Лю Ляньцзы

Императорский пион

《后宫·甄嬛传》

Volume III

Copyright © Zhejiang Literature & Art Publishing House

版权所有：浙江文艺出版社有限公司

This edition is published by EKSMO Publishing House arrangement with through the agency of Tianjin Mengchen Cultural Communication Group Co., Ltd.

该作品通过天津梦辰文化传播（集团）有限公司代理，由 俄罗斯EKSMO 出版有限公司 出版社出版

© Трапезникова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1. Тревожные речи

Наступил девятый лунный месяц. Все чаще дули прохладные ветра, в воздухе ощущался аромат корицы, а красные кленовые листья по утрам покрывались инеем. Вместе с осенними ветрами постепенно уносилась прочь и моя тоска по сыну, а вместе с душой выздоравливало и тело. Временами, не находя себе занятия, я подумывала о том, чтобы навестить Сюаньлина, ведь, в конце концов, он тоже грустил из-за нашей потери. К тому же сейчас его фавориткой была та, с кем меня связывали почти сестринские отношения, и поэтому она не была бы против моего визита.

Утешая себя подобными мыслями, однажды я послала Лючжу во дворец императора. Я хотела узнать, там ли он. После возвращения служанка доложила:

– Евнух Ли сказал, что Его Величество в своем кабинете читает докладные записки. Простите за наглость, но я уже велела поварам приготовить легкие закуски, чтобы вы могли, как и раньше, угостить ими императора.

Не знаю почему, но перед тем, как Лючжу заговорила, меня охватила сильная тревога. Я ждала, что она скажет, что император не хочет меня видеть. Сердце сжалось от страха, как у того путника, что долго не был дома и не знает, ждут ли его там. Но после ее доклада я выдохнула с облегчением. Вот только идти во дворец императора не спешила, представляя, какой неловкой будет наша встреча и как мне будет стыдно, если я уловлю аромат другой женщины или увижу оставленные ею вещи. Лучше тогда вообще с ним не видеться.

– Про закуски ты правильно распорядилась, – наконец сказала я. – Вели Цзинцин отнести их госпоже Мэйчжуан.

– Госпожа, вы не пойдете к императору? – удивилась служанка.

– Император занят государственными делами. Зачем его тревожить?

– Но раньше... вам было дозволено свободно входить в его кабинет...

– Ты думаешь, что сейчас все как и раньше? – прервала я Лючжу, почувствовав на душе тяжесть.

Лючжу заметила, что я помрачнела, и не осмелилась продолжить разговор.

Я подняла глаза и увидела за окном прекрасный осенний пейзаж. Мне захотелось подышать свежим воздухом, поэтому я позвала Цзиньси и мы вместе направились в сад Шанлинь к озеру Тайе. В начале осени над водой всегда стелилась тонкая полоска белесого тумана, а остроконечные листья кленов окрашивались в ярко-алый цвет, словно деревья плакали кровавыми слезами. Зеленых листьев оставалось совсем немного. Летние цветы к этому времени увядали, но на смену им, прогоняя серую тоскливую осень, приходили яркие хризантемы. Здесь их было огромное разнообразие: «Золотистая пионовидная», «Перья желтого журавля», «Изысканный нефрит», «Снежный шар», «Румяна красавицы», «Нефритовая весна», и все они радовали глаз пышными соцветиями. Каждый сорт был драгоценным и красивым по-своему. Осенний пейзаж отличался от весеннего и был еще прекраснее.

Я улыбнулась. Как бы ни были дороги и красивы цветы в императорском саду, им далеко до утонченных и горделивых хризантем, которые выращивал около своего дома Тао Юаньмин^[1]. Красота хризантемы заключается не в ее окраске, а в изяществе. Когда оценивают эти цветы, говорят, что самые лучшие – белые хризантемы, чуть похуже – желтые, затем идут пурпурные, но все они утратили элегантность своих предшественниц.

Мы прогуливались вдоль пруда и любовались осенними пейзажами. Чем дальше мы шли, тем чаще взгляд замирал на поредевших кронах деревьев и пожухлой траве. Вокруг было тихо и пустынно, и лишь изредка раздавался стрекот насекомых, не боявшихся холода. С каждым шагом я все глубже погружалась в осеннюю меланхолию.

И вот мы вышли ко дворцу, окруженному красивым садом. Он стоял вдали от дворцов других наложниц, и можно было бы подумать, что здесь живет кто-то, кто обделен любовью императора, если бы не красные стены и золотые коньки крыш. В таком высоком и большом дворце, окруженном тунговыми деревьями и акациями, не могла жить простая наложница.

Я спросила у Цзиньси:

– Чей это дворец?

– Это дворец Писян, здесь живет матушка-наложница Дуань.

Хотя мы и встречались несколько раз, но я никогда не посещала дворец фэй^[2] Дуань. Главным образом потому, что не хотела вызвать ненужных подозрений, и отчасти потому, что ей не нравились личные визиты.

Во время моей беременности госпожа Дуань относилась ко мне с теплотой. Несмотря на болезнь и вызванную ею слабость, она нашла в себе силы сшить для моего нерожденного сына пару башмачков. Меня тронули ее старания, но она была против моих визитов. Еще до того, как я потеряла ребенка, ей в очередной раз стало хуже, и она слегла. Но, даже будучи прикованной к кровати, фэй Дуань послала служанку и велела передать мне слова поддержки, советуя больше отдыхать. Потом у меня наступил тяжелый период, и я совсем про нее позабыла.

Раз уж я оказалась у ворот ее дворца, я не могла пройти мимо и не осведомиться о ее здоровье.

– Постучи в ворота, – приказала я Цзиньси.

Солнце стояло в зените, но слегка потертые ворота почему-то были наглухо закрыты. Цзиньси пришлось несколько раз ударить медной ручкой по металлической пластине, прежде чем с той стороны послышался шум. Ворота медленно открылись, и навстречу нам вышла Цзисян.

– Доброго здравия, матушка, – поприветствовала меня служанка, не скрывая своего удивления.

Мне показалось странным то, что встречать нас вышла именно она, ведь Цзисян была самой близкой и самой преданной служанкой фэй Дуань. Обычно она ни на шаг не отходила от своей госпожи. Так почему именно она открыла ворота?

– Как себя чувствует матушка Дуань? – спросила я у служанки.

Казалось бы, невинный вопрос, но у Цзисян на глазах навернулись слезы.

– Матушка, как хорошо, что вы пришли, – пролепетала она.

В груди похолодело от страха.

Я последовала за Цзисян во внутренние покои. В просторном дворце царила тишина. По пути нам не встретилось ни одной служанки или евнуха, и я не удержалась от вопроса:

– Почему здесь никого нет?

– Несколько лет назад, когда наша госпожа захворала, матушка-императрица велела переселить всех младших хозяек, живших в нашем дворце. Она хотела, чтобы госпожа поправлялась в тишине и спокойствии. Поэтому здесь никого и нет.

– А где все служанки? Их тоже переселили?

На этот раз Цзисян слегка замялась, и в ее голосе послышалась нерешительность:

– Матушка-императрица отозвала всех служанок, а лекарства велела варить Жуи.

У меня оставалось еще много вопросов, но я, подумав, что не стоит задавать их простой служанке, молча последовала за Цзисян в главный зал. Воздух в нем пропитался густым и горьким запахом лекарств. Судя по всему, здесь давно не проветривали. Снаружи стены зала обросли девичьим виноградом, мешавшим свету проникать внутрь, отчего в помещениях воцарилась мрачная затхлая атмосфера.

Я заглянула в спальню через небольшое окошко и увидела, что фэй Дуань лежит на кровати и, судя по спокойному дыханию, крепко спит. Неподалеку от спальни старая служанка склонилась над небольшой печкой на трех ножках. Сверху на печке стоял серебряный чайничек, в котором подогревалось лекарство. Я поняла, что эта служанка и есть Жуи.

– Матушка! – воскликнула она, как только меня увидела.

Вместе с явным удивлением в ее голосе слышалась радость.

Я еще раз взглянула на смертельно бледную наложницу Дуань и спросила у старшей служанки:

– Придворные лекари видели, в каком состоянии ваша госпожа? Что они говорят по этому поводу?

– К нам всегда ходит лекарь Пан и каждый раз он говорит одно и то же, что это старая болезнь и все, что остается нашей госпоже, это принимать прописанное им лекарство, – ответила Жуи, скорбно вздохнув.

– Что за шарлатан?! – меня охватил гнев. – Если болезнь так долго не отступает, разве он не должен сменить лекарство? – я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Нельзя это так оставлять. Жуи, продолжай варить лекарство, а ты, Цзисян, сейчас же ступай в Лекарский корпус и приведи лекаря Вэня. Пусть придет и осмотрит вашу госпожу. И еще мне не нравится, что во дворце фэй Дуань так мало прислуги. Вас двоих явно недостаточно. Цзиньси, сходи в Танли и приведи несколько надежных служанок. Оставим их здесь, чтобы они позаботились о матушке Дуань.

Цзисян и Жуи засияли от радости, услышав мои слова.

Я отправила их выполнять приказы, а сама зашла в спальню. На столике я заметила несколько веточек хризантем. Видимо, их принесла Цзисян, но не успела поставить в вазу, потому что убежала открывать ворота. Я подрезала стебельки и опустила цветы в красивый фарфоровый сосуд. Атмосфера в спальне сразу стала чуточку светлее.

Фэй Дуань пошевелилась, застонала и проснулась. Я подошла к ней, чтобы она могла меня увидеть.

– Откуда ты здесь? – спросила она слабым голосом.

– Я проходила мимо и решила тебя проведать, – ответила я, подкладывая под ее голову мягкую подушку. – А тут мне сообщили, что тебе нездоровится.

Наложница Дуань через силу улыбнулась:

– Это старая болезнь. Она обостряется каждую осень и зиму. Не беспокойся обо мне, это пустяки.

– Говорят, что болезнь надо подавлять в зародыше. Не следует ее запускать и относиться к ней как к пустяку. Ты должна беречь свое здоровье.

– Мы давно не виделись, – фэй Дуань перевела разговор в другое русло. – Ты заметно исхудала. Но, надеюсь, тебе уже лучше?

Я удивилась, услышав ее вопрос, но потом вспомнила, что во дворце почти не осталось служанок, поэтому некому было приносить свежие сплетни.

– Матушка-фэй, у тебя ведь ясный ум, чуткий слух и острое зрение, ты всегда знаешь, что происходит в гареме, даже не выходя из дворца.

– То, что мы можем с легкостью узнать, это лишь видимая часть, – прошептала она, чуть заметно улыбнувшись. – Ни чуткий слух, ни острое зрение не помогут выведать то, что происходит в сердцах людей.

Сердца людей... В груди неприятно кольнуло после этих слов.

Наложнице Дуань было тяжело разговаривать из-за болезни, но она пересиливала себя:

– Ребенок для матери – самое ценное, что у нее есть. Еще до рождения он становится горячо любимым сокровищем. Я понимаю твое горе, ведь ты потеряла свое дитя так внезапно.

На лице фэй Дуань отразилась искренняя печаль из-за произошедшего, а еще я заметила, как она выделила слово «внезапно».

Я понимала, на что она намекает, но не могла рассказать ей про «Аромат радости», те самые благовония, что принадлежали Мужун Шилань.

– Я с детства принимала много лекарств, и, боюсь, это навредило моему телу, – прозвучал мой ответ.

– Возможно, и так, – фэй Дуань кивнула. – Но мне почему-то кажется, что сейчас тебя больше всего огорчает то, как император наказал наложницу Мужун.

Стоило только вспомнить о ней, как в сердце всколыхнулась лютая ненависть. Сложно было совладать с эмоциями, от злости хотелось плакать, поэтому я отвернулась, так ничего и не сказав.

– Думаю, она брала пример с покойной императрицы, которая точно так же наказала сяньфэй, – фэй Дуань усмехнулась. – С ней еще мягко обошлись. Я была уверена, что император лишит ее ранга и отправит в Холодный дворец, ведь она чуть тебя не убила.

Я уже во второй раз слышала про сяньфэй, поэтому не удержалась от вопроса:

– Это правда, что у сяньфэй случился выкидыш, потому что она долго стояла на коленях?

– Когда покойная императрица была жива, сяньфэй часто выказывала пренебрежение. Однажды она сильно оскорбила императрицу. В то время государыня носила под сердцем ребенка и потому была очень чувствительной и нетерпеливой. В наказание она приказала сяньфэй встать на колени перед залом Вэйян. Никто не ожидал, что спустя четыре часа стояния на коленях у сяньфэй пойдет кровь. Только тогда стало известно, что наложница была на втором месяце беременности. К несчастью, она сама об этом не знала и поэтому послушно встала на колени. Покойная императрица была доброй женщиной, в гареме все ее уважали и слушались. Она сильно расстроилась из-за случившегося, и ее еще долго мучило чувство вины, – фэй Дуань вспоминала о прошлом и тяжело вздыхала. – Но ее никто не винил, потому что она не знала о беременности сяньфэй. Если кто и был виноват, то наложница, относившаяся к своему здоровью с непозволительным пренебрежением. Все прекрасно знают, что двухмесячный плод еще слабо держится за организм матери и может не выдержать такого наказания. Будь императрице известно о беременности сяньфэй, она бы никогда не стала наказывать ее таким образом.

Фэй Дуань замолчала, чтобы перевести дыхание и успокоиться.

– Но, полагаю, Мужун Шилань не настолько глупа, чтобы доводить тебя до выкидыша, пока она отвечала за гарем в отсутствие императрицы, – продолжила наложница. – Я уверена, что она хотела унизить тебя и продемонстрировать остальным свою власть, чтобы потешить свое самолюбие. Думаю, что она больше остальных ужаснулась, когда узнала, что ты потеряла ребенка, – фэй Дуань презрительно хмыкнула. – Как говорится, задумано было хитро, а вышло глупо.

Во мне бурлила злость, и я процедила сквозь зубы:

– Совершенно не важно, сделала она это намеренно или по неведению, главное, что она виновна в смерти моего сына, а я не могу ей отомстить.

Мы еще немного поговорили в ожидании Вэнь Шичу, а когда Цзисян привела его в спальню фэй Дуань, я многозначительно взглянула на него и поднялась. Хозяйка дворца порядком устала от разговоров, поэтому просто кивнула, позволив мне откланяться, и закрыла глаза, чтобы отдохнуть.

Я вышла из дворца и присела на каменную скамью. Мне нужно было обдумать слова фэй Дуань. До сегодняшнего дня я была уверена, что потеряла ребенка из-за того, что «Аромат радости» и долгое стояние на коленях спровоцировали выкидыш, ведь в благовониях содержался вредный для здоровья будущих матерей мускус. Но сейчас я задумалась над тем, что провела во дворце Мужун Шилань не так много времени. Мог ли мускус так быстро подействовать на мой организм?

Задумавшись о последних неделях моей беременности, я вспомнила, что легкое недомогание началось у меня за несколько дней до происшествия во дворце Мисю. Но почему это произошло? Неужели меня настолько ослабил страх перед властной наложницей? Я всегда ела и пила только из серебряной посуды, я бы заметила, окажись там яд. Так почему же мне уже тогда было нехорошо?

Вэнь Шичу понадобилось время, чтобы осмотреть фэй Дуань, а когда он вышел, я, опустив вежливые приветствия, спросила прямо:

– Почему фэй Дуань так тяжело болеет?

Но лекарь вместо ответа задал мне встречный вопрос:

– Матушка, вы когда-нибудь слышали о лечебной траве сафлор?

Холодок страха пробежал по моей спине.

– Ее ведь применяют для прерывания беременности! – воскликнула я.

Вэнь Шичу кивнул и пояснил:

– Сафлор может активизировать кровообращение и разогнать застоявшуюся кровь. Его используют при задержке лунных дней, при женских болях, при кровотечении после родов и при некоторых травмах. Если эту траву дать беременным, у них и правда может произойти выкидыш, – лекарь поднял голову, и в его глазах я заметила искреннее сострадание. – Но, если вы не беременны и не больны и при этом примете большую дозу сафлора, это нарушит циркуляцию крови и сделает вас бесплодной.

Его слова поразили меня. Я удивленно смотрела на лекаря и не могла вымолвить ни слова, но потом все-таки спросила:

– Вы можете вылечить фэй Дуань?

Вэнь Шичу опустил взгляд и ответил:

– Боюсь, это невозможно. Ваш презренный слуга может обещать только то, что фэй Дуань будет жива. – Он помолчал немного и добавил: – Даже великий мастер не сможет вылечить матушку Дуань.

Вот почему она так любит детей!

Когда я просила привести Вэнь Шичу, я была уверена, что он сделает все возможное, чтобы спасти наложницу Дуань, ведь это было мое личное поручение. Но вот он заявил, что не в силах вылечить ее болезнь, и это значило, что состояние фэй Дуань настолько тяжелое, что даже самый талантливый лекарь был бессилен.

Я не знала, отчего заболела фэй Дуань, но я была ей благодарна за многочисленные советы, и все, что могла для нее сделать, это попросить помощи у лекаря Вэня.

– Я очень надеюсь, что вы сможете сделать так, чтобы она жила, не испытывая боли.

– Ваш презренный слуга сделает все возможное, – Вэнь Шичу вежливо поклонился.

Вспомнив о своих сомнениях, я задала еще один вопрос:

– Я хотела узнать, не могло ли навредить моему телу то лекарство, которое вы мне прописали, когда я избегала благосклонности императора? – Я нерешительно замолчала, но потом спросила прямо: – Не могло ли оно настолько ослабить мое тело, что из-за этого случился выкидыш?

Вэнь Шичу был поражен моим вопросом, поэтому ответил не сразу.

– Я был очень осторожен при составлении рецепта. К тому же, когда вы его принимали, у вас не было симптомов недомогания. Я уверен, что прием этого лекарства не мог привести к выкидышу. Но... как именно оно повлияло на ваше тело, сказать трудно, потому что здоровье у всех разное.

Я почувствовала себя опустошенной. Какой смысл ворошить прошлое, если ребенка уже нет? Его отец давным-давно позабыл про то, что внутри меня еще недавно теплилась новая жизнь.

Вэнь Шичу внимательно наблюдал за мной. Мне стало не по себе, я молча развернулась и ушла.

Цзиньси до сих пор не вернулась. Я решила прогуляться неподалеку и подождать ее, мне не хотелось возвращаться в Танли и весь оставшийся день изнывать от скуки. Мне надо было успокоиться и привести мысли в порядок. Я прошла сквозь цветник и свернула к ручью, протекающему меж каменными горками. Прислушиваясь к пению иволог и журчанию ручья, я шла все дальше и дальше и сама не заметила, как оказалась у декоративной стены, выстроенной из камня тайху^[3]. Только тогда я поняла, что вышла к рощице, что росла позади дворца Июань.

Именно в этом зале император просматривал должностные записки и обсуждал государственные дела. Но чем больше записок он читал и чем дольше слушал безжизненные голоса министров и советников, тем сильнее у него болела голова и тем острее становилось желание гулять на свежем воздухе и слушать щебетание птиц. Поэтому Сюаньлин приказал посадить за Июанем настоящий лес. За десять лет деревья подросли и обзавелись пышными кронами, которые в ветреную погоду шумели подобно морским волнам. Меж густых ветвей сновали выращенные для императорского двора певчие птицы и услаждали слух повелителя красивыми трелями.

Раньше, когда Сюаньлин просматривал докладные записки, я была рядом с ним и ждала, когда он освободится, а потом, если у нас было хорошее настроение, мы гуляли с ним среди деревьев. Он держал меня за руку и нашептывал нежные слова. Это было мирное и прекрасное время, когда никто не смел нас потревожить. Мы уходили в свой мир, где были только он и я: муж и жена, а не император и его подданная.

Сколько же времени прошло с тех пор, как я со спокойной душой входила в двери Июаня? Я давно не бывала в императорском дворце, а он не приходил ко мне в Танли. Когда же мы виделись в последний раз?

Кажется, это было вечером... Нет, это было ранним утром. Мне тогда стало немного лучше, и я нашла в себе силы подняться и сесть перед зеркалом. Когда на гладкой поверхности отразилось серое, осунувшееся от тоски лицо, я едва заметно вздрогнула.

В это время пришел император, и ему сразу же подали чай. Его заинтересовало отражение в зеркале, и спустя пару мгновений Сюаньлин поднялся и встал у меня за спиной. Нежно прикоснувшись к моей щеке, он прошептал:

– От шрама не осталось и следа. Хорошо, что рана оказалась неглубокой.

У меня не было сил даже на то, чтобы улыбнуться, и, когда я думала о причине своего изможденного состояния, душу охватывала тоска.

– Я бы очень расстроился, если бы у тебя остался шрам, – продолжил Сюаньлин. – Он стал бы маленьким, но заметным изъяном на твоей коже, подобной белой яшме.

Мне стало тошно от его слов. Я отвернулась и с напускной улыбкой сказала:

– Ваше Величество, вы так сильно заботитесь о внешности своей наложницы.

– Разве можно позволить чему-либо испортить красоту моей Хуаньхуань? – Сюаньлин улыбнулся в ответ.

Я усмехнулась про себя. Оказывается, его с самого начала заботила только моя внешность. Я увернулась от его руки, отошла к кушетке и легла лицом к стене.

Обычно в подобных ситуациях император начинал меня утешать, но в этот раз он рассердился.

– Гуйпинь, ты слишком своенравная! Твой император помнит, что ты недавно потеряла ребенка, поэтому не будет тебя отчитывать. Но пока ты будешь одна, тебе следует подумать над своим поведением.

Он с негодованием взмахнул рукавами халата и удалился. Больше в Танли он не приходил.

В тот день я спросила у Цзиньси:

– Как думаешь, императору важна только моя внешность?

Служанка осторожно ответила:

– Матушка, вы настолько красивы, что никто не останется равнодушным после встречи с вами.

Хуаньби, стоявшая неподалеку, горько усмехнулась:

– В первую очередь мужчины оценивают внешность, а потом уже характер. Все мужчины любят красивых женщин.

Я покачала головой и сказала:

– Все так, да не совсем. Внешность – это то, что снаружи, а характер – то, что скрыто внутри. Естественно, что первым замечают внешний облик. Если мужчина не польстится на твою красоту, то он и не захочет узнать, какой у тебя характер. Но если вы не сойдетесь характерами, то не сможете жить долго и счастливо. В нашем мире и правда многие мужчины падки на красоту, но бывают и исключения. Вспомни про Чжугэ Кунмина^[4] и его некрасивую жену даму Хуан. Они любили друг друга и уважали. Это доказывает, что не все мужчины одинаковы.

– И сколько же найдется таких, как Чжугэ Кунмин? – не успокаивалась Хуаньби.

Теперь пришла моя очередь горько улыбаться. Так и есть, большинство мужчин судят о женщине по ее внешнему виду. Но долго ли длится счастье женщины, которая опирается только на свою красоту? Я наивно полагала, что император хоть немного меня любит, что он дорожит мною, но сегодня он пришел только для того, чтобы убедиться, что я все еще так же красива, как и раньше.

Воспоминания о нашей последней встрече тяжелым грузом лежали на сердце. Еще печальнее было то, что я оказалась в месте, где мы с ним когда-то были счастливы. Мне было тяжело здесь оставаться, поэтому я повернулась, чтобы уйти.

Но стоило мне сделать пару шагов, как я услышала приглушенные голоса. Сердце пропустило удар, и я неосознанно спряталась за дерево. Со стороны дворца шли Сюаньлин и Линжун. Наложница шла чуть позади императора, но, несмотря на это, они весело разговаривали и смеялись, что выдавало их близкие отношения. Когда-то и я точно так же гуляла с Сюаньлином по этой рощице, различие было лишь в том, что мы с ним шли плечом к плечу.

Линжун всегда вела себя очень скромно, и из-за этого ее любили еще больше.

Сегодня на ней была темно-розовая курточка с золотым узором в виде персиковых цветов и воротом, застегивающимся под подбородком, а также атласная юбка жемчужного цвета с серебристым переливом. Прическу украшала длинная золотая шпилька с жемчужными кисточками. Сочетание скромной и хрупкой натуры Линжун и великолепного наряда было очень необычным и придавало ей опьяняющее очарование.

– Ваше Величество, – негромко заговорила Ань Линжун, – вы давно не навещали сестрицу Чжэнь. Не хотите ли сегодня вечером сходить к ней?

Сюаньлин ответил не сразу, словно бы подбирая слова. Наконец он вздохнул и сказал:

– Я не навещаю ее не потому, что не хочу. Я понимаю, что она горюет по потерянному сыну, и я тоже этим опечален. Дело в том, что она стала слишком строптивой, а добродетельная женщина не должна быть такой своенравной. – Император посмотрел на Ань Линжун и улыбнулся. – Как было бы хорошо, если бы она хотя бы наполовину была такой же покладистой, как ты.

Его слова стали для меня сильнейшим ударом. Глаза словно пронзило чем-то острым, и я почувствовала невыносимую боль. Все вокруг стало размытым, и даже ствол, за которым я пряталась, странно искривился. Оказывается, император считал, что я слишком упрямая, что я не могу быть терпеливой и покладистой. Его недовольство стало для меня неприятным открытием. К тому же он упрекал меня не перед кем-нибудь, а перед своей любимой наложницей.

Линжун ненадолго задумалась, а потом прошептала:

– Если моя сестра чем-то вызвала ваше недовольство, пожалуйста, простите ее. Надеюсь, вы сможете понять, как ей больно из-за потери сына. Сестрица очень страдает.

– Я знаю, что она страдает, но и я тоже! – возмутился Сюаньлин. – Почему она совершенно не думает обо мне? Я одного за другим потерял двух сыновей! Я даже во дворце не могу найти покоя из-за постоянных ссор и пересудов! А она мне даже улыбнуться не может. Видимо, я слишком ее разбаловал.

Как же мне стало смешно! Оказывается, по его мнению, я была слишком избалована, и поэтому мне было так больно после потери ребенка.

Линжун, увидев, что ее слова разозлили императора, испуганно воскликнула:

– Ваша рабыня не это имела в виду!

Император горестно вздохнул:

– Когда Хуаньхуань улыбается, она становится еще прекраснее. Каждый раз, когда я слышал, как она корит себя, я пытался ее утешить и повторял, что это не ее вина, но она не прислушалась к моим словам. Честно говоря, я немного скучаю по ней. Наверное, мне и правда надо ее навестить, когда будет свободное время. – Подумав немного, Сюаньлин добавил: – Вы ведь с ней как сестры, и ты знаешь, какой у нее характер. Она опять погрузилась в тоску, а мне тяжело видеть ее такой.

– Моя сестрица родом из хорошей семьи, она умна и начитанна. Я ею восхищаюсь и очень надеюсь, что Ваше Величество любит ее так же сильно, как и прежде. Мне кажется, что она не понимает этого, и потому все время грустит и не может вас порадовать. Как только сестрица Чжэнь поймет, что все еще дорога вам, она снова станет такой, какой вы ее полюбили. Государю лучше пока не видеться с ней, чтобы она не ранила вас случайно оброненным словом. Я сама пойду к ней и поговорю, а потом, когда она во всем разберется, вы ее навестите. И тогда все будут рады и довольны. – Линжун говорила и внимательно следила за лицом императора. – Но это лишь скромное мнение вашей рабыни. Надеюсь, Вашему Величеству не наскучила моя болтовня.

– Ничего подобного, – ответил Сюаньлин. – Я рад, что ты так внимательно относишься и к чувствам своего государя и гуйпинь Вань.

Ань Линжун скромно опустила голову и с грустью сказала:

– Государь, вы слишком добры. Я не заслужила похвалы. Я просто хочу, чтобы вы всегда были счастливы. На самом деле я не так добродетельна и умна, как старшая сестрица, готовая в любой момент разделить с вами ваши тяготы и заботы.

– Жун-эр, зачем ты себя принижаешь? Вы с наложницей Вань как весенние цветы и осенняя луна. Вы разные, но у каждой из вас есть свои достоинства.

Линжун улыбнулась, и ее улыбка была легкой и нежной.

– Так кто же больше нравится Вашему Величеству: я или моя сестрица?

Сюаньлин колебался всего мгновение.

– Сейчас мне больше нравится моя Жун-эр, – с улыбкой ответил он.

У меня перехватило дыхание, словно горло сдавили железными тисками. Печаль, заставившая меня плакать, после этих жестоких слов превратилась в боль и разочарование, и теперь я не могла выдавить ни слезинки. Мое иссушенное горем сердце заныло так, точно его сжали чьи-то руки и начали растирать в кровавый порошок. Ветер ударил в лицо, одновременно опаляя жаром и обдавая холодом. Кожа зудела, будто по ней ползали сотни насекомых. Столько дней и ночей я окружала его заботой и лаской, но все это было напрасно. Он того не стоил! Я оцепенела и не могла сделать ни шага, а мне так хотелось убежать!

Сюаньлин хотел что-то сказать, но внезапно закашлял. Линжун обеспокоенно посмотрела на императора и прикоснулась к его груди.

– Ваше Величество, вы, должно быть, очень заняты государственными делами и сильно устаете. Я своими руками собрала листья мушмулы и велела потушить их с сахаром. Это средство подходит для облегчения кашля и отхождения мокроты и при этом оно сладкое, а не горькое.

– Спасибо, что так стараешься, но... – император вдруг улыбнулся. – Но если бы не ты, я бы и не кашлял.

Наложница Ань удивилась и слегка обиженным тоном произнесла:

– Да, я признаю свою вину, но скажите, прошу вас, в чем именно я провинилась.

Сюаньлин ущипнул ее за мочку уха.

– Я спрашивал тебя, не потеряла ли ты кое-что, а ты ни в какую не хотела говорить мне правду. Если бы не это, я бы и не простудился вовсе.

Линжун засмущалась и покраснела так, словно вся кровь разом прилила к ее лицу. Она огляделась по сторонам, чтобы проверить, что рядом никого нет, и кокетливо прошептала:

– Ваше Величество, прошу вас, не говорите столь неподобающие вещи.

Ее наивная застенчивость не оставила Сюаньлина равнодушным. Он весело расхохотался, и его смех спугнул прятавшихся на ветвях птиц и заставил мое сердце биться быстрее. Я замерла подобно изваянию...

Наконец Сюаньлин и Линжун ушли. К этому времени заходящее солнце, нависающее над верхушками деревьев, окрасило половину неба в красный цвет, и теперь оно напоминало холст, облитый алой кровью. Вокруг было тихо и безлюдно. Время от времени с деревьев взлетала птица и, пронзительно вскрикивая, улетала прочь.

Я шла, не осознавая, куда ступаю, и ничего не видя перед собой, хотя слез не было. Сердце ныло, легкие болезненно сжимались. Я ощущала внутри нестерпимую пустоту. Руки и ноги плохо меня слушались, они были холодны как лед. Я не знала, куда мне податься. Если я вернусь в таком состоянии во дворец, Лючжу и остальные начнут беспокоиться и спрашивать, что случилось. Но если я не вернусь в Танли? Пусть территория императорского гарема огромна, но вряд ли для меня здесь найдется укромное местечко.

Ноги совсем ослабли. Мне казалось, что я ступаю по толстому слою ваты. Каждый шаг давался мне с трудом, но я наконец вышла к улочкам гарема, выложенным гладкими голубоватыми плитами. Тут мне навстречу выбежала Цзиньси. Она бежала, обеспокоенно оглядываясь по сторонам. Завидев меня, служанка с облегчением выдохнула и накинула мне на плечи блестящий плащ.

– Простите, госпожа. Я слишком долго заставила вас ждать, выполняя ваше поручение, – сказала служанка, а потом заметила, какое бледное у меня лицо и какие холодные руки. – Что с вами случилось, матушка? – с тревогой спросила она. – Где же вы были? Я так за вас переживала!

Я с силой потерла уголки глаз, хотя слезы давно уже высохли, и тихонько ответила:

– Ничего не случилось. Просто глаза заслезились из-за ветра.

– Матушка, вы могли простудиться из-за холодного ветра. Давайте поскорее вернемся во дворец, чтобы вы могли передохнуть.

Когда мы вернулись в Танли, Хуаньби и Лючжу, увидев меня, удивленно замерли и не осмелились о чем-либо спросить. Они хотели вызвать лекаря, но я запретила и отослала их отдыхать.

Вечерело. Свечи еще не зажгли, поэтому зал постепенно погружался в темноту. Такую же густую, как та, что окутала мое сердце.

Я накрылась толстым ватным одеялом, и слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули беспрерывным потоком. Они стекали по щекам, и на кровати появлялись влажные и теплые пятна.

Глава 2. Очень тоскую по тебе

Когда сердце покрылось толстой коркой льда, мое тело не выдержало. Я слабела с каждым днем. К старой болезни, от которой я еще не до конца оправилась, присоединилась новая, и я слегла. Заболевание было не очень серьезным, но я оказалась прикована к постели.

О моем недомогании знали только самые близкие слуги. В последующие дни Сюаньлин ни разу не вызывал меня и не приходил в Танли. Со временем про меня начали забывать, и мой дворец стал самым тихим местом в наполненном суетой гареме.

Поначалу многие отнеслись равнодушно к тому, что император одарил благосклонностью скромную и непримечательную наложницу Ань. Они считали, что дочери из незнатной и небогатой семьи, обладательнице милой, но не выдающейся внешности, нечем удержать государя, кроме ее приятного голоса. По мнению большинства, Линжун не сильно отличалась от Юй, бывшей сладкоголосой любимицы императора, поэтому они считали, что через пару месяцев интерес Сюаньлина угаснет. Но он, напротив, увлекался ею все сильнее. Ему нравился ее покладистый характер, ее робость и застенчивость. В это время ни я, ни наложница Мужун ничего не предпринимали, и Ань Линжун стала той самой цветущей ветвью, что выделялась среди зеленой листвы.

Во дворце Танли стало пустынно и тихо, как в садах поздней осенью. Меня навещал лишь Вэнь Шичу. Никто другой из Лекарского корпуса не пожелал заниматься моим лечением. Дворцовые служанки и евнухи, всегда стремившиеся к блеску и льнувшие к сильным, обходили Танли стороной. Раньше мой дворец и дворец Мисю, в котором хозяйничала Мужун Шилань, были самыми оживленными местами в гареме, а теперь они оба опустели и были всеми позабыты.

С каждым днем во дворце становилось все тише. Зачастую центральные красные ворота были закрыты даже днем. Теперь уже не во дворе Танли было шумно как на рынке, а перед павильоном Минсэ, где проживала Линжун. Так много было у нее посетителей. А самыми частыми гостями моего двора стали воробьи, порхающие с ветки на ветку. Наложницы тоже про меня позабыли. Лишь фэй Цзин и Мэйчжуан приходили проведать меня. Дворцовые слуги постепенно привыкли к тихой жизни и стали развлекаться тем, что разбрасывали во дворе просо и смотрели, как на него слетались птицы. С каждым днем птицы становились смелее и начинали запрыгивать людям на руки, чтобы поклевать зерно с ладоней. Щебетание птиц разбавляло гнетущую тишину.

С того самого дня, когда я нечаянно подслушала разговор императора и Линжун, мое сердце наполнилось холодом, а та скромная надежда, которую я лелеяла в глубине души, исчезла. Я поняла, что лучше нам с ним не встречаться. Линжун все эти дни была занята: она служила императору по ночам, посещала каждый вечерний банкет и украшала вечера пением и танцами. Не было ничего удивительного в том, что она так и не пришла ко мне, чтобы поговорить о наших отношениях с Сюаньлином. Лишь изредка она присылала Цзюйцин с едой и закусками, чтобы показать, что она все еще помнит про болезную старшую сестрицу.

Хотя Мэйчжуан и радовала меня своими визитами, но чаще всего она просто сидела и молчала, глядя на меня со странным выражением лица.

Однажды я спросила напрямик:

– Сестрица, почему ты так на меня смотришь?

Она улыбнулась и ответила:

– Мне просто любопытно, что бы с тобой было, если бы ты по-настоящему разочаровалась в императоре и потеряла надежду.

– А что, разве похоже, что я в нем не разочаровалась и все еще на что-то надеюсь?

– А сама как думаешь? Если бы ты отказалась от него, ты не страдала бы так и не заболела.

На мгновение я потеряла дар речи, а потом откровенно сказала:

– Я очень надеюсь, что мы с ним больше не увидимся.

Мэйчжуан улыбнулась и покачала головой.

– Мы с тобой разные, – сказала она. – Мы с императором изначально не были близки, поэтому он без раздумий заточил меня во дворце, запретив выходить, а потом сразу позабыл. Но благодаря этому я осознала, насколько он холоден и что не следует полагаться на его любовь. Пускай он вернул мне положение при дворе и даже одарил благосклонностью, но они мне больше не нужны, и я уже не страдаю от его невнимания – Мэйчжуан посмотрела мне в глаза и повторила: – Мы с тобой разные.

– Потому что я любила императора сильнее, чем ты? – шепотом спросила я, задавая этот вопрос скорее не ей, а самой себе.

– Если бы твои чувства к государю исчезли, ты бы не стала так сильно печалиться из-за его слов и поступков. – Подруга замолчала, а потом добавила: – На самом деле император все еще тепло к тебе относится, и ты это знаешь.

Я усмехнулась и посмотрела в окно. Мысли Сюаньлина сейчас заняты только государственными делами и Линжун. Опустив голову, я взглянула на полупрозрачные бледные ногти. За окном шел холодный осенний дождь, и слышно было, как тяжелые капли с глухим звуком падали на пожелтевшие листья платана.

– Линжун когда-то была нашей подругой. Пускай сейчас ее слова разнятся с поступками, но не думаю, что надо ее опасаться. Просто следует быть настороже, как и всегда. Я не хочу бороться с ней за благосклонность императора, потому что считаю это ниже своего достоинства. К тому же очевидно, что императору она нравится больше, чем я.

Мэйчжуан усмехнулась.

– Когда ты была на вершине, ты помогла Линжун заполучить расположение императора. А она что-нибудь для тебя сделала, став фавориткой императора? Она может тебе помочь, и тогда вам не надо будет бороться друг с другом. А если она не поможет? Ты готова состариться в одиночестве в этом дворце? – подруга презрительно фыркнула. – Не забывай, что сегодня императору больше нравится она, а завтра он снова посмотрит на тебя. У него очень переменчивое сердце. Мы, женщины, всегда стараемся, чтобы понравиться другим. Если ты опустишь руки, то будешь нравиться ему все меньше и меньше, пока не наступит тот день, когда он и вовсе позабудет про тебя.

Я молча смотрела на увядшие и местами почерневшие хризантемы, по которым безжалостно хлестал дождь. Налетел сильный холодный ветер и сорвал последние желтые лепестки. Увядшей и изуродованной оказалась не только хризантема «Ли Иань», но и я, Чжэнь Хуань. В свое время Иань тосковала по Чжао Минчэну, а что же я?^[5] Наше прошлое было прекрасно, но вслед за ним наступило настоящее, наполненное разочарованием и скорбью.

Может быть, Мэйчжуан говорит правду, и я еще не отказалась от Сюаньлина? Если бы в глубине души я сдалась, то разочарование и грусть не приносили бы столько боли.

– Ты тоскуешь по императору и жаждешь его любви, – заговорила подруга, – поэтому так грустишь и беспокоишься, кого же он любит сильнее. Если бы ты была к нему равнодушна, то не стала бы печально вздыхать, а придумала бы план, как заставить его любить тебя больше всех остальных. Хладнокровный человек не станет тратить время на грусть.

– Мэйчжуан, неужели я такая глупая? Я мечтала о чистой любви и об искреннем душевном тепле и наивно полагала, что получу это от нашего государя.

Подруга задумалась, а потом ее губы сложились в красивую улыбку.

– А что, если я такая же? – она заглянула мне в глаза, и я увидела, что ее грусть испарилась, как капля воды на жаровне. Она весело улыбнулась и сказала: – А может, я даже глупее тебя! Представляешь, в этом мире есть кто-то глупее тебя, и этот человек – я.

Я с удивлением смотрела на Мэйчжуан и не узнавала ее. Это уже была не та девушка, которую я знала с детства. В какой-то момент она сильно изменилась, а я этого не заметила.

Я подошла к ней и взяла за руку.

– Сестрица, о чем это ты?

– Хуань-эр, ты можешь грустить, но не слишком долго, – сказала она, уходя от ответа. – В императорском дворце и так много страдалиц, не надо становиться одной из них. – Мэйчжуан поднялась и поправила юбку, напоминавшую наполовину раскрывшийся цветок. – Если не прогонишь грусть, то останешься несчастной до конца жизни.

В следующие дни я большую часть дня проводила в постели. Мне было лень вставать из-за непрерывного холодного дождя. Да и никто от меня этого не требовал, потому что гостей в Танли почти не было. Однажды я лежала и скучала, и неожиданно из-за дверей объявили, что пришла принцесса Жунаня ванфэй^[6] Хэ.

Ее приход меня ошеломил. Мы встречались с ней всего пару раз, и при этом она была женой принца Жунаня, сторонника наложницы Мужун. Зачем она пришла к позабытой всеми больной наложнице, которой пренебрегал сам император? Я хотела велеть служанке сказать, что я не принимаю, но принцесса Хэ зашла в мои покои без приглашения.

Она по-доброму мне улыбнулась и присела на стул рядом с кроватью.

– Я прибыла во дворец, чтобы засвидетельствовать почтение императрице-матери и справиться о здоровье нашей императрицы, но, как только услышала, что вы приболели, сразу поспешила к вам.

Я торопливо пригладила волосы и потерла щеки, чтобы на них появился румянец. В последние дни, пока я недомогала, я не мылась и толком не ухаживала за собой, поэтому выглядела неприлично неряшливо. Я не могла подняться с постели, поэтому склонила голову в знак приветствия и сказала:

– Простите, что предстала перед вами в таком смешном виде, ванфэй. Я не собиралась принимать гостей, пока болею. Ваш визит оказался для меня большой неожиданностью. Извините, что не могу поприветствовать вас как следует.

Принцесса Хэ ничего не сказала и лишь скользнула взглядом по одеялу в том месте, где был мой плоский живот. Она напомнила мне о пережитой утрате, и мое сердце вновь сжалось от боли.

– Мы не виделись с гуйпинь всего три или четыре месяца, а тут...

Я выдавила из себя улыбку:

– Спасибо за заботу, ванфэй.

В глубине души я относилась к ней с настороженностью, ведь она была женой союзника наложницы Мужун, но старалась быть вежливой. Принцесса не стала засиживаться у меня в гостях.

– Матушка, берегите себя, – сказала она, поднимаясь, а потом указала на стол. – Я принесла вам столетний женьшень. Это подарок в знак признательности. Надеюсь, что он благотворно повлияет на ваше здоровье.

Я взглянула на небольшую коробочку и сказала:

– Благодарю за теплое отношение.

Ванфэй Хэ улыбнулась:

– Если у вас возникнут какие-либо сомнения и вы захотите его выбросить, то поступайте так, как считаете нужным.

Я растерянно посмотрела на гостью:

– Разве можно выбрасывать столетний женьшень? Не говорите так.

Но после того, как она ушла, я велела убрать ее подарок подальше.

Два дня спустя на закате дождь, что барабанил по крышам уже почти половину месяца, наконец прекратился. Когда оставшиеся капельки дождя падали с листьев, воздух наполнялся давно позабытым сладковатым ароматом свежести.

На востоке над ивами взошла луна – тонкий серебристый крючок, напоминающий изящную женскую бровь. Я чувствовала себя немного лучше, поэтому велела слугам вынести во двор цитру, что носила имя «Очень тоскую по тебе». Мне хотелось сыграть, глядя на изогнутый месяц. Я представляла, как это будет красиво.

С тех пор как я заболела, подобные желания посещали меня редко. Хуаньби и Лючжу обрадовались, что я наконец решила покинуть темные покои, и присоединились ко мне во дворе. Я склонилась над инструментом и легонько перебирала струны, не задумываясь над тем, что играю. Мелодия возникла сама собой и выразила мои сокровенные мысли:

Неужели беззаботный и свободолюбивый Ли Бо тоже тосковал по любимой? Он, как и я, стремился сохранить горькие воспоминания, потому что среди горечи скрывались сладкие моменты? Я не могла забыть тот день, когда Шанлинь наполнился ароматом цветущих абрикосов и я впервые встретила Его Величество. Пускай он разбил мое сердце, но это воспоминание я сохраню навсегда, потому что в тот день, когда он явился передо мной, окруженный абрикосовым цветом, у меня впервые затрепетало сердце при виде мужчины.

«Из игривых раньше глаз льются бесконечные слезы». Я все никак не могла решить, стоит мне плакать или нет.

Передо мной лежала цитра гуйфэй Шу. Сам покойный император дал имя этому инструменту – «Очень тоскую по тебе», а свою флейту нарек «Любим и бережем друг друга». Подумав об этой паре, я тут же представила, как в прошлом весенними вечерами, когда вокруг цвели цветы, а на небе светила полная луна, наложница Шу перебирала струны цитры, а император играл на флейте, и по залам дворца разносилась чудесная гармоничная мелодия. Какая это была прекрасная сцена! Но они не знали о той сокрушительной и невыносимой тоске, которая сжимала мое сердце. Жаль, что в истории династии Чжоу больше не было никого похожего на гуйфэй Шу и покойного императора.

Взгрустнулось, и пальцы стали бегать по струнам медленнее. Я сыграла только первую строфу, а на вторую уже не осталось сил.

Но в тот момент, когда замолкла цитра, издалека донеслись едва уловимые звуки флейты. Кто-то выводил первую часть «Очень тоскую по тебе»:

Легкие, едва различимые звуки, доносившиеся издалека, были наполнены нежностью и теплотой, чем и трогали сердца людей. Я спросила у служанок, слышат ли они флейту, но получила в ответ лишь озадаченные взгляды. Я уже было подумала, что мне послышалось, но тут я обратила внимание на Хуаньби. Казалось, она глубоко задумалась и ушла в себя.

– Ты ведь тоже ее слышишь? – обрадовалась я.

Хуаньби мыслями была так далеко, что не сразу поняла, о чем я ее спрашиваю.

– Кажется, эта мелодия очень похожа на ту, что вы только что играли, – сказала она.

Я играла «Очень тоскую по тебе», но моему исполнению не хватало той грусти и нежности, которые я улавливала в звучании флейты. В ней не было искренней тоски по любимому. Доносящаяся издалека мелодия вызывала во мне эмоции в десятки раз сильнее.

Я поднялась, подошла к двери и прислушалась. Звуки становились то выше, то ниже, словно покачивались на волнах. Тихой и теплой ночью, так похожей на весеннюю, моему сердцу наконец-то стало легче. Во дворе время от времени пел соловей, и его прекрасный голос сливался с музыкой флейты, создавая чистую и звонкую мелодию, напоминающую звук жемчужин, падающих на нефритовую тарелку.

Я снова села за цитру и взмахнула рукавами. Из-под пальцев вырвались чистые и нежные звуки, и на этот раз мелодия наполнилась подлинной тоской.

Звуки флейты становились отчетливее, словно бы музыкант приближался к дворцу. Перебирая струны, я следовала за темпом, который он задавал. Все мои мысли были только об одном: мне хотелось создать гармонию между цитрой и флейтой. На несколько прекрасных минут я позабыла обо всех своих несчастьях. Мягкое звучание струн и пронзительные звуки флейты сливались воедино, создавая нежную и трогательную мелодию, рассказывающую о сокровенных тайнах наших сердец. Время словно бы замерло, а вместе с ним застыли капельки росы на ивовых листьях и цветах, и даже луна не двигалась с места, не желая скрываться за облаками. Две мелодии накладывались друг на друга и эхом раздавались по округе. Но вот подул легкий ветерок, роса засияла в лунном свете, тени закачались, послышался переливчатый звон яшмовых подвесок. Когда чудесная незабываемая мелодия наполнила двор Танли, даже соловей замолк, словно прислушивался к ней.

– Давно я не слышала, чтобы госпожа так красиво играла, – тихонько произнесла Цзиньси.

– Вы все еще не слышите флейту? – снова спросила я у слуг.

Старшая служанка слегка склонила голову и прислушалась.

– Кажется, я что-то слышу, но звук едва уловимый.

Я и не ждала, что она расслышит далекую мелодию, и озадачилась другим вопросом:

– Есть ли кто-то среди наложниц, кто так хорошо играет на флейте?

Я отодвинула цитру и поднялась. Хуаньби без указания подхватила плащ. Ее глаза были полны предвкушения. Я сразу же догадалась, о чем она думает.

– Тебя тоже тронула эта мелодия? – спросила я у нее.

Хуаньби вместо ответа улыбнулась и предложила:

– Не хотите ли прогуляться, госпожа?

Яркая луна освещала длинную, изогнутую в нескольких местах галерею. В прежние времена наши предки, желая ощутить чудесный аромат, блуждали по снегу в поисках цветущих слив, я же вышла на поиски флейтиста, что сыграл мелодию, тронувшую мое сердце. Я шла на звук, напоминающий тихое журчание родниковой воды. Мелодия была той самой тонкой струйкой, которая вела меня к живительному источнику. Мы с Хуаньби шли все дальше и дальше, осторожно ступая по тускло освещенной галерее.

И вот мы увидели мужчину в белом одеянии. Он держал у губ фиолетовую флейту и тихонько играл, наблюдая за красивой луной. Несмотря на холодный осенний ветер, в этот момент он был умиротворен и счастлив.

Подойдя ближе, я наконец узнала флейтиста. Я застыла как каменное изваяние, думая о том, что наша встреча нарушает правила дворцового этикета. Хуаньби, судя по приподнятым бровям, тоже не ожидала, что таинственным музыкантом окажется именно он. Я хотела развернуться и уйти, но вспомнила, что он не оставил меня в беде, когда моей жизни угрожала опасность. Поэтому я осторожно подошла к нему и кивнула. Хуаньби подошла следом, улыбнулась и поклонилась. Я удивилась ее поведению, потому что это был самый обычный поклон, но поразмыслить об этом я не успела, Хуаньби уже отступила мне за спину.

Принц Сюаньцин взглянул на меня и тут же отвернулся.

– Ты сильно похудела, – сказал он.

Я улыбнулась в ответ:

– В это время года, когда западный ветер вздымает занавески, люди становятся стройнее желтой хризантемы^[8].

Принц посмотрел на меня с жалостью и нежностью. Я не могла вынести его взгляд и отвела глаза. Отступив на два шага назад, я оправила одежду и торжественно заявила:

– Ваше Высочество, в тот день вы спасли наложнице жизнь. Я всегда буду об этом помнить и буду вечно вам благодарна.

Мои слова застали его врасплох. Глаза, которые только что излучали тепло, наполнились холодом.

– Гуйпинь, обязательно вести себя так отстраненно? Прости, что в тот день мне не удалось спасти твоего ребенка.

Во дворце ходили слухи, что принц Цинхэ ворвался во дворец Мисю и спас меня только потому, что я была любимой наложницей императора. Таким образом принц хотел угодить старшему брату. Именно поэтому он расстарался на праздновании моего дня рождения, и поэтому решился прийти на помощь в трудную минуту. Говорили, что он спасал не меня, а нерожденного принца. Но я-то понимала, что он вторгся во дворец Мужун Шилань не из-за этого. Но, несмотря на причины, он оказался единственным, кто постарался меня спасти.

– Хотя сейчас я в незавидном положении, я всегда буду помнить о вашем добром отношении, – сказала я с легкой улыбкой. – Если вам когда-нибудь понадобится помощь наложницы, я сделаю все, что в моих силах.

– Мне неловко слышать, как ты называешь себя наложницей, – принц рассмеялся, а потом резко стал серьезным. – Гуйпинь, я поступил так не потому, что хотел получить что-то взамен.

Я кивнула, а сама подумала, что, если бы я могла сразу отплатить ему услугой за услугу, это было бы безопаснее.

– Надеюсь, гуйпинь не посчитает меня таким человеком. Мне просто хочется, чтобы у тебя все было хорошо, потому что мне кажется... что мы могли бы стать добрыми друзьями, – принц Сюаньцин помолчал и спросил: – Гуйпинь, что тебя привело в это безлюдное место?

Я улыбнулась и указала на фиолетовую флейту.

– Ваше Высочество, как вы думаете, кто только что играл на цитре?

– Я догадывался, что это могла быть гуйпинь.

– А вы верите в родство душ? – спросила я осторожно, но в вопросе таилась ловушка.

Стройный силуэт в белом одеянии, освещенный луной, был олицетворением душевной теплоты и спокойствия.

Принц не почуял подвоха и ответил серьезно:

– Верю.

Он ответил искренне, не сомневаясь ни секунды, из-за чего я почувствовала себя виноватой. Зачем я заставила его отвечать? Но слова уже сказаны, и мне придется продолжать.

– Именно поэтому Ваше Высочество вовремя поняли, что я оказалась в затруднительном положении во дворце Мисю, и пришли мне на помощь.

Принц растерянно молчал, а я... Я отвела взгляд и прошептала:

– Я понимаю, что вы поступаете так ради моего блага, но, если станет известно, что вы встречаетесь наедине с моей личной служанкой, пострадает ваша репутация.

В глазах принца промелькнула радость:

– Спасибо за заботу, гуйпинь.

Я была благодарна ему за понимание. На душе стало теплее, словно к сердцу на мгновение прикоснулась нежная рука.

– На самом деле, если про это узнают, то для меня и моей служанки это будет даже хорошо. Я просто отдам ее вам в наложницы, – пошутила я.

Принц Сюаньцин кашлянул и негромко ответил:

– Надеюсь, гуйпинь шутит. Если же ты серьезно, то мне придется отказаться.

Я приподняла рукава и, задумавшись ненадолго, спросила:

– Ваше Высочество, а вы почему здесь?

– Мой дорогой брат устроил пир и созвал всех принцев и прочую родню.

– Вы опять сбежали с пира? – я не сдержалась и рассмеялась.

Принц засмеялся вместе со мной.

– Обычное дело. – Он помолчал и добавил: – Рядом с императором сидит сяоюань Ань. Мне кажется, что я ее уже видел.

– Это бывшая мэйжень Ань.

– Правда? – принц оперся на красные перила. – Сяоюань Ань стала петь гораздо лучше, вот только еще не обрела уникальную манеру.

– Но ведь главное, чтобы ее пение нравилось императору. Разве не так?

Принц задумался над моими словами, а затем повернулся ко мне и негромко сказал:

– Цитра рассказала о твоих сокровенных мыслях.

Я опустила голову, наблюдая за тем, как ветер развевает подол моей юбки. Я и правда сильно похудела, и поэтому рукава стали такими же свободными, как рукава-бабочки.

– Это всего лишь песня, – осторожно ответила я.

– Музыка может трогать сердца людей. И эта песня затронула струны не только моей души, но и души гуйпинь.

Сердце болезненно сжалось, когда я задумалась о смысле «Очень тоскую по тебе». На глаза навернулись слезы, но я совершенно не хотела плакать перед принцем. Я понимала, что если начну плакать, то грустно будет не только мне. Подняв голову, я быстро заморгала. Когда слезы отступили, я посмотрела на собеседника и натянуто улыбнулась.

Принц Сюаньцин обеспокоенно следил за мной. Его глаза подозрительно блестели, отражая лунный свет. Он неосознанно приподнял руку, словно хотел пригладить волосы на моем виске. Я остолбенела, а сердце охватил смутный страх. Вокруг было так тихо, что можно было услышать, как из-за порывов ветра на землю падают крошечные лепестки османтуса. Лунный свет был не очень ярким, но, когда бледные лучи ночного светила опускались на мои волосы, они начинали блестеть, и блеск этот был мрачным и холодным. Словно даже волосы были против проявлений чужой доброты. Я испуганно замерла, понимая, что уже давно моя жизнь, мое тело и волосы, как часть его, всецело принадлежат Сюаньлину, и никто не имеет права к ним прикасаться.

Кажется, принц Сюаньцин тоже вспомнил об этом, потому что его рука замерла около моего виска, словно превратилась в камень.

Я резко отвернулась, чтобы не видеть его. Атмосфера между нами приобрела горький привкус.

– Что это за место? – небрежно спросила я, решив сменить тему разговора. – Почему здесь никого нет?

Принц отошел от меня, и поэтому его голос звучал не так четко, как раньше:

– Когда-то здесь располагался молитвенный зал тайхоу Чжаосянь. – Принц замолчал на пару мгновений, а потом прошептал: – Однажды моей матери в наказание приказали стоять здесь на коленях.

Тайхоу Чжаосянь была главной женой отца покойного императора Лунцина. После смерти его родной матери, тайхоу Чжаохуэй, именно она воспитывала его с самого детства. У императора и его приемной матери были очень хорошие отношения. Но когда в его жизни возникла гуйфэй Шу, они чуть не рассорились. Вскоре выяснилось, что тайхоу Чжаохуэй умерла не без помощи тайхоу Чжаосянь, захотевшей стать регентом при маленьком императоре и навсегда закрепить за собой титул вдовствующей императрицы. После кончины тайхоу Чжаосянь император приказал оставить ей титул, но запретил ставить ее поминальную табличку в Храме императорских предков и совершать обряды поклонения. Также он велел установить ее гроб в усыпальнице наложниц, а не рядом с гробом почившего императора. Император Лунцин запретил присваивать ей посмертный титул, и запрет этот распространялся и на последующие поколения. Место упокоения тайхоу Чжаосянь быстро пришло в запустение, потому что за ним никто не присматривал.

Становилось прохладнее. Галки, сидевшие на деревьях, время от времени издавали беспокойные крики, пронзающие тишину. Поздней осенью роса быстро превращается в иней, и я не заметила, как рукава и подол моей одежды стали ледяными.

– Император устроил пир. Принцу не следует слишком долго отсутствовать, – сказала я напоследок, после чего развернулась и пошла прочь. – В конце концов, это противоречит правилам этикета.

Принц Сюаньцин кивнул и заиграл нам вдогонку веселую мелодию. Музыка должна была принести радость, но я почувствовала себя крайне одинокой. Мы шли по пустынной галерее, и казалось, что подол юбки сметал не только накопившуюся здесь пыль, но и что-то еще. Внезапно я ощутила на щеках влажное тепло, напомнившее о его слезах, которые падали на мое лицо в тот злополучный день, когда я потеряла сознание. Дойдя до последнего поворота, я заметила краем глаза силуэт принца. Он все еще стоял на том же месте и провожал меня подбадривающей мелодией. В его глазах мелькнуло разочарование, и я была уверена, что мне не показалось.

До территории императорского гарема вела длинная и безлюдная по вечерам дорога. С обеих сторон ее ограждали высокие дворцовые стены. Прохладный ветерок приносил смутные звуки пения, веселой музыки и звон бокалов. Мы с Хуаньби шли не спеша, и наши тени скользили по голубоватым плитам, сливались воедино, словно мы были одним целым.

Я раздумывала, как завести разговор, но в конце концов решила спросить прямо:

– Когда ты начала общаться с шестым принцем?

Хуаньби в ужасе расширила глаза и потеряла дар речи. Когда она хотела упасть на колени, я подхватила ее под руку и сказала:

– Сейчас я говорю с тобой как твоя старшая сестра. Если не хочешь, можешь не рассказывать. Ничего страшного.

Хуаньби виновато склонила голову:

– Я не хотела скрывать это от старшей сестры.

– Это началось с моего дня рождения? – спросила я. Хуаньби кивнула, и я продолжила: – Вот почему ты не пускала меня на озеро. Должно быть, он попросил тебя о помощи, потому что хотел устроить сюрприз. – Я помолчала, вглядываясь в лицо сестры. – Значит, когда я оказалась в беде во дворце Мисю, это ты побежала к шестому принцу за помощью?

Хауньби кивнула.

– Тетушка Цзиньси была вместе с вами и не смогла бы незаметно уйти. В тот день императрица-мать хворала, и во всем дворце не осталось никого, кто мог бы заступиться за старшую сестру, поэтому я набралась смелости и пошла к шестому принцу.

– А кроме этих встреч вы еще когда-нибудь виделись?

– Всего два раза. Один раз после того, как старшая сестра забеременела, а второй – два дня назад. Принц просто попросил хорошо о вас заботиться и больше ничего не сказал.

Я тихонько вздохнула:

– Он слишком переживает.

– Сестрица, а почему вы об этом заговорили? Это принц вам рассказал?

– Не совсем, – я покачала головой. – Я заметила, что ты поприветствовала его так, словно вы уже виделись. Если бы раньше ты с ним не встречалась, то поклонилась бы гораздо ниже.

– Это мое упущение, – ответила покрасневшая девушка.

– Сейчас у меня очень шаткое положение, – прошептала я. – Если ты будешь видеться с ним наедине, это может пойти во вред и нам, и ему. Так что больше с ним не встречайся.

Хуаньби задумалась на пару мгновений, но все же кивнула и сказала:

– Слушаюсь.

На улочках гарема было так тихо, что можно было расслышать шорох ткани, когда складки юбки соприкасались друг с другом. Из переднего зала дворца доносился нежный и чистый голос певицы. Линжун исполняла «Оду о Чанмэне»^[9].

Я остановилась, прислушалась и горько усмехнулась. Разве может Линжун, будучи фавориткой императора, понять негодование и обиду императрицы Чэнь, запертой во дворце Чанмэнь? Я оперлась на руку Хуаньби, и мы, не оборачиваясь, пошли дальше.

Ночь была одна на всех, но где-то царил дух одиночества, а где-то праздновали и веселились. В одном дворце звучала мелодия цитры, пробуждающая в душе тоску по любимому, а из другого доносилось пение, наполненное печалью, скрытой под красивой маской.

Глава 3. Холодная луна

После сезона Выпадения инея^[10] в воздухе все чаще ощущался морозец, особенно сильно он чувствовался на рассвете и по вечерам. Поздняя осень вступила в свои права, принеся с собой дожди и холод. Настало время парчовых накидок.

Осенние дни были такими же тоскливыми и унылыми, как и дождливая погода за окном.

Пришлось долго ждать, когда дожди наконец прекратятся и сквозь тучи проглянет тусклое осеннее солнце, лучи которого напоминали пожухлые листья, опадающие на землю. Мэйчжуан видела, что меня все меньше волнуют мирские дела, и пыталась взбодрить разговорами, но в ответ получала лишь молчание. В тот день подруга пришла в Танли и, не говоря ни слова, схватила меня за руку и потащила за собой. Она быстро и уверенно ступала по плитам гаремных улочек, а я еле поспевала за ней. Ветер, подобно шаловливому ребенку, игрался с ее плащом и юбкой, то приподнимая их, то отпуская.

Я не знала, куда она меня ведет. Путь оказался длинным и долгим. Я надеялась, что мы вот-вот остановимся, но Мэйчжуан вела меня все дальше и дальше. Оглядевшись по сторонам, я поняла, что уже бывала в этой части гарема. Воспоминания с трудом пробились на поверхность, и я ахнула. Эта улица вела к Холодному дворцу. Пару лет назад именно там я приказала убить женщину, покушавшуюся на мою жизнь. Тогда я, хоть и чужими руками, совершила свое первое умышленное убийство. Потом я провела много бессонных ночей, потому что от страха, что ко мне вновь явится задушенная Юй, я не могла уснуть.

Через некоторое время мы подошли к Холодному дворцу. Стоило открыть дверь, как прямо в лицо полетело облако пыли. Подсвеченные золотистыми солнечными лучами пылинки кружились в дикой пляске и норовили проникнуть в нос или в глаза. Глядя на них, я подумала, что пыль олицетворяет скопившуюся обиду отвергнутых женщин, их страдания и невысказанные проклятия. Многолетняя пыль скапливалась на балках дворца подобно тьме, окутывающей слой за слоем сердца позабытых наложниц. Со временем их глаза становились похожи на черные дыры, и от одного их вида бросало в дрожь. Солнечный свет с трудом проникал во внутренний двор, а вот дождевая вода свободно стекала по ветхим карнизам и падала на землю. В воздухе ощущался слабый, но устойчивый запах гнили и плесени.

Женщины, которых раньше восхваляли за красоту, оказавшись в Холодном дворце, менялись до неузнаваемости. Кто-то из них постоянно рыдал и кричал; кто-то, свернувшись калачиком, лежал прямо на земле в полузабытьи; кто-то прыгал и хохотал как сумасшедший; а остальные, соскучившись по солнечному свету, старались найти подогретое дневным светилом местечко и наслаждались редкими мгновениями тепла.

Когда мы с Мэйчжуан вошли, на нас никто не обратил внимания. Старые служанки и евнухи, обязанные следить за брошенными императором наложницами, занимались этим с большой неохотой. В определенное время они раздавали несвежую еду, чтобы узницы не умерли от голода. Наводили порядок, если кто-то начинал вести себя слишком шумно, в ход пускали палки и кнуты. Еще одним обыденным для них делом было сожжение тел самоубийц, не вынесших мучительной жизни в Холодном дворце. Слуги с бесстрастными лицами стаскивали тела в общую могилу за городом и сжигали.

Пока большинство наложниц грелось на солнышке, две женщины прятались в темном углу. Одна из них сидела, а другая лежала на куче соломы, покрывшейся плесенью и местами почерневшей из-за частых дождей. Одежда на них сильно потрепалась и напоминала лохмотья бедняков. Волосы были сильно спутаны, а лица покрыты грязью. Рядом с той, что сидела, стояла тарелка с облизанными добела рыбными костями, над которой жужжали мухи. Перед женщиной стояло зеркало со сколотым углом. Она аккуратными движениями наносила на лицо и шею обычную муку. Женщина так старалась, словно это была самая дорогая пудра. Покрыв лицо мукой, она пошарила под соломой и вытащила тонкую палочку. Видимо, это было ее сокровище. Один конец палочки был обожжен до черноты, и именно его женщина использовала, чтобы нарисовать брови.

Мэйчжуан наклонилась ко мне и прошептала:

– Как думаешь, кто это?

Грязное лицо выглядело жутко после того, как его покрыли толстым слоем муки, а поверх нарисовали толстые черные брови. Я никак не могла узнать эту женщину.

Узница Холодного дворца продолжала водить палочкой по бровям и бормотать под нос:

– На том отборе я была самой красивой. Я понравилась императору с первого взгляда, и он не задумываясь отложил бирку с моим именем. Среди всех наложниц по красоте я уступала только фэй Хуа, да и то немного. Император меня очень любил... – женщина хихикнула. – Однажды ночью император оказал мне милость целых три раза, а потом даровал имя Ли, что означает «прекрасная»... – Вспоминая о прошлом, она радовалась и гордилась собой, совершенно позабыв, в каком ужасном месте сейчас живет. Закончив рисовать брови, женщина толкнула соседку и несколько раз спросила: – Я красиво накрасилась?

Вторая женщина неохотно повернулась и, даже не взглянув на первую, недовольно сказала:

– Красиво, красиво! У меня от твоих речей уже мозоли в ушах!

Совершенно не стыдясь чужих взглядов, женщина стянула с себя изношенную одежду и обнажила покрытую потом и грязью красивую грудь. Одной рукой она почесывала зудящие места, а второй ловила вшей, бегающих по одежде. Поймав надоедливое насекомое, она клала его в рот и пережевывала с таким видом, словно пробовала изысканный деликатес. Это было так мерзко, что меня затошнило.

Женщина, сидевшая у зеркала, не обратила внимания на пренебрежительное отношение соседки. Рассматривая свое отражение, она с довольным видом сказала:

– Если я буду прихорашиваться каждый день, то однажды император снова меня полюбит. – Соседка молчала, поэтому женщина с палочкой легонько ее пнула и сказала: – Выйди на солнышко. Погрейся хотя бы чуть-чуть, а то от тебя плесенью несет.

– Ты совсем дурная?! Солнце вредно для кожи! Почему бы тебе самой не выйти?!

– Я же главная красавица гарема – гуйпинь Ли. Думаешь, мне можно загорать? – женщина загадочно улыбнулась. – Императору нравится, что я вся-вся беленькая.

Когда она назвала себя гуйпинь Ли, я потрясенно посмотрела на Мэйчжуан, но оказалось, что моя подруга хладнокровно наблюдала за несчастными женщинами.

Бывшая гуйпинь Ли взмахнула рукой, и палочка упала рядом со мной. Женщина обернулась, чтобы найти свое сокровище, и заметила меня. На мгновение она остолбенела. Я не могла понять, о чем она сейчас думает, потому что лицо, покрытое толстым слоем муки, напоминало лик привидения. В ее глазах промелькнула смесь страха, удивления и замешательства. В конце концов, наложница поспешно поднялась, рухнула к моим ногам и зарыдала.

– Младшая хозяйка ваньи! – закричала она. – В тот день наложница Ли... То есть я... Я поступила как никчемная дура! Нет! Не так! На самом деле я многого не знала. Это все наложница Хуа виновата! Ваньи, прошу тебя, попроси за меня у императора! – умоляла бывшая придворная красавица. – Я с радостью стану твоей рабыней, я готова быть рабочим скотом. Я не хочу оставаться в этом гиблом месте!

Она назвала меня ваньи. Как же давно это было! Когда ее заключили в Холодный дворец, она перестала получать новости извне и потому не знала, что я больше не ваньи. Но и я не ведала, насколько она несчастна. Наверняка, когда счастливая и воодушевленная наложница Ли впервые ступила на землю императорского гарема, она и подумать не могла, что в будущем ее ждет унижение и позор.

Вторую женщину не взволновали ни мольбы несчастной наложницы, ни мое присутствие. Иногда она поглядывала в нашу сторону, но потом опускала голову, чтобы положить в рот еще несколько вшей. Слезы оставляли на белых щеках гуйпинь Ли две темные полосы. Под смытой мукой проступала дряблая и больная кожа, а ведь она была всего на пять лет старше меня. Сейчас ей было около двадцати двух. Самый расцвет молодости. Когда-то она была второй по красоте женщиной гарема после фэй Хуа и пользовалась благосклонностью императора, а теперь ползала по земле и унижалась, моля о пощаде.

Каждое ее слово пронзало мое сердце подобно острым иглам. Я больше не могла слышать ее крики и видеть перекошенное лицо. Я с трудом вырвалась из хватки гуйпинь Ли и убежала.

Воздух за пределами Холодного дворца показался необычайно свежим. Я глубоко вдыхала и выдыхала, стараясь подавить сильную тошноту. Ощущения были такими, словно я вынырнула из ужасного кошмара. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Это было очень страшно и мерзко.

Мэйчжуан выбежала следом и легонько похлопала меня по спине.

– С тобой все хорошо?

Я кивнула и, отдышавшись, спросила:

– Сестрица, ты ведь привела меня сюда, чтобы я посмотрела на наложницу Ли?

– А ты заметила ту женщину, что лежала рядом с наложницей Ли? – с улыбкой поинтересовалась Мэйчжуан.

Я нахмурилась, но промолчала. Моя подруга лучше всех знала, что я терпеть не могла отвратительных людей.

– Это бывшая любимица императора пинь Фан.

Я никогда не слышала такого имени. После смерти первой императрицы Сюаньлин сменил много фавориток. К тому же у пинь, наложницы пятого основного ранга, было не очень высокое положение при дворе. Даже сейчас в гареме было четыре пинь: Ду Тянь, Лю Шэнь, Ван Му и Чжао Юнь. Про пинь Фан я никогда не слышала.

Мэйчжуан заговорила с очень серьезным видом:

– Пинь Фан вошла во дворец на три года раньше нас. Сначала ей присвоили ранг цайжэнь, потом повысили до гуйжэнь, затем до лянди, а после того, как она забеременела, ей присвоили ранг пинь. Но она недолго наслаждалась красивой жизнью, потому что вскоре у нее случился выкидыш. Пинь Фан сильно горевала и обижалась на отношение государя, а потом стала обвинять фэй Хуа в том, что это она убила ее ребенка. Из-за этого пинь Фан и оказалась в Холодном дворце.

Я взглянула на подругу и прошептала:

– Сестрица, ты боишься, что меня ждет такая же участь?

– Никто не знает, была ли правда в ее обвинениях, но император посчитал ее слова клеветой. Как говорится, любовь растет при встречах, а пинь Фан настолько погрязла в своем горе, что перестала видеться с императором, а потом и вовсе не смогла с ним встретиться и объясниться. Боюсь, с ней поступили очень несправедливо, – Мэйчжуан резко взмахнула рукой и указала на Холодный дворец. Золотые браслеты на запястье громко звякнули, ударившись друг о друга. Когда она вновь заговорила, в ее голосе смешались гнев и обида: – Надо учиться на чужих ошибках! Если сейчас ты опустишь руки, то закончишь так же, как они!

Я молчала. Холодный ветер свистел в ушах и поднимал с земли сухие желтые листья. Они кружились в пыли и скатывались в трубочки. На пустом пространстве, окружающем дворец отвергнутых наложниц, сидело несколько ворон. Они чистили перышки и время от времени хрипло каркали. Вокруг царила атмосфера уныния и заброшенности.

– Сестрица, а как ты узнала про гуйпинь Ли и пинь Фан? Ты уже приходила сюда?

Глаза Мэйчжуан наполнились ледяной ненавистью.

– О прошлом наложницы Фан я узнала случайно, а что касается наложницы Ли... Помнишь тот день, когда меня столкнули в воду? Она приложила к этому руку. Всякий раз, когда я ее вижу, я вспоминаю о том зле, что мне причинила Мужун. Я мечтаю, чтобы эта змея на своей шкуре почувствовала, что такое жизнь в Холодном дворце, когда смерть считаешь избавлением от страданий.

В отличие от меня, если Мэйчжуан кого-то любила, то всем сердцем, а если ненавидела, то всей душой.

Я отряхнула пыль с ее плеч и сказала:

– Моя любимая сестрица с самого детства знала, чего хочет, и если ставила цель, то обязательно ее добивалась. – Я помолчала и, заглянув в глаза Мэйчжуан, добавила: – Извини, если мои слова покажутся тебе грубыми, но я думаю, что император холоден к тебе только потому, что ты сама избегаешь близости.

В глазах подруги сверкнула злость.

– Единственное, о чем я сейчас думаю, это то, как уничтожить эту презренную тварь. Милость императора приносит пользу, но на нее нельзя полагаться. Думаешь, если я сама этого не сделаю, он отомстит за меня?

Я не могла ответить на ее вопрос, поэтому потянула подругу за руку и сказала:

– Холодает. Лучше нам поскорее вернуться домой.

Обратно мы шли еще дольше, возможно потому, что обе погрузились в свои переживания. Мэйчжуан молча держала меня за руку, согревая похолодевшую из-за пережитого ужаса ладонь.

Когда мы подошли к боковой двери сада Шанлинь, подруга отпустила мою руку и сказала:

– Я пойду этим путем, а ты, вернувшись во дворец, обязательно подумай над тем, что видела.

Я кивнула и быстро зашагала по кратчайшему пути в Танли. Осенью и зимой на улочках гарема, зажатых высокими стенами, всегда дул сильный ветер. Он приподнимал полы одежды и трепал перьевую опушку капюшона. Перья лезли в глаза и застилали взор.

Я не сразу заметила человека, вышедшего с боковой улочки, и потому не успела уклониться. Мы столкнулись и вскрикнули от боли. Подняв глаза, я увидела перед собой чжаои Лу, хозяйку дворца, в котором жила пинь Тянь.

Чжаои Лу была наложницей еще с тех пор, как Сюаньлин взошел на престол. Хотя я была всего на одну ступень ниже нее по рангу, она была главой девяти наложниц^[11], и ее статус во дворце был намного выше. Поняв, кто передо мной, я отступила, вежливо поклонилась и извинилась перед чжаои. Наложница Лу много лет назад потеряла благосклонность императора и сейчас жила по принципу «довольствуйся тем, что имеешь». Если возникала какая-то проблема, она старалась ее избегать и сама никогда не ввязывалась в споры. В первые мгновения после столкновения наложница Лу, опустив глаза и ничего не говоря, отошла в сторону, но стоило мне заговорить, она гордо вскинула голову и посмотрела на меня со злостью.

Я почувствовала неладное. Сейчас мне не нужны были новые заботы, поэтому я скромно потупилась и уважительно сложила руки, но гнев чжаои не ослаб.

– Почему гуйпинь Вань не смотрит по сторонам? – сказала она. – Неужели из-за того, что она уже несколько месяцев не виделась с императором, гуйпинь позабыла про правила этикета?

– Прости меня, сестрица Лу, – я поспешила еще раз извиниться. – Я виновата, что не смотрела, куда иду.

Рядом раздался очаровательный и звонкий смех. Я сейчас же его узнала: так смеялась фанъи Цинь. Она была дальней родственницей наложницы Лу и отличалась скудостью ума. Наверняка прошлый наш разговор у дворца императрицы она посчитала оскорблением, поэтому сейчас не упустит возможности отомстить. Она не оставит это происшествие без внимания.

Наложница Цинь обозначила полупоклон и снова рассмеялась, прикрыв рот белой ручкой:

– Ох, кто это у нас тут? Это же бывшая любимица императора матушка-гуйпинь! Неудивительно, что она шла, не глядя по сторонам.

Она намеренно выделила слово «бывшая» и произнесла его нараспев, насмехаясь над моим нынешним положением.

Понимая, что все произошло по моей вине, я сдержала злость и обратилась к чжаои:

– Прошу, прости меня, сестрица Лу.

Прежде чем чжаои Лу успела ответить, фанъи Цинь, оглядев меня с головы до ног, с презрением сказала:

– Вы только посмотрите! Сама матушка-гуйпинь называет тебя своей сестрицей! Но у тебя во всем гареме только одна младшая сестренка, и это я. Когда это гуйпинь стала нашей родственницей?

Возникшее в груди пламя гнева разгоралось все сильнее. Да, я оказалась в незавидном положении, но зачем раз за разом наступать на больную мозоль? Когда я была на вершине, разве я унижала тебя? Почему ты продолжаешь ранить меня, когда я впала в немилость? Но рядом была чжаои Лу, и мне пришлось подавить свой гнев.

Я молчала, и фанъи Цинь, решив, что взяла надо мной верх, совсем разошлась:

– Гуйпинь, ты ведь всегда была щепетильна в отношении этикета и иерархии. Так почему бы тебе не называть мою сестрицу матушкой, а себя наложницей?

Посмотрев на нее, я увидела самодовольную улыбку, а вот наложница Лу, наоборот, хмурилась. Мы трое находимся в одинаковом положении – мы наложницы, потерявшие благосклонность императора. Всем нам приходится несладко. Неужели так сложно жить в мире и согласии?

Но фанъи Цинь, судя по всему, об этом никогда не задумывалась. Сегодня ей повезло стать свидетельницей моей ошибки, и она восприняла это как шанс, который выпадает раз в жизни. Она ухватилась за него и благодаря присутствию влиятельной родственницы чувствовала себя очень уверенно.

Я присела до земли и вежливо сказала:

– Наложница совершила ошибку. Прошу матушку-чжаои простить меня.

Чжаои Лу понимающе улыбнулась и ответила:

– Довольно. Можешь идти.

Я хотела выпрямиться, но тут заговорила наложница Цинь:

– Сестрица, это ведь она виновата, что вы столкнулись. Почему ты так безропотно ее отпускаешь?

Наложница Лу посмотрела на фанъи с удивлением.

– Перестань, – сказала она. – У меня нет сил и желания стоять на холодном ветру и спорить. Пускай идет своей дорогой.

Но фанъи не собиралась отступать. Она посмотрела на старшую наложницу, недовольно поджав губы.

– Мне кажется, что ты кое-чего не понимаешь, сестрица, – начала она. – Вспомни, что фэй Мужун потеряла благосклонность императора, фэй Цзин слишком для него проста, а фэй Дуань не выпускает из рук горшок с лекарствами. После фэй именно ты самая статусная наложница. Ты должна вести себя как глава девяти наложниц, тебе надо завоевать уважение и утвердить свою власть. Если ты этого не сделаешь, то в будущем никто и не вспомнит про чжаои Лу, – наложница Цинь улыбнулась и склонилась к сестре. – Ты ведь знаешь, что императору очень нравилась решительность фэй Мужун. Вполне возможно, что, когда ты укрепишь свою власть, он снова обратит на тебя внимание. – Цинь повернулась ко мне и со злостью выпалила: – Сестрица, вспомни, с каким пренебрежением она к нам относилась, когда была фавориткой!

Пылкая речь озлобленной наложницы подействовала на чжаои Лу. В ее глазах промелькнула радость, быстро сменившаяся суровым холодом.

– Сестренка, твоему уму можно только позавидовать.

Я горько усмехнулась, услышав аргументы фанъи. На самом деле Сюаньлин любил Мужун не из-за ее решительного характера. Чжаои Лу не обладала ни красивой внешностью, ни влиятельной семьей. Если она захочет подражать поведению Мужун Шилань, это будет смешно и глупо.

Чжаои Лу расправила плечи и горделиво произнесла:

– Встань на колени и подумай о своих ошибках. И не думай скрываться от ветра. – Наложница повернулась к служанке и велела: – Янь-эр, проследи, чтобы она простояла на коленях ровно час.

Час! Стоять на коленях целый час! Кипевшая во мне злость в одно мгновение превратилась в ненависть. Она что, возомнила себя фужэнь Сихуа?!

Наложница Лу неторопливо удалилась. Фанъи Цинь последовала за ней, но через пару шагов обернулась и сказала:

– Матушка-гуйпинь, ты сейчас не беременна, поэтому тебе не повредит немного постоять на коленях.

Ее слова ядовитыми шипами пронзили мое сердце. Я вспомнила о той боли, что охватила меня, когда я стояла на коленях во дворе Мисю. Наложница Цинь произнесла эти ужасные слова с очаровательной улыбкой, а потом подошла ко мне и сделала то, что заставило меня ненавидеть ее всей душой: она приоткрыла вишнево-красные губы и плюнула мне в лицо.

Вопиющее унижение! Я крепко зажмурилась и дернула головой, чтобы увернуться от плевка, но он попал мне прямо в ухо. Фанъи расхохоталась. Она была счастлива и очень собой гордилась.

– Матушка-гуйпинь, ты только не сердись. Наложница просто выполняла приказ матушки-чжаои, велевшей преподать тебе урок. Не откажи в любезности, прими от меня мою слюну.

Мое лицо превратилось в ледяную маску. Я повернулась и уставилась на счастливое лицо фанъи. Даже гуйпинь Ли я ненавидела не так сильно, как женщину, стоящую передо мной. Мой взгляд напугал ее, и она на пару мгновений замолчала, но вскоре наклонилась и с усмешкой сказала:

– Матушка, не смотри на меня так! Неужели... ты все еще считаешь себя прежней гуйпинь Вань?

Она ушла, но из-за угла еще долго вместе с холодным ветром доносился ее довольный смех. Теплая слюна быстро остывала и засыхала. Влага медленно стекала и превращалась в жесткую корочку, отчего кожа будто бы немела. Мимо меня проходили дворцовые служанки самых низких рангов и поглядывали на меня кто с равнодушием, кто с любопытством, а кто и с презрением.

Янь-эр, которую приставили следить за мной, начала обеспокоенно оглядываться по сторонам, а потом подошла и прошептала:

– Госпожа, почему бы вам не встать? Я никому не скажу.

Я покачала головой. Стоя на коленях под порывами осеннего ветра, я держала спину прямо и даже не думала вытирать слюну с уха. В прояснившемся разуме проносились жестокие, но очень правильные мысли.

Да, я женщина, у которой нет детей и любящего мужа. Да, я наложница, утратившая благосклонность императора. Я в одночасье лишалась всего. Единственное, что у меня осталось, – это ярость в груди и трезвый ум. Больше мне не на что рассчитывать. Когда люди боятся за свою жизнь, когда утром они не знают, что их ждет вечером, они начинают пресмыкаться перед сильными и издеваться над слабыми.

Я по своей глупости ждала от государя любви, о которой мечтала с детства, и в конечном счете потеряла его благосклонность. Я не смогла защитить свое хрупкое сердце, потому что была слишком наивной и незрелой. Именно поэтому я не могу отомстить за своего ребенка и подруг; именно поэтому мне в лицо плюет женщина, чей ранг ниже моего; и именно поэтому я оказалась всего в паре шагов от Холодного дворца.

Хватит. С меня достаточно. Я не позволю, чтобы меня втаптывали в грязь и пугали Холодным дворцом. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы в будущем не стать такой же жалкой и одинокой женщиной, как пинь Фан.

Я перевела взгляд на дворец наложницы Мужун, крыша которого виднелась вдалеке. Она все еще жива и здорова и в любой момент может вернуть себе прежнее положение и вновь стать фавориткой императора. Мальчик мой, я не позволю, чтобы твоя смерть осталась не отомщенной. И я не позволю, чтобы меня сгноили в Холодном дворце. Я, Чжэнь Хуань, не собираюсь провести там свою старость. Пускай мне суждено погибнуть раньше времени, но я хочу своими глазами увидеть, как умирают те, кого я ненавижу. Они должны заплатить жизнями за моего ребенка и подругу, так рано покинувших этот мир.

Спустя час я, превозмогая ноющую боль в ногах, поднялась и оправила одежду. Янь-эр поддержала меня и прошептала:

– Простите, матушка, что вам пришлось это вытерпеть. Наша госпожа обычно не такая.

Я взглянула на служанку, которой на вид было примерно столько же лет, сколько и мне, и чуть заметно улыбнулась:

– Тебе воздастся за твою доброту.

Девушка не поняла, что я имела в виду. Она смутилась и обеспокоенно взглянула на меня.

Оставив ее на пустой улочке, я в полном одиночестве направилась в Танли.

Хватит горевать и опускать руки. Витающая в облаках и терпеливая Чжэнь Хуань, ставшая на колени перед чжаои Лу, мертва. Той, кто поднялся, была новая Чжэнь Хуань.

Я больше не буду лить слезы из-за мужского непостоянства, не буду огорчаться из-за того, что не сбылись девичьи мечты об искренней любви, больше не стану терпеть выходки тех, кого ненавижу. Такая я больше подходит равнодушному к чужим бедам и наполненному жестокостью императорскому гарему.

Я не стала стирать слюну с уха, чтобы как можно дольше помнить пережитое унижение. Настанет день, когда все, кто унижал меня, заплатят за это высокую цену.

Вернувшись в Танли, я первым делом приказала Цзиньси освободить главный зал дворца и подготовить для проживания летний зал Иньлюйсюань. Я решила, что временно поживу в нем.

– Но Иньлюйсюань очень маленький и там всегда темно. В нем лучше всего жить во время летней жары, – попыталась переубедить меня Хуаньби. – Это место совершенно не подходит для проживания в такое время года.

Я взяла кусочек мягкой ткани и тщательно протерла каждую струну цитры наложницы Шу.

– Я с самого начала была той, кто оказался не в том месте и не в то время, – сказала я с горькой усмешкой.

Хуаньби опешила от моих слов и не осмелилась продолжить уговоры.

Спустя несколько дней я приказала евнухам Сяо Юню и Сяо Ляню наловить бабочек, которые были редкостью в это время года. Моя просьба сильно их удивила.

– Осенью очень сложно найти бабочек, – сказали они в ответ на странный приказ.

Я склонилась к зеркалу, тщательно вырисовывая брови формы «Синева далеких гор». В моем нынешнем положении я больше не могла использовать дорогую тушь для бровей и обходилась тем, что имела. «Синева далеких гор»... Именно такие брови нарисовал мне Сюаньлин в прошлом году. Этим жестом он хотел выразить свою безграничную любовь. Честно говоря, мне никогда не нравилась эта форма. Больше всего мне подходили брови в виде ивовых листьев. Но сегодня я мазок за мазком очень тщательно и старательно вырисовывала те самые горы. Мне ведь нужно заполучить благосклонность императора! Мысленно я рассмеялась над собой. Пускай он не может подарить мне любовь, но я снова добьюсь его благосклонности и займу такое положение, при котором смогу спокойно жить в опасном императорском гареме.

Лениво водя брусочком по бровям, я, не оборачиваясь, сказала:

– Для бабочек сейчас не время? Но мне они нужны, причем самые красивые.

Евнухи так или иначе выполнят любой мой приказ, даже если он сумасбродный и неожиданный.

Я усмехнулась. Просто женщина, оказавшаяся не в том месте не в то время, решила устроить такое же неуместное, как она сама, представление.

Красные перила и нефритовые ступени императорского дворца не менялись, но я уже была другой, и свидетельницей этого стала холодная луна, сияющая на темном небе.

Глава 4. Бабочка удачи^[12]

Сяо Юнь и Сяо Лянь очень старались выполнить мой приказ, и им удалось до наступления холодов наловить чуть больше двадцати бабочек с очень красивыми и яркими крылышками: розовыми, сиреневыми, синими, зелеными и лимонно-желтыми.

Я была очень довольна результатом их стараний.

– Скоро похолодает, и Министерство двора наверняка в ближайшие дни пришлет уголь на зиму. Передай Цзян Чжунминю, что нам не нужны новые ткани, пускай заменит их на хороший уголь и новые жаровни, и попроси его прислать больше нарциссов и цветущие ветки сливы, – велела я Сяо Юню.

Одной из моих удач было повышение Цзян Чжунминя до управляющего Министерством двора. Несмотря на то что сейчас Танли обходили стороной, а государь больше не проявлял ко мне благосклонность, ситуация была не такой плохой, как в те дни, когда я только вошла во дворец. Если бы не помощь Мэйчжуан, мне бы той зимой пришлось задыхаться от дыма дешевого угля. Евнух Цзян понимал, кому обязан новой должностью, и потому был ко мне добр и внимателен. Он пришлет в Танли все, о чем я попрошу, пока это в его власти.

