженный взгляд девушки был опущен: она видела лишь на три шага вперед, а тонкий слой помады на чуть тронутых улыбкой губах будто сиял в неясном отблеске фонарей.

Толпа обомлела, как если бы на землю снизошло божество, и смотрела на Рури почти с благоговением, провожая восторженными вздохами. За ней, тоже облаченные в сиромуку, каждая со своей свитой выступали остальные четыре красавицы. Идущая во главе Рури, будто воплощая само сердце и гордость всех ойран, описывала платформами гэта изящные дуги походки сото-хатимондзи, а следом медленно, точно в такт ее шагам, продвигалось по длинной улице шествие.

Блистательная, удивительной красоты процессия, будто сошедшая из других, лучших миров, заворожила всех и каждого. И Рури ни на что не отвлекалась, помня, что для Ёсивары наступил особенный день, к тому же именно сегодня ей ничуть не хотелось бросать на толпу свои знаменитые кокетливые взгляды. Подъятый над ней белый зонт, изготовленный к празднику, еще больше высветлял нежную, будто прозрачный жемчуг, кожу.

Воистину процессия выдалась роскошная! Под жадными взглядами со всех сторон Рури ни на миг не теряла достоинства и ни разу не оступилась на высоких гэта. Под стать ей вышагивали и остальные ойран, пока шествие, казавшееся бесконечным, приветствовали столь же безгранично восторженные крики. Но вот впереди показалась цель: фонарь Акиба.

Именно там заканчивался Наканомати. Это было святилище бога, хранящего от пожаров, Хи-но Кагуцути-но ками. Оно представляло собой постамент, окруженный деревьями, на котором покоилась медная лампада, а чуть поодаль высилась пожарная каланча. Будто приветствуя праздничное шествие, лампада ярко блестела.

И вот когда лучшие ойран почти дошли до конца... восторженные возгласы вдруг сменились беспокойным гулом. Рури сразу поняла: что-то случилось – и подняла глаза. Перед фонарем стояла Цукаса. Забыв обо всем на свете, ойран застыла на месте, и та часть свиты, что вышагивала впереди, тоже. Даже Дзёкити растерянно уставился на гостью.

На Цукасе не было накидки, вместо нее девушка ограничилась любимым кимоно с длинным поясом. Волосы ей кто-то уложил в прекрасный пучок, украшенный шпильками и гребнями. Она стояла на земле босиком, поэтому ей пришлось задрать голову, чтобы взглянуть в лицо Рури.

Процессия остановилась, а толпа продолжала взволнованно гудеть и следила затаив дыхание, что же будет дальше. Люди из «Куроба-я» оторопели, не зная, что и думать.

Лицо Цукасы казалось застывшей маской. Пустой взгляд, направленный на Рури, был обращен не на нее, а куда-то насквозь.

– Цукаса, – выдавила из себя ойран.

В глазах плыло, и Рури казалось, будто она видит сон, а земля уходит из-под ног. Подруга опустила голову и медленно зашагала к ней. Ее чуть покачивало, но она постепенно приближалась. Дзёкити тоже не шелохнулся. Казалось, само время замерло.

Под пристальным вниманием зевак Цукаса прошла мимо слуги с фонарем и камуро, пока не остановилась перед ойран. Взгляд беглянки застыл где-то на уровне живота подруги, а с губ так и не слетело ни звука.

Наконец Цукаса подалась вперед, будто падая в объятия подруги. В тот же миг тело Рури прошила невыносимая боль: ее насквозь пронзил клинок. Все взгляды устремились на страшную рану, но никто не понял, что произошло, и люди по-прежнему не двигались, напоминая восковые куклы.

Когда Цукаса выпрямилась, вытащила клинок из живота Рури и отступила, на ее лице растянулась черная, чернее самого мрака, жуткая улыбка. Из раны хлынула свежая алая кровь, а затем ойран выплюнула сгусток и согнулась. Изящная ручка соскользнула с плеча Дзёкити.

– Рури! – воскликнул он, будто освободившись от заклятия, и в последний миг подхватил девушку.

Толпа, до того притихшая, разразилась криками – словно плотину сорвало. Слушая их, Цукаса улыбалась, и с клинка ее капала кровь.

Кто-то ринулся к главным воротам, распихивая остальных и спасая собственную жизнь, кто-то застыл как громом пораженный. Страх передавался будто по цепочке, и вот уже вся Ёсивара погрузилась в хаос. Слуги и камуро из «Куроба-я» тоже в ужасе разбежались.

– За... что?.. – с трудом проговорила Рури, чувствуя, как в голове звенит от криков.

Она упала с высоких гэта, и холод от земли пробирал ее руки и ноги. Из раны вырывалась теплая кровь, пропитывая прекрасное сиромуку алым. Дзёкити кричал, чтобы она держалась, но его крики все удалялись.

В ушах Рури, заглушив шум вокруг, зазвенел пронзительный голос. Она подняла глаза и увидела, как хохочет, отбросив окровавленный клинок и вскинув голову, Цукаса. Глаза впали, а рот словно разорвала ужасная улыбка, из головы с треском выросли рога.

– Цукаса, как?.. Почему?..

Язык не слушался. Дзёкити, сжимая ее плечи, просил немедленно замолчать.

– Почему... ты...

Цукаса умолкла и с жуткой улыбкой повернулась.

– Из-за... тебя.

– Как?..

«Молчала б – может, взял бы в наложницы. А так ишь, возомнила. Ладно бы еще была блистательной красоткой, как Рури-ойран, но чтоб я женился на таком ничтожестве? Да с чего ради? Скажи спасибо, что хоть успела помечтать».

– Не-е-е-ет! – закричала истребительница зла.

Вдруг переплетения кагомэ на сиромуку засияли. Золотой свет кольцом обхватил Рури и Дзёкити, а затем взмыл и объял весь квартал.

– Симэ... нава? – изумленно пробормотал слуга.

Рури дрожала, сжимая голову, а Цукаса все так же смотрела на нее пустыми глазницами. Тут Дзёкити догадался, что демоница погрузила ойран в морок.

Вдруг Цукаса топнула с нечеловеческой силой и подскочила к ним. Слуга прижал Рури к себе, и в миг, когда тень почти настигла их... ей помешал Гондзо. Удар его ваджры демоница успела отбить рукой, но с трудом – и пошатнулась. Здоровяк, приглядевшись, издал утробный рык и пнул противницу.

– Цукаса! – вскрикнула Рури. – Гон, не надо!

Девушка попыталась вырваться из рук Дзёкити, но тот схватил ее крепче и встряхнул.

– Рури! Ты же видишь? Она демон. Это больше не та Цукаса, которую ты знала.

Он увидел неуверенность в глазах ойран, в них плескалась тень отчаяния. Грудь мужчины разрывалась от боли, но он стиснул зубы и процедил:

– Только ты можешь ее изгнать.

Больше он не выдержал и отвернулся.

– Ойран! Дзё!

К ним, запыхавшись, бежал Эйдзиро, успевший прихватить сякудзё из «Куроба-я».

– Это ты возвел барьер?

– Нет, не я. Я не могу без брата. Но это настоящая симэнава, пусть и золотая. Не знаю, кто ее вызвал...

Мальчик с тревогой поднял глаза.

Тем временем Цукаса, которую Гондзо отбросил пинком, приземлилась возле фонаря, подняв облако пыли. Пошатываясь, она выпрямилась и посмотрела на обидчика, чуть склонив голову набок. Руки и босые ноги наливались чернотой. Словно приклеенная к лицу жуткая улыбка растянулась еще шире, и демоница оттолкнулась от земли даже сильнее, чем в прошлый раз.

– Так, Эй, ты можешь влить энергию в наше оружие?

– Прости, один не могу...

– Ничего. Приглядывай за Рури.

