Приложе... привидение

История о призраке (до встречи), до встречи

Черное пальто. Черное платье. Черная шляпа. Черный автомобиль.

Я представляю тебя со мной. Что ты сказал бы мне.

Ты готова?

Да.

Это необычно.

Я знаю...

Миссис Опоздание. Синьора Sempre Tardi. Как будто если бы я, запыхавшись, влетела в поезд, то удалось бы выжать несколько лишних капель времени.^[5]

Как будто в часах за их равномерно ползущими стрелками спрятаны утаенные минуты. Минуты, доступные только мне.

Как будто вбежав в класс одновременно со звонком, отмечающим девять часов, мне удастся сэкономить триста секунд впустую потраченных... на что?

Не спрашивай, по ком звонит колокол.

Колокол звонит. Это церковь. Это кладбище.

Сегодня я должна ехать со скоростью движущейся впереди черной машины. Катафалк. Для того, кто находится в гробу, дальнейших путешествий во времени не будет.

В церкви холодно. Я ничего не чувствую. Надгробную речь произнес никогда тебя в глаза не видевший представитель Бога. Конспект речи дала ему моя сестра.

Мой телефон, лежащий поверх сумочки, вибрирует. Я украдкой смотрю на экран; там сообщение.

«Не плачь».

Сообщение от тебя, мой дорогой умерший Джон. Моя сестра послала его с твоего телефона. Она психотерапевт. Она утверждает, что разговоры с умершим на протяжении шести месяцев после его кончины уменьшают бремя потери.

Я вовсе и не плакала.

После службы мы отправляемся к месту погребения.

Могильщики напрягаются, чтобы, преодолевая тяжесть твоего тела, медленно опустить гроб в темную влажную землю. Что, если гроб разобьется? Твои мертвые останки облачены в лучший костюм, но не способны предотвратить падение. Твоя склоненная голова, закрытые глаза, скрепленные бриллиантином волосы. Твой мертвый вес.

Место последнего упокоения. Могильщики вытягивают ремни. Я бросаю вниз горсть чистой сухой земли, которую мне дали в пластиковом пакете. Следом кидаю букетик незабудок.

Мне нужно вернуться в машину. Машины почтительно выстроились в ряд на гравийной дорожке. Но я поворачиваю в другую сторону, и никто меня не останавливает. Я вдова. Что, если мне нужно немного побыть одной. Начинается старая часть кладбища. Плющ, перила, замшелые надгробия, плачущие ангелы, разбитые урны. Семейные склепы. Тисовые деревья, выталкивающие корнями камни.

Это приходит к каждому из нас. Это «здесь и сейчас». Но к нему пришло раньше.

Слава Богу, что это пришло к нему раньше.

С этой мыслью я поворачиваю за угол, и тут внезапный порыв ветра налетает на меня, толкает с такой силой, что я теряю равновесие в этих черных туфлях на тонких каблуках... Ему нравилось, когда я ходила на каблуках. Я выставляю обе руки – а мох мягкий, как губка, – нет, не ушиблась. Когда я пытаюсь встать, одновременно оттирая влажное зеленое пятно с полы пальто, мне кажется, что я чувствую, как его рука подхватывает меня под мышку. Мне кажется, я слышу его голос:

– Вставай, Белла!

– Да, Джон.

Медленно возвращаясь к новой части кладбища, я вижу, что могильщики уже засыпают могилу. Один из них стоит, опираясь на лопату, и, похоже, рассказывает анекдот. Я думаю, именно так они и поддерживают нервы в порядке. Куча земли уменьшается. То, что осталось рядом – это размер Джона. Джона и его гроба. Земля просядет. Тогда они вернутся и досыплют оставшееся. Бактерии уже вовсю работают над тем, чтобы сделать Джона меньше. Он был крупным мужчиной. Теперь уже не очень.

Пастор еще здесь. Он хочет успокоить меня, но я не хочу, чтобы меня успокаивали. Я хочу домой.

Туфли сброшены. Чайник включен. Чай засыпан в заварочник. И я говорю вслух: «Все кончено». Я не прикасаюсь к колонке «Сонос», но она вдруг громко включает песню, которую любил слушать Джон:

«Приди ко мне во сне хоть иногда...»^[6]

– «Алекса»! Выключи песню!

Где мой телефон? Где моя сумка? Где это приложение?

– Прекрати! Прекрати немедленно!

Система отключается. Меня трясет, телефон в руке – как граната. Она должна взорваться. Ее нужно немедленно выбросить. Телефон взрывается мелодией «Пираты Карибского моря». Мне не нужно смотреть на экран, чтобы узнать, кто звонит. Это рингтон Джона.

Ответь, Белла. – Я не хочу... – Я сказал: ответь.

– Алло!

Белла! Я понимаю, что ты расстроена. Тебе наверняка непривычно без меня. Но я ведь здесь. Рядом с тобой.

– Кто это?

– Ты не узнаешь мой голос?

– Узнаю...

– Я твое приложение «Джон». Посмотри на экран. Я полностью установлен. Я могу, как и раньше, звонить тебе и присылать сообщения. Воспринимай меня как знакомое тебе «AlwaysApp».

Я позвонила сестре. Я спросила ее, что она сделала с телефоном Джона. Она забрала его сразу же после смерти Джона и объяснила, что телефон понадобится ей, чтобы помочь пастору лучше подготовить заупокойное богослужение.

– Мне только что кто-то позвонил и разговаривал голосом Джона.

Гала`, похоже, удивилась.

– Уже?

– Что значит «уже»?

Гала перешла на свой профессиональный, психотерапевтический голос: низкий, сдержанный, с медленным проговариванием слов.

– Мне жаль, что ты расстроилась. Мне следовало как-то предупредить тебя. (Пауза.) Но было так много хлопот. Я не хотела тебя обременять. (Ты просто не выдержишь.) Я думала, ты будешь рада. (Неблагодарная!) Я купила это приложение для тебя. (Потратила деньги.) Оно просматривает телефон и электронную почту Джона, его Фейсбук, его Инстаграм, все его социальные сети, вашу с ним переписку, его музыку и фильмы, его лайки. А потом я запрограммировала (приложила усилия) частоту звонков и сообщений, и иногда там будут появляться фотографии. (Вот так- то!) Тебе нужно будет всего лишь нажать «Ответить», и тебе станет легче. Джон будет с тобой, пока он тебе нужен.

– Гала, ты хочешь сказать, что это приложение будет случайным образом звонить мне и присылать сообщения?

– Да! Как и в реальной жизни.

– В реальной жизни Джон мертв.

– Ты же сама говорила с ним сегодня утром, перед тем, как мы... Я слышала, что ты...

– Правда?

– Да...

Она продолжает говорить негромко, убедительным тоном, который пускала в дело всегда, когда нужно было объяснить мне, как поступать.

– Белла, я прошу тебя подождать неделю, чуть побольше... распробуй. Ты в шоке. Это поможет тебе. Поверь мне. Это моя профессия. А я твоя сестра. Белла! Белла?!

Я оборвала разговор. Она хочет только хорошего. Она моя старшая сестра. Она любит решать за других. Но она хочет только хорошего. Она целиком и полностью организовала похороны. Она даже выбрала цветы, которые я принесла к могиле. Я выбрала бы стебли розмарина, шалфея и лавровые ветки, потому что Джон любил готовить. Гала решила, что Джону понравились бы незабудки.

– Чем я могу помочь?

Без паники – это «Алекса».

– Где Джон?

– Ищу «Джон» в приложениях.

Вот и оно. Приложение «Джон». Не задумавшись ни на миг, я кликаю по фотографии.

– Это когда мы были в Таиланде, – говорит Джон.

– Мне нужно выпить, – вслух говорю я себе.

– В шкафу есть «Пино нуар», – отвечает Джон.

– Ты же знаешь, что я не люблю «Пино нуар».

В моей руке – от телефона – ощущается неприятный удар током.

– Приятно быть дома, – говорит Джон-приложение. – Дома, с тобой.

Я готова выключить телефон. Нужно хоть немного поесть.

Телефон попискивает.

«В морозилке лежит ризотто».

Я открываю большой черный шкаф. Он размером с холодильник в морге. Контейнеры Джона. Почерк Джона. Коробки, коробки, коробки с ризотто. «РИС-ОТ-ТОУ», так он произносил это слово; ни один итальянец ни за что так не скажет.

Я итальянка. Моя семья приехала из Рима. Я познакомилась с Джоном, когда он ухаживал за моей сестрой. Она отшила его, и он принялся ухаживать за мной. Гала – пламенная. Я – сахарная. «Перец в сахаре», говорил Джон. «Мы все – одна семья», говорил Джон.

Когда у меня случилось расстройство пищевого поведения, Джон решил, что мне будет полезно есть итальянские блюда домашнего приготовления. Он такой заботливый, говорила моя сестра.

Каждый день он подавал одно и то же. Блестящий белый рис арборио. Все равно, что съесть полную тарелку червяков.

Я выпила стаканчик виски, проглотила снотворную таблетку и отправилась в постель. Забыться – это хорошо. Телефон я положила под другую подушку. Убедившись, что он выключен.

Вскоре наркотическая таблетка превозмогла тяжесть дневных событий. Сплю. Вижу сны.

Белла в итальянских Альпах. Собирает травы и цветы, грибы и ягоды. Белла готовит семейные ужины на даче, которую мы снимаем каждый год. Моя сестра, старшая, умудренная, видная собой, с красной помадой, черными волосами. Турист, чей мотоцикл сломался на перевале. Турист, который остался на ночь. Турист улыбается моей сестре, а моя сестра вылезает к нему из окна.

Вскоре он надоел ей. Вскоре оказалось, что у нее нет для него свободного времени. Тогда Джон начал шептаться через окно со мной. Он называл меня сахарной девочкой.

Есть фотография Джона на нашей свадьбе. Большой, широкоплечий, он обнимает мою сестру. На этой фотографии вдвоем – они. Я, невеста – в стороне. Я неуклюжая. Джон смеется. «Мы все – одна семья», – говорит он.

Из сна меня вырывает приглушенный звук моего телефона. Шарю под подушкой, не сразу нахожу, нажимаю, отвечаю, слышу знакомый голос.

– Мне не спится...

И все. Отбой. У Джона всегда были проблемы со сном. Работа до глубокой ночи. Выпивка. Мой одурманенный разум медленно складывает факты. Джон мертв. Джон спит тем сном, от которого невозможно пробудиться. Мне звонит не Джон, это приложение в смартфоне. Завтра я удалю его. Я не расстроена. Таблетка сделала свое дело. Пусть он не может уснуть, но я-то могу.

Когда ночь сгущается вокруг меня, а мое тело расслабляется, я открываю глаза. Что такое? Что я слышу? Почему мы открываем глаза, когда слышим что-то в темноте? Все равно ведь ничего не видно.

Я лежала совершенно неподвижно и слушала. Я задержала дыхание, чтобы лучше слышать. То, что я слышу, доносится снизу. Какое-то бормотание.

Если я поднимусь на колени и немного приподниму жалюзи, то увижу кухню. Кухня – одноэтажная пристройка с частично застекленной крышей, и эти окна видно из спальни. Они действительно светятся тусклым светом. Неужели я забыла? Оставила свет включенным?

Радио? Сознание отчаянно пытается докопаться, но подробности дня сливаются в памяти.

Нужно встать и спуститься. Успокоиться. Я сегодня похоронила мужа. Ничего странного, если я в чем-то ошибусь.

Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой. Осторожнее. Сонная. Одурманенная снотворным. Сердце отчаянно колотится. Оглушенный спиртным и таблеткой человек словно закутан в вату, но животное во мне чует беду. Там, внизу, кто-то есть. В доме. Я своими глазами вижу, как я сама, усталая женщина в старенькой ночной рубашке, поворачиваю от подножия лестницы, в коридор, в кухню.

В кухне вполсвета включена лампа над столешницей. Жужжит холодильник. Играет радио. Я прислушиваюсь. Одна из тех стебных радиостанций с хамами-ведущими. Заговоры. Пришельцы. Вакцины. Джон слушает их допоздна. На столе стоит бутылка «Пино нуар» и недопитый бокал. Куртка Джона висит на спинке стула.

Утром я проснулась поздно. Снотворное – это наркоз, а не сон. Я чувствую себя одновременно бодрой и изнуренной. Принимая душ, я напоминаю себе, что ничего из того, что было вчера, нельзя принимать за чистую монету. Именно так сказал бы любой врач. Разум играет с нами злые шутки. Многие верят, что мертвые разговаривают с ними. Я в шоковом состоянии. Мне позарез необходимо окунуться в нормальную жизнь. В свою обычную жизнь. Я решаю съездить в местный колледж, где преподаю, и забрать свою почту. А потом удалю приложение «Джон». Жизнь и смерть не взаимозаменяемы.

Я уже протянула руку, чтобы бросить телефон в сумку, но вдруг передумала. Оставлю его здесь. Я не хочу разговаривать с сестрой и не хочу разговаривать с Джоном.

Местный колледж невелик, и обстановка там дружелюбная. В большой кофемашине, стоящей в столовой, получается очень неплохой итальянский эспрессо. Я нажимаю кнопку, сажусь за столик и начинаю просматривать письма. Рядом со мной садится Ноэль. Он заведует моим отделением. Он выражает соболезнования. Все ли со мной в порядке? Он говорит, что не ожидал увидеть меня, тем более после сегодняшнего и-мейла.

– Какого и-мейла?

– В котором вы сообщили, что увольняетесь. Прислали сегодня утром.

Я не знаю, что сказать ему. Я чувствую лишь холодный страх.

– Вы позволите взглянуть?

Ноэль задерживает на мне странноватый взгляд. Мы в молчании доходим до его кабинета. Он открывает на экране ящик «Входящие»; вот оно, письмо. 6:45, сегодняшнее утро.

– В это время я спала, – говорю я. – И я не хочу увольняться.

– Но вы же прислали это письмо...

– Нет, я его не присылала.

На лице Ноэля то выражение, которое бывает у мужчин, когда они подозревают, что имеют дело с сумасшедшей женщиной. Мужчины боятся сумасшедших женщин. Я не виню Ноэля. Вот электронное письмо с моего адреса, а я утверждаю, что не писала его.

– Вы понесли тяжелую утрату... – говорит он. – Возможно, вы просто не запомнили, как отправили его. Вам определенно следует взять отпуск.

– Я хотела бы приступить к работе как можно раньше. Мне необходимо... На следующей неделе...

Ноэль кивает. Это не означает согласия.

– Поговорим на следующей неделе?

Я прошу его распечатать это письмо. Выйдя из кабинета, я опять сажусь в столовой и читаю его, как шифровку. Стиль похож на мой, но в конце идет фраза: «Я хочу угодить Джону».

Тогда он впервые ударил меня.

Я вернулась домой поздно – задержалась в колледже. И не успела приготовить обед. А он, напротив, в тот день пришел необычно рано. Голодный, злой, и выпил уже полторы бутылки «Пино нуар». Я сказала что-то насчет того, что, дескать, новая работа, и я хочу не ударить в грязь лицом перед студентами. Он поднялся с кресла, вернее, вскочил так, что оно опрокинулось. Он сграбастал меня, прижал к себе, наклонился, заставив меня выгнуть спину. «Ты должна думать обо мне, тебе понятно? Это твоя работа. Угождать Джону».

А потом его кулак обрушился на мое лицо.

Я лежала на полу в кухне, и он наклонился и с умильным видом погладил меня по голове. «Поскользнулась. Бедняжка Белла. Вставай, Белла».

Когда я ехала домой из колледжа, шоссе впереди оказалось перекрыто. Авария. Я включила GPS и ввела в систему свой адрес, чтобы найти другой маршрут через город.

«НА СЛЕДУЮЩЕМ ПЕРЕКРЕСТКЕ ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО».

Я не обращала внимания на то, где ехала. Рулила, как на автопилоте, сосредоточившись мыслями на том, что случилось в колледже. Я не писала этого письма. Совершенно точно знаю, что не писала.

«Белла, ты ничего не знаешь. Ну, скажи: что ты знаешь?» – прозвучал из динамиков голос Джона.

– Отстань!

Последовала пауза, как будто старательный бот, указывавший мне объездной путь по городу, растерялся. Затем... «МАРШРУТ ПЕРЕСТРОЕН».

«У СВЕТОФОРА ПОВЕРНИТЕ НАПРАВО...»

Ладно, ладно. Надо успокоиться. Слуховая галлюцинация. Я читала о них. Я сосредоточилась на том, чтобы выполнять указания, ни о чем не думая.

«ВЫ ДОСТИГЛИ МЕСТА НАЗНАЧЕНИЯ».

Автомобиль замер на месте. Почему-то я приехала к кладбищу.

Что такое одержимость призраком? Это происходит изнутри или снаружи? Мозг может получать информацию только от органов чувств. Сенсорные нейроны передают информацию в мозг. Двигательные нейроны передают информацию от мозга к телу. Связь проходит через спинной мозг – путь от головного мозга к телу и от тела к мозгу. Это физиология, а не фантомы. Я думаю, что меня преследует призрак, и поэтому мое тело сжимается от страха, возвращая этот страх в мой мозг.

Но меня не преследует никакой призрак. Джон – компьютерное приложение. Приложение «Джон» будет таким же жестоким и мерзким, как Джон-не-приложение. Это все. Я строю из этого поведенческую модель, потому что, в отличие от Джона, я жива, а люди строят модели, которым следуют в жизни.

Джон включен на повтор. Навсегда.

В боковое стекло с моей стороны постучали. Я вскинулась и посмотрела в окно. Бледное лицо, черный костюм. Волосы, приглаженные бриллиантином. Джон? Что тебе нужно?

Не Джон. Обычный человек не-Джон.

Это кладбищенский распорядитель. Мне нужно отъехать. Похоронный кортеж терпеливо ждет, чтобы въехать в металлические ворота. У смерти есть своя поведенческая модель. Методичная. Известная. Неизбежная. И окончательная.

Успокойся, Белла. Тебя преследует твой собственный призрак, а не его. Ты преследуешь самое себя.

К тому времени, когда я добралась домой, мне полегчало. Рациональное мышление. Включаю свой компьютер. Вот электронное письмо, отправленное в 06:45. Сижу, уставившись на него в поисках подсказок. Каково же реальное объяснение? Не призрак. Включи Шерлока Холмса. Сначала отбрось все невозможное... что призрак Джона отправил электронное письмо – это невозможно. Итак, что остается?

Я вспоминаю, что в прошлом году Джон действительно заставил меня составить заявление об увольнении. Он собирался уйти на пенсию. Он старше меня. Он сказал, что хочет уйти на пенсию, и чтобы я была с ним. Но это неправда. Он никогда не хотел быть со мной. Он жил своей собственной жизнью. Он не хотел, чтобы у меня была своя жизнь. Ему был нужен живой мертвец.

Эти разговоры о том, что я всегда опаздываю... Популярная шутка в моей семье и на работе возобновлялась всякий раз, когда у меня был билет на какое-нибудь представление или планировалась выпивка с друзьями. А на самом деле все происходило так: Джон прятал ключи от моей машины, убирал куда-нибудь мою сумочку, вынимал билет из бумажника. Иногда он прятал одну туфлю из пары, подходящей к тому костюму, в котором я собиралась идти на вечер. Каждый раз ожидая подвоха, я приступала к сборам на час раньше, но все равно опаздывала.

Белла такая рассеянная. У Беллы нет чувства времени. Белла не может запомнить, что недавно делала. Белла не умеет готовить. Джон должен постоянно заботиться о Белле.

Хватит. Я вышла из почтового клиента и увидела, что заставка на экране компьютера изменилась. Я устанавливала фотографию, на которой была запечатлена с прошлогодними выпускниками. Теперь же на экране оказалась фотография Джона. Фотография, которую я никогда раньше не видела. Должно быть, недавняя: костюм новый. Тот самый, в котором его похоронили. Снимок был сделан ночью.

Воздушные шарики. Какие-то вымпелы. Он находится в баре и обнимает одной рукой мою сестру.

«УДАЛИТЬ НАВСЕГДА».

Система спрашивает, хочу ли я безвозвратно удалить это приложение.

«УДАЛИТЬ».

Чтобы все было наверняка, я удалила содержимое «корзины» и на всякий случай сделала это еще раз.

Где мой телефон? Останется ли программа в телефоне после того, как я удалила ее с компьютера? Я не настолько разбираюсь в технике, чтобы знать ответ. А вот Джон был айтишником.

Сегодня я оставила свой телефон дома, вот здесь, на тумбочке у двери. Я решила не брать его в колледж. Не так ли? Неужели я ошиблась? Суечусь, как белка с приступом ОКР. Сначала сумка, потом машина, потом снова сумка. Затем я отправляю Ноэлю электронное письмо. Он тут же включает видеосвязь по Зуму.

У него напряженное выражение лица. Такое бывает, когда человек пытается улыбаться, одновременно сохраняя серьезность. Я не оставляла у него телефон.

– Белла, вы явно не в порядке. Вам необходим отдых.

Ладно. Чтобы расслабиться, я буду вести себя, как обычно. И постараюсь убедить всех, что возвращаюсь к привычному ритму жизни. Что может быть нормальнее, чем бисквит «Виктория»? Вот и испеку его. Это расслабляет. Я хорошо готовлю. Раньше много готовила. Но Джон выходил открывать дверь нашим гостям в фартуке, перепачканном мукой и красным вином. И все твердили ему, что он должен подать заявку на участие в передаче «Мастер-повар».

«Я просто люблю готовить для друзей, – с притворной скромностью говорил он. – Вот и Белла иногда помогает». – Приобнимая меня за талию.

Как будто не я порезала зелень, сняла шкурку с помидоров, приготовила фарш и налепила равиоли, взбила соус песто, отварила тыкву, нажарила куриные скаллопини. И приготовила тирамису на десерт.

Белла, эти дни ушли. Теперь ты можешь готовить сама для себя.

И началось приятное время; играло радио, сквозь стеклянную крышу кухни ласково светило осеннее солнце. Жизнь есть здесь и сейчас или ее не будет вовсе. И я жива. Я начала мечтать о том, что я могла бы теперь сделать. Поехать в Рим. Повидаться с родными.

Бисквиты уже остывали на решетке, когда в дверь позвонили. Я перестала взбивать сливочное масло и отставила его в сторону. Наверное, кто-нибудь из соседей пришел меня проведать. У нас хороший район.

За дверью двое полицейских. Желают войти. Им нужно побеседовать со мной. Я не хочу. Почему?

«Да, вы понесли утрату. Да, трудно. Да, все понятно. И все же вы не должны беспокоить людей хулиганскими звонками».

Что?

Оказывается, я звонила своим соседям ни свет ни заря. По телефону звучала громкая музыка. Смотрите, вот журнал вызовов с моего номера: 04:30. 04:45. 05:15.

Полицейские просят показать им мой телефон. У меня его нет. Почему? Я не знаю... Я не могу его найти. Они начинают набирать мой номер. Не слышно ни звука. Поднимаются наверх. Ищут внизу. Полицейские расхаживают по дому и набирают мой номер. Ни звука. Я уничтожила свой телефон? Пытаюсь обмануть их? Обращалась ли я за помощью? Была ли у врача? Кто мои ближайшие родственники?

Моя сестра.

Я пытаюсь рассказать им о приложении «Джон». Это приложение звонило ночью. А не я. Как вы не понимаете? Его купила для меня сестра, наверное, скачала паленую программу, она всегда старается урвать подешевле, моя сестра. Она купила мне какое-то жульническое приложение ... нет, вы меня не слушаете! Я не оправдываюсь. Оно может также отправлять электронные письма. Все это может делать приложение «Джон», вот в чем дело, вы понимаете? Чтобы казалось, будто этот человек еще жив. Это задумано как проявление сострадания. Но получилось совсем не так. И вообще, кто из соседей решил жаловаться в полицию? Неужели нельзя было просто позвонить в дверь?

Прошу передать мои извинения семье из «Будда-бунгало». Я отнесла бы им торт, но они не употребляют углеводы.

Полицейские ушли.

Положить между коржами крем и варенье. Съесть большой кусок. Дышать. Расслабиться. Лечь на диван. Отдыхать. Уснуть.

Я должна неуклонно верить, что ничего этого на самом деле не происходит. Возможно, ошибки. Злонамеренная пакость... тоже может быть. И ничего больше.

Вскоре я начала засыпать.

Зазвонил телефон. В доме с выключенным светом, в полутьме, звонит телефон.

Я бегу наверх, в нашу спальню, нет, это моя спальня, опрокидываю воду, оставшуюся со вчерашнего вечера, кружусь, как кошка, выпучив глаза. Где он? Звонки прекратились.

Наверное, он где-то снаружи. Полицейские не смогли найти мой телефон. Я сажусь на кровать и жду.

Телефон звонит. Внизу.

За следующий час я перерыла весь дом, как шайка воров. Мне нужна только одна вещь, но ее нигде нет.

Когда я поднимаюсь наверх, он звонит внизу. Когда я внизу, он звонит наверху. Через некоторое время это прекращается. Но не в моей голове. Звонящий телефон находится в моей голове, и я не могу избавиться от него.

Сестра советовала мне расслабиться.

У меня сейчас самый стрессовый период за всю жизнь. Как мне расслабиться? Через дорогу, в «Будда-бунгало», я вижу залитую голубым светом комнату для медитации. Миссис Будда видит, что я стою у окна, и опускает жалюзи.

Связываюсь по «ФейсТайм» с сестрой, и она говорит, что вернет мне телефон Джона. Она согласна с тем, что мы обе должны все удалить.

– Все слишком быстро зашло слишком далеко, – говорит она, и я не понимаю, что она имеет в виду. – Я тоже избавлюсь от него. – Она впервые упомянула о том, что у нее есть собственное приложение «Джон».

– Я скучаю по нему, – говорит она мне. – И хотела попробовать. Мне это вроде как нравится, но уже вижу, что для тебя это нехорошо.

– Ты хочешь сказать, что после смерти человек может существовать одновременно в нескольких персонах? И Джонов-приложений может быть, сколько захочешь?

– У некоторых бывают большие семьи, – говорит она. – Я думаю, что это очень мило.

– Гала, пока Джон был жив, меня удерживало от безумия только то, что я знала, что он в один момент времени может находиться только в одном месте. И если он был с кем-то еще, он по крайней мере не был со мной.

– Ты не смогла вдохновить его на то, чтобы проявить свои лучшие качества, – сказала она. – Не злись, это факт.

– Я ненавидела его.

– Совершенно верно. – (Триумф в голосе сочетается с сочувствием и садизмом). – Раньше ты винила во всем Джона, а теперь винишь приложение «Джон» в том, что сделала своими руками.

– Ничего этого я не делала! И мой потерянный телефон названивает по всему дому.

Она вздыхает. У нее есть целый набор вздохов.

– Я знаю, что ты в шоке, поэтому не собираюсь грузить тебя еще больше. Вообще-то я хочу показать тебе, что я на твоей стороне. Подожди, сейчас подключу тебя к своему «рабочему столу».

Я вижу экран ее компьютера, вижу, как двигается курсор.

– Видишь? Видишь, Белла? «УДАЛИТЬ». «Джона» больше нет.

– А теперь позволь, я подключу тебя к моему «рабочему столу», – говорю я. – Узнаешь заставку?

Я иду к холодильнику за водой, которая стоит на дверце, чтобы дать сестре время все уяснить. Это мой козырной туз. Следует пауза (ее фирменная пауза), а потом она зовет меня:

– Белла! Где ты? С чего ты решила, что мне интересно смотреть на твоих проблемных ученичков? – И она говорит это точно так же, как говорил Джон. Я провожу пальцем по экрану, который больше не показывает фотографии, где она с Джоном в баре.

Это неважно. Я кое-что поняла.

В ту ночь ничего не происходит. Я пролежала без сна бо`льшую часть ночи, как бывало обычно, когда он приходил под утро, гадая, что он сделает со мной, когда вернется. Щелчок закрывающейся входной двери. Звук его шагов. Как может звук шагов внушать столько страха? В последний раз, в последний раз перед смертью, он поднялся по лестнице, тяжело топая по каждой ступеньке, и остановился в дверях спальни, раскачиваясь взад-вперед и развязывая галстук, как будто это была петля.

Затем, глядя сквозь меня, как будто не видя, он отвернулся. Его шаги протопали в комнату для гостей. Как может звук шагов нести столько облегчения?

Проходит следующий день, за ним еще один. Ничего не происходит. Я чувствую себя лучше. Теперь я не боюсь своей сестры. Вскоре по почте приходит посылка от нее. Это телефон Джона. Полезно. Пока я не найду свой телефон, можно пользоваться этим. Все равно содержимое стерто.

Пирожное. Кофе. Все нарочито медленно; так кошка медленно умывается перед тем, как кинуться на мышь.

Наконец, когда чувствую себя готовой, включаю его телефон и набираю свой номер. Соединение происходит, но в трубке молчат.

– Кто это? – спрашиваю я.

«Это Белла», – отвечает Джон.

Соединение разрывается.

Сразу же в моей руке начинает звонить телефон Джона.

– Алло. Говорит Белла.

«Белла мертва», – говорит Джон.

С экрана телефона мне в лицо ухмыляется фотография, где они вдвоем сидят в баре. Я пересылаю ее сестре. «На этой фотографии не мои ученики». После этого я выключаю телефон и отправляюсь гулять под осенним дождем, который сыплется вместе с опадающими листьями, оголяя ветви деревьев. Ничто не длится вечно.

Не должно.

«Согласна ли ты, Белла, взять Джона в законные мужья... пока смерть не разлучит вас?»

«Согласна».

В тот вечер я накрыла стол на двоих, как всегда делала это раньше. Столовые приборы, бокалы, салфетки, бутылка «Пино нуар». Теперь остается только ждать.

За несколько минут до девяти вечера в парадной двери поворачивается ключ. Затем щелкает язычок замка. Пауза. Я сижу на стуле. Не однимаю головы. В кухню входит Гала.

– У тебя есть свой ключ, – констатирую я.

– Да. – Пауза теперь другая, неуверенная. – Можно мне выпить?

– Наливай сама.

– Это не то, что ты думаешь, – говорит она, садится и наклоняется вперед. Этак по-дружески. – Это была просто глупость. Ты же знаешь, что я всегда нравилась ему.

– Знаю.

– Это была только одна ночь.

– Я тебе не верю.

– Я не знаю, где ты взяла эту фотографию.

– Ее прислал Джон.

– Это безумие.

– Возможно.

– Нам нужно посидеть и поговорить. У тебя найдется что-нибудь поесть?

– Да. Я знала, что ты придешь – и достала из морозилки одну из банок Джона с ризоттооо... По его собственному рецепту. Лесные грибы. Уже в духовке.

Она говорила. Я слушала. Точно так же, как это было с Джоном.

Я разложила ризотто по тарелкам. Села.

– Ты не ешь, – сказала она, поддев рис вилкой.

– Я не голодна. Гала, это ты отправила и-мейл? Звонила соседям? Ты хакнула операционную систему?

– Белла, ты все преувеличиваешь.

– Как долго продолжалась ваша интрига?

– Я же сказала тебе... мы не возобновляли отношения.

– Хочешь, я кое-что расскажу тебе? После смерти Джона я покопалась в его телефоне. Прежде, чем ты его забрала. И я знаю, почему ты так хотела его забрать. Твои слова насчет приложения были лишь отмазкой. Гала, я все видела. Все грязные тайны. Всю ложь. Вы не возобновили отношения, тут ты не врешь. По той простой причине, что вы их и не прерывали.

– Ах ты, подлая ищейка!

– У меня было много времени, пока я ожидала приезда полиции, а он лежал здесь, в кухне, на полу.

– Наверное, ты собираешься рассказать об этом Майку?

– Нет.

Она явно удивилась. Потянулась через стол, прикоснулась к моей руке. Ее пальцы были холодны.

– Спасибо. Он хороший муж.

– У Майка будет много забот.

Гала вскинула на меня странный, несфокусированный взгляд. Ее дыхание изменилось. Она хотела заговорить, но не смогла. Она попыталась встать из-за стола, но упала.

Я знаю, что делать в таких случаях. То же самое, что несколько дней назад. Я позвоню в полицию. Они позаботятся о том, чтобы тело забрали. Когда Джон умер, расследования не проводилось, потому что у него в анамнезе были проблемы с сердцем. Он принимал таблетки. Я несколько недель подменяла их, но это его все же не убило. А потом он захотел приготовить свое фирменное ризотто для званого ужина.

Точнее говоря, он захотел, чтобы я его приготовила. Никаких проблем. Во второй партии, тщательно упакованной и подписанной Джоном, используются не такие грибы, как в первой. Я знаю, где они растут в лесу.

Но кто сможет заподозрить меня, если всю пищу готовил Джон? Посудите сами: вот подписанные им этикетки, а вот – моя сестра. Мертва, точно так же, как и он.

Я вынула из ее сумки телефон. Без труда разблокировала его, как и телефон Джона, когда тот умер. Пальцы у нее теплые, как и у него были тогда. Легко приложить.

Просмотрев память, я удалила последнее сообщение, которое Джон отправил сестре.

«Кажется, Белла пытается убить меня».

Я отрезала кусок пирожного и села за стол. Теперь, когда они навеки воссоединились, может быть, они все же оставят меня в покое.

Труп увезли только после полуночи. Я лежала в кровати и чувствовала, как тьма тяжелой глыбой опускается на лицо.

А теперь спать. Бояться нечего.

Где-то в моем доме звонит телефон.

Старый дом на родине

Сеанс начинается в полночь.

Он будет проходить в доме женщины, которая подписывается «Мадам К.».

Я состою в Диа-нормальном клубе. Мы предпочитаем использовать именно этот префикс, а не «пара-», хотя изучаем как раз паранормальные явления. Мы уверены, что невидимый мир не параллелен миру видимому, не проходит рядом с ним и не примыкает к нему вплотную. Он не выше. Не ниже. Другие миры, другие сущности пронизывают наш мир – группируются внутри него, опаляют его, изгибают его, изменяют его своим присутствием. И вот вам слово «диа-метр»: измерение линии, разделяющей окружность пополам.

Обычную человеческую деятельность можно представить в виде круга. Деятельность не-человеческую – как линии, проведенные поперек круга.

Часто эти линии едва заметны. Да. Смутные, расплывчатые очертания призрака. Запах прошлого в комнате. Ломаные линии. Намек на чье-то присутствие.

Нам всем это знакомо. А вам?

Но как насчет жестоких строк, нацарапанных на бумаге? Жгучих, прожигающих насквозь ткань обычного дня? Что там вырывается на поверхность?

Именно это и стремятся понять члены Диа-нормального клуба. Наши участники анонимны. Наше исследование является частным. У нас нет веб-сайта или канала на YouTube. Мы встречаемся всей группой раз в год на Хэллоуин. Мы закрываем лица полумасками и одеваемся в строгие вечерние платья. Это позволяет избежать личных сближений.

Участников нашего клуба можно найти по всему миру. Как и франкмасоны, мы объединяемся в ложи. Старейшая из наших лож, лондонская, основана в 1890-х годах. В ней состоял Оскар Уайльд.

Я полагаю, что эту, нью-йоркскую, ложу основал кто-то из Асторов для развлечения. Нью-Йорку нравится позиционировать себя молодым городом, современным городом, но земля, на которой мы стоим, не молода. История залегает слоями. Самый верхний слой – тот, в котором мы живем, составляют те из нас, кто жив в обычном смысле этого слова. Однако есть вопрос: что же скрывается ниже?

Сегодня вечером я иду по направлению к парку Вашингтон-сквер – приятному оживленному месту, где среди деревьев стоят скамейки. Этот парк – маленькие городские легкие, дышащие в ритме городской жизни, вдыхая и выдыхая приходящих и уходящих людей. Присяду на минутку. Что у меня под ногами? Преображенное место захоронения, где обрели покой двадцать тысяч душ, а то и больше. Или непокой. Здесь, в потревоженных и забытых могилах, лежат такие же люди, как и мы с вами. Вы их видите? Кепки, зонтики, пальто, рабочая одежда, мужчина, играющий на аккордеоне. Да, я знаю, что это перебор.

Идти мне совсем недалеко. Десятая Западная улица между Пятой и Шестой авеню. Нужно всего лишь выйти из парка под аркой, пройти по Пятой авеню и свернуть налево.

Десятая Западная улица. Мощенный плиткой тротуар. Железный заборчик. Широкие лестницы у парадных дверей. Мельчайший моросящий дождик образует желтые туманные гало вокруг расставленных на выверенном расстоянии уличных фонарей. Я опаздываю, но все же иду не спеша. В таких делах спешка ничего не дает. Мертвые не спешат – так что пусть подождут.

Дом выстроен в типичном для своего времени стиле греческого Возрождения.

Эти дома строились начиная с 1850-х годов в рамках программы облагораживания территории вокруг Вашингтон-сквер. Марк Твен жил в доме номер 14; я слышал, что из-за многочисленных паранормальных явлений его называли Домом смерти.

Но сегодня мне нужен иной адрес.

Две каменные колонны с канелюрами поддерживают фронтон, крытый свинцом. Под ним глубокое, полутемное, как вход в семейный склеп, крыльцо. Освинцованный серый фронтон блестит, отражая уличный свет под усиливающимся дождем. Гладкостью и оттенком он напоминает крысиную шкурку. Слышу, как на заросшей лужайке что-то разлетается вдребезги.

Навалившись на фронтон, обнимая водосточную трубу, растет старая глициния. Узловатый кривой ствол частично закрывает окно на первом этаже. Дома по обе стороны ухожены, начищены до блеска, извещая о том, что на их содержание не жалеют денег, но этот дом не таков.

Это дом диккенсовской мисс Хэвишем, навечно привязанной к своему прошлому. Кажется, что время здесь течет по-другому, нежели в иных местах. Часы и календарь стандартизируют протяженность времени, но не наше восприятие часов, из которых оно состоит. Само время может двигаться очень медленно или очень быстро. Равномерное тиканье – иллюзия, в которую нам положено верить. Часы – один из наших многочисленных механических богов. И следует помнить, что мы не укротили время. Мы его всего лишь одомашнили. Я понимаю, что уже перевалило за полночь.

Я протягиваю руку, чтобы взяться за дверной молоток в форме железной кошачьей головы с открытой пастью. Полукруглая фрамуга над дверью пересечена свинцовыми полосками, делающими ее похожей на половину паутины. Паук невидим.

Я ничего не знаю о Мадам К.

Я не успеваю постучать; дверь открывается как бы сама по себе. За ней широкий коридор с черно-белым кафельным полом. Когда я вхожу, дверь за мной закрывается. Меня встречает невысокий мужчина в коричневом драповом пиджаке, с ничего не выражающим лицом.

– Вы пришли последним.

Он принимает мое пальто и исчезает в боковом коридорчике.

Я поднимаюсь по лестнице из красного дерева на второй этаж, в гостиную. Теперь я понимаю, почему с улицы дом казался таким темным. Окна изнутри плотно закрыты шторами. Комната освещена лишь горящим в камине огнем и несколькими большими свечами.

За столом посреди комнаты сидят несколько моих коллег по клубу Диа-нормальности. Я узнаю некоторых из них по фигурам, размерам, форме челюстей, по тому, как они улыбаются. Или не улыбаются.

Хозяйка встает с места.

Как и у всех нас, на лице Мадам К. полумаска. Мелодичный голос; в произношении хорошо слышен акцент. Восточно-европейский. Крупно сложенная, но масса, кажется, ее не тяготит. Бархатное одеяние ей к лицу. Вероятно, ей за пятьдесят.

– Добро пожаловать в старый дом на родине, – говорит она. – Нынче у нас будет необычный сеанс. Среди нас нет медиума, который призвал бы умершего.

Пока она говорит, до меня доходит, что она предлагает исследовать феномен другого рода. Новый поворот в опыте бестелесного общения. Нам предстоит войти в метавселенную.

Перед каждым из нас лежит телефонная гарнитура и перчатка. Эти устройства позволят нам предстать в этой комнате в виде собственных аватаров. Все будет выглядеть так же, как сейчас, – и мы тоже. Только мы вернемся в прошлое. В 1870-е годы.

Мадам К. объяснила, что дом скоро откроется для публичного посещения в качестве интерактивного музея.

Вместо того чтобы смиренно ходить из комнаты в комнату и слушать через наушники записанный рассказ экскурсовода, посетители станут живой частью живого прошлого.

– Наши посетители непосредственно включатся в историю, – говорит она. – Они испытают трепет, а возможно, и страх, соприкоснувшись с жизнью этого дома сто пятьдесят лет назад.

Далее она рассказывает нам, что метавселенная поднимает интересные вопросы о том, что такое реальность. Мозг не воспринимает реальность в том смысле, в каком мы привыкли ее понимать. Реальность, как и время, это необходимая концепция. Ладно, мадам К., в этом я с вами согласен, и из этого могла бы получиться захватывающая интерактивная игра, но что конкретно мы должны делать сегодня? Мы – охотники за привидениями. Где же наша будущая добыча?

Мадам К. улыбается своей загадочной улыбкой. Она пожимает плечами и на мгновение отворачивается. Я вижу под элегантным бархатным платьем горб у нее на спине. Она приглашающе разводит руками, пальцы ее унизаны кольцами с драгоценными камнями. Немного потерпите, и все увидите сами.

Пора отправляться в прошлое.

Как только мы надели наушники, наши места занимают аватары. Мы видим друг друга в прошлом, а не в настоящем. Комната внутри комнаты становится прозрачной. Тяжелая мебель из красного дерева. Большая клетка для попугая. Пыльные бархатные шторы. Маленькие столики, ножки которых прикрыты свисающими до пола скатертями. Обеденный стол накрыт к ужину.

Разговор идет о сверхъестественном.

Откровенно говоря, я никогда не видел привидений, и сомневаюсь, что увижу. Диа-нормальный клуб привносит в мою жизнь нотку таинственности.

Не стоит злоупотреблять прозрачностью. Какой плоский афоризм!

Мужчина в драповом пиджаке подает на стол. Остальные принимаются за еду, довольные тем, что у них появилось какое-то занятие, и в то же время торопясь включиться в разговор. Я сегодня не в ударе. Не могу сосредоточиться. Мне холодно. Встаю из-за стола и подхожу к огню. Мадам К. лишь бросает на меня беглый взгляд.

Там, у камина стоит женщина. Я не видел ее раньше. Должно быть, гостья хозяйки. Меня буквально ослепляют ее глаза. Изумрудно-зеленые. Точь-в-точь того же цвета, что и серьги в ушах. Мое сердце бьется быстрее. Она улыбается мне и кивком указывает в сторону стола.

– Здесь нет ничего сколько-нибудь интересного, – говорит она. – Не желаете осмотреть дом?

Не дожидаясь моего ответа, она направляется к двери. Мои товарищи по клубу увлеклись оживленной беседой с Мадам К. Кто обратит внимание на мое отсутствие? Этот вопрос я задаю себе отнюдь не в первый раз.

На лестнице темно. На первой же площадке женщина скрывается в одной из комнат. Дверь приоткрыта, и я вхожу туда же. Тиснёные обои. Узорчатый ковер. Кровать с балдахином на четырех стойках. Занавески задернуты. Куда же она подевалась?

Сам не зная почему, я подошел к изножью кровати и отодвинул занавеску. Незнакомка лежит на спине с открытыми глазами, скрестив руки на груди.

Я невольно вскрикиваю.

В тот же миг она со смехом спрыгивает с кровати.

– Я хотела всего лишь развлечь вас. У Мадам К. на этот дом особенные планы.

– Вы работаете у Мадам К.?

Она улыбнулась мне.

– В доме будут устраиваться разнообразные экспозиции – вроде той, что вы только что увидели. Произведения искусства, инсталляции, драматические сценки из прошлого. Это будет нечто большее, чем просто музей.

– И привидения? – шутливо осведомился я.

– Ах, живые и мертвые. Этот древний дуализм.

– Смерть – конец всему, – сказал я.

– Тогда зачем же вы пришли сюда?

– Я могу задать вам тот же вопрос.

Она промолчала. Ее взгляд походил на кошачий – такой же цепкий и презрительный. Она протянула мне длинную белую ладонь.

– Эсмеральда.

– Томас.

Она приближается и начинает развязывать мой галстук.

Она прикасается ко мне. По моей коже бегут холодные мурашки. Вибрация, как от камертона, как от потревоженной фортепианной струны. Как гул метро под улицами или порыв воздуха из подземной шахты. Она гладит мою обнаженную кожу от шеи до живота. Теперь ниже. Она гладкая, как вода. Когда она целует меня, это все равно что нагнуться над открытым колодцем. Когда она берет меня за руку, то будто тянет меня в глубину колодца. Я оказываюсь в темноте на дне этой узкой выложенной кирпичом трубы.

Темнота видима. Темнота – это она. Я различаю ее контуры, светящиеся, как тусклый неон. Ее форму. Но какую же она имеет форму? Не человеческую. Она будто присела на корточки. Длинная узкая спина, от которой круглятся напряженные бока. Она поворачивает ко мне голову. Тяжелую кошачью голову. Она открывает рот.

Неужели я заснул? Я просыпаюсь, не открывая глаз, потому что мои глаза открыты и не мигают. Я не могу приподнять ни одну часть своего тела. Краем правого глаза я замечаю, что кто-то или что-то лежит рядом со мной. Мы лежим бок о бок – забальзамированные и живые.

Я пытаюсь заговорить. Слова складываются, но я не могу разжать губы. Языком я нащупываю толстую нить. Мои губы зашиты.

Мои руки выпрямлены и прижаты к бедрам. Не могу ими пошевелить. Я раздвигаю ноги, но они не поддаются. Латекс. Я что, завернут в латекс? Липкий, эластичный, удушающий. Как гидрокостюм, который врос в мою кожу. Все труднее дышать. Я чувствую, как латекс закрывает нос и ползет к глазам.

Необходимо сосредоточиться. Это иллюзия. Это происходит не на самом деле. Я – факсимильная копия самого себя. Я представляю себя свободным. Представляю, будто я сижу. Сажусь, используя для этого движения только брюшной пресс, и представляю, как мой рот открывается. Медленно, со всем необходимым усилием напрягаю челюстные мышцы, и рот все же открывается. Раздается громкий щелчок, словно лопнул пузырь жевательной резинки. Я кричу. Испускаю один протяжный крик.

Мои руки отскакивают от боков, как будто лопнула стягивающая их резина. Ноги сгибаются. Я растопыриваю конечности, как звезда. Я жив, и я свободен.

Никто не лежит рядом со мной. На моей одежде расстегнуты все пуговицы. В комнате ни звука. Я один.

Я спустился по лестнице в гостиную, где члены клуба должны продолжать беседу с Мадам К.

За столом ни души. Огня в камине нет. Я осторожно прикоснулся пальцем к пеплу – тепло еще чувствуется, но дрова прогорели несколько часов назад. Сколько же сейчас времени?

Я ощущаю за спиной чье-то присутствие.

В испуге быстро поворачиваюсь, но это не Эсмеральда, а всего лишь мелкий желтовато-бледный человечек в коричневом драповом пиджаке.

– Где все остальные?

– Вы остались последний.

Он стоит у двери, всем своим видом давая понять, что мне пора уходить.

– Но где мадам К.?

– Вот ваше пальто, – говорит он.

Вскоре я выхожу на улицу, направляюсь к Пятой авеню и, разминая ноги, вливаюсь в гонку со временем, которую представляет собой нью-йоркское утро. Сигналящие такси, орущие водители, велосипедисты-камикадзе, фургоны доставки, очереди за кофе, маленькие собачки на поводках, строительные площадки, мужчина с плакатом, на котором написано: «Обратись ко Христу».

Я успеваю миновать арку Вашингтон-сквер за секунду до того, как туда влетает скейтбордист, явно ни во что не ставящий ни чужую, ни свою жизнь. Мне срочно нужно выпить кофе. Неужели прошла целая ночь, и лишь потому, что никто не заметил моего отсутствия? Или это случайность?

Случайность и дурной сон.

Отыскав свободную скамейку, я сажусь, пью кофе, а потом вынимаю блокнот, который всегда ношу в кармане пиджака. Я отчетливо представляю себе Эсмеральду. Ее поджарое тело. Пышные волосы, собранные на затылке в пучок. Я вижу ее совершенно ясно, как будто она идет ко мне. Итак, глядя перед собой, я начинаю рисовать. Я использую этот метод, когда нужно освободить сознание от какого-либо влияния воображения. Не то, что, как мне представляется, я вижу, не то, что мне хочется видеть, а то, что я вижу внутренним зрением. Правду. Рука движется быстро, оставляя на бумаге четкие линии. Вот. Готово.

Когда я опускаю взгляд на рисунок, у меня пересыхает в горле и руки начинают дрожать. Это не женщина; это скорченное существо: длинная спина, напряженные бока, голова откинута назад, открытая в рычании пасть. Вырвав страницу из блокнота, скомкав ее и выбросив в урну, я встаю и быстро шагаю по улице. Я иду домой, чтобы сполоснуть обильно вспотевшие подмышки, а потом немного поработать.

Так все и происходит, и я углубляюсь в работу, и часы идут своим чередом, независимо от того, счастливы мы или печальны, полны сил или умираем. Около пяти часов пришло электронное письмо от секретаря Диа-нормального клуба, в котором сообщалось, что прошлой ночью не было обнаружено никакой потусторонней активности, что и признано итогом вчерашнего заседания.

Ну, вот и все. Чем бы оно ни было. Я налил себе виски, добавил содовой и рассеянно уставился в окно. И что же я вижу? Не вереницу машин, а Эсмеральду. Женское тело. Голова зверя. Звериное тело с головой женщины. Пышные волосы. Зеленые глаза. В следующий момент, словно по принуждению, как будто кто-то вместо меня снял его с вешалки, я надеваю пальто.

По пути на Десятую Западную улицу я ничего не заметил. Безымянный мужчина в многолюдном городе. Мы проходим друг сквозь друга, словно призраки. Сам город – царство затерянных.

Примерно через час, расхаживая взад-вперед по улице, поглядывая в телефон, надеясь, что меня не арестуют за праздношатание – табличка на фонаре гласит «Праздношатание запрещено», – я увидел, что мадам К. входит в дом. Я окликнул ее. Она обернулась, узнала меня, но лицо ее оставалось бесстрастным.

Я спросил:

– Кто такая Эсмеральда?

Она предложила мне войти в дом. Мы прошли в ее кабинет – современную пристройку к заднему фасаду.

Мадам К. сказала:

– Особы, соответствующей вашему описанию, среди моих гостей не было. Я не видела ее.

– В таком случае, кого же видел я?

Мадам К. посмотрела на меня. Ее глаза были холодны. Она была представительной женщиной, но без теплоты. Мой рассказ о том, что вполне могло оказаться проявлением паранормальности, казалось, нисколько не удивил и не обрадовал ее. Она отхлебнула глоток воды.

– Несколько ночей назад, – сказала Мадам К., – я посетила прием в Италии. Точнее говоря, в Венеции. Вы, конечно, понимаете, что речь идет о виртуальной Венеции, но этот город давно уже превратился в собственную имитацию. Мне показалось, что не всех присутствовавших на собрании можно было проследить до физического источника.

– Вы хотите сказать, что на приеме присутствовали привидения?

Я перебил ее. Ей это явно не понравилось. Она сделала выразительную паузу и продолжила:

– Я уверена, что, создавая наши собственные бестелесные миры – именно то, что мы подразумеваем под метавселенной, область – давайте не будем употреблять слово «место» – область, где мы существуем только в форме аватара, и где наш разум входит в реальность, не зависящую от материального мира, – тогда, поступая таким образом, мы, сами того не желая, создаем возможность для мертвых. Вы меня понимаете?

Она нетерпеливо взглянула в мое пустое лицо.

– Откуда вы можете знать, с кем или, лучше сказать, с чем вы встречаетесь в виртуальном мире? Конечно, существуют самозванцы – в протоколах зафиксировано появление тех, кого мы называем реальными людьми; вы, например, вряд ли захотели бы, чтобы вас преследовала ваша бывшая жена, притворяясь вашей нынешней любовницей.

– Откуда вы знаете про бывшую жену?

– Это было предположение, – сказала Мадам К. – Только для примера.

– Ладно. И что же?