Когда Сяо Юнь удалился, я обратилась к Цзиньси:

– Инсиньдянь сейчас пустует. Отнеси бабочек в зимнюю комнату и помести под большой колпак. Следи, чтобы там было тепло как весной, не жалейте угля. Ты должна лично три раза в день приносить бабочкам свежие цветы, чтобы они могли полакомиться пыльцой. Запомни, ты должна делать это сама, потому что другим я не доверяю.

По серьезному тону Цзиньси поняла, что это очень важное задание. И хотя служанка не знала, что именно я задумала, она изо дня в день усердно ухаживала за бабочками.

Через пару дней Мэйчжуан пришла в Танли как раз в тот момент, когда я обсуждала со швеями новые наряды. Подруга очень обрадовалась, увидев, с каким увлечением я рассматриваю ткани и выбираю фасон. С тех пор как я заболела, я совершенно перестала следить за собой. Я целыми днями ходила с ненакрашенным лицом, а красивые наряды и дорогие украшения пылились в шкафах. Это был один из способов выразить материнскую тоску по утерянному ребенку.

Мэйчжуан, сдерживая довольную улыбку, неуверенно спросила:

– Ты наконец-то пришла в себя?

– Спасибо, сестрица, за урок, – сказала я в ответ, прижимая к себе отрез тонкой парчи молочно-зеленого цвета. – Сегодня я уже не та, что была вчера.

Я заметила, как засияли глаза Мэйчжуан.

– Раз ты решилась, то нельзя терять время.

Закатав рукава, я сама разрезала ткань там, где будет талия, и тихонько ответила:

– Не спеши, сестрица. У меня еще есть время.

В последующие дни я не сидела сложа руки.

Как-то я взглянула в зеркало и увидела, как сильно исхудала из-за долгого уныния и болезни. Я прежняя и я нынешняя были словно два разных человека. Когда я переодевалась перед сном, я подняла глаза и в отражении увидела свои выпирающие ключицы. Вид костей, обтянутых кожей, сильно меня напугал. Я не могла в это поверить. Подняв руку, я проследила за тем, как серебряный браслет с изумрудами скатился почти до локтя. Браслет изначально был небольшим и подходил мне по размеру. Еще несколько месяцев назад между ним и кожей мог поместиться только носовой платок, а теперь он свободно скользил по руке. Я давно не смотрелась в зеркало и даже не подозревала, что так сильно похудела. Я напоминала обессиленный дрожащий на осеннем ветру цветок. Кожа на истощенном теле приобрела светло-зеленый оттенок, как у зеленоватого нефрита, вот только она не была такой же гладкой и блестящей, как поверхность отполированного минерала, а выглядела так, словно была покрыта слоем пыли. Подбородок заострился, а некогда очаровательные, наполненные жизненным блеском глаза теперь напоминали угольки потухшего костра. Я понимала, что, если предстану перед Сюаньлином в таком виде, самое большее, что я получу от него, это жалость. Если же начну настаивать на частых встречах, то со временем стану ему противна. И тогда я уже вряд ли добьюсь желаемого.

Я отыскала рецепты косметических средств, которые мне выписал Вэнь Шичу, когда я была беременна, и отправилась с ними в Лекарский корпус. Мне нужно было достать целый цветущий пустырник, собранный во время Праздника драконьих лодок. Причем растение должно было быть абсолютно чистым, без единой пылинки. Сначала пустырник высушили на солнце, потом Вэнь Шичу лично измельчил его в мелкий порошок и просеял. Затем в порошок добавили воду и муку и из полученного теста скатали будущие пилюли. Далее их надо было просушить. Для этого следовало взять плотно закрывающуюся трехуровневую печь из желтой глины, распределить по нижнему уровню уголь, на средний уровень положить подсохшие пилюли, а верхний уровень тоже покрыть углем. Затем надо было разжечь огонь и прокалить пилюли при высокой температуре. После часового прокаливания на сильном огне его убавляли и пилюли доходили до готовности на слабом огне. Примерно через сутки их нужно было вынуть и дать остыть. Самыми лучшими были пилюли белого цвета. Их отбирали и измельчали нефритовым молотком в фарфоровой миске. Затем просеивали и измельчали еще раз. Чем мельче, тем лучше. После этого порошок пересыпали в фарфоровую бутылку и убирали на хранение.

Процесс приготовления был очень сложен. Одна малейшая ошибка, и пилюли теряли свои лечебные свойства. Пустырник надо было собирать именно во время Праздника драконьих лодок, при этом следовало использовать растение целиком, без малейшей грязи. Если хоть одно условие было нарушено, лекарство можно было выкидывать. При прокаливании следовало быть очень осторожным, потому что при очень сильном огне пилюли могли пожелтеть или даже почернеть и стать бесполезными угольками. Даже молоток для измельчения надо было выбирать с умом. Лучше всего подходили нефритовые или из оленьих рогов, потому что эти материалы обладали увлажняющими свойствами, а еще помогали против высыпаний и шрамов. Когда такими молотками измельчали лекарство, оно приобретало дополнительные полезные свойства.

Пилюли использовались следующим образом: их измельчали в порошок и добавляли к нему тальк и румяна, после чего тщательно перемешивали. Средство наносили каждый день утром и вечером на лицо и руки. Оно помогало избавиться от темных пятен и морщин и придавало коже сияющий вид, как у нефрита.

Когда Вэнь Шичу увидел, насколько похорошела моя кожа, он с гордостью сказал:

– Говорят, что этот рецепт создала сама императрица У Цзэтянь из династии Тан. Этот порошок называется «Порошок бессмертной феи». Императрица использовала его каждый день и потому даже в восемьдесят выглядела как восемнадцатилетняя.

Это было похоже на сказку, да и то, что его использовала императрица У Цзэтянь, было лишь легендой, но кожа на лице действительно стала нежнее и светлее.

Однажды, когда Вэнь Шичу старательно готовил очередную порцию лекарства, ко мне пришла Мэйчжуан. Она сидела в сторонке и молчала.

– Это «Порошок бессмертной феи», – объяснила я ей. – Он благотворно влияет на кожу. Я проверила это на себе и как раз хотела послать тебе немного этого средства.

Мэйчжуан не выказала какой-либо радости или интереса. Она была вялой, словно после бессонной ночи.

– Не стоит, – сказала она. – Сейчас он тебе нужнее. У меня естественная красота, и мне не нужен макияж. – Она замолчала, а потом, улыбнувшись, добавила: – Да и для кого мне прихорашиваться?

Мэйчжуан произнесла последнюю фразу так, словно на кого-то злилась. Я все чаще замечала, что она странно себя ведет. Я не понимала, о чем она думает, а она даже не пыталась объяснить. Как-то раз я зашла в ее дворец и увидела, что она лежит на кровати. Даже во сне она хмурилась, а по щекам стекали хрустальные слезы.

Мне запомнились слова Мэйчжуан. Они были сказаны с такой красивой улыбкой, но таким мрачным разочарованным тоном, будто она спрашивала не только себя, но и меня: «А для кого нам прихорашиваться?»

Цзиньси добавила немного жемчужного порошка в отвар хосты, а потом смешала его с утренней росой. Полученную мазь она нанесла мне на лицо. В этот момент я снова вспомнила слова Мэйчжуан, и мне стало не по себе. В глубине души я понимала, что Сюаньлину далеко до образа моего идеального мужа. Как говорится, мужчина отдает жизнь за того, кого ценит, а женщина украшает себя ради того, кто ей нравится. И это было не про нас. Император оказался равнодушным и бесчувственным. Разве такой человек может мне нравиться? Тогда какой смысл так стараться, чтобы выглядеть красивее?

Но это был единственный выход, ведь он полюбил меня за красоту. Только привлекательная внешность поможет мне возвыситься. И из-за этого было очень грустно!

С улицы вдруг донеслись торопливые шаги и шум. Я посмотрела на Сяо Юня, и он без слов понял, что я от него хочу. Евнух вышел и, вернувшись через некоторое время, доложил:

– Ох, ваш слуга думал, что произошло что-то серьезное, но... Оказалось, что сяоюань Ань несколько дней назад поведала государю, что в детстве часто бывала у тети, занимавшейся шелководством: выкармливала шелкопрядов и выращивала тутовые деревья. Его Величество приказал людям отправиться на юг, чтобы собрать свежие тутовые листья для госпожи Ань. Говорят, слуги так спешили исполнить приказ, что привезенные листья оказались настолько свежими, словно их только что сорвали с деревьев.

– Император души не чает в сяоюань Ань, – с досадой сказала Лючжу.

Хуаньби нахмурилась и взглянула на меня:

– Вашей служанке это сильно напоминает легенду о том, как император Минхуан из династии Тан послал гонцов за личи для гуйфэй Ян^[13].

Я грустно улыбнулась, но не из-за того, что Сюаньлин так сильно полюбил Линжун, а потому что вспомнила стихотворение из Книги песен:

Я вздохнула. Сколько же страданий пришлось пережить женщинам прошлого, чтобы сочинить стихи, наполненные такими глубокими чувствами? Какой горький опыт стоит за призывом не увлекаться мужчинами? Если нельзя полагаться на чувства простого человека, то что уж говорить о любви императора? Я разочарованно усмехнулась: все, что было между нами, оказалось плодом моих наивных фантазий. Хватит! Достаточно! Это все в прошлом!

Я постаралась взбодриться и велела передать кухаркам, чтобы приготовили черную курицу с красными финиками. Мне надо было подкрепиться и восполнить энергию.

Выздоровление шло быстрыми темпами благодаря молодости и четкой цели, которую я перед собой поставила. Уже к Началу зимы^[15] я полностью восстановилась после болезни.

В те же дни до меня дошли слухи, что фэй Мужун подала императору прошение о снисхождении. Говорили, что ее слова не оставили Сюаньлина равнодушным. Он был тронут ее искренностью, но воздержался от каких-либо решений. Эти новости меня обеспокоили, потому что в это же время вновь окрепло влияние принца Жунаня. Я понимала, что если так и будет продолжаться, то Мужун Шилань уже в скором времени может вернуться на прежнее место. Складывалась очень опасная ситуация.

Я посмотрела на мрачное небо, покрытое свинцовыми тучами, и глубоко вдохнула, успокаивая взволнованное сердце. Я закончила с приготовлениями, оставалось дождаться сильного снегопада.

Склонив голову и слегка повернувшись, я взглянула в бронзовое зеркало. Холодный безжизненный блеск отполированной поверхности подчеркивал жестокость в моих глазах, которой там раньше не было.

И вот долгожданный день наконец настал. Сильный снегопад шел три дня и три ночи и прекратился двенадцатого числа последнего лунного месяца. Весь гарем покрылся белым пушистым покрывалом. Сюаньлин пригласил наложниц в сад Шанлинь, чтобы насладиться вином и свежим снегом. Я же заранее попросила разрешения не присутствовать, сославшись на плохое самочувствие.

Мой новый наряд был сшит из тончайшей парчи светло-зеленого цвета. Оттенок был настолько бледным, словно ткань была окрашена фруктовой водой. Я намеренно выбрала светлый оттенок и самый простой фасон, который хорошо облегал фигуру и делал меня стройнее. Умелые вышивальщицы украсили ткань белыми цветами сливы с желтыми тычинками и нарциссами. Причем цветы были точно такого же размера и цвета, как настоящие. Вдобавок я велела поместить наряд в комнату, где всю ночь пропаривали свежие цветы. Благодаря этому ткань пропиталась их ароматом. Он был настолько ярким, что на мгновение я подумала, что сама стала цветком.

Перед выходом я нарисовала брови в виде «Далеких гор», столь любимых императором, затем нанесла тонкий слой румян, а поверх него слой пудры. Такой макияж назывался «Заря сквозь дымку». Он был не слишком ярким и вызывал в окружающих сочувствие, но его хватало, чтобы скрыть следы долгой тоски и доказать, что я остаюсь красавицей и когда радуюсь, и когда печалюсь.

Я решительно вышла из Танли, но первые шаги дались мне с трудом, потому что сердце сжималось от грусти. Но уже на полпути я поняла, что эти чувства бесполезны и их надо отбросить. Раз уж решилась на этот шаг, надо было действовать расчетливо и хладнокровно.

Я направилась туда, где уже бывала. То место лучше всего подходило для исполнения моего плана, потому что именно там мы встретились впервые и там зародилась наша любовь.

В саду Имэй стояла полная тишина. Ее нарушал лишь скрип снега под моими ногами.

Зимний холод и безмолвие сада освежили воспоминания, хранящиеся в глубине моего сердца. Перед глазами возникла цветущая красная слива, напоминающая окрашенное закатом облако, а когда я вздохнула, почудился сладковатый аромат, точно такой же, как в тот день. Неуверенно шагая по снегу, я довольно быстро нашла ту сливу, перед которой молилась в канун Нового года и на ветвях которой оставила свой бумажный портрет. Я улыбнулась, с грустью вспоминая о том дне. Тогда было так же холодно и снежно. Темной ночью в саду Имэй среди цветущих сливовых деревьев мы впервые встретились и заговорили. Наши судьбы оказались переплетены, и нашей встречи было не избежать. И пускай на время мое место заняла гэнъи Юй, но то, что должно было произойти, все равно произошло.

Я все еще помнила три желания, загаданные в ту снежную ночь. Я молилась о здоровье для родителей и благополучии для брата и сестер; вторым желанием было спокойно прожить свою жизнь во дворце; и третьим – найти любимого человека, с которым мы вместе состаримся.

Были дни, когда я думала, что нашла того самого любимого, с кем мы вместе проживем до глубоких седин, но потом осознала, насколько изменчивы чувства государя. На самом деле я никогда не просила Сюаньлина быть преданным только мне. Я понимала, что он император и у него особое положение. Просто в глубине души таилась надежда, что я для него особенная. Я была одержима этой мыслью, но в конечном итоге она оказалась сладкой иллюзией. Я попрощалась с глупыми мечтами, когда в полной мере ощутила, насколько недолговечна и призрачна любовь в гареме. То же относилось и к безопасности. У меня не осталось выбора. Если я хочу спокойно жить в гареме, мне придется пойти по тому же пути, что и мои соперницы, и использовать те же методы: строить козни и постоянно бороться за благосклонность императора. Ради благополучия родных я должна получить столько власти, сколько смогу. Надо держаться, если не ради себя, то ради них. И нельзя забывать, что враги, погубившие моего ребенка, все еще живы. Я обязана за него отомстить.

Мой разум прояснился и стал чистым, как родниковая вода. Я глубоко вздохнула и стала ждать Сюаньлина.

Было очень холодно, и я замерзала в наряде из тонкой ткани. Руки и ноги стали ледяными, и даже вдыхаемый воздух согревался не сразу и холодил грудь.

Но я не боялась замерзнуть. Намного страшнее были ужасы Холодного дворца и унижение, которое я пережила, получив плевок в лицо. Мне больше нечего было бояться.

Позади послышался хруст рыхлого снега. Я поняла: «Он пришел!», но пришел не один, а в сопровождении наложниц и их служанок, присутствовавших на банкете в честь снегопада. Ли Чан выполнил мою просьбу и привел Сюаньлина в сад Имэй.

Прятавшийся неподалеку Сяо Лянь, услышав шум, приоткрыл большую бутыль и выпустил наружу пойманных месяц назад бабочек. Через несколько мгновений одна из них пролетела мимо. Я тут же открыла маленькую позолоченную грелку, спрятанную под плащом. Благодаря нагреву аромат, исходящий от ткани, стал сильнее. И вскоре к источнику тепла со всех сторон устремились разноцветные бабочки.

Когда шаги раздались совсем близко, я сложила руки в молитвенном жесте и заговорила:

– О Небеса, я обычная наложница из семьи Чжэнь. Моих талантов и добродетели недостаточно, чтобы стать матерью сына императора и позаботиться о государе. Мне настолько стыдно, что я не могу показаться ему на глаза. Я молю Небеса благословить нашего императора и даровать ему мир, счастье, долголетие и удачу. Если Небеса выполнят мою просьбу, я до конца жизни откажусь от мяса, буду усердно поклоняться Будде и никогда больше ни о чем не попрошу.

Я стояла посреди белоснежного пейзажа под хмурым небом, и вокруг меня порхали разноцветные бабочки. Я не знала, насколько впечатляющей была эта сцена, но была уверена, что необычный образ и мои слова надолго запомнятся Сюаньлину. К тому же моя фигура, облаченная в бледно-зеленый наряд, удачно выделялась на фоне белого снега и красных слив.

Моя мольба исходила не из сердца. Я лишь произносила заученные слова, вкладывая в них отголоски прежней любви, и они были правдивы лишь отчасти.

Я замолчала, и вокруг стало так тихо, будто в саду никого нет, и лишь красные цветы сливы роняли лепестки под порывами ветра.

Сердце колотилось с бешеной скоростью. Я знала, что он стоит у меня за спиной, потому что ощущала позабытый запах амбры. Стоило обернуться, и я бы оказалась с ним лицом к лицу.

Раздался долгий вздох, а потом прозвучал знакомый голос:

– Хуаньхуань, это ты?

Ласковое прозвище напомнило мне о днях, когда любовь Сюаньлина была настолько сильной, что он приказал покрыть перцем стены моего дворца. Горло сжалось, а в носу защипало. Я всхлипнула и, не поворачиваясь, негромко сказала:

– Ваша наложница повела себя недостойно. Мне стыдно смотреть вам в глаза.

Наложницы, стоявшие позади государя, удивленно заохали. Сюаньлин уверенно шагнул вперед и прижал меня к своей груди.

– Хуаньхуань, почему ты стоишь ко мне спиной? Ты больше не хочешь меня видеть?

Я притворилась, что хочу высвободиться из его объятий, и со слезами на глазах произнесла:

– Ваше Величество, прошу вас, не подходите, у меня промокла обувь... – я повторила те же слова, что сказала ему в ту ночь, когда мы впервые встретились. Но сейчас вместо застенчивой девушки, испугавшейся незнакомца, перед императором стояла наложница, следующая своему плану.

Сюаньлин сжал меня еще крепче, а я захлопала ресницами, сдерживая слезы. Как-то раз я провела перед зеркалом несколько часов и выяснила, что именно это выражение лица – когда в глазах стояли непролитые слезы – вызывало в окружающих жалость и желание позаботиться обо мне.

Я опустила голову, отказываясь смотреть на государя. Он взял меня за руку и обеспокоенно сказал:

– У тебя такие холодные руки. Ты не боишься снова заболеть?

– Я просто хотела помолиться за императора... – прошептала я. – Простите, что заставила вас волноваться, и позвольте мне удалиться.

Я хотела уйти, но Сюаньлин схватил меня за плечи и снова обнял. Из-за резкого движения насмерть замерзшие бабочки попадали с моего платья на землю. Наложницы и дворцовые служанки удивленно воскликнули. Сюаньлин тоже потрясенно глядел на мертвых насекомых:

– Хуаньхуань, кто бы мог подумать, что в это время года в саду еще остались бабочки! Даже их ты покорила своей красотой!

Я притворно удивилась и чуть слышно произнесла:

– Я и не заметила...

Из-за долгого пребывания на холоде у меня задрожали губы. Морозный ветер приподнимал полы моей одежды, отчего я стала походить на бабочку, расправляющую крылышки. В наряде благородного светло-зеленого цвета я выглядела хрупкой и грациозной.

Сюаньлин снял парадную шубу из выдры с ярко-желтой оторочкой и накинул мне на плечи. Она была большой и очень теплой. Аромат амбры окутал меня с головы до ног. Император не спешил убирать руки, видимо, опасаясь, что я могу убежать. Склонившись ко мне, он сказал:

– Хуаньхуань, если ты вновь заболеешь из-за того, что хотела помолиться за меня, я очень расстроюсь, – когда Сюаньлин замолчал, я услышала, как он принюхивается к моей одежде, и не смогла сдержать улыбки. – Ты так приятно пахнешь. Теперь понятно, почему к тебе посреди зимы слетелись бабочки. Даже император опьянен твоим запахом.

– Я молюсь о благополучии Вашего Величества и днем и ночью. Я провожу обряд омовения и воскуриваю благовония, не пропуская ни дня.

Сюаньлин переменился в лице, и я поняла, что мои слова тронули его. В этот момент вперед выступила императрица.

– Вот и славно! – воскликнула она, довольно улыбаясь. – Все эти месяцы, пока гуйпинь Вань нездоровилось после выкидыша и она не выходила из дворца, я очень за нее переживала.

Вслед за государыней заговорила Линжун:

– Я днями и ночами молилась о том, чтобы император и старшая сестрица вновь поладили и позабыли про старые обиды. И вот мое желание исполнилось.

Сюаньлин рассмеялся и заглянул мне в глаза:

– Дорогая моя, разве я когда-нибудь обижал тебя?

– Никогда, – прошептала я, очаровательно улыбнувшись. – Я была нездорова и не могла в полной мере служить Вашему Величеству.

Линжун смутилась, но тут же неловко рассмеялась и сказала:

– Так и есть! Просто я так счастлива, что не могу подобрать правильные слова.

Сюаньлин счастливо улыбался, а я, приникнув к его плечу, посматривала на окружающих. Про себя я удрученно вздохнула и подумала: «И все же люди такие непостоянные». Прошло не так много времени, и позабытая наложница вновь осчастливлена милостью императора. С этого дня наложницы будут встречать меня не с холодной злобой в глазах, а с теплыми, как весенние деньки, улыбками на губах.

Когда мой взгляд добрался до тех, кто стоял позади толпы, я испуганно вздрогнула, потому что за спинами наложниц и служанок увидела принца Сюаньцина. Его глаза были наполнены теплотой и пониманием, за которыми скрывалось искреннее сочувствие. Я надолго запомнила этот взгляд.

После ужина Сюаньлин приказал устроить представление с песнями, танцами и выступлением акробатов, но его внимание в этот вечер было приковано не к Линжун и ее прекрасному голосу, и не к артистам, демонстрирующим свое мастерство, а к моему столику.

Сидевшая рядом фэй Цзин наклонилась ко мне и прошептала:

– Император не сводит с тебя глаз.

– Откуда ты знаешь, что он смотрит на меня, а не на тебя?

Наложница Цзин рассмеялась.

– Сестренка, когда ты внезапно появилась в саду Имэй, все поняли, что происходит. Теперь император тебя больше не отпустит. – Фэй помолчала, а потом прошептала: – Не удовлетворишь ли ты любопытство старшей сестрицы? Почему к тебе прилетели бабочки? Неужели люди говорят правду, и у тебя есть особые умения?

– Сестрица, ты такая шутница! – я тихонько рассмеялась. – Мне помогла одна безделушка.

– Я только что слышала, как фанъи Цинь обсуждала со своими подругами, что все это было подстроено.

Меня совершенно не задели эти слова. Я усмехнулась и спросила:

– Правда?

– Неважно, что думают другие, главное, чтобы император считал, что ты все это делала ради него. На самом деле он никогда про тебя не забывал.

Я подняла глаза и увидела, как Сюаньлин машет рукой.

– Подойди и сядь рядом со мной, – сказал он.

Я встала и почтительно поклонилась:

– Рядом с императором должна сидеть императрица, повелительница всего гарема. Наложница не смеет занимать чужое место.

Императору пришлось ждать окончания банкета. Как я и думала, он пожелал остаться на ночь в моем дворце, но я тактично отказала:

– Ваше Величество, я еще не до конца оправилась от простуды, поэтому все еще не могу служить вам в полной мере. Прошу, простите меня. – Я посмотрела на него с нежной улыбкой и добавила: – Ваше Величество, почему бы вам не отправиться во дворец цзеюй Цао? Я уверена, что принцесса Вэньи соскучилась по отцу.

Я заметила удивленный взгляд наложницы Цао, но она быстро взяла себя в руки и вежливо улыбнулась. Когда наложница Мужун впала в немилость, это естественным образом повлияло и на ее приспешницу. К тому же в последнее время Сюаньлин благоволил Линжун, поэтому давно не переступал порог дворца цзеюй. Император не смог мне отказать и ушел вместе с наложницей Цао.

Хуаньби посмотрела на меня с недоумением и тревогой.

– Госпожа...

Я подняла руку, показывая, что сейчас следует помолчать и как можно скорее вернуться в Танли.

Уже была поздняя ночь, когда я зашла в свои покои. Чтобы восполнить энергию, я съела немного ласточкиных гнезд, но ложиться спать я пока не собиралась.

– Матушка, вы сегодня, должно быть, устали, – обратилась ко мне Цзинцин. – Почему бы вам не лечь пораньше?

– Не стоит, – отмахнулась я от нее. – Боюсь, мне не дадут уснуть.

В этот момент вошел Сяо Юнь и со счастливым видом объявил:

– Матушка, пришел император.

– Закрой двери Иньлюйсюаня, – небрежно бросила я.

Евнух недоверчиво взглянул на меня, думая, что ему послышалось.

– Матушка, что вы сказали?

– Закрой дверь и не впускай императора. – Видя, что он никак не решится выполнить мой приказ, я добавила: – Не бойся, иди и делай, как я сказала, а императору скажи, что я уже легла.

Через некоторое время после ухода Сяо Юня в дверь постучали. Я подождала немного, а потом спросила:

– Кто там?

За дверью раздался голос Сюаньлина:

– Хуаньхуань, ты уже легла?

– Разве император не отправился к цзеюй Цао? – спросила я, притворившись удивленной. – Почему вы здесь в такое время? Я уже легла, – договорив, я несколько раз покашляла.

– Хуаньхуань, тебе нездоровится? – в голосе государя слышалась тревога. – Разреши мне зайти. Твой государь будет сильно волноваться, если не увидит тебя.

– Я не могу выйти, чтобы приветствовать вас, и не могу впустить, чтобы служить вам ночью. Я еще не до конца выздоровела. Ваше Величество, я не переживу, если вы заболеете из-за меня. Прошу, войдите в мое положение.

У Сюаньлина не оставалось выбора и пришлось согласиться, но перед уходом он сказал:

– Хуаньхуань, позволь мне просто взглянуть на тебя. Мне будет спокойнее, если я увижу, что с тобой все в порядке.

Император пришел ко мне посреди морозной ночи, и я понимала, что его чувства искренни. Но я не могла согласиться на его просьбу.

– Ваше Величество, вам надо завтра утром присутствовать на аудиенции, поэтому стоит лечь пораньше. Я уже в постели и, если сейчас поднимусь, боюсь, мне станет хуже и я еще долго не смогу быть рядом с вами. Надеюсь, Ваше Величество поймет меня и простит.

Сюаньлин не нашелся что ответить и ушел разочарованным.

Лючжу, слышавшая весь разговор, обеспокоенно спросила:

– Госпожа, император так давно не оказывал вам милость, но вы его так и не впустили. Почему?

Глава 5. Слава и процветание

Я велела служанке подать ночной халат и, улыбнувшись, сказала:

– Если он и завтра придет, я все равно его не впущу.

Следующим вечером во время ужина я вновь сидела поодаль от Сюаньлина, но на этот раз чуть ближе, благодаря чему мы могли иногда переговариваться. И конечно же, он снова пришел в Танли, но опять оказался у запертых дверей. Я сказала, что все еще не могу провести с ним ночь, и попросила отдохнуть во дворце другой наложницы, но он стоял на своем и в конце концов начал сердиться. Слуги тряслись от страха: одни боялись, что император вновь охладеет ко мне, а другие – что повелитель разозлится и накажет меня. В ту ночь, так и не добившись желанной встречи, Сюаньлин отправился прямиком в Июань, проигнорировав остальных наложниц.

Только на третий день я согласилась показаться в дверную щель, но лишь на несколько мгновений. При тусклом свете свечей он с трудом мог разглядеть мое лицо, но все равно был счастлив.

На пятый день я пригласила императора выпить чашечку чая, а после проводила до дверей.

На восьмой день я исполнила для него песню и снова выпроводила.

На двенадцатый день мы сыграли партию в шашки и вновь попрощались.

Я не хотела возвращаться в главный зал и принимала Сюаньлина в маленьком Иньлюйсюане. Из-за того что император каждый вечер приходил в Танли, но ни разу не остался ночевать, на нас было направлено множество любопытных взглядов и по двору начали распространяться различные сплетни. Но, несмотря на это, любовь Сюаньлина с каждым днем становилась все сильнее.

Придумывая план, я вдохновлялась предсмертными словами фужэнь Ли, наложницы императора У из династии Хань. Фужэнь Ли завоевала благосклонность государя благодаря известной на всю страну красоте. Перед смертью фужэнь император У захотел увидеть ее в последний раз, но она закрыла лицо вуалью и отказывалась появляться перед ним до последнего дня. «Когда любовь угасает вслед за увядающей красотой – это самый страшный кошмар любой наложницы. Только то, что потеряно навсегда, останется в памяти вечно прекрасным».

Прочитав эту историю, я осознала, что самые ценные вещи – те, которые сложнее всего получить. Поэтому я каждый день тактично выпроваживала императора и играла с ним в «тяни-толкай». Конечной целью этой игры было «притянуть» к себе мужчину, поэтому «толкать» надо было очень осторожно, чтобы не переусердствовать. И «притягивать» надо было правильно, иначе все предыдущие усилия могли оказаться тщетными. Подобно пауку, я должна была сплести большую и крепкую паутину, благодаря которой я могла бы получить все, что захотела.

Прошло больше половины месяца. В канун Нового года Сюаньлин не мог прийти из-за подготовки к церемонии жертвоприношения, которую проводили в первый день наступившего года, но сразу после окончания церемонии направился в Танли. Он молча зашел в Иньлюйсюань и сел.

В небе ослепительно сияло солнце, а на земле сверкал кристально чистый снег. Солнечный свет и лучи, отраженные кристалликами льда, падали на окна, отчего в комнате становилось намного светлее. Я сидела у окна и вышивала мешочек для благовоний. На мне был сиреневый наряд из парчи, украшенной бисером и настолько мелким цветочным рисунком, что издалека казалось, что ткань однотонная. Под низ я надела серебристо-голубую юбку со множеством складок. На светлом фоне были вышиты похожие на маленькие желтые звездочки цветы жасмина. Опасаясь, что наряд будет выглядеть слишком бледно, я накинула на плечи плащ темно-розового цвета с отделкой из лисьего меха. Чтобы придать образу ярких красок, я нанесла на щеки румяна, а в волосы вставила шпильку, инкрустированную аметистами и жемчугом. Мой наряд был довольно простым, но в то же время достаточно торжественным для приема гостей. Элегантным и не вызывающим. И улыбка на моих губах была такой же нежной, как переливы жемчуга. Она была теплой, без капли дерзости.

Сюаньлин сел в сторонке и молчал. Я же сделала вид, что поглощена вышивкой и не заметила его появления. Через некоторое время он покашлял. Я подняла глаза и радостно улыбнулась.

– Ваше Величество, вы пришли! – я встала и поклонилась. – Почему вы молчали? Я опять выставила себя невоспитанной девицей.

– Зачем нам лишние церемонии в праздничный день? – с улыбкой сказал Сюаньлин. – Я видел, как сосредоточенно ты вышивала, и не хотел тебя отвлекать.

Я приказала Цзиньси подать чай и вновь посмотрела на государя.

– Я вышивала одну безделицу. Это занятие помогает мне скоротать время, когда больше нечем заняться. Ваше Величество, а вы где были с утра?

– Я только что был у императрицы, где встретил сяоюань Ань. Мы немного поговорили и разошлись. – Сюаньлин пригляделся к мешочку и спросил: – А что ты вышиваешь?

Приподняв мешочек, я показала его императору и ответила с улыбкой:

– Я задумала вышить для Вашего Величества мешочек для благовоний, вот только вышиваю я очень медленно, потому у меня проступила только голова дракона. А еще я не знаю, какого цвета вышить благовещие облака^[16].

– Неважно, какого они будут цвета, выбирай любой. Для меня ценнее всего твои теплые чувства и добрые намерения.

– Эта вещь будет касаться вашего драгоценного тела, поэтому я должна относиться к ней со всей серьезностью, – ответила я, склонив голову. – К тому же, как вы и сказали, этот мешочек – проявление моих теплых чувств, поэтому мне хочется, чтобы он был без изъянов.

Сюаньлин улыбнулся и задумчиво посмотрел на мой наряд.

– Сиреневый цвет тебе к лицу, – сказал он. – И отлично сочетается с основным фоном и золотым драконом.

– Золотой дракон, парящий среди «лиловых облаков, пришедших с востока»!^[17] Такой узор наверняка принесет удачу! – я ослепительно улыбнулась, глядя на императора.

Мы непринужденно разговаривали о всяких пустяках, а в это время иголка с ниткой порхали над тканью. Вскоре вышивка была окончена. Сюаньлин восхищенно поцокал языком, но принял подарок не сразу. Сначала он снял с моей шпильки жемчужную подвеску, положил ее в мешочек и сказал:

– Как эта жемчужина касалась твоих волос каждый день, так и я буду каждый день носить с собой этот мешочек и ни на минуту не буду с ним расставаться. Ты рада?

Я покраснела, а в мыслях презрительно сплюнула, но ничего не сказала.

Сюаньлин обвел взглядом Иньлюйсюань и заявил:

– Мы уже долго здесь сидим, но зал все еще не прогрелся, хотя служанки принесли целых четыре жаровни. В главном зале всегда было тепло. Скажи мне, почему ты не живешь в Инсиньдяне?

– В Иньлюйсюане тихо и спокойно, и мне это нравится, – негромко ответила я.

– Хм... В тот вечер, когда мы с тобой играли в шашки, бамбук, что растет позади павильона, шумел так сильно, словно ломался под тяжестью снега или ветер вырывал его с корнем. И про это ты говоришь «тихо и спокойно»? А сегодня? Как ты собираешься спать в таком холоде?

На глазах выступили слезы, и я с трудом проговорила:

– После того, как я потеряла вашего сына, я не могла показаться вам на глаза. Инсиньдянь хранит воспоминания о наших счастливых днях. Разве могла я жить в нем как прежде после того, как повела себя так недостойно? Уж лучше я буду страдать от холода в Иньлюйсюане и каждый день молиться о том, чтобы у государя было как можно больше детей. – Даже я была тронута своими лживыми словами. В них не было ни капли искренности, но слово «сын» напомнило мне о потерянном ребенке и горьких днях, когда я с трудом переживала утрату.

Как я и ожидала, льстивые речи тронули сердце Сюаньлина. Он положил руки мне на плечи и сказал:

– Хуаньхуань, у меня сердце разрывается на части, когда вижу, как ты себя мучаешь. – Император и правда выглядел так, словно ему больно. – Ты не захотела жить одна в том зале, где раньше мы жили вдвоем, только потому, что меня не было рядом? Хуаньхуань, никто в гареме не любит меня, как ты. – Сюаньлин вытер слезы с моих щек и прошептал: – Я снова рядом с тобой. Давай вместе вернемся в Инсиньдянь, и пусть все будет так, как прежде.

Он намеренно подчеркнул слово «прежде». Я посмотрела на императора и улыбнулась, хотя в глазах все еще блестели слезы. Он хотел порадовать меня, но на душе стало еще тоскливее. Рядом со мной все тот же император, и мы будем жить в том же зале, но мои чувства уже никогда не будут прежними.

В тот вечер я не стала выпроваживать Сюаньлина, и страсть и желание, копившиеся в нем все эти дни, наконец вырвались наружу. На меня обрушился напор и энергия мужчины в самом расцвете сил, и мне пришлось терпеть накатывающие как волны ласки и горячие как огонь прикосновения.

Я проснулась поздно ночью, после полуночи, когда весь дворец погрузился в сон.

Красные занавески Инсиньдяня, сшитые из тонкого шелка с орнаментом из золотых перьев, как и прежде, впечатляли своей красотой. После стирки ткани вновь радовали яркими красками. У западного окна стояли горевшие так же ярко, как звезды, две красные свечи. Они были установлены в особые подсвечники из красной меди, на которых меж облаков летели резные фениксы. Свечи горели и плакали, роняя восковые слезы, и на холодной медной поверхности образовывались податливые ярко-красные «кораллы». Небо и земля погрузились в безмолвие. Даже ветер не завывал за окном. Слышно было лишь то, как таял снег на крышах и чуть слышно падал каплями на землю.

В спальне было очень жарко, и я вспотела. Мне пришлось лежать неподвижно, потому что, засыпая, Сюаньлин обнял меня за плечи с такой силой, что я не могла пошевелиться. Там, где его мускулистые руки касались моей груди, было липко и горячо из-за выступившего пота. Эти ощущения вызывали у меня тошноту.

Его неистовое желание, подобно бурному потоку, сбило меня с ног, утомляя физически и душевно. Когда мы оказались обнаженными, мое тело отреагировало на Сюаньлина как на незнакомца: неприветливо и холодно. Когда он набросился на меня с поцелуями, я почувствовала не только жар сухих губ, но и несдерживаемое нетерпение. Его необдуманное вторжение вызвало у меня неописуемо сильную боль.

Я улыбалась, но мыслями была далеко.

Не знаю, можно ли отделить чувства женщины от ее тела, но, когда сердце охладевает, тело становится пустым сосудом для чужой страсти, неспособным искренне принять ее. Я словно была сторонним наблюдателем, терпела и улыбалась без взаимных чувств и удовольствия.

Вишневый балдахин неподвижно свисал на пол, напоминая крылья огромной бабочки. И вот в первую ночь нового года, когда луна спряталась за облаками, которые нагнал ледяной ветер, проносящийся над покрытой снегом и льдом землей, меня пронзила неожиданная мысль: я оказалась в сетях, из которых не вырваться, а пасмурное холодное небо стало для меня стеклянным колпаком.

Мне суждено жить так – и никак иначе!

Во второй день нового года во дворце состоялся большой семейный пир, и на этот раз я сидела справа от Сюаньлина. Мы пили вино и вели задушевную беседу. Всем было известно, что император провел ночь в моем дворце и покинул его только в полдень, отправившись вместе со мной на пир. После этой ночи я больше не была упавшей духом гуйпинь Вань. На троне слева от государя восседала наша благопристойная императрица. Чуть ниже расположились фэй Цзин и фэй Мужун, за ними сидели чжаои Лу, глава девяти наложниц, и сюжун Ли. Поскольку пир устраивался для всей императорской семьи, на нем присутствовали и те наложницы, которым император благоволил, и те, кто был в немилости. Этим вечером я воочию увидела, что гарем полон сладкоречивых красавиц с очаровательными голосами. Я сидела рядом с Сюаньлином, вежливо улыбалась, а сама размышляла о том, как непредсказуема наша жизнь. Прошлой весной я блистала при дворе и наслаждалась славой и роскошью, однако вскоре на меня обрушились летние дожди, забравшие моего ребенка и наполнившие душу разочарованием. Долгая осень была холодной и одинокой, все думали, что я впала в немилость. Даже наложницы ниже рангом позволяли себе унижать меня. Но зимний снег еще не растаял, а я уже снова заняла место рядом с императором, радовалась и ликовала как прежде.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видела фэй Мужун. Сейчас она вела себя гораздо сдержаннее. Мне рассказывали, что она уже не раз просила императора о прощении и пыталась оправдать свои злодеяния. Ее слова были настолько искренними и трогательными, что Сюаньлин, читая ее прошения, тяжело вздыхал, но о помиловании так и не заговаривал. Мужун было из-за чего грустить, но она, как и раньше, была в роскошном наряде и сидела, гордо выпрямив спину. Она не утратила великолепную красоту и гордую ауру. Объяснялось это тем, что ее отец и брат имели вес при дворе, а за ними стоял могущественный покровитель – принц Жунаня. Хотя император и не простил провинившуюся наложницу, он не стал ее строго наказывать. Если она не будет опускать руки, то у нее появится шанс вернуть себе власть над гаремом.

Я запрокинула голову и залпом опустошила чарку с вкуснейшим виноградным вином. Холодная жидкость приятно освежала, скользя по теплому горлу. Что касалось моего сына, я четко осознала одну вещь: пока принц Жунаня и клан Мужун не будут лишены власти, Мужун Шилань сможет совершать любые злодеяния, потому что, как бы Сюаньлин ни гневался, он не станет ее казнить.

Я покосилась на императора. Оказывается, у принца больше власти, чем у правителя, потому что Сюаньлину как государю приходится проявлять терпение и сдерживать гнев.

Слегка повернув голову, я окинула взглядом тех, кто сидел ниже императрицы. С фэй Цзин мы были близки как ветви одного дерева, поэтому она с радостью восприняла новость о том, что император вновь одарил меня своей милостью. К тому же ей это было выгодно, потому что теперь мы сможем помогать друг другу. Мэйчжуан обрадовалась больше остальных, ведь она была моей самой близкой подругой. А вот Линжун лишь стыдливо улыбнулась и, взяв меня за руку, сказала:

– Сестрица, не зря говорится, что вслед за горем приходит счастье. – Когда она говорила, ее глаза были невинны и чисты. – Я очень за тебя переживала.

– Сестренка Ань, не стоит преувеличивать, – ответила я с улыбкой. Для меня было предельно ясно, что именно она преувеличивала – мои страдания или свои переживания.

Линжун смутилась, но вела себя, как всегда, скромно и уважительно.

Ее слова, которые я услышала в роще за императорским дворцом, не давали мне покоя, как кость, застрявшая в горле. Я понимала, что это часть ее плана, что она так поступает, чтобы защитить себя и укрепить положение при дворе, но отчуждение между нами было неминуемо. Люди слишком непостоянны, и лишь время способно раскрыть истинный характер человека. Мы с Линжун не могли предугадать, что именно нам откроется.

Когда я встретилась глазами с чжаои Лу, ей стало крайне неловко, и она тут же отвернулась. Я спокойно улыбалась, глядя на нее и ее соседку, фанъи Цинь, но мой взгляд нервировал их обеих. Наложница Цинь была так напряжена, словно сидела на подстилке из гвоздей, а меня веселило ее поведение, ведь я не собиралась рассказывать Сюаньлину о том, как она меня унижала. Но она про это не догадывалась, а еще не знала, как я буду с ней обращаться, после того как вновь заняла высокое положение. Именно поэтому фанъи не могла усидеть на месте. В ответ на ее метания я улыбнулась еще шире, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. В конце концов наложница Цинь опустила голову, слишком напуганная, чтобы смотреть мне в глаза.

Несколько дней спустя после утреннего посещения императрицы я возвращалась в Танли через сад Шанлинь. На этот раз я пошла пешком – дорога была скользкой, и было опасно передвигаться в паланкине. В одной руке я сжимала грелку, а второй опиралась на руку Цзиньси. Даже зимой, когда все вокруг было покрыто снегом и льдом, Шанлинь не выглядел запущенным. Повсюду «цвели» красные вишни и белые абрикосы. Это было заслугой умелых служанок, которые вырезали правдоподобные цветы и клеили их на голые ветви, создавая иллюзию вечной весны.

Мы свернули к павильону Суйхань, чтобы полюбоваться снежным пейзажем озера Тайе, а еще этот путь вел от дворца императрицы ко дворцам фанъи Цинь и цзеюй Цао.

Как я и ожидала, вскоре нас нагнали их паланкины. Наложницы велели слугам остановиться и поприветствовали меня.

Мы все вместе вошли в небольшой павильон Суйхань. С трех сторон у него были окна, а на четвертой – дверь. Крепкая крыша защищала помещение от снега. Но вчетвером в маленьком павильоне было тесновато.

Дворцовые служанки фанъи и цзеюй остались снаружи, готовые прийти на помощь хозяйкам по первому зову. Цзиньси принесла подушку из гусиного пера и попросила меня присесть. Я, в свою очередь, предложила присесть Цао и Цинь. Опустив голову, я подцепила острым наперстком крышечку небольшой грелки, украшенной расписной эмалью. На красочном узоре яркие птицы порхали среди цветов. В грелке тлела сосновая шишка, и, когда я приоткрыла крышку, тесное помещение наполнил чуть заметный аромат.

Цзеюй Цао была совершенно спокойна и вполне охотно разговаривала со мной о житейских мелочах, а вот фанъи Цинь нервничала. Не обращая на нее внимания, я обратилась к цзеюй:

– Из-за болезни я давно вас не видела, дорогие сестры. Давайте вместе полюбуемся свежим снегом и немного поболтаем.

Цзеюй Цао рассмеялась:

– Я хотела вернуться во дворец к принцессе, но мы с матушкой-гуйпинь так давно не виделись, что я с удовольствием задержусь и составлю тебе компанию.

Фанъи Цинь ничего не оставалось, кроме как вежливо склонить голову и проговорить:

– Как скажет матушка, так наложница и сделает.

– Звучит так, словно я тебя заставляю, – сказала я с усмешкой.

Цинь испугалась и попыталась объясниться, но я ее перебила:

– Было бы славно, если бы все наши сестры чаще встречались и разговаривали друг с другом. Со временем наша дружба крепла бы, а недопонимание и обиды исчезли навсегда.

Наложница Цао была озадачена моими словами, но вопросов не задавала, а наложница Цинь просто согласно кивала, не вникая в смысл сказанного.

Большие окна павильона позволяли любоваться серебристым пейзажем. Среди бескрайнего белого полотна высились зеленые сосны и виднелись красные кроны цветущих слив.

Любуясь серебристо-белым садом, я негромко произнесла:

– В это время года мне вспоминается одна зимняя история.

– Матушка, ты всегда удивляешь своими познаниями. Мне бы хотелось послушать эту историю.

– В ней рассказывается про женщину-свинью, и дело происходит такой же снежной зимой.

На лице цзеюй застыла неловкая улыбка. Судя по всему, она знала эту историю, а вот на лице фанъи отразилось недоумение. Она была родом из семьи чиновника, занимавшегося зерном, и потому была малообразованной. Она интересовалась только оперой, а вот к чтению исторических книг оставалась равнодушна.

– Разве я так много знаю? – спросила я с улыбкой. – На самом деле я не могу припомнить все детали. Давайте попросим Цзиньси взять книгу и почитать нам вслух.

Цзиньси вынула из рукава «Исторические записки» и начала зачитывать «Записки о вдовствующей императрице Люй»^[18]. У нее был хорошо поставленный приятный голос. Каждое слово звучало очень четко и понятно:

– Вдовствующая императрица Люй стала наложницей императора Гаоцзу, когда он еще не достиг великой славы. Она родила сына – императора Хуэя и дочь – вдовствующую императрицу Луюань. Когда император Гаоцзу стал правителем империи Хань, он привел во дворец наложницу Ци из Динтао и сделал ее фавориткой. Она родила Жуи, принца Чжао. Принц Хуэй был добрым и слабовольным, потому что император Гаоцзы считал, что сын не похож на отца. Он хотел отодвинуть наследного принца в сторону, а на престол возвести Жуи, сына наложницы Ци, которого считал своей копией. Наложница Ци пользовалась благосклонностью императора и часто следовала за ним в Гуаньдун. Она плакала целыми днями в надежде, что ее сын станет наследником престола. А императрица Люй была уже старой и часто оставалась во дворце. Она редко виделась с императором, и потому они все больше отдалялись друг от друга. После того как принц Жуи стал принцем Чжао, он стал претендентом на трон. Благодаря министрам и интригам императрицы Люй наследный принц не был свергнут... Императрица Люй ненавидела фужэнь Ци и ее сына, поэтому приказала заключить наложницу Ци под стражу и вызвала принца Чжао во дворец... Императрица велела отрубить наложнице Ци руки и ноги, вырвать глаза, отрезать уши, после чего напоить ядом, вызывающим немоту, а потом бросить в отхожее место и называть отныне «женщиной-свиньей».

Поначалу фанъи Цинь сидела спокойно, но постепенно все сильнее бледнела, пока и вовсе не начала дрожать. Я взглянула на нее и, притворившись, что не заметила ее реакции, начала объяснять свое видение ситуации:

– Император Гаоцзу из династии Хань благоволил фужэнь Ци из Динтао и пренебрегал императрицей Люй. Наложница Ци всевозможными способами старалась привлечь внимание государя и уговорить его назначить наследником не принца Люина, сына императрицы Люй, а своего сына – принца Жуи. Конечно же, императрица затаила злобу на ту, кто лишил ее любви императора и хотел отнять трон у ее сына. После смерти императора императрица, ненавидящая наложницу Ци, велела бросить ее в тюрьму. Бывшая фужэнь носила тюремную одежду и каждый день толкла рис. Наложница Ци, купавшаяся в милостях государя, никогда прежде не испытывала подобных мучений. Она день за днем напевала одну и ту же песню: «Сын мой – принц, а мать его – рабыня. Толку я каждый день крупу и нахожусь в шаге от смерти. Кто же расскажет принцу правду?» – я не удержалась и усмехнулась, когда дошла до этого момента. Какой же глупой и упрямой была госпожа Ци! Овдовевшая мать и малолетний сын подобны ряске на воде, которой не на что опереться, но она все равно пела свои песенки, надеясь на покровительство сына. Она не понимала, что на самом деле вредит этим своему отпрыску. И вот я продолжила: – Императрица Люй вызвала принца Жуи из Ханьданя в столицу. Принц Люин, ее сын, старался защитить единокровного брата, но императрице все равно удалось отравить принца Жуи. Что касается наложницы Ци, она была для императрицы словно бельмо на глазу, потому она велела отрубить ей руки и ноги, выколоть глаза и отрезать уши, после чего дать яд, от которого люди немеют, и бросить в выгребную яму. Несчастная женщина рыдала и билась в агонии, а императрица поглядела на ужасающее зрелище и лишь небрежно бросила: «Женщина-свинья». Как жаль, что такая красавица, как фужэнь Ци, так низко пала!

Я заглянула в глаза фанъи и очаровательно улыбнулась.

– Императрица Люй использовала жестокие методы, но фужэнь Ци это заслужила, – сказала я. – Она рассчитывала воспользоваться благосклонностью императора, чтобы возвести своего сына на престол и заодно унизить императрицу, но в итоге получила по заслугам. И не забывайте, что императрица Люй была женщиной, а мы умеем мстить. Фанъи, а ты как думаешь?

Сказанное изрядно напугало наложницу Цинь. Когда я задала ей вопрос, у нее затряслись руки, а потом она рухнула лицом на землю. Я жестом велела Цзиньси помочь ей сесть, а цзеюй Цао растерянно спросила:

– Мы же просто рассказывали историю из прошлого. Сестрица Цинь, что с тобой случилось?

– Фанъи, ты ведь не невежа, которая способна оскорблять тех, кто выше тебя по статусу. Что же ты так распереживалась? – я улыбнулась и посмотрела на Цзиньси. – Боюсь, что мои объяснения несколько бессвязные, и потому сестрица Цинь могла что-то не так понять. Давайте попросим Цзиньси еще раз прочитать этот отрывок. Произведения Сыма Цяня не подвластны времени, что ни слово, то жемчужина. Мы не должны позволять им пылиться на полках, – я говорила очень мягко, но скрытый смысл слов не вызывал сомнений.

Наложнице Цинь пришлось сесть, но она никак не могла сдержать дрожь. В павильоне было так тихо, что мы слышали ее быстрое прерывистое дыхание. Девушка побледнела так, что ее кожа стала напоминать тонкий лист дорогой рисовой бумаги.

Цзиньси читала очень выразительно. В самые страшные моменты она понижала голос и добавляла хрипотцы. Казалось, что ужасы прошлого происходят прямо у нее на глазах. Выслушав несколько предложений, фанъи Цинь не выдержала и взмолилась:

– Матушка, прости меня, пожалуйста! Я понимаю, что была неправа. Я больше никогда так не поступлю!

– Что за странные вещи ты говоришь? – спокойно спросила я. – Разве наша смелая и уверенная в себе фанъи хоть раз совершила какой-то проступок? Я просто хотела послушать историю – и больше ничего. – Я небрежно сняла со шпильки шелковый цветок с двумя лепестками, полюбовалась им немного, а потом безжалостно разорвала. Звук рвущегося шелка разрезал гнетущую тишину.

Наложница Цинь посмотрела на меня с ужасом и прошептала:

– Я... я просто выполняла приказ чжаои Лу... Матушка...

– Правда? – я усмехнулась, не поднимая головы. – Об этом мы поговорим позже, а сейчас я хочу послушать про свинью в образе человека. Хотя Сыма Цянь был великим писателем, он не знал, как на самом деле выглядит женщина-свинья. Вот и меня гложет любопытство.

Произнося слова «женщина-свинья», я намеренно посмотрела на фанъи, чем напугала ее еще сильнее. Она тряслась от страха, прислонившись к колонне павильона. Я отвернулась и велела Цзиньси продолжать. Когда служанка закончила читать, в павильоне раздался вопль ужаса, а потом фанъи Цинь потеряла сознание и осела на пол.

Я равнодушно взглянула на обмякшее тело.

– Я-то думала, что ты смелая девица, но оказалось, что ты как пугало: с виду страшная, а внутри – одна солома! – Бросив на ее грудь разорванный шелковый цветок, я повысила голос, чтобы меня услышали на улице: – Фанъи Цинь стало нехорошо. Отведите ее во дворец.

Дворцовые служанки забежали в павильон и, не разбираясь, что случилось, подхватили наложницу Цинь под руки и увели. Цзиньси тоже откланялась, оставив нас с цзеюй Цао наедине.

Когда в павильоне никого, кроме нас, не осталось, наложница Цао широко улыбнулась и сказала:

– Как говорится, хочешь проучить наглых обезьян, убей на их глазах курицу. Что ж, курица убита... Я правильно понимаю, что матушка-гуйпинь не просто так сделала это в моем присутствии? Ты хочешь мне что-то сказать?

– Как же приятно разговаривать с таким умным человеком, как сестрица Цао, – с улыбкой ответила я. – Не нужно тратить лишних слов.

– Матушка, я знаю, что ты человек не злой и не коварный, – неспешно рассуждала цзеюй Цао, сохраняя привычное спокойствие. – Даже если Цинь тебя оскорбила, ты могла бы просто отправить ее в штрафные помещения. Зачем все эти трудности? Скорее всего, для того чтобы хорошенько нас припугнуть. Матушка, если тебе есть что сказать, говори прямо.

Я поправила счастливый узел, свисавший поверх дорогого плаща из журавлиных перьев, и негромко ответила:

– Сестрица Цао, ты ведь сама любишь ходить вокруг да около, а теперь просишь, чтобы я говорила с тобой честно и открыто. Даже как-то непривычно. – Я помолчала и продолжила: – Совсем недавно, когда я еще не оправилась от простуды, я частенько советовала императору навестить сестрицу Цао. Тебя ведь это порадовало?

– Я высоко ценю твою доброту, матушка, но не стоило этого делать, потому что, когда император приходил ко мне, мыслями он все равно оставался в твоем дворце.

– Сестрица Цао, ты умная женщина и понимаешь, что только от моих слов зависит, придет император в твой дворец или нет. Но тебе не стоит сильно волноваться о том, кто занимает мысли государя. Не зря в народе говорится: чем чаще видишься, тем сильнее чувства. Главное, чтобы он соглашался приходить к тебе и проводить с тобой время, и тогда благодаря своему острому уму ты начнешь нравиться ему еще сильнее. – Я на мгновение задумалась и сказала: – Когда фэй Мужун впала в немилость, это затронуло и тебя, и принцессу Вэньи, которая словно бы лишилась отца. Насколько мне известно, император не посещал твой дворец уже полгода. Но в такой ситуации важнее всего не твои обиды, сестрица, а будущее принцессы Вэньи. Если она уже в детстве потеряет расположение отца, то что же с ней будет, когда она вырастет?

Наложница Цао изменилась в лице и торопливо сказала:

– Это я виновата. Я не видела дальше своего носа. Надо было мне поучиться у мудрых птиц, умеющих выбирать крепкую ветку для ночлега. Я ошиблась с выбором и потому сейчас осталась совершенно одна и без права на жалобы.

– Сестрица, сейчас не время себя жалеть, – я ободряюще улыбнулась, – тебе еще предстоит побороться за будущее принцессы. В прошлом ситуация была совсем иная, и ты поступила вполне разумно, когда решила следовать за наложницей Мужун. В то время сложно было ей противостоять. Но даже сейчас, когда все изменилось, придворные все еще считают тебя доверенным человеком фэй Мужун. Что же тебе делать? Хорошо еще, что император очень дорожит прошлым и потому не стал строго наказывать Мужун Шилань.

Наложница Цао некоторое время молча смотрела на меня, а потом сказала:

– Матушка, ты лучше всех знаешь, что рано или поздно фэй Мужун падет. Это вопрос времени. Я очень беспокоюсь о будущем и надеюсь, что она не потянет меня с собой.

– Фэй Мужун славится нетерпением и решительностью. Тебе наверняка пришлось нелегко. Помнишь тот день, когда меня обвинили в том, что я пыталась отравить твою дочь маниокой? Ты ведь знала, что обвинения ложные и кто на самом деле использовал принцессу в своих целях. Мне очень жаль, что девочке пришлось страдать в столь юном возрасте. Даже у меня тогда душа болела... А тебе как матери наверняка было невыносимо видеть, как страдает твое дитя.

Брови цзеюй невольно дрогнули. Я заметила, что она слегка побледнела, а когда Цао наконец посмотрела на меня, у нее в глазах стояли слезы.

– Но, если бы не ее помощь, я бы и не родила принцессу, – произнесла она, тяжело вздохнув.

– Поначалу фэй Мужун была к тебе добра, но потом использовала твою родную дочь, законную принцессу, чтобы завоевать расположение государя. Она даже забрала принцессу Вэньи в свой дворец, лишив тебя права самой воспитывать дочку. На самом деле я понимаю, что твой ум не уступает уму фэй Мужун, ведь ты послушно следовала за ней только потому, что хотела защитить себя и принцессу.

– Я уже пожалела об этом... – Цао снова вздохнула.

– Сестрица, ты очень умная женщина и хорошо разбираешься в человеческих отношениях. Ты давно поняла, что на наложницу Мужун нельзя положиться, и поэтому ты втайне пыталась мне помочь. Если бы в тот день ты уговорила фэй Мужун не обыскивать Цуньцзюйтан, то она не попалась бы в мою ловушку и осталась бы на прежнем месте. А еще я помню, что ты предупредила меня в тот день, когда сестренка Чунь упала в воду. Я умею ценить помощь и знаю, что такое благодарность.

– Я просто подчинялась приказам и не могла в то время ослушаться фэй Мужун. Я никак не могла спасти пинь Чунь.

Мне очень хотелось получить ответ на вопрос, мучивший меня со дня гибели Чунь-эр:

– Почему пинь Чунь упала в воду?

Я видела, что Цао хочет что-то сказать, но не решается. Я же старалась не показывать свое волнение и выглядеть равнодушной.

– Если не хочешь, можешь не рассказывать, – спокойно произнесла я.

Глава 6. Большая политика

Цзеюй понадобилось не очень много времени, чтобы отбросить сомнения и решиться заговорить.

– Фэй Мужун завидовала пинь Чунь из-за того, что она заполучила благосклонность императора в столь юном возрасте, а еще ей не нравилось, что пинь много времени проводила с тобой. Вот фэй Мужун и решила обрезать тебе крылышки, лишив верной подруги.

Неужели Мужун настолько раздражало положение Чунь-эр, что она не побоялась даже императорского расследования?

– Фэй Мужун всегда смотрела на других свысока. Для нее убийство нескольких императорских наложниц – пустяк. Тем более что при такой смерти не остается никаких следов – Цзеюй Цао замолчала, пригляделась к моему лицу, а после осторожно добавила: – На самом деле, когда пинь Чунь пошла искать воздушного змея, она случайно увидела, как фэй Мужун втайне разговаривает с людьми принца Жунаня, поэтому фэй поспешила избавиться от свидетельницы.

Осознавая весь ужас ситуации, я чувствовала, как волосы встают дыбом. Дрожь пробежала по телу, отчего серьги из золотых бусин чуть слышно задребезжали. То, что принц Жунаня поддерживает Мужун Шилань, не было тайной, но то, что она наедине общалась с чужими слугами, было серьезным преступлением.

Я настолько глубоко ушла в свои мысли, что наложнице Цао пришлось меня окликнуть:

– Матушка?

Я с улыбкой посмотрела на собеседницу и сказала:

– В прошлом сестрица Цао была моим врагом не по доброй воле. Я это прекрасно понимаю. Ты родила императору дочь, и твой вклад в процветание династии не мал. Ты должна быть на одном уровне с гуйпинь Синь, но после стольких лет, когда ты поддерживала фэй Мужун, ты все еще не достигла того же ранга, что и невежественная и легкомысленная гуйпинь Ли, а ведь она не родила императору ни одного ребенка. Это печальная ситуация. – Я замолчала и продолжила через пару секунд: – Даже если фэй Мужун захочет тебе помочь, сейчас она ничего не сможет сделать. Неужели, сестрица, тебе хочется остаться в одиночестве? Не забывай, что статус матери влияет на будущее ее детей. – Договорив, я отвернулась к окну, чтобы полюбоваться снежными пейзажами, позволяя цзеюй обдумать мои слова.

Прошло немного времени, и наложница Цао торжественно опустилась на колени и громко сказала:

– Я готова усердно служить матушке-гуйпинь, как лошади и быки служат людям. Моя благодарность будет безмерна, если матушка подарит нам с дочерью свое покровительство и защиту.

Меня наполнила искренняя радость. Если рядом со мной будет столь умная союзница, знающая обо всех слабостях Мужун Шилань, я буду чувствовать себя гораздо увереннее. Поэтому я присела перед цзеюй и помогла ей подняться.

– Буду откровенна, я давно восхищаюсь тобой, сестрица Цао. Я очень рада, что сегодня мы стали чуточку ближе. Не желаешь ли ты навестить меня в Танли, чтобы мы могли поболтать по душам?

Цзеюй вздохнула с облегчением и улыбнулась в ответ:

– Матушка, ты так добра ко мне. Наложница с радостью составит тебе компанию.

Я вновь выглянула в окно. За стенами павильона Суйхань царила зима, но я чувствовала, что весна уже близко.

После пробуждения фанъи Цинь помешалась умом. Она целыми днями несла бессвязную чушь, пряталась в постели и отказывалась выходить из дворца. Сюаньлин давно не обращал на нее внимания, поэтому озаботился ее состоянием только из-за того, что по двору поползли неприятные слухи. Он велел запереть фанъи во дворце, запретил ей выходить наружу и наказал придворным лекарям вылечить ее от безумия. Но лекари не проявляли должного рвения, потому что наложница Цинь давно потеряла благосклонность императора. Они только лишь каждый день проверяли ее состояние и тут же удалялись.

Я часто поглядывала на дворец, где жила фанъи Цинь, и вспоминала тот день, когда пережила ужасное унижение от плевка в лицо. Я не могла забыть то ощущение, когда чужая слюна на моей щеке засыхала на холодном ветру. Это воспоминание накрепко засело в голове, точно так же, как лица несчастных, выживающих в Холодном дворце. Унижение, чужие страдания, боль от потери ребенка и желание отомстить смешались вместе и стали глубокой раной на моем сердце.

Но, если бы не жестокое отношение наложницы Цинь и не плачевное состояние пинь Фан, разве смогла бы я так быстро прийти в себя и наполниться решимостью? Можно сказать, что отчасти они сделали меня такой, какой я стала сегодня.

Поэтому я приказала Цзиньси передать старым служанкам и евнухам из Холодного дворца указание лучше заботиться о наложнице Фан, перевести ее в чистое место и обеспечить хорошей одеждой и едой. Деньги на это я выделила из своего содержания. Я не просто жалела пинь Фан, потому что у нас было что-то общее, но и считала ее участь уроком, который стоило выучить. Если бы я и дальше погружалась в свое горе, то стала бы второй пинь Фан, ожидающей смерти в Холодном дворце, и никто бы из окружения императора не пожалел меня. Также я приказала служанкам из дворца наложницы Цинь, чтобы они хорошо ее кормили и обеспечивали беззаботную жизнь, но не лечили ее безумие.

Цзиньси сильно удивилась, узнав, что я решила позаботиться о наложнице Фан. Она поинтересовалась причиной, на что я равнодушно ответила:

– Мне страшно, когда я думаю о ее судьбе. Если бы я позабыла об осторожности и проявила своенравие, боюсь, я быстро бы оказалась в Холодном дворце вместе с ней.

Служанка кивнула, помолчала немного и заговорила снова:

– Не знаю, чем фанъи Цинь оскорбила матушку, но вы очень сильно ее напугали.

Я усмехнулась:

– Она подумала, что я, как императрица Люй, сделаю из нее женщину-свинью. Даже я не ожидала, что она испугается до безумия. Думаю, если бы она знала, что так произойдет, то давно бы раскаялась, что обращалась со мной таким образом.

– Боюсь, что в таком состоянии фанъи уже не сможет ни в чем раскаяться, даже если захочет, – сказала Цзиньси с улыбкой.

В этот момент в зал вошла Пэй-эр.

– К вам пришла чжаои Лу. Она хочет встретиться с хозяйкой, – сообщила она и недовольно скривилась. – Но ведь госпожа Лу никогда не приходила в Танли. Зачем же пришла сегодня? Неужели из-за своей сумасшедшей двоюродной сестры фанъи Цинь?

– Явилась в столь поздний час, несмотря на ветер и снег. Ей бы сначала о себе позаботиться, а потом уже о других, – недовольно сказала я, сжимая грелку для рук. – Вы ведь тоже знаете, что она ни разу не навестила свою сестру, хотя та болеет уже несколько дней. Ох, вот оно – людское непостоянство! Можно и про близкого родственника забыть, когда надо позаботиться о собственном благополучии.

Я направилась к зимней комнате и бросила через плечо:

– Передай, что мне некогда с ней разговаривать и что проступки ее сестры не имеют к ней никакого отношения. Я не хочу ее видеть и уж тем более встречаться и выказывать уважение. Она сама поймет, что надо делать.

Цзиньси молча проследила за тем, как Пэй-эр ушла выполнять приказ, и сказала:

– Матушка, кажется, вы изменились. Раньше вы не стали бы даже обращать внимания на таких людей, как чжаои Лу.

Я выглянула в окно, за которым цвели «сливы с зеленой чашечкой». Название возникло из-за того, что цветы напоминали белые звездочки с зеленой сердцевиной. На фоне белого снега деревья, усыпанные зеленоватыми бутонами, выглядели волшебно. Полюбовавшись на сливы, я уселась, поставив ноги на украшенную золотыми узорами согревающую клетку, и откинулась на мягкую подушку.

– У всего, что происходит, есть своя причина, – наконец сказала я. – В прошлом я старалась быть доброй и терпеливой и в конце концов оказалась в таком плачевном положении, что они посмели издеваться надо мной. Но сейчас я готова уничтожить одного врага, чтобы предупредить сотню других и показать им, что отныне я больше не буду терпеть их издевки.

– Матушка, вы и правда были слишком снисходительны в прошлом, – осторожно ответила служанка. – Но сейчас вы очень сильно напоминаете фэй Хуа.

Среди множества служанок Танли только Цзиньси осмеливалась так разговаривать со мной, но я на нее не сердилась.

– Фэй Хуа всегда была жестокой и беспощадной. Она правила железной рукой, и люди ее боялись. С одной стороны, это не очень хорошо, но с другой, это самый действенный способ справиться с двуличными людьми, живущими в гареме. Фэй Хуа много лет заботилась о гареме, поэтому нельзя сказать, что она не сделала ничего полезного. Пускай я ее ненавижу, но не могу отрицать, что у нее есть и сильные стороны. Теперь, когда я вновь поднялась на вершину, мне придется порой быть безжалостной и действовать точно так же, как мой злейший враг. В прошлом я была безвольной рыбой на чужой разделочной доске, но отныне все изменится.

Цзиньси с облегчением выдохнула и улыбнулась:

– Если это часть вашего плана, тогда я спокойна. Я очень надеюсь, что все ваши замыслы благополучно исполнятся и вы больше никогда не будете страдать.

Чжаои Лу не медлила. Уже на следующий день она написала докладные записки императору и императрице, в которых говорилось, что она не смогла подарить государю наследника, хотя долгое время живет во дворце. Она корила себя за то, что любила роскошь, использовала много золота и драгоценных камней, напрасно растрачивала казну государства и слишком возгордилась, будучи главой девяти наложниц. Чжаои просила об отставке и о понижении до шуньи, наложницы четвертого дополнительного ранга, а также просила о позволении переехать во дворец к фанъи Цинь.

Сюаньлин, скорее всего, уже и не помнил чжаои Лу, поэтому у него не возникло никаких возражений. Императрица же некоторое время сомневалась, но сдалась после неоднократных просьб чжаои.

Узнав новости, я одобрительно усмехнулась, ведь наложница Лу оказалась довольно умной. По моим расчетам, чжаои должна была попросить о понижении до ранга цзеюй, но она пошла еще дальше.

Естественно, я не забыла про служанку Янь-эр. Она была единственной, кто беспокоился обо мне в самый позорный момент моей жизни, хотя я и не нуждалась в чужом сочувствии. Если бы она последовала за шуньи, это не принесло бы ей никакой выгоды, а я хотела вознаградить ее и потому попросила Цзян Чжунминя отправить Янь-эр в услужение к гуйпинь Синь. Та была веселым человеком и с добротой относилась ко всем служанкам и евнухам. Я была уверена, что Янь-эр будет там счастлива.

После отставки чжаои Лу позиции в гареме распределились следующим образом: после императрицы шли фэй Цзин, фэй Дуань и фэй Мужун, но наложницы Дуань и Мужун в эти дни оставались в тени, поэтому реальная власть над гаремом оказалась в руках фэй Цзин. Из девяти наложниц второго ранга осталась только позабытая императором сюжун Ли, чуть ниже нее по статусу были я и гуйпинь Синь. Мое положение во дворце укреплялось с каждым днем.

Пока я наводила порядки в гареме и наслаждалась роскошью и славой, при императорском дворе начались волнения.

А причиной тому стало одно происшествие, с последствиями которого следовало разобраться в кратчайшие сроки. Три дня назад Сюаньцзи, принц Жунаня, не просто опоздал на утреннюю аудиенцию, но и явился в военной форме. Это было грубым нарушением правил этикета. Императорский двор не был полем битвы, и в этот день не отмечали победу в войне. Принц, опоздавший на прием к императору и надевший военную форму, таким образом демонстрировал свое превосходство. Сюаньлин не успел сказать и слова, как вперед вышел советник императора цензор Чжан Жулинь и обвинил принца Жунаня в неуважении к императору.

Принц Сюаньцзи был главой всех генералов и никогда не воспринимал всерьез гражданских чиновников и конфуцианских ученых. Между чиновниками и генералами часто происходили споры. Цензоры следили за тем, чтобы никто не нарушал правила этикета, они имели право указывать императору на его ошибки и порицать министров. Их всегда уважали за откровенность.

А вот от рождения высокомерный принц Жунаня смотрел на цензоров свысока, ведь они были мелкими чиновниками пятого класса. Во время аудиенции он не высказал своего недовольства, но после окончания принц остановил Чжан Жулиня и ударил его с такой силой, что чиновник упал на землю без сознания.

Это происшествие стало тем самым камнем, от которого по гладкой воде стали расходиться огромные круги. Многие ученые и чиновники писали императору, требуя жестокого наказания для принца Жунаня, не уважающего законы и порядки двора, но принц отказывался признавать свою вину. Сказавшись больным, он и вовсе перестал посещать аудиенции императора.

В руках у принца Жунаня была сосредоточена большая власть, и его влияние постоянно росло. Сюаньлин был сильно обеспокоен происходящим, потому что этот случай усилил враждебность между гражданскими и военными чиновниками. Если он в ближайшее время не найдет выхода, то под угрозой окажется весь императорский двор. Император целыми днями заседал в своем кабинете, размышляя над решением проблемы.

Произошедшее взволновало и меня, потому что дело касалось принца Жунаня, а значит, и семьи Мужун. Я приказала Лючжу приготовить ласточкины гнезда и, захватив это угощение, направилась во дворец Июань.

Министры, заседавшие с императором, уже ушли, а Сюаньлин сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку большого резного кресла со свернувшимся у основания драконом. Я тихонько вошла в кабинет и вынула из короба ласточкины гнезда. Услышав шум, император открыл глаза и устало улыбнулся:

– Хуаньхуань, это ты?

– Надеюсь, наложница не потревожила покой императора.

Сюаньлин покачал головой и сказал:

– Ты, должно быть, слышала о том, что произошло за последние несколько дней.

– Да, я слышала, – ответила я. – Это наделало столько шума, что даже в гареме про это знают. Но позвольте сказать, даже если государственные дела отнимают все ваше время, следует заботиться о своем здоровье. – Я подала Сюаньлину угощение и сказала с улыбкой: – Я сама их приготовила. Вы так долго обсуждали с министрами важные дела, пора бы уже смочить горло.

Император улыбнулся и сделал глоток освежающего супа.

– Ох, как сладко! – воскликнул он.

Я нахмурилась и тоже немного отпила.

– Он совсем не сладкий, – я с недоумением посмотрела на Сюаньлина. – Ваша наложница знает, что император не любит слишком сладкое, поэтому сахара добавила совсем немного.

– Не суп сладкий, а мысли о том, что ты сама его приготовила, – ответил император, беря меня за руку. – Надеюсь, на этот раз ты не обожглась? Я помню, как сильно покраснела твоя рука, когда ты впервые готовила для меня суп с ласточкиными гнездами.

Сердце затрепетало от его слов. Он все еще помнил тот случай, а ведь прошло уже столько времени. Перед глазами предстала смутная картина: комната, освещенная множеством свечей и наполненная теплом раскаленных углей и сладким ароматом амбры, растекшимся в воздухе. Это были светлые воспоминания, от которых становилось тяжело на душе.

– Я не такая беспечная, – ответила я, улыбнувшись. – В тот раз я просто немного нервничала.

Сюаньлин допил суп с ласточкиными гнездами и снова обратился ко мне:

– Ты уже знаешь, что принц Жунаня побил моего советника. Подскажи, как мне разобраться со сложившейся ситуацией? Должен ли император оставаться беспристрастным и наказать принца по закону?

В моей голове воцарился хаос из стремительно проносящихся мыслей. Меня тянуло сказать, чтобы он велел наказать третьего принца в соответствии с законами. Это стало бы началом моей мести. Но я выждала несколько мгновений, чтобы успокоить разум, и сдержанно ответила:

– Ваше Величество, вы, как правитель государства, должны следовать закону, но... вам не стоит наказывать принца Жунаня.

Император прищурился, глядя на меня с удивлением.

– Я был уверен, что ты предложишь наказать его. Расскажи, почему ты советуешь поступить иначе.

– Ваше Величество, а вы не обвините меня в том, что я обсуждаю государственные дела? – поинтересовалась я с невинной улыбкой.

– Нет. Я просто послушаю твое мнение и не стану ни в чем обвинять.

Я вздохнула, выравнивая сбитое дыхание, подошла поближе к Сюаньлину и тихонько заговорила:

– Ваша наложница даже не думала просить вас наказывать принца. Это было бы слишком эгоистично, ведь сейчас самое важное – это успокоить людей и разрешить споры между гражданскими и военными министрами. Недаром говорят, что, когда сражаются два тигра, один из них обязательно будет ранен. В данной ситуации не важно, кто победит или проиграет, потому что в любом случае пострадает вся страна. Если вы накажете третьего принца, это вызовет недовольство генералов, а в их руках власть над императорской армией.

Сюаньлин, потирая подбородок, внимательно слушал мои рассуждения.

– Ваше Величество, вы не сможете успокоить недовольных, если накажете принца Жунаня, – продолжила я. – Если вы это сделаете, то, как говорится, порадуете брата, но расстроите невестку, то есть кто-то все равно останется недоволен. Гражданские чиновники просто хотят объяснений и извинений. Именно это вам и следует им преподнести. Лучший выход из этой ситуации – это велеть принцу Жунаня извиниться.

Сюаньлин удивился моим умозаключениям, а потом махнул рукой и усмехнулся:

– Ты хочешь, чтобы принц Жунаня явился во дворец и извинился перед чиновниками? Его легче убить, чем заставить забыть про гордость.

– Может быть, и так, – легонько взмахнув рукавами, я повернулась к императору спиной. – Третий принц сражался в боях и убивал врагов, защищая нашу страну. Его можно считать героем. А какое у героев слабое место?

Сюаньлин хлопнул в ладони и рассмеялся:

– Даже героям сложно преодолеть чары красавицы! Вот же хитрая лисица! Придумала такой ловкий ход!

Император все-таки знал поговорку про героев и красавиц. Я довольно улыбнулась и сказала:

– Я совершенно не разбираюсь в государственных делах, но много чего знаю о своих невестках. Третий принц боится жены, как дикого тигра, и выполняет любую ее просьбу. Если убедить принцессу Жунаня помочь, все разрешится само собой. Я уже встречалась с ней пару раз и знаю, что она добрая и умная женщина.

Император перестал смеяться и всерьез задумался.

– Но кто же сможет ее убедить? – спросил он, бросив на меня многозначительный взгляд.

Он хотел, чтобы к принцессе пошла я. На самом деле не важно, кто из нас поговорит с принцессой Жунаня, потому что результат будет одинаковый. Но для меня лучше, если я займусь этим сама. Во-первых, я покажу, что без слов понимаю, о чем думает император, а во-вторых, дам ему почувствовать, что я разделяю его переживания.

– Если Ваше Величество считает, что я подхожу для столь важного поручения, я с радостью этим займусь.

Сюаньлин крепко обнял меня и прошептал:

– Из всех моих наложниц только ты, Хуаньхуань, помогаешь мне решать мои проблемы. Даже министры так долго суетились, но не смогли подсказать ничего толкового, хотя получают за это жалование. От них вообще никакой пользы!

Я улыбнулась и, притворившись смущенной, негромко ответила:

– Я всего лишь простая наложница. Разве могла я сама такое придумать? Я просто догадалась, чего желает мой император. Это получилось совершенно случайно. Ваши министры хорошо знают законы, а я знаю вас, поэтому я смогла угадать ваше желание, а министры – нет. Я задумалась, чего император хочет больше всего? И поняла, что ваше заветное желание, чтобы при дворе не было волнений и царили мир и порядок. Но можно ли добиться этого, если обвинять генералов в угоду гражданским чиновникам или, наоборот, потакать военным, отодвигая гражданских на второй план?

– Хуаньхуань, ты и правда знаешь, чего я хочу, – Сюаньлин тихонько вздохнул, а потом резко нахмурился. – Но рано или поздно придется разобраться с принцем Жунаня, иначе двор наполнится его прихвостнями и ситуация в моей стране станет нестабильной.

Он все-таки задумывался насчет такого шага. У меня в душе зародилась надежда, и я поспешила сказать:

– Ваше Величество, достаточно уже того, что вы намереваетесь это сделать, ведь это будет во благо вашей страны и народа. Но сейчас не время избавляться от него.

Император смотрел на меня как на человека, от которого ему нечего скрывать.

– Хуаньхуань, когда эта ситуация разрешится, я позволю твоему брату служить чиновником в военном министерстве. Я поставлю его во главе моей личной гвардии.

Мое сердце забилось быстрее. Если брат получит власть над императорской гвардией, он станет таким же могущественным, как принц Жунаня.

– Но твоего брата будет недостаточно, – вновь заговорил Сюаньлин. – Я повышу и других талантливых генералов, еще не успевших присягнуть третьему принцу. Но мы не должны действовать опрометчиво, чтобы не вспугнуть врага. Сначала стоит его успокоить.

И правда, если мы вспугнем врага, то все наши усилия станут напрасными. Я задумалась ненадолго, а потом осторожно сказала:

– Принц Жунаня и его ванфэй уже останутся такими, какие они есть, но у столь выдающихся родителей, достойных восхищения, есть дети, которым следует уделить больше внимания.

У Сюаньлина тут же восторженно заблестели глаза.

– Ты права! Его ванфэй родила сына и дочь. Старшей принцессе в этом году исполнилось двенадцать. Я нарушу традицию и дарую ей титул имперской принцессы, а сына принца Жунаня официально назначу принцем второго ранга, который наследует титул отца.

– Ваше Величество, вы, как всегда, принимаете мудрые и здравые решения. Но позвольте вашей наложнице предложить не просто даровать принцессе титул, но и сменить ее имя на Гундин, что означает «уважение и мир». Новое имя будет ежечасно напоминать ее отцу, что братья должны жить в мире и уважать друг друга. Ваше Величество думает только о том, чтобы предотвратить беды, возникающие, когда враждуют братья, и сейчас все зависит от того, поймет ваши благие намерения принц Жунаня или нет. Принцесса Гундин отныне будет воспитываться во дворце под присмотром вдовствующей императрицы. Если в будущем возникнет такая надобность, вы сможете использовать принцессу в качестве аргумента в спорах с принцем Жунаня.

Император задумался, но уже через несколько мгновений радостно сказал:

– Да, я так и сделаю! Сейчас же составлю указ.

Сюаньлин выглядел так, словно с его плеч упал огромный камень. Он поднялся, подхватил меня на руки и понес в восточную комнату.

– Ты сама напомнила, что герои не могут устоять перед красавицами, – прошептал он мне на ухо и усмехнулся.

Я рассмеялась и шутливо ударила императора по плечу:

– Ваше Величество, не шутите так. Я далеко не красавица.

Я улыбалась, но в это же время придумывала причину, которая позволит мне избежать близости. Мы делили ложе только вчера, и сегодня мне совершенно не хотелось вновь терпеть ласки императора. На самом деле я планировала хотя бы день или два не приближаться к нему.

К счастью, когда Сюаньлин собирался переступить порог восточной комнаты, к нам подбежал Ли Чан. Он был чем-то сильно обеспокоен.

– Ваше Величество! Ваше Величество! – зашептал он. – На сегодняшнюю ночь вы уже выбрали сяоюань Ань. – Евнух замялся на пару мгновений, но потом добавил: – Госпожа Ань уже несколько раз посылала людей, чтобы спросить, не пора ли.

Я усмехнулась про себя. Оказывается, Линжун тоже беспокоилась.

Сюаньлин охнул, словно бы и правда позабыл об этом, и велел:

– Скажи ей, что сегодня приходить не надо. Пусть отдыхает и ложится спать пораньше.

В этот момент я грациозно спрыгнула на пол и, поправив жемчужный цветок, норовивший выпасть из прически, сказала:

– Сестренка Ань лишь недавно заслужила благосклонность императора. Вам следует быть добрее к ней. Мне не хочется, чтобы ее томительное ожидание оказалось напрасно, поэтому позвольте откланяться.

Я направилась к двери, но Сюаньлин схватил меня за рукав:

– Я тебя не отпускал.

Он всерьез собирался отвергнуть Линжун, но я аккуратно высвободила рукав из его хватки и тихонько сказала:

– Даже не могу представить, с какой надеждой и нетерпением сестренка Ань ожидает, когда же вы позовете ее. Ваше Величество, вы не можете нарушить данное ей слово, ведь слово императора на вес золота.

Сюаньлин выглядел расстроенным, но через силу улыбнулся и сказал:

– Но я хочу провести ночь с тобой...

– Для меня достаточно уже того, что император думает обо мне, но я не хочу, чтобы пошли сплетни о том, что я борюсь с сестренкой Ань за ваше внимание.

Сюаньлин сдался перед моей настойчивостью и смиренным желанием уступить подруге и позволил откланяться, с грустью провожая меня взглядом.

Ночью было очень холодно, и, хотя уже прошел Праздник фонарей, небо часто покрывалось мрачными тучами, приносящими с собой пушистый, как гусиные перья, снег. Внутри паланкина было тепло благодаря небольшой посеребренной печке, украшенной парящими лепестками. Снег скрипел под сапогами евнухов, несших мой паланкин, и это был единственный звук, нарушавший ночную тишину.

Я приподняла занавеску и так получилось, что в этот же момент мимо проехала повозка Фэнлуань. Линжун везли во дворец императора. В руке возницы покачивался большой красный фонарь, хорошо заметный на фоне усыпанных белым снегом улочек. Повозка грохотала, проезжая по неровной дороге, но сквозь шум пробивался приятный мелодичный звон: это позвякивал стеклянный фонарь, закрепленный на крыше, когда ветер бросал в него очередную порцию снега. Этот нежный звук разносился по всем уголкам гарема.

Опустив занавеску, я вновь уселась на мягкие подушки. Неважно, кто проводит ночь с императором, самое главное – удержать его сердце.

Я намеревалась встретиться с ванфэй Хэ через два дня. В случае успеха я лишу принца Жунаня шанса и повода поднять мятеж, но провал может привести к гибели не только Сюаньлина, но и моей, и множества невинных людей. А будучи мертвой, я уже никому не смогу отомстить, поэтому надо было все тщательно спланировать.

В намеченный день наложница Хэ прибыла ко двору, чтобы выразить почтение императрице. Она удивилась, увидев меня рядом с государыней, но тотчас вежливо улыбнулась и обратилась ко мне:

– Матушка, вы уже выздоровели? Тогда примите мои поздравления.

Я с благодарностью кивнула и произнесла заготовленные слова:

– Я видела, как вы во время Праздника фонарей входили во дворец императора вместе с придворными дамами, чтобы выказать уважение и поздравить. Я еще тогда хотела поприветствовать вас, но, к сожалению, меня кое-что задержало.

– Матушка-гуйпинь, ваше здоровье важнее всего, поэтому я не рискнула побеспокоить вас.

– Вы правы, если рассуждать с точки зрения этикета, но мы одна семья и должны гораздо чаще общаться друг с другом, а еще мне следует называть ванфэй третьей невесткой.

Жена принца Жунаня любезно улыбнулась и повернулась к императрице.

– Ваше Величество, в последнее время у вас такой хороший цвет лица.

Императрица провела рукой по щеке и с улыбкой ответила:

– Ванфэй, ты всегда говоришь мне только приятное. Я заметила, что после рождения наследного принца ты чаще стала пребывать в хорошем настроении.

Принцесса Хэ недоуменно посмотрела на императрицу:

– Наследный принц? Вы шутите, Ваше Величество? Юйбо всего шесть. Он еще не может наследовать титул своего отца.

Императрица широко улыбнулась:

– Тебе следует благодарить императора за великую милость! Его Величество любит Бо-эра больше всех своих племянников и племянниц. Он очень умный, несмотря на свой юный возраст, поэтому император хочет даровать ему титул наследного принца Жунаня и дать ему хорошее образование. В будущем Бо-эр будет поддерживать мир в нашей стране и вести династию к процветанию, как это делает его отец.

Родители души не чают в своих детях, и ванфэй Хэ не была исключением. Не скрывая удивления и счастья, она поднялась и низко поклонилась, благодаря императрицу за радостные вести.

– Это еще не все, – продолжила государыня. – Император считает, что два благих дела лучше одного, и потому желает в качестве исключения даровать принцессе Цинчэн титул императорской дочери. Также ей даруют новое имя Гундин. Отныне принцесса Гундин будет воспитываться вдовствующей императрицей.

Глаза ванфэй лучились радостью, пока она не услышала, что воспитанием ее дочери будет заниматься тайхоу.

– Ваше Величество, я безмерно благодарна за милость, но моей дочери всего двенадцать, и она совсем еще глупа. Боюсь, что, если ее признают дочерью императора и передадут на воспитание тайхоу, это нарушит покой императрицы-матери. Не могли бы вы попросить императора отозвать свой приказ?

Выслушав принцессу Хэ, императрица многозначительно посмотрела в мою сторону.

– У императора мало детей, – начала я издалека. – Во дворце сейчас растут только принцессы Шухэ и Вэньи, но они обе слишком малы, чтобы начинать их обучение. То, что дочь принца будет воспитываться в императорском дворце, это счастливое событие для вашей семьи. С момента основания Великой династии Чжоу был только один подобный случай. Предок-основатель признал дочь принца своей дочерью, когда она собралась замуж. Это было сделано для того, чтобы ее статус соответствовал статусу семьи мужа. Прежде никогда не случалось, чтобы столь юная особа, как ваша дочь, удостаивалась такой чести.

Ванфэй хотела возразить, но императрица поднялась и строго сказала:

– Я немного устала. Принцесса, ступайте домой и ждите указа императора. Его огласят сегодня вечером.

После того как императрица удалилась, я попрощалась с ванфэй и направилась к выходу. Я намеренно шла медленно, чтобы принцесса Хэ могла меня догнать. Я была уверена, что она попросит меня переубедить Сюаньлина.

Как и ожидалось, принцесса Хэ нагнала меня у главных ворот.

– День в самом разгаре, еще рано возвращаться домой, – заговорила она. – Если матушка не возражает, я бы с радостью побыла гостьей в вашем дворце.

– Ванфэй, не надо быть такой вежливой, – сказала я с улыбкой. – Я была очень рада, когда однажды вы пришли без приглашения. После этого странно вести себя как чужие люди.

Когда мы зашли в Иньсиндянь, принцесса Хэ оглянулась по сторонам и, вежливо улыбнувшись, сказала:

– Здесь все по-другому, не так, как раньше.

Я приказала подать чай, и, когда его принесли, указав на чайничек, сказала:

– Этот сорт называется «Зелень на снежной вершине». Его собирают за пятьсот ли отсюда и привозят как можно быстрее, чтобы он оставался свежим. Попробуйте и оцените, понравится вам такой чай или нет.

Принцесса Хэ сделала небольшой глоток, но вряд ли могла оценить вкус из-за переживаний.

– Хороший чай, – сказала она равнодушно. – Вы теперь фаворитка императора, и потому в ваш дворец привозят все самое лучшее.

Я села напротив гостьи и, взглянув на ее лицо, быстро оценила ситуацию.

