Розамунд Ходж

Эти чудовищные боги

Rosamund Hodge

WHAT MONSTROUS GODS

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers, and Synopsis Literary Agency

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Copyright © 2024 by Rosamund Hodge

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© Ю. Корнейчук, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Боги Рунахии и их святилища

Томбриэл – король Мудрости и Ночи

Темный, безликий бог. Его голова – кольцо бледной плоти вокруг пустоты. Он царствует над Луной, звездами и ночью и владеет всей мудростью, заключенной в них. Во лбах его святых перед смертью растет и ширится дыра, наполненная пустотой. Святилище – столица Аназир.

Джуни-Акха – королева Победы и Дня

Восхитительная, грозная богиня. Из ее головы растут золотые рога, а за золотой пластиной скрывается лицо, которое никогда не видел ни один смертный. Она царствует над властью, победой и дневным светом. Из голов ее святых тоже растут рога, а костяная пластина постепенно закрывает их лица, пока они не умрут от голода.

Святилище – столица Аназир.

Нин-Анна – повелительница весны и исцеления

Богиня, похожая на яркий, нежный рассвет. Ее руки сотканы из золота, а на земле, по которой она ступает, растут цветы. Она царствует над весной, исцелением и зарождением новой жизни. Руки ее святых тоже покрыты золотом и, умирая от жгучей лихорадки, они продолжают шептать о цветах. Святилище – центр паломничества Ир-Ацаха.

Зумариэл – повелитель лета и страсти

Свирепый, тоскующий бог. Из его тела растут десять тысяч красных лент, которыми он связывает сердца людей, воспламеняя влюбленных желанием, а солдат храбростью. Он царствует над любовью, войной и жаром летнего зноя. Его святые выращивают красные ленты на своих телах и умирают, вырывая их. Святилище – университетский городок Нан-Дарах.

Ним-Уна – повелительница осени и тайн

Тихая, внимательная богиня. У нее сотня глаз, но нет рта, и ей известны все тайны, которые когда-либо кем-либо хранились. Ее святой гимн – шелест падающих листьев. Со временем на ладонях и щеках ее святых вырастают глаза. Святые чахнут, поглощенные ее тайнами. Святилище – огромный монастырь Зал-Энда.

Сарриэл – повелитель зимы и смерти.

Мрачный, неумолимый бог. У него нет языка, руки заканчиваются кровавыми обрубками, а повязка на лице закрывает кровавые впадины на месте его глаз. Он властвует над глухой зимней порой, концом и смертным часом каждого. Его святые умирают, лишившись сначала рук, затем глаз и в конце концов языка. Святилище – город-фабрика Унданна.

ДВОЕ БЕЗ СВЯТИЛИЩ ИЛИ НАЗНАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ

Им-Яра – повелительница преданности

Пылающая верностью богиня. Пламя окутывает ее руки и сердце, а глаза сотворены из огня. Ее вотчина – любая форма непорочности, верности и преданности. Призрачное пламя танцует над телами ее святых, пока они не сгорают заживо.

Мор-Ива – нож богов

Темная, кровавая богиня. Ее грудь – кровавая пропасть, а свое сердце она держит в обугленных когтистых руках. Она – Нож богов и убивает любого, кого считает недостойным. У ее святых когтистые, обугленные руки, и в их смертельный час их сердца разрываются от ее приговора.

1

Боги молчат.

Теперь боги молчат всегда, и нам в монастыре святой Эруваун об этом известно лучше, чем кому-либо другому.

Боги больше не касаются нашего мира, не создают святых, способных творить чудеса, не разговаривают с нами и, возможно, даже не слышат нас.

Но это не мешает мне отчаянно молиться про себя, пока я почти бегу, и мои ботинки скользят по булыжникам, мокрым от утреннего дождя, чтобы успевать за широкими шагами сестры Зенуван.

«О, Нин-Анна, владычица золотых рук и повелительница исцелений, – безмолвно молюсь я богине нашего монастыря. – Пожалуйста, пусть матушка Уна хоть в этом году скажет мне “да”!»

Ведь я просила об этом каждый год в день своего рождения, начиная с двенадцати лет, а матушка Уна лишь качала головой и говорила, что я еще слишком молода. Но завтра мне исполнится семнадцать, и я смогу принять обеты и постриг, и она больше не заставит меня ждать.

«Пусть в этом году я отомщу за тебя и убью Рувена. Пусть в этом году я верну твоих святых и наконец покончу с чумой!»

Внезапно сестра Зенуван резко останавливается, и я врезаюсь лицом в ее спину.

– Простите, – шепчу я, восстанавливая дыхание.

– Снова грезишь наяву? – Сестра Зенуван оглядывается на меня. – Ходить и одновременно мечтать о чем-то ужасно опасно! – Ее голос серьезен, но она смягчает слова широкой улыбкой, от которой на бледных щеках появляются ямочки и обнажаются голые десна, на которых не хватает зубов.

Сестре Зенуван всего тридцать два года. Это крепкая и сильная женщина, ростом шесть футов^[1], но до того, как попала в монастырь, она много лет жила на улице, где продала два своих передних зуба и потеряла еще три из-за инфекции. Она одна из немногих монахинь, которые никогда не сомневались во мне.

В прошлом году матушка Уна впервые раздумывала целый день, прежде чем отказать мне, а после я нечаянно подслушала их разговор.

– Не так уж она и молода, – сказала сестра Зенуван. – В ее возрасте я уже выпотрошила троих мужчин.

– Потому что ты якшалась с бандой воров, – ответила ей матушка Уна. – Лия мягче, чем ты была в ее возрасте, и мягче последней девушки, которая пыталась, но так и не смогла убить Рувена.

– Прости! – говорю я вслух, и сестра Зенуван щиплет меня за щеку.

– Просто оставайся начеку, пока мы не вернемся в стены монастыря.

Я чуть не смеюсь. Мы стоим на Хай-Маркет-Стрит – второй по популярности торговой улице во всем городе. Толпа, снующая вокруг нас, – это пухлые матроны, бизнесмены с мрачными лицами и тощие юные подмастерья.

К ближайшему фонарному столбу прислонился полисмен в круглой синей шляпе. Эту улицу патрулируют дважды день, защищая мирных граждан от попрошаек и карманников, но я помню, что мне сказала матушка Уна в прошлом году:

– Ты все еще такая же мечтательная и легко отвлекаешься. За пятьсот лет в этом монастыре нашлось всего семь девушек, способных войти в терновник и попытаться убить Рувена. Ни одна из них не вернулась, а ты должна быть лучше их всех.

Поэтому я послушно киваю и следую за сестрой Зенуван в лавку, где на вывеске из полированной латуни написано:

Мы заходим в мой самый любимый магазин из всех, в которых мы бываем, и я жадно втягиваю воздух, наполненный пьянящей смесью запахов: трав и специй, лака и консервантов. Внутри одновременно можно почувствовать мягкий запах травяного сада и резкий запах больничной палаты. Наверное, если Рувен задумает заманить меня в ловушку и сотворит иллюзию, она будет пахнуть точно так же.

Травник, господин Ахарин, – невысокий бледный мужчина с глазами навыкате, которые скрываются за маленькими золотыми очками, сидящими на его носу. Большинство лекарств мы покупаем у него, и многим монахиням это не нравится, ведь он один из еретиков, поклоняющихся мертвому богу. В задней части его лавки бесстыдно висит распятие, вырезанное из светлого дерева и раскрашенное багровой краской. Алые ручейки крови стекают по скрюченному телу бога-еретика, а рядом с распятием висит маленькая выцветшая картина, изображающая какую-то еретичку, молодую женщину в бело-голубом одеянии.

Но мы продолжаем приходить сюда, потому что сестра Зенуван уверена, что у Ахарина самые лучшие травы в городе. И хотя мне следовало бы ненавидеть все, что связано с еретиками, я не могу не любить магазин господина Ахарина, особенно ряды блестящих баночек с травами, рога нарвалов, свисающие с потолка и диковинные экспонаты, выставленные на витрине.

На этот раз в лавке появилось кое-что новенькое: стеклянная витрина, в которой хозяин разместил двух мертвых скорпионов. Один из них – белый, как кость, а другой – черный, как сажа. Их тела словно застыли в танце. Поднятые хвосты направлены друг на друга в молчаливой угрозе, и дрожь пробегает по моей спине, когда я смотрю на их суставы и изящные клешни. Раньше я видела скорпионов только на картинках в книгах, и, поскольку в жизни они оказались такими же чудовищными, как на рисунках, – по моей коже бегут мурашки. Но я нахожу их странно красивыми.

Внезапно на мое плечо ложится чья-то рука, и я подпрыгиваю от испуга. Но это всего лишь сестра Зенуван.

– Хочешь завести пару питомцев? – спрашивает она.

– Нет, – протестую я, и мое лицо пылает от смущения при воспоминании обо всех существах, от тараканов до котят, которых я когда-либо пыталась приютить.

– Я просто дразню тебя, – тихо смеется сестра Зенуван. – Знаю, что ты это переросла. – Она поднимает корзинку, чтобы показать набранные баночки с травами. – Мы закончили, – говорит она, и я молча выхожу за ней на улицу.

Обычно, когда я выхожу в город с одной из монахинь, мы заходим в полдюжины магазинов, и моя работа заключается в том, чтобы отнести все покупки в монастырь. Но на этот раз нас послали только за травами, которые сестра Зенуван любит носить сама.

Я пошла с ней только потому, что мы собрались навестить нескольких пациентов, которых недавно выписали из нашей больницы. У нас с собой сумка, полная медикаментов, маленьких пакетов с овсом, беконом и засахаренными орешками, которые мы дарим покинувшим наш монастырь людям.

Наш монастырь построен в честь Нин-Анны. Богини весны, новой жизни и исцеления. Мы не только ухаживаем за всеми больными и ранеными, которые попадают в наш госпиталь, но и навещаем их после того, как они покидают его, пока не убедимся, что они полностью исцелились и начали новую жизнь. Это одна из тех вещей, которыми я горжусь больше всего. Мы заботимся о людях не из-за любви к деньгам или долгу, а потому что любим исцелять. Потому что мы исправляем ситуацию.

Вот почему, сколько бы раз я ни терялась в фантазиях вместо того, чтобы заниматься уборкой, или ни дремала во время молитв, мое место все равно в этом монастыре.

Потому что я собираюсь все исправить.

Я так занята мыслями об этом, что матушка Уна разочарованно покачала бы головой, ведь я не обращаю внимания, куда ведет нас сестра Зенуван, пока мы не оказываемся на большой площади перед королевским дворцом.

Я попадаю сюда уже не в первый раз. Все в городе Аназир рано или поздно оказываются на этой площади, превратившейся наполовину в рынок, наполовину в праздничную ярмарку с лотками, торгующими пирогами с мясом, сушеными фруктами и маленькими бумажными макетами того, как, предположительно, когда-то выглядел дворец. Самого дворца никто не видел уже пятьсот лет. В дальнем конце площади за массивной оградой из кованого железа возвышается стена терновника. Огромная, постоянно движущаяся масса колючих темных лоз высотой с фабрику с дымовыми трубами, которая полностью скрывает королевский дворец.

Когда терновник только появился, сотни людей пытались найти путь сквозь его терни, чтобы освободить королевскую семью, но ни один из них не вернулся. В наши дни никто не верит, что есть возможность снять проклятие Рувена, поэтому парламент построил железную ограду, чтобы больше никто не погиб при попытке. Надежда жива лишь в сердцах монахинь монастыря, и только я могу доказать их правоту.

– Сюрприз! – говорит сестра Зенуван, улыбаясь мне.

На одно дикое, полное надежды мгновение я думаю, что, возможно, пришло мое время... возможно, прямо сейчас я отправлюсь туда, что сестра Зенуван решила ослушаться матушку Уну, ведь она верит в меня, как никто другой...

– Я подумала, что ты захочешь еще раз посмотреть в один из телескопов? – говорит она. – В честь твоего дня рождения.

Это единственное, чего я должна была ожидать, но внутри меня зарождается странное чувство обиды и разочарования.

Впервые сестра Зенуван привела меня к телескопам на мой двенадцатый день рождения, но ведь сейчас я стала старше. Неужели она этого не видит? Мне все равно удается улыбнуться и сказать:

– Спасибо.

Мы подходим к маленькой будочке на краю площади, где сестра Зенуван платит две монеты за то, чтобы я посмотрела на дворец в миниатюрный телескоп. Иногда заросли терновника немного приоткрываются, и люди могут увидеть часть арки или дворцового окна, но сегодня я вижу только то, что увидела в прошлый раз: темные лозы, обвивающие дворец, словно рой муравьев на кусочке гниющего фрукта. На какой-то кошмарный миг я представляю, что именно так и обстоят дела. Что у дверей дворца гниющей кучей свалены тела семи девушек, прошедших к нему до меня, мертвые и обглоданные насекомыми. Но я прогоняю эту мысль и отступаю от телескопа.

Я больше не ребенок. Я вправляла сломанные кости, сшивала разорванную плоть и помогала отпиливать пораженные гангреной конечности. Что бы ни ждало меня у Рувена в его терновнике, я этого не боюсь и сегодня же вечером поговорю с матушкой Уной.

Мы продолжаем наш путь. Но добравшись до первого дома из нашего списка, видим, что у него уже собралась целая толпа. Проталкиваясь вперед, я слышу ропот среди толпы.

– Чума, смерть.

Люди отступают от нас, едва заметив белую вуаль на лице сестры Зенуван, но судя по выражению их лиц, скорее от страха заразиться, чем из уважения.

Когда мы доходим до веревочного барьера, который полисмены установили поперек улицы, мой желудок скручивает ледяной ужас. Над открытой дверью дома, который мы собирались посетить и куда каменщик вернулся домой после того, как его сломанная нога почти зажила, висит красный флаг чумы.

Есть только одна болезнь, которую мы не лечим в больнице. Красная чума – равно смерть. Закон нам этого не позволит, так же как, думаю, и матушка Уна. Все, кто заражаются этой болезнью, умирают, и почти все, кто пытается позаботиться об инфицированных, – тоже заражаются. Единственное, что можно сделать, – это запереть пораженные болезнью семьи в их домах, пока чума не покончит с ними.

С этой семьей уже покончено.

Полисмен стоит у двери и наблюдает за тем, как двое собирателей трупов выносят из дома завернутые в простыни тела и кладут их в свою тележку.

– Подожди здесь, – говорит сестра Зенуван и проскакивает под веревкой, чтобы поговорить с полисменом.

Я сжимаю ручку своей корзины, чувствуя, как в моей груди плещется холодный океан горя. Чудес больше не происходит. Все в монастыре знают об этом, а я знаю это лучше, чем кто-либо еще.

Мне было одиннадцать, когда отец вернулся домой после долгого рабочего дня на фабрике, дрожа от лихорадки. Мама сказала, что это небольшая простуда, и он поправится через день-другой отдыха. Но на следующее утро его начало рвать кровью, а я уже была достаточно взрослая, чтобы понимать, что это значит. Мама попыталась позвать на помощь, но ее оттащили полисмены, которые прибили к нашей двери деревянные планки.

– Четырнадцать дней, – сказала мне мама, стоящая у подножия узкой лестницы с блестящими от слез глазами. – Столько длится карантин, Лия. Пусть Колон будет внизу с тобой. Ни за что не поднимайтесь наверх!

Затем она исчезла на лестнице, поднявшись, чтобы ухаживать за папой, и живой я ее больше не видела. Когда я, наконец, пять дней спустя осмелилась прокрасться наверх по лестнице, они оба были уже мертвы. Мои мама и папа свернулись калачиком на своей узкой кровати, а вокруг них блестели лужи свернувшейся крови. Моему младшему брату Колону было всего пять. Он не понимал, что происходит, а я не могла решиться рассказать ему о том, что видела. Я думала, что у меня еще будет время объяснить ему позже, но на десятый день его глаза начали кровоточить, и в отличие от него я знала, что это значит.

Я не отпускала его с рук, даже когда его рвало кровью на мою юбку, пока он не умер. После я унесла его наверх, чтобы он нашел покой рядом с папой и мамой, а затем вымылась, как смогла, и села, прислонившись спиной к входной двери, ожидая, что и я вскоре заболею и умру. Но когда истекло четырнадцать дней и полисмены выломали дверь, я все еще была жива и никогда не узнаю почему.

Это не было чудом. Боги теперь никого не исцеляют, их святилища погружены в сон, а новые больше не создаются. Матушка Уна достаточно ясно объяснила мне это, как только я попала в монастырь, чтобы я поняла, что происходит, даже сквозь пелену собственного горя.

Я так погружена в свои воспоминания, что не замечаю возвращения сестры Зенуван, пока она не оказывается рядом.

– Кто-нибудь выжил? – тихо спрашиваю я.

Фраза «как я» повисает не высказанной.

– Нет, – отвечает она, мрачно качая головой.

Не говоря больше ни слова, она разворачивается и направляется прочь от дома каменщика, и мне приходится перейти на бег, чтобы догнать ее. Большинство монахинь сказали бы мне хоть какую-нибудь банальность, но сестра Зенуван понимает горе лучше большинства, и это одна из тех вещей, которые мне в ней нравятся.

В нашем списке еще пять человек, которых мы должны навестить, и, к счастью, все они идут на поправку и рады видеть нас. Я улыбаюсь им в ответ, но внутри меня океан горя постепенно превращается в бурю ярости. Если бы я отправилась убивать Рувена неделю назад – эта семья могла бы выжить.

Пока мы идем обратно в монастырь, я придумываю в голове аргумент за аргументом, потому что должна убедить матушку Уну отпустить меня. Но в итоге мне даже не приходится ничего говорить.

Как только мы возвращаемся, матушка Уна находит меня и осматривает с головы до ног.

– Умойся и приготовься к молитве, дитя мое. Завтра ты отправишься во дворец.

2

Вот история, которую я узнала от монахинь.

Рунахия когда-то была самой благословенной страной в мире, ибо только здесь все восемь богов проявляли себя и им по праву поклонялись. Мудрый Томбриэл, победоносная Джуни-Акха, нежная Нин-Анна, страстный Зумариэл, молчаливая Ним-Уна, неумолимый Сарриэл, преданная Им-Яра и кровавая Мор-Ива. Их святилища были открытыми дверьми в божественное царство. Через них боги могли слышать молитвы верующих и выбирали святых из тех, кто приходил им помолиться. Они наделяли их силой творить чудеса, но и это еще не все. С древних времен боги так любили королей и королев Рунахии, что преподнесли им поистине Королевский дар. Они могли проходить через святилища в божественное царство и выживали, даже представ перед богами в их истинном облике. Короли и королевы использовали этот дар, чтобы заключать договоры с богами на обладание божественной силой, более могущественной, чем у святых. Поэтому ни одна чума не могла коснуться Рунахии. Святые с легкостью исцеляли больных, а чужеземный флот не мог высаживаться на ее берегах, потому что королевская семья была способна вызвать бурю и шторм, чтобы уничтожить их. Такова история благословенного золотого века нашего королевства. Но даже в Рунахии были те, кто поддался соблазну иноземных ересей. Таких, как культ Магистериума. Отвергнув восемь богов, они стали поклоняться только трупу мертвого, искалеченного ложного бога и мечтали когда-нибудь подчинить своей воли всю Рунахию.

И вот пятьсот лет назад, одним летним днем к королевскому двору явился незнакомец в темном плаще. Когда он вошел во дворец, вокруг его ног клубились тени, и, стоя перед королевским троном, он объявил, что он слуга Магистериума по имени Рувен и пришел свергнуть королевскую власть и положить конец эпохи святых. Он хвастался, что может сделать это у всех на глазах, используя такое мощное колдовство, что никто из королевской семьи не сможет его остановить. Королева ответила, что он может попробовать, и все придворные рассмеялись вместе с ней. Никто из них не испытывал страха, потому что древнее благословение богов гарантировало королевской семье полную безопасность в их дворце. Но подняв руки, Рувен призвал нечистые силы и, когда они ответили, с их помощью напустил на дворец чары, погрузив весь двор в вечный сон. Он пощадил лишь одного человека – несовершеннолетнюю герцогиню, которой было приказано рассказать жителям обо всем, что произошло. Рувен заявил, что дворец теперь навеки принадлежит ему, заставил богов замолчать и заявил, что отныне больше никогда не будет создано ни одного святого. Он обрушил на святилище тот же сон, который поглотил дворец, разорвав связь между человеческим и божественным мирами. Разрушить его чары мог лишь тот, кто обладал королевским даром, но Рувен уже подчинил своей власти весь королевский двор. Когда герцогиня убегала из дворца, за ее спиной росли темные заросли терновника, которые отгородили дворец от королевской столицы.

Так закончился золотой век Рунахии. Святые, способные творить чудеса исцеления, исчезли, и жители города стали заражаться болезнями. Берега королевства, больше не защищенные магией королей и королев, стали приманивать жадные взгляды других стран. Поначалу жители Рунахии не забывали ни своих богов, ни свою любимую королевскую семью. Ни в первые годы после колдовства Рувена, когда красная смерть убила треть населения королевства, ни в последующее горькое столетие, когда они боролись за свободу против земоринских захватчиков. Они не теряли надежды, потому что время от времени рождались дети совершенно обычной крови, но наделенные королевским даром. Достигнув определенного возраста, этот юноша или девушка отправлялись в заросли терновника и пытались проникнуть во дворец, чтобы победить Рувена и разрушить чары. Но никому этого сделать так и не удалось. Никто так и не вернулся.

Шли века. Королевство снова становилось сильным и славным. Парламент заключал договоры и строил флот, способный победить любого врага прежде, чем они достигнут наших берегов, и история Рунахии забылась. Святые места превратились в центры паломничества и простые туристические достопримечательности. Все меньше и меньше людей стали посвящать свою жизнь служению богам. Вместо того чтобы вспомнить, что когда-то Рунахия была более благословлена ими, чем остальные земли, люди гнались за модой и технологиями Земора, народа-атеиста, который отрекся ото всех богов.

Лишь монахини одного монастыря надеялись, что все еще можно исправить. Каждый раз, когда они находили девочку, родившуюся с королевским даром, они воспитывали ее, обучали и отправляли в тернии шиповника, чтобы та убила Рувена. Ни одна из семи девушек, отправившихся туда, не вернулась. Восьмая девушка – это я.

* * *

Свой семнадцатый день рождения я провожу, стоя на коленях в монастырской часовне и молясь от рассвета до заката. Боги могут молчать, но это не значит, что мы должны перестать их чтить. В нашем монастыре мы помним об этом, даже если все остальные забыли. Когда я приступила к своему бдению, в бледные и холодные утреннее часы, этих мыслей было достаточно, чтобы заставить мое сердце биться чаще.

Последние ноты хвалебных песнопений, которые я только что пела вместе с монахинями, все еще звучат у меня в ушах, но теперь в часовне царит почти мертвая тишина. Послеполуденный солнечный свет, горячий и тяжелый, падает на мои волосы и плечи через одно из окон. Я голодна и устала. Мое сердцебиение замедляется, и я устало поднимаю глаза на картину, висящую над алтарем. На ней изображена Нин-Анна, богиня весны, исцеления и нашего монастыря. Моя богиня. Она выглядит как молодая женщина едва ли старше меня. Ее теплая смуглая кожа раскраснелась, будто она только что танцевала, а ее черные как смоль волосы развеваются, словно подхваченные ветром. Она стоит на лесной поляне, держа в своих золотых руках букет цветов, и такие же цветы распускаются в траве у ее ног. Ее глаза, глядящие на меня с картины, отливают мерцающим золотом.

Я помню, как впервые увидела эти глаза – все еще оцепеневшая от горя. Мне кажется, что мои руки все еще чувствуют тяжесть сотрясаемого лихорадкой тела Колона и я все еще слышу стоны от мучительной рвоты своей матери. Меня только что привезли в монастырь, несколько монахинь суетятся вокруг меня, носясь с кружками чая и шепча слова утешения, но ничто из этого не кажется мне реальным. Ничто, кроме красной смерти. Потом матушка Уна отводит меня в часовню, и я смотрю в золотые глаза Нин-Анны своим левым карим глазом и правым золотым. Из-за того, что мои глаза разного цвета, другие дети нередко называли меня проклятой, а мама хмурилась, беспокоясь. Только отец говорил мне, что это знак удачи, и я всегда ему верила.

Когда я, единственная выжившая, сидела в нашем доме и ожидала прихода смерти, я задавалась вопросом, действительно ли мои глаза – это проклятие, из-за которого к нам пришла красная смерть. Но там, в часовне, матушка Уна рассказала мне правду. Мой золотой глаз – знак королевского дара.

– Ты принадлежишь богам, как никто другой в эти темные времена, – сказала она.

Затем матушка Уна объяснила мне, что я могу убить Рувена и спасти всех нас, но тогда это было для меня слишком сложно, и все, о чем я могла думать, глядя в золотые глаза Нин-Анны, так это о том, что я принадлежу ей, а она мне. Она понимает мое горе и ненавидит красную смерть так же, как и я. И она не позволит мне больше остаться одной.

От воспоминаний мое сердце наполняется благодарностью, и в полной прострации от долгих молитв я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к земле.

– Спасибо, – шепчу я. – Спасибо за то, что дала мне новый дом. Пожалуйста, позволь мне отплатить тебе. Позволь мне служить тебе.

Я не могу сдержать вырвавшихся из меня простых, но в тоже время пугающих и смелых слов и, сглатывая, нахожу прибежище в ритуальных словах.

– О, владычица золотых рук и исцеления, даруй мне свою силу! Даруй мне свое благословение! Помоги мне отомстить за твой народ и освободить его.

А потом я засыпаю. Мне кажется, я совершенно не хочу спать, но воздух вокруг меня настолько свят и тих, солнце ласкает и греет спину, а плитка у моего лба прохладная и приятная.

Наверное, Нин-Анна довольна мной, раз позволила забыться таким сладким сном. Я не встаю и не молюсь, а прислушиваюсь к своему дыханию и думаю, что через мгновение смогу пошевелиться.

Но проходит еще мгновение...

Я стою на коленях в монастырском саду. На мою шею падает солнечный свет, в ушах я слышу жужжание шмелей, а в воздухе витают ароматы лаванды и розмарина. Маленькие беленькие облачка плывут по кристально чистому голубому небу, и день настолько прекрасен, что я могла бы смотреть на облака и вдыхать этот воздух вечно.

Но я знаю, что в этом саду зарыто что-то важное, поэтому начинаю разгребать землю. Влажная и темная, она легко поддается, и с каждой горстью мое сердце начинает биться все быстрее, потому что я так близко, так близко, я найду...

Я зачерпываю еще одну пригоршню, и вот оно! Из-под земли высвобождается пара бледных рук, они тянутся пальцами к небу. И это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Импульсивно я тянусь вниз и сжимаю эти руки, а странные пальцы крепко сжимают мои в ответ. На наших ладонях земля и песок, но от этой шероховатости мне хочется плакать, потому что это означает, что все происходящее – реально. Так же как и испытываемые мной утешение, облегчение и осознание будущей радости. Я знаю, что должна продолжать копать, ведь под землей похоронен целый человек, ожидающий освобождения, но я медлю, потому что этот момент слишком сладок, чтобы от него отказываться. Я чувствую, что предъявляю права на кого-то, кто предъявляет права на меня...

Звук открывающейся двери заставляет меня проснуться.

Я резко выпрямляюсь, но моя голова все еще затуманена сном, а сердце колотится от страха и стыда. Я что, заснула во время бдения, как какой-нибудь избалованный ребенок? Половина монахинь и так уже не считает меня достаточно сильной или храброй. Что, если это станет последней каплей, которая заставит матушку Уну решить, что мне придется ждать еще год?

Я осмеливаюсь оглянуться через плечо, и мой страх перерастает во что-то более кислое. В дверном проеме стоит Анабекха в голубовато-серой вуали послушницы.

Мы попали в монастырь с разницей в несколько месяцев. Единственные дети, которых монахини вырастили за последние десятилетия.

– Она всего на два года старше тебя, – сказала матушка Уна, когда в монастырь попала Аннабекха. – Вы будете подружками по играм. Как сестры.

Но с таким же успехом эти два года могли бы быть и десятью. Мы никогда не играли вместе. Анабекха была слишком занята тем, что впитывала все, чему могли научить ее монахини, только была на шаг быстрее и лучше меня. Когда шесть месяцев назад она попросила принять постриг – никто не выразил ни малейшего сомнения.

– Не волнуйся, – говорит она мне, улыбаясь. – Я никому не скажу.

И я молча киваю. Мне следовало бы поблагодарить ее, но вместо этого мне хочется шипеть и плеваться, как кошке. Я знаю, что это всего лишь моя ревность, из-за которой ее доброта кажется мне снисходительностью, но мне все равно хочется так сделать.

Еще одной вещью, доказывающей, что Анабекха лучше меня, может стать то, что она никогда не испытывала ни малейшей зависти к тому, что у меня, в отличие от нее, есть королевский дар. Даже несмотря на то, что многие монахини считают, что она была бы лучшим выбором.

«Возможно, они правы», – мрачно думаю я, наблюдая, как она заходит в часовню, чтобы зажечь свечи на алтаре.

Даже ее походка идеальна. Тихая, но уверенная, грациозная и размеренная. Но когда Анабекха останавливается у свечей, ее тонкие руки превращают ритуал их зажжения в танец.

Мыслями я возвращаюсь в недавний сон и вспоминаю прикосновение тех рук, обхвативших мои, и твердые костяшки пальцев. Я понимаю, что это, скорее всего, были руки мужчины, ведь они были достаточно большими, чтобы накрыть мои. Мое лицо немедленно вспыхивает, но несколько мгновений я не могу перестать прокручивать воспоминание в голове.

Нин-Анна требует, чтобы ее монахини соблюдали целибат, и раньше я никогда не думала об отказе от прыщавых мальчишек на побегушках, которых видела на рынке, как о жертве. Они никогда не казались мне достойнее богини. Так что, наверное, глупо мне сейчас испытывать эти чувства только потому, что в моем сне я почувствовала себя желанной и избранной...

«Ты избрана богами! – напоминаю себе я. – Ты желанна для Нин-Анны и нужна королевству. Не Анабекха, а ты».

Поэтому я принимаю идеальную позу, устремляю взгляд на картину с изображением Нин-Анны и изо всех сил стараюсь молиться, пока Анабекха раскладывает псалтыри, а монахини гуськом входят в часовню петь вечерню. Я не отвожу взгляда от золотых глаз богини, пока не слышу тяжелый стук шагов. Я понимаю, что к часовне приближается матушка Уна со своей тростью. Теперь я не могу не оглянуться.

Волосы матушки Уны совсем побелели, но на смуглом лице выделяются по-прежнему светлые глаза. Она улыбается мне, будто я хорошо поработала, и меня охватывает нервная гордость.

– Лия Куринава, – произносит она своим глубоким хрипловатым голосом. – Ты заступила на дежурство?

– Да, преподобная мать, – отвечаю я, потому что, оставаясь здесь, я не ела и не пила. Лишь молилась.

И конечно, этого ей достаточно.

– Тогда вставай и присоединяйся к нам в восхвалении Нин-Анны, – говорит матушка Уна. – И отомсти за нас.

Но я не отправляюсь мстить за них немедленно. В монастыре не принято прерывать ни молитву, ни трапезу. Поэтому, закончив петь вечерню, мы отправляемся в трапезную, чтобы поужинать холодной фасолью и беконом.

Обычно ужин – это самая веселая трапеза за день. Завтрак в монастыре проходит в тишине и предрассветной суете, а в обед, самый сытный прием пищи, одна из монахинь читает вслух старую проповедь или житие какого-нибудь святого, и если у нас остается время для разговоров, то мы должны лишь обсуждать только что прочитанное. За ужином же нам разрешается говорить сколько угодно и о чем угодно. Обычно мне не нравится разговаривать, я больше люблю слушать. Но сегодня вечером разговоров за столом не слышно совсем.

Сначала я слишком была занята поглощением фасоли, но, когда начала выскребать остатки соуса из своей миски, поняла, что никто из старших монахинь не сделал мне замечания по поводу того, что я слишком быстро ем. В комнате непривычно тихо, и стоило мне поднять глаза, как я заметила, что многие монахини мгновенно отвели свои взгляды. И все равно я могу точно сказать, что половина из них смотрела именно на меня.

Я опускаю взгляд на свою ложку и понимаю, что фасоль с беконом, которые обычно кажутся мне особенно вкусными после целого дня голодания, падают в мой желудок как комок глины. Глаза монахинь и лица, направленные на меня, оказываются выжженными на дне моего сознании, хотя меня беспокоят не столько их скептические и тревожные взгляды, сколько разговоры. Много лет я слышала разговоры монахинь о том, как им жаль, что это не Анабекха родилась с королевским даром. К этому я привыкла. Но сегодня некоторые из направленных на меня взглядов были полны благоговения и надежды. И теперь они будут меня преследовать. Ведь как назло, именно сегодня, после всего, через что я прошла, готовясь к грядущему событию, я уснула во время бдения, и мне снился мужчина, который держал меня за руки. Монахини Нин-Анны не могут даже допустить в свою голову мысль о каком-то мужчине, а я думала об этом целых несколько минут после пробуждения.

«Я не подведу, – обещаю я себе и всем им. – Больше никто не умрет той смертью, которая постигла мою семью».

После ужина я иду в свою комнату и надеваю свою самую лучшую белую блузку и серо-голубую юбку, а затем возвращаюсь в часовню. Матушка Уна ждет меня перед алтарем, держа в руках нож с лезвием из слоновой кости. Когда я вижу его бледный блеск, мое сердце начинает колотиться сильнее от страха и нетерпения одновременно.

– Когда я была моложе тебя, – говорит матушка Уна. – Я видела, как одна девочка зашла в заросли терновника. Шипы будто расступились перед ней, пропуская вперед, но едва она оказалась внутри, как решила вернуться. Тогда шипы мгновенно сомкнулись, и она, крича от боли, умерла у меня на глазах.

Я слышала эту историю уже сотню раз. Сначала слова матушки Уны вызывали у меня мурашки, а мысли об острых шипах, пронзающих мое тело, не давали спать по ночам. Но сегодня вместе с мурашками я чувствую еще и вспышку негодования. Почему она не может поверить в то, что я запомнила ее историю?

– Я все это знаю, преподобная мать, – говорю я. – Я не стану колебаться и не поверну назад. Я не остановлюсь ни перед чем, пока Рувен не умрет от моих рук. Клянусь.

Матушка Уна кивает, и на ее лице появляется строгое удовлетворение. Другая монахиня подходит ко мне с кожаными ножнами в руках, а матушка Уна сама опускается на колени, чтобы пристегнуть их к моей ноге.

Затем в сопровождении Анабекхи и сестры Зенуван я направляюсь на встречу к колдуну, который заставил наших богов замолчать.

Когда мы были здесь вчера с сестрой Зенуван, на площади перед дворцом гремел практически карнавал, а сейчас она во тьме и освещена лишь светом нескольких газовых фонарей, стоящих по ее периметру. Большинство торговцев уже покинули площадь, а те немногие, что остались, поспешно собирают свои вещи. Никому не нравится находиться рядом с терновником после наступления темноты. Ходят слухи, что с заходом солнца кустарник начинает петь, заманивая людей на верную смерть.

Несмотря на то что жители Рунахии забыли о своей любви к королевской семье, начали забывать о вере в богов и превратили колдовство Рувена в достопримечательность для туристов, они все еще уважают опасность терновника.

Я выхожу на площадь и не слышу никакой песни. Только тихий свист вечернего ветерка, ворошащего старые газеты, и шум от перекатывающегося по булыжникам мусора. Прямо передо мной – терновник. Он словно гора, сотканная из теней, возвышается над огромной железной оградой, которая возведена вокруг него, чтобы помешать таким девушкам, как я, идти на смерть. Ускоряя шаг, я направляюсь к огромным железным воротам с висящим на них замком. Несмотря на мурашки, бегущие по моим рукам, я хватаюсь за металлические прутья и чувствую, как железо холодит мои пальцы.

«Сейчас!» – думаю я.

Я определенно готова к тому, что собираюсь сделать, но чувствую странное желание зарыдать. Этот порыв одновременно тошнотворный и восторженный.

Я оглядываюсь, когда чья-то рука касается моего плеча, и вижу, как озабочено, сведя брови вместе, на меня смотрит Анабекха.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, в кои-то веки встречаясь с ней взглядом и не желая при этом спорить.

Я собираюсь сделать то, чего не сможет она, и, когда я, наконец, закончу свою миссию, мы станем сестрами. Равными. Никто и никогда больше не будет сравнивать нас.

Я стану тебя достойна, и ты будешь мной гордиться.

– Уверена, что у Рувена не будет против тебя ни единого шанса, – говорит Анабекха.

– Просто помни, – напутствует сестра Зенуван, – если ты поймешь, что он настороже и собирается нанести удар ножом, ты всегда можешь очаровать его, как святая Одинакха когда-то очаровала земоринского генерала.

Навеянные ее словами воспоминания о моем сне – о голых руках, прикасающихся к моим, – вызывают у меня дрожь, и мое лицо немедленно вспыхивает румянцем.

– Нет, я не смогу, – выпаливаю я.

– Почему нет? – усмехается сестра Зенуван. – Я уверена, что ты такая же хорошенькая.

– Одинакха была святой Зумариэла, – бормочу я.

Соблазнить генерала, вторгшегося в наше королевство, чтобы убить его во сне, – идеальный способ послужить богу любви и войны, но это противоречит тому, что свято для богини, которая чтит свежесть капель росы, весну и девственниц.

– Я собираюсь стать монахиней Нин-Анны, – напоминаю я сестре Зенуван.

Наша богиня смирится с тем, что я убью Рувена, по той же самой причине, по которой она позволяет своим монахиням ампутировать пораженные гангреной конечности, но она никогда не смирится с бесчестием.

– Тогда у тебя еще больше причин наслаждаться жизнью, пока есть возможность, – улыбка Зенуван становится шире.

Внезапно нас окликает мужчина, вышедший на середину площади.

– Эй, там! Что вы там делаете?

Нас заметили.

И уже скоро кто-нибудь попытается нас остановить.

– Иди! – говорит сестра Зенуван. – Сейчас.

– Помогите мне подняться, – говорю я, и Анабекха вместе с сестрой Зенуван опускаются на колени и сцепляют руки, создавая опору для моих ног.

Я наступаю на их ладони и в дикой спешке вскарабкиваюсь на ворота. Какое-то мгновение, хватая ртом воздух, я балансирую на их верхушке, а затем...

Я перекидываю ноги, не обращая внимания на шипы, цепляющиеся и рвущие мою юбку, и падаю вниз. В темноту терновника.

3

Уже на полпути к замку я едва не лишаюсь рассудка. Я не знаю, как долго я, шаг за шагом, бреду сквозь густую, заросшую терновником тьму, но он давит на меня со всех сторон, будто став клеткой, подогнанной под мое тело. Колючие ветки скользят по моим волосам, не запутываясь в них, но царапая кожу головы, а когда я протягиваю руки вперед, призрачные шипы лезут в мои рукава. Они не портят ткань, но прокалывают кожу и пускают кровь. С каждым моим шагом терновник будто бы бесшумно расступается передо мной, оставляя двухдюймовое пространство между своими шипами и моим лицом. А позади меня снова смыкается, темный и плотный, как смерть. Сквозь это переплетение колючек не пробивается ни один лучик лунного света, и я знаю, что не сошла с красно-золотистой мозаичной дорожки только благодаря моей маленькой масляной лампе. Ее тусклый и мерцающий свет делает шипы еще острее и придает их движениям сверхъестественную таинственность. Ветви терновника пугают меня своей необъятностью, будто я направляюсь не в центр, полный шипов и тьмы, а пытаюсь выбраться из него наружу. Будто я стою на мелководье огромного океана, и в любой момент может начаться шторм.

А самое страшное, что терновник что-то шепчет мне. Его шепот заставляет мой желудок скручиваться от страха, и по моей спине ползут мурашки. Сначала я подумала, что это просто ветер, просачивающийся сквозь колючки, но с каждым шагом я все больше убеждаюсь в том, что это шепот терновника. Только я не знаю, шепчет ли он что-то сам себе или обращается ко мне. Я слышала истории о том, как терновник поет завораживающие песни. И по мере того как я все глубже погружаюсь в его дебри, мне хочется, чтобы это было правдой. Ведь тогда это уже будет не просто терновник, а сущность, которая чего-то хочет или желает. Тогда я могла бы бросить ему вызов и сорвать его планы.

Но я знаю, что это просто фантазии, которыми я тешу себя по мере моего движения от шипа к шипу. Терновнику будет все равно, даже если он меня убьет. Если эта темная колючая лоза внезапно обовьется вокруг моих ног и рук, а шипы разрастутся, чтобы надеть меня на себя, как животное на вертел, это произойдет так же спокойно и неизбежно, как проливаются зимние дожди.

Я вспоминаю рассказ матушки Уны о девочке, которая умирала в этих колючках. Думаю о людях, которые пытались войти в эти дебри и не вернулись. Большинство из них, как и я, были наделены королевским даром, но это их не спасло.

Неужели ты так сильно от них отличаешься? Думаешь, ты лучше их?

Нет, но если сейчас я поверну назад, то умру.

Медленно и очень осторожно я делаю еще один шаг вперед, и лианы внезапно разматываются, обнажая спрятанный в них скелет. С него будто соскоблены все следы кожи, волос и одежды. Он абсолютно белый и все же каким-то образом выглядит почти живым. Наверное, потому что не висит себе мирно, как реликвия в церкви. Его костлявые руки все еще цепляются за шипы, будто он пытается вырваться из их хватки, череп скелета запрокинут назад, а челюсть раскрыта в немом крике.

Я ничего не могу с собой поделать и вздрагиваю от ужасающего зрелища, а затем мгновенно вспоминаю, что возвращение назад попросту меня убьет. Поэтому я пытаюсь проскочить вперед, не касаясь скелета, но спотыкаюсь и, пытаясь ухватиться за что-нибудь, роняю лампу.

Она даже не успевает удариться о землю. Терновник ловит ее первым. Я хватаюсь за лампу, но слишком поздно. Лианы обвились вокруг ее ручки, и у меня не получается вырвать лампу из их хватки, а попытка выдернуть ее заканчивается тем, что шипы впиваются мне в кожу, и я со вздохом опускаю руку. Лампа не погасла, но ее пламя танцует вне пределов моей досягаемости, будто смеясь над моими усилиями. Я все еще вижу скелет, висящий прямо передо мной, но теперь он сдвинулся. Или, скорее, терновник сдвинул его, разобрав на кости, чтобы создать подобие созвездия, и оно теперь обрамляет выход, словно арка, через которую я должна пройти.

Внезапно на меня обрушивается ужас, и в течение бесконечного и тошнотворного мгновения все, что я могу, – стоять как вкопанная. Вот что сделает со мной терновник, если я совершу хоть малейшую ошибку. Если мои недостатки, как всегда, возьмут вверх, шиповник разорвет меня на части.

Мне хочется кричать. Хочется развернуться и бежать, ногтями вырывая себе путь из этого кошмара, но это приведет меня лишь к смерти.

Мрачное и холодное отчаяние накрывает меня, затягивая в свои глубины, и я понимаю, что отступить уже не могу. Если я поверну назад, шипы разорвут меня на части. Поэтому, если я хочу жить, мне придется лицом к лицу столкнуться с темнотой и пробираться вперед через лабиринт из костей. Но мне не хватает храбрости. Я просто не такая.

«О, Нин-Анна!» – мысленно обращаюсь я к своей богине, но не могу сдвинуться с места даже с молитвой.

Не знаю, как долго я стою на одном месте, борясь со своим прерывистым дыханием и всхлипами, но наконец в мою голову приходят мысли, звучащие как строгий голос матушки Уны:

– Ты когда-нибудь по-настоящему любила богов? Ты когда-нибудь любила свою семью?

Я столько раз клялась, что отомщу за их смерть, убив Рувена. Столько раз клялась, что больше никто никогда не умрет так, как мои мама, папа и Колон. А единственный способ добиться этого – идти вперед.

Я заставляю себя сделать несколько медленных глубоких вдохов, один за другим, и, игнорируя страх, бурлящий в моем животе, наклоняюсь, чтобы снять туфли, а затем чулки. Если я собираюсь идти вперед без лампы, мне нужно будет чувствовать, что я не схожу с пути. Мозаика под моими босыми ногами безжалостно холодна. Дрожа, я загибаю пальцы ног, а затем расправляю плечи и закрываю глаза.

– О, светлая владычица рассвета, помоги мне, – тихо молюсь я Нин-Анне. – Направь меня, дай мужества, выведи из этого места. Помоги мне, помоги, помоги!

По-прежнему с закрытыми глазами, я делаю шаг вперед, вытянув руки перед собой, и осторожно скольжу босой ногой по мозаичной дорожке. Первый шаг кажется почти невозможным, но следующий дается уже легче, а на третьем нащупываю пальцами рук гладкий изгиб кости и тут же отдергиваю руку. В тот же момент впереди раздается грохот, и даже с закрытыми глазами я точно знаю, что произошло. Ветвь терновника, на которой висел скелет, растворилась в воздухе, и кости упали на землю.

Тихий стон ужаса вырывается из моего горла, и несколько мгновений я не шевелюсь. Заикаясь, продолжаю шептать отчаянную молитву:

– О владычица золотых рук и исцеления! О владычица золотых рук и исцеления...

В конце концов ужас, сжимающий мой желудок, начинает таять, и я осторожно продвигаю ногу вперед. Кости тихонько постукивают о мозаику, когда я сдвигаю их с дороги пальцами ног. Это же всего лишь кости. Чистые и прохладные на ощупь.

Я помогала монахиням переодевать тела людей, умерших в монастырской больнице. А к язвам, сыпи, опухолям и зловонной плоти бедняги, умершего от гангрены после того, как он отказался позволить монахиням ампутировать его ногу, прикасаться было гораздо страшнее. И все же я могла это вынести. Монахини Нин-Анны поклялись исцелять больных и заботиться о телах тех, кого им исцелить не удалось. Я же была рождена для того, чтобы спасти королевскую семью, и, возможно, это означает, что у меня есть долг перед всеми, кто пытался сделать это раньше и потерпел неудачу. Поэтому, шепча молитву за упокой души безымянных костей, я продвигаюсь глубже в заросли терновника, хотя новоприобретенная решимость не облегчает мой путь.

Когда заросли терновника наконец расступаются, и мои глаза после темноты ослепляет бледный лунный свет, мне удается сделать один шаг вперед, после чего я падаю на колени.

Какое-то время все, что я могу делать, – это хватать ртом воздух. Ребра сжимаются под корсетом, который обычно не доставляет мне дискомфорта. Я не могу поверить, что все кончено. Не могу поверить, что я выжила. Мое тело все еще дрожит при воспоминании о шепоте терновника, а кожа чешется и щиплет в тех местах, где он царапал меня.

Но я жива.

Я приподнимаюсь и смотрю, до чего смогла добраться. В старых легендах его называли Дворцом десяти тысяч арок, и, глядя на него сейчас, я думаю, что это точное название. Прямо передо мной возвышается дворец, состоящий из арок, нагроможденных одна на другую. Одни из них глухие и вписаны в ровную стену, другие обрамляют двери или окна, а третьи образуют открытые проемы на балконах.

Я стою прямо перед главным входом во дворец. Когда-то давным-давно, в один летний день, через эти огромные позолоченные двери прошел Рувен. Они все еще приоткрыты.

На левой двери вырезано изображение высокого величественного мужчины без лица, только большое кольцо вместо головы. Томбриэл – бог звездного света и мудрости. На правой двери изображена властная дама с изогнутыми рогами на голове и костяной пластиной, закрывающей лицо. Джуни-Акха – богиня победы и дневного света. Они слепо смотрят на меня сверху вниз. Безмолвные, как и остальные боги. Такими они оставались на протяжении пятисот лет.

Молчать им осталось недолго.

Я вскакиваю на ноги и поднимаюсь по лестнице во дворец.

4

Солнечный свет, льющийся через высокие узкие окна коридора и, словно масло, скользящий по полу, слепит мои глаза. Это так неожиданно, что я не сразу понимаю, почему щурюсь, а мои глаза слезятся.

В изумлении я выхожу на один из залитых солнцем участков мрамора. Он кажется почти горячим, как будто пролежал на солнце несколько часов. Сначала я не могу понять, как возможно, что за пределами дворца царит весенняя полночь, а внутри в разгаре летний полдень, но потом вспоминаю о летнем дне пятьсот лет назад. Рувен захватил своим заклинанием не только двор, но и время. Своим колдовством он поймал тот час летнего дня, словно муху на мед. Воздух, которым я сейчас дышу, пятьсот лет назад занес в эту комнату летний бриз, поэтому он пахнет так сладко и в нем нет примеси мусорной вони и фабричного дыма, которыми сегодня пропитан весь Аназир.

Внезапно мое удивление сменяется колючим страхом, проносящимся по моему позвоночнику. Я попала прямиком в момент триумфа Рувена.

– Но я смогла пройти через терновник, – говорю я сама себе. – Я могу убить его.

Поэтому я продолжаю свой путь и уже в следующем коридоре нахожу первых спящих вечным сном людей. Судя по одинаковым туникам, это слуги. Одна из них – женщина средних лет, стоящая на коленях в углу комнаты, прислонилась головой к стене. А другой, лежащий в центре, раскинув руки, – юноша с молочно-бледным лицом и рыжими волосами. Я опускаюсь на колени рядом с ним и касаюсь его щеки. На ощупь кожа мальчика теплая, мягкая и здоровая. В нем нет холодной неподвижности трупа, но он не дышит, а прикоснувшись к его шее, я не чувствую биения пульса.

И снова по моей коже бегут мурашки от осознания того, насколько огромна и сверхъестественна сила Рувена. Обитателей дворца удерживает внутри отнюдь не сон. Создается впечатление, что все пятьсот лет они провели в моменте между вдохом и выдохом, между одним ударом сердца и следующим.

Пройдя через дюжину комнат, я наконец улавливаю шум. Тихий стук, который в монастыре, окруженная суетой монахинь, я бы никогда не заметила. Но здесь, в абсолютной тишине спящего дворца, этот стук кажется мне ударом гонга.

Сейчас, здесь.

Я встречусь с ним.

Иду на шум, заворачиваю за угол и вижу небольшую, богато украшенную столовую. Должно быть, она предназначена для королевской семьи. Сначала мне в глаза бросаются позолоченные стулья и длинный стол из темного отполированного камня, в дальнем конце которого сидит Рувен.

Первая ошеломляющая меня мысль: «Он всего лишь мальчик».

Потому что человека, пьющего из украшенного драгоценными камнями кубка, едва ли можно назвать мужчиной. Он выглядит не более чем на год или два старше меня. На его бледном вытянутом лице все еще присутствуют мальчишеские черты, но губы сердито искривлены. И он красив. Я всегда представляла себе Рувена похожим на его изображение, которое мы сжигаем каждый год в ночь костров. Отвратительным усохшим стариком, кожа которого покрыта шрамами от темной магии. Возможно, с фурункулами или гнойниками. Но на самом деле он выглядит так, как я всегда представляла себе принцев древности. У него аристократические линии носа и подбородка и величественная осанка. Даже в тусклом свете я вижу, как сияет золотистая радужка его правого глаза.

С дрожью я осознаю, что он такой же, как и я. Он не больше принц, чем я принцесса. Мы оба – простые люди, рожденные с королевским даром. Но я использую этот дар, чтобы служить богам, а он использовал его, чтобы стать колдуном.

Пока я смотрю на Рувена, он не торопясь делает глубокие глотки своего напитка, а затем, наконец, поднимает на меня глаза и смотрит поверх ободка кубка. Отчасти презрительно, отчасти со скукой.

– Ах, – говорит он. – Наконец-то они нашли еще одного.

Его голос глубже, чем я ожидала, но он произносит слова как-то странно, слишком четко их выговаривая, и через секунду я понимаю, в чем дело.

– Ты пьян? – спрашиваю я.

Я и представить не могла, что первыми словами, которые скажу еретику-колдуну, разрушившему мое королевство и убившему мою семью, будут эти.

– Недостаточно, – говорит Рувен, отчеканивая каждое слово. – Как ты думаешь, в этом дворце осталось еще хоть немного вина? Хоть оно и не приносит мне достаточно забвения.

– Ты ужасно пьян. – Я качаю головой, даже не от страха, а от отвращения. – Ты... как ты мог?

Рувен с грохотом ставит кубок на стол, и вино выплескивается через край.

– Это и есть преступление, в котором ты собираешься меня упрекнуть? Пробравшись через мой терновник и выжив, что, кстати, не удавалось никому за все пятьсот лет, ты собираешься читать мне лекцию о вреде вина?

– Мало того, что ты превратил этот дворец в усыпальницу, – огрызаюсь я, – так теперь решил еще и кутить в нем?

– Ты что, воспитанница монастыря? – Он откидывает голову назад и смеется. – Злишься на мой маленький порок больше, чем из-за разрушения своего королевства?

Я прикусываю губу, думая о телах мамы и папы, лежащих рядом в постели, скользкой от крови и рвоты. Я думаю обо всех людях, лежащих на койках в нашей больнице, которых покинула надежда на то, что сила нашей богини принесет им исцеление. И думаю о скелете в терновнике. Безымянном человеке, который пытался все исправить и умер в мучениях, а из его костей сделали чудовищное зрелище.

– Я не злюсь, – говорю я странно спокойным голосом. – Я испытываю отвращение. В твоих руках была сила, способная привести Рунахию к покорности и заставить замолчать богов. И для чего ты использовал ее? Для того, чтобы добыть себе еще одну чашу вина?

– Сила? – Голос Рувена становится мрачным. – Ты думаешь, у меня есть сила, мышонок?

Мой желудок скручивает от знакомого чувства стыда за то, что мой потенциал снова оставляют без внимания. За то, что меня считают слишком тихой и мечтательной. Считают, что у меня никогда ничего не получится.

– Я не мышонок, – говорю я.

– Ну, у тебя не хватит когтей, чтобы стать кошкой. – Рувен поднимается со своего места и двигается ко мне с такой кошачьей грацией, которой у меня действительно никогда не было. – Или тебе просто не хватает ума, чтобы напасть на меня исподтишка. Из тени.

Когда он приближается ко мне, моя кожа будто вспыхивает, но я вспоминаю, что к одной из моих ног пристегнут нож. Сотню раз в монастырском морге одна из сестер внимательно смотрела, как я отрабатываю смертельные удары ножом под дюжиной различных углов на невостребованных мертвых телах нищих, но Рувену об этом неизвестно. В моем животе разгорается огонь, состоящий из обиды и ликования. Он считает меня безобидным мышонком, и именно это позволит мне победить.

– У тебя в запасе более чем достаточно заклинаний, чтобы тебя называли колдуном, – отвечаю я. – Или ты собираешься притвориться, что пришел сюда и уничтожил Рунахию не по собственной воле?

На его лице появляется выражение, которое я не могу распознать, а затем он внезапно оказывается рядом и, нависая надо мной, кладет ладони на стену по обе стороны от моей головы.

– Кто тебе пообещал? – спрашивает он почти нежно, и я вздрагиваю.

– Что?

– Кто-то дал тебе какое-то обещание, – усмехается он. – Пообещал, что если ты будешь сильно стараться, если будешь послушной и сделаешь невозможное, то станешь героем и все твои усилия будут этого стоить. Не лги мне! Не может существовать иной причины, кроме как разрушение моих чар, наложенных на дворец, по которой ты и твой золотой глаз могли сюда прийти. Кто дал тебе подобное обещание?

Слишком ошеломленная странной нежностью в его взгляде, чтобы подумать, я честно отвечаю на вопрос:

– Монахини Нин-Анны, – говорю я. – Они нашли и спасли меня, они...

Осознав, что я наделала, я захлопываю рот на замок, подавляя вырвавшийся из него предательский поток слов. Рувен не имеет права знать о моем прошлом, моих страхах и надежде.

– А тебе тоже кто-то дал обещание? – спрашиваю я, надеясь, что мой вопрос его заденет, но, услышав его, он только выпрямляется, отстраняясь, и улыбается.

– Ты плохо выучила урок. Я родился таким же чудовищем, как и ты.

Внезапно я перестаю чувствовать себя беспомощной, потому что Рувен ошибается. Его глаза могут казаться мне нежными и понимающими, но он совсем не знает меня. Я – не чудовище. И монахини никогда не называли меня так. Они говорили мне, что боги благословили меня на особую миссию и, выполнив ее, я смогу принять обет и занять свое место в монастыре. Если я убью Рувена, у меня будет все, о чем я мечтала. Я отомщу за свою семью, и больше никому не придется страдать и умирать так, как они. Монахини любят меня, а я люблю Нин-Анну. Так что мне все по плечу.

Когда я снова смотрю в его глаза, биение моего сердца учащается.

– Конечно, мы чудовища, но разве мы не можем быть хорошими чудовищами? – спрашиваю я его с фальшивой бравадой в голосе. Но он не верит мне.

Я вижу это по улыбке и нежному взгляду глаз.

– Нет, – шепчет он. – Не можем.

Рувен наклоняется ко мне, и на какой-то безумный миг мне кажется, что он вот-вот меня поцелует. Сначала в губы, а потом в лоб. Но он этого не делает. Он крепко сжимает руками мои плечи, а затем упирается подбородком на макушку и вздыхает.

Сначала я напрягаюсь, но, поскольку он не делает ничего ужасного, потихоньку начинаю расслабляться.

– Знаешь, еще не поздно, – говорит Рувен мягким извиняющимся голосом. – В отличие от меня, ты не связана никакими клятвами.

В мгновение ока у меня пересыхает во рту, а сердце начинает биться как безумное, но мне удается взять себя в руки и спокойно спросить:

– Что ты имеешь в виду?

– Конечно, ты знаешь что. – Он отступает назад и встречается со мной взглядом, но я качаю головой, искренне смущаясь.

– Тебя вырастили абсолютные ублюдки, – ругается Рувен себе под нос.

– Это были монахини, – предостерегающе говорю я.

– Прости. Тебя вырастили полные суки.

Я сдерживаюсь, чтобы не ответить, что даже дикие собаки были бы для меня лучшей семьей, чем колдун. А монахини стали лучше и того, и другого.

В злости Рувена нет никакого смысла, но я понимаю, что могу воспользоваться этой слабостью.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я снова.

– Ты удивляешься, почему я пью? – глухо смеется он. – Колдовство, с помощью которого я связал королевскую семью, связывает и меня. Пока они спят, я бодрствую без отдыха и надежды на смерть, я... – Его взгляд будто бы затуманивается. – Я уже столько раз сходил с ума.

Мое горло сжимается от мрачной покорности, звучащей в его словах. За все эти годы я столько раз слышала эту историю о том, что Рувен обещал, что будет править этим дворцом вечно, но я никогда не думала, что это произошло против его воли.

– Но ты, – говорит Рувен и, ухватившись за подбородок, поднимает мою голову вверх, – ты еще не сделала то, чему они тебя учили. У тебя все еще есть выбор. Ты можешь уйти.

Его пальцы нежно касаются моей кожи, и я дрожу. Пусть он чудовище, которое пытается спасти меня. Я здесь для того, чтобы спасти всех.

– Кто сказал, что я собираюсь выполнять их приказы? – спокойно спрашиваю я, встречаясь с ним взглядом.

Он сильнее меня во всем, и убить его в честном бою я не смогу, но если у меня получится обмануть его... Возможно, этим я и стану похожа на святую Джуни-Акхи. Но она действительно была святой, а я не могу позволить себе потерпеть неудачу.

– Если это и правда так, то тогда тебе действительно лучше уйти, – глухо смеется Рувен, отступая назад.

Пусть это странно, но, когда он перестал нависать надо мной, я почувствовала себя беззащитной и сделала шаг вперед, чтобы взять его за руку. По моим пальцам пробежала дрожь, и я удивилась тому, что его плоть оказалась такой теплой, такой реальной. Я не ожидала, что почувствую, будто держусь за руки из моего сна, будто это прикосновение – моя единственная надежда и утешение. Ведь это невозможно.

Я подумала о том, что сказал Рувен, и, поняв истинный смысл его слов, я, словно хирург, который находит лучший путь к опухоли, придумала новую стратегию.

– А что, если я хочу остаться? – спрашиваю я. – Хотя бы ненадолго. Я никогда не встречала никого похожего на меня.

Меня саму шокировала правдивость этих слов. Находясь в родном доме после смерти родителей, я была слишком одинокой и думала лишь о том, почему до сих пор не умерла. В монастыре меня окружали люди, но я не чувствовала себя одной из них.

Мгновение я смотрю на Рувена с нескрываемой надеждой во взгляде, представляя себе мир, в котором он не чудовище, а я не собираюсь его убивать. И больше никто из нас не будет одинок.

Вместо ответа Рувен вырывает свою руку из моих и, вернувшись к столу, опускается на свое место. Я иду за ним, будто следуя по ниточке, и встаю в шаге от его кресла. Я смотрю на распущенные черные волосы Рувена и на то, как он закрывает свое лицо руками. Пока он не наблюдает за мной, я осторожно просовываю руку в разрез юбки и вынимаю из ножен кинжал.

Я могу это сделать! Схватить его прямо за волосы и вонзить нож в шею. Быстро, стремительно, смертельно. И тогда восторжествует справедливость, а священный долг перед богами и моей семьей будет исполнен.

По моему телу пробегает странная, горячая, волна, и я чувствую как бешено колотится мое сердце.

Я могу сделать это прямо сейчас! Я должна это сделать! Я сделаю...

Но мои руки не двигаются.

– Если ты и правда никогда не встречала такого человека, как я, тогда тебе очень повезло, – устало говорит Рувен, не поднимая глаз. – Пожалуйста, уходи.

Внезапно мне становится дурно. Это чудовище не хочет причинять мне боль, а пытается спасти меня. Как я могу убить его?

Но как мне поступить, если он – конечность, зараженная гангреной, которая медленно отравляет всю Рунахию? Из-за него мой младший брат умер в муках и в страхе.

Когда Рувен поднимает голову, его лицо кажется мне обескровленным.

– Иди, – говорит он, и лишь эхо его слов напоминает человеческий голос. – Или я не позволю тебе уйти, тебе это не понравится.

Я чувствую, как пол вибрирует под моими ногами. Гудит так, что у меня сводит зубы. В углах комнаты внезапно начинают сгущаться и кружить тени, а на столе – дребезжать столовые приборы. Я снова вспоминаю, какой властью обладает Рувен в этом месте. Он никогда не переставал быть опасным.

Взгляд Рувена переключается на меня, и я понимаю, что он смотрит на мои руки, одна из которых зажата в складках юбки, потому что, дрожа, я держу в ней нож.

– Чего-то ждешь? – спрашивает он низким голосом.

А он не дурак.

Еще мгновение, и он поймет, что я скрываю, что у меня действительно есть когти и я здесь, чтобы убить его. А потом он убьет меня.

Меня одолевает ужас, и я делаю единственное, что могу придумать, чтобы отвлечь его. Сажусь к нему на колени.

От этого у нас обоих перехватывает дыхание. Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, как мое лицо заливается ярким румянцем. Конечно, я же впервые сижу на коленях у мужчины. Но и на его щеках появляется ответный румянец.

– Что ты делаешь? – хрипло спрашивает он, и в этот момент его голос снова звучит как голос мальчика.

Мальчика, который слишком долго был потерян и одинок. Слишком долго.

Я тоже была слишком одинокой, находясь в одном доме с трупами.

«Я не сдамся!» – думаю я. Я не могу сдаться.

– Только это, – говорю я и левой рукой касаюсь его щеки.

Он наклоняется навстречу этому прикосновению, и, когда его теплое дыхание касается моего запястья, я перерезаю ему горло.

5

Все заканчивается настолько быстро, что кажется нереальным. Один взмах клинка, и я вижу кровь. Так много крови. Она – повсюду. На моем лице, руках, во рту...

Я прижимаю руку к горлу Рувена, пытаясь остановить кровотечение, но кровь продолжает литься из-под моей ладони. Его жизнь утекает прямо сквозь мои пальцы. Он ускользает от меня так же, как и моя семья, и все, что я могу думать:

– Что я наделала?

Наши взгляды встречаются.

Годами я представляла себе этот момент, когда опорожняла прикроватные горшки в больнице, мыла полы или дремала во время полночных молитвенных бдений. Я представляла смерть Рувена и находила в себе силы жить дальше, но теперь...

Он не фанатик, выкрикивающий богохульства, и не чудовище, молящее о пощаде. Он просто мальчик, захлебывающийся собственной кровью. Когда он пытается дышать, через его разорванное горло, которое я только что перерезала, выходит булькающий звук, а в глазах стоит все то же одиночество. Внезапно он сжимает мое запястье своей рукой, и его хватка оказывается до боли сильна даже в этот момент. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Мои глаза – это последнее, что он когда-либо увидит, а моя рука на его горле и запястье под его пальцами – последнее человеческое прикосновение, которое он когда-либо почувствует. На один бесконечный миг все остальное перестает иметь значение. Ни то, что он сделал пятьсот лет назад, ни то, как долго я мечтала убить его за это. Ничего не существует, кроме нас двоих и наших тел, прижимающихся друг к другу. А потом его рука слабеет, веки опускаются, и воздух больше не выходит через рану на его горле.

Он мертв, мертв, мертв.

Когда эта мысль пронеслась в моей голове, я снова стала маленькой девочкой и душой перенеслась в свой старый дом. Наверху – трупы моих родителей, а тело только что умершего брата лежит на моих руках. Мое тело насквозь пропитано запахом крови и холодным осознанием того факта, что никто не придет, а пока я задыхаюсь и рыдаю от бесконечного горя, боги продолжают молчать.

Боги всегда молчат.

Но теперь, когда Рувен мертв, разве не должно что-то измениться?

– Нин-Анна! – шепчу я между всхлипами. – Пожалуйста...

Я не знаю, о чем молю. Возможно, о знаке, что я не одна. Но ответа нет. Я не слышу ничего, кроме собственного дыхания.

Разве я не должна слышать звуки просыпающегося дворца?

Мое сердце сжимает бесконечный ужас, когда я понимаю, что, несмотря на смерть Рувена, в окна все еще проникает вечный летний солнечный свет.

Я вскакиваю на ноги и в панике выбегаю из комнаты.

«Все будет хорошо, все должно быть хорошо!» – говорю я себе, бегая по коридорам дворца и разыскивая хоть кого-нибудь.

Возможно, просто нужно время, чтобы сила заклинания исчезла. Возможно, я пробыла здесь уже так долго, что на улице снова рассвело. Возможно...

И тут я попадаю в огромный тронный зал. Его сводчатый потолок высок, как второе небо, а солнечный свет льется через окна, сверкая на золотых и серебряных узорах, украшающих стены символами богов. Придворные лежат, закутанные в радугу богато расшитых шелков, словно в цветы, которые в одно мгновение сбросили в саду все свои лепестки. А во главе зала, на выложенном красной плиткой помосте стоит огромный золотой трон Рунахии, на котором восседает рыжеволосая женщина. Из ее лба растут два огромных золотых рога, похожих на коровьи. Это знак договора, который она заключила с богиней Джуни-Акхой.

Я знаю, кто эта женщина. Это королева Имвада. Последняя истинная правительница Рунахии.

Я убила Рувена, чтобы она проснулась.

Будто в трансе, скованная ужасом, я поднимаюсь по ступеням, пока не оказываюсь в двух шагах от нее. Пальцы королевы Имвады унизаны золотыми перстнями, а на голове она носит священный венец, который застегивается на ремешки вокруг ее рогов. Это огромный нимб, инкрустированный рубинами и жемчугом, а внутри него, по кругу, расходятся лучи цвета чеканного золота. Королева – воплощение древней славы Рунахии.

Практически ни на что ни надеясь, я тянусь к плечу королевы и слегка трясу ее. Внезапно ее глаза распахиваются и она хватает меня за запястье. Я вскрикиваю и пытаюсь отскочить, но ее хватка просто железная.

– Почему ты оплакивала его? – спрашивает она.

Оба ее глаза светятся ярким золотом, будто она не королева, а богиня.

Единственный звук, который я могу издать, чтобы ответить ей, – это тихий стон. Тяжело дыша, я чувствую, что мой рот будто налит свинцом. Я хочу сказать ей, что думала только о своей семье и никогда не стала бы оплакивать самого Рувена, но тут сзади меня раздается негромкий хор голосов:

– Почему ты плакала по нему? Почему ты оплакивала его? Почему?

Я оглядываюсь и вижу, что все проснувшиеся вельможи смотрят на меня золотыми глазами. Огромная толпа божественных судей.

Задыхаясь, я просыпаюсь.

Несколько секунд я растеряна и не понимаю, где нахожусь, а затем вижу расшитый золотом голубой полог над моей кроватью и вспоминаю – я в спальне королевского дворца.

Я убила Рувена неделю назад и с тех пор этот сон преследует меня каждую ночь.

Меня захлестывает облегчение, когда я вспоминаю, что произошло на самом деле. Я действительно запаниковала, когда увидела, что после смерти Рувена в окно все равно струится дневной свет, но это был утренний солнечный свет, ведь когда я вошла в тронный зал, все уже начали просыпаться. Сначала стражники схватили меня, но затем сама королева Имвада вышла вперед, чтобы задать мне вопросы, и, как только я показала тело Рувена, она поверила мне.

Никто не знает, что я его оплакивала.

Я сажусь на кровати, чувствуя тупую боль в груди. Бледный утренний свет льется через окна и отражается от синей золотой мозаики на полу. Эта красивая комната начинает казаться мне тюрьмой. Несмотря на то что королева Имвада объявила, что я ее почетный гость и сама привела меня сюда, она не приходила повидаться со мной. С того первого дня и всю прошлую неделю я была совершенно одна, не считая тихой молодой служанки, которая приносила мне еду и помогала одеваться.

Я привыкла к напряженному ритму жизни в монастыре, где звон колокола постоянно поднимает нас с постели и зовет в часовню, в больницу, на хозяйственные работы и обратно. Конечно, служанка принесла мне псалтырь и рукоделие, но долгие часы безделья все равно тяготят меня.

«Это не тюрьма, – напоминаю я себе. – Ты – почетный гость».

Разумеется, никто не говорил мне, что я не должна покидать своих покоев, но, поскольку я не слышала и обратного, я остаюсь здесь, а необходимость доказывать, что я хорошая и послушная девушка, давит на мою шею, как цепь.

Если бы я была им нужна, разве бы они не послали за мной? Если бы они были мне рады, разве они не дали бы мне об этом знать?

Неважно.

В любом случае я не задержусь здесь надолго, потому что сегодня вечером, как сказала мне вчера моя горничная, королева Имвада желает, чтобы я присутствовала на пиру с королевской семьей и всем двором. Сегодня в древних залах дворца они впервые за пятьсот лет собирают парламент.

Я уверена, что именно по этой причине она задержала меня здесь так надолго: чтобы показать меня на пиру и чтобы все знали, что власть Рувена закончилась. Не политическим коварством, не изобретениями земоринцев, а волей богов, действующих руками простой девушки. Должно быть, она планирует отправить меня обратно в монастырь по окончании этого вечера. А даже если это не так, по крайней мере, сегодня у меня будет возможность спросить ее об этом. Я объясню ей, насколько полезнее я буду там. И какое страшное бедствие сошло на королевство в виде красной смерти. А наша больница нуждается в людях. Тогда королева, конечно же, согласится меня отпустить.

И все же, представляя королеву, я вспоминаю, каким ее лицо было в моем сне. Какой безжалостный приговор читался в ее сияющем взгляде. С того момента, как я проснулась, холод, поселившийся у меня под ребрами, так и не прошел.

* * *

– Ну, вот и все, – говорит мне горничная. – Все готово, разве вы не прелестны?

Открыв глаза, я смотрю в зеркало и с трудом узнаю себя. Мое лицо такое же, как и всегда, – бледное и круглое, с узким подбородком и острым носом. А вот каштановые волосы аккуратно зачесаны назад и заплетены в корону. Глядя на свою прическу, в которую вплетены белые ленты и бледно-розовые розы, я понимаю, что во мне по-прежнему нет ничего общего с красотой Аннабекхи, но теперь я не кажусь себе уродливой. К тому, чтобы привыкнуть носить платье в древнем стиле, киртл^[2] и длинное сюрко^[3] без рукавов, у меня ушла целая неделя. Но мне пришлось это сделать, поскольку кровь с одежды, которая была на мне, когда я отправилась во дворец, было не отстирать.

Сегодня на мне платье из сверкающего белого шелка, сюрко расшит серебром и крошечными переливающимися стеклянными бусинками. Я выгляжу как принцесса. Вернее, я похожа на куклу, одетую как принцесса. Совершенную и беспомощную.

Когда я была ребенком, в одной из лавок на Хай Маркет Стрит была целая витрина с рядом таких же кукол. Все их платья были одинаковыми, но цвет шелковых локонов менялся от золотого до красного и черного, а оттенки их фарфоровых лиц – от кремового до цвета красного дерева. Так что дочь каждого богача могла иметь принцессу, похожую на собственного близнеца. Я смотрела в окно на этих кукол и мечтала о такой же, а потом говорила себе, что накопить денег и встретить настоящую принцессу будет лучше. Теперь же меня не волнуют ни куклы, ни принцессы. Я просто хочу вернуться домой, в монастырь. Я хочу наматывать бинты, стирать постельное белье и выполнять самую тяжелую и скучную работу в больнице. Я хочу знать, что я помогаю исцелять людей, и забыть, что когда-то испытывала жалость к колдуну-еретику. Я хочу увидеть новый мир, который создала, убив его. Мир, где боги создают святых, которые каждый день творят чудеса.

Когда мы снова привезем пациентов с красной смертью в больницу, я хочу быть там и видеть, как они выходят из нее живыми и здоровыми. Я хочу знать, что то, что я сделала, того стоило.