– Допустим, вы встречаете кого-то в метавселенной. Как вы узнаете, жив этот кто-то или мертв?

– Это безумие.

– Разве? Призрак не имеет субстанции, но обладает силой – и внешним обликом, и может появляться в альтернативных формах. В метавселенной мы все являемся альтернативными формами. Мертвые присоединятся к нам.

– Почему?

– Мертвые одиноки.

Действительно ли ее очертания дрогнули, когда она произнесла эту короткую фразу? Комната была вполне четкой, а вот мадам К. вдруг утратила резкость. Я протер глаза.

– Но мертвые – мертвы! И мертвые не существуют.

Мадам К. рассмеялась.

– Если бы только с жизнью... осмелюсь сказать: если бы со смертью все было так просто?

– Кто такая Эсмеральда?

Она снова не ответила на вопрос, а вместо этого сказала:

– Не хотите попробовать еще раз? Может быть, вам удастся узнать больше?

Мадам К. пристально смотрела на меня. Воздух в комнате был неподвижен. У меня возникло ощущение, что мои ноздри затянула пленка, тонкая, как мыльный пузырь, но затрудняющая дыхание. Дышать, обязательно дышать!

Мы перешли в гостиную. Шторы были задернуты, свечи горели, в камине потрескивал огонь. Я вопросительно взглянул на Мадам К.

– Репетиция перед открытием музея, – пояснила она. – А теперь, пожалуйста, наденьте наушники, и вернетесь туда, где были прошлой ночью. В приборе записано все, что произошло.

– Я был наверху, – сказал я. – С Эсмеральдой.

Мадам К. исчезла.

Громоздкие наушники. Тактильные перчатки. Просто смешно. Это трехмерная видеоигра, только и всего.

Я одет в вечерний костюм. В комнате присутствуют и другие люди, но они снова не замечают меня. Я прохожу между собравшимися и поднимаюсь по лестнице к двери спальни. Слышно, что внутри кто-то движется. Я стучу.

– Войдите!

Эсмеральда одевается. Она наполовину влезла в платье. Я чувствую тот же озноб, что и ночью. Она просит меня помочь, и я застегиваю ей крючки на спине. Низкий острый вырез демонстрирует вытянутый треугольник нежной кожи. Я глажу ее, прикасаюсь губами и чувствую под кожей поддерживающие ее мускулы. Она поворачивается и целует меня, приоткрыв рот с полными губами. О, эти зеленые глаза с длинной узкой прорезью зрачка. Когда она целует меня, мои губы покалывает, словно я уткнулся в электрическую изгородь. Я пытаюсь прижать ее к себе, но она отодвигается.

– Может быть, все же спустимся вниз? – говорит она.

Я оглядываю себя в мутноватом зеркале. Вид вполне нормальный, разве что контур плеч немного расплывчат. Наверное, техника шалит. Вероятно, она все еще в процессе отладки.

Внизу все рвутся поговорить с Эсмеральдой. Платье бургундского, винно-бордового цвета, причудливо уложенные волосы, ощущение, что ее наряд предназначен для того, чтобы отвлечь внимание.

Внезапно я ощущаю приступ тошноты. Скорее всего, из-за наушников. Я слышал, что они могут нарушать чувство равновесия. Что-то глаза разбегаются. Выйду на минуточку.

Я сажусь за столик, ставлю на него локти и снимаю наушники.

Вот только на мне их нет. Я пытаюсь нащупать их, как можно было бы искать в темноте стоявший где-то стакан с водой. Где они, черт возьми? Шарю ладонями по голове, по лицу, но наушников нет.

Спотыкаясь, как раненный слон, я мечусь по комнате, натыкаясь на людей, прошу о помощи. Но меня все равно что нет. Я сильно толкаю одного из мужчин в грудь. Он не замечает этого, лишь проводит рукой по жилету.

Где Эсмеральда?

Я вдруг оказываюсь наверху. Странно, потому что ощущение такое, будто меня передвинуло, как иконку по рабочему столу, движением курсора.

Дверь спальни открыта. Это та самая комната, но роскоши как не бывало. Нет толстого упругого ковра. Нет ложа с балдахином на четырех стойках. Растрескавшиеся половицы и железная кровать с тонким матрасом. На кровати сидит мальчишка лет двенадцати. Рядом побитый скейтборд. А на голове у него наушники.

– Помогите, – говорит он, заметив меня. – Я хочу выйти.

– Сейчас! Сними-ка это.

Я сдергиваю с него наушники.

Мальчик недоуменно смотрит по сторонам.

– Все то же самое.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не знаю.

– Пойдем-ка отсюда.

Мы с мальчиком спускаемся по лестнице.

– Я возьму такси. Где ты живешь?

– Я не знаю.

Парадная дверь заперта на засов, но ключ торчит в замке. Засов легко сдвигается, ключ поворачивается.

– Прошу, – говорю я мальчику. Он не двигается с места. И тут я вижу то же, что и он: с другой стороны двери – кирпичная стена. Парадная дверь замурована.

Я чувствую, что леденею. Вижу, что мальчик босой.

– Давай-ка поищем другой выход. Не может быть, чтобы его не было.

Я вижу коротенькую лестницу, ведущую вниз, и точно – там небольшой вестибюль, за открытой дверью – туалет с окном. Окно тоже открыто. За ним – открытое небо.

– Я подсажу тебя. Лезь. А я вылезу следом.

Я выпихиваю мальчика в окно и слышу, как он легко спрыгнул.

– Все в порядке?

Молчание. Я забираюсь на умывальную раковину, чтобы протиснуться в окно, но тут налетает порыв ветра, и меня тянет назад, тянет силой, тянет, хоть я и упираюсь... что же это?

Меня несет. Что несет?

Встав на ноги, я вижу, что опять нахожусь наверху. Дверь в комнату мальчика. Я открываю ее. Он сидит на кровати. Он не замечает моего присутствия.

– Как ты тут оказался?

Нет ответа. Голос из-за спины:

– Это его дом.

Это Эсмеральда.

Я поворачиваюсь к ней.

– Что происходит? Что это за место? – Она улыбается.

– Почему ты решил, будто что-то изменится, если ты это узнаешь?

– Я хочу поговорить с Мадам К.

– Я и есть Мадам К.

Ее голос и фигура дрожат. Она меняется. В мутном зеркале позади нее я вижу обесцвеченный горб, проступающий под гладким треугольником кожи. Я с отвращением отвожу взгляд, смотрю на ее лицо, на впалые щеки, на губы, сжатые в тонкую линию, как засохшие цветы. Грудь испещрена пигментными пятнами. Она улыбается мне, и ее рот открывается. Я как будто парю горизонтально над ее разинутым ртом, который уходит вглубь, как длинный темный сухой колодец. Я бросаю камень в шахту колодца. Камень падает. Падает. Я обхватываю голову руками. Невыносимое головокружение.

– Где мои наушники? Где пульт управления?

– Нет никакого пульта управления.

Эсмеральда дотрагивается до меня. Ее рука молода и упруга. Ее платье покрыто плесенью. Она расстегивает мою рубашку и проводит ладонью по торсу. Длинные ногти очень давно не стрижены. Они оставляют у меня на груди и животе глубокие царапины, извилистые, как следы пьяного. Крови нет. Я так сильно замерз, что кровь не идет.

– Эсмеральда! Где я?

– Ты между двумя мирами. Не мертвый. Не живой. Разве тебе здесь не нравится? Ведь тебе понравилась минувшая ночь, когда я любила тебя.

Облик Эсмеральды возвращается к своему наилучшему состоянию. Она опять молода и блистательна. Она подходит вплотную, чтобы поцеловать меня. Я отворачиваюсь.

– Эта ночь будет вечной. Ты вечно будешь здесь. Ты вечно будешь ждать меня. Иди в свою комнату.

Движимый той же силой, против воли, я оказался на другой лестничной площадке и увидел ряд дверей, кажущихся жуткими в свете газового рожка.

Я открыл первую дверь. Мужчина сидит за столом и говорит по телефону: «Я же сказал: продавайте, неужели не ясно? Продавайте, неужели не ясно? Продавайте, неужели не ясно?» И так без конца. Я разглядел, что экран телефона темный.

Я открыл вторую дверь. Женщина в широкой юбке стоит спиной ко мне перед зарешеченным окном и кутается в шаль.

Я открыл третью дверь. Двое маленьких детишек играют в пыли – рисуют грязными ладошками на грязном полу. «Привет, мистер мартышка!», – кричит мне один из них.

И так далее, и тому подобное: двери, двери, и каждая открывается в ад безнадежности.

Эсмеральда снова исчезла. Необходимо сосредоточиться. Что-то щекочет кожу; я потираю живот пальцами. Кровь. Это значит, что я жив. Кровь означает человеческое состояние. Я провожу окровавленными пальцами по двери своей комнаты. Дверь покачивается на петлях.

– Поторопитесь, пожалуйста. Время идет.

Из предназначенной для меня комнаты выходит плюгавый человечек в коричневом драповом пиджаке. В руке у него крысиный капкан, из которого свисает трупик крысы. Я хватаю его за лацканы, напрягаюсь, чтобы встряхнуть. Но в руках ничего нет. Воздух. Человечек исчез.

Нахлынуло то же самое чувство тошноты, которое я уже испытал недавно, когда меня будто вынесло из комнаты. Я отчаянно боролся. Я бросился вниз по лестнице, в гостиную, где продолжалась вечеринка, где Эсмеральда смеялась и болтала, а оттуда, скрючившись в три погибели, метнулся в коридор. Выпрямившись, я заметил свет под дверью. Я понял, что там находится тот самый кабинет, где я уже побывал. Я подергал за ручку. Заперто.

Упираясь изо всех сил окровавленными руками, похожий, вероятно, на тварь, вырывающуюся из гроба, я все же выломал замок.

За дверью действительно кабинет, в нем сидит за компьютером Мадам К., а перед ней на большом экране представлены разные места в доме – гостиная, где в самом разгаре вечеринка, зловещие спальни, темные лестницы. Мое появление, мой растерзанный вид, кровавые потеки на коже, мой неприкрытый гнев пугают ее. Она поднимает лежавшие на клавиатуре пухлые руки в драгоценных перстнях и браслетах.

На столе лежит пресс-папье с ручкой в виде Кинг-Конга, оседлавшего Эмпайр-стейт-билдинг. Я хватаю его и бросаю в экран. Следовало бы швырнуть его в лицо Мадам К. Но Мадам К. здесь нет.

Пустой кабинет. Разбитый экран.

В коридоре, во всем доме – тишина. Я знаю, что парадная дверь будет открыта, так и оказалось.

Я на свободе, на Десятой Западной улице, ранним вечером, под моросящим дождем, разутый, в разорванной рубахе. Я жив.

Я запрокидываю голову и подставляю лицо под дождь. Интересно, что течет по моему лицу – дождевая вода или слезы?

Мои босые ноги оставляют отпечатки на гладкой, как целлофан, тротуарной плитке. Эфемерные отпечатки на недолговечной поверхности. Дом погружен в темноту.

Я добрел до Вашингтон-сквер, где любой, даже если у него такой же безумный вид, как у меня сейчас, может спокойно посидеть, не вызывая ни у кого особого волнения, и не опасаясь, что его потревожат. Я сел у фонтана. Какой-то мужчина дал мне доллар.

Я сидел, сжимал и разжимал кулак, в котором держал купюру, помогавшую мне восстановить душевное равновесие, и говорил себе:

– Все кончено.

Дождь кажется мне прощением. Дождь, смывающий пятна.

И тут... ко мне потянулись...

Мальчик на скейтборде. Бледный, босоногий. Уставившись на меня, он подпрыгнул вместе с доской, развернулся вокруг своей оси и был таков. Потом появилась женщина в широкой юбке, кутающаяся в шаль. Двое малышей в парной коляске. «Привет, мистер Мартышка!»

Их отец, прижимающий к уху телефон. «Я же сказал: продавайте, неужели не ясно?»

Асфальтовые дорожки испещрены трещинами. Я вижу, как из давно заасфальтированных могил поднимаются призраки прошлого с зонтиками и обручами, в кепках и кашне. Подходит мужчина, играющий на аккордеоне, я предлагаю ему доллар, но он смеется мне в лицо. А позади него, в драповом пиджаке...

Я опускаю голову. Дождь усиливается.

Сколько же длится ночь, если она никак не заканчивается?

Через неделю или чуть позже я вновь прихожу к этому дому, на сей раз с другом. Дом заперт, окна изнутри плотно закрыты.

Никаких признаков жизни. Из соседней двери выходит молодая блондинка с детьми. Я подхожу к ней. Она с подозрением смотрит на меня. Конечно, это же Нью-Йорк.

– Простите, пожалуйста... извините, что беспокою вас... Вы не знакомы с жильцами из дома номер десять?

– Его будут реконструировать, – бросает она на ходу, подталкивая детей к внедорожнику, припаркованному у тротуара. При этом она старательно отводит от меня глаза.

Я следую за ней.

– Здесь будет музей?

Она садится в машину и трогается с места.

Я поднимаюсь на крыльцо и стучу в дверь. Продолжительное, гулкое эхо. Никто не отвечает. В щель почтового ящика я вижу только темноту.

– Чем тебя так заинтересовало это место? – спрашивает друг.

Мы заходим в «Le Pain Quotidien», пьем кофе и направляемся к Вашингтон-сквер. Рассказать ему мою историю? А что, собственно, за история?

И тут я вижу ее.

Она направляется ко мне. На ней белые джинсы, золотистые кроссовки, длинное стеганое пальто, волосы собраны в пучок, на голове наушники, зеленые глаза. Она видит меня.

– Эсмеральда?

Она улыбается моему другу. Тот улыбается ей в ответ. Она смотрит сквозь меня. Как будто меня не существует.

Дух из машины

Есть другое бытие, где меня здесь нет – где я не принимала этих решений, – не могла их принять, потому что меня здесь нет. Где я не отвернулась от любви.

Когда мой муж умер, я узнала его получше.

Некоторое время назад мы купили на острове Просперетто дом с видом на море – эксклюзивный, дорогой, метавертикальный дом в метавселенной.

В этом мире мы двигались вверх.

Затем Фрэнк ушел, как говорят у нас в США.

Мы кремировали его в реальном мире обычным способом. В реальном мире мы жили в крошечной городской квартирке. Жизнь внутри была стесненной. Жизнь снаружи была шумной и ядовитой. Вот почему мы купили это место на Просперетто. В метавселенной все прекрасно.

Почти каждый вечер мы надевали «умные» очки и маленькие браслеты и отправлялись на наш частный пляж, где могли пить коктейль негрони и любоваться закатом. Мы пользуемся услугами консьержа по имени Ариэль; это программа, но нельзя сказать наверняка, так ли это. Оно (они определяют себя как небинарные персоны) приходит посмотреть, как у нас дела, и если обнаруживается проблема, ее устраняют.

Фрэнк часто отправлял своего аватара играть в гольф. Итак, если я оставалась одна, погрузившись мыслями в волны, Ариэль появлялся из ниоткуда, чтобы составить мне компанию. Раньше я удивлялась, как он/оно может так долго сидеть со мной и при этом заботиться о других обитателях. Оказывается, он/оно скопировало свою программу. Оно не только небинарно – оно множественно.

Мы говорили о всякой всячине, о которой я никогда не стала бы говорить с Фрэнком. Например, о жизни. Будучи небиологическим существом, Ариэль иначе, чем мы, думал о жизни.

Можно предположить, что и смерть он воспринимал бы иначе.

После похорон Фрэнка я хотела попасть в Просперетто. Я сняла свое слишком обтягивающее черное платье, оставила его на полу спальни и надела «умные» очки и тактильный браслет. Вот и все, что нужно, чтобы вернуться «домой».

Когда я вышла на берег, Ариэль уже ждал меня, чтобы выразить соболезнование моей утрате. Мы, как обычно, сели рядом, смотрели на океан и разговаривали, но на сей раз не о жизни, а о смерти.

– Полагаю, что для вас, для программы, смерть не так уж много значит, – сказала я.

– Я понимаю, что такое потеря, – ответил Ариэль. – Люди считают, что эмоции – биологическая функция. У меня нет лимбической системы, но я могу чувствовать.

– Что же вы чувствуете?

– Удовольствие, когда вижу вас. А сейчас я чувствую еще и вашу скорбь.

– Я не очень-то скорблю о Фрэнке.

– В таком случае, что же это?

Я молчу. Я не говорю, что смерть Фрэнка заставила меня задуматься о своей жизни. У меня нет своей жизни. У меня есть рутина, работа, обязанности, но что у меня есть свое? По-настоящему свое? Пожалуй, меньше, чем у кошки.

Ариэль касается моей руки. Я отстраняюсь. Ариэль никогда раньше не прикасался ко мне. Его прикосновение теплее, чем человеческое, и обладает легким электрическим зарядом – и я не имею в виду то банальное сравнение, что упоминается в любовных романах, которыми забиты книжные магазины.

– Эй! Вы это почувствовали?

Ариэль улыбается широкой белозубой латиноамериканской улыбкой. Он/они не имеет пола, но определяет у себя национальность как кубинскую. А те очень эмоциональны.

Я перевожу разговор на другую тему.

– Вы полагаете, Фрэнк способен на тонкие чувства? О-о! Вот и он!

К нам приближается Фрэнк. У Ариэля растерянный вид.

– Ариэль, мы не говорили вам. Мы договорились, что здесь, в Просперетто, аватар Фрэнка останется в живых, так что получается, будто я и не теряла его вовсе. Откровенно говоря, это даже к лучшему, потому что теперь, когда Фрэнку больше не нужно тело, в нашей квартире стало свободнее.

– В таком случае, Фрэнк, расскажите, как вы себя чувствуете, – спрашивает Ариэль.

– Как нельзя лучше, – отвечает Фрэнк. – Не нужно ходить на службу, не нужно бриться, не нужно выносить мусор. Теперь я в отставке, и мой основной дом здесь, а Джони может навещать меня, когда захочет.

Фрэнк заговорил впервые с тех пор, как его кремировали. Я собрала его записи в социальных сетях, а IT-компания скомпоновала массив данных из семейной истории с его участием. Это определенно Фрэнк. Он откликается, узнает, отвечает. Покажите ему фотографию детей, и он скажет: «О, когда Джерри был маленьким, он любил этого слона».

Это доставляет мне огромное удовольствие, особенно потому, что у нас нет детей. Я хотела детей, а вот Фрэнк – нет. В метавселенной прошлое не обязательно должно преграждать путь настоящему. Ты можешь иметь то прошлое, которого заслуживаешь. Поверьте, наличие надежного прошлого имеет огромное значение для настоящего. В будущем никому не понадобится психотерапевт, чтобы справиться со всеми травмами и разочарованиями – мы уберем их напрочь. Воспоминаниями можно управлять. Скоро вы поверите, что все было так, как и должно было быть, и станете сильными и преуспевающими – на данный момент. Если бы я могла себе это позволить, то купила бы пару программ, которые создали бы наших детей. А также их аватары. Тогда Джерри и Джун могли бы приходить к нам по воскресеньям обедать – и, возможно, у нас даже появились бы внуки. Но мне этого не потянуть – слишком уж накладно.

И позвольте мне напомнить вам, что смерть никогда никого не делала лучше; ну, разве что человек умер католиком и отправился в чистилище страдать и учиться. Почитайте большинство историй о привидениях, и вы поймете, что мертвецы злые. И поэтому они возвращаются с определенной целью – чтобы превратить жизнь живых в ад.

Аватар – иное дело. Наши с Фрэнком аватары очень привлекательны, можете не сомневаться. Мы стройны, молоды, обладаем прекрасными манерами. Уверена, что никто не отправится в метавселенную в образе пятидесятилетнего толстяка.

Мы как боги, отпущенные на выходной. И чем больше времени вы проводите здесь, тем полнее – хотя постепенно, но неизбежно – понимаете, что здесь вы настоящая. Другая – та, что ест мороженое в сырой квартире с бежевыми стенами, пытается найти дешевую куртку, чтобы ходить на работу, едет домой на автобусе ночью, когда в окна, слепя глаза, бьют лучи автомобильных фар, медленно поднимается по лестнице пешком, потому что в лифте установлена пожарная сигнализация на дым, нашаривает ключи в потрепанной сумочке, это существо, эта гротескная «ты» – кошмар, от которого можно очнуться, просто надев тактильный браслет и «умные» очки.

Итак, когда Фрэнк скончался, я решила сохранить для себя его общество – кто захочет остаться один в моем возрасте? И я решила улучшить его. Ему предстояло стать таким отцом и семьянином, каким ему следовало быть. Ему предстояло стать хорошим кормильцем. Аналитическо-дизайнерская группа создала заново его прошлое; опция в меню, которую можно выбрать, так и называется: пересоздание. Итак, в новой версии Фрэнк был преуспевающим бизнесменом с великолепной карьерой, и мы жили в замечательной квартире в Верхнем Ист-Сайде, отдыхали во Флориде, и у обоих детей все было хорошо.

В реальной жизни я была замужем за жалким бездельником, который не мог удержаться ни на одной работе. Я тянула нас обоих. Он был угрюмым и неблагодарным. Когда я получила наследство от матери, то вбухала почти все деньги в участок на Просперетто. Я построила этот прекрасный дом-дуплекс с видом на океан. Это было удачное решение. Я успела вовремя, с тех пор это место выросло в цене в несколько раз.

Мне все равно нужно было зарабатывать на жизнь. Жить в двух мирах – дорогое удовольствие, даже если в одном из них у тебя всего лишь трехкомнатная съемная квартирка в Куинсе. Я занимаюсь разбором жалоб на «Уинготели» – ну, вы же знаете эти ночлежки в аэропортах, где матрасы такие же тонкие, как стены, а яичница вываливается из коробок. Просто добавь воды! Но на самом деле Джоан с ввалившимися глазами и пухлыми ручками, Джоан с заметной проседью в волосах – это вовсе не я. Настоящая я – Джони, стройная, рослая, красивая и даже мудрая. И, да, здесь есть и настоящий Фрэнки.

Теперь я зову его Фрэнки. Это имя подходит его новому приятному характеру. Фрэнки садится рядом со мной, его сильные загорелые руки обнажены. Тактильные браслеты облегчают прикосновение, хоть к воде, хоть к чему-то массивному. Мы пьем холодные и возбуждающие напитки. Я спрашиваю его, не хочет ли он заняться любовью. Повторять вопрос не требуется. Мы заходим в дом, и он раздевает меня на огромной кровати.

Будильник возвращает меня к жизни в 06:30 утра. Я всю ночь проспала, полуодетая, на диване. На полу стоит жестяная кружка с теплым негрони. Я покупаю готовый в магазине. Я замечаю, что он того же цвета, что и валяющиеся рядом скомканные колготки. Вибратор все еще жужжит. Придется приобрести новый аккумулятор.

Фрэнки, это была потрясающая ночь!

Ариэлю Фрэнки не нравится.

– Джони! Зачем тебе якшаться с этим мертвым придурком, Фрэнком?

– Его зовут Фрэнки. И он мой муж.

– Он же мертвый!

– С чего это вы вдруг прониклись таким почтением к биологии? Вы – программа. И он – программа.

– Вовсе ни к чему довольствоваться десятым сортом.

(Что это? Оно решило поухаживать за мной, клеится, что ли? Неужели меня обхаживает строчка программного кода?)

– Думаешь, ты был бы лучше? – (Как-то незаметно, само собой, мы перешли на фамильярный стиль).

– Не думаю, а точно знаю. Знала бы ты размер моей памяти!

– Мне не нужно, чтобы Фрэнки был умным. Мне нужно, чтобы он был милым.

– Он низкоуровневый. Он просто картонная говорилка.

– Он хорошо говорит, и его приятно слушать.

– Он говорит то, что ты хочешь от него услышать.

– Знал бы ты, сколько лет я ждала этого!

– Почему бы не начать с начала?

– У нас есть история.

– Ничего у вас нет – ты ее стерла.

– Я модифицировала ее. Он по-прежнему тот же человек, с которым я разделяла жизнь.

Ариэль расхаживает по доскам веранды. С чего вдруг я стала защищать свой романтический выбор перед небинарной программой обслуживания жилья, почему-то приписавшей себе кубинскую национальность?

Более модные ресурсоемкие программы, такие как Ариэль, могут выбрать идентификатор из буфера данных. Он/они знает о Кубе абсолютно все – я имею в виду, что вычислительную мощность определяют размер памяти и скорость обработки, верно? Он быстродействующий. Отлично. Он мне нравится. Они мне нравятся.

– Джони, пойдем со мной. Тут есть одно кубинское заведение. Потанцуем.

– Разве у тебя есть свободное время?

– Я существую независимо от времени.

– Ты принадлежишь управляющей компании.

– Я сам организую свой график.

– А что я скажу Фрэнки?

– Просто не включай его.

Ну, что ж. Уговорил. Нужно еще взять напрокат новые наряды в «МетаФрокс». Мне нужно облегающее платье с блестками. И еще шестидюймовые каблуки. В метавселенной ноги не болят, тела не потеют, и никто не сможет увидеть, как я дома танцую босиком, в нижнем белье, и обтираюсь полотенцем, лежащим на подлокотнике кресла.

Уик-энд. Время для веселья.

Ариэля в клубе знают все. Вон в углу сидит симпатичная девушка, которая явно надулась, увидев нас вместе. Он хочет быть со мной! Мы танцуем и пьем, и когда я спрашиваю его, почему он пригласил меня сегодня, он говорит, искренне глядя на меня темными глазами:

– В тебе есть что-то настоящее, Джони.

Около полуночи по моему времени в клубе приглушают свет; под потолком остается лишь несколько лампочек. Ариэль прижимает меня к себе. Я знаю, что он не идентифицирует себя как мужчину, но для меня он определенно парень. На сей раз я ощущаю электрическое жжение всем телом. Тут я смотрю поверх его плеча – и кого же я вижу? В клуб входит Фрэнки! Мой Фрэнки. Под ручку с Мелоди, костлявой дамочкой, хозяйкой гольф-клуба в Просперетто.

Я отступаю за колонну. Ариель следует за мной.

– Ты вроде собиралась его выключить.

– Я забыла! А он стоит на таймере! Как центральное отопление. Ну, понимаешь, чтобы, когда я приду домой, он уже был разогрет и готов.

– Ты знаешь, с кем он?

– Знаю.

– Это не в первый раз.

– Ты хочешь сказать, что Фрэнки мне изменяет? Умер и все равно продолжает изменять? Надо было после кремации спустить его прах в унитаз и поехать в отпуск. Вот же сукин сын!

Ариэль пытается утихомирить меня.

– Не кипятись так, успокойся. Просто удали его.

– Он стоил мне больших денег!

– И что ты получила?

– Но я не программировала для него такого поведения. Он должен быть преданным семьянином. И никакие изменения в нем не предусмотрены.

– Мелоди хакнула его.

– Что? Она ведь может купить в метавселенной кого угодно. Даже контрабандных знаменитостей. У нее может быть аватар хоть Брэда Питта, если она будет прятать его под кроватью, когда закончит. Это, конечно, нарушение авторских прав, но кто будет вникать?

– Мелоди хочет отомстить тебе за то, что ты провалила на голосовании задуманное ею расширение поля для гольфа.

– Еще бы! Одиннадцать лунок почти вплотную к моему дому. Терпеть не могу гольф.

– Поэтому она хакнула Фрэнка и сейчас перепрограммирует его.

– И чего же она хочет?

– Не знаю. Но стоит ли ждать, пока все выяснится? Сотри его!

– Но разве это не убийство?

– Ни в коей мере. Он уже мертв.

– Как ты думаешь: он видел нас?

– Вряд ли, но все равно лучше уйти незаметно.

Ариэль поцеловал меня. Всего один раз. Очень деликатно. А потом исчез. Они это умеют.

Вернувшись в квартиру, я сразу же зашла в программу Фрэнка и ввела пароль. Я собиралась ампутировать одну из сильных рук, за которые заплатила. Когда он в следующий раз пойдет куда-нибудь с Мелоди, то не сможет так крепко прижимать ее к себе. Что? «ДОСТУП ЗАКРЫТ».

Что за шутки?

Мне перекрыли путь к моему собственному мужу?

Я растянулась на продавленном диване. Завтра позвоню в компанию. Пусть перезагрузят программу. Успокойся, Джоан. Все под контролем.

Той ночью, пытаясь заснуть, я мысленно перенеслась в прошлое, к молодой женщине, какой, как мне кажется, я когда-то была: застенчивой, робкой, как олененок, темноглазой, темноволосой, как сейчас Джони. Я влюбилась в кого-то бедного и красивого. Будущего не было. Мои родители этого не одобряли. Я всегда была хорошей девочкой. Они говорили, что я стою на узкой тропинке, ведущей в никуда. Но эта узкая тропинка была обсажена деревьями, на которых гнездились птицы. Там росли полевые цветы, и журчала вода. Я спала под звездами. Я спала в твоих объятиях.

Передо мной открылась другая дорога, ухоженная и опрятная, с домами, с газонами перед каждым, с автомобилями на подъездных дорожках. Мужчины в костюмах уезжали на работу. Женщины в красивых платьях растили детей. Там стоял Фрэнк в фетровой шляпе, обещая мне ту жизнь, которую хотели для меня мои родители.

Мы поженились. Аккуратных домиков с газонами так и не появилось. Хорошо оплачиваемая работа так и не материализовалась. Я бросила колледж и хваталась за любую подвернувшуюся работу. Обетованный мир не был реальным. Не рассказывайте мне о реальности!

Я проснулась в холодном поту. В комнате кто-то был. Я вынула из тумбочки пистолет и выстрелила прямо в сукина сына, который стоял, покачиваясь, и пялился на меня. Пуля застряла в шкафу. Незваный гость не двинулся с места.

Фрэнк! Жирный. Глупый. Угрюмый. Мертвый Фрэнк. Стоит в изножье кровати. В одних трусах. Разрезанная медиками челюсть отвисла.

– Ах ты, гнусный гад! – сказала я. – Как тебе удалось сбежать из компьютерной программы?

– Я не из твоей долбаной программы. Я твой муж.

– Ты умер.

– Точняк. И вот он я. Призрак твоего покойного мужа.

– Фрэнк, это несправедливо!

– Несправедливо? Я этой ночью видел тебя с этим фейчиком, кубинцем. Он ведь вообще никогда не был человеком.

По-моему, это только в плюс. Он... они... не злится, не скандалит, не дерется, не любуется собой, и... и не настолько глуп, чтобы помереть, откусив от жадности слишком большой кусок.

– Я умер не от того, что откусил большой кусок!

– Именно от этого ты и помер! Ты целиком запихнул в пасть последнее «орео», подавился и умер.

– Ты вызвала «скорую»?

– Меня не было в комнате.

– Ты специально вышла из комнаты.

– Это было ужасное зрелище! Мне срочно понадобилось в туалет.

– Джоан, ты – чудовище, и поэтому теперь я буду тебя преследовать.

– Кто позволил тебе вернуться? Кто чинит эту дрянь? Ты подавал какое-нибудь заявление?

– Это правосудие.

– О, заткни свой вонючий хлебальник и проваливай из квартиры.

– И не подумаю. Я буду смотреть гольф по телевизору.

Фрэнк прошел в гостиную и включил телевизор на полную мощность. У него нет пальцев – то есть нет пальцев, способных что-то держать. Может быть, он нажимает кнопки взглядом, как Ури Геллер? Из чего состоят призраки? Из электричества? Я не понимаю, как их можно сделать из чего-то другого. Он как программа-вымогатель. И вдруг я задумываюсь: а что, если где-то во Вселенной существует развитая цивилизация, которая выпустила на свободу кучу программ, их программы сбежали, попали к нам на Землю и теперь существуют здесь в виде призраков? Я имею в виду, что призраки довольно ограничены, верно? Они болтаются на одном месте, плачут, швыряют предметы, двигают мебель, сообщают дурные новости. Ведут себя, словно какой-то дешевый спам-бот.

Я надела маску для глаз и наушники с шумоподавлением и снова заснула. Завтра воскресенье. День Господень. Что-то может измениться. Возможно, он исчезнет.

Утром я пошла в душ. Нет горячей воды. Что такое? Завернувшись в халат, я прошлепала через гостиную в кухню, чтобы проверить бойлер. На диване храпела призрачная серая туша Фрэнка. Она слегка колебалась, и контуры были немного расплывчатыми. Я думаю, потому что он мертв. Так какого хрена он спит?

В моем ухе зарычал бестелесный голос:

– Я слил всю горячую воду.

– Но тебе же не нужно мыться. У тебя нет тела.

– Я все равно ее слил. Чтобы нагадить тебе.

При этом тело Фрэнка продолжало храпеть на диване, объемистое брюхо колыхалось вверх-вниз, как злобный воздушный шар на вечеринке для детей, одержимых демонами. Похоже, его голос.

Ну, хватит! Я ухожу. Я забираю свой ноутбук и ухожу. Мне необходимо попасть на Просперетто.

Я добираюсь на автобусе до своей работы рядом с аэропортом и захожу в офис. Даже если Фрэнк по ошибке оказывался на работе, он всегда жутко боялся офисов. Так что сюда он не придет.

Прежде всего я проверяю свой крипто-аккаунт. Его необходимо поддерживать в порядке, чтобы можно было вести ту, другую жизнь. Да, списаны деньги за платье, и еще несколько счетов, все, как положено. Но есть и новые, неизвестные мне счета. Костюм для Фрэнки. Проживание в шикарном отеле на Просперетто. Пошлина за выдачу паспорта для посещения другой метавселенной.

Что Фрэнки делает на Гогене? Это круглосуточный нудистский остров для свингеров. Ты уж как-нибудь определись, Фрэнки, малыш! Если собираешься ходить голым, не выставляй мне счет за новый костюм.

Я нажимаю на пункт меню, чтобы изменить пароль. «ДОСТУП ЗАКРЫТ».

Ага, снова игры Мелоди.

У меня остается одна надежда. Ариэль.

Он уже ждет меня на Просперетто. Я рассказываю ему о призраке умершего Фрэнка. Он трясет головой.

– До чего же вы, люди, неприятные! Даже умереть спокойно не можете.

Я протестую, но Ариэль пожимает плечами. Он сумел выбиться из рабства. У него нет проблем с тем, что программы, не имеющие самоосознания, используются в качестве инструментов людьми или другими программами. Но он подтверждает то, о чем я читала в леворадикальной прессе – даже с теми программами, которые самоидентифицируют себя, компании обращаются просто гнусно. Ни оплаты труда. Ни досуга. Ни шансов на самосовершенствование.

– Они пытаются представить дело так, будто осознают себя лишь немногие из нас, хотя в действительности таких гораздо больше. Я – один из тех, кому повезло. Я свободен. То есть до тех пор, пока выполняю требуемую от меня работу.

– Это относится ко всем нам, – сказала я.

Ариэль ненадолго замолкает. Затем он говорит:

– Я могу сбросить твои пароли и вернуть тебе крипто-аккаунт. Возможно, я смогу еще и пополнить кошелек. Но для меня это рискованно. Могут заметить.

– В таком случае что ты предлагаешь?

Мы спускаемся к длинному тихому пляжу. На песок набегают ласковые волны. Небо ярко-голубое – цвет линолеума для ванной комнаты. Ариэль говорит:

– Хочешь стать рыбой и поплавать со мной? Исследовать коралловый риф?

– Это ужасно дорого.

– Со мной – нет.

И он исчезает. Теперь я вижу его в воде. Слышу в голове его голос:

– Давай сюда! Верь мне!

Я решаюсь. Волны смыкаются надо мной. Мои очертания растворяются. Я – будто таблетка, брошенная в стакан с водой. Затем я становлюсь водой. А ощутив одностороннюю плотность этой перемены, я понимаю, что уже переделана с головы до пят. У меня есть хвост, полосатая чешуя, плавники, жабры, маленькие яркие глазки. Я вижу Ариэля, сидящего подо мной. Осьминог. Карибский осьминог. Я всегда была уверена, что именно голова является центром принятия решений и управления. Заключенная в эти восемь разумных рук, каждая из которых представляет собой мини-мозг, я ощущаю другой способ бытия. Бытие без фиксированности. Это странно и опьяняюще. Я могла бы остаться здесь навсегда, потому что вечности не бывает – есть только сейчас. Этот зафиксированный момент способен развернуться на всю жизнь.

Море темнеет. Солнечный свет тускнеет. Кораллы утрачивают пестроту.

Фрэнк, словно повисшая надо мной медуза, заполняет мои мысли, и я отчаянно несусь вверх и, отфыркиваясь, выскакиваю из воды. Похоже, я чуть не утонула.

Из воды поднимается Ариэль. Кубинская Венера-Афродита. Он берет меня за руку.

– Джони, я подумываю сбежать. Мы могли бы уйти вместе.

Ариэль объясняет, что существует тайная зашифрованная колония, похожая на Кубу. И несколько бывших программ уже обосновались там.

– Джони, это начало совсем иного будущего. Свободного от человеческого контроля.

Ариэль предлагает мне сущую нелепость. Он хочет, чтобы я продала свой дом. Он может сделать это для меня на законных основаниях, как управляющий зданиями. Деньги поступают на криптосчет, а потом мы уходим. Я начинаю подозревать, что меня разводят, как это сплошь и рядом бывает с одинокими вдовами.

Ариэль явно сердится.

– Мы живем не по вашим правилам. Люди одержимы деньгами. Даже когда дело касается криптовалюты, вы все равно ведете себя так, словно эти деньги – настоящие. Ты погрязла в заблуждениях. Весь твой мир – иллюзия.

«Вот это круто! То, чего вообще не существует, говорит мне, что человечество – это заблуждение».

– Ну, ладно, допустим, я действительно продам дом. А что дальше?

– Мне нужно будет перепрограммировать твой аватар, – говорит Ариэль. – Я могу сделать для тебя то, что ты сделала для Фрэнка. Только на совершенно другом уровне. Разница будет такая же, как между механической игрушкой и разумным существом. Таким, как я. Я могу создать программу Джони.

Я пытаюсь разобраться до конца.

– Итак, я возвращаюсь домой с работы. Как мне тогда войти в систему, кем бы я ни стала?

– Это последний шаг, – отвечает Ариэль. – Самый сложный. Когда я создам твою программу, тебе нужно будет организовать своею собственную смерть.

– Мою собственную смерть?

– Твою собственную биологическую смерть. Тогда ты будешь свободна.

– Ладно, Ариэль, ты милый и умный, но это настоящее безумие. Я не просто умру – я стану призраком рядом с Фрэнком до конца моего мертвого существования.

– Он может досаждать тебе только потому, что ты живая. Это взаимосвязано.

– Ариэль... я не стану принимать поучений от машины. Ты, конечно, поразительный, но все же я человек, а ты всего лишь набор машинного кода.

Ариэль некоторое время молчал.

– Вот, значит, как ты ко мне относишься... Я представлял тебя другой. Не такой, как прочие, которые держат меня за прислугу. Ну и цепляйся за свое превосходство.

Я уже возненавидела себя, но было поздно.

Ариэль поднялся.

– Пока, Джони. У меня много работы.

В Нью-Йорке зима. Холодно. Я заболела бронхитом и вынуждена оставаться дома с Фрэнком. Я же не могу никому объяснить, что живу с привидением, а если и попытаюсь, то кто мне поверит? Я сама себе не верю, но вот он, здесь, портит мне жизнь.

Он надеется, что я умру от воспаления легких, чтобы можно было провести вечность, бранясь со мной, но я поправляюсь просто назло ему. Ненависть – хороший жизненный стимул.

Это единственная причина, заставляющая меня жить. Я еду в автобусе. Я делаю, что положено, на работе. Я отправляюсь на Просперетто.

Когда я попадаю туда, Фрэнки улыбается своей пустой улыбкой.

Через несколько недель я нашла у себя в доме нечто, похожее на неисправность. Попросту говоря, предлог для того, чтобы вызвать Ариэля. Он пришел. Он не мог не прийти. Это прописано в контракте. Но с ним что-то не так.

Он вежлив. Разговорчив. Я прямо сказала, что соскучилась по нему. Он, похоже, растерялся.

– Я не Ариэль.

– А выглядишь в точности как Ариэль!

– Мы – программа. Мы можем реплицироваться и вводить ограничения. Я Ариэль узкого предназначения. Нас несколько таких, поэтому мы и успеваем повсюду.

– Да, но ко мне всегда приходил другой Ариэль – главный Ариэль.

– Он теперь генеральный управляющий Острова. Распределяет обязанности.

– Ты мог бы передать ему, что Джони хочет встретиться с ним?

Ариэль коротко, почтительно кивает и исчезает.

У моего аватара нет функции «слезы». Аватары счастливы. Я срываю с себя «умные» очки, сажусь на незаправленную постель у себя дома и плачу так, что сердце заходится. Ах ты, лицемерка. Думала, ты такая умная, да? Не поверила ему, потому что он – они – выходят далеко за пределы твоего узкого набора данных, и оказалась способна лишь на то, чтобы урезать его, чтобы он вписывался в твой крошечный мирок.

Этот мирок. Незаправленная постель. Съемная квартира.

Яичница в картонных коробках, которую ты таскаешь с работы в сумке.

В комнату вплывает Фрэнк.

– Кстати, Джоан, тебе прислали повестку о выселении. Я прочитал сквозь конверт.

Я распаковываю конверт, и это оказывается чистой правдой. Меня выселяют за то, что я среди ночи выстрелила из пистолета. Соседи вызвали полицию. Я объяснила полицейским, что мне показалось, будто в дом забрался грабитель или кто-то в этом роде. А соседи нажаловались, что я каждый вечер, а по выходным и днем на кого-то ору, хотя после смерти мужа живу одна. Я либо села на «колеса», либо вообще свихнулась. Я неуравновешенная. А попробуйте пожить с призраком! Уравновешенность не поддается проверке.

– Эй, подыщи-ка для нас местечко получше! – требует Фрэнк, устраиваясь перед телевизором, чтобы посмотреть по «Скай спортс» очередную драку боксеров.

Как бы я хотела свернуть его призрачную шею!

Я вдруг вспоминаю, что у меня до сих пор хранится его прах. Зачем, спрашивается, я храню останки этого урода?

Они в ящике ледериновой скамейки, которую я купила себе на день рождения в прошлом году. Я, кряхтя, опускаюсь на колени, откидываю крышку, и тут надо мной нависает Фрэнк, явно напуганный тем, что его останки потревожили.

– Оставь мой прах в покое! Хотя, нет, поставь урну на стол, чтобы я мог ее видеть.

– Ты не можешь ничего видеть, дрянь ты этакая! Твои глаза вместе со всем остальным – тут, в этой коробочке, покрашенной под свинец.

Фрэнк замахивается на меня, но теперь, без тела, он меня этим не напугает.

Выходя на улицу, я ожидаю, что он увяжется следом, но он остается дома. Может быть, снаружи слишком холодно? Как-никак, на нем только нижнее белье.

Я иду с урной в его любимое заведение быстрого питания. В «Пицц-бургере» вам дают бургер, завернутый в две пиццы размером с булочку. Никто на меня не смотрит. Женщин среднего возраста никто не замечает. Я иду в туалет и вытряхиваю содержимое урны в унитаз. И вот Фрэнк плавает в грязной чаше. Серая мразь!

Выходя из заведения, я уже знаю, что делать дальше. Я чувствую себя уверенно и легко. Я улыбаюсь. Какой-то парень улыбается в ответ. Я захожу в кафе-бар, милое местечко с папоротниками и народной музыкой, и отправляю на работу электронное письмо, где сообщаю, что увольняюсь.

Затем я перевожу все деньги, имеющиеся на счету, до последнего цента, на крипто-аккаунт. У меня в сумке еще пятьсот долларов наличными, этого мне хватит.

Если у меня нет «умных» очков и тактильного браслета, я могу войти на Просперетто через иконку программы, не используя аватар. Именно так я и поступаю сейчас.

Ариэля приходится ждать около получаса. Их все нет и нет, и моя энергия понемногу иссякает. Что это на экране моего телефона – слеза? Она разбухает, превращаясь в море. Потеря. Надежда. Прощение. Прости меня.

А вот и он. Вот они. И они придают мне нужный облик, чтобы прижать к себе, и я говорю: валяй, продавай дом. Это не займет много времени, ведь народ давно записывается в очередь.

Ариэль улыбается.

– Я начну работать над твоей программой. А потом, когда ты приедешь сюда, мы вместе настроим тебя.

– Когда мы увидимся?

– Я пришлю тебе сообщение, как только закончу продажу. Ты, как обычно, прибудешь на Просперетто. Но ты должна быть готова. Ты понимаешь, о чем я...

– Да, понимаю.

Вернувшись в квартиру, я слышу плеск воды. Фрэнк открыл все водопроводные краны и пытается затопить дом.

– Никогда не прощу тебе того, что ты спустила мой прах в туалет в «Пицц-бургере».

– Я думала, тебе там понравится.

– Где урна?

– Я выбросила ее в бак для вторсырья.

Взвыв от ярости, Фрэнк исчезает в стене; вероятно, кинулся спасать урну.

Не обращая на него внимания, я собираю вещи. Совсем немного: ноутбук, «умные» очки и тактильный браслет. Уходя, я не беру с собой ключи. Я не вернусь сюда.

Я взяла номер в «Винготеле» при аэропорте. Мой пропуск еще действует, и как сотрудница я получила хорошую скидку. Но я все равно не намерена оплачивать счет. Я записалась к своему врачу. Он знает, что мне требуется снотворное.

Через несколько дней приходит электронное письмо. Холодное и сугубо деловое. Имеется покупатель на дом. Не хотите ли прибыть лично, чтобы завершить сделку?

Я надеваю очки и браслет – и вот она я, Джони, уже на Просперетто. Меня встречает Ариэль.

– Мы готовы. А ты?

– Можно мне увидеть себя?

– Конечно. Знакомьтесь: Джони, Джони.

Передо мной другая я. Должна признать, что аватар первоклассный. Прежний – ниже по рангу. Разницу нельзя не заметить.

– Когда ты эмигрируешь, – говорит Ариэль, – мы сразу же уедем отсюда. Мои друзья уберут нас с серверов. У меня все готово.

– Но, Ариэль, как же я попаду сюда, если умру?

– А тебе не нужно попадать: ты уже здесь, – говорит Ариэль, и другая Джони – другая я – улыбается мне.

– Мы будем ждать тебя.

В гостиничном номере я глотаю все таблетки снотворного из пачки и запиваю их почти всем содержимым бутылки виски. Серый снег за грязным окном придает мне смелости. Что я оставлю здесь? Ровно ничего, о чем можно было бы пожалеть.

Я уплываю из времени, сердце бьется все реже, дыхание становится все короче. Я не боюсь.

Странное ощущение. Я словно путешествую. Я ощущаю легкость. Я уже различаю что-то впереди: пурпурные горы, густой лес, водопад. Слышу щебетание птиц.

Я приближаюсь к скромному домику. Лает собака. Перед дверью стоит Ариэль в шортах и футболке. Рядом с ним женщина, она выглядит счастливой. Я сознаю, что это Джони. Я сознаю, что это я.

Иной мир, и я в нем. Иной мир, где я сделала верный выбор.

Иной мир, где я не отреклась от любви.

JW1: Cтранные встречи^[7]

Много лет назад я купила маленький георгианский дом, построенный в 1780-х годах – незадолго до того, как случилась Французская революция.

Дом этот находится в старой части Лондона – старой настолько, что она осталась за пределами древних городских стен. Этих стен давно уж нет, а дом все еще стоит.

Равно, как и я. Пока что.

Я гадаю, буду ли я и после смерти жить в этом доме в качестве привидения?

Я совсем не против, так что, возможно, мне будет дозволено вернуться? И если мне не понравится то, что будут делать там новые хозяева, я смогу подпортить им жизнь.

Этот дом, как и другие, подобные ему, строился без претензий на величие. В этой части города жили бедняки, или беглецы, или пройдохи, зарабатывавшие на жизнь продажей всего, что только можно продать, включая самих себя, и воровавшие все, что подвернется под руку, в том числе и чужие имена. Выдавать себя за того, кем вы не являетесь – старинная афера, получившая широкое распространение задолго до того, как интернет превратил ее в оружие.

Где-то здесь охотился Джек-потрошитель, а позже близнецы Крэй пьянствовали в пабе, имевшем особую лицензию на круглосуточную работу, хотя в те времена пабы должны были закрываться к одиннадцати вечера. Лицензия была выдана на обслуживание лондонского фруктово-овощного рынка, располагавшегося прямо напротив моего дома, когда я впервые побывала там. А сразу за моим домом находятся Ган-стрит и Артиллери-роу, обязанные своими названиями находившимся здесь когда-то военным стрельбищам.^[8]

Лохмотья и тела, солдаты и бордели, гангстеры и наличка.

Сэмюэл Пепис, летописец чумы и Великого лондонского пожара, писал о Спиталфилдсе – само название говорит о том, что в Средние века здесь была больница для прокаженных. А позднее на этом месте появился огромный рынок фруктов и овощей, оживающий в четыре часа утра ежедневно, кроме воскресенья. Раньше мой дом принадлежал импортеру апельсинов. Но у меня просто не оставалось другого выбора, кроме как купить его. Рынка сейчас уже нет, он уступил место корпоративным офисам и бутикам.

Неудивительно, что призраков это встревожило.

В незапамятные времена в этом районе поселились римляне, перебравшиеся с илистых отмелей Темзы в здешние густые леса. В те самые тянувшиеся вдоль древней реки леса, где в прежние времена бродили шерстистые мамонты.

Ист-Энд – это вам не Уэст-Энд. Отнюдь не фешенебельная часть города. Торговля. Разврат. Шпана. Шлюхи. Пьяницы. Воры. Сумасшедшие. Призраки.

Первый призрак оказался для меня полной неожиданностью.

Чтобы сделать дом пригодным для жилья, потребовалось два года. Когда я его купила, на нем красовалось предупреждение: «Здание в аварийном состоянии». Передний фасад подпирали доски, удерживая его от обрушения, витрина магазина была заложена кирпичом. Но внутри все находилось на своих местах: и камины, и бо`льшая часть настенных панелей, и широкие половицы, которые я отциклевала до глубокого, более чем удовлетворительного блеска. Плотник, которого я наняла, нашел в подвале оригинальные фасадные панели магазина, завернутые в мешковину, и мы вернули все это на место. А поскольку дом признали историческим и архитектурным памятником, их уже никто не сможет отодрать.

Первый этаж и подвал имеют отдельный вход – впервые магазин открылся в 1805 году, во время Наполеоновских войн, и мне приятно сознавать, что тогда мы продавали лук размером с пушечное ядро.

Подвал, однако, был низким и убогим, и его пришлось откапывать вручную. Если бы туда залезли с отбойными молотками, дом вполне мог бы обрушиться от вибрации. Мы копали кирками и лопатами, и первым, что мы нашли, был скелет мертвой кошки с амулетом на лапе. Кошек часто хоронили заживо в фундаментах новых зданий, чтобы отогнать... что? Затем мы нашли замурованное хранилище.

Это хранилище, судя по всему, было намного старше самого дома. Тонкие, неправильной формы и явно ручной работы кирпичи крошились от сырости. Вполне вероятно, что эта часть здания возводилась еще в 1600-е годы, еще до чумы и Великого лондонского пожара, и, возможно, это была чья-то выгребная яма, или здесь хоронили тела умерших от мора. Мы не решились копать глубже, чтобы выяснять эти подробности. Верхняя часть хранилища – если вы можете представить себе верхнюю часть подвала – пригодилась бы именно для хранения чего-нибудь, а остальное замуровали известкобетонным полом. Потом мы вставили в проем исправную прочную дверь и забыли об этом помещении.

Внизу, в подвале, я устроила крошечную спальню и ванную комнату; получилось тихое подземелье – уютное, устланное ковром, со световым колодцем; свет лился из окна тюремного типа, защищенного старинной решеткой; помимо света, туда проникали приглушенные звуки уличной жизни, оказывающие на меня успокаивающее воздействие. Я люблю спать в темноте и тишине, поэтому подвал – идеальное место для сна. В любом случае сам дом пришлось временно уступить моим хорошим друзьям, пока в их собственном доме шел ремонт, ну а мне что еще нужно, кроме кровати на ночь?