– У вас сегодня двойное счастье. Вас можно поздравить, принцесса.

Гостья тут же помрачнела.

– Разве я могу быть счастлива, когда мать хотят разлучить с дочерью? Нельзя противиться приказу императора, поэтому мне остается только умолять вас переубедить государя, чтобы он позволил дочери остаться в родном доме. Только так мы будем счастливы. – Заметив сомнения на моем лице, она добавила: – Если вы нам не поможете, останется только один выход: моему господину придется идти к императору и просить о пощаде.

Я понимала, какая непростая задача передо мной стоит, поэтому попросила императрицу первой поговорить с фэй Хэ, чтобы далее использовать эмоции расстроенной матери и суметь достучаться до ее здравого смысла. Если бы я честно сказала, что Сюаньлин поручил мне поговорить с ней о принце Жунаня, она бы и слушать не стала мои доводы. Если мои переговоры с ванфэй окажутся неудачными, то третий принц ни за что не согласится пойти на мировую, и тогда весь наш план по разрешению опасной ситуации потерпит крах.

Вместо того чтобы ответить на ее просьбу, я указала на колонны дворца и сказала:

– Сегодня мы встречаемся с вами всего третий раз, но я уже отношусь к ванфэй как к родной сестре. После моего выкидыша обо мне словно бы позабыли, стоило мне появиться на людях, как меня окатывали холодным презрением. И вот, когда я утопала в своем горе, вы пришли меня навестить. Вы не побоялись пересудов и принесли мне в подарок женьшень, чтобы я поскорее выздоровела. Эти воспоминания хранятся в моем сердце, и с того дня я мечтала о том, что и я когда-нибудь смогу помочь вам в трудную минуту.

Мои слова растрогали ванфэй. Она несколько раз кивнула и проговорила:

– Матушка, ваше сердце поистине благородно, раз вы до сих пор это помните.

– Как говорится, даже за каплю воды надо воздавать сторицей. И вот пришла пора отблагодарить вас.

Лицо принцессы Хэ осветилось счастьем, и она с надеждой спросила:

– Так вы попросите императора отменить приказ?

Я покачала головой:

– Для вашего же блага будет лучше подчиниться приказу и позволить вдовствующей императрице воспитывать вашу дочь.

Ванфэй нахмурилась и даже немного рассердилась:

– Что вы имеете в виду?

– Принцесса, вы, как мать и жена, должны в первую очередь заботиться о своем муже и детях. Вы ведь со мной согласны?

– Да, – ванфэй кивнула. – Очень нелегко быть женой и матерью, особенно в императорской семье.

Я помолчала немного, разглядывая ее потускневшее лицо, а потом осторожно заговорила о том, что меня волновало больше всего:

– Ванфэй, вы ведь знаете, что ваш муж несколько дней назад ударил советника императора? Весь двор разгневан его поведением. Династия Чжоу всегда одинаково ценила гражданских чиновников и военных и придавала большое значение положению советников-цензоров. Им даже с императором позволено говорить напрямую. Вы должны понимать, что принцу не стоило так поступать.

Принцесса Хэ вздохнула:

– Его Высочество нетерпелив. Я уже много раз советовала ему сдерживать гнев. Но и советник был неправ. Он совершенно не позаботился о репутации принца, когда прилюдно начал его обвинять. Но ведь мой муж брат императора.

– Именно потому, что они братья, император и хочет защитить принца от разгневанных чиновников, но для начала надо их успокоить. В конце концов, именно ваш муж поднял руку на советника, поэтому император не может слепо его защищать. А если он начнет его оправдывать, о принце Жунаня пойдут неприятные слухи и его репутация вновь пострадает. – Я видела, что принцесса прислушивается к моим словам, и поспешно добавила: – Император должен защитить не только репутацию принца, но и всей императорской семьи и объясниться перед учеными и гражданскими чиновниками. Я очень надеюсь, что ваш муж сможет прийти во дворец и извиниться перед Чжан Жулинем. Во-первых, именно так должен поступать благородный принц, во-вторых, это покажет, что он не презирает всех, кто не является военным. И тогда ситуация быстро разрешится.

Ванфэй удрученно покачала головой:

– Нет-нет, принц никогда не станет извиняться перед другими. Это не в его характере. Он привык, чтобы умоляли его, а не наоборот.

– Вы его жена, и потому должны о нем заботиться. Подумайте о том, что ученые пишут книги, и они могут описать достижения принца таким образом, что опозорят его перед потомками. Нельзя это допустить. Вы ведь помните историю о генерале Лянь По и об ученом Линь Сянжу, описанную в «Исторических записках»? Даже гордый генерал пришел просить прощения у ученого, навесив на спину связку колючих ветвей, потому что понимал, что благополучие страны важнее личной неприязни. – Принцесса закивала, а я продолжила: – Мужчины часто горячатся и больше заботятся о настоящем, чем о будущем. Они смотрят только вперед и забывают о том, что происходит за их спиной, поэтому мы, женщины, должны позаботиться о надежном тыле. Принцесса, вы ведь заботитесь о принце, именно поэтому вы должны его убедить.

Ванфэй кивнула, все еще немного сомневаясь, но, поджав губы, сказала:

– Только сделайте так, чтобы моего мужа не обидели. Он всегда был слишком мягкосердечным.

Я подала гостье два кусочка сладкого угощения и с улыбкой сказала:

– Конечно! Император думает точно так же. Принц Жунаня – прославленный генерал и его родной брат. Разве позволит он нанести обиду собственному брату? Именно поэтому государь хочет даровать Бо-эру титул наследного принца, а принцессу сделать своей дочерью. Это улучшит репутацию принца.

– Но, когда она станет дочерью императора, ей придется жить во дворце. Я же ее мать, и мне...

– Принцессы Шухэ и Вэньи еще слишком малы, чтобы составлять компанию тайхоу, а она очень любит, чтобы рядом с ней были заботливые дети. Мы с императрицей готовы каждый день развлекать тайхоу, но мы не милы ее сердцу так, как юные принцессы. Император занят государственными делами и не может выделить время, чтобы постоянно быть при императрице-матери. Когда принцесса заботится о вдовствующей императрице вместо отца-императора и императрицы, это ли не высшее проявление дочерней почтительности? В будущем, когда ваша дочь выйдет замуж, ее возведут в ранг принцессы империи. Это очень почетно. – После слов о дочери я снова заговорила о муже ванфэй: – Император хочет защитить принца Жунаня, но ведь он и правда ударил Чжан Жулиня, да так, что тот до сих пор не может подняться с постели. Даже Его Величество немного рассердился. Вы сами понимаете, что ваш муж не умеет уступать, и в будущем еще многие будут на него жаловаться. Если рядом с императором будет ваша дочь, она сможет вовремя примирить императора-отца с родным отцом. А еще я попрошу императора, чтобы он позволил вам приходить в гарем в любое время, когда вам захочется проведать принцессу Гундин. Это ведь хороший расклад?

Уговоры были долгими и многословными, но мне удалось убедить принцессу Хэ, чтобы она поговорила с третьим принцем и позволила своей дочери войти во дворец.

На третий день после происшествия, потрясшего весь двор, принц Жунаня лично пришел, чтобы извиниться перед Чжан Жулинем. И хотя извинения были откровенно неискренними, конфликт удалось разрешить. Вскоре выбрали благоприятный день, и принцесса Цинчэн вошла во дворец как дочь императора. Ей поручили всегда и везде сопровождать вдовствующую императрицу.

В ту ночь Сюаньлин пришел в Танли, чтобы рассказать обо всех событиях дня. Он выглядел так, словно с его плеч упал увесистый камень.

– Я очень беспокоился, что тебе не удастся уговорить ванфэй Хэ и мои надежды окажутся напрасными. Я и подумать не мог, что все пройдет так гладко. Хуаньхуань, ты моя спасительница!

– Ваше Величество, не перехвалите меня, – ответила я. – Это мой долг – разделять ваши тревоги. Я не знаю, что было в прошлом, но отныне, если дело будет касаться невесток и других дам, я всегда готова прийти на помощь.

Я улыбнулась Сюаньлину и разлила по чашкам «Зелень со снежных вершин». Над горячим напитком заклубился ароматный пар. Император отпил немного и покатал по языку.

– Очень вкусный чай, – сказал он и взял меня за руку. – Я знаю, что ты любишь этот сорт, поэтому велел найти для тебя самые лучшие листья. Ты рада?

– Конечно, я рада, – ответила я, глядя на светло-изумрудный напиток. – Когда ко мне приходила принцесса Жунаня, я заварила для нее этот чай, чтобы порадовать, но она осталась равнодушна. Наверное, он не пришелся ей по вкусу. Мне было очень неловко, но, к счастью, принцесса не придала этому значения.

Сюаньлин поначалу слушал меня с улыбкой, но после этих слов нахмурился.

Это означало, что все, даже самые дорогие вещи, привозимые к императорскому двору в качестве дани, оказывались во дворце принца Жунаня.

В этот вечер Сюаньлин еще больше невзлюбил своего старшего брата.

Глава 7. Прекрасный персик^[19]

Споры из-за неподобающего поведения принца Жунаня затихли, но не прошли бесследно. Советники императора, привыкшие ко всеобщему уважению, не могли забыть подлый удар, нанесенный их товарищу. И хотя третий принц извинился довольно быстро, именно его небрежные извинения возмутили гражданских чиновников больше всего. Но принц Сюаньцзи не обращал на их недовольство никакого внимания и с презрением относился к пересудам за спиной. Его больше волновали церемонии дарования титула сыну и дочери, поражавшие размахом и количеством потраченных на цветы и дорогие украшения денег. Тайфэй Циньжэнь, недовольная тем, что третий принц настолько кичится богатством, жаловалась по секрету:

– Даже когда дочь императора выходит замуж и ей даруют титул принцессы всей империи, не устраивают таких пышных торжеств. Это уже перебор.

Сюаньлин не высказывал своего мнения, но я знала, что в душе он недоволен тем, что пришлось даровать титулы детям третьего принца только потому, что надо было уладить конфликт между военными и гражданскими чиновниками.

Я держалась в стороне, помалкивала и просто наблюдала за происходящим. Сюаньлин твердо решил рано или поздно избавиться от принца Сюаньцзи, повелителя Жунаня, а значит, брошенные когда-то семена наконец проросли. Как говорится, если тянуть ростки вверх, они не будут расти быстрее. Просто надо выждать нужный момент и обильно полить и удобрить посадки.

Третий принц, отмечая радостные события, принесшие его семье славу и почет, на время позабыл обо всем остальном. Пользуясь тем, что брат отвлекся на другие дела, Сюаньлин обвинил солдат, охраняющих Запретный город, в том, что зимними ночами они часто спят, выпивают и играют в азартные игры. После этого он назначил моего старшего брата главой личной охраны, которая являлась частью императорской гвардии. Теперь Хэн часто охранял дворец холодными ночами вместе с рядовыми солдатами. Со стороны казалось, что это тяжелый и неблагодарный труд.

Вскоре снег растаял, и солнечный свет, пробивающийся сквозь редкие облака, стал заметно теплее. И вот наступил сезон весеннего цветения. Маленький мир, втиснутый между красными стенами императорского гарема, наполнился яркой зеленью проснувшихся после зимы ив, нежно окрашенными цветами персиков, порхающими бабочками и жужжащими пчелами. Дни во дворце текли так же медленно, как просачивающаяся сквозь песок вода, а жизнь была так же спокойна, как поверхность воды в древнем колодце. Делами гарема полностью руководила императрица, а фэй Мужун все время проводила в своем дворце. Она выходила из него только в случае праздничных банкетов. Я же играла свою роль любимой наложницы императора, но при этом с готовностью делилась любовью и благосклонностью Сюаньлина с другими жительницами гарема.

Однако согласно записям придворной дамы тунши, отмечавшей, кто и сколько раз делил ложе с императором, я была не единственной любимицей Сюаньлина. Ему очень нравился мягкий и скромный характер Линжун, и частенько весенними ночами в императорском дворце звучали красивые и нежные мелодии. Я же больше времени проводила не в спальне императора, а в его рабочем кабинете. Когда Сюаньлин уставал от государственных дел, я разговаривала с ним и помогала немного расслабиться.

А еще государю нравилось, когда мы с Линжун составляли ему компанию вместе. Я обычно читала вслух или вместе с ним занималась каллиграфией, а подруга время от времени напевала, болтала о пустяках и подносила питье и закуски.

Хотя мы и стали встречаться чаще, но я редко разговаривала с Линжун, потому что меня все еще беспокоили ее слова, услышанные в рощице позади Июаня. Линжун тоже не решалась заговорить и просто молча смотрела на меня.

И вот наступила теплая весна и третий лунный месяц. За окном покачивались покрывшиеся зеленью ветви ивы и изредка пролетали розовые бабочки. Солнечные лучи не сильно, но приятно грели кожу. Я налила мед в чай для Сюаньлина и осторожно размешала его серебряной ложечкой.

Линжун сидела у северного окна и старательно вышивала парчовый мешочек. Время от времени она обменивалась парой фраз с читавшим книгу Сюаньлином. В теплой комнате было настолько тихо, что я слышала нежное пение ласточек за окном и шорох переворачиваемых страниц. Я бросила взгляд на подругу, склонившуюся над вышивкой. У нее был очень красивый профиль и длинная, тонкая шея с изящным изгибом. На белоснежной коже проступил легкий румянец, словно бы на ней отражались яркие кроны цветущих за окном персиков, походившие на красные облака. Линжун выглядела похудевшей, но худоба хорошо сочеталась с ее нежным и тихим голосом, чистым, как весенние воды реки. А длинный халат из бирюзовой парчи с узором «бадаюнь»^[20] придавал ее облику еще больше очарования.

Через некоторое время Линжун поднялась, подошла к Сюаньлину и, нежно улыбнувшись, сказала:

– Ваше Величество, ваша наложница вышила для вас этот мешочек. Посмотрите, вам нравится?

Сюаньлин сидел на скамейке, углубившись в чтение «Весны и осени»^[21]. Услышав вопрос, он поднял голову и посмотрел на мешочек, украшенный цветами персика и сорокой.

– Хуаньхуань несколько дней назад подарила мне мешочек для благовоний, и я его уже ношу. Будет тяжело носить сразу два мешочка, – сказав это, Сюаньлин посмотрел в мою сторону, приподнял брови и многозначительно улыбнулся.

Я улыбнулась в ответ, держа в руках чашку с ароматным чаем. Он вел себя так, словно мы были очень близки, и из-за этого во мне вновь проснулись непривычные чувства, о которых я уже успела позабыть. Я отвела глаза, но успела мельком увидеть растерянный взгляд Линжун. На самом деле сложно было поспорить с тем, что она вышивала гораздо лучше меня. Однажды я обратила внимание, что многие украшения, которые носит Сюаньлин – подвески на веере или мешочки для трав, – были сделаны Линжун. Это доказывало, насколько сильно император дорожил ею в то время.

Сюаньлин заметил разочарованный взгляд любимой певуньи, улыбнулся ей и сказал:

– Но мне нравится и твой мешочек. Я велю Фан Жо, чтобы она положила его в моей спальне.

– Ваша наложница порой такая неуклюжая, но я очень рада, что император ценит мои намерения, – сказала Линжун, и ее лицо осветилось нежной улыбкой. Ее взгляд переместился на пурпурный мешочек с вышитым золотым драконом, висевший на поясе Сюаньлина. – Сестрица Вань очень хорошо вышивает, и этот узор подходит вам больше, Ваше Величество. Мой мешочек слишком простой. Простите меня, пожалуйста.

Линжун хотела поклониться до земли, но Сюаньлин жестом показал, чтобы она поднялась.

– Почему ты называешь его простым? – мягко спросил он. – Ты вложила в него искренние чувства. За что я должен тебя прощать?

– Сестрица, – сяоюань повернулась ко мне, – ты вышиваешь все лучше и лучше. Позволь дать тебе совет: вышей мешочек с утками-мандаринками, символом супружеской любви. Я думаю, что императору такой узор понравится больше.

Я подала Сюаньлину чай и встала около него.

– Мандаринки, конечно, хороши, но Его Величество ходит с мешочками для благовоний и днем и ночью. За день он бывает в разных местах. Мешочек с символом влюбленных – это слишком романтично. Лучше носить дракона – символ Сына Небес. Что касается мешочка с уточками... – я мило улыбнулась и кокетливо спросила: – Сылан, может, мне вышить еще один мешочек, чтобы вы положили его под подушку?

Я давно не называла его Сыланом. Прозвище, которое мы использовали только наедине, случайно сорвалось с языка. Оно было символом нашей прежней близости. На лице императора отразились радость и любовь. Он широко улыбнулся и посмотрел на меня с огромной нежностью в глазах.

Я и сама сильно удивилась, когда произнесла слово, выражавшее любовь юной и наивной девушки, какой я была не так давно. Неужели в глубинах моего сердца все еще оставались неуловимые и труднообъяснимые чувства к императору? Это было неожиданно и странно, но мне было приятно, когда Сюаньлин смотрел на меня с любовью. Я застеснялась и потупила глаза, чувствуя, как щеки пытаются уподобиться ярко-розовым лепесткам абрикоса.

Линжун нерешительно застыла, когда увидела, как мы с Сюаньлином обмениваемся нежными взглядами. Она прикрыла губы шелковым платком и тихонько сказала:

– Ваше Величество и сестрица Вань, вы так сильно любите друг друга. За вами так интересно наблюдать – Линжун посмотрела мне в глаза и с легкой грустью добавила: – Сестрица Вань, это подарок Небес. Другие не могут и мечтать о подобном.

Меня поразили ее слова. Неужели теплые чувства Сюаньлина подобны благословению свыше? Насколько же сильна и горяча наша любовь? Я отмахнулась от пустых фантазий и отошла от Сюаньлина.

– Ваше Величество, – обратилась я к нему, – пожалуйста, успокойте сестренку Ань. Кажется, она ревнует.

Линжун зарумянилась, топнула ножкой и сказала:

– Сестрица Вань, ты опять шутишь! Разве могу я ревновать к тебе и императору?

Сюаньлин, ласково улыбаясь, взял Линжун за руку и обратился ко мне:

– Жун-эр совсем не такая. Она очень скромная и терпеливая. Сама знаешь, ревность часто сравнивают с кислым уксусом, но если сяоюань и будет ревновать, то ее «уксус» будет таким же некислым, как уксус месячной выдержки.

Его слова звучали столь забавно, что мы с Линжун хором рассмеялись. На время разговора между нами пропала отчужденность и напряжение.

В середине третьего лунного месяца Сюаньлин решил перевести моего старшего брата на должность в Военное министерство. Во время утренних аудиенций этот вопрос обсуждался несколько раз, но, несмотря на недовольство принца Жунаня и возражения представителей семьи Мужун и их приспешников, Чжэнь Хэн по настоянию императора перешел на службу в Военное министерство и стал цензором пятого класса, одновременно получив звание генерала-фэнго^[22].

Контролеры министерств не считались высокопоставленными чиновниками, но в их руках была сосредоточена большая власть. Они следили за тем, как Шесть министерств выполняют поручения императора. Каждые пять дней цензоры проверяли отчеты и, если замечали промедление или небрежность, докладывали об этом государю. Также они могли напрямую обсуждать с императором возникшие проблемы и даже влиять на перевод чиновников с одного места на другое. Естественно, назначение моего брата насторожило принца Жунаня.

Я очень беспокоилась за Чжэнь Хэна, потому что третий принц незримо управлял делами Военного министерства и среди военных чиновников было много его приближенных. Сюаньлин решил отправить своего человека прямиком в логово тигра, и я боялась, что, если с моим братом что-то случится, я даже не узнаю истинную причину. А еще брат был обязан следить за поведением принца Жунаня. Но если пособникам третьего принца приказано быть настороже, то как Хэн сможет выведать его тайны? Он не просто вернется из логова с пустыми руками, но еще и предупредит наших врагов и навредит самому себе.

После перевода в Военное министерство брат стал еще осторожнее в том, что говорил и делал. Он смиренно выполнял приказы и делал вид, что доволен нынешним положением. Но ему нельзя было забывать о том, что принц Жунаня, отец и сыновья Мужун – все они служили в том же министерстве, а Мужун Шилань и я были непримиримыми врагами. Ни третий принц, ни Мужуны не были глупцами. Они вели себя очень осмотрительно и не дали брату ни одного повода, чтобы доложить об их поведении императору. И вышло так, что и я, будучи в гареме, и мой брат за его стенами – мы оба страдали от того, что ничего не могли сделать.

Если Чжэнь Хэн не сможет найти слабое место противника, то рано или поздно трон Сюаньлина займет Сюаньцзи. В стране не сменится династия, но изменится жизнь, потому что принц Жунаня узколоб, любит воевать и жаждет величия и славы. Люди вновь окажутся посреди кровавого хаоса и забудут про мирную жизнь. Спокойствие и благополучие, к которым стремился покойный император, будут уничтожены в водовороте очередной войны.

Частенько я размышляла о том, как ослабить бдительность принца Жунаня и сделать так, чтобы брат мог подобраться к нему поближе. И именно в это время из дома пришла весточка о том, что моя невестка Сюэ беременна. Это был праздник для всей нашей семьи, особенно для родителей, мечтавших увидеть внуков. Узнав замечательные новости, я тут же велела пригласить невестку во дворец.

И вот настал день, когда жена брата пришла во дворец, чтобы выразить свое почтение.

Я была очень рада ее видеть и тут же подхватила под локоть, когда она собралась мне поклониться.

– Невестка, твое тело теперь самая большая драгоценность семьи Чжэнь. Я не могу позволить тебе утруждать себя поклонами.

Невестка смущенно зарумянилась и одарила меня счастливой улыбкой. Осторожно устроившись в кресле с мягкой подушкой, она слегка выставила живот вперед, а плечи опустила вниз, неосознанно приняв позу, защищающую малыша в ее утробе.

Когда-то и я сидела точно так же, и сейчас, когда невестка приняла знакомую мне позу, мое сердце пронзила острая боль. Всего год назад меня тоже охватывали счастье и гордость от того, что я, будучи матерью, защищаю маленькую жизнь, растущую в моем животе.

Но я не могла омрачить радость невестки своим горем, поэтому подавила нахлынувшие чувства и улыбнулась:

– Судя по животу, малышу уже три месяца.

Сюэ Ситао покраснела и смущенно опустила голову.

– Матушка, вы очень проницательны, – ответила она, поигрывая с поясом. – И правда, моему ребеночку три месяца. Но... – на лице невестки появилась тревога. – Ваша матушка сказала, что, раз у меня такой круглый живот, это может быть девочка.

Я поспешила ее успокоить:

– Невестка, не беспокойся об этом. Говорят, что девочки намного ближе к родителям. Да и не забывай про поговорку: сначала распускается цветок, а потом зреет плод. Даже если первой будет девочка, я уверена, что вторым и третьим ребенком будут мальчишки. Боюсь, что сыновья еще успеют устроить тебе множество беспокойных дней.

Я рассмеялась, но моя шутка не развеяла тревог Сюэ, которая очень волновалась из-за того, кто у нее родится первым.

– А муж не рассердится, если я и дальше буду рожать дочерей?

– Мой брат не такой человек, – с улыбкой ответила я. – Хотя родители и надеются увидеть внуков, но и от внучки не откажутся. Разреши тебе напомнить, что во время правления императора У из династии Хань императрицей была Вэй Цзыфу, и тогда по всей стране разлетелась песенка: «Не радуйся, если родишь мальчика, не рыдай, если родишь девочку». Вэй Цзыфу держала в своих руках всю страну, не это ли доказательство того, что лучше родить одну способную девочку, чем множество ничем не выдающихся мальчишек?

Невестка наконец-то улыбнулась:

– Мне ничего не остается, кроме как надеяться, что муж будет любить всех своих детей одинаково, будь то мальчик или девочка.

– Все женщины в гареме надеются родить сына, на которого можно будет положиться и который будет заботиться о них в старости, и благодаря ему стать императрицей-матерью, – сказала я, тяжело вздохнув. – Но посмотри, что случилось с фэй Цюэ, родившей императору сына, а вот гуйпинь Синь и цзеюй Цао, родившие дочерей, живут в мире и безопасности. А вот у меня, к сожалению, даже дочери нет. Да, сейчас меня уважают и император проявляет ко мне благосклонность, но это все так неустойчиво, как ряска на воде.

Сюэ Ситао заметила грусть в моем голосе и поспешно сказала:

– Матушка, вы молоды, у вас впереди еще много лет. Если император вас любит, то зачать ребенка не так сложно. Вы не должны об этом беспокоиться.

Я кивнула:

– Тогда и ты не беспокойся.

Невестка вновь нахмурилась и слегка прикусила губу, словно не решаясь заговорить, но в конечном итоге все-таки поведала о своих тревогах:

– Если у меня долго не будет сыновей, позволят ли ваши родители моему мужу взять наложницу? Муж в последнее время постоянно в плохом настроении, и потому я боюсь разговаривать с ним об этом.

Сюэ просто хотела поделиться своими переживаниями, но они были созвучны мыслям, волновавшим меня на протяжении нескольких дней. И вот теперь словно бы разошлись облака и выглянуло солнце – я почувствовала себя просветленной.

– Мой брат ценит добрые отношения. Даже если он вознамерится взять в дом наложницу ради продолжения рода, то на твое законное положение главной жены это никак не повлияет. Невестка, тебе не стоит из-за этого переживать. Если в будущем между вами возникнет разлад, я о тебе позабочусь.

Моя невестка наконец-то искренне улыбнулась и смущенно сказала:

– Я волнуюсь не потому, что ревнива или неразумна. Просто я женщина и надеюсь, что муж будет любить только меня и не возьмет себе наложницу.

Из-за этой фразы мое сердце дрогнуло подобно натянутой струне, которую ненароком задели пальцем. Но такие мысли могли привести только к неприятностям, поэтому не стоило держать их при себе. Я сделала вид, что ничего не слышала, и, вежливо улыбнувшись, сменила тему:

– Невестка, а ты знаешь, из-за чего у брата плохое настроение?

Она немного подумала и ответила:

– Из-за службы в Военном министерстве. Кажется, муж не рад, что император повысил его до такой должности. Но я женщина и ничем не могу помочь.

Приказав Цзиньси закрыть двери, я слегка наклонилась к Сюэ Ситао и негромко сказала:

– Брат и правда мрачен из-за службы в Военном министерстве, но не потому, что не рад повышению, а потому, что беспокоится, что не сможет исполнить волю императора. Тебе не стоит принижать себя. Если ты готова, то ты сможешь помочь брату добиться желаемого.

Лицо невестки осветила радость, и она торжественно заявила:

– Я готова жизнью пожертвовать, только бы мой муж снова улыбался.

Глубокая привязанность невестки к моему брату тронула меня до глубины души. Мое сердце словно бы окутало приятное тепло. Я взяла Сюэ за руку и сказала:

– Для нашей семьи большая удача заполучить такую замечательную невестку, как ты, а брат должен благодарить Небеса за то, что послали ему добродетельную и любящую жену. Мы никогда не заставим тебя жертвовать своей жизнью ради нас, но ты можешь сделать кое-что другое...

Я прошептала ей на ухо пару фраз, отчего невестка разволновалась, но в конце концов улыбнулась и кивнула.

– Это несложно. Я сделаю все, что смогу.

– Да, в этом нет ничего невозможного. Если чувства искренни, тогда и мысли становятся яснее. Спасибо тебе заранее, невестка.

Глава 8. Юйэ

К тому времени, как мы с невесткой распрощались, в моей голове созрел готовый план. Приказав слугам подать паланкин, я направилась во дворец Июань. Разговор с Сюэ Ситао поднял мне настроение, поэтому, несмотря на легкое волнение, по пути я наслаждалась весенними пейзажами, наполненными особой красотой и очарованием.

Но стоило выйти из паланкина, как навстречу мне бросился взволнованный Ли Чан. Он сам подхватил меня под руку и повел к лестнице.

– Матушка, какое счастье, что вы здесь! Сами Небеса привели вас сюда! Император разгневался и прогнал всех слуг. Прошу вас, матушка, попробуйте его успокоить.

Меня удивило, что главный евнух, сохранявший спокойствие в любой ситуации, так сильно нервничает. Я считала, что, раз Ли Чан служил Сюаньлину на протяжении многих лет, он уже привык ко всякого рода сценам и потому всегда остается невозмутимым. Видимо, произошло что-то очень серьезное, раз даже Ли Чан испугался.

– Хотя я и не знаю, что произошло, но попробую поговорить с императором и успокоить его. Не волнуйся, евнух Ли, – сказала я с приветливой улыбкой, а после негромко спросила: – Но что именно разгневало императора?

Ли Чан опустил взгляд к ступенькам и так же тихо ответил:

– Кажется, причиной тому докладная записка принца Жунаня.

Я застыла как каменное изваяние, сердце сжалось от страха, а в голову полезли пугающие мысли, что что-то случилось с моим братом. Но если бы и правда что-то случилось с Чжэнь Хэном, то Сюаньлин направил бы людей, чтобы умилостивить третьего принца, и приказал бы своей гвардии быть наготове. Он бы не стал тратить время на то, чтобы упиваться своей злостью, запершись в кабинете. Эта мысль меня успокоила.

– А ты знаешь, что написано в этой записке?

Евнух нерешительно замолчал, но потом все же ответил:

– Как мог понять ваш скромный слуга, это просьба о присвоении титула.

Я слегка нахмурилась, ощущая отвращение к непомерной жадности принца Жунаня. Всего месяц назад его сына признали наследником титула, а дочь повысили до принцессы. Он был на пике славы и почета, но ему все было мало, и вот он уже снова просит об очередном титуле. Может, принц Жунаня хочет, чтобы его младшего сына тоже признали принцем, или желает пораньше выдать замуж дочь, чтобы ей присвоили титул принцессы империи?

Но картина не складывалась. Если бы Сюаньлин не хотел даровать титул, он мог просто отослать обратно докладную записку и откупиться золотом, нефритом или дорогими тканями. Император никогда не отличался беспричинной вспыльчивостью.

Стоило мне об этом подумать, как из кабинета донесся грохот, словно на пол упал большой кусок нефрита и разбился на множество мелких осколков. Затем наступила зловещая тишина.

Мы с Ли Чаном обменялись испуганными взглядами. Мы оба не догадывались, что именно могло так сильно разозлить императора.

– Боюсь, теперь только вы, матушка, сможете успокоить его, – прошептал растерянный евнух.

Я кивнула и отворила пурпурно-красную дверь, украшенную золотыми и серебряными узорами. В большом боковом зале было тихо, и от входа можно было увидеть лишь игру света и тени на гладком полу из золотистого кирпича.

В маленькой золотой курительнице, украшенной узором из девяти персиков, горела амбра, так любимая Сюаньлином. Тонкие, полупрозрачные струйки дыма медленно поднимались и расплывались по просторному залу, распространяя ненавязчивый аромат. Император сидел на большом кресле с резным изображением свернувшегося дракона. Дымок от курительницы достигал его помрачневшего лица с нахмуренными бровями, так похожего в этот момент на грозовую тучу.

Я тихонько прошла вглубь кабинета и молча переставила курительницу на подоконник. Открыв створки окна в задней части зала, примыкающей к небольшой рощице, я запустила в кабинет теплый весенний ветерок.

– Зачем ты пришла? – устало спросил Сюаньлин.

– Ваша наложница пришла, чтобы поприветствовать Ваше Величество.

Вечерело, и яркие лучи закатного солнца, проникая сквозь прорези узора, сулившего процветание и счастье, наполняли помещение розовыми отсветами. При каждом порыве ветра за окнами шелестели листья и казалось, что это мелкий дождик стучит о карниз.

Я взяла с серебряной тарелки два свежих листика мяты и лепестки хризантемы, положила в нефритовую чашку, залила кипятком и добавила холодной воды с медом.

– Ваше Величество, выпейте чаю. Он поможет расслабить ваш разум, успокоить дух и погасить огонь гнева, – сказала я, поставив чашку с напитком перед императором.

После этого я открыла маленькую квадратную коробочку с золотой инкрустацией и нанесла на пальцы масло перечной мяты. Подойдя к Сюаньлину со спины, я осторожно прикоснулась к его вискам и начала массировать.

Он не спеша сделал глоток ароматного чая и немного расслабился.

– Почему ты не спрашиваешь, что меня так сильно разозлило? – спросил он.

– Император имеет право сердиться. Когда вы успокоитесь, вы сами все расскажете, если пожелаете, – ответила я. – Если я начну задавать вопросы, то только еще больше вас рассержу.

Сюаньлин погладил меня по руке и указал на лежащую на столе докладную записку на основе из желтого шелка.

– Прочитай сама, – велел он, а потом со злостью выпалил: – Сюаньцзи совсем страх потерял!

Я взглянула на записку – прочитанное меня потрясло.

Оказалось, что принц Жунаня просил титул не для жены или детей, а для своей покойной матери, фужэнь Юйэ. Он хотел, чтобы государь посмертно даровал ей титулы гуйфэй и тайфэй и чтобы ее прах перенесли в гробницу наложниц покойного императора.

Наложницы, родившие императору детей, после его смерти повышаются до звания тайфэй, вдовствующей наложницы, и наслаждаются почетом и богатством. Титул также даруется за выдающиеся добродетели. Родная мать третьего принца была наложницей дополнительного первого ранга и, хотя умерла слишком рано, должна была получить посмертный титул.

Но этого не было сделано по одной очень веской причине.

Фужэнь Юйэ лишилась благосклонности императора после того, как ее брат, хоу Болин, поднял восстание. Попав в немилость, она вскоре умерла от горя. Покойный император навестил ее перед самой смертью, но госпожа Юйэ, обиженная на государя, не стеснялась слов, чтобы выразить ненависть, которую испытывает к самому императору и к гуйфэй Шу. Разозленный император запретил хоронить госпожу Юйэ вместе с другими наложницами и не присвоил ей посмертного титула. Вместо этого на ее похоронах провели ритуал, принятый для гуйпинь, и расположили ее гроб в усыпальнице вдовствующей императрицы Чжаосянь, убившей родную мать императора.

Госпожа Юйэ была сестрой преступника и не получила посмертный титул от предыдущего императора, поэтому наследник престола, Сюаньлин, тоже не стал присваивать ей титул тайфэй.

Я отложила докладную записку и посмотрела на Сюаньлина.

– Но... если Ваше Величество выполнит просьбу принца Жунаня и присвоит госпоже Юйэ титул тайфэй, это бросит тень на честное имя покойного императора. Как после этого будут на вас смотреть?

Сюаньлин ударил ладонью по углу стола и выругался:

– Мерзавец! Он хочет выставить меня в неприятном свете, и ему плевать на честь нашего отца!

Его охватила злость, а меня тревога. Я повернула его руку ладонью вверх и увидела, что она сильно покраснела, потому что стол был сделан из очень твердого красного дерева, а по углам украшен выступающей резьбой.

Сердце кольнуло от жалости, и я крепко сжала ладонь Сюаньлина.

– Ваше Величество, пожалуйста, успокойтесь. Не стоит так злиться, ведь это только вредит вашему телу.

– Я не могу успокоиться! – негодовал Сюаньлин. – Пускай я соглашусь стать непочтительным сыном, но что на это скажет императрица-мать?

После недолгих размышлений я осмелилась поделиться своими мыслями:

– Присвоение покойной матери третьего принца титула гуйфэй просто неразумно. Может быть всего четыре наложницы первого ранга – гуйфэй, шуфэй, сяньфэй и дэфэй. И у вашего отца уже была гуйфэй – мать принца Сюаньцина, гуйфэй Шу. Если вы даруете фужэнь Юйэ посмертный титул гуйфэй, это поставит шестого принца в неловкое положение и сильно навредит вашим братским отношениям. – Сюаньлин задумался, а я продолжила: – К тому же уважаемую всеми нами тайфэй Циньжэнь – мать принца Цишаня Сюаньсюня, старшего сына покойного императора, так и не повысили до основного первого ранга. Ее не сделали ни шуфэй, ни сяньфэй, ни дэфэй. Если вы пойдете на уступки, боюсь, принц Сюаньсюнь не сможет этого принять.

Слова мои были резки, но стоило понимать, что, если принц Жунаня добьется своего, принцы и живущие ныне тайфэй будут очень недовольны, в гареме станет неспокойно и император лишится надежного тыла.

Сюаньлин отчетливо понимал все риски, оттого и метал громы и молнии.

Он молчал, но вены на его лбу вздулись. Спустя пару минут раздумий он хмуро усмехнулся и сказал:

– Если я сделаю так, как он просит, я потеряю поддержку тайфэй и всего гарема; если откажусь, он затаит злобу и все предыдущие усилия наладить отношения окажутся напрасными.

Он очень емко описал сложившуюся ситуацию, и мне нечего было добавить, поэтому я осторожно спросила:

– Если он соберет армию, сможет ли Ваше Величество ему противостоять?

В глазах Сюаньлина мелькнул огонек, но тут же погас.

– Под моим командованием порядка ста пятидесяти тысяч солдат, но сотня тысяч из них разбросаны по пограничным заставам и только пятьдесят тысяч находятся вблизи столицы, – он замолчал и окинул меня мрачным взглядом. – У принца Жунаня не менее пятисот тысяч элитных солдат, размещенных в крепостях и заставах по всей стране.

Я была в ужасе от названных цифр.

– Сколько же понадобится времени, чтобы вы могли подготовиться и заменить вражеские войска на верные вам?

– Если в ближайшие полгода кто-то, кому я доверяю, сможет узнать о планах Военного министерства, а также имена и должности тех, кто поддерживает принца Жунаня, то я смогу приказать своим войскам разделиться и захватить пятьсот тысяч солдат третьего принца. На это уйдет около года, – Сюаньлин удрученно усмехнулся. – Но мой брат всегда продумывал все на несколько шагов вперед. Возможно, я не знаю, он уже собрал свои войска и приказал выдвигаться на столицу.

Сколько же безысходности и отчаяния было в его голосе! Будучи одной из наложниц, я день за днем проводила в пределах красных дворцовых стен и не должна была разбираться в государственных делах и уж тем более вмешиваться в них. Если бы это не касалось безопасности моей семьи, эти мелкие распри между братьями остались бы без моего внимания. Я бы и дальше общалась с императором только во время его отдыха в гареме, и наши разговоры были бы только о прекрасных цветах и яркой луне.

Когда я осознала, что даже император не всемогущ, сердце сжалось от жалости, но на душе стало светлее. Не только я могу быть бессильна, но и у него есть то, с чем он не может справиться. Император и принцы, генералы и сановники, императрица и наложницы – никто из них не был всемогущ, у каждого имелось слабое место.

Поддавшись эмоциям, я опустилась и положила голову на колени Сюаньлину. Золотые нити, которыми на черном атласном халате был вышит грозный дракон, царапали щеку, вызывая желание почесаться, но я сдерживалась.

– Ваше Величество, – прошептала я, – тогда ради будущего сейчас вам придется смириться.

Сюаньлин чуть заметно дрожал. Если бы я не лежала у него на коленях, то и не заметила бы этого. Он поднял глаза к потолку и вздохнул:

– Хуаньхуань, неужели я настолько никчемный император?

Волна горечи захлестнула мое сердце. Не выдержав, я посмотрела на Сюаньлина и сказала:

– Лю Ци, императору Цзину из Западной Хань, пришлось убить своего советника Чао Цо, чтобы усмирить Восстание семи уделов; Лю Сю, императору Гуанъу поздней династии Хань, ради восстановления династии пришлось пережить потерю старшего брата Лю Сюаня, императора Гэнши. А после восшествия на престол он, опасаясь новых волнений, сделал своей императрицей не любимую Инь Лихуа, а девицу Го. Но именно с них началась эра процветания и мира. Настоящий лидер умеет не только командовать, но и подчиняться. Ваше Величество, ради будущего династии на этот раз вам придется сжать зубы и перетерпеть эту боль. Вы не никчемный, но вы можете поступиться своими убеждениями во благо страны.

Он ласково погладил меня по плечу и опять вздохнул:

– Хуаньхуань, только ты умеешь успокаивать мою измученную душу.

– Я не стараюсь вас успокоить, я просто ищу истину, озвучивая факты.

– Да, мне придется это стерпеть, – голос императора был спокоен, но в нем слышалась безжалостность. В темном кабинете эти слова прозвучали так же резко, как грубый клинок, ударившийся о камень. Сюаньлин замолчал на несколько мгновений, а потом, усмехнувшись, сказал: – Но смогу ли я с этим смириться?

В моем сердце закипали негодование и гнев. Подавив их, я крепко сжала руку Сюаньлина, повернулась к нему лицом и спокойно, но твердо сказала:

– Прошу вас, Ваше Величество, сделайте так, как просит принц Жунаня: даруйте его матери титул тайфэй и перенесите ее прах в гробницу наложниц покойного императора.

Император изумленно уставился на меня и невольно взмахнул свободной рукой. Фарфоровая чашка, стоявшая на столе, полетела на пол и разбилась с громким дребезгом на множество осколков, но он словно бы не заметил этого. Сюаньлин схватил меня за руки и спросил:

– И это говоришь мне ты?!

Я хотела ответить, но тут из-за двери раздался встревоженный голос евнуха:

– Ваше Величество...

Я поднялась на ноги и, повернувшись к двери, громко сказала:

– Все хорошо. Я просто случайно разбила чашку. Потом все уберете.

Император тоже поднялся и шагнул в мою сторону, но я его остановила:

– Ваше Величество, прошу вас, успокойтесь. Не подходите сюда. Будет ужасно, если вы поранитесь об острые осколки.

Убрав в сторону самые большие осколки, я опустилась на колени и смело взглянула Сюаньлину в глаза.

– Прошу вас, Ваше Величество, даруйте фужэнь Юйэ посмертный титул сяньфэй и перенесите ее прах в гробницу императорских наложниц, – решительно сказала я. – И в тот же день даруйте титулы всем тайфэй, живущим во дворце. С особым почтением следует отнестись к тайфэй Циньжэнь, матери принца Цишаня, и даровать ей титул шуфэй, а приемной матери принца Пинъяна, наложнице Чжуанхэ, даровать титул дэфэй. Так они будут на одном уровне с тайфэй Юйэ. Также не забудьте наградить почетным именем вдовствующую императрицу, дабы показать свою сыновнюю почтительность.

Наконец-то Сюаньлин перестал хмуриться и улыбнулся. Подхватив под руки, он поднял меня с пола и радостно воскликнул:

– Прекрасно! Он хочет посмертный титул для своей матери, тогда мы дадим титулы всем вдовствующим наложницам! При этом их статус будет выше, чем у фужэнь Юйэ. Тогда никто не посмеет возражать: ни тайфэй, ни мои наложницы.

– И не только это. У цензоров тоже не будет никаких возражений, а тайфэй и их сыновья будут благодарны императору за доброту и станут еще преданнее служить Вашему Величеству. Вот только родная мать шестого принца, гуйфэй Шу, ушла в монахини. Что же делать с ней? Если ей не дадут титула, то это может плохо повлиять на репутацию принца Цинхэ.

– Шестой брат не расстроится, – Сюаньлин отмахнулся от моего предостережения.

Но я улыбнулась и попробовала его переубедить:

– Возможно, шестой принц не воспримет это близко к сердцу, но недоброжелатели могут посчитать, что император пренебрегает принцем Цинхэ, что будет нехорошо для Вашего Величества. В такие моменты братья должны быть единомышленниками, но непреднамеренный поступок могут воспринять как обдуманный. Было бы хорошо, если бы государь позаботился и о шестом принце.

Сюаньлин воспрянул духом, улыбнулся и взмахнул рукой:

– Что в этом сложного? Если наложнице Шу нельзя даровать почетный титул, потому что она ушла в монахини, тогда я вознагражу ее званием великая наставница Чунцзин^[23].

– Вы хорошо придумали, – я одобрительно улыбнулась.

Сюаньлин презрительно фыркнул и холодно сказал:

– Присвоение фужэнь Юйэ посмертного титула – это вынужденная мера, у меня просто нет иного выбора. Но в будущем, когда я усмирю принца Жунаня, я немедленно издам указ, чтобы ей оставили только один титул – тайфэй, как у покойной императрицы Чжаосянь. Я запрещу ставить табличку с ее именем в Храме императорских предков и воскурять ей благовония, а еще велю переместить ее гроб из гробницы императорских наложниц. Я лишу ее титула, который не принадлежит ей по праву, и запрещу будущим поколениям награждать ее посмертными титулами. Только так я освобожусь от злобы, которая сегодня очернила мое сердце!

Выслушав его план, я подумала о том, что принц Жунаня, добивающийся почестей для своей матери, даже не догадывается, что честь и позор всегда идут рука об руку и могут сменять друг друга в мгновение ока. Пускай он сегодня наслаждается славой и почетом, даже не подозревая, что завтра они превратятся в вечный позор.

Я не стала обсуждать планы императора и просто сказала:

– Так как это дело касается почитания наложниц, надо обязательно сообщить об этом тайхоу и императрице.

– Я это прекрасно понимаю, – ответил Сюаньлин.

Подойдя к нему поближе, я прошептала:

– Ваше Величество, если мы будем действовать шаг за шагом, то со временем узнаем наших недругов так хорошо, как свои пять пальцев. Вот только у меня есть некоторые сомнения и мысли насчет задания, которое выполняет мой старший брат. Не могли бы вы выслушать меня, обдумать мои слова и принять взвешенное решение?

Я поделилась с Сюаньлином своими мыслями, на что он с улыбкой ответил:

– Как хорошо придумано! Ты достойна называться любимой наложницей императора. Ты не только красива, но и очень умна, раз тебе пришла в голову такая идея.

– Ох, Ваше Величество, это вы целыми днями трудитесь на благо страны, я же совершенно не разбираюсь в государственных делах, потому лишь обращаю внимание на подобные незначительные мелочи.

Император от души рассмеялся.

– Путешествие в тысячу ли начинается с одного маленького шага. Откуда ты можешь знать, что мелочи, на которые ты обращаешь внимание, не являются частью чего-то намного большего?

Небо окончательно потемнело. Погас последний солнечный луч, и теперь землю освещало лишь серебристое сияние луны. Легкий ветерок обдувал виски, принося с собой нежный аромат магнолии.

Я взяла огненную трубку^[24] и одну за другой зажгла большие позолоченные свечи, установленные в многочисленных подсвечниках по девять штук в каждом. Если бы кто-то взялся посчитать все свечи в императорском кабинете, то насчитал бы порядка ста штук. От дорогих свечей из твердого воска не исходило ни дыма, ни запаха, которые могли бы перебить насыщенный аромат горящих благовоний. Огоньки на фитилях разгорались все ярче, и вскоре в кабинете стало светло как днем.

Остановившись у последнего канделябра, я потушила огненную трубку и замерла, собираясь с мыслями. Во мне пробуждалась злость и с каждым вздохом становилась все сильнее. Когда я заговорила, мой голос был так же тих и холоден, как воды реки, скованной льдом:

– Ваше Величество, прошу вас проявить милость и вернуть наложнице Мужун титул фэй Хуа.

Сюаньлин окаменел. Радостная улыбка, что освещала его лицо, исчезла. Подойдя ко мне, он с волнением в голосе сказал:

– Но, если я верну ей титул, это будет неуважительно по отношению к тебе. Люди начнут сплетничать, и мы не сможем заставить их замолчать.

Мое сердце покрылось коркой льда, и я с трудом удерживала на лице маску равнодушия. Даже без титула и благосклонности императора Мужун все равно всегда одета в лучшие наряды и обеспечена сытной едой. Про какое уважение может идти речь? Если ее наказание выглядит таким образом, я бы предпочла, чтобы ей вернули прежний титул. Тогда она расслабится, снова станет самодовольной и начнет совершать ошибки. К тому же, когда фэй Хуа вернется на прежнее место, клан Мужун наконец-то утихомирится.

От этих мыслей на душе стало неимоверно тоскливо и на глаза навернулись слезы. Сюаньлину самому пришлось поступиться принципами, чтобы решиться на присвоение фужэнь Юйэ посмертного титула. Как он не понимает, что для меня просьба о возвращении фэй Мужун прежнего титула и положения далась еще тяжелее и мучительнее?

Терпеть, надо терпеть. Лишь выпущенная с хорошо натянутой тетивы стрела будет стремительной и смертельной. Я повторяла про себя те же самые слова, которыми только что утешала императора.

Подавив подступающие к горлу рыдания и гнев, я негромко произнесла:

– Присвоение фужэнь Юйэ титула тайфэй успокоит принца Жунаня, а возвращение титула фэй Хуа успокоит клан Мужун. Даже если сейчас у третьего принца нет стремления занять престол, боюсь, что, если рядом с ним постоянно будут подначивающие его подчиненные, через какое-то время он задумается о том, а не стать ли ему героем, создавшим новое государство? Ваше Величество, проявив доброту к фэй Хуа, вы тем самым завоюете сердца многих воинов из семьи Мужун, и тогда ваши шансы на победу над принцем Жунаня станут гораздо выше.

Сюаньлин склонил голову, не в силах смотреть мне в глаза, и прошептал:

– Хуаньхуань, это будет несправедливо по отношению к тебе.

Я опустилась на колени перед императором.

– Несправедливость меня не страшит. Ради блага Вашего Величества ваша наложница будет терпеливой и уступчивой и постарается не вступать в споры с фэй Хуа.

По моим щекам все-таки покатились слезы, и плакала я не только из-за Сюаньлина, но и себя самой.

Рано или поздно ему все равно придется налаживать связи с семьей Мужун, и он так или иначе вернет Мужун Шилань прежнее положение. Самым простым способом будет возвращение ей почетного имени Хуа, но может так статься, что император снова повысит ее до ранга фужэнь. Такая ситуация меня никоим образом не устраивала. Уж лучше я сделаю так, что Сюаньлин вернет ей почетное имя по моей просьбе. Пусть он почувствует себя беспомощным, вынужденным поступать против своей воли, но главное, он будет понимать, что виноват передо мной, и ему будет стыдно. Чем больше я вызываю подобных эмоций, тем надежнее мое положение и тем больше благосклонности я получу.

Горько усмехнувшись, я подумала: «И когда же я стала такой расчетливой, эгоистичной и бессердечной?» – но так и не смогла найти ответ.

Император молчал так долго, что я потеряла счет времени, но в конце концов из его уст прозвучало тихое:

– Хорошо.

За окном печально завывал ветер, пламя свечей колыхалось, отчего на лице Сюаньлина пробегали тени и пятна света. Ему с трудом давались слова, словно на его плечи водрузили неподъемную ношу:

– Ты только что напомнила мне об императоре Гуанъу из династии Хань, который был вынужден сделать своей императрицей девицу Го. Он не любил ее, но поступил так ради политической стабильности. Его любимой Инь Лихуа пришлось прислуживать императрице Го. Сегодня я ощутил себя таким же беспомощным, каким в те годы был император Гуанъу, когда под давлением обстоятельств отдал предпочтение нелюбимой женщине.

– Мне никогда не сравниться с императрицей Инь, – сказала я, покачав головой. – Но я читала в исторических книгах, что, когда семья императрицы Го подняла мятеж, император низложил ее и сделал своей императрицей Инь Лихуа. Его желание сбылось. – Я пристально посмотрела на Сюаньлина и добавила: – Достижения Вашего Величества не должны уступать достижениям императора Гуанъу.

Сюаньлин крепко обнял меня и прошептал:

– Хуаньхуань, знаешь, почему я так редко навещал тебя, когда ты потеряла ребенка?

Он так неожиданно заговорил на эту тему, что я оказалась не готова. Горестные воспоминания нахлынули на меня грозным потоком. Слова, что я услышала в рощице за Июанем, все еще звучали в моих ушах. Я отвернулась и сказала:

– Наверное, потому что из-за своего упрямства я утопала в горе и страданиях и из-за этого пренебрегала вами.

Он уперся подбородком в основание моей шеи, отчего было немного больно.

– Ты и правда слишком упрямая, но дело не в этом, – Сюаньлин резко замолчал и еще сильнее сжал меня в объятиях. – Знаешь, почему у фэй Мужун нет детей? – Я испуганно напряглась, но император, не замечая этого, продолжал говорить, но будто бы не своим голосом. – «Аромат радости»... – эти слова были пропитаны долго скрываемой болью. – Я подарил ей эти благовония и запретил раздавать в другие дворцы. В них содержится мускус, и, если долго их вдыхать, ты больше никогда не сможешь родить.

Меня удивило не само признание, ведь я уже обо всем догадалась, а то, что Сюаньлин решился поделиться со мной своей тайной.

Но догадываться – это одно, а когда на тебя обрушивают жестокую правду – это совсем другое. Пускай я ненавидела эту женщину, но даже мне было невыносимо представлять то, что она пережила.

Я опустила голову и с грустью сказала:

– Ваше Величество, вы слишком много рассказали о своей наложнице.

– Послушай меня, – Сюаньлин не желал меня отпускать. – Ты простояла в ее дворце на коленях целый час, а потом у тебя случился выкидыш. Представляешь, насколько виноватым я себя чувствовал, думая, что все произошло из-за того, что ты надышалась «Ароматом радости»? Каждый раз, когда я видел, как ты плачешь, горюя по ребенку, и обвиняешь во всем фэй Хуа, на душе у меня становилось все тревожнее. Каждое твое обвинение я принимал на свой счет. Это я во всем виноват. Из-за меня погиб наш ребенок.

Мое сердце будто царапали и рвали острыми когтями, после каждой фразы оно болезненно вздрагивало. Это было невозможно вынести, и я заплакала, вцепившись в халат Сюаньлина. Меня сотрясали рыдания, лишая возможности говорить.

– Ты думаешь, я плохой отец? – удрученно спросил император.

Я помотала головой и выдавила из сжимающегося горла:

– Нет, я думаю, что государь должен принимать решения во благо страны...

– Даже для меня, императора, есть то, что мне неподвластно, – тихонько сказал Сюаньлин, похлопывая меня по спине. – Фэй Хуа нельзя иметь детей. Стоит ей родить сына, принц Жунаня и весь клан Мужун встанут на его сторону и в конечном итоге возведут на престол, а я лишусь последнего пристанища в этом мире. Как ты и сказала, у меня не было иного выбора, кроме как одарить фэй Хуа благосклонностью, чтобы успокоить мятежные сердца. Это была отчаянная мера, но я и подумать не мог, что ты из-за этого пострадаешь.

И тут я кое-что вспомнила. Распахнув глаза, я удивленно воззрилась на императора:

– Так у наложницы Хуа произошел выкидыш, потому что...

Император кивнул.

– Фэй Дуань пострадала от несправедливых обвинений.

– Но... – Слезы вновь покатились по моим щекам, но я все-таки спросила: – Это ведь тайна. Почему вы мне все это рассказали?

Глаза императора блестели от слез, когда он решился ответить на мой вопрос:

– Я император, но я же и отец. Я убил собственного ребенка! У меня тоже есть сердце, и оно тоже может болеть. Стольких детей я не смог уберечь! Может, это Небеса наказывают меня?

Его слова заставили меня вспомнить о том, что он и императрица сказали в тот день, когда я потеряла ребенка. Горе и страх с новой силой сжали мое сердце.

– А матушка-императрица... знает об этом?

Он вздохнул и тихо произнес:

– Да. То лекарство Исю приготовила своими руками. – Его вздох был таким же тяжелым, как огромный камень обиды, давивший на мою грудь. – Пускай я Сын Неба, но даже я бываю беспомощным. Есть то, что даже я не могу сделать. Ты меня понимаешь?

Я всхлипнула. Но какой смысл рыдать и жаловаться на несправедливость судьбы? Мой ребенок уже никогда не вернется в мир живых. Правда, постепенно раскрывающаяся передо мной, оказалась ужасна, но она была лишь малой частью масштабной трагедии, коей по сути являлась жизнь в императорском гареме. Даже безжалостная и жестокая фэй Хуа вызывала жалость.

Я изо всех сил старалась сдержать подступающую к горлу желчь. Он император, и ему нужен весь мир. Император Тайцзун из династии Тан устроил переворот у ворот Сюаньумэнь и убил своих братьев, чтобы занять престол, а император Сюаньцзун, оказавшись у власти, велел своей тетке принцессе Тайпин наложить на себя руки, а потом казнил всех ее сыновей. Мое сердце превратилось в камень, а язык – в ядовитое жало, когда я прошептала:

– Они не могут не убивать.

Стоило словам сорваться с губ, как ноги тут же ослабели. Зачем я это сказала? Как мне теперь оправдаться? Император знал правду о гибели ребенка фэй Хуа, императрица тоже знала, и об этом наверняка оповестили тайхоу. Имею ли я право их осуждать? К тому же это было уже так давно.

Да и мои руки уже были испачканы в чужой крови.

В тот день, когда меня ввели во дворец, мир распрощался с капризной и избалованной Чжэнь Хуань.

Добрая и простодушная девушка – это не про меня. Я свела с ума фанъи Цинь и гуйпинь Ли, я приказала задушить девицу Юй. На мне тоже лежит вина за загубленные жизни. Как и любой другой человек, живущий во дворце и наслаждающийся благополучием, я иду вперед, ступая по лужам чужой крови.

Если я буду ненавидеть Сюаньлина, то это чувство начнет разрывать меня изнутри и в конце концов погубит, не оставив путей к отступлению и спасению.

– Хуаньхуань, – позвал меня государь. – Если бы я не рассказал тебе об этом, то смерть нашего ребенка так и осталась бы стеной, стоящей между нами.

Он не злился на меня, так почему я должна его ненавидеть? Его откровения немного ослабили узел, сжимающий мое сердце после смерти сына, и я наконец смогла его простить. Он получил мое прощение, потому что признался в своей беспомощности и в том, что порой ему приходится поступать так или иначе, потому что нет иного выбора.

– Если бы не принц Жунаня и клан Мужун, вы бы так не поступали, – со слезами на глазах проговорила я. – И наш ребенок был бы с нами, если бы не высокомерие и злая натура фэй Хуа. Но пообещайте мне, Ваше Величество, что в будущем вы поможете мне добиться справедливости.

Сюаньлин посмотрел на меня и очень серьезно сказал:

– Твой император обещает тебе, что справедливость восторжествует.

Чувствуя себя истощенной и морально, и физически, я крепко обняла его и прошептала сквозь слезы:

– Сылан!

Давно я не вкладывала в это слово столько искренних чувств. Мой неожиданный порыв поразил и растрогал Сюаньлина. Он наклонился и поцеловал меня. Знакомое тепло его губ напомнило мне о прошлом, но целовал он меня здесь и сейчас.

В тот момент Сюаньлин был искренен. Его внезапные и пугающие откровения стали мостиком через пропасть, разделившую наши сердца. Теперь мы лучше понимали друг друга.

Я вздохнула и прикрыла глаза.

Будто покрытая инеем серебристо-белая луна освещала наши силуэты. Я тесно прижималась к Сюаньлину и с нежностью отвечала на его грубоватый поцелуй. Если отныне мы сможем лучше понимать друг друга, то этого будет достаточно, чтобы мы вместе двигались вперед и прожили в любви и согласии еще много-много дней.

Глава 9. Внезапный поворот

И вот наступил восьмой день четвертого лунного месяца, который посчитали счастливым для проведения церемонии в Храме императорских предков. Император помолился о здоровье вдовствующей императрицы и даровал ей новый титул Жэньчжэ – человечная и мудрая. Вместе с другими тремя титулами, полученными после восхождения императора на престол, после его женитьбы и на пятидесятилетие, полный титул тайхоу звучал так: Чжаочэн Канъи Миньцзин Жэньчжэ. Отныне все подданные должны были обращаться к ней тайхоу Жэньчжэ.

В этот же день фужэнь Юйэ, матери принца Жунаня, присвоили посмертный титул Сысу и ранг сяньфэй. Сюаньлин распорядился, чтобы в шестом месяце ее прах перенесли в усыпальницу императорских наложниц. Не забыл император и про тайфэй, живущих во дворце, наградил кого рангом, кого другими почестями. Мать принца Цишаня, тайфэй Циньжэнь, удостоилась ранга шуфэй и стала выше всех по статусу среди остальных вдовствующих наложниц. Приемная мать принца Пинъяна, тайфэй Чжуанхэ, стала дэфэй, а к его родной матери тайфэй Шуньчэнь приказано было относиться с особой вежливостью. Ушедшую в монастырь гуйфэй Шу отныне следовало уважительно называть наставницей Чунцзин и монахиней Цзинтин.

Подавая прошение императору, принц Жунаня стремился к тому, чтобы его мать повысили до гуйфэй, потому что среди четырех наложниц первого ранга этот титул был самым уважаемым. Та, кому присваивался титул гуйфэй, становилась негласной главой женщин, пользующихся самой большой благосклонностью императора. А так как статус матери влиял на положение ее детей, то в случае, если бы фужэнь Юйэ стала гуйфэй, то и принц Жунаня стал бы самым уважаемым среди всех остальных принцев.

Третий принц продумал все наперед. Когда он был маленьким, его мать впала в немилость из-за гуйфэй Шу, что привело к тому, что император не ценил его и долгое время не присваивал титул принца. Тогда-то в его душе и зародилась огромная обида. И вот сейчас, когда он добился значительных успехов на поле боя и обрел большую власть, ему претило, что окружающие считали, что он ниже по статусу, чем принц Сюаньцин, сын наложницы Шу. Еще ему хотелось превзойти старшего сына покойного императора Сюаньсюня. Принц Сюаньцзи, будучи бездарностью, живущей одним днем, презирал принца Сюаньцина, разбирающегося в стихах и совершенно далекого от политики.

И вот вышло так, что родная мать третьего принца получила посмертный титул сяньфэй Сысу. То, что она стала одной из наложниц первого ранга, вполне отвечало устоявшимся традициям. К тому же главой вдовствующих наложниц стала мать принца Цишаня, шуфэй Циньжэнь, а это значило, что принц Жунаня по статусу оставался ниже старшего принца. При этом император, чтобы не обидеть шестого принца, даровал новое звание ушедшей в монастырь гуйфэй Шу.

Всего несколько новых титулов, но правильно распределить их было не легче, чем распутать переплетенные корни, потому что надо было учесть большое количество деталей.

Три дня спустя фэй Мужун вернули дарованное имя Хуа, благодаря чему семья Мужун на время притихла.

Я ожидала, что в гареме будет много споров по этому поводу, но вслух свое недовольство высказали только пинь Тянь, пинь Шэнь и дворцовые служанки. Остальные же – от императрицы до Линжун и Цао Циньмо – вели себя так, словно ничего не произошло.

В тот день государыня пригласила меня полюбоваться цветами во дворце Фэнъи. И так совпало, что именно тогда в ее дворец пришел евнух, чтобы провозгласить высочайший указ. Императрица молча выслушала и велела передать указ служанке.

– И все-таки это произошло, – беспечно проговорила она.

Притворившись, что для меня это было полной неожиданностью, я осторожно спросила:

– Матушка, неужели вы совсем не удивлены?

Императрица натянуто улыбнулась.

– Рано или поздно это должно было случиться. – Она указала на стоявший под окном горшок с пионами и добавила: – Все цветы со временем расцветают^[25]. – Подозвав Цзяньцю, она велела принести маленькие серебряные ножницы, а потом обхватила огромный огненно-красный цветок пиона изящными пальчиками и срезала его одним движением, после чего бросила служанке со словами: – Глазам больно на него смотреть. Унеси его отсюда.

Ее поступок тронул мое сердце, и я, сорвав бутон желтого пиона «Яохуан», закрепила его с помощью шпильки на высокой прическе императрицы.

– Матушка-государыня, этот цветок столь прекрасен, что достоин быть украшением самой императрицы, – сказала я с улыбкой. – Вы так красивы, матушка!

Императрица посмотрелась в зеркало и, судя по всему, осталась довольна.

– Твоей государыне скоро тридцать. Разве в таком возрасте можно быть красивой? – шутливо произнесла она, а потом как бы невзначай добавила: – Фэй Хуа намного моложе меня.

– Женщину украшает или уродует не возраст, а ее душа. Наша императрица – матушка для всей страны. Разве можно сравнивать ваше изящество и элегантность с поверхностной красотой молодости? Каким бы красивым ни был пион, выращенный в горшке, ему никогда не превзойти древесный пион – царя всех цветов.

Государыня подошла к столику с зеркалом и добавила к украшениям на волосах несколько жемчужных цветов. Я не услышала от нее слов одобрения, но весь ее вид говорил о том, что она со мной согласна.

– Гуйпинь с каждым днем становится красноречивее, – наконец произнесла императрица.

Тут же служанке было велено выбрать для прически государыни другие шпильки, подходящие к цветку пиона, а сама хозяйка дворца, нежно поглаживая блюдо из сардоникса, обратилась ко мне:

– До меня дошли неприятные слухи о твоем брате. Говорят, он повздорил с семьей из-за какой-то певички.

Смутившись, я скомкала носовой платок и негромко ответила:

– Эти слухи добрались и до моего дворца. Не зря говорят, что дурные вести разносятся на тысячи ли. Они потревожили ваш слух, государыня, и в этом есть и моя вина.

Императрица повернулась вполоборота и по-доброму сказала:

– В этом нет ничего особенного. Твой брат еще очень молод, успехи вскружили ему голову. Он не понимает, что о репутации надо заботиться смолоду. В таком возрасте молодые люди ставят на первое место чувства, а обо всем остальном забывают. Но мне очень жаль, что все это приходится переживать твоей невестке, а она ведь уже на третьем месяце.

От стыда и злости, охвативших мое сердце, лицо густо покраснело.

– Мой брат растерял остатки разума! – выпалила я. – Он увлекся певичкой из низшего сословия и, не обращая внимания на протесты родителей и беременную жену, вознамерился выкупить ее, привести в дом и поселить во флигеле, – я перевела дыхание и нахмурилась еще сильнее. – Боюсь, что, если бы не отчаянное сопротивление родителей и невестки, он сделал бы ее своей наложницей.

Государыня покачала головой:

– Это уже слишком! Разве можно забыть про любовь супруги, с которой ты во время брачного обряда сплетал волосы, и про теплые чувства воспитавших тебя родителей ради подобной женщины?

Мне хотелось плакать от злости, но нельзя было проявлять слабость перед императрицей.

– Эта женщина околдовала моего брата. Он совсем забыл про отчий дом и ни разу после ссоры не переступал его порога. Я уже приказала своим людям передать родителям не впускать в дом женщину, которая опозорит семью Чжэнь.

– Достойный муж должен обладать и талантом, и добродетелью, – произнесла императрица. – Твоему брату не занимать таланта в военных делах, но вот добродетели ему не хватает. – Она с грустью вздохнула и добавила: – Боюсь, прихвостни фэй Хуа сейчас знатно веселятся.

Вернувшись во дворец, я немного отдохнула, но все равно чувствовала сильную усталость. В последние дни мы с Сюаньлином часто обсуждали детали того, как именно провести церемонию присвоения титула тайфэй покойной наложнице Юйэ, и на это уходило много сил. Мы сможем вздохнуть с облегчением и отдохнуть душой и телом только после того, как взбудораженный этим событием двор окончательно успокоится. Но передышка наверняка окажется недолгой. Я уверена, нас ждут шторма еще сильнее этого.

Мне захотелось прилечь, и Цзиньси, зная, как много я провожу времени в кабинете императора, велела зажечь печку и бросить в нее успокаивающие благовония. Вскоре все ушли и рядом осталась только Лючжу, обязанная присматривать за мной, пока я отдыхаю.

Я не заметила, как провалилась в сон. Меня разбудил шепот служанки:

– Хозяйка, к вам пришли из дворца вдовствующей императрицы. Говорят, что тайхоу просит вас прийти и поговорить с ней.

Когда я услышала слово «тайхоу», сон как рукой сняло.

– Она не сказала, по какому поводу? – спросила я.

– Присланный евнух лишь передал послание. Он сказал, что молодую госпожу просят прийти поскорее.

Я всегда относилась к вдовствующей императрице с уважением, поэтому не стала медлить. Приказав подать паланкин, я позвала служанок, которые помогли мне умыться и переодеться. Вскоре меня уже несли к дворцу тайхоу.

Здесь всегда витал аромат сандалового дерева, успокаивающий, как бегущая вода; а легкий дымок, который никогда не рассеивался до конца, создавал у посетителей ощущение, будто они попали в другой мир. Сквозь окна в просторные залы дворца проникал яркий свет полуденного солнца и виднелось голубое небо, похожее на омытый дождем сверкающий фарфор. В такой атмосфере на душе становилось спокойнее.

В зале, куда меня провела служанка, было очень тихо. Окна прикрывали зеленые занавески, но даже сквозь них можно было разглядеть пышные весенние цветы – простые, но очень красивые. Золотистый солнечный свет, падая на занавески, становился мягче, словно проходил сквозь туман.

Сегодня тайхоу выглядела хорошо. Она облокотилась на бархатную кушетку, украшенную серебром, и медленно пила лекарство из пиалы, которую держала тетушка Сунь.

Я почтительно поприветствовала вдовствующую императрицу, на что она небрежным жестом велела мне сесть и сказала:

– Мы уже несколько дней не разговаривали. Чем ты была занята в последнее время?

– Ничем особенным, – ответила я. – Проводила дни, занимаясь различными пустяками.

– Тогда расскажи мне что-нибудь интересное, чтобы скоротать время, – попросила тайхоу, рассматривая остатки лекарства. – Пустая болтовня помогает мне расслабиться.

Я начала рассказывать ей о различных незначительных вещах, а хозяйка дворца слушала меня и улыбалась. Допив снадобье, она прополоскала рот чистой водой и, нахмурившись, сказала:

– Какое же горькое лекарство!

Еще не отзвучали последние звуки старческого голоса, как из-за ширмы из сандалового дерева, украшенной вырезанными иероглифами долголетия, появилась юбка насыщенного синего цвета. Это пришла Мэйчжуан. Она молча взглянула на меня и направилась к тайхоу. Подруга держала в руках белую фарфоровую тарелку с ярко-красными ягодами боярышника. Подойдя к вдовствующей императрице, Мэйчжуан сказала:

– Мои служанки сварили для вас боярышник. Я попросила их сделать его слаще, и теперь он кисло-сладкий и очень вкусный. Идеально подходит, чтобы перебить вкус горьких лекарств.

– Какая заботливая девочка, – тайхоу улыбнулась моей подруге и положила ягоду боярышника в рот. – И правда вкусно.

Мэйчжуан опустила взгляд и смущенно сказала:

– Наложница очень рада, что матушке-тайхоу понравилось. Я подумала, если съесть после горького лекарства что-то сладкое, вкус будет неприятный, поэтому выбрала угощение с кислинкой.

Вдовствующая императрица кивнула, выражая полное согласие, после чего повернулась ко мне и неожиданно спросила:

– Гуйпинь Вань, ты понимаешь, в чем провинилась?

Всего пару минут назад мы мирно беседовали и наслаждались обществом друг друга, а в комнате царили покой и умиротворение, и вот прозвучал этот резкий вопрос, заставивший мое сердце дрогнуть. Я не знала, какое правило нарушила, поэтому поспешно опустилась на колени и сказала:

– Простите, матушка, но наложница не понимает, о чем вы. Скажите прямо, в чем я провинилась.

Чувствуя на себе пронзительный взгляд матери императора, я страшилась поднять голову. На душе стало тревожно.

– Ты осмелела настолько, что позволила себе вмешаться в государственные дела, будучи обычной наложницей, – прозвучал наполненный льдом голос тайхоу.

Мэйчжуан, стоявшая чуть в стороне, резко побледнела, услышав обвинения вдовствующей императрицы. У нее задрожали руки, и из белой тарелки на пол попадали оставшиеся ягоды боярышника. Катясь по полу, они оставляли после себя капельки темно-красного сока.

Тайхоу покосилась на мою подругу и спросила:

– А ты почему так занервничала? Я спрашиваю ее, а не тебя.

Растерявшись, я не могла придумать достойный ответ, поэтому поспешно опустилась на колени и поклонилась:

– Я не знаю, почему матушка-тайхоу так говорит, но я бы никогда не осмелилась совершить столь тяжкое преступление.

Императрица-мать выпрямилась. Она не старалась казаться грозной, но из-за морщинок вокруг глаз выглядела так, словно всерьез гневалась на меня.

– Я разрешаю тебе самой признаться, какую роль ты сыграла в присвоении титула тайфэй покойной матери третьего принца.

– Матушка, меня пугают ваши слова, – сказала я, прильнув лбом к прохладному полу. – Признаю, что я молода и невежественна, но я знаю, что наложницам запрещено вмешиваться в государственные дела. Таков завет наших предков, и я никогда не осмелюсь его нарушить. Наш император – мудрый правитель. Он сам принял решение о присвоении титула тайфэй покойной наложнице Юйэ. Разве простая наложница могла как-то повлиять на него? Все, что я могла сделать, это попросить Его Величество заботиться о своем здоровье и не переутомляться, занимаясь государственными делами. Самое большее, что я себе позволила, это обсудить с императором почетные имена, предложенные для покойной наложницы кабинетом министров, и из которых уже вы и матушка-императрица выбирали подходящее, – приподняв голову, я взглянула на хозяйку дворца. – Я еще многого не знаю и думала, что посмертное присвоение титула тайфэй – это дело гарема, и только потому осмелилась сказать пару слов. Что касается государственных дел, то ваша слуга никогда ни в малейшей степени в них не вмешивалась. – Быстро договорив, я вновь опустила голову.

Императрица-мать задумалась, но, судя по блеску в глазах, она мне верила, считая человеком с кристально чистой душой, которому нечего скрывать.

– Допустим, я верю, что ты не намеревалась вмешиваться в государственные дела, – неспешно произнесла тайхоу, – но посмеешь ли ты утверждать, что у тебя не было корыстных мотивов, когда ты обсуждала с императором этот вопрос?

Заметив, что вдовствующая императрица успокоилась, я решила, что не стоит слишком рьяно оправдываться, поэтому тихонько сказала:

– Матушка, я восхищена вашим умом. Признаюсь, что несмотря на то, что присвоение почетного титула покойной наложнице никак не влияет на мою жизнь... – я приподняла голову и встретилась глазами с тайхоу, – но у меня и правда были личные мотивы обсуждать этот вопрос с Его Величеством.

Императрица-мать внимательно слушала и не перебивала. Облегченно выдохнув, я продолжила:

– Я живу во внутреннем дворце и почти ничего не знаю о том, что происходит снаружи, но даже до меня доходят дворцовые пересуды. Император – правитель нашей страны. Он всей душой переживает за наше государство, отказываясь от сна и забывая о еде. Государь одарил меня своей благосклонностью. В ответ я могу лишь заботиться о нем и надеяться, что все желания императора исполнятся и Небеса будут всегда ему благоволить... – Мне хотелось сказать еще кое-что, но я задумалась, приемлемо ли это. Но в конце концов произнесла: – Вот только Небеса не всегда следуют желаниям человека.

Тайхоу, родная мать императора Сюаньлина, когда-то и сама была повелительницей империи, поэтому было бессмысленно что-либо от нее скрывать. Выслушав меня, она немного помолчала, а затем сказала:

– Дело не в том, что Небеса не хотят исполнять желания людей, просто некоторые люди порой идут против воли Небес.

Я стояла в тени, в стороне от солнечных лучей, но все равно ощущала, как по спине расползается неприятное тепло, от которого зудела кожа, а сердце наполнялось беспокойством.

– Матушка, вы совершенно правы. Но все мы знаем, что Его Величество – Сын Неба и Небеса помогают ему. Я же, жалкая наложница, никогда не осмелюсь вмешаться в государственные дела. Моя забота сделать так, чтобы государь хорошо питался и не забывал отдыхать. Что касается моих собственных желаний, я всегда держу их при себе. Но раз вы спросили, мне ничего не остается, кроме как честно ответить. Мое желание – это долгая и благополучная жизнь императора, ведь только благословленная его милостью, я смогу спокойно прожить во дворце до глубоких седин.

Выслушав мои объяснения, тайхоу смягчилась. Она небрежно пригладила волосы на затылке и дружелюбно сказала:

– Покажи мне наложницу, которая не желает того же. Хватит об этом. Поднимайся.

Ощущая себя так, словно меня помиловали, я поднялась, поправила одежду и, опустив голову, отошла в сторону. Императрица-мать, поглаживая мягкое парчовое одеяло, укрывавшее ее от дуновений ветра, тихонько вздохнула и произнесла:

– Ты заботишься о себе и этим похожа на всех остальных. Наложницы живут только благодаря императору. Пока он рядом, неважно, в фаворе ты или в опале, у тебя всегда есть надежда и повод для ожиданий. Когда же императора не станет, императрица без лишних слов станет тайхоу, цзеюй Цао и гуйпинь Синь сохранят высокое положение благодаря дочерям, а такие, как вы с Мэй-эр, те, кто не родил императору ребенка, останутся до конца жизни одинокими и позабытыми вдовствующими наложницами, которые даже надеяться не могут на титул тайфэй. Несмотря на статус наложницы покойного императора, вам не на кого будет положиться в старости, и вы окажетесь в плачевной ситуации. Если говорить откровенно, вы будете жить в ожидании смерти. Поэтому вы и вам подобные возлагают все свои надежды на императора.

Тайхоу закончила говорить и, расстроенно вздохнув, тут же закашляла.

Мэйчжуан вежливо кивнула, давая знак, что услышала наставления старой госпожи, но при этом отстраненно смотрела в окно, словно бы искала там что-то. Императрица-мать взглянула на мою подругу и сказала:

– Мэй-эр, я рада, что ты относишься ко мне с почтением, но тебе следовало бы больше внимания уделять императору. Он и так не балует тебя своей милостью, так в последнее время твое положение стало хуже, чем у той девчонки, пинь Тянь. Ты молодая и красивая, но день за днем носишь блеклую одежду. Даже мне, старухе, хочется носить что-то яркое, а ты, напротив, от нее отказываешься. Тебе нет никакого прока проводить со мной столько времени. Лучше позаботься о себе.

На Мэйчжуан и правда был наряд слишком невзрачный для наложницы ее статуса: однобортная рубашка из дымчато-серебристой шелковой саржи с узкими рукавами, скудно украшенная бирюзовыми веточками глицинии, сочеталась с не достающей до пола ярко-синей юбкой из тонкого шелка без орнамента. На поясе не было ни мешочка для благовоний, ни яшмовых подвесок. Весной наложницы любили вплетать в волосы живые цветы, но моя подруга проигнорировала не только живые и шелковые цветы, но и роскошные жемчужные и нефритовые шпильки, коих у нее было в достатке. Ее черные и пушистые, как облака, волосы были собраны в тугой пучок, единственным украшением которого была плоская шпилька из черненого серебра, инкрустированная темно-красными агатовыми бусинами. Единственным украшением ее простого наряда была красивая бусина, пришитая к воротничку под подбородком. Даже служанки тайхоу одевались наряднее, чем Мэйчжуан, наложница императора.

Подруга склонила голову и негромко сказала:

– Матушка, вы говорите так, словно я делаю это специально, но дело не в том, что мне не хочется заботиться о Его Величестве. Просто ваше хорошее здоровье и благополучие – одно из заветных желаний государя, и я должна уважать вас, будучи его наложницей. К тому же мои младшие сестры хорошо заботятся о государе, – Мэйчжуан улыбнулась и посмотрела на вдовствующую императрицу. – Я плохо разбираюсь в нарядах, поэтому мне сложно вам угодить, но очень надеюсь, что, когда у вас будет время и желание, вы дадите мне пару советов, матушка-тайхоу. Для меня полезно проводить с вами время, и я не уйду, даже если вы меня прогоните.

Императрица-мать рассмеялась:

– Поначалу я думала, что ты очень тихая девочка, но с каждым днем ты становишься красноречивее. Думаешь, я могу заболеть, когда ты все время со мной, а за моим здоровьем следит такой мастер, как лекарь Вэнь?

– Ваше хорошее здоровье – полностью заслуга лекаря Вэня, – скромно улыбнулась Мэйчжуан. – Я просто ему помогаю, а сама толком ничего не умею.

– Поужинай со мной, а потом ступай к себе. Не стоит весь день проводить в моем скучном дворце.

– Уважаемый лекарь Вэнь сказал, что придет после ужина, чтобы проверить ваш пульс. Если все в порядке, он пропишет более слабое лекарство. Я хотела бы побыть рядом с вами и послушать, что скажет лекарь, а также проследить за дворцовыми служанками, готовящими для вас лекарства. Надо напомнить им, чтобы внимательно следили за здоровьем вдовствующей императрицы.

Хозяйка дворца кивнула и улыбнулась:

– Ты очень внимательная девочка. – Сказав это, она повернулась ко мне и прошептала: – Император рассказал мне, что это ты попросила его вернуть наложницу Хуа на ее прежнее место.

По спине пробежали мурашки. Мне стало страшно, я не понимала, зачем тайхоу об этом заговорила, но пришлось пересилить себя и ответить:

– Да, так и есть.

Мельком взглянув на Мэйчжуан, я уловила, как едва заметно изменилось выражение ее лица. В глазах подруги смешалось удивление и злость. Я удрученно опустила голову, понимая, что мне не избежать обвинений.

Брови тайхоу сошлись на переносице, между ними появились три вертикальные морщинки.

– Ты не отрицаешь? – с сомнением спросила она.

– Матушка, хотя я и не так умна, как вы, но сразу поняла, почему вы сказали, что некоторые идут против воли Небес. Я прошу вас подумать о том, что в нынешней ситуации императору приходится идти на уступки, чтобы усмирить сердца людей, и потому нам, его наложницам, приходится делать то же самое. Я не могу позволить, чтобы личные обиды мешали государственным делам. – Склонив голову, я смиренно добавила: – Если для решения проблемы кого-то придется обидеть, то я готова занять это место и вытерпеть все, что выпадет на мою долю.

Императрица-мать довольно улыбнулась и, подозвав к себе, взяла за руку:

– Какая хорошая девочка! Я и подумать не могла, что твой дух настолько силен. Вот почему император любит твою компанию и позволяет входить в свой кабинет в любое время.

Я поспешно опустилась на колени:

– Матушка, вы слишком добры. Я не заслуживаю вашей похвалы.

Тайхоу приказала мне сесть перед ней и сказала:

– Императрица как-то сказала мне, что от твоего присутствия в императорском кабинете больше пользы, чем вреда, но я все это время сомневалась. Все-таки кабинет государя не то место, куда наложницам можно входить без разрешения. Я беспокоилась, что такая умная девушка может использовать свой ум для корыстных целей. Я не допущу, чтобы наложница подталкивала императора к решению проблем государственной важности, руководствуясь личными симпатиями, или заставляла его наказывать невинных людей. Из-за таких рано или поздно разрушаются государства.

Склонив голову, я почтительно сказала:

– Я бы не посмела.

– Теперь я понимаю, что волновалась зря. Сегодня во время нашего разговора я увидела, что у тебя чистые помыслы и трезвый ум. Наш повелитель хорошо разбирается в людях. К тому же евнухи и служанки, прислуживающие ему в кабинете, совершенно не понимают его намерений. Я разрешаю тебе и дальше проводить время в императорском кабинете, но с одним условием – тебе запрещено обсуждать государственные дела и нельзя вмешиваться в политику. Я еще смогу стерпеть, если ты нарушишь это правило, но наши предки тебя не простят.

Я поджала губы и приняла смиренный вид:

– Матушка, я крепко-накрепко запомню ваши наставления. Но ведь я совершенно ничего не понимаю в политике, к тому же у нашего мудрого и решительного императора в советниках сама матушка-тайхоу и многочисленные гражданские и военные чиновники. Разве простая наложница может на него повлиять? Я еще слишком молода и неопытна и не сталкивалась с серьезными испытаниями, поэтому мои слова и поступки могут быть недостаточно продуманными. Я буду очень благодарна матушке-тайхоу и матушке-императрице за советы.

– Да, ты молода, но ты уже третий год во дворце, – тайхоу пристально на меня посмотрела. – Тебе всего восемнадцать, но твои устремления и сила духа достойны восхищения. Мне не надо будет волноваться, если рядом с императором будешь ты, а не кто-либо другой. Запомни, что ты должна хорошо о нем заботиться, а если родишь ему сына или дочь, будет еще лучше.

– Благодарю вас, матушка-тайхоу, – прошептала я, почувствовав облегчение.

Хозяйка дворца, устав от разговоров, откинулась на мягкие подушки. Заметив ее состояние, я подошла к комоду в углу комнаты и открыла медную украшенную филигранью сахарницу, стоявшую на лакированном подносе с двумя драконами. Добавив в воду пол-ложки сахарной пудры, я подала ее императрице со словами:

– Матушка-тайхоу, вы так долго разговаривали, делясь с нами своей мудростью. Выпейте воды, чтобы смочить горло.

Тайхоу благодарно улыбнулась и выпила подслащенную воду.

– Мэй-эр спокойная и сдержанная, а ты находчивая и сообразительная. После смерти императрицы Чуньюнь рядом с императором не осталось никого, кому бы он мог доверять и кто смог бы его поддержать. Если вы будете служить ему всем сердцем, то не только императрица вздохнет с облегчением, но и императору станет спокойнее, потому что он будет знать, что у него за спиной есть надежные и верные люди.

Мэйчжуан, стоявшая чуть позади тайхоу, во время нашего разговора смотрела на меня с равнодушием, а услышав последние слова старой императрицы, чуть заметно усмехнулась и сказала:

– Матушка, вы мне льстите.

После часа под теплыми солнечными лучами императрицу-мать разморило, и она лениво произнесла:

– Мне пора вздремнуть, а вы ступайте и погуляйте.

Мы с Мэйчжуан попрощались и направились к дверям, но тут тайхоу окликнула меня и велела вернуться.

– Вопрос с посмертным присвоением титула тайфэй решили довольно умно и продуманно. Если бы решение принимала я, то, скорее всего, сделала бы то же самое. Раньше Его Величество не отличался терпением и часто действовал на скорую руку, поэтому ему всегда был нужен тот, кто помог бы ему все хорошенько обдумать. Но если все это часть твоего плана, не слишком ли он смелый?

Все мои мысли были о том, как объяснить Мэйчжуан мою просьбу императору, и тут неожиданно прозвучали эти слова. Сердце замерло на мгновение и словно бы зависло в воздухе, отчего мне стало не по себе. На губах застыла натянутая улыбка, из-за которой уже начали болеть щеки.

– Разве у меня хватит ума на подобное? – тихонько сказала я. – Это просто невозможно.

Тайхоу улыбнулась, но улыбка ее была нерадостной:

– Старая поговорка гласит, что добродетель женщины заключается в отсутствии талантов, но я с ней не согласна. Однако, если женщина чрезмерно талантлива, ее ждет печальная судьба и бесконечные сожаления. Редко кто умеет пользоваться своими талантами, зная, когда надо их показать, а когда следует утаить, и при этом накапливает добродетель, занимаясь добрыми делами. К тому же это не простой дворец, а императорский. – Старая госпожа пристально посмотрела на меня и многозначительно добавила: – Пускай вы всего лишь женщины, живущие в гареме, но в прошлом женские слезы и улыбки уже не раз становились причинами значимых событий. Поэтому всегда надо следить за тем, что ты говоришь и делаешь.

Я кивнула, вникая в глубинный смысл ее слов.

– Ты умная девочка и поэтому мне нравишься. Когда будет свободное время, приходи переписывать буддийские писания.

Почтительно поклонившись, я попросила разрешения удалиться и почти бегом покинула дворец Инин. Выйдя на свежий воздух, я почувствовала себя истощенной и морально, и физически. По лбу стекали капельки пота, а плечи сводило от напряжения.

Возле дворца меня ждала Хуаньби, а вот моей подруги видно не было.

– Ты видела госпожу Мэйчжуан? – обеспокоенно спросила я.

– Да, она вместе со служанкой пошла на кухню, чтобы приготовить для матушки-тайхоу легкие кушанья.

Понимая, что сейчас не смогу с ней поговорить, я устроилась в паланкине и велела нести меня в Танли.

Когда мы проходили вдоль западного берега пруда Тайе, я увидела цзеюй Цао с принцессой Вэньи на руках в сопровождении служанки. Они, устроившись у длинного моста, наклоняли веточки ивы к воде и, весело смеясь, дразнили золотых карпов, но стоило им увидеть мой паланкин, и хозяйка, и служанка поднялись и поприветствовали меня вежливым поклоном. Я велела им выпрямиться и, не выходя из паланкина, сказала:

– Цзеюй, вижу, что ты сегодня в хорошем настроении.

Она улыбнулась и с любовью и заботой посмотрела на принцессу Вэньи:

– Мы не знали, чем заняться, и малышка потребовала, чтобы мы пошли гулять. Эта маленькая проказница так расшумелась, что у меня даже голова заболела.

– Другим только остается молиться, чтобы Небо послало им такую же головную боль, как у цзеюй, – с улыбкой произнесла я и посмотрела на принцессу.

Этой девочке с красивыми чертами лица и яркими бровями скоро исполнится три года. Она любила улыбаться и постоянно о чем-то лепетать на своем детском языке. Меня она совершенно не знала и поэтому немного стеснялась, но не плакала и не капризничала. Она, широко распахнув округлые черные глаза, с любопытством разглядывала незнакомку. Смышленая и милая малышка!

Я улыбнулась сидевшей на руках у матери принцессе, и та, видимо почувствовав мою симпатию, вдруг приоткрыла пухлые губки и звонко рассмеялась, после чего раскинула в стороны маленькие ручки и потянулась ко мне. Она хотела, чтобы я ее обняла. Мое сердце наполнилось радостью и умилением. Я поспешила выйти из паланкина и подойти к цзеюй и ее дочери.

