Глава I

Рахотеп говорит, чтобы

Я ВКРАТЦЕ ЗАНОСИЛ в этот папирус все происходящее со мной и по утрам перечитывал. Ладно, попробую. Муслак будет напоминать; попрошу о том же и Митсерэу. Начну с того, что запомнилось прежде остального.

Покинув корабль, мы отыскали гостиницу. Поели там и выпили, а после устроились ночевать в одной комнате. Было тесно, и потому некоторые предпочли вернуться на судно. Я остался.

Проснулся, вероятно, от топота спутников, вставших раньше. Мы снова поели, а Муслак напомнил мне свое имя, прибавив, что он – капитан нашего корабля.

– Мы в Кемете, с грузом шкур. Ты на месте, Левкис.

– Благодарю, – ответил я. – Как раз пытался вспомнить собственное имя.

– Ты не мог припомнить, как тебя звать?

Я покачал головой.

– Худо дело, – сказал Муслак. – То есть у тебя память, то ее нет, вот как сейчас. Знаешь, зачем мы сюда приплыли?

– Продавать шкуры, наверное?

– А что насчет тебя? Сам-то ты здесь зачем?

До этого я полагал себя членом команды, но узнав, что я не матрос, вновь покачал головой.

– Тогда и думать нечего. Сходим к лекарю. Местные лекари лучшие на свете.

Муслак встал и жестом велел следовать за ним.

Мы расспросили хозяина гостиницы о лекарях, и он направил нас к Дому жизни, ибо там их и следует искать. Так мы и поступили. Надо упомянуть, что сей оживленный город называется Саис.

Занятное дело. С одной стороны, Саис кажется мне чужим, с другой, чувство такое, будто я прежде видывал подобные места. Иными словами, город одновременно чужд мне и знаком.

Бедняки ютятся в глинобитных домишках, таких крохотных, что кое-какие нужды, которые принято отправлять внутри стен, здесь отправляются снаружи. Домики эти без окон, и лишь немногие из них окрашены.

Совсем другое дело – жилища богатых. Они раскрашены либо в зеленый, либо в синий, а то и в оба цвета сразу. Оказалось, некоторые – из необожженных кирпичей, но это я понял, лишь когда мы прошли большую часть города. Просто яркая краска ввела меня в заблуждение. Одни постройки целиком деревянные, другие имеют каменное основание и верх из дерева. Из-за высоких стен я не видел, что происходит во дворах; изгороди чаще имеют желтый или охряной цвет, реже – апельсиновый или красный. Сперва я думал, что дома двухэтажные и окна в них только наверху, но позже вспомнил высоту стен гостиницы; думаю, здесь они не ниже. Двери невысокие и узкие, крошечные окна – у самого потолка. Похоже, причиной тому – местное палящее солнце.

Пока не написал о визите к лекарям, прибавлю: крыши всюду плоские; у некоторых домов и правда по два этажа, и оба с высокими потолками. Наверху под открытым небом разбиты сады со множеством цветов и пальм; скорее всего, их высаживают в клумбы. Видел я и странные треугольные паруса (или это какие-то навесы); они тоже ярких цветов и всегда стоят по два, тыльными сторонами друг к другу. Я хотел было спросить об их назначении у Муслака, но побоялся смутить его – ну как не знает.

Первый лекарь, к которому мы обратились, был высок и худощав, как и многие местные.

– Вот этот малый, – показал на меня Муслак, – командир наемников, служивший Великому царю. Он хороший человек и добрый боец, да только имени своего никак не упомнит. Каждое утро приходится говорить ему, кто он такой, где и для чего находится.

Лекарь потер подбородок.

– Отчего так?

(Отмечу, что говорили на языке Кемета, которым Муслак владеет лучше моего.)

– Он спас меня от рабства, – пояснил Муслак. – В оплату попросил вернуть его домой в земли лухиту.

– Ты исполнил его пожелание?

– Да, и когда нас в следующий раз туда занесло, я проведал друга. Надеялся, что он обрел память и признает меня. Дела его ничуть не поправились, зато над дверью дома он написал «Речная страна». Видимо, чтобы помнить, где следует искать свое прошлое. Так сказала жена моего друга, и, со слов соседей, так у лухиту зовется ваша земля.

– Мы свою землю зовем Черной, – уточнил лекарь. («Кемет» так и переводится: черный.)

– Знаю, но ведь у других народов и имена для нее разные. Как бы там ни было, я объяснил этому малому, что мы плывем к вам торговать и с радостью подбросим его, если хочет. Супруга тоже запросилась в путь, но я ответил, что это невозможно. На корабле для женщин должны быть особые условия. Она уперлась, мол, все равно хочет с нами. Тогда я напомнил о множестве опасностей, подстерегающих женщину в пути. Сам понимаешь.

Лекарь кивнул.

– Ей задрали бы юбку, – продолжал объяснять Муслак, – а потом убили бы, чтобы не пожаловалась мужу. Левкис насильника убьет. Своим кривым мечом он машет... просто жуть. Когда меня продавали на рынке, он зарубил обоих надсмотрщиков, те ахнуть не успели.

– Так его жена не с вами?

Муслак покачал головой.

– Левкис пришел в порт, уже когда мы почти загрузились. Один. Видно, уходя, отметил жену как неприкасаемую. Но что с ним такое? Вот в чем вопрос. Почему он все забывает?

– Я спрашивал не просто так, – пояснил лекарь. – Часто жены знают о мужьях такое, о чем друзьям неведомо. Я надеялся расспросить ее. – Он хлопнул в ладоши. – Хочу посоветоваться с собратом по ремеслу.

– Мы что тебе, богачи? Уж поверь, это не так. Пока все шкуры не распродам, в кошеле у меня будет пустовато.

Пришел мальчишка, и лекарь велел ему привести Рахотепа. Затем попросил меня назваться. Я ответил, и тогда он поинтересовался, откуда мне известно мое имя. Я сказал: от Муслака.

– Жена называла тебя так же?

– Не знаю, до прихода сюда я и не думал, что женат.

– Рождаясь, мы не умеем говорить, но ты изъясняешься вполне складно.

Я кивнул.

– А еще, – прибавил лекарь, – если верить твоему другу, помнишь, как владеть мечом.

Я ответил, что просто откуда-то знаю, как обращаться с таким мечом.

– Вот именно. Можно мне на него взглянуть?

Я достал оружие из ножен и протянул его рукоятью вперед.

– На нем написано какое-то слово, – заметил лекарь. – Правда, оно не истинно вдохновленное Тотом. Я не могу его прочесть. А ты?

– Фальката. Так зовут мой меч.

– Откуда ты знаешь?

Я соврал, дескать, прочел это на мече утром.

– Будь он одержим ксу, то не отдал бы оружия, – заметил лекарь Муслаку. (Думаю, «ксу» значит «демон».) – А еще он внятно изъясняется, тогда как одержимые ксу не могут говорить членораздельно. Не пытается ли он выгадать что-то притворством?

– Нет, – заявил Муслак. – К тому же он бы не смог водить меня за нос дольше одного дня. И кое-что он все-таки помнит. Непохоже на обман.

Лекарь улыбнулся и произнес:

– Итак, Левкис, ты лжешь нам, не так ли?

Я ответил:

– Не исключено. Всем людям случается лгать.

– Неужели? Я бы так не сказал. Кто обманывал тебя в последнее время?

– Не знаю.

В это время пришел второй лекарь. Он учтиво поприветствовал первого и присел.

– Этот чужеземец ничего не может запомнить, – пояснил первый лекарь. – Его привел ко мне друг, капитан одного корабля. Расстройство давнишнее.

Рахотеп кивнул, не глядя на собрата по ремеслу, но обратив очень пристальный взгляд на меня. Ростом он ниже Муслака и лет на двадцать старше его.

Муслак сказал:

– Левкис – наемник. На родной земле у него остались угодья, поля, в которых трудятся родичи.

Рахотеп кивнул каким-то своим соображениям.

– Когда ты повстречал его, он уже был таким? Муслак покачал головой.

– Расскажи о вашем знакомстве.

– Мы стояли в верховьях реки. Продали груз и искали чего другого: папируса по сходной цене, хлопковой ткани, да мало ли... Левкис выяснил, что сатрап отправил к Великому царю войска, только не свои, не из Парсы, а нубийцев и твоих соплеменников. Под началом Левкиса была сотня человек, и он тоже хотел наняться к сатрапу, но не успел: тот уже выслал Великому царю необходимые силы. Я посоветовал Левкису попытать счастья в Библе, моем родном городе. Там их наняли бы наверняка, за приличные деньги. Левкис обещал отправиться в Библ, просто у него не хватало средств нанять мой корабль. Ему пришлось бы идти по суше.

– И как, Латро, ты пошел?

Лекарь явно обращался ко мне, и я спросил:

– Латро – тоже мое имя?

– Его мне назвали твои товарищи, когда я встретил тебя при армии Великого царя. Вспомнил не сразу, но думаю, не ошибаюсь. Ты совершил бросок по суше? Вам пришлось бы нелегко.

– Не знаю.

– Каким-то образом ты все же добрался до Библа. Когда я тебя лечил, мне сказали, что ты один из воинов Сидона. – Молвив так, Рахотеп обратился к первому лекарю: – Дела его пошли на лад, но не особенно. У тебя есть догадки?

Некоторое время они говорили о травах и зельях, которых я при всем желании не смог бы тут перечислить. Затем Рахотеп поведал, как безуспешно пытался изгнать из меня ксу. Тогда первый лекарь и сам попытался изгнать демона, но ничего не добился. Дал мне снадобье и велел принимать его ежедневно.

Важно. Сет – повелитель злых ксу. Он – бог юга. Далеко на юге стоит храм, где молитва к нему будет услышана. Муслак говорит, что не знает о таком святилище.

Капитан заплатил первому лекарю. Рахотеп дал мне этот свиток, несколько тростниковых кистей и брусок чернил; брать что-либо взамен отказался, мол, не сделал ничего полезного. Я предложил свой меч, честно заявив, что больше у меня ничего нет. Рахотеп же ответил, дескать, воин – я, а не он. Меча не брал ни в какую. Надо будет потолковать с ним еще, когда представится случай, и как-нибудь при возможности одарить.

Мы с Муслаком отправились назад к кораблю. По дороге капитан обещал сегодня же наведаться в храм Хатхор.

– Она полезная богиня, – пояснил он. – Вдруг и тебе поможет? Попытаем счастья, раз уж мы здесь.

Я ответил:

– Всенепременно.

– Вот и правильно. К тому же я хочу нанять певицу, а где это сделать, как не в храме Хатхор.

Я спросил, не затеял ли он званый ужин.

Муслак рассмеялся:

– Мне нужна жена для путешествия в верховья реки. Чувствую, сейчас ты припомнишь мне, как я не взял на борт твою жену.

Я ответил, что помню, как он говорил об этом лекарю.

– Я не врал. Одно дело взять с собой в странствия вверх по реке певицу, и совсем другое – достойную женщину из-за моря. Невелика досада, если на мою певицу позарится матрос. Я его накажу, и дело с концом. К тому же я не собираюсь спать с ней на борту. Буду любить ее на суше, в отдельной комнате.

Посмотреть на товар пришли купцы, дородные и важные мужи, чьи пальцы были унизаны перстнями, а кожа умащена маслом. По приказу Муслака матросы вынесли наверх по три-четыре отреза каждого вида шкур отменного качества. Купцы спустились под палубу и, прихватив других образцов, вышли наружу, дабы разглядеть их на солнце, свет которого к тому часу сделался ослепительно-ярким. Я помогал им и заметил, что эти шкуры тоже отменны. Прозвучало несколько предложений, которые только позабавили Муслака.

Он объяснил, что в больших городах к югу отсюда получит цену щедрее. А купцы здесь, в Саисе, предлагают мало, полагая, будто ему лишь бы скорей сбыть товар и умчаться за новым грузом.

Спустя некоторое время после того как мы поели, прибыл воин родом из Парсы с посланием для Муслака. Я присмотрелся к этому воину, ибо сам, судя по разговорам, служил Великому царю. Роста он был среднего, носил бороду и телосложением обладал крепким. Из оружия имел при себе налуч^[6], легкий топорик на длинной ручке и кинжал; из одежды – больше иного местного.

Читая послание, Муслак поначалу хмурил брови, а потом улыбнулся. Закончив, он перечитал письмо, затем свернул и спрятал в ларец.

Втроем мы нашли писца, и я, слушая Муслака, сообразил, что послание ему доставили от сатрапа Кемета. Муслак же отвечал, дескать, судно у него вместительное и крепкое, а команда сильная, и он готов исполнить волю сатрапа незамедлительно. Воин удалился с ответом, хотя я был не прочь потолковать с ним подольше.

– Ты таких увидишь еще не одну тысячу, Левкис. Мы собираемся к Белой Стене, самой большой крепости в этой державе.

– На встречу с сатрапом?

Муслак кивнул:

– С самим князем Ахеменом. У него для нас имеется работенка.

Я спросил, заплатит ли этот самый Ахемен, ведь мне хотелось бы заработать.

– С наградой обещают не обидеть. – Муслак потеребил бороду. – Богаче сатрапа в мире, пожалуй, никого нет.

Потом приходили еще купцы, но меня сморило на солнцепеке. Я отыскал тенек под деревом во дворе гостиницы и заснул.

Глава II

В вечерний час

МУСЛАК РАЗБУДИЛ МЕНЯ перед походом в храм. Поинтересовался, что я помню, и, выслушав мой рассказ, произнес:

– Это хорошо. Наутро ты, боюсь, все позабудешь, но, может, запомнишь, как рассказывал мне это сейчас. На вот, держи.

Он протянул мне отличное руно, окрашенное в красный.

– Надо преподнести богине щедрый дар, – объяснил Муслак, – а за это можно выручить гораздо больше, чем я готов пожертвовать храму.

Жрец, сонный мужчина среднего роста и средних лет, с бритой головой, улыбнулся и благодарно принял у меня подношение. Пользуясь случаем, я расспросил его о Хатхор, объяснив, что сам не местный и слышал только, что она здесь почитается как великая богиня.

Жрец церемонно кивнул.

– Я бы скорее взялся обучать тебя, юноша, чем тех, кто полагает себя всезнающими, а ведь таких полно в Доме жизни. Во-первых, позволь заверить тебя, что ни один смертный не знает достаточно, не говоря уже о том, чтобы знать все. Ты видел образ богини?

Я покачал головой.

– Тогда ступай за мной. Пройдем в передний двор.

Храм – внушительное здание, а колонны, что держат перемычку, больше бедняцких лачуг и высоки, как деревья. Во мраке одинокими точками желтого света трепещут огоньки ламп. Далее – приоткрытые широкие двери внутреннего храма. В щель между ними я разглядел идола.

Он тоже огромен, выше любого дома, что нам попадались. Богиня одета в богатое платье, сверкающее множеством каменьев. Тело у нее женское, а голова коровья.

– Хатхор была кормилицей Осириса, – пояснил жрец. – Многим своим богам мы даем звериные головы, в соответствии с их силами. Вас, иноземцев, это часто смущает, ведь вы желаете видеть своих богов себе подобными. Хатхор не такая, как мы, она – могущественное божество. Кормит мертвых, покровительствует любви и семье...

Дальше я его не слышал, потому что из-за идола выступила рогатая женщина ростом выше любого мужа. Она шла к нам, озаренная светом из-за спины, словно кто-то нес позади нее лампу; контуры ее были очерчены сиянием, хотя улыбающийся лик оставался в тени.

– Тебе грозит опасность, иноземец, – молвила она. – Желаешь помощи? В обмен на плату я окажу ее.

Я хотел было преклониться перед ней, но тело не слушалось. Я так и стоял подле Муслака.

– Мне очень нужна твоя помощь, Великая богиня, но, кроме своего меча, мне больше нечего предложить.

– Меч тебе еще пригодится. Ты силен, ты воин и муж, способный крепко любить и надежно защищать любимых. Дашь ли ты любовь и опеку в обмен на мою помощь?

– С большой охотой, – ответил я.

– Вот и славно. Я пошлю к тебе котенка. Ты должен будешь любить и защищать его ради меня. Согласен?

– Я отдам за него жизнь, Великая богиня. Где же твой котенок?

– Здесь. И это она. Явится и потрется о твою ногу. Прими мою кошечку и заботься о ней.

Богиня исчезла, словно ее и не было, а жрец продолжал говорить:

– ...вдоль реки есть семь порогов, и все они – Хатхор. Встретившись, они изъявляют свою волю, и что бы ни повелели, все должно исполниться. Вопреки словам других богов и деяниям смертных.

Я спросил:

– Если они повелят, чтобы я все помнил, как прочие люди, так и станется?

Жрец кивнул, сделав еще более чопорную мину.

– Говорю же, сбудется все.

– Мне нечего дать... – сказал было я, но, вспомнив слова богини, поправился: – Кроме любви и защиты.

– Помолись, юноша, и этого может хватить. Что до любви, то богиня ей покровительствует, поэтому всякий, кто любит, пользуется высшей благосклонностью. Однако не все то любовь, что ею рядится. Понимаешь?

Я кивнул.

– Что до защиты, то в ней нуждаются многие семьи. Защищай их, в особенности детей, и тогда заслужишь благосклонность богини. Щедрые дары богатых людей – это хорошо, но больше всего она желает того, что может дать обычный человек.

Муслак спросил:

– Ты помолишься за Левкиса, святой?

– Помолюсь.

– А за меня и наш корабль?

– Тоже помолюсь, пурпуровый человек.

Муслак откашлялся.

– Это хорошо. А сейчас я хотел бы нанять певицу, чтобы отправиться с ней в Меннуфер. Сатрап желает моей помощи.

– В таком случае, – осторожно произнес жрец, – ты должен повиноваться ему.

– Вот именно. – Муслак снова откашлялся. – Насколько я понимаю, нужно уплатить определенную мзду, и тогда можно будет взять певицу. Так у вас это обделывается?

Жрец кивнул:

– Певицу надо будет вернуть, когда завершишь свое долгое странствие вверх по реке.

– Конечно. Оказав помощь князю Ахемену, я отправлюсь назад в родной город.

– Тогда не вижу никаких препятствий. Каждый день, что певица будет в твоем сопровождении, ты должен обращаться с ней достойно. Понимаешь? Делить с ней пищу и так далее. Побои допустимы, но только в разумных пределах и без вреда здоровью. Она имеет право покинуть тебя, если ее содержание окажется хуже твоего.

Муслак кивнул.

– Вернув ее, ты больше ничего не будешь должен, поскольку плату вносишь наперед. Впрочем, если остаешься доволен, то певицу по обычаю можно чем-нибудь одарить.

– Одарю, – пообещал Муслак. – Чем-нибудь славным. Послужив вашему сатрапу, я хорошо набью кошель.

– Он не наш сатрап, пурпуровый человек, – нахмурился жрец.

Муслак пожал плечами:

– Так и не мой тоже. Однако мы исполняем его приказы, как и вы.

– Желаешь прослушать певиц?

Муслак кивнул.

– Сперва я должен взглянуть, какого цвета у тебя золото, – сказал жрец.

Муслак вытряхнул на ладонь несколько монет из мошны.

– Одну из этих, – показал жрец.

– Целый дарик? Жирновато!

– Ты привык торговаться, – заметил жрец, – и делаешь это лучше моего. Вот только я торговаться не намерен. С тебя одна из этих монет, да и то я еще должен подумать.

– Ты же сам говорил, что вдоль реки есть еще шесть других Хатхор, – возмущенно напомнил Муслак.

Жрец улыбнулся:

– Ну так плыви к любой из них. Я тебя не держу.

Муслак резко развернулся и пошел прочь. Я очень неохотно, памятуя о том, что говорила богиня, последовал за ним. Однако у самого выхода в передний двор Муслак встал и обернулся.

– Один дарик? – уточнил он. – Цена окончательная?

Жрец и бровью не повел.

– Если только не пожелаешь одарить певицу чем-то по возвращении, – напомнил он. – Хотя это не обязательно.

– Ну хорошо, – сдался Муслак. – Показывай их. – Жрец протянул руку. – Заплачу́, посмотрев певиц, – добавил Муслак.

Жрец покачал головой и продолжил тянуть руку.

– А если мне ни одна не понравится?

– Получишь свои деньги назад, – пообещал жрец.

За все время он не проявил ни злости, ни азарта; в его глазах не было ни капельки отвращения или страха, за что я проникся к нему уважением.

– Твоя взяла, – снова уступил Муслак.

Монета перекочевала из рук в руки. Жрец с улыбкой отошел к висевшему у стены маленькому гонгу и дважды ударил в него. Затем вернулся к нам.

– Как насчет тебя, Левкис? – ухмыляясь, спросил Муслак. – Себе певицу взять не желаешь?

Я покачал головой.

Вскоре послышались приглушенные голоса и шелест босых ног по каменным плитам. К нам вышло пять девушек. Все миловидные, со стройными ножками и упругими грудями. Каждая носила черный парик, как и любая женщина в этой земле (за исключением самых бедных). Две прихватили с собой музыкальные инструменты.

Жрец спросил Муслака, не желает ли тот услышать их пение.

Муслак кивнул и указал на глянувшуюся ему девушку.

– Они все споют, – предупредил жрец, – тогда сможешь выбрать ту, чей голос покажется тебе слаще.

Он сделал девушкам знак, и они запели хором. Я разобрал лишь несколько слов, зато все голоса звучали звонко и весело. Обе девушки с инструментами исполняли живенькую мелодию.

– Эта, – сказал Муслак.

– С лютней?

Капитан помедлил.

– Нет, – определился он наконец, – та, что рядом с ней.

Жрец подозвал певицу зна́ ком:

– Подойди, Нехтнефрет.

Девушка приблизилась и, улыбаясь, взяла Муслака за руку.

– Этот торговец отправляется в Меннуфер, – объяснил жрец. – Окончив свое дело, он вернется сюда. До той поры ты будешь ему женой.

– Мне все ясно, святой, – тихим голосом ответила Нехтнефрет.

Она очень высока для женщины, но я видал и повыше.

Вперед выступила девушка с лютней. Она была ниже ростом примерно на две ширины моего большого пальца. Взяв мою руку, она потерлась об меня нежным боком.

– Этот торговец не желает брать жену, – строго указал ей жрец.

– Он солдат, а не торговец, в отличие от меня, – пояснил Муслак. – Родом из Сидона. – Затем обратился ко мне: – Левкис, ты же не хотел брать певицу.

– Я желаю красивого мужа, – заявила девушка с лютней, – и мне охота повидать Меннуфер, да и прочие великие города вдоль реки.

Она делала вид, будто обращается к Муслаку, а сама при этом хитро поглядывала на меня краешком подведенного колью глаза. В ноздри мне ударило благоухание цветочного сада.

Жрец покачал головой, как мне показалось, немного печально.

– Ты должна вернуться, Митсерэу.

Я как раз пытался мысленно перевести имя девушки, когда заметил у нее в волосах ободок с застежкой в форме кошачьей мордочки.

– Митсерэу хочет ехать из-за меня, – обратилась к Муслаку Нехтнефрет. – Мы с ней подруги. Если хочешь, бери нас обеих. Я не возражаю.

– Это можно, – кивнул жрец, – за такие же деньги.

– Только вторая певица будет моей, – заявил я. – Муслак, заплати святому еще дарик.

Митсерэу хихикнула, а Муслак расплатился, добавив, что должен мне куда больше.

Глава III

В тени паруса

ТЕПЛО, НО НЕ ДУШНО. Митсерэу обмахивает меня опахалом из пальмовых листьев. Говорит, ей и самой так свежее, к тому же это помогает отгонять насекомых. Я пишу, потому что Муслак сказал: так надо. По его словам, этот свиток и брусок чернил мне дал один лекарь. Я макаю тростниковый стебель в речную воду. Пишущий кончик лохмат, и убористо писать не получится.

Митсерэу смеется над моими буковками и предлагает показать письмо ее народа. Нехтнефрет говорит, мол, ее каллиграфия лучше, и она сама покажет мне, как тут пишут. Нет уж, кисть они не получат, ни та ни другая. Пусть свиток и длинный, мне придется писать с обеих сторон. Кто знает, когда удастся разжиться новым.

За утро Муслак распродал все шкуры, и, получив деньги, мы тронулись в путь. Идем по реке Пре. Если верить Митсерэу, в этой державе три больших реки и много мелких. Пре – самая крупная. Певица показывает три пальца; один – это Пре. На юге все три большие реки сливаются в одну Великую реку, и дальше течет лишь одна. У Митсерэу с Нехтнефрет для нее нет имени. Река и река. Муслак называет ее Великой, прибавив, дескать, эллины зовут ее Нейлос или Эгиптос.

Земли по обеим сторонам русла поразительно тучные. Вряд ли я еще где-то видал столь плодородные поля; иначе не удивлялся бы сейчас. Все тут зелено, черно и наполнено жизнью. Урожай обещает быть щедрым. Пашни плоские, как моя ладонь, но тут и там виднеются небольшие холмы. На них стоит по домику или по два; на крупных холмах умещается по деревне. Видать, возвышенности не столь плодородны. Землепашцы с виду не богаты, но выглядят упитанными, они трудятся и радуются жизни. Помаши им – и они с улыбкой помашут в ответ.

Вода оттенка морской синевы или зелено-голубая. Выглядит чистой, но Муслак предупреждает, что испивший из реки заболеет. Все тут пьют колодезную воду, вино или еще что-нибудь. Надо расспросить об этом певиц.

* * *

Певицы говорят, что воду из реки пить нельзя круглый год, пусть она и меняет цвет: становится то синяя, то красная, то зеленая. Ею и вино не разбавишь, хотя купаться можно. В Меннуфере река станет еще синее, обещает Нехтнефрет. Она уже бывала в тех краях, а вот Митсерэу – ни разу.

Митсерэу захотела знать, о чем я пишу, и я почитал ей. Оказывается, дома́ и деревни возводят на холмах, чтобы их не затопило, когда река разольется. Порой она поднимается очень высоко и постройки смывает, приходится возводить их заново. Нехтнефрет говорит, что лучше всего строиться на красной земле, но здесь ее нет.

– Можно ведь соорудить плот из бревен и жить на нем, – сказал я.

– Дерево слишком дорого стоит, – возразила Нехтнефрет.

* * *

Наконец я увидел местный плот. Кажется, он был сделан из тростника, такой быстро сгниет. На корабле мне подумалось о гребле. Похоже, раньше я был гребцом; ладони мои помнят ручку кормового весла. Я спросил Муслака, сядем ли мы на весла, если ветер стихнет.

– Он не стихнет. Нет на свете лучше реки для судоходства, чем Великая река, Левкис. Северный ветер гонит тебя вверх по ней почти круглый год. А когда нужно спуститься обратно, просто сверни парус, и течение само все сделает.

Если так, то это просто чудесно. После нашего разговора нам встретилось крупное судно на веслах. Белые, они опадали и вздымались под пение гребцов, и корабль словно летел. Он был окрашен в яркие цвета и явно принадлежал какому-то богатею, который прохлаждался на корме. Судно шло подобно боевой галере. Думаю, и бедняки не внакладе: есть и еда, и работа.

Наш корабль не такой, хотя тоже раскрашен. Он крупнее и оснащен высокой мачтой с широким парусом. Одни канаты крепят мачту, другие держат углы паруса, сшитого из множества полос. Никакого станка не хватит, чтобы соткать полотно такой величины. Когда я говорил с Митсерэу об этом корабле, она объяснила, что сатрапу нужен и он, и команда.

– Разве ваш народ не строит добрые суда?

– Лучшие в мире, – гордо заявила Митсерэу. – Наши корабли и матросы самые лучшие.

Глянув на Муслака, я увидел на его лице улыбку. Он не согласен и, как по мне, прав. Для хождения по этой реке, если верить капитану, серьезных навыков и не требуется.

– Что же тогда сатрап не наймет ваши корабли и ваших матросов? – спросил я Митсерэу.

– Не доверяет. При моей матери Великий царь обошелся с нами ужасно. Теперь, когда его здесь нет, дела наладились, но он опасается восстания. Наши воины очень храбры.

Я спросил Муслака, что он о них думает.

– Так и есть, – сказал капитан. – Многие сражались за Великого царя, и бойцы они крепкие, даже крепче моего народа. Мы мореходы и торговцы. Если нам нужны воины, мы зовем наемников.

Глядя на эту тучную землю, на которой куда ни брось семя ячменя – там и заколосится, я понимаю, что Муслак говорит правду. Такие земли удержат лишь добрые бойцы. Если бы жители Кемета дрались худо, то земли бы у них отняли.

Наш корабль минует храмы. Они огромны, точно горы, белы, как снег под местным слепящим солнцем, и остроконечны, словно мечи. И это – творение рук человека. Невероятно! Нехтнефрет говорит, что в них покоятся древние цари. Муслак же говорит, что жители Кемета возвели много храмов, и очень больших, а гороподобные из них самые крупные. Если бы богам нужны были храмы, разве они бы не создали их? Вместо этого они воздвигают горы и высаживают чащи, и будь я богом, поступал бы так же.

* * *

Прошло много часов. Я на крыше гостиницы, в которой мы заночевали, и пишу при свете лампы. Митсерэу спит, но скоро я ее разбужу. Из свитка мне ясно, что первым делом надо все записать. Сперва займусь дневником, хотя строчки плохо видно и приходится сидеть близко к лампе.

Почти вся команда ночует на корабле, однако мы предпочли гостиницу. Муслак и Нехтнефрет сняли комнату на верхнем этаже, а мы с моей речной женой устроились в постели на крыше, под каким-то сетчатым навесом. Комары здесь злющие, говорит Митсерэу, и, спасаясь от них, люди спят как можно выше. Если комары поднимаются слишком высоко, их сдувает ветром, что мчал нас вверх по Великой реке.

Сегодня устроили песни и пляски, на которые Нехтнефрет и Митсерэу захотели пойти. Муслак согласился заплатить, и мы вчетвером славно провели время. Все, кто не танцевал и не играл на флейте, пел и хлопал в ладоши. Не зная слов песни, я просто хлопал вместе со всеми, а потом быстро подхватывал припевы. Девушки все плясали и плясали на диво гостям. Краше всех была Митсерэу, а Нехтнефрет ярче блистала каменьями. Все смотрели только на наших с Муслаком жен, и они этим явно наслаждались. Трое мужчин играло на двойных флейтах, другие двое – на барабанах. Девушки раскачивались, притопывали так и эдак, гремели трещотками, прищелкивали пальцами и вскидывали ножки выше головы; остальные – кто пел, кто орал.

Мы пили «пиво». Это такое вино из ячменя. Разве можно выдавить сок из его зерен? Впрочем, так говорит Митсерэу, а Муслак ее слова подтверждает. Пиво цвета закваски, и на его поверхности плавает труха. Напиток приправляют кардамоном, и на мой вкус оно слишком крепкое и приторное, но я выпил две чаши за компанию. Пиво цедят через тонкую глиняную трубочку, и, когда чаша пустеет, труха остается на донышке. В конце вечера мы сыграли в игру, в которой били свои трубочки: тот, у кого остается самый длинный осколок, побеждает.

Наконец девушки утомились, и плясать вышли юноши. Танец был несложный, я присоединился. Правда, танцор из меня никудышный, я только всех насмешил: хохотали беззлобно, на такое и ребенок бы не обиделся. В следующий раз справлюсь лучше. Флейтисты и барабанщики танцевать с нами не стали. Женщины пели, но чаще все же хлопали в ладоши, а Митсерэу играла на лютне. Когда выдохлись уже все, мы попили еще пива и искупались в реке. На Митсерэу амулет для защиты от крокодилов.

В сегодняшних записях мое внимание привлекли ветроловы. На крыше нашей гостиницы они тоже есть. Митсерэу объяснила их назначение. Ветроловы стоят по два: один смотрит на север и принимает ветер, направляя его внутрь комнат; второй выгоняет воздушный поток обратно наружу. Первый сродни мундштуку флейты, второй – отверстиям, которые флейтист перекрывает пальцами. Наша гостиница – та же флейта. Когда ветер дует сильно, как сегодня, в комнатах прохладно и почти нет комаров, ведь двери и окна закрыты. Митсерэу называет свой народ мудрейшим. Правда ли это, не знаю, но то, что они смекалисты, это точно.

Я был воином и служил на стороне Сидона, это ясно из прочитанного. Хочу вернуться и поговорить с теми, кто, может быть, меня помнит. Муслак говорит, что из Кемета мы поплывем в его родной город Библ, а оттуда до Сидона рукой подать. Из Библа, заверяет Муслак, попасть в Сидон – плевое дело.

А пока я задуваю лампу и бужу свою речную жену. На крыше спят еще люди, но вряд ли они станут подглядывать. В темноте они точно не увидят нас из-за сеток, ведь в их ячейки не проскочит и малёк. Сквозь них видно лишь при свете солнца. Не забыть бы действовать потише и не давать кричать Митсерэу, а то она вся трепещет и стонет.

Глава IV

Когда ночь миновала,

Я ВИДЕЛ, КАК БОГ везет в лодке солнце. Столь величественное и чудесное событие надо записать. Бог сам правил лодкой, а с ним плыли бабуин и красавица с цветком в волосах. У бога была голова сокола. Когда же солнце озарило горизонт, все остальные вместе с лодкой пропали. Видимо, бог-сокол улетел, а может, его просто стало не видно в сиянии светила. Хотелось расспросить об увиденном спавшую рядом со мной женщину, но, кажется, рассказывать о таком не ст о́ит никому. Некоторые вещи слишком прекрасны, чтобы о них говорить.

Наш корабль стоит. Помню, как мы вдвоем с другим человеком ухватились за якорь и осторожно, так, чтобы не запутаться в тросе, опустили его за борт. Моя женщина устроила спальное место на корме, слишком близко к каюте капитана. «Ляг со мной», – позвала она, сделав жест, противиться которому я не нашел сил. Мы возлегли на сложенном парусе, уютно прикрывшись холстиной, ибо ветер с заходом солнца похолодел. Жена шептала мне слова любви, и мы с ней много целовались. Я ласкал ее, она – меня, а ведь мы даже не знали, спят ли остальные. В конце концов послышался храп команды. Когда мы утомились и готовы были уже заснуть, звезды в небе осветились ярче любых каменьев. Они казались такими близкими, руку протяни – коснешься, и образовывали силуэты людей и невиданных тварей.

Проснулся я рано. Все ныло после ночевки на сложенном парусе. Я потянулся, почесался и поискал, чего бы попить, но так ничего не нашел. Вскоре, думалось мне, я вернусь в объятия спящей женщины. Восток озарился и явил нос лодки, везущей солнце. Затем я увидел мужчину с головой сокола, держащего в руках прави́ло, и прочих богов, и понял, что об этом надо записать, как и обо всем другом.

* * *

Мы с Митсерэу нежимся в тенечке. Никто не работает, кроме кормчего: ему нужно следить, чтобы ветер наполнял паруса. Матросы болтают и борются на спор, делают ставки. В поту на груди хоть кисть смачивай, но тогда на коже останутся чернильные разводы.

Решил записать, как мне обрили голову. Митсерэу заметила, что я часто чешусь, и выловила из моих волос парочку вшей. Говорит, я подцепил их в гостинице (кстати, не помню ее). Затем остригла меня как можно короче, а Нехтнефрет, умастив маслом то, что осталось, поработала бритвой. Обе девушки при этом много шутили и весело хохотали; правда, мой шрам их напугал. Они взяли меня за руку и дали его потрогать.

Нехтнефрет говорит, что они с Митсерэу бреют друг дружке головы; я, мол, сам это видел, просто не помню. Все не совсем так, но та доля правды, которая в ее словах есть, печалит: девушки носят парики.

Между поцелуями Митсерэу шьет мне головной убор как у всех мужчин ее народа. (Я знаю это, потому что недавно видел одного из них на берегу.) В уборе ничего мудреного: колпак, который сильно расширяется кверху.

* * *

Мой платок готов. Он защищает бритую голову, шею и уши от солнца. Муслак смеется и говорит, что теперь-то никто не примет меня за иноземца. Нехтнефрет твердит, будто оба мы для местных плоховато говорим на кеметском, и учит верному произношению. Мы пытаемся подражать; Митсерэу знай себе посмеивается. Азибаал и прочие матросы говорят, что из нас двоих только Муслак достаточно темный; я для них слишком красный. Обе женщины предпочитают смуглый цвет кожи и к моему изображают презрение.

* * *

Мимо проходят три боевых корабля. Они под парусами, но при этом гребцы на них тоже работают, оттого скорость очень большая. На борту этих судов бородатые мужи из Парсы, а еще кеметские длинноногие воины с копьями и огромными щитами. Нас они перебили бы в два счета. Женщины говорят, что их только изнасиловали бы, зато нас с Муслаком в цепях посадили бы на весла. Я на себя кандалы надеть не позволю. Лучше умереть в бою, чем сгнить, гребя из-под плети.

Корабли почти скрылись из виду, но мы все еще слышим, как барабаны на них отбивают ритм для гребцов. Никто не поет. Свободные гребцы, мне кажется, пели бы за работой. Плеть душит песню.

Муслак говорит, что корабли принадлежат сатрапу, брату Великого царя. Наш корабль тоже нужен сатрапу, хотя у него полно других. Зачем – Муслак сам не знает.

Надо бы еще указать, что плывем мы по Великой реке; именно в честь нее Кемет, как я думаю, и называют Речной страной. Правда ли это великая страна, как утверждают Нехтнефрет и Митсерэу? Разве такое возможно, ведь вся она – всего лишь зеленая долина? Я влез на мачту и осмотрелся. В этом месте земля столь узка, что справа я даже разглядел пустыню. Земля в долине черна всюду, где не зелено; эти два цвета четко выделяются на фоне охряного песка. Вдалеке виднеется город; Нехтнефрет говорит, что имя ему Он. Митсерэу просила остановиться, хотела заглянуть в местные лавки, пока рынок не закрылся, но Муслак отказал: нам засветло надо быть в Меннуфере.

Землю орошает множество каналов, но река из-за них не мелеет. Очень необычно.

Мы держимся правого берега. Другой, левый, сейчас так далек, что его почти не видно. С нашей стороны течение слабее; все, кто идет вверх по реке, держится берегов. Здесь много пальм, высоких и изящных деревьев с листьями от самой макушки. Они покачиваются на ветру из стороны в сторону; думаю, на самом деле это красавицы, просто некая ревнивая богиня обратила их в деревья.

* * *

Наш корабль на приколе у пирса Меннуфера, однако мы с Митсерэу сняли комнату на ночь. Когда заходили в порт, Муслак сказал, что поторопится к Белой Стене и сообщит сатрапу о нашем прибытии. Мы с Митсерэу отправились посмотреть город, и Муслак дал мне денег. Я купил Митсерэу ожерелье и новые сандалии, однако при этом еще хватило наесться до отвала в харчевне. Подкрепившись, мы вернулись на корабль, но Муслака на борту не застали; Нехтнефрет объяснила, что он еще не вернулся. Она злилась, ведь Муслак не взял ее с собой к Белой Стене. Она прежде еще ни разу не бывала внутри крепости (а Митсерэу так и вовсе не видела Меннуфера). Тогда мы с женой вернулись в гостиницу и сняли эту прохладную уютную комнату почти под самой крышей. Обслуга принесла воды умыться; еще они выстирают наши одежды и вернут их утром. Наше ложе – циновка, постеленная на деревянный каркас. Как по мне, довольно убого; Митсерэу говорит, что в предыдущей гостинице было хуже. У меня есть масляная лампа, и я пишу при длинном, узком язычке ее пламени.

Город шумный и людный, в нем нескучно, но быстро устаешь, особенно если заглядывать в каждую лавку в квартале ювелиров. Улицы узкие, и здания теснятся, как люди. На первом этаже всегда расположены лавки, выше – еще заведения или, говорит Митсерэу, лавки получше, для богатых. На первом этаже нашей гостиницы харчевня, выше – спальные комнаты; чем дальше от земли, тем лучше и, ясное дело, дороже. Стены первого этажа очень толстые, оно и понятно, на них держатся верхние уровни. Еще благодаря им внизу сохраняется прохлада, тогда как наверху ее обеспечивают ветер и толстая крыша.

Завтра Митсерэу хочет купить косметики. Просто сходим на рынок и посмотрим, говорит она, покупать не обязательно. Я уже не мальчик и подобным речам не верю. Еще она утверждает, что до недавнего времени ее родной город Саис был столицей Кемета. Зато теперь сатрап правит отсюда, и она этому рада. Ни он, ни его иноземные солдаты в родном городе ей не нужны. Я сам иноземный солдат – так я прочел в этом свитке, – и все же Митсерэу покинула Саис со мной. Поди разбери, что на уме у этих женщин.

* * *

Митсерэу осталась без новой косметики, но не расстраивается. Я обещаю после приема у сатрапа наведаться в квартал благовоний. Этим утром мы первым делом прогулялись до лавок седельщиков. Митсерэу уговорила меня подыскать чехол для свитка и чернил. Подходящую сумку мы нашли и, изрядно поторговавшись, купили. Уже собирались за благовониями, но тут к нам подбежала Нехтнефрет, велела немедленно идти к вратам Белой Стены и найти там Муслака. Капитан отправил на наши поиски дюжину матросов, но лишь ей достало ума догадаться, где искать Митсерэу.

Мы наняли осликов и поехали к Белой Стене, стоящей вблизи города на красной земле. Мальчишки-погонщики нас подождут. Вскоре к нам присоединились Муслак с Азибаалом, и стража пропустила нас внутрь. У Муслака при себе есть фирман.

Прежде чем описывать крепость, надо бы заметить, что шумно и людно только в сердце города. Дальше от него стоит много двух-и трехэтажных домов, добротных и крупных, при садиках, обнесенных стенами; еще больше садов разбито на крышах. Вдали от лавок улицы широки, по ним разъезжают телеги и колесницы. Было бы славно поселиться в этой части Меннуфера. Стены у него нет. Совсем никакой.

Муслак просил остаться там, где велели ждать солдаты, но мне не терпелось посмотреть крепость, поэтому я ушел, обещав вскоре вернуться. Забрался на внешнюю стену и прошел по ней, поговорил с часовыми. Лучший квартал города лежал по левую руку от меня, крепость – по правую. На всем свете мало сыщется таких чудных видов.

Заплутав, я слегка припозднился с возвращением, но меня дождались. Сумка со свитком была у Митсерэу, поэтому, увидев юного писца, я попросил у него воды для кисти. (Мне попалось два колодца, оба очень большие, но набрать воды было не во что, к тому же не хотелось снова расстроить Муслака.)

Писца зовут Тотмактеф, а еще он жрец. Он был настроен дружелюбно, даже посплетничал с нами. Я показал свиток и объяснил, что не умею писать по-местному, только на языке, на котором думаю. Тотмактеф принес горшочек воды, попросил записать свое имя и еще кое-что на полоске папируса. В Кемете пишут тремя способами^[7], и он продемонстрировал их, начертав свое имя, а потом ушел. О нем еще много можно рассказать, но прежде я бы хотел хорошенько подумать.

Наверное, об этом вообще не стоит писать.

* * *

Никому не дозволено строить дом на расстоянии полета стрелы от Белой Стены. Сама Белая Стена удивила меня сразу же: она высока, но я ждал чего-то повыше. Когда мы входили, я вновь удивился, ибо сила укрепления, похоже, в толщине, а не в высоте. Городские храмы имеют толстые стены и поразительные колонны, однако с великой крепостью им не тягаться. Защита выстроена в несколько кругов, ворота и углы простреливаются с высоких башен; есть сухой ров. Если враг оттеснит защитников, обороной займутся лучники.

Солдаты, с которыми я встретился, из Кемета. Говорят, что мужи из Парсы здесь служат конниками. Эти кеметские воины высоки и смуглы. Многие носят головные уборы, как у меня. Вооружены они копьями и большими щитами со смотровыми щелками. Один имел в придачу легкий топорик, подвешенный с внутренней стороны щита на двух веревочных петельках; выскользнуть ему не давал специальный крючок на конце рукояти.

Глава V

Сахусет призвал нас,

И МЫ ВЕРНУЛИСЬ В КОМНАТУ, но сперва разделили трапезу с Муслаком, Нехтнефрет и Азибаалом, съев отличного жареного гуся. До ухода времени немного, зато есть что записать.

Мы наконец предстали перед сатрапом. Он моложе, чем я думал, и в густой черной бороде у него нет седин. Глаза его – как у ястреба. По сторонам от сатрапа разместились двое мужей, оба старше него: один из Парсы, второй из Кемета. Все трое сидели, тогда как мы стояли. Слуга-проводник представил нас.

– Мне требуется крепкое судно, – начал после сатрап. – Не трирема с сотней гребцов, которых надо кормить, а небольшой и юркий кораблик со смелым капитаном. Тебе достанет смелости, Муслак?

– Мне хватит смелости исполнить твою волю, Великий князь, – ответил Муслак, – какой бы она ни была.

– Будем надеяться, что это правда. Вы, пурпуровые люди, отважные мореходы, я знаю. Ты бывал на Оловянных островах?

– И не один раз, – заявил Муслак.

– Так далеко плыть не придется. – Затем сатрап обратился к Азибаалу: – Ты помощник капитана?

Азибаал кивнул.

– Старший помощник, Великий князь.

– То есть можешь поклясться в том, что капитан смел? А сам ты храбрый моряк?

– Не такой храбрый, как капитан.

Муслак же покачал головой:

– Азибаал – крепыш, каких поискать, Великий князь. Он не слабее меня.

– Будем надеяться, что это так. У двоих из вас есть женщины. У одного ее нет. – Сатрап указал на Нехтнефрет. – Чья ты женщина?

Нехтнефрет склонила голову, не в силах выдержать его взгляда.

– Я жена капитана Муслака, Великий князь.

– А ты? – Сатрап указал на Митсерэу.

Та выпрямилась и гордо посмотрела на него:

– Я жена Латро, Великий князь.

Некоторое время сатрап молча смотрел на нее, как настоящая хищная птица, и наконец Митсерэу потупилась.

– Мне называли другое имя, не Латро.

– Я из Кемета, – прошептала бедняжка Митсерэу. – В Кемете его зовут Латро.

(На обратном пути я спросил ее об этом. Нашел в свитке подтверждение и прочитал ей.)

Муж из Кемета, сидевший слева от сатрапа, что-то шепнул ему на ухо. Этот человек высокий, но при этом согбенный. Еще у него бритая голова, нос крючком и блестящие глаза.

Сатрап медленно кивнул и сказал мне:

– Среди пурпуровых людей тебя зовут одним образом, а здесь иначе.

Я кивнул. Пока ждали приема, выяснилось, что Митсерэу и Нехтнефрет зовут меня Латро, а Муслак и Азибаал – Левкис.

– Отвечай князю вслух, – потребовал муж из Парсы.

– Да, Великий князь, – громко произнес я. – Все так, как ты и говоришь.

– Некогда я знавал человека по имени Артаикт^[8], – продолжил сатрап. – Он умер от рук твоих соплеменников, эллинов.

Я промолчал.

– Тебе это имя не знакомо?

– Нет, Великий князь.

– Ты эллин и опасаешься кары за его гибель, это понятно. Тебя не накажут, Латро, даю слово. У Артаикта были телохранители из эллинов. Он призвал троих и бросил их на человека по имени Латро. Тот победил всех. Артаикт погиб, не успев поведать мне о схватке, зато уцелел кое-кто иной. Ты – тот самый Латро.

Я промолчал, ибо не помню того случая.

– Не отрицаешь?

– Я бы ни за что не стал перечить тебе, Великий князь.

Затем сатрап обратился к Муслаку:

– Где ты его нашел, капитан?

– В землях лухиту, Великий князь. Он мой старый друг. Хотел отправиться в Кемет, и я предложил подбросить его.

– Если я отправлю тебя на юг, пойдет ли он с тобой?

– Только если ты этого пожелаешь, Великий князь.

– Такова моя воля. Еще я отправлю с тобой солдат. Что тебе известно о южных землях, капитан?

Муслак ответил:

– Я бывал в самом Уасте, Великий князь.

Сатрап обратил свой ястребиный взор на Азибаала.

– Не дальше?

– Нет, Великий князь, – мужественно ответил ему Азибаал.

– Отлично. Слушайте меня, все вы. К югу от этой земли находится другая, что зовется Нубией. Она не принадлежит моему брату, но мы с ней и не воюем. Некогда она относилась к Кемету, а посему здешним ученым мужам, – он кивнул в сторону долговязого, – много известно о ее территориях. Некоторые даже говорят на языке, что там в ходу. Сегодня о ее делах никому почти ничего не известно. И никто ничего не знает о Нисе, обширных землях к югу от Нубии. Я управляю этой страной от имени брата, и мой долг как его сатрапа – разузнать хорошенько о соседях. Я желаю отправить вас, ваш корабль с командой, на юг, так далеко, как течет Великая река. Вы всё там разузнаете и, вернувшись, поведаете мне. Ясно?

Муслак поклонился:

– Ясно, Великий князь.

Сатрап посмотрел на мужа из Парсы, и тот передал Муслаку тяжелый кожаный кошель. Этот человек низок ростом и, как всякие низкорослые мужи, сидит и стоит, не сутулясь. Его жиденькая борода вся белая.

– Впереди на реке вас ожидают пороги, – предупредил сатрап. – Вам придется перетаскивать корабль на себе, ибо его сохранность – первостепенное дело. Задача трудная, но выполнимая. Также придется переносить на себе припасы. Покупать их вы станете на мое золото, однако при выборе помните о порогах.

Муслак снова поклонился:

– Запомню, Великий князь.

– Возможно, получится нанять для помощи местных. Этот муж, – он кивнул в сторону низкорослого, что выдал Муслаку кошель, – проследит за этим. Его имя Канджу. Он отправится с вами. Под его началом будет писец и трое наших солдат. Вы также подчиняетесь ему.

Муслак ответил:

– Мы приветствуем его, Великий князь.

– Мужа ошуюю от меня зовут Сахусет. Он мудрец из Кемета и тоже отправляется с вами. – Сатрап обратился к Сахусету: – Ты берешь с собой слугу, святой?

Если бы я слушал Сахусета с закрытыми глазами, то принял бы его речь за змеиное шипение. Так холодно и изворотливо звучали слова:

– Не такого слугу, которого нужно кормить, Великий князь.

– Вот и славно.

Затем сатрап снова обратился к Муслаку:

– Также я пошлю с вами кеметских солдат. Сам скажи, сколько нужно. Подчиняться они будут Канджу, равно как и ты, и все, кто на борту корабля. Имей в виду, что тебе и Канджу придется кормить команду, покупая припасы в портах по пути. Также не забывай, что потребуется много людей для переноски корабля мимо порогов. Так сколько человек тебе дать?

Муслак потер подбородок.

– Пятерых, Великий князь.

На том и порешили. Слуга вывел нас во двор, где я сел писать. Вскоре пришел Тотмактеф и сказал, что с нами желает говорить Канджу, а после мы будем вольны идти. Писец проводил нас в другую часть дворца, в залитую солнцем комнату, где на деревянных полках лежало множество свитков вроде моего. Канджу сидел за столом и что-то писал, однако при нашем появлении отложил кисть и поднялся. Ростом он не выше Митсерэу. Поприветствовав нас, Канджу предложил садиться.

– Я буду руководить вами в странствии, которое обещает стать длительным и непростым, – начал он. – И раз такое дело, я решил, что неплохо бы познакомиться с вами поближе еще до отъезда. Полагаю, мое назначение никому не претит? Такова воля сатрапа, князя Ахемена. Я ведь ученый и сам бы себя на такое место не назначил. Впрочем, еще не поздно высказать возражения.

Муслак прочистил горло:

– Я не возражаю, благородный Канджу. Только, при всем почтении, прошу отдавать приказы команде через меня.

– Разумеется, – с улыбкой кивнул Канджу. – Я не мореход, капитан. По всем судоходным вопросам буду советоваться с тобой и заменю тебя, только если в том возникнет потребность. У тебя все?

Муслак кивнул.

– Кто-нибудь еще?

Никто не произнес ни слова, и тогда я встал.

– Благородный Канджу, я прибыл в Кемет, идя по собственному следу, оставленному на этих землях годы назад. Теперь мне известно, что я был в этом городе и повстречал здесь Муслака.

Канджу жестом велел мне продолжать.

– Если я отыщу те следы, то продолжу путь по ним, – закончил я.

– А! Но что, если ты не отыщешь их, Люций?

– Останусь до поры со своим другом Муслаком. Если он позволит.

– Позволю, – вставил Муслак.

– А если соберешься уходить, – уточнил Канджу, – известишь нас о том? Попрощаешься?

Я кивнул:

– Да. Непременно.

– Вот и славно. Ты знаешь, где ты, Люций – а это твое имя, к слову, – и почему ты здесь, из свитка, который читал в ожидании приема. Завтра все забудешь, если только не прочтешь свиток заново.

Митсерэу изобразила удивление, однако я все подтвердил.

– Эта девушка и твой друг напоминали тебе время от времени о том, что надо все записывать и перечитывать, как и о прочих важных делах. Я с радостью разделю с ними эту обязанность. Так, дорогая моя? – обратился он к Митсерэу.

– Сомневаюсь, – ответила та, – что названное тобой имя есть в свитке Латро, благороднейший Канджу.

Канджу с улыбкой кивнул.

– Я узнал его при помощи тайных искусств, моя дорогая. Веришь?

Митсерэу испуганно закивала:

– Как скажешь, благороднейший Канджу.

– Не бойся, я лишь хотел выяснить, поверишь ли ты. На самом деле сатрапу сообщили, как зовут твоего мужа, и сам он подтвердил свое имя при мне. Услышав его речь, я запросто распознал говор пурпурового человека. Тут все довольно просто, дорогая, как и в большинстве фокусов.

Ненадолго воцарилось молчание, а потом Нехтнефрет спросила:

– То есть ты не провидец?

– О, как раз провидец, дорогая. – Темные глаза Канджу блеснули. – Мое племя – маги, чем мы и славимся. Есть те, кто только делает вид, будто владеет нашим искусством, но мы в нем преуспели. Хочешь, предскажу тебе судьбу?

Нехтнефрет осторожно кивнула.

– Хорошо, я загляну в твое будущее, – пообещал Канджу, – но не сейчас. На корабле у нашего капитана нас ждет много праздных часов. Возможности будет с избытком.