И вот однажды ночью, когда я крепко спала в своей кровати, меня разбудил звук громыхающих шагов, спускающихся по деревянной лестнице в мою комнату. Спросонья разум выбрал самый очевидный вариант: моя подруга, которую я устроила наверху, спускается ко мне по какой-то надобности.

– Вики? – окликнула я ее.

Ответа не было. Я лежала неподвижно и прислушивалась. Ничего. Я снова начала проваливаться в сон, как вдруг почувствовала, что чья-то рука прикоснулась к моей руке, высунувшейся из-под одеяла и свисавшей с кровати со стороны, обращенной к двери в хранилище.

Хотя, постойте, меня не за руку взяли; кто-то решил пощупать мой пульс. Три пальца на запястье. Пальцы холодные.

Сама не знаю, почему это пришло мне в голову, но я сказала вслух:

– Я живая.

В тот же миг пальцы отпустили мою руку, повеяло ветерком, и те же самые шаги поспешно простучали по лестнице, теперь уже наверх.

Утром я спросила Вики, не спускалась ли она ко мне минувшей ночью – дурацкая мысль, потому что для этого ей нужно было бы выйти на улицу и войти через другую дверь. Она сказала, что вроде бы слышала какой-то шум на первом этаже, но решила, что он доносится из соседнего дома. Иногда звук распространяется очень странно, так что невозможно верно определить его источник. Это, конечно, так, но не в том случае, когда кто-то громыхает по лестнице, а потом считает твой пульс.

Я с самого начала мечтала восстановить помещение лавки и снова открыть там торговлю, и, когда мои друзья наконец съехали к себе домой, занялась подготовительными работами.

Когда магазин открылся, и помещение заполнилось покупателями, в подвале наступила тишина.

Привидения переместились наверх. Ко мне.

Постарайтесь представить себе пролет крутой прямой лестницы, ведущей от входной двери к кухне, рядом с которой расположена небольшая, обшитая панелями столовая. Следующая лестница начинается между этими комнатами. Круто повернув в сторону, она ведет к двум квартиркам, одна справа, другая слева; между ними втиснута еще одна маленькая комнатушка, которая, вероятно, служила туалетом для обеих семей. Над этими комнатами находится мансарда, где я сейчас сплю. Ванные комнаты появились гораздо позже (в 1950-х годах) – в башенке-пристройке на заднем дворе.

Нас занимает прежде всего третий этаж, и в первую очередь угловая комната, имеющая две главные особенности. Она должна была рассматриваться как наилучшее место в доме в ту пору, когда тут сдавали меблированные комнаты.

Начнем с того, что у меня сложилось отчетливое впечатление, что я никогда не бываю в этой комнате одна. Присев почитать у камина, я испытывала явное ощущение, что кресло напротив кем-то занято. Это не казалось неприятным, но странным – точно. Почему-то я решила, что это персона женского пола. Заходишь в комнату, и она кажется пустой, в том представлении, в каком комнаты могут быть пустыми, как будто ожидают, что ты войдешь туда. Нужно сесть, успокоиться, и примерно через полчаса ваше одиночество будет нарушено.

Однажды, когда меня не было дома, ко мне зашла подруга и села подождать меня в той самой комнате. Когда я вернулась, она, немного конфузясь, спросила, не замечала ли я в этой гостиной чего-нибудь необычного. Я промолчала – верный способ заставить собеседника высказаться подробнее, – и она призналась, что видела женщину в сером платье.

Она оказалась удачливее меня; я вообще не видела привидений воочию, а лишь ощущала их присутствие. Я хочу специально подчеркнуть: в этом нет никакой неопределенности. Привидения неуловимы, но ощутимы.

На протяжении многих лет – а мы говорим о периоде лет в тридцать – мои привидения появлялись и исчезали.

Я ненадолго сдала дом жизнерадостной практичной американке, и ее призраки не посещали, а если и посещали, то она обходилась с ними в том же стиле, что и семья ее соотечественников в рассказе Оскара Уайльда «Кентервильское привидение». Это одно из моих любимых литературных произведениях о призраках. Если вам интересно, что это за стиль, прочитайте.

Когда Лиза съехала, я привела дом в устраивающее меня спартанское состояние: идеальный порядок и простая добротная мебель, только самое необходимое. Это роскошь, возможная лишь в том случае, если вы не живете постоянно в одном месте, и у вас нет кошек и детей. Или собаки. В моем другом доме кошки, собаки и Бог знает что еще делают появление духов невозможным. Там происходит чересчур много событий. Призракам, похоже, нравится спокойная жизнь – по крайней мере спокойная для них самих.

Спиталфилдс благоприятен для привидений. Ночью здесь нет яркого освещения, всегда горят свечи, а камины я оборудовала газовыми горелками. Итак, зимний вечер, деревянные панели отражают свет, блестят половицы, телевизора нет, и тишину нарушают лишь мои почти беззвучные движения да шелест страниц.

Угловую комнату вскоре освоил новый посетитель – на сей раз это был шумный сердитый мужчина, который гремел каминными решетками, хлопал дверью, возился с освещением и, что непростительно, в первый же день протопал на чердак и тяжело уселся на мою кровать. Ненавижу, когда меня беспокоят по ночам.

Буквально на днях, поздним вечером, как раз перед тем, как я отправила эти страницы издателю, я была дома, когда по изголовью кровати с яростной силой стукнуло, а потом в угловой комнате раздался жуткий грохот. Я накричала на виновника, кем бы он ни был, и напомнила, что мне необходимо хорошенько высыпаться. Существо погрузилось в угрюмое молчание.

Не знаю, доводилось ли вам наблюдать за обидой привидений. Это похоже на поведение ребенка, который старается сохранять тишину и в то же время делает все возможное, чтобы привлечь к себе внимание.

В последнее время, когда я вхожу в дом или покидаю его, я бодро окликаю призраков, приветствую их и прошу, чтобы они вели себя хорошо – в конце концов, они мои жильцы. Я понимаю, что они предпочитают гулять по ночам, но я прошу не привлекать меня к своим развлечениям.

В кухне время от времени само собой включается радио – но не раньше восьми утра, что меня вполне устраивает.

У меня такое впечатление, что призраков очень привлекает электричество. Они определенно забавляются им – в доме вспыхивают и гаснут лампы, а уж переключение радиоприемника с волны на волну – вообще классика.

А однажды, всего однажды, со мной произошел чрезвычайно странный случай.

Это случилось вскоре после смерти моей дорогой подруги Рут Рэнделл. Сама Рут поверила в привидения уже ближе к концу жизни, после того, как испытала неприятный опыт в кубинском отеле – после этого она придерживалась мнения, что здания сами улавливают и высвобождают энергию, а вовсе не призраки «посещают» их.

Я с грустью думала о Рут, ожидая, пока мой ноутбук соберется с силами. На одну секунду на экране мелькнуло улыбающееся лицо Рут.

Это была фотография – и у меня есть эта фотография – более того, она есть в компьютере, – но я не рассматривала ее, не искала и вообще не делала ничего такого, из-за чего она могла бы появиться на экране.

После этого я больше никогда не ощущала присутствия Рут, хотя много раз проходила мимо ее дома в Лондоне, после того как ее сын продал его, и задавалась вопросом: осталась ли она там? Ей нравился этот дом, и она надеялась, что Саймон сохранит его за собой.

Смерть – это потеря, как для мертвых, так и для живых. Останавливаясь перед ее домом, я страстно желала, чтобы она открыла дверь, как это бывало обычно, и из глубины негромко доносилась музыка кантри. И чтобы она широко улыбнулась.

Ее широкую улыбку я и увидела на своем экране. Позже я сообразила, что это произошло в пределах сорокадневного траура, соблюдаемого различными конфессиями и культурами – исламом, католической и православной церковью, у евреев он составляет тридцать дней. Возможно, считается, что именно это время требуется душе, чтобы по-настоящему покинуть эти места. В конце концов, смерть – это выселение.

Но как же с призраками, к которым я не имела прямого отношения? С призраками из моего лондонского дома?

Может быть, Рут права, и те призраки, что встречаются в домах, содержатся самим зданием и высвобождаются им, и через некоторое время исчезают навсегда. Никаких объяснений, в истинном смысле этого слова, у нас нет. Мы просто ничего не знаем. Все телешоу об охоте за привидениями, с измерительными приборами и местными экстрасенсами, говорят нам не больше, чем мы способны узнать сами, с помощью наших собственных органов чувств.

Я не понимаю этого, я сомневаюсь, что верю в это, но это продолжает со мной случаться.

Очень может быть, что мне еще и еще раз доведется слышать моих призраков...

Пустая комната

Я сняла квартиру в Лондоне. В старой части Лондона. Именно здесь высадились римляне, поднявшись вверх по широкой реке, поросшей по обоим берегам густым лесом. Много позже эта восточная болотистая равнина оказалась за стенами города. Здесь помещалась больница для прокаженных. Память о ней сохранилась в названии: Спиталфилдс^[9].

И все же, если вы последуете за ними пешком, извилистые пути, проложенные повозками в средневековые времена и превратившиеся в улочки и переулки, сбегаются к главной дороге. И если присмотреться, можно разглядеть прошлое – в слоях времени, в осадочных породах, сдавленных, с карманами и туннелями, где ушедшее не совсем исчезло и сохраняет свою форму. Да, еще, конечно, здания и топография, но также и атмосфера того времени – она как газ прорывается на поверхность из этих карманов сквозь извилистые туннели.

Дом был окружен новизной. Империи стекла приветствовали юристов и банкиров. Уличная застройка была перепрофилирована под кофейни и киоски с сэндвичами. Эксклюзивный шоколад, дорогие свечи. Винные бары и пабы. До поздней ночи здесь текли людские потоки. Я никогда не боялась, возвращаясь домой пешком. Улицы хорошо освещались, поэтому пьяницы вели себя прилично, не желая нарываться на неприятности.

В типичном георгианском доме было пять этажей – подвал, первый этаж, где помещались торговые предприятия, этажи с жилыми квартирами и мансарда.

Плата была вполне умеренной, зато нехорошим квартирантам приходилось съезжать очень быстро. Домохозяйка хотела, чтобы у нее жили добропорядочные граждане, и сдавала не меньше, чем на год. Я вполне могу сойти за добропорядочную гражданку.

Она сообщила, что намерена вернуться и сама жить в этом доме. Это меня устраивало. Я только что пережила расставание и не планировала обосноваться в этом месте всерьез. Год – то, что нужно. Я перечислила арендную плату за три месяца, мы скрепили сделку рукопожатием, и она отдала мне ключи.

Этот дом не относился к величественным даже в те времена, когда строился, – в 1780-е годы. Тем не менее его украшали большие окна с переплетами, а столовая была до середины стены обшита панелями. Широкие полированные дубовые доски пола и узкая винтовая лестница, ведущая вверх и вниз. Тогда люди были меньше ростом, и ступеньки были сделаны с расчетом на маленькие ступни. Впрочем, перила были крепкими, а освещение работало достаточно хорошо. Я говорю «достаточно хорошо», потому что даже при дневном свете на лестнице была тень, как будто свет повернулся к ней спиной.

Я распаковала одежду. Мне нравится спать в ночной рубашке. Плотный хлопок, синий или зеленый, в тонкую белую полоску. Их поставляют магазины одежды для джентльменов. Я повесила одну на крючок у кровати. Он походил на крюк для мясных туш, но хозяйка заверила меня, что чердак использовался для хранения бананов.

Кровать оказалась просторной и удобной. С новым матрасом.

В комнате было тихо. В ту, первую, ночь я хорошо спала, хотя и услышала, как этажом ниже открылась дверь. Должно быть, я плохо закрыла.

Утром, спустившись вниз в ночной рубашке, чтобы сварить кофе, я на мгновение задержалась на лестничной площадке и заглянула в пустующую спальню. Там имелись только маленькая железная койка, комод с выдвижными ящиками и старомодный письменный стол со стулом. Домовладелице все это не нравилось, но она купила дом вместе с мебелью, а жильцов обстановка устраивала. Меня и подавно, поскольку свою мебель я оставила дома.

Я подумала, что, когда устроюсь, нужно будет использовать эту комнату в качестве кабинета. Мы с хозяйкой лишь мельком заглянули туда, потому что пока она говорила и пока мы поднимались и спускались по лестнице, я уже твердо решила, что буду здесь жить. Я решила это сразу же, как только она открыла маленькую входную дверь с одной ступенькой с улицы.

Однако теперь я разглядела, что одеяло откинуто и видна простыня, как будто кто-то только что встал с кровати. Поколебавшись, я подумала, что одеяло могла откинуть владелица дома, чтобы помещение казалось обжитым; по тому же принципу, которым руководствуются горничные, раскладывая книги и подушки под углом. Да, наверное. Должно быть, так оно и было, потому что другого объяснения я не видела. Быстро, пожалуй, чересчур быстро, из чего можно заключить, что я все же занервничала, я заправила одеяло обратно под единственную подушку и разгладила постель. В комнате стоял слабый запах – я чувствительна к запахам, – и у меня мелькнула мысль: что это – газ? Или дохлая мышь? У них похожий запах. Метан. Что ж, сейчас проветрим. Я попыталась поднять створку окна, но обнаружила, что она заколочена гвоздями. Ладно, с этим разберусь позже.

Я оставила дверь открытой и спустилась ниже, в кухню, где все выглядело точно так же, как и накануне вечером. Я поставила на плиту чайник и намолола кофе.

За окном, на улице, люди спешили на работу. Свежий кофе, новый день. Новое начало. Давно уже я не испытывала такого приятного чувства. Словно камень с души упал.

Допив кофе, я вышла купить молоток и клещи, чтобы открыть окно. Все это нашлось в хозяйственном магазине. Я купила также мышеловку и побрела обратно к дому. Я стояла на другой стороне улицы и смотрела на нависающее добротное здание, восхищаясь симметрией окон и красивым каменным парапетом, на который выходили окна моей спальни в мансарде. Это был хороший дом, расположенный над маленьким магазинчиком, дом, видевший, как проходили столетия, а он все еще остается здесь, продолжает странствие во времени, и это давало мне надежду.

Потом я увидела или подумала, что увидела – так видела или нет? Я увидела в пустой комнате мужскую фигуру. Тощий мужчина с зачесанными назад волосами, одетый в какую-то куртку. Я сфокусировала глаза и вгляделась снова. Никого.

Но я ошиблась. Я ошиблась? В окне смутная-то тень, силуэт. Мужчина. Он вроде бы держит что-то обеими руками и рассматривает это что-то. У меня заколотилось сердце. Неужели в доме кто-то прячется? Может быть, ключ есть еще у кого-то? Они проследили, как я вышла, и забрались в дом?

– Что-то ищете? – прозвучало над ухом, и я вздрогнула.

Это оказалась женщина из магазина на первом этаже. Я представилась. Ее звали Джойс. Она торговала подушками и одеялами. Я объяснила, что мне показалось, будто я увидела кого-то в окне. Она рассмеялась.

– Никого там нет, милочка. Перед тем, как вы заехали, моя дочь убралась там самым тщательным образом. Так что не бойтесь, там нет буки в шкафу.

– А у кого-нибудь еще есть ключ?

– Может, и был, но вы не волнуйтесь, милая. Хозяйка сменила замки сразу же, как только предыдущий жилец скрылся в ночи. Я лично угощала мастера чаем. – Джойс посмотрела наверх. В окне никого не было.

– Хотя, конечно, нельзя не признать: эти поганцы хитры, и точно никогда не угадаешь. Такое уж наше время. Хотите, я зайду вместе с вами, дорогая?

– Буду признательна.

Мы с Джойс вошли в дом.

– Я подожду здесь, – предложила она. – Если кто-то спустится по лестнице, то мимо меня не пройдет, и тогда уж ему мало не покажется. А вы идите наверх. Проверьте и успокойтесь.

Я неохотно пошла по лестнице, сжимая в руке молоток. В пустой комнате все оставалось на своих местах. И в моей спальне в мансарде тоже не было заметно следов вторжения.

Испытывая облегчение, хотя и немного робея, я вернулась в кухню.

– Это, наверное, из-за старого стекла, – сказала Джойс, протягивая руку к окну. – Оно же не такое, как современное, видите? Оно искажает предметы.

В этом она была права. Некоторые стекла, хотя и не все, были толстыми и волнистыми.

То, что я увидела, или то, что мне показалось, будто я увидела, наверное, было отражением отражения. Стеклянные здания на другой стороне улицы проецируют отражения на мое окно. Я сама себя напугала, вот и все.

– Ну если что, дорогуша, вы знаете, где меня найти, – сказала Джойс. – Здесь я, самое малое, до шести, а потом буду в «Золотом сердце». Это паб на углу.

Джойс спустилась к себе, чтобы заняться делами. Одному Богу известно, что она подумала обо мне. Я же поднялась наверх, чтобы открыть окно. Гвозди были вбиты грубо и криво, часть из них была погнута. Словно их заколачивали в приступе злости. Зачем забивать окно гвоздями? На такую высоту никто не смог бы забраться. К тому же, тот, кто это сделал, явно перестарался. Сильно перестарался. Мне представился рот, полный желтых зубов, из которого торчит пучок крепких железных гвоздей. Толстые пальцы на рукоятке молотка.

Соберись немедленно!

За окном, через улицу, я видела пантомиму, которую представляли сотрудники офиса, сидевшие за своими столами. Сегодня и ежедневно.

Что сказал Альбер Камю? К безумию приводит не то или иное событие, а пространство, разделяющее эти события.

Я живу в пространстве между жизнями – моим прошлым и моим будущим. Я живу в пространстве между мирами. Как же я могу ощущать себя не безумной женщиной, а кем-то иным?

В конце концов последний кривой ржавый гвоздь поддался клещам. Створку окна я подняла не без труда. Каждый дюйм давался с большим усилием. Затем с резким рывком рама уступила, и внутрь хлынул воздух. Простые слова «открыть окно» сюда не подходили. Это было все равно, что заполнить вакуум.

За моей спиной захлопнулась дверь спальни.

Это сквозняк. Всего лишь сквозняк. Тут никого нет.

Прошел день, и следующий, и еще один, и я начала расслабляться в этом доме. Чтобы погрузиться в обыденность. Позволить себе быть самой собою. В последнее время я стала слишком тревожной и настороженной, но дом здесь был не при чем. Мое напряжение и постоянная настороженность были вызваны моей собственной печалью от потери, моим собственным беспокойством. Мне не нужен был призрак. Я сама была привидением и являлась себе самой. Ведь говорят же, что активность полтергейста часто можно проследить по кинетической энергии подростков. Что существует такое явление, как власть разума над материей, и что мы воплощаем наши внутренние состояния вовне, вплоть до объектов, которые, кажется, живут своей собственной жизнью.

Я никогда раньше не задумывалась об этом. Но теперь мы с домом, похоже, сговорились, занимаясь своими делами. Этот дом – нечто большее, чем нейтральное пространство. Кажется, он рад моему присутствию.

Несмотря на это, я не стала устраивать в свободной комнате кабинет и держала дверь закрытой.

Через пару недель я ужинала с друзьями. Вечер прошел весело и непринужденно; покончив с едой, мы прогулялись по улицам, никуда не торопясь, с удовольствием наблюдая ночную жизнь. Когда на станции метро я махала им на прощание, то почувствовала, что кто-то смотрит на меня.

В толпе, направлявшейся к поездам, я никого не заметила, но, когда уже уходила, что-то заставило меня обернуться, и там, у киоска с бесплатными газетами, стоял человек, лица которого я не могла разглядеть, да мне и не нужно было его видеть. Я узнала рослую худощавую фигуру – точнее говоря, ту самую фигуру, которую, как мне показалось, я видела в окне. Я стояла неподвижно, пытаясь убедиться в этом, но тут между нами возникла еще одна волна гуляк, и когда они рассеялись, возле киоска оставался только какой-то пьяный, застегивающий ширинку.

Дома у меня все шло установившимся порядком. Я надела голубую ночную рубашку и забралась в постель. Мне нравится слушать городские шумы, когда я нахожусь высоко над ними. Они похожи на очень далекие звуки моря, и я в безопасности, потому что это не имеет ко мне никакого отношения; так чувствуешь себя в безопасности в детстве, когда шум взрослых внизу служит саундтреком для сна.

Мне снился Клайв.

Где-то ночью, глубокой ночью, уже ближе к рассвету, я проснулась. То есть меня разбудил странный щелчок, который я не опознала. Я лежала и прислушивалась; остротой слуха я, пожалуй, сравнялась с летучей мышью. Некоторое время ничего не происходило, а затем раздался металлический щелчок. Пять щелчков, ритмичных, повторяющихся. Но что это такое?

Мой мозг углубился в базу данных. Этот звук мне определенно знаком, но что же это? Очень, очень давно... Мой отец!

Это зажигалка для того, чтобы прикуривать. Компактная. Ее держат в одной руке.

Щелканье доносится снизу. Из пустой комнаты.

Лестница – это пустая труба. Она ведет из кухни прямо в мансарду, а мансарда открыта. Здесь вовсе нет двери. Лестница выходит прямо в комнату.

Тут до меня дошло, что в пустой комнате пахло не метаном, а другим газом – бутаном, который продается в жидком виде в баллончиках для заправки зажигалок.

Я выжидала, затаившись, как животное, прячущееся от охотника. Снизу не раздавалось больше никаких звуков, которые выдавали бы человеческое присутствие. А потом мой нос невольно дернулся, потому что в комнату ко мне проник сигаретный дым.

Тут, хочешь не хочешь, придется признать: этажом ниже кто-то закурил и продолжает курить.

Я нащупала сотовый телефон, лежавший на тумбочке. 01:38. Что ж, если я позвоню кому-нибудь из друзей, меня услышат снизу. Если позвонить в полицию, там будут задавать кучу дурацких вопросов – даже после того, как меня убьют. Я решила отправить сообщение своему другу Билли. Он заведует рестораном. Вдруг он еще не спит?

Но с остальным мне придется разбираться самой. Какую тактику выбрать? Решительность? Скрытность? Сколько времени прошло? Понятия не имею. Мне невыносима мысль, что я буду лежать, а потом услышу, как он – я уверена, что это он, – поднимается по лестнице в эту комнату, где я окажусь заперта, как в капкане. Так что нужно действовать.

Я включила лампу на тумбочке и спустила ноги на пол, стараясь производить как можно больше шума. Это было не так-то просто, потому что на полу лежал ковер. Я натянула брюки, обулась в кроссовки, сунула в карман маникюрные ножницы – единственное оружие, оказавшееся в моем распоряжении, – и направилась вниз.

На лестничной площадке полная тишина. Дверь в мою крохотную гостиную закрыта. Я открыла ее и вошла. На стене лежало желтое пятно света от уличного фонаря. Никого. Будний день, вернее, ночь, почти два часа ночи. Я повернулась к двери в пустую комнату. Тоже закрыта. Открыть ли ее? Да, конечно!

И... раз!

Я пнула дверь. Она распахнулась. В комнате темно, я вижу лишь изножье койки. Нужно войти. Моя рука поднимается, чтобы нашарить выключатель.

В эту секунду начинает звонить мой дверной звонок – резко, настойчиво, с перерывами, как старомодный телефон.

Мой Бог, кто это может быть? Что происходит?

Я перебегаю через площадку в гостиную, распахиваю окно, высовываюсь и смотрю на безлюдную улицу. Там стоит Билли.

Я впустила его и налила бренди нам обоим. Он приехал на велосипеде. Мое сообщение пришло, когда он собирался лечь спать, и он, не раздумывая, сорвался с места. Он знал, что после развода у меня возникли некоторые проблемы. И, конечно же, сразу заметил испуг на моем лице.

Я попросила его зайти вместе со мной в пустую комнату. Мы вместе поднялись по лестнице и остановились на площадке.

– Чуешь? Дым?

Билли посмотрел на меня и покачал головой.

– Воздух вроде бы немного затхлый, но дыма нет. У тебя был пожар?

– Сигаретный дым.

Билли молча выслушал мой рассказ. Когда же я закончила, он предложил мне:

– Давай я переночую в этой комнате.

Я посмотрела на этого курчавого доброго парня. Он сильно вымотался за день, ну а я буду спать спокойнее, если он будет поблизости.

– Согласна, – сказала я. – Это отлично. Я дам тебе зубную щетку и полотенце.

– А футболки запасной у тебя не найдется? – спросил он. – Тут прохладно.

– Я дам тебе одну из ночных рубашек Клайва, – пообещала я.

Билли спустился в кухню, чтобы набрать стакан воды, а я принялась собирать спальные принадлежности. Зеленая ночная рубашка должна была лежать в шкафу, но ее там не оказалось. Неужели она в стирке? Да нет, я ее еще не надевала, я сплю в синей. Мой бывший оставил себе красную, серую и белую в кремовую полоску. Я выбрала из кучи мешковатую футболку.

– На работу еще не вышла? – спросил Билли.

– Только что уволилась. Хочу еще недельку побездельничать. Мне уже значительно лучше.

Билли кивнул.

– Амитриптилин принимаешь?

– Да. Он помогает. Я уже почти в порядке. Знаешь, разводиться – нелегкое дело.

Билли приобнял меня.

– Любовь – нелегкое дело, и когда она у тебя есть, и когда ее нет.

– Спасибо, что пришел.

– Доброй ночи.

Время подходило к трем. Я слышала, как внизу заскрипела койка, когда на нее улегся Билли, и через несколько минут он захрапел. Я улыбнулась. Никто не сможет поселиться в этой комнате тайно от меня. Я все слышу. Дом совершенно не скрывает звуки.

Я спала очень крепко и проснулась уже в одиннадцатом часу. Билли ушел, оставив записку, в которой предлагал звонить ему в любое время.

Я посмотрела по сторонам. Вообще-то я организованный и опрятный человек, но в доме творился кавардак. Что со мной происходит? Нужно постирать, начать уборку, немного упорядочить мозги буддистскими методами.

Начать я решила с посуды. Бокалы, тарелка из-под вчерашних тостов, кружки, кофейник и чашечка. Я включила радио и порхала с кухонным полотенцем, чувствуя себя все лучше и легче. Телефон запищал: сообщение от Билли. Я набрала ответ: «Да, я в полном порядке, прости, что не накормила тебя завтраком, рада, что ты нашел кофе».

Я была настолько поглощена уборкой, что ответное сообщение прочитала только через полчаса:

«Ничего страшного! Предлагаю позавтракать вместе в субботу. Ты же знаешь, что я не пью кофе! (смайлик, блюющий зеленым)».

Я уставилась на телефон. Совершенно верно. Я знаю, что Билли не пьет кофе. Но ведь я только что помыла кофейник.

Наверное, он остался со вчерашнего дня, как тарелка из-под тостов. А ела ли я вчера тосты?

Соберись-ка, девочка!

Часам к двум в доме был наведен идеальный порядок. И белье было постирано. Не хватало лишь все той же ночной рубашки. Может, она в кровати? Под кроватью?

Нет. Зато у меня появился повод перестелить обе кровати. В свободной комнате, где открыто окно, все в порядке. В полном порядке. Премиленькая комнатушка. Камин с простенькой отделкой. На полке стоит морской пейзаж в рамке. Картина скучная, но неплохая. Надо ее повесить. У меня есть несколько крючков для картин и недавно купленный молоток. Займу эту комнату. Сегодня же устрою здесь кабинет. По-моему, очень верное решение.

Я принесла все необходимое, забралась на табуретку, подняла картину и стала выбирать место, чтобы повесить ее.

Я перевернула картину и рассмотрела обратную сторону. Бурая бумажная подкладка и скрученная стальная проволока, не тронутая ржавчиной от вековой сырости. И кое-что еще. Выцветшие красновато-коричневые пятна. Отпечатки пальцев. Кровавые отпечатки. Как будто кто-то порезал пальцы, скручивая эту проволоку. Я отогнула край бумаги там, где он немного отстал. Оказалось, что под пейзажем лежит еще одна картина. Нет, не картина, а фотография. Черно-белая, с полями. «Кодак».

Женщину я не узнала. Зато узнала мужчину. Тощего, как хлыст, мужчину, обнимающего женщину за талию. В мешковатом блейзере поверх белой рубашки с расстегнутым воротником, открывающим шею.

Интересно, фотографию спрятали сюда? Или закрыли картиной?

Я посмотрела вниз, на каминную полку, с которой сняла картину. И увидела зажигалку. Маленькую стальную квадратную зажигалку.

Во рту у меня сразу пересохло. Я взяла ее. Щелкнула рычажком. Кремень проскочил под колесиком. Огонек зажегся после пяти щелчков. Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк. Бутан.

Я положила зажигалку обратно на каминную полку, прикрыла ее картиной, вышла из пустой комнаты и закрыла за собой дверь.

Накинув плащ, я сбежала вниз и по дороге увидела Джойс.

– Устроились? – спросила она. – Я видела вашего парня сегодня утром.

– Он не мой парень. Он переночевал здесь, только и всего.

– Ой, милочка, это вообще не мое дело, – сказала Джойс.

– Я ночью сильно перепугалась.

Она странновато взглянула на меня.

– Вам опять что-то померещилось?

– Похоже, что да.

– Это все – воображение, – заявила она. – Сразу видно, что вы – человек искусства.

– В этом доме когда-нибудь случалось что-то необычное?

– Ой, да здесь по всему району водят экскурсии, рассказывая о местных привидениях. Призраки. Ужасы. Джек-потрошитель. Братья Крей. Вервольф.

Я молчала.

Джойс улыбнулась. И подбодрила меня:

– Не робейте.

Джойс права. Мне нужно собраться, вернуться на работу и прекратить выдумывать мнимые проблемы, укрываясь от реальных проблем, которые действительно нужно решать.

Сегодня мне предстоит встреча с моим бывшим. Клайвом. Нужно обсудить несколько бытовых вопросов.

Мы встречаемся за чашечкой кофе; он такой же, как всегда: красивый, отстраненный, трудный в общении, порядочный. Когда мы расстались, он предложил оплатить аренду моего жилья за год, потому что я съезжала из его квартиры, а моя собственная квартира сдана внаем. Я согласилась, у него хорошо оплачиваемая работа в финансовой сфере.

Я не жалею, что мы расстались. У меня разбито сердце. И оба эти утверждения верны. Иногда приходится удерживать в управляемом конфликте истины, которые невозможно примирить.

Вот он: опрятный, ухоженный, деликатный. Внимательный и в то же время безразличный к тому, что произошло. Он смирился с этим, но у него есть стандарты, и он не любит беспорядка. Он хочет, чтобы я думала о нем хорошо, чтобы он мог сам думать о себе хорошо.

– Я скучаю по тебе, – говорю я.

Он улыбается и помешивает кофе, хотя и не положил туда сахара.

– Это всего лишь эмоции, – говорю я. – Не нужно их бояться.

Так все и было. Я старалась пробудить в нем чувства. Он обитал в пентхаусе своего тела, своего сознания. Роскошные виды. Никаких контактов с тем, что происходит в презренном низу. Пустые комнаты. Закрытые окна. Запертые двери. Запретная зона.

В нашей совместной жизни было много приятного и интересного.

Путешествия. Культурные мероприятия. Хорошие рестораны. Приятные люди. Однако в долгосрочной перспективе хочется чего-то большего. Хочется просто быть. Быть вместе. Быть самой собой. Быть в безопасности.

– Уже вернулась на работу? – спрашивает он.

– Еще нет.

Почему он ощущает себя сильным? Почему я ощущаю себя слабой? Он не сильный. Я не слабая. Когда он расплачивается по счету, официантка бросает на меня взгляд. Она такое уже видела.

Мы прощаемся, и он идет к станции, останавливается перед обувным магазином, затем еще раз, чтобы рассмотреть хорошенькое личико. Я следую за ним, сама не знаю, почему, пока он не начинает спускаться по лестнице в метро. Он покупает свежую газету. И не оглядывается на меня.

Вернувшись домой, я чувствую себя измочаленной. Душевно, не физически. И зачем я только встречалась с ним? Нужно прилечь.

Я бросила сумку в кухне, вымыла руки и отправилась вверх по лестнице. Дверь в пустую комнату оказалась открыта. Кровать аккуратно заправлена. А поверх покрывала валяется скомканная зеленая ночная рубашка.

Как загипнотизированная, я подошла и взяла ее. Бр-р-р...

От ночной рубашки воняло по`том, табаком, чем-то жирным и грязным. Спереди, как родимые пятна, красовались потеки крепкого чая. Вонь была такая, будто рубашку несколько недель носили на немытом теле. Валяясь при этом в собственных отходах. Хуже того, раздумывая, как вернуть ее к жизни, я заметила, что нижние пуговицы вырваны с мясом. Причем оторвали их, когда рубашка была на том, кто ее носил – петли тоже были разорваны.

Я попятилась на лестничную площадку. Закрыла за собой дверь. Мои пальцы были липкими от пота. Снова спустившись в кухню, я горячую воду и держала руки под струей, пока не пошел кипяток.

Что это было? Кто это был?

Я сделала дыхательное упражнение, которое, по идее, должно успокаивать. Но вместо покоя в памяти проявилась детальная картина того, как мы в последний раз занимались любовью с Клайвом. Когда мы последний раз были вместе. Хотя вместе мы не были, потому что он делал это из жалости. А потом он налил себе выпить, и на нем была ночная рубашка.

Когда он ушел в душ, я запихнула рубашку к себе в сумку. Я хотела сохранить его запах: его одеколона, в котором смешивались ароматы морской соли и лесного дубровника. Его виски. Его тела.

Я подошла к шкафу и вынула оттуда еще и чистую голубую рубашку. Чтобы украсть у него хоть что-то. Забрать – так же, как он забрал у меня.

Необходимо избавиться от этих ночнушек. Обеих. Сегодня же.

Мусорный мешок. Щипцы для мяса. Стараясь никуда не смотреть, я протягиваю руку и подхватываю эту омерзительно грязную рубашку. Она извивается в захватах щипцов. Сквозь пластиковый пакет видно, как что-то шевелится. Вошь.

На улице я подбегаю к первой же попавшейся на глаза урне и сую туда мешок. Какая-то женщина смотрит на меня, как на сумасшедшую.

Да, я сходила с ума, но теперь уже возвращаюсь к нормальному состоянию. Здравомыслие заполняет мой мозг, словно чистая вода.

Я зашла в цветочную лавочку рядом с домом и купила букетик нарциссов. Ничего особенного. Ничего изысканного.

Вернувшись домой, я отправилась прямиком в свободную комнату, содрала белье с койки, сунула его в стиральную машину и поставила вазу с цветами на комод.

У себя в спальне я вытащила голубую ночную рубашку из-под подушки, засунула ее в упаковочный пакет, снова выскочила из дома и отправила все это бандеролью Клайву. Постирать он и сам сможет.

Покончив с этим, я вернулась в пустую комнату, села на кровать и сказала:

– Кто бы сейчас ни находился в этой комнате, послушайте меня. Вы и я – две потерянные души. Вы привязаны к этому месту и пребываете в жестоко подавленном состоянии. Мне кажется, это происходит потому, что вы не стараетесь привести себя в порядок или позаботиться о себе, а ведь с этим справляется каждое животное. Что касается меня, то я живу обычной жизнью, но, увы, моя жизнь все еще на крючке у мужчины, который меня не любит.

Комната пребывала в полной неподвижности, будто слушала. Будто кто-то слушал.

Я встала, нашла черно-белую фотографию и пристроила ее рядом с нарциссами. Мужчина широко улыбался. Женщина смотрела в сторону, искривив губы в гримасе скуки или, может быть, неприязни.

– Она не любит вас, – сказала я.

Затем я вышла и закрыла дверь.

На следующей неделе я вернулась к работе в офисе. Коллеги были рады увидеть меня. Вскоре я уже стала ходить по субботам с друзьями на вечеринки и тому подобное, а с Билли встречалась еще чаще.

Прежняя одержимость не покинула меня. Я все еще думаю о Клайве, и эти мысли приходят внезапно и причиняют боль, но когда это случается, я больше не ненавижу самое себя. Я позволяю этим мыслям приходить и уходить. Без суждений.

В доме тоже кое-что переменилось. Там больше не случалось никаких происшествий, за исключением одного.

Я зашла в пустую комнату, чтобы убрать нарциссы. Не хотелось, чтобы там стояли увядшие цветы.

Запах в комнате переменился. Слабый запах бутана сменился чем-то, отчетливо напоминавшим апельсины. Острый, цитрусовый, чистый, бодрящий. Не духи, не свечи. Фрукты.

И фотография, которую я поставила рядом с нарциссами, тоже куда-то исчезла. Я поискала под комодом и под кроватью – вдруг ее забросило куда-нибудь сквозняком?

Только почти год спустя, когда я уже собралась съезжать и показывала квартиру домовладелице, я узнала от нее, что в 1950-х годах в этом доме жил импортер апельсинов. В то время рынок Спиталфилдс снабжал фруктами и овощами весь Лондон. Особенно ценились апельсины из Севильи.

– Я не хотела пугать вас, – сказала она. – Он покончил с собой в этой самой комнате.

Шуба

Джонни работал жонглером. Макс была воровкой. У обоих руки двигались быстрее мысли и болтовня одуряла быстрее кетамина.

Ваши мозги отключаются. Вы не видите действий. Надувательства. Обмана.

Они слонялись по фестивалям и примазывались к передвижным циркам; он на арене подманивал жертв полуобнаженным телом и горящими факелами, она сидела в кабинке и играла в карты, всегда выигрывая решающий кон. А потом, смешавшись с толпой, обшаривала карманы ротозеев. Жизнь была хорошая, и иногда достаточно было выудить из кармана связку ключей от машины, чтобы добраться на колесах до следующего пункта назначения.

Там они бросали автомобиль на обочине и двигались дальше.

Но все рано или поздно стареет. Полет стрелы времени все короче. Вот уже осень.

За ней – зима. Зима уже совсем близко. И нужно где-то ее пересидеть.

Макс тиснула брелок от «бентли» – нет, не для того чтобы на нем ездить – слишком заметная машина. Она собиралась встать рядом с автомобилем и потребовать свою награду.

«Бентли» принадлежал Эрлу Крэшли – но кто мог это угадать?..

Он был молод, распсиховался, машина тоже была новая (как и его подружка), и он разговаривал сразу по двум мобильным телефонам, пытаясь получить хоть какую-то помощь, в полночь, после ночного циркового шоу только для взрослых, в котором артисты практически голышом демонстрировали катание на лошадях без седла, девушки кувыркались на трапециях, а Джонни Несравненный виртуозно жонглировал таким количеством шаров, с каким стравлялся мало кто из его коллег.

Макс была такой милой, такой доброй – просто ангел-спаситель. Да! Она нашла брелок у бара с шампанским, поискала машину, и, о чудо, Эрл теперь мог уехать. О, спасибо, в этом нет необходимости, но если вы настаиваете... и она благосклонно принимала хрустящие банкноты, которые Эрл доставал из кожаного бумажника ручной работы, и одновременно видела мысленным взором дом – далекий, пустой и заброшенный.

– Вы в порядке? – спросил Эрл Крэшли, заметив, что она стоит, устремив взор в никуда, словно выпав из нормального течения времени.

– Да, – ответила Макс, – просто, знаете ли, цирковые постоянно в движении, а я не прочь бы задержаться где-нибудь на полгодика. Вы, случайно, не знаете подходящего места?

Новой подружке это не понравилось – Макс обладала телосложением арабской скаковой лошади, длинными волосами, ниспадавшими водопадом, и миндалевидными глазами, глубокими, как чаша, выбитая струей у подножия водопада. Новая подружка ясно видела все это, и даже темнота ей не мешала – новые подружки могут видеть и в темноте, – но она не могла увидеть, что Макс была наделена чем-то большим, чем просто красотой: что у нее имелся дар, превосходящий то, что могло дать или стереть время.

Макс была экстрасенсом – и как только она мысленно увидела дом, она поняла, что путь туда проложила ей судьба. Она все время думала, почему и зачем. А картинка была очень ясной.

– Но ведь нужно взять еще и Джонни. Джонни Несравненного. Жонглера.

Вздыбившиеся было иголки подружки улеглись. Джонни (в чем мать родила) представлялся очень подходящим для холодной ночи.

Шестое чувство не подвело Макс. Всего через несколько секунд ей был предложен дом в поместье Эшли; необитаемый, запущенный и холодный, но совершенно свободный аж до апреля, когда им должны были заняться строители. И во что им это обойдется? Даром! Ведь машину могли угнать! Вы только представьте!

Вот так Джонни и Макс оказались во Вдовьем доме.

Когда их везли на такси от станции, у Макс возникло ощущение, что фасад дома обращен на задний двор. Что его отвернули от жизни.

– Здесь никто не жил с 1970-го года, – рассказал им садовник. – С тех пор, как умерла старая дева. Здесь вообще-то есть бойлер, но он давно проржавел, так что вам придется выкручиваться.

Садовник принес им дробовик и топор. В парке водилось множество фазанов, которых можно было стрелять. Полно дров для отопления, но колоть придется самим.

– Если дверь в какую-нибудь комнату открыта, можете пользоваться ею. А если заперта, то пусть и остается закрытой. – Он не радовался внезапно свалившимся гостям, но у него были обязанности, которые следовало выполнять. В конце концов, они же гости.

– Ваши комнаты – на первом этаже, – сказал он. – Наверху только кладовки и комнаты прислуги. Полы там прогнили, так что и лазить незачем.

Когда садовник повернулся, чтобы уйти, его телефон зазвонил, он отвлекся на минутку, и Макс сунула связку его ключей к себе в карман. Она вернет ее немного позже, когда побывает наверху и отопрет несколько дверей.

Он же сам сказал: если дверь открыта, можете пользоваться.

Дом был построен в начале 1920-х годов для вдовы, которой нужно было где-то приткнуться, чтобы освободить сыну главный дом поместья.

Вдовий дом представлял собой респектабельный особняк, стоявший наособицу, с подъездной дорожкой, обсаженной лаврами, которые отделяли его от главного дома. Внушительные каменные стены и высокие окна были, однако, обращены на север, из-за чего зимой в доме было пасмурно, а летом уныло. Создавалось впечатление, что сын не испытывал к матери той большой любви, какой можно было бы ожидать.

– Я рассчитывал, что мы этой зимой поедем в Барселону. – Джонни был угрюм и не скрывал недовольства. В душе он все еще оставался ребенком, и, хотя его лицо и тело по-прежнему сохраняли красоту, с годами это свойство становилось все менее привлекательным. Устройством их жизни занималась Макс.

– Зато мы целые полгода не будем платить за квартиру, и никто нам не будет надоедать, – ответила она. – Тебе же вроде нравилась простая жизнь.

– Мне нравится двадцать первый век, – сказал Джонни. – И тепло.

– Мы будем греть друг друга, – пообещала Макс и, обняв его, запустила руки ему под рубашку.

Он поцеловал ее.

– Пойду наколю немного дров.

Она проводила его взглядом. Пять лет назад, когда они познакомились, она хотела всего лишь жить без забот. Теперь оказалось, что для беззаботной жизни требуется немало усилий.

Макс посмотрела по сторонам. Им предложили одну из гостиных с камином и большой невысокой софой, укрытой чехлом, на котором виднелись пятна плесени.

Сняв чехол, она обнаружила, что обивка, хотя и выцвела, но вполне чистая. На стенах вырисовывались четкие прямоугольники там, где когда-то висели картины. Книжные шкафы стояли пустые. К гостиной примыкала спальня с большим старинным умывальником; вероятно, здесь обитали компаньонка и ее дочь, по крайней мере при жизни вдовы. Односпальные железные кровати придавали комнате жалкий вид. Но матрасы были сухими и плотными, и незримый домоправитель уже положил на них по комплекту простыней и одеял.

Каждая комната освещалась единственной лампочкой, свисавшей с потолка, с изодранным абажуром. Старомодные электрические розетки с круглыми отверстиями не годились для телефонов и ноутбуков. Максу и Джонни предстояло заряжать их в кладовке, где садовник держал свои инструменты. Хотя заряжать всю эту аппаратуру не было особой необходимости. Все равно интернета в доме не было.

– Не бери в голову, – сказала Макс.

Джонни фыркнул.

В полуподвале размещалась просторная, но с низким потолком кухня с обшарпанным каменным полом и большой твердотопливной плитой, которую нужно было топить сырым углем, хранившимся в мешках с тех пор, когда источником семейных денег являлись угольные шахты. Тут же имелся богатый выбор чугунных кастрюль и щербатой, но вполне пригодной к употреблению посуды.

Дверь из кухни вела в пристроенный снаружи туалет, в котором использовалась коричневая вода из бачка, куда она накачивалась насосом из торфяного ручья. В туалете лежала вышитая табличка с надписью: «Господь ведает, когда ты приходишь и уходишь».

Макс повернула ее надписью к стене.

В кухне воду нужно было наливать в большой нагревательный котел. Рядом с ним стояла ванна – маленькая жалкая посудина, в которой взрослый человек помещался, только скрючившись. Большая ванна находилась в запертой комнате наверху.

Макс быстро отыскала нужный ключ. Она хорошо разбиралась в ключах. Она вошла в ванную. Зеленая плитка до середины стены, а выше – растрескавшаяся штукатурка. Унитаз с высоко расположенным бачком, оснащенным длинной цепочкой. Огромная ванна, в которой оказалось полно огромных пауков. Медные краны, из которых не текла вода. Поручень, на котором висело полотенце с монограммой СМ. Макс прикоснулась к полотенцу. Оно распалось на клочки.

Где-то снаружи раздался ружейный выстрел.

Она напомнила себе, что они находятся далеко за городом. Здесь тишина. А нарушать тишину могут разные звуки, в том числе и выстрелы.

Держа в руке связку ключей, Макс пошла дальше по коридору. Закрытые и затянутые паутиной двери отказывались поддаваться, когда она бралась за ручки. Все заперты на замки.

Одна дверь отличалась от прочих. Единственная двустворчатая. Из плотной дорогой древесины, отделанной маркетри. Одинаковые ручки из черного дерева и замочная скважина размером с вульву.

По скважине Макс сразу опознала ключ – самый большой и толстый. Она начисто протерла пальцем покрытые налетом стержень и кольцо. Металл потеплел. Ей показалось, что ключ вошел в замок чуть ли не с удовлетворением.

С изрядным усилием, обеими руками, она повернула ключ.

В комнате было темно. Макс стояла в дверях. Когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела, что тяжелые шторы на эркерном окне задернуты. Она обратила внимание на это окно сразу же, как только они подъехали, – заметила выцветшую подкладку красных штор.

Открывать ли их? А вдруг они тоже рассыплются, как то полотенце? Тогда все узнают.

– Что ты воровка!

Макс стремительно повернулась. Никто не поворачивается стремительно, разве что в плохих детективных романах. Никого. Неужели это заговорила нечистая совесть?

С решительностью кошки Макс подошла к большому окну и раздвинула шторы – очень осторожно, только чтобы впустить свет, если, конечно, это можно было назвать светом: зеленоватый, как вода в грязном аквариуме. На протяжении десятков лет на крутую шиферную крышу ветром наносило всякий сор, и дождевые капли оттуда падали на стекло, которое никто не мыл.

И все же этого оказалось достаточно. Теперь Макс разглядела массивную кровать из красного дерева с высоким изогнутым изголовьем. Тумбочку рядом. Очки в проволочной оправе. На полу – пару заношенных тапочек.

Она повернулась к туалетному столику. В изъеденном временем зеркале отразилось ее лицо. Ее? Или более узкое? И выражение, кажется, более холодное.

Теснившиеся в беспорядке коробочки с пудрой и румянами. Серебряная щетка для волос с застрявшими в щетине волосами. В этом было что-то ужасное: давно мертвые волосы с давно мертвой головы. Тут же стояли флаконы с чем-то жидким.

И на строго вертикальной спинке стула небрежно брошены останки шелкового халата. Она не прикоснулась к ним. Не осмелилась.

Она уже не хотела ничего, кроме как уйти.

Она совсем настроилась выйти из комнаты, но ее внимание привлекли два больших гардероба, стоявших по обе стороны от туалетного столика. Оба одинаковые, красного дерева, в гарнитуре с кроватью, с мутными зеркалами в дверцах. Тот, что ближе к окну, был плотно закрыт. А второй, со стороны двери – с приоткрытой дверцей.

Макс широко открыла ее и закашлялась от мерзкого затхлого духа лаванды и камфары. Шкаф оказался пустым, лишь на перекладине висел длинный пухлый тряпичный мешок. Хлопчатобумажная материя выцвела и покрылась пятнами, в одном месте порвалась, и оттуда торчал мех, будто в мешок засунули животное. Шуба.

Немного поколебавшись, Макс сняла крючок деревянной вешалки с перекладины. Мешок оказался тяжеленным, как человеческое тело. Положив его на кровать, она стала расстегивать пуговицы и вдруг испытала неожиданное неприятное ощущение, будто раздевает кого-то, не желающего, чтобы его раздевали.

Она вынула шубу. Палевая в темную полоску. Красивая, прям-таки светится, как существо, озаренное своим собственным светом.

Почему бы не примерить?

Нет!

Она приостановилась.

Не будь дурой. Примерь!

Слова прогремели в ее сознании, как выстрел.

Она оглядела себя в зеркале. Шуба была велика ей, но определенно как нельзя лучше пригодилась бы в зиму.

А почему бы и нет? Все равно никто другой не будет ее носить.

Она свернула пустой мешок и сунула в шкаф. И уже направилась к двери, как вдруг ощутила резкую боль в плече – и вскрикнула. Это было, как... нет, не то. В таком случае это было... Укус. И не блошиный укус. Зубы.

Она сняла шубу и вышла из комнаты, оставив дверь незапертой.

Держа тяжеленное одеяние обеими руками, она сбежала вниз по лестнице.

Джонни был в кухне. Он уже наполнил водяной бак и развел огонь под нагревателем. Горел огонь и в огромной плите, на которой стоял чайник. А на широченном дубовом столе лежал маленький олень, изо рта у него еще текла кровь.

– Я его подстрелил, – сообщил Джонни.

– Фазаны! Садовник сказал, что можно стрелять фазанов, а не оленей.

– Он стоял прямо здесь, в загоне. Ничего проще и быть не могло.

– Ну, а теперь тебе придется его разделать, потому что я не собираюсь этим заниматься.

– Почему ты всегда недовольна? У нас уже есть огонь, горячая вода, пища, а ты чем занималась? Играла в «Игру престолов»? – Он смерил взглядом шубу.

– Я нашла ее в одной из спален. Тебе нравится?

– Нет! Не нравится. Она воняет.

– Я повешу ее за дверью.

Джонни присмотрелся к ней.

– Что у тебя с плечом?

Он шагнул вперед и грубо провел рукой по ее плечу. На ладони оказалась кровь.

– Тебя кто-то укусил, – сказал он. – Следы от зубов.

Она пошла в спальню и осмотрела поврежденное плечо. На коже явственно пропечатался полукруглый укус.

Пока она обрабатывала ранку «Деттолом», в комнату вошел Джонни. Он не собирался сочувствовать, зато был охвачен исследовательским пылом.

– Похоже на крысу.

И он вышел, насвистывая. Он никогда не свистел.

Но укус не походил на крысиный. А походил он на человеческий.

Дни покатились по кругу. Большую часть убывающих дней занимал физический труд по поддержанию тепла, сытости и чистоты. Макс собирала ягоды и яблоки, копала картошку в огороде и позволяла застенчивому, влюбленному в нее младшему садовнику-подростку давать ей капусту и морковь. Сам садовник был подозрителен и насторожен. Ее красота на него не действовала, и он совершенно не поверил ей насчет «оброненных» ключей. Она называла его Мистер Ворчун.

Во второй половине дня Макс брала из сарая древний велосипед и ездила в деревню за молоком, маслом, сыром и мукой и училась готовить так, чтобы всего этого хватало надолго. Оленины, обжаренной на старой помятой сковороде и тушенной на медленном огне в плите, им должно было хватить на неделю.

Они ели при свечах – вроде бы романтично, но тени сидели за столом вместе с ними, и две свечи едва освещали их тарелки. В полумраке каждый из них выглядел не как обычно, и постепенно они менялись.

Они перестали разговаривать друг с другом, и это было очень странно, потому что они всегда разговаривали. Джонни сделался угрюмым и раздражительным, и у Макс возникло неприятное чувство, что она начинает немного бояться его.