Когда наложница Цао заметила, что ее дочь тянется ко мне, чтобы обнять, она поспешно прошептала:

– Нельзя вести себя так с матушкой-гуйпинь. Это очень невоспитанно.

Я рассмеялась:

– Цзеюй, не надо ругать малышку за то, что она не боится незнакомцев.

Когда принцесса оказалась у меня на руках, я крепко обняла ее и аккуратно убрала с маленького лба влажные от пота волосы. Пускай она совсем еще малышка, но Вэньи прекрасно понимала, кто ее любит по-настоящему. Она прильнула к моему плечу и ласково потерлась розовым личиком о шею. Одной рукой девочка держалась за меня, а второй играла с застежкой, выполненной в виде золотой пчелы, сидящей на хризантеме.

– Ты очень нравишься Вэньи, – с улыбкой произнесла цзеюй, а потом подошла поближе и сказала принцессе: – Тебе следует называть госпожу мамой-наложницей Вань. Ну-ка, повтори.

Но принцесса ничего не сказала. Она робко опустила голову и повернулась ко мне всем телом. Цзеюй Цао, заметив, как смутилась ее дочка, окликнула кормилицу.

– Унеси принцессу, пока она не помяла одежду матушки-гуйпинь, – строго сказала она и шепотом добавила: – Я уже давно тебя жду.

Стало понятно, что наша встреча у пруда неслучайна. Она хотела мне что-то сказать. Я позволила забрать принцессу Вэньи, сняла с одежды несколько застежек в виде пчел и хризантем и протянула их кормилице.

– Это подарок для принцессы, – пояснила я. – Пусть играет с ними, сколько хочет.

Но служанка не осмелилась принять мой подарок. Она посмотрела на хозяйку и, только заметив, что та довольно улыбается, приняла броши и вежливо поблагодарила.

– Весной здесь так красиво, – сказала я. – Мне хотелось бы прогуляться по саду Инчунь, поэтому я вас оставлю.

В саду не было никого, кроме меня и Цзиньси. Это место славилось жасмином^[26], расцветавшим сразу после зимы, но сейчас он уже отцветал, поэтому мало кто приходил сюда, предпочитая более живописные пейзажи. В здешней тишине можно было спокойно обсудить важные дела. Вскоре пришла и наложница Цао.

Я сорвала пару цветков жасмина, покрутила их между пальцами и небрежно спросила:

– Сестрица Цао, ты хотела о чем-то поговорить?

– Наложнице Хуа вернули ее имя и положение, и вчера она вызвала меня во дворец Мисю.

В груди похолодело после этих слов, но я улыбнулась и негромко ответила:

– Вот и славно. Матушка Хуа никогда про тебя не забывала, и, раз уж ей вернули высокое положение, ты должна поздравить ее.

Цзеюй спокойно наблюдала за моей реакцией.

– Я уже поздравила ее должным образом, – сказала она. – Я хотела сказать, что на этот раз она позвала меня, чтобы расспросить, что ты делала и говорила, пока она была в опале.

Ее откровенность меня поразила. Покрутив в руках пожухлые цветы, я сделала вид, что меня это совсем не волнует, и небрежно сказала:

– Я уверена, что ты достаточно умна, чтобы достойно разобраться с этой ситуацией. К тому же ты сама должна решать, что и как говорить, чтобы слова не мешали твоим личным планам. – Надо было сменить тему разговора, поэтому я улыбнулась и отметила: – Фэй Хуа была когда-то твоей хозяйкой. Пускай временами она и была сурова к тебе и принцессе, но она всегда тебе помогала. Она выше меня по статусу, у нее более влиятельная семья. Я пойму, если сестрица Цао захочет быть рядом с фэй Хуа. Тем более сейчас уже никто не посмеет сказать, что император к ней не благоволит, ведь он вернул ее на прежнее место.

Брови цзеюй слегка дернулись, а на губах появилась натянутая улыбка.

– Матушка, почему ты говоришь загадками? Пускай я не очень умна, но понимаю, что ее возвращение и благосклонность императора временны, как недолговечная красота летнего цветка, который рано или поздно увядает. Для меня важнее всего безопасность моей дочери, я не посмею ею рисковать.

Я пристально посмотрела на собеседницу:

– Сестрица, ты очень наблюдательная и сообразительная. С тобой не сравнятся другие наложницы. Но мне не хочется, чтобы ты отдалялась от фэй Хуа.

Улыбка Цао стала такой же яркой, как весенний цветок. Когда она слегка поклонилась, цикада из изумрудов и нефрита, украшающая золотую шпильку, сверкнула на солнце.

– Если уж я вручила наши судьбы в твои руки, матушка-гуйпинь, то и буду исполнять только твои приказы и не подумаю переходить на сторону фэй Хуа. Но я поняла, чего ты от меня хочешь, и я тебя не подведу.

– Ты знаешь, когда надо действовать, а когда стоит отступить, поэтому мне не о чем беспокоиться, – с улыбкой сказала я. – Если фэй Хуа так хочется узнать о моих делах, у меня нет иного выбора, кроме как поступить с ней так же, как она поступает с другими. Интересно, что она думает о своем скором возвращении ко двору и внезапной благосклонности императора?

– Она опьянена свалившимся на нее счастьем, но беспокоится, что снова может лишиться благосклонности императора, – с легким презрением ответила наложница Цао. – А еще после того, как ей рассказали о произошедшем с фанъи Цинь и шуньи Лу, она теперь тебя побаивается.

Довольно жестокие слова, но меня они не потревожили. Фэй Хуа давно считала меня своим смертельным врагом. Наша взаимная неприязнь возникла не сегодня. И я чувствовала по отношению к ней то же самое.

– Матушка, я верю, что ты придумаешь, как с ней справиться, а я буду помогать тебе по мере моих скромных сил. Но я сразу хочу кое-что обговорить. У нас с тобой нет причины для дружбы, наше общение – это вопрос взаимной выгоды, и, когда выгода иссякнет, мы разойдемся каждая своим путем. Я лишь неприметная наложница, и мне с тобой не сравниться, поэтому, боюсь, не смогу и дальше помогать тебе со спокойной душой.

Мы переглянулись и улыбнулись друг другу. Теперь мы обе знали, чего каждая из нас добивается.

– Сестрица Цао, благодарю за откровенность. Позволь сказать, что мои опасения совпадают с твоими. У меня пока нет собственных детей, но принцесса Вэньи настолько очаровательна, что украла мое сердце. Когда мы закончим с главным делом, я намерена сделать ее своей названной дочерью. Так наши с тобой отношения укрепятся, ведь мы будем зависеть друг от друга. Что ты об этом думаешь, сестрица?

Цзеюй одарила меня дружеской улыбкой и, обмотав вокруг запястья стебелек жасмина, сказала:

– Так нам обеим будет спокойнее. – Она отвернулась и взглянула на зеленый сад, посреди которого то тут, то там мелькали желтые бутоны весенних цветов, напоминая сверкающие на небе звездочки. – Я верю, что тебя ждет блестящее будущее. Такая названная мать – благословение для Вэньи.

Мое внимание вновь привлекла золотая шпилька с цикадой из нефрита и изумруда.

– Кажется, я уже где-то видела эту шпильку. Не в императорской ли кладовой? Это подарок Его Величества? – поинтересовалась я.

Цао слегка покраснела.

– Да, но это всего лишь красивая безделушка.

Я поднялась, поправила юбку и, ничего не говоря, подошла к собеседнице. Улыбнувшись, я взяла в руку ее ладонь и высыпала в нее желтые лепестки.

– Сестрица Цао, у тебя очень красивые руки, – произнесла я. – Когда ты красишь ногти с помощью цветков белого жасмина, они выглядят очень изящно, но, если бы ты вдобавок украсила их желтыми лепестками, получилось бы очень необычно. Я уверена, это бы понравилось императору.

Наложница Цао ослепительно улыбнулась и вежливо присела, поблагодарив за наставления.

Когда мы с Цзиньси вернулись во дворец, она выпроводила из зала всех служанок и обеспокоенно посмотрела на меня.

– О цзеюй Цао можно не волноваться, вы в силах с ней справиться. Но вот вдовствующая императрица...

Усевшись перед зеркалом, я снимала тяжелые серьги из жемчуга, стекла и нефрита. Я покинула дворец Инин пару часов назад, но до сих пор в моей груди холодело от страха. Слова и поступки тайхоу выдавали ее богатый жизненный опыт, и я понимала, что в одиночку мне с ней не справиться, но в то же время ощущала восхищение и благоговейный трепет.

– Я не вмешиваюсь в государственные дела, и тайхоу об этом знает, иначе я не смогла бы так спокойно покинуть ее дворец. Сегодня она позвала меня не для того, чтобы отругать, а чтобы напомнить, что мне не следует вмешиваться в политику. Она хотела меня предостеречь, – я тихонько вздохнула. – Матушка-тайхоу давно отошла от государственных дел и управления гаремом, но продолжает заботиться о стране. Она опасается, что я пойду по стопам фэй Хуа, поэтому намеренно использовала колкие слова.

– Вдовствующая императрица давно живет во дворце и многое повидала. Матушка, вам ни в коем случае нельзя становиться ее врагом, – прошептала Цзиньси.

– Конечно, – кивнула я.

Старшая служанка о чем-то задумалась, а потом произнесла:

– Матушка, мне кажется, в свободное время вам следует чаще навещать вдовствующую императрицу и справляться о ее здоровье. Похоже, госпожа Мэйчжуан очень нравится матушке-тайхоу.

– Видимо, она больше не надеется на то, что император справедливо накажет наложницу Хуа, и потому решила приблизиться к вдовствующей императрице. Вот и славно, поскольку поддержка тайхоу намного надежнее, чем благосклонность императора.

Если до разговора с тайхоу у меня и были подобные мысли, то после ее предостережения я больше не осмеливалась даже задумываться о том, чтобы влиять на государственные дела.

Глава 10. Весенняя прохлада

Эту ночь Сюаньлин провел во дворце Мисю, резиденции фэй Хуа. Вернув ей прежнее положение, он вновь начал посещать ее покои и жаловать подарки, но о былой благосклонности речи не шло.

Я не придавала особого значения тому, насколько хорошо император относился к горделивой наложнице, потому что знала, что фэй Хуа и стоящие за ней люди стали саднящей занозой в сердце Сюаньлина, от которой он жаждет избавиться раз и навсегда. Несведущим людям могло показаться, что она наслаждается зенитом своей славы, но на самом деле близился ее закат.

Поэтому я терпеливо относилась к выходкам фэй Хуа. Как бы дерзко она ни обращалась со мной на людях, я строго соблюдала правила этикета и смиренно подавляла вспышки гнева.

Со временем я обнаружила, что чем дольше ты ненавидишь, тем сдержаннее становишься.

Однажды рано утром, когда я только переоделась и уселась перед зеркалом, я услышала позади себя шорох и обернулась. За моей спиной стоял Сюаньлин. Он смотрел на меня и улыбался. У меня невольно вырвалось:

– Ваше Величество, вы всегда так тихо заходите! Неужели вам нравится пугать своих наложниц?

– Просто твой император знает, что по утрам ты слегка рассеянная и не терпишь громких звуков, потому что они тебя нервируют.

Услышав, что он помнит о столь незначительных вещах, я ощутила прилив нежности и уже спокойнее спросила:

– Ваше Величество, что привело вас ко мне в столь ранний час? Я еще даже не умылась и не накрасилась. В таком виде не подобает встречать императора.

– Ты прихорашивайся, а я посижу рядом и посмотрю.

Сюаньлин сел на кровать и, опершись о резную спинку, одарил меня ласковой улыбкой. Я улыбнулась в ответ и повернулась к зеркалу, больше не обращая внимания на его присутствие. Припудрив лицо, я нарумянила щеки и взялась за черную тушь. Обычно мне не требовался яркий макияж: хватало лишь нарисовать брови и слегка подкрасить губы.

Наблюдая за мной, император рассмеялся:

– Я часто видел, как красятся другие женщины. Сначала у них одно лицо, а потом совсем другое, словно передо мной два разных человека.

– Это же чудесно! – я улыбнулась, глядя на свое отражение. – Вместо одной красавицы вы получаете сразу двух, и вы всегда окружены прекрасными женщинами.

Император подпер подбородок рукой и со всей серьезностью произнес:

– А ты считаешь «пудру и румяна грязью, что пачкает твое лицо. Лишь брови подведя, спешишь навстречу государю»^[27].

– В этих строках превозносится красота госпожи Го. Я недостойна такого сравнения, – я прикрыла рот ладонью и улыбнулась. – Честно признаюсь, что мною управляет лень. Я устала каждый день проводить за туалетным столиком по несколько часов.

Собрав волосы, я завязала их в несложную прическу под названием «пучок девушки, упавшей с лошади»^[28] и закрепила изящной нефритовой шпилькой, украшенной иероглифом «долголетие». Нефрит символизировал мягкий характер, а белый цвет – благородство и простоту. Подобные украшения идеально подходили для будничных дней. Я не стала ярко краситься и выбирать вычурные украшения не потому, что хотела угодить Сюаньлину, а потому что собиралась навестить Мэйчжуан. В последнее время она одевалась очень скромно. Если я явлюсь к ней в броском наряде, это ранит ее чувства, хотя она ничего не скажет.

Император не отводил от меня взгляда. Он о чем-то задумался, а потом вдруг позвал меня по имени:

– Хуаньхуань.

– А? – тихонько откликнулась я и подала знак служанкам удалиться. – Вы что-то хотели сказать?

Император молча поднялся и подошел ко мне. Я поняла его намерения только тогда, когда он взял в руки кисточку для бровей.

– Ох, я чуть не забыла, что Сылану нравится рисовать «синеву далеких гор», – с улыбкой сказала я.

Он искусно водил кистью, время от времени заглядывая мне в глаза. Сквозь серьезность в его взгляде проступали радость, нежность и едва уловимая неуверенность.

В груди разлилось приятное тепло. Точно так же я ощущала себя в дни нашего пребывания в Тайпине. Прошло уж много дней, но выражение лица Сюаньлина и глаза, наполненные любовью, оставались прежними.

– Ты совсем не меняешься, – сказал он, и его голос звучал искренне и нежно.

Я кивнула в благодарность и чуть слышно произнесла:

– Сылан, а вы помните, как нарисовать «Прелестную грушу»?

Он растерялся, замерев на пару мгновений, а потом взял другую кисть, окунул ее в лакированную коробочку с ярко-красными румянами и аккуратно вывел контур грушевого цветка у меня между бровями. Обмакнув кисточку в серебристую краску, император несколькими движениями добавил изящные тычинки.

– Разумеется, я все помню! – довольно воскликнул он, ослепительно улыбаясь.

Мое сердце вновь окутала нежность. Это было неожиданно, ведь с того времени, когда мы были счастливы, я пережила столько трудностей и горя, что мои чувства не могли остаться прежними. Но когда Сюаньлин рисовал мне брови, в его взгляде я видела искреннюю любовь, и из-за этого я не находила себе места, а на глаза наворачивались слезы. Пускай какое-то время он наказывал меня равнодушием, но, несмотря на это, он сумел сохранить частичку теплых чувств, которые испытывал раньше. Я не сильно от него отличалась: плетя интриги за его спиной, я тосковала по нашему прошлому и до сих пор не могла отказаться от его любви.

И мне, и ему было тяжело из-за возникшего отчуждения. Вспоминая о былом, я чувствовала, что оно рассеялось как белесый дым, но у нас даже сейчас оставалось нечто такое, о чем невозможно было забыть раз и навсегда.

В носу защипало, а на глазах выступили слезы. Не задумываясь, я крепко обняла Сюаньлина за талию и прижалась к его груди. В моем сердце разразилась буря из непрошеных чувств: сладких и горьких одновременно.

Император осторожно коснулся губами моего лба и, тихонько вздохнув, прошептал:

– Глупышка.

Может, я и правда веду себя глупо? Сюаньлин старше меня на целых десять лет. Когда я была девчонкой, он уже был окружен многочисленными красавицами, обворожительными и изящными, как цветы. Дурочка ли я, если для меня, несмотря на все мои хитрые планы, ценнее всего эти краткие мгновения нежности?

Сюаньлин согревал меня в своих объятиях. Сквозь легкую одежду из тонких тканей, которую надевают с наступлением весны, мы остро ощущали тепло наших тел.

Двор, видневшийся сквозь окна, был украшен распустившимися цветами, похожими на яркие разноцветные пятна на зеленом сукне. Весна окружала нас со всех сторон, подобно безбрежным водам океана.

Император ослабил объятия и, осторожно вытерев с моих щек следы от непрошеных слез, спросил:

– Все хорошо. Почему же ты плачешь?

Я улыбнулась, смахивая слезы с ресниц, и шутливо сказала:

– Слишком долго стоит сухая погода, и я подумала, что Сылан мог забыть, как прекрасны груши, омытые каплями дождя^[29]. Вот я и напомнила.

Сюаньлин серьезно заглянул мне в глаза и ответил:

– Ты и правда похожа на бутон груши – такая же простая и незапятнанная.

Посмотревшись в бронзовое зеркало, я нанесла на щеки еще один слой персиковых румян, стремясь к тому, чтобы они порозовели, как окрашенные зарей облака, а затем закрепила в основании пучка позолоченный гребень, инкрустированный южными жемчужинами, чей перламутровый блеск напоминал о солнечных бликах на поверхности струящейся воды.

Сюаньлин вынул из шкатулки украшение в виде двойного цветка яблони и украсил стеклянными розоватыми бутонами основание моего пучка.

– «Волосы твои собраны в пучок, как у дворцовых дам. Стыдливо прячешь нежное лицо, но персиковую кожу и сладкий аромат не скрыть. И краска для бровей отброшена рукой, не надо рисовать, ведь брови, что вразлет, дарованы с Небес»^[30].

Декламируя стихотворение, он ласково улыбался мне. Я посмотрела на него с нежностью и продолжила строки с чуть заметной улыбкой, но при этом слегка нахмурившись:

– «Не думай, что покоришь страну своей ты красотой. Надежнее женою стать того, кто тебя любит. Пока мы молоды, не упускай то время, когда мы счастье можем подарить друг другу».

Искренняя улыбка украсила лицо Сюаньлина, а в его глазах заплясали радостные огоньки. Указав на цветы яблони в моих волосах, он сказал:

– Мы с тобой молоды и проживаем самое счастливое время нашей жизни. Давай цвести вместе, как эти цветы на одной ветке.

Не знаю, то ли на меня подействовала прохлада весеннего утра, то ли холод льда, вновь сковавшего мое сердце, но мне показалось, что восторг и нежность у императора вызывает изящное стеклянное украшение, а не я сама. Ко мне его чувства не имели никакого отношения.

К тому же строки «пока мы молоды, мы счастье можем подарить друг другу» я считала лишь красивым стихотворением.

Разве можно назвать Сюаньлина моим возлюбленным? Разве сможем мы все время быть вместе, как цветы яблони? На душе стало тоскливо.

Женщины в гареме подобны очаровательным цветам в саду, и император, прогуливаясь по его дорожкам, может сорвать любой приглянувшийся ему цветок. И с ним он может делать все, что пожелает. Поэтому я не могла... я не смела поверить его словам.

В гладкой поверхности зеркала я видела его восторженное лицо. Не решаясь перечить государю, я молча склонила голову, будто соглашаясь с его словами.

Весенние пейзажи окружали дворцы, словно километры искусно вышитой парчи, отчего в зеркале отражалось не только мое лицо, но и цветы, что росли за окнами, и благодаря этому я выглядела еще прелестнее. Чуть сместив взгляд, я вновь увидела глаза Сюаньлина, горящие страстью и наполненные любовью. Мое сердце не устояло и дрогнуло.

– Давно я не слышал, как моя Хуаньхуань играет на цитре, – прошептал император, склонившись к моему уху.

Я чуть отвела голову и, мило улыбнувшись, сказала:

– Давайте сочиним песенку о «счастливых временах».

В тот же день, как только Сюаньлин покинул Танли, я поспешила к Мэйчжуан.

В полдень землю согревали ласковые лучи солнца, дул легкий ветерок, на земле лежали рассеянные тени. В переднем дворе Цуньцзюйтана никого не было, кроме Цайюэ. Она лежала на кушетке и дремала, наполовину прикрыв лицо веером из перьев. Служанка так сладко спала, что мне не хотелось ее будить, поэтому я осторожно прошла мимо, минуя пышные цветы и склонившиеся к земле ивы.

Оказавшись у входа в главный зал, я услышала доносившиеся изнутри голоса. Один из них принадлежал Вэнь Шичу. Посчитав, что невежливо входить без приглашения во время чужого разговора, я отошла в сторону и, выбрав дерево с самой густой кроной, укрылась в тени. Мне не хотелось оказаться в неловкой ситуации, если Цайюэ проснется и окликнет меня.

Я стояла напротив занавешенного легкой тканью окна, поэтому могла расслышать то, что говорили внутри.

– Госпожа, мокрота, от которой вы мучаетесь, вызвана сухим жаром, распространившимся по телу. Чтобы увлажнить внутренности, вам стоит чаще есть поздние груши. А еще лучше всяких лекарств вам помогут белые груши, сваренные с леденцовым сахаром. Вы же понимаете, что по большей части лекарства состоят из ядов и не стоит к ним привыкать? Главный ключ к укреплению тела и восстановлению жизненной энергии – ежедневная забота о здоровье.

Послышался вздох, а потом и голос Мэйчжуан, и звучал он так, словно она была на что-то обижена:

– Опять вы про груши. Я почти все время провожу в своем дворце. Здесь меня никто не видит, а вы все еще хотите, чтобы я ела груши? Да кому они нужны? Пускай сухой жар выжигает меня изнутри.

Ветер стих, на землю беззвучно опускались сорванные им лепестки. Вэнь Шичу ответил не сразу, но потом серьезно сказал:

– Кажется, вы злитесь на меня. Что ж, тогда я выпишу вам рецепт, и вы сможете заменить груши на лекарство, но принимайте его так, как будет предписано.

После долгой паузы моя подруга тяжело вздохнула. Этот вздох был таким же мимолетным и неясным, как видения во время послеобеденного сна.

Двор оставался безлюдным. Лишь я одна стояла под плакучей ивой, погрузившись в свои мысли.

Золотистый весенний свет подобно воде струился сквозь тонкие ветви и создавал на гладких камнях затейливые узоры из пятен света и тени. Во дворце стояла полная тишина. Порыв теплого ветра пронесся, касаясь щеки, и со стоящей позади старой груши с тихим шелестом облетели белые лепестки. Обычный день, обыденный разговор... Но по какой-то смутной причине на душе у меня стало неспокойно. Я замерла, не в силах сделать ни шагу.

Спустя считаные мгновения из зала послышался шорох одежд и отодвигаемых стульев. Мне не хотелось встречаться с Вэнь Шичу в присутствии подруги, и еще сильнее я боялась его внимательного взгляда. Тихонько отступив, я спряталась за цветущими кустами и деревьями. Мэйчжуан вышла проводить гостя и остановилась у арки, отделяющей внешний двор от внутреннего. Проснувшаяся Цайюэ подбежала к хозяйке и встала у нее за спиной, хотя ее взгляд еще не прояснился после сна.

Мэйчжуан улыбнулась лекарю и сказала:

– Господин Вэнь, вы сегодня так быстро уходите. Может, останетесь и выпьете со мной чаю?

Вэнь Шичу низко поклонился и вежливо ответил:

– Благодарю, госпожа, за гостеприимство, но мне нужно идти. Перед уходом я оставил в печке лекарство для матушки-гуйпинь и боюсь, что евнухи недосмотрят, и тогда оно потеряет свои целебные свойства.

Мэйчжуан слегка напряглась, но вновь через силу улыбнулась:

– Гуйпинь Синь приложила немало усилий, чтобы вырастить императорскую дочь, и лекарство для нее и правда требует особого внимания.

– Госпожа, вы неправильно поняли, – поправил ее Вэнь Шичу. – Я говорил про порошок нефритовой феи для гуйпинь Вань. Евнухи часто неуклюжи, поэтому вашему презренному слуге надо поспешить и проверить все самому.

– А я все думала, ради кого вы так спешите? А это моя сестренка Вань, – Мэйчжуан разочарованно усмехнулась. – Но ведь гуйпинь Вань пользуется благосклонностью императора и не нуждается в чудодейственном нефритовом порошке. К тому же у нее в последнее время так много гостей, они уже скоро стопчут порог ее дворца. Даже я, будучи ей как старшая сестра, стараюсь не навещать ее, дабы избежать неловкости. Мне удивительно видеть, как простой придворный лекарь так старается сделать красивую девушку еще краше. Это ведь излишне, как добавлять узоры на уже вышитую парчу.

Меня поразили колкие и язвительные слова подруги. Неужели она настолько разозлилась, узнав от старой императрицы, что именно я предложила вернуть фэй Хуа на прежнее место?

Вэнь Шичу выглядел удивленным:

– Почему вы так говорите, госпожа?

Мэйчжуан поняла, что сказала что-то не то, а увидев лицо лекаря, и вовсе пожалела о своих словах. Она перестала хмуриться и с легкой улыбкой произнесла:

– В последнее время я стала немного раздражительной и потому ненароком вас обидела. Но это всего лишь глупые и необдуманные слова. Я хотела сказать, что новые узоры на уже расшитой парче никто и не заметит, а вот за уголь, присланный в снегопад, каждый будет искренне благодарен. Господин лекарь, прошу понять меня и простить за грубость.

– Врачебные советы и приготовление лекарств – это такие же обязанности вашего презренного слуги, как и проверка пульса и постановка диагноза. Я не против того, чтобы наносить на парчу новые узоры, но очень надеюсь, что ни вы, ни матушка-гуйпинь никогда не окажетесь в столь сложной ситуации, когда мне придется посылать вам уголь.

Было видно, что Вэнь Шичу говорит от всего сердца. Его искренность поразила Мэйчжуан, а меня по-настоящему тронула. Хотя я и не могла похвалить старого знакомого за то, что он порой поступал опрометчиво, поддавался чувствам и терял самообладание. Но я считала его теплое отношение ко мне и искреннюю заботу о Мэйчжуан редким, а потому очень ценным сокровищем, которое повезло найти во дворце, чьи обитатели могли с утра встретить тебя теплыми улыбками, а к вечеру обдать холодом равнодушных глаз.

Моя подруга выдержала паузу, а потом скромно сказала:

– Надеюсь, господин Вэнь будет одинаково относиться и ко мне, и к сестренке Вань и каждую из нас в равной мере одарит своей заботой, никого не обделяя.

Лекарь поклонился и вежливо ответил:

– И гуйпинь, и вы – мои госпожи, и я все свои силы и умения использую для того, чтобы вы чувствовали мою заботу. Я буду служить вам всем сердцем. У вашего скромного слуги никогда не было других мыслей и желаний.

Последняя фраза застала Мэйчжуан врасплох. Она ошарашенно замерла, а затем холодно сказала:

– Цайюэ вас проводит. Берегите себя, лекарь Вэнь.

Когда Вэнь Шичу и служанка удалились, Мэйчжуан безвольно опустила руки и застыла подобно изваянию.

Увидев ее в таком состоянии, я поймала себя на пугающей мысли: «Неужели она...», но тут же себя остановила.

«Такого не может быть, единственное, чего сейчас желает Мэйчжуан, это свержение наложницы Хуа. Моя подруга всегда знала, чего хочет и чего может добиться. Она бы не стала так глупо себя вести. Скорее всего, она злится из-за того, что я предложила вернуть Хуа ее высокое положение при дворе».

Успокоив себя подобными мыслями, я оправила одежду и вышла из-за цветущего кустарника, делая вид, что только что подошла.

– Сестрица, почему ты стоишь на ветру? – спросила я. – Будет плохо, если ты заболеешь.

Мэйчжуан подняла глаза, но, увидев меня, нахмурилась.

– Сестренка, что ты делаешь в этом позабытом всеми месте? Разве ты не должна развлекать императора?

От ее слов и тона, которым они были сказаны, на душе стало тревожно. Шагнув вперед, я ухватилась за ее рукав и тихонько сказала:

– Сестрица, не злись на меня, пожалуйста. Я хотела с тобой поговорить. Прошу, выслушай.

Подруга поднялась по ступенькам дворца и медленно проговорила:

– Я устала и хочу прилечь. После дневного сна мне надо будет навестить вдовствующую императрицу. Ступай к себе.

Волнение в душе становилось все сильнее. Сжав ее ладонь, я взмолилась:

– Прошу тебя, дай мне несколько минут. Ты можешь на меня злиться, но давай поговорим. Неужели наша прежняя дружба для тебя ничего не значит?

Мэйчжуан вздохнула и, покосившись на меня, сказала:

– Пошли.

Мы подошли к той самой кушетке, на которой совсем недавно дремала Цайюэ. Отодвинув позабытый служанкой веер, Мэйчжуан села и пригласила меня занять место рядом. Какое-то время мы молчали, пока я не решила нарушить гнетущую тишину:

– Сестрица, а почему у тебя во дворце больше никого нет? Куда подевались все служанки?

Моя подруга старательно отводила взгляд и смотрела в сторону.

– Сегодня выдают летнюю одежду, и я послала всех в Министерство двора, чтобы они ее забрали. – Усмехнувшись, Мэйчжуан добавила: – Мне не сравниться с тобой, ведь твой дворец всегда полон, в том числе и гостей, которые стремятся навестить тебя. Даже твоим слугам не нужно утруждаться, ведь евнух Цзян, управляющий из Министерства двора, лично привозит для них одежду.

Я стыдливо опустила глаза и сказала:

– Я ведь знаю, что тебя не волнует благосклонность императора. Ты так говоришь только из-за наложницы Хуа. Послушай, у меня не было иного выбора. Сама подумай, разве станет человек в здравом уме поддерживать врага, убившего его ребенка? Станет помогать ему взбираться на вершину власти? Пойми, если бы не сложившиеся обстоятельства, я бы не стала так поступать. Для тебя ее благополучие невыносимо, но я пострадала от ее рук не меньше. Думаешь, я не переживаю из-за этого?

Мэйчжуан не осталась равнодушной к моим словам. Она с надеждой посмотрела на меня и спросила:

– Тогда зачем ты это сделала?

Слова застряли у меня в горле. Могла ли я назвать ей истинную причину? В конце концов, это вопрос государственной политики. Что сделает Сюаньлин, если узнает, что я рассказала подруге то, что следовало хранить в тайне? Сможет ли Мэйчжуан сдержаться, узнав, почему император вновь благоволит фэй Хуа? Если она вспылит, найдется ли тот, кто сможет ее остановить? Сможет ли наложница Хуа не возненавидеть Сюаньлина, если узнает, почему он вернул ее ко двору и кто настоящий виновник ее выкидыша и бесплодия? Боюсь, что ее вспыльчивый характер неминуемо ускорит тот день, когда император и клан Мужун станут непримиримыми врагами.

После долгих колебаний и размышлений я все-таки решила скрыть правду и сказала:

– Сестрица, подумай о том, что если бы Мужун Шилань не восстановила свое прежнее положение сейчас, то в будущем она могла бы возвыситься еще сильнее, ведь ситуация при дворе меняется непредсказуемо. Лучше пусть она будет фэй, чем снова получит ранг фужэнь. Даже если тебе благоволит сама тайхоу, боюсь, это не поможет тебе в будущем встать на пути у фэй Хуа.

Во взгляде Мэйчжуан появилось недоумение.

– Разве то, что сейчас она стала фэй, не ускорит ее возвышение до фужэнь? – нетерпеливо спросила она.

Я хотела ответить, но подруга махнула рукой, останавливая меня.

– Все, хватит. У тебя всегда на все были свои причины, которые я никогда не понимала. Наш разговор – пустая трата времени. – Мэйчжуан помолчала, а потом, нахмурившись, с подозрением спросила: – А может, ты, видя, какой властью обладают принц Жунаня и клан Мужун, используешь фэй Хуа, чтобы добиться их расположения?

Как же было обидно и больно слышать такие слова от лучшей подруги!

– Сестрица, неужели ты считаешь свою Хуань-эр настолько жалкой? Не думай, что я забыла, как в тот злосчастный день потеряла свое нерожденное дитя!

Мэйчжуан посмотрела на меня с сочувствием. Краем глаза я заметила, как дернулась ее рука, словно она хотела обнять меня и утешить, но, поколебавшись, она этого не сделала.

Когда Мэйчжуан вновь заговорила, она смотрела куда угодно, но только не на меня:

– Хуань-эр, мы ведь знаем друг друга с детства. Я никогда не отличалась большим умом, в отличие от тебя, да и красавицей меня не назвать, поэтому я решила сделать своей сильной стороной нравственные качества и стать мудрой и добродетельной женщиной. Ты училась танцевать, а я играла на цитре, и в этом мы были равны. Когда мы с тобой вошли во дворец, мы всегда поддерживали друг друга. Пускай император мне больше не благоволит, но я никогда не обижалась на тебя из-за этого, – подруга резко повернулась ко мне, и на ее губах появилась странная улыбка. – Сама не знаю почему, но теперь каждый раз, когда я на тебя смотрю, меня не покидает чувство, что мы с тобой слишком разные. Тебе благоволит государь, тобою восхищается лекарь Вэнь, невестка посещает тебя почти каждый день, твой старший брат завоевал уважение императора. Ты можешь этим гордиться, – ее голос становился все тише и тише, пока не слился со свистом ветра. – А у меня нет ничего, чем бы я гордилась.

Мы обе молчали, глядя на старую грушу. Деревце, усыпанное ароматными цветами, напоминало статуэтку из белого нефрита. Груша была воплощением весенней красоты и издалека напоминала застывшее на одном месте облачко. Весна была прекрасна: в ясном небе светило золотистое солнце, повсюду распускались цветы, пели птицы. Звонкое щебетание ласточек походило на щелканье ножниц, а нежные переливы камышовок напоминали шелковые нити, сплетающиеся в причудливый узор на фоне голубого небосклона. Но в такой момент нас не радовала даже весна.

Мэйчжуан полностью пропиталась горечью одиночества. Оно звучало в ее голосе, виднелось в глазах, проглядывало сквозь улыбку.

Я никак не могла подобрать подходящих слов. Мы сидели так же близко, как часто бывало в детстве. Помню, как мы складывали бумажные кораблики и запускали в ручеек. Вода тогда была чистейшей, цвета неба. Мэйчжуан брала меня за руку, мы вместе опускали кораблики на воду.

– Кормилица говорила, если кораблик уплывет далеко, значит и муж будет издалека, – сказала тогда подруга. – А если уплывет недалеко, значит, выйдешь замуж за соседа.

Я тогда хихикнула и в шутку ткнула пальцем ее щеку:

– Сестрица Мэй, а ты бесстыдница! Только о мужьях и думаешь!

Она ничуть не смутилась и не рассердилась, а просто сказала:

– Хуань-эр, я хочу, чтобы наши кораблики всегда плыли рядом, чтобы мы вышли замуж за мужчин из соседних домов, а еще лучше – за братьев. Тогда мы всегда будем вместе, прямо как сейчас.

Подруга говорила так серьезно, что я перестала смеяться, но тишина длилась недолго. Я задорно улыбнулась и ответила:

– Зачем выходить замуж за чужих братьев? Сестренка, ты же можешь стать частью нашей семьи, если станешь моей невесткой!

Мэйчжуан задумалась, склонив голову, но вскоре нахмурилась и сказала:

– Если я выйду замуж за братца Хэна, а ты выйдешь за кого-то из другой семьи, мы не сможем жить в одном доме.

Сцены из нашего детства промелькнули в моей голове яркими вспышками счастливых воспоминаний. На глазах выступили слезы. Я никогда не забывала, как мы были близки, но сейчас, хотя Мэйчжуан и сидела рядом, мне казалось, что между нами возникла непреодолимая пропасть.

Весна была теплой, но сердце обволакивал холод.

– Сестрица, ты намеренно меня отталкиваешь? – с грустью спросила я.

Мэйчжуан долго молчала, а потом покачала головой и ответила:

– Я никого не отталкиваю. Просто все хорошее когда-нибудь заканчивается. – Она снова отвернулась и закрыла глаза. – Возвращайся в свой дворец и больше не приходи сюда, если нет особой нужды.

Я ничего не могла поделать. Только лишь прошептала, отвернувшись:

– Когда-нибудь ты меня поймешь.

– Возможно, – подруга посмотрела на небо. – Я многое понимаю, но столько же мне не дано понять.

На душе стало так горько, будто я разжевала корень коптиса, от горечи которого немеет язык.

Я поднялась и направилась к воротам, где вспомнила о еще одной важной вещи. С моей стороны это было дерзко, но никто, кроме меня, не решится сказать об этом моей подруге.

– Сестрица, прости меня за резкие слова, – начала я, посмотрев на Мэйчжуан, – но некоторым чувствам не место в императорском дворце. К примеру, чувствам к другим мужчинам.

У Мэйчжуан дрогнули веки, словно их опалило огнем. Она пристально посмотрела на меня, а через пару мгновений улыбнулась.

– Я не глупая и не наивная девчонка! Прибереги свои советы для императорского лекаря, господина Вэня. Мне они ни к чему.

Она говорила так убедительно, что на душе у меня сразу стало спокойнее.

– Вот и славно. Сестрица, раз ты не хочешь, чтобы я тебя беспокоила, я вернусь только тогда, когда добьюсь своей истинной цели.

Мэйчжуан повернулась ко мне спиной и больше не оборачивалась.

Печаль наполнила мое сердце. Юбка, волочившаяся по опавшим лепесткам груши, оставила след, похожий на слезу. Выходя из Цуньцзюйтана, я понимала, что еще долго не смогу вновь переступить его порог.

Ворота закрылись за моей спиной с тихим скрипом. Я больше не могла держать себя в руках, и слезы ручейками побежали по моим щекам.

Глава 11. Красота персика уплывает по реке

После того разговора в моей душе поселилась тоска.

Однажды я пришла во дворец императрицы, чтобы справиться о ее здоровье, и встретила там Мэйчжуан, но она сразу попросила разрешения откланяться и ушла, не удостоив меня даже взгляда, не то что слова. Мое опустошенное сердце затопило разочарованием.

Императрица, будто прочитав мои мысли, тихонько сказала:

– В последнее время жунхуа Шэнь со всеми себя так ведет. Гуйпинь, не принимай это близко к сердцу.

– Вероятно, на нее влияет плохая погода, – сказала я, улыбнувшись через силу. – Сестрица Мэй нехорошо себя чувствует и поэтому такая хмурая.

– Плохая погода – это мелочи. Надо помнить, что у женщин от природы слабое здоровье, требующее особой заботы. Нельзя допускать, чтобы недомогания перерастали в серьезные недуги, как у фэй Дуань, – напутствовала меня государыня.

Я бы спокойно приняла ее совет, если бы она не упомянула наложницу Дуань. В моей голове тотчас же зазвучал голос Сюаньлина, который рассказывал мне о выкидыше наложницы Хуа и о лекарстве, которое императрица приготовила своими руками. И о том, что фэй Дуань оклеветали, обвиняя за спиной в ужасном преступлении. Сердце екнуло, а по телу пробежала дрожь. Великодушная императрица относилась ко всем наложницам с дружеской заботой, никогда не обижала ни их самих, ни их детей. Пускай после моего выкидыша она воспользовалась ситуацией и помогла Линжун добиться благосклонности императора, но в то же время она не сделала мне ничего плохого.

Поднеся чашку к губам, я взглянула на главу гарема из-под ресниц. Первым делом мой взгляд упал на нежные и белые, словно из нефрита, руки с острыми, окрашенными киноварью, темно-розовыми ноготками, похожими на лепестки красного лотоса. Стеклянные бусины на золотых когтеобразных наперстках, что украшали ее мизинцы, переливались радугой при каждом движении.

Как столь изящные руки могли приготовить едкий и смертельный для только зародившейся жизни отвар? Матерь всей нации пожертвовала ребенком фэй Хуа, чтобы помочь супругу удержать императорский трон. Любовь это была или бесчеловечная жестокость?

А если бы я была на ее месте, хватило бы у меня смелости добавить в лекарственный отвар сафлор или что-то еще? А ведь засушенные лепестки сафлора такого же цвета, как ногти императрицы.

Я настолько глубоко ушла в раздумья, что даже государыня это заметила:

– Гуйпинь, о чем ты призадумалась? Не стоит так сильно переживать о здоровье жунхуа Шэнь. Я слышала, что в твоем дворце расцвели яблони. Раз уж сейчас у нас нет никаких дел, почему бы не прогуляться и не полюбоваться их цветением?

Ее вопрос мигом меня отрезвил, и я с улыбкой ответила:

– Если Ваше Величество и сестры-наложницы того желают, я буду только рада.

Мы все вместе прибыли во дворец Танли и расселись перед главным залом. В тусклом утреннем свете перед Инсиньдянем высились две яблони. Их кроны, густо усыпанные распустившимися цветами, заслоняли небо. Изящные ветви с ярко-зелеными листьями служили фоном для словно бы подкрашенных румянами бутонов. Еле уловимый аромат разносился по двору легкими дуновениями ветра. Сладостное благоухание яблонь напоминало аромат дорогого вина в жертвенной чаше. Хотелось вдыхать его и пьянеть.

Императрица сложила руки на коленях и улыбнулась, с искренним интересом разглядывая цветущие деревья.

– Этот сорт яблонь прекрасен своими цветами. Они красивые, но не кокетливые, величественные, но не суровые. Их цветы не похожи на те, чья красота поверхностна и пуста. Гуйпинь Вань, твой дворец поистине восхитителен!

Я широко улыбнулась, напрягая щеки, и обратилась к государыне:

– Если бы матушка-императрица не поселила меня в этом дворце, я бы не любовалась сегодня этим прекрасным пейзажем. Ваша раба безмерно вам благодарна.

На императрице сегодня был наряд из ткани цвета озерной воды, украшенной символами долголетия и счастья. Когда она рассмеялась, жемчужины размером с подушечку большого пальца, свисающие с изготовленных в технике филиграни, золотых шпилек в виде пары фениксов, мелко затряслись, переливаясь перламутровым блеском.

– Сестренка Вань, из твоих сестер-наложниц, что живут во дворце, тебя слушать приятнее всех.

Гуйпинь Синь натянуто улыбнулась и сказала:

– Нашей принцессе Шухэ уже пять годиков, и ее ротик часто наполнен сладостями, но даже у нее не такие сладкие речи, как у сестренки Вань.

Наложницы дружно рассмеялись.

– Сестрица Синь так любит пошутить над другими, – проговорила я, слегка смутившись. – Но такой уж у меня характер: даже если мои речи сладки, они всегда правдивы. Если их услышит тот, кто со мной одного мнения, он примет их спокойно. А вот тот, кому эта правда не нравится, затаит на меня обиду. Вот так и получается, что ваша младшая сестренка, говоря правду, вызывает чье-то недовольство и сама об этом не подозревает.

Фэй Цзин опустила зеленую сливу в ароматную розовую воду и благодушно улыбнулась:

– Сестренка Вань, даже эти слова звучат как скрытая похвала.

Линжун, стоявшая позади императрицы, пригнула яблоневую веточку, чтобы понюхать ароматные цветы, после чего повернулась и негромко сказала:

– Сестрица, твои слова подобны зеленой сливе, которую держит фэй Цзин. Те, кто любит зеленые сливы, говорят, что они сладкие, а те, кто их не любит, жалуются на горечь. Я думаю, что дело во вкусах.

Я застыла, не сводя с нее глаз.

– Сестренка Ань права. У каждого свои вкусы.

Она смущенно улыбнулась, взяла с тарелки вишенку, съела ее и воскликнула:

– Какая сладкая!

Я моргнула, но промолчала.

Дворец Танли всегда был небольшим, и он не перестраивался даже после того, как меня повысили до гуйпинь. Изменилось лишь название главного зала, у которого теперь в конце стояло не «тан», а «дянь». Когда во внутреннем дворе собрались императрица и пять наложниц со своими служанками, стало тесновато и воздух быстро наполнился ароматами белил и румян. Поэтому вскоре императрица велела молодым служанкам идти на задний двор и поиграть с мячом. Вскоре до нас донеслись радостные вскрики и смех.

Мы разговорились, но тут со стороны внешних ворот послышались громкие рыдания, а затем раздались топот и голоса евнухов и служанок. Государыня нахмурилась, а я повернулась к Цзиньси и, стараясь сдержать раздражение, спросила:

– Что там происходит?

Но не успела я договорить, как двери во внутренний двор распахнулись. Я тут же закричала:

– Какой наглец посмел ворваться в мой дворец?! Почему его никто не остановил?! Вы разве не знаете, что здесь императрица?!

Нарушительница спокойствия подбежала ко мне и вскинула лицо. Это была моя невестка Сюэ Ситао. Она закричала:

– Гуйпинь! – и рухнула на землю.

Во мне бушевала ярость, смешанная с тревогой и жалостью. Велев служанкам поднять мою невестку, я строго сказала:

– Сегодня меня наградили своим визитом матушка-императрица и сестры-наложницы. Почему ты не вошла как подобает благородным дамам?

– Ты же беременна! – обеспокоенно воскликнула императрица. – Кто тебя обидел?!

Когда невестку подняли на ноги, я наконец-то смогла ее рассмотреть. На лице виднелись следы бессонных ночей и крайней усталости. В глазах стояли слезы. Помятый шелковый халат уже не скрывал фигуру, потяжелевшую из-за беременности, ведь шел четвертый месяц. Волосы небрежно спадали на спину. Но, несмотря на жалкий и неопрятный вид, ее взгляд не утратил решительность, а осанка оставалась по-прежнему гордой. Увидев императрицу и других наложниц, моя невестка оправила одежду и отступила, чтобы поклониться согласно правилам этикета. Но стоило ей вновь посмотреть на меня, слезы тотчас побежали по ее щекам. Сюэ Ситао всхлипнула и сказала:

– Матушка-гуйпинь, прошу вас, помогите мне.

– Сестра, для начала расскажи, что у тебя случилось, – спокойно ответила я. – Зачем ты пришла? – Я велела Цзиньси усадить несчастную и повторила вопрос: – Что случилось? Императрица тоже тебя выслушает и, если посчитает нужным, поможет тебе.

Невестка зарыдала еще громче:

– Муж хочет со мной развестись!

Развод – дело серьезное. Особенно для чиновников из знатных семей. В этом случае нельзя полагаться только на семь законных поводов для развода^[31] с женой, необходимо согласие и родителей, и всего рода.

Обомлев, я растерянно посмотрела на императрицу, а потом снова повернулась к невестке:

– По какой причине?

Сюэ Ситао попыталась объяснить, но рыдания не позволяли говорить четко, она все время заикалась и всхлипывала, поэтому с нашего позволения слово взяла пришедшая с ней служанка:

– Дело в том, что та женщина, которую молодой господин хотел ввести в наш дом и из-за которой он спорил с родителями, забеременела... Господин поселил ее в одном из флигелей, хотя их отношения еще не оформлены по закону. Наша молодая госпожа рассердилась, но потом решила, что, если у нее под сердцем ребенок господина, им надо жить в мире. Госпожа пошла навестить ту женщину и преподнесла ей в подарок укрепляющие средства. Никто не ожидал, что пришлая начнет дерзить и оскорблять нашу госпожу. Наша хозяйка поддалась гневу и толкнула ее, а та лишь посмеялась над ней. По ее спесивому лицу было видно, как она счастлива и довольна собой. Но сегодня утром та женщина устроила скандал, обвиняя нашу хозяйку в том, что из-за ее толчка потеряла ребенка, которому был один месяц. Молодой господин разгневался и сразу же выписал хозяйке отпускное письмо^[32].

Невестка разрыдалась еще сильнее. Когда она подняла руку, чтобы вытереть слезы, рукав опустился, обнажая несколько фиолетовых следов. Подойдя к ней, я подняла рукав повыше, чтобы рассмотреть следы внимательно.

– Откуда это?

Невестка, понимая, что увильнуть не получится, тихонько всхлипнула:

– Муж наказал меня, потому что я отказалась забирать письмо.

Гуйпинь Синь, сидевшая неподалеку, охнула.

– Какой мужлан! Это отпечатки его рук? Никто ведь не знает, почему у той женщины случился выкидыш. Тем более при таком сроке это был всего лишь бесформенный зародыш, а он поднял руку на супругу Чжэнь, в чреве которой ребенок с ручками и ножками.

Императрица взглянула на наложницу Синь и по-доброму ей улыбнулась:

– Наша гуйпинь Синь часто судит слишком поспешно, но на этот раз она права. Зачем сразу же разводиться, ведь еще неизвестно, из-за чего произошел выкидыш? Да, то был ребенок господина Чжэня, но неужели он забыл, что дитя, что носит под сердцем его супруга, тоже его кровь и плоть? Не стоит принимать решения сгоряча.

Линжун слушала, никого не перебивая, а потом вдруг сказала:

– Господин Чжэнь раньше таким не был.

И в этот момент во дворе появился Сяо Лянь и объявил:

– Разрешите доложить, матушка-императрица и матушки-наложницы. Стражники с ворот сообщили, что пришел господин Чжэнь и просит об аудиенции.

– Кто именно из господ семьи Чжэнь? – уточнила императрица.

– Старший брат нашей хозяйки, – ответил евнух.

Невестка неосознанно вжалась в кресло и запричитала:

– Матушка-императрица, он пришел за мной! Мне так страшно! Я боюсь, что он вынудит меня согласиться на развод!

Меня возмутил неожиданный визит брата:

– Этот дурень растерял последние остатки разума?! Он считает, что в императорском дворце можно устраивать скандалы? Невестка, не бойся. Он пришел как раз вовремя. Я сделаю так, чтобы он понял свою ошибку. – Я повернулась к императрице. – Матушка, вы глава всего гарема. Раз он явился даже сюда, это уже не просто семейные разногласия. Прошу вас, заступитесь за меня и мою невестку, помогите справедливости восторжествовать.

Государыня ненадолго задумалась, а потом произнесла:

– Поскольку я уже стала свидетельницей этого безобразия, я не могу оставаться в стороне. Давайте пригласим господина Чжэня и поговорим. – Помолчав, она добавила: – Пусть он оставит все оружие за дверями.

Сяо Лянь, вытянув руки по швам, попятился и вышел. Фэй Цзин потянула гуйпинь Синь и Линжун за рукава и сказала:

– Нам не следует без веской причины встречаться с посторонним мужчиной. Давайте зайдем внутрь.

– Ступайте, – императрица кивнула. – Побудьте там.

Я велела Хуаньби проводить наложниц в теплый зал, за ними последовали и их служанки.

Сюэ Ситао, увидев мрачного, как грозовая туча, мужа, сначала испуганно вздрогнула, а потом поднялась, чтобы поприветствовать его по правилам. Но Чжэнь Хэн, словно бы не видя ее, поклонился только императрице и мне.

Государыня нахмурилась, недовольная таким поведением, но ничего не сказала и лишь жестом пригласила моего брата сесть.

Я же воскликнула, не сдерживая гнева:

– Моя невестка беременна! В ее чреве твой ребенок, твоя кровь и плоть! Как ты смеешь так с ней обращаться?! Боюсь даже представить, что ты с ней делаешь, когда вас никто не видит.

Брат мигом переменился в лице.

– Матушка-гуйпинь, вы же моя родная сестра. Почему вы защищаете чужого человека, а не родного брата? Да, у Сюэ в животе мой ребенок, но ведь и тот, что умер в утробе Цзяи, тоже мой!

Меня с детства все любили и потакали во всем. Я не привыкла, что мне перечат. А после того, как я вошла во дворец, мы стали не просто братом и сестрой, но и отчасти хозяйкой и слугой. Как он смеет мне возражать?!

– Брат, как у тебя язык повернулся назвать мою невестку чужим человеком?! – вспылила я. – Невестка Чжэнь стала частью нашей семьи, она твоя первая и главная жена. Разве она чужая?! Неужели та певичка настолько затуманила твой взор, что ты, кроме нее, больше никого не видишь?! – Я подавила вспыхнувший гнев и уже спокойнее добавила: – К тому же еще не выяснено, от чего погиб тот ребенок. Невестка не сделала ничего плохого и у нее под сердцем твой ребенок. Неужели ты решишься выгнать ее из дома, чтобы она до конца жизни носила клеймо брошенной жены?

Чжэнь Хэн поднялся и подошел к Сюэ Ситао. Вынув из-за пазухи белый лист бумаги, он протянул его ей и сказал:

– Это отпускное письмо. Бери и уходи сейчас же! После того, как ты посмела навредить моей любимой наложнице и нашему ребенку, я больше не хочу тебя видеть, гадкая женщина!

Я заметила, как задрожали мышцы на лице императрицы – она изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Кашлянув, она строго сказала:

– Господину Чжэню следует правильно выбирать слова в присутствии императрицы и гуйпинь и помнить, что он наш подданный.

Брат почтительно поклонился и ответил:

– Слуга запомнит ваши мудрые наставления, матушка-императрица.

Невестка закрыла лицо руками и горько зарыдала, обессиленно сползая на землю. Но вдруг она вскочила и бросилась к самой большой яблоне. Я уже испугалась, ожидая увидеть брызги крови от проломленной головы, но Сяо Лянь, проницательный и ловкий евнух, успел встать перед деревом и спасти Сюэ Ситао.

Я заметила, как в глазах брата промелькнул страх, но он быстро сменился отвращением.

– Сначала плачешь, потом устраиваешь скандал, а потом бежишь вешаться^[33]. Какая же ты мерзкая! Меня от тебя воротит!

Эта сцена разозлила меня еще больше:

– В нашей семье на протяжении пяти поколений даже не заговаривали про разводы. Неужели ты хочешь увидеть нашу невестку в гробу?! Как ты объяснишь это императору и господину Сюэ?

Но мой брат окинул жену ледяным взглядом и равнодушно сказал:

– Эта мерзавка убила моего ребенка. Я не желаю жить с ней в одном доме.

У меня от злости пропал дар речи. Императрица старалась успокоить мою невестку, но та продолжала рыдать и биться головой о землю. Служанки сбежались со всех сторон, пытаясь удержать Сюэ Ситао, чтобы она не покалечилась. На мгновение во дворе воцарился хаос.

– Что вы устроили?! – воскликнула я. – Матушка-императрица соблаговолила посетить мой дворец, а вы устроили скандал, словно рыночные торговки. В каком свете вы меня выставляете?!

И тут занавеска на входе в Инсиньдянь распахнулась и на пороге показалась Линжун. Она подошла к моей невестке и помогла ей подняться.

– Госпожа, не убивайтесь вы так, – мягко сказала она. – Помните, что последнее слово за матушкой-императрицей и что матушка-гуйпинь всегда вам поможет. Забудьте про все остальное, вам следует помнить только о своем ребенке. Вы столько дней о нем заботились. Неужели вы хотите, чтобы все старания оказались напрасны? К тому же, если вы покинете этот мир, это станет черным пятном на репутации господина Чжэня. Госпожа, ваша жизнь бесценна. Не стоит относиться к ней столь легкомысленно.

Линжун договорила и взглянула на Чжэнь Хэна. Тот отвел глаза и вежливо сказал:

– Приветствую вас, сяоюань Ань.

Сюэ Ситао подняла голову и вздрогнула, увидев лицо Линжун. Стоявшая рядом служанка охнула от удивления:

– Как же госпожа похожа на барышню Цзяи!

Линжун замерла подобно статуе, а Сюэ Ситао, справившись с потрясением, прикрикнула на болтливую служанку:

– Что за ерунду ты говоришь! Не смей оскорблять госпожу наложницу! – Сюэ перестала плакать и повернулась к сяоюань Ань. – Простите ее, госпожа. Она не хотела вас оскорбить, просто слишком глупа и не знает правил.

Линжун улыбнулась и, вынув из рукава шелковый платок, вытерла слезы с лица моей невестки.

– Ничего страшного, – сказала она. – Давайте пройдем внутрь, вы умоетесь и переоденетесь, а то, боюсь, слуги засмеют вас, если увидят в таком виде.

Я кивнула, и невестка последовала за Линжун.

Пройдя несколько шагов, сяоюань обернулась и посмотрела на Чжэнь Хэна.

– Пускай я и не видела упомянутую в разговоре Цзяи, но верю, что для вас она лучшая женщина на свете, – спокойно сказала она. – Но прошу простить мою дерзость и выслушать совет: не стоит забывать о старой любви, какой бы прекрасной ни была новая. Неужели господин совершенно позабыл о былых чувствах?

Для брата ее слова оказались неожиданным ударом. Он замер, как изваяние, и не мог ничего сказать, а Линжун подхватила Сюэ Ситао под локоть и помогла зайти в Инсиньдянь.

Наконец наступила тишина. Я же, поумерив свой гнев, благодушно сказала брату:

– Надеюсь, ты услышал и понял то, что тебе сказала сяоюань Ань. Позволь напомнить, братец, что ты не знаешь истинной причины выкидыша и что ты знаком с той певичкой не более двух месяцев. Сначала неожиданная беременность, потом необъяснимый выкидыш. Кто знает, может, это ее хитрый план? Моя невестка всегда славилась добротой и не стала бы препятствовать, если бы ты захотел взять в наложницы девушку из порядочной семьи. Тебе следовало бы дождаться рождения первого ребенка, а потом уже приводить в дом других женщин. Не стоит ради продажной певички, которая привыкла стоять у ворот и торговать улыбками, скандалить и разводиться.

Брат выслушал меня молча, но постепенно на его лице проступало негодование.

– Гуйпинь, вы можете защищать Сюэ, никто вам не запретит, но почему вы все время нападаете на мою Цзяи? Я понимаю, что для вас она обычная простолюдинка, но для меня она добрая и ласковая женщина. Госпожа, вы так резко высказываетесь о той, кто вам неприятен, но я не могу спокойно это выслушивать.

Не забывая, что на нас смотрит императрица, я постаралась смягчить тон:

– А я не могу слушать про то, как мой брат, поверив слухам, хочет развестись со своей законной женой. Если Цзяи такая добрая и порядочная женщина, как ты говоришь, разве она не должна во всем слушаться главную жену? Разве будет хороший человек вбивать клинья между отцом и сыном, мужем и женой? – в моем голосе вновь зазвучало возмущение, даже глаза покраснели от злости. – Мне кажется, или ты затаил на меня обиду за то, что я выбрала для тебя жену, которая пришлась тебе не по нраву? Скажи, что я неправа и что ты не используешь произошедшее, чтобы излить на меня свой гнев.

Мне стало обидно от своих же слов, и я расплакалась.

Императрица подозвала меня к себе и прошептала:

– Ты только посмотри на себя, миротворец. Решила помирить других, но сама себя довела до слез. Теперь уж никто тебя и слушать не будет. – Затем она повернулась к моему брату и строго сказала: – Господин Чжэнь, вы, может, и ее старший брат, но вы также ее подданный. Как вы смеете так непочтительно разговаривать с гуйпинь? Как я вижу, вы совершенно забыли, как подданные должны вести себя с супругой императора!

Брат, гордо вздернув голову, ответил:

– Раз уж гуйпинь уже высказалась, тогда и мне больше не надо скрывать свои чувства. Сестра выбрала мне в жены дочь влиятельной семьи, не обращая внимания на то, что я даже ни разу не встречался с госпожой Сюэ. Это поспешное решение и привело к сегодняшней трагедии. Я долго сдерживался и терпел, но больше не могу и не хочу жить с дочерью семьи Сюэ. Надеюсь, матушка-императрица поймет чувства своего раба.

Высказавшись, брат заметно успокоился. Теперь его недовольство выдавал только мрачный взгляд.

Откуда-то повеяло холодом, и именно в этот момент в Инсиньдяне раздался звон разбитой чашки. На пороге появилась моя невестка, но теперь она не плакала. К этому моменту Сюэ Ситао умылась и переоделась, и на ее белом, словно бумага, лице застыла ледяная маска.

– Превосходно! – она захлопала в ладоши. – Ты высказался. Оказывается, все то время, что мы были мужем и женой, моя любовь была для тебя как кость в горле. Я, Сюэ Ситао, была добродетельной и верной женой, я заботилась о твоих родителях и относилась к ним с уважением. Но сегодня ты ясно дал понять, что никогда меня не любил. Тогда нет смысла оставаться мужем и женой. Можешь сжечь отпускное письмо, оно мне не понадобится. Чжэнь Хэн, я сама разрываю с тобой все отношения!

Глаза моей хрупкой и изящной невестки наполнились несокрушимой решимостью. Мое сердце сжималось, когда я смотрела на ее тонкую фигурку и побледневшее лицо. Я подошла и обняла ее за плечи.

– Я могу обойтись без брата, не ценящего родственные узы, но не обойдусь без невестки, ставшей мне настоящей подругой. То, что ты сегодня наговорил, брат, полностью моя вина. И раз твоя жена решила порвать с тобой все отношения, я тоже отрекаюсь от тебя, потому что мне не нужен такой брат, – смахнув слезы, я указала на ворота. – Я не хочу тебя больше видеть, господин Чжэнь, и запомни, если ты не изменишься, то рано или поздно окажешься в полном одиночестве, ты потеряешь и семью, и своих друзей. С этого дня мы больше не брат и сестра. А теперь уходи.

Все, кто стал свидетелем этой сцены, онемели от ужаса происходящего.

– Господин Чжэнь потерял рассудок из-за злости, а теперь еще и ты, гуйпинь, идешь на поводу у своих чувств, – заговорила императрица. – Зачем ты такое говоришь? Неужели хочешь разрушить священные родственные узы из-за какой-то никчемной женщины?

Брат какое-то время молчал, прожигая меня тяжелым взглядом, от которого по коже пробегали мурашки. И вот он заговорил:

– Пускай от меня все отрекутся, это неважно. Мне нужна только Цзяи. – Расправив рукава, он низко поклонился и мне, и императрице. – Позвольте откланяться.

Он вышел из дворца Танли, ни разу не оглянувшись.

– Императрица – свидетельница! У меня больше нет брата! – прокричала я, а затем, повернувшись к невестке, заплакала вместе с ней.

Государыня и вышедшие во двор гуйпинь Синь и фэй Цзин тяжело вздохнули. Линжун стояла неподалеку и молча на меня смотрела. На ее лице не отразилось ни одной эмоции, оно оставалось таким же спокойным, как водная гладь в безветренный день.

Я так сильно расстроилась из-за постыдного скандала, которое учинил мой старший брат, что тут же простудилась. Переменчивая погода конца весны и начала лета тоже не способствовала скорому выздоровлению. Мне не помогали ни груши в белом сахаре, ни мушмула в коричневом. Наступил пятый месяц, и во дворце сменили зимние одеяла на летние, а я все так же кашляла и жаловалась на самочувствие.

Когда Вэнь Шичу пришел проверить мой пульс, его совет был прост:

– Матушка, вы полностью здоровы, но вам надо беречь себя.

– У меня просто слегка кружится голова, – тихонько проговорила я. – Пилюли, которые вы мне прописали, слишком горькие, я не могу их пить. Они комом встают в горле. Но варенные в сахаре груши слишком сладкие. Я уже не могу их есть.

– Тогда стоит опять принимать пилюли, – с улыбкой ответил Вэнь Шичу.

– А еще даже не знаю, может, теплая погода виновата, но еда в последнее время кажется мне безвкусной, – произнесла я, лениво обмахиваясь шелковым веером.

– Госпожа, вы всегда плохо переносили летнюю погоду. Вдобавок вы каждый день наслаждаетесь изысканными яствами, и, по-видимому, они вам просто надоели.

– Так и есть, – я тихонько хихикнула, прикрывшись веером. – То курица, то утка, то крылышки, то бедрышки. И все такое жирное! Иногда хочется чего-то без мяса, но даже у таких блюд мясные названия – соевая курица, соевая утка^[34]. Аппетит сразу пропадает.

– А вы съешьте что-нибудь необычное, и аппетит сразу же вернется, – ответил Вэнь Шичу и хитро усмехнулся. – Например, если вы не против чего-то кислого, то можете добавить в рацион человеческую кровь. Она излечивает любую болезнь!

Мы обменивались шутками, пока светло-зеленая занавеска из плотного шелка не шевельнулась, пропуская в комнату Линжун. Она посмотрела на лекаря с улыбкой и произнесла:

– Господин Вэнь, приветствую. Раз вы здесь, то за здоровье старшей сестрицы можно уже не волноваться.

Я предложила подруге присесть, а сама вновь повернулась к Вэнь Шичу:

– Расскажите, как здоровье нашей сестрицы Мэй?

Лекарь протер серебряные иглы для иглоукалывания мягкой тканью и только после этого ответил:

– В последнее время госпожа жунхуа чувствует себя хорошо, поэтому ваш презренный слуга не часто ее навещает.

– Вот и славно. Большое вам спасибо, господин лекарь.

Дождавшись ухода Вэнь Шичу, Линжун повернулась ко мне и сказала:

– Мне сказали, что из-за недомогания ты совсем ничего не ешь, поэтому я приготовила для тебя легкие, нежирные блюда. Попробуй, пожалуйста.

Она вынула из короба несколько блюд: обжаренные побеги тростника, нежные побеги бамбука в мясном бульоне, нарезанный кубиками тофу с зеленью и кунжутным маслом, пельмени с начинкой из пастушьей сумки и ароматную рисовую кашу.

Мне не хотелось, чтобы ее старания пропали зря, поэтому, пересилив себя, я попробовала каждое из блюд. Они оказались очень вкусными, и у меня даже проснулся аппетит.

– Сестренка Ань, ты превосходно готовишь, – похвалила я подругу.

Линжун, не сводившая с меня глаз, довольно улыбнулась.

– Все эти травы были собраны в Цзяннане в третьем и четвертом лунном месяце. Они лучше всего подходят для такой погоды, как сейчас. Я все думала о том, что ты простыла, и о том, что ты не любишь жирное, поэтому приготовила именно эти блюда. Как хорошо, что они пришлись тебе по вкусу! Раз у тебя появился аппетит, значит, ты скоро поправишься!

Посмотрев на подругу, я многозначительно улыбнулась и сказала:

– У твоих блюд всегда чудесный вкус. Они достойны места на императорском столе. Я уверена, Его Величеству тоже очень понравятся.

Линжун растерянно моргнула и спросила:

– Сестрица, ты опять надо мной шутишь? Когда я готовила, я думала только о тебе.

Я улыбнулась и перевела тему на прочие житейские пустяки.

Однажды, когда у меня не было других занятий, я лениво перебирала струны цитры и вдруг вспомнила ту самую лунную ночь, когда цитра и флейта, вторя друг другу, выводили изящную мелодию «Очень скучаю по тебе». Даже лунный свет тогда казался особенно легким и нежным.

Тогда он сказал: «Мы могли бы стать хорошими друзьями». А еще: «И эта песня затронула струны не только моей души, но и души гуйпинь». Тогда в его глазах мелькнули разочарование и беспокойство.

Задумавшись о его словах, я словно бы перенеслась из теплого лета в глубокую осень, когда лепестки османтуса беззвучно опадали на подол юбки, а струны цитры напоминали о холодном ветре и инее, покрывающем листья бамбука.

По коже побежали мурашки, а сердце встревоженно застучало, и тут в комнату вошла Хуаньби. Она была чем-то встревожена и расстроена.

– Пришли вести из резиденции Чжэнь, – начала она. – Молодая госпожа вернулась в родительский дом. Молодой господин ушел несколько дней назад и не вернулся. Старшие господин и госпожа в гневе. – Хуаньби сделала паузу, а потом выпалила на одном дыхании: – Господин во всеуслышание заявил, что больше не считает молодого господина своим сыном!

В груди возник неприятный холод, и я не смогла сдержать эмоции:

– Хуаньби, что же нам делать? Наши сестры еще слишком юны и совершенно не разбираются в жизни, а единственный брат оказался никчемным человеком. Мы же с тобой заперты во дворце, и ничем не можем им помочь.

– Госпожа, не надо так злиться, – Хуаньби попыталась меня успокоить. – Давайте подождем, когда старший господин перестанет гневаться и возьмет свои слова обратно. Однажды молодой господин обязательно образумится и приведет свою законную супругу домой, и тогда в нашей семье вновь воцарится мир. – Моя сводная сестра чуть заметно вздрогнула и добавила шепотом: – Я никак не могу забыть тот день, когда молодой господин ворвался в наш дворец вслед за госпожой Сюэ и устроил здесь скандал. Я тогда не на шутку перепугалась!

Я лишь покачала головой:

– Как говорится, хорошие дела остаются внутри дома, а плохие распространяются на тысячи ли. Мы не сможем сохранить произошедшее в тайне. Император сказал, что по всему городу уже ходят слухи о нашей семье и все над нами смеются.

Хуаньби недовольно поджала губы.

– Слухи ходят и по дворцу. Могу представить, в каком восторге была фэй Хуа, когда ей об этом рассказали.

Я не показала вида, что ее слова неприятно меня кольнули, и спокойно сказала:

– Что-то я устала. – Взгляд скользнул по пальцам, застывшим на тонких струнах, и в душе вновь пробудилась тревога. – В последние дни игра на цитре не приносит мне радости. Убери ее.

Даже крепкий дневной сон не помог мне восстановить силы. Я все еще чувствовала себя обессиленной. Приоткрыв глаза, я посмотрела на свежие занавески, закрывающие кровать со всех сторон, и мне показалось, что за ними кто-то стоит. В полусонном состоянии я уловила странный запах, отдаленно похожий на аромат лекарственного отвара. Вот только к привычному пряному аромату трав примешивался запах крови. И это было весьма необычно.

– Что это за странное снадобье? – вяло спросила я.

– Сестрица, ты проснулась? – занавеска приподнялась, и показалось лицо Линжун.

Я удивленно воскликнула:

– Так это ты варила лекарство?!

Подруга ласково улыбнулась и пояснила:

– Я приготовила его у себя во дворце, а тут только разогрела. – Мне не нравилась ее натянутая улыбка. – Все сделано по рецепту, который выписал лекарь Вэнь. Выпей этот отвар, и тебе сразу станет лучше.

– Но господин Вэнь не выписывал новых рецептов, – произнесла я и недоуменно посмотрела на гостью. – Где ты взяла рецепт?

Линжун перелила густую черную жидкость в темно-красный глиняный горшочек и уселась рядом со мной.

– Сестра, пожалуйста, выпей.

Теперь запах крови ощущался еще сильнее.

– Что это за лекарство? – нерешительно спросила я.

Линжун отпила немного из горшочка и сказала:

– Не бойся. Видишь, я сама его выпила, и со мной все хорошо.

Не понимая, чего она добивается, я молча следила за выражением ее лица.

– Сестрица, неужели ты мне не доверяешь?

Линжун приподняла горшочек, и тут один из рукавов скользнул вниз, открывая запястье, перевязанное толстым слоем белоснежной ткани.

Я отодвинула горшочек от своего лица и взяла подругу за руку.

– Что с тобой случилось?

Линжун поспешно натянула рукав, закрывая рану.

– Ничего страшного. Я просто нечаянно поранилась.

Не давая ей возможности отодвинуться, я схватила ее за раненую руку и внимательно посмотрела. Несмотря на толщину повязки, сквозь нее проступала кровь.

– Что с твоей рукой? – я перевела взгляд с ее запястья на отвар, и мне по-настоящему стало страшно.

Подруга то ли от боли, то ли от обиды вдруг заплакала.

– Когда я недавно заходила к тебе в гости, я нечаянно услышала, как лекарь Вэнь говорил о человеческой крови, о том, что с ее помощью можно излечить все болезни. Мне очень хотелось, чтобы ты поскорее выздоровела, поэтому я и сварила это лекарство.

Ее признание ошеломило и растрогало до слез.

– Ты сошла с ума... – растерянно произнесла я. – Лекарь Вэнь всего лишь пошутил. Как ты вообще поверила в эту чушь? К тому же у меня легкое недомогание, а не серьезная болезнь. Мне просто надо отдохнуть, и через несколько дней организм восстановится сам.

Линжун покачала головой.

– Единственное, чего я хочу, чтобы ты поскорее поправилась, – слезы капали на ее юбку, оставляя после себя темные пятна. – С тех пор как император вновь одарил тебя благосклонностью, между нами возникла отчужденность. Неужели это из-за того, что император одарил меня своим вниманием? Ты же знаешь, что мне не на кого положиться. У меня есть только ты и государь, – в ее голосе появились решительные ноты. – Я готова отказаться от милости императора, только бы ты не отдалялась от меня. Если поставишь меня перед выбором, я выберу тебя, сестра.

Я не могла остаться равнодушной, услышав ее слова, но и прошлое отбросить я не могла.

– Линжун, все совершенно не так, как ты себе напридумывала, – ответила я, тяжело вздохнув. – Послушай...

Но подруга не позволила мне закончить.

– Сестрица Мэй уже позабыла о нас. Неужели и ты больше не хочешь быть моей подругой? – с грустью спросила Линжун. – Помнишь, как мы втроем впервые вошли во дворец? Мне, конечно, не сравниться с сестрицей Мэйчжуан, с которой вы дружили с детства, но я никогда не забуду чудесное время, которое провела в особняке Чжэнь.

Каждое ее слово вонзалось в мое сердце острой иглой. Мне казалось, что те спокойные дни в резиденции Чжэнь остались далеко позади. Тогда мы все время проводили вместе: ели, пили, отдыхали. Мы даже делились друг с другом нефритовыми шпильками. Мы были как настоящие сестры. Но за годы, проведенные в императорском дворце, многое изменилось, и даже Мэйчжуан стала мне чужой. Линжун оставалась единственной, кто связывал меня с прошлым.

Правда ли я хочу, чтобы и между нами возникла пропасть?

Я взяла ее за руку и заглянула в блестящие от слез глаза.

– Я понимаю, что ты беспокоилась обо мне, но не стоило резать себе руку и варить это кровавое лекарство.

Линжун улыбнулась сквозь слезы, которые скатывались по щекам, оставляя после себя следы-змейки.

– Ты не только моя единственная подруга, на которую я могу положиться во дворце, – сказала она, – но и сестра человека, по которому я тоскую и днем и ночью.

Я была потрясена до глубины души. В груди бешено колотилось сердце. После стольких дней, наполненных переживаниями и тревожными размышлениями, после стольких намеков и предостережений она наконец-то решила рассказать мне о своих истинных чувствах. Это было похоже на сон, настолько это было невообразимым.

Прикрыв ее рот рукой, я огляделась по сторонам и прошептала:

– Тебе жить надоело? Зачем ты разбрасываешься такими словами?

Линжун убрала мою руку и чуть заметно улыбнулась. Печаль в ее глазах была подобна тяжелой росе, намочившей крылья несчастной птахе и не дающей ей взлететь.

– Стоило мне войти во дворец, и я перестала быть хозяйкой своей жизни. Я с самого начала понимала, что не пара ему, и хотела лишь одного, чтобы меня оставили наедине с моими несбыточными мечтами. Молодой господин Чжэнь и его супруга идеально подходили друг к другу и жили душа в душу. Я искренне была за них рада. Но теперь все изменилось...

Ее слова задели меня за живое. Несбыточные мечты? Я вспомнила, куда увели меня размышления, когда я наигрывала «Очень скучаю по тебе». В тот миг мной овладели ужасные и неуместные мечты. Я не имею права думать о других мужчинах, кроме Сюаньлина.

Я с грустью усмехнулась и вздохнула:

– Мы все жены императора. Наше тело принадлежит ему и при жизни, и после смерти.

– Тело принадлежит ему при жизни и после смерти... – пробормотала Линжун, повторяя за мной, а потом подняла на меня глаза и, сжимая шелковый платок, спросила: – А кому принадлежат наши сердца?

Я покачала головой:

– Сердца? Они тоже принадлежат не нам.

Отблески надежды пропали из глаз подруги, и она прошептала:

– Ты права. Императору принадлежит все, и даже наши сердца. Но все-таки я оставлю для себя маленький кусочек, чтобы иногда думать о дорогих мне людях и вещах.

Ее чувства к моему брату были искренними. Я вспомнила тот взгляд, наполненный одиночеством, который заметила в ночь перед тем, как нас увезли во дворец. Она тогда стояла под окном Чжэнь Хэна и молча наблюдала за ним.

Мне не хотелось обсуждать эту опасную тему, поэтому я указала на лекарство:

– Выпей сама этот отвар. Я не могу пить твою кровь ради того, чтобы вылечиться.

Но Линжун будто бы меня не слышала. Не отводя глаз от моего лица, она решительно сказала:

– Сестрица, я никогда не причиню тебе вреда. Потому что ты его сестра и ты единственная, кто придет мне на помощь. Поверь мне, во дворце у нас больше нет подруг.

А ведь так и есть! Сказанное Линжун вызвало в моей душе бурю эмоций. Пускай я относилась к ней с подозрением, но не стоило забывать про ее любовь к Чжэнь Хэну. Ее искренние слова прогнали мрачную тень сомнений и обид, нависшую над моим сердцем. Какая разница, будем ли мы в фаворе или окажемся в опале? Мы с ней всего лишь женщины, навечно запертые во дворце и лишенные права распоряжаться собственной жизнью.

Наши тела нам не принадлежат. Даже наши сердца под строгим контролем. Все, что нам остается, это самый дальний уголок души, в котором мы тайком храним то, что считаем ценным: чувства, события, людей. Что-то из этого действительно стоит хранить, а что-то со временем превращается в пыль.

Единственное, к чему нам разрешают стремиться, – это изменчивая благосклонность императора, которой можно лишиться в одночасье. Но если ты хочешь жить, ты обязана за нее бороться, ты должна выгрызать ее зубами. Императорские наложницы отличаются друг от друга лишь быстро стареющими телами. Красота увядает словно по щелчку пальцев, но еще быстрее угасает любовь императора. Свою старость большинство из нас проведет в одиночестве. Когда придет время, мы, всеми забытые старухи, будем собираться у дымящейся печки и вспоминать о юности, которая нам не принадлежала.

Стоит ли тогда обижаться на Линжун?

Ее слепая любовь к моему брату прогнала тревогу и успокоила душу.

Глава 12. Цикады стрекочут на ветру

После разговора по душам мы с Линжун постепенно сблизились и возродили дружеские отношения. С того дня мы частенько вместе приходили на утреннюю аудиенцию у императрицы, чтобы выразить свое почтение и предложить помощь в делах гарема. Сюаньлин был доволен тем, что его главная жена и любимые наложницы ладят друг с другом, а еще его радовало то, что фэй Хуа после возвращения на прежнее место больше не строила козни и не плела интриги. В гареме наконец-то воцарились мир и покой.

Прошла декада с Праздника начала лета, и погода стала невыносимо жаркой. Опахала, которыми меня обмахивали дворцовые служанки, не дарили ни малейшей прохлады. Чтобы спастись от летней жары, Сюаньлин приказал перевезти всю императорскую семью и ближайшую родню в Тайпин.

Приказ касался почти всех наложниц, за исключением тех, кто находился в опале или был самого низкого ранга. Мэйчжуан должна была поехать с нами, но отказалась.

– Вдовствующая императрица никогда не покидает свой дворец, даже на время летней жары, – сказала она императору. – Ваша наложница готова остаться вместе с тайхоу, чтобы служить ей всем сердцем и помочь вам исполнить сыновий долг.

Причина была законной и праведной, поэтому Сюаньлин не мог ей отказать. Он похвалил Мэйчжуан, наградив за добродетельный поступок, и позволил остаться в столице.

Министры и евнухи уже подготовили летнюю резиденцию к нашему приезду. Император занял прохладный и тихий дворец Шуйлюйнаньсюань, императрица остановилась во дворце Гуанфэнцзиюэ, а я, как и прежде, поселилась в павильоне Ифу, на берегу озера, покрытого лотосами. А вот зал Юйжунь, в котором жила Мэйчжуан, на этот раз отдали Линжун.

Я узнала об этом в первый же день после прибытия в Тайпин, когда захотела проведать подругу. Евнух повел меня не в павильон Фаньин, где она жила тем знойным летом, а по незнакомой извилистой тропинке.

– Разве сяоюань Ань живет не в павильоне Фаньин? – осведомилась я у евнуха.

Тот виновато улыбнулся и ответил:

– Матушка-гуйпинь, госпожа Ань нынче живет в зале Юйжунь. Его Величество сказали, что сяоюань и вы прекрасно ладите и, если будете жить рядом, сможете друг о друге позаботиться. К тому же и павильон Ифу, и зал Юйжунь находятся неподалеку от дворца императора.

Я кивнула, давая понять, что поняла, а потом сказала:

– Я вспомнила, что у меня есть другие дела, поэтому отложу визит к сяоюань. Можешь идти.

Евнух поклонился и сразу же ушел.

Опираясь на руку Цзиньси, я неспешно направилась назад в павильон Ифу. Служанка заметила, как резко у меня поменялось настроение, и нерешительно спросила:

– Госпожа, вам грустно из-за жунхуа Шэнь?

Я остановилась и кивнула:

– Когда мы были здесь в последний раз, Мэйчжуан наслаждалась благосклонностью императора, а теперь ее место в зале Юйжунь заняла Линжун. Как говорится, дом все тот же, а живут другие. Боюсь, визит в Юйжунь только сильнее меня расстроит.

– Госпожа, то, что вы так высоко цените дружбу и сестринские чувства, – большая редкость во дворце. Но вам не следует забывать, что во дворце много наложниц. Сегодня вы фаворитка императора, а завтра кто-то другой. Этого не предугадать. Я понимаю, что вы переживаете о жунхуа Шэнь, но расстраиваться из-за этого не стоит.

– Цзиньси, я часто печалюсь из-за различных пустяков, – ответила я и с грустью улыбнулась.

– Госпожа, порой ваши чувства берут верх над разумом. Не зря говорят, что люди с добрыми сердцами склонны к размышлениям, а злые люди – нет, – сказала старшая служанка с теплой улыбкой. – Госпожу Ань поселили в Юйжунь по двум причинам. Во-первых, потому что она ваша близкая подруга, а во-вторых, так она быстрее окажется в покоях императора, когда он ее вызовет. Вы ведь сами видите, что сяоюань пользуется не меньшей благосклонностью, чем жунхуа Шэнь в том году.

Я внимательно посмотрела на служанку и спросила:

– Что ты пытаешься мне сказать?

Она задумалась на пару секунд, а потом прошептала:

– Мне не дано знать, почему вы, госпожа, перестали общаться с наложницей Ань. Вероятно, это связано с тем, что она снова заболела, после того как впала в немилость. Также мне неведомо, почему вы и госпожа Ань помирились. Могу лишь догадываться, что это связано с тем, что она приготовила для вас отвар, когда вы простудились. Я не знаю причин, но я своими глазами видела, что госпожа Ань ни разу не навестила вас, когда вы лишились благосклонности императора, но стоило вам вновь сблизиться с императором, и вот она уже готовит для вас лекарство. Ее непостоянство поистине трудно понять.

Слова Цзиньси вновь разбудили затаившуюся в моей душе тревогу.

– Тебе тоже кажется, что ее невозможно понять? – спросила я.

– Да, – тихонько ответила Цзиньси.

Я уселась на скамейку, стоящую в тени деревьев, и начала рассуждать вслух:

– У меня возникли такие же сомнения. Она порезала себя, чтобы сварить для меня лекарство. Но разве мое недомогание того стоило? Это ведь была не серьезная болезнь. Но каким бы холодным ни было человеческое сердце, в нем всегда найдется место для дружеских чувств. У Линжун много своих забот и горестей. Пускай я затаила на нее обиду, но, увидев, как она за меня переживает, я не смогла остаться равнодушной.

– Не знаю, про какие заботы госпожи Линжун вы говорите, но я очень надеюсь, что вы будете хотя бы наполовину такой же безжалостной, как фэй Хуа. – Не получив ответа, Цзиньси решила, что разозлила меня, и упала на колени, но продолжила с той же уверенностью: – Простите старую служанку за ее ворчание. Я всего лишь хотела сказать, что ваше доброе сердце и излишняя забота о других делают вас слабее. Мягкосердечные люди зачастую обременены своей мягкостью. Госпожа, прошу, подумайте об этом.

Легкий ветерок задувал в пышные кроны деревьев и над головой раздавался приятный шелест листьев, словно бы танцующих веселый танец. Но на душе было не так радостно и спокойно. Меня печалило то, что мы с Мэйчжуан отдалились друг от друга, а дружба с Линжун покоилась на старых обидах. Еще и Цзиньси считала, что я слишком слабая, чтобы противостоять своим врагам. Пускай я вернула благосклонность Сюаньлина и была теперь его фавориткой, но моя жизнь не стала такой спокойной и беззаботной, как мне хотелось.

Поправив ленту, служившую мне поясом, я сказала:

– Дружи, но не теряй бдительность – именно так надо строить отношения с жительницами гарема. Цзиньси, ты сама прекрасно знаешь, как мало искренних чувств в императорском дворце и как много холода. Здесь нельзя полагаться даже на собственного супруга, ведь его чувства так изменчивы. Что уж говорить о слугах, чья верность зависит от твоего положения. Если отринуть дружбу и сестринские чувства, чем же еще отогревать леденеющее сердце? Пускай Линжун порой ведет себя непредсказуемо, но я верю, что ее сердце способно на искренние чувства.

Цзиньси опустила голову и хмыкнула.

– Я бы поверила в ее чувства, если бы не все то, что случилось после того, как вы вошли во дворец.

– Я знаю, насколько люди непостоянны, и, конечно же, буду осторожна.

На этом наш разговор со служанкой был окончен. Она проводила меня в павильон Ифу и откланялась.

Но мне все равно надо было навестить Линжун, даже если она жила там, где прежде хозяйкой была Мэйчжуан.

Одним прохладным утром я вместе с Хуаньби и Лючжу отправилась в зал Юйжунь. Когда мы подошли, моему взору открылась знакомая картина: небольшой двор, затененный высокими бамбуковыми зарослями. Благодаря густой тени здесь было прохладно даже жарким днем. Я вспомнила, как в тот год, когда я впервые добилась благосклонности императора, мы с Мэйчжуан выходили на улицу после захода солнца и, смеясь, зажигали фонарики в виде лотосов, чтобы опустить их в центр каждого огромного чана с водой, что стояли во дворе Юйжуня.

Но прошло время, и теперь здесь живет другая любимая наложница императора, Ань Линжун. Мы подошли к слюдяным ступеням, ведущим к входу в главный зал, и я взглянула на длинную веранду, примыкавшую к зданию с двух сторон. Раньше она была заполнена любимыми хризантемами Мэйчжуан. Обычно они распускались осенью, но после того, как моя подруга стала фавориткой императора, он велел искусным садовникам вывести такие сорта, которые цвели бы и летом. Это было потрясающе красивое зрелище! Но теперь хризантемы исчезли.

На веранде суетились евнух и дворцовая служанка. Они расставляли новые горшки.

– Хризантемы отправим обратно в цветник, а здесь расставим цветы, которые любит наша госпожа. Горшочек за горшочком, и будет очень красиво!

Отчего-то сразу стало грустно, и я обратилась к евнуху:

– Жаль будет отсылать те хризантемы, которые здесь стояли. Перенесите их в павильон Ифу.

Евнух, увидев меня, заулыбался и подобострастно залепетал:

– Если матушка-гуйпинь любит хризантемы, ваш слуга обязательно выполнит приказ. Вот только они уже отцвели и совсем не пахнут. Может, мне попросить заменить их свежими и с приятным ароматом? Ваш слуга лично их доставит...

Он продолжал что-то тараторить, видимо считая, что придумал очень умный ход, не замечая, как я мрачнею с каждым его словом. В этот момент занавески на двери шелохнулись, и на веранду вышла Цзюйцин. Она сразу же уловила мое недовольство и поняла причину.

– Если матушка говорит отнести ей эти хризантемы, значит, ты должен взять их и унести, – служанка сделала выговор болтливому евнуху. – Слуга не должен обсуждать приказы хозяев. Просто делай так, как велит госпожа. Или ты хочешь, чтобы тебе отрезали язык?

Евнух так перепугался, что не осмелился больше ничего сказать. Понурив голову, он тут же удалился.

– И когда это ты научилась так ловко разговаривать? – я рассмеялась и одобрительно посмотрела на Цзюйцин.

Служанка улыбнулась и слегка поклонилась:

– Матушка-гуйпинь приказала мне хорошо заботиться о молодой хозяйке Ань, и я не осмелилась нарушить ваш приказ и многому научилась, – она раздвинула передо мной бамбуковые занавески и добавила: – Госпожа только что проснулась.

Во дворце стояла тишина, и все еще витал аромат успокаивающих благовоний, которые поджигали на ночь. Бамбуковые шторы на окнах были наполовину свернуты, пропуская во внутренние помещения теплый утренний свет.

В спальне Линжун оказалась одна, без служанок, поэтому не сразу заметила мое появление. Она сидела у окна за туалетным столиком. Длинные, гладко расчесанные волосы, напоминающие черный шелк, ниспадали на ее изящные плечи. На столике аккуратными рядами лежали жемчужные шпильки, заколки и серьги, но Линжун, казалось, совершенно про них забыла. Она склонилась к темно-красному резному подоконнику и о чем-то думала. На его фоне выделялось ее бледное лицо, напоминающее лепесток белоснежного лотоса. Подруга даже не переоделась. Она сидела в свободном ночном платье, отчего казалась тоньше обычного. А в полуприкрытых глазах, задумчиво глядящих вдаль, виделась тоска, отягощающая ее сердце. Пока я наблюдала за подругой, из уголка ее глаза вдруг скатилась слеза.