Он откашлялся и продолжил:

– Итак, теперь, когда мы получше узнали друг друга, я скажу, ради чего вас вызвал, а после все мы сможем вернуться к своим делам. Во-первых, в предстоящем странствии главным буду я. Все мужи и женщины на борту корабля отчитываются передо мной. Во-вторых, в определенных вопросах я буду полагаться на строго определенных людей. Капитан Муслак отвечает за корабль и команду. И за тебя, Нехтнефрет. Люций отвечает за наших солдат как из Парсы, так и из Кемета. И, разумеется, он ответственен за Митсерэу.

Я сказал:

– Ты ведь сам говорил, благородный Канджу, что я все забываю. Похоже, я не тот, кого следует ставить во главе вооруженных людей.

Канджу, по-прежнему улыбаясь, кивнул.

– Вот когда к тебе перейдет командование экспедицией, тогда и сложишь с себя полномочия, Люций. А до тех пор будет так, как постановил я.

Азибаал произнес:

– Мне кажется, ты мудро рассуждаешь, благороднейший Канджу.

Канджу снова улыбнулся и поблагодарил его.

– Третье, – продолжил он. – Я хотел поговорить о Тотмактефе, вы с ним уже познакомились. Это тот самый писец, которого упоминал сатрап. Он отвечает за Сахусета, и это самое тяжкое из поручений. Я попрошу всех, особенно вас, Митсерэу и Нехтнефрет, помогать ему. Вы согласны?

Мы кивнули.

– Вот и славно. Надеюсь, не нужно объяснять, что Великий царь желает только дружбы и мира между народами Парсы и Речной страны. Впрочем, не все настроены так же благонамеренно, как он.

– Я вот настроен, – откликнулся Муслак.

Канджу кивнул:

– Как и я. Если мы и всемером станем ссориться, то как же тогда не рассоримся с нубийцами? Станем воевать друг с другом и точно не достигнем цели.

Нехтнефрет посмотрела на меня, потом на Муслака. Мы молчали, и тогда заговорила она:

– С нами будет три солдата из Парсы и пятеро из моей страны. Если станем биться.

– ...То нам конец. – Кроткий взгляд Канджу коснулся меня. – Люций, твоя задача – следить, чтобы они не сцепились. Ты не из Парсы и не из Кемета. То есть ненавистен воинам с обеих сторон. Задача предстоит непростая, но в твоих силах с ней справиться. Капитан, у тебя есть вопросы относительно припасов, которые ты станешь покупать?

Муслак пожал плечами:

– Нужны корабельные запасы и кое-какие вещи, которые скрасят наш досуг там, где не будет гостиниц. В Нубии есть гостиницы, благородный Канджу?

– Кое-где имеются, но мы отправимся дальше Нубии.

– Знаю, – подтвердил Муслак. – В Нису, где бы она ни была.

– До самого конца реки, – прошептал Канджу.

Потом нас всех, кроме Тотмактефа, отпустили. Однако в спину нам Канджу бросил:

– Остерегайтесь Сахусета. Может, он и не желает вам зла, но мудро будет просто соблюдать с ним учтивость, не завязывая дружбы.

За нами пришла женщина, служанка Сахусета, и мы с Митсерэу отправимся с ней, когда луна уйдет за горизонт.

Однако сперва надо записать о том, что, когда Тотмактеф присоединился к нам во дворе, его сопровождал бабуин. Здоровенный такой и чванливый, как иной муж. Вряд ли он явился остальным. Тотмактеф – и тот его не видел, или же мне так показалось. Я ненадолго отвел взгляд – и бабуина как не бывало.

Глава VI

Я вспомнил

О ЖЕНЕ, ДОМЕ, РОДИТЕЛЯХ, о том, как служил Великому царю и как терял друзей – все это нахлынуло разом. Так утверждают Муслак и Митсерэу; они велят мне все записать. Теперь я буду это помнить.

Мы отдыхали в этой самой гостинице, когда пришла странная и молчаливая женщина с неподвижным взором. Она обратилась к Муслаку, велела следовать за ней, когда луна зайдет. Нехтнефрет испугалась, да и Муслак ни в какую не хотел идти. Тогда она заговорила со мной: хочешь-де все вспомнить, идем. Мы с Митсерэу надумали отправиться вдвоем, только сперва собирались немного вздремнуть, ибо луна еще даже не начала опускаться.

Я все записал. Мы поднялись в комнату, которую сняли, заперли дверь и предались любви. Делали это долго, медленно и сладко, ведь Митсерэу разбирается в ласках. Потом я заснул.

Когда проснулся, с одной стороны у меня под боком спала Митсерэу, а с другой сидела на табурете тихая женщина. Я подумал, что это Митсерэу впустила ее, но тихая женщина говорит, что никто ее не впускал.

Разбудив Митсерэу, она поманила нас за собой. Женщину зовут Сабра. Она долго вела нас темными улицами к дому Сахусета. Это небольшое жилище посреди роскошного сада. Я держал за руку Сабру, а Митсерэу хваталась за мою, но даже так было тяжело не сойти с тропинки. За нами следило какое-то животное. Оно не рычало и не ревело, только поблескивали во мраке его изумрудно-зеленые глаза.

Дверь дома была распахнута настежь. В темноте загорелась лампа, и из соседней комнаты вышел Сахусет. Он отпустил тихую женщину, назвав ее по имени. Я думал, что она выйдет, однако она осталась в комнате. Отошла в угол и замерла, глядя на Сахусета и на нас невидящим взором.

– Ты все забываешь, Латро. Я попросил тебя прийти, чтобы помочь.

Всякий раз, как Сахусет произносил очередное слово, один из висевших под потолком крокодилов шевелился.

Я ответил, что буду премного благодарен, если он правда позволит мне вновь увидеть дни минувшего прошлого.

– Я жду от тебя благодарности. Жду доброй воли от этой женщины и всех, кто отправится с нами на юг. Однако от тебя – больше, чем от прочих. Ты проклят богом, и это скверно. Однако неисповедимо.

Видя, что я не понимаю, Сахусет прибавил:

– Божественное проклятие – это еще и божественное прикосновение. А если бог тебя коснулся, то ты в малой степени разделяешь с ним божественное. Покидая храм, первосвященник сбрасывает рясу и совершает омовение. Ты знал об этом? Его одежды сжигают.

Я ответил, что мне о таком неизвестно, а вот Митсерэу, оказывается, ритуал был знаком. Хотя мне кажется, она соврала.

– Он не желает, чтобы божественное перекинулось и на паству. Какая тогда была бы нужда в жреце и храме? Я и сам жрец Красного бога. Кто-нибудь из вас двоих знает о Красном боге?

Митсерэу покачала головой. Я же ответил, что солдат вроде меня, наверное, может быть служителем Красного бога.

– Невежественные толпы верят, будто Красный бог – зло, – наставлял нас Сахусет, – ведь он повелевает злыми ксу. Если он велит злому ксу оставить человека, то ксу обязан уйти. Они вынуждены во всем ему подчиняться. – Он вздохнул. – Красный бог – бог пустыни.

Тишина окутала тесную комнату, которая казалась слишком большой для такого домика. И окутанные этой тишиной, мы молчали.

– Конь и речная лошадь, свинья и крокодил для него священны. В его честь возведен великий храм на юге.

– Сет! – испуганно произнесла Митсерэу. – Это Сет.

– У Красного бога много имен. – Сахусет будто успокаивал напуганного ребенка. – Можешь называть любое, какое захочешь. Прозвища богов значения не имеют, поскольку их истинных имен не знает никто.

– Нам лучше уйти, – пробормотала Митсерэу, беря меня за руку.

Я покачал головой.

– Ты отважный человек, – заметил Сахусет. – Я знал это. Ценность имеют лишь храбрые люди. Я сказал, что постараюсь заслужить твою благодарность, однако ты не спросил, для чего она мне.

Я ответил:

– Тогда спрошу сейчас. Какой услуги ты ждешь?

– Всего одной, – ответил Сахусет, – не больше. Предположим, что на юге мы отыщем свиток, пожелтевший папирус, заполненный давно утраченной мудростью. Ты бы оставил его себе?

– Да, если смогу прочесть.

– А если не сможешь?

Я пожал плечами.

– Доставь свиток, – велел Сахусет, – и я прочитаю его тебе. Сделаешь?

– Непременно, если ты так хочешь.

– Это может быть и камень с древними письменами. Любая другая подобная вещь.

Я кивнул.

– Это все, о чем я прошу, и мое пожелание ты либо запомнишь, либо я сам напомню о нем. А пока верни это на место.

Оказалось, в левой руке я сжимал фигурку крылатой рыбы из черного дерева. Должно быть, взял не глядя во время беседы. Когда я отложил ее, Сахусет продолжил:

– Мне нужна капля твоей крови и капля крови нечистой женщины.

– С радостью дам тебе свою кровь, – сказал я, – и поищу в городе такую женщину.

Из выдвижного ящика Сахусет извлек длинный прямой нож с тонким бронзовым лезвием и рукоятью из зеленого камня, вырезанной в форме крокодильего языка.

– Думаю, это излишне, – произнес жрец.

Он взял меня за левую руку и осмотрел все пальцы, проверяя, наверное, в каких местах они касались рыбы. Наконец уколол в безымянный и выдавил несколько капель крови в красный пузырек.

– Теперь ты. – Сахусет жестом подозвал Митсерэу.

Дрожа, она приблизилась, но ее пальцев Сахусет проверять не стал. Просто ткнул ее ножом в ладонь и собрал кровь в дол на клинке. Затем отошел в угол, где стояла Сабра, и протянул нож ей.

Макнув пальцы в кровь, женщина размазала ее по щекам и больше не шевелилась.

Сахусет набрал воды в широкую чашу и вылил в нее мою кровь из пузырька. Из металлического ларца достал порошок цвета запекшейся крови, которым с большой осторожностью посыпал поверхность воды.

Ждать пришлось, как мне показалось, долго. Наконец поверхность воды всколыхнулась, словно под ней проплыла лягушка или еще какое создание. Через некоторое время рябь унялась. Сахусет пристально всмотрелся в рисунок, образованный песчинками порошка, вздохнул, погладил подбородок и наконец выплеснул содержимое чаши на пол.

– Тебя прокляла иноземная богиня, – молвил он. – Богиня севера.

Митсерэу шумно вздохнула.

– Я мало что могу изменить, – продолжил Сахусет, – но сделаю все, что в моих силах, если хочешь.

– Хочу, – ответил я. – Ты говорил о благодарности. Будет тебе моя благодарность, если хоть как-то поможешь.

Сахусет пожал плечами.

– Могу вызвать ксу, чтобы он боролся с проклятьем. Он войдет в тебя. Понимаешь? Вас станет двое: ты и тот, кто может тебе не понравиться.

– Хочешь сказать, что меня станет двое? – (Пишу так, как понял, хотя не уверен, что правильно уразумел слова Сахусета.)

Сахусет коснулся моего лба.

– Это дом, гробница. В ней обитает человек или то, что называется Я. Отныне в ней станут жить двое, Я и ксу. Тебе может не понравиться делить с кем-то дом, в котором ты так долго жил один.

– Проклятье спадет?

– Оно перестанет действовать на то время, пока ксу в тебе.

Митсерэу спросила:

– Надолго ли это?

Сахусет покачал головой.

– Пока ксу не изгонят. Скоро ли это произойдет, сказать не берусь. Как не берусь говорить, кто или что может изгнать его. Это ведает лишь он сам.

Митсерэу медленно кивнула.

– Ты хочешь этого, Латро? – (Крокодилы задергали хвостами, словно плывя в воде.)

– Да, – ответил я. – Хочу.

– Замечательно. Мне надо приготовиться. – Сахусет развернулся, собираясь уйти. Его коротко остриженная голова уже поблескивала от пота. У двери он остановился и прибавил: – Ждите здесь. Можете присесть, но лежать в этой комнате нельзя. Ларцов не открывайте.

Едва он вышел, как Митсерэу принялась озираться. Мне подумалось, что она ищет, чего бы стащить, и тогда я усадил ее на высокий стул, ярко расписанный кеметскими словами-картинками. Сам подошел к женщине в углу и обратился к ней. Она не отвечала. Я коснулся ее лба в том месте, где она не замазала его кровью Митсерэу: он был из воска. Стоило же коснуться руки Сабры, и ее взор упал на меня. Я словно пробудил ее, хотя она не шевельнула ни единым членом. Я попятился.

Мы с Митсерэу еще долго ждали, раз или два целовались, но почти не говорили.

Вернулся Сахусет и, приложив к губам палец, палочкой из слоновой кости велел нам следовать за собой. Не говоря ни слова, мы пошли. Он провел нас через несколько комнат, а после – вниз по крутой винтовой лестнице в темную комнату, где воздух был прохладный, но спертый.

Должно быть, мы глубоко спустились под землю. Пол тут был присыпан черным песком или же смесью песка и пепла. Здесь же стоял высокий короб в форме человека: вверху был вырезан лик, так что перед нами будто и правда стоял суровый и красивый муж, утративший при жизни нечто и сам себя много раз убеждавший, якобы утерянное неважно. Короб был окрашен в те же цвета, что и сундуки и прочие вещи, только краска на нем поблекла от времени и местами облупилась; дерево кое-где пошло трещинами.

Сахусет положил мою ладонь на плечо Митсерэу, а ее ладонь – на мое, жестом велев оставаться в таком положении. Затем палочкой слоновой кости выписал круг, заключив в него и нас, и себя. Так же внутри, ближе к краям, стояли три светильника. Сахусет начертил треугольник, вершины которого совпадали с лампами, и зажег их касанием палочки, бормоча при этом непонятные и едва различимые слова. Каждый светильник по очереди, как бы в ответ на его речь, вспыхивал ярким желтым пламенем. В комнате то появлялись, то пропадали необычные ароматы.

Минуло еще какое-то время.

Вскоре мне послышалось, будто кто-то вошел в дом; из лестничного колодца донеслись слабые отзвуки шагов. Я подумал, что это бродит наверху восковая женщина Сабра, но потом понял: в доме не просто ходят, но рыщут, проверяя комнату за комнатой в поисках кого-то или чего-то. Раздался крик, однако шаги не ускорились и не замедлились.

Наконец они достигли лестницы. Огни опали, сперва позеленев, а после посинев. По ступеням спустилась фигура выше Сахусета. Она лишь напоминала человеческую; лицо ее скрывала маска из свежих листьев.

Сахусет заговорил с этой фигурой на неизвестном языке. Она ответила на той же речи, произнося за раз по три слова, не более и не менее.

– Ксу останется в тебе до тех пор, пока в лицо не задует ветер, что колышет колосья, – сообщил мне Сахусет. – Тогда он уйдет.

С этими словами жрец взял меня за руку и подвел к краю круга. Жестом велел выйти за его пределы, как я и поступил.

В памяти осталось мало, но что есть, то изложу здесь, хотя позднее, читая это, вряд ли поверю написанному. Я шел по темной улице с незнакомой женщиной и говорил громко, очень быстро. Вокруг витали образы отца, матери и сестры. Я вновь помнил наше хозяйство, каждый луг и поле, заново пережил гибель друзей. Женщина рядом часто взывала ко мне, но я не слушал, только говорил о том, что проносилось в голове, о тысяче вещей, которые снова забылись.

Наконец я вспомнил Юсту и ударил женщину.

– Шлюха! – крикнул я, хватаясь за меч.

Так и убил бы, но она съежилась, и рука моя дрогнула.

Женщина привела меня в эту гостиницу. Я по-прежнему громко вещал, но только на своем языке. Люди таращились на меня и смеялись как над пьяным. По длинной лестнице мы поднялись на крышу, где стояли две ярких палатки и сотня цветов тянули прелестные головки к восходящему солнцу. Женщина заставила меня отвернуться от них.

– Гляди! – сказала она. – Гляди, Латро!

Я обернулся, и в лицо повеяло свежим утренним ветром, что осушил пот на лбу.

– В чем дело? – спросил я на ее языке. – Куда ты указываешь, Митсерэу?

– На Бессмертных^[9], на северные звезды. Они почти скрылись. – Она поцеловала меня. – Ты снова мой!

Глава VII

Пришел писец

ТОТМАКТЕФ. Господин прислал его, чтобы помочь в подготовке корабля. Господина зовут Канджу, Тотмактеф упоминал об этом кому-то (сам он родом из Кемета, и еще он жрец). Мы поговорили о письменности, и он объяснил, как читать слова-картинки. Записывать их можно и слева направо, и справа налево; главное – человек на папирусе должен смотреть в направлении письма. Птицы тоже смотрят в направлении письма. Можно вести строку сверху вниз, а вот снизу вверх – нет. Жрец написал имя сатрапа и заключил его в щит.

Прибавил, что нам надо взять с собой нубийца, ведь такой человек знает свою страну. Я об этом и не подумал. Писец говорит, что в армии Кемета полно нубийцев.

– Они превосходные лучники, – сказал он. – Наши лучники не хуже, но их не так много.

Нехтнефрет шепнула:

– Они чудесные любовники, Латро. Был у меня как-то один.

– Да, – подтвердила Митсерэу, – чужеземцы лучшие любовники.

С этими словами она сжала мою руку.

– Они добрые бойцы, – заявил Тотмактеф.

Я поинтересовался их тактикой, и он, рассмеявшись, ответил:

– Ты не упомянул о том, что писцы и жрецы ничего не смыслят в войне. От моих земляков такой учтивости не дождешься.

– Откуда мне знать, что тебе известно о войне?

– Мне известно только то, что говорили Канджу и прочие мужи из Парсы. Вот им ведомо много.

– Не так много, как нам, – настаивала Нехтнефрет.

– О другой тактике, – добавила Митсерэу, и все засмеялись.

Мне нравится этот молодой писец. Он всегда готов чему-то научить и при этом жаждет учиться. На свете мало таких, как он. Я не знаю, храбр Тотмактеф или нет, поскольку Митсерэу говорит, что мы с ним знакомы недолго и вместе в сражениях не бывали. Правда, во взгляде писца читается отвага и, что еще лучше, сам он о том не ведает. Я бы предпочел его компанию обществу большинства других мужей. Его бог точно должен ему благоволить! Какой бог не возлюбит такого жреца?

Тотмактеф передаст своему господину, что мы готовы. Если верить Муслаку, то ждать прилива и попутного ветра не придется.

* * *

Я отшвартовал корабль и вспрыгнул на борт. Матросы на реях отвязали парус. В середине реки ветер крепче, но мы держимся берега, где течение слабее, хотя, по-моему, течения тут нет вовсе и мы почти не теряем в скорости.

С нами три лучника из Парсы и пять копейщиков из Кемета. Все они подчиняются мне, и все одинаково недовольны. Двое поссорились, и я свалил их ударами. Они выхватили кинжалы, но я отнял оружие. Когда эти двое снова поднялись на ноги, я вернул им клинки, предупредив, что если не спрячут их, убью обоих. Они послушались. Я повредил Уро рабочую руку, которой он управляется с копьем, хоть и не нарочно.

Я построил и осмотрел солдат, а потом велел начистить снаряжение и наточить оружие. Только что проверил их снова и отчитал за нерасторопность, каждого по отдельности и всех вместе. Снова заставил чистить снаряжение и доводить клинки. Капитан предлагает поручить им каждый день прибираться на корабле и драить палубу, дескать, с такой толпой на борту здесь быстро становится грязно. Я обещал, что этим они тоже займутся.

Каждый солдат хочет со мной дружить, но я ни с одним не спешу сближаться. Митсерэу верно говорит, что это мудро. Она – моя речная жена, точно так же, как Нехтнефрет – речная жена Муслака. Нехтнефрет – красотка, она выше Митсерэу и более изящная. Зато Митсерэу прекрасна и любвеобильна. Я бы не променял ее на другую.

Мне кажется, что обе девушки куда умнее, чем нам с Муслаком хотелось бы; они близкие подружки, вечно шепчутся и сплетничают.

* * *

Снова перечитав свиток, я думал о том, что должен знать. Мы на корабле Муслака. Корабль называется «Гадес». На борту две женщины и двадцать семь мужчин. Мужчины: Канджу главный, Муслак капитан, Сахусет ученый муж из Кемета, Тотмактеф писец; под моим началом восемь солдат; остальные – матросы. Женщины: Нехтнефрет и Митсерэу. Первая – женщина Муслака, вторая – моя, она на четыре пальца ниже подруги и младше ее где-то на год. И уж точно младше меня. Похоже, она боится прочих мужчин, кроме Канджу и Тотмактефа, и очень опасается Сахусета. В его присутствии так и жмется ко мне; подмывает ее отогнать, но это было бы жестоко. Да к тому же глупо: она помнит многое из того, что я забываю.

* * *

В воде обитают крокодилы. Только что видел одного, здоровенного и, поди, опасного. Муслак обещает, что скоро мы встретим речных лошадей. Митсерэу часто видела их на картинках, но вживую – ни разу. Нехтнефрет говорит, что когда ее земля правила сама собой, цари охотились на речных лошадей, и что эти твари могут быть крупнее нашего корабля. Вот уж сказки.

Мы заговорили о свиньях. Нехтнефрет сказала, будто речные лошади похожи на свиней, когда выбираются на сушу, только они намного крупнее и щиплют траву, как обычные лошади. Муслак назвал свиней хорошей едой, и это так, я знаю. Женщины изобразили отвращение. В Кемете, заявили они, никто свинину есть не станет. Тут Сахусет улыбнулся, и я понял: это неправда.

Еще Муслак говорил, что речные лошади хороши в пищу, но охотиться на них опасно, и в воде, и на суше. Я не поверил, будто жирные звери – грозный противник, и неважно, как они велики. Я так сказал потому, что мне хотелось услышать о них побольше.

– Я на них не охотился, – признался Муслак, – но, говорят, они разбивают крупные лодки и затаптывают людей насмерть. У них просто огромные пасти, их укус смертелен для крокодилов. Бошки у них плотные и прочные, а слой жира не дает копью пронзить жизненно важные органы.

– Только не моему, – похвастал один из солдат.

Нехтнефрет посмеялась и ответила ему:

– Тепу убьет тебя, Амаму.

«Тепу» значит «речная лошадь».

* * *

Я читал для Митсерэу из свитка запись о корабле. К нам присоединился один из матросов и тоже стал слушать. Потом он заметил:

– Тут есть еще женщина.

Мы оба возразили ему, и тогда матрос пожал плечами:

– Прошлой ночью я спал на палубе, и она подошла к нам. Даже за деньги не осталась и спустилась в трюм. Но мы там ее не нашли.

Митсерэу спросила:

– У нее есть покровитель?

Матрос молча встал и ушел. Митсерэу говорит, что его имя Азибаал. Я спросил у Митсерэу, с чего она взяла, будто у той женщины есть покровитель.

– Иначе ее взяли бы силой. Дома в Саисе нас опекает жрец. Вот почему ты должен вернуть нас прямиком в храм. Смотрю, ты забыл, как Муслак расплачивался за тебя со жрецом?

Я признался, что не помню этого.

– Я так и знала. Муслак заплатил много, но мы ничего не получили. Нам достанется только то, что дадите вы после возвращения. Можешь одарить меня деньгами при расставании или купить украшений, пока мы вместе.

– Денег у меня немного.

– Еще будут, – пообещала Митсерэу.

* * *

На этом наш разговор закончился, но я потом много думал над словами Азибаала. Сейчас, днем, на корабле нет никакой третьей женщины. Значит, она явилась оттуда, где мы ночевали. Место большое, и женщин там должно быть без счету. Раз она пришла на корабль, но не взяла денег, то приходила что-нибудь украсть. Коли так – а иначе, думаю, и быть не может, – ей покровительствует другой вор. И если она спустилась под палубу, то покровитель там что-то крал. Возможно, он велел ей отвлекать матросов. Я сошел вниз и осмотрелся, однако при всем желании не смог бы понять, пропало что-нибудь или нет.

К тому же матросы, ночевавшие на борту, должны были стеречь корабль от воров. Ни муж, ни женщина не проскользнули бы мимо них с добычей. Ведь если красть, то все и сразу. Разве одного или двух, да пусть даже трех человек не поколотили бы и не прогнали? Что-то тут не так. Этой ночью сам останусь на палубе.

* * *

Яркая луна скользнула за горы на западе, оставив небо в россыпи звезд; Канджу до сих пор изучает их; я сижу там, где недавно сидел он, и быстро пишу при свете двух его ламп. Этой ночью случилось много такого, о чем надо написать.

В деревне, где мы останавливались, гостиницы не нашлось, только пивная. Канджу и Сахусет ночевали в палатках (я велел Аахмесу и другим солдатам установить их, едва мы сошли на берег).

После того как мы поели и выпили, я вернулся на корабль. Митсерэу захотела пойти со мной. Я велел ей остаться, и она расплакалась. Мы напились пива, и едва присели на палубу, как она уснула. Я убедил Муслака, чтобы он позволил моим солдатам сторожить корабль этой ночью, так как предыдущей ночью стерегли матросы. Для этой задачи я отрядил троих солдат из Парсы. Они доложили, что никого не видели и ничего не слышали, поэтому я отпустил их, разрешив пойти повеселиться в деревне. Затем устроил Митсерэу в местечке поудобнее (заработав поцелуй сквозь сонное бормотание) и укрыл сеткой от насекомых. Сам остался сидеть, время от времени прихлопывая комаров и намазываясь жиром. Сказать по правде, я и не рассчитывал увидеть или услышать хоть кого-то, но при этом был вполне уверен, что Азибаал ничего не доложил Муслаку, а сам я рассказать капитану, не выдав при этом помощника, ничего не мог. Осталось только самому сторожить корабль.

Я уже засыпал, когда услышал шаги. Женщина поднялась из трюма – в ясном свете четверти луны поблескивали ее каменья и золотые браслеты – и изящно, неспешно направилась к носу корабля.

Я вскочил на ноги и велел ей остановиться. Не замедлившись ни на миг, она лишь развернула голову в мою сторону. Только тут я убедился, что это не Нехтнефрет.

Я с легкостью догнал ее и схватил за руку.

– Что ты делаешь на нашем корабле?

– Я пассажир, – ответила она.

– Я не видел тебя на палубе. Ты весь день просидела в трюме?

– ^Да.

Больше она не сказала ничего, и тогда я сам спросил: – Тебе там, наверное, было жарко и неуютно?

– Нет. – Ее голос тих, но слова вполне разборчивы. – Ты захотела сойти на берег?

– Да. – Женщина улыбнулась. – Я не ищу ссоры с тобой, Латро. Отойди.

К тому времени я разглядел, что в руках у нее ничего нет, как нет при ней и оружия. А еще она была высока, молода и красива.

– Я не могу оставить корабль без присмотра, чтобы сопроводить тебя в деревню, – предупредил я, – а если пойдешь в одиночку, на тебя могут напасть.

– Я этого не боюсь.

– Очень смело с твоей стороны, но я не могу позволить тебе так рисковать. Придется остаться со мной здесь, пока не вернется еще кто.

– У меня есть провожатый.

Только она это сказала, как я услышал за спиной злое кошачье рычание. Обернулся, доставая Фалькату.

Глаза кошки горели ярче луны, словно две курящиеся жаровни злого зеленого огня. Я сделал шаг навстречу, и зверь снова зарычал, блеснув зубами. Сперва я испугался, что он нападет на Митсерэу, потом – того, что он уже быстро и тихо перегрыз ей горло. От всей души жалея, что при мне нет факела, я двинулся на кошку. Она скользнула влево, а когда я хотел перехватить ее – вправо. Здоровая была, с иную псину.

И вдруг она исчезла, точно пузыри, что лопаются на поверхности реки.

Я стал озираться. Не мог я не увидеть, как она сиганула за борт. Наконец, мне подумалось, что ей одна дорога – в трюм. Может, кто и решился бы преследовать кошку в кромешной темноте, но только не я. (Выяснил совсем недавно.) Осталось закрыть люк трюма крышкой и привязать его сложенной поблизости веревкой.

И лишь затем я огляделся в поисках женщины. К тому времени она ушла далеко по тропинке, ведущей в деревню. Я окликнул незнакомку, но та не остановилась и даже не обернулась. Возможно, стоило догнать ее, хотя Канджу говорит, что я поступил верно, оставшись на корабле. Мгновение-другое – и женщина скрылась в ночи.

Вскоре после этого явился Канджу со своим писцом.

– Я пришел поизучать звезды, – сказал он. – Разве они не прекрасны? Их лучше всего наблюдать, когда зайдет луна.

Он улегся на палубу, чтобы не пришлось задирать голову.

– Луна еще не села, – заметил я, желая поведать ему о случившемся, но не зная, с чего начать.

– Осталось недолго, – ответил Канджу, – и я буду готов. Даже сейчас можно многое узнать.

Тотмактеф уселся рядом и разложил на коленях свиток папируса вроде этого, приготовившись записывать все, что скажет господин.

– В деревню ушла женщина, – наконец произнес я.

– Селянка? – уточнил Канджу.

Вспомнив, как сверкали в лунном свете ее драгоценные камни, я ответил:

– Нет.

– И не твоя женщина, она бы тебя не оставила.

– Митсерэу? – Я знал, кто она, просто мне нужно было время подумать. – Она спит на корме.

– И не женщина капитана. Мы же оставили ее позади, верно, Тотмактеф?

Писец кивнул:

– Так и есть, благороднейший Канджу.

– Другая женщина?

– Да, – подтвердил я.

– Ты забыл ее имя.

Это не был вопрос, однако я ответил:

– Без сомнений, забыл.

– И верно. – Канджу сел, удивив меня. – Расскажи все, Люций.

И я рассказал, чересчур многословно, пожалуй. Изустный отчет дается мне хуже письменного.

– Важное дело, – признал Канджу, когда я закончил. – Утром ты это вспомнишь?

– Возможно. – Да, я все забываю, но не уверен, все ли одновременно.

– Не сочти за оскорбление, но достаточно ли ты трезв, чтобы писать?

– Несомненно, – ответил я.

– Хорошо. Просто ты плохо говоришь на нашем языке, и мне трудно судить. Тотмактеф?

– Да? – отозвался писец.

– Идем со мной, Люций. У меня в палатке две отличные лампы. Опишешь этот случай у себя в свитке, пока не забыл. Во всех подробностях. Потом, когда закончишь, можешь вернуться сюда, если захочешь.

Я воспротивился, сказав, что Муслак придет в ярость, узнав, как его корабль оставили без присмотра.

– Ничто не останется без присмотра, – заверил Канджу. – Тотмактеф займет твое место. Он молод, силен и благороден. Я бы ему жизнь свою доверил.

Я предложил писцу свой меч, но тот с благодарностью отказался.

На этом все, а сейчас я пойду назад к кораблю и Митсерэу.

Нет, еще кое-что. Когда мы с Канджу удалились на некоторое расстояние от берега реки, я обернулся посмотреть, не полез ли Тотмактеф к Митсерэу под накидку. Этого он не сделал, зато отвязал крышку люка над трюмом.

Глава VIII

Тенек,

ЛЕГКИЙ БРИЗ И КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА, что может быть приятней? Сахусет, кеметский мудрец, поговорил со мной и Митсерэу под этим самым душистым деревом. Все вокруг радует глаз, если не считать моих ног. Изредка Митсерэу говорит, в остальное время помалкивает. Разве может женщина – да и любой человек – вести себя лучше?

Временами мы с женой целуемся и смеемся. Работа – это хорошо, да и кровопролитие, бывает, тоже. Однако есть время, когда лучше всего просто сидеть, вот как мы сейчас, в красивом месте, глядя на паруса над синими водами Великой реки. Пока не пришел Сахусет, мы купались.

Митсерэу твердит, что я хорошо говорю на ее языке. Вряд ли. Я учу его, хотя (с ее слов) каждое утро все забываю. Тем не менее, она настаивает, будто бы с нашей встречи я добился успехов.

Она выбрала меня в храме Хатхор в своем родном городе, о чем – по ее словам – и так написано в моем свитке; то есть заново писать не нужно. Тот храм остался далеко позади.

Храм у нас за спиной – святилище другого бога по имени Сесострис. Давным-давно, тысячи лет назад, Сесострис был царем, но потом сделался богом. (Так сказал жрец.) Возвел здесь белокаменную гору, очень красивую, а его жрецы соорудили стену, храм и множество прочих построек – целый городок, говорит Митсерэу, и я с ней согласен. Сказал бы, что все это бесполезно, но местные так не считают, к тому же труд в строительство вложили они, не я.

* * *

Митсерэу просит написать о совете с Канджу этим утром. Хитрюга – хочет выяснить, что было сказано, и не отстанет до тех пор, пока я не прочитаю новые заметки. Так уж и быть.

Матрос пожаловался Муслаку, а Муслак – Канджу, и тот вызвал Азибаала, Сахусета и нас с Тотмактефом. Заставил меня прочитать по свитку все, что я записал, пока помнил о странной женщине. Сейчас я помню, лишь как прочел о ней остальным.

Азибаал передал нам, что видели утром матросы, затем – то, чему они стали свидетелями ранее, ведь я упомянул это в своем отчете. Команда хочет развернуться, сказал Азибаал, а Канджу, Тотмактефа и Сахусета высадить здесь. Думаю, они бы и меня с женщинами и солдатами высадили, просто знают, что Муслак на такое не согласится. Эдак они и от самого Муслака захотят избавиться. Просто вслух ничего не говорят.

– Поступим иначе, – предложил я Канджу. – Среди местных должно быть много добрых матросов. Мы с моими воинами высадим команду, и ты наберешь новую.

– Тогда уж и меня придется высадить, – сердито буркнул Муслак.

– Ладно, не стану избавляться от твоих людей, – пообещал я.

– Я тоже, – негромко произнес Канджу. – Жалоба твоих людей обоснованна, и наша обязанность разрешить вопрос. Ты поискал женщину на корабле?

Я кивнул, и Муслак прибавил:

– Я тоже, мы вместе ходили.

– И ее не нашли. А как же кошка?

– Она крупнее обычных кошек, – сказал я. – Правда, явилась, похоже, мне одному.

Тотмактеф произнес:

– Мы разводим кошек крупнее любых, что заводите вы, чужеземцы. И охотимся с ними на мелкую дичь.

Он взглянул на Сахусета в поисках подтверждения, но тот промолчал.

Муслак прибавил:

– К тому же ты все забыл, Левкис. Ты всего лишь пересказываешь то, о чем записал.

– Нет, – возразил я. – Кошку помню.

И развел руками, показывая ее размеры.

– Вот как? – прошептал Канджу.

Муслак осклабился и хлопнул меня по спине:

– Идешь на поправку!

Сахусет тоже улыбнулся.

– А как насчет моего вопроса, Люций? – напомнил Канджу. – Какие следы кошки ты обнаружил?

– Никаких, – признал я.

– Кошачья моча сильно пахнет...

– Верно, однако я не уловил ее запаха.

– И я не уловил, – вторил Муслак. – Но уж если б он был, то я бы учуял.

– В таком случае кошки на борту нет, а вот женщина, я уверен, на корабле.

Тотмактеф озадаченно произнес:

– Откуда ты знаешь, святейший Канджу?

Господин писца обратился ко мне:

– Ты сказал, что помнишь кошку. Крупную кошку с зелеными глазами.

– Здоровенную, – кивнул я.

– А женщину ты помнишь, Люций?

Я протянул ему свиток:

– Только по записям. Еще помню, что это ты заставил меня сделать их, за что я благодарен.

– В таком случае резонно предположить, что женщина здесь.

Затем Канджу обратился к Тотмактефу:

– Кошка исчезла у Люция на глазах. Он говорит, будто в воду она прыгнуть не могла, и тут я с ним согласен. Кошки умеют ходить очень тихо, однако бесшумно нырять неспособны. И поскольку кошка стояла на корме, вдали от берега, то и на сушу незамеченной не соскочила бы. За неимением иного объяснения, Люций предположил, что она скрылась в трюме. И все же там ее не было.

Тотмактеф медленно кивнул.

– В таком случае, – Канджу вздохнул, – будем считать ее призраком. Это все упрощает. Однако женщина – не призрак. Люций касался ее плеча. Желая пройти в деревню – или к нашим палаткам, разбитым на окраине селения, – она пошла по тропинке, которой ходили мы сами.

– Для меня великое благо, – сказал Тотмактеф, – слышать столь мудрые рассуждения.

– Будет тебе еще больше блага. Люций не помнит мест, в которых побывал, и людей, которых там видел. Он забывает даже Митсерэу. Из его памяти стираются все события будничной жизни, если говорить просто. И все же он не забыл кошку. Таким образом, та не принадлежит к будничной жизни.

– Митсерэу, – пробормотал Тотмактеф и пальцем начертил что-то на палубе.

– Интересно, – негромко заметил Канджу.

Сахусет чуть заметно кивнул. Тотмактеф сидел справа от Канджу, а Сахусет – справа от Тотмактефа. По крайней мере Сахусет сумел прочесть то, что начертал писец.

Муслак обратился к Азибаалу:

– Кто пугает матросов сильнее, кошка или женщина?

– Обе, – огрызнулся помощник.

– Говоришь, женщина все еще в деревне? – спросил Муслак Канджу. – Однако мои люди говорят, что видели, как она возвращается на корабль.

– Ничего такого я не говорю, капитан. Я утверждаю, что она здесь, на твоем корабле, и ее можно найти.

– Я обыскал судно. И Левкис тоже.

Канджу вздохнул.

– Ты не знал, где смотреть. Я, напротив, знаю, и позже могу подсказать. Если бы не огромная кошка, твои люди не боялись бы этой женщины.

Муслак и Азибаал кивнули.

– Они бы предложили ей денег, а если бы она отказалась, то взяли бы ее силой. То есть не надо избавляться от женщины, только от кошки.

– Я бы защищал эту женщину, – вставил я.

Азибаал бросил на меня хмурый взгляд.

– Уйди она, уйдет и кошка. Вот как я думаю.

– Возможно, хоть я и сомневаюсь. – Канджу повернулся к писцу. – Тебе не терпится вставить слово, Тотмактеф.

– Как пожелает благороднейший. Скоро мы окажемся в тени великого заупокойного храма Сесостриса.

– Подходящее место?

– Думаю, да, благороднейший Канджу.

Канджу улыбнулся.

– Что скажет Сахусет?

Высокий мудрец пожал плечами.

– Я смотрю на это так, – продолжил тогда Канджу. – Кошка должна исчезнуть с корабля. Кто не согласен?

Никто не стал возражать.

– Мой писец предложил средство, которое может сработать, – заявил Канджу. – Кто-нибудь предложит иное? Просвещенный Сахусет?

Сахусет покачал головой.

– Тогда примем предложение моего писца.

Больше ничего важного сказано не было. Мы зашли в канал, питающий священные озера. Канджу с Муслаком отправились в храм и переговорили со жрецами, а после с первосвященником. Вернувшись, сказали, что надо подождать.

Митсерэу льнет ко мне, щекочет, тычет наугад в слова и спрашивает, что они значат. Думаю, Сахусет ее напугал. Она куда любвеобильнее, чем обычно, а женщины тогда нежнее, когда чувствуют опасность; будь Митсерэу холоднее, я понял бы, что угроза невелика.

Глава IX

Мы сидели

В ПРАЗДНОСТИ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ, пока не пришел Сахусет. Он принес пиалы и мех с вином, которое мы с ним разделили. Не люблю неразбавленное вино, однако из учтивости выпил немного. Митсерэу испугалась, что оно может быть отравлено (сама потом говорила), и лишь прикинулась, будто пьет, пока Сахусет сам не отведал своего угощения.

– На борту я изгой, – сказал он. – Можете ничего не говорить, я и так это знаю не хуже вас. Других подтверждений не нужно.

– Ты уважаем, – возразил я.

Сахусет покачал головой.

– Все меня боятся, кроме тебя, Латро. Уважаемому человеку не хотят всадить кинжал в спину. Ножи точат на тех, кого опасаются.

Митсерэу отодвинула пустую пиалу и смело заявила:

– Я помню все, что было у тебя в доме, поэтому и боюсь. Латро просто забыл, иначе бы и сам боялся.

– В таком случае я рад, что он забыл. Мне нужна его дружба. И твоя дружба тоже, Митсерэу.

– Ступай к жрецам Хатхор. Они подыщут тебе девушку. Я занята.

Сахусет рассмеялся:

– Истинно так, Митсерэу. Может, как-нибудь в другой раз. Латро, а твой котеночек чрезвычайно привлекателен.

В его смехе слышались пугающие нотки, однако я улыбнулся и кивнул.

– Так переводится ее имя. Ты знал это? Кошка, которая пока еще не выросла.

Я покачал головой:

– Знаю, что она носит кошку на головном ободке.

– Не ту, которую ты видел.

– Нет, – сказал я. – Определенно, нет.

– Как ты поступишь, если жрецы насоветуют мужу из Парсы убить Митсерэу, дабы изгнать с корабля кошку-призрак?

– Латро, ты не говорил мне про это! – вскинулась Митсерэу.

– Ты здесь ни при чем, – ответил я. – К тому же не хотелось тебя пугать.

– Меня правда захотят убить?

– Не бери в голову, я не позволю. Мы покинем корабль.

Сахусет кивнул:

– Хорошо. Если ты скажешь своим людям сдержать удар, они подчинятся?

– Никуда не денутся.

– Среди них трое из Парсы и пятеро из моего народа. Наши пятеро могут принять твою сторону. Мне будет отрадно, но не удивительно. Остальные трое точно подчинятся Канджу.

– Они подчинятся мне.

– Надеюсь, выяснять это не придется. Жрецы ведь могут и не присоветовать ничего такого, хотя они частенько бывают злы и суют нос не в свое дело. В конце концов, кошки – животные священные. Я напугал тебя, Митсерэу?

Если она и испугалась – а я думаю, она испугалась, и притом сильно, – то быстро оправилась.

– Жрецы еще и жадные, Сахусет. Жадные и коварные. Вот о чем ты забыл упомянуть.

– Лишь потому, что это было не к месту. Знаю по опыту, ведь и сам служил жрецом некоторое время.

– Тебя изгнали? – Митсерэу стиснула мою руку.

– Сам ушел. Я хотел знаний, а остальные – золота, как ты говоришь, власти и земель. Все больше и больше. Впрочем, в старом храме у меня остались друзья. Ты веришь, Латро?

– Вполне. Чувствую, что и у меня далеко отсюда остались друзья. Хотелось бы снова с ними встретиться, вспомнить их.

– Я мог бы тебе в этом подсобить. Отвести в мой старый храм, когда доберемся до места, и доказать верность моего суждения. А тем временем хочу предостеречь и напомнить, что я друг – и Митсерэу, и тебе.

Мы поблагодарили его.

– Похоже, Канджу не ведал о значении имени Митсерэу, пока писец не начертал его на палубе во время совета. Теперь он все знает и, можете быть уверены, сообщит жрецам местного храма о том, что на борту обладательница кошачьего имени.

– Ты назвал себя изгоем, – напомнил я, – но утверждаешь, будто жрецы не изгоняли тебя из старого храма.

– Истинно так. Я из Кемета, только с юга. Родился^ впрочем, неважно. Здесь, на севере, я для своего же народа чужак, а в Кемете не жалуют чужаков, Девять луков, что век за веком приносили на наши земли только войну да разорение.

Я сказал, что не пошел бы на них войной.

– О, отдельные люди могут иметь добрые намерения и приносить пользу, но чужаки как таковые^ – Сахусет пожал плечами. – Нынче мы под иноземной властью. Сатрап правит милостиво и справедливо, делает это лучше многих наших собственных фараонов, как по мне, и все же его ненавидят, а его соплеменников ненавидят даже пуще.

– Как и меня вместе с ними. Ты это хочешь сказать?

– Среди всего прочего, да. Лично меня сатрап находит полезным и награждает за службу. Я ведь кеметский мудрец. – Сахусет вновь усмехнулся. – Порой не мы одни находим применение иноземцам. Лично я беру чужое золото, и меня за это ненавидят те, кто не прочь унизиться ради него.

Тут Митсерэу удивила меня, сказав:

– Я такой же изгой, как и ты. Нет, как ты и Латро, вместе взятые.

– «Женись на деве из своего селения», – улыбнулся Сахусет. – Разве не так гласит одна поэма? «Не связывайся с женщиной из краев чужих». В ней и такие строки есть.

– Не сомневаюсь. – Митсерэу обратилась ко мне: – Я говорила, нет? Стоит женщине из Саиса покинуть пределы города, и она словно ставит на себе метку. Навсегда, даже если потом вернется. Я хоть и изгнана. – Ее глаза наполнились слезами. – Своими же близкими: матерью, сестрой и братьями... Это неважно, я все равно помечена. Есть мужи, готовые жениться на чужачке, но таких немного.

Я обнял жену, а Сахусет наполнил ее пиалу.

– Слова Митсерэу справедливы для всех деревень и городов этой страны, – молвил он. – И мои слова тоже верны. На нашем судне я более других изгнанник. Уверен, ты это видел.

Я заметил:

– На собрании ты не проронил ни слова. Все мы высказались, и даже Азибаал много чего наговорил. А вот ты молчал.

– Истинно так. Если бы меня попросили, я бы раскрыл правду. Просто знал, как эту правду воспримут, и решил не оглашать ее, если только не попросят.

– Так открой ее мне. Я тебя прошу.

– Что ж, ладно. Но сперва... наш корабль путешествует по моей стране, однако ни капитан, ни команда мне не соотечественники. Главный на борту – человек из Парсы. Он добрый и, по своим меркам и законам, мудрый, однако все ж таки чужеземец. Единственный мой земляк, имеющий хоть каплю власти, принял сторону людей из Парсы куда охотней, чем я. Он управляет, точнее пытается управлять мной от их имени. Что до прочих – это пятеро пехотинцев и две женщины. Половина мужей на борту взяли бы Митсерэу и вторую женщину против их воли, а после бросили крокодилам. Женщины это знают, да и тебе не мешало бы.

– Я и знаю. Так как насчет правды, которую ты, в мудрости своей, не раскрыл на совете?

– Как пожелаешь. Во-первых, женщина, которую никак не обнаружат, не менее страшна, чем кошка, которой все так боятся. Во-вторых, кошка ей не принадлежит, поскольку не сопровождала ее по пути в деревню. В-третьих, ни та ни другая не причинила никому ни малейшего вреда, но, чтобы избавить от них корабль, предстоит наверняка сильно постараться.

Я сказал, что и меня посещали те же мысли.

– Так передай их остальным. Тебя послушают охотней, чем меня. Я скромно зарабатываю на жизнь, Латро, главным образом предсказывая судьбы и изгоняя ксу, овладевших домом и, реже, человеком. Когда кто-нибудь приходит и просит изгнать ксу, я спрашиваю, какой ущерб он причинил. Чаще всего отвечают: никакого; если так, я честно говорю просящим, что мудро будет оставить все как есть. Если домом – или человеком, если на то пошло, – овладевает один ксу, другой вряд ли на них позарится. Никто не селится в доме, который и так уже занят.

– Понятно, – кивнул я. – К твоему совету прислушиваются?

Сахусет, как и прежде, пожал плечами:

– Я выгляжу сытым?

– Нет.

Он посмеялся:

– Напомни никогда с тобой не спорить. Однако ты не прав. Я не голодаю, но умер бы от голода, если бы меня слушались. Я изгоняю безобидных духов за скромную плату, но куда больше беру за изгнание того, который сквернее и вселяется в освобожденный дом.

– Ты мог бы изгнать с корабля кошку?

– Возможно. – Сахусет отвернулся и посмотрел на реку.

– А взялся бы? Если Канджу прикажет?

Он покачал головой.

– Отчего нет? – спросил я.

– Ты солдат. Станешь принимать приказы от того, кто хуже тебя разбирается в военном деле?

Настала моя очередь разглядывать паруса и выписывающих в воздухе круги речных птиц.

– Смотря что за приказ, – произнес я наконец.

– Вот именно. – Сахусет протянул мне мех с вином. – Подлить? А тебе, Митсерэу?

Она приняла наполненную пиалу; не забыл Сахусет и о себе.

– Я предложил свои вино и дружбу. Оба вы страшитесь, что за них я попрошу об услуге. Не бойтесь, я сам с радостью окажу услугу вам. Есть пожелания? У кого-нибудь?

Митсерэу ответила:

– Ты возьмешь с меня деньги, если я попрошу погадать?

Сахусет покачал головой.

– Тогда погадай мне, пожалуйста.

– Непременно. – Из кошеля на поясе он достал четыре золотых гнутых стержня. – Тут пригодится моя палочка, – сказал он, и в руке у него прямо из воздуха появилась резная палочка слоновой кости.

Золотые стержни Сахусет разложил на траве, образовав неровный квадрат, и палочкой очертил вокруг него круг. Потом закрыл глаза, поднял лицо к небу и долго, так долго, что я чуть не уснул, шевелил губами. Впрочем, я ни слова расслышать не сумел.

Наконец он сгреб стержни в ладони, потряс ими и бросил в сторону Митсерэу. Упав, стержни сложились в подобие круга, и Сахусет склонился над ними.

– Тебя ждет близкая и большая скорбь, – сказал он, – которую вскоре сменит радость.

– Это хорошо, – ответила Митсерэу.

Сахусет рассеянно кивнул.

– Ты отправишься в незнакомые земли, и там тебя ждет опасность. Вернешься в родные края, а потом снова покинешь их. Хатхор благоволит тебе. Это все, что мне открылось.

– Именно этого я всегда и хотела, – сказала Митсерэу. – Оставить родню и отправиться в незнакомые земли, повстречать там людей вроде Латро. Хатхор, наверное, очень добра.

– Верно. А ты, Латро?

Я покачал головой.

– Ну пожалуйста. – Митсерэу взяла меня за руку. – Ради меня. Всего разочек.

Я снова покачал головой:

– Я солдат, как верно заметил Сахусет. Сгину на поле какой-нибудь битвы и знаю это не хуже, чем он со своими гаданиями.

– А вдруг нет? К тому же мы вместе и, если узнаем твою судьбу, сможем больше узнать о моей.

Я пожал плечами.

Приняв этот жест за согласие, Сахусет сгреб в ладони стержни и бросил их в мою сторону. На миг мне показалось, что жрец метил в лицо, однако палочки упали передо мной внахлест, снова образовав круг.

Сахусет склонился над ними. Резко вздохнул, но промолчал. Встал и подошел к стене храма, потом вернулся и присмотрелся к золотым стержням под другим углом.

– В чем дело? – спросила Митсерэу.

– Ты напугана, – пробормотал Сахусет, – и я тоже.

Он медленно, один за другим собрал стержни, подбросил их и снова присмотрелся к получившейся фигуре.

– Говори же!

– Латро, боюсь, у меня для тебя дурные вести. Если потребуешь, все расскажу, хоть и не советую.

– Уж лучше выслушать дурные вести, – сказал я, – чем узнать, что ты трус.

– Что ж, будь по-твоему. Смерть рядом с тобой. Очень близко. Мы с Митсерэу можем тебя спасти, вернее попытаемся. Я-то уж точно. А ты, Митсерэу?

Она кивнула, и я, ощутив дрожь ее руки, спросил:

– Насколько близка ко мне смерть?

Сахусет прикусил губу.

– Придет завтра, до рассвета. В этом можешь быть уверен. Если увидишь восход, значит, опасность миновала. Определенности нет, только в том, что угроза близко. Будь осторожен вечером. Будь очень осторожен ночью и помни, что смерть может быть добрее Хатхор. Большего сказать не могу.

Он ушел, а я раскрыл сумку со свитком; Митсерэу принесла воды из канала. Говорила, что предсказания порой не сбываются, и это верно. Я ответил, что трудно было бы найти место, где мне грозила бы опасность меньше, чем здесь, и это тоже правда. Мы пошутили, потом поцеловались, и вскоре ее слезы высохли.

Глава X

Я снова един в своем теле

Смерть тогда не удивила меня. Я все запишу, хотя, перечитав дневник в будущем, приму его, наверное, за бред сумасшедшего. По словам капитана, я все забываю. Женщина и провидец вторят ему. Лекарь говорит, что так даже лучше – ничего не помнить, зато Урей настаивает, что я должен помнить или бродить мне в потемках до новой смерти.

Я летел к кораблю. Не могу сказать, как узнал, в какой он стороне, просто двигался по слову человека, давшего мне змея из своего венца. Я знал, что гад ползет, куда надо. Мое тело лежало на носу, накрытое парусиной.

– Люций, – шептал над ним провидец. – Люций, ты меня слышишь?

Я понял, что тощий человек уже на месте и что мне тоже пора. Я вернулся, словно вошел в пещеру к друзьям. Невысокий человек тоже был тут, и я сел. Из-под парусины не увидел, с нами ли темный человек. Тогда убрал ее, но все равно его не заметил. Стоило же обнять плачущую женщину, как он быстро оказался рядом. Урей тоже здесь.

Вот что случилось.

Со стороны храма пришел человек в странном венце. – Вставай, – велел он. – Ты должен пойти со мной. В его голосе не было угрозы или гнева, но я сразу понял, что следует подчиниться. Я попробовал встать и тут же почувствовал, как меня тянут назад. Я тащил за руку одного человека, а он – следующего, и так далее. И все они не хотели пускать меня. Однако я поднялся; всего нас было четверо.

– Идемте со мной. – Венценосец поманил стебельком папируса. – Я Сесострис.

Мы подчинились и, оглянувшись напоследок, увидели, как еще одного, пятого человека накрывают парусиной и как над ним рыдает женщина.

Один из нас был темный, второй худой, третий низкорослый, зато сиял, точно звезда. Все они были мной не меньше меня самого. И у нас было общее тело.

– Кто мы? – спросил Сесостриса низенький я.

На что тощий ответил:

– Я Люций.

Мы двинулись вперед.

– Кто мы?

Сесострис указал на меня самого:

– Ты Ба, – ответил он, потом показал на сияющего коротышку: – Ты Ка. – Указал на темного: – Ты Тень. – На тощего: – Ты Имя.

– Я Люций, – повторил тощий.

На это Сесострис кивнул:

– Истинно так.

– Мы умерли? – спросили мы.

– Он умер, – ответил Сесострис. – Вы нет. Вы пришли с умершим из чужой земли, ничему не обучены. Если буду учить вас теперь, станете ли внимать мне?

– Да, – отозвались мы. – Учи нас!

– Человек состоит из пяти частей, – молвил Сесострис и поднял руку, растопырив пальцы. – Так же и женщина, и чадо. Эти части суть Тело, Имя, Тень, Ба и Ка. При смерти Тело засыпает, а вас судят боги. Если вас найдут достойными, отправитесь на Тростниковые поля ждать общего воссоединения. Если вас найдут недостойными, будете сожраны.

Мы все кивнули по очереди, первым – сияющий коротышка, а сам я – последним.

Я заметил:

– Здесь много богов.