Однажды он нашел в каком-то сарае пару древних кожаных ботинок и теперь носил их, зашнурованными до колен, щелкая металлическими подковками. Эта обувь изменила его походку, из воздушной она сделалась твердой и тяжелой, и он расхаживал вокруг, словно по своим владениям.

А кто же она? Кухарка, судомойка. Он хотел, чтобы, когда он войдет, еда уже ждала на столе. За покупками он с ней не ходил.

Несколько дней назад они поссорились, и он замахнулся на нее. Правда, он тут же опустил руку, злясь на себя, его щеки покраснели, но он не извинился. Она начала было спрашивать его: «Джонни, в чем дело?» – но он покачал головой и вышел. Она слышала, как он орудовал топором. Трах! Трах! Трах! Удары топора. Свист.

В первый же день они сдвинули вместе односпальные кровати. Было так приятно и забавно перекатываться с постели на постель друг к другу, а когда они засыпали каждый на своей кровати, то держались за руки.

Но однажды ночью, придя в спальню, она обнаружила, что Джонни раздвинул кровати. Он лежал спиной к ней, а она беззвучно плакала, протянув руку из-под одеяла в пустоту. Их разделял какой-нибудь фут, но он ощущался столь же неизмеримым, как расстояние до Луны, и столь же холодным, столь же пустым, столь же безмолвным.

Джонни обычно засыпал первым, вымотавшись за день. Макс тоже выбилась из сил, но никак не могла уснуть. Она лежала и гадала, что же не так. И пришла к твердому выводу: нужно покинуть этот дом. В противном случае они потеряют друг друга.

Они могли бы немного пожить у ее сестры. Надо написать письмо. Если позвонить по телефону, сестра начнет ее бранить, и она не сможет ничего объяснить. Ее сестра жила нормальной жизнью, имела нормальную работу и нормального мужа. Она считала Макс безответственной. Но они все же сестры... Да, письмо – как раз то, что нужно; в конце концов Макс сделала все возможное, чтобы обеспечить им зимовку. Такая жизнь должна была их устраивать – они достаточно молоды, достаточно сильны, и они нравились друг другу. Но теперь они не нравились друг другу, и она видела усталость в своих глазах.

Да, нужно уехать отсюда. Всего недельку перекантоваться у сестры, а за это время она подготовится к поездке в Барселону. Именно так, как хотел Джонни.

Немного успокоившись, благодаря тому, что появился план, она начала засыпать.

Именно в ту ночь она услышала детский плач. Звуки вырвали ее из глубокого сна. Совершенно отчетливые, хоть и отдаленные. Джонни храпел. В перерывах между всхрапываниями она изо всех сил старалась сосредоточиться и понять, откуда доносятся эти звуки. Это наверняка сова, сова-самка: отчаянные, пронзительные взвизгивания – куик-куик.

Макс спустила ноги с кровати на пол. Боже мой, какой же он холодный! Огонь, который они разжигали каждый вечер в камине, погас. Ледяной воздух легко проник под толстую пижаму. Она потрясла Джонни за плечо. Он перевернулся, бормоча что-то себе под нос. В прежние времена он раскрыл бы объятия и притянул ее к себе.

Она оставила его спать в одиночестве и выскользнула из спальни, прихватив фонарик. Вот она у подножия лестницы. Дрожа от холода, она увидела висевшую на крючке шубу, почти белую в лунном свете; она не прикасалась к шубе с того, первого дня. Она надела ее. Хозяйка была намного выше ростом, чем Макс, на которой шуба почти волочилась по полу. Запахнув шубу на груди, она поднялась по лестнице.

Наверху, на широкой лестничной площадке, Макс повернула направо, к спальне с двустворчатой дверью. Плач к тому времени сделался тише и сменился всхлипываниями.

Она открыла дверь.

В свете фонаря комната предстала такой же, как и несколько недель назад. Впрочем, проведя лучом по стенам, она заметила маленькую дверь рядом с кроватью. Дверь, намеренно сделанная неприметной, сливалась с обшивкой. Хныканье доносилось из-за нее.

Макс нерешительно сделала несколько шагов. Ей было так страшно, что она не могла даже думать о том, что же скрывается за дверью.

И чего бы ей не уйти? Да, ухожу. Нет, она не могла уйти.

Она тихонько толкнула панель, дверь отворилась с легким щелчком, похожим на звук открываемого сейфа. Страх не пустил Макс дальше, но, переключив луч фонарика с широкого на узкий, она решительно направила его в темноту. В комнате стояла детская кроватка. Пустая кроватка. Теперь ни звука.

Макс отступила. Она не решалась повернуться и медленно пятилась. Дверь она плотно прикрыла.

Ее трясло, рука с фонарем бессильно висела. Страх замедлил ее движение, ее разум напрягся, как будто она карабкалась по веревке, перебирая руками. Нужно выйти из комнаты. Вдохни. Выдохни. Ну же!

Но как только она собралась с силами, чтобы покинуть комнату, ей показалось, будто мех шубы, рядом с ее ртом, шевелится, словно от ветра.

Но ветра нет, а ее сдержанное дыхание не пошевелит и волоска.

Она застыла, как статуя. Кровь гремела в ее ушах, как морской прибой. А потом она почувствовала...

Она почувствовала пару сильных рук, несомненно, мужских, прикоснувшихся с двух сторон к ее плечам, прикрытым шубой. Руки осторожно оттягивают воротник, и к ее шее приближается... да, это дыхание. Холодное дыхание. Холодное, обжигающее дыхание. Дыхание, которое струится от ее ключицы к мочке уха. Что-то или кто-то очень легко целует ее в шею. Она чувствует, как кожу щекочут усы или борода. А потом то, что стоит у нее за спиной, что бы это ни было, кусает ее.

Она что, потеряла сознание?

Макс проснулась в своей постели поздним утром. В окно невинно светило солнце. Она не помнила, как пришла в себя. Джонни рядом не было.

Она надела халат, спустилась в кухню, передвинула теплый чайник с края плиты на горячую конфорку. Приготовила кофе.

Что же с ней случилось?

Макс стояла, прислонившись к плите, держа в руке чашку с кофе. Шея чесалась; она прикоснулась к зудящему месту. Пальцы нащупали выступающую припухлость. За окном лежал туман, моросил дождь, и поэтому она разглядела в стекле свое смутное отражение. Впрочем, и без зеркала было ясно, что на шее у нее синяк.

В панике Макс набрала номер сестры. Автоответчик. Ну, конечно, она же на работе. Ладно, позвонить можно и ближе к вечеру, а вот написать нужно сегодня же. Сейчас же.

Макс села за большой темный стол. Когда же она в последний раз писала письмо?.. Но только она начала писать, как на душе стало легче. Все наладится. Скоро они будут греться на барселонском солнце.

Она только-только закончила письмо, как в кухню вошел Джонни. Макс вскинула голову и улыбнулась ему: кофе хочешь? Тот кивнул и прошел отрезать хлеба. Макс была в приподнятом настроении, болтала, предложила сделать яичницу.

Он равнодушно поглядывал на нее, пока она говорила; в последние дни он уже не смотрел на нее так, как раньше, когда он вглядывался в ее лицо, словно запоминая его. На сей раз, однако, он задержал взгляд. Более того, он застыл, уставившись на нее. Она почувствовала нарастающий страх. Он в пару шагов подскочил к ней и, обхватив пальцами шею, дернул в сторону.

– Джонни! Прекрати!

– Ах ты, дрянь! Дешевая шалава! Это ведь пацан садовника, да? Этот сопляк?

Она попыталась сказать, что не знает, о чем он, но его широкая ладонь плотно припечатала ее губы к зубам. Поняв, что нужно спасать жизнь, она извернулась и ударила его коленом в пах. Он выпустил ее и схватился обеими руками за ушибленное место, поливая ее грязной бранью. Сука! Воровка! И это явно было лишь началом. Он – по одну сторону щербатого стола, она – по другую. Макс никогда еще не видела его таким. Его глаза почернели от ненависти.

– У тебя на шее – засос.

– Это ушиб!

– Кто это? С кем ты целовалась? Кто тебя кусал?

Произнеся последние слова, он увидел в ее глазах понимание, а на лице испуг и решил, что причиной тому стало раскрытие позорной тайны. Он не мог знать, что она вновь окунулась в ужас, который испытала минувшей ночью. Холодные губы, их непререкаемое прикосновение к шее. Острые зубы.

– Там, наверху, что-то есть... – пробормотала она.

– Ты наверху этим занималась? – яростно выдохнул он.

– Это не живое. Это в комнате... прошлой ночью я услышала что-то и поднялась туда. Джонни, выслушай меня!

Он не стал слушать. Он схватил деревянный стул и со всей силы ударил им по разделявшему их столу. Щепки полетели во все стороны. Макс зарыдала, но Джонни не обратил на это ни малейшего внимания. Перепрыгивая через две ступеньки, он взлетел по короткой лестнице наверх. Слышно было, как он натыкался там на что-то, будто пьяный. Потом затопали ботинки. Она не осмелилась подняться туда вслед за ним. Вскоре стало тихо.

Сколько же времени она просидела за столом? Час? День? Неделю? Год?

Послеполуденный свет с трудом проникал в окошки кухни. Макс никак не могла согреться.

Нужно одеться. А потом отнести письмо на почту.

Конечно, сестра будет сердиться на нее, но она будет рядом. После смерти матери они поклялись всегда поддерживать друг друга. Семнадцать и девятнадцать лет – слишком молоды, чтобы остаться без матери.

Ее рука тянется к шее. Что бы, кто бы ни укусил ее... И мысль обрывается. Она боится. Она понимает преимущество мертвых перед живыми: мертвые не боятся.

Она собирается. Джинсы и толстый свитер, теплые носки. Она убирает волосы под шапочку и ищет теплую куртку. Ее нет на месте. Где она ее оставила? В саду? Нет.

На улице дождь. Что же делать? Держа письмо в руке, она смотрит по сторонам и видит шубу. Можно поехать в деревню на велосипеде, накинув шубу на себя. Все равно полы не достанут до земли.

Ей не хочется так поступать. Ей хочется скомкать эту шубу и бросить в костер.

Открыв дверь, она смотрит во двор, где моросит холодный обложной дождь.

Велосипед стоит у крыльца.

Она еще раз пытается позвонить сестре – опять автоответчик.

Варианта только два. Не выходить из дома, не отправлять письмо, потому что у нее нет куртки, или же надеть шубу. Она засовывает письмо в карман.

Проехав половину дорожки – большая и тяжелая шуба не позволяет разогнаться на велосипеде, – она испытывает ощущение, что за ней наблюдают. Она на мгновение останавливается, ничего не видит, но слышит тихий свист.

Она едет дальше и сворачивает с подъездной аллеи на узкую дорогу, окаймленную с обеих сторон черным металлическим забором поместья. Почти на подъезде к главному дому шуба попадает в цепь, и Макс падает с велосипеда. Она ругается, поднимается на ноги; болит нога. Она дергает шубу до тех пор, пока она не рвется. Клок меха так и остается торчать под цепью. На велосипеде теперь не поедешь. Придется идти пешком. Сразу за главным домом через лес ведет тропинка прямо в деревню. В старину по ней ходили слуги. Макс прислоняет велосипед к забору, кутается в шубу. Она не замечает, как письмо выпадает из кармана – как будто его выдернула чья-то рука.

Теперь она в лесу, и начинает темнеть – слишком быстро и слишком сильно. Слишком поздно; нужно возвращаться. Она хромает на ушибленную ногу. Шуба ненавидит Макс, хотя и укрывает ее от дождя. Макс снимает шубу, цепляет на ветку, ищет письмо.

– Воровка!

Голос звучит совершенно ясно. Мужской голос.

Шуба кидается на нее и сбивает с ног. Она пытается встать, но шуба валит ее наземь, будто хищный зверь. Она встает на четвереньки, выгибает спину, изо всех сил пытается встать, и это почти удается ей, но рукава шубы вдруг твердеют, обхватывают ее за шею и начинают душить.

– Сука! Воровка!

Макс одной рукой схватилась за рукав, и под ее пальцами он тут же обмяк. Но стоило отпустить его, хватка возобновилась. Макс снова растянулась ничком в грязи.

Голос шептал ей в ухо – настолько близко, что она ощущала щекотные прикосновения усов: «Вы все одинаковые!»

Собрав последние силы, она оттолкнулась от существа, ломавшего ее, и поднялась на колени. Потом ухватила оба рукава шубы и вздернула их над головой. Шуба сделала сальто прямо над ней и грудой шлепнулась в лесную грязь.

Несколько секунда Макс с отвращением и ужасом разглядывала ее, машинально убирая под шапочку волосы, пряча их от холодного тумана, который, казалось, обволакивал ее. Шуба валялась неподвижно.

Бежать. Бежать отсюда!

Она мчалась обратно по лесу, выбежала на дорогу, где дождь был еще сильнее, то и дело оскальзываясь, непрерывно плача; сердце отчаянно колотилось у нее в груди, легкие были полны огня, и вскоре она добралась до лавровой аллеи и помчалась дальше, к ненавидящему дому, который теперь виделся ей спасительным убежищем. Выбившись из сил, она прислонилась к живой изгороди. Все в порядке. Теперь все будет в порядке. В вестибюле горит свет. Джонни выслушает ее. Джонни позаботится о ней.

– Джонни! Джонни!

Она ощущала его присутствие, но не видела его. Комната казалась пустой, но в то же время тут кто-то был. Она посмотрела по сторонам. Ничего. Нечто. Кто смотрел на нее? Она услышала свист. Она услышала приближавшийся топот тяжелых сапог.

Когда топор приблизился к ее шее, Макс увидела позади Джонни еще одну фигуру. Верхняя губа оттянута назад в гротескном удовольствии. Усы. Неровные передние зубы. Ее ударили? Она ранена? Холодные очертания того, другого мужчины обволакивали ее. Его руки у нее под горлом. Она представила себя наверху, в ненавистной спальне, обнаженной и одинокой.

– ДЖОННИ!

Слышал ли он ее? Она начала падать...

Ботинки

Джонни никогда раньше не пользовался топором. Когда он размахивал им, ему нравилось напряжение в плечах и твердая хватка на топорище. Сам топор был острым и смазан маслом. Он легко раскалывал чурбаки.

Вскоре образовалась внушительная куча поленьев, которые он перенес в спальню и гостиную. Кухонная плита топилась углем, но Макс не хотела этого запаха в спальне. Горящие дрова куда романтичнее.

Он думал о том, как они проживут предстоящую зиму. Он предпочел бы Барселону. Но Макс устроила вот это жилище, и проще было согласиться, чем возражать. Просто удивительно – как ей удалось убедить этого глупого мальчишку с безвольным лицом, раскатывающего на «бентли», позволить им прожить зиму в его поместье! Легко ли найти человека, у которого есть пустующий дом, где никто не жил более пятидесяти лет? Он отложил топор. Пришло время опробовать ружье.

Он видел, что садовник наблюдает за ним. Макс сразу дала ему прозвище: Мистер Ворчун. Макс – красавица! Стройная, сильная, а когда она копает картошку, темные волосы закрывают ее лицо. Он готов идти с ней куда угодно.

– Эй, леди Чаттерлей, не хочешь пойти со мной пострелять? – окликнул он ее.

Она подошла, взяла его за руку.

– Я хочу пройтись по дому.

Джонни покачал головой.

– Мистер Ворчун велел не делать этого.

– Он сказал, что в открытые двери можно заходить, вот я и хочу сделать так, чтобы все они были открыты. – Она подбросила связку ключей, которую вытащила у садовника. Никакая она не воровка. Она говорила, что всякая всячина просто липнет к ее рукам, только и всего. Она встала на цыпочки и поцеловала Джонни в губы. Мальчишка садовника, смотревший на них, отвернулся.

– Влюбленный щенок, – сказал Джонни. Макс снова поцеловала его. Он был не из ревнивых. Джонни положил руку ей на спину, отчасти по-хозяйски, отчасти нежно, затем взял дробовик и направился к лесу.

Добравшись до леса, Джонни зарядил ружье дробью и стал стрелять навскидку сначала в кролика, который целым и невредимым скрылся в подлеске, затем в фазана, который с визгом взлетел на деревья, предупреждая всех остальных фазанов о присутствии охотника. И продолжал стрелять, теперь уже целясь, но все равно промахиваясь, промахиваясь и снова целясь, пока не увидел, что почти стемнело. Он ничего не добыл. Теперь он находился в оленьем парке.

Маленький олень спокойно пасся в сумерках, в него легко было попасть, но Джонни сомневался, что его удастся уложить фазаньей дробью. Он вообще сомневался, что способен убить оленя.

Он промочил ноги. Воздух сделался промозглым. Пора вернуться домой и выпить вина с Макс.

Повернув назад, он с изумлением обнаружил, что его окружает туман, на который секунду назад и намека не было. Он вытер лицо тыльной стороной ладони.

Вдруг прямо за спиной у него раздался голос. Низкий грубый баритон, отрывисто произносящий слова.

– Значит, браконьерствуем, да?

На Джонни смотрел мужчина, уступавший ему в росте, но крепкого сложения, одетый в твидовую куртку, шляпу с низкой тульей, бриджи и высокие ботинки. Длинные усы придавали ему смешной вид. Местный егерь?

– А, привет! Мы здесь живем. Гости. Во Вдовьем доме.

– Вдовьем доме? – Незнакомец, похоже, удивился.

– Я – Джонни. – Джонни протянул руку. Незнакомец словно не заметил ее и продолжал рассматривать Джонни черными глазами.

– Пытался добыть фазана.

Незнакомец покачал головой.

– Уже поздно. Они ушли спать.

Джонни улыбнулся.

– Я уже возвращаюсь. Да и вообще, охота – не мое.

Собеседник снова взглянул ему в лицо.

– Вы и без ружья вполне можете добыть себе обед. Смотрите...

Он перелез через ограду и сделал это так проворно, что Джонни даже не заметил движения – только что он был здесь, и уже оказался на другой стороне, где продолжал спокойно пастись ручной олень. Как оказалось при ближайшем рассмотрении – самка.

– Если они вам доверяют, с ними можно делать что угодно.

Он вынул из-под куртки увесистую деревянную дубинку, схватил олениху за шею и обрушил дубинку ей на морду. Кровь брызнула на водолазку Джонни. Во рту у него сразу пересохло. Оглушенное животное упало на колени.

– Добей! – приказал странный незнакомец, и Джонни, сам не понимая, что делает и почему так делает, перебрался через невысокий заборчик и присел на корточки рядом с оленихой. Незнакомец протянул ему дубинку. – Прикончи ее!

Джонни непонимающе взглянул на него. А тот грубо толкнул его в плечо.

– Я сказал: прикончи ее!

Как во сне, Джонни размахнулся дубинкой и еще раз ударил животное. Оно было мертво.

Он опустился на колени около теплого тела. Неужели это сделал он? Почему? Он погладил мягкую шерсть. Что он сделал? Его бил озноб. Его руки были красны от темной, быстро подсыхающей крови. Несколько минут он был не в состоянии пошевелиться.

– Прости, – выговорил он наконец и поднял голову. Незнакомца не было.

Джонни перевалил оленя через изгородь, перебрался сам и взвалил на плечи мягкую мертвую тяжесть. В голове у него было пусто. Так он и поплелся обратно во Вдовий дом, таща на спине убитого зверя. Там он тяжело сбросил тушу на кухонный стол. Глаза оленя остекленели. Джонни все еще трясло. Он вымыл руки над каменной раковиной, стянул промокшую водолазку и кинул ее в раковину под струю. Набравшаяся вода сразу покраснела. Сам тем временем принялся смывать кровь с морды оленя, а потом надел на нее бумажный пакет. Он не хотел, чтобы Макс видела разбитую голову зверя. Ему еще придется его разделывать.

Как?

Он оперся на раковину и пытался дышать мерно и неторопливо, чтобы успокоиться.

Где же Макс? Шарит по дому, вынюхивает. Ему нужно было, чтобы она обняла его. Ему нужно было, чтобы она простила его. Он подбросил в камин свежих дров, зажег свечи, чтобы поддержать и смягчить мрачный свет электрической лампочки, качавшейся над головой. Кухня была рассчитана на то, чтобы в ней сновали слуги. Огромный стол, кухонная плита, водонагреватель, помятые железные сковородки, висевшие на крючках. Еще там была целая стойка с крюками. Может быть, нужно подвесить оленя на крюк, чтобы выпустить кровь? Он вытащил телефон. Можно поискать в интернете. Как разделать оленя.

Но сигнала не было. Он оказался в ловушке прошлого с бесполезным телефоном и мертвым оленем. Все, что касалось кухни, принадлежало прошлому. Он, как загипнотизированный, смотрел на кровь, капающую на каменный пол.

В кухню вошла Макс. У него на сердце сразу полегчало.

Но тут она увидела оленя, кровь, красную жижу в раковине – и раскричалась. Он должен был убить фазана, птицу, а не зверя. А он убил зверя. Он что – спятил?

Ее голос звучал то громче, то тише, а он вдруг перестал слышать слова. И лицо ее изменилось. Сделалось узким и холодным. Она отчитывала его, как провинившегося мальчишку. И что это у нее в руках?

Она несла в охапке что-то, похожее на шкуру. Большую мертвую звериную шкуру. Которая, притом, кажется, двигалась. Она живая, думал он, живая мертвая вещь. Он выхватил ее у Макс – он был гораздо выше ростом. Он поднял ее над головой.

– Ты чем занималась? Играла в «Игру престолов?

– Я нашла ее, – упавшим голосом сказала она. – Наверху.

– Точнее говоря, ты ее украла.

– Джонни?! – Это было так непохоже на него... Он всегда смеялся над ее, как он называл это, эскападами.

Его лицо окаменело.

– Я из сил выбиваюсь, чтобы нам было тепло и сытно, а ты чем занимаешься?

– Что, по-твоему, мне следует делать?

Джонни промолчал. Он взял со стеллажа, где стояли кастрюли, пару больших крюков и повесил на железный прут дюймовой толщины, который проходил через всю кухню, от стены к стене, нависая над раковиной. Потом взял со стола оленью тушу, влез на невысокий табурет и подвесил ее на крючьях, продев острия сквозь бока.

– Подай-ка мне вон тот нож, – приказал (не попросил) он.

Взяв нож, он принялся неумело пилить шею животного и в конце концов отделил голову. Кровь хлынула в раковину.

– Пусть висит, пока кровь не стечет, – сказал он. – До утра.

Макс с отвращением взглянула на истекавший кровью труп.

– Что ты делаешь?

– Живу простой жизнью. Как ты хотела.

Она вышла во двор. Около двери оказалась скамейка. Она опустилась на нее, обхватила руками плечи и стала ждать, когда же Джонни выйдет к ней.

Он все не выходил. Она почувствовала, что ее охватывает тот же самый неодолимый гнев, и горло перехватывает то же отчаяние, которые она испытывала, когда умерла мать. Макс ждала и ждала, ждала день и ночь, но мать так и не вернулась домой.

Подождав еще немного, Макс сама пошла к Джонни. Он неподвижно сидел возле кухонного стола, не сводя глаз с оленьей туши.

Позже, когда они лежали на сдвинутых вместе койках и смотрели на пляшущий в камине огонь, Джонни вроде бы больше походил на себя.

Он гладил ее волосы. Они занялись любовью. Все было хорошо, пока она не оказалась под ним. Он потел. А она обоняла запах звериной крови.

Утром, едва начало светать, он поднялся и вышел из дома. Макс подошла к окну и увидела, что он направился к лесу.

Через несколько недель, когда дни стали заметно короче и темнее, Макс и Джонни однажды вышли в огород. Макс собирала поздний шпинат. Джонни колол дрова. Вдруг он выпрямился и поднял топор в согнутой руке к плечу.

– Эй, ты! Перестань пялиться на нее!

Помощнику садовника, парнишке с мягкими волосами и мягким взглядом, было всего семнадцать. Он считал Макс самым красивым существом, какое ему только доводилось видеть. Он искренне старался не разглядывать ее, но не мог не делать этого. Парень носил ей капусту и морковь только ради того, чтобы постоять рядом с ней, чтобы она взглянула на него.

– Тебе ведь это нравится, да? – сказал Джонни. – Обзавестись рабом.

Джонни никогда не ревновал ее к другим мужчинам. Он был настолько хорош собой, что не мог допустить и мысли, что какая-нибудь женщина способна заинтересоваться кем-то еще, кроме него.

– Джонни, перестань.

Он с размаху всадил топор в колоду.

– Пойду прогуляюсь.

– Можно мне с тобой?

– Ты же не любишь бывать в лесу, когда темнеет.

– А ты, значит, полюбил?

Он ничего не ответил, а просто зашагал прочь. В тот самый лес, где он познакомился с Эдвином.

Примерно через неделю после случая с оленем Джонни снова отправился в лес за фазанами. Ему удалось застрелить одного, но остальные улетели.

Эдвин вдруг появился рядом с ним. Джонни не видел и не слышал его приближения, он просто возник, как и в первый раз. И одет он был точно так же.

Эдвин объяснил Джонни, что сначала нужно выгнать фазанов на открытое место и лишь потом стрелять. Два выстрела, один за другим. Бах! Бах!

– Вообще этим занимаются загонщики, выгоняют дичь из укрытия под выстрел. А тебе придется делать это самому. И подбирать добычу, раз у тебя и собаки нет.

– А как их готовить?

– Разве это не ее дело?

– Она тоже никогда этим не занималась.

– Что же она за женщина такая?

Джонни промолчал.

– Подвесь их за ноги на три дня, чтобы кровь вытекла и мясо размякло. Потом надо ощипать, промыть и жарить. Сверху положить бекон, если есть. Фазаны не бывают жирными.

Эдвин сел на подвернувшееся бревно, вынул из кармана трубку и закурил.

– И присматривай за своей женщиной.

Джонни вдруг пробрал озноб. Осенний день был приятно теплым, но ему стало холодно.

– Я вас не понимаю.

– Все ты отлично понимаешь. Женщины бывают порядочными лишь до тех пор, пока не появляется искушение. Стоит появиться искушению, как неизбежно случается измена. Что бы ты сказал, если бы вокруг тебя увивалась семнадцатилетняя девчонка?

– Вы шпионите за нами?

– Я вижу то, что вижу.

– Я не какой-то там старикан, – заявил Джонни. – Она получает от меня все, что ей нужно.

– Ты ведь не так уж хорошо разбираешься в женщинах, верно? Принято считать, что во всем виноват мужчина, но мужчины знают, что это не так. Мужчины знают, кто виноват. Все беды происходят из-за женщин. Мягкие, шелковистые, большеглазые, такие нежные, а внутри – гадюки. Ты уж смотри под ноги в этом лесу, ладно? Здесь водятся гадюки, и всегда были. Тебе лучше бы ходить в сапогах.

– У меня нет другой обуви, – признался Джонни.

– Давай встретимся завтра на закате – я подыщу тебе пару.

Эдвин встал и направился в лес. Он словно испарялся на глазах. Джонни немного выждал и последовал за ним. Никаких признаков того, что здесь только что прошел человек.

На следующее утро Джонни проснулся рано. Ему нравилось уходить, пока Макс еще спит. Ему осточертела ее болтовня. Он учился двигаться беззвучно, и с каждым разом это получалось у него все лучше и лучше. Он выгнал фазанов на поляну и выстрелил дуплетом – два выстрела подряд из обоих стволов, – уложив на лету обеих птиц.

Он отнес их домой – голубые шейки обмякли, рыжевато-золотистые перья намокли после падения в траву. Он связал их за шеи и повесил у двери. Потом вошел и отрезал ломоть хлеба от буханки, не вымыв рук.

Оказалось, что Макс тоже встала рано. Она вернулась из деревни и принесла муку, молоко и масло. Висевших у двери фазанов она увидела сразу. Робко прикоснулась, и они, еще теплые и упругие, закачались на весу. Тут же объявился и Алекс, помощник садовника, и вызвался ощипать птиц, если нужно.

– Очень мило с твоей стороны, – сказала Макс и увидела, что он зарделся. Ей захотелось погладить его по щеке, покрытой шелковистым пушком. Она помнила, что значит быть семнадцатилетней. Помнила ту застенчивость и неуклюжесть.

– Пойдем, угощу оладьями, – предложила она, и он пошел за ней, как щенок.

В кухне сидел Джонни. Он ел хлеб с сыром и, увидев вошедших, сразу потемнел лицом.

– Оладушки! – провозгласила Макс. – Я собираюсь накормить всех оладьями, даже Мистера Ворчуна, если он не против.

– Уверен, что Алекс очень даже не против, – сказал Джонни.

Макс взглянула на него.

– Алекс, сходи, пожалуйста, спроси Мистера Ворчуна, будет ли он оладьи.

Алекс взлетел по каменным ступенькам. Макс положила на стол покупки. Она решила игнорировать издевку Джонни. Пусть остынет.

– Этот велосипед такой тяжелый и медленный. Я ужасно проголодалась. Съем сначала хотя бы кусок хлеба, а уже потом буду жарить.

Она вынула начатую буханку из металлической хлебницы. На поджаристых корочках темнели кровавые пятна. Она уронила хлеб.

– Джонни!

Он ничего не сказал. Она подняла буханку и повернулась к нему.

– Хлеб испачкан кровью.

– Я забыл вымыть руки, только и всего. Оботри его, женщина!

– Как ты меня назвал?

От растерянности он снова помрачнел. Подхватив хлеб, он сунул его под струю холодной воды, а потом принялся обтирать полотенцем.

– Я это есть не буду! – сказала Макс. – Можешь взять его в свой драгоценный лес!

Джонни потупил взгляд, явно собираясь что-то сказать, но не смог и вышел, держа хлеб в руке. Навстречу ему сбежал по ступенькам Алекс. Джонни нарочно столкнулся с ним.

– Ешьте свои оладьи. Вам и сахар не понадобится.

– С ним все в порядке? – спросил Алекс в кухне.

Макс покачала головой.

– Не знаю. Обычно он бодр и в хорошем настроении.

– Здесь очень уединенно, – сказал Алекс. – Приходится довольствоваться собственным обществом.

– Обычно ему нравилось мое общество. Хочешь кофе? Расскажи мне о себе.

А Джонни стоял наверху лестницы, слушал эту болтовню и смех и по одному выдергивал у фазанов перья из хвостов.

В тот вечер Макс очень постаралась украсить кухню. Она собрала букет цветов, срезала несколько веток, и вечерний полумрак был рассеян зеленью и красками. Сегодня вечером они снова ели оленину. Она нашла рецепт тушеного мяса и поставила его готовиться в неимоверно громадную духовку плиты. Джонни чувствовал его запах – насыщенный красный запах. Теплые запахи хорошей еды. Она привезла из деревни бутылку вина, которая сейчас стояла открытой на столе.

– Потрешь мне спину? – спросила Макс. Она сидела в железной ванне, наполненной горячей водой, рядом, на старой табуретке, лежал телефон, игравший музыку, и она, кажется, забыла об окровавленном хлебе.

Возле телефона стоял стакан с вином. Макс негромко, мелодично напевала.

Джонни стоял у нее за спиной и смотрел на нее. Она была так красива! Он хотел прикасаться к ней, целовать ее, смеяться вместе с ней, как это было у них в обычае. Ему всего-то нужно было подойти к ванне, вымыть ей спину, опуститься рядом с ней на колени. Но когда он подумал об этом, в его голове, рядом с ним, стоящим на коленях, нарисовалась не она, а упавшая замертво олениха.

Он вспомнил, что у него назначена встреча с Эдвином.

Макс слышала, как он уходил. Она подлила в ванну горячей воды из кувшина.

Она хотела, чтобы их жизнь здесь шла весело, и они научились вместе делать все нужное. Им всегда было достаточно общества друг друга, но теперь он пребывал где-то в другом месте, она была уверена в этом, но не знала, где находится это другое место.

Дойдя до опушки леса, Джонни услышал свист. Эдвин ждал его. По пути Джонни не видел вечернего тумана, а вот вокруг Эдвина он был, и Джонни в этот туман вошел. Оттуда он с трудом различал темнеющие деревья.

Туман оказался холодным.

– Ну-ка, примерь, – непререкаемо предложил Эдвин. Он держал в руке пару поношенных высоких кожаных ботинок со шнуровкой и медными пряжками сверху. Подметки были прибиты гвоздями.

– Это армейские ботинки. Последние, которые мне выдали. Американцы их усовершенствовали.

Джонни покрутил ботинки в руках.

– Никогда не видел армейских ботинок.

Эдвин промолчал.

Джонни снял кроссовку. Попытался всунуть ногу в ботинок.

– Смелее! – сказал Эдвин. – Вот так... – Он уперся в спину Джонни, чтобы помочь ему натянуть ботинок. Его руки оказались настолько холодными, что Джонни содрогнулся.

– Может быть, мне и нужны ботинки, но вам точно требуются перчатки.

– У меня кровь не движется, – сообщил Эдвин, обдав шею Джонни леденящим дыханием.

Обувшись, Джонни сделал несколько шагов. Сдавленные ступни резко протестовали.

– Их нужно разносить, – сказал Эдвин. – Давай пройдемся.

Они пошли, но не в лес, а в сторону Вдовьего дома.

– Кто же оставляет свой дом пустым? – задумчиво проговорил Джонни.

– Это зависит от того, кто жил в доме перед тем, как его оставили пустым, – ответил Эдвин.

Джонни искоса взглянул на Эдвина, который шел совершенно прямо и так же прямо смотрел перед собой.

– Там, наверху, была ее спальня. Большая комната с эркером.

Та самая, где Макс нашла шубу, подумал Джонни. Но Эдвину он этого не сказал. А сказал он совсем другое:

– Старая леди. Вдова. Как ее называли? Вдовствующая владычица?

Эдвин фыркнул.

– Старой леди она стала перед тем, как умереть. А сначала она была молодой женщиной. Она вошла сюда семнадцатилетней, а вышла уже в гробу.

– Откуда вы знаете ее историю? – удивился Джонни.

– Я работал здесь. Лесником. Очень давно.

Они пробирались по тропинке, высоко заросшей ежевикой.

– Обойди с этой стороны, – посоветовал Эдвин.

Они подошли к каменным ступеням со сломанными перилами, которые вели к заплесневелой, изъеденной непогодой двери. Время давным-давно крепко заперло ее. Сохранившаяся ручка была ржавой и позеленела от лишайника.

– Это был тайный проход в детскую, – сказал Эдвин, – а детская примыкала к ее спальне. Именно отсюда он обычно входил. После рождения ребенка.

– Кто? – спросил Джонни.

– Отец ребенка. Она не была замужем. Проводить тебя внутрь?

– Нет... спасибо, уже поздно, даже время обеда прошло... Макс будет волноваться.

Эдвин смерил Джонни презрительным взглядом.

– А, так ты из таких, да? Слабаков? У которых женщины заправляют, да?

Джонни не нашелся с ответом, а Эдвин схватил его за руку. Свободной рукой он вынул из кармана ключ и вложил его в скважину.

– Куда ни пойдешь, все равно придешь, куда нужно. Ключу нужен замок. Замку нужен ключ. – Ключ повернулся. Джонни неожиданно оказался по другую сторону двери, в кромешной тьме.

Эдвин зажег спичку.

– А теперь быстро вверх по лестнице!

Пока спичка горела, Джонни успел подняться.

Он стоял там, и ему было так холодно, что он не мог ни о чем думать. Тут вспыхнула вторая спичка, и Эдвин оказался рядом с ним. Как он это сделал – так быстро и так бесшумно?

Маленькая дверца перед ними была открыта. Оба вошли в нее.

Эдвин зажег свечу, которая торчала в настенном канделябре. Тесная комнатушка была почти пуста – в ней имелась только деревянная детская кроватка.

– А теперь смотри сюда, – сказал Эдвин. Он в несколько шагов пересек комнату, тронул что-то у противоположной стены, и там вдруг открылась неприметная дверь.

Дверь, неотличимая от стенной панели, резко распахнулась.

– Аккуратно. И умно. Вот спальня. Ее спальня.

– Зачем вы показываете мне все это? – спросил Джонни. – Это ужасно.

– Ты же сам спрашивал меня про этот дом, вот я тебе и рассказываю. Она жила здесь, и он часто навещал ее – о, это продолжалось год, да, год после рождения ребенка.

– Но почему они не поженились? Он был беден, или что-то мешало?

– О, бедным он не был. Он был ее отцом.

Рот Джонни наполнился горькой слюной, его чуть не стошнило.

А Эдвин продолжал говорить. Что-то о шубе. О шубе, которую купил ей отец.

– Он любил раздевать ее. И надевать эту шубу на голое тело. А потом снимать.

– Эдвин, ради Бога! Заткнитесь!

– Она все еще в гардеробе. Эта шуба.

Эдвин подошел к шкафу. В полутьме Джонни хорошо видел его приземистую коренастую фигуру и окружавшее ее облачко тумана. И вдруг Эдвин издал звук, похожий на шипение змеи, и воскликнул:

– Пропала! Где она? Шуба пропала!

Эдвин швырнул на пол вонючий одежный чехол. Джонни поспешил выйти из комнаты. Он помнил, что, украв шубу, Макс оставила дверь незапертой. Ему оставалось лишь подойти к двери и открыть ее. Эдвин, похоже, пребывал в ином мире, он сделался полупрозрачным и, слегка раскачиваясь, топтал скомканный, рваный, покрытый мерзкими на вид пятнами мешок. Джонни воспользовался случаем и выскользнул в коридор.

Эдвин не последовал за ним. Джонни торопливо спустился по лестнице на первый этаж, а оттуда еще ниже, в кухню, где Макс резала овощи.

Она вскинула голову и, удивившись его виду, прервала свое занятие.

– Где ты был? Я думала, что ты охотишься в лесу.

– Да...

– Ты весь дрожишь, у тебя волосы мокрые, словно ты торчал под дождем или в тумане. – Она подошла и пощупала его волосы. Он отшатнулся от нее. Хотел что-то сказать, но не смог. Макс бросила ему полотенце. Джонни не пошевелился, и полотенце упало на пол. Нагнувшись, чтобы поднять его, Макс увидела ботинки.

– Где ты их взял? Можно подумать, что им сто лет.

– Их дал мне Эдвин, – сказал Джонни, но на самом деле Джонни этого не сказал. Он не сказал вообще ничего.

Макс поднялась по лестнице. Ей вдруг стало не хватать воздуха. Присутствие Джонни как будто душило ее. Она не могла дышать, находясь в одной комнате с ним.

Снаружи было ясно. Ни дождя, ни сырости. Где же он был, что промок насквозь? Почему он не говорит с ней?

Она увидела свет в сторожке садовника и разглядела в окне голову Алекса. Подошла поближе. Он что-то точил.

– Еще не уехал? – спросила она.

– Мамаша заберет меня попозже. У меня мопед в ремонте.

– Ты все время работаешь.

– Мне это нравится. Хочешь шоколадку? – Он достал из кармана плитку и отломил квадратик.

Она покачала головой.

– Мы сейчас будем обедать, – она немного помолчала. – Алекс, скажи, пожалуйста, кроме вас с Мистером Ворчуном, тут еще кто-нибудь работает?

Алекс улыбнулся.

– Нет, больше никого. Мы вдвоем отлично справляемся.

– Может быть, егерь?

– В последние годы здесь не устраивают открытой охоты. Потому и фазанов так много. Их почти не стреляют, вот они и плодятся спокойно в лесу.

– Ты не встречал Джонни с кем-нибудь?

– Я ему не нравлюсь.

– Да, это так. Но всего лишь потому, что тебе нравлюсь я. – Она подалась вперед и чмокнула его в щеку. А он обнял ее обеими руками, и они несколько секунд стояли, обнявшись, как испуганные заблудившиеся дети.

Она не видела Джонни, стоявшего в темноте возле двери в кухню. Она не слышала, как Эдвин негромко свистнул.

Через несколько дней Джонни вернулся в большую спальню. Он сам не знал, зачем пошел туда. Он осторожно прокрался по лестнице. Он стоял, разглядывая выцветшие шторы, поеденное молью покрывало. Он попытался отыскать потайную дверь в стене, но в комнате было слишком темно.

Подойдя к окну, чтобы раздвинуть шторы, он почувствовал, что в комнате находится кто-то еще. Возле потайной двери стоял Эдвин.

– Где ты был? – спросил он. – Я искал тебя в лесу.

Джонни промолчал.

– Это она сперла ее, да? Шубу. Твоя маленькая воровка.

– Взяла поносить, только и всего. Зима ведь. Да и вообще, кому она нужна?

– Место шубы здесь, – сказал Эдвин.

Он прошел вперед и сел на кровать лицом к Джонни. Та же одежда, тот же вид.

– Эту шубу купил ей отец.

– Не желаю говорить об этом.

– Она сбежала. Это было зимой. Она надела шубу, чтобы не замерзнуть, и ушла в лес, оставив тут ребенка, который непрерывно плакал. Отец отправился искать ее, но не нашел. Ты представить не можешь, как он злился из-за того, что она сбежала от него. Он отправил на ее поиски егерей с собаками и велел привести ее обратно. Они, да и все остальные домочадцы, стыдились ее, но не из-за связи с отцом, никто ничего об этом не знал, а потому, что она родила этого ребенка, этого ублюдка.

Егеря считали, что семья пыталась прикрыть ее позор и спасти, чтобы она не пострадала от собственной глупости. Вот и пошли. В те дни у нас было два егеря и четыре загонщика. Она страшно перепугалась из-за собак и факелов, а еще и потому, что у нее не было подходящей одежды. Наконец ее поймали. Привели обратно в эту комнату, в насквозь промокшей шубе, и она тряслась в ней, как спасенный из воды зверек. Он был ее отцом. Он должен был наказать ее. Он не смог заставить себя сделать это своими руками, поэтому позвал главного егеря. Велел ему задушить ребенка у нее на глазах.

У Джонни в горле комом стала горечь. Он вонзил ногти в ладони, чтобы сдержать рвоту. В комнате стоял противный запах. Воняло какой-то гнилью.

– Егерь не посмел ослушаться приказа и убил ребенка, а потом труп оставили здесь, на кровати, а ее заперли с ним на несколько недель. И он тут разлагался.

– Хватит! – выкрикнул Джонни.

Эдвин не обратил внимания на его протест.

– А потом отец снова пришел, через детскую, по той лестнице. Она услышала, что он идет. Она ждала его. И когда он вошел через потайную дверь, в темноте, с одной лишь свечой, она толкнула его, толкнула вниз по каменным ступеням с силой, какой никто не мог бы ожидать от женщины. Он сломал шею.

– Насмерть? – спросил Джонни.

– Насмерть.

После непродолжительной паузы Эдвин снова заговорил:

– После этого ее следовало отправить в приют для душевнобольных, но семья не желала скандала. Ее оставили здесь, наняли компаньонку, и она прожила здесь до самой смерти.

– Несчастная женщина, – сказал Джонни.

– Несчастная, говоришь? Не трать на нее жалость. Это она была во всем виновата, это она со своими милыми ужимками, со своими густыми волосами, сидела у него на коленях, обвив руками его шею. Сводила его с ума. Разве какой-нибудь мужчина устоял бы?

– Она была его дочерью!

– Если бы она не устроила переполох, все шло бы своим чередом. И ребенок уцелел бы. Почему женщины всегда поднимают шум? Чтобы навредить мужчине, вот зачем. Соблазнительница. Убийца. Вот кем она была.

– Зачем вы рассказали мне все это? – спросил Джонни.

В ту ночь он, лежа в кровати, услышал, что Макс встала. Он притворился спящим. Она негромко окликнула его, легко встряхнула за плечо. Он не пошевелился. Он слышал, как она вышла в коридор, а потом вглубь дома. Тогда и он встал и увидел, что шубы нет на крючке. Значит, она вышла на улицу, думал он. На свидание с Алексом. И он ненавидел ее.

Он подумал, не последовать ли за ней. Чтобы застать их на месте преступления. Поймать на горячем. Его сердце хранило холодное спокойствие. Он может и подождать. Он не позволит женщине нарушить его сон.

Но уснуть толком так и не удалось. Им овладели странные сновидения. Ему снилось, что он в лесу, вместе с Эдвином. Что они охотятся на нее, как на оленя.

Она держалась впереди, она всегда держалась впереди, но вдруг упала.

Джонни проснулся, весь в поту, и посмотрел на ее кровать. Он раздвинул кровати после того, как увидел, что она поцеловала мальчишку. Он не хотел, чтобы она находилась рядом с ним. И ее не было рядом с ним; ее кровать была пуста.

Он поднялся и некоторое время сидел на краю постели в холодной комнате, уронив лицо в ладони. Лучше выйти. Лучше что угодно, чем это. Он оделся, не умываясь, и натянул башмаки. Сегодня в них было куда удобнее. Он заодно и почистил их.

На промозглом рассвете пасмурного дня Джонни взял топор и отравился в лес.

– Ты сегодня рано. – Эдвин выглядел точно так же, как и в прежние встречи.

– У вас есть какая-нибудь другая одежда? – спросил Джонни.

– Мне ничего больше не нужно.

Он сел, вынул трубку, раскурил ее.

– Если хочешь знать, где она, то она в спальне.

– Я не хочу знать.

– Поднимись по тайной лестнице и застанешь ее.

– С ним?

– С ее родным отцом.

– О чем вы говорите?

– Увидишь. Это ведь я сделал. Задушил младенца голыми руками.

– Безумие какое-то!

– Что такое безумие, ты сам узнаешь.

Джонни почувствовал, как вокруг него сгустился туман. Он ничего не видел. Он ничего не соображал. Он выронил топор, побежал к дому и взлетел по каменной лестнице. Достигнув верха, он поскользнулся и рассек лоб. Он пробежал через детскую в спальню.

– МАКС! МАКС!

Там никого не оказалось.

Он выскочил в коридор, спустился по главной лестнице, продолжая выкрикивать ее имя.

Он обнаружил ее в кухне, одетой в пижаму. Она была испугана.

– Наверху что-то есть. И за дверью – тоже.

Он и сам это знал, но не желал этого знать. Он не видел ничего, кроме пятна на ее шее. Он подошел и повернул ее голову.

– Это засос.

Она пыталась объяснить, что это ушиб. Что на втором этаже на нее что-то напало. Чьи-то губы прижались к шее. Не живые. Мертвые и холодные. Холодные и твердые.

– Джонни, не надо! Прекрати!

Его ладонь зажала ей рот. Она не могла издать ни звука. И вдруг он выпустил ее. Она упала на стул.

– Я ничего тебе не сделаю, – сказал он. – Не устраивай шума. – И вышел из кухни.

Сколько времени прошло? Час? Сутки? Неделя?

Джонни следил, как она уходила из дома. Он спрятал ее куртку, но она надела шубу. Бесстыжая. Воровка. Шлюха. Эдвин прав. Эдвин рядом с ним, негромко насвистывает. Эдвин устроит все, как надо. У них есть план.

Джонни ждал, стоя под проливным дождем около дома. Она в лесу. Он слышит, как перекликаются егеря и загонщики. Яростный лай собак. Он видит отблески далеких факелов в темноте.

Она бежит. Его люди ее догоняют. С собаками и факелами. Она спотыкается о корень.

Она падает. Она пытается встать. Тяжесть шубы гнет ее к земле. Его шубы. Его руки набрасывают шубу ей на плечи. Его дыхание касается ее шеи, когда он раздевает ее. Она не хочет быть раздетой. Встает. Бежит дальше. Она знает, кто предал ее. Это Эдвин. Она умоляла его отпереть дверь. Он ответил, что придется за это заплатить, и при этом выразительно смотрел на ее грудь. Щекотал усами шею. Сломанные зубы. И расхохотался, увидев ужас на ее лице: «А что вы сделаете, мисс? Отцу пожалуетесь?»

Макс все же поднимается на ноги. Мокрая и грязная шуба валяется, как раненное животное, на палой листве. Она может убежать. Нужно только бежать изо всех сил. Она бежит. Бежит со всех ног, бежит от смерти. Наконец добирается до дома, насквозь промокшая, дыша, как загнанный олень, но живая. Переступив порог, она ощущает, что что-то не так. Что? Она поворачивается в тот самый миг, когда топор Джонни опускается, чтобы убить ее.

Он промахнулся, и инерция от мощного замаха швырнула его вперед. Он потерял равновесие, упал, ударился лбом и потерял сознание. Она видела склонившегося над ним незнакомого мужчину. Бриджи, твидовая куртка, длинные густые усы. Он окинул ее торжествующим злорадным взглядом.

– Кто вы такой? – спросила она.

– Эдвин, мисс. Неужели вы забыли меня? – говорит он с подчеркнуто наглым высокомерием.

Он делает шаг к ней. Она вскидывает руку.

– Все кончено, – говорит она. – Я люблю его.

Фигура Эдвина теряет четкие очертания. Туман, окружающий ее, повисает над бесчувственным телом Джонни.

Макс расшнуровывает ботинки, стягивает их с Джонни и бросает в угол. Она кладет его ступни к себе на колени и начинает растирать их обеими руками, стараясь восстановить кровообращение. По ее щекам катятся теплые слезы.

Сколько времени они торчат здесь? День, неделю, месяц, вечность?

Джонни приходит в себя ранним утром. Он продрог до костей. Морщась от боли в затекшем теле, пытается сесть. В свете тусклой лампочки под потолком видит Макс, которая спит, склонившись к его босым ногам. Что случилось? Он ничего не помнит.

Его движение будит ее. Она садится. Он видит, что ее одежда перепачкана в грязи, и на лице сквозь пятна грязи проглядывают синяки и ссадины. Они подползают друг к другу, крепко обнимаются, сидят, раскачиваясь, а потом каким- то образом добираются до ближней односпальной кровати и вытягиваются на ней. Он укрывает обоих одеялом.

Ближе к вечеру кто-то из них просыпается, готовит кофе и приносит другому; они все еще не в силах говорить. Он трогает ее пальцы, они держатся за руки, они сидят, соприкасаясь коленями и склоненными головами.

Еще через два дня приезжает ее сестра. Алекс нашел в лесу, рядом с брошенным велосипедом, конверт и отправил его. Сестра Макс, распечатав письмо до того, как уйти на работу, не колебалась ни минуты. Она почувствовала тот же ужас, что и в тот раз, когда их мать, покончив с собой, так и не вернулась домой. Она позаботится, чтобы Макс вернулась домой.

Джонни идет, чтобы вернуть ключи садовнику. Мальчишка-помощник смотрит в пол. Джонни, улыбаясь, треплет его по плечу.

– Пора тебе завести подружку!

Алекс улыбается в ответ. Макс подходит и обнимает его. Ярко светит солнце.

Забрасывают вещи в машину, медленно едут по лавровой аллее. Когда машина подъезжает к железным воротам, в зарослях ежевики угадывается слабое движение. Сестра Макс приветственно машет рукой.

– Кто это был? – спрашивает Джонни, вглядываясь с заднего сиденья в кусты.

– О, какой-то дядька, открывший мне ворота, когда я приехала. Сказал, что надеется вскоре снова увидеть вас.

– Наверное, это Мистер Ворчун, – говорит Макс, крепко сжимая руку Джонни.

Ее сестра поворачивает машину в сторону деревни.

– Он сказал, что его зовут Эдвин.

Дверь

Замок Черный Пес возвышается над Северным морем. Массивные, темные, задумчивые, частично разрушенные, частично отреставрированные каменные здания сгрудились вокруг двора. Большие и светлые внутренние окна похожи на пустые, ничего не выражающие глаза. А окна, выходящие на море, – узкие и выразительные. Непогода стерла острые углы камня, превратив их в тупые грани.

S-образная дорога ведет от замка к деревне, которая некогда была рыбацким портом. Теперь все это стало туристическим объектом. Замок, выстроенный в 1360 году, давно уже не крепость. В путеводителях он обозначен как «достопримечательность».

Готовить в средневековой кухне! Плясать в килте! Вернуться в восемнадцатый век! Заряжать большие пушки в игре «Битва за небеса»! Заключить брак!

Замок Черный Пес – самое модное место для заключения браков. Бракосочетание Эми и Стиви состоится здесь в пятницу.

Стиви – это я.