Я тихонько подошла и прошептала:

– Сестренка, почему ты плачешь?

Услышав мой голос, Линжун широко распахнула прекрасные изумрудные глаза и поспешно вытерла слезинку.

– Сестрица, а ты рано встала, – сказала она, натянуто улыбнувшись.

– И правда рано, потому что моя младшая сестренка, видимо, еще до конца не проснулась, – ответила я, приобняв ее за плечи.

– Я очень плохо спала, – ответила подруга и осторожно взяла меня за руку. – Мне приснился кошмар.

Я высвободила руку и отошла на шаг. Мой взгляд привлек веер из слоновой кости, лежащий на столике. Рукоятка из белого нефрита была украшена летучими мышами из красного янтаря, нефритовыми листьями и перламутровыми цветами. Веер был невероятно изящен.

Я подняла его и, взмахнув пару раз, спросила:

– Сестренка, неужели ты хочешь что-то от меня утаить?

Линжун помедлила немного, но наконец произнесла:

– Я думала о молодом господине Чжэне...

Я помрачнела, но ничего не сказала.

– Неужели ваш отец настолько жесток? – Линжун посмотрела на меня с грустью. – Он ведь его единственный сын...

– Он отправился в обитель порока при беременной жене, а потом бросил ее и нерожденного ребенка ради певички. Естественно, общество его осудило. Отцу не нужен такой сын, а мне не нужен такой старший брат, – ответила я без капли сомнений, но не смогла скрыть свою печаль. – Он сам сказал, что ему не нужны ни чины, ни состояние, все, что ему нужно, это его Цзяи. Моей невестке пришлось вернуться в родительский дом. Ни я, ни мои родители не можем оставлять без внимания то, как брат пренебрегает моралью и нравственностью.

Линжун горестно вздохнула:

– Репутация, которой он добивался всю жизнь, теперь разрушена.

– Брат сам все испортил, – ответила я, не сдержав злости.

– Сестрица, почему ты на него так злишься? – глаза моей подруги заблестели от слез. – У него просто не было выбора. Тебе совсем его не жаль? Разве ты не знаешь, что женщины во дворце смеются над ним, а жители столицы презирают? Его называют Чжэнем-распутником. Ты же его родная сестра. Неужели тебя это не беспокоит? – Линжун говорила так быстро, что у нее сбилось дыхание.

Я посмотрела на подругу тяжелым взглядом и холодно ответила:

– Дело вовсе не в том, что я не беспокоюсь о своем брате, а в том, что он пренебрегает моей заботой. Из-за своей певички он бросил родителей, которые кормили и воспитывали его на протяжении двадцати лет; он отказался от главной жены и ребенка, которого она носит под сердцем; он позабыл все нормы морали. Думаешь, он хоть немного беспокоится о нас? – я скользнула по лицу Линжун изучающим взглядом. – А может, он беспокоится о тебе? – Она удивленно приоткрыла рот, а я усмехнулась и добавила: – Ведь, возможно, та девка Цзяи и правда на тебя похожа.

Линжун испуганно посмотрела на меня, а потом смущенно опустила глаза.

– Сестрица, зачем ты так? – прошептала она.

Я похлопала ее по плечу и постаралась успокоить.

– Женщины не должны вмешиваться в мир мужчин и строить догадки. Неважно, какой женщиной одержим мой брат, наше дело переживать только о том, что происходит в императорском дворце. Мы не в силах повлиять на людей, живущих за красными стенами, да они и не желают прислушиваться к нашим советам.

Чем дольше я говорила, тем сильнее ощущала свое бессилие. Мужской мир – это нечто, что женщине не дано до конца постичь и осознать. Разве я понимаю Сюаньлина? А он понимает мои чувства? Боюсь, что на оба вопроса будет один ответ – нет.

Линжун подняла глаза и посмотрела на меня взглядом испуганного оленя – невинным и растерянным.

– Я просто волнуюсь за него... – сказала она еле слышно. – Просто волнуюсь...

Я не могла рассказать всю правду о нашем жестоком мире, да и не нужно ей знать. Какой в этом смысл? Это только заставит ее переживать еще больше. А она не должна беспокоиться, потому что она – женщина императора, она его любимая наложница. И ее жизнь принадлежит только ему. Разве позволительно отвлекаться на переживания о другом мужчине и думать о нем и днем и ночью?

И все же тревога Линжун не давала мне покоя. Я молча собрала ее волосы в красивый пучок на макушке и украсила нефритовыми шпильками с сияющими самоцветами, золотыми цветами и гребнем, а еще добавила несколько свежесрезанных ароматных бутонов.

– Лучше улыбнись разок, – сказала я подруге. – Императору нравится, когда ты улыбаешься.

Но Линжун меня не послушалась, молча разглядывая гардении, стоящие на туалетном столике. Их тонкий аромат перебивал тяжелый запах благовоний и дарил ощущение свежести.

– Сестрица, ты прекрасно знаешь, что нравится императору, а что нет, – сказала Линжун и тяжело вздохнула. – Так почему же ты впала в немилость?

Не спеша с ответом, я поправила несколько выбившихся из прически волосков, а потом с улыбкой ответила:

– Хотя я это и знаю, но порой я не в силах сделать то, что ему нравится.

Подруга не отводила от меня глаз.

– А сестрица Мэй? Она ведь тоже наверняка знает, что нравится Его Величеству. Почему она не добилась его благосклонности?

Я слегка нахмурилась:

– Потому что не захотела.

Линжун больше не задавала вопросов. Выбрав наряд, она переоделась и уселась в кресло.

Посмотрев на ее застывшее без эмоций лицо, я спокойно сказала:

– Не волнуйся. Что бы ни случилось, это со временем пройдет.

Подруга кивнула и спустя миг обворожительно улыбнулась.

Жизнь в летней императорской резиденции была беззаботной, но при этом весьма скучной. Здесь даже время текло иначе. Некоторые не самые важные правила, которые следовало соблюдать в столице, в Тайпине были отменены. Людей здесь тоже было немного. Не считая императрицы, вслед за императором отправились только фэй Хуа, фэй Дуань, фэй Цзин, гуйпинь Синь, цзеюй Цао, пинь Тянь, пинь Шэнь, я и Линжун. Фанъи Цинь, которая в прошлый раз приезжала вместе с нами, уже исчезла из памяти людей, и про нее никто не вспоминал.

Возможно, потому, что у императора давно не было новой фаворитки, Сюаньлин спустя месяц взял в наложницы одну из служанок, девицу по фамилии Цяо, и даровал ей низший ранг – гэнъи. Через некоторое время он повысил ее до цанью, а это значило, что она пришлась ему по душе. Каждая молодая и красивая служанка мечтала, что однажды взлетит к небесам и превратится в феникса, и делала для этого все возможное. В истории уже были случаи, когда дворцовые служанки становились императорскими наложницами. Например, родная мать принца Пинъяна, тайфэй Шуньчэнь, была вышивальщицей. Или можно было вспомнить о недавнем случае, когда хитрая служанка стала нянцзы Мяоинь.

Это было обычным явлением, поэтому превращение служанки в придворную даму никого не удивило. Я бы тоже не обратила на это никакого внимания, если бы цзеюй Цао не сообщила, что девица Цяо была приближенной служанкой фэй Хуа.

– Фэй Хуа боится вновь впасть в немилость. После того как гуйпинь Ли отправили в Холодный дворец, у нее не осталось влиятельных помощниц, поэтому она давно подыскивала тех, кто стал бы ее руками и глазами, – объяснила мне цзеюй. – Фанъи Цинь оказалась бесполезной, а полагаться на другую представительницу влиятельной семьи фэй Хуа не хотелось, потому что, став фавориткой императора, девушка могла вырваться из-под ее власти. Поэтому она и выбрала эту Цяо.

Мы сидели с ней в павильоне у озера, где можно было укрыться от солнца и насладиться прохладой.

– А какая она, эта Цяо? – спросила я у собеседницы. – Сестрица, ты ведь очень наблюдательная.

Наложница Цао улыбнулась и, расправив широкие рукава, напоминающие крылья бабочки, сказала:

– Матушка, ты хочешь услышать правду? – Я смотрела на лотосы, покрывающие озерную гладь, и молчала. Не дождавшись ответа, Цао продолжила: – На этот раз фэй Хуа поторопилась и совершила серьезную ошибку.

– Правда? – прищурившись, я посмотрела на цзеюй. – Что ты имеешь в виду?

– Хотя Цяо довольно хитрая и красивая, но совершенно бесталанная. Она неспособна удивить императора. Фэй Хуа хотела, чтобы Цяо забрала себе часть благосклонности, которой император одаривает тебя и сяоюань Ань, но просчиталась.

Я и не думала, что какая-то дворцовая служанка сможет стать нашей соперницей.

– Фэй Хуа как выдохшийся ослик, напугавший тигра, но им же и съеденный, – сказала я, тихонько вздохнув.

Цзеюй слегка улыбнулась и сказала:

– Раньше она ни за что бы не позволила красивой служанке приблизиться к императору. Но теперь...

Я улыбнулась:

– Теперь все по-другому.

Дни тянулись медленно. Жизнь в летней резиденции отличалась от жизни в столичном дворце. Прислушавшись к совету вдовствующей императрицы, я больше не осмеливалась вмешиваться в государственные дела, поэтому обо всем, что было связано с принцем Жунаня, я узнавала только по слухам.

Жизнь в летнем дворце была мирной и беззаботной. На время мы освободились от ограничивающих правил и могли делать все, что захотим. Это была благодатная пора для того, чтобы отдохнуть и телом, и измученной душой.

В первый день седьмого месяца состоялся ночной пир. Императрица восседала слева от императора, а мы с Линжун – справа и чуть внизу. Все мы наслаждались песнями и танцами. Вино лилось рекой, танцы пленяли взор, а посланник, которого Сюаньлин отправил справиться о здоровье своей матушки, вернулся с радостной вестью: тайхоу выздоровела.

Император, обрадовавшись, воскликнул:

– Раз матушка здорова, теперь мне можно не волноваться!

После чего велел щедро вознаградить лекаря, отвечавшего за лечение тайхоу.

Линжун улыбнулась и приподняла чарку с вином.

– Ваше Величество, – обратилась она к императору, – за то, что матушка-тайхоу выздоровела, надо наградить не только лекаря, но и кое-кого еще.

Сюаньлин задумался, а потом спросил:

– Кого же?

– Неужели Ваше Величество забыли, что жунхуа Шэнь целыми днями заботилась о тайхоу? – вопросом на вопрос ответила Линжун, а после повернулась к гонцу.

– Жунхуа Шэнь почти полностью взяла на себя заботу о матушке-тайхоу, – заговорил посланец. – Она трудилась, не жалея сил и забывая про отдых. Госпожа Шэнь сама пробовала все лекарства и лишь потом предлагала их тайхоу. Матушка вдовствующая императрица не раз хвалила жунхуа за ее уважение к старшим и заботу.

Сюаньлин, словно бы только сейчас осознал, сколько усилий прилагала моя подруга, и радостно улыбнулся.

– И правда, жунхуа Шэнь заботилась о матушке и днями и ночами. Я обязан наградить ее за столь тяжелый труд. Слушайте приказ: император велит немедленно отправиться в столицу и сообщить жунхуа Шэнь, что ее повышают до третьего ранга цзеюй и удваивают жалованье.

Императрица улыбнулась и одобрительно произнесла:

– Ваше Величество всегда награждает и наказывает по справедливости. Ваша сыновья почтительность к матушке должна стать примером для всех ваших подданных.

Сияя от радости, Сюаньлин посмотрел на Линжун:

– Благодарю за напоминание, Жун-эр. Я помню, что ты давно находишься в ранге сяоюань. Твоя скромность и благопристойность поистине редки. Поэтому я повышаю тебя до пятого ранга пинь.

Линжун поспешно встала, чтобы выразить благодарность, а императрица спросила:

– А какой иероглиф будем использовать в качестве титула?

Я наполнила чарку императора вином. Он опустошил ее, а потом небрежно сказал:

– В качестве титула используйте ее фамилию.

Всего лишь на мгновение, но улыбка на лице моей подруги сменилась недовольством, но она тут же взяла себя в руки и вновь заулыбалась. Линжун поблагодарила императора за милость и села.

Мы с императрицей обменялись недоуменными взглядами. Почти все наложницы императора получали вместе с рангами и почетные титулы. И гуйжэнь, и пинь, и гуйпинь, и фэй, и фужэнь – все они гордились именами, которые им даровал император. Те, кто не привлек внимание государя, и те, у кого было скромное происхождение, использовали вместо дарованных имен свои фамилии. Линжун была фавориткой императора, а это значило, что он не одарил ее новым именем из-за того, что она была не из знатной семьи.

Стать пинь было почетно, но момент славы Линжун был испорчен тем, что вместо нового титула ей придется использовать иероглиф ее фамилии. Мне было ее жаль. Я попыталась утешить ее взглядом и хотела уже заговорить с Саюньлином, но меня опередила фэй Хуа.

– На самом деле иероглиф «Ань» прекрасно подходит для титула, ведь он символизирует благополучие и счастье. Лучше придумать невозможно, – сказала она, глядя на императора, а потом повернулась к Линжун и довольно усмехнулась.

Линжун сделала вид, что не заметила усмешки, а я подумала, что теперь нет толку разговаривать с Сюаньлином. Если фэй Хуа так сказала, то император не станет с ней спорить. К тому же это было не настолько серьезное дело, и я была уверена, что Линжун не хотелось бы произвести на императора дурное впечатление, будто она готова грызться с другими всего лишь ради красивого титула. Но я знала, что она сильно расстроилась. Возможно, она стыдилась своего низкого происхождения и сетовала на судьбу, что родилась в такой семье. Линжун всегда принимала подобные вещи близко к сердцу, а Сюаньлин, наоборот, относился к этому с заметным пренебрежением. Он вспомнил о ее скромном происхождении и, не задумываясь, по заведенному порядку оставил без титула.

На этом праздник для пинь Ань закончился, и она до конца банкета сидела с опечаленным лицом.

Я же тихонько вздыхала, но при этом в глубине души ощущала удовлетворение и облегчение, ведь Сюаньлин показал свое истинное отношение к Линжун.

Позже, когда мы разговорились с гуйпинь Синь о произошедшем на банкете, она долго возмущалась и злорадствовала:

– Хотя ты и дружишь с пинь Ань, но я все равно не побоюсь сказать, что она мастерски умеет пользоваться чужими заслугами. Она заговорила о том, как тяжело трудилась цзеюй Шэнь, и получила за это повышение. Но ведь сама она для этого ничего не сделала! Чем же тут гордиться? – Наложница Синь промокнула платком выступивший на носу пот и довольно добавила: – Слава Небесам, что у нас мудрый император! Хотя он и повысил ее до пинь, но не одарил новым титулом. Я видела, как она плакала по дороге в свой дворец, а ведь обычно она такая сдержанная.

Стояла невыносимая жара. Я перекатывала во рту кусочек льда, дожидаясь, когда он растает.

– Сестрица Синь, почему ты все время говоришь про сестренку Ань? Я ни разу не видела, чтобы она тебя чем-то обидела. Да, она грустит из-за того, что ей не даровали титул, но это не значит, что ее надо за это ругать.

Наложница Синь ответила мне, очищая тыквенные семечки:

– Я считаю, что жунхуа Шэнь заслуженно повысили до цзеюй. Если бы не то неприятное происшествие, она бы давно уже стала гуйпинь. Мне просто не нравится, как обманчиво ведет себя пинь Ань. Она всегда старается выглядеть такой несчастной, словно ее несправедливо обижают. Даже не представляю, как ты с ней дружишь...

Гуйпинь Синь никогда не любила Линжун и даже старалась не разговаривать с ней, если рядом были другие наложницы. Я бы не сказала, что она ей завидовала, скорее брезговала с ней общаться.

Женщины из знатных родов часто смотрели свысока на тех, кому не повезло родиться в богатой семье. Так называемое противостояние богатых и бедных семей наблюдалось не только при дворе, но и в гареме.

Наложница Синь не умолкала:

– Ты знаешь о моем отношении к жестокости и надменности фэй Хуа, но на этот раз она все правильно сказала о титуле твоей подруги. Если помнишь, когда император увлекся пинь Ань, ее поведение у многих вызвало возмущение. Она целыми днями находилась при государе, а остальные не видели даже его тени. Когда император благоволил тебе или цзеюй Шэнь, он никогда не забывал про других наложниц и посещал наши дворцы.

– Сестрица, осторожнее со словами, – ответила я. – Когда император увлекается новой фавориткой, то он неизбежно забывает о других. Не стоит переживать. Мы ведь все через это проходили.

Моя собеседница фыркнула, выражая презрение к Линжун.

– Сестренка, неужели ты забыла, как она ловко соблазнила императора, воспользовавшись тем, что ты потеряла ребенка и Его Величество к тебе охладел? Я знаю, что, когда у тебя и у пинь Тянь случились выкидыши, император почти не навещал вас. Не потому ли, что он был очарован наложницей Ань?

Мне не хотелось говорить об этом, и я перебила гуйпинь Синь:

– Сестрица, зачем ворошить прошлое?

Она скривила губы и недовольно ответила:

– Я тоже не хочу вспоминать о плохом. Но как я могу не возмущаться? По отношению к вам это было очень несправедливо!

Помолчав немного, гуйпинь Синь начала рассказывать о том, как весело проходят первые уроки рисования с принцессой Шухэ. Будучи хорошей рассказчицей, наложница Синь любила поговорить, а я ее с удовольствием слушала, но при этом думала о своем. Тогда я поняла причину того странного чувства облегчения, которое я ощутила на недавнем банкете.

Мне хотелось смеяться над собой. Оказывается, я такая же, как и все: обычная женщина, которая ревнует и обижается.

Не знаю почему, но после инцидента с титулом Сюаньлин все меньше уделял внимания Линжун, хотя и относился к ней все-таки лучше, чем к большинству своих наложниц. С того дня ситуация в гареме начала меняться. Теперь пинь Ань уже не была единственной цветущей ветвью, затмевающей своей красотой остальных наложниц. Я и фэй Хуа наконец вышли из ее тени, напоминая, что для каждого цветка наступает весна – пора цветения. Мы втроем занимали места фавориток, но при этом император обратил внимание на тех, кого давно не одаривал своей благосклонностью. День за днем гонцы отправлялись в столицу и возвращались в Тайпин с очередной наложницей.

Большинство из тех, кого император одаривал своей милостью, были дочерями богатых и влиятельных семей. Например, фэй Дуань, фэй Хуа, сюжун Ли, я, гуйпинь Синь, Мэйчжуан, пинь Му и пинь Юнь. Линжун была опечалена происходящим, но не подавала вида.

Тайпин наполнился жизнью и голосами красавиц.

Однажды рано утром мы с Лючжу отправились к озеру Фаньюэ, чтобы собрать для чая росу с лепестков лотоса. Большие зеленые листья покрывали озерную гладь, поблескивающую подобно золоту, а из-под них к солнцу тянулись прекрасные цветы. Прогулка на лодке напоминала поиск тропинок, скрытых лотосовыми листьями и красноватыми бутонами. Время от времени я срывала чашечку лотоса, вынимала семена и с большим удовольствием их съедала.

Во время прогулки я вспомнила, что неподалеку живет фэй Дуань. Она заняла зал Юйхуа, расположенный на берегу озера.

– А не навестить ли нам матушку Дуань? – задумчиво произнесла я.

Стоило нам приблизиться к залу Юйхуа, как до нас донеслось мелодичное звучание пипы, напоминающее звонкое журчание ручейка. Я захлопала в ладоши и воскликнула:

– Матушка Дуань, а я и не знала, что ты превосходно играешь на пипе! Умеешь же ты скрывать свои таланты!

Фэй Дуань улыбнулась мне и приветственно кивнула. Когда песня закончилась, она мечтательно посмотрела на небо и сказала:

– Меня учила сама императрица Чуньюань. Как жаль, что я не так умна и талантлива, какой была она. Мои навыки во много раз хуже ее, и меня нельзя похвалить за изысканное исполнение.

Ее слова заставили меня восхищаться покойной императрицей еще больше. На мой взгляд, фэй Дуань играла на пипе безупречно. Но если она говорит, что ее навыки во много раз хуже, то мелодии, выходившие из-под пальцев императрицы Чуньюань, должны были быть совершенными, как звучание, даруемое с Небес.

– У тебя настоящий талант, – сказала я с улыбкой. – Неудивительно, что император одарил тебя своей благосклонностью.

Хозяйка зала Юйхуа жестом пригласила меня присесть и тихонько ответила:

– Сестренка, мне незачем что-то скрывать от тебя, поэтому скажу прямо: император приходил ко мне только для того, чтобы послушать, как я играю на пипе. Из-за слабого здоровья я не могу прислуживать ему всю ночь. – Фэй Дуань улыбнулась, и на ее щеках появились маленькие ямочки. – В эти дни в Тайпине собралось столько красавиц, и каждая из них обласкана государем. Зачем же ты тратишь время на меня?

Я отпила предложенный чай и слегка усмехнулась:

– А стоит ли обращать внимание на мимолетные капризы? Сестрица, ты умная женщина и прекрасно понимаешь, в чем причина. – Вдохнув ароматный пар, я добавила: – Этой осенью пройдет очередной отбор в императорский гарем. Как думаешь, сколько новых наложниц войдет во дворец? Женщины, о которых император вспомнил лишь от скуки, ничего не значат.

В глазах фэй Дуань, таких же прозрачных, как чистая вода, появился загадочный блеск.

– Сестренка, ты так спокойна только потому, что проводишь много времени с императором и прекрасно разбираешься в государственных делах.

– Разве я могу в этом что-нибудь понимать? Я ведь обычная женщина, обязанная довольствоваться тем, что у нее есть. Матушка, как я вижу, ты тоже не особо беспокоишься о новых увлечениях государя?

Фэй Дуань улыбнулась и задумчиво посмотрела на лазурное небо. Я же не спеша очистила пару водяных орешков и съела их, наслаждаясь тишиной.

Через некоторое время старшая наложница опустила взгляд и обратилась ко мне:

– То, что на днях произошло с пинь Ань, это только начало. Я уверена, что в скором будущем события развернутся так, что мы уже не сможем остаться в стороне.

– Одни взлетают, другие падают, – ответила я с тяжелым вздохом. – Император намеренно не одарил пинь Ань титулом, чтобы усмирить наложниц из богатых и знатных семей, которые и так злятся на нее из-за того, что она пользуется благосклонностью государя.

Фэй Дуань вздохнула точно так же, как я, и негромко сказала:

– Гарем и политическая арена – это, по сути, одно и то же.

Я улыбнулась, как будто не слышала ее слов. Это лето казалось неимоверно долгим. Под неумолкаемый стрекот цикад проносились жаркие дни, которым не было конца.

Глава 13. Иней укрывает землю

Из зала Юйхуа я ушла не с пустыми руками. Фэй Дуань подарила мне корзинку ярко-красных водяных орехов, под скорлупками которых виднелась нежная и сочная мякоть, и сказала:

– Водяные орехи – восхитительное лакомство, но чтобы добраться до вкусной мякоти, надо сначала срезать острые кончики и снять твердую скорлупу. Если этого не сделать, можно пораниться, и тогда радости будет гораздо меньше, чем печали.

Задумавшись о ее словах, я улыбнулась. А ведь люди похожи на водяные орехи. Чтобы чего-то от них добиться, сначала надо сделать так, чтобы они не причинили тебе вреда.

На небе не было ни облачка, которое могло бы хоть на пару мгновений прикрыть палящее солнце, и потому на улице было очень жарко. Такую погоду я переносила хуже всего. Выйдя из прохладного помещения, я сразу же покрылась потом с ног до головы. Выбрав самую тенистую тропинку, мы с Лючжу поспешили в павильон Ифу.

Вскоре мы оказались в тени тунговых деревьев и фирмианы с густыми кронами. Здесь было сумрачно, прохладно и тихо. Пейзаж радовал взгляд, а жара отступила. Замедлив шаг, я шла, опираясь на руку Лючжу, и любовалась природными красотами.

Но прекрасный момент был разрушен появлением фэй Хуа в сопровождении цзеюй Цао и цайню Цяо, позади которых семенили дворцовые служанки и евнухи. Наложница Хуа что-то увлеченно рассказывала, но стоило ей увидеть меня, она тут же замолчала, а ее глаза наполнились холодом.

С тех пор как ей вернули высокое положение при дворе, я старалась избегать ее общества. Я из-за нее потеряла ребенка и благосклонность императора, а она из-за меня лишилась титула и впала в немилость. Обоюдная ненависть глубоко пустила корни в наши сердца.

Но вот мы встретились на узкой тропинке, и я уже не могла развернуться и уйти, ведь она была выше рангом. К тому же я обещала Сюаньлину, что буду терпеть ее поведение ради общего блага.

Справившись с волнением, я почтительно присела и вежливо сказала:

– Приветствую, матушка Хуа.

Все, кто был вместе с ней, в том числе и наложницы Цао и Цяо, присели, чтобы поприветствовать меня.

Фэй Хуа, согласно этикету, должна была позволить мне выпрямиться, но она не спешила этого делать. Она изучала меня цепким взглядом, словно бы в чем-то подозревая. Время замедлило ход, а вокруг наступила гнетущая тишина. Я вспомнила о том дне, когда стояла на коленях во дворе Мисю, и меня внезапно охватила ненависть. Чтобы справиться с кипящей внутри злостью, пришлось прикусить губу. Я изо всех сил старалась сохранить спокойное выражение лица и не пошатнуться, стоя на согнутых ногах.

Наконец прозвучало долгожданное:

– Поднимись.

Фэй Хуа пристально смотрела на меня. В ее глазах ненависть смешалась со страхом, отвращением и презрением, а сквозь все эти эмоции проступала дерзость.

– Ты когда-нибудь думала о том, что мне вернут прежний статус? – спросила она, натянуто улыбаясь.

Сохраняя смиренный вид, я слегка попятилась, отступив к краю дорожки, после чего спокойно ответила:

– Небеса уготовили матушке Хуа светлое и счастливое будущее. Мне, простой наложнице, не дано его предугадать. – Я снова вежливо присела и добавила: – У меня еще не было возможности поздравить матушку с возвращением, поэтому позволь сделать это прямо сейчас.

Фэй Хуа равнодушно ответила:

– В этом нет нужды. Я не заслужила такой чести, чтобы сама гуйпинь Вань отвешивала мне поклоны. – В ее голосе слышалось нескрываемое презрение, а прекрасные брови сошлись на переносице. – Я уже поняла, что, когда ты становишься покорной, именно тогда тебя и стоит опасаться.

Она хотела уколоть этими словами, но меня они совсем не обидели.

– Матушка-фэй, должно быть, шутит, – ответила я с улыбкой. – Неужели тебе больше понравится, если я буду вести себя непочтительно и начну оскорблять тех, кто выше меня по статусу? – я смиренно опустила глаза. – Я никогда не посмею оскорбить матушку-фэй.

Теперь наложница Хуа даже не скрывала свое презрение:

– Не стоит быть такой вежливой, гуйпинь. Даже если в будущем ты не посмеешь так поступить, ты уже успела меня оскорбить. Я никогда не забуду то, что ты сделала.

Она произнесла это с такой злостью, что все вокруг испуганно опустили глаза и не смели произнести ни звука.

– Матушка-фэй права, – спокойно ответила я. – Но отныне я всегда буду прислушиваться к твоим советам.

Я держалась с достоинством, не проявляла высокомерия, но и не заискивала перед ней, поэтому фэй Хуа, не найдя ничего, к чему можно было бы придраться, пришла в ярость.

– Тебе понадобились мои советы? Но я вообще не желаю тебя видеть!

Когда фэй Хуа уже не могла сдерживать свою злость, из толпы позади нее раздался женский голос:

– Матушка, не злись. Не стоит вредить своему здоровью из-за простой наложницы. В нашем мире люди делятся на благородных и ничтожных. Где это видано, чтобы благородный человек злился на ничтожного? Не слишком ли это большая честь для последнего?

Язвительные слова подобно стрелам понеслись в мою сторону. Я все еще смотрела на землю, поэтому не видела говорящую, и потому была сильно озадачена. Цзеюй Цао в текущей ситуации не стала бы говорить ничего подобного, а это значило... Подняв глаза, я увидела незнакомую девушку в одеждах императорской наложницы. Должно быть, это была цайню Цяо. Новая наложница императора обладала изящной фигурой и прелестным личиком. Сюаньлин относился к ней с особым вниманием, потому что она была приближенной служанкой фэй Хуа. Даже теперь, когда она стала наложницей императора, цайню Цяо поддерживала свою бывшую хозяйку под локоть и заискивающе улыбалась, как послушная и покорная служанка.

Лючжу, возмущенная словами наложницы Цяо, переменилась в лице и уже хотела заступиться за меня, но я удержала ее и, мило улыбнувшись, сказала:

– Если не ошибаюсь, ты та самая сестренка Цяо, новая любимица государя? В твоих словах есть логика: люди и правда делятся на благородных и ничтожных. Судя по твоему красноречию, ты из благородной семьи. Как жаль, что такую достойную девушку наградили столь низким рангом. Я обязательно поговорю о тебе с императором, ведь, только достигнув ранга пинь или гуйжэнь, ты сможешь полностью раскрыть свои способности.

Раньше она была обычной дворцовой служанкой, поэтому, услышав мою похвалу, сразу поняла, что я над ней смеюсь. Но даже фэй Хуа не могла бы обвинить меня в злословии, поэтому цайню оставалось только краснеть и пыхтеть от злости.

Я усмехнулась, одарив ледяным взглядом зазнавшуюся служанку. Я обещала терпеть только фэй Хуа, которая понимала, что лучше держаться от меня подальше. Наложница Цяо могла сколь угодно льстить своей хозяйке, но я не позволю ей разговаривать со мной так высокомерно и неуважительно.

Цзеюй Цао молча наблюдала за нашим разговором и, оценив ситуацию, выступила вперед.

– Император пригласил матушку-фэй и нас в павильон Юйцзин посмотреть представление. Сегодня будут исполнять любимую пьесу матушки Хуа «Перевал Нянцзы», – поведала она мне, а после повернулась к старшей наложнице. – Матушка, не стоит в такую жаркую погоду тратить время на пустые разговоры.

Фэй Хуа чуть слышно хмыкнула и вместе со всеми сопровождающими быстро прошла мимо нас с Лючжу.

– Пошли в Ифу, – сказала я служанке и потянула ее за руку.

К нашему приходу Хуаньби уже подготовила сменную одежду и позвала служанок, которые помогли мне переодеться. Затем она налила холодный чай и сказала:

– Я уже начала переживать, ведь на улице жарко, а вы так долго не возвращались. Хотела кого-нибудь послать за вами, но вы вернулись.

Я благодарно улыбнулась и приняла чай.

– Мы же в императорской резиденции. Что со мной может случиться?

Лючжу нахмурилась и посмотрела на Хуаньби:

– Ты даже не представляешь, как я зла! Мы случайно столкнулись с фэй Хуа и цайню Цяо, которая недавно стала наложницей императора. И они посмели оскорбить нашу госпожу!

Хуаньби сильно удивилась и спросила:

– О чем ты говоришь? Они разве не знают, что наша госпожа – любимая наложница государя?

Лючжу усмехнулась и помрачнела еще сильнее.

– Ладно, если грубит фэй Хуа. Всем известно, что у нее и нашей госпожи взаимная ненависть. Но эта выскочка цайню ведет себя просто нелепо! Она еще совсем недавно была простой служанкой, а сейчас смеет указывать на нашу госпожу пальцем и отпускать язвительные замечания. – Лючжу обиженно насупилась и повернулась ко мне. – Госпожа, вы слишком добрая. Мы можем не обращать внимания на фэй Хуа, но неужели мы позволим этой выскочке Цяо так нагло себя вести? Я бы на вашем месте влепила ей пару пощечин и пожаловалась императору, чтобы он отправил ее работать в штрафные помещения.

Я указала на Лючжу и, рассмеявшись, посмотрела на Хуаньби:

– Ты только послушай, что говорит эта девчонка! Какая она жестокая! Если так дальше пойдет, то она начнет приказывать, а я подчиняться. – Отсмеявшись, я строго посмотрела на Лючжу и сказала: – Ты опять спешишь. Думаешь, действуя сгоряча, можно добиться хороших результатов? Помните, я просила вас не дерзить фэй Хуа? А теперь прошу не ссориться с теми, кто ее окружает. Просто не обращайте на них внимания. В конце концов, у нас впереди еще целая жизнь.

Лючжу недовольно поджала губы, а потом, не скрывая свою злость, сказала:

– Но цайню оскорбила вас на глазах у других наложниц и слуг. Неужели вы ее никак не накажете?

Я отломила веточку белоснежной гардении, стоявшей на столике, и, повертев ее в руках, посмотрела на Хуаньби.

– А ты что думаешь?

Моя сводная сестра задумалась, а потом решительно ответила:

– Лучше сейчас потерпеть, чтобы потом отомстить.

– Потерпеть и правда придется, – ответила я, слегка улыбнувшись. – Если бы я выразила свое недовольство, другие сказали бы, что мне не хватает нравственных качеств, которыми должна обладать наложница императора. А еще вы сами знаете, что сейчас лучше всего избегать фэй Хуа и не провоцировать ее. К тому же я считаю ниже своего достоинства марать руки о такого человека, как Цяо. Но это не значит, что я прощу каждого, кто будет себя так вести. – Я бросила гардению на столик и добавила: – Цайню Цяо смелая только потому, что за ней стоит фэй Хуа. Вы ведь не думаете, что она сама добилась такого положения? Нет, она пешка в чужих руках.

– Что вы хотите этим сказать, госпожа? – спросила Хуаньби.

– Что говорится в шестой строфе стихотворения Ду Фу «Покидая страну»?

Лючжу задумалась, а потом выпалила:

– Если стреляешь в человека, сначала застрели его коня; если ловишь преступников, сначала поймай их главаря!

Я подняла веточку гардении и с хрустом переломила ее надвое, после чего с холодной усмешкой бросила в эмалированную вазу.

Вечером прохладный ветерок принес с озера влажный воздух, наполненный ароматом лотосов. Водяная мельница стремительно вращалась, а белые шелковые ленты, украшавшие ее по кругу, развевались, вторя потокам воздуха. Молодой евнух, зная о том, что я не люблю шум, вооружился бамбуковым шестом с клейким слоем и отправился ловить стрекочущих цикад. Во дворе пахло туберозой и жасмином, их ароматы наполняли главный зал, в котором царили прохлада и умиротворение.

Жара спадала медленно, поэтому, сменив одеяние на халат из тончайшей ткани, напоминающей крылья цикады, и сняв тяжелые украшения, я расположилась на бамбуковой циновке и велела Цзинцин и Пэй-эр обмахивать меня веерами. Хуаньби принесла чашу с охлажденными фруктами и осталась развлекать меня разговорами о пустяках.

Я и не заметила, как в зале появился еще один человек. Отвечая на очередной вопрос Хуаньби, я подняла голову и увидела Сюаньлина.

– Ваше Величество, – я поднялась и поприветствовала его поклоном.

Он помог мне выпрямиться и сказал:

– А ты умеешь наслаждаться минутами отдыха.

Держась за руки, мы присели на кушетку.

– Ваша наложница не обременена никакими заботами, поэтому позволила себе немного побездельничать, – ответила я с улыбкой и, взяв ломтик арбуза, поднесла его к губам Сюаньлина. – Наконец-то стало прохладнее, и я радуюсь. Ваше Величество, вы пришли ко мне из своего дворца?

Улыбка сошла с лица государя. Он откусил кусочек арбуза и ответил:

– Я был в павильоне Фэйюй.

Зал Юйжунь, где Мэйчжуан жила прежде, был занят Линжун, поэтому, когда мою подругу вызвали из столицы, императрица велела поселить ее в павильоне Фэйюй.

Ответ Сюаньлина прозвучал холодно, а в его глазах я заметила отблески недовольства. Я улыбнулась ему и осторожно сказала:

– У сестрицы Мэй получаются очень вкусные сахарные лепешки с османтусом, и лучше всего их есть в это время года. Вы их пробовали?

– Лепешки у нее и правда вкусные и сладкие, а вот она сама – нет, – с грустной улыбкой ответил император. – Почти каждый раз, когда я ее навещаю, она отказывается разделять со мной ложе. Неужели она все еще обижена за тот случай, когда я несправедливо ее наказал?

Услышав упрек в его голосе, я быстро опустилась на колени и склонила голову.

– Ваше Величество, не гневайтесь на Мэйчжуан. Позвольте признаться, это все моя вина.

– Я ее ни в чем не обвинял, – Сюаньлин озадаченно посмотрел на меня. – В чем же ты хочешь признаться?

– Сестрица Мэйчжуан никогда бы не стала упрекать императора за его решения. – Мысли в моей голове проносились с огромной скоростью, и наконец я придумала, что сказать: – Я признаюсь в том, что слишком много болтаю. Мы с сестрицей Мэйчжуан дружим с детства и вошли во дворец в один день, мечтая о том, чтобы служить императору до конца своих дней. Сестрица Мэй всегда переживала о вашем здоровье. Она думала, что, если у Вашего Величества будет много любимых наложниц, вам придется тратить на них много сил и это навредит вашему телу. Я знаю об этом, потому что она приходила посоветоваться со мной. Сейчас вы благоволите и мне, и пинь Ань, поэтому Мэйчжуан решила взять пример с добродетельных наложниц прошлых эпох, которые отказывались от благосклонности императора ради его здоровья. Поэтому она себя так ведет.

Сюаньлин усмехнулся:

– Судя по ее поведению, цзеюй Шэнь очень сильно печется о моем здоровье.

– Да-да, – закивала я. – Даже мне не сравниться в этом с сестрицей Мэй.

Сюаньлин приподнял бровь и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

Я посмотрела на его красивое лицо, освещаемое лунным светом, и невольно покраснела.

– Мне далеко до добродетельных наложниц былых времен, потому что мне хочется проводить с вами как можно больше времени, – прошептала я.

На лице императора появилась довольная улыбка. Он обнял меня и сказал:

– Быть добродетельной хорошо, но тогда ты потеряешь свое женское очарование. Лучше уж...

– Ваше Величество, вам совсем не стыдно? – я легонько толкнула его в грудь. – Вы меня смущаете.

Сюаньлин прикоснулся губами к моей щеке и прошептал:

– Давай поговорим о нас. Зачем тратить наше время на разговоры о других?

Хмурое выражение лица, с которым он ко мне пришел, сменилось радостной улыбкой. Я немного расслабилась и подала императору блюдо с холодными фруктами.

– Сестрица Мэй всегда говорит прямо и ничего не утаивает, – мягко произнесла я. – А когда говоришь правду, можно ненароком кого-нибудь обидеть, особенно мелочных и придирчивых людей. Если в будущем кто-то будет плохо отзываться о моей подруге, прошу вас вспомнить о ее честной натуре и не осуждать ее за это.

Сюаньлин погладил меня по плечу, нечаянно задев длинную серебряную серьгу с кошачьим глазом^[35]. Подняв руку, он накрутил на палец мои волосы и негромко сказал:

– Ты беспокоишься, что в будущем кто-то дурно отзовется о цзеюй Шэнь, но даже не подозреваешь, что кто-то уже сегодня пытался очернить тебя в моих глазах.

В груди похолодело, но я взяла себя в руки и, чуть улыбнувшись, спросила:

– Это была фэй Хуа?

Взгляд Сюаньлина наполнился нежностью. Он погладил меня по щеке и прошептал:

– Я знаю, что ты очень стараешься сдерживаться.

Я закивала и почувствовала, как на глазах выступают слезы.

– Ваше Величество, вы ведь ей не поверили?

– Нет, – ответил он, сжав мою руку.

Я прижалась к его груди, на душе стало так тепло и спокойно. Наконец-то в моем сердце появилась уверенность.

Император прижал меня к себе еще крепче и сказал:

– Но фэй Хуа слишком гордая, она не сдастся, пока не получит желаемое. Сегодня она заявила, что ты проявила к ней неуважение. При этом она подговорила цайню Цяо, чтобы та без конца рыдала и причитала. Она не даст тебе спокойно жить.

Я охнула и спросила:

– Что же нам делать, Ваше Величество?

В его глазах цвета ночи появились мрачные тени. Он наклонился ко мне и прошептал на ухо несколько слов.

Я помолчала, а затем негромко сказала:

– Я вошла во дворец три года назад. Этой осенью грядет очередной отбор наложниц. Вы наверняка про меня позабудете, оказавшись в окружении юных красавиц.

– У императора в гареме может быть сколько угодно красавиц, но в сердце Сылана только Хуаньхуань, и никто не сможет ее заменить, – торжественно заявил Сюаньлин.

Он сказал это так серьезно, что я не могла остаться равнодушной и прильнула к его груди. Над нами, сияя бесчисленными огоньками звезд, простиралась необъятная и безграничная Серебряная Река^[36]. В этот момент мне показалось, что во всем мире остались только мы вдвоем.

– Но мой брат все ближе подбирается к принцу Жунаня, – сказала я и тоскливо вздохнула.

В последующие дни Сюаньлин часто оставался на ночь в покоях фэй Хуа или наложницы Цяо, выказывая тем самым особое расположение. К тому, что фэй Хуа проводит много времени с императором, остальные наложницы относились терпимо, а вот к цайню относились совершенно иначе. Преисполненные негодования и обиды многие открыто выказывали свое недовольство.

Однажды вечером Сюаньлин распорядился устроить банкет на террасе перед своим дворцом. Все павильоны и беседки украсили ярко-красными дворцовыми фонарями, которые, отражаясь в изумрудных водах озера Фаньюэ, придавали им розоватый оттенок, подобный румянцу на щеках опьяненной женщины. Вода, покрытая мелкой рябью, была прекрасна, как лоскут дорогой шуской парчи.

Все наложницы вслед за императрицей поднимали чарки с вином и произносили тосты в честь императора. В зале царила дружеская и праздничная атмосфера. Фэй Хуа сидела рядом с Сюаньлином и очаровательно улыбалась. Эта женщина несравненной красоты с изящной фигурой и превосходными манерами затмевала всех остальных, став на этот вечер самым ярким украшением императорского дворца. На мгновение мне показалось, что мы оказались в прошлом, когда она не знала горя и наслаждалась статусом любимой наложницы императора. Я прикрыла лицо рукавом и осушила чарку. То, что происходило на банкете, напомнило мне о том, что было несколько лет назад. Но с тех пор мы обе пережили множество взлетов и падений.

Постаравшись успокоиться, я поднялась и повернулась к Сюаньлину:

– Сегодня в присутствии сестер-наложниц мне хотелось бы поднять эту чарку за императора и императрицу и пожелать им быть здоровыми и счастливыми еще много-много лет.

Императрица кивнула и одобрительно улыбнулась. Глаза Сюаньлина сияли от счастья, когда он посмотрел на меня и залпом осушил свою чарку. А вот фэй Хуа равнодушно ухмыльнулась и покосилась на цайню Цяо.

Новая любимица императора тут же поднялась и, кокетливо улыбаясь, обратилась к нему:

– Ваше Величество, желаю вам долгих лет жизни и благополучия! Позвольте вашей наложнице сказать. Крепкое вино может навредить вашему здоровью, поэтому я тщательно отобрала для вас самые вкусные фрукты. Прошу вас, попробуйте.

Сюаньлин взял с протянутого блюда молочно-белую виноградинку и, разжевав ее, равнодушно отметил:

– Недурно.

Я искоса посмотрела на наложницу Цяо и с улыбкой сказала:

– Сестренка, так ли тщательно ты выбирала эти фрукты? В голосе Его Величества не слышно восхищения. Мне кажется, тебе следует узнать подробнее о том, что ему нравится, а что нет.

Цайню, избалованная благосклонностью императора, не стерпела мое осуждение и побагровела от ярости.

– Матушка-гуйпинь права, – пристыженно пробормотала она, но не желая признавать поражения, добавила: – Я служу императору чуть больше месяца и многого не знаю и не умею, поэтому рада наставлениям матушки-гуйпинь. Я не так хорошо разбираюсь в предпочтениях императора, как ты, но я вкладываю душу во все, что для него делаю. – Цайню повернулась к императору и поклонилась. – Ваше Величество, я думаю о вас и днем и ночью. Все мои мысли связаны с вами. Прошу, рассудите нас.

Сюаньлин кивнул и сказал:

– Не волнуйся, император знает о твоих добрых намерениях. – А затем он посмотрел на меня: – Никому не позволено разговаривать с тобой в таком тоне в моем присутствии.

До этого дня Сюаньлин всегда относился ко мне с уважением и редко вставал на сторону новой наложницы, поэтому его слова стали досадной неожиданностью. Я через силу выдавила улыбку и негромко ответила:

– Сестренка права. Каждая из нас узнавала о предпочтениях его величества постепенно. Самое главное – любить императора всем сердцем. – Моя улыбка стала еще шире: – Но сестренке Цяо все же надо приложить больше усилий. – Я взглянула на свои пальцы, украшенные сияющими на свету золотыми наперстками с изумрудами, а потом посмотрела на руки Цяо. Ее наперстки были из позолоченной меди, которая давно утратила свой блеск. – Уже наступил седьмой месяц, и в начале следующего мы возвращаемся в столицу. Отбор новых наложниц начнется в Праздник середины осени. Когда в гареме появятся новые лица, у тебя, сестренка, будет гораздо больше хлопот.

Сюаньлин отвернулся к фэй Хуа, больше не обращая внимания ни на меня, ни на наложницу Цяо. Он о чем-то беседовал с дочерью клана Мужун и время от времени одаривал ее ласковыми улыбками. Я сделала вид, что не замечаю этого, и неосознанно посмотрела на Мэйчжуан. Моя подруга застыла, глядя на довольную фэй Хуа и крепко сжимая чарку с вином.

Цайню Цяо не стала отмалчиваться. На ее губах появилась учтивая улыбка, но глаза выдавали ее язвительную и высокомерную натуру.

– Я еще совсем юна, мне всего шестнадцать, и потому многого не понимаю, – начала она. – Матушка-гуйпинь старше меня на два года и нравится императору. Ты лучше разбираешься в тонкостях дворцового этикета, и мне кажется, что именно тебе следует учить младших сестер-наложниц, которым примерно столько же, сколько и мне.

По сравнению с новыми наложницами, которые вскоре войдут во дворец, я уже не так юна. Пускай из зеркала на меня глядело молодое лицо, но когда-то чистые и наивные глаза уже покрылись пеплом горестей и переживаний. Мой взгляд больше не был ясным и светлым, как взгляд юной девушки. Цяо заговорила о старении – такой же запретной для наложниц теме, как потеря расположения. Женщины гарема использовали всевозможные средства, чтобы оставаться молодыми и красивыми. Им хотелось, чтобы император как можно дольше глядел на них с любовью.

Сказав подобное, цайню Цяо нарушила негласное табу, которое соблюдали императорские наложницы. Я продолжала улыбаться, но теперь смотрела на нее с откровенным презрением.

– Так и есть. Не зря говорят, что те, кто усердно трудится, стареют медленнее. Сестренка несколько лет старательно прислуживала фэй Хуа. Мне с тобой в этом не сравниться. И, судя по тому, что твоя хозяйка позволила тебе приблизиться к императору, ей очень понравилось, как ты выполняла свои обязанности. У тебя талант прислуживать, ты можешь служить двум хозяевам одновременно. Я бы так никогда не смогла.

Как только я замолчала, на террасе наступила тишина, нарушаемая лишь звучанием струнных и духовых инструментов, доносившихся со стороны озера.

При дворе все знали, что цайню Цяо была дворцовой служанкой, причем самого низкого положения. Когда император одарил ее благосклонностью, за ее спиной зазвучал хор обиженных и негодующих голосов. Цяо болезненно воспринимала любые намеки на свое происхождение и пыталась скрыть правду, но не в ее силах было остановить распространяющиеся по дворцу сплетни.

Вот и сейчас она сначала покраснела, потом побледнела, а затем тяжело задышала и разрыдалась, упав на столик и прикрыв лицо руками.

На террасе воцарилась неловкая атмосфера. Я же смотрела на плачущую фаворитку с презрением и всем своим видом показывала, что считаю общение с ней ниже своего достоинства. Наложницы перестали пить и смеяться и теперь переводили взгляды с меня на цайню Цяо и обратно. На их лицах отражались совершенно разные чувства.

Сюаньлин наконец-то повернулся в нашу сторону. Улыбка исчезла с его губ, а взгляд наполнился холодом. Он задержал взгляд на рыдающей наложнице, а потом посмотрел на меня.

Фэй Хуа не сдержалась и фыркнула. Тут же, ударяясь друг о друга, зазвенели многочисленные украшения из жемчуга и нефрита, украшавшие ее высокую прическу. Это радостное звучание было приятно слуху.

– Ваше Величество, неужели вы не вмешаетесь? – спросила она у Сюаньлина и, хитро прищурившись, посмотрела в мою сторону.

Император, не обращая на нее внимания, повернулся направо и холодно спросил:

– Что об этом думает моя императрица?

Государыня улыбнулась и ответила:

– Когда в одном месте собирается столько женщин, ссоры неизбежны. Сегодня мы все веселились и немного выпили. Не стоит принимать сказанное близко к сердцу. Я поговорю с ними после банкета.

Императрица сказала так, чтобы успокоить императора и наложниц. Она хотела выставить нашу ссору как сущий пустяк, но этим лишь разгневала Сюаньлина.

– Так вот как императрица управляет моим гаремом?! – воскликнул он, покраснев от гнева и выпитого вина. – Вот почему в нем столько склок!

Увидев, что повелитель в ярости, императрица торопливо опустилась на колени и прикоснулась лбом к полу.

– Ваше Величество, прошу вас, не гневайтесь. Я признаю свою вину.

Наложницы опустились на колени вслед за государыней. Я тоже позабыла про злость на цайню Цяо и опустилась на холодный пол террасы.

Сюаньлин слегка пошатнулся, и фэй Хуа тут же подхватила его под руку.

– Осторожнее, Ваше Величество, – прошептала она.

Император стряхнул ее руку и вновь воззрился на императрицу:

– Ты позабыла про свои обязанности?! Ты неспособна примирить двух рассорившихся наложниц?! Ты настолько беспомощна?!

Император редко разговаривал с главной супругой в таком тоне. От испуга она задрожала всем телом и прижалась к земле. Цайню Цяо, осознав, что императрица унижена из-за нашего с ней спора, так испугалась, что забыла про слезы.

Государыня раз за разом касалась лбом пола и просила о прощении, но Сюаньлин не обращал на ее мольбы никакого внимания.

– Гуйпинь Вань! – выкрикнул он мое имя.

Я вздрогнула и, не смея поднять головы, подползла к императору.

– Ваше Величество...

– Прочь! – холодно произнес он.

Мое тело горело из-за выпитого вина, а сердце охватила растерянность, смешанная со страхом.

– Ваше Величество... – жалобно произнесла я.

Но император, взяв фэй Хуа за руку, равнодушно отвернулся.

Мэйчжуан, отстраненно наблюдавшая за нашей с Цяо перепалкой, поняла, что складывается опасная ситуация, и потому робко заговорила:

– Ваше Величество, вы приказываете...

Сюаньлин поднял свою чарку, и фэй Хуа тут же наполнила ее до краев грушевым вином, после чего лучезарно улыбнулась и сказала:

– Наш император строгий, но справедливый. Его нельзя упрекнуть в предвзятости.

Сюаньлин погладил ее по гладкой и белоснежной щеке и, не оборачиваясь, сурово произнес:

– Гуйпинь Вань, урожденная Чжэнь, в присутствии императора повела себя недостойно по отношению к сестре-наложнице. Добродетельные женщины не грубят другим. С завтрашнего дня она будет жить во дворце Улян и обдумывать свой проступок. Ей запрещается покидать его без высочайшего дозволения.

Слезы покатились по моим щекам. Дворец Улян располагался на острове посреди озера Фаньюэ. К нему не вело ни одной тропинки, и добраться до острова можно было только на лодке. Именно там вдовствующая императрица Чжаосянь держала взаперти гуйфэй Шу. В этом уединенном месте уже давным-давно никто не жил, и дворец стоял запущенным. А еще он был построен без балок, на которых можно было бы повеситься с горя. Наложница Шу очень страдала, находясь там в заточении.

Я ухватилась за подол императорского халата и взмолилась:

– Ваше Величество! Ваша наложница служит вам уже три года. Сегодня я повела себя недостойно, но прошу вас, вспомните, с каким вниманием и заботой я относилась к вам все это время. Прошу, простите мою оплошность и пощадите! – Я всхлипнула и добавила: – Ваша наложница никогда больше не посмеет так поступить.

Сюаньлин с отвращением отбросил мою руку:

– Куда подевалось высокомерие, с которым ты разговаривала с наложницей Цяо? Если даже в присутствии императора ты не боишься проявлять свою зависть, то о чем же тогда ты говоришь за моей спиной? Я ошибся в тебе.

– Нет... я... Ваше Величество, вы же знаете, что я всегда говорю что думаю.

Но он не стал слушать мои оправдания. В душе обида боролась с сожалением, но все, что мне оставалось, это склонить голову и тихонько заплакать.

Фэй Цзин, собравшись с духом, попыталась вступиться за меня:

– Ваше Величество, может, не стоит...

Но фэй Хуа не позволила ей договорить:

– Император озвучил свой указ. Как ты смеешь его обсуждать?!

Сюаньлин покосился на мою заступницу и равнодушно произнес:

– Во дворце Улян много места. Не хочешь ли составить ей компанию?

Наложница Цзин слегка вздрогнула, посмотрела на меня беспомощным взглядом и опустила голову.

На лице фэй Хуа расплылась самодовольная улыбка. Она наклонилась к императору и тихонько произнесла:

– Наложницу Цяо несправедливо обидели...

Сюаньлин понял, что она имеет в виду, и широко улыбнулся.

– Я повышаю цайню Цяо до наложницы седьмого ранга сюаньши.

После этого он подал знак Ли Чану, и тот подошел ко мне и сказал:

– Матушка, прошу вас, встаньте и следуйте за мной. Я пришлю к вам людей, чтобы они помогли подготовиться к переезду во дворец Улян.

Понимая, что уже ничего не исправить, я коснулась пола лбом и прошептала:

– Разрешите откланяться, Ваше Величество.

Больше никто не осмелился за меня вступиться, ведь императрица и фэй Цзин уже попали под горячую руку. Наложницы боялись даже слово вымолвить, ведь, по их мнению, я потерпела полное поражение в этой битве.

Фэй Хуа улыбнулась на прощание и сказала:

– До встречи, гуйпинь Вань.

Цайню Цяо – нет, теперь уже сюаньши Цяо – давно перестала плакать и теперь сияла от гордости.

– Пускай я не так талантлива, но с радостью вместо тебя буду прислуживать нашему императору, – сказала она, широко улыбаясь. – До встречи, гуйпинь.

Я выпрямилась и, слегка пошатываясь, направилась к выходу.

Мэйчжуан провожала меня грустным взглядом. Заметив, что я смотрю в ее сторону, она тут же отвернулась, желая скрыть свои истинные эмоции, но я уже все увидела.

«Ох, Мэйчжуан, ты все еще обо мне беспокоишься».

В павильоне Ифу царил хаос. То и дело слышались всхлипывания и причитания служанок и евнухов. Цзиньси, Лючжу и Хуаньби собирали мои драгоценности и одежду, а Сяо Юнь и Сяо Лянь готовили повозки. Я же прислонилась к окну и тихонько обмахивалась веером.

Когда Лючжу сложила летние наряды, она взялась за осенние юбки, но нерешительно застыла.

– А это брать? – шепотом спросила она у Цзиньси.

Хуаньби сердито взглянула на Лючжу и ответила вместо старшей служанки:

– Конечно, нет! Думаешь, император так долго будет сердиться на нашу госпожу? Уже через пару дней он прикажет ей возвращаться в Ифу.

Она говорила негромко, но я все равно ее услышала.

– Бери, – сказала я Лючжу. – И зимние вещи тоже.

– Госпожа... – растерянно произнесла Хуаньби.

Цзиньси удрученно покачала головой, подняла с туалетного столика мой любимый гребень из рога носорога и баночку с румянами и тихонько вздохнула:

– Ох, император, видимо, очень сильно на вас разозлился, иначе не сослал бы в Улян. Матушка, за что он так прогневался на вас?

– Совершенно не важно, за что. Важнее то, что кое-кто намеренно разгонял волны и создавал бурю, желая посеять хаос в гареме.

Во время сборов в зал вошел Ли Чан и, вежливо поклонившись, сообщил:

– Матушка, повозки и лодки готовы, а во дворце Улян убрано. Прошу вас, выходите.

Я помолчала пару мгновений, а потом спросила:

– А где сейчас император?

Евнух опустил взгляд и покорно ответил:

– У матушки Хуа.

Все сразу стало понятным. Глубоко вздохнув, я вышла из дворца. На мне был простой наряд, а волосы убраны в незатейливую прическу. Я шла, сминая ступнями опавшие лепестки.

Мне помогли сесть в повозку и опустили занавеску, но тут раздался звонкий и мелодичный голос:

– Сестрица Чжэнь, подожди!

Глава 14. Зимний снег еще не сошел

Приподняв занавеску, я выглянула наружу и спросила:

– Кто там?

Смеркалось, усталые птицы возвращались в свои гнезда, а заходящее солнце окрашивало воды озера в алый цвет. В тот самый насыщенно-кровавый оттенок, от которого на душе становилось тревожно. Неподалеку от повозки я увидела хрупкий силуэт Линжун. Одной рукой она опиралась на плечо своей служанки Баоцзюнь, а во второй держала небольшой сверток с вещами.

– Сестрица, подожди, – повторила моя подруга.

Я поприветствовала ее грустной улыбкой.

– Ты решила меня проводить? – спросила я и покачала головой. – Не стоило тебе приходить в такой момент. Если про это узнают, то недруги сделают твою жизнь при дворе еще тяжелее.

Линжун одарила меня нежной и доброй улыбкой, такой же хрупкой, как ее фигура, а потом подошла и прошептала:

– Я пришла не для того, чтобы тебя провожать. – Прижав к груди шелковый сверток, она добавила: – Я уже доложила императору, что хочу жить вместе с тобой во дворце Улян.

Ее слова настолько потрясли меня, что я не могла разобрать, что именно чувствую в этот момент.

– Что ты сказала? – переспросила я.

Линжун оставалась совершенно спокойной.

– Император согласился удовлетворить мою просьбу и разрешил переехать в Улян вместе с тобой.

Меня захлестнула волна эмоций. Я была растрогана и ошеломлена, но быстро взяла себя в руки и сказала:

– Не говори глупостей. Ты осознаешь, что это за место – дворец Улян? Если отправишься вместе со мной, твое будущее во дворце будет разрушено. – Я нахмурилась и посмотрела на подругу мрачным взглядом: – Ты же знаешь, что меня сослали туда, чтобы я обдумывала свои ошибки. Никому не ведомо, когда мне разрешат вернуться. В худшем случае я могу провести там всю жизнь. Неужели ты хочешь до старости прожить в этом заброшенном дворце?

Прохладный вечерний ветер проникал сквозь простую тонкую одежду, которую я надела, чтобы показать, что осознаю свою вину. Сегодня было пятнадцатое число седьмого месяца, Праздник поминовения предков, или, как его называют иначе, – Фестиваль призраков. В такую ночь даже ветер становился жутким, словно бы переносил по улочкам гарема накопленную злобу и печаль.

Линжун выглядела грустной, но за унынием скрывалось едва уловимое облегчение. Когда она заговорила, я с трудом различила слова, ведь ее голос был тише завываний ветра:

– В последнее время остальные сестры-наложницы часто меня попрекали, ты же относилась ко мне с неизмеримой добротой. Лучше я буду жить в этом дворце, чем среди тех, кто все время строит козни. Мне больше не хочется терпеть унижения и страдания. Я предпочту быть рядом с тобой, чтобы мы заботились друг о друге.

Я вздохнула. Ветер трепал волосы на висках, и их кончики щекотали лицо. На глазах невольно выступили слезы.

Линжун говорила правду. С того дня, как ее повысили до ранга пинь, Сюаньлин стал оказывать ей гораздо меньше внимания. Порой он не навещал ее от трех до пяти дней. Поскольку ее не наградили почетным титулом, положение Линжун отличалось от положения других наложниц пятого ранга. Взять, к примеру, ее дворец – его обеспечивали хуже, чем дворец пинь Тянь. Наложницы, с одной стороны, завидовали ее повышению, а с другой, видя, что император охладел к Линжун, стали в открытую над ней насмехаться и всячески усложняли ей жизнь.

Заметив, что я все еще раздумываю, подруга взмолилась:

– Сестрица, прошу тебя, не отказывай мне. – Она протянула в мою сторону сверток из вышитого шелка и чуть сердито сказала: – Я уже и вещи собрала. Если ты откажешь мне, я все равно не вернусь в зал Юйжунь. Мне придется остаться в Ифу и присматривать за твоим опустевшим жилищем.

Она готова была отправиться со мной в заброшенный дворец, зная, что наша дружба прошла проверку временем, и уверенная, что рядом со мной она найдет убежище, в котором сможет укрыться от житейских бурь.

Я легонько пожала ее руку и забрала сверток с одеждой.

– Если тебя не смущает то, что во дворце Улян мы окажемся отрезанными от придворной жизни, и то, что там почти нет слуг, то пошли.

Линжун улыбнулась, с трудом сдерживая радость:

– Главное, чтобы ты была рядом.

Дворец Улян располагался неподалеку от Ифу, на острове посреди озера Фаньюэ. На небольшой лодке мы добрались до него примерно за две палочки благовоний^[37]. Не так долго, но, с другой стороны, сюда можно было добраться только по воде.

Оказавшись на острове, первым делом я увидела большой дворец. Когда-то он служил летней резиденцией, построенной императором-основателем^[38] для своей императрицы. Он отличался от других дворцов отсутствием потолочных балок и стропил, а еще большими окнами, обеспечивающими широкий обзор. Но видно через них было только ограду, поросшую травой, да покрытое мелкими волнами озеро.

Хуаньби, увидев наше новое жилище, с облегчением вздохнула:

– Этому дворцу не сравниться с павильоном Ифу, но, по крайней мере, он не так сильно обветшал, как я думала.

Цзиньси вместе с Лючжу, Хуаньби, Баоцзюнь и Сяо Юнем принялись расставлять сундуки и готовить постели к отдыху, а мы с Линжун остались в главном зале.

– Я думала увидеть Улян полуразрушенным, но здесь довольно чисто и опрятно, – отметила моя подруга. – Пускай император и прислушивается к наветам фэй Хуа, но все равно не обижает тебя, сестрица.

Я нахмурилась, услышав ее слова, и повернулась к Ли Чану, который лично сопроводил нас на остров.

– Хотя в этом дворце не место для императора, но он чистый и пригоден для жизни. Я знаю, что все это благодаря тебе, евнух Ли. Большое спасибо.

Ли Чан поклонился и сказал:

– Матушка, вы всегда были добры ко мне, и теперь, когда вы оказались в беде, я готов вернуть долг. И ваш скромный слуга очень надеется, что у него еще не раз появится возможность послужить вам.

Я усмехнулась. Вот ведь старый лис! Так складно говорит.

Линжун посмотрела на меня с улыбкой:

– Сестрица, наконец-то ты получила награду за свою доброту. И даже мне немного досталось.

Я улыбнулась в ответ, но тут вновь заговорил Ли Чан:

– Мне нельзя задерживаться. Вскоре вам доставят все необходимое. Я пошлю к вам несколько лодок. А сейчас уже поздно. Матушке-гуйпинь и госпоже пинь пора готовиться к отдыху.

– Благодарю за заботу, евнух Ли. Можешь идти.

Когда Ли Чан ушел, Линжун обратилась ко мне:

– Сестрица, не падай духом. Император всего лишь поддался обману, но он все равно тебя любит. Когда-нибудь он обязательно заберет тебя отсюда.

Я похлопала ее по руке:

– Со мной все хорошо. Только жаль, что ты будешь страдать вместе со мной. – Задумавшись, я перевела разговор на другое: – А почему ты взяла с собой только Баоцзюнь? Где же Цзюйцин? С одной служанкой тебе будет нелегко.

– Баоцзюнь приехала со мной из дома, она неуклюжая, но привыкла к тяжелым условиям, – с улыбкой ответила Линжун. – А Цзюйцин всегда служила при дворе. К тому же это ты ее мне отдала. Я не могла привести ее в этот заброшенный дворец, и потому оставила присматривать за залом Юйжунь. – Она успокаивающе погладила меня по руке и добавила: – Не волнуйся, сестрица. У меня умелые руки, и многое я могу делать сама.

– Должно быть, тебе раньше приходилось нелегко, – сказала я и тяжело вздохнула.

Так началась наша спокойная, но одинокая жизнь во дворце Улян. День за днем мы проводили в просторных залах в окружении нескольких служанок и евнухов. Из развлечений были только вышивка, книги и разговоры с Линжун. Порой, когда у нас было хорошее настроение, мы придумывали новые рецепты легких закусок или составляли благовония, используя записи из старинных книг. Так мы избавлялись от скуки.

Мне вспоминались те времена, когда мы еще не вошли во дворец и жили в резиденции семьи Чжэнь. Тогда я и Линжун точно так же были неразлучны и скучали на утомительных уроках дворцового этикета. Дни протекали мирно, однако в глубине души росло беспокойство. Но тревожилась я не из-за того, что впала в немилость и была сослана на остров. Мою душу терзали более глубокие переживания и заботы.

Как там Сюаньлин? Как там мой старший брат?

Десять дней пролетело незаметно. Погода стала прохладнее. Каждый день я по часу-другому сидела у озера и глядела на сверкающие золотом дворцы на другом берегу. Там же находился и дворец Сюаньлина. Счастлив ли он?

Порой среди мыслей о том, как справляется император с дворцовыми делами, мелькали воспоминания совсем о другом человеке. Цветущие лотосы, покрывающие поверхность озера, напоминали о пруде Тайе; о том, как тот человек управлял веслом, чтобы переправить меня к Танли; а еще о том, как он заставил лотосы расцвести в четвертом месяце, чтобы подарить мне их на день рождения. И все это было от чистого сердца.

После переезда в Тайпин я ни разу его не видела, но расспрашивать о нем не собиралась. Однажды среди прочих разговоров я услышала, что Сюаньлин послал его на границы, разобраться с некоторыми делами, но на самом деле для него это была возможность попутешествовать и насладиться красотами природы. Он целыми днями пил вино, а принц Жунаня делал вид, что его не замечает. Из-за его поведения многие члены императорской семьи насмехались над ним. Они шутили, что единственное, что он перенял от родителей, это их красоту, но при этом был бездельником и слабаком.

Но я сама видела, как его стрела пронзила глаза сразу двух кречетов.

Сюаньлин уже долгое время тренирует свою армию, и возможно, это пригодится.

Однажды Линжун застала меня у озера и, заметив, как я задумчиво смотрю на воду, с грустью спросила:

– Сестрица, о ком ты думаешь?

Я повернулась к ней и холодно ответила:

– Мне не о ком думать, кроме себя.

Подруга приподняла подол юбки и устроилась рядом со мной. Она чуть заметно поморщилась из-за прохладного озерного ветерка, а потом равнодушно произнесла:

– Его Величество, наверное, уже и позабыл о нас.

В начале восьмого лунного месяца на остров прибыл Ли Чан. Он лично привез для нас осеннюю одежду и кое-какие бытовые вещи, которые слуги по моему приказу отнесли в кладовые.

Заметив, что я немного похудела, евнух спросил:

– Матушка, как ваше здоровье? Его Величество очень за вас переживает.

– Все хорошо. Передайте государю, что ему не о чем беспокоиться.

Я как бы невзначай отошла к кромке воды и, проверив, что рядом никого нет, шепотом спросила:

– Все ли хорошо у Его Величества?

Ли Чан улыбнулся и ответил:

– У императора все хорошо.

Но его ответ меня не успокоил, и я еще раз спросила:

– Правда все хорошо?

– У государя все хорошо. Матушка, не беспокойтесь об этом.

Я с облегчением вздохнула. Теперь на душе стало гораздо спокойнее.

Евнух Ли поклонился и сказал:

– Ваш слуга должен сообщить, что Его Величество завтра возвращается в столицу.

– Хорошо, – ответила я, хотя и тревожилась о том, что его может ждать в столице. – Прошу тебя, позаботься о государе.

Я взглянула на небо, которое сливалось на горизонте с водной гладью, и было не различить, где кончается небосвод и начинается озеро.

Евнух Ли подступил ко мне и прошептал:

– Его Величество велел отложить осенний набор наложниц, потому что тайхоу еще не до конца оправилась после болезни.

На душе сразу стало так легко и радостно.

После того как фэй Хуа вернула милость императора, принц Жунаня вновь начал строить козни. Проблем было столько, что мне некогда было побеспокоиться о самой себе. Если бы мне пришлось следить еще и за новыми наложницами, я могла бы упустить что-нибудь более важное.

Сюаньлин тоже это понимал. За каждой наложницей стоят влиятельные силы, которые могут осложнить ситуацию в решающий момент. Чем меньше хлопот, тем лучше.

Я отряхнула пыль с одежды и сказала:

– Думаю, императрица позаботится о дворцовых делах.

– Да, – Ли Чан кивнул. – А вам, матушка, придется еще немного подождать. – Сказав это, евнух подал мне шелковый сверток, который все это время держал за спиной. – Это вам от цзеюй Шэнь. Она сказала, что эта вещь пригодится, ведь погода становится холоднее и с озера дует сильный ветер, а император не разрешает вам вернуться в столицу. Она вызвала меня и попросила передать вам этот сверток.

Мое сердце окутало теплом, но тут же защемило от тоски. Несмотря на наш разлад, Мэйчжуан все еще обо мне переживала.

Перед уходом евнух сказал:

– Ваш слуга уезжает вместе с императором. Я оставлю вместо себя своего ученика, Сяо Юя. Он смышленый парень. Теперь он будет отвечать за доставку вещей и продуктов во дворец Улян.

Он уже попятился назад, но я догнала его и прошептала:

– Если в столице что-то пойдет не так, обязательно пошли гонца с вестями.

Ли Чан успокаивающе улыбнулся и слегка поклонился:

– Император беспокоится, что вы можете пострадать первой, поэтому и хочет спрятать вас на время этих событий. Прошу вас, не переживайте.

Я кивнула, в душе вознося мольбы к небу, чтобы Сюаньлин оставался здоров и невредим.

После отъезда императора и других наложниц в резиденции Тайпин снова воцарилась тишина. Я никогда прежде не любовалась местным великолепным садом в это время года, но после летней суеты он был наполнен одиночеством.

Живя вдали от столицы и императорского гарема, мы были словно отрезаны от всего мира, но некоторые новости все-таки доходили до дворца Улян. Их тайком пересказывал евнух Сяо Юй. Порой они приносили мне радость, иногда пугали меня, но чаще всего вызывали беспокойство и тревогу.

Цветы лотоса увядали, осенние дожди барабанили по блекнущим округлым листьям, и этот шум не давал мне спать по ночам.

Клен покраснел, расцвели хризантемы, дикие гуси улетели на юг. Ветра стали холоднее, а воздух больше не прогревался солнечными лучами. А когда выпал иней, мы осознали, что пролетело два месяца. Самой большой радостью за это время стало известие о том, что моя невестка родила здорового и упитанного мальчика. У семьи Чжэнь появился наследник, и теперь я могла об этом не переживать.

Однажды мы с Линжун засиделись до поздней ночи. Она, низко склонив голову, шила зимний халат, а я, сидя у свечи, читала историческую книгу. Изможденная Лючжу задремала рядом со мной, и мне было слышно, как тяжело она дышит. Шуршание перелистываемых страниц напоминало о небольшом дождике или о накатывающих на берег озерных волнах. На пожелтевших листах еще ощущался едва заметный запах чернил. Внутри книг скрывались истории прошлого, и в основном это были истории конкретных мужчин. Слова, записанные на старых страницах, рассказывали о том, как брат убивал брата, а отец сына в периоды Чуньцю и Сражающихся царств. Но даже в мирное время происходили трагедии огромного масштаба: Восстание семи уделов при императоре Цзине из династии Хань, инцидент у ворот Сюаньумэнь при императоре Тайцзуне из династии Тан, борьба за престол между принцами и инцидент «Тень от огня свечи и стук топора» при императоре Тайцзу из династии Сун. Любая историческая книга наполнена лязгом мечей и написана кровью и слезами.

Брат на брата! Ты или убиваешь, или умираешь. Победитель становится императором, проигравший – преступником. От смерти тебя отделяет лишь мгновение.

От нахлынувшего страха у меня внутри все задрожало, руки обмякли, и книга упала на пол.

Линжун посмотрела на меня с удивлением:

– Сестрица, что с тобой?

Испугавшись, что она прочтет мои мысли, я быстро скрыла их за натянутой улыбкой:

– Ничего. Просто руки устали держать книгу.

– Мне никак не понять, почему ты так любишь читать, – Линжун слегка усмехнулась. – У меня от этих крошечных, похожих на муравьев иероглифов всегда болит голова.

Я подняла книгу и улыбнулась уже искренне:

– Они помогают избавиться от скуки.

Листая страницы, я полностью погрузилась в свои мысли. Для Сюаньлина я была той, кого можно приблизить или сослать, но для меня он стал всем. Моя слава и мой позор, жизнь и смерть, возвышение или падение – все это в его руках. Не важно, искренна ли моя любовь и хочу ли я сама оставаться рядом с ним, потому что мы неразрывно связаны, но если он победит, то лучи его славы могут меня и не коснуться, а если он падет, я упаду вместе с ним.

Император давно вынашивал этот план, он никак не мог проиграть. Но что, если... Я даже думать об этом боялась. А что, если его больше нет?

Одной этой мысли хватило, чтобы в душе всколыхнулась тревога, сердце болезненно сжалось, а к глазам подступили слезы. Я и сама не знала, что так боюсь его смерти, ведь была уверена, что мои чувства к нему давно остыли.

Только сейчас я осознала, насколько сильно к нему привязана и как сильно беспокоюсь о нем. Не только корысть толкала меня в его объятия, но и искренние чувства.

Линжун легонько коснулась меня и заботливо сказала:

– Сестрица, я заметила, что в последние дни ты постоянно о чем-то переживаешь. Что тебя так тревожит?

Я покачала головой и хотела уже ответить, но стоявшая на столе красная свеча вдруг затрещала, огонек заплясал на фитиле и заискрил. Среди воцарившейся тишины этот звук показался мне очень громким.

Линжун улыбнулась:

– Треск свечи предвещает счастливое событие, а это значит, что все, о чем ты переживаешь, разрешится благополучно.

Мы обе понимали, что это всего лишь глупая примета, но на душе стало чуточку теплее, и я благодарно улыбнулась.

В комнату вошла Цзиньси. Она принесла чан с горячими углями и разбудила Лючжу.

– Стоит только похолодать, и барышня Лючжу впадает в спячку, – сказала она с улыбкой, а потом прикоснулась к моим рукам. – Госпожа, у вас очень холодные руки. – Цзиньси поставила мне на колени грелку и весело добавила: – Я положила в угли немного сладкого картофеля. Надо подождать, когда запечется, и можно будет поесть.

Сонная Лючжу встрепенулась, услышав про еду, а Линжун радостно сказала:

– Дома мы часто его ели. С тех пор прошло уже несколько лет, но я до сих пор помню его чудесный аромат.

Мы все вместе уселись вокруг чана с углями, весело болтали, смеялись и ели запеченный картофель. Но через некоторое время смех служанок и Линжун зазвучал словно бы вдалеке, потому что мои мысли и сердце вновь устремились к Сюаньлину в Запретный город.

Хорошие новости пришли за несколько дней до наступления настоящей зимы. В тот день солнце светило особенно ярко. Я сидела у окна и смотрела, как Лючжу и Хуаньби выносят на улицу одеяла, чтобы просушить и выбить из них пыль. Каждый раз, когда хлопушка ударяла по одеялам, от них поднимались клубы пыли. Пылинки кружили в воздухе и поблескивали на солнце подобно золотым песчинкам, а вокруг распространялся едва заметный затхлый запах.

Я щурилась, защищая глаза от яркого света, и вновь думала о Сюаньлине. Мои дни были наполнены незначительными событиями и похожи один на другой. А как в это время жил Сюаньлин? Получилось ли у него задуманное? Принц Жунаня был не из тех, с кем легко справиться.

И тут я заметила множество лодок с развевающимися на ветру разноцветными флагами. Лодки стремительно приближались к острову. Сердце сжалось от страха. Я не знала, что они везут с собой: счастье или горе. Рука сама потянулась за пазуху и крепко сжала маленький кинжал.

В ночь перед банкетом, на котором император сделал мне выговор, мы с Сюаньлином сидели во дворе Ифу. Он ласково прикоснулся шершавой ладонью к моей щеке, а потом вложил мне в руку небольшой кинжал и мрачно произнес:

– Даже я не уверен, выживу или погибну. Если все пойдет не так, как мы ожидаем, воспользуйся им для защиты.

Я прижалась к Сюаньлину и торжественно сказала:

– Ваше величество, вы – избранник Небес, поэтому все пройдет так, как вы того желаете. – Помолчав немного, я поджала губы и решительно добавила: – Но если зло победит добро, я не буду жить в позоре.

Император взял меня за руку и молча посмотрел на усыпанное звездами небо.

Я вынырнула из воспоминаний и задумалась о том, что происходило прямо сейчас. Если Сюаньлин и правда потерпел поражение, если его лишили власти, а может, даже и жизни, то мне тоже грозила гибель. Но лучше уж умереть, чем оказаться в руках принца Жунаня и фэй Хуа и терпеть оскорбления и унижения.

Меня в мгновение ока охватил страх смерти. Я никогда прежде не ощущала его настолько сильно, что даже не могла дышать. Казалось, каждый вдох может оказаться последним. Что мне делать, если на этих лодках окажутся люди принца Жунаня? Но страх вдруг сменился решимостью. Если мне и суждено закончить жизнь самоубийством, сделать это надо так, чтобы обо мне еще долго не забывали. Если Сюаньлин погиб от руки брата, я буду биться изо всех сил, чтобы забрать с собой на тот свет хотя бы несколько человек. Я не уйду просто так.

Приняв такое решение, я наконец-то смогла взять себя в руки. Это был худший вариант развития событий. Хуже быть не могло, и потому страх постепенно отступил.

Оказалось, что на остров прибыл Сяо Юй. Он предстал передо мной с сияющим от радости лицом и произнес всего два слова:

– Все закончилось.

Мою душу наполнило счастье, руки обмякли и кинжал со звоном упал на пол.

– С Его Величеством все хорошо? – спросила я.

Евнух поклонился и ответил:

– Император в полном порядке. Он жив и здоров.

Слезы потекли ручьями, но это были слезы счастья. Сюаньлину удалось избавиться от смертельно опасной язвы, грозящей государству изнутри, коей был принц Жунаня.

– Матушка, не плачьте, – заговорил Сяо Юй. – Это же радостное событие. Император поручил мне сопроводить вас и пинь Ань в столицу. Прошу вас, поторопитесь.

Я аккуратно вытерла слезы и энергично кивнула.

В первую ночь после моего возвращения в Запретный город Сюаньлин остался во дворце Танли. Он обхватил мое лицо ладонями и долго в него всматривался.

– Хуаньхуань, мы были в разлуке почти сто дней. Ты так исхудала, – с грустью сказал он.

– Дворец Улян отрезан от остального мира, поэтому я переживала за вас и днем и ночью, – произнесла я, прикоснувшись к его руке.

Император молчал несколько секунд, а потом вдруг сказал:

– Пинь Ань очень ценит вашу дружбу. Узнав, что я сослал тебя в Улян, она пришла ко мне и со слезами умоляла позволить ей уехать вместе с тобой. Радостью делиться очень просто, а вот разделить трудности готов не каждый. Так мало тех, кто пошлет уголь во время снегопада и придет на помощь в сложное время. Это достойно похвалы.

Услышав в голосе Сюаньлина восхищение, я тихонько прошептала:

– Сестренка Ань именно такая, как вы говорите, но я не посмела рассказать ей правду. Чем меньше людей знает о секрете, тем лучше. – Сюаньлин одобрительно кивнул, а я спросила: – Ваше Величество, вы точно хорошо себя чувствуете?

Он прижал меня к груди и усмехнулся:

– Вот бы кто посчитал, сколько раз ты спросила об этом с того момента, как вернулась во дворец?

– Я уже спрашивала? Я и не заметила.

Сюаньлин ласково погладил меня по спине и прошептал:

– Все хорошо, все закончилось.

– Закончилось?

– Да. Люди шестого брата перехватили военную власть у принца Жунаня. Они отправили генералов в тюрьмы и сами возглавили его армию.

– Правда? – удивилась я, ощущая, как тревожно забилось сердце.

Заметив мои сомнения, Сюаньлин улыбнулся и сказал:

– Ты правда поверила в то, что приближенные шестого брата – простые ученые и поэты? Да и сам Сюаньцин не из тех, кто даже курицу не в силах связать.

– Оказывается, вы все это продумали заранее, Сылан. Вы хотели ввести в заблуждение своих недругов, – я улыбнулась, скрывая тревогу. Хотя Сюаньцин и помог Сюаньлину, но император наверняка начнет опасаться его после того, как он ввязался в государственные дела и продемонстрировал способности управлять армией. Сюаньлин только что разобрался с принцем Жунаня и прекрасно усвоил урок. К шестому брату он будет относиться с еще большими подозрениями, ведь матерью Сюаньцина была наложница Шу, а сам он был любимым сыном покойного императора.

– Твой брат тоже заслуживает похвалы, – снова заговорил Сюаньлин. – Если бы он не заполучил списки приверженцев принца Жунаня и не возглавил мою личную гвардию, чтобы окружить резиденцию Сюаньцзи, то мы не смогли бы так быстро завершить начатое дело.

– Принц Жунаня не стал сопротивляться? – удивилась я.

Император самодовольно ухмыльнулся:

– Он ничего не подозревал. Накануне тайхоу пригласила его жену и наследника во дворец, чтобы они проведали принцессу Гундин, а после предложила остаться на ночь.

Я тихонько вздохнула:

– Он боялся за супругу и сына.

– Не только поэтому, у него просто не осталось солдат. За него могли вступиться лишь те немногие, кто находился в его резиденции. Но Сюаньцзи оказался разумным человеком.

Сердце кольнуло от жалости. Принц Жунаня хотя и был мятежником, но безмерно дорожил супругой и детьми. А к власти он, скорее всего, стремился из-за обид и пренебрежения, которые пережил в юности.

– А что сейчас с принцем Жунаня? – поинтересовалась я.

Сюаньлин помрачнел, но ответил:

– Его заперли в тюрьме для членов императорской семьи. Я велел шести министерствам совместно обсудить его преступление.

Я молчала. Такое развитие событий было вполне логичным. Теперь остается только ждать, когда министерства вынесут свой вердикт.

Сюаньлин перестал хмуриться и спросил меня:

– А ты знаешь, что твоя невестка родила сына?

– Сылан, вы и об этом знаете? – улыбнулась я в ответ.

– Раз с этим делом покончено, твой брат может воссоединиться с женой. Мне жаль, что пострадала его репутация и он не смог увидеть, как родился его первенец.

– Служба государству и императору гораздо важнее подобных мелочей, – ответила я.

Сюаньлин улыбнулся и обнял меня еще крепче.

За окном крепчал мороз, но в Танли было тепло и светло от красных свечей и печки, над которой поднимался ароматный дымок.

На следующее утро я отправилась во дворец императрицы, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Присутствие фэй Хуа меня совсем не удивило, но теперь она выглядела не такой самодовольной и уверенной в себе, как раньше. Я никуда не спешила. Как говорится, дела двора не должны влиять на внутренние дела гарема. Много лет назад, когда брат фужэнь Юйэ, хоу Болин, поднял мятеж, покойный император не отнял у нее титул, а просто лишил ее своего внимания. Императрица сама с ней разберется, без моего напоминания. После того как все церемонии были соблюдены и мы перекинулись парой ничего не значащих фраз, утренняя аудиенция завершилась.

Когда наложницы начали расходиться, императрица попросила меня задержаться.

– Гуйпинь, тебе многое пришлось пережить, – заговорила она.

Я вежливо улыбнулась и ответила:

– Ваше Величество, вам было намного труднее, ведь вы все это время оставались рядом с императором и заботились о нем. Позвольте поблагодарить вас.

Взгляд императрицы потеплел, а на ее губах появилась искренняя улыбка:

– Мы обе желаем разделить с императором его бремя, поэтому не можем остаться в стороне и делаем все, что в наших силах.

Я понимала, что она попросила меня задержаться не ради обмена любезностями, и терпеливо ждала. Через некоторое время императрица вновь заговорила, неспешно поглаживая золотые наперстки:

– Положение фэй Хуа рано или поздно пошатнется, и, боюсь, это затронет ее сторонниц. За последние годы некоторые наложницы умерли или сошли с ума, если гарем лишится еще нескольких женщин, он совсем опустеет.

Сердце сжалось от неприятного предчувствия, но я через силу улыбнулась и сказала:

– Ваше Величество, вы хотите провести отбор в гарем? Это правильно. В конце концов, его не отменили, а лишь отложили.

Императрица выпрямилась и посмотрела мне в глаза:

– Обязательно надо провести отбор новых наложниц, но не сейчас. У нас и так много дел, и мы не можем отвлекаться на что-то другое. Но император намекнул мне... – она посмотрела на окно и слегка прищурилась от бледного солнечного света, проникающего сквозь занавески, – что многие чиновники оказали императору огромную услугу, помогая подавить мятежного принца Жунаня.

Государыня не стала продолжать и молча посмотрела на меня. По ее серьезному взгляду я поняла, что она имела в виду.

– Если у этих чиновников в семье есть дочери подходящего возраста и достойные стать нашими сестрами, то это было бы наилучшим вариантом, – произнесла я. – Я уверена, что дочери благородных семей добродетельны и обладают прекрасными манерами.

Во взгляде императрицы появилось облегчение:

– Если император и мы с тобой поддерживаем эту идею, тогда я выберу благоприятный день, чтобы пригласить их во дворец.

Я вежливо присела и улыбнулась:

– Ваше Величество, вы хозяйка всего гарема и можете единолично принимать все решения.

Государыня взяла чашку с горячим чаем и осторожно подула на напиток.

– А ведь ты тоже девушка из семьи, которая оказала императору огромную услугу, – отметила она.

Через несколько дней шесть министерств вынесли свой вердикт. Они обвинили принца Сюаньцзи из Жунаня в десяти преступлениях: неуважении к императору, неблагодарности к покойному императору, создании групп, нарушении заведенных при дворе порядков, препятствовании высказывать свое мнение, нападении на министров, присвоении денег из казны, мятежных намерениях, злоупотреблении военной властью и использовании армии ради личной выгоды. Каждое из этих обвинений было тяжким преступлением и каралось смертной казнью.

Сюаньлин одобрил такое решение, но издал указ, гласивший: «Учитывая значительные военные заслуги и долгую службу принца Сюаньцзи, а также наши братские отношения, я не могу казнить его и предать доверие покойного императора. Я не буду жестоко его карать и проявлю снисхождение, отменив смертный приговор. Приказываю лишить принца Сюаньцзи статуса принца, понизить его до простолюдина и пожизненно заключить в тюрьму для императорской семьи. Я запрещаю посещать его без высочайшего указа».

– А как же принцесса Хэ, принцесса Гундин и его наследник? – спросила я у Сюаньлина.

– Все они лишены титулов и низложены до простолюдинов, – равнодушно ответил император. – Но я позволил им жить в прежней резиденции принца Жунаня. Так пожелала вдовствующая императрица.

Это было грустно. Когда мужчины борются за власть, женщины играют роль пешек. Они не могут отстоять свою честь и спастись от позора. Что почувствует теперь уже простолюдинка Хэ, когда вернется в резиденцию принца, которая была свидетелем былой славы и нынешнего падения?

Но я быстро взяла себя в руки и прогнала непрошеную грусть. Если бы проиграл Сюаньлин, то моя участь, вероятнее всего, была бы гораздо хуже. У Хэ есть где жить, а для меня не нашлось бы даже места для упокоения.

Определившись с наказанием для своего брата, император задумался о том, как приструнить его приверженцев. Сюаньлин уже в юном возрасте усвоил урок, что мятежников надо искоренять, и теперь смело казнил, понижал в звании и отправлял в ссылку. Естественно, эта же участь должна была постигнуть и клан Мужун, самых верных сторонников принца Жунаня.

Некоторые министры подали императору докладную записку, в которой советовали Сюаньлину управлять государством железной рукой и использовать самые жестокие наказания, дабы предотвратить беспорядки в будущем. Они утверждали, что в назидание другим надо полностью искоренить клан Мужун, который обладал огромной военной мощью.

Сюаньлин с довольным видом отпил чая и протянул мне эту записку со словами:

– Взгляни.

Я внимательно прочитала то, что написали министры, и спросила:

– Что вы об этом думаете, Ваше Величество?

– В их словах есть логика, – произнес он.

Я сложила записку и осторожно опустила ее на стол перед императором.