Я снова хочу почувствовать себя собой.

6

Я встречаюсь с королевской семьей в небольшой приемной перед большим пиршественным залом. Несмотря на страхи, преследовавшие меня всю прошедшую неделю, когда я переступаю порог и вижу королеву Имваду с ее рыжими волосами, заплетенными в золотистые косы до колен, и чудесными золотыми рогами, сверкающими в свете свечей, а рядом с ней принца Араунна и принцессу Варию, первое, что я чувствую, – облегчение. Они живые и человечные. Наши защитники, о которых я так много слышала в детстве. Все мои мечты стали реальностью, и, конечно, теперь все будет хорошо.

Я шагаю вперед и делаю осторожный реверанс.

– Ваше величество, – обращаюсь я к королеве, гордясь тем, как ровно звучит мой голос. – Спасибо вам за все.

Выпрямившись, я осмеливаюсь поднять свой взгляд, и наши глаза встречаются. Когда я замечаю золото в правом глазу королевы, по моей спине пробегает дрожь, и я вспоминаю ее пылающий безжалостный взгляд из моего сна.

– Нас окружают враги, – говорит она. – Не разочаровывай меня. – В непонимании я таращусь на нее, но она уже отворачивается. – Араунн, ты будешь сопровождать ее этим вечером.

– Конечно, мама, – отвечает принц Араунн и подходит ко мне.

Его квадратное лицо лишено цвета и абсолютно невзрачно, но улыбка удивительно теплая.

– Не бойся, – мягко говорит он. – Матушке приходится беспокоиться о политике, но мы позаботимся о тебе.

– Я не боюсь, – отвечаю я, бросая взгляд на королеву, когда мне снова удается обрести дар речи. – Я...

– Тогда постарайся не выглядеть так, будто боишься, – говорит принцесса Вария.

Она так же красива, как и мать, но ее лицо лишено материнской суровости. У нее круглые щеки и мягкие золотистые локоны до пояса.

– Если все поймут, что ты боишься, ты опозоришь нас, когда нам придется назвать тебя нашей спасительницей, – добавляет она, оглядывая меня с головы до ног.

– Но я правда вас спасла, – не задумываясь отвечаю я и чувствую как гнев вспыхивает у меня под ребрами.

В следующий момент, когда осознаю, что сказала, я прикрываю рот рукой, но, к моему удивлению, принцесса Вария одобрительно кивает.

– Уже лучше, – говорит она. – Постарайся сохранить это настроение до конца праздника.

– Пора, – объявляет королева Имвада, когда внизу начинают звучать трубы.

Араунн берет меня за руку, и теплое прикосновение его пальцев заставляет меня замолчать. Мы спускаемся по лестнице в большой пиршественный зал, который оказывается еще более великолепным и пугающим, чем я ожидала. Огромные мраморные статуи богов, каждая высотой в десять человек, поддерживают крышу, а свечи и цветы окружают их ноги, образуя озера света и красок. Толпа придворных кружится в танце между этими колоннами, женщины в юбках, обручах и корсетах кивают дамам, одетым в киртлы и сюрко, а члены парламента в мрачных черных костюмах пожимают руки лордам в ярко расшитых туниках.

Когда мы спускаемся вниз, все они поворачиваются к нам, и от моря лиц у меня кружится голова. Я опускаю взгляд и смотрю на подиум у подножия лестницы, который покрыт красным бархатом. Столы в зале задрапированы черным шелком и уставлены золотыми тарелками и столовыми приборами. Когда мы поднимаемся на подиум, снова звучат трубы, а затем наступает тишина. Я осмеливаюсь поднять взгляд и вижу, как все мужчины в зале опускаются на одно колено, а дамы делают реверансы. С первого взгляда я не вижу никакого различия между старыми представителями Рунахии и новыми. Это именно то, о чем я мечтала, будучи ребенком. Я слушала, как монахини жалуются на прокравшийся в парламент атеизм и на то, что никто больше не чтит старые традиции.

Глядя на стоящую на коленях толпу, я не могу перестать улыбаться, потому что все это происходит только благодаря мне. Я смогла это сделать.

Ликование не покидает меня на протяжении всего ужина, который я поглощаю с удовольствием. Это странное пиршество, состоящее из мяса оленей, на которых охотились пятьсот лет назад, яиц, замаринованных тогда же, и пирожных в сахарной глазури, купленных сегодня утром в городе. Я вижу, как некоторые представители старого двора смеются над новыми блюдами, а некоторые гости из парламента морщат носы от странных специй в старых блюдах. Мне же каждый кусочек кажется восхитительным, и не только потому, что даже самое простое блюдо на этом столе изысканней любого, что подают у нас в монастыре. Просто каждая капля миндально-шафранного соуса, каждая крошка сладковато-пряной свинины доказывает, что я совершила невозможное. Золотой век Рунахии вернулся, и его вернула я. Не Анабекха и не матушка Уна, а я.

Когда пиршество, наконец, заканчивается, столы убирают, чтобы освободить место для танцев. Музыканты занимают свои места в нишах между огромными статуями и начинают играть, а принц Араунн находит меня в укромном уголке зала, где я затаилась, чтобы понаблюдать за толпой.

– Лия, – говорит он, улыбаясь так ярко и искренне, что становится похож на восходящее солнце. – Потанцуешь со мной?

Я глупо моргаю, глядя на него, прежде чем осознаю, что он действительно пригласил меня на танец.

– Зачем? – наконец спрашиваю я.

– Это праздник в твою честь, – говорит он, протягивая руку, но я качаю головой.

– Нет. Это праздник в вашу честь. – Я пытаюсь подобрать правильные слова под его разочарованным взглядом. – На следующей неделе я вернусь в монастырь, а монахини Нин-Анны не танцуют. Это было бы неправильно.

– Ты... – На мгновение он выглядит испуганным, ведь, наверное, ему кажется ужасной перспектива отказаться от танцев, но затем качает головой. – Извини, тогда я оставлю тебя.

На первый танец он ведет свою сестру, а после этого они оба танцуют с партнерами из старой и новой Рунахии. Но на сегодняшнем балу это делают только принц и принцесса. Остальные члены старого двора танцуют только с другими членами старого двора, а члены парламента и их жены танцуют только друг с другом. После нескольких танцев я замечаю, что в стороне стоит небольшая группа мужчин в темных костюмах, которые обсуждают что-то с серьезными выражениями на лицах. Я вижу их тревожные, недовольные взгляды, которые они бросают на королеву Имваду.

Нас окружают враги.

В моем животе поселяется пустота и холод. Я с детства знала, что многие забыли наших богов. Даже большинство священнослужителей считают, что боги никогда не слышали наших молитв и никогда не творили чудес. Конечно, я не ожидала, что после того, как я разбужу королевскую семью, все люди сразу захотят служить богам, но я не думала, что они могут отвергнуть свою королеву.

А теперь я вспоминаю как несколько раз стояла на большой королевской площади и слушала барабанную дробь, знаменующую начало зимней парламентской сессии. В течение пятисот лет они были единственной властью в Рунахии. Когда я читала о революциях, которые происходили за морем, я всегда думала, что такое может произойти лишь в такой стране, как Земор, где правители никогда не были благословлены богами. Но что, если...

Внезапно в комнате становится слишком шумно и тесно, а музыка бьет прямо по моим нервам. Я пробираюсь сквозь толпу, пока не нахожу дверь, ведущую в один из садов.

На улице чудесно прохладный ночной воздух. Луны сегодня нет, но среди ветвей деревьев мерцает свет фонарей. Недалеко от меня располагается небольшой бассейн, в темной воде которого отражаются звезды. Я подхожу к стоящей рядом мраморной скамье, опускаюсь на прохладный камень и жадно вдыхаю сладкий ночной воздух. Но покой сада не прогоняет беспокойство из моей головы.

«Это не твое дело, – говорю я себе. – Что ты можешь поделать с тем, что парламенту возможно не понравиться королева? Ты просто сирота, которой посчастливилось исполнить волю богов. Как только они позволят, ты вернешься в монастырь».

О, и да, я действительно хочу вернуться. Я хочу быть там, когда вернется Нин-Анна, которая выберет одного из нас своим святым и этот святой в первый раз исцелит красную смерть. Возможно, даже Нин-Анна выберет меня своей святой, и я смогу творить чудеса исцеления? В моем сердце теплится надежда на то, что все именно так и случится. Но даже если чудеса буду творить не я, а, например, Анабекха, в том, что мое место в монастыре, уже никто не сможет усомниться. Я все равно смогу служить Нин-Анне до конца своей жизни.

И все же...

Я думала, что исправить все в Рунахии будет просто. Думала, что, как только я пролью кровь Рувена, все начнут любить богов так, как любят их в нашем монастыре.

– Что ж, тогда ты очень глупа... – внезапно слышу я мягкий и низкий голос Рувена и чувствую, как его дыхание щекочет мою шею.

Со сдавленным криком я вскакиваю на ноги и одновременно пытаюсь повернуться, в результате отступаю на несколько шагов, раскидывая руки в поисках равновесия. Позади меня нет ничего, кроме мягкой травы и небольшой каменной арки, увитой розами.

Рувен мертв, и я точно знаю, что мертвые не умеют разговаривать. Потому что если бы они могли, то мама и папа наверняка утешали бы меня, когда я плакала ночами во сне. Но я не могу не вспомнить легенды о мертвецах, которые не обрели покой и после смерти стали преследовать живых, потому что ни один бог не хотел принять их души.

– Во имя Ним-Уны, повелительницы тайн, я приказываю тебе явиться! – шепчу я дрожащим голосом.

В листьях ближайших от меня деревьев шелестит ветер, но Рувен не отвечает. Пока я жду, в моей крови пульсирует готовность сражаться и бежать одновременно, но ответа нет, и постепенно я начинаю чувствовать себя глупо.

«Это не по-настоящему, – говорю я себе. – Просто еще одна страшная фантазия, как твой сон прошлой ночью».

Тем не менее этот сад больше не кажется мне безопасным убежищем, и, расправив плечи, я направляюсь к дверям в большой зал.

Возможно, я больше ничем не смогу помочь королевской семье, но, по крайней мере, я могу перестать прятаться.

Как только я возвращаюсь в зал, меня охватывает страх. Я пытаюсь убедить себя, что это всего лишь разыгравшееся воображение, тот же самый импульс, который заставил меня думать, что я слышала Рувена в саду... но что-то изменилось.

Не совсем понимаю, что именно, но я оглядываю зал и вижу, что люди переглядываются и перешептываются. Произошло что-то тревожное. Я смотрю на королеву Имваду. Она стоит на ступенях помоста и разговаривает с высоким темноволосым мужчиной, чьи коротко стриженные кудри с возрастом поседели. На его груди приколота золотая звезда, и теперь я понимаю, кто это.

Премьер-министр Лео Акханти. Еще неделю назад он был самым влиятельным человеком в Рунахии.

Дверь, через которую я проскользнула, находится прямо рядом с тем местом, где они стоят. И я не могу не задержаться в тени ближайшей колонны и не подслушать их разговор.

– Я сидела на заседаниях парламента с самого детства, – говорит королева Имвада холодно и размеренно.

– Я не хочу вас обидеть, ваше величество, – говорит премьер-министр таким успокаивающим тоном, который именно на то и рассчитан, чтобы обидеть. – Но за пятьсот лет слишком многое изменилось. Скоро вы поймете, что Рунахия более чужда вам, чем вы думаете.

– Тем больше причин, – отвечает ему королева, – немедленно начать знакомство с моим королевством заново.

– Хмм. Ну есть еще один немаловажный вопрос – как познакомить народ с вами, – хмурится премьер-министр. – Конечно, я рад вашему возвращению и возвращению всего королевского двора, но люди уже привыкли к правлению парламента. Они не знают ни вас, ни ваших детей и поэтому пока вам не доверяют.

Голос премьер-министра тих, но то, как он сжимает руки и слегка наклоняется к королеве Имваде, выглядит как нападение.

«Вы хотите сказать, что не желаете терять обретенную вами власть», – думаю я.

Я знаю все о Лео Акханти. Знаю, что он поклялся в верности своей первой жене именем бога Зумариэла, а затем развелся с ней. Знаю, что он сколотил состояние, работая с безбожниками, земоринскими изобретателями, над строительством железных дорог. Я знаю, что независимо от того, верит ли он в богов, он говорит о них только тогда, когда думает, что это увеличит его власть.

– О, тогда народ будет рад услышать это, – говорит королева Имвада, но ее тихий голос звучит вполне отчетливо и ясно, особенно когда она поворачивается к колонне, за которой стою я. – Лия Куринава, выйди к нам.

Мое сердце замирает в груди, когда я понимаю, что она знает, что я подслушивала. Но поскольку я не могу отказать королеве, я иду вперед, стараясь держать голову высоко поднятой и гадая, что, по мнению королевы, я могу сделать с премьер-министром.

– Ваше величество, – говорю я, делая неловкий реверанс.

Мгновение королева смотрит на меня сверху вниз. Не враждебно, но с каким-то холодным интересом. Затем крепко берет меня за плечи и разворачивает лицом к толпе.

Громким звонким голосом, который мгновенно заглушает все остальные разговоры, королева обращается ко двору и своим гостям:

– Знайте, что я осознаю, как этот мир изменился. Через два дня я отправлю своих сына и дочь в королевское путешествие, чтобы они пробудили святилища и снова обратили взор богов на нашу страну. Когда они вернут святых и божественную милость на нашу землю, они узнают облик этой новой эры. С ними отправится Лия Куринава, девушка, родившаяся в эту эпоху. Девушка, которая спасла нас от колдуна-еретика и которая выйдет замуж за моего сына Араунна в награду за свою службу.

7

В зале воцаряется тишина, и удивленные взгляды обращаются в мою сторону. Я догадываюсь, что должна что-то сказать. Как-то отреагировать. Но все еще не могу поверить в то, что королева действительно произнесла эти слова. Это не имеет смысла, ведь я никто. Боги наделили меня королевским даром, но во мне нет ни капли королевской крови и я не имею ни малейшего значения по меркам современной Рунахии. Не говоря уже о том, что я собираюсь стать монахиней.

Я же должна была упоминать об этом, когда объясняла королеве Имваде, что пришла, чтобы спасти ее.

Молчание нарушает принц Араунн. Он берет меня за руку, и это дерзкий жест, совсем не такой, как в начале вечера, и громко заявляет:

– Ничто не доставит мне большего счастья.

Я должна говорить так же громко. Я должна заявить, что не могу выйти замуж ни за одного мужчину, потому что собираюсь посвятить всю свою жизнь богине Нин-Анне, но улыбка принца Араунна светла и прекрасна, как и в тот момент, когда он призывал меня ничего не бояться. И я не могу заставить себя ему возразить. Затем толпа разражается аплодисментами, и я не думаю, что меня услышат, даже если я закричу.

После этого все происходит с головокружительной быстротой: премьер-министр поздравляет нас, а королева Имвада кладет руку на мой лоб в знак официального благословения. Дальше совершается церемония обручения, на которой принц Араунн держит меня за руки, принцесса Вария выливает кувшин вина на наши переплетенные пальцы, а королева читает молитву Зумариэлу, богу любви и войны.

Но мне кажется, что все это происходит не со мной. Будто я нахожусь не в королевском дворце, а в каком-то странном сне, и в любой момент меня может разбудить звон монастырских колоколов.

Когда мы, наконец, покидаем пиршественный зал, принц Араунн собирается поговорить со мной, но я понимаю, что не вынесу этого.

– Завтра, – обещаю ему я и убегаю в свою спальню.

Горничная помогает мне снять платье и надеть ночную рубашку, и я велю ей уйти, а затем бросаюсь на кровать, готовая разрыдаться. Но мои глаза сухи, и, когда я смотрю в темноту, хватая ртом воздух и цепляясь пальцами за одеяло, я чувствую лишь гнев.

Я принадлежу Нин-Анне. Я всегда ей принадлежала, а теперь они собираются выдать меня замуж?

Ну уж нет.

Я не первая девушка, столкнувшаяся с таким испытанием. Святая Эруваун, в честь которой назван наш монастырь, тоже хотела стать монахиней, но ее отец был дворянином, который силой вытащил ее из монастыря, прежде чем она успела принять постриг. Она не захотела выйти замуж за человека, которого отец выбрал для нее, и ее объявили обычной преступницей. Нин-Анна сделала ее святой прямо перед смертью девушки. Так что даже в смерти Эруваун стала победительницей.

Я вспоминаю ее историю, и мой гнев превращается в холодную решимость. Я возьму пример со святой Эруваун и отдам себя Нин-Анне. Даже сама королева не сможет меня остановить, потому что я приму постриг до того, как они узнают о моем отъезде.

При свечах я пишу письмо, которое оставляю на своей кровати.

Небо начинает светлеть, когда я тайком выскальзываю из дворца. Возможно, я могла бы поговорить со стражниками и вызвать карету, но я слишком боюсь, что они получили приказ задержать меня в случае побега, а я никому не позволю себя остановить.

К тому времени, как я добираюсь до дверей монастыря, солнце уже высоко в небе, а вода между булыжниками, накопившаяся после ночного дождя, ослепительно сверкает. Мне жарко, я измождена долгой и быстрой ходьбой, и мне приходится на мгновение остановиться перед знакомой дверью, чтобы вытереть пот с лица. Затем я хватаюсь за ручку-гонг и стучу в дверь так громко, как только могу. Уже через мгновение дверь открывается и передо мной предстает Анабекха.

– Лия? – В выражении ее лица и в голосе видно изумление. – Что ты здесь делаешь?

«Я живу здесь», – хочу сказать я, но слова застревают у меня в горле.

Кажется, Анабекха думает, что мое место во дворце. Она уже слышала о помолвке?

– Что-то не так? – спрашивает она и озабоченно морщит лоб.

– Да, – говорю я, сглотнув. – Пожалуйста, дай мне поговорить с матушкой Уной. Это очень срочно.

– Пойдем, – говорит Анабекха и ведет меня в кабинет матушки Уны, словно я гость, не знающий дороги. – Подожди здесь, я приведу ее.

Дверь за ней захлопывается, и я оглядываю кабинет, в котором все расположено так же, как я помню. Маленький письменный стол, заваленный бумагами, каменная решетка, вылепленная в виде цветов, и фреска с изображением Нин-Анны на стене. Я приходила сюда каждый месяц с тех пор, как оказалась в монастыре, и матушка Уна всегда начинала наш разговор со слов:

– Расскажи мне, чему ты научилась?

Я сжимала руки и рассказывала ей все, а она слушала и кивала. Когда я заканчивала рассказ, матушка Уна ласково указывала мне на все промахи, которые я допустила. Их всегда было так много. Но после их перечисления она улыбалась и говорила:

– Несмотря на все твои недостатки, мало-помалу ты становишься такой, какой хочет видеть тебя Нин-Анна.

И в тот момент мне всегда казалось, что каждый дюйм моей кожи сияет. Кабинет матушки Уны всегда мне казался великолепным, как дворец.

Но не сегодня.

Сегодня я оглядываю комнату, и, хотя в ней ничего не изменилось, она кажется мне маленькой, унылой, тесной, и я чувствую...

– Кровь, – в моих ушах раздается голос и дыхание Рувена.

С громко колотящимся сердцем я разворачиваюсь, но за моей спиной снова никого нет. Рувен мертв. Мне не хочется думать о том, как это произошло, но он мертв. Обеспокоенные призраки, даже если им суждено бродить по земле, не имеют власти над душами верующих. Я должна помнить об этом, иначе сойду с ума.

Внезапно дверь открывается и в комнату заглядывает матушка Уна.

– Чего ты боишься, дитя? – ее голос по-прежнему действует на меня успокаивающе, но я тут же ощущаю себя выше этого.

Нин-Анна, возможно, действительно самая нежная богиня из всех, но, когда мы служим ей в больнице, ни в ком из нас нет места страху.

– Преподобная мать, – говорю я, кланяясь. – Я вернулась.

– Я вижу, – соглашается матушка Уна, садясь за свой стол. – Зачем?

Этот вопрос, словно льдинка, вонзается в мое сердце, и на мгновение я не могу поверить в то, что она его задала.

– Потому что я выполнила свою задачу, – наконец удается сказать мне.

Я выпрямляюсь и поднимаю подбородок, стараясь выглядеть как взрослая женщина, которая заслуживает того, чтобы стать монахиней.

– Я убила Рувена, и вся королевская семья проснулась. Пришло время принятия обета.

В комнате воцаряется тишина, и я жду, что матушка Уна скажет: «Да, конечно» — и поведет меня в часовню. Но она лишь молча смотрит на меня. Я прерываю тишину:

– Вчера вечером королева сказала, что я выйду замуж за принца Араунна. Я думаю, что она хочет политического союза с кем-то, кто бы связал ее семью с современной эпохой. Но ты же знаешь, что я не могу этого сделать. Именно поэтому ты должна позволить мне принести клятву прямо сейчас, пока меня не затащили обратно. Это единственный выход.

Матушка Уна была со мной весь мой первый день в монастыре. Она помогла мне смыть с себя зловоние болезни и смерти моих родителей и обняла, когда я впервые заплакала. Она знает, как много значит для меня служение Нин-Анне и исцеление людей. Но теперь она вздыхает, и морщины на ее бледном лице кажутся еще глубже, чем раньше.

– Возможно, мне следовало сказать тебе раньше, – говорит она с ужасным сожалением в голосе, и осколки ледяного страха пронзают каждую частичку моего тела.

– О чем? – спрашиваю я, затаив дыхание. Но в следующее мгновение мой голос становится громче и яростнее. – О чем вы не сказали мне?

– Ты родилась обычным человеком, но по милости богов обладаешь королевским даром. – Тон матушки Уны мягок, печален и непримирим. – Существует древний закон, принятый на благо всей Рунахии. Простолюдины, обладающие королевским даром, должны присоединиться к королевской семье или умереть.

– Что? Я... я прочитала множество исторических трудов, – говорю я срывающимся голосом. – Но нигде не встречала информации об этом законе.

– Мало кто, не принадлежащий к королевской семье, знает о нем, – объясняет мне матушка Уна. – Это было бы нелегко объяснить простому народу, который считал, что если человек обладает золотым глазом, то он святой. Но я уверяю тебя, этот закон без исключений соблюдали на протяжении веков, чтобы претенденты на трон не восстали и не заявили, что у них есть благословение богов. В последний раз, когда этот закон не соблюли, в королевстве разразилась война самопровозглашенных выскочек.

– Но это было восемьсот лет назад! – протестую я, но матушка Уна поднимает бровь, как бы говоря:

«Наша королева родилась пятьсот лет назад».

Мое лицо краснеет от смущения, но я все равно продолжаю гнуть свою линию.

– В любом случае я изучала эту войну и не собираюсь соблазнять графа и рожать ему трех бастардов. Я собираюсь посвятить себя служению Нин-Анне, а посему никогда не буду занимать высокое положение и рожать детей. Разве этого недостаточно?

– Мне жаль, – говорит матушка Уна. – Служить богам не всегда легко. Благодари их за то, что они благословили тебя и ты не испытала чего-то хуже, чем свадьба с принцем.

– Но... – прерываю ее я, ненавидя собственный дрожащий голос. – Нин-Анна выбрала меня. Ты... Ты сама сказала мне об этом! – выкрикиваю я, утирая слезы, текущие по моему лицу.

– Она выбрала тебя для того, чтобы ты спасла королевскую семью и служила ей, – говорит матушка Уна, и ее слова звучат как мягкий упрек, затем она вздыхает. – Мы и вправду должны были сказать тебе. Но ты так любила монастырь и так хотела остаться здесь. Мы думали... Я думала, что если ты обо всем узнаешь, то начнешь сомневаться в своей миссии.

– Моей миссии? – ошеломленно повторяю я. – Но разве служение Нин-Анне это не моя миссия?

– Ты можешь так же хорошо служить ей во дворце. – Матушка Уна бросает на меня суровый взгляд. – Не приукрашивай свое детское желание занять здесь место божественным повелением.

Все, о чем я могу думать сейчас, и все, что я могу видеть перед собой, – это лица монахинь, которые воспитывали меня. Лицо сестры Энувьи, которая учила меня, как следует подрезать розы в саду, сестры Зенуван, тренирующей со мной удар, который поможет убить Рувена. Ведь это она разрешила мне практиковаться на трупах. Лицо матушки Уны, выслушивающей мои робкие надежды, и лицо Анабехки, которая снисходительно улыбалась мне каждый раз, когда я говорила, что когда-нибудь мы вместе с ней наденем вуаль.

Меня захлестывает горячая, ужасная и яростная волна унижения. Они все знали. Они всегда знали, что я не принадлежу им, и лгали мне.

Раздается стук в дверь.

– Да, – говорит матушка Уна, и Аннабекха распахивает дверь.

– Простите, матушка, – говорит она. – Но...

– Прошу прощения, преподобная матушка! – восклицает принц Араунн, протиснувшись мимо Анабекхи. – Я не хочу вас беспокоить, но моя невеста... – Когда он видит меня, на его лице читается отчаянное облегчение. – О, ты здесь, – говорит он. – Я надеялся, что застану тебя.

– Ваше высочество! – Поднявшись на ноги, матушка Уна низко кланяется принцу.

– Это вы вырастили Лию, не так ли? – спрашивает принц Араунн, поворачиваясь к ней. – И научили ее тому, как спасти нас. Мы у вас в долгу.

– Все это было сделано из любви к вам и богам, – говорит матушка Уна, и я вижу в ее глазах восторг, которого раньше не замечала.

Она смотрит на принца Араунна так, словно он – вся ее надежда и надежда этого мира. Но единственное, о чем могу думать я, пусть это ужасно стыдно и эгоистично, – о том, почему она никогда не смотрела так на меня.

– Вы будете щедро вознаграждены за вашу верность, – говорит принц Араунн. – Могу я поговорить с Лией наедине?

– Конечно! – отвечает матушка Уна, но оглядывается, закрывая за собой дверь.

Ее взгляд, направленный лишь на принца Араунна, ощущается мной, как удар ножом между ребер.

«Или ножом у горла», – шепчет голос в моей голове, который не может принадлежать Рувену, и, вздрагивая, я пытаюсь его игнорировать.

– Твоя служанка пришла ко мне первой, – говорит принц Араунн, прерывая мои мысли и озабоченно хмуря лоб. – Никто, кроме меня, не читал твое письмо. – Он протягивает мне скомканный лист бумаги, в котором хранятся все мои утраченные мечты. – Мне очень жаль, но, кажется, ты не понимаешь, что происходит. Закон...

– Я знаю, – перебиваю его я. – Матушка Уна только что рассказала мне о нем.

Он немного расслабляется, и я понимаю, что в момент, когда он вошел в комнату, он действительно был напуган. Его страх дает мне больше, чем все, что сказала мне матушка Уна, и делает более реальным выбор между смертью и присоединением к королевской семье. Принц Араунн боялся, что я не вернусь, потому что это означало бы, что я приговорила себя к смерти.

Я знаю, что мне следует думать в первую очередь о Нин-Анне, но вдруг мне тоже становится страшно.

– Пожалуйста, вернись со мной, – мягко просит принц Араунн.

И несмотря на то что в моих венах пульсирует страх смерти, мне удается говорить ровным голосом.

– Ты знал, что на празднике состоится наша помолвка. Почему не сказал мне?

Он облизывает губы, колеблясь, но затем отвечает:

– Я думал, ты знаешь. Думал, что все ныне живущие по-прежнему знают, что значит обладать королевским даром. Но после того, как мы расстались прошлой ночью, Вария сказала мне... – Он прерывисто выдыхает. – Тебя ведь воспитывали, не объясняя, что ты станешь одной из нас?

– Нет, – шепчу я, и обида, как тысячи сороконожек, поднимается по моему горлу.

– Мне жаль, – говорит он так просто и честно, что я вздрагиваю и гадаю, правильно ли я расслышала, но, встретив мой взгляд, он повторяет. – Мне очень очень жаль, Лия. Правда. Я бы никому не пожелал такого бремени, но иметь королевский дар – значит нести его. – Он протягивает мне руку. – Пожалуйста, давай вернемся вместе.

Внезапно я вспоминаю, как в хронике святых описывается смерть святой Эруваун:

«Чтобы удержать ее от служения Нин-Анне, ее отец приказал повесить ее. Но прежде, чем свет покинул глаза Эруваун, на нее снизошла сила Нин-Анны. Под ее ногами выросли цветы, и девушка умерла, став святой для богини, которую любила».

Эти слова всегда казались мне прекрасными, но теперь я понимаю, что они означают на самом деле: Эруваун задыхалась и билась в агонии, отчаянно пытаясь нащупать ногами землю, на которую ей больше не суждено ступить. Я тоже должна быть такой храброй. Я должна так же сильно любить Нин-Анну.

Но теперь, когда я стою перед таким же выбором, я понимаю... что хочу жить.

Не для того, чтобы служить богам или ради какой-то благородной цели. Мое тело дрожит от обычного животного отчаяния, и я хочу продолжать дышать.

Медленно и беспомощно я беру принца Араунна за руку.

– Отведи меня обратно, – шепчу я.

8

В течение недели, прошедшей с тех пор, как Араунна пробудили после пятисотлетнего заколдованного сна, он, по всей видимости, учился вызывать себе экипажи.

Мы выходим из монастыря, его рука все еще сжимает мою, а на улице нас ждет блестящая черная лошадь и карета. Араунн открывает мне дверь, и, входя внутрь, я чувствую себя так, словно забираюсь в собственный катафалк. Но так мне и предстоит жить.

Это не только единственный способ выжить, но и мой долг. О чем я напоминаю себе, как только карета трогается с места и уносит нас обратно во дворец. Поскольку я обладаю королевским даром, покинуть монастырь и присоединиться к королевской семье – мой долг. Хоть я и выполняю его только для того, чтобы спасти свою жизнь.

Пока мы едем обратно, Араунн ни о чем не расспрашивает меня, а только улыбается и ведет мягкий, веселый монолог о том, как чудесна современная система найма экипажей, и рассказывает мне о том, что он уже успел совершить на них пятнадцать поездок.

– А газовые фонари? – с энтузиазмом восклицает он. – Я никогда не думал, что улицы могут быть так освещены. Прошлой ночью, когда стемнело, я пошел к реке и смотрел на то, как в воде отражаются огни города. Это было волшебно.

Я пытаюсь улыбнуться и кивнуть, но выходит это как-то неловко. Боюсь, что вместо улыбки на моем лице появляется не более чем гримаса.

На самом деле я благодарна Араунну за то, что он заполняет тишину своими разговорами. Не думаю, что я могла бы спокойно с ним разговаривать. Наверняка позже я бы пожалела о том, что могла бы сейчас сказать.

Когда мы подъезжаем к дворцу, Араунн помогает мне выйти из кареты. Мы молча проходим через парадные ворота, а затем он, наконец, встречается со мной взглядом и довольно серьезно спрашивает:

– Лия, я... я могу что-нибудь для тебя сделать?

«Освободи меня», – думаю я, но знаю, что именно этого он сделать не сможет.

Поэтому проглатываю эти слова вместе с горем.

– Нет, спасибо, – говорю спокойно, гордясь этим, а затем убегаю.

Я укрываюсь в саду, на маленькой полянке среди берез и розовых кустов, откуда мне не видно изящных арок дворца и не слышно болтовни слуг и придворных, проснувшихся после пятисотлетнего сна.

Думаю о том, что никогда не вернусь домой. Ожидаю, что буду плакать, но, несмотря на боль в горле и жжение в глазах, слезы не приходят. Монастырь никогда не был моим настоящим домом. Все эти годы я обманывала себя, а монахини позволяли мне это.

Волна унижения снова накатывает на меня. Сколько раз я говорила матушке Уне или сестре Зенуван, что я одна из них? Сколько раз я успокаивала себя тем, что Анабекха может обходить меня во многих отношениях, но когда мы обе станем монахинями, то окажемся в одинаковом положении? Сколько раз все монахини Нин-Анны высмеивали мои иллюзии? Впервые с тех пор, как матушка Уна поведала мне о моем предназначении, я жалею, что родилась с королевским даром.

– Конечно, мне бы повезло больше, если бы королевского дара у тебя не было. – Я слышу ровный, низкий и, бесспорно, принадлежащий Рувену голос.

Мгновение я не могу пошевелиться и смотрю на солнечные блики, играющие на траве. Они слишком яркие и четкие, чтобы быть сном.

Он мертв, он мертв, он не может...

– А ты? – говорит Рувен. – Что в этом мире можешь ты?

Очень медленно я поворачиваюсь к нему лицом и осознаю, что теперь он не просто голос и не просто кровавое воспоминание, являющееся мне во снах. Рувен стоит в двух шагах от меня и, за исключением того, что он не отбрасывает тени на траву, выглядит таким же реальным, каким он был при жизни. Только теперь на его горле зияет кровавая рана. Та мягкость, которую я видела на его лице во дворце, исчезла, сменившись мрачной, непреклонной ненавистью.

Несмотря на бешено колотящееся сердце, я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Это же очевидно! Преследую тебя. – Он закатывает глаза. – Ты убила меня, и теперь тебе придется столкнуться с последствиями.

Даже сейчас я хочу отвернуться от него и, проигнорировав его слова, притвориться, что ничего не происходит. Убедить себя, что все это нереально, но слово «убила» не выходит из моей головы.

– Я победила тебя, – говорю я, пытаясь не вспоминать о его крови, заливающей мои руки и колени.

– Два слова, означающие одно и то же, – отвечает Рувен.

Мои воспоминания еще слишком свежи, чтобы я могла от них отмахнуться, и я будто переживаю все заново. Чувствую его щеку под моей ладонью, тепло его дыхания на моем запястье, холодную рукоять ножа в моей руке. Вижу глаза Рувена, который понял, что его предали, за секунду то того, как его горячая липкая кровь залила все вокруг...

Я отступаю на несколько шагов, обхватываю себя руками и пытаюсь снова взять под контроль свое дыхание.

Все уже кончено. Дело сделано, и призрак Рувена – тому доказательство.

– О, дело далеко не сделано, – вкрадчиво говорит Рувен.

– По крайней мере, кажется, твои чары сошли на нет, – огрызаюсь я, почти благодарная ему за то, что он отвлек меня от ненужных мыслей, но тут меня осеняет ужасная догадка. – Ты же не можешь слышать мои мысли?

– Я мертв, – говорит Рувен. – Думаешь, у меня все еще есть физические уши, которые должны ждать пока твой рот сформирует слова?

Мысль о том, что теперь он будет знать обо мне все, вызывает тошнотворную дрожь в моем теле.

– Похоже, тебе многое известно о мертвых, – говорю я, отказываясь поддаваться страху. – Ты изучал их, когда был колдуном?

– Я учился быть оружием в человеческом облике, – говорит Рувен. – Как и ты. Теперь ты, как и я, узнаешь, какова судьба оружия в мирное время.

– Что ты имеешь...

– Давай вернемся к мыслям о мире, – неумолимо продолжает он под моим напряженным взглядом. – О мире, где у тебя ни золотого глаза, ни королевского дара. Как ты думаешь, если бы ты была обычным ребенком, те монахини, которых ты так сильно любишь, вырастили бы тебя? А если бы и вырастили, думаешь, они бы стали проявлять к тебе хотя бы половину той благосклонности, которую ты видела?

Я не могу ответить на этот вопрос. Монахини Нин-Анны поклялись заботиться обо всех, кто приходит в их госпиталь. О больных и раненых. Но они обычно не воспитывают детей, независимо от того, насколько те в этом нуждаются. Анабекха получила свое место только потому, что была внебрачной дочерью богача, который оплатил постройку нового больничного крыла, а если бы у меня не было королевского дара, и если бы теоретически я не могла спасти Рунахию... Наверное, тогда бы я росла в сиротском приюте и надеялась бы на то, что, когда стану достаточно взрослой, мне посчастливится найти посильную работу на фабрике, чтобы не оказаться на улице. Монахини позаботились бы обо мне только в том случае, если бы я пришла в больницу, истекая кровью, избитая ворами, надсмотрщиками или сутенерами.

– Ты любила этих монахинь, как собака любит своих хозяев, – слышу я низкий, сухой смех Рувена. – Ты выпрашивала объедки и вылизывала им ноги после того, как они пинали тебя, а они любили тебя так, как мужчина любит меч или лопату.

Его слова пронзают меня насквозь, вынимая из сердца самые потаенные страхи и заставляя чувствовать себя опустошенной.

Я вспоминаю, как сестра Зенуван, улыбаясь, щипала меня за щеку, и задаюсь вопросом, была ли это всего лишь доброта, которую любой бы проявил к хорошо выдрессированному домашнему животному. Но потом мои мысли возвращаются в самое начало. Я вспоминаю, как смотрела на изображение Нин-Анны, вглядывалась прямо в ее золотые глаза и понимала, что она ненавидит красную смерть так же, как и я. Вспоминаю святой гнев монахинь, которые боролись с болезнями в больнице монастыря. Я вспоминаю, кто я такая. Я гордо поднимаю подбородок и смотрю на Рувена сверху вниз.

– Монахини любят Нин-Анну, – говорю я. – Как и я. Нет разницы в том, кто я – собака или оружие. Я все равно горжусь тем, что служу богам и королевской семье.

– Лия.

Обернувшись я вижу, как на поляну выходит принц Араунн.

– Ваше высочество, – приветствую его я, задаваясь вопросом, слышал ли он мои слова.

Тогда, наверно, он мог подумать, что я сумасшедшая. Ведь он не может знать, что Рувен...

– Думаю, в данных обстоятельствах ты можешь обращаться ко мне немного более фамильярно, – печально улыбается он.

Потому что мы собираемся пожениться.

Меня охватывает странное волнение, когда я смотрю на его тонкие губы и уложенные в пучок светло-каштановые волосы. Впервые я думаю о своей помолвке не просто как о причине, из-за которой вынуждена покинуть монастырь. Теперь я связана клятвами со своим будущим мужем. С этим мальчиком, стоящим здесь, передо мной.

– Да, – говорит Рувен прямо мне в ухо. – Очень хлопотно будет называть его королевским величеством и наследным принцем Рунахии, защитником живых богов и герцогом Имзури, когда вы будете ложиться в постель.

Я вспоминаю сон о теплых руках, которые обхватывали мои ладони, и мои щеки пылают.

«Прекрати!» — в отчаянии думаю я, обращаясь к Рувену.

Я знаю, что ужасно краснею, и Араунн это видит.

– Если ты не хотела, чтобы я преследовал тебя, – отвечает Рувен, – тебе не следовало меня убивать.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Араунн, подходя ближе.

– Да, – быстро отвечаю я. – Прости, я просто...

– Нет, – перебивает меня принц. – Это моя вина. На прошлой неделе я увидел, как сильно изменился мир, и мне следовало догадаться, что, возможно, ты не знаешь обо всех обязанностях, которые возложены на обладателей королевского дара. – Он поднимает руку, направляя ее к моему плечу, а затем опускает ее. – Мне жаль, – говорит он.

Вспоминая неделю, которую я провела, прячась в своей комнате во дворце, ощущая себя пленницей, я чувствую внезапную вспышку негодования.

– Если ты думал, что мне обо всем известно, – спрашиваю я, не в силах сдержать дрожь в голосе, – почему ты не пришел проведать свою будущую невесту?

– Я... – Видимо, мой вопрос поражает его, потому что на мгновение он замолкает.

Секунды проходят в полной тишине, которую нарушает только шелест ветра в листьях, но потом Араунн вздыхает и, облизывая губы, отвечает мне:

– Я боялся. Потому что знал, что если я приду к тебе, то все это станет реальностью.

После его слов я впервые представляю, какими эти семь дней были для Араунна. Его мир и будущее, на которое он рассчитывал, исчезли в мгновение ока. Они сменились страной, которая его забыла, и женой, встречи с которой он не ждал.

– Прости, – говорю я, потому что чувство вины сжимает мою грудь. – Не только за это утро. Мне жаль, что у тебя нет выбора и ты вынужден жениться на мне. Я не хотела так с тобой поступать.

– А я не хотел забирать тебя из монастыря, – говорит Араунн, и в его голосе звучит такое искреннее сожаление, что тяжесть вины в моей груди становится еще сильнее.

– Неважно, – бормочу я.

– Нет, – настойчиво говорит Араунн. – Важно! – Он кладет палец под мой подбородок и поднимает мое лицо, чтобы я снова встретилась с ним взглядом. – Ты рисковала своей жизнью, чтобы спасти нас, и отказалась от той жизни, которую могла бы иметь, чтобы присоединиться к нам. Мы в долгу перед тобой, Лия.

Я сглатываю, не в силах пошевелиться. Он уже опустил свою руку, но я все еще чувствую мягкое давление его пальца на мой подбородок.

– Я хочу вернуть тебе долг, – говорит он. – Я не хочу, чтобы ты потеряла больше, чем должна. Но на самом деле, ты можешь получить даже больше, чем то, на что рассчитывала. Как член королевской семьи ты можешь заключить договор с Нин-Анной и сама пользоваться ее целительной силой.

Мое дыхание внезапно перехватывает от надежды. Ведь он прав. Я планировала всю свою жизнь провести в молитвах и в надежде, что Нин-Анна выберет меня святой. Но если я обращусь к ней как член королевской семьи, она непременно даст мне свое благословение. И тогда я смогу покончить с красной смертью своими собственными руками. Я могу быть воплощением гнева Нин-Анны против болезни.

– Ты получишь все, чего бы ты ни пожелала, – продолжает Араунн. – Личную святыню во дворце, собственную больницу. Моя мать может это устроить, если наше королевское путешествие увенчается успехом. Я знаю, что она нам не откажет.

Нам. Он говорит это слово так легко, будто выбрать меня в невесты – самая естественная вещь в мире.

– Правда? – спрашиваю я, едва осмеливаясь надеяться. – Ты поможешь мне?

– Конечно, помогу. – Он морщит лоб. – Ты спасла меня и стала моей невестой. И... я надеюсь, что мы сможем стать друзьями. – Араунн протягивает мне руку. – Возможно, у нас получится.

– Да, – говорю я и беру его за руку.

Когда его теплые и мягкие пальцы переплетаются с моими, я снова вспоминаю свой сон, в котором ощущала призрачное тепло чужих рук, чувствовала себя желанной и избранной.

Возможно, у Араунна не было права выбора, касающегося его будущего брака, но он выбирает меня сейчас. Когда я смотрю в его глаза, один из которых голубой, как яйцо малиновки, а другой золотистый, как у меня, я чувствую внезапный головокружительный прилив благодарности и тепла. Я так много потеряла, но боги дали мне кое-что взамен.

– Неужели мне придется смотреть на это тошнотворное зрелище весь день? – Рувен фыркает, и во мне вспыхивает гнев.

«Если ты не хочешь, чтобы тебя вырвало, – мысленно обращаюсь к нему я. – Тебе не следует преследовать меня».

А затем я обращаюсь к Араунну:

– Ты поцелуешь меня?

– Что? – переспрашивает он.

Мое сердце подскакивает прямо к горлу, но я не могу отступить, особенно сейчас, когда на нас смотрит Рувен.

– Мне всегда хотелось узнать, каково это, – говорю я. – К тому же мы собираемся пожениться... То есть в наши дни девушкам разрешается целовать их суженых, а в ваши что, нет?

– Ты серьезно? – резко спрашивает Рувен.

– В мое время тоже, – смеется Араунн. – Тем более ты заслуживаешь поцелуя.

Он наклоняется вперед, мы нечаянно сталкиваемся носами, и я чувствую его дыхание у своего рта. Затем его губы находят мои и...

Ничего.

Ни блаженства, ни желания. Просто легкое давление на мои губы. Теплое и мягкое. Ничего похожего на то, что я представляла себе, виновато желая, чтобы Нин Анна позволяла своим монахиням испытывать те же наслаждения, что и Джуни-Акха и Зумариэл.

Я издаю тихий смущенный звук, и, похоже, Араунн воспринимает это как поощрение. Он запускает руки в мои волосы и целует меня глубже. Его прикосновение это вовсе не то блаженство, которое я привыкла себе представлять, но внезапно я ощущаю дрожь в своем животе. Никто никогда ко мне так не прикасался, и возбуждение, словно вино, бьет меня в голову.

Неуклюже и нетерпеливо я отвечаю на его поцелуй, чувствуя, как мое сердце бьется все быстрее и быстрее. Но внезапно Араунн разрывает поцелуй, и, отходя от него на пару шагов, я пытаюсь восстановить свое дыхание и равновесие.

– Ну что? – ухмыляется он. – Все было так, как ты надеялась?

Если бы эти слова произнес кто-то другой, они могли прозвучать как насмешка, но улыбка Араунна приглашает меня принять участие в шутке, будто мы двое детей, которые были вынуждены поцеловать друг друга и обнаружили, что им это нравится.

Поэтому я улыбаюсь ему в ответ.

– Это хорошее начало.

– Мне нужно вернуться и поговорить с мамой, – говорит он. – Увидимся позже?

– Конечно, – отвечаю я, и мне нравится слышать его мягкий смех, когда он покидает поляну.

Затем я, наконец, оглядываюсь на Рувена. Он все еще стоит позади меня и кажется одновременно скучающим и возмущенным.

– Пожалуйста, упокой меня до твоей брачной ночи, – говорит он.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – огрызаюсь я, и его гримаса превращается в нечто похожее на улыбку.

– Даже поцелуй твоего принца? Боже, каким скучным будет ваше брачное ложе.

На меня снова обрушивается реальность моего будущего. Я собираюсь выйти замуж за Араунна. Разумеется, у нас будет брачная ночь, а Рувен будет стоять над нашей кроватью и ухмыляться.

Если только я не найду способ его упокоить.

9

Мне мало что известно о призраках, кроме того что они существуют.

Призраками становятся люди, которые при жизни не угодили ни одному из богов и теперь вместо того, чтобы попасть в царство какого-нибудь бога после смерти, проводят вечность в скитаниях по темной бесплотной земле теней. Некоторые из этих заблудших душ возвращаются в мир живых, чтобы преследовать людей.

Однажды, когда я призналась матушке Уне в том, что молюсь, чтобы моя семья навестила меня, она объяснила мне, что возвращаются только те, кого бросили боги, и я должна молиться о том, что больше никогда не увидеть свою семью.

В монастыре никто никогда не встречал призраков и никто не говорил, как можно справиться с ними, если они начинают тебя преследовать. Возможно, матушке Уне известны какие-то способы, но она не удосужилась рассказать мне о них, потому что считала, что это не имеет значения для моей миссии.

В течение нескольких минут я раздумываю, не спросить ли ее об этом, но мысль о том, что мне снова придется идти в монастырь, заставляет желудок скрутиться. Обратиться за помощью к кому-нибудь во дворце кажется мне намного лучшей идеей. Ведь меня окружают люди золотого века Рунахии. Они наверняка знают о колдовстве и божественной силе гораздо больше, чем я. Несомненно, они также знают и о том, что делать с призраком колдуна. Но я не могу признаться Араунну, что наш поцелуй произошел на глазах у Рувена. Ведь отчасти именно из-за призрака-еретика я попросила его об этом.

Если я обращусь за помощью к кому-нибудь из придворных, то мне придется признаться, что Рувен побежден не полностью, и я не знаю, что делать. При мысли об этом меня начинает тошнить от стыда.

Ближе к вечеру за мной посылает королева Имвада. Следуя за служанкой, ведущей меня по дворцовым коридорам, я говорю себе, что это знак, и я должна рассказать обо всем королеве. Королева Имвада обладает силой Джуни-Акха и, несомненно, сможет изгнать простого призрака.

– Если ты думаешь, что королева проявит к тебе доброту, – раздраженно говорит Рувен, – то ты дура, которая никогда не изучала историю.

Странно, но его слова только укрепляют мою решимость. Мне уже не так страшно думать о том, что мне предстоит рассказать королеве о своих проблемах, ведь этим я брошу вызов Рувену.

– Твой терновник убил семь девушек из моего монастыря, – тихо говорю я ему. – И еще десятки мужчин и женщин. Я не собираюсь выслушивать твои суждения о доброте.

– Это не моя вина, что они решили отправиться в мой магический лабиринт, – отвечает Рувен, но я помню тот скелет, застывший в последних конвульсиях, и жалею, что нет способа ударить призрака.

К счастью, последний отрезок пути до застекленной террасы королевы Рувен молчит.

Это странное и красивое место. Темные каменные стены, похожие на горные утесы, потолок из сверкающего стекла и маленькие, тихо журчащие фонтанчики. Вода из них бежит по узким каналам, вырезанным прямо в полу, выложенном красной и синей плиткой. Воздух в комнате теплый и влажный, повсюду расставлены огромные горшки с цветами и фруктами, цветущими независимо от сезона, редкими лианами и деревьями, привезенными с разных концов света. А посреди комнаты, в серебряном кресле, за вышиванием сидит королева Имвада.

При моем приближении она склоняет голову над своей работой еще ниже, и внезапно я задумываюсь, тяжелы ли рога, которые подарила ей Джуни-Акха, болит ли ее шея от их тяжести, и чувствую благодарность за то, что моя богиня всего лишь посыплет мои руки золотой пылью.

– Лия, – говорит королева Имвада, поднимая глаза. – Спасибо, что пришла так быстро.

Запоздало вспомнив о хороших манерах, я делаю реверанс.

– Ваше величество, – говорю я. – Для меня это большая честь.

Мое сердце бешено колотится даже не смотря на то, что ее лицо – сама доброта.

Мне приходится напомнить себе о том, что мы станем семьей, и она должна помочь мне. Но я тут же вспоминаю еще и о том, что думала, что монахини тоже станут моей семьей.

Отбросив эти мысли, я стараюсь придумать, как мне начать свое объяснение.

Есть кое-что, о чем я вам не рассказала? Звучит слишком зловеще. Рувен на самом деле не исчез? Слишком тревожно. Мне нужно ваша помощь? Слишком...

– Араунн сказал мне, что монахини не научили тебя обязанностям, которые выпадают тем, кто рождается с королевским даром, – говорит королева, прерывая мои размышления.

Она откладывает вышивку, и, хотя в ее в глазах не появляется ни гнева, ни подозрения, я начинаю паниковать.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Но я очень хочу научиться.

Все, чего я когда-либо хотела, – это служить богам.

– Любой может это сделать, – говорит королева. – Это королевство живет и умирает благодаря благосклонности богов, поэтому те из нас, кто входит в королевскую семью, всячески им угождают. Мы радуем богов, когда входим в их царство, и, когда на Рунахию обрушивается их гнев, мы стремимся восстановить их расположение.

Мой желудок сводит от уныния и страха, ведь добиться расположения Нин-Анны и знать, что она смотрит на меня и видит, как я люблю ее, – это все, чего я когда-либо хотела. Но мысль о том, что вся страна зависит от того, достаточно ли я хороша для нее, приводит меня в ужас.

– Я могу это сделать, – говорю я, надеясь, что мои слова правдивы. – Я сделаю все что угодно, если Нин-Анна благословит меня.

– Это прекрасное благочестие, – улыбается королева Имвада. – Я вижу, насколько хорошо тебя воспитали монахини, несмотря на все свои недостатки. Но есть кое-что еще, о чем ты должна знать.

– Что? – спрашиваю я, и ее улыбка немного меркнет.

Теперь я вижу, как тщательно она подбирает каждое слово.

– Ты спасла нас, поэтому я и вся моя семья перед тобой в долгу. Пожалуйста, не думай, что я этого не знаю, – сказав это, королева Имвада поджимает губы. – Но до сих пор ты проявила себя только как герой, а не как принцесса.

Я пристально смотрю на нее и чувствую себя не в своей тарелке.

– Разумеется, – говорю я. – Я знаю, что должна заключить договор с богом прежде, чем действительно стану одной из вас. Монахини научили меня этому.

– Рассказали ли тебе монахини о моих брате и сестре? – Королева окидывает меня суровым взглядом.

– Нет, – отвечаю я, внезапно опять почувствовав неловкость.

– Я была самой старшей среди троих детей, – вздыхает Имвада, и ее взгляд становится более отстраненным. – Мой брат отказывался служить богам, и его пришлось вести в святилище силой. Когда он попытался заключить договор, Нин-Анна отвергла его и наложила на него клеймо осуждения. Отягощенная необходимостью, я убила его, чтобы его проклятье не заразило всю нашу страну, а моя сестра... она была набожной, но не храброй. Увидев, какая судьба постигла нашего брата, она попыталась бежать из королевства, чтобы ее не постигла та же участь. Так что моим долгом стало убить и ее, что я и сделала.

Она рассказывает эту историю так спокойно, что мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что она поделилась со мной этой историей, не пролив ни слезинки, не умоляя хранить ее в тайне. Ей совсем не стыдно.

– Вы убили своих брата и сестру? – оцепенев, переспрашиваю я.

– Перед собравшимся судом, – подтверждает королева Имвада. – Я говорила тебе, угождать богам – наш величайший долг, и мы должны быть готовы заплатить за это любую цену. – Она снова смотрит на меня. – Я благодарна тебе за то, что ты сделала. Очень благодарна. И позволю тебе жить, если ты будешь служить богам как одна из нас. В случае невыполнения этого условия Араунн и Вария... они обо всем позаботятся.

Я понимаю, что не могу ей ответить, и чувствую, что превращаюсь в совокупность не связанных между собой ощущений: мои пальцы дрожат, язык будто отяжелел, а сердце бешено колотится в груди.

Королева Имвада абсолютно спокойно возвращается к вышивке, будто только что не угрожала мне убийством.

Но это не убийство, а обычное наказание для любого члена королевской семьи, который не может или не хочет выполнять свой долг – радовать богов.

«Они убьют меня, – думаю я. – Если я расскажу им о Рувене и о том, что за мной повсюду ходит призрак еретика, а я не могу от него отделаться, они подумают, что со мной что-то не так, и убьют меня».

Я думаю об Араунне и его обещании стать мне другом. Он уже скрыл мою попытку сбежать, и, возможно, он просто не сможет...

Но должна же королева Имвада была хоть немного любить своих брата и сестру? И это не помешало ей убить их.

Выходя на улицу, я замечаю какое-то движение за деревьями в горшках и вглядываясь, понимаю, что это Рувен.

– Теперь ты понимаешь, о чем я говорил? – спрашивает он, но в его голосе нет презрения, только жалость. – Все они чудовища. Каждый из них.

«Они не чудовища», – думаю я, но мои слова звучат жалко даже в моей собственной голове.

Я читала древние сказания о том, что случалось, когда короли и королевы не выполняли свои обязанности, и боги гневались. Всю свою жизнь я наблюдала за болезнями и страданиями других людей, только потому что у нас больше нет святых. Слишком много жизней поставлено на карту, и, конечно, королевская семья не может проявлять милосердие к кому бы то ни было, даже к своим собственным родственникам.

Они обладают ужасной и одновременно прекрасной добродетелью, и все же наш разговор с королевой означает, что, как бы добры они ни были, я не могу доверять никому из них.

10

После разговора с королевой я ощущаю неодолимое желание спрятаться где-нибудь и никогда больше оттуда не выходить. Но сегодня вечером состоится прощальный ужин в честь всех, кто отправится в королевское путешествие.

Наблюдаю в зеркале за тем, как горничная заплетает мои волосы, и мне кажется, что я готовлюсь к казни. Но вот моя прическа готова, и я медленно спускаюсь по винтовой лестнице, думая о том, что Нин-Анна все еще моя богиня, Рунахия все еще моя страна, а я по-прежнему должна быть послушна. По крайней мере, последняя часть про меня – правда.

Встретившись с Араунном на полпути к обеденному залу, я чувствую, как его улыбка растапливает льдинки, окутывающие мое сердце. Я не могу забыть обещание королевы Имвады о том, что Вария и Араунн «позаботятся» обо мне, если я потерплю неудачу, но его взгляд заставляет меня усомниться в достоверности этих слов.

– Не волнуйся, – говорит Араунн и берет меня за руку. – Все в порядке. Тебя никто не съест.

– Ты уверен, что на этот счет не написано никакого древнего закона? – Мой смех похож на битое стекло.

Через мгновение мне хочется забрать эти слова обратно, но Араунн не обижается, а лишь тихо хихикает, будто это не более чем одна из добрых шуток, которыми мы обычно обмениваемся.

– Такое возможно лишь на торжественных обедах, – говорит он. – А сегодня вечером состоится простой прощальный ужин для королевы и членов королевского путешествия.

Оказалось, сегодня нас ждет действительно очень скромный ужин в комнате, которая по размерам не больше моей спальни. Только ее потолок состоит из позолоченных сводов и арок, с которых свисает дюжина золотых и хрустальных люстр. Когда мы с Араунном заходим в комнату, в ней находятся королева и Вария, но буквально через несколько минут после того, как мы садимся за стол, к нам присоединяются премьер-министр и его супруга.

Мне уже известно, что премьер-министр Акханти присоединился к королевскому путешествию. Несомненно, для того, чтобы убедиться, что он получит столько же славы, сколько и королевская семья, но я не ожидала, что его жена тоже будет нас сопровождать.

Изорейн Акханти действительно обладает красотой, о которой так много говорят сплетники. Эта женщина напоминает мне живую куклу с золотистыми локонами, огромными серыми глазами и безупречной фарфоровой кожей. Ее ярко выраженный земоринский акцент лишь добавляет ей обаяния, но при этом ее речь легко понять, так же как и то, чем она так ослепила премьер-министра, побудив его бросить свою первую супругу почти сразу после его прибытия в Земор в качестве посла три года назад.

Если бы я знала, что она решит присоединиться к нам, я бы относилась к ней с таким же презрением, как и к премьер-министру. Но она улыбается и обращается ко мне, и я с неприятным чувством понимаю, что она едва ли старше меня.

– Я так много о вас слышала.

Я не могу поверить, что эта женщина – дерзкая атеистка и соблазнительница, какой ее всегда описывали монахини.

– Почему бы и нет, – шепчет мне на ухо Рувен, пока Изорейн пожимает мою руку. – Ты же была достаточно взрослой, чтобы сесть мне на колени и перерезать мне горло.

Подавляя дрожь, я сажусь на свое место.

«Почему ты хочешь, чтобы я ненавидела женщину, которая ненавидит богов так же, как и ты? – спрашиваю я Рувена про себя. – Тебе не хочется начать преследовать ее вместо меня?»

– Разве не ты говорила мне, что в ваши дни все земоринцы – атеисты, ненавидящие богов? – спрашивает Рувен. – Что же делать такому еретику, как я, с такой, как она?

Его слова заставляют меня замолчать, и я пытаюсь вникнуть в их смысл. Рувен имеет в виду, что те, кто ненавидит богов Рунахии, – не объединены в единую армию и могут ненавидеть друг друга так же сильно, как ненавидят Нин-Анну.

Однако в следующее мгновение всякие размышления о Рувене, Изорейне и даже самих богах вылетают у меня из головы, потому что в комнату входят два последних члена королевского путешествия. Первый из них – высокий молодой мужчина в очках со смуглой кожей и темными волосами, зачесанными назад. На нем белый церковный воротничок одной из тех современных религиозных должностей, против которых всегда выступали монахини. Он священнослужитель, который проповедует и читает молитвы, не давая обета какому-то конкретному богу.

Войдя в комнату, молодой человек сразу же начинает улыбаться и, кланяясь, представляется, но я не слышу ни слова из того, что он говорит, потому что мое внимание поглощено девушкой, стоящей рядом с ним. Анабекхой. Она, как всегда, скромно стоит чуть позади всех с легкой улыбкой на губах, воплощая собой элегантность и совершенство. Ее серое платье безупречно выстирано, а линии белой вуали четко проглажены.

– Лия, – говорит она, делая шаг вперед, а затем приседая в реверансе. – Какое счастье видеть тебя снова.

Мой желудок скручивает стыд. Я никогда не была достаточно хороша для монастыря, и все же сейчас совершенная Анабекха приседает передо мной в реверансе, но ее жест больше похож на упрек, а не на то, что она отдает мне честь.

– Взаимно, – с трудом выдавливаю я.

Обед начинается с супа: нежного бульона, приправленного луком пореем и плавающими в нем кусочками рыбы.

Взяв в руки ложку, Изорейн мгновенно и без особых усилий завладевает вниманием сидящих за столом. Она делает комплименты королеве Имваде, расхваливая кухню ее эпохи, после чего развлекает гостей рассказами о том, как она смеялась над премьер-министром, который боялся даже пробовать улиток в Земоре, в то время как сама Изорейн перепугалась при виде кровяной колбасы в Рунахии. Изорейн обещает Варии, что они вместе посетят современную портниху и спрашивает Араунна о его впечатлениях от эпохи, в которой он проснулся. Она интересуется у Анабекхи, как идут дела в больнице, и говорит викарию, преподобному Колдрену, о своем желании сделать пожертвование для приюта, который он курирует, в виде вязаных шапочек.

Изорайн спрашивает меня, как мне живется во дворце и ощутила ли я разницу между этой жизнью и жизнью в монастыре, но я едва могу связать пару слов. Меня слишком отвлекает мучительное осознание того, что рядом со мной сидит Анабекха.

Зачем она здесь?

Я думала, что боюсь того, что Араунн и Вария убьют меня за неудачу, если та меня постигнет, но мысли о том, что Анабекха увидит мой провал, – в тысячу раз хуже.

Понимая, что разговор со мной не задался, Изорейн переводит тему на королевское путешествие.

Помимо святилища, которое находится в столице нашего королевства, таковых существует еще четыре: Ир-Ацаха, Нан-Дарах, Зал-Энда, Унданна.

– Я была в Нан-Дарахе, – говорит Изорейн. – Мы посещали этот город, когда тамошний университет присуждал моему дорогому мужу почетную степень, – гордо сообщает она и улыбается мужу. – Но я никогда не бывала в других и с нетерпением жду этого.

– Я тоже, – говорит преподобный Колдрен. – Я писал диссертацию о королевском даре и теперь смогу увидеть, как королевская семья создает святых, своими глазами.

Я знаю, на что намекает преподобный Колдрен. Он один из тех неверующих священнослужителей, которые говорят, что боги никогда не слышали молитв и не отвечали на них, а все чудеса золотого века были совершены королевской семьей, которая использовала свое «природное родство» с божественным царством, чтобы обладать его силой.

– Это боги создают святых, – возмущенно говорю я. – А не королевская семья. Как бы смертные могли сделать такое?

– Силой наших божественных договоров, – отвечает за него королева Имвада.

– Что? – переспрашиваю я, а затем кашляю, подавившись собственной слюной.

Сидя во главе стола, королева Имвада делает глоток вина, видимо не понимая, что вступила в центр теологических дебатов, которые бушуют уже века.

– Это одна из самых важных наших обязанностей, – говорит она. – Создавать как можно больше святых, когда они нужны своему народу. Именно поэтому мы осмеливаемся входить в божественное царство и заключать договора с богами. Рунахия не может существовать без святых, поэтому, когда боги не дают их нам в достаточном количестве, мы действуем вместо них. Разве твои монахини не учили тебя этому?

– За пятьсот лет можно и не такое забыть, – говорит преподобный Колдрен и одаривает меня жалостливой улыбкой. В этот момент я ненавижу его даже больше, чем Рувена.

Королева Имвада не может говорить о том, что он думает: что боги вообще не властны над нашим миром. Ведь она убила собственных брата и сестру, чтобы избежать божественного суда.

Но в моих венах не перестает циркулировать холодный страх. Всего несколько дней назад я и не думала о том, что меня могут заставить присоединиться к королевской семье.

Как только позволяет этикет и через несколько минут после того, как на десерт подают тушеные груши, я выбегаю из-за стола. Но не успев пройти и двух поворотов по коридору, слышу приближающиеся ко мне быстрые шаги.

Оглядываясь, я вижу следующую за мной Анабекху.

Она смотрит мне в глаза, улыбается своей идеальной улыбкой, и я чувствую, как в моей груди зарождается отвращение.

– В чем дело? – требую я ответа, ненавидя себя за то, как гневно звучат эти слова, но в то же время желая быть еще злее.

– Я не задержу тебя надолго, – мягко говорит она. – Но я просто хотела сказать, что мне не терпится увидеть, как ты впервые сделаешь святую для Нин-Анны.

– Это еще одна вещь, которую матушка Уна сказала тебе, а не мне? – огрызаюсь я, и Анабекха вздрагивает.

– Что? Нет. – Ее лицо озадаченно и обижено. – Я была удивлена так же, как и ты, но именно поэтому я попросила, чтобы меня взяли в королевское путешествие. Чтобы я могла узнать там обо всем, что за пятьсот лет забыли люди, и рассказать о том, что я увижу, остальным членам монастыря.

– Из-за чего еще ты напросилась с нами? – Мой гнев медленно перерастает в чувство вины, но я все равно хочу знать ответы.

– Ну, для того чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, – неуверенно улыбается Анабекха.

Конечно же, ее помыслы чисты и благостны. Анабекха никогда не пыталась убежать от своего долга и никогда не хранила секреты из-за страха. Я ненавижу ее за то, что она всегда была и есть лучше, чем я.

– Не понимаю, зачем тебе это нужно, – с горечью говорю я. – Мы никогда с тобой не были друзьями и уж точно ими не станем.

А затем, прежде чем успеваю обдумать то, что сказала, я убегаю.

11

Мы выехали на рассвете следующим утром. Премьер-министр хотел, чтобы мы поехали на одном из поездов, которые помогли сколотить его состояние, но королева Имвада настояла на дилижансе, чтобы люди могли увидеть, как мы отправляемся в наше паломничество.

Дилижанс оказался прекрасным. Экстравагантная и просторная карета, покрытая блестящей черной краской и сусальным золотом снаружи и обитая красным бархатом внутри. Вария, Анабекха, Изорейн и я устраиваемся на одной стороне, а Араунн, преподобный Колдрен и премьер-министр на другой. Пустое место рядом с премьер-министром занимает Рувен. Он сидит ссутулившись, скрестив руки на груди и сжав губы в надменной зловещей гримасе.

Если бы взгляд Рувена был худшим, что может со мной случиться в этот день, я бы могла получить от него удовольствие. Но Анабекха продолжает бросать на меня обеспокоенные взгляды, которым я предпочитаю презрение, премьер-министр сухим снисходительным тоном читает лекции о сельском хозяйстве, когда мы проезжаем мимо полей, а преподобный Колдрен пытается убедить Араунна и Варию в том, что они ошибаются на счет богов.

– Видите ли, ваше высочество, – говорит он, – при всем уважении к духовенству нашего времени и набожности, в которой преуспело ваше поколение, есть способы, с помощью которых мы понимаем богов гораздо лучше, чем вы в золотом веке. Ваше время было рассветом благочестия, а наше стало рассветом технологий.

Я чувствую яростное, беспомощное смущение. Колдрен не похож на меня, и он для меня никто, но все же, слыша его по-клоунски напыщенные слова, сказанные детям королевского дома, которые рождены для того, чтобы войти в царство богов, мне хочется вылезти вон из кожи. Я знаю, что должна что-то сказать, чтобы отстоять честь богов, а также для того, чтобы Араунн и Вария знали, что наше поколение не сплошные безбожники, но воспоминания о прошлой ночи будто держат мои голосовые связки в заложниках. Каждый раз, когда я думаю о том, в чем могла бы упрекнуть Колдрена, я задаюсь вопросом, а что, если Араунн и Вария скажут мне, что я неправа?

Пока я колеблюсь, в разговор вклинивается Анабекха.

– Скорее, вы хотите сказать, что наше время это рассвет сомнений, – горячо восклицает она. – Все знают, что богословы в вашем университете считают богов беспомощными абстракциями, которые слепы и глухи к нашим молитвам.

Колдрен часто моргает, глядя на Анабекху, будто видит ее впервые.

– У многих сейчас неверное представление о божественном превосходстве. Как учат...

– Я читала их труды! Хоть один из них удосужился прежде, чем писать самому, прочитать весь псалтырь?

Меня снова охватывает стыд, потому что я никогда не читала труды современных богословов. Эта идея даже не приходила мне в голову. К тому же, глядя на Анабекху, которая берется обсуждать с Колдреном каждый пункт их трудов, я понимаю, что никогда бы так не смогла.

– Да, ее подготовка не знает себе равных, – говорит Рувен. – По всей видимости, это лучшая гончая вашего питомника. Она исполняет команды «сидеть», «стоять» и «охотиться» лучше всех.

«Моя охота на тебя тоже удалась», – думаю я, и он усмехается.

– Это точно, – говорит он, и в его голосе звучит нотка язвительного восхищения.

Мы встречаемся взглядами, и на мгновение мне кажется, что его смерть не более чем шутка. Будто его кровь не преследовала меня в ночных кошмарах, а он не стал призраком – преградой между мной и моим счастьем. Будто он просто юноша, а я просто девушка, чьим умом он восхищается. В этот момент я снова замечаю, как прекрасны черты его лица.

– Ты тоже довольна мила, – замечает Рувен, и мое лицо вспыхивает от воспоминаний о том, как я тонула в тепле его тела и чувствовала его дыхание на своем запястье.

«А потом я перерезала тебе горло самым изысканным образом», – думаю я.

Сама того не желая, я опускаю взгляд на свои руки, а когда снова поднимаю его, Рувен уже исчез, место напротив меня опустело. В моей груди появляется чувство пустоты, но я не обращаю на него внимания.

* * *

Предполагалось, что первый день нашего путешествия будет коротким. К двум часам дня мы должны достигнуть города Имбази, в котором сейчас живут богатейшие жители Рунахии. Они предпочитают жить недалеко от столицы, но не страдать от городского смога.

Изорейн с большим водушевлением рассказывает нам о празднике, который жители города хотят устроить для нас, и, в отличие от Араунна, который улыбается и признается, что не может дождаться встречи с ними, Вария мрачно молчит.

«Это будет праздник, устроенный нашими врагами», – с растущими ужасом понимаю я.

«Друзья», встрече с которыми так радуется Изорейн, – это люди, которые не хотят, чтобы боги или королевская семья изменили их мир. Мне стоило бы с нетерпением ждать возможности призвать этих людей обратно к вере в богов, но на самом деле я не хочу встречаться с ними лицом к лицу.

– Не будь такой застенчивой, – говорит Рувен. – В конце концов, тебе не составило труда сесть мне на колени.

«Ты теперь постоянно будешь напоминать об этом?» — спрашиваю я, надеясь, что никто из пассажиров в карете не заметил, как я покраснела.

– Ну, я все еще мертв из-за этого. Так что да.

Примерно через милю мы встречаем гонца, который выехал нам навстречу, и мое сердце замирает, когда я вижу, что к его плечу прикреплен красный флаг чумы.

– Вы должны ехать дальше, – говорит он, подъезжая достаточно близко, чтобы мы могли его услышать. – В Имбазе – красная смерть.

– О нет! – выкрикивает Изорейн. – Кто болен?

«Все», – моя первая ужасающая мысль.

Когда красная смерть впервые пришла в Аназир, прошли десятилетия, прежде чем кто-то решил закрыть фабрики и театры, чтобы не допустить распространения болезни. А когда закрывают целый город...

– Пока болезнь буйствует только среди слуг, – говорит гонец. – И надеюсь, боги не дадут ей распространиться дальше. Но поскольку уже затронуто три дома, мэр считает, что королевскому экипажу небезопасно здесь оставаться.

Во мне переплетаются облегчение и негодование. Настоящая чума распространяется бесконтрольно, и именно этот кошмар пытаются искоренить монахини. Меня злит не то, что мэр Имбази пытается предотвратить распространение болезни, а то, что мир останавливается, лишь когда в опасности оказываются богачи.

– Мэр приносит свои глубочайшие извинения, – продолжает гонец. – И он отправил гонцов в Лимах, приказав подготовить для вас радушный прием.

– Конечно, – отвечает премьер-министр. – Пожалуйста, передайте мэру наши искренние и добрые пожелания.

– Он сообщил о происходящем королеве? – внезапно спрашивает Араунн.

– Нет, ваше высочество, – явно удивленно отвечает гонец. – Он не хотел ее беспокоить...

– Она захочет знать, – прерывает Араунн гонца твердым тоном, какого я никогда не замечала у него раньше. – Немедленно.

– Конечно, – отвечает посланник, но все равно смотрит на премьер-министра, как бы спрашивая разрешения.

– Я рад слышать, что наша королева так заботится о своем народе, – кивает премьер-министр.

– Не волнуйтесь, – улыбается посланнику Араунн. – Все будет хорошо. Она вам поможет.

– Мы что, собираемся сидеть здесь весь день? – требует ответа Вария, гневно глядя на брата.

Между ними будто происходит безмолвный диалог, а затем принц опускается обратно на свое место, и через несколько минут мы снова отправляемся в путь. Пока Анабекха и Колдрен снова начинают спорить о том, могут ли помочь молитвы от чумы, я задаюсь вопросом – почему Вария говорила так, будто о чем-то предупреждала Араунна?

* * *

Мы въезжаем в Лимах, маленький грязный городок, в котором фабрики на узких улочках соседствуют с домами, где живут рабочие.

Наспех организованная встреча внушает уважение. Мэр, да и, должно быть, все жители города собрались на главной площади в сопровождении небольшого хора из шести девушек в цветочных коронах. Но толпа собравшихся посмотреть на наше прибытие выглядит угрюмо.

– При виде королевского экипажа они не выглядят счастливыми, – нахмурившись, замечает Анабекха, когда наша карета останавливается.

– Потому что большинство из них последователи Магистериума, – объясняет ей Колдрен. – Здесь я получил свою первую должность и хорошо знаю этот город. Большинство этих людей – хорошие работники, но ужасно упрямые, неблагодарные люди.

– Действительно, какая наглость, что им не нравится, когда сапог впивается в их горло, – закатывает глаза Рувен, снова появляясь на другом конце кареты, и я хмурюсь.

Я не хочу соглашаться с ним, но напыщенность Колдрена даже святого заставит обидеться на богов.