Получив посох от мальчика, Дзёкити встал плечом к плечу с Гондзо и приготовился драться. Пока они отражали удары Цукасы, Эйдзиро помог Рури сесть.

– Не хочу... Не могу...

– Ойран! Ойран!

Хотя на девушке легко заживали любые раны, все же ее пронзили насквозь! Кровь лилась неудержимым потоком и снова пошла горлом. Но когда Рури услышала голос Эйдзиро, она заметила, что внутри что-то пульсирует.

Во время боев с демонами ее всегда охватывало радостное возбуждение, однако сейчас это было не оно. Где-то внутри проснулось некое существо, и оно ворочалось, будто пытаясь сбросить оковы. Дыхание участилось, перед глазами все поплыло, кожа покрылась мурашками, и по спине градом покатился холодный пот.

Вдруг Эйдзиро, не сводивший с девушки взгляд, ахнул. По коже от низа груди поползли родимые пятна, похожие на облака. Те три отметины, что окружали старый шрам, разрастались, множились на глазах и постепенно покрывали тело. Словно живя своей жизнью, вскоре они появились и у окровавленных губ.

– Ойран...

Мальчик растерялся, и тут со стороны медной лампады раздался громкий лязг. Цукаса один за другим наносила такие удары, что закаленным в боях Дзёкити с Гондзо приходилось только отбиваться. Без оружия, напоенного священной энергией, они ничего не могли противопоставить ей.

С огромным трудом удержав руку демоницы у самой своей головы, здоровяк застонал. Крепкие суставы заскрипели, а ноги даже погрузились в землю под тяжестью удара.

– Дзё, давай! – пропыхтел он.

Приятель молниеносно бросился противнице за спину и ударил посохом. В тот миг, когда сякудзё должен был попасть в незащищенное темя, из-под кимоно Цукасы, разорвав его, выросла еще одна черная рука.

– А?..

Она остановила мощный удар, и пустые глазницы сузились в улыбке. Лоснящаяся чернотой рука с легкостью подбросила Дзёкити аж до крыши – точно муху смахнула. Мужчина рухнул на черепицу и закашлялся кровью.

– Дзё!

Тем временем из спины демоницы стремительно выросла еще одна рука, и обе они вцепились в горло Гондзо и принялись душить его, не давая ни малейшей возможности ударить в ответ.

Увидев, как его приподняло над землей, Рури вскрикнула, и в тот же миг руки со свистом отшвырнули здоровяка в противоположную от Дзёкити сторону. Он ударился в стену. С сухим стуком посыпалась черепица и штукатурка, а потом все ненадолго стихло. Ни Дзёкити, ни Гондзо не шевелились.

Теперь, когда кожа Цукасы почернела, а из-за спины выросла пара рук, явственная демоническая аура окружила ее. Она вновь запрокинула голову и пронзительно расхохоталась.

– Д... зё... Го... н... – дрожащими губами залепетал Эйдзиро. Его колотило.

Нечеловеческий смех придал сил чему-то незнакомому внутри Рури. Пульсация усилилась, и девушка, обхватив голову, закричала. Казалось, кровь в жилах закипела, а тело охватил огонь. Сердце словно рвалось на куски. Родимых пятен становилось больше, пока они не покрыли все лицо.

– Ойран, вставай. Надо бежать! – срывающимся голосом попросил Эйдзиро, но девушка его больше не слышала.

Надрывный смех оборвался. Демоница медленно повернулась к людям.

– Я должен... защитить ойран. Я должен... защитить...

Мальчик с силой ударил по дрожащим коленям, выступил вперед и заслонил собой Рури. Та никак не могла побороть пульсацию, которая разрывала ее изнутри, и не находила себе места.

– Молю... не надо, – еле проговорила девушка, почти захлебываясь в крови.

Цукаса с любопытством склонила голову и медленно брела к ним. Эйдзиро, как был безоружный, бросился наперерез.

– Не надо, Эй!..

Хохот стал еще безудержнее, и вторая пара рук устремилась вниз...

– Не-е-ет!

Но, будто в насмешку над отчаянным криком, острые когти хищно впились в Эйдзиро, и мальчик медленно осел на землю.

– Н... Нараку! – закричала Рури, не помня себя.

Обагренная кровью почва завихрилась, являя марионетку. Возникла фарфоровая кожа, улыбка бодхисатвы^[72], затрепыхалась белая полоска ткани с ярко проступающим на ней знаком «печать».

Рури собрала волю в кулак и, преодолевая боль и пульсацию, откашливая кровь, поднялась на босые ноги, однако чуть не рухнула на призванную. Девушка повисла на накидке куртизанки и сорвала ее, а затем набросила на распластавшегося Эйдзиро. В воздухе затрепетал узор с прекрасными кленами, и мальчик под тканью исчез вместе с ней.

– Все, уходи, – прохрипела Рури.

Нараку обернулась к хозяйке. Казалось, то, что скрывалось под белой лентой, смотрело прямо ей в душу. Еще какое-то время призванная стояла неподвижно, но позже исчезла, напоследок сверкнув улыбкой.

Демоница рыскала в поисках пропавшего Эйдзиро.

– Цукаса, ну почему? Как так вышло?.. – спросила Рури, оставшись с ней один на один и борясь с пульсацией.

Вдруг ойран вновь ощутила, как душу вырывает из тела, и пошатнулась. Послышался мучительный хрип:

– Ру... ри.

Девушка распахнула глаза. Голос... принадлежал не Цукасе. Истребительница зла изо всех сил постаралась приглядеться к подруге. Пока та сражалась с Дзёкити и Гондзо, у нее оголилась грудь, и теперь на мертвенно бледной коже показалась непонятная припухлость... очень похожая на лицо.

– Тоё?..

Вне всякого сомнения, именно он! Рот, искаженный страхом и отчаянием, с трудом выдавливал звуки:

– Ру... ри...

«Она что, поглотила его?»

Пульсация вновь усилилась. Что-то ожесточенно билось внутри Рури, хохотало, и у нее сперло дыхание. Девушка захрипела и стала царапать грудь.

Казалось, тело больше ей не принадлежало, чувства притупились. В голову вонзилось бессчетное множество острых иголок, которые заворочались под кожей, а душу безжалостно заполнил необъяснимый безумный восторг.

Из раны по-прежнему хлестала кровь, к тому же Нараку отняла у девушки много сил, и Рури стала терять над собой власть.

«Хватит, прошу. Я не могу. Я больше не могу...»

Хотелось просто отдаться на волю терзающего изнутри существа. Соблазн пронизывал сердце, маня избавлением от боли.

– Рури! – грянул рев с небес.

Девушка в слезах подняла глаза и увидела летящего к ней огромного красного льва.

– Эн, – слабо прошептала она.

Как она поняла, что это именно ее старый друг, Рури не знала. Мысли совсем спутались, и густая алая шерсть показалась ей языками адского пламени, при виде которого в голове мелькнула всего одна мысль: «Как красиво».

Лев прорычал:

– Рури, призови силу Сорю^[73]. Стань ножнами Хирая!

«Сорю?..»

Но тут девушка едва не оглохла от демонического воя. Почти теряя сознание, она взглянула на Цукасу. Чернота уже добралась до лица и наползала на грудь. Внутри мучился невыносимой болью Тоёдзиро, плача кровавыми слезами. Постепенно и его лицо чернело и тонуло в Цукасе.

– Спа... си!..

В этот миг нечто внутри Рури лопнуло. Она приложила руку к шраму на груди. Сердце трепетало.

«Ответь на мой зов и подчинись».

Вокруг истребительницы зла неожиданно закружил голубой вихрь. Заплясала пыль, и полы окровавленного сиромуку неистово затрепыхались.

На груди девушки вокруг старого пореза свернулась спираль, а затем отчетливо разбилась на три точки с завитыми хвостами – символ летящей молнии. Из них выросла рукоять Хирая, и Рури вытащила из себя клинок.