– Даже больше, чем ты думаешь. Куда больше, чем людей. Боитесь, что все они станут судить вас?

– Не боюсь, – ответил я.

– И не надо. Судить вас станут сорок два бога во главе с Осирисом.

Мы прошли прямо сквозь запертые врата в храмовой стене. Святилище было небольшое, но славное, по меркам Кемета. Имелись тут и прочие постройки.

– Что это за дома? – спросили мы.

– Вон там Дом жизни. – Сесострис указал стебельком папируса. – А там Дом жрецов. В некоторых постройках – хранилища. Многие считаются пустыми.

– Но они не пусты? – спросила Тень.

Сесострис покачал головой, и кобра у него в венце зашипела.

– Ты Сесострис, – сказало Имя. – А как зовут змею?

Сесострис улыбнулся.

– Уже тысячу лет мне не задавали этого вопроса. Змея зовут Урей.

Мы отправились дальше, а он продолжал наставлять нас:

– Я был царем. После смерти меня судили, сочли достойным, и так я стал богом. То же будет и с вами, если вас сочтут достойными. Вы поселитесь на Тростниковых полях до тех пор, пока не понадобитесь или пока вас не призовут. Тогда вернетесь в мир живых, невидимые для всех, кроме того, кому захотите явиться.

– Все? – спросили мы. – Все, кто умирает, становятся богами?

– Лишь те, кого сочтут достойными. Остальных съедает Амат.

Едва он произнес ее имя, как Амат явилась и пошла враскачку рядом, огромная и смердящая. Голова ее похожа на крокодилью, телом она – как тучная баба с кривыми ногами.

– Вы спрашивали, съем ли я всех вас? – ощерилась Амат. – Да. Съем, коли ваше сердце отягощено.

– Лучше быть съеденным тобой, чем прозябать в юдоли мертвых, – сказал маленький и сияющий я.

– Вот она где, юдоль мертвых, – ответила ему Амат, похлопав себя по огромному брюху.

Мы прошли через храм. Фигура, стоявшая в святая святых, была стара, но человек, шедший рядом со мной, молод.

– Здесь слишком темно, – далеким и слабым голосом произнес я, зовущийся Тенью.

Внутри горы-усыпальницы было еще темнее, пока Сесострис не зажег свет. Тогда мы увидали всё: лестницы на лестницах и кумирни, где жрецы не приносили жертв. Всей команды нашего корабля не хватило бы, чтобы рассказать о богатствах этой гробницы. Следуя за звездой, мы спускались все глубже в толщу камня, пока не достигли наконец зала суда. Сесострис шествовал впереди, показывая путь, Амат – позади нас, медленно и тяжело, пыхтя и роняя слюни.

– Вы стоите пред вашими судьями, – сказал красивый раненый муж. Он был тут главным судьей и носил венец с двумя цветками. – Мы допросим вас, и вы должны отвечать честно. Лгать нам нельзя.

– Нельзя, – кивнули мы, сознавая, что так и есть.

– Я Широкий Шагами, приходящий из Анну, – начал один из богов. – Ты чинил несправедливость?

– Не чинил! – ответили мы хором.

– Я Объятый Пламенем, приходящий из Хераба, – объявил другой бог. – Ты разбойничал?

– Не разбойничал!

– Я Фенти, приходящий из Хеменну, – объявил третий бог. – Ты ломал кому-нибудь нос?

– Да, в кулачном бою.

– Я Амхаибиту, приходящий из Керерет, – сказал четвертый. – Ты совершал воровство?

– Да, похитил солнечных скакунов по велению Владычицы зверей^[10].

Эта кража вылетела у меня из головы, но когда-то я, должно быть, все знал.

– Я Нехахра, приходящий из Рестау, – негромко назвался пятый бог. – Ты убивал мужчин или женщин?

– Многих мужей, ибо я был солдатом.

– Я Двойной бог-лев, – проревел шестой бог. – Ты кого-нибудь обвешивал?

– Никого!

– Я Огненные Глаза, приходящий из Сехема. – Седьмой бог говорил величественным тоном. – Ты поступал предательски?

– Никогда!

– Я Пламя, – прошипел восьмой бог. – Ты крал то, что принадлежит Богу?

– Никогда!

– Я Сеткесу, приходящий из Сутенхенена, – прошептал девятый бог. – И конечно же, конечно, ты лгал.

– Тебе – никогда, Сеткесу, – сказали мы.

– Я Хеми, приходящий из Тайного Места, – сказал десятый бог. – Ты отбирал что-либо силою?

– Мы забирали добро у тех, кого побеждали.

– Я Сильный Пламенем, приходящий из Меннуфера, – прокукарекал одиннадцатый бог. – Ты произносил проклятья?

– Я никогда и никого не проклинал!

– Я Храфхаф, приходящий из Пещеры и Пропасти, – сказал безликий бог. – Ты отнимал пищу силой?

– Отнимал, – признали мы.

– Я Керти, приходящий из Подземного Мира, – нараспев, замогильным голосом произнес тринадцатый бог. – Ты прибегал к обману?

– Часто, – ответили мы, и Амат тихонько приблизилась.

– Я Огненная Стопа, приходящий из мрака, – прокричал четырнадцатый бог. – Ты впадал в гнев?

– Да.

– Я Сверкающие Зубы, приходящий из Таше. – Пятнадцатый бог оскалился в широкой улыбке. – Ты захватывал чью-либо землю?

– Захватывал.

– Я Кровопийца, – вздохнул шестнадцатый бог, чей голос был подобен ветру, – приходящий из дома казней. Скажи, ты убивал животных, посвященных Богу?

– Да, – ответили мы. – Я убивал их.

– Я Пожиратель Внутренностей. – Семнадцатый бог облизнулся. – Ты опустошал вспаханные земли?

– Было и такое.

– Я Повелитель Маат, – прогудел восемнадцатый бог. – Отвечай! Ты влезал в дела других, желая причинить зло?

– Никогда!

– Я Тенеми, приходящий из Баста, – промычал девятнадцатый. – Ты открывал уста против кого-либо из людей?

– Никогда!

– Я Анти, приходящий из Анну, – прорычал двадцатый. – Ты давал волю гневу, и я это знаю. Ты поступал так без надлежащей причины?

– Никогда!

– Я Тутутеф, приходящий из нома Ати, – вкрадчиво прошептал двадцать первый бог. – Ты предавался мужеложеству с ребенком?

– Никогда!

– Я Уамемти, приходящий из дома кровопролития. – Двадцать второй бог холодно присмотрелся к нам. – Ты отравлял в о́ды?

– Никогда!

– Я Провидец, приходящий из дома бога Амсу. Как часто ты возлежал с женой другого?

– Ни разу!

– Я Херсеру, приходящий из Нехату, – дрожащим голосом сказал двадцать четвертый. – Ты внушал страх кому-либо из людей?

– Часто, – признались мы.

– Ты давал своей речи пылать гневом? – спросил Небсехем, приходящий от озера Кауи.

– Давал, – сказали мы.

– Я Сешеткхеру, приходящий из Урит, – подтвердил двадцать шестой бог. – Ты позволял себе быть глухим к словам правды и справедливости?

– И не один раз.

– Я приходящий от озера Хекет, – провизжал бог-младенец. – Ты был причиной слез другого?

– Был.

– Я Кенемти, приходящий из Кенемет, – хвастливо произнес двадцать восьмой. – Ты изрекал богохульства?

– Никогда!

– Я Анхетепф, приходящий из Сау, – проскулил двадцать девятый бог. – Ты совершал насилие?

– Часто, – признались мы.

– Он был солдатом, – напомнил раненый муж. – Этот грех ему можно простить.

– Я Серхеру, приходящий из Унси. – Тридцатый бог пожал плечами. – Ты торопил свое сердце?

– Слишком часто.

– Я Небхрау, приходящий из Нетчефет, – прогоготал тридцать первый бог. – Ты мстил кому-либо из богов?

– Я желал, – признались мы, – отмстить богине.

– Я Серехи, приходящий из Утхент, – прошепелявил тридцать второй бог. – Ты продолжал речь свыше того, что должно быть сказано?

– Нет.

– Я Небабуи, приходящий из Саути, – невозмутимо произнес тридцать третий бог. – Скольких ты обманул?

– Никого.

– Я Нефертем, приходящий из Меннуфера, – прогрохотал тридцать четвертый бог. – Ты изрекал проклятия фараону?

– Не изрекал.

– Я Темсеп, приходящий из Татту, – сказал тридцать пятый бог голосом, похожим на смех ручья. – Ты осквернял бегущую воду?

– Я убивал мужей, чьи тела потом уносила река, – сказали мы.

– А кроме этого? – допытывался Темсеп.

– Тела уносило в море.

– Я Ариэмабф, приходящий из Тебти, – сурово произнес тридцать шестой бог. – Ты возвышал свои речи?

– Только в детстве.

– Я Ахи, приходящий от Ну, – прошамкал тридцать седьмой бог. – Ты изрекал проклятия Богу?

– Никогда!

– Я Уачрекхит, приходящий из своего святилища, – глумливо произнес тридцать восьмой бог. – Ты вел себя нагло?

– Изредка.

– Я Пехебнеферт, приходящий из своего храма. – С этими словами тридцать девятый бог слепо уставился туда, где нас не было. – Ты судил несправедливо?

– Нет, – ответили мы. – Никогда.

– Я Нехебкау, приходящий из своей пещеры, – прогромыхал глухой голос сорокового бога. – Ты увеличивал свое богатство за счет чужой собственности?

– С разрешения обладателя этой собственности.

– Я Чесертеп, приходящий из своего святилища, – выдохнул сорок первый бог. – Ты изрекал проклятия тому, что принадлежит Богу и находится с тобой?

– Никогда!

– Я Анаф, приходящий из Аукерта, – сказал последний бог. – Ты думал с презрением о боге родного города?

– Никогда!

– Ты не безгрешен, – молвил, вставая, раненый муж. – Но и не без достоинства. Ступай к весам.

Мы повиновались, и он направился следом за нами. На месте нас ждали Сесострис и женщина-чудовище.

Рядом сидел на корточках бабуин, державший в руках тростниковую кисть и дощечку.

– Ты благословляешь его? – спросил у Сесотриса раненый муж.

– Да, – ответил Сесострис и одарил нас своей благодатью.

Только исполнившись ее, мы поняли, что были пусты.

– Сесострис благословил его, – обратился к судьям раненый, истекающий кровью бог. – Кто считает, что его следует подвергнуть испытанию, встаньте.

Пятеро встали. Это были безликий бог, бог из Подземного Мира, Кровопийца, Пожиратель Внутренностей и Небхрау.

– Осирис возьмет твое сердце для взвешивания, – объяснил Сесострис. – Видишь перо на другой чаше?

Он указал на весы. Перо мы видели, о чем и сообщили.

– Это Маат, закон Бога. Если твое сердце перевесит Маат...

– Я заберу и его, и тебя, – облизнулась Амат.

– Если же перевесит Маат, – продолжал Сесострис, – сердце тебе вернут, а я сопровожу тебя на Тростниковые поля.

Не успел он договорить, как муж, названный Осирисом, жестом велел Тени, Имени и Ка посторониться, а потом погрузил в мою грудь окровавленную руку. На миг я ощутил, как мое сердце трепещет в его длани пойманной птицей.

Без него во мне не осталось жизни. Оказывается, и человека можно опустошить, как мех с вином; отчаянно захотелось снова стать полным, и я испугался, что меня выбросят.

Положенное на чашу весов, мое сердце опустилось и сразу же поднялось – выше пера на ширину моей ладони. Потом, правда, снова опустилось, чтобы затем оказаться вверху.

– Он все еще жив, – объявил раненый бог. – Ему здесь не место.

Сняв сердце с весов, он вернул его на место и заговорил дальше, однако я переполнился радостью и не слышал его. Чувствовал одно упоение.

Когда мы остались одни в зале суда, заговорил Сесострис:

– Теперь ты меня слышишь, Ба?

Его голос звучал тепло.

– Да, великий Сесострис, – ответил я. – Чем могу послужить тебе?

– Исполни свой долг. Однако прежде я скажу тебе кое-что, как велел Осирис. Его кровь коснулась твоего сердца и смешалась с твоей собственной. Ее было не больше капли, но даже капля имеет огромную силу. Как это на тебе скажется, не знаю, но уведомить тебя должен.

Я обещал постараться запомнить это.

– Ты забудешь. Посему я отправлю с тобой своего слугу, дабы он тебе о том напомнил.

Сесострис снял со своего венца кобру, как будто вырезанную из дерева и покрытую позолотой, и протянул ее мне.

– Будь бережен с Уреем. Тебе далеко лететь с ним, смотри не вырони.

Сесострис еще не договорил, а Урей уже завертелся у меня в руке, точно живой. Я хотел было возразить, мол, летать не умею, но при мысли о полете мои крылья сами собой встрепенулись.

– Ступай, – велел Сесострис, – ибо остальные уже в пути.

Глава XI

Урей,

МОЙ РАБ, он приходит и уходит вместе со мной. Так говорит Нехтнефрет. А я знаю, что со мной ходит Митсерэу. Это так же верно, как и то, что за мной всюду следует Урей.

Он сам сказал, что его долг – прислуживать мне, а если его присутствие нежелательно, достаточно велеть ему уйти.

– Ну так уходи, – велел я. – Сейчас же.

Урей исчез и больше не возвращался. Мы с Митсерэу поговорили об этом, сидя в тенечке на корме корабля.

– Ты была рядом. Не могла не видеть, как он ушел. Митсерэу покачала головой.

– Урей был с нами, мы говорили. Потом ты прогнал его, и он исчез, но как он ушел, я не видела.

– Люди, как дым, не исчезают, – сказал я, изображая гнев.

– Дым не исчезает, как Урей.

Я признал, что на обычного человека он не похож.

– Да и ты не обычный, мой милый.

Митсерэу прибавила, что мой раб не глядел на нее, как прочие мужи; она думает, ему отрезали мужское естество.

Если Муслак говорит правду, я забуду Урея. Пишу о нем здесь, чтобы узнать при новой встрече. Мой раб ниже иной женщины и согбен, не имеет волос на теле. Совсем. Вот у лекаря голова бритая, но если бы он не брился, то волосы отросли бы, как на лице. Под мышками у лекаря волосы тоже растут, как и у меня, и есть брови. Урей лишен волос и там, и там; кожа у него более гладкая, а тело более гибкое, чем у иной женщины. Он скромен и никогда не повышает голоса, однако Муслак и его матросы Урея побаиваются. Как и мои солдаты, хотя с виду они люди смелые. Урей пришел к нам на судно, пока мы были у гробницы древнего кеметского царя, так говорит провидец. Провидца зовут Канджу. Он не смог поведать мне о моей смерти, зато смогла Митсерэу. Впрочем, он рассказал, как меня воскресили. Сейчас я вкратце передам слова провидца и Митсерэу.

Мы с ней сидели под деревом. Выпили вина, и я заснул. Она и сама прилегла рядышком. Проснувшись, Митсерэу не смогла добудиться меня и увидела, что я мертв, хотя не был задушен или заколот.

Митсерэу побежала назад к кораблю, на котором в то время двое жрецов изгоняли демонов. Солдаты принесли мое тело на судно, и лекарь принялся за работу: пел молитвы, жег благовония и делал еще много чего. Лекаря зовут Сахусет. Наконец я вернулся к жизни и принялся писать о событиях по ту сторону смерти. Все есть в свитке, но читать я этого не хочу. Сейчас точно, а возможно, не захочу никогда. Я знаю, что однажды умру снова, и этого более чем достаточно.

Нам повстречалась речная лошадь. Думаю, я видел ее первый раз в жизни, потому что она казалась мне диковиной. Черная, эта зверюга высунула из воды огромную башку и уставилась на нас крохотными глазками. Пасть у нее просто гигантская, зубы – длиной с мою ладонь. Я расспросил про этих созданий Муслака и Нехтнефрет, но они знали только то, что речные лошади огромны, опасны и что на них порой охотятся. О размерах-то я и сам догадался – как-никак своими глазами видал, – да и кто бы усомнился в опасности эдаких громадин? Впрочем, загнать одну я бы не отказался. Какой охотник пройдет мимо такого трофея? Из зубов речной лошади, говорит Митсерэу, вырезают серьги, гребни и прочие безделушки, а еще какая-то богиня, принимающая облик речной лошади, помогает женщинам при родах. Один из моих солдат похвастался своим щитом из шкуры речной лошади. Говорит, такие щиты лучше прочих, а еще из шкуры речной лошади выходят отменные хлысты. Солдата зовут Аахмес из Меннуфера.

Больше я узнал только от лекаря. Смотрю, он из нас самый образованный. По ночам речные лошади выходят из воды на поля, топчут и жрут посевы. За это их ненавидят. Еще они убивают крокодилов, и за это их любят и глубоко уважают. Порой они переворачивают лодки, и за это их тоже ненавидят. Цари и вельможи охотятся на речных лошадей с целыми флотилиями, с охотниками числом от полусотни до нескольких сотен. На речных лошадях ездить нельзя, предупредил меня лекарь. На суше они кажутся неповоротливыми, на деле же бегают очень резво. Полезное знание.

Так далеко на севере они почти не встречаются, сказал лекарь, но забираясь дальше на юг, мы будем видеть их чаще. Я попросил его и остальных звать меня сразу, как заметят речную лошадь.

* * *

Я боролся со своими людьми. Устроили честное состязание; надо будет еще повторить. Уро напомнил, как пару дней назад я повредил ему руку. Рука-то зажила, а он тогда якобы не сопротивлялся, из уважения. Еще бы ты сопротивлялся, ответил я; дрался бы всерьез – умер бы. Он же похвалил мое искусство владения мечом, но заметил, что борец из него лучше. Аахмес возразил: он-де сильнее Уро. Тогда солдаты из Парсы давай бахвалиться, мол, любой из них борется лучше любого солдата Кемета. Вот мы и устроили дружеское соревнование. Багину поборол первого соперника, потом Аахмес поборол Багину. Я предложил схватку Аахмесу, однако его товарищи резонно возразили: Аахмес утомлен. Тогда я предложил побороться одновременно с Аахмесом и Багину, желая развеять вражду этих двоих. Они отказались: несправедливо! – и Митсерэу поддакнула им. Я не сдавался; ну же, говорю, если одолеете – хоть в воду кидайте. Митсерэу сразу в слезы: крокодилы съедят! Но Урей шепнул ей: меня ни один крокодил не тронет. (Это она потом передала мне; верно, согласился я, мое мясо для них жестковато.)

Мы сцепились. Аахмес зашел в лоб, а Багину прыгнул мне на спину. Я скинул Багину и, сбив им с ног Аахмеса, бросил его в воду.

Пловец из Багину неважный. Корабль полз не быстрее, чем старик ходит, но он не мог нас догнать. Тогда я сам нырнул за ним и обхватил рукой за шею. Подплыл поближе к кораблю, чтобы друзья могли втащить бедолагу на борт.

Уже на палубе, задыхаясь и воняя речной водой, я сказал, что слишком устал и не могу больше бороться. И, раз такое дело, объявил победителем Аахмеса. Все давай возражать, мол, нет, я победил. Заткнитесь, говорю, победил Аахмес. До следующего раза.

Потом я позвал Урея за собой в трюм, желая поговорить вдали от чужих ушей. Извинился за грубость и спросил, где он пропадал.

– Был здесь, господин, охотился на крыс.

Молодец, похвалил я его; крысы – большие вредители.

– Ты велел идти, господин, и я не мог ослушаться. Просто когда началась борьба, испугался, что соревнование перерастет в драку.

– Я буду отсылать тебя всякий раз, когда нам с Митсерэу захочется уединиться. – Видя, как помрачнел при этих словах Урей, я прибавил: – Ничего против тебя не имею. Точно так же могу прогнать кого-то другого, хоть того же Аахмеса.

– Спасибо, господин. Я постараюсь не мешаться.

– Вот и славно. – Я похлопал его по нежному, гладкому плечу.

– Буду тих и ненавязчив, мой господин. Часто ты и не узнаешь, что я рядом.

– Однако всегда будешь готов послужить?

– Истинно так, господин. Все именно так.

Глядя на Урея – и в особенности в его глаза, – я ловлю себя на мысли, что нипочем бы не выбрал такого раба на невольничьем рынке. Он выглядит как невысокий муж средних лет, крепкого телосложения, однако его лицо и молчаливость отталкивают. Взгляд его суров и холоден.

– Где я тебя купил? – поинтересовался я, прибавив потом: – Память у меня короткая, как ты, наверное, уже сам понял.

– Ты не покупал меня, господин. Меня тебе отдал прежний владелец, Сесострис.

– Должно быть, он очень хороший друг, коли расстался с таким ценным даром. Я сослужил ему службу?

Урей покачал головой, чуть не извиваясь всем телом. Как необычно.

– Ты не оказывал услуг, господин, просто приглянулся ему. Он много чем помогал тебе, в том числе отдав меня... – Урей замолчал, склонив голову набок и прислушиваясь. – Крыса, господин. Я пометил это место. Когда уснешь, я вернусь сюда.

Из люка донесся чей-то голос:

– Там внизу кто-то есть? Я вроде слышал голоса.

– Есть, – громко отозвался я. – Это мы.

– А! Люций, то есть Латро.

Урей подался ближе и тише обычного прошипел:

– Это писец Канджу, господин. Стерегись его!

Писец молод и на ширину ладони ниже меня ростом; у него бритая голова и умный взгляд.

– Вот ты где, – сказал он, присоединяясь к нам с Уреем. – Я искал тебя, хотел поздравить. Говорят, борьба вышла всем на загляденье, и ты был лучше всех. У нас с господином нашлись дела, и мы все пропустили, но матросы и женщины – все тобой не нахвалятся.

Я и не знал, что ответить. Зато Урей произнес:

– Мой господин быстр и силен. Надеюсь только, что он еще и бдителен.

Последние слова прозвучали как предупреждение.

– Я знаю, он воин, – кивнул писец, – но с ним боролись другие воины. Кое-кто из матросов сперва осерчал, что их не пригласили поучаствовать, но потом, когда они увидели тебя, Латро, в схватке с Багину и Аахмесом, только порадовались. Хочешь, перескажу их слова?

Я ответил, что предпочел бы иную тему для разговора.

– Запросто, ведь я и сам хочу задать тебе вопрос. Давно ты здесь внизу?

– Нет, недавно, – ответил я. – А вот Урей торчит в трюме порядочно.

– И тебе не попадалась кошка, так? Или призрачная женщина?

Нет, ответил я, не попадалась. Да и Митсерэу вроде бы говорила, что их как будто изгнали жрецы.

– Вот и мы так же думали. – Писец присел. – Для меня это дело щекотливое, понимаешь ли.

Я признался, что не понимаю.

– Это ведь я предложил остановиться у заупокойного храма Сесостриса, когда проблема себя только проявила. – Писец прочистил горло. – Я и сам жрец, напоминать о чем не стоит. Просто не имею навыков в изгнании демонов, и у меня нет легендарной палочки. Вот я и подумал, что лучше уж пойти к знающим людям, сделать все как надо, и мой господин согласился.

– Канджу? – уточнил я.

– Да, он самый. Как жрец я принял участие в обряде изгнания. Совсем чуть-чуть, но принял. Когда я был моложе, мы репетировали такой обряд в Доме жизни, однако это был мой первый настоящий ритуал. Я очень надеялся на успех.

– Но ничего не вышло, – подсказал я, не рассчитывая обидеть его.

– Нет, все... нет. Прошлой ночью. Мы были на берегу. Ты помнишь, Люций?

Я соврал, что помню.

– Я мельком, но при этом ясно видел... кошку. Огромную, знаешь ли. Очень, очень большую. И черную. Само собой, мне стало интересно.

– В темноте все кошки черные, – заметил я.

– Определенно. – Писец рассмеялся. – В этом никаких сомнений. И все же. В общем, я расспросил команду, и один из матросов признался, что не так давно видел женщину. Причем не Нехтнефрет и не Митсерэу. Другую женщину, примерно одного с ними возраста, довольно красивую, увешанную драгоценностями.

– Он не заговорил с ней?

Писец покачал головой.

– Уверен, матрос испугался. Я бы и сам на его месте поостерегся. А возможно, он знал, что угрожать женщине не стоит, ведь на защиту к ней придет кошка.

– Откуда ему было знать?

– Как же! Матросы со мной не то чтобы откровенны, но один из них, видно, уже познакомился со зверем.

– Это был ты, – сказал я, – иначе пел бы по-другому. Значит, сам полез к этой женщине?

Писец покачал головой.

– Мне все объяснил господин, а до того я не был уверен в том, что женщина и кошка связаны. Господин не говорит о том, чего не ведает наверняка. Кошка стережет женщину и становится видима, когда той грозит опасность. Зверь отвлекает обидчика, позволяя женщине сбежать.

Урей шепнул:

– Кошка не может быть с ней постоянно.

– Возможно, ты прав, – пожал плечами писец. – К Белой Стене часто приходит один муж, а при нем – дрессированный бабуин, здоровенный самец. Он нападает по команде или сам, когда беда грозит хозяину. Куда бы этот муж ни пошел, он всюду берет с собой бабуина, но дома питомец сидит, запертый в клетке.

– Его-то бабуин видимый, – заметил я.

– Да. Обыкновенный бабуин, из тех, что поклоняются Ра. Так, говоришь, ты не встречал здесь внизу ни кошки, ни женщины?

– Нет. По крайней мере, не в этот раз. Хотя мог, наверное, спускаться сюда раньше и видеть их, просто забыл об этом.

– Сомневаюсь. Ты видел их прежде, описав потом нам с Канджу. Сам сказал, что кошка была огромная, куда крупнее обычного своего сородича.

Я спросил, не испугался ли я ее.

– Не знаю. Вряд ли. Впрочем, кошка, которую видел я, показалась мне крупнее первой. В холке не ниже борзой, и хвост длиной с мою руку. – Писец помолчал, кусая губы. – Порой неудачный обряд изгнания демонов только делает хуже. Этому меня в Доме жизни тоже учили; только я чуть не запамятовал.

Он помолчал, прокашлялся и спросил:

– Латро, откуда у тебя Урей?

– Его мне дал мой друг Сесострис, – ответил я.

– Все... ясно. Латро, не по душе мне задавать тебе подобные вопросы. Мы ведь друзья, хочется, чтобы так оно впредь и было. Ты еще помнишь мое имя?

Урей нашептал из-за спины, и я повторил:

– Ты святой Тотмактеф.

– Верно. Мне жаль, что я тебя потревожил. – Потом он обратился к моему рабу: – Урей, ты был рабом в храме Сесостриса до того, как мы встали рядом на якорь?

Урей шепнул:

– Господин, мне отвечать? Не хотелось бы.

– Ответь, – приказал я, – на этот раз.

– Не был.

– Откуда же ты? – спросил писец.

Урей покачал головой. Выглядело это, как я писал ранее, жутковато.

Писец встал, отряхнув ладони о бедра.

– Люций, – вновь заговорил он, – не прикажешь ли своему рабу отвечать на мои вопросы?

– Нет. Задавай их мне, и я подумаю, передать ли их ему.

– Ну, хорошо. Их немного, а этот я задам тебе. Не окажешь ли милость, попроси Урея встать под люком, на свет?

Я передал просьбу рабу.

– А теперь, не окажешь ли еще милость, попроси его приподнять голову.

– Вскинь голову, – велел я Урею. – Не грех и показать ему шею.

Урей подчинился, а я, увидев его морщины, понял, что он старше, чем мне думалось.

– Я искал шрам, – успокоился писец. – Такового нет.

Я согласился.

– Ты упомянул, что Урей сидит здесь давно, верно? Не спросишь его, вдруг он видел кошку – большую черную кошку – или женщину?

Я обернулся к Урею и спросил:

– Видал их?

– Нет, господин.

– Ни ту ни другую?

– Нет, господин.

– Спасибо, – ответил писец. – Благодарю вас обоих. Верный раб, который держит рот на замке, дорогого стоит, Люций. Поздравляю тебя.

Мы проводили Тотмактефа взглядом, пока тот поднимался из трюма по лестнице. Потом я жестом велел Урею снова присесть, и когда мы оба устроились, попросил:

– Похоже, ты в этом деле сведущ больше моего. Даже, наверное, больше Митсерэу. Объясни.

– Нет, господин. Боюсь, что, напротив, меньше иного человека. О кошке я узнал только со слов Тотмактефа.

– Зато слышал про женщину.

– Раз я не сказал, что не слышал, ты, господин, уже пришел к такому выводу? Нет, никто о ней со мной не заговаривал. Желаешь ее видеть?

– Можешь ее показать?

– Идем, господин. – Он отвел меня к ящику длиной в мой рост, обернутому парусиной и обвязанному веревкой. – Она лежит здесь, господин.

– Возможно, узлы трогать не стоит. Это не наше имущество, да и женщины внутри быть не может.

– Я не стану развязывать узлов, господин. – Урей взглянул на меня. Вряд ли он вообще улыбается, однако в его глазах-щелочках мне померещился задорный блеск. – Смотри. Я покажу тебе эту женщину.

Он с легкостью приподнял крышку ящика. Внутри лежала восковая фигура прекрасной женщины.

– Я нашел ее, пока гонял крыс. У меня на такие вещи чутье, господин.

Рассмотрев восковую фигуру, я приподнял ее. Чувство, однако, было, что это живая женщина из плоти и крови. В конце концов я вернул ее в ящик.

– Хотел бы ты послушать, как она говорит?

Я замотал головой.

– Охотно верю, что ее по ошибке приняли за живую. Ты это имеешь в виду?

– Так ведь она живая, господин. Живая женщина, вылепленная из воска. Если передумаешь и захочешь послушать, как она говорит, увидеть, как она ходит, то, думаю, мы сумеем заставить нашего колдуна оживить ее.

Глава XII

Я испугался

– Это ты о нашем начальнике? – Я вернулся на прежнее место и сел. – О маленьком человеке из Парсы?

– Нет, господин. – Урей присоединился ко мне, прихватив с собой крышку от ящика. – Канджу – маг, а колдун – святой Сахусет. Он муж из моего собственного народа.

– А, лекарь.

– Не исключено. Порой Сахусет может и исцелять, господин.

– Он заставляет куклу ходить и разговаривать? Это та женщина, о которой упоминал писец?

– Да, господин. Возможно, она ходит и днем, хотя те, кто увидел бы ее в золотом свете Ра, распознали бы подвох. Ночью она точно ходит. Равно как и там, где нет света, я думаю.

– Тебе по силам поднять ее? – Урей покачал головой; если бы я к тому времени не лишился присутствия духа, то сейчас мне точно стало бы не по себе. – Ты ведь не простой человек. – Со страху я говорил слишком громко.

– Обыкновенных людей не существует, – прошептал он в ответ. – Есть только люди, которых таковыми считают. Ты не из их числа, господин.

– Полагаю, ты прав.

– Нет и обыкновенных женщин. Твоя Митсерэу – никак не обыкновенная, да и Нехтнефрет тоже. Сабра не более обыкновенна, чем они.

Я спросил, что еще за Сабра, и Урей указал на восковую фигуру.

– Это известный трюк, господин. Колдун создает куклу и на некоторое время оживляет ее. Многое уходит из твоей памяти, но, возможно, тебе попадался где-нибудь резной посох в виде змеи?

– Возможно, – согласился я. – Чувство, что, увидев такой, я бы не удивился.

– Подобные посохи есть у колдунов, господин, и они освящены змеиной кровью. Колдуну достаточно бросить посох на землю, и на некоторое время деревянная змея оживет. Однажды я бился с такой. – Урей вроде не улыбается, но близок к тому. – Этот трюк легко исполнить, а ящик, который тебя удивил, в исполнении и того проще. Не хочешь изучить крышку?

Я отнес ее на свет, что лился в открытый люк; к дереву были приклеены парусина и веревки.

– Концы этих веревок соединяются с другими, господин, – объяснил Урей. – Ткань, за которую они держатся, приклеена к дереву. Тому, кто хочет все видеть в истинном свете, придется тщательно вглядеться в крышку при сиянии Ра.

Я задумчиво кивнул:

– Должно быть, лекарь пронес ящик на борт под покровом ночи. Это всего лишь трюк.

– Только трюки у него и есть. Чудеса свершают боги.

– Удивительно, как это крышка не свалилась с ящика, пока его грузили на корабль. Знаешь, как она удержалась на месте?

Новый голос, низкий и призрачный, произнес:

– Ответ у тебя в руках.

Я обернулся и увидел, что восковая женщина сидит в своем ящике.

– Тебе это вернуть? – Я испуганно протянул ей крышку. – Твое вроде бы?

– Не вставай, Латро. – Она вылезла. – Сама подойду и заберу.

Она двинулась к нам, медленно и изящно, а легкое покачивание судна ни капли ей не мешало. Еще ничего, наверное, я не страшился так, как вальяжного приближения этой женщины. Глядя на нее, понимаешь: есть участь и похуже смерти.

– Взгляни сюда. – Она перевернула крышку, показывая изнанку. – Разве у тебя на щите нет таких ручек?

Худо-бедно совладав со страхом, я ответил, что щита не ношу.

– Убегая с поля боя, воины бросают щиты, – молвила восковая женщина. – Ты не бежал при виде меня.

– Как и Урей.

– Он бы не побежал, а заполз в какую-нибудь щель. – Она улыбнулась. – Ты считал его своим другом?

– Он мой раб и, надеюсь, не умышляет против меня.

– Он никому не друг, разве что своему господину.

Урей удивил меня, сказав:

– Теперь он – мой господин, Сабра. В нем кровь Осириса.

– Неужто твой хладный ихор потеплел для него? – Восковая женщина глухо рассмеялась. – Можно присесть рядом с тобой, Латро? Места всем хватит.

Я кивнул и встал, пока она садилась, а потом опустился обратно.

– Ты не из воска, – заметил я.

– Спасибо, добрый Латро.

– Будь ты из воска, у тебя не колыхались бы груди.

– Говоря с тобой, я шевелю губами. У восковой женщины так получилось бы?

Я не знал, что сказать.

– Мы с тобой уже встречались, пусть ты и не помнишь. Я навестила тебя в гостинице. Потом провела тебя и твою певицу в дом моего господина.

– Должно быть, поэтому ты меня и не пугаешь, – сказал я, хотя на деле ужасно боялся.

Урей шепнул:

– Пришел твой господин и оживил тебя, Сабра? Он умеет являться незримо?

– Порой умеет. – Восковая женщина улыбнулась. – Нет, змей Сесостриса, он не приходил. Он бы разгневался, узнав, что я встала и разговариваю с вами.

Урей прищурился и подался вперед, по-черепашьи сильно вытянув шею.

– Кто тогда тебя оживил?

Восковая женщина будто не услышала его.

– Сегодня вечером при тебе нет меча, Латро.

– Еще не вечер, – напомнил я. – И свой меч я отдал Митсерэу, пока боролся.

– Молю Великого Ра о прощении, пусть он и не друг мне. Я привыкла бодрствовать по ночам. Возможно, ты опасаешься, что на мне есть спрятанное оружие?

– Если и есть, оставь его себе.

– Благодарю. Во имя нашей дружбы я разрешаю обыскать меня, вдруг какой кинжал отыщется. – Она взяла мою руку в свою теплую, гладкую и мягкую ладошку. – Не желаешь проверить под юбкой?

– Нет. Сама говоришь, Сахусет – твой господин, а он сделал мне много добра.

– Он рисковал твоей жизнью ради собственного величия. Рассказать?

– Если хочешь.

Урей прошептал Сабре:

– Ты говоришь о том, чего не можешь знать.

– О, еще как могу! Он мне и рассказал. Всем нужен тот, перед кем можно похвастаться. – Голос восковой женщины звучал низко, томно и трепетно, однако, как ни странно, отчетливо. – Уверена, твой господин бахвалится перед своей певицей. Сахусет бахвалится передо мной, а ты – перед своим новым господином. Перед кем ты хвастаешь, змей Сесостриса?

Урей в ответ зашипел.

– Я тебя не боюсь. Латро не навредит мне, и твой яд для меня не страшен. – Маленькая гладкая ладошка стиснула мою руку. – Сахусет отравил тебя, Латро. Когда сядешь за свой свиток, так и запиши. У него есть зелье, и оно часто приносит гибель, а если нет, то приближает к самой грани. Дыхания становится почти не заметить. Не проверишь мое?

– А ты дышишь? – спросил я.

– Приходится, чтобы говорить. Поцелуй меня, и ты ощутишь мое дыхание.

Я покачал головой.

– Тогда слушай дальше. Прогони раба, и ему будет нечего выболтать, кому? Твоей певице? Она еще поблагодарит меня за то, что я избавила ее от трудов на много ночей.

Она говорила неправду, и я это знал.

– Вы с ней сидели под деревом у храма на склоне зеленого холма. Мой хозяин подошел к вам с мехом вина. Наполнил две деревянные пиалы. Ядом было смазано донышко только одной, доставшейся тебе.

Я сидел и молча размышлял над услышанным.

– Ты мне не веришь.

Я встряхнулся и ответил:

– Не знаю, чему верить. Мне нужно подумать.

– Ты все еще молод, да и на корабле нет никого сильнее тебя, но все же ты прилег поспать. И умер? Не сраженный мечом, не пронзенный стрелой, не охваченный жаром? Кобра и та не кусала тебя. Раз уж мое объяснение тебе не по нраву, то как истолковал бы все ты?

– Никак. Даже боги не обязаны всего объяснять. Чего ты хочешь?

– Для начала твоей любви.

– Она не моя, не мне ее отдавать, – как можно мягче ответил я. – Любовь не передашь, как камень. Я обязан тебе дружбой и попытаюсь не разочаровывать.

– Если ты мне друг, достанешь то, чего я хочу? В чем нуждаюсь? Чем должна завладеть?

Вновь испугавшись, я только пожал плечами.

– Кровь Митсерэу или Нехтнефрет, неважно чья. Только не жалкие капли. Мне нужно много.

Урей тихонько зашипел. Думаю, он так предупреждал меня, хотя нужды в том и не было.

– Нет. – Твердость голоса далась мне с трудом. – Если я и принесу тебе кровь, то только звериную.

– Не пойдет, Латро. – Из глаз Сабры по щекам потекли слезы. – Я должна получать кровь таких женщин, как они. Прошу, передумай.

– Ты говорила о любви. Я люблю Митсерэу. Нехтнефрет – ее подруга, и ее любит мой друг Муслак.

– Он ее не любит.

– Это ты так говоришь. – Я вздрогнул. – Нет! Не стану я этого делать.

– Я знаю все тайны Сахусета и возвышу тебя среди ксу, только принеси необходимую мне кровь. Митсерэу такого не даст.

Я рассмеялся, чтобы не выдать страха.

– Чтобы мое величие началось с предательства? За такое поставят статую на форуме? Могли бы, пожалуй.

– Так ты принесешь? – Сабра стиснула мою руку.

Я покачал головой.

– Если предательство – цена величия среди ксу, то она слишком высока.

– Тогда верни мне мою крышу.

Я подобрал крышку ящика и передал ее восковой женщине.

– Я добрый друг, Латро, и ужасный враг. В ближайшие дни ты выяснишь, насколько это истинно.

Урей шепнул мне:

– Убей ее, господин!

– Как убить то, что вообще не живо? – спросил я. – Попытаемся сжечь ее – и утопим всех.

– Отрежь ей голову. Немедля!

Сабра только рассмеялась.

– У меня при себе нет оружия, – напомнил я Урею. – Да и будь я вооружен, не поступил бы так. Сабра не моя.

– А вот ты однажды станешь моим, – сказала восковая женщина.

Придерживая крышку над головой, она изящно улеглась обратно в ящик. Сейчас я пишу об этом и о других вещах, зная, что потом все забуду. Порой хорошо забывать и не испытывать страха. Однако может наступить время, когда придется все узнать, и если не от Урея, то из папирусного свитка.

Глава XIII

Волкоголового бога

ЗОВУТ УПУАТ, он – покровитель воинов, так говорит Аахмес и прочие солдаты из Кемета. Мы обратились к магу, объяснили, что хотим принести подношения этому богу в его городе, Асьюте. Маг покачал головой. У него строгий приказ поторапливаться, и он даже не думал останавливать капитана. Мы взроптали, и тогда он ответил: если корабль этой ночью встанет у Асьюта на прикол, нам дозволено будет принести какие угодно жертвы. Мы попросили золота, которое можно было дать жрецам или потратить на подходящее приношение. Маг снова отказал: деньги не его и принадлежат сатрапу, потому использовать их можно лишь на исполнение княжьей воли.

Мы отправились к капитану. Этого пурпурового человека зовут Муслак, и он наш друг – так говорит Митсерэу, – а еще он особенный друг Нехтнефрет. Он сказал, что мы будем проплывать мимо Асьюта в полдень. Солдаты разворчались. У меня есть немного денег, я мог бы купить подношение, но какой от него прок, если мы не попадем в храм?

* * *

Я беседовал с лекарем. Он спросил, что меня гложет.

– Я спал, хотя Митсерэу говорит, что днем я никогда не сплю. Мы с ней сидели в тени паруса. То болтали, то любились, то просто молча наслаждались уединением.

– Ясно, – глубоко вздохнул лекарь. – Ты все забываешь, Латро, и раз так, я тебе кое-что расскажу. Сегодня об этом никому ни слова, а завтра все само забудется, и другим придется напомнить тебе даже о том, кто я такой.

– Верно. Если бы не Митсерэу, я бы и не узнал, что ты лекарь и мой друг, Сахусет.

– Так же, как у тебя есть Митсерэу, у меня самого есть женщина. Я бужу ее, и она приходит ко мне в объятия. Мы с ней предаемся любви и беседуем.

Я кивнул.

– Ты не удивлен? Мне кажется, любому другому на корабле это показалось бы странным.

– У меня есть Митсерэу, – объяснил я, – а у главного пурпурового человека есть Нехтнефрет. Обе прекрасны. Почему бы и тебе не иметь женщину, если так хочется?

– Если не будить мою любовницу, она спит, – произнес лекарь.

Мне показалось, что он обращается к себе и не скажет больше ничего, если промолчать. Тогда я спросил, спит ли его женщина днем, как я проспал в то утро.

– И днем спит, и ночью. – Лекарь похлопал меня по плечу. Он тощ, но я уступаю ему в росте. – И все же, Латро, не так давно она пришла ко мне сама. Без моего призыва. – Он снова вздохнул. – Мы устроились на берегу в палатках, поскольку в близлежащей деревне не было гостиницы, только пивная. Я сидел и размышлял, не вернуться ли на корабль и не принести ли свою женщину к себе на ложе. – Тут он громко хлопнул в ладоши. – Вдруг полог откинулся. Это пришла моя женщина, с объятиями и поцелуями, осчастливила как никогда. И не один раз. На наш корабль, Латро, наложены чары, но сплел их не я. Возможно, это сделал Канджу. Однако о чем ты хотел меня спросить?

– Мой сон. Митсерэу говорит, будто днем я никогда не сплю. Будто бы один раз вот так прилег и умер, днем, пока сидел с ней под деревом. – Услышав это, лекарь кивнул, значит, так все и было. – А тут она подумала, что я снова умер, и жутко перепугалась. Разбудила меня. Впрочем, мне запомнился сон или же его часть.

– Судя по твоим словам, сон был пугающий.

– Верно. В этой земле нет бога с волчьей головой? Ты ведь отсюда и самый просвещенный из нас, как говорит Митсерэу.

– У этого бога много имен, – ответил лекарь и перечислил некоторые из них.

– Мои люди звали его Упуат, – вслух припомнил я.

– Можно и так, главное не забывать, что он – открывающий пути. Когда наша армия выступает в поход, то посылает вперед несколько мужей, дабы основные силы не угодили в засаду.

– Передовой отряд, – подсказал я. – Это всегда мудро.

– Их называют открывающими пути. Часто они видят человека с головой волка. Значит, путь чист и армию ждет победа. Вот причина, почему этот бог был на знамени наших фараонов.

– Мои люди желали остановиться в его городе, – пояснил я, – чтобы принести ему жертву до того, как мы окажемся в диких южных землях. Мы отправились к Канджу и изложили дело, но он отказался останавливаться.

Лекарь кивнул:

– Понятно. Ты веришь, что открывающий пути послал тебе тот сон?

– Судя по всему, так и есть. Мы посовещались с Муслаком. Он говорит, что к вечеру, когда встанем на прикол, то будем уже далеко к югу от города Упуата. Возможно, дойдем до самого Ахмима.

– И вот ты пришел ко мне.

Я покачал головой:

– Потом я посидел с Митсерэу и заснул. Перенесся в темные земли, усеянные телами. Ко мне медленно приблизился человек-волк. Он полз, загребая руками, которые одновременно напоминали когтистые лапы.

Лекарь слушал молча.

– Я сразу понял, что ему перебили хребет, а с перебитым хребтом ни муж, ни зверь долго не протянет. Человечьим языком он молил добить его, прервать жизнь и агонию. Я.

– Стой, – вскинул руку лекарь. – У меня много вопросов. Ты узнал этого человека-волка?

– Да, во сне я знал, кто он, но сейчас тебе не скажу.

– И все же тогда ты его опознал. Он был друг или враг?

– Он был мне врагом. Это я тоже понял.

– И все же он приполз к тебе просить милости?

Я пожал плечами:

– Больше вокруг никого не было.

– Лишь ты да мертвые.

– Видимо, да.

– Что ж, хорошо. Продолжай.

– Я исполнил его просьбу. – Я показал лекарю свой меч. – Убил его вот этим, быстро, схватив за ухо и перерезав глотку. Умерев, он явил свой человеческий облик. – Я остановился, задумавшись и пытаясь вспомнить темную равнину из грез. – А потом Митсерэу разбудила меня, испугавшись, что я умер.

Лекарь достал из-за пазухи кривые золотые стержни и выложил из них на палубе квадрат, потом произвел еще кое-какие действия, бормоча нечто, чего я приводить здесь не стану. Закончив, он собрал стержни, произнося над каждым по слову, встряхнул их вместе и бросил в мою сторону.

Я спросил, не говорят ли с ним стержни, звеня о палубу. Он сделал злой жест, веля замолчать. Через некоторое время сгреб палочки, снова встряхнул и бросил повторно.

– Ты рассказал не все, – произнес лекарь, закончив изучать их. – О чем умолчал?

– Я выкрикнул «дева», когда резал горло человеку-волку^[11]. Всего лишь. Объяснить этого не могу, и мне кажется, это не имеет значения.

– Дева.

Я кивнул:

– Именно. Одно это слово.

– Ты говоришь на языке Кемета лучше многих иноземцев. Во сне ты пользовался им?

– Во сне я произнес всего одного слово. То самое.

– «Сатет»?

– Нет, другое, с тем же смыслом.

– «Бент»?

– Вряд ли. Оно означало девушку, очень юную, но высокую и увенчанную цветами. То есть так было во сне.

Лекарь обратил взор на воду.

– Мы должны сделать остановку в Асьюте.

Он бросил стержни третий раз, кивая и бормоча над ними, а потом бросил снова. Подняв голову, произнес:

– Ты не должен бояться своего сна, Латро. Упуат благоволит тебе. Купи агнца, желательно черного, и отнеси его в храм.

Я возразил, напомнив слова пурпурового человека о том, что к ночи мы будем далеко от города с храмом Упуата.

– А если остановимся в нем, – спросил лекарь, – ты исполнишь мое указание?

– Да, исполню, хватило бы денег.

Он задумчиво кивнул.

– Я так понимаю, Митсерэу тебе не много оставила. У Канджу средств в избытке, и он может дать кое-что, если как следует попросить. Подожди.

Он снова бросил стержни, тихо присвистнул и снова метнул их. Потом сгреб и спрятал за пазуху.

– Анубис тоже тебе благоволит, как уже давно благоволит мне. Теперь он обращается к тебе через меня. Ты должен отправиться в город мертвых. Там он даст тебе много больше, чем нужно на покупку агнца. Призраков не боишься?

– Разумеется, боюсь. Какой муж в своем уме их не боится? Но в какой такой город мертвых надо отправиться? Разве не во всяком городе имеется свое место для погребения мертвых?

– Анубис не сказал, как не сказал и того, в какую ночь надо быть там. Говоря о призраках, я имел в виду только то, что многие боятся входить по ночам в любой город мертвых. А ты войдешь, зная, что так велит тебе бог?

– Несомненно.

– Твой меч заточен остро?

– Ты держал его в руках, – напомнил я.

– Лезвия я не проверял. Так как, он остр?

– Да.

– Вот и славно. Анубис желает, чтобы ты прихватил острый меч.

Записываю это, пока ничего не забыл. Я все передал Урею, и он обещает пойти со мной. Митсерэу подслушала и говорит, что тоже отправится с нами.

Еще она сказала, что этот бог Анубис, который мне благоволит, очень великий, он вестником перемещается между миром богов и юдолью мертвых. Следит за приготовлением тела к погребению, стережет усыпальницу и откликается на призыв любого. Я спросил, с какой стати он благоволит мне. Митсерэу ответила, что не знает: никто не ведает, почему какой-нибудь бог благоволит кому-то больше других. Возможно, дело в покровительстве его брата.

Урей говорит, что мы встречались с Анубисом, и это на его весы возложили мое сердце. Я возразил, дескать, сердце не взвесить, не убив того, кому оно принадлежит. Урей согласился, верно, мол, и пропал, стоило мне отвернуться. Хочу расспросить его подробнее о том, как взвешивали мое сердце.

* * *

Нас остановил боевой корабль со многими веслами. Канджу и Муслак отправились поговорить с его капитаном. Думаю, что в Асьюте мы в конце концов остановимся. Своим людям я так и сообщил.

Глава XIV

Шакалоголовый бог призывает

Анубис возглавил величественную процессию в честь своего брата. Понукаемый Митсерэу, я еще до завтрака этим утром прочел многое из свитка, поэтому сразу же его признал.

Прошлой ночью мы остались на корабле, безуспешно (так говорит Митсерэу) поискав гостиницу. Асьют гудит от обилия гостей, приехавших на празднество. Теперь я знаю, что мне следовало отправиться в город мертвых, но к тому времени, как мы с Муслаком скрепя сердце приготовились к ночевке на борту, устал даже я; наши женщины так просто валились с ног.

– Придется задержаться на ночь и еще на день, по меньшей мере, – посетовал Муслак. – Команда отправилась смотреть город, пить, плясать и тискать женщин, так что отплывем нескоро.

Мы с Митсерэу нисколько не возражали. Я только жалел, что не удалось найти гостиницу, дабы я мог как следует насладиться женой. Пришлось спать на корабле, а сегодня утром мы отправились в город посмотреть на бычьи бои; затем вернулись на корабль (где сидим прямо сейчас) и беспрепятственно наблюдаем величественную процессию.

Не знаю, видел ли я бои быков прежде; наверное, нет, ибо они мне в новинку. Это грубое зрелище, и потому я сперва подумал, что Митсерэу и Нехтнефрет смотреть не захотят. Однако им оно понравилось не меньше моего.

Было бы намного лучше, подумал я, наблюдать его откуда-нибудь с безопасного расстояния. (Урей со мной не согласен.) Никакой защиты для зрителей не предусмотрено; в опасный момент погонщики просто дергают быков за петли, накинутые на рога.

Животных вывели на поле за веревки, продетые в ноздри. Потом, когда быки уже готовы были сцепиться, веревки отбросили. Обе особи были крупные и сильные. Они сшибались снова и снова, потом, финтя, кружили друг против друга; я будто вновь наблюдал виденный когда-то поединок мастеров-мечников.

Наконец черный бык повалил рыже-белого и насмерть забодал его, не дав подняться. Погонщики черного пчелами облепили своего бойца и снова вдели ему в ноздри веревку. Затем отскребли и украсили венками. Говорят, его до конца жизни будут держать при храме, а потом похоронят, как подобает вестнику Бога.

Еще были гонки и прочие забавы на невзыскательный солдатский вкус. Муслак и остальные предлагали мне поучаствовать в борьбе, но Нехтнефрет предупредила, что публика будет недовольна победой иноземца и может напасть на меня. Мудрое замечание. Я отказался состязаться.

Процессия – зрелище стоящее. Идолы всех богов города в богатых нарядах проплывают мимо нас на лодках в сопровождении жрецов, а на веслах сидят члены паствы. Великолепие неописуемое. Богов охлаждают опахалами из украшенных драгоценностями, ярких перьев. Вокруг них пляшут танцовщицы. Берег реки, насколько хватает глаз, заполнен зрителями; еще больше людей, целые тысячи, – на лодках и кораблях вроде нашего.

Пожалуй, дальше не стоит записывать, но можно ведь стереть все потом. Анубис был всего лишь идолом из резного окрашенного дерева, как и остальные боги, однако тут явился Упуат. Мне он истуканом не показался. Это был человек с головой волка, куда крупнее иного мужа. Проплывая мимо, он взглянул на меня и склонил голову набок, как бы спрашивая: «Идешь?» Если бы он еще и оскалился, я бы, наверное, сбежал, как последний трусишка, и схоронился в трюме.

* * *

Анубис велел прийти к нему в город мертвых. Я не забыл о призыве, когда мы вставали утром на прикол, и точно помню сейчас, хотя ни разу не видел самого бога. Я сошел на берег, желая заточить лезвие Фалькаты, а Урею протянул длинный кинжал, одолженный у Тиби; сообщил рабу, откуда оружие, и что его надлежит потом вернуть. Клинок был отличный, обоюдоострый и прекрасно заточенный. Урей отказался, дескать, оружие ему без надобности, и хотел отдать его Митсерэу. Та поблагодарила, но кинжал, опасаясь потерять его, вернула Тиби.

Так, осененные знамением, хуже которого не придумаешь, мы отправились в путь. Пошли на рынок спросить там дорогу к городу мертвых, но почти никого не застали. Митсерэу утверждает, что вчера после процессии тут было не протолкнуться.

Она присматривалась к украшениям и оружию в многочисленных лавочках; я прикупил ей небольшой кинжальчик, выкованный, как мне показалось, в кеметской манере – он похож на иглу с ушком в рукояти^[12].

Митсерэу спросила, пойдем ли мы в город мертвых при свете дня. Об этом я подумать не успел; взял у Урея свиток и вслух зачитал обо всем, что говорил и делал лекарь. Ну, сказала тогда Митсерэу, раз уж лекарь спрашивал, не испугаюсь ли я, идти точно следует ночью. Днем покойников и дети малые навещают, а вот ночью любой город мертвых – место дурное.

– А что, – спросил я, – из могилы выходит Кровопийца?