– Им просто нужно узнать нас лучше, – говорит Вария со спокойной решимостью в голосе. – Как и всему остальному королевству.

Для нас устраивают пир в ратуше, но подают только два вида мясных пирогов. Я вижу, как разочарована этим Изорейн, да и Вария не выглядит впечатленной. Для меня же любой ужин, не состоящий из холодных бобов с беконом, уже предел мечтаний. Но что мне действительно нравится в этом празднике, так это то, что угрюмая толпа фабричных рабочих исчезла с наших глаз. Люди, сидящие с нами за столом, – представители знатных семейств Лимаха, и они с огромным удовольствием принимают у себя королевских гостей. В зале стоит непрерывный гул возбуждения, а удивление на лицах присутствующих, скорее всего, вызвано тем, что они рады, что в их маленьком городке происходит что-то важное. Наконец-то я вижу, что люди встречают королевскую семью с той радостью, которой она заслуживает.

После трапезы почти целый час звучат тосты, и каждые две минуты какой-нибудь слуга наполняет мой маленький бокал из граненого стекла красным вишневым вином. Я стараюсь пить его крошечным глотками, но к тому времени, как я поднимаюсь в свою спальню на постоялом дворе, в голове у меня все путается, щеки горят, а ноги с трудом держат.

Когда служанка оставляет меня одну, я наконец кладу голову на подушку, но, открыв глаза, вижу Рувена, нависшего над моей кроватью. Не испытывая ни страха, ни стыда, я сажусь и смотрю ему прямо в глаза.

– Почему ты преследуешь меня? – спрашиваю я без гнева.

Сейчас его преступление и моя ненависть к нему кажутся слишком далекими.

– С твоей стороны очень смело предполагать, что я хочу преследовать тебя, – фыркает Рувен, скрещивая руки на груди.

– Но ничто не заставляет тебя являться ко мне, – говорю я. – Разве нет?

– Нет, – хмурится он. – Но я не могу тебя покинуть, даже когда становлюсь невидимым для твоих глаз. Как раньше я был связан с заклинанием, наложенным на дворец, теперь я так же связан с тобой.

В животе у меня все переворачивается, когда я вспоминаю его горькое отчаяние, которое я заметила при нашей встрече. Он не хотел быть привязанным ко дворцу на пятьсот лет, и теперь он не хочет быть привязанным ко мне.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я. – Я изучала историю и знаю, что до тебя королевская семья относилась к еретикам вполне доброжелательно.

Вот почему в последние пятьсот лет в нашем королевстве действуют уголовные законы – когда королевская семья проявляла доброту к еретикам, те использовали ее против них. Поэтому теперь в качестве наказания еретикам запрещено занимать государственные должности и посещать университеты. Размеры земель, которыми они владеют, стали ограничивать и обложили дополнительными налогами. Я всегда испытывала сострадание к еретикам, хотя знала, что делать этого не следует. Конечно, моя жалость распространялась не на Рувена или его учителей, а на тех людей, которые собирались в ветхой еретической церквушке в полумиле от монастыря. В основном это были бедняки, чужеземцы, которых с рождения учили почитать Магистериум. Им казалось, что их предки израсходовали все возможное милосердие богов.

– Ты только ухудшил положение своего народа, – говорю я. – Разве так плохо, когда тобой правит семья, поклоняющаяся живым богам?

Рувен молча встречает мой взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Возможно, дело в вине, но на мгновение мне кажется, что между нами нет никакой вражды, а вокруг мерцают целые миры возможностей...

Но внезапно губы Рувена сжимаются в выражении свирепого презрения.

– Да, – отвечает он. – Потому что эта страна была заражена бесконечной чумой святых. Потому что ваши боги – чудовища, и, служа им, ваша королевская семья тоже стала монстрами.

– Другими словами, ты просто бредовый еретик и больше ничего из себя не представляешь. – Я вздыхаю, испытывая странное разочарование.

– О да, я еретик, – говорит Рувен. – И я действительно неистовствую от гнева, но это не делает меня неправым.

– Вы поклоняетесь изуродованному трупу! – огрызаюсь я. – Я не думаю, что у вас есть право называть чужих богов чудовищами.

С тех пор как Рувен стал преследовать меня, он высказывал ересь при каждом удобном случае, и у меня нет причин для внезапного гнева, но сейчас я злюсь.

– Я устала, – говорю я. – Оставь меня в покое.

– А ты заставь меня, – скалится он.

Когда я сидела у него на коленях, бесстыдной меня сделал страх за свою жизнь. Теперь единственное оправдание моему поведению – это вино.

Глядя прямо в глаза Рувена, я начинаю расстегивать верхние пуговицы ночной рубашки, и через мгновение надменное презрение на его лице превращается в смущение и он исчезает.

Я издаю тихий смешок, приходя в восторг от осознания, что могу заставить его смущаться. Я не беспомощна и могу влиять на него. Хотя бы этим способом.

Вот только был бы хоть один способ, с помощью которого я могла бы освободиться от Рувена навсегда.

И вдруг в мою голову приходит решение...

Нин-Анна.

Ну конечно! Как только я заключу договор с богиней, то наполнюсь ее святой силой, которой не сможет противостоять ни один призрак-еретик. Какая бы сила ни связывала Рувена со мной, Нин-Анна ее разрушит.

Мне придется потерпеть всего несколько дней, пока мы не достигнем святилища Нин-Анны. И я достаточно сильна, чтобы это выдержать.

Я должна быть сильной.

12

Три дня спустя наш дилижанс наконец преодолевает последний невысокий холм, и я вижу белые шпили Ир-Ацахи, святилища богини Нин-Анны. Моей богини.

По моему телу пробегает трепет страха и ликования одновременно, потому что Вария и Араунн согласились на то, чтобы я первая вошла в божественное царство и разбудила Нин-Анну. Я предстану перед богиней, которую любила всю жизнь, и заключу с ней договор. Она изгонит Рувена и обеспечит мне место в королевской семье, а я использую ее силу, чтобы положить конец красной смерти. Все будет хорошо.

Если только Нин-Анна примет меня.

В ту первую ночь в Лимахе все казалось мне таким простым, но за последние три дня я стала все чаще думать о брате королевы Имвады, которого боги заклеймили судным знаком из-за того, что его пришлось насильно привести в святилище.

Я снова и снова повторяла себе, что готова. Что я пыталась убежать обратно в монастырь, потому что хотела служить Нин-Анне по-другому. Но все же меня действительно заставили сесть в экипаж и отправиться в это путешествие.

Судный знак – это наказание, которое боги назначают только худшим из богохульников и отступников, но я не могу заставить себя перестать этого бояться.

«Брат королевы, должно быть, отказался идти в святилище, потому что ненавидел богов, – говорю я себе. – А я несмотря на то, что недостойна, – люблю их. Люблю».

– Да, – бормочет Рувен со своего места. – Ты настолько любишь богиню жизни, что хладнокровно убила человека.

«Ты не человек, а чудовище», – думаю я, нелепо радуясь его злобе и злости.

Потому что гораздо проще злиться на него, чем бояться того, что ждет нас впереди.

Городок, выросший вокруг Ир-Ацахи, – небольшой, но процветающий. Явно привыкший к паломникам и туристам. Бесконечные магазинчики торгуют маленькими статуэтками Нин-Анны, гравюрами с изображением ее святилища и бутылочками со «святой водой», которая якобы течет из священного бассейна в ее святилище. Хотя это чистая ложь. По всему городу с бесчисленных статуй и картин на его жителей смотрит Нин-Анна. Ее золотые руки широко раскинуты, чтобы даровать исцеление своему народу, ибо из всех мест в Рунахии этот город по-настоящему принадлежит ей.

Пока мы едем по улицам, я осознаю, что впервые в жизни чувствую такую сильную любовь к какому-то месту, кроме монастыря. Мы останавливаемся перед ступенями святилища, на которых уже стоят местный мэр и члены городского совета. На главной площади вокруг собралась целая толпа, которая лепечет от восторга при виде премьер-министра. Священнослужители приветствуют преподобного Колдрена как давно потерянного брата, а монахини с восторгом приветствуют Анабекху.

И все-все смотрят на Араунна и Варию с восторженным благоговением. Я знаю, что головы по крайней мере некоторых из них заняты мыслями о том, что теперь свои деньги в этот город приедет потратить еще больше паломников и туристов. Но поскольку прямо на моих глазах все эти люди встречают королевскую семью так, как я всегда об этом мечтала, это дает мне надежду, что все будет хорошо и золотой век, о котором я так много читала в детстве, действительно вернется.

В святилище мы входим все вместе. По обеим сторонам длинного нефа^[4] тянется колоннада, расписанная золотыми узорами. Между белыми колоннами я вижу сверкающую мозаику, на которой изображена не только Нин-Анна, но и ее святые. Простые люди, которых коснулась и преобразила ее сила. Их руки стали золотыми, как и у их богини, и они использовали их для исцеления людей, после чего, поглощенные божественной силой, с которой могут справиться только обладатели королевского дара, они умерли, а из земли вокруг их тел проросли цветы.

Стоит нам войти в святая святых, как все внезапно замолкают. Даже преподобный Колдрен, который пытался читать Аннабекхе лекцию о жизни святых. Потому что в этом зале висят их кости. В нашей монастырской часовне висела одна-единственная кость святого, и мы считали себя самыми благословенными. Здесь же, в Ир-Ацахе, с потолка свисают семь полных, покрытых золотом и украшенных драгоценностями скелетов святых.

Мы спускаемся на нижний уровень, и меня окутывает аромат благовоний. Вдыхая его, я понимаю, что в этом месте, воспевая хвалу Нин-Анне, стояло бесчисленное количество женщин. На мгновение мне становится безразлично, какие деяния совершил Рувен и насколько теперь велика власть священнослужителей вроде преподобного Колдрена. Здесь, в доме Нин-Анны, повелительницы золотых рук и исцеления, все это не имеет значения.

Внезапно мой взгляд падает на древнейшую вещь в этом святилище – стоящую у задней стены статую Нин-Анны. Грубо вырезанная из дерева и почерневшая от многовекового дыма свечей, она одета в шелка и цепи с драгоценностями, а в стене за ней виднеется узкая дверь, за которой скрывается лестница, уходящая вниз, под землю.

Вместе со мной по лестнице спускаются Араунн, Вария и Анабекха, потому что она монахиня Нин-Анны. То, что мы обнаруживаем внизу, не совсем комната. Очевидно, что здесь когда-то была пещера, теперь же каждый дюйм стен из светлого камня украшен изящной филигранью, а пол покрыт вихрящимся узором из черной и золотой мозаики. Тайное сердце святилища освещают и наполняют теплом тысяча свечей, а в центре зала расположен круглый бассейн. Врата в мир богов.

Ворота к Нин-Анне.

«О светлая владычица зари! – молюсь я, глядя на ровную черную поверхность воды, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. – Этот бассейн такой же жуткий и странный, как и терновник Рувена».

– Лия? – голос Анабекхи заставляет меня вздрогнуть, и, поворачиваясь к ней лицом, я гадаю, знает ли она о моем позорном страхе.

Но Анабекха лишь застенчиво улыбается мне.

– Пожалуйста, расскажи нашей богине о том, как я ее люблю, – говорит она.

Анабекха впервые просит меня о чем-то, и ее слова действуют на меня как вино.

– Обязательно, – отвечаю я и, улыбаясь, поворачиваюсь к воде.

Мои босые ноги покалывает, когда я иду вперед, ведь на другой стороне живет Нин-Анна, богиня, которую я любила всю свою жизнь и которая убьет меня, если я окажусь недостойной.

Но в конце концов, я рождена для этого и поэтому ныряю в воду.

* * *

Сначала мне кажется, что я падаю, но потом, задыхаясь, я встаю на ноги и вдыхаю прохладный, сладкий воздух. Ошеломляющая первая мысль, которая посещает меня, когда я смотрю на божье царство, такова: оно разрушено.

Я стою на огромной равнине, испещренной трещинами и покрытой зеленой травой и маленькими белыми цветочками. Голубое небо надо мной и облака на нем будто рассечены трещинами, а передо мной возвышается гора. Но и она разбита на осколки. В воздухе парят огромные куски белого камня и темной земли, густо поросшей мхом, лианами и цветущими кустами. Куски скалы похожи на стаи птиц, которые собрались в одной точке и летят к неизвестной цели. Потоки воды каскадом стекают с одного парящего в воздухе куска горы на другой, а пушистые облака, плывущие между скалами, кажутся мне маленькими перышками. Или гора больше, чем мне показалось вначале?

Моя следующая мысль: я знаю это место.

Но когда я представляла себе царство Нин-Анны, оно было не таким. Я представляла себе лесные поляны и поля цветов. Что-то нежное и успокаивающее. Теперь, когда я смотрю на изломленное великолепие пейзажа, на разрушенную гору, которая будто сурово приказывает подойти ближе, все это напоминает мне знакомый полузабытый сон.

Но где же все?

Здесь должны быть души людей, которых Нин-Анна сделала святыми и которые с радостью отправились к своей богине. А также сама Нин-Анна, облаченная во славу, подобно рассвету.

Воздух вокруг меня будто гудит, наполненный силой этого места. Я чувствую его вибрации своей кожей, но не вижу ни богов, ни святых.

С ужасом понимаю, что никогда не обсуждала с Араунном или Варией, что мне предстоит сделать после того, как я достигну божественного царства. Возможно, есть что-то еще, что я должна сделать, кроме того, чтобы просто попасть сюда?

А вдруг я уже все испортила?

Подавляя волну паники, я стискиваю зубы и говорю себе:

«Едва ли ты знала больше, когда входила в терновник Рувена».

Я мгновенно напрягаюсь, готовая услышать его голос, ведь Рувену всегда есть что сказать, стоит мне только о нем подумать, но вокруг меня царит тишина.

Оглядываюсь через плечо, но вижу только изрезанную равнину, простирающуюся до самого горизонта, и страх, о котором я и не подозревала, внезапно уходит.

Рувен не преследовал меня, и я не совершила святотатства, приведя его сюда.

Конечно, это служит доказательством того, что, как только я стану принадлежать Нин-Анне, его призрак будет изгнан. Осталось только найти богиню, которую я любила всю свою жизнь.

Подумав, имеет ли значение, куда я направлюсь, я начинаю двигаться в сторону горы. Возможно, мне стоит поискать богиню внизу, но пышная вершина кажется мне достаточно странной и великолепной, чтобы быть троном.

Поначалу подъем дается мне легко. Промежутки между кусками земли неровные, но, немного осмотревшись, я нахожу места, через которые легко перепрыгнуть. Первые прыжки требуют от меня усилий, и, когда я оказываюсь в воздухе и вижу бесконечную голубую пустоту под ногами, меня пронзает раскаленный добела ужас. Но вскоре я привыкаю к этому ощущению и начинаю им наслаждаться. В воздухе я будто бы пью холодную, яркую сладость, какую никогда раньше не пробовала. Вскоре я понимаю, что бегаю и прыгаю уже дольше, чем могла бы это делать в человеческом мире, и при этом ни капельки не устала. На ходу я беззвучно читаю молебную литанию^[5] для Нин-Анны:

– О владычица рассвета! О радость весны! Дай мне сил, укажи мне путь.

Постепенно восхождение на гору дается мне все труднее, ведь выше поверхность каменистая и неровная. Возможно, я по-прежнему не устаю так, как могла бы устать в мире людей, но все равно не могу подпрыгнуть на двадцать футов, чтобы преодолеть расстояние между двумя осколками горы. Мне приходится продолжать кружить вокруг осколков, чтобы найти места, где нижняя часть находится примерно на том же уровне, что и высокая. На полпути я наконец начинаю чувствовать усталость. По моей спине стекает пот, а воздух с трудом выходит из легких. Но стоит мне остановиться, чтобы перевести дыхание, как мои ноги начинают трястись, и я боюсь, что не смогу продолжать восхождение. Поэтому я продолжаю молиться Нин-Анне. Задыхаясь и пошатываясь, я иду вперед, не переставая удивляться тому, что я здесь одна.

Наверное, логично, что Нин-Анна хочет испытать меня, прежде чем я увижу ее во всей славе и великолепии. Но где же святая Эруваун, семь девушек, которых монастырь отправил умирать в терновник, а также все остальные, кто когда-либо любил Нин-Анну.

Где моя мама?

Я понимаю, насколько маловероятно, что души всех членов моей семьи забрала Нин-Анна, потому что мой брат Колон был настолько умным и храбрым мальчиком, что я не могу представить его ни с каким другим богом, кроме Зумариэла. А вот насчет папы я не уверена. Возможно, его забрал Томбриэл? Но руки моей мамы были настолько нежными, особенно когда она выхаживала меня во время детских болезней, что, несомненно, Нин-Анна хотела бы забрать ее себе. Безусловно, если бы мама была здесь, то она бы помогла мне. Она бы обняла меня и позволила снова почувствовать ее любовь.

«Тогда почему я до сих пор одна?» – спрашиваю я себя, а слезы на моем лице смешиваются с потом.

Наконец я достигаю вершины горы, в центре которой трава и цветы уступают место кругу из плоского светлого камня. Дрожа от усталости и возбуждения, я опускаюсь на колени и прижимаюсь ладонями и лбом к желанной прохладе камня.

– О, сладость весны! – говорю я вслух мягким и дрожащим голосом. – О, дыхание в легких новорожденных. О, огонь жизни! Услышь меня, пожалуйста, услышь меня.

И наконец мои мольбы услышаны.

Раздается странный, звонкий звук, одновременно похожий на перезвон колоколов и скрежет камня о камень. Он не громкий, но я вздрагиваю и чувствую, будто мои кости вот-вот треснут. А затем поднимаю взгляд и смотрю прямо в глаза Нин-Анны.

Я видела картины, статуи и мозаики с ее изображением сотни раз за свою жизнь, и все они были в какой-то мере правдивы. Нин-Анна – молодая, безупречно красивая женщина с теплой смуглой кожей, черными волосами и такими же золотыми, как и ее глаза, руками. Платье на ней, кажется, соткано из утреннего неба. Его оттенки постоянно меняются от розового и золотого до кремового, а вокруг ее ног из камней прорастают цветы.

И все же ни одно изображение не подготовило меня к этому моменту. Всю свою жизнь, даже зная, что Нин-Анна могущественна, загадочна и возвышенна, я все равно представляла ее себе похожей на человека, но в ней нет ничего человеческого. Каждая линия ее лица и тела похожа на женские, но за золотистыми глазами скрывается страшная, чужая сила. Она не превосходит меня в росте, но в ней есть что-то невообразимо огромное, что вызывает у меня желание припасть лицом к земле и дрожать.

Затем она начинает говорить, и несмотря на то, что ее голос так же прекрасен, как и ее лицо, он совершенно не похож на человеческий.

– Кто стоит передо мной после стольких лет?

И тут я вспоминаю, что мой долг не унижаться, а торговаться.

Во рту мгновенно пересыхает, и, с трудом сглатывая, я говорю:

– Меня зовут Лия Куринава. Я здесь, чтобы пробудить... Я здесь, чтобы умолять вас, пожалуйста, вернитесь в свое святилище, прислушайтесь к нашим молитвам и... Также я здесь для того, чтобы заключить с вами договор как дочь королевского дома.

Нин-Анна смотрит на меня сверху вниз без улыбки, а ее лицо такое же отстраненное и бессердечное, как звезды.

– Я люблю тебя! – Слова вырываются из моего рта прежде, чем я могу их остановить. – Ни одного бога я никогда не любила так сильно, как тебя. Пожалуйста, позволь мне принадлежать тебе.

– Я верю тебе, – говорит Нин-Анна через мгновение, и я чувствую внезапный прилив гордости и надежды.

– Приветствую тебя, светлая владычица зари, – внезапно раздается голос Рувена. Он звучит громко, четко и почтительно, как никогда прежде, и мой живот сжимается от ужаса.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Рувен стоит в двух шагах позади меня. Он возвышается на фоне яркого неба в своих темных одеждах, а из раны на его горле струится кровь, которая ручейками стекает по шее, впитываясь в ткань на груди.

Нет, его не должно быть здесь...

– Эта девушка вас не достойна, – продолжает Рувен. – Она хладнокровная убийца, а ты богиня, которая не приемлет убийц.

– Я не... – Я поворачиваюсь лицом к Нин-Анне. – Я не убийца! – умоляя, выкрикиваю я, стараясь не обращать внимания на воспоминания о горячей, липкой крови на моем лице и руках. – Он еретик, напавший на ваш народ, а я пыталась спасти их.

– Ты пришла в мое царство с кровавыми руками, – говорит Нин-Анна. – Я не могу заключить с тобой никакого договора.

– Но, но...

– Это мой приговор, – говорит Нин-Анна. – Смерть!

И она исчезает.

Оцепенев от ужаса, я смотрю на пустое место, где она только что стояла.

– Нет, – шепчу я. – Пожалуйста, вернись.

Но мои слова прерываются рвотой. Только рвет меня не желчью, а кровью.

С тихим стоном я смотрю на свои руки и кисти, которые уже будто изрезаны красными линиями в знак осуждения. В моей памяти всплывают древние истории, которые предупреждают меня о том, что произойдет дальше. Из меня выйдет еще больше крови, и красные раны будут распространяться по всей моей коже, пока не лопнут. К тому времени, как Вария перережет мне горло, чтобы предотвратить распространение проклятия, я буду благодарна за то, что боль закончилась. Но что еще хуже, ни один бог не прикоснется к моей душе и не возьмет меня на покой. Я больше никогда не увижу ни маму, ни папу, ни Колона. Я останусь одна в тенях смерти навсегда.

Пошатываясь, я встаю на ноги и, обернувшись, вижу лицо Рувена. Его рот открыт, а в глазах застыл ошеломленный ужас.

Заметив, что я смотрю на него, он закрывает рот и сжимает губы в мрачную линию, а выражение на его лице становится непроницаемым.

– Ты пожинаешь плоды, которые сама посеяла, – категорично заявляет он.

Я пытаюсь ему ответить, но вместо слов из меня выходит только кровь. Теперь я дрожу и потею, моя кожа зудит и болит, а капельки крови, проступающие на моей коже, превращаются в новые красные линии. С ужасом я понимаю, что не проживу достаточно долго для того, чтобы вернуться обратно и быть казненной. Я прочувствую всю боль божьего суда прямо здесь.

Интересно, так ли чувствовала себя моя мать, когда ее впервые вырвало кровью? Поняла ли она, что больше никогда не увидит, как открывается наша входная дверь? Я помню, что она была такой спокойной и храброй, в то время как я изо всех сил старалась не плакать.

– По крайней мере, я умру от руки богини, которую люблю, – говорю я Рувену дрожащим голосом. – А ты только что умер для меня.

В следующий момент, когда у меня подкашиваются колени, Рувен подхватывает меня своими призрачными руками, которые в божьем царстве обрели плоть и стали теплыми. Он опускает меня на землю почти нежно.

– Я должен был знать, что у ваших богов нет чувства справедливости, – рычит он, и в его голосе звучит что-то темное, чего я никогда раньше не слышала.

Прежде чем мне удается откашляться, я булькаю и захлебываюсь кровью.

– Сожалеешь, что я не могу умирать помедленней? – хриплю я, и, когда он заправляет прядь волос мне за ухо, его лицо становится похожим на лицо мраморной статуи.

– Бесконечно.

Я не могу сдержать тихого стона, почувствовав, как красные линии прожигают себе путь по моему лицу, но я достаточно спокойна, чтобы сказать:

– Араунн и Вария пробудят святыни, и благодаря этому мой народ снова познает богов. Я не жалею, что убила тебя.

– Эти слова, – произносит божественный голос, – сама эта мысль достойна меня.

Воздух вокруг нас наполняется прохладой, и, почувствовав резкий запах дыма и соли, я моргаю, потому что в мои глаза попадает пот или кровь...

Вдруг чья-то рука касается моего лица. Длинные пальцы обхватывают сначала мой подбородок, а затем загибаются за ушами. Острые, как иглы, когти впиваются в мою кожу, и боль в моем теле немного стихает, а я смотрю на бледное лицо и золотистые глаза другой богини.

Вздрагивая, я сажусь, даже не заботясь о том, что Рувен до сих пор прижимает меня к своей груди, потому что тот, кто стоит передо мной, гораздо хуже. Как и Нин-Анна она имеет облик молодой женщины с длинными черными волосами, но у нее бледное, как у трупа, лицо а руки обуглены до черноты. Ее длинные паучьи пальцы заканчиваются когтями, белое платье разорвано и открывает окровавленную грудную клетку, а через сломанные ребра видно сердце.

Это Мор-Ива. Богиня смерти, убийств и приговора. У нее нет святилища, потому что ни один город никогда не хотел привлекать к себе ее внимание.

Внезапно она проникает своими руками в собственную грудь и достает оттуда сердце. Аромат ее крови витает в воздухе, обволакивая мой язык, и, когда я вдыхаю его, моя боль полностью исчезает.

– Если ты заключишь договор со мной, – говорит она, – ты сможешь жить.

Но что за жизнь у меня будет, если я заключу с ней договор?

Заключить договор с богом для королевской семьи – то же самое, что стать святым этого бога. Люди, которые сделали это, наполняются силой своего бога и творят его чудеса, а единственное чудо, которое я смогу когда-либо сотворить с Мор-Ивой, – это смерть.

– Она чудовище, – дышит мне на ухо Рувен. – Не слушай ее.

– Но она бог, – мрачно отвечаю я. – А я хочу жить.

Потому что я должна увидеть Рунахию, наполненную святыми. Потому что я не могу позволить Рувену победить, и потому что я не хочу умирать.

– Да, – говорю я богине смерти и всего, что я ненавидела всю свою жизнь.

– Положи руку на мое сердце, – говорит Мор-Ива и опускается на колени, протягивая мне окровавленный кусок собственной плоти.

У меня кружится голова, когда я смотрю на ее обугленные пальцы, похожие на когти, и на бьющееся в ее руках кровавое сердце. Мне хочется съежиться и сказать: «Нет, я не принадлежу тебе». Но Рувен прав в одном, я сама погрязла в крови.

Я протягиваю руку и кладу ее на сердце Мор-Ивы. Оно теплое и бархатно-мягкое, словно сама нежность, и я чувствую под своей ладонью его биение.

– Лия Куринава, я заявляю на тебя свои права. – Другая рука Мор-Ивы обхватывает меня сзади за шею. – Убивай во имя меня и будь моей.

Ее губы прижимаются к моему лбу, и по моему телу пробегает внезапная волна боли.

А затем все погружается во тьму.

13

Копаясь в монастырском саду, я погружаю свои пальцы в теплую, влажную землю. Все это кажется мне смутно знакомым, и внезапно передо мной появляется пара бледных, изящных рук. Потянувшись из земли, пальцы незнакомца обхватывают мои запястья, и руки пронизывает волна тепла. Она проходит по позвоночнику и ударяет прямо в голову. На глаза наворачиваются слезы, потому что я ощущаю, что наконец-то стала для кого-то желанной. А это все, чего я когда-либо хотела.

Внезапно хватка этих рук становится сильнее, и мои пальцы пронзает жгучая боль. Я пытаюсь отдернуть руки, но не могу освободиться и с ужасом наблюдаю, как начинаю трансформироваться. Пальцы на моих руках становятся длиннее, кожа обугливается и трескается. По венам на моих запястьях будто течет какая-то темная инфекция...

А затем я просыпаюсь.

Я пытаюсь сесть на кровати, чтобы избавиться от тяжести одеяла, потому что мои руки ужасно болят, а кожа на них будто пылает огнем, но кто-то хватает меня за плечи, удерживая на месте, и я слышу чрезвычайно взволнованный голос Анабекхи.

– Лия, Лия, все в порядке.

– Что случилось? – Я с трудом шевелю пересохшими губами, но вздыхаю от облегчения.

– Ты заключила божественный договор, – говорит Анабекха, слегка улыбаясь, и протягивает мне чашку с водой.

Мое горло ужасно болит, и я тянусь, чтобы взять кружку...

Чудовищными руками.

У меня всегда были маленькие руки с короткими пальцами, бледной кожей и обкусанными до крови ногтями, а теперь мои пальцы такие длинные и тонкие, что напоминают паучьи лапки. Кожа на руках потрескалась и обуглилась до черноты, будто меня поджарили на костре. Мои ногти превратились в изогнутые птичьи когти, глядя на которые я вспоминаю о царстве богов, предательстве Рувена и отказе Нин-Анны.

Я вспоминаю появление Мор-Ивы и сделанный мною выбор.

– Убивай во имя меня, – сказала мне богиня, когда ее теплое влажное сердце билось под моей рукой.

– О боги и святые! – в ужасе шепчу я.

Все святые Мор-Ивы были убийцами, и несмотря на то, что их чудеса были необходимы, они всегда вызывали ужас. Этих святых боялись и почитали, но никогда никто не любил, так же как и их богиню. И теперь я стану одной из них.

Я понимаю, что Анабекха снова заговорила со мной, по движениям ее губ, но не могу расслышать ни слова за громким биением собственного сердца. Когда она касается моего плеча, я отталкиваю девушку, и мои когти оставляют рубцы на ее коже.

– Убирайся! – выкрикиваю я хриплым голосом.

– Что? – Впервые за все годы нашего знакомства голос Анабекхи звучит неуверенно, и я не осмеливаюсь встретиться с ней взглядом.

– Пожалуйста, мне нужно побыть одной.

Через мгновение Анабекха ставит кружку с водой на прикроватной столик.

– Я скажу им, что с тобой все в порядке, – мягко говорит она и выходит из комнаты.

Как только за ней закрывается дверь, на мои глаза наворачиваются слезы. Проигнорировав их, я хватаю чашку с водой и жадно пью, но стоит мне закончить, как тело начинают сотрясать рыдания. Мое горе так велико, что я воспринимаю его не как свое собственное, а как ужас, который происходит со всем миром.

Нин-Анна не хочет меня. Единственная богиня, которую я когда-либо любила, отвергла меня, и теперь я принадлежу той, кто является ее полной противоположностью.

– И все же ты стала святой, – говорит Рувен. – Разве не так?

Я поднимаю голову и вижу, что он стоит в другом конце комнаты, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. На его горле все еще видна кровавая рана, которая обрекла меня на эту участь.

– Ты! – рычу я, чувствуя, как внутри закипает ярость.

Я сдергиваю одеяло с своих ног и встаю, но голова кружится, и, задыхаясь, я падаю обратно на кровать.

– Да, – говорит Рувен. – Я. – Он сжимает губы в горькой ухмылке. – Я все еще нахожусь в ловушке и привязан к тебе.

Он произносит эти слова так, будто недавно весь этот кошмар произошел с ним, а не со мной.

– Тебе не удалось меня убить, – рычу я. – Но ты смог меня осквернить. Может, этого достаточно?

– А может, это тебе хватит поклоняться монстрам? – яростно спрашивает он. – Тебя ненавидели самые добрые из них и любили самые жестокие. Разве ты не видишь, что между ними нет никакой разницы?

Я сжимаю обугленные чудовищные руки в кулаки, и когти вонзаются в обожженную кожу моих ладоней. Между Нин-Анной и Мор-Ивой огромная разница.

– И все же они обе богини, – говорит Рувен, как всегда, услышав мои мысли. – И зачем говорить, что я осквернил тебя? Я всего лишь открыл тебе глаза на богиню, которую ты считаешь святой.

Рувен говорит и выглядит так уверенно, что на мгновение я теряю дар речи. Но потом вспоминаю, как он был потрясен, когда Нин-Анна вынесла мне приговор.

– Ты понятия не имел, что сделает Нин-Анна, – заявляю я, вспомнив ужас на его лице. – Признай это! – Рувен слегка хмурится, и этот крошечный признак слабости заставляет мой гнев вспыхнуть ярким пламенем. – Ты прав, – продолжаю я. – Ты не осквернял меня, а просто повел себя как избалованный мальчишка, который думает, что если он попал в беду, то и все остальные должны быть в беде. – Я вижу, как он вздрагивает, и решительно продолжаю. – Вот ты кто! Мальчишка, который однажды поколдовал, а затем провел пятьсот лет, дуясь на то, что ему приходится отвечать за последствия своих же поступков.

– А ты? – шипит он, и в его глазах мелькает ужасная безысходность. – Ты девушка, что пришла ко мне с жалостью в глазах, коснулась меня своими нежными руками, чтобы убить.

Рувен исчезает, а я остаюсь одна дрожать от праведной ярости и... от вины.

– Но я должна была, – шепчу я. – Другого пути не было.

С жалостью в глазах, нежными руками.

Я первая предала Рувена, и сделала это так же жестоко, как и он недавно предал меня.

– Это был мой святой долг, – говорю я, а затем опускаю взгляд на свои обугленные уродливые руки, с которых на покрывало сыпется пепел.

Убийство не свято для Нин-Анны, только для Мор-Ивы.

Возможно, я это заслужила.

– Лия, – выдыхает с улыбкой и облегчением ворвавшийся в комнату Араунн. – С тобой все в порядке.

Я не только не могу ему ответить, но и не могу встретиться с ним взглядом, потому что никак не отведу глаз от его мерцающих золотых рук.

– Мы так волновались, – говорит Араунн. – Когда ты не вышла, мы думали...

Он обхватывает мое лицо своими ладонями и прижимается лбом к моему. Его прикосновение нежно, тепло и свято, и я должна быть в восторге, но все, что я чувствую, – это холодный и горький океан ревности. Он заключил договор с Нин-Анной, моей богиней, и сейчас я ненавижу его больше, чем когда-либо ненавидела Рувена.

– Араунн. – Вария кладет руку ему на плечо и оттаскивает от меня. – Прекрати! Мы еще не знаем, нужно ли ее убивать.

Внезапно по моему позвоночнику пробегает холодок. Я смотрю на Варию, которая следит за мной своими проницательными глазами, сжав губы в тонкую линию.

– Да ты посмотри на ее руки, – протестует Араунн. – Она заключила договор с Мор-Ивой, все в порядке.

Моя последняя крошечная надежда на милосердие угасает. Араунн не сказал «мы не можем ее убить», он лишь сказал, что я прошла испытание. Если в будущем я не буду справляться со своими обязанностями принцессы, он меня не спасет. Возможно, это не он возьмет в руки нож, но Вария позаботится о том, чтобы я умерла, как обещала королева Имвада.

– Я заключила договор, – говорю я слегка дрожащим голосом и поднимаю правую руку, протягивая к Варии обугленные, когтистые пальцы. – У тебя же есть глаза.

– Есть, – говорит Вария, скрещивая руки на груди. – И я видела, как Араунн тащил тебя мертвым грузом из царства богов, истекающую кровью, потому что тебя приговорили к смерти.

– Я не уверен, что это было... – перебивает Араунн Варию, но та продолжает:

– Я знаю свой долг принцессы. У меня хватит сил на то, чтобы убить тебя, даже если их не хватит у моего брата. Так скажи мне, должна ли я уничтожить тебя?

Если ты считаешь меня проклятой богохульницей, так почему ожидаешь, что я скажу правду? – думаю я.

Но, по крайней мере, Вария дает мне шанс все объяснить.

– Нин-Анна отвергла меня из-за того, что я пролила чью-то кровь, – говорю я. – Потому что я убила Рувена. И она действительно наложила на меня судную печать.

От этих слов во мне закипает обида.

«Думаю, она осудила меня за то, что я освободила твою семью от заклятия Рувена», – проносится у меня в голове.

Но у меня нет прав осуждать ее за это. И в любом случае сейчас бесполезно думать, могло ли все пойти по-другому. Сейчас я должна просто выжить.

– Потом Мор-Ива предложила мне заключить договор с ней, – продолжаю я, встречая взгляд Варии так уверенно, как только могу. – Так что я жива и благословлена богами. На данный момент я важнее тебя. Есть еще вопросы?

Араунн слегка шокирован моей вспышкой гнева, но Вария, как ни странно, смягчилась и улыбнулась.

– Вопросов больше нет. Их и не будет, пока ты сможешь продолжать выполнять свои обязанности, – говорит она. – Обычно у того, кто заключает договор с Мор-Ивой, все заканчивается плохо, но ты, похоже, пока что можешь сохранять рассудок. Тебе стоит потренироваться держать вилку этими руками, потому что сегодня вечером в нашу честь устраивают банкет.

* * *

Оказалось, что фраза «сегодня вечером» в данном случае означает почти сразу, потому что я проспала весь день.

Как только Вария и Араунн покидают комнату, в нее входит моя служанка и быстро делает реверанс.

– Готовы одеваться, госпожа?

Эта не та высокая гибкая девушка, которая прислуживала мне во дворце, а пухленькая бледная, моих лет, с русыми волосами и голубыми глазами. Изорейн приставила ее ко мне в то утро, когда мы отправились в королевское путешествие, объяснив, что мне нужна девушка, знающая толк в современной моде и которая займется моим гардеробом. Она представила мне ее как Джарин. Это зиморинское имя, но сомневаюсь, что оно было дано ей при рождении, поскольку акцент у нее чисто рунахский.

Предыдущие три дня Джарин вела себя со мной спокойно и учтиво, однако сегодня, когда она смотрит на меня, ее глаза расширяются.

– Я... то есть... – заикается она. – Ваше святейшество.

Так принято называть члена королевской семьи, который заключил договор с одним из богов. Я должна быть довольна тем, что она так обращается ко мне, но вместо этого мои легкие словно сжимаются. Джарин смотрит на меня не как на святую, а как на кого-то опасного. Будто я так же смертоносна, как и Мор-Ива, и такая же чудовищная, как Рувен. Поэтому, как и в случае с Варией, я поднимаю правую руку.

– Ты уверена, что хочешь и дальше служить кому-то с таким титулом? – спрашиваю я, и на лице Джарин мелькает какая-то странная эмоция, но, подавив ее, девушка с гордостью приподнимает подбородок.

– Вы имеете в виду принцессу, которая может выпороть или убить меня в любой момент, когда она того пожелает? Потому что вчера я одевала именно такую леди.

Слова Джарин настолько не уважительны по отношению к Мор-Иве и королевской семье, что я не могу сдержать внезапный почти истерический смех. Все, что я чувствую, – это огромное отчаянное облегчение оттого, что в глазах хотя бы одного человека я ничем не отличаюсь от себя вчерашней.

– Я никогда не причиню тебе вреда, – говорю я, опуская руку.

– Очень утешительно, – сухо говорит Джарин, делая шаг в мою сторону. – Пожалуйста, скажите мне, что вы можете втянуть когти. Нет? Тогда нам придется быть очень осторожными при переодевании.

На переодевание у нас уходит много времени. И не только из-за моих когтей. Джарин все еще пытается разобраться в платьях, которые были модны пятьсот лет назад. Их подарили мне дворцовые дамы, и поэтому мне приходится их носить.

Худшим моментом становится тот, когда Джарин стаскивает с меня киртл с длинными рукавами, и я обнаруживаю, что моя кожа не только обуглилась до запястий, но даже вены, бегущие до локтей, почернели, а ближе к плечам стали пепельно-серыми. В немом ужасе мне хочется и дальше рассматривать свои руки, но Джарин прищелкивает языком и быстро говорит:

– Загибайте когти, не то порвете платье.

В следующее мгновение она уже натягивает на меня через голову ярко-малиновую юбку, а затем черный сюртук. Пока она трудится над моей прической, я смотрю на себя в зеркало и чувствую благодарность за то, что мне нечего надеть, кроме этой древней одежды. Единственное место для меня – это Рунахия пятисотлетней давности, когда все люди любили богов, а королевские договоры были нормальной частью повседневной жизни. Но сейчас за дверью меня ждет совсем не та Рунахия.

Банкет в честь королевской семьи проходит в ратуше, которая обычно служит местом, где собираются гильдии^[6], чтобы обсудить текущие дела с местными фабрикантами и бизнесменами. С потолка банкетного зала свисают бумажные серпантины и цветы, которые очевидно были прикреплены абсолютно наспех, чтобы преобразить зал и сделать из него помещение, подходящее для праздника. Весь зал буквально от стены до стены забит людьми. Здесь собрались не только мэр и члены городского совета, но и большинство представителей местного духовенства, а также толпа простых людей, у которых, кажется, не хватило денег на приличный костюм или платье.

Никто не хочет видеть меня здесь.

Конечно, мэр и еще несколько священнослужителей бормочут мне слова благодарности и восхищаются моим успехом, но слишком быстро уходят, чтобы поговорить с кем-то еще, а я не могу не заметить, как люди в толпе замолкают, когда я прохожу мимо них. Как они смотрят мне вслед, а затем быстро отводят взгляд, если понимают, что я их заметила.

Из всей этой толпы рядом со мной остается только Анабекха. Несмотря на ее молчание, я все равно вижу, как она смотрит на Араунна, и уверена, что она хотела бы быть рядом с ним. Ведь именно он смог сегодня порадовать Нин-Анну.

– Ваше святейшество, – громко говорит преподобный Колдрен, проталкиваясь ко мне через толпу. – Я рад видеть, что вы выздоровели.

Я вспоминаю слова Варии о том, что Араунн буквально притащил меня из царства богов, и на моем лице вспыхивает смущение.

– Добрый вечер, – резко говорит Анабекха. – Ну что, теперь вы готовы признать власть богов?

– Ты же знаешь, я никогда не отрекался от королевского дара, – протестует он, а затем снова поворачивается ко мне. – На самом деле я надеялся, что вы сможете рассказать мне о том, чему вы стали свидетелем в божественном царстве. Это было бы очень полезно для моего исследования.

В моей груди вспыхивает ярость.

– Свидетелем? – повторяю я.

Уже сейчас я могу предвидеть, как он исказит мои слова. Он скажет, что ни одна из богинь не разговаривала со мной и что суд Нин-Анны и милосердие Мор-Ивы – это лишь моя аллегория на метания собственной души в лихорадочном сне, а мои муки вообще ничего не значат.

Поднимаю правую руку с пальцами, изогнутыми как когти, и испытываю тошнотворное удовлетворение оттого, что Колдрен вздрагивает. Мои руки – неоспоримые доказательства божьего промысла, и он не может этого отрицать.

– Нин-Анна заклеймила меня знаком осуждения, – прямо говорю я ему. – А потом Мор-Ива исцелила меня и велела убивать в ее честь. Что еще вы хотите знать?

Нервно сглатывая, Колдрен достает из кармана ручку и маленький блокнот.

– Когда вы... э-э-э... встретили богинь, соответствовал ли их облик традиционной иконографии или...

– Какая разница? – спрашиваю я. – Почему вас это волнует? Вы никогда в жизни не беспокоились о том, угодили им или нет.

К моему удивлению, Колдрена, кажется, задели мои слова.

– Конечно, меня это волнует. Неужели вы думаете, что я не люблю богов, только потому что не боюсь их?

Прежде чем я успеваю придумать ответ, мэр объявляет, что пришло время для ужина, и мгновение спустя рядом со мной оказывается Изорейн, которая отводит меня от Анабекхи и Колдрена к столу. Несмотря на то что они являются частью королевской свиты, мэр и члены городского совета занимают более почетные места за столом.

Перед ужином премьер-министр произносит длинную речь, за которой следует еще более продолжительное выступление мэра. Однако, слишком увлеченная попытками проигнорировать странную длину моих пальцев и зуд в потрескавшейся обугленной коже, я почти не слышу их слов. К тому же я слишком занята тем, что стараюсь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих в зале, и с ужасом осознаю, что они все-таки смотрят на меня.

Внезапно я замечаю, что одна из толстых чешуек обугленной плоти на моем указательном пальце топорщится, и, с отвращением глядя на нее, я осторожно опускаю руки на колени под столом и пытаюсь сковырнуть чешуйку одним из когтей. Я чувствую резкий укол боли, а затем она отрывается и рассыпается в пепел. Я надеюсь найти под ней розовую живую кожу, да и красная кровь была бы облегчением, но вижу лишь пятно серой плоти, из ранки на которой сочится капелька черной жидкости.

«Это сила Мор-Ивы, – думаю я. – Это ее священное проявление».

Но вместо благоговения я чувствую лишь отвращение.

Тосты продолжают говорить почти час, и я мучительно осторожно поднимаю бокал с вином за узкую ножку, но мои пальцы уже не те, что были раньше. Их новая форма и когти делают меня неуклюжей. Бокал шатается в моей руке, и после первого глотка я не верю, что осмелюсь попытаться выпить из него снова. С едой дела обстоят значительно проще. Даже мои чудовищные руки могут орудовать ножом и вилкой, к чему еще не совсем привыкли Араунн и Вария. Сначала я даже чувствую некую гордость, и мне становится легче сидеть на этом ужине, но потом я вижу, как Араунн смеется над самим собой из-за того, что, роняя вилку, он вынужден поднимать ее снова и снова, и как улыбаются люди, сидящие поблизости от него.

Тогда я снова чувствую ту ядовитую ревность, что испытывала ранее.

Внезапно я больше не могу этого выносить, и, когда встаю, зал мгновенно погружается в молчание.

– Ваше святейшество, – произносит мэр со страхом в глазах. – Вы...

– Спасибо за трапезу, – говорю я, прерывая его. – Она была восхитительной, но сейчас я должна помолиться своей богине.

Хоть на что-то я все еще гожусь.

14

Даже поздней ночью в святилище Ир-Ацаха все еще горит свет. Я вхожу и попадаю на праздник, еще более грандиозный, чем тот, который только что покинула. Перед каждым изображением Нин-Анны и ее святых стоят свечи и цветы. Воздух наполнен шепотом молитв и гимнов. Люди толпятся, чтобы поприветствовать богиню, которая наконец-то может их услышать и ответить. По меньшей мере дюжина человек была принесена сюда на носилках, и на каждом лице светится надежда.

«Это все благодаря мне, – думаю я, останавливаясь прямо перед дверью. – Я сделала так, чтобы это случилось».

На мгновение все остальное перестает иметь для меня хоть какое-то значение. И кровь Рувена на моих руках, и отказ Нин-Анны. Все, что я сделала и выстрадала, того стоило. Несмотря на все усилия монахинь, много лет я наблюдала за тем, как в больнице умирают люди, а теперь я могу видеть, как они исцеляются. Больше никому и никогда не придется умирать так, как умирала моя семья.

Внезапно кто-то в толпе шевелится, и люди поочередно поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Несмотря на то что их внимание меня пугает, я все равно делаю шаг вперед, будто меня тянут за невидимые ниточки. Это мои люди, которые любят мою богиню так же, как и я...

Но теперь я больше не одна из них. Я понимаю это, потому что замечаю на их лицах разочарование, когда они видят, что в святилище вошел не Араунн, который теперь может творить чудеса исцеления, а слуга Мор-Ивы.

– Ваше святейшество? – Я вздрагиваю и, повернувшись, вижу монахиню Нин-Анны, стоящую рядом со мной в глубоком поклоне.

Ее почтение – это еще одна соль на рану и напоминание о том, что я больше не одна из них.

– Да, – отвечаю я, но мой голос немного дрожит.

– Мы можем вам чем-нибудь помочь? – спрашивает монахиня.

«Вы не можете сделать ничего, что бы позволила Нин-Анна», – мрачно думаю я.

Но ведь это неважно, правда? Сейчас мои чувства не имеют значения. Здесь собрались больные и страждущие, которые нуждаются в помощи Нин-Анны, а я все еще могу принять в этом участие, поддерживая королевскую семью.

Сделав глубокий вдох, я выпрямляю спину. Мне пора перестать оплакивать то, чего я лишилась, и стать принцессой королевского двора. Пришло время начать служить богине, которая выбрала меня.

– Мне нужно поговорить с Мор-Ивой, – говорю я монахине. – У вас есть уединенное место для медитаций?

– Конечно, – отвечает монахиня. – Следуйте за мной.

Она ведет меня по нефу святилища, и через узкую боковую дверь мы заходим в маленькую часовню, отделанную белыми и черными каменными панелями. В дальнем конце комнаты стоит небольшой алтарь, а за ним висит изображение всех восьми богов, выполненое в белом, черном и золотом цветах.

– На рассвете мы будем здесь петь хвалебные песни, – говорит монахиня. – А до тех пор вы сможете в уединении нести здесь свое бдение.

– Спасибо, – говорю я, и на меня накатывает волна тоски по дому.

Воспоминания о последнем совершенном мной бдении в монастырской часовне заставляют меня осознать, насколько теперь все изменилось.

Когда монахиня уходит, я встаю коленями на холодный твердый пол. По крайней мере, способы молитвы остались прежними.

Я делаю глубокий вдох, а затем складываю свои обугленные, чудовищные ладони в молитвенном жесте.

– О Мор-Ива, – шепчу я. – О владычица смерти!

Внезапно я замолкаю, понимая, что не могу вспомнить ни одного обращения к Мор-Иве в посвященной ей летании.

– Нож богов, – подсказывает мне Рувен, и, вздрогнув, я поворачиваюсь. – Судья сердец, Кровавая тишина, Последнее слово, Дыхание ночи. – Скрестив руки на груди и прислонившись к стене позади меня, он низким мрачным голосом перечисляет имена, данные Мор-Иве людьми. – Так называли ее ваши люди пятьсот лет назад, и именно ей ты собираешься поклоняться.

Кровавая рана на его горле – страшный упрек мне.

– А разве это не ты говорил, что я принадлежу ей? – с трудом сглатываю я, но он не отвечает.

Рувен просто мрачно смотрит на меня своими разными глазами, серым и золотым. После долгого молчания я, наконец, сдаюсь и отворачиваюсь.

«По крайней мере, он замолчал», – думаю я, пытаясь привести свои мысли в порядок, а себя в подходящее для молитвы состояние духа.

– Ты была права, – говорит Рувен.

Его голос очень мягок, но что-то в его тоне заставляет меня похолодеть и удерживает на месте.

– Я был всего лишь мальчишкой, который на один час стал оружием, а затем провел пятьсот лет в унынии.

Я ничего не слышу кроме собственного дыхания, но чувствую, что он приближается ко мне. Когда Рувен начинает говорить снова, я знаю, что он близко настолько, что может коснуться моих волос.

– Но именно поэтому я понял, что значит отдать свою жизнь и свою душу лишь за улыбку и обещание святости.

Моя кожа покрывается мурашками от осознания того, насколько близко он стоит, и внезапно меня озаряет дикая мысль – не намеревается ли он схватить меня за горло и задушить. Каким-то непостижимым образом этот момент превращается в соревнование силы воли, в котором я не должна оборачиваться и смотреть на него.

– Если я не буду служить Мор-Иве, – категорично отвечаю я, – Вария убьет меня. Моя участь предрешена.

Рувен вздыхает, но этот вздох, скорее, похож на сухой смешок.

– И ты не жалеешь об этом, не так ли?

– Нет. – Это и правда, и ложь одновременно, и в моей душе возникает ужасное чувство, что он может это понять.

Поэтому я сжимаю зубы и говорю:

– Спасибо, что подсказал мне, как обращаться к моей богине. Пожалуйста, оставь меня с ней наедине.

– Как прикажет ее святейшество.

Даже не оборачиваясь, я понимаю, что Рувен исчез, и я осталась одна. Если не считать присутствия Мор-Ивы, которая, несомненно, слышит каждый мой вздох.

В этот момент я чувствую себя так же, как если бы собиралась снова погрузиться в священный бассейн. Но никакой опасности нет, ведь я уже заключила договор с Мор-Ивой, и мне осталось только поговорить с ней.

– Услышь меня, – шепчу я, – о, Нож богов.

Пока я жду ответа, моя кожа покрывается мурашками в предвкушении встречи, ведь в любой момент я могу услышать ее нечеловеческий голос, почувствовать запах ее крови или увидеть ее пульсирующее сердце...

В любой момент.

Прямо сейчас.

Но мгновения идут, а вокруг лишь тишина.

«Я перестала молиться», – понимаю я.

Какой богине понравится, что к ней обращаются лишь с одной краткой молитвой?

Поспешно начинаю молиться снова, собирая слова литаний из названий, подсказанных мне Рувеном, и своих воспоминаний о молитвах Нин-Анне.

– О, Нож богов, услышь меня. О, Судья сердец, благослови меня. О, Кровавая тишина, услышь мою молитву. О, Последнее слово, поговори со мной. О, Дыхание ночи, я славлю тебя.

Но мои слова просто падают в бездну мертвой тишины, Мор-Ива продолжает молчать.

Я начинаю скандировать псалмы по памяти, восхваляя всех богов, а когда мой голос срывается, продолжаю молиться беззвучно. Но ничего не помогает и мне никто не отвечает.

«Что я делаю не так?» – в отчаянии думаю я.

Я же заключила договор. Я сделала все правильно, чего еще может хотеть Мор-Ива?

Если я не смогу поговорить с ней, то как долго королевская семья позволит мне жить?

* * *

Я просыпаюсь под торжественные хвалебные песнопения, которые распевают монахини, собравшиеся вокруг меня. Я открываю глаза и, щурясь от ослепительного света, думаю, что снова заснула на клиросе^[7]. Смахнув слезы, я сажусь, пытаясь вспомнить, должна ли я сегодня петь сольную партию, но тут вспоминаю что я больше не в монастыре. Я нахожусь в Ир-Ацахе, потому что теперь принадлежу Мор-Иве, и заснула здесь, так и не сумев поговорить с ней.

По солнечному свету, который проникает сквозь узкие окна часовни и льется на черно-белые каменные панели пола, я понимаю, что наступило утро. На ступеньках перед алтарем горят сотни маленьких свечей, а в самой часовне, кажется, собралась сотня монахинь. Перед всеми стоит Анабекха с псалтырем в руках. В ее голосе, который возвышается над остальным хором, слышится неподдельная радость, а ее взгляд устремлен на картину с изображением восьми богов. Я мгновенно чувствую осуждение и стыд, как если бы она смотрела прямо на меня. Кажется, она всегда находится рядом в моменты моего самого большого позора. Сначала она находит меня дремлющей в монастырской часовне, когда я должна была нести бдение, а сейчас стоит передо мной здесь.

Потом я замечаю Араунна. Он не молится, стоя на коленях, а сидит позади меня, скрестив ноги. Его золотые руки лежат на коленях, глаза закрыты. На его лице умиротворенное восторженное выражение, которое раньше я не замечала, а вокруг него танцует свет.

Конечно, и солнечный свет падает на его плечи и сверкает отблесками в его золотисто-каштановых волосах, но также я замечаю другой свет: бледно-золотые искры, мерцающие и танцующие на его плечах, локонах и руках. Утренний солнечный свет кажется тусклым на его фоне, и я понимаю, что это и есть сила Нин-Анны. На мгновение Араунн кажется мне самым прекрасным и самым далеким существом, которое я когда-либо видела на этом свете, не считая двух богинь. И я ненавижу его за это. Ненавижу за спокойствие на его лице и за то, как легко он забрал себе все, что я когда-либо желала.

«Я все сделала правильно, – с отчаянием думаю я. – Я сделала для богов больше, чем когда-либо делал он».

Так что со мной не так?

Я опускаю взгляд на свои руки, которые лежат на коленях, да и сама я приняла такое же положение, что и Араунн. Мои когти и длинные пальцы обуглены, а потрескавшиеся кожа доказывает то, что Мор-Ива заключила со мной договор. Я помню, как она заявила на меня свои права, но теперь...

Это была какая-то уловка?

Она убедила меня в том, что я принадлежу ей, чтобы потом я не могла к ней даже обратиться? Или я просто настолько никчемна, что даже не могу как следует помолиться одной богине?

– На твоем месте, – непринужденно говорит Рувен, и вдруг я замечаю, что он сидит рядом со мной, – я бы гораздо меньше беспокоился о твоей богине и больше о принцессе. С тех пор как они начали песнопение, она смотрит на тебя, как голодный смотрит на еду.

Мою кожу моментально начинает покалывать, но я ни на секунду не сомневаюсь в том, что Рувен говорит правду. Конечно, Вария последовала за своим братом, чтобы увидеть его первую утреннюю молитву Нин-Анне. Конечно, она будет пристально рассматривать меня, ведь, в конце концов, ее работа заключается в том, чтобы убить меня в случае моего провала. Даже если Араунн будет колебаться, Вария не допустит, чтобы я потерпела неудачу.

Пока монахини поют последнюю молитву, эта мысль эхом отдается в моем черепе.

Она не допустит, чтобы я потерпела неудачу. Она не допустит, чтобы я потерпела неудачу.

И не только ради себя.

Осознание этого приходит ко мне с тошнотворной ясностью. Пятьсот лет назад королева Имвада смогла убить своих брата и сестру на глазах у всего двора без всякого стыда, а сейчас? Даже я ужаснулась, услышав эту историю, а ведь я всю жизнь любила королевскую семью.

Если Вария убьет меня, никто не поймет ее поступка, ведь прошло целых пятьсот лет. Газеты разнесут эту новость на кричащие заголовки: «УЖАСНОЕ УБИЙСТВО ВО ВРЕМЯ КОРОЛЕВСКОГО ПУТЕШЕСТВИЯ», «БЕЗУМНАЯ ПРИНЦЕССА УБИЛА СВОЮ СПУТНИЦУ».

Неверующие священнослужители вроде преподобного Колдрена скажут, что именно по этой причине люди должны умерить свое примитивное благочестие и игнорировать волю богов. Премьер-министр и парламент заявят, что королевская семья – это варвары и они не могут править королевством. Они остановят королевское путешествие, боги останутся непробужденными, и в мире больше не появятся святые. Красная смерть продолжит бесконтрольно убивать семьи, такие как моя.

Я не могу позволить этому случиться.

О боги и святые, что же мне делать?

Едва последняя нота стихает, Араунн открывает глаза и, поднимаясь на ноги, оглядывает комнату.

– Прислужники богини, которой я служу, – говорит он со странной торжественностью в голосе, – Кто из вас желает святости? Пока вы пели ей свои дифирамбы, Нин-Анна говорила со мной. Она позволит мне даровать любому из вас ее благословение.

Буквально мгновенно Анабекха делает шаг вперед и опускается перед ним на колени.

– Ваше святейшество, – говорит она, и в ее голосе звучит восхищение, которое я желала бы заполучить, когда мы были вместе в монастыре, и сделала бы для этого все. – Пожалуйста, позвольте мне...

Но к моему полному удивлению, Араунн прерывает ее.

– Нет, – отвечает он. – Ты предана нашей богине, но у тебя есть другие обязанности, кроме святости.

Я вижу, как щеки Анабекхи вспыхивают румянцем, и не могу не почувствовать толику триумфа оттого, что она наконец узнала, каково это – потерпеть неудачу.

Но потом она спокойно отвечает:

– Как пожелает ваше святейшество.

Анабекха поднимается на ноги с безмятежным выражением на лице.

Даже когда она терпит неудачу, она совершенна.

– Есть еще желающие? – спрашивает Араунн, окидывая взглядом толпу.

На мгновение воцаряется тишина, а затем тощая девушка моего возраста, с оливковой кожей и темными глазами, выходит вперед.

– Ваше святейшество, – говорит она, падая перед ним на колени, – пожалуйста...

Араунн берет ее за руки и помогает встать. На мгновение он закрывает глаза, а затем открывает их и улыбается ей.

– Ирана, проклятая своей матерью, – говорит он, и я понимаю, что сейчас через него с девушкой говорит богиня, – получает благословение и святость Нин-Анны.

Ирана удивленно широко открывает глаза, и в наступившей тишине я отчетливо слышу, как сбивается ее дыхание. От того места на запястьях, где ее кожа соприкасается с ладонями Араунна, и до кончиков пальцев ее руки покрываются золотом. Глядя на них, Ирана взволновано выдыхает, а затем лучезарно улыбается.

– И вот твой принц становится убийцей, – бормочет мне на ухо Рувен.

«Это неправда, – думаю я – Он делает ее святой».

Смертная плоть, лишенная королевского дара, чахнет под воздействием божественной силы, и, конечно, эта сила в конечном счете поглощает всего святого.

– Как судная метка? – спрашивает Рувен.

«Ничего подобного!» – отвечаю я ему.

Конец, который наступает для святых Нин-Анны, легок и прост. Их жизни выжигает лихорадка, в то время как каждая поверхность, к которой они прикасаются, прорастает цветами. Святые других богов умирают более мучительно, но все понимают, что это не смерть, а наполнение божественной силой. Сделать кого-то святым – это значит возвысить его, а не убить.

– Это относится даже к святым Мор-Ивы? – сухо спрашивает Рувен, и мое сердце замирает.

Я понимаю, что, когда Араунн закончит с девушкой, люди начнут гадать поговорила ли я со своей богиней.

Но внезапно старая монахиня с бледными обвисшими щеками протягивает Араунну свои руки.

– Ниран, – улыбается он, – которая похоронила четырех мужей, прежде чем приняла постриг, прими благословение и святость Нин-Анны.

Когда руки старой монахини тоже становятся золотыми, Араунн опускает свои и, слегка покачиваясь, в замешательстве оглядывается по сторонам. Его взгляд останавливается на мне.

– Лия, – тихо произносит он, словно впервые замечая меня.

Меня захлестывает волна паники, потому что сейчас все посмотрят на меня и узнают, что я потерпела неудачу. Меня убьют, а потом королевская семья заплатит за мою смерть самым ужасным образом.

Но я не хочу умирать.

Если я хочу, чтобы в нашей стране снова появились святые, я должна жить. Поэтому с тем же отчаянием, с которым я когда-то села на колени Рувена, я окидываю взглядом всю комнату и громко произношу:

– Мор-Ива говорила со мной во сне. Она хочет, чтобы я тоже создала святых. Кто-нибудь из вас желает этого?

На мгновение воцаряется тишина, а мое сердце колотится от мучительного сомнения, вдруг кто-то из них решится и поверит в мой блеф...

Но тут позади меня раздается смех Варии.

– Я бы сказала, это – нет.

Повернувшись, я вижу, что принцесса прислонилась к стене у двери, на ее губах играет насмешливая улыбка, а вся ее поза говорит о наглом презрении. И меня охватывает странное негодование.

– Мор-Иве трудно служить, – говорю я. – Но это не делает ее менее святой.

– Конечно, нет, – соглашается Вария. – И пока ты служишь ей, я думаю, у нас все в порядке.

– Да, – говорю я без колебаний.

– Конечно, – тепло говорит Араунн, опуская руку мне на плечо. – Бог, которому служит любой член королевской семьи, становится богом для всей семьи, верно?

Вария кривит губы в острой, как бритва, улыбке, которая может быть как скептической, так и заговорщической.

– Тогда давайте разбудим другие святыни, – говорит она.

15

Я солгала о Мор-Иве, чтобы спасти свою жизнь.

Сейчас я заслуживаю клейма осуждения больше, чем когда оно действительно было на моей коже.

Пока наш дилижанс катится прочь от Ир-Ацахи, я говорю себе, что все мои грехи и ложь окупятся, если я доживу до момента, когда наша страна вновь наполнится святыми. Даже если я не делаю святых для Нин-Анны, а всего лишь не мешаю королевскому путешествию. Конечно, этого будет мне тоже достаточно.

На самом деле мне трудно смириться с тем, что я бесполезна. Каждый день мы останавливаемся в каком-нибудь городе или деревне, где Араунн творит чудеса. Он создает святых и исцеляет болезни, кладет руки на живот бесплодной женщины и говорит ей, что она забеременеет в течение недели, берет за руку парализованного человека и делает так, чтобы он снова смог ходить.

А я... просто смотрю на это и продолжаю лгать.

Никто не просит меня о чудесах, потому что никто не хочет умирать, но каждый раз, когда нас приветствует городской совет или деревенские вожди, я продолжаю улыбаться, поднимать руки и обещать им даровать благословение Мор-Ивы.

Я чувствую себя настолько жалкой и фальшивой, что могу в любой момент разрыдаться, но что мне остается делать?

С того первого утра в Ир-Ацахе ничего не изменилось. Если бы Вария решилась убить меня, это вызвало бы ужасный скандал, а я и так уже достаточно испортила впечатление от королевских успехов своей неспособностью поговорить с Мор-Ивой и не могу дать врагам королевской семьи другой повод захватить власть. Конечно, лучше подождать и исповедаться в своих грехах королеве, когда я вернусь во дворец. Ведь там никто не заметит, если я исчезну. Но я стараюсь не думать об этой неизбежной расплате, потому что все еще очень боюсь умереть.

Каждую ночь я часами стою на коленях у своей кровати, молясь Мор-Иве, но, что бы я ни говорила и как отчаянно бы ее ни восхваляла, она не отвечает. Я совсем не чувствую ее присутствия и не могу использовать ее силу.

– Очевидно, ее не интересуют молитвы, – на четвертую ночь наконец резюмирует Рувен. – Может быть, она хочет, чтобы ты сначала ради нее кого-нибудь убила?

– Я уже это сделала, – огрызаюсь я, дрожа.

Холодный ночной воздух пробирает меня до костей, но я продолжаю стоять на коленях у своей кровати, не готовая сдаться. Мне до сих пор снятся кошмары о том, как я убиваю Рувена. Я чувствую запах его крови, вижу ужасную рану на его шее, ощущаю его дыхание на своем запястье и слышу ужасный звук, с которым он захлебывается собственной кровью.

– И она уже говорила с тобой, – замечает Рувен, слабо улыбаясь. – Возможно, у нее такой тариф? Один разговор на одну смерть, без исключений?

– Это отвратительно, – говорю я. – И богохульно. Такое может вообразить только еретик.

– Да неужели? – Он наклоняет голову. – А что еще свято для Мор-Ивы, кроме убийства?

Ответ приходит ко мне сию же секунду, тяжелым грузом ложась на сердце.

– Осуждение, – шепчу я.

Я солгала о Мор-Иве, утверждая, что говорю от ее имени. Неудивительно, что она сочла меня недостойной быть услышанной.

Но почему она не услышала меня раньше?

Эта мысль преследует меня, когда я наконец сдаюсь и забираюсь в постель, предпочитая дрожать под одеялом и плакать в подушку.

Почему Мор-Ива не ответила мне до того, как я солгала? Когда я еще заслуживала ее внимание и нуждалась в ней? Неужели она знала, что я стану лживой трусихой, и заранее отказалась от меня? Что это за справедливость такая?

В очередной раз, так и не найдя ответы, я засыпаю со слезами на лице, от которых на моей коже появляется зуд.

На следующее утро, когда Джарин расчесывает мои волосы, а я пытаюсь не дрожать от ее прикосновений к моей шее, в комнату вбегает Вария. Я вижу гнев на ее лице, но, поскольку это обычное выражение ее лица, надеюсь, что она здесь только для того, чтобы пожаловаться на премьер-министра, и мой секрет все еще секрет.

Я поворачиваюсь к ней лицом, и в этот момент в комнату вслед за сестрой входит Араунн. На его лице застыло сожаление, и он избегает моего взгляда.

«Они знают», – мрачно думаю я.

– Нам нужно поговорить! – объявляет Вария.

– Ты можешь идти, – киваю я Джарин, а мой желудок скручивает тошнота.

Когда за девушкой закрывается дверь, я набираюсь храбрости для своей последней лжи.

– В чем дело? – спрашиваю я, поднимая подбородок.

– Что с тобой не так? – резко спрашивает Вария.

– Ничего. А что случилось? – Несмотря на то что мое сердце вот-вот раздробит ребра, мой голос тверд.

– Я не глупа, – говорит Вария. – И Араунн тоже, хотя по нему этого...

– Вария! – перебивает ее Араунн.

– А что? Ты же знаешь, что это правда, так же как и то, что она не может говорить с Мор-Ивой.

Раньше я думала, что боюсь, потому что знаю, что рано или поздно мой секрет раскроют, но, когда я слышу, как Вария произносит эти слова вслух, у меня возникает такое чувство, будто пол уходит из-под моих ног, и я падаю в бурлящие волны бесконечно ледяного океана страха.

– Я могу, – тупо и бездумно протестую я. – Могу.

– Конечно, можешь, – говорит Араунн, улыбаясь мне, а затем поворачивается к сестре, которая в ответ только фыркает. – Разве я не говорил тебе, что она может? Разве ты не видела ее руки? Ведь очевидно, что она заключила договор с Мор-Ивой...

– И что? – спрашивает Вария. – Какое это имеет значение, если она не может творить чудеса и создавать святых?

Наступает короткое ужасное молчание.

– Конечно, сейчас я не могу творить чудеса, – говорю я. – Здесь некого убивать.

– Всегда есть тот, кого можно убить, – говорит Вария. – А как же та деревня, в которой случилось нашествие мышей? Жители не просили тебя убивать их, потому что никто не осмелился бы попросить о подобном того, кто служит Мор-Иве. Но это было вполне в твоих силах или, по крайней мере, должно было быть.

Я не могу ей ответить и пытаюсь придумать очередную ложь, но на ум мне не приходит ничего подходящего.

– Дурочка, мы пытаемся тебе помочь, – раздраженно вздыхает Вария. – Араунн не сможет тебя убить, и я бы предпочла этого не делать. Разве не лучше просто рассказать нам обо всем, чтобы мы помогли тебе выжить. Или ты собираешься ждать, пока мы вернемся в столицу, и обо всем станет известно нашей матери? – говорит она, и некоторое время я ошарашенно на нее пялюсь.

Мне и в голову не приходило, что из всех людей именно Вария захочет мне помочь. Или это просто утешительная ложь, чтобы выудить из меня правду?

– Лия. – Араунн внезапно опускается передо мной на колени и, не дрогнув, берет за руки. – Я знаю, что в ту ночь Мор-Ива говорила с тобой. Я уверен, что тогда ты была готова создавать святых. Пожалуйста, расскажи нам, что пошло не так, чтобы мы могли помочь тебе.

Позади него Вария кивает в знак согласия, и внезапно все вокруг кажется мне очень холодным и далеким. Я пытаюсь думать очень быстро, потому что убеждаюсь в двух вещах. Первая – Араунн действительно хочет помочь мне. Вторая – никто из них пока не знает, что я солгала в Ир-Ацахе, а значит, я все еще не могу им доверять.

Если я умру, Рувен победит. Если Вария убьет меня, то королевское путешествие закончится, и я никогда не увижу, как кто-то излечился от красной смерти. Даже если я сама не могу заниматься исцелением, я все равно хочу быть свидетельницей того, как кто-то, кого ждала смерть, как и мою семью, встанет и будет жить.

Разве этих причин недостаточно для лжи? Пусть даже я не права, но мое тело трепещет от горячего постыдного осознания того, что я все равно солгу. И дрожащим голосом, который мне не нужно подделывать, я говорю Араунну:

– Просто я так напугана. В то утро в Ир-Ацахе мне казалось, что принадлежать Мор-Иве это просто, но с тех пор мне все время кажется, что если я коснусь кого-либо ее силой, то он умрет.

– Да, это большая проблема для того, кто был достаточно глуп и заключил сделку с Мор-Ивой, – соглашается Вария, но Араунн бросает на нее через плечо предупреждающий взгляд.

– Вария! – восклицает он.

Прежде чем они успевают мне возразить, я быстро продолжаю:

– Куда бы мы ни пошли, когда бы меня ни просили использовать силу Мор-Ивы, там всегда собирается огромная толпа с маленькими детьми и стариками. Я не могу допустить несчастного случая, просто не могу! Но... если бы мы ненадолго могли остаться в каком-нибудь уединенном месте, где я хотя бы неделю потренировалась в тишине... – Ложь становится кислой на вкус, и с надеждой я опускаю глаза.

– Вполне справедливо, – кивает Вария, когда мы снова встречаемся взглядами, и по моему телу разливается облегчение. – Я все равно собиралась заказать нам новую одежду, чтобы у этих низкорожденных лордов и леди было меньше поводов общаться с нами как с детьми. Мы могли бы остановиться в следующем городе, – предлагает она, но затем ее взгляд снова становится безжалостным. – Одна неделя! Этого времени достаточно, чтобы ты перестала бояться своей богини?

– Более чем достаточно, – с нетерпением говорит Араунн. – Не так ли, Лия?

Конечно, одной недели недостаточно, чтобы заставить мою богиню обратить на меня свое внимание, но лучше выбрать неделю, чем умереть сегодня.

– Конечно, – говорю я, улыбаясь. – Спасибо! Спасибо вам обоим.

– Ты обещаешь, что обратишься ко мне, если тебе понадобится помощь? – спрашивает Араунн, поднимаясь на ноги.

– Обещаю! – лгу я.

Прежде чем выйти из комнаты Араунн целует меня в лоб, но Вария остается стоять на месте. Через несколько мгновений, когда я понимаю, что она не собирается следовать за своим братом, я спрашиваю:

– Что?

– Не думай, что я тебе поверила, – говорит Вария. – Просто Араунн... всегда любил собак.

– Что? – непонимающе переспрашиваю я.

– Не просто собак, – продолжает Вария. – А бездомных бродячих дворняг. Ему нравились самые жалкие и побитые собаки, потому что он верил, что сможет вылечить каждую из них своей любовью... и почти всегда у него это получалось. Но однажды, когда ему было четырнадцать, он пришел домой с полуживой собакой на руках. Она истекала кровью, и на ее теле нашли пять страшных ран. Араунн купил ее у человека, который натравил на нее своих более крупных гончих.

Я все еще не могу понять, зачем она рассказывает мне эту историю, но верю ей, потому что знаю, что именно так бы он и поступил.

– Араунн выхаживал эту собаку и вернул ее практически с того света, – говорит Вария. – Он клялся, что собака полюбила его и стала доброй, но она рычала и огрызалась на всех, кто к ней приближался. Трижды она кусала мужчин, которые работали в питомнике, но Араунн уговаривал их забыть об этом. И вот однажды, хотя я до сих пор не знаю, что именно тогда произошло, потому что он не хочет говорить об этом, собака растерзала его практически до смерти. К тому времени, как стражники оттащили от Араунна эту тварь и убили ее, он уже истекал кровью, – горько смеется Вария. – Святая Нин-Анны умерла, исцеляя его. Как тебе такое божественное провидение? Наверное, это единственная причина, по которой он сейчас может пользоваться своими руками для исцеления других, и вероятно, по которой до сих пор жив.