Вихрь стал свирепее, из-за него казалось, будто на ней голубые одежды. От Хирая исходило темное, потустороннее свечение.

Наконец на спокойном лице девушки, словно познавшем некую истину, отразилась печаль, и по щеке скатилась слеза. Постепенно узор на груди рассеялся, и вместе с ним затих ураган. Опустилась странная тишина.

С лица окончательно обращенной Цукасы сошла улыбка. Из горла вырвалось нечто вроде стона, но она с видом безумной шагнула к Рури.

Истребительницу зла распирало от мощи, и все чувства обострились до предела. Рана больше не болела, пульсация ушла, а чудовищная сила, которая еще недавно мучила ее, полностью подчинилась.

Рури подняла на Цукасу глаза. Всеми четырьмя руками та тянулась к противнице, чтобы растерзать ее. Вдруг Хирай сам собой разделился на четыре клинка и принял на себя удары. В мече словно пробудилась собственная душа, желающая защитить Рури. Стоило ей покрепче сжать рукоять, и лезвие изогнулось, а Цукаса отлетела назад. Затем клинки слились воедино. Девушка вновь приготовилась сражаться.

Цукаса поднялась и со звериным воем бросилась в атаку, а Рури с хищным блеском в глазах – ей наперерез. Черные руки схлестнулись с черным клинком, высыпал сноп искр. Рури даже не хватало глаз уследить за мечом, отбивающим удары. Родимые пятна с груди уже успели подняться до лба, обхватили узором и руки с ногами. Чем дальше расползался рисунок, тем большая сила наполняла девушку.

Из волос Цукасы повылетали шпильки, прическа растрепалась, однако демоница с дикими воплями продолжала нападать. Внезапно пряди удлинились и обвились вокруг рук и ног Рури, застигнув ее врасплох. Поняв, что противница обездвижена, демоница занесла когти для удара.

Тогда Рури, свирепо зыркнув в пустые глазницы, направила силы в меч, сжатый в руке. На сей раз Хирай разделился на восемь частей. Он перерубил путы, отбил четыре руки и вгрызся Цукасе в правое плечо. Из пореза брызнула черная кровь, и демоница завопила.

Пока она замешкалась, Рури перешла в наступление. Она била пляшущие в воздухе пальцы, ударяла по ногам, наконец занесла клинок над головой и с боевым кличем опустила его. Одна из рук с гулким звуком рухнула на землю. На этот раз демоница вскричала так, будто наступил конец света.

Череда ударов вымотала Рури, она припала на одно колено и уставилась на грудь Цукасы. Лицо Тоёдзиро, искаженное не меньше, чем лицо демоницы, почти погрузилось под черную кожу.

Тут истребительница зла выпустила всю силу, которая набухала внутри нее:

– Верни! Мне! Тоё!

Грянул сметающий все на пути шквал, подобный взрыву. Взметнулся подол, залитый яркой кровью.

Цукаса, отчаянно завывая, вновь пустила в ход волосы. Рури собиралась отразить удар, но от летящих со всех сторон прядей не защититься. Они закутали ее и сомкнулись на шее. Жутко захрустели кости, и Рури подняло в воздух.

Отчаянно цепляясь за крохи ускользающего сознания, девушка все силы направила в правую руку. Расползшиеся по телу черные знаки перетекли туда и наполнили истребительницу такой мощью, какой ей никогда не приходилось чувствовать прежде.

«Ты такая, какая есть, и тебе не надо меняться».

– А-а-а-а-а!

Рури воздела правую руку к небесам, и оплетшие ее волосы с треском порвались.

«Ты моя близкая подруга!»

Крикнув изо всех сил, девушка рубанула Хираем по горизонтали. Клинок перерубил Цукасе шею. Фонтаном брызнула черная кровь, покрывая истребительницу с головы до ног. Больше демоница не двигалась, лишь из горла текло водопадом. Ее волосы утратили волю и обвисли, а Рури упала.

Истекая кровью, Цукаса безмолвно осела на землю. Зловещая улыбка сползла, и зияющая тьма на лице побледнела. Рури наконец поняла, почему улыбаются демоны.

«Они смеются от печали. Чем добрее эти люди при жизни, тем больнее свербят раны, память о предательстве и ненависть. Демоническая сила дает им наконец возможность излить темные чувства, но сам миропорядок сковывает их, и мертвым остается только проклинать все вокруг. Они скорбят о том, что их больше не примут, что им не избавиться от этой муки, и потому улыбаются. А ведь они всего-то хотели простого человеческого счастья...»

Рога с головы Цукасы отпали и вонзились в землю, после чего рассыпались, подобно песку, который унес ветер. Рури не поднималась и лишь смотрела перед собой помертвевшими глазами. Мир тускнел: она истратила все силы до последней капли. Перед угасающим сознанием промелькнуло видение: прекрасное лицо Цукасы... а затем все поглотила тьма.

Глава 12

Рури зависла в толще воды, но почему-то не захлебывалась, зато ее до костей пронизывал холод. Она обессиленно погружалась глубже и глубже. Вдруг во тьме кто-то позвал ее нежным, согревающим сердце голосом.

Проваливаясь в бездонный мрак, Рури все же вытянула руки, будто в попытке что-то нащупать. Вдруг истребительница зла поняла, что она еще совсем кроха и ее сердце обливается слезами. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась только чернота и пустота, ни души кругом. Детскую грудь стиснуло необъятное одиночество и страх. Ей стало нестерпимо грустно.

Всхлипывая, девочка забултыхалась в воде. Слезы сразу в ней растворялись, а вместо голоса вырывались только пузыри. Где-то далеко наверху колыхалась поверхность, но чем дольше девочка гребла, тем глубже погружалась, будто вода насмехалась над ее стараниями.

Она совсем одна... Осознание, что никто не придет на помощь, отняло у Рури последние силы. Девочка только плакала и плакала... но вдруг ее снова откуда-то позвали. Малышка отчаянно заозиралась. Она точно знала и любила этот голос. Однако, увы, ее обступала лишь тьма.

Казалось, не только телом, но и душой Рури вернулась в детство, поэтому ей оставалось беспомощно лить слезы. Постепенно девочка перестала даже грести, и послушное тело стало еще быстрее затягивать в холодный темный омут. И тут нежный неясный голос зазвучал прямо в ее голове: «Все... все позади. Просыпайся».

Рури пришла в себя. Перед глазами был знакомый потолок, но в голове все так путалось, что девушка никак не могла сообразить, где она. Что-то запыхтело: рядом стояла жаровня с ножками, украшенными львами, на которой закипал чайничек. Она согревала и всю комнату. Пусть мысли отказывались упорядочиваться, Рури догадалась, что дело идет к зиме.

Она глубоко вздохнула, внезапно почувствовала на животе тяжесть и приподняла голову. На ней, как на подушке, пристроились Тоёдзиро с Эйдзиро и сладко спали. Судя по опухшим векам, они много плакали, пока не уснули.

Не произнося ни слова, Рури закрыла глаза. Ей снился долгий сон, пугающий, но он же, казалось, и согревал ее душу.

«Вот бы его досмотреть...» – подумала она, перебирая ускользающие воспоминания.

Вдруг Эйдзиро распахнул глаза и уставился на ойран. Несколько мгновений он собирался с мыслями и неожиданно с криком бросился девушке на шею.

– Ойран! – зарыдал он. Зарыдал надрывно, горько, ничуть не сдерживаясь.

Тут, конечно, проснулся и Тоёдзиро. Он ошарашенно переводил взгляд между пробудившейся Рури и плачущим братом. Наконец у него на глаза тоже навернулись слезы счастья, и мальчик захлюпал носом.

Истребительница зла вздохнула, поражаясь этим плаксам, но улыбнулась. Правда, вскоре девушке надоели завывания, к тому же Эйдзиро своими объятиями чуть ее не задушил.