Где-то я о нем уже слышал.

Митсерэу посмеялась надо мной, как над маленьким, да только я знаю, что она сама боится.

– Встретиться с Кровопийцей я бы предпочла на полный желудок, – прибавила она. – У тебя еще остались деньги на приличный обед?

Я пересчитал монеты; нам троим хватало на простенькую трапезу. Впрочем, к тому времени как удалось найти харчевню, где еще были свободны места и которая устроила бы Митсерэу, раб куда-то запропастился. Тогда мы взяли обед посытнее, да еще и на пиво осталось: жареная рыба и ячменные лепешки с пылу с жару здесь просто отменны. Лишь под конец я сообразил, что не сберег денег на комнату, и уже приготовился снова ночевать на палубе корабля, о чем сообщил Митсерэу.

– Не бойся, – ответила она. – У Муслака денег куры не клюют, он с радостью даст тебе на приличную комнату и не только. Тебе же потребуются деньги, если думаешь устроить сегодня жертвоприношение, да? На хорошего черного ягненка. Они-то здесь не дешевые.

Я признался, что о таком не подумал.

– А стоило бы. Если просишь денег, проси много, бери, сколько можешь, а вскоре возвращайся. Это стоит знать, дорогой, так что запиши все у себя в свитке.

– Запишу, – обещал я. – Пока мы вместе, буду помнить об этом.

Ох как она разозлилась. Стала кричать, но потом разревелась. Я пытался утешить ее, а когда не вышло, велел возвращаться на судно, сказав, мол, знаю, где находится город мертвых, и ночью отправлюсь туда в одиночку.

– Никуда я не уйду! Животное! Думал, если я зла, то брошу тебя?

Тогда я покинул харчевню. Предупредил Митсерэу, что накажу ее, если она там не останется. Уже отошел на приличное расстояние от рынка, когда заметил, как она следует за мной. Развернулся и погнался за ней, поймал, и мы поцеловались.

– Разве я не быстро бегаю, Латро?

– Очень быстро. У тебя длинные ножки, но ты резво начинаешь и быстро устаешь.

– А вдруг я хотела, чтобы меня поймали?

После очередного поцелуя она заявила, будто бы мне, детине такому, не угнаться за ней. Может, в этом и была доля правды, но в дикой природе я бы ее обогнал; да и тут, попавшись мне, она уже сбила дыхание.

Город мертвых расположен на пустынной земле, которая оказалась не такой уж и ровной: за городом видны бесплодные холмы. К тому времени как мы достигли ворот, солнце впереди стояло низко, суровое и багряное. В городе мертвых, равно как и в городе живых, есть улицы. Дома, стоящие вдоль этих улиц, – гробницы, намного меньше обычных жилищ. По большей части они квадратные; некоторые сложены из глинобитного кирпича, прочие – из камня. В некоторых каменных домах двери выломаны.

Мы шли улочками тихого города, пока не оставили позади последние из новеньких гробниц и перед нами не раскинулась голая красная земля да холмы. Я сказал Митсерэу, что хочу идти дальше, взобраться на высокий холм и поглядеть с него на Асьют. У Митсерэу болели ноги, но она обещала ждать.

Как задумывал, так и сделал. Сумерки застигли меня у первого подходящего по размеру холма; но даже так подъем дался без усилий. С вершины я оглядел город, понаблюдал, как зажигаются огни и закрываются ставни, увидел за его пределами широкую и сияющую ленту реки, Великой реки, больше которой, как все тут говорят, нет на свете. Митсерэу я тоже заметил: маленькая и одинокая, она сидела там, где я оставил ее, – прислонившись спиной к стене последней из новых гробниц.

Спускаясь, я потерял спутницу из виду, а когда наконец вернулся в город мертвых, ее на месте не оказалось. Я много раз звал Митсерэу и, не услышав отклика, невзирая на усталость, припустил рысью. На третьей (вроде бы) улице увидел черного шакала: тот бесстрашно стоял у меня на пути. Потом ткнулся мордой в землю, принюхался и убежал, скрылся промеж двух гробниц. Я опустился на колено и присмотрелся к тому месту, где шакал что-то вынюхивал. Подумал, вдруг Митсерэу обронила какую-то безделушку и запах вещицы привлек зверя.

Во тьме я ничего не сумел разглядеть, а вот пальцы мои утонули в вязкой пыли. Еще даже не успев обнюхать их, я понял, что песок скатался от теплой крови. Я замер и прислушался. За то время, что сердце мое совершило сотню ударов, я не услышал ничего, кроме тихого дыхания ветра. Но вот наконец справа донеслись какие-то звуки. Скрипнули петли, кто-то приглушенно забормотал, потом что-то упало и разбилось.

Вскоре я обнаружил клочок ткани.

Митсерэу не связали и рот ей тоже не заткнули; положили у ног детины с перебинтованной грудью, сжимавшего в руке солдатскую кривую дубинку. Его подельники вломились в гробницу при помощи окованного железом лома: в пустой дверной проем был виден свет лампы.

Детина ринулся на меня, не дожидаясь приятелей. Он вскинул дубинку, но Фальката не дала нанести удар – отсекла руку. Не успела конечность коснуться земли, как ее бывший хозяин умер.

На крик Митсерэу из гробницы выбежали двое. Один поднял с земли тяжелый лом, но к себе приблизиться не давал. Второй кружил, пытаясь с ножом зайти мне за спину. Он был далеко слева, когда из промежутка меж двух усыпальниц на него прыгнула темная фигура. Видя это, другой расхититель на мгновение замер. Фальката впилась ему между плечом и шеей, пока я хватался за лом.

Человек, что был слева, к тому времени рухнул замертво. Над ним, утирая губы, стоял Урей.

– Лучше всего метить в шею, – заметил он. – Попадешь в нее, и конец.

Я согласился, хотя верзилу с дубиной Фальката только полоснула по поясу, а он уже помер.

В кожаной сумке, что мы нашли во вскрытой гробнице, были драгоценности. Какие-то принадлежали Митсерэу. Остальное я бы вернул, но было не выяснить, откуда и что вынесли убитые нами расхитители, и уж тем более починить выломанные двери. Митсерэу обыскала трупы, вернула себе кинжал, а еще забрала пригоршню золота, много серебра и меди.

– Все мое! – Она показала сложенные чашечкой ладони, полные монет.

– Ну тогда, – решил я, – из сумки ничего не получишь.

– Ты ведь отдашь мне парочку красивых вещиц, правда же, Латро?

– Ни единой бусины, – отрезал я. – Все берем себе мы с Уреем.

– Тьфу! – вскинулась Митсерэу. – Ты один все приберешь, подлец такой. Урей ведь твой раб, хоть ты и не говоришь, где его купил.

– У нас, рабов, порой бывает свое серебришко, – зло прошипел Урей.

– Если хозяин дозволит, – спесиво напомнила Митсерэу. – Зато я его речная жена и свободная женщина.

– Мертвая женщина, если так решит господин.

– Он бы меня нипочем не убил. Не убьешь ведь, правда, дорогой? Не ограбишь? А что до этого, – она снова показала деньги, – ты сам знаешь, я бы все отдала, если бы тебе понадобилось. Но я тоже билась. Пырнула того здоровенного. И... то, что они от меня получили, стоит три сикля^[13].

В конце концов каждому досталось по трети. Близ храма Упуата Урей присмотрел неплохую гостиницу для нас с Митсерэу, и там за один дарик мы разжились двумя ужинами и хорошей комнатой наверху, где воздух прохладней и чище всего. Также раб отдал нам медь и серебро. Все это время меня так и подзуживало поговорить с Уреем с глазу на глаз, но возможности не представилось. Он вернул мне чехол, в котором лежит этот свиток, принес одну из сумок Митсерэу, куда она могла бы сложить свою долю добычи, а после вернулся на корабль поесть и поспать. Он присоединится к нам завтра утром.

Сейчас Митсерэу лежит в кровати и дразнит меня, мол, расписался, только мне до сна нужно многое поведать. Во-первых, еще до того как мы разделили добычу, хозяин гостиницы подошел и спросил, не слыхали ли мы о трупах в городе мертвых. Я ответил, дескать, само собой, не слыхали, а Митсерэу заметила, что в городе мертвых и должны быть трупы, их там сколько угодно.

– Трое мужей, убитых ночью, – уточнил хозяин. – Двоих рассекли могучими ударами меча, какие не под силу нанести никому из смертных, так мне передали. Третьего укусила кобра. Похоже, никто не знает, что произошло.

– Никто, кроме меня, – заносчиво сказала Митсерэу, – и любой другой глупой девки, которую ты нипочем не станешь слушать. Третий убил первых двух, а потом его ужалили.

Хозяин покачал головой:

– Чем ты слушала? Никто из людей не сумел бы нанести тех ударов. Говорят, что даже топором так никого не зарубишь. Да и меча при укушенном не было.

Тут к нам подошел другой гость, с чашей вина в руке.

– Еще про собаку расскажи. Ну, испорть людям ужин.

– То был шакал, а не пес, – возразил хозяин. – Он выл по-шакальи, а когда нашли трупы, он их все уже пометил. Что скажете?

Митсерэу встает с постели. Ладно, все запомню и запишу утром.

Глава XV

Скарабей,

ОЖЕРЕЛЬЕ, КОЛЬЦО из слоновой кости и серебряный перстень. Все выглядит привлекательно, Митсерэу точно захочет безделушки себе. Вон, ожерелье уже примеряет, любуется на себя в зеркальце, которое купила. Продам, наверное, ей все по дешевке или обменяю на что-нибудь. Только не скарабея. Жук сделан из золота и аквамариновой эмали. Прошлой ночью я случайно подышал на него, и он будто расправил блестящие крылышки. Они серебряные, так что, наверное, показалось. Скарабей – нечто вроде анха, символ Хепри^[14], старшего из богов (по словам Митсерэу). Остальные боги – его дети, мужи и женщины – далекие-предалекие правнуки. Анх принадлежит Хепри, потому что дарует жизнь, а скарабей – один из символов утреннего солнца. Мне этот яркий жук нисколько не напоминает рассвет, так я ведь и не из Кемета. Такими жуками, говорит Митсерэу, запечатывают письма, заверяя подлинность содержания; на брюшке у моего и впрямь есть письмена-картинки и крошечный анх. Еще скарабеев кладут на сердце покойнику перед пеленанием. Тогда какая-нибудь мертвая женщина может быть уверена: оставшиеся в этом мире желают ей жизни в загробном мире и будут прислушиваться к любым знамениям от нее.

* * *

Урей говорит, что скарабеи невероятно священны, их нельзя убивать, и мой – не игрушка. Я с жуком не играл, просто рассматривал на свет. Он прекрасен, это работа настоящего, большого мастера.

Урей присоединился к нам в гостинице. Исполняя поручение, я купил черного ягненка и со своими людьми отправился в храм волкоголового бога. Жрец в леопардовой шкуре был доволен и улыбался. Надеюсь, его бог тоже улыбнулся нам.

Вновь налетел сильный северный ветер. Он гнет пальмы и взметает пыль над красной землей. Муслак клянется, что уже к вечеру мы будем в Уасте, но Азибаал сомневается, говорит, за день такое большое расстояние не покрыть.

* * *

Меня вызывал Канджу. Они с Тотмактефом работали под парусиновым навесом, который установил для них пурпуровый человек. Если я правда герой, как они утверждают, то их слова важны. Постараюсь записать тут все, что запомнил.

– Я пренебрегал тобой, Люций, – начал Канджу. – До сих пор мы обходились без твоих людей, да и ты управлялся с ними не хуже любого другого командира. Уверен, ты понимаешь. Человек обычно занят тем, что требует внимания, и может забыть о делах, в которых царит порядок.

Говорил Канджу с улыбкой. Он вообще часто улыбается, как мудрец, примиряющий рассорившихся детей.

Я ответил, что ни о каком пренебрежении речи быть не может. Если бы потребовалась помощь Канджу или Тотмактефа, я бы к ним обратился.

– Кстати. Сейчас твоя помощь требуется, мы взываем к тебе. Не откажешь?

Я ответил согласием. Куда же деваться? Митсерэу говорила, что правитель Кемета поставил Канджу главным над нами.

Тотмактеф сказал:

– Вот и славно. Я знаю, твоя память ничего не держит, но, возможно, ты помнишь кое о чем. Есть причина, по которой местный бог Упуат тебе благоволит?

– Несомненно. Этим утром я принес ему в жертву черного агнца, от своего имени и от имени своих людей, объяснив, что я над ними главный. Попросил для себя самой обычной памяти да еще победы в каждом бою для всех нас.

Канджу кивнул.

– Может, есть еще причины? – спросил он.

Я покачал головой.

– Я ни разу не был в твоем городе, – признался Тотмактеф, – но слышал, что у вас почитают волка.

– Несомненно, так и есть. Волк заслуживает почтения, а Упуат – человек с головой волка. Этим утром нам показывали его изображения в храме.

Тотмактеф кивнул.

– Все это мне известно, но я взглянул на них. Большая фреска, на которой Упуат изображен рядом с Анубисом, обертывающим мумию полководца, замечательна.

Я удивился и заметил, что не видел писца в храме.

– Я все забываю, конечно, но не настолько быстро.

– Вот и я тебя там не видел. Мне открыть ему больше, благородный Канджу?

Канджу, как обычно улыбаясь, дозволил ему продолжать.

– Первосвященник прислал за нами младшего жреца с приглашением для благородного Канджу. Посланник не знал, для чего. Или же просто не хотел говорить. Как бы там ни было, благородный Канджу отправил меня в храм выяснить, в чем дело. Я и сам жрец Тота. Возможно, ты помнишь об этом, Латро?

Я покачал головой.

– Поверь, так и есть. Меня отвели к первосвященнику, и я все ему объяснил, прибавив, что благородный Канджу сейчас никак прийти не сможет, ибо ветер крепчает и он торопится отбыть. Тогда жрец вручил мне это. – Тотмактеф достал маленький свиток и смущенно кашлянул. – Этим утром он упал с полки в Доме жизни. У них есть писцы, как и в любом храме, возможно, ты и так это знаешь, однако никто из них этого свитка прежде не видел. То есть так мне поведали.

– В храме, без сомнений, полно разных свитков, – пожал я плечами.

– Гораздо меньше, чем у нас в Меннуфере. Жрец описал тебя, назвав имя Латро. Я объяснил, что ты командуешь нашими солдатами и что ты добрый и храбрый человек.

Канджу кивнул и, улыбаясь, сказал:

– Первосвященник задал Тотмактефу тот же вопрос, что и я тебе. В ответ Тотмактеф раскрыл ему все, что знает о твоем городе от капитана Муслака.

– И о знаменах с волком, под которыми выступают в поход ваши армии, – прибавил писец. – В точности как Хатхор вскормила Осириса, волчица вскормила братьев, основавших твой город. Услышав такой ответ, старший жрец остался доволен и вручил мне этот свиток. Он бы заодно рассказал, что в нем, но я спешил вернуться на корабль и пообещал изучить папирус вместе с благородным Канджу.

– И мы его прочли, – подтвердил Канджу. – В нем пророчество. В этих землях Анубис – божество мертвых. Тебе должны были сообщить об этом, когда показывали картину, описанную Тотмактефом.

– О нем мне поведали Митсерэу и Аахмес.

– Согласно пророчеству, герой Анубиса, что не помнит его, явится в храм и принесет в жертву черного агнца.

Канджу посмотрел на меня выжидающе, и я ответил:

– Если я герой мертвых, то не ведаю о том, но черного ягненка в храм я верно отнес. Как и говорил.

– У героя должен быть щит Хемсут, – продолжал Канджу. – Жрецы храма в Асьюте – а там, видимо, и было сделано пророчество – должны подсказать герою, где реликвия. Если считаешь, что пророчество тебя не касается, больше я тебя этим не потревожу.

Урей шепнул у меня из-за спины:

– Господин желает выслушать дальше.

Я и не подозревал, что он следует за мной.

– Это так, Люций?

Я кивнул:

– Если тебе не трудно, благородный Канджу.

– Славно. Вот что тебе надлежит делать: отыщи храм, стоящий дальше последнего храма. В нем и спрятан щит Хемсут. В продолжение я бы повторил услышанное от Тотмактефа.

Писец прочистил горло. Он молод, и у него честные глаза; голова – бритая.

– Хемсут, – сказал Тотмактеф, – ведает судьбой. Она из младших богов. – Он смущенно покашлял и оговорился: – То есть ей не посвящено крупных культов. Хемсут незримо приходит к новорожденному и определяет его судьбу. Она носит щит со стрелами, во всяком случае, так ее изображают. Иногда щит маленький, у нее над головой. Он символизирует защиту, которую человек получил от своей судьбы. Иными словами, никого не убить до сужденного срока.

– Продолжай, – негромко велел Канджу.

– Стрелы символизируют смерть в положенный срок.

Урей шепнул:

– Никто не видит ее щита и стрел, господин.

– Понял, – отозвался я.

– Повстречав Хемсут, – продолжил Тотмактеф, – человек увидит всю свою жизнь, отраженную в щите богини. Таково поверье. – Он снова покашлял. – Ничего подобного в свитке не сказано, это так, общие сведения. Тут лишь написано, что тебя, то есть героя, направит Ра – к храму, стоящему дальше последнего храма. Что бы это ни значило.

– На самом деле, – со вздохом уточнил Канджу, – пророчество гласит, что тебя поведет скарабей. Скарабей – жук, обитающий в этой местности. Он один из символов бога солнца.

Не о моем ли скарабее речь? Не пойму, как он вообще может отвести меня хоть куда-то. Видимо, как-то да отведет. Боги должны знать, что мне не все ведомо.

– Я говорил, что нам требуется твоя помощь, – напомнил Канджу, – и это правда. Впрочем, сперва я должен задать очевидный вопрос. Ты сам-то знаешь, что это ты – герой из пророчества?

– Вряд ли, – сказал я. – Какой из меня герой?

Урей шепнул:

– Ты был мертв, господин. Наверняка о том и речь.

– Если и был мертв, – ответил я Канджу, – о том не помню.

– Был, – подтвердил Тотмактеф.

Канджу улыбнулся.

– Если и не умирал, то близко подошел к самой грани. Даже я поверил. Сахусет тебя вернул, возможно, всего лишь приведя в чувство. Ты испытываешь к нему благодарность?

– Несомненно. Он ведь спас меня от смерти.

Тотмактеф сказал:

– Не следовало говорить ему, благородный Канджу.

– Не согласен. Представь, если бы мы утаили правду от Люция. Разве не стало бы это поводом для недоверия?

– Он бы все забыл.

– Он бы все записал у себя в свитке, как обычно. Или ему поведал бы раб. Ложь – путь к изобличению, Тотмактеф.

– Прошу простить.

– Прощаю. Люций, с тобой есть женщина. Ты знаешь об этом?

– Митсерэу? Разумеется. Она ходила с нами в храм волкоголового бога.

– Вот и славно. На этом корабле присутствуют три женщины. Будь добр, перечисли их.

Я покачал головой:

– Я видел женщину ростом выше Митсерэу, но она не так прекрасна. Увешана драгоценностями, но не так сильно, как Митсерэу. Ее правая рука была в крови. Имени я не знаю.

– Тебе нельзя обладать ею, – предупредил Канджу.

– И даром не надо. У меня есть Митсерэу. Вчера ночью мы с ней делили ложе в гостинице. Другую женщину можешь взять сам, если хочешь.

– Вот и славно. – Канджу улыбнулся. – Все дела, что касаются женщин, сопряжены с трудностями, а если женщины еще и молоды да прелестны, то трудности велики. Тотмактеф, я прошу тебя об услуге. Не приведешь ли Нехтнефрет?

Глава XVI

Вместе с муслаком?

Тотмактеф встал.

– Вскоре, думаю, и он нам потребуется, – ответил Канджу.

Урей шепнул у меня из-за спины:

– Я приведу его, если так захочет господин.

Канджу покачал головой. Когда писец оставил нас, он взглянул на планширь и потеребил бороду.

– Тотмактеф хороший юноша, Люций, однако он уже много познал и продолжает познавать. А познание частенько обращает добрых ко злу.

– Тогда само учение, наверное, есть зло, – сказал я.

– Ты не прав. Смотря кто что изучает, и самое главное – это надо запомнить прежде всего – познание должно служить нам. Тогда мы продолжаем служить Ахурамазде, если служили ему, только приступая к учению. Если же, напротив, мы служим знанию, то слишком поздно узнаем, что под личиной науки скрывается темный бог. А, вот и наша прекрасная Нехтнефрет. Молодец, Тотмактеф. У тебя есть подушка для нее?

– Могу и на палубу присесть, как все остальные, – ответила девушка, названная Нехтнефрет, и ловко опустилась на доски. У нее справные глаза, которые от коли кажутся еще краше, плотно сжатые губы и перевязанная рука. – Ты хотел поговорить о том, о чем я подумала, благородный Канджу?

– Вы с Митсерэу подруги, Нехтнефрет? – кивнув, спросил он.

– Сам знаешь. Я ради нее на все готова. Мы ведь как сестры.

– Митсерэу ответит так же?

– Уверена, что да.

Канджу обратился ко мне:

– Если хочешь поговорить об этом с Митсерэу с глазу на глаз, Люций, можешь сделать это сейчас. Мы подождем твоего возвращения.

Я покачал головой.

– Значит, приступим. Было бы неплохо, если бы Нехтнефрет сперва рассказала, как вы трое познакомились.

Нехтнефрет начала:

– Ты все забываешь, Люций, но ума тебе хватает, чтобы не верить, будто женщины всегда говорят правду. Впрочем, сейчас я расскажу правду. Это будет истина от начала и до конца. Можешь потом спросить Митсерэу или Муслака. Они поведают тебе все то же самое. Мы с Митсерэу певицы, то есть незамужние молодые и хорошенькие женщины, которых можно нанять для развлечения на гулянках: мы поем, танцуем, подаем напитки и всячески прислуживаем. Еще нам покровительствует Хатхор.

– Здесь это великая богиня, – негромко подсказал Канджу.

– Она была кормилицей Осириса, – кивнул я. Услышав это, Тотмактеф округлил глаза, хотя сам же недавно рассказывал мне то же самое.

– Все верно, – подтвердила Нехтнефрет. – Девушки вроде нас нуждаются в ее защите больше, чем можно подумать, поэтому, чтобы нанять нас, надо пойти в храм Хатхор. Жрецы присматривают за нами как могут, отказывают мужчинам с дурным характером, сколько бы те ни предлагали. А если мы попадаем в неприятности, стараются помочь.

– Пока что все ясно, – заверил я.

– Это хорошо. Надеюсь, так оно и есть. Сейчас мне нужна защита, Латро. Очень сильно нужна, и благородный Канджу согласен. Здесь нет жрецов Хатхор, я полагаюсь на тебя и Муслака.

Я дал слово защищать ее по мере сил.

– Спасибо. Меня просили рассказать о нашем знакомстве. Вот как все было. Вы с Муслаком заглянули в храм Хатхор в Саисе. Это наш с Митсерэу родной город.

Я кивнул.

– Муслак присматривал себе речную жену и выбрал меня. Ты говорил, что тебе жена не требуется, но потом увидел Митсерэу и захотел ее. Тогда еще, кроме Муслака, друзей у тебя не было.

– Муслак – наш капитан, – негромко объяснил Канджу.

– У тебя и сейчас нет друга лучше, Латро. Ты, может, этого не знаешь, но так и есть, а я нравлюсь ему так же, как Митсерэу нравится тебе. Вчера мы с ним ночевали в городе. Правда, не с тобой и Митсерэу, а в другой гостинице.

Я вспомнил место, в котором проснулся, и покивал головой.

– Час был поздний, и мы оба спали. Напились пива, ну и... сам знаешь, что бывает после. Однако посреди ночи меня, должно быть, разбудила Хатхор. Открываю глаза и вижу над собой женщину с кривым ножом. Лезвие блеснуло в лунном свете, лившемся сквозь щели в ставнях, и я схватилась за клинок. Вот, погляди.

Она сняла повязку. На ладони был длинный, хоть и не глубокий, порез. Еще свежая рана была обработана желтой мазью.

– Я закричала, Муслак вскочил, а женщина выбежала. Муслак запер комнату на засов, и только потом мы вернулись в кровать. Дождались, пока кровь перестанет течь, и поговорили. Я думала, мы заперлись, но была... навеселе, знаешь ли, и могла ошибаться. Муслак помнил, как запирал дверь. Он, конечно, осушил несколько чаш пива, однако мог выпить и больше, да не опьянеть настолько, чтобы ночевать в подобном месте с открытой дверью. Так вот, засов лежал на полу. Муслак подобрал его и вернул на место.

Я спросил, как женщина проникла в комнату. Нехтнефрет пожала плечами.

– Вот ты мне и скажи.

– Тотмактеф? – улыбаясь, попросил Канджу.

– Есть у меня догадка, – сказал писец, – и благородный Канджу с ней согласен. Эта женщина – если она та самая, которую видели остальные, – часто ходит в сопровождении большой черной кошки. – Он помедлил, а затем спросил у меня: – Ты когда-нибудь видел леопарда, Латро?

– Не знаю. Может быть. Шкуру его точно видел этим утром.

– Да, думаю, ты видел ее в храме Упуата. У нашего народа всякий первосвященник носит шкуру леопарда как знак принадлежности к сану. Раз уж ты видел эту шкуру и помнишь ее сейчас, то должен иметь кое-какое представление о размерах леопарда. Он куда крупнее обычной кошки, но меньше льва.

Я кивнул.

– Эта кошка примерно такого же размера, только она черная, а не пятнистая. Она могла бы влезть в окно по наружной стене гостиницы. Я частенько видел, как кошки карабкаются по глинобитному кирпичу. Оказавшись внутри, она могла приподнять засов зубами.

Нехтнефрет изобразила сомнение, каковое испытывал и я сам.

– Ее могли натаскать на это, – утверждал Тотмактеф. – Мы и не таким трюкам животных обучаем.

– Бабуин подошел бы лучше, – заметила Нехтнефрет. – Его и натаскивать проще, и лапы у него как руки.

Я согласился, прибавив:

– Судя по словам Нехтнефрет, женщина сбежала, увидев, что спавший в комнате мужчина.

– Муслак.

– проснулся. Стала бы она бежать, если бы ее стерегла огромная кошка?

Нехтнефрет прибавила:

– Муслак держал у кровати меч.

– Ты видела кошку? – спросил я.

Она покачала головой.

Тотмактеф сказал:

– Мужчина с мечом убил бы зверя в мгновение ока. Женщина просто не хотела лишиться питомца. К тому же она могла отправить его в коридор, сторожить дверь.

Я спросил писца, уверен ли он – и Канджу, – что эта женщина с нами на борту.

Ответил Канджу:

– Может показаться, что она на корабле с самого начала, хотя выходит лишь по ночам.

Я предложил осмотреть корабль, поискать ее. Тотмактеф напомнил, что это уже было сделано. Мгновение назад я спросил Урея, принимал ли я участие в осмотре. Он говорит, что на сей раз я не был числе искавших.

Я сижу в тени и записываю. Мы только что проплыли мимо трех кораблей, груженных лесом; Муслак говорит, что они плывут из дельты в Уаст. А у таинственной женщины, случаем, нет своего корабля? Или лодки, на которой она преследует нас? Урей необязательно говорит правду.

* * *

Я перечитал записанное. Спешу прибавить: сегодня мы с Муслаком постараемся заночевать в одной гостинице. Сговорились еще и на том, что я буду бдеть всю ночь.

Скарабей должен меня направлять, но у него нет крыльев. Без сомнений, они отломались.

Глава XVII

Всезверь^[15]

Кошка, что сопровождает женщину, просто ужасна. Сейчас-то легко писать, будто я не испугался; но какой смысл тут душой кривить? Если уж я сам не могу доверять тому, что пишу, зачем тогда дневник? К тому же страх – неизменный спутник всего, чего боятся. Любой человек, когда-либо ходивший по земле, испытает страх, глядя в глаза пантере.

Мы в Уасте Тысячевратном. Я сказал Митсерэу, что в городской стене не бывает тысячи врат. Не может же она состоять из одних дырок. В Уасте нет стены, сказала Нехтнефрет, а мужество солдат – лучшая оборона, в какой нуждается Кемет. Муслак возражает: никто, мол, не устоит перед Великим царем и никакая стена не защитила бы Кемет от его полчищ.

Позднее я поговорил на рынке с одним эллином, тоже назвавшим этот город тысячевратным. Тысяча врат, объяснил он, это все врата городских храмов и врата внутри святилищ. Вот их-то может быть тысяча, святилищ здесь и впрямь много; Муслак говорит, что во всех кеметских храмах имеется множество отгороженных вратами помещений.

Было уже поздно, когда сошли на берег. Мы сняли две смежные комнаты на верхнем этаже этой гостиницы и скромно поужинали. Муслак сразу засобирался на боковую; сон ему нужен, чтобы справно исполнять обязанности капитана, однако на ночь он, готовый вскочить при малейшем шорохе, положил под боком меч. У Нехтнефрет сна не было ни в одном глазу; Митсерэу обещала спать урывками, не давая заснуть мне. Она держалась не так хмуро, как мы, и пыталась взбодрить нас шутками и смехом.

– На мне проклятье, – сообщила она. – Мне нужно выпивать по пять чаш пива и спать до полудня, иначе потеряю свою красоту.

Она хочет новый парик, и чтобы я непременно купил его здесь.

Мы занялись любовью, а после я заступил на пост. Дверь оставил приоткрытой на ширину пальца, чтобы все слышать. В коридоре было слишком темно, и я ничего там не видел. Вскоре по тихому дыханию Митсерэу я понял, что она спит. На наш этаж поднялся хозяин гостиницы со светильником – проводил нового постояльца в комнату и помог устроиться. Затем он ушел, и я услышал, как деревянный засов входит в металлические пазы. Прошло, как мне показалось, много времени – не могу сказать, сколько именно, – и свет под соседней дверью погас. Потом началась пьяная ссора в комнате под нами, которую делило не то трое, не то четверо чужих друг другу людей. Через некоторое время она прекратилась; я и сам чуть не уснул, сидя на табурете. Стряхнув с себя сон, прошелся по комнате, достал меч и отрабатывал приемы, пока зевота наконец не ушла. Только потом снова спрятал клинок в ножны.

Из коридора донесся звук гонга – тихий, словно звон металлической чаши. Прозвучав лишь раз, больше он не повторился.

От его звука я наполнился благоговением, и страхом.

Меня словно окутали сети злого сна. Я поднялся, снова обнажил Фалькату и прихватил табурет. Не было слышно ничего, ни единого звука, и все же я знал, что в коридоре не пусто. Нечто ждало меня снаружи.

Толкнув дверь ногой, я шагнул за порог. Возможно, мне доводилось перебарывать страх сильней испытанного в тот момент – в памяти моей ничего не держится, и друзья подтверждают это, – но я сомневаюсь. Если бы потребовалась еще хоть капля мужества, открыть дверь я бы уже не решился.

В коридоре стояла тьма, черная, как почва Кемета. В противоположном конце, у лестницы, вновь прозвенел гонг, еле слышно. Я подошел к лестнице и стал спускаться по ступеням, двигаясь медленно и осторожно, ибо не видел ни зги. Нехтнефрет говорила про женщину в ожерелье, увешанную драгоценностями. Никакой женщины я не заметил и не мог вообразить, чтобы такая особа звонила в гонг. Я был напуган. Мне не нравится писать об этом, но это правда. Что за муж, спрашивал я себя, испугается бабы? Но, видимо, знал, что это не женщина. Уже тогда. В воздухе висел острый запах, терявшийся в общей вони. Не знаю, чем пахло, но это был не сладостный аромат, какой любят дамы.

Этажом ниже было тихо, как и на нашем, только еще темнее. Я прошел вдоль коридора, проверяя дорогу табуретом и мечом.

Шагов через двадцать-тридцать коридор закончился. Обернувшись, я увидел светящиеся желтые глаза. Рычащим голосом мне велели не приближаться.

Я не внял предостережению, но двигался словно в воде. Казалось, ночь закончится еще прежде, чем доберусь до обладателя этих глаз.

Со стороны лестницы раздался торопливый шорох сандалий – кто-то легконогий поднялся наверх. Глаза в темноте не сдвинулись с места.

Когда я был к ним уже совсем близко, раздалось рычание. Я увидел зубы, клыки, подобные ножам, что блестели, едва не светясь, в слабом свете. Это был зверь, который, тем не менее, молвил по-человечьи, веля стоять на месте.

– Звери не разговаривают. – Я не думал произносить ничего такого, слова сами вырвались при виде тех глаз и зубов.

– Это люди их не понимают, – ответила пантера.

Я остановился, хотя сразу этого не понял.

– Кто ты?

– Ты придешь в наш храм на юге, – сказала пантера, – и там узнаешь меня.

В коридоре зажегся свет. То ли кто-то в комнате у меня за спиной затеплил светильник, то ли подбросил топлива в огонь, так что озарилась щель под дверью. А может, это просто взошла луна. Как бы там ни было, в коридоре посветлело, и я увидел зверя целиком, здоровенную черную кошку размером с самого крупного из мужей.

– Встанешь против меня, смертный? – В вопросе прозвучали смерть и чудовищная злоба.

– Неохота. – Еще никогда я не говорил слов правдивее. – Однако мне надо вернуться наверх, а ты стоишь на пути. Если придется драться, так тому и быть.

– Попытаешься – умрешь.

Я ничего не ответил.

Кошка улыбнулась по-своему, по-звериному.

– Тебе не интересно знать обо мне? Вот ты сказал, мол, звери не разговаривают, а я, меж тем, говорю. Больше никто из зверей так не умеет. Я объясняю, и притом я – душа истины.

Когда-то давно я, должно быть, слышал, что боги порой принимают звериный облик. Не помню, кому принадлежали те слова, но в тот миг убедился в их истинности.

– Стал бы ты биться с богом?

– Да, – кивнул я, – при нужде.

– Слава твоя заслуженна. Я убью тебя, если придется, но куда охотней заручился бы твоей дружбой. Знай же, что я друг многим мужам, и всегда буду другом Человеку. – Вроде бы я кивнул. – Порой даже такому, как ты. Послушай. Мой господин дал члену паствы своего котенка. Ты его знаешь. Злые люди прогнали этого котенка, и он вернулся к господину, скуля и без конца жалуясь. У тебя тоже есть котенок. Подумай над этим.

Возможно, мне лишь казалось, будто я говорю с богом, которого намерен убить. Я сделал шаг вперед, потом еще и встряхнулся, словно пробуждаясь ото сна, в котором падал. Шаги послышались снова, на этот раз обладатель сандалий спускался.

– Я пришел все разузнать, – сказала пантера, – и помочь члену паствы. Многие боги пытались убить меня, и все терпели неудачу.

Шаги раздавались уже у него за спиной.

– Мой господин шлет ему помощника от своего имени. – Пантера мотнула хвостом из стороны в сторону, словно кот, что следит за добычей. – Прощай.

В тот момент я вспомнил, что прихватил с собой табурет вместо щита. Запустил им в пантеру, но той уже и след простыл.

Табурет загромыхал по пустой лестнице. Сандалии шуршали далеко внизу. Быстрая поступь затихла, и пропала совсем.

Когда я вернулся в комнату, Митсерэу спала вся в крови. Я нарезал свой головной платок на лоскуты, чтобы наложить ей повязку. Нехтнефрет услышала плач и помогла, разбудив слугу при гостинице, натащила чистых тряпок и затеплила светильник.

– Мне снилось, что у меня самый прекрасный на свете браслет, – сказала Митсерэу. – Рубиновый, обхватывал запястье, как пламя. Такого бы и царица не постеснялась.

Нехтнефрет спросила:

– Ты видела, кто тебя порезал?

Кажется, Митсерэу ее не расслышала. Ее большие темные глаза словно еще видели сон.

– Моя сестра Сабра попросила отдать ей браслет, – говорила она, – и я отдала. С радостью.

Нехтнефрет склонилась над подругой.

– У тебя есть сестра? Ты никогда не рассказываешь о ней.

– Да. – Митсерэу кивнула, когда сон наконец отпустил ее. – Старшая. Ненавистная Мафтет.

Сказав это, Митсерэу вновь расплакалась. Она бледна и очень слаба.

Рана чистая, длинная и глубокая. Скоро я скажу Митсерэу, что надо сменить перевязку; хочу еще раз взглянуть на порез при свете дня.

Пока хватит записей. Нужно урвать хоть немного сна. Муслак все это время продрых.

* * *

Мы снова на корабле. Я хотел показать Митсерэу лекарю, но тот еще не вернулся с берега. Тогда я отвел ее к Канджу, и они с Тотмактефом промыли рану и наложили целебную мазь.

– Она не даст краям пореза разойтись, – объяснил Канджу Митсерэу. – Главное, сама не тревожь рану и не поднимай тяжести. Ты потеряла много крови.

Митсерэу обещала ничего такого не делать, и Канджу отправил ее прилечь в тенечке.

– Ты должен принести ей самой лучшей воды, какую найдешь, – сказал он мне, – и смешать ее с вином. Пять долей воды на одну долю вина.

Я ответил, что вина нет.

– Зато есть деньги, Люций, а деньги всегда его купят. Ступай на рынок, едва он откроется. Только вино нужно хорошее, имей в виду. Бери у торговца с добрым именем.

– Я пойду с тобой, – вызвался Тотмактеф, – если благородный Канджу не возражает.

– Вода тоже должна быть хорошей, – напомнил Канджу, – самой чистой, какую получится раздобыть.

Затем он стал расспрашивать меня о событиях ночи. Я прочитал свиток, поведал о звоне, который слышал, и о коте.

– То был Темный бог, – сказал Канджу, хотя напуганным не выглядел. – Мы зовем его Ангра-Майнью. У нашего народа для него только это имя, зато у прочих найдется много других. Он – то, что пожирает звезды.

Я усомнился, что звезды можно съесть, но вслух возражать не стал.

– Мы называем его Апоп, – пояснил Тотмактеф, – или Ааапеф. Сет, Сут, Сутех, Сетчет и много как еще.

Я спросил, нельзя ли задобрить этого бога.

– Лучше бы этого не делать, – ответил Канджу.

Вернулся лекарь, с обезьянкой на плече. Эта обезьянка строила рожицы нам с Митсерэу, попискивала, шептала на ухо лекарю, пыталась заглянуть Митсерэу под тонкое хлопковое платье и делала еще много чего забавного.

Я рассказал лекарю о том, как ранили Митсерэу, однако он не захотел осматривать рану.

– Если благородный Канджу занялся ею, то мне больше делать нечего. Я изготовлю для Митсерэу амулет, дабы ничего такого впредь не повторялось.

Он взял у Митсерэу сумочку, которую та носит на шее; с сумочкой Митсерэу расставалась очень неохотно и уступила только по моему настоянию. Кошель ей дал жрец Хатхор.

– Что это за Темный бог, – спросил я, – которого благородный Канджу зовет Ангра-Майнью?

– Ты весь день сидишь на солнце, – ответил лекарь, – потому что тебе так удобно. Нет?

Я ответил, что не помню, но на меня это непохоже. Митсерэу подтвердила, что мы сидим в тенечке. Солнце в этих краях яркое и сильно печет; даже матросы отдыхают в тени, когда им нечем заняться. Мои солдаты – пятеро из Кемета – устраивают навесы из своих больших щитов.

– В таком случае, – сказал лекарь, – не стоит слушать тех, кто дурно отзывается о Темном боге.

Я спросил, не является ли этот бог в образе здоровенного черного кота.

– А, ты видел его слугу. Он часто принимает это обличье. Я вижу его таким по ночам, здесь, на корабле.

Я объяснил, что зверь не давал мне вернуться к Митсерэу, когда ее резали; лекарь обещал, что такого больше не повторится, что амулет, который он даст, защитит ее.

Митсерэу спросила:

– Как вышло, что меня порезали, не разбудив? Я выпила-то всего одну чашу. Клянусь.

– Нож у нее очень острый, – ответил лекарь, – и она знает чары, навевающие глубокий сон.

Мы стали спрашивать про таинственную женщину. Было же ясно, что лекарь ее знает. Он так и не ответил, объяснив, что еще не время и что если он раскроет имя женщины, то накличет беду.

– Если пантера бог, – допытывался я, – то с какой стати служит ей?

– Он не бог и не служит ей, – ответил лекарь. – Пантера служит Темному богу, а Сабра – мне.

Глава XVIII

Ручная обезьяна лекаря

ПОПРОЩАЛАСЬ, когда мы с Тотмактефом и Уреем отправились на рынок за вином для Митсерэу. Она махнула нам сразу обеими передними лапами, и в этом мне привиделся дурной знак. Если бы на меня такими глазами смотрел человек, я бы сразу посчитал его злым.

Канджу велел купить хорошего вина и самой чистой воды. Все из-за раны, которую нанесли Митсерэу, пока мы ночевали в гостинице. Сейчас я уже не помню ни гостиницы, ни пантеры, но знаю о них со слов Канджу. Я перечитал свиток, в нем так же записано все, что я ему поведал.

Когда мы сошли на берег и оставили позади причал и портовые склады, Тотмактеф заверил меня, дескать, Муслак ни за что не отчалит без меня, да и Канджу в любом случае не позволит ему отплыть без нас.

Первым делом, оказавшись на суше, мы купили новый платок. Голова у меня бритая, думаю, чтобы не дать завестись в волосах вшам, да и Тотмактеф подсказал, что с непокрытой головой местные примут меня за жреца. Жена торговца быстренько перешила платок по мерке на мой крупный череп. Плотный хлопок в синюю полоску защищает от солнцепека голову и заодно плечи. Мне очень нравится; я даже купил второй платок – для Урея, чья лысая башка выглядит как обритая.

Мы с Тотмактефом обговорили задание. Он заметил, что воды потребуется больше, чем вина. Хмельного будет достаточно и одного кувшина, тогда как воды потребуется сразу пять. Мы наняли ослика с переметными сумками, а потом дешево и без труда купили пять больших кувшинов для воды. Женщина, продавшая нам их, сказала, что не далее чем в сотне шагов от ее лотка есть иноземная лавка, и вот в ней продают лучшее во всем Кемете вино, отличное виноградное, прямиком из Эллады.

Мы отправились в лавку и там представились купцу по имени Агафокл.

– Мы говорили вчера, – напомнил он. – Ты приходил с хорошенькой юной госпожой, не помнишь? Я объяснял, почему мы зовем этот полис Фивами Тысячевратными. А ты сказал, что вы только прибыли в Уаст и держите путь на юг.

Помнить я этого не помнил, зато читал о встрече в свитке, поэтому ответил утвердительно.

– Я тебя еще раньше встречал. – Он побарабанил пальцами себе по груди, выдавая, как мне кажется, замешательство. – Потому и подошел к тебе и заговорил. Вот бы вспомнить, где мы виделись.

– И мне. Мое имя Латро. Оно тебе о чем-нибудь говорит?

Глаза у эллина распахнулись самую малость шире, однако он произнес:

– Нет... нет, ни о чем. Просто в Играх участвовал один Латрос. Говорю как слышал. Сам я на них не присутствовал, о чем, кстати, жалею. Молвят, тот Латрос стал победителем в панкратионе. Жуть какой борец.

– Латро – командир наших солдат, – пояснил Тотмактеф. – Я знаю, какой он прекрасный борец, но он точно не задира.

– Солдат?

– Было решено, что в Уауате нам потребуются вооруженные бойцы.

– Я бы сказал, что один добрый воин у вас точно есть. – Агафокл снова постучал себе по груди пальцами. – У меня на родине... я бы мог, наверное, даже поклясться... тот Латрос, борец, был вольноотпущенным рабом Павсания. Не один ли это человек?

Тотмактеф покачал головой:

– Латро – воин Сидона. Вероятно, тебе известно о портах пурпуровых людей больше моего, но этот город, как я понимаю, подчинен Великому царю.

Это звучало ново для меня, и сомневаюсь, что все было истиной. Я поинтересовался у Тотмактефа, откуда он столько про меня знает; говорит, от Муслака.

– Так это не ты? – спросил меня Агафокл.

Я ответил, что нет, если только упомянутый им Павсаний – не царь Сидона.

– Он царевич Веревки^[16]. – Агафокл как-то странно взглянул на меня. – Очень знаменитый.

Я пожал плечами, и тогда заговорил мой раб Урей, объяснив, что мы пришли купить вина, самого лучшего. Все это было произнесено на языке, которым здесь пользуется большинство.

– Верно, – сказал Агафоклу Тотмактеф, – но мы не купим кувшина, не испив из него.

– Я бы и сам такого не продал, – заявил Агафокл, – однако прежде хочу увидеть деньги. Лишь потом отведаете моего вина.

Я показал серебряные и золотые монеты из своего кошеля.

Агафокл улыбнулся и принес великолепно расписанную амфору.

– Вот, самое лучшее, что я прихватил в недавнем плавании. Из имения Кимона^[17], с южных склонов его виноградников. Верить не обязательно, ведь это истинно так, к тому же ваше нёбо все подтвердит. Хотите ли испробовать?

Мы согласились, и Агафокл наполнил для нас пиалы. Вино и впрямь оказалось отменным, теплым и ароматным, сухим, но без кислинки. Мы узнали цену: она была высока, но разумна. Тотмактеф сказал: надо брать, да не один кувшин, а два. На том и сговорились. Я отдал деньги.

– Еще нам нужна вода, – прибавил потом писец. – Не простая, а чистейшая и свежайшая, какую только можно достать.

– Я знаю, где лучший колодец в Кемете, – заверил нас Агафокл.

Оставив за себя главным помощника, он сам повел нас. Искренне заверил, что без провожатого мы нипочем не нашли бы имения Чартхи.

Это был дом со множеством крыльев и двориков, на некотором удалении от города; его обнесенные стенами земли оказались втрое шире иного сельского угодья. Выслушав с полдесятка доводов и не раз повторенных объяснений, носильщик наконец отправился в дом поговорить с кем-нибудь из старшей прислуги, оставил нас четверых (с мальчишкой-погонщиком осла) среди попрошаек, что не покидали врат, и двух цепных псов, готовых цапнуть всякого, кто подойдет слишком близко.

Наконец нас приняли, и мы с Агафоклом и Тотмактефом увидели Чартхи. Тот прохлаждался в тенечке, глядя, как его дети резвятся среди фонтанов, цветов и лозы. Агафокл объяснил ему, что мы чужеземцы и плывем на юг. Тут эти двое переглянулись.

– Я рад привечать вас в своем доме, – произнес Чартхи, – и дам столько воды, сколько увезет дюжина осликов. Лучше моего колодца просто нет, как и сказал вам мой друг Агафокл. Но я бы ни за что не простил себе, если бы не выказал гостеприимства. Вы приплыли издалека, много прошли пешком, а день такой знойный. Не хотите ли отведать фиников и инжира, с чем-нибудь получше воды в ваших чашках?

Мы поблагодарили его, и он отвел нас к большому столу в другой части сада.

– Мой друг сказал, что вы держите путь в Уауат, – напомнил Чартхи, когда подали угощения. – Если цель ваша тайна, я не обижусь. Однако, если не тайна, мог бы помочь. Нам что-то мешает об этом поговорить?

– Никакого секрета нет, – молвил Тотмактеф, – хотя мы исполняем поручение сатрапа. Он отправил моего господина на корабле с девятью воинами собирать сведения о южных землях.

– Я виделся с достойным князем, – заметил Чартхи, – и он должен хорошо знать наш город. Он посещал его не раз.

– Мы идем еще дальше, – пояснил Тотмактеф. – Дальше твоего города и даже Уауата.

– Ах! До самого Яма?

– Еще дальше.

– А вы отважные люди, и я прекрасно понимаю, отчего мой друг Агафокл привел вас ко мне. – Больше Чартхи не улыбался, и на мгновение мне показалось, что он готов заплакать. – Мой старший сын, моя кровиночка Камес, сгинул в тех землях. Что вам известно о золотых приисках?

Тотмактеф выпучил глаза. Да и я, наверное, тоже.

– Ничего, – ответил писец. – Точнее, совсем мало. Приисками владели фараоны древности, но теперь жилы истощены.

– Так и есть, – прошептал Чартхи. – Вернее, все именно так и говорят. Но правда ли это? Кто их видел?

– Я – нет, – сказал Агафокл.

– Ия нет. Эллины, жители дружественной нам страны, развили искусство золотодобычи намного глубже, чем наши пращуры. Агафокл, у тебя есть серебро?

– Не у меня, а у моего города. Афины владеют богатыми серебряными копями. Во всем свете нет края, который не знал бы и не ценил серебряной «совы».

Чартхи обратился ко мне:

– Ты ведь и сам эллин, разве нет, Латро?

Я пожал плечами; но когда Агафокл обратился ко мне по-эллински, я тут же ответил, внезапно для себя выяснив, что знаю этот язык лучше, чем кеметский.

– Как по мне, он не эллин, – заявил другу виноторговец. – И никакой не веревочник, ибо он не акает, как уроженец Страны молчаливых^[18]. Он худо-бедно изъясняется, как человек моего города, но вряд ли родился там.

– Вот и мы сомневаемся, – сказал Тотмактеф. – Он наемник на службе Сидона, я же говорил. Царь Сидона служит Великому царю, а ни один эллин не стал бы служить Сидону.

Агафокл улыбнулся и откинулся на спинку кресла.

– Не будь в этом так уверен, святой Тотмактеф. Великий царь покорит Элладу так же, как покорил Кемет. Раз уж могучая империя не устояла перед его натиском, то как быть городам, которые вечно ссорятся?

– Городам-то не выстоять, но это под силу вам, эллинам.

Агафокл покачал головой:

– Не все из нас такие дурни. Отчего бы не сдаться мирно, говорю я, как сдались уже многие царства? Кто-нибудь из вас заклеймил бы меня предателем за то, что я сейчас сказал? За попытку спасти жизни тысяч моих сограждан?

– Только не я, – ответил ему Тотмактеф.

– И не я, – вторил Чартхи. – Мне бы только хотелось задать тебе прямой вопрос и услышать прямой ответ, если хочешь и впредь пользоваться гостеприимством моего дома. Если бы прииски снова нашлись и оказались изобильны, разве не постарался бы ты всеми силами известить о том сатрапа?

– Конечно, – ответил Агафокл. – Только ты не того спрашиваешь. Спрашивать надо вот этих троих.

– Нет, не надо. – Чартхи снял головной платок и бросил его слуге, который побежал за другим, свежим. – Я обнажаю голову пред вами и пред Справедливым богом^[19]. Я раскрываю все.

– Честь для нас, – негромко произнес Тотмактеф, и мы с Агафоклом кивнули.

– У меня есть карта. Все из вас знают, что это такое?

Тотмактеф знал, а вот Агафокл нет. Мне это слово было неизвестно, но я промолчал.

– Это рисунок земель, какими их видит парящий в небе стервятник, – пояснил Чартхи и вышел.

Я признался спутникам, что удивлен: отчего хозяин не послал слугу?

– Карта – это тайна, не сомневайся. – Агафокл обратился ко мне на эллинском. Выяснив, что я владею им, он теперь часто так поступает.

Тотмактеф озадаченно прислушался; мне кажется, понимает он больше, чем думает торговец вином.

Вернувшись, Чартхи отослал слугу и развернул карту.

– Эта линия – река, текущая на юг, – сказал он. – Этот маленький квадратик обозначает город Нехен, а этот – южный город Абу на самом краю Кемета.

Агафокл спросил, где же тогда Уаст, и Чартхи ответил, что он расположен выше верхней границы карты.

– Прииски вот здесь. – Он пальцем обвел место на карте.

– Я все забываю, – признался я. – Есть такой недостаток, вроде заикания, и мне от него никак не избавиться. И все же я бы осмелился предположить, что существуют царства меньше очерченного тобой круга.

– Много меньше, – подтвердил Агафокл. – Сколько потребуется времени, чтобы добраться туда на колеснице, запряженной парой добрых скакунов?

– Дня три-четыре, по моим прикидкам, – ответил Чартхи. – При условии, что у коней будет вода. Еще больше времени, разумеется, уйдет на то, чтобы тщательно исследовать эти земли. Где-то год, а то и больше.

– Это Красная земля? – спросил Тотмактеф.

Чартхи пожал плечами:

– Не знаю, я там никогда не бывал. Может, какая-то часть этих земель красная, а может, все они пустынны. Возможно, есть ровные пастбища. Меджаи, с которыми я беседовал, говорят, что травы́ в тех краях вдосталь.

– Они знают, где прииски?

Чартхи снова пожал плечами.

– Мне говорили, что нет. Если хотите услышать мое честное мнение, то царь нехсиу и его министры знают о расположении некоторых копей и пытаются их разрабатывать. Однако вряд ли им известно обо всех месторождениях.

Тотмактеф сказал:

– Мы с Латро благодарим тебя за гостеприимство и сведения. Если позволишь наполнить кувшины твоей замечательной водой, мы не станем тебя дольше тревожить.

– Вы не будете искать прииски, – понимающе вздохнул Чартхи. – Не смею винить вас.

– Не станем. У нас нет в запасе года, благородный Чартхи, времени намного меньше. Если встретим твоего благородного сына, то окажем ему любую помощь, но не в ущерб нашей задаче. Однако не могу обещать, что будем искать его или прииски.

– В том нет вашей вины. Могу я попросить о другой услуге в обмен на воду? Это небольшая просьба, и для вас она не обременительна.

– Будем рады исполнить ее, – ответил Тотмактеф.

– Когда наполните кувшины, возвращайтесь сюда.

Так мы, конечно, и поступили. Теперь Агафокл с нами на корабле, и у него вторая карта, на которой, как говорят, указано точное расположение десяти с лишним приисков. Агафокл и Тотмактеф беседуют с Канджу. Уверен, эллин поедет с нами, исполняя просьбу Чартхи.

Я смешал вино с водой, как велел Канджу. Это были отменная вода и отменное вино, и Митсерэу выпила очень много, повеселела, стала петь и пританцовывать в такт. Сейчас она спит. Я постоянно перекладываю ее, чтобы она оставалась в теньке.

* * *

Когда я смешивал вино с водой для Митсерэу, пришла обезьяна. Только что она сидела у меня на плече и попискивала, глядя, как я пишу. Стоило же убрать свиток, она прошептала:

– Итак, ты не встречал Господина?

Я погнал ее прочь; мог бы – камнями побил бы. Скверное животное. Пугает меня.