Я пытаюсь представить себе Араунна, с его добротой и верой, преданным и обиженным, но не могу.

– Я даю тебе неделю, – говорит Вария после нескольких секунд молчания. – Если он сможет, то я позволю Араунну спасти тебя и постараюсь помочь, но, когда кто-то заключает сделку с Мор-Ивой, это редко заканчивается хорошо. Я просто не позволю тебе стать его дворняжкой.

– Я не сделаю ему ничего плохого! – пытаюсь заверить ее я, но Вария уже направляется прочь из комнаты, а мои слова повисают в увеличивающейся между нами пропасти.

Дверь закрывается, и я остаюсь наедине с Рувеном, который улыбается мне, прислонившись к стене.

– Ты не можешь отрицать, – говорит он, – что это способ назвать тебя «сукой».

Мои руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, наслаждаясь болью, которую причиняют когти, впиваясь в ладони.

– Ну конечно, она тебе понравилась.

– О, она такое же чудовище, как и вы все. Я просто восхищаюсь ее коготками.

Ненавижу его!

Я ненавижу Рувена за то, что он думает, что в этом бардаке есть что-то смешное. И за то, что разрушил мою жизнь. Несмотря на то что я убила его, он каким-то образом все еще одерживает надо мною вверх.

Ненавижу и Араунна за то, что он поцеловал меня, а сам не сможет помешать своей семье убить меня. Ненавижу Варию за то, что она намного сильнее меня, и за то, что она прекрасно осознает, какая я неудачница.

Но больше всего я ненавижу себя. Я стала похожа на жалкую бешеную собаку из рассказа Варии. От отчаяния она была готова пойти на любое зло, лишь бы спасти свою жизнь.

– Даже сейчас? – спрашивает Рувен, качая головой. – Ты все еще ненавидишь всех, кроме богов, которые тебя уничтожили?

Я опускаю взгляд на свои руки. На обугленную, шелушащуюся кожу, которая не перестает чесаться, на острые, как иглы, когти, которые отрастают за ночь, даже если я подстригаю их днем. Я вспоминаю спокойствие Нин-Анны в тот момент, когда она заклеймила меня знаком осуждения, и удушающее молчание Мор-Ивы, которое длится после нашей встречи.

Я помню, как впервые взглянула на картину с изображением Нин-Анны и почувствовала, что теперь я не одна. Помню, когда впервые запела псалтырь с монахинями и почувствовала, что плыву по реке торжественного прославления. А потом я впервые увидела, как пациентка, которую я помогала выхаживать, выходит из больницы исцеленной.

– Нет, – говорю я, снова поднимая глаза на Рувена. – Я не ненавижу богов. Я люблю их, и это единственное, чего ты никогда не сможешь у меня отнять.

16

После нашего разговора Вария сразу же направляется к премьер-министру, и к тому времени, как мы садимся в дилижанс, у нас уже есть четкий план. Мы решаем пропустить три города, которые планировали посетить, и едем прямо в Маранду, город без святынь, но со множеством фабрик и, по словам Изорейн, со множеством хороших портних.

Почти всю дорогу Изорейн болтает со мной, Варией и даже Араунном о том, какими вещами следует обновить наш гардероб, но я пропускаю ее слова мимо ушей. С каждой милей мою грудь сковывает все больший и больший ужас. Еще одна неделя не сделает меня меньшей лгуньей, а Мор-Иву менее мстительной. Я по-прежнему обречена, но выгадала себе еще семь дней, в течение которых могу не бояться ножа Варии.

– Это худший способ умереть, – беззаботно говорит Рувен, и мне приходится подавить горький смешок, подкативший к горлу.

«Откуда тебе знать? – безмолвно спрашиваю я. – У тебя никогда не было другой смерти».

– Я видел, насколько близка ты была к смерти после того, как тебя заклеймила та богиня, – говорит он, и я никак не ожидала услышать в его словах такую горечь.

Я испуганно поднимаю глаза, но Рувен уже исчез, а место, на котором он сидел, пустует. Теперь я не увижу его до конца дня.

Пока мы едем по лесной дороге, я смотрю на проносящиеся мимо стволы деревьев и представляю, как убегаю, прячась в лесу. Если они не выследят меня с собаками, я, вероятнее всего, умру от голода или отравившись какими-нибудь ягодами. Утешает лишь то, что в таком случае моя смерть не вызовет большого скандала. В газетах будут обсуждать меня, а не обвинять Варию или королеву Имваду.

Мы добираемся до Маранды затемно. Сославшись на головную боль, я отказываюсь от ужина при свечах с богатейшими бизнесменами города и провожу два часа, стоя на коленях у своей кровати в отчаянной молитве. Сначала Мор-Иве, а затем любому другому богу, который согласится меня выслушать. Но мне снова никто не отвечает.

Проснувшись на следующее утро, я чувствую, что мой страх превратился в некое подобие головокружения. Будто накануне я выпила слишком много вина. За завтраком я с удовольствием поглощаю яйца, жареные грибы и кровяную колбасу и, кажется, впервые за целую вечность не беспокоюсь о том, что обо мне подумают. Я смотрю на Анабекху, безмятежно сидящую в своем безукоризненном одеянии, и не испытываю по отношению к ней своих привычных эмоций. Это не имеет значение. Уже ничего не имеет значение. Боги оставили меня, и я собираюсь умереть.

Когда Изорейн спрашивает, не хочу ли я, чтобы она отвела меня к лучшей портнихе в Рунахии, мне безразлично, что Вария настаивает на визите портнихи к нам, ведь именно так положено обращаться с принцессами. Меня не волнует, что Изорейн иностранка и наглая атеистка или что люди в ателье будут пялиться на мои руки. Я никогда не думала, что отчаяние может быть так похоже на свободу.

– Спасибо, – говорю я Изорейн, вежливо улыбаясь. – Я буду очень рада.

Зато я умру в самых красивых платьях. Поначалу все идет в точности так, как я мечтала в детстве, когда слонялась по улицам и с тоской заглядывала в окна ателье. Ателье, в которое нас привела Изорейн, изысканно. Его название выведено позолоченным буквами на огромных стеклянных витринах. И на них же представлены образцы платьев, сшитых из мерцающих каскадов, шелковых оборок и кружев.

Мы заходим внутрь, Изорейн достаточно представиться, и нас мгновенно переводят в отдельную примерочную, а буквально через минуту к нам приходит старшая портниха. Высокая женщина с красивой прической, в розовом платье, ткань которого переливается на фоне ее золотисто-коричневой кожи.

– Что ж, миледи, чем мы можем вам помочь? – говорит она, заходя в примерочную.

– Моей подруге, – говорит Изорейн, – в течение недели нужно создать новый гардероб.

– Ах! – радостно восклицает портниха, поворачиваясь ко мне.

Она не обращает внимания на мои руки, а просто оглядывает меня с ног до головы, будто делает замеры просто на глаз.

– И для каких случаях мы подбираем гардероб?

Для моей казни за богохульство и неудачу.

Я представляю себе ужас, который отразится на лицах всех присутствующих в комнате, если я произнесу эти слова вслух. Я представляю себе изумление на лице Изорейн, Джарин и портнихи, и в моей груди поднимается безумный смех, но я подавляю его так же, как и правду, рвущуюся наружу, и коротко отвечаю:

– Для посещения святынь и... официальных ужинов.

Портниха и Изорейн обмениваются взглядами.

– Она выросла в монастыре, – тактично упоминает Изорейн.

– Ах, вот оно что, – говорит портниха. – Что ж, скоро все поймут, каким позором было так долго вас прятать.

Я молча и неподвижно стою в центре комнаты, словно манекен, пока портниха и Изорейн продолжают обсуждать модные платья, листая дамские журналы и подбирая образцы ткани в тон моей коже.

Пока они листают журналы, я замечаю, что Джарин пытается привлечь мое внимание. Она тихо стоит в углу, сжимая свои руки, и, как только наши взгляды встречаются, спешит вперед.

– Если позволите, миледи, – спрашивает она в вполголоса, – могу я вас попросить об одолжении?

В ее голосе слышится какая-то нервная кротость, которую раньше она не проявляла, даже когда впервые увидела мои когти.

– Конечно, – отвечаю я с любопытством.

– Могу я выйти на несколько минут? – спрашивает Джарин. – Я... я могла бы выполнить еще одно поручение, ведь ближайшие несколько часов вам вряд ли понадобится моя помощь...

Она бросает взгляд на Изорейн и портниху, которые все еще поглощены модными журналами.

– Не понадобится, – соглашаюсь я. – Ступай.

Джарин делает реверанс и выскальзывает через маленькую дверь в глубине комнаты, а я задаюсь вопросом, какое «поручение» могло заставить ее так нервничать?

Возможно, в этом городе у нее есть возлюбленный.

По прошествии некоторого времени я начинаю жалеть, что ни покинула ателье вместе с Джарин. В течение четверти часа не Изорейн, ни портниха даже не смотрят в мою сторону, слишком поглощенные спором о преимуществах различных видов креповых тканей. В примерочной, которая мне казалась очаровательной и уютной, когда мы сюда пришли, становится душно и жарко, и я с тоской смотрю на дверь, которой воспользовалась Джарин.

Если бы я тоже смогла выскользнуть наружу.

А потом я думаю: почему бы и нет?

На меня снова снисходит чувство головокружительной, беспечной свободы, и я решаю, что раз уж я все равно обречена, то могу делать все, что мне заблагорассудится. Что они могут сделать со мной, кроме как убить?

В моей голове проносится образ Изорейн и портнихи, нападающих на меня с ножницами, и я подавляю смешок.

Они не замечают, как я тихо проскальзываю к двери и, осторожно повернув ручку, бесшумно ее открываю. Я бросаю последний взгляд на двух дам, ни одна из которых не поворачивается ко мне, и выхожу за дверь.

По другую сторону двери находится узкий пустой коридор, который заканчивается еще одной дверью, явно предназначенной для доставки товаров. Снаружи висит колокольчик, который позвякивает, когда я открываю дверь, но поскольку за мной никто не наблюдает, я бесстрашно выхожу на улицу.

Солнечный свет слепит глаза, а порыв холодного ветра обжигает лицо, но я жадно вдыхаю его, не обращая внимания на грязный металлический привкус. Пусть моя свобода продлится не более пяти минут, но она великолепна.

Правда, место, где я оказалась, не столь прекрасно. Я стою в центре грязного переулка, идущего позади ряда сверкающих магазинов. На другой стороне находятся здания, похожие на многоквартирные дома, и стена, за которой, должно быть, скрывается какой-то сад. Сквозь петли железных ворот я вижу, что он зарос травой и розовыми кустами.

Заинтересовавшись садом, я подхожу ближе, и у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что это кладбище. Я не могу не заметить стоящие рядом друг с другом каменные плиты, исписанные именами. Раньше я никогда не видела подобного, но слышала, как монахини обсуждают эти места приглушенным, полным ужаса шепотом.

Здесь, в Рунахии, мы сжигаем тела наших умерших и развеиваем их пепел, освобождая души от бренного мира, чтобы они устремились к богам. В старые времена кости святых варили, скребли и чистили, чтобы их можно было хранить в святилищах и часовнях, но еретики, которые чтят Магистериум... хоронят своих мертвецов, закапывая их тела в землю, чтобы они там гнили.

Поскольку ворота оказываются незаперты, они легко распахиваются от прикосновения моей руки, и я выхожу на небольшую грунтовую дорожку, петляющую среди травы.

По моему позвоночнику пробегает одновременно ужасная и восхитительная дрожь, потому что я осознаю, что под моими ногами в земле лежат кости.

Внезапно я вспоминаю скелет, который нашла в зарослях терновника, но в этом месте еретическая власть припрятала намного больше скелетов.

Я чувствую, как ветерок касается моей шеи и шелестит бутонами розовых кустов. В этом месте царит покой, которого я не чувствовала в терновнике.

– Потому что это святое место, – говорит Рувен. – А мой терновник был в лучшем случае необходимым проклятием.

Оглянувшись, я вижу, что он стоит прямо за воротами, железные узоры которых закрывают часть его лица.

В стене, которую мы воздвигли между нами, есть что-то настолько неправильное, что я делаю шаг назад по направлению к Рувену, но затем останавливаю себя, потому что вижу в его глазах тоску.

– Почему бы тебе не войти? – Мой голос настолько тих, что поднимающийся ветер заглушает слова шелестом листьев, но я знаю, что Рувен все равно меня услышал.

Он кривит губы в горькой усмешке и, когда ветер снова стихает, говорит:

– Я работал над этим проклятием каждый день в течение пятисот лет и умер, все еще питаясь его жалкой силой. А теперь мое тело висит непогребенным и оскверненным во дворе твоего языческого дворца.

При этих словах я содрогаюсь. Несмотря на то что королева подвесила его труп, что было традиционным наказанием для предателей, я не была этому свидетелем. Королева была в ярости оттого, что остатки его колдовства все еще сохраняли тело Рувена от гниения так же, как он сохранял летний полдень во дворце на протяжении пятисот лет.

Но, похоже, Рувен не чувствует своего триумфа, и в его голосе звучит лишь страдание, смешанное со злобой:

– Как я могу осквернить такое святое место, как это?

– Ты вошел в царство богов, – говорю я. – Не понимаю, почему ты не можешь ступить на простое кладбище? – Но вместо ответа он молча смотрит на меня. – Что ж, если хочешь, оставайся там. – Я отворачиваюсь, продолжая шагать по тропинке.

Через мгновение я оглядываюсь, но Рувен уже исчез. Возможно, он остался стоять у ворот либо стал невидимым, чтобы я не догадалась, что он потащился за мной.

Неважно, что в его глазах отражается отчаянная тоска. Он – колдун-еретик, а я... а я ничем его не лучше.

Это мысль не покидает мою голову, пока я иду через кладбище.

По мере того, как я продвигаюсь вглубь кладбища, надгробий становится больше, и плиты с одним именем сменяют семейные могилы и большие камни в форме гробов, на которых выбиты целые списки имен.

А затем я вижу девушку.

На мгновение мне кажется, что это всего лишь статуя, настолько она неподвижна. Девушка стоит на коленях перед огромным надгробием и, наклонившись вперед, касается его лбом. Ее руки сложены в молитвенном жесте, а между пальцев свисают четки.

Буквально через несколько секунд она поднимает голову и видит меня.

Это Джарин.

Глупо моргая, я молча смотрю на нее, освещенную ярким дневным светом, будто предателем. Почему из всех людей именно Джарин оказалась последовательницей Магистериума? Ведь она казалась мне такой добропорядочной.

Уже много раз я встречала еретиков. Некоторые из них были похожи на господина Ахарина – достаточно успешные люди, у которых хватало денег, чтобы вносить штрафы за непосещение часовен, но большинство были бедными оборванцами и фабричными рабочими, которые бежали в свои убогие церквушки, будто их извращенный измученный бог мог спасти их от долгов.

Но я никогда не разговаривала ни с кем из еретиков, кроме Рувена, и никогда не позволяла им заплетать мне волосы и одевать к ужину, как Джарин.

Пока я думаю об этом, девушка вскакивает на ноги.

– Ваше святейшество! – восклицает она, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Что вы здесь... должно быть, они ищут вас.

– Не ищут, – автоматически протестую я.

– Конечно же, они уже заметили ваше отсутствие. – Она делает шаг вперед и хватает меня за руку, сжимая ее чуть выше локтя. – Ваше святейшество, вы хоть представляете, какие неприятности могут возникнуть из-за вашего присутствия здесь?

«Наверное, тебе известно об этом гораздо больше», – думаю я, но говорю:

– Что ты...

Рука Джарин сжимается на моем локте подобно тискам.

– Позже, – говорит она, ведя меня обратно через кладбище к воротам. – Я отвечу на любой ваш вопрос сегодня вечером.

* * *

Джарин оказалась права в двух вещах. После моего ухода меня быстро хватились, и теперь у меня неприятности.

Сначала Изорейн, пребывающая в гневе, чего раньше я за ней не замечала, со скоростью сто слов в минуту рассказывает мне о том, как она волновалась и сколько ужасных вещей могло со мной случиться. В конце концов она успокаивается, но все оставшееся время, которое мы проводим в ателье, неустанно втягивает меня в процесс заказа платьев. Она интересуется моим мнением о каждом шве и клочке кружева, поэтому у меня нет ни одной свободной минуты подумать о том, что я только что узнала.

Но вечером, когда я наконец возвращаюсь в свою комнату, чтобы подготовиться ко сну, Джарин уже ждет меня. Она стоит у туалетного столика со сцепленными пальцами рук и губами, сжатыми в тонкую линию.

– Если вы сохраните мой секрет, я сохраню любой ваш, – говорит она, как только за мной закрывается дверь. – Я не скажу ни слова моей хозяйке, сколько бы она мне ни заплатила.

Не ожидав, что разговор начнется именно так, я осторожно спрашиваю:

– Изорейн наняла тебя, чтобы шпионить за мной?

– Эта дама поклоняется своему мужу, будто богу, которых нет в Зиморе. – Джарин закатывает глаза. – Конечно, ей нужна была служанка, которая предупредила бы ее, если бы вы собрались плести против него заговор. Чему вас учили в монастыре?

Она поджимает губы, будто жалеет о своих словах, но обратно их уже не взять, а я чувствую себя дурой из-за того, что не догадалась об этом раньше.

И все же какое это имеет значение? Вария перережет мне горло через неделю, и тогда уже будет неважно, сколько сплетен соберет обо мне Изорейн.

– Почему ты ходила на кладбище? – спрашиваю я, и Джарин вздергивает подбородок.

– Потому что я еретичка, – с горечью признается она. – Но вы достаточно умны, чтобы понять это.

– Да, но почему ты отправилась туда именно сегодня? – качаю я головой.

Ни одна дама из высшего общества не стала бы нанимать в служанки еретичку или даже атеистку иностранного происхождения. Джарин, должно быть, годами отчаянно старалась сохранить свою тайну, ведь каждый раз, когда преподобный Колдрен проводит службу в часовне в честь королевского путешествия, она вместе с нами поет там гимны Джуни-Акхе и Томбриэлу.

Тогда зачем ей рисковать сейчас?

– Потому что вся моя семья находится под тем камнем, – тихо говорит она, опустив плечи. – Мои папа, мама и младшая сестренка. Прошло шесть лет с тех пор, как я уехала отсюда, и не знала, когда мне еще выпадет шанс преклонить колени над их костями и помолиться за них.

Шесть лет. Она была ненамного старше меня, когда потеряла семью.

Я чувствую, как мою грудь разрывает странная смесь жалости и негодования. Несправедливо, что ложный, извращенный бог Джарин может утешить ее в годовщину смерти ее семьи так, как Нин-Анна никогда не утешала меня.

– Это просто кости, – говорю я. – Если только бог-еретик не оставляет души своих последователей гнить в холодной, сырой земле.

– Нет, – яростно отвечает Джарин, выпячивая подбородок. – Он умер для того, чтобы найти наши души даже в самых темных могилах.

«Если бог может умереть, то это не бог!» — хочется зарычать мне, но вместо этого я говорю:

– И ты думаешь, он придет и найдет тебя после того, как ты провела годы в отрицании?

– Я грешница, – говорит Джарин. – Но никогда не была неверующей. Он по-прежнему мой бог и, возможно, накажет меня за это, но точно не забудет.

Только когда мое сердце начинает колотиться от ревности и ярости, я понимаю, что сделала два шага по направлению к Джарин. Мне хочется вырезать из Джарин веру в ее бога ножом и растоптать под своими ногами. Я хочу заставить ее признать, что слепая вера – попросту глупость.

«О-о-о, – думаю я. – О нет. Должно быть, то же самое чувствует Рувен».

И как бы низко я ни пала, я могу противостоять ему в этом.

– Я никому не расскажу о тебе, – говорю я, встречаясь взглядом с Джарин. – В этом королевском путешествии уже есть атеист, земоринец и викарий, повсюду следующий за ним. А значит, найдется место и еретику.

Джарин какое-то время просто смотрит на меня, а затем ее губы изгибаются в улыбке.

– И в завершении всего с нами святая, проявляющая милосердие к еретикам.

– Тебя никогда не учили простейшим правилам, не так ли? – смеюсь я. – Я была бы святой, если б меня призвал бог, а я просто заключила сделку с одним из них.

И тут же эту сделку нарушила.

Я могу сколько угодно винить во всем Мор-Иву, но в то утро в Ир-Ацахе я врала и богохульствовала, чтобы спасти свою жизнь. Я нарушила наш договор первой и заслуживаю, чтобы она отреклась от меня.

Размышляю над этой мыслью все время, пока Джарин расчесывает мои волосы и переодевает меня в ночную одежду. Но свернувшись калачиком и лежа под одеялом, я начинаю смотреть на все эти вещи под другим углом.

Я уже безвозвратно и непростительно предала Мор-Иву и никогда не смогу стать такой принцессой, какой хочет меня видеть королевская семья. Я никогда не смогу стать такой, какой хотят меня видеть боги. Так что, возможно, мне не стоит даже пытаться?

Сейчас мое единственное стремление – помочь королевскому путешествию завершиться успешно. В Рунахии должны снова появиться святые, которые положат конец красной смерти, независимо от того, на какой обман мне придется для этого пойти. Даже если на моей коже снова расцветет знак божественного осуждения, не все ли равно? Моя судьба ничтожна по сравнению с будущим всей Рунахии.

Не только Джарин может любить бога, даже зная, что он накажет ее.

Стоит мне подумать об этом, как ответ приходит в мою голову сам по себе. Я смогу выжить, только если научусь подделывать чудеса. Но в мире существует лишь одна способная на это сила, и я знаю лишь одного человека, который может научить меня пользоваться ею.

Но если я попрошу Рувена помочь мне, он рассмеется мне в лицо.

Однако мой разговор с Джарин всколыхнул старые воспоминания. Я вспомнила, как матушка Уна рассказывала мне об убеждениях священников Магистериума. Они верят, что их похоронная церемония дает покой душам умерших, поэтому последователи этого движения отчаянно стараются умереть так, чтобы эти церемонии были над ними произведены.

У Рувена не было ни похорон, ни погребения. Королева Имвада решила непреклонно следовать старой традиции, согласно которой тела предателей должны быть повешены, чтобы гнить и пойти на корм воронам. Когда парламент запротестовал против повешенья тела Рувена на парадных воротах дворца, единственным компромиссом с ее стороны было перенести его тело во дворцовый двор.

Вспомнив опустошенность, которую я видела в глазах Рувена этим утром, я сажусь на кровати.

– Рувен? – тихонько зову я.

Даже в полумраке комнаты я вижу, как ярко светится золотистая радужка его глаза.

– Что?

– Разве ты не знаешь? – спрашиваю я.

– Вообще-то мне не доставляет удовольствие выслушивать все пустопорожние набожные идеи, которые проносятся в твоей голове. Я могу просто игнорировать твои мысли.

Я встаю с кровати и касаюсь босыми ногами холодного пола. Несмотря на дрожь, пробегающую по моей спине, голос звучит ровно, когда я спрашиваю:

– Тогда скажи мне, что было бы, если бы ты мог изменить свою судьбу?

Рувен фыркает.

Несмотря на кромешную тьму, царящую в комнате, из щели в закрытых ставнях на его лицо все равно падает слабый свет.

– Даже если бы ты могла вернуть меня к жизни, ты бы этого не сделала.

– Никогда, – соглашаюсь я, делая шаг навстречу к нему. – Но за определенную цену я могу дать тебе кое-что другое.

Теперь нас разделяет едва ли расстояние вытянутой руки, и, несмотря на холод, мне кажется, что моя кожа под ночной рубашкой горит. Мое сердце колотится, а по телу пробегает волна вины и любопытства, ведь я собираюсь сделать что-то вопиюще неправильное. Буквально через секунду я понимаю, что уже не смогу повернуть назад. С уверенностью, острой, как нож, которым я перерезала глотку Рувена, я знаю, что не отступлю.

– Что ты имеешь в виду? – Рувен прижимается спиной к стене, словно ему становится не по себе или он старается избежать моего прикосновения.

«О Нин-Анна, прости меня», – думаю я, но не раскаиваюсь.

Я поднимаю руку, чтобы коснуться щеки Рувена, но чувствую ладонью не тепло человеческой кожи, а лишь холод. Рувен со свистом выдыхает, широко раскрыв глаза, и на мгновение кажется совсем юным. Просто мальчик, который провел один час в качестве оружия и пятьсот лет в ужасном одиночестве.

– Когда мы вернемся в столицу, – говорю я сладким и соблазнительным, словно мед, голосом, – я смогу выкрасть твое тело и отнести его к еретикам для надлежащего погребения. Ты сможешь получить ту часть рая, которую тебе обещали твои монахи.

Я вижу, как дрожат его губы, когда он делает вдох, а затем мрачно спрашивает:

– И какова цена?

– Научи меня колдовству, – озвучиваю ее я. – Научи меня, как с его помощью творить чудеса, чтобы королевская семья поверила, что я достойная принцесса, и оставила меня в живых.

Какое-то время Рувен смотрит на меня, а затем смеется.

– Значит, это и есть та причина, по которой ты отбросишь свою поцелованную богом святость?

Мой живот пронзает чувство вины, но я гордо поднимаю подбородок и встречаю его взгляд.

– Да, – отвечаю я. – Чтобы добиться успеха в этом походе, покончить с чумой и увидеть Рунахию, наполненную святыми, я совершу любой грех. Именно из-за этого я села к тебе на колени и перерезала горло.

– О, хорошо сказано, – улыбается Рувен и накрывает своими холодными руками мои.

Их пожатие – не более чем холодное дуновение ветра, и все же я не сопротивляюсь, когда он сводит мои руки вместе. Я чувствую, что мои кости плавятся словно воск, из которого он может вылепить все, что пожелает. Я уже дала ему разрешение переделать мою душу и сделать из меня нечто богохульное и проклятое, подобное ему. Поэтому нет смысла сопротивляться.

И все же я придаю своему голосу твердость и вызывающе смотрю на Рувена снизу вверх.

– Итак, мы заключим сделку?

– Да, моя маленькая отступница, – выдыхает он. – Заключим.

17

На следующее утро за завтраком, когда Изорейн начинает строить планы на день, Вария, намазывающая на тост заливного угря, устремляет на меня суровый взгляд. Я знаю, что он означает. Сегодня уже третий день из семи.

Мой желудок скручивает от страха, когда я понимаю, что, вероятно, она уже что-то подозревает, ведь вчера я только и делала, что ходила по магазинам. Но она точно никак не может подозревать меня в богохульной сделке с призраком колдуна-еретика.

– Я бы с удовольствием, Изорейн, – говорю я, поднимая голову. – Но сначала... я думала, что смогу провести утро в медитации, в каком-нибудь тихом месте.

– Конечно, – говорит Араунн, в голосе которого слышится облегчение и теплота. – Я сам все устрою.

Час спустя я стою на коленях в одиночестве в маленькой часовне для медитаций в кафедральном соборе Маранды. Деревянная дверь позади меня заперта на засов, а сквозь щель между дверью и кафельным полом просачиваются тихие звуки соборного хора, распевающего псалмы.

Стена передо мной покрыта огромной фреской. Кричаще яркими цветами на нее нанесены изображения богов, а на полу у их ног горят восемь свечей.

– Ну, – говорю я вслух. – Ты собираешься меня чему-нибудь учить?

Услышав вздох Рувена, я поворачиваюсь и вижу, что он сидит рядом со мной, скрестив ноги.

– Ты готова изучать магию на глазах у всех восьми богов? – спрашивает он.

– Только двое из них не спят, – отвечаю я. – И да, я готова.

– Тогда скажи мне, – говорит Рувен, – кроме того, что твои монахини готовили тебя к тому, чтобы ты перерезала мне горло, они объясняли тебе что-нибудь о королевском даре?

Под моими ребрами вспыхивает боль. Голос Рувена спокоен и невозмутим, но я чувствую, что он будто бы меня обвиняет в чем-то.

– Конечно, учили, – говорю я. – Они учили меня тем же правилам, которые объяснили бы любому.

– И что это за правила? – Он удивленно приподнимает брови.

Произнося вслух знакомые слова, которые слышала от монахинь, я чувствую себя почти голой, но затем успокаивающий ритм песнопений берет верх, и я вспоминаю, каково мне было, когда я впервые услышала их в монастыре. Тогда я считала, что весь мир прост и добр, потому что думала, что смогу вечно угождать богам.

– Почему мое сердце печально? От тоски по богам. Как я могу увидеть их? Если мое служение приглянется одному из них настолько, что он примет мою душу и перенесет ее после моей смерти в божественное царство, я встречусь с ним. Может ли кто-то увидеть богов в своей смертной жизни? Да, те, кого наделили королевским даром и отметили золотым глазом, которые позволяют простому человеку войти в божье царство и выжить.

Я все еще чувствую тоску в своем сердцем, ведь даже греша против богов, я все равно принадлежу им.

Эта мысль придает мне мужества, и я смотрю на Рувена.

– Боги любят тех, кто служит им, а мы служим тем, кого любят боги. Так начался королевский род, и так он должен продолжаться.

– Ну, – говорит Рувен после нескольких минут молчания. – Не все, что ты сказала, было неправильным. – Он улыбается, и я не могу не улыбнуться ему в ответ.

– Не каждое слово должно быть оскорбительным. Так скажи мне, колдун-еретик, какую мудрость можешь поведать мне ты.

– Ах да. Ну, во-первых, между чудесами и колдовством почти нет никакой разницы. – Он перекатывает эти слова между губами, будто ожидает, что они шокируют меня, но это не так, ведь монахини уже давно рассказали мне, что колдуны крадут божественную силу самыми нечестивыми способами.

– Ты думаешь, что боги даруют вам свою силу, – продолжает он. – Но правильнее было бы сказать, что они наделяют вас силой своего царства. В божественном царстве есть сила, способная творить чудеса и в нашем мире. И боги могут наделять ей членов королевской семьи, потому что договоры создают канал между их миром и нашим.

Теперь Рувен больше похож на преподобного Колдрена, чем на монахинь, и, когда я слушаю его, в моем желудке поселяется ужасная неуверенность. Я не хочу, чтобы Колдрен оказался хоть в чем-то прав, и не хочу доверять Рувену, но сейчас у меня нет выбора.

– Какое отношение это имеет к колдовству? – спрашиваю я. – Я уверена, что боги никогда не дарили тебе свою силу добровольно.

– Конечно, нет, – отвечает Рувен. – Маги не общаются с богами. Они проникают в царство богов тайком и проносят туда реликвии, чтобы наполнить их силой того мира. Затем они возвращаются обратно.

– Ты уже был в царстве богов до того, как я привела тебя туда?

Рувен ухмыляется и указывает мне на свой золотой глаз.

– Как ты думаешь, почему монахи выбрали меня?

– Но святилища...

– Не всегда охранялись так хорошо, как на то надеялись набожные люди пятьсот лет назад. Хотя тебя не должно это волновать. Если ты хочешь использовать магию, то должна создать себе реликвию и взять ее с собой в божественное царство. Следующее святилище вполне для этого подойдет.

Святилище, о котором говорит Рувен, принадлежит Зимариэлу, богу любви и войны. Он добрый и щедрый бог, но не менее святой, чем Нин-Анна, которая осудила и чуть не уничтожила меня. Я не могу представить, как можно проскользнуть мимо него, учитывая его бдительность, и украсть что-то из его царства. Но я должна это сделать, если хочу жить и видеть, как наступает конец красной смерти.

«Если Рувен смог это сделать, то ты тоже сможешь», – говорю я себе.

– Как мне сделать реликвию? – спрашиваю я.

– Ой, да ладно тебе, – говорит он. – Не пытайся казаться тупой. Что, по-твоему, я имею в виду, когда говорю слово «реликвия»?

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чем он говорит, и, отшатываясь, я вскакиваю на ноги.

– Ты хочешь, чтобы я осквернила тело святого?

– Честно говоря, – говорит Рувен, – я думал, что ты хорошо разбираешься в языческой теологии. Какой еще предмет в этом мире может обладать силой богов?

– Ты начал говорить мне о реликвиях две минуты назад и уж прости, что я не сразу пришла к самому кощунственному выводу, – огрызаюсь я.

Когда я вошла в эту комнату, я была полна решимости совершить этот грех, но теперь ужас и стыд пробегают по моему телу горячей и холодной рябью. Я вспоминаю единственную драгоценную кость в монастырской часовне и скелеты, висящие в святилище Ир-Ацаха, и с отвращением думаю: «Я не смогу этого сделать».

– А что, если я отправлюсь в божественное царство и принесу что-нибудь оттуда? – в отчаянии спрашиваю я. – Камешек или цветок или...

– Невозможно, – говорит Рувен. – И вовсе не по той причине, по которой ты хочешь это сделать. Маги уже пытались что-то принести оттуда в этот мир, но ни один из них в этом так и не преуспел. И даже если у тебя это получится, то вещь, которую ты принесешь оттуда, останется объектом только божественного царства и не сможет стать каналом силы.

Если подумать, боги действительно изменяли тела святых. Без этого святые не смогли бы творить чудеса. Я вижу логику в словах Рувена, но она вызывает у меня тошноту.

Я просто не уверена, что смогу сделать это. Возможно, мои угрызения совести это глупость, ведь я уже решилась на богохульство, чем и является колдовство. Но я думала, что всего лишь получу силу, которая должна была принадлежать мне, если бы все не пошло так ужасно плохо. А разграбить кости святого и тем самым буквально заставить его заставить со мной мой грех – это просто немыслимо.

И все же я продолжаю думать об этом.

Я смотрю на свои когти и обугленную кожу, бесконечно осыпающуюся с рук. Знак благословения Мор-Ивы превратился в напоминание о том, что я потерпела неудачу.

«Это знак того, что боги подвели тебя».

Я стараюсь не обращать внимания на эти предательские мысли, но мне трудно не чувствовать себя преданной. Мор-Ива заключила со мной договор, пообещав свои чудеса, а после оставила ни с чем, кроме... этих рук.

Я снова смотрю на Рувена, и мое сердце начинает учащенно биться от вспыхнувшей в нем надежды.

– А что насчет меня? – спрашиваю я. – Мое тело было трансформировано силой богов. Почему я не могу стать реликвией?

– Ты имеешь в виду, почему ты не можешь творить чудеса? – сухо спрашивает Рувен. – Не знаю. Я никогда не изучал вашу теологию настолько глубоко.

– Даже если Мор-Ива не будет разговаривать со мной, я все равно... – Я сгибаю свои когтистые пальцы, почти наслаждаясь жжением в тех местах, где трескается обугленная кожа.

– Полагаю, возможно, кто-то другой смог бы использовать твою плоть в качестве реликвии, – пожимает плечами Рувен. – Но использование самой себя в качестве реликвии противоречит природе магии. Реликвия должна быть чем-то, что ты забираешь так же, как крадешь силу в божественном царстве, – качает он головой. – Но, по правде говоря, если у тебя не хватает духа украсть кость святого, то как ты сможешь украсть силу у богов? Неужели ты думаешь, что для тебя уготован святой путь к греху?

– Нет, – жалобно говорю я. – Но я не хочу... не могу... – Я не знаю, как закончить предложение.

– Знаешь, я тоже сопротивлялся этому, – говорит Рувен. – Я проклял себя, чтобы спасти свой народ. Святой отец, известный тебе как Ересиарх^[8] Магистериума, запретил колдовство за сто лет до моего рождения, и, когда я прочитал энциклику, я хотел сдаться, – говорит Рувен, устремляя свой темный взгляд в пустоту. – Но меня убедили пожертвовать собственной душой, чтобы стать героем. – Он буквально выплевывает последние слова.

Горечь в его голосе раскалывает меня на части, потому что в этом мы с ним слишком похожи. Оба разгневали богов, которых любили, потому что считали, что кому-то что-то должны. И ни один из нас не может перестать любить тех, кто сподвиг нас на это кощунство.

Я опускаюсь на колени и не задумываясь беру его руки в свои. Они похожи на холодный туман, но я все равно сжимаю их.

– Ты не проклят, – говорю я ему. – И не будешь. Я устрою тебе погребение еретика, помнишь?

– Мое непогребенное тело – не та причина, по которой я боюсь проклятия. – Его смех становится резким. – Но я хочу, чтобы ты скрепила наш договор обещанием. Ты не сможешь его нарушить как то, которое я видел в твоих глазах и руках, когда мы впервые встретились.

Когда мы встретились.

Тогда он пытался спасти меня от судьбы, которую я начинаю постигать только сейчас. Тогда я сидела у него на коленях и, лаская его лицо, перерезала ему горло.

– Прости, – шепчу я и касаюсь его щеки так же, как и тогда, но теперь моего запястья не касается его дыхание. – Мне жаль. Я бы хотела, чтобы все сложилось так, чтобы мне не пришлось убивать тебя.

Когда Рувен поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, на его губах играет улыбка печальной покорности.

– Ты этого не хочешь, – мягко говорит он. – Ты рада, что тебе удалось совершить по крайней мере одно святое дело для своей богини, прежде чем она тебя отвергла.

Под его пристальным взглядом я чувствую, что Рувен видит меня насквозь. И несмотря на унижение, которому он меня подвергает, я знаю, что он меня понимает.

– Да, – говорю я, и у меня перехватывает дыхание. – Но я действительно сожалею, что причинила тебе боль. Сожалею, что убила.

– Я... – Я встречаю его взгляд и чувствую, что между нами разверзлась чудовищная пропасть. – О чем бы ни говорил мой катехизис, я сожалею, – говорю я надломленным голосом.

– Хм. – Холодные призрачные руки Рувена сжимают мои. – Но ты собираешься учиться у меня? Ты хорошо все обдумала и сможешь украсть реликвию?

На эти вопросы у меня нет ответа.

* * *

Я понятия не имею, что мне делать, и в следующие, возможно, мои последние три дня. Каждый день я хожу в собор и смотрю на скелет, свисающий с потолка святилища. По гладкому круглому отверстию в центре его лба я понимаю, что это святой Томбриэла. Если бы каким-то образом мне удалось украсть хотя бы одну из его костей, то у меня бы была реликвия, и я смогла бы стать колдуньей, чтобы спасти свою жизнь.

Но как?

Не могу же я попросить Араунна помочь мне притащить лестницу, чтобы я могла забраться наверх и осквернить святые мощи? А даже если бы я нашла способ совершить такое преступление, то смогла бы это сделать? Даже чтобы спасти Рунахию от красной смерти, а себя от ножа Варии?

Самое ужасное в том, что Рувен стал относиться ко мне по-доброму. Он все еще подтрунивает надо мной, потчуя ересью, но в тоже время подталкивает проглотить угрызения совести, чтобы украсть реликвию.

– Разве Мор-Ива не богиня правосудия? – спрашивает он. – Тогда вынеси приговор и реши, что несколько костей этих святых принадлежат тебе.

Рувен никогда не упрекает меня моей слабостью и отступничеством. С того первого утра в часовне между нами что-то изменилось. Я не могу забыть, каково было касаться его призрачных рук и сказать вслух правду о том, что я сожалею о его смерти. Возможно, и Рувен не может забыть свое признание в том, что он согрешил против своей веры, так же как и я сейчас грешу против своей. Но какой бы ни была причина, между нами появилась какая-то новая мягкость.

Мы сидим бок о бок, пока я рассказываю о том, чему меня учили монахини, а он в ответ рассказывает мне о колдовстве, но вопрос о том, как я поступлю, так и остается без ответа.

Доброта Рувена давит на меня, словно железный плащ, и обжигает, словно раскаленные угли. Ведь то, что худший из еретиков так добр ко мне, говорит о том, кто я. Если мне нравится его внимание, а по утрам, глядя на призрачные черты его лица и задерживая взгляд на губах, я почти думаю, что хочу...

После обеда Изорейн водит меня по магазинам, не забывая следить за мной как ястреб. Я стараюсь получать удовольствие от процесса, но у меня ничего не получается. Первая портниха смотрела на меня совершенно бесстрастно, но другие вовсе не такие спокойные.

Галантерейщица дрожит, надевая мне на лоб новую шляпу, а сапожник, натягивая ботинок на мою ногу, не может оторвать взгляда от моих рук. Лучший перчаточник города испортил три пары перчаток, пытаясь натянуть их на моих когти, а затем ушел, что-то ворча себе под нос.

Я чувствую себя так, словно я и есть эти перчатки: растянутые, порванные, совершенно не подходящие для выполнения возложенной на меня задачи.

Утром седьмого дня я отправляюсь в медитационую часовню, понимая, что я должна сделать выбор. Найти способ сделать хоть что-то. Ведь это последний день из той недели, которую дала мне Вария. Наверное, я должна хотя бы попытаться в последний раз помолиться Мор-Иве, но все, что я могу заставить себя сделать, – это устало и обиженно смотреть на ее лицо на фреске.

Внезапно кто-то стучит в дверь, и я вскакиваю, чувствуя, как от тревоги мое сердце колотится сильнее.

– Да? – нервно спрашиваю я, оглядываясь.

Дверь распахивается, на пороге появляется Араунн.

– Лия, – говорит он. – Ты...

– Я в порядке, – мгновенно отвечаю я, вскакивая на ноги и натягивая на лицо улыбку. – Просто медитирую.

– О! – восклицает Араунн. – Прости, я не хотел тебя беспокоить. Я просто...

– Ты не побеспокоил, – успокаиваю его я, но потом быстро исправляюсь. – То есть я была глубоко погружена в размышления о великолепии Мор-Ивы, но я рада видеть тебя.

Эти слова рассыпаются в моем рту пеплом и превращаются в червей, а Рувен, все еще сидящий рядом со мной, закатывает глаза и насмешливо вздыхает. Но затем он исчезает, и со мной остается только Араунн. Принц улыбается мне и, сделав шаг вперед, кладет руки на мои плечи.

– Лия, – говорит он. – Со мной тебе не нужно притворяться.

У меня перехватывает дыхание, потому что я думала, что если уж кто раскусит мою ложь и казнит, то это будет Вария.

– Я знаю, что ты не хочешь служить Мор-Иве, – продолжает Араунн. – Никто в здравом уме этого бы не хотел.

Я едва осмеливаюсь дышать, потому что не могу понять, неужели он говорит то, что на самом деле думает.

– Я знаю, что ты хотела служить Нин-Анне, – говорит Араунн. – И это несправедливо, что вместо тебя договор заключил я. Тебе было отказано в этой чести только потому, что ты спасла нас от Рувена. Мне жаль, но я не могу это исправить. – Араунн отпускает руки с моих плеч и берет меня за руки. – Но я хотел бы сделать все, что в моих силах, чтобы тебе стало легче. Пожалуйста, скажи мне, что я могу сделать?

Глядя в его глаза, я мечтаю о том, чтобы мое сердце было таким же добрым и честным, как его.

– Забери меня отсюда, – прошу я. – Хотя бы на час, чтобы я могла не думать обо всем этом.

Так мы оказываемся в одном из парков Маранды и устраиваем пикник. Мы едим заливное из утки, пирожные и пьем вино, наблюдая за тем, как живые утки плавают по озеру.

– Знаешь, – говорит Араунн, – из всего, что я видел во время королевского путешествия, думаю, утки станут моими любимицами. Мне они нравятся даже больше, чем поезда.

– Почему? – спрашиваю я с искренним любопытством, потому что Араунн почти каждый день болтает о чудесах современных поездов.

– Когда я был ребенком, – говорит Араунн, – каждое лето мы проводили в загородном доме. Там был пруд с утками, которых я кормил каждое утро. – Он бросает в озеро корку хлеба, и две утки мгновенно бросаются к угощению. – Сейчас, куда бы мы ни отправились, в Рунахии все изменилось. Появились газовые лампы, канализация и поезда. Это все чудесно, но слишком странно. Места, которые мы сейчас посещаем, не имеют ничего общего с тем, какими я их помню. Они уже совсем не те, но утки... они остались точно такими же.

Его голос мягкий и хриплый, и выпрямляясь, чтобы повернуться и посмотреть на него, я замечаю мрачное выражение на его лице и печаль в глазах. До этого момента я не задумывалась о том, какого это – заснуть однажды и проснуться пятьсот лет спустя. Мне становится стыдно за то, что он потерял целый мир в мгновение ока, а я никогда не пыталась даже представить, что он перенес.

– Прости меня, – шепчу я.

Араунн поворачивается и смотрит на меня, мягко улыбаясь.

– По крайней мере, я познакомился с тобой, – говорит он, и я не знаю, что ответить.

Я лишь наклоняюсь вперед и целую его.

От этого касания губ меня снова охватывает странный трепет. Среди неловкости, возникшей от неумелого соприкосновения наших губ, зубов и языков, я снова чувствую медленно разгорающееся желание. Возможно, мне не суждено стать принцессой и я не могу любить Мор-Иву, но я могу целовать Араунна, наслаждаться этим. Целовать и слышать, как учащается его дыхание, когда он наслаждается мною в ответ.

Внезапно он отстраняется, а затем, глядя мне в глаза, обхватывает своими золотыми руками мое лицо.

– Ты прекрасна, – говорит он. – Никогда не сомневайся в этом. Даже...

Он замолкает, прикусив губу, и между нами повисают невысказанные слова:

«Даже с этими руками».

«Даже если ты убийца», – сказал бы Рувен, но его здесь нет.

Я подношу руку к щеке Араунна, и, несмотря на дрожь, принц не отстраняется. Он готов терпеть мою чудовищную святость, и я глубоко благодарна ему за это.

На мгновение мне становится неважно, как сильно я осквернена и как мало Араунн знает обо мне правды. Он готов обнимать меня своими золотыми руками и выносить мое прикосновение. Он. Человек, которого коснулась Нин-Анна, которого преобразила Нин-Анна.

Внезапно на меня находит ослепляющее озарение.

Вот он ответ, которого я так долго искала. Вот как я могу получить реликвию, не опускаясь до воровства. Я могу стать колдуньей и продолжить жить.

– Араунн, – почти задыхаясь, говорю я, – не подаришь ли ты мне прядь своих волос?

Он удивленно отшатывается и убирает руки от моего лица.

– Что?

– Чтобы положить в медальон, – в отчаянном порыве объясняю я. – В наше время девушки так делают, когда они... – Мое лицо пылает.

– О, в знак симпатии? – удивляется Араунн. – Конечно! – Он достает перочинный нож и тянется рукой к своим локонам.

Два часа спустя я покупаю золотой медальон в форме сердца у одного из лучших ювелиров города, а вечером, оставшись в одиночестве в своей постели, сжимаю его, висящий у меня на шее, и, ухмыляясь в темноту, говорю:

– А теперь расскажи мне, как использовать мою реликвию?

Мгновение я слышу лишь тишину, а затем где-то позади меня раздается голос Рувена.

– Очень умно, вместо умершего святого ты предашь своего принца.

– Я не...

Я не могу опротестовать его слова, потому что действительно предаю Араунна. Он не хотел бы, чтобы я занималась колдовством, но он, его сестра и сами боги не оставили мне выбора.

– По крайней мере, это был подарок, – говорю я Рувену. – Научи меня, как им пользоваться.

18

– Ну что? – спрашивает на следующее утро меня Вария в комнате для завтраков. – Твоя неделя закончилась. – Она говорит тихо, будто боится, что нас подслушают, хотя в комнате сейчас только мы с ней и Араунн. – Ты можешь использовать силу Мор-Ивы?

Это мой последний шанс признаться в правде.

– Нет, – отвечаю я, поднимая подбородок. – Но я готова к этому. Прошлой ночью Мор-Ива пришла ко мне во сне и сказала, что я должна явиться к ней в божественное царство. Проще всего это сделать в ближайшем святилище.

Мой голос не дрогнул, ведь я репетировала эту ложь слово за словом всю половину прошлой ночи.

– Это замечательно! – тепло говорит Араунн, но я не решаюсь встретиться с ним взглядом.

Варию я могу обмануть, не чувствуя за собой вины, но Араунна... Он ведь помог мне, доверяет мне, а я его предаю.

– Хорошо, – говорит Вария. – Мы отправимся в путь, как только нам принесут одежду. В следующем святилище я намереваюсь заключить договор, а после этого ты сможешь войти туда, чтоб поговорить со своей богиней.

– Звучит прекрасно, – сухо сглатываю я.

* * *

Три дня спустя мы прибываем в святилище Нан-Дарах. Как и Ир-Ацаха, это святилище дало название процветающему городу вокруг него. Но если Ир-Ацаха – город туристов и торговцев, то Нан-Дарах – родина королевского университета Рунахии.

Когда королевский кортеж въезжает в город, мы видим толпящихся на узких улочках молодых людей. Лучшие студенты страны бросили учебу и лекции, чтобы увидеть своих новых и в тоже время старых правителей.

Я смотрю в окно кареты, и в животе у меня все бурлит от страха и надежды одновременно. Сегодня я попаду в царство богов во второй раз. Я стану колдуньей или погибну в попытке стать ей. Я рискну всем, чтобы наша страна вновь наполнилась святыми, и уверена в том, что эта цель благородна.

– А в этом городе все не так уж и отличается от происходившего в наши дни, не так ли, Вария? – говорит Араунн.

Вария улыбается толпе на улице, но ее слова слишком едки:

– Действительно, как и в наши дни, студенты ищут любой предлог, чтобы пропустить занятия.

У дверей святилища нас встречает не только группа священнослужителей, но и самые старые профессора университета. Один из них произносит речь, которая явно направлена на то, чтобы продемонстрировать все риторические приемы, которые он когда-либо изучал, одновременно.

– Спасибо за мудрость, – говорит Вария, прерывая его, но затем мило улыбается, чтобы сгладить остроту своих слов, – но мы с братом проделали слишком долгий путь, преодолевая мили и века, чтобы добраться до этого святилища. Не соблаговолите ли вы разрешить нам войти?

– После мы с радостью выслушаем все ваши речи. Я уверен, что ученые королевского университета со временем стали только красноречивее, – добавляет Араунн так вовремя, будто они с Варией это спланировали.

И вот нас ведут внутрь.

Нан-Дарах это святилище Зумариэла. На сверкающих мозаиках между колоннами святилища он изображен танцующим стройным юношей с бледным лицом и золотыми кудрями. Он полностью обнажен, если не считать тысячи красных лент, развевающихся вокруг его тела. Дальше мы видим и изображения его святых. Это верные супруги и бесстыдные шлюхи, благородные воины и безжалостные убийцы, ибо Зумариэл бог всех жестоких страстей. Единственное, что объединяет всех его святых, – это красные ленты, растущие из их тел, которые они извергнут только когда умрут.

В святилище Нан-Дараха висят скелеты с торчащими из них выцветшими и покрытыми пятнами лентами. Когда я смотрю на эти скелеты, по моему позвоночнику пробегает страх. Несмотря на то что Нин-Анна – самая милосердная из богов, она без колебаний нанесла на меня печать осуждения. Что произойдет, если Зумариэл поймет, что я пришла в царство богов с дурными помыслами? Он точно не проявит ко мне снисхождения.

Смогу ли я обмануть его и пройти незамеченной в божье царство, чтобы наполнить свою реликвию его силой? Это кажется невозможным, но все же это моя единственная надежда.

Центр этого святилища тоже представляет из себя пещеру, но вместо темной воды в бассейне во вратах в божье царство горит вечный огонь.

Вария, не останавливаясь и не страшась ничего, входит в него. Через пятнадцать минут она возвращается с красными лентами, растущими из ее головы, запястий и шеи.

Наступает моя очередь.

– Помоги мне, Нин-Анна, – молю я богиню, которая теперь ненавидит меня и которую я покинула, а затем бросаюсь в пламя.

Боль длится лишь мгновение, а затем меня проглатывает темнота.

Первое, что я чувствую, снова оказавшись в мире богов, это дуновение ветра, но на этот раз божественное царство представляет собой совершенно ровную пустыню. Подобно растекшейся краске на полотне, пересохшая земля простирается от меня до самого безжалостного горизонта. Палящие солнечные лучи пронизывают меня невыносимым жаром, который я могу ощутить физически. Но мучительней жары здесь ощущается солнечный свет. От него не слезятся глаза, но в нем чувствуется невозможная резкость. Из-за этого света четко видны тени, которые отбрасывает каждый камешек и каждая трещинка. Из-за этой ослепительной яркости существование каких-либо секретов в этом месте кажется невозможным, и все же Зумариэл пока меня не нашел.

– Ну, – подаю голос я, чувствуя тяжесть реликвии на своей шее. – Что теперь?

– Достань свою реликвию, – улыбается Рувен.

Я хватаюсь за цепочку, снимаю ее через голову, а затем открываю медальон с прядью волос Араунна, которая светится бледным неземным светом. Он ярок даже под этим палящими солнечными лучами. Уставившись на нее, я молчу, потому что теряю дар речи от удивления.

– Она впитывает силу божественного царства, – объясняет мне Рувен, но, как только он произносит это, волосы в медальоне перестают сиять. – Теперь она взяла все, что могла.

– И это все? – спрашиваю я, чувствуя странное разочарование.

Колдовство ведь не может быть таким простым.

– Это все, что оно может взять именно здесь, – говорит Рувен. – Чем глубже ты погружаешься в божественное царство, тем больше силы будет впитывать в себя реликвия.

Я рассматриваю медальон в своей руке, который теперь выглядит как любая другая безделушка.

– Как я узнаю, что он наполнился?

– Вот тебе второй урок, – вздыхает Рувен. – Ты хочешь стать колдуньей, но не знаешь, что нет никакого фиксированного предела силе, которую ты вкладываешь в свою реликвию. Есть только то, чем ты рискуешь и на что отважишься. То, что позволят тебе боги, и то, что ты сможешь пережить.

Он произносит эти слова так, будто объявляет о моей неизбежной гибели, но эти слова лишь придают мне уверенности.

– Как далеко отважился зайти ты? – спрашиваю я, защелкивая медальон.

– Я был на полпути к горе Нин-Анны, – сухо смеется он, – чья жестокость тебе хорошо известна.

О боги и святые, он был на полпути к горе. Мысль об этом святотатстве ошеломляет меня, но я пытаюсь гнать ее прочь. Если я буду злиться на Рувена, я рискую впасть в раздумья о том, что делаю, и...

– Похоже, ты вышел оттуда с целыми руками, – говорю я в ответ и, отворачиваясь от него, шагаю вперед.

– Ну, я был чуть менее набожным, чем ты, – отвечает Рувен, догоняя меня.

Каждый шаг по этой безбрежной пустыне сопровождается головокружением. Я понимаю, что иду вперед, но, когда смотрю прямо перед собой, кажется, что я не двигаюсь. Земля будто бы скользит под моими ногами, но, несмотря на все мои усилия, я стою на месте.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, и смотрю на свою реликвию. Теперь весь медальон светится мягким перламутровым светом, который напоминает мне об улыбке Араунна и его нежности. У меня сводит живот от стыда, но на мгновение я успокаиваюсь...

– Кто вошел в мое королевство?

Голос, пронзивший воздух, заставляет меня опуститься на колени. По моему телу пробегает дрожь, а резко участившиеся сердцебиение отдается в ушах.

Затем мне удается сесть и сквозь слезы, затуманившие мой взгляд, я отчетливо вижу, кто меня нашел.

И это не Зумариэл.

Передо мной стоит высокая женщина, одетая в развевающиеся одежды такого же коричнево-черного оттенка, как и ее кожа. Ее белоснежные волосы туго скручены вокруг головы, образуя нимб, а золотистые глаза светятся ослепительным светом. Ее руки объяты огнем, а в центре груди закручивается огненный вихрь. Это Им-Яра, богиня верности и преданности, у которой, как и у Мор-Ивы, нет святилища.

А я предательница.

Я чувствую себя пустой, словно шелуха, которую вот-вот унесет ветер, но не могу сдаться сейчас. Поэтому, еще не осознав до конца, что делаю, я лгу богине.

– Я Лия Куринава, – говорю я. – Я из королевского дома. У меня договор с Мор-Ивой, и я пришла сюда в надежде поговорить с ней.

Как только я произношу эти слова, меня охватывает новый страх. Что, если она может призвать Мор-Иву, чтобы та меня осудила?

– Зачем приносить в мое королевство колдовскую реликвию?

В горячем взгляде Им-Яры читается укор, и на мгновение в моей голове не остается ничего, кроме белого пламени страха.

– Я этого не делала, – заикаюсь я. – Я не знаю, о чем ты говоришь.

Я морщусь от звука моего голоса. Словно это говорит ребенок, пойманный за кражей сладостей из кухни.

– Ты верна своему колдовству?

– Я... что? – Я озадаченно смотрю на Им-Яру.

Боги не дают второго шанса. Возможно, она спрашивает, не хочу ли я раскаяться и сознаться в том, что собираюсь колдовать?

– Ты преданна? Верна?

Внезапно богиня приближается ко мне, хотя я не заметила, чтобы она двигалась. Ее горячие руки рассекают воздух в нескольких дюймах от моего лица, и на моем носу и лбу мгновенно испаряется выступивший до этого пот.

– Если ты верна, то ты свята.

Верна ли я колдовству? Этот вопрос не имеет смысла, но я знаю, что боги примут то, что свято.

– Да, – отчаянно выдыхаю я. – Я верна своему колдовству. Я верна и преданна, ведь оно нужно мне, чтобы служить богам...

– Ты сгоришь?

– Что?

– Ты хочешь, чтобы колдовство служило нам, – говорит Им-Яра. – Сгори для меня, и я позволю тебе закончить начатое.

– Это не та вещь, на которую стоит отваживаться, – тихо говорит Рувен.

Я вздрагиваю, ожидая, что Им-Яра обратит на него свой гнев, но горячий взгляд богини по-прежнему устремлен на меня, будто она решила, что для нее больше ничего не существует.

– Что бы она ни предлагала, – говорит Рувен, – это не любовь и не милосердие.

Я знаю это, но, если откажу ей, она наверняка накажет меня так же сурово, как и Нин-Анна.

– Да, – говорю я Им-Яре. – Да.

На ее губах появляется улыбка, а затем она прижимает свои ладони к моему лицу.

Мгновенно мир вокруг меня вспыхивает огнем и болью. Я кричу, потому что огонь, словно жидкая лава, льется мне в горло, опаляя кости и разъедая изнутри. Сначала я чувствую, будто меня сейчас уничтожат, но по мере моего сгорания постепенно понимаю, что не умру, а пытка не прекратится. Теперь я осознаю, что мое тело не рассыпается в прах, и поэтому просто вздрагиваю, подчиняясь неумолимой хватке Им-Яры.

Внезапно охватившее меня пламя стихает, а агония превращается в терпимую боль, и я всхлипываю от облегчения.

Рувен что-то кричит мне, но я не могу сосредоточиться на его словах, ведь они не имеют значения. Я прошла испытание.

– Ты можешь покончить с этим, – говорит Им-Яра, продолжая поглаживать меня по щеке. – Если ты отречешься от меня и своего колдовства, пламя погаснет.

Я всхлипываю, когда на меня обрушивается весь ужас сказанных ею слов. Пытка не закончена, ведь Им-Яра хочет, чтобы я мучилась и дальше, только на этот раз добровольно и осознанно. Если я отрекусь от нее, она, вероятнее всего, меня убьет, но внезапно смерть кажется мне не таким уж и страшным исходом. Я думаю, что лучше умру, чем снова встречусь с этим огнем. Но понимаю, что тогда не смогу покончить с чумой.

Я сидела рядом, нетронутая этой болезнью, в то время как мама, папа и Колон умирали в муках. Естественно, после этого я могу вытерпеть ради них немного боли.

– Ты мученица и идиотка, – рычит Рувен, и почему-то его гнев придает мне сил.

Мне удается чуть-чуть приподнять голову, чтобы встретить огненный взгляд Им-Яры.

Мой голос уже почти сел от крика, но мне удается выдавить себя:

– Я... буду гореть.

И огонь возвращается.

Я не могу удержаться и пытаюсь вырваться, следуя бездумному, животному инстинкту бегства, но хватка Им-Яры сильнее. Похоже, богине недостаточно того, что я сделала свой выбор и не умоляю ее остановиться.

В моей голове крутится мысль, что теперь я не смогу вырваться из ее рук, даже если захочу. Сначала я не контролирую стоны, которые вырываются из моего рта, а затем перестаю думать вообще.

* * *

Сознание возвращается ко мне очень медленно. Сначала я замечаю только, что мое тело больше не пылает, и некоторое время словно дрейфую, наслаждаясь отсутствием агонии. Постепенно я возвращаюсь в царство богов не только телом, но и духом. По моему телу разливается боль от перенесенных мною мучений. Я осознаю, что мои глаза все еще мокры от слез, и отчетливо понимаю, что только что рыдала, хотя в этот момент не издаю никаких звуков. Спустя какое-то время я начинаю понимать и то, что лежу у кого-то на коленях. Чья-то рука нежно гладит мой лоб и волосы, и, ошеломленная внезапной радостью, я думаю, что Им-Яра приняла меня. Наконец-то хоть один из богов проявил ко мне доброту.

Но когда я со вздохом открываю глаза, то смотрю прямо в горящие яростью глаза Рувена.

Это настолько неожиданно, что на мгновение я не могу поверить в то, что вижу. Но потом до меня доходит, что прохладное прикосновение к моему лбу не может принадлежать горящим рукам Им-Яры. Но то, что из всех людей именно Рувен захотел прижать меня к себе и утешить, – это немыслимо.

– Ты наконец-то закончила плакать? – резко спрашивает он.

Что ж, услышав ярость в его голосе, я понимаю, что все это реально.

– Ты... – едва могу выговорить я все еще дрожащим голосом.

– Прости, а ты думала, что это твоя богиня снизойдет до того, чтобы поднять твое извивающееся от боли тело с земли? – Он кивает, указывая мне на что-то. – Она ждет. Встань и произнеси нужные священные слова, чтоб мы могли уйти и забрать с собой твою реликвию.

– Ты действительно способен насмехаться над богами в их собственном царстве? – спрашиваю я.

Мой голос уже не хрипит так, как было всего несколько секунд назад, а боль в теле быстро проходит. Поэтому я сажусь и пытаюсь прийти в себя. Пока мое зрение не проясняется, мир вокруг кажется мне расплывчатым, и Рувен кладет руку мне на спину, поддерживая меня. Рука, прижатая к моей спине, кажется мне такой живой, что по позвоночнику пробегает дрожь и я ощущаю странное желание снова заплакать. Я никогда не думала, что еще раз почувствую его прикосновение, и на какое-то мгновение мне кажется, что я никогда не перерезала ему горло, а на моих руках нет его крови.

Но черные когти на моих пальцах не дают мне забыть о том, что я сделала и что выбрала.

Медальон, который теперь висит на моей шее, кажется мне неподъемным, словно сделан из свинца. Теперь он окутан переливающимся светом.

Поднимая голову, я вижу, что перед нами стоит Им-Яра. Ее лицо по-прежнему безмятежно, а пламя все еще танцует, окружая ее тело.

– Ты верна своему королевству, – говорит богиня. – Поэтому я позволю тебе жить. Ступайте с моим благословением.

Она поднимает руку, поворачивая ее ладонью к нам, и божественное царство вокруг нас исчезает.

19

Я снова падаю сквозь тьму, а когда мои ноги в конце концов касаются земли, я спотыкаюсь от неожиданности и падаю прямо в чьи-то объятия. Руки поддерживают и обхватывают меня, и, прислоняясь к его плечу, я думаю:

– Рувен...

Но в следующий миг понимаю, что эти руки слишком малы, чтобы принадлежать ему, а голос человека, который обнимает меня, слишком мягок. Мое лицо прижато не к темной мантии, а к пиджаку сшитого на заказ костюма.

Это Араунн обнимает меня и называет по имени.

– Со мной все в порядке, – говорю я, выпрямляясь и заставляя себя встретиться с ним взглядом, но мой голос звучит как-то странно.

Под руку с Араунном я иду обратно к лестнице и ощущаю, какими тяжелыми стали мои кости. Эта тяжесть будто давит и растягивает мои мышцы. Зубы болят, а кожу головы будто что-то колет.

Неужели это колдовство?

Когда мы возвращаемся на верхний ярус святилища, я в изумлении оглядываюсь вокруг. Мне кажется, что сверкающие мозаики на стенах потускнели. Нет. Весь мир изменился, а цвета вокруг поблекли, словно я перешла от масляной живописи к книжной акварели, которую наложили поверх начерченных линий.

Эта мысль так захватывает меня, что внезапно я понимаю, что меня действительно повсюду окружают линии. Едва заметные золотые нити, которые являются границами бытия и вероятности. Очарованная, я поднимаю руку и вижу, как в мерцающем воздухе они обвивают мои обугленные пальцы, а я могу сдвинуть их лишь одним своим прикосновением.

– Не надо, – шепчет мне на ухо Рувен, сжимая мою руку своей холодной рукой.

Внезапно сияющие линии исчезают, и меня охватывает иррациональный прилив ярости.

Как он посмел оторвать меня от этой красоты?

– Ты впервые сталкиваешься с колдовством, – быстро и мягко говорит Рувен. – Такая сила в твоей жизни будет приходить к тебе нечасто, и, поверь мне, взмах твоей руки разрушит это здание, если ты не будешь очень осторожной.

Его собранность и спокойствие выбивают из меня всю злость, и мое сердце начинает колотиться от страха и удивления.

«Я колдунья, – думаю я. – Я украла силу богов и сделала ее своей».

Внезапно я осознаю, что все вокруг пялятся на меня. У Варии такое мрачное лицо, словно она готовится переждать шторм. Премьер-министр сохраняет видимое спокойствие, но его взгляд тоже сосредоточен на мне, а позади всех, озабоченно нахмурив брови и сцепив руки в молитве, рядом с Колдреном, который будто бы защищает ее, стоит Анабекха.

Внезапно я понимаю, что они только что видели, как новая принцесса, спотыкаясь, выходит из внутреннего святилища, без каких-либо объяснений поднимает руку в воздух, а затем смотрит в никуда, будто сумасшедшая.

– Лия? – тихо обращается ко мне Араунн со звенящим в голосе беспокойством.

Наверное, он опасается, не отвергли ли меня боги или не сломили ли они меня снова. Вария, вероятно, уже в этом убеждена, а через мгновение так будут думать и все остальные, если только я не подам им какой-то знак.

Мир вокруг меня все еще вибрирует от бешеной, содержащейся в нем силы. Нет, это моя реликвия вибрирует, а ее сила течет сквозь меня так же легко, как и кровь по моим венам.

«Скажи мне, как сотворить чудо?» – безмолвно прошу я Рувена.

– Колдовство – не чудо, – отвечает он.

«Скажи мне, как подделать чудо, ты, еретический педант! – огрызаюсь я. – Я все равно сделаю это. С тобой или без тебя».

– Ну, если так надо, – громко вздыхает Рувен.

Он прижимает свою холодную ладонь к тыльной стороне моей руки и зарывается подбородком в мои волосы. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, потому что мне странно ощущать его прикосновения как холодную тень, ведь в царстве Им-Яры он был живым и теплым.

– Почувствуй ее, – шепчет он. – Найди брешь между переплетенными нитями этого мира. Твоя сила может заполнить эти промежутки, если ты ей позволишь.

У меня перехватывает дыхание от удивления, потому что я действительно чувствую и вижу мерцающую сеть, которая заполняет мир смертных. Ее нити находятся в сверкающем напряжении, а в промежутках между ними... не сила, но возможность ее применить.

– Позволишь ли ты мне, – шепчет Рувен в мои волосы, – помочь тебе?

«Да», – отвечаю я от всего сердца.

Одной рукой Рувен переплетает наши пальцы, а другой скользит ниже и обхватывает ею мою ладонь. Его прикосновение сначала покалывает мою кожу, потом обжигает, а затем... цепь на моей шее тяжелеет. Сквозь слои ткани, из которой состоят мое платье и корсет, я чувствую обжигающую силу, скрытую в медальоне. Каждый нерв в моем теле вспыхивает, подобно этим золотым раскаленным линиям мира, а затем эти нити проносятся сквозь меня, втягиваясь и вплетаясь в мое тело, пока Рувен держит меня в своих надежных и крепких объятиях.

На мгновение мне кажется, что под моей кожей собралось все тепло и мощь солнца, а затем, в какой-то миг, оно исчезает, и, сгорбившись, я задыхаюсь, словно во мне остались только холод и пустота. Но призрачные пальцы Рувена лежат у меня под подбородком, и он пытается заставить меня поднять голову и увидеть проделанную нами работу.

Теперь все кости святых, свисающие с потолка святилища, покрыты сверкающим золотом.

– Узрите силу Мор-Ивы, – выдавливаю я, заставляя себя выпрямиться и обводя взглядом комнату.

Тут я понимаю, что что-то не так. Анабекха улыбается, явно находясь в восторге от созерцания могущества любого бога. Араунн выглядит странно потрясенным, будто не ожидал, что по возвращении я начну творить чудеса, а лицо Варии стало совершенно пустым.

Могут ли они понять, что это было колдовство?

Неожиданно земля под моими ногами начинает дрожать, а в ушах поднимается шум, и я сглатываю внезапно подкатившую к горлу тошноту. В тот же миг Вария вскакивает и поворачивается к стоящему рядом с ней клирику^[9] Зумариэла. Она прикладывает руку к морщинистому лбу добродушного старика и говорит:

– Прими святость Зумариэла.

Старик пошатывается от вливающегося в него силы, и из его белой бороды начинают расти красные ленты.

– Ваше святейшество, что происходит... – спрашивает профессор, стоящий к нам ближе всех.

– Примите святость Зумариэла, – провозглашает Вария, взяв его за руку.

Между его пухлыми пальцами появляются красные ленты, и вокруг нас раздаются вздохи и восклицания. Люди отступают, оставляя Варию в центре небольшого, созданного ею круга, а Араунн хватает за руку новопосвященного старика и, поддерживая его, что-то шепчет на ухо.

Я одна остаюсь стоять совершенно неподвижно, словно в шоке приросла к полу.

В том, как Вария наделила святостью этих двух мужчин, нет никакого благоговения, наоборот. Так легкомысленно разбрасываться святым даром кажется почти кощунственным, но Вария никогда не делает ничего легкомысленного. Я уверена в том, что она никогда бы не рискнула оскорбить богов, если бы не сочла это совершенно необходимым.

Но тогда почему?

– Будто королевская семья нуждается в оправданиях, – рычит Рувен.

В тот же миг преподобный Колдрен встает перед Варией.

– Ваше святейшество, вы не можете продолжать святить людей без их на то разрешения.

Вария смотрит на него глазами, похожими на льдинки.

– Зумариэл ждал святых пятьсот лет, – говорит она. – Я не могу больше отказывать ему в такой чести.

Она тяжело дышит, раздувая ноздри, словно только что пробежала дистанцию или... она боится.

Внезапно я замечаю, что премьер-министр, прижимающий к себе Изорейн, наблюдает за происходящим с холодным расчетом в глазах, будто собирается использовать то, что сейчас происходит, против нас. Он расскажет об этом в газетах и устроит скандал, а ведь я решила стать колдуньей, чтобы не допустить нападок на королевскую семью.

Но я не предпринимаю никаких шагов, потому что, поддерживая старого священника, вперед выходит Араунн.

– Теперь честь Зумариэла удовлетворена, – говорит он. – Вы можете почувствовать его радость, не так ли?

– Ваше святейшество, – говорит старый клирик. – Благодарю вас! – Он целует руки Варии, и все вокруг начинают радоваться, будто старец дал им разрешение перестать бояться.

Люди вокруг нас снова создают толпу, и я вижу, как новоиспеченный святой-профессор смеется и демонстрирует всем свои ленточки. Но премьер-министр по-прежнему внимательно наблюдает за нами, и я знаю, что опасность еще не миновала.

* * *

Остаток дня проходит словно в тумане. Сначала звучат речи и проходят церемонии с профессорами университета, затем их хор поет торжественную вечерню святилища, а в конце всего этого мы отправляемся на пир в одну из университетских столовых.

Я знаю, как мне положено себя вести, поэтому улыбаюсь и киваю в нужные моменты, но все, о чем я могу думать, – это внезапное и яростное посвящение Варией тех двух стариков. Я вспоминаю, как люди отшатывались от ее божественной силы, и мне кажется неправильным, что они боятся святости. Но так же неправильно и то, что Вария принудила их к этому.

Почему она так поступила и почему Араунн не остановил ее? Почему Зумариэл позволил ей это?

– Потому что ваши боги – чудовища, – рычит Рувен, прерывая мои размышления. – А святость – это одна из их любимых жестокостей.

Его гнев мне знаком, и, сталкиваясь с ним в очередной раз, я чувствую себя уверенной.

«Именно это ты говорил сам себе во дворце? – спрашиваю я и накалываю на вилку маринованную стручковую фасоль, хотя не чувствую голода. – Это ты говорил себе, пока год за годом в королевстве умирали люди и никто из святых не мог их исцелить?»

Но на самом деле меня мучает другой, намного более страшный вопрос.

Вечером, когда все расходятся по своим комнатам, я отпускаю Джарин и наконец позволяю себе подумать об этом.

Им-Яра знала, что я собираюсь стать колдуньей? Так почему она меня благословила? Это не имеет смысла, ведь она богиня преданности, верности и осознанного выбора. Я думала, что смогу принять ее благословение, только если буду предана какому-нибудь другому мрачному, ужасному делу, но колдовство это не просто грех. Это богохульство. Я не только плюю на богов, но и похищаю их силу. Как может бог простить такое?

– Так вот что тебя беспокоит? – спрашивает Рувен. – Святость твоей богини? Сомневаюсь, что она нуждается в твоей защите или в оправданиях.

– Им-Яра не моя богиня, – бормочу я, подтягивая колени к подбородку.

– Как будто это имеет значение, – рычит он. – Ты поклонялась ей, пока она мучила тебя, словно ребенок, который отрывает ноги у паука. И тебе все равно?