– Ваше Величество, а что вы думаете об императорах Вэне и Цзине из династии Хань? И как относитесь к императору Шихуанди из династии Цинь и его сыну?

– Правление императоров Вэня и Цзина – классический образец эпохи мира и порядка. Они благожелательно относились к людям и накапливали добродетель. А Шихуанди и его сын... – Сюаньлин усмехнулся. – Они были бесчеловечными тиранами, из-за чего после их правления началась смута. Этот урок истории служит предупреждением для будущих правителей.

– Императоры Вэнь и Цзин часто досадовали на то, что наказания слишком суровы и причиняют страдания простому народу, поэтому и смягчали их, – сказала я с улыбкой. – А Шихуанди и его сын прибегали к суровым наказаниям. Они казнили не только преступников, но и всех, кто был с ними связан. Они вселяли ужас в своих подданных. Истинный правитель ставит добродетель выше наказания. Разве можно забывать о правлении императоров Вэня и Цзина и подражать Шихуанди и его сыну?

В этот момент снаружи раздались женские крики и рыдания. Вскоре вошел Ли Чан и доложил:

– Ваше Величество, фэй Хуа просит об аудиенции.

Сюаньлин нахмурился и холодно произнес:

– Я ее не приму.

– Но... – Ли Чан помедлил, но все-таки сказал: – Фэй Хуа уже трижды просила об аудиенции и на этот раз даже разбила голову.

Император отвернулся от евнуха и произнес:

– Передай ей, что она может хоть триста раз просить об аудиенции, это бесполезно. Вели лекарям перевязать рану, а ей скажи, чтобы оставалась в своем дворце.

Ли Чан поклонился и вышел.

Сюаньлин вновь посмотрел на меня. Его взгляд сразу потеплел, а голос стал мягче:

– Давай продолжим наше обсуждение.

– Хорошо. Ваша наложница считает, что в тяжелые времена следует использовать суровые наказания, но слишком много казней могут настроить народ против вас.

Император поднялся и начал расхаживать по комнате. Наконец он остановился и сказал:

– На этот раз я сурово покараю только зачинщиков, а остальных оставлю в живых.

У меня на душе сразу стало легче, и на губах расцвела искренняя улыбка:

– Ваше Величество, вы как всегда мудры.

Сюаньлин уселся за стол, взял кисть и, обмакнув ее в красные чернила, написал на докладной записке: «Лишить клан Мужун всех титулов. Казнить Мужун Цзюна, Мужун Шисуна и Мужун Шибая. Всех родственниц младше четырнадцати отправить во дворец в качестве рабынь. Остальных сослать в Люцю и навсегда запретить возвращаться ко двору».

Меня наполнило спокойствие. Пока Сюаньлин будет заниматься государственными делами, я приступлю к очистке гарема.

Фэй Хуа, теперь ты совсем одна и тебе больше не на кого положиться.

Глава 15. Ласточки летают парами

Покинув дворец императора, я отправилась не в Танли, а в Цуньцзюйтан, чтобы навестить Мэйчжуан.

Холодало. Приближался двенадцатый месяц. Хризантемы уже отцвели. Моя подруга сидела на веранде вместе с Цайюэ и грелась на солнце.

Несмотря на то что воздух был прохладным, полуденное солнце все еще дарило тепло, окутывавшее наши тела подобно легкой вуали. Я присела рядом с Мэйчжуан и в шутку сказала:

– А ты умеешь наслаждаться жизнью.

Подруга неспешно открыла глаза и, жестом попросив Цайюэ удалиться, сказала:

– Все-таки пришла.

– Сестрица, ты все еще на меня обижаешься? – негромко спросила я.

– Надо было оставить тебя мерзнуть в этом дворце Улян, – заговорила она, посмотрев мне в глаза. – Ты знаешь, с каким трудом мне удалось передать тебе шелковую вату^[39]? Теперь я так жалею об этом, что внутри все сводит.

Я рассмеялась и распахнула плащ.

– Уже поздно жалеть. Я велела сшить мне из нее верхнюю курточку и теперь с удовольствием ношу.

Мэйчжуан наконец улыбнулась и взяла меня за руку:

– Прости меня за то, что я тебе тогда наговорила. Я не должна была в тебе сомневаться.

– Тогда я не могла рассказать тебе, почему так поступила. Это касалось государственных дел, а их нельзя обсуждать. Из-за этого ты все неправильно поняла.

На губах Мэйчжуан появилась грустная улыбка, и она тихонько пробормотала:

– Даже не знаю, что на меня тогда нашло, что я наговорила тебе столько глупостей.

Я крепко сжала ее руку и улыбнулась:

– Сестрица, кому, как не мне, знать, насколько острый у тебя язык и какое доброе сердце.

Она вновь посмотрела на меня, и я увидела в ее глазах чистую и искреннюю любовь. Мы улыбнулись друг другу, и все неприятные воспоминания сразу улетучились.

Мэйчжуан повела меня в спальню, по пути приказав служанкам разжечь и принести угольную жаровню. Когда мы остались наедине, она сказала:

– Теперь фэй Хуа больше не на кого опереться. Ее положение так же шатко, как плавающая по воде ряска. Говорят, что даже сюаньши Цяо побоялась остаться в ее дворце и перебралась в другой, чтобы избежать подозрений.

Я поняла, к чему клонит моя подруга, и негромко ответила:

– Мы не можем в открытую донести на нее. Надо избегать лишнего внимания. К тому же мы никогда не были с ней близки и мало знаем о ее прошлом. – Я замолчала, а потом хитро улыбнулась. – Пора кое-кого использовать.

На следующий день Цао Циньмо отправилась во дворец императрицы, чтобы доложить о том, что фэй Хуа, урожденная Мужун Шилань, подсыпала маниоковую муку в суп из водяных орехов, чтобы отравить принцессу Вэньи и обвинить в этом гуйпинь Вань. После неудачи фэй Хуа приказала Сяо Тану из дворцовой кухни взять вину на себя.

– Если ты все это знала, почему не сказала сразу? – спросила императрица. – Почему ты так долго это скрывала?

– Поначалу я не знала правды, потому что фэй Хуа обманула меня. Я искренне считала, что виновата наложница Вань. Но, когда я услышала, как фэй Хуа приказывает Сяо Тану взять вину на себя, я поняла, что случилось на самом деле. Но мне не повезло, и фэй Хуа меня заметила. Она пригрозила, что, если я кому-то расскажу, она заберет у меня мою дочь и будет растить ее сама.

Цао Циньмо расплакалась, да и у других наложниц на глазах выступили слезы.

– Бедная моя принцесса Вэньи. Несчастная кроха перенесла такие мучения и едва не лишилась жизни, – причитала Цао Циньмо. – У меня душа болела за мою дочку, но я боялась, что ее заберут и я не смогу воспитать ее сама.

Еще тогда, когда принцесса чуть не умерла, у многих возникли подозрения в отношении фэй Хуа, но Сюаньлин, к сожалению, оставил дело без дальнейшего разбирательства.

– Если это правда, то у фэй Хуа поистине черное сердце, – сказала императрица и тяжело вздохнула. – Хотя она и не родная мать принцессы Вэньи, а только шуму^[40], но все равно не чужой человек. Как можно быть такой жестокой к невинному ребенку?

– Но Сяо Тана забили палками до смерти, а мертвые не могут быть свидетелями, – беспомощно прошептала наложница Цзин.

Цао Циньмо невозмутимо вытерла слезы и уверенно сказала:

– Фэй Хуа велела двум дворцовым служанкам сказать, что они видели, как наложница Вань проходила мимо моей резиденции в тот вечер, когда отравили принцессу. После этого фэй Дуань доказала, что служанки оклеветали гуйпинь. Очевидно, что у фэй Хуа были дурные намерения. Мне так обидно, что Вэньи, совсем еще малышку, использовали в таких целях.

Императрица взглянула в мою сторону.

– Гуйпинь Вань, это касается и тебя. Не хочешь ничего сказать?

Я поднялась и низко поклонилась, после чего отчетливо произнесла:

– Если вы спрашиваете о том, что произошло в тот день, я могу сказать только одно: со мной поступили несправедливо.

Государыня кивнула и сказала:

– Садись. – Повернувшись к евнуху, она велела: – Пошлите кого-нибудь за фэй Хуа.

Я пристально посмотрела на цзеюй Цао. С отравлением принцессы Вэньи все было ясно. Мы не сможем доказать вину преступницы, но зато посеяли семена сомнений в умах императрицы и остальных наложниц. Все это было затеяно ради того, чтобы последующие события казались более правдоподобными.

Стоило мне сесть, как цзеюй Цао вновь посмотрела на императрицу и сказала:

– Ваше Величество, я хочу признать свою вину. Есть кое-что, о чем я должна была давно рассказать, но не посмела.

Государыня спокойно посмотрела на наложницу Цао и кивнула:

– Говори, не бойся.

Цзеюй сделала вид, что не решается, но потом, низко склонив голову, негромко произнесла:

– Это про смерть пинь Чунь...

Все собравшиеся ошеломленно посмотрели на Цао Циньмо, а гуйпинь Синь встревоженно воскликнула:

– Разве пинь Чунь не утонула?!

Я сидела рядом с ней, поэтому, когда прозвучал ее вопрос, тихонько сказала:

– Насколько мне известно, наложница Чунь очень хорошо плавала.

Обстановка в зале накалялась, но тут прозвучал строгий голос императрицы:

– Цзеюй Цао, говори.

Когда она начала рассказывать, ее голос дрожал, словно бы она боялась на самом деле:

– В тот день пинь Чунь пошла к озеру, чтобы забрать воздушного змея, а я как раз играла с принцессой за каменной горкой неподалеку. Я и подумать не могла, что увижу, как фэй Хуа приказывает своему евнуху Чжоу Нинхаю схватить наложницу Чунь и бросить ее в воду. Бедная девочка пыталась сопротивляться, но вскоре умерла. Затем они сделали так, чтобы все подумали, что пинь Чунь сама вошла в озеро и утонула.

Глаза цзеюй расширились от притворного страха, а в конце своей речи она прикусила носовой платок, не в силах больше вымолвить ни слова.

Фэй Цзин и остальные побледнели так, будто бы сами были свидетелями убийства, а я вцепилась в подлокотники кресла, с трудом сдерживая эмоции. Я не знала, что смерть Чунь-эр была настолько ужасной!

– А что потом? – невозмутимо спросила императрица.

– Потом... – наложница Цао всхлипнула. – Я была в ужасе и хотела поскорее оттуда уйти, но принцесса вдруг расплакалась, и фэй Хуа нас заметила. От страха у меня отказали и руки, и ноги. Фэй Хуа сказала, что если я осмелюсь кому-либо рассказать об увиденном, она убьет и меня, и мою дочку. Меня сковал ужас от того, что она посмела убить кого-то в императорском дворце... С того дня я не могла спокойно спать по ночам, мне постоянно снилось, как умирает наложница Чунь... Я так больше не могу.

У меня в рукаве была спрятана маленькая позолоченная грелка для рук. Горячая, приятно согревающая. Но, несмотря на ее тепло, на моих губах застыла ледяная усмешка. Наглая ложь, произнесенная Цао Циньмо, походила на правду и снимала с нее ответственность за сокрытие злодеяний фэй Хуа. Она прекрасно изображала несчастную мать, запуганную любимой наложницей императора. После такого представления ее следовало пожалеть и простить.

Мужун Шилань не была глупой, но благосклонность императора затуманила ее разум, и она совершила ошибку. Цао Циньмо была опаснее в разы. Без своей верной помощницы фэй Хуа была орлом без крыльев, обезумевшим, не знающим, что делать, и полагающимся только на свою силу. Любопытно, что сделает фэй Хуа, когда узнает, что Цао Циньмо ее предала? Я невольно усмехнулась.

Императрица, едва сдерживая гнев, спросила:

– За что она убила наложницу Чунь? Позавидовала тому, что император ей благоволил?

Наложница Цао покачала головой.

– Нет, не поэтому. После случившегося я поспрашивала у слуг и евнухов и узнала, что наложница Чунь случайно увидела, как фэй Хуа встречается с евнухом, которого прислал во дворец принц Жуна... простолюдин Сюаньцзи. Фэй Хуа не хотела, чтобы кто-то узнал о ее связях с чиновниками, и поэтому велела убить свидетельницу.

Наложницы были шокированы и возмущены. Фэй Цзин взглянула на императрицу и сказала:

– Неужели фэй Хуа в самом деле посмела...

Государыня хмурилась все сильнее. Она хотела что-то сказать, но тут подняла глаза и увидела стоящую у дверей наложницу Хуа.

– Превосходно, – сказала императрица. – Ты вовремя.

Я тоже посмотрела в сторону выхода и увидела Мужун Шилань с пепельно-серым лицом и белой повязкой на голове. Должно быть, она слышала все, что сказала Цао Циньмо.

Не сдержав злости, фэй Хуа отбросила руку служанки, бросилась к цзеюй и звонко ударила ее по лицу.

– Фэй Хуа, что ты делаешь?! Как ты смеешь так возмутительно себя вести в моем присутствии?! – закричала разгневанная императрица.

Мужун Шилань, не обращая внимания на государыню, схватила наложницу Цао, чтобы еще раз ударить, но ее быстро оттащили дворцовые служанки и евнухи.

– Мерзкая тварь! – завопила фэй Хуа. – Как ты посмела предать меня и оклеветать?! Ты забыла о том добре, что я сделала для тебя за все эти годы?!

Цзеюй Цао спряталась за фэй Цзин и запищала, как мышка, убегающая от кошки.

Самый сильный евнух схватил разгневанную наложницу и усадил в кресло. Глаза фэй Хуа налились кровью. Злобный взгляд, обращенный на наложницу Цао, обещал неминуемую смерть.

– Негодяйка! Ты уже забыла, кто помог тебе подняться с низов?! – вновь закричала Мужун Шилань. – Забыла, как лебезила передо мной, добиваясь расположения?! А ведь я тебе доверяла!

Императрица поднялась и обратилась к присутствующим:

– Запомните, фэй Хуа сама сказала, что у нее были близкие отношения с цзеюй Цао, а значит, что словам Цао можно доверять. – Государыня усмехнулась. – Поначалу я не могла поверить в то, что нам рассказала цзеюй, но раз сама фэй Хуа подтвердила, что она была ее доверенным лицом, значит, они и правда были близки, а следовательно, цзеюй говорит правду. – Она повернулась к евнухам и торжественно сказала: – Доложите обо всем императору, а люди из Министерства наказаний пусть допросят Чжоу Нинхая.

Фэй Хуа застыла, словно глиняная статуя. На мгновение она растерялась, но тут же взяла себя в руки. Свирепым взглядом она скользнула по лицам наложниц, которые вздрагивали и испуганно отворачивались, и вот фэй Хуа посмотрела на меня и резко спросила:

– Это ты? Или императрица? Или кто-то из вас? Кто приказал меня оклеветать?!

Я спокойно встретила ее взгляд и равнодушно ответила:

– Никто на тебя не клеветал. Если не хочешь, чтобы люди знали про твои постыдные поступки, не совершай их.

Наложница Хуа подняла руку и пальцем указала на застывших в стороне наложниц:

– Вы все только и можете, что бросать камни в того, кто упал в колодец! Вашей смелости хватает лишь на то, чтобы добивать беспомощного! Я уже потеряла отца и братьев...

– Они сами навлекли на себя беду, – императрица перебила фэй Хуа и чуть заметно улыбнулась. – Поскольку ты в таком состоянии, я не буду тебя ни о чем расспрашивать. Возвращайся в свой дворец. – Замолчав на мгновение, она добавила: – И не веди себя как рыночная торговка. Ты все еще наложница второго ранга. Помни об этом.

Великолепные одежды императрицы, похожие на разноцветные облака, скользнули по полу, когда она усаживалась на прежнее место. Дворцовые служанки подхватили обессилевшую и смертельно бледную фэй Хуа и помогли дойти до паланкина.

Гуйпинь Синь, сидевшая рядом со мной, улыбалась, не скрывая радости:

– Нам столько лет пришлось терпеть ее дурной нрав, и наконец-то этот день настал! Какое же счастье!

«Наконец-то этот день настал», – мысленно повторила я за ней, чуть приподняв уголки губ.

Чжоу Нинхай, будучи главным евнухом во дворце фэй Хуа, пользовался всеобщим уважением, но в управлении наказаний ко всем относились одинаково вне зависимости от статуса и положения. Здесь наказывали провинившихся служанок и евнухов, а также проводили допросы. В ночь после того, как Чжоу Нинхая схватили, император издал указ, позволяющий применять пытки, а императрица велела, чтобы пытки использовались самые действенные. Перед рассветом, не выдержав истязаний, евнух Чжоу во всем признался.

После этого Сюаньлин созвал во дворце императрицы всех наложниц третьего ранга и выше, а также цзеюй Цао, которая обвинила фэй Хуа в страшных преступлениях. Признания Чжоу Нинхая разгневали императора. Он рассказал не только о происшествии с маниоковой мукой, смерти пинь Чунь и сговоре с чиновниками, но и о том, что его хозяйка заставила гэнъи Юй добавить яд в мое лекарство, велела столкнуть Мэйчжуан в воду и подстроить ложную беременность, а также много раз вредила другим наложницам.

Главный евнух дворцовой тюрьмы, зачитывавший показания, осторожно произнес:

– Чжоу Нинхай дважды терял сознание. Он утверждает, что знает только об этих преступлениях, а о других ничего не ведает.

– О других?! – возмутился Сюаньлин. – Были и другие? Ей этих злодеяний было мало?!

Императрица забрала запись допроса и внимательно прочитала.

– Чтобы перечислить все ее грехи, не хватит бумаги, – произнесла она, нахмурившись, а потом посмотрела на супруга. – Ваше Величество, как вы намерены поступить с фэй Хуа?

Я пристально следила за Сюаньлином. Он стоял у окна, сложив руки за спиной. Его профиль освещал тусклый утренний свет, не позволяющий разглядеть глаза. После долгого молчания император заговорил:

– Надо провести расследование. Всех евнухов, которые прислуживали фэй Хуа и были замешаны в ее злодеяниях, забить палками до смерти. Фэй Хуа из клана Мужун давно живет во дворце, но ей все еще недостает добродетели. Я лишаю ее титула и понижаю до наложницы седьмого ранга сюаньши. Приказываю переселить ее из дворца Мисю в Ёнсян^[41].

Мое сердце наполнилось разочарованием. Сюаньлин пожалел ее даже при таких обстоятельствах.

– У Его Величества великодушное сердце, он всегда снисходителен к своим наложницам, – мягко произнесла императрица. – Я верю, что сюаньши Мужун раскается и исправится. Позвольте поблагодарить государя от ее имени. – После недолгой паузы императрица добавила: – Ваше Величество, наложница Мужун все это время добивалась вашей аудиенции. Возможно, чтобы высказаться в свою защиту и умолять Ваше Величество смилостивиться над ее семьей.

Сюаньлин плотно сжал губы и покачал головой:

– Мне не о чем с ней разговаривать.

А потом он резко повернулся к цзеюй Цао и строго спросил:

– Если ты знала о ее преступлениях, почему рассказала только сейчас?

Наложница Цао склонила голову и смиренно ответила:

– Ваше Величество, ваша наложница боялась. Когда фэй Хуа обладала большой властью, она не скрывала свой жестокий и надменный характер и со спокойной душой могла навредить наложницам. Живя в страхе, я только и могла, что запечатать рот тройной печатью, чтобы защитить себя и принцессу Вэньи. Но теперь, когда наша дочь подросла, я больше не хочу, чтобы ее жизнью управляли так же, как моей. – Цао присела в низком поклоне и продолжила: – Моя жизнь ничего не стоит, но принцесса – плоть и кровь императора. Как только Его Величество одолел своих врагов, я тоже набралась храбрости и рассказала обо всем императрице.

Цзеюй держалась с достоинством, без высокомерия или заискивания. Она говорила спокойно, но ее слова никого не оставили равнодушным.

Я восхищалась ее самообладанием. Если бы Цао замешкалась хотя бы на мгновение, Сюаньлин мог бы заподозрить, что ее подговорили признаться. Но цзеюй утверждала, что просто выжидала подходящее время и благоприятное стечение обстоятельств, а упор на материнские чувства заставлял людей ей верить.

Никто не удивился, когда император сказал:

– Поднимись.

Я тихонько вздохнула и прошептала:

– Люди не могут остаться равнодушными, когда речь идет о матери, защищающей свое дитя.

Фэй Цзин добавила:

– Как грустно, что цзеюй Цао пришлось жить в страхе под постоянными угрозами, чтобы защитить свою дочь.

Сюаньлин повернулся к императрице и спросил:

– Кого из дочерей достойных чиновников ты выбрала? Когда они войдут во дворец?

Хозяйка дворца развернула свиток и зачитала список новых наложниц:

– Согласно вашему повелению, Ваше Величество, я выбрала госпожу Ли, дочь коменданта Северных ворот; госпожу Гуань, младшую сестру заместителя командующего императорской стражей; госпожу Ни, дочь цензора из Цензорского управления; и госпожу Ло, дочь главы столичной управы. Указом Вашего Величества им всем будет пожалован шестой ранг гуйжэнь. – Императрица подняла взгляд на супруга и улыбнулась: – Министерство двора подготовило несколько титулов для выбора, но поскольку вы сказали, что заняты, я выбрала сама. Это будут иероглифы из фразы «Благоприятное предзнаменование счастья и удачи». Госпожа Ли будет зваться гуйжэнь Фу, «счастье»; госпожа Гуань – наложницей Ци, «удача»; госпожа Ни – наложницей Сян, «благоприятная»; а госпожа Ло – наложницей Жуй, что означает «предзнаменование». Они войдут во дворец двенадцатого числа двенадцатого месяца.

Из того, что я услышала, стало ясно, что, хотя это и дочери благородных семейств, у их отцов и братьев не самое высокое положение. Скорее всего, император не хотел, чтобы во дворец вошли наложницы из семей, обладающих военной силой, как это было с фэй Хуа.

Сюаньлин мельком взглянул на список и сказал:

– Хорошая мысль использовать иероглифы, символизирующие счастье и удачу.

Императрица вежливо улыбнулась:

– Я рада, что вы довольны, Ваше Величество.

Неожиданно слово взяла гуйпинь Синь:

– А как же наложница Цяо, которая была при сюаньши Мужун? Ваше Величество, как вы поступите с ней?

Сюаньлин молчал. Вместо него ответила императрица:

– Раз она уже покинула Мисю, пусть придворная канцелярия уберет ее зеленую дощечку^[42], чтобы она больше никогда не прислуживала государю по ночам. Что скажете, Ваше Величество?

– Ты хозяйка гарема, поэтому решать тебе, – равнодушно ответил Сюаньлин.

– Но наложница Цао тоже была близка с сюаньши Мужун, – как и задумывалось, сказала я.

Цзеюй несколько раз поклонилась до земли и быстро заговорила:

– Ваше Величество, я признаю свою вину. Я не должна была идти на поводу у наложницы Мужун. – Цао посмотрела на Сюаньлина, ее глаза блестели от слез. – Ваша наложница готова принять любое наказание, но прошу, не наказывайте принцессу.

Фэй Цзин не сдержалась и подала голос.

– У цзеюй Цао не было выбора, – сказала она, – ведь принцесса еще совсем маленькая.

Взгляд Сюаньлина задержался на Цао Циньмо. Немного подумав, он объявил:

– Издайте еще один указ: за то, что цзеюй Цао повела себя достойно, разоблачив преступления сюаньши Мужун, я повышаю ее до третьего ранга гуйпинь и дарую титул Сян, «помощница». Церемония возведения в ранг состоится двенадцатого числа двенадцатого месяца.

Так исполнилось заветное желание Цао Циньмо. Ее глаза засияли от счастья, а по щекам побежали слезы радости. Она поспешно поклонилась, поблагодарив императора за милость.

Когда я вернулась в Танли, меня уже дожидалась Мэйчжуан.

– Ну что? – нетерпеливо спросила она.

Я удрученно покачала головой:

– Она опять избежала казни.

Подруга резко помрачнела:

– Ее сослали в Холодный дворец?

Я ответила, не скрывая разочарования:

– Ее просто лишили титула, понизили до сюаньши и отослали в Ёнсян.

Мэйчжуан резко встала и сжала кулаки. От бушующей внутри злости ее щеки покрылись красными пятнами. После долгого молчания она наконец сказала:

– И это все?!

Я кивнула.

– Император знает о ее преступлениях, но чувствует себя виноватым перед ней. – Подруга посмотрела на меня с недоумением, и я, тяжело вздохнув, рассказала ей историю об «Аромате радости». – Император виноват в ее выкидыше и в том, что она не могла забеременеть. К тому же он казнил ее отца и братьев, поэтому понятно, почему он ее жалеет.

Мэйчжуан внимательно меня выслушала, и когда я закончила, она холодно сказала:

– Отца и братьев казнили, но остальных пощадили. В тот раз императору хватило решимости лишить ее ребенка, так почему же сейчас он проявляет ненужное сострадание?

– Как говорится, одна ночь супружеской страсти влечет сто дней любви, – сказала я, усмехнувшись. – А ночей он провел с ней очень много, ведь она столько лет была его фавориткой. Неудивительно, что чувства императора все еще не угасли.

– Хорошо, что она больше не фэй Хуа, – произнесла Мэйчжуан сквозь зубы. – Я придумаю, как с ней разобраться.

Я испугалась, что подруга может совершить глупость, поэтому сразу же ее предупредила:

– Хотя ее и понизили, она все еще наложница императора. Не делай ничего сгоряча.

Улыбка, которой меня одарила подруга, была очаровательной, но в то же время пугающей.

– Конечно, я не буду рисковать жизнью, – ответила она.

Я помолчала немного, ощущая, как жгучая ненависть окутывает мое сердце, а затем решительно сказала:

– Она убила моего ребенка и Чунь-эр. Она пыталась убить и нас с тобой. Я, как и ты, никогда этого не забуду и не прощу.

Еще какое-то время двор штормило, но волнения постепенно затихли. После наказания сторонников принца Жунаня император приступил к награждению тех, кто способствовал его победе. Моего отца повысили до чжэнъэрпиня, чиновника второго ранга Министерства чинов, и одарили титулом Великий опекун наследника престола^[43], а брат стал помощником министра военных дел, совмещая должность командующего императорской стражей и толкователя конфуцианских канонов в академии Ханьлинь^[44].

Сюаньлин, сообщив мне эту новость, улыбнулся и сказал:

– Гражданские и военные чиновники плохо ладят, назначение твоего брата на военную и гражданскую должности уникально. Это первый подобный случай со времен основания династии.

Я улыбнулась в ответ и прильнула к его плечу.

– У Вашего Величества благие намерения, но, боюсь, мой брат еще слишком молод, чтобы взять на себя такую большую ответственность.

Император, находясь в хорошем настроении, усмехнулся:

– Ты просто не видела, как в тот день твой брат храбро вступил в бой и повел свой отряд на штурм резиденции принца Жунаня. Он в одиночку сражался с десятком умелых воинов. Он настоящий герой!

Мне было приятно это слышать, поэтому я смиренно опустила голову и произнесла:

– Прошу вас, Ваше Величество, позвольте моему брату набраться опыта. Не зря ведь говорят: если яшму не отшлифовать, украшения не получится.

– Твоя невестка тоже внесла большой вклад в наше дело. Я намерен даровать ей титул госпожи уезда Синьпин и повысить до придворной дамы шестого ранга. Твой брат не посмеет развестись с женой, которую я облагодетельствовал.

– Как же сложно было притворяться в тот день! – пожаловалась я. – Я пролила столько слез! Если бы не императрица, я бы не выдержала.

Сюаньлин поцеловал меня в мочку уха и прошептал:

– Я сделаю так, чтобы ты больше никогда так не плакала.

После моего возвращения из Уляна император стал обращаться со мной с прежней лаской и любовью. Линжун, молившая остаться со мной в заключении на острове, тоже снискала его особое внимание и расположение. Император обращался с ней, с нетитулованной наложницей, гораздо лучше, чем с теми, кто гордо носил дарованное им имя.

Первый снег выпал на седьмой день двенадцатого месяца, и мою невестку провозгласили госпожой уезда Синьпин и пожизненно даровали шестой ранг. Она прибыла во дворец поблагодарить за милость.

Императрица встретила ее и моего брата с улыбкой и словами:

– Как чудесно, что теперь вы с мужем живете в гармонии и растите своего сына!

Невестка покраснела, и они низко поклонились, выражая благодарность.

– Вы проделали тяжелый путь, чтобы добраться до дворца, и вам наверняка хочется встретиться с гуйпинь Вань, – продолжила императрица. – Не буду вас задерживать. Отправляйтесь к ней во дворец.

Из-за снега и сильного ветра мои гости довольно долго добирались до Танли, где у ворот их поджидали Лючжу и Хуаньби. Служанки поприветствовали моего брата и его жену радостными улыбками и хором воскликнули:

– Поздравляем молодого господина и молодую госпожу!

С тех пор как я стала наложницей императора, Чжэнь Хэн и Сюэ Ситао относились к моим доверенным служанкам с большой вежливостью. Они помогли им встать и сказали:

– Приветствуем вас, барышни!

Приподняв тяжелые ватные занавески, они все вместе вошли в главный зал, где их тут же окутал теплый от печей воздух. Раскрасневшаяся после мороза невестка улыбнулась и произнесла:

– Мне и в паланкине было не холодно, но тут царит настоящая весна.

Я уселась напротив гостей и велела принести чай, после чего внимательно осмотрела и брата, и невестку. Сюэ Ситао немного располнела после родов, но, судя по румяному лицу, была полностью здорова. Брат был в приподнятом настроении и полон сил, а еще после пережитых событий он излучал ауру настоящего героя.

– Все-таки правду говорят, что радостные события воодушевляют людей, – сказала я с доброй улыбкой. – А где мой племянник?

– Я побоялась, что плач младенца вас потревожит, поэтому оставила с кормилицей. Если желаете, я велю принести его сюда. – Сюэ Ситао повернулась к двери и громко произнесла: – Кормилица, принеси нашего сына.

Я сразу же забрала мальчика из рук служанки, не дожидаясь вежливого поклона.

– Матушка, вы так умело держите малыша, – восхитилась невестка.

Поначалу я удивилась ее словам, но потом улыбнулась и сказала:

– Я частенько держала на руках принцесс, когда они были помладше.

Мой племянник, которому не было еще и месяца, оказался ярко-розовым малюткой с густым пушком волос на голове. Видимо, он совсем недавно поел, поэтому безмятежно спал и улыбался, совершенно не ведая о печалях этого мира. Мое сердце переполняла радость, но в то же время болезненно покалывало. А если бы мой ребенок родился, каким бы он был?

Мой ребенок... Я поцеловала племянника в пухлую щечку и взялась за его крохотную ручку.

– Хуаньби, принеси из моей шкатулки золотой замочек долголетия, а еще возьми мешочек и насыпь в него горсть золота, – прозвучал мой приказ. Служанка не успела сделать и пару шагов, как я добавила: – И принеси нефритовый жезл жуи.

– Матушка-гуйпинь, наш сын совсем еще младенец, – поспешно сказал Чжэнь Хэн. – Ему не нужно столько драгоценностей.

Я с огромной нежностью поцеловала маленькую ручку и с болью в сердце ответила:

– Может, сейчас и не нужны, но вдруг в будущем я не смогу ему их подарить? Считай это знаком моей привязанности, ведь я, в конце концов, его тетя.

– Ваши теплые чувства – благословение для нашего сына, но столько подарков ему ни к чему, – с улыбкой произнесла Сюэ Ситао.

Сердце сжало болезненными тисками, но я проговорила:

– Невестка, не буду скрывать, что я отношусь к вашему ребенку как к своему собственному, ведь мой сын так и не смог родиться. Поэтому я уже люблю его всей душой.

В этот момент вернулась Хуаньби и сказала:

– Нефритовый жезл жуи исполнит все его желания, мешочек с золотом принесет ему долголетие и удачу, а золотой замочек дарует ему жизнь до ста лет.

Мы дружно рассмеялись над ее словами.

– Вы уже дали ему имя? – поинтересовалась я.

– Еще нет, – невестка с радостью смотрела на то, с какой любовью я прижимаю ее сына к груди, а потом повернулась к мужу и взглянула на него с нескрываемой нежностью. – Супруг хочет, чтобы вы подарили имя нашему сыну.

Я весело улыбнулась и воодушевленно заговорила:

– Раз это сын моего старшего брата и его жены, у него должно быть хорошее имя. – Задумавшись на пару мгновений, я продолжила: – Давайте назовем его Чжинин, что означает «спокойный путь». Как говорил Чжугэ Лян, «кто сохраняет спокойствие, тот достигнет большего. Кто живет в простоте, тот ясно видит цели». Таков путь к долголетию и успеху в жизни.

Брат глубоко задумался и повторил за мной:

– Кто сохраняет спокойствие, тот достигнет большего. Матушка, в ваших словах заложен глубокий смысл.

– Это то, что я жду от вашего сына, и то, о чем хочу напомнить тебе и отцу, – серьезно сказала я. – Клан Мужун уничтожен, и теперь наша семья Чжэнь пользуется милостью императора. Наша слава и могущество растут с каждым днем. Надеюсь, вы оба будете скромны и осторожны в своих словах и поступках... – Зная, что рядом собрались только те, кому можно доверять, я посмотрела брату в глаза и прошептала: – Судьба семьи Мужун должна стать для нас уроком. Мы должны выучить его и быть осмотрительнее.

Брат почтительно выслушал меня, а потом, мельком взглянув на жену, сказал:

– Я это запомню.

На душе сразу стало чуточку легче.

Краем глаза я заметила, что Хуаньби постоянно поглядывает на малыша, и мне захотелось кое-что сделать.

– Если хочешь, ты тоже можешь его подержать, – сказала я ей.

Она посмотрела на меня с недоверием и нерешительно спросила:

– Вы правда мне разрешаете?

– Да, – я кивнула и передала ей племянника.

Она с особой осторожностью взяла его на руки и прижала к себе, словно он был бесценным сокровищем.

Чжэнь Хэн, судя по взгляду, понял, почему я так поступила, а для невестки я придумала другую причину:

– Хуаньби прислуживает мне с самого детства. Я всегда относилась к ней как к родной сестре. Кстати, брат, я хотела кое о чем тебя попросить.

Брат тотчас же встал и приготовился слушать:

– Прошу, говорите.

Широко улыбнувшись, я прикоснулась к руке сводной сестры и сказала:

– Хуаньби уже достигла брачного возраста. Брат, я хотела попросить, чтобы ты присмотрел для нее жениха среди придворных. Он должен быть порядочным и с достойными манерами. Хуаньби для меня как названная младшая сестренка, и я хочу устроить для нее пышную свадьбу.

Лицо брата озарилось радостью. Он пристально посмотрел на служанку и без раздумий ответил:

– Я постараюсь.

Хуаньби покраснела от смущения, а потом тайком утерла слезу, думая, что никто не видит, но я заметила, и на душе снова стало грустно. Пока наша семья находится на вершине, я обязана сделать все, что в моих силах, чтобы найти для нее надежное пристанище.

Я вновь улыбнулась брату и добавила:

– И присмотри кого-нибудь для Лючжу.

Брат кивнул и сказал:

– Матушка, у меня есть для вас и другие хорошие новости.

– Правда? Какие?

– Мой свекор устроил замужество для нашей сестры Юйяо, – ответила невестка, опередив своего мужа. – Свадьбу планируют провести на праздник Двойной девятки в следующем году.

Это была поистине радостная новость.

– Из какой семьи жених? – с любопытством спросила я.

– Его зовут Гуань Си, – ответил Чжэнь Хэн. – Он младший брат моего товарища, заместителя командующего императорской стражей Гуань Лу. А еще он старший брат гуйжэнь Ци, которая вскоре войдет во дворец. Гуань Си помогал нам, когда мы разбирались с пособниками принца Жунаня.

– На самом деле оба брата готовы были жениться на нашей сестренке Яо, потому что так семья Гуань сможет занять более высокое положение в обществе, – довольно добавила Сюэ Ситао. – Гуань Си выбрали, потому что он моложе.

– Если это соратники моего брата, он хорошо их знает, а значит, выбор удачный, – сказала я. – Жених для моей сестренки Хуаньби должен быть не хуже моего будущего зятя.

Хуаньби больше не могла держать себя в руках. Передав Чжинина в руки кормилице, она выбежала из зала.

Я предложила гостям легкие закуски к чаю и, пока они угощались, внимательно за ними наблюдала. По их взглядам стало понятно: живут они душа в душу, любят и уважают друг друга. Только тогда я посмела завести разговор на опасную тему:

– А что случилось с той барышней Цзяи?

– Мы выкупили ее и подарили небольшой домик, а еще пообещали, что, если она соберется замуж, мы обеспечим ей достойное приданое, – спокойно ответил Чжэнь Хэн.

Не спеша сняв с чашки небольшую крышечку, я сделала осторожный глоток, а потом полушутя спросила:

– Братец, ты же не собираешься сделать Цзяи своей младшей женой?

Чжэнь Хэн посмотрел на Сюэ Ситао, и его взгляд был наполнен теплом, нежностью и решительностью. Я видела перед собой мужа, который заботится о своей жене.

– Ситао так меня любит и так обо мне заботится, что готова многим пожертвовать, – наконец сказал он. – Я никогда ее не предам и не обижу.

У моей невестки вспыхнули щеки, а глаза засияли от счастья.

– Я тоже думала о том, что мы можем сделать для Цзяи, ведь она очень нам помогла и рисковала во имя справедливости, – сказала Ситао. – Хотя она и живет в скверном месте, но при этом остается честной женщиной. Если бы муж захотел, я бы не противилась тому, чтобы она стала наложницей, но он наотрез отказался, – невестка с огромной любовью взглянула на моего брата.

С моей души словно упал огромный камень. Я до сих пор помнила слова служанки, сказавшей, что Цзяи похожа на наложницу Ань. Если брат с таким равнодушием относился к певичке, значит, он не интересовался Линжун.

Меня растрогало то, с каким вниманием и теплом брат и невестка относились друг к другу. Не зря говорят, что, чем больше невзгод супруги переживут вместе, тем крепче становятся их чувства. Мы с Сюаньлином тоже пережили много горя и несчастий, но так и не стали настоящими мужем и женой.

Силой воли я отогнала мрачные мысли и улыбнулась невестке:

– Когда брат попросил выбрать для него невесту, я остановила свой выбор на тебе только потому, что у тебя была хорошая репутация. Брат не был с тобой знаком, поэтому я очень переживала, что вы не поладите друг с другом, и боялась, что то, что мы разыграли недавно, может произойти на самом деле. Но сегодня у меня на душе стало намного легче, – я говорила это им, но на самом деле утешала саму себя. – Ваши отношения доказывают, что если супруги по-настоящему любят друг друга, то даже те, кто не был знаком до брака, могут жить в гармонии.

Брат расхохотался и сказал:

– Повезло так повезло! Матушка-гуйпинь, вы и не догадываетесь, как я боялся, что мне в жены попадется грозная львица из Хэдуна^[45].

– Повезло так повезло! – следом за мужем рассмеялась и Сюэ Ситао. – Я ведь очень боялась, что моим мужем станет неотесанный вояка.

– Значит, все вышло так, как вы и хотели? – весело спросила я. – Хотя рычащая львица и неотесанный вояка – неплохое сочетание.

Мы еще немного поговорили о здоровье родителей, а потом, ближе к вечеру, я проводила гостей до парадных ворот, хотя совсем не хотелось с ними прощаться.

К сумеркам поднялся сильный ветер, и с неба посыпались большие, похожие на гусиные перья, хлопья снега. В такие дни темнело очень рано. Небо постепенно становилось тусклым и серовато-желтым там, где садилось солнце, а потом покрывалось тяжелыми свинцовыми облаками. Брат собирался помочь супруге забраться в паланкин, но в этот момент заметил, что у нее растрепались волосы. Осторожно пригладив их, он помог ей устроиться на мягких сиденьях, а потом уселся и сам.

Стоило мне увидеть, как брат заботится о своей жене, у меня в груди потеплело, а в голове прозвучала мысль: «Такая любящая пара обязательно должна состариться вместе».

Я дождалась, когда их паланкин удалится и станет почти невидимым, и уже намеревалась вернуться во дворец, но в этот момент заметила стоящую неподалеку от ворот хрупкую фигуру с зонтиком в руке. От нее, запорошенной снегом, веяло одиночеством.

Присмотревшись, я узнала Линжун. Меня настолько поглотили мысли о брате и невестке, что я не заметила ее появления. Наверняка она тоже стала свидетельницей той милой сцены, что заставила меня задуматься, но ее она, скорее всего, огорчила, а не обрадовала. Я уже собиралась послать служанку, чтобы она подвела мою подругу поближе, но Линжун подошла сама. На ней был коричневый парчовый плащ, расшитый восемью символами счастливого супружеского союза, отороченный мехом горностая и украшенный драгоценными камнями. Именно так должна была выглядеть любимая наложница императора, но побледневшее лицо не сочеталось с роскошным нарядом.

У меня по коже пробежали мурашки. Я почувствовала, что с подругой что-то не так, и, взяв ее за руку, спросила:

– Почему ты гуляешь совершенно одна в такой снегопад?

Линжун посмотрела на меня и улыбнулась, но улыбка вышла холодной, как лед.

– Я только что навещала наложницу Ли и хотела зайти к тебе в гости. Я не ожидала увидеть такую прекрасную сцену.

– На улице холодно. Давай зайдем внутрь и поговорим в тепле?

Я потянула подругу за руку, но она покачала головой. Тогда я повернулась к служанкам и велела:

– Идите во дворец. Мы с пинь Ань еще немного полюбуемся снегопадом.

Линжун, о чем-то задумавшись, разглядывала снег под нашими ногами. Пришлось подождать, прежде чем она с горькой усмешкой заговорила:

– Сестрица, ты так старательно скрывала от меня правду, а я, оказывается, напрасно беспокоилась о молодом господине.

Сердце кольнуло от жалости, и я поспешила объясниться:

– Это было очень серьезное дело. Его Величество посчитал, что чем меньше людей о нем знает, тем лучше. К тому же чувства могли повлиять на разум, поэтому тебе лучше было оставаться в неведении.

Когда Линжун кивнула, жемчуг на витой шпильке из червонного золота, что украшала ее прическу, замерцал холодным светом.

– Да, – сказала подруга, – действительно, зачем мне много знать? Лучше уж не знать ничего. – Горько усмехнувшись, она добавила: – Я рада, что молодой господин и его супруга так хорошо ладят.

Мне стало грустно, и я тихонько ее позвала:

– Линжун...

Она посмотрела на меня и очаровательно улыбнулась, словно у нее в один миг улучшилось настроение.

– Сестрица, ты не так меня зовешь. Император называет меня Жун-эр.

– Жун-эр? – я задумалась на пару секунд и тоже улыбнулась. – Хорошо, что ты об этом помнишь.

– Я все прекрасно помню, – прошептала подруга, а потом чуть громче сказала: – Уже поздно. Надо поскорее возвращаться во дворец и готовиться к ночи. Ты тоже иди в тепло, сестрица.

Я вздохнула, и длинный серебристо-серый мех, которым был оторочен воротник моего плаща, в очередной раз полез в глаза.

Линжун ушла, а я молча смотрела, как ее фигура постепенно исчезает в снежной пелене, оставляя после себя едва заметный след. Снежинки, падая, кружились, напоминая изгнанных в бренный мир небожителей, и блестели в свете фонарей, подобно выступившим на глазах слезам.

Вскоре свежий снег запорошил следы Линжун, и все стало выглядеть так, как прежде. Будто бы ее здесь и не было. Будто бы она никогда и не любила.

Глава 16. Пожар

Двенадцатого числа последнего месяца года наложница Цао была возведена в ранг гуйпинь Сян. Церемония прошла в Храме императорских предков. Также ее провозгласили хозяйкой дворца Хэсю, а сам дворец сменил окончание с «тан» на «дянь». Одетая в роскошный наряд и с прической с множеством сверкающих драгоценностей Цао Циньмо едва сдерживала улыбку, ведь в этот день исполнилась ее давняя мечта.

На следующий день после церемонии возведения в ранг мы встретились с ней в саду Шанлинь. Гуйпинь Сян, сияя от счастья, наблюдала за принцессой Вэньи, игравшей в догонялки с няней и служанками. Она и раньше была красивой, но с сияющими глазами выглядела еще очаровательнее. Мы поприветствовали друг друга с привычной учтивостью и обменялись любезностями.

– Сестренка Вань, кажется, у тебя тоже хорошее настроение, – с улыбкой произнесла гуйпинь Сян.

– А как же иначе? – я улыбнулась в ответ. – Наконец-то и ты обрела свое счастье, сестрица. А еще мне доложили, что во дворец уже прибыли новые наложницы. Их привезли еще вчера и разместили во дворце Мисю, бывшей резиденции сюаньши Мужун. Думаю, там теперь весьма оживленно.

Гуйпинь потрепала кисточку, украшавшую ее плащ цвета лотосовых листьев, и ответила:

– Как вовремя! Старые наложницы уходят, и на смену приходят новые. Дворец Мисю не будет стоять заброшенным. Когда фэй Хуа была у власти, он считался самым роскошным из всех дворцов, что были у наложниц. Это знак того, что Его Величество высоко ценит новых наложниц.

Я рассмеялась и кивнула. В том, что родственницы тех, кто принял активное участие в подавлении принца Жунаня, будут жить во дворце Мисю, не было ничего удивительного. Император должен был проявить свою благосклонность.

– Послезавтра мы узнаем, что собой представляют эти новые наложницы, – добавила я.

В начале нашей беседы гуйпинь Сян постоянно отвлекалась на дочку и напоминала няне и служанкам приглядывать за ней, но стоило нам разговориться, и она уже почти не смотрела в их сторону. Вдруг раздался громкий женский крик, а затем плач маленькой девочки. Мы с наложницей Сян испуганно обернулись, глазами выискивая принцессу Вэньи.

Девочка лежала на покрытой свежим снегом земле, а рядом с ней лежала женщина в богатом наряде.

Мигом побледневшие няня и служанки бросились к ним, чтобы помочь подняться, но женщина отмахнулась от них и, подхватив на руки плачущую принцессу, принялась ее утешать.

От испуга с щек гуйпинь Сян пропал очаровательный румянец. Побелев, как снег, она подбежала к упавшей женщине и, сильно нервничая, поклонилась.

– Приветствую тебя, матушка Дуань, – сказала она и забрала из рук старшей наложницы свою дочку.

Стоило Вэньи увидеть свою маму, как она тут же успокоилась, перестала плакать и принялась рассматривать собравшихся вокруг нее взрослых своими большими и округлыми черными глазами.

Наложница Сян сильно разозлилась и выплеснула свой гнев на служанок и няньку принцессы:

– Что за бестолочи! Вы даже о маленькой девочке не можете позаботиться! Постоянно отлыниваете от своих обязанностей! Завтра же я доложу об этом императрице, и она вас жестоко накажет!

Няня и служанки упали на колени и взмолились о пощаде.

Гуйпинь никак не могла остановиться, ее крики разносились по Шанлиню, но тут прозвучал обеспокоенный голос фэй Дуань:

– Оставь это на потом, лучше поскорее проверь, не пострадала ли принцесса.

Наложница Сян сейчас же замолчала и вместе со служанками принялась осматривать принцессу Вэньи. Убедившись, что с дочкой все в порядке, она с облегчением выдохнула и сказала:

– Большое спасибо, матушка Дуань, за то, что уберегла принцессу.

Подойдя поближе и поприветствовав фэй, я сразу заметила побледневшие губы и обратила внимание на левую руку, которую она почему-то прятала в испачканном грязью рукаве.

– Матушка, ты поранилась? – спросила я.

Но она покачала головой и сказала:

– Принцесса Вэньи поскользнулась и упала. Я почти сразу же подняла ее, но лучше будет, если ее как можно скорее осмотрит придворный лекарь.

– Да-да! – закивала гуйпинь и послала за лекарем одну из служанок.

Вэньи тотчас же позабыла о падении. Она весело смеялась, лепетала на своем детском языке и что-то считала, сгибая пальчики. А потом вдруг посмотрела на фэй Дуань, раскинула ручки в стороны и резко потянулась к ней.

Глаза удивленной наложницы лучились еле сдерживаемой радостью и нежностью. Она протянула правую руку и приобняла принцессу Вэньи.

– Моя девочка совершенно никого не стесняется, – со смехом сказала гуйпинь Сян. – Она так хорошо к тебе относится.

Я, с восторгом наблюдая за этой сценой, весело сказала:

– Вэньи очень любит матушку Дуань!

Наша старшая сестра-наложница обрадовалась еще больше и, напевая песенку, прижалась лбом ко лбу малышки, отчего та заливисто рассмеялась.

Заметив, что фэй Дуань поддерживает принцессу только правой рукой, я окончательно убедилась, что она повредила левую руку при падении. Я забрала у нее принцессу и передала матери, а сама спросила:

– Сестрица, а почему ты здесь одна? Где Цзисян и Жуйи?

Фэй не могла отвести любящего взгляда от девочки и даже не посмотрела на меня, когда отвечала:

– Я приказала им собрать талую воду с листьев бамбука, а сама решила подождать их здесь.

– Матушка, у тебя запачкалась одежда. Если не возражаешь, то можешь пройти до Танли и переодеться, – с улыбкой предложила я и как бы ненароком взглянула на ее левую руку.

Фэй Дуань сразу поняла мой намек.

– Хорошо, – ответила она.

Я окликнула Лючжу и попросила проводить старшую наложницу в мой дворец.

– Матушка, ты иди, а я приду чуть позже.

Она кивнула и благодарно улыбнулась. Сделав несколько шагов, фэй Дуань обернулась и с грустью посмотрела на принцессу Вэньи, которая, улыбаясь, играла на руках у своей матери.

Гуйпинь Сян проводила взглядом спину нашей старшей сестры и, когда ее хрупкая фигура исчезла среди деревьев, тихонько вздохнула:

– Как жаль, что моя семья обеднела. Пусть меня и повысили до гуйпинь, но я все равно не смогу обеспечить принцессе беспечное будущее. Вот если бы я, как и матушка Дуань, стала наложницей второго ранга, это было бы гораздо лучше.

Меня задели ее слова, но я промолчала. Тогда гуйпинь повернулась и заглянула мне в глаза. Судя по взгляду, она смутилась и поняла, что сказала что-то не то.

– Сестренка Вань, считай это пустой болтовней. Не принимай близко к сердцу.

– Не беспокойся, – ответила я, натянув улыбку. – Даже хорошо, что ты так думаешь, ведь ты хочешь возвыситься не ради себя, а ради дочери. Вскоре я стану ее названной матерью, и надеюсь, что в будущем принцесса выйдет замуж за достойного человека. Мне это тоже будет выгодно.

В глазах наложницы Сян промелькнула настороженность, сменившаяся весельем:

– Спасибо за добрые слова, сестренка Вань, но о той милости и любви, с которой к тебе относится Его Величество, я могу только мечтать. К тому же твой брат недавно совершил настоящий подвиг во имя нашей страны и заслужил доверие императора. Похоже, тебе осталось ждать совсем немного, и скоро ты станешь фэй. И тогда будущее Вэньи будет зависеть от тебя.

Она по-дружески называла меня «сестренкой», но получала в ответ лишь вежливые улыбки.

Мои мысли вновь вернулись к фэй Дуань и ее слабому здоровью, и я, тяжело вздохнув, сказала:

– Матушка Дуань так любит принцессу, но из-за своего недуга, скорее всего, никогда не сможет иметь детей.

С лица гуйпинь тотчас же исчезла улыбка.

– Фэй Дуань отравили сафлором, – сказала она после недолгого молчания. – Она точно никогда не сможет родить.

На душе стало невыносимо горько, и к этой горечи примешивался страх.

– Как так вышло?! – воскликнула я. – Фэй Дуань пробыла во дворце дольше всех наложниц!

Гуйпинь не хотела продолжать этот разговор, но, услышав мой вопрос, все-таки ответила:

– А как ты думаешь, кто мог совершить столь дерзкий и жестокий поступок? Надо тебе напомнить, что, хотя фэй Дуань и служит императору дольше остальных, но и благосклонность она потеряла раньше всех.

Я задумалась, собирая воедино все нити запутанной дворцовой паутины, а потом удивленно спросила:

– Неужели это из-за выкидыша фэй Хуа?

Наложница Сян кивнула и отвела меня подальше от служанок.

– Изначально об этом знали только император, императрица и наложницы Дуань и Хуа, – начала она свой рассказ. – Это тайна императорской семьи. Я узнала о ней совершенно случайно, когда фэй Хуа вскользь упомянула о том происшествии. Пожалуйста, никому об этом не рассказывай. – Дождавшись моего кивка, она продолжила: – В то время фэй Хуа была еще гуйпинь, наложницей третьего ранга. Тогда лекари сказали, что она носит под сердцем сына императора, но, к несчастью, у нее случился выкидыш. За день до этого она приняла лекарство для сохранения беременности, которое ей послала фэй Дуань. Гуйпинь Хуа доложила о своих подозрениях императору и императрице, но они ничего не предприняли, тогда, разозлившись, она привела во дворец фэй Дуань своих людей и заставила ее выпить отвар сафлора. Она отомстила, сделав Дуань навсегда бесплодной и подорвав ее здоровье настолько, что она до сих пор не может поправиться. Император разгневался и отругал фэй Хуа, но велел всем, кто знал о случившемся, хранить все в тайне. А к фэй Дуань он стал относиться с большим уважением и учтивостью.

– Уже тогда фэй Хуа была настолько жестокой, – ошарашенно проговорила я. – Но неужели она ни разу не подумала, что в ее выкидыше может быть виноват кто-то другой?

– Другой? – с сомнением переспросила наложница Сян, а затем пренебрежительно усмехнулась. – Может, в этом и был замешан кто-то другой, но лекарство точно прислала фэй Дуань. Это случилось так давно, что уже и расспросить некого. К тому же матушка Дуань больна, а фэй Хуа низложена.

Гуйпинь Сян печально улыбнулась и замолчала, а я лихорадочно обдумывала то, что только что услышала.

– «Сян» означает «помогать», – проговорила я. – Кажется, то, что император выбрал именно это имя для сестрицы Цао, имеет гораздо более глубокий смысл, чем я думала сначала.

Цао Циньмо внимательно посмотрела на меня и сказала:

– Хотя я и старше тебя, но не очень хорошо разбираюсь в иероглифах. Пожалуйста, объясни мне, а я послушаю.

– Как думаешь, почему император повысил тебя до гуйпинь? – спросила я, перебирая турмалиновые бусинки браслета. – Когда император разобрался с принцем Жунаня, ему нужен был тот, кто помог бы избавиться от фэй Хуа, которая была его сторонницей. Таков был план императора и императрицы. Ты очень вовремя обвинила наложницу Хуа, поэтому государь и даровал тебе имя «Сян», что означает «помощница». – Помолчав немного, я тихонько вздохнула и добавила: – Вот только, к сожалению, Мужун Шилань так и осталась императорской наложницей, хотя и шестого ранга. Видимо, император питает к ней теплые чувства и потому не наказывает слишком строго.

Гуйпинь Сян переменилась в лице и, отвернувшись, начала расправлять верхнюю курточку, украшенную вышивкой, изображающей белого льва, играющего с мячом.

– Фэй Дуань ждет тебя в Танли, чтобы сменить одежду. Думаю, тебе стоит поспешить. Да и мне пора проводить принцессу во дворец, – сказала гуйпинь Сян.

Я улыбнулась и позволила ей уйти, после чего сама направилась в Танли.

К моему приходу Цзиньси уже помогла фэй Дуань переодеться и приготовила все для обработки и перевязки раны. Велев старшей служанке отнести грязную одежду прачкам, я присела рядом с гостьей и нанесла на покрасневшую руку лечебный порошок.

Это была не просто царапина, а длинная и быстро опухающая ссадина.

– Матушка, ты ведь всегда недолюбливала фэй Хуа, а гуйпинь Сян была ее помощницей, – негромко сказала я. – Почему ты, совершенно не думая о себе, бросилась спасать ее ребенка?

Лечебный порошок обжигал, но наложница Дуань даже не поморщилась.

– Дети ни в чем не виноваты, – спокойно ответила она.

Я осторожно обмотала раненую руку хлопковой лентой, после чего поправила рукав и тихо сказала:

– Матушка, кажется, ты и правда очень сильно любишь эту девочку.

Дуань улыбнулась, только улыбка вышла печальной.

– Мне не суждено иметь своих детей, поэтому я могу любить только чужих. А Вэньи такая очаровательная малышка!

– А склад ума у нее, как у матери. Надеюсь, в будущем она не станет такой же хитрой лисой.

Фэй Дуань грустно вздохнула:

– Боюсь, с этим ничего не поделать, ведь она с младенчества впитывает это ушами и глазами.

– Ах, вот если бы у нее была другая мать, которая воспитала бы ее как следует! – полушутя, полусерьезно сказала я.

Моя гостья молчала, не реагируя на шутку. Когда она осторожно пошевелила левой рукой, я быстро сказала:

– Не двигайся, а то будет больно.

Но наложница Дуань вдруг рассмеялась:

– У меня столько всего болит! А это всего лишь царапина!

Я с облегчением выдохнула и сменила тему:

– Матушка, ты ведь слышала о понижении фэй Хуа? Что ты об этом думаешь?

Она приподняла брови и натянуто улыбнулась.

– Она теперь сюаньши? Этого следовало ожидать.

– Ты тоже так думаешь? – с усмешкой спросила я.

Фэй Дуань оправила полы одежды и чинно уселась. Ее губы растянулись в улыбке, но в глазах не было ни капли тепла. Они словно бы наполнились ледяным холодом.

– После того как она наказала тебя, заставив стоять на коленях под палящим солнцем, и у тебя случился выкидыш, император просто понизил ее и лишил дарованного имени, отправив размышлять о своем поступке. Думаешь, он поступил так только потому, что опасался принца Жунаня?

Я покачала головой:

– Если бы это было правдой, то сейчас Мужун Шилань была бы уже мертва.

– Именно. Хотя я не знаю точной причины, но вижу, что император не может быть безжалостным, когда дело касается ее.

Сердце неприятно екнуло, а я резко подняла взгляд на собеседницу и сказала:

– Трудно отказаться от старых чувств. Пускай Мужун Шилань совершила серьезную ошибку, она все-таки на протяжении долгих лет оставалась его фавориткой. Наверняка у императора все еще остались к ней теплые чувства. – Улыбка сползла с моих губ, когда я добавила: – Поэтому, если сейчас кто-то посоветует ему казнить ее, это вызовет у него лишь отвращение.

Холодный взгляд фэй Дуань сменился нежной улыбкой:

– Я уже давно мечтаю, чтобы она исчезла из нашего дворца.

Постучав пальцами по столу, я довольно кивнула:

– Наши мечты совпадают.

– Так будет к лучшему, но остерегайся гуйпинь Сян. Она не такая добрая, какой пытается казаться.

Я налила гостье чай под названием «Мальчик, провожающий весну» и с улыбкой сказала:

– Я это прекрасно понимаю. Прошу, матушка, пока отведай этого чая, а совсем скоро я преподнесу тебе замечательный подарок.

Четыре гуйжэнь, чьи дарованные имена составляли фразу «Благоприятное предзнаменование счастья и удачи», прибыли во дворец императрицы, чтобы выразить уважение ей и всем старшим наложницам. В этот день я сидела рядом с гуйпинь Синь и гуйпинь Сян. Пока государыня наставляла новоприбывших, наложница Синь усмехнулась и тихонько сказала:

– Они довольно симпатичные, но титулы у них забавные.

Я толкнула ее локтем, намекая, что ей следует замолчать.

– В последнее время произошло много радостных событий, потому их так и назвали, – прошептала я, а моя соседка молча улыбнулась.

Присмотревшись к новым наложницам, я тоже заметила, что все они по-своему красивы. Гуйжэнь Фу, урожденная Ли, была очаровательна и жизнерадостна; гуйжэнь Ци, урожденная Гуань, элегантна и изящна; у гуйжэнь Сян, урожденной Ни, были красивые брови в форме полумесяца; а гуйжэнь Жуй, урожденная Ло, держалась горделиво и отчужденно, напоминая зимнюю сливу.

Гуйпинь Синь вновь не удержалась и прошептала:

– Гуйжэнь Фу очень подходит ее новое имя «счастье». Смотри, какая она радостная. А вот гуйжэнь Жуй вся такая воздушная и невинная, но если выбирать самую красивую, то это гуйжэнь Ци.

Гуйпинь Синь всегда была излишне прямолинейна, но ее суждения о людях были весьма точными.

– Гуйжэнь Сян тоже очень красивая, вот только... – я замолчала, потому что дальнейшие мои слова прозвучали бы невежливо, но про себя подумала, что ее красота слишком продумана, а еще в ее глазах я заметила хитрость и расчетливость.

– Чем больше людей, тем больше ссор, – с улыбкой отметила моя соседка.

– Так уж устроено, что людей во дворец всегда приходит больше, чем из него уходит, – с грустью ответила я.

В ту же ночь Сюаньлин вызвал к себе наложницу Ци. Видимо, она сильно ему понравилась, потому что на следующий день он велел переселить ее в Танли, во флигель, который раньше занимала наложница Ши. Я не возражала, потому что наша семья уже была связана брачным союзом с семьей Гуань, дочерью которой она была. Это нас и сблизило.

Согласно привычному порядку, император намеревался повысить ее сразу после первой совместной ночи, но императрица высказала мнение, что не стоит этого делать, напомнив о наложнице Хуа, которая, будучи дочерью высокопоставленного чиновника, после повышения возгордилась сверх меры. Сюаньлин уважал главную супругу, считая ее умной и добродетельной женщиной, да и сам он прекрасно усвоил пройденный урок, поэтому согласился с ее доводами. В результате ни одна из гуйжэнь не была повышена после первой ночи с императором. Гуйжэнь Сян, наделенная наибольшей благосклонностью и чаще всех делившая с ним ложе, узнав о причине, возненавидела Мужун Шилань всей душой.

Она не могла смириться со своим положением. Уповая на свое обаяние и милость государя, она попыталась очернить имя сюаньши Мужун, но Сюаньлин только посмеялся над ее попытками.

Узнав об этом, гуйпинь Сян, урожденная Цао, решила воспользоваться моментом и посоветовала императору казнить Мужун Шилань, чтобы утихомирить разгневанных наложниц. Но не успела она договорить, как Сюаньлин помрачнел и тут же прогнал ее прочь.

Когда мне сообщили об этом, я довольно улыбнулась, а сидевшая в этот момент напротив меня фэй Дуань сказала:

– Гуйпинь Сян хоть и умная женщина, но на этот раз совершила глупую ошибку. Император все еще не равнодушен к Мужун Шилань, а гуйжэнь Сян – его новая фаворитка и дочь высокопоставленного чиновника. Поэтому Его Величество и промолчал, когда она решила возвести напраслину на сюаньши Мужун. А вот гуйпинь раньше была в хороших отношениях с фэй Хуа. Если бы она еще тогда выступила против нее, это бы воспринималось иначе, но сейчас император просто посчитает ее неблагодарной предательницей. – Фэй Дуань посмотрела на меня и с улыбкой спросила: – Это ведь ты ее надоумила?

Я обхватила руками мягкую подушку и откинулась на спинку кушетки.

– Матушка, ты слишком высокого обо мне мнения, – сказала я, поигрывая с прядью волос у виска. – У нее были свои причины это сделать, иначе она пропустила бы мои слова мимо ушей. К тому же ты слишком умна, и то, что пришло тебе в голову, необязательно придет в голову другим.

– Хотя император никак не высказался о поведении гуйжэнь Сян, но в последние несколько дней он вызывал трех других новых наложниц, а о ней даже не вспоминал. А ведь именно ее считали новой фавориткой, но стоило ей проявить непокорность, и теперь ее нигде не видно.

– Она не представляла серьезной угрозы, поэтому удалось избавиться от нее без особых усилий. Недаром она напоминала мне бывшую гуйпинь Ли.

Я замолчала и пригляделась к собеседнице. Она все еще выглядела чрезмерно худой, но цвет лица улучшился, да и настроение у нее в последнее время стало намного веселее. Если бы я не знала про ее недомогание, то подумала бы, что она полностью здорова.

– Матушка, кажется, ты стала чувствовать себя намного лучше.

– Все благодаря лекарю Вэню, которого ты мне порекомендовала, – фэй Дуань безмятежно улыбнулась. – Он оказался умелым врачевателем. Я заметила, что приступы болезни стали не такими сильными, как были в предыдущие годы.

Я поскребла острым наперстком по жемчужной пуговице и с намеком произнесла:

– Придворные лекари не только лечат, но и убивают.

Глаза фэй Дуань на мгновение яростно блеснули, но почти сразу же ее взгляд наполнился привычным умиротворением, и она сказала:

– Есть те, кому давно пора нас покинуть.

Вскоре начался продолжительный снегопад, длившийся целую декаду. Надежды на солнечную погоду постепенно таяли, но новогоднее настроение ощущалось все сильнее. Во всех дворцах и павильонах были заняты подготовкой торжественной одежды и украшением садов. В Танли также царила праздничная атмосфера.

В один из таких дней у меня было особенно хорошее настроение, и я решила написать красивое двустишие, чтобы украсить ворота дворца. Закончив с каллиграфией, я позвала Сяо Юня, и он вместе с другим евнухом забрался на высокую лестницу, чтобы прикрепить мое творение. Внизу собрались любопытные служанки. Они, заливаясь смехом, вытягивали шеи и пытались прочитать надпись.

– Подождите, вы все увидите, когда они закончат, – сказала я, не сдерживая смех. – Если будете путаться у них под ногами, вам в глаза насыплется песок с их башмаков.

Пэй-эр улыбнулась мне и сказала:

– Матушка, любите же вы над нами подшучивать!

Мы со служанками немного поболтали и посмеялись, но вскоре мне стало нестерпимо холодно, и я поспешила во дворец. Но как только за мной опустилась дверная занавеска, в теплую комнату вбежал запыхавшийся Сяо Лянь. Увидев его лицо, я догадалась, что произошло что-то необычное.

– Несколько дней назад я заметил кое-что странное, – заговорил он. – За стенами нашего дворца постоянно околачивается какой-то слуга. Похоже, он за нами следит.

Я вздрогнула и нахмурилась.

– Ты хорошо его разглядел?

– Да. Хотя в первые два раза я не успел рассмотреть его как следует, но потом видел еще пару раз и хорошенько разглядел. Он притворяется дворником, но на самом деле подслушивает под нашими стенами.

Меня это сильно разозлило. Понимая, что нельзя оставлять подобное без внимания, я уточнила:

– Ты видел, кто это? Из какого он дворца?

В глазах евнуха промелькнула злость.

– Это евнух сюаньши Мужун, – ответил Сяо Лянь. – И я видел, что у него с собой кремень^[46]. Он явно замышляет что-то недоброе, но благодаря охране ему пока не удалось ничего сделать. Госпожа, прикажете схватить его и доставить к императору?

В комнате раздался металлический лязг – это мои пальцы в наперстках ударились о грелку для рук.

– Как он смеет шпионить за моим дворцом?! – воскликнула я, но тут же улыбнулась. – Пока его не трогай. Просто следи за тем, что он делает, и не привлекай к себе внимания.

Сяо Лянь озадаченно посмотрел на меня, но послушно кивнул и удалился.

Мэйчжуан уже несколько дней ходила мрачнее тучи. Новости о том, что Сюаньлин в очередной раз пощадил Мужун Шилань, привели ее в ярость, а когда она узнала, что он сделал выговор гуйпинь Сян, попросившей его казнить преступницу, то разозлилась еще сильнее.

Я выбрала солнечный денек и пригласила подругу в гости, чтобы поиграть в шахматы и немного развлечься.

Мэйчжуан откинулась на спинку стула и лениво переставляла черные фигуры. Заметив, что сделала неудачный ход, она хотела сдвинуть фигуру назад, но я ей не позволила. Тогда гостья оттолкнула доску и сказала:

– Все, хватит. Если буду играть дальше, точно проиграю.

– Почему это хватит? Пытаешься схитрить, потому что не можешь изменить свой ход? Ты же из хорошей семьи, но ведешь себя так, словно выросла в семье бедняков. Ладно, давай сыграем еще одну партию.

Мэйчжуан отвлеклась на белого попугайчика, сидевшего на золотой жердочке. Поглаживая его, она недовольно ответила:

– У меня плохое настроение. Можем сыграть и десять партий, но я все равно проиграю.

– Я знаю, что портит тебе настроение, но удобного случая пока не представилось, – сказала я, заново расставляя шахматные фигуры. – Она должна совершить серьезную оплошность, чтобы мы смогли разобраться с ней раз и навсегда. В конце концов, она столько лет была любимой наложницей императора. Ты должна понимать, что не так-то просто отправить ее на казнь.

– Тебе не понять, как сильно я ее ненавижу... – процедила подруга сквозь зубы.

– Я ненавижу ее намного сильнее, – перебила я ее. – Ребенок, которого она убила, был моей плотью и кровью.

Мэйчжуан замолчала и развернулась к шахматной доске.

Вечером мы сидели в теплой комнате и расслабленно рассуждали о том, какая из новых наложниц больше всех нравится государю. Когда начало темнеть, в комнату зашел Сяо Юнь и еще несколько человек. Они принялись зажигать свечи.

– А где гуйжэнь Ци? – спросила я.

– Матушка, вы забыли? Наложница Лю заходила на днях и пригласила гуйжэнь на спектакль, – ответила Цзиньси.

– Снег подтаял, тропинки наверняка скользкие, а когда она вернется, будет совсем темно, – проговорила я. – Вели зажечь фонари у дверей ее зала.

Цзиньси поклонилась и вышла. Заметив, что следом за ней направился и Сяо Лянь, я окликнула его и попросила остаться.

– Он здесь, у западной стены, – сказал он словно невпопад.

Мэйчжуан была озадачена его словами, а я довольно улыбнулась. Отпустив евнухов и служанок, я повернулась к подруге:

– Сестрица, хочешь увидеть, как умирает Мужун Шилань?

Усмехнувшись, я схватила подсвечник и потащила подругу в свою спальню. Задняя стена внутренних покоев соседствовала с флигелем наложницы Ци, а точнее, ее теплыми комнатами, но сейчас хозяйки не было, а значит, комнаты пустовали. Я бросила подсвечник с горящими свечами под деревянный столик, стоявший в углу комнаты. Пламя вспыхнуло мгновенно.

– Что ты делаешь?! – в ужасе вскричала Мэйчжуан.

– Не бойся и не кричи, – невозмутимо сказала я и открыла окно.

В комнату ворвался порыв холодного ветра, еще сильнее раздувший пламя. Я схватила подругу за руку и повела обратно в западную теплую комнату, чтобы снова сыграть в шахматы.

Она не понимала, что происходит. Я знала, что пожар обнаружат не сразу, поэтому успела рассказать ей о своем плане. Мэйчжуан понимающе улыбнулась, а потом вдруг сняла верхнюю курточку, обнажив рубашку с широкими рукавами.

– Раз уж мы собираемся устроить представление, надо полностью войти в образ. У нее не должно остаться ни малейшего шанса ускользнуть от наказания.

Она резко соскочила с места и побежала в спальню. Я поняла, что она что-то задумала, и бросилась следом. Полог кровати и шкафы уже были объяты огнем. Пылали и рукава Мэйчжуан. У меня в голове помутилось, и я, не осознавая, схватила таз с водой и вылила на подругу.

Мэйчжуан улыбнулась мне и решительно сказала:

– Не бойся. Я не собираюсь умирать.

А затем она закричала, зовя на помощь.

Когда прибыл император, задний зал Танли почти полностью сгорел. В воздухе стоял едкий запах гари, потолочные балки почернели, а пол был залит водой. Перед Сюаньлином предстала картина полной разрухи.

Мы с Мэйчжуан, полностью мокрые, дрожали от холода и кутались в одеяла, пытаясь согреться. Сюаньлин подошел ко мне и накинул на плечи теплый ярко-желтый плащ с лисьим мехом, после чего крепко обнял и сказал:

– Все хорошо, не бойся.

Мне было холодно и страшно, но, когда я оказалась в его объятиях, внутри начало распространяться проникающее до костей чувство полнейшего удовлетворения.

– Ваше Величество... – произнесла я и всхлипнула.

– Ты цела? – Сюаньлин отдалился и принялся меня осматривать.

Я покачала головой и указала на Мэйчжуан:

– Ваше величество, сестрица Мэй... – не сдерживая слезы, я зарыдала.

Вэнь Шичу стоял на коленях возле моей подруги и обрабатывал обожженную руку.

Император отпустил меня и спросил у Мэйчжуан:

– Цзеюй, что с твоей рукой?

Но она молчала, погрузившись в свои мысли, не замечая беспокойства государя.

– Ваше Величество, сестрица так перепугалась, что не может говорить! – воскликнула я, отвлекая его внимание. – Это я виновата! Зачем я позвала ее играть в шахматы? Она пострадала из-за меня!

– Не волнуйтесь, матушка-гуйпинь, – подал голос лекарь Вэнь. – У цзеюй Шэнь нет душевного потрясения, а вот рана на руке намного серьезнее.

Мэйчжуан наконец повернулась в нашу сторону и неосознанно приподняла руку, позволяя нам увидеть ужасный ожог, оставшийся после пожара. Он был размером с ладонь, часть кожи обуглилась до черноты, а остальная была кроваво-красного цвета. Вэнь Шичу успел обработать ожог желтовато-зеленым лечебным порошком и как раз собирался наложить повязку. Зрелище было жуткое.

Сюаньлин, встревоженный и разъяренный, закричал:

– Почему произошел пожар?! Где дворцовые евнухи?!

Сяо Юнь тут же бросился к нему и доложил:

– Ваше Величество, простите жалкого слугу. Это произошло из-за моего недосмотра. Но мы уже схватили поджигателя, и он ждет наказания.

Император переменился в лице, когда услышал слово «поджигатель».

– Ведите его сюда, – велел он.

Им оказался Суси, евнух сюаньши Мужун. Во время пожара он снова бродил около моего дворца. Когда его поймали, при нем нашли кремень и горючее масло. Он отрицал, что устроил пожар, и клялся, что невиновен, но ему никто не поверил, ведь все были убеждены, что поймали его с поличным.

Пока император допрашивал евнуха, в Танли вернулась гуйжэнь Ци. Увидев, что часть ее флигеля сгорела, и узнав о поджоге, она была настолько потрясена, что тут же расплакалась от страха и обиды.

Сюаньлин то гневался, то сокрушался, а вот Мэйчжуан так и сидела, оцепенев, словно после серьезного потрясения.

– Ваше Величество, я не знаю, чем могла обидеть этого евнуха, – говорила я сквозь слезы. – За что он хотел мне отомстить? За что хотел убить меня и моих людей?! Какое счастье, что слуги вовремя заметили пожар, иначе я бы не дожила до встречи с вами!

– Разве у простого евнуха может быть такое ледяное сердце? – холодно произнес император. – Урожденная Мужун всегда была безжалостной, а я был с ней слишком добр.

Стоявшая рядом гуйжэнь ухватилась за подол императорского халата и запричитала:

– Мой старший брат и отец, и брат гуйпинь Вань помогли государю усмирить принца Жунаня и клан Мужун. А еще я слышала, что сюаньши Мужун всегда недолюбливала наложницу Вань. И вот теперь, когда ее понизили, она затаила глубокую ненависть и ко мне, и к гуйпинь. Иначе зачем евнуху поджигать Танли? Ему кто-то приказал! Прошу вас, Ваше Величество, рассудите по справедливости!

Я поправила растрепанные волосы и поспешно добавила:

– Если сюаньши Мужун кого и ненавидит, то только меня. Я не думала, что она выместит свою злость на наших сестрах. Это все моя вина.

Сюаньлин взял меня за плечи и сказал:

– В чем твоя вина? Это я не хотел быть слишком жестоким, думал дать ей шанс раскаяться, но кто же знал, что она настолько бесчеловечна! Все, хватит! – он повернулся и крикнул Ли Чану: – Передай императрице и фэй Цзин, чтобы сегодня же ночью допросили Мужун. Если это правда, что она стоит за поджогом, немедленно заключите ее в Холодный дворец и казните. Выполняйте, докладывать не нужно.

Я бросила взгляд на Мэйчжуан и заметила на ее губах циничную усмешку, в которой отражался холод, царивший в ее сердце. Тут же я вспомнила о потерянном ребенке, и меня охватило смешанное чувство радости и боли. Императрица и фэй Цзин были извечными противницами Мужун Шилань. Они обязательно воспользуются шансом. Даже если она не отдавала приказ о поджоге, поимка ее евнуха стала неопровержимым доказательством.

Я приникла к плечу Сюаньлина и дала волю слезам.

Глава 17. Увядание орхидеи^[47]

Близилось празднование Нового года, поэтому расследование пожара провели очень быстро, чтобы все плохие события остались в старом году. На допросе Суси признался, что это хозяйка велела ему поджечь дворец Танли. В ту же ночь императрица и фэй Цзин побеседовали с Мужун Шилань, а после сослали ее в Холодный дворец.

Я же на время перебралась во дворец Мэйчжуан, в зал Цуньцзюйтан. Было тесновато, но наша дружба благодаря этому только крепла. Мы часто лежали на кровати голова к голове и, как в детстве, шепотом обсуждали свои секреты. Из окна на нас лился лунный свет, а за окном снег покрывал землю, напоминая опавшие лепестки грушевого дерева. Длинные пышные волосы Мэйчжуан в свете луны походили на лоскут темного атласа, тянущийся к прозрачному пологу.

Моя подруга сгибала пальцы, считая дни:

– Сегодня двадцать пятое. Самое большее – они могут дотянуть до двадцать девятого, но она все равно умрет в этом году, – она тихонько хихикнула. – Не зря я протянула руку в огонь.

– Ты меня тогда удивила! – сказала я, глядя на ее забинтованную руку. – Вот скажи, зачем ты так рисковала? Хорошо, что сейчас холодно. Летом такая рана точно бы загноилась.

Но Мэйчжуан не разделяла моих опасений:

– В худшем случае у меня останется шрам. Обменять гладкую кожу на чью-то жизнь – выгодная сделка. Если бы император своими глазами не увидел мою руку, он не понял бы, насколько ужасными могут быть ожоги. Но благодаря моей ране он смог представить, что было бы, если бы огонь добрался до тебя. Его это напугало, и он еще сильнее возненавидел Мужун Шилань.

Ненависть делает человека изобретательным. Я готова была преклоняться перед своей лучшей подругой за ее храбрость и расчетливость.

Приглядевшись к Мэйчжуан, я заметила, что она выглядит бледнее обычного, а в ярком свете свечей, чьи красноватые огоньки словно парили в воздухе, ее кожа казалась прозрачной. Видимо, таковы были последствия ее ранения.

Подруга, глядя на ароматные нарциссы, стоящие под южным окном, вдруг прошептала:

– Интересно, с кем мне придется сражаться, когда Мужун Шилань умрет?

Я усмехнулась и с грустью сказала:

– В гареме несложно найти, с кем сражаться. Каждый может оказаться врагом. А если хочешь жить мирно, то есть очень простой способ – будь незаметной. Это легко, потому что гарем каждый год пополняется юными красавицами. Но ты ведь не боишься остаться без внимания императора? – Помолчав немного, я добавила: – Лучше побеспокойся о своей руке. Когда корочка сойдет, я принесу тебе мазь, которая превосходно помогает от шрамов.

Через пару дней мы с Мэйчжуан направились во дворец императрицы, чтобы выразить свое почтение, и там же встретили Линжун. Она так тепло нас поприветствовала, будто совершенно забыла о нашем разговоре той снежной ночью.

– Если тебе неудобно у сестрицы Мэйчжуан, ты всегда можешь пожить у меня, – предложила она мне.

– Меня все устраивает, – я тихонько рассмеялась. – Это же на время. Как только Танли отремонтируют, я сразу же вернусь в свой дворец.

Линжун повернулась к Мэйчжуан и обеспокоенно сказала:

– Сестрица Шэнь, не забывай, что тебе нельзя много есть, особенно рыбу, креветки и морепродукты. А еще тебе нельзя алкоголь. При таких ранах это все очень вредно.

– Урожденной Мужун даже не стыдно за то, что она сделала, – вдруг прозвучал голос императрицы. – Все ее нутро наполнено ядовитой злобой. Она осмелилась приказать евнуху поджечь чужой дворец. Это отвратительное преступление, за такое не прощают. Я решила наказать ее со всей строгостью и приговорить к смерти, дабы ее участь послужила предупреждением для других. Иначе в гареме не будет ни порядка, ни закона.

Все наложницы так или иначе были обижены на бывшую фэй Хуа. Особенно их возмутил тот случай, когда она велела всем им стоять на солнцепеке и наблюдать, как я мучаюсь, стоя на коленях. Ее поступок сильно их разозлил. Но тогда они не посмели высказаться, а сейчас хором расхваливали императрицу за мудрое управление гаремом.

– Но раз Мужун Шилань много лет служила нашему императору, – задумчиво проговорила императрица, – я проявлю снисхождение и позволю ей сохранить тело целым. – Она повернулась к служанке Цзяньцю. – Иди и скажи евнуху Ли, чтобы подготовил яд, кинжал и белый шелк. Пусть она сама выберет, как закончить свою жизнь. Это ее награда за службу императору.

Гуйпинь Синь рассмеялась:

– Ваше Величество, вы очень великодушны! Если бы я была на вашем месте и узнала, что она совершила такие злодеяния, я бы разгневалась настолько, что приказала бы разрубить ее пополам.

– Сестрица Синь, из тебя вышел бы прекрасный судья. Зачем тратить силы и время на размышления? Разрубил преступника напополам, и все.

Гуйпинь усмехнулась, а потом, напустив на себя грозный вид, похлопала меня по плечу:

– Сестренка Вань, твой язычок становится все острее и острее.

В зале раздался громкий смех. Смеялись все, кроме гуйпинь Сян, которой нездоровилось. Императрице пришлось дважды к ней обратиться, и только тогда она ответила:

– В последнее время я совсем без сил. Лекарь прописал мне лекарства, но они не помогают. Прошу меня простить, матушка-императрица, я была невежлива.

– Тебе приходится заботиться о принцессе и готовиться к Новому году, поэтому неудивительно, что ты устаешь, – сказала государыня, а после дала Цао Циньмо несколько советов о том, как заботиться о своем здоровье.

На этом утренняя аудиенция у императрицы подошла к концу.

Днем я поспала, а проснувшись, поинтересовалась у Цзиньси:

– Евнух Ли уже сообщил день, когда казнят Мужун Шилань?

Служанка помогла мне сесть и прополоскать рот, а затем ответила:

– Казнь состоится в Холодном дворце на закате.

– Тогда помоги мне нарядиться, – сказала я, усмехнувшись. – Я обязана проводить нашу уважаемую матушку фэй Хуа.

Цзиньси с особой старательностью уложила мои волосы в сложный, но изящный пучок под названием «Взлет феи» и украсила его четырьмя шпильками со сверкающими, подобно звездам в ночном небе, золотыми бабочками, украшенными рубинами, изумрудами и жемчугом. Из нарядов я выбрала темно-фиолетовый из дорогой парчи, украшенной узором в виде пышных цветов и порхающих над ними бабочек и темно-синей шелковой каймой, усеянной сияющими кристаллами. По кайме шла вышивка золотыми и зелеными нитями, создавая рисунок павлиньих перьев. Когда я была готова к выходу, Цзиньси окинула меня довольным взглядом и сказала:

– Госпожа, вы редко одеваетесь так красиво.

Вспомнив о былых и нынешних обидах, я мрачно усмехнулась:

– Мы же видимся в последний раз. Я должна проводить ее как следует.

По знакомой дороге мы направились в Холодный дворец. Мужун Шилань, съежившись от холода, сидела в уголке, на удивление опрятно одетая и слегка растрепанная.

Увидев, что меня сопровождает только Сяо Лянь, она ухмыльнулась и сказала:

– А ты смелая. Пришла в Холодный дворец и взяла с собой лишь одного евнуха.

– Я бывала тут чаще, чем ты, – холодно ответила я. – Именно здесь я наблюдала за тем, как умирает наложница Юй.

– Так ты пришла посмотреть, как я умираю? – Мужун Шилань прищурила свои красивые глаза феникса, отчего ее взгляд стал и очаровательнее, и злее. – Твой наряд больше подходит деревенской девке, которая впервые оказалась на большом празднике, а не наложнице императора, пришедшей проводить свою сестру в последний путь.

Она пыталась меня разозлить, но в этот момент я не испытывала никакой злости.

– А разве это не праздник, своими глазами увидеть, как ты отправляешься в Западный рай^[48]? К тому же лучше быть живой деревенской девкой, чем мертвой наложницей.

Ледяная усмешка не сходила с губ наложницы Мужун:

– Что, радуешься, что твой подлый план сработал? Я не приказывала Суси поджигать твой дворец, и ты это знаешь! – закричала она, а потом, выдохнув, добавила: – Он, может, и из моего дворца, но он не мой приближенный. Я бы никогда не поручила ему ничего подобного!

Ярость затмила ее разум, и она бросилась ко мне, пытаясь схватить за шею. Я даже не вздрогнула, и, когда пальцы Мужун почти коснулись моей кожи, Сяо Лянь вывернул ей руки и прижал лицом к стене.

Старая влажная известка от удара раскрошилась и посыпалась на лицо разгневанной наложницы, словно бы покрывая его толстым слоем пудры. Она закашлялась, не в силах вдохнуть из-за пыли, а потом начала вырываться и кричать:

– Твои обвинения несправедливы!

Я взмахнула носовым платком, отгоняя пыль, и ласково улыбнулась:

– Ты не права. Несправедливо обвинил тебя император, а не я. Я же просто... тебя оговорила. Но даже без этого ты совершила много зла. Разве не из-за тебя утонула пинь Чунь? Разве не ты подсыпала маниоковую муку в еду для принцессы Вэньи? Разве не ты приказала гэнъи Юй отравить мое лекарство? Не ты ли велела столкнуть Мэйчжуан в озеро? Разве не ты спрятала Цзян Муяна, а Цзян Муи приказала обвинить Мэйчжуан в ложной беременности? Все это твоих рук дело. По сравнению с этим использовать поджог Танли, чтобы обвинить тебя, – это детские шалости.

Мужун запрокинула голову и презрительно ухмыльнулась:

– Так и знала. Эта мерзавка Цао посмела укусить руку, которая ее кормила, только потому, что вы ей приказали! Иначе у нее бы духа на это не хватило!

Я громко рассмеялась, отчего подвески на шпильках тихонько зазвенели.

– Ты совершенно не разбираешься в людях, – заговорила я, отсмеявшись. – Ты постоянно использовала принцессу Вэньи в своих целях, с помощью нее ты пыталась добиться расположения императора и ради этого готова была рисковать ее жизнью. Гуйпинь Сян – ее родная мать. У нее есть веские причины тебя ненавидеть. Неужели ты думаешь, что она начала ненавидеть тебя только сейчас? Озеро покрывается льдом не за один день. Ты ведь сама понимала, насколько она двулична.

На лице Мужун Шилань одни эмоции сменялись другими, пока в конце концов ее взгляд не наполнился презрением.

– У меня было столько власти, что даже императрица, эта вредная старуха, не вмешивалась в мои дела! Цао для меня была не важнее послушной собачонки. Мне не было до нее никакого дела!

Я отряхнула меховую опушку на рукавах и вздохнула. В Холодном дворце было настолько зябко, что каждое слетевшее с губ слово сопровождалось облачком пара.

– Лучше бы она и правда была собачонкой. Собаки – существа преданные. Люди от них отличаются – люди коварны.

Мужун Шилань тяжело задышала, прожигая меня ненавидящим взглядом.

– Ты мерзкая тварь! Ты такая же лиса, как твой брат и невестка! Если бы он не притворился распутным мужем, чтобы ослабить бдительность принца, то никогда бы не раздобыл тот список. И тогда бы клан Мужун и принц Жунаня не проиграли бы с таким позором! Вы все сговорились против меня! И во дворце, и за его пределами!

– Если бы принц Жунаня поумерил свою гордыню и клан Мужун ему не помогал, этого бы не случилось. Не забывай, твой муж – император. Думаешь, он спокойно позволил бы кому-то делить с ним трон? Думаешь, он такое стерпел бы? Какая же ты наивная! – мой тон был таким же холодным, как снежинки, ложившиеся на красивое, но мертвенно-бледное лицо Мужун Шилань.

Она обессиленно рухнула на стог сена и с большим трудом произнесла:

– Они прославленные чиновники и полководцы, сражавшиеся во имя Великой Чжоу, их подвиги велики...

– Какими бы великими ни были их подвиги, они все равно остаются подданными императора, – перебила я ее. – Как они посмели ставить себя выше государя? Разве это не называется изменой?

Мы обе замолчали, и вокруг воцарилась тишина, которую вскоре нарушили Ли Чан и его подчиненные. Они поприветствовали меня и поставили перед Мужун Шилань черный деревянный поднос с кинжалом, ядом и белой шелковой лентой.

– Младшая хозяйка, выслушайте указ императрицы. Вам дозволено выбрать самой, как уйти из жизни, – почтительно произнес евнух Ли.

Сюаньши пришла в себя и посмотрела на Ли Чана.