Глава XIX

Бог лекаря

Великий бог юга желает говорить со мной. Так сказал сам лекарь, и возможно, это правда. Тем временем капитан нашел палки, и мы с солдатами дрались, отрабатывая кеметскую манеру боя. Палок всего четыре, поэтому за раз упражняться могут лишь двое.

Про это упражнение рассказал Аахмес. Говорит, так готовятся солдаты в армии Кемета. Одну палку привязывают к левому предплечью. Это «щит». Палка в правой руке – «меч». Бить кончиком запрещено – слишком опасно. Я сразился со всеми по очереди, начиная с солдат из Кемета. Они уже занимались этим прежде, и мне показалось, что будет лучше, если трое солдат Канджу из Парсы сперва пять раз увидят все в действии и лишь потом приступят к упражнению сами. Аахмес хотел сразиться последним; я поставил его последним среди кеметских солдат, но не во всем отряде, как он хотел.

У Митсерэу болит голова. Она отмахивается, мол, по утрам для нее это дело обычное. Я велел Урею смешать для нее вина с водой, а Нехтнефрет – уговорить ее выпить это. Каждого солдата после учебного боя я тоже заставляю пить.

Когда дерешься с щитоносцем, делаешь так, чтобы он сам себе закрыл обзор. В игре с палками сделать это намного труднее, но так, наверное, к лучшему. Впрочем, не уверен.

Люди из Кемета, видя, что слабины я давать не намерен, бились славно, все до единого. Первым шел Уро – чуть не отколошматил меня. Я недооценил его, старался не сильно сопротивляться. Возможно, и он не хотел позорить командира, поэтому некоторое время мы с ним играли. Однако потом Уро принялся за дело всерьез и почти победил, но, получив по башке, растянулся на палубе.

Митсерэу ликовала.

Я тогда отчего-то проникся к ней сильной любовью. Видимо, из-за ее болезни. Я все забываю. Митсерэу с Муслаком говорили про это, и Урей подтверждает их слова. Подтверждает и свиток. Я больше не помню обнесенного стенами дома и садов Чартхи, о которых прочел, прежде чем сесть писать. Зато когда обратился к лекарю, тот сказал, что забывает лишь голова. Голова – это престол рассудка, а сердце – престол чувств и бьется, когда нас что-то трогает. Мое сердце никогда не забудет ликования Митсерэу.

После Уро я по очереди сразился и с остальными. Лучше всех показал себя Аахмес, он единственный бился шибче Уро. У него преимущество в росте, но я подсек ему ногу и провел палкой по шее, как бы отрубив голову.

Люди из Парсы умели куда меньше. Следили за моим лицом, а не палкой, за что и поплатились. Когда их ушибы заживут, поупражняемся снова.

Лекарь наблюдал за нами так же, как и капитан. Ни один не вызвался поучаствовать. Когда мы закончили и смыли с себя пот, лекарь обратился ко мне, заговорив с глазу на глаз:

– Есть на борту кто-нибудь, с кем ты побоялся бы сразиться на этих вот палках?

Никого, ответил я, прибавив, что побить меня можно, а тот, кто боится мелкого поражения, никогда ничему не научится.

– А если бы мечи были настоящими?

Вопрос заставил меня задуматься. Наконец я сказал:

– Мой раб Урей.

Лекарь рассмеялся:

– Не многие боятся своих рабов.

– Может, просто мало боятся? – пожав плечами, спросил я в ответ. – Я не предлагал ему волю?

– Не знаю.

– Тогда скажу ему, что сегодня он волен.

– В таком случае, говорил. Очень уж рвешься освободить его.

Я обещал спросить о том Урея, а после прибавил, что сегодня усвоил о себе кое-что новое.

– Не от меня, – покачал головой лекарь. – Всех, кто учит, ненавидят.

– Хочешь сказать, что мои солдаты возненавидят меня за науку владеть мечом?

– Нет, они возненавидели тебя много раньше. – (Не верю.) – Я сам никого не учу, зная, что мои ученики станут сильнее и уничтожат меня. Советую и тебе поступать так же.

– Вот и не учи меня.

Лекарь улыбнулся и снова покачал головой.

– Мои люди последуют за мной в битву, – заверил его я. – Вот увидишь.

– Последуют, последуют. Они же знают, какой ты славный боец. Но там, где нет врага, опасаться следует их.

Я поблагодарил за предупреждение и обещал попросить Урея напоминать мне о нем.

– А кто предостережет тебя от раба?

Поразмыслив над этим, я сказал:

– Ты и предостережешь, или Митсерэу.

Лекарь хихикнул, неприятно напомнив свою ручную обезьяну.

– А дальше ты скажешь, что мы предостережем тебя друг о друге.

– Уверен, ты предостережешь, если нужно будет.

Я развернулся, готовый идти, но лекарь остановил меня.

– Я совсем не это хотел сказать. Красный будет говорить с тобой. При встрече я обещал отвести тебя в его храм. Ты давно забыл ту беседу, если только заново не прочел о ней в свитке.

Я признался, что ничего такого не помню, и спросил, что еще за Красный.

– У него много имен.

Обезьяна спрыгнула со снастей на плечо лекарю, но он не обратил внимания ни на питомца, ни на его крики.

– Мы с тобой можем называть его Сет. Я – из его жрецов.

– Он бог?

Лекарь кивнул:

– Бог пустыни и Темный бог, бог ночи и бури, сын Небосвода^[20]. Ночью, когда все уснут, мы с тобой должны прийти сюда, на нос, и ждать его. Если он не явится до восхода, то уже не придет.

Когда лекарь сообщил мне это, был уже вечер. Вскоре мы зашли в порт. Я поел с капитаном по имени Муслак и его женой Нехтнефрет. Митсерэу перепила самого Муслака. На пиво для нее я не скупился. Потом полежал с ней на крыше гостиницы, пока она не заснула, и тихонько вернулся на судно.

Матрос, которого Муслак оставил стеречь корабль, вскоре заснул. Я ждал, сонный от выпитого пива и съеденных ячменных лепешек, но тут меня похлопали по плечу.

Встрепенувшись, я увидел за спиной женщину, высокую и прекрасную. Она улыбнулась и подняла руки, показывая, что безоружна.

– Я Сабра, и я твой друг. Ты оставил Митсерэу одну, Латро?

Я кивнул.

– Будем надеяться, что с ней не случится ничего дурного. Могу я спросить, что ты здесь делаешь?

Я ответил, что лекарь велел ждать явления Красного.

Она накрыла мою руку своей, холодной и твердой.

– Если он появится, Латро, убедись, что это и впрямь Красный.

Несколько раз сон едва не сморил меня. Я встал и мерил палубу шагами, а когда снова сел, то все-таки задремал.

Позднее ко мне подсел незнакомец. Выглядел он утомленно, но я проговорил с ним, лишь бы не уснуть. Бдение давалось с трудом. Я заметил незнакомцу, что у него как будто выдалась тяжелая ночка в гостинице.

– О, еще какая! – рассмеялся он над собственным несчастьем и сразу же понравился мне. – Я заплатил за сон на крыше, устроился спать, а посреди ночи ко мне пришла женщина и предложила возлечь с ней. Она была из тех, которые есть в Речной стране. – развел он руками. – Ну, знаешь.

Я ответил, будто бы знаю, потому как он этого явно ждал.

– Спрашиваю, какова плата, и женщина мне: приму все, что предложишь. И я, как дурак, согласился. Голова у нее была обрита, а значит, происходила она не из низов. Но и парика на ней не было, что показалось мне странным. – Потешаясь над собственной глупостью, незнакомец покачал головой. – И я считал себя умным! Вот, будет мне наука. Затем я велел ей лечь и растянулся рядом, – продолжил он, – объяснил, как мог, на местном дикарском языке, чего от нее жду. На нашем она говорила хуже твоего, но про те штуки, о которых ведут речи в Башенном холме^[21], догадалась. Мы вполне друг друга поняли.

– Все стало еще интереснее, – не останавливался эллин, – когда я поднял взгляд и увидал вторую женщину. Лица ее не разглядел. Да что лицо, когда в лунном свете блеснул нож! Я завопил, женщина скатилась с меня, а та, другая ударила. Меня не задела, но вот первую, возлежавшую со мной, полоснула по бедрам.

Эллин вздохнул и замолк, и я спросил, что было дальше.

– Ты не поверишь, но, думаю, все равно все забудешь, а потому неважно. Вторая женщина утерла клинок о лицо. – Он показал как: провел воображаемым ножом по левой щеке, потом по правой. – Слыханное ли дело?

Я ответил, что и верно неслыханное.

– Вот и я о чем. Однако на том дело не закончилось. Какой-то муж схватил вторую женщину и давай сыпать угрозами. Голос у него был как у змея. Я пытался встать, да, услышав его, перепугался насмерть. Но и это еще не все. Дальше происходило больше невероятного.

– Пока что я верю каждому твоему слову. И, наверное, даже знаю, кто был тот муж.

– Как скажешь. Зарычал лев. То есть мне так почудилось. Я огляделся и увидел человека в маске, изображавшей вроде как собачью морду. С ним была кошка. Здоровенная, нет, огромная, но вроде бы не совсем лев. Женщина, с которой я возлежал, давай орать и плакать; муж, что держал другую женщину, ту, с ножом, бухнулся ниц.

– Что было после? – спросил я, когда незнакомец снова вздохнул.

Он заговорил было дальше, но, передумав, поинтересовался:

– Латрос, у тебя вина не найдется?

Мы отыскали амфоры, из которых Урей брал вино для Митсерэу, но сосуды оказались пусты.

– Я торгую вином, – посетовал незнакомец, – а сейчас, когда мне самому хочется пить, его нет. Неделя уйдет, если попытаюсь пешком вернуться до своей лавки.

Я спросил, где его лавка, и он ответил, что у самого рынка. Мы причалили поздно, поэтому на местный рынок я еще не заглядывал.

Виноторговец спросил, не хочу ли я прилечь и поспать, и я ответил: нет, не хочу, мол, ожидаю кое-кого, кто обещал прийти и поговорить со мной. Торговец признался, что и сам спать не хочет, к тому же все еще боится оставаться один. Женщина с ножом сиганула с крыши, сказал он. Человек в маске сделал ей знак, и она спрыгнула, хотя до земли было целых четыре этажа. Так мы и просидели за разговором, хотя я был уверен, что бог лекаря не явится, пока я не останусь один. Человека зовут Агафокл, и он родом из Эллады. Он старше Муслака, пытался подольститься ко мне и говорил вкрадчиво. Думаю, лучше ему не доверять.

Бог лекаря так и не явился, в отличие от самого лекаря. Лицо его было маской скорби. Он спустился в трюм, словно бы собираясь заночевать там, однако вскоре вышел на палубу, неся ящик размером с себя. Я остановил лекаря, видя, как он с ношей собирается обратно на берег, но в ответ услышал, дескать, это личная собственность, о чем имеется документ. Лекарь показал подпись, однако прочесть ее мы не смогли. Агафокл мудро заметил, что владелец ящика должен бы знать о его содержимом. В нем пусто, отвечал лекарь, подняв затем крышку. Оказалось, кое-какая его вещь на берегу, и он собирается вернуть ее в ящик, дабы потом все это отнести назад на корабль. Мы отпустили его.

Вскоре он вернулся, освещая путь двум мужам из Кемета, крестьянам (так сказал Агафокл) с необритыми головами. Я сам спустился в трюм и принял ящик, хотя кражи опасаться не стоило. Удивился тяжести ноши; остальные говорят, что из памяти у меня все стирается, однако я помнил, с какой легкостью поднимал крышку лекарь. Я сделал то же и обнаружил внутри помятую восковую фигуру: обе руки отломались, а лицо расплющилось. Тогда я захотел поинтересоваться, кто на такое сподобился и зачем; но не стал этого делать и вернул крышку на место, спросив, куда класть ящик. Где стоишь, там и клади, ответил лекарь и опустил сверху светильник. Я напомнил ему не оставаться тут с огнем и сам поднялся на палубу.

Сейчас запишу кое-что странное. Все это правда, что бы я ни подумал потом, прочитав свиток в будущем. На крышке лекарева ящика имеются две ручки, но не снаружи, где им вроде бы место, а внутри. Фигура хваталась за них восковыми руками.

Солнце поднялось, и я записал все, что знаю, изложив одну только правду. Постараюсь поспать. Не ложился всю ночь.

Глава XX

Сабра

Восковая женщина, которую Сахусет возил в трюме, готова. Мы с Тотмактефом дивились его мастерству. Такие изваяния, объяснил Сахусет, полезны в лекарском деле: если женщина стесняется показывать, где болит, то без стыда может указать это место на кукле.

– У тебя, без сомнений, и прежде бывали подобные фигуры, – заметил Тотмактеф, – раз ты так уверенно рассуждаешь об их применении.

– Дома осталась одна, притом отличная, – сказал Сахусет, – и мне даже жаль, что я ее не прихватил. Соглашаясь отправиться в странствие, я не предполагал, что в дороге придется лечить женщин. Теперь Митсерэу и Нехтнефрет требуют внимания больше, чем все эти мужи.

– Говорят, чародеи оживляют восковых и деревянных кукол. Признаюсь, я такого не видел.

Лекарь улыбнулся:

– И не увидишь, в моем исполнении – точно.

– Но ты ведь на такое способен? Если захочешь?

– Разве я чародей, святой Тотмактеф?

– Чародей, ну, или мне так сказали.

Лекарь пожал плечами:

– Как и ты. Всё – матросские россказни. Ты не отрываешься от старых свитков, ну, или так мне сказали. Уверен, вы с Канджу больше любого на этом корабле сведущи в магии. Не хотели бы попытаться оживить мою куклу? Когда я закончу ее?

Пока они говорили, я разглядывал восковую руку женщины, которой занимался лекарь. Женщина моргнула, глянула на меня и вроде как едва заметно улыбнулась. Не знаю, что теперь думать.

* * *

Женщина, ухаживающая за мной, говорит, будто я проспал почти весь день. Ее имя Митсерэу (я только что спросил). Она юна, совсем еще девчонка. Сперва я принял ее за подругу, потом за рабыню, а оказалось, она мне жена. Вряд ли бы я взял в супруги женщину не своего племени. Может, я и не помню даже своего имени (по словам Митсерэу, память у меня пропадает постоянно), но знаю откуда-то, что принадлежу к какому-то народу. Язык моей речи и моего письма – не тот, на котором мы говорим с Митсерэу.

Пришла жена капитана. Присела и попросила Митсерэу опуститься рядом, но та ответила, что предпочитает стоять. Жена капитана представилась, в шутку назвавшись Высоким Сикомором. Когда она ушла, я спросил у Митсерэу о значении ее собственного имени. Она со смехом стала дразнить меня, пока я сам не припомнил, что ее зовут «котенок». Оказалось, когда Митсерэу смеется надо мной или когда она меня дразнит, это даже приятно.

Подошли два мужа ее народа. Тот, что постарше, высокий и сутулый, с ручной обезьянкой, – Сахусет. Тот, что моложе – не старше солдат, которые, если верить Митсерэу, подчиняются мне, – Тотмактеф. Тотмактеф заметил, что я долго спал, и спросил, не бдел ли я прошлой ночью. Да, ответил я, припомнив, как приплыло на лодке солнце. Сахусет и сам долго спал; это, мол, обычное дело для тех, кто странствует по реке. Наш капитан и команда правили кораблем; это не сложно, пока дует северный ветер и нечем заняться. Сахусет присел и предложил игру, в которую играют на пальцах. Правил я не знал, но Митсерэу меня научила. Она лежала на палубе, приподнявшись на локте. Тотмактефу вскоре надоело смотреть, и он ушел.

Сахусет напомнил:

– Ты ждал Красного бога, Латро. Красный хотел говорить с тобой, вот ты и не спал. Этой ночью снова придется бдеть.

Я обещал дожидаться бога, чувствуя, что меня еще не скоро потянет в сон.

Митсерэу задала очень уместный вопрос: как опознать при встрече Красного бога? Он принимает множество форм, ответил Сахусет; бог мог явиться в образе кабана, водяной лошади или крокодила. Сахусет назвал еще каких-то животных, но я их забыл. Он описал огромную статую Красного бога в храме, при котором когда-то служил, в городе Миам: красный человек с головой дикой собаки.

Затем он встал и, зевая, потянулся.

– Только вдохните этот воздух! Разве он не чудесен? Митсерэу сморщилась, а я из вежливости согласился. – Земля восходит, – сказал Сахусет. – Мы приближаемся к моему дому. До Абу уже недалеко.

Капитан, подслушав нас, подошел.

– Недалеко, – согласился он. – Рассчитываю быть в Абу к вечеру. Местечко, как говорят, дикое и чуждое. – Он посмотрел на меня с улыбкой: – Я знаю, что ты не помнишь меня, Левкис, но я Муслак, самый старый твой друг.

Он явно старше и совсем не красавец, но его взгляд выдает правдивые речи. Муслак и Митсерэу настоящие мои друзья. Как и высокий солдат из Кемета, мне кажется. Вряд ли молодой писец друг хоть кому-то из нас, и пусть мне хотелось бы заиметь союзника в лице высокого худого лекаря по имени Сахусет, вряд ли я с ним дружу. Он смотрит на меня холодными глазами без радости, а потом быстро отводит взгляд.

– Сейчас Абу на южной границе Кемета, – сказал капитану лекарь, – но всего несколько столетий назад Кемет простирался на юг на сотню дней пути. Многие семьи там ведут свой род от поселенцев из Уаста, прямо как я.

Митсерэу спросила:

– У тебя есть родственники в Уасте, лекарь?

Тот покачал головой:

– У меня даже в Миаме семьи нет, а уж в Уасте подавно.

– И у меня нет. В эти дни мой муж Латро – единственная моя семья. Да и то лишь на время странствия туда и обратно. Как насчет тебя, капитан?

– У меня жена, три наложницы и семнадцать детей, – широко улыбнулся Муслак. – То есть было семнадцать, когда я покидал дом. Сейчас уже, наверное, больше.

Митсерэу засмеялась; смех у нее красивый и звучит он, похоже, часто.

– Вот и одолжил бы нам родственника-другого. Тогда б у нас всех были семьи.

– Мог бы отдать наложницу, – ответил Муслак, – будь она здесь, со мной.

Я сказал:

– Так ведь у тебя тут жена. Она говорила с нами недавно.

– И верно! Значит, две жены, семнадцать детей и три наложницы.

К нам присоединился коренастый муж одних лет с капитаном. Должно быть, он слушал нас. Его кеметский еще хуже моего.

– В таком случае, одна наложница должна отойти вот этой доброй девушке, разве не так? Уверен, применение ей найдется.

– Вот-вот! – снова рассмеялась Митсерэу. – Я бы сдавала ее внаем и жила на эти деньги.

– В моем краю женщины нередко развлекают друг друга, – заявил незнакомец, – да и остров Лесбос этим славен. Впрочем, капитан, я бы хотел сказать тебе, что этот ученый господин прав насчет земель к югу от второго порога. Они принадлежали фараону. Как и прииски, хотя сейчас на все предъявил права царь Нубии.

– Что еще за прииски? – поинтересовался я.

– Об этом лучше не распространяться, – ответил незнакомец.

– Золотые прииски, – пояснил для меня Сахусет.

– Не знал, что тебе о них ведомо, – обескураженно признал незнакомец.

– И не было, – ответил Сахусет, – но я рос в Уауате и знаю, что там добывали.

Митсерэу выпучила глаза:

– Золото там стоит дешево?

– Нет, – сказал Сахусет. – Жилы иссякли, да и не найдется на всем широком свете такого места, где золото стоило бы дешево.

* * *

Ночь провели на корабле. Мы с Митсерэу отправились вместе с капитаном и его женой на берег, сытно поужинали и возвратились сюда. Митсерэу вскоре заснула, а я остался бдеть, глядя в сторону множества огней бухты и г о рода. На острове посреди бухты стоит башня, приземистая, но крепкая, а сам город от портового района отделяет стена. Мы в него так и не попали; когда прибыли, ворота уже закрывались на ночь. На корабле со мной был помощник капитана. Его имя Азибаал. Также остались Уро из Кемета и Вайю из Парсы, который зовет этот город Йебу. Вайю говорит, что утром мне придется увидеть сгана, вместе с капитаном и еще одним человеком, которого он назвал по имени. Кто этот второй, я не знал, однако неведения своего демонстрировать не хотел.

Вместе с нами на корабле был мой раб. Его имя Урей. Этот согбенный и длинношеий кеметский муж средних лет сидел в трюме, но как только мы вернулись, поднялся нас поприветствовать. Я заметил, что Митсерэу побаивается его, хотя сама в этом не признается. Урей смиренно попросил дозволения вернуться в трюм, пообещав явиться по первому зову. Я отпустил его. Наверное, там внизу у него спальное место.

Позднее на борт поднялся лекарь Сахусет. Он хотел поговорить со мной наедине, и потому я отослал Уро с Вайю на корму, где они разговорились с Азибаалом и кормчим.

– Митсерэу не верна, – сообщил Сахусет. – Тебе об этом известно?

Я покачал головой.

– Прошлой ночью она возлежала с Агафоклом.

Я спросил, кто это.

– Муж из Эллады, виноторговец.

– Тот, что говорит о приисках?

– Да, он самый. Ты ушел, а Митсерэу напилась. Предложила себя Агафоклу, и он ее взял.

– Он станет биться со мной за нее?

Сахусет тихо рассмеялся. Ночью на борту темного корабля такой смех слышать неприятно.

– У него для этого кишка тонка, я уверен.

Я пожал плечами:

– Значит, Митсерэу моя. Вот если он тронет ее у меня на глазах, то его ждут неприятности.

– Я собирался изготовить для тебя амулет, который обеспечил бы ее верность.

– У нее и так уже есть амулет. В форме бычьей головы. Митсерэу говорит, что получила его от тебя.

– Откуда тебе знать? Ты же все забываешь.

Я сказал, что видел амулет у нее на шее за ужином и спросил, для чего он.

– Она не носила его несколько дней. Прошлой ночью он бы ее уберег, только не от Агафокла. Не для того сделан.

– И от чего же он защищает?

– От меня, – произнес где-то позади женский голос.

Я обернулся. Удивившись тому, что с нами на корабле еще одна женщина, вслух заметил, как скрытно она подкралась.

– Мы всегда ходим тихо.

Сахусет прочистил горло и представил ее:

– Латро, это Сабра, моя жена.

Я сказал, что Митсерэу называет себя моей женой, и спросил, правда ли это.

– Только пока ты сам так утверждаешь, – усмехнулась Сабра.

Голос этой женщины так и манил, хотелось коснуться ее.

– Я здесь, – молвил Сахусет, – в надежде, что Красный бог все же явится. Прошлой ночью он так и не пришел. Надеюсь, лишь потому, что меня не было рядом. И если так, то сегодня все будет иначе.

– Меня, – прибавила Сабра, – привела сюда та же причина, хоть она и немногословна. Я здесь из-за тебя, Латро.

– Разве я тебя выпускал? – зло спросил Сахусет.

Сабра покачала головой.

– Что, нельзя даже прогуляться за пределы своей, каюты? Опочивальни? Как ее ни назови, а там сейчас жарковато. Мне куда приятнее тут, наверху. С Латро.

– Нас подслушивают, – сказал вдруг Сахусет.

Из самой густой тени вышел мой раб, низкорослый и согбенный муж. Лунный свет блеснул, отражаясь от его лысой башки.

– Я не подслушивал тебя, – возразил он Сахусету. – Просто ждал, вдруг меня кликнет господин.

Я представил его:

– Это Урей. Хотя, возможно, вы его знаете.

– Знают, господин. Что тебе угодно?

Я улыбнулся:

– Помнить, как помнят другие.

– Я не могу исцелить тебя, господин. Как и тот, кто дал тебе меня. Будь это в наших силах, мы бы сразу все сделали. Зато я сам ничего не забываю и, если позволишь, послужу тебе в качестве памяти.

Я обещал постараться это запомнить и заявил, что он волен напоминать мне о забытых знаниях, когда сочтет мудрым.

– Тогда я напомню тебе, что эту самую женщину у тебя на глазах Сахусет вылепил из воска.

Я не поверил, и тогда Сабра с тихим смехом сказала:

– Быстро же меня раскрыли! Ты что, правда думал, будто я из плоти и крови, Латро?

Да, признался я, так-де и думал, но о том, что до сих пор так считаю, промолчал.

– Нас, кукол, можно оживить при помощи магии, и меня саму частенько оживляли. Тебя это поражает?

– По меньшей мере, удивляет, – сказал я, прибавив, что можно было бы и догадаться. Для смертной женщины она чересчур прекрасна.

– О, я вполне смертна. Могу сгореть, как свечка.

– И сгоришь, – пообещал Сахусет, – если не сойдешь с пути, избранного сегодня.

– Мне ли перечить, дорогой?

Сахусет не ответил.

Сабра взяла меня за руку. Ее ладонь была мягкой и липкой.

– Чаще всего, – прошептала восковая женщина, – чародеи лепят крокодилов. Когда-то я и сама была таким крокодилом. У чародеев много врагов.

Я кивнул – мол, оно и понятно.

– Или же они лепят змеев, и те исполняют их волю. Здесь тоже есть змей, хоть и другого происхождения.

Я обещал убить его, если она мне на него укажет.

– Его лучше не убивать. Он очищает трюм от крыс, а потому дорог.

– Я не давал тебе жизни этой ночью, – перебил Сахусет. – Кто тебя поднял? Говори!

– Как же! Вот этот красавчик-солдат. Или ты думал, что у него нет талантов?

– Есть, и много, – сдерживая гнев, проговорил Сахусет. – Он отлично владеет мечом.

– Тебе ли судить? Его близость и пробуждает меня. Он замечал это, хоть и не помнит моих пылких взглядов. – Она снова коснулась меня. – Латро, милый, ты говоришь, что Митсерэу – твоя жена. Однако знай: она пьяница и шлюха. Представь, – только вообрази, милый Латро, – что она больше не захочет тебя видеть и уйдет. Что станешь делать?

– Попрощаюсь с ней, – ответил я. – И прослежу, чтобы, уходя, она не прихватила ничего лишнего.

– Славно сказано! Настоящий мужчина. А можно еще вопрос, милый?

– Если тебе так угодно, – кивнул я.

– Представь, что у Митсерэу есть одна шкатулка, твой подарок, но лишь до той поры, пока вы с Митсерэу вместе. Вы так условились. Отдашь ли ты шкатулку, когда жена тебя покинет?

– Несомненно.

Смех Сабры звучал музыкой, мягкой и сладкой.

– И еще один вопросик. Надеюсь, можно его задать? Сколько я тебя знаю, Митсерэу – твоя жена, однако она безродная. Положим, ты захотел взять вторую жену. Взамен Митсерэу или вдобавок к ней. Неважно. И, положим, выяснилось, что и эта, вторая жена тоже безродная. Ты бы отверг ее?

– Нет, – сказал я. – Нет, если бы любил ее.

Урей поинтересовался:

– Ты любишь Митсерэу, господин?

– Люблю, – ответил я ему.

– Урей твой раб, – сказала Сабра, – а я буду не просто рабыней. Я буду предвосхищать твои пожелания и подчиняться охотно. Исполню все, что ни прикажешь, любую мерзость. Можешь оставить себе первую жену и возлежать с ней всякий раз, как тебя охватит страсть. Ни на миг не укорю тебя ни словом, ни взглядом, и если скажешь обмахивать вас обоих опахалом или служить еще каким-нибудь образом, я с радостью покорюсь. Взамен попрошу об одной малюсенькой услуге, и ты можешь исполнить ее сегодня же ночью, дабы не тянуть.

Из любопытства я спросил, чего же она хочет.

– Срежь с нее амулет и брось его за борт.

Сахусет вздохнул:

– Нужно ли объяснить, что за этим последует?

Я признался, что объяснение не помешало бы.

– Подобные изваяния требуется кормить. Их подпитывают, умащая кровью того, кого они изображают.

– Твоя жена спит, – прошептала Сабра. – Обещаю, никакого вреда.

– Латро? – позвала меня вдруг Митсерэу; рядом с ней стоял мой раб. – Вы говорили обо мне?

Я сказал, что мы с Сахусетом хотим ее защитить и предупреждали Сабру, чтобы та не смела вредить ей.

Митсерэу спросила было, что еще за Сабра, но ее перебил новый голос, насыщенный и тихий, из самой ночи.

Глава XXI

Бетешу

Говорящая пантера перебила Митсерэу. Меня самого оторвал от дневника писец нашего начальника. Пора было идти к сгану. Я отправился с писцом, прихватив кожаную сумку, в которой ношу свиток и кисти с чернилами. И вот мы сидим во дворе дома сгана: Канджу, Тотмактеф, Сахусет, мой друг капитан и я. Зато есть возможность заполнить дневник. Капитан говорит, что прождать можно весь день. Меня это не пугает; нужно записать важные вещи. Как все закончу, прочту.

– Говорит великий Сет, – сказал Бетешу. Тихий и глубокий, его голос, однако, жалил, точно удар хлыстом. – Он благоволит римлянину Люцию. Он благоволит Сахусету из Миама. Эти двое должны отправиться в его святилище и оставаться там до рассвета. Внемлите словам Красного бога.

Сахусет склонил голову:

– Слушаем и повинуемся.

Митсерэу, проявив неожиданную смелость, прошептала:

– Латро меня любит. Что насчет меня?

– О тебе Красный бог ничего не говорил, – ответил пантера Бетешу. Его голос, как и шкура, отливали черным бархатом. – Однако он спас тебя. Или забыла?

Сабра сказала:

– Больше ему не придется защищать от меня эту женщину, Бетешу. Даю слово.

Так я и узнал имя говорящей пантеры.

Бетешу произнес:

– Воску уже придали форму. Мне остаться, святой?

– Явись, когда призову, о большем просить не смею, – ответил Сахусет.

– Тогда зови в час нужды, – сказал ему Бетешу.

Вода в реке и та бежит не так быстро, как двигается он. Пантера прыгнула с носа корабля на причал, и случилось нечто настолько дивное, что истрепанная тростниковая палочка замирает в моей руке. У меня на глазах огромная черная кошка скакнула в сторону берега, однако в наивысшей точке полета будто растворилась на фоне луны.

Урей говорит, что Бетешу – зло. Я в этом не так уверен, ведь Митсерэу считает злым Урея, тогда как пантера для нее милашка.

– Приласкав его, я будто приласкаю тебя, – говорила она между поцелуями.

Описывать ли здесь Бетешу? Он оборотень, как сказал Сахусет, но в обличии пантеры меньше льва, зато крупнее кошки. Цвет его шкуры – чернейший из черных. Глаза – раскаленное золото.

Вот что говорил Сахусет:

– У меня был дух-помощник, Латро, который принимал обличие кошки. Канджу спелся со жрецами этой земли и изгнал его. Я молил Красного бога прислать мне другого. Бог внял моим мольбам и приставил к новому посланнику Бетешу. Бетешу был слугой Апопа, но перешел к Красному богу как трофей. Апоп – вождь дурных ксу, ужасный враг и опасный друг. Бетешу очень мудр, однако мудростью делится неохотно. Временами он предстает в облике человека, черного и высокого, даже выше, чем я. Только глаза не меняются, как и у всех оборотней, – так учит наше священное знание. Муж ли, кот ли – он всегда скор на расправу.

Я спросил:

– Отчего тогда не велишь ему убить для тебя этого Канджу?

– Да просто я не желаю тому смерти, – ответил Сахусет и оставил меня.

* * *

Мы с Митсерэу сошли на берег в Абу. Поели в гостинице вместе с Муслаком, Нехтнефрет и Тотмактефом. Митсерэу говорит, что пиво тут лучше, чем в гостинице, где мы ужинали прошлым вечером, а Нехтнефрет больше понравилась еда. Мы танцевали, пели и вообще развлекались. Потом мы с Митсерэу занялись любовью и вздремнули. Она до сих пор еще спит. Я же отоспался в ожидании сгана, – так за ужином сообщил мне Муслак. Сейчас меня мучает жажда и головная боль, не сидится на месте. Выпить бы разбавленного вина, но его здесь нет, только вонючая колодезная вода. С первыми лучами солнца я устроился в саду и стал писать.

Сган – человек из Парсы, его лицо отмечено шрамами. Канджу вручил ему письмо от князя. Взамен сган даст Канджу письмо от наместника к нубийскому царю и пошлет с нами своего человека. Посланник еще не пришел, да и письмо не готово; вот и приходится ждать.

Я уже писал, что пантера назвала меня римлянином по имени Люций. Если не врет, то это очень и очень важно. Спрошу потом у Сахусета и Муслака. Когда мы вернулись на корабль, я поговорил с Митсерэу. Узнал, что река, по которой мы плывем, впадает в Великое море, и якобы по нему Муслак привез меня к Митсерэу, в землю под названием Кемет. На вопрос: все ли страны в мире зовутся по цвету земли, Митсерэу ответила, что цветных земель всего две, но есть остров, названный в честь розы^[22]. С одним человеком с того острова она даже встречалась. Вторая же земля, названная по своему цвету, это пустыня, Красная земля. Ее владыка – Красный бог. Митсерэу боится его и правильно делает. В пустыне нет воды и ничего не растет. Это край камней и пыли, ветра и палящего солнца. Чувство, будто я когда-то бывал там и хлебнул лиха.

Случилось кое-что необычное – не такое странное, как говорящая пантера Бетешу, – но я все равно сделаю запись. Хозяин гостиницы проводил нас с Митсерэу в комнату и, по обычаю, оставил светильник. Митсерэу задула огонек и скинула одежду. Посреди ночи я проснулся; мне показалось, что светильник выполнен из серебра в форме голубки. Я даже успел удивиться, как это хозяин оставил гостям столь ценный предмет. Однако в лунном свете, лившемся из окна, стало видно, что лампа из обычной глины. За горсть медяков таких на любом рынке можно купить пару десятков. Кто же навестил нас, оставив серебряный светильник?

За ужином Тотмактеф рассказал о городе.

– Абу – это врата на беззаконный юг. Последний культурный город ниже первого порога.

Муслак заметил:

– Я слышал, там будет канал.

– Будет, – подтвердил Тотмактеф. – Думаю, придется заплатить за проезд.

Муслак, кивая, перечислил:

– Пошлину в городскую казну и еще за наем тягловых быков. Канджу обо всем позаботится.

Митсерэу сказала:

– Я сегодня видела женщину, черную, как мой парик.

Мы все видели черных людей, только я о том молчал.

– В Куше все люди черны, как твой парик, – ответил Тотмактеф. – Это их земля.

Я прибавил:

– Они хорошие лучники, не хуже людей из Парсы.

Тотмактеф кивнул:

– Когда моя страна была на пике славы, мы тысячами нанимали воинов из Куша и Нисы именно по этой причине. Наши солдаты не менее храбры, а еще наша культура старейшая и самая лучшая.

Нехтнефрет перебила:

– Что такого в этой Нисе? Мы же вроде плыли в Ям?

– Мы идем так далеко, как отнесет нас река, – улыбнулся Тотмактеф. – И, определенно, окажемся в сердце Нисы. Мой господин говорил все это недавно, просто надо было слушать. Само собой, дорога может занять год.

(Митсерэу стиснула мою руку под столом.)

– Эдак ты мне жену спугнешь, – пожаловался Муслак.

– Будет перебивать – вообще выгоню.

– Он такой злой, потому что у тебя есть речная жена, а у него нет, – подсказала Муслаку Нехтнефрет. – Я видела подобное прежде.

– Тогда он злится и на меня с Латро, – догадалась Митсерэу. – Злишься, Тотмактеф? Что мы тебе дурного сделали?

– Ничего. – Тотмактеф снова улыбнулся. – Нехтнефрет, без сомнений, права, но я вам обеим дам совет. Будьте добрее и учтивее с теми, у кого нет денег. А ну как Латро прогонит тебя за то, что ты его перебиваешь. Кстати, ты его перебиваешь?

– Только в шутку, – покачала головой Митсерэу.

– Тогда бояться почти нечего. И, разумеется, Латро не помнит обид, как тот же Муслак. Но представь, если бы помнил? Тебе понадобился бы новый покровитель, а его солдаты, и даже матросы Муслака не сгодятся: у них совсем нет денег. Мой господин, думаю, староват для тебя. Остаются Сахусет, эллин и я. Можешь назвать еще кого-то?

– Если ты. – начала было Митсерэу, но Тотмактеф перебил:

– Ты, разумеется, могла бы примкнуть к нечистым женщинам. И то если бы мы находились в городе, когда твой нынешний покровитель отдубасил бы тебя и велел убираться. Однако тебя забили бы камнями, разве нет? Во многих городах женщин вроде тебя полно, да маловато мужчин, охочих до них.

– Я бы пошла в храм Хатхор, – чуть слышно проговорила Митсерэу. – Как и Нехтнефрет.

Тотмактеф кивнул:

– Здесь может быть такое святилище. Ты, определенно, могла бы поискать его. Но вряд ли храмы Хатхор есть к югу от порогов.

Вошел коренастый муж средних лет с волнистыми седеющими волосами. Нехтнефрет помахала ему рукой:

– Присоединяйся, благородный Агафокл! Тут и тебе места хватит.

Агафокл подвинул табурет и присел между нею и мной.

– Я тебя тут не видел, – обратился он ко мне на чужом для остальных языке. – Не возражаешь?

Я ответил ему на кеметском:

– Тебе здесь только рады, но лучше говори понятно для всех, иначе решат, что мы с тобой злоумышляем.

– Здесь подают мясо речной лошади, – сказала ему Нехтнефрет. – Представляешь? Прямо царское угощение. В дельте мы такого не пробовали.

– Я его ни разу не ел, – признался Агафокл.

– И мы ни разу, но попросили приготовить. Должно быть вкусно.

Тотмактеф сказал:

– Надеюсь, это и впрямь будет мясо речной лошади, а не свинина. – Глядя прямо на Нехтнефрет, он прибавил: – Сахусет ест свинину. Он сам говорил.

Митсерэу ответила:

– А в низовьях реки, в городе бога-волка, едят овечье мясо.

– Бога зовут Упуат, – напомнил Тотмактеф, – и его город называется Асьют. Там и правда едят баранину. То есть местные едят. Я их вкусов не разделяю. Как насчет тебя, Нехтнефрет?

– Конечно же, не ем!

– Зато свинину, поди, за милую душу?

Она горячо замотала головой.

Агафокл вставил:

– Я вот ем. Вернее ел, у себя на родине.

– А! – опять улыбнулся Тотмактеф. – Похоже, Сахусет и наш новый друг исключаются. Остаюсь только я, Нехтнефрет.

Муслак кивнул:

– Так что будь с ним повежливей, не перебивай. Но и не слишком любезничай. Понимаешь?

– Чувствую, я что-то пропустил, – пробормотал Агафокл.

– Ничего интересного, – успокоил его Муслак.

Дальше мы сидели молча, пока наконец не пришла служанка с пивом. Агафокл сделал заказ.

– Вообще-то, – заметила Митсерэу, – у Сахусета есть жена. Я и Латро познакомились с ней прошлой ночью. Правда, Латро все уже забыл, наверное.

Я и правда забыл, но прочел обо всем в свитке.

– Ее имя Сабра.

– Нет на моем корабле женщин с таким именем, – возразил Муслак.

– Значит, она поднялась на борт в этом городе. – Митсерэу взглянула на меня, ища поддержки.

Я сказал:

– Видимо, она знала, что мы направляемся в этот город. Сахусет наверняка сообщил ей перед отбытием. Могла же она нанять лодку?

– Ладно, – пожал плечами Муслак, – я ее не гоню. Пусть странствует с нами, коли ее муж позволит, а благородный Канджу не станет возражать.

– Как насчет меня, капитан? – спросил Тотмактеф. – Ты взял себе жену, как и твой друг Латро. Можно тогда и мне?

– Ждешь, что я найду тебе девушку? – рассмеялся Муслак.

– Нет, я серьезно. Пару-то я себе сам отыщу.

– Если Канджу не возражает, то и я не против.

Глава XXII

Мудрый совет

ИЗ УСТ ЗНАЮЩЕГО стоит выслушивать. Пока Митсерэу не успела погасить светильник, я спросил, верит ли она, что Тотмактеф найдет себе тем вечером женщину.

Жена сладко потянулась.

– Я чудесно провела время, – рыгнув, сказала она, – натанцевалась, но сейчас жалею, что выпила так много пива. А то занялась бы как следует тобой, о возлюбленный покровитель. Иногда ты говоришь такие глупости.

Я со смехом признал, что только рад не помнить, когда такое случалось.

– Зато мне не забыть. Ты разве не заметил, как писец улизнул, стоило мне достать лютню?

– Еще как заметил. Потому и спрашиваю.

– В это время суток, конечно, можно пойти искать девушку, да только, скорее, найдешь неприятности на свою голову. Мне оставить амулет?

– Еще бы. Снимешь, и я надену его тебе обратно во сне.

Митсерэу потянулась, зевнув.

– Двадцать дней в месяц ты засыпаешь прежде меня. Нет, дражайший Латро, этот молодой жрец не из тех, кто рыщет по переулкам в ночи. Можно я прилягу?

Я был не прочь.

– Отлично. – Она сняла парик и, повесив его на столбик кровати, растянулась в постели. – Давай я все скажу, пока мы не отдались страсти. – Она снова зевнула. – У Тотмактефа есть девушка. Он отправился то ли навестить ее, то ли взять. Не будь у него девушки, он бы не стал говорить при мне и Нехтнефрет в таком тоне. Возможно, днем он тайно спросил разрешения у капитана. Хотя, сомневаюсь. Он.

– Мы с Агафоклом тоже там были.

– Что ты говоришь! Дай закончить. Твои слова лишний раз подтверждают мои. Спорю на твой обожаемый меч, что наш писец спросил разрешения у Канджу. Наедине, разумеется. Они же и так постоянно шепчутся. Затем Тотмактеф покинул корабль и присмотрел себе девушку в храме Хатхор. Ночью он мог встретиться с ней в святилище или забрать в другую гостиницу. Скорее всего, первое, ведь тогда не надо платить за ужин. Затем он договорился с капитаном, зная, что тот не станет потешаться над ним, а благородный Канджу прикроет.

– Ты очень умна. Мне бы такое нипочем в голову не пришло.

– Еще бы. – Митсерэу рыгнула. – Как благородный Канджу говорит, так и будет, мой большой малыш. Приходится тебе постоянно об этом напоминать.

– Я точно его не ослушаюсь. Знаю, что он главный надо мной.

– Скажи он здешнему наместнику, чтобы нас порубили на приманку для рыбы, нас бы порубили на приманку. И тебя, и меня, и Нехтнефрет с капитаном Муслаком. Всех-всех-всех. Он... в общем, он благородный муж родом из Парсы, а иноземный правитель-князь к нему прислушивается. Князя ты, кстати, забыл, меня – нет. Ну же, иди сюда и поцелуй.

* * *

Когда я вернулся в нашу комнату, Митсерэу еще спала, вот я и решил прогуляться по городу. Носильщики таскали на рынок всевозможные товары, и я дивился горам мяса и дичи.

Важно! Я наведался в храм Тота, и жрец сказал, что врата обители открываются каждый день на рассвете. Я попросил его сопроводить меня до храма Хатхор. Оказалось, в этом городе таких храмов нет. Как и нигде к югу от Нехена, добавил жрец; его бог – муж с головой ибиса.

* * *

Урей торопит все записать, и вот что сейчас приключилось. Митсерэу собрала грязную одежду, свою и Нехтнефрет, попросив меня затем отдать вещи рабу. Мол, пусть сбегает в город, найдет там честную прачку, и мы заплатим ей потом, когда вернет белье. Я и не помнил, что у меня есть раб. Митсерэу даже описала его, назвала имя, подсказав, что он наверняка отсиживается в трюме.

Я спустился в люк под палубу. В трюме темно, тихо и очень душно, ведь сюда не проникает ветер; смердит трюмной водой. Я позвал:

– Урей! Урей, ты здесь?

Ответил он в тот же миг, но я его не видел и прошел глубже, в сторону кормы. Дойдя до конца, развернулся и увидел, что Урей стоит позади меня, склонившись.

– Уж больно ты тихий.

– Имеется такая дурная черта, господин, – признал Урей. – Как-то раз на меня даже наступили. Молю только, не наказывай.

– Коли на тебя наступят, то куда уж дальше наказывать? Надеюсь, правда, это не я по тебе прошелся?

Затем я передал ему пожелание женщин и спросил, успел ли он побывать в городе.

– Да, господин. Тебя не было, и я сходил в город поужинать.

– И выпить пива? Денег, что я тебе давал, хватило?

– С лихвой, господин, однако пиво мне не по вкусу. Я искал только еды.

– Что же ты пьешь?

– Воду, господин, и молоко. Славно, когда удается разжиться молочком.

Я сказал:

– Может, тебе и повезет с молоком, но главное – найди прачку. Поднимайся на палубу, отыщи там Митсерэу и делай, как она велит.

Проход между тюками и ящиками в трюме слишком узкий, мы бы с Уреем попросту не смогли разминуться. Он первым поднялся по лестнице на палубу, и я уже сам готовился выйти из трюма, но тут голос за спиной прошептал:

– Останься, Люций. Нам с тобой нужно поговорить.

Я быстро обернулся, схватившись за эфес меча. Думал ведь, что один в трюме.

В темноте, ближе к носу, горело два желтых огонька.

– Благословенный клинок тебе не пригодится. Я твой друг Бетешу. Подойди, потолкуем. Присядь.

Я сделал шаг вперед. Оказалось, огоньки во тьме – это глаза. Правда, они ничего не освещали, и потому их обладатель был невидим во мраке. Я спросил, знакомы ли мы.

– О да. Мы уже встречались. Оба служим одному господину.

– Благородному Канджу? – Я прочел, что говорила о нем Митсерэу.

– Нет. – Бетешу не смеялся, но я увидел его зубы, что были белее пены. – Великому Сету. Тебе знакомо это имя?

Я ответил, что нет, не знакомо.

– А Сетх? Нет, смотрю, и этого имени ты не знаешь. Сутех?

Странно, что Бетешу в такой темноте разглядел выражение моего лица.

– Нет. Кто он?

– Бог пустыни. – Он помолчал, а я пожалел, что не вижу его лица так, как он видит мое. – Вот тебе истинная мудрость. Запиши у себя в свитке и обведи, чтобы читать всякий раз, как увидишь. Истинный бог – бог пустыни. Понимаешь, Люций?

– Нет. Мне кажется, что всякий бог истинный. А если он не истинный, то и не бог вовсе.

– Мы оба правы. Повтори, что я сказал тебе.

Я повторил.

– Ты этого не запомнишь, но можешь прочитать. Ты у последнего порога.

По разговорам матросов я решил, что эти пороги – первые.

– Река рождается далеко на юге. От моря ее отделяют шесть порогов. Этот – последний. Ниже него спокойно и безопасно. Мир охраняют солдаты из Парсы и Кемета, а меджаи во многих местах несут службу как встарь. Однако выше порога все по-другому. Отправляясь на юг, мудрец старается заглянуть в свое будущее.

Я спросил, как можно знать будущее.

– Если сам не видишь его, прислушивайся к тем, кто видит. Когда Сет приоткроет тебе твое, ты станешь слушать?

– С радостью!

– Очень хорошо. – Бетешу положил мне руку на плечи, и только тут я заметил, что он крупней меня, хоть я и сам выше и сильнее любого матроса на корабле.

– Ты не против компании прекрасных женщин? – спросил Бетешу.

– Какой мужчина может быть против?

– Бывают и такие. Однако ты не против, как и я. Создание Сахтх! Явись!

Неподалеку от люка приподнялась крышка длинного ящика. Женщина, что встала к нам, была молода и прекрасна; она носила ожерелье, множество перстней и браслетов.

– Ты знал, что я вас подслушиваю, хитрый Бетешу.

Бетешу, похоже, улыбнулся.

– Я слышал твое дыхание.

– Я не дышу, – возразила женщина.

– Как я мог так ошибаться? Люций возьмет тебя в жены? Я же знаю, ты этого хочешь.

Митсерэу назвалась моей женой, и я напомнил этим двоим, что супруга у меня уже есть, а двух я не потяну.

– Мне не нужны ни еда, ни пиво, – успокоила женщина. – Тяжелый труд не для меня, алмаз моего сердца, зато я способна исполнять прочие супружеские обязанности, и ты никогда не услышишь от меня дурного слова. Могу я пойти к Латро, Бетешу?

– Ты бы зарезала своего нынешнего супруга? Если бы я ответил «да»?

– А ты ответишь?

Бетешу молчал.

– Ты выше меня, Бетешу, словно звезды. Сжалься!

– Не говори таких слов. – Голос Бетешу мягок и тих, словно ночной ветерок, однако этой ночью в нем слышался грозный рык. – Убей мужа, и будешь уничтожена. Только иначе, чем однажды тебя уничтожил мой господин. – Он помолчал и вздохнул. – Так, как делаю это я.

Бетешу подул на ладонь, и над ней заплясали язычки красного пламени.

Сегодня я насмотрелся на местных. Они разгружают корабль на дальней стороне причала. Почти все черны, как смоль, но ладони их – нет. В свете же красного пламени я разглядел ладонь Бетешу: она была чернее угля.

Женщина, не сказав больше ни слова, вернулась в ящик, из которого до того вылезла, и сама накрылась крышкой.

– Нас прервали, – снова улыбаясь, произнес Бетешу. – Считаешь, тому виной я?

Я покачал головой:

– Я никого не виню.

– И напрасно. В том, что нас перебили, виноват ты. Твое присутствие пробуждает ее к жизни. Вот почему она осталась бы с тобой. Ты знал?

Я честно ответил: нет, мне это неведомо.

– И все же это правда. Ты видишь богов и духов, приближаясь к ним, даже если сами они не желают показываться. Как-то раз мне пришлось соскочить с этого корабля, лишь бы ты больше не мог меня видеть. Ты уже и не помнишь.

Он сжал ладонь, и пламя в ней погасло.

Я засмеялся, как порой смеются от страха.

– У тебя власть надо мной, – сказал Бетешу. – А у меня власть над тобой. При желании я мог бы тебя уничтожить, но я все-таки твой друг. Тебе нечего бояться.

– И я друг. Для тех, кто друг мне.

– Я должен поговорить о твоем рабе. Он – кобра, взятая из венца кое-кого. Тебе нельзя его убивать. Попытаешься – он убьет тебя.

– Не стану я пытаться. Кто же убивает собственных рабов?

– Да кто угодно.

Некоторое время мы сидели молча. Из люка то и дело долетали приглушенные голоса, над головами у нас кто-то ходил. Мне показалось, что мы сидим вот так, бок о бок, уже несколько лет и можем просидеть еще, вплоть до возвращения Золотого века, пусть даже корабль сгниет.

– Кто-то морит раба непосильным трудом, – произнес наконец Бетешу, – кто-то избивает его во хмелю. Ты убиваешь ударом. Раб не может иметь раба. Запиши и это.

Он исчез, а я остался сидеть в вонючем, душном трюме один. Потом пересказал разговор Урею и, по его настоянию, занес в свиток всю правду. Свитку надо верить.

Глава XXIII

Водным путем

ПО КАНАЛУ вкруг порогов идти долго и утомительно. Так говорит Ха, человек, которого наместник отправил к нубийскому царю. Канджу считает, что путь не так уж и долог, просто мы тащимся слишком медленно.

Ха поднялся на борт сегодня вскоре после того, как пришли писец с супругой Алалой. Она выше Ха, стройная, молодая и молчаливая. Кожа у нее цвета спелых оливок. Моя жена говорит, что прежде мы с ней не виделись. Алала привела с собой бабуина; он здоровенный, но притом тихий и послушный. Тотмактеф – писец, он молод и ниже избранницы на две ладони. Бритая голова выдает в нем жреца. (Его супруга говорит, будто он служит Тоту, но я такого бога не знаю.) Теперь он улыбчив и много болтает; видимо, так на него повлияла жена. Они оба мне нравятся, но можно ли им доверять? Не всегда следует полагаться на тех, кто тебе по нраву.

Ха – муж средних лет, с плотным брюхом. Как и Канджу, он излучает достоинство. И хотя он родом из Кемета, его поставили сганом. Это говорит мне Муслак, мол, своей мудростью и прямотой Канджу и Ха заслужили доверие наместника.

Когда Ха пришел, Канджу беседовал с Тотмактефом и Алалой. Парсиец предложил сгану присоединиться, однако Тотмактефа и Алалу прочь не отослал. Вчетвером они хотели переговорить наедине, но хоть наш корабль и довольно велик, на нем людно. Я заметил, что неподалеку стоят Нехтнефрет с Митсерэу, и что им не составит труда приблизиться и подслушать. Муслак тоже не сдержал любопытства.

Канджу представился, сказав, что он на корабле главный, и еще – что он сган сатрапа. Ха поклонился и назвался сам. Затем Канджу представил Тотмактефа, его жену, и все четверо сели. Ха спросил, можно ли при Алале обсуждать деликатные вопросы. Ей, заверил сгана Тотмактеф, можно доверять всецело. Тогда Ха спросил саму Алалу.

– Твой первый долг – перед наместником, – ответила Алала. (Она говорила очень тихо, и Ха приложил ладонь чашечкой к уху.) – Первый долг жены – перед ее мужем. Ничто из сказанного тобой не укроется от Тотмактефа.

– А что твои подруги? – поинтересовался Ха. – Те, с которыми ты привыкла делиться тайнами?

– Таких подруг у меня нет.

– А твои сестры?

– Мои сестры не делятся со мной тайнами, и я не делюсь с ними.

Канджу негромко напомнил:

– И их нет с нами на корабле.

Ха спросил:

– Мы отплываем сегодня?

– Прямо сейчас, – ответил Канджу, – если нет причин для задержек.

Муслак сделал вид, будто не слышит, но я заметил, как он взглянул на Азибаала.

– Моя поклажа на борту, – сказал тогда Ха.

– Как и моя, – тихонько прибавила Алала.

Они обсудили, кто где будет спать, пропитание в пути, но об этом я писать не стану.

– Придется просить царя Сиаспику показать вам золотые прииски, – заключил Ха. – Думаю, он уступит, пусть и неохотно. Однако же, заверяю, месторождения, что вы увидите, истощены.

– Понятно, – сказал Канджу.

– Могу я поинтересоваться, для чего вы желаете их видеть?

– С нами эллин, он сведущ в методах, применяемых на серебряных приисках во владении его города. Мы надеемся, что золотые копи раскроют ему методы, которые некогда применял Кемет.

– Советую не говорить так в присутствии царя Сиаспики. Теперь копи на его земле. Принадлежат ему.