– Конечно, мне не все равно, – отвечаю я, вздрагивая от ярости, накопившейся в его тихом тоне, и поднимаю голову, чтобы встретить его взгляд. – Я всегда хотела, чтобы боги просто любили меня. И я смогу перенести причиненную ими боль, даже если они меня ненавидят. Только...

Единственное, что я не могу принять, это то, что Им-Яра, похоже, не посчитала мое богохульство таким уж греховным.

– Что? – резко смеется Рувен. – Ты не возражаешь против пыток от рук своих богов, но не можешь смириться с тем, что они тебя прощают?

– А тебе-то что? – Подчиняясь безумному всплеску ярости, я вскакиваю. – Я перерезала тебе горло и поклоняюсь богам, которых ты ненавидишь. Разве ты не должен радоваться тому, что эти боги причинили боль мне?

Рувен вздрагивает, сжимая губы, а затем раскрывает их, словно рану на горле.

– Должен, – тихо говорит он. – Но я не радуюсь. Ты слишком хороша для своих богов, и, когда Им-Яра пытала тебя, мне хотелось ее уничтожить.

К моему лицу приливает жар, и я не могу смотреть ему в глаза. Мне хочется вылезти вон из своей кожи, чтобы избежать заботы, которую на самом деле он не хочет проявлять. И все же когда я осознаю, что его забота направлена только на меня, она кажется мне слаще меда.

– Хватит, – говорю я, впиваясь когтями в свои ладони. – Неважно, чего ты хотел. Просто расскажи мне, как я могу использовать колдовство сама, вместо того чтобы позволять колдуну-еретику творить его через меня.

– Хорошо, – соглашается Рувен. – Возьми меня за руку.

Я тянусь к нему, но затем останавливаюсь. Я понимаю, что сегодня, когда я так отчаянно хотела прикоснуться к мерцающей силе колдовства, мне было все равно, что Рувен может управлять этой силой через меня. Я не задумывалась о том, насколько ему доверяю и какие ужасные вещи он может совершить с помощью этой силы.

– Конечно, – смеется Рувен. – Если бы ты была на моем месте, а я на твоем, даже смерть не заставила бы тебя прекратить попытки. На моем месте ты бы убила меня вместе со всей королевской семьей, сравняла бы это святилище с землей и, скорее всего, нашла бы способ убить даже богов.

Я хмурюсь, не в силах понять, смеется он надо мной или хвалит.

– Смерть не сделала тебя меньшим еретиком.

– Нет, – мрачно говорит он, когда улыбка исчезает с его лица. – Но пятисот лет одиночества во дворце было достаточно, чтобы сломить мою преданность. Если то, как я прожил эти годы, можно назвать жизнью.

Я снова вижу в его лице мучительное одиночество, которое заметила при нашей первой встрече. Оно почти заставило меня пожалеть его и опустить руку.

– Как бы я ни ненавидел ваших богов, у меня не осталось сил на мученичество, – вздыхает Рувен. – Я не уверен, что могу воспользоваться твоей силой, даже если попытаюсь. Сегодня утром ты прибыла из царства богов, переполненная новорожденной для себя силой, но теперь я уже не смогу так просто тебя использовать.

Он снова протягивает руку, и мне кажется, что, как бы я ни доверяла ему, он доверяет мне гораздо больше. Если я откажусь от своего обещания и не устрою погребение для его тела, у Рувена больше не останется шанса прийти к своему раю. Если я использую свою новую силу для преследования еретиков, он не сможет меня остановить. Убедить Нин-Анну отвергнуть меня и использовать меня для того, чтобы овладеть моим колдовством, он мог только один раз, больше у него не будет такого шанса.

Я осторожно протягиваю ему руку, и он обхватывает ее своими холодными призрачными пальцами.

– Колдовская сила исходит от твоей реликвии, – говорит Рувен. – Но воспользоваться ты ей можешь только из-за того, что побывала в царстве богов. Теперь ты знаешь, что все, что нас окружает, может разительно отличаться от того, каким ты это видишь.

На мои веки давит странная тяжесть, и я чувствую, как мир вокруг меня оживает. Я вздыхаю, ощущая, как холодная рука Рувена прикасается к моей руке и обжигает кожу, а потом снова вижу золотые нити силы, окружающие мое тело.

– В мире есть порядок, который ты не можешь нарушить. Это подвластно только богам. Но ты можешь призвать все, что существует в естественном порядке, и повелевать этим.

– Что естественного было в том сне, который ты навел на королевский дворец? – спрашиваю я.

– Разве ты не слышала историй? – голос Рувена становится сладким и певучим. – Я пришел во дворец летним днем, в самый дремотный час после полудня, когда солнечный свет одурманивает, словно мед на устах, а каждый вздох звучит как колыбельная.

Я представляю тот давний летний день и сонливость, блуждающую в каждом уголке дворца, которая тянется к векам королевы, сидящей на троне, и к мальчику-посудомойщику, чистящему картошку.

– Жаркий летний полдень это уже половина прошедшего дня, – говорит Рувен. – Я просто взял это время за основу и растянул его. Я стер временные рамки, а в этом и заключается колдовство и его сила. Взять вещь и изменять ее все больше и больше, пока она не станет чем-то совсем иным.

Нас окружает светящаяся сеть силы, а глаза Рувена, когда он смотрит на меня, сверкают. Один серым, другой золотым.

– Но тебе же нравилось это лето? – спрашиваю я, встречаясь с ним взглядом.

– Вряд ли. – Уверенность в его глазах угасает.

– Ты бы не смог рассказывать о нем так, как говоришь сейчас, если бы всем сердцем его не любил. – Я улыбаюсь ему радостно, потому что мой разум наполняют странная искрящаяся уверенность в своих словах и понимание. – Ты бы не смог управлять им и повелевать так, как делал это, если бы не любил. В этом и заключается настоящая хитрость колдовства, не так ли? Когда ты любишь какую-то вещь, ты можешь ее изменить.

Я думаю о травах, которые выращивала в монастырском саду, и о той радости, которую испытывала от каждого нового ростка. Я развожу руки в стороны, касаясь кончиками пальцев золотых нитей силы, и вспоминаю влажный теплый запах только что вспаханной земли.

– Расти! – повелеваю я и сжимаю пальцы в кулаки.

На мгновение в комнате становится тихо и спокойно, а затем я перевожу взгляд на пол. Теперь его покрывает зеленая дымка, сквозь которую пробиваются саженцы. Буквально в следующую секунду саженцы превращаются в полноценные растения. Их листья раскрываются, цветы распускаются. Все травы, за которыми я ухаживала, когда только поселилась в монастыре, – пиретрум и базилик, полынь и окопник, – все они в этой комнате, и их листья тянутся к потолку. Все они созданы с помощью кощунственной колдовской силы, но глядя на них, я не испытываю ничего кроме восторга.

– О, отличная работа. – Рувен переводит взгляд с саженцев на меня. – Ты действительно любила свой монастырский сад, не так ли?

Внезапно в моей памяти всплывает сон, который я видела во время бдения, о том, как я копаюсь в мягкой, влажной земле сада и испытываю восторг оттого, что чьи-то теплые руки обхватывают мои.

К моему абсолютному удивлению, я открываю рот и говорю:

– Однажды я...

Затем замолкаю, чувствуя, как пылает мое лицо. В какой-то момент рассказать Рувену о моем сне казалось мне совершенно естественным, но теперь я думаю лишь о том, как он высмеет меня за это.

– Там я чувствовала себя ближе всего к Нин-Анне, – говорю я вместо того, что хотела. – Я чувствовала себя... могущественной. Потому что представляла, сколько людей я смогу когда-нибудь спасти с помощью этих трав.

– Но вместо этого тебя превратили в оружие, – размышляет Рувен вслух, а затем встречает мой взгляд. – Мне очень жаль. Правда. Твои монахини должны были позволить тебе стать целительницей.

От возмущения по моему телу пробегают искры негодования, ведь я не хочу его жалости.

– В правильных дозах травы могут убивать, – сообщаю я ему. – И я действительно хотела убить тебя.

Неожиданно Рувен смеется, но оттого, как неловко это вышло, его смех кажется мне еще прекраснее.

– Возможно, ты была достойна победить меня.

Наши лица находятся на расстоянии вытянутой руки, и, когда я смотрю на его губы, приоткрытые в улыбке, я тоже приоткрываю свои и наклоняюсь к нему, словно на моих плечах лежит груз, который толкает меня навстречу к Рувену.

Внезапно отрывается входная дверь в мою комнату.

– Мы должны поговорить! – говорит Вария ледяным тоном и прижимается спиной к стене.

Я почти начинаю бормотать какие-то оправдания, но тут вспоминаю, что Вария не видит Рувена и не может знать о моем колдовстве. Поэтому мне удается выровнять свой тон прежде, чем я спрашиваю:

– О чем?

Вария не отвечает, а просто смотрит на ковер трав, растущих на полу.

– Мор-Ива учит меня творить новые чудеса, – объясняю я, ненавидя себя за эту ложь.

Вария поднимает глаза и сурово поджимает губы.

– Возможно, этих чудес слишком много.

– Я все уберу перед тем, как мы уедем, – протестую я.

– Я не это имела в виду, – качает головой Вария, жестом указывая на пол. – Ты не понимаешь?

Я озадаченно смотрю на нее.

– Святилище, – медленно произносит Вария, словно обращаясь к слабоумному ребенку. – Разве ты не почувствовала ничего, когда сотворила свое чудо? Тот момент, когда задрожала земля от пробудившегося гнева Зумариэла.

– Я думала... – Медленным ледяным приливом во мне поднимается ужас. – Я просто почувствовала слабость.

– О боги и святые, – вздыхает Вария. – Все в ваши дни настолько невежественны?

– Монахини... – машинально вздрагиваю я.

– Я не сомневаюсь в том, что они очень любят богов, – взмахивает рукой Вария. – Но они явно не знают истинной святости, которая заключается в следующем: мы чужаки и мерзость в глазах богов.

В моей груди возникает растущее чувство пустоты, и мне по-детски хочется заткнуть уши.

– Королевский дар – это возможность пройти в божественное царство и встретиться с ними, – говорит Вария. – Но боги ненавидят то, чего не признают. Когда королевский дом пробуждает их, чтобы они взглянули на этот мир, они осуждают нас, и только присутствие святых, чья сила соответствует богам, убеждает их не уничтожить его.

– Но... – Я не знаю, как облечь в слова свое возражение, и даже не знаю, что собираюсь сказать.

Это не может быть правдой, ведь боги любят Рунахию. Но все же ни в выражении лица, ни в голосе Варии я не вижу обмана.

– Ты сотворила чудо, священное для Мор-Ивы, – продолжает Вария. – Но то, что не принадлежит Зумариэлу, является для него мерзостью, а ты сделала это еще и в его святилище. Если бы я не сделала святыми этих двух людей, его гнев обрушился бы на весь город. Могли погибнуть тысячи людей.

В моем рту мгновенно пересыхает, и я не могу ничего ей ответить. Глядя на Варию, я вспоминаю, как Рувен обвил мои пальцы своими и использовал силу, куда худшую, чем чудо, которое принадлежит не тому богу.

Я думала, что рискую лишь собственной душой, но вместо этого я едва не погубила всех нас. Я считала, что причисление к лику святых тех двух мужчин против их воли – это грех Варии и бессердечное злоупотребление ею божественным благословением. Но это был мой грех.

Теперь я знаю, что мне нужно делать. Признаться во всем Варии и принять наказание. Устранить опасность, которую несет мое богохульство этому миру.

И все же Им-Яра приняла мою верность, а пробуждение богов и возвращение святых в Рунахию слишком важно. Я не могу допустить, чтобы что-то нарушило королевский поход. Даже наказание, которое я заслужила. Я не могу дать парламенту повод пойти против королевской семьи, особенно когда я знаю, что богов можно задобрить, как Вария сделала это сегодня.

Да простят меня боги, хоть они и не должны этого делать, но я буду продолжать использовать колдовство.

– Прости меня, – тяжело дыша, наконец говорю я, и Вария поднимает брови. – Из любви к богам я перерезала горло человеку, и, конечно, мне жаль, что я могла обидеть их, – язвлю я, но затем делаю медленный вдох и пытаюсь взять свои эмоции под контроль. – Монахини никогда не учили меня этому, но я попытаюсь постичь все, что упустила.

– Просто стараний мало, – фыркает Вария, а затем, кажется, смотрит на ситуацию под другим углом. – Ты говоришь искренне?

– Искренне, – серьезно отвечаю я, несмотря на все свои грехи и тайны. – Пожалуйста, научи меня, как угодить богам.

20

Как только я становлюсь колдуньей, все вокруг меня меняется.

Теперь, когда я творю «чудеса», Анабекха и Колдрен смотрят на меня с новым почтением, а премьер-министр с уважением. Теперь я вижу, что Араунн улыбается мне намного радостнее, и несмотря на то, что Вария остается такой же колючей, она стала давать мне уроки.

Чтобы угодить богам, твои действия должны отражать их желания.

Пока королевский кортеж проезжает через следующие три города, Вария объясняет мне, что здесь нет никаких тайных церемоний или более легкого пути. Люди могут любить и прощать, но боги делят все, что им известно, на две категории. И либо это приходится им по нраву, либо нет.

Выражаясь более благочестиво: боги святы и прекрасны, и они любят то, что соответствует их собственной святости и красоте. Все, что не соответствует их святости, даже если это свято для другого бога, они ненавидят. И поэтому я ненавистна всем богам. Даже если бы я не начинала учиться колдовству, любая часть меня, за исключением того уголка моего сердца, который принадлежит Мор-Иве, была бы все равно ненавистна им. Да и этот уголок презирают все боги, кроме Мор-Ивы.

Мне так сильно хочется верить в то, что Вария лжет, ведь я выросла, молясь каждую ночь всем восьми богам, и мысль о том, что каждый из них ненавидит остальных семерых, – вызывает ужасные спазмы в моем пустом желудке. Но когда я вспоминаю отказ Нин-Анны и странное принятие меня Им-Ярой, я не могу сомневаться в учениях Варии.

– Странное суждение, – замечает Рувен однажды ночью, когда я сижу в своей постели и практикуюсь в колдовстве.

– Они осуждают тебя не за твои грехи, а за недостаточную безупречность.

– Твой бог поступил бы так же, – отвечаю я, поворачивая руку и наблюдая, как светящиеся нити силы в комнате дрожат и изгибаются в ответ. – Он бы возненавидел меня, будь я даже идеальной отступницей.

– Ты самая худшая отступница, которую я когда-либо видел, – язвительно говорит Рувен. – Ты знаешь, что твои боги чудовищны, и обратилась против них, но все равно не перестаешь их любить.

– Потому что они святые, – устало говорю я, желая, чтобы эти слова не звучали так неискренне. – Я не виновата, что ты считаешь святость чудовищной.

– Восемь разных видов святости, которые ненавидят друг друга, – говорит Рувен. – Вот почему Магистериум учит, что есть только один бог. Потому что есть только одна доброта.

Его слова звучат как-то отрепетированно. Помню, я сама так же декламировала слова из своего детского катехизиса.

– Этому тебя учили монахини? – спрашиваю я, а потом не могу удержаться и добавляю: – Когда обещали, что ты станешь героем.

Выражение на лице Рувена застывает как неподвижная маска, и, когда он начинает говорить снова, его голос наполнен ледяной тишиной.

– Позволь мне рассказать тебе, чему твои боги научили меня. Я слишком рано осиротел и не знал своих родителей, поэтому самым близким отцом для меня был монах по имени брат Яран. Он работал в лазарете и был добрее всех в монастыре, за что Нин-Анна навязала ему свою святость. Он никогда не поклонялся ей, никогда не использовал силу, которой она его наделила, и все же умер из-за нее. Три месяца брат Яран сгорал в лихорадке, пока не истлел до костей, и лишь тогда Нин-Анна наконец смилостивилась и позволила ему умереть, – содрогается Рувен. – Мне было десять лет, и в день его похорон я поклялся, что разорву власть ваших богов над этой страной, даже если это убьет меня.

Всю свою жизнь я слышала истории о людях, которые пытались удержать святых и не дать им следовать за богами. Я всегда презирала этих людей. И даже тех из них, кто утверждал, что они действуют из любви. Удерживать святых от богов, по моему мнению, самое жестокое, что может быть на свете, но сейчас, когда я смотрю на Рувена, я чувствую только жалость. Совершенно ясно, что произошло в его детстве: брат Яран любил Нин-Анну и, должно быть, втайне молился ей, поэтому и был избран для святости. Но он слишком боялся других монахов, поклоняющихся другому богу, и поэтому не раскрыл свою преданность Нин-Анне и умер в тишине. А Рувен, убитый горем так же, как и я после смерти моей семьи, поклялся отомстить.

– Избавь меня от своей жалости, – огрызается Рувен. – И от твоих заблуждений. Я знал брата Ярана, а ты нет. И я ничуть не жалею о том, что причинил вашим богам. Если бы я мог, я бы сделал это снова.

Но он не может снова сделать это, потому что я его убила.

Внезапно на меня накатывает волна сожаления. Но не о том, что я разрушила чары Рувена во дворце, и даже не из-за того, что убила его, а о том, что теперь его нельзя спасти. Он никогда не отречется от лжи, которую внушили ему монахи, и у него не будет шанса обрести свободу. Я могу устроить ему еретические похороны, и, возможно, они упокоят его дух, но я никогда не смогу научить его любить богов.

Услышав мои мысли, Рувен рычит и исчезает, а я понимаю, что не увижу его до следующего вечера.

А к тому времени все меняется, потому что Вария рассказывает мне о следующей части моих обязанностей.

– Ты должна начать делать святых для Мор-Ивы, – говорит она мне, как только Джарин оставляет нас вдвоем. – И как можно скорее.

Во мне поднимается страх, ведь это единственное чудо, которое невозможно подделать колдовством.

– Но... – нервно возражаю я. – Никто не хочет быть святым Мор-Ивы. Разве ты не помнишь, что я предлагала это в Ир-Ацахе.

– Тебе все равно придется сделать кого-то святым, пусть даже насильно, – говорит Вария. – Как я сделала это в святилище Зумариэла.

– Но это неправильно! – восклицаю я, прежде чем успеваю остановить себя, и Вария поднимает брови.

На мгновение я задумываюсь над ее словами, а затем нахожу в себе мужество продолжить:

– Я знаю, что ты должна была это сделать из-за меня, но сейчас же в этом нет такой необходимости. Разве не является ошибкой вливать божественную силу в сердца, которые ее отвергают?

Тогда это сделало бы ужасную историю Рувена о святости почти правдой.

– Почему ты думаешь, что в этом нет необходимости? – спрашивает Вария почти весело.

– Потому что я больше не творю чудеса в святилище Зумариэла, – отвечаю я, и Вария смеется.

– Чем, по-твоему, мы занимаемся в этом королевском путешествии?

– Пробуждением богов, – говорю я. – Мы пытаемся привлечь их взгляды обратно на наш мир, чтобы они снова вернулись в свои святилища.

– И что, по-твоему, они видят, когда смотрят на наш мир? – кивает Вария.

Наступает ужасно душераздирающее мгновение, в течение которого я понимаю, что она хочет сказать.

– Они видят нас, – шепчу я, вспоминая фразу из катехизиса, которому меня учили монахини:

«Суть святости в презрении смертности».

Эти слова всегда имели для меня определенный смысл. Я думала, что Нин-Анна ненавидит смерть моей семьи так же сильно, как и я, но теперь они приобрели более мрачный смысл.

– В наше время боги сами выбирали себе святых, – снова кивая, говорит Вария. – И поэтому были очень довольны Рунахией. Нам почти не приходилось им помогать. Но сейчас, когда они не проснулись окончательно и заново познают этот мир, мы должны создавать святых так же быстро, как мы пробуждаем богов.

– Но... – Я пытаюсь постичь ее логику и найти выход. – Но я могу создавать святых только для Мор-Ивы, разве другие боги не возненавидят ее святых так же сильно, как они ненавидят простых смертных?

– Если ты будешь создавать их в их святилищах, то да, – говорит Вария. – Но если ты будешь создавать их вне святилищ, боги почувствуют лишь прибавление в нашем мире божественности. Твои святые помогут умиротворить других богов, пока те не начнут создавать своих собственных святых. – Вария делает шаг вперед и берет меня за подбородок, заставляя встретиться с ней взглядом. – Тебе было позволено жить для того, чтобы ты создавала святых в Рунахии. Ты не можешь потерпеть неудачу.

«Но я потерплю неудачу, – думаю я про себя этой же ночью, когда лежу, свернувшись калачиком под одеялом. – О боги и святые, я стану причиной разрушения этого королевства».

А если я каким-то образом найду способ создавать святых, то буду делать это против своей воли, потому что таким образом боги в моей душе превратятся в монстров, какими, по мнению Рувена, они и так являются.

Несмотря на то что Рувен садится на мою кровать совершенно бесшумно, я чувствую его присутствие и зажмуриваю глаза, не желая видеть выражение его лица. Я жду, что он скажет что-нибудь насмешливое или проявит торжество или жалость. Неважно, что именно, потому что не думаю, что я вообще смогу что-то из этого вынести.

Но он молчит, а через мгновение кладет руку мне на голову. Я чувствую холод его прикосновения, проникающий прямо в мои волосы, и эта нежность лишает меня самоконтроля. Наконец я даю волю горячим слезам, которые скатываются по моему лицу и падают на подушку.

– Это все моя вина, – шепчу я. – Боги всегда ненавидели меня. Я просто уничтожу нас всех.

Конечно, больше всего меня ранит то, что боги никогда меня не любили.

– Я в это не верю, – говорит Рувен и проводит кончиком пальца по моей щеке.

Его прикосновение всего лишь холодок, но оно вызывает прилив тепла к моему сердцу.

– Разве ты не была достаточно чудовищна, чтобы перерезать мне горло? – спрашивает он, и я пытаюсь не засмеяться вслух. – И ты бы не смогла сотворить те травы, даже с помощью колдовства, если бы какая-то часть тебя не была похожа на Нин-Анну.

– Видимо, я не настолько похожа на нее, раз она меня отвергла, – говорю я со знакомой горечью.

– Что ж, тогда, полагаю, мы вернулись к тому, как тебе повезло, что ты достаточно кровава для Мор-Ивы.

– Почему ты так добр ко мне? – спрашиваю я, резко садясь на кровати и поворачиваясь к нему лицом.

Рувен пожимает плечами, в который раз отводя взгляд.

– Благодаря тебе мне больше нечем заняться.

– Ты и раньше не казался особо занятым, – говорю я, вспоминая ужасное одиночество, которое я увидела в его глазах в нашу первую встречу, и вдруг понимаю, что для него мало что изменилось.

Теперь он видит мир за пределами дворца, но не может к нему прикоснуться. Рувен вообще не может делать ничего, только следовать за мной, куда бы я ни пошла. Единственный человек, который способен его видеть, – это я, и общаться он может только со мной. Я для него и тюрьма, и надзиратель в одном лице. Возможно, я должна чувствовать себя виноватой, но я охвачена лишь глубокой и отчаянной благодарностью, потому что он мог продолжать мучить меня, но вместо этого проявляет доброту. И теперь я больше не одна.

Кроме него я никому не могу рассказать о своем колдовстве, страхах, сомнениях и ненависти. Я не могу доверять никому другому, даже богам. Поэтому никто не знает меня лучше Рувена.

Я пытаюсь коснуться его руки, но мои пальцы погружаются в ее призрачное очертание.

– Если тебе так скучно, – тихо говорю я, – может, ты останешься сегодня со мной?

– Я и так не могу тебя оставить, – фыркает он.

– Но ты же исчезаешь. Я знаю, что ты не перестаешь существовать, но это не то же самое?

– Нет. – Он качает головой. – Я чувствую твое присутствие, несмотря на то что вижу только темноту.

– Тогда останься, – говорю я ему. – Здесь. Сегодня ночью. – Мое лицо вспыхивает, потому что я понимаю, как звучат эти слова. Но ведь это не то же самое, что просить живого мужчину провести со мной ночь.

Я не хочу, чтобы Рувен был один, и не знаю, смогу ли этой ночью вынести одиночество сама.

– Ты просишь еретика разделить с тобой постель? – поднимает брови Рувен в удивлении.

Я чувствую, как на моем лице снова вспыхивает румянец, и, посмотрев на Рувена, резко говорю:

– Ты сидишь в моей постели и смотришь на мою ночную рубашку. Думаю, приличия мы оставили далеко позади.

– Тогда ложись, моя добродетельная отступница, – тихонько смеется Рувен.

Я ложусь обратно и чувствую, как он устраивается у меня за спиной, зарывается лицом в мои волосы и кладет руку на мою талию. Поначалу его присутствие ощущается как холод, и я дрожу под одеялом, но потом либо я привыкаю к нему, либо все меняется, потому что я больше не чувствую холода, а только мягкое эфемерное давление и дыхание другого человека на своей спине.

Я знаю, что единственный человек, который по-настоящему знает меня, лежит рядом со мной в постели.

Мне должно быть стыдно за то, что в моей постели находится даже призрак мужчины, и я должна бояться, ведь за моей спиной лежит колдун-еретик. Я должна себя чувствовать как угодно, но только не в безопасности. Но Рувен дарит мне утешение, и я засыпаю так легко и сладко, как не засыпала уже несколько недель.

21

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Рувена уже нет рядом. Солнечный свет льется в окно, мои слезы давно высохли, и я почти могу представить, что прошлая ночь была всего лишь сном. Мне трудно поверить в то, что я обращалась к Рувену за утешением, умоляя провести его ночь рядом со мной, как будто...

Я со стоном закрываю лицо руками.

Я не знаю, как снова смогу смотреть ему в глаза.

Пока я переодеваюсь и завтракаю, Рувен не показывается, будто избегает меня, и я начинаю надеяться, что он смущен так же, как и я. Что он не будет смеяться надо мной за мою слабость, и, возможно, мы оба сможем притвориться, что прошлой ночи не было.

Рувен не показывается даже днем, а я, хоть и стараюсь не смотреть на пустое сиденье в карете, где он любит появляться, все же не могу сдержаться. Будто взглядом я могу заставить Рувена вернуться или, просто пожелав, смогу узнать, о чем он сейчас думает.

Потом я вспоминаю, что он слышит мои мысли, и мое лицо становится пунцовым. Не показываться мне сегодня на глаза – возможно, самый добрый поступок, который Рувен когда-либо для меня совершал.

В город Морван, где мы планировали пообедать, мы приезжаем почти к двум часам дня. Мы все настолько голодны, что даже Араунн улыбается как-то натянуто, но то, что мы обнаруживаем по прибытии, заставляет нас забыть о еде.

Встречающий нас комитет намного меньше, чем мы привыкли видеть. Только мэр в сопровождении двух стариков и седовласая монахиня Нин-Анны. Вместо того чтобы приветствовать королевскую карету в центре города, они стоят и ждут ее у ворот, а на стене над ними висит красный чумной флаг.

Чувство ужаса от осознания того, что, несмотря на все наши усилия и все, в чем я согрешила, чума все еще бушует в нашем королевстве, бурлит в моем сердце. В королевстве недостаточно святых, и люди все еще умирают, как и моя семья.

Премьер-министр мрачно приказывает остановить карету и выходит за дверь, едва она останавливается, даже не дожидаясь лакеев.

– Сколько зараженных? – спрашивает он так громко, что его невозможно не услышать.

– Дюжина семей, – отвечает мэр. – Мы думаем... вернее, надеемся, что сейчас чума локализована, но с начала последнего карантина прошло всего два дня. Если вы желаете, мы примем вас, но мы не советуем вам оставаться.

Голос мэра слишком сдержанный. Я бы не смогла так спокойно говорить о дюжине семей, замурованных в своих домах, чтобы умереть там. Вспоминая звук гвоздей, забиваемых в дверь нашего дома, я содрогаюсь, а затем понимаю, что из кареты выбегает Вария.

– Вария, подожди! – кричит Араунн, но, не обращая на него внимания, она проносится мимо премьер-министра и направляется прямиком к монахине, стоящей рядом с мэром города.

Араунн выходит из кареты, следуя за ней, и после минутного ошеломленного колебания я делаю то же самое.

– Отведите нас к больным, – требует Вария. – Немедленно.

– Ваше величество, – шокировано говорит монахиня. – Я не уверена, что вы понимаете...

– Это красная смерть, не так ли? – спрашивает Вария. – Конечно, я понимаю. В свое время мы уже сталкивались с этой болезнью, и наш долг как королевской семьи вылечить людей.

– Но не у всех из нас есть договор с Нин-Анной, – замечаю я.

– А ты все еще невежественна, – говорит Вария. – Это единственная болезнь, которую может исцелить любой, кто заключил договор с богами.

– Что? – совершенно обескураженная, я пялюсь на Варию. – Почему?

– Это привилегия королевской семьи, – жестко отвечает она, хмурясь.

– Независимо от того, можете вы исцелить этих людей или нет, – вклинивается премьер-министр, – я не могу позволить вам рисковать собой.

– Это наш долг, – поддерживает сестру Араунн.

– И мы не рискуем, – добавляет Вария. – Никто с королевским даром не может заразиться красной смертью. Я сопровождала свою мать дюжину раз, когда она направлялась возложить руки на больных, и ни разу не заболела.

Ее слова будто бьют мне под дых, и я снова ощущаю ужасный запах болезни и крови и чувствую тяжесть тела моего младшего брата на своих руках.

Я помню, как я ждала смерти и удивлялась, почему не заболела.

– Что? – шепчу я.

– Если вы не проводите нас, – нетерпеливо говорит Вария, – мы сами найдем их.

Не медля больше ни минуты, она проходит через ворота.

Какое-то время премьер-министр и мэр города смотрят друг на друга, осознавая свое бессилие. Если они хотят остановить Варию, то им придется оттаскивать ее самим и столкнуться с последствиями нападения на королевскую персону.

– Вы слышали, что сказала принцесса, – говорит премьер-министр мэру с сухой покорностью. – Повинуйтесь ее святым приказам.

Следующие несколько минут превращаются в суматошный хаос. Горожане спешат собрать рабочих, чтобы те выломали заколоченные двери домов, находящихся на карантине, а Вария отводит меня в сторону и быстро учит молитве об изгнании нечистой силы. Она короткая и простая, и после того, как я повторяю ее четыре раза, Вария одобрительно кивает.

– Ты справишься, – говорит она. – Пусть это не то же самое, что сотворить любое другое чудо, но это не сложно.

– Почему? – требую я ответа. – Что такое красная смерть на самом деле? И почему ты говоришь, что она не трогает королевскую семью?

– Потому что не трогает. – Вария выгибает бровь. – Ты нервничаешь?

На этот раз я не боюсь ее резких слов и еще более резкой улыбки. Встречаясь с ней взглядом, я спокойно отвечаю:

– Моя семья погибла от красной смерти. Я просидела с их телами в течении всего карантина, ожидая, что тоже заболею, но так и не заболела. И хочу знать почему.

– Это не очень красивая история, – говорит Вария. – Но теперь ты одна из нас, и к тому же у тебя есть право знать ее больше, чем у остальных. Ведь все началось с того, что член королевской семьи заключил договор с Мор-Ивой. – Она наклоняет голову, словно ожидая моей реакции, но, когда я молча остаюсь стоять на месте, продолжает. – Это было за семьдесят лет до моего рождения. Возможно, моя мать слышала всю историю, но я лишь знаю то, что принцесса Яреха заключила договор с Мор-Ивой и потеряла при этом разум. Она стала считать недостойными всех, кто не принадлежал королевскому роду, и прокляла их новой странной болезнью. Королевская семья нашла способ усмирить принцессу, но снять проклятие им оказалось не под силу. Мы можем возлагать руки на страждущих и излечивать их от кары Ярехи, но мы не можем очистить Рунахию от проклятия.

– Я удивлена, что ты оставила меня в живых после того, как я заключила договор с Мор-Ивой, – наконец говорю я после того, как несколько минут смотрю на Варию с кружащейся от ужаса головой.

– К счастью для тебя, – говорит Вария, – сейчас мы не в том положении, чтобы быть слишком придирчивыми. Кроме того, мне кажется, ты достаточно хорошо переносишь силу, которой наделила тебя Мор-Ива.

Потому что я ей не пользуюсь. Потому что я не смогла даже заключить договор с богиней.

Потому что я не смогу никого исцелить от красной смерти.

Эта мысль пронзает меня насквозь, и мне хочется плакать. Я училась колдовству для того, чтобы остаться в живых и помочь королевской семье покончить с красной смертью, но грех, который я совершила, означает, что я никогда не смогу его искупить.

– Если ты хоть кому-нибудь скажешь хоть слово о Ярехе, – продолжает Вария, – я убью тебя собственными руками.

– Конечно, – оцепенев, говорю я.

– Ваше величество, ваше святейшество, – окликает нас мэр, подходя ближе. – Мы готовы.

Он останавливается в трех шагах от нас, будто бы мы уже заражены, и я не могу найти в себе силы винить его за это.

– Хорошо, – резко кивает Вария. – Ведите нас.

Они открыли три дома, по одному для каждого из нас, и, когда я вхожу в дверь, предназначающуюся для меня, я попадаю в кошмар. От зловония рвоты, крови и человеческих отходов меня воротит, но кроме этого смрада я чувствую запах сладковатой гнили, которую я никогда не ощущала в монастырском лазарете, независимо от того, какой болезнью болели наши пациенты. Этот запах мне знаком, потому что я чувствовала его, когда наблюдала за смертью своей семьи.

Пока мои глаза медленно привыкают к тусклому свету, я оглядываюсь по сторонам. На первом этаже дома царит полный беспорядок: кастрюля, брошенная на чугунной плите, опрокинутые стулья и... мое сердце екает в груди, когда я понимаю, что лежащий в самом темном углу комок может оказаться человеком.

Я должна подойти к нему или к ней и проверить пульс, но мои ноги не двигаются. Я чувствую себя так же, как в зарослях Рувена, потерянной и беспомощной в бесконечно меняющемся лабиринте темного ужаса.

– Беспомощной? – фыркает Рувен рядом со мной. – Ты никогда такой не была. Разве ты не помнишь, чем закончилась та ночь?

Я поворачиваюсь к нему, и все внутри меня тает от облегчения.

– Ну, все, с чем мне пришлось столкнуться в ту ночь, – это ты, – говорю я, расплываясь в улыбке.

Я хорошо знаю Рувена и понимаю, что все его насмешки и едкие замечания – не более чем доброта. И теперь, когда он здесь, у меня появилась опора. Теперь мне кажется, что я смогу проявить необходимую смелость.

Я делаю несколько несмелых шагов, а затем буквально подбегаю к углу, потому что понимаю, что в углу лежит мальчик лет десяти – двенадцати. Я тянусь рукой к его горлу, чтобы нащупать пульс, но, прикоснувшись к холодной плоти, понимаю, что он мертв.

– Пусть Нин-Анна благословит тебя и примет твою душу в свое царство, – шепчу я ту самую молитву, которую мы всегда шептали в монастырском лазарете, когда умирал кто-то из наших пациентов.

Я помню тяжесть моего младшего брата на моих руках и то, что я почувствовала, когда его тело похолодело. Как и тогда, я позволяю себе расслабиться, и буквально через мгновение рыдания сжимают мое горло, а глаза застилают слезы. Я снова чувствую бесконечное горе.

Затем я встаю и вижу, как Рувен удивленно смотрит на меня своими темными глазами.

– У тебя был младший брат?

– Я думала, ты знаешь уже все мои секреты, – говорю я, направляясь к лестнице.

– Ты почти никогда не думаешь о нем.

– Он умер у меня на руках, истекая кровью и задыхаясь, когда кровь попала в его горло и легкие.

Тоска по нему и по всей моей семье была настолько мучительной, что я думала, она станет причиной моей смерти. Поэтому я засунула все эти воспоминания, хорошие и плохие, за стеклянную дверь в своем сердце. Я знала, что они надежно спрятаны, но старалась не вынимать их оттуда. Все это время я думала лишь о том, чтобы служить Нин-Анне и как я могу покончить с Рувеном.

– Вижу, что всю твою жизнь я был для тебя утешением, – говорит Рувен, и я растроганно хихикаю.

– Воистину. Ты всегда присутствовал в моих мыслях. Так что твое появление в моей жизни не так уж и сильно ее изменило, – говорю я и начинаю подниматься вверх по темной узкой лестнице.

Если в доме остались живые люди, я должна найти их.

– Эй, – окликаю я, добравшись до второго этажа, – здесь кто-нибудь есть?

Из-за двери слева от меня доносится слабый стон и в безумном порыве я распахиваю двери и вбегаю в комнату, но тут же замираю.

Стены комнаты покрыты кровью, а я стою прямо посреди лужи теплой крови, глубина которой доходит мне до лодыжек. Ее запах просто невыносим и напоминает, что я уже его чувствовала, когда умирала моя семья и когда я убила Рувена. Не в силах пошевелиться или подумать, я замечаю, что в центре комнаты стоит кровать, на которой лежит женщина. Ее рыжие волосы спутаны, подушки под головой испачканы кровью, а сама она неподвижна и восково-бледна. Я уверена, что она мертва, но двое детей, лежащие рядом с ней, дергаются и стонут. Одна девочка раскраснелась от лихорадки, а другая пугающе бледна.

Я вздрагиваю от этого зрелища, а потом кровь вокруг меня внезапно исчезает, хотя я все еще чувствую ее запах. Простыни на кровати остаются грязными и местами покрытыми коркой, но стены становятся чистыми, а мои лодыжки сухими.

– Что за проклятье? – говорит Рувен с мрачным восхищением. – Ты пропитала это место такой божественной силой, что это практически святилище.

Его слова звучат кощунственно, но я не могу с ним не согласиться. Проклятие, про которое он говорит, это королевский дар, которым ужасно злоупотребляют, и единственная святыня, которую я без колебаний уничтожу.

Очень медленно и осторожно я сажусь на кровать и кладу руку на лоб ребенка, лежащего ближе. Это маленькая девочка с льняными волосами.

Глубоко вздыхаю, понимая, что несмотря на то, что я колдунья и отступница, я все же принадлежу королевскому дому и заключила договор с Мор-Ивой. Пусть я не преуспела в служении ей, но по крайней мере пережила ее дар лучше, чем Яреха.

Я смогу это сделать.

Песнопение, которому научила меня Вария, достаточно простое. Четыре ноты, призывающие красную смерть уйти во имя того бога, которому служит тот, кто производит этот обряд.

– Но не жди, что это будет легко, – предупредила меня Вария. – Большинству из нас требуется почти полчаса, прежде чем проклятие подчинится.

– О-о-о... – вздохнув, начинаю я петь, но мой голос срывается на первой же ноте.

Я что, только что услышала в ответ какой-то шепот?

Когда я снова пытаюсь взять нужную ноту, мою спину будто начинает покалывать.

– О, Нин-Анна, я приказываю этой болезни... – Я запинаюсь, ведь я молюсь совершенно не той богине.

Я хотела сказать «Мор-Ива». Я должна была произнести ее имя...

– О, Нин-Анна...

Мое дыхание прерывается, и я непроизвольно прикусываю губу.

«Что со мной происходит?» – отчаянно думаю я.

Я слышу, что кровь, вновь стекающая по стенам, будто шепчет имя Нин-Анны.

Пол подо мной снова оказывается залит кровью. Нет, крови настолько много, что кровать будто плавает в ее бесконечном море под угольно-черным небом. Стены комнаты исчезли. Весь мир исчез. И не осталось ничего, кроме крови.

Это видели мои родные в момент своей смерти?

Я замечаю, что над поверхностью кровавого моря клубится туман, который шипит:

– Ты любишь, любишь Нин-Анну?

– Да, – отвечаю я дрожащим голосом. – Люблю. И во имя нее я прошу тебя...

– Ты любишь ее, ты любишь ее, ты любишь ее, ты, ты, ты, любишь, ты...

УБИЛА.

Я снова оказываюсь в том моменте, когда кожа на горле Рувена разрывается под лезвием моего ножа, а его кровь льется мне на колени. Затем я будто переношусь в царство Нин-Анны. Там я оказалась отвергнутой моей любимой богиней, а на моей коже расцвело клеймо осуждения. После я снова оказываюсь в доме своей семьи, где сижу, прислонившись спиной к заколоченной двери, и удивляюсь, почему я до сих пор не умерла.

Я должна была умереть. Я должна умереть прямо сейчас.

Мое тело, словно теплое и мягкое вино, наполняет понимание того, что я должна сделать, и, наклонившись, я погружаю руки в океан крови. Я осознаю́, что если сделаю хоть глоток, то умру, и тогда все будет кончено. Все будет хорошо.

Но чьи-то пальцы хватают меня за запястья и разводят их в стороны. А кровь, которую я только что зачерпнула, вытекает из моих рук.

– Ты действительно набожная идиотка! – свирепо кричит Рувен.

Когда наши взгляды пересекаются, я с глубоким удивлением осознаю, что он хочет, чтобы я жила.

Отпустив мои руки, Рувен выпрямляется и осматривает темное кровавое царство вокруг нас.

– Я колдун-еретик, – говорит он с гневом в голосе. – Я ненавижу богов и убил бы их, если бы мог. Но по какому праву слуга Мор-Ивы пытается отомстить за мою смерть?

– Виновна, – шепчут вокруг нас туман и кровь. – Виновна, виновна, виновна.

Но это не просто туман и кровь. Это остатки силы Ярехи.

Внезапно я понимаю, почему королевская семья так и не смогла до конца снять ее проклятие. Потому что Яреха оказалось пойманной в тюрьму своей же силы, как и Рувен. Каждый раз, когда кто-то умирает от красной смерти, она оказывается рядом, осуждая беспомощного человека снова и снова.

– Да, я виновна! – кричу я, расправляя плечи. – Но и ты тоже! Я заклинаю тебя нашей общей виной, явись!

И появляется Яреха.

Девушка, вкусившая все прелести мира и не знавшая страданий, пока не встретила богов. Она примерно моего возраста, но красивее и немного пухлее. Теперь по ее лицу бегут кровавые борозды, а в темных глазах стоят кровавые слезы. Ее руки обуглены и заканчиваются когтями, как мои.

– Ты виновна, – она произносит эти слова как молитву. – Ты вошла в царство Нин-Анны с кровавыми руками, ты отвернулась от Мор-Ивы и обратилась к колдовству. Ты предала богов и теперь должна умереть.

Каждое слово, сказанное ей, – правда. И все же когда я смотрю на Яреху, в моей голове, словно звон колокола, гудит ненависть и отвращение. Как бы она ни была права на мой счет, Яреха – причина смерти моей семьи. Она должна была защищать Рунахию, но вместо этого стала гангренозной гнилью в сердце нашего королевства, отравляющей наш народ год за годом.

Мне хочется сказать ей, что она тоже виновна, проклята и неправа. Мне хочется увидеть, как она сломается под тяжестью содеянного ей зла. Я хочу вызвать колдовской огонь и выжечь ее из этого мира.

Но тут Яреха тяжело вздыхает.

– Я не смогу остановиться, пока все виновные не будут мертвы, – говорит она, и теперь ее голос звучит тонко и жалко. – Тогда Мор-Ива полюбит меня, и я смогу наконец полюбить ее.

И тут против воли мое сердце начинает разрываться от жалости. Потому что я такая же, как она. Она тоже ждет, чтобы боги полюбили ее, и мечтает полюбить богиню, которая выбрала ее.

Мор-Ива – богиня, которая судит за вину, а Нин-Анна – богиня, дарующая исцеление.

Внезапно в мою голову закрадывается странная мысль: возможно, я могу занять место где-то между ними двумя?

Я протягиваю руки и вздрагиваю, но не колеблясь беру чудовищные руки Ярехи в свои.

– Ты убийца, – говорю я ей, и это правда. – Ты мертва, – продолжаю я, и это тоже правда. – Тебя зовут Яреха, и я повелеваю тебе стать свободной.

Услышав мои слова, Яреха улыбается, и кровь исчезает с ее лица.

Затем она вздыхает и растворяется воздухе, а вместе с ней исчезает и океан крови со следами ее силы.

22

Сначала я не могу осмыслить произошедшее и чувствую лишь глубокое облегчение, от которого каждая косточка в моем теле становится тяжелее и легче одновременно. Все, что я осознаю, – это то, что Яреха наконец обрела покой.

А затем я слышу тоненький дрожащий голосок:

– Мама.

Посмотрев вниз, я вижу, что обе девочки пришли в себя и сидят на кровати. Их кожа обрела здоровый оттенок, а взгляд стал ясным. И они обе в ужасе смотрят на тело своей матери.

– Пойдем со мной, – быстро говорю я, хватая ближайшую из них за запястье, но девочка отшатывается, и я понимаю, как выгляжу: когтистый монстр, стоящий над телом их матери.

– Все в порядке, – говорю я. – Я служу Мор-Иве, но здесь я только для того, чтобы убить красную смерть, а не вас. – Я делаю шаг назад, надеясь, что они почувствуют себя в безопасности. – Вы больше не больны, поэтому можете покинуть этот дом. Пойдем со мной, пожалуйста.

Через мгновение старшая из двух девочек кивает и берет свою сестру за руку.

– Мы увидим принца и принцессу? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я. – Они ждут вас. Просто пойдем.

Две маленькие девочки, спотыкаясь, выходят из дома вслед за мной, а снаружи творится хаос. Жители города мечутся, кричат и плачут, а Араунн и Вария стоят, окруженные скопищем исхудавших людей в мятой и испачканной кровью одежде. Я понимаю, что это те больные, в дома которых заходили принц и принцесса. И каждый из них обрел исцеление.

Когда Вария замечает меня на другой стороне городской площади, она мгновенно бросается ко мне.

– Это твоих рук дело? – требует она ответа, как только оказывается достаточно близко, чтобы не повышать голос и чтобы я ее услышала.

– Почему ты так думаешь? – спрашиваю я, напрягаясь в ожидании обвинений.

– Я знаю, что мы с братом не пробовали ничего нового, – нетерпеливо говорит Вария. – И если кто-то и нашел способ исцелить весь город сразу, то это должна была быть ты.

Мне кажется, она не сердится, а резкость в голосе и блеск в глазах говорят больше о ее нетерпении. Ведь Вария знает, что произошедшее может означать для Рунахии.

– Лия! – вздыхает Араунн, догнав Варию и встав за ее плечом.

– Я видела Яреху, – медленно рассказываю я. – И велела ей обрести покой. Я осудила ее.

– Видимо, она послушалась, поскольку ты тоже принадлежишь Мор-Иве, – рассуждает Вария. – Очень умно.

Но в том доме у меня не возникло ощущения, что я использую силу своей реликвии, как и того, что я творю чудо.

– Красная смерть ушла с Ярехой, – говорит Араунн с широко раскрытыми от удивления глазами, а в следующий миг заключает меня в объятия и целует в щеку. – О Лия, ты герой.

Тогда почему я не чувствую себя героем?

Я смотрю через его плечо на городскую площадь, на которой люди ломятся в двери домов, закрытых на карантин, стремясь вытащить оттуда выживших, и чувствую, будто сбылся мой сон. Власть красной смерти сломлена, карантинные двери распахнуты, а люди, которые думали, что их ждет смерть, выходят из домов, ошеломленные солнечным светом, свежим воздухом и внезапной надеждой.

Я говорю себе о том, что все это слишком неожиданно и радость придет позже, когда у меня будет достаточно времени осознать, что произошло. Когда мягкий, опустошенный голос Ярехи перестанет звучать в моей голове.

Я немного отстраняюсь, чтобы встретиться с Араунном взглядом и ответить на его улыбку.

– Не могу поверить, что все действительно закончилось, – говорю я.

Празднование длится до самой ночи. Жители города наспех украсили городскую площадь и, к радости исцеленных, устроили пир. Всю свою жизнь они прожили в страхе перед красной смертью. Многие уже не чаяли снова увидеть свои семьи и друзей, считая их мертвыми, а теперь, вопреки всякой надежде, больные исцелены и город свободен.

Это сделала я.

Эта мысль снова проносится в моей голове, когда я с жадностью поедаю жареного ягненка в мятном желе и пирожные со сливовой начинкой.

Теперь это начинает казаться реальностью. Ведь кроме меня никто не смог бы этого сделать.

Эта мысль продолжает кружить в моей голове, даже когда поздно вечером я забредаю в маленький грот в общественном саду в центре города и сажусь на каменную скамью.

«Это сделала я!» – снова думаю я и громко смеюсь.

Возможно, мои грехи действительно того стоили. Если бы я призналась в своей неудаче Варии и умерла, красная смерть все еще опустошала бы Рунахию. Если бы я удачно заключила договор с Мор-Ивой, то никогда бы не научилась колдовству. Яреха не осудила бы меня и мне не пришлось бы ее изгонять.

Когда в поле моего зрения появляется Рувен, который встает рядом со мной со скрещенными на груди руками, я едва не смеюсь от грозного выражения его лица.

– Что случилось? – спрашиваю я вслух. – Разочарован тем, что отступница нашла способ послужить богам?

Я смутно осознаю, что мне следует опасаться, что меня кто-нибудь услышит, но в моем мозге гудит вино, и страх отступает.

Рувен не клюет на приманку, а выражение его лица становится еще мрачнее.

– Да неужели? – спрашивает он.

– Я же упокоила Яреху, – говорю я ему. – И покончила с красной смертью.

В этот момент все мои сомнения и ненависть к себе исчезают. Я наклоняюсь ближе к Рувену и прижимаю ладони к прохладному камню скамьи.

– Все, что я сделала, того стоит.

Я безрассудно ухмыляюсь, но взгляд Рувена полон мрачной ненависти.

– Что? – вздрагивая, спрашиваю я, уязвленная его недовольством.

– Твои драгоценные боги вызвали красную смерть, – говорит он, взмахивая руками. – Не отрицай этого. Это и была божественная сила, которой обладала Яреха.

– Эту силу она использовала не по назначению! – оправдываюсь я.

Богохульство Рувена меня ничуть не удивляет, но мне все равно больно.

– Это всего лишь игра слов. – Рувен снова скрещивает руки на груди. – Именно сила Мор-Ивы свела Яреху с ума. Те, кто любит богов, всегда окажутся развращены их силой. Вот почему их власть должна быть разрушена.

– Нет, именно поэтому нам нужны святые, – говорю я. – Чтобы они могли исцелять проклятия. Такие проклятия, как красная смерть. Чтобы они могли смягчать и укрощать... – Я прерываю свою речь, когда осознаю, что именно говорю.

– Укрощать богов, – говорит Рувен, похоже забавляясь моими словами. – Напомни мне еще раз, почему ты поклоняешься этим диким животным?

– Я не это хотела сказать, – бормочу я, заливаясь румянцем. – Они святые. Просто... они просто...

Они просто не любят нас.

Эта мысль разбивает вдребезги всю мою новообретенную радость.

Боги не любят нас так, как я думала, и не любят так, как нам нужно. Мор-Ива никогда не отвечала на молитвы Ярехи, поэтому та отчаянно убивала снова и снова, а Нин-Анне всегда было безразлично, как сильно я ее люблю. Когда я пришла к ней с мольбой, она просто отвернулась от меня. Никому из богов нет до нас никакого дела, пока мы сами не заставим их обратить на нас свое внимание. Этому Вария учила меня с момента посещения нами последнего храма, и теперь я знаю слишком много, чтобы это отрицать.

Когда матушка Уна обещала мне любовь Нин-Анны, это было ложью, так же как и то, что монастырь всегда будет моим домом.

В моей голове проносятся воспоминания, и я понимаю, что по моему лицу текут слезы.

Я помню, как боялась, что монахини выгонят меня из монастыря и снова отправят в дом, где умерла моя семья. Этот страх не покидал меня все годы, которые я провела в монастыре, и выжила я лишь благодаря собственному убеждению, что все будет по-другому, когда я убью Рувена и докажу свою правоту. Но ничего не изменилось. Я по-прежнему боюсь и по-прежнему одинока. Я все еще отчаянно пытаюсь заслужить хоть чью-то любовь.

А любила ли я вообще когда-нибудь богов? Или я любила только то, что, как мне казалось, они могут сделать для меня?

– Поздравляю, – фыркает Рувен и садится на скамью рядом со мной. – Ты все еще слишком хороша для существ, которым поклоняешься.

– Я не...

– Я живу в твоей голове, – перебивает он. – И знаю, кто они для тебя. Я знаю, что такое любить богов. – Его голос становится более мягким. – Потому что я тоже когда-то любил своего.

– Твои монахи тебе тоже обещали, что бог еретиков полюбит тебя, как только ты выполнишь свою миссию? – с горечью спрашиваю я.

– Хуже того, – отвечает Рувен. – Они обещали, что он будет любить меня независимо от этого. – Он смеется мягко и горько. – Все долгие годы во дворце я думал про себя: вот на что на самом деле похожа его любовь. На тишину, темноту и бесконечное одиночество.

Вечерний воздух прохладен, но, когда Рувен касается своим плечом моего, в моем сердце зарождается маленькое зернышко тепла. Потому что он рядом и разделяет мои чувства. Он знает, каково это – любить так, как любила я. Быть преданным, как предали меня. И сохранять верность даже после предательства.

Я вздыхаю и склоняю голову к его плечу. Конечно, оно призрачно, и если бы я облокотилась на него, то прошла бы насквозь, но знать, что я могу своей щекой коснуться Рувена, успокаивает.

– Тогда ты знаешь, почему я не могу обратиться против своих богов, – говорю я. – Потому что ты тоже все еще любишь своего.

– Конечно же нет, – фыркает он. – Разве ты не слышала, что я только что сказал?

– Слышала, – отвечаю я. – Но я видела твои глаза на кладбище. Я знаю, что у тебя нет причин помогать мне, кроме как добиться погребения. Так что да, ты все еще любишь своего слабого и сломленного бога так же сильно, как я люблю всех своих, могущественных и чудовищных.

– Ты действительно только что назвала своих богов чудовищными? – спрашивает Рувен, и в его голосе звучит злобный восторг.

– Ты готов признать, что я права?

– Возможно. – Он снова смеется, но на этот раз ласково. – Но ты ошибаешься в одном. У меня есть причина помогать тебе, кроме желания быть погребенным.

– Какая? – с искренним любопытством спрашиваю я.

– Конечно, назло, – говорит он. – Назло монахиням, которые вырастили тебя, и монахам, которые вырастили меня. Обучая тебя колдовству, я просто плюю всем им в лица.

Я вспоминаю чистые пронзительные ноты, которые пели монахини в хоре, руку матушки Уны, прижатую к моему лбу в благословении, и то, как искренне я верила всем им.

– Как ты думаешь... они когда-нибудь любили нас по-настоящему? – тихо спрашиваю я.

Рувен раздумывает над ответом на мой вопрос. Я жду и понимаю, что верю ему. Я знаю, что он поделится со мной своим искренним видением правды. И в этом отношении я доверяю ему, как никому другому. Ведь независимо от его поступков и ненависти, которую он когда-то испытывал ко мне, нет ничего, что бы он попытался сделать со мной насильно. Даже колдовству он обучил меня только потому, что я сама попросила его об этом.

Это доверие такое же странное, как и его доброта ко мне. И такое же утешительное. Тепло в моем сердце начинает расти и расцветать.

– Я думаю, они действительно любили нас, – наконец говорит Рувен. – Только недостаточно.

И я верю ему, но все равно повторяю слова из катехизиса.

– Почтение богов должно превышать любовь к любому другому.

– Это так, – соглашается он, и мое сердце замирает от неожиданности. – Но даже если я согласен с этим утверждением, было неправильно, что те монахини так мало тебя любили.

Его слова звучат слишком необычно, и я с любопытством изучаю его лицо. Брови Рувена нахмурены, а рот полуоткрыт. На его лице застыло такое странное выражение, что я тоже непроизвольно раскрываю губы, будто какая-то таинственная сила заставляет меня отразить на своем лице выражение его лица. И я снова чувствую странное напряжение в моем горле, позвоночнике и животе, словно какая-то сила заставляет меня наклониться к нему и...

В следующее мгновение Рувен исчезает, а я вздрагиваю. Он и раньше покидал меня так неожиданно, но на этот раз мое сердце бьется уж слишком быстро.

– Лия? – слышу я голос Араунна и вскакиваю на ноги с пылающим от чувства вины лицом.

– Я здесь! – кричу я.

Он появляется из-за поворота и улыбается мне своей легкой щедрой улыбкой, но впервые она оставляет меня равнодушной.

23

На следующее утро я чувствую себя опустошенной и замечаю изменения в своем сознании. Я не могу забыть слова, сказанные Рувеном прошлой ночью, и не знаю, как мне с этим справиться.

Монахини недостаточно любили меня, я недостаточно любила богов, потому что не удержалась от колдовства, а боги... они не проявляли ко мне ни капли любви.

Если я не та девушка, которую любила и спасла Нин-Анна и ее монахини, то кто же я?

Сидя за туалетным столиком, я наблюдаю в зеркало, как Джарин расчесывает мои волосы, и начинаю задумываться о любви сломленного бога к еретикам, исповедующим учения Магистериума. Все ли мы одинаково покинуты своими богами, или я единственная дурочка, которая думала, что может быть иначе?

– Могу ли я задать тебе вопрос? – спрашиваю я.

– Да. И выпороть, если вам не понравится ответ. – Несмотря на резкость слов Джарин продолжает расчесывать мои волосы, а затем заплетает их в косы, которые закрепляет на моей голове в виде короны.

– Любит ли тебя бог Магистериума? – спрашиваю я, и Джарин замирает.

– Да, – наконец-то отвечает она. – Любит.

Мне должно быть все равно, как она ответит, но уверенность в ее голосе, словно иголки, вонзается мне под ребра.

– Даже если ты отвергла его, чтобы быть моей горничной? – резко спрашиваю я.

Я видела, как Джарин посещает часовню вместе с другими слугами, и знаю, что Магистериум считает это страшным грехом.

Спустя мгновение мне становится стыдно за эти вопросы, но девушка, похоже, даже не обиделась.

– Ну, – спокойно говорит она, снова возвращаясь к моей прическе, – Бог-еретик не может быть слишком разборчив, ведь все прихожане, заслуживающие почтения, уже заняты вашими богами.

Я сгибаю правую руку, и на обугленной коже появляются новые трещины, которые несут с собой зудящую, сводящую с ума, но странно приятную боль.

– Mор-Иве не нужны прихожане, заслуживающие почтения, – говорю я.

– Ожесточенных прихожан тоже быстро разбирают. – Теперь в голосе Джарин слышится усмешка. – Наш бог стал слабым ради нас, и поэтому он любит всех беспомощных и сломленных.

Меня пронзает волна ярости, когда я вспоминаю безмятежный отказ Нин-Анны и молчание Мор-Ивы. Я нужна была монахиням, пока училась убивать, а королевской семье нужна, только если смогу творить чудеса. Я не хотела бы поклоняться богу-еретику, даже если бы он был настоящим. Беспомощный, сломленный бог, который заразился человечностью и умер, повешенный людьми в его деревне, не заслуживает почитания.

Но этот бог не стал бы меня презирать.

Суть божественности в презрении к смертности.

Но я напоминаю себе, что нет никакого смысла поклоняться богу, который ничем не лучше меня. Если бы Нин-Анна смогла принять меня с кровью на руках, в ней не было бы той красоты, которую я так отчаянно люблю.

– Монахини как-то сказали мне, – говорю я, – что ваша ересь возникла из-за того, что люди стали так стыдиться своей слабости, что создали бога по своему образу и подобию. Вот почему вы способны поверить в то, что что-то божественное может умереть.

Джарин ухмыляется, глядя в зеркало, а ее пальцы практически танцуют на моих волосах, закрепляя их.

– Ну а наши жрецы говорят, что ваши боги созданы, чтобы служить нашему. Но они забыли его и свою миссию, поэтому мы называем их падшими.

Это название задевает мое любопытство.

– Падшими? – переспрашиваю я, и Джарин кивает.

– Они упали с небес и забыли, откуда родом. И тогда наш господь пал еще ниже, чтобы напомнить им об этом и спасти нас.

– Похоже, они так и не вспомнили, – сухо говорю я, думая о безмятежности Нин-Анны и свирепой чистоте Им-Яры.

Я не могу представить, что хоть одна из этих богинь может признать кого-то своим хозяином.

Мгновение спустя мое сердце щемит от чувства вины, и мне приходится напомнить себе, что выше них нет никакого бога. Они самые великие и самые прекрасные. А в том, что они не любят меня, лишь моя вина.

* * *

Через два дня наша карета поднимается на холм, и оттуда я вижу шпили следующей святыни – Зал-Энды.

Когда-то я хотела увидеть это место, даже больше, чем Ир-Ацаху. Вокруг этого святилища нет города, лишь огромный монастырь, в котором живут монахи и монахини, посвятившие свою жизнь богине Ним-Уне. Вокруг монастыря стоят дома для простых людей, которые каким-то образом находят способ заработать себе здесь на жизнь. Монахини рассказывали мне, что это идиллическое убежище – единственное место в Рунахии, где люди все еще живут в истинной гармонии с богами.

Но теперь, когда в поле зрения появились шпили Зал-Энды, я чувствую лишь тяжесть. Единственное чувство, которое я могу облечь в слова, потому что не в силах точно определить, что именно гложет мою душу: гнев или печаль, усталость или ужас. Я осознаю лишь, что в моем сердце укоренилась тяжесть оттого, что я по-прежнему намерена служить богам. Я уверена, что сделала правильный выбор, но больше не могу радоваться им.

Мы приезжаем в святилище в разгар вечерни, и воздух вокруг нас оказывается наполнен хором медовых голосов. Никакой пышной встречи для нас не готовили. Дверь в святилище открывают два послушника: девушка в белом одеянии и с белой вуалью на лице и мальчик с бритой головой. Они низко кланяются нам, но ничего не говорят.

Зал-Энда принадлежит Ним-Уне, богине тайн. И за исключением молитв, которые ее монахи и монахини читают по семь раз в день, они хранят строгое святое молчание.

Но нас не обязывает молчать ни один закон.

Когда мы входим в святилище, до нас доносятся сложные ноты шестнадцатичасового песнопения. Этот храм гораздо выше и необъятнее, чем те, что мы видели до этого. Он будто поглощает нас, и даже лучи солнца, льющиеся через высокие окна, кажутся плотными и густыми.

Мы молча идем по святилищу мимо хора монахов и монахинь, погруженных в чтение своих книг, мимо мозаик и фресок, сверкающих под полуденным солнцем. С куполов на нас смотрят изображения Ним-Уны.

Богиня тайн не носит одежд, а чтобы прикрыть ее наготу, вокруг нее развеваются сотни серых лохмотьев. На ее коже – сотня всевидящих глаз. Такие же появятся на ладонях и щеках ее святых, прежде чем они наконец умрут от поглощающих их видений.

Как и в Ир-Ацахе, сердце святилища Зал-Энды – бассейн внутри скрытой от посторонних глаз пещеры. Его знакомые очертания почти утешают меня.

Араунн поднимает руку, когда мы подходим ко вратам в царство богов. Вария хмурится, а я делаю шаг вперед, чтобы без колебаний броситься в темную воду.

Но когда я погружаюсь в нее, что-то, кажется, идет не так. Неправильно. Вода в бассейне не просто холодная, а колючая и обжигающая, с каким-то странным свойством. Она будто жаждет разъесть мою кожу и раздавить кости одновременно.

Внезапно я понимаю, что тону уже слишком долго.

Почему я до сих пор не достигла царства богов? Что, если меня туда больше не пустят?

Мое сердце колотится, а легкие горят, пока я бьюсь и борюсь с водой.

Я не могу умереть здесь. Я не умру здесь.

Мои губы беспомощно раскрываются, и на мгновение вода проникает в рот, обжигая горло и легкие.

Наконец я сижу, задыхаясь. Мое тело – свинцовая тяжесть, одежда свисает с меня, мокрая и тяжелая. Я оглядываюсь вокруг.

«Я здесь, – думаю я. – Я добралась».

Первое, что замечаю, – мир вокруг меня абсолютно серый. Серебристо-серое небо, стальная равнина, простирающиеся вдаль к очертаниям призрачных серых холмов на горизонте. А следующим моим открытием становится то, что мои запястья и лодыжки закованы в наручники. Тяжелые звенья из бледно-серого камня.

«Она знает, – думаю я, и мое сердце сжимается от болезненно-жалкого страха. – Она знает и собирается наказать меня за мои преступления».

Иначе зачем еще было Ним-Уне сковывать меня цепями, как только я попала в ее царство.

– Только не говори мне, – ворчит Рувен, – что это богиня благодарных рабов.

Я поворачиваюсь и вижу, что он тоже стоит на коленях рядом со мной. Также закован в цепи и хмурится от отвращения. И похож он в этот момент на мокрого кота. Я не могу удержаться от улыбки при взгляде на его лицо, не могу не почувствовать прилив тепла оттого, что он здесь. Пускай я обречена, но я не одна.

– Нет, это богиня тайн, – говорю я ему. – И конечно, она знает, почему мы заслужили эти цепи.

– Воистину, – говорит Ним-Уна. – Слишком давно в моем царстве не появлялся кто-то, связанный такой ложью и тайнами.

Ее голос тих, как шепот, но от его звучания у меня звенит и гудит в голове.

Я испуганно поднимаю глаза и вижу стоящую перед нами Ним-Уну. Ее длинные темные волосы развеваются в воздухе, словно она под водой, а бледные руки раскинуты в стороны и вверх и обращены к серебристо-серому небу. Она смотрит вверх, но я все же могу уловить блеск ее золотистых глаз, слепо смотрящих в какую-то неведомую мне бесконечность. В промежутках между серыми полосами ткани, скрывающими наготу богини, на ее бледном теле видны глаза, радужки которых переливаются всеми цветами радуги. И все они изучают нас с ужасным, безжалостным вниманием.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, но все же мне удается не отвести взгляд от этих многочисленных глаз.

– О, богиня тайн, – говорю я, – я не достойна просить тебя об этом, но ради твоего народа...

– Это не мой народ.

Слова слетают с уст Ним-Уны равнодушно и неумолимо, как будто падает снег, и на мгновение я застываю.

– Я знаю, что сейчас это не твои люди, – снова говорю я, обретя голос. – Но если ты вернешься в свое святилище, тогда...

– Мне принадлежат тайны, а не люди.

– Тогда, похоже, это мы твой народ, – Рувен поднимает запястье и звенит цепями. – Раз уж мы так необычно связаны тайнами.

– Что ты делаешь? – шиплю я.

– Пытаюсь ускорить разрешение этого фарса, – говорит он, не пытаясь понизить голос, но его взгляд по-прежнему прикован к Ним-Уне. – Ты ведь лишь хочешь знать истину, не так ли?

Пока он говорит, цепи, свисающие с его запястий, вздрагивают и скрипят, и на мгновение мне кажется, что они вот-вот поднимутся к его горлу и задушат. Но постепенно скрип затихает, и я понимаю, что звенья становятся тоньше.

– Я желаю этого, – говорит нам Ним-Уна. – Я проснусь и войду в свое святилище, если ты расскажешь мне правду, неизвестную никому, кроме тебя. А возможно, даже неизвестную тебе.

Меня захлестывает тошнотворная волна страха, горячая и холодная одновременно.

Я знаю, что должна ей сказать.

– Я... я колдунья, – шепчу я, и мои цепи тоже начинают истончаться.

– Этот секрет мне известен, – фыркает рядом со мной Рувен, но он не имеет понятия, что именно я собираюсь сказать.

Я облизываю губы и перевожу взгляд на сто глаз на теле Ним-Уны, чтобы не смотреть на Рувена.

– Я колдунья, – говорю я более решительно. – Я сомневаюсь в силе наших богов. Люблю их, но сомневаюсь в них, а иногда и ненавижу.

Формулировать эти слова в своем уме – все равно что сдирать кожу со своих рук, а произносить вслух – как соскребать плоть с костей. Но это правда, которую я не осмеливалась сказать никому...

И если я должна пробудить Ним-Уну... Значит, все мои страдания и прегрешения будут иметь хоть какую-то ценность...

– Это правда, – говорит Ним-Уна. – И ранее она не была высказана тобой. Но для тебя это не тайна.

Ее мягкий шепот словно ударяет меня в грудь, и несколько мгновений я с трудом пытаюсь дышать ровно.

– Что? – наконец хриплю я.

– Ты знала об этом уже несколько недель, – говорит Ним-Уна. – Ты не могла произнести слова вслух, но ты знала.

Мне кажется, что из моих легких выкачали весь воздух. Я смотрю на Рувена, который должен ликовать оттого, как основательно настроил меня против всех моих богов, но, встречая его взгляд, я вижу, что на его лице нет радости.

– Ты противоречишь сама себе, – говорит он, поворачиваясь к Ним-Уне, – о владычица падших. Ты хочешь правды, которую она осознавала, но в то же время не признавала. Так что это может быть, кроме правды, в которой она не признавалась самой себе?

– Ты защищаешь ее? Она так дорога тебе? – В нечеловеческом голосе Ним-Уны звучит странная усмешка.

– Я ненавижу ее! – рычит Рувен. – Но гораздо больше я ненавижу тебя и твоих братьев и сестер.

В следующий миг Рувен уже задыхается и стонет, потому что цепи сжимают его плечи и шею, притягивая к земле и принуждая встать покорно. Но он по-прежнему смотрит на Ним-Уну, бросая ей вызов ради...

Ради меня...

Но это еще не все. Он бросает вызов, потому что сражается за правду и справедливость. Он гневается на все, что, по его же утверждениям, вызывает у него ненависть. Но он не может перестать любить предмет этого ужасного чувства, точно так же как и я. Мне не под силу возненавидеть богов, так же как не под силу прекратить их любить. Но кроме ненависти и любви к богам в моем сердце расцвела любовь к...

Любовь?

«О, – думаю я. – О, нет».

Как только мысль об этом посещает мою голову, я понимаю, что не смогу заставить себя о ней забыть. В моей голове беспомощно звенит истина: я не могу не любить его.

К моему лицу приливает горячая кровь, и я чувствую, как внимание Ним-Уны переключается на меня, словно маятник. А затем и Рувен обращает на меня свой взгляд, полный одиночества и ярости.

На этот раз меня заставляет говорить вовсе не долг перед богами и Рунахией.

Я смотрю в глаза Рувена, такие обиженные и пылающие ненавистью, и говорю:

– Вот истина, которую не знает никто, кроме меня, и которую я не знала до сих пор. Я люблю Рувена. Люблю еретика, который ненавидит богов и почти уничтожил мое королевство. Он ненавидит меня, хоть и проявляет жалость, а я люблю его.

Земля дрожит под моими ногами, и цепи на моих запястьях рассыпаются в пыль. Я поднимаюсь на шатких ногах под гнетом внезапно обретенной свободы и думаю, осмелюсь ли я когда-нибудь снова встретиться взглядом с Рувеном.

Но подумав об этом, я замечаю, как Рувен склоняет голову и плечи, а в следующий миг сотрясается от громкого заливистого смеха, а затем произносит:

– Вот правда, которую я знал уже несколько дней, но не смел о ней подумать. Я люблю девушку, которая перерезала мне горло. Она ненавидит все, что мне дорого, а я люблю ее.

Его цепи тоже рассыпаются в пыль, и Рувен встает с земли. Я же мгновенно поворачиваюсь к Ним-Уне, потому что мне невыносимо смотреть на его лицо.

– За эту правду я воздам вам по заслугам, – говорит Ним-Уна, и я осознаю, что теперь взор двух ее пустых золотистых глаз, как и взор сотни других, устремлен на меня.

На мгновение я почти сгибаюсь под тяжестью ее божественного взора.

– Все остальные боги забыли о том, что знаю я, – говорит Ним-Уна. – Ибо из всего, что они могли выбрать, они выбрали почитание и любовь. Но ни один из них не выбрал истину, а я выбрала не только знания, но и откровения.

Мое тело немеет, а голова кружится, но слова богини настолько четкие, словно звон монастырского погребального колокола.

– Что... ты имеешь в виду? – удается спросить мне.

– Нам было поручено любить этот мир. Каждому по-своему. Но каждый из нас любил только то, что принадлежало ему.

Она почти повторила то, что сказала мне Вария.

Я вижу мир смертных глазами бога: невероятно странный и многообразный, преследуемый вспышками красоты, но кишащий ужасами, похожий на муравьиный рой вокруг гнили. Каждая человеческая жизнь – это целый мир в миниатюре. Он состоит не только из красоты, но и из грязи, от которой его необходимо очистить.

– Каждый из нас любит только то, что ему хочется. И осуждая, мы уничтожаем все, что не соответствует нашему собственному выбору.

Я вижу, как небо становится сначала ярко-пунцовым, а затем приобретает цвет засохшей крови. Гнев всех богов сводится к одному: уничтожить этот мир, который стал насмешкой над всем, что они любили. Я вижу крошечных ползающих человечков, пробирающихся в божественное царство и чудесным образом вспыхивающих, воспламененных внезапной святостью. Они становятся подобиями богов, и это утихомиривает гнев последних.

– Я – Ним-Уна, владычица тайн. И вот истина, которую я храню за моими ста двумя глазами.

Когда видение отпускает меня, я, пошатываясь, хватаю ртом воздух и осознаю, что чьи-то руки сжимают мои плечи и поддерживают.

– Теперь я проснусь, – говорит Ним-Уна и исчезает, словно дым от погасшей свечи.

Подозреваю, что вместе с ней исчезнет и божественное царство, но удар сердца следует за ударом, а странный серый мир вокруг нас не меняется.

Когда Рувен опускает руки с моих плеч, я понимаю, что расплаты не избежать, обреченно поворачиваюсь и встречаю его взгляд. Я чувствую себя испуганной и обнаженной, уже содрогаясь от того, что услышу. Он непременно выскажется о моей глупой вере.