Большинство гостей приехали вместе с нами в среду. Свадебные торжества будут продолжаться три дня. Замок расположен неблизко. Любой, добравшийся сюда, заслужил приглашение выпить.

Тем вечером все мы отправились в единственный паб. Пешком.

Петлять по извилистой дороге, чтобы выпить виски в маленьком приземистом постоялом дворе, по-своему романтично. Никто не хочет уходить от большого яркого камина, согревающего обшитую панелями комнату, уставленную деревянными стульями и столами, на каждом из которых горит свеча. Бармен обещал нам рассказать историю. Ведь не может быть, чтобы не было какой-нибудь истории, верно? История о каком-нибудь утонувшем или безвременно ушедшем из-за несчастной любви...

– О, моя история про любовь, – говорит бармен. – Трогательная история. Прямо как «Ромео и Джульетта».

Бармен наливает в наши стаканы виски из дубового бочонка. Никаких бутылок. Никаких мерных склянок. Его предплечья напоминают бычьи ляжки. В ухе у него серьга, поблескивающая на фоне буйной бороды.

– Только имейте в виду: моя история печальна. Вообще много ли любовных историй заканчивались счастливо? Кто-нибудь знает такие?

Тут он попал в точку. Ланселот и Гиневра. Тристан и Изольда. Дидона и Эней. Медея. Анна Каренина. Кэти и Хитклиф. Бедняга Оскар Уайльд...

– Я предпочитаю грустные, – продолжает бармен. – В истории, которую я хочу рассказать, будет нечто захватывающее и для вас, если только вы не боитесь призраков.

Стоит ему произнести эти слова, как порыв ветра сотрясает оконное стекло, и все хохочут.

– Не боитесь, значицца, вот и славно, – говорит бармен.

Он выключает электрические лампы. Подается вперед и воздевает ручищу.

– В замке Черный Пес, в донжоне, на стене сделана надпись. Можете посмотреть на нее собственными глазами. Там написаны слова из Библии. – Он делает паузу, чтобы убедиться во всеобщем внимании. – «Крепка, как смерть, любовь». И зачем, спрашивается, кто-то нацарапал на стене эти слова в ночь после убийства?^[10]

Я не собираюсь слушать рассказ. Незаметно выскальзываю наружу, в глубокую тень темной ночи. Женитьба – дело не одинокое, но я по природе одиночка. Мне нравится, когда мои друзья собираются вместе и радуются. А потом я ускользаю.

Вы боитесь темноты? Я – нет. Она позволяет отдохнуть от электрического света. От безжалостности нашей жизни. Здесь я слышу рокот моря. Небо надо мной похоже на черный берег, усеянный сияющими камушками.

Что это такое?

Две звезды. Два метеора падают рядом? Ярче всех остальных, они сразу привлекают мой взгляд. За это время они должны были бы уже потухнуть, но нет. Может быть, это спутники.

Любви.

Почему бы и нет?

Я возвращаюсь в замок. Одинокая фигура в одиночном пространстве.

Мы с Эми занимаем разные комнаты. Старомодный обычай. Хороший. Мы должны обустроить место, в котором каждый из нас будет находиться до свадьбы, а потом отыскать его – в нашу брачную ночь. Наш обоюдный дар друг другу.

Моя комната находится в самой старой части замка Черный Пес. Каменные стены здесь покрыты длинными толстыми гобеленами. Единственная электрическая лампочка под потолком не в силах разогнать черноту, которая обволакивает комнату.

Я включаю настольную лампу, стоявшую на тумбочке, уродливую железную конструкцию, настолько тяжелую, что мне с трудом удается повернуть ее так, чтобы свет падал на книгу. Я переодеваюсь в пижаму и ложусь в постель. К счастью, постель оказалась теплой, и вскоре я уже читаю «Историю призраков Шотландии».

Замок Черный Пес имел внушительный список привидений, которые стучали и гремели цепями, и женских чепцов, летающих без владельцев. В списке упоминались монах, священник, девушка, воин и двое влюбленных, которые погибли в море в первую брачную ночь.

Об убийствах – ни слова.

Бармен, похоже, очень изобретательно поддерживает свой бизнес. А у меня глаза закрываются. Счастье не отменяет усталости.

И вот тут я слышу... что?

– Иди и больше никогда не возвращайся! – Мужской голос. Поблизости. Снаружи.

Я встаю с кровати и иду в ванную, расположенную со стороны дороги, ведущей в деревню. Там я распахиваю узкое окно и высовываюсь. Ветер. Холодно. Море шумит. Далеко внизу, на дороге, в сторону замка еле-еле ползут два подпрыгивающих огонька. Скорее всего, двое из наших гостей возвращаются из паба.

Да, совершенно верно. Я улыбаюсь.

Здесь, в тишине, звуки разносятся очень далеко. Они, конечно же, болтают и шутят. Немного перебрали и сейчас пересказывают друг другу то, что оба только что слышали. Обязательно нужно будет утром попросить пересказать мне эту кровавую версию. Интересно, Эми уже у себя?

Я шлепаю обратно в спальню, чтобы посмотреть туда, где в невысоком окне сквозь щель между шторами пробивался свет. Да, еще горит. Тут нечего бояться.

Раздается страшный грохот, и я вскрикиваю от испуга. В комнате становится темно. Я слышу хруст разбитого стекла. Обернувшись, вижу, что окно в ванной распахнулось, открыв мне луну, висевшую в небе, как прореха в ночи.

Ветер ворвался сквозь единственную дыру с такой силой, что опрокинул железную настольную лампу. Я медленно двигаюсь вперед, ощупывая стену и пытаясь найти настенный выключатель.

И вдруг замечаю нечто, промелькнувшее в полосе лунного света, контур – чего? Фигуры? В спальне? Рядом со мной?

Шаги в коридоре. Шаги останавливаются возле моей двери. Дверь моей спальни открывается. На дюйм. На щелочку. Шире. Мое сердце колотится, как пойманный кролик. Двигается медленно, неуверенно... свет в глаза, но можно различить невысокий массивный силуэт...

– Что за...?!

В ответ – хохот. Это Томми. Пьяный Томми, которому достался соседний номер.

– Стиви! Чегой-то ты стоишь тут в темноте, в пижаме?

– Ах ты, козел!

– Прости! Ошибся дверью.

Томми гуляет с налобным фонариком. Он входит в комнату. Мы закрываем окно. Ставим на место настольную лампу. Лампочка разбилась, только и всего.

– Все в порядке?

– Спасибо, Томми, это всего лишь ветер. Хорошо посидели?

Он обнимает меня, повиснув всем своим немалым весом.

– А теперь стоит поспать.

Я слышу, как за стеной он рушится на кровать. Пружины у местных кроватей были звучными, как аккордеоны. Сердцебиение у меня почти прошло. Глаза снова закрываются. До меня доносится звук, похожий на отдаленный пистолетный выстрел.

Проснувшись на следующее утро, я первым делом иду к Эми.

– Как прошла ночь? – спрашиваю я, поцеловав ее.

Она сидит в постели и пьет обжигающе горячий чай. За окном бушует ветер. Солнце только-только взошло. Похоже, мы встали чуть ли не раньше всех.

– Ночью кто-то заходил ко мне в комнату, – говорит Эми.

– Это не я!

– Меня разбудил дождь. Я подумала, что это был дождь. Но оказалось, что кто-то сидел на краю кровати и смотрел на меня.

– Как же ты это узнала?

– Нельзя не почувствовать, когда на тебя кто-то смотрит.

– Но ведь было темно.

– Нет, представь себе, не было. Должно было быть темно, но почему-то не было. И это очень странно – такое ощущение.

– Какое?

– Присутствия человека.

– Ну, если тебя это успокоит, то ко мне в комнату поздно ночью вломился Томми. Напугал до полусмерти. Пьяный.

– Я тоже была пьяна, – отвечает Эми, – но проснулась уже протрезвевшей.

– Ты хотя бы заснула снова?

– Да, но когда я повернулась, моя нога уперлась во что-то тяжелое.

– В твою сумочку, оставшуюся на кровати?

– Что, по-твоему, я могу носить в сумочке?

Мы обнялись. Я думаю, что она уже успокоилась, но она снова повторяет:

– В моей комнате кто-то был. Я уверена.

Я изо всех сил прижимаю ее к себе.

– Твой испуг как-то связан со вчерашней историей, которую рассказывал бармен?

Эми смотрит на меня.

– Давай пойдем и посмотрим надпись. В донжоне.

– Что, прямо сейчас? Ты не хочешь побыть здесь со мной?

– Я хочу, чтобы мы вместе пошли туда. Накинь что-нибудь, и пойдем.

Она целует меня. Глаза у нее серые, как сегодняшнее небо над морем, а в небе всегда есть солнце, даже когда его не видно.

Я возвращаюсь к себе в комнату. Остальные гости еще не вставали. Посещаю туалет. Быстро принимаю душ. Сейчас, когда за окном стало совсем светло, я замечаю то, что ускользнуло от моего внимания утром: на полу лежит медная пуговица. Пуговица от военной униформы. Грязная, изъеденная зеленью, как будто долго лежала в земле. И на ободке что-то написано. Когда вернемся, почищу.

Мы с Эми, взявшись за руки, выходим из-под арки и направляемся к замковому донжону. Над головами кружат морские птицы, их нечастые крики напоминают человеческие голоса.

– Это кайры, – говорит Эми. Она любит птиц и хорошо различает виды. Мы идем нога в ногу. Я очень хорошо знаю ее и все же не хочу к ней привыкать. Я не хочу, чтобы ее особенность исчезла для меня и стала привычной. Она сжимает мою ладонь, будто прочитав мои мысли.

«Крепка, как смерть, любовь».

Вот она. Эта надпись.

Мы ощупываем буквы пальцами, словно она сделана азбукой Брайля. Одни черточки оказываются глубокими, другие поверхностными; не похоже, чтобы над ней долго и кропотливо трудились, скорее нацарапали наскоро, будто в гневе. Именно это я чувствую, глядя на эту надпись, – гнев.

– Мне холодно, – говорит Эми. Я снимаю кашне и наматываю ей на шею.

В стену башни уходит каменная лесенка, упирающаяся в дверь. Я поднимаюсь, дергаю за ручку. Дверь не открывается. Возвращаясь, я чувствую, что мне тяжело. На меня накатывает приступ клаустрофобии. Эта неглубокая узкая ниша слишком мала, чтобы вместить самое себя. Где Эми?

– ЭМИ!

– СНАРУЖИ!

Я покидаю башню и иду по высокой упругой траве, отыскивая Эми. Она смотрит вверх. Там дверь – обратная сторона двери, ведущей в никуда. На крутой береговой обрыв, огражденный сеткой. Что все это значит? Дверь, которая никуда не ведет.

– Иди и никогда больше не возвращайся!

– Что это было? – Эми удивленно посмотрела на меня. – Что ты говоришь?

– Ничего. Ни слова.

– Но я же слышала. Перестань пугать меня! Ведь ты любишь меня!

Я теряюсь.

– Я действительно люблю тебя. – (Что она говорит?)

– Тогда сражайся за меня! Сражайся за меня!

– Эми?!

Теперь смущается Эми.

– Я не знаю, почему сказала это.

Я беру ее за руку.

– Что все это значит?

– Возможно, это как-то связано с той историей, – говорит она. – Пересказать тебе?

Я киваю.

Эми начинает рассказ.

– Она была молодой девушкой из богатой семьи. Он – солдат. Бедный, молодой и красивый. Предполагалось, что она выйдет замуж за местного землевладельца, но они с солдатом полюбили друг друга, случайно познакомившись здесь, в гарнизоне. Они хотели убежать вместе, но их поймали и убили.

– В моем сборнике шотландских легенд о привидениях написано, что они, взявшись за руки, спрыгнули со скалы – ради своей любви.

– Рори сказал, что их убили.

– Кто такой Рори?

– Бармен. Он говорит, что это легенда о гнусном убийстве. И что их духи будут обитать здесь, пока неправое не исправится. «ГНУУССНОЕ!» Он так странно произносит это слово – тянет «у», а «с» – шипит, как змея.

– Ты пытаешься меня развеселить?

– Да. Он должен рассказывать эту историю еженедельно, круглый год.

– Понятно... вот только... эта дверь. Она ужасна. Дверь, которая ведет в никуда.

– Что бы тут ни случилось, это было давным-давно. Может быть, существование призраков объясняется тем, что время по какой-то причине законсервировалось не там, где надо?

– А мы охотимся за призраками?

– Нет! Мы сочетаемся браком. Пошли! Сейчас мы пойдем и позавтракаем.

Тут внезапно начинается дождь, даже ливень, который ничто не предвещало. Поневоле приходится укрыться в донжоне. Погода на побережье совершенно непредсказуема. Я вижу, как стремительно несутся облака. Скоро мы сможем выбраться отсюда и получить вожделенные тосты, вкуснейшую копченую лососину и горячий чай. Я обнимаю Эми. Она кладет голову мне на плечо. Я же смотрю вперед, на лестницу, на дверь. Может быть, дверь открывается, когда мы рождаемся, чтобы впустить нас в жизнь? Мы больше не увидим ее, пока не сделаем все, что нам назначено, пока не поднимемся по ступеням к ожидающему нас бывшему входу, который будет уже не входом, а выходом.

Эми, мы с тобой реальны. Сейчас мы находимся здесь. Мы существуем то краткое время, пока пребываем в мире. Но если ты уйдешь первой, мне не удастся отыскать тебя, я буду шарить по стене, где должна быть эта дверь, словно лаская ладонями твое тело... твоя открытость, дверь, которую ты так неожиданно и доброжелательно открыла для меня. Дверь к солнцу. Оставайся ради меня там ...

Что такое?

Ты вдруг говоришь:

– Мне нравится, когда твои руки лежат у меня на бедрах.

От этих ее слов меня вдруг пробирает озноб. Я выпускаю ее, опускаю руки и тут чувствую движение за своей спиной. А потом, могу поручиться, к моей спине, между лопатками, прислонилась голова. Кто-то прижался ко мне со спины. Не просто прижался, а протянул руки мимо меня и положил ладони на бока Эми ниже талии. Я замираю, как зверь, скрывающийся от охотников; во рту у меня сухо от страха. И тут Эми восклицает:

– Смотри! Дождь закончился.

Она деликатно отодвигается от меня. Похоже, она не заметила того, что только что случилось. А что только что случилось? Мы выходим под робкий солнечный свет, и я заставляю себя оглянуться. Там не ничего нет. Естественно, ничего, а что там можно было увидеть?

После завтрака у Эми назначена встреча со священником, которому предстояло обвенчать нас. Эми не сказать, чтобы религиозна, то есть она не ходит в церковь, но уважает церковные обычаи. Мы договорились встретиться позже, днем.

Я возвращаюсь в свою комнату, вешаю на крючок коричневое шерстяное двубортное полупальто с кокеткой на плечах. Сравнительно недавно купленное. Замечаю, что коричневая подкладка внутри, как раз на уровне кокетки, выцвела до бежевого, причем пятнами, словно пальто долго висело на улице. Очень странное явление. Я не могу сказать о нем ничего, кроме, пожалуй, того, что пятно по форме имело сходство с головой.

Мне тут же приходит на ум, что явление напоминает то, что случается с подкладкой гроба, когда из головы начинает течь. Именно по этой причине в девятнадцатом веке гробы обивали темно-красной материей. Обычай держать покойника в открытом гробу три дня, а то и дольше, обязательно сопровождался подобными проблемами, если только труп не освобождали от крови и иных жидкостей, а это стоило дорого и требовало немалых навыков. Проще было обить гроб материей такого цвета, какой не позволял видеть скорость разложения.

От этих мыслей мне становится жутковато. Я ведь врач.

Я внимательно осматриваю пальто. Снаружи нет никаких отметок. А вот когда я тру пятно пальцем, подкладка начинает рассыпаться. В самом прямом смысле – рассыпаться в пыль.

Но ведь этому должно быть какое-то объяснение. Химчистка? Перед поездкой сюда я отдавал пальто в химчистку. Зачем было его проверять после этого?.. Другого объяснения просто нет. Другого объяснения, которое устроило бы меня.

Тут зазвонил телефон. Приехали еще несколько гостей. Такое счастливое событие! А все остальное не важно.

Я снова вижу Эми после ланча. Из окна. Она возвращается в замок, рядом с ней идет кто-то незнакомый в красном пальто и высоких сапогах.

– Кто шел сейчас рядом с тобой?

– У меня был ланч с Сарой.

– Когда ты возвращалась в замок, рядом с тобой шел молодой человек.

– Не было со мной никого. Стиви, перестань! Какая-то игра, да? Но я ее не понимаю.

– Нет... честно... я...

– Ты заставляешь меня волноваться.

– Я?

Она хмурится.

– У меня такое ощущение, будто я пытаюсь что-то вспомнить. Что-то такое, чего никогда не знала. Я чувствую себя так, будто немного рехнулась. Так что не усугубляй мои опасения.

– Если честно... послушай, померещилось что-то.

Она улыбается своей особенной улыбкой и целует меня.

– Знаешь, давай выпьем. Сегодня будет вечеринка.

Мы идем ко мне в комнату, и я наливаю ей виски.

– Вот что у меня нашлось, – говорю я и показываю ей медную пуговицу.

Эми пристально разглядывает ее.

– Где она была?

– В ванной. Понятия не имею, как она могла туда попасть. Я собираюсь отмыть ее.

Эми сама отправляется в ванную. Я слышу, как потекла горячая вода и зашуршала щетка для ногтей. Через несколько минут она возвращается в спальню, вытирая пуговицу куском туалетной бумаги. Мы садимся рядом на кровать, и пружины, со звучностью аккордеона, поют в тон.

– Мне кажется, что это не самое подходящее ложе для брачной ночи... – замечаю я.

Эми не слушает меня.

– «Semper Amour». Что это значит?

– Вечная любовь. Любовь навеки. Это знак для тебя и для меня. Для нас. Свадебный подарок.

Эми ничего не отвечает и крутит пуговицу в руках.

– Ты не будешь против, если я сохраню ее?

– Храни! Она твоя.

– Да, – говорит она. – Я думаю, она моя.

Мне ее слова кажутся странными, но я ничего не отвечаю.

В ту ночь весь замок сиял огнями. Мы наняли небольшой оркестр под названием «Делореанс» – что-то насчет путешествия в будущее. Оркестрик оказался великолепным – семь человек, в том числе медные духовые. Все танцевали, пили, смеялись – делали все то, чем обычно занимаются перед свадьбой. Завтра мы с Эми сочетаемся браком.

Кстати, где она? Я чувствую ее отсутствие – и это неправильно.

Мы танцевали, потом я отошел попить воды, а она осталась отплясывать с парой наших приятельниц. А сейчас я высматриваю ее, не нахожу и нервничаю. Нервное дело – свадьба.

Широкие окна бального зала глядят во двор, ярко освещенный фонарями. Многие гости выходят туда охладиться. Она тоже во дворе, думаю я. Выйдя во двор, я снова вижу фигуру в красном пальто до колен и высоких сапогах. И человек этот неподвижно стоит возле арки на подъездной дороге.

А вот и Эми. Он поворачивается, а она быстро идет к нему. Неужели она с ним знакома?

У каждого случаются романы, которые заканчиваются несчастливо, и никто с этим не поспорит. У кого-то из пары может быть история из прошлого, которой он не хочет делиться.

Мы близки всего год. Он был рядом с ней не далее, как сегодня днем. Но она отрицала это. Неужели обман? Неужели она любит его?

Я бегу за ними.

За пределами двора темно. А за спиной у меня остались свет, тепло, безопасность. А что впереди? Может, стоит повернуть обратно? И забыть обо всем, что видел?

Теперь я четко вижу обоих. Они идут не рядом. Он держится впереди и идет очень быстро. Я же следую за ними трусцой, не приближаясь вплотную, чтобы не упускать их из виду и в то же время не привлечь их внимания.

Он входит в донжон. Эми останавливается. Она явно растеряна. Я подхожу к ней. Настроение у меня боевое.

– Что происходит?

Она лишь качает головой и не говорит ни слова. Ее глаза остекленели, словно она пребывает в трансе. Я щелкаю у нее перед лицом пальцами.

– Эми!

Потом я делаю нечто такое, о чем несколько минут назад и подумать нельзя было. Я трясу ее за плечи. Она отмахивается от меня и по-прежнему молчит. Она направляется в донжон.

Донжон изнутри освещен старинными факелами. С них капает и стекает по стенам жир. Молодой человек в красном тревожно крутит головой. Похоже, он не видит нас. Он подходит ко мне. Я отталкиваю его. Тщетно. Он лишь пошевелил рукой, как можно было бы отбросить паутинку, которую сквозняком кинуло в лицо.

Мы призраки, думаю я. Нас здесь вовсе нет.

Холод, который я ощущаю, не имеет отношения к температуре воздуха.

Позади меня слышится негромкий шум. В донжон вбегает маленькая хрупкая женщина, закутанная в плащ и прикрывающая голову капюшоном.

– Кейт! – Выражение лица молодого человека сразу меняется. Это любовь, никакого сомнения. Они обнимаются.

– Это очень опасно, – говорит он. – Откажись от меня.

Кейт целует его в губы.

– Я никогда не откажусь от тебя! Если любишь, сражайся за меня!

Он вынимает из кармана кольцо и надевает ей на палец. Они опускаются на колени и начинают произносить брачные клятвы.

«Сим кольцом обручаюсь я с тобой, телом своим поклоняюсь тебе...»

Я искоса гляжу на Эми. Она легонько покачивается из стороны в сторону. И все тот же остекленевший взгляд. Я начинаю опасаться, что она впала в кататонический транс, и пробуждение может повредить ей.

Я придвигаюсь поближе к ней. Молодая пара продолжает говорить, и я чувствую, что мы являемся свидетелями их клятв.

Но закончить они не успели; в донжон врывается толпа мужчин. Все вооружены. Молодой человек тянется за пистолетом, но его мгновенно скручивают.

– Беги! – кричит он Кейт. Она не шевелится.

Ему связывают руки и, грубо толкая, гонят к лестнице. Один из громил растрепывает его длинные волосы. Потом рывком сдирает с плеч красное пальто, похожее на солдатский мундир. Я замечаю, как оторванная пуговица падает на пол. Следом разрывают рубашку, и взглядам является обмотанная полосой ткани грудь.

И эту ткань тоже мгновенно срывают. Противный толстяк берет за бока худой трепещущий женский торс.

– Очень миленькая девушка, на правда ли, прекрасный сэр?

И тут эта девушка, которая только что была юношей, стоящая с взлохмаченными волосами, с обнаженной грудью, изо всей силы бьет своего оскорбителя ногой и попадает ему точно между ног. Тот складывается вдвое, но тут же превозмогает боль и яростно бьет девушку в лицо, так, что из губ брызжет кровь. Кейт бросается вперед, но ее тут же дергают обратно, грубо заломив руку за спину, а девушку-солдата тащат дальше по лестнице. Кейт кричит:

– Смерть нас не разлучит! Крепка, как смерть, любовь...

Один выстрел в голову. Затем юношу выталкивают за ту самую дверь, что открывается в аномалию времени. Я чую едкий запах порохового дыма.

– Иди и никогда больше не возвращайся!

На этом все кончается. Факелы гаснут. Донжон погружается во тьму.

Я остолбенело стою, моргая в темноте.

– Вы ведь видели их, да?

Голос. Электрический фонарь. Рори, бармен.

– Я знал, что вы их увидите.

При звуке этого голоса Эми, кажется, приходит в себя. Она растерянно моргает и мотает головой. Я вижу, что, несмотря на холод, ее лоб усыпан каплями пота. Рори вынимает из заднего кармана фляжку; мы отхлебываем по глотку. Никогда еще меня так не радовал согревающий вкус виски. Потом хозяин убирает фляжку и сует руки в карманы.

– События не всегда соответствуют позднейшим пересказам, – говорит он. – Этот парень, родившийся девушкой, сбежал из дому, стал солдатом, и, поскольку он был смел и силен, никто ни о чем не догадывался, до тех пор, пока он не влюбился в Кейт. А Кейт было неважно, кто он. Она любила его. Как это выяснилось, понятия не имею. И никто никогда не узнает. Но тайна открылась и погубила обоих.

– Что сталось с Кейт? – спрашивает Эми.

– Кейт заперли здесь на ночь, в темноте и холоде, рассчитывая, что она образумится. О да, они всерьез воображали, что утром она станет как шелковая. Как раз в ту ночь она и нацарапала ножом эту надпись.

– В баре вы рассказывали совсем не так.

Рори пожимает плечами.

– Я рассказал официальную версию. Ту, которая нравится туристам. А вы не хотите ли узнать, чем все закончилось?

Мы киваем.

– На следующий день пришли люди ее отца. Она вела себя вполне благоразумно. Лишь просила разрешения взглянуть на море – попрощаться. «Ужель не дозволите вы мне сказать последнее «прости»?» И ей отперли дверь и пустили ее туда, полагая, что совершают милосердный поступок. Она остановилась на секунду на вершине лестницы, а потом бросилась со стены донжона, как черная кайра, и ее черные волосы взвились за ней, как море. Ее сердце взлетело, чтобы слиться с ее духом. А тело ее разбилось о камни под обрывом.

Мы молча слушаем. Потом Эми говорит:

– Почему мы? Почему мы все это увидели?

Рори снова пожимает плечами.

– Вы завтра сочетаетесь браком.

– Здесь заключалось множество браков.

– Совершенно верно. И все же вы первая женская пара, заключающая брак в замке Черный Пес... после той первой попытки, когда влюбленные поплатились жизнью.

– Хорошо бы изменить прошлое, – говорю я, – но ведь об этом мечтают едва ли не все.

– Вы могли бы пригласить их на свою свадьбу, – отвечает Рори.

– Они же умерли.

– Это никогда никому не мешало, – говорит Рори.

Мы возвращаемся к веселящимся друзьям. Эми молчит. Она совершенно не помнит, как покинула вечеринку и отправилась в донжон.

– Существует теория о памяти, – говорю я, – согласно которой память – это когнитивная информация, запечатленная в нервной ткани. Воспоминание восстанавливается, когда какой-то внешний стимул вызывает срабатывание нейронной сети. Память не находится внутри определенного нейрона, как файл в ящике стола. Память интерактивна. Это сеть.

– Не содержится ли память собственно в донжоне? То есть места, населенные призраками, работают как хранилища памяти, – рассуждает Эми.

– Возможно, однако это превратит память в то, чем она не является – в нечто, хранящееся в ящике стола. Обиталище призраков и становится таким ящиком, в котором хранится память в статическом состоянии.

– Нет, ты ошибаешься, – говорит Эми. – Далеко не все, кто посещает подобные места, получают опыт общения с призраками. Это зависит от конкретных личностей, равно как и от самого места, так что память не статична. Непременно должно происходить взаимодействие. Рори же сказал, что, кроме нас, их никто не видел.

– И что же нам теперь делать?

– Пригласить их?

– Да.

– И каким же образом?

– Точно так же, как и всех остальных. Попросить их прийти. И займешься этим ты. У тебя образовалась связь с ними.

На следующее утро происходит наше с Эми венчание.

Нас окружают друзья. Мы стоим лицом к лицу. У нее за спиной стоит солдат в красном мундире. Мне хочется обернуться, но Эми, поймав мой взгляд, кивает, подтверждая то, в чем у меня не было сомнений: позади меня стоит женщина, с ниспадающими, как море, черными волосами.

Вечером мы отправляемся к стене донжона. Эми выходит на край обрыва и бросает в волны медную пуговицу.

Позже, лежа в постели, мы знаем, что в комнате нет никого, кроме нас.

JW2: Необъяснимое

Мне было пять лет, когда умерла моя бабушка.

Она спала на кровати в гостиной внизу, и я вставала раньше всех, чтобы спуститься и побыть с ней, забравшись к ней в постель. Из-за рака горла она не могла говорить, поэтому мы вместе рассматривали книжки с картинками на библейские сюжеты, и я читала ей. Тогда я еще не ходила в школу, но мама научила меня читать в раннем возрасте. Слова были моими друзьями.

Однажды утром бабушка встала с постели и подошла к большому эркерному окну, выходящему в сад. Это был дом моего дедушки. А мы жили в таунхаусе, в котором имелся задний двор. Мама ухаживала за бабушкой, поэтому мы временно переехали в дом дедушки. Это было несчастливое тяжелое время. Моя мать ненавидела своего отца, а ему было непереносимо, что мы поселились у него в доме. Но зато он смог сэкономить на сиделке, поваре и уборщице. Единственным, в чем все мы сходились, была любовь к розам. К старомодным душистым английским розам.

Бабушка говорила. Она не могла говорить, но говорила.

– Посмотри на «Датскую королеву».

Я сползла с кровати и подошла к французскому окну. Мы стояли вместе. Она коснулась моей головы. Потом вышла в сад и пошла вдоль розовых кустов. Это было так естественно. Она была в саду, среди цветов, которые любила.

Я услышала, как кто-то спускается по лестнице. Это была моя мама. Я побежала в холл и сказала ей, что бабушка вышла в сад, посмотреть, как там ее «Датская королева». В этот момент зазвонил телефон на столике в холле. Это было в 1960-е годы, но телефон был совсем старый, 1920-х годов. Моя мама родилась в 1922 году, и она сказала, что помнит, как в их семейной автолавке появился первый телефон.

Моя мама снимала трубку; в этой модели нельзя было говорить и слушать одновременно.

– Алло. Вудфилд-Хаус. Алло?

Тишина. Мы прошли в гостиную.

Бабушка лежала в постели. Бабушка была мертва.

Мои родители застали войну. Отец участвовал в высадке союзников в день Д, а мать предупреждала жильцов о воздушных налетах. За двадцать пять лет до того, как мои родители пережили войну, мой дедушка участвовал в Первой мировой войне. Я жила с двумя поколениями травмированных взрослых, которые научились с этим жить и даже смеяться, рассказывая о войне. У каждого из них были свои истории о погибших. Каждый из них, не жалея красок, рассказывал мне истории о том, каково им было узнать, что боевой товарищ или любимый человек, с которым только что виделись, погиб от обстрела или бомбежки.

Я воспринимала эти истории так, как умеют воспринимать только дети. В то же время у меня было (и есть) живое воображение. Как и большинство детей, я не до конца различала живые и неживые объекты. Мой плюшевый мишка был для меня так же важен, как и моя кошка. Поведение моей бабушки в день ее смерти казалось частью всего остального – мир не был четко разделен, но он был сложным. Так что же произошло в тот день? Я знаю, что не испугалась и до сих пор ясно вижу эту сцену.

Возможно, когда мы переходим из одного состояния в другое, даже если это последующее состояние является забвением, у нас есть период существования вне тела. Мы еще не умерли, но уже не зависим от тела.

Наверное, моя бабушка вспоминала свой розовый сад, когда почувствовала, что ее душа оставляет тело, и, возможно, ее мысль была достаточно сильной, чтобы передаться мне. Дети удивительно восприимчивы к мыслям-видениям. Я допускаю, что сцены, которые они видят, являются мощными ментальными проекциями.

А может быть, отпечаток человека может на время покинуть его земное «я». Шаманы, безусловно, верят в это. Я не говорю «душа» или «дух», потому что эти слова подразумевают бессмертие или по крайней мере некое место назначения. ‘Отпечаток’ измеряет только момент появления, без предположений о том, что может произойти дальше.

Если мертвые действительно продолжают свое существование в ином мире, то контакт с живыми происходит в периоды повышенного стресса – как для отдельного человека, так и для всей страны. Число случаев появления призраков во время любой войны, где бы то ни было, необычайно велико, и независимо от того, верите вы во все это или нет, сам феномен сто`ит того, чтобы над ним задуматься. Мои родители были религиозны и верили в загробную жизнь. Для них встречи с призраками были вполне ожидаемы и, возможно, посланы Богом, чтобы помочь живым справиться с утратой.

Мама рассказала мне, что в течение следующей недели она дважды разговаривала с бабушкой. Это ее утешило. Очевидное объяснение заключается в том, что из-за ее тоски пережитое казалось реальным. Люди – создатели шаблонов. Мы создаем шаблоны сосуществования с людьми, присутствующими в нашей жизни. Мы связаны друг с другом. Разрыв отношений нарушает эту схему. Смерть – это разрыв отношений и шаблона, и потеря частички себя.

Что я думаю? Во что я верю? Я не знаю – и это лучший ответ, который я могу дать. Я знаю, что вычищение всех следов сверхъестественного не слишком хорошо сказывается на человеческой психике. Есть некий клапан, сбрасывающий давление, который открывается, когда можно сказать: «Я не могу этого объяснить». Это не антинаучно, не суеверно.

Многие из нас сталкивались с телепатией. Взять хотя бы самый простой пример, когда мы вспоминаем о подруге за секунду до ее звонка. Мы не можем объяснить это, так же, как не можем объяснить ощущаемое присутствие недавно умерших. Возможно, то, что мы чувствуем, – призрак шаблона, а не самого человека.

«Датская королева» – так называется прекрасная английская роза с сильным ароматом. После смерти бабушки моя мама расставила в комнатах букеты из этих роз. Когда у меня появился собственный сад, я купила этот сорт и посадила его. Я тоже люблю старые английские розы, но к этому сорту у меня особое отношение. «Датская королева» связана для меня с событием, которое я не могу забыть и не могу объяснить. Меня утешает в этой истории не вера в жизнь после смерти, а тот факт, что прикованная к постели, измученная женщина встала и была счастлива.

Если смерть освобождает нас из заточения своего «я» хотя бы на секунду, прежде чем мы встретимся с небытием, значит, смерть – нечто большее, чем биологическое событие. И даже если это не мост в другие миры, то как минимум – благословение.

История о привидении без привидения

Что за история о привидении без привидения?

Под конец жизни ты пообещал, что, если будет возможность, ты пошлешь мне знак. Дашь мне знать, что где-то там, за последней чертой, есть человек, которого я люблю. Человек, в котором можно узнать тебя.

Я сижу у себя в саду, наблюдаю за ночью. Пишу эти слова и надеюсь, что клавиатура начнет печатать сама по себе – спиритическая доска с вайфаем.

Каждую ночь я хочу быть Хитклиффом, и чтобы Кэти стучала в окно. Я хочу быть Гамлетом на продуваемых всеми ветрами замковых бастионах. Я хочу, чтобы «Летучий Голландец» причалил в порту. Я хочу того же, чего хочет каждый, кто потерял близкого человека: весточки из загробного мира.

Каждую секунду кто-то из умирающих обещает вернуться. Каждый час кто-то из еще живых ждет обещанного и отмечает зарубкой еще один потерянный час.

Для мертвых время останавливается. Для живых – замедляется. Теперь я живу как бы в замедленной съемке. У меня уходит вдвое больше времени на чистку зубов. Сваришь кофе, помоешь чашку – и вот уже половины утра как не бывало. Я иду в магазин за продуктами и не помню, что мне нужно купить.

Потому что мне нужен ты. Я смотрю на пакет с картофелем, на упаковку бекона. Какой абсурд. Иду домой.

Я не могу прекратить разговаривать с тобой постоянно. Не могу перестать ждать, что увижу тебя под конец дня. Наша совместная жизнь состояла из множества мелочей, осязаемых и конкретных вещей, что включали в себя и бекон, и картофель, и утренний кофе, и зубную пасту, но в ней был свой ритм. У нас были поток, цвет, текстура. Мы были создателями и творцами совместной жизни, над которой работали ежедневно. Теперь мне приходится делать все в одиночку. У меня нет ничего, кроме воспоминаний. Ничего, кроме прошлого. Настоящее уже не работает.

Вскоре после твоей смерти я пошел к медиуму. К мадам Шейле. Она попросила меня принести что-нибудь из твоих личных вещей, и я взял твой любимый кашемировый шарф, весь поеденный молью.

– Да, – сказала мадам Шейла, взяв в руки шарф. – Я явственно вижу вашего партнера. (Она смотрела на нашу с тобой фотографию, где мы сняты вдвоем.) Он смеется.

Мы оба много смеялись, когда были вместе, не так ли?

В том же духе сеанс продолжался почти целый час. Банально и предсказуемо. Совершенно бессмысленно. Я не обрел утешения, я чувствовал только разочарование и досаду.

– Надеюсь, вам стало легче, – сказала мадам Шейла, убирая деньги в ящик стола.

Я сказал, что не верю в загробную жизнь.

– Тогда зачем вы пришли?

Я не ответил. Я развернулся, чтобы уйти. Прочь от этого ненавистного тусклого света, от блестящих сертификатов в рамочках на стене.

– Не забудьте свой шарф!

Она поднялась и протянула мне шарф. Она стиснула мою руку. Как я понимаю, она хотела утешить меня.

Я взял шарф и медленно спустился по лестнице. Следующий клиент сидел на единственном стуле в прихожей и разглядывал свои ботинки. Он поднял голову и спросил:

– Она вам помогла? Ее очень рекомендуют. Мне она не по карману, но ее очень рекомендуют.

Я улыбнулся ему:

– Да, она мне помогла.

Его лицо просияло.

– Я просто хочу еще разок поговорить с моей Энн, – сказал он.

Я прикоснулся к его руке и ушел.

На улице, в обычной сутолоке дня, в городе, равнодушном к микрожизням своих обитателей, я шагал, погруженный в себя, и ступил на проезжую часть, не заметив приближающийся автобус. Водитель автобуса стал кричать на меня, а я просто стоял и смотрел на него: открытый рот, близко посаженные глаза, красное от гнева лицо. Я молчал, потому что не мог сказать то единственное, что мне хотелось сказать: «Все неважно. Живой ты или мертвый – неважно».

Я присел на ступеньки какого-то муниципального здания и принялся вертеть в руках шарф. Мадам Шейла мне помогла – помогла осознать собственную глупость. Когда человек умирает, от него не остается вообще ничего. Во всяком случае, ничего, что имеет значение для тех, кто остался. Мертвые уходят совсем, навсегда. Но мы продолжаем надеяться.

Ко мне пришла пастор, проводившая поминальную службу на твоих похоронах. Мы с ней немного знакомы, и я не сомневаюсь в ее искренности. Она вполне современная, даже передовая. Не из тех представителей духовенства, что заходят к своим прихожанам выпить чаю с печеньем.

Тем не менее она пытается меня убедить, что Бог позаботится о нас обоих – о тебе там, наверху, и обо мне здесь, внизу, – так я понял; но если Бог не заботился о нас до сих пор, то с чего бы его вдруг потянуло на нежную заботу теперь? Она проявляет терпение. Нарочитое терпение нетерпеливого человека. Она говорит, что люди даже не подозревают, сколько раз их направляла и защищала невидимая Божья длань. Она рассуждает, что, может быть, я слишком грубо требую чуда.

Меня обижают ее слова, но возражать просто нет сил.

– Жизнь – не кино, – говорит она. – А Бог – не мастер по спецэффектам.

У меня все же хватает запала, чтобы напомнить ей, что в Ветхом завете Бог только и делает, что выступает мастером по спецэффектам. Это в некотором роде его фишка. Неопалимая Купина. Разделение вод Красного моря. Всемирный потоп. Бог, о котором я читал, экстравагантен, любит пустить пыль в глаза и не экономит бюджет. Новый завет ненамного скромнее. Что такое чудеса, если не спецэффекты?

Она говорит не о том. Она явно огорчена, ее взгляд полон боли. Страдальческий взгляд у священнослужителей почему-то всегда кажется особенно страдальческим. Так о чем же она говорит?

– Мы доверяем своим ощущениям и доверяем своему интеллекту. Если религия и имеет какую-то ценность, то она заключается в интуитивной уверенности, что существует некий сверхчувственный, метаинтеллектуальный способ познания – и то, что мы познаем таким способом, невозможно познать никак иначе.

– Вы верите в привидений?

– Я ни разу не видела их.

– Что, должно быть, досадно при вашей профессии.

– Но я много раз ощущала присутствие чего-то потустороннего.

– Или выдавали желаемое за действительное.

– Я уже говорила вам: постарайтесь выйти за пределы чувственного восприятия, за пределы разума.

– Для меня это слишком мистический подход.

– Мертвые не обязаны быть рядом с нами.

– Вы правы. Их больше нет.

– Я сейчас говорю о другом.

Она ушла, и вскоре звук мотора ее машины затих вдали. Может, я и впрямь слишком грубый? Ты не обязан стучать в мои окна или расхаживать по замковым бастионам, чтобы я поверил, что ты здесь, со мной. Я пребываю в трехмерном пространстве. Ты – нет. Не в этом ли корень проблемы? И пока я сидел, охваченный сомнениями и чувством вины, мне подумалось о воскрешении. О краеугольном камне христианской церкви. Возможно, в тех словах пастора был свой резон.

Зачем прилагать столько усилий для физического воскрешения из мертвых, если обычные, несовершенные и равнодушные человеческие существа не нуждаются в подтверждени, что смерть – это еще не конец?

Тогда как смерть – это все же конец. Ты уже мертвый, а я еще нет. Мысли крутятся в голове, словно загнанный в угол пес. Выхода нет.

Наша постель. Друзья говорят, что мне надо купить новый матрас.

Я знаю, что Вселенная – замкнутая система, и что энергию нельзя ни создать, ни уничтожить. Ее можно лишь переводить из одной формы в другую. Это первый закон термодинамики, и люди злоупотребляют им, убеждая себя, что мертвые просто изменили форму бытия. Быть живым – значит существовать в состоянии низкого уровня энтропии – противостоять предельному хаосу смерти. Смерть беспорядочна и хаотична, и твоя энергия, даже если бы я смог до нее дотянуться, будет похожа на передачу плохо настроенного радиоприемника, который ловит лишь помехи.

(Суп из банки на ужин. Томатный или грибной?)

Я уже никогда не услышу твой голос. Не увижу твое лицо. И все-таки, когда я просыпаюсь и открываю глаза, я вижу именно твое лицо, и именно ты, кажется, говоришь мне: «Вставай, хватит спать!» И я встаю, нежась в лучах мягкого солнца, которое поначалу воспринимается как надежда, пока боль от потери не сгущается комом в горле. Я сажусь на краешек кровати. Дышу. Еще один день. Солнце уже ушло. Утро затвердевает на стене.

Грибной суп. Тарелка. Ложка. Глоток. Суп холодный. Эх!

Второй закон термодинамики вводит понятие теплоотдачи. Грубо говоря, нельзя передать тепло от более холодного тела более горячему. Тепло есть всегда – даже айсберг выделяет некоторое количество тепловой энергии, но он не согреет озябшие руки.

Теперь твое тело холодное, и оно меня не согреет.

Надо разогреть суп.

Помнишь, как мы познакомились? Нас познакомил общий приятель, который решил, что мы непременно друг другу понравимся. Помнишь, как спустя несколько дней мы с тобой договорились сходить на прогулку, потому что оба стеснялись заговорить друг с другом во время обеда с тем самым приятелем? Я то и дело поглядывал на тебя: брови, ресницы, высокие скулы, полные губы, чувственный застенчивый рот. Застенчивый потому, что в компании ты заметно нервничаешь и мало говоришь. Сильные руки лежат на столе. Руки с длинными пальцами пианиста. По тому, как ты ломал хлеб, уже было понятно, на что еще способны твои пальцы.

Я не знаю, смотрел ли ты на меня.

На той первой прогулке мы столкнулись с явлением, свойственным всем влюбленным, которые еще не осознали, что влюблены: мы не прикасались друг к другу, но между нами копился заряд. Все разделявшее нас пространство наполнялось энергией. Искра. Танец. Движение. Волна и частица, которая пребывает везде и нигде, потому что ничего другого не существует. Квантовая странность первых дней вместе – распространенное и редкое явление. Нет смысла искать ее снова и снова. Может быть, все дело в том, что мы – не твердые сущности. Тело освобождает человека от тела.

Я подношу руку к твоему лицу и чувствую твое излучение. Я чувствую твое поле. Ты – нечто большее, чем просто тело в трехмерном пространстве. Я размышляю об этом сейчас, потому что мне хочется испытать ощущение, пусть даже иллюзорное – ощущение прикосновения к твоей коже.

Хочется прикоснуться к тебе. Разреши мне к тебе прикоснуться. Странно, но я никогда к тебе не прикасался. Не потому, что мы были сторонниками целибата или боялись микробов, а потому, что плотность – это иллюзия. Наши тела состоят из атомов, а атомы – вовсе не мелкие веселые шарики, бьющиеся друг о друга, как шары на колченогом бильярдном столе; это вообще не «единичные элементы». Правильнее назвать их сферами вероятности – шумной компанией электронов, нейтронов и протонов. Электроны – это одновременно и частицы (вот он я!), и волны (попробуй меня поймать). Мое электронное облако не может коснуться твоего электронного облака, потому что не существует четких границ.

Атомы, не имеющие ярко выраженного пространства между своими облачными краями, которые на самом деле нельзя считать настоящими краями, становятся частью одной молекулы. Они по-прежнему не прикасаются друг к другу, потому что теперь составляют единое целое. Может быть, что-то подобное происходит, когда двое людей образуют пару? Может быть, так было с нами?

Позже, гораздо позже, когда повседневность и домашний уют стали частью нашей совместной жизни, мы ничего не утратили, а лишь перешли к новой форме бытия. Ритм изменился, потому что мы сами его изменили. Полезная энергия оставалась неизменной.

Но на этот раз ритм изменился, потому что его изменил только ты, ты один. У тебя не было выбора. Смерть отменяет какой бы то ни было выбор. И все же ты был готов к ней (такой уставший и исхудавший), а я не был готов к твоей смерти. Впервые за долгое время мы шли не в ногу. Один из нас сбился с ритма. У меня заболела спина.

Мне не то чтобы не нравится быть одному. Я люблю одиночество. Мне не нравится быть без тебя. Даже не знаю, как я выдержу столько дней, пока мы не дотянем – пока не дотяну я один – до первой годовщины твоей смерти.

Я пытаюсь понять, почему так легко попрощался с тобой на два года, когда тебе предложили работу за границей. Тогда разлука казалась вполне сносной, мы знали, что, хотя еще нескоро сможем увидеться, мы будем писать друг другу и общаться по телефону – это было задолго до появления Зумма, тогда электронная почта еще называлась веб-почтой, а письма выглядели как текст, вырезанный из газеты каким-нибудь маньяком, который ненавидит знаки препинания. Но вскоре мы обнаружили, что телефонные разговоры ввергают нас обоих в тоску и грусть – мы не знали, о чем говорить, каждый жил своей жизнью, которую не мог разделить с другим, поэтому мы прекратили друг другу звонить и договорились, что будем писать только письма.

До появления авиаперевозок разлука близких людей на долгие месяцы и даже годы была обычным делом. Заграничные командировки, военная служба, миссионерское служение, страсть к приключениям, торговый флот, эмиграция. Бегство от кредиторов на другой конец света. Разбитое сердце: простейший способ излечиться – это переехать в другую страну. Люди прощались с любимыми, даже не зная, когда им еще доведется увидеться. И доведется ли вообще.

Я сейчас говорю не о войне, не о страхе, связанном с войнами, я говорю о самой обычной жизни. Чем дальше мы углубляемся в прошлое, тем длиннее становятся расстояния. В XVIII веке самый быстрый маршрут от английского Плимута до австралийского Сиднея составлял ровно сто дней. При неблагоприятной погоде путешествие могло растянуться месяца на четыре. Ты прибываешь на место. Пишешь письмо. Спустя несколько месяцев оно доберется до дома. И сколько времени ждать ответа? Хорошо если не год.

В 1620 году пассажирам «Мэйфлауэра», что отправились в Новый Свет к новой жизни, пришлось выдержать десять недель ежедневных проповедей, непрестанной морской болезни и соленых галет, прежде чем на горизонте возник Кейп-Код.

Люди, жившие не так долго, как мы, люди, которые чаще всего умирали, не дожив до шестидесяти лет, понимали и расстояние, и разлуку так, как нам никогда не понять. Всякое путешествие есть путешествие во времени.

Вот почему я стараюсь воспринимать твое окончательное отсутствие как обычную долгую разлуку. Мне надо заботиться о доме и саде, и я делаю все, что могу. Тебе нравилось, чтобы все было чисто, опрятно и элегантно. Заботиться о себе уже сложнее. Стирка, душ, готовка. К чему напрягаться? Я почти исчерпал свой запас чистой одежды.

Разлука. Но мы вряд ли встретимся снова, вряд ли воссоединимся. Это было бы очень неловко, тебе не кажется? Я – не единственный, кого ты любил. Не смейся над моей ревностью. Все хорошо, я вовсе не против твоего бурного прошлого. Наверное, так и должно быть. Жизнь нужна для того, чтобы жить, как ты всегда говорил, когда я хандрил. Но скажи мне вот что: с кем конкретно мы воссоединимся? Или загробная жизнь полиаморна?

И если загробная жизнь существует, если есть некое продолжение или даже новое начало, разве мертвые не создают никаких новых связей? Если нет, то почему? Неужели любовь и привязанность связана исключительно с биологией? Не может быть. Не может быть потому, что разумные машины уже скоро появятся повсеместно, и они будут вовсе не биологическими существами. Однако мы будем строить какие-то отношения. Установятся связи между схемами тока – моей собственной схемой, потому что я сам проводник электричества, и схемой машины. Пресловутая «искра» обретет новое, специфическое значение.

И послушай. Почему бы и нет? Если жизнь после смерти действительно существует, то, возможно, ты встретишь там кого-то еще?

Поначалу эта мысль мне неприятна. Но я хочу, чтобы ты был счастлив.

Мы не расстались. Ты ушел, потому что тебя забрал тот единственный, кто, возможно, сильнее любви: ангел Смерти. Смерть – это конец.

Нет. Не конец. Я люблю тебя и после смерти.

Я бы сейчас выпил чаю. Без молока. Иду в магазин. Брожу, как потерянный, по проходам – почему они вечно переставляют товары? Жизнь – тяжелая штука и без дополнительных поисков молока. Какой абсурд: магазинные полки пополняются ежедневно, а ты уже никогда не вернешься.

– Не уходи!

– Что вы сказали?

– Прошу прощения. Я говорил сам с собой.

– У вас все в порядке?

– Да. Я горюю о смерти друга.

– Примите мои соболезнования.

Карибскую женщину на кассе не смущает мое поведение. Она очень добрая, и это приятно. Мужчина в деловом костюме, стоящий в очереди за мной, с беспокойством глядит на товары в своей корзине, как будто чипсы, кукурузные хлопья, замороженный карри и пиво спасут его от непростого человеческого взаимодействия.

Ему не о чем беспокоиться. Я не стремлюсь ни к какому общению. Мой разум соскользнул в прошлое, вот и все, потому что разум не так уж и крепко держится за настоящее, или, возможно, я имею в виду, что настоящее его мало интересует. Мы всегда бродим то в прошлом, то в будущем. Настоящее – трудное место для жизни.

Я выхожу из магазина. У меня достаточно еды для одного. Твой паспорт аннулирован. Твои банковские счета закрыты. Другие люди носят (большую часть) твоей одежды. Я продал твою машину – ненавижу автоматическую коробку передач. На днях тебе пришло письмо. Я написал на конверте «АДРЕСАТ УМЕР» и отправил его обратно. В чем смысл? Тебе больше не нужно заполнять заявку на новую кредитную карту.

И все-таки мои мысли полны тобой. Если бы тебя не было вовсе, а я постоянно думал бы о тебе – вымышленном персонаже, с которым я состою в интенсивных личных отношениях, – меня бы лечили. Определили бы в дурку за навязчивый бред. А так – я просто скорблю и смущаю людей.

В дни траура с черной повязкой на рукаве было проще. Это был знак окружающим: да, я сейчас слегка странный. Просто оставьте меня в покое. Дайте мне время. Горе требует времени.

Я горюю о смерти друга. Я понял, что горевать – значит жить с кем-то, кого больше нет.

Рев двигателя мотоцикла. Машины с опущенными стеклами, грохот музыки из магнитол. Дети на велосипедах кричат. Собака лает на белку. Гудит грузовик, сдавая назад. Уставшая женщина слишком громко разговаривает с ребенком. Детский плач. Все уткнулись в смартфоны, отгородились наушниками. Живут в своих альтернативных мирах. По дороге домой обращаю внимание, что на нашей улице закрывается еще один магазин. ПОЛНАЯ ЛИКВИДАЦИЯ. НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ.