– Указ императрицы? – ледяным голосом переспросила она. – А где указ императора? Я хочу его увидеть. Принесите!

Евнух, не поднимая глаз от земли, спокойно ответил:

– Император доверил решать вашу судьбу императрице. Прошу вас, госпожа, приступайте.

Мужун Шилань испуганно посмотрела на Ли Чана, но не отступила:

– Я не собираюсь умирать без указа императора. – Горько усмехнувшись и не скрывая ненависть, скопившуюся у нее на сердце, она добавила: – Он уже убил моего отца и братьев. Почему же боится лично приказать мне умереть?

Ли Чан все так же почтительно произнес:

– Его Величество сказал, что больше не желает о вас слышать.

Сюаньши усмехнулась и спросила, словно задавала вопрос самой себе:

– Неужели я до такой степени опротивела государю? – Она поправила одежду и сбившуюся прическу, и в этот момент мне в глаза бросился белый парчовый мешочек, свисавший с ее пояса. От него исходил знакомый тяжелый запах. Это был «Аромат радости». Я сморщилась от отвращения и неосознанно отступила на пару шагов. А Мужун Шилань уселась, скрестив ноги, и сказала: – Иди и принеси мне указ императора.

Ли Чан не знал, что делать, а я решила воспользоваться выпавшим мне шансом.

– Евнух Ли, прошу вас, дайте мне пару минут. Мне надо сказать младшей хозяйке Мужун кое-что напоследок.

Ли Чан поклонился и вежливо ответил:

– Как прикажете, матушка-гуйпинь. Мы подождем снаружи.

Когда евнухи скрылись за воротами дворца, я улыбнулась бывшей сопернице и сказала:

– Прости. Я так долго называла тебя матушкой, что теперь непривычно называть тебя младшей хозяйкой.

Мужун Шилань покосилась на меня и равнодушно ответила:

– Это уже не важно. Все равно я скоро умру.

Я подозвала Сяо Ляня и отдала ему грелку для рук.

– Она уже остыла. Иди и добавь в нее угля, – велела я.

Сяо Лянь нерешительно замер, а потом осторожно произнес:

– Но если она...

– Иди. Евнух Ли и его люди неподалеку. Если что-то случится, они помогут.

Когда Сяо Лянь ушел, я подошла к Мужун Шилань и спросила:

– Ты догадываешься, почему император тебя разлюбил?

Сюаньши покачала головой и ласково погладила мешочек с «Радостным ароматом».

– Император всегда относился ко мне с любовью, – пробормотала она. – Даже если я совершала ужасную ошибку, он мог разозлиться, но всегда быстро меня прощал.

– А ты когда-нибудь задумывалась, почему император тебе благоволил? Уж точно не потому, что ты красивая, – я усмехнулась. – Во дворце много красивых женщин.

– Намекаешь на то, что он был добр ко мне из-за моей семьи? Но фэй Дуань тоже из семьи военных... – Судя по тому, что Мужун заерзала, она разволновалась.

– В глубине души ты и сама знаешь ответ. Зачем же себя обманывать?

Мужун Шилань сцепила руки в замок и воскликнула:

– Вздор! Император искренне меня любил! Разве могло быть иначе?!

Я улыбнулась так широко, что на щеках проступили ямочки.

– Возможно, так и было. Но после стольких лет, когда ему пришлось терпеть твое высокомерие и наглость клана Мужун, эти крупицы искренних чувств растворились, оставив после себя пустоту.

Мужун Шилань рассмеялась. Смех был таким легким и чистым, как дымка утренних облаков. Она успокоилась и уверенно проговорила:

– Да неужели? Когда мы впервые встретились, мне было всего семнадцать, я только вошла во дворец. Меня сразу выделили среди остальных и пожаловали пятый ранг. Я стала пинь Хуа. Однажды летним утром я отправилась верхом в лес, что растет вокруг Тайпина. Я была единственной наложницей, кто не боялся ездить на лошадях. Даже фэй Дуань не смела переступать границы, хотя и выросла среди военных. Вдруг передо мной появился император и остановил мою лошадь. Я была в ужасе, думала, что он будет меня ругать, но не признала вины и предложила устроить скачки. Он улыбнулся и согласился. Я выиграла в тех скачках. Император нисколько не рассердился, он даже позволил ехать рядом с ним. А потом, в ту же ночь, он оказал мне милость. – В тусклом свете Холодного дворца она, погруженная в сладкие воспоминания, была похожа на нежную розу, что расцвела на подгнившем стебле. – Мне было всего семнадцать, но уже тогда я стала самой любимой наложницей императора. Он говорил, что во дворце много женщин, но все они его боятся, а я – нет, и поэтому он любит только меня, – Мужун тихонько вздохнула. – Но во дворце и правда было так много женщин, что я не могла не злиться. Бывало, сегодня он оставался с одной из фэй, завтра уже проводил ночь с гуйпинь. Часто я ждала его до рассвета, а он не приходил. – Она вдруг посмотрела на меня и спросила: – Ты когда-нибудь видела, как сгущается ночь перед рассветом?

Я молчала, не в силах разобраться с чувствами, которые пробудил ее вопрос. Случалось ли со мной подобное? Кажется, нет. Я с самого начала понимала, что он правитель целого государства и его ночи не могут принадлежать только мне. Порой я долго не могла заснуть, но никогда не ждала его до рассвета.

Мужун Шилань тихонько усмехнулась, а когда вновь заговорила, изо рта с каждым словом вылетало облачко пара. Ее лицо словно бы окутывало дымкой, отчего она выглядела ранимее и печальнее.

– Ты никогда не любила императора настолько сильно. Вскоре я забеременела. Узнав об этом, он чуть не сошел с ума от радости и повысил меня до третьего ранга, сделав гуйпинь. Но со временем его радость угасла. Он не говорил об этом, но я чувствовала. Тогда у императора был всего один ребенок – старший принц. Я знала, что государь из-за этого переживает, и поэтому пообещала ему, что непременно одарю его сыном. Но после этого я приняла лекарство против выкидышей, которое мне послала фэй Дуань, и мой ребенок умер. А ведь Дуань всегда была такой благонравной, как она посмела... – на лице сюаньши проступило безутешное горе, в глазах появился безумный блеск, а ее голос стал пронзительнее: – Придворный лекарь сказал мне, что это был уже оформившийся мальчик!

Из моих глаз хлынули слезы, а сердце нестерпимо заныло от боли. Рванувшись вперед, я вцепилась в руку Мужун и прокричала:

– Твой ребенок давно уже умер! Но ты захотела, чтобы мой сын ушел вслед за ним?! Ему было всего четыре месяца, а ты его убила!

Ненавистная мне женщина пыталась вырваться из крепкой хватки, но я сжимала ее запястье все сильнее и сильнее, оставляя на нежной коже пурпурные следы. В отчаянии она меня толкнула, но я все равно ее не отпустила, тогда Мужун перестала сопротивляться и расхохоталась.

– Я не хотела убивать твоего ребенка! – крикнула она, задыхаясь от смеха. – Сама виновата, что у тебя такое хилое тело! Всего час на коленях – и все! Ты не смогла уберечь своего ребенка, но винишь в этом меня?! – Лицо сюаньши побагровело: – Мне было ненавистно то, что ты заняла место фаворитки! Я никогда прежде не видела, чтобы император относился к женщине с такой любовью. Рядом с тобой он забывал обо мне! Я больше не хотела ждать его каждую ночь до рассвета! Я твердо решила, что любая, кто не побоится соперничать со мной за любовь государя, должна умереть! Я велела гэнъи Юй отравить тебя, но я не планировала убивать твоего ребенка!

Я оттолкнула ее и посмотрела на мешочек для благовоний. Слезы никак не затихали, ручьями скатываясь по щекам, а сердце наполнилось отчаянной злобой.

– Говоришь, не планировала? Даже если ты этого не хотела, твой любимый «Аромат радости» пропитал весь дворец. Если бы не он, то даже со своим хилым телом я бы не потеряла ребенка только из-за того, что час простояла на коленях!

Мужун Шилань подняла на меня недоуменный и испуганный взгляд:

– При чем здесь «Аромат радости»?

Я перестала плакать, и с моих губ сорвался смех. Горячие слезы постепенно леденели на щеках.

– Знаешь, почему ты так и не познала радости зачатия после того выкидыша? Неужели тебе не ведомо, что в «Радостном аромате», который ты так любишь, есть мускус? Ты столько лет вдыхала его, поэтому и не смогла даровать жизнь!

Испуг на лице Мужун перерос в ужас и смешался со вспыхнувшим гневом.

– Это обман! Сам император подарил мне эти благовония. Он не стал бы...

– А почему нет? – я усмехнулась. – Сама подумай, если бы не приказ императора, то лекари давно сказали бы, что в твоем организме присутствуют следы мускуса! Неужели ты и впрямь считаешь, что твой выкидыш был вызван лекарством фэй Дуань? Она просто выполняла волю императора. И сколько бы ты ни травила ее сафлором, она все равно не смогла бы вернуть тебе ребенка.

Сюаньши Мужун замерла, сжимая мешочек с благовониями с такой силой, словно хотела стереть в порошок. Она долго молчала, а потом разразилась диким смехом.

– Но почему? За что?!

На мгновение мне стало ее жаль, но я быстро взяла себя в руки и уверенно сказала:

– Потому что ты дочь семьи Мужун, которая поддерживала принца Жунаня. Если бы ты родила, они использовали бы твоего ребенка, чтобы свергнуть императора...

Я замолчала, потому что она и сама понимала, к чему это могло привести.

Слезы Мужун Шилань капали на ее одежду, оставляя мокрые пятна. Вдруг плач резко прекратился, она задрожала всем телом и расхохоталась как сумасшедшая.

– Император... Император так жесток ко мне!

Она вскочила и бросилась к стене. В следующее мгновение раздался громкий стук и мне в лицо брызнула горячая кровь. Я зажмурилась глаза и отступила на пару шагов. Когда же я решилась вновь открыть глаза, я увидела, что бывшая фэй Хуа лежит с пробитой головой и безжизненными руками сжимает мешочек с «Ароматом радости», хранимый ею до самой смерти. По белоснежной стене стекала ослепительно красная полоса, окруженная алыми брызгами, создавая силуэт цветущего дерева.

На моем лице и одежде остались капли крови. На душе стало на удивление пусто. Я долго стояла, не в силах пошевелиться.

Меня окружала гробовая тишина.

Вспомнив о носовом платке, я вытерла кровь с лица и попыталась очистить одежду, но тут услышала писк. По телу Мужун Шилань, которая лежала с широко распахнутыми глазами, пробежала толстая серая крыса.

Мне стало страшно, и я, судорожно сглотнув, поспешила покинуть это место.

Увидев, как я выбегаю, Ли Чан окликнул меня:

– Матушка!

Евнух окинул меня взглядом и заметил кровь. В его взгляде беспокойство смешалось с удивлением.

Постаравшись успокоиться, я сказала:

– Молодая хозяйка Мужун покончила с собой, ударившись о стену. Можете пойти и доложить императрице.

Судя по ошеломленному виду, старший евнух не ожидал услышать от меня подобное, но он быстро собрался и ответил в своем привычном сдержанном тоне:

– Слушаюсь. Разрешите вашему слуге пойти прибраться.

Я кивнула и ушла.

Кончик носа сразу же защипало от холода, а одеревеневшие руки и ноги перестали меня слушаться.

Мужун Шилань, женщина, которую я ненавидела, умерла.

Я ведь должна быть счастлива? Но почему я этого не чувствую? На душе царили уныние и тоска. Юная девушка семнадцати лет, вошедшая во дворец, чтобы служить императору, и подумать не могла, что ее жизнь закончится вот так. Она столько лет властвовала над гаремом, но в итоге лишилась ребенка по воле собственного супруга, обрекшего ее на бесплодие.

В основе всех ее бед лежало то, что она была дочерью политического соперника Сюаньлина. Вдобавок благосклонность императора, которую он проявлял намеренно, лишила ее ясности ума.

Я посмотрела на небо – смеркалось. Вокруг меня высились черные старые деревья с голыми и корявыми ветвями. До горизонта все было покрыто снегом. Вдали раздавался грохот петард, а от заходящего солнца по небу разливалось кровавое зарево.

Я устало вздохнула.

Совсем скоро наступит Новый год.

Новогодние празднования затмили новости о смерти Мужун Шилань, и вскоре про нее все позабыли. Некогда прославленная фаворитка императора получила посмертное имя «Шунь»^[49] и без каких-либо почестей и погребальных обрядов была спешно захоронена на кладбище для дворцовых служанок и евнухов. А прихворавшая гуйпинь Сян пропустила новогоднюю аудиенцию у императора.

Услышав, каким именем наградили бывшую фэй Хуа, наложница Дуань усмехнулась:

– Шунь? Она никогда не была покорной. Это имя как насмешка над ней.

Фэй Дуань постепенно выздоравливала и даже начала посещать праздничные банкеты, заняв место, опустевшее после смерти Мужун. Наконец-то в гареме наступил мир. Теперь в нем властвовала императрица, две фэй и три гуйпинь. Статус новых наложниц постепенно менялся. Гуйжэнь Сян, урожденная Ни, больше не пользовалась благосклонностью императора и отошла в тень. На гуйжэнь Фу, урожденную Ли, государь не обращал особого внимания, потому что она не отличалась красотой, но ее это, казалось, совершенно не расстраивало. Она всегда пребывала в хорошем настроении. Гуйжэнь Жуй, урожденная Ли, обладающая утонченными манерами, вызывала у Сюаньлина восхищение, но она никогда перед ним не заискивала. Самой любимой среди новых наложниц была гуйжэнь Ци, урожденная Гуань.

Однажды я гостила у фэй Дуань во дворце Писян. Очистив мандарин, я бросила кожуру в угольную жаровню, и вскоре зал наполнился освежающим ароматом. Хозяйка дворца неспешно массировала лицо нефритовым кругом.

– Вчера я заметила морщинки в уголках глаз, – проговорила она. – Они напомнили о том, что мне уже двадцать семь.

– В последнее время ты, кажется, больше внимания обращаешь на внешний вид, – сказала я с улыбкой.

– Правда? Но, как говорят, все женщины одинаковы.

Я вежливо поклонилась, на что Дуань удивленно спросила:

– Что ты делаешь?

– Суси не был приближенным евнухом Мужун Шилань, и она не приказывала ему устроить пожар. Сначала он все отрицал, а потом во всем признался. Думаю, что он один из твоих людей, матушка-фэй. Только ты могла привести во дворец такого человека, не вызвав никаких подозрений.

Фэй Дуань улыбнулась и, слегка прищурившись, посмотрела на меня.

– Ты права. Ведь кого волнует наложница, которая уже столько лет болеет? С другой стороны, нам очень помогло то, что допрос Мужун проводили императрица и фэй Цзин.

– В этом дворце сложно найти человека, который бы хорошо относился к Мужун. К тому же любая из них всегда готова пнуть ту, что уже упала.

– Можешь меня не благодарить. Я сделала это для себя.

– Но есть кое-что, чего я никак не пойму. Если ты все запланировала, почему не приказала устроить пожар пораньше? Зачем сказала Суси шпионить за моим дворцом? Именно из-за этого его и обнаружили мои слуги.

Дуань медленно прожевала дольку мандарина и ответила:

– Я не рассчитывала, что ты возьмешь все в свои руки. Просто в те дни на улице было сыро из-за таявшего снега, поэтому было сложно развести огонь. Это и стало причиной задержки. – Она помолчала и добавила: – Но я знала, что даже если его поймают, это не испортит мой план. При нем всегда были кремень и масло, поэтому несложно было бы обвинить Мужун Шилань в подстрекательстве.

– Но это было бы не таким серьезным обвинением, как поджог дворца и покушение на жизнь наложницы императора. Матушка, ты наконец-то смогла отомстить. А ты уже подумала, как будешь жить дальше?

Она взмахнула рукой и с грустью ответила:

– О каком будущем ты говоришь? У меня нет детей. Мне не на кого будет положиться.

Я бы с ней поспорила, если бы в этот момент в зал не вбежала Цзиньси и не сообщила:

– Матушки, гуйпинь Сян скончалась.

Быстро справившись с удивлением, я взяла себя в руки и велела:

– Иди и сделай все, что положено. Убедись, что подготовлены уместные подношения и соблюдены правила приличия. Вскоре отправимся во дворец Хэсю.

Как только служанка ушла, фэй Дуань пристально посмотрела на меня и спросила:

– А это уже твой идеальный план?

– Да. Полмесяца назад ей дали лекарство, которое должно было подействовать сегодня. Придворный лекарь Вэнь умело рассчитывает дозировки, поэтому я была уверена, что он не допустит ошибки. Как-то я разговаривала с ним, и он сказал, что после приема лекарства ей часто снятся кошмары. Из-за того что Мужун Шилань приговорили к казни из-за ее доноса, все будут думать, что Сян умерла от чувства вины и горя. Все сложилось очень удачно.

Фэй Дуань ненадолго задумалась, а потом сказала:

– Хороший ход. Цао Циньмо была очень хитрой и знала о том, что ты хотела свергнуть Мужун Шилань. Если бы она нарушила слово и проболталась, тебе было бы несдобровать. – Она помолчала пару мгновений и добавила: – Сердце врача похоже на сердце родителя. Думаю, что лекарю Вэню нелегко дался такой поступок. У него совсем иной характер, не такой, как у нас.

Я опустила голову. Ради меня Вэнь Шичу готов был на все, даже убить человека. Он делал это с неохотой, но не отказывался, пока это могло хоть чем-то мне помочь.

Хотя мы с Цао Циньмо и сговорились, но всегда относились друг к другу с опаской. Убивать ее открыто было неразумно, лишать жизни тайно – опасно. Отравление было самым незаметным способом.

Я была благодарна Вэнь Шичу за то, что он пошел на это ради меня, но даже это не растопило моего сердца. Интересно, есть ли в этом мире такие же женщины, как я, которые равнодушны к жертвам тех, кого они не любят?

На моих губах заиграла легкая улыбка:

– Я бы не поступила с ней так жестоко, если бы она не была советницей Мужун Шилань.

– Она предала фэй Хуа ради собственной выгоды. Кто мог гарантировать, что она не предала бы тебя? Хотя Мужун была безжалостна и пользовалась властью, но без поддержки семьи она стала тигром без когтей, ее можно было не бояться. А вот с Цао Циньмо справиться было гораздо сложнее. Но теперь, когда она умерла, можно больше об этом не беспокоиться, – фэй Дуань холодно усмехнулась. – Если бы тогда, когда фэй Хуа заставила тебя стоять на коленях под палящим солнцем, Цао Циньмо заступилась бы за тебя, а Мужун ее послушалась, возможно, ты бы сохранила ребенка. К тому же не забывай, кто тогда во дворце императрицы толкнул тебя так, что ты упала на беременную пинь Тянь.

Я приподняла руку и мои наперстки замерцали холодным светом, отражая яркие солнечные лучи, льющиеся из окна.

– Ее стоило убить, – равнодушно сказала я. – Матушка, не вспоминай про тот день. Ее поступок делает ее еще отвратительнее.

– Только жаль, что принцесса Вэньи потеряла мать в столь юном возрасте, – со вздохом произнесла фэй Дуань.

Я повернулась к окну и приподняла занавеску, глядя на крышу дворца Цао Циньмо.

– Ты же беспокоилась о том, что в старости останешься совсем одна, – сказала я. – Но если ты станешь приемной матерью принцессы Вэньи, она вырастет благовоспитанной и разумной девушкой. Думаю, император не станет возражать.

– Это тот самый подарок, о котором ты недавно говорила?

– Я знаю, что ты любишь принцессу и будешь относиться к ней как к родной дочери. Уверена, что это наилучший вариант. Надеюсь, гуйпинь Сян, зная, что ее дочь под твоей защитой, упокоится с миром, – я помолчала и тяжело вздохнула. – Цзиньси как-то посоветовала мне скашивать траву и вырывать все корни, чтобы в будущем новая поросль не принесла беды, но принцесса еще слишком мала. Я не могу так с ней поступить.

Фэй Дуань заглянула мне в глаза и радостно улыбнулась.

– Если она станет моей приемной дочерью, то, даже узнав истинную причину смерти ее матери, она не предаст меня, помня о моей заботе и любви.

– Она еще так мала, что, возможно, с возрастом позабудет о матери. К тому же, как говорят, мать, которая родила, не так важна, как та, что вырастила. Надеюсь, живя с тобой в любви и заботе, она так и не узнает, как умерла гуйпинь Сян.

– Я буду бережно растить ее и сделаю для нее все, что будет в моих силах.

Похороны гуйпинь Сян состоялись через семь дней. Ей посмертно присвоили ранг фэй. Поскольку церемония проходила в первый месяц нового года, она была весьма скромной. Так как императрица уже воспитывала старшего принца, заботу о принцессе Вэньи поручили фэй Дуань. Фэй Цзин, казалось, немного расстроилась и, когда мы остались наедине, сказала мне:

– Я искренне завидую фэй Дуань. Ребенок не только сделает ее счастливее, но и обеспечит хорошее будущее.

– Матушка, ты еще так молода. Не рано ли тебе беспокоиться о том, что у тебя нет детей?

Но стоило это сказать, как меня саму охватила тревога. После выкидыша прошло уже много времени, но я так и не забеременела, хотя император регулярно одаривал меня своей милостью.

Сердце тут же наполнилось болезненной грустью.

Глава 18. Просыпаться с улыбкой

Шестнадцатый год правления под девизом Цяньюань наступил в разгар событий, потрясших императорский двор, но вскоре воцарился мир и покой. Императрица единолично управляла гаремом. Она устранила старого врага, а новые наложницы не представляли для нее никакой угрозы. Император, как и прежде, уделял мне особое внимание, и я в полной мере наслаждалась привилегиями любимой наложницы. В свободное время я часто приглашала Вэнь Шичу, надеясь, что он поможет мне поправить здоровье, чтобы я как можно скорее могла забеременеть. Смерть Мужун Шилань заставила меня осознать, что любовь императора очень зыбка и что можно полагаться только на своих детей, свою плоть и кровь.

Поэтому, когда лекарь Вэнь приходил в Цуньцзюйтан, он занимался не только раной Мэйчжуан, но и моим здоровьем.

По неизвестной нам причине ожог, который подруга получила во время пожара, никак не хотел заживать и вскрывался каждые несколько дней. Вэнь Шичу долго ломал над этим голову, но никак не мог понять, почему это происходит, ведь обычно такие раны заживали быстро. Ему оставалось только приходить и проверять ее состояние.

Мэйчжуан его ни в чем не винила:

– У меня просто очень чувствительное тело. Мне жаль, что из-за меня лекарю Вэню приходится так часто нас навещать.

Первое время, когда я начала жить с подругой, я беспокоилась, что она будет переживать из-за моих встреч с императором, но чем дольше мы жили вместе, тем яснее я понимала, что ее это совершенно не волнует.

Та зима была особенно холодной. Снег шел почти все время, прекращаясь лишь на несколько дней. Мы с Сюаньлином частенько сидели у окна и, держась за руки, любовались снежными пейзажами. В такие дни он выглядел безмятежным. Он мало говорил, чаще оставаясь безмолвным и глядя вдаль с легкой улыбкой на губах.

Как-то раз я, не побоявшись снегопада, отправилась в паланкине во дворец Июань. Войдя в восточную комнату, я застала Сюаньлина за столиком. Он что-то рисовал, водя кистью по листу бумаги. Стоило к нему приблизиться, он, взяв меня за руку, вложил в нее кисть и сказал:

– Во время пути ты наверняка видела прекрасные снежные пейзажи. Не могла бы ты нарисовать их для меня?

Рисование никогда не относилось к моим талантам, но я не могла отказать императору в его просьбе. Но тут мне пришла одна идея. Я просто развернула белоснежный лист бумаги и, не сделав ни одного мазка, с улыбкой сказала:

– Ваше Величество, я уже закончила. Что скажете, Сылан?

Сюаньлин громко рассмеялся:

– Ты не только шутница, но и лентяйка! Говоришь, что закончила, хотя сама не сделала ни одного мазка? Ты смеешься над императором?

Я приникла к его теплому плечу и проговорила:

– Разве вы не видите, что это бескрайний снежный простор? Просто снег такой же белый, как бумага. Мне не нужна кисть, ведь снежный пейзаж уже нарисован.

Император захлопал в ладони и расхохотался.

Временами я собирала в саду Имэй разноцветные сливовые бутоны – красные, белые, зеленые – и складывала в прозрачную стеклянную бутылку, наполненную чистейшей талой водой. Потом я брала по цветку и коптила их над жаровней, отчего по дворцу Июань распространялся приятный освежающий аромат. Когда я склонялась над жаровней, поигрывая сливовыми лепестками, император молча наблюдал за мной.

Придворные говорили, что я пользуюсь особой благосклонностью императора, но она выражалась лишь в таких мирных и радостных моментах.

Но с того дня, как я своими глазами увидела смерть Мужун Шилань, меня часто охватывала тревога. Порой, когда мы с императором разговаривали и смеялись над шутками, мое сердце внезапно замирало, а перед глазами возникало прекрасное, но окровавленное лицо фэй Хуа. Поначалу я пугалась, а потом стала постоянно думать о том, не постигнет ли меня такая же участь, когда я перестану привлекать императора. Эта мысль затаилась в глубине моего сознания и время от времени всплывала на поверхность, нарушая мой душевный покой и добавляя тревожные нотки в мою безмятежную жизнь.

Когда я поделилась своими переживаниями с Хуаньби, она посмеялась надо мной:

– Госпожа, вы слишком переживаете. Наложница Мужун была своевольной гордячкой, а вы осторожны, и вас любит император. У вас не может быть такой же судьбы, как у нее.

– Но ведь она тоже когда-то была любимой наложницей императора, – произнесла я, тяжко вздохнув.

Служанка на пару мгновений задумалась, покусывая нижнюю губу, а после заявила:

– По сути, она погибла из-за того, что у нее не было сына. Как только вы родите, вы многократно укрепите свое положение.

– Разве это так просто? – я нахмурилась. – Нельзя же родить ребенка, когда вздумается.

Хуаньби подошла ко мне и прошептала на ухо:

– А давайте я тайком поищу народные средства, которые помогают быстро забеременеть?

Я покраснела и шутливо ткнула ей пальцем в лоб:

– Что за вздор ты несешь! Надеюсь, после замужества ты будешь лучше следить за языком.

Хуаньби стыдливо отвернулась.

– Я просто хотела вам помочь. Если это плохой совет, то так и скажите. Зачем так шутить?

Мне хотелось рассмеяться, но я сдержалась и взяла ее за руку.

– А я совсем не шучу. Пройдет полгода, год, и ты перестанешь быть моей служанкой. Ты что, думаешь, что останешься со мной на всю жизнь?

– Хозяйка, то, что я сейчас скажу, чистая правда. – Хуаньби стала предельно серьезной. – Я не хочу замуж, я хочу остаться с вами. Здесь, конечно, хорошая жизнь, но много сложностей. Мне не хочется, чтобы вы страдали в одиночестве.

В комнате воцарилось молчание. Наконец, натянув улыбку, я сказала:

– Не говори ерунды! Когда станешь старой девой, тебя никто замуж не возьмет.

Но Хуаньби словно бы меня не слышала. Она посмотрела на окна, украшенные вырезанными из бумаги символами счастья, и тихонько вздохнула:

– Когда уже этот снег закончится?

В гареме царил мир, и при дворе тоже все было спокойно. Помня о том, что произошло с принцем Жунаня, Сюаньлин осторожно относился к чиновникам, помогавшим подавить его мятежного брата. Он не предоставлял им реальной власти, награждая только золотом и шелками. С их дочерями, ставшими наложницами, император тоже был осмотрителен. Он не спешил жаловать им новые титулы и не оказывал чрезмерной благосклонности.

Я долго за ними наблюдала и поняла, что гуйжэнь Фу отличается добродушным характером, а гуйжэнь Жуй всегда сохраняла спокойствие. Все четыре гуйжэнь вели между собой борьбу за влияние при дворе, забывая порой о собственных нуждах. Однажды Цзиньси спросила у меня, не стоит ли привлечь кого-нибудь из них на свою сторону, на что я улыбнулась и ответила:

– Пусть пока сражаются друг с другом. Когда останутся самые стойкие, я оценю ситуацию и решу, кто может оказаться полезным.

– Ваша семья скоро породнится с семьей Ци. Если она окажется в опасности, я придумаю, как ей помочь.

– Сейчас она чувствует себя как рыба в воде, так что пока вмешиваться не будем.

Шли дни, и наложница Жуй, урожденная Ло, начала постепенно завоевывать расположение Сюаньлина, и вскоре император уделял ей столько же внимания, как и наложнице Ци.

Однажды я повстречала гуйжэнь Жуй у пруда Тайе во время очередного снегопада. У водоема дул пронизывающий ветер, поэтому немногие решались здесь прогуливаться. Я возвращалась из дворца вдовствующей императрицы, куда ходила, чтобы осведомиться о ее здоровье, и решила сократить путь до Танли по берегу озера. Неожиданно я увидела, как гуйжэнь Жуй со своей служанкой сходит с небольшой лодки. Увиденное настолько меня поразило, что я приказала слугам остановиться. Снег все падал и бесшумно опускался на воду. Гуйжэнь Жуй в накидке из белоснежной парчи и воротником из серебристого меха словно бы растворялась посреди этого огромного и пустынного простора, лишь ее прелестное, покрасневшее от мороза лицо выделялось на белом фоне.

– Сестренка Жуй, тебе не холодно? – спросила я ее. – Смотри, какой сильный снегопад.

Она поклонилась и негромко ответила:

– Лишь в сильный снегопад можно увидеть истинную чистоту.

– Истинную чистоту?

В ее манере держаться не было ни подобострастия, ни высокомерия. Она не пыталась польстить мне, потому что я была любимой наложницей императора, и мне это понравилось.

Гуйжэнь равнодушно посмотрела на меня и чуть заметно улыбнулась, хотя в ее глазах не было улыбки:

– Матушка, как думаешь, в этом дворце много чистоты? Только лишь когда снег покрывает все вокруг, можно созерцать бескрайнюю чистоту.

Ее слова застигли меня врасплох, но я быстро собралась с мыслями и с улыбкой ответила:

– Неужели сестренка думает, что, если прикрыть грязное пятно, одежда станет чистой? Сердце твое чисто, когда оно свободно от мирских забот; если же в нем полно пороков, ему никогда не стать чистым. К тому же истинная чистота появляется не там, где умело прикрыли грязь.

Ветер развевал полы ее накидки, приоткрывая светло-голубую юбку. В этот момент она была похожа на белоснежный изящный нарцисс, выросший у прозрачного родника, такой же яркий и благоухающий.

Наконец в глазах гуйжэнь Жуй промелькнули эмоции, и она вежливо присела:

– Матушка, я запомню то, чему ты меня научила. Но если в мое сердце проникнет порок, я предпочту умереть, чем цепляться за жизнь.

Глядя в ее спокойные и непоколебимые глаза, я почувствовала укол совести.

Во второй день второго лунного месяца, когда отмечался Весенний праздник дракона, называемый в народе «Днем дракона, поднимающего голову», небо наконец прояснилось. Сюаньлин, решивший посетить императрицу, пригласил нас с Линжун составить им компанию.

Я опоздала, но вежливая дворцовая служанка все равно приподняла передо мной занавеску, пропуская в главный зал. На меня сразу же хлынуло приятное тепло, на мгновение мне даже стало жарко. Сюаньлин, императрица и Линжун уже сидели у небольшой печки, разговаривали и кололи грецкие орехи.

Увидев меня, Линжун улыбнулась и сказала:

– Сестрица, ты опоздала, и за это тебя ждет наказание. Теперь ты будешь чистить орехи, но есть их запрещается.

Я потерла замерзшие руки и рассмеялась.

– На улице так холодно. Я взяла с собой грелку для рук, но она по пути остыла, поэтому пришлось возвращаться за другой. Вот я и припозднилась.

Сюаньлин поманил меня к себе и взял за руки.

– У тебя ледяные руки, – обеспокоенно сказал он. – Перед тем как есть, тебе надо отогреться.

– Да, – согласилась императрица, – потому что холодная еда плохо влияет на желудок.

Я поблагодарила ее за заботу и примостилась на низкий табурет рядом с императором.

Мы немного поговорили на разные темы, а через некоторое время императрица с улыбкой обратилась к супругу:

– За прошедшие два года во дворце произошло столько событий, что отбор новых наложниц пришлось отложить, и теперь многие места в гареме пустуют. Не хотели бы вы, Ваше Величество, выбрать кого-нибудь из моих младших сестер, чтобы они заняли эти места?

Сюаньлин откусил кусочек грецкого орешка и кивнул:

– Расскажи подробнее.

Императрица с большой серьезностью начала перечислять:

– Согласно установленной иерархии в гареме должно быть четыре наложницы основного первого ранга – гуйфэй, шуфэй, сяньфэй и дэфэй, три фужень, четыре фэй, еще должна быть чжаои – старшая наложница среди девяти наложниц второго дополнительного ранга, и пять гуйпинь. Остальных наложниц может быть неограниченное число. Сейчас в гареме две гуйпинь, две фэй. Из девяти наложниц второго дополнительного ранга у нас только одна – сюжун Ли. Места наложниц основного первого ранга свободны, но это очень высокий ранг, поэтому даровать его надо обдуманно. Что касается фужэнь, их всегда было мало.

Сюаньлин хмыкнул и сказал:

– Пускай остальные места наложниц второго ранга пустуют, а вот чжаои, их главу, надо выбрать обязательно.

– Также много свободных мест в тех рангах, что ниже гуйпинь, – добавила императрица.

– Тогда... – император взглянул на меня. – Дорогая супруга, выбери благоприятный день для возведения в ранг гуйпинь Вань. Ты ведь сказала, что в гареме только две фэй?

Я поняла, к чему он клонил, и быстро сказала:

– У вашей наложницы еще слишком мало опыта...

Императрица перебила меня, широко улыбаясь:

– В этом вопросе самое главное не опыт. Даже прослужив во дворце много лет, не каждая наложница может стать фэй. Никто не сомневается в добродетели гуйпинь Вань, ее не за что попрекнуть, но... – она повернулась к императору: – Но гуйпинь Вань и правда совсем недавно во дворце, к тому же у нее нет детей. Как только она родит сына, вы сможете оказать ей честь стать фэй.

Видя, что Сюаньлин сомневается, императрица добавила:

– Как вы относитесь к тому, чтобы для начала назначить ее главой девяти наложниц?

Император бросил в огонь грецких орех и под его громкий треск хлопнул в ладони:

– Сделаем так, как говорит императрица. Сначала я повышу тебя до чжаои.

Я опустилась на колени, чтобы поблагодарить императорскую чету, а Линжун радостно воскликнула:

– Поздравляю, сестрица!

Сюаньлин посмотрел на нее и по-доброму спросил:

– А почему ты думаешь, что надо поздравлять только сестрицу? – Повернувшись к императрице, он сказал: – Приказываю повысить пинь Ань до четвертого ранга фэньи. – Подумав еще немного, добавил: – Повышение произведи в тот же день, когда пройдет церемония возведения в ранг гуйпинь Вань, чтобы они порадовались вместе.

На следующий день императрица объявила дату церемонии – двенадцатый день второго лунного месяца.

В ближайшие дни я вновь сидела в кабинете императора и наблюдала за тем, как он просматривает докладные записки. За окном тихонько шуршали бамбуковые стебли, покрытые еще не растаявшим снегом. С крыш капала талая вода, и сырая земля внизу выглядела грязной и неприглядной.

Все-таки бывают в этом мире некрасивые вещи, которые люди не готовы принять. Их лучше держать подальше от чужих глаз, чтобы никто о них не узнал.

Прочитав очередную записку, Сюаньлин вдруг разозлился:

– Один министр докладывает, что Сюаньцзи, находясь под арестом, называет меня ничтожным человеком и обвиняет в том, что я угрожал убить его жену и детей.

Я слегка приподняла уголки губ, обозначая улыбку, и произнесла:

– Как говорится, победитель становится императором, а проигравший – преступником. Совсем недавно он был принцем, а теперь стал пленником. Естественно, он будет роптать. – Я внимательно посмотрела на императора и спросила: – Ваше Величество, как вы намерены с ним поступить?

В его глазах вспыхнул гнев, и я поняла все без слов.

– Никто не посмеет осудить ваше решение, – сказала я, кивнув. – В конце концов, Сюаньцзи – предатель, посмевший пойти против правителя, и о его смерти никто не будет жалеть. – Чтобы сменить тему разговора, я поинтересовалась: – Ваше Величество, мне кажется, что сегодня вы злитесь не только из-за наветов Сюаньцзи. Есть и другая причина?

– Хуаньхуань, я император, и потому меня больше беспокоит людская молва, – ответил Сюаньлин.

Что и следовало ожидать. Я приняла смиренный вид и осторожно предложила:

– Почему бы вам не даровать его сыну, Юйбо, титул без реальной власти? В ответ на обвинения Сюаньцзи в том, что вы угрожаете его семье, вы проявите милость и позаботитесь о сыне и его матери, которые остались без отца и мужа. Тогда никто не посмеет о вас злословить.

Сюаньлин задумался:

– Юйбо еще слишком мал... – но тут же улыбнулся и добавил: – Хотя это даже к лучшему!

На следующий день вышел указ императора, в котором сын Сюаньцзи, Юйбо, назначался его преемником и получал титул принца Жунаня. Мальчику было всего семь лет, поэтому этот титул ничего не значил. Он лишь обеспечивал его жалованьем, на которое он и его семья могли жить.

Узнав об этом, Цзиньси озадаченно посмотрела на меня и спросила:

– Матушка, зачем вы это сделали?

– Помнишь то время, когда я потеряла и сына, и милость императора? Тогда из всех тех, кто жил во дворце, меня навестили только фэй Цзин, Мэйчжуан и принцесса Жунаня, а ведь она мне не родня и не подруга. Что бы ее ни привело ко мне, для меня она стала той, кто протянул руку в трудную минуту. И вот настали времена, когда я нахожусь на вершине, а она лишилась всего. Принцесса стала простолюдинкой, которой надо вырастить двоих детей. Если я могу, я должна ей помочь. По крайней мере, у ее сына теперь есть титул, и жить им станет чуточку легче.

Цзиньси кивнула:

– Я поняла. Матушка просто хочет отплатить за то проявление доброты.

Я улыбнулась, так и не озвучив еще одну причину. Судьба фэй Хуа заставила меня задуматься о том, что истинная любовь во дворце встречается очень редко. А принц Жунаня, хоть и был высокомерным и властным, но рискнул жизнью, чтобы отвести беду от жены и детей. Я и осуждала его, и восхищалась им одновременно.

Ночь перед возведением в ранг я провела в восточной комнате Июаня.

Прохладный лунный свет проникал сквозь занавески и опускался на тканый золотом ковер, отчего тот словно бы покрывался инеем, но к холодному свету луны примешивалось теплое красноватое свечение расставленных по комнате свечей.

Я приникла к груди Сюаньлина и следила за изящными, похожими на шелковые нити, струйками ароматного дыма, поднимающегося от курительницы и исчезающего где-то под потолком.

В натопленной комнате совершенно не чувствовалось холода. Здесь было тепло, как весной, поэтому на императоре был только тонкий ночной халат. Сюаньлин нежно обнял меня и сказал:

– Твой дворец отремонтировали. Завтра после завершения церемонии ты сможешь в него вернуться и жить так, как жила до пожара.

Я ласково провела пальцем по его слегка потемневшему от щетины подбородку и прошептала:

– Так жаль, что гуйжэнь Ци приходится ютиться в покоях сестрицы Синь. И Вашему Величеству неудобно ее навещать.

Сюаньлин рассмеялся:

– Что в этом неудобного? Важнее то, хочу я ее видеть или нет. – Он обнял меня за плечи и прижал к себе еще сильнее. – Я все обдумал. Дворец Танли будет принадлежать только тебе. Мне пришлось не по нраву, когда однажды я приехал навестить тебя и встретил в твоих покоях гуйжэнь Ци.

– Сылан, вы ведь сами позволили ей жить в Танли, потому что она вам понравилась. Почему же сейчас не разрешаете ей вернуться? Боюсь, что сестренка Ци будет убита горем.

– Отныне Танли будет только твой, – заявил император, чеканя каждое слово. – Весной мы будем пить вино среди цветущих яблонь или ты будешь исполнять «Танец встревоженного лебедя», поднимая с земли вихри грушевых лепестков, а я буду тобой любоваться. А летом мы будем наслаждаться видом на цветущие лотосы в резиденции Тайпин.

Мое сердце затрепетало, и я посмотрела на Сюаньлина с любовью и радостью.

– Осенью мы будем вместе готовить вино из османтуса, – продолжила я за императором, – а зимой любоваться кружащимися в воздухе снежинками.

– Да, я всегда буду рядом с тобой, а ты со мной, – сказал Сюаньлин, тихонько вздохнув.

Я была обрадована и растрогана его словами. Прижавшись лбом к груди императора, я еле сдерживала слезы, но спустя мгновение меня охватило безграничное счастье.

– Да, Хуаньхуань всегда будет рядом с Сыланом, – прошептала я.

Сюаньлин издал неясный звук в ответ, а потом вдруг заговорил, будто бы с самим собой:

– Гуйпинь Вань? Ваньвань... Ваньвань...

Я хотела приподняться, но он уснул, крепко прижимая меня к себе. Дышать стало тяжелее, в нос ударил аромат его тела.

Ваньвань? Кажется, он уже как-то называл меня так. Но усталость не дала мне над этим поразмыслить. Я зевнула и провалилась в сон.

Проснувшись глубокой ночью, я ворочалась в полудреме с боку на бок, слыша, как отсчитывают время водяные часы. Уже наступала весна, но снег продолжал падать на крыши дворцов. Долгая темная ночь казалась бесконечной, но мне было тепло и уютно благодаря кану и угольной печке, а завывание холодного ветра за окном напоминало мне о ценности и сказочности этих редких мгновений.

Мне стало жарко из-за объятий Сюаньлина, и я попыталась высвободиться, но не справилась с его сильными руками. В конце концов пришлось смириться и лежать в мокрой от пота одежде.

Завтра меня повысят, но я не испытывала особой радости по этому поводу. Да и причина повышения не имела для меня никакого значения. Главное, чтобы император хотя бы немного любил меня.

Сюаньлин во сне шевельнулся и сжал меня еще сильнее.

– Ваньвань, – прошептал он.

Мне показалось, что он меня позвал, и я окончательно проснулась. Взяв его за руку, я тихонько ответила:

– Сылан, я здесь.

Он так и не проснулся. Но его ладонь накрыла мою шею, и начала ласково ее поглаживать.

– Я так давно тебя искал, – голос императора был наполнен огромной, как океан, нежностью.

Только во сне он называл меня «Ваньвань». Это имя заключало в себе самые глубокие чувства. Мучительная боль пронзила мое сердце, постепенно распространяясь в груди.

Он был правителем целого народа. Неужели он и правда так сильно меня любил? Даже во сне он тосковал по мне. Из глаз побежали крупные слезы, беззвучно падая на подушку, которая постепенно намокала под моей щекой. Поначалу теплая ткань остывала и холодила кожу, напоминая, что это происходит наяву, что мне это не приснилось.

От Сюаньлина исходил слабый, но стойкий запах амбры, он словно был пропитан им до костей. Я была к нему так близко, что ощущала аромат ментолового масла, нанесенного на виски. Горьковатый освежающий аромат проникал в мой нос и обволакивал сердце, подобно теплым весенним водам. Я потянулась к императору и крепко обняла за шею.

– Сылан, я всегда буду с вами, – прошептала я.

Не знаю, услышал он меня или нет, но он вновь обхватил меня руками и прижал к себе. Мне было так тепло и уютно, что я, прикрыв глаза, почти сразу погрузилась в приятный сон.

Утром, когда я вышла из дворца, передо мной предстала Линжун. Несмотря на ранний час, она улыбнулась мне и бодро сказала:

– Сестрица, я дожидалась тебя, чтобы мы вместе пошли на утреннюю аудиенцию у императрицы.

Сюаньлин, только что умывшийся и все еще слегка сонный, подошел сзади и сказал:

– Мне тоже пора на аудиенцию.

– Ваше Величество, разрешите откланяться, – я вежливо присела. – Вашей наложнице следует навестить императрицу.

Его взгляд скользнул по Линжун и вновь вернулся ко мне.

– Ваньвань, сегодня вечером приходи ко мне, – тихонько сказал Сюаньлин.

Мои щеки тут же вспыхнули от смущения, я чуть заметно кивнула и торопливо произнесла:

– Ваше Величество, идите скорее. Нехорошо опаздывать на свою аудиенцию.

Когда я обернулась к Линжун, в ее глазах я заметила недоумение, сменившееся радостным блеском, и это меня встревожило.

Во дворце императрицы было пусто. В столь ранний час не было желающих осведомиться о ее здоровье, кроме нас. Пришлось подождать, пока государыня вышла, чтобы поговорить с нами.

– А вы сегодня рано, – сказала она.

Мы с Линжун почтительно поклонились и сказали:

– Мы пришли выразить свое уважение и поблагодарить матушку-императрицу.

– За что поблагодарить? Ваше повышение – это ваши заслуги. Вы вели себя безупречно и тем заслужили милость императора.

Линжун прикрыла рот шелковым платком и тихонько рассмеялась:

– Если говорить о службе императору, то никто не сравнится с сестрицей Вань. Сегодня поутру я пошла ко дворцу Июань, чтобы дождаться ее и вместе пойти во дворец Вашего Величества. Кто же знал, что я стану свидетельницей такой сцены.

Мне стало неловко, и я попыталась ее остановить:

– Линжун...

Но она лишь улыбнулась в ответ:

– Почему ты смущаешься, сестрица? Матушка-императрица любит нас, как родных сестер. – Увидев улыбку государыни, она продолжила: – Сегодня я услышала, как император назвал сестрицу Вань милым прозвищем «Ваньвань».

Я охнула, ощущая, как лицо обожгло жаром, словно его ошпарили кипятком.

– Ваше Величество, это все глупости. Не слушайте ее!

Императрица будто бы одеревенела на несколько мгновений, а потом на ее губах расплылась отчужденная и холодная улыбка. Чем шире становилась эта улыбка, тем насмешливее она казалась.

– Ваньвань? – переспросила она. – Ваньвань?

Она повторяла это имя раз за разом, и ее голос сочился обжигающе ледяным смертельным ядом. Но я подумала, что мне показалось, потому что императрица никогда бы не стала говорить таким тоном. Она всегда была изящной и доброй, величественной и кроткой, она была матерью всей нации.

В следующий миг она словно бы пришла в себя и ласково улыбнулась:

– Если император зовет тебя так, это значит, что он дорожит тобой всем сердцем.

Линжун заметила, как сильно я покраснела, и заискивающе произнесла:

– Ох, я сказала это не подумав. Прошу, прости меня, сестрица.

В этот момент я начала подозревать, что что-то неладно, потому что Линжун всегда сначала думала, а потом говорила.

Только я хотела отругать ее за болтовню, как она раскаянно опустила голову и прошептала:

– Я больше так никогда не буду.

Императрица тихонько рассмеялась:

– Мы же все сестры, не стоит обижаться на шутки. – После она снова стала серьезной и посмотрела на Линжун. – Пинь Ань, тебе пожалуют новый ранг как обычно, а вот гуйпинь Вань следует вернуться в свой дворец и подождать. Церемониальные одежды еще не готовы. Я пришлю их тебе после полудня.

Я вежливо поклонилась, после чего мы с Линжун покинули дворец императрицы.

Днем, когда потеплело, мы с Мэйчжуан уселись рядышком, чтобы рассмотреть рану на ее руке.

– Какая она уродливая и большая, – произнесла подруга и опустила рукав.

– Главное, что наконец-то появилась корочка, – сказала я. – Пускай уродливая, но хотя бы заживает. Я так испугалась, когда на днях она опять загноилась! Кстати, Линжун как-то подарила мне баночку с мазью от шрамов, и она действительно помогла, – я указала на свою щеку. – Видишь, от царапин, которыми меня наградила Сунцзы, и следа не осталось.

Мэйчжуан посмотрела на мою щеку и улыбнулась:

– И правда полностью исчезли. Но у меня шрам будет не такой маленький. Боюсь, что мазь тут не поможет.

– У меня осталось еще немного. Можешь попробовать. Если подействует, то после церемонии я попрошу у Линжун еще. Хотя это и редкая мазь, но если очень надо, то ее можно достать. – Я окликнула Лючжу и спросила у нее: – У тебя еще осталась та мазь от шрамов, которую мне подарила младшая хозяйка Ань? Если да, то поищи ее.

Лючжу ухмыльнулась и с довольным видом ответила:

– Любая другая служанка давно бы уже ее выкинула, но я знаю, что мазь от шрамов – редкая вещица, да и баночка мне понравилась, поэтому я ее подобрала. Сейчас найду и принесу.

Мэйчжуан мило улыбнулась, а я сказала:

– Как удачно все складывается! Даже Небеса не хотят, чтобы твою красоту портил ужасный шрам.

Подруга шутливо ткнула меня пальцем и рассмеялась.

Служанка довольно скоро вернулась с мазью и доложила:

– Пришел придворный лекарь Вэнь. Он желает проверить пульс цзеюй Шэнь.

– Хорошо, пригласи его, – ответила Мэйчжуан, а потом повернулась ко мне. – Ты все время жаловалась, что он слишком много говорит, поэтому не позволяла проверять свой пульс и просила, чтобы он лучше присматривал за мной. И что в итоге? Теперь он беспокоит меня каждый день.

Я показала ей язык, но ничего не ответила. Внутри изящной баночки еще осталось немного молочно-белой мази с освежающим и приятным ароматом. Мэйчжуан понюхала мазь и воскликнула:

– Как вкусно пахнет! Даже по запаху можно понять, что это отличная мазь.

В это время вошел Вэнь Шичу и сел напротив моей подруги, чтобы проверить ее пульс. Заметив, как я верчу в руках баночку с мазью, он как бы невзначай спросил:

– А что это у вас, матушка?

Я протянула ему баночку и пояснила:

– Это мазь от шрамов.

– Правда? – Мазь, судя по всему, его сильно заинтересовала. Вэнь Шичу открыл баночку и внимательно посмотрел на остатки мази. Затем подцепил немного мази мизинцем и нанес ее на тыльную сторону ладони, после чего принюхался.

– Что-то не так? – с тревогой спросила я. – Я уже использовала ее и осталась всецело довольна.

Вэнь Шичу озадаченно смотрел на мазь, словно бы не мог понять, что с ней не так. После долгого молчания он сказал:

– Что-то в этой мази мне кажется странным, но я пока не пойму, что именно. Ели позволите, я заберу ее с собой и тщательно изучу.

Я сразу же согласилась, зная, с каким вниманием он относится ко всему, что связано со мной.

– Хорошо. Забирайте. Прошу вас, изучите ее и доложите о том, что узнаете.

Заметив, как я помрачнела, Мэйчжуан удивленно посмотрела на меня и спросила:

– В чем дело?

Мне стало не по себе. Меня охватило необъяснимое беспокойство и страх. С этой мазью что-то было не так.

Подруга обеспокоенно сжала мою руку:

– Что с тобой? Тебе нездоровится? Тебе же ще нужно явиться в Храм предков на церемонию.

– Со мной все хорошо, – ответила я, улыбнувшись через силу.

Времени на раздумья было крайне мало, потому что вот-вот должна была состояться церемония возведения в ранг. После нее мне следовало посетить дворец императрицы, чтобы выслушать ее наставления и поблагодарить императорскую чету за оказанную милость.

Когда я уже была полностью готова к выходу, Лючжу вдруг воскликнула:

– Ох! Госпожа, посмотрите!

Я взглянула туда, куда указывала служанка, и увидела на подоле церемониального одеяния дыру размером в цунь^[50]. Меня окатило волной панического страха. Одеяния для церемоний возведения в ранг считались подарками императрицы. Их надо было сохранять в целости и сохранности. Предстать перед императором и императрицей в порванном одеянии считалось серьезным преступлением. Среди сопровождавших меня слуг был и Цзян Чжунминь, главный управляющий Министерства двора. Одеяния для церемонии подготавливались именно его ведомством, и он тоже нес ответственность за целостность императорских даров. Увидев дыру, евнух сильно побледнел.

Справившись с первым страхом, я взяла себя в руки и спросила:

– Евнух Цзян, ты можешь найти умелого мастера, способного починить наряд?

– Матушка, ткань для этих одеяний соткана прославленными ткачихами, которые использовали не только шелковые, но и золотые, и серебряные нити. Боюсь, такие нити можно найти только в императорских кладовых. Если я пошлю за ними, это наделает много шума.

– Это нам не подходит, – я покачала головой.

Время до церемонии стремительно утекало.

– Госпожа, мы не можем больше медлить, – подала голос Хуаньби. – Если вы опоздаете, император и императрица разгневаются.

Цзян Чжунминь лихорадочно раздумывал, ища выход из положения и обливаясь потом, несмотря на прохладную погоду. В какой-то момент он вдруг ударил себя по бедру и радостно сказал:

– Пару дней назад из дворца императрицы прислали на починку одно платье. Судя по виду, это платье праздничное, хотя и не походит на те, что обычно носит государыня. Мы можем на время его одолжить. Думаю, оно вполне подойдет для церемонии.

– А подобное позволено? – спросила я.

– Это платье немного старомодно и, скорее всего, пошито много лет назад. Видимо, когда-то давно императрица его носила, но теперь держит в кладовой. Нас никто не торопил, и платье уже несколько дней лежит в швейной мастерской. Значит она не особо им дорожит. – Евнух опустил глаза и добавил чуть слышно: – Сейчас только оно может спасти ситуацию.

Лючжу, не раздумывая, воскликнула:

– Если оно подходит для церемонии, то скорее неси его сюда!

– Нет! – я остановила евнуха Цзяна. – Я не могу без спроса взять одежду императрицы. Это будет слишком самонадеянно и неуважительно.

Цзиньси, служившая во дворце уже много лет, понимала всю серьезность моего положения. Она нахмурилась и какое-то время раздумывала, после чего сказала:

– Если бы это была парадная одежда императрицы, то ее нельзя было бы брать ни в коем случае, но если это повседневная одежда, то, думаю, ее можно использовать в случае крайней необходимости, а у нас как раз такой случай. Позже обязательно извинитесь перед государыней. В конце концов, вы уже как-то пользовались одеянием фэй Цзин, так что это будет не в первый раз.

Цзян Чжуньмин задумался.

– Это и правда повседневная одежда, – наконец подтвердил он. – Думаю, императрица носила ее, когда была наложницей. Она сшита из павлиньей парчи и украшена длиннохвостыми фениксами, а не императорскими, как на ее нынешних нарядах.

Цзиньси облегченно вздохнула:

– Тогда все в порядке.

Евнух Цзян не осмелился посылать за нарядом кого-то другого и поспешил за ним сам.

Вскоре он вернулся и с особой осторожностью преподнес мне невероятно красивое одеяние длиной до самого пола. Оно было сшито из парчи с узором в виде павлиньих перьев и украшено розовым жемчугом. Поверх ткани шла вышивка золотыми нитями, изображающая облака, цветы лотоса и длиннохвостых фениксов. По воротнику, выполненному в виде длинного плоского шарфа, струился орнамент, вышитый серебряной нитью и сверкающими кристаллами, сплетаясь в облачный узор и морские волны. Наряд был роскошен, но в то же время исполнен изящества. И идеально подходил мне по размеру.

Лючжу тихонько цокнула языком и произнесла:

– Одежда императрицы может быть старой, но все равно остается прекрасной.

Хуаньби забрала у евнуха наряд и подошла ко мне, чтобы помочь переодеться.

– Госпожа, вам стоит поторопиться, – сказала она. – Император и императрица не должны вас дожидаться.

Отбросив сомнения касательно приличий, я сняла порванные церемониальные одежды и позволила накинуть мне на плечи праздничный наряд императрицы. После того как я уселась в парадную повозку Длиннохвостого феникса и за мной опустилась занавеска, я вдруг услышала тяжелый вздох Цзиньси и шепот:

– Почему этот наряд кажется мне знакомым?

Времени на размышления не оставалось. В тот миг я переживала лишь о том, что могу опоздать на церемонию.

Но в глубине души я уже тогда чувствовала, что происходит что-то недоброе, вот только подумать об этом никак не успевала.

Глава 19. В сердце государя проснулось подозрение

Дворец Чжаоян был огромен.

Я стояла, выпрямив спину и опустив руки по бокам. За то время, что я ждала, могла сгореть половина палочки благовоний^[51], но император и императрица так ко мне и не вышли. Вокруг не было слышно ни шороха.

Я начинала беспокоиться, но тут из задней комнаты вышла радостно улыбающаяся Цзяньцю. Она вежливо присела и сказала:

– Матушка-чжаои, простите, что вам приходится так долго ждать. У Ее Величества разболелась голова, да так сильно, что матушке стало плохо. Его Величество сейчас подле нее, помогает принять лекарство. Скоро они выйдут. Прошу, подождите еще немного, матушка.

– Благодарю за известие, – ответила я. – Надеюсь, императрица чувствует себя лучше?

– Это давний недуг. Лекарства помогают с ним справиться.

– Хорошо. Надеюсь, Ее Величество вскоре будет в добром здравии.

Цзяньцю, любившая колкости, натянуто улыбнулась и сказала:

– Как и ожидалось! Матушка-чжаои сильнее всех переживает о здоровье Ее Величества.

Служанка ушла, и в зале вновь воцарилась тишина. Если не считать евнухов и служанок, ожидавших за дверьми, я была здесь одна.

Стоило мне подумать о том, что я стою в полном одиночестве посреди огромного дворца, принадлежащего императрице, меня охватило странное, непонятное чувство.

За окном все еще лежал снег, отчего Запретный город казался непривычно пустынным и безмолвным. А дворец Ее Величества, в котором обычно не жгли благовония, сегодня был наполнен ароматом агарового дерева, сопровождающего все официальные церемонии. Горько-сладкий аромат витал в воздухе, умиротворяя и напоминая о важности момента.

И вот наконец я услышала чьи-то шаги, а потом меня окликнули:

– Ваньвань!

Повернувшись, я увидела Сюаньлина. Его ярко-желтые императорские одежды выделялись на фоне красных и лазурных занавесок.

– Ваше Величество... – прошептала я.

Мы стояли далеко друг от друга, и из-за тусклого освещения и белесого дыма, поднимающегося от горящих агаровых щепок, я не могла разглядеть выражения его лица. Я лишь слышала слегка приглушенный голос:

– Почему ты не зовешь меня Сыланом?

Сыланом? Я смутилась, но еще больше удивилась. На мой взгляд, было неуместно спрашивать о таком во дворце императрицы, пускай даже нас никто не слышал. И почему он говорит про себя, используя просторечное «я»?

Это был второй раз, когда при мне он говорил о себе как о простом человеке, а не императоре.

– Сылан, я пришла, – нерешительно произнесла я.

Он сделал шаг вперед, но снова остановился и спросил:

– Ты же Ваньвань?

Мое сердце испуганно затрепыхалось в груди, но я все же с нежностью ответила:

– Да, это я.

Он бросился ко мне. В его торопливых шагах слышалась безграничная радость. А я с трудом удерживала голову, ощущая тяжесть праздничной прически, украшенной многочисленными витиеватыми шпильками с жемчугом, нефритом и драгоценностями, чьи изящные кисточки отчасти закрывали мое лицо.

Сюаньлин обнял меня так крепко, словно обрел давно утерянное сокровище.

– Ваньвань, наконец-то ты вернулась... – прошептал он.

Сколько же нежности было в его голосе! Но она напугала меня так, что сердце ушло в пятки. Он прижимал меня к своей горячей груди, но у меня по спине пробегал холодок. Кого он обнимал на самом деле? Ваньвань? Оказывается, это имя принадлежало не мне.

Я не могла пошевелиться. Он стиснул меня с такой силой, что я начала задыхаться, а ребра заныли от боли. Но больше всего меня беспокоили вопросы, на которые я не получила ответа. Затаив дыхание, я медленно и четко произнесла:

– Ваша наложница, Чжэнь Хуань, приветствует вас, государь.

Казалось, что он меня не слышит, но через пару мгновений он весь напрягся и ослабил хватку. Сюаньлин вгляделся в мое лицо, и его взгляд показался мне очень странным.

– Так это ты, – разочарованно произнес он.

От потрясения я чуть не прикусила язык. Когда я увидела его лицо, меня затрясло, словно на голову вылили ведро с ледяной водой, от которой стыли даже кости. С трудом сохраняя самообладание, я опустилась на колени и почтительно произнесла:

– Приветствую вас, Ваше Величество.

Сюаньлин отвел взгляд, но вскоре вновь посмотрел на меня, задержавшись на моем одеянии, а потом грубо схватил меня за руку и поднял с пола. В этот момент в его глазах полыхала ярость.

– Откуда ты взяла этот наряд? – спросил он, словно бы в чем-то меня обвиняя.

Мне стало еще страшнее. Я хотела все объяснить, но он сжал мою руку с такой силой, что от боли мое тело прошиб холодный пот и я лишилась дара речи.

– Ваше Величество, я не... – сорвалось с моих губ.

Но он отшвырнул меня в сторону и, увидев, как я повалилась на пол, холодно хмыкнул.

На шум поспешно вышла императрица. Увидев эту сцену, она вскрикнула, как от боли, и повалилась на руки поддерживавшей ее Цзяньцю.

Император вздрогнул и, не обращая на меня больше никакого внимания, бросился к императрице.

– Супруга, что с тобой? – обратился он к императрице, помогая сесть.

Оказалось, это был не обморок. Хозяйка дворца схватилась за голову и, с трудом выговаривая слова, ответила:

– Ваше Величество, у меня раскалывается голова.

Служанка подбежала к чайничку и налила для императрицы горячей воды, но та не стала пить. Она огляделась по сторонам и спросила:

– Где Хуэйчунь?

Цзяньцю позвала другую служанку, и когда та явилась, императрица указала на меня одной рукой, а другой ударила по стулу, на который ее усадили.

– Посмотри на нее! Как это могло случиться?!

Хуэйчунь взглянула на меня и смертельно побледнела. Испугавшись, она рухнула на колени и запричитала:

– Ваше Величество, несколько дней назад вы проверяли старые одежды императрицы Чуньюань и обнаружили, что с этого платья отпали две жемчужины из южных морей и в одном месте распустился шов. Вы велели отнести наряд в Министерство двора, чтобы его починили. Ваша служанка хотела сходить за ним, когда будет свободна, но в последние дни я была так занята, что совершенно забыла. Как оно оказалось у чжаои? – Хуэйчунь от страха даже плакать не могла. Она ударилась лбом о пол и закричала: – Ваше Величество, матушка-императрица, простите меня!

В голове, разгоняя все мысли, гулким эхом застучало сердце. Я, сама того не зная, надела старую одежду императрицы Чуньюань. Что же мне теперь делать?

– Никчемные! – разгневанная императрица прожигала взглядом своих служанок. – Я столько раз просила вас относиться к вещам покойной императрицы с особой осторожностью. У вас что, в одно ухо влетело, в другое вылетело? Ладно, если бы это было что-то другое, но это...

Сюаньлин посмотрел на меня ошарашенно и прошептал:

– Именно в этом она была, когда мы впервые встретились.

В глазах императрицы вспыхнул гневный огонь. Она пристально посмотрела на императора и долго не отводила взгляда, а потом сказала:

– Вы все еще помните, как моя сестра приезжала во дворец, чтобы навестить меня?

– Несомненно. Я никогда об этом не забуду.

Они разговаривали, а я стояла перед ними на коленях, отвергнутая и позабытая. Ваньвань? Холодная усмешка скользнула по моим губам, а сердце затопило печалью. Так вот кто на самом деле была его Ваньвань!

Император пронзил меня ледяным взглядом и непривычно грубым голосом приказал:

– Сними его!

Смутившись на мгновение, я поднялась и послушно сняла верхнее одеяние, оставшись в темном нижнем халате, чем грубо нарушила все правила этикета. Подхватив наряд императрицы Чуньюань обеими руками, я вновь опустилась на колени.

– Ваше Величество, ваша наложница проявила неосторожность и по ошибке надела одежду покойной императрицы, – смиренно сказала я.

Императрица взглянула на супруга и попыталась меня оправдать:

– Чжаои всегда была осторожна в своих поступках. Она бы не стала поступать так намеренно. Должно быть, у нее была причина. – Затем она повернулась ко мне и попросила: – Поведай нам.

Я кивнула и заговорила:

– Перед церемонией я обнаружила, что мои церемониальные одежды порваны, поэтому мне ничего не оставалось, как одолжить чужой наряд. Но я правда не знала, кому он принадлежал. – Я с грустью улыбнулась, чувствуя, что дышать становится труднее. – Если бы я знала... – Мой взгляд упал на Сюаньлина, но я не смогла озвучить свои мысли и сказала совсем другое: – Я признаю свою вину. Ваша наложница готова принять любое наказание.

Я больше не хотела, чтобы он видел во мне другую! Хватит, достаточно!

Сюаньлин смотрел на меня как на чужую. У меня на глазах выступили слезы, и я быстро отвернулась.

В зале воцарилась ледяная тишина, пока наконец не прозвучал голос императрицы:

– Чжаои не хотела...

– Чжаои? – равнодушно переспросил Сюаньлин. – Церемония состоялась, но она не получила твоих наставлений, а значит, возведение в ранг считается незавершенным.

У меня в груди похолодело, а по телу пробежала дрожь. Я горько усмехнулась. Да будет так. В глубине души он никогда не считал меня достойной занять место чжаои. Человеком, о котором он заботился, была не я!

Император посмотрел на меня так, как и положено государю смотреть на жалкую рабыню, и сказал:

– Дворец Танли отремонтирован. Отправляйся туда и подумай над своими проступками.

Благосклонность в одночасье сменилась немилостью. Все перевернулось с ног на голову. Недавно отремонтированный дворец Танли, такой изящный и изысканный Грушевый дворец, символизирующий честь и благородство, в одно мгновенье превратился в ледяную тюрьму.

В тот вечер после возвращения в Танли я очень долго плакала, слезы ручьями бежали по моим щекам. Одеяло, подушка и простыня постепенно намокли и уже не могли согреть меня холодной весенней ночью. Безмолвный лунный свет проникал сквозь оконные стекла, образуя на полу пятно, так похожее на лужу с застойной водой. Я не спала, всю ночь глядя в бесконечную небесную тьму, пока на востоке не пробился первый рассветный луч.

Бедное мое сердце! Оно сгорало от сильной боли и жгучего горя, словно угли в жаровне, и медленно превращалось в горстку остывшего, мертвого пепла. Стыд и горечь вновь разбили на мелкие осколки мое когда-то собранное по кусочкам сердце. Я поняла, что испорченное платье являлось частью ловушки. Но еще болезненнее было унижение от осознания, что вся его ласка и любовь предназначались не мне. Я всего лишь ее тень.

Ваньвань! Я была для него не более, чем заменой покойной императрицы Чуньюань.

После долгих слез и созерцания ночного неба глаза стали сухими и их начало покалывать. Пролежав в полнейшей тишине несколько часов, я услышала, как кто-то открыл дверь и вошел. Это была Цзиньси.

– Матушка, – позвала она меня шепотом.

Я не откликнулась, продолжая смотреть в пустоту. Всех служанок и евнухов заперли в Танли вместе со мной. Все они были напуганы и встревожены, но не осмеливались меня беспокоить.

Старшая служанка поклонилась и сказала:

– Матушка, вам надо беречь свое здоровье. Не изнуряйте себя так, иначе захвораете.

У меня больше не осталось слез. Я всмотрелась во тьму, в которой выделялось обеспокоенное лицо Цзиньси, освещенное светом из коридора, и, выпрямив спину, усмехнулась. После рыданий у меня болело горло и охрип голос, но мне надо было задать этот вопрос:

– Цзиньси, помнишь, как-то я спросила у тебя, почему ты так добра ко мне, и ты ответила, что это просто твоя судьба? Но теперь-то ты можешь рассказать мне правду?

Она поджала губы и опустилась рядом со мной на колени, не спеша отвечать. Я попыталась улыбнуться, но в таком печальном состоянии духа улыбка вышла пугающей.

– Это потому, что я похожа на покойную императрицу Чуньюань?

Служанка медленно кивнула, но тут же покачала головой:

– Матушка, вы не сильно на нее похожи.

– Правда? – я усмехнулась, совершенно ей не веря. – Теперь я все поняла.

Перед глазами возникло лицо фэй Дуань в тот день, когда она увидела меня впервые. Вот почему она так удивилась. Вот почему произнесла те странные слова о том, что император вновь обрел свою красавицу. Она была одной из самых первых наложниц, вошедших во дворец, и, конечно же, хорошо знала, как выглядела императрица Чуньюань.

– Небольшого внешнего сходства и сильной схожести характеров хватило для того, чтобы тронуть сердце императора, – произнесла Цзиньси.

Я хмыкнула, смеясь над самой собой.

– Внешнее сходство и такой же характер? Этого хватило, чтобы ты стала моей преданной служанкой? Нет, твоя истинная преданность принадлежит покойной императрице.

Цзиньси почтительно поклонилась, стоя на коленях, и сказала:

– Ваша служанка не удостоилась чести служить императрице Чуньюань, но ей повезло получить толику ее благосклонности. – Взгляд служанки, обращенный на меня, был совершенно спокоен и кристально чист, как родниковая вода. – Только когда вы надели ее старое одеяние, я поняла, насколько вы похожи. У императрицы Чуньюань было доброе сердце, а вы, матушка, хоть и мягкосердечны, но при этом решительны. Вы правы, отчасти я предана вам, потому что помню о доброте покойной государыни, но главная причина, почему я готова служить вам верой и правдой, заключается в том, что вы этого достойны.

Старшая служанка говорила прямо и ничего не скрывала, и это меня тронуло. Я посмотрела на нее и печально сказала:

– Я оказалась в ловушке и снова впала в немилость, но на этот раз все намного серьезнее. Боюсь, я уже не верну прежнее положение и не смогу отблагодарить тебя за преданность.

Цзиньси торжественно поклонилась, коснувшись пола лбом:

– В этом есть и моя вина. Мне показалось, что я уже видела где-то этот наряд, но не смогла вспомнить, что он принадлежал покойной императрице. И евнух Цзян никогда ей не служил, поэтому тоже не узнал. Нас всех обманули. – Служанка помолчала и добавила: – Вчера, когда вы вернулись во дворец, мне передали, что Цзян Чжуньминя забили до смерти по императорскому указу.

Меня потрясла эта новость, на душе стало еще тяжелее.

– Это я его впутала... Он оказался пешкой в чужой игре, – Я схватила Цзиньси за руку и виновато сказала: – Прости, мне не следовало сомневаться в твоей преданности. Пускай все началось с покойной императрицы, но теперь ты предана мне, а вот император... – Я замолчала и усмехнулась. – Императрица придумала отличный план!

Цзиньси вздрогнула и нерешительно спросила:

– Почему вы думаете, что это она?

– Думаешь, такое совпадение было бы возможным, если бы она не хотела, чтобы кто-то прикасался к вещам покойной императрицы?

Я прекрасно знала о методах, используемых императрицей. Мы вместе довели гуйпинь Ли до сумасшествия, а потом устранили фэй Хуа. Мы понимали друг друга, не сговариваясь, и вместе шли к одной цели. Императрица вовсе не была добродетельной женщиной! Как я могла забыть, что, когда богомол ловит цикаду, позади его уже поджидает иволга! Почему забыла, что после удачной охоты из не нужных больше собак варят похлебку?

Все ведь так и получилось.

– Но вы же не замышляли против императрицы ничего дурного, – сказала Цзиньси, опустив голову и нервно покусывая губы. – Видимо, ваше повышение и благосклонность императора напугали ее.

Я поднялась и растерянно оглянулась по сторонам.

– Я потеряла и милость императора, и расположение императрицы. Проявление неуважения к императрице Чуньюань – это пощечина не только императору и императрице, но и тайхоу.

– Сейчас с этим уже ничего не поделаешь, – мрачно произнесла старшая служанка. – Вам остается только ждать подходящего случая.

– Подходящего случая? – я обвела взглядом комнату, рассматривая обновленный интерьер.

В такой ситуации Танли ничем не отличался от Холодного дворца. Когда Сюаньлин сослал меня в Улян, он хотел защитить любимую наложницу от событий, происходивших при дворе и в гареме. Тогда он еще любил меня. Нынешнее заключение было гораздо страшнее первого. Все кончено! Это конец!

Жизнь во дворце замерла. Меня лишили всех привилегий, а Танли перестали снабжать лучшими продуктами и утварью. Я даже представлять не хотела, как наложницы и служанки смеются надо мной. Это же надо – получить высокий ранг и тут же его лишиться! Наверняка еще ни с кем так не поступали, я стала первой. Сюаньлин распорядился, чтобы со мной обращались как с гуйжэнь, наложницей шестого ранга. После смерти евнуха Цзяна служители Министерства двора, издавна лебезящие перед сильными и презирающие слабых, стали относиться ко мне совсем иначе. Теперь они присылали в Танли только самые дешевые продукты, а зачастую испорченные. Младшие служанки и евнухи начали роптать, но, к счастью, Цзиньси и Сяо Юнь сумели с ними договориться. Нам всем оставалось только терпеть.

В глубине души я скорбела о прошлом, но больше не желала каждый день умываться слезами. Однако, как бы я ни старалась держать себя в руках, обида и ненависть давили на меня подобно огромной глыбе, отчего я теряла аппетит и с каждым днем ела все меньше.

Весна была морозной, с частыми снегопадами, а дворец Танли находился в удаленном и уединенном месте, где было сыро и прохладно круглый год. Министерство двора давно перестало посылать нам уголь для отопления, и со временем у нас не осталось ничего, чем бы мы могли согреться. Постель совсем не просыхала и стала настолько влажной, что ее можно было отжимать. Я надевала несколько слоев одежды, но, несмотря на это, уже через несколько дней после того, как у нас закончился уголь, нежная кожа на моих руках и ногах покрылась пятнами от обморожения. Пурпурные, как виноград, пятна были пронизаны кровяными прожилками и могли в любой момент лопнуть и начать кровоточить. Хуаньби и Лючжу не находили себе места и, в конце концов отбросив все приличия, заявили, что теперь будут спать со мной в одной постели, чтобы хоть как-то меня согреть. Только тогда я узнала, что и у них на руках и ногах есть похожие раны.

Однажды ночью мне стало их так жаль, что я не выдержала, обняла своих служанок и заплакала:

– Когда вы служили в резиденции семьи Чжэнь, вы никогда так не страдали, а теперь из-за меня вы проходите через такие мучения.

Хуаньби, пытавшаяся отогреть мои стопы своими ногами, тихонько ответила:

– Госпожа, вас ведь тоже никто и никогда так не наказывал. Не слишком ли император жесток?

Лючжу вытерла слезы и негодующе воскликнула:

– Я умоляла выпустить меня, чтобы попросить у Министерства двора лекарство от обморожения или хотя бы самый дешевый уголь! Но стражники меня не слушали. Они так меня и не впустили и вдобавок посмеялись надо мной! А помните, как они когда-то заискивали перед нами?

Хуаньби вздохнула и сердито посмотрела на подругу:

– Лучше бы помолчала. Или хочешь расстроить нас еще сильнее?

– Когда-нибудь я им покажу, на что способна Лючжу! – с ненавистью произнесла она, прижав мои руки к своей груди. У нее у самой были ледяные ладони, но тепло ее груди согревало меня.

Я крепко обняла своих служанок. Сердце заныло еще сильнее.

– Я надеялась обеспечить вам хорошее будущее, но, боюсь, теперь это уже невозможно. Я не в силах уберечь даже себя и лишь тяну вас за собой. – Особо виноватой я чувствовала себя перед сводной сестрой: – Хуаньби, прости, что обрекла тебя на все это.

Но она, тихонько плача, лишь молча покачала головой, а вот Лючжу пылко заявила:

– Неужели вы думаете, что мы были с вами только для того, чтобы наслаждаться благами? Мы же выросли вместе, госпожа. И раз уж мы были с вами в счастливые времена, то и тяжелое время тоже будем переживать вместе с вами. Наша жизнь принадлежит вам.

Я всхлипнула, обливаясь слезами:

– Я никогда не считала вас просто служанками.

– Лючжу все правильно сказала, – заговорила Хуаньби. – Вы всегда относились к нам не как к служанкам. Неужели вы боитесь, что мы не справимся с этими трудностями? Если будем вместе, то все преодолеем.

Тусклый лунный свет освещал коридоры дворца, создавая мрачные тени, отчего воздух казался еще холоднее. Из-за печали, сковавшей мое сердце, мне не спалось, но я старалась не шевелиться, чтобы не разбудить Лючжу и Хуаньби. Мой взгляд остановился на оконных занавесках, освещаемых луной, и я взглянула на небо. Среди звезд замер лунный серп, тонкий, как крючок, способный пронзить мое сердце насквозь. Луна растет и убывает, каждый день она разная, но даже лунные циклы более предсказуемы, чем переменчивые человеческие чувства.

Я разочарованно вздохнула.

Возможно, из-за того, что я много дней ничего толком не ела, мое тело ослабло, а вместе с ним ослаб и дух. Даже лунные дни, которые и так начинались у меня с разной периодичностью, на этот раз задерживались уже на пять дней по сравнению с прошлым месяцем. Тело и сердце ныли от невыносимой боли. Цзиньси очень за меня переживала и несколько раз пробовала уговорить стражников вызвать придворного лекаря, но эти бездушные истуканы грубо ей отказали. Устав от назойливых просьб, один из них наконец сказал:

– Его Величество запретил кому-либо покидать территорию дворца. Мы не можем вам помочь.

Служанки и евнухи беспомощно наблюдали за тем, как я изо дня в день ослабеваю и угасаю.

И вот однажды утром во время переодевания последние силы покинули меня, ноги подкосились, и я потеряла сознание. Очнувшись, я увидела перед собой Вэнь Шичу и почувствовала, что стало намного теплее. В комнате снова зажгли угольную печку, от которой исходил жар и красноватое свечение. На маленькой серебристой жаровне с тихим бульканьем кипело снадобье. По комнате разносился легкий аромат трав. Постельное белье сменили на мягкое и сухое, а около ног поставили медную грелку.

Я приподняла руку и увидела, что она плотно обернута белой тканью. Заметив мой удивленный взгляд, Цзиньси с улыбкой сказала:

– Матушка, не двигайтесь. Мы только что намазали вашу рану норковым маслом и перевязали, чтобы вы ненароком не запачкали одежду.

В ее руках я увидела миску супа из ласточкиных гнезд. Служанка зачерпнула его ложкой и поднесла ее к моему рту. У меня кружилась голова, а тело настолько ослабело, что каждое движение давалось с трудом. Я с недоумением посмотрела на служанку и лекаря. Почему такие перемены, если я все еще опальная наложница? Я бы подумала, что мне это снится, но обжигающая грелка в ногах говорила об обратном.

Я взглянула на Вэнь Шичу, и впервые с нашего знакомства при виде старого друга мои глаза наполнились слезами.

– Лекарь Вэнь, – прошептала я.

Он посмотрел на меня с теплотой и печалью, но тут же постарался скрыть эмоции, поклонившись и громко сказав:

– Поздравляю, матушка, вы беременны!

Мысли все еще путались, но я неосознанно прикоснулась к своему животу и с сомнением спросила:

– Правда?

Цзиньси расплакалась и тут же отвернулась, чтобы смахнуть слезы, а потом вместе с остальными служанками и евнухами опустилась на колени и воскликнула:

– Поздравляю вас, матушка! – А потом добавила: – Лекарь Вэнь сказал, что вы на первом месяце беременности.

Я еще не до конца осознала, что произошло, но сердце наполнилось радостью. Радостью, смешанной с печалью. Я так отчаянно хотела ребенка, но долго не могла забеременеть, и вот это случилось. Только я не знала, что ожидает нас в будущем: станет ли он мне опорой или я навлеку на него беду. Поглаживая низ живота, я сдерживалась, чтобы не расплакаться.

Вскоре служанки и евнухи ушли, рядом остались только Вэнь Шичу и Цзиньси. Старшая служанка присматривала за лекарством на жаровне, а лекарь проверял мой пульс.

– Ваше душевное состояние слишком неустойчиво, поэтому ци плода тоже нестабильна, – заявил Вэнь Шичу. – Прошу вас, постарайтесь не грустить и не горевать.

У меня в носу защипало, и я поспешно отвернулась.

– Что вы обо всем этом думаете, лекарь Вэнь? – спросила я.

Он ответил, тяжело вздохнув:

– Для вас это единственный шанс вернуть прежнее положение. Но можете быть спокойны, Его Величество повелел, что я, ваш покорный слуга, могу заботиться о вас во время беременности. Пускай с вами запрещено обращаться как с гуйпинь, но государь милостиво дозволил относиться к вам с таким же уважением, как к пинь. Императрица распорядилась, чтобы служащие двора обеспечили вам достойные условия жизни. Об этом можете больше не волноваться.

– Правда? – я с грустью улыбнулась лекарю. – Вы действительно считаете, что это шанс изменить ситуацию? Тогда почему вы только что произнесли так много слов, но так и не упомянули о том, что с меня сняли запрет на выход из дворца? И почему не передали поздравления от императора? К тому же вся эта забота предназначена не мне, а моему ребенку.

Вэнь Шичу смотрел на меня с состраданием, но молчал. Цзиньси, сидевшая неподалеку, перестала обмахивать жаровню веером и понурила голову. В комнате воцарилась тишина, лишь чайничек глухо шумел, выпуская струйку белого пара.

– Матушка... – заговорил Вэнь Шичу, но из-за волнения у него сбилось дыхание.

Я улыбнулась лекарю, прижимая к груди горячую грелку:

– Почему вы грустите, мой друг? Даже я не печалюсь, ведь вы опять мне помогли.

Грелка была такой горячей, что даже через одежду обжигала кожу. Опустив голову, я твердо сказала:

– Что бы ни происходило, я никогда не причиню вред ни себе, ни своему ребенку. Если дойдет до того, что я окажусь в Холодном дворце, я все равно хорошо его воспитаю.

Лекарь Вэнь вздохнул с облегчением и, заметно повеселев, сказал:

– Вот и славно! Я боялся, что вы что-нибудь с собой сделаете. Но раз вы обещаете, тогда и я даю обещание, что сделаю все возможное, чтобы о вас позаботиться!

Его слова меня тронули, я была очень ему благодарна. Пускай я не смогу ответить взаимностью на его чувства, пускай на его любовь я отвечала равнодушием, но в этом дворце, где чувства могут меняться в мгновение ока, он стал для меня родным человеком, старшим братом, который всегда обо мне позаботится.

– Господин Вэнь, вы знаете меня с самого детства, – произнесла я со слезами на глазах. – Вы когда-нибудь видели, чтобы я причиняла себе вред?

– Госпожа, которую я знал, никогда меня не разочаровывала, – ответил он с искренней улыбкой.

– В таком случае я вверяю вам себя и моего ребенка, лекарь Вэнь.

Когда он ушел, со мной осталась только Цзиньси. Она поправила на мне одеяло и с облегчением сказала:

– Как хорошо, что о вас будет заботиться лекарь Вэнь, но и вы сами должны быть осторожны. Рождение ребенка в любом случае хорошее событие. По крайней мере, император не позволит себе быть слишком бессердечным.

– Ты тоже считаешь его бессердечным? – спросила я с горькой усмешкой.

Столько детей так и не смогли появиться на свет в этом дворце. Каждый шаг здесь таит опасность. Раз Сюаньлин оказался ненадежной опорой, мне остается полагаться только на себя.

Я с трудом приподнялась, надела халат и приказала старшей служанке принести мне письменные принадлежности.

– Матушка, вы еще так слабы. Может, подождете, когда вам станет лучше?

Я покачала головой и взялась за кисть. Написав несколько строк, я попросила Цзиньси запечатать письмо и сказала:

– Так как я беременна, Его Величество обязательно прочтет это. Надо только придумать, как его передать.

– А что вы написали, матушка?

Почувствовав сильную усталость, я откинулась на спинку кровати.

– Я попросила императора издать указ о том, чтобы, пока я ношу под сердцем его ребенка, обо мне заботилась императрица.

– Но вы же подозреваете, что это она загнала вас в ловушку. Почему же просите, чтобы она о вас заботилась? – недоуменно спросила Цзиньси.

– Так и есть, но после моего устранения вся власть в гареме принадлежит императрице. В одиночку я не смогу защитить своего ребенка. Раз императрица придумала такой хитрый план, значит, она ненавидит меня всем сердцем, и полагаю, что ненависть перейдет и на ребенка в моем чреве. Если император распорядится, чтобы она заботилась обо мне во время беременности и родов, ей придется это сделать, потому что, если что-то пойдет не так, в первую очередь обвинят ее. Поэтому она не станет вредить ребенку и сделает все возможное, чтобы никто другой не смог причинить ему вред.

Цзиньси беспомощно вздохнула, но согласилась:

– Это единственный способ вас обезопасить. Если вы хотите в будущем вернуть расположение государя, придется во многом полагаться на вашего ребенка.

Я покачала головой, потому что не собиралась бороться за его благосклонность, становясь чьей-то заменой. Даже под угрозой смерти. Все, чего я желала, – чтобы мой ребенок рос в безопасности.

– Ступай скорее, – велела я Цзиньси. – На людях императрица всегда добра и великодушна. Она обязательно согласится исполнить волю императора.

Я опустила голову и, осторожно поглаживая свой плоский живот, прошептала:

– Дитя мое, даже если твой отец не любит ни тебя, ни твою маму, я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя.

Цзиньси спрятала письмо в рукаве и с улыбкой сказала:

– Суп с гнездами уже остыл. Я добавлю теплого молока.

– Оставь его на потом. У меня во рту совсем пресно. Вели Лючжу приготовить рисовую кашу с креветками.

Старшая служанка переменилась в лице, а потом быстро поклонилась и ушла. Спустя время пришла Хуаньби с тарелкой и села около кровати. Она перемешивала кашу и с улыбкой приговаривала:

– Госпожа, вы теперь носите дитя и вам надо есть за двоих. Прошу, кушайте побольше.

У меня не было особого аппетита, но я думала, что смогу что-нибудь съесть, однако когда передо мной оказалась еда, я поняла, что совершенно не голодна. Но из-за того, что Хуаньби смотрела на меня с надеждой, мне пришлось проглотить пару ложек.

– А почему Лючжу не пришла? – спросила я. – И тогда, когда вы все поздравляли меня, ее тоже не было видно.

Служанка улыбнулась в ответ и сказала:

– Госпожа, вам не нравится, как я прислуживаю? Только о Лючжу и думаете.

Хуаньби улыбалась, но я заметила, что глаза у нее покрасневшие.

– С Лючжу что-то случилось? – догадалась я.

– Ничего страшного, – прозвучал слишком быстрый ответ. – Она просто плохо спала в последние дни и потому простудилась. Сейчас она спит.

– Правда? – я тоже уже собиралась лечь, но из-за всего произошедшего мне стало не по себе. Откинув одеяло, я сказала: – Пойду проведаю ее.

Хуаньби вскочила и попыталась меня остановить, отчего мои подозрения усилились. Понимая, что не сможет мне помешать, служанка рухнула на колени и всхлипнула:

– Госпожа, не надо никуда идти. Лючжу умерла.

– Что ты сказала?! – от потрясения я не сдержала крик.

Моя сводная сестра безудержно рыдала:

– Госпожа, а как иначе сюда мог прийти придворный лекарь? Стражники словно бы не слышали наши мольбы. Лючжу решила рискнуть и бросилась наружу, но напоролась на их клинки. Стражники испугались, что из-за них умрет дворцовая служанка, и побежали за лекарем. Прийти согласился только лекарь Вэнь, но спасти Лючжу ему не удалось.

Лючжу была со мной с самого детства, она была для меня как младшая сестренка. Стоило мне услышать эту трагическую весть, сердце болезненно кольнуло, и я покачнулась, чуть не упав на Хуаньби.

– Я велела всем молчать, чтобы это не навредило вашему ребенку! – в отчаянии закричала рыдающая служанка. – Прошу вас, успокойтесь, госпожа!

В этот момент в спальню вбежала Цзиньси. Увидев, как сильно я побледнела, она сразу все поняла и помогла присесть.

– Матушка, мы разделяем ваше горе, но помните, что сейчас для вас самое важное – заботиться о своем здоровье. Лючжу погибла ради вас, поэтому вы не должны допустить, чтобы ее смерть была напрасной. Только будучи в добром здравии вы сможете за нее отомстить.

Я с такой силой сжала зубы, что десны заныли так, словно я выпила ледяной воды.

– Госпожа, вы обязательно должны за нее отомстить! – взмолилась Хуаньби. – Вы ведь не знаете, как жестоко ее убили. У нее вся голова была в крови. Ее даже не дали похоронить должным образом. Если вы заболеете от горя, то выйдет, что Лючжу умерла напрасно.

Я сидела и тихо плакала. Зная правду о рождении Хуаньби, я всегда заботилась о ней, как старшая сестра, и порой неосознанно пренебрегала Лючжу. Но после того дня, когда Хуаньби предала меня, я стала больше доверять именно Лючжу. Мне было больно от того, что из-за меня она попала во дворец и встретила трагическую смерть. Разве не я во всем виновата?!