Но он молчит. В его глазах больше нет гнева, только страшный вопрос.

Я помню его слова: «Я люблю девушку, которая перерезала мне горло». И смотрю на красную кровоточащую рану, которая ставит под удар мир, возникший между нами.

– Ты... – запинаюсь я.

– Ты, – выдыхает Рувен.

И в этом слоге он совмещает и согласие, и вызов, и ласку.

Я могу ответить ему только одним способом. Поэтому, закрыв глаза, я делаю шаг навстречу, хватаю его за плечи и встаю на носочки, чтобы поцеловать кровавую рану на его горле.

Это ничего не меняет. Ведь как бы я ни сожалела о том, что причинила ему боль, я не могу это исправить. Я победила его и могу предложить ему лишь свое покаяние. Поцеловать рану, которую сама ему нанесла, чтобы почувствовать его кровь на моих губах. Задержать дыхание от ощущения двух разрезанных краев плоти на его горле и вновь ощутить вкус крови Рувена на своем языке.

Рувен вздрагивает и замирает в моих объятиях, но внезапно я понимаю, что под моими губами оказывается неповрежденная гладкая кожа и крови нет.

Опустив руки и спотыкаясь, я отступаю на шаг, не веря в то, что рана исчезла. Рувен подносит руку к своему горлу и проводит пальцами по зажившей коже, а на его лице появляется удивление.

– Ты ничего не делаешь наполовину, не так ли? – говорит он, и я переминаюсь с ноги на ногу.

В моем теле искрится любопытное чувство, похожее на страх.

– А ты? – спрашиваю я.

Рувен поднимает брови, но не отвечает. После нескольких мгновений молчаливого разочарования у меня вырывается:

– Ты поцелуешь меня в ответ или нет?

Мое лицо мгновенно краснеет, но это стоит того, чтобы увидеть его усмешку.

В следующее мгновение Рувен заключает меня в свои объятия, и я чувствую себя в безопасности и одновременно ужасно уязвимой. Закрыв глаза, я поднимаю лицо вверх, и он нежно прижимается своими губами к моим. Легкое, мягкое давление на мои губы вызывает трепет в моем теле, но через мгновение он исчезает. Когда я открываю глаза, Рувен уже отстранился и смотрит на меня со странным выражением лица, которое я не могу разгадать.

– Это все? – спрашиваю я, и на его щеках вспыхивает яркий красный румянец, а я начинаю понимать, что он смущен.

– Прости за то, что у меня не было возможности попрактиковаться в поцелуях с подходящей принцессой, – отвечает он.

Я смеюсь несмотря на то, что должна чувствовать вину за то, что предаю Араунна, или за то, что Рувен не первый мужчина, которого я поцеловала. Но все, что я чувствую, – это восторг оттого, что он не боится показать мне свой острый язык, что он доверяет мне и знает, что я смогу его понять.

Поднимаю руку и прижимаю ладонь к его щеке, удивляясь, что он не просто принимает прикосновение обугленных когтистых рук, мало того, похоже, что мое уродство ему дорого.

– Я покажу тебе, – говорю я, но, когда наши губы снова встречаются, мне кажется, что я тоже совершенно неопытна.

Араунна я целовала по меньшей мере дюжину раз и всегда наслаждалась странным ощущением в теле, вызванным поцелуем. Но до этого момента я никогда не представляла, каково это – целовать того, кого я отчаянно хочу восхитить. Я хочу заставить его приоткрыть рот не из любопытства, а потому что он любим. Мне хочется вцепиться когтями в его волосы, и я чувствую, как мое сердце колотится от желания защищать его и лелеять. Мое дыхание сбивается от удивления, потому что я осознаю, что он мой, и знаю, что он чувствует то же самое.

Эти эмоции слишком сильно меня переполняют. Для нас они невероятно важны, в то время как для других не значат ничего.

Мы опускаемся на землю, и я уютно устраиваюсь у него на коленях. Но тут же с жуткой тревогой понимаю, что сейчас мы воссоздаем сцену, предшествующую моменту, когда я перерезала ему горло.

– Я убила тебя, – хрипло шепчу я.

– Правда? – Рувен прижимается носом к моему горлу и прикасается губами к моему уху в легком поцелуе. – А я и не заметил.

– Ты мертв и, когда мы уйдем отсюда...

– Я знаю. – Он прижимает свой лоб к моему, снова став серьезным. – Я знаю.

Внезапно серый пейзаж вокруг нас начинает мерцать и меняться, а из земли поднимаются нити дыма или тумана.

Наше время на исходе.

– Мы оба все еще оружие, – говорит Рувен. – И только один из нас сломан.

– Не для меня! – яростно восклицаю я.

– О, я бы сказал, что для тебя я был очень полезен, – язвит он, и я закатываю глаза.

– Я имею в виду, что ты для меня никакое не оружие и никогда не должен был им стать. Ни для кого! – гневно выкрикиваю я последние слова и понимаю, что обрушиваю его на монахов, которые использовали его пятьсот лет назад.

– И тебе не следовало. – Рувен проводит пальцем по моей щеке, а его взгляд темнеет. – По крайней мере, ты научилась выкручивать руки своих хозяев, моя маленькая отступница, – говорит он, и все вокруг нас погружается в тень.

Я возвращаюсь в святилище, отягощенная тайнами, ложью и украденными поцелуями, а Араунн доверчиво улыбается мне и протягивает свою руку.

24

Возможно, мне стоило попытаться заключить договор с Ним-Уной? Эта мысль преследует меня все последующие дни, ведь теперь я, кажется, создана из тайн.

Я уже не та набожная, любящая девушка, какой меня считает Араунн несмотря на то, что я, как и прежде, улыбаюсь ему каждое утро. Я не идеальная принцесса и не чудотворец, как считает Вария, хотя стоит мне согнуть пальцы, и в груди женщины исчезает опухоль. Я не святая, какой считает меня Анабекха, хоть я и преклоняю колени в каждой часовне, которую мы посещаем. И я не совсем та девушка, какой должна быть по мнению Рувена, но, по крайней мере, хоть для него это не секрет.

– Ты услышала правду прямо из уст богини, – говорит он мне однажды вечером, когда я сижу одна в своей спальне и колдую. – Как ты можешь продолжать все отрицать и бездействовать?

– Какую правду? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как золотые вихри, обвивающие мою руку, искрятся и вспыхивают. – Она не сказала, что учение Магистериума – правда, и не говорила о каком-то боге выше нее. Она не назвала себя «падшей».

– Но она описала свое собственное падение, – настаивает Рувен. – Она говорила о том, что на нее возложили обязанности, которые она не смогла выполнить. И кто же, по-твоему, мог возложить на нее эти обязанности?

– Уж точно не какой-то бесполезный слабак, который умер с криками, прибитый к дереву.

Несмотря на резкое звучание моих слов, Рувен, похоже, не сердится.

– Знаешь, ты не единственная, кто позволяет себе сомневаться, – мягко говорит он.

– И все же я не прошу измениться того, кого люблю, – отвечаю я с ноткой раздражения, крутя и рассматривая огонек, танцующий в моих руках.

Я не хочу спорить с ним и не хочу вспоминать слова Ним-Уны: «Нам было поручено любить этот мир. Каждому по-своему. Но каждый из нас любил только то, что принадлежало ему».

Это не совсем та еретическая доктрина, о которой поведала мне Джарин, которая утверждает, что наши боги всего лишь падшие слуги их бога, тем не менее слова богини слишком близки к этому. Когда я пытаюсь думать о том, что могут означать слова Ним-Уны, я чувствую себя мыльным пузырем, натянутым на холодную, бесконечную пустоту.

Рувен вздыхает и садится рядом со мной. Моя постель не шевельнулась, но я чувствую ледяное прикосновение его губ к моим волосам.

– Зачем тебе просить меня о чем-то, – говорит он. – Из нас ты – единственная, кто не сломлен.

Я поднимаю на него глаза, и колдовство, собранное в мой кулак, безвольно рассыпается.

– Я уже говорила, что для меня ты не сломлен.

– А твои боги действительно боги? – улыбается он.

По моему животу пробегает холодок, но я не позволяю себе отвести взгляд от его глаз.

– Они святы, – говорю я. – Чем бы они ни были, как бы ни появились, они достаточно святы, чтобы презирать смертность. Это делает их достойными моей любви и преданности. Это значит, что я могу доверять их благочестию.

– Доверять им, лгать, быть убитой ими, – внезапно начинает перечислять Рувен. – Воистину, я думаю, что ты полюбила меня только потому, что ненавидела.

Тихая насмешка в его голосе настолько мне знакома, что я чувствую, как расслабляются мои плечи, и пытаюсь бороться с улыбкой.

– Воистину, – говорю я ему, – это не так.

– Тогда за какой из моих грехов ты меня полюбила?

Возможно, моя судьба любить его была предопределена с самого начала. Как только я увидела мрачное одиночество в его глазах и когда он спросил: «Кто тебе обещал?» – я буквально стала его собственностью.

– За все вместе взятые, – легкомысленно отвечаю я, протягивая руку, и его пальцы обхватывают мои холодной призрачной хваткой. – Но за какие из моих достоинств полюбил меня ты?

Когда он улыбается, его белые зубы ярко блестят в лунном свете.

– За то, которое позволило тебе перерезать мне горло.

Я всегда знала, что хочу быть хорошей, но до сих пор не понимала, насколько отчаянно пытаюсь угодить всем вокруг. А теперь меня полюбил единственный человек, которого я никогда не пыталась заставить это сделать. Он любит меня за все мои худшие качества (или, возможно, благодаря им).

Но мои чувства к Рувену – еще одна тайна. Бремя, которое я практически ненавижу, потому что все еще обручена с ненавистным мне теперь Араунном. Я понимаю, что это жестоко, несправедливо и неправильно. Эти слова принадлежат девушке, которой я стала, ведь раньше монахини никогда не позволили бы мне их произнести или даже помыслить о них. Но я правда люблю Рувена. Мы держимся за руки по ночам, когда он лежит рядом со мной в моей постели. Я прижимаюсь губами к его ледяному призрачному рту, а утром все еще улыбаюсь Араунну, позволяя ему взять меня за руку и поцеловать в щеку.

Принц уверен в моих чувствах к нему. Он считает меня благочестивой девушкой, которая принадлежит лишь ему. Когда-то мне нравилась эта его доверчивость, а теперь я ее ненавижу. Но ни любовь, ни ненависть не могут заставить меня сказать ему правду.

– Если тебя так беспокоит твое предательство по отношению к нему, – сказал мне Рувен однажды вечером, – тогда будь предателем до конца.

– С меня хватит и того, что я перерезаю глотки людям, – напрягаюсь я.

– Я не прошу тебя о кровопролитии, – говорит Рувен. – Для меня не имеет значения, будет этот мальчик жить или умрет.

– Если он, как и ты, начнет преследовать меня после смерти, то это будет иметь значение, – говорю я, а потом удивляюсь тому, что не заметила, как стала той, кто использует насмешки как щит. – Даже если ты останешься еретиком, – говорю я медленнее, стараясь быть честной, – я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь понять, что я хочу лишь безопасности и счастья для Рунахии.

– Знаю. – Я чувствую, что Рувен искренне в это верит. – Лия, я тоже этого хочу. – Он опускается на колени рядом с моей кроватью.

Он впервые произносит мое имя, и по моему позвоночнику бегут мурашки. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, чувствуя под ладонью холод, а не осязаемую плоть. Я думаю о том, что могло бы произойти дальше, если бы я согнула пальцы и пронзила когтями его мозг, и стыжусь удовольствия, вспыхнувшего в моем животе.

Мне не должно нравиться быть сильнее мужчины, которого я люблю, но мне нравится. Я должна желать смерти колдуну, который ненавидит моих богов, но я не желаю.

– Ты встречала богов, – продолжает Рувен. – Ты видела, как они поступают с людьми. Они захватывают их и превращают в святых, которые должны за них умереть. Ты слышала об их чудовищной природе из уст самой Ним-Уны. Как после этого ты можешь помогать им править Рунахией? Неужели ты не желаешь, чтобы они снова уснули?

На его лице нет ни намека на гордость или насмешку. Только искренность. Он умоляет меня и при этом никогда еще не выглядел таким юным и таким уязвимым. Мое сердце болит от желания дать ему все, что он хочет, даже когда оно наслаждается им, стоящим передо мной на коленях. Мое сердце – злая и эгоистичная штука. Я знаю об этом уже давно, как бы мне ни хотелось обратного. Но, по крайней мере, моя вера тверда и непоколебима.

Почему мое сердце так печально от тоски по богам?

– Они мои боги, – шепчу я, опуская руку. – И я люблю их.

Рувен медленно кивает, и в его глазах читается мрачная покорность.

* * *

На следующий день мы прибываем в Ундану, последнюю остановку в королевском путешествии. Здесь находится святилище Сарриэла, повелителя смерти.

Это не бог, которого многие любят, зато многие боятся и часто к нему обращаются. Поэтому город, окружающий его святилище, всегда оставался небольшим, но процветающим.

Когда мы въезжаем в него, нас встречают хор из двенадцати детей, поющих гимн, и новоиспеченная святая Нин-Анны, заставляющая цветы прорастать под нашими ногами. Я не встречаюсь с ней взглядом, а смотрю на небольшое и весьма древнее, украшенное золотистой краской сооружение с крышей, покрытой черепицей.

Сегодня утром в трактире мы уже договорились, что честь пробудить это святилище выпадет Варии, а затем мы вернемся в Аназир, и, если мне повезет... я буду жить.

Я буду продолжать использовать колдовство и притворяться, что творю чудеса, каждый день, опасаясь навлечь на себя гнев богов, зная, что они не любят меня.

Но также я буду знать, что покончила с красной смертью, и увижу, как по нашим улицам ходят святые, а городские часовни и соборы переполнены прихожанами. Этого будет достаточно. Этого должно быть достаточно.

Все поверхности святилища украшены изображениями Сарриэла. Это юноша с серебристой кожей и белыми, как кость, волосами. Его четыре руки заканчиваются обрубками, повязка закрывает кровавые впадины глаз. Однако на большинстве изображений упущена деталь, о которой я и так знаю. У Сарриэла отсутствует и язык. Его святые, которые, как ни странно, не изображены здесь, в первую очередь лишаются рук, потом глаз и, наконец, языка.

– И кого бы вы хотели благословить этой восхитительной святостью? – спрашивает Рувен, когда мы проходим через святилище, но я не отвечаю.

Я не могу побороть волну отвращения, которая накатывает на меня, когда я смотрю на изображения Сарриэла, как не могу побороть и свою любовь к Рувену. Но я могу заставить себя подойти к центру святилища и сделать то, чего мое сердце больше не хочет.

Сердце святилища Сарриэла сокрыто в недрах земли. Это длинная, узкая, вырубленная в темной серой скале пещера, в центре которой стоит круглый колодец, наполненный мраком и тенями. Священнослужитель, который провожал нас к ней, с гордостью заявляет, что в этот колодец сбрасывают прах каждого ушедшего из жизни благочестивого жителя города, а я смотрю в темную пропасть и не могу побороть дрожь и страх.

Но у меня, как у всех нас, есть долг. И Вария делает шаг вперед. На ее лице выражение безразличия и безмятежности.

– Я не могу просить прощения за это, – дышит Рувен мне в волосы, – но я сожалею.

Он встает у меня за спиной и прижимается подбородком к моей голове, как и в первый раз, когда я использовала колдовство. Я едва успеваю заметить, как его холодная рука обхватывает мое запястье, и внутри меня поднимается какая-то страшная, выворачивающая меня наизнанку сила. Кровь сначала будто застывает в моих жилах, а затем стремительным потоком снова несется по венам.

У меня перехватывает дыхание, и я теряю равновесие, но Рувен подхватывает меня, не позволяя упасть. Мне не хватает времени даже задуматься, как это удалось призраку, потому что внезапно колдовство, словно огонь, проносится по моему телу, совсем как в храме Зумариэла. Когда я снова обретаю способность видеть, в самом сердце святилища уже распускаются цветы. Крошечные белые и кроваво-красные бутоны растут из толстого мха ковра, который покрывает весь пол, стены и потолок.

Эти цветы прекрасны, словно новая жизнь, но отвратительны для Сарриэла.

И это первая мысль, которая меня посещает, когда я цепенею от удивления. А потом я ощущаю его – внимание Сарриэла, подобное вращению огромного тяжелого колеса и медленно нарастающему жару тысячи углей.

Голосом, который звучит так отчетливо, что кажется, его слышат все, Рувен взывает:

– О, повелитель смерти, узри царский дом, который злоупотребил твоим вниманием, надругался над твоим святилищем и заслуживает твоего приговора.

Это предательство как ушат ледяной воды. Дрожа, я что-то бормочу, а затем поворачиваюсь, чтобы встретиться взглядом с Рувеном. Я не могу произнести то, что хочу, но он и так об этом знает.

«Как ты мог?»

– О, моя дорогая святая, – его глаза печальны, но слова решительны, – так же, как ты смогла убить меня.

Ну конечно.

Я помню, как он взывал к Нин-Анне, призывая ее осудить меня. Помню, как он умолял меня выступить против королевской семьи прошлой ночью. Конечно, он попытался уничтожить их сам, раз я на это не согласилась.

Какой же я была дурой, что доверилась ему.

– Что ты наделала? – сурово кричит Вария, хватая меня за плечи и разворачивая к себе.

– Ничего! – кричу я. – Я этого не делала, я не знаю, как... Я все исправлю.

Я протягиваю руку, призывая на помощь силу своей реликвии, чтобы уничтожить цветы и снова превратить святилище в место окончания жизни, но слишком поздно – каменные стены светятся тусклым красным цветом, и, хотя я не чувствую жара, мох и мои цветы рассыпаются в прах.

Мгновение мы не слышим ни звука, кроме нашего нервного дыхания и хриплых молитв священника, который нас сопровождал.

– Бегите! – мрачно говорит Вария, и я бросаюсь к лестнице.

Я первая поднимаюсь в основной зал, который выглядит так же, как и раньше, – свечи, картины и благовония. Мой взгляд останавливается на Анабекхе и Колдрене, которые молятся вместе, и Изорейн, изящно держащей премьер-министра за руку. Я чувствую себя сумасшедшей, когда начинаю кричать.

– Бегите отсюда сейчас же!

Едва мой крик стихает, все изображения Сарриэла вспыхивают пламенем. Я слышу крики и понимаю, что один из этих голосов, охваченных паникой, – мой собственный.

Затем мы выбегаем из святилища на прохладный вечерний воздух, и, только оказавшись на безопасном расстоянии, я останавливаюсь. Сердце бьется в груди с такой силой, будто я преодолела множество миль, и я никак не могу отдышаться. Предательство Рувена и приговор Сарриэла переплелись в моем сознании.

Засучив рукава, я обнаруживаю под ними лишь гладкую кожу от запястья до локтей, но не могу перестать смотреть на нее, ожидая, когда там появится клеймо осуждения.

– Лия, Лия! – Вария снова хватает меня за плечи и встряхивает. – Не говори, что ты не виновата. Не лги мне! Ты единственная, кто мог...

Внезапно она замолкает, и, поднимая голову к небу, я ахаю от ужаса. Небесная твердь начинает светиться тусклым красным светом, не похожим на золотисто-красный цвет заката. Насыщенный, кроваво-малиновый оттенок, охватывающий небосвод, похож на тот, что являлся мне в видении, которое показала Ним-Уна, о богах, осуждающих мир и желающих его гибели.

«Что ты наделал?» — безмолвно спрашиваю я Рувена и он появляется передо мной с бледным и мрачным лицом.

– То, что должен был, – говорит он, – чтобы остановить королевское путешествие. – Он подходит ближе, и в его глазах читается странная мольба. – Пока ты не полюбила меня, я думал, что бесполезен. Я ни во что не верил, ни на что не надеялся. Но потом ты изменила меня и заставила снова обрести веру.

«Вария права, – оцепенело думаю я. – Это сделала я».

Своим отступничеством, своей слабостью, своим эгоизмом.

И теперь вся Рунахия... Нет, весь мир пострадает за это.

Но Рувен, похоже, этого не осознает. Должно быть, видение, которое показала мне Ним-Уна, было ему недоступно. Значит, лишь я могу предполагать, что происходит сейчас именно то, что было мне явлено.

Багровое небо скоро станет тусклым и красно-коричневым, цвета засохшей крови. Гнев Сарриэла обрушится на весь мир, и остальные боги последуют за ним, чувствуя богохульство Рувена. Несмотря на то что оно было совершенно не в их святилищах. Святых не хватит, чтобы умиротворить их, и боги уничтожат Рунахию, а затем и весь мир. И во всем этом буду виновата я. Эта вина лежит целиком на мне и Рувене.

Я смотрю в его немигающие глаза и чувствую ярость. Чистую, абсолютную ненависть, которую я никогда не испытывала раньше. Даже когда резала ему горло. Впервые я ненавижу кого-то так сильно, как и себя. И это восхитительно.

Миру приходит конец, боги разгневаны, и Рунахия потеряна, но я собираюсь совершить последний и первый акт благочестия.

– О, Сарриэл, – произношу я вслух, – о, повелитель смерти, наблюдай за мной, пока я использую силу Мор-Ивы.

Я поднимаю руки вверх, повернув их ладонями к Рувену, и чувствую, что в моем сердце как будто открылась новая камера, соединяющая в себе гнев, осуждение и отвержение. С внезапной волной уверенности я сжимаю ладони, и... Рувен исчезает.

Теперь на его месте стоит четырехрукий безглазый бог без языка – Сарриэл.

Я низко кланяюсь ему и краем глаза замечаю, как Вария и все остальные делают то же самое.

– Это конец? – спрашивает Сарриэл.

– Да, – отвечаю я с абсолютным убеждением, потому что не приму мир, в котором Рувен продолжит существовать.

– Я доволен, – говорит Сарриэл. – Я буду любить тебя и проснусь ради тебя.

А затем он исчезает, и бордовое небо снова становится голубым, а я остаюсь... одна.

25

Все произошло так быстро.

Я в оцепенении наблюдаю за хаосом, царящим вокруг нас. Всего полчаса назад я любила Рувена и была колдуньей, а теперь ненавижу его и использовала договор с Мор-Ивой, чтобы убить его во второй раз. В промежутке же между этими событиями мир едва не погиб из-за меня.

– Мы поговорим об этом позже, – бормочет Вария мне на ухо, и мгновенно я чувствую скрытую в этих словах угрозу.

Когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Варию, она уже направляется к испуганной толпе, собравшейся на главной площади.

– Смотрите! – кричит Вария, и ее голос разносится по площади громче голоса простого смертного. – Повелитель смерти Сарриэл обратил свой взор на наш мир и позволил нам жить дальше. В честь этого он позволяет нам создать святых для Нин-Анны, Зумариэла и Мор-Ивы прямо здесь, на пороге его дома.

Она раскидывает руки, и свет позднего полудня играет в ее золотистых волосах и отражается от алых лент.

– Те, кто любит богов и желает получить их благосклонность, выходите вперед. Те, кто хочет получить благословение для своих родственников, выходите вперед.

Возможно, дело в убедительном тоне Варии, а возможно, Ундана более набожна, чем другие города. Но скорее всего, люди до сих пор страшатся суда Сарриэла. Они стекаются к нам в таком количестве, какого я никогда не видела раньше. Толпа падает на колени и умоляет нас о святости. И мы даруем ее. Даже я.

Я не думала, что смогу это сделать и что меня вообще об этом попросят, пока одна старушка не опускается передо мной на колени и не говорит:

– Пожалуйста, сделайте меня Ножом ради моей семьи.

Глядя на бледное, покрытое морщинами лицо женщины, я все еще чувствую отголоски старого страха, который когда-то властвовал надо мной, и меня пронзает знакомая мысль о том, что если я не смогу этого сделать, то умру.

Но другой голос в моей голове звучит гораздо громче, повторяя слова Рувена:

«Мы по-прежнему оба являемся оружием».

Когда-то я была настолько глупа, что принимала его слова за проявление нежности, а не предупреждение. А теперь в моем сердце разгорается убийственный жар.

Глядя на старуху, я думаю, что стану лучшим оружием, чем он мог себе представить. В ненависти, которую я испытываю к Рувену, есть доля спокойствия. Я думаю, что благодаря Мор-Иве смогу стать таким оружием, которое он всегда боялся и ненавидел.

Я кладу руки на плечи пожилой женщины и невольно вздрагиваю, ощущая под кончиками пальцев ее хрупкие кости. Я ощущаю слабый трепет ее стареющего сердца и медленный поток крови, идущий по истонченным венам.

Я чувствую смертность этой женщины, и она вызывает у меня такую же ненависть, как и у богов. И я судья.

– Израния, отравившая человека, который когда-то поднимал руку на твою дочь, – говорю я, зная, что через меня к ней обращается богиня. – Прими благословение и святость Мор-Ивы.

Пока я говорю, божественная сила сотрясает мое тело и вырывается наружу через руки. Это странное сочетание боли и опасного удовольствия, которое словно отсоединяет друг от друга все мои кости и в тоже время заполняет образовавшиеся болезненные дыры внутри меня.

Старуха Израния тихонько стонет, а когда поднимает руки, я вижу, как их кожа сморщивается, трескается и обугливается, а пальцы удлиняются, превращаясь в когти.

Река божественной силы исчезает так же внезапно, как появилась, и я дрожу, чувствуя головокружение. Когда я смотрю на святую, которую только что сама создала, у меня сводит живот. Я превратила эту старуху в чудовище, подобное мне, но она и до этого уже была убийцей, монстром и оружием. Так же как и я.

Внезапно сокрушительным потоком на меня обрушивается правда. Я убила Рувена, снова выбрав путь, основанный на лжи и богохульстве. Я никогда не была кем-то, кроме безжалостного оружия. И когда я попыталась это скрыть, вообразив, что смогу полюбить того, кого ненавидят боги, и поверила, что этот человек сможет ответить мне взаимностью, весь мир едва не погиб.

Никогда больше.

Если придется, я по горло окунусь в кровь, но никогда больше не попытаюсь быть кем-то, кроме Ножа богов.

– Кто еще желает благосклонности Мор-Ивы? – восклицаю я, поднимая вверх свои скрюченные, обугленные руки.

Восемь человек хотят получить мое благословение, и я даю его каждому желающему. С каждым следующим святым я чувствую себя все более опустошенной от прилива божественной силы. Мои руки дрожат, когда я перехожу от одного святого к другому, но я не сбавляю темпа.

«Это святость! – думаю я, наблюдая за тем, как руки десятилетнего мальчика удлиняются и обугливаются. – Это святость!»

Сейчас я больше ничего не чувствую, кроме злости на Рувена, но не ощущаю его присутствия. Единственное, в чем я осталась непослушна, – даже во время творения святых для богини Мор-Ивы я все еще думаю о колдуне-еретике.

Я полюбила его. Избранная богами, которая всегда верила, что любит богов больше всех на свете, я все равно полюбила его. А он использовал эту любовь против меня.

Как бы мне хотелось воскресить его, чтобы убить снова.

Наконец, спустя почти час, Вария объявляет, что мы создали достаточно святых, и со вздохом облегчения я, пошатываясь, отхожу от беременной женщины, которую только что освятила. Она все еще задыхается и стонет от боли в измененных руках, а я думаю, родится ли ее ребенок с обугленными когтями.

Внезапно мои ноги все же отказывают, и Араунну приходится нести меня в трактир. Я мало что понимаю, но ощущаю его руки на своем теле и прислоняюсь лицом к его плечу, вдыхая запах.

«Он не должен быть таким нежным, – туманно думаю я. – Я всего лишь Нож».

Как только я оказываюсь в своей комнате, окружившие меня Джарин, Анабекха и даже Изорейн начинают суетиться. Они наливают мне чай, готовят горячую ванну, а потом приносят еще больше чая и еды.

Мне кажется, будто я плаваю в огромном океане оцепенелой усталости. Мне хочется лечь и больше никогда не двигаться, но сопротивляться приказам не в моих силах, поэтому я делаю то, что они мне говорят. Сажусь и ем то, что они мне дают.

Наконец суета прекращается и какое-то время меня окружает тишина. Постепенно я начинаю осознавать, что происходит вокруг меня, вижу темно-коричневые капли чая на дне моей чашки и пепел, который осыпается с моих пальцев на кружевное белоснежное покрывало. Я полулежу на постели, откинувшись на подушки, и держу на коленях чашку с недопитым чаем, а на моем лбу лежит влажная салфетка. Анабекха сидит рядом со мной, ее губы беззвучно шевелятся, когда она читает про себя молитвы из псалтыря, раскрытого у нее на коленях. Она выглядит, как всегда, безупречно, и я чувствую приступ негодования. Первые настоящие эмоции, которые я испытываю за... не знаю, сколько часов.

Я пытаюсь сесть, и чай из чашки, которая покачивается в моих все еще онемевших пальцах, проливается на покрывало. Анабекха мгновенно захлопывает книгу и забирает у меня пустую чашку.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Я в порядке, – отвечаю я, желая лишь, чтобы ее не было рядом.

– Нет, не в порядке, – возражает Анабекха и поджимает губы. – Я провела слишком много лет, изучая признаки божественного истощения, чтобы не узнать их, когда увижу.

– Чего? – спрашиваю я, удивляясь своей обиде.

– Божественного истощения – Анабекха садится прямее, и на ее лице появляется выражение идеальной благопристойности, с которым она всегда читает катехизис. – В древние времена существовала редкая болезнь. Она проявлялась, когда те, кто только начинал пользоваться божественной силой, использовал ее слишком много, сразу нагружая свой дух и тело до предела, который не мог выдержать. Судя по тому, какой ты была, когда тебя принесли, я удивлена, что ты так скоро смогла снова заговорить.

Мои плечи опускаются от знакомого чувства стыда.

Конечно, Анабекха знает об этом и была готова к такому развитию событий.

– Это ты должна была обладать королевским даром, – бормочу я.

– Не нам оспаривать волю богов, – чопорно возражает Анабекха, и в моей груди мгновенно вспыхивает гнев.

– Но это грех, в котором повинен весь монастырь.

– Что? – широко распахивает невинные глаза Анабекха, и это злит меня еще больше.

– Они всегда хотели, чтобы ты была первой. Наверняка ты это слышала, ведь они упоминали тебя достаточно часто. Думаю, они хотели скрыть это от меня, но ты была их идеальной дочерью, которая всегда все делала правильно. Они так отчаянно хотели, чтобы ты была единственной... – На последних словах мой голос дрожит, и я захлопываю рот.

– Конечно, я была идеальной, – спустя мгновение тихо говорит Анабекха. – В этом и заключалась моя работа. Вот почему они позволили мне остаться и принять вуаль.

– Ну что ж, – говорю я. – Это сказала ты, а не я.

– Ну ты же должна была знать, что они хотели видеть меня только в качестве твоей служанки, – хмурит брови Анабекха. – Твоей служанки на службе у Нин-Анны. Вот почему они так тщательно готовили меня. Монахини хотели, чтобы я была совершенной, и поэтому дали мне кров.

Уже не в первый раз за этот день я чувствую, что весь мой мир переворачивается с ног на голову.

– Это не про...

– Матушка Уна часто говорила мне, – говорит Анабекха, – что брать сирот на воспитание не в их правилах. Ты же знаешь об этом. Они разрешили мне остаться в монастыре не из-за денег моего отца, а потому что знали, что тебе придется войти в королевскую семью и тебе нужен будет кто-то, кто будет направлять тебя и помогать.

В ее голосе нет горечи, хотя мне кажется, я слышу в нем боль.

– Тогда почему ты осталась? – очень тонким голосом спрашиваю я.

«Я осталась только потому, что думала, что нужна им, – думаю я. – А что они пообещали тебе?»

– Потому что я полюбила Нин-Анну, – говорит Анабекха. – И я готова любой возможности служить ей. Неважно как.

– О! – шепчу я.

В десятитысячный раз, и в то же время будто впервые, я думаю, что хотела бы быть похожей на Анабекху.

– Что случилось в святилище? – внезапно переводит тему Анабекха. – Я думала, что мы умрем. В воздухе витал гнев еще до того, как небо стало красным.

Правда слишком сложна, постыдна и... слишком велика, чтобы рассказать ей, и все же – тоже впервые – я действительно хочу сказать ей что-то правдивое.

– Я показала себя не с лучшей стороны, – говорю я. – Сарриэл разгневался на меня, это разозлило его. А потом я обратилась к Мор-Иве. – Я опускаю взгляд на прикроватную тумбочку. – Мне жаль.

– Суть святости в презрении смертности, – язвительно говорит Анабекха, и я улыбаюсь просто от облегчения, что рядом со мной находится кто-то, кто усвоил тот же урок, повторяя тот же катехизис день за днем.

По крайней мере, я не совсем одинока.

* * *

Но Анабекха не смогла бы защитить меня от грядущей расплаты. Как только солнце начинает клониться к закату, дверь моей спальни с грохотом распахивается и в комнату врывается Вария. За ней следует Араунн.

– Мне сказали, что ты уже достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы разговаривать, – говорит Вария. – Итак, что случилось в святилище?

Выпрямляясь, я делаю глубокий вдох. Последние несколько часов я провела в раздумьях и сейчас, думаю, готова ей ответить.

– Это был Рувен, – говорю я, и они оба с удивлением смотрят на меня.

– Что? – резко спрашивает Вария.

– Есть кое-что, о чем я вам не сказала, – говорю я. – Рувен преследовал меня, и я видела его призрак по меньшей мере дюжину раз с тех пор, как убила его. Он всегда говорил мне, что я мерзка, недостойна богов и обречена на неудачу. Вот почему мне так трудно было научиться использовать силу Мор-Ивы.

Я обманываю их, но при этом не говорю ничего кроме правды. Рувен действительно говорил мне, что я чудовище, недостойное силы богов. Стараясь, чтобы я потерпела неудачу, он сказал об этом и самой Нин-Анне. Должно быть, он смеялся надо мной, когда я доверилась ему и, будто по его приказу, втайне от других начала ненавидеть богов.

Я знаю, что Рувен любил меня. Сама Ним-Уна заставила его открыть эту правду. Но это не мешало ему использовать меня. А я так отчаянно нуждалась в любой привязанности, что была счастлива позволить ему это.

Когда я думаю об этом, по моей коже бегут мурашки от унижения.

– Я надеялась, что, заключив божественный договор, смогу прогнать его, – продолжаю я. – Но потом, в святилище Зумариэла, – в моих глазах появляются слезы, которые не нужно подделывать, – он каким-то образом смог использовать меня. Он использовал мою силу, чтобы сотворить чудо Мор-Ивы, и то же самое произошло в святилище Сарриэла сегодня. Только на этот раз бог, которого я оскорбила, меня не простил. – Мои плечи опускаются. – Мне жаль.

– Ты изгнала его, не так ли? – говорит Вария. – Когда Сарриэл явился нам?

Я сглатываю, вспоминая лицо Рувена перед тем, как уничтожила его. Несмотря на то что он широко раскрыл глаза, он не был удивлен. Он знал, что я сделаю с ним.

– Да, – отвечаю я низким и грубым голосом.

– Ты же изгнала призрак Ярехи, – говорит Вария. – Так почему же ты не отправила призрак Рувена восвояси раньше?

– Вария! – предостерегающе говорит Араунн.

– Это вопрос, который необходимо задать, – говорит Вария, но, к моему удивлению, Араунн протестует.

– Нет, это не так.

Вария поворачивается к нему, приподняв брови, но Араунн продолжает:

– Лия доказала свою преданность. Она убила Рувена, заключила договор с Мор-Ивой и положила конец красной смерти. Когда приговор Сарриэла должен был обречь всех нас на печальный конец, она задобрила его. – Араунн смотрит на свою сестру сверху вниз более решительным взглядом, чем я когда-либо видела прежде. – Лия заслужила твое доверие. Она заслужила наше доверие.

Наступает короткое напряженное молчание, а затем Вария говорит:

– Будем надеяться, что она сохранит его. – И стремительно выходит из комнаты.

Когда дверь за ней захлопывается, я облегченно выдыхаю.

Араунн поворачивается ко мне, и я вижу озабоченность на его лице.

– Лия... – шепчет он, и у меня перехватывает дыхание от внезапно нахлынувшей тоски.

Он верит в меня и бросил ради меня вызов своей сестре, а я не заслуживаю его доброты.

Мгновение спустя Араунн оказывается рядом со мной и заключает меня в свои объятия.

– Не вини Варию, – шепчет он. – Мама хотела, чтобы она была сильной, и очень сурово ее обучала. Но в отношении тебя она ошибается.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, чувствуя горький привкус в словах, которые срываются с моих дрожащих губ.

– Потому что я знаю тебя, – Араунн проводит пальцем по моей щеке. – Я знаю тебя, Лия. Знаю, как ты любишь богов и как ты любишь нас, хотя мы не сделали ничего, чтобы заслужить твою преданность.

– Рувен...

Как только я произношу это имя, у меня перехватывает дыхание, но я все равно не уверена, что собиралась сказать.

– Он лгал. – Араунн прижимается поцелуем к моему лбу. – Он был бессердечным чудовищем и лгал тебе, Лия. И ты вынесла ему приговор, который он заслужил.

Мое тело охватывает дрожь.

«Ты ошибаешься, – хочется сказать мне. – Он не был бессердечным».

Даже если я ненавижу его и все, что он сделал, я знаю, что он никогда не был бессердечным.

Но я не говорю этого, а всхлипывая, наклоняю лицо, чтобы поцеловать Арауна, так же нежно, как я когда целовала Рувена. Я таю в его объятиях и принимаю утешение, будто я именно та девушка, за которую он меня принимает.

Но именно так я всегда и поступаю. Это мое истинное лицо. Я и есть девушка, которая может солгать в любой момент, сыграть любую роль и быть кем угодно, лишь бы от нее не отреклись. Я стала послушным орудием, которое хотели из меня вылепить монахини, стала отступницей, которой хотел видеть меня Рувен, а теперь я испорченная принцесса, которую хочет Араунн и готова терпеть Вария.

Я закрываю глаза и прислоняюсь к плечу Араунна, и меня накрывает холодная волна безысходности. Всю свою жизнь я думала, что люблю богов больше всех на свете, но на самом деле любила лишь радовать людей вокруг меня.

Я принадлежу Мор-Иве.

Я чудовищное оружие, такое же, как и она. И я смирилась с этим.

Но в том и смысл быть оружием, каким бы святым оно ни было: повиноваться руке, которая управляет тобой, не заботясь ни о чем другом. Не имея права выбора и смелости для любого другого дела в этом мире.

Когда-то я думала, что стану героем, но на самом деле я была лишь безвольной марионеткой, которая умоляла, чтобы кто-нибудь подергал ее за ниточки.

– О, Лия, – выдыхает Араунн, и я целую его с совершенно чудовищной покорностью.

* * *

Поздно ночью я остаюсь одна. В момент, когда обычно Рувен сворачивался рядом со мной калачиком и оставлял призрачные поцелуи на моих волосах, я соскальзываю с кровати и становлюсь на колени на холодной половице.

– О, Мор-Ива, – беззвучно молюсь я. – О, Нож богов! О, Последних вздох! Я убивала и прославляла тебя своей силой, пожалуйста, заговори наконец со мной.

Но ночной воздух вокруг меня холоден и тих. Все, что я слышу, это мое собственное дыхание и стук моего глупого смертного сердца.

Какая же я дура, что ожидала чего-то иного.

Стоит мне подумать об этом, как по моим пальцам и рукам пробегает тепло. Тихо и в то же время отчетливо я слышу голос, раздающейся в моей голове: «Убей во имя меня и будь моей».

Это голос, такой мягкий и естественный, словно смесь моего дыхания и сердцебиения, путает мои собственные мысли. И все же я дрожу, потому что Мор-Ива впервые разговаривает со мной за пределами божественного царства. Но все, что она может мне сказать, – это те же слова, которые она использовала, чтобы забрать мою душу.

Потому что я всегда была лишь оружием. Потому что я всегда была дурой, надеющейся, что меня полюбит хоть кто-то. Монахини, боги или Рувен.

Когда я забираюсь в постель, мое горло болит, но глаза абсолютно сухие. И проходит много времени, прежде чем мне удается заснуть.

26

Через четыре дня после посещения святилища Сарриэла мы наконец возвращаемся в Аназир. Снова увидев блеск реки и неровную линию зданий и домовых труб на горизонте, я испытываю отчаянный прилив облегчения.

Последние четыре дня меня засасывала холодная пустота. Я знаю, что должна быть счастлива, ведь сделала все, о чем мечтала, и даже больше. Окончательно победила Рувена и стала настоящей принцессой Рунахии, способной по-своему, желанию пользоваться силой Мор-Ивы. А самое главное, полностью уничтожила красную смерть. Но мое сердце по-прежнему остается безжизненным, словно камень. Холодный и тяжелый. Когда толпа приветствует нас, Араунн, улыбаясь, целует мои пальцы, а я не чувствую ничего кроме тоски и холода.

Но, заметив вдали очертания столицы, я начинаю лелеять надежду на то, что мои чувства изменятся. Возможно, вернувшись в город своего детства, я смогу почувствовать, что мои жертвы стоили всего, что я сделала.

По мере того как наша карета приближается к городу, я испытываю трепетное изумление. Я выросла в Аназире, и столица была единственным миром, который я знала. Поэтому всю мою жизнь мой мир был окутан смогом. Временами выбросы заводов лишь окрашивали горизонт в мрачный коричневый цвет, а иногда этот густой ядовитый туман смешивался с речным и расползался по нашим улицам, ослепляя здоровых людей и удушая больных. Зимой, когда мне было двенадцать, три монахини умерли безо всякой причины только потому, что этот воздух стал ядом для их слабых легких.

Но сейчас, когда мы подъезжаем к Аназиру, я вижу чистый голубой горизонт. Воздух стал пронзительно сладок, а смог исчез, будто его никогда и не было.

Я чувствую, что погружаюсь в сон, ведь город моего детства и мир, который мне так знаком, не может быть таким милым и чистым. Но это так. Проезжая мимо городских ворот, я замечаю растущие на клумбах мох и белые цветы. Они настолько прекрасны, что кажутся мне ненастоящими. Будто все, что я пережила: отречение от меня Нин-Анны, мучение Им-Яры, секреты Ним-Уны и предательство Рувена, – всего этого никогда не происходило. Будто я и вправду получила все, чего хотела.

Когда я отправлялась в королевское путешествие, я мечтала о том, чтобы познать богов и спасти свою страну. А теперь, когда я вернулась...

«Ты слишком хорошо знаешь своих богов», – сказал бы мне Рувен, но его здесь больше нет.

Я начинаю часто моргать, потому что чувствую, как горят мои глаза от подступающих слез. Я не скучаю по нему! Я просто не могу себе этого позволить. Несмотря на все, что нас связывало, Рувен – мой враг, поэтому я пытаюсь выкинуть мысли о нем из своей головы и смотрю в окно кареты.

Нас встречает огромная толпа, численность которой превышает все, что мне доводилось видеть в других городах во время нашего королевского путешествия. И это неудивительно. Аназир самый большой город в Рунахии. Самые богатые и самые бедные в Рунахии живут в ее столице. Хотя здесь больше нищих, чем где бы то ни было.

Внезапно мое внимание привлекает скрюченная фигура у дороги, и, когда я выпрямляюсь, чтобы лучше ее рассмотреть, меня передергивает от ужаса. Ошибки быть не может, нищая женщина, стоящая на коленях, – святая Джуни-Акхи. Она склонила голову под тяжестью золотых рогов, таких же, как у королевы Имвады.

Я шокирована тем, что святая сидит в грязи с жестяной кружкой в руках, как и любая другая нищая.

– Что там? – резко спрашивает Вария.

– Посмотри... – Я показываю в окно, но карета катится дальше, и женщина уже исчезла из поля нашего зрения.

Теперь все присутствующие в карете смотрят на меня.

– Там сидела нищая, – говорю я, чувствуя себя как-то неловко. – Но она была святой.

– Ах вон оно что, – говорит Колдрен тяжелым голосом. – Я уже получал письма от моих коллег из королевского храма, в которых они упоминали о подобном. Разве это не прекрасно, что боги касаются даже самых падших среди нас?

Я пристально смотрю на него, но не могу найти слов, чтобы объяснить, насколько для меня странно, что женщина, избранная богами, до сих пор настолько презираема и брошена всеми, что вынуждена просить милостыню, чтобы не умереть с голода. Но Анабекхе хватает слов за нас обоих.

– Разве это не прекрасно, – переспрашивает она, – что наш неверующий народ ничего не делает, чтобы поддержать святых, которые способствуют благосклонности богов к нашему королевству?

– Конечно, это нехорошо, – Колдрен слегка ерзает на своем месте, а затем отвечает с таким огнем в глазах, которого я раньше не замечала. – Но эта женщина была бедной и брошенной еще до того, как стала святой. Неужели она стала иметь особенное значение только потому, что у нее выросли рога?

Анабекха выпрямляется, и воздух между ней и Колдреном, кажется, начинает потрескивать.

– Нет, – говорит она. – Никто не волнуется о ней только потому, что вас это тоже не заботит.

– Остановите карету! – прерывает ее Вария с мрачным выражением на лице.

Несколько мгновений Анабекха и Колдрен смотрят на нее, но затем премьер-министр говорит:

– Ваше святейшество, мы не можем остановиться посреди процессии. Меры безопасности...

– Остановите карету, – повторяет Вария более громко. – Это приказ вашей принцессы.

– Боюсь, – как бы извиняясь произносит премьер-министр, – что я обещал нашей королеве доставить вас домой в целости и сохранности и должен выполнить приказ.

Ноздри Варии раздуваются от гнева, но она сохраняет молчание. Возможно, она так же, как и я, осознает, что премьер-министр правит городом уже много лет, и сейчас нас окружает процессия, которую организовал он. В Морване Вария добилась своего, потому что премьер-министр просто не успел ее остановить, но здесь мы никак не можем бросить ему вызов. Разве что кто-то из нас совершит чудо.

Когда я думаю об этом, в моей голове раздается голос Мор-Ивы:

– Не заслуживает ли он смерти?

С тех пор как я стала принадлежать ей, она говорит со мной уже второй раз. Трепеща, я дрожу и хочу подчиниться, но осознаю, что она хочет убивать.

– Скажи мне, – снова, но уже более настойчиво произносит Мор-Ива, – он не заслуживает этого?

На мгновение я представляю, как делаю то, чего хочет она, – тянусь вперед и рву когтистыми пальцами шею премьер-министра, как будто она папиросная бумага, смазанная мягким маслом. Его кровь будет бить фонтаном, и это будет так красиво. А ее запах станет гимном моей богини.

Но я откидываюсь на спинку кресла и сжимая когтистые руки, молюсь:

«Пожалуйста, нет! Нет, нет, нет».

Его убийство способно остановить карету, но оно вызовет еще больший хаос и насилие, а я не хочу больше никого убивать и немного удивлена тем, насколько сильно этого не хочу.

– Да будет так, – вздыхает Мор-Ива в моем сознании. – Значит, мы проявим милосердие.

На сегодня.

* * *

Конечно же, в честь нашего возвращения во дворце начинается торжественная церемония, на которой присутствует половина парламента, весь двор, а также две дюжины священнослужителей и девять святых. В центре стоит королева Имвада. Свирепая и великолепная, она одета в роскошное алое платье, а ее золотые рога сверкают в лучах уходящего солнца.

– Добро пожаловать, – говорит она, – дети богов и дети моего чрева. Выполнили ли вы свой долг и пробудили ли вы богов?

– Да, – отвечает Араунн, грациозно опускаясь на одно колено, а его голос разносится по всему дворцовому залу. – Разреши нам вернуться, о святая царица.

Имвада склоняет голову, и на ее губах появляется мягкая улыбка.

– Разрешаю.

После этой небольшой церемонии устраивается грандиозный банкет, очень похожий на тот, на котором королева объявила о королевском путешествии и моей помолвке.

Несмотря на все великолепие и торжественность мероприятия, я знаю, что я всего лишь ребенок, когда речь заходит о политике и тонкостях светского общения. Повсюду я слышу тихие смешки и жесткую вежливость, с которой гости общаются друг с другом.

Когда мне удается покинуть большой зал, часы бьют за полночь. Я не могу перестать зевать, но ложиться спать нам пока нельзя, ведь королева Имвада хочет поговорить со мной, Араунном и Варией наедине. Поэтому мы поднимаемся по винтовой мраморной лестнице в королевские апартаменты.

Разогнав слуг, королева садится за туалетный столик и начинает расчесывать свои длинные рыжие волосы.

– Итак, – говорит она, глядя на нас в зеркало, – расскажите мне, что вы узнали во время королевского путешествия?

– Мы должны казнить премьер-министра, – мгновенно отвечает Вария.

Несмотря на то что я сказала Мор-Иве, что не хочу этого, все же я чувствую прилив симпатии к Варии. Когда мы впервые увидели нищих святых в окно нашей кареты, Колдрен и премьер-министр были единственными, чьи сердца оставались по-настоящему холодными.

– Не веди себя как неразумное дитя, – качает головой Имвада, и, к моему удивлению, Вария вздрагивает. – Рунахия не смогла бы обойтись без этого человека, – продолжает королева. – И сейчас его нельзя просто взять и убрать, несмотря на то что в нем кроется половина всех наших проблем. Чем он тебя обидел?

– Прибыв в город, мы заметили, что одна из святых Джуни-Акхи выпрашивала милостыню на улицах, – говорит Вария теперь уже более кротко. – Я хотела остановить карету, чтобы помочь ей, но он не позволил.

– Конечно, он не позволил, – фыркает Имвада. – Его церковь достаточно могущественна и уважаема, чтобы обеспечить пропитанием всех святых, но он считает, что это не принесет ему никакой пользы, скорее, причинит немалый вред.

– Тогда... – внезапно подаю голос я, и все оборачиваются, чтобы посмотреть на меня.

– Что? – говорит Имвада. – Продолжай.

– Мы обязаны помогать нуждающимся святым, – говорю я. – Это же наш долг как королевской семьи, разве не так?

– О. – Имвада злобно теребит прядь своих волос. – И почему это?

– Потому что мы должны угождать богам, – говорю я, чувствуя, как от страха перед королевой колотится мое сердце. – А это значит, что мы должны проявлять святость, не так ли?

– О, мы действительно должны быть святыми, – говорит Имвада. – Но мы королевская семья и, прежде всего, служим Джуни-Акхе, королеве богов. Наша единственная возможность проявить святость – это продолжать править и повелевать. Все, что подрывает наше правление, для нас нечестиво и непристойно. Вы понимаете это, дочери?

Я удивлена и не могу ничего ответить, но Вария говорит за нас обоих.

– Да, матушка, – отвечает она голосом, лишенным эмоций.

– Что я говорила тебе снова и снова? Не смей судить о ситуации, пока не узнаешь все факты. – Какое-то время Имвада молча расчесывает свои волосы, а затем продолжает. – Парламент принял несколько резолюций, призывающих меня подписать конституцию. Она сделает королевский дом не более чем благочестивой мумией, которую они будут выносить на праздники, чтобы украсить ею свои заседания. – Она так гневно выплевывает последнее слово, что я делаю шаг назад.

– Но боги уже проснулись, – с надеждой произносит Араунн. – И мы покончили с красной смертью. Об этом говорят во всем королевстве, неужели парламент не передумает?

Имвада удивленно поднимает брови, но, когда она обращается к сыну, ее голос звучит намного мягче, чем по отношению к Варии.

– Учитывая то, что они оставляют святых голодать на улицах, думаю, нет.

– Тогда мы используем святых против них, – говорит Вария. – Лия создавала святых для Мор-Ивы. Она может сделать это снова, и они начнут вершить суд, даже если у нее самой не хватит на это смелости.

И мне опять нечего ответить, потому что в моей голове бурлят эмоции – стыд, страх и ужас. Я представляю, как обугливаются руки и скручиваются пальцы людей, когда я обрушиваю на них благословение Мор-Ивы.

Мне отчаянно не хочется обрекать на это людей, но я должна делать это снова и снова и во веки веков, тем самым проявляя святость.

– Конечно, нет, – говорит Имвада так же безжалостно и цинично, как и Рувен. – Ты в своем уме? Неужели ты воображаешь, что благосклонность богов защитит тебя ото всех опасностей? Это не так. Иначе Рувен не смог бы наложить на нас свои чары.

Сердце бьется как сумасшедшее, стоит мне лишь услышать его имя, и я не знаю, что чувствую. Тоску, гнев или сожаление?

– Мы подыграем им, – говорит Имвада, откладывая расческу и барабаня пальцами по туалетному столику. – Мы будем более успешными, ужасными и умными, чем они от нас ожидают, и, используя силу богов, мы заставим их заплатить.

Ее слова звучат настолько пламенно и уверенно, что на мгновение я верю ей. Несмотря на то что я начинаю ее недолюбливать, я хочу верить ей, потому что она королева золотого века Рунахии. Она благословлена богами и должна все исправить.

Но когда я молча следую за Араунном прочь из комнаты, я думаю: а как же все те нищие, которые стали святыми?

Я представляю, как об этом говорит мне Рувен, и мне больно от сдерживаемых мною еретических слез.

27

В эту ночь я несколько часов лежу без сна, вглядываясь в темноту, а голоса Имвады и Рувена звенят в моей голове, сливаясь в ужасную гармонию.

Они оба считают, что для королевской семьи нет ничего важнее выживания, нет большей святости, чем власть, но они оба ошибаются. Должны ошибаться.

Под утро я наконец погружаюсь в беспокойный сон, а когда просыпаюсь, понимаю, что Джарин меня не разбудила, потому что королевское путешествие закончилось и мои услуги больше никому не требуются.

Медленно и неохотно я сажусь в своей постели и прошу принести мне чая.

Анабекха приходит ко мне, когда я уже почти допила чай. Услышав стук в дверь, я открываю ее сама и застываю в дверном проеме. Охваченная ужасом, я даже не дышу, глядя на золотые руки Аннабекхи.

– Ты стала святой, – шепчу я, и Анабекха кивает.

Она входит в комнату, а я, онемев от изумления, закрываю за ней дверь и поворачиваюсь, чтобы рассмотреть ее внимательнее. Я должна была бы радоваться за нее или хотя бы завидовать, но все, что я чувствую, – это страх.

Впервые неизбежная смерть святых становится для меня реальностью.

Анабекха умрет. Несколько месяцев, а возможно, и лет она сможет творить чудеса, но в итоге ее все равно поглотит лихорадка и она умрет, выкашливая цветы из своих сухих потрескавшихся губ.

Я не хочу этого для нее. И у меня возникает ужасное подозрение, что я никому этого не желаю.

Анабекха поднимает руку, слегка сгибая свои блестящие пальцы, и задумчиво смотрит на нее, а затем встречает мой ошеломленный взгляд.

– Разве ты не собираешься поздравить меня?

– Но ты умрешь, – внезапно бормочу я.

– Мое присутствие при королевском дворе больше не требуется, – говорит Анабекха, как всегда тихим и безупречным голосом. – Да и ты, похоже, нашла свою опору и тоже не нуждаешься во мне. – Ее губы слегка изгибаются в усмешке. – К тому же принц дал мне свое согласие.

Как если бы его согласие что-то значило, как если бы Араунн имел хоть какое-то представление о том, что значит страдать под властью богов.

Я знаю, что это предательство и ересь, но я действительно так думаю.

– Как ты могла попросить его об этом? – требую я ответа.

– Сегодня утром после обедни в королевской часовне, – говорит Анабекха, будто умышленно игнорируя суть моего вопроса. – Колдрен тоже был там, и я думала, он охрипнет от крика. Он отказывался верить, что я тоже могу желать святости.

– Он говорил с тобой об этом? – Судя по тому, как они спорили в королевском путешествии, я не ожидала, что кто-то из них захочет снова разговаривать с другим.

– Да. – Теперь Анабекха кажется несколько встревоженной. – Он сказал... что хочет, чтобы я жила, а я ответила, что моя жизнь неразрывно связана с богами, и я не отвернусь от них ради кого-либо. И уж тем более ради неверного священнослужителя, который не почитает богов.

Когда Анабекха произносит эти слова, на ее лице появляется румянец и мелькает грусть, в которых заключена целая история. Я смотрю на нее с нескрываемым удивлением, ведь мысль о том, что она и Колдрен могут испытывать друг к другу такие чувства, кажется мне абсурдной. И все же я вспоминаю все те моменты, когда видела их стоящими рядом в святилищах. Анабекха игнорировала неверие любого человека, кроме его, а он проявлял терпимость к вере каждого, исключая ее.

На мгновение я почти слышу, как сухо Рувен говорит мне на ухо: «Хорошо, что она не перерезала ему горло. Потому что тогда их роман действительно был бы невозможен».

– Тем более я уже монахиня, – говорит Анабекха более твердым тоном, будто обороняясь. – Я никогда не нарушу свои обеты.

– Конечно, не нарушишь, – говорю я, сглатывая комок, появившийся в горле. – Но зачем тебе нужно было становится святой? Ты же умрешь!

– Да, – кивает она. – Как и ты. Ты же тоже не вечна. Но я... – Я слышу, как дрожит ее голос, и какое-то время жду, пока она снова не овладевает своими эмоциями. – Я видела мою богиню и собираюсь исцелить людей, которых мы когда-то отправили домой умирать. – Ее голос низкий и пылкий, как молитва. – Это более чем достойно.

Я думаю о том, что Анабекха действительно так хороша, как всегда говорили о ней монахини. Она действительно должна была стать той, кого выбрали боги.

– Зачем ты здесь? – мягко спрашиваю я.

Возможно, теперь мы понимаем друг друга лучше, но мы все еще не друзья.

– Чтобы попрощаться, – отвечает Анабекха, встретившись со мной взглядом. – И попросить твоего благословения.

– Я не служу Нин-Анне, – говорю я, чувствуя ужасную вину, потому что не служу ни одному богу по-настоящему.

– Я видела, как ты служила ей всю свою жизнь, – говорит Анабекха. – И ты избранница богов, которая спасла нас всех от Рувена. – Она опускается на колени. – Пожалуйста, даруй мне свое благословение.

С затуманенным взором я возлагаю руки на ее макушку и шепчу благословение. Спустя мгновение я уже не могу вспомнить, что говорила, но, похоже, это понравилось Анабекхе, которая прежде, чем уйти, лучезарно мне улыбается.

Несколько секунд я смотрю на закрытую дверь, не в силах определить, что это за холодное чувство пронизывает мое нутро, сковывая тело оцепенением. Лишь отведя взгляд и посмотрев на декоративный столик, на котором стоит изящная фарфоровая ваза с розами, я понимаю, что это злость.

Я не знаю почему. Просто знаю, что мне хочется кричать от злости, но я не должна этого делать. Гнев внутри меня все нарастает, пока я наконец не хватаю со стола вазу и не швыряю ее в стену. Ваза разбивается с грохотом, который никак не помогает мне избавиться от напряжения.

Как и гортанный вопль, который я наконец позволяю себе мгновение спустя.

Я шмыгаю носом и начинаю рыдать. И не могу остановиться. Я дрожу от ярости на весь мир: на монахинь, на богов, на Анабекху и Рувена, а больше всего на саму себя.

Мне это не нравится.

Эта детская мысль снова и снова проносится в моей голове, пока я рыдаю.

Мне не нравится то, что я сделала, не нравится человек, в которого я превратилась, не нравится, что королевская семья так безжалостна, а боги так жестоки. Мне не нравится, что весь мир таков, какой он есть.

Я могу творить чудеса и колдовать, но не могу изменить ничего, что имело бы значение. Все, чего я хочу, – это снова стать той простой девушкой, которая знала, что любит богов. Вот только теперь я даже не уверена, что любить их – правильно.

Наконец у меня заканчиваются слезы, я вытираю лицо, а затем сморкаюсь в вышитый носовой платок и обессилено сажусь на стул у окна, подтянув колени к подбородку.

«Что же мне делать?» – думаю я.

Я не хочу и дальше быть пешкой в чужих руках и плясать под чью-то дудку ради сохранения собственной жизни. Я хочу делать то, что правильно, а не только то, что считается необходимым. Но я уже не знаю, что это такое.

Мне хотелось бы поговорить с Рувеном, хотя я знаю, что он просто посоветует мне убить королевскую семью и бросить вызов богам. Но возможно, я ошибаюсь в своих предположениях, ведь, в конце концов, его план по уничтожению богов не сработал, и теперь даже самые знаменитые еретики могли бы извлечь из этого урок.

Я могу представить, как Рувен говорит мне: «Случались и более странные вещи. Например, святая принцесса обратилась к колдовству».

Я слабо улыбаюсь этой мысли, потому что у меня действительно есть сила, о которой никто не подозревает. Но для чего может быть использовано мое колдовство, кроме как для подделки чудес? Да и есть ли оно у меня теперь, когда меня приняла Мор-Ива?

Я с любопытством поднимаю одну из своих рук и концентрируюсь на силе своей реликвии. Мгновение ничего не происходит, но затем я чувствую, как пробуждается сила в моих руках, а вокруг пальцев появляются тусклые золотистые нити света. С облегчением улыбаюсь, высвобождаю часть этой силы и создаю в воздухе образ светящейся розы. Эту силу, какой бы проклятой она ни была, у меня не отняли.

Дверь открывается, и я вскакиваю, мгновенно гася светящийся цветок. А потом понимаю, что это всего лишь Джарин, которая наверняка не сможет отличить колдовство от чуда, если увидит его.

Войдя в мою спальню, Джарин бросает на меня странный взгляд и поджимает губы. Мгновение мне кажется, что она собирается что-то сказать, но потом она просто пожимает плечами и принимается убирать осколки вазы.

– Прости, – говорю я.

– Ничего страшного, – отвечает она, и в ее голосе нет обычной резкости.

С медленно зарождающимся чувством вины я осознаю, насколько молчаливой стала девушка после нашей последней остановки в Унданне, какой... кроткой.

«Теперь она меня боится», – с досадой думаю я, но разве я этого не заслуживаю?

Я стала создательницей святых. Я существо, которое Магистериум ненавидит и боится больше всего. Сколько проповедей, должно быть, слышала Джарин, где осуждались такие люди, как я.

Внезапно я вспоминаю тот день, когда застала Джарин, молящейся на кладбище еретиков, и когда я пообещала Рувену, что выкраду его тело и похороню.

Я дала обещание.

Этот факт настолько прост и понятен, что я чуть ли не рыдаю снова, но уже от облегчения.

Какими бы чудовищами ни были боги, какими бы лжецами ни были еретики, я все равно должна сдержать свое обещание. В конечном итоге это одно из благих деяний, которое мне совершить по силам.

– Джарин, – обращаюсь я к девушке, сделав глубокий вдох.

Она медленно поворачивается ко мне, и я читаю в ее глазах настороженность. Мгновение я колеблюсь, а затем решаю покончить с худшим сразу.

– Я решила, что неправильно оставлять тело Рувена висеть во дворе, – говорю я. – Поэтому я собираюсь выкрасть его и проследить, чтобы его похоронил священник Магистериума. И в этом мне нужна твоя помощь.

Джарин смотрит на меня совершенно безучастно. Не дождавшись от нее ответа, я снова спрашиваю:

– Ты поможешь мне?

– А те люди, которых ты освятила в Унданне, – тихо говорит Джарин, – им нужна была твоя помощь?

Ярость и стыд захлестывают меня, вызывая в теле одновременный всплеск тепла и холода. На мгновение я представляю, как говорю:

«А нужно ли Изорейн знать, что ты еретичка?»

Я знаю, что Джарин не устоит перед лицом угрозы. Она кивнет и поможет мне, ведь, в конце концов, она просто пытается выжить, как и я.

Но... но проблема состоит в том, что, когда целью является совершение благих поступков, нельзя поддаваться искушению и ради собственной выгоды уничтожать других.

Если сейчас я начну шантажировать Джарин, то выполнение моего обещания Рувену ничего не будет стоить. К тому же он меня за это точно не поблагодарит.

– Хороший священник похоронит любого, кто в этом нуждается. Даже Рувена, – продолжает Джарин. – А твоя королева будет смотреть, как его за это повесят. Я не стану помогать тебе в этом.

– Но я не... – Я умолкаю.

Конечно, Джарин думает, что я придумала этот странный план, чтобы казнили еще больше последователей Магистериума. Она видела, как я делаю то, что еретики считают самым жестоким и мерзким.

Несколько мгновений я смотрю на Джарин, пытаясь придумать ложь, которая убедит ее помочь мне и услышав которую она поверит, что это не ловушка. Но я не могу придумать ничего кроме угроз, которые как раз и сделают мои намерения ловушкой. Если только я не скажу правду.

Мне накрывает волна страха и тошноты, но я слишком устала бояться. Мне хотелось совершить всего одну вещь в своей жизни, но на пути к ней я разрушила все остальное.

И на самом деле, что я теряю?

– Я колдунья, – трепеща признаюсь я. – Я не умею творить чудеса, поэтому попросила призрак Рувена научить меня колдовству, чтобы я могла их подделывать. Я пообещала ему, что в обмен устрою достойное погребение его телу. После того как Рувен попытался убить нас в святилище Сарриэла, мне пришлось изгнать его призрак, но я все еще хочу выполнить свое обещание. Именно для этого мне нужна твоя помощь.

Я вижу, как Джарин уставилась на меня, открыв рот в откровенном удивлении.

– Колдунья? – наконец переспрашивает она.

– Да, – киваю я, охваченная ужасом и в то же время чувствуя невыразимую благодарность за то, что наконец смогла сказать кому-то правду. – Я украла силу из царства богов. Я хулитель всего святого, и ты можешь легко уничтожить меня, если кому-нибудь об этом расскажешь. Ты поможешь мне?

– Мне никто не поверит, – говорит Джарин, но ее голос звучит ошеломленно и задумчиво одновременно, а с моих губ срывается нервный смех.

– Вария уже что-то подозревает. Королева пообещала убить меня, если я не справлюсь с ролью принцессы. Тебе будет очень легко подставить меня.

– Почему? – спрашивает Джарин, после того как долго изучает выражение моего лица.

– Потому что даже королевская семья не... – Я внезапно замолкаю. – О чем именно ты спрашиваешь?

– Почему ты хочешь похоронить Рувена? – спрашивает Джарин. – Даже если ты дала ему обещание. Разве ты не считаешь наши обряды кощунственными?

От простоты и честности ее вопроса у меня в мгновение ока перехватывает дыхание.

– Считаю, – после паузы отвечаю я.

«Ты хочешь думать, что считаешь», – раздаются в моей голове слова, которые мог бы произнести призрачный голос Рувена, но я игнорирую их.

– Вы хулите богов своей верой и обрядами, – говорю я. – Но я поступала так же и даже хуже. Но я хочу... я думаю, что для любого человека важно выполнить обещание. И для меня, и даже для каждого из вас.

Бесконечное, мучительное мгновение Джарин молча смотрит на меня.

– Тогда я помогу тебе, – наконец говорит она, улыбаясь уголком рта. – Но тебе придется самой украсть его тело.

28

Украсть тело Рувена оказалось проще простого.

Прежде чем мы отправились в королевское путешествие, я позаботилась о том, чтобы узнать, где королева Имвада приказала повесить его труп, потому что хотела быть уверенной, что никогда его не увижу.

Отправившись на поиски этого места, я боюсь, что, возможно, забыла его расположение, но ноги сами легко находят маршрут.

Я застываю перед калиткой, ведущей во внутренний двор, и какое-то время не могу пошевелиться. Мое сердце колотится с бешеной скоростью, а желудок сводит, но затем я думаю, что, наконец, должна решиться и встретиться с Рувеном лицом к лицу. Я толкаю дверь.

Попадаю в небольшой дворик, окруженный белыми каменными стенами. В самом его центре, на ярко-зеленой траве, стоит фонтан. Он окружен пышными розовыми кустами, на которых уже распустились красные розы. Их аромат насыщенный и сладкий, а над ними висит тело...

Рувена.

Какое-то время я не могу делать ничего, только бороться с рыданиями и тошнотой. К моему облегчению, я не обнаруживаю на его теле никаких признаков гниения. Его руки и лицо не опухли и не изменили свой цвет. В целости его тело продолжают сохранять остатки заклинания, но окровавленной рваной раны на шее, которая видна мне даже за петлей, достаточно, чтобы у меня закружилась голова.

Я вспоминаю, как сидела на коленях у Рувена, касалась его лица, а потом перерезала ему горло. Даже когда я училась у него колдовству или целовала, я думала, что, если потребуется, смогу убить его снова, но сейчас... мне чудом удается сдержать свой крик.

Во внутреннем дворе нет стражи, поскольку никакие враги не могут проникнуть сюда. Поэтому поздно вечером я свободно прохожу по коридорам, пронося один стул, а затем второй.

Я ставлю стулья один на другой, взбираюсь на них, а затем с колотящимся от каждого скрипа и раскачивания сердцем перерезаю ножом веревку, стараясь не обращать внимания на запах крови, который так же свеж, как и в тот день, когда я убила Рувена.

Тело падает на пол, я спрыгиваю вслед за ним, а за мной с грохотом падают составленные стулья.

Я перевожу дыхание, затем смотрю на труп, лежащий передо мной. Когда я обещала похоронить его, я знала, что его тело не разложилось, но все же почему-то представляла себе скелет или что-то странное и нечеловеческое, но сейчас я вижу перед собой Рувена. Его черные волнистые волосы, которые я когда-то расчесывала пальцами, мягкие губы, которые целовала, и подбородок, линии которого обводила своими губами, блестят в лунном свете.

У меня перехватывает дыхание, и я падаю на колени. Мне хочется закричать оттого, как сильно я хочу поцеловать его еще раз. Но больше всего на свете я хочу, чтобы он открыл глаза и заговорил со мной. Я хочу, чтобы он был прежним безжалостным и язвительным партнером, которого я полюбила, но ничего из этого не происходит. Его тело холодно и неподвижно. Рувен умерщвлен уже дважды, и оба раза от моих рук, на которых теперь остался лишь его труп.

Наклонившись вперед, я нежно целую его лоб. Кожа под моими губами холодная и липкая, но я не позволяю себе вздрогнуть. Ведь это кожа человека, которого я люблю. Таким его сделала я.

Затем я пытаюсь сдвинуть его с места, но через несколько мгновений понимаю, что самое интересное состоит в том, что ни одна песня или история не подготовила меня к тому, что тело единственного мужчины, которого я так любила, такое тяжелое. Мне удается протащить его всего чуть-чуть, держа за воротник, а я уже запыхалась.

Джарин ждет меня с тележкой, запряженной ослом, у одной из дверей для слуг. Путь отсюда до места нашего назначения, даже без груза и при дневном свете, занял бы почти десять минут.

«Ты надо мной смеешься, не так ли?» – обиженно думаю я, глядя на холодное и безжизненное лицо Рувена, а затем хватаю его за запястья, вытягивая их над его головой, и тащу.

«В конце концов, – размышляю я, пошатываясь и волоча тело Рувена за собой к дверному проему, – вряд ли он возразил бы против пары синяков».

Кажется, проходит не меньше часа, прежде чем я, потная, измученная и задыхающаяся, добираюсь до двери, у которой меня ждет Джарин. Она осуждающе поднимает бровь, но все же помогает мне погрузить тело Рувена в повозку и накрыть его куском ткани. Дождавшись, когда я заберусь на облучок^[10], мы отправляемся в путь.

– Ты уверена, что этот священник нам поможет? – спрашиваю я, когда мы въезжаем в город, а мне удается восстановить дыхание.

– Да, – просто отвечает Джарин. – Он обещал.

Мне трудно в это поверить, но я и сама делаю все это ради обещания, данного Рувену, так что сдерживаю сарказм и держу язык за зубами.

Церковь еретиков спрятана в лабиринте узких улочек, недалеко от доков. Джарин стучит в одну из дверей всего один раз, и через минуту к нам выходит священник. Высокий, темнокожий, худощавый человек с туго закрученными в пучок волосами. Среди уроженцев Рунахии многие люди, включая премьер-министра, выглядят именно так. Так что меня шокирует не его внешний вид, а то, что он приветствует Джарин с мелодичным акцентом, который принадлежит людям, проживающим не за границей королевства, а за пределами континента.

Мне было известно, что у Магистериума нет семинарии^[11] в Рунахии, но я все равно предполагала, что все их священники родились в нашей стране, а покидали ее только для учебы. Очевидно, иногда случается и наоборот.

– Я не был уверен, что вы придете, – говорит священник, и Джарин улыбается, а в ее взгляде и плечах появляется небывалая легкость.

– Моя госпожа задержалась. Ей потребовалось чуть больше времени, чем мы рассчитывали, но теперь мы здесь. Вы готовы?

– Конечно, – кивает он, а затем смотрит на меня. – Принцесса, вам следует уйти, – мягко говорит он. – Все, что последует дальше, вы сочтете богохульством.

Я поднимаю подбородок, испытывая прилив гордости и стыда.

– И все же я останусь.

Он прав, я должна уйти, ведь боги возненавидят меня за то, что я нахожусь здесь, но если я уйду сейчас, то буду чувствовать себя трусихой.

Я не понимаю смысла последующей церемонии, ибо она проходит на священном языке Магистериума. Священник в монотонном ритме напевает молитвы, в то время как я, вместо того чтобы вслушиваться, с любопытством осматриваю часовню. Она представляет из себя небольшое деревянное здание с остроконечной крышей, заставленное внутри узкими скамьями. Стены внутри часовни украшены фресками, которые, должно быть, когда-то были яркими, но теперь поблекли от многолетнего дыма свечей. Над алтарем висит изображение единственного бога Магистериума, который корчится, прибитый к дереву, а раны на его теле кровоточат. В какой-то мере я знакома с этой историей, и меня поражает другая картина, с изображенным на ней деревом с широко раскинувшимися ветвями и сочными золотыми плодами, наполовину скрытыми в листве. Загадкой для меня остается и изображенное в углу этой картины. Я рассматриваю вкушающих фрукты обнаженных мужчину и женщину, а также извивающуюся змею у корней дерева.