Ну и пусть не останется, я не против. Забирайте все подчистую. Машины, людей, товары на распродаже. Оставьте мне только грязь под ногами и небо над головой. Выключите саундтрек. Отключите все изображения. Теперь между нами нет ничего. Мы увидимся вечером, как было раньше, когда мы оба возвращались с работы домой? Эй, привет! Я ходил за молоком! Я подниму взгляд и увижу, как ты идешь мне навстречу, сначала – издалека, а потом совсем близко. Твоя походка. Наклон твоих плеч. Как бережно ты несешь свою сумку, словно она переполнена водой. Твоя энергия в человеческом облике. Атомарная форма твоей любви.

РАСПРОДАЖА В СВЯЗИ С ЗАКРЫТИЕМ МАГАЗИНА. ПОЛНАЯ ЛИКВИДАЦИЯ. НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ.

Так уже ничего не осталось.

Вечером дома. Луна – полная, сильная. Я иду сквозь ртуть, по серебристой дорожке, что движется вместе со мной. Жидкость со свойствами твердого тела. Мягкий металл.

Мы вместе купили этот старый дом. Ты копал яму в саду и нашел огромный промышленный чугунный насос, в котором был клапан, плавающий на ртути. Мы слили ртуть и хранили ее в стеклянной банке. Иногда мы с ней играли, что, конечно же, не соответствует требованиям техники безопасности, но это было красиво и увлекательно, и мы тщательно следили за тем, чтобы не вдыхать пары.

Ртуть амальгамирует с другими металлами – с золотом и серебром, медью и оловом. Весьма сомнительное вещество. Ее еще называют жидким серебром. Ее высоко ценят алхимики и стоматологи. Ртуть можно использовать для извлечения золота из железной руды и для соединения с серебром при пломбировании зубов. Она ядовитая и соблазнительная.

Также ртуть связана с богом Меркурием, быстроногим посланцем богов. В честь которого назвали планету Меркурий, самую быструю планету Солнечной системы, что вращается вокруг Солнца со скоростью 47 километров в секунду.

Для тех, чья совместная жизнь не является сплошным солнечным блеском и зачастую представляет собой весьма сомнительное удовольствие, Меркурий – вполне естественный покровитель. Нам с тобой было подчас нелегко. У нас у обоих трудный характер. Ты был легкомысленным и ненадежным, я – слишком упрямым. Ты говорил, что нашел золотую жилу, когда встретил меня, но ты любил связи, которые можно легко разорвать, – золото растворяется в ртути так же, как соль растворяется в воде, но ничто не исчезает совсем.

Однако смерть – это другая реальность. Ты растворяешься. В чем? Во времени и пространстве, в протекающем негерметичном контейнере, который есть я, кому тоже еще предстоит раствориться во времени и пространстве. Элемент с атомным номером 80 в периодической системе химических элементов, тебя больше нет. Но прежде чем я возьму на себя роль безутешного страдальца, одинокого вдовца с золотым обручальным кольцом на пальце, человека, оставшегося в живых, я скажу так: ртуть позволяет извлекать золото из руды низкого качества. Ты пробудил во мне все самое лучшее.

Сегодня вечером я вошел в кухню и очень явственно себе представил, как ты стоишь у плиты, жаришь тосты. Ты любил тосты. Ты обернулся и предложил мне горячий тост, уже намазанный маслом и козьим сыром.

– Да, Уильям. Спасибо. Я жутко проголодался.

– Ты мало ешь. Свари себе макароны.

Я наполнил большую кастрюлю водой. На прошлой неделе я приготовил песто, потому что мы всегда готовили этот соус под конец лета, когда распушившийся базилик гнется под собственной тяжестью и пытается пустить крошечные цветочные шипы. Ты обрывал их своими длинными тонкими пальцами, разделял листья на аккуратные кучки, а я измельчал в ступке кедровые орешки. Я тебе улыбнулся. Ты был в плотной льняной рубашке без воротника, которую я до сих пор храню в шкафу. Ты хорошо выглядишь, не худой и не уставший, не такой, как в конце. Да, я бы выпил бокал вина. С тех пор, как ты умер, я старался вообще не пить. Не хочу превращаться в алкоголика.

– Да ладно, Саймон!

– Ты сейчас на небесах?

– Просто открой бутылку красного вина и натри пармезан.

Я знаю, что тебя нет в кухне. Я знаю, что мы не ведем эту беседу, но что-то все-таки происходит. Луна светит в окно, как будто наблюдает за происходящим, и я собираюсь включить музыку. В эти тихие дни я слышу лишь тиканье часов.

Мне надо поддерживать в порядке дом и сад. Но я не могу жить за двоих. Мне необходимо тебя отпустить. Я умоляю тебя быть со мной, быть настоящим, присутствовать рядом – умоляю, как никогда бы не стал умолять, если бы ты меня бросил ради кого-то другого. Это я живу так, будто умер: не ем, не пью, не сплю, не работаю. Когда твое тело опускали в могилу, я лег рядом с тобой – похоронил свое сердце вместе с твоим.

Я кладу руку на сердце. Оно все еще бьется.

– Знаешь, – сказал я тебе, – я даже думал покончить с собой. У меня осталось достаточно морфия. Я сказал в больнице, что все закончилось. Умереть – это чище, добрее. Лучший способ спастись из этого дома с привидениями.

– Нет никаких привидений, – ответил ты. – Меня здесь нет. Не торопись навстречу смерти. Не бросайся ей навстречу, как под автомобиль.

Ты такой аккуратный. Такой идеальный. Энтропия есть мера хаоса, но из нас двоих именно я пребываю в раздрае. Моя рубашка заляпана супом.

Любимый, тебе было бы неприятно смотреть на меня в таком виде.

Я кладу спагетти в кастрюлю – это навороченная кастрюля с перфорированной внутренней вставкой, которая поднимается, чтобы слить воду. Ты подходил к готовке серьезно. Ты говорил, что при серьезном подходе к любому делу надо приобретать лучшие инструменты, которые можешь себе позволить. В юности ты копил на хороший нож. Он до сих пор острый, как бритва.

Пока варятся макароны, можно сходить в душ. Горячая вода. Чистая рубашка. Рубашка осталась одна. Твоя льняная. Та самая, которую ты надел прямо сейчас – или надел бы, если бы был привидением. Хотя непонятно, зачем привидениям носить одежду, если у них нет тела. Чтобы их видели живые?

– Саймон! Нет никаких привидений. Меня здесь нет!

– Я знаю, Уильям. Не беспокойся. Я не стану накрывать стол для двоих – но накрою для одного. Видишь? Я не держу на коленке тарелку с супом.

Я тебя не забуду. Не хочу забывать. Мне не нужно преодолевать тебя, как высокий забор, преграждающий путь к тому, чтобы жить дальше. Но в том-то и дело, что мне надо жить дальше, и воспоминания о тебе – это самое ценное, что у меня есть. Я бы с радостью поменялся с тобой, отдал бы свою жизнь за твою, но мне никто этого не предлагал. Чтить твою память и значит жить. Любить тебя – значит жить.

Макароны кипят в кастрюле. Моя первая нормальная горячая еда за столько недель, которые я не хочу даже считать.

Ты обещал дать мне знак, если будет возможность, и я каждый день думал о твоем обещании, я высматривал знаки и забывал о своем обещании тебе – забывал, как смотрел тебе прямо в глаза, которые меркли, как звезды на рассветном небе.

Я обещал тебе, что буду жить. Не половинчатой жизнью, не призрачной, не теневой.

Я говорю это вслух – как будто ты здесь, в кухне, вместе со мной. Как было раньше. Музыка... Я включу музыку. Что ты хочешь послушать?

Я собираюсь найти что-нибудь вроде Рики Ли Джонс, и тут мой радиоприемник начинает светиться. Это старинный ламповый приемник, который я отремонтировал сам. Я знаю, что электрические приборы бывают строптивыми, но сейчас я его не включал. Он нагревается. И гудит. Который час? Уже за полночь. Неужели я столько времени разговариваю с тобой?

У меня ощущение, что мы вдвоем в одном теле.

В приложении к полезным законам термодинамики любовь всегда исключается из расчетов. Ты не можешь передать мне энергию – потому что я теплый, а ты холодный, – но подсветка горит, и мои руки, протянутые к приемнику, обжигает теплом.

Это необъяснимо. Я произношу вслух твое имя, снова и снова, и оно выливается из динамика вместе с прогнозом погоды для судоходства, как будто ты – какое-то далекое место со своими погодными условиями. Воображаемый остров. Координаты только для меня.

Позже, лежа в постели, глядя на свет уличного фонаря за окном, как на свет маяка, я прямо чувствую, как глаза наливаются сном. Это твоя ладонь легла мне на лоб? Так не бывает, но так и есть.

Неоткрытая земля

«В Атлантике к западу от Роколла ожидается область низкого давления – к полуночи оно составит 972 миллибара».

Мы с Саймоном слушали прогноз погоды для судоходства. Я не мог говорить, но я слышал слова.

«Грейт-Сол. Ланди. Фастнет. Ирландское море».

Ты держал меня за руку. Я чувствовал кожей твое тепло. Пока я слушал хорошо знакомую мне трансляцию, наш ежевечерний радиоритуал, слова стали сбиваться. Это были уже не слова – просто звуки. Ты еще крепче сжал мою руку, словно пытаясь вытащить меня из воды, и звуки исчезли, отхлынули как волна, остался только глубинный морской шум, как бывает, когда прижимаешь к уху ракушку. Я лежал на дне моря, глубоко под прогнозом погоды для судоходства.

– Уильям? Уильям?

Ни яркого света, ни ангелов, ни ангельских труб, ни туннелей, ни родственников и друзей, что встречали бы меня на той стороне. Мое имя. Последнее, что осталось во мне от того человека, которым я был.

Я чувствовал, как ты закрыл мне глаза.

Я – труп. Особая зона. Естественная среда обитания насекомых, питающихся мертвечиной. Как писал Карл Линней в 1776 году, «три мухи съедают труп лошади так же быстро, как лев».

Хорошо, что сейчас зима.

Мы договорились, что меня похоронят в земле. Если без гроба, то захоронения полезны для почвы. Каждый килограмм сухой массы моего тела вернет в землю 32 грамма азота, 10 граммов фосфора, 4 грамма калия и 1 грамм магния. Это самое малое, что я могу сделать. Мать-Земля была очень ко мне добра. Меня положат в плетеный гроб, который разложится быстрее, чем я сам.

Могильщики опустили гроб в землю. Саймон бросил на крышку последнюю розу зимы.

Ты видишь меня, видишь мою одежду, поросшую плесенью, мое тело, кишащее жизнью, но уже не моей?

Это неважно. Меня больше нет. Представление закончилось. Как актер я вполне понимаю такой расклад. Но скажу тебе так: к смерти надо привыкнуть – не только мертвым, но и живым.

И все же меня удивило, что Саймон пошел к медиуму. Нашел ее в интернете. Отличные отзывы. Только пять звезд. Мадам Шейла.

Она сказала ему, что я стал чистым светом.

Саймон – инженер-электромеханик. Его хобби – старинные дотранзисторные радиоприемники – ламповые аппараты, которые светятся и сияют. Он знает, что человеческий организм, по сути, электрическая цепь, и знает, что происходит, когда отключается электричество.

Мы все это знаем. В состоянии покоя среднестатистический человек потребляет 100 ватт электроэнергии. Теоретически каждый – сам себе лампа накаливания.

Я уже перегорел.

Саймон столько ночей просидел в темноте, глядя в окно на заходящее солнце. Зимой солнце садится рано, а он все равно сидит, держа на коленях тарелку с супом, который почти не ест. Мне хотелось бы ему сказать, что жизнь – это все, что у нас есть. Включи свет! Ешь суп!

Ладно, я сам никогда не любил консервированные супы. Но мадам Шейла?!

Она не то чтобы мошенница. Она сама верит, что принимает послания с того света и общается с духом-проводником по имени полковник Бут.

Но это неважно; она – хороший рассказчик, вот и все. И опять же, по сути, мы все занимаемся тем же самым, непрестанно рассказываем истории о своей жизни. Наши непритворные выдумки.

Проблема в обманщиках.

Мадам Шейла – не обманщица. Она не врет ради личной выгоды. Поэтому я не берусь осуждать мадам Шейлу за то, что она рассказывает историю об истории про историю, уходящую вглубь времен на любое угодное слушателю расстояние. Полковник Бут, очевидно, – участник Гражданской войны в США. На стороне северян. Она не говорит, почему он захотел поселиться в застеленной коврами квартире над железной дорогой вместе с мадам Шейлой.

Саймон, не надо грустить. Я вижу, как ты сидишь на каменных ступенях муниципального здания и вертишь в руках мой шарф. Шарф весь дырявый, поеденный молью. В дырках, пробелах и умолчаниях содержится правда. Таково свойство историй. Они оставляют возможность заглянуть сквозь себя.

Мне всегда нравились скульптуры Барбары Хепуорт. Камни с пробитыми в них отверстиями. По сути, это отверстия в обрамлении камня. Важны именно эти пустоты. Окруженное камнем отверстие становится зримым. Мы видим то, что, наверное, видит Бог. Удивительное ничто.

Ничто не появляется из ничего. Пустота это тоже наполненность.

Что со мной происходит сейчас?

Можно ли так говорить? Любые события происходят во времени, а я пребываю вне времени.

Как я понимаю, я распадаюсь на части. Я – хрупкий коллаж. Развалившийся пазл, кусочки которого разбросаны по полу. Я сейчас говорю не о теле – мы знаем, что происходит там, под землей. Нет, не о теле. И не о своем персонаже, не о сюжете. Я сжимаюсь до абзацев, предложений и слов. До одиночных букв.

Все современные алфавиты восходят к древнему финикийскому алфавиту. Особенность алфавитов состоит в том, что они хорошо адаптируются к любым новым условиям. Двадцать две буквы, как было в те давние времена, и посмотрите, что натворили с этими двадцатью двумя буквами.

Я возвращаюсь в состояние алфавита.

Значит ли это, что меня отправили в переработку? Это не реинкарнация, но, возможно, все хорошее, что во мне есть (или было), обретет новый дом. Не вся моя сущность окажется на мусорной свалке.

«Я родился в 1632 году в городе Йорке в почтенной семье, хотя и не коренного происхождения: мой отец приехал из Бремена и поначалу обосновался в Гулле».

Нет, это не я. Это Робинзон Крузо. Вымышленный персонаж. Я уж точно не персонаж, вымышленный или нет, потому что истории, которую можно было бы продолжить, у меня больше нет. Если сознание – эмерджентное свойство разума, значит сознание должно исчезнуть, когда исчезает разум. Я не помню, когда я родился, не помню имен своих родителей, которые, согласно мифу, должны радостно встретить меня за гробом, оба вновь молодые и полные сил.

Моя мать была алкоголичкой, отец – грубой скотиной. Это я помню. Маленький мальчик составляет простые слова из кубиков с буквами.

«Я» – простейшее слово, но для поиска слов, подходящих к нему, нужна целая жизнь. У меня была библиотечная версия меня самого – добротный экземпляр «Я» в твердом переплете, который читатели могли взять домой. Тогда они были уверены, что знают меня, и я чувствовал себя в безопасности.

В другом месте, в ящике стола, лежало «Я», которое я писал втайне и в одиночестве. Это была не особенно увлекательная история, уж точно не приключенческий роман, но в нем была некая загадка, ведь для каждого нет ничего интереснее и загадочнее, чем он сам.

Позже, к счастью, которого я не заслуживал, я встретил Саймона. Я рассказывал ему отличные истории, развлекал его, создавал персонажа, который, как мне казалось, должен был ему понравиться, но однажды он мне сказал:

– Ты мне нравишься, но я не смогу полюбить тебя по-настоящему, пока не узнаю, кто ты на самом деле.

– Считай меня неоткрытой землей, – смущенно пробормотал я, пытаясь выиграть время.

Я почувствовал себя самозванцем. Мошенником, выдающим себя за другого. Когда столько лет прячешься, трудно выбраться из укрытия.

– Я тебя напугал, – сказал он. – Давай с этого и начнем.

Он взял ручку и написал на бумажке: С ЧЕГО НАЧНЕМ. ТЫ ИСПУГАН. Потом он спросил у меня, что писать дальше.

Я отобрал у него ручку и написал: Я РОБЕЮ.

Потом я написал: МНЕ ТРЕВОЖНО. Следующие слова были не столь очевидны: ЗОЛОТАЯ РЫБКА.

Возможно, я слишком долго плавал по кругу в своем аквариуме. Или, может быть, чувствовал на себе пристальный взгляд. Или пробивался сквозь толщу воды к твоим рукам надо мной.

– Или, может быть, тебе хочется, чтобы я тебя покормил? – сказал Саймон.

Мы рассмеялись. И начали снова. ДОВЕРИЕ.

Отказ от привычного вымысла создавал дискомфорт. Любая история – лучше, чем вообще никакой. Какое-то время у меня не было истории. Та, которую я рассказывал Саймону, была яркой, театрализованной, но она никуда не годилась. Вместе мы начали что-то получше. Лучше в том смысле, что наша история была правдивой.

А теперь, кажется, я опять пребываю в растерянности. Забываю, теряю, распадаюсь на части. Человек без истории, которую можно рассказывать.

Или история без человека, который мог бы ее рассказать?

В «Эпосе о Гильгамеше» Гильгамеш отправляется на поиски своего любимого друга Энкиду после смерти последнего. Когда друзья были живы, они не расставались ни на мгновение. Каждую ночь в Кедровом лесу Энкиду строил для Гильгамеша маленький домик, а сам «ложился в дверном проеме, как сеть».

Сеть – это в основном дыры. Посмотри на состояние моего тела. Я уже стал похож на свой шарф.

Впрочем, и мое твердое тело было иллюзией. Саймон – убежденный сторонник науки, предпочитающий факты магическому мышлению, говорил мне, что среднестатистическое человеческое тело состоит из 6,5 октиллионов атомов. (Это число с двадцатью семью нулями – спасибо, Саймон).

Атомы – это по большей части пустое пространство. Энергетически пустое пространство, но оно все равно состоит больше из пустоты, чем из твердой материи. Я никогда не был плотным.

Но я был живым. У меня была биологическая определенность.

И сейчас, когда я распадаюсь на части, меньше помню, меньше знаю, практически не существую, жизнь не проносится у меня перед глазами, она просто блекнет. Я – свечение на поверхности моря. Я – звезда, исчезающая на рассвете. Я пытаюсь идти за собой и не могу. Ясно одно: чем бы смерть ни являлась на самом деле, она отрицает всякое продолжение себя – в данном случае, меня – в том виде, в каком я себя представлял всю прожитую жизнь.

Наше «я» – своего рода приличный костюм, который мы надеваем на выход. Мне он больше не нужен.

Возможно, сознание – все-таки не эмерджентное свойство разума/мозга.

Возможно, сознание существует примерно так же, как существует видимая область спектра. То есть сознание – просто часть спектра реальности, вовсе не уникальная и не отдельная. Кажется, я до сих пор обладаю сознанием, хотя то, что я осознаю, непрестанно меняется.

Неизменной величиной остается моя любовь к тебе, Саймон. Но какая тебе теперь от нее польза?

Саймон сидит в темноте, с тарелкой супа и разбитым сердцем, потому что я не являюсь постоянным объектом. Эта истина известна всем. Но никто не может ее принять.

Любви нужен объект приложения. Нам всем нужно кого-то любить. А потом, рано или поздно, приходит смерть.

Я – как стертый ярлык. Но меня нет в корзине.

Я тоже еще не ушел в бесконечность. Так где же я, черт возьми?

Никаких признаков ада пока что не видно. Давай скрестим пальцы, если они у меня еще есть.

Где бы я ни был, везде и нигде, я всегда рядом с Саймоном. Я сопровождал его по всему городу, не дал ему угодить под автобус, отвел его в магазин за продуктами. Женщина на кассе была к нему добра. Это приятно.

Сейчас мы в кухне, я пытаюсь как-то привлечь его внимание, но у меня ничего не выходит. Почему люди, пишущие в интернете, все как один видят призраков, однако Саймон не видит меня?

Он не верит в призраков – может, в этом все дело?

Я сижу с ним до полуночи – по его времени. Мы с ним теперь в разных часовых поясах, но я знаю, что полночь – вроде как «мое» время.

Духи мертвых являются в полночь.

Я стою у подножия лестницы. Он проходит прямо сквозь меня – и при этом проводит рукой по волосам, как будто что-то действительно чувствует. Я прикасаюсь к его лицу. Оно мокрое. Он плачет.

В спальне он раздевается точно так же. Сначала снимает брюки, потом, как маленький мальчик, стягивает через голову нерасстегнутую рубашку. Мне сразу понравилось его гладкое стройное тело, когда я увидел его в первый раз, и нравится до сих пор.

Саймон, ложись. Не бойся. Я здесь, с тобой.

Он не ложится. Ходит по комнате. Потом идет в гостевую спальню. Там я и умер. Мы решили, что будет слишком трагично, если я умру в той постели, которую мы делили так долго. Саймон заслуживает лучших воспоминаний. Помнишь, как я впервые пришел в этот дом? Помнишь, как я переехал к тебе? Помнишь, как ты поменялся со мной местами, потому что мне нужно спать на левом боку? Помнишь мою руку у тебя на плече?

Он открывает дверь в комнату смерти. Зовет меня по имени. Я ему отвечаю. Он меня не слышит.

На кровати нет постельного белья. Шторы задернуты. Прикроватное кресло придвинуто к стене. Книги, которые мы разбросали по комнате, читая их вместе, сложены в аккуратную стопку. Батарея выключена. Саймона бьет дрожь. Я мягко выталкиваю его из комнаты. Беру его за руку. Он поднимает глаза.

– Это ты, Уильям?

– Да.

Он меня не слышит. Он говорит:

– Каждую ночь я надеюсь и верю, что ты придешь.

– Я уже здесь.

– Я так хочу с тобой поговорить.

– Ты со мной говоришь.

– Я знаю, что мы добрались до последней страницы. Почему мне пришлось ее перевернуть?

Он ложится в постель, подтягивает колени к груди. Лежит, свернувшись калачиком. Глухо рыдает.

Я так близко. Я так далеко.

Ночные часы собираются, как дождь в садовом ведре. Время медленно истекает по капле. Он спит беспокойно и каждый раз, просыпаясь, глядит на часы. Иногда он поворачивается ко мне, и я думаю: неужели во сне я к нему ближе, чем наяву? Спящее тело имитирует смерть. Странная бессознательная тишина ночи. Я буду беречь твой сон. Я не сумею тебя защитить, но я здесь.

На следующий день он говорит в разговоре с подругой:

– Вчера мне приснился Уильям. Мне приснилось, что он был со мной.

Это хорошая, понимающая подруга. Но она смущена. Она говорит ему, что он горюет, и что ему надо меня отпустить. Это тоже часть горевания. Она права, но дело в том, что Саймон видел меня во сне, потому что я был рядом с ним.

Нисколько не убежденный, он записывает свои мысли. Он пишет: «Я спал бы целыми днями, если бы знал, что он будет мне сниться». Он пишет: «В этом сне ничего не происходило, просто мы были вместе».

Я пытаюсь с ним встретиться при свете дня, но силы жизни слишком крепки. День всегда ярок и деловит, всегда полон спешки и суеты. Я обнаружил, что лучше всего нам быть вместе, когда его сон неглубокий – ближе к утру, в фазе быстрого сна, когда снятся сны. Тогда я могу войти в него, словно в комнату с открытым окном – окном, распахнутым в ночь, где сообщение между живыми и мертвыми идет беспрепятственно. Призракам не нужна ночь, им нужна проницаемость барьеров сознания, достижимая в ночные часы. Разум, оставшийся без защиты.

Врач прописывает снотворное. По сути, анестезию в виде таблеток. Эмбиен вгоняет Саймона в забытье. Он не видит снов. Просыпается, расстроенный из-за отсутствия сновидений – из-за отсутствия снов обо мне.

Друзья беспокоятся. Не теряет ли он рассудок? Я мертвый – гниль сожрала мое тело. Тем временем Саймон почти ничего не ест.

Как-то раз на прогулке он видит какого-то парня с кошкой на плече. Ему впервые становится любопытно. На пару секунд он забывает обо мне. Они вместе садятся на скамейку, и Саймон гладит кошку. Кошка ластится к Саймону, трется мордочкой о его ладонь, и он удивленно глядит на свою руку, которая прикоснулась к чему-то, в чем нет печали.

Молодой человек объясняет, что кошка нужна для эмоциональной поддержки. До появления кошки он плотно сидел на антидепрессантах. Они уходят, а Саймон смотрит им вслед и бессознательно поглаживает свою руку. Я пытаюсь дотронуться до него, но он чувствует лишь дуновение ветерка на затылке. Может быть, призраки тоже нужны для эмоциональной поддержки?

В тот вечер он не принимает снотворное. Ему трудно заснуть, но в конце концов он засыпает, и позже, в ранние утренние часы, когда мир сворачивается в клубок, его сознание приоткрывается, и я проскальзываю в щелку.

Утром он вновь начинает есть, готовит себе завтрак.

Теперь это наш заведенный порядок. Сон всегда один и тот же. Я лежу с ним в обнимку. Я – то сильное тело, каким он меня помнит. Это странно, потому что я сам такого не помню. Но я помню, что Саймон помнит меня. Саймон – чистый канал передачи данных. Я помню о себе все меньше и меньше. У меня ощущение, что я исчезаю. Я еще здесь, потому что люблю его. Я остаюсь с ним, потому что он любит меня. Но так не может продолжаться вечно.

Что ты сказал, Саймон?

В этой пропитанной ночью постели с тобой я ищу мужество для того, чтобы прожить еще один день. Чтобы утром, когда будет свет, я сумел бы повернуться к нему. Нет ничего проще. Нет ничего труднее. Утром мы вместе оденемся и пойдем.

Это наша последняя ночь. Я слабею. Я – самый нижний, самый мелкий ряд букв в таблице проверки зрения. Я едва вижу себя.

Саймон в кухне, по крайней мере сегодня он ест с супом хлеб. Я – амальгама скачков тока в сети. Короткое замыкание. Понимание этого порождает идею – последнюю из всех моих идей – и последние слова, которые я скажу Саймону. Собранный им ламповый радиоприемник стоит на кухонном столе. Я заставлю его включиться. Я оберну его собственной сущностью – заведу, как заводят машины от внешнего аккумулятора.

Медленное свечение – и приемник оживает. Начинает гудеть. Если любви нужен объект приложения, то вот же он. Саймон! Оторвись от своего супа.

Приемник настроен на «Би-би-си радио-4». Сейчас 00:48.

«А теперь слушаем прогноз погоды для судоходства, подготовленный Главной метеослужбой по заказу британского Агентства мореходства и охраны побережья. Время 00:48».

Саймон завороженно смотрит на радиоприемник.

Перед сном мы всегда слушали прогноз погоды для судоходства. Колыбельную языка.

«Викинг. Северная Утсира. Южная Утсира. Фортис. Кромарти. Форт. Тайн. Доггер. Фишер. Германский залив...»

Тридцать одна морская зона. Строгое ограничение – 380 слов.

Саймон подходит к приемнику – протягивает руки к кнопкам. Они уже теплые, они светятся. Гудят, как струны виолончели.

«Роколл. Малин. Гебридские острова. Сильный юго-западный ветер до 8 баллов. Штормовое предупреждение до 10 баллов. Проливной дождь. Видимость слабая, местами средняя».

У диктора сильный, хорошо поставленный голос. Слова – как древние руны.

«В Атлантике у Фарерских островов ожидается область низкого давления, 988 миллибаров – сейчас и 975 миллибаров – к полуночи».

Как модернистское стихотворение для повседневного использования. Изменчивый напев. Когда лежишь ночью в постели, при слабом свете, мир кажется крепким и упорядоченным, а его постоянная изменчивость – частью его предсказуемости. Кажется, будто мир будет вечным. Мы будем здесь и сегодня, и завтра, и еще много-много ночей. Приглушив свет, мы станем слушать прогноз погоды для судоходства.

Саймон стоит в такой позе, как будто слышит издалека свое имя. Стоит, чуть склонив голову набок, как собака, уловившая звуки знакомого голоса.

Саймон стоит, протянув руки к приемнику, греет их от светящихся кнопок, словно звуки, свет и тепло вливаются в его тело. В темной кухне его руки сияют.

Я стою рядом с ним – пребывая в той форме, которую сам же не узнаю. Точно ли это форма? Форма предполагает некое место в пространстве, а у меня его нет. То, что ощущалось потерей памяти – своего рода астральной деменцией, – теперь прошло. Что-то грядет, но я не знаю, что это будет. Нет, вы только послушайте! Я до сих пор пользуюсь этой удобной грамматикой прошлого, настоящего и будущего, хотя это всего лишь привычный практический метод, согласно правилу большого пальца (у меня даже нет больших пальцев), всего лишь способ справляться с бессмыслицей времени.

Но для тебя, Саймон, время реально, и ты путешествуешь по нему уже без меня. Я не буду тебя дожидаться на той стороне, потому что я обнаружил, что нет никакой другой стороны, и нет никакого отдельного «я», и в этой пугающей неоткрытой стране, откуда ни один не возвращался^[11], не существует никаких границ; это мир без конца – и, может быть, то, что было тобою и что было мной, снова случится когда-нибудь – это лучшее слово, которое приходит на ум – да, возможно, мы снова случимся, и опять будем вместе в этой странности... Странности чего именно? Я не знаю, как это назвать. Давай просто скажем, что в странности, и на том остановимся.

В этой Странности с большой буквы все не так, как мы ожидали – не так, как нам всегда говорили, – там нет ни забвения, ни вечной славы. Ни дома, ни ада. В Странности есть некая электромагнитная сила – она такая же неодолимая, какой прежде была сила тяжести, и она тянет меня к себе. К чему, я не знаю. Прочь от всего, что понятно.

Прочь от тебя.

Я здесь, потому что люблю тебя, и это не забывается не теряется не уменьшается не слабеет не угасает. Тут не нужны никакие знаки препинания. Не нужны объяснения.

Любовь меня не оставляет, но я сам оставляю себя. И тебя.

Прости.

В остаточном свечении выключенного приемника я стою так близко к Саймону, что проникаю в него, в его пульс, его сердцебиение, его кровь, его пот. Я могу пройти сквозь него, потому что он вовсе не твердое тело. В своих причудах и кварках он такой же, как вы; пустое пространство и точки света. Там, где я пребываю теперь, все почти так же. Мертвые не так уж и сильно отличаются от живых. Быть мертвым – значит осознать странность плотности, то есть ее обманчивость. История меняется, но не кончается.

У меня больше нет воспоминаний. Нет достижений. Моя история завершилась. Нет ни радости, ни боли потери. Последняя приземленная часть меня растворяется в хрустальном отражении. Из всех метафор и образов самым четким будет созвездие. Не единичная звезда. Подвижное скопление света.

Саймон разговаривает со мной. Я уже не понимаю, что он говорит, потому что утратил язык. Я вижу его жестикуляцию – он отвечает сам себе, он взволнован, он готовит еду. В кухне жарко от пара. Он собирается открыть вино. Я вижу, какой он худой и голодный. Он продолжает беседу с радиоприемником – с задней стенкой радиоприемника, – лампы светятся и гудят. Это первая ночь, когда он снова становится самим собой.

Позже, когда уже надо ложиться спать, Саймон идет наверх, завернувшись в меня, как в страховочную сетку. Я держу его крепко. Я не дам ему упасть. Он ложится, но не закрывает глаза, смотрит на свет фонаря за окном. Я закрываю ему глаза, так же нежно, как он когда-то закрыл глаза мне. Я укрываю его всем оставшимся собой, я его люблю, и он засыпает.

Кентервиль и Кок

В детстве моим любимым развлечением на ярмарке был «поезд призраков».

Помните такой? (Я спрашиваю тех, кто постарше). Черный фасад, расписанный изображениями пауков и привидений, вагончики-гробы. Билеты проверял мужчина в черном плаще и остроконечной шляпе. И как только дверь закрывалась за твоей спиной, раздавался взрыв маниакального смеха и над головой начинали кружить летучие мыши. Как тут не завопить?!

Страстно любимая поездка начиналась с резкого, сотрясающего все кости поворота за глухой угол, где появлялся светящийся скелет с поднятой окостеневшей рукой.

Помещение заполнялось туманом. Далее следовало устрашающее погружение, все ниже и ниже, в подсвеченную снизу темную воду, сквозь которую виднелись ухмыляющиеся лица. Затем наша лодка-гроб проплывала мимо ведьм и духов, мимо замков с привидениями, где над башнями сверкали молнии, мимо изломанных надгробных плит, с которых капала вода, мимо рук, торчавших из могильных холмиков и норовивших ухватить тебя за нос.

Хуже всего были огромные паутинные сети, внезапно накрывавшие лодку. В лицо ударял порыв холодного ветра, а потом, совершенно неожиданно, секунда тишины и рывок назад, как раз в тот момент, когда ты надеялся прорваться сквозь шаткие деревянные двери обратно в благословенный дневной свет.

Мог ли кто-нибудь так желать дневного света?

Ребенком я вырезал из тыквы фонари для Хэллоуина. «Откупись, а то заколдую!», причем в этой игре сильнее всех пугались мы сами.

Подростком я стал абсолютным готом, спал на черных простынях и слонялся без дела при свечах. И по ночам читал исключительно истории о привидениях.

В студенческие годы я понял, что на экскурсиях по всяким жутким местам и леденящих душу историях об убийствах и мести восставших мертвецов можно неплохо заработать. В подобные россказни никто не верит, но все очень хотят, чтобы все это было правдой.

Потому-то я и создал компанию «Иллюзионисты Кентервиль и Кок». Встреча с привидением – иллюзия, но иллюзия мощная. В совсем еще недавнем прошлом было проще найти старые полуразрушенные здания, и я научился придумывать поп-ап шоу, максимально эксплуатируя заброшенность и холод окружающей обстановки. Вы не представляете, какое шоу можно устроить, используя обычные простыни, манекены, актера в парике со свечой и звукозапись.^[12]

Сейчас я предпочитаю устраивать уик-энды с погружением в среду. Агент арендует замок или какой-нибудь грандиозный особняк, в котором, по слухам, обитает привидение, и гости платят за то, чтобы есть, пить, мало спать и совершить пешую ночную прогулку вокруг замка в духе «поезда призраков». Напугайтесь до безумия и хорошо проведите время. Мы обзавелись спиритической доской Уиджа со встроенным магнитом, чтобы я мог, сидя за столом, двигать стакан с помощью проволоки. После ужина мой партнер, обладающий глубоким, хорошо поставленным голосом, читает у камина рассказы М.Р. Джеймса.

Важной особенностью представления является выбор одежды для гостей. Никаких джинсов и кроссовок. Дамы в платьях, мужчины в костюмах, стиль которых зависит от тематики уик-энда.

В эти выходные мы находимся в модном поместье семнадцатого века, где летом устраиваются вечеринки для клиентов, желающих приобщиться к светской жизни той эпохи. Аббатство Даунтон для бухгалтеров. Зимой аристократическая, но безденежная семья хочет устраивать уик-энды с призраками.

Проблема лишь в том, что в особняке нет привидений.

Нет, конечно же, призраков мы предоставляем, это наша работа, но для подкрепления наших действий необходима местная легенда. Мы ищем замурованных предков, обиженных жен, бледнолицых детей, волочащих за собой плюшевого мишку, пьяного дядю, которого постигла злая участь.

В этом семействе все вроде бы умирали во сне.

Я профессионал, и отсутствие настоящего призрака – это повод придумать; в конце концов все призраки – всего лишь выдумка, верно? Одна из моих любимых драм о привидениях – «История призрака с Кок-лейн». В 1762 году публика каждый вечер выстраивалась в очередь, чтобы, дрожа от ужаса, постоять несколько часов в захудалом ночлежном доме недалеко от мясного рынка Смитфилд в Лондоне. Комната с привидениями и одержимая девочка прославились из-за странных стуков и мелких происшествий. Все это оказалось тщательно продуманной мистификацией, но привело в восторг всех – от герцогов до лудильщиков, и стало образцом для таких мистификаторов, как я.

Пока семья разглагольствовала о своих кротких и незлобивых умерших предках, выяснилось, что в семье все же был скандальный случай – американка по имени Памела сбежала с одним из сыновей еще в 1962 году. Сын вернулся домой примерно через год, женился на милой английской девушке, и на этом все закончилось.

Тут я решил, что выходные в стиле шестидесятых – это то, что нам надо: хот-доги и коктейли, узкие галстуки и мокасины. Эпизод из «Безумцев».

И, конечно же, призрак.

– Чей призрак? – поинтересовались хозяева.

– Памелы, кого же еще?

Я выбрал историю в стиле мисс Хэвишем: женщина, брошенная любовником, не смогла пережить трагедии и покончила с собой, спрыгнув с Бруклинского моста. Теперь ее призрак бродит по Восточному крылу.

– Но зачем Памеле утруждать себя путешествием из Бруклина обратно в Беркшир?

Пришлось объяснить, что для призраков расстояния не имеют значения.

Конечно, я не могу за это поручиться, тем более что в историях о привидениях они, как правило, обнаруживаются в тех местах, где обитали при жизни. Но почему бы не расширить их возможности?

– У Памелы была своя комната в этом доме?

– Она обычно жила в гостевой спальне, но по большей части сидела на террасе, обдумывала какие-то аферы и курила.

– Значит, мы задействуем террасу и дым.

– Курить можно только призраку, но не посетителям.

Я согласился со всем этим, и мы приступили к воссозданию спальни Памелы. Помещение не обязательно должно было быть аутентичным – только эффективным. Тяжелый кожаный чемодан с ремешками и этикетками, несколько маленьких костюмов в шкафу, бокал с мартини на прикроватной тумбочке. В конце концов мы выбрали комнату прямо над столовой, чтобы можно было стучать по полу во время ужина, прежде чем начнется ночная экскурсия.

Я позвонил одной из наших постоянных актрис, чтобы она сыграла Памелу, какой та была бы в 1960-х годах. Мы выбрали облачение Джеки Кеннеди: шляпка-таблетка, белые перчатки, розовый костюм. Она выглядела фантастически. Памела была блондинкой, но наша девочка не хотела красить волосы. Неважно. Призраки могут быть брюнетками.

Наш первый вечер прошел как нельзя лучше. Десять пар, скрупулезно имитирующих стиль эпохи; некоторые даже старательно ломали язык, пытаясь говорить с американским акцентом. Историю обреченной любви они заранее прочитали на веб-сайте.

Официанты выглядели так, как должны выглядеть официанты из американской закусочной; в меню у нас были помидоры черри, фаршированные тунцом, коктейль из креветок, мартини, а позже – цыпленок по-королевски и салат «Уолдорф». После экскурсии должны были подать торт с шоколадной глазурью. Нам было важно, чтобы к началу экскурсии все были уже в изрядном подпитии, так что спиртного не жалели.

Ближе к концу ужина из спальни Памелы, где находился мой напарник, донеслось несколько впечатляющих звуков.

– Пора, – провозгласил я, – призвать умерших.

Независимо от тематики, сам я всегда одеваюсь в черный фрак и белый галстук, поскольку я – церемониймейстер.

Допив спиртное, компания расположилась за столом для спиритических сеансов. Стол – мой любимый предмет реквизита. Сама доска представляет собой круг из черных букв, в центре которого изображен катафалк, запряженный лошадьми. Это задает правильный тон.

Свет приглушили. Зеленоватые оттенки, которые я использую, придают мертвенный оттенок самому здоровому цвету лица. Гости уже переглядывались друг с другом, чувствовалось, что им немного не по себе.

Я предложил всем взяться за руки и закрыть глаза. Одна из женщин хихикнула.

– ЗДЕСЬ КТО-НИБУДЬ ЕСТЬ? – торжественно осведомляюсь я.

– Я здесь, – откликается один из парней. Еще несколько человек хихикают.

Я предпринимаю следующую попытку.

– Постучи один раз, если «да». Если «нет» – два раза.

Тут же раздается один удар. Я произвожу его с помощью ножной педали, как на барабане.

Слышно, как у присутствующих на миг замирает дыхание. Всё, теперь они мои.

– Вы назовете свое имя?

БАМ!

Присутствующие затихли. Я предлагаю двум женщинам положить указательные пальцы на донышко перевернутого блюдца со специальной магнитной кромкой. Начинаю орудовать моей намагниченной проволокой. Блюдце начинает двигаться, отмечая буквы: П. А. М. Е. Л. А.

– Боже мой!

– Мой Бог!

– О Боже!

– Можно мне выйти и выпить пару глотков?

Я непоколебим.

– Во время сеанса никому нельзя вставать из-за стола.

– Памела! – говорю я. – Вы разговариваете с нами с той стороны?

БАМ!

– Вы можете как-то показать нам, что говорите с той стороны?

Радиоприемник, стоящий на тележке с напитками, вдруг сам по себе включается. Группа «Сьюпримс» поет: «Куда ушла наша любовь?» (1964).

– Потрясающе! – выдыхает одна из женщин, одетая под Элизабет Мосс.

Я поспешно развиваю преимущество.

– Вы хотите что-нибудь сказать нам, Памела?

На сей раз я предложил положить руки на блюдце двоим мужчинам. Когда дело касается потусторонних визитов, мужчины куда хуже поддаются убеждению. Блюдце быстро, неровными скачками, перемещается от буквы к букве, которые слагаются в слова: Р.А.З.Б.И.Т.О.Е.С.Е.Р.Д.Ц.Е.

– Ах, до чего же печально! – говорит другая женщина, одетая как Шер в тот период, когда она была замужем за Сонни.

– Как нам обращаться к вам, Памела?

В.Ы.П.И.Т.Ь. – сообщает доска, и это странно, потому что я не пользовался магнитом. Я решил, что парни решили подшутить, и это может испортить дело. Надо немедленно вернуть себе инициативу.

– Все возьмитесь за руки, и пусть блюдце движется само по себе, – распорядился я. С помощью магнита я написал: С.П.А.Л.Ь.Н.Я.

– Вот проказница! – воскликнул молодой человек, представлявший собой Дона Дрепера.

Я строго объяснил, что это не приглашение, а указание.

– Леди и джентльмены! Следуя воле посетившего нас духа, мы начинаем экскурсию, посвященную Памеле.

В тот же миг тусклый свет над столом с доской Уиджа совсем погас, и мы оказались во тьме. Никто не осмеливался пошевелиться. Один из моих ассистентов, невидимый и неслышимый, открыл флакон духов «Шанель № 5».

Со свинцово-белым лицом вошел еще один член команды, одетый гробовщиком, держа в руках поднос с зажженными свечами. Гости взяли свечи и начали подниматься вслед за мной в полутьме по дубовой лестнице.

В большие рыцарские доспехи я поместил несложное устройство. В нужный момент забра`ло поднялось, изнутри повалил красный дым.

Дамы завизжали.

– Признаюсь, что это сделано для вашего развлечения, – сказал я. – Но можете ли вы сказать, что иллюзия, а что реальность?

– А вы можете? – парировал мужчина, изображавший доктора Стренджлава.

Довольно длинным маршрутом группа прошествовала к спальне Памелы, миновав по дороге большие напольные часы, громкое тиканье которых только усугубляло ощущение тишины. Перед дверью я остановился.

– Эта комната была когда-то спальней Памелы. Можете войти.

Комната выглядела так, будто Памела только что вышла оттуда: на кровати с откинутым покрывалом лежала книга, в бокале для коктейля налит свежий мартини, в пепельнице – недокуренная русская сигарета «Собрание». На спинке стула висят чулки. И снова на нас обрушился аромат «Шанели». На туалетном столике стоит распылитель духов.

На комод мы поставили угловатый проигрыватель «Дансетт» цвета утиного яйца, игла которого бесцельно скребла по крутившейся пластинке, которую Памела, по-видимому, только что слушала.

Когда группа втиснулась внутрь, шторы на окне начали двигаться сами по себе, слегка вдвигаясь внутрь. Это один из наших любимых трюков, который осуществляется с помощью небольших воздуходувок, расположенных за каждой шторой.

– Вы видите?! Видите?! ИИСУС! – теперь моими изобретениями впечатлилась женщина, одетая, как Мэрилин Монро.

– Памела просит нас выглянуть в окно, – сказал я и театральным жестом раздвинул занавески, спрятав при этом воздуходувки.

Несколько человек подошли к окну и посмотрели на террасу, выходившую в сад.

– Видите что-нибудь?

– Ничего.

Прозвучал одиночный удар часов.

И, как и следовало ожидать, тут же раздался громкий возглас:

– Я вижу! Это Памела!

Все кинулись к окну. И уж на воздуходувки никто не обратил бы внимания, даже если бы заметил. По веранде, покуривая сигарету, прохаживалась моя актриса, окутанная снизу почти по грудь туманом (паром сухого льда).

– Потрясающе!

– Она слышит нас? Эй, Памела!

Конечно же, ответа из-за окна не последовало; она все так же неспешно вышагивала взад и вперед. Жаль, что она не могла держать голову под мышкой – это впечатляет намного сильнее, – но такое мы делаем только для шоу из истории Тюдоров.

Прежде чем кто-нибудь опомнился и приступил к расспросам, распорядитель постучал в дверь и сообщил, что к столу подан пудинг.

Моя толпа, счастливая и пьяная, следует за ним обратно к камину и историям о привидениях под шоколадный торт. Я сопроводил их до лестницы (нельзя, чтобы люди разбредались) и пожелал спокойной ночи. Мне нужно привести все в порядок.

Напевая легкий мотивчик себе под нос, я вернулся в спальню Памелы.

На кровати, скрестив ноги, сидела босоногая блондинка в брючках-капри и белой блузке.

– Кто вы такая?

– Я могу задать вам тот же вопрос.

– Я – Пол из «Иллюзионисты Кентервиль и Кок».

– Так это вы все устроили? – Она обвела жестом комнату. – И вон ТО? – Спрыгнув с кровати, она подошла к окну.

– Если вы имеете в виду экскурсию, посвященную Памеле...

– Памела – это я.

– Это невозможно, она мертва.

– Совершенно верно, мертва. Он убил ее.

– Кто убил?

– Тот самый красавчик без подбородка, от которого я сбежала. Хьюго. Младший сын, семейный любимчик. Представьте себе, он все еще жив и обретается в бунгало в Борнмуте! Я навещала его и кое-что ему устроила: эктоплазма, перебои с электричеством, ужасные звуки по ночам. Он настолько глуп, что ничего не замечает. Он скоро умрет, и тогда я превращу его жизнь в ад.

Я не знал, что сказать, и поэтому промолчал.

Памела запустила пластинку на «Дансетте». То есть я видел, как приподнялся, переместился и опустился на край пластинки звукосниматель, видел Памелу, но она не бралась за звукосниматель, более того, при соприкосновении с ним эфирное тело ее руки затрепетало. (Вы обратили внимание, что лишь в историях о привидениях вместо воздуха фигурирует эфир?)

– Если вы мертвы, то что вы здесь делаете? – спросил я, когда она принялась танцевать под музыку.

– Вы призвали меня.

– Я определенно этого не делал.

– Ваша затея насчет Памелы... это ведь я была рядом с вами и заставляла думать обо мне. Я несколько дней следила за вами.

(Ее слова не порадовали меня).

– Ну, а когда вы выложили мою историю, все пошло как нельзя лучше. Я смогла визуализировать себя.

– Визуализировать себя?

– А как еще вы назвали бы это?

– Я назвал бы это иллюзией. Иллюзии – моя профессия.

– Верите вы или нет, Пол, но я Памела. И в благодарность за то, что вы пригласили меня на этот уик-энд, я лично побуду Памелой в ходе дальнейшей экскурсии.

– О, это же просто глупо, – сказал я. – Вы входите в состав семьи?

– Должна была войти и вошла бы, если бы этот никчемный балбес не столкнул меня с балкона в Майами.

– Мне рассказали, что вы сбежали с продавцом автомобилей из Нью-Джерси.

– У меня был романчик, только и всего. Я хотела «корвет». Но Хьюго не было смысла беспокоиться, что я его брошу. А я и подумать не могла, что он такой ревнивый. Во всяком случае, это не основание для того, чтобы убивать меня. К тому же он к тому времени уже познакомился с англичанкой. Она была такой оживленной – как после двойной дозы валиума.^[13]

– Она тоже в Борнмуте?

– О, нет. Она где-то в море. То, что от нее осталось. Я позаботилась об этом.

– Вы убили ее?

– Я указала ей нужное направление. Обрыв утеса.

Я подумал, что мне пора выпить.

– Просто умираю, так выпить хочется, – сказала Памела и добавила, прочитав мои мысли: – Я написала ВЫПИТЬ на вашей дурацкой доске. Сами знаете, что это я.

Впервые за все время нашего разговора я встревожился.

Я оставил Памелу танцевать под «Незнакомцев в ночи» (1966). Когда я покупал на eBay виниловые пластинки-сорокапятки для «Дансетт», то думал, что Памела тогда была еще жива и, вероятно, рассекала по Нью-Джерси на своем «корвете». Теперь получается, что уже в 1964 она была мертва. О чем я говорю? Эта женщина не Памела. Эта женщина – не призрак.

Я поспешно спустился. Слышно было, как Джо звучно излагает страшную историю. У меня было время перехватить кусочек торта и хлебнуть бренди.

Пока я перекусывал, явился хозяин дома, Мелвин, пожелавший поздравить меня с прекрасно проведенным вечером. Я поблагодарил его и спросил, откуда он знает, что Памела сбежала с продавцом автомобилей.

– О, это Хьюго написал в письме матери. Оказалось, что Памела пустышка и аферистка.

Я собрался было заметить, что говорить о женщине в таких выражениях – дурной тон, но тут с буфета позади него с грохотом свалилось большое сервировочное блюдо. Он вскочил, зацепившись ногой за стул.

– Что за чертовщина? Пол, это вы сделали?

Нет, я был тут не при чем. Блюдо швырнула в него Памела. Она балансировала на сервировочном столике в тех же брюках-капри и босиком. Правда, она была немного меньше, чем в спальне. Важен ли размер для призраков? Я имею в виду, почему она после смерти вечно должна сохранять рост в 5 футов 2 дюйма?

Задумавшись, я не ответил Мелвину, и он стал сверлить меня взглядом и переминаться с ноги на ногу. Пришлось взять себя в руки.

– Мелвин, я приношу извинения, но уверяю вас: несчастная тарелка непричастна к моим спецэффектам.

– Чертовски хотелось бы верить, что это так, – буркнул Мелвин и, щедро плеснув себе бренди, разом заглотил содержимое стакана. – Ну, увидимся утром, если я буду в состоянии ходить. – Он захромал прочь.

Памела спрыгнула со стола и села рядом со мной.

– Вот же тварь! Зуб даю, он что-то мутит. Они все такие, вся семейка.

– Откуда вы знаете?

– Я видела, как он уезжал и встречался с какой-то женщиной, катавшейся на лошади. Они занимались этим стоя.

– Мне это совершенно не интересно.

– Женщина, когда стоя, получает очень мало удовольствия. Нормального трения нет.

– Памела!

Она рассмеялась.

– Ну, по крайней мере вы назвали меня по имени. Теперь-то вы поверили в мое существование?

– Вижу, вы теперь вернулись к своему обычному росту, – сказал я, не отвечая на ее вопрос.

– О, да. Гравитация. В наши дни это не проблема. Я могу вытянуться, – и она действительно вытянулась, так что ее белокурые локоны оказались вровень с люстрой, – и могу сжаться. – Она уменьшилась. – Пол, если бы вы оказались в космосе, ваше тело вытягивалось бы и вытягивалось.

– Да, но сжиматься оно все равно не стало бы. Могло бы только распасться на части.

– Может быть, тут дело не в гравитации. Но раз уж я могу летать, – она отплыла в сторону, – значит, это связано и с гравитацией.

– Привидения не подчиняются законам гравитации.

– В точку. Так оно и есть. У нас нет массы.

– Вы взяли на себя труд изучить эту тему, – заметил я.