– А ну, цыц! – Рури попыталась отстранить мальчика, но он только крепче вцепился в нее. – Так, чего сопли распустил? И вообще, мне дышать нечем... Все, все, не плачь!

Как раз когда она совсем отчаялась, фусума резко отодвинулась. Дзёкити с Гондзо, видимо, прибежали на шум: оба осунулись от волнения. Увидев, что Рури пришла в себя, парикмахер выдохнул с искренним облегчением и сложил брови домиком. Зная, что обычно на его лице не отражалось эмоций, девушка почувствовала, как сердце что-то кольнуло.

Гондзо прослезился, но улыбнулся и оттащил Эйдзиро от больной. За всеми пятерыми, сидя на окне, наблюдал довольный Эн.

– Какое счастье! Ойран, какое же счастье! Я так боялся, что ты уже не очнешься и уйдешь куда-то далеко-далеко! – заикаясь от всхлипов, проговорил Эйдзиро, когда немного пришел в себя.

– Да ты сам же меня чуть не убил, – ехидно улыбнулась Рури.

Гондзо заботливо укутал ее ватным кимоно и помог сесть, а Дзёкити налил кипятка.

– Это лазарет «Куроба-я»? – спросила больная, с благодарностью принимая чашку.

Их заведение могло себе позволить лазареты вне Ёсивары: в районах Имадо и Нэгиси. Туда помещались работницы, которым изменило здоровье. Внутрь вели подземные ходы, в том числе напрямую связанные с покоями Рури в «Куроба-я». Она пользовалась этой сетью каждый раз, когда выходила охотиться на демонов, поэтому неплохо запомнила местное убранство.

– Да, в Нэгиси. Вы не приходили в себя три луны, – ответил Дзёкити. Наступил месяц симоцуки.

– Вот это я... разоспалась, конечно.

Страшно представить, какую выволочку ей устроит О-Сэи! Рури усмехнулась и сделала глоток, чуть морщась от головной боли. Постепенно к ней возвращались воспоминания о той самой ночи. Оглядев собравшихся товарищей, девушка тихо вздохнула:

– Вы уцелели.

Мужчины и мальчики переглянулись со смешанными чувствами. Наконец Гондзо кивнул:

– Нас хорошо потрепало, но выжили.

– Ойран, ты призвала Нараку и укрыла меня ее накидкой, поэтому она не добила...

Эйдзиро снова захлюпал носом. Рури в задумчивости умолкла, затем неспешно проговорила:

– Во время битвы я сама не понимала, что творила. Просто взяла и зачем-то обратилась к силам Нараку. Я даже не представляю, как мне пришло в голову укрыть Эйдзиро, но почему-то накидка сделала тебя невидимым.

Спрыгнув с окна, Эн подошел к девушке:

– Знать, и эдак она умеет. А тебе, как правильно поступить, подсказало сердце.

Вдруг Рури что-то вспомнила и посмотрела на Тоёдзиро. Тот давно глядел на нее зареванными красными глазами, явно собираясь с духом.

– Тоё, а ты...

Но не успела она договорить, фусума снова прошуршала. На сей раз явилась О-Кику:

– Пришла в себя, Рури? Отрадно.

На лице ее, впрочем, радости не чувствовалось.

– Точно! Надо же сообщить всем, что ойран очнулась. Хозяин тоже не находил себе места...

Эйдзиро собрался вскочить с места, но О-Кику его осадила:

– Позже. Сперва надо обсудить дела.

Расправив подол одеяния, она уселась перед Рури. Товарищи явно забеспокоились за главу своего отряда, а сама девушка сжала губы тонкой нитью и приготовилась слушать.

Не повышая голоса, О-Кику начала:

– Итак, патрон нашей Цукасы, Саитиро из «Марухата-я», – каков отброс! Он обратил на нее внимание из-за нелепого спора.

– Спора? – Рури нахмурилась.

– Пресытился девушками из домов поскромнее и поспорил с любимцем балагуром. Чтобы сойтись с куртизанкой из престижного заведения, нужно пройти через долгий и утомительный ритуал, ведь так? Он же побился об заклад, что сможет соблазнить ее уже на первом свидании.

– Не... не верю...

– К несчастью, его выбор пал на Цукасу. Он взглянул на ее доброе лицо и решил, что легко добьется своего. Разыграет неслыханный спектакль, уже при знакомстве поклянется ее выкупить – и его ставка окупилась. Похоже, он был тот еще актер.

Когда подруга рассказывала о любимом, в душу Рури не вкрадывалось и тени сомнений, а теперь она не верила собственным ушам. Голова шла кругом.

– Но ведь он же... собирал деньги и убеждал семью в своем выборе!

– Да, он впрямь собирался выкупить Цукасу: как-никак спор-то он выиграл и пришел в самое благодушное расположение духа. А может, его тронула искренняя любовь Цукасы. К тому же, по удивительному совпадению, наследнику столь богатого рода не так уж сложно собрать даже сумму, которую требуют за третье сокровище большого дома. Увы, его пыла не хватило надолго.

Мужчины потупились.

– Родня и все преданные работники «Марухата-я» костьми бы легли, но не допустили б, чтобы наследник их дела женился на куртизанке, пусть и на одной из лучших в Ёсиваре. Кто-то не преминул предложить лишить его наследства, если он вздумает пойти на этот безумный шаг.

– Даже самая блистательная красавица из Ёсивары, как ни крути, по сути всего лишь продажная девка? – процедила Рури, еле сдерживая обуревающие чувства.

О-Кику не ответила.

– Пока сын не наделал глупостей, родители нашли ему невесту – девушку из по-настоящему знаменитой семьи торговцев тканями. «Марухата-я» как раз собирались расширять дело, так что лучшей партии не придумать. Саитиро пригрозили, что если откажется, то наследства ему не видать. Этого он, несмотря на все своеволие, испугался, и долго уговаривать его не пришлось.

Он не питал к Цукасе сильных чувств, поэтому быстро отрезвел от наваждения и потратил деньги, которые успел скопить, на подарок семье невесты.

– Но ведь... но ведь... он же продолжал слать Цукасе роскошные наряды! Может, на самом деле Саитиро не отступился? – вцепилась Рури в последнюю соломинку.

– Так «Марухата-я» торгуют тканями. Им же выгоднее, если Цукаса, одна из законодательниц моды, на торжественном выходе покажет всей Ёсиваре их товар. Это повод похвастаться, что у них наряжается третья девица из самого «Куроба-я», – поспешила разочаровать ее О-Кику, и у Рури оборвалось сердце.

– Как будто... как будто...

«...кукла».

Саитиро передумал выкупать Цукасу и отныне видел в ней только инструмент: с ее помощью он собирался извлечь выгоду для семейного дела.

– Он и нам не потрудился сообщить, что отказался от прежних намерений. Зато, насколько можно судить, стал показываться в других заведениях.

Хотя тем, кто связал себя узами с лучшими куртизанками, путь в другие дома заказан, Саитиро вернулся к прежней распущенной жизни, как только клятвы потеряли для него даже малейшую значимость.

Где-то на задворках памяти всплыл случай, когда Рури во время выхода встретилась глазами с молодым человеком. Он тогда стоял на углу улицы в Наканомати, а ведь поворот на «Куроба-я» находился почти у главных ворот, и ему было нечего делать так далеко. Теперь, когда у Рури раскрылись глаза, она проклинала себя за то, что сразу не почуяла неладное.

– Судя по всему, Цукаса заметила, что он гуляет по другим заведениям. Но куда больше она затревожилась, когда его внимание переметнулось на тебя, – продолжила О-Кику и бросила взгляд в сторону Гондзо.

– Что?..

Рури совершенно растерялась: при чем тут она? Девушка тоже с удивлением обернулась к повару. Гондзо, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, поджал губы, но наконец решился признаться:

– Однажды Цукаса пошутила, что Саитиро явно хочет оставить ее и уйти к вам, ойран. Сказала, это и неудивительно, ведь вы такая красавица, жаль только, что он даже не скрывает перемены в чувствах...

Зная, что у здоровяка добрейшее сердце, работницы часто приходили к нему поплакаться и спросить совета. Как-то раз и Цукаса, захмелев, рассказала о наболевшем, но мигом опомнилась и попросила сделать вид, будто он ничего не слышал. Гондзо решил, что она повздорила с Саитиро из-за какой-нибудь ерунды, как это часто бывает у влюбленных, а поскольку знал, какая крепкая дружба связывает ее с ойран, никому о том случае не рассказал.

– Изначально он метил в тебя. При первой же встрече завоевать красивейшую девушку Ёсивары – вот где почет. Но потом рассудил, что не справится, и остановил выбор на Цукасе.

– Как противно...

Выходит, подруга выдавила ему глаза, чтобы не смотрел на других женщин. В сердце Цукасы незаметно зрели ревность и сомнения, но она ни с кем не делилась ими.

У Рури не получилось подавить дрожь.

– Барьер, который очертил ваше поле боя, – моих рук дело. Я много размышляла над ее исчезновением и на всякий случай решила спрятать помощь в твоем сиромуку: узор кагомэ отгоняет зло, – вернулась к рассказу О-Кику. – Когда назначили день свадьбы, Саитиро стал очень тяготиться Цукасой. Он собрался порвать с ней отношения, но она не приняла письмо. Тогда тот попытался ее умаслить, приходил день за днем – девушка все равно не соглашалась... и в конце концов он показал свой истинный характер: вспылил и задушил Цукасу.

Лицо Рури исказилось, и руки сами собой коснулись горла. Значит, то, что показала ей Цукаса, – правда. Это был не морок, а последнее, что подруга запомнила перед смертью.

– Чтобы избавиться от тела, он щедро заплатил любимцу балагуру и музыканту. Те переломали ей кости и спрятали тело в плетеном ивовом коробе. В письме, которое им передала Химари, он как раз и просил их прихватить с собой пустой короб, кувшины для выступлений и футляр от сямисэна. Им оставалось только как ни в чем не бывало удалиться восвояси с ношей.

Оказалось, едва узнав, что Саитиро умер не своей смертью, тот самый балагур в слезах прибежал каяться на пост караульных. Как выяснилось, поскольку целиком тело слишком тяжелое и заговорщик бы шатался под его весом, чем мог привлечь внимание слуг, они с музыкантом раздели Цукасу, выпустили кровь в кувшин, а волосы срезали и сложили в футляр от сямисэна. Разделив ношу, оба разошлись каждый своей дорогой, после чего закопали разрозненные останки на безлюдном пригорке далеко за пределами Ёсивары.

Уже позже балагур перепугался, что благодетеля постигло проклятие покойницы и следующим она заберет его. Он указал слугам из «Куроба-я» место, и те в самом деле нашли там обезображенное до неузнаваемости раздробленное тело.

Рури совершенно растерялась, к горлу подступила тошнота. Ее охватили ярость и скорбь, так и не нашедшие выхода в словах. Сердце заколотилось как бешеное, в глазах помутилось.

Для Цукасы, с семи лет запертой в Ёсиваре, Саитиро стал лучом надежды. Она всем сердцем его полюбила, верила, что он отвечает ей тем же. Каково же было девушке, когда глоток свежего воздуха, ее любимый, разорвал и отринул так нежно лелеемые чувства? Как же отчаянно цеплялась она за них, если отказывалась смириться, даже получив письмо о разрыве отношений? Рури никогда бы не смогла осознать силу ее привязанности.

– Цукаса ведь знала про «Кокуун», верно? – спросила О-Кику, но Рури промолчала. – Я сейчас не собираюсь бранить тебя за то, что разболтала тайну. Полагаю, глаза Цукасы тоже видели потустороннее, так? Природные задатки? Или же...

Вдруг Рури вспомнились слова Тёсукэ: «Она даже не обернулась в мою сторону, как будто вовсе не заметила».

Цукаса до боли явственно ощущала, как стремительно от нее отдаляется Саитиро. Видела, что он держится тем холоднее, чем крепче становится ее привязанность, и душа девушки волей-неволей дала трещину.

Зато Рури не моргнув глазом похищала сердца, самого Саитиро тоже покорила своими чарами и даже не придавала им большого значения. Окружила себя товарищами, друзьями-духами, купалась в их заботе и не ценила выпавшие на ее счастливую долю мирные дни. Именно в компании Рури подруга познала истинное одиночество, особенно когда ойран имела дерзость заговорить о Саитиро.

Умом Цукаса понимала, что та не хотела зла, но для израненной и ноющей души не нашлось другого выхода, кроме как изводиться ревностью и ненавистью. Оборотной стороной бесхитростности Цукасы была ее хрупкость – и вот в сердце скопилось столько зла, что она перестала видеть содэбики-кодзо.

Рури ведь заметила тогда в зеркале... как на мгновение лицо подруги исказила злоба.

«Почему же я не догадалась? Впрочем...»

Девушка плотнее запахнула накинутое на нее ватное кимоно. Она начала задыхаться, и Эйдзиро с тревогой заглянул в лицо ойран. Дзёкити с Гондзо тоже заволновались, но не решались смотреть так откровенно.

– Это все я виноват... я... – пролепетал Тоёдзиро.

Рури обернулась к нему. Мальчик побледнел, кулачки на его коленях дрожали. Больше ничего внятного он сказать не мог, и Дзёкити мягко положил руку ему на спину.

О-Кику удостоила паренька недолгим взглядом и снова заговорила с Рури:

– Тоёдзиро стоял на страже перед домом Саитиро накануне шествия и стал невольным свидетелем убийства, когда явилась обращенная Цукаса. Такой грозной ауры ему еще не доводилось видеть на своем веку, и он застыл как громом пораженный. Подобные существа редко встречаются, но если твоя подруга, как оказалось, могла видеть потустороннее, то все сходится.

Рури с грустью посмотрела на мальчика. Вероятно, Цукасе удалось на время скрыть рога и зловещий демонический дух, а еще набраться таких страшных сил не только благодаря глубине своей ненависти, но и потому, что она поглотила Тоёдзиро.

– Тебе не о чем сокрушаться: это я убила Цукасу. Я знала, что во мне таится нечеловеческая сила, а досталось за это вам, – тихо промолвила девушка, опустив глаза.

Товарищи молчали, не зная, как ее подбодрить. Повисла напряженная тишина, только пыхтел чайник на жаровне.

– Эн, ты ведь явно что-то знаешь. Тебе же известно, что за сила во мне скрыта... да?

Все обернулись к кошке. Поначалу Эн молчал, затем признался:

– Да, знаю. И знаю, откуда она в такой хрупкой деве, и храню память о детских днях, что ты утратила.

Ойран молча не сводила глаз с черепаховой кошки, которая так давно с ней жила. Сколько себя помнила, Рури всегда чувствовала, что отличается от обычных девочек и что Эн знает больше, чем говорит. Однако она не расспрашивала: не решалась. Ей казалось, если она узнает правду, то больше не сможет жить прежней жизнью; что правда не оставит ничего от нее прежней. Рури удерживали от вопросов смутные страхи, и, похоже, Эн тоже колебался.

– Не было ни нужды, ни повода рассказать, посему ваш покорный слуга безмолвствовал... Что ж, знать, долее медлить нельзя: по воле случая узрела ты мой второй облик, – вздохнул Эн и покачал головой. После долгой паузы он начал свой неторопливый рассказ: – Давно... давным-давно жили в мире три царя драконов. Все они появились на свет в одночасье и блюли равновесие сил меж собою. Да только один из них обладал поистине злыми и могучими чарами. Он насылал бедствия, что раскалывали горы и разоряли селения, и ничем не унимался его буйный нрав. Тот дракон погубил бессчетное множество жизней и погрузил мир в смятение.