На остальных фресках, как мне кажется, изображены святые еретиков. Над головой каждого из них нарисован золотой нимб, который, как я знаю, и есть символ их святости. У некоторых из них на руках и ногах есть раны, а другие невредимы, будто бросили вызов всем доводам разума, чтобы найти более мягкий вид святости.

И кто это плачущая женщина с сердцем, выпирающим из груди, которое украшено цветами и пронзено семью мечами? Она напоминает мне Мор-Иву, особенно цветом ее нежных глаз.

Все это не имеет смысла, но завораживает, а размышлять над образами святых еретиков легче, чем смотреть на тело Рувена, лежащее на алтаре, или на склоненную в молитве голову Джарин, которая почти так же неверна своей вере, как и я своей, но, кажется, не сомневается в том, свят ее бог или чудовищен.

Затем священник, размахивая чашей с благовониями, начинает медленно обходить тело Рувена, и тут я уже не могу отвести свой взгляд. Мне кажется, будто облака благоухающего дыма, плывущие в воздухе, стремятся коснуться меня, в то время как я пристально вглядываюсь в черты Рувена. Я смотрю на губы, которые целовала, и горло, которое перерезала, и мое сердце болит от бесконечной скорби.

В каком бы месте ни находились еретики, я молюсь: «Пожалуйста, будьте в безопасности. Пожалуйста, будьте счастливы. Пожалуйста, будьте не одиноки».

Когда церемония завершается, мы с Джарин помогаем священнику вынести тело Рувена на церковный двор, где от одного угла до другого теснятся могилы. Здесь больше нет места для новых могил, объясняет нам священник, но по счастливой для Рувена случайности каменный мавзолей в дальнем конце кладбища сегодня был опустошен, так как богатая семья иммигрантов, заказавшая его, решила забрать своих умерших родственников на родину. Так что мы упокоим Рувена в каменном гробу под закрытой крышкой, с чужим именем на плите.

Над могилой священник читает еще несколько молитв, но я почти их не слышу, потому что слишком занята. Я смотрю на холодный камень и стараюсь сдержать рвущиеся из меня слезы. Меня впервые по-настоящему поражает тот факт, что Рувена больше нет и я вижу его лицо в последний раз. А затем камень закрывает его тело от наших взглядов, и больше я никогда его не увижу.

Никогда.

Я пытаюсь представить себе предстоящие дни и годы, которые проведу без него. Без его голоса, богохульств и мрачных улыбок, и... не могу этого сделать. Но убить его, что в первый раз, что в следующий раз, было моим личным выбором. Так что глупо жаловаться на это теперь только потому, что я наконец получила то, чего хотела.

Когда церемония погребения заканчивается, еще несколько мгновений мы молча стоим у могилы, а затем Джарин тихо произносит:

– Отец, вы выслушаете мою исповедь?

– Конечно, – отвечает священник, а затем смотрит на меня. – Есть ли что-нибудь еще, что я могу для вас сделать?

– Нет, – говорю я, стараясь не чувствовать себя отвергнутой.

Я не должна участвовать в богохульных церемониях еретиков больше, чем нужно, поэтому не оглядываясь выхожу из мавзолея, а затем покидаю церковный двор. Шагая по узкой улочке, я уговариваю себя, что мне все равно. И лучше вернуться во дворец без Джарин, ведь, если меня поймают, она хотя бы не попадет в беду.

– Воистину я не думал, что ты сдержишь свое обещание.

Когда я вдруг слышу голос Рувена, мое тело цепенеет, а кожа, кажется, начинает пылать от ужаса. С бешено колотящимся сердцем я медленно поворачиваюсь и вижу, что он стоит в двух шагах позади меня. Точно такой же, как всегда. Даже его губы кривятся в привычной насмешливой улыбке.

– Ты? – шепчу я.

– Да, я, – самодовольно улыбается Рувен.

– Но я же убила тебя.

– Знаю, но, кажется, это было так давно.

– Это произошло в святилище Сарриэла. Не притворяйся, что не помнишь этого. Ты был там и пытался убить нас.

– Да, – подтверждает Рувен, и впервые на моей памяти из его голоса исчезает высокомерие. – Я пытался настроить богов против королевской семьи, но вместо этого настроил против всего мира.

– Не жди, что я буду тебя за это жалеть! – резко говорю я.

Еще полчаса назад я испытывала по отношению к нему скорбь и печаль, но теперь, когда он появился снова, едкая боль от предательства вновь пронзает мое нутро.

– Не буду, – кивает Рувен. – Но я сожалею.

– А я не сожалею о том, что убила тебя, – говорю я, сжимая руки в кулаки.

– И не стоит – он качает головой. – Только полное отвержение и убийство меня в твоем сердце, вероятно, было единственным способом, которым ты могла удовлетворить Сарриэла, – ухмыляется он. – И конечно, ты была рождена убить своего возлюбленного, чтобы спасти мир.

– А ты, конечно же, был рожден дураком, – шепчу я, чувствуя, как затуманивается мой взор.

Спустя буквально секунду я уже ощущаю холод его бесплотных рук на своих плечах и чувствую, как он целует мой лоб. Его поцелуи словно дуновение холодного ветра, но я все равно вздыхаю с облегчением. Он здесь. Несмотря на то что Рувен призрак, он вполне себе реален, и вся моя злость и смятение ничего не значат перед лицом этого факта.

На какое-то время.

– Но как ты можешь быть здесь? – наконец спрашиваю я, отходя от него, и он пожимает плечами.

– Думаю, – медленно говорит он, – что, когда ты убила меня во дворце, мы находились в самом эпицентре колдовского заклинания, которое держало в плену всех вокруг. Ты связала меня с собой так же, как я связал с собой двор. Пока я жил, они дремали, пока ты жива, я тебя преследую. Когда ты отвергла меня в святилище Сарриэла, я больше не мог говорить с тобой, но я никуда не ушел. Только замолчал.

Не ушел, а только замолчал.

Я вздрагиваю от внезапного ужаса и стыда, но заставляю себя встретить его взгляд.

– Значит, ты знаешь, что произошло дальше.

– Да.

– И ты собираешься сказать мне, что я должна сожалеть о том, что начала делать святых?

– Нет, – мягко отвечает он, – потому что ты уже сожалеешь.

Слезы застилают мне глаза, потому что мне и правда очень, очень жаль. Однако я также сожалею еще и о том, что я не раскаиваюсь в своих действиях. Я испытываю эти противоречивые чувства одновременно, но Рувен, похоже, этого не понимает и никогда не примет.

– Я любила тебя, – говорю я ему дрожащим голосом. – Потому что думала, что ты тоже любишь меня. Меня, а не ту девушку, которая по твоему приказу будет послушно ненавидеть богов – я сглатываю, отчаянно желая, чтобы мое горло не болело так сильно. – Но ты не любил.

– Любил, – говорит Рувен. – И люблю.

Я отворачиваюсь от него и даю волю слезам.

– Я рада, что ты здесь, – шепчу я. – Без тебя я была потеряна. Но, пожалуйста, больше не разговаривай со мной.

Когда я наконец оглядываюсь через плечо, улица за моей спиной пуста, а в голове царит тишина.

Это должно быть похоже на победу, но это не победа.

29

Королева Имвада пребывает в ужасной ярости из-за исчезновения тела Рувена.

Конечно, я ожидала ее гнева, но все-таки он глубоко потрясает меня.

Она собирает нас – меня, Араунна и Варию – вскоре после завтрака и в течение двадцати минут рассказывает нам, как парламент ее ненавидит, народ Рунахии не заслуживает, а боги непременно отомстят.

Все это время я чувствую руку Рувена на своем плече, но он не произносит ни слова. Возможно, в нем немного поубавилось спеси или он все еще подавлен тем, что я сказала ему вчера на улице.

Я никогда не хотела быть предателем или лгуньей, и все же... Вот она я. Покорно киваю в такт гневу Имвады, словно разделяю его, но в душе совершенно не раскаиваюсь.

«Это она сделала меня предательницей!» – думаю я, и мое горло сжимается, когда я вспоминаю, как впервые увидела повешенное тело Рувена. К этому причастны все! Даже боги. Но никто из них не должен быть столь жестоким.

Я знаю, что скоро раскаюсь в том, что так думала о богах, но вряд ли изменю свое мнение о королеве Имваде. Даже с учетом жестких стандартов, навязанных мне Варией, она плохая королева. Королевская семья существует для того, чтобы защищать Рунахию от богов и людей, а для Имвады Рунахия нужна лишь для того, чтобы защитить ее собственную семью.

Полагаю, в этом отношении мы с ней не так уж сильно отличаемся, но я, по крайней мере, пытаюсь измениться.

На следующий вечер мы в качестве гостей парламента отправляемся на ежегодный прием, организованный премьер-министром. Мы едем к нему домой в том же просторном и блестящем дилижансе, который использовался для королевского путешествия.

Мне непривычно смотреть из позолоченных окон дилижанса на хорошо знакомые улицы, а еще более странно видеть дом премьер-министра так близко. Я и до этого знала, как он выглядит, потому что не раз гуляла в его окрестностях, тайком пробираясь через оживленные улицы, чтобы поглазеть на белые колонны и арки домов, в которых живут самые богатые и могущественные люди королевства.

Но сейчас улицы не просто переполнены людьми, а просто кишат ими. Причем не теми богачами, которые обычно прогуливаются по этим тротуарам. Сегодня здесь собрались люди из всех социальных слоев населения, среди них даже есть святые. Я наблюдаю, как свет отражается на их золотых рогах или руках, вижу девочку, на чьем лице растут глаза, и мальчика без рук и языка.

Когда наша карета с грохотом останавливается, шум снаружи перерастает в крики, а стоит нашему лакею открыть дверь кареты, шум толпы становится подобен удару по лицу.

– Заберите их! Заберите их обратно.

Это кричат святые и простолюдины. Я слышу их и содрогаюсь от ужаса и чувства вины, но не позволяю себе колебаться. Королева Имвада и так считает меня слишком слабой, поэтому, когда приходит моя очередь, я расправляю плечи и выхожу из кареты с высоко поднятой головой. Премьер-министр ждет нас у парадных дверей, чтобы поприветствовать, а полисмены в голубых касках сдерживают протестующих.

– Прошу прощения за шум, – вежливо улыбаясь, говорит премьер-министр. – Это ненадолго.

– В мое время подобное не продлилось бы и минуты, – фыркает королева Имвада, бросая на него суровый взгляд. – Подумайте только, ведь прошло всего несколько недель с тех пор, как мы избавили их от красной смерти. Какая неблагодарность.

В доме премьер-министра мы будто оказываемся в другом мире. Мы идем по большому бальному залу, в дальнем углу которого музыканты играют изящные мелодии. Зал украшен цветами в горшках, а столы ломятся от изысканных деликатесов. Здесь собрались самые богатые и влиятельные люди современной Рунахии. Мужчины в идеально подогнанных черных костюмах и женщины в ярких бальных платьях с пышными юбками. При нашем появлении они начинают приветствовать нас. Аплодировать, кланяться и делать реверансы, будто за стенами дома нет разъяренной толпы и не существует никаких планов парламента относительно королевской семьи.

– Я так рада видеть вас снова! – заявляет Изорейн, приветствуя нас, и склоняется в реверансе. – Позвольте представить вам новую святую Рунахии, Мириякхель Корбаттон – дочь одного из самых дорогих друзей моего мужа.

«Когда ее успели освятить?» – хочу спросить я, но сдерживаюсь.

Девушка, приседающая в реверансе рядом с Изорейн, моего возраста. У нее бледное узкое лицо, достаточно пышные формы и прекрасное платье. Но когда я смотрю на красные ленты, растущие из ее темных волос, то осознаю, что ничего из вышеперечисленного не могло подготовить ее к встрече с богами. Меня, по крайней мере, пытались подготовить монахини.

Я смотрю на Мириякхель и думаю, каково это, проснуться однажды утром и оказаться в руках богов без всякого предупреждения.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – бормочет Мириякхель с мягкостью и послушанием.

Что бы она ни чувствовала в отношении новой своей ипостаси, она явно не желает делиться этим со мной.

Я отхожу в угол, к столу, и принимаюсь есть пирожные, тарталетки, жареных воробьев и крошечные муссы, вылепленные в форме пескарей, слушаю музыку и наблюдаю за кружащимися в танцах людьми, стараясь не думать о толпе на улице, скандирующей: «Заберите их!»

Интересно, таким ли был золотой век Рунахии?

– Только не в мое время, – мягко говорит Рувен. – Несмотря на то что у нас не было уголовных законов, королевская семья была слишком строга, чтобы допустить подобное.

Я понимаю, что не могу упрекнуть его за то, что он снова заговорил. Мы оба смотрим на королеву Имваду, которая стоит в кругу гостей и вершит свой суд. На этом балу она единственная, кто одет в старинном стиле и выделяется среди мужчин в темных костюмах и женщин в светлых платьях в цветочек.

– Могу я пригласить тебя на танец? – слышу я голос Араунна за моим плечом и, вздрагивая, поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

– Я...

– Пожалуйста, – тихо просит он. – Всю последнюю неделю мы почти не разговаривали.

Мы почти не разговаривали, вернувшись из Унданны, хотя, убив Рувена во второй раз, я решила стать идеальной принцессой, в которую всегда верил Араунн. Точнее, Араунн всегда считал меня таковой, а я каким-то образом стала еще более еретичной и еще более похожей на Рувена.

Не в силах совладать сама с собой я смотрю на Рувена, стоящего рядом, и ощущаю странное желание спросить, разрешает ли он мне потанцевать с Араунном, хотя я еще не совсем его простила.

– Обещаю не ревновать, пока ты не решишь перерезать ему горло, – усмехается он и исчезает, а я снова смотрю на принца.

– Я не умею танцевать, – лепечу я, и, кажется, это удивляет его.

– Не умеешь танцевать? – переспрашивает он.

– Я же выросла в монастыре, – пожимаю я плечами. – И до того как мы отправились в королевское путешествие, у меня не было времени этому научиться.

Внезапно Араунн начинает смеяться, и этот новый, неуверенно звучащий смех заставляет меня вспомнить, почему я почти его полюбила.

– Что? – спрашиваю я.

– Прости, – поспешно говорит он. – Просто я так боялся, что ты будешь смеяться надо мной.

– С чего бы кому-то смеяться над тобой?

– С того, что я тоже не умею танцевать, – отвечает Араунн. – По крайней мере, не те танцы, которые танцуют сейчас. – Он протягивает руку. – Хочешь, мы оба притворимся, что умеем?

В его улыбке столько простоты и искренности, что я не могу устоять и, взяв его за руку, улыбаюсь в ответ. Он всегда был добр ко мне, и, несмотря на то что я его не люблю и предаю, я все равно ему благодарна.

Араунн увлекает меня в центр бального зала, и танцоры расступаются. Принц быстро учится новым движениям и всего через несколько минут уже ведет меня мягким покачивающимся шагом, который достаточно похож на танец, исполняемый всеми остальными, чтобы я не испытывала стыда.

Теперь я перестаю беспокоиться о том, как двигаюсь сама, и обращаю внимание лишь на улыбку Араунна и на то, как он мягко сжимает меня в объятиях.

– Лиа, – бормочет он. – Я хотел бы поговорить с тобой.

– О чем? – спрашиваю я, пораженная до глубины души, а затем поспешно добавляю. – Я делала только то, чему меня учили и чего требовали боги.

– Нет, – качает головой Араунн. – Я не имею в виду... Конечно, я благодарен тебе за то, что ты спасла нас, но я хотел поблагодарить тебя за то, что... – На несколько мгновений он замолкает, и мы молча покачиваемся под музыку. – Я вырос на рассказах о чудесах. Иногда видел, как их совершали моя мать и святые при дворе. – Я вздрагиваю, вновь вспоминая, сколько ему лет и что он родился и вырос совершенно в другом мире. – Но они не были для меня чем-то особенным, – продолжает Араунн. – Это был лишь привычный для меня мир. А затем пришел Рувен.

– И? – Я спотыкаюсь, чувствуя, как сильнее забилось мое сердце.

– Он уничтожил нас, – говорит Араунн, отрешенно глядя куда-то в сторону. – Он посмеялся над моей матерью, но вместо того, чтобы испытать на себе ее гнев, навел сон на наш двор. Но его чары не подействовали мгновенно. Я не знаю, как долго я боролся, пытаясь снова начать двигаться или заговорить. А когда я наконец сдался на милость сна, то подумал, что стою на пороге смерти.

Не в силах ему что-то ответить, я молча смотрю на Араунна, да и Рувен благословенно молчит в моем сознании. Я так долго ненавидела Рувена и его чары, но никогда не представляла себе, каково это, страдать под воздействием его заклинаний. Я и сейчас не желаю представлять и все же делаю это.

– Но ты проснулся, – говорю я дрожащим голосом, и неожиданно он лучезарно мне улыбается.

– Это ты разбудила меня, – искренне говорит он, и, несмотря на все свои грехи, сомнения и тайны, я не могу не улыбнуться ему в ответ.

– И в последующие дни, – продолжает Араунн, – ты так усердно добивалась благосклонности богов, что благодаря этому невероятно изменилась. А вместе с этим позволила мне увидеть, как изменилась вся Рунахия. – Он качает головой. – Я всегда хотел быть хорошим принцем и исполнять свои обязанности как должно, но я не думаю, что когда-нибудь по-настоящему любил богов, пока не увидел, как любишь их ты.

Внезапно я чувствую, что по моим щекам разливается румянец, а к животу приливает тепло оттого, что я научила кого-то любить богов. И научила этой любви не кого-нибудь, а самого принца золотого века Рунахии. Давненько я не представляла себе, что могу сделать что-то настолько хорошее.

Темп музыки начинает нарастать, и Араунн неуклюже, но старательно увлекает меня в серию головокружительных поворотов. Затем мы снова танцуем как обычно, и, глядя мне в глаза, он говорит:

– Я всегда знал, что женюсь на благо Рунахии, а не по любви, но, Лиа... – Внезапно тепло в моем теле исчезает и я с тошнотворным холодом понимаю, что Араунн считает меня святой, а не колдуньей, и убедил себя, что каким-то образом... – Когда я смотрю на тебя, Лия, я понимаю, что лю...

Внезапно кто-то вскрикивает, и мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть, что случилось. Бросив один-единственный взгляд через плечо, я понимаю, что, кому бы крик ни принадлежал, – это неважно. А важно то, что Мириякхель, святая Зумариэла, пошатываясь, отступает назад под гневным взглядом Варии. И хотя я не видела того, что произошло, я абсолютно уверена, что принцесса только что ударила Мириякхель по лицу.

– Я не могу поверить, что ты могла просить о таком, – буквально кричит Вария, и ее голос звенит в воздухе чистым колокольным звоном ярости и отвращения. – Я не могу поверить, что святая может желать подобного.

– Но я умираю, – говорит Мириякхель дрожащим голосом. – Если вы не исцелите меня...

– Дорогая, – прерывает Мириякхель элегантная женщина средних лет, кладя руку ей на плечо в явно материнском жесте. – Я знаю, что ты потрясена честью богов, но...

– Я никогда не желала этой чести, – кричит Мириякхель, вырываясь из материнской хватки и, слегка пошатываясь, оглядывает зал, в котором воцарилась полная тишина. – Я никогда не хотела быть святой, – признается она тоненьким жалким голоском. – И никогда не хотела страдать и умирать по воле богов. Но сегодня я проснулась, а из моей головы растут ленты. Пожалуйста, я просто хочу...

Она вздрагивает и, внезапно сгорбившись, извергает из себя массу желчи и пунцовых лент, а ее мать отшатывается от этого рвотного месива, как и несколько стоящих ближе всех к ним гостей.

– Ваше святейшество, – вскрикивают пухлый обеспокоенный мужчина, должно быть, лорд Карботон. – Пожалуйста, простите мою дочь. – Он хватает Мириякхель за плечи и обращается к Варии. – Она нездорова. Благословение богов лежит на ней тяжким грузом.

Вария молча смотрит на него несколько секунд, пока Мириякхель отплевывается, а затем говорит:

– Благословенны лишь те, кто принимает благосклонность богов.

– Благословенны! – горячо соглашается лорд Карботон, а Мириякхель обмякает в его объятиях.

– Я сейчас упаду в обморок, – объявляет мать Мириякхель и падает на пол в подозрительно изящном вихре подъюбников.

В мгновении ока к ней сбегаются слуги и гости, а Мириякхель без лишних церемоний в суматохе уводят из зала.

Несколько минут спустя снова начинает звучать музыка, а вместе с ней возобновляются и танцы. А воздух вновь наполняется звоном бокалов и приглушенными разговорами.

Единственный признак того, что что-то произошло, – мрачное выражение на лице Варии, в то время как все остальные ведут себя совершенно обычно и ни на что не обращают внимания. Будто то, что девушка изрыгает из себя ленты, ненавидя и боясь бога, который изменил ее, – это совершенно нормально. Я же как будто превратилась в холодный и тяжелый камень и не могу даже пошевелиться. Я научилась бояться и сомневаться в святости, когда увидела, что эта честь возложена на Анабекху, но такого я себе и представить не могла. Как то, что случилось с Мириякхель, вообще может быть святостью? Святые так любят богов, что умирают, подстраиваясь под их божественную природу. Вот чему учили меня монахини, чему я была свидетелем в Унданне и что я видела в глазах Анабекхи. Но в преображении Мириякхель не было любви, доверия или благословения. Только боль, страх и ненависть. Я чувствовала то же самое, заключив договор с Мор-Ивой.

Хотелось бы мне знать, мои ли собственные это мысли, или это шепот Рувена в моем разуме.

– Лия, – мягко шепчет Араунн, беря меня за руку.

– Пожалуйста, выведи меня наружу, – прошу я. – Не... не из дома, я не хочу лишней суматохи, но, может быть, здесь есть какой-нибудь сад?

Есть. Мы выходим, и Араунн подводит меня к мраморной скамье, стоящей под аркой из цветущих роз. Я вдыхаю прохладный ночной воздух и стараюсь не вспоминать об ужасных рвотных звуках, которые издавала Мириякхель.

– Ты когда-нибудь видел что-либо подобное? – спрашиваю я. – Раньше.

Мне интересно, была ли святость такой же в золотом веке.

– Однажды, – отвечает Араунн. – Я повстречался со старым святым Зумариэла, который пришел благословить свадьбу моей троюродной сестры, но он едва мог произносить слова молитвы из-за рвотных позывов. Это было странно, но прекрасно. Я имею в виду, что прекрасной была его преданность, даже несмотря на эту агонию.

– Нет, – резко говорю я, отстраняясь от Араунна и чувствуя холод. – Я имею в виду, ты когда-нибудь видел святого, который не хотел быть им?

– О. – Араунн опускает плечи. – Нет, такого прежде я не видел.

Его ответ слишком похож на извинения, и внезапно я чувствую вспышку гнева.

– Ты же с самого начала понял, что я имею в виду и о чем спрашиваю. Почему притворился, что не понимаешь вопроса?

– Лия, я не... – На мгновение он замолкает и отводит взгляд, а затем, когда наши взгляды снова встречаются, его голос становится совсем тихим. – Я боялся.

– Чего? – спрашиваю я, на этот раз более мягко.

– Даже не знаю, – Араунн издает сдавленный нервный смешок. – Я знаю много историй о святых отступниках. Конечно, и такие бывают. Но эта девушка была словно воплощением худшей лжи еретиков, и я... запаниковал.

– Если то, что мы говорим, воплощается в жизнь, то наши слова – не ложь, – говорит Рувен.

Мое внимание мгновенно переключается на него. Он стоит со скрещенными на груди руками и мрачным вызовом на лице.

– Что за ложь? – спрашиваю я Араунна.

Я знаю все, о чем любит разглагольствовать Рувен, но не знаю, о чем говорили другие еретики золотого века.

– Разве они больше не несут свою веру в массы и не читают свои учения на улицах? – спрашивает Араунн.

– Учитывая принятые законы, они вообще мало о чем говорят в наше время.

– О, это очень хорошо, – говорит Араунн, но, должно быть, заметив удивление, отразившееся на моем лице, объясняет. – Мой дед был слишком добр к ним. Моя мать пыталась исправить ситуацию, но парламент был непреклонен. И к тому времени на каждом углу стояли проповедники, обвиняющие королевский дом в грехах, а богов в жестокости. Это... – Он морщится, а затем произносит, – это они говорили об изнасиловании святых. Так они именовали священный союз между людьми и благословенными богами. – Внезапно в его голосе появляется ярость. – Вот почему моя мать приказала всем стражникам арестовывать их, когда они выступают на публике. Не из-за богохульства против богов. Им бы позволяли продолжать верить в своего бога, если бы они не выступали с этим учением публично. А за оскорбления в адрес святых, которые страдают и умирают, чтобы мы могли познать благосклонность богов.

– А были... – Я оцепенело подбираю слова. – Были ли в ваши дни люди, подобные Мириякхель?

– Боги выбрали ее не просто так, – успокаивающе говорит Араунн. – Если она ненавидит их, то в этом виноват ее отец. Похоже, сейчас большинство богатых и влиятельных людей воспитываются именно так. Но все обязательно изменится. Она научится любить богов, – улыбается он. – Как научился этому я.

Я замираю, а лицо Араунна становится для меня таким же чужим и пугающим, каким было лицо Рувена, когда я впервые встретила его.

Как он может думать, что эти слова меня утешат? И как он может этим успокаивать себя? Араунн вырос в золотой век Рунахии, он знает, почему святость Мириякхель своего рода богохульство. Жалкая пародия на то, какой должна быть настоящая святость.

Либо Араунн неимоверно бессердечен, либо...

Либо святость – это не то, чему учили тебя монахини. Или золотой век был не таким, в который ты верила. Или боги еще более жестоки, чем ты думала, а святость более горькая. А Рувен был прав, когда ополчился на тебя.

– Лия, – говорит Араунн, снова взяв меня за руки. – Я пытался тебе кое-что сказать. Ты хочешь это услышать?

Я сглатываю, глядя на Рувена, стоящего позади нас, словно высокая тень. В его глазах нет ни гнева, ни, что еще хуже, упрека.

– Да, – говорю я, хоть и боюсь того, что, по всей видимости, он собирается сказать.

Улыбка Араунна становится шире, а его руки крепче сжимают мои ладони.

– Лия Куринава, которая спасла нас и дала мне надежду, я люблю тебя!

Я чувствую, как вокруг моего сердца смыкается темная рука. Араунн – мой суженый, и я выйду за него замуж. Я должна это сделать, если хочу жить и продолжать помогать Рунахии как член королевской семьи. И я очень сильно этого хочу. Я уже уничтожила красную смерть и вернула в наши города святых. Несмотря на все трудности, ситуация сейчас все равно гораздо лучше, чем была раньше.

Но я не могу сказать Араунну, что тоже люблю его, ведь я уже посвятила эти три слова Рувену. И я стремлюсь сохранить эту искренность.

Хотя есть несколько способов солгать.

Поднимая взгляд на Араунна, я улыбаюсь ему и, когда он целует меня, раскрываю губы и впускаю его язык в свой рот так же, как делала это раньше. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть Рувена, а в моем животе появляется дрожь, вызванная больше стыдом, чем вожделением.

Когда мы наконец разрываем поцелуй он вздыхает.

– О, Лия.

Я не знаю какое чувство во мне сейчас доминирует – жалость или ненависть? Араунн прижимается лбом к моему плечу, а я пытаюсь не смотреть на Рувена, хотя понимаю, что он все еще где-то там. Все еще наблюдает за мной. И если я посмотрю в его глаза, увижу в них ужасное понимание.

– Я бы сделал все что угодно, – говорит он, прочитав мои мысли, – чтобы выполнить свою миссию. Я бы не пожалел ни своего тела, ни своей души.

Мое горло сжимается, потому что я понимаю, что поцеловала Араунна не для того, чтобы выполнить свою миссию. Я поцеловала его, потому что просто хочу остаться в живых. И это понимание заставляет меня чувствовать себя ужасным предателем по отношению к ним обоим.

Не в силах усидеть на месте, я вскакиваю на ноги, но поворачиваюсь к Араунну с улыбкой на лице.

– Я должна вернуться, – говорю я ему. – Это мой долг.

Я бегу из сада обратно в особняк, но пробегаю мимо бального зала. Я прохожу вестибюль, через который мы вошли в дом премьер-министра, стремясь найти уединение, чтобы хоть на мгновение стать самой собой. Не лгуньей. Но нахожу я Мириякхель.

Вместе с Изорейн они сидят у подножья лестницы. Девушка положила голову на колени жены премьер-министра и выглядит так, будто все это время рыдала и настолько устала от этого, что сейчас даже не шевелится. Изорейн гладит ее по волосам, и этот материнский жест заставляет меня почувствовать себя незваным гостем.

Спустя еще мгновение Изорейн поднимает глаза и замечает меня.

– Вам что-нибудь нужно, ваше святейшество? – спрашивает она, и несмотря на то, что ее голос звучит не менее элегантно и корректно, чем раньше, я понимаю, что мне хочется плакать.

Я сглатываю и пытаюсь взять себя в руки.

– Сомневаюсь, что ее родители или их врачи знают что-нибудь о лечении святого, – говорю я, и Изорейн поджимает губы.

– Нет, не знают.

– Монастырь святого Эрувауна, – говорю я. – В этом монастыре живет святая Нин-Анны, и, я думаю, они готовы позаботиться о святой, если ей нужно где-то остановиться.

Мгновение Изорейн изучает мое лицо, а затем столь же царственно, как и королева Имвада, кивает.

– Спасибо.

30

Я никогда не предполагала, что буду скучать по королевскому путешествию, но всю следующую неделю именно этим я и занимаюсь. Как бы часто я ни терпела неудачи и сколько бы лжи ни говорила во время этого путешествия, у меня хотя бы была цель.

Теперь же все святилища пробудились, и боги хоть каждый день могут сами создавать для себя новых святых. Мой же удел и предназначение – быть символом королевской семьи. Я должна держаться за руки с Араунном и улыбаться, чтобы продемонстрировать всем, что королевская семья любима людьми этой эпохи. Ночь за ночью устраиваются пиры и танцы, мы ходим в оперу, посещаем общественные сады и заседания парламента. Я выполняю свой долг, улыбаясь до боли в щеках, но ненавижу себя за это, потому что мне кажется, что в течение всей этой недели мне приходится лгать в десять раз больше, чем во время королевского путешествия.

Я не могу игнорировать деяния богов и то, чем они оборачиваются для Рунахии. На улицах Аназира стало неспокойно от появления низших святых – мужчин и женщин, которые раньше зарабатывали себе на жизнь, каждый день трудясь в лавке или на фабрике, а теперь стали бездомными, потому что больше не могут ходить на работу. Зачастую вместе с ними на улицах оказываются также и их разоренные семьи. Конечно, некоторые из этих святых имеют и состоятельных родственников, но те отказываются поддерживать их, презирая церковь и судьбу, наложенную на них богами.

Родители Мириякхель не входят в число протестующих, но лишь потому, что они слишком богаты и не хотят терять нажитое из-за богохульства.

Не знаю, делает это меня святой, глупой или сломленной, но я по-прежнему не могу ненавидеть богов, хоть и желаю, чтобы они снова уснули. Когда вокруг соборов вспыхивает очередной бунт, а люди учиняют беспорядки, бросая в окна конский навоз, я все равно считаю это кощунством, несмотря на то что понимаю их ярость. Как бы они ни ошибались в отношении богов (а я уже не уверена, ошибаются ли они), я не могу отвергнуть их так, как Имвада, Вария и, что самое ужасное, Араунн.

Раньше Араунн всегда был моим утешением. Он пытается быть им и сейчас. Сидит со мной за завтраком, водит меня на прогулки во дворцовые сады и улыбается во время ужасно долгих королевских обедов. Когда-то этого было бы достаточно. Когда-то я была рада, что наследник королевского дома так обо мне заботится. Но теперь, когда он улыбается мне, я думаю лишь о том, как легко он забыл о боли Мириякхель.

Я вспоминаю, с какой улыбкой он создавал святых в Унданне, и понимаю, что, какие бы мысли по отношению к Араунну ни появлялись в моей голове, мне все равно придется выйти за него замуж и родить ему наследников.

– Ты колдунья, – говорит мне Рувен. – Со своей силой ты можешь не только сбежать от него, но и убить все эту чудовищную королевскую семью.

Но я не могу. Не могу отказаться от своей любви к богам. Пусть я сомневаюсь в них и иногда даже ненавижу, я не могу представить свою жизнь без этой любви. Я хочу видеть больных исцеленными и защищенными, но это желание неразрывно связано с почитанием мной Нин-Анны. Я хочу видеть, как все, кто наживается на бедственном положении нищих святых, находят свое наказание, но не могу отделить это желание от жажды крови Мор-Ивы.

И в конце концов именно Вария меняет все.

Через неделю после того ужасного вечера в доме премьер-министра мы втроем вновь стоим в спальне королевы Имвады и смотрим, как она расчесывает длинные рыжие пряди своих волос. Вместо того чтобы прислушиваться к разговору, я смотрю на своды потолка и размышляю, чем занять себя завтра. Я до сих пор не понимаю, что буду делать с ужасной бесконечной пустотой, в которую превратилась моя жизнь, когда мне не приходится исполнять роль невесты Араунна.

А затем я слышу, как Вария говорит:

– Прошлой ночью едва не сожгли монастырь Нин-Анны. Я не могу понять, почему...

– Что? – спрашиваю я, мгновенно приходя в себя, и Имвада поднимает бровь.

– О, ты наконец-то решила послушать нас.

– Прошлой ночью у вашего монастыря собралась толпа, – говорит Вария, сверля меня взглядом. – Монастырь предлагал еду и кров святым, которым было некуда идти, но пошли слухи, что они держат их в плену и заставляют творить чудеса в больнице. Вот почему... – Она снова поворачивается к матери. – Нам не терпится сделать что-нибудь для новых святых.

Толпа, которая почти сожгла монастырь.

Мне становится дурно. Я сделала все возможное, чтобы выкинуть из головы мысли о монастыре и тоску по нему. Я была так зла на монахинь за то, что они отослали меня, и за то, что на самом деле они никогда не хотели, чтобы я оставалась с ними. Но теперь эта старая рана почти не имеет значения, особенно когда думаю об Анабекхе, которая трудится день и ночь, чтобы исцелить всех тех, кого я никогда не исцелю, и о Мириякхель, которой я обещала, что в этих стенах она будет в безопасности.

– Я должна навестить их, – бормочу я.

Все присутствующие в комнате устремляют на меня свои взгляды. Имвада – скептический, Араунн – обеспокоенный, а Вария – взгляд, который невозможно расшифровать, почти заставляя меня забрать свои слова обратно. Но затем, собравшись с духом, я произношу:

– Вы же понимаете, что хотя бы одному из членов королевской семьи было бы не лишним проявить заботу о таких верных подданных, которые любят богов и почитают святых.

– Хорошо, – наконец говорит Имвада после недолгого раздумья. – По крайней мере, это не помешает нашим целям, в отличие от других предложений, озвученных сегодня ночью. – Она бросает усталый и презрительный взгляд на Варию.

– Что, правда? – интересуется Рувен, стоящий в углу комнаты. – Тебе так не терпится вернуться к своим хозяевам, поджав хвост?

Хоть я все еще не простила Рувена, я уже не обижаюсь на него, как раньше. Просто знаю, что его ярость направлена не на меня. Наоборот, он проявляет ее ради меня.

«Даже сейчас ты бы поступил по-другому? – беззвучно обращаюсь к нему я. – Разве в храме Сарриэла ты не надеялся хотя бы немного порадовать монахов, которые тебя вырастили?»

Рувен открывает рот, чтобы что-то мне ответить, но затем просто кивает в знак подтверждения. И на следующий день я возвращаюсь в монастырь.

Только теперь я приезжаю сюда в королевской карете. Но, когда меня проводят в кабинет матушки Уны, не могу отделаться от ощущения, что снова стала глупой беглянкой. Будто я все еще маленькая девочка, которой нужно ее одобрение.

Сначала я слышу, как открывается дверь, а затем поворачиваюсь и вижу входящих в комнату матушку Уну и Анабекху.

Я изумлена тем, как постарела матушка Уна. Она выглядит не просто старой, а хрупкой. Возможно, раньше я просто не замечала перемен в ее внешности, я просто не обращала внимания на морщины на ее лице, на ее опущенные, словно под невероятной тяжестью, плечи и на ее медленные шаги. Эти изменения происходили на протяжении последних нескольких лет, но, когда я раньше смотрела на матушку Уну, я всегда видела в ней только сильную, решительную женщину, которая объявляла маленького ребенка избранницей Нин-Анны.

Анабекха, стоящая рядом с матушкой Уной, наоборот, все еще молода, ослепительно красива и обеспокоена. Войдя в комнату, она, что совершенно ей не свойственно, прикусывает губу, но, когда наши взгляды встречаются, улыбается мне, нервно поправляя вуаль.

– Да благословит тебя Нин-Анна, дитя мое, – говорит матушка Уна с одышкой и опускается в кресло. – Что привело тебя сюда?

– Я слышала о бунте, – отвечаю я. – И забеспокоилась. С вами все в порядке?

– Конечно, в порядке. Нас же защищает Нин-Анна, – говорит Анабекха, и с ужасом я понимаю, что, судя по ее тону, она либо уже не совсем верит в то, что говорит, либо больше не находит в этом утешения.

Как бы сильно я ни желала раньше, чтобы Анабекха испытала хотя бы толику сомнений, которые терзают меня, теперь я этого не хочу. Мне неприятно, что кто-то страдает так же, как и я, только потому, что боги так жестоки. Наверное, эта мысль богохульна, но я не могу о ней сожалеть.

Внезапно раздается звук в дверь.

– Да-да, – отвечает матушка Уна, и дверь со скрипом открывается.

– Простите – внутрь заглядывает девушка в одежде послушницы. – Матушка...

– Простите, – прерывает девушку преподобный Колдрен, стоящий у нее за спиной. – Я хотел бы поговорить с вами, преподобная мать.

Несмотря на то что лицо Анабекхи остается невозмутимым, я замечаю, что ее тело словно пылает от напряжения.

С тяжелым выдохом матушка Уна поднимается на ноги.

– Я уже говорила вам, – говорит она, когда Колдрен входит в комнату. – В этом монастыре все верны богам, и нам не нужны ваши вероотступнические планы.

– Я здесь не для того, чтобы строить козни, – говорит Колдрен, глядя на Анабекху, и в его голосе слышится грубость.

Также я замечаю, что его темные волосы, которые во время королевского путешествия всегда были идеально зачесаны назад, сегодня растрепаны.

– Теперь я вижу, что был не прав, предлагая святым покинуть ваш лазарет, – продолжает он. – Сегодня я здесь только потому, что принес им кое-какие подарки от их семей. Корзины с фруктами, любимые игрушки и тому подобное.

– Святые Нин-Анны не дети, – говорит матушка Уна, и в ее голосе слышится небывалое раздражение.

– И все же многие из них молоды, – вклинивается в разговор Анабекха. – Пожалуйста, преподобная мать. – Она кладет свою золотую ладонь на руку матушки Уны. – Я думаю, это принесло бы пользу не только святым, но и их семьям. Вы же знаете, как тяжело им это далось.

– Лорд Карботрон очень хотел этого, – добавляет Колдрен.

– Конечно, мы должны всячески утешать святых, – вставляю я.

Я не совсем понимаю, что именно происходит, но это слишком похоже на обсуждение проблем нищих святых, и в таком случае я не могу промолчать. Кроме того, внезапно я понимаю, что доверяю Анабекхе гораздо больше, чем матушке Уне, на чьем лице я вижу подозрение. Но затем она вздыхает.

– Если вы двое будете сопровождать его, чтобы убедиться, что он не совершит ничего неподобающего, – говорит она, – думаю, все будет в порядке.

– Спасибо, спасибо! – восклицает Анабекха.

Она целует матушку в щеку, и я не могу сдержать приступ ревности, когда вижу ласковый восторг, который смягчает выражение лица матушки.

– Ты всегда была таким хорошим ребенком, – шепчет матушка Уна, не сводя глаз с Анабекхи, будто весь мир существует только для них двоих.

На мгновение мне кажется, что я оказалась в одиночестве на глубине темного океана отчаяния и задыхаюсь от нехватки воздуха. Теперь у матушки Уны есть святая, которую она всегда хотела, а я никогда не была достаточно хороша, чтобы ею стать.

Затем я замечаю мрачный взгляд Рувена, стоящего в углу комнаты, направленный на дрожащие золотые пальцы Аннабекхи, и перестаю ревновать.

Колдрен сложил свои подарки в ручную тележку в коридоре, и, когда мы в неловком молчании идем к лазарету, он сам тянет тележку за собой. Я обеспокоенно перевожу взгляд с Анабекхи, глядящей себе под ноги, на Колдрена, не отрывающего взгляда от нее. Интересно, правильно ли я истолковала то, что сказала мне Анабекха при нашей последней встрече? Они определенно не проявляли друг к другу нежности во время королевского путешествия, и я не понимаю, как из всех людей можно было полюбить именно Колдрена. Даже такого смиренного, каким он стал сейчас.

– Я рад, что нашелся хоть кто-то, кого бы ты полюбила с большим ужасом, чем меня, – шепчет мне на ухо Рувен, и, несмотря на все наши разногласия, я не могу сдержать улыбку.

Когда мы добираемся до лазарета, я забываю обо всем остальном. Я много раз была в этом зале, чтобы помыть полы, принести еду или опорожнить горшки, и привыкла к рядам кроватей, заполненных пациентами. В основном это были обедневшие жители города, но иногда и набожные богачи, которые желали лечиться лишь у монахинь Нин-Анны. Обычно не более трети из них были достаточно сильны, чтобы сидеть, поворачиваться или хотя бы смотреть на вошедшего.

Теперь же почти каждый лежащий приподнимается, чтобы посмотреть на нас. У большинства святых в лазарете золотые руки, но у некоторых золотые рога Джуни-Акхи или ужасная дыра посередине лба, означающая, что их выбрал Томбриэл. На ближайшей ко мне кровати сидит девушка с алыми лентами, пробивающимися сквозь ее темные волосы, и еще до того, как она поднимает голову, чтоб взглянуть на меня, я понимаю, что это Мириякхель. Наши глаза встречаются, и я вижу, как кривятся ее губы, будто она только что проглотила что-то горькое. Но выражение ее лица смягчается, когда она видит Колдрена.

– Родители прочитали мое письмо? – с надеждой спрашивает она.

– Не уверен, – говорит Колдрен. – Но у меня все равно есть для тебя подарок.

Когда он подходит к ее койке, на его лице и в голосе появляется нежность, которых раньше он не демонстрировал, и внезапно я понимаю, почему Анабекха полюбила его.

– Смотри, – говорит он и дает Мириякхель апельсин. – Как я и обещал.

Она берет апельсин и обхватывает его пальцами, ее лицо сияет, а на губах появляется улыбка. Она проявляет благодарность не меньшую, чем ту, что я когда-то проявляла к монахиням, поскольку, как и я, считает, что не заслуживает большего.

Эта благодарность трогает меня больше, чем ее страх и мой ужас.

Я едва успеваю осознать, что иду вперед, как уже оказываюсь рядом с Мириякхель.

– Здравствуйте, – настороженно говорит она.

– Прости, – говорю я, а затем кладу потрескавшуюся обугленную руку на ее лоб.

Это неправильно! Все это неправильно!

Каким образом Зумариэл смог завладеть девушкой, которая никогда его не любила и не хотела быть его святой? Он изменил ее тело и обрек на раннюю смерть. Это настолько неправильно, что мой разум и тело пылают гневом и осуждением. Боги не должны так поступать. Такой вид святости не должен существовать.

Я больше не одинокая девушка, сомневающаяся в каждом своем шаге. Я – гнев и судья! Вершитель неизбежных последствий! Мир обязан существовать только в определенной ипостаси. Я умоляю и одновременно приказываю Мор-Иве немедленно покончить с творящимся здесь злом.

Богиня отвечает мне немедленно, будто испытывая удовлетворение от моего приказа, которое похоже на кровь, стекающую по задней стенке моего горла. Ее сила, словно расплавленный воск, струится по моим костям и обжигает кожу, а я направляю ее на мир, пока осуждаю то, что творится в нем.

Проходит несколько минут, и я чувствую, как воздух вокруг меня снова стал холодным и тихим. Но только когда мы с Мириякхель начинаем дрожать и задыхаться, я осознаю, что моя рука упала с ее лба.

Открыв глаза, я вижу, что ленты, растущие из ее лица, исчезли, а те, что растут из ее волос, – рассыпаются в пыль.

Сила Мор-Ивы все еще бьется в моих жилах и ревет в ушах, пока мне с трудом удается осознать происходящее. Анабекха и Колдрен спешат вывести Мириякхель из лазарета, и, только когда я вижу пустую постель, до меня доходит, что я не просто спасла кого-то, а лишила его благословения богов, что совершенно невозможно.

– Возлюбленной Мор-Ивы подвластно все, – говорит Рувен, появляясь рядом с пустой кроватью. – Как ты думаешь, почему королевская семья так долго пренебрегала ею?

«Только не говори мне, что ты начинаешь ее почитать?» – тяжело вздыхаю я.

– Нет, – отвечает он. – Я почитаю того, кто способен исцелить то, что ни одному из нас было не под силу. – Он опускается на колени и смотрит на меня с отчаянным обожанием. – Я почитаю тебя.

И прежде, чем я успеваю полностью осознать важность этих слов, он берет меня за мои чудовищные руки. Его руки по-прежнему ощущаются прохладным воздухом, но я поддаюсь ему навстречу, словно трава, колышущаяся на ветру. Рувен тянет мои руки к себе и целует обугленные потрескавшиеся ладони.

Я буквально перестаю дышать, а мое сердце трепещет, как плененный мотылек, тянущийся к свету. Все, о чем я думаю, – это то, что Рувен не должен был произносить этих слов, ведь я сосредоточие того, что он считает богохульным и мерзким. А я не должна восхищаться его почитанием, ведь он еретик, ненавидящий богов, которого я до сих пор не простила. И все же мое сердце будто поет, и я впервые ощущаю свое тело святым храмом.

– Пожалуйста, госпожа, – слышу я голос мальчика, осторожно зовущего меня. – Вы можете исцелить и меня?

Я поворачиваю голову и замечаю, что на меня смотрит пухленький светловолосый мальчик, сидящий через две кровати от меня.

Все в лазарете смотрят на меня, и каким-то образом я чувствую, как сгибаются мои кости под силой Мор-Ивы, и она говорит мне:

– Если это единственное решение, которое мы должны принять, тогда продолжай.

– Разве это не богохульство? – осторожно спрашиваю я. – Разве ты не сердишься?

Мор-Ива хихикает тонко и нежно, и ее смех скатывается по моей груди, будто сгустки крови.

– Я Нож богов. Я сужу и режу, когда захочу. И ты можешь делать то же самое.

И я исцеляю всех святых в лазарете, кроме тех, кто умоляет меня не делать этого.

Лысеющий мужчина с румяными щеками говорит мне:

– Раньше я думал, что ничего не может быть лучше джина, а потом пришел к Томбриэлу.

А молодая беременная женщина говорит:

– Пока я не стала святой, мой ребенок не шевелился. Я с радостью отдам себя Нин-Анне в качестве компенсации за его жизнь.

Но большинство из них хотят освободиться. Многие рыдают, улыбаются или выдыхают с облегчением, когда я касаюсь их лбов, осуждая возложенное на них благословение богов, и избавляю их от невидимых уз божественной власти.

Идя по лазарету, я думаю, что должна чувствовать себя несчастной из-за того, что ополчилась против богов, которые были моей первой любовью и чья благосклонность, по моему мнению, была необходима, чтобы мир продолжал существовать. Или я должна торжествовать, понимая, что краду святых у богов, которые отвергли меня. Но единственное чувство, которое пылает в моей душе в этот момент, – это чувство справедливости. Я права и отрезаю лишь то, что должно быть отрезано. Я принадлежу Ножу богов и впервые оправдываю свое существование. И мне это нравится.

Когда я наконец оказываю помощь последнему из пациентов лазарета, я оборачиваюсь и вижу, что в дверях застыли Анабекха и Колдрен. Их рты раскрыты, потому что они оба удивлены и испуганы.

– Они не хотели быть святыми, – говорю я, подходя к ним. – Поэтому Мор-Ива сочла их недостойными этой благосклонности и лишила этой чести.

Я говорю спокойно и уверенно, несмотря на внутреннюю дрожь. Безмятежная уверенность, которую я чувствовала всего несколько минут назад, исчезла, и теперь я снова стала простой глупой девчонкой. Отступницей, открывшей всем то, как мало она любит богов.

– Ты исцелила их всех? – медленно спрашивает Анабекха.

– Нет, – отвечаю я. – Только тех, кто не хотел святости.

Я тянусь к Анабекхе, чтобы взять ее за руку и похлопать по плечу, но она вздрагивает.

– Не трогай меня! – говорит она, и меня пронзает ледяной шок.

– Что?

– Я хочу быть святой Нин-Анны, – говорит она срывающимся голосом. – Исцелять людей – это все, чего я когда-либо хотела. Пожалуйста, не отнимай это у меня.

Я чувствую, что в моей груди снова появляется тяжесть.

«Пожалуйста, не дай мне потерять тебя», – хочу сказать я ей, но на самом деле так не думаю.

Мы с Анабекхой вместе выросли, но никогда не были близки, и я чувствовала бы себя более несчастной, если бы потеряла Араунна или Варию, даже несмотря на то что мы знакомы совсем недолго. Анабекха – всего лишь все, чем я когда-либо хотела быть.

Девушка, которую я никогда не понимала до конца, теперь святая и любит богов так, как я никогда не смогу полюбить.

Мои глаза затуманиваются от слез, когда я снова смотрю на нее.

– Тебе лучше уйти, – тихо говорит Анабекха. – Я смогу сделать так, чтобы матушка Уна не узнала о твоем участии в этом деле или, по крайней мере, не осмелилась бы назвать твое имя королевской семье. Но ты должна уйти.

Я колеблюсь и хочу спросить, все ли с ней будет в порядке и действительно ли она этого хочет? Но вместо этого спрашиваю:

– Вы отвезете Мириякхель домой?

– Хорошо, – отвечает Колдрен, появляясь позади Анабекхи. – И, ваше святейшество, если вы позволите, я приведу к вам других святых для исцеления. Но сейчас вам действительно нужно идти.

– Да благословят вас Нин-Анна и Мор-Ива, – говорю я Анабекхе, а затем выхожу из лазарета.

31

Этой ночью мне снится Мор-Ива.

Я стою в уединенной лощине, на сочной зеленой траве с крошечными белыми цветами, в окружении деревьев. Сейчас поздний вечер и медовый солнечный свет освещает траву так, что ее стебли словно излучают изумрудное сияние. В центре этой небольшой долины стоит круглый бассейн с темной водой, а на другой стороне бассейна, скрестив ноги, сидит Мор-Ива и суетливо возится с концами своей аорты.

– Я слишком долго жду тебя, – говорит она, не отрывая взгляда от сердца, которое держит в руках.

Я узнаю ее голос, но теперь он, как ни странно, более человечен и легче переносится.

– Что случилось? – спрашиваю я, не в силах сдержать горечь. – Почему ты говоришь со мной сейчас, но не говорила раньше?

Мор-Ива вскидывает голову, и я вижу, как горят ее золотые глаза.

– Раньше ты не была готова стать Ножом, выбирать, судить и резать. Ты вообще долго была не готова. Я звала и звала тебя, но ты меня не слушала.

– Я умоляла тебя выслушать меня, – говорю я дрожащим голосом, и Мор-Ива пожимает плечами.

– Умоляла? Самое слабое место божественных договоров – это вы. Люди, обладающие королевским даром. Вы единственные смертные, которых мы не можем заставить слушать нас, и единственные умы, которыми мы не можем управлять. Из-за того, что мы заключаем с вами сделки, мы становимся вашими должниками.

Я смотрю на Мор-Иву, и в мое нутро проникает страх. Я все еще помню тревожные слова Ним-Уны о том, что они должны были любить наш мир, каждый по-своему, но боги любят лишь то, что принадлежит им.

Слова Мор-Ивы тоже звучат как невиданная ересь, но я не могу сомневаться в том, что действительно разговариваю с богиней.

– За что ты должна мне? – спрашиваю я. – И что я могу тебе дать?

Мор-Ива встает, и сердце, исчезнув из ее согнутых пальцев, теперь снова пульсирует в рваной ране в груди.

– Разве ты не знаешь, что каждый из нас любит только одну вещь, которую могут воплотить лишь смертные? Мы не в силах получить ее, если только она уже не будет в наших телах, поэтому заключаем с вами договоры, и святые проходят через эти каналы.

В голосе Мор-Ивы слышится гневная отчаянная серьезность, похожая на огонь, способный охватить весь мир, и я отшатываюсь. Но я должна узнать ответ на невысказанный мной ранее вопрос.

– Кем ты была раньше? – спрашиваю я. – Кем ты была прежде, чем начать заключать эти договоры?

Мор-Ива пожимает плечами, но при этом наклоняется вперед.

– Это меня не касается, – говорит она. – Все, что я вижу, – это ты. Все, что я знаю, – это ты. Все, что я есть, – это ты.

Мне хочется протестовать, ведь я знаю, что у людей есть единственный долг – подчиняться богам, которых они любят. Монахини научили меня этому, и неважно, сколько раз я согрешила или потерпела неудачу, мое сердце все равно бьется в прежнем ритме.

И все же...

Та часть меня, которая любила читать богословские трактаты, не может не ухватиться за эту новую доктрину и не перевернуть ее с ног на голову.

Все, что она есть, – это я. Что это вообще значит? Я ведь не богиня. Это Мор-Ива бессмертна и неизменна.

Я размышляю над тем, как Сарриэл в одно мгновение решил погрузить весь мир в хаос, а в следующее пощадил его просто потому, что стал свидетелем конца, который его порадовал. Возможно, дело не в том, что мы можем изменить богов, а в том, можем ли мы влиять на то, что они видят? Возможно, именно в этом и есть смысл принадлежности к королевскому дома, а не в том, чтобы просто быть святым? Перенаправить взгляд богов и превратить их гнев, похожий на разрушительные бури, состоящие из силы и могущества, в то, что люди могут вынести. С чем они могут жить и что даже могут любить.

Я делаю дрожащий выдох и решаю попытать удачи.

– Я не хочу убивать людей, – говорю я впопыхах. – Я хочу освободить всех тех, кто стал святым невольно, и сделать святыми тех, кто действительно этого желает. Но я не хочу никого убивать. Никогда больше.

– Ты на самом деле такая? – склоняет голову Мор-Ива, и мгновение спустя на меня обрушивается поток ее силы с волной вопросов:

«Так вот чем мы являемся сейчас? Мы именно такие?»

Ощущая удушающее давление допроса Мор-Ивы, я чувствую, как в моем сознании оживают чужие воспоминания, которые словно жгут мою кожу. Перед моим внутренним взором проносятся картины, где девушки убивают военачальников, мужчины уничтожают ведьм, а королевы карают изменников. Я вижу кровавые безжалостные приговоры, которые выносил каждый, кто заключил договор с Мор-Ивой. Я будто становлюсь ими, смотрю на мир их глазами и осуждаю его, но все же отказываюсь убивать снова. На моих руках все еще горяча кровь Рувена, а святые, которых я сотворила в Унданне практически насильно, тяжким грузом давят на мою душу. И больше я не хочу этого делать.

В конце концов буря стихает и я понимаю, что стою на коленях, опираясь на руки, а Мор-Ива когтистым пальцем ловит мой подбородок и поднимает голову вверх.

– Ты сильная, – говорит она, когда я осмеливаюсь вновь взглянуть в ее безмятежные золотые глаза. – И решительная. Ты ненавидишь то, что считаешь неправильным, и это то, что я в тебя люблю. Это все, что я вообще когда-либо любила, – говорит она и, склонившись, прижимается к моему лбу в жгучем поцелуе.

Со вздохом я просыпаюсь и резко вскакиваю с постели. Еще не рассвело, и я лежу одна в темно-синем полумраке своей комнаты. На моем лице выступили капельки пота, и я все еще чувствую жгучий отпечаток губ Мор-Ивы на своем лбу.

«Она любит меня», – думаю я, с трудом в это веря.

Но боги не лгут, и если Мор-Ива сказала об этом, то она действительно меня любит. Она оценила мой решительный выбор отказаться от насилия, несмотря на то что именно это и подобает делать ее святой и мою еретическую решимость исцелять, лишать других святости, а потом заявила, что это все, что она когда-либо любила.

Я чувствую то же самое. Меня обуревают те же чувства, которые я испытывала, когда впервые увидела золотые глаза на портрете Нин-Анны. Только на этот раз эти чувства в тысячу раз сильнее. Я совершенно потрясена и испытываю внезапное облегчение от осознания, что меня не ненавидят и не считают чем-то отвратительным и неправильным. Наоборот. Меня любят.

Я поднимаю руки, которые в тусклом свете похожи на тени, однако я достаточно четко могу различить их форму – длинные, паукообразные пальцы и острые когти.

Впервые я не испытываю ненависти к своим рукам. Ими я исцеляла святых, их целовал Рувен, а Мор-Ива, которая подарила их мне... теперь – моя богиня.

И я рыдаю.

Последние недели страданий разрывают мое сердце, но вместе с этим ко мне приходит головокружительное облегчение от осознания того, что все закончено. Да, я злюсь и сомневаюсь и до сих пор чувствую себя наполовину отступницей, но я больше не отрезана от богов. Не так, как раньше.

В конце концов силы плакать меня покидают, и я вытираю слезы своим плечом, потому что не могу воспользоваться руками, если не хочу, чтобы в глаза попал пепел. Затем я встаю, чтобы протереть лицо тряпкой, которая лежит сложенной рядом с чашей и кувшином на моем прикроватном столике.

Холодная вода жжет и покалывает мою кожу, но я улыбаюсь своему отражению в затемненном зеркале. Я принадлежу своей богине. Я больше не кроткая, одинокая и испуганная девушка. Я могу все.

– Мне кажется, – говорит Рувен из угла комнаты, – что ты и раньше делала очень многое.

Я оборачиваюсь к нему, и в моем позвоночнике вспыхивает восхищение.

– Значит, ты ничего не видел? – спрашиваю я. – Когда я шла тебя убивать, я думала, что любима Нин-Анной. Но после...

– После этого ты стала девушкой, которая смогла полюбить меня.

Делая шаг к Рувену, я внезапно становлюсь серьезной.

– После этого мной овладел страх, ведь у меня почти не осталось веры. Но потом я обрела тебя, а затем Мор-Иву. И теперь... – Я беру его прозрачные руки в свои, ощущая, как холод его пальцев окутывает мои собственные. – Я собираюсь исцелять всех святых, кто этого пожелает, и смеяться в процессе.

– Конечно, ты сделаешь это, – тихо смеется себе под нос Рувен, наклоняя свой холодный лоб и прижимаясь им к моему, – моя дорогая отступница.

Я поднимаю голову и прикасаюсь своими губами к его призрачным губам.

– А еще, – шепчу я между нашими призрачными поцелуями, – я собираюсь тебя простить.

* * *

Исцелить всех святых – легче сказать, чем сделать. Как и любить Мор-Иву.

Мне все еще не нравится слово «исцеление», и я все еще не могу поверить, что боги действительно стали для нас проклятием и чумой. Я предпочитаю думать, что всего лишь исправляю то, что уже сделано ими, навожу порядок и...

– Воплощаешь еретические учения? – услужливо подсказывает Рувен, и я сердито смотрю на него.

Но я не сержусь на него по-настоящему, поскольку понимаю, что его представления о богах неверны. Возможно, боги и правда оказались не такими, какими мы их себе представляли. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы изменить их. Ведь, по крайней мере, я могу повлиять на Мор-Иву.

Хотя, несмотря на все ее обещания в моих снах, ей не нравятся мои попытки.

Колдрен снял видавший виды номер, чтобы я могла исцелять святых, потому что монастырь больше нас не принимает. И в первый раз он приводит с собой хлюпающую носом девушку, чьи руки стали золотыми для Нин-Анны. И сначала Мор-Ива злобно шепчет, что девушка трусиха и заслуживает страданий.

– Осуди ее, и пусть она умрет, служа богине, которую недостаточно любит.

Я вздрагиваю, внезапно застыв от божественного презрения, и смотрю вниз на девушку, чьи золотые руки сжимают мои. Она ждет ребенка, и сейчас срок ее беременности не больше двух месяцев. Колдрен рассказал мне, что эта девушка из его прихода. Она не была набожной, пока ее не бросил возлюбленный. Тогда Колдрен нашел ей место в приюте. Все шло хорошо, пока Нин-Анна не выбрала ее и не сделала святой.

– Знаешь, – шепчет мне на ухо Мор-Ива, – она чуть не проглотила снадобье, чтобы извлечь младенца из своего чрева.

– Но она не единственная, кто подался такому искушению, – тихо отвечаю я.

Иногда мы в монастыре лечили женщин, которые травились, пытаясь избавиться от беременности, и в их глазах всегда читалось отчаяние.

– Но она была слишком трусливой, чтобы сделать это, – шипит мне на ухо Мор-Ива. – Если у нее не хватает смелости убить, она не заслуживает жизни.

Когда я наконец понимаю, почему Мор-Ива так ненавидит эту девушку, к моему горлу подкатывает тошнота. Я вспоминаю, что боги любят только то, что соответствует их природе и натуре, а материнство не относится к натуре Мор-Ивы.

– Госпожа, – вздрагивает девушка, потому что не знает, кто я такая, ведь на мои руки надеты толстые вязаные варежки. – Вы можете мне помочь?

«Она решила, что ее ребенок должен жить, – яростно говорю я Мор-Иве. – Я тоже так считаю, ты понимаешь?»

– Да, – говорю я вслух.

– Но она нечиста, – бунтует Мор-Ива. – Ничтожная смертная! В ней недостаточно смелости, чтобы я могла оправдать ее, – говорит Мор-Ива, но я слышу, как она сомневается в своей ненависти.

Возможно, это лишь мое воображение, но в любом случае я способна превратить свои желания в реальность. Я могу не поддаваться и не испытывать ненависть к тем, кого ненавидит моя богиня, которую я сама до сих пор ненавидела.

– Ерелана, – говорю я, узнав имя девушки благодаря силе Мор-Ивы. – Живи и прими свое дитя в человеческие руки.

С этими словами я провожу ладонями по ее лицу, укрепляя дитя в ее утробе всей силой, которую я могу вырвать из ее золотых рук.

Этой ночью я сижу в своей постели, бессонно глядя в темноту. Я молюсь, обращая свои мысли к богине и утверждая, что в слабостях человека нет ничего плохого. А доброта и безжалостность – тоже слабости человеческой природы.

– Я тоже проявляла и доброту, и жестокость, но ты призналась, что любишь меня.

Я надеюсь, что Мор-Ива постепенно начнет ко мне прислушиваться и мир начнет меняться.

Поначалу я этого не замечаю, потому что слишком занята тем, что улыбаюсь Араунну, покорно киваю Имваде и тайком ускользаю, чтобы встретиться с Колдреном или Анабекхой, которые приводят ко мне своих жалких неверующих святых, которых им удалось найти. Каждый раз, когда я лишаю кого-то святости, мой желудок вздрагивает от отвращения Мор-Ивы, а по коже ползет пот от божественного гнева. Каждый вечер, когда я, спотыкаюсь, возвращаясь в свою комнату, у меня кружится голова от усталости, и Джарин приходится самой натягивать на меня ночную рубашку и заталкивать в постель. Но потом я все равно лежу без сна, кажется, часами молясь Мор-Иве. Я уговариваю ее прислушаться ко мне и пытаюсь доказать, что я не ошибаюсь. Что смертность не является чем-то непристойным, а вырывать божественную силу из этих человеческих созданий достойно и свято.

Иногда я вижу Рувена, сидящего на моей кровати. Он никогда не молится со мной, но кладет руку мне на плечо, как бы подбадривая.

Считает ли он, что я развращаю богов ересью?

Возможно, так и есть. Монахини учили меня, что я не должна задавать богам вопросы, но они никогда и не говорили мне, что однажды Мор-Ива прошепчет мне: «Так вот кто мы сейчас? Мы именно такие?»

Боги древнее, чем я могу себе представить, и все же Мор-Ива мне кажется юной и хрупкой.

«Да, – думаю я, исцеляя очередного святого. – Такими мы должны быть».

«Да, – думаю я, когда выношу этот приговор. – Это – правильно».

Иногда мне кажется, что Мор-Ива начинает мне верить, а иногда мне снятся огонь, кровь и когти, и я радуюсь своему пробуждению.

Спустя какое-то время я узнала, что становлюсь знаменитой. Даже если бы Имвада не рассказывала о сказках о святом разрушителе, то я бы все равно услышала эти слухи от Анабекхи во время наших встреч. Аназир – город, кишащий амбициями, ужасами и чудесами. Конечно, его жители обмениваются историями о безымянной девушке-призраке, которая может освободить любую душу от власти богов.

Несмотря на то что мне уже какое-то время было известно об этих слухах, почему-то я была уверена, что они меня не коснутся.

Но наступает день, когда Изорейн приглашает меня к себе на ужин.

32

Изорейн застает меня сидящей без дела в кресле у подоконника в моей спальне. Прошлой ночью я исцелила пятерых святых, и теперь мне кажется, что мои кости стали свинцовыми, а мозг превратился в комок глины.

А за завтраком Араунн рассказал нам с Варией, что они вместе с Имвадой посвятили вечер созданию еще дюжины святых.

– Они были так счастливы, – рассказывал он с горящими надеждой и удивлением глазами. – Я знаю, вы обе волнуетесь, но мы меняем мир к лучшему. Мы возвращаем людей к богам.

Когда я услышала эти новости, мне пришлось подавить дрожь и рвотные позывы от отвращения. Я не могла поверить в то, что совсем недавно разделила бы его радость. Не так давно я хотела лишь служить богам, как того требует королевская семья. Я не могу ненавидеть Араунна за его веру, ведь верила в то же самое. Но в последнее время я видела слишком много святых, обезумевших от боли и страха из-за навязанной им святости.

Даже сидя в своем кресле утром, я мысленно возвращаюсь к этому разговору, но моя память искажает воспоминания, и восторг Араунна в моих мыслях превращается в буйное веселье, а слова в непристойности.

Несмотря на все поступки принца, я знаю, что он совершает их из добрых побуждений. И все же...

– Ваше святейшество, к вам посетитель, – окликает меня Джарин, выводя из оцепенения.

– Проси, – говорю я, выпрямляясь, и в комнату входит Изорейн.

– Моя дорогая! – восклицает она и, подбегая, целует меня в щеки. – Я не могу оставаться надолго. Я лишь хотела пригласить вас на ужин, который состоится сегодня вечером в нашей частной резиденции. Только вы, я и мой дорогой муж.

Ее приглашение совершенно неожиданно, поэтому я не знаю, что ей ответить.

– Но я не могу... – лепечу я и замолкаю.

– Не волнуйтесь, я уже поговорила с вашей королевой, и она разрешает вам оставить дворец на этот вечер, – говорит Изорейн. – Карета приедет за вами ровно в шесть, но я уже не могу дождаться вечера. Мне кажется, мы так давно не ужинали все вместе.

Не дожидаясь ответа, она покидает мою комнату, а я с удивлением осознаю, что мне только что отдали приказ.

Но Изорейн не единственная, кто в этот день раздает мне приказы. Позже в мою спальню заходит королева Имвада и, расхаживая взад-вперед с беспокойством, говорит:

– Конечно, она уверена, что с помощью лести и уговоров ей удастся склонить тебя на сторону парламента. Будь как можно любезнее, но ничего им не обещай. И запомни все, что будет сказано за столом, потому что потом я спрошу тебя об этом.

Произнеся последнюю фразу, королева устремляет на меня такой пронзительный взгляд, что становится похожа на старую монахиню, которая когда-то учила меня истории, и мне дико хочется рассмеяться.

Но в этот же вечер, когда я подъезжаю к дому премьер-министра, мне становится не до смеха. Призрачно-белый в вечернем свете фасад с колоннами, арками и карнизами нависает надо мной, словно угрожающий двойник дворца. Долгие годы я ненавидела и боялась премьер-министра, потому что знала, что он противостоит богам. Теперь же я все еще служу им, но выступаю против, разрушая стереотипы, которые люди вокруг них построили. Я выступаю против всего, чему учили меня монахини, хотя когда-то считала это единственно правильным и святым. Разумеется, я боюсь, что мое восстание означает, что мне придется подчиниться воле премьер-министра.

И все же все это время я ограничивалась лишь теми правами, которые дала мне Мор-Ива, и не задумывалась о желаниях и намерениях парламента. Я больше не маленькая девочка из монастыря, я – принцесса, которая заключила свой собственный договор с богами, и, что бы ни случилось сегодня вечером, я имею право судить премьер-министра так, как мне заблагорассудится.

Выходя из кареты навстречу этому вечеру, я гордо поднимаю голову и расправляю плечи. Изначально все складывается безупречно. Изорейн прекрасно владеет искусством поддержать беседу, несмотря на любые обстоятельства. Блюда, поданные на тонком фарфоре, сверкающим в свете свечей, – изысканны, и большую часть времени я лишь улыбаюсь и киваю, наслаждаясь своей жареной куропаткой, и надеюсь, что, возможно, вечер пройдет удачно. Однако в какой-то момент Изорейн подзывает к себе одного из лакеев и что-то шепчет ему на ухо. Тот кивает своей госпоже, и через несколько мгновений все слуги, следуя его примеру, покидают комнату.

По моему позвоночнику пробегает дрожь, хотя за мгновение до этого я чувствовала, как отяжелели мои глаза, убаюканные вкусной едой и вином.

Внезапно я замечаю, что премьер-министр смотрит на меня с серьезным, сосредоточенным вниманием, которого раньше никогда ко мне не проявлял.

– Надеюсь вы не сочтете за оскорбление, – говорит он, – если я признаюсь, что причина, по которой мы пригласили вас сюда, состоит не только в удовольствии от вашей компании.

– Это зависит от причины, – говорю я, гордясь тем, что мой голос не дрожит.

– Боюсь, что причина в королеве, – вздыхает премьер-министр. – Она замечательная, – говорит он с мягкой грустью, от которой по моей коже бегут мурашки. – И никто не восхищается ее достоинствами больше, чем я. – Надеюсь он не замечает, как меня передергивает от его слов. – Но она человек более раннего времени, и я боюсь, что не все способы, которыми она стремится почтить богов, являются... благоразумными или добрыми по отношению к некоторым из наших людей. Вы же видели страдания, причиняемые этой... – в его голосе слышится гнев, – чумой святости.

– Конечно, она видела, – мягко улыбается Изорейн. – Иначе зачем бы тогда она стала исцелять их?

Мне сковывает шок.

«Они знают, – в ужасе думаю я. – Скольким еще людям об этом известно?»

– Моя дорогая, – мягко говорит премьер-министр.

– Притворяться бесполезно, дорогая, мы все знаем. – Изорейн снова обращается ко мне. – Я клянусь, что мы никому ничего не говорили.

– А я клянусь в том, что не совершала подобного. – В моем голосе слышится едва сдерживаемая паника, а какая-то отдаленная часть моего сознания думает:

«О, еще одна ложная клятва. Добавлю ее к своим грехам».

– Вы были очень осторожны, и за это я вас очень уважаю, – мягко говорит Изорейн. – Даже Джарин ничего не подозревала. Но я занимаюсь благотворительностью среди порядочных бедняков, и одна пожилая дама, благослови господь ее душу, не удержалась и описала молодую женщину, которая спасла ее внука.

– В конце концов, – говорит премьер-министр, – существует ограниченное число молодых леди с темными волосами и одним золотистым глазом, какие бы перчатки они ни носили.

Юмор в его голосе унизителен, и мне хочется наброситься на него, но я вспоминаю урок, который получила в детстве в монастыре. Когда я тайком разбивала или проливала что-то, матушка Уна сообщала мне, что есть только одна девочка, которая достаточно неуклюжа, чтобы сделать это.

– Вы имеете в виду, что среди ваших знакомых есть только одна особа, подходящая под это описание? – говорю я, встретив его взгляд.

Если бы у него были более весомые улики, чем описание меня какой-то старухой, он бы представил их в качестве аргументов с самого начала. Вероятно, он убежден в своей правоте, но доказательств у него нет.

– Тогда считайте, что это послание для вашего давно потерянного близнеца, – говорит премьер-министр с иронией в голосе, а когда я открываю рот, чтобы возразить, поднимает руку. – Нет, просто послушайте. Конечно, вы нам не доверяете, но сейчас у нас больше причин беспокоиться о королеве, нежели о чуме святых. Имвада желает, чтобы корона обрела свои древние полномочия, и даже собирается расширить их, если верить ученым, с которыми я консультировался. Я надеюсь, что вы, как ребенок этого времени, согласитесь, что это плохо для Рунахии. Весь парламент и я лично стремились убедить королеву, что ее роль должна заключаться в том, чтобы вести народ к почитанию богов. Я пытался пролить свет на то, как мало она знает о войнах, которые мы вели, об опасностях, которым подвергаемся сейчас, и о славе, которую мы надеемся обрести в будущем. Так вот... – Внезапно он замолкает. – Прошу меня извинить за высокопарную речь, ведь я привык говорить перед парламентом. Суть в следующем: мы хотим вести честные переговоры с королевой, но из-за ее статуса в глазах верующих и власти, которой она обладает благодаря королевскому дару, это невозможно. – Он снова внимательно смотрит на меня. – Если только вы не поможете нам.