– Мудрый совет, – кивнул Канджу. – О методах добычи царю Сиаспике я говорить тоже не стану.

Алала еле слышно спросила:

– Этот эллин здесь? Он к нам не присоединится?

– Будь он на борту, я бы за ним послал, – ответил Канджу. – Он ждет нас за порогом.

Ха сдержанно улыбнулся:

– Ваш эллин мудр, коли воздержался от столь длительного и утомительного странствия.

– Если и ты предпочитаешь.

Ха покачал головой:

– Я не приспособлен к ходьбе и поездкам на ослах.

Алала шепнула Тотмактефу:

– Он мог сесть в паланкин или поехать на колеснице. Значит, желает познакомиться со всеми на корабле, прежде чем мы окажемся в Напате.

Ха услышал ее шепот, равно как я. Снова улыбнулся и покивал головой:

– Отличный выбор, Тотмактеф.

Писец поклонился, не вставая:

– Воистину, это так.

– Впрочем, у меня есть основания полагать, что мы застанем царя Сиаспику к югу от его столицы. Если на то будет воля богов, сможем встретиться с ним к северу от второго порога.

Потом говорили еще, о чем я тоже здесь писать не буду. Канджу подозвал меня и представил Ха; потом сказал ему:

– Святой Сахусет – ученый муж из Кемета. Возможно, ты его знаешь? – Сган покачал головой. – Он помогает мне, по поручению сатрапа. Владеет нужной нам речью. – Канджу снова обратился в мою сторону: – Люций, ты не мог бы отыскать его для нас?

Аахмес сказал, что Сахусет сошел на берег. Тогда мы оба отправились на поиски, прихватив четверых кеметских солдат, и вскоре отыскали Сахусета.

Когда мы вернулись на корабль, Митсерэу и Нехтнефрет о чем-то болтали с Алалой. У Канджу не нашлось для меня дела, поэтому я присоединился к ним.

– Мой отец служит в храме Тота, – сказала Алала. – Он жрец и часто говорил, что и я должна выйти за жреца, но здесь подходящих женихов нет. Мой новый муж – из храма Тота в Меннуфере. Он молод, добр и отлично мне подходит.

– Он наш друг, – сказала Митсерэу. – Канджу доверяет ему, как и моему мужу, а значит, он важный человек. Ты познакомилась с моим мужем?

Алала ответила, что еще нет, и тогда Митсерэу представила ей меня.

– Латро иноземец, но нашей речью владеет почти так же хорошо, как и ты.

Алала улыбнулась. Она сразу пришлась мне по душе.

– Для тебя и я чужестранка. Родилась-то здесь, но вот родители мои с юга.

Я спросил, не из Нубии ли она, то есть из Яма, если по-кеметски.

– Все не так просто. Там живет два народа. Мой собственный, меджаи, это львиный народ. Ваши старики упоминали царя Сиаспику. Так вот он – царь нехсиу, крокодильего народа.

– У нас в Кемете, – заметила Нехтнефрет, – меджаями называют стражей царских гробниц и тех, кто приводит преступивших закон на суд.

– Это мы и есть. Вы платите нашим воинам, дабы они стерегли ваши погребальные места и гоняли тех, кто приходит грабить и убивать.

– Ты владеешь речью народа Сиаспики? – спросил я.

– Лучше, чем этой, – ответила Алала и произнесла что-то на незнакомом языке.

– Куда ты дела свою зверушку?

– Я не приводила животных. – Алала бросила на меня озадаченный взгляд. – Моя мать держит кошку, но разве ты ее видел?

Больше я ничего не стал спрашивать, но прежде чем отложить кисточку, должен записать нечто, чему сперва не уделил внимания. На рынке, заметив Сахусета, я указал на него Аахмесу и начал проталкиваться через толпу. Позднее, наедине, воин спросил, как я столь просто узнал Сахусета. Утром Митсерэу ткнула в его сторону пальцем и поведала, кто он. К тому же я заметил его питомца.

– Нет у него питомца, – возразил Аахмес.

А ведь когда мы доставили Сахусета к Канджу, у него на плече восседала обезьянка. Я спросил у Митсерэу, не вижу ли я зверей, которых не видят остальные. Жена ответила, что не может знать. Выглядела она при этом испуганной.

Урей говорит, что память моя сохраняет лишь богов.

* * *

Мы вошли в канал. Он длинный, извилистый, и течение в нем едва заметно; вода здесь не стремительна, как на порогах. Корабль тянут десять пар волов, следуя по дороге вдоль водного пути. Как по мне, это очень медленно, но Митсерэу говорит, что по реке мы частенько плыли и того тише. Я бы пешком шел гораздо быстрее. По словам Митсерэу, я все забываю; Урей согласен. Завтра же сойду на берег и прогуляюсь, погляжу, что там да как впереди. Попросил их напомнить об этой затее.

* * *

Утром Митсерэу напомнила, что я хотел пройтись пешком вперед нашего судна, пока солнце еще не палит. Она заставила меня взять с собой Урея. Нас подслушал Канджу. Он разрешил прогуляться, но велел прихватить двух солдат. Так мы и сошли на берег: Аахмес, Багину из Парсы, Урей и я.

В этой местности земля приподнята, отсюда и пороги. Чем выше, говорит Багину, тем дальше земля Кемета. Он всадник и часто жалуется, что мы не верхом. По его словам, было бы лучше, если бы сатрап отправил нас в путь на конях. Может, и так, но тогда всю поклажу пришлось бы грузить на коней и ослов. С конями в этом краю туговато, а ослы слишком бы нас замедлили. Корабли нуждаются в смоле, парусине и порой в свежих досках; зато их не нужно кормить и поить каждую ночь, они не мрут и не страдают от болезней.

Я отложил кисточку, чтобы побеседовать с одной женщиной. Она говорила о своем муже, каком-то писце и слуге Канджу (если верить Митсерэу).

Женщина много мне поведала.

– Люди Кемета считают себя очень мудрыми, – сказала она, – но про юг им известно не много. Их пращуры знали и то больше.

Она описала мне пятнистого оленя выше любого дерева и протянула золотую заколку для плаща в виде такого животного. Не могут олени быть настолько высокими!

– В Кемете говорят о земле Ям, но земли Ям нет, от нее остались воспоминания. Говорят о Куше так, словно кроме него на юге больше земель не было. Есть речное царство с таким названием, где разводят прекрасных коней. Тамошний народ свиреп.

Она указала на юго-восток.

Я заметил, что с лошадьми в той стороне точно не жестоки, иначе их скакуны не были бы прекрасны. Она согласилась.

Ее народ так же разводит коней и пасет скот, следуя за травой. Не знаю, что она имела в виду, но спрашивать не стал. Сатрап платит им за охрану границ Кемета; даже без коней и собак они отличные следопыты.

Всего этого я не знал, пока мы шли по тропинке, которой следуют волы. Мы видели небольшого оленя, очень красивого и изящного, с острыми рогами. Багину хотел подстрелить его, но я велел подождать вечера, когда придет время отдыхать и ужинать. Урей отвел меня в сторонку, сказав, что, пока нас нет, Митсерэу может возлечь с другим мужчиной. Я спросил, откуда у него такие подозрения, и он ответил, дескать, не зря же она отправила его со мной. Эти доводы показались мне мудрыми, и, когда солнце разошлось, я немедленно остановился. Корабль настиг нас примерно в середине дня. Канджу расспросил о деревне, которую мы видели на противоположной стороне канала.

Глава XXIV

Агафокл

Эллин пришел к нам на корабль. Митсерэу говорит, что он и прежде плыл с нами, и жалуется, будто бы он пялится на нее. На Митсерэу заглядываются и матросы с солдатами, однако она отсиживается в палатке, прячась от эллина.

Мы разбили лагерь у прибрежного городка, построенного из глинобитного кирпича. Его жители так же темны, как Алала. Я спросил их, нет ли в городе храма Красного бога, перечитав то, что мне сказал человек с пламенем на ладони. Храма здесь нет. У Алалы руки темны только с тыльной стороны; так же и у местных. У пламеннорукого были черны и ладони.

Эллин долго беседует с Сахусетом. Хотелось бы знать, о чем именно, но они сидят у палатки Сахусета и замолкают всякий раз, стоит кому-то приблизиться.

* * *

Рука тяжелая, я слишком много выпил. Однако все же надо записать кое-что. Мы с Митсерэу возвращались в палатку поздней ночью; я буквально тащил ее на себе. У палатки Сахусета сидел на корточках бабуин. Он грыз мартышку, словно пес, глотая мясо вместе с костями. Я постарался заслонить его собой от Митсерэу. Сижу и пишу возле огня.

* * *

Сегодня все готово, но в путь мы не тронулись. Вместо этого совещались в тени паруса, который матросы растянули для нас на шестах. Канджу не хотел, чтобы Митсерэу присутствовала, однако я потом пересказал ей кое-что, а Нехтнефрет, похоже, досказала все остальное. Она присутствовала при разговоре, потому как Тотмактеф ушел в деревню и Алала не желала присоединяться к нам в одиночку. Капитан позвал из палатки Нехтнефрет; тогда Алала улыбнулась, и они с Нехтнефрет сели рядышком.

Агафокл начал:

– Представилась возможность всем нам стяжать богатство и большие почести. Некоторые из вас и так уже кое-что знают. Сахусету ведомо все, и он полностью со мной согласен.

Тот кивнул.

– Сатрап послал Сахусета представлять свой народ, и большинство из вас об этом тоже знает. Благородному Канджу известно то же, что и Сахусету. Сатрап отправил его как своего личного представителя, и это вы тоже знаете. Благородный Канджу хочет посоветоваться с вами, прежде чем решить, как действовать, ибо он человек трезвого суждения.

Капитан сказал:

– Мы не скажем ничего, пока не узнаем, о чем речь.

Агафокл кивнул:

– Я один из вас, если принимаете в свои ряды, но меня не посылал сатрап. Я здесь от имени своего друга Чартхи, человека благороднейших кровей Кемета. Его сын Камес отправился в эти земли на поиски копей фараонов, да так и не вернулся. Чартхи, не скрою, обещал награду, если я отыщу наследника. Без щедрого вознаграждения я бы никуда не поплыл.

Нехтнефрет поинтересовалась:

– Предлагаешь нам долю награды? Сколько?

Агафокл покачал головой:

– Нет, не предлагаю. Награду Чартхи я думаю получить сам, однако копи сулят крупный барыш всем. Большая часть отойдет благородному Канджу, без сомнений, но и для нас останется предостаточно. Я тоже получу долю, да, хотя других, кто заявит права на свою, обделять не намерен. Давным-давно у фараонов в пустыне к западу от Великой реки были золотые прииски. Все знают, где они располагались, и многие, кто приезжал в эти края, видели их. Впрочем, на востоке имелись еще рудники, подальше от реки. И кто видел их?

Ответил Ха:

– До меня доходили слухи. Говорят, и там жила иссякла.

– Кто говорит?

Ха пожал плечами:

– Говорю как слышал.

– Тем, кто интересуется приисками, – сказал Сахусет, – царь Сиаспика показывает истощенные рудники у реки. О тех, что расположены на востоке, в Уауате не спрашивают. О них говорить опасно.

– Я не боюсь царя Сиаспику, – прошептала Алала, – но его боится мой муж. Без супружнего дозволения говорить не стану.

Было сказано еще много всего, но притом ничего важного. Наконец из деревни вернулся Тотмактеф, и ему разъяснили суть дела.

– Муж Алалы, – сказал он, – благоговеет перед благородным Канджу.

Канджу кивнул и с улыбкой произнес:

– Попроси свою жену рассказать все нам. – И Тотмактеф попросил.

– Есть места, куда воины нехсиу не пускают нас пасти скот, – тихо проговорила Алала. – Мы не ссоримся, ведь эти места среди скал и там мало травы. К тому же воины покупают у нас скот.

Она пожала плечами.

– Это те самые прииски? – спросил Ха.

Алала снова пожала плечами.

– Я знаю только, что в одном из таких мест стоит храм. Есть и другие святилища, но именно в этом нам запретили приносить в жертву быков. Отец разозлился и требовал послать воинов.

– И?.. – ободряюще улыбнулся ей Канджу.

– Его сослали на север, в Кемет, чтобы не началась война.

– Полезное знание, – заявил Агафокл.

Канджу кивнул.

– Алала, ты знаешь, где эти места? – спросил он.

Алала коснулась руки мужа, и тот дозволил ей говорить.

– Не знаю, – призналась она голосом чуть громче дыхания. – Я родилась в Абу, но люди постарше, из воинов моего народа, должны знать. Как и наши жрецы.

– Пока вы тащились по каналу, – поведал Агафокл, – я быстро съездил в Миам и расспросил там людей, с которыми торгую. Те направили меня к своим знакомым. – Он потер правую ладонь пальцами левой руки. – Я убедил их раскрыть то, что им известно, и их знания показались мне любопытными. Я поделился ими с благородным Канджу и святым Сахусетом. По настоянию благородного Канджу, готов теперь поделиться с вами. Клятв молчания брать не буду, но думаю, выслушав меня, вы поймете, что все сказанное здесь должно остаться между нами.

Он умолк, давая время высказаться другим. Наконец Сахусет проворчал:

– Если бы слушали меня, до этого бы не дошло.

Канджу покачал головой.

– Я не стану оправдывать твое присутствие. Если хочешь, сделай это сам. Против кого ты возражаешь?

– Против всех!

– Тогда я отвечу на твои возражения. Времени у нас предостаточно. Думаешь, Агафокл утаит сведения от благородного Чартхи?

– Не утаю, – заявил Агафокл. – Я здесь от его имени.

– И я не утаил бы ничего от сатрапа, – вторил Канджу, – по той же причине. Я пользуюсь его доверием. Представь, что я совершу нечто, что Муслак сочтет неразумным и необъяснимым. Сокроет ли он тогда мои действия от сатрапа, когда тот учинит допрос?

Муслак покачал головой.

– Не сокроет, – подтвердил Канджу, – ведь сатрап узнает все от других и справедливо накажет его. Люций командует нашими бойцами и исполнит любой мой приказ без обсуждений. Я это знаю. Однако и ему нужно знать мои резоны, иначе он не станет подчиняться. – Канджу с улыбкой оглядел нас. – Ты против всех, кроме меня, Сахусет, а значит, и против сгана Ха. Он едет с нами от имени наместника в Абу, дабы помогать в пути, ибо наместник подчиняется сатрапу. На какой прием могли бы мы рассчитывать по возвращении в Абу, если бы стали действовать за спиной у Ха? Какой отчет тогда послал бы сатрапу наместник?

Сахусет не ответил.

– Святой Тотмактеф мне как сын, – продолжил Канджу. – У нас с ним друг от друга тайн нет. Случись мне умереть или тяжело захворать, он поступит как добрый сын, примет бразды правления. Прикажешь утаить от него это, тогда как ничего другого я от него не скрывал? Его жена из меджаев и может сослужить нам огромную службу, но только поняв, что и для чего мы делаем. Она пожелала видеть на совете Нехтнефрет, ибо, согласно обычаю ее народа, замужняя женщина в одиночку среди мужчин может говорить лишь в присутствии мужа. Нехтнефрет умна, и наш капитан считает ее осмотрительной. Так кого мне отослать, Сахусет?

– Я знаю нужный язык, – сказал тот.

Канджу кивнул:

– Так и есть, но позволь нам добраться до сути дела. Агафокл?

– Знакомые сообщают, что золото приходит с прииска на востоке. Не реками, конечно, зато постоянно. А еще они говорят, что на рудниках трудится высокий юноша из Кемета. Он раб на прииске. Имени его не назвали. Никто из тех, с кем говорил я, с ним не общался.

Я спросил:

– Отец юноши, должно быть, рассказал, как опознать его при встрече?

– Этого не потребовалось. Я видел парня несколько раз, еще когда он не покинул отчего дома.

– Ты узнаешь его?

Агафокл кивнул.

– Узнаю, если он не сильно изменился. На всякий случай расспрошу о доме и слугах. Некоторые ходят ко мне за вином по поручению хозяина. Камес всех должен знать поименно. – Он развел руками. – Все же ясно как день, верно? Отец отправил его на поиски копей, узнать, есть ли еще в них золото. Камес добрался до самого Миама и выяснил, где прииски. Нанял проводника, но по пути попал в плен.

Нехтнефрет спросила:

– Разве он жив? Я бы от него избавилась.

Канджу покачал головой:

– Ты умная женщина, но тебе еще многому следует поучиться. Камес сын влиятельного чужестранца. Такой заложник – меч в руке всякого, кто им владеет.

– Вот именно. – Агафокл хихикнул. – Убить его значит лишиться выгоды, но если привезти его в Миам или Мероэ, он разболтает о приисках. Вот его и держат в забое. Там пусть говорит с кем угодно. Рабочие и так уже знают о золоте. Да и трудиться он может.

– Так ведь и нас схватят, – сказал Сахусет, – если отправимся туда, по его примеру. Когда местные пронюхают, что мы ищем прииски, нас возьмут под стражу и отправят на рудники. Агафокл упоминал, что я с ним согласен. Это один из вопросов, по которым мы с ним сошлись во мнениях.

– Сатрап, – гладко произнес Канджу, – отправил нас изучать юг. Прииски интересны, так как расположены по пути, а значит, касаются нашего поручения. Ха, я прикажу писцу составить доклад сатрапу, поведаю обо всем, что мы выяснили, и, возможно, обозначу дальнейшие планы. Поставлю подпись и запечатаю послание. Затем мой писец составит еще одно письмо, для наместника в Абу. В нем будет сказано лишь то, что ему надлежит принять письмо у подателя и перенаправить далее, к сатрапу. Станешь ли ты этим подателем? Воля твоя.

Ха покачал головой:

– Это не входит в мои задачи. Я останусь с вами, благороднейший Канджу, если позволишь.

– Разумеется. Капитан, не пошлешь ли надежного человека? Ему надо лишь добраться до Абу, не дальше, а после, как он доставит письмо наместнику, пусть возвращается.

Муслак кивнул:

– У нас есть небольшая лодка. Можно воспользоваться ею?

– Разумеется.

– Тогда мой человек преодолеет канал быстрее нашего, течение само его понесет. Отправлю Азибаала. Ему я всецело доверяю.

– Хорошо. Пришли его ко мне вечером. К тому времени оба письма будут готовы. – Канджу снова улыбнулся. – А сейчас я изложу вам одно затруднение и спрошу совета у всех, начав с самых юных. Я считаю, что поступать нужно именно так, дабы молодые не повторяли в рекомендациях мудрости старшего поколения.

И он обратился к Алале:

– Дорогая моя, ты самая младшая, если не ошибаюсь. Говорят, юноша из Кемета, некий Камес, удерживается здесь в рабстве, хоть он и не раб. Он подданный Великого царя, а потому мой долг – постараться освободить его. Сейчас ты мой советник. Подскажи, как быть?

Алала заговорила так тихо, что всем пришлось податься вперед.

– Мне одно непонятно. Если прииски дают мало золота и люди, что просветили этого мужа, – она указала на Агафокла, – знают об этом, то к чему царю Сиаспике удерживать Камеса?

Ответил Агафокл:

– Все же ясно. Прииски дают много золота, и Камес это выяснил.

– Может статься, что эллин прав, моя дорогая, – согласился Канджу. – Но вдруг царь жаден и сберегает то немногое, что дают прииски? Или ему мало толку от иноземных лазутчиков. Наверняка мы не знаем, поэтому я хочу потолковать с Камесом. И освободить его, как уже говорилось. Как мне добиться цели?

– С поддержкой моего племени, львиного народа, – тут же ответила Алала. – Они берут золото у Великого царя, бьются за него и охраняют северные земли. Вот и сейчас возьмут плату, превзойдут людей царя Сиаспики и освободят для тебя Камеса.

– Это определенно стоит принять к сведению, – признал Канджу, – и я рассмотрю такую возможность.

Затем он обратился к Нехтнефрет:

– Дорогая, после жены моего писца ты вроде бы самая младшая. Поделишься соображениями?

Нехтнефрет пожала плечами:

– Как изволишь. На советы я никогда не скупилась. Думаю, мы пока еще слишком мало знаем и хорошего ничего не придумаем. На твоем месте я бы наняла хорошенькую девушку, и пусть она подберется поближе к распорядителю прииска. При удаче быстро вытянет из него уйму полезных знаний. А то и Камеса вашего из плена вызволит. – Нехтнефрет замолчала, облизнув губы. – За свою работу она попросит щедрой награды. Уверена, ты понимаешь.

Канджу кивнул, не переставая улыбаться.

– Девушка могла бы рассказать легенду о том, как сбежала от меджаев, которые похитили ее в северных землях. Она пришла бы со стороны пустыни, изможденная и хромая.

– Ловко придумано, – кивнула Нехтнефрет. – Это просто и может сработать.

– Я подумаю над этим. Ну а теперь очередь Тотмактефа.

– Здесь пишут так же, как и мы, – сказал Тотмактеф, – переняв это искусство у нас. На каждом прииске должен быть писец. Он ведет отчетность, считает добытое золото и необходимые припасы, да и других обязанностей у него добрая сотня. Мне кажется, все время на прииске он проводить не станет, а выбравшись в город, в любой город, пойдет в храм Тота. Я бы переговорил со всеми жрецами на нашем пути, в каждом городе вверх по течению. Этот Камес – сын богатого человека и наверняка получил хорошее образование в Доме жизни Уаста. Надсмотрщики не пошлют его таскать корзины с камнями, если только они не полные дураки.

Канджу кивнул:

– Если Камес сам не ведет записей, то может помогать одному из писцов. Жрецы могут знать о знатном пленнике. Отправляйся в храмы Тота и выясни все, что сможешь. Люций?

– У вас два препятствия, – начал я. – Во-первых, надо выяснить, где Камес. Во-вторых, надо его вызволить. За золото его не продадут. Хотели бы наживы, давно потребовали бы выкуп у отца: у того есть и золото, и желание вернуть сына.

– Это само собой, – согласился Агафокл.

– То есть парня придется выкрасть тайком или забрать силой. У меджаев есть добрые кони?

Канджу посмотрел на Алалу.

– Да, – сказала та. – Лучшие. Северяне покупают их, чтобы запрягать в колесницы, но мы ездим на них верхом. Даже моя мать умела скакать на лошади.

– Ты сама хотела бы научиться? – спросил я.

Алала кивнула.

– У меня три солдата из Парсы, все называют себя отличными конниками. Частенько толкуют о лошадях и луках. У тебя есть родичи среди меджаев. Знаешь их имена?

Алала снова кивнула.

– Ты желаешь навестить их и познакомить с мужем? Благородный Канджу, для которого твой муж как сын родной, отправит вас к меджаям, вместе со мной и солдатами из Парсы для защиты. Твои родичи могут знать, где держат Камеса, а если и не знают, то догадываются. Твой муж передаст им золото и посулы. Раз меджаи принимают деньги Великого царя за охрану границ, значит, не питают ненависти ни к царю, ни к Кемету. Глупо нанимать для защиты тех, кто тебя ненавидит.

Канджу закивал с улыбкой:

– Мудро сказано. Значит, вы отправитесь в восточную часть пустыни? Ты, Тотмактеф с женой и трое солдат? Всего шестеро?

Я покачал головой:

– Семеро. Мне придется часто говорить с этой женщиной из меджаев. Митсерэу должна быть рядом, чтобы Алала могла отвечать.

У Алалы появилось еще больше вопросов. Скоро я вернусь к этим записям.

* * *

Сегодня мы купили лошадей. Агафокл и Тотмактеф торговались, а солдаты из Парсы помогли нам советом. Теперь они очень довольны. Если все пройдет гладко, на обратном пути, когда вернемся к кораблю, Тотмактеф продаст скакунов, и мы сумеем возместить почти все убытки.

Митсерэу думала взять раба; он и сам хотел с нами. Однако Тотмактеф справедливо напомнил, что Канджу дал денег лишь на семь лошадей. Митсерэу предложила купить еще лошадь для Урея, моего раба. Я отказался, и тогда она намекнула:

– Если у него будет лошадь, купленная не на деньги Канджу, ты дозволишь ему поехать с нами?

Причин для возражений я не видел. Если Урей будет прислуживать, мы сбережем силы и время, а самое главное – при рабе я поднимусь в глазах своих воинов. Тогда я уговорил Тотмактефа, обещав, что Урей будет прислуживать и ему.

Без телег и вьючных животных много мы с собой взять не можем. Только оружие и смену одежды. Митсерэу прихватила драгоценности, опасаясь, что, пока ее не будет на борту «Гадеса», их могут украсть. Без сомнений, она права, хотя Нехтнефрет могла бы и присмотреть за вещами. Я же взял с собой две пары сандалий, запасную тунику, Фалькату, кожаную сумку, в которой лежит этот свиток, и два одеяла. Еще купил сапоги. Не для верховой езды – таких не нашел, – но и эти сгодятся. Завтра их и надену.

Мы встретили конных меджаев, и Алала побеседовала с ними, пока Митсерэу, Агафокл и Тотмактеф ждали неподалеку. Обуви эти конники не носят, зато имеют копья и ножи; при виде их коней я обзавидовался. Алала сказала, что многого ее соплеменники о приисках не поведали, зато указали дорогу к стоянке отцовского клана.

Глава XXV

Как здесь красиво!

Мы встали лагерем среди камней, песка и травы, под звездами. Ехали до самого вечера, а день был долгим. Я не помнил, как оказался здесь и что за люди кругом. Жена заставила перечитать свиток, но его содержание лишь запутало меня. Я записал все, что услышал от супруги, раба и жреца.

У меня есть лучники: Багину, Вайю и Какия. Они должны подчиняться мне и подчиняются. (Я проверил.)

Жрец, святой Тотмактеф, – начальник. Я слушаюсь его. Слуга говорит, что наш главный часто спрашивает у меня совета. Высокую девушку зовут Алала, это супруга жреца.

Моя собственная супруга тоже юна. Мне нравятся обе женщины, но моя – больше. Она сидит рядом, хоть и не понимает моих записей. Наш слуга самый старший в отряде и, наверное, самый мудрый. Он носит шапку, как у меня, а мои солдаты – шлемы. Женщины прикрывают головы платками. Моя шапка – из полосатой ткани, напоминает мешок без днища. У жреца голова выбрита. Когда солнце стояло высоко, он прикрывал ее опахалом.

У меня на шее весит жук из золота и эмали. Слуга говорит, что снимать жука нельзя. Кто его здесь украдет? Не он, иначе не стал бы предупреждать. Жрец, у которого и так мешок золота? Судя по взгляду, он не вор. Может быть, Какия? Надо за ним приглядеть.

Жрец называет эту пустыню Красной землей и дивится тому, что во многих местах она зеленеет. Мне она кажется прекрасной, хоть и суховатой для ячменя и пшеницы. Имея свору псов и несколько резвых коней, здесь можно было бы охотиться годами. Кругом высокие холмы и обломки скал, валуны и.

* * *

Недалеко от нас проревел лев, напугав лошадей и обеих женщин. Я выставил стражу, которая сменяется каждую четверть ночи, и сам заступил в первый караул. Буду бдеть до восхода луны, Багину – пока она не поднимется высоко, Вайю – пока она не опустится за холмы, а Какия – до рассвета. Завтра очередь часовых сменится, сдвинувшись на одного назад: Багину будет бдеть первым, а я – последним. Если лошадь порвет привязь, часовой должен меня разбудить.

Мы остановились в этом месте по моему настоянию, тут есть вода, хоть и немного. Вырыли ямку для собственных нужд, а рядом – другую, для животных; вторая наполняется тем, что выплескивается за края первой. Вот уже обе ямки полны до краев, но вода быстро исчезает в песке. Мой слуга нашел изображения на камне. Они старые, я бы сказал, но карниз защищает их от солнца и непогоды. Жена жреца говорит, что картинки оставил ее народ, и портить их значит гневить богов. Я бы и так не стал ничего трогать. На картинках люди мечут копья в зверя с длинным носом и большими клыками. Вот бы увидеть такого вживую.

В другом месте я нацарапал на скале свое имя: Латро. А еще изображение нашего лагеря: костер, коней и себя с попутчиками, шестерых мужчин и двух женщин. Моя жена пела нам и играла. Сейчас она спит, но для меня все еще поет холодный ветер. Сверху за мной следят звезды.

* * *

Я записал неверно, мужчин среди нас семеро. Вот что приключилось этим утром.

* * *

Пока остальные болтают – слушаю их вполуха, – сяду писать. По словам Митсерэу, все незаписанное я потом забуду. Чувствую, так оно и есть.

Я проснулся и увидел, что лежу, пристроив голову на руках увенчанного перьями черного воина.

– Когда я лег, тебя с нами не было, – заметил я. – Это Багину пригласил тебя в лагерь?

Воин рассмеялся. Он как будто и прежде мне нравился, но теперь расположил к себе окончательно.

– Я хожу всюду, где хочу, – сказал он, – и проползаю под дверью.

– Тогда приветствую тебя. Мы пришли с миром. Это твои охотничьи угодья?

– Мои, – ответил он, – и не только.

Тут ко мне подошел один из солдат Парсы.

– С кем ты говоришь, господин?

– Его имя мне неизвестно, – ответил я. – Мы только что встретились, но он наш друг.

– Здесь никого нет!

– Что ты за страж, – спросил я, – коли не видишь мужа, сидящего пред тобой?

Я не знал своего имени, но помнил, как называла меня жена, поэтому незнакомцу в оперенном головном уборе представился:

– Я Латро, – и протянул ему руку.

Он ответил дружеским пожатием, а лучник, Какия, вытаращил на меня глаза. Схватился за топорик и попятился.

Подошел Урей и очень низко поклонился незнакомцу, который сказал:

– Приветствую, Урей Сесостриса. Рад встрече!

Урей, не разгибаясь, удалился.

К тому времени солнце уже встало. Я попросил прощения у незнакомца с перьями на голове, добавив, что, наверное, во сне не заметил, как перекатился ему на руки.

– Небольшая услуга, – сказал он, – тому, от которого я жду большой помощи.

Все сказанное им звучало на моей речи, не на местной и не на той, на которой общаются мои солдаты. Правда, тогда я это едва ли понял.

Наш разговор разбудил мою жену.

– Кто это, Латро?

– Друг, – ответил я.

Он улыбнулся Митсерэу:

– Твое племя называет меня Добрым Попутчиком. На тебя любо смотреть, котенок Хатхор, но лучше прикрывайся, иначе жди беды.

Она послушалась, быстренько одевшись, хоть платье ее и помялось после стирки, устроенной перед сном.

– Этот муж хорошо тебя охраняет, котенок?

– О да! Он любит меня, он силен и очень храбр.

– Хорошо, что ты так говоришь. Благословляю тебя, котеночек.

– Благодарю, господин. – Митсерэу поклонилась. (В ее поклоне не было и намека на насмешку, которая, мне кажется, частенько проскальзывает в ее словах и жестах.) – Благослови его, господин. Благослови Латро.

– Он уже благословлен. – Незнакомец обратился ко мне: – Латро, мое имя Аренснуфис.

– Рад встрече!

– Используй это имя, хотя в других краях прочие народы называют меня по-разному. Как и тебя, к слову. Однако сейчас мне требуется твоя помощь. Окажешь?

– Несомненно, если она в моих силах.

– Латро должен исполнять указания Тотмактефа, – поспешила вставить Митсерэу. – Святой Тотмактеф – его начальник.

К нам тут же подошел сам Тотмактеф. Возможно, услышал свое имя, а возможно, его призвал Аренснуфис.

– Я Тотмактеф, – поклонился жрец.

– Я Онурис, – встал Аренснуфис.

Он на две головы выше меня, а в своем украшении из перьев кажется и того больше. Его оружие, сеть и копье огромны, под стать ему.

Сейчас он разговаривает с Тотмактефом, Алалой и Митсерэу, а я больше не помню, как мы разбили лагерь прошлой ночью и которая лошадь моя. Хотя совсем недавно точно помнил и то и другое. Тотмактеф хочет, чтобы мы все помогли Аренснуфису, и предлагает множество различных способов, как это сделать. Однако Аренснуфис ждет лишь моего участия и всячески отговаривает остальных. Он не сказал, как именно ему помочь, но я уверен, что все пойму, когда придет время.

* * *

Мы остановились рано из-за дождя. Аренснуфису непогода нипочем, но ради меня и он сделал привал. Я прихватил немного еды, а воды здесь в достатке стекает с камней. Получилось вволю напиться.

Трава стала заметно зеленее.

Под прикрытием огромного камня Аренснуфис развел для меня костер из сухого навоза, ибо в этих краях нет дерева. Совсем никакого. Мне до захода солнца велел прочитать свиток. И я прочел, начиная с записей о Муслаке, корабле и храме. Теперь знаю, где побывал, но о себе самом – кто таков и как таким стал – ничего.

Аренснуфис взошел на вершину холма и встал на одной ноге. Перья в его шапке не мокнут. Они столь ярки, что я даже со своего места различаю их цвета. Он носит на голове рассвет.

Мы охотимся за его женой, Менхит, которую он в одно и то же время, из года в год ловит и заново приручает. Моя помощь нужна потому, что я, в отличие от прочих, смогу разглядеть Менхит – молодую, сияющую и очень большую львицу, – среди холмов.

Я видел и других божеств, о которых прочитал в этом свитке, но ни один не сравнится в сердечности с этим добрым попутчиком, что развел для меня костер.

Сет – бог юга. Об этом я прочел не так давно. И мы вроде как на юге.

Дважды за сегодня видели черный скот. Пастухи тоже черные, зато лошади – разномастные. Собаки черны, как скот, и остроухи, как волки, длинноноги и очень шустры. Увидев меня, пастухи двинулись было навстречу, а потом вдруг развернулись и ускакали. Уверен, это дело рук Аренснуфиса. Его они не видят и не гонят. Он сам так сказал. По его же слову я сделался незрим для других, обо мне враз забыли.

* * *

Мы поймали Менхит. Увидели следы в грязи и шли по ним много миль^[23].

Она предстала в образе золотой львицы, прекраснее которой зверя нет, и это я загнал ее в сеть Аренснуфиса – крича и размахивая мечом. Ошалев, она не понимала, почему видна для меня.

Знаю, прочитав это позже, я ни единому слову не поверю, хотя пишу все, как было. Поймав Менхит в сети, Аренснуфис пронзил ее копьем. Она не истекла кровью, но встала как женщина, столь же высокая и прекрасная, как он сам, обернутая в львиную шкуру. Затем боги обнялись и исчезли.

Свою шкуру Менхит оставила. Я не сразу решился коснуться ее, однако под моей рукой она растворилась, точно златая утренняя дымка. Сохранился единственный, ярко сияющий волосок. Я завернул его в этот свиток, чтобы на другой день увидеть и все вспомнить.

Глава XXVI

В руднике

МАЛО СВЕТА И НЕУДОБНО. Наш друг Камес принес этот свиток, тростниковые кисточки и брусок чернил – все в кожаной сумке. Я смачиваю кисточку в питьевой воде, которой у нас две бутыли, и пишу так, чтобы было видно Камесу. Он редко тут бывает, но Митсерэу подсказала ему, что я пишу часто и все – в этом свитке. Он много рассказывает о ней, как и Тотмактеф, и другой человек, который то приходит, то уходит.

* * *

Приходила Митсерэу. Тотмактеф называет ее моей женой. Он уже рассказывал о ней, да только не упомянул о красоте и юности. Она целовала меня, что-то говорила шепотом. Она очень напугана, но грозится убить тех, кто брал ее силой. Я успокоил ее, сказал: не женское это дело, оставь все мне.

Сам перебью насильников.

Поблагодарив Митсерэу за воду, мы попросили принести еще. Я же попросил второй светильник, а то в руднике светло бывает, только когда приходят надсмотрщики с факелами и гонят нас в забои. Так-то у меня есть одна лампа и немного масла; их принес человек, который время от времени появляется. Он велит перечитывать записи. Из свитка я узнал про бога с перьями на голове и о многом другом.

* * *

На рудник наведался Камес. Предостерег: кто-то из моих солдат проговорился, выдал, что у меня есть слуга, лысый муж, и о нем станут допрашивать. В тот же час приходила супруга жреца. Говорит, ее хоть и насилуют, но все же побаиваются, ведь она из меджаев. Это пастухи, о которых я читал в свитке. О них поведал и царевич: они, мол, были народом его предков, давным-давно, зато теперь он, как и все мы, гнет спину на прииске.

Вскоре надсмотрщики забрали меня в домик у плавильни. Захотели знать, чего это я прячу в кожаном чехле, а увидав свиток, попытались присвоить его. Я отхлестал их цепями кандалов и придушил. Забрал два длинных кинжала. Если кто еще сюда сунется – убью, хотя с наступлением ночи все же выйду. А дальше видно будет.

* * *

Пришел еще человек, улизнувший с рудника. Держится тихо, да и приблизился ко мне незаметно. Сказал, что убитых мною надсмотрщиков хватились и скоро сюда заглянут. Ладно, буду биться насмерть.

* * *

Снаружи слышен шум и возбужденные голоса. Первым говорил Камес: сначала на одном языке, потом на другом. Следом – какая-то женщина. Возможно, Митсерэу, о которой я прочитал здесь, но точно не жена жреца, ее голос я помню. Эта женщина говорила громко, и в речи ее отсутствовала мягкость.

Почти стемнело. Кто-то играет на лютне.

* * *

Мы с Уреем вынесли тела убитых и спрятали их среди скал. Нубийские надсмотрщики – плохие стражи. Слуга предложил увести лошадей и ехать за подмогой. Я своих бросать отказался. Велел украсть одну лошадь и привести любую помощь. Сперва Урей не хотел покидать меня, но приказа ослушаться не посмел. Спросил только, можно ли убить того, кто стережет коней. Я ответил: убей любого, кто мешает исполнять мою волю.

* * *

Мой раб вернулся. Говорит, лошадей нет. Здесь мало травы, и скакунов, наверное, отвели на хорошее пастбище. Незадолго до заката он покинул меня, уйдя на разведку.

Солнце село, и я вышел из домика. Явились четверо воинов с копьями, стали что-то громко обсуждать.

Я захотел вернуться в рудник, но перед спуском горел большой костер и стояли стражи с копьями, щитами и мечами. У огня говорила незнакомая мне женщина. Я подкрался и стал слушать. Она использовала язык Кемета. Потом слово взял Камес; он говорил как нубийцы, передавая сказанное женщиной третьему человеку, а сказанное им – женщине (и заодно мне).

Женщина: «Говорю вам, это великое сокровище! Волшебное. Красавица из воска, которая оживет по моему приказу. У вас будет не три, а целых четыре женщины».

Другая женщина заговорила как нубийцы, и ее ударили.

Камес: «Пий спрашивает, не думаешь ли ты, что их можно так легко соблазнить? Если они уйдут, явятся твои дружки и освободят царевича Насахму».

Женщина: «Дайте мне одного человека, трех коней, и через день я доставлю вам это сокровище, волшебное сокровище, за которое ваш царь даст мешок золота. Потом ты женишься на мне, Пий, и мы счастливо заживем вместе».

Камес: «Пий говорит: на самом деле тебе нужны еда и лошадь. Ты отдохнешь и сбежишь. От одного мужчины скрыться несложно. Пий говорит: скажи, где это сокровище, и я пошлю за ним солдат. Они его привезут, и тогда ты явишь мне свою магию. Если не выйдет, то тебе же хуже».

Женщина сказала, где сокровище, и мы с Уреем отправились туда, желая опередить нубийцев. Отыскали ящик и мертвую лошадь. Теперь поджидаем солдат.

Я слышу голоса.

* * *

Пий прислал четверых человек с пятью конями. Мы дождались, пока они отыщут пустой ящик, и тогда Сабра вышла к ним. Жестами показала, что это она – сокровище. Солдаты не поверили, и она легла в ящик, а когда один наклонился, заглядывая внутрь, пырнула его в шею.

Второго укусил Урей; солдат упал в корчах. Оставшихся двоих я зарезал кинжалами. Мы прихватили ящик и копья и ускакали прочь. Остановившись, развели костер. Я подкрепился припасами из седельных сумок, а Урей отправился охотиться среди скал. Сабра говорит, что не ест, нуждаясь только в женской крови. Я не поверил.

– Нехтнефрет оживила бы меня, умастив своей кровью и произнеся заклинание, – растолковала мне Сабра. – Так мы задумывали, но меня пробудила любовь.

– Я тебя не люблю, – сказал я.

Она прекрасна, но любви и доверия от меня не дождется.

– Нет, ты любишь свою певичку. Эту глупую лютнистку.

Теперь-то ясно, кто играл на лютне. Значит, я люблю ту женщину. Я много записал, чтобы ничего не забыть; это Урей напомнил так сделать. Сабра – восковая женщина из ящика.

Сейчас надо поспать.

* * *

Этим утром мы с Уреем и Саброй обсудили, как нам освободить Митсерэу и остальных. Урей обещал призвать змеев. Я сперва не поверил ему, но приползли кобры и покорно обвились вокруг моих рук и рук Сабры. По совету Урея мы взяли гадов с собой на прииск.

– Вот ваш пленник, – сказала надсмотрщикам Сабра. – Я заново изловила его для вас.

Потом, лежа в ящике, который мы привезли, велела мне:

– А ну, ступай в рудник, юноша!

Я подчинился, по-прежнему оставаясь в цепях, с которыми, к слову, скакать получалось непросто.

Товарищи уже мысленно похоронили меня, а потому встретили очень тепло.

– Мне удалось бежать, – сказал я, – и вскоре мы окажемся на воле. Я все устроил.

Царевич – его имя Насахма – возразил:

– Тебя же поймали!

– Я сам того захотел, и у меня для вас кое-что есть. – С этими словами я достал из-под туники шесть кинжалов. Камес ждал наверху, поэтому один я вручил царевичу, один – Тотмактефу и по одному – каждому из своих солдат. Последний приберег для себя.

– Нам напасть на стражников? – спросил Багину.

Я покачал головой.

– Ждите приказа. Будете биться отважно и умеючи – мы освободимся. А теперь молчите, все вы.

И они притихли, однако вскоре Тотмактеф прошептал:

– Лютня. – Слух у него острей моего.

– Значит, она пустилась в пляс, – догадался я.

– Моя жена?

Я покачал головой:

– Сабра. Она говорит, что вы знакомы.

Тотмактеф так и вытаращился на меня.

– Ее привезла женщина по имени Нехтнефрет. Сабра говорит, что ты и ее знаешь.

– Все мы ее знаем, – сказал Багину. – Нехтнефрет – женщина капитана.

– Сабра снова обратилась в воск, когда я оставил ее. Значит, Нехтнефрет уже намазала ее кровью из пореза на руке. Таков замысел. Нехтнефрет оживила Сабру, склонившись над ней и произнеся заклинание. А Сабра нашептала, как спастись Камесу и остальным. Сейчас она пляшет, отвлекая надсмотрщиков, и Нехтнефрет передает ее слова остальным.

– Ты несешь какую-то чепуху, центурион, – пробормотал Вайю.

– Скоро с рук Сабры спадут браслеты, – объяснил я. – Только это не украшения, а кобры. Под платьем у Сабры еще змея, здоровенная, кушаком обернулась вкруг пояса. Она призовет сородичей со скал. Надеемся.

– Это лев! – схватив меня за руку, воскликнул Багину. – Слышишь?

– Вот и нам пора в драку, – подтвердил я. – За мной!

Охранников у входа не было. Да и бой с людьми, которых покусали и заставили разбежаться, больше походил на избиение.

Тела мы погрузили на лошадей и отвезли к вади, где побросали в высохшее русло. Завтра отправимся назад к реке, но сперва мы с Митсерэу подождем темноты и займемся уймой приятных вещей. Тотмактеф с Алалой, наверное, тоже.

У Митсерэу ко мне была сотня вопросов, но приводить их все нужды нет.

– Откуда взялась большая кобра, Латро? Я и вполовину таких крупных не видела.

– Урей создал ее при помощи магии. Он покинул нас с Саброй, предупредив о появлении змеи и сказав, что надо делать.

– Чем вы с Саброй занимались наедине?

– Обсуждали их с Нехтнефрет задумку. Немного подправили ее.

– Говорили и только? – не поверила Митсерэу.

– Только говорили.

– Я думала, что ты потом овладел ею. Разве нет?

Я покачал головой.

– Меня насиловали шестеро. За крики и брыкание били. – Показав синяки, она заплакала. – Ты отошлешь меня назад?

– Нет, конечно же.

– Алалу тоже насиловали. Не то восемь, не то десять человек. – Видя в моем взгляде неверие, Митсерэу объяснила: – Она им нравилась больше!

Я пожал плечами.

– Может, Тотмактеф отошлет ее назад к отцу. Это уж ему решать.

– Вряд ли. А откуда ты привел львов?

– Это не моя заслуга, – ответил я, снова пожав плечами. – Мы с Уреем и Саброй и не ждали их. Но я просмотрел свиток и думаю, что ими повелевала богиня. Менхит. Знаешь о такой?

– Слышала, но мало. Она – Око Ра и богиня луны, освещающая путь странникам. – Митсерэу задумалась. – Возможно, поэтому Менхит тебе и благоволила. Ты из города Сидон, и это делает тебя странником из далекого далека.

– Я не знал.

– Ну, так говорит Муслак. Сидон – один из городов его народа.

Я забыл, кто такой Муслак, и Митсерэу пришлось напомнить.

Всего мгновение назад она придумала еще вопрос.

– Нехтнефрет велела забраться повыше, иначе нас покусали бы кобры.

Я кивнул.

– Я встала на табурет, и змеи меня не тронули. Нехтнефрет с Алалой влезли на стол, но мы боялись, что если и я на него заберусь, он проломится. Камеса Нехтнефрет не нашла и не смогла предупредить, однако его и так не укусили.

Я покачал головой.

– Так откуда змеи знали, что его жалить нельзя? – спросила Митсерэу.

– Почему они не тронули меня с Багину, когда мы выбегали из рудника?

– Не смей так улыбаться!

– Я улыбаюсь так, как мне хочется. Урей видел, что солдаты Пия отняли у меня сапоги, а у вас сандалии. Тотмактеф говорит, что меджаи обуви не носят, но кругом полно острых камней. Любой, кто привычен к обуви, быстро сотрет о них ноги. Солдаты Пия носили сандалии, вот Урей и велел кобрам не жалить босых.

– Он так умеет? – захотела знать Митсерэу.

– Сумел же.

Сейчас она молчит, а мне нужно вспомнить кое-что о прииске. Я быстро все забываю, говорит Митсерэу, и так оно и есть. Еще надо как следует отблагодарить милостивую богиню, которая мне благоволила.

Глава XXVII

Митсерэу нет

Ее забрали сегодня ночью, а меня оставили тут. Я показал стражникам свиток и спросил, можно ли мне писать. Они позволили, но надолго ли? Придут другие стражники, и вскоре свиток у меня тоже отнимут. Я много из него прочитал и постараюсь запомнить. Уж золотую львицу-то мне не забыть!

Их кони оказались резвее наших, зато воины Парсы лучше владеют луками и какое-то время сдерживали погоню. Развернувшись в седлах, они отстреливались. Убивали преследователей одного за другим, пока не закончились стрелы.

Я велел им скакать во весь опор дальше, спасти женщин, а сам хотел остаться и дать бой. Мои люди не послушались и, выхватив топоры, поскакали следом. Остальные же скрылись.

Сколько крови испила Фальката! Этот клинок несет жестокую гибель рожденному женщиной, но если рожденный женщиной жаждет убить меня, то поделом ему. Всякий раз, как кто-то замахивался, Фальката отнимала у него руку с мечом. Так продолжалось, пока подо мной не рухнул конь.

У моих ног лежала гора трупов, но вот прискакали воины с луками. Они схватили Митсерэу.

Я не могу записать кличку своего скакуна. Эта мысль упрямо возвращается, как бы часто я ни гнал ее прочь. Она вьется вокруг, словно муха. Конь не мог назвать мне свою кличку. Я уверен, что некогда знал ее, просто забыл. Бедный мой конь, никто, кроме меня, не оплачет его!

Я смачиваю кисть в собственной крови в надежде, что из нее выйдут сносные чернила. Так и напишу о нем.

Конь подо мной пал, и я сразу понял, что он мертв. Знатный был скакун, бурой масти, с черной гривой, неотличимый от многих, зато горячий и прыткий, однако я не мог спасти ни его, ни себя.

Я убил настоящего великана, покрытого множеством шрамов. Я словно рассек ночь в человеческом облике, от плеча и до сердца. Как же он удивился. Явно много сражался и, без сомнений, участвовал в великих битвах. Нас было четверо, их – двадцать на одного, и все же для этого верзилы бой кончился. О подобной смерти он и не думал. Уж лучше бы человек с такими широкими плечами и сильными ручищами бился за меня, а не против, но он пал от Фалькаты, и я был тому рад.

А потом конь подо мной рухнул. Как его кличка? Мы словно были едины с ним. Я думал, что он никогда не подведет, а он рассчитывал на своего ездока, неважно какого, ведь я точно украл его. Знать бы еще где.

Припоминаю жилище и бога домашнего очага, что сидит на корточках у порога: страшный и добрый бог. Мой отец несет сухую лозу для огня, мать помешивает суп. Как этот мальчик стал мужем, скакавшим подле смуглой женщины в парике? Когда мы развернулись и бросились в бой, она крикнула: «Я Митсерэу! Котенок!» Не сразу бросилась наутек, как я велел, но помахала мне, такая стройная и прекрасная.

Я приказывал солдатам из Парсы защищать ее, и они ослушались. Какия летел со мной вровень, пока его горло не пронзила стрела. Вот уж не верил, что он так отважен.

* * *

Будь я богом, мой конь ожил бы и заговорил. Я бы назвал его по имени, и мы умчались бы по небу, далеко в другую землю, где лучше.

К горлу Котенка приставили нож, и я отдал Фалькату.

Охранник разрезал путы, позволив мне писать. Он видел мою слабость. Чем я опасен для него и для прочих? Глядя в суровое, темное лицо этого воина, я не ждал такой доброты, как не ждал ее от других. Вряд ли я когда-то был жесток, но хотелось бы стать добрее.

Не отдай я Фалькату, меня пронзило бы два десятка длинных стрел с железными и каменными наконечниками. Так ли уж это дурно? Разве лучше трястись, лежа у костра и исписывая папирус кисточкой, смоченной в собственной крови?

* * *

По ночному небу летят гуси. Они перекрикиваются, издавая звуки, больше похожие на скрип новых сапог. Возможно, это последнее, что я слышу. Другие перед смертью слышат звон стали. Лязг оружия – это славно, но крики гусей в небе лучше. Мертвые уходят под землю, и внизу я стану пить из реки Смерти, забывая жизнь, которую мне и так не упомнить.

* * *

Со мной говорил охранник. Его речь звучит бегло, но мне она едва ли понятна. Зато на языке Митсерэу у меня говорить получается лучше, чем у него. Клички моего коня охранник не знал. Лежи и спи, велел он, иначе, мол, сдохнешь. Потом привязал мою руку к своей, чтобы и самому поспать. Веревка длинная, и я могу развернуть папирус. Лучше уж попишу.

А вдруг я и правда умру?

Солдаты бьются, цари забирают трофеи. Что достается солдату? Пригоршня монет, перстень с пальца убитого и множество шрамов. Что достается коням? Только смерть. Мы скачем на них, а они – или цари – скачут на нас.

Помню яркое палящее солнце и тех, кого я надеялся спасти. Митсерэу схватили и взяли под стражу.

Этот костер освещает мой свиток, но не греет.

Я прогнал Митсерэу. Хотел, чтобы она неслась прочь, пока я сражаюсь, чтобы все мои люди умчались подальше, пока я дерусь в своем последнем бою. Как же ее схватили? А может, есть два Котенка? Помню ее улыбку и глаза, такие большие, полные ужаса. Помню лошадь, как сжимал бедрами ее мускулистые бока.

Если зарычит лев, я поправлюсь, мои раны затянутся. Так я сказал охранникам. Льва не было, только еще один клин гусей, гусей, что летят при свете луны за далекую реку сквозь горячий, неподвижный воздух. Царство мертвых темно и холодно, так говорила мне мать. Имя смерти Диспатер, он богатейший из богов, подданных у него больше всего, и с каждым днем их прибавляется: они оседают в темном сыром краю, таком обширном, что никогда не заполнится.

Кто приветит меня там? Я забыл все имена, даже кличку коня своего. С меня течет, и боюсь, как бы от пота не размылись чернила. Разве это не кровь? Почему она больше не идет?

Погоня быстро неслась за нами по сухой равнине. Налетел ветер, ветер, поднявший пыль и погнавший белые облачка по ярко-синему небу, горячие облачка, которые нисколько не затмили солнца. Есть ли где-то небо синее этого? А солнце более беспощадное? Более слепящее? Это небо никогда не простиралось над нашим домиком. Наше небо и наше солнце совершенно другие.

– Скачите! – приказал я солдатам из Парсы. – Спасайте ее! Уведите отсюда. Я убью командиров, задержу остальных. Они захотят моей смерти.

Я обнажил Фалькату. О, как засиял на солнце ее клинок! Кто этот муж с серебряным мечом? Если это сказали не мои враги, значит, так сказал я.

Натянув поводья, развернул скакуна, моего сильного, бурого, черногривого жеребца. Как отважно он слушался и летел к своей смерти!

Повинуясь мне, он встал на дыбы, замолотил копытами в воздухе. Я взмахнул Фалькатой и атаковал. Если бы конь напоролся на копье, то прожил бы еще долго. Быстро ли можно скосить людей, как колосья? За дюжину вздохов? Или за сотню?

Однако сперва, о, сперва мы с ревом пронеслись по равнине. Багину по одну сторону от меня, Какия – по другую, и я увидел, как умер Какия. Был ли у меня щит? У Багину точно был.

Когда мой конь пал, я поднял щит мертвого воина. Помню, как нырял под удары, уходил от них, как Фальката глубоко впивалась в ноги, помню красную кровь на черной коже. Фальката вспорола попону вместе с боком коня.

Они отступили, бросив раненого, ставшего калекой до конца дней, но сам он полз в мою сторону. Я ударил его по руке обухом, выбив кинжал.

А потом привели Митсерэу, приставив нож к ее горлу.

* * *

Я слаб, я болен и замерз. До чего же холодно! Разгорелся огонь. Я говорил со многими, очень многими, со старухой, коровой с телом женщины, орлом на древке. «Следуй за мной, – велел орел. – Следуй за мной!» Однако он отправился туда, куда я не мог последовать за ним. Как меня тогда мучила жажда, и как дрожу я теперь от холода!