Все слушали Эна затаив дыхание.

– С древних времен другие два дракона бились с ним. Один из них, Кайэн, лишился в схватке сил, но его спас простой смертный. Владыка тот вселился в хладное тело кошки и поведал людям, как усмирить злого собрата.

– Это... был ты, Эн? – спросил Эйдзиро.

Кошка кивнула.

– Один человек вызвался пойти на бой – подсобить еще живому дракону Сорю. В свирепой сече тот исчерпал все силы, и не осталось от него ничего, воин же запечатал ослабевшего злого дракона в черный клинок, скованный своими руками. Да, Рури, это твой волшебный меч Хирай. Так величали того злого владыку драконов. А запечатал его в клинке твой далекий предок.

Девушка распахнула глаза. Голова вновь пошла кругом, но оставалось только слушать, что же кошка расскажет дальше.

– Тот воин был главой рода кузнецов. После боя осела его семья в тайной веси и из поколения в поколение хранила печать Хирая. Минули долгие годы, и вот у потомков воина родилась девочка... с душой погибшего дракона. – Эн внимательно смотрел на Рури. – Спустя пять зим она вдруг исчезла, и вместе с ней сгинул зачарованный меч. Отыскали их в водах широкой реки Оокава, и в сердце ее дремала половина силы Хирая.

В полной тишине голос Эна звучал по-настоящему величественно. Наконец повисшее молчание нарушил Дзёкити:

– Значит, половина осталась в мече, а вторая скрыта в теле ойран? Но как так вышло?

– И что случилось с родом... с ее кровными родителями? – подхватил Гондзо.

Эн прищурился, будто перебирая воспоминания о былых днях.

– Думается мне... однажды вы узнаете... ежели к Рури возвратится память. Но сей срок пока не приспел, – ответил он и обратился к девушке: – Шрам на твоей груди оставил Хирай. Три родимых пятна – знак того, что печать доныне на месте. Чем шибче они расползаются, тем больше сил ты можешь почерпнуть у Хирая, хотя, полагаю, Рури и без моих остережений уже постигла, сколь сие опасно.

Девушка молчала, сбитая с толку. Рассказ о собственном детстве казался ей чуждым, будто речь шла вовсе не о ней, и все эти сказки совершенно не укладывались в голове. Наконец к растерянности в ее глазах примешался страх.

– Выходит... – хрипло заговорила она. Губы дрожали, и речь давалась с трудом. – Выходит, я перерождение этого самого дракона Сорю?

Казалась, беззаботной жизни в неведении пришел конец. Девушка во все глаза глядела на Эна и надеялась, что он покачает головой. Но увы...

– Да, – тихо подтвердил он. – Твое рождение изрядно поразило даже меня. Я бы никогда не помыслил, что Сорю может переродиться в теле человеческой девочки. Однако и впрямь дух, что в тебе дремлет, и душа сродни моим, в том нет сомнения. В прошлой жизни ты была Сорю, а ныне в твоем сердце запечатана еще и половина сил Хирая.

Когда Эн озвучил то, чего она боялась больше всего, в груди стало тесно, а перед глазами потемнело, как в мгновения самого страшного отчаяния.

– Рури, мне ведомо, сколь тебя пьянит борьба с демонами, но не могу сказать, чьи сии чувства: твои ль или тебе их нашептал дремлющий внутри дракон, – наконец продолжил Эн. – В том бою твоя душа коснулась тьмы, что источала Цукаса, посему печать Хирая ослабла и чрез нее излилась его сила. Он впитывает демонический мрак, и ты верно делаешь, что даешь ему волю. Такое, думается мне, никому боле не под силу, единственно тебе. Но следи, чтоб он не поглотил тебя. Оставь Хираю брешь – и он сотрет тебя в прах.

Девушка потупилась и стиснула кулак на груди, будто пытаясь что-то схватить. Шелковистые черные волосы с шелестом рассыпались по одеялу, а прекрасное лицо исказилось болью.

– Я... убила... Цукасу.

Могли ли ее несчастную подругу миновать мучения, не родись Рури с силами дракона? Если бы только ей не было написано на роду стать истребительницей демонов...

«Кого я пытаюсь обмануть? Цукаса обратилась из-за меня!»

Если бы не Рури, бремя на сердце подруги было бы не таким тяжким. Девушка презирала себя за то, как норовила об этом забыть. Цукасы больше нет. Они уже не посмеются вместе, не поддержат друг друга в трудный момент, и незыблемость этой правды вбивала душу Рури глубоко в земные недра.

– Если бы не я, она бы прожила совсем другую жизнь...

Никто ничего не сказал, каждый будто боялся проронить хоть звук. Покои погрузились в долгую и мрачную тишину.

Глава 13

Шум веселых застолий не стих даже на излете симоцуки, когда настали ощутимые холода. Рури присела к открытому окну и почувствовала на щеках морозное дуновение. Ее взгляд рассеянно блуждал по огням бессонной Ёсивары. Будто не зная, куда деть руки, она водила пальцем по лежащей на коленях маске. Эн, видимо, куда-то ушел: в покоях его не было.

Минуло десять дней с ее пробуждения, и Рури вернулась в «Куроба-я». Ее отсутствие объяснили неожиданным приступом хвори. О том, что произошло тем вечером, забыли все, кроме членов «Кокууна». Разруху в Наканомати списали на осенние шквалы и жалели, что из-за непогоды шествие ойран в сиромуку пришлось отменить.

Рури ожидала, что ее тайну уже разоблачили и судачат об изгоняющей демонов ойран, поэтому, когда она вернулась и ее окружили все те же завистливые взгляды и ликующие завсегдатаи, разочаровалась. Похоже, вышивка с кагомэ, которую заранее заготовила О-Кику, сделала свое дело. Разумеется, хозяйка ни словом не обмолвилась, что за таинственная сила стерла память у стольких свидетелей, однако Рури давно подозревала: женщина умеет больше того, чему научила близнецов. И все же мысль о том, сколько у О-Кику загадок, пугала.

Тело ойран исцелилось, но душа застряла в одинокой растерянности. Цукаса обратилась демоницей, ее собственное рождение оказалось окутано страшной тайной. Работа тяготила Рури, и она раз за разом брала отгулы. О-Сэи кривилась, однако молчала.

Не зажигая светильника, ойран рассеянно смотрела на огоньки снаружи. В истерзанном сердце зияла пустота. Голова отказывалась работать, да Рури и не хотела ни о чем думать. Не было ни сна, ни аппетита. Возле сидящей у окна девушки стоял ящичек с курительными принадлежностями, вокруг скопились пустые кувшинчики из-под саке и чашки, но даже любимый табак и вино не вытравливали из души тоску и стыд. Остальные чувства словно выкипели, а сердце износилось. Иногда, подобно цунами, накатывала тоска, тем не менее из глаз не проливалось ни слезинки.

Как ни странно, отсутствие сна и пищи мало на ней сказывалось: Рури не растеряла блистательной красоты. Раньше она считала, что ей повезло с крепким здоровьем, теперь же тяготилась им. Девушка чувствовала себя прекрасной, но выпотрошенной куклой, и сил хватало только смотреть в пустоту.

– Ойран, дозвольте войти, – послышалось из коридора, и Рури нехотя отодвинулась от окна.

– Да?

Фусума отъехала в сторону, и в покои шагнул Тоёдзиро, внося столик с ножками-бабочками. Увидев, какое в комнате запустение, он на миг застыл, потом собрался с силами, подошел ближе и, отодвинув ящичек для курения, со звоном поставил на его место свою ношу.

– Поешь, наконец! Самое время ужинать.