– Вы дважды стали героем для народа, – тепло говорит Изорейн. – Для тех, кто любит богов, и для тех, кто их ненавидит. Если вы провозгласите, что им следует придерживаться нового пути, они прислушаются.

– И у вас есть королевский дар, – говорит премьер-министр. – Им вы можете парировать особую угрозу, исходящую от королевы.

С глубоким удивлением я осознаю, что они просят меня пойти на предательство.

– А разве не этим ты занимаешься уже несколько недель? – сухо спрашивает Рувен из-за моего плеча, и, несмотря на обстоятельства, я поджимаю губы, борясь с улыбкой.

«Я имею в виду новую измену».

– О, «новая измена» звучит как-то более шокирующе и порочно.

– Я бы никогда не сделала ничего, что могло бы навредить королевской семье, – говорю я, сосредотачиваясь на премьер-министре.

– О нет, нет! Конечно же, нет, – быстро говорит Изорейн. – Ни в коем случае. Никто не желает им зла. Но, конечно, вы, как и мы, тоже опасаетесь, что они могут причинить непоправимый вред сами себе, а вместе с этим и всей стране.

Я откидываюсь в кресле, задумываясь над тем, действительно ли эта тщательно сформулированная фраза выражает их страх? Или это все-таки угроза? На самом деле нет никакой разницы. Мне все равно нужно принять решение – оказать им поддержку или нет. Выступить против королевы или быть с ней.

– Надеюсь, вы не ждете, что я отвечу вам уже сегодня? – Я глубоко вздыхаю, и премьер-мистер кивает.

– Конечно же, нет. Подумать об этом – это все, о чем мы просим.

– Обязательно, – отвечаю я и действительно думаю об этом разговоре всю дорогу до дворца.

Я смотрю через окно кареты на забрызганные дождем улицы, которые сверкают под газовыми фонарями, и думаю о нищих, которые, должно быть, пытаются укрыться этой ночью от дождя, и о королеве Имваде, расчесывающей свои волосы и жалующейся, что никто не оказывает ей должных почестей. Конечно, я не знаю, что означает быть хорошей королевой, но с неохотой убеждаюсь, что она таковой не является.

И все же... свергнуть законную королеву – это мечта еретиков-предателей, и, несмотря на все мои грехи, мысль об этом до сих пор вызывает у меня тошноту. Что станет с Араунном и Варией в новом мире, который хочет построить премьер-министр? Или Анабекхой и Колдреном?

Но если я скажу «нет», это не остановит надвигающуюся бурю.

Я вспоминаю горькое отчаяние, которое видела в лицах толпы, выкрикивающей требования избавить святых от благословения богов. Я ответила на этот призыв, но недостаточно быстро и всего лишь в одном городе. Несмотря на это, я знаю, что люди все равно злятся на королевскую семью, и причина этому не только в нежелании возрождать святых. Со мной или без меня, но премьер-министр сделает свой ход, а жители Рунахии – не все, но слишком многие – поддержат его. И страна разорвется на части. Если только королевская семья не изменится.

Королева Имвада никогда не послушает меня, но она обожает Араунна, а он говорит, что любит меня, и, что еще важнее, до сих пор хранит тайну того утра, когда я пыталась сбежать. Принц – единственный, кто способен сочувствовать людям, готовящим заговор против королевской семьи.

Поэтому вернувшись во дворец, я иду искать своего жениха. Конечно, он там, где проводит каждый свой вечер всю последнюю неделю, – в углу дворцовой библиотеки, окруженный книгами, которым более пятисот лет. Но сегодня он читает книгу, изданную в прошлом году, о поездах.

– Лия! – восклицает он, поднимая взгляд при моем приближении. – Ты уже вернулась?

– Да, – отвечаю я, опускаясь на колени рядом с его креслом, и Араунн морщит лоб в легком недоумении.

Он не привык, чтобы я стояла перед ним на коленях, как просительница. Но я знаю, что в тусклом свечении ламп дворцовой библиотеки он находит меня особенно привлекательной. Когда я беру его за руку, я знаю, что он покраснеет, как только почувствует тепло моей ладони, и понимаю, что использую себя в качестве оружия, чтобы пронзить его доброе сердце. Но я не колеблюсь, потому что должна сделать это ради Рунахии. Должна заставить его послушать меня.

– Пожалуйста, – тихо говорю я. – Мне нужна твоя помощь.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ты помнишь толпу протестующих? – спрашиваю я. – Бунт, который чуть не сжег мой монастырь?

– Это было ужасно, – тихо соглашается Араунн.

– И дальше будет только хуже, – говорю я ему. – Именно об этом хотел поговорить со мной сегодня премьер-министр. Многие люди недовольны королевской семьей. Они рады, что красной смерти больше нет, но все же не хотят, чтобы весь их мир в одночасье изменился.

– Мы тоже этого не хотели, – говорит Араунн, напрягаясь.

– Я знаю, – виновато спешу объясниться я. – Но... тогда ты понимаешь, насколько отчаяться могут люди, столкнувшись с такими изменениями в жизни. А твоя мама хочет все изменить слишком быстро.

– У нее есть свой взгляд на то, какой может быть Рунахия, – говорит Араунн, и я чуть не вздрагиваю от веры в его голосе.

– Восстание неизбежно, – говорю я ему. – Вот куда приведет нас ее взгляд. Если только она не изменится или если мы не сумеем успокоить людей. Но она никого не слушает... кроме тебя. – Я сжимаю его руку. – Араунн, если ты поговоришь с ней, ты сможешь заставить ее понять, насколько все это опасно. Тебе под силу превратить ее взгляд в реальность и сделать так, чтобы все остальные видели Рунахию такой же, как и она. Я правда верю в это.

Я не знаю, лгу я или нет, но я хочу, чтобы это было правдой и Араунн мне поверил. Поэтому я смотрю на него со всей силой веры, на которую способна сама.

Араунн снова смотрит на меня напряженно, и я не могу угадать, о чем он думает.

– Лия, – наконец говорит он, – премьер-министр – один из тех, кто собирается восстать, не так ли?

Мою грудь пронзает ужас.

– Ты не можешь рассказать об этом королеве, – быстро говорю я. – Она казнит его за измену, и тогда действительно начнется война. Я знаю, что с его стороны говорить такие вещи – это и есть государственная измена, но ею считалась и моя попытка убежать в монастырь. Думаю, все просто боятся так же, как боялась я. Ты ведь это знаешь? Что своим побегом я не хотела причинить никому никакого вреда? Думаю, сейчас в сердцах всех этих людей царит страх. – Я прикусываю губу. – По крайней мере, у некоторых из них. И я не хочу, чтобы кто-то пострадал.

– Конечно, не хочешь, – говорит Араунн, и выражение его лица смягчается. – Я поговорю с ней, Лия, обещаю. – Наклонившись принц целует меня в лоб.

Мною овладевает странное ощущение невесомости. Я понимаю, что сделала все, что могла. По крайней мере, на данный момент. Поэтому, возвращаясь в свою спальню, я позволяю Джарин надеть на меня ночную рубашку и расчесать волосы, а потом ложусь в постель и несколько часов без сна размышляю, правильно ли поступила.

Пока в мою дверь не врывается дворцовая стража.

* * *

Наконец-то, окутанная тишиной и темнотой, я начинаю дремать, но меня будит яркий свет и крики. С бешено колотящимся сердцем я резко подскакиваю на кровати, но ослепленная нацеленным на меня ярким светом, не могу ничего разглядеть.

Чьи-то руки хватают меня за плечи и прижимают к кровати, а я вскрикиваю и пытаюсь вырваться из их хватки. Я пытаюсь обратиться к Мор-Иве, но не успеваю. Что-то холодное и тяжелое смыкается на моей шее, и мир передо мной превращается в холодную белую дымку.

Когда я прихожу в себя, то стою на ногах, а каждую из моих рук держит дворцовый стражник. Должно быть, их не меньше дюжины. Мужчины в красных дублетах^[12] со сверкающими мечами на бедрах толпятся в моей спальне. Всем им более пятисот лет, и эта мысль кажется мне забавной, но засмеяться я не могу.

На шее я ощущаю холодную тяжесть. Когда мне удается вырвать руку и дотронуться до ожерелья-ошейника из металлической оплетки, на меня тут же накатывает тошнота. Я чувствую что-то неправильное в его форме и в том, как оно давит на мои ключицы.

Я судорожно сжимаю ожерелье на своей шее, а в следующий момент сгибаюсь пополам от рвотных позывов и моя рука немеет.

Один из охранников ругается, другой смеется.

– Разве вы не знали, ваше святейшество, – говорит один из них. – Вот что бывает, когда прикасаешься к ошейнику анафемы^[13].

Я удивленно моргаю. Ошейник анафемы. Я слишком ошеломлена, чтобы вспомнить, слышала ли это название раньше.

– Пора идти, – говорит охранник, обращаясь к своим товарищам. – Королева хочет ее видеть. Давон, положи это на место, или я отрублю тебе руку.

Они вытаскивают меня из спальни, и их шаги эхом отдаются в пустых коридорах.

Здесь слишком пусто.

– Потому что сейчас середина ночи, – говорит Рувен, следующий за мной.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он тут же толкает меня локтем.

– Дурочка, не смей ничего говорить. Ты действительно плохо переносишь ошейник.

Мне кажется несправедливым, что Рувен мертв и при этом лучше меня понимает, что происходит. И пока я пытаюсь придумать, как сказать ему об этом, не произнося вслух, стражники тащат меня в спальню королевы. Когда меня ставят перед лицом ее величества, я тут же забываю обо всем.

Шок понемногу проясняет мой разум, и мне удается поднять голову и встретиться взглядом с Имвадой. Все еще одетая для официального ужина, но уже с распущенными волосами, она смотрит на меня с выражением гневного разочарования.

– Значит, ты так недолго была верна мне, – вздыхает она.

– Что? – удается спросить мне. – Я не...

– Араунн рассказал мне, о чем говорил с тобой премьер-министр, – говорит Имвада, и даже своим затуманенным разумом я понимаю ужасающий смысл этих слов. – И от своих шпионов я узнала, что ты и есть отступница, лишающая людей святости. Я знаю, что ты предала нас. С премьер-министром сейчас разбираются. Его карьера в борьбе за власть закончена. – Она берет меня пальцем за подбородок, заставляя поднять голову, и пристально смотрит мне в глаза. – А вот ты сможешь сделать кое-что еще для своих богов и королевы. Ты станешь нашей великой жертвой, разрушишь все пределы божественных благословений и напитаешь нас силой, необходимой для восстановления старых порядков.

Великое жертвоприношение.

Я знаю эту фразу из старых книг по истории, но, хотя я чувствую зловещую тяжесть этих слов, не могу вспомнить, что они означают.

– Уведите ее! – приказывает Имвада, опустив руку.

33

Тюремная камера, в которую меня приволокли, маленькая и холодная, с одним небольшим окном с решеткой в двери.

Приковав меня за лодыжки к стене, охранники оставляют меня одну, и я нахожу облегчение даже в том, чтобы просто посидеть неподвижно.

Я прижимаюсь спиной к стене, положив голову на колени, и рядом со мной появляется Рувен.

– Они не знают что ты колдунья, – говорит он.

– Что? – Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

– Они не знают, что ты колдунья, – повторяет Рувен. – Есть несколько способов сдержать нашу силу, но этот проклятый ошейник – не один из них. Он лишь отрезает тебя от бога, с которым ты заключила договор. Но, к сожалению, ты, кажется, реагируешь на него гораздо хуже, чем остальные.

– О! – восклицаю я.

Я понимаю, что он говорит что-то важное, что должно вызывать у меня беспокойство, однако мои мысли продолжают ускользать от меня, как трещины между камнями. Заметив это, Рувен стонет, а затем обхватывает мою шею сзади своими холодными руками, прижимая кончики больших пальцев к впадинам за ушами.

– Я не буду за это извиняться, – говорит он, и в мою голову, словно блестящим потоком, вторгается колдовская сила.

Она рассеивает холодный туман в моем сознании, который появился там из-за ошейника анафемы. Рувен отступает, позволяя мне выпрямиться. Когда я прихожу в себя, то понимаю, что задыхаюсь.

Это похоже на те случаи, когда он использовал мою силу в своих целях, только хуже и больнее. Мой разум словно кровоточит от глубоких царапин, а чуть ниже ключиц я чувствую боль. Вернее, жжение...

В панике я понимаю, что медальон, в котором хранится моя реликвия, становится все горячее и горячее. Несколько мгновений я вожусь с застежкой, пытаясь снять золотое украшение, обжигающее мою кожу, но потом сдаюсь и просто рву цепочку.

Медальон падает и катится по полу, а его золотая поверхность сначала светится тускло-красным светом, а затем начинает пузыриться. Я в ужасе смотрю на медальон, гадая, не расплавится ли он, но вместо этого он, будто горящая плоть, покрывается темными пятнами (на ум мне приходит только это сравнение), пока не превращается в маленькую кучку пепла.

– Ну... – произносит Рувен после некоторого молчания, в течение которого мы оба смотрели на пепел, оставшийся от моей реликвии. – За это я могу извиниться.

– Не надо, – качаю я головой. – Мне лучше. – Прилив колдовства, прояснивший мой разум, стих, но ужасный туман не вернулся. – Это ожерелье было выковано не для членов королевского дома и не для колдунов. Возможно, поэтому я так плохо на него отреагировала.

Я все еще колдунья, но теперь без реликвии и, следовательно, без силы. Ошейник анафемы больше не одурманивает мой разум, но у меня нет возможности сбежать.

Да и куда я могу пойти?

Араунн теперь мне не поможет. Я не знаю, пытался ли он, как обещал, убедить Имваду в сомнительности ее действий или просто обличил меня как предательницу, но это неважно, ведь теперь она знает, что это я исцеляла святых, а Араунн мне этого не простит. Как не простит ни одно истинное дитя королевского дома.

Скорее всего, мне смог бы оказать помощь премьер-министр, но Имвада наверняка уже послала людей, чтобы арестовать его. Он освободит меня утром лишь в том случае, если начал свою революцию, как только я покинула его дом.

И у меня нет возможности узнать, есть ли в этом королевстве кто-то еще, у кого хватит сил и желания заступиться за меня перед королевой Имвадой.

Вздохнув, я переворачиваюсь на бок и кладу голову на руки.

– Ты собираешься спать? – спрашивает Рувен резким голосом. – Просто спать?

– А что еще я могу сделать? – зеваю я. – Прокусить цепи?

Я не могу колдовать и не могу просить богов о чуде. Возможно, я очень глупа или просто очень устала, однако после нескольких месяцев, полных множества отчаянных попыток, неудач и новых попыток повлиять на происходящее, мне очень приятно оказаться втянутой в катастрофу, с которой я абсолютно ничего не могу поделать.

– Они наверняка убьют тебя, – нетерпеливо говорит Рувен.

– Я знаю, но паниковать буду утром, – говорю я, поднимая на него взгляд. – Посиди со мной, пожалуйста.

Он возмущенно фыркает, но затем садится рядом со мной и кладет свою прохладную ладонь на мое плечо.

– Тогда спи, – говорит он. – Я подежурю.

* * *

Вопреки моим ожиданиям, утром меня не сковывает паника. Зато беспокойство, страх, темнота и усталость окутали меня, как толстые одеяла.

Мне страшно.

Я не хочу умирать, так же как и оставаться в заточении, и теперь моя беспомощность уже не кажется мне такой утешительной. Я чувствую себя крошечной потерянной куклой, унесенной огромным темным течением.

Мне хотелось бы снова услышать Мор-Иву, которая наверняка рассвирепела бы и потребовала объяснить – почему все, кто прикасался ко мне, до сих пор живы. Даже несмотря на это, я по ней скучаю.

И все становится только хуже, когда меня приходят навестить Араунн и Вария.

Араунн первым входит в камеру и, бросившись ко мне, заключает в объятия.

– Лия, – отчаянно шепчет он мне в плечо. – Мне так жаль! Я говорил матушке, что ты не мятежница. Что ты отказалась слушать премьер-министра и не можешь быть отступницей, которая, как утверждает матушка, исцеляет святых. Я говорил ей, что с таким количеством врагов ей стоит быть очень осторожной. Обещаю, мы вытащим тебя отсюда.

Сначала я чувствую, как расслабляюсь в его объятиях, но затем замираю. Он все еще думает, что я невиновна, что я верная, благочестивая девушка, которая никогда не грешила, и чувство вины внезапно становится настолько сильным, что я не могу его выдержать хотя бы еще одно мгновение.

– Араунн, – говорю я, разрывая его объятия. – Араунн, послушай меня.

Он смотрит на меня с вниманием и доверием, и меня пронзает ненависть к самой себе.

– Я действительно отступница, – говорю я тихо, но очень четко. – Последние три недели я провела, исцеляя людей от святости, и ни о чем не жалею. Мне жаль только, что ты и твоя мать не послушали меня.

– Что? – Араунн ошеломлен.

Слишком поздно я понимаю, что, возможно, дала им доказательства вины премьер-министра, чего делать не следовало, но тут Вария, стоящая у двери, говорит:

– Похоже, матушка выбрала удачное время для ареста половины парламента.

Половины парламента.

У меня кружится голова.

Это гораздо больше, чем моя личная измена или заговор премьер-министра. Имвада пытается завоевать Рунахию и, похоже, побеждает.

– Скажи мне вот что, – говорит Вария. – У тебя вообще был договор с Мор-Ивой или от начала до конца это было колдовство?

– Ты не видела моих рук? – обращаюсь к ней я.

– Колдовство способно на многое, – холодно отвечает Вария, и Араунн с ужасом вздрагивает.

– Нет, – говорю я, чувствуя, как саднит мое горло. – У меня был с ней договор, пока твоя мать не забрала его – Я жестом показываю на ожерелье анафемы, сковывающее мое горло, стараясь не прикасаться к металлу. – Я не знала, что такое возможно.

– Правда? – спрашивает Вария с любопытством. – А ты не думала, что, возможно, кто-то в королевской семье мог бы выражать несогласие.

– Это не шутка Вария! – оглядывается на нее Араунн.

– Конечно же, нет, – резко отвечает Вария. – Твоя суженая – предательница и отступница и умрет за это. Матушка была совершенно серьезна в этом вопросе.

Меня захлестывает волна тошнотворного страха. Я не хочу умирать.

– Лия, – говорит Араунн, снова поворачиваясь ко мне. – Пожалуйста! Я не знаю, почему ты говоришь такие вещи и не могу поверить, что ты действительно виновна. Я знаю, что все не так просто. Скажи мне правду, и я обещаю, что тебе помогу.

«Он не верит мне», – с отчаянием понимаю я.

Араунн все еще любит меня, но, попытавшись меня спасти, возможно, погибнет сам.

Я вспоминаю историю, рассказанную мне Варией, о собаке, которая однажды набросилась на него.

«По крайней мере, – мрачно думаю я. – Я знаю, что нужно сделать, чтобы заставить его отказаться от меня».

– Правда в том, – говорю я медленно и четко, – что я посмотрела в лица богов и возненавидела их за их дела. Если бы я могла, я лишила бы твою мать трона. И я никогда тебя не любила.

Араунн смотрит на меня, широко раскрыв глаза, а затем поворачивается и выбегает из камеры, захлопнув за собой дверь.

– Ну вот, теперь ты еще и разбила сердце моему брату, – говорит Вария, поставив на пол корзину, которую принесла, и делает шаг вперед.

– Я... – Мой голос срывается на всхлипы, и я прижимаю руку ко рту.

– О, конечно, я одобряю ту ложь, что ты сказала ему, – говорит Вария. – Ведь иногда ложь – единственный способ защитить кого-то. – Она оценивающе смотрит на меня сверху вниз. – Но ты ведь действительно отступница?

– Да, – лепечу я правду, ненавидя себя за то, что готова разрыдаться.

Но я действительно никогда не любила Араунна. По крайней мере, не так, как он любил меня. И все же теперь я жалею, что прогнала его.

– Я надеялась, что ты не виновна хотя бы в одном преступлении, – говорит Вария. – Но я знала, что, скорее всего, мои ожидания ошибочны, – пожимает она плечами. – Служить богам просто отвратительно, и немногие способны это вынести.

– Но почему мы должны это терпеть? – взрываюсь я. – Почему любовь к богам должна быть именно... такой?

– Нам всем хотелось бы это знать, – с горечью говорит Вария. – Но что есть, то есть. Для нас это единственный способ выжить.

Я хочу возразить ей, но знаю, что Вария не станет меня слушать. Поэтому меняю тему:

– Королева сказала что-то о великом жертвоприношении.

– Да, – кивает Вария. – Она планировала его почти с самого нашего пробуждения и сказала об этом мне и Араунну, как только мы вернулись из королевского путешествия. Но решила, что лучше повременить и не рассказывать об этом тебе. Она планировала, согласно традиции, бросить среди нас троих жребий. Но теперь, когда она знает, что ты предательница, – губы Варии искривляются в невеселой улыбке, – ты получаешь эту честь.

– Но что это? – спрашиваю я.

С тех пор как я проснулась сегодня утром, я ломаю голову над этим вопросом. И хотя мой разум теперь прояснился, я не могу вспомнить ничего, кроме смутных упоминаний об этом жертвоприношении в самых старых историях.

– Монахини никогда не рассказывали мне об этом.

– О, конечно, не рассказывали, – говорит Вария. – Вероятно, большинство людей были не осведомлены об этом даже в наше время. Речь идет о древней традиции, и ее вряд ли можно назвать веселой. Ты слышала что-нибудь о принце Иразауне, который так страстно молился за освобождение Рунахии от захватчиков, что умер от этого, после чего боги уничтожили земоринскую армаду?

Я киваю, потому что в детстве это была моя любимая история.

– Это был акт великого жертвоприношения. Иразаун вошел в божественное царство со своей сестрой, и она перерезала ему горло перед всеми собравшимися богами. В знак благодарности за его самопожертвование боги одарили его сестру такой удивительной силой, что она могла по своему желанию создавать кольцо бурь вокруг Рунахии. Так что ты должна понимать, почему наша мать хочет совершить еще одно жертвоприношение.

Я пытаюсь представить себе Имваду, наделенную такой же силой, и немею от ужаса. Я никогда не слышала, чтобы она говорила о своем стремлении кому-то помочь, только о врагах, которых стремится уничтожить.

– Что ж, я выполнила свой долг. И даже больше. Так что теперь я могу идти, – вздыхает Вария. – Корзинка – это любезность Араунна. Полагаю, теперь он не так сильно хочет, чтобы она тебе досталась, но ты все равно можешь насладиться тем, что внутри.

– Вария. – Я не собиралась ничего говорить, но ее имя словно срывается с моих губ. – Ты действительно думаешь, что твоя мать должна обладать такой властью? – Вария останавливается в дверях и оглядывается. – Как ты думаешь, она использует ее во благо?

– Нет, – тихо говорит Вария. – Но те, кто ополчился против нее, тоже плохие люди. Если не хуже. Так что, в соответствии с обычаями королевской семьи, я просто отойду в сторону и буду ждать своего часа. Таков обычай нашей семьи. – Внезапно на ее лице я замечаю печаль. – Мне действительно хотелось, чтобы ты поняла наши обычаи.

Затем она уходит, а я продолжаю смотреть на закрытую дверь, ощущая себя полностью измученной и испуганной.

Получив такую власть, Имвада будет управлять страной совершенно безжалостно. Что же станет с Джарин, Анабекхой и Колдреном? Со всеми бывшими святыми, которые приходили ко мне за исцелением, и семьями, которые их ко мне приводили?

Я мечтала лишь об одном: восстановить старые порядки и научить людей поклонению богам. Но даже до того, как я начала сомневаться в богах, я явно не хотела, чтобы все происходило таким образом.

– Тогда ты должна остановить это, – говорит Рувен.

– Если ты не заметил, я в темнице, – горячо отвечаю я. – Что я могу сделать?

– Они собираются забрать тебя в царство богов, – напоминает мне Рувен. – А для этого им придется снять с тебя ожерелье. Конечно, они свяжут тебя, будут угрожать и полагаться на силу своих собственных договоров с богами, но и у тебя есть договор с Ножом богов. К тому же даже без реликвии ты остаешься колдуньей.

– И? – спрашиваю я, зная, что он собирается сказать, и страшась этого.

– Убей их, – тихо говорит Рувен. – А затем откажись от своего договора с Мор-Ивой. Покончи с этой порочной связью между человечеством и богами раз и навсегда.

Я прижимаюсь к стене и смотрю на Рувена, нависшего надо мной. В моей памяти мелькают воспоминания о той первой ночи, когда его сила впечатала меня в стену дворца и я поняла, что смогу использовать его одиночество против него самого. Даже тогда я уже принадлежала Мор-Иве и теперь скажу Рувену то же, что уже сказала своей богине.

– Я больше не хочу убивать.

– Твоя любимая королевская семья не испытывает никаких угрызений совести.

– Именно поэтому я остановлю их, если смогу, – резко говорю я. – Но я не превращусь в них и не отрекусь от богов.

– Ты все еще надеешься на возвращение в свой любимый монастырь? – язвительно спрашивает Рувен.

– Нет, – тихо говорю я, качая головой. – То, что боги делают сейчас, и то, как они создают святых, – это неправильно. Разумеется, этому нужно положить конец, но я не могу отречься от них.

– Все еще? Даже сейчас? – Рувен кипит от ярости. – Какой жестокостью нужно обладать, чтобы разрушить твое идиотское обожание?

Я сглатываю, вспоминая, каким тускло-красным стало небо от гнева Сарриэла и мучительный страх Мириякхель. В то же время я сохранила в памяти и больных детей, которых исцеляли золотые руки Араунна, и приговор Мор-Ивы, упокоивший призрак Ярехи. Я помню, как смотрела на портрет Нин-Анны и во мне поднималось отчаянное желание помочь всем вокруг.

– Ты был прав, – говорю я. – Боги чудовищны. Но они прекрасные чудовища. – Я смотрю ему в глаза, желая и умоляя, чтобы он понял. – И я люблю их, как люблю тебя.

Сначала Рувен сдавлено стонет, а затем, громко смеясь, опускается на колени.

– О, моя маленькая святая, – шепчет он, сжимая руками мои волосы. – Что же мы сделали друг с другом?

Я опускаюсь на пол рядом с ним и касаюсь лица Рувена, ощущая его призрачную прохладу.

– Мы любили. По крайней мере, мы любили.

* * *

Позже в тот же день навестить меня приходит Джарин. Ей не разрешается закрывать дверь, как Варии и Араунну, но меня удивляет сам факт того, что ей разрешили сюда прийти. На самом деле, когда я вижу ее, первой моей мыслью становится шок от предположения, что ее тоже арестовали, но затем она останавливается в шаге от меня и, сцепив руки за спиной, говорит:

– Я ничего им не говорила. У вас нет причин мне верить, но я клянусь, что ничего не говорила.

– Я знаю, что ты этого не делала, – так же тихо говорю я, поднимаясь ей навстречу и чувствуя, как в меня проникает отчаянное облегчение. – А Анабекха...

– Насколько я знаю, с ней все в порядке. У этого викария более обширные связи, чем мы думали, и он может защитить ее даже сейчас.

– А с тобой все будет в порядке? – спрашиваю я.

В конце концов, Джарин работала на жену премьер-министра.

– Но я ведь не арестована, – пожимает она плечами. – И моя бывшая хозяйка тоже слишком важная персона в своем государстве. Думаю, ее отправят обратно и, скорее всего, я поеду с ней, – улыбается она. – Полагаю, страна, полная атеистов, не может быть хуже Рунахии.

Я киваю.

Скорее всего, изгнание – это плохая новость для Джарин, но, вероятно, все это к лучшему. Особенно если Имвада добьется успехов в своем великом жертвоприношении.

– Не могла бы ты передать Анабекхе последнее послание от меня? – спрашиваю я. – Если это опасно, то делать этого не нужно, но, если сможешь, передай ей, что я говорю ей спасибо и молюсь, чтобы она еще много лет служила Нин-Анне.

– Обязательно передам, – кивает Джарин.

– Спасибо тебе.

– Знаете, Джарин – это не мое настоящее имя, – через мгновение говорит она. – Во мне нет ни капли земоринской крови. Просто моя госпожа решила, что так звучит более элегантно.

– Я не удивлена, – говорю я, немного озадаченная сменой темы, а Джарин протягивает руку вперед и обхватывает своими пальцами мои ладони.

– Имя, под которым меня крестили, – Мария. В честь женщины, ставшей матерью нашего бога, – улыбается она. – Я хотела, чтобы вы знали.

Это не только прощальный подарок от девушки, но, более того, это акт доверия.

Джарин... нет, Мария разделяет со мной что-то, что свято хранила. Она уверена, что ее секрет не будет воспринят мною с пренебрежением.

Я сжимаю ее руки и думаю, что, даже если я умру, я хотя бы сделаю что-то хорошее. По крайней мере, у меня появились друзья. По крайней мере, хоть кто-то будет рад, что когда-то я жила на этом свете.

– Спасибо тебе Мария, – шепчу я.

34

Два дня спустя, на закате, охранники выводят меня из камеры для великого жертвоприношения.

Я предполагала, что к месту казни меня, словно преступницу, повезут по улицам в телеге, как в старые времена, но вместо этого меня сажают в карету с задернутыми шторами. Очевидно, намерение казнить меня не предавалось публичной огласке, потому что Имвада еще не обрела желаемой власти. Все еще есть люди, которые считают меня героиней или, по крайней мере, которым не понравится идея о великом жертвоприношении.

Я понимаю, что карета движется вперед, и думаю о том, как бы попытаться отодвинуть занавески или открыть дверь, но по обе стороны от меня сидят охранники, и я не знаю, какова вероятность, что меня сможет увидеть какой-то прохожий прежде, чем они меня усмирят. И даже если меня кто-то заметит, что сможет сделать один человек? Для того чтобы остановить экипаж, потребуется целая разъяренная толпа, а у меня нет возможности ее расшевелить.

Я представляю себе, как бы сложились обстоятельства, если бы я была более сообразительной и попросила бы Джарин помочь мне бежать. Возможно, она рассказала бы Анабекхе о готовящимся жертвоприношении, а Колдрен воспользовался бы своими связями в соборе, чтобы узнать, когда оно состоится. Затем в назначенный день Анабекха с помощью божественных чудес созвала бы толпу, чтобы рассказать им о том, что происходит, и весь город бросился бы меня спасать.

– Но ты этого не сделала, – мягко говорит Рувен. – Значит, тебя не спасут.

Он сидит напротив меня так, что я могу смотреть на него с укором.

«Спасибо за утешение».

– Все эти годы во дворце я поступал точно так же, – вздыхает он. – Фантазировал о том, что я мог бы поступить иначе. Возможно, существовал более подходящий способ использовать заклинание, не загоняя себя в ловушку. Фантазии – это неплохое времяпрепровождение, когда твоя судьба предрешена. А твоя еще нет. – Он наклоняется вперед, и его голос пылает яростью. – Еще нет.

Я закрываю глаза.

Еще нет.

Я еще не в царстве богов и поэтому не обязана принимать никаких решений, но скоро избежать этого будет невозможно.

Мне не хочется нарушать данное себе обещание и снова начинать убивать, но я не могу позволить Имваде завладеть силой великого жертвоприношения. К тому же, пусть это и эгоистично, я не хочу умирать.

Когда мы добираемся до места, я тихо прошу Рувена не оставлять меня.

– Никогда, – обещает он. – Несмотря ни на что.

Мы останавливаемся у собора, и меня выводят из кареты. Все происходящее кажется мне лихорадочным сном, пародией на королевское путешествие. Я снова вхожу в святыню, но на этот раз никто не устраивает для меня пышный прием. Меня окружают лишь стражники.

Я едва успеваю взглянуть на белые колокольни, как меня уже тащат внутрь. В тесном нефе собора царит полумрак. Он освещен лишь свечами, и все, что я могу разглядеть из его знаменитой красоты, – небольшой изгиб белой каменной кладки тут, ажурный узор из сусального золота там. Однако я едва обращаю внимание на эти детали, ведь у парадных дверей собора, окруженные еще большим количеством стражников и шестью послушниками со свечами, меня ожидают Имвада, Вария и Араунн. Они одеты в старинные платья и костюмы, украшенные сверкающей золотой и серебряной вышивкой. В то время как на мне все еще моя засаленная ночная рубашка, и мне ужасно стыдно за это, даже при тусклом свете.

Имвада оглядывает меня с ног до головы, но ничего не говорит, Араунн даже не смотрит в мою сторону, а на лице Варии застыло презрительное выражение.

– Давайте начнем, – говорит Имвада низким и торжественным голосом, и мы начинаем.

Это самая странная процессия, которую я только могла себе представить. Темный пустой собор, шесть послушников, чьи голоса, воспевающие молитвы, иногда дрожат, древняя королевская семья в парадных одеждах, и стража, которая тащит меня, в одной ночной рубашке и ожерелье анафемы.

– И я, – сухо добавляет Рувен, который идет рядом со мной.

«И ты», – соглашаюсь я.

Я помню, в какой была ярости, когда он впервые последовал за мной, ведь тогда от него исходило только презрение, а теперь Рувен, колдун-еретик, служащий Магистериуму, – мое единственное утешение.

Что сказала бы матушка Уна?

Подумав об этом, я не могу удержаться от легкого смешка, но стоит ему сорваться с моих губ, как я начинаю смеяться и уже не могу остановиться. Эта ситуация вовсе не вызывает смеха, однако ее абсурдность в сочетании с попытками окружающих игнорировать мой смех лишь усиливают его.

Когда мы достигаем святилища собора, Имвада поворачивается и безо всякого предупреждения или церемоний бьет меня по лицу. Шок заглушает смех, и, переводя дыхание, я удивленно смотрю на нее.

– Тебе не понравится, что случится, если ты со смехом отправишься в царство богов, – говорит она.

«Вряд ли мне вообще понравится там оказаться», – думаю я, но ничего не говорю и не сопротивляюсь, когда они открывают маленькую священную дверь и тащат меня вниз по узкой лестнице.

Сердце этого святилища – священный огонь. Вария входит в его пламя, даже не остановившись, так же как Араунн. Он разве что вздрагивает перед тем, как войти в пламя, и оглядывается через плечо.

– Лия, – тихо говорит он, и мое сердце замирает, когда он почти встречается со мной взглядом.

– Иди, – говорит Имвада, и, не говоря больше ни слова, Араунн повинуется.

– Держите ее, – говорит Имвада, поворачиваясь ко мне лицом, будто до этого я шла самостоятельно.

Затем она тянется к моей шее и отстегивает ожерелье, а в мое сознание словно проникает яркий дневной свет. До этого я и не осознавала, как тяжела эта штука! Мое тело ощущается теперь невероятно легким, а сила Мор-Ивы снова поет в моем сознании. Но едва я успеваю подумать об этом, как уже иду, подталкиваемая сзади, и в следующее мгновение меня поглощает пламя.

Мне кажется, что я падаю в какую-то бездну и сгораю, но затем снова обретаю себя в мире богов. Это царство – дом Джуни-Акхи и Томбриэла, короля и королевы богов, владычицы солнца, дневного света, славы и триумфа, владыки луны, тьмы, звезд и мудрости. А гора, стоящая перед нами, соединяет день и ночь.

Слева от меня небо – черное, как сажа, и на нем сверкают десять тысяч звезд. Их гораздо больше, чем я когда-либо видела на земном небосклоне. Справа небо такого насыщенного лазурного цвета, каким оно никогда не бывает под настоящим солнцем. Две половины неба сходятся в разноцветной сумеречной границе, окрашенной в оттенки пурпурного, красного, золотого и кремового, а на вершине этого шва горит солнце, чье пламя чище и ближе, чем в нашем мире, и на него можно смотреть без слез. Сама гора представляет собой огромную глыбу чистейшего белого камня, упирающегося в небо, а вдоль ее склона вьется узкая лестница. Все это я успеваю заметить лишь за мгновение до того, как Вария вцепляется в меня железной хваткой и то же самое делает Имвада.

– О нет, – говорит Имвада. – Тебе некуда бежать, отступница.

«Только Рувену позволено так меня называть», – думаю я и жалею, что на мне нет ботинок, чтобы я могла хотя бы наступить королеве на ногу.

Кстати, где Рувен?

Я поворачиваю голову, но его нигде не видно. Неужели он каким-то образом остался в мире смертных? Или продолжает прятаться?

– Позволь мне предложить тебе сделку, – говорит Имвада, и, напрягаясь под ее хваткой, я отвечаю ей презрительным взглядом через плечо.

– Что ты можешь мне предложить? – спрашиваю я, не пытаясь казаться кроткой.

Потому что вежливость уже ничего не решает.

Уголком глаза я вижу, как Араунн вздрагивает от этого неуважения. Пусть он шокирован, но мне не нужно, чтобы он считал меня слишком хорошей.

– Пойдем с нами на вершину горы, – говорит Имвада. – Принеси себя в жертву, умри с честью, и все твои грехи будут прощены.

– Или?

– Или ты попытаешься сбежать, а мы будем на тебя охотиться, – жестко говорит Имвада. – И когда мы, наделенные всей мощью богов, вернемся в мир смертных, первой жертвой нашего гнева станет монастырь, который тебя воспитал.

«Я не позволю этому случиться!» – яростно думаю я, но, опуская плечи, говорю:

– Что ж, хорошо.

На что бы в итоге я ни решилась, пока что я не готова сражаться с ними и еще не настолько отчаялась, чтобы убить себя прямо сейчас. Так что единственный выход – не злить их и отсрочить время моей казни, которую они могут обернуть в свою пользу.

Но у меня есть только то время, в течение которого мы будем подниматься к вершине горы. Хотя она гораздо дальше, чем я думала.

В этом странном мире, где день и ночь слились воедино и нет возможности определить время, мы взбираемся вверх, кажется, на протяжении долгих часов. И вот Имвада, наконец, предлагает нам сделать остановку на небольшой ровной площадке, где лестница превращается в платформу. Вария молча опускается на землю, словно марионетка, у которой оборвали ниточки, в то время как я сама выбираю место на краю платформы, как можно дальше от Имвады. Прислонившись к камню, я закрываю глаза и в течение бесконечно долгого времени просто дышу, а затем все-таки пробую еще раз позвать Рувена:

«Рувен?»

– Лия. – Когда я открываю глаза, на коленях передо мной стоит Араунн.

Он выглядит ужасно неуверенным в себе. Я смотрю на него, и мне кажется, что мое сердце – это два камня, бьющиеся друг об друга. Моя душа ноет от чувства вины.

– Что? – тихо спрашиваю я.

– Ты... – его голос прерывается, но затем он явно собирается с духом и решительно продолжает, – Вария говорит, что я должен перестать себя дурачить, но я не могу поверить в то, что происходит, пока не услышу это от тебя снова. Ты когда-нибудь любила меня?

Я прикусываю губу и представляю себе, как говорю ему:

– Да, я люблю тебя. Прости, я солгала.

Араунн без сомнения бы мне поверил. Я бы притянула его к себе для поцелуя, и он бы точно растаял. Если я сделаю это здесь и сейчас, несмотря на занесенный над моей головой топор, принц вполне может пойти против своей матери, чтобы помочь мне. Но это подразумевает, что я просто использую его желание получить ласку так же, как монахини когда-то использовали мое.

Я решаю, что, если я не могу полюбить его так, как он того заслуживает, я могу хотя бы сказать ему правду.

– Я не знаю, – медленно отвечаю я. – Ты мне очень нравился, и я доверяла тебе. Я могла бы выйти за тебя замуж и быть счастливой, но...

Но всегда был Рувен.

Но я слишком многое узнала о богах и слишком изменилась. Теперь я больше не та девушка, которую отвергли в монастыре и которая просила его о поцелуе. Я некое странное и рваное существо – наполовину отступница, наполовину святая, которая больше не может находиться в его объятиях. И сейчас я должна остановить его мать, невзирая на возможные последствия для нас обоих...

– Но я люблю тебя, – горячо говорит Араунн с таким гневом, который раньше я в нем не замечала. – Лия, пожалуйста, не надо... – Он с трудом подбирает слова. – Я знаю, что ты больше чем просто пешка моей матери или еретиков.

– О чем ты просишь? – спрашиваю я. – Даже если бы я любила тебя, твоя мать все равно планирует меня убить. Если только ты не хочешь, чтобы она забрала жизнь Варии.

– Нет... – признается он. – Но возможно, она согласится забрать мою жизнь. – Как только эта мысль приходит в его голову, я вижу, что она укореняется там и овладевает Араунном. – Я не так умен, как Вария, и уж точно не буду таким же хорошим наследником. Так что...

– Она все равно никогда не оставит меня в живых, – категорично отвечаю я.

И она любит тебя гораздо больше, чем Варию.

Но если Араунн этого до сих пор не заметил, то, возможно, лучше ему об этом не говорить.

– Необязательно приносить великую жертву, – говорю я. – Рунахия не должна жить во власти страха, ты ведь знаешь это, не так ли? – Я сжимаю его ладонь и заглядываю в глаза. – Помоги мне. Мы можем остановить это безумие вместе.

На мгновение мне кажется, что он собирается сказать «согласен», но затем он опускает глаза и отдергивает руку.

– Мне очень жаль, – говорит он. – Она моя мать.

У меня перехватывает горло, когда он возвращается к Имваде.

Отдохнув, мы снова встаем и продолжаем восхождение. Затем снова отдыхаем и снова продолжаем подниматься. Мне начинает казаться, будто мы находимся в царстве богов уже несколько дней, и я задаюсь вопросом, воспользуется ли этим временем парламент, чтобы вернуть свою власть. Возможно, в смертном мире уже все уладилось, и мне нужно сделать лишь так, чтобы королевская семья никогда не покидала царство богов. Я могу погрузить их в заколдованный сон, а затем лечь рядом с ними или, если вернется Рувен, поиграть с ним в ниточку^[14].

Внезапно я чувствую головокружение и прислонюсь к горе, чтобы перевести дыхание. Вария, остановившаяся рядом, тоже кажется мне несколько изможденной.

– Поторопитесь! – зовет нас Имвада. В ее звонком голосе нет даже намека на усталость. – Мы с Араунном достигли вершины.

На мгновение мы с Варией обмениваемся взглядами, выражающими взаимное негодование, а затем обе отталкиваемся от скалы и поднимаемся по последнему пролету.

Вершина горы представляет собой плоский круг, увенчанный разрушенными колоннами. В воздухе над вершиной парит полукруг из восьми огромных тронов, шесть из которых высечены из того же белого камня, что и гора, а два в центре другие – серебряный и золотой.

«Вот и все, – думаю я, а моя усталость оказывается смыта страхом, волнением и решимостью. – Это конец».

Имвада выходит вперед, высоко и гордо подняв голову.

– Во имя Джуни-Акхи, повелительницы солнечного света и триумфа, я призываю всех богов – придите, чтобы засвидетельствовать мое жертвоприношение!

Внезапно вокруг восьми тронов начинают дрожать свет и тени, а затем боги являются нам. Хотя я не вижу их, я остро ощущаю их присутствие – подавляющую мощь, которая будто придавливает меня к земле, на которой я лежу, задыхаясь, а в моих глазах все плывет.

«О, боги и святые, – оцепенело думаю я, наполовину молясь, наполовину богохульствуя. – Боги и святые».

– Восемь богов, – шипит Рувен. – И четверо святых.

Я открываю глаза, хотя не подозревала, что закрыла их, и замечаю, что рядом со мной лежит Рувен. Он наконец-то раскрыл свое присутствие и теперь придавлен к земле тем же ужасающим весом божественной силы. Задыхаясь от усилий, он тянет свою руку ко мне, чтобы коснуться моих пальцев. Здесь, в божественном царстве, его рука обрела плоть, и, когда я чувствую ее тепло, в моей груди расцветает надежда.

Мы вместе будем сражаться с Имвадой и победим.

Ворча, мне удается приподняться, опираясь на руки, а затем и встать на колени. С удивлением я понимаю, что поднимаюсь первой. Даже Имвада все еще лежит, прижав руки к земле, а такого она точно не планировала.

«Что же мы наделали?» – думаю я.

Я поднимаюсь и нахожу в себе смелость взглянуть на богов, которые и правда похожи на изображения в их святынях или то, какими некоторые из них предстали передо мной ранее. Но теперь они восседают на своих тронах, облаченные в длинные белоснежные одеяния. Их величие ошеломляет, и мне хочется упасть обратно на колени.

Их слишком много. Ни один смертный не в силах одолеть их. Как я могла надеяться на это?

Но тут я понимаю, что никто из них, кроме Мор-Ивы, не смотрит на меня. Моя богиня свирепо улыбается мне, сжимая в руках свое сердце, а все остальные боги смотрят куда-то вдаль, словно то, что происходит у их ног, не имеет для них никакого значения.

«Для них я никто», – понимаю я, и мое сердце щемит от огромной боли, которая появилась в нем, когда Нин-Анна меня отвергла. Нет, эта боль зародилась во мне задолго до того события. Много лет назад, попав в монастырь, я изо всех сил стремилась получить внимание и любовь монахинь, и даже теперь, когда я встретила всех богов, увидела их красоту и чудовищность, мое желание осталось неизменным. Я хочу, чтобы боги тоже полюбили меня, но они не могут.

– Каждый из нас любил только то, что принадлежало ему, – говорила мне Мор-Ива.

Люди, которые не заключили с ними договор или не стали одними из их святых, не могут быть ими замечены.

Когда Рувен с трудом поднимается на ноги рядом со мной, заправляя за уши пряди темных волос, упавших на его лицо, мне приходит в голову мысль, что боги слишком многое упускают из виду. Их царство, пусть даже оно прекрасное и неземное, все-таки очень мало, и это накладывает ограничение на их понимание того, что лежит за его границами.

Тут раздается голос Имвады:

– Пусть слава Джуни-Акхи будет цепями для тех, кто бросает мне вызов.

В то же мгновение на моей шее и запястьях появляется тяжесть. Золотые цепи, теплые, словно несколько часов пролежавшие на утреннем солнце, стягиваются, заставляя меня опуститься на колени, и мне едва хватает сил, чтобы держать голову поднятой.

Увидев, что и Рувен рядом со мной тоже вдвое согнулся, я открываю рот, чтобы позвать Мор-Иву или попытаться возразить, но обнаруживаю, что мой язык не шевелится. Я не могу говорить, а когда пытаюсь молиться беззвучно и ощутить богиню в моем сознании, ничего не происходит. В отчаянии я понимаю, что больше ничего не могу сделать. Здесь царят слава и триумф Джуни-Акхи, королевы победы и могущества, и Имвада, как ее избранница, неизбежно становится верховной.

Медленно и грациозно Имвада достает нож, лезвие которого сверкает золотом и драгоценными камнями, улавливающими неземной цвет божественного царства.

Интересно, тот ли это нож, которым она убила своих брата и сестру?

– О, боги! – кричит она. – Примите мою жертву.

– Подождите! – кричит Араунн. – Подожди.

Это последнее, что я ожидала услышать, и, судя по выражению лица Имвады, она тоже. В следующее мгновение Араунн бросается вперед и встает между королевой и мной.

– Пожалуйста, не убивай ее, – просит он. – Что бы она ни сделала, она любит богов, я знаю это.

– Тогда она должна умереть за них, – спокойно говорит Имвада.

– Ты величайшая королева, правившая много веков, и я знаю, что тебе нужна великая жертва, – улыбается Араунн и ловит руки матери в свои. – Но пожалуйста.

– О, Араунн. – Имвада слабо улыбается ему в ответ. – Ты всегда был слишком мягким, чтобы быть одним из нас. Отойди в сторону. Тебе не нужно на это смотреть.

– Я не позволю тебе причинить ей вред, – упрямо настаивает он. – Мама.

– Отпусти! – требует она уже более сурово.

– Никогда! – отвечает он и пытается отобрать у нее нож.

Имвада едва не выпускает нож из своих рук, но затем с огромным усилием отдергивает руку обратно. Мгновение они борются, а затем Араунн падает назад и Имвада издает полный ужаса и боли стон. Сначала я не могу понять, что произошло, но на груди принца с ужасающей скоростью начинает расплываться багровое пятно, и я понимаю, что лезвие ножа, который Имвада все еще держит в своих руках, окрашено в красный цвет.

То, что это был несчастный случай, ясно по потрясенному лицу Имвады. Роняя нож, она бросается вперед, чтобы поймать своего сына, когда тот падает.

– Нет, – шепчет она. – Милосердная Нин-Анна, пожалуйста, нет.

Должно быть, лезвие ножа попало прямо в сердце Араунна, потому что под его телом мгновенно появляется целая лужа крови.

Когда ему удается приподнять голову, он встречается со мной взглядом. Я думаю, что мое сердце вот-вот разорвется от спокойствия в его глазах, а затем сын падает в объятия матери и замирает. Вся трагедия занимает меньше минуты.

Имвада рыдает, обнимая тело мертвого сына, а я не могу отвести глаз от растекающейся лужи крови под ним, не в силах поверить, что это действительно произошло.

Вот только Вария ничуть не ошеломлена. На ее лице застыло мрачное выражение, и, подойдя ближе к месту трагедии, она поднимает с земли нож, которым был убит Араунн.

Я смотрю на то, как принцесса заходит за спину своей матери, и чувствую, как сжимается мое горло. Я не знаю, почему не кричу. То ли от шока, то ли просто не хочу предупреждать Имваду о надвигающейся опасности.

Вария хватает Имваду за волосы прямо между ее золотыми рогами и приставляет нож к ее горлу, но королева не сопротивляется. Она даже не вздрагивает, когда Вария перерезает ей горло, и умирает, все еще глядя на тело Араунна, падая рядом с ним.

– О, боги, – угрожающе спокойно обращается к богам Вария. – Примите мою жертву.

Цепи, наложенные на меня Имвадой, внезапно исчезают, и, ахая, я едва не падаю навзничь. Затем, пошатываясь, я встаю на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как сила великого жертвоприношения обрушивается на Варию.

Все восемь богов, восседающие на своих тронах, как один, поднимают руки, и Вария делает то же самое. Однако она поднимает руки не в знак триумфа. Их словно тянет вверх неподвластная ей сила. Ее пальцы сгибаются сами по себе, а из тех мест, где ленты Зумариэла прорастают из ее кожи, просачиваются капли крови. На вершину горы откуда-то с высоты обрушивается сильный порыв ветра. Он поднимает мои волосы, которые затем падают, закрывая мое лицо.

Заправив волосы за уши, я вновь обращаю внимание на Варию. Ее руки опущены, а тело мерцает мягким и бездонным сиянием. Оно напоминает свет солнца в царстве Джуни-Акхи, которое не ослепляет, но скрывает в себе огромную, пугающую мощь. Вария получила от богов такую власть, какой не обладали ни один король или королева за сотни лет. Она может изменить облик Рунахии по своему желанию.

Чувствуя, как бешено колотится мое сердце, я едва осмеливаюсь дышать, но затем чувствую, как Рувен, лежащий рядом со мной, начинает двигаться, и хватаю его за запястье, чтобы остановить.

Я все еще плохо знаю принцессу, но уверена в том, что она искренне любила своего брата. И какое бы чувство сейчас ни царило в сердце Варии, она наверняка балансирует на острие ножа.

– Когда-то я верила, что наша семья благословенна больше, чем любая другая, потому что мы любили богов, а они любили нас, – голос Варии абсолютно спокоен, но, когда она обращает свой взгляд на меня, я замечаю в нем печаль. – Скажи мне, что есть способ не допустить повторения этого кошмара, или, клянусь всеми богами, никто из нас не уйдет отсюда живым.

– Вряд ли это худшее, что ты можешь сделать, – говорит Рувен, явно больше не в силах молчать, но Вария не обращает на него внимания и не отрывает глаз от меня.

– Мы оба так старались. Араунн и я, – говорит она. – Но он был обречен, потому что слишком любил богов, как и моя мать была обречена, потому что была подобна богам. – На последних словах ее голос становится жестким.

Внезапно слова, что я сказала Рувену, когда была в темнице, возвращаются ко мне.

– Боги чудовищны. Но они прекрасные чудовища.

Я вспоминаю как Рувен целовал мои чудовищные руки, как отвращение Мор-Ивы медленно перешло в удивление и как Джарин сказала мне о том, что их бог стал слабым ради них, потому что любит все беспомощное и сломанное.

Боги Рунахии никогда не знали слабости и боли, но...

– А что, если мы попытаемся изменить богов? – спрашиваю я.

– Что? – переспрашивает Вария. – Это невозможно. Что вообще это значит?

Я не уверена, но знаю одно – боги не могут изменить себя сами. Каждый из них полюбил что-то одно и изменился полностью ради этой любви. Они не могут даже представить себя любящими что-то другое.

Я знаю, что боги меняются, когда заключают договоры с людьми. С людьми, которых они считают достойными себя, но которые на самом деле такими не являются. Мор-Ива показала мне, что может измениться, но в моей богине произошло лишь одно маленькое изменение, и оно не имеет ничего общего с тем, что я замышляю сделать сейчас.

Те, кто получил силу богов, заключив с ними договор, не могут сделать что-то противоречащее природе своих покровителей, но я еще и колдунья. Возможно, первая, кто когда-то любил богов, у которых она украла силу.

– Позволишь ли ты мне прожить еще немного, чтобы попытаться? – спрашиваю я. – Доверишься мне? – Вария медленно кивает, и я поворачиваюсь к Рувену. – Поможешь мне? – спрашиваю я.

– В таком богохульстве? – улыбается он. – Всегда.

– О, Последнее слово! – дрожа, выдыхаю я. – Поможешь ли мне ты?

С мягкостью человеческого дыхания Мор-Ива предстает передо мной, и ее золотые глаза светятся любопытством.

– Что ты собираешься расколоть? – спрашивает богиня.

– Все, – отвечаю я. – Если ты попросишь, то сойдут ли Джуни-Акха и Томбриэл со своих тронов?

– О, а ты амбициозный Нож, – говорит Мор-Ива, злобно ухмыляясь. – Думаю, я смогу принести тебе эту добычу.

Она растворяется в воздухе.

– Я знаю, что мне нужно сделать, но мне не хватает умения. Ты сможешь еще раз завладеть моим телом, и я направлю тебя.

– Конечно, – говорит он, подходя ближе, – моя дорогая отступница.

Рувен кладет руки на мое горло и прижимается поцелуем к макушке. Мне хочется сказать, что не стоит употреблять это слово здесь, но тут перед нами появляются Джуни-Акха и Томбриэл.

Их присутствие снова давит на меня, но на этот раз мне удается устоять на ногах. Мой взгляд устремлен вверх, ведь боги не просто внушительного роста, но и парят в нескольких футах над землей. Шлейфы их одеяний медленно колышутся в воздухе, словно омываемые невидимым потоком воды. Джуни-Акха до ужаса похожа на Имваду. Это высокая властная женщина с золотыми рогами, растущими между ее длинных рыжих волос, но ни один смертный никогда не видел ее лица, потому что от линии роста волос до рта ее лицо скрывает плоская золотая пластина. Ее одеяния переливаются золотыми, кремовыми и розовыми цветами. Все оттенки триумфального рассвета. Рядом с ней стоит еще более высокий и гораздо более странный Томбриэл. Стройный бледный бог без лица. Из его шеи растет не человеческая голова, а огромное кольцо неземной переливающейся пустоты. Его одеяния сотканы из всех цветов сумерек – серебристых, серых и фиолетовых.

– О какой победе ты можешь мне сообщить? – спрашивает Джуни-Акха.

– Какой мудростью ты хочешь со мной поделиться? – спрашивает Томбриэл.

– Этим, – говорю я, и мой голос звенит словно колокольчик, когда я смело беру правой рукой руку Джуни-Акхи, а левой – руку Томбриэла. – И этим.

Рука Джуни-Акхи горячей, чем у самого больного лихорадкой человека, которого я когда-либо выхаживала, а у Томбриэла прохладная, как у трупа.

По мне пробегает дрожь, но я не отпускаю их рук. Я вспоминаю свой разговор с Рувеном о природе колдовства и о том, как он говорил мне, что для чар мне понадобится любовь к определенной вещи. Рувен любит тепло летних дней, и он превратил его в полуденную сонливость, которая длилась пятьсот лет. Я люблю богов и собираюсь превратить свою любовь в надежду.

Чувствуя нежные руки Рувена на своем горле, я с абсолютном доверием расслабляюсь в его объятиях.

– Сейчас, – тихо говорю ему я, и он начинает действовать.

Колдовство в божественном царстве несравнимо с тем, каким оно бывает в смертном мире. Там я чувствовала зазоры между нитями мира, места, наполненные пустотой, промежутки небытия, которые казались идеальными для того, чтобы наполнить их силой. Здесь же каждая нить мира пульсирует энергией, воспевая одну из двух песен Джуни-Акхи или Томбриэла, триумфа или мудрости.

Поэтому, разрывая нити, я вставляю в их песню тишину. Горько-сладкую ноту в полный аккорд, чтобы впервые за почти вечность сменить его тональность.

Я содрогаюсь, когда сила божественного царства вливается и наполняет меня, но Рувен стоит у меня за спиной, поддерживая и как бы высасывая из меня волны божественной силы, которые в противном случае просто бы меня утопили.

Я творю колдовство по его желанию, а затем наоборот, и вместе мы переписываем богов. Мы осмелились прикоснуться к божественной плоти Джуни-Акхи и Томбриэла, нанести на них метки и изменить с помощью смертности, чтобы королева и король богов стали чем-то вроде святых смертных.

Внезапно пластина, покрывающая лицо Джуни-Акхи, трещит и раскалывается посередине. Отвалившаяся правая часть обнажает карий глаз, в радужке которого не видно ни малейшего признака божественного света, а половину кольца странной плоти, которая является головой Томбриэла, начинают покрывать смертные морщины и тонкие белые волоски.

Теперь боги заражены смертностью, а святые – божественностью.

Как только я начинаю понимать это, я отпускаю их руки и в следующее мгновение тяжело опускаюсь на землю. Мое зрение застилает темнота, в ушах раздается звон. Проходит несколько мгновений, прежде чем мне удается сесть прямо, а затем я оглядываюсь, чтобы спросить Рувена, почему он не поймал меня. Но его уже нет.

«Где ты?» – мысленно зову я, чувствуя, как в меня проникает страх.

Он не отвечает, и я кричу уже вслух:

– Рувен!

Томбриэл поворачивается ко мне лицом, которое теперь наполовину представляет из себя кольцо из сморщенной плоти.

– Твой колдун отразил слишком много силы, которая могла бы убить тебя, – говорит он. – Узы, связывающие его душу с тобой, теперь разорваны.

Эти слова не имеют смысла. Я смотрю на Томбриэла, желая, чтобы он заговорил со мной снова и объяснил, что имеет в виду. Мне так хочется, чтобы Рувен снова появился рядом и сказал мне, что я дурочка, раз так испугалась.

Но Томбриэл отворачивается от меня и смотрит на Варию и тело Араунна.

– Я повелитель мудрости, но не понимаю этого, – говорит он. – Что вы испытываете? Это горе, страх или что-то еще?

– Я побеждена, – говорит Джуни-Акха, опускаясь на колени у тела Араунна, а ее юбки развеваются в воздухе на расстоянии двух ладоней от земли. – Королевская семья – это мой триумф, но они мертвы, а я побеждена. Как так получилось?

Пока я наблюдаю за ними, у меня мутнеет в глазах. Их смятение похоже на мое собственное. Горе, как темная бездна, грозит поглотить меня целиком, и я ничего не могу сказать или сделать, чтобы утешить их.

Я молча наблюдаю за тем, как Вария целует в лоб сначала Джуни-Акху, поднимая ее с земли, а затем Томбриэла и обещает утешить их печаль.

– Так он действительно предмет твоей преданности? – Я узнаю голос Им-Яры и вздрагиваю от воспоминаний и боли, но заставляю себя повернуться к ней лицом.

– Это из-за тех существ, которые не могут помочь сами себе, ты сгорела в моих объятиях?

– Да, – говорю я. – Да.

– Тогда мы тоже будем гореть за тебя, – обещает она и, торжественно кивнув, исчезает.

На ее месте появляется Нин-Анна. Ее золотые руки сверкают так же безупречно, как и тогда, когда она наложила на меня свою метку.

– Ты сварила для нас горькое лекарство, – говорит она.

Я ничего не могу ей ответить, даже после всего, что произошло. И после того, как я изменилась и взбунтовалась, мне все равно хочется приползти к ее ногам и просить прощения. Я все еще очень хочу, чтобы она любила меня.

Нин-Анна прикасается своими золотыми руками к моему лицу, и мое сердце замирает от тепла ее прикосновения. Но во взгляде, которым она смотрит на меня, нет любви. Она осматривает меня словно хирург опухоль, и в печали я закрываю глаза.

Боги не могут любить меня так, как люблю их я.

– Ты совсем не похожа на меня, – говорит Нин-Анна и прижимается губами к моему лбу в поцелуе.

Это не любовь, но обещание.

В следующее мгновение я чувствую, что падаю, и, когда снова открываю глаза, божественное царство исчезает. Мы с Варией стоим перед священным огнем в великом святилище, а послушники все еще ждут нас. Рядом с ними собрались священнослужители, в воздухе витает запах благовоний и слышится песнопение.

– Королева Имвада отдала свою жизнь за Рунахию, – провозглашает Вария.

Она смотрит на них сверху вниз, словно статуя на пьедестале.

– Теперь я ваша королева.

Наступает страшная нервная пауза, а затем...

– Да здравствует королева! – хором произносят они, низко кланяясь.

– Но твой колдун долго не проживет, – шепчет мне на ухо Мор-Ива.

– Что? – резко поворачиваюсь я.

– Ну знаешь... – говорит Мор-Ива. – В своем гробу.

Меня охватывает чувство, состоящее наполовину из ярости, наполовину из холодного страха.

– Нет, – говорю я. – Я не понимаю. Объясни мне.

– Он разорвал узы, которые связывали его с тобой, – говорит Мор-Ива. – Поэтому был возвращен в свое тело. На нем осталось достаточно дыхания божественного царства, чтобы его раны исцелились, но мне кажется, ты оставила его в гробу, не так ли?

Сердце в моей груди будто превращается в холодный осколок.

– Неужели Мор-Ива только что сказала то, что я думаю? – спрашивает Вария.

– Кажется... – вздрагиваю я.

– Конечно, он для меня никто, и вообще я с удовольствием бы видела его мертвым, – говорит Вария. – Но не лучше ли тебе поспешить?

35

К тому времени, как я добираюсь до еретической часовни, мое дыхание сбивается, а по спине струится пот. Пошатываясь, я дохожу до мавзолея и прислоняюсь к стене, потому что уже задыхаюсь. В мой разум закрадывается ужасное сомнение – а что, если Мор-Ива ошиблась? Боги не всезнающи, когда речь идет о смертных и особенно о колдовстве.

Меня охватывает желание повернуть назад, ведь, если я открою гроб и увижу, что Рувен неподвижен и мертв, мое сердце снова разобьется. Тем не менее я осознаю, что в данной ситуации мне придется смириться с последствиями, ведь вероятность того, что я оставлю его страдать, когда можно было бы спасти, намного хуже.

Размышляя об этом, я нахожу в себе силы оттолкнуться от стены и войти в мавзолей, чтобы преклонить колени у каменной гробницы, в которую мы с Джарин помогали укладывать тело Рувена. Я задерживаю дыхание, воцаряется тишина, и я с отчаянием думаю:

– Он мертв, действительно мертв...

Но затем я слышу слабый, отчаянный стук внутри гробницы.

– Рувен! – кричу я, ударяя кулаками по камню, а затем начинаю скрести руками по краям крышки гроба.

Мои когти ломаются, а пальцы кровоточат, но я почти не замечаю боли, потому что мое сердце сжимается от ужаса. Должно быть, он пролежал там не меньше часа без всякой надежды на спасение.

Сколько времени у него осталось?

Когда я понимаю, что у меня не хватает сил даже сдвинуть крышку, я начинаю всхлипывать, не прекращая бороться.

Рувен снова умрет в ужасной агонии в нескольких сантиметрах от меня просто потому, что у меня не хватает сил или я не догадалась привести с собой помощь. Или потому, что...

– Потому что ты забыла обо мне, – обращаясь ко мне холодным тоном, перебивает мои размышления Мор-Ива.

Я сажусь на камень, чувствуя себя величайшей дурой в мире. Слезы все еще текут по моему лицу, когда я поднимаю свою обугленную чудовищную руку, сломанные когти на которой уже отрастают, и ударяю по гробу с силой Мор-Ивы.

Сначала на гладкой поверхности камня появляются трещины, а затем он рассыпается в пыль. Тут, кашляя и отплевываясь, из гроба поднимается несомненно живой Рувен.

От неожиданности я не могу даже пошевелиться и с изумлением смотрю на него. Мои чувства к нему вспыхнули тогда, когда он был уже мертв, и я целовала его губы, осознавая, что мы никогда не сможем быть вместе при свете дня. У меня не было ни малейшей надежды, а теперь...

– Лия, – шепчет Рувен, поднимая на меня свой взгляд, и я бросаюсь в его объятия.

– Прости, – шепчу я, не зная, извиняюсь ли я за то, что убила его, или за то, что его похоронили заживо. – Мне жаль, мне так жаль.

– О чем ты жалеешь? – спрашивает он, и мое сердце замирает в груди от ужаса перед тем, что он мог забыть, но потом, когда он отстраняется, я вижу в его глазах благоговейное удивление. – Что ты сделала? – снова спрашивает он.

– Ничего, – отвечаю я, нелепо смеясь. – Это был несчастный случай.

– Или благодать, – шепчет он, и я хочу спросить его, что это значит, но потом он целует меня, и я забываю о существовании слов.

* * *

В конце концов, когда мы разрываем поцелуй и какое-то время просто сидим, обнимая друг друга, глядя на солнечный свет, проникающий из-под дверного проема мавзолея, я рассказываю Рувену о том, что произошло после его исчезновения.

Когда я чувствую, что мой голос дрожит, я замолкаю, а он прижимается лицом к моим волосам и шепчет слова утешения.

– И что теперь? – наконец спрашивает он.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну ты сделала то, что собиралась, не так ли? – говорит он. – Разбудила королевскую семью, пробудила богов, избавилась от призрака еретика и сбежала от королевы. А еще стала колдуньей и заключила договор с Мор-Ивой. Так что сомневаюсь, что Вария или премьер-министр смогут заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. О какой бы больнице ты ни мечтала, думаю они тебе ее построят.

Желая возразить ему, я хмурюсь, а потом понимаю, что он прав.

Я так долго считала себя беспомощной, но теперь на мне нет ошейника анафемы и я больше не заперта в тюрьме.

Я знаю, что премьер-министр считает, что я нужна ему, да и Вария, скорее всего, того же мнения. Даже если бы все мои секреты были раскрыты, я не думаю, что мне пришлось бы бояться кого-то из них.

Мне трудно себе представить принятие какого-либо решения без страха, но то, что Рувен сидит рядом со мной живой, тоже раньше казалось мне невозможным.

– Итак, – говорит Рувен. – Что теперь? Чего ты хочешь?

Я вспоминаю день перед своим днем рождения, когда я отправилась в город с сестрой Зенуван. В то время я думала, что мне предстоит совершить единственный героический поступок за всю жизнь, а затем я проведу ее остаток в монастыре, не покидая его, но расширяя его возможности. С тех пор многое изменилось, и я почти не чувствую себя прежней девушкой, но одно осталось неизменным – я и дальше хочу исцелять людей и помогать им, даже если это означает уничтожение святых и дружбу с безжалостной скорбящей королевой. Даже если это означает, что я должна научить богов, каково это – быть человеком.

– Что ж, – говорю я. – Думаю, я все-таки не хочу быть монахиней.

– Только подумайте. И чтобы ты передумала, потребовалось-то всего ничего, – смеется Рувен. – Несколько смертей, богохульств и чудес?

– И колдовство над богами, – говорю я, улыбаясь ему в ответ. – Не забывай об этом.

Затем я встаю и смотрю прямо в глаза Рувена.

– Я возвращаюсь во дворец, чтобы найти Варию и поклясться ей в верности.

– Я не знал, что она так сильно тебе нравится, – недоуменно смотрит на меня Рувен.

Я вспоминаю, как Вария угрожала мне расправой, если я причиню вред Араунну, и перерезала горло собственной матери. Я помню, как она обещала двум богам, что научит их переносить печаль смертности, и сказала мне, что я должна бежать, чтобы спасти Рувена.

– Нет, – говорю я. – Во всяком случае, пока нет. Но мне кажется, я ей доверяю и хочу помочь стать лучшей королевой, чем ее мать. – На мгновение я замолкаю, а затем набираюсь смелости и спрашиваю. – А ты? Чего хочешь ты?

– Ну, – говорит он и одним плавным движением поднимается на ноги. – Похоже, я влюбился в принцессу. Так что, полагаю, мне придется отказаться от идеи уничтожить королевскую семью. – Он протягивает мне руку. – Кроме того, я уверен, что ваша новая королева будет доверять тебе больше, если у нее будет заложник, которого она сможет использовать против тебя.

Смеюсь, потому что, зная Варию, такой исход действительно вероятен, а затем беру Рувена за руку, проводя обугленными, когтистыми пальцами по его гладкой коже.

В моей памяти мелькает сон, который я видела во время бдения. О теплых руках, прижимающихся к моим, и о том, как кто-то выбирает меня.

– Я люблю тебя, – шепчу я, и Рувен целует меня в лоб.

– Ты заслуживаешь большего.

Когда мы вместе выходим с кладбища, я чувствую странную легкость. Будто это залитое солнцем утро – первое из всех в моей жизни, а мир вокруг меня новый и странный. Возможно, так и есть. В конце концов, даже сами боги изменились, а это не может не изменить мир.

Надеюсь, теперь он станет добрее, или я сделаю его таковым.

Услышьте меня, о боги, которые больше не молчат и которых я заставила слушать: у меня в жизни есть одна любовь, одна королева и одна родина, и я собираюсь защитить их всех. Вы поможете мне в этом, а я научу вас любить их так же, как я сама научилась любить вас.

Благодарности

На написание этой книги у меня ушло очень, очень много времени, поэтому есть много людей, которых я должна поблагодарить.

Безусловно, номер один – это моя собака Луна Фрея Нокс Флиред Нсани, она же Луна, которая вошла в мою жизнь в 2018-м году и сделала ее намного лучше. Я люблю тебя, моя дорогая маленькая принцесса Дум-дум, и с радостью брошу к твоим ногам кости твоих врагов (но ты слишком милая, чтобы у тебя были враги).

В 2021-м году умерла моя бабушка Долорес Рамирас. Я не думаю, что смогу правильно описать ее, но постараюсь. Она выросла в бедности, и у нее не было постоянного дома, потому что ее мать умерла от туберкулеза в больнице. Мечтой моей бабушки было создать когда-нибудь чистый и красивый дом, наполнить его счастливыми детьми, что она и сделала. Она была художницей, любила расписывать камни для своего сада, а позже стала иконописцем. И хотя она сама не была большой любительницей чтения, она всегда поощряла любовь моей матери к чтению, а та уже впоследствии передала эту любовь мне. Так что отчасти именно поэтому я сейчас пишу книги. Спасибо, бабушка Ди.

Тот, кто вырос в занудной католической школе, как я, вероятно поймет, что на описание еретиков Рунахии меня вдохновило положение католиков викторианской Англии, а на описание Рувена – Гай Фокс. Я хочу отдать должное замечательной книге Элис Хоги «Тайные агенты бога», о скрывающих свои личности католических священниках королевы Елизаветы и раскрытии порохового заговора, а также невероятной пьесе Билла Кейна «Равнодушие», которая во многом способствовала проявлению моего интереса к Гаю Фоксу и самому Биллу Кейну.

Когда я приступала к созданию богов Рунахии, я знала, что хочу, чтобы они были чужими, прекрасными и ужасающими, и в течение многих лет моим золотым стандартном было почти чудовищное, сверхъестественное искусство проекта Питера Мор Бахера «Ангелариум». Думаю, я создала своих богов достаточно уникальными, а не просто чей-то копией, но, без сомнения, я в большом долгу перед Питером за вдохновение. Пожалуйста, взгляните на его работы на Angelarium.net и поддержите его.

Мой агент Ханна Боман продолжает быть лучшей поддержкой и защитником, на которую может надеяться любой писатель. Также я чрезвычайно благодарна своему редактору Кристиан Ремс за ее терпение, пока я билась над этим проектом. Брендон Хотш, Бетани Паул, Р. Дж. Андерсон, Сюзанна Рантри, Мария Фарб, Мэри Льюис, Матильда Зеллер, Дженнифер Данке и Клэр Трело Хил прочитали черновик этой книги и дали бесценные советы или подбодрили. Огромное вам всем спасибо.

Тем временем Саша Деккер не прочитала ни единого черновика, но жила с автором, пишущим в условиях дедлайна, так что она тоже заслуживает медали.

Спасибо Могусу, Евельди, Юники, Немми и Самми за то, что они были самыми лучшими друзьями в моей жизни, а также лучшими участниками вечеринки, на которой я училась играть в «Подземелья и драконов». Талири собирается назвать ребенка в честь всех вас пятерых.

Наконец, я должна сказать спасибо автору моей собственной жизни, хотя мне стоило упомянуть его в самом начале. Эта книга писалась в очень мрачные для меня времена, и я вышла из них невредимой только потому, что Бог, отец наш милосердный, помог мне вернуть мою жизнь. Именно благодаря его любви и милосердию, драгоценной крови его единственного сына и дыханию святого духа, с молитвами пресвятой девы Марии, всех ангелов и святых, у меня есть надежда.

Иисус, я уповаю на тебя.