В этом огне тепла нет. Ни капли. Он горит впустую.

Мои раны ноют и кровоточат. Скоро я умру. Передай матери, что я сбежал в поисках битвы. Так на форуме и скажи. Я пришел и ушел. Я.

Мое имя.

Глава XXVIII

Какое странное пробуждение!

Прозвучал чей-то шепот: «Прочти это.» Несомненно, в себя я приходил долго, поэтому, сев, говорившего не заметил. Только увидел сумку, лежавшую рядом. Она из хорошо продубленной кожи, крепкая, хоть и потертая. Местами потрескалась. Будь у меня масло, я бы ее обработал. Внутри лежали свиток, папирусные палочки вместо кисточек, брусок чернил и небольшой кинжал с ушком на рукоятке. Люди справа и слева от меня крепко спали сном тяжело больных.

Человек слева точно умрет. Сперва я принял его за покойника, но оказалось, он просто спит. О вы, милостивые боги, пусть он кашляет, не просыпаясь, до самого конца. Будьте добры к нему.

Стало светлее, и я смог прочитать свиток. В нем говорится, что «Л» все забывает. Не могу вспомнить, кто я. Может быть, этот «Л»? Я пишу так же, как писал он, и вообще почерк у нас одинаковый. Возможно, поэтому свиток остался при мне.

Здесь все больны. Некоторые не могут сесть; человек слева – точно. Он харкает кровью. У меня на голове старый шрам, где-то за ухом. Можно нащупать его под волосами, но вряд ли я здесь из-за удара, который его мне оставил. Я очень худ; едва поднявшись на ноги, снова сел.

Жаль, не могу выглянуть в окно. Цепь слишком коротка, она соединяет два кольца: одно в полу, второе на лодыжке. Здесь все так прикованы.

* * *

Я пытался поговорить с человеком справа. Удалось понять несколько слов. Он показал мне рану, которая никак не затянется. Жестами объяснил, что скакал (два пальца посажены на третий), бился (его руки натягивают лук). Был ранен в бок стрелой. Я спросил, не моей ли. В ответ он со смехом покачал головой.

Изобразил, как я мечусь в бреду на подстилке, как с криками порываюсь подняться. Устроил целое представление. Похоже, я на время расстался с рассудком и вновь обрел его этим утром. Почему тогда ничего не помню? Не мог же я быть безумен всю свою жизнь. Способен же прочесть этот свиток и писать так же, как в нем написано. Безумца чтению не обучишь, и.

* * *

Человек справа схватил меня за руку и велел спрятать все. Я послушался. Через несколько мгновений подошли мужчина с копьем и женщина. Женщина невысокая и юная. На спине и руках у нее отметины от палки. Поколотить бы того, кто их оставил.

Вот только наберусь сил.

Руки женщины скованы цепью тоньше и легче моей. Длины хватает, чтобы женщина могла писать на табличке стилосом. Высокой муж с копьем осклабился, глядя на нас; видно, мы показались ему невероятно забавными. Женщина улыбается только мне. Я понаблюдал; больше никому она улыбок не дарит, лишь поглядывает на них и пишет. Жаль, она не заговорила. Мне хотелось услышать ее голос.

Человек справа говорит, что нас продадут – видать, на галеры. Показав на нас, он отсчитал воображаемые монеты. Я попробовал объяснить, что никому не принадлежу. Человек не понял или же просто не поверил.

* * *

Я спрятал свиток и взял его с собой. Вот как все было. Рано утром приходил кузнец и повесил нам цепь на шею. Не всем, а только мне и еще одиннадцати. У каждого из нас на шее кольцо, концы которого скреплены бронзовой заклепкой. Потом кузнец снял оковы с ног: клал их на маленькую наковальню и разъединял зубилом.

Уходя из города, мы свернули подстилки и вынесли их на головах. Я постарался спрятать сумку со свитком как можно лучше: сунул в угол между двух стен и присыпал бурой пылью с пола. Перед уходом завернул ее в лежанку. Мы шли весь день, сопровождаемые четырьмя охранниками с копьями, дубинками и щитами. В колонне есть женщины; они тоже скованы, но идут отдельно. Одна из них улыбнулась, и мое сердце устремилось к ней. Я взглядом попытался сказать, что скоро освобожу и ее, и себя. Надеюсь, она поняла. Сейчас все спят, а я смотрю на звезды и пишу при свете костра.

* * *

Не знаю, давно ли писал последний раз. Надеюсь, всего лишь прошлым вечером. В месте, где дорога проходит вблизи реки, нас обогнал корабль, и та, которую я люблю, стала кричать и размахивать руками. За это ее ударил охранник. Я свалил его с ног – утянув за собой всю цепочку рабов, – и свернул ему шею. Остальные трое убили бы меня, но моя возлюбленная с криком встала у них на пути. Подошел хозяин. Заговорил с ней, показывая на свой меч, а она передала его слова мне.

– Я Котенок, ты Латро, – быстро объяснила она. – Мы принадлежим хозяину. Он видит, что ты силен и отважен, но ты либо с ним, либо против него. Если против, он тебя убьет. Будешь за него?

Говоря, она едва заметно кивнула, и я тоже кивнул.

Хозяин снова заговорил, и она перевела:

– Ты принадлежишь ему. Это неизменно.

Я снова кивнул, повторяя за ней.

– Он снимет с тебя цепь, отдаст тебе щит и дубинку убитого, если поклянешься, что будешь стеречь остальных рабов и во всем ему подчиняться.

Я поклялся, держа левую руку над огнем и направив врученную мне дубинку на солнце. Но как сдержать клятву, если я забываю все, что сказал? Осудят ли меня боги за нарушение забытых клятв?

Обязательно. На то они и боги.

С тех пор как все это случилось, мы прошли большое расстояние, оставив мертвого в пыли, точно дохлого пса. Остальные охранники ненавидят меня, но пока они боятся, мне ничего не грозит.

* * *

Теперь мы принадлежим молодому жрецу на белом муле. Он встретил нас на дороге этим утром. Наш прежний владелец долго говорил с ним, и я кое-что понял. Жрец хотел купить меня, но хозяин отказывался продавать. Я, большой и сильный, нужен был ему на юге. Он там ищет чего-то, и местные считались бы с ним при виде меня.

Назвав нашего хозяина смердящим дерьмом распутной безродной женщины, жрец сказал, что тот глубоко оскорбил его бога. Поторговавшись еще некоторое время, эти двое сошлись наконец-то в цене и заулыбались. Только после сделки новый хозяин взглянул на меня, велел следовать за ним.

Я же прикинулся дурачком и, не поднимая глаз, мотал головой. Тогда прежний владелец обратился ко мне через мою возлюбленную: ступай, говорит, – и я, отбросив притворство, ответил, что никуда без нее не пойду.

Жрец ударил меня, но гнев в его глазах вмиг сменился ужасом. Видать, я взглядом передал, что сотворю с ним, если никто не помешает.

Жрец быстренько, через мою возлюбленную, передал, что сожалеет и впредь будет мягче. Я же ответил ей:

– Хорошо, конечно, но без тебя я никуда не пойду.

Она перевела все для жреца, а прежний владелец не растерялся и давай ее нахваливать: милая, послушная, грамоте обучена да и на лютне играет, вот он, инструментик-то, в деревянном чехле.

Наконец они со жрецом все уладили. Оказалось, моя возлюбленная давно мне супруга. Она все поведала потом, по дороге. Вот повезло: я люблю эту женщину, и ее не надо добиваться. Еще она рассказала, как мы плыли на юг на большом и крепком корабле, как сошли на берег и дрались с местными. Как нас разгромили и продали в рабство.

Митсерэу говорит, что мне надо все записывать, иначе забуду. Мы направляемся в город под названием Мероэ и принадлежим не самому жрецу, но его храму. Я слышал, как жрец назвал святилище последним. Дальше к югу, говорит он, храмов нет. Услышав это, Митсерэу расплакалась. Она боится остаться без покровительства своей богини. Я пытался утешить ее.

Перед самым полуднем случилось кое-что странное. Мне на грудь сел жук. Смахнуть его не вышло, а Митсерэу сказала, что жук – священный, его нельзя трогать, нельзя ему вредить. Я обещал не снимать его: все равно скоро сам отцепится и улетит. Никуда он, правда, не делся. Повис на шнурке, раскачиваясь в такт моим шагам. Потом я хорошенько рассмотрел этого жука. Оказалось, он из покрытого эмалью золота. До плена, говорит Митсерэу, я носил такую печать. Будь это правдой, я бы драгоценность прятал в сумке со свитком. И найдя ее сегодня, помнил хотя бы до конца дня, верно?

Молодой жрец ездит на справном белом муле и зовут его святой Кашта. Моя жена едет на ослике. Говорит, что сперва шла пешком, но на жаре быстро устала. Осел навьючен едой и вещами. В дороге Митсерэу держит за меня свиток. Дубинку я подвесил на петельках с внутренней стороны щита, а сам щит забросил за спину. В сильный солнцепек поднимаю его над головой.

В этом месте дорога отходит от реки, несущей по камням свои бурные воды. Жители деревни поведали, как недавно здесь разобрали один корабль и перенесли его через дорогу на юг, а потом заново собрали и спустили на воду. Для меня это так же странно, как и священный жук, ставший медальоном. Селянам щедро заплатили за помощь в переносе корабля, а они охотно дали нам еды. Митсерэу говорит, что там, где мы останавливались на ночлег в прошлый раз, местных пришлось запугивать. Я такого не помню. Сегодня на столе – свежая рыба и ячменные лепешки с финиками и изюмом из наших припасов. Святой Кашта благословил это место.

Он рассказывает нам о своем боге Сете, который, по его словам, очень велик. По-моему, всякий бог очень велик в устах своих жрецов. В этом городе осталось четыре святилища: Сета, храму которого мы принадлежим, Исиды, Апедемака и Солнца. Храм, посвященный Сету, стоит дальше прочих на юге, он последний в городе да и на всем свете. Моя жена пресильно страшится этого божества.

* * *

– Наш путь на юг, только на юг, – со слезами говорит Митсерэу.

Ее дом остался далеко на севере, близ Великого моря, и с каждым шагом она отдаляется от него. Мой дом на берегу того же моря. Где точно, Митсерэу не знает. Я обещал связать жреца, побить его и украсть лодку. Отправиться по реке на север, назад. Митсерэу возразила: мы и близко не успеем подобраться к Кемету, как нас снова поймают, да и от южной границы до ее дома несколько месяцев пути. Лучше всего постараться догнать корабль, с которого мы сошли, ведь на нем много сильных друзей. Можно, правда, еще заслужить свободу и уйти из храма.

– Последнего храма, – напомнил я.

Да, согласилась Митсерэу, храм последний – и так говорит жрец, – но притом же она захотела знать, почему это так важно для меня.

Я тогда не знал, да и сейчас тоже. Митсерэу предлагает поискать ответ в свитке. Однако этим вечером я ничего не нашел.

* * *

Мы в Мероэ, устроились в храме Сета, великого южного бога. Мероэ стоит на острове посреди Великой реки. Наш храм – в южной его оконечности, как и положено дому великого Сета. Его дверь лицезрит солнце зимой, так утверждает святой Кашта.

Святой Алара – еще один жрец, а старший у них – святейший Тобарко. Он стар и забывчив, носит леопардовую шкуру. Когда Кашта привел нас, он даже не вспомнил, как посылал за рабами. Мы много улыбались и кланялись в пояс, обещая во всем подчиняться, делать работу на совесть и не красть. Тобарко улыбнулся в ответ и дал благословение своего бога. Правду сказать, я бы не стал чинить вред столь пожилому человеку – это же как драться с ребенком.

У жрецов дом а и семьи недалеко от храма, но мы с Митсерэу живем при обители. Моя жена подметает и моет полы, она за кухарку и прачку, собирает цветы по времени года. Я стерегу храм по ночам. Здесь много золота, и жрецы говорят, что воры уже вынесли все ценности из города мертвых.

– Спи днем, чтобы бодрствовать ночью, – сказал мне Кашта. – Не снимай засов с дверей, пока кто-нибудь из служителей не велит этого сделать. Воры закидывают в окна веревки с крюками, поднимаются по ним внутрь и сбегают по ним же. Убей.

Я обещал все исполнить, а из страха забыть приказы попросил Митсерэу, чтобы напоминала мне их по вечерам сразу же, как проснусь.

* * *

Сегодня ходили на рынок. Кашта думал отправить Митсерэу, но потом решил, что женщине одной будет небезопасно, и разбудил меня. Я оставил щит в храме, но взял дубинку. Половина домов в руинах, но даже в них живут семьи; дети играют среди развалин.

– Очень уж любопытно, – заявила Митсерэу. – Давай прогуляемся, посмотрим город. Он небольшой. Святому Каште скажем, что заплутали.

Я согласился, и мы отправились на прогулку. Видели много полуразвалившихся домов и выломанные двери в пристанищах мертвых. Из разграбленных могил ко мне взывали голоса, но я быстро прекратил их слушать. Сказал Митсерэу:

– Призраков здесь мучит жажда.

Она поведала о восковой женщине, жаждавшей ее крови, и о девушке, бившейся за нас в кошмарной драке, когда нашу сторону приняли даже кобры и львы. Я рассказал о золотой львице, но Митсерэу ответила, что я все забываю и никакой львицы помнить не должен. Однако я помню, очень даже хорошо.

Бывший царский дворец лежит в руинах. Мы прошлись по некоторым его частям, видели бассейн. Митсерэу говорит, что царь есть и сейчас, только правит он из Напаты, а до Мероэ, пришедшего в упадок, ему дела нет. По ее словам, мы пробыли в Напате месяц, если не дольше, но я тогда сильно болел. Свиток она забрала и не отдавала мне, потому что хворый я не смог бы его прятать.

На маленьком рынке торговцев оказалось больше, чем покупателей. Я видел зубы гигантского кабана, кривые бивни длиннее копья. Прямо не кабан, а чудовище. Тут же продавали говядину, свинину, мясо антилопы и речной лошади. Митсерэу говорит, что жрецы едят свинину, но это нечистое мясо. Ей они мяса вообще не дают, чему она только рада.

Торговать на рынок приехали странные люди с юга: эти высокие мужи, покрытые шрамами, красят свои тела в киноварный и белый цвета. Продают копья, большие щиты и длинные ножи. В одном из лотков были стрелы и луки, совсем как у них. Луки показались мне добрыми, они длинные и тугие, а вот у стрел каменные наконечники. Я спросил, отчего так, и владелец ответил, дескать, железо в этих краях дорого стоит. В памяти что-то всколыхнулось. Должно быть, я видел такие наконечники прежде.

Я хотел купить блюдце, но Митсерэу не позволила. Дескать, в доме Кашты полно такой посуды, и принесла мне одно блюдце вместе с едой. Еще я попросил молока; после ужина, приготовленного для семьи жреца, оставалось немного. Митсерэу и его прихватила.

Молоко я налил в блюдце и оставил у трещины, через которую приползает змей. Он мой единственный спутник во время ночной стражи. Пусть знает, что я ему друг. Змеи ведь любят молочко.

Сейчас я пишу и читаю при свете лампы. В окно заглядывает луна, белокурая девушка с круглым бледным лицом. Окна высоки. Время от времени слышно, как елозит в святая святых бог, но стоит мне обернуться, и он замирает.

* * *

Я не сплю! Подержал руку над пламенем, пока боль не стала нестерпимой. Она до сих пор не прошла. Во сне никто подобной боли не испытает.

Бог говорил со мной. Он явился, и лицо его было уже не вытянутой мордой дикой собаки, а лицом человека, красным, как пустынный песок. Он выше меня и сильнее. «Ты позабыл обо мне, – сказал он голосом, подобным ветру среди сухих камней. – Мы с тобой старые товарищи. Я уж думал, ты никогда не уснешь».

Я поклонился и отвечал, что мне нельзя спать, что я на страже храма.

– Все пройдет. Исчезнут люди, и не останется камня на камне. Ты разве не знаешь, что спишь?

– Я сплю днем, а ночью – никогда, великий Сет, ибо по ночам стерегу твою обитель.

– Подойди, – велел бог, и я, смирив трепет, приблизился. Тогда он взял меня за плечи и развернул. – Взгляни и скажи, что видишь.

– Себя. Моя дубина лежит рядом, кисть выпала из руки, а свиток расстелен на коленях.

– Ты спишь?

– И правда, сплю, – признал я. – Пощади!

– Не просто пощажу. Позабочусь о том, чтобы исполнилось твое самое заветное желание. Поможешь мне в этом?

– С радостью.

– У тебя есть маленький кинжал. Он был спрятан в сумке со свитком, когда женщина вернула ее тебе. Кинжал и сейчас никуда не делся.

– Он твой, если нужен.

– Не нужен. А хочу я вот чего. Пробудившись, ты должен вырезать на дубинке два слова на языке, на каком я сейчас говорю.

– Все исполню, о великий Сет. Исполню все, о чем ни попросишь. Что за слова?

– Это не ради меня, но ради тебя. Вырежи «затерянный храм».

Я пробудился, держа в руке кинжал. Он короткий, но очень острый, с ушком вроде игольного в рукоятке. Дубина твердая, но я глубоко вырезал в ней произнесенные богом слова.

«Затерянный храм».

Какое странное пробуждение!

Глава XXIX

Мы свободны

Сегодня в храм пришел размалеванный царь в сопровождении двадцати размалеванных воинов и потребовал видеть меня. Жрец отправил за мной Митсерэу, и едва я пришел, как царь сказал: покупаю. Митсерэу он брать не хотел, но я предупредил, что не стану его слушаться. Объяснялись мы с ним знаками. Потом он отослал куда-то мальчишку.

Тот привел евнухов и коричневую женщину в богатом платье. Размалеванный царь обратился к ней на непонятном языке.

Взглянув на меня, женщина велела встать туда, где освещение лучше. Наконец кивнула и заговорила с царем, словно на что-то его подбивая.

Царь покачал головой и отвернулся.

Тогда женщина обратилась ко мне:

– Ты знаешь меня, а я знаю тебя. Я царица Биттусилма. Признай, что мы знакомы!

Я преклонил колено.

– Нет, я этого не знаю, великая царица, ибо не помню ничего, как запоминают прочие люди. Виноват.

Я произнес это не на том языке, на котором общаюсь со жрецами и Митсерэу. Как и не на языке этих записей.

Царь купил и меня, и Митсерэу, хотя прямо ничего сказано не было. Он лишь принес храму в дар слоновую кость и золото, а жрецы отдали нас ему. Митсерэу пришлось снять платье, а мне тунику. Нам так велела царица. Нагота – знак рабства у народа царя. (Сама она, по ее словам, из другого племени.) Корабли, на которых гребли воины, несли нас и еще десятка два рабов на юг. Наконец мы остановились и устроили привал.

Окрестные земли с каждым взмахом весла выглядят все интереснее. Здесь больше крытых тростником бедняцких лачуг, зато они крупнее и чище. Сама земля богаче и притом же более дикая; ее леса куда выше, а травянистые луга часто утыканы деревьями. Это вечная земля, созданная для охоты, да только на ней полно широких топей, кишащих крокодилами. Митсерэу говорит, что такого злого гнуса нам еще нигде не встречалось. Для защиты от него мы мажемся салом, хотя жир – для евнухов и женщин. Воины и сам царь покрывают себя глиной белого и киноварного цветов.

Когда установили шатер, царь призвал нас, прогнав всех, кроме супруги и пожилого советника.

– Семь Львов – мой муж, – сообщила царица. – Ты его не помнишь, а вот он хорошо помнит тебя. И я тоже. Давным-давно вы с ним крепко дружили.

Я сказал:

– Мое сердце лежит к нему, но я ничего не помню. Как ты и говоришь.

– Я вавилонянка. Семь Львов вернул меня домой, как я хотела, и прожил там дольше года. Затем пожелал вернуться к себе и убедил меня отправиться с ним. Он не говорит так, как мы сейчас говорим с тобой, но понимает все сказанное.

Я кивнул и передал разговор Митсерэу.

– Мы прибыли в южное царство, которое ныне наше, – продолжала царица. – Увидели, что трон пустует, и царь взял его для нас. Он наш владыка и наш величайший воин.

Его рост и очевидная сила, его взгляд – особенно взгляд – подтверждали сказанное.

– Я не желаю биться с царем, – заверил я царицу.

Она рассмеялась, но быстро вновь стала серьезной.

– Никто не желает. Я хочу, чтобы он вернулся со мной в Вавилон, Латро. Он обещал, но потом к нему во сне явился бог и отправил за тобой в Мероэ. Я решила, что это чепуха, однако царь повиновался, и вот вы встретились. Бог велел отвести тебя к каким-то развалинам далеко на юге. Хочешь не хочешь, а нам с тобой надо в путь.

Припомнив обещание, данное царю, когда он выкупал Митсерэу, я сказал:

– Я раб. Своей волей пойду туда, куда направят.

После этого царь пылко обратился к царице, потом к своему престарелому советнику и снова к супруге.

Та обратилась ко мне:

– Этим вечером царь освободит тебя и твою жену. Вот для чего он позвал вас.

Я с поклоном поблагодарил его.

– Впрочем, – прибавила царица, – я бы охотнее вернулась в Вавилон, чем тащилась к каким-то развалинам.

Царь снова заговорил, на сей раз обращаясь только к ней.

– Он обещает отправиться в Вавилон, как только мы исполним волю бога. Хотя мы спокойно могли бы отправиться в Вавилон, а волю бога исполнить после.

Едва она договорила, скарабей у меня на шее взлетел и затрепетал серебряными крыльями.

Тут впервые заговорил старый советник, указывая вверх по течению – туда, куда рвался скарабей. Царь кивнул.

– Оказывается, жук у тебя на шее живой, – заметила царица. – Я думала, это украшение.

– Так и есть. – И я протянул ей жука на шнурке.

Царица рассмотрела его, а потом уставилась на меня. Потупила взор и вернула медальон.

Старый советник заговорил снова, на языке, при помощи которого я общаюсь с Митсерэу.

– Меня зовут Унгуджа. Наш царь, в своей доброте, прислушивается к моим словам, хотя я всего лишь старый дурень. Нам не ублажить бога, не исполнив его воли, но и воли его не исполнить, не ублажив его.

Митсерэу сказала:

– Я под защитой богини, мудрой богини, и хочу вернуться домой на север. Корабль, который отвезет меня туда, сейчас на юге. Возможно, богиня благоволит мне, направляя нас к кораблю.

Советник молча пожал плечами.

После этого нам принесли новые одежды. Старик медленно, непрестанно молясь, с огромным тщанием раскрасил меня на манер владыки и его воинов: с одной стороны я стал бел, точно прокаженный, и киноварный с другой. Затем мы с Митсерэу оделись и поблагодарили царя за свободу. Он обнял меня, и я почувствовал, что правда знаю его. Он добрый и храбрый, народ называет его Мфалме и, произнося это имя, склоняет голову.

На этом я должен прерваться и возлечь с Митсерэу, как того хочет она. Скажу лишь еще слово напоследок, мудрость, которую обрел у старика по имени Унгуджа. Нельзя быть добрым, если ты не храбр; а всякий храбрый муж добр. Если же кому достает храбрости, в нем не может не быть доброты.

* * *

Митсерэу аж приплясывает от возбуждения. Она пожелала, чтобы я прочел свиток, пока мы плывем по реке, но я не стал, опасаясь, что папирус намокнет. Тогда Митсерэу сама пересказала мне его содержание. Поведала о корабле, который она ищет, о мужах и женщинах на его борту. Отдельно – о чудесной женщине из воска, мол, она по ночам оживает. Я не поверил. Митсерэу говорит, что как-то раз ее от этой фигуры защитил бог. В это я поверил еще меньше. Хозяин восковой куклы – кудесник, он и дарует ей жизнь. Сам он жрец и ученый муж, предсказал Митсерэу будущее по звездам. Какое будущее, спросил я, но жена не ответила, не хотела сглазить судьбу. Потом она посмурнела, и я поинтересовался, не предсказывал ли мудрец чего-то и мне. Митсерэу не знала.

Поводом для радости была остановка в одной деревушке прошлой ночью. Деревня эта, говорит Унгуджа, на самом краю северных владений царя. И вот когда мы собирались в дорогу, Митсерэу узнала, что корабль, который она ищет, проходил тут днем ранее.

Если бы ей дали волю, она подгоняла бы нас вперед всю ночь, лишь бы настичь тот корабль. А так она рассчитывает увидеть его завтра. Я спросил, на каком ходу судно: на гребном или парусном? Корабль идет под парусом, ответила Митсерэу, и лишь изредка на веслах. Если так, то надежды ее не напрасны: ветер дул слабенький.

* * *

У одной деревеньки река разделяется; рукава носят названия Голубой и Белый. Мы будем следовать по Белому, на нем и стоят развалины. Биттусилма говорит, что в этих краях царь и родился, хотя столица – дальше на юге. Отсюда он ушел в армию Великого царя, правящего ее родным городом и городом Митсерэу. Я поговорил об этом с царем, и он слушал внимательно. Царица переводила для меня его слова, хотя не могу сказать, насколько верно. Когда мы только познакомились, я командовал сотней солдат из своего города; он вел людей из разных деревень. Если бы не мы, они передрались бы. Взглядом царь дал мне понять, что интересных событий было куда как больше, просто царице слышать о них необязательно. Митсерэу поведала мне, как Семь Львов освободил нас из рабства, и мы с царем ударили по рукам. Я обещал драться за него всюду, где потребуется.

По правде, мне почти не с чем драться. У его воинов большие мечи, щиты, копья и луки. У меня дубина, на которой вырезано два слова, и кинжал, больше подходящий для убийства, а не войны. Дубина тяжелая и удобная, но это всего лишь дубина.

Я повинен в смерти и утром должен признаться в этом царю. Митсерэу говорит, что мы часто останавливаемся в деревнях вроде этой. Надеюсь, в остальных для меня все сложится удачней. Царь и царица заняли лучшую хижину, а нам с Митсерэу предстояло ночевать в другой. Однако я видел, как напуганы хозяйка с детьми, и предложил: пусть женщина и малышня остаются внутри, но берут к себе Митсерэу; мы с хозяином заночуем снаружи.

Сижу у костра, пишу и читаю. Мужчина мертв. Я повинен в его гибели, о чем должен буду поведать здесь, а после – царю, но сперва напишу, что вкруг деревни тянется барьер из колючих кустов. Я думал, бояться нечего. Когда солнце село, врата были закрыты – в проход натащили кустарников. Я спросил, как мы покинем утром деревню, и человек, который теперь мертв, показал на шесты: ими раздвинули бы колючки.

Пока я сидел и читал, мимо, на некотором удалении от берега – ближе к середине русла, – проплыл корабль. Течение здесь слабое, хотя в свитке говорится, что на севере оно местами быстрое.

Я почувствовал, что это тот самый корабль, о котором говорит Митсерэу. Других нам за всю дорогу не попадалось. Я побежал к воротам, но шестов в темноте не нашел. Мне так не терпелось остановить судно, что я раздвинул кусты при помощи дубины, совсем немного, да еще расцарапал кожу на обеих руках.

К тому времени корабля и след простыл. Я со всех ног бросился в погоню. Однако близ деревни на берегу устроились крокодилы, поэтому пришлось повернуть вглубь суши; впереди встали колючие кусты и деревья. Я снова свернул, вышел к болоту – в нем кишело еще больше крокодилов – и тогда побрел назад к деревне.

Над человеком, что спал у костра, стояло животное вроде крупной собаки. Я пнул его в бок, приняв за деревенского пса. Зверюга впилась мне в ногу, и я дважды вытянул ее дубинкой. Тут уже она нацелилась мне в горло, и я побежал. Нашел веревки и потянул, возвращая кусты в проход.

Промыл голень и стопу, хотя толку от этого не было, и раны все еще кровоточат, пропитывая полоски ткани, что я нарвал из туники. Человек, спавший рядом со мной, мертв, ему отгрызли лицо. Теперь на меня скалится его череп.

* * *

Женщины увидели мертвого и завопили. Этого следовало ожидать. При первой возможности я пошел к царю и выложил ему все как на духу. Говорил только правду. Он сказал, что решать будет семья покойного, а вернее деревня, так как здесь все друг другу родня. Если захотят мести, то выставят против меня бойца. Либо же судьей выступит сам царь. Я обещал безропотно принять любое наказание, какое назначат.

И вот мы с женой (она назвалась Митсерэу) за пределами деревни. Она промыла мне ногу и сейчас смажет раны лечебными мазями, которые дал старик (друг царя). Потом перебинтует их полосками чистой ткани, которую дала царица. Я рассказал о собаке, как еле отбился от нее. Митсерэу убеждена, что меня спас священный жук-медальон. Как-то у нее был амулет, верно оберегавший от крокодилов, но его забрали и выбросили. Она скорбит о потере.

Митсерэу спросила, добрая ли она мне жена, и заплакала, а я поклялся, что она была доброй женой, успокоил ее. По правде же я не помню. Знаю только, что люблю ее. А если жену любят, значит, она уже хорошая.

* * *

Скоро мне предстоит сразиться с одним из родичей покойного. Я буду драться дубиной, а он – любым оружием на свой выбор. Я спросил, можно ли ему будет стрелять из лука. Сказали, что лук он принести может, но встанет близко и не посмеет вытянуть стрелы из колчана до особого сигнала.

Он выберет копье и щит. Так передал мне Унгуджа.

Нога все еще опухшая, красная и ноет.

* * *

Митсерэу говорит, что мы здесь уже много дней, ждали моего судебного поединка. Сейчас бой окончен. Супруга и дети покойного отныне мои. Как и его хижина с лодкой. У меня теперь две жены, но это, говорит царь, у его народа обычное дело. У него самого жен двадцать с лишним, а царица – главная среди них. Моя старая жена – стройная коричневая женщина Митсерэу. Моя новая жена – крупная черная женщина Чече. У нее трое детей, два мальчика и девочка. Их имен я не знаю.

Не знаю я и имени того, с кем бился. Я не испытывал к нему вражды, но он убил бы меня, если бы смог. Дрались мы за пределами деревни, на лугу, куда селяне выводят пастись диковатого вида скотину. Царь подозвал нас и велел встать лицом к лицу, шагах в пяти друг от друга. Бой, сказал царь, начинается, когда он хлопнет в ладоши. Его воины должны были сдерживать других родичей покойного, не давать вмешиваться.

Когда царь хлопнул в ладоши, я взмахнул дубиной, метя противнику в лицо. Он отшатнулся, вроде бы прикрываясь щитом, – я не видел, потому что кинулся ему в ноги и повалил на землю. Человек он был сильный, но борец не шибко хороший. Я зарезал его ножом, который он сам же принес на поединок. Схватка закончилась, едва начавшись.

Своим маленьким кинжалом я так и не воспользовался.

В толпе стоял один невысокий муж. На вид он старше меня, и лицо его кажется знакомым. Кожа у него коричневая, как у Митсерэу. Он назвался моим рабом; и это так, подтверждает моя супруга. Тогда ты свободен, говорю. Разве сам я не вольный человек? Жена напоминает, будто когда-то и мы с ней были в рабстве у царя. Мой слуга не принял предложения; хочет только освободить меня. Говорит, что был на корабле, но, услышав мой голос, прыгнул за борт. Приплыл не на тот берег, а потому не сразу отыскал эту деревню. Надо будет расспросить о нем Митсерэу, и еще пусть она научит Чече все для меня запоминать.

Я назвался вольным, но человек, не знающий, как стал свободен, таковым быть не может.

Глава XXX

Богатая дичью,

СУХАЯ И ВЛАЖНАЯ ОДНОВРЕМЕННО. Вот как я описал бы эту прекрасную землю. Рядом с рекой исходят паром болота, обширные поля тростника. В них полно крокодилов, говорит Чече, но раны, которые она только что перевязала мне, оставил не крокодил. В самой реке водятся речные лошади, некоторые – очень крупные; черные там, где их кожа мокрая, и серые там, где ее высушило солнце. Воинам царя не терпится устроить охоту, что царь обещал им, когда остановимся на ночь. Солнце опустится, и речные лошади выйдут на берег щипать траву. Это лучшее время для охоты. У царя есть ручные, натасканные львы, но они сейчас далеко, придется обходиться своими силами.

За болотами много невысоких деревьев и пышной травы. Там в изобилии водятся антилопы многих видов, и у некоторых – длинные рога. (Есть дикие козы; так вот у них рога еще длиннее.) Один из видов, поменьше, держится ближе к воде. Пока я пишу, они скачут вдоль берега и перебираются вброд. Многие, без сомнения, пойдут на корм крокодилам, а те и рады. Стоит кому-то лишь вскинуть копье, как мелкие антилопы со свистом уносятся прочь.

Мои жены в одной лодке со мной. Приемные дети – в следующей, под присмотром моего раба. Недавно Чече головой указала на дикую собаку вроде той, что убила ее старого мужа. Шкура у нее пятнистая, а сама она похожа на калеку: задние лапы слишком короткие; впрочем, бежала она за нами легко и быстро, пока наконец не уловила новый запах и не свернула. Вот ведь уродина, зато плечи – будь здоров. Мало какой пес бьется так же свирепо.

Вот такая зверюга и загрызла мужа Чече во сне. Все это вторая жена сообщила словами и жестами, ибо ни я, ни Митсерэу многого в ее речи не понимаем. Мы говорим на языке жителей Кемета, а она – на языке царя. Некоторые слова, конечно, совпадают, но таких мало. Ничего, со временем мы освоим ее речь, а она – нашу. Я вот уже немного запомнил.

Чече говорит, что в округе много симба, львов то есть. А еще чуи, леопардов по-местному. Я верю ей: дичи кругом и верно в избытке.

* * *

Мы остановились в месте, которое хорошо подходит для речных лошадей, и разожгли костры подальше от берега, чтобы их не спугнуть. В ожидании, пока звери выйдут из воды, я поговорил со своим рабом. Его имя Урей. Оказывается, мы с ним уже давно, просто разделились, когда я сошел на берег, собираясь на битву, и прихватил с собой Митсерэу. Я поверить не мог, что взял ее с собой. Урей клянется, мол, все так и было. Я поразмыслил над этим. В ее верности я и так сомневался, а тут полным-полно сильных мужей, с которыми она могла бы меня предать. Вот за царицей следят евнухи, не отходят от нее ни на шаг.

Мои сыновья просились на охоту, размахивая копьями, но мы вынудили их остаться с матерью. Мальчиков зовут Винджари и Утунду, скоро они вырастут большими и сильными.

Мы крались против ветра, ища большого самца. Такая охота, сказали мне, опасна, в чем я скоро и убедился. Ветер должен постоянно дуть в лицо, и держаться надо низко, двигаться тихо. Я думал, что умею охотиться не громче других, но это неверно. Как ни старался я, а царь и его воины крались куда тише.

Условились, что первым встанет и метнет копье царь, и лишь потом, сразу за ним, встанем и метнем копья в того же зверя мы. До крупного самца оставалось совсем немного, я ждал, когда наконец царь бросит копье, гадая, что же не так. Оказалось, он подкрался совсем близко. Речная лошадь взревела. Какой ужасный звук! Мы поднялись все как один, и наши копья полетели в зверя.

Мы тут же бросились врассыпную, потому что в нашу сторону бежала другая речная лошадь. Она паслась далеко от берега незамеченной. Правда, нападать не собиралась, а лишь стремилась к воде. Увидев этих созданий впервые, и не поверишь, как они быстры.

Я сам пропал бы, когда бы не царь. Он вовремя утянул меня в сторону, и животное лишь оттерло меня боком. Самец речной лошади, должно быть, втрое тяжелее обычного коня.

Пронзенная множеством копий добыча добралась до реки, но вскоре издохла и всплыла на поверхность. Мы к тому времени принесли из лагеря факелы. Я с сыновьями и местным мужчиной отправился за ней на лодке, привязал к ее лапе веревку. Мы уже попировали. Тех, кто желает изготовить себе щит, одарили шкурой. Митсерэу обмолвилась, будто бы и у меня был щит, но нашему царю он не понравился, и пришлось оставить его в деревне Чече. Я попросил и для себя кусок шкуры, однако царь не дал, обещав другой щит, избранный для меня богом. Как ни хотелось узнать больше, царь ничего не объяснил.

* * *

Мы в городе царя, Мджи-Мкубве. Здесь сотни хижин, и все стоят на крепких сваях. Я расспросил о них Унгуджу. Он говорит, что раз в год река разливается и затапливает равнину. Для меня это сущее бедствие, однако он рассмеялся, дескать, у всех тут по лодке, вода смывает грязь, а местные рыбачат, не выходят из дома.

Митсерэу сидела рядом во время этой беседы. Она говорит, что в Кемете тоже река разливается. Именно в это время года огромные каменные блоки сплавляют по воде, на плотах из бесчисленных стеблей тростника, от каменоломен к местам, где возводят гробницы, храмы и крепости. Еще, разливаясь, река напитывает влагой землю, оставляет дар в виде жирного черного ила. Есть речной бог, очень великий бог. Он синий и дружелюбен к людям. Каждый год одна богиня повелевает устроить разлив. Мы спросили Унгуджу, поклоняются ли здесь этим богам, но он ответил только, что есть иные темы для разговора.

Народ царя обходится без храмов. Посещает святыни, оставшиеся с незапамятных времен, и поклоняется там. Это показалось странным и мне, и Митсерэу, хотя чем дольше я размышляю, тем больше мудрости вижу. Храмы подобны идолам, которые стоят в них, рукотворным образам. Боги создают деревья и пещеры и улыбаются нам сверху, когда мы взбираемся на холмы.

Митсерэу говорит, что народ Алалы поклоняется богам так же, как народ царя. Я спросил, кто такая Алала и из какого она народа, но Митсерэу рассказала не много, прибавив, мол, все записано в свитке, его надо читать. Из дневника я почерпнул уйму занимательного.

Когда глаза уже стали саднить, я снова обратился к Унгудже: не известно ли ему снадобье для таких, как я, кто быстро все забывает? Он ответил, что это благословение и что он сам охотно забыл бы все и снова стал ребенком. Ему это обещано через несколько лет; а мне все же хотелось бы стать как другие.

* * *

Я поговорил с Бинти при помощи слов и жестов. Она младшая из моих детей; отважная девочка, не дает братьям задирать себя. Я похвалил ее, сказав, что лучше биться и проиграть, чем сносить оскорбления. Разок поколотят, зато больше не сунутся. Бойцы достойны уважения. Бинти ответила, что женщины не бьются с мужчинами, им это не нужно. Если мужчина задирает женщину, то все женщины обращаются против него. Потом задиру дразнят прочие мужчины, ведь он спит один. Впрочем, с женщинами женщины бьются. Бинти говорит, что Чече частенько побеждала в драках. Тогда я спросил, станет ли она драться с Митсерэу? Она ведь крупнее и сильнее.

Бинти ответила, что драться Чече не станет, ведь Митсерэу – старшая жена. Это я знал, много прочитав о ней в этом свитке; не знал только, станет ли Чече ее уважать. Две младшие жены могут подраться за первенство, говорит Бинти, но чаще цапаются жены разных мужей. А ссоры между младшими женами рассуживает старшая.

Бинти спросила, с которой из жен я возлягу сегодня. Я ответил: с той, которая захочет меня. Тогда Бинти предупредила, что возлечь придется с обеими. Я же обещал никогда не возлежать с ней, напротив, обеспечить защиту. Тогда она подсела ближе и улыбнулась так, что растопила бы самое жестокое сердце. Разве может быть счастлив мужчина, у которого нет дочери? Как по мне, ему тяжко приходится.

У царя много дочерей и много сыновей. Его дворец вдесятеро больше иной хижины; это целое скопление домиков, где из одного переходишь в соседний. Его дети с криками и смехом играют и носятся, где хотят.

* * *

Еще один день. Солнце садится, и ветер приносит прохладу. Не знаю, давно ли я делал тут последнюю запись, но чернила уже превратились в корочку.

Мы с Митсерэу поговорили с царицей. Она призналась, как сильно хочет вернуться домой, хотя бы на полгода. Взяла с нас слово, что мы поможем ей в этом деле. Митсерэу заговорила в том же духе. Она из места под названием Саис, и умоляла меня вернуть ее в родной город. У нее были деньги и драгоценности, говорит она, и еще больше она добыла в странствии на юг, но потеряла все, угодив в рабство. Ей невдомек, как мне удалось сохранить золотого жука. Она разрыдалась и обняла царицу, поклялась, что уж лучше будет нищенкой в Саисе, чем владычицей тут. Все это я с грехом пополам переводил для жены Семи Львов.

Ранее я побывал на царском суде. Местный язык мне почти непонятен, и часто я не знаю, о чем идет речь, однако многие дела связаны с колдовством. Один подданный указывает на другого: этот-де меня проклял. Обвиняемый, понятно, все отрицает. И каждый раз царь снова и снова спрашивает, с чего жалобщик взял, будто приведенный им в суд человек – колдун. Внятные ответы слышны очень редко.

Одна девушка никого ни в чем не винила, но сетовала, будто ее донимает демон, умоляла изгнать его. Царь велел демону убираться, но тот ответил насмешками и оскорблениями.

Я разозлился и попросил дозволения напасть на него. И пусть языком этого народа владею слабо, свои намерения изложить сумел. Царь дал добро.

Демон от удара увернулся и впился в меня когтями, прямо как в несчастную девушку. Присяжные с криками разбежались. Мой противник был маслянистый и скользкий, но я сумел-таки ослепить его – воткнув палец в желтый огонек на месте единственного глаза – и сломать ему хребет об колено. Из-за галдежа я сам не услышал хруста, но и так все почувствовал. Демон тут же исчез.

Царь поднялся с трона. Испуганный, он, тем не менее, держал копье наготове. Бежав, присяжные посбивали с ног детей и стариков, и вот мы помогли им встать на ноги, по-дружески утешили. Здесь присутствует еще один царь, более великий. Добрый старик, увлеченный музыкой, но невидимый для всех, кроме меня. Говорит, однажды я коснулся его, и он стал видим для моих спутников. Так же обстоит дело с демоном: накинувшись на меня, он сделался видим. Как странно. Жаль, Митсерэу не было на суде, она бы все объяснила подробнее.

Спасенная девушка от меня не отходит. Я ей: возвращайся домой, к матери, – а она: нет матери. Боится, что демон вернется, но это пройдет. Митсерэу называет демона ксу, хотя сама его не видала.

* * *

Старшая жена напоминает мне каждый день заносить в этот свиток все новое и читать о старом. Дневной свет гаснет, а при костре писать плохо. Сперва закончу с последними событиями, потом почитаю о предыдущих, пока солнце не зайдет совсем.

У нас пять лодок. Первая – царская; с правителем плывут двадцать шесть воинов, царица и прочие. На второй – Унгуджа, четырнадцать воинов, несколько женщин и много детей. Третья лодка моя, на ней двадцать воинов, я сам, моя старшая жена, вторая жена и жены наших воинов. На четвертой плывут мои дети, не то десять, не то двенадцать воинов, мой раб, служанка моей старшей жены, еще больше женщин и детей. На пятой лодке – царские слуги вместе с шестнадцатью воинами и прочими женщинами, рабами и припасами. Последняя лодка крупнее царской, но и медленнее.

Лодки выдолблены из бревен, что для меня необычно. Дерево, из которого сделана царская лодка, видать, было очень большое. На бревне разводят костры, которые тщательно поддерживают. Потом, когда огни гаснут, обугленную древесину выскребают. На то, чтобы смастерить одну лодку, требуется большое умение и много дней кропотливой работы. Из тростника тоже делают лодки. Мастерить их получается быстрее и проще, но они вскоре гниют.

Служанка моей старшей жены принесла чистой воды в тыкве-горлянке. Это девушка старше моей дочери. Какой-то зверь оставил отметины когтей у нее на руках и спине, прямо как у меня. Рубцы вроде затягиваются. Я спросил, какой это был зверь. Служанка ответила, что не знает его имени, но говорит, он пал от моей руки. Ее собственное имя Мтото.

* * *

Я зарекался вести записи при свете огня, но куда там! За пределами лагеря смеется какой-то безумец. Я попросил Мтото сходить и прогнать его. Она ответила, что снаружи полно опасных зверей и множество демонов. Они всячески будут выманивать нас подальше от костров, поэтому лучше никуда не ходить.

* * *

Женщины разбивают лагерь, но помогать не дают. Напишу пока об увиденном вчера ночью. Вокруг лагеря бродила пантера размером со льва. Я проснулся и, увидев ее, схватился за копье, которое перед сном воткнул в землю. Временами пантера приближалась к кострам. Черная как ночь и очень красивая, она словно перетекала с места на место, внушая страх не хуже боевой колесницы. Больше никто пантеру не видел. Стоило ей приблизиться к часовому, и тот отводил взгляд, смотрел в землю или на луну, а то и вовсе смеживал веки. Такое повторялось не раз. Странное дело, нужно все записать, хотя, возможно, то был сон.

* * *

Мы остановились в одной деревне. Здесь живет человек, который якобы знает, где тот храм, что мы ищем. Он пока на охоте, и мы ждем его возвращения. Зовут человека Мзее.

Бинти заплакала. Я попытался утешить ее, спросил, в чем дело, а она ответила, дескать, найдем этот храм, я вспомню других людей и уйду. Я обещал не уходить, но она твердила свое. Возможно, девочка права. И какой толк в обещаниях того, кто все забывает? Я разрешил ей уйти следом за мной, и она успокоилась. Почти.

* * *

Мзее наконец-то вернулся. Он старше, чем я ожидал, он вообще самый старший в деревне, но при этом продолжает ходить на охоту – и удачно, ибо принес отличную антилопу. Он предостерег нас от похода в священное место, мол, там полно змей. Мой раб заверил нас, что, пока он с нами, бояться их не стоит. Мои сыновья бахвалятся, обещают всех перебить. Я же строго-настрого запретил трогать змей. Мальчишек и в лучшие-то времена к ним нельзя подпускать, а уж в священном месте гады непременно и сами священны.

Митсерэу рассказывает, как жила в Саисе, и о добрых жрецах, как она пела, играла на лютне и танцевала на гулянках, где доброе вино лилось рекой. Мне жаль, что я увез ее так далеко, но она не винит ни меня, ни кого-то еще, дескать, на то воля богов, а дома с ней могло бы приключиться нечто похуже. Она будет молить свою богиню о милости, и та поможет, лишь бы только храм отыскать. Хатхор, так она называет свою покровительницу. Я сказал, что святилище, о котором говорит царь, наверняка может быть домом и для Хатхор, и тогда мы помолимся. Стоило произнести эти слова, и скарабей у меня на груди шевельнулся.

Мзее преподнес добытую на охоте антилопу царю, а тот вернул ее как вклад в пир, который деревня устроит завтра в нашу честь. Утром я отправлюсь на охоту вместе с Винджари и Утунду, мы внесем свой вклад – всю годную дичь, какую добудем. Мальчишки говорят, будто мне их учить нечему. Что ж, может, тогда они сами чему-нибудь меня да научат?

Глава XXXI

В буше,

ГДЕ МЫ ВСТАЛИ ЛАГЕРЕМ, воды нет. Запасов в тыквах и мехах будет мало. Мзее говорит, что завтра, еще не доходя до храма, мы можем найти источник. Тут есть животные, редкие, но ведь они должны где-то пить?

Сегодня мы далеко отошли от реки, следуя за пересохшим руслом на дне глубокого ущелья, который когда-то, видимо, был крупным притоком. Я больше не помню, как мы отошли от берега, просто знаю со слов Чече и детей, что мы его покинули.

Сандалии почти стерлись, и я поискал в поклаже материалы для новых. Чече спросила, что это я делаю, и когда я ответил, пообещала сплести мне сандалии из травы. А я, наверное, порежу пустой мех и сделаю из кожи мягкую подкладку.

Храм уже близко. Скарабей у меня на шее видит это (или чувствует запах) и дергается, пока я пишу. Царь не хочет входить в храм после наступления темноты. Это, без сомнения, мудро; внутри могут гнездиться животные, леопарды или дикие собаки, которых мы сегодня часто встречали.

Животное, которое я не так давно видел возле нашего лагеря, – это леопард, по крайней мере по форме, только чернее ночи и с пылающими глазами. Возможно, ему не нравится, что мы зашли так далеко.

* * *

Я разрешил старшей жене покинуть меня и возвращаться домой. Она рассчитывает, выйдя к реке, встретить корабль. Он и отвезет ее назад. То есть она так надеется. Корабль давно обогнал нас, говорит жена. Отвечаю: встретим его и поднимемся на борт. Жена боится, что царь меня не отпустит. Спросила, можно ли ей тогда уехать одной. Я не возражал, хоть мне и больно (до сих пор горько). Думал возлечь с ней этой ночью, но как я могу, зная, что она надеется бросить меня? Возможно, стоит взять Чече.

Старшая жена клянется, будто мы уже много раз обсуждали ее уход.

* * *

Пока я сидел тут, глядя на костры и мучаясь выбором, пришел мой раб. Говорит, что ходил в храм. Место хорошее, хоть и сильно запущенное. Змеи есть, но немного. Спрашиваю: зачем царь меня туда посылает? Старшая жена, та, что желает уйти, сказала, якобы так ему повелел во сне некий бог. Если там ничего не произойдет, станет ли царь меня в этом винить? Не могу сказать, и они тоже.

Снам я не доверяю. Не хотелось бы предстать перед царем в одиночку; он умелый боец, а его телохранители говорят, что он смел, как семеро львов. Если я отниму у царя жизнь, его воины отнимут жизнь у меня.

* * *

Я примерил сандалии, которые сделала Чече. Они неожиданно крепкие, да и подкладка не нужна. Сейчас мы с Митсерэу пойдем спать.

* * *

Винджари пропал. Богиня дала мне щит. Так много произошло, я даже не надеюсь все записать, хотя Митсерэу и Чече говорят, что надо. То же твердит и служанка Митсерэу. Начну с самого важного.

Мы отправились в сторону храма, но не успели пройти далеко, как из хвоста колонны раздался крик. Один из царских воинов наступил на змею, и та его цапнула. Остальные убили гада, крупного бурого змея с головой как у гадюки. Унгуджа пытался лечить воина, отсосал из раны яд, смазал ее мазью и приложил мясо убитой змеи. Воин все равно вскоре умер, и мы похоронили его на дне пересохшего русла, присыпав могилу камнями.

– Я обещал, что мы не будем тебе опасны в храме, пока я рядом, господин, – прошептал мой раб.

Я признался, что забыл о том.

– Конечно, господин. И тем не менее, я так сказал. Не могу обещать, что опасность не грозит остальным. Лишь тебе. Однако и ты будешь в опасности, если я не отправлюсь вперед предупредить своих. Можно мне идти?

Я подумал, что он просто увиливает от работы и не хочет таскать камни, но все равно отпустил его. Он тут же ушел и не появлялся до событий, о которых я еще напишу.

Храм сложен из камня и очень стар. Митсерэу призналась, что в своем краю видела много древностей, но они ни в какое сравнение с ним не идут. Местами крыша обвалилась. Царь сказал, что внутрь пойдем лишь он да я. Как по мне, мудро, но Унгуджа взмолился, прося взять и его. Когда царь уступил, он посоветовал взять и Мзее. Эту просьбу царь тоже удовлетворил.

Потом царь поинтересовался, не желаю ли и я кого-то позвать. Митсерэу попросилась со мной, однако я испугался за нее и выбрал сыновей. И вот мы вшестером ступили в храм, неся факелы и даже не подозревая, что за нами тайком увяжется седьмой.

Внутри было темнее ночи, ведь мы вошли со света, яркости которого хватило бы ослепить даже льва. После сильной жары внутри стало прохладно. Вверху, под декоративными арками, шуршали и попискивали летучие мыши, под ногами хрустел их затвердевший помет.

Вскоре жук у меня на груди задергался, и я решил поначалу, что он испугался летучих мышей. Глянув вниз, увидел, что он грызет шнурок. Спустя мгновение, когда шнурок наконец порвался, скарабей вылетел вперед, поблескивая золотом и эмалью в свете факелов.

Сзади меня окликнул царь, требуя объяснить, в чем дело. Я попытался рассказать, что мой скарабей ожил, улетел и скрылся в трещине в полу. Пришлось нелегко, ибо я плохо говорю на местном языке, а жестами ничего показать не мог.

– Шнурок оборвался, – заверил царь добрым голосом, – скарабей упал и закатился в трещину. Забудь о нем, как забываешь о многом. Больше ты его не увидишь.

Я попросил помочь приподнять плиту, но царь покачал головой и попятился.

– Мы должны отыскать бога, – напомнил он. – Вот что важно, Латро: отыскать бога.

Сдвинуть плиту оказалось непросто: она была тяжелой, а мы еще и не знали, как за нее ухватиться. Сыновья помогли, однако вниз по истертым ступеням за мной не спустились. Пришлось идти одному, очень медленно, потому как факел здесь горел тускло. Я думал, что скарабей (он так и не нашелся) скатился по длинной лестнице. Когда я жестом позвал за собой мальчишек, они устрашились и не последовали. Тогда же и сами поняли, что, в конце концов, еще не мужи.

Оказалось, мы видели только малую часть храма. Ветер и время занесли его землей, и на поверхности остался один верхний этаж. В нише на площадке покоилось изваяние из черного камня, старика вроде Унгуджи. Я поднес факел к его лицу. Этот лысый, бородатый и улыбчивый божок с брюшком держал в руках чашу и флейту. Я почувствовал то же, что ощущаю в присутствии царя: будто не встречал друга лучше и ближе. От прикосновения идол сдвинулся с места, и, подняв его, я обнаружил в нише отверстие, в нем – свиток поменьше этого.

Забрал находку, но, возвращая на место изображение счастливого старика, услышал позади голос своей старшей жены Митсерэу. Обернулся, едва не выронив свиток.

Она стояла на ступенях, а позади нее – человек чернее нашего царя и уже не такой маленький и дружелюбный, как бог, изображение которого я двигал. Это был высокий муж с видом воина, беспощадного даже к раненым. Он держал Митсерэу за плечи, и у меня не найдется слов описать выражение ее лица. Митсерэу как бы уснула (хотя глаза ее оставались распахнуты) и боялась того, что ей снится.

– Ты должен отдать это Сахусету, – произнесла она. – Или забыл? Ты обещал отдать это Сахусету.

Я не помнил такого, как и не знал, кто этот Сахусет. – Ты дал ему слово. Поклялся отдать это ему.