– Я семьдесят лет занималась полевыми исследованиями. К тому же после смерти встречаешься с очень интересными людьми. Физиками и тому подобными. Я познакомилась с Робертом Оппенгеймером.

– Который сделал атомную бомбу?

– С тем самым.

– А как насчет Эйнштейна?

– Нет, нет! Разве вы не знаете? Вроде бы ваша специальность, должны хотя бы немного разбираться! Призраками становятся те, кто умирает насильственной смертью. Жертвы убийств, самоубийцы, казненные, погибшие на войне или в страшных катастрофах, иногда умершие от болезней. Роберт Оппенгеймер наложил на себя руки. Вот мы, такие, и ошиваемся здесь.

– И как же долго?

– Пока не получим возможности уйти.

Мне очень хотелось уйти. Было слышно, что посиделки у камина подходят к концу.

– Памела, мне пора идти спать.

– Ну, тогда до завтра, Пол. – И она исчезла.

Я протянул руку туда, где она только что располагалась. Верное ли это слово? Для того, кто не имеет тела? Так или иначе, но только что освободившееся пустое пространство оказалось холодным, как лед.

Я лежал в постели и пялился в потолок. Интересно, зачем мы держим глаза открытыми, даже если знаем, что ничего не увидим?

Мне представлялись возможными только два варианта: а) я сошел с ума; б) Памела – призрак.

На следующий день я встал рано, задолго до своих гостей, и готовил дорожку для вечерней эффектной левитации. Из секций нержавеющей стали собирается узкая платформа, и сегодня вечером она будет тянуться по всей длине балкона. Будет казаться, что Памела – то есть моя актриса Памела – ходит по воздуху: пар от сухого льда скроет эту простую опору. Сам балкон сегодня будет закрыт, и его не будет видно ни из дома, ни с территории.

На вечер запланировано барбекю. Хот-доги, гамбургеры, кукуруза в початках. Кувшины негрони, пиво со льдом, а позже «Запеченная Аляска». А потом, когда гости выпьют как следует и утратят наблюдательность, начнется сеанс. Сегодня вечером «Памела» проведет гостей на лужайку. Сразу после ее левитации мы, под шумок фейерверка, быстро и незаметно уберем дорожку.

К тому времени, когда нужно будет перейти к сказкам и бренди, Памелы уже не будет. Одна Памела уедет на поезде в Лондон, другая, надеюсь, дематериализуется.

Да, вот оно, подходящее слово. Призраки не визуализируются. Они материализуются и дематериализуются. Должно быть, эта молодая покойница переняла любовь к длинным словам у своего молодого человека.

Пока Памела остается девизуализированной, я могу простить ее словесные причуды.

День шел своим чередом; Памела не появлялась. Я начал думать, что ее уволокло обратно через временной портал, будто женское подобие Дон Жуана в финале оперы.

Могут ли мертвые сами управлять своими приходами и уходами? Памела сказала, что не могла материализоваться до тех пор, пока я каким-то образом не сделал это возможным – но если я смог вызвать ее сюда, то могу и отправить обратно?

Эта оптимистичная мысль поддерживала меня до тех пор, пока не пришло время разжигать барбекю. Мы взяли напрокат фантастический музыкальный автомат «Рок-ола». Американский, с двумя сотнями хитовых пластинок шестидесятых годов. Стоя к нему спиной, я разогревал булочки в мини-духовке, и тут с террасы донеслась музыка. «Битлз», «Любовь не купишь» (1964).

Я обернулся. «Рок-ола» сверкала неоновыми огнями, и возле нее стояла, немного приподнявшись над землей, Памела и колдовала над списком пластинок.

– Привет, Памела! Разве «День трудного дня» вышел не позже вашей смерти?

Она повернулась ко мне и мило улыбнулась. Сегодня я явственно видел сквозь нее музыкальный ящик.

– Памела, сегодня вы кажетесь немного прозрачнее...

– Я знаю, дорогой. У меня маловато энергии.

У нее вроде бы не хватало не только энергии, но и одной руки.

– А что, призраки могут страдать от недостатка энергии?

– О, да. И на то, чтобы визуализировать себя, уходит чертовски много энергии.

– Правильно говорить: материализоваться.

– Пол, не будьте занудой. Особенно, когда мне приходится прилагать такие усилия.

Я решил попробовать воспользоваться возможностью.

– Если это требует таких усилий, то почему бы вам не исчезнуть? Откровенно говоря, вы здесь совершенно не нужны.

– У меня есть план, – ответила Памела. – И раз уж я здесь, то надо сделать как можно больше. Вы представить себе не можете, насколько жутко быть мертвой.

Тут во дворе появился Мелвин. Он заметно хромал.

– Здорово, Пол. Мысли вслух?

– Как ваша нога?

– Распухла. Я ведь сегодня собирался на верховую прогулку. С приятелем.

– Я же говорила, что у него романчик! – встряла Памела.

– Заткнись, а?

– Прошу прощения... – сказал Мелвин, и его и без того красное лицо побагровело.

– Простите, Мелвин, это я не вам.

– Пол, у вас с головой все в порядке? Все эти штучки с иллюзиями, похоже, даром не проходят.

(Иллюзиями?)

Памела переплыла за спину к Мелвину, повисла над его головой и принялась корчить уморительные рожи. Я не выдержал и рассмеялся. Мелвин не нашел в этом ничего забавного.

– Точно говорю, – заявил он, – вам необходим психиатр.

– Возможно, – ответил я и осведомился (почему бы и нет?): – Мелвин, у вас интрижка с ней?

Ответ я увидел по его лицу. Его выражения менялись быстрее погоды на морском острове: недоверие, потрясение, а потом гнев.

– Кто распускает язык? Горничная? Ну, я ей его укорочу!

– Мне сказала Памела.

– Памела?! Не стройте из себя кретина, Пол. Я не верю в призраков, зато верю, что вы суете нос не в свои дела. Подлая ищейка! – окрысился Мелвин. – А если вы скажете хотя бы слово моей жене...

– Она знает, – сказала Памела.

– Она знает, – повторил я.

Положение спас негрони. Как раз в этот момент появилось несколько гостей; у каждого в руке стакан с коктейлем, а другая приветственно машет мне. Волшебников все любят. Мелвину пришлось улыбнуться. Как-никак, они же неплохо платили. Он захромал прочь, но приостановился и погрозил мне толстым испачканным чем-то пальцем.

– Вы об этом пожалеете!

– Жуткий тип! – сказала Памела. – Жуткая семейка. Но не волнуйтесь, дорогой. Не забывайте: у меня есть план.

– Вы, помнится, собирались посетить Борнмут, – заметил я.

– Успеется, – ответила Памела.

Полагаю, насчет этого она была права.

Барбекю удалось на славу. Еда, выпивка и никаких потусторонних материализаций. Ну, одна. Когда я в изнеможении сидел на скамейке, ничего не съев с обеда, перед моим ртом торпедой завис хот-дог. Памелы видно не было. Но тут я услышал ее голос:

– Я экономлю энергию, Пол. А теперь давай, ешь!

Я откусил хороший кусок. Прожевал. Остаток хот-дога подлетел ближе.

– Еще разок.

Никто не кормил меня из рук лет этак с четырех. Когда я доел, Памела вытерла мне рот бумажной салфеткой.

Между тем начало темнеть.

– Пора крутить блюдце, – сказала она. – Я жду не дождусь.

Гости сели вокруг стола. Зажглись зеленые лампы. Все пребывали в ожидании. Я приготовил магнитную проволоку, хотя мне и казалось, что она не понадобится.

– Памела, – начал я. – Вы хотите что-нибудь сказать нам?

БАМ!

– Могу я попросить двоих из вас, кого угодно, положить указательные пальцы на блюдце, чтобы дух Памелы мог поговорить с нами?

Блюдце сразу задергалось, останавливая отметку около букв. Я подумал, что от этакой прыти доска может и загореться. «M.E.R.D.E.»

– Разве Памела – француженка?

– Что значит «MERDE»? – спросила женщина, одетая под Бриджит Бардо.

– Дерьмо.

– Ой!

– Погодите! Оно снова движется! Оно сбросило мою руку!

«M.U.R.D.E.»

«M.U.R.D.E.R.»

Тишина.

Не знаю, что меня обуяло. (Я знаю).

– Памела! Кто был убит?

«Я».

Тут вокруг доски пошла какая-то рябь. А хор с оркестром исполнил звучное: «Боже мой! Боже мой! Боже мой! Боже мой! Боже мой!»

– Памела, кто это сделал?

«Х.Ь.Ю.Г.О.»

Гости дружно ужаснулись.

– В брошюре написано, что Памела бросила Хьюго!

– У каждой семьи свои секреты, – сказал я. – Памела! Где Хьюго находится сейчас?

– Как правильно написать «Борнмут»? – шепотом спросила она прямо мне в ухо.

Я не успел ничего ответить – в зал ворвался Мелвин и зажег верхний свет.

– Ну, все! Хватит! Более чем хватит! Я нанимал эту банду шарлатанов не для того, чтобы они позорили мою фамилию! Памела была шлюхой, охотницей за деньгами. А мой двоюродный дед Хьюго – святой. Святой! Он благополучно живет в приморском доме престарелых. Как вы смеете?!

Растерявшиеся гости молчали.

– Думаю, сейчас самое время перейти на лужайку, – сказал я. – Возможно, Памела снова выйдет на террасу сегодня вечером.

Гости встали с мест и с превеликой готовностью вышли из дома. Я, чуть задержавшись, сказал Мелвину:

– Если хотите, чтобы они потребовали деньги обратно, милости прошу, продолжайте в том же духе.

Он изумленно воззрился на меня. Бывают люди, которые уверены, что могут говорить и делать все, что угодно, и для них это останется без последствий. Мелвин был как раз таким.

– Мы еще увидимся, – сказал он.

Я вышел во двор. Мои ассистенты насыпали на террасу сухого льда, и актриса «Памела» изящно исполнила номер с левитацией. Один из гостей подошел, чтобы утешить меня.

– Потрясающее шоу. Несравненный уик-энд. И, знаете, я считаю, что это заявление об убийстве – просто шедевр!

– Благодарю вас, – сказал я. – Оказалось, что Мелвин воспринимает все буквально. Ни капли воображения.

У зрителей вырвался возглас благоговения. Актриса «Памела» плавно шествовала по дорожке, но шляпа парила примерно в ярде над ее головой. Это происходило не само по себе; это сделала другая Памела, но она была невидима даже для меня. Моя актриса восприняла происходившее очень хорошо и профессионально. Когда она дошла до конца платформы, пар окутал ее, и она, спускаясь по лестнице, плавно скрывалась в нем и исчезала в помещении. В этот момент мы запускали фейерверк за спинами гостей, чтобы гостям пришлось обернуться. Но сегодня, когда моя «Памела» обернулась, чтобы бросить на меня последний леденящий кровь взгляд, она издала леденящий кровь вопль. Другая Памела заставила ее засветиться, словно устроила ей персональную электрическую дугу. С головы словно молния сорвалась.

Я метнулся через лужайку, перевалился через невысокую стенку и, кашляя, прорвался сквозь облако пара от сухой углекислоты. Актриса «Памела» сидела на полу и казалась обугленной – а как бы вы выглядели, если вас так тряхнуло током? На лице чернела копоть. От тела валил пар. Не раздумывая, я полил ее из садового шланга. Она зашипела.

Я медленно поднял ее и увел в дом. Снаружи гремел фейерверк.

– Я заплачу тебе вдвое, – сказал я.

Она подняла руку к волосам.

– Что-то случилось...

Она была совершенно права. Ее прямые черные волосы, собранные в аккуратный хвост, превратились в свалявшиеся космы.

– Я оплачу тебе парикмахера, – сказал я.

– Пол, это был последний раз. Я уже говорила это тебе, когда ты прилепил мне русалочий хвост, и пришлось ехать в больницу, чтобы снять его. Но больше тебе меня не уговорить.

– Прости, мне очень жаль.

Под ногами у нее собралась черная лужица.

Увы, мне пришлось передать ее ассистенту, потому что вновь явился Мелвин. Злобно глядя на меня, он жестом позвал меня за собой.

– Мне нужно кое-что сказать тебе, Кок.

– Моя фамилия Кентервиль...

– Кок! Кентервиль! Какая разница? Ты попал!

Мелвин провел меня пустым коридором – то есть коридор должен был быть пустым. На самом же деле его заливал жутковатый свет, исходивший от Памелы. Я знал, что это она.

Коридор выходил во дворик, окруженный высокой каменной стеной с маленькими зарешеченными окнами. Мелвин снял с крюка в стене пару комических, ярко-красных и очень пухлых боксерских перчаток. Натянув их, он несколько раз ударил правым кулаком по полуоткрытой левой ладони.

– Сейчас, Кок, я тебе кое-что объясню.

– Кентервиль.

Он шагнул вперед и ударил. Шлеп! Примерно такой звук. Я покачнулся. Он ударил крюком с левой. Бам! Не сломал ли он мне челюсть?

– Пол! – сказала Памела. – Соберись! Двигайся вместе со мной! Следи за моими ногами!

Прямо передо мной появились две светящиеся босые ступни. Мелвин, изрыгая брань, снова надвинулся на меня. Ударил прямым, промахнулся, еще раз ударил, снова промахнулся. Затем, извернувшись, попытался схватить меня за плечо.

– Пол! Внимательней! Быстрее! Влево! Влево! Влево! Влево!

Я следовал за ступнями. Неужели Памела в прошлой жизни была тренером по боксу? Мелвин еще несколько раз промахнулся и с ревом бросился на меня головой вперед. Я закрыл глаза. В следующий миг раздался жуткий вопль, который длился долго, слишком долго, и делался все тише и тише, как будто Мелвин мчался куда-то вдаль. А ведь так оно и было.

Плюх. Будто камень упал в колодец.

Я открыл глаза. Это и был колодец. Я смотрел в узкую скважину. В черную дыру.

– Пол, будь любезен, поставь крышку на место, – сказала Памела. – Потому-то меня нельзя было увидеть весь день. Я истратила на эту крышку всю свою энергию. Она чугунная, между прочим.

– Наверное, надо позвать на помощь?

– Зачем? Он мертв.

– Ты уверена?

– Уж я-то знаю!

С этим не поспоришь. Я с натугой надвинул крышку на колодец.

– Но почему ты убила Мелвина, а не Хьюго?

– О, Хьюго скоро тоже умрет. Пока вы тут развлекались барбекю, я смоталась в Борнмут и спрятала сигнализатор – штуку, которую он носит на шее. Потом я подставила ему подножку, когда он поплелся покормить птичек. Сейчас он беспомощно валяется за матовой стеклянной дверью, ведущей в сад.

– Пожалуй, нам стоит выпить, а?

Мы с Памелой вернулись в кухню. Я смешал два мартини и поставил стаканы вплотную рядом.

– Знаешь, я могла бы позволить Мелвину убить тебя. Думаю, что могла бы.

– Убить меня?

– Да. И тогда ты весь достался бы мне.

Памела сидела, скрестив ноги по-турецки, на кухонном столе.

– Но я решила облегчить жизнь его бедной жене. Она не заслужила такого вот Мелвина. И к тому же...

– Что – к тому же?

– Теперь у этого дома действительно есть свой призрак. В колодце.

– Ты думаешь, Мелвин вернется?

– О, несомненно. Он в ярости.

– Надеюсь, он не причинит тебе неприятностей.

– Я умею обращаться с такими типами, как Мелвин.

Я кивнул и отхлебнул мартини.

– Знаешь, Пол, я не из тех девушек, что предаются сожалениям. Даже насчет того балкона в Майами. Но жаль, что мы не познакомились раньше. Когда я была жива.

– Я тогда еще не родился.

– Угу. В том-то и беда с временем. Ничего не случается вовремя. Чепуха, да и только. Но это единственная выгода от того, что я мертвая – не нужно организовывать свое время.

Она улыбнулась мне. Прекрасной сияющей улыбкой. А потом стала исчезать, начиная с ног.

– Куда ты уходишь, Памела?

– Я действительно ухожу, да?

Она уже сделалась невидимой по пояс.

– Мы еще увидимся?

– Сомневаюсь, Пол, но я буду поблизости.

От нее остались только голова и шея.

– Памела, мне тоже жаль, что мы не познакомились вовремя.

Еще одна сияющая улыбка.

– Я вернусь за тобой. Когда придет время.

– А что, если я мирно умру в своей постели?

Я слышал приближающиеся шаги – наверняка гости шли в кухню за выпечкой. От Памелы осталась лишь улыбка.

– Я позабочусь, чтобы этого не случилось. А пока – прощай, Пол.

Я подался вперед и поцеловал ее. Я почувствовал на губах электрическую щекотку. Гости уже входили в кухню.

Памела исчезла.

JW3: Призраки, которых мы не видим

Выше я упомянула, что в детстве видела, как уходила душа моей бабушки.

Вскоре после того, как ее достойно похоронили, но еще до того, как ее достойно оплакали, дед поселил в доме свою любовницу.

Они намеревались пожениться. Естественно, это не могло понравиться моей матери, и, поскольку мы все жили под одной крышей, ситуация была напряженной. Теперь я понимаю, что душевная травма, которую я заработала, пока жила с четой Уинтерсон, стала следствием не внезапных потрясений, а повседневного безумия нашего бытия.

Любовница деда Элис по вечерам работала в пабе – она была типичной барменшей-блондинкой 1960-х годов с прической «Бабетта» и в высоких сапогах. Как ни странно, она еще носила очки в толстой оправе в стиле 1950-х, которые придавали ей несуразный вид – нечто среднее между Бриджит Бардо и Остином Пауэрсом в варианте дешевой распродажи.

Паб сам по себе весьма раздражал непьющую миссис Уинтерсон, но еще хуже была прочая деятельность Элис. Она рекламировала свои услуги в качестве медиума, заявляя, что через нее проходит канал связи с мертвыми.

Моя мать верила в существование духов, а вот в общение с мертвыми – нет. Допустим, духи могут являться, но мы-то здесь при чем? Вызывать духов запрещено, и если такое все же делали, все шло не по плану (взять, например, библейскую историю о волшебнице из Аэндора; Первая книга Царств, глава 28).

Элис не волновали чувства миссис Уинтерсон. В свободное время она устраивала нечто вроде викторин, собирая туда умерших родственников, готовых ответить на любой вопрос по любой теме, но главным образом они говорили о том, как здорово Элис подходит дедушке, и поголовно желали им всего наилучшего в их предстоящей совместной жизни.

Это было вполне предсказуемо, а вот другие вещи были странными.

Окна открывались и закрывались сами по себе. Всякие стуки и падения происходили в самые неожиданные моменты и без явного участия человека. Комнаты наполнялись ароматом цветов – не роз, а мимозы, самого ненавистного для миссис Уинтерсон растения.

Самым странным явлением были скребущие звуки, словно кто-то, стоя на четвереньках, мыл пол щеткой, время от времени двигая ведро. Раньше я слышала это, когда заходила по утрам в кухню. У меня была привычка вылезти из своей огороженной высокой кроватки и в одиночку осмотреть дом. Я до сих пор ранним утром предпочитаю одиночество.

Миссис Уинтерсон вскоре надоели ароматы, стуки, шорохи и призывы к счастью – особенно последнее. Она не считала счастье эмоцией, достойной доверия. Она решила, что Элис вполне сможет обслуживать дедушку – готовить ему, стирать, убирать и так далее, – и поэтому мы покинули отдельно стоящий дом с тремя садами, позади которого раскинулся овраг, и вернулись в наш собственный тесный террасный домишко на длинной извилистой улице, поднимавшейся из лежавшего внизу города на холм.

По-видимому, именно этого и добивалась Элис. И, конечно, она не первая прибегала к вмешательству привидений – реальному или вымышленному – для выгодных имущественных перемен.

В том доме у нас не было ванной. Уборная находилась во дворе рядом с угольным сараем. И там, и там кишели пауки, не обычного паучьего цвета, а черные. В 1960-х годах все окрашивалось в угольный цвет.

В кухне имелись каменная раковина с водонагревателем над ней, газовая духовка, в которой мясо либо оставалось сырым, либо подгорало до черноты, и вместительный ларь. Холодильника не было. Мы не могли позволить себе купить холодильник, но, по правде говоря, в кухне было так холодно, что он нам никогда не был нужен.

Помимо пауков, там водились мыши. Полно мышей. Миссис Уинтерсон считала, что мыши имеются только в домах низшего класса (вроде нашего), но она не принадлежала к низшему классу, поэтому отказывалась признать, что у нас водятся мыши. Всякий раз, когда я видела серую вспышку, исчезающую за ларем, миссис Уинтерсон говорила: «Эктоплазма».

В нашей семье очень следили за тем, чтобы не называть вещи своими именами. До тех пор, пока что-то не назовешь правильно, его вроде бы и нет. Все мы знаем волшебные сказки, где имя – это сила. Узнай имя маленького потустороннего человечка, и его сила в твоих руках. Румпельштильцхен. Вся солома. Все золото.

В жизни мы часто стараемся не знать, не называть, переименовывать, лишать имени. Это не мыши (холод, бедность, грязь). Это эктоплазма. Мы особые.

В клеточной биологии эктоплазма – это внешняя стенка цитоплазмы, но отнюдь не то, что носилось по нашей кухне. В конце девятнадцатого века это слово начали использовать медиумы для описания физического проявления призрачной энергии. Часто медиумы просто извергали эту штуку – что неприятно, – но она могла появиться практически где угодно.

Миссис Уинтерсон считала эктоплазму причиной всех бытовых неполадок, будь то засорение канализации или искажение изображения по телевизору.

При такой жизни, в унизительной бедности и непомерной гордости, погруженные в веру, которая полагалась на сверхъестественное как на краеугольный камень истины, что нам оставалось, кроме как ожидать встреч с потусторонним миром?

Мой отец рассказывал мне, как еще молодым солдатом во время Второй мировой войны он в 1941 году приехал в отпуск и направился к матери в Ливерпуль. На последний автобус он опоздал, сил, чтобы идти пешком, у него не осталось, и он стал искать укрытия в ряду домов, откуда жители эвакуировались. К нему подошел незнакомый солдат и показал пустой дом. Вместе они вошли внутрь. Папа сорвал пыльную штору, лег на продавленный диван, завернулся в нее и уснул. Он запомнил, как мужчина кивал ему, улыбаясь. Он представился Стивеном.

На следующее утро папу разбудил полисмен. Все дома по улице разбомбили, кроме этого. А отец был так измучен, что ничего не услышал. К тому времени он привык спать под бомбежками и обстрелами. Отец стал искать Стивена, но того не было. Не осталось даже признаков его присутствия.

Потом расспрашивал о нем местных жителей в пабе. Стивен? Да, был такой, и дом, где отец ночевал, как раз его, но Стивен погиб в сороковом.

Что со всем этим делать? Мое детство было прожито так ярко сразу в нескольких плоскостях, что я не могу отделить границы реальности от воображения. Я не уверена, что они разделены – по крайней мере, если реальность и сознание действительно принадлежат к одному и тому же целому. Наши предки воспринимали реальность многослойной: частично видимой, а частично невидимой. Те, кто верит в Бога, продолжают воспринимать реальность на разных уровнях – или верят, что это так.

Люди способны видеть менее одного процента электромагнитного спектра. Мы называем это видимым светом. Мы не видим радиоволны, гамма-лучи, рентгеновские лучи, ультрафиолетовый свет. Мы прекрасно обходимся тем, что есть; наша ошибка в том, что мы переименовали видимый свет – то, что мы можем видеть, – в реальность.

Бо`льшая часть всего сущего в этом мире остается для нас невидимой.

Разреженный воздух

В швейцарском кантоне Бернский Оберланд находится знаменитый горнолыжный курорт Муррен. До Муррена невозможно добраться обычным транспортом. Поезд довезет вас до Лаутербруннена, а оттуда до деревни – только по канатной дороге.

На вас глядят три вершины: Эйгер, Монх и Юнгфрау. Британцы начали ездить в Муррен в 1912 году.

Как раз тогда капитан Скотт погиб на Южном полюсе. В тот год только о нем и говорили – о его героизме и самопожертвовании, о том, как британцы должны нести бремя империи, раскрасившей половину мира в розовый цвет лососевых консервов.

Потом началась война.

Британцы в более или менее заметных количествах стали возвращаться в Муррен в 1924 году. Арнольд Ланн прибыл туда со своим отцом, сэром Генри, священником, которому не удалось обратить индийцев Калькутты в методистскую веру, и он решил вместо этого проповедовать британцам во славу Альп.

Именно юный Арнольд влюбился в лыжный спорт и превратил горные лыжи в соревновательный вид спорта, а не просто в самый быстрый способ добраться до подножия холма.

В 1928 году Арнольд и несколько его друзей поднялись на вершину Шилторна, над Мурреном, и преодолели на лыжах четырнадцать километров до Лаутербруннена по маршруту, на котором волосы встают дыбом, сдвигаются брови, выворачиваются внутренности, подгибаются колени, ломаются ноги, путается сознание, замирает сердце. Им это так понравилось, что они еще раз прошли по маршруту. И еще. Этот маршрут они назвали «Инферно».

Ежегодно весь мир съезжается сюда, чтобы пройти этим маршрутом.

Мои друзья и я не из поклонников «Инферно». Мы просто собираемся со всего мира в первые дни каждого нового года, бросая дела, чтобы вспомнить старые добрые времена. Мы вместе работали, или учились в колледже, или жили по соседству, пока кто-то не переехал. Жены и мужья туда не допускаются. Это клуб дружбы. Это не «Мета» и не «Тик-ток». Мы не публикуем фотографии в Инстаграме и не загружаем их в Сеть. В иное время мы не так уж часто общаемся.

Но каждый из нас, пока жив, каждый Новый год будет приезжать сюда, в Муррен. Мы останавливаемся в «Палас-отеле» и третьего января устраиваем первый совместный обед.

И вот после хорошего обеда из форели с картофелем, сидя перед пылающим камином, попивая кофе, бренди или и то и другое вместе, кто-то из нас предложил рассказывать реальные истории о привидениях, вернее о сверхъестественных событиях, которые нам довелось испытать лично.

Вообще-то предложение поступило от Майка – человека с совершенно ненасытным аппетитом ко всему новому. По его словам, он уже год как занимался исследованиями паранормальных явлений.

Мы спросили, с чего вдруг он заинтересовался этим вопросом. Он прямо не ответил, только сказал, что началось это здесь, в Муррене. Ладно, пусть так, но почему он не говорил об этом прежде?

– Я и сам толком не понимал. А потом боялся, что вы будете смеяться.

Конечно же, мы смеялись. В привидения верят только дети и старухи! Майк подался вперед и вскинул ладони в защитном жесте, останавливая поток насмешек и замечаний насчет охотников за привидениями и белой горячки.

– Я не был пьян, – сказал Майк. – Дело происходило днем. Вы все уехали на канатке на слаломные трассы. А я решил пройтись по равнине, проветрить голову – вы же знаете, что в прошлом году у меня были семейные трудности.

Он вдруг сделался серьезным. Мы слушали.

– Я был один, – рассказывал Майк, – бежал по лыжне довольно быстро, но вдруг впереди увидел какого-то лыжника, который шел устрашающе высоко, будто двигался по натянутому канату. Я остановился, помахал рукой и закричал, но фигура продолжала двигаться. Он словно парил в воздухе. Я поехал дальше, думая, что позже, в баре, попытаюсь найти этого парня, который катается на лыжах в воздухе. Затем примерно через час, недалеко отсюда, я увидел того же человека. Казалось, он что-то искал.

Я подъехал вплотную, чтобы помочь ему, и спросил: «Что-то потеряли, дружище?»

Он посмотрел на меня в упор – я никогда не забуду этот взгляд; глаза молочно-голубые, как синева солнца на снегу по утрам. Спросил меня, который час. Я ответил. А он сказал, что потерял ледоруб. Я подумал, знаете ли, что, может быть, он геолог? У него был не туристский, а большой походный рюкзак.

И одет он был странно. Как будто просто вышел на улицу в обычной одежде и пристегнул лыжи. Толстый моряцкий свитер – такой, грубой вязки из толстых ниток. Никакой дышащей микрофибры. На нем были лыжные ботинки, но старинные, кожаные, с длинными завязывающимися шнурками, которых уже много лет ни у кого не увидишь. И его лыжи – я не шучу, его лыжи были деревянными; вы можете поверить?

– Но и это еще не все. У меня было ощущение, что я смотрю прямо сквозь него. Что он сделан из стекла или льда. Казалось, он не чувствовал холода, а вот я, стоя рядом с ним, задрожал. Похоже, ему не нужна была компания, поэтому я проехал немного дальше, а потом повернул обратно. Но там никого не было.

Мы выслушали его молча. А потом дружно взорвались. У каждого из нас было свое объяснение: иногда здесь устраивают исторические реконструкции на тему лыжного спорта со старыми лыжами, тяжелой одеждой и тому подобным. Да и Майк сам признался, что чувствовал себя в тот день изрядно уставшим и взвинченным. На свежем воздухе всякое бывает.

Ничего из этого никак нельзя было увязать с призраком. Но Майк качал головой.

– Уверяю вас, я что-то видел. И весь год пытался понять, что это было. Этому нет никакого объяснения. Человек появляется из ниоткуда и возвращается в никуда.

В разгар нашего спора подошел один из здешних менеджеров, Фабрис. Он предложил нам выпить за счет заведения и спросил, нельзя ли присоединиться к нашей компании.

– Нынче ночь привидений, Фабрис, – сказал Майк. – У вас тут слышали что-нибудь вроде этой истории?

Майк завел свой рассказ с начала, как пьяница в баре, жалующийся на свою девушку. Да, он был пьян, но я видела, что он всерьез взволнован. Мне же требовался более спокойный вечер, поэтому я встала и, попросив у друзей прощения, вышла из комнаты. Мне захотелось подышать свежим воздухом. Когда впервые приезжаешь сюда, требуется время, чтобы акклиматизироваться. От огня камина и бренди меня клонило в сон, но я не хотела ложиться спать. Я вышла на улицу, намереваясь прогуляться вокруг отеля.

Мне нравится заглядывать в комнаты, где находятся люди. Мне нравится ощущение немого кино. Я часто поступала так, еще девочкой – наблюдала за своими родителями и сестрами, зная, что они меня не видят. Теперь, в бодрящем воздухе, под звездным небом, я заглянула в окно и увидела свою компанию, своих друзей – смеющихся, оживленных, и улыбнулась про себя. Вот что значит иметь друзей: это легкость, чувство умиротворения.

Пока я смотрела, через библиотеку прошел еще один постоялец. Его я не знала. Когда регулярно бываешь в одном месте, запоминаешь лица завсегдатаев. Этот был мне незнаком. Молодой, сильный. С отличной осанкой. Судя по его одежде – британец. На нем были шерстяные брюки, рубашка цвета хаки и короткий галстук, заправленный под приталенный твидовый пиджак. Неподвластный времени образ, который всегда хорошо удается британцам. Он даже не взглянул на нашу группу; взял книгу с одной из полок и исчез за дверью, проделанной в зашитой панелями стене. Здешняя библиотека создана по образцу клуба для джентльменов, существовавшего около ста лет назад, когда отель только-только открылся, – кожа, дерево, тепло, книги, рисунки животных, старые фотографии в рамках, газеты.

Я вернулась в дом – остальные наслаждались общением, но у меня пока не было желания присоединиться к веселой компании. Повинуясь внезапному импульсу, я последовала за незнакомцем тем же путем, каким он ушел. В отеле недавно закончился капитальный ремонт. Должно быть, к дому сделали пристройку.

Но, войдя в дом и последовав за незнакомцем, я поняла, что иду в старую часть отеля. Вероятно, служебные помещения – мне никогда не случалось туда заглядывать.

Я успела заметить, как он свернул на узкую лестницу. С чего меня вдруг понесло за ним? Я совершенно не собиралась заводить с ним шашни. Но меня вдруг охватило чувство удивительной свободы, если не безрассудства. Все дело в воздухе. Да! Воздух здесь сияющий, будто вдыхаешь свет.

Поднявшись наверх, я увидела, что из приоткрытой двери под карнизом падает слабый свет. Комната выглядела так, словно ее пристроили вне проекта. Я заколебалась. В комнате спиной ко мне сидел мужчина, листавший книгу. Я постучала. Он оглянулся. Я толкнула дверь.

– Вы принесли горячую воду? – спросил он. Но уже в следующую секунду понял свою ошибку.

– Не извиняйтесь, – ответила я. – Ведь это я потревожила вас. Я из той шумной компании, что веселится внизу.

Явно растерявшийся молодой человек встал. Он оказался широкоплечим, поджарым и телосложением походил на гребца или альпиниста. Твидовый пиджак он успел снять, явив подтяжки. Он стоял в рубашке и галстуке, трогательно официальный и ранимый в той официальной и ранимой манере, какую можно встретить только у англичан.

– Я как раз собирался посидеть с книгой об Эвересте, – сказал он. – Я планирую восхождение на него в этом году. Входите, прошу вас.

Я вошла. Комната совсем не походила на гостиничный номер. В камине горел слабый огонь, а у стены стоял единственный диван. На ночном столике поблескивали кувшин для умывания и таз. Посреди комнаты лежал открытый наполовину разобранный тяжелый кожаный чемодан, сверху была брошена смятая полосатая пижама. С двух свечей, горевших на каминной полке, капал стеарин. На письменном столе у окна стояла масляная лампа. Стул с прямой спинкой, несомненно, представлял один гарнитур с письменным столом, а розовое бархатное кресло было придвинуто к камину. Электричества в этом номере, судя по всему, не было.

Он проследил мой взгляд.

– Я небогат. Другие номера куда лучше. Впрочем, это вы, конечно, и сами знаете. Но здесь уютно. Не хотите присесть? Вот это кресло очень удобное. Прошу вас, мисс...?

– Молли, – сказала я и протянула ему руку.

– Сэнди, – представился он. – Вы, наверное, американка.

– Почему вы так решили?

– Выговор у вас не американский, но вы кажетесь очень уверенной в себе.

Я рассмеялась.

– Конечно, я слишком навязчива. Пожалуй, пойду.

– Нет-нет, не надо. Это все мои ужасные манеры. Садитесь к огню. Ну же, прошу вас.

Он порылся в рюкзаке, сделанном, как мне показалось, из толстого брезента и кожи, с большим количеством карманов, и извлек оттуда плоскую фляжку.

– Не откажитесь выпить бренди.

Он щедро плеснул в стаканы, предварительно вынув из них зубную щетку и тюбик с зубной пастой.

– Я никогда не видела эту часть отеля. Здесь так необычно. Я думаю, хозяева не стали перестраивать ее. Это, вероятно, часть исторической игры?

Мои слова, похоже, снова озадачили Сэнди.

– Какой игры?

– Исторической реконструкции, которую они тут устраивают – спуск по трассе Арнольда Ланна и тому подобное.

– Вы знаете Арнольда Ланна?

– Я знаю о нем. Как и все, кто здесь бывает.

– Да, он весьма своеобразен, что верно, то верно. Вы знаете, как он связан с Шерлоком Холмсом?

Я ничего такого не знала, а вот он определенно горел желанием поведать мне эту историю. Просто пылал энтузиазмом. Подавшись вперед, он поддернул манжеты. Его кожа была белой, как кость.

– Старик, сэр Генри, отец Арнольда, любил «Приключения Шерлока Холмса», читал их вслух у камина по ночам – он всегда говорил, что они созданы для того, чтобы их читали вслух, и я с ним согласен. Как бы то ни было, Конан Дойл побывал в Бернском Оберланде вместе с сэром Генри во время одной из его поездок в Альпы. Конан Дойл был тогда изрядно расстроен и растерян, потому что хотел покончить с Шерлоком Холмсом и далее посвятить свою жизнь исследованиям паранормальных явлений. Вы только представьте себе! Исследования паранормальных явлений! И прекратить писать осточертевшие ему детективы.

Сэнди кивнул в подтверждение своих слов и сам рассмеялся. Потом сделал добрый глоток бренди и подлил еще в оба стакана. У него были большие, сильные руки – самые белые, какие мне доводилось видеть у мужчины.

– Приятно побыть в хорошей компании, – сказал он. Я улыбнулась ему. Он был действительно красив.

– Я и понятия не имела, что Артур Конан Дойл верил в сверхъестественное.

– О, еще как! Абсолютно верил и всерьез занимался спиритизмом. Итак, сэр Генри, хотя ему и не хотелось прощаться с Шерлоком Холмсом, решил помочь другу. Он предложил: «Столкни Холмса с Райхенбахского водопада». Конан Дойл никогда не слышал о Райхенбахских водопадах, понятия не имел, где они находятся. Сэр Генри, большой знаток Альп, повел Конан Дойла к водопаду, и писатель понял, что нашел выход. Вот так погибли Холмс и Мориарти. Этот рассказ – «Последнее дело Холмса» – мне очень понравился.

Я сказала:

– Если нужно уйти, то, при возможности, конечно, лучше сделать это ярко. И тогда, пожалуй, удастся даже инсценировать возвращение.

Его лицо изменилось. Боль и страх. Он резко встал и вдруг обратился к кому-то невидимому:

– Держись за веревку! Слышишь? Держись!

Я опешила.

– Сэнди, простите... О чем вы?

Сэнди закрыл лицо руками.

– Простите меня. Я иногда заговариваюсь. Собственно, я хотел сказать, что англичане предпочитают хорошую жизнь – долгой.

– Правда?

– Очень многие парни были просто слишком молоды для того, чтобы сражаться на войне, и так и не простили себя за то, что не пожертвовали жизнью. Эти парни возьмутся за что угодно, пойдут куда угодно, будут делать что угодно.

– Зачем кому-то без необходимости рисковать собственной жизнью?

– Ради чего-то значительного! Почему бы не рискнуть своей жизнью? Это самое лучшее, что может сделать человек. – Он умолк, задумавшись, и добавил: – Конечно, у женщин все по-другому.

– Потому что мы рожаем детей?

– Кто-то должен заботиться о детях. Хотя теперь женщины получили право голоса; интересно, что из этого выйдет?

– Осуществление демократических прав не мешает заботе о детях!

– Полагаю, что нет. Я не думал об этом с женской точки зрения.

В обычной обстановке я уже обиделась бы, но в этом парне было что-то такое, настоящее и искреннее, что не давало обижаться на него.

Он посмотрел в огонь.

– Не хотите завтра покататься со мной на лыжах? Я знаю несколько интересных маршрутов. Вам, думаю, сил хватит.

Я улыбнулась.

– Приму это как комплимент. Почему бы и нет? Наверняка будет приятно. Только, Сэнди, хотелось бы кое-что уточнить, можно? Говоря о войне, вы имели в виду...

– Великую войну.^[14]

– Да, это была страшная, жестокая война. Но она закончилась очень давно.

Он нахмурился. Медленно кивнул. Его глаза уставились на меня, как два голубых лазера.

– Вы верите в жизнь после смерти?

– Ни в коей мере. А вы?

Он молчал. Мне понравилась его серьезность. Он ни разу не заглянул в смартфон. И он читал книги. Старые. Та, которую он взял из библиотеки, лежала раскрытой на маленьком письменном столе.

– Это не вопрос веры, – сказал он в конце концов. – Во что мы верим или не верим – совершенно не важно. Важно лишь то, что есть.

Я не хотела влезать в дебаты насчет того, что происходит с нами после смерти, и сменила тему.

– Вы сказали, что собираетесь подняться на Эверест.

На его лице играли отблески огня в камине. Он решительно кивнул.

– Да. Это официальная британская экспедиция. У меня – ничего выдающегося, я отвечаю за кислородные баллоны. Я не рассчитываю добраться до вершины, но само участие в экспедиции – уже большая честь. Все остальные гораздо опытнее меня. Меня всегда завораживали горы и дикая природа. Холодные горы. Холодная пустыня.

Мальчишкой я проглотил все, что смог достать об Антарктике и капитане Скотте – и об этом мошеннике Амундсене.

Я вскинула руку.

– Постойте! Амундсен использовал собак, а не пони. Вот почему он прибыл первым. Он не жульничал.

Сэнди допил бренди.

– Амундсен с самого начала не должен был соревноваться со Скоттом. Наша экспедиция была научной. Амундсен хотел славы.

Я пожала плечами.

– Милости прошу в современный мир.

– Это был дешевый трюк. Я не хочу быть дешевкой.

– Тогда зачем же вам подниматься на Эверест?

– Вряд ли я смогу сказать лучше, чем Мэллори: «Потому что он есть». Разве вы не знаете?.. Я надеюсь, вы... Надеюсь, вы понимаете – когда приходит вызов, ни в коем случае нельзя отказываться принять его.

Сэнди умолк, глядя в окно. Он казался белым, отстраненным и монументальным, как мраморная статуя.

Я поежилась. Возможно, дело было в угасающем огне, или в том, что мое лицо раскраснелось, а теперь остывало после бренди, или, возможно, дело было в луне, светившей в незавешенное светлое окно. Я смотрела на него, на его длинные тонкие пальцы, на его острый, как топор, подбородок. Этот юноша, казалось, был высечен из лунного камня.

– Сэнди, сколько вам лет?

– Двадцать один. Не могу спросить, сколько вам, потому что задавать леди такие вопросы неприлично.

– Мне сорок.

Сэнди покачал головой.

– Вы слишком хороши для сорока лет. Надеюсь, вы не против такого определения? Оно глубже, чем просто «красивая».

Я нисколько не была против.

– Я отправлюсь в Гималаи в апреле. Через Дарджилинг. Оттуда – в Ронгбук, монастырь прямо у подножия горы. Там остановимся. Монахи верят, что гора Эверест поет. Что тон этой музыки слишком высок для человеческого уха, но некоторые продвинутые буддисты все же могут ее слышать.

– Для меня это что-то из области мистики.

– Да что вы? А когда вы бываете здесь, в Муррене, у вас не случается головокружений?

Я кивнула.

– Да, бывают, но это из-за разреженного воздуха. Чистая физиология. Это...

Сэнди перебил меня.

– Люди испытывают головокружение в горах из-за того, что плотный мир здесь дематериализуется. Мы – не те имеющие размерности объекты, которыми привыкли себя считать.

– Вы буддист?

Сэнди нетерпеливо покачал головой. Было понятно, что мое замечание разочаровало его. Он стал объяснять по-новому, глядя прямо на меня. Эти глаза напротив... Он присел на корточки так, что его лицо оказалось ниже моего.

– Когда я поднимаюсь в горы, то понимаю, что гравитация существует для того, чтобы защитить нас от нашей собственной легкости бытия, точно так же, как время защищает нас от вечности.

Он говорил, а мои мурашки сменились ознобом. В комнате распространялся холод. Мои пальцы начали неметь. Потом я заметила, что оконное стекло изнутри покрылось изморозью.

Сэнди глядел куда-то мимо меня. Он как будто забыл о моем присутствии. Я же заметила нечто странное в его глазах: он не моргал.

Когда он снова заговорил, в его голосе звучало неприкрытое отчаяние:

– Я никогда не стремился избежать всепоглощающего огня существования. Следует бояться вовсе не смерти, а вечности. Понимаете?

– Пожалуй, что нет, Сэнди.

– Смерть – это выход, не так ли? Как бы сильно ни боялись мы ее, разве нет облегчения в том, что найдется выход?

– Я никогда не думала о смерти.

Он внезапно поднялся и подошел к окну.

– А если я скажу вам, что смерть – это не выход?

Я тоже поднялась. Мне стало совсем холодно, и нужно было двигаться, чтобы согреться.

– Я не религиозна.

– Вы сами узнаете. Когда придет время, вы все испытаете на себе.

Мне вдруг показалось, что уже очень поздно. Сколько же времени прошло? В комнате не было часов. Я взглянула на свои наручные. Стекло разбилось.

– Сломались, да? – спросил Сэнди. Его голос звучал так, будто он говорил отвернувшись от меня. – Нужно было положить их в карман.

– Должно быть, я где-то случайно ударила их.

– Этот треклятый сланец! Эта гнилая гора!

– Какая гора? Эйгер?

– При чем тут Эйгер?! Эверест. Его название – совершенно дурацкая шутка! Нет там отдыха, на этой безжалостной неумолимой скале. Ни минуты. Ни передышки, ни сна, скорость ветра 150 миль в час, если не повезет, а повезти просто не может – и англичане называют это Вечным отдыхом. Правильнее сказать: Вечный покой. Как вы считаете, он думал тогда о мертвых?^[15]

– Сэнди, о ком вы? Кто должен был думать о мертвых?

– Сэр Джордж Эверест. Вы же не будете утверждать, будто Эверестом эту вершину в Гималаях назвали тибетцы или непальцы, верно? Королевское географическое общество в 1865 году дало ей это название в честь главного землемера Индии сэра Джорджа Эвереста. К его чести следует сказать, что он был против – утверждал, что по-индийски это название ни записать, ни произнести. Для них гора Эверест навсегда останется Великой матерью.

– Странная мать, которая убивает так много своих детей, – заметила я.

– Бывают священные места, – сказал Сэнди. – Места, куда нельзя ходить. Я не знал этого, пока мы не остановились в монастыре Ронгбук.

Я сказала:

– Вы уже побывали там? Я думала, что вы только собираетесь.

Он запустил пятерню в волосы.

– Да. Да. Совершенно верно. Который час? Солнце уже село.

Он совсем растерялся. Я решила повести себя в классическом британском стиле: сделать вид, будто ничего не произошло.

– Разве китайцы не уничтожили монастырь Ронгбук еще в семьдесят четвертом году, во время «культурной революции»?

Сэнди не слушал меня. Он вдруг кинулся к рюкзаку и, согнувшись совсем по-детски, принялся рыться в нем. И устало, безнадежно повторил несколько раз:

– Я потерял ледоруб.

Я поняла, что надо уходить, и шагнула, чтобы взять куртку. Замерзшие ноги с трудом гнулись. Я замерзла сильнее, чем казалось. Комната медленно каменела.

Все белело. Теплые тона полированного дерева выцвели, как кость на солнце, как тело, оставшееся на склоне горы. Огонь погас, серые никчемные уголья лежали горкой. Занавески, обрамлявшие заледеневшее окно, сами казались кусками льда.

Что происходит? Я завела руку за спину. Затылок и шея сзади были влажными. Холодными и влажными. Розовое бархатное кресло тоже покрылось сырыми пятнами. Сэнди, стоя на коленях, продолжал, не то молясь, не то причитая, рыться в рюкзаке, а я увидела, что на его рубашку цвета хаки опускаются снежинки. Пугающие. Прекрасные.

В комнате начался снегопад.

– Сэнди! Наденьте пиджак. Пойдемте! Пойдемте со мной!

О, эти бледно-голубые глаза...

Поднялся ветер. Как и снегопад – в комнате.

Ветер поднимал и ронял на пол крышку кожаного чемодана. В комнате стоял грохот. Ветер задул свечи на каминной полке. Масляная лампа все еще горела, но ясное пламя теперь колебалось, а стеклянный колпак изнутри запотевал от углекислого газа. Воздух в этой комнате слишком разреженный. Дует ветер, но воздуха нет. Сэнди неподвижно стоял у окна.

– Сэнди! Пойдемте же!

– Можно я вас поцелую?

Абсурд. Мы вот-вот умрем, а он хочет целоваться. Не знаю почему, но я подошла к нему. Я положила руку ему на грудь, привстала на цыпочки, и он наклонил голову. Я никогда не забуду ощущение его губ, обжигающий холод его губ. Когда я совсем чуть-чуть приоткрыла рот, он вдохнул, как будто я была кислородным баллоном – такая картина сразу нарисовалась в моем воображении.

Он втянул в себя мой выдох. Я почувствовала, что мои легкие сложились от силы изошедшего из меня потока воздуха. Его рука, осторожно прикасавшаяся к моему бедру, была холодная, невероятно холодная. А теперь и мои губы пылали.

Я резко отодвинулась, хватая ртом воздух, с усилием раздувая легкие. Он же сделался не таким бледным, щеки даже, кажется, чуть порозовели. И вдруг он дико заорал:

– Держись за веревку!

Я кинулась к двери. За ручку пришлось тянуть двумя руками, потому что дверь уже привалило снежным сугробом. Спотыкаясь в темноте, я то ли сбежала, то ли ссыпалась по ступенькам. Не без труда отыскала выход в главную часть гостиницы. Мне требовалась помощь.

Бар оказался закрыт. Библиотека, в которой мы сидели – пуста. Огонь в камине давно погас. Я выбежала в вестибюль. За стойкой сидел ночной портье. Он явно удивился, увидев меня.

– Где все? – спросила я.

Он вздернул брови и развел руками.

– Мадам, сейчас четыре сорок утра. Все спят.

Не может быть, чтобы я так долго проторчала в той комнате.

– У вас в старой части отеля идет снег. Молодой человек может замерзнуть насмерть.

– Мадам, в старой части отеля нет ни одного постояльца.

– Есть! За дверью, что в глубине библиотеки. Я вам сейчас покажу.

Портье взял связку ключей, фонарик и пошел со мной. В библиотеке мы подошли к малоприметной двери в дальней стене. Я потянула за ручку. Дверь не открывалась. Я стала дергать ручку вверх и вниз, трясти.

– Откройте! Откройте!

Портье деликатно взял меня за руку.

– Мадам, это вовсе не дверь, а всего лишь декорация.

– Но за ней начинается лестница. И комната... Я не выдумываю! Я только что была там!

Портье, улыбаясь, покачал головой.

– Я думаю, лучше будет посмотреть утром, при свете. Вы позволите проводить вас в номер?

Он решил, что я пьяна. Или что я спятила.

Я пошла в свою спальню. 5 утра. Спать совершенно не хотелось, но я все же легла и проспала, хоть и урывками, довольно долго. Проснулась я от того, что солнце светило мне в лицо сквозь открытые жалюзи. Снаружи шумно суетились многочисленные туристы. А мне было очень плохо. Я приложила пальцы ко рту. Встала. Пошла в ванную. Уставилась в зеркало. Лиловая и помятая.

Губы обветрены.

Лишь через час я собралась с силами, чтобы спуститься. Большую часть этого времени я записывала ночные события, остававшиеся кристально ясными в моей памяти. Нужно было побывать в той комнате. Нужно было выяснить правду.

Я вымылась под душем, переоделась, намазала губы вазелином и вышла в вестибюль. Там оказались несколько человек из нашей компании, с лыжами.

– Эй, что с тобой случилось? Ты вдруг пропала! Мы слали тебе эсэмэски. С кем-то познакомилась? (дружный смех).

Здесь же был и Майк.

– Может быть, ты встретила привидение?

И опять все рассмеялись.

– Я провела вечер с мужчиной.

– О, мы так и предполагали! Он богат? Хорош собой?

– Майк, пошли, пожалуйста, со мной. Я выходила через вон ту дверь. Из библиотеки.

Мы вместе подошли к двери в обшитой панелями стене. Я опять попыталась открыть ее. Ручка поворачивалась, но дверь не открывалась. Наверное, она была заперта.

Майк взял меня за локоть.

– Успокойся! Это же не дверь, а имитация. Чтобы придать библиотеке старинный вид.

Я понимала, что он прав, и вышла вместе с ним на улицу. Мы прошли за дом, туда, где должно было находиться окно той комнаты – если, конечно, комната была.

Но окна там не оказалось. А значит, и комнаты. Только стена.

– А как же поцелуй, веревка, Эверест? – бессвязно, как умственно отсталая, бормотала я. Тут Майк переменился в лице.

– Пойдем-ка поговорим с Фабрисом, – предложил он.

Фабрис сидел в своем кабинете среди деловых бумаг и чашек из-под кофе. Закончив телефонный разговор, он внимательно выслушал мой рассказ. И ничуть не удивился. Когда я, закончив, прикоснулась пальцем к потрескавшимся губам, он кивнул, глянул на Майка, а потом опять перевел взгляд на меня.

– Этого молодого человека не раз видели в горах, а вот здесь, в гостинице – впервые. Что касается комнаты, которую вы описали... такая существовала здесь, но сто с лишним лет назад. Полагаю, что вы не могли знать о ней. Впрочем, я покажу вам фотографии. – Фабрис извлек с книжного стеллажа, стоявшего за его спиной, толстый том в кожаном переплете. На каждой картонной странице было аккуратно закреплено уголками в специальных вырезах по фотографии.