Мальчик придвинул к ней столик. На большом блюде лежали кусочки сэтаяки – молотый ямс, благодаря мастерству повара рядящийся под жаренного на углях угря в соевом соусе. Подача блюда вызвала у Рури некоторое изумление.

– Не Гон готовил, да?

Тоёдзиро чуть не подпрыгнул и затараторил:

– Г-Гон меня научил, вот я и решил попробовать! Мне сказали, что обжора-ойран в последнее время ни кусочка в рот не берет, и я подумал: может, хоть любимое угощение не оставит ее равнодушной...

Глаза мальчика так и бегали из стороны в сторону, а лицо покраснело. Рури удивилась еще больше. Наконец она прищурилась и улыбнулась.

– Д-да чего? – надулся Тоёдзиро.

С любопытством на него поглядывая, Рури взяла палочки и попробовала.

– Гм-м-м, соуса многовато. И разложить можно было аккуратнее, – сказала она, перекатывая сэтаяки на языке.

– Тьфу! Стараешься, стараешься... Все, не нравится – не ешь...

– Вкусно, – улыбнулась Рури и ухватила следующий кусочек.

Тоёдзиро так растерялся, что уселся на татами. Ненадолго покои погрузились в тишину.

– Слушай...

– М? – промычала ойран, орудуя палочками.

– Ты же, наверное, бросаешь «Кокуун»?

Такого вопроса девушка не ожидала и застыла с отвисшей челюстью, а Тоёдзиро уперся взглядом себе в колени.

Наконец Рури вздохнула и отложила палочки.

– Столько всего случилось, и я столько всего узнала – как продолжать?

Мальчик не шелохнулся, будто не услышал ее ответ.

– «Демоноборчество» звучит благородно, но теперь, когда я знаю, какая доля мне уготована еще с прошлой жизни, думаю, что если кого и надо изгонять, то меня. – Она издала бессильный смешок. – Всегда недоумевала, откуда у меня такие нечеловеческие силы. Оказывается, все закономерно: просто я сама то еще чудовище, а чудовища от природы могущественны.

Жаль, что рассказ Эна так и не пробудил в Рури детских воспоминаний: она не вспомнила даже лиц собственных родителей.

– Мне сложно представить существо, способное повелевать небесами и крушить целые селения, а оказалось, где-то внутри меня спит такая вот неуправляемая и непознаваемая тварь...

Никто не знал, когда сила Хирая выйдет из берегов в следующий раз. Может статься, что Рури снова кого-то ранит, и она боялась этого.

Спустя какое-то время девушка заговорила вновь:

– Знаешь, Тоё, ты верно тогда сказал: при виде демонов во мне пробуждается ликование. Но я с этим ничего не могу поделать. Мне нравится сражаться с тьмой и ранить ее. И меня от самой себя тошнит.

Мальчик застыл, будто каменное изваяние.

– Я заказала, чтобы Цукасе сделали могилу. Она давно порвала связи с родиной, больше у нее никого не было, но в Имадо есть храм Дзикёдзи, и теперь она спит там. С детских лет ее заперли в Ёсиваре, и Цукаса так и не вкусила свободы. Наверное, мечтала уйти через главные ворота до того, как погибнет. – Мысли полились с языка Рури неудержимым потоком. – На самом деле я замечала неладное, просто было удобно отводить глаза и притворяться слепой. А когда Гон рассказал о том разговоре, я даже мысленно ее упрекнула: мол, почему она при мне-то ни словом не обмолвилась?.. Я и правда бессердечная падаль похуже любого демона.

Когда-то именно Цукаса не махнула рукой на одинокую волчицу, не побоялась приблизиться и подружиться – если бы только Рури выслушала ее! Кто знает? Все могло закончиться совершенно иначе. Не исключено, что удалось бы ее спасти. Ойран искренне желала быть хорошей подругой и теперь корила себя на чем свет стоит за то, что никак не помогла, хотя чувствовала первые признаки перемен.

Глубоко вздохнув, она продолжила:

– Представляю, как тяжело ей было со мной. И противно. Неважно, что она стала демоном, – главное, я прикончила ее собственными руками. Она страдала и при жизни, и после смерти. Я буду об этом жалеть до конца своих дней. Поздно сокрушаться о том, что упущено, но я все равно, как распоследняя дура...

Рури прервалась, почувствовав подступающий к горлу ком. Она закрыла глаза, перевела дух и заставила себя улыбнуться мальчику.

– Прости, придется мне вас бросить. Хозяйка ни за что не разрешит, но я просто больше не могу. И не хочу.

Мальчик мелко задрожал, не произнося ни слова. Рури встревожилась не на шутку и заглянула в опущенное лицо.

– Тоё?

В темноте на его щеках блестели крупные слезы. Он прикусил губу, тень вечного недовольства исчезла с лица – Тоёдзиро задыхался от плача. Уперев руки в колени, он с такой силой сжимал кулаки, что ногти чуть не до крови впивались в кожу.

Рури перепугалась:

– Т-Тоё, ты чего! Что с тобой?

Он поднял зареванные глаза, и в них сверкнул сердитый огонек. Девушке оставалось только ждать, что же он скажет.

– Ты!..

Мальчик так громко крикнул, что Рури вздрогнула. Тоёдзиро снова всхлипнул: его разрывало от невысказанных слов, но слезы мешали говорить.

– Ты... ты же могла открыть глаза Нараку и все же не сделала этого!..

От его грозного тона у девушки сжалось сердце.

– ...потому... потому что не хотела, чтобы Цукаса страдала. И потому, что я был внутри нее! И из-за того... что я позвал на помощь.

Лицо Рури исказилось болью. Да, она и впрямь, не соображая толком, вызвала Нараку и не натравила ее на Цукасу. О том, что мальчик заперт внутри демоницы, девушка вспомнила уже после того, как отправила марионетку восвояси, и все-таки получается, в самом деле упустила возможность... потому что где-то в глубине души чувствовала: нельзя высвобождать ее страшную силу.

– Меня!.. – закричал Тоёдзиро. – Меня родила демоница! И мне кажется, что я тоже... может, сейчас пока не демон, но стану им!

Он не удержался и всхлипнул. Понимая, что мальчик признался в самом сокровенном страхе, Рури продолжала молча слушать.

– Мне всегда тяжело давались сражения: я же знаю, что моя мама тоже демон.

Девушка понимала, что он пытается сказать. Каждый раз его обуревала тревога, страх, сострадание – целая гамма сложных чувств.

– Когда увидел, как Цукаса убивает Саитиро, я застыл от ужаса. А еще я подумал, что мы с ней немного похожи.

Мальчику всегда тяжело давалась работа с Рури, которая ничуть не терзалась из-за убийства демонов. Да что там: он не скрывал неприязни к ней, поэтому ненависть, выросшая в душе Цукасы, нашла в нем живой отклик.

– Ты же... любил ее? – тихо спросила Рури.

У Тоёдзиро округлились глаза, а щеки залились пунцовой краской.

– Ты вырос в Ёсиваре и, как никто другой, знаешь: куртизанки видят влюбленных насквозь, это наша работа. От тебя никогда слова доброго не дождешься, зато перед Цукасой ты смягчался. А еще ты слышал наш разговор в ее комнате. Помнишь, ты обмолвился? Перегородки в борделе и правда тонкие, но не настолько, чтобы беседу услышал тот, кто не подслушивает. Подробности же додумать было несложно.

Тоёдзиро и впрямь успел влюбиться в Цукасу и оттого так злился, когда младший братец, ничуть не смущаясь, проводил в покоях Рури много времени.

– Может, ей и поглотить тебя удалось... в том числе поэтому?

От мягкого тона девушки мальчик покраснел до мочек ушей. Слезы поутихли: видимо, от удивления, что его, оказывается, раскусили. Наконец он снова поднял голову, и на сей раз его глаза были полны решимости.