Я хотел развязать тесемки на свитке, взглянуть на письмена – вдруг да удастся прочесть, – но так и не нашел узлов.

– Тебе его открывать нельзя, – предупредила Митсерэу.

Мне было страшно за жену. Я бы метнул копье в черного человека, но тогда он бы просто ею прикрылся.

– Я люблю тебя, – сказал я, зная, что это правда и что ей о том неизвестно.

– Откроешь свиток, – пригрозила Митсерэу, – и никогда не найдешь свой щит.

Видя, как для нее это важно, я обещал ничего не читать. По правде же, у меня бы просто не вышло. Мой собственный свиток хранится в кожаном чехле, который в пути я ношу за спиной. Новый свиток был невелик, туго скручен и легко уместился рядом с моим.

Едва я застегнул пряжки на ремнях сумки, как высокий черный человек исчез. Я спросил Митсерэу, откуда взялся этот незнакомец, но она ответила, что никого такого не помнит.

– Высокий муж, с суровым лицом, – подсказал я, – с кожей темнее твоих глаз. Его собственные глаза как будто пылали.

– Я видела много подобных мужей, – ответила Митсерэу. – Их только с нами десятки. А ты говорил серьезно? Когда я была на лестнице и ты признался.

Я кивнул, и она меня поцеловала. Утонула в моих объятиях, сладко прижавшись ко мне грудью. Какая же она маленькая! Какая милая и хорошая!

Взявшись за руки, мы вместе спустились по второй лестнице в самый низ, поискали там внутренний зал, где обычно помещается идол бога. Именно туда и велел идти Семь Львов; зато Митсерэу растерялась, стоило напомнить, как она совсем недавно говорила об утерянном щите.

– Думаю, когда-то у меня был щит, просто я этого не припомню.

– Ты мало что помнишь, – согласилась она. – Победив деверя Чече, ты не забрал его щит. Сказал, что он слишком велик и не шибко крепок. Царь тоже не советовал его брать. Вот ты и оставил трофей в деревне.

Если на стенах храма когда-то и были рисунки, прошедшие годы их стерли. Перед нами предстали голые камни, грубые, пыльные и неровно подогнанные. В окна сыпались песок и сланец, тут и там стены ввалились. В какой-то момент впереди послышалось гудение крылышек скарабея; потом я заметил золотой проблеск, но, подойдя, не нашел ничего.

В святая святых обнаружилась грубо вытесанная статуя женщины. В левой руке она держала знакомый крест, в правой – длинную стрелу. Голову ее венчал диск, не то луна, не то солнце, на изогнутых ро́жках.

Встав на колени и опустив голову, Митсерэу стала молиться так тихо, что я не разбирал слов. Наверняка просила о возвращении на север, домой.

Статуя сошла с цоколя, представ перед нами в облике женщины ростом еще ниже моей Митсерэу и окруженной сиянием. Она протянула мне стрелу и, сняв с головы диск, поднесла его к глазам жены.

– Твоя молитва за мужа, что стоит подле тебя, услышана, – сказала богиня. – Отдай ему это. Желание сердца твоего тоже услышано. Ты вернешься домой, хоть и покинешь его вновь, по собственной воле.

Стоило мне принять стрелу, как она расплавилась. Диск со звоном упал на камни под ноги Митсерэу, и тут же богиня исчезла. Статуя вернулась на постамент.

Митсерэу поднялась и подобрала еще один диск, крупнее размером.

– Гляди, Латро! Щит! Мы не замечали его, потому что он лежал плашмя на полу.

Она протянула щит мне. Бронзовый, он позеленел от времени. Ручка с внутренней стороны тоже из бронзы; у маленьких клипеев^[24] нет ремней. Я пишу, положив щит перед собой. Закончив, начищу его.

Когда мы вернулись на верхний уровень, я показал щит царю. Он осмотрел находку со всех сторон, не смея коснуться ее. Потом, сказав, что нам пора, подозвал Мзее и Унгуджу. Я уже хотел было позвать сыновей, но те сами подбежали ко мне, трепеща. Младший поведал, как Винджари увидел большую змею и метнул в нее копье. Пронзенная, гадина обернулась человеком.

Я бросился в указанную сторону, позвав за собой насмерть перепуганных мальчишек. Оказалось, тот человек – мой раб. Он кашлял кровью, распахнув рот, и я разглядел его большие клыки. Никогда таких прежде не видел. Как и никто другой, наверное.

Отдав копье и щит Утунду, я поднял раба; так он и умер у меня на руках. Тогда я испросил у царя разрешение схоронить его: он ведь принадлежал мне, и это было меньшее, что я мог для него сделать. Царь согласился.

Жены, сыновья, дочь и служанка отправились вместе со мной в буш. Там, на дне пересохшего русла, где камней больше, мы копьями вырыли могилу. Только когда пришла пора опускать тело в яму, его и след простыл. Я подумал, что его унес какой-нибудь зверь, однако женщины возразили: они все время стерегли мертвого, болтая и отмахиваясь от мух. Заснули, как пить дать.

А может, его унес Винджари, просто мне никто не сказал. Как бы там ни было, сын удалился в буш. Мы с Утунду долго шли по его следу, но безуспешно.

* * *

Снова нужно писать. Я развел костер, и света должно хватить на какое-то время. Пока остальные спали, я мелким песком начистил щит до яркого блеска, увидел в нем отраженные языки пламени.

Внезапно огонь в отражении сменился образом. Это был я, только моложе, с перевязанной, окровавленной головой. Юный я бросил меч в реку, предлагая оружие в дар местному богу, но бог закалил его в пламени, что поднялось над водой, а после в ней же и остудил. Вернул мне клинок, и я снова увидел в начищенном металле огонь да собственную тень.

Я вспомнил! Помню прямо сейчас; не то, что увидел в бронзе щита, а само событие, полностью: как трещала в тот день голова, как владела мной слабость. Как я молился за своего спутника, черного человека – царя, это я точно знаю, ибо они на одно лицо.

Я не ведал иного друга, кроме него, и иного бога, кроме речного. Просил благословить моего черного спутника, а в обмен предлагал меч. Бог явил клинок дочерям, прекрасным девам, столь же белым, как и отец, как пена морская. Увидев оружие, те пытались завладеть им, однако бог вернул его мне.

– Ни дерево, ни бронза, ни железо не смогут устоять перед нею, и Фальката твоя никогда тебя не подведет, если сам ее не подведешь^[25].

Все-таки я подвел ее, но проступок исправлю. Иначе, объятый скорбью, удалюсь, подобно сыну, в буш и умру там.

Глава XXXII

Царица несказанно рада

Завтра отправляемся вниз по Великой реке. Прошлой ночью мы с царем долго беседовали. Я говорил на языке эллинов, он – на языке своего народа. Для меня понимать его речь проще, чем изъясняться на ней.

Царь много рассказал о наших приключениях в Элладе, но услышанное почти стерлось из моей памяти. Может, оно и к лучшему. В такое попросту невозможно поверить. Или же я неправильно понял царя.

Я поведал, как бросил Фалькату в реку, и оказалось, что он уже слышал от меня эту историю, только давно. Еще я клялся жизнь положить на поиски меча. Потом поговорил о Фалькате со старшей женой. (Из двух моих жен Митсерэу самая маленькая.) Она напомнила, как я лишился оружия в битве с нубийцами. Выходит, меч сейчас где-то в Нубии, ибо ни один солдат такого трофея не выкинет. Я отпросился у царя на поиски Фалькаты; взял с него обещание заботиться о моих женах и детях. Он обещал, а потом вдруг вызвался идти вместе со мной. В дорогу он прихватит воинов и золото; кто знает, вдруг получится выкупить меч у нового владельца. Царица тоже едет с нами. Когда я вновь обрету Фалькату, мы отправимся на север, в Речную страну, и оттуда они продолжат путь в Вавилон. В отсутствие царя править станет Унгуджа. Он поклялся обеспечить моей семье заботу и добрую пищу.

* * *

Едва появилась возможность, я почти весь разговор с царем пересказал Митсерэу. Сейчас-то уже забыл, о чем мы с ним беседовали – в памяти осталось только то, как я бросал меч в реку Эллады, – однако пока мы говорили с Митсерэу, все помнил, да и в свитке наверняка что-то записано. Митсерэу разозлилась. Потом разрыдалась и вновь пришла в ярость. Ты, говорит, клялся вернуть меня домой; обеднел, и прощального подарка ей не видать, драгоценности ее тоже пропали, и вот теперь я вдобавок намерен нарушить клятву. Руки на себя наложу! – без конца грозилась Митсерэу.

Затем стала грозить смертью мне (куда ей!).

А потом – и мне, и себе.

Рыдая, Митсерэу вспоминала, через что мы прошли, о том, как верно она мне прислуживала, и о любви, которую дарила без остатка.

Я не помнил самих событий, но сказал, что сердце мое с ней, и это чистая правда. Митсерэу я люблю больше всех и всего. Однако поход обещает стать очень опасным. Люди, которые взяли нас в рабство и отняли меч, – враги. Возможно, снова предстоит с ними сразиться. Возможно, на сей раз я точно погибну.

Митсерэу велела заглянуть в начало свитка и поискать там про свое обещание. Про клятву я ничего не нашел, однако прочитал о том, как мне явилась богиня; и вот перед ней уже я обязался беречь и любить Митсерэу. К тому же, по договору со жрецом, мы с другом обязаны вернуть певиц в храм. И, при желании, сделать им прощальный подарок. С последним, как верно заметила Митсерэу, выходит накладка.

Мы снова все обсудили, я даже прочитал отрывок из дневника, переводя записи со своей на ее речь. Митсерэу не могла успокоиться, переспрашивала: правда ли мне явилась богиня? Я устал повторять, мол, не знаю, просто здесь так записано.

– Вот бога реки я точно видел, пробовал отдать ему меч, но он не принял подношения.

Я снова процитировал его слова.

– Откуда знаешь, вдруг это он послал меня тебе?

Я покачал головой:

– Тебя послала твоя богиня. Тут так и сказано.

– Если уйдешь, то не сумеешь меня защитить.

– Я оставляю тебя в надежных руках. Не потащу туда, где опасность.

– В руках того страшилы-старикашки? К тому же я знаю женщин лучше твоего. Не успеешь ты выйти за порог, как Чече сделает меня рабыней.

– Я тебя когда-нибудь бил?

Митсерэу покачала головой:

– Не хочу говорить об этом.

– Так бил или нет?

– Да!

– Вот и славно. Рад слышать. Коли вынудишь – снова поколочу. Жрец разрешил. Он сказал: главное, не насмерть и не калечить. Не будешь слушаться – получишь тумаков.

– Так-то ты меня защищаешь? Кулаками? Лучше уж в опасности оказаться, лишь бы домой вернуться.

Так и не придя к согласию, мы закончили разговор. Я отправлюсь в путь один. Пусть себе злится, если хочет, но я буду далеко. Может быть, когда отыщу Фалькату, оставлю царя с царицей и вернусь за Митсерэу. Нет, знаю же, что к тому времени забуду ее.

Прибыл корабль, и на борту его много тех, кто зовет себя нашими друзьями. Кое-кто из них, без сомнений, и верно нам друг. О корабле Митсерэу сообщила служанка; жена стремглав бросилась к берегу, размахивая руками и крича во все горло. Ее увидели и бросили якорь. К берегу направилась шлюпка. Рот у Митсерэу с тех пор просто не закрывается; я с интересом все выслушал, но многого тут записать не могу.

Одна женщина с корабля осыпает нас поцелуями; это, говорит Митсерэу, ее ближайшая подруга. Из мужей, приплывших в лодке, мне знакомы трое. Первый – самый старший, одетый просто, но в то же время богато, невысокий, лысый и бородатый. Это благородный Канджу; он родом из Парсы, и на корабле нет никого главнее его. Второй – юноша, помощник Канджу, святой Тотмактеф родом из Кемета, как и моя супруга. Третий – капитан Муслак, невысокий и крепко сбитый муж чуть старше Тотмактефа; судя по записям, это он ходил со мной в храм за певицами. Мы потолковали; Муслак утверждает, будто мы с ним старые приятели, однако царя я все же как будто знаю подольше.

Высокого юношу, друга Тотмактефа, зовут Камес. Он говорит, что многим обязан мне, и обещает вернуть долг, когда вернется в родной город.

Самый высокий, худой муж старше меня – это книжник по имени Сахусет. Самый молодой – царевич. Канджу слышал, что если царь Нубии умрет, то жрецы изберут юношу новым правителем; вот нынешний владыка и упрятал соперника на рудники. Говорить о царевиче при посторонних нельзя.

Канджу преподнес дары царю Семь Львов, а царь одарил Канджу. Намечается пир.

Узнав, что Канджу, Тотмактеф и Сахусет – ученые мужи, я спросил их о найденном в храме свитке. Всем тут же захотелось взглянуть на него, а Сахусет напомнил, что как-то давно я обещал отдать манускрипт ему.

Мне стало интересно: больше я ничего не должен? – но Сахусет покачал головой. Тогда я ответил, что с радостью передам свиток ему.

– Сперва, Люций, ты должен показать его мне, – сказал Канджу. (Он говорит, что Люций – мое настоящее имя.) Тотмактеф поддакнул, и Сахусет неохотно уступил.

Я вынул свиток из сумки, объяснив, что так и не сумел найти узлов на тесемках.

Тотмактеф достал ножичек, но никак не мог удержать его в руках, постоянно роняя.

– Тесемки нельзя резать, – произнес Канджу.

Он принял у меня свиток (не этот, другой), и от его прикосновения тесемки тут же спали. Это были маленькие черные змейки. Я глазом моргнуть не успел, как они с быстротой оленя куда-то уползли. Канджу заглянул в свиток и, покачав головой, передал его Сахусету.

Тотмактеф спросил:

– Это древнее письмо моего народа? Я прочитаю его для тебя, благородный Канджу, если пожелаешь.

– Оно не для твоих глаз, – осадил помощника Канджу.

Сахусет подобрал с земли черные тесемки и заново перетянул ими свиток.

– Я тоже не стану его читать здесь и сейчас, – сказал он. – Однако свиток принадлежит мне. В этом мы согласны?

Канджу кивнул. Тотмактеф тоже кивнул, хоть и скрепя сердце.

– Латро? – обратился ко мне Сахусет, используя имя, которым называет меня жена.

– Ты говоришь, что я обещал свиток тебе, – напомнил я. – Забирай, и будем считать, что слово сдержано.

– Согласен. – Сахусет спрятал свиток в складках рясы.

Жена говорит, что эти люди отвезут ее домой.

* * *

Я снова беседовал с Канджу. Оказалось, сатрап снарядил наш отряд с поручением дойти как можно дальше на юг по реке. В Нубии Канджу выяснил, что местный царь пленил Камеса. Я со своими воинами спас его, однако позднее меня с Митсерэу самого взяли в плен. Канджу и остальные решили, что мы погибли.

В одном месте река разделяется на два потока, Синий и Белый. Наш корабль прошел до предела по Синему, и там Канджу с одной женщиной расспросили мужчин с нагорья о его истоках.

Затем корабль развернулся и на веслах пошел обратно к развилке, под парусом плыл вверх по реке, пока мог. Команда видела много диковинных животных, общалась со многими необычными народами. И вот пришла пора возвращаться к сатрапу.

* * *

Судно, о котором я писал, вытащили на берег. Мы устроили грандиозный пир, плясали, вкусно ели и много пили. Теперь все спят. Я сижу у костра и размышляю.

Живот мой полон; если бы я еще и пил, не отставая от Митсерэу, то не смог бы думать вовсе.

Митсерэу счастлива. Канджу одарит ее от моего имени при расставании, золота у него много. Царь тоже одарит Митсерэу, когда мы с Канджу сойдем на берег, а корабль вернет ее обратно домой, хотя путь предстоит не близкий. Мне бы тоже радоваться, но я не могу. Как может мужчина быть счастлив, зная, что ему предстоит проститься с женами и детьми?

Однако я не мыслю счастья без Фалькаты. Она была при мне еще до встречи с Митсерэу. Я не помню Митсерэу рядом с собой на берегу той реки. Будь она тогда рядом, то в памяти нашлось бы место и ей.

* * *

Я думал, что один не сплю, однако по лагерю бродит какая-то женщина с огромной кошкой. Ко мне не приближается, зато явно ищет чего-то среди спящих. Стоит мне подумать, что эти двое ушли, как они возвращаются.

Подошла на заплетающихся ногах царица. Ей хотелось поделиться с кем-нибудь счастьем. Она без умолку говорила, а потом задрала юбку, показав то, что я мог бы, при желании, получить. К этому у меня желания не было, и я отвел царицу назад во дворец, уложил подле царя. От таких предложений добра не жди.

Не царицу ли ищет высокая женщина с кошкой? Пока мы говорили, она приблизилась. Кошка черна, а не пятниста, как ее сородичи. Надо спросить об этом кого-нибудь.

* * *

Проснулся я рано, на корабле. Увидел часового и женщину. Часового я отпустил, обещав достоять за него остаток смены.

Женщина – жена Сахусета, мудреца из Речной страны. Я объяснил ей, что пытаюсь вспомнить, как тут оказался. Мол, забываю все быстрее других, хотя со временем вообще все забывают и всё забывается. Женщина показала мне кожаную сумку с этим свитком, прибавив, что в нем моя память. Я прочитал достаточно, убедившись: она не врала.

Я поведал ей обо всем, что помню: о матери и отце, об отчем доме и полях, о том, как бросил в реку Фалькату и как бог той реки вернул ее.

Женщина рассказала о себе и предложила назвать всех важных людей среди спавших на борту судна. В команде, поведала она, большинство – царские воины (ей незнакомые), простые матросы и мои солдаты, которые, по ее словам, никому неважны. Я не согласился: раз они мои, то важны мне. Правда, их имена были ей неизвестны.

Потом она указала на царицу, спавшую вместе с царем под небольшим навесом на палубе. Призналась, что нуждается в ее крови, без которой не может жить. При этих словах царица пошевелилась, и мы отошли. Женщина указала на своего мужа и мою жену.

– Когда она уйдет, я стану твоей. И притом куда лучшей супругой.

Я спросил: разве моя супруга собирается бросить меня? – и женщина ответила: да, очень скоро.

– Солнце вот-вот взойдет, – сказала она, – и мне пора в постель. Не окажешь услугу, Латро? Небольшое одолжение той, что сражалась за тебя с нубийцами.

Я ответил: да, если смогу.

– Сможешь, запросто. Видел амулет, который носит твоя жена? В форме бычьей головы. Перережь шнурок и брось амулет в воду. Сделаешь – и тебя ждет великое благо.

Я ответил, что никогда не сделаю ничего такого без дозволения жены.

– Ну так пусть отдаст добром.

Я кивнул, но обещать ничего не стал. Женщина спустилась вниз – ее ложе в трюме.

Рядом с моим спальным местом сложено оружие: копье, дубина и небольшой щит, который надо начистить. Поручу это кому-нибудь из солдат, когда те проснутся.

Солнце уже показалось из-за деревьев. Спящие начинают ворочаться. У самого берега лес густой и высокий, в ветвях гнездится множество пестрых птиц, что перекрикиваются у самых верхушек. Кругом полно прекрасных длинноногих птиц в белом оперении, вокруг крокодильих пастей вьются пташки помельче. Эта земля прекрасна и ужасна, но она не моя.

* * *

Пока я писал, рядом присела царица. Говорит, мы с ней старые друзья. Она симпатичная женщина, хоть и крупновата на мой вкус – и на ее собственный, думаю, тоже. Ее зовут Биттусилма. Я спросил, где она поранила руку. Якобы упала в ночь пира. Не помню никакого праздника, но царица говорит, что я точно был на нем: танцевал – и притом дурно, – пил и ел вместе со всеми. Она много про него рассказала.

Потом, пока остальные просыпались, поведала о родном городе: о его стенах, выше которых не сыщется на всем свете, о том, как его захватил Великий царь. Она долго говорила, всего не запишешь. Скоро мы отправимся в этот город, и Биттусилма очень счастлива.

Глава XXXIII

Наш отряд

УТРОМ ВСТАЛ НА ЯКОРЬ посреди реки. Все – матросы и мои солдаты, а также важные люди – собирались посреди корабля. Я рассказал им о речном боге, которого так хорошо помню, и о том, как он вернул мне Фалькату. Также я рассказал, что намерен ее вернуть. Надо будет, сойду с корабля и останусь в Нубии. Отыщу меч или сгину в его поисках.

Канджу ответил, что ему никак нельзя задерживаться; он не прикажет остановить корабль, но всячески поможет. Будет причаливать в городах и деревнях, давая мне говорить с местными. Капитан не мог ослушаться Канджу. Кроме того, Семь Львов нанял судно; отчитавшись перед сатрапом, Муслак повезет царя с женой к Великому морю, а по нему – к городам пурпуровых людей, откуда чета по легкой дороге доберется уже до Вавилона. Впрочем, завершив странствие, капитан рад будет вернуться в Нубию, отыщет меня там, поможет всеми силами и отвезет домой. Или в Сидон, там уж как мне заблагорассудится.

Через Биттусилму царь заверил меня в нерушимой дружбе. Он и четверо его воинов подсобят мне в поисках всюду, где мы пройдем, и помогут вернуть Фалькату, если отыщем ее. Он дал мне золота.

Камес признался, что боится возвращения в Нубию. Пока наш корабль будет там, он носа с него не высунет; но если мне придется остаться – а я поклялся остаться, пока не отыщу Фалькату, – то пришлет помощь из отчего дома в Уасте.

Царевич Насахма дал слово поддержать любым образом, если боги выберут его венценосцем; а Сахусет обещал напутствовать до тех пор, пока я остаюсь на борту, искать меч при помощи магии.

Канджу и сам поищет мудрости среди звезд и расскажет мне все, что получится прочесть по ним.

Тотмактеф вызвался поговорить со жрецами храма Тота в Напате (там расположен дом нубийского царя), рассказать обо мне и моих поисках, попросить помощи. Однако прежде помолится о благословении, которое вроде как поможет вести дневник. Я смогу записывать многое из того, что иначе забыл бы. Ритуалом писец займется после полуденной трапезы.

При этих словах его ручной бабуин устремил на меня столь долгий и пронзительный взгляд, что в конце концов я первым отвернулся. Вот уж не думал, что животное сможет долго смотреть мне в глаза.

(Непонятно, отчего никто больше не говорит об этом бабуине и не обращает на него ни капли внимания. Хотя он здоровенный, и лучше его не злить. Матросы его не дразнят, Тотмактеф не гладит, а женщины не показывают никакого страха перед ним. Мне нечем было угостить животное, а потому я игнорировал его, как и все остальные.)

Жена Тотмактефа обещала потолковать от моего имени со своим народом, ведь ее люди частенько приходят с товаром на городские рынки. Она расскажет обо мне и попросит помощи в поисках Фалькаты.

Нехтнефрет молила не забывать, как сильно они с Митсерэу желают вернуться в храм Хатхор в Саисе. Капитан на их стороне. Девушки слишком долго пробыли вдали от дома – дольше, чем требует большинство странствий по Великой реке. Тут Митсерэу схватила меня за руку и разрыдалась; впрочем, она чувствует то же, что и Нехтнефрет, – сама сказала, еще до того как мы встретились с остальными. Обе певицы обещали помогать, пока остаются со мной, и обе надеялись (Митсерэу так от всей души), что я отыщу свой меч до того, как корабль достигнет границы их земли, а пролегает она (как сказал капитан) к северу от первого порога.

Мои солдаты предложили помощь в поисках до тех пор, пока мы остаемся на корабле. Мой меч им знаком, они узнают его с первого взгляда. Багину говорил за себя как последний воин из Парсы, а Аахмес – за всех пятерых воинов из народа Митсерэу.

Точно так же Азибаал высказался за команду судна. Матросы тоже станут искать, а их, по словам первого помощника, на корабле больше прочих. Куда крепче я верю в своих шестерых солдат, но надеюсь, что матросы проявят себя и что я в них сейчас ошибаюсь.

* * *

Я получил великое благословение от бога Тотмактефа. Мы пели и вознесли очень много молитв, просто не счесть, – молитв, которые я бы не смог здесь записать, даже если бы вознамерился совершить это безрассудное дело.

Когда корабль встал на якорь, мы со жрецом пересели в лодку и углубились на ней в тростники. Эти болота очень опасны, служат домом для речных лошадей, змей и крокодилов. Я думал, мы до конца останемся в лодке, однако пришлось ее покинуть и идти вброд, по колено в воде. Вот из такого тростника и сделан мой свиток, как объяснил Тотмактеф, и именно одним из этих тростниковых стеблей я пишу. Чернила черны от их пепла, а на папирусе они держатся за счет крови растения. Те, кого боги Кемета после смерти сочтут безгрешным, отправляются ждать новой жизни на Тростниковые поля.

Пока Тотмактеф все это рассказывал, я заметил, что его бабуин следует за нами. Вернее, его вела за лапу белокурая охотница, прямо поверх густых зарослей. Она улыбнулась мне и пропала, а мое сердце наполнилось тоской по ней. Сейчас, когда обряд завершен, я помню ее лучше любой части церемонии: изящную фигуру, высокие скулы и улыбающиеся синие глаза, оголенную, не скрытую под накидкой^[26] грудь. Охотница вытянула из окровавленного бока стрелу и, омыв ее в воде, протерла, спрятала в колчан.

* * *

За ночь я дважды просыпался. Очень хотелось написать об этих своих пробуждениях, но лампы не было. Только что я видел лодку, привезшую солнце. На носу ее восседал бабуин (тот, что привел женщину, о которой я поведал в прошлый раз).

Первым меня разбудил Канджу. Он представился, опасаясь, что за время сна я забыл его.

– Я прочел для тебя звезды, и они говорят о войнах, а также о долгих и опасных странствиях. Годами ты будешь ходить по кругу, по следам собственных ног.

Я спросил, найду ли Фалькату, и если да, то когда и где.

– Отыщешь, – пообещал Канджу. – Я бы мог сказать больше, если бы знал день твоего рождения и то, в каком тогда положении были звезды.

Этих вещей я назвать не мог, и он тяжело вздохнул.

– Тогда уверенности ни в чем нет. Ты найдешь свой меч, но, судя по тому, что я видел, не там, где ищешь, ибо Небесный Охотник^[27] повернулся к тебе спиной. Что же касается времени, то небеса заявляют, будто ты никогда и не терял оружие.

– Не понимаю, – покачав головой, ответил я.

– Я тоже, Люций. Надеюсь, когда ты вновь обретешь свой меч, то расскажешь, как это было.

Второй раз мой сон прервала милая женщина; она коснулась меня там, где я бы не осмелился трогать других девушек, кроме жены.

– Ты разбудил меня, – прошептала она, – вот и я тебя разбудила. Кому ты доверяешь?

– Никому, – прошептал я в ответ, – даже себе. Хотя своему клинку доверял бы, будь он здесь. Это одна из причин, по которым я его ищу.

– Твоя женщина лгунья и не верит тебе. Слишком часто мужчины ее обманывали. Того же она ждет от тебя всякий раз, когда ты с ней говоришь.

– Я и сам себе не верю, – повторил я.

– Пустые слова. Ты доверяешь себе. И я тебе доверяю. Окажи мне услугу, и я открою много того, что тебе не помешало бы знать.

– Так говори, раз доверяешь. Говори, и если сказанное правда полезно, получишь от меня свою небольшую услугу.

– Честно?

Я поднялся как можно тише.

– Даю слово.

– Ты забыл Сахусета?

– Мудреца из народа Митсерэу? Я забыл, как он выглядит, но перед сном прочитал, что он поищет мой меч при помощи магии.

– Он уже ищет, пока мы тут с тобой говорим, но его словам нельзя верить. Он лжет, лишь бы набить себе цену в твоих глазах. И даже если Сахусет отыщет твой меч, ты ничего назад не получишь.

– Смотрю, ты хорошо его знаешь. Ты Нехтнефрет? Это имя я вычитал перед сном в свитке, и еще узнал, что мою женщину зовут Митсерэу.

– Я Сабра, жена Сахусета. – Она тихо рассмеялась, а я пожалел, что не держу копье в руке. – Знаю его как никто. Я – это он, однако сути тебе никогда не понять.

А еще я помогла вам в бою против воинов царя Сиаспики. Ты все забыл, но если бы не я, они перебили бы вас. И вот ты возвращаешься во владения Сиаспики в поисках меча. Могу снова пригодиться.

– Надеюсь, что нет. – Я быстро все забываю, это да, но ее смех останется со мной надолго.

– Я обещала рассказать кое-что ценное. Я предостерегала от доверия моему мужу, который спасет тебе жизнь, лишь бы подольститься. Сейчас расскажу еще и потребую свою небольшую услугу. Я жена Сахусета, но предпочла бы стать твоей.

Я покачал головой:

– Это для меня бесполезно. Я бы никогда не взял себе чужую жену. – Митсерэу, лежавшая шагах в двух от меня, пошевелилась во сне.

– Я – ничто? – спросила Сабра, гладя меня по щеке холодной и твердой рукой.

– Ты прекрасна и можешь соблазнить мужчину безо всех этих цацек, что на тебе. Была бы моей, я бы радовался, но ты не моя, а твой муж, застав нас вместе, может тебя убить.

– Не убьет. Он владеет чарами, однако они мне знакомы, и еще у меня есть свои.

Услышав звериный рык, я обернулся и увидел пару пылающих глаз.

– Бетешу тебя не тронет, – заверила меня женщина, – и пока он с нами, можешь не опасаться Сахусета. Послушай. Ты говоришь, будто бы не веришь своей женщине, и это мудро с твоей стороны. Однако ты ее любишь. Отрицай, если хочешь, клянись чем угодно, но это останется правдой.

Я пожал плечами:

– Продолжай.

– Митсерэу носит амулет, изготовленный моим мужем, в форме бычьей головы. Бык – это Сахусет, амулет притянет Митсерэу к нему. Все, мне больше нечем отплатить тебе. Если сказанное не ценно, ты не должен мне никаких услуг.

Не успела Сабра договорить, а я уже опустился на колено рядом с Митсерэу. Одним движением сорвал амулет с ее шеи и бросил его за борт.

– Ты заслужила любую услугу, – повернулся я к Сабре. – Чего хочешь?

Она блеснула зубами в улыбке:

– Ты уже оказал ее. Можно просить о другой?

Я снова поднялся.

– О какой?

– Поцелуй.

Когда наши губы соединились, возникло чувство, будто я держу в руках два десятка женщин. Митсерэу, царицу и еще много-много других, мне незнакомых.

Отстранившись, я прошептал:

– Ты... не похожа на других.

Сабра рассмеялась, мгновенно остудив мою страсть.

– Некогда я была крокодилом. Видимо, ты ощутил его вкус.

Она двинулась в сторону кормы и растворилась в темноте. Пантера, наверное, тоже ушла вместе с ней. Я не знаю.

* * *

Ночью кто-то порезал царице бедро, умудрившись не разбудить ее. Канджу – наш главный, как говорит Митсерэу, и самый старый муж на судне, – пытается выявить злоумышленника. Когда я начал это писать, высокий человек – Митсерэу клянется, будто он колдун, – попросил у плотника молоток и семь гвоздей. С инструментом плотник расставаться не пожелал и вызвался сам заколотить крышку нужного Сахусету ящика. Оба спустились в трюм, и оттуда теперь доносится стук.

Колдун сказал царю, что знает, кто напал на царицу, и обещал проследить за тем, чтобы ее больше не беспокоили. Царь пришел в ярость, желая убить виновника голыми руками; но колдун ответил, будто не может назвать имени. Царь чуть не сломал ему руку, и Канджу велел мне разнять их.

Я нажил врага в лице Семи Львов, хотя знаю, что раньше он был другом. Больше мне нельзя носить раскрас как у его воинов.

* * *

Мы в Наке, а значит, в Нубии. Так говорит мой друг капитан. Я со своими людьми отправился на рынок, прошелся по лавкам в поисках меча, закаленного речным богом. Митсерэу тоже пошла, но сама искать не стала, потому что забыла, как выглядит мой меч; якобы не обращала на него большого внимания, пока он был при мне. (Он казался ей слишком громоздким.) Тем более рынок – не то место, где женщине безопасно бродить в одиночку.

Сегодня ночуем на берегу, чему все только рады. Поселимся в крупном публичном здании; тут же есть конюшня и хранилище для поклажи. Надо только принести свою постель. Ночами на корабле было холодно, несмотря на дневную жару, и с такой толпой, говорит капитан, спать приходилось чуть ли не в обнимку. Зато здесь каждая пара возляжет отдельно, за толстыми стенами из глинобитного кирпича. И у каждой есть небольшой очаг. Купим угля на рынке, будет нам собственный уютный уголочек.

Митсерэу называет местных дикарями, как, впрочем, и всех, кто не из Кемета. То есть я сам для нее варвар; тогда понятно, отчего мне так нравятся местные: некоторые – из племени Алалы, прочие – из других племен; но мужчины не уступают в росте и силе царю, и судя по их шрамам, отважны. Женщины улыбчивы, громко смеются и не стесняются заигрывать. Как по мне, хороший народ.

Глава XXXIV

Я один

Нет ничего бесполезнее, чем продолжать вести этот свиток, хотя я читал его без перерыва с тех пор, как бабуин стянул тесемки. Он уронил рукопись, но я поймал ее. Тесемки оказались на месте. Я успел подумать, что бабуин мне только приснился, однако, вчитавшись, понял, что видел его прежде. Потом открылось еще много чего занятного.

Человек с моим мечом – муж Сабры. После прочитанного я в этом не сомневаюсь.

В Наке Фалькаты не нашлось. Мы с Митсерэу перекусили в харчевне жареной рыбой (очень вкусной) и попробовали местное пиво (слишком приторное). По словам Митсерэу, точно такое мы пили на юге. Когда она уже не могла влить в себя больше ни капли, мы вернулись в комнату, и, пока Митсерэу дремала, я развел огонь в очаге. Потом мы занялись любовью. Еще долго после того, как она уснула, я лежал, охваченный мыслями: каким несчастным буду себя чувствовать, оставшись и продолжая поиски, когда она отправится дальше на север. Я не знаю, откуда мне известно об уходе Митсерэу; возможно, некий бог рассказал. Тогда я твердо решил отыскать Фалькату до того, как мы достигнем первого порога. Никаких оправданий. Фальката где-то здесь, новому владельцу нет резона скрывать ее. С этими мыслями я наконец-то заснул.

Пробудился от звона клинка. Встал и отпер дверь. Стоявший на пороге высокий пожилой человек держал в руках Фалькату. Я так и уставился на него. Он снова ударил по клинку какой-то монеткой, и тот зазвенел. Используя язык Митсерэу, я попытался объяснить, что желаю выкупить меч. Человек ушел, но я успел заметить его плечи и макушку в стойлах, среди лошадей.

Я стоял истуканом. Нет бы выбежать за ним, хоть бы и голышом. Бабуин знаками велел вернуться в комнату и прихватить кошель, выданный мне на корабле, надеть купленную недавно тунику и взять сумку с этим свитком. Я хотел прибить его дубинкой, но проще было послушаться.

Я рыскал по темным улицам. Один раз, уже готовый сдаться, заметил человека с мечом. Побежал за ним с криками, но тот снова исчез. Только я его и видел.

Поднялось солнце. Я попытался вернуться в то место, где мы с Митсерэу снимали комнату, и заблудился. Спрашивал у нескольких человек дорогу, но меня направляли не туда. Либо же я сам неверно понял указания. Улочки здесь кривые, да и гостиниц хоть отбавляй.

Когда нужное заведение наконец-то нашлось, Митсерэу там уже не было. Старик, сдавший нам комнату, сказал, что она ушла с другим мужчиной, молодым иноземцем ниже меня; я такого не вспомнил.

У старика оставались мои щит и копье, которые он с готовностью вернул. Прибавил, что Митсерэу хотела забрать их, однако он не отдал, приняв ее за воровку. Она говорила, будто я уже на корабле, а он все твердил, дескать, мне нужно самому забрать свои вещи. Все это старик рассказывал долго, на местном языке. Как Митсерэу ругалась, и как торопился уйти тот, кто приходил за ней.

В порту я не нашел ни корабля, ни Митсерэу. Человек, рыбачивший с пристани, подтвердил, что большой иноземный корабль отчалил вскоре после восхода солнца. Назывался он «Гадес». Я не помню названия нашего корабля, но судя по описанию, это был именно он.

Думаю, на ночь он еще остановится в каком-нибудь городе или деревне. Задержится там, если мне повезет; я видел, что вниз по реке суда идут медленно: по течению, но против ветра. Корабль может встать и на весла, однако гребля утомляет команду: матросы лишь немного разгоняются, чтобы кормчий мог править. Если наш корабль причалит у другого берега, найму лодку для переправы.

Сегодня я шел и временами бежал, но это было глупо. Завтра куплю лодочку. Повезу в ней свои копье, щит и дубинку. Буду без устали грести изо всех сил.

* * *

Чувствую себя больным и разбитым. Кидает то в жар, то в холод, и я лежу, скорчившись, у костра. Огонь не согревает, зато я пишу при его свете.

* * *

Уже почти полдень. Чувствую себя сильнее, но все еще недостаточно крепок. Ночью был ужасно болен: то лихорадка пекла, то озноб колотил. Возможно, горящая женщина мне только привиделась, но надеюсь, что нет. Есть ли смысл писать о ней здесь? Бабуин ответил бы, что есть. Он бы четко дал понять это при помощи знаков.

И я пишу растрепавшейся тростинкой.

Чувствую, что смерть близка. Если все же умру и пойдет дождь, то свиток расползется, и уже никто не прочтет записи о многих днях моей жизни, днях, которые, как ни крути, интересны лишь мне самому. Если выживу, то найду способ его сохранить от непогоды и спрячу в надежном месте. Остался последний лист, а потом – все, стержень. Знаю, у эллинов есть название для такого последнего листа^[28]. Вспомнить бы.

В кострище остается маслянистый пепел, но огонь мне больше не нужен. Солнце стоит высоко, а земля теплая. Встану и буду идти до тех пор, пока не отыщу место, где меня накормят. Тогда смогу еще написать.

* * *

На дороге я повстречал конников. Они назвались меджаями, львиным народом. Засы́пали меня вопросами, но ответить я смог далеко не на все. Потом мы заговорили о лошадях, и я даже подумал купить у них коня (за сходную цену). Удивил всех, заявив, что умею ездить верхом. Меджаи ведь приняли меня за человека из Кемета, говорят, мало кто в тех краях обучен скакать. Пригласили на свою стоянку посмотреть табун. Я шел пешком рядом с ними. Никто из них в Кемете еще не бывал, однако они подумывают наняться к сатрапу, как многие другие соплеменники.

Меджаи предупредили о нехсиу, людях Куша, жестоких и бесчестных. Куш – страна, которую я, похоже, называю Нубией.

Мы посмотрели скакунов и разделили трапезу: свежую говядину и сыр. Кажется, давненько я не ел ни того, ни другого. Свое богатство меджаи измеряют в поголовье скота и коней.

* * *

Пришел вождь. Он старше моих новых друзей, бывал в Кемете и еще много где. Говорит, сражался за Великого царя. На его расспросы у меня ответить не получилось, и тогда я поведал ему, что быстро все забываю, показал свиток. Вождь заявил, будто меня коснулся бог, и я – святой человек.

Я ответил:

– Если бог и касался меня, то лишь затем, чтобы проклясть.

Вождь кивнул:

– Всякий, кого коснулся бог, свят.

– Уж лучше бы я все помнил, как остальные.

– Есть много того, о чем лучше забыть, – посмеялся он. – Женщины!

– Есть одна женщина, о которой я должен здесь написать, пока не забыл.

– Расскажи сперва мне, – попросил вождь, – и если забудешь, я напомню.

Я не стал отказывать.

– Прошлой ночью я устроил себе стоянку. Развел небольшой костер и прилег у него, хотя не имею плаща, в который можно было бы закутаться.

Вождь покивал:

– И мне частенько приходилось спать так.

– К огню подошла одна женщина, милая, с браслетами и в красивом ожерелье, со многими перстнями. Назвалась моей женой, сказала, будто любит меня и всегда будет обо мне заботиться, служить мне. Я мерз и попросил ее согреть меня, но она ответила, что это не в ее силах.

– Призрак, – сразу сказал вождь меджаев. – Я часто их видел. Тепла в них нет.

Я пожал плечами.

– Она молила принять ее, любить и лелеять. Я согласился, мы поцеловались. И тут у нее из-за спины вышел высокий рассерженный старик.

– Ее супруг! – в голос рассмеялся вождь. – И меня так же ловили.

– Согласен, хоть он и не назвался. Вообще ни слова не произнес. Только кинулся на женщину. Она бранилась, отступая шаг за шагом, а он в конце концов выхватил кривой нож. Чуть в костер ее не загнал, а она словно бы таяла. По капельке утекала прямо в огонь, и еще пламя горело так жадно.

– Хорошая история. Продолжай!

– Сказав что-то еще напоследок, старик толкнул женщину в огонь, и поначалу ничего не произошло. Я хотел встать, опершись на копье. Было трудно, ведь болезнь забрала мои силы. Когда же мне наконец удалось подняться, костерок вдруг полыхнул огненным шаром, даже волосы мне подпалил. Я ослеп на какое-то время, а когда зрение вернулось, ни женщины, ни ее мужа нигде не было видно.

Вождь меджаев кивнул:

– Лицо у тебя правда обожжено с одной стороны. Да и волосы сгорели.

– Я принял все за сон. Или же это произошло наяву?

– Тебя коснулся бог, – со вздохом повторил вождь.

– Вот что нашлось в пепле. – Я показал два браслета из тех, что были на женщине. – Нравятся? Отдам оба, за коня. Не за всякого, а за доброго.

Вождь браслеты не принял.

– Завтра я покажу тебе чудесного скакуна, – пообещал он. – Сумеешь укротить – будет мой тебе дар.

* * *

Я пока не изловил жеребца, которого вождь меджаев показал мне с восходом солнца, но запомнил отметины копыт и снова выслежу его утром. Он необычайно крупный и каштаново-бурый. В его глазах свет. Если бы какой-нибудь бог решил обратить воина-меджая в животное, то выбрал бы такого жеребца.

Он взирает на меня со страхом, я на него – со страстью. Думаю, захоти он объездить меня, и это в его глазах пылал бы огонь, а в моих – застыл бы испуг. Что такое жизнь коня, как не рабство? Я бы холил его и лелеял, хотя пока и о себе толком не могу позаботиться.

У меня в кошеле на поясе лежит золото, но здесь на него корма не купишь. Конь щиплет свежую травку. Кто из нас выдохнется первым?

* * *

Когда прошлой ночью я развернул этот свиток, чтобы прочитать его, то обнаружил среди страниц кривую иголку яркого золота. От прикосновения она растаяла. Тогда я решил, что меня сморило на солнце и это мне грезится. Рядом как будто бы шла огромная львица, а потом – высокая, как дерево, женщина. Стоило же обернуться, и видение пропало.

Теперь я пишу, хотя места почти нет. Богиня отвела меня в свой храм. Там на алтаре лежала мертвая антилопа. Большая и очень красивая.

Я выпил воды из источника, срезал мяса с бока животного и зажарил его на костре из бурой травы и сухого навоза. Богиню зовут Менхит; она присела рядом и разделила со мной трапезу. Посмеялась, и смех ее напомнил звон золотой монетки на донце чаши.

– Как ты, что изловил меня, не можешь поймать жеребца?

Богиня обещала, что я его никогда не поймаю, зато попадусь ему сам.

* * *

Сегодня я ехал верхом, на север. Иного направления не придумал. Бойкий мальчишка-пастушок сказал, что в городе мне за коня отвалят кучу золота. Я же поведал ему о львах и о том, что Атер пришел ко мне, ища покровительства.

– Его кличка что-нибудь значит? – спросил мальчишка.

– Тьма, мрак, неудача.

– Он не такой! Он прекрасный!

– Так и есть. Это я – неудача для него.

Город, о котором говорил мальчишка, стоит на острове посреди реки. Если мне так же не везет, как и Атеру, корабль уже прошел мимо. Но там, где город, там и толпа народу, и у кого-то может отыскаться меч, возвращенный речным богом.

* * *

Откуда уздечка, которую я снял с Атера? Здесь об этом написано? Я стреножил коня поводьями, но мгновение назад освободил. Тут бродят хищники, львы и кто пострашнее. Уж лучше пусть конь сбежит, чем попадет в зубы зверю.

Есть лошади, непригодные для верховой езды. Возможно, есть и такие, что слишком хороши для нее.

Некоторое время я слышал Атера неподалеку. Сижу у костра, берегущего меня от зверей, которых мы оба боимся, и компанию мне составляет только бабуин. Он снова и снова велит писать, все более мелкими буквами. Топлива мало, а из такого небольшого костра защита неважная. Ревут львы; слышал их уже дважды. Где-то поблизости смеется безумец.

* * *

Пока я читал, бабуин ушел. Кто такая Менхит, что делила со мной трапезу? Она точно друг, жаль, ее нет здесь. Я один в ночи и дрожу на ветру, который становится все холодней.

Глава XXXV

Вдвоем

С АТЕРОМ МЫ ДОБРАЛИСЬ ДО РЕКИ. Больше конь не боялся, но только и думал, что о кобылах. Хотел отбить их у соперников, спариться, заботиться о жеребятах. Не дело ездоку понимать мысли скакуна под седлом, но мне они были открыты.

Прошлой ночью, за чисткой щита, мне вспомнился белый жеребец, броня, в которой я летел на противника, и рычащие львы. Однако лучше всего – жеребец, быстрый и белый, солнечный скакун. Как хорош он был! Как силен, прекрасен и храбр! Я не сберег его и решил, что не оставлю себе и Атера.

У самой реки я спешился и, сняв с него уздечку, бросил ее в воду.

– Ты отплатил мне за спасение ото львов, – сказал я коню. (Прочел об этом здесь.) – Мы квиты, и я не стану держать тебя в рабстве. Ступай с миром.

Атер поглядел на меня одним глазом, не веря, что правда свободен.

– Скачи! Удачи тебе! – Я хлопнул его по боку. – Ищи ее!

Шагов через сто Атер обернулся. «Мы что, враги, Латро?» – будто спрашивал он.

– Нет! – прокричал я. – Мы друзья! Друзья навеки!

Он еще покосился на меня левым глазом, потом отвернулся и убежал.

Лодочник, видевший это, промолвил:

– Ты, должно быть, безумец, раз отпустил такое животное. Я поймаю его.

– Да, я безумец. – Не успел он сделать и шага, как его остановил наконечник моего копья. – Еще какой! Мои родные подтвердят это, когда встретишься с ними в Стране мертвых. – Подавшись ближе, я шепнул: – Они все пали от моей руки. Жена. Дети. Мои родители, ее родители и родители наших детей. Все мертвы! Мертвы! Просто я забыл о том. – Меня разобрал смех, но не показной; в голову пришло: вдруг это правда? – Ты должен переправить меня в город на острове. Сей же момент! Его хочет проглотить великанская рыба. Так сказал крокодил, мне надо предупредить людей.

Я отвязал пеньковый конец и забрался в лодку.

– Или вместе плывем, или я один. А может, лодка пойдет лучше в перевернутом виде?

Лодочник торопливо запрыгнул следом.

– Она моя. Я без нее по миру пойду.

– Сооруди парус.

Уже на острове лодочник несказанно удивился, получив от меня монету.

Я нашел харчевню и поел. Не из чувства голода, просто знал, что не видел пищи уже давно, и чувствовал слабость. Подкрепился горячим хлебом, только из печи, живительным и сытным, а еще большой плошкой рыбного супа, самое меньшее, сносного. На рынке купил свежих фиников. Они не хуже любой другой пищи, только руки потом остались липкими.

Я дал голодной дворняге вылизать мне пальцы, а потом до меня дошло, что можно сходить в храм, сделать там небольшое подношение и попросить у богов памяти. И еще – что можно обойти так все храмы в городе, рассказать жрецам о Фалькате и попросить помощи свыше в ее поисках.

Мне посоветовали заглянуть в храм Солнца, однако тот стоит на материке. Я твердо решил посетить его и, обойдя в конце концов остров, вернулся на пристань. Там сообщили, что тремя днями раньше здесь прошел крупный иноземный корабль. Один человек даже показал место швартовки, но, как и все прочие, прибавил, что сейчас в порту судна нет. Я спросил про величественное здание недалеко от воды; это храм Исиды, подсказали мне. На южной оконечности острова я уже видел один такой, однако в этот все же наведался.

Жрец у входа принимал подношения у всякого, кто пришел с просьбой к богине. Понаблюдав некоторое время, я заметил, что он не брезгует никакой мелочью.

Я дал сикль и спросил, как вернее всего получить божественное внимание.

– Оставь оружие, – велел жрец, – я присмотрю за ним и верну, когда будешь уходить. Пади пред богиней ниц, поклянись сделать все, что бы она ни велела, потом изложи просьбу и молча слушай, жди, когда к тебе обратятся в твоем сердце.

Поблагодарив жреца, я последовал наставлениям. Двери в святая святых были приоткрыты, и в них мы разглядели богиню. Я пал ниц.

– Я сильный человек, о великая Исида, приспособленный для труда и войны. Утратил свой меч Фалькату и молю вернуть ее мне. Любое твое повеление забуду через день, если не раньше, но запишу его там, где снова смогу прочитать, и тогда подчинюсь беспрекословно. Скажи, убил ли я своих родителей? жену? детей? Сегодня признание слетело с моих губ, хотя я ничего подобного не помню. Прошу, сделай так, чтобы память моя работала как у всех!

Она поманила меня жестом, и я встал, вошел в святая святых.

– Я дщерь Ра, – молвила богиня, – мать многих царей, владычица магии и подруга женщин. – Ее голос звучал размеренно и тепло, как голос любящей родительницы, что говорит с ребенком. Наклонившись, она опустила ладонь мне на голову. – Я не могу исцелить тебя. Иди за северной звездой, пока не отыщешь свой меч. Затем обрати свои стопы к восходящему солнцу. Я бы научила тебя магии, но ты вскоре утратишь все знание, ибо ты лишь разбитый сосуд. Прими же хотя бы благословение.

Дальше она заговорила на непонятном языке, и все же меня наполнило теплом и светом.

– Обернись, – велела потом богиня, – и увидишь большого человека в пыльной тунике, упавшего ниц. Ты должен вернуться к нему.

Я уже покидал святая святых, когда богиня окликнула меня.

– Я не нашла тебя повинным в смерти близких. Ты никого не убивал.

Забрав копье, щит и дубину с надписью «затерянный храм», я спросил у жреца про Фалькату. Он такого меча не видел. Мечи в этих краях длинные и прямые, обоюдоострые. Таких много на рынке.

Я устроился на плавучем причале и пишу, смачивая тростинку в речной воде.

* * *

Некогда я был храмовым рабом. Так говорит жрец по имени Кашта.

– Ты охранял святилище, – сказал он, – и после тебя лучшего сторожа не было. По воле бога, мы отдали тебя и твою жену царю с юга.

Я обещал совершить подношение этому богу – богу юга, – если он поможет мне все вспомнить.

Святой Кашта покачал головой:

– Царь и без того щедро нас одарил. Я не возьму этот кошель, спрячь его. У тебя, должно быть, денег и так негусто.

Я начал было возражать, но жрец меня прервал:

– Ты верно нес службу. Если уж Сет не отблагодарит тебя за нее, то и монета ничего не изменит. Пройдем внутрь, обратишься к нему.

Жрец позволил оставить оружие при себе, а после молитвы спросил, где я остановлюсь на ночь.

– Пока еще не нашел ночлега, – ответил я, – но в городе должен быть кто-то, кто сдаст койку честному человеку.

– Тебя ограбят. Спи здесь. Устроим тебе постель в алькове. Сегодня стеречь храм придут шестеро прихожан. Я расскажу им все, велю тебя разбудить, если потребуется помощь.

Я пишу это в храме, при угасающем свете заходящего солнца.

* * *

Утром я поговорил с командиром ночных сторожей.

– Все спокойно, – доложил он. – Все-все. Воры знают, что мы здесь. Тебя разбудила женщина?

Никто меня не будил, я так ему и сказал.

– Она пришла в поисках мужа. В храм заявилась! Ночью! Пьяная, доложу я тебе, да еще колотила свою маленькую служанку почем зря. Но вот что главное: когда я открыл дверь, внутрь вбежала собака. Жрецам это не понравится, так что надо бы отыскать псину и вышвырнуть отсюда, пока они не пришли. Поможешь?

Я обещал помочь. Пес прятался под широким столом с царскими дарами. Один прихожанин попытался вытащить бродягу, но быстро вылетел обратно и помчался за тряпкой – перевязать окровавленную руку.

– Придется убить собаку, – вздохнул командир. – Грязи будет.

Под стенами храма в это время уже кричали, предлагая товар, уличные торговцы. Я ответил прихожанину, что ничего он не знает о собаках, и велел ждать. За медяк купил измельченное мясо непонятно какого животного, завернутое в широкий зеленый лист. Предложив собаке это угощение, ласковыми посулами выманил ее из-под стола быстрее, чем записал обо всем.

Теперь возникло новое затруднение: собака увязалась за мной; плыла по реке, когда я переправлялся в лодке на материк, и преследовала, когда я покинул храм Солнца.

Пес так и не отстал. Временами слушается команд, но не уходит, когда я велю. Что же теперь, запустить камнем в собаку, которая меня полюбила? Днем удалось наострожить рыбы для нас двоих, но на что мне питомец?

* * *

Меня разбудил лай Кавта. Женщины напоминают о том, что днем надо будет просмотреть свиток, а пока сяду писать, как велит бабуин, хотя красивая женщина и ждет моих объятий. Неисписанной осталась совсем узкая полоска папируса.

– Мне сказали, что ты на корабле, все сказали, даже Нехтнефрет. Но тебя не было! Не было там тебя! Канджу не хотел отпускать нас с Мтото, но на следующую ночь мы тайком выбрались с корабля и отправились назад в Наку за тобой. Я твоя жена, Латро. Ты мой муж. Я спрашивала о твоем мече всюду, где можно было говорить с людьми без опаски. Ничего не нашла, но буду помогать тебе в поисках. Только, ты меня больше никогда не бросай.

Завтра мы вдвоем (вчетвером) отправимся на поиски Фалькаты: покрытое шрамами дитя, Кавт, я и эта прекрасная женщина.

Сдается мне, она нечестна, зато молода и послушна, а кто из нас не безгрешен?

[Таковы последние слова в свитке из озера Насер.]