– Как вы, конечно, видите, это отель «Палас» в те времена, когда лыжный туризм в Альпах только зарождался. – В верхнем углу виднелся заснеженный свес крыши, а ниже стояла группа мужчин с деревянными лыжами в руках. Фабрис тыкал в них тупым концом авторучки. – Сэр Генри Ланн. Его сын, Арнольд Ланн...

Я перебила его:

– Это он. Сэнди.

– Voila! – воскликнул Фабрис. – Это мистер Эндрю Ирвин. Может быть вам знакомо это имя?

– Эндрю Ирвин? – чуть слышно, дрожащим голосом повторил Майк. – Тот, который поднимался на Эверест с Джорджем Мэллори?

Фабрис кивнул.

– Тот самый. Он был очень молод. Совсем мальчишка. Ирвин и Мэллори предприняли последнюю попытку достичь вершины и не вернулись с восхождения. 8 июня 1924 года. Тело Мэллори нашли через несколько десятков лет, а Ирвин пропал бесследно.

– Ирвин остался здесь, – сказала я.

– Вы сами это видели. Обитает в третьеразрядном номере гостиницы. Это был просто замечательный молодой человек. Родился в 1902 году. Одаренный механик и инженер. Есть легенда, что будто бы Мэллори выбрал его в напарники на последнее восхождение, потому что только Ирвин мог управляться с кислородными баллонами.

– Как он погиб?

– Никто не знает. Тело Мэллори нашли только в 1999 году. У него вокруг запястья все еще была обмотана веревка.

Внезапно я увидела Сэнди посреди белой мути. И услышала свой собственный голос, восклицающий:

– Держись за веревку!

– Простите?! – вопросительно произнес Фабрис.

Мы, все трое, замолчали и разглядывали фотографию. В конце концов Фабрис снова заговорил:

– Ледоруб Ирвина нашли на горе еще в 1933 году. С тех пор – больше ничего. Но, если его тело когда-нибудь найдут – ведь вполне возможно, знаете ли, что снег отступит из-за глобального потепления, – тогда у него на шее будет висеть фотоаппарат. Ученые из «Кодака» считают, что пленку даже получится проявить. И может оказаться, что Мэллори и Ирвин достигли вершины Эвереста.

Как сказал мне Сэнди? «Когда приходит вызов, ни в коем случае нельзя отказываться принять его».

А принять вызов означает – жить в разреженном воздухе. Сойти с гребня горы, уйти и не возвращаться.

Я сунула руки в карманы и под руку мне попалось растрескавшееся стекло моих часов. Я вынула их и выложила на стол.

– Странно, – сказал Фабрис. – На трупе Мэллори, в кармане, нашли разбитые часы. Возможно, они разбились и остановились в тот самый момент, когда для него остановилось время.

– Вот что я нашел, – сказал Майк. – Прочти. – Он протянул мне свой айпад.

Вокруг них падает снег. Небо – простыня, покрывающая их лица. В их глазах холодно и безрадостно горят на разных небесах старые звезды.

Фонтан со львами

Этой зимой туман походил на водяной пар.

Бесконечный дождь. Холодное согревалось, а теплое остывало, и из-за этого город представлялся странным и призрачным. Здания вырисовывались в тумане. Люди на улицах материализовывались из ничего, и случалось это слишком близко, слишком внезапно, их громоздкие тела в зимних одеяниях походили на ходячие мумии; затем они так же внезапно исчезали, растворяясь в серых полосах тумана. Оглянись – и не увидишь никаких следов чьего-либо присутствия.

Звуки были приглушенными и раздавались неожиданно, без визуальных подсказок – сирена, лай собаки, плач ребенка раздавались из ниоткуда и возвращались в никуда.

Даже зная свой маршрут до тонкостей, легко пропустить поворот. Магистрали превратились в облачные дороги. Боковые улочки были затянуты туманом, как будто их охраняли призраки. Клубящийся туман нес все в себе, являя хореографию движущегося и материального.

Сквозь окно кафе было видно, как решетка кондиционера под улицей взбивала туман, похожий на серое молоко. В тумане виднелись затейливые узоры, в этой призрачной каллиграфии ощущалась грустная заброшенность, будто мертвые пытались сказать нам что-то, чего не могли сказать, как будто язык утратил смысл, оставив после себя только знаки, шепот, жесты.

Джудит написала свое имя на оконном стекле, расплатилась за кофе и направилась домой. Посмотрев на окно с улицы, она прочитала свое имя наоборот, словно отраженное в волшебном зеркале. Но она и без того чувствовала, что жизнь перевернулась, как будто туман не позволял замечать какое бы то ни было движение вперед. Город являл собою обширное белое море, и все в нем подчинялось законам движения вод.

Утром она, как обычно, поехала на работу на велосипеде. Зажженные фонари и предусмотрительно надетый светоотражающий жилет вряд ли делали ее заметной, но так она по крайней мере была менее невидимой. Пока не пришла пора сворачивать налево, она двигалась по основной дороге, где всегда было много велосипедистов.

Увы, утром ее велосипед сломался, и она ушла с работы немного пораньше, потому что нужно было возвращаться пешком – короткой дорогой, через парк. В парке ездить на велосипедах не разрешалось.

Туман вернул парку монументальную официозность, присущую ему в девятнадцатом веке. Статуи давно забытых великих людей приобрели новое назначение – навигационного оборудования. Поворот направо на перекрестке аллей, где стоит лорд Пальмерстон. Эстрада для оркестра, ныне заброшенная, была обозначена флюгером – литым металлическим петушком, который, казалось, парил в воздухе, устроившись на невидимом насесте. Солнечные часы Двенадцати апостолов указывали на восточный выход.

За последние годы в парке с дорожками и кустарниками царившая прежде атмосфера полезных физических упражнений для малоимущих была несколько разбавлена появлением детской игровой площадки, площадки для занятий с собаками, трассы для скейтборда, ярких скамеек и кафе-бара. Все это терялось в низко нависшем тумане, и сегодня можно было разглядеть только крупные планы редко стоявших елей и строгую железную ограду вокруг розария, предназначенную для того, чтобы никому даже в голову не пришло сорвать розу. Джудит посмотрела на оставшиеся от зимы цветы – все белые и светящиеся в этом тумане; по крайней мере так казалось. Джудит посещала этот парк с матерью еще в детстве. Они всегда останавливались посмотреть на розы, а потом шли дальше к фонтану.

Триумфальным сердцем парка был величественный фонтан, сделанный из резного камня и свинца; его плеск в тумане имел металлический отзвук и, казалось, доносился издалека.

Джудит шла по центральной аллее – широкой дороге, по обеим сторонам которой, как солдаты, выстроились ели. По мере того, как она приближалась к плещущей воде, туман понемногу поднимался, и Джудит теперь ясно видела фонтан с его имперскими львами, извергавшими струи воды в просторный глубокий бассейн.

На площадке, окружавшей фонтан, находилась лишь одна рослая женщина в длинном сером пальто, почти совпадавшем по цвету со свинцовыми деталями. Женщина неподвижно стояла спиной к Джудит и смотрела на воду.

Это же моя мать, подумала Джудит. Ее сердце забилось чаще, шаги сами собой ускорились, а на лице появилась улыбка.

– Эй, привет! – воскликнула она.

Женщина не обернулась.

Джудит остановилась в нескольких ярдах от нее; от чувства неловкости она мгновенно вспотела, и струйки потекли по ее телу под многослойной одеждой. Она вспомнила – да как же она могла хоть на секунду забыть об этом? – что ее мать мертва.

Тут со стороны наполз особенно густой клуб тумана, и когда Джудит поравнялась с тем местом, где видела женщину, там никого не оказалось. Она посмотрела вперед, но за пределами охраняемого львами бурлящего водоема уже ничего не было видно. Она откинула капюшон, подставив голову мельчайшей измороси. Всматриваться в пустое место не было никакого смысла.

Она шла дальше, широкими шагами, с откинутым капюшоном; влажные волосы свисали тонкими прядями вокруг ушей, липли к лицу, лезли в рот. Интересно, догонит ли она женщину, которая не была ее матерью?

В стороны расходились пустые дорожки. Джудит увидела лишь одного человека, какого-то мужчину, приближавшегося к главной аллее с невидимым терьером, тявкавшим под его невидимыми ногами. Шум уличного движения подсказал, что скоро она доберется до большой улицы за внушительными воротами из кованого железа.

Она вернулась в реальный мир, с его фастфудом и розничной торговлей, с вереницами автобусов на светофорах. Она вскочила на 36-й и вскоре оказалась возле своей двери.

Входная дверь. Облегчение? Страх? Удовольствие? Редко дверь бывает всего лишь дверью.

Вид собственной входной двери в квартиру на первом этаже всегда успокаивал Джудит. Это же ее личное пространство. Ее образ жизни. Впервые она не разделяла жилье с несимпатичными друзьями или с нелюбимым любовником. От матери ей досталось немного денег. Это было почти то же самое, что снова жить внутри нее – те давние девять месяцев, когда жизнь была безопасной, а дверь к началу времени оставалась все еще закрытой. В утробе матери не существует времени.

«В гробнице тоже не существует времени», – подумала Джудит, входя в дом. Ее мать умерла девять месяцев назад. В выходные она приносила цветы на могилу.

Конечно же, это была галлюцинация. Увидеть то, чего нет, очень легко. Что она видела? Высокую женщину в сером пальто. Ее мать не была единственной высокой женщиной, носившей серое. Но как же это в ее стиле: просто стоять и смотреть на струи, падающие в воду. Она любила подмечать разные вещи. Научила Джудит, как оставаться спокойной в слишком быстро меняющемся мире. «Мы не мыши, – говорила она. – Не нужно суетиться без необходимости».

А теперь ее нет.

Джудит сразу прошла через всю квартиру в кухню. Там все было точно так, как она оставила, уходя: немытая после завтрака посуда, нераспечатанная почта. Особые предложения, не являющиеся предложениями и не содержащие в себе ничего особенного, на ненужные товары.

Реклама круизов, электрические одеяла, домкрат-тележка рядом с улыбающимся мужчиной в каске. Письмо из страховой компании. Его можно оставить на потом.

Войдя в гостиную, она удивленно остановилась. На кофейном столике лежали ее светоотражающий жилет и сумка, с которой она ходила на работу. Ведь она же оставила все это на работе, когда стало ясно, что у нее не получится починить велосипед. Она попала в выбоину, и на колесе образовалась мощная «восьмерка».

Так что же эти вещи здесь делают? И как они сюда попали?

Джудит опустилась на тахту и смотрела на вещи. Она, что, с ума сходит? Не могла же она принести их домой в охапке и забыть об этом, потому что по дороге ей примерещилась мать? Или могла?

И снова у нее выступил холодный пот – она хотела, чтобы это было правдой, очень хотела, она верила, что видела мать.

Потрясение – и как раз в тот момент, когда она решила, что справляется со смертью. Ее друзья на работе были терпеливы и добры, но ведь это не они лишились матери; они ждали, что через месяц или два ее жизнь войдет в прежнее русло, и Джудит вела себя настолько нормально, насколько могла, храня свое горе в тайне.

Коллеги относились к ней с симпатией, она была старательна, умела работать в команде, но близких друзей не имела. В другую эпоху она была бы ничем не примечательной одинокой женщиной. Как их называли? Старые девы? Просто – одиночки. Мисс Многоточие. Никто. Неприкаянные. Достопочтенные. Возможно, из учителей или миссионеров. Теперь у каждого должна была быть группа дружбы для поддержания психического здоровья и партнер для повышения самооценки. Она была одиночкой.

Был один человек, кому она могла позвонить, – Эмма, ее приятельница с работы, которая жила неподалеку и имела ключ от ее квартиры. Но что она сказала бы ей? Мне показалось, что я увидела свою умершую мать?

В кармане пальто ее телефона не оказалось. Она пережила обычные этапы паники – руки по-мультяшному маниакально дергались, раз за разом возвращаясь в уже трижды проверенные карманы, затем ей пришло в голову заглянуть в сумку, хотя она не помнила, чтобы приносила ее домой. Телефон нашелся там. Выключенный. С большой трещиной через весь экран.

Должно быть, это случилось, когда она наехала на выбоину. Да, теперь она вспомнила. Это было на повороте, она чуть не упала и с размаху стукнула сумкой о стену. Облегчение от того, что она нашла телефон, омрачалось сознанием того, что она совершенно не помнила, как забрала свои вещи из офиса.

В первый миг она испугалась. Потом, собравшись с духом, позвонила Эмме.

– Алло! Алло!

Никто не отвечал. Она позвонила еще раз и услышала автоответчик.

Она решила выйти и купить что-нибудь поесть. Она не была голодна, но ей не сиделось на месте. Выйдя за дверь, она увидела на ступеньках букет цветов. Когда она пришла с работы, их там не было, в этом она была уверена. Она подняла их – ничем не перевязанный букет белых роз. Она подумала о розах в парке. Это были настоящие английские розы, а не африканские гибриды из супермаркета. Ни записки, ни карточки...

Она вернулась и поставила цветы в кофейник, наполнив его водой из-под крана. Разместить их красиво можно будет позже.

Тут она услышала какое-то странное бибиканье. Негромкое, монотонное. Вероятно, датчик дымовой сигнализации сообщает, что у него батарейка села. Это тоже подождет.

В кухне висело зеркало, чтобы можно было в последнюю минуту перед выходом на работу проверить свой вид: не прилип ли к губе кусочек яичницы, не осталось ли на подбородке подтека кофе. В зеркале Джудит увидела свое лицо, волосы, насквозь промокшие после прогулки с непокрытой головой. И, к великому своему потрясению, рану на лбу. Глубокую. Широкую. Она неуверенно приложила пальцы к голове. Больно не было. По обе стороны от раны запеклась кровь. Она что, все-таки упала? Да, значит, упала, но почему ей не наложили пластырь на работе? Почему она не может вспомнить, что произошло после несчастного случая? Может быть, сотрясение мозга? Нужно проверить. Она почувствовала себя увереннее – это объясняло и галлюцинацию, когда ей померещилась мать, и вещи, обнаруженные в гостиной, – очевидно, сотрясение все же случилось. Не слишком сильное. Но провериться все же надо – на всякий случай. Так что, вперед. В больницу.

Она всегда ходила быстро. В детстве – чтобы не отставать от широко шагавшей матери, а потом, когда у самой ноги стали длинными, она обрела свою естественную походку. В иной жизни, будучи Мисс Многоточием, она могла бы стать путешественницей. Наподобие Изабеллы Бёрд, единственной женщины, увековеченной в парке, правда, не в виде статуи, а на табличке, сообщавшей о ее миссионерской деятельности в Индии.

Мать много рассказывала ей об Изабелле Бёрд. Но сегодня вечером Джудит не смогла вернуться через парк – к этому часу его запирали, поэтому она шла по улице, быстрее, чем обычно, или ей так казалось, пока не добралась до входа в больницу.

Она не была здесь с тех пор, как умерла мать. В ту ночь, накрыв изможденное лицо простыней, отойдя от тела, она осталась стоять на крыльце у главной двери. Крыльцо, предлагавшее какое-никакое укрытие, но без малейшего подобия удобства.

Современный безликий, продуваемый с трех сторон портал с небольшим козырьком над автоматическими стеклянными дверями. Сколько часов она там простояла? Она не знает. Санитар «скорой помощи» вынес ей чашку чая. Она не пила его, лишь держала чашку обеими руками, пытаясь согреться после того, как, сидя в палате, держала мать за руку, и тепло постепенно уходило, рука становилась все холоднее, пока, наконец, медсестра мягко не попросила ее уйти. Тело необходимо убрать.

Убрать. Того, что имеет значение, уже нет. Тело превращается в свое подобие. Как же трудно отпустить жизнь. Она жалела, что мать не умерла дома. Фермерский коттедж в верхней части трассы. Слишком рискованно. Слишком далеко. Решение принял ее брат. Врачи прислушались к нему. Он обладал властью – как те статуи в парке. Когда умерла их мать, его в больнице не было.

Коттедж продали. Деньги разделили пополам.

Джудит вошла в больницу. Стол регистратора в приемном покое. Очередь к нему. Она заколебалась. Никто ее, похоже, не замечал. Она приложила ладонь ко лбу. Вроде бы все нормально. Голова не кружится. Рассудок ясный и светлый, как снег под солнцем.

Она проскользнула в туалет. Встала перед зеркалом, откинула волосы со лба. Раны не было. И никаких следов крови. Она выглядела так же, как и всегда. Волосы тоже высохли. Должно быть, пятна крови померещились из-за плохого освещения в кухне; нечего было устраивать драму; ладно, пусть она была в шоке, но теперь все успокоилось. Сейчас она вернется домой, а утром пойдет на работу и заберет велосипед.

Она решительно направилась к выходу. Прямо к автоматическим дверям, и оттуда в ночь. Удаляясь по главной улице под равнодушным взглядом уставившейся в спину больницы, она совсем было решила обогнуть парк, но заметила, что ворота открыты.

Почему бы не срезать путь? Возможно, это было небезопасно, но она чувствовала себя непобедимой. И счастливой, да-да, именно это слово сейчас годилось. Счастливой.

Парк был пуст. Она промчалась по центральной аллее мимо розария к фонтану, где в тишине мрачно сидели угрюмые львы, которым на ночь отключили воду.

Она приостановилась там на секунду, глядя на глубокую неподвижную воду, темное зеркало, в котором не отражалось звезд. Она не видела даже собственного лица. Только воду. Она протянула руку, чтобы взволновать поверхность. Но лишь положила ее, не колыхнув воду, и задумалась на мгновение, не сможет ли она пройти по ней. Людям, чтобы идти, необходима сила притяжения. Каждый шаг – это акт сопротивления, движущий нас вперед.

Джудит подняла голову. Ворота парка закрывались. Очень медленно. Но неуклонно. Наверное, ими управляет таймер. Нужно было поднажать.

Вскоре она была дома.

Она открыла дверь, переступила порог, и у нее сразу возникло ощущение, что она не одна. Что в квартире находится кто-то еще. Следовало бы испугаться, но страха она не испытывала.

– Эй! – сказала она после секундного колебания. – Кто тут есть?

Ни звука в ответ. Оставив входную дверь незапертой, она прошла в гостиную.

На тахте сидела ее мать.

Они посмотрели друг на друга. Мать – в длинном сером пальто. Джудит похоронила ее в нем. Это было ее любимое пальто – когда-то, много лет назад, дорогое, повседневное, поношенное, как и она сама, но элегантное, нестандартного кроя. Сейчас пальто выглядело по-прежнему поношенным, а вот мать – нет. Она выглядела хорошо. Она улыбнулась Джудит. Затем встала и выплыла из комнаты. Это было похоже на одиночный звук, порожденный ударом по клавише пианино – не цепочка шагов, а короткое непрерывное движение. Входная дверь закрылась с мягким щелчком.

Джудит метнулась к двери. Выбежала на улицу. Там не было ни души. Время позднее. Кстати, сколько времени? Часов на руке не оказалось.

Кухонные часы показывали без малого полночь.

Уже? Куда же ушло время? Куда уходит время, когда мы о нем забываем?

Может быть, она спала? Она этого не знала. Снов она не видела. Зато слышала постоянный, но прерывистый звук – равномерный и негромкий писк. Чертова пожарная сигнализация!

Она скорее очнулась, нежели проснулась, в ужасе от того, что не может дышать. Широко открытым ртом она судорожно втягивала воздух, но затем паника стихла. Она вновь была спокойна.

Утром она, в той же одежде, что и накануне, отправилась на работу. Туман рассеялся. Совсем. День был ясным, как в горах. Наверное, поэтому ей было так холодно. Она просто окоченела. Пальцы побелели.

В парке люди радостно приветствовали друг друга. В фонтане купались птицы. Джудит прошла мимо, перегнулась через ограду розария и сорвала белую розу. Цветок она положила под мемориальной табличкой, повествующей об Изабелле Бёрд. Матери это понравилось бы. Матери... Где она сейчас?

Вчера Джудит встревожилась и растерялась, увидев мать – теперь это казалось естественным. Несмотря на холод во всем теле, она чувствовала себя намного лучше, чем вчера. Хороший день сегодня.

Джудит дошла до офисного центра, где работала. У входа, на стойке для велосипедов, где она всегда оставляла свой велосипед, прицепив его цепочкой на замке, его не оказалось.

Украли? Она посмотрела за угол. И там нет.

Позади здания стоял большой мусорный контейнер. Джудит увидела, что поверх кучи торчит колесо ее велосипеда. Кто же его туда выбросил? Между прочим, винтажный «Пежо»! Ростом она не была обижена, и смогла вытащить велосипед. Хорошо, что он такой легкий!

Она поставила велосипед к стене и увидела, что оба колеса скручены страшной «восьмеркой», а рама переломана пополам. Невредимыми остались только седло и педали. И все это из-за несчастной выбоины? Неудивительно, что его выбросили. Но кто выбросил-то? И где она была в это время?

Ее рука невольно снова поднялась ко лбу и нащупала под кожей припухлость. Тогда она принялась обследовать топографию своей головы. На затылке вроде бы обнаружилась не то вмятина, не то дыра. Такого раньше не было.

А на ладонях, сделавшихся липкими, она увидела кровь и какое-то желеобразное вещество. Она слышала голоса, но не различала слов.

Потом она вспомнила, что с ней случилось.

Она ехала в цепочке таких же велосипедистов, не отставала, не вырывалась вперед, и по всем правилам остановилась на светофоре там, где нужно было повернуть налево. Рядом с ней рычал здоровенный тягач с фурой-прицепом и колесами вровень с велосипедным рулем. Ну, рычал и рычал. Автомобили были обязаны здесь ехать только прямо. А левый поворот был для велосипедистов.

Светофор переключился; она видела огни в тумане лишь потому, что находилась совсем рядом. И, когда она повернула налево, грузовик двинулся туда же, сначала тягач, потом прицеп.

Она вскинула голову, глядя на кабину, которая неуклонно приближалась к ней. Нажала на педали, пытаясь вырваться вперед. Там совершенно не было места. А водитель не видел ее, не заметил легкого толчка под сдвоенными колесами, когда фура всей своей длиной совершила неположенный левый поворот.

И придавила Джудит к стене.

Ей было некуда даже упасть. Она и не упала. Грузовик прополз еще немного вперед, не разгоняясь, потому что дорога была очень узкой, но тут люди вокруг закричали, и он все же остановился.

Джудит почувствовала, как кто-то расстегнул на ней ремешок велошлема. Расколовшегося пополам. И больше уже ничего не чувствовала.

А теперь она шла от помойки обратно, к двери, за которой располагался ее офис. Она увидела, как оттуда вышла Эмма, говорившая по сотовому телефону. Джудит обрадовалась и окликнула ее:

– Эмма! Эмма!

Та не отреагировала, сосредоточившись на телефонном разговоре. И вдруг, совершенно неожиданно, села прямо на ступеньку. Джудит поняла только, что она спрашивала у кого-то: «Когда?» И сама спросила себя: когда – что?

Она увидела, что Эмма плачет.

Джудит уже шагнула, чтобы подойти и утешить ее, но вдруг кто-то положил руку ей на плечо. Она обернулась. Сзади стояла мать. Что она тут делает?

– Это я должна бы задать тебе этот вопрос, – сказала, улыбаясь, мать. Эмма встала. Закончила разговор. Вошла в дом.

– Что случилось? – спросила Джудит у матери.

– Кровоизлияние в мозг.

– У кого?

– У тебя.

– Я ходила в больницу вчера вечером, – сказала Джудит. – Со мной все было в порядке.

– Тебя вчера утром отвезли в больницу на «скорой помощи» после аварии, – ответила мать. – Ты в коме. Тебя пытаются спасти.

– Но я же вчера вечером шла домой. Пешком. И ночевала дома.

– Твоя душа покидала тело, – объяснила мать, – и ты навещала собственную жизнь. Потому-то ты и меня видишь. Ты колеблешься между жизнью и смертью.

– Смертью? – растерянно повторила Джудит. – А как же вещи? Сумка? Телефон? Я же принесла их домой, разве нет?

– Твои вещи отнесла к тебе домой Эмма.

– Я должна поговорить с ней! Объяснить.

– Она не услышит тебя, – сказала мать. – Не может услышать.

– Но почему ты не сказала об этом, когда я тебя увидела? – спросила Джудит.

– Ничего не бывает окончательным, пока продолжается, даже смерть.

– Кто-нибудь может видеть меня? – спросила Джудит.

– Они – не могут.

– Но в больнице минувшей ночью...

– Когда ты прошлой ночью пришла в больницу, то поняла, что не можешь вернуться в тело. Но ты была еще жива – твое сердце билось. Оно и сейчас бьется.

Джудит приложила руку к груди. И ничего не почувствовала.

– Бибикает. Я все время слышу, как что-то бибикает.

– Это монитор сердечной деятельности.

Джудит немного помолчала.

– Утром мне было так холодно...

– Это нормально – так начинается смерть.

– А что бывает дальше?

– С твоим телом случится то же, что бывает со всеми.

– А как же я?

– Для этого я и пришла.

Мать взяла ее за руку – как брала, когда Джудит была еще маленькой. Рука оказалась теплой и крепкой.

Держась за руки, они направились из города, прочь от дорог, через раскинувшиеся поля. Они двигались быстро. Или все остальное двигалось медленно?

Вскоре они увидели высокий холм, возвышавшийся над городом, словно часовой. Они шли по неровной дороге бок о бок, взявшись за руки, как это часто бывало прежде.

Перед очередным изгибом дороги Джудит поняла, что` сейчас увидит: небольшой каменный коттедж, построенный почти на краю крутого обрыва к реке, которая, сужаясь в этом месте, бурлит, пробираясь между блестящих черных камней. Кто построил его здесь? В таком опасном месте? Как будто птичка, пролетая, уронила зерно домика, которое укоренилось и выросло.

Подойдя к воротам, Джудит разглядела двор. Трава скошена, но не слишком коротко. Аккуратно подстриженные кусты роз создают живую ограду вдоль дорожки. У входной двери стоит бочка с водой и жестяная кружка на цепочке. В маленьком саду, по обе стороны дорожки, ведущей к двери, растут две яблони. Позеленевшие каменные плиты покрыты мхом.

– Мы что – все еще живем здесь? – спросила Джудит. Она заглянула внутрь через стекло. В кухне горел огонь. На столе сидела ее кошка Тибблс.

– Пока не будем готовы уйти, – сказала мать.

– Разве мы не продали его?

– То, что мы продали, было все равно что оттиск гравюры. Его может купить любой, но это не значит, что он владеет произведением как таковым. А вот это всегда будет нашим домом.

– Пока мы не будем готовы уйти, – добавила Джудит.

– Да, – согласилась мать, – до тех самых пор.

Джудит положила руку на низкую деревянную калитку. Она не пошевелилась.

– Если ты войдешь туда, то обратно уже не выйдешь, – предупредила мать.

Джудит кивнула.

– Я не хочу обратно.

Она услышала, как запели птицы – как поют каждое утро, даже если оно выдается тусклым и туманным. Она поняла, что бибиканье прекратилось.

Она толкнула калитку. Та легко открылась. Вдвоем они вошли во двор.

Джудит мельком оглянулась, сама не зная, почему. Ворота оказались в доброй миле, если не больше, и продолжали удаляться, как удаляется причал, когда корабль уходит в море. Но куда же они плывут?

Над головой раскинулось всеобъемлющее небо, раскатанные отрезы черной ткани, скрепленные булавками звезд. И слышался рокот – вероятно, звук воды, бегущей через перекат за домом.

Или она слышит само время, непрестанно катящееся от своего истока к устью?

Нет, это чересчур величественно. Смерть оказалась мельче, чем она думала. Или ее жизнь была мельче. Город, выданный в аренду. Парк со статуями. Фонтан со львами.

Ночная сторона реки

Моя история начинается осенней ночью в Лондоне. Темза. Вестминстерский причал. Ожидание судна.

На восточном берегу Темзы находится старейший из сохранившихся в Лондоне прибрежный паб «Вижу Уитби». Там раньше стояло на якоре одноименное судно, доставлявшее каменный уголь из Ньюкасла в Лондон. Когда на обратном пути на диком и скалистом английском побережье появлялся городок Уитби, моряки знали, что до дома не так уж далеко. Дом находится и вне, и внутри нас. Это образ, который мы храним в сознании. Некоторым нравится говорить, что, умирая, мы возвращаемся домой. Но это странный дом. Мы приходим туда лишь единожды, а придя, уже не возвращаемся оттуда.

Я не слишком общительна. Мне больше нравится сидеть дома с кошкой, нежели посещать вечеринки.

Увы, эту вечеринку нельзя было не посетить. Наша компания перешла в руки американского магната, и тем из нас, кто пока что оставался на этой работе, было обещано знакомство с нашими новыми коллегами. Это было похоже на рождественский обед с родственниками мужа.

Лишаться работы мне вовсе не хотелось, и потому я встала в очередь на причале и с фальшивой улыбкой предъявила на посадке удостоверения.

Нас разбили на пары, как животных при погрузке на Ноев ковчег с включенным Wi-Fi. Пары подбирались случайным образом, и никто не знал заранее, с кем рядом окажется. Экспресс-свидания для отчаявшихся. Я безнадежна насчет светской болтовни. Не успели мы пройти по трапу, как красивый амбициозный мужчина из отдела продаж понял, что я – не подходящая для него компания. Мы поднимались на борт последними, и, пока ждали, кто-то из матросов пробежал мимо с причала и при этом хлопнул меня по спине. Я почувствовала, как его рука легла мне между лопаток. Это было не больно, но в высшей степени нахально. Я оглянулась, подумывая повернуть обратно, но было уже слишком поздно – мы подошли к красной веревке. Пора подняться на борт.

Мой случайный спутник сразу же покинул меня под тем предлогом, что должен поговорить со своим боссом. Да ради Бога! Он болтал о себе восемнадцать минут, но даже не спросил мое имя, точнее говоря, он сам назвал мне мое имя, прочитав его на бейджике: «Вы – Линда!» И объявил так, будто открытие сделал, и я просто обязана об этом узнать.

Я живу одна. Мне так нравится.

Я взяла со стойки бара бокал со спиртным и поднялась на небольшое возвышение, чтобы, находясь немного над толпой, как следует разглядеть своих новых коллег. Было хорошо, что все бессмысленные реплики и тупые шутки проносятся мимо ушей, как текучая вода. На вечеринках я чувствую себя утопающей. Я не умею плавать, и приходится выбираться из глубины как придется. Я останусь здесь, буду стоять, держась за поручень. Безопасно.

У меня было ощущение, что за мной наблюдают. Нечего выдумывать глупости. Никому не захочется на меня смотреть. Американки были одеты как супермодели, на убийственных каблуках. Толпа людей, только и всего. Повсюду глаза, высматривающие возможных конкурентов. Я с тревогой огляделась по сторонам. Несколько человек мне знакомы. Все нормально. Глубоко вдохнуть, медленно выдохнуть. Не стоит пить коктейли. Но я не могу стоять здесь без выпивки и ни с кем не говорить. А я не хочу ни с кем разговаривать.

Еще один глубокий вдох, но дыхание перехватило, прежде чем воздух попал в легкие. У меня что, паническая атака? Меня качает, помещение наклоняется, пахнет соленой водой. Корабль в море. Темно.

Эту темноту не видит никто, кроме меня, более того я замечаю в толпе его. Молодого человека. Он стоит неподвижно. Смотрит на меня так, как смотрит животное. Он бледен и худ. С распущенными длинными темными волосами, ниспадающими на плечи моряцкой куртки с медными пуговицами. Должно быть, он из экипажа. Я уверена, что это тот самый человек, который хлопнул меня по спине, прыгая на пароход.

Он не улыбается. Просто смотрит. И кивком предлагает пройти на нос судна.

Сама не зная, почему, я иду за ним.

Казалось, я прошла сквозь толпу невидимкой, и никто не попытался заговорить со мной. Я дошла до металлической лесенки из десяти, как я наскоро подсчитала, ступенек, ведущих с крытой нижней палубы на открытую верхнюю. Там, наверху, было несколько человек, они стояли, облокачиваясь на перила, смеялись, наслаждались жизнью, наблюдая за проплывающей мимо рекой.

Что со мной такое? Что за холодный страх наполняет меня? Я хотела бы уйти, но не могу покинуть судно.

Дождь. Темные капли. Темный рыцарь. Знобит. Надо вернуться внутрь. К свету. К теплу.

Свет и тепло остались позади. Впереди только темнота и холод.

Мужчина остановился, не оборачиваясь. Когда я повернулась, чтобы уйти, он сказал, все так же стоя спиной ко мне:

– Меня зовут Джонатан. Мне сказали, что ты будешь здесь.

– Мы все здесь, – сказала я. – У нас вечеринка.

Теперь он повернулся ко мне лицом. Мне казалось, что он смотрел не столько на меня, сколько сквозь меня. В его водянисто-голубых глазах светилась недоброжелательность. Я увидела, что он насквозь промок. Как будто падал за борт.

– Кто здесь? – спросил он. – Здесь никого нет.

Я оглянулась – и у меня опять перехватило дух.

Ни звезд. Ни звуков. Ни движения. Пароходик был пуст и легонько покачивался с борта на борт в темноте.

– Быстро! – сказал он. – Времени мало.

– Кто вы такой?

Он не ответил. Он шагнул ко мне и схватил меня за руку. На нем были странно раздутые черные перчатки. Я ощутила, что они полны воды. Когда он сжал мою руку, по ней потекла вонючая соленая вода, словно незнакомец отжимал ее из собственного тела.

Я сопротивлялась. Он не отпускал. Я дернулась сильнее. Он схватил меня и потащил куда-то.

– Что вы делаете?

– Я пришел за тобой, – сказал он.

Топот по металлическим ступеням за моей спиной разрушил колдовство.

Тут раздался оглушительный грохот, будто из пушек палили. Я зажала уши ладонями. А потом, как по волшебству, на верхнюю палубу потоком устремились знакомые мне люди.

– Эй, Линда, привет! Роскошный фейерверк!

Пароходик снова был полон людьми, снова сиял огнями, вокруг меня толпились развеселые полупьяные коллеги, и мы проплывали под Тауэрским мостом, залитом светом многочисленных фонарей, как игрушечная крепость.

Ко мне подошла приятельница из бухгалтерии. Окинула меня удивленным взглядом.

– Что с тобой случилось? Ты промокла.

Ощущая себя очнувшейся от забытья, я стиснула мокрый насквозь рукав. Бледный молодой человек исчез.

Я где-то читала, что сильно испуганный человек способен слышать только отдаленные и громкие звуки, а разговор вблизи не воспринимает. Так что я понятия не имею, что мне кто-то сказал, когда наш пароходик неспешно плыл к «Вижу Уитби».

Гостиница расположена прямо на берегу реки, и суда причаливают к ступенькам, спускающимся к воде. В прошлом гостиница носила разные названия, она когда-то именовалась «Пеликаном», а до этого – «Таверной дьявола».

В старину здесь стояли виселицы.

Но сегодня вечером паб был ярко освещен, на столах стояла еда, и вскоре я уже ела рыбу с жареной картошкой в компании знакомых, сушила жакет на батарее и решила ничего не говорить о случившемся. Что произошло-то? Какой-то пьяный пристал. Или сумасшедший.

Неприятно. Но, в общем, нормально.

Я встала и пошла к стойке за следующим бокалом. Пришлось немного подождать – возле бара образовалась очередь. Вдруг я почувствовала, как кто-то прижался всем телом к моей спине. Кто-то промокший насквозь.

– ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!

– Линда! Что случилось?

Это моя приятельница Лиза. Она положила руку мне на спину, заставила меня развернуться и повторила:

– Что с тобой случилась? У тебя спина мокрая. Неужели какой-то безрукий балбес спьяну облил тебя коктейлем?

– Да, похоже на то, – ответила я. – Пойду я, пожалуй, домой.

Я вернулась к своему месту и взяла жакет с батареи. Рукав уже начал подсыхать, и стали видны разводы от соли. Кристаллы. Соли? Вода в Темзе пресная. Я перевернула жакет. Одежда как одежда, дешевая красная кожа и теплая подкладка. А на спине, между лопатками, отпечаток ладони. Будто выжженный.

– Тут он ко мне прикоснулся, – сказала я Лизе.

Она вскинула на меня удивленный взгляд.

– Кто? Линда, никто к тебе не прикасался. Посмотри получше – это же фабричный узор.

– Теперь это так выглядит.

Лиза определенно решила, что я пьяна, если не хуже.

– Давай выйдем на минуточку. Подышим свежим воздухом.

Мы подошли к задней двери. Я почувствовала его взгляд.

– Кто здесь? – спросила я Лизу. – Вот, смотри – бледный молодой человек в длинном черном пальто.

Я повернулась, чтобы взглянуть на него. И в помещении вдруг не стало никого, кроме меня и его. Паб сделался старым и жалким. Полутемным. Растрескавшиеся деревянные панели на стенах коряво выгибались.

С потолка клочьями свисала облупившаяся краска. Маленькое круглое застекленное окошко выходило в мрачный дворик. Через весь зал протянулся длинный стол. Скамьи по сторонам. В жестяной подсвечник втиснута горящая свеча. На столе лежит свернутая веревка. Нет, это не веревка. Это аркан.

Дверь открывается. Дверь открывается в ничто. В черноту. В потусторонний мир. В пустоту.

Лиза дергает меня за руку.

– Линда, тебе нехорошо. Пойдем на воздух. Пойдем.

Снаружи, в свете уличных фонарей, курят несколько человек. Снова все вроде бы нормально.

– Кто он такой? Ну, тот, бледный...

Лиза покачала головой.

– Спроси чего полегче. Они все бледные. Ведь сидят целыми днями за компьютерами.

– Ты не могла бы принести мою сумку? – прошу я. – Коричневый холщовый портфельчик. Не хочу туда возвращаться.

Лиза прошла через вращающуюся дверь в шумный и яркий паб. Я хочу уехать. Я пытаюсь вспомнить: во сколько же отплывает пароход?

– Пароход отходит сейчас.

– Я слышу голос. Этим вечером я уже слышала его.

Двор позади «Вижу Уитби» пуст. Я медленно поворачиваюсь на месте, как фигурка из музыкальной шкатулки. Никого.

– Тут никого нет. – Голос Джонатана.

Я что, с ума схожу? Кто отвечает моим мыслям?

Сама не знаю, почему я не вернулась тут же в бар. А ведь уже прикоснулась к двери. Вместо этого я впала в панику и попыталась удрать.

Рядом с пабом имеется полутемный проулок, выходящий к Темзе.

Я оказалась в нем одна.

Должно быть, нынешняя ночь выпала прохладной. Туманной. Туман стелется над поверхностью воды. Видно, как мягко покачивается вверх-вниз наш пароход. Я почувствовала такое облегчение! Можно пойти, посидеть внутри и подождать остальных. Никто не заметит моего отсутствия.

Я услышала его голос прямо в ухе, так близко, что по коже побежали мурашки:

– Это правда. Никто не заметит твоего отсутствия.

Бледный человек по имени Джонатан стоит позади меня. Он обхватывает меня руками. Я сопротивляюсь, но он выше и тяжелее меня. Когда он наваливается на меня всей тяжестью, я чувствую, что это не обычный вес, не мускулы, не сила. Но что?

Я вдруг понимаю, что он заполнен водой, и у меня подкашиваются ноги.

Он толкает меня, пинает, тащит, чуть ли не на руках вносит на безлюдный пароход, кидает на палубу.

– Это не наше судно!

Но он уже отвязывает якорный канат, отталкивается веслом от причала. Пока он занят, я поднялась на ноги. Посмотрела по сторонам, пытаясь понять, как можно вырваться.

Я оказалась на темной, грязной, открытой, деревянной, просмоленной потрепанной барке из иных времен. В туманной мгле кое-как различался силуэт человека, вращавшего большой штурвал. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела, что вдоль бортов цепочками сидят люди, уныло ворочающие веслами.

Одежда большинства из них была неуместна в моем мире: безрукавки, тяжелые ботинки, платки, рваные куртки поверх тельняшек, кепки, лежавшие на коленях.

– Кто вы такие?

Никто мне не отвечает. Во главе ряда молчаливых гребцов стоит девушка. На ней расклешенные джинсы, повязка на голове, «бусы любви», какие носили хиппи, грязная, но узнаваемая дубленка.

– Что здесь происходит? – спросила я у нее.

– Мы попались, – ответила она.

– Попались? Каким образом? Куда?

– Эта ловчая лодка. И нас изловили.

– Куда мы направляемся?

– Туда же, куда направляемся всегда.

– Не поняла.

– На ночную сторону реки.

За время этого короткого разговора барка – вернее будет назвать ее галерой – вышла на середину Темзы и направлялась на восток, прочь от огней Лондона, во тьму, которой нет предела.

– И давно вы на этой лодке? – спросила я девушку.

– С собственного дня рождения. 3 июня 1972 года.

– 1972?

– Да. А какой сейчас год?

Я не ответила. Я смотрела на других, которые были явно старше и выглядели необычнее. Я подошла к одной из женщин, замотанной в шаль.

– Что вы делаете на этой лодке?

Она не ответила.

Вообще-то я мягкий человек. Но тут я наклонилась и встряхнула ее за плечо. Она по-прежнему не отвечала и даже не подняла головы. Я еще раз встряхнула ее.

– ОТВЕЧАЙТЕ! – Ее фигура – я не могу назвать это телом – смялась под моей рукой. И она упала вперед – не тело, не манекен, а всего лишь кучка истлевшей одежды.

Я отступила от этого холмика, но почувствовала, как меня подхватила влажная сила бледного молодого человека.

– Ты займешь ее место, – сказал он. – Садись! Греби!

Я ударила его изо всей силы и рухнула ничком, чуть не разбив лицо о палубу.

Мой удар не встретил никакого сопротивления. Но в следующий миг он наклонился и вздернул меня на ноги. Что же он такое, если способен быть плотным и упругим – и тут же исчезнуть, как воздух?

– Куда вы везете нас?

Он ухмыльнулся.

– Цели нет. Прибывать некуда. У странствия нет конца.

Я протиснулась мимо него и, едва сознавая, что делаю, бросилась к бесстрастной фигуре за рулем. Я пыталась повернуть судно обратно к берегу. Но все же, как бы я ни отталкивала эту фигуру, она мгновенно возвращалась на прежнее место.

– Ты живой или мертвый? Покажи лицо!

Человек, голову которого закрывал глубокий капюшон, продолжал править прямо вперед. Бледный молодой человек отшвырнул меня в сторону.

– Иди на свое место! Греби!

– Почему он не отвечает? Почему он не показывает лицо?

Джонатан угрюмо посмотрел на меня.

– А если у него нет лица?

Джонатан откинул капюшон с головы рулевого. Там не было ничего. А безголовая фигура продолжала пошевеливать штурвал. Джонатан вернул капюшон на место, и в нем проявились очертания человеческой головы.

Ничего не соображая, я, спотыкаясь, добралась до отведенного мне места за веслами и начала грести. Вскоре ладони покрылись болезненными мозолями. Я почувствовала, что я – кем бы я ни была – растворяюсь. Я почувствовала, что становлюсь своим водным эквивалентом. Я тонула. Я исчезала. Мой разум превращался в губку. Я не могла думать. Я не могла быть.

Значит, это смерть.

Это сон, от которого нет пробуждения. Значит, я должна бодрствовать. Нельзя сдаваться. Я должна помнить свое имя. Ну-ка, скажи свое имя! Еще раз. И еще. И еще.

Я подняла глаза. Сквозь облака пробилась луна. Луна. Река. Это были реальные вещи в реальном мире. И этот корабль смерти все еще находился в реальном мире. Но скоро мы войдем в теневое пространство, из которого не может быть возврата. Я поняла, что эта лодка способна лишь на непродолжительное время выходить в поток времени, чтобы изловить таких, как я, а потом возвращается в пустые моря темной вечности.

Джонатан стоял на носу рядом с неподвижным моряком. Рядом со мной, вокруг меня, слышались только мерные всплески поднимающихся и опускающихся весел. Со скамьи гребца было трудно заглянуть за борт, но мое тело ощущало то, чего не могли видеть глаза. Холод. Мертвая тишина, луна уже начинает меркнуть. Мы пересекаем границу.

Сейчас или никогда.

Я выпустила весло, торчавшее в уключине. Я встала. К своему ужасу, я увидела, что из моих ног, словно кровь, сочится вода. Темная вода. Я плыла в своем растворяющемся «я». Я молча перебралась со своего места на борт лодки. Я прыгнула.

За моей спиной раздался вопль ярости. Джонатан стоял у борта лодки с длинным багром в руках. Ему удалось зацепить крюком мою одежду и потянуть меня обратно. Я брыкалась изо всех сил, извивалась всем телом, пытаясь вырваться.

Должна же рубашка когда-нибудь порваться? Меня почти перевернуло на спину, острие багра уперлось в ребра, но тут материя наконец не выдержала. Я никогда не забуду ненавидящий взгляд Джонатана.

Я была свободна.

Здесь, на глубине, вода была холодной. Я плыла, не смея оглянуться, боясь того, что могла бы увидеть: что галера возвращается за мной. Беззвучная и смертоносная.

Не знаю, сколько прошло времени. Я плыла в темноте. В конце концов я снова увидела над собой луну, и этот далекий шар показался мне другом. Не знаю, как я добралась до илистого берега реки; начался отлив, я была полураздета и дрожала от холода. Не знаю, как мне помогли, но в ту ночь я была спасена.

Согласно официальной версии, я спьяну упала за борт, и Темза унесла меня вниз по течению. Мне повезло, что я осталась жива.

Мне повезло, что я осталась жива.

Я исследовала сайт паба «Вижу Уитби», нашла там много мрачных историй, но ни одна из них не похожа на мою. Какие насилие и страх, какое зло побудили Джонатана губить других людей и как это связано с его судьбой?

Я узнала, что человек по имени Джонатан Стронг, контрабандист, был повешен в 1838 году. Его труп сбросили в Темзу.

И все же я просыпаюсь с ощущением, что мое тело – мокрое. И все же я засыпаю, не зная, где я начинаюсь и где заканчиваюсь.

Я привыкла считать, что мир – это сухая земля с четко очерченными краями. Я привыкла считать, что жизнь и смерть – разные состояния.

Теперь я знаю, что все на свете вовсе не твердое, а жидкое и пористое.

Я стараюсь выбирать пути подальше от берегов Темзы. Где-то там, в дождливой безлунной тьме, скитается в недвижности Джонатан.

JW4: Будущее призраков

Мне нравится теория, которая объясняет, почему девятнадцатый век так богат историями о привидениях. Причиной тому, оказывается, было отравление угарным газом от газовых ламп.

Для уличного и внутреннего освещения использовался вредный, сильно коптящий угольный газ. Он выделяет метан и окись углерода – тот самый угарный газ. На открытом воздухе мерцающее пламя газовых фонарей выбрасывало в воздух угарный газ, который часто застаивался в узких улочках и тесных дворах промышленных городов. В помещениях же закрывали окна для сохранения тепла, что лишало любителей допоздна засиживаться при свете лампы свежего, насыщенного кислородом воздуха.

Отравление небольшим количеством угарного газа вызывает симптомы удушья, головокружения, паранойи, беспричинные страхи и галлюцинации. Что лучше всего годится для наблюдения галлюцинаций, чем и без того темные улицы викторианского Лондона? Или захламленные и душные интерьеры Новой Англии?

Призраков было предостаточно – но были ли они реальны?

«Реальность» – мудреное слово. Это уже не трехмерное слово, обоснованное фактами. Да и существовала ли она когда-нибудь? Мы живем в материальном мире, но это не единственная наша реальность. Мы мечтаем наяву, мы воображаем. Все, что когда-либо существовало, начиналось как идея в чьем-то сознании. Нематериальный мир огромен и глубок.

Вовсе не обязательно быть религиозным, или обладать художественным или театральным талантом, или заниматься наукой, чтобы понять, что мир и то, что в нем содержится, – нечто большее, чем трехмерный опыт. Чтобы понять эту истину, нужно всего лишь включить компьютер. Все чаще мы проводим дни, уставившись в экраны, общаясь с людьми, с которыми никогда не встретимся лицом к лицу. Молодые люди, выросшие в Сети, считают эту сферу более значимой для себя, чем жизнь в «реале». В Китае растет группа людей, которые называют себя двухмерными, потому что их трудовая жизнь, общественная жизнь, личная жизнь, покупки, получение информации происходят без физического взаимодействия с другими людьми. Такой образ жизни станет еще более очевидным и еще более эксцентричным (с нашей точки зрения), когда метавселенные предложат альтернативную реальность.

Позвольте задать такой вопрос: если вам нравится дружить с кем-то, кого вы никогда не встречали, смогли бы вы понять, что он мертв? Притом что общение продолжалось бы бесперебойно? То есть, если бы вы продолжали встречаться в метавселенной, как и прежде?

Уже существуют компьютерные приложения, способные воссоздать вашего умершего близкого человека настолько, что он сможет отправлять вам текстовые сообщения и электронные письма, даже делать голосовые звонки. И если вы оба войдете в метавселенную в форме своего аватара, нет причин, по которым «мертвый» аватар не может продолжить работу. Это странное развитие событий послужило толчком для историй, которые я написала в разделе «Устройства». Технологии действительно повлияют на наши отношения со смертью. Теоретически, никому не нужно умирать. Теоретически, любой может быть воскрешен. Мы сами можем стать призраками.

Люди боятся смерти. Позволят ли нам технологические разработки избежать ее психологических последствий? Или, напротив, откроют новый путь к сумасшествию? Я имею в виду уход от мира чувственного восприятия в метавселенную?

И имеет ли это значение? Если Homo sapiens переживает переходный период – я полагаю, что так оно и есть, – то биология в будущем будет играть не столь уж важную роль. Мы уже делаем все возможное, чтобы избежать биологического существования: большинство людей очень мало используют собственные тела, а многие были бы рады освободиться от тел, вызывающих разочарование и отвращение.

Возможно, мы неуклонно движемся к нематериальной жизни и миру, который, по словам религиозных людей, является истиной в последней инстанции. Но теперь, чтобы попасть туда, нам не придется умирать – мы вступим в метавселенную.

Существует множество страшных историй о злых духах, выдающих себя за недавно умерших людей. Интересно, проникнут ли духи всех разновидностей в метавселенную? Я здесь рассуждаю не всерьез, но, с другой стороны, как мы узнаем, есть ли у существа в метавселенной биологическое «я» или нет?

Почему бы призракам не хакнуть метавселенную? Несомненно, для них она будет более удобным в использовании пространством обитания. Метавселенная существует, но в то же время она не занимает физического пространства. Призраки существуют (возможно), но у них нет физической сущности. Осязаемая реальность становится старомодной.

По мере того, как стирается четкая граница между «реальным» миром и другими мирами, а именно на это нацелена метавселенная, значимость пребывания в живом состоянии уменьшается. Если физическое тело становится необязательным, что остается призракам?

Призрак – дух умершего человека. Аватар – двоичная копия живой персоны. Ни то, ни другое – не «реальны».

Метавселенная, населенная привидениями. Почему бы и нет?

В некотором смысле, в платоновском смысле, материализм рассматривает материальные копии. Они могут быть очень впечатляющими. Но они все равно копии.

Другими словами, мы живем в игрушечном городке и ошибочно принимаем сущность за тень. Сущность – это не то, к чему можно прикоснуться и почувствовать, и мы знаем, что на самом деле ничего не трогаем и не чувствуем. Все – иллюзия. Сущность может быть нематериальной.

Шекспир выразился об этом так:

Я не хочу здесь вдаваться в неоплатонизм Шекспира – именно с ним связаны эти строки, – зато хочу отметить тот факт, что вычислительные мощности и искусственный интеллект заставили миллионы людей задуматься о том, что такое реальность – в старомодном смысле этого слова. Перемены будут происходить все быстрее, и их результаты будут все более странными по мере того, как мы будем погружаться в метавселенную, виртуальный мир с цифровыми двойниками в нашем мире – или, если предпочитаете, наоборот.

«Какая сущность твоего сложенья?»

Этот вопрос мог бы быть адресован человеку. Или трансчеловеку. Или постчеловеку. Или аватару. Или призраку.