Цзиньси схватила меня за перебинтованную руку и попыталась разжать сведенные судорогой пальцы.

– Матушка, вам только что обработали вашу рану, – говорила она со слезами на глазах. – Не сжимайте ладонь, прошу вас. – Она замолкла на мгновение, а потом громко сказала: – Неужели вы забыли о смерти пинь Чунь? Тогда вы смогли перенести внезапное горе, неужели не сможете вынести нынешнюю боль? Если сейчас вы навредите себе, то в будущем, когда захотите отомстить за Лючжу, вам просто не хватит сил!

Такова была правда, и даже сквозь пелену скорби, накрывшую мой разум, я ясно слышала ее слова. Постепенно я перестала плакать и решительно произнесла:

– Вы правы. Я должна жить, чтобы смерть Лючжу не была напрасной.

Глава 20. Мучительная неизвестность

Когда зацветают персиковые деревья, ласточки возвращаются в родные края, чтобы свить гнезда. В это время года ивовые ветви покрываются нежной листвой, а весенний ветерок становится теплее, заставляя людей, все еще одетых в теплые наряды, сильно потеть.

Даже после известий о моей беременности Сюаньлин ни разу меня не навестил и другим запретил приходить ко мне. Запрет касался и моей лучшей подруги Мэйчжуан. В Танли разрешено было входить только двум людям. Одной из них была Фан Жо, приходившая каждый день ровно на два часа, чтобы проверить мое самочувствие и вывести на недолгую прогулку в сад Шанлинь. Всеми делами, что касались моего благополучия, занималась императрица.

Я понимала, что император меня ненавидит, ведь я раскрыла его секрет, который он так тщательно скрывал. Как посмела жалкая наложница надеть одежду его возлюбленной? Но во мне тоже бушевало негодование, ведь на протяжении нескольких лет он обманывал меня, признаваясь в любви.

Со временем обида и злость угасали. Вспоминая о его подозрениях и холодности, я понимала, что на самом деле ничего для него не значила.

Еще одним человеком, кому позволялось входить в Танли в любое время, был Вэнь Шичу. Он-то и приносил мне новости из-за стен дворца. Именно он рассказал, что стражники, убившие Лючжу, были отправлены в штрафные помещения на каторжные работы; что Сюаньцин, помогавший устранить принца Жунаня, отказался от всех наград и продолжил изображать бездельника; что мой брат, невестка и родители, хоть и беспокоились обо мне и терзались от того, что ничем не могли помочь, сами были в безопасности, Сюаньлин не стал вымещать на них свой гнев. А еще Вэнь Шичу передавал весточки от Мэйчжуан. Однажды она послала мне коробку с любимым печеньем, а на следующий день – письмо с теплыми словами, сложенное в форме жезла исполнения желаний, а затем передала сшитый ею детский набрюшник. Я понимала, что она переживает за меня, и это немного утешало. Иногда через лекаря слова поддержки передавали фэй Цзин и фэй Дуань, а вот Линжун словно бы исчезла. От нее не было никаких вестей, как будто она совсем обо мне не беспокоилась.

Мысли о непостоянстве человеческих чувств теперь вызывали у меня лишь горькую усмешку. Хотя именно Линжун не за что было на меня обижаться и ненавидеть.

Шли дни, погода становилась теплее, и к началу шестого лунного месяца я сменила плотную одежду на рубашки и юбки из тонкой, похожей на сетку ткани. На пятом месяце беременности я все быстрее уставала и днями частенько засыпала, лежа на кушетке у окна. А вот по ночам я не могла спокойно спать: из-за растущего живота я ворочалась с боку на бок, а пальцы ног и мышцы на бедрах сводило болезненными судорогами.

Во время очередного осмотра Вэнь Шичу посоветовал:

– Матушка, вам надо пить больше костного бульона с небольшим добавлением уксуса. Также против судорог помогают соевый творог и овощи с фруктами. А чтобы лучше засыпать, пейте перед сном молоко.

Хуаньби постаралась запомнить все советы, после чего лекарь выписал несколько лекарств, помогающих беременным.

– Прошу простить меня за прямоту, госпожа, но ваши проблемы со сном, скорее всего, возникли из-за сильных переживаний. Лекарствами в этом деле не поможешь.

Я опустила рукав и слегка улыбнулась:

– Вы ведь сами все знаете, зачем об этом говорить? Просто доложите императрице, что я здорова, и передайте ей пожелания благополучия.

– Матушка-императрица выполняет поручение государя, поэтому так внимательно относится к вашему самочувствию и здоровью вашего ребенка. Она постоянно вызывает меня к себе, чтобы справиться о вашем состоянии.

Я взглянула на лекаря и медленно произнесла:

– Хорошо, что вы знаете, как следует на это отвечать.

Мы немного поговорили на другие темы, а потом я сказала:

– У Мэйчжуан уже, должно быть, зажила рана от ожога. Вы отдали ей мазь от шрамов? Она помогает?

С лица Вэнь Шичу пропала вежливая улыбка, и он без раздумий ответил:

– Ей намного лучше.

Казалось, он хочет сказать что-то еще, но, помолчав немного, Вэнь Шичу начал в деталях рассказывать, как заживает рана на руке у Мэйчжуан. Помогает мазь или нет, он так и не ответил, а под конец почему-то попросил:

– Если фэньи Ань снова вам что-нибудь передаст, пожалуйста, не пользуйтесь этим, пока я не осмотрю ее подарок.

Почему он так переживал и словно бы осторожничал? Я вспомнила, с каким обеспокоенным лицом он смотрел на ту баночку с мазью, которую я хотела отдать Мэйчжуан, и это меня испугало. Сердце в груди забилось быстрее, и я, стараясь держать себя в руках, негромко сказала:

– Господин лекарь, вы просите меня думать только о беременности и не беспокоиться ни о чем другом, а сами так туманно изъясняетесь. Вы намеренно меня тревожите? – Я окинула взглядом дворец Танли и после недолгого молчания добавила: – Прошу вас, говорите все как есть. Думаете, еще осталось что-нибудь, что может потрясти ту, кто уже познал всю непостоянность человеческих чувств?

В его глазах появился странный блеск, а потом он произнес:

– В той мази...

Я видела, что Вэнь Шичу не хотелось об этом рассказывать, потому что то, что он хотел мне поведать, вызывало у него отвращение. И тут меня осенило. Как бы мне ни не хотелось в это верить, но у меня не было иного выбора, кроме как принять правду. Почему мой ребенок часто беспокоил меня в те дни перед трагедией? Почему у меня случился выкидыш после пары часов вдыхания «Радостного аромата» и часа, проведенного на коленях? Почему после выкидыша Вэнь Шичу обнаружил в моем теле следы мускуса, а Линжун заговорила тогда о благовониях фэй Хуа?

Мускус?! Меня пробрала сильная дрожь, руки и ноги сразу ослабли. Но я заставила себя сидеть прямо и спросила у лекаря:

– Вы нашли в этой мази мускус, не так ли?

– Матушка... – прошептал он.

– Расскажите мне правду, – потребовала я, сжав кулаки.

– В этой мази... содержится довольно много мускуса. Когда он попадает в организм через раны на теле, это равноценно тому, как если бы вы ежедневно принимали его внутрь с едой или питьем. При этом у мази сильный цветочный аромат, который маскирует запах мускуса. Такое средство мог придумать только тот, кто хорошо разбирается в запахах. – Вэнь Шичу сцепил руки перед собой. – Возможно, за этим стоит вовсе не наложница Ань. Это лишь догадки вашего скромного слуги. Эта мазь находилась в вашем дворце, и кто-то мог подмешать в нее мускус...

Линжун лично приготовила эту мазь, и я держала ее подле себя, используя каждый день. Вряд ли кто-то другой мог к ней подобраться. К тому же в этом случае злоумышленнику надо было добавить такое количество мускуса, чтобы запах не привлек моего внимания, а для этого необходимо обладать определенными знаниями.

Интересно, она сама до этого додумалась или кто-то ее подговорил? Откуда такая сильная ненависть, что она не пощадила даже ребенка, росшего в моей утробе?

По спине пробежал холодок, сердце наполнилось бурлящей ненавистью, а в груди все сжалось. Меня затошнило так резко и сильно, что содержимое скудного обеда мгновенно оказалось на полу. Вэнь Шичу, не обращая внимания на грязь, помог мне подняться и отойти, а Хуаньби бросилась убирать следы приступа.

– Матушка, вас сильно тошнит? – обеспокоенно спросил лекарь.

Он усадил меня на стул, и я, сгорбившись от бессилия, холодно усмехнулась:

– От людей меня тошнит сильнее. – Взглянув на старого друга, я негромко добавила: – Я искренне ей верила и переживала за нее, а она все это время притворялась. Разве я не самая глупая женщина на свете?

– Если наложница Ань настолько коварна, то, кто знает, может, она обманула не только вас.

Я посмотрела в окно, но голова закружилась от яркого солнечного света. Дождавшись, когда головокружение пройдет, я спросила у лекаря:

– А сестрица Мэй об этом знает?

– Ваш слуга не посмел рассказывать о таком.

– Она ни в коем случае не должна узнать. С таким характером ей будет очень сложно сдержаться и не натворить глупостей. Если это и правда дело рук фэньи Ань, то она, несомненно, плетет интриги и против Мэйчжуан. Тем более она стала еще уязвимее после того, как я оказалась в таком положении. Ей будет трудно справиться в одиночку.

Вэнь Шичу кивнул.

Я вспомнила еще кое о чем и сказала:

– Прошу, передайте сестрице Мэй, чтобы она ни при каких обстоятельствах не вступала в спор с императрицей или фэньи Ань. На этом все, вы можете быть свободны. Я устала, мне следует отдохнуть.

Хуаньби подхватила меня под руку и повела в спальню, чтобы помочь улечься.

– Госпожа, если фэньи Ань виновата в вашем выкидыше, почему вы не позволите цзеюй Шэнь действовать по обстоятельствам? Почему вы должны терпеть ее выходки?

Я прилегла на кровать, смахнула пот с висков и начала обмахиваться веером.

– В сложившейся ситуации все, что я могу сделать, это посоветовать Мэйчжуан быть осторожной. А что, если и ее втянут в этот кровавый омут? Если я позволю ей поступать по своему усмотрению, это может привести к ее смерти.

Хуаньби раскраснелась и резко заявила:

– Меня волнует только ваше благополучие, госпожа.

– Лучше ступай и дай мне спокойно отдохнуть.

Хуаньби поклонилась и ушла. На душе у меня было неспокойно. Хотя нас с Линжун не связывали такие тесные узы, как с Мэйчжуан, с которой мы дружили с детства, но я все равно считала, что мы близки, пускай и держались немного отстраненно. Но я никогда ее не обижала!

Сколько же зла таится в человеческом сердце?! Я неспешно обмахивалась веером, хотя руки мелко дрожали. Линжун... Линжун... Перед глазами резкими вспышками возникали картины прошлого. Я снова видела вышивку с озябшими воронами, над которой она трудилась, тоскуя по моему брату; слышала песню «Золотые одежды», с помощью которой добилась благосклонности императора; видела, как она плывет по озеру, исполняя прекрасную песню, в то время как я впала в немилость; думала о том, как она рассуждала, кому же император благоволит больше всего; вспоминала, как императрица советовала мне обязательно использовать целебную мазь от шрамов. Все эти моменты из прошлого проносились в моей голове, складывались в единую картину и подтверждали мои подозрения.

Тогда я не обратила внимания на эти мелкие детали или намеренно не думала о них, но теперь они обрушились на меня непрерывным потоком.

Неужели императрица и Линжун сговорились? Какое соглашение они заключили? Я полагалась на государыню, а она строила козни за моей спиной, взяв себе в помощницы Ань Линжун. В конце концов, фэй Хуа умерла за их грехи.

Меня переполняла ненависть. Мне было настолько тошно, что я с треском сломала веер в своей руке.

Ночью мне стало жарко, и я долго ворочалась с боку на бок. Наконец, не выдержав мучительной жары и тягостных переживаний, я поднялась и босиком вышла в коридор. У окна с развевающейся на ветру полупрозрачной занавеской спала Хуаньби. Она задремала у края стола, утомленная тем, что после смерти Лючжу ей в одиночку приходилось дежурить около моей спальни и просыпаться посреди ночи, когда у меня возникала внезапная жажда или мышцы сводило судорогой.

Лунный свет, пробиваясь сквозь листья, распадался на отдельные лучи, которые и освещали темный коридор. Груши давно отцвели, и теперь на их ветвях висели небольшие зеленые плоды, напоминающие сжатые детские кулачки. Прохладный ночной ветер принес с собой аромат опавших цветов и приподнял подол моего ночного платья, которое уже не скрывало мой пятимесячный живот.

Я вспомнила, как во время первой беременности проводила дни под этой грушей. Тогда деревья были усыпаны белыми цветами, как снегом, а их аромат опьянял. Радость, наполнявшая в те дни наши с Сюаньлином сердца, была подобна мимолетному весеннему сну. Она исчезла так же быстро, как юность, ушедшая навсегда.

Вторая беременность была настолько мучительной, что меня не покидал страх. Я изо дня в день боялась, что худшее еще впереди.

Ветер трепал распущенные волосы, нежно касаясь исхудавшего лица. В саду раздавался стрекот невидимых в ночи насекомых. Я заплакала, ощущая себя совершенно беспомощной. Но слезы быстро высохли, а тихие всхлипы растворились в ночном ветре.

Неожиданно мне на плечи лег теплый халат. Я обернулась и увидела Цзиньси.

– Матушка, вы выбежали босиком, – сказала она, обеспокоенно глядя на мои ноги. – Вам надо быть осторожнее, а то простудитесь.

Старшая служанка поставила передо мной пару мягких атласных туфель, после чего усадила меня и помогла их надеть. Она притворилась, что не видит моих слез, и осторожно сказала:

– Матушка, разве вы не должны радоваться?

– Радоваться? – переспросила я.

– Вы ведь уже давно подозревали фэньи Ань, но если раньше она прятала кинжал за спиной, то теперь она угрожает не таясь. Отныне вы будете готовы к новым нападениям. Когда вы сами стоите на свету, чем меньше врагов прячется в тени, тем лучше. – Цзиньси помолчала немного и спросила: – Вы так расстроены из-за того, что считали ее своей подругой?

Я хотела кивнуть, но вместо этого презрительно усмехнулась:

– Думаешь, после того, что она со мной сделала, наши прошлые отношения можно назвать дружескими?

Цзиньси, сидя у моих ног, спокойно улыбнулась:

– Та привязанность, что существует между вами и цзеюй Шэнь, редкий случай. А если он редкий, то не стоит и надеяться, что все будут такими же.

– Но я правда не понимаю, почему она так со мной обошлась! – сердце опять наполнилось печалью.

– Вам и не надо понимать. Если в будущем вы узнаете правду, то она, несомненно, будет неприятной. Матушка, вы очень хорошо обращались с наложницей Ань, но в императорском дворце на доброту не всегда отвечают тем же.

Я понимала, что сейчас не смогу нанести ответный удар и, хотя от злости хотелось скрежетать зубами, мне придется терпеть.

– Ты права, – ответила я, откинув волосы, лезшие в глаза. – Хорошо это или плохо, дело в корысти. Я давно подозревала, что она выполняет чьи-то приказы. Но это совсем не важно, ведь все, что она сделала, она сделала своими руками. – Я сжала ладонь старшей служанки и с благодарностью сказала: – Цзиньси, ты всегда умудряешься разъяснить мне то, что я не понимаю.

– Я выросла в глубинах императорского дворца. Сейчас мне уже тридцать, и я многое повидала и многое понимаю, – сказала служанка, слегка смутившись. – Можно предполагать, что за фэньи Ань кто-то стоит, но не стоит вредить своему здоровью из-за нее. Прошу вас, матушка, успокойтесь и не грустите. – Она тихонько вздохнула и добавила: – В этом нет ничего удивительного. Даже родные сестры, находясь во дворце, могут объявить друг другу войну, что уж говорить о тех, кого не связывают родственные чувства.

Меня тронули ее слова, поэтому я постаралась успокоиться и поскорее уснуть.

Шел шестой месяц беременности. В столице наступила сильная жара. Я от рождения плохо переносила жаркую погоду, а теперь, когда в моей утробе рос ребенок, не могла спасаться от нее с помощью холодной пищи. Из-за этого я становилась раздражительнее и часто нервничала. В то время единственное, что меня радовало, это то, как малыш шевелился в моем животе.

В тот день я решила поспать днем. Служанки только порадовались, потому что из-за беременности я очень плохо спала по ночам. Чтобы не тревожить меня лишними звуками, все ушли. Рядом осталась только Хуаньби, чтобы обмахивать меня веером. Недавно прошла гроза, и прохладный ветерок, несущий освежающую влагу, врывался в северное окно и делал мой сон еще приятнее.

Даже сквозь сон я ощущала, как Хуаньби старательно меня обмахивает, чтобы подарить дополнительную прохладу. Мне снился тот самый год, когда я впервые стала любимой наложницей императора. Мы были в Тайпине, и я точно так же дремала, утомленная жарой. Ко мне пришел Сюаньлин и нашептывал нежные, но неразборчивые слова, ласкавшие мой слух. Внезапно он окликнул меня:

– Ваньвань! Ты так красиво исполнила «Танец встревоженного лебедя».

А потом я оказалась перед зеркалом. Я наносила макияж, когда подошел император и сказал, что сам нарисует мне брови. Как обычно, это были «Далекие горы», хотя мне больше подходила форма ивовых листьев.

Внезапно я ощутила прилив страха и воскликнула:

– Сылан! Это я, Хуаньхуань! Я не Ваньвань!

Но он посмотрел на меня с огромной любовью и снова произнес:

– Ваньвань, ты так красиво исполняешь «Танец встревоженного лебедя».

В голове болезненно отдавались удары сердца, и я чуть не расплакалась от этой боли. Движения в «Танце встревоженного лебедя» были такими же завораживающими и грациозными, как взмахи крыльев настоящих лебедей или опадающие под дождем лепестки. Откуда-то зазвучала мелодия флейты или сяо, но различала я ее с трудом. А потом раздался смех матери и ее голос:

– «Танец встревоженного лебедя» предназначен только для твоего возлюбленного. Ты не для того так старательно его разучивала, чтобы показывать другим.

Мне стало совсем плохо, но я не могла вырваться из дурного сна. Вдруг к моему лбу прикоснулась теплая и большая рука, и чей-то голос спросил:

– С ней часто такое? Она всегда так тревожно спит?

Голос был явно мужской.

– Госпожа всегда плохо спит и очень мало ест, – ответила Хуаньби.

– Ох...

Мне на лоб положили прохладный платок, и от этого стало чуть легче. А потом кто-то погладил мой округлившийся живот, но касания были настолько легкими, что, возможно, мне это показалось. Меня снова затягивало в тягучий сон, но я успела услышать, как таинственный мужчина что-то шепчет Хуаньби, после чего я снова провалилась в сон.

Проснулась я поздним вечером. С трудом усевшись, я посмотрела на живот и сказала:

– Он все больше и больше. Двигаться становится все тяжелее.

– Не такой уж он и большой, – ответила Хуаньби.

Я улыбнулась и спросила:

– Ко мне кто-то приходил? Кажется, я слышала, как ты с кем-то разговаривала.

– А разве кто-то приходил? – растерялась Хуаньби. – А! Это был Сяо Юнь. Он увидел, что вы вспотели, и принес платок, смоченный в прохладной воде.

Рядом со мной и правда лежал белоснежный платок, который обычно использовали, чтобы вытереть пот, но после пробуждения я его не заметила.

Я хотела попросить Хуаньби подать воды, но тут почувствовала в животе резкое движение, словно меня толкнули изнутри. Я застыла, боясь пошевелиться. И вот спустя некоторое время это повторилось.

Слезы радости ручьями побежали по моему лицу. Я взяла Хуаньби за руку и приложила ее ладонь к своему животу:

– Смотри! Он шевелится!

– Правда? – служанка наклонилась ближе. – Госпожа! Он толкается! Как будто... потягивается после сна.

Во мне пульсировала чужая жизнь. Я впервые чувствовала себя настолько счастливой, что не знала, что сказать.

Хуаньби взяла меня за руку. Ее лицо сияло от радости.

– Госпожа... – прошептала она, с трудом сдерживая слезы.

– Почему ты плачешь? – спросила я с улыбкой и погладила выпирающий живот. – Ты же его тетя. Ты должна быть счастлива.

Хуаньби улыбнулась сквозь слезы.

– Какой хороший малыш! – воскликнула она. – Он старается ради своей мамы, поэтому в последние дни вас не так сильно тошнило и рвало. В будущем он обязательно станет принцем, уважающим своих родителей.

– Почему ты думаешь, что это будет принц? Я бы предпочла принцессу.

– Разве вы не хотите сына?! – удивилась Хуаньби. – Только принц поможет вам изменить положение и вернуть милость императора.

– Милость императора? – я равнодушно покачала головой. – Я к ней не стремлюсь. Единственное, о чем я мечтаю, чтобы мой ребенок благополучно вырос. – Опустив голову, я негромко добавила: – Если это будет принцесса, ее не втянут грызню интриг за трон. Ты ведь знаешь, что борьба за престол в императорских семьях – это битва не на жизнь, а на смерть. Это кровавая бойня. К тому же мы не можем быть уверены, что мой ребенок заслужит расположение отца.

Хуаньби задумалась над моими словами, а потом сказала:

– Этого не предугадать. Но надеюсь, что с вашим малышом все будет в порядке.

Я улыбнулась ей, но промолчала. С начала моего заточения я впервые испытала искреннюю радость. Ребенок жив, здоров и потихоньку растет. Живительная энергия новой жизни наполнила мое сердце, запятнанное печалью и ненавистью. И обида, и злость, и грусть, и опустошение пропали в одно мгновение. В моих мыслях осталась только маленькая жизнь, ставшая для меня источником надежды и любви.

С приближением осени тело становилось все тяжелее. В погожие дни Фан Жо выводила меня на двухчасовую прогулку в сад Шанлинь, объясняя это тем, что перед родами полезно гулять. Ей строго наказали не рассказывать мне о посторонних делах, и служанка строго их выполняла. Порой, когда я уставала и садилась на первую попавшуюся скамью, она просто молча сидела рядом, но я все равно видела, как сильно она обо мне беспокоится и переживает.

Со временем мне стало настолько тяжело ходить, что я не могла сдвинуться с места без поддержки. Я сильно похудела и пугала окружающих болезненной бледностью. Округлившийся живот сильно выпирал и издалека походил на надутый шар.

Однажды, когда мы сидели с Фан Жо в саду, она, проверив, что рядом никого нет, вздохнула и сказала:

– Если бы я знала, что все так выйдет, не стала бы так усердно учить вас придворным манерам. Я не хотела, чтобы вы так страдали, войдя во дворец.

На горизонте виднелась стая диких гусей, летевших на юг. Небо над красными стенами Запретного города было безоблачным и ярко-голубым, похожее на огромный кусок дорогого нефрита. Я улыбнулась, хотя душу тяготило одиночество. А ведь в тот день, когда я впервые вошла во дворец, стояла точно такая же погода, но тогда меня переполняли тревога и неуверенность в будущем. Как и сейчас, я не знала, куда приведет меня эта дорога.

– Мы с тобой не провидцы и не умеем предсказывать будущее. А если не знаешь, что ждет тебя впереди, лучше побеспокоиться о настоящем.

Фан Жо замолчала, но вскоре не выдержала и вновь заговорила:

– На самом деле император очень за вас переживает, матушка.

– Правда? – уголки моих губ слегка приподнялись, обозначая улыбку. – Обо мне ли он переживает, или о ребенке? – Я слегка прищурилась, наслаждаясь теплым осенним солнцем, согревающим кожу. – Если бы ты сказала то же самое новым наложницам, то осчастливила бы их гораздо больше, чем меня.

Служанка хотела что-то ответить, но не решилась.

В стороне раздался звонкий смех, как оказалось, принадлежавший наложницам, вошедшим во дворец в прошлом году. К осени гуйжэнь Ци и гуйжэнь Жуй были повышены до пинь. Именно они пользовались наибольшей благосклонностью императора, а вот гуйжэнь Фу и гуйжэнь Сян не были осчастливлены новыми рангами. Первой меня заметила наложница Ци. Еще издали она поклонилась мне в знак приветствия. Гуйжэнь Сян взяла ее за руку и прошептала:

– Разве император не велел относиться к ней как к пинь? Вы с ней равны, зачем ты перед ней пресмыкаешься?

Наложница Ци промолчала, а наложница Жуй, считавшая себя выше мирской суеты, поклонилась мне и слегка улыбнулась. На нее не повлияли слова гуйжэнь Сян. Наложница Фу посмотрела на склочную гуйжэнь и нахмурилась, взглядом намекая, что ей лучше замолчать, после чего улыбнулась мне и тоже поклонилась. Наложница Сян не обратила внимания на предостережение и вместо поклона спрятала руки в рукава и удалилась.

Слова гуйжэнь Сян меня совершенно не задели, и я с легкой улыбкой проводила взглядом юных наложниц. Когда они скрылись из виду, Фан Жо прошептала:

– Гуйжэнь Фу самая искренняя из них.

Молодая дворцовая служанка, сопровождавшая тетушку Фан и державшая тарелку с фруктами, решила вмешаться в разговор:

– Такая уж она искренняя? Я слышала, что гуйжэнь Сян осмелилась прийти к ее дворцу и попросить императора выйти, из-за чего наложница Фу на три месяца осталась без внимания государя. Но при этом она всегда улыбается и, судя по всему, совершенно не расстраивается из-за случившегося. Не странно ли это?

Фан Жо сердито посмотрела на служанку и прикрикнула на нее:

– Как ты смеешь дурно отзываться о наложнице императора за ее спиной?! Уйди. Ты больше мне не прислуживаешь!

Девушка обиженно надула губы, но не посмела возразить.

– Не обижайся, – обратилась я к служанке. – Тетушка Фан просто слишком осторожна. Я бы воспринимала ее слова как шутку.

– Матушка, вы же беременны, – с теплотой в голосе сказала Фан Жо. – Зачем вам слушать такие россказни?

– Я и сама совершала благородные деяния и низкие поступки. С чего мне бояться дурных сплетен?

В такую погоду вода в пруде Тайе была кристально чистой. По поверхности расходилась легкая рябь, сверкающая под солнечными лучами. Эта сияющая картина походила на сказочный пейзаж.

Через некоторое время мне стало холодно, и я, с трудом поднявшись на ноги, сказала:

– Давайте прогуляемся, становится слишком холодно.

Фан Жо и Хуаньби тут же подхватили меня под руки.

Мне очень хотелось повстречаться с Мэйчжуан, но тетушка Фан была бдительна. Всякий раз, когда подруга приближалась ко мне ближе, чем на три чжана^[52], Фан Жо вежливо просила ее уйти. Таков был приказ императора, поэтому Мэйчжуан могла лишь издали обменяться со мной взглядами, после чего ей приходилось уходить.

Мы не спеша шли вдоль берега Тайе. Осенний пейзаж был прекрасен. Листья лотоса покачивались на воде, такие же зеленые, как и летом, без каких-либо признаков увядания. Сад Шанлинь был красив в любое время года: весной он казался бескрайним, осенью расцветал яркими красками, даже зимой он был украшен шелковыми цветами и лентами. Красота сада была подобна красоте императорских наложниц: когда одни старели и увядали, на смену им приходили новые, с яркими губами, гладкими лицами, блестящими, как бегущие ручейки, глазами и изящными фигурами. Они походили на весенние цветы, раз за разом вырастающие на опустевшей после зимы земле. Когда-то и я была точно таким же ярким цветком.

Качели, которые я так любила, все еще стояли на прежнем месте, лишь украшавшие их глициния и поллия завяли, оголив пожелтевшие канаты. Качели пустовали, и, казалось, ими давно никто не пользовался. Я посмотрела на абрикосовое дерево, которым раньше часто любовалась. К этому времени его цветы уже опали, а листва окрасилась в золотистый цвет. На несколько мгновений меня словно бы перенесло в прошлое, когда я обернулась и увидела стройную фигуру Сюаньлина. То, чего мне хотелось избежать, начиналось так прекрасно. В моей голове все еще звучали те слова, что я сказала тогда императору: «У абрикоса красивые цветы, но очень кислые плоды, а косточки в них жутко горькие. Все становится бессмысленным, когда начало хорошее, а конец плохой. Другое дело сосны и кипарисы. Они круглый год радуют нас своей зеленью, хотя и не цветут, и не плодоносят».

Как будто бы уже тогда я случайно предсказала свою судьбу.

От мыслей о прошлом меня отвлекла Хуаньби:

– Госпожа, пора возвращаться. На кухне уже приготовили тушенных с абрикосами рябчиков и куропаток. Самая подходящая еда для этого времени года.

– Рябчики с абрикосами? – переспросила я и усмехнулась. – Но абрикосы давно отплодоносили.

Хуаньби не сразу поняла, о чем я, но потом покраснела и смутилась. Увидев, что поставила ее в неловкое положение, я поспешила сказать:

– А я как раз проголодалась. Давайте пойдем во дворец.

Только я поднялась, как увидела приближающегося к нам принца Сюаньцина в сопровождении нескольких евнухов.

Фан Жо вышла вперед и поклонилась принцу:

– Приветствую вас, Ваше Высочество.

Видимо, Сюаньлин не выдал служанке никаких указаний насчет того, что ей делать, если мне повстречаются члены императорской семьи, поэтому она замешкалась. Пока Фан Жо раздумывала, Сюаньцин уже подошел ко мне.

– Мы давно не виделись, гуйпинь, – сказал он, мельком взглянув на мой живот, и в его взгляде я заметила странную смесь радости и сожаления. – У меня не было возможности поздравить тебя, поэтому поздравляю сейчас.

– Ваше Высочество, вы так добры, – ответила я, улыбнувшись. – Вы прибыли во дворец, чтобы посетить вдовствующую императрицу?

– Я только что разговаривал с братом, а теперь и правда направляюсь к тайхоу. Прости, но я так спешил, что забыл принести для тебя подарок.

– Спасибо за намерения, Ваше Высочество, – мой взгляд задержался на флейте у него на поясе, и я, не раздумывая, сказала: – Давно я не наслаждалась музыкой. Кажется, что даже во рту от этого стало пресно.

– Что наложница хотела бы услышать? – Сюаньцин сразу понял мой намек. – Это будет моим тебе подарком.

– «В тени цветущего абрикоса»^[53], – выпалила я и тут же об этом пожалела. Именно эту мелодию я играла, когда впервые встретила Сюаньлина. Не было никакой веской причины слушать ее сейчас.

Принц поднес флейту к губам и заиграл. Я отступила на пару шагов и остановилась, вслушиваясь в чудесную мелодию. Тогда я была молода и не понимала смысла этой песни, мне просто нравилось звучание флейты. Но теперь я прекрасно понимала, какая безграничная печаль заключалась в этой мелодии. В ней говорилось о мимолетном счастье и об ужасном отчаянии, когда не знаешь, как жить дальше. Музыка была все та же, но меня переполняли совершенно другие эмоции.

Сюаньцин сосредоточенно и серьезно исполнял песню, о которой я попросила. Когда мой взгляд скользнул по его лицу, меня впервые посетила пугающая мысль: а в кого на самом деле я тогда влюбилась? В императора Сюаньлина или в благородного мужа, неожиданно появившегося среди цветущих абрикосов?

Мелодия еще не закончилась, но я жестом попросила принца остановиться и вежливо сказала:

– Ваше Высочество, вы ведь спешили к вдовствующей императрице. Не смею вас больше задерживать. Прошу, ступайте.

Сюаньцин смотрел на меня с сочувствием и не скрывал этого.

– Как скажешь. – Он повернулся к одному из евнухов и как бы невзначай произнес: – Мне сказали, что тайхоу потеряла аппетит из-за осенней погоды. В моем дворце в таких ситуациях готовят тушеное мясо с серебристыми древесными грибами и ягодами годжи. Вели съездить в мою резиденцию и привезти это блюдо для тайхоу.

Он очень заботился о вдовствующей императрице, а я стояла поодаль и равнодушно слушала их разговор.

Евнух подобострастно улыбнулся и ответил:

– Это очень важное дело. Позже я попрошу Министерство двора отобрать для тайхоу самые лучшие грибы и ягоды.

– Блюдо из резиденции принца – это проявление его сыновьей почтительности, – заговорил другой евнух. – Разве могут блюда из Министерства двора с этим сравниться?

Сюаньцин улыбнулся, но промолчал, после чего повернулся ко мне:

– Гуйпинь, прошу, берегите себя.

Вернувшись в Танли, я решила немного отдохнуть и прилегла на кушетку. Хуаньби обмахивала меня веером и болтала о пустяках.

– Госпожа, может, я все выдумываю, – сказала она, – но мне кажется, что наложница Ци странно себя ведет.

Подперев подбородок рукой, я неспешно перебирала детскую одежду, подготовленную моими слугами.

– Правда? Почему ты так думаешь? – спросила я.

Хуаньби всерьез задумалась, а потом ответила:

– Кое-что кажется мне подозрительным. Помните, когда молодой господин навещал вас прошлой зимой, он упомянул, что второй брат наложницы Ци, Гуань Си, собирается жениться на госпоже Юйяо в Праздник двойной девятки? Сейчас уже август, но до нас все еще не дошли радостные вести.

Я совершенно об этом позабыла. Меня волновал совсем другой вопрос. Я переживала о том, что, если в моем выкидыше в конечном счете виноваты императрица и Линжун, то почему они сейчас ничего не предпринимают, пускай даже императрица обещала Сюаньлину обо мне позаботиться.

– Думаешь, кто-то осмелится породниться с нашей семьей, когда я в таком положении? – сказала я с усмешкой. – Может, они решили выждать или боятся. В таком случае Юйяо лучше и не выходить замуж за сына из подобной семьи.

– Вы ведь только временно потеряли расположение государя. К тому же готовитесь родить ему ребенка. Почему они себя так ведут?! – возмутилась Хуаньби.

– Ты же знаешь, как непостоянны люди, – ответила я, поправляя рукава. – Зачем так переживать? Лучше иди и подбери эту одежду.

Служанка поклонилась и ушла, но вскоре вернулась с фарфоровой миской, наполненной тушеным мясом, серебристыми грибами и ягодами годжи.

– Раз тушеная куропатка вам не понравилась, я попросила кухарок приготовить это, – сказала Хуаньби.

– И почему ты попросила именно это блюдо?

– Принц Сюаньцин сказал, что это блюдо пробуждает аппетит, и я просто прислушалась к его совету.

– Правда? А почему я не знала, что шестой принц раздает тебе советы?

– А как вы думаете, почему он при нас завел разговор об аппетите тайхоу? До этого вы сказали ему, что у вас во рту пресно. Я и подумала, что он именно поэтому упомянул про это блюдо.

– О, так ты уже понимаешь принца с полуслова? – поддразнила я Хуаньби.

Она покраснела и отвернулась, делая вид, что поправляет пояс.

– Другие, конечно, не догадываются, но я-то знаю, как шестой принц о вас заботится, – пробормотала она. – Госпожа, зачем вы надо мной смеетесь?

– Ладно-ладно, раз уж ты обо мне позаботилась, я все это съем, – ответила я с улыбкой.

Глава 21. Незаметно проникает до костей

Чем ближе становились роды, тем меньше сил у меня оставалось. Я даже начала радоваться своему заключению. Немилость императора и понижение избавили меня от необходимости бороться за власть в гареме и обезопасили моего ребенка, даровав временную передышку.

Наступил Праздник двойной девятки. Согласно обычаю, все наложницы должны были лично поздравить тайхоу и всех тайфэй, живших во дворце. Меня держали под стражей, и я не могла выйти из дворца, поэтому приготовила цветочное печенье и вино из хризантем, к ним добавила мешочки с кизилом, перевязанные красными лентами, а сверху накрыла подарки листьями шелковицы и вяза. Такие подношения назывались трехцветными. Я передала их Фан Жо и попросила отнести тайхоу и поздравить ее от моего имени, пожелав радостных лет на закате жизни.

Вечером ко мне с весточкой от вдовствующей императрицы пришла тетушка Сунь. Справившись о моем здоровье, она сказала:

– Матушка, как жаль, что вам приходится так страдать во время беременности. Если вас что-то будет беспокоить, пошлите ко мне Фан Жо. Для вас я сделаю все, что в моих силах.

– Со мной все хорошо, – успокоила я ее. – Просто сегодня Праздник двойной девятки, и я вспомнила про стихи «братья взбираются на высокую гору, и у каждого из них веточка кизила, но не у меня»^[54]. Я соскучилась по своей семье.

На мгновение тетушка Сунь помрачнела, но тут же улыбнулась:

– Согласно дворцовым правилам, когда вы будете на восьмом месяце беременности, ваша матушка сможет войти во дворец, чтобы поддерживать вас при родах. Сейчас вы на седьмом месяце, и я обязательно напомню Министерству двора пригласить вашу матушку, госпожу уезда Пинчан, и невестку, госпожу уезда Синьпин, во дворец.

Меня успокоили ее слова. Я поняла, что отец и братья не пострадали из-за того, что я утратила благосклонность императора, и это вселяло надежду.

В конце девятого лунного месяца я с нетерпением ждала новостей о том, что матушка и невестка войдут во дворец, чтобы остаться со мной до родов, но вестей от Министерства двора все не было. На душе стало тревожно. Я спросила об этом у Фан Жо, но она увильнула от прямого ответа. Министерство двора каждый раз, когда я посылала к ним служанок, находили оправдания для отсрочки посещения и не давали внятного ответа, когда моим родным позволят войти во дворец. Вскоре в Танли пришел Ли Чан и сказал, что из-за похолодания мне следует реже выходить из дворца, чтобы не простудиться. Стражники у ворот стали еще бдительнее. Я не понимала, что происходит, но чувствовала неладное. Единственное, что я придумала, это разговорить евнуха из Министерства двора, когда он принес в Танли какие-то вещи.

Он был молод и, видимо, недавно перешел в министерство, потому что его лицо было мне незнакомо. Когда он пришел, я сидела напротив Хуаньби и вышивала на небольшом одеяльце для новорожденного летучих мышей, приносящих удачу.

Молодой евнух опустился на колени.

– Как тебя зовут? – любезно спросила я. – Раньше я тебя не видела.

Он робко поклонился и ответил:

– Презренного слугу зовут Сяо Гуй. Я новенький. Сегодня к вам должен был прийти братец Хуан, но у него заболел живот, поэтому мне пришлось его заменить. Я доставил в ваш дворец меха.

Хуаньби по моей просьбе помогла ему подняться и приветливо сказала:

– Ты хорошо потрудился. Матушка жалует тебе немного серебра в награду за свои старания.

Сяо Гуй обрадовался и поклонился до земли, благодаря за милость.

– Это пустяк, – сказала я. – Я щедро вознагражу тебя, когда мои родные войдут во дворец.

Евнух посмотрел на меня озадаченно:

– Благодарю за подарок, матушка, но я не слышал, чтобы евнухи говорили о том, что в ближайшее время ожидается приезд благородных дам. Я обязательно вам сообщу, когда они приедут.

Меня встревожили его слова, но я не подала вида и улыбнулась:

– Хорошо. А где ты раньше служил?

– Здесь же, в Министерстве двора. Но раньше я выполнял мелкие поручения и подавал чай стражникам у ворот.

Как все удачно сложилось! Стражники у ворот всегда знали больше всех.

– Я из семьи Цзэн, – соврала я. – Видимо, наша семья не настолько знатная, чтобы моим родным позволили навестить меня. А вот дамам из семьи Чжэнь часто позволяют входить во дворец.

Сяо Гуй захлопал глазами, а потом сказал:

– Ваш слуга не ведает, какой высокий пост занимает господин Цзэн, но наверняка у него все хорошо, и ваша семья процветает. А вот у семьи Чжэнь, которая недавно прославилась, дела не так хороши. Пару дней назад я заходил в военное министерство и слышал, что помощника военного министра, господина Чжэня, арестовали и заключили в тюрьму. – У меня замерло сердце и от лица отхлынула кровь, но евнух спокойно продолжал: – Но это еще не все. Его лишили званий командира императорской гвардии и ученого академии Ханьлинь. Даже старшего господина Чжэня уволили из Министерства чинов и заперли в семейной усадьбе. Всех женщин из их семьи лишили титулов. Не обошла беда и их родственника господина Сюэ.

– Как это могло случиться? – я заставила себя говорить, хотя голос слегка дрожал. – Разве семья Чжэнь не помогла императору усмирить принца Жунаня?

Евнух, не заметив моего волнения, широко улыбнулся:

– Матушка, вы просто не знаете, что большая помощь приводит к большой беде. Разве то, что случилось с семьей Мужун, фэй Хуа и принцем Жунаня, не служит тому доказательством? На помощника министра Чжэня донесли.

Я замолчала, не зная, что сказать, но в разговор вступила заметно побледневшая Хуаньби:

– Кто на него донес? – Ее голос тоже дрожал.

Сяо Гуй, увидев Хуаньби в таком состоянии, испугался настолько, что не мог ответить на ее вопрос. Тогда служанка схватила его за рукав и затрясла, не сдерживая злость.

– Отвечай же!

Евнух сдался под таким напором и пробормотал:

– Помощник командующего императорской гвардией господин Гуань.

– Что за чушь?! – возмутилась Хуаньби. – Разве его брат не собирается жениться на юной госпоже Чжэнь? Зачем ему доносить на ее брата?!

– Да откуда мне знать такие подробности? – Сяо Гуй пожал плечами. – Но об этом уже полмесяца судачат все служанки и евнухи. Это не пустые бредни!

Уже полмесяца? Только я ничего не знала.

Хуаньби хотела задать евнуху еще несколько вопросов, но он сказал, что ему надо идти, и поспешно исчез за дверями. Плохие новости ошарашили меня, и я сама не заметила, как проткнула палец иголкой.

– Ох! – воскликнула служанка и, схватив белую шелковую ткань, обмотала раненый палец. – Что же нам делать, госпожа?

Она заплакала, а я все еще держалась.

– Ничего... Ничего... – но не успела я договорить, как мой живот пронзила острая боль. Стараясь не впадать в панику, я дрожащим голосом попросила: – Сходи и приведи поскорее лекаря Вэня...

Вэнь Шичу принес мне лекарства для успокоения нервов и отвар для сохранения беременности. Цзиньси накрыла меня одеялом и спросила:

– Господин Вэнь, скажите, пожалуйста, с нашей госпожой все в порядке?

Вэнь Шичу нахмурился:

– С ней все хорошо, но мне надо кое-что у нее уточнить.

Я все еще ощущала отголоски боли в своем животе, но с трудом кивнула и сказала:

– Мне тоже нужно расспросить лекаря Вэня.

Цзиньси все поняла и вышла из спальни, а вот Хуаньби уходить не спешила. Заметив ее обеспокоенный взгляд, я разрешила ей остаться.

Лекарь смотрел на меня с упреком и заботой.

– Позвольте узнать, госпожа, что вас так сильно расстроило, что даже повлияло на ваш плод? – спросил он.

Я приподнялась и, глядя ему в глаза, ответила:

– Кое-кто рассказал мне о том, что произошло с моей семьей. Раз уж вы каждый день выходите из дворца, то наверняка все знаете.

– Вам рассказали?! – с тревогой воскликнул он. – Кто посмел разболтать?!

– Так вы и правда все знаете? Даже если бы я не спросила, обязательно нашелся бы тот, кто постарался изо всех сил донести до меня эти новости.

– Таково было указание императора, – Вэнь Шичу попытался объясниться. – Вдобавок я волновался, сможете ли вы выдержать эти новости.

Я чуть заметно усмехнулась:

– Вы и теперь собираетесь скрывать от меня правду, даже когда она мне известна?

Лекарь молчал, а я невозмутимо смотрела на него, внешне оставаясь спокойной, хотя внутри бушевал шторм. Мне отчаянно хотелось, чтобы он сказал, что все это ложь, что мои родные здоровы, в безопасности и счастливы. Но он сказал совсем иное:

– Семью Чжэнь смешали с грязью.

У меня застучали зубы, и Вэнь Шичу взглянул на меня, не решаясь продолжить.

– Со мной все хорошо. Прошу, расскажите мне, что случилось с моей семьей! – взмолилась я.

– Всех членов семьи лишили титулов. Молодого господина и его семью бросили в тюрьму, а вашего отца и мать заперли в доме. Они в таком же положении, как и вы.

– Как и я? Но меня заперли, потому что беспокоятся о моей беременности. За что запирать моих родителей?! – не в силах сдерживаться, я заплакала. – А что с Чжинином? Ему же всего годик. Кто о нем сейчас заботится?

В голосе лекаря вновь прозвучала тревога и беспомощность:

– Юный господин в тюрьме вместе со своей матерью.

Сердце сжалось от страха. Чжинин же еще совсем маленький! Разве может он вынести подобные страдания?

– Гуань Лу обвинил молодого господина Чжэня в том, что он проявил двуличие во время подавления принца Жунаня, – продолжил рассказ Вэнь Шичу. – А еще он сказал, что ваш брат все время хвастался своими успехами и даже намеревался заключить политический союз с господами Сюэ, Гуань и Ло.

– Двуличие? – меня это сильно удивило. – Почему он так сказал?

– Госпожа, вы помните про Цзяи? Она выступила свидетельницей и заявила, что, хотя между вами и фэй Хуа был разлад, молодой господин Чжэнь ради собственной выгоды сблизился с принцем Жунаня и выжидал.

– Но ясно же, что это выдумки! – я была в ярости. – Неужели император поверил?

– Об отношениях господина Чжэня и Цзяи ходило много слухов, о них знают по всему городу, поэтому, когда она выступила свидетелем, никто не усомнился, – сказал Вэнь Шичу, а потом, немного помолчав, добавил: – То, что его обвинили в ожидании лучшего шанса, – не самое страшное. Вы сами знаете, что после произошедшего с принцем Жунаня император осторожничает в отношении чиновников и не часто назначает их на высокие должности. Молодой господин Чжэнь оказался единственным, кого так щедро наградили, поэтому, когда пошли слухи, император воспринял их близко к сердцу. В конце концов, не так много времени прошло после ареста принца Жунаня. Ситуацию ухудшил и тот факт, что господин Гуань и господин Чжэнь давно дружат, работают вместе и вот-вот должны были породниться... – лекарь замолчал, но я поняла, что именно из-за этого Сюаньлин и поверил ложным обвинениям.

Император всегда с подозрением относился к окружающим. Например, в тот злосчастный день в Тайпине он заподозрил меня в отношениях с Сюаньцином всего из-за одной фразы, брошенной Цао Циньмо. После усмирения мятежного брата Сюаньлин намеренно не продвигал по службе тех, кто встал на его сторону в этой битве, и не оказывал излишней благосклонности дочерям этих семей, а все потому, что не хотел повторить ошибку, совершенную с фэй Хуа. Обвинения Гуань Лу били по его больным точкам, и он во все поверил, ведь так удачно объявилась свидетельница.

Что касается Цзяи, никому не известной певички, то я про нее почти ничего не знала. Я попросила брата и невестку разыграть семейную драму, чтобы принц Жунаня и его люди посчитали его распутником и ослабили бдительность. Я не выбирала ту, кто должен был изображать любовницу моего брата, и поэтому никогда с ней не встречалась. Я знала лишь, что она похожа на Линжун и что мой брат договорился с ней о молчании. Подробности мне были неизвестны. Неужели кто-то использовал Цзяи, чтобы уничтожить мою семью?

В груди похолодело от страха. Мы стали теми самыми богомолами, которые охотились на цикаду, но не заметили иволгу за спиной! Кто-то использовал не только меня и брата, но и всю семью Чжэнь!

Слишком уж быстро все произошло. Сначала я впала в немилость, потом опорочили имя нашего рода.

– Матушка, вам повезло, что вас посчитали непричастной, поэтому прошу не действовать сгоряча. Для пинь Жуй честь семьи оказалась дороже жизни. Она повесилась, чтобы доказать невиновность отца, господина Ло, которого тоже заключили в тюрьму.

Еще одна новость, которая меня ошеломила. На самом деле я не очень хорошо знала гуйжэнь Жуй, потому что она всегда держалась в стороне и считала ниже своего достоинства соперничать с другими или создавать союзы. Она напоминала мне нарцисс – красивый, но равнодушный цветок. Пускай у меня не было возможности сблизиться с ней, но я ею восхищалась.

Вэнь Шичу видел, как меня задели эти новости, но, даже жалея меня, уже не мог замолчать:

– Поначалу императора тронул ее поступок, но, как мне рассказали, в тот момент, когда государю доложили о смерти пинь Жуй, рядом с ним была фэньи Ань. Она тут же разрыдалась, говоря о том, что пинь Жуй своей смертью решила шантажировать императора, и это доказывает вину ее отца.

Линжун! От злости я заскрежетала зубами. Наложница Жуй не сделала ей ничего плохого. Почему она стала такой?!

Когда лекарь Вэнь ушел, в комнате воцарилось молчание. Мне нечего было сказать. Хуаньби сидела рядом и чуть слышно всхлипывала.

– К чему лить слезы? – спросила я у нее.

Хуаньби затихла, а потом вдруг озадаченно произнесла:

– Госпожа, этот евнух сказал, что он недавно в Министерстве двора и не знал, что ваша фамилия Чжэнь. Он даже поверил нам, что вы из семьи Цзэн, но тогда откуда он знает официальный чин молодого господина?

Я тихонько фыркнула и стиснула одеяло.

– Ты правда поверила, что он новичок? Сомневаюсь, что Министерство двора прислало бы к нам евнуха, который не разбирается в придворных делах, ведь император так «заботится» обо мне. Очевидно, что его кто-то подослал сообщить мне эти ужасные новости. И если бы я проявила слабину, я могла бы потерять ребенка.

Мне стало так обидно, а потом на меня разом навалилась накопленная усталость. Я долго сидела молча и только через некоторое время произнесла:

– Какие же они все жестокие.

Я поднялась и подошла к столику для письма. Достав из ящика лист желтоватой бумаги и письменные принадлежности, я взялась за кисть, но в этот момент из глаз вновь побежали слезы. Они падали на бумагу, оставляя следы невыносимой несправедливости, наполнившей мою душу. С большим трудом мне удалось написать записку, и я передала ее Хуаньби со словами:

– Передай это Фан Жо. Пускай отнесет императору. – Но станет ли Сюаньлин читать мое письмо, ведь отношения между нами стали совершенно иными? Я вздохнула и повязала на бумажный сверток тот самый любовный узел, который мне когда-то подарил император. – Передай Фан Жо, чтобы отнесла как можно скорее.

Хуаньби осознавала серьезность ситуации, поэтому вежливо поклонилась и сказала:

– Я понимаю, что это очень срочно.

Началось тревожное ожидание. Я смотрела в окно, любуясь закатом и красочными облаками, наслаждаясь ночной прохладой и светом сияющих звезд. Живот в очередной раз пронзила боль, похожая на ту, которую испытываешь, когда выпил слишком много вина. Теперь безопасность и благополучие моих родителей, брата и невестки зависели от того, согласится Сюаньлин принять меня или нет.

Когда луна поднялась над ветвями ивы, к дворцу прибыл паланкин. За мной пришел сам Ли Чан.

– Матушка, Его Величество велит вам прибыть во дворец Июань, – сказал евнух.

Я уже и не надеялась, но за мной все-таки пришли.

– Подождите немного. Мне нужно переодеться, – ответила я и удалилась в спальню.

Взглянув на себя в зеркало, я охнула. Лицо выглядело болезненно худым и бледным. Под темно-лиловой рубашкой выступали острые ключицы. Я страшно исхудала за последнее время, а ноги, наоборот, опухли. В таком изможденном виде меня никто бы не назвал обаятельной и красивой.

Мою душу наполнила безысходность. Сюаньлин всегда восхвалял мою красоту. Если он увидит меня такой, то почувствует лишь отвращение. Даже румяна не помогали. Они смотрелись неестественно на столь бледной коже. Я растерянно застыла, держа в руке баночку с румянами. Но зачем я так стараюсь? Красива я или нет, я всего лишь отражение другой женщины. Хватит, достаточно. Зачем мне быть красивой? Сейчас, наоборот, лучше выглядеть несчастной, возможно, это вызовет у него жалость.

Поверх лиловой рубашки и юбки я надела темно-фиолетовую курточку с простым узором, а прическу украсила шпилькой из рога носорога и нефрита и золотым гребнем. Подготовившись, я оперлась на руку Цзиньси, которая помогла мне дойти до паланкина.

Как же давно я не была во дворце Июань, и вот я снова здесь. Ли Чан провел меня к кабинету императора и сказал:

– Только что ушла фэньи Ань. Его Величество ждет вас внутри.

Я поправила одежду, и тетушка Фан Жо помогла мне войти, после чего сразу удалилась. Сюаньлин стоял ко мне спиной и даже не обернулся, услышав шаги, словно был чем-то занят.

– Ваше Величество, приветствую вас, – сказала я, с большим трудом присев.

Даже после приветствия он повернулся не сразу, выдержав молчаливую паузу. Наконец он подошел ко мне, помог выпрямиться и произнес:

– Если тебе тяжело, то забудь про формальности. – Выслушав мою благодарность, он спросил: – Ты крепко спишь? Фан Жо докладывала, что с тех пор, как ты забеременела, тебе сложно уснуть по ночам.

– Ваше Величество, вы сами видели, что я с трудом засыпаю? – мягко спросила я. Он удивился такому вопросу, а я продолжила: – Выходит, вы полагаетесь лишь на слова Фан Жо и считаете, что я плохо сплю? Вы даже не осведомились у лекаря, предписал ли он мне успокоительные отвары, и не спросили у меня, что именно мне снится.

Сюаньлин не понимал, что я хочу до него донести, поэтому спросил:

– К чему эти речи?

Я ответила, стараясь сохранять спокойствие и решительный настрой:

– Ваша наложница хочет сказать, что не следует делать выводы, выслушав только одного свидетеля.

– Так ты хорошо спала?

Врать было нельзя, поэтому ничего не оставалось, кроме как сказать:

– В первые месяцы мне и правда плохо спалось, но сейчас я сплю гораздо лучше.

– Выходит, Фан Жо сказала правду, – равнодушно произнес император.

Я покачала головой и грустно ответила:

– Государь, тетушка Фан Жо не смела вас обманывать, но те, кто борется за власть при дворе, очень жестоки. Не все они честны и бескорыстны!

Сюаньлин помог мне сесть и более мягко сказал:

– Ты столько раз просила об аудиенции, и вот ты явилась, но даже не спросишь, как я поживал?

Как он поживал? Я посмотрела на него с абсолютным равнодушием. Мы не виделись с тех пор, как он велел запереть меня в Танли. Сегодня мне пришлось предстать перед ним только потому, что от этого зависела судьба моей семьи. И в такой неловкой ситуации он желает, чтобы я спрашивала о том, как он поживал? Он выглядел точно так же, как в нашу последнюю встречу, только вместо ярости его глаза были наполнены ледяным холодом. После стольких дней, проведенных в растерянности и недоумении, я думала, что уже не скучаю по нему, но стоило его увидеть, и в глубине души пробудились спрятанные чувства. Находиться рядом с ним было невыносимо, но пребывать в разлуке еще тягостней. Я не сдержалась и заплакала.

Увидев мои слезы, Сюаньлин тихонько вздохнул и спросил:

– Ты понимаешь, что в тот день проявила неуважение к покойной императрице Чуньюань? Ты осознаешь свою провинность?

От этих слов мне стало нестерпимо больно и стыдно, но пришлось подавить эти чувства.

– Если я скажу, что сделала это непреднамеренно, Ваше Величество, вы поверите мне?

– Провинность есть провинность, и не имеет значения, намеренно она совершена или нет, – прозвучал жесткий ответ.

Я вздрогнула, а сердце словно бы сжала чья-то безжалостная рука. Перестав плакать, я через силу улыбнулась.

– Я признаю, что провинилась перед вами, – сказала я и опустилась на колени. – Я оскорбила покойную императрицу и осознаю тяжесть своего греха. Я готова всю жизнь провести, не выходя из своих покоев и стыдясь появиться пред вашим взором, но умоляю, Ваше Величество, пересмотрите дело моего брата. Прошу вас, рассудите всех по справедливости. Государь, помните и о наложнице Жуй...

Он пронзил меня подозрительным взглядом.

– Ты только что сказала, что нельзя делать выводы, выслушав только одну сторону, и, возможно, я бы не поверил Гуань Лу, но кто такая Цзяи? Разве это не фальшивая возлюбленная твоего брата? Она нарушила свое слово и предала вас. А твой брат действительно связан с Сюэ и Ло. К тому же наложница Жуй много раз умоляла меня снять с тебя запрет на выход из дворца. Но, насколько мне ведомо, у вас с ней не было никаких отношений. Почему она хотела тебе помочь? Ответ только один – так велел ей ее отец.

Я не знала, почему пинь Жуй хотела мне помочь. Может, на нее повлияла наша беседа у пруда Тайе? По этому поводу я ничего не могла сказать, а что касалось Цзяи, то тут вопросов у меня было больше, чем ответов.

В ушах прозвенели холодные слова Сюаньлина:

– Я наказал твоего брата по справедливости.

– Но моя невестка – обычная женщина, а Чжинин еще совсем малютка... – прошептала я. – Мне неизвестно, что произошло на самом деле, но я знаю, что мой брат верно служил нашей стране и всегда был предан вам. Ваше Величество, неужели вы про это забыли?!

Взгляд императора был полон сомнений. Посмотрев на стопку докладных, он задумчиво сказал:

– Принц Цинхэ всегда держался подальше от дел двора, но даже он подал прошение, чтобы защитить твоего брата... – Мое сердце пропустило удар. Неужели Сюаньлин подозревал брата в сговоре с принцем Цинхэ? Император после недолгой паузы продолжил: – Чжэнь Юаньдао и его жена – люди пожилые, и я мог бы смилостивиться над ними, но проступок твоего брата – это не пустяк, о котором я могу так просто забыть. Сегодня утром я освободил твою невестку и племянника, но мне неведомо, какая судьба их ожидает.

Все внутри меня сковал страх. Почему он такое говорит?!

– Ваше Величество, что значат ваши слова?

– Твоя невестка и ее сын заразились малярией в тюрьме. Фэньи Ань не раз умоляла, чтобы я позволил послать к ним ее личного лекаря, и я дал согласие.

Я не могла вымолвить ни слова. В тюрьме всегда сыро, но сейчас же октябрь. Как они так быстро заразились малярией^[55]? Это же смертельная болезнь! Тем более если их лечил личный врач Ань Линжун.

– Ваше Величество! – в отчаянии закричала я.

Он положил руку мне на плечо и спокойно сказал:

– Придворные лекари сделают все возможное, чтобы спасти обоих. Но твой старший брат создал союз ради личной выгоды, и поэтому я постановил сослать его в Линнань. Твоего отца я понизил до ревизора Цзянчжоу и отправил в Северную Сычуань. Это милость с моей стороны в благодарность за долгую службу.

Линнань и Северная Сычуань – это совершенно другой мир. В Линнане полно ядовитых испарений, а в Сычуане – опасностей. Это бедные и суровые края. Разве отец в его возрасте сможет это вынести? Сердце вновь сжалось от невыносимой печали и обиды. По животу подобно ползущей змее начала распространяться колющая боль. А мои сестры? Юйяо и Юйжао с детства росли в любви и богатстве. Смогут ли они вынести страдания, что влечет за собой изгнание?

Горе захватило мой разум, и обида наконец вырвалась наружу. Я посмотрела на императора и дерзко спросила:

– Ваше Величество, правда ли, что доказательства неопровержимы, или вы подозреваете всех вокруг себя, потому что еще не забыли о произошедшем с принцем Жунаня?

Император вышел из себя, он был взбешен.

– Ты понимаешь, что говоришь?! – прозвучал суровый голос, лишенный малейшего тепла. Разозлившись, он ударил по книжной полке, и с нее слетел плотный лист бумаги. Это была вишневая бумага Сюэ Тао^[56]. Он ударил меня по лицу и упал на пол. Я неосознанно потянулась к нему, чтобы поднять, но, стоило взгляду зацепиться за слова, я застыла, как ледяная статуя.

Небольшие иероглифы складывались в слова, которые правдиво рассказывали о том, что я уже знала, но во что так не хотелось верить. Мое покрытое пеплом сердце вновь заныло от боли.

Оцепенев, я смотрела на вишневую бумагу, и казалось, что она истекает кровью под моим взглядом. Сердце застучало быстрее, словно хотело выскочить из груди, а потом его будто опустили в покрытое ледяной коркой озеро. Пробирающий до костей холод заставил мои руки дрожать подобно пожелтевшим листьям на осеннем ветру, все еще цепляющимся за ветки. В голове звучало отчаянное «Нет! Нет! Опять эта Ваньвань! Вот она – настоящая Ваньвань! Все это было неправдой! Все с самого начала и до конца было ложью!»

«Моей любимой супруге Ваньвань, о которой я скорблю и по сей день. Теперь я один и сильно страдаю, пока моя душа терзается воспоминаниями о тебе. Моя печаль никогда не исчезнет. Я вспоминаю твой голос и лицо, и моя душа наполняется скорбью. Я сочинил стихотворение и назвал его «Рассказ о скорби». Читая его, я оплакиваю тебя. Молюсь, чтобы твоя чистая, как лед и снег, душа узнала о моей печали и чаще посещала меня во снах, дабы избавить от тоски. Даже если бы я нашел другую, похожую на тебя, Ваньвань, она принесла бы мне лишь временное облегчение, но не избавила от тоски навсегда, ведь по-настоящему красивы только облака над горой Ушань^[57].

Почему «Книга перемен» начинается с цянь и кунь, мужского и женского начала? Почему «Книга песен» начинается с «Гуань Цзюй», где воспевается любовь мужчины к женщине? Они начинаются с рассказа о человеческих отношениях, что отвечает небесным законам. Непостижима боль от вечной разлуки женского инь и мужского ян... Тень и форма неразделимы, но их можно неожиданно потерять. Думая о своей любимой жене, я вспоминаю ее прекрасный образ, скромность и хрупкую натуру... Зачем мне уходить к реке Сянцзян, если не хватит сил достичь Северного моря? Я скорблю и, вспоминая о былом, возвращаюсь к началу. Порой горе отступает, но вскоре чувства вновь пробуждаются, и я тихонько плачу. Я верю, что жизнь – всего лишь сон, и все вокруг иллюзия. Ох! Как же горько от вечной разлуки! Я лишился супруги. Кто же будет поддерживать меня? В ее покоях тишина. Одеяние с фениксом потеряло свою хозяйку. Со мной остались лишь весенние ветра и осенняя луна. Когда же в мою жизнь вернутся летние дни и зимние ночи?»^[58]

Я хорошо знала почерк Сюаньлина. Ближе к концу штрихи становились бледнее и прерывистее, иероглифы расплывались черными цветками из-за пролитых слез. Все это указывало на глубину его горя и скорби в тот миг, когда он писал это письмо.

«По-настоящему красивы только облака над горой Ушань» – какая прекрасная строка! Для него существовала только одна женщина, и это была она! Его благосклонность и любовь, которую он мне дарил, предназначалась ей. Его душу терзала внезапная потеря. Именно ее он звал во сне. Это была она – покойная императрица Чуньюань, Чжу Жоцзэ.

А кем я была для него?!

У меня ослабли руки, и лист вишневой бумаги вылетел из них и приземлился на парчовый ковер. В одно мгновение меня покинули все силы. За окном стрекотали осенние насекомые. Я подняла голову и посмотрела на покрасневший клен. Багряный цвет листьев обжигал мой взгляд и ослеплял подобно яркому свету.

В груди все сжималось от отчаяния, а живот ныл от тупой боли, словно бы мой ребенок понимал, насколько сильна моя обида, и чувствовал, как несправедливо со мной обошлись.

Сюаньлин поднял с пола свое письмо покойной супруге, и его взгляд сразу же потеплел, стал спокойным и нежным. Он даже не посмотрел на меня, погрузившись в воспоминания о далеком, но прекрасном прошлом.

– А знаешь... – вдруг произнес он.

Что я еще должна знать?

– На самом деле, то, что ты похожа на Ваньвань, это твое благословение.

Я едва не расхохоталась ему в лицо. Что? Благословение? А может, проклятие? Взглянув на императора, я ощутила, как холод вытесняет из моего сердца все чувства. Сюаньлин был для меня недостижимым и чужим. Разочаровался не только он, но и я. Все эти годы он любил не меня, а ту, кто уже покинул этот мир.

Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула хрупкая девушка. Увидев меня, она попятилась, а я в этот момент припомнила, что Линжун, как и мне когда-то, дозволили заходить к императору в любое время.

Ее лицо сияло, а щеки розовели, как облака на закате. По сравнению со мной, измученной и изможденной, она казалась свежее и моложе.

– Что-то случилось? – спросил Сюаньлин.

Линжун покосилась на меня, словно не решаясь говорить, поэтому императору пришлось повторить свой вопрос. Наконец она робко произнесла:

– Придворный лекарь сказал, что супруга господина Чжэня и сын тяжело больны и их уже не спасти.

Она еще не успела договорить, но из ее глаз уже полились слезы, придавая ей несчастный вид.

Ань Линжун подошла ко мне и подала руку, чтобы помочь встать, и обеспокоенно сказала:

– Сестрица, ты только сильно не расстраивайся. Ты же беременна.

Я знала, что она говорит это не просто так. В моих глазах стояли невыплаканные слезы, и сквозь них ее лицо казалось искаженным и пугающим. Подойдя поближе, та, кого я считала подругой, усмехнулась и прошептала:

– Никого уже не спасти!

Во мне вспыхнула ненависть, настолько сильная, что хотелось кричать. Я уже собиралась оттолкнуть ее руку, но тут живот пронзила острая, мучительная боль. Мне казалось, что он вот-вот лопнет. Осенний воздух обдал холодом, роса сегодня готовилась смениться инеем. Бледный лунный свет осветил мое лицо. Руки безвольно повисли, и последним, что я увидела, был подол чужой красной юбки, скользящей по полу подобно кровавой реке.

Боль пронзала мои внутренности подобно ножам. Я задыхалась. Как же больно! Пот покрыл все тело и насквозь промочил одежду. Его было так много, словно во мне бурлили бесчисленные потоки. Суставы трещали один за другим. А потом послышались крики. Кто это кричал? Мучительные крики терзали мое сердце. Каждый участок кожи болел так, будто готов был разорваться на части, я почти слышала этот треск. Что-то внутри меня давило, пытаясь вырваться наружу.

Я ничего не понимала, но слышала голоса, которые меня подгоняли:

– Тужьтесь! Тужьтесь!

Мне привиделись цветы абрикоса. Нежные шелковые лепестки опускались на плечи. Именно тогда я решилась вступить в борьбу за власть в гареме.

В нашу первую ночь во дворце Июань Сюаньлин крепко обнял меня и сказал:

– Твои искренние чувства станут моим сокровищем. Я никогда их не предам.

«Танец встревоженного лебедя» был грациозен, но потряс не его, а мое сердце. Мама говорила, что этот танец предназначен для любимого человека.

Летом в павильоне Ифу он рисовал мне брови, и казалось, что он опьянен счастьем.

– Твоя любовь, – говорил он, – для меня дороже всего на свете.

Поздним вечером мы сидели у западного окна при мерцающем свете свечей. Кто-то занимался каллиграфией, кто-то сочинял стихи. Мы были обычной супружеской парой.

В разгар весны, когда цвели груши и осыпали нас лепестками, похожими на снег, он нарисовал мне на лбу «Прелестную грушу» и от души рассмеялся:

– Хуаньхуань! Я так счастлив! Ты носишь моего ребенка!

Лицо Сюаньлина сияло весенним теплом, но в следующий миг стало торжественно серьезным. Указав на яблоневые цветы в моих волосах, он сказал:

– Мы с тобой молоды и проживаем самое счастливое время нашей жизни. Давай цвести вместе, как эти цветы на одной ветке.

А затем он добавил:

– У императора в гареме может быть сколько угодно красавиц, но в сердце Сылана только одна Хуаньхуань, и никто не сможет ее заменить.

В следующий миг он уже целовал мне мочку уха и шептал:

– Я больше не позволю тебе плакать.

Прошлое проносилось в моей голове, подобно яростному потоку, который в конце концов покрылся льдом и снегом, оставив после себя бескрайние белые просторы.

И вот наконец раздались крики, радостный смех и плач новорожденного. Но я была не в силах открыть глаза и тут же погрузилась в сон.

Сон был долгим, перед внутренним взором мелькали воспоминания о прошлом, отрывочные, но очень яркие. Их было так много, что четыре года, проведенные во дворце, показались мне целой жизнью.

Когда я открыла глаза, стоял ясный день. Цзиньси улыбнулась мне и сказала:

– Поздравляю, госпожа, вы родили принцессу. Она здорова и очень красива. – В голосе служанки сквозь радость сквозила печаль.

Я все еще не до конца пришла в себя, поэтому растерялась. Родила принцессу? Когда?

– Госпожа, вы до смерти меня напугали! – раздался голос сбоку. Это была Хуаньби. – Вы провели без сознания целый день!

Я неосознанно потрогала живот. Не ощутив привычной округлости, я испугалась и вскочила. Моего малыша больше нет! Такое уже было однажды, я проснулась, а ребенка в моей утробе не было.

Заметив, что я вот-вот разрыдаюсь, Цзиньси взяла на руки младенца и поднесла ко мне:

– Матушка, вот ваша принцесса.

На душе сразу стало спокойнее. Я взяла малышку на руки и пригляделась к ее личику с морщинистой и красноватой кожей. Она была такой крохотной, словно маленький зверек. Моя дочка смотрела на меня из-под полуприкрытых век. Она была такой легкой и такой теплой! Я заплакала от радости. Доченька! Моя дочка!

Хуаньби указала на еще одну женщину, стоявшую поодаль:

– Это кормилица принцессы, Цзиньнян.

Это была крепкая женщина со светлой кожей и, судя по взгляду, с мягким и простым характером.

– Принцесса родилась раньше срока, – заговорила Цзиньси. – Ей бы еще месяц провести в утробе матери. Придворный лекарь сказал, что о ней надо хорошо заботиться.

После родов я ослабла настолько, что уже через пару минут, как я взяла дочку на руки, силы покинули меня, но я не решалась положить ее на кровать.

Старшая служанка наклонилась ко мне и прошептала:

– Прибыл император. Он желает с вами увидеться.

Я хотела попросить Цзиньси передать, что плохо себя чувствую и пока не могу принимать гостей, но, когда посмотрела на нее, увидела, как входит Сюаньлин.

Я отвернулась, не желая его видеть. Мне хотелось, чтобы он больше никогда не появлялся у меня перед глазами.

– Все еще злишься? – спросил он. – Ты так меня и не поняла?

– А что вы хотите, чтобы я поняла, Ваше Величество?

– Ты родила для меня принцессу, но до сих пор обижаешься по мелочам, – произнес он, тяжело вздохнув. – Я решил, что не буду держать на тебя зла, в чем бы ни провинилась твоя родня. Если ты согласна, я завтра же издам указ о возведении тебя в ранг чжаои.

Я повернулась к государю и негромко ответила:

– Ваша наложница этого недостойна и не смеет принять ранг чжаои.

– Хуаньхуань, – Сюаньлин подошел ближе. – Если желаешь, ты по-прежнему будешь моей любимой наложницей, а я стану обращаться с тобой так же, как прежде.

Я не сдержалась и рассмеялась прямо перед императором, а потом замерла на мгновение и спросила:

– Ваше Величество, вы считаете это правильным?

В его глазах появился знакомый мне холод.

– Все-таки я был слишком снисходителен к тебе, – сказал Сюаньлин. – С твоим характером не место во дворце.

Я уже пресытилась придворной жизнью. Он меня ненавидит или любит? Для меня это уже не имело никакого значения. Императрица и Линжун, фэй Хуа и госпожа Юй – я ненавижу стольких людей. Смогу ли я убить их всех? Скольких я уже погубила и скольких приведу к смерти? Этому не будет конца. Императорский двор утопает в жестокости и крови. Он лишен душевного тепла и искренних чувств. Моя семья унижена, близкие мне люди мертвы, я измотана. Зачем мне здесь оставаться? Лучше уехать, лучше исчезнуть.

– Я пришел сообщить, что твоя семья сегодня отправилась в ссылку, – равнодушно произнес император.

Мне оставалось лишь печально улыбнуться и сказать:

– Благодарю вас за заботу, Ваше Величество.

Он покачал головой, а на лице появилось отвращение:

– Тебе стоит отправиться в буддийский храм, чтобы успокоить свой разум. Незачем оставаться во дворце.

Да, я больше не могу здесь оставаться. С такой матерью, лишившейся благосклонности отца, и родственниками, отправленными в ссылку, моя дочь будет только страдать.

Но буддийский храм... Он так далеко от моей дочки.

Она еще совсем кроха и ничего не знает об этом мире. Ей неведомы интриги и борьба за власть в императорском гареме. Я не могу позволить, чтобы она про них узнала. Я, ее мать, собиралась покинуть дворец, высосавший из меня все силы и опустошивший душу, поэтому не смогу проследить, чтобы в будущем ей ничего не угрожало. Единственное, что я могла сделать, это найти для нее лучшую защиту.

Горечь и унижение острыми ножами вонзались в мое сердце. От обиды я прикусила губу. Сердце обливалось кровью.

– У моей дочери еще нет имени, – прошептала я, взглянув императору в глаза. – Раз уж я скоро уйду, позвольте хотя бы назвать ее. Прошу, исполните мою просьбу, Ваше Величество.

Его взгляд оставался спокойным. Сюаньлин ничего не чувствовал, глядя на меня. После затянувшегося молчания он наконец сказал:

– Хорошо.

Горечь подступила к моему горлу. Я, с трудом сдерживая слезы, произнесла:

– Ваньвань.

С каждым звуком мое сердце судорожно сжималось от болезненного унижения.

Сюаньлин распахнул глаза. Наконец-то они ожили, наполнившись потрясением, душевной болью и любовью. Чувства, вызванные звучанием этого имени, были настолько горячи, что могли бы воспламенить даже холодный лунный свет.

– Ваньвань? – прохрипел император.

Я едва не рассмеялась. Леденящая, удручающая боль рвалась наружу.

В его сердце всегда была только одна Ваньвань!

Но я сумела сдержаться, ведь сейчас судьба моей дочери, ее будущее и безопасность зависели от того, что я скажу и сделаю. Ради нее я должна все вытерпеть.

В одеяле лежала грелка, но оно все равно казалось ледяным и влажным, словно из него можно было выжимать воду. Ноги онемели, но разум оставался ясным. Мои губы тронула печальная улыбка, и я сказала:

– Как я смею называть принцессу детским именем покойной императрицы?! Какое неуважение! – Возможно, в глубине души мне и правда не хотелось, чтобы моя дочь носила то же имя, что и она. – Надеюсь, принцесса сможет сделать то, что не смогла сделать я. Пусть с ней никогда не случится того, что случилось с ее никчемной матерью. Я буду до конца жизни молиться за нее, стоя на коленях перед Буддой.

Сюаньлин молчал, но морщинка между его бровями постепенно разглаживалась.

– Тебе необязательно покидать дворец, чтобы молиться и раздумывать над своими поступками, – вдруг сказал император. – Ты можешь делать это и в Храме предков.

В императорском Храме предков?

– Ваше Величество, у меня дурная судьба, и я не хотела бы оставаться во дворце, чтобы не навлечь на него беду.

Он недовольно покосился на меня, но уговаривать не стал.

– Тогда лучше тебе уйти поскорее. Не стоит задерживаться.

Сказав это, Сюаньлин забрал дочь из рук кормилицы и крепко обнял маленькое тельце. Его взгляд наполнился нежностью, а на губах расцвела отеческая улыбка.

– Ваньвань... Ваньвань... – приговаривал он, больше ни разу на меня не посмотрев.

Не знаю, думал ли он в этот момент об императрице Чуньюань, но взгляд, обращенный на новорожденную дочь, был поистине ласковым и любящим. Это имя обеспечит принцессе привязанность отца. Раз она была девочкой, это означало, что ей не нужно бороться за престол, и этой привязанности хватит, чтобы с ней обращались достойно и никогда не пренебрегали. Но из-за того, что будущее моей дочери зависело от любви императора к императрице Чуньюань, сердце сжималось от боли, а душа наполнялась скорбью и невыносимой печалью.

Я расправила одежду, торжественно преклонила колени и поклонилась до земли:

– Ваше Величество, у меня есть еще одна просьба.

Сюаньлин наконец посмотрел на меня и сказал:

– Говори.

На глаза навернулись слезы, но я держала себя в руках. Дитя мое, я ухожу, но перед уходом постараюсь обеспечить тебе лучшее будущее, но помни, что в конечном итоге оно зависит от тебя. Император не сможет тебе помочь.

– Фэй Цзин уже давно живет во дворце, но у нее до сих пор нет детей, хотя у нее доброе материнское сердце. Надеюсь, после того, как я покину дворец, вы передадите мою дочь под ее опеку, чтобы фэй Цзин вырастила принцессу и обеспечила ее благополучие.

Император задумался, но довольно быстро ответил:

– У императрицы и фэй Дуань уже есть подопечные. Думаю, фэй Цзин можно доверить такую обязанность.

Я еще раз поклонилась до земли:

– В таком случае мне больше нечего желать.

Мы оба молчали. За все эти годы я так и не поняла его по-настоящему, как и он не понял меня. На самом деле мы оба использовали друг друга ради личной выгоды.

Как же до этого дошло? Во дворце было жутко тихо. Лишь изредка каркали вороны, сидевшие на сухих ветвях, да слышался шелест ветра, поднимающего сухие листья. Сквозь окна лился лунный свет, создавая на полу узор из бледных пятен света и теней.

Я протянула руки к дочери и, когда она оказалась у моей груди, прижалась щекой к ее щечке. Она еще не знала, как страшен этот мир, и мирно дремала. Моя слеза упала ей на губы. Дочка слизнула ее, словно пыталась отыскать сладость в этой горечи.

Сюаньлин задумчиво посмотрел на лунные тени на полу, а потом сказал:

– Лунный свет неясен. Позволь даровать Ваньвань титул принцесса Лунъюэ^[59].

Ей подходило это имя. Обычно императорским дочерям даровали титулы в день полнолуния, и в них обычно включали иероглифы «добродетель» или «кротость». Но Лунъюэ удостоилась этой чести при рождении, что говорило об особом отношении императора. Я молча поклонилась, благодаря за милость.

Ему тоже было тоскливо и одиноко. В его взгляде нежность боролась с холодом, пытаясь пробиться сквозь него, как лучик света сквозь тучи. Память о годах, проведенных вместе, и о наших чувствах отразилась в последнем вопросе, который он мне задал:

– Хуаньхуань, ты более не желаешь ничего мне сказать?

А что я могу еще сказать? Нам не о чем было говорить. Но я не смела оставить императора без ответа, поэтому решительно произнесла:

Прочитав стихотворение, я трижды поклонилась и замолчала, не произнеся ни слова.

– Да будет так! – недовольно изрек император. – Мне тоже более нечего тебе сказать. Ты сделала свой выбор. Я вместе с фэй Цзин разделю заботу о Лунъюэ.

После этих слов Сюаньлин взмахнул рукавом и удалился, а я равнодушно проводила его взглядом без единой слезинки.

Спустя три дня вышел указ, согласно которому я лишалась ранга и дарованного имени, а также изгонялась из дворца Танли в буддийский храм Ганьлу, расположенный на окраине столицы. Император повелевал мне заняться изучением буддизма, но позволил сохранить свои волосы^[61]. Цзиньси и Хуаньби настояли на том, чтобы отправиться вместе со мной, оставив принцессу на попечение людей фэй Цзин.

В тот момент, когда моя старшая подруга взяла на руки Лунъюэ, по ее щекам побежали слезы.

– Обещаю, я буду относиться к ней как к родной дочери, – сказала она.

– Это уже твоя дочь, сестрица, – смиренно ответила я. – Без сомнения, ты будешь относиться к ней как к родной. Я уверена, что ты хорошо позаботишься о принцессе.

– Я услышала тебя, – фэй Цзин кивнула. – Не столь важно, кто будет ее воспитывать, но ты знаешь, что это для меня значит, ведь у меня нет детей, на которых я могла бы положиться в будущем.

– Сестрица, я хотела попросить тебя еще кое о чем, – проговорила я, склонив голову. – В память о нашей дружбе позаботься, пожалуйста, и о цзеюй Шэнь.

На прощание я поцеловала плачущую Лунъюэ, после чего развернулась и ушла, несмотря на разрывающееся от боли сердце.

Собираясь в путь, я взяла только самое необходимое. Почти всю одежду и драгоценности решено было оставить в Танли. Перед отъездом Хуаньби подошла ко мне и спросила, возьму ли я туфли на нефритовой подошве, которые когда-то преподнес мне Сюаньлин. В конце концов, они были самой дорогой вещью, которая у меня была.

Я чуть заметно улыбнулась, достала цитру с надписью «Тоскую по тебе», а остальное подаренное императором затворила в большом сундуке. Все это было в прошлом, так зачем хранить их при себе? Только цитра была дорога мне, как подруга.

За занавеской моросил дождь. Дворцовая повозка промчалась по Енсяну мимо зала Юньи. Именно здесь четыре года назад меня избрали наложницей императора. Я улыбнулась, смеясь над собой. Тогда я была молода, высокомерна и несдержанна. Совершенно не собираясь становиться наложницей, я допустила оплошность и процитировала стихи в присутствии императора, и все это привело к стольким спорам и трагедиям. Если бы меня спросили, о чем я сожалею, то ответ мой был бы таков: больше всего я жалею о том самом дне.

Моросящий дождь напоминал о пролитых слезах, но, несмотря на пасмурную погоду, перед залом Юньи собралось множество девушек в красивых нарядах, яркими пятнами украшавших серый в этот сезон дворец.

Заметив мое удивление, Цзиньси прошептала:

– Сегодня проходит отбор императорских наложниц.

Очередной отбор. Тот самый, который отложили в прошлом году. Он наконец состоялся.

Стоявшие перед Юньи девушки были красивы и полны жизненной энергии. На их лицах расцветали лучезарные улыбки, но в гордых глазах виднелась печаль. Они были подобны нежным цветам, которые ждут, когда их сорвет император. Если бы они услышали мою историю, отступили бы они?

Нет, они не отступят. Потому что Линжун, вошедшая во дворец вместе со мной, одержала победу. Гарем сводит с ума. Стоит одной добиться успеха, пусть даже на мгновение, и бесчисленное множество других готовы проливать кровь, сражаться, убивать и плести интриги.

Но это будет их собственной историей.

У высоких, величественных ворот Запретного города я увидела знакомые фигуры. Там стояла Мэйчжуан, а рядом с ней Вэнь Шичу, державший над обоими зонтик из промасленной бумаги.

Лошади замедлили ход. Стук их копыт отдавался в груди. Слезы навернулись на глаза. Я протянула руку и крепко сжала ладонь подруги. Вэнь Шичу незаметно сунул стражнику мешочек с серебром и попросил его отойти.

Мэйчжуан вытерла слезы и грустно улыбнулась:

– Для тебя это лучший выход. По крайней мере, теперь ты свободна.

У меня защипало в носу, и я отвернулась, чтобы подруга не заметила моих слез.

– Сестрица Мэй, береги себя. Боюсь, я больше никогда не смогу оказаться с тобой рядом, – прошептала я.

– Ты уходишь без меня. Мне остается только надеяться, что когда-нибудь мы встретимся вновь.

На душе стало горестно и тяжко.

– Зачем ты так говоришь, сестрица? – я оглянулась и, увидев, что нас никто не подслушивает, прошептала: – Ты остаешься во дворце, помни, что тебе надо быть осторожнее с Ань Линжун, императрицей и наложницей Ци. Прошу тебя, не совершай опрометчивых поступков. Ради меня. Будь осторожна.

Потом я серьезно посмотрела на лекаря Вэня и сказала:

– Господин Вэнь, моя подруга остается совсем одна. Я доверяю ее вам. Надеюсь, вы позаботитесь о ней и сделаете так, чтобы она не попала в чужую ловушку.

– Матушка... – произнес Вэнь Шичу.

– Я больше не матушка, – я прервала его и улыбнулась.

– Сестренка Хуань... – сказал покрасневший лекарь.

Раньше он часто меня так называл, но после того, как я стала наложницей, я ни разу не слышала такого обращения. И сейчас его голос прозвучал немного странно. Мэйчжуан почему-то нахмурилась, но ничего не сказала. Вэнь Шичу, не обратив на нее никакого внимания, произнес:

– Береги себя. Как только появится возможность, я тебя навещу.

Но я покачала головой:

– Когда входишь в храм Ганьлу, теряешь связь с внешним миром. У нас не получится встретиться, но если хотите мне помочь, то лучше позаботьтесь о принцессе и моей подруге. Это все, чего я желаю.

Его глаза наполнились неизмеримой печалью.

В этот момент Цзиньси потянула меня за рукав и тихонько сказала:

– Нужно заканчивать разговор.

Я кивнула и, собравшись с духом, велела извозчику трогать.

Мэйчжуан и Вэнь Шичу остались позади под моросящим дождем. Они глядели вслед повозке до тех пор, пока мы не исчезли из виду. Это был последний теплый образ, который остался в моей памяти после четырех лет во дворце.

Впереди открытые врата, позади до боли знакомые красные стены. Я наконец покидала роскошный, но пугающий императорский гарем.

Опустив занавеску, я с грустью улыбнулась.

Глоссарий

Семья Чжэнь

Чжэнь Хуань – главная героиня, наложница императора

Чжэнь Юаньдао – отец Чжэнь Хуань, помощник министра чинов

Чжэнь Юйяо – младшая сестра Чжэнь Хуань

Чжэнь Юйжао – младшая сестра Чжэнь Хуань

Чжэнь Хэн – старший брат Чжэнь Хуань

Сюэ Ситао – жена Чжэнь Хэна

Чжэнь Чжинин – сын Чжэнь Хэна и Сюэ Ситао

Хуаньби – личная служанка Чжэнь Хуань, ее сводная сестра

Лючжу – личная служанка Чжэнь Хуань

Император и принцы

Сюаньлин – император, четвертый сын покойного императора

Сюаньсюнь – старший сын покойного императора, принц Цишаня

Сюаньцзи – третий сын покойного императора, принц Жунаня

Сюаньцин – шестой сын покойного императора, принц Цинхэ

Сюаньфэнь – девятый сын покойного императора, принц Пинъяна

Императрица и наложницы императора

Чжу Исю – императрица

Тайхоу Чжу Чэнби – вдовствующая императрица, мать императора Сюаньлина, тетя императрицы Чжу Исю

Тайфэй Циньжэнь – мать старшего принца Сюаньсюня

Тайфэй Чжуанхэ – приемная мать девятого принца Сюаньфэна

Тайфэй Шуньчэнь – родная мать девятого принца Сюаньфэна

Тайфэй Шу (монахиня Цзинтин) – мать принца Сюаньцина

Ци Юэбинь – наложница второго ранга Дуань

Мужун Шилань – наложница второго ранга Хуа

Фэн Жочжао – наложница второго ранга Цзин

Люй Инфэн – наложница третьего ранга Синь

Тан Цзинъян – наложница третьего ранга Цюэ, мать старшего сына императора Юйли

Цао Циньмо – наложница четвертого ранга, мать принцессы Вэньи

Шэнь Мэйчжуан – дочь главного военачальника Цзичжоу, подруга Чжэнь Хуань

Ань Линжун – дочь помощника главы уезда Сунъян, подруга Чжэнь Хуань

Ду Пэйцзюнь – наложница шестого ранга Тянь, наложница дополнительного пятого ранга Ду

Дети императора

Принц Юйли – старший сын, сын наложницы Тан Цзинъян

Принцесса Шухэ – старшая дочь, дочь наложницы Люй Инфэн

Принцесса Вэньи – дочь наложницы Цао Циньмо

Евнухи

Сяо Лянь и Сяо Юнь – евнухи дворца Танли, прислуживают Чжэнь Хуань

Цзян Фухай – главный евнух дворца Фэнъи, прислуживает императрице

Чжоу Нинхай – главный евнух наложницы Хуа

Ли Чан – евнух, личный помощник императора

Прочие персонажи

Фан Жо – служанка, непосредственно подчиняющаяся императору

Цуй Цзиньси – старшая служанка дворца Танли

Пинь, Пэй, Цзинцин – служанки дворца Танли

Вэнь Шичу – придворный лекарь

Цзян Чжунминь – управляющий Министерства двора

Принцесса Хэ – главная жена принца Жунаня

Юйбо – старший сын принца Жунаня

Цинчэн – старшая дочь принца Жунаня, получила от императора новое имя – Гундин

Места

Дворец Танли – дворец Чжэнь Хуань

Дворец Фэнъи – дворец императрицы

Дворец Июань – дворец императора

Дворец Чанъань: зал Юньчжаодянь – место проживания наложницы Фэн, зал Цуньцзюйтан – место проживания Шэнь Мэйчжуан

Дворец Мисю – дворец наложницы Хуа

Дворец Инин – дворец вдовствующей императрицы

Дворец Писян – дворец наложницы Дуань

Дворцовый комплекс Тайпин – загородная летняя резиденция императора