– Когда она меня поглотила и вы бились, я... все прочувствовал. В меня влились мысли Цукасы.

– Угу...

– Она хотела тебя убить. Ее раздирало от ревности и ненависти...

Рури ответила грустным взглядом.

– ...однако в Ёсивару она вернулась потому, что хотела повидаться...

От этого неожиданного признания у девушки громче заколотилось сердце.

– ...и чтобы ты ее остановила. Когда Цукаса поняла, в какое уродливое чудовище превратилась, ее сердце чуть не разорвалось от боли и грусти. Она хотела, чтобы ты спасла ее. Цукаса до последнего сопротивлялась ненависти, которая после смерти пустила в ней корни. – Ясные глаза мальчика вновь застлала блестящая пелена. – Спасибо, что спасла... нас с Цукасой... командир.

По щекам Рури против воли хлынули слезы, и она вспомнила последние мгновения, проведенные рядом с подругой...

...те самые, что никак не могла вспомнить с тех пор, как пришла в себя.

Ушли демонические черты, и Цукаса, снова такая же прекрасная, как при жизни, опустилась на колени перед распластавшейся Рури. Белыми руками подруга обхватила лицо истребительницы и приподняла его, нежно погладила израненные щеки и коснулась лбом ее лба... с теплой, доброй улыбкой.

Потом Цукаса закрыла глаза и прошептала так, что больше никто не услышал:

«Какое счастье, что мы с тобой встретились! Спасибо тебе, Рури».

Слезы лились неудержимым потоком.

Из-за приоткрытой фусумы в зал подглядывали три человека и кошка. Эйдзиро плакал, Гондзо тихонько его утешал, а Дзёкити вздохнул с облегчением. Эн же с удовлетворением щурил глаза.

Под звуки «Сугагаки» и веселый шум пиров на Ёсивару опускалась ночь.

Эпилог

Свет фонарей Наканомати окрашивал легкий снежок красноватым. В «Куроба-я» объявили, что Цукаса скончалась от простуды. Тем не менее, что бы ни случилось, – пусть даже смерть заберет знаменитую красотку! – в Ёсиваре не блекли краски, не прекращались пиры, не стихал гогот. Даже вокруг «Куроба-я» по-прежнему топтались любопытные зеваки: каждый надеялся хоть краешком глаза увидеть торжественный выход ойран.

– Ты в самом деле так и пойдешь? – нахмурился Кобэй.

– Я ее отговаривала! Не слушает, несносная девчонка! – со вздохом пожаловалась О-Сэи, не переставая, впрочем, помогать.

Закончив наносить на сияющую жемчужно-белую кожу румяна и помаду на губы, Рури опустила длинные ресницы.

– Я так поминаю погибшую, – тихо, но решительно объявила она.

Кобэй скривился, однако, видя, что девушка непреклонна, больше не возражал.

– Ойран, гость ожидает, – заметил Дзёкити.

Рури прикрыла веки и набрала в грудь воздуха. Спокойно выпустив его, она распахнула глаза. В них читалась решимость.

– Значит, в путь.

Едва заприметив, что из «Куроба-я» вот-вот кто-то выйдет, толпа перед воротами возликовала. Однако стоило показаться слуге с фонарем, как восторг сменился недоуменным гулом.

Вместо названия заведения на стенке светильника значилось: «Цукаса». Дзёкити откинул шторку, и на пороге показалась блистательная Рури. Недоумение нарастало.

Волшебный молоточек изобилия, шапочка-невидимка какурэгаса, пламенный ходзю, переплетения колец – на роскошной накидке, поражающей воображение, переливались всеми цветами священные, приносящие счастье сокровища. На поясе пышно цвели крупные лилии.

Этот наряд был первым подарком, который Цукаса получила от Саитиро. Показывая его Рури, она смущалась, не слишком ли он для нее великолепен. Шпильки, гребни, когаи – все украшения на голове ойран прежде с любовью носила подруга.

Когда Рури узнала, что наряды и украшения Цукасы уже распродали, она была вне себя от ярости. Третья красавица дома принесла хозяевам сказочную прибыль, но даже ее вещи после смерти стали никому не нужны. Ёсивара блистательна и в то же время бесчувственна и печальна.

Впрочем, именно поэтому она и пышет красотой, жизнью и светом. Рури знала ее законы и потому решила бороться с обидной жестокостью этого места. Она разыскала наряд, что смотрелся на Цукасе лучше всего, и выкупила его.

Когда ойран объявила о намерении пройти по улицам в образе почившей подруги, Кобэй так взъярился, что даже отругал ненаглядную любимицу, которой обычно с умилением кошатника спускал многие выходки. Он кричал, что носить на торжественный выход вещи покойной не к добру, что ойран себе такого позволить не может, однако Рури встретила все возражения холодным взглядом:

– Мне плевать, что там себе может или не может позволить ойран: все это такие пустяки. Неужто вы, мой дорогой благодетель, забыли, что есть вещи и поважнее? Цукаса со всеми была ласковой, ее любил каждый. Она жила среди порока, но не поддалась ему, не возгордилась и работала не покладая рук. Вычеркнуть покойницу из жизни легче легкого, я же никогда не забуду Цукасу. Говорят, Ёсивара не знает верности, тем не менее моя подруга до последнего вздоха верила в людей. Хотя в таких богатых заведениях, как наше, никого не удивишь цинизмом, куртизанки не куклы на потеху гостям. У каждой есть душа, и мы живем так, как можем. Неужели же «Куроба-я» не отдаст Цукасе последнюю дань уважения?

Остальные работницы, которые как раз собрались в зале по соседству, притихли и с напряженными лицами слушали гневную отповедь Рури. Кто-то пустил слезу, кто-то взгрустнул о Цукасе. Юцудзи и вовсе, повторяя имя подруги, сокрушалась в рыданиях. Даже Сион закрыла глаза и выслушала все до последнего слова.

Посреди снегопада и затихшей толпы Рури уверенно шла, описывая зубцами высоких гэта изящные дуги. Глаза она опустила долу, чтобы видеть только на три шага вперед, и ее ресницы трогательно затрепетали. Дзёкити, который подставил ей плечо, тоже сохранял извечное благородное выражение лица. Лишь клацанье высоких гэта нарушало тишину.

Вдруг из толпы раздался крик:

– Изумительно!

И другие громогласно подхватили:

– Ойран!

– Цукаса!

Толпа снова ликовала, и процессия утонула в радостных криках.

Поднятый над головой ойран черный зонт постепенно запорошил белый снег. На устах девушки заиграла еле заметная улыбка. С каждым скользящим шагом из-под подола проглядывали фарфоровые ножки, и в какой-то миг она бросила в толпу кокетливый взгляд. Зеваки взорвались восторгом.

Вдруг озорные глаза Рури заприметили, что над головами зрителей проплыло маленькое облачко. Это оказалась бабочка. Очень чуждо смотрелись среди холодного снега ее дивные трепещущие крылышки, но вот она подлетела совсем близко к процессии.

Когда Рури остановилась, чтобы приглядеться к странной гостье, Дзёкити тихонько окликнул ее:

– Ойран!

Бабочка неспешно подлетела к девушке. Наконец ее заметили и зеваки. Рури нежно улыбнулась и протянула навстречу крошечному созданию руку. Оно приземлилось на кончик пальца и зашевелило крылышками, будто сожалея, что их встреча так мимолетна.

Наконец бабочка взмыла к небесам. Невесомая, свободная и прекрасная, вскоре она растаяла в легком снегопаде.

Историко-культурный комментарий

Действие романа разворачивается в Японии конца XVIII в., и некоторые реалии того времени, достаточно очевидные для японского читателя, могут вызывать удивление и непонимание у читателя российского. Ниже даются разъяснения касательно терминов, а также социального, бытового и культурного контекста, необходимого для более полного погружения в историю.

Глоссарий

Измерение времени в Японии