Кей Синклер

Дом Фрэнка

Kay Synclaire

HOUSE OF FRANK

Copyright © Kay Synclaire, 2024

Издательство выражает благодарность Taryn Fagerness Agency и литературному агентству Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав

© Е. О. Згурская, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Два года назад

– Спой мне, – просишь ты. – Пожалуйста.

Слова вылезают из моего горла кое-как – будто сквозь соломинку для коктейлей пытается вытечь океан. Ты закрываешь глаза и мурлычешь тот же мотив. И когда на последней ноте я хрипну, по твоей щеке, искривленной улыбкой, сползает слезинка.

Повисает тишина, и ты нарушаешь ее первой – усмехаешься, не открывая глаз.

– Ох, это было так мило, Сэйка. Хоть ты и ненавидишь папашу, а все равно поешь одну из его любимых песенок.

Я стягиваю с руки шелковую перчатку и ласково обнимаю тебя.

– Вот это я счастливица, – ты поднимаешь руку, демонстрируя наши сплетенные пальцы. – Младшая сестренка обнимает меня голыми руками. Выдающийся день, надо запомнить.

– Фи, пожалуйста, – я отвожу взгляд, стараясь расслабить предательски сжавшееся горло. Грудь сдавливают рыдания, и приходится напрягать все силы, чтобы не дать им волю. Ты должна видеть, что я держусь молодцом.

– Помнишь, что ты пообещала мне, Сэй? – ты сжимаешь мои пальцы – слабо, но я все равно понимаю, как важен для тебя этот вопрос.

– Конечно.

– И звезду ты все еще хранишь у себя? – твои блеклые глаза задерживаются на золотом кулоне, болтающемся у меня на шее. Я поднимаю его повыше – крохотную подвеску на тонкой цепочке.

– Я никогда ее не снимаю. И ни за что не сниму.

– И ты знаешь, где находится нужное место, да? Ты не забыла, где...

– Фиона, я не ребенок. Конечно, я все помню. Пепельные, то есть Ясеневые, сады лежат сразу же за городской чертой.

– Ищи ярко-красную дверь.

Я убираю с твоего взопревшего лба кудри.

– Я доставлю тебя туда. Обещаю.

Грудь болезненно ноет. И неожиданно хватает всего одного взгляда тебе в глаза, чтобы вся моя выдержка испарилась. И я рыдаю возле твоей кровати, крепко вцепившись в твою руку.

Пока я жива, Фи, я никуда тебя не отпущу.

Глава первая

28 апреля

Краски на высокой массивной двери почти не осталось. Да и та, что есть, скорее бурая, чем ярко-красная. Я-то ожидала увидеть нечто по-настоящему фантастическое – за́мок или что-нибудь эдакое. С ухоженными лужайками. Персонал, любезно встречающий меня возле двери...

В общем, сказать по правде, знаменитые Ясеневые сады оказались далеко не такими элегантными, как я привыкла считать.

По старым облезлым доскам стучит дождь. Я замечаю на верхнем этаже следы давнего пожара. Видно, где над пострадавшим зданием потрудилась ведьма-архитектор. И прямо-таки слышу голос нашего отца – дескать, могла бы сделать и лучше, замаскировать швы как следует...

Самовлюбленный старикашка.

Плющ обнимает дом с обеих сторон, пышно растут цветы. Вдоль фасада тянется просторная веранда, украшенная качелями и до смешного высоким креслом-качалкой. Крыльцо полно растений в горшках – на ступенях, на перилах, – наконец-то дождавшихся благословленного дождя. Возле двери валяются небрежно сброшенные рабочие сапоги, покрытые грязью.

В объявлении, выданном мне, говорилось, что Ясеневые поминальные сады находятся совсем рядом с конечной станцией железной дороги, идущей из города.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Ладно, пешком пройтись тоже полезно. Характер закаляет. После часовой поездки на поезде и пешего похода под ливнем, занявшего целое утро, ноги ноют, а носки промокли насквозь. Каблуки моих тяжелых ботинок утопают в мокрой мягкой траве. Одной рукой я сжимаю зонт, второй – ручку чемодана.

Глубокий вдох... выдох...

– Как думаешь, она окаменела? – раздается сверху чей-то голос. Я поднимаю взгляд на окна второго этажа. На подоконнике сидит херувим, чавкая ломтиком арбуза. Второй, с каштановыми волосами, лакомится виноградом, пристроившись на соседнем окне.

– Она, наверное, слабоумная, – заявляет херувим. – Слышь, шаг сделай. И дыши. И еще шаг сделай. И дыши. И моргни.

– Давай-давай, все нормально, – его темноволосый товарищ отправляет в рот еще одну ягодку. – Ходить и дышать все умеют.

– Вовсе я не слабоумная, – откликаюсь я, щурясь от попадающих в глаза капель.

Херувим с арбузом пожимает плечами.

– А по тебе и не скажешь. Ты уже битый час под этим дождем стоишь.

– И вовсе не битый час, – хотя, конечно, мне и самой кажется, что я стою здесь куда дольше, чем час. Я рассматриваю обоих – на их голых грудях топорщатся жесткие кучерявые волоски. – А одежда ваша где?

– Лапушка, мы херувимы, – тот, что с арбузом, показательно откусывает внушительный кусок. – Нам на роду написано быть голыми и свободными.

– Похоже, от станции ты добиралась на своих двоих, – замечает темноволосый, разглядывая меня. – Где твоя метла?

Я невольно хмурюсь, но все же нахожу силы изобразить улыбку:

– Увы, я из тех ведьм, что прикованы к земле. У меня нет метлы.

Херувим с арбузом заходится хохотом:

– Мер, ты когда-нибудь слышал, чтобы у ведьмы не было метлы? Странная штука, а?

Я недовольно кривлюсь.

– Вам наверняка известно, что метлы нынче невероятно дороги. А летать на метле – это и вовсе напрасная трата энергии и магии.

– Ох, ну да, конечно. – Он откусывает еще кусочек арбуза.

– Как бы там ни было, – вмешивается второй, – прогулочка вышла долгая. Ты, наверное, проголодалась. Лови! – он отрывает одну виноградину и кидает в мою сторону. И, конечно же, совершенно промазывает, так что мы втроем смотрим, как ягода падает на мокрую землю и катится в грязную лужу.

– Так, ладно, – я поднимаюсь по ступеням, вытираю ноги о коврик и нажимаю на кнопку звонка. Та, как выясняется, не работает. Приходится стучать.

Я дожидаюсь, пока кто-нибудь откроет, касаясь краешка платка, завязанного узлом на затылке, проверяя, не соскользнул ли за время моего утомительного путешествия.

Земля под ногами слегка дрожит. За мутным стеклом двери возникает огромный темный силуэт. Разглядев контуры рогов и массивных широких плеч, я невольно задерживаю дыхание.

Дверь открывается – и перед моим лицом возникает широко улыбающаяся пасть, полная острых зубов. На пороге стоит чудовище. Вроде Минотавра, как кажется мне на первый взгляд, но целиком покрытого мехом, а вместо копыт – лапы. Никогда раньше не видела подобных существ.

– Здравствуйте. Чем могу помочь? – спрашивает оно. Голос у него такой гулкий и низкий, что резонирует у меня в костях. На чудовище – бежевый вязаный кардиган, из воротника и рукавов торчат пучки рыжевато-бурой шерсти. На шее у него болтаются на цепочке очки для чтения, а глаза – маленькие и желтые. Но в целом оно выглядит таким стильным, что мне даже становится немного неловко за свой внешний вид.

– Добрый день. Меня зовут Сэйка, – я протягиваю руку в перчатке, и чудовище едва не сминает ее в кашу рукопожатием. – Это Ясеневые сады? – уточняю я, поморщившись. – Я слышала о ландшафтном заповеднике, и...

– Ох да, конечно, – чудовище сторонится, пропуская меня внутрь. – Заходите, мисс Сэйка.

Я оглядываюсь через плечо. Непогода усиливается буквально на глазах. Дождь льет все сильнее. Темные грузные тучи ползут по серому небу, накрывают горы вдалеке. Сейчас я уже не доберусь до железнодорожной станции, даже если очень захочу. Так что я разворачиваюсь и прохожу в дверь.

Снаружи дом выглядит невзрачно и странно, а холл производит куда более внушительное впечатление. Я поднимаю глаза на расписной потолок, весь в бирюзовых облаках и белых звездах, разглядываю огромную сверкающую люстру, освещающую весь холл. От двери до винтовой лестницы тянется тканый бордовый ковер – честно говоря, такой же выцветший и облезлый, как входная дверь.

– Позвольте забрать это у вас, моя дорогая, – чудовище протягивает лапу. Увлеченная разглядыванием холла, я не сразу понимаю, что оно имеет в виду мой зонтик. Извинившись, я закрываю и отдаю его.

– Меня зовут Фрэнк, – чудовище вежливо убирает огромные руки за спину. – Добро пожаловать в мой дом.

– О, так это ваш дом? А я думала, это ландшафтный заповедник, – я вытаскиваю бумажку из кармана пальто. – Эта листовка попала мне в руки два года назад, так что, пожалуй, уже устарела. Вот, смотрите: «Ясеневые сады располагаются неподалеку от конечной железнодорожной станции. Наш поминальный заповедник – один из самых крупных дендрариев во всей стране. Как увидите ярко-красную дверь – считайте, вы на месте. Просто нажмите на кнопку звонка и...»

– «...и попросите позвать Фрэнка», – с улыбкой заканчивает чудовище и приветственно машет рукой. – Здравствуйте, Фрэнк – это я. И вы все правильно говорите, это действительно Ясеневые сады. Дендрарий начинается за домом, а в доме живу я. Мы с женой занимались им вместе до тех самых пор, пока она не умерла. – Он внимательно смотрит на меня. – А что подвигло вас на такой долгий путь под дождем? Вы привезли что-то для дендрария?

– Нет, – отвечаю я и машинально рывком прячу чемодан за спину.

– Прошу прощения, – говорит Фрэнк, помявшись, – я не хотел... м-м-м-м...

Сама не понимаю, какая муха меня укусила. Я ведь все решила еще в тот момент, когда купила билет на поезд. Я приехала сюда, чтобы выполнить обещание.

Но, понимаете, не так уж просто выдавить хоть слово, когда у тебя пересыхает во рту, а грудь сдавливает знакомая тяжесть. Так что я молчу, крепко сжимая ручку чемодана.

Фрэнк терпеливо дожидается продолжения, и неожиданно мне становится ужасно неловко, что я отнимаю у него столько времени.

– Прошу прощения, – я наконец-то беру себя в руки. – Видите ли, мне потребовалось немало сил, чтобы добраться. Честно говоря, я даже не сразу смогла заставить себя купить билет на поезд и приехать сюда, в пригород. Да, действительно, есть кое-что, что мне хотелось бы зарыть в этой земле, – кое-чей прах, если быть до конца откровенной... – я снова смущенно умолкаю.

Фрэнк кивает, милостиво избавляя меня от необходимости вдаваться в подробности. И улыбается, и его острые зубы – поначалу меня испугавшие – сейчас выглядят даже довольно привлекательно.

– Исполнять чужую волю об упокоении всегда нелегко, – тяжелая лапа Фрэнка ложится мне на плечо. – Я прекрасно вас понимаю, мисс Сэйка.

– И как мне быть дальше? – Я сглатываю подступивший к горлу комок.

Фрэнк меряет меня взглядом, то ли оценивая промокшую повязку на голове, то ли заметив золотой медальон, болтающийся возле ключицы. Я делаю вид, что закашлялась, и украдкой прячу медальон обратно под пальто.

Фрэнк вздыхает и пристраивает мой зонтик в корзинку у входной двери.

– Так как вам придется задержаться здесь на некоторое время, я могу показать вам Ясеневые сады, как только закончится церемониальная трапеза в соседнем зале.

– У вас прямо сейчас идет церемония? – округляю глаза я, мысленно ругая себя за безответственность. Занятая тем, чтобы собрать в кулак всю свою храбрость и просто доехать сюда, я даже не подумала уточнить, не заняты ли хозяева чем-нибудь. – Ох, простите меня, пожалуйста. Конечно же, у вас полно дел. Мне следовало позвонить перед приездом. – Я отступаю к двери. – Я могу зайти завтра. Как же это невежливо с моей стороны. Взяла и приперлась без спроса. Что ж я, совсем невоспитанная? Мать бы мне голову оторвала, если бы узнала, что я так ввалилась. Без предупреждения.

Я тянусь забрать зонтик, но огромная лапа мягко меня удерживает.

– Мисс Сэйка, – в гулком басе Фрэнка слышатся веселые нотки, – все в порядке. Церемониальная трапеза почти закончилась. К тому же дождь идет. И судя по всему, там назревает настоящий ураган.

Мы оба выглядываем сквозь полупрозрачное стекло двери. И при одной мысли, чтобы тащиться в такую погоду пешком до станции, у меня по спине идут мурашки.

Фрэнк тоже это понимает.

– Вы и так проделали немалый путь. И хотя я не сомневаюсь, что вы настроены решительно, полагаю, полеты в такой дождь – то еще удовольствие.

– Я не прилетела. Я пришла пешком, – поправляю я и, когда Фрэнк недоуменно округляет глаза, торопливо поясняю: – Я бы прилетела, но у меня нет метлы. Они просто чудовищно дорогие. И магии на них тратится немерено, – я усмехаюсь, но по маленьким желтым глазам Фрэнка видно, что ему вовсе не смешно.

– Ох, прошу меня извинить. Не сообразил. А пеший путь, должно быть, занял у вас целый день. Полагаю, вы устали.

– Все в порядке. Честное слово, я могу вернуться в другой день, когда у вас будет свободное окошко в расписании.

Я берусь за ручку двери, но Фрэнк непреклонен.

– У нас есть свободная комната, – он указывает на винтовую лестницу в конце холла. – На третьем этаже. Можете отдохнуть до завтра. Гроза наверняка будет бушевать всю ночь.

– Я даже подумать не могла, что...

– Прошу вас. Разве я могу отправить вас восвояси, когда для вас есть местечко?

Руки отчаянно ноют после того, как я все утро тащила этот чемодан. А ноги вообще вялые, как макаронины, и гнутся даже от сквозняка.

А здесь обещают теплую, уютную кроватку...

– Я непременно заплачу вам за ваше гостеприимство.

– Не говорите ерунды, – улыбка Фрэнка становится еще шире, – я отведу вас в вашу комнату, мисс Сэйка.

Я еле двигаюсь, и Фрэнк предлагает мне руку, терпеливо дожидаясь, пока я рискну ухватиться за нее. Я опираюсь – и чувствую его силу, мягкость и тепло.

– Я только на одну ночь, даю слово. Значит, похороны мы сможем обсудить завтра?

– Церемонию посева. И да, конечно, завтра.

Он ведет меня к лестнице. В дальнем углу я замечаю широкие дубовые двери, достающие до самого потолка. Одна украшена силуэтом рогатого чудовища, а вторая – силуэтом женщины, и их губы встречаются аккурат посередине.

Фрэнк замечает, что я засмотрелась на дверь.

– Это моя личная часть дома – там мы с женой вместе и жили.

– Судя по ее профилю, она была хорошенькой.

– В самом деле, – Фрэнк практически тащит меня волоком, но делает это так аккуратно и незаметно, будто я все еще иду сама. – Ясеневые сады не были бы такими, какие они есть, если бы не она.

– Ваши владения впечатляют. Удивительно, как вы справляетесь со всем этим в одиночку.

Фрэнк усмехается – в его груди будто рокочет гром.

– Да что вы, один бы я ни в жизнь не справился, – отвечает он, ведя меня наверх. – Я нанял помощников, и они тоже живут здесь. У нас тут небольшая команда, и я обязательно познакомлю вас со всеми.

– А где они сейчас? – я оглядываюсь по сторонам, наугад высматривая силуэты в темных углах.

– Прислуживают семье гостей на первом этаже. После церемонии в дендрарии мы обычно приглашаем скорбящих и устраиваем домашний обед.

– Звучит здорово. – Я невольно задумываюсь о собственной семье. На похоронах из нас всех буду присутствовать только я. Может быть, Фрэнк все равно устроит обед и даже посидит со мной из сочувствия. Душераздирающее будет зрелище...

Мы поднимаемся еще на один пролет, и здесь Фрэнку приходится слегка пригнуться. Коротко оглядевшись по сторонам, я отмечаю, что и двери здесь не больно-то высокие, так что, пожалуй, и мне придется пригибаться, если потребуется войти в одну из них. А вот на третьем этаже потолки снова становятся нормальными.

– Кажется, на предыдущем этаже потолки были пониже? – я останавливаюсь на площадке, чтобы перевести дух. А то я, кажется, вот-вот рухну.

– А, да. Наша ведьма-архитектор возводила второй этаж для наших маленьких друзей. Их здесь несколько – Иветта, фея света, эльф и пара близнецов-херувимов.

– С этими я уже пересеклась, – уныло тяну я. – Когда подошла к дому.

Фрэнк понимающе усмехается и кивает.

– Мерри и Мороуз^[1]. Уверяю, как только вы познакомитесь как следует, они вам понравятся.

– Просто очень уж они болтливые. – Ноги потихоньку начинают отниматься от усталости. Если я простою на месте еще хоть секунду, то уже вообще никогда с него не сдвинусь. – Я готова взглянуть на комнату.

– Да, прошу, – Фрэнк ведет меня по коридору. – На этом этаже их всего две. В комнате напротив вашей обитает наша ведьма-дикарка.

– А сколько всего ведьм у вас работает?

– Две, – с гордостью откликается Фрэнк.

– То есть вам удалось заполучить и архитектора, и дикарку? Должно быть, здесь платят хорошее жалованье.

– Совсем напротив, оклад невелик. Зато я могу предложить крышу над головой тем, кому больше некуда идти. В обмен на небольшую помощь в уходе за имением, конечно же.

Мы как раз добираемся до середины недлинного коридора, когда правая дверь со щелчком открывается. Из комнаты аккуратно выходит спиной молодая женщина с длинной косой и закрывает за собой дверь. Я чую аромат спиртного и шепотом спрашиваю, оглянувшись на Фрэнка:

– Это та самая дикарка?

Тот выглядит озадаченным.

– Нет, это не она, – так же шепотом откликается он.

Женщина оглядывается и, увидев нас, вздрагивает и хватается за сердце.

– Ох! Господин Фрэнк! Очень рада снова вас видеть.

– Взаимно, – натянуто улыбается он. – Надеюсь, вчерашняя церемония стала для вас утешающей и исцеляющей.

– Да, безусловно. Уверена, что из праха моей бабушки вырастет великолепное дерево. Но вы, наверное, хотите узнать, почему я до сих пор здесь... – щеки женщины заливает румянец. – Мы задержались вчера допоздна, так что Оли любезно позволила мне остаться у нее...

Фрэнк прокашливается и кивает.

– Вам не нужно ничего мне объяснять. Оли и впрямь весьма гостеприимная особа.

Снаружи доносится гулкий раскат грома, и мы все машинально поднимаем глаза к потолку. Дом трещит и стонет.

– Еще раз спасибо за великолепную церемонию, – женщина неловко улыбается. – Что ж, мне пора идти.

– Простите, вы уверены? – Фрэнк моргает. – Все-таки гроза...

Женщина мотает головой.

– И не в такую погоду доводилось летать. Хорошего вам вечера. – Она уходит по коридору, кажется, на не очень твердых ногах.

– Вижу, вам нравится принимать гостей, – не уверена, что мои слова сильно сгладили неловкий момент.

Фрэнк приглашающе машет рукой:

– Что ж, полагаю, вы и так уже достаточно задержались. Вот наконец и ваша комната.

В спальне тепло и заманчиво уютно. Здесь сводчатый потолок, плотные длинные шторы, перетянутые шнуром, а окно выходит на задний двор. Я пытаюсь разглядеть его получше, понять, где все-таки начинается тот самый дендрарий, но сквозь густую завесу дождя ничего не видно.

По обе стороны от кровати возвышаются книжные шкафы, увенчанные горшками с висячими растениями. Я стаскиваю отсыревшее пальто и пристраиваю его на вешалку:

– Ох, Фрэнк, это просто божественное место.

Фрэнк остается в коридоре, лишь ставит мой чемодан через порог.

– Рад, что комната вам по вкусу. Ванная – дальше по коридору налево. К тому же я хотел бы пригласить вас к ужину в шесть часов. Иветта превосходно готовит курицу с картошкой.

Я поднимаю брови. Это же мое любимое блюдо.

Вообще-то я явилась сюда с одной-единственной целью, а вместо этого занимаю целую комнату с отличной кроватью, пользуюсь гостеприимством Фрэнка. Так что я все-таки останавливаю его прежде, чем он успевает уйти.

– Погодите, – я подхожу к вешалке и роюсь в промокших карманах. – Позвольте мне заплатить за сегодняшний постой. Иначе выходит многовато благотворительности, а это я еще не воспользовалась вашими услугами...

Фрэнк несколько мгновений разглядывает меня, а затем качает головой, и его грива рассыпается по плечам еще сильнее.

– Я не нуждаюсь в ваших деньгах, мисс Сэйка. Желаю вам хорошо отдохнуть. Увидимся позже. – Не дожидаясь моего ответа, Фрэнк уходит, закрыв за собой дверь. Я с трудом подавляю желание догнать его и все-таки всучить деньги.

Лампа на прикроватной тумбочке озаряет всю комнату теплым желтым светом, и я уже готова плюхнуться на круглую кровать – мягкие бархатные подушки буквально манят это сделать. Но не могу же я лечь в дорожной одежде, в мокрых, холодных носках, в платье, подол которого перепачкан грязью так, что мне становится страшновато за темно-синий узорчатый ковер, укрывающий деревянный пол.

Я принимаюсь разматывать промокший платок-повязку. Затем ослабляю шнуровку корсета, и легкие облегченно расправляются, прочие части тела наконец-то принимают естественную форму. Я стаскиваю сапоги, ожидая увидеть там припрятанную волшебную палочку, но той на месте не оказывается.

– Проклятие! Куда я ее сунула?

Я открываю чемодан, и туго набитые вещи выпрыгивают мне навстречу, как черт из табакерки. Надо было не халтурить и заколдовать их как следует. Перетряхнув пожитки, я обнаруживаю палочку в ворохе одежды, – а вместе с ней и фотографию в квадратной серебряной рамке.

Это наша с тобой фотография. На тебе – то пафосное красное платье, которое заставляла носить матушка, и ты, как будто в отместку, весь день хмурилась. Но когда пришло время сделать снимок, мать попросила тебя улыбнуться и принять соответствующую позу.

Да уж, с позой ты тогда постаралась!

Это, пожалуй, моя любимая фотография – у тебя здесь глазки в кучку, зубов не видно, но улыбка такая широкая, что, кажется, лицо вот-вот треснет. А я стою рядом и хохочу, высунув язык. Мать тогда отчаянно ругала нас за то, что мы испортили снимок, но нам было плевать. В тот день ты меня знатно повеселила. Ты всегда старалась радовать меня, Фи.

Я ставлю фотографию на прикроватную тумбочку и, поцеловав подушечку указательного пальца, касаюсь им твоего лица.

А потом нахожу прозрачную банку, полную сверкающего праха, и аккуратно ставлю рядом с фотографией.

Я люблю тебя, Фиона. Прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы отвезти тебя в Ясеневые сады. Но обещание есть обещание. Я сделала это. Я приехала сюда. А завтра я наконец-то предам твой прах земле. После стольких лет трусости я просто обязана это сделать. И это не единственное, что я тебе должна.

Глава вторая

Грохочет гром, и я вздрагиваю и просыпаюсь. Руки будто налились свинцом, ноги чувствуют себя немногим лучше. На то, чтобы хотя бы свесить их с кровати, уходит немало сил. Суставы почти не гнутся. И зачем я только тащилась всю дорогу пешком от этой станции...

В комнате царит темнота. За окном вспыхивают молнии, дождь отчаянно колотит в стекло. Лампа на прикроватном столике погасла. Я дергаю за шнурок, но она не включается. Видно, в доме выбило пробки.

Пошарив под матрасом, я нащупываю палочку, затерявшуюся в складках одеяла. Нужно наколдовать хоть какой-то свет. Помню, как ты впервые показала мне, как это делается, Фи. Хотя сейчас мне интересно, получится ли перевести эти слова в настоящее заклинание. Что ж, ничто не мешает попробовать. Я продумываю слова и взмахиваю палочкой:

Кулон на моей шее нагревается, а кончик палочки шипит. Затем выплевывает поток золотого света, на миг озарившего комнату, и снова гаснет.

– Вот же барахло дешевое! – я досадливо стукаю палочкой по ладони, и свет вспыхивает снова.

Часы над дверью комнаты бьют шесть раз. Всего-то шесть вечера, а у меня ощущение, будто я проспала целую вечность. Видимо, и впрямь основательно утомилась. Снова завязав на голове платок, я выхожу в коридор.

Там оказывается так же темно, как и в комнате, только в самом конце горят несколько свечей. Шторы плотно задернуты, преграждая путь сквознякам. Кругом царит тишина, но стоит мне дойти до лестницы, как снизу доносятся отголоски разговора и звяканье столовых приборов. Запах еды зовет.

Я поднимаю повыше сияющую палочку. Первая же ступенька скрипит под ногами. Я смотрю вниз.

Не то чтобы я боялась темноты, Фи, но, честно говоря, там, внизу, и впрямь очень, очень темно.

– Ох, дорогуша, какая напрасная трата чар, – раздается откуда-то сверху вкрадчивый голос.

Я поднимаю глаза – с четвертого этажа спускается пожилая дама в роскошном черном платье с полупрозрачными рукавами. Серебристые волосы, уложенные лесенкой, ниспадают ниже плеч. В руке она держит свечу, позволяющую мне разглядеть резкую челюсть и кошачьи глаза.

Я тут же прячу палочку за спину и отчаянно трясу, смахивая заклинание света. Затем тихонько убираю ее в сапог, и женщина усмехается.

– Нет никакой нужды прятать палочку. В том, чтобы ей пользоваться, нет ничего предосудительного. – Она такая высокая, что, подойдя ближе, нависает надо мной. – Мы все с чего-то начинали.

– Да, пожалуй, вы правы. Добрый вечер. Меня зовут Сэйка, – я протягиваю руку. Женщина пару секунд смотрит на мою шелковую перчатку, прежде чем ответить на рукопожатие.

– Я Хильда. Живу на четвертом этаже.

Кажется, ей не очень удобно волочить шлейф платья по ступеням, так что я помогаю ей, и Хильда улыбается:

– Что ж, Сэйка, похоже, буря выбила пробки по всему дому. Не проводишь старушку вниз? А то я уже не так резва, как прежде.

– Конечно. Судя по звукам, там что-то уже происходит.

– Должно быть, накрывают стол к ужину. Идем. Заодно по дороге расскажешь мне о себе.

Представиться, значит? Что ж, это я, пожалуй, умею, Фи. Довелось основательно попрактиковаться.

– Да, как пожелаете. Я приехала в Ясеневые сады, потому что у меня завтра похороны.

Хильда вопросительно поднимает тонкую бровь.

– То есть, в смысле, не у меня. У моей сестры. Она попросила меня закопать ее прах здесь, а я очень долго откладывала это все. Ну, вот теперь я приехала. А Фрэнк оказался достаточно любезен, чтобы позволить мне остаться на ночь, так как на улице гроза.

– Лапушка, такими темпами ты останешься здесь на неделю – в Ясеневых садах грозы практически все время. – Мы спускаемся по лестнице вместе, и свеча в руках Хильды освещает ступени. – Фрэнк мне рассказал кое-что о тебе.

Что он мог рассказать-то? Мы же, считай, пять минут как знакомы.

– Надеюсь, только хорошее?

– Конечно. Главный сплетник в этом доме не он – это моя должность, – Хильда смеется.

Я неловко улыбаюсь и запихиваю палочку поглубже в сапог. Хильда заинтересованно на меня косится, и я тут же начинаю паниковать.

– Палочка помогает мне фокусировать заклинание, – поясняю я.

– Я знаю, зачем нужны палочки, – она добродушно похлопывает меня по руке.

Лестница наконец-то заканчивается, и мы оказываемся в сумрачном холле. Возле входной двери горят свечи. В воздухе порхают сияющие сферы, белые и желтые. Здесь разговор слышится четче – голоса доносятся из соседнего помещения.

Сейчас, когда свет стал ярче, я замечаю, что глаза Хильды – абсолютно белые, лишенные какого-либо цвета. Я стараюсь не таращиться, когда она оглядывается на меня.

– Тебе как будто неловко пользоваться нашими услугами. – Я открываю рот, чтобы возразить, но Хильда не дает мне вставить и слова: – Фрэнк занимается этим уже очень давно. Твой близкий человек будет в надежных руках.

– Я в этом не сомневаюсь. Просто сама концепция кажется мне несколько странной. Никогда не слышала, чтобы из праха, зарытого в землю, выращивали дерево. Весьма оригинально.

– Мы рождаемся из земли и в землю же уходим после смерти, – Хильда пожимает плечами, – так что ничего оригинального в этом нет, лапушка.

Но мне все равно кажется, что закапывание пепла – мрачноватый способ отметить конец чьей-либо жизни. Но раз уж ты так захотела, Фи...

Голоса в столовой звучат все громче, вынуждая нас отвлечься от беседы. Хильда прислушивается.

– Они начали ужин без нас! Вот ублюдки!

Ого, думаю я, ничего себе!

Хильда тянет меня вперед – и хватка у нее неожиданно крепкая для дамы ее возраста. Мы пересекаем холл, заходим в столовую, и в нос мне ударяет пряный запах курицы с розмарином. К нему примешивается душок жареного лука, нотки сладкого перца и едва уловимый аромат свежевыпеченного хлеба.

Блюда стоят на огромном дубовом столе, темноту разгоняют бронзовые подсвечники. Довершает картину кружевная скатерть, а под потолком и здесь порхают, пульсируя, белые и желтые сферы света. И еще здесь висят картины, повторяющие мотив росписи, украшающей потолок холла: романтические изображения небес с яркими звездами и густыми облаками.

Во главе стола устроился Фрэнк. Его стул – самый огромный из всех. Заметив нас, хозяин широко улыбается:

– Спасибо, что помогла Хильде спуститься, Сэйка.

Негромкий разговор обрывается, и на меня тут же устремляются любопытные взгляды двух херувимов и феи. Они рассматривают мое лицо, оценивают общий вид и отмечают, как Хильда до сих пор держится за мою руку.

– Мне не требуется помощь, чтобы спуститься по лестнице, – огрызается Хильда, пока я помогаю ей устроиться за столом. Шлейф ее платья сворачивается возле ножек стула. – Я и сама в состоянии прекрасно перемещаться по дому.

– Все было бы куда проще, если бы я установил лифт между этажами, Хильда, – не отступает Фрэнк. – Если бы ты только позволила мне...

Все присутствующие отчего-то тут же убирают стаканы с вином подальше от зажженных свечей – те с тихим шипением вспыхивают ярче. По углам столовой скачут длинные густые тени.

Огоньки почти сразу же возвращаются в норму, но бедолага Фрэнк все-таки не успел убрать свой стакан подальше, так что вино тут же вскипает, и над ним поднимается пар. Я нервно присаживаюсь на свободное место рядом с ним.

– Когда ж ты уже сообразишь, а? Старая карга не хочет, чтобы с ней обращались как с каргой, – заявляет один из херувимов.

Оба брата сидят бок о бок. Синхронно едят. Синхронно пьют. Даже рты вытирают синхронно.

– Не надо таких слов в адрес леди, – темноволосый херувим хмурится. Сейчас, рассмотрев его поближе, я замечаю на его щеках яркие веснушки. И на голых плечах и на груди тоже. – Хильда, извини его, пожалуйста.

– Не нужно извиняться, – усмехается та и пристраивает на колени тканевую салфетку. – Он просто не в духе, а? Он у нас вообще сердитый малыш, – она наливает себе вина.

Сердитый херувим раздраженно морщится.

– Эй, слышь, ты...

– Прошу простить, если я обидел тебя, Хильда, – примирительно улыбается Фрэнк. – А теперь позвольте представить вам всем Сэйку, – он указывает лапой на меня, как будто кто-то из тех, кто собрался за столом, еще не начал следить за каждым моим движением. – Она приехала сегодня днем, но из-за грозы была вынуждена остаться на ночь.

– Всем здравствуйте, – я тепло улыбаюсь. Все признательно кивают в ответ и возвращаются к еде. Я отчаянно жалею, что не осталась в темной комнате до самого рассвета. Потому что поддерживать вежливую беседу, пытаясь одновременно как можно меньше рассказывать о себе, – та еще задачка. Если бы я только могла поесть одна. Или с тобой, Фи. Но я уже зашла по этому пути слишком далеко, а тебя и вовсе больше никогда не будет рядом.

– Я – Мерри, – улыбается конопатый херувим, извинявшийся перед Хильдой. – А этот грубый малый – Мороуз, мой братец.

Мороуз снова хмурится и откладывает вилку:

– Это почему это я – грубый малый? А может, это ты у нас избыточно беззаботный малый? Или вообще раздражающий малый?

– А меня зовут Иветта, – подает голос фея, сидящая рядом с Мороузом, не давая разгореться очередной ссоре. Иветта одета в вязаное фиолетовое платье с высоким горлом, а ее короткие кудри убраны назад двумя одинаковыми фиолетовыми заколочками. И если все остальные сидят непосредственно за самим столом, то у феи – свой отдельный маленький столик, пристроенный поверх дубового, и стульчик такой же маленький, а крохотные порции лежат на крохотных тарелочках. – Очень рада наконец-то с тобой познакомиться, Сэйка.

Голос у Иветты мягкий, но громкий. И когда она говорит, ее личико светится.

– Взаимно рада знакомству, Иветта.

– А рядом с тобой сидит Фил, – продолжает она. Прежде чем я успеваю переспросить, о ком речь, вилка на соседней тарелке взмывает в воздух и втыкается в куриное бедрышко. Я концентрируюсь – и в дрожащем свете огоньков получается разглядеть полупрозрачные очертания руки.

Никогда раньше не встречалась с призраками. На то, чтобы привязать чью-то душу к нашему миру, требуется невероятное количество магической силы.

– Очень приятно, Фил, – я смотрю на пустое место и улыбаюсь. Хильда доливает себе еще вина. – Приятно со всеми вами познакомиться. Мне очень неловко, что я набилась к вам на ужин сегодня. Обещаю, завтра же уеду, и как можно раньше.

– Так быстро? – удивляется Иветта. – Ты еще даже с Оли не познакомилась. Может, мне сходить за ней?

– Она скоро придет, – подает голос Фрэнк. – Я сказал ей, что ужин уже готов, но она упорно хочет поработать в грозу. – Он виновато оглядывается на меня. – Здесь все – отпетые трудоголики, а Оли, наша ведьма-дикарка, очень серьезно относится к своим обязанностям. И Игнаций тоже. Игнаций – это эльф, который... Ох, небо, Игнаций! – Фрэнк растерянно смотрит в пространство, а затем вскакивает с места, хватает пустую тарелку и принимается нагружать ее едой.

Остальные совершенно не разделяют волнения хозяина. Разве что Хильда подкладывает на тарелку еще еды:

– Клади-клади, наш эльф обожает картошку.

В следующую же секунду Фрэнк торопливо покидает столовую, и пол от его тяжелых шагов слегка вздрагивает.

– Мне кажется или Фрэнк и впрямь все чаще забывает про Игнация? – спрашивает Мерри, жуя початок кукурузы.

– Не тебе одному так кажется. – Хильда откидывается на спинку стула, зажигает трубку и глубоко затягивается. А потом выпускает дым в сторону, шевелит пальцем – и сероватое облачко тут же рассеивается. – В последнее время у него... слишком много хлопот, пожалуй?

– А по-моему, он просто стареет, – вворачивает Мороуз.

– Вовсе нет! – Иветта скрещивает руки на груди. – Для чудовища его возраста он вполне бодр. Ну, на мой взгляд. Не обращай на них внимания, – оглядывается она на меня. – Игнаций – тот еще затворник и никогда не покидает свою комнату. Так что Фрэнк периодически забывает отнести ему еды.

– А я и не знала, что можно было поесть у себя в комнате, – шепчу я себе под нос. Я вообще-то не собиралась произносить эти слова вслух, но, судя по повисшей тишине, их все равно прекрасно расслышали. И теперь смотрят на меня очень выразительно.

– Я просто очень устала. Весь день провела в дороге, – я улыбаюсь, и все возвращаются к еде.

– Сэйка, – окликает Иветта, – Ясеневые сады – это действительно прекрасное место. И чей бы прах ты ни собиралась высадить, он будет в надежных руках.

Я отрезаю кусочек сочной курицы, тушенной с луком, и отправляю его в рот. Пища богов, Фи.

– Курица просто восхитительная, – я стараюсь сменить тему, надеясь загладить свою оплошность.

– Рада, что она тебе по вкусу, – личико Иветты вспыхивает ярче, и она принимается за картошку.

А я чувствую себя какой-то неотесанной грубиянкой, вломившейся в приличное общество. Очень хочется извиниться – правда, я сама не понимаю, за что именно.

К счастью, в этот момент раздается скрип входной двери. Сквозняк долетает аж до столовой, заставляет плясать огоньки свечей.

Иветта широко улыбается и взлетает с места, трепеща крохотными крылышками. Она накладывает в еще одну тарелку внушительную порцию еды, и я борюсь с искушением ей помочь. Половник и сервировочные вилки слишком велики для ее рук. Но Иветта ловко наполняет тарелку курицей и картошкой, не испытывая ни малейших затруднений.

– Да здравствует целительная сила природы! – разносится по дому громкий голос, а затем на пороге столовой появляется и его хозяйка – одетая в черное, вымокшая до нитки. Вода стекает с нее ручьем и собирается в лужу под ногами. – Ах, как вкусно пахнет, Ив! Спасибо!

Во рту у нее сверкают по-волчьи длинные зубы, ослепительно-белые, а кожа темная, и в тусклом свете мне поначалу кажется, что она коричневая – но стоит женщине подойти поближе к столу (оставляя за собой мокрый след, ага), и становится видно, что она на самом деле фиолетовая. И зубы у нее не просто длинные, как у волка. Это самые натуральные клыки.

– Ты куда намылилась в таком виде? – Хильда упреждающе поднимает руку. – Обсушись сначала.

Женщина вздыхает и водит рукой над головой, и над ее ладонью собирается крохотный смерч. Она прогоняет его вдоль всего тела, и одежда мгновенно высыхает. Мокрые кудряшки тут же распушаются облаком вокруг головы и плеч.

– На это всегда столько времени уходит! – ноет женщина.

– Меня это не волнует, – отрезает Хильда.

Незнакомка приподнимает кучерявую гриву, чтобы высушить волосы и спину, и я вижу острые уши.

– По-моему, тебе просто хочется посмотреть, как я тут и там себя трогаю, а, Хиль? – смеется она.

– Оли, перестань. Тут люди вообще-то кушают, – Хильда снова глубоко затягивается.

Наконец-то обсохнув, Оли устраивается в конце стола. Ее вид меня обескураживает, Фи, – все эти длинные клыки, фиолетовая кожа, острые уши... Она использует магию, но не произносит заклинаний и не пользуется каким-то особыми зельями. То есть она ведьма. И это явственно видно. Ведьма-дикарка, как и говорил Фрэнк. Но почему она так странно выглядит?

Взгляд Оли цепляется за меня буквально за секунду до того, как Иветта успевает поставить перед ней тарелку.

– Спасибо, Ив. – Ведьма снова переводит взгляд на меня и насмешливо хмыкает, принимаясь за курицу: – А ты у нас чьих будешь?

– Меня зовут Сэйка, – голос почему-то хрипнет. – Рада позна...

– Сочувствую. С таким серьезным имечком особо не разбежишься, – со смешком говорит она. – Ты из города, что ли? – Она замечает мои шелковые перчатки и улыбается шире, сверкая клыками. – Типа вся из себя цаца?

Я мрачнею.

– А вас как зовут?

Та отхлебывает вина и салютует мне стаканом:

– Оливия, но друзья обычно зовут меня Оли.

– Оли, может быть, ты прекратишь уже? – устало интересуется Хильда. – Когда восстановится электричество? Или мы так и будем сидеть в темноте всю ночь?

– Ну, с генератором я сделала все, что могла. Даже попыталась напитать его электричеством от грозы хоть немножко, но, кажется, моей силы тут недостаточно. Попробую еще разок оживить его утром. А до тех пор будем трапезничать как достопочтенные предки – в романтическом свете канделябров, – она поднимает стакан, и Иветта с готовностью чокается с ним собственным стаканчиком.

– Черти бы побрали эти грозы, – Хильда выпускает облачко дыма.

– Короче, – Оли поворачивается ко мне. – Что привело тебя в Ясеневые сады?

Интересно, сочтут ли меня остальные странненькой, если я сейчас схвачу тарелку и со всех ног убегу к себе в комнату, чтобы доесть ужин в полной темноте?

– Мне попала в руки листовка, – я тяжело сглатываю. – И мне нужно захоронить кое-чей прах.

– Не захоронить, а высадить, – уточняет Иветта. – Как семена. Чтобы из них выросло что-нибудь прекрасное.

Очень красивая формулировка, но она заставляет меня вспомнить, как ты лежала на смертном одре, и я неловко комкаю листовку. «Доставь меня туда, Сэй, – попросила ты тогда, – не хочу быть развеянной по ветру и забытой навеки. Я хочу, чтобы меня посадили. И из меня выросло что-нибудь прекрасное».

Твой голос всплывает в памяти, и сердце болезненно сжимается. Я отхлебываю вина, чтобы хоть немного разжать его. За столом становится как-то до неуютного тихо. Твой дух будто встает у меня за спиной, касается призрачной рукой, и я чувствую себя по-дурацки. Надо же было угодить в такую неловкую ситуацию. Это я приехала в Ясеневые сады. Это я наконец-то стала предпринимать какие-то действия для того, чтобы ты все-таки могла упокоиться с миром. И мне следовало быть готовой к тому, что в процессе придется рассказывать о тебе.

Пол опять слегка содрогается – Фрэнк возвращается в столовую.

– Этот эльф с каждым днем ведет себя все более странно, – заявляет он и, заметив Оли, улыбается: – С возвращением! Вы уже познакомились с Сэйкой?

Голос Фрэнка звучит как всегда гулко, но меня настолько переполняют эмоции, что я едва его слышу. Потому что на полном серьезе задумываюсь, не плюнуть ли на этот милый ужин, не схватить ли чемодан и не убраться ли отсюда ближайшим поездом, и черт бы с ней, с грозой...

Мне-то казалось, что я уже способна говорить о тебе, Фи, хотя бы упомянуть вскользь. Но сейчас даже вежливая улыбка отнимает у меня все душевные силы.

– Познакомились, – откликается Оли и тут же, слава всем звездам, меняет тему: – Кстати, Фрэнк, нам нужен новый генератор. Старый, похоже, решил окончательно нас покинуть.

– А Хильда не может сотворить новый? – интересуется Мерри. – Это же конструкция, так?

– Я – архитектор, – Хильда отхлебывает вина. К еде она почти не притронулась – похоже, вся ее диета состоит из выпивки и дыма. – Дизайнер. Я не могу просто взять и сделать генератор. Я же не кустарь какой-нибудь.

– Все в порядке, – Фрэнк поднимает лапу. – Я наскребу деньжат на новый. Получится ли до тех пор выжать из старого еще хоть что-нибудь?

– Ну, я попробую еще разок, – Оли пожимает плечами. – Но если налетит еще одна настолько мощная буря, то эта чертова железка точно не выживет.

– Пожалуйста, сделай, что сможешь.

Ужин продолжается, и я обнаруживаю, что он перестал казаться мне таким мучительным. Все едят и непринужденно болтают. Фрэнк обсуждает насущные задачи, которые необходимо выполнить. И только я сижу молча, изо всех сил стараясь не мешать застолью.

После еды все помогают убрать со стола, и я тянусь, чтобы собрать грязные тарелки, но натруженные ноги протестующе ноют. Фрэнк замечает, как неловко я двигаюсь, и подходит ближе.

– Мисс Сэйка, прошу вас, вовсе не обязательно это делать. Почему бы вам не отправиться наверх и не отдохнуть?

– Вы впустили меня в дом и накормили. И раз уж вы не хотите взять с меня денег, позвольте хотя бы помочь, – я отгоняю усталость прочь и собираю тарелки в стопку, но мою руку тут же накрывает могучая лапа.

– Посидите со мной минуточку? – спрашивает Фрэнк, и я отправляюсь следом за ним из столовой в гостиную. Над разожженным камином висит портрет молодой ведьмы с кудрявыми рыжими волосами, такими длинными, что они достают до пола. Их цвет отлично сочетается с шерстью Фрэнка – он изображен на портрете вместе с ней, ласково обнимающим и поглаживающим ее по лицу.

– Это Кайя, моя жена, – настоящий Фрэнк подходит к каминной полке, и по его рыжей шкуре начинают плясать оранжевые блики. – Она тоже захоронена в дендрарии.

– Я была права, – я встаю рядом и любуюсь портретом. – Она невероятная красавица.

На Кайе шелковое зеленое платье с кружевным воротником, прикрывающим шею. Фрэнк на портрете смотрит на нее пристально, и в его глазах – море любви. А сама Кайя смотрит на художника, и ее широко расставленные глаза, полные надежды, манят подойти ближе.

Фрэнк, стоящий со мной рядом, кивает.

– Она и впрямь была необычайно хороша. Признаться, когда мы только основали Ясеневые сады, я не был уверен, что из этой затеи что-то выйдет. Кайя была ведьмой-дикаркой, и это ей пришло в голову брать прах умерших и выращивать из него деревья. И когда ее не стало, мы со всей тщательностью собрали ее исследования и пригласили на работу чародеев, чтобы продолжить ее труд. Я с удовольствием покажу вам завтра наш дендрарий.

Я устраиваюсь в кресле и аккуратно растираю ноющие ноги.

– Я ничего не знала о Ясеневых садах, пока моя сестра не рассказала. Она... она хотела, чтобы они стали ее последним пристанищем.

– Ясно, – Фрэнк присаживается в кресло напротив. – Не хотите ли рассказать мне о ней побольше?

Жар камина согревает щеку. Сиденье кресла мягкое. Я чувствую себя абсолютно сытой после такого обильного ужина, а рев бури за стенами дома теперь кажется убаюкивающим фоновым шумом. И если час назад мне было больно вспоминать о тебе, то сейчас, напротив, этот вопрос кажется не вторжением в душу, а мягким приглашением ее раскрыть. И я осторожно шагаю в тот мир, где ты когда-то существовала, – и да, я все еще помню, что теперь тебя с нами больше нет, ты ушла навеки, но, ради всего святого, как же хорошо здесь было, пока ты была жива! Ведь ты же существовала. И воспоминания о тебе живы до сих пор. И вот ими я и решаюсь поделиться с Фрэнком.

– Фиона была очень шумной, – на моем лице сама собой возникает улыбка, – и мнений в ее понимании существовало только два: ее и неправильное. И от этого у нас в юности возникала неимоверная куча проблем. Как и многих других городских девчонок, ее манили приключения. И когда она вошла в возраст, то отправилась за море искать свое предназначение.

– Впечатляет. А вы последовали ее примеру?

– Ну, я попыталась. И повторила несколько ее путешествий в попытке сохранить ее дух. Но этот самый дух оказался слишком сильным. Мореплавание – занятие не для слабонервных, а я как раз из слабонервных.

Фрэнк мягко посмеивается, а я вздыхаю, перетряхивая в голове остальные воспоминания.

– Единственное, что нас объединяло, – любовь к музыке и историям.

– И вы до сих пор их любите?

– До сих пор? – я моргаю. Как-то даже и не задумывалась об этом. Музыка и литература всегда были нашей общей любовью. Занимали много места в наших душах, Фи. Искусство было нитью, которая связывала нас так, как ничто иное в реальности.

А потом тебя не стало, и мне показалось, что эта нить оборвалась.

– Честно говоря, я уже сто лет не играла...

– А на чем вы играете?

– Я – ведьма музыки. Я могу заставить петь что угодно, но мой любимый инструмент – фортепиано.

– Какое удачное совпадение, – Фрэнк встает с кресла и отходит к окну: там обнаруживается пианино, прикрытое стеганым чехлом от пыли. И как я его сразу не заметила? – Я бы с удовольствием послушал, как вы играете, – если, конечно, вы в настроении.

Фрэнк стаскивает чехол – пианино под ним черное и блестящее. Как ты знаешь, Фи, меня обычно не надо долго уговаривать на чем-нибудь сыграть, но сейчас я, честно говоря, колеблюсь. И подхожу к инструменту медленно, бездумно теребя кулон на шее. Палочка – на привычном посту, в сапоге, но вытаскивать ее не хочется.

Я усаживаюсь, и Фрэнк отходит, чтобы не висеть над душой. Он опирается на каминную полку, коротко оглядываясь на портрет жены. А я поднимаю крышку – шелк перчаток скользит по белым клавишам.

Нажимаю на клавиши – и музыка тут же меня уносит. Сначала мажорный аккорд, за ним еще один, и еще, а потом я и вовсе закрываю глаза, полагаясь только на пальцы. И даже начинаю мурлыкать себе под нос, играя знакомый мотив.

Одна из любимых папашиных песен, хорошо тебе знакомая. Помнишь, я пела ее тебе тогда, два года назад?

Мелодия окутывает меня, как одеяло, целует в лоб, уносит в прошлое, в нашу общую детскую. Ты играешь на пианино и поешь, а отец кружит меня в танце, и пламя камина пляшет вместе с нами. Огненные языки изгибаются, взмывают и приседают в такт музыке, и я повторяю их движения. Жар облизывает мое лицо.

А потом ты присоединяешься ко мне, и мы кружимся вместе, живые, объятые пламенем.

Я резко распахиваю глаза – черное пианино стоит передо мной молча, все звуки затихли. Руки трясутся, а по щекам текут слезы.

Я утираю их и оглядываюсь на Фрэнка – тот так и стоит молчаливым изваянием возле камина. Его пасть бездумно приоткрыта, а в желтых глазах тоже блестят слезы.

– Вы ведь не использовали сейчас никакую магию, правда? Я не заметил, чтобы вы зачаровывали пианино. Это было ваше собственное исполнение.

– Полагаю, за все те разы, когда мне приходилось зачаровывать инструменты, я и сама кое-чему выучилась, – улыбаюсь я.

Фрэнк склоняет голову набок и пару мгновений молчит, что-то обдумывая.

– Какой же у вас невероятный дар, однако. Для меня будет огромной честью высадить прах вашей сестры и превратить ее смерть во что-нибудь прекрасное.

Глаза снова начинает щипать, а в памяти вновь всплывают твои слова: «Я хочу стать чем-нибудь прекрасным».

– Именно этого Фиона и хочет.

Фрэнк поудобнее опирается на каминную полку, поддергивая кардиган.

– Судя по всему, вы были с ней очень близки. Я так понимаю, друг у друга были только вы?

Я так понимаю, он имеет в виду – будет ли кто-то еще завтра на твоих похоронах?

– Мы всегда были друг у друга, да, – прокашливаюсь я. – А потом Фиона вышла замуж, и у нее родилась пара близняшек, так что некоторое время нас было пятеро. А потом она умерла, и наши родители устроили грандиозную церемонию прощания, и, судя по слухам, это было одно из самых крупных собраний в истории города.

– По слухам? – Фрэнк недоуменно поднимает лохматые брови. – А вас на этой церемонии не было?

– Ну... – я моргаю, проводя пальцем в перчатке вдоль крышки и аккуратно закрываю ее. – ...Я не пришла вовсе не потому, что не хотела.

Я не пришла, потому что мне запретили там появляться.

Фрэнк кивает, и на некоторое время в гостиной повисает тишина. Затем он вздыхает.

– Ясно. Что ж, уже довольно поздно. Пожалуй, нам обоим не помешает как следует отдохнуть. Завтрашнее утро обещает быть хлопотным.

Я встаю – ноги слушаются плоховато, и Фрэнк провожает меня из гостиной до коридора. Здесь мы расстаемся – я отправляюсь вверх по лестнице, а он разворачивается, чтобы уйти в свое крыло.

– Спасибо за ужин. И за то, что попросили меня рассказать о Фионе. Я уже давно не разговаривала о ней.

– К вашим услугам, мисс Сэйка. Доброй ночи.

Путь до комнаты выходит коротким, но утомительным. Над лестницей и в коридорах порхают очередные шары света. А когда я открываю дверь в отведенную мне комнату, на прикроватном столике обнаруживается зажженная свеча, озаряющая баночку с твоим мерцающим прахом и фотографию в рамочке. Открытый чемодан с вываливающимися вещами так и лежит на полу, но у меня уже нет сил им заниматься.

А еще на тумбочке дожидается зеленая глиняная кружка с какой-то темной жидкостью. На ободке написано «Хильда». А поверх кружки – записка: «Колдовской чай, исцеляющий утомление. Живо приведет в чувство. Хильда».

Я устраиваюсь в кровати и отхлебываю горячего чаю, позволяя заваренным чарам напитать мое тело. Завтра мне понадобятся все имеющиеся силы. Потому что после всех прошедших лет, Фи, я наконец-то смогу захоронить твой прах.

Откуда-то из коридора доносится негромкое пение скрипки. Совсем тихое, но различимое. В любой другой день я бы попросила неизвестного музыканта не шуметь так поздно, но по мере того, как чайные чары начинают действовать, мне все больше хочется спать, так что музыка не раздражает – напротив, ласково убаюкивает, и вскоре я проваливаюсь в глубокий спокойный сон.

Глава третья

29 апреля

Я сижу посреди поля, ем апельсин и смотрю в закатное небо, где в гармоничном танце сплетаются розовые и фиолетовые переливы. Сквозь завесу полупрозрачных облаков и яркого света неожиданно пролетает целая россыпь падающих звезд. Я сую оставшиеся дольки в рот, чтобы освободить руки, и, повращав запястьем, протягиваю пальцы к небу.

Звезды несутся дальше, но одна все-таки запинается на бегу. Я изо всех сил тяну руку, и звезда подчиняется моему зову. Она сопротивляется, рвется вдогонку за своими убежавшими товарками. Но затем ее сопротивление резко прекращается – как будто лопнула та нить, что связывала ее с остальными, – и звезда несется к земле.

– Получилось! – ору я и, вскочив на ноги, бросаюсь за ней следом. – Фиона! Фиона, у меня получилось!

Звезда с размаху падает в поле, взметая во все стороны траву. Ветер бросает в лицо пыль, и я закашливаюсь.

Мне казалось, что ты рядом, Фи. Ну или, по крайней мере, была рядом в какой-то момент. Но, обернувшись, я понимаю, что тебя нет.

– Фиона? – зову я, но ты не откликаешься. – Ладно, я сейчас достану ее тебе.

Подобрав подол платья, я бегу туда, куда упала звезда – та поблескивает на дне воронки, оставшейся посреди поля, в темное небо поднимается дымок. Я задерживаю дыхание, уже предвкушая едкий запах паров, исходящих от звезд, но, вдохнув, отчего-то не закашливаюсь.

Да и вообще, сказать по правде, чем ближе я подхожу, чем явственнее понимаю, что пахнет не звездой, а костром. Или чем-то похожим на раскаленные угли.

Я заглядываю на дно глубокой воронки, но вместо звезды нахожу лишь торчащую из земли остроугольную каменную плиту. На ней вырезаны какие-то слова, но мне не нужно подходить ближе, чтобы разобрать их. Я и отсюда вижу на плите твое имя...

Колени подгибаются, и я оседаю на землю.

– Я безнадежно опоздала. Прости, мне так жаль... – грудь болезненно сдавливает, но слезы не приходят. Взглянув на руки, я обнаруживаю, что перчатки пропали и, что еще более странно, ладони сияют, как два маленьких солнца. Они пылают, раскаляясь все сильнее, но от этой боли я лишь изумленно замираю.

А затем в уши льется твой голос: «Сэйка, что ты натворила?»

Я оглядываюсь, но тебя нигде нет. Мне хочется извиниться перед тобой, попросить, чтобы ты не сердилась на меня...

Но мой рот как будто наглухо запечатан, и я так и стою как истукан, удивленно глядя, как на моих ладонях рождается упавшая звезда.

В этот момент я просыпаюсь, и свет перед глазами сменяется сводчатым потолком спальни. Деревянные балки тянутся до самых окон – высоких, вымытых ливнем.

Я закрываю глаза, погружаясь в воспоминания, давшие пищу моему сну, и касаюсь пальцами кулона на шее.

Мы с тобой нашли эту упавшую звезду еще в раннем детстве. И, если я правильно помню, обе чуть не потеряли сознание от ее ядовитых паров, а ты едва не сожгла себе руку начисто, пытаясь подобрать ее.

Тот день изменил нашу с тобой жизнь навеки, Фи. У нас появился особый секрет, только наш с тобой. Наслушавшись историй о том, сколь велика мощь упавших звезд, мы не собирались впустую тратить шанс, выпадающий раз в жизни. Так что мы припрятали ее. Но время шло, и ничто в нашей жизни не требовало применения столь огромной силы. Нас с тобой и так все устраивало.

Конечно, мы могли бы пожелать родителей получше. Таких, что любили бы нас больше. И не заставляли бы вести жизнь, продуманную для нас и за нас во всех подробностях. И не выгнали бы собственного ребенка за один промах... но звезда – всего лишь источник силы. Она не способна на чудеса сама по себе.

Я так и лежу с закрытыми глазами, отрешенно теребя кулон. Металлическая цепочка скользит между пальцев. Я возлагала на эту звезду слишком много надежд. Как будто она могла обратить время вспять, вернуть потерянную жизнь. И из-за того, что ее сила казалась мне почти божественной, я не ожидала, что ее использование может иметь какие-то последствия. Мне отчего-то думалось, что звезды, падающие с неба, способны решить все наши проблемы просто так.

И где я только нахваталась таких мыслей, Фи?

В этот момент уши щекочет странное жужжание, и я открываю глаза – и тут же вздрагиваю, увидев сияющий шар. И даже на секундочку задумываюсь, не сошла ли с ума. Или это звезда из моего сна каким-то образом просочилась в реальность?

– Извини, не хотела тебя напугать, – говорит шар знакомым голосом. Я его уже слышала – вчера вечером.

Я не сразу соображаю, где нахожусь и что происходит. Оглянувшись, обнаруживаю себя на круглой кровати, на полу – синий узорчатый ковер, а на прикроватном столике – твоя фотография и прах в баночке. А надо мной в воздухе висит фея света.

Да. Точно. Вот теперь я все вспомнила.

– Все в порядке, – бурчу я и сажусь. И, потянувшись поправить повязку на голове, с облегчением обнаруживаю, что за ночь она никуда не сползла. – Тебя ведь Иветтой зовут, верно?

Как она вообще сюда попала? Пожалуй, стоит зачаровать дверь от фей света, норовящих заглянуть ко мне без спроса.

Иветта кивает.

– Прошу прощения, мисс Сэйка. Я подумала, что стоит тебя навестить. А то уже полдень, и Фрэнк начал беспокоиться.

– Полдень? – я оглядываюсь на часы, висящие над дверью. Уже половина первого. Я сонно тру глаза. – Ох, похороны!.. Я все проспала...

– Ничего страшного, – улыбается Иветта, отлетает в сторону – и я обнаруживаю, что она явилась не одна. Возле порога в воздухе покачивается поднос с чаем и тостом. Полупрозрачный силуэт Фила поблескивает в проеме, и я различаю на нем шляпу-котелок.

– Я принесла тебе поесть, так как ты пропустила завтрак.

– Спасибо, не стоило утруждать себя, я сейчас спущусь. – Я выбираюсь из кровати, и Иветта кивает. А затем снова превращается в шар света и вылетает из комнаты. Фил так и стоит на пороге с подносом в руках.

– Идем, Фил! – зовет Иветта из коридора. Призрак задерживается – честно говоря, чуть дольше, чем мне хотелось бы. А потом медленно поворачивается, и поднос уплывает прочь.

Я со вздохом закрываю дверь спальни. А затем открываю медальон, и оттуда льется мягкий свет. С крохотной фотографии на меня смотрят родители – суровые и невеселые. Порой я и вовсе забываю, что их портрет лежит внутри. Куда больше меня интересует крохотный осколок нашей упавшей звезды – он с каждым днем все больше тускнеет, и меня это беспокоит.

Я не знаю, сколько силы в нем осталось. Нужно пореже произносить заклинания. Потому что если запас энергии иссякнет окончательно... Честно говоря, я и сама не представляю, что тогда будет.

Закрыв медальон, я одеваюсь и отправляюсь вниз, прихватив кружку Хильды.

И на первом этаже натыкаюсь на нее саму. Пожилая ведьма стоит в холле, ее седые волосы уже не уложены, а просто торчат мелкими кудряшками, покачивающимися при каждом движении головы. Она отрешенно смотрит в окно веранды, теребя рукав. И не замечает меня до тех пор, пока я не подхожу совсем близко.

– Доброе утро, лапушка. Как тебе чай?

– Спасибо, мне стало намного лучше, – я возвращаю ей пустую кружку. – А вы как? У вас такой несчастный вид...

Хильда промакивает глаза расшитым платком.

– Ох, да все в порядке. Просто иногда я задумываюсь о жизни слишком сильно и начинаю избыточно рефлексировать. Доживешь до моих лет, и начнешь понимать, как зыбко наше бытие.

– Я вас прекрасно понимаю.

– Да что ты можешь понимать? – фыркает она. – Ты еще слишком молода, и тебе еще многое предстоит узнать об этом мире.

– Молодая, старая – какая разница? Мы все проживаем свою жизнь, неважно, короткой она была или длинной.

– Ого, мисс Сэйка, – Хильда усмехается и складывает руки на груди. – Да ты у нас, я смотрю, тот еще философ?

– Вовсе нет. Вся моя мудрость – результат шишек, набитых по глупости.

Хильда смеется. Сегодня на ней изумрудно-зеленое платье с воротом, украшенным камнями. А черные сапоги отлично сочетаются с такими же черными длинными ногтями и хищным макияжем.

– Ты не перестаешь меня удивлять, Сэйка. Присоединишься к нам за ланчем?

Мы вместе отправляемся в столовую, но я замечаю:

– Честно говоря, не знаю. По идее, на сегодняшнее утро у меня были намечены похороны, но я проспала. Вы не знаете, где Фрэнк?

– Возится в саду.

Миновав столовую, мы оказываемся на кухне. Через полукруглые окна льется солнечный свет, расчерчивает яркими полосами деревянный пол. В нос бьет аромат свежей выпечки с корицей.

– Сегодня за кухню отвечаю я, – сообщает Хильда. Затем подходит к раковине и, наскоро ополоснув возвращенную кружку, пристраивает ее обсохнуть тут же, на стойке, рядом с целой вереницей таких же – керамических, с именами. Надпись на ее кружке, конечно, самая роскошная, но и остальные смотрятся не хуже – я вижу имена Мерри, Мороуза, Оли и даже Фила – хотя идея завести кружку для призрака кажется мне слегка нелепой.

Хильда разворачивается и направляется к дровяной печи. Вытащив оттуда две формы с хлебом, она пристраивает их на столешницу. Буханки украшены профессионально вылепленными лозами с листьями. Заметив, как я смотрю на хлеб, Хильда понимающе усмехается:

– Ну конечно, можешь съесть кусочек!

Я смотрю в ее абсолютно белый глаз.

– Вы умеете читать мысли.

– Чувства, – поправляет Хильда. – Этот дар передается в нашей семье из поколения в поколение. Впрочем, некоторые мои родственники считают его проклятием. Моя тетка его ненавидит, а вот мне он кажется весьма полезным.

Я невольно краснею.

– А вы все эмоции улавливаете?

Хильда озадаченно поднимает брови. Ее правый глаз изучает меня. Я мучительно жду ответа. Наконец Хильда смеется и качает головой.

– Я не читаю эмоции все время. Только когда они очень яркие.

– А, – я нервно усмехаюсь и оглядываюсь на хлебцы. – Что ж, тогда я постараюсь заглушить свой голод. А то они так вкусно выглядят – да и пахнут тоже...

– Я не так хороша в выпечке, как Иветта, но, если смотреть в самую суть, это такая же наука, лишь слегка присыпанная магией.

– Слова истинной ведьмы-архитектора, – киваю я, и Хильда улыбается.

– Судя по всему, ты хорошо меня понимаешь?

– Мой отец был чародеем-архитектором. Вы с ним немного похожи – хотя, честно говоря, вы в разы дружелюбнее.

Хильда хмыкает.

– Не припомню, чтобы кто-нибудь хоть раз назвал меня дружелюбной, так что спасибо. – Она вытирает руки полотенцем. – Что ж, мне нужно готовить ланч. Ты поешь с нами?

Я тереблю краешек перчатки.

– Сначала нужно повидаться с Фрэнком.

– Судя по всему, ты все еще нервничаешь? – Хильда смотрит на меня с некоторым любопытством.

– Нет, – отвечаю я как-то слишком уж поспешно. – Я просто проспала. Мне уже... в общем, очень давно не спалось так хорошо. Сама не ожидала, что встану так поздно.

– Ну, в таком случае можешь выйти вот здесь, – Хильда указывает на двойные двери со стеклянными вставками, ведущие куда-то на улицу, – и поглядеть на дендрарий собственными глазами. Но я хочу, чтобы ты уяснила одну вещь: высаживание праха – это не конец. Это начало.

Хильда поводит рукой, и двери распахиваются, приглашая выйти в сад. В кухню тут же врывается теплый ветерок, шторы на ближайших окнах громко хлопают.

– Ступай. Уверена, Фрэнк и сам очень хочет тебя видеть.

Я отправляюсь в сад, но буквально у самых дверей останавливаюсь, чтобы полюбоваться платанами, высаженными по краю дендрария. Их листья мягко колышутся на ветру, и я прикрываю глаза, вслушиваясь в легкий гул чар, рассеянных в воздухе.

Перед дендрарием – многочисленные клумбы и шпалеры. Вдоль ухоженных дорожек тянутся плодовые деревья, ветки гнутся от поспевающих фруктов.

Над одной из клумб, хлопая крыльями, висит херувим с лейкой. Он порхает в штанах, но голый по пояс, и я только сейчас вижу крохотные крылышки за его спиной – они отчаянно хлопают, силясь удержать пухлое тельце в воздухе. Заметив меня, херувим улыбается, и это дружелюбие – как и конопатое лицо – позволяет догадаться, который из братьев сейчас передо мной.

– Доброе утро, Сэйка!

– Доброе утро, Мерри.

– Хорошо выспалась?

Я подхожу поближе, глядя на то, как пригибаются под весом капель воды нежные петунии.

– Не просто хорошо, это буквально лучший мой отдых за последние годы, – я глубоко вдыхаю, наслаждаясь свежим воздухом. Тело тут же расслабляется. Здесь явно не обошлось без чар. Я оглядываюсь на вход в дендрарий – высокую деревянную арку, оплетенную цветущей лозой. Оттуда-то и тянет колдовством.

– Это и есть тот самый дендрарий, да? – спрашиваю я. – А внешний сад тоже зачарован?

Мерри смеется.

– Да если бы! Но было бы неплохо – надеюсь, тогда урожай выдался бы получше. – Он опускает лейку на землю. – Но я изо всех сил слежу, чтобы все росло как следует. Часть урожая мы едим сами и используем для ритуальных трапез, но в основном все, что здесь выращивается, уходит на городской рынок. Этим в основном Мороуз занимается.

– Хорошая схема, хотя, конечно, жаль, что с урожаем не складывается. А... – я уже открываю рот, чтобы предложить какое-нибудь заклинание для оживления сада, но затем вспоминаю, какой тусклой стала наша с тобой звезда. Не стоит разбазаривать ее силу направо и налево. – ...А ты не знаешь, где Фрэнк? Я как раз его ищу.

Мерри тыкает пальцем в противоположный конец двора, где виднеется вход в подвал.

– Вон там. Все утро не вылезает.

Двери подвала открыты, и в полумраке маячат хорошо знакомые рога.

Я иду мимо вишен и лимонных деревьев к подвалу. Фрэнк как раз в этот момент поднимается наверх, потирая мохнатый лоб тыльной стороной ладони. Заметив меня, он улыбается.

– Доброе утро. Вернее, уже, пожалуй, добрый день.

– Я вовсе не рассчитывала, что проснусь так поздно. Просто я уже давно не спала на такой удобной постели, к тому же чай Хильды усыпил меня буквально с пары глотков.

– Вы выпили чай, заваренный Хильдой? – задумчиво тянет Фрэнк. – Ну что ж, я рад, что он пришелся вам по вкусу. – Он вздыхает и оглядывается на подвал. – А насчет церемонии не волнуйтесь. Я с самого утра вожусь с издыхающим генератором.

– Ох, так, может быть, мне не стоит вам мешать? – осторожно интересуюсь я. – Наверное, вам понадобится время, чтобы...

– Не переживайте, мисс Сэйка, – смеется Фрэнк. – Нет никакой нужды откладывать высадку. Мы можем сделать это прямо сейчас, если хотите.

– Сейчас? – я озадаченно моргаю. – В смысле, вот прямо сейчас?

– Да, если у вас нет никаких причин ее отложить.

– Нет, никаких причин у меня нет, – отвечаю я, помявшись.

Фрэнк внимательно смотрит на меня, а затем переводит взгляд на деревянную арку, увитую виноградом. Затем снова поворачивается ко мне:

– Может, хотите взглянуть на сам дендрарий перед церемонией?

Не сумев найти ни одной убедительной причины для отказа, я машинально отвечаю:

– Да, конечно.

Чем ближе мы подходим к деревянной арке, тем явственнее меня начинает туда тянуть. Магия, живущая здесь, яркая, но ласковая. Она зовет подойти поближе, обещает обнять теплыми руками.

У самого входа мы останавливаемся. И, заглянув в арку, я вижу мерцающие переливы колдовской энергии.

– Это же портал.

Фрэнк с гордостью кивает.

– Дендрарий располагается за пределами этого мира. Творение рук моей покойной жены и ее коллеги – он специализировался на исследованиях и агрокультуре и помогал Кайе создать этот дендрарий. Она хотела создать такое место, где мертвые обретут новую счастливую жизнь после того, как покинут этот мир. Вы готовы войти? – вопросительно оглядывается он.

А куда мне деваться? Я киваю, и Фрэнк первым заходит в портал. Передо мной мелькает рыжий волчий хвост, а затем пропадает в арке.

Я набираю воздуха в грудь и шагаю следом. И, оказавшись на другой стороне, ощущаю холодок. По дендрарию гуляет ветер, насыщенный чарами.

Подняв голову, я вижу огромные величественные деревья, тянущиеся к самому небу. Здесь растут платаны – такие же, как снаружи, только листья у них и зеленые, и белые, и желтые, и красные. Землю устилает ковер из сушеной коры, мягко хрустящий под ногами. Рядом с платанами возвышаются ясени и могучие хвойные деревья, насыщая воздух резким свежим ароматом. А еще здесь полно самых разных деревьев в полном цвету – в обычном мире они бы вовсе не ужились рядом друг с другом.

Дендрарий похож на калейдоскоп – повсюду переливаются яркие оттенки синего, оранжевого, белого, золотого... Приморские ели, наполовину желтые, наполовину бирюзовые, вечнозеленые деревья, которые не так чтобы зеленые, ивы с длинными розовато-фиолетовыми ветвями, колышущимися на ветру, сосны, усеянные полосатыми и разноцветными шишками... Передо мной простирается бескрайний разноцветный лес, и я буквально тону в его яркой мешанине.

А еще здесь просто невероятно тихо. И совсем ничего не давит. И боль из напряженных плеч ушла, и зажатая челюсть расслабилась. Воздух кажется густым и сладким. И тянет лечь прямо на землю и спать, спать, покачиваясь на волнах ласковой магии.

– Полагаю, Фионе здесь понравится, – замечаю я.

– Учитывая, что вы о ней рассказывали, мне тоже так кажется. – Фрэнк останавливается возле секвойи с густой красно-рыжей кроной и проводит лапой по шершавой коре. – Не все деревья здесь выращены из праха. Нам приходится поддерживать нужное соотношение обычных и волшебных деревьев, чтобы этот зачарованный сад процветал и дальше.

Я поднимаю глаза на огромную секвойю, и горло отчего-то слегка сдавливает.

– И где будет похоронена Фиона?

– Высажена, – мягко поправляет Фрэнк. – И это решать вам. Оли отметит выбранное место, чтобы подготовить ямку для посадки, – он оглядывается по сторонам, ища кого-то глазами. – Она должна быть где-то здесь, так как вчера мы высадили кое-чей прах...

Не представляю, как буду выбирать для тебя место. Вот бы Фрэнк сам обо всем позаботился... Вот бы просто взять, сунуть ему твою баночку, и пусть бы он сам провел эту клятую церемонию. И мне бы не пришлось даже смотреть на это все. Я готова приплатить ему, лишь бы все прошло без моего участия.

Именно поэтому я не удерживаюсь и спрашиваю:

– А если я просто... ну... оставлю вам прах и вы похороните ее вместо меня? – При мысли о том, чтобы бросить тебя здесь и удрать, на глаза наворачиваются слезы, но я смаргиваю их. Так будет лучше для нас обеих, Фи. Ты наконец-то обретешь покой, а мне не придется наблюдать за процессом. И как я раньше до этого не додумалась? – Мне не нужна ни роскошная церемония, ни трапеза, ни что там еще. Все равно на ней не будет никого, кроме меня, так что зрелище выйдет угнетающее, а? Сяду я в вашей огромной столовой совсем одна и... – я невесело усмехаюсь.

– Вы не хотите остаться на церемонию? – у Фрэнка чуть глаза на лоб не лезут.

– Не то чтобы не хотела... – я тереблю кайму перчатки, – просто... ну, нужно еще кое-куда наведаться. Так что мне хотелось бы побыстрее закончить со всем этим.

– Почему? – Фрэнк щурится, сверля меня взглядом.

– Прошу прощения?

– Почему вы так хотите закончить все побыстрее? Судя по тому, что я слышал, ваша сестра была вам невероятно дорога. Сюда, в дендрарий, приходят в том числе и затем, чтобы поглядеть на рождение усопшего в посмертии. И мне бы крайне не хотелось, чтобы вы пропустили такой момент.

– Рождение? – эхом откликаюсь я. – Вы зарываете прах в землю. Это – абсолютный конец. Смерть.

– Мисс Сэйка, – Фрэнк разводит лапами, приглашая повнимательнее взглянуть на деревья вокруг. Те шелестят и покачиваются на ветру. – Разве вы чувствуете где-нибудь здесь дыхание смерти?

Я сглатываю подступивший к горлу комок. Не понимаю, каким образом закапывание праха может стать началом новой жизни, Фи. Глупость какая-то. И со стороны Фрэнка совершенно нечестно будоражить в моей душе дурацкую надежду.

– Если я зарою ее в землю, то буду знать, что... что она уже никогда не вернется.

Фрэнк поднимает брови с таким видом, будто только что услышал ответ на вопрос, который хотел задать, да не успел. Он ковыряет землю ногой.

– И что же, вы так и собираетесь ждать у моря погоды?

– То есть? – моргаю я.

– Зароете вы прах или нет – неважно, это все равно не отменит того факта, что Фионы больше нет. Или вы ждете, что проклятие смерти каким-то образом будет снято? Или рассчитываете дождаться ее чудесного возвращения в мир живых?

– Возвращения в мир живых?.. – внутри все холодеет, и мне резко становится дурно. – Нет, вовсе не... я знаю, что она... – я отворачиваюсь. – Я знаю, что Фионы больше нет. И никто не в силах это изменить.

Фрэнк вздыхает.

– Сэйка, позволь мне высказаться откровенно – мне кажется, что ты хочешь присутствовать на церемонии захоронения праха, но отчего-то пытаешься обмануть сама себя.

Я резко оборачиваюсь и гневно хмурю брови. Желтые глаза Фрэнка смотрят сочувственно, и я только и могу, что бессильно сжать кулаки.

– Вам-то откуда знать, чего я хочу? – Голос предательски дрожит. – И кто я такая, и что чувствую... – На глаза снова наворачиваются слезы. – У меня нет никаких проблем с тем, чтобы похоронить сестру. Я просто... Мне пора уезжать. Я и так уже прилично задержалась здесь. Меня ждут другие места. И приключения.

– И где же ты собираешься искать эти приключения, Сэйка? – мягко спрашивает Фрэнк. – Куда собираешься отправиться дальше?

Он смотрит мне в глаза, и я едва не задыхаюсь – столько в них жалости. Пожалуйста, пусть он перестанет смотреть на меня как на ходячую катастрофу. Со мной все в порядке. Я могу похоронить тебя в любой момент, когда захочу, Фи.

Но меня зовут приключения. Твои приключения. Не лучше ли потратить жизнь на то, чтобы жить так, как ты? А не сидеть здесь, цепляясь за воспоминания о тебе.

Да, мне потребовалось некоторое время, но я все-таки выполнила свою часть уговора. Приехала в Ясеневые сады, как ты и просила. Договорилась насчет похорон. А о том, чтобы остаться и смотреть, как... как тебя зароют в землю, разговоров не было.

Так что я уеду отсюда. И найду какой-нибудь другой способ утешить сердце, разрывающееся от боли после твоего ухода.

Но стоит мне поднять глаза на Фрэнка и открыть рот, чтобы пересказать ему все эти соображения, как слова застревают в горле. И вместо этого я всхлипываю и шепчу:

– Я не могу этого сделать.

И, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и бросаюсь обратно к арке. Слезы застилают глаза, и я судорожно утираю их рукой – и у самого выхода налетаю на Оли. Та роняет ведро, и вода выплескивается на землю.

– Эй! – кричит ведьма. – Я, конечно, извиняюсь, но!.. – начинает она, но умолкает, заметив мое зареванное лицо. – Ох, черт, ты в порядке?

Я проскакиваю мимо нее в портал. Почти наугад пробегаю через сад, через кухню, вверх по ступеням и наконец-то прячусь в отведенной мне спальне. И, спрятавшись ото всех за закрытой дверью, даю волю слезам. И сердце кажется таким тяжелым и так обливается кровью, что каждый вдох отнимает неимоверное количество сил.

Глава четвертая

Больше ничего написать не получается. В конечном итоге я с раздражением рву письмо на клочки, и они белыми хлопьями оседают на столе. Я тяжело вздыхаю.

Да даже если бы я отправила это письмо твоему мужу, вряд ли бы он поверил, что оно и впрямь написано мной. Я не разговаривала с ним с самой твоей смерти, Фи. И если сейчас свяжусь с ним и попрошу приехать в Ясеневые сады и похоронить тебя... он вежливо, но откажется. Этот человек слишком сильно тебя любил и, конечно, безмерно уважает твое последнее желание.

После церемонии прощания он выкрал твой прах у наших родителей и прислал его мне, зная, как они из-за этого расстроятся. А еще он знал, – как, впрочем, и я, – как упрямо ты желала, чтобы именно мои руки предали тебя земле.

Хотя, если я напишу ему умоляющее письмо, он придет мне на выручку, словно рыцарь в сияющих доспехах.

Я роняю голову на руки. Да кого я обманываю, в самом деле?

Я и без того уже достаточно злоупотребила гостеприимством Фрэнка. Нужно просто собрать чемодан и оставить твой прах на прикроватной тумбочке.

В дверь стучит крохотный кулачок, и я узнаю жизнерадостную манеру Иветты.

– Сэйка, это я, – слышится сквозь дверь ее приглушенный голос. – Я не знала, спустишься ли ты к ужину, так что решила отнести его тебе наверх. Хильда также передала кусочек хлеба с корицей – ты вроде бы хотела его попробовать. Я оставлю поднос под дверью.

Мне так паршиво, что даже задорный тон Иветты кажется не таким уж бодрым. Я утираю заплаканные глаза и открываю дверь.

– О, ты встала, – улыбается фея.

– Спасибо, что принесла поесть, – я забираю поднос. – Мамочки, Иветта, какой он тяжелый! Не стоило так напрягаться ради меня.

Я ставлю поднос на стол, поверх вороха бумажек – моих неудачных попыток написать Джонатану, – стараясь прикрыть их от любопытных глаз феи.

– По-моему, ты сегодня ничего не ела, – замечает она. В самом деле, это так. – А еще я хотела убедиться, что с тобой все в порядке, особенно после того, как... – Иветта осекается. – Ну, в общем, просто хотела, чтобы...

– Особенно после чего? – уточняю я.

Фея собирается что-то сказать, но, помедлив, закрывает рот. А потом начинает снова извиняющимся тоном:

– Фрэнк иногда бывает слишком прямолинейным. Но он хочет как лучше. И с ним очень здорово болтать о чем угодно. Он мне очень помог. Он всем нам очень помог. Просто хочу, чтобы ты это знала.

Слова Иветты выдергивают меня из болота самокопания. Я ведь так и проторчала в комнате весь день – было слишком стыдно смотреть в глаза остальным. Не стоило устраивать Фрэнку скандал в дендрарии.

– Ну, раз так, я непременно дам ему шанс. Спасибо, Иветта.

Личико феи озаряется. Она кивает и упархивает к двери, но у самого порога зависает. Я не успеваю понять, в чем дело, – Иветта тут же разворачивается, стремительно подлетает к моему лицу и обнимает за голову.

Тебя никогда не обнимала за лицо фея, Фи? Ее ведь по спине в ответ не похлопаешь! Разве кончиком пальца тихонько потрогать?

Иветта отстраняется и застенчиво на меня смотрит.

– Не торопись и поешь как следует. Увидимся утром.

С этими словами она вылетает в дверь – на этот раз с концами.

Я вздыхаю и смотрю на поднос с едой. Хильда приготовила рагу из картошки с луком-пореем. Стоит мне взять в руки ломтик хлебца, как в нос бьет сладкий, пряный запах. А под тарелкой обнаруживается припрятанная записка:

Да твою ж мать. Кажется, я опять здорово напортачила, да, Фиона?

Я ужинаю в гордом одиночестве (рагу божественное, Фи, Хильда еще посыпала его зеленым лучком и укропом. Тебе бы наверняка понравилось) и выхожу в коридор.

Электричества до сих пор нет, так что темноту разгоняют свечи и несколько сияющих шаров. Я иду по коридору, на стенах – фотографии в рамочках: самые разные люди и существа.

Приглядевшись, нахожу Кайю, жену Фрэнка, с этими ее волнистыми рыжими волосами, струящимися по спине. Она то и дело встречается на групповых портретах. Кажется, на одном – ее семья. А другой снимок – школьных времен, и у Кайи на форме золотой значок в форме льва. Похоже, она училась в той школе на севере, приходящейся братской нашей с тобой. Это очень престижная школа, Фи. Но Фрэнк сказал, что Кайя в итоге стала всего лишь ведьмой-дикаркой. И не стала выбирать какое-то конкретное направление.

Затем мне попадается старая фотография – Кайя и Фрэнк на фоне дома, и в нем пока что всего три этажа. Они стоят у парадного крыльца, и Фрэнк обнимает ее, гордую и счастливую, за плечи.

Уже дойдя до самой лестницы, я замечаю, что обои у плинтуса пожелтели и слегка отошли. Опускаюсь на колени и приглядываюсь. Небольшое заклинание поможет им не отвали... нет. Нельзя. Нужно экономить магическую силу.

В этот момент половицы скрипят под чьими-то ногами, и я поднимаю глаза – в воздухе покачивается шляпа-котелок. В тусклом свете мне удается разглядеть полупрозрачный силуэт Фила.

– Добрый вечер, – я поднимаюсь на ноги. – Я ищу Фрэнка. Вы не знаете, где он?

Шляпа покачивается – призрак кивает. А затем уплывает вниз по темной лестнице. И вопреки здравому смыслу, Фи, я отправляюсь следом.

Мы спускаемся в темноте и оказываемся в тускло освещенном коридоре. Фил проскальзывает через столовую к еще одним массивным дверям. Те открываются – и передо мной предстает просторная библиотека.

Здесь горят свечи, дождик мягко постукивает в высокие окна. Вдоль стен теснятся стеллажи с книгами. Плотные шторы подвязаны, что позволяет заглянуть в мрачную, мокрую хмарь за стеклами.

Фрэнк сидит в высоком кресле с подлокотниками – уверена, оно было сделано на заказ. На коленях у него лежит книга, но, заметив нас, хозяин стаскивает с носа очки.

– Сэйка, Фил, – приветственно кивает он.

Призрак не заходит вместе со мной – лишь кивает на прощание и уплывает прочь.

– Добрый вечер, Фрэнк.

Тот откладывает книгу и, воспользовавшись паузой, забирает со столика чашку с чаем.

– Может, тоже хотите чашечку? – спрашивает он.

– Если вас не слишком затруднит, – я присаживаюсь в одно из темно-желтых кресел, расставленных по комнате.

Пока он наливает чай, я смотрю на дождь за окном. Затем Фрэнк протягивает мне чашку – я с благодарностью забираю ее – и усаживается на прежнее место.

– В Ясеневых садах льет не переставая, – я отхлебываю чай. Тот оказывается с лавандой – теплый и убаюкивающий.

– Здесь не всегда так было, – Фрэнк тоже переводит взгляд на окно. – Погода в последнее время слегка изменилась. Я... – он моргает. Снаружи доносится глухое ворчание грома. – Забыл, что хотел сказать.

– Все в порядке, – я ставлю чашку на столик. – Я хотела извиниться за сегодняшнее. Не стоило так истерично убегать из дендрария. И обижаться – вы ничем не заслужили подобного обращения. С тех пор, как я сюда приехала, вы относились ко мне с исключительной добротой.

– Я уже все сказал, Сэйка. Отправлять в последний путь кого-то – дело нелегкое. Даже представить себе не могу, каково это – разлучиться навеки с сестрой. Я сам не так давно пережил огромное потрясение, потеряв жену. И, боюсь, так и не отпустил ее до сих пор.

– А должны были? – спрашиваю я, и Фрэнк недоуменно изгибает бровь. – Она занимала в вашем сердце невероятное количество места, и отпустить ее – все равно что вырвать из него огромный кусок.

Фрэнк удивленно улыбается.

– Пожалуй, ты права. Значит, вот как ты воспринимаешь свою сестру?

Я невольно улыбаюсь уголком рта и тут же пытаюсь скрыть эту улыбку, отхлебывая чаю.

– Иногда я разговариваю с ней. Будто она до сих пор здесь. Как часть меня.

– И помогает?

– Не уверена, что это так называется, – я моргаю, подбирая нужное слово. – Скорее, утешает. Как будто она не ушла на самом деле.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду.

Я поднимаю глаза – Фрэнк смотрит на портрет Кайи, стоящий на книжной полке.

– После смерти жены воспоминания о ней преследовали меня всюду, куда бы я ни отправился. В нашей спальне. В саду, в дендрарии. И ее присутствие – пусть и воображаемое – помогло мне выстоять в эти трудные времена. – Он отпивает из чашки. – Как бы там ни было, скорбь бьет по каждому из нас.

В окно ударяет порыв ветра, дождь стучит по стеклу. Вода просачивается сквозь щели по бокам рамы и капает на синий плюшевый ковер.

– Да чтоб их, эти рамы, – бормочет Фрэнк, вставая. Ухватив полотенце с соседнего подоконника, он прикладывает его к щели. – Протекают и протекают. Я думал, Оли уже починила их.

Я смотрю, как он промокает воду полотенцем – оно становится сырым мгновенно, – и мучаюсь совестью. У меня ведь есть магия, а я берегу ее для себя. От одного заклинания меня не убудет. Так что я глубоко вдыхаю и потихоньку вытаскиваю из сапога палочку. И шепчу так, чтобы Фрэнк меня не услышал:

Кулон на шее нагревается, и палочка выплевывает сгусток света. Фрэнк вздрагивает от неожиданности и отходит на шаг. На наших глазах щели исчезают сами по себе. Вода перестает капать.

– Ох, большое спасибо, – Фрэнк возвращается в кресло. – А я думал, ты – ведьма музыки.

– Это и впрямь так. – Я убираю палочку подальше в сапог. – На самом деле, все ведьмы – урожденные дикарки, потому что у нас всех есть способность зачаровывать естественные материи. А в школу мы отправляемся углубленно изучать какое-то конкретное направление – музыку, архитектуру... – Я задумчиво умолкаю. – А ведь Кайя, ваша жена, не стала выбирать направление. Она всегда хотела быть ведьмой-дикаркой? Не мечтала отточить свой дар и стать специалисткой в какой-то области?

Фрэнк выглядит несколько озадаченным.

– Честно говоря, не знаю, что тебе ответить. Я никогда ее об этом не спрашивал, – он поглаживает мохнатый подбородок. – По-моему, ей доставляло удовольствие изучать все подряд – что заинтересовало, то и в приоритете. Вот понравилась ей мысль о том, чтобы неведьмы могли использовать чары через заклинания и зелья, и она исследовала эту тему. – Фрэнк вздыхает. – Ее привлекла идея организовать всем равные условия, как, допустим, в дендрарии. Неважно, кто ты, ведьма ты или нет, но здесь тебе всегда рады.

Я отхлебываю чаю и некоторое время гоняю его во рту, раздумывая над словами Фрэнка.

– А вы сами верите, что от природы мы все равны?

– Полагаю, стоило бы сказать, что да. Но все мы знаем, как несправедливо устроена жизнь, да? – Фрэнк одним глотком допивает чай и смотрит в опустевшую чашку. – Я – единственный в своем роде, Сэйка. Ни разу не встречал никого похожего на меня. И мне всегда было интересно, для чего такое существо, как я, могло появиться на свет, – он отрешенно улыбается. – А потом я нашел смысл своего существования – в Кайе, в Ясеневых садах. Так что, наверное, я появился на свет, чтобы любить. Это – единственное занятие, получающееся у меня само собой.

Я обхватываю полупустую чашку покрепче.

– А у меня, кажется, не осталось ничего, что можно любить. – Признание словно сбрасывает меня в бездну или швыряет в разъяренное море, но спокойный голос Фрэнка вытаскивает меня обратно:

– Непременно все изменится. И ты снова научишься любить людей, вещи, еду. Даже то пианино, на котором так здорово играешь. Ты и его сможешь полюбить снова.

Я сглатываю подступивший к горлу комок.

– Как? У меня внутри ни для чего нет места. Она по-прежнему со мной – в моем разуме. В моем сердце. Но этого недостаточно. Я хочу ее слышать. Видеть. Смеяться с ней вместе, – я раздраженно мотаю головой, пытаясь отогнать непрошеные слезы, и украдкой вытираю их, пока Фрэнк не заметил. – Захоронить ее прах тоже хочу, просто... сама не понимаю, что со мной творится.

Некоторое время мы сидим молча, затем Фрэнк поднимается, чтобы налить себе еще чаю.

– Ты собираешься уехать? Мы проведем церемонию сами, если ты решительно отказываешься присутствовать.

– Я получила вашу записку.

Не знаю, что и сказать, Фи. И более того, кажется, я устала. С тех пор, как я приехала в Ясеневые сады, не оставляет ощущение, словно жизнь резко затормозила и заставила меня признать наконец твою смерть. Больше нет никаких приключений или изнурительных походов, которые помогли бы отвлечься. Поэтому ты попросила меня отвезти тебя сюда, Фи? Знала, что твоя смерть выбьет у меня из-под ног всякую почву, а в Ясеневых садах я наконец-то смогу хоть немного заземлиться?

Путь домой, к родителям, закрыт, а возвращаться к Джонатану и вашим девочкам слишком стыдно.

Мне вообще некуда идти.

Фрэнк отхлебывает из чашки, вежливо делая вид, что не замечает повисшей паузы.

– Должен заметить, у меня есть предложение на случай, если ты захочешь остаться.

– Предложение? – я вытираю глаза.

– Мне очень не хватает еще одной пары рук. Иветта – наш штатный повар, она отвечает за церемониальные трапезы. Мерри работает в саду, Мороуз продает урожай. За ремонт дома в основном отвечает Хильда, а Оли – за прочие мелочи, и в доме, и в дендрарии. Но, как ты и сама прекрасно видишь... – он указывает на то самое окно, которое я только что заколдовала. Оно снова начинает протекать. – ...Дополнительная помощь мне не помешает.

– Вам нужен кто-то, кто сможет нормально работать. А я – простая ведьма музыки.

– Тебя можно охарактеризовать многими словами, но «простой» в этом списке не будет, мисс Сэйка, – усмехается Фрэнк. – Твоя вчерашняя игра меня невероятно тронула. Я чувствовал, как Кайя обнимает меня. И слышал ее голос. И все это – без единого заклинания.

– Вы мне просто льстите, чтобы я согласилась поработать, – улыбаюсь я, и Фрэнк смеется, похлопывая себя по колену.

– Как я уже говорил, большой оклад предложить не могу, а вот крышу над головой... – Он смотрит на меня. – Хочешь поработать в Ясеневых садах, Сэйка? По крайней мере, до тех пор, пока не наберешься храбрости высадить прах сестры. Или до тех пор, пока тебя не позовет в дорогу следующее большое приключение. Неважно, что из этого произойдет раньше.

Я моргаю, огорошенная такой формулировкой, и неуверенно отвечаю:

– Это надо как следует обдумать. Не возражаете, если я возьму паузу до завтра и отвечу утром?

Фрэнк с улыбкой поднимается с кресла и забирает опустевшие чашки.

– Безусловно. Иначе и быть не может.

* * *

Тем же вечером, поднявшись наверх, я зажигаю несколько свечей и расставляю вокруг ванны на изогнутых ножках. На стеллажах – баночки с фиолетовыми лепестками. Я открываю одну – нос приятно щекочет аромат лаванды – и сыплю горсточку в воду.

Затем запускаю ногу в теплую воду и едва не плачу. Развязав платок, провожу рукой по проплешинам. В ладони – пучок вылезших черных волос. Сердце тоскливо сжимается. Я со вздохом скручиваю их и бросаю на пол.

Стащив шелковые перчатки, прищуриваюсь, разглядывая дряблую кожу, покрытую старческими пятнами. Сгибаю ноющие пальцы; костяшки щелкают. После этого опускаюсь в воду целиком – сначала руки, а затем и все тело.

И, глубоко вздохнув, раздумываю о предложении Фрэнка. Уехать или остаться – вот в чем вопрос, Фи.

Я погружаюсь в ванну, и ароматная вода мягко трогает горло. Тут так тихо; груз совершенных ошибок давит мне на плечи. Но, в конце концов, я заслужила наказание за свое поведение. Вела себя как трусиха. И даже не могу заставить себя предать твой прах земле, Фи, а ведь это – дело пяти минут.

Ты доверила мне важную задачу. И я, стоя возле твоей кровати, крепко сжимая полупрозрачную твою ладонь, пообещала, что выполню ее.

Но уже два года бегаю от нее, таская воспоминания о тебе вместе с мешком пожитков, и надеюсь, что однажды, пройдя по твоему пути, сумею набраться силы похоронить тебя. Но где же ее взять?..

Ты честно ждала, что я приеду сюда, зарою тебя в землю и отправлюсь навстречу следующему захватывающему приключению. А что, если я этого не сделаю? Ты так и будешь преследовать меня до тех пор, пока твой прах наконец-то не обретет покой? Или продолжишь расти на моей совести, как трутовик, станешь пустотой в моем разуме, той самой, с которой я вечно разговариваю и которая никогда мне не отвечает?

Какая же ты все-таки эгоистка, Фи. Разве не видишь, как твоя просьба терзает меня, и телесно, и духовно? Ты ждешь, что я пойду дальше как ни в чем не бывало. Но это невозможно. Да я и не хочу никуда идти. Потому что без тебя не будет никаких захватывающих приключений.

У меня нет ни капли твоей храбрости. И предстать перед твоими мужем и детьми с прямой спиной и поднятым подбородком мне не по силам. Вернуться в город, к родителям, я не могу, а на море – совершенно не хочу. Мне совсем некуда податься, Фи.

Может, мне просто уйти за тобой? Пойти за тобой по пятам, как бывало в детстве? Ты всякий раз прокладывала для меня путь, а я топала по твоим следам, оставшимся на песке, когда терялась.

Став подростком, ты обрезала волосы – спустя неделю я сделала то же самое. Тебе нравились музыкальные заклинания, и я выучилась игре на пианино, чтобы исполнять твои песни. Ты всегда обожала приключения и жила на полную катушку. И когда тебя не стало, я собрала вещи в мешок и отправилась в большой мир.

Я повторяла все, что делала ты, моя сестра. Но теперь мне некому подражать.

Ты умерла, Фи. И больше некому оставлять следы, по которым я могла бы идти вперед. Их нет. И тебя нет.

Горло привычно начинает першить, а на глаза наворачиваются слезы.

– Я не могу, Фиона. Не могу.

Я погружаюсь в воду с головой и сижу в темноте и тишине. От нехватки воздуха мысли в голове рассеиваются, боль в сердце утихает. Я хочу быть с тобой, Фи. Больше меня здесь ничто не держит. И любить мне больше нечего.

Грудь судорожно вздрагивает. Легкие настойчиво требуют воздуха, но я не позволяю себе вынырнуть. Ухватившись за края ванны, упрямо остаюсь под водой.

Вот как ощущается последний вздох, а, Фи? Ты отчаянно цеплялась за него или смирилась и расслабилась?

Руки соскальзывают с краев ванны, и я ложусь на дно. Глаза по-прежнему закрыты, а голова начинает кружиться.

Еще чуть-чуть.

«Совсем немного», – убеждаю я себя. Хочу понять, как ты себя чувствовала.

И тут до моих ушей долетает какой-то странный звук. Знакомый и чистый.

Я выныриваю, судорожно хватая ртом воздух. Звук становится четче. Он доносится откуда-то из-за двери.

Это скрипка.

Прекрасная мелодия, разливающаяся по коридору.

Я кое-как выбираюсь из ванны и, набросив халат, открываю дверь. В коридоре останавливаюсь, чтобы натянуть перчатки. Музыка доносится из дальней комнаты. Поплотнее затянув пояс халата и поправив платок на мокрой голове, я требовательно стучу в дверь. Скрипка резко умолкает.

Спустя мгновение Оли открывает, выходит в коридор и закрывает за собой дверь. Ее комнату озаряет голубой свет, но я не могу понять, что служит его источником.

– Да?

Мне едва удается подобрать слова – неизвестно почему.

– Уже очень поздно, – кое-как выдавливаю я, и Оли насмешливо скалится.

– Согласна, и впрямь поздновато.

– Тебе обязательно играть на скрипке именно сейчас? Когда луна висит на небе?

– «Когда луна висит на небе»? – насмешливо переспрашивает она. – А ты в курсе, что она всегда висит на небе? Она не прячется на день, а...

– Я знаю, – мои щеки начинает заливать раздраженный румянец. – Можно тебя попросить играть потише? День выдался тяжелый, и мне бы хотелось капельку тишины...

– А, ясно, – Оли опирается спиной об косяк. – Ты про ту истерику в дендрарии. И про то, как ты наорала на Фрэнка. Не свезло придурку.

– Откуда ты знаешь, что... – я качаю головой. – Ладно, неважно. Просто прошу тебя... мне бы очень хотелось, чтобы ночью было тихо. Пожалуйста.

– Из всех этих слов можно оставить одно «пожалуйста», – Оли смотрит на меня, поддразнивающе улыбаясь. Кажется, я как-то очень уж агрессивно постучала.

– И да, прости, что налетела на тебя и выбила ведро. Я не нарочно.

– Проехали. Как ты сама сказала, денек выдался беспокойный. Кстати, ты так и не спустилась к ужину. Что-нибудь ела?

– Да.

– Это хорошо, – Оли вздыхает и отводит взгляд, рассматривая сумрачный коридор. – Да, Фрэнк мне сказал, что ты уедешь до церемонии. И высаживать прах мы будем сами.

– Нужно еще кое-куда наведаться... – я неловко кручу конец пояса, и Оли кивает.

– Что ж, значит, мы позаботимся о прахе твоей сестры как следует. Ты что-нибудь хочешь ей сказать перед тем, как она отправится в землю?

– В смысле?

– Подожди здесь, – Оли упреждающе поднимает палец и проскальзывает обратно в комнату, снова закрыв за собой дверь. Некоторое время я смотрю, как качается ловец снов, привязанный к ручке. А затем Оли выходит с листком бумаги:

– Напиши ей. А я позабочусь, чтобы твое письмо оказалось в земле вместе с ней.

Я недоуменно моргаю, забирая бумагу.

– Спасибо. Это неожиданно мило с твоей стороны.

– Почему это неожиданно? – смеется Оли.

– Ну, не знаю... – я мерю ее взглядом с ног до головы. – Ты кажешься слегка... враждебной.

– Я? Враждебной? – Оли драматично изображает удивление, хлопая темными ресницами. – Это из-за моей жуткой кожи? Или татуировок? – она закатывает рукава, демонстрируя узоры, покрывающие ее предплечья. – Или это из-за клыков? – она изгибает губу, демонстрируя зубы. Я на мгновение замираю, разглядывая по-звериному острые клыки.

– Нет, вовсе нет, просто...

– Моя мать была ведьмой. А папаша – гаргульей. Вот и получилось такое убожество.

Это отвратительное слово выдергивает меня из оцепенения.

– Я бы ни за что не назвала тебя убожеством.

– Надо же, – улыбается Оли. – Ты и богатая, и добрая.

– А кто сказал, что я богатая?

Оли смотрит на мои шелковые перчатки, а затем выразительно скользит взглядом вверх, к золотому кулону на шее.

– Да так, случайно угадала.

Я прячу медальон под халат.

– Я... я вовсе не богатая.

– Как скажешь, принцесса, – ухмылка Оли становится шире.

– Принцесса? – жалобно вскрикиваю я.

– Да я просто шучу, мисс Сэйка, – посмеивается дикарка и, повернувшись, берется за ручку двери. – Пора бы уже по кроватям. Мне с утра прах высаживать, а тебе... – она меряет меня взглядом сверху вниз и тут же отводит глаза, и фиолетовый цвет ее щек становится ярче. – ...А тебе еще письмо писать.

– А в чем де...

– Доброй ночи, мисс Сэйка. И спасибо за зрелище.

– Зрелище?..

Оли ускользает к себе, аккуратно закрыв дверь, и я остаюсь одна в темном коридоре, мокрая и растерянная. Опускаю глаза – и понимаю, что смутило дикарку. Пояс халата развязался.

...никогда я еще не убегала к себе так быстро и не захлопывала дверь так громко.

Глава пятая

30 апреля

Фиона, должна перед тобой извиниться.

Этой ночью я так и не смогла уснуть – все вертела в голове предложение Фрэнка. В конце концов встала с постели и, спустившись проветриться, устроилась на качелях на веранде. Понятия не имею, который сейчас час – солнце еще не встало, – но я торчу здесь, свернувшись клубочком под вязаным пледом, целую вечность. Черное небо над горным хребтом, виднеющимся вдалеке, потихонечку становится бледно-голубым. До рассвета осталось совсем недолго. А слова Фрэнка все не идут у меня из головы.

«Хочешь поработать в Ясеневых садах? – спросил он. – По крайней мере, до тех пор, пока не наберешься храбрости высадить прах сестры».

Вот так – легко и просто.

Снова собирается дождь. Воздух кажется сырым и тяжелым, но он приятно охлаждает разгоряченную кожу. Наконец, по крыше веранды стучит первая капля. А следом за ней еще и еще – по земле, по ступеням. Мелкие брызги разлетаются в стороны, оседают на моем лице.

Не помню, когда я в последний раз вот так сидела в тишине и сырой холодок облизывал кожу. Может, такого и вовсе ни разу не случалось.

Качели очень удобные. Пристроившись спиной на подушки, я отталкиваюсь ногой, раскачиваясь, и смотрю на простирающиеся вокруг владения Фрэнка. Они невероятно огромные, и ничто не портит вид – ни дома, ни другие постройки. Здесь совсем не так, как в городе.

Все твои последние дни, Фи, я слишком много суетилась впустую. Паниковала, осознавая, что отведенное тебе время подходит к концу. Слишком много времени тратила на мысли о том, как бы не отпустить тебя, – и в итоге сама себя убедила, что мы никогда не расстанемся. Я ведь однажды обманула смерть. И решила, что получится еще раз.

Как же все-таки глупо полагать, что кто-то способен указывать самой смерти. Никто из ведьм – ни простых, ни великих – никогда не обладал подобной силой. Не стоит и пытаться вытянуть тебя обратно, Фи.

Но я должна перед тобой извиниться: мне подвернулся шанс не отпускать тебя еще какое-то время. Если честно, я просто не могу тебя отпустить.

В этот момент скрипит парадная дверь и на веранду выходит Фрэнк с книгой и одеялом. Он удивленно моргает, увидев меня.

– Сэйка.

– Доброе утро, Фрэнк.

Он устраивается в огромном кресле-качалке рядом с качелями и откидывается на спинку с таким тяжелым вздохом, что я невольно улыбаюсь – наша бабушка тоже частенько так изображала запредельную усталость.

– Ты сегодня раненько, – замечает он.

– То же самое я могу сказать и о вас.

– А, – Фрэнк принимается раскачиваться, – каждое утро я выхожу сюда, чтобы посидеть и полюбоваться рассветом. Мысль, что новый день дарит шанс начать все сначала, весьма утешает. Начинает казаться, что возможно все, – он смотрит на меня, постукивая пальцами по книге. – Кстати говоря, я был уверен, что ты уже уехала.

– Я думала об этом, – я смотрю на темные тучи, закрывающие рассветное солнце. – Но ваше предложение, судя по всему, застряло в моей голове слишком крепко.

– И что ты решила?

Я отвожу взгляд.

– Мне больше некуда идти. И я очень устала. Так что... – я поворачиваюсь, глядя в желтые глаза, – я бы хотела остаться до тех пор, пока вы меня не прогоните.

Фрэнк улыбается и протягивает мне лапу. Я пожимаю ее – шелк перчаток скользит по мягкой шерсти.

– Добро пожаловать в Ясеневые сады, мисс Сэйка.

* * *

К завтраку новость, что я остаюсь работать, разлетается по всему дому. Со всех сторон сыплются поздравления и слова поддержки, и я изо всех сил изображаю радость. Что ж, несмотря на все опасения, я все-таки приняла такое решение, и вина за него гирей повисла у меня на душе.

– И чем ты будешь заниматься? – громко интересуется Оли со своего места, намазывая маслом тост. После вчерашнего позорища я не могу заставить себя взглянуть ей в лицо.

– Например, помогать тебе, Оли, – откликается Фрэнк. – Сэйка у нас способная ведьма, так ведь? – смотрит он на меня, а я допиваю чай, уставившись в свою чашку.

– Я готова на любую работу.

– По-моему, это отличная идея! – личико Иветты озаряется радостным сиянием. – Нам и впрямь не хватало еще одной ведьмы.

– То есть нас с Хильдой тебе не хватало, Ив? – поднимает бровь Оли. – К тому же мне вот не кажется, что нам требуется еще одна пара рук. Мы и сами неплохо справляемся.

– Оливия, прекрати, – подает голос Хильда, сидящая с краю стола, и закуривает трубку. Еда в ее тарелке, как всегда, не тронута. – Конечно, нам нужна помощь. Ты и так разрываешься между сотней дел сразу.

– Мне бы не пришлось разрываться, если бы одна архитекторша помогала по дому... – закатывает глаза Оли.

– Так, ну-ка, придержи коней, – Хильда выдыхает дым. – Я не буду этого делать.

– Хильда уже старая, – саркастически вворачивает Мороуз. – И пахать на износ не в силах.

– Последи-ка за языком, демон, – взгляд Хильды становится ледяным.

– Короче, – обрывает перепалку Фрэнк, – мы рады приветствовать тебя в Ясеневых садах, Сэйка. И если тебе что-то понадобится, дай знать. Любой из нас охотно подсобит.

– Спасибо, обязательно, – я ковыряю вилкой яичницу, не чувствуя особого голода.

– Итак, – Фрэнк обводит взглядом остальных, – сегодня вечером у нас очередная церемония. Электричества по-прежнему нет, но как-нибудь справимся. Мы можем... – он резко умолкает. А потом тихо ругается себе под нос и накладывает на тарелку оладьи и сосиски. – Прошу прощения. Я сейчас вернусь.

Фрэнк выбегает из столовой, захлопнув за собой дверь, но все продолжают есть как ни в чем не бывало. Я недоуменно моргаю.

– Куда это он побежал?

– Игнаций, – хором поясняют остальные.

Значит, Фрэнк забывает отнести эльфу еду едва ли не каждый день. Как-то это несправедливо по отношению к самому Фрэнку – у него и так дел по горло, а ему еще приходится исполнять прихоти Игнация.

Кухонные обязанности делятся на всех, к тому же у каждого есть и свои задачи. А этот Игнаций, весь такой из себя нелюдимый, почему-то от них освобожден.

Интересно, Фрэнк предложил ему то же самое, что и мне? Может, Игнаций тоже прибыл в Ясеневые сады, чтобы похоронить кого-то, но так и не нашел сил это сделать? И теперь так и торчит здесь, вовсю пользуясь хозяйской добротой и гостеприимством?

– А чем Игнаций зарабатывает себе на пропитание? – спрашиваю я, и звон столовых приборов смолкает. Все смотрят на меня. Я обвожу взглядом изумленные лица, стараясь не встречаться взглядом с Оли.

– Что ты имеешь в виду? – уточняет Иветта.

– Чем Игнаций зарабатывает на пропитание? – повторяю я. – У всех есть какая-то работа, а он постоянно сидит у себя в комнате. Я ни разу не видела его с тех пор, как приехала.

– И не увидишь, – замечает Оли. – Он не выходит.

– Сразу видно – городская ведьма, всюду надо нос сунуть, – Мороуз отхлебывает кофе из чашки и сверлит меня ледяным взглядом. – Наши договоренности с Фрэнком – наше личное дело.

– Ну, не настолько и личное, – я выразительно тыкаю в его сторону вилкой. – Мы знаем, что Фрэнк отправляет тебя в город, чтобы продавать урожай, верно? А ты, Мерри, этот самый урожай выращиваешь.

Мороуз демонстративно молчит, зато Мерри кивает:

– Верно.

– Хильда, – продолжаю я, – вы – незаменимый работник в этом доме. Я видела результаты ваших трудов на всех этажах. Искусство настоящей ведьмы-архитектора ни с чем не спутаешь.

– Все правильно, – Хильда насмешливо скалится.

– Фил... – я оглядываюсь на пустое место в дальнем конце стола. Еда на тарелке шевелится, но не исчезает. – Ты ведь сейчас там сидишь, да, Фил?

Вилка взмывает в воздух и приветственно покачивается.

– Честно говоря, я так и не поняла, чем занимается Фил... – тяну я.

– Мы тоже не понимаем, – смеется Оли.

– Иветта, ты – восхитительный кулинар. И пекарь, – продолжаю я, и фея вся светится от похвалы. – Ты готовишь превосходное угощение для скорбящих.

Иветта кивает. Свет нимбом исходит от ее головы.

– Всё так. А еще я ухаживаю за фруктовыми деревьями и выращиваю цветы в саду.

– Я их видела. Они совершенно замечательные.

Сияние феи становится ярче.

– Спасибо, Сэйка.

– А что насчет меня? – спрашивает Оли и усаживается поудобнее, подперев подбородок кулаком. – Раз уж ты такая наблюдательная, может, скажешь, чем занимаюсь я?

Я закашливаюсь, резко вспомнив о жареных сосисках, дожидающихся на тарелке.

– Ты – фактотум, – заявляю я, подняв глаза.

– Как-как ты меня назвала? – изумленно повышает голос Оли. Крылышки Иветты нервно трепещут. – Что еще за фак-кто-то-там?

– Фактотум, – поправляю я. – Это не обзывательство. Это что-то вроде «умельца на все руки». Домашний мастер, или...

– Техничка ты у нас, короче! – ржет Мороуз.

– Да не техничка! – я заливаюсь краской. – Я хочу сказать, что у тебя золотые руки... – в столовой резко становится тихо, и меня охватывает паника. – Ты – незаменимый помощник по дому. Ты восстанавливаешь вещи. Ремонтник.

Оли откусывает внушительный кусок оладушки и медленно жует с хмурым лицом. А затем улыбается, и все заходятся смехом.

Не смешно только мне. Наоборот, очень хочется заползти под стол.

– Смотрю, у всех хорошее настроение? – спрашивает Фрэнк, неторопливо закрывая за собой дверь.

– О да, – Оли меряет меня взглядом, – Сэйка только показала, что языком может черенок от вишни узлом завязывать...

– Ого, – Фрэнк усаживается за стол и обеспокоенно на меня смотрит.

– Не в буквальном смысле, Фрэнк, – вздыхаю я.

– Что ж, отрадно слышать, что вы поладили, – Фрэнк доедает остатки завтрака. – Так вот, насчет сегодняшнего вечера – церемония предполагается в честь одной ведьмы из города. Ее многие знали и любили, но родственники хотят скромную церемонию. У нее остались муж и сын. Хильда, сконструируешь для них что-нибудь?

Хильда выдыхает дым в сторону и рассеивает его заклинанием.

– Безусловно.

– Иветта, та ведьма славилась умением печь замечательные пироги с клубникой. Сумеешь?

– У меня как раз есть подходящий рецепт! – обрадованно улыбается фея.

– И, Сэйка, – оборачивается Фрэнк ко мне, – сможешь сыграть им?

– Я?

– Ты же ведьма музыки. То, как ты играла для меня тем вечером, было... поистине волшебно. Как насчет скорбящих сегодня?

Я оглядываюсь на сотрапезников. И наконец-то набираюсь храбрости посмотреть в лицо Оли – и обнаруживаю, что та слегка нахмурилась.

– Конечно, – отвечаю я, повернувшись обратно к Фрэнку.

– Ты отлично справишься. – Он окидывает всю компанию испытующим взглядом: – И да, помните, что я вам говорил: будьте добры, гостеприимны и заботливы.

– Слышала, Оли? – Мороуз выразительно двигает бровями.

– Ты о чем? – бледнеет та. – Я всегда старательно забочусь о скорбящих.

– Ой, да знаем мы, как ты о них заботишься! – смеется Мороуз.

Щеки Оли заливает густой пурпурный румянец. Она отшвыривает вилку.

– Значит, так, слушай сюда, ты, долбаный козломордый приду...

– Ну-ка, хватит! – раздается рык Фрэнка, и все замирают. – Именно это я и имею в виду. Будьте добры – и к скорбящим, и друг к другу. Пожалуйста, хотя бы ради меня, – Фрэнк встает и направляется к двери. – Оли, на минуточку.

Завтрак потихоньку подходит к концу, и я начинаю было собирать грязные тарелки, но Хильда меня останавливает:

– Не забивай себе этим голову, – выхватив у меня блюдце, она указывает подбородком на Оли. Та стоит на пороге столовой и о чем-то спорит с Фрэнком.

– Полагаю, тебе пора поближе познакомиться с новым начальством, – усмехается Хильда.

Я направляюсь к двери, улавливая обрывок чужого разговора:

– ...кажется, ты не очень хорошо понимаешь, кто я такая. А ведь ты не запрещал нам быть самими собой. – Оли вроде бы говорит тихо, но ее все равно отлично слышно.

– Я не это имею в виду, Оливия, как ты прекрасно знаешь. Я не хочу, чтобы ты пользовалась служебным положением, чтобы устраивать пирушки с клиентами.

– И кто только такую чушь несет? А ты не рассматривал вариант, что эти люди таким образом помогают мне?.. – начинает Оли, но умолкает, заметив за плечом Фрэнка меня.

Тот тоже оборачивается и вздрагивает от неожиданности.

– Продолжим разговор позже, – говорит он Оли, а затем с улыбкой смотрит на меня: – Сэйка, ты прямо-таки та самая ведьма, которую я искал. Оли сейчас покажет тебе нашу территорию.

– Фрэнк, – устало стонет та, – у меня дел по горло.

– Сэйка возьмет часть на себя. Позже. Идите, – Фрэнк поглаживает ее по плечу. – Ей нужно освоиться. И да, Сэйка, насчет сегодняшнего вечера – семья усопшей предпочитает классику, но я не хочу никоим образом влиять на твои предпочтения. Сыграй то, что сама сочтешь подходящим, – он еще разок ласково похлопывает Оли по плечу, и та театрально делает вид, что сейчас рухнет. – Увидимся за обедом.

Фрэнк уходит, а Оли пристально смотрит мне в лицо:

– Значит, ты ведьма музыки?

– Ну да.

– И теперь здесь работаешь?

– Ну да.

– А что насчет церемонии? – складывает она руки на груди. – Все, отбой, что ли?

– Отбой, – отвечаю я и запинаюсь, подбирая слова для объяснения: – Она просто... скажем так, откладывается.

– Мне казалось, ты собиралась куда-то там отправиться.

Все найденные слова застревают у меня на языке.

– Какая разница? Пока что я здесь.

Оли поднимает брови и, развернувшись, выходит из столовой.

– Что ж, ладно. Похоже, ты такая же, как и все мы.

Не знаю, что она под этим подразумевает, но тем не менее послушно плетусь за ней через кухню на задний двор.

А там вовсю возится со своими цветами Мерри. Чуть дальше я замечаю Иветту, собирающую абрикосы. Рядом с ней парит Фил – ловит сорванные фрукты, подставляя корзинку.

– Что ж, вот это – Ясеневые сады, – Оли срывает несколько вишен и идет дальше, развернувшись ко мне лицом и жуя на ходу. Мне никак не удается отвести взгляд от ее клыков.

– Ты со всеми знакома. Херувимы, Хиль, Иветта, Фил, который преследует ее везде, как... кхм, как привидение.

Я смотрю, как Иветта болтает с Филом и даже смеется, бросая в корзинку очередной абрикос, и спрашиваю:

– А Фил разговаривает? Никогда раньше не встречалась с настоящими привидениями.

– Судя по Иветте, очень даже... как-то по-своему, но я ни разу не слышала от него ни единого слова. Он и не ест. Просто любит делать вид... – тут она обо что-то запинается и падает на спину.

По влажной тропинке разлетается собранная морковь, а из-под распластавшейся Оли изо всех сил пытается выбраться Мерри.

– Оли, будь добра, смотри, куда идешь, – страдальчески тянет он, держась за голову. Я бросаюсь ему на помощь.

– Ох, бедняжка! С тобой все в порядке?

Оли как ни в чем не бывало поднимается, отряхивая грязь с черных штанов.

– Мер, ты такой мелкий – может, хоть колокольчик на шею повесишь, а?

– Вообще-то это ты пятилась спиной, – закатываю глаза я.

– Вот же черт, вишни рассыпала, – бурчит Оли, оглядываясь и прикрывая глаза рукой от солнца.

– Спасибо, что помогла подняться, Сэйка, – Мерри похлопывает меня по руке и поворачивается, намереваясь собрать разлетевшуюся морковь, но Оли уже успела сложить ее в корзинку. – Ого, как ты быстро!

– Ага, с тебя горсть вишни, Мер.

– Я их тебе в пирог запеку, – он подхватывает корзинку.

Оли морщится.

– Без обид, но пекарь из тебя так себе. И из тебя, и из того ворчливого демона, которого ты зовешь братом.

– Эй, полегче, – смеется Мерри. – Ты несправедлива. По-моему, выпечка нам дается уже куда лучше.

– Нет, увы, – усмехается Оли.

Затем она показывает мне сад-огород – и фруктовые деревья, и грядки с овощами и зеленью. Возле входа в дендрарий я ненадолго останавливаюсь. Искры портала в арке мерцают, как маленькие звезды.

– Сердце Ясеневых садов. – Оли встает рядом. – Дендрарий. – Затем она подходит ближе и касается одного из платанов. – Ты уже знаешь, что там мы высаживаем прах усопших. За аркой вперемешку растут и обычные деревья, и колдовские, чтобы поддерживать всю систему. Кто-то дает, кто-то забирает – так они друг друга и подпитывают.

Вполне логичная схема, учитывая то, что Фрэнк рассказывал мне о Кайе и ее желании сделать так, чтобы ведьмы и неведьмы сосуществовали вместе. Этот дендрарий выглядит буквальным воплощением ее идеи.

– Отсюда веет такой невероятной магией, – я по-прежнему ощущаю себя будто в каком-то трансе, – это несколько ошарашивает.

Я чувствую, как Оли на меня смотрит. И думаю, не собирается ли она напомнить, как совсем недавно я вылетела из дендрария, рыдая, будто ребенок. Но она отходит от арки:

– Что ж, Фрэнк доверяет мне заботиться об этом месте. Это очень важная задача, – Оли на секунду умолкает, словно собиралась сказать что-то другое. – Работа тяжелая, но окупается сторицей. Ясеневые сады – особое место. Нам ни гроша не платят: работа сама по себе – оплата за постой. И это – самое замечательное. – Она косится на меня сурово и подозрительно. – Так что спрашиваю в первый и последний раз: ты уверена, что хочешь здесь работать?

– Да, – хмурюсь я.

– И ты считаешь, что тебе хватит силы исполнять поручения? Хильда обмолвилась, что ты пользуешься палочкой.

Я не сразу нахожусь, что ответить. Мне бы очень хотелось, чтобы про палочку никто не знал. Вероятно, следовало вести себя поосмотрительнее.

– Ну, использую я палочку, и что? Я же могу сделать все, что ты попросишь.

– Зачем? – Оли скрещивает руки на груди. – Что ты пытаешься доказать?

– Я ничего и никому не пытаюсь доказать.

– Ты же можешь отправиться куда угодно, вся такая из себя стильная, в перчатках и платках. Я не хочу, чтобы ты зря тратила время.

– Ничего я не трачу, – руки сами сжимаются в кулаки. – Фрэнк предложил мне побыть здесь, и я согласилась. Не понимаю, в чем проблема?

Оли меряет меня взглядом.

– Ладно, принцесса. Раз так, давай-ка возьмемся за первое дело из сегодняшнего списка.

Я показательно расправляю плечи.

– Веди. И прекрати называть меня принцессой. – Дождавшись, пока Оли повернется спиной, я наконец-то позволяю себе моргнуть. Слез нет, но глаза предательски щиплет.

Мы отправляемся через двор по ухоженным дорожкам. Мерри провожает нас заинтересованным взглядом, но я не оборачиваюсь. Наконец мы останавливаемся около маленького заметно обветшалого сарая. Старые крашеные доски совсем облупились. Одна из дверных петель сломана, и, когда Оли открывает створку, та слегка кренится вперед.

Внутри – кромешная тьма, лишь пара лучей солнца просачивается через стропила. Из проема доносится пронзительное шипение, и я замираю, как ошпаренная.

– Это Вельзибел, – с гордостью оглядывается Оли. – Она у нас дракон.

– Дракон? – взвизгиваю я. – Откуда тут дракон, ради всего святого?

– Вельзибел принадлежала жене Фрэнка. Она все время сидит в сарае, никогда оттуда не вылезает, зато откладывает яйца, и Мороуз продает их на рынке. В последнее время она начала дурить, и мне никак не удается подобраться к ее гнезду.

Я все еще стою как истукан. А потом вспоминаю, как дышать. Потом – как моргать.

– И что, я могу сделать что-то такое, чего ты еще не пробовала?

Оли опирается на дверь.

– Ну, я бы справилась и сама, но у меня дел по горло. Фрэнк же нанял тебя в помощницы? Вот и действуй.

– А что насчет Хильды?

– Хильды? – Оли смеется. – Так ты же ее слышала – старая уже, кости ноют и все такое, не тот возраст, чтобы с драконами биться. – Оли подходит на шаг и смотрит мне в глаза. – Ты ведь справишься, Сэйка? – мурлычет она и выразительно смотрит на мои шелковые перчатки. Я убираю руки за спину.

– Конечно!

– Замечательно! – радуется она. – Подожди здесь.

Я глубоко вдыхаю, стараясь не обращать внимания на сменивший шипение визгливый рев, доносящийся из темноты сарая.

Через минуту Оли возвращается – с огромным шматом мяса, кое-как завернутого в газету.

– Тебе это наверняка понадобится, – она плюхает мясо мне на руки, и я едва не сгибаюсь под его весом. Затем смотрю на пропитанную кровью газету и недоуменно оглядываюсь на Оли.

– Для чего?

– Вельзибел несколько нервничает, когда кто-то подходит близко. А это ее отвлечет.

Кровь, проступившая сквозь газету, потихоньку пропитывает и мой корсаж.

– Э...

Оли разглядывает мое ошалевшее лицо.

– Ты не обязана это делать, честно говоря. Если хочешь, можешь уйти или сделать то, ради чего явилась в Ясеневые сады. Захоронить прах сестры.

Очередной болезненный удар под дых. Вот уж нет!

Я сжимаю зубы и выпрямляюсь, всем своим видом демонстрируя, что мне ничуть не тяжело держать кровоточащий шмат.

– Фрэнк вопросил меня остаться и помочь, и именно это я собираюсь сделать.

– Раз ты так настаиваешь... – Оли пропускает меня в сарай. Зайдя, я обнаруживаю, что света тут же становится меньше. И, оглянувшись, вижу, как дверь за моей спиной закрывается.

– Бел не любит солнечный свет, – улыбается напоследок Оли, – а нам бы не хотелось, чтобы она выбралась из сарая. Удачи. Если что понадобится, зови.

С этими словами она хлопает створкой, и я остаюсь в кромешной темноте. Откуда-то с балок слышится визгливый свист Вельзибел.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Пристроив мясо на пыльном полу, ковыряюсь в сапоге в поисках палочки. Не хочется тратить силу звезды на очередное заклинание, но сейчас без него не обойтись.

Кулон на шее нагревается, и на конце палочки вспыхивает искра. И я с досадливым стоном замечаю на платье кровавые пятна. Придется переодеваться.

– Вельзибел, иди сюда, я принесла тебе завтрак! – зову я. Под сапогами шуршит солома. Я слышу шорох где-то слева и, подняв палочку повыше, успеваю заметить скользнувший мимо длинный желтый хвост.

Я замираю, боясь вздохнуть, готовая к тому, что дракон вот-вот вылетит или выпрыгнет из мрака и проглотит меня целиком.

Но Вельзибел, наоборот, где-то притаилась – я слышу, как ее хвост постукивает по деревянным балкам.

Собрав всю храбрость в кулак, я бросаю мясо в середину сарая. Оно падает с глухим стуком, и Вельзибел громко верещит. Я поднимаю палочку повыше и на самом краю круга света замечаю, как чешуйчатая лапа дотягивается до свертка, впивается когтями и утаскивает во тьму.

Слышно, как хрустит бумага – Вельзибел поглощает и мясо, и утренние новости. Нужно действовать быстро, пока она не доела. Я оглядываюсь в поисках яиц.

Свет от палочки растекается по всему сараю. Я перетряхиваю сено, раскиданное по полу, пока наконец не замечаю в одном из углов солидную кучу. А на вершине ее гнездо, полное крупных бежевых яиц.

Зажав палочку в зубах и придерживая подол платья, я торопливо крадусь к гнезду. Стараюсь двигаться как можно тише, но, честно, вы когда-нибудь пробовали красться в больших сапогах с гулкими каблуками? Задачка практически невыполнимая.

К счастью, Вельзибел слишком занята пожиранием мяса и не слышит моих шагов.

Куча сена просто огромная, и влезть на нее крайне трудно – ноги проваливаются. Так что я аккуратно обхожу ее.

Проклятье. Тут нужно заклинание левитации, Фи. Кажется, я как-то использовала одно такое. Просто нужно вспомнить правильные слова...

Я взмахиваю палочкой:

– На земле стою ногами, голова – над облаками... – искра на конце палочки гаснет. – Нет-нет, работай! – я встряхиваю палочку, та вспыхивает снова, и в темноте в ответ вспыхивают алые глаза. Сосредоточенное чавканье утихает, и по сараю разносится утробное рычание.

– Оли?.. – зову я жалобно, оглянувшись на дверь. В ответ – тишина.

Меня охватывает паника. Рука начинает дрожать, и я кое-как взмахиваю палочкой еще раз.

– Проклятие, какие же там были слова?..

Как жаль, что ты не можешь ответить, Фи. Мне нужна помощь.

Но ты, конечно, молчишь, и от этого еще больнее. Я закусываю губу, усиленно копаясь в памяти.

– Ладно, – бурчу и пробую еще раз:

Ноги резко отрываются от пола, меня подбрасывает вверх. Я неуклюже плюхаюсь в гнездо на вершине стога, умудрившись выронить палочку.

И темноту тут же рассекает визгливый рев. Палочка упала рядом с кучей яиц. Слишком далеко. Я абсолютно беззащитна.

– Оли! – зову я, оглядываясь на двери сарая, но дикарка что-то не торопится бросаться мне на помощь.

Вельзибел шипит. Я ползу вперед – сено нещадно колет ладони и колени – и хватаю палочку. Снова зажав ее в зубах, сгребаю столько яиц, сколько получится. Выходит ухватить только три – они довольно крупные.

Хриплый визг раздается совсем рядом, и Вельзибел шумно плюхается в гнездо. Она плещет крыльями, поднимая настоящий ветер, а я отшатываюсь назад. И поднимаю глаза, разглядывая желтую шершавую шкуру, красные глаза и длинную желтую шею.

Вельзибел расправляет перепончатые крылья. Я покрепче прижимаю к себе яйца.

Дракониха верещит – на этот раз так громко, что у меня закладывает уши. Я машинально съеживаюсь, но затем понимаю, что это мой шанс: Вельзибел закрывает глаза во время своих вокализов. Улучив момент, я выпрыгиваю из гнезда и скатываюсь по сену вниз, придерживая платье.

Солнце заглядывает в щели, позволяя определить местонахождение двери, и я бросаюсь к выходу. Вельзибел верещит у меня за спиной, но я не останавливаюсь и, вылетев из сарая, накрепко захлопываю за собой дверь.

А Оли снаружи нет.

Я нахожу ее на кухне – пьющей кофе и весело болтающей с Хильдой. Заметив меня на пороге, она удивленно округляет глаза. Разговор тут же обрывается.

– Надеюсь, эти яйца и впрямь стоят целое состояние, – злобно рычу я.

– Что, возникли какие-то проблемы? – губы Оли растягивает улыбка.

Она ждет, когда же мое терпение иссякнет. Ждет, что я сломаюсь и начну ныть, будто не подписывалась на подобную работу. Она понимала, куда и зачем меня отправляет, Фи. Понимала, что это опасно, и не сочла нужным ни о чем предупредить. Это что, испытание какое-то? Проверка, у кого выдержка крепче?

Вот она, стоит и ждет, что я признаюсь в своей слабости. Ладно, опустим тот момент, что я и впрямь пару раз позвала ее на помощь.

– Я же сказала, что справлюсь, – я показательно ухмыляюсь и сую ей в руки яйца. – И справилась.

Хильда наблюдает за нами, явно наслаждаясь зрелищем.

– Ого, целых три? Не припомню, чтобы тебе удалось хоть раз принести так много, а, Оли? – усмехается она, а затем отряхивает подол моего платья. Тот перепачкан землей и чем-то черным – видно, я вляпалась во что-то, пока скатывалась по стогу. – Лапушка, ты вся угваздалась, – она оттирает кровь с моего корсажа и укоризненно оглядывается на Оли: – А тебе должно быть стыдно за то, что ты ее туда отправила.

Судя по лицу дикарки, ей все равно, но говорит она совсем другое:

– Прошу простить меня, мисс Сэйка, что я не предупредила вас и вы испортили себе платье.

– Со мной не случилось ничего такого, что не решалось бы простым переодеванием. Ладно, полагаю, это не единственное идиотское испытание, на которое ты собиралась меня отправить?

– Оли? – вопросительно усмехается Хильда.

Та со смешком скрещивает руки на груди.

– Честно говоря, не единственное. Иди переоденься. Мы отправляемся в Розовую рощу.

Глава шестая

Я спускаюсь на веранду. Оли, с закинутой на плечи метлой, в грязных рабочих сапогах, зашнурованных до самого верха, дожидается меня. Оценив мое платье, она поднимает бровь:

– Ну и во что ты переоделась? Этот наряд совершенно не годится для работы.

– Это все, что у меня есть, – я расправляю серое платье-блузон, пытаясь понять, что с ним не так.

– И ты еще удивляешься, когда я зову тебя принцессой? А сама носишь шелковые перчатки, золотые украшения, модные головные платки и платья...

– Да какая разница, что я ношу? Главное, что все это не мешает мне передвигаться, – я решительно спускаюсь с веранды. – Ну так мы отправляемся в Розовую рощу или нет?

Оли замолкает. Я буквально-таки вижу, как в ее упрямой голове бурлят идеи и принимаются решения. Но затем она, смирившись, качает головой:

– Ладно, пусть так. Раз ты решительно настроена отправиться со мной, иди за метлой. Будем сегодня дерево заготавливать.

– Ох... – я неловко потираю шею.

– Чего замерла-то? – спрашивает Оли, устраиваясь на своей.

– У меня нет метлы.

– А чего так?

– Ну, как ты сама знаешь, они очень дорогие, и...

Оли хохочет, и у меня начинает дергаться глаз.

– Не всегда. Конечно, если тебе нужна прямо пафосная, то да, такие влетают в копеечку. Но обычная старая метла?.. – Она выразительно стучит по рукояти. – Нищие ведьмы обычно летают на подержанных, к твоему сведению.

– Пешком дойду, – я отступаю на шаг.

– Пешком ты до Розовой рощи не дойдешь, – Оли задумчиво мнет кончик носа, взвешивая варианты, а потом пододвигается: – Залезай. Я приноровлюсь к двойному весу.

– Я не летала вместе с кем-то с тех пор, как была ребенком, – я неловко пристраиваюсь за ее спиной. – Ты уверена, что это безопасно?

– Ага, держись крепче, – она бьет пяткой, и метла взбрыкивает. Я взвизгиваю громче, чем хотелось бы, и вцепляюсь в Оливию. И, сообразив, что накрепко ухватилась за ее грудь, поспешно убираю руки.

– Ты все-таки держись, – Оли перетягивает мои руки себе на пояс, и я чувствую, как лицо начинает пылать. – То, что я видела твою грудь, еще не означает, что тебе можно хвататься за мою.

– То есть ты все-таки что-то увидела вчера вечером! – я отстраняюсь, и Оли заходится хохотом. – И много? – не отстаю я, и она с улыбкой оглядывается через плечо.

– Ничего такого, честное слово. Так что, ты будешь держаться или нет?

Она отталкивается ногами от земли, и мы взлетаем. Я крепко обхватываю ее поперек живота. Оли тихонько охает, и я слегка ослабляю хватку. Как же давно я не летала на метле! Совсем забыла, каково это.

Оли крепче сжимает рукоять, зачаровывая метлу на бо́льший вес, и мы плывем по ясному чистому небу.

– Отличный денек для полета! – кричит она сквозь ветер. Ее непослушные кудри лезут мне в нос. Оли машет рукой, и они сами собираются в пучок.

Конечно, Фи, город никак не сравнится с той панорамой, что раскидывается передо мной сейчас. Горы на горизонте кажутся спящими великанами. В один из тоннелей заползает поезд, выплевывая клубы темного дыма. Под ногами, как зеленые волны, проплывают холмы, широкая река сверкает под полуденным солнцем. И чем дольше мы летим, тем меньше я думаю о том, зачем и куда мы вообще отправляемся.

Полет – это акт свободы, Фи. Я не осознавала, как мне не хватало полетов. Как я соскучилась по ветру, бьющему в лицо. И в груди разливается сладкая боль – не думала, что когда-либо снова взлечу.

Я смаргиваю слезы счастья – как раз вовремя, потому что Оли снова оглядывается через плечо.

– Ты там в порядке?

– Все шикарно.

– Просто ты как-то так странно притихла...

– Наслаждаюсь видом.

– А, – кивает она. – Ну, тогда взгляни напоследок еще разок, потому что мы уже на месте.

Розовая роща приближается быстро и тихо – еще миг назад она казалась точкой на горизонте, и вот мы стоим на ее краю, и деревья возвышаются перед нами несокрушимой стеной.

Мы приземляемся, и ноги меня практически не слушаются. Оли недоуменно смотрит на меня, пока я вспоминаю, как стоять. Кажется, она опять делает в уме какую-то пометку, но от комментариев воздерживается. Затем достает из заднего кармана штанов карту и раскладывает на земле. Я наклоняюсь над ней, пытаясь понять, что означают все эти линии и круги, дорисованные поверх.

– Вчера я была вот здесь, – поясняет Оли и указывает на один из кругов, перечеркнутый крест-накрест. – Нужно очень внимательно выбирать место для работы, потому что здесь в лесу еще сохранились кое-какие твари, и им эти деревья нужны не меньше, чем нам.

Я сверлю карту взглядом – кругов на ней очень много, и практически все они перечеркнуты. Фактически пометками испещрена уже добрая половина.

– Я смотрю, ты проверила много мест. Зачем Фрэнку столько древесины?

– В почве под Розовой рощей прячутся залежи магии. Они пропитывают и листву, и стволы. А Фрэнку нужна магическая древесина.

– Для чего?

– Нужна – и все, – отрезает Оли, и, свернув карту, направляется вглубь леса.

Намек понят. Больше эту тему я не поднимаю.

К сожалению, из-за этого мы некоторое время вынуждены идти молча. Ступни болят, и я вспоминаю, что на мне те самые сапоги, в которых я шла пешком до самых Ясеневых садов. Суставы тоже болят, но я не позволяю себе жаловаться.

Мы доходим до места, где теснятся высокие дубы. В нос бьет резкий землистый запах. Воздух здесь кажется более свежим и наэлектризованным, почти как в дендрарии.

Оли резко останавливается и сверяется с картой.

– Место подходящее. И никакого зверья поблизости.

Она отбрасывает метлу и берется за работу. Присев на корточки, совершает пассы руками, направляя потоки воздуха в нужную сторону. Магическая энергия бурлит, земля под ногами дрожит, и одно из деревьев неожиданно начинает раскачиваться из стороны в сторону, пока не вылезает из земли. Но упасть не успевает – умело направленный поток воздуха бережно опускает его на землю.

Зрелище впечатляющее, и я запоздало соображаю, что стою с открытым ртом.

– То есть ты тоже не стала выбирать магическую специализацию, да? – тупо спрашиваю я. Ох, ну конечно же, она не стала – Оли же ведьма-дикарка. Я же знаю об этом.

Та оглядывается, вытирая со лба пот, и в ее глазах плещется странная смесь эмоций. Ощутив себя идиоткой, я неловко пытаюсь оправдаться:

– Я ничего такого не имею в виду, просто... в цивилизованном мире ведьмы, как правило, оттачивают магический талант в направлении, полезном для общества. А естественная магия не считается... ну... – я тушуюсь, потому что Оли ну очень уж выразительно молчит. – Она не считается чем-то практичным...

Оливия вздыхает и снимает куртку, и я вижу татуировки, покрывающие фиолетовую кожу. Их невероятно много – и на тыльных сторонах ладони, и на предплечьях, и выше, и так до самой шеи. Мне бросается в глаза кит, набитый на предплечье, а на плече обнаруживается изображение полураздетой женщины-морячки с большой грудью и тонкой талией.

– Какого черта я должна затачивать свою магию под нужды общества? – она бросает куртку на землю. – Можно подумать, оно ради меня прям как-то надрывалось...

– Я не это имела в...

– Большая часть моей жизни прошла в море. Согласись, куда практичнее быть ведьмой-дикаркой, когда вокруг тебя – сплошная вода. Несколько затруднительно зачаровывать волны песенками, а, ведьма музыки?

– Ну, с таким подходом – пожалуй, да, – бормочу я. Оли показательно вращает плечами, и мне кажется, что моя реплика ее позабавила.

– Ведьма музыки... – повторяет она тихо, словно пробуя слова на вкус. – Сектор магии для самых сливок общества. Интересно, что ты собираешься сыграть сегодня вечером для скорбящих.

А я об этом еще даже и не думала. Нужно найти подходящую композицию...

– Мне и самой интересно.

Оливия переводит взгляд на дуб, лежащий на земле.

– Ладно, давай работать дальше. Ты наверняка давненько не зачаровывала естественные материи. Так что я буду добывать деревья, а ты превращай их в доски.

Я моргаю, чувствуя, как внутри разливается липкий ужас. Я же не могу использовать звезду для заклинаний постоянно. Нужно поберечь оставшуюся энергию.

– У тебя топор есть? – спрашиваю я.

– Топор? – Оли оборачивается с таким недоуменным видом, что я бы даже посмеялась, если бы мне не было так стыдно. – Используй заклинания.

– Для них мне нужна палочка.

Оли стонет от досады, и ее стон эхом откликается среди деревьев.

– Ну так берись за палочку!

– А я ее с собой не взяла, – я незаметно прячу палочку поглубже в сапог. – Не знала, что она понадобится. Но если у тебя есть с собой хоть какие-то инструменты, я все-таки смогу тебе пригодиться.

– Да что ж такое-то... – бурчит Оли и вытаскивает из кармана сложенный джутовый мешочек. Расправив его, запускает туда руку – по самое плечо. Я запоздало соображаю, что он зачарован. Это что-то вроде того упаковочного заклинания, которое я накладывала на свой чемодан, только не такое халтурное.

Оли достает топор, и я чувствую себя ребенком, получившим нагоняй. А она еще и сует мне его в руки с видом родителя, подобравшего наказание:

– Держи.

Топор оказывается куда тяжелее, чем я думала. Оливия читает это по моему лицу, тяжко вздыхает и делает пасс рукой. Топор мигом становится легче.

– Спасибо, – бормочу я.

Она возвращается к работе и, снова присев на корточки, начинает вырывать деревья магией.

А я смотрю на массивный дуб, лежащий передо мной. Ну и как его рубить вручную на доски?.. Я оглядываюсь на Оли – та напряжена и сосредоточена. И настроение у нее поменялось – от былой веселости не осталось и следа. Боюсь, она считает меня неумехой. Но я ведь не такая. Ты же знаешь, сколько я умею, Фи. Но звезда у меня на шее тускнеет, сияние угасает. И если оно погаснет совсем... не знаю, что тогда со мной будет.

С другой стороны, я ведь сама согласилась помогать Фрэнку. Он предложил мне остаться здесь, понимая, какая я трусиха, и взамен попросил внести свой вклад, поработать. Вот как я его подведу? Значит, придется еще разок воззвать к звезде.

Я сжимаю кулон, и тот приятно греет пальцы. Дождавшись, пока Оли отвернется, я достаю палочку и, взмахнув, шепчу:

А потом замахиваюсь топором – теперь едва ощутимым в руке – и рассекаю толстый ствол аккурат пополам. Грохот разлетается по всему лесу, отвлекая Оли от работы.

– Ты что-то сказала?.. – оглядывается она – и замирает с открытым ртом, глядя то на рассеченный дуб, то на меня с топором в руке. – Ого...

– Любишь ты недооценивать людей... – замечаю я и подкрепляю это замечание еще одним взмахом топора, рассекая одну из половин надвое.

– Что ж, с этого момента буду переоценивать, – смеется Оли и снова поворачивается спиной.

Остаток утра мы проводим, заготавливая древесину. Несмотря на использованное заклинание, я основательно устаю. К пятому дереву чувствую себя выжатым лимоном, но Оли об этом знать необязательно. Мне очень хочется просто собрать доски и отправиться обратно, но Оли прет вперед, и мы забираемся все глубже в чащу.

В какой-то момент останавливаемся – Оливия сверяется с картой, а я стараюсь перевести дух. Мы добыли уже одиннадцать деревьев. Оли вытирает пот со лба. Буйные кудри выбились из пучка и рассыпались по плечам, и она убирает их взмахом руки.

– Полагаю, если направиться чуть дальше на восток, мы выйдем в более необитаемые места, – Оли направляется вперед, не дожидаясь меня. Доски остаются лежать на земле.

– А это все так и оставим?

– Мы вернемся, – бросает она через плечо. – Нужно продолжать путь, пока буря не налетела.

– Буря? – я всматриваюсь в просветы между ветками: небо и впрямь потемнело и потихоньку затягивается грузными серыми тучами. А ведь какая славная погода стояла еще пару часов назад!

Оли решительно шагает в глубь леса. Мы находим следующее подходящее место, и она снова приседает на корточки и умело вытаскивает из земли очередные дубы. Легко и быстро, даже не моргнув, разделавшись с одним, отправляется к следующему. У моих ног лежит массивный ствол.

Ничего не понимаю. Мы уже столько заготовили... Надо бы и домой возвращаться. А то у меня ощущение, что досок многовато.

Уловив мою заминку, Оли останавливается:

– Чего ты ждешь? На нас вообще-то буря надвигается.

– Да, точно...

Она возвращается к работе, а я берусь за топор. Но с первого же замаха лезвие накрепко застревает в стволе. Я пытаюсь его выдернуть, но сил не осталось совсем.

– О нет... – я открываю медальон. Звезда пульсирует, угасая на глазах.

– Что стряслось?

Я поднимаю глаза – Оли смотрит прямо на меня. Особенно на кулон в моей руке. Я торопливо захлопываю его.

– Не думаешь, что мы уже набрали порядочно древесины? Фрэнку этого будет более чем достаточно. Весна на исходе, дальше погода будет только налаживаться. Зачем нам так много?

– А ты всегда переспрашиваешь, когда тебе что-то поручают? – фыркает Оливия. – Не можешь просто взять и сделать то, о чем просят?

– Я просто не понимаю, зачем мы так убиваемся. Пол-леса ободрали, разве успеем столько использовать?

– Это называется «тяжелый труд». Не хочешь работать – ступай на все четыре стороны.

Меня охватывает злость.

– Я прекрасно знаю, что такое «тяжелый труд». Ты кем себя возомнила вообще, чтобы так со мной разговаривать?..

Оли поворачивается ко мне спиной и без малейшего напряга вырывает очередное дерево.

– Ну, в таком случае домой пешком пойдешь.

Мне есть что возразить. Я ведь умею работать изо всех сил, Фи. Нас с тобой с детства приучали: все, что не победа, – провал. Я была лучшей в классе. Преуспела в учебе. Окончила школу с высочайшим отличием.

А затем мир академических наук стал для меня тесен. Ну а твоя смерть перевернула все, и я отправилась странствовать.

Я нанялась на корабль юнгой и бороздила моря. Поднималась на горы и спускалась в пещеры в поисках хоть чего-нибудь, что помогло бы заполнить пустоту, оставшуюся после того, как не стало тебя. И все это я делала, не опираясь на заклинания. Я оттачивала собственные навыки, искала смысл собственного существования, и смысл этот был не в безделье. Я тяжело работала – тяжелее, чем когда-либо в жизни, – чтобы добраться сюда. Потому что мне потребовалась вся моя храбрость, чтобы отложить приключения и наконец-то исполнить данное тебе слово.

И неимоверное количество сил.

Оли продолжает вырывать деревья, полностью забыв о моем существовании. Она двигается все быстрее – мышцы на ее спине перекатываются, и дубы один за другим покидают насиженные места. Она вошла в раж и уже не заботится о том, чтобы опускать деревья на землю поаккуратнее; они валятся с грохотом там, где росли.

Сейчас по ней отчетливо видно, что она наполовину гаргулья. Ее круглые темные зрачки вытянулись и истончились, а клыки, и без того длинные, выросли еще чуть-чуть. Это слегка нервирует.

Где-то вдалеке трещат ветки. На прогалину выходит олениха, а за ней, шатаясь на тонких ножках, плетется олененок. Они подходят все ближе и останавливаются, когда Оли особенно громко кряхтит. Олениха бросается прочь, но малыш, охваченный любопытством, остается и даже подходит еще на пару шагов.

– Оли, погоди! – зову я.

– Давай, вали уже, – та даже не оборачивается, расшатывая очередное дерево, крепко держащееся корнями.

– Нет, стой!

Оливия наконец-то выдергивает дерево, и оно заваливается назад. Олененок испуганно замирает – он чует опасность, но не соображает, что дерево вот-вот раздавит его.

Не знаю, что на меня в тот момент нашло, Фи. Но я бросилась вперед, пытаясь отогнать олененка подальше, однако усталые ноги подвели: я запнулась и покатилась по траве прямо к нему.

Олененок медленно пятится, я не успеваю подняться. А дерево между тем окончательно теряет опору и стремительно падает.

В этот момент Оли замечает меня, громко орет что-то непечатное и успевает зачаровать дерево прежде, чем оно меня раздавит. Поток магического ветра подхватывает ствол и отводит его в сторону.

– Извини, – бросается она ко мне, – ты в порядке?

– Все хорошо, – вру я, хотя и без того уже чувствовала себя усталой и разбитой, а падение стало последней каплей. Оли помогает мне встать и внимательно оглядывает. Ее огромные черные глаза снова выглядят привычно.

– Я не обратила внимания... Слишком сосредоточилась на работе... – ее взгляд цепляется за что-то в траве. Я тщетно пытаюсь понять, на что она так засмотрелась, – и тут она наклоняется и поднимает мою палочку.

Горло тут же сводит.

– Ты же сказала, что оставила ее дома, – поднимает глаза Оли.

– Я соврала.

– Зачем? – прищуривается она.

Мне на губы падает первая капелька подступающего дождя, и я смахиваю ее, не зная, что ответить.

– Мне все равно, есть у тебя палочка или нет, – вздыхает Оли. – Просто не надо мне про нее врать.

Ей не понять, Фи. Палочка нужна мне не для того, чтобы усиливать заклинания. Просто без нее я вообще не могу их творить. Но я молчу, и Оли растерянно хмурится. И ее растерянность вполне понятна.

Шелест вокруг становится все громче – дождь льет все сильнее и сильнее. Наконец, отчаявшись понять причины моего молчания, Оли отдает мне палочку.

– Пора возвращаться.

Она вытаскивает зачарованный мешочек и начинает совершать пассы. Земля снова трясется – все заготовленные нами доски собираются в кучи. Затем кучи взмывают ввысь, и на прогалине становится светлее и просторнее. Доска за доской отправляется в мешочек, а ледяного дождя Оливия будто и вовсе не замечает.

Сказать по правде, это зрелище по-настоящему впечатляет. Никогда раньше не видела, чтобы естественную магию использовали подобным образом.

Мы устраиваемся на метле и взлетаем.

– А что насчет остальных срубленных дубов? – спрашиваю я, пока мы парим над Розовой рощей.

– Ты хочешь попасть домой или нет?

Дальше мы летим в молчании, а темные грозовые тучи тащатся за нами следом. Ливень сменяется мелкой моросью. Я пытаюсь утереть лицо и слегка теряю равновесие.

Оли хватает меня за запястье и решительно кладет мою руку себе на живот. Заливаясь краской стыда, я прижимаюсь к ее спине. Оли так и молчит всю дорогу, так что и я тоже молчу.

А когда мы приземляемся, она лихо спрыгивает с метлы и забирает ее, не дожидаясь, пока я очухаюсь после полета.

– Мне нужно поговорить с Фрэнком, – Оли удирает в дом, а я так и остаюсь стоять под дождем, сжимая в руке палочку.

Глава седьмая

К тому моменту, когда гроза добирается до Ясеневых садов, церемония прощания уже в полном разгаре.

Меня пригласили на нее вместе со всеми, но я решила дождаться окончания у себя в комнате. Из окна спальни видно, как семья усопшей возвращается из дендрария, укрываясь под черными зонтами.

Издалека зонты похожи на черных жуков, ползущих через огороды. Родственники разговаривают друг с другом. Плачут. Обмениваются соболезнованиями.

Они вереницей тянутся к дому в ожидании поминальной трапезы. Я делаю глубокий вдох. Пора спускаться.

На мне то же самое платье-блузон, в котором мы летали в рощу. Я изо всех сил постаралась отчистить грязь, ополоснула шелковые перчатки в мыльной воде и повесила просушиться. Но, надев их, обнаруживаю, что они все еще влажные.

Затем я оглядываюсь на себя в зеркало, ютящееся в углу комнаты. Звезды милосердные, ну и зрелище... Сама себя не узнаю, Фи. Я вообще не похожа на ту идеальную маленькую девочку из начальной школы. Если бы наша мать меня сейчас видела, ее бы удар хватил.

Она бы разозлилась при виде моей простой одежды. Непременно спросила бы, почему я прячу волосы под платком – тот сейчас как следует затянут, его концы завязаны на затылке. А она бы предпочла, чтобы мои плотные черные кудри свободно ниспадали на плечи, и, наверное, упала бы в обморок, оценив их нынешнюю длину.

Я касаюсь зеркала рукой – и вздрагиваю: в дверь мелодично стучит маленький кулачок.

– Сэйка, это я, Иветта. Скоро ужин начнется. Фрэнк просит тебя спуститься.

– Сейчас приду, – откликаюсь я и бросаю короткий взгляд в окно. Процессия уже почти вся зашла в дом.

Что ж. Похоже, пора.

* * *

По всему дому парят желтые шары света, сотворенные Иветтой. Они покачиваются под потолком, как маленькие лампочки, угодившие в сети, плавают в воздухе, изредка сталкиваясь бочками, наполняют тусклым светом холл, где собрались родственники и друзья усопшей, все как один в черном. Разбившись на маленькие группки, они о чем-то беседуют.

Я с извинениями протискиваюсь сквозь толпу и добираюсь до гостиной. Фрэнк обнаруживается там – окруженный людьми, он о чем-то беседует с мужчиной в цилиндре и с моноклем. Они так увлечены разговором, что мне становится неловко их перебивать. Так что я приветствую гостей и интересуюсь, не нужно ли им что-нибудь. А затем сквозь гул всхлипов и разговоров до меня долетает... смех.

Вернее, хихиканье. Я направляюсь на звук – возле горящего камина на ковре расселись детишки, увлеченно кого-то слушающие. Мне не сразу удается понять, кто завладел их вниманием. Подойдя ближе, я обнаруживаю, что это Оли – дикарка, одетая в черное, устроилась на коленях перед камином; ее непослушные волосы расчесаны на прямой пробор и заплетены в две косы.

Она широко улыбается, глядя на маленького мальчика, сидящего ближе всех. Ласково щелкает его по носу и продолжает рассказ:

– ...вот тогда мы и задули в трубы. Нужно было сниматься с якоря! Ведь начиналась война... – она произносит эти слова с абсолютно серьезным видом, и дети ловят каждое ее слово.

Я некоторое время стою, наблюдая, как Оли развлекает детей байкой про пиратов, и гадаю, не пиратствовала ли она сама. Ведь она провела в море достаточно времени. И только у пирата может быть столько татуировок. Наверное, именно поэтому она и готова пахать на износ. Или работать в разгар шторма. Она привыкла к пиратской жизни. И ругается она точь-в-точь как пират.

Мы не разговаривали с ней с самого утра. Я понимаю, что порядочно ее рассердила, так что могу понять, почему она теперь видеть меня не хочет.

– Сэйка, это ты? – кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь и вижу перед собой женщину в траурной вуали, которую она тут же приподнимает.

– Марионетта? – охаю я, округлив глаза. Это же наша подруга детства, Фи. Ну, как сказать подруга... я не видела ее с тех пор, как мы окончили школу.

Марионетта распахивает объятия, и не ответить ей было бы грубо.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Приехала на церемонию высадки праха Джулианны, – ее глаза покраснели и опухли, голос чуть охрип от рыданий. – Ты тоже здесь из-за нее?

Я моргаю. Вовсе не думала, кто эта безвременно усопшая. Фрэнк упоминал, что это «ведьма из города», но город-то большой. Кто же мог предположить, что она – моя знакомая?

– Ох, Марионетта, мне так жаль, – я снова обнимаю бывшую подругу, на этот раз от чистого сердца. – Я понятия не имела, что Джулианна умерла.

Марионетта кивает и промакивает глаза расшитым платком.

– Она слегла с какой-то болезнью и не смогла от нее оправиться. Все случилось так быстро... – Она осекается и смотрит на меня. – Если мне не изменяет память, Фиона ведь умерла точно так же? Она заболела, затем ей стало лучше, так ведь?

Грудь сдавливает до боли, но я нахожу силы улыбнуться.

– Да, все так. Она выздоровела, но через три года заболела снова и тихо скончалась.

Сама удивляюсь, как сумела рассказать о твоем уходе так спокойно и хладнокровно. Наверное, это как-то связано с тем, что я скорее умру, чем позволю Марионетте увидеть мои слезы.

– Ох, мне так жаль, Сэйка, – она гладит меня по руке, которую я поворачиваю, пытаясь скрыть пятна на шелковых перчатках. – Видишь, как оно вышло... судьба отняла старших сестер у нас обеих, – она сглатывает подступивший к горлу комок и отводит взгляд. – Как бы мне хотелось вернуться на насколько лет назад и как-нибудь избавить нас обеих от этой боли...

Я тяжело вздыхаю:

– Некоторые вещи – смерти, рождения – должны происходить естественным чередом. Лучше не вмешиваться в ход подобных вещей.

– Пожалуй, ты права, – Марионетта оглядывается на Оли. Та по-прежнему развлекает детишек. – Что скажешь про ту женщину? Она вся фиолетовая. И это что у нее, клыки?

– Клыки, да. Ее зовут Оливия. Она – ведьма, работающая в Ясеневых садах.

– Ведьма? – удивляется Марионетта.

– Ведьма-дикарка... – раздумчиво тяну я. Оли в этот момент сажает какую-то малышку себе на спину и катает по комнате, пока остальные дети стараются завоевать ее внимание. – И довольно умелая.

Краем глаза я замечаю, что Марионетта смотрит мне прямо в лицо.

– Так что ты сама тут делаешь? – спрашивает она. – Я слышала, ты отправилась в Известняковые горы после того, как покинула родительский дом.

«Покинула родительский дом»? Какой вежливый эвфемизм, однако.

– Я побывала во многих местах, но сейчас работаю здесь.

– Ого, – Марионетта хлопает ресницами. – А я честно предполагала после выпускного, что мы больше никогда не увидимся. Что ты отправишься в большой мир и будешь очаровывать своей музыкой огромные концертные залы. Или закатывать безумные роскошные вечеринки, как твоя мать.

– Вероятно, сложись обстоятельства иначе, все закончилось бы именно так. Но Фиона заболела. И это существенно изменило мою жизнь.

– Да я уж вижу, – кивает Марионетта. – Ты выглядишь... – она смотрит на мои грязные перчатки и помятое платье, – основательно попутешествовавшей.

Я пропускаю шпильку мимо ушей, потому что Фрэнк стаскивает с пианино в углу чехол и поднимает крышку. Белые клавиши поблескивают в свете огня камина.

– Сыграешь для нас что-нибудь, Сэйка? – просит Марионетта. – Как в старые добрые времена? Уверена, мужу Джулианны это понравится.

– Ну как я могу отказать?

В самом деле, Фи, разве можно?

Марионетта прокашливается, и я вспоминаю, каким пронзительным и зычным становится ее голос, когда ей нужно привлечь внимание.

– Внимание, дорогие родственники и драгоценные друзья! Давняя подруга Джулианны сейчас сыграет композицию в память о ней.

Кровь приливает к щекам, и я поспешно направляюсь к пианино. Устраиваюсь на сиденье. В комнате прибавляется народу, и разговоры становятся громче. А я почему-то резко вспоминаю о насмешках Оливии – та так и сидит возле камина и теперь вместе с детьми внимательно следит за мной.

Фрэнк, куда-то выходивший, возвращается в гостиную, следом за ним влетает стрекочущий желтый огонек, а затем – Мерри и Мороуз. Они по-прежнему раздеты по пояс, но приличия ради соизволили нацепить черные галстуки-бабочки и черные же штаны.

Марионетта протискивается к пианино, буквально таща за собой мужа и сына Джулианны. Потом выталкивает их вперед, поближе ко мне, торопливо поправляет сыну галстук.

– Сегодня вам выпала уникальнейшая возможность, – продолжает она громко. – Сэйка была первой ученицей в нашем классе. Она одна из лучших ведьм музыки во всем мире, – Марионетта поворачивается ко мне, и я чувствую, что вот-вот растекусь лужицей. – Начинай, когда будешь готова, – говорит она, явно имея в виду: «давай играй».

Я коротко оглядываюсь на Фрэнка, и он едва заметно кивает. Издалека он кажется неподвижной скалой в черном море скорбящих. Его присутствие действует успокаивающе, я прикрываю глаза.

И начинаю играть, в глубине души благодарная Фрэнку.

Я выбрала старинную балладу, игранную так часто, что могу отбарабанить ее, что называется, не приходя в сознание. Фрэнк же сказал: «Семья усопшей предпочитает классику», так что я, конечно, решила утешить их балладой о юном эльфе, желавшем заслужить любовь дочери жестокого короля. Бедняга выполнял одно невыполнимое поручение за другим, чтобы доказать, что достоин руки девушки, но в конце концов нашлось дело, оказавшееся ему не по плечу. Добиться расположения короля эльф не сумел, и тогда принцесса, полюбившая его, взяла инициативу в свои руки: убила родного отца и, освободившись от его власти, обвенчалась с избранником.

Это очень красивая история о невероятно крепкой романтической любви, и сейчас, когда стало известно, что мы хороним Джулианну, я еще больше уверяюсь, что не ошиблась в своем выборе. Джулианна всегда любила романтику.

Но первая же нота отчего-то оказывается совсем другой. Из-под моих пальцев льется какая-то другая мелодия.

Я понятия не имею, что это за пьеса, но продолжаю играть, позволяя пальцам плясать по клавишам так, как они сами считают нужным. И перед моим мысленным взором всплывает твое лицо, Фиона.

И наш с Марионеттой разговор почему-то снова звучит в ушах. Она так запросто говорила о тебе...

«Если мне не изменяет память, Фиона ведь умерла точно так же? Она заболела, затем ей стало лучше, так ведь?»

Пальцы молотят по клавишам, выплескивая бурлящий внутри гнев. Осколки моего разбитого сердца вылетают из груди, поражая всех присутствующих.

«Почувствуйте мою злость! – хочется орать мне. – Прочувствуйте мою боль!»

«Видишь, как оно вышло... судьба отняла старших сестер у нас обеих. Как бы мне хотелось вернуться на насколько лет назад и как-нибудь избавить нас обеих от этой боли...»

Марионетта не знает, куда заводят такие желания и как дорого обходятся попытки вернуть кого-то, Фи. И на самом деле никогда не хотела это сделать.

А я хочу. И уже делала. Ради тебя.

Твой голос звучит в ушах, как пронзительная музыка, сплетается с очередным минорным аккордом, прежде чем кануть во тьму.

«Что ты натворила, Сэйка? – спрашиваешь ты. – Что ты натворила?»

Сердцу тяжело в груди. С одной стороны, в душе разливается радость – я снова вижу тебя. Слышу твой голос. Но ты сердишься на меня, Фи.

Я смогла вернуть тебя, пусть и на мгновение. И с радостью сделала бы это снова. Я никогда не пожалею о том, что отдала собственную жизнь ради твоего исцеления. Я бы обошла этот мир босиком, ступая по осколкам стекла. Перетащила бы самый тяжелый корабль через пустыню, если бы ты снова встала рядом со мной. Живая.

И сейчас мы плачем вместе. Нет ничего в этом мире, Фиона, чего бы я не сделала ради тебя. И пока я дышу, ты никогда, никогда не превратишься в смутное воспоминание. Ты – моя сестра. И я сохраню тебя в себе. Навеки.

Из-под моих пальцев вырывается последний аккорд, и я зажимаю педаль, позволяя ему гулким эхом разлететься по гостиной.

Вокруг тихо. Даже слишком тихо. Наверное, стоило сыграть что-нибудь другое.

– Ох, мамочки, Сэйка, – Марионетта неожиданно сгребает меня в удушающе крепкие объятия.

Гостиная взрывается аплодисментами. На меня смотрят влажно блестящие глаза, со всех сторон раздаются одобрительные возгласы, заставляя замереть на месте. Ко мне подходит муж Джулианны – тот самый мужчина в цилиндре – и крепко жмет руку. Его глаза тоже полны слез.

– Спасибо вам. Вы... вы идеально передали все мои чувства.

Марионетта снова обнимает меня.

– Ты умудрилась отточить свой талант еще больше, – смеется она, смахивая слезы. – Лучшая ведьма музыки из всех, что я знаю! – громко говорит она и жестами подбивает толпу поаплодировать мне еще раз.

– Все желающие могут пройти в обеденный зал! – перекрывает гомон голос Фрэнка. – Ужин готов!

Гости, как стадо коров, медленно тянутся к выходу. Я ловлю взгляд Фрэнка, и тот кивает, одними губами шепча: «Отличная работа!»

И знаешь, Фи, отчего-то эта похвала пробирает меня сильнее, чем восторги целой толпы. Я оглядываюсь, высматривая среди гостей Оли. Мне думалось, что она сейчас найдется среди толпы детишек, выходящих из комнаты, расталкивая друг друга локтями, но я не вижу ее. Видимо, ускользнула, пока я играла.

Гости уходят, а я еще некоторое время сижу за пианино, задумчиво водя пальцами по клавишам.

Мне-то казалось, что я здорово напортачила. Послушала голос собственного сердца, а ведь изо всех сил старалась не поддаваться ему. Ждала, что Фрэнк придет в ярость. Ведь, наверное, эта пьеса звучала совершенно чудовищно.

Но именно так я себя и чувствовала. И хотела, чтобы и все, кто был в этой комнате, испытали то же самое. А сейчас, когда я выплеснула свои эмоции, мне стало в разы легче.

Дверь в гостиную снова открывается, пропуская Хильду – та одета в обсидианово-черное платье, сшитое целиком из кружев, сидящее идеально по фигуре. Сегодня у нее на губах алая помада, а седые волосы зачесаны назад, в толстую косу, перекинутую через плечо.

У нее в руках большая коробка.

– Ох, Хильда, позволь мне, – я подскакиваю и помогаю ей пристроить ношу поверх пианино. – Звезды милосердные, что там?

– Хочешь посмотреть? – улыбается она. Ее мутно-белый глаз поблескивает, отражая свет камина. Она убирает крышку, и стенки коробки раскладываются в стороны.

Это деревянный домик.

В нем два этажа. На одной из стен краска частично облупилась, обнажая бурую кирпичную кладку. Ставенки на верхнем этаже сломаны, а по черепице ползет плющ. Но домик совсем не выглядит заброшенным. Наоборот, обжитым и любимым.

А перед парадным крыльцом – две деревянные фигурки маленьких девочек, играющих в догонялки.

Я тянусь взять одну в руки.

– Не надо, – останавливает меня Хильда.

– Ой, прости.

– Давай я сначала объясню, – она берет одну из фигурок, позволяя мне рассмотреть нарисованное личико. У девочки оказывается красный бантик в волосах. – Это Джулианна.

Я опускаю глаза на вторую фигурку, пониже ростом и пошире.

– А это Марионетта, – и тут до меня неожиданно доходит, почему домик кажется таким знакомым.

– Это же дом их родителей!

– Это мой подарок скорбящим, – Хильда ставит фигурку Джулианны на место, рядом с Марионеттой, и теперь они снова догоняют друг друга. – Я изучаю материалы о тех, кто приезжает на церемонию, и готовлю для них памятный подарок. Обычно это самое дорогое воспоминание, объединяющее скорбящих с усопшими. В данном случае Марионетту и Джулианну объединяла любовь к дому, где прошло их детство. Так что я сделала его модель. И когда Марионетте будет грустно и захочется обнять Джулианну и почувствовать ее рядом, – Хильда передает мне фигурку, – она ее почувствует.

Я беру маленькую Джулианну в руки и охаю. Меня буквально захлестывает невероятная любовь, и даже сердцу становится тесно в груди. Кажется, чьи-то ласковые руки ложатся мне на плечи, а потом крепко обнимают, и кто-то целует меня в лоб. Эмоций становится слишком много, и я ставлю фигурку на место.

– Понимаешь теперь, почему я попросила тебя не трогать ее? – усмехается Хильда и запаковывает домик, поднимая боковины и возвращая на место крышку.

– Как... как вы это делаете? – я недоуменно хлопаю ресницами. Сердце все еще колотится. – Домик – это, безусловно, архитектурное заклинание, но то, что я только что чувствовала, – явно не оно...

– А это и не оно, – Хильда указывает на свой молочно-белый глаз. – Я не только читаю эмоции, я их еще и вижу. Потому и предпочитаю пережидать церемонии у себя в комнате. Когда все скорбящие собираются в одном месте, эмоций слишком много. Голова начинает раскалываться, – она машет рукой.

Я еще пару раз моргаю, никак не в силах сообразить.

– Но... как?

– Когда я встретилась с семьей Джулианны, их эмоции накрыли меня лавиной, как обычно. Но кое-чьи выбивались из общего потока, – Хильда постукивает по крышке. – Марионетта. Ее эмоции были глубокими и искренними. И воспоминание об их детских годах буквально встало у меня перед глазами. Так я и поняла, каким должен быть подарок.

Она поднимает коробку.

– Все люди – разные, и не всем требуются подарки. Но мне кажется, Марионетте он не помешает.

– А как вы смогли напитать фигурку любовью Джулианны?

– Это не ее. Это моя любовь.

Мы выходим из гостиной в холл. Я придерживаю коробку.

Из столовой слышатся разговоры, шорохи и лязг посуды.

– Марионетте не нужна любовь Джулианны. Ей просто надо знать, что ее любят. А это мне по силам.

Мы пристраиваем коробку на диванчик возле окна.

– Я не вхожу ни в какой ковен^[2], – поясняет Хильда. – И уже очень давно. И из родных у меня почти никого не осталось. Так что, когда Фрэнк впервые предложил мне создавать подарки для скорбящих, я была несколько озадачена. Но когда стала наполнять эти подарки собственной любовью, поняла, почему он попросил меня именно об этом. Это помогает мне самой не меньше, чем скорбящим.

– Как это проницательно с его стороны, – замечаю я, наконец-то сообразив.

– Ты такая же, как я, – улыбается Хильда. – Сыгранная тобой пьеса напитала весь дом. Я прочувствовала ее даже у себя на четвертом этаже. Фрэнк ведь не просто так попросил тебя сыграть. Полагаю, теперь ты и сама понимаешь зачем.

Это открытие не предполагалось таким болезненным – но мне все равно больно. Как будто какой-то кукловод дергал меня за ниточки, заставляя плясать, как безмозглую марионетку. Фрэнк – великий мастер, умело подтолкнувший меня к исполнению его собственных тайных планов.

– Что ж, со своими эмоциями разбирайся сама, – поднимает брови Хильда. – И проследи, пожалуйста, чтобы Фрэнк забрал подарок. А то я, пожалуй, упаду в обморок сразу, как переступлю порог столовой.

– Конечно, – улыбаюсь я.

Хильда напоследок треплет меня по щеке и уходит. А я пристраиваюсь на диванчике, глядя в окно – дождь потихоньку стихает.

Дверь столовой открывается, и Фрэнк выходит в холл, явно ища что-то глазами. И, заметив меня и большую коробку, облегченно выдыхает.

– Слава небесам, а то я опасался, что Хильда не успеет доделать все вовремя. Гроза поутихла, да и трапеза подходит к концу... – Он умолкает, перехватив мой пристальный взгляд. – Сэйка, с тобой все в порядке?

– Забавно, что вы решили об этом спросить, – я смотрю ему прямо в глаза. – Разве вы еще не прочувствовали мои эмоции?

Ляпнула – и сама тут же пожалела, но если эти слова как-то и задели Фрэнка, то он не подает виду.

– На мой взгляд, твое сегодняшнее выступление было восхитительным. У тебя талант, и мне подумалось, что остальной мир тоже должен услышать твою игру. Прости. Я вовсе не хотел тебя оби...

Я крепко его обнимаю. Фрэнк застывает, неловко раскинув лапы, но затем расслабляется и обнимает в ответ, и я буквально тону в теплом рыжем мехе.

– Спасибо, – шепчу я и наконец-то прекращаю его душить – хотя, пожалуй, мне это и не по силам. – Увидимся завтра утром.

Распрощавшись, я ухожу к лестнице и, лишь поднявшись на ступени, позволяю себе украдкой обернуться. Фрэнк смотрит мне вслед, держа подарок Хильды так легко, будто тот ничего не весит.

– Доброй ночи, Сэйка.

Едва я успеваю вернуться к себе в комнату, как все переживания дня наваливаются разом. Я обессиленно падаю на кровать, зарываясь лицом в подушки. Наконец-то тихо. И дождь смолк, и ветер перестал колотить в окна...

И, кажется, до моих ушей сквозь эту тишину доносится протяжное пение струн.

Оли опять, да простят меня звезды, взяла в руки скрипку. И опять-таки на ночь глядя.

Но я невероятно устала. И как бы мне ни хотелось постучать в дверь и попросить ее умолкнуть, я остаюсь лежать.

* * *

Спустя несколько часов я подскакиваю от стука – дождь, подгоняемый ветром, снова колотит в окна. Кругом – кромешная тьма.

Потом снизу раздается оглушительный грохот, и весь дом содрогается.

Глава восьмая

Я почти на ощупь пробираюсь по темному коридору и наконец сталкиваюсь с Оливией. Та одета в пижаму и держит в руке зажженную свечу.

– Что это был за звук? – спрашиваю я голосом, дрожащим от подступающей паники.

– Не знаю. Наверное, нас треплет ураган. – Оли дует на свечу, и та разгорается ярче. Мы торопливо шагаем к лестнице.

Там нам попадается Иветта – она летит по коридору, оставляя за собой сияющий желтый след.

– Грохотало где-то на кухне! – кричит она.

Мы добираемся до холла и бросаемся через столовую в кухню. Иветта тянет за ручку, дверь распахивается – и нас едва не сбивает с ног порыв ветра. Я цепляюсь за Оливию, чтобы не упасть, а она, в свою очередь, успевает поймать в кулак Иветту. Свеча гаснет.

Иветта призывает шары света, и нам наконец-то удается разглядеть, что случилось. На заднюю стену кухни повалилось дерево, и дождь хлещет сквозь пробитый потолок, а взбесившийся ветер разносит все в тартарары. Пол усеян осколками стекла и посуды. Кругом царит настоящий ад.

Мы с Оли замираем, объятые ужасом. Под потолком носятся Мерри и Мороуз – длинные деревянные балки норовят прогнуться под весом обрушивающегося потолка, и херувимы пытаются удержать их, но Мерри и Мороуз слишком маленькие и их сил недостаточно.

А внизу стоит Фрэнк, беспомощно глядя вверх. И когда он оборачивается к нам, на мохнатой морде читается страх.

– Оли! Сэйка!

Оливия тут же срывается с места. Она совершает пассы руками, и упавшее дерево взмывает в воздух. Ее голые ноги топчутся по мокрым щепкам и осколкам битого стекла, но Оли даже не морщится.

– Ты можешь ей помочь, Сэйка? – голос Фрэнка долетает до моих ушей с таким трудом, будто между нами – тысяча миль.

Я перевожу взгляд с Фрэнка на Оли – та мужественно борется с беснующимся ветром, отбрасывая дерево подальше.

– Сэйка? – умоляюще зовет Фрэнк.

– Мы его не удержим, Фрэнк! – раздается сверху голос Мерри. Мы поднимаем глаза – даже Иветта тщетно силится подпереть спиной оседающий потолок.

– Разбегайтесь! Он сейчас обвалится! – орет Мороуз. Потолок резко начинает трещать, и стены кухни прогибаются. Мы все судорожно склоняемся к полу, но сверху ничего не падает.

На кухню проскальзывает Хильда – на ней сорочка с оборками и такой же красивый ночной чепец. А руки вытянуты – она с легкостью удерживает потолок на месте.

– Мне нужны доски! – кричит она.

– Да, сейчас! – откликается Фрэнк. – Сэйка, идем со мной! Иветта, ты тоже!

Мы выбегаем под проливной дождь. Ветер колотит по стенам, но Оли на страже – она удерживает воздух в спокойном состоянии там, где в стене кухни зияет дыра. Уже вымокла до нитки, но с места не двигается.

– Вам лучше поторопиться, Фрэнк! – бросает она.

– Сюда! – зовет нас тот, и мы бежим к сараю. Едва мы успеваем заскочить внутрь, как Иветта создает шар света. В сарае дожидаются сложенные штабелями доски.

– Нужно отнести все это Хильде, – говорит Фрэнк и выжидательно оборачивается ко мне. – Сэйка?

– Ох да, конечно, – я вытаскиваю из сапога палочку. – Э... – ненавижу колдовать на людях. И уж точно не хочу проговаривать заклинания в чьем-то присутствии.

С другой стороны, использование заклинаний – не совсем привычный способ работы для ведьмы. Может, его воспримут как личную блажь.

Я поднимаю палочку. Портачить нельзя. В памяти всплывает зрелище Оли, зачаровывающей деревья в Розовой роще, я глубоко вдыхаю, и нужные слова сами приходят на ум:

Сарай содрогается, штабеля начинают шевелиться. А затем взлетают в воздух и начинают складываться вместе, собираясь в один большой блок. Фрэнк опускается на четвереньки и водружает его себе на плечи, а затем кое-как выпрямляется и хрипло рычит:

– Идем!

Мы бегом возвращаемся на разрушенную кухню. Оливия и Хильда по-прежнему удерживают позиции, не давая разгулявшейся стихии развалить дом до основания. Когда Фрэнк сваливает штабель на пол, трясутся стены.

– Спасибо, Фрэнк, – Хильда поводит рукой, и доски взлетают к потолку, а херувимы наконец-то опускаются. – Всем прикрыть глаза! – кричит ведьма-архитектор.

Фрэнк нависает надо мной и Иветтой, закрывая нас собой.

Кухню заливает ослепительный свет, а затем все погружается во тьму. Рев и грохот смолкают, и повисшая тишина резко бьет по ушам.

– Опасность миновала, – заявляет Хильда.

Мы открывает глаза, но вокруг – непроницаемый мрак.

Иветта запускает очередные шары света, и становится видно, что потолок и стены стали такими, как прежде. Я замечаю места стыков, где новые доски слились со старыми. Полукруглые окна, располагавшиеся над раковиной, слегка изменили свой вид – если раньше в них были прозрачные стекла, то теперь там витражи с розовыми и алыми розами.

Напряжение мигом отпускает. Мы наконец-то в безопасности. И гроза больше не бушует прямо внутри дома. Однако повсюду по-прежнему полнейший раздрай: лужи дождевой воды, осколки стекла, щепки...

Оли наконец-то возвращается – вымокшая и измотанная. К тому же она хромает, оставляя за собой кровавые следы.

– Мне не хватит слов, чтобы выразить всю мою благодарность. Благодаря вам всем Ясеневые сады до сих пор существуют, – Фрэнк обводит взглядом кухню, задержавшись на мне взглядом на секунду дольше остальных. Он растерянно прищуривается. Сейчас, когда нас всех отпустил адреналин, он, похоже, начал задумываться, с чего это я пользуюсь палочкой и бормочу заклинания?

– Ох, да это ерунда, Фрэнк, – подает голос Оли, осторожно перешагивая через обломки, и пристраивается возле кухонной стойки. Мерри набрасывает ей на плечи полотенце.

– Ох, Оли, у тебя кровь идет! – Иветта подлетает ближе, оглядывая ее ноги.

– Этот ураган не похож на те, что налетали раньше, – Хильда поворачивается к Фрэнку. – Что происходит?

– Понятия не имею, – тот смотрит на двойные двери, ведущие во двор. Гроза снаружи не утихает. – Вероятно, магическая энергия дендрария привлекает сюда бури?

– Дело вовсе не в этом, – раздается чей-то голос.

Мы оглядываемся – на пороге кухни стоит невысокий эльф с черной всклокоченной бородой, из-под его ночного колпака выглядывают острые уши. Полосатая пижама мятая и как с чужого плеча. Должно быть, это Игнаций. Вот уж не думала, что однажды его все-таки увижу. А сам Игнаций смотрит исключительно на Фрэнка, будто никого из нас рядом нет.

– Я же сказал тебе, что досок нужно заготовить побольше. Эта буря вот-вот разрушит дом.

– Знаю, – отвечает Фрэнк. – Я велел Оли собрать побольше древесины, но буря стремительно подступала, так что ей пришлось отправиться домой.

– С каких это пор Оли начала бояться дождя? – интересуется Мороуз.

Мы оглядываемся на Оли, но та смотрит на меня. У нее на языке явно зреет достойный ответ, причем, похоже, весьма едкий. По факту я – причина того, что мы не принесли домой всю заготовленную древесину. Это я вынудила ее отправиться домой раньше. И если уж кого и винить в том, что происходит сейчас, – так только меня, и у Оли есть полное право это сделать.

Но она молча отводит взгляд.

А я делаю шаг вперед, чувствуя, как под сапогами хрустит стекло.

– Это моя вина. Я помогала ей сегодня днем заготавливать древесину, и мы вернулись раньше из-за меня.

Игнаций закатывает глаза.

– Фрэнк, ты должен был отправить их обратно.

– Какая теперь-то разница? – спрашиваю я. – Угроза миновала. Кухня восстановлена.

– Никуда она не миновала, – раздраженно стонет Игнаций таким тоном, словно я – надоедливая мелюзга, не стоящая его времени. – Потолок и стены починены, но каркас-то задней части дома – нет. И если его не привести в порядок прямо сейчас, дом рухнет.

– Но это вся древесина, которая у нас есть, – Иветта оглядывается на Хильду. – Ты можешь создать еще немного досок?

– По-моему, вы не понимаете, как работают архитектурные чары. Я не умею работать с чистыми материалами. Я не дикарка. И не умею добывать древесину.

Я провела здесь всего пару дней, а уже напортачила по полной. Это все – моя вина, значит, мне и исправлять ее. И я решаюсь это сделать, даже памятуя о том, что силы звезды осталось буквально чуть-чуть. Да, это решение наверняка позже выйдет мне боком, но я не собираюсь отступать.

И отправляюсь наружу, под ливень. Оли смотрит мне вслед такими круглыми глазами, что я резко захлопываю за собой дверь. Нет уж, я не передумаю.

Вытащив палочку, я решительно направляюсь через задний двор, чувствуя, как по спине струится ледяная дождевая вода. Как же жаль видеть сад в таком ужасном состоянии. Фруктовые деревья повыдирало с корнем, повалило набок. К счастью, платаны, растущие по краю дендрария, и арка-вход выстояли под напором стихии.

Сарай, в котором держат Вельзибел, ходит ходуном от ветра. Бедняжка дракониха. Наверное, она сейчас забилась с перепугу в какой-нибудь угол.

Дождь заливает глаза. Я оглядываюсь на дом – все столпились у ближайшего окна, пытаясь понять, что, ради всего святого, я задумала. Над группкой теней поменьше возвышается рогатый силуэт Фрэнка.

И я неожиданно понимаю, откуда у Оливии берутся силы выполнять каждую задачу. Ей просто не хочется разочаровывать Фрэнка. Потому что именно стыд за то, что мы не доделали порученную работу, заставляет меня теперь жалеть, что я не стала пахать как проклятая. Я никогда себе не прощу, Фи, если этот дом сейчас развалится, если Фрэнк лишится Ясеневых садов из-за того, что я решила сэкономить силы.

Я не хочу подвести Фрэнка. И всех его постояльцев. Они заслуживают самого лучшего. Всего, что у меня есть.

Я касаюсь кулона. Старая добрая звезда столько раз меня выручала – надеюсь, выручит и сейчас.

Взмахнув палочкой, я направляю ее на повалившееся дерево – то самое, что натворило столько дел на кухне, – а затем обрисовываю и поваленные фруктовые деревья. Кожу начинает пощипывать от разлитой в воздухе энергии, но затем я соображаю, что жар исходит от медальона. Он разогрелся так, что обжигает мне ключицу.

Деревья, валяющиеся вповалку, взмывают в воздух. То, что разрушило кухню, требует больше усилий, и я чувствую, как чары иссякают. И медальон начинает остывать.

– Нет, пожалуйста...

Я расставляю ноги пошире и становлюсь эдаким проводником – сила звезды течет сквозь мое тело прямиком в палочку. Шею жжет огнем, а деревья взлетают выше, как птицы, собираясь в стаю, и складываются в штабель, как давеча в сарае. Но в этот раз заклинание выходит более мощным, более ярким. Медальон раскаляется, рукоять палочки обжигает пальцы. Кажется, я вот-вот поджарюсь заживо – но мне все равно.

Превращение завершается, и на землю с гулким стуком падает исполинская стопка досок. Я, осев в мокрую траву, бьюсь затылком о землю. Перед глазами пляшут звездочки.

– Сэйка! – Фрэнк выскакивает из дома. – Как ты?

– Все нормально, – я придерживаю голову рукой. – Передай Хильде, что доски готовы.

Фрэнк замирает, не сразу обернувшись к дверям:

– Хильда!

Та выходит наружу. Рядом парит Мерри, придерживая над ней зонт. Хильда тут же берется за работу, направляя доски к задней части дома. Выяснив, где в каркасе появились трещины, она начинает зачаровывать их.

Я отворачиваюсь, ослепленная яркими магическими вспышками, и неожиданно чувствую, как мокрая мохнатая лапа гладит меня по голове. Приоткрыв глаз, я обнаруживаю, что Фрэнк стоит, крепко зажмурившись, дожидаясь, когда Хильда закончит колдовать, и слегка сжимаю его лапу.

Дальше мы ждем вместе.

* * *

Стоит нам вернуться в дом, как со всех сторон сыплются слова благодарности.

Все облегченно выдыхают и радуются – но только не Оливия. Она так и сидит на кухонной стойке вся мокрая, только ноги ее уже как следует забинтованы. И мрачно смотрит то мне в лицо, то на медальон, а потом, будто что-то заметив, – на мои руки.

Моим перчаткам пришел конец – шелк прожжен и изодран. А другой пары у меня нет.

Фрэнк настойчиво просит, чтобы мы разошлись по спальням и дали ему прибраться на кухне, но никто не подчиняется. Дюжины рук хватает, чтобы устранить весь бардак в считаные минуты, разобрать завалы и подмести осколки. Единственный, кто никак в этом не участвует, – Игнаций; он отправляется наверх сразу, как только становится ясно, что опасность миновала. И даже не думает хоть как-нибудь помочь.

Оли тоже участвует только на словах – раздает указания со своего места, задрав перебинтованные ноги. Мороуз в ответ любезно просит ее закрыть рот.

Когда последняя лужа наконец-то вытерта, приходит пора разойтись спать. Первыми улетают херувимы. Мороуз жалуется на темноту, и Хильда раздает всем по свечке, а сама поднимает Оливию со стойки заклинанием, чтобы той не пришлось идти пешком.

Иветта парит вокруг, сияя, будто маленькое солнышко:

– Ты сейчас летаешь прямо как я, Оли!

– Это так унизительно, – бормочет та и оглядывается: – Хиль, я и сама бы прекрасно дошла!

– Ну да, конечно, – та поднимает бровь. – Я не практиковала левитацию довольно давно, к тому же ты весьма тяжелая. Хочешь, опущу тебя прямо тут? – Она выжидательно умолкает и, когда пауза затягивается, добавляет: – Так я и думала.

С этими словами они покидают кухню. Я собираюсь уйти следом, но Фрэнк придерживает меня за плечо.

– Сэйка, можно тебя на минуточку?

Мы дожидаемся, пока кухня окончательно опустеет. Фрэнк опирается на стойку и поднимает глаза, разглядывая наколдованное Хильдой. Затем одобрительно кивает – новое окно над раковиной ему явно пришлось по вкусу – и оборачивается ко мне.

Мое сердце начинает колотиться сильнее, а к щекам приливает краска.

– Когда мы пришли в сарай, – начинает Фрэнк, – ты воспользовалась заклинанием, чтобы зачаровать доски. А затем еще одним, уже во дворе, – он задумчиво указывает за окно. – А еще ты используешь палочку. Поправь меня, если я ошибаюсь, но обычно такими инструментами для сотворения чар пользуются неведьмы. Или... или это нормальная практика и для ведьм тоже?

Я тяжело сглатываю.

– Нет, это не нормальная практика.

– Ага, – кивает Фрэнк. – Я полагал, что ведьмы обладают внутренней силой. И им не требуются ни заклинания, ни даже палочки. Есть ли какая-то причина, по которой ты...

– Мне просто так больше нравится, – лгу я, сама не зная зачем. Сейчас – как нельзя более подходящий момент, чтобы во всем признаться. Фрэнк вроде не производит впечатления того, кто не поймет или не простит. Но ложь сама соскальзывает с языка. Легко и просто. – Не беспокойтесь, я прекрасно могу использовать и собственную силу. Просто все дело в том, что мне интересны заклинания. Как и Кайе.

– О, тогда напрашивается следующий вопрос: а откуда ты черпаешь энергию для заклинаний, когда не используешь собственную силу?

Тяжело вздохнув, я расстегиваю цепочку на шее. Медальон прилип к обожженной коже, и я вздрагиваю, отрывая его от груди. Потом открываю. Изнутри вырывается облачно радужной пыли – и все. И мое сердце сжимается от ужаса. Больше ничего не осталось, Фи. Совсем ничего.

– Когда я была помладше, – прокашливаюсь я, – мы с сестрой нашли упавшую звезду. У меня оставался маленький кусочек, и он подпитывал мои заклинания последнюю пару лет. Но теперь все.

Я наконец-то решаюсь взглянуть на Фрэнка. Тот стоит, округлив желтые глаза и изумленно приоткрыв пасть.

– У тебя была упавшая звезда? И ты использовала ее остатки, чтобы спасти Ясеневые сады? – спрашивает он мягко и даже благоговейно.

Честно говоря, в горячке я вовсе не думала о Ясеневых садах. Остатки звезды я использовала, чтобы спасти самого Фрэнка. И всех остальных, для кого этот дом стал родным.

– Именно так.

Фрэнк сдавливает меня в крепких объятиях. Его одежда и мех насквозь мокрые и холодные.

– Я уже много лет не встречал подобной доброты. – Он выпускает меня, но тяжелые лапы с плеч не убирает. – Спасибо тебе, Сэйка.

– Фрэнк, я... – нужно рассказать ему правду о моей силе. Сейчас же.

Но если он узнает, что у меня нет никакого источника магии, то поймет, что как ведьма я бесполезна. И тогда мне придется захоронить тебя, Фи, а потом меня посадят на ближайший поезд и отправят отсюда подальше. Даже сейчас я по-прежнему трушу.

– Я по-прежнему могу приносить пользу Ясеневым садам. И помогать Оливии в ее работе.

Правда, я не имею ни малейшего понятия, как справлюсь с тяжким трудом без заклинаний, но придется что-нибудь придумать. Я не хочу проводить церемонию прощания с тобой, Фи, и возвращаться к прежней пустой жизни. Просто не могу.

– Не нужно, – Фрэнк запускает руку в собственную гриву, – если ты еще не передумала, у меня есть для тебя другая работа.

Я моргаю от неожиданности.

– А как же Оли?

– На мой взгляд, она и сама неплохо справляется. А я хочу поручить тебе очень важное дело. Что скажешь?

Я вспоминаю, каким ледяным взглядом меня сверлила Оливия.

– Ну, если, по-вашему, так будет лучше...

– По-моему, будет, – он хлопает меня по плечу и направляется к выходу. – Подробности обсудим утром.

* * *

Когда я добираюсь до спальни, под дверью обнаруживается свеча и маленький замшевый мешочек. К завязке прицеплена записка: «Это тебе, на замену испорченной паре. Оли».

Я вытряхиваю на ладонь содержимое мешочка – это оказывается пара бежевых кожаных перчаток. Прочных и куда более подходящих для работы, чем мои шелковые. Я натягиваю их на руки и разглядываю, как сидят. А сидят они идеально.

Оглядываюсь по сторонам и, не успев толком задуматься, что и зачем делаю, стучусь в комнату Оливии. Изнутри доносится стук, и я резко вспоминаю, что у нее изранены ноги.

Она выглядывает в коридор, опираясь на трость, – и, заметив меня, изумленно округляет глаза.

– Ох, прости, я вовсе не хотела тебе мешать.

Тот странный голубой свет по-прежнему льется из комнаты, но Оли прикрывает дверь, так что заглянуть внутрь я не успеваю.

Интересно, одна она сейчас или с кем-то. А то на поминки по Джулианне собралось немало хорошеньких ведьм и симпатичных колдунов. И любой из них, а то и целая компания, сейчас может оказаться у Оливии в комнате.

Но та лишь усмехается:

– Ты ничуть не помешала. Понравились? – указывает она глазами на мои руки, облаченные в перчатки.

И я поднимаю их повыше, чтобы она сама все увидела.

– Весьма. Они восхитительны. Где ты их взяла?

– Это был подарок, но, на мой вкус, чересчур роскошный. Мне подумалось, что тебе они понравятся.

Я улавливаю скрытую иронию в ее словах, но игнорирую ее.

– Что ж, в любом случае – спасибо. А как твои ноги, совсем плохо?

– Левой досталось побольше, чем правой, – Оли приподнимает ногу. – Так что на выздоровление, похоже, уйдет некоторое время. Чай Хильды помогает только при мелких недугах.

– Ради всего святого, о чем ты вообще думала? – качаю я головой. – Бродить по острым щепкам и битому стеклу, когда на тебе нет обуви... Ты хоть когда-нибудь думаешь о себе?

– Ой, кто бы говорил! – Оли насмешливо скалит клыки.

– Не совсем понимаю, о чем ты.

– О той твоей выходке во дворе, – Оли кивает в сторону выхода. – Обязательно было из себя героиню корчить, а? Взяла и побежала собирать деревья. Это могла сделать и я, и Хильда, но нет, тебе...

– Ушам своим не верю, – фыркаю я. – Это могла сделать ты? Ведьма с изрезанными ногами? Или Хильда, та самая Хильда, которая не устает напоминать, что занимается исключительно архитектурным чародейством? Еще варианты?

Оли замолкает. И я даже отчасти наслаждаюсь этим моментом – судя по ее молчанию, этот раунд словесной дуэли за мной.

– Тебе ведь это дорого обошлось, да? – спрашивает она, указывая на ожог у меня на груди. – А куда делся твой дорогущий медальон? – Оли поднимает взгляд и смотрит мне прямо в глаза. – Знаешь, я тоже умею замечать мелочи. Ты не летаешь. Ты используешь палочку... а та пухлая дамочка на церемонии прощания заявила, что ты в начальных классах была лучшей ученицей. Ну так и зачем лучшей из ведьм палочка? Палочки – для тех, кто не умеет фокусировать силу.

Я напряженно сглатываю.

– К чему ты клонишь?

– Я слышала тебя. Там, в Розовой роще. Ты использовала заклинание.

В коридоре повисает тишина. Только откуда-то из дальнего конца доносится тихий стук дождя в оконное стекло. Оли сверлит меня взглядом, но я нахожу силы не стушеваться.

– Ты вообще ведьма? – спрашивает она.

– Конечно же, я ведьма.

– Но у тебя нет никакой внутренней силы, – раздумчиво тянет Оли, похлопывая себя по груди для большей наглядности. – Ты не настоящая ведьма.

– Я ведьма.

– Тогда откуда ты черпаешь свою силу?

– Не скажу.

– Дай угадаю – из медальона? – Она прищуривается и так пристально меня рассматривает, что мне хочется прикрыться. – И судя по тому, как основательно ты выложилась тогда, во дворе, полагаю, ты всю ее исчерпала?

Да чтоб ее... Вот обязательно быть такой проницательной? Интересно, а когда я о чем-то догадываюсь насчет остальных, они тоже себя так чувствуют? Отвратительное ощущение...

– Да, больше у меня ничего не осталось.

– Ох, – Оливия изумленно усмехается и опирается на трость. – Слушай, похоже, я должна перед тобой извиниться, а? Не знала, что у тебя дефицит силы. Ты родилась такой?

– Что? Нет-нет, – я мотаю головой, – если кто и должен извиняться, так это я – всю работу тебе сегодня испортила, потому что не представляла, что эти доски и впрямь окажутся настолько важны. Мне следовало быть более честной. Прости.

– А Фрэнк знает, что ты больше не можешь творить заклинания?

Внутри все сводит от стыда. Я качаю головой.

– Что ж, полагаю, тебе стоит побыть честной и с ним, – вздыхает Оли. – Он не такой злой, каким кажется.

Я все расскажу Фрэнку. Однажды.

– Он поручил мне какую-то другую работу. Но я по-прежнему готова помогать тебе по дому.

– Не надо, – отмахивается Оли. – Просто делай то, что тебе поручает Фрэнк. Здесь тебе будет лучше. И куда меньше возможностей меня бесить.

Я понимаю, что рассердила ее сегодня, но сейчас, когда она сама призналась, хочется только сжать покрепче зубы и дать отпор.

– А кто сказал, что ты меня не бесишь?

– Что? – губы Оливии растягивает лукавая улыбка.

– Ты себя так ведешь, будто весь мир – здоровенная магическая игрушка. Называешь меня принцессой и лентяйкой...

– Эй, полегче, – смеется она, – я ни разу не назвала тебя лентяйкой!

– Но подразумевала это. И это бесит больше всего. Я не чураюсь тяжелого труда. Да, не вкалываю, как некоторые дуры, в разгар бури, но это не значит, что и не пашу вовсе. И ты тоже меня бесишь.

Оли замирает, изумленно распахнув рот. А затем хохочет, и этот веселый смех звенит, как легкий, свежий ветерок. Убрав с лица непослушные кудри, она переносит вес на менее пострадавшую ногу.

– Не понимаю, что тут такого смешного, – хмурюсь я.

– Да будь оно все проклято, Сэйка, – Оли наконец-то смотрит на меня, по-прежнему широко улыбаясь, а темные глаза влажно блестят. – Пожалуй, мы подружимся.

Вот тут уже моя очередь замереть и хлопать ресницами. Голова кружится, будто вот-вот отвинтится от тела. Это что она сейчас такое сказала, Фи?

А Оли как будто решает меня добить и продолжает:

– По-моему, ты не такая противная. И очень смешно изъясняешься, – она усмехается.

Глаза начинает резать. Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас была жива, Фи. Ты бы смогла подсказать мне, как на это ответить.

– Но! – поднимает палец Оливия. – Не более того! Тебя очень весело дразнить.

М-да, вы только полюбуйтесь на нее. И комплимент сказала, и с грязью смешала – буквально в одну реплику.

– И зачем ты мне все это говоришь? – я наконец-то вспоминаю, как дышать. И у меня даже получается убедить себя, что глаза слезятся от банальной сухости.

Оли пожимает плечами.

– Иногда у людей складывается обо мне ложное представление. Так что, если ты собираешься остаться здесь, стоит сразу предупредить: я и насмешки – одно и то же. Но больше ничего, – она протягивает мне руку.

Я смотрю на нее, наконец-то получив возможность разглядеть татуировки поближе. Они огибают ее пальцы и запястье, как змеи. А на левой руке – простенькое серебряное колечко.

– Больше ничего, – я натянуто улыбаюсь и пожимаю протянутую руку.

– Вот и славно. Тогда увидимся утром, – с этими словами она хромает в спальню и закрывает за собой дверь. Я наконец-то выдыхаю и смотрю на новые перчатки. А потом сжимаю кулак, чувствуя, как натягивается выделанная кожа.

Глава девятая

1 мая

Упавшая звезда опять не дает мне покоя. Она жжет руки, но я все равно продолжаю ее сжимать. А ты на этот раз стоишь рядом, весело смеешься и цепляешься за мой локоть. И это выглядит странно, потому что на этот раз маленькая девочка – ты, а старшая сестра – я.

– Возьми ее, Сэй, – говоришь ты мне, – и позволь ей тебя исцелить.

Ох, как же приятно слышать твой голос – будто ласковое солнце согревает мне лицо. И от этого и больно, и сладко, и хочется жить.

Мне хочется поговорить с тобой, пусть даже и во сне. Но ты исчезаешь, а я просыпаюсь.

Солнце, встающее над далекими горами, заглядывает в спальню. Буря давно угомонилась, только по стеклу еще кое-где сползают оставшиеся капельки.

Я сжимаю медальон в пальцах. Звезды больше нет, Фи. И даже после хорошего ночного отдыха я, честно говоря, так и не знаю, какие чувства у меня вызывает этот факт.

Мы нашли эту волшебную вещь вместе. Она была последним, что мы с тобой делили на двоих. И теперь ее больше нет.

Я с тяжким вздохом поднимаюсь, и спина откликается болью. Это что-то новенькое. Обычно по утрам ноют суставы, но сегодня еще и колени почти не гнутся. Так что я некоторое время сижу на краю кровати и массирую ноги. Понятия не имею, что происходит.

Превозмогая ноющую боль, начинаю одеваться. Фрэнк хотел поговорить со мной прямо с утра.

Но в гостиной его нет. И в библиотеке. И в столовой.

Наконец выясняется, что он в саду – об этом мне сообщает Мерри, когда я захожу на кухню. При свете дня изменения, внесенные Хильдой, становятся еще заметнее. Даже с учетом острой нехватки материалов она прекрасно справилась с ремонтом. Сквозь цветной витраж над раковиной льются солнечные лучи. На поясках кладки над шкафами появились резные узоры.

Херувимы порхают по кухне, готовя завтрак. К счастью, бо́льшая часть горшков и сковородок благополучно пережила ночную катастрофу. Мороуз висит над плитой, с ворчанием переворачивая жарящиеся сосиски.

– Надеюсь, ты любишь ангельское месиво, – говорит он мне.

– Ангельское месиво?

Мороуз смеется, и Мерри шлепает его по руке.

– Это не «ангельское месиво», а «ангельская каша». Мама нам в свое время такую готовила. Это хлопья из небесного зерна, которые ангелы едят на завтрак.

Мерри пристраивает горшочек на плиту, и я заглядываю внутрь – там булькает что-то зловеще серое и пугающе неоднородное. Оливия как-то говорила, что повара из братьев так себе. Удивительно, почему их все равно отправляют дежурить по кухне.

– Ну, пахнет вкусно... С нетерпением жду завтрака, – вымученно улыбаюсь я и разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Сэйка, погоди, – останавливает меня Мерри. – У меня к тебе есть вопрос, – он оглядывается на брата. Тот по-прежнему занят сосисками.

– Валяй, говори уже, что ты там хотел сказать. Я не собираюсь подслушивать, – оглядывается в ответ Мороуз.

Мерри качает головой.

– Ладно, я хотел спросить, нет ли у тебя желания присоединиться к нам с Иветтой на встрече книжного клуба?

– Как здорово! – я осторожно перевожу взгляд с одного брата на другого. – А почему мы шепчемся?

– Ну, это в каком-то смысле тайный клуб. Мы устраиваем пикник и обсуждаем книги, которые читаем. И берем с собой вино и закуски. А Мороуз дуется, потому что мы его больше не приглашаем.

– Больше? – переспрашиваю я со смешком. – Звезды милосердные, а что же он натворил?

– Ну...

– Ничего я не натворил, но меня ложно обвиняют в том, что я целиком сожрал клубничный торт Иветты, – откликается Мороуз и укоризненно тыкает лопаткой в сторону брата, – и почему-то никто ничего не говорит обжоре Филу про его куски!

– Фил ничего не ест! – орет Мерри. – Я знаю, что это был ты! К тому же все, чем ты занимаешься на этих встречах, – ноешь, что в книгах нет картинок!

– Ага, конечно! – отмахивается Мороуз и снова сосредотачивается на сосисках.

– Вот видишь? – выразительно оглядывается на меня Мерри.

– Вижу, – смеюсь я. – С радостью присоединюсь к вашей компании. Правда, должна сознаться, что последний раз читала что-то несколько лет назад.

– Ничего, – херувим улыбается и возвращается к булькающему на плите горшочку. – Мы будем очень рады, если ты не передумаешь.

Я отправляюсь во двор, но до моих ушей еще долетают отголоски продолжающейся перебранки.

– Ага, значит, сначала вы позвали в компанию Фила, а теперь Сэйку? – ворчит Мороуз. – Это что, по-твоему, честно?

– У тебя сосиски горят...

Забавная болтовня на кухне разительно контрастирует с чудовищным состоянием сада, пострадавшего от ночного урагана. Там, где прежде росли фруктовые деревья, зияют глубокие ямы. Шпалеры для огурцов и помидоров опрокинуты и сломаны. Клумбы разворочены, цветы помяты.

Зато дендрарий, к моему немалому облегчению, стоит нерушимый, и магическая энергия, исходящая оттуда, щекочет мне кожу.

Фрэнк поднимается из подвала с двумя большими ведрами, полными чего-то жидкого. Так непривычно видеть его в грязной фланелевой рубашке вместо привычного кардигана и подтяжек. А мех на голове убран под бандану, чтобы не лез в глаза.

– Вам помочь чем-нибудь? – окликаю я, подходя ближе.

Фрэнк вздрагивает от неожиданности.

– Ох, доброе утро, Сэйка. И нет, не надо – я, пожалуй, и сам справлюсь.

Я направляюсь следом за ним к сараю, чувствуя себя невероятно пафосно разодевшейся для целого дня тяжелой работы.

– Вы хорошо выспались после такой тревожной ночи? – спрашиваю я.

Мы доходим до сарая Вельзибел, Фрэнк с кряхтением ставит ведра на землю и вытирает лапы об джинсы.

– За всю ночь глаз не сомкнул, – вздыхает он и касается дверей сарая. Доски основательно растрескались. – Прошлая ночь обошлась мне гораздо дороже, чем показалось сначала. Дом в порядке, но еще многое предстоит починить. И придется погодить с церемониями до тех пор, пока мы не приведем все в порядок, – он вытаскивает из заднего кармана широкую малярную кисть и макает в одно из ведер.

Жидкость поблескивает в лучах утреннего солнца. Когда Фрэнк проводит кистью по доскам, краска на них темнеет, а расколотые щепки сливаются воедино.

– Одна ведьма на рынке торгует этим составом, – поясняет Фрэнк. – Чинит буквально все и уже сберег нам немало денег и времени.

Я киваю, глядя на собственное расплывчатое отражение в мутной поверхности раствора. И впрямь чудесное снадобье. Я засучиваю рукава.

– Если у вас найдется еще одна кисть, я с радостью вам помогу.

– Сэйка, это вовсе не обязательно.

– Тогда я могу посмотреть, не отложила ли Бел еще яиц...

– О, не нужно, я... – Фрэнк моргает и растерянно смотрит на меня. – Забыл, что хотел сказать.

Его взгляд скользит по моему лицу, будто в поисках ответа.

– Ну, вы упоминали, что у вас для меня есть какая-то другая работа.

– Ах да! – Желтые глаза обрадованно сверкают. – Идем со мной, – он откладывает кисть и ведет меня обратно к дому.

Миновав кухню, мы поднимаемся по лестнице и останавливаемся на площадке второго этажа. Я уже и забыла, какие здесь низкие потолки. Фрэнк кое-как пригибает голову, пытаясь занимать как можно меньше места, пока мы идем по коридору.

Наконец он стучит в дверь по левой стороне.

Та открывается – и перед нами возникает Игнаций с трубкой в зубах, небрежно теребящий подтяжку штанов. Странно как-то, честно говоря – вроде еще так рано, а он уже на ногах...

– Ты должен был прийти раньше, – заявляет Игнаций, глядя на Фрэнка. Мое появление у него никаких эмоций не вызывает. – Подозреваю, ты забыл. Заходи.

Комната Игнация такая же просторная, как и моя, только помимо спальни у него еще есть маленькая кухонька с раковиной, посудным шкафчиком и плитой. Как-то это слегка нечестно.

Мебель рассчитана на эльфов, так что я едва не касаюсь коленями груди, усевшись на диван. Фрэнк благоразумно предпочитает постоять.

Все доступное место в комнате Игнация, от дощатого пола и до низенького потолка, занимают книги. Они валяются повсюду, включая кровать. Интересно, а где он спит-то?..

Возле окна, выходящего во двор перед домом, – рабочий стол, заваленный бумагами, перьевыми ручками и очередными книгами. Но больше всего мое внимание привлекает матово-черный котел, установленный в кухоньке. Похоже, Игнаций занимается зельями.

Устроившись на стуле возле стола, эльф в последний раз затягивается, выпускает дым и откладывает трубку. И, посуровев, смотрит на меня:

– Значит, с этой минуты мы с тобой работаем вместе?

– То есть? – я оглядываюсь на Фрэнка.

– Я рассказал Игнацию о твоей звезде.

– Той самой звезде, которой у меня больше нет?

– Но ты имела дело с ее силой. И можешь рассказать Игнацию все, что знаешь об упавших звездах. И заклинаниях. Я видел, что ты творила, Сэйка. Твои импровизированные заклинания выходят очень мощными. И не нужно быть ведьмой, чтобы это понять.

Я невольно оглядываюсь на котел.

– Даже если я расскажу все, что знаю, какая от этого польза? Вы же не ведьмы. И не можете творить чары.

– Без источника силы – нет. А ты сама сказала, что звезда дала тебе столько силы, что не приходилось использовать собственную. Неведьмы или чудовища вроде меня могут чародействовать, если получат правильные инструменты.

– Пожалуй, да... – я чувствую, как Игнаций сверлит меня взглядом, посасывая трубку. – Значит, именно этим вы целый день и занимаетесь? – спрашиваю я. – Запираетесь и балуетесь магией?

– Балуюсь... – цедит Игнаций. – Может, лучше поинтересуешься, как мне удалось сегодня ночью спасти тебе жизнь, да и всем остальным тоже?

– Хватит, – вмешивается Фрэнк, загораживая меня. Игнаций поудобнее откидывается на стуле. Повисает молчание – Фрэнк явно плохо представляет, как продолжать разговор, чтобы ненароком не задеть чью-то больную мозоль.

– А как вы поняли, что нам грозит опасность? – спрашиваю я, вытягивая шею, так как Фрэнк по-прежнему загораживает Игнация. – Вы читаете будущее?

– Ты так это преподносишь, как будто я какой-то жалкий ярмарочный гадатель, – эльф слезает со стула. – Я считываю и анализирую магические закономерности мира природы. Я изучаю землю, воздух, горы, в недрах которых родятся те же магические компоненты, что существуют и в твоем теле, – он тычет пальцем в мою сторону. – Я занимаюсь настоящими честными исследованиями, в отличие от невежественной колдуньи, которая даже не понимает, каким образом чары и заклинания вообще работают.

– Я зачем сюда пришла – гадости выслушивать? – оглядываюсь я на Фрэнка.

– У тебя есть невероятно ценные сведения и опыт, Сэйка, – очень мягко отвечает он, кажется, больше для того, чтобы уравновесить резкие слова Игнация. – К тому же я и сам был с тобой не до конца честен.

– Тебе не обязательно ей что-то рассказывать, – эльф меряет меня взглядом.

– Нет, я хочу, – Фрэнк тоже смотрит на меня. – Бури, налетающие на Ясеневые сады, отличаются от обычных. И происходят все чаще. А та, что разразилась сегодня ночью, – худшая из всех, что мы видели.

– И почему так?

Фрэнк отводит взгляд, и вместо него отвечает Игнаций:

– Именно это я и пытаюсь выяснить. Дом продолжает разваливаться, а предсказания не позволяют заглянуть достаточно далеко в будущее. Так что, когда я говорю, что нам понадобятся материалы для ремонта, Фрэнк обязан меня послушаться, или Ясеневые сады непременно сгинут.

Фрэнк молчит – судя по всему, Игнаций говорит правду.

– А зачем вам нужны сведения об упавших звездах? – спрашиваю я, и Фрэнк берет со стола лист бумаги с какой-то схемой.

– Эй! – сердито восклицает Игнаций.

Фрэнк разворачивает схему – это оказывается карта звездного неба, а над ней – изображение высоких массивных деревьев.

– Скоро случится парад звезд.

Игнаций закатывает глаза и добавляет:

– И одна упадет аккурат в Розовую рощу.

– Ох...

«Ох», да. Это все, что я могу сейчас сказать, честное слово.

Упавшая звезда? Здесь? Это ведь могущественная штука. Источник невероятной магической силы – один такой уже чудовищным образом изменил мою жизнь. И твою тоже, Фи.

– Но это же невероятная мощь! Куда она пойдет? Просто на... ремонт дома? Или восстановление сада? – Меня даже потряхивает слегка. – Это же упавшая звезда. Она способна изменить саму судьбу, понимаете? С ее помощью можно исцелить любой недуг, перевернуть моря и горы, и...

И даже воскресить мертвого.

Фрэнк наконец-то присаживается со мной рядом, и маленький диванчик прогибается под его весом, так что я невольно наклоняюсь к нему.

– Сэйка, отремонтировать дом – не проблема. Дело в другом: из Ясеневого сада исчез какой-то важный элемент. Я не совсем понимаю, в чем причина – то ли просачивается магия из дендрария, то ли дом просто разваливается от старости... Но с помощью этой звезды, пользуясь результатами исследований Игнация, мы, вероятно, сможем восстановить баланс...

Я перевожу взгляд с Фрэнка на Игнация и обратно. Значит, они хотят использовать звезду, чтобы починить дом. Ну, в этом нет ничего дурного.

– И что требуется от меня? – спрашиваю я со вздохом.

– Помоги составлять заклинания для дома. Игнацию, видишь ли, приходится разрываться между ремонтом и подсчетами, когда именно упадет звезда. А увлечен он исследованиями. Если ты подскажешь ему, как лучше использовать звезду, это будет вовсе замечательно.

– Сделаю все, что в моих силах.

Фрэнк облегченно выдыхает.

– Не то чтобы я особо верил в судьбу, но мне кажется, что именно она привела тебя сюда, Сэйка. Ты можешь спасти Ясеневые сады. Тем самым и меня.

Знаешь, Фи, если быть откровенной до конца, то, потеряв звезду, я начала чувствовать себя ущербной, словно пропала часть самой меня. Та, которой я гордилась: мой талант лихо составлять заклинания, моя сущность ведьмы.

Но в то же время я испытала и некое облегчение. Больше не придется тревожиться из-за каждой капельки силы. И, честно говоря, я даже с радостью предвкушаю тот момент, когда сумею проявить себя вовсе без магии. Лишившись ее, я наконец-то смогу выяснить, на что способна сама.

А теперь появился новый искус – еще одна звезда. И я отчаянно жалею, что об этом узнала.

Но Фрэнку нужна помощь. И повернуться к нему спиной, зная, как сильно он в этой помощи нуждается, я не в силах.

– Мне тоже кажется, что меня привела сюда судьба.

Фрэнк хлопает меня по колену и встает с дивана. Изогнутое сиденье выпрямляется, и меня едва не подбрасывает.

– У вас двоих впереди немало работы. Так что я принесу вам завтрак сюда, наверх.

– Если сегодня на кухне дежурят те безмозглые херувимы, то я пас, – заявляет Игнаций.

Я вспоминаю про «ангельскую кашу», бурлившую на плите у Мерри.

– Честно говоря, я тоже.

– Вы оба не представляете, что пропускаете, – смеется Фрэнк. У самой двери он оглядывается: – Да, Сэйка, еще один момент. Очень прошу тебя – никому ни слова. Никто не знает ни о звезде, ни об истинном состоянии дома, и я не хочу, чтобы они начали волноваться.

– Конечно, Фрэнк, – киваю я. – Даю слово.

* * *

Игнаций раздраженно стонет и записывает в блокнот несколько слов, а затем снова поднимает глаза на меня.

– Ты что, нарочно это делаешь?

Я пожимаю плечами.

– Не понимаю, о чем вы.

Он скрежещет зубами.

– Какое самое мощное заклинание ты накладывала с помощью звездной силы?

– Честно говоря, так сразу и не вспомню. Кажется, у меня чай остыл, и я решила его подогреть?..

Игнаций смотрит на меня в упор:

– Ладно, расскажи, как ты ее вообще нашла?

– Я... – Перед мысленным взором вопреки желанию всплывает та самая картина. Вот мы с тобой носимся на лужайке за бабушкиным домом, Фи, а потом внезапно начинается парад звезд и так же стремительно заканчивается. Мы с тобой видим, как одно из ярких пятнышек света отрывается от стайки и летит вниз. Поначалу зрелище очень величественное – сверкающая белая точка медленно спускается к земле. С каждой секундой она падает все быстрее, ее сияющий хвост истончается и гаснет, как молния, а затем она врезается в землю. Поднявшийся ветер сбивает нас с тобой с ног.

Окрыленные восторгом и любопытством, мы несемся сквозь высокую траву к месту падения – я еще помню, как хлопал твой синий шарфик на ветру. Ты обожала этот шарфик и носила бы его с любым платьем, если бы мама тебе разрешала.

Наконец мы находим звезду на дне большого кратера. Оттуда льются белый свет и горячий воздух. Мы подходим ближе и едва не задыхаемся от черного дыма, поднимающегося от звезды. Я падаю на колени, заходясь кашлем, а ты стаскиваешь шарфик с шеи и закрываешь мне лицо.

И вот так, без шарфа, ты, набравшись смелости, спускаешься в кратер и подбираешь звезду. Поначалу она обжигает тебя, но от твоего прикосновения остывает. И оказывается куда меньше, чем я ожидала, – аккурат на твоей ладони помещается.

Ты протягиваешь мизинец, и я цепляюсь за него своим – и мы даем друг другу обещание. Этот момент, эта сила, этот секрет – они только наши. И мы никому не расскажем о чуде, которое нам довелось увидеть.

Сэйка, что ты натворила?..

Глаза начинает резать, и я моргаю. А потом невольно принимаюсь теребить кончик синего шарфика. Твоего синего шарфика.

Снова сосредоточившись на Игнации, я прокашливаюсь.

– Я была маленькой. И это было так давно, что я почти ничего не помню.

– Ладно, – эльф решает не настаивать. – Раз не хочешь ничего рассказывать, то тогда сиди где сидишь и не шуми, – он поворачивается спиной и берет книгу из стопки, лежащей на столе.

Я замираю, сложив руки на коленях. Потом, оглядев комнату, обнаруживаю, какой же в ней чудовищный свинарник. Не понимаю, как в таком бардаке вообще можно на чем-то сосредоточиться.

– Что ж... – начинаю я.

– Нет, – Игнаций берет трубку и умело разжигает ее.

– Откуда вы знаете, о чем я хотела сказать?

– Я не хочу, чтобы ты прибирала мою комнату, – Игнаций выпускает облачко дыма, – меня вполне устраивает ее состояние.

Я встаю – и колено хрустит. Да что ж такое-то? Не понимаю, что происходит с моим телом. Игнаций с любопытством меня рассматривает, и я решаю нарушить неловкое молчание:

– А, поняла. Вы – предсказатель, а еще умеете мысли читать. Вам с Хильдой стоит организовать свой клуб.

– Я не предсказатель. Я считываю и анализирую закономе...

– Ладно, ладно, называйте это как хотите, – я скрещиваю руки на груди и меряю комнату взглядом. – А расскажите мне, каким образом вы узнали о надвигающейся буре и о том, что она едва не разрушит дом?

– Значит, тебе все выложи, а ты сама промолчишь? – усмехается Игнаций. – Кажется, одна ведьма слишком высоко себя ценит.

– А один старый эльф слишком много ворчит. И ведет себя невежливо и неприятно. Естественно, я не желаю делиться с ним сокровенными тайнами.

– Старый? Да мне всего две сотни лет.

– Послушайте, – качаю я головой, – да, наше общение с самого начала не сложилось. Но Фрэнк хочет, чтобы мы работали вместе, а так у нас ничего путного не выйдет. Давайте для начала познакомимся как следует? – Я протягиваю руку. – Здравствуйте, меня зовут Сэйка, я – ведьма музыки и недавно прибыла в Ясеневые сады.

Игнаций смотрит на меня абсолютно равнодушным взглядом. Затем медленно вынимает трубку изо рта и выдыхает дым в мою сторону.

– Я знаю, кто ты такая. Я видел, как ты явилась сюда пешком в первый день. Недотепа, промокшая до нитки.

– Да почему все считают меня недотепой?..

– А больше о тебе ничего знать и не нужно.

Я отхожу на шаг, чтобы еще разок внимательно осмотреть комнату.

– Ладно, тогда я сейчас тоже все проанализирую и выведу собственные наблюдения о вас.

Я подхожу к стеллажу возле кухоньки – в нем полно древних реликвий весьма высокого качества: бронзовый компас в закрытом чехле, поднос ручной работы, на котором одиноко лежит кольцо – широкая металлическая полоска, украшенная бриллиантами и крупным оранжевым самоцветом. На пухлые пальцы Игнация такое вряд ли налезет – слишком маленькое.

– О, а это что такое? Оно принадлежало вашей матушке? Или бабушке?

Я успеваю взять кольцо в руки всего на мгновение – Игнаций мигом вскакивает на ноги и оказывается рядом со мной. И, подпрыгнув, выхватывает у меня кольцо.

– Ладно, ладно, хорошо! – он мрачно топает обратно к столу, швыряет кольцо в нижний ящик и задвигает его ногой. – Я знал, что буря обрушится на дом, потому что разглядел закономерности в движении облаков и в поведении птиц над Ясеневыми садами. Что же до моих магических исследований... – он тянется через стол, вытаскивает учетный журнал и показывает мне: – Я веду перепись всех бурь, что происходили здесь: когда это случилось, какой силы был дождь, насколько серьезны повреждения. Сила каждой бури прямо пропорциональна степени ущерба – впрочем, чтобы это понять, не надо быть ученым, правда? – Игнаций закрывает журнал. – Я просчитал, что прошлой ночью разразится сильная буря, а значит, ущерб будет нанесен катастрофический. Тогда я велел Фрэнку запастись волшебной древесиной заранее, чтобы подготовиться к ремонту. Но твоими стараниями мы этого сделать не смогли, как ты помнишь.

– Я уже извинилась, – бурчу я, стараясь не краснеть, – и все исправила, верно?

Игнаций устраивается на рабочем месте и снова смотрит в книгу.

– Тебе повезло. Но, полагаю, в магических вопросах удача – самая дорогая валюта из всех.

Я прикусываю щеку изнутри.

– Спасибо, что спасли нам всем жизнь. И извините за то, что не поблагодарила раньше.

Игнаций ничего не отвечает, целиком сосредоточившись на книге.

– И... – добавляю я со вздохом, – ...мы нашли звезду на заднем дворе бабушкиного дома.

Эльф поднимает голову, но поворачиваться не спешит, а тихонечко берет ручку и начинает записывать.

– А где она живет? – уточняет он, и я смеюсь:

– Можете мне не верить, но, честно, не помню. Я была совсем маленькой. Но жила она в другой стране, если эта информация как-то поможет.

Игнаций, по-прежнему не оборачиваясь, делает несколько пометок в блокноте.

– Продолжай.

– Звезду мы с сестрой нашли вдвоем. Кажется, это случилось где-то около полудня...

Я рассказываю ему всю историю, расхаживая по комнате туда-сюда. За все это время эльф не поднимает на меня глаза, и, честно говоря, так даже лучше. А мне, после того как я наконец-то с кем-то поделилась этой историей, становится немного легче.

К тому же, не глядя на Игнация, я как бы рассказывала ее самой себе, будто в этой пыльной комнатке, заставленной барахлом и заваленной книгами, больше никого нет. И я не нарушаю обещание, данное тебе, Фи. Это по-прежнему наш с тобой секрет. Только наш с тобой – и он останется таким навеки.

Глава десятая

5 мая

Проходит несколько дней, и ноги Оливии более-менее заживают – по крайней мере, до такой степени, что она снова может ходить, а не сидеть у себя в комнате целыми днями.

Обычно я разговаривала с тобой каждый день, Фи. И никогда еще так долго не обходилась без этого общения.

Все эти дни я невероятно уставала. Меня отправляли в комнату к Игнацию прямо с утра. Я перестала спускаться в общую столовую – теперь мои завтраки проходили в компании эльфа и горы пыльных книг. А еще выяснилось, что помощь Игнацию в его исследованиях освобождала меня от дежурства по кухне. И это даже радовало бы, но я все равно испытала легкий укол стыда, когда вчера за ужином Мороуз громко высказался на эту тему.

Фрэнк спокойно ответил, что мы с Игнацием заняты важным делом, и на этом тему закрыли. Все продолжили есть, однако это не избавило меня от гнетущей тяжести на душе. Мне хочется больше помогать по дому. Я устала целыми днями читать зубодробительные тексты. И поэтому сегодня утром попыталась как-то изменить ситуацию.

Встав еще до рассвета, оделась и тихонько спустилась вниз. Снаружи еще царил сумрак, но, проходя мимо окон, я заметила, как небо над горами светлеет, вышла во двор – ночной холодок еще не рассеялся, а небо неохотно расставалось с темным платьем, – и, глубоко вдохнув, зашагала к сараю, нервно вертя в пальцах пустой медальон. Хотелось надеяться, что Вельзибел еще не проснулась и я смогу зайти внутрь и выйти, не потревожив ее.

* * *

К тому моменту, когда я выбираюсь из сарая, уже совсем рассвело. Сердце бешено колотится, со лба струится пот, но в руках у меня – последние яйца из гнезда Вельзибел. Я умудрилась вытащить все четыре прямо из-под нее. Четыре!

Губы растягивает глупая улыбка, и я смотрю в безоблачно-голубое небо. Я это сделала, Фи. Без всяких заклинаний. Я и сама по себе на что-то способна.

Впрочем, стоит отметить, что под конец Вельзибел все-таки проснулась и плюнула в мою сторону огнем, но я успела увернуться – замешкайся хоть на секундочку, и мой прах пришлось бы высаживать рядом с твоим, Фи.

* * *

– Это что еще такое? – прохладно-снисходительно интересуется Оливия, когда я вношу яйца на кухню. Она по-прежнему опирается на трость, стараясь не нагружать левую ногу – та все еще перемотана. – Решила поразвлечься с Бел? – она наливает в кувшин воды из крана бака.

– Решила помочь еще хоть чем-нибудь, кроме круглосуточного чтения книг, – я пристраиваю яйца на стойку и закрываю кран. – А тебе стоило бы отдыхать.

– Я вполне в состоянии поработать, – Оли тянется за сковородками, развешенными над плитой, и ее трость падает на пол. Она так и замирает, поджав левую ногу, мучительно соображая, что сделать в первую очередь – поднять трость или все-таки попытаться дотянуться до сковородки.

– Ну-ну, работай, – я отступаю на шаг, скрестив руки на груди.

Оли что-то бурчит себе под нос и прыгает на правой ноге за укатившейся тростью, а потом возвращается к плите и тянется за сковородой.

– Возможно, на готовку у меня сейчас уходит чуть больше времени, но я устала беречься. Нужно превратить деревья, что остались в Розовой роще, в доски и доставить их сюда. Починить генератор. Фрэнк уже весь свой волчий хвостишко измочалил, занимаясь ремонтом, а это мое дело...

Я встаю на цыпочки и снимаю сковородку, до которой Оли никак не может достать.

– Тогда позволь мне помочь. Ты пострадала, защищая общий дом. И тебе нужно полностью восстановиться, – я передаю ей сковородку. – Так что уступи мне дежурство по кухне.

Оли, погруженная в глубокие раздумья, разжигает конфорку.

– Тебе нельзя. Фрэнк говорит – ты занята важной работой, – говорит она совершенно беззлобным тоном, но мне все равно становится совестно.

– Последние два дня я только и делаю, что читаю старые пыльные книги. Мне нужно заняться чем-то еще, – я подхожу к морозильному ларю – тот почти пуст. – А куда подевалась вся еда?

Оли пожимает плечами, забирая со стойки куриные яйца, и по одному разбивает их в миску.

– Это все, что у нас осталось. Буря уничтожила сад. Мороузу нечего возить на рынок, но благодаря тебе мы сможем продать там яйца Бел. – Она взбалтывает белки и желтки и выливает их на раскаленную сковороду, а затем кивает в сторону буфета: – Раз ты все равно тут стоишь, достань буханку хлеба. Он не больно-то свежий, но лучше его съесть, пока не заплесневел.

Я выполняю ее просьбу и, отдавая буханку, замечаю, как Оли поджимает губы.

– То есть... все эти два дня ты сидела и читала книги? – Она не смотрит на меня, будто стыдясь собственного вопроса. – Именно это тебе поручил Фрэнк?

– В том числе, – отвечаю я. – Но это не все его поручение.

– Ясно, – Оли кивает – больше каким-то собственным мыслям – и переворачивает жарящийся омлет.

Какая-то она тихая сегодня. Гораздо тише, чем обычно. Я не помогала ей с работой по дому, и, наверное, она просто по уши в заботах...

– Давай я все-таки подменю тебя сегодня на кухне, – предлагаю я, – у тебя и так дел невпроворот, да и нога еще не зажила. Так бы я хоть немного тебя разгрузила...

Оли усмехается и откладывает лопатку.

– Ну как тут устоять, когда так просят? – она меряет меня взглядом снизу вверх. – Ты уверена, что справишься? Прямо-таки сама приготовишь и завтрак, и обед, и ужин?

– Конечно.

– Ну что ж... – Оли изгибает бровь, стаскивает с крючка возле плиты фартук, одним неуклюжим прыжком оказывается рядом, мягко заставляет повернуться спиной и надевает фартук на меня, а затем туго затягивает завязку на поясе.

– У Фрэнка аллергия на бананы, – дыхание Оливии щекочет мне загривок, – Мерри не любит малину, а Фил не притронется ни к одному блюду, в котором есть брокколи.

– Так Фил вообще к еде не притрагивается, – я оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на зубастую ухмылку дикарки. По спине бегут мурашки. Оливия – бессовестная насмешница.

– Мы стараемся угодить каждому. Увидимся за завтраком.

Она направляется к выходу, но возле двойных дверей останавливается:

– Сэйка, чем бы там Фрэнк ни занял вас с Игнацием, одно скажи – это опасно?

Сквозь напускную насмешливость на лице Оливии проступает тревога – и смотрится чужеродно и непривычно.

– Нет. Честное слово.

Не уверена, что Оли поверила мне.

– Что ж, ладно. С нетерпением буду ждать общего сборища. Приготовь что-нибудь повкуснее.

С этими словами она уходит.

Как же я ненавижу, когда приходится скрывать то, чем занимаешься. Понятно, что Фрэнк не просто хочет всех защитить, но и не втягивать. Только, кажется, домочадцы и сами не против втянуться. Не сомневаюсь, что та же Оливия первой кинулась бы ему помогать.

Через некоторое время – к тому моменту я успела нажарить гору омлета с луком, томатами черри и жареным хлебом, да еще отыскать несколько замороженных сосисок в ларе – на кухню заходит Фрэнк.

Он с удивлением смотрит на меня, а затем озадаченно замирает.

– А зачем я вообще сюда пришел? – чешет он в затылке.

– Вы любите выпить чашечку кофе с утра.

– Ах да, – Фрэнк смотрит на разложенные на стойке тарелки. – А что тебя привело сюда так рано?

– Я собрала оставшиеся яйца Бел, а потом подменила Оли на кухне. Она еще не до конца поправилась, хотя и не хочет это признавать.

– Какое, однако, у тебя насыщенное утро, – Фрэнк смотрит на кайму моего платья, и я опускаю глаза. Та слегка почернела и обуглилась от пламени Бел. Тьфу ты, теперь у меня осталась только одна смена одежды.

– Спасибо за помощь, Сэйка, но я бы предпочел, чтобы ты помогала не мне, а Игнацию. – Он заглядывает в банку, некогда полную кофейных зерен. Сейчас там осталось буквально на пару чашечек. – Так, кофе тоже закончился...

– И не только кофе. У нас практически все закончилось. И я могла бы заниматься не только совместными исследованиями с Игнацием...

– Нет, Сэйка, тебе нужно...

– Это тоже важно, Фрэнк, – я подхожу ближе. – Ты хотел бы, чтобы мы сосредоточились на исследованиях, я знаю. Но и этот дом, и все, кто в нем живет, не менее важны. Не сидеть же всем голодными, пока мы ищем ответы на разные вопросы!

Фрэнк ставит пустую кружку на стойку.

– Пожалуй, ты права. Обсудим список необходимых дел сегодня за завтраком.

Я забираю кружку и принимаюсь заваривать остатки кофе.

* * *

Наконец мы все собираемся за столом, и, должна признать, сегодня обстановка куда более унылая, чем обычно. Я расставляю тарелки с едой, чувствуя на себе пристальные взгляды. Всеобщую мысль озвучивает Хильда:

– Это очень мило с твоей стороны – подменить Оли на кухне. – Она с улыбкой раскладывает на коленях салфетку.

– Не думал, что сегодня будет готовить Сэйка, – замечает Мерри.

– Ага, – поддакивает Мороуз. – Оли не нуждается в благотворительности. У нее ж не руки сломаны.

Оливия швыряет в херувима ложку – та пролетает через весь стол и попадает прямиком в голую волосатую грудь.

– Это не благотворительность, а доброта, дубина ты неотесанная!

Мороуз сердито кривится:

– Ты, невоспитанное демоническое отродье! Еще разок назовешь меня дубиной, и я тебя... – он привстает со стула.

– Что, в голяшку пнешь? – Оли насмешливо скалит острые клыки. – Ох, зашибись, как я испугалась!

– Да я тебя не только в голяшку...

– Мороуз, хватит, – Мерри хватает брата за плечо и неожиданно жестко усаживает на место, а затем смотрит на меня. – Спасибо за завтрак, Сэйка.

– Мне совсем не трудно, – я оглядываюсь на Фрэнка. Тот так и не притронулся к еде и все сидит, потирая пальцами висок. – Фрэнк, с тобой все хорошо?

– Да-да, – он качает головой, – я просто о чем-то собирался сказать...

– Не переживай, я сама скажу, – похлопав его по лапе, я оборачиваюсь к остальным: – Нам нужно обсудить вопрос запасов. После того, как буря разворотила сад, у нас нет возможности выращивать еду, так ведь, Мерри?

Тот кивает.

– Потребуется время, чтобы на этой земле снова хоть что-то принялось. Почва все никак не просохнет, а эти проклятые дожди не прекращаются. Уж и не знаю, когда станет посуше.

– А фруктовые деревья росли здесь не один год, – добавляет Иветта. – Пройдет много времени, прежде чем получится высадить новые.

У меня внутри все сжимается.

– Мне очень жаль, что пришлось уничтожить их заклинанием, Иветта.

– Не извиняйся, Сэйка, – отмахивается та. – Ты сделала то, что требовалось в тот момент. А сад можно вырастить заново.

– Однако мы рассчитывали на продажу урожая. – Мороуз потирает пухлую руку – все-таки братец схватил его довольно бесцеремонно. – Кое-какие запасы еще остались нераспроданными, но на этом все.

– Значит, придется экономить вырученные деньги по максимуму, – замечает Хильда и оборачивается к Фрэнку, – а до тех пор, полагаю, имеет смысл взимать оплату за церемонии.

– Ни за что! – рык Фрэнка грохочет над столом, и все невольно замирают. – Я не стану этого делать. Ни под каким видом.

Хильда, ничуть не впечатленная, достает сигарету и прикуривает.

– Я просто предложила. Потому что в противном случае придется распрощаться с Ясеневыми садами и церемонии проводить будет некому.

– Я просто... – Фрэнк обхватывает голову лапами. – Простите. Я не очень хорошо себя чувствую. Пожалуй, мне стоит прилечь, – он выходит из столовой, а затем доносится гулкий хлопок дверей, ведущих в его крыло.

Оли отковыривает от ломтика хлеба комочек плесени.

– Как-то он странновато себя ведет в последнее время, а? Может, заболевает?

– А я уже говорил – кажется, он стареет, – подает голос Мерри, и Хильда хмуро оборачивается на него:

– Стареть еще не значит болеть. У него слишком много хлопот. Я чувствую эту тяжесть.

– Ну что ж, – Оливия встает и берет палку, – генератор по-прежнему в отключке, но я постараюсь привести его в чувство. Хильда, знаю, что твои познания ограничены, но...

– Нет-нет, все в порядке, – отвечает та, вынимая изо рта мундштук, – я тоже на него посмотрю, вдруг получится что-то сделать. И да, – тыкает она мундштуком в сторону Мороуза, – у меня еще остались целебные чаи, которые тоже можно продать на рынке.

– Да кому нужна твоя заваренная трава... – начинает херувим.

– Просто возьми их, балбес, – обрывает его Хильда.

Завтрак окончен, и все расходятся по делам. И только я беспомощно кручу головой.

– Погодите! – окликаю я остальных, но останавливается только Оливия. Хильда и Мороуз уходят в дом, а Иветта с Мерри отправляются в сад, чтобы собрать хоть какие-то остатки урожая. – Что мне делать? Должна же быть какая-то работа...

Оли задумчиво потирает загривок.

– А тебе что, почитать нечего? – отвечает она и уходит, опираясь на трость.

Неужели больше делать вовсе нечего? Мне совершенно не хочется подниматься в ту душную комнатку и читать до самого вечера.

И тут я неожиданно понимаю, что и впрямь мне есть как им помочь, встаю из-за стола, и тут чья-то рука хватает меня за запястье. Взвизгнув, я отдергиваю руку – и тут же соображаю, что это Фил. А я-то думала, он вышел следом за Иветтой в сад.

– Святые небеса, Фил, у меня же сердечный приступ случится!

Призрак ничего не отвечает. Я смотрю на его тарелку на самом краю стола. Еда так и лежит нетронутая.

– Тебе понравился завтрак? – спрашиваю я.

Тот молчит.

А потом снова трогает меня за руку – на этот раз аккуратно поглаживает, но поди догадайся, что это значит... А времени разгадывать загадки у меня нет.

– Извини, Фил, мне надо кое-что сделать. Поговорим позже.

Фил отпускает меня, и я торопливо поднимаюсь к себе.

* * *

Я успеваю перехватить Мороуза до отъезда в город. Херувим складывает в сумку часть спасенного урожая и яйца Вельзибел. Приходится прикусить язык, чтобы не высказаться по поводу очаровательной твидовой кепки и жилетки в тон, натянутой на голое тело.

– Отлично выглядишь!

Мороуз заливается краской.

– Чего тебе надо?

Я протягиваю ему маленький мешочек. Тот тихо звенит, и херувим тут же заглядывает внутрь:

– Это еще что такое?

– У меня в чемодане было немного денег, отложенных на дорожные расходы, а я про них совсем забыла.

Мороуз квадратными глазами смотрит на серебряные монетки, прятавшиеся в мешочке.

– Вот просто взяла и забыла про такую кучу денег? Как вообще можно забыть про деньги?

– Пожалуйста, Мороуз, купи все, что нужно для Ясеневых садов. Еду. Расходные материалы. Саженцы фруктовых деревьев для брата и Иветты. Кофейные зерна для Фрэнка.

– Сначала яйца Бел достала, а теперь еще и деньгами осыпала, – Мороуз шутливо пихает меня в плечо. – Может, вы не так уж и плохи, ваше величество.

* * *

Торопливо накладывая на поднос остывшую еду для Игнация, я чувствую себя Фрэнком, в который раз забывшим про эльфа. Сам Фрэнк сегодня утром не смог отнести ему завтрак наверх. Наверное, Игнаций уже порядочно проголодался, но, если он хоть что-нибудь скажет насчет моей готовки, я огрею его по голове этим самым подносом.

На пролете второго этажа я на минутку останавливаюсь, чтобы перевести дух, – ношусь по всему дому с самого утра и, похоже, все-таки притомилась. Локти и колени ноют на разные голоса, щелкают и хрустят при каждом движении.

Я направляюсь дальше, на второй этаж, но цепляюсь сапогом за вздыбившуюся доску и заваливаюсь вперед. Поднос вылетает из рук, и тарелка с омлетом и сосисками шлепается на пол. К тому же я здорово ушибла голень.

– Проклятие. – Бормоча и потирая больное место, я пытаюсь выяснить, обо что же так запнулась.

Верхняя ступенька лестницы треснула и вздыбилась. А ведь раньше с ней все было в порядке.

Я быстренько собираю разлетевшуюся еду. Одна из сосисок укатилась в темный угол. Наклонившись, чтобы поднять ее, я замечаю коричневый бумажный пакет, лежащий на ковровой дорожке. На ощупь и по весу похоже, что внутри – книга.

– Это был мой завтрак, да? – интересуется Игнаций.

Странно видеть его отошедшим так далеко от родной комнаты. Он снова дымит трубкой, а рукава белой рубашки, застегнутой на все пуговицы, закатаны до локтей. Взглянув на испорченный завтрак на подносе, эльф качает головой:

– Как хорошо, что я не голоден.

– Произошла маленькая неприятность, – я указываю на изогнувшуюся ступеньку. – Не понимаю, как это случилось.

Игнаций равнодушно оглядывается.

– Подобные вещи здесь происходят постоянно. Скажи той фиолетовой ведьме, чтобы починила, – он разворачивается и направляется к двери. – И не забудь обо мне в обед.

– Погодите! – зову я, и Игнаций и впрямь останавливается. – А что это за книга тут лежит? Ваша?

Я поднимаю находку повыше, но эльф даже не смотрит на нее.

– По-твоему, я бы позволил хоть одной из моих драгоценных книг покинуть комнату? – интересуется он. – Если собираешься заниматься исследованиями, идем. Если нет – не трать мое время напрасно.

– Идите. У меня сегодня есть кое-какие другие дела.

Игнаций уходит и захлопывает за собой дверь. А я разрываю бумажный пакет – внутри оказывается не книга, а дневник с лентой-закладкой. На обложке – глянцевые пионы и виноградные листья. Кто бы ни оформлял его, он явно делал это с большой любовью.

Я смотрю на заглавную страницу.

– «Заметки о драконах, чудовищах и мифических существах, а также об их отношениях с магией. Собрание наблюдений и исследований...» – я округляю глаза, прочитав имя автора. – Кайя?..

Охваченная любопытством, пролистываю дневник. Информация разбита на разделы и снабжена пометками. Все тщательно разложено по полочкам, к тому же у Кайи отличный почерк.

Среди записей находятся сведения о драконах из всех стран, но я выхватываю взглядом имя Вельзибел. Ей посвящен отдельный раздел.

И это замечательно – чем больше я буду о ней знать, тем проще будет ее приручить, а значит, продать больше яиц, выручить больше денег и спасти Ясеневые сады.

На одной из страниц я нахожу список физических особенностей Вельзибел:

Я останавливаюсь и перечитываю седьмой пункт еще раз.

...Ядовитый хвост?

У меня глаза на лоб лезут. Бел же вполне могла убить меня этим самым хвостом. Знала ли об этом Оливия?

А мне она со страху показалась куда крупнее.

В следующем подразделе Кайя описывает выбор партнера и способы размножения. И яйца. Вот это-то мне и нужно.

Правда, дочитав подраздел, я отчаянно жалею, что вообще взялась его читать. Медленно закрыв дневник, долгое время стою в задумчивости.

Сэйка, что ты натворила?..

Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что передо мной в воздухе покачивается шляпа-котелок.

– Фил?

Шляпа утвердительно покачивается.

– Это ты положил сюда этот журнал?

Снова кивок.

Я смотрю в угол. После завтрака он хотел мне что-то сказать, а я не стала слушать.

– Ты хотел поговорить со мной о Вельзибел, – я снова оборачиваюсь к котелку. – Спасибо. Теперь я знаю, что надо делать.

С этими словами я бросаюсь вниз по лестнице и выскакиваю на задний двор.

Дверь в подвал открыта, и оттуда доносятся голоса Хильды и Оливии, спорящих из-за генератора. У первой тон ниже и снисходительнее, у второй – повышенный и раздраженный.

Мерри и Иветта обнаруживаются среди разрушенного сада – они ползают на карачках в поисках растений, которые еще можно спасти. Несмотря на царящий вокруг раздрай, они болтают и смеются, так что я справедливо решаю обратиться со своим вопросом к ним.

– О, Сэйка! – лицо Иветты озаряется светом. – А что случилось? У тебя такой потрясенный вид...

– Все в порядке. У меня просто возник вопрос, и он может показаться странным. Где бы мне раздобыть тушку ягненка? Для Бел.

Мерри с Иветтой озадаченно переглядываются, но все же отводят меня к уличному морозильнику, где Фрэнк хранит запасы еды для драконихи. И ни о чем не спрашивают, пока я заворачиваю шмат мяса в газету.

К сараю Вельзибел я отправляюсь одна. В голове вертятся слова, написанные Кайей:

Добравшись до сарая, я судорожно выдыхаю. Да, у Бел вообще-то ядовитый хвост. Но если я все сделаю правильно, то сумею избежать знакомства с ним.

Я открываю дверь и захожу внутрь, невзирая на темноту. Дверь захлопывается за моей спиной.

Я поступила беспечно, Фи. Мне так хотелось помочь Ясеневым садам, что я не задумывалась о том, что делаю с Бел.

Я выхожу в самый центр сарая, чувствуя, как глаза щиплет от подступающих слез. Да, соваться сюда без подготовки – большая глупость. И спастись, если Вельзибел опять плюнет в меня огнем, я не сумею. Но мне было необходимо сделать это сейчас. Повидаться с ней.

– Прости меня, Вельзибел! – кричу я в темноту. Спустя мгновение в ответ раздается протяжный, визгливый рев, эхом отдающийся где-то под крышей.

Положив ягнятину на землю, я отступаю на шаг и снова подаю голос:

– Я понятия не имела, что ты пытаешься создать семью. А мы таскали из твоего гнезда яйца. Отнимали у тебя семью. Неудивительно, что ты стала такой злой. Мне правда очень жаль, Бел, – я прижимаю руку к сердцу.

В ответ не слышно ни визга, ни рычания – только хлопанье крыльев. Меня обдает ветерком – Вельзибел слетает с балок и приземляется с глухим стуком. И тянется в мою сторону, принюхиваясь – возможно, учуяв ягнятину.

– Я пришла сюда не для того, чтобы отобрать у тебя яйца, Бел. Я больше не буду этого делать. Никогда.

Вельзибел подходит ближе и вгрызается зубами в мясо, дожидающееся на земле. Целый шмат исчезает в считаные секунды. Красные глаза смотрят на меня из темноты.

– Уверена, ты очень скучаешь по Кайе, – я протягиваю руку. Вельзибел подходит ближе, и мои пальцы обдает теплым дыханием. А затем мне на ладонь пристраивается тяжелая башка. И я даже сквозь плотную кожаную перчатку чувствую живое тепло.

– Ты хорошая девочка, Бел.

И на этот раз ответом мне становится не рычащий визг, а ласковое урчание.

Глава одиннадцатая

11 мая

Со мной что-то не так, Фи.

Всю прошедшую неделю я просто невероятно уставала. Куда больше, чем обычно. Суставы ноют, да и по дому я перемещаюсь не так быстро, как прежде. Наверное, слишком много на себя взвалила.

Я ведь с головой ушла в исследования Игнация. Записала все заклинания, какие только использовала в течение жизни. Объяснила ему в мельчайших подробностях, каким образом использовала часть упавшей звезды для подпитки собственных чар.

Правда, когда он спросил, куда делось все остальное, я дала туманный ответ. Не уверена, что готова поделиться этой информацией. Наверное, никогда не решусь это сделать.

Кажется, Игнаций это подспудно понял, так что поручил мне прочесть очередную гору книг про зелья и заклинания. Мы эти темы в начальной школе проходили, Фи. Я все знаю про магическую анатомию ведьм, про то, как мы творим чары. И про то, что земля с самого начала таит в себе магическую силу и частички этой силы присутствуют в нашей крови.

Мне скучно до зевоты. Всякий раз, слыша, что сейчас мне придется изучать очередной том, я тихо надеюсь, что это окажется что-то интересное, вроде сборника древних легенд и сказок, которые мы с тобой читали друг другу в детстве. Но, боюсь, Игнаций выдает мне одну рутинную задачку за другой просто ради того, чтобы чем-то меня занять и угодить Фрэнку.

Единственным спасением мне служит дневник Кайи. Я многое узнала о Вельзибел и других зверях, похожих на нее. Каждое утро прихожу покормить ее и, пока она ест, сижу рядышком и читаю ей записи Кайи. Бел перестала откладывать яйца, и остается лишь гадать почему.

Сегодня утром я решила принять ванну, чтобы немного разгрузить голову от тревог. Тело гложет усталость, и ему нужно расслабиться. В баночке еще осталось немного лепестков лаванды, и я крошу их в воду.

Уже раздевшись, случайно замечаю собственное отражение в зеркале. Кожа на шее, прямо под челюстью, заметно обвисла. Я оглядываю себя внимательнее, и внутри все сжимается.

Возрастные пятна появились не только на кистях, но и на предплечьях. А когда я снимаю с головы платок, то в нем опять остаются пучки черных волос. Разглядев один из них повнимательнее, я замечаю среди черных волосков седые.

Не понимаю, что происходит, Фи. Мое тело изнашивается быстрее обычного. Теперь еще и волосы седеют и вылезают в разы активнее. Процесс явно ускорился, и я не могу сообразить отчего...

Медальон на моей шее сверкает, отражаясь в зеркале. Я беру его в руки. Да. Он же теперь пуст.

Звезда, судя по всему, поддерживала меня гораздо сильнее, чем я думала. А теперь, когда ее сила израсходована, проклятие снова вступило в свои права.

Кровь шумит в ушах. Без звезды оставшееся мне время может истечь очень скоро.

Но еще не все потеряно. В Розовую рощу должна упасть другая звезда. Фрэнку она требуется, только чтобы привести в порядок Ясеневые сады, и, возможно, его не затруднит поделиться со мной кусочком. Хотя бы для того, чтобы я продержалась чуть подольше.

Я целиком погружаюсь в теплую воду. Все в порядке. Со мной все будет в порядке, Фи. Я найду способ все исправить. Ведь всегда умудрялась его найти.

Я доливаю в ванну горячей воды, но, пытаясь закрыть кран, обнаруживаю, что ручку заклинило. Тяну еще раз – и та ломается.

– Ох, звезды всемилостивые!

Вода струей хлещет в ванну. Я успеваю зажать клапан и приладить ручку на место до того, как перельется через край. От напряжения суставы снова начинают ныть, но, по крайней мере, катастрофа ликвидирована.

Я со вздохом смотрю на сломанную ручку, разминая иссохшие пальцы, покрытые пятнами. В последнее время в доме все разваливается. Доски трескаются, обои отходят... Кажется, на днях в коридоре мне на глаза попадалась плесень.

Звезда обладает огромной силой, Фи. С ее помощью мы починим и Ясеневые сады, и меня. Просто нужно попросить об этом Фрэнка.

После ванны я спускаюсь вниз. Фрэнк обнаруживается на веранде – сидит с книгой в своем кресле-качалке, потягивая из стакана холодный лавандовый чай. Я даже запах чувствую, когда подхожу ближе. На носу у Фрэнка – очки, а на лице – глубокая задумчивость.

Я присаживаюсь на качели рядом, прижимая к груди книги, прихваченные из завалов Игнация.

– Доброе утро, Сэйка, – Фрэнк поднимает глаза.

– Доброе утро. Не хотелось проводить такое чудесное утро у эльфа в душной комнате, так что я решила почитать здесь, если тебе не помешаю.

– Ничуть не помешаешь, – улыбается он. – По утрам мне бывает одиноко, так что я рад компании.

Я беру в руки верхнюю книгу из стопки – антологию трудов знаменитой ведьмы, жившей много веков назад, – и даже честно читаю первую строчку, но дальше дело не идет.

– Кажется, я не знаю пределов собственной силы, – говорю я, и Фрэнк поднимает глаза от собственной книги. – Сегодня вот кран на ванной сломала. Мне очень жаль. Я его починю.

– Оли наверняка разберется с ним быстрее, – Фрэнк снимает очки. – Впрочем, раз уж ты здесь, я хотел бы спросить тебя кое о чем.

Вот и отлично. Завязавшуюся беседу можно будет подвести к обсуждению звезды. А то я понятия не имела, как бы половчее о ней заговорить.

– Конечно, спрашивай, – я закрываю и откладываю книгу.

– Вся эта еда и прочие припасы, которые Мороуз привез с рынка, – твоя работа?

– Моя. У меня осталось немного денег после путешествий. Не особо крупная сумма, но, полагаю, закупленной херувимом снеди должно хватить на несколько недель. По крайней мере, до тех пор, пока мы не восстановим сад. Теперь нам ничто не помешает устраивать церемонии.

– Это весьма любезно с твоей стороны, – говорит Фрэнк, хотя вид у него не больно-то довольный. – Впрочем, я бы предпочел, чтобы ты этого не делала. Бел должна скоро отложить еще одну партию яиц, так что тебе больше не придется тратить собственные деньги.

– Честно говоря, Фрэнк, я не думаю, что мы должны отнимать у нее следующие яйца.

– Почему же?

– Видишь ли, я... – покопавшись в стопке, я нахожу дневник Кайи. – Фил дал мне вот это.

– Фил? – округляет глаза Фрэнк и протягивает лапу. – Можно взглянуть?

Я охотно отдаю ему дневник, и Фрэнк улыбается, проводя пальцами по обложке.

– Как же давно я его не видел... – он пролистывает страницы и с гордостью добавляет: – Ты только погляди, какой почерк!

Я негромко усмехаюсь.

– Ваша жена была выдающейся ведьмой, очень образованной и внимательной к деталям. Ее изыскания насчет диковинных существ и драконов невероятно интересны. Уж не знаю, почему Фил решил передать его мне, но, наверное, рассчитывал, что я найду заметки Кайи о Бел. Это из них я узнала, что дракониха откладывает яйца, потому что хочет создать семью. Мы фактически отнимаем у нее детей.

Фрэнк на мгновение замирает, затем поднимает глаза на меня:

– Я понятия об этом не имел.

– Не думаю, что Кайя обрадовалась бы, если бы узнала, как мы обращаемся с ее любимой Вельзибел.

– Как только мы заполучим звезду, – Фрэнк захлопывает журнал, – все наши проблемы будут решены. И с домом, и с садом. – Он опускает глаза на обложку. – Надеюсь, Игнаций скоро вычислит, когда именно она упадет.

Фрэнк не первый раз затевает этот разговор, Фи. Он возлагает на звезду такое огромное количество надежд, словно она и впрямь панацея от всех бед мира. Да и я сама не лучше. Даже сейчас, поднабравшись кое-какого опыта, по-прежнему рассчитываю, что эта звезда поможет мне.

Рассыпающееся тело – это наказание за использование запретных заклинаний. Пожалуй, стоило позволить вещам идти своим чередом. А теперь я так и буду дряхлеть и разваливаться, точь-в-точь как Ясеневые сады, пока от меня вовсе ничего не останется.

– Кстати говоря, после того, как мы починим дом силой звезды, нужда в дополнительной помощи отпадет, – Фрэнк задумчиво постукивает по обложке журнала. – Ты вообще думала о том, чтобы высадить прах сестры?

Как раз в последние пару дней я об этом и не думала, Фи. Твой прах стоит молчаливым укором на прикроватной тумбочке. Я была так занята разваливающимися кухнями, звездами и собственным ноющим телом, что напрочь забыла о том, зачем вообще приехала в Ясеневые сады.

Но однажды наступит день, когда все снова станет ярким, красивым, в саду снова зацветут розы. И тогда в моем списке дел останешься только ты. Ты, твой прах и дендрарий. И причин откладывать церемонию уже не будет. Потому что не останется никаких забот, на которые я могла бы отвлечься.

– Да, я думала об этом.

– Мое предложение по-прежнему остается в силе, – Фрэнк похлопывает меня по руке. – Оставайся здесь сколько угодно, я не возражаю. – Он с кряхтением встает и снова оглядывается на меня: – Не возражаешь, если я оставлю этот дневник у себя ненадолго? Хотелось бы еще немного почитать записи собственной жены.

– Конечно, – улыбаюсь я. – Читайте сколько угодно, я не возражаю.

Фрэнк усмехается и, забрав опустевший стакан из-под чая, уходит обратно в дом.

А я принимаюсь раскачиваться на качелях. Ладно, минутка, чтобы поговорить с ним о звезде, еще отыщется. Наверное, даже лучше подождать немного – он ведь спросит, зачем мне звезда, и тогда придется рассказать ему отвратительную правду о моем проклятии. И Фрэнк поймет, что я солгала насчет своей силы.

Я смотрю на свои ладони, обтянутые перчатками. Я не готова к тому, что и он меня возненавидит.

Качели плавно ходят туда-сюда, и я устраиваюсь поудобнее. От моей кожи по-прежнему исходит запах лаванды, и от него веки наливаются тяжестью. Ветерок ласкает лицо, приятно охлаждает щеки.

Мое тело так устало... Да я и сама устала. И если прикрою глаза на минуточку, книги никуда не денутся.

* * *

Очень странное чувство – вроде бы спишь и понимаешь это, но все равно не можешь повлиять на события, происходящие во сне. Все это точно сон, Фи, но мне очень страшно оказаться под ледяным дождем в кромешной темноте.

Дрожа от холода, я оглядываюсь и вижу Ясеневые сады. Над домом бушует гроза. Я не знаю, грозит ли опасность тем, кто в доме, и бросаюсь к дверям, но передо мной неожиданно вырастает дерево, преграждая путь. Я сворачиваю, но натыкаюсь на другое дерево, затем на третье, четвертое – в конце концов они окружают меня со всех сторон. И в этот момент я поднимаю голову – перед глазами яркая разноцветная листва. Ледяной ветер, насыщенный магией, бьет в лицо.

Я в дендрарии...

Над ухом что-то пронзительно жужжит, заставляя меня вздрогнуть и открыть глаза. Крохотный сгусток желтого света облетает вокруг моей головы и садится прямо на нос.

– Здравствуй, Иветта! – усмехаюсь я, но светлячок не отвечает, а срывается и стремительно уносится прочь с веранды.

– Эй, погоди! – со смехом зову я и, подхватив книги, спешу следом. Светлячок дожидается меня у нижней ступени веранды, но стоит мне подойти ближе, как он снова набирает скорость.

– Иветта, я за тобой не успеваю! – я подхватываю подол платья и бегу за ней, весело смеясь. Светлячок то улетает вперед, то возвращается, кружит вокруг меня, а затем внезапно бросается обратно к дому. А я не успеваю среагировать и, налетев на стену, падаю на траву, больно потянув спину.

Стена тоже стонет от боли, и тут я понимаю, что это Оливия – она лежит на земле, потирая голову.

– Тьфу ты, я только что сняла чертов бинт с ноги, а ты хочешь мне еще что-нибудь сломать?

– Извини, я тебя не заметила. Иветта... – я оглядываюсь в поисках светлячка, но тот куда-то пропал.

Встав с немалым трудом, я протягиваю Оли руку. Та мрачно смотрит на меня, но затем смиряется и позволяет мне помочь ей подняться.

– Весело тебе, я смотрю, – Оли отряхивает испачканную задницу, – с самого утра кувыркаешься.

– Да ничего я не кувыркаюсь, – закатываю я глаза.

Оли смеется и принимается шутливо скакать вокруг меня, изображая нежный голосок:

– Ох, Иветта, подожди меня! Я такая медленная, такая неуклюжая! Мне за тобой не угнаться!

Изображать оскорбленную невинность было бы глупо, так что я просто пихаю Оливию в плечо:

– Я вовсе не так разговариваю!

– Как скажешь, как скажешь, – усмехается дикарка. – Ладно, если не возражаешь, мне нужно возвращаться к нормальной работе.

Она с театральным кряхтением поднимает ведро блестящего лака.

– Тебе нужна помощь? – спрашиваю я.

– Сама справлюсь. Крыльцо, по сути, надо лишь чуть-чуть подрихтовать. К тому же тебя ждут на заднем дворе, – она кивает себе за плечо и заворачивает за угол веранды, а я задумчиво смотрю ей вслед.

Она без устали пашет от рассвета до темна. Электричества так до сих пор и нет, а генератор проще заменить целиком. Боюсь, Оли загонит себя, как лошадь, в попытках починить весь дом. И в один прекрасный день попросту сляжет.

На заднем дворе меня встречают пустые клумбы – верхний слой земли начал подсыхать. Подпорки для томатов починены, развороченная плитка на дорожках вернулась на законное место. Однако без фруктовых деревьев здесь пустовато.

Мерри с Иветтой дожидаются меня на покрывале, разложенном на траве.

– Сэйка! – машет фея обеими руками. Я подхожу ближе и вижу сыр, клубнику, коржики и бутылку вина. Нас ожидает настоящий пир! Иветта сидит поверх небольшой стопки книг.

– Это что же тут у вас такое? – спрашиваю я с восторженной улыбкой.

Мерри устраивается поудобнее и протягивает мне стакан вина. На его голой груди полно веснушек – под ярким солнцем они стали заметнее и теперь напоминают цветом его землисто-карие глаза.

– Книжный клуб! – говорит он.

Я присаживаюсь рядом с ним на покрывало, и херувим слегка отодвигается. Блюдо с коржиками плавно взмывает в воздух и подлетает ближе ко мне.

– Спасибо, Фил, – я беру один коржик. С тех самых пор, как призрак передал мне дневник Кайи, я ломаю голову над тем, как бы его отблагодарить, но понятия не имею, чем можно порадовать подобное создание. – Все так здорово выглядит. Жаль, что я не прихватила с собой что-нибудь интересное.

– Не переживай, – откликается Иветта, – книги – это просто повод для беседы.

– К тому же тебе и без того, кажется, хватает чтения, – Мерри косится на книги в моих руках.

– А, да эти не для развлечения, – я откладываю книги в сторону. – От них голова скорее квадратной станет, чем прояснится. – Наша с Игнацием совместная работа – тема скользкая, и мне, честно говоря, не хочется ее обсуждать. Так что я задвигаю стопку себе за спину и интересуюсь: – А у вас двоих есть что-то интересное?

Я тянусь к книжке с красной обложкой – той самой, на которой сидит Иветта, – и фея слетает с нее.

– Ой, нет, погоди, – просит Мерри, но я уже открыла книгу. Та оказывается сборником сказок и древних легенд. Лицо херувима становится красным, как помидор. – Ну да, чтиво довольно детское... Мор постоянно сыплет колкостями из-за того, что я до сих пор перечитываю эту книгу.

– Да ладно, ты серьезно? – ахаю я, пролистывая страницы и разглядывая абсолютно роскошные иллюстрации с башнями, замками и чудовищами. – А я как раз обожаю подобные книги! Какая из легенд – твоя любимая?

Лицо Мерри проясняется.

– Как я рад это слышать, Сэйка! Из всех легенд я больше всего люблю про пиратов с острова Рабу. Это поучительная и полная приключений история о погоне за властью и богатством. Я обожал ее в детстве и не разлюбил до сих пор.

– О, пираты с острова Рабу, знаю таких! Моя сестра тоже обожала эту историю, – я продолжаю листать книгу. – Как здорово. А что насчет тебя, Иветта?

Фея устроилась на корзинке с хлебом, лениво болтая ногами.

– Я не очень хорошо разбираюсь в легендах, но пересказы Мерри мне по душе. А предпочитаю я всякое историческое. Только Мерри слушать об этом не нравится.

– А почему? – недоуменно хмурюсь я.

– Ну, это книги про то, откуда пошли чудовища, феи и ведьмы, – поясняет Иветта. – Когда я думаю о том, какое место мы занимаем в мире и как оно бесконечно мало и одновременно велико, то начинаю чувствовать себя... крохотной? В хорошем смысле этого слова – мой уголок мира принадлежит только мне, и я могу освещать его и обустраивать по своему вкусу, а все остальное обойдется без меня. Такая концепция кажется мне очень красивой, – Иветта на минуточку умолкает и оглядывается на Мерри. – Но всякий раз, когда я начинаю об этом рассуждать, он ноет, что у него от подобных разговоров голова кругом идет.

– Я просто не люблю разглагольствования о мироустройстве, – бурчит Мерри, на секунду становясь отчаянно похожим на братца. – Там, где я вырос, подобные разговоры запрещены. Нам не позволяют говорить о сотворении или... – он испуганно распахивает глаза и добавляет шепотом: – Смерти.

– Брось, Мерри, – усмехается Иветта. – В самом ее имени ничего страшного нет.

– Спятила, что ли? – оглядывается тот с искренним ужасом. – Нельзя его произносить, или она начнет прислушиваться и наблюдать за тобой.

– Хорошо, не буду, – примирительно улыбается фея.

А я вспоминаю, как моргать.

– Ох, Мерри, а я и не знала, что ты так боишься... ну, сам понимаешь кого, – я кладу ему руку на плечо. – Если тебе от этого станет легче, то легенды гласят, что призвать... ее получится, только если обладаешь мощными реликвиями или владеешь древними заклинаниями. А имя само по себе... Да хоть сто раз подряд повтори, ничего не случиться.

– Нет. Мне лучше знать, – херувим качает головой. – Нельзя произносить ее имя. Нельзя ее касаться. Нельзя смотреть ей в глаза, иначе тут же рухнешь бездыханным. Наша мама нам все как следует объяснила. Так что мне ничего не грозит, спасибо за заботу.

Ну разве это не смешно, Фи? Мерри свято уверен, что призвать Смерть – это так просто: возьми да и обратись по имени. Да если бы он только знал...

– Ладно, Мерри, я тоже не буду называть ее, – я закрываю книгу и мельком замечаю надпись на форзаце: «На память от мамы. Моей радости, моему сердцу и моей крови. Мерри, Мороузу и Меллоу».

– Меллоу? – переспрашиваю я и чувствую себя так, будто только что назвала Смерть по имени.

Херувим оглядывается на Иветту, и та кивает.

– Все в порядке, Мерри.

Тот забирает у меня книгу и кладет к себе на колени.

– Меллоу был моим братом, – начинает херувим и тут же поправляет себя: – Нашим братом. Видишь ли, изначально мы – тройняшки, я, Мор и он. Мел был кем-то вроде посредника между нами. Не давал ссориться, – он грустно улыбается, погрузившись в воспоминания. – Мог сидеть и слушать мою болтовню. И ему, едва ли не единственному, удавалось рассмешить Мороуза. Он был лучшим из нас троих, но... – Мерри умолкает, и Иветта слетает к нему на колени. – Все в порядке, – говорит он, бросив на нее взгляд, затем снова поднимает глаза на меня. – Меллоу погиб во время бандитского налета. Мы работали в службе доставки, разносили товары по всему городу и просто, что называется, оказались не в то время не в том месте. В город явилась разбойничья шайка, и мы собирались улететь прочь, но Меллоу решил остаться и помочь горожанам. И... – Мерри вздыхает, – не справился.

Какое-то время мы сидим молча. Знаешь, Фи, кого-то мне этот Меллоу напоминает. Ты тоже никогда не думала о себе. Пыталась помочь мне до самой своей смерти. И даже теперь, уйдя за грань, дотягиваешься призрачными руками из небытия, чтобы поддержать.

– Мне очень жаль, Мерри. Похоже, Меллоу был очень славным херувимом.

– О, самым лучшим, – Мерри сдавленно усмехается, и я протягиваю ему салфетку – утереть выступившие слезы. – Мороуз может показаться самым черствым из нас, но на самом деле это не так. Наоборот, он – самый чувствительный. И уход Меллоу стал для него ударом. Прямо скажу, он не всегда был таким раздражительным. И ему стало гораздо лучше с тех пор, как мы поселились в Ясеневых садах.

Я утешающе похлопываю Мерри по плечу.

– Похоже, мы все потеряли... – до меня самой только сейчас доходит эта закономерность. – Мы все потеряли кого-то дорогого. Или что-то дорогое.

Может, это просто совпадение. Хильда лишилась ковена, Фрэнк потерял жену, Мерри и Мороуз – брата, а я – сестру.

Это очень скользкая тема, и, хотя мне очень хочется спросить Иветту, кого потеряла она, я держу язык за зубами. Незачем бередить незажившие раны просто из любопытства. Так что я раздаю всем клубнику и перевожу разговор на то, какую книгу хочется перечитывать снова и снова.

Но едва мы успеваем погрузиться в беседу, как двери кухни с грохотом распахиваются и на задний двор выскакивает Оливия. Подбежав к нам, она сгибается, опираясь руками на колени, пытаясь отдышаться.

– Оли, что случилось? – Иветта взмывает в воздух.

– Церемония, – выпаливает та и, переведя дух, выпрямляется. – У нас церемония сегодня. Прямо сейчас. Семья усопшего уже показалась на дороге.

– Что? – Иветта принимается собирать еду с покрывала. – А почему Фрэнк ничего не сказал?

– А Фрэнк забыл! – взрывается Оливия. – Извините, – выдыхает она, убирая волосы со лба. – Да, извините. От Фрэнка в последнее время мало толку... Давайте просто... Хильда-то их встретит, но она может находиться рядом с ними совсем недолго. Мерри, займись ты и, тьма тебя раздери, натяни какие-нибудь портки!

– Я мигом, – усмехается тот и помогает Иветте собрать остатки угощения.

– Фрэнк одевается, – продолжает Оливия, – только он какой-то вареный. Понятия не имею, что у этого чудища в башке творится. Иветта, сварганишь что-нибудь по-быстренькому?

– Да, но еды-то впритык. На поминальную трапезу сейчас уйдет бо́льшая часть того, что было закуплено.

Повисает молчание. Мы втроем смотрим на Оли, мучительно соображая, как быть. А та раздумывает буквально секунду:

– Используй все, что нужно. Что-нибудь придумаем. А я сейчас иду в дендрарий и выбираю место высадки.

– Идем, Фил! – зовет Иветта, взлетая повыше. – Отнесем еду в дом.

С этими словами она уносится, а мы с Мерри остаемся складывать одеяло.

– В Ясеневых садах никогда не бывает скучно, – говорит он и коротко оглядывает меня. – Тебе, пожалуй, тоже не помешало бы приодеться.

Я смотрю на свое серое платье-блузон – несмотря на все попытки отряхнуть его как следует, на ткани все равно видны пятна и грязь.

– Это все, что у меня есть.

– А, – моргает херувим и со смешком подхватывает книги. – Смотри, как бы Хильда об этом не услышала.

Глава двенадцатая

В течение следующего часа мы носимся как угорелые. Я почти ничего не делаю, чтобы привести себя в божеский вид – разве что умываю лицо, оттираю пятна на платье, меняю платок на голове и тут же несусь вниз, поприветствовать семью ведьм, ждущих в холле.

Хильда по-прежнему там – судя по всему, Мерри еще не успел переодеться. Да сколько же нужно времени, чтобы натянуть одни несчастные штаны?

Заметив меня, Хильда округляет глаза и выразительно скользит взглядом по моему неподходящему платью – не сомневаюсь, что она и без всякого дара чувствует, как мне за него стыдно.

– Здравствуйте, меня зовут Сэйка, – я пожимаю руку первой попавшейся ведьме – самой старшей из всех пяти гостей.

Выясняется, что молодой человек с ней рядом – ее сын, приехавший с женой и маленькой дочкой. Еще одна гостья, кажется, моя ровесница, – ее дочь. А усопший был патриархом этого семейства, прожившим в счастливом браке целых сорок семь лет.

Я выражаю свои соболезнования, когда Мерри наконец слетает вниз, облаченный в лучшие штаны и жилетку.

– Добро пожаловать в Ясеневые сады, – объявляет он, – если вас не затруднит, я бы хотел проводить вас в гостиную.

Семейство тянется за херувимом к дверям, и я направляюсь было следом, но Хильда останавливает меня.

– Уверена, что справишься? – тихо интересуется она.

– С Фрэнком творится что-то непонятное, так что да, я буду рада помочь.

Хильда выразительно изгибает бровь и еще разок измеряет взглядом мое серое платье.

– Ты считаешь, этот наряд к месту?

– А что с ним не так?

– Ох, Сэйка... – она заставляет меня повернуться кругом, бормоча себе под нос: «Двадцать восемь... но я бы, пожалуй, взяла тридцать шесть...»

– Прошу прощения?

Хильда улыбается, но ее мутный глаз неожиданно сверкает, и она трет голову, морщась от боли.

– Не обращай внимания. Мне пора наверх. Тут, внизу, многовато эмоций.

– А вы что-то считали с этой семьи, чтобы сделать им подарок?

Хильда усмехается и направляется к лестнице:

– Девочка, я тебя умоляю. Это моя работа.

Из гостиной доносится голос Мерри – он то спрашивает гостей о чем-то, то предлагает освежиться напитками. Херувим не привык вести церемонию и просто тянет время в ожидании Фрэнка. Да чем хозяин дома так сильно занят, тьма его раздери?

Я стучу в двери его покоев. Резные изображения Фрэнка и его жены сплошь покрыты трещинами. Интересно, как давно...

Дверь открывается не сразу. И на Фрэнке, как я вижу, до сих пор пижама.

– Фрэнк, в чем дело?

– Я плохо себя чувствую, Сэйка, – он виновато поднимает лапу. – Мне потребуется время, чтобы привести себя в порядок. Я... не совсем в себе.

– Заметно, – я пытаюсь войти, глядя на него, но он преграждает мне путь. – Позволь мне помочь тебе.

– Я хочу, чтобы ты помогла им, – указывает Фрэнк в сторону гостиной. – Я приду к вам, обещаю. Просто дай мне немного времени.

– Фрэнк, я же не могу просто взять и...

– Прошу тебя, Сэйка. Спасибо, – с этими словами он захлопывает дверь, и от этого по пустому холлу разлетается гулкое эхо.

Я остаюсь одна. Поднимаю руку, чтобы постучать в двери еще раз, но медлю. Я же понятия не имею, что делать, как проводить эти звездами проклятые похороны!

С лестницы доносится тяжкий вздох, и, оглянувшись, я вижу Оливию – она сидит на верхней ступеньке, одетая в черную выглаженную рубашку и штаны. Непослушные волосы убраны назад, в тугой пучок. Рубашка застегнута не до конца, так что татуировки на груди и шее отлично видны. Оли возится с пуговичками и петельками, приводит себя в порядок, встает и спускается ко мне.

– Пусть сидит в своем логове, – говорит она, поправляя манжет рубашки и поддергивая перекрутившуюся штанину. – Проведем церемонию без него.

– Считаешь, что справишься? – спрашиваю я.

– Я на все готова. Как ты меня назвала тогда? Фак-чё-то-там?

– Фактотум, – я заливаюсь краской. – Это означает, что...

– Что я отлично работаю руками, да, помню, – Оли насмешливо скалится. – Ты сама-то готова? Как я выгляжу?

Она только что вернулась из дендрария. И от нее по-прежнему веет магией деревьев – я это чувствую. Она пахнет землей, лавандой, преддождевой свежестью. И щеки у нее раскраснелись от недавней беготни, но она как следует умыта и причесана. Сейчас, когда буйные кудри убраны наверх, можно рассмотреть острые уши и узкое лицо. Розоватый оттенок румянца на фиолетовых щеках. Круглые обсидианово-черные глаза и длинные густые ресницы.

Заметив выбившуюся из тугого пучка прядку, я тянусь заправить ее обратно, и Оли мягко улыбается мне.

– Ты хорошо выглядишь.

– Вот и славно. Ты тоже.

* * *

Позже я с удивлением наблюдаю за тем, как Оливия приветствует гостей – широко улыбается, представляется полным именем и заверяет, что здесь о прахе их дражайшего родственника позаботятся со всем тщанием и почтением. А пока всем рекомендуется перевести дух и освежиться напитками.

Через какое-то время Оливия приглашает гостей в дендрарий на церемонию высадки. Когда все выходят, она обращается ко мне:

– Будь добра, помоги мне.

– То есть мне придется зайти в дендрарий? – уточняю я. Оливия выразительно смотрит на меня, и я киваю. Да, сейчас не время трусить. – Конечно.

– Не волнуйся. Это не так страшно, как кажется.

Пожалуй, за все проведенные здесь дни я достаточно нагляделась на дендрарий и знаю, сколько в нем захоронений. Может, мне будет проще смириться с мыслью, что ты... наконец-то упокоишься с миром, Фи, если я увижу церемонию собственными глазами?

Пока мы все вместе направляемся через задний двор к дендрарию, Мерри держится рядом со мной.

– А где твой брат? – спрашиваю я.

– Устал после целого дня на рынке. Наконец-то распродал все, что оставалось. Ой-ой-ой, – херувим на мгновение останавливается, и я кручу головой, чтобы выяснить, куда он смотрит. Оли как раз помогает вдове пройти через портал, и та исчезает. Следом заходит ее сын со своей женой и дочерью, и Оливия что-то говорит им, криво улыбаясь. Сестра парня, дочь вдовы, подошедшая самой последней, смеется. Оли дает ей руку, и они вместе заходят в арку.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Фрэнк будет очень недоволен, если Оли опять пойдет вразнос.

– Она просто старается вести себя дружелюбно, вот и все, – отвечаю я. Мерри оглядывается на меня, оказывается, на его физиономии блуждает лукавая улыбка. – А тебе разве не надо помочь Иветте с готовкой? – напоминаю я и, оставив херувима во дворе, направляюсь к арке.

Магия, растворенная в воздухе дендрария, буквально давит на меня – раньше такого не было. Вероятно, все дело в том, что я лишилась магии собственной. Но здесь ее так много, что ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Чья-то рука аккуратно касается моего плеча. Я открываю глаза – Оли стоит рядом и обеспокоенно смотрит на меня.

– С тобой все в порядке? – уточняет она шепотом. – Просто вдохни поглубже.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю – кажется, чуть громче, чем следовало бы.

– Все хорошо.

Оли пару мгновений смотрит мне в глаза, пытаясь понять, лгу я или нет.

– Ладно, – кивает она и поворачивается к гостям. – Это – самое сердце Ясеневых садов. Заповедный дендрарий. Прошу за мной – я выбрала идеальное место для вашего дорогого Эдгара.

Она ведет нас в глубину рощи. Дочь вдовы шагает рядом с Оливией, они о чем-то весело болтают, сын вдовы оглядывается на них с явным интересом.

Я отворачиваюсь. Не понимаю, зачем Оливия позвала меня. Она и сама, судя по всему, прекрасно справляется. Идеально, я бы сказала.

Пожилая вдова постепенно начинает отставать. И когда Оли ясно дает понять, что ей несложно идти помедленнее, велит не ждать ее и оглядывается на меня:

– Вот это милая леди составит мне компанию. Ступайте.

Гости неохотно отправляются вперед, а вдова подставляет мне локоть:

– Не поможете старой ведьме?

Я беру ее под руку, тихонько радуясь, что пойдем мы не спеша, а то ведь и сама успела запыхаться.

– Невероятно, как вы смогли прожить в браке больше сорока лет. Ваш Эдгар, похоже, не давал вам состариться.

– О да, он такой, – улыбается она.

Теперь, когда мне есть на ком сосредоточиться, идти становится легче. Мы минуем разноцветные перелески – каждое дерево отличается по-своему, и, глядя на них, я задумываюсь о тех, из чьего праха они выросли. Кем были эти души? Что они больше всего любили в жизни? И остались ли у них родные, которые вспоминают их и оплакивают?

– Фрэнк и впрямь организовал здесь нечто удивительное, – замечает вдова. – Все обычно лишь прибирают время от времени могилки усопших родных, а он умудрился подарить им новую жизнь.

– На самом деле это его жене пришла в голову подобная мысль.

– Да, знаю. Много лет назад я оказывала Ясеневым садам покровительство. С тех самых пор, как умер мой младший сын, – она останавливается, чтобы отдышаться.

Я, воспользовавшись паузой, делаю то же самое.

– Фрэнк мог бы позволить этой мечте умереть в тот день, когда скончалась его жена, – продолжает вдова, когда мы отправляемся дальше. – Сам он не владеет магией. Но все равно приложил все усилия, чтобы идея Ясеневых садов воплотилась в реальность.

– Он трудится не покладая рук. Очень жаль, что он не смог присоединиться к нам сегодня. Ему слегка нездоровится.

– Не нужно извиняться, – качает головой вдова. – Нам всем не помешает прислушиваться к собственному телу, когда оно просит передышки.

– Значит, вы знали жену Фрэнка?

Нам попадается молоденький дуб с зелеными и оранжевыми ветвями, и мы на минуточку останавливаемся, чтобы полюбоваться затейливой формой листьев, похожих на звездочки. А затем шагаем дальше.

– Я знала Кайю лишь со слов Фрэнка, – говорит вдова. – Ее уход был крайне печальным.

А я ведь даже и не задумывалась, от чего она вообще умерла.

– Боюсь, я не в курсе. Что с ней случилось?

– Видите ли, – начинает вдова и с кряхтением перебирается через крупный корень, торчащий посреди тропинки, – судя по тому, что мне довелось услышать, супруга Фрэнка в итоге лишилась рассудка. Ее одолевали чужие голоса и чужие мысли, и однажды наступил момент, когда она не смогла этого выносить.

Я останавливаюсь.

– Так что же это получается – она покончила с собой?

– Фрэнк никогда не высказывался об этом прямо, так что это мое предположение, основанное на его рассказах. Думаю, вам стоит спросить об этом его самого, так как он – единственный, кто знает всю картину.

– Пожалуй, и впрямь стоит его спросить. – Мы отправляемся дальше.

Не представляю, как подступиться к Фрэнку с подобным вопросом. Я чуть Марионетте голову не откусила, когда она заговорила о твоей смерти, Фи, а ты ведь тихо скончалась во сне. А такой жуткий способ решить свою проблему, какой – если верить этой пожилой даме – выбрала Кайя, и вовсе не обсудишь просто так за утренним кофейком.

Так что проще подождать, пока Фрэнк не решится рассказать мне об этом. Если, конечно, дозреет.

Мы добираемся до места высадки – Оливия и остальная семья усопшего терпеливо дожидаются нас там. Лицо вдовы при виде выбранной точки озаряется радостью.

– Мы ведь с вами виделись однажды, миссис Грета, и я вас узнала, – широко улыбается Оливия. – Так что сразу поняла, какое место подойдет для Эдгара.

Сын усопшего с изумлением оглядывается на сестру:

– Наш брат... Он ведь здесь? – спрашивает он у Оливии, и та кивает, указывая на вяз с розовыми и голубыми листьями:

– Прямо здесь.

– Ох... – Грета вздыхает так, словно это ее собственная душа рвется наружу. Взглянув на вяз, она тихо и ласково добавляет: – Здравствуй, сынок.

Полянку обдувает легкий ветерок, срывает несколько розовых и голубых листьев, те летят к нам – и несколько мгновений пляшут над головой Греты, прежде чем упасть на землю.

Я улыбаюсь, хотя перед глазами все расплывается от выступивших слез.

– Кажется, он вас услышал.

– Похоже на то, – Грета утирает глаза и оглядывается на Оливию: – Я готова отправить мужа домой.

Оли подходит к кучке взрыхленной земли. У нее и самой глаза блестят. Никогда раньше не видела, чтобы она плакала.

– Сегодня мы собрались здесь вместе с родственниками чародея-лингвиста Эдгара, – начинает Оливия. – Пусть его тело обратилось в прах, но душа будет вечно жить в Ясеневых садах.

Сын усопшего передает дикарке баночку с блестящим светлым прахом. Оли оборачивается ко мне:

– Сэйка?..

Я подхожу ближе, и она тихо просит:

– Можешь высыпать прах, пока я буду зачаровывать землю?

Просьба странная, но я послушно ее выполняю. Оли начинает быстро и ловко совершать магические пассы, а я сыплю прах на землю. Под воздействием чар почва бурлит, поглощая блестящий пепел, а когда исчезают последние искорки, успокаивается и замирает.

Я отступаю на шаг, позволяя Оливии закончить процесс. Утрамбовав землю как следует, она поводит рукой, и вода из стоящего рядом ведра поднимается в воздух и падает на взрыхленное место.

После этого мы отходим в сторонку, позволяя семье Эдгара поговорить с ним напоследок.

– Спасибо за помощь, – шепчет Оли.

– А зачем она тебе понадобилась? Мне показалось, ты и сама справилась бы.

– Интересно, как? – сердито оборачивается она. – Для высадки требуются двое: один сыплет прах, второй зачаровывает землю. И делать это нужно одновременно, иначе заклинание не сработает. Фрэнк об этом прекрасно знает. Понятия не имею, что за ерунда с ним последнее время творится... – Оливия смотрит на меня и негромко добавляет: – А еще иногда твое присутствие действует на меня успокаивающе.

Вернувшись в дом, мы обнаруживаем, что ужин пока не готов. Семья располагается в гостиной, и пианино, прячущееся под чехлом, так и манит меня сыграть. Грета как раз принимается рассказывать Оли какую-то историю про покойного мужа, когда наконец-то появляется Фрэнк.

Его грива расчесана и уложена, а сам он одет в свой лучший бордовый кардиган.

– Добрый вечер всем, – он обходит комнату, представляется и сыплет извинениями за задержку. А я смотрю на Оли – та провожает Фрэнка суровым взглядом.

Ее явно раздражает происходящее, но она переключает внимание на внучку покойного – маленькую девчушку, сидящую возле камина. Оли присаживается с ней рядом и вовлекает в оживленный разговор; вскоре девчушка начинает смеяться. Через пару минут к ним подсаживается и дочь вдовы, потом подтягиваются и его сын с женой.

Сама не помню, как оказываюсь за пианино и в какой момент успеваю стащить чехол. Открыв крышку, я наигрываю первую вспомнившуюся мелодию.

Разговоры в гостиной мигом смолкают, все взгляды обращаются ко мне. А я выстукиваю на пианино какой-то веселенький мотивчик.

– Я бы хотела сыграть для вас, миссис Грета. – Вдова подходит поближе, ласково глядя на меня. – Для вас и для Эдгара.

И я исполняю романтическую балладу, рассказывающую о желании и любовном томлении. Ноты спархивают с клавиш, объединяя нас всех общим чувством предвкушения и надежды. Мне хочется, чтобы Грета поняла – пусть ее мужа больше нет, но любовь к нему даст ей силы жить дальше. И потому он никогда не исчезнет полностью – память о нем будет лишь крепнуть.

Баллада не очень длинная – всего несколько минут. И когда из-под моих пальцев выходит последний аккорд, комнату наполняют тихие аплодисменты.

– Это было очаровательно, – Грета сжимает мою руку.

А у дверей в этот момент появляется Иветта – тоже, кстати, успевшая переодеться в нечто более подходящее случаю. На ней – розовое платьице, колышущееся при каждом движении, а волосы убраны в низкий пучок.

– Ужин готов. Прошу вас следовать за мной.

Семья отправляется в столовую. Фрэнк выходит последним. У самой двери он останавливается и оглядывается на нас – на меня, по-прежнему сидящую возле пианино и разминающую ноющие запястья, и на Оливию, устроившуюся на ковре возле камина.

– Спасибо вам обеим. За мной должок за сегодняшний вечер.

– Была рада помочь, – откликаюсь я.

– Проехали, Фрэнк, – Оли разваливается на ковре поудобнее. – Но теперь мне точно положен выходной.

Фрэнк усмехается, глядя на нее.

– Да хоть целый отпуск, Оли, – говорит он и уходит, захлопнув за собой дверь.

Оливия тяжко стонет и складывает руки, накрывая ими лицо, как от солнца:

– Твою ж мать, а мне уж начало казаться, что этот адский денек никогда не закончится...

Я опираюсь локтем на крышку пианино. Устала не меньше дикарки.

– А мне показалось, что ты отлично справилась сегодня. Никогда не видела тебя таким профессионалом.

– В общем, фак-чё-то-там из меня получился, да? – Оли насмешливо скалится, не убирая рук от лица. – Фрэнк чудит, а я не могла допустить, чтобы церемония пошла коту под хвост.

– Как бы там ни было... мне все равно кажется, что ты отлично со всем управляешься.

Некоторое время мы сидим в тишине, только слышно, как потрескивает огонь в камине.

– Ты так и не колдуешь, да? – спрашивает Оли.

Я опускаю глаза – она смотрит на меня с пола, и свет от огня окрашивает половину ее лица в оранжевый.

– Да, не колдую. А почему ты спрашиваешь?

– Ты – ведьма музыки, которая не колдует, когда играет, – Оливия поднимает брови. – Весьма впечатляюще.

Я улыбаюсь, задумчиво постукивая по крышке.

– Что ж, рада, что тебе понравилось. В прошлый раз ты ушла, когда я играла, и мне подумалось, моя музыка тебе не по душе.

– Нет-нет, вовсе наоборот, – качает головой Оли. – Просто меня... слишком впечатлило.

– В плохом смысле или в хорошем?

– Не-не-не, – демонстративно машет она пальцем, – личные тайны за спасибо не раздаю. Может, как-нибудь в следующий раз? – она показательно зевает.

– Хорошо, давай секрет за секрет, – предлагаю я, и Оли кивает, заинтересовавшись. – Вот тебе мой: я использовала музыкальные заклинания и до того, как лишилась источника силы.

– Но ты же ведьма музыки, – недоуменно хмурится дикарка.

– Если быть откровенной до конца, я научилась играть ради сестры. И когда перестала пользоваться собственной силой, все равно радовала ее, не прибегая к магии. И не уверена, могу ли вообще считаться ведьмой...

Оли снова зевает.

– Не мне тебя судить, – вяло откликается она. – Я-то лишь наполовину ведьма. – Ее глаза закрываются. – Даже на одно заклинание уходит невероятное количество энергии. Вероятно, поэтому я все время такая усталая. В доме постоянно хватает хлопот, а подводить бедолагу Фрэнка не хочется. А я же... да, наполовину ведьма... – она умолкает.

– Оли? – зову я, но ответа нет. – Оливия?

Я опускаюсь на пол рядом и слышу, как она тихонько похрапывает, сложив руки на животе.

– Как ребенок... – усмехаюсь я, беру ее за руку и заставляю опереться мне на плечи. Оливия буквально спит на ходу.

– Со мной все в порядке... – бормочет она.

– Да, да, конечно, – бурчу я. Она висит на мне всей массой, к тому же нос снова щекочет ее запах. Как те лавандовые лепестки из нашей ванной. – Ты же совершенно выдохлась, балбеска, тебе отдохнуть надо.

Я не настолько сильная, как раньше, Фи. Оливия тяжелая, и одной мне ее наверх не затащить. К счастью, она хотя бы переставляет ноги, так что мы успеваем добраться до дверей, когда сталкиваемся с кем-то, кто именно сейчас решил зайти в гостиную.

Это оказывается дочь вдовы. Она таращится на Оли.

– Привет, – смущенно машет девушка рукой, и Оливия мигом просыпается и выпрямляет спину.

– Дженни, – ее голос звучит громко и бодро. Прелесть какая. – У тебя все в порядке?

– Да-да, все хорошо, – Дженни складывает руки за спиной, покачиваясь с пятки на носок. – Ужин восхитительный. Эта фея света...

– Ее зовут Иветта, – замечаю я, и Оли с усмешкой оглядывается.

– Да, точно, – Дженни окончательно смущается. – Конечно же, у нее есть имя. В общем, она постаралась на славу. Просто я поела перед тем, как приехать сюда. И еще хотела поблагодарить тебя за то, что ты поболтала с моей племянницей. Это очень подняло ей настроение после всех событий. Твои рассказы о пиратах ее утешили... да и меня тоже. Я хотела спросить, не можем ли мы еще поговорить. Ты сказала, что понимаешь, каково это – потерять кого-то, кто занимал столько места в твоей душе, и... именно это случилось со мной.

Я оглядываюсь на Оливию. Та окончательно проснулась и стоит, задумчиво поглаживая серебряное кольцо на пальце.

– Думаю, сейчас тебе лучше побыть с родными. Они поймут твои чувства лучше, чем я когда-либо смогу это сделать.

Дженни прищуривается, что-то прикидывая про себя.

– Ясно. Что ж, в таком случае огромное спасибо вам за работу, желаю доброй ночи. – Она резко разворачивается и отправляется в столовую. К родным, где ей самое место.

А я чувствую на себе взгляд Оливии и оборачиваюсь.

– Что?

– Да так, ничего, – она снова закидывает мне руку на плечо. – Продолжай. Ты меня в комнату тащила.

– Да ты, я вижу, вполне проснулась, – я сбрасываю ее пальцы. – Сама дойдешь.

– Брось, – смеется Оли, – это было так мило с твоей стороны. Ладно, давай я опять сделаю вид, что у меня совсем нет сил, чтобы ты смогла погеройствовать?

– Так ты что, притворялась? – возмущенно вскрикиваю я.

В этот момент в столовую заходит Фрэнк.

– Ох, Сэйка, как хорошо, что я тебя застал. У тебя найдется минутка?

Я оглядываюсь на Оливию.

– Ладно, хорошо, я все поняла. Сама дойду, – она шутливо пихает меня локтем, – спасибо за то, что помогала сегодня.

– Всегда пожалуйста.

Помахав на прощание Фрэнку, Оливия сотворяет небольшой огненный шарик на ладони и направляется вверх по лестнице.

А Фрэнк протягивает мне дневник Кайи.

– Спасибо, что позволила мне еще немного насладиться компанией жены. Пусть даже та и присутствовала лишь в виде слов.

– Рада, что это тебя утешило.

Фрэнк вздыхает.

– А еще я хотел бы извиниться за сегодняшнее. Был сам не свой. Ума не приложу, отчего мне стало так плохо.

– Может, пора наведаться в городскую больницу? – спрашиваю я, но по морде Фрэнка видно, что ему эта идея не по вкусу. – Или вызовем доктора сюда?

– Да все наладится само. Похоже, перенервничал и из-за звезды, и из-за дома, и из-за нехватки припасов.

Ах да, припасы... Интересно, в курсе ли Фрэнк, что семья усопшего сейчас доедает ту снедь, которая предназначалась нам самим на ближайшую пару недель?

– Фрэнк, – вздыхаю я, – просто в следующий раз, когда тебе станет нехорошо, скажи нам сразу, договорились?

– Договорились, – кивает он.

Мы желаем друг другу доброй ночи, а затем я беру свечу и отправляюсь наверх. Возле двери Оливии задерживаюсь, глядя на оставленные у порога рабочие сапоги и ловца снов, болтающегося на дверной рукоятке. Зрелище, надо отметить, несколько странное – Оли не выглядит особо суеверной.

Впрочем, если так вдуматься, я почти ничего о ней не знаю.

А дочка вдовы упомянула нечто такое, чего я и вовсе не знала, – что Оли тоже кого-то потеряла. Кого-то, кто занимал огромное место в ее душе.

На первый взгляд может показаться, что Оли и вовсе не заботится ни о чем, кроме себя любимой. Но если приглядеться повнимательнее, становится ясно, что это не совсем так. Я уже видела, как она относится к Иветте, – как к младшей сестренке. А к Хильде – с уважением и почтением.

А еще я видела, как она нуждается в одобрении от Фрэнка.

И со скорбящими она, грубиянка и насмешница, ведет себя ласково и сочувственно. Проявляет профессионализм, когда это требуется. А на церемониях берет на себя детишек из скорбящих семей и развлекает их рассказами, чтобы самый страшный день в их жизни перестал быть настолько страшным.

В общем-то, если вдуматься, наша ведьма-дикарка на самом деле очень добрая.

Я опускаю глаза на свои руки в подаренных ею перчатках, а затем ухожу к себе и плотно закрываю дверь.

Глава тринадцатая

12 мая

Фрэнк сегодня решил встать пораньше и приготовить завтрак. Так что нас ждет целый пир: омлет, блинчики, разные джемы, тосты и сосиски. Сам Фрэнк устраивается на своем привычном месте во главе стола.

– Всем доброе утро, – широко улыбается он. – Присаживайтесь, пожалуйста.

Я отчего-то медлю. Оглянувшись на Оливию и херувимов, замечаю, что и они не торопятся. Иветта залетает в столовую следом за нами и зависает в воздухе, увидев накрытый стол.

– Что это такое? – спрашивает она.

– Хильда несколько устала, так что сегодня я подменил ее на кухне, – Фрэнк встает. – Вчера вечером мне нездоровилось. Честно говоря, мне нехорошо уже несколько дней. Я полагал, что сумею восстановиться самостоятельно, но после того, что произошло вчера, после того, как напрочь забыл о назначенной церемонии, я... – он с чувством кладет лапу на грудь. – Я прошу прощения за то, что пренебрег собственным здоровьем и Ясеневыми садами и тем самым вынудил вас взять на себя мои обязанности. От всей души приношу извинения.

– Ох, Фрэнк, да не нужно извиняться, – перебивает его Иветта.

– Мы готовы подменить тебя в любой момент, – добавляет Мерри.

Мы рассаживаемся за столом. А Оли, кстати, так ничего и не сказала.

– Спасибо, что приготовил завтрак, Фрэнк, – говорю я. – Скажи, тебе действительно стало лучше? Или все-таки послать за доктором?

Оливия, в этот момент накладывающая себе омлет на тарелку, вскидывает глаза.

– Тебе нужен доктор? – обеспокоенно спрашивает она.

– Нет, – качает головой Фрэнк. – Со мной все в порядке, честное слово. Сэйка просто за меня волнуется. Сегодня мне гораздо лучше.

Завтрак проходит под оживленные разговоры – Иветта обсуждает вчерашнюю семью скорбящих, а Мерри расхваливает способность Оливии брать инициативу в свои руки в критический момент.

– Эй, Оли! – зовет Мороуз через весь стол. – А ведь у усопшего детишки просто огонь. И покутить не прочь, а... – он характерным жестом щелкает себя по шее.

– Мороуз! – рявкаю я.

Оли сверлит его убийственным взглядом.

– Имбецил, – шипит она сквозь зубы.

– А гостеньки-то еще наверху? – Мороуз лукаво шевелит бровями. – Опять удержаться не смогла, а?

– Мороуз, хватит, – одергивает его Фрэнк. Херувим наконец-то унимается, но все равно подмигивает Оливии напоследок.

А та ничего не отвечает, и, знаешь, Фи, отчасти мне хотелось бы, чтобы она сказала хоть что-нибудь. Чтобы и самой наверняка узнать, смогли ли безутешные брат с сестрой все-таки пробраться наверх, к Оли в комнату, чтобы как-то утолить свою скорбь.

– Проехали, – качает головой Иветта. – Фрэнк, было очень мило с твоей стороны приготовить нам такое угощение, но после вчерашней церемонии у нас почти ничего не осталось. Сэйка помогла с пропитанием в прошлый раз, но ее деньги подходят к концу. Что будем делать?

– Ладно тебе, – голос Фрэнка звучит так спокойно, словно сказанное Иветтой его вовсе не обеспокоило, – проблему с продуктами я решу. Скоро у нас будет все, что нужно, чтобы Ясеневые сады безмятежно существовали дальше. Я лишь попрошу вас всех набраться немножечко терпения.

– Что ты хочешь этим сказать? – уточняет Оливия.

– Всему свое время, – Фрэнк принимается нарезать блинчик.

Остаток завтрака проходит в некотором напряжении, так что сразу по его окончании я буквально срываюсь с места, чтобы поговорить с Фрэнком наедине.

И застаю его на кухне – он стоит возле раковины, оттирая тарелку.

– Что на тебя нашло? – спрашиваю я. – Ты сегодня какой-то отвратительно бодрый, да еще извел наши запасы на роскошный завтрак...

Фрэнк спокойно закрывает кран и, с улыбкой обернувшись ко мне, сообщает шепотом, слегка виляя хвостом:

– Игнаций вычислил точную дату. Понял, когда та самая звезда упадет в Розовую рощу. Осталось подождать всего пару недель.

– Это же совсем скоро, – я ошарашенно моргаю, отступая на шаг.

– Теперь, когда у нас есть точная дата, Сэйка, я... снова могу дышать полной грудью, – Фрэнк смотрит сквозь витражное окно на дендрарий. – Я дал Кайе слово, что не забуду ее мечту. Пообещал, что все силы брошу на то, чтобы Ясеневые сады продолжали существовать. И весьма отрадно... что эта самая звезда упадет, когда ей положено. И что ты, – он смотрит на меня, – явилась сюда именно тогда, когда явилась. – Мокрая лапа ложится мне на плечо. – Ты стала незаменимым помощником для Ясеневых садов. Знаю, твоя работа еще не окончена, вам с Игнацием еще предстоит составить восстанавливающие заклинания. Но невероятно ценно, что ты сама согласилась остаться и поучаствовать в процессе. Спасибо тебе, Сэйка.

Он заключает меня в тяжелые крепкие объятия. А затем выпускает, утирая глаза.

– Извини, я сегодня слишком эмоциональный, – усмехается он.

– Нет-нет, Фрэнк, все в порядке, – я сглатываю подступивший к горлу комок. – Рада помочь в любое время.

* * *

Фрэнк не обманул – наведавшись к Игнацию, я узнаю, что тот действительно вычислил точную дату падения звезды. Эльф долго разглагольствует о своих исследованиях, о том, как именно вел расчеты, и, судя по всему, железно уверен в полученном результате. Звезда действительно должна упасть с неба чуть менее чем через три недели.

Игнаций настаивает на том, что мне критически важно составить к тому времени заклинания для починки дома. А я, посидев в захламленной комнате совсем чуть-чуть, понимаю, что совершенно не в силах здесь находиться.

Так что я ищу другое место, где приятно поработать. Брожу по коридорам с бумагой и ручкой. Усаживаюсь на лестнице. Отыскиваю уютный уголок в библиотеке. Устраиваюсь на полюбившихся качелях на веранде. Но куда бы я ни пошла, на ум не приходит ни одного заклинания. Ничего не записывается. Даже сосредоточиться толком не получается.

В конечном итоге я возвращаюсь к себе в комнату и сажусь за стол. И таращусь на пустые листы, которые обещала исписать могущественными словами.

Никогда раньше этого не делала. Всякий раз, когда мне требовалось сотворить чары, я придумывала что-нибудь на бегу, и оно срабатывало. И нужды вспоминать его потом не было. А что самое скверное – даже если мне и придет в голову какое-то заклинание, как проверить его работоспособность без нашей с тобой звезды?

Никогда не хотела становиться именно такой ведьмой – одержимой знаниями и поиском ответов.

Помнишь, Фи, как наш отец приходил с работы и закрывался у себя в кабинете? Всегда переживал о том, как бы побольше выучить, сделать, сотворить... Как твердил нам: архитектурные чары требуют неимоверных усилий. Именно это меня от них и оттолкнуло – никогда не желала тратить целые дни на поглощение всевозможных знаний просто ради работы.

Вот почему я выбрала искусство. Вот почему мне хотелось окружить себя музыкой и теми, кто любит ее так же сильно, как я сама. Мне не требовалось овладевать знаниями, чтобы понять, какие чувства вызывает музыка. Их достаточно просто испытывать.

Полагаю, именно так мои заклинания и работают. Приходят, когда требуются. Я не задумываюсь о том, какие именно слова складываю в строчки. Они сами возникают на языке. Наверное, в этом самая большая разница между ведьмами и неведьмами. Нам не требуется знать, как работает магия, потому что мы сами – магия.

К тому же через три недели у нас будет целая звезда, чтобы подпитывать чары, так какая разница, запишу я какие-то правильные слова или нет?

Я откидываюсь на спинку стула и снова задумываюсь, не нагружает ли Игнаций меня этой бессмысленной работой просто ради того, чтобы хоть чем-то занять. Потому что для того, чтобы вычислить дату падения звезды, ему не потребовалось ни капельки моего участия.

И благодарность Фрэнка, конечно, приятна, но кажется не совсем заслуженной. Как по мне, я не сделала ровным счетом ничего, чтобы помочь Ясеневым садам. По крайней мере, в тех вопросах, где помощь действительно требовалась. А разве я не для этого здесь осталась?

Да, Фи, я знаю, твой прах неизбежно придется высадить. Просто...

При одной мысли об этом горло болезненно сдавливает.

Мне нужен какой-то более четкий план действий. И надо определить конкретную дату отъезда из Ясеневых садов. В конце концов, я ведь не собираюсь торчать здесь вечно.

Как только мы заполучим звезду, починим дом, восстановим сад, тогда... тогда я исполню твое желание, Фи. Позволю тебе упокоиться в дендрарии. И даже подготовлю местечко рядом с тобой, чтобы позже мы снова воссоединились. Полагаю, тебе понравилась бы такая идея.

Отчего-то тянет зевнуть. Тело продолжает рассыпаться, устаю я все быстрее. И даже от простого сидения за столом начинает ломить спину.

Я устраиваюсь на кровати, прихватив дневник Кайи. Сейчас почитаю еще пару страничек о ее исследованиях, а затем вернусь к работе.

* * *

Что-то глухо стучит по деревянному полу. Я подскакиваю и судорожно оглядываюсь. Кажется, опять задремала. За окном темно, а лампа на прикроватном столике включена...

Включена? Значит, Оливия наконец-то совладала с генератором.

Стук раздается еще раз – он невероятно громкий, но его источник не в моей комнате. Кажется, где-то наверху. А наверху живет только Хильда. Ну, еще, полагаю, Фил – Иветта упоминала, что он обитает на чердаке. Понятия не имею, зачем призраку целая отдельная комната – уверена, в спальном месте он не нуждается.

Впрочем, Фил ест – по крайней мере, делает вид. Наверное, и точно так же делает вид, что спит?

Грохот доносится снова, и это становится последней каплей. Хильде стоит вести себя потише. Открывая дверь, я отчасти готова увидеть в коридоре Оливию – стук становится все громче и настойчивее, и, полагаю, дикарка его не только слышит, но и наверняка захочет разобраться с его источником.

Но в коридоре никого нет. Что ж, придется справляться самой.

Я отправляюсь наверх, туда, откуда доносится грохот, и уже на лестнице понимаю, что еще ни разу не поднималась на этаж Хильды. И комнату ее не видела, а вместе с ней и тот чердак, где обитает Фил.

Едва я успеваю шагнуть на площадку четвертого этажа, как грохот резко смолкает. Передо мной – короткий узкий коридор, но в нем есть на что посмотреть.

Здесь повсюду фотографии: они висят на стенах, болтаются на шнурах, закрепленных под потолком, стоят на полках шкафов. Рамки самые разные – серебряные, золотые, квадратные, круглые, большие, маленькие...

Любопытство пересиливает, и я на мгновение останавливаюсь, чтобы рассмотреть их повнимательнее. Первые из тех, что попадаются на глаза, оказываются совсем старыми – мятые, гнутые, сплошь черно-белые.

На них – любящая пара, мужчина и женщина, держащие на руках малыша.

Мать – молодая и темнокожая. У нее резко очерченная челюсть и кошачьи глаза, точь-в-точь как у Хильды. Выглядит жутковато.

Я иду вперед, рассматривая фотографии одну за другой – на моих глазах этот малыш вырастает в хорошенького бутуза. На всех последующих снимках он выглядит счастливым, и глаза у него сияют радостью. На многих фотографиях мать крепко сжимает малыша в объятиях. Чем больше я вглядываюсь в снимки, тем больше понимаю, что передо мной проходит вся жизнь этого ребенка. Интересно, мальчик это или девочка?

Вот его первый день в школе. Вот выступление на каком-то танцевальном концерте. Вот еще один снимок, где он на сцене, разодетый в девчачью школьную форму. Ага!

По мере того как ребенок взрослеет, черно-белые снимки сменяются унылой сепией. Родители попадаются реже, на фотографиях мелькают друзья. Компания становится все больше: на вечеринках, выпускных вечерах и церемониях вокруг главного героя съемки все больше народу. Но его лицо становится все печальнее, правда, может, мне просто так кажется – среди этих снимков нет ни одного, где он был бы запечатлен крупным планом. А хотелось бы все-таки разглядеть его лицо получше.

Занятая разглядыванием снимков, я обхожу весь коридор по кругу, и в конечном итоге оказываюсь возле двери Хильды, где висит самый большой портрет в рамке.

И на этом портрете – тот самый подросток, крупным планом по плечи, одетый в выпускной костюм и шапочку-«академку», а его густые черные кудри спускаются ниже плеч. На одежде вышит молот, символ ведьмы-архитектора. Это все-таки девочка! Она наконец-то снова широко и радостно улыбается, и ее глаза сияют так же, как на детских фотографиях. До чего хороша: искусно нанесенный макияж, брови умело выщипаны, на губах – ярко-красная помада. А белесый левый глаз будто светится даже сквозь стекло рамки.

Я осторожно касаюсь лица.

– Ох, Хильда...

Сверху снова доносится стук, заставляя меня вспомнить, зачем я сюда пришла. Я торопливо устремляюсь к лестнице, пока Хильда не застукала меня за разглядыванием снимков. И все-таки, прежде чем уйти на чердак, я еще разок оглядываюсь на ее выпускной снимок.

На середине лестницы я останавливаюсь. Вверху виднеется одинокая дверь, запертая на засов.

В очередной раз что-то грохочет – на этот раз куда громче. Ступени под ногами вздрагивают.

– Фил? – зову я, взбежав к двери. – Ты там? Что происходит?

Стучу, и дверь неожиданно легко открывается. Не уверена, стоит ли вот так вламываться, но я все-таки решаюсь заглянуть внутрь:

– Фил?

На чердаке царит кромешная тьма. В лицо дует прохладный воздух, и от этого холодка по спине бегут мурашки.

– Фил, что тут за шум? Все в порядке? – Я делаю еще один шаг вперед и слышу, как где-то наверху воет ветер.

Из черноты неожиданно появляется серебристый силуэт. Охнув от неожиданности, я отшатываюсь и чуть не падаю.

– Фил?

Призрак не отвечает, а указывает на потолок. Я поднимаю голову, и ветер начинает бить в лицо еще сильнее. И неудивительно – в крыше обнаруживается огромная дыра. Я вижу звезды, мерцающие в ночном небе. А затем становится ясно, что это так грохотало: потолочные балки разваливаются на куски, и эти куски с гулким стуком падают на пол. Эхо разносится по всему пустому чердаку.

– Что это? Что происходит? – я оглядываюсь, но призрака нигде нет.

А затем чей-то незнакомый голос шепчет мне в ухо: «Проснись».

Глава четырнадцатая

Я вздрагиваю и открываю глаза. Сердце бешено колотится, затекшая шея отчаянно ноет. Шевельнув ногой, я обнаруживаю на коленях забытый дневник Кайи.

Значит, все это – пригрезившийся кошмар. Надо сказать, вовсе не похожий на сон. Слишком реальным, слишком осязаемым все было.

Я выхожу из комнаты – снаружи уже темнеет. Похоже, обед пролетел мимо. Последние лучики заходящего солнца заглядывают в окна. Я отправляюсь на четвертый этаж, испытывая неприятное чувство дежавю.

К моему огромному облегчению, вместо коридора со сценами из жизни Хильды там небольшая площадка с креслом и столиком, притулившимся возле двери. И ни одной фотографии.

Мне становится чуточку спокойнее. Если здесь все не так, как в моем сне, значит, и на чердаке ничего страшного нет. Никакая крыша не разваливается. Все это – просто страшный сон.

Но я хочу убедиться наверняка, так что продолжаю подниматься. Ступени скрипят под ногами. А наверху меня ждет та самая одинокая дверь из сна.

Однако добраться до нее я не успеваю – кто-то окликает меня по имени.

Внизу у лестницы стоит Хильда – в ночной рубашке, в маске для сна, поднятой на лоб, седые кудри спрятаны под шелковый чепец.

– Добрый вечер, Хильда.

– Я так и знала, что мне не показалось – кто-то крадется...

– Ну, «крадется» – это громко сказано. Я всего лишь... э-э-э... – честно говоря, я и сама не знаю, что собиралась сделать. Постучаться и попросить Фила показать мне чердак?

Хильда улавливает мою заминку.

– Спускайся давай, Фил не любит принимать гостей.

Я повинуюсь. Хильда открывает дверь комнаты, и оттуда вырываются ароматы сирени и эвкалипта.

– Заходи, – зовет она, оглянувшись через плечо, – у меня для тебя кое-что есть.

В комнате оказывается полно картин в рамах и всяких безделушек. В шкафах теснятся разнообразные диковинки, стены украшают цветастые гобелены. На каминной полке возле кровати – курильница с благовониями. Возле камина – диванчик, обитый тканью с узором из роз. И, как и у Игнация, у Хильды имеется собственная кухонька со шкафчиками, заставленными баночками с чайными сборами.

На глаза мне попадается огромная деревянная ширма для переодевания, а рядом с ней – манекен, облаченный в простенькое голубое платье. Слишком уж простенькое для такой дамы, как Хильда.

Она снимает платье и протягивает мне:

– Примерь-ка.

Я моргаю.

– Хильда, вы сшили его для меня?

– Дорогуша, я больше не могу видеть тебя каждый день в одном и том же старье, – заявляет она и приглашающе кивает в сторону ширмы: – Давай. Заходи и переоденься спокойно.

– Спасибо, – растерянно тяну я и, спрятавшись за ширмой, стаскиваю блузон. На мне сегодня нет корсета, так что кое-какие части тела отвисают чуть больше, чем должны бы у женщины моего возраста. Остается надеяться, что платье это скроет. Не хочу, чтобы Хильда начала задавать ненужные вопросы.

– Да, позволь спросить, – сквозь ширму голос ведьмы звучит приглушенно, – что заставило тебя так суетиться в такой прекрасный вечер?

Я натягиваю платье через голову – ткань окутывает меня целиком, закрывая до самых пят.

– Вовсе я не суечусь. Просто искала Фила.

Я выхожу из-за ширмы, и Хильда поднимает брови.

– Ох, небеса всемилостивые, – усмехается она, – кое-где придется немножко убрать...

Она жестом велит мне отойти к дивану, а сама уходит к столу со швейной машинкой и отыскивает игольницу с булавками.

– Так зачем тебе понадобился Фил?

Я так нервничаю из-за того, что она вот-вот подойдет слишком близко и разглядит мое стареющее тело, что едва не забываю ответить.

– О, просто... – оправдание находится не сразу. – Хотела его поблагодарить. Он дал мне дневник, оставшийся от Кайи. И я узнала очень много нового о Вельзибел. Кайя очень любила этого дракона.

– Ни разу не видела Кайю, – Хильда прищипывает булавками ткань у меня на боках. – И даже понятия не имела, что она вела какие-то записи.

– Она занималась изучением чудовищ, драконов и волшебных зверей. Все это действительно очень увлекательно. С помощью ее исследований мне удалось наладить отношения с Вельзибел, за что я очень благодарна Кайе. И очень благодарна вам, Хильда, за то, что вы делаете. Не думала, что кто-то обратит внимание на то, что у меня только одно платье.

– Не стоит благодарности. Никому не помешает время от времени обновлять гардероб. Зная о твоей любви к простоте, я постаралась не перегружать платье деталями, но все-таки не смогла удержаться и взяла ткань вот этого красивого небесно-голубого цвета.

– А почему так?

– Это любимый цвет Оливии, вы же живете дверь в дверь, – Хильда улыбается.

– Не понимаю, при чем здесь это.

– Ладно, допустим, ни при чем, – смеется она и, приколов недошитый воротник, милосердно меняет тему разговора: – Скажи-ка, а когда ты в последний раз покупала себе что-нибудь новенькое?

Вопрос абсолютно простой, но ответа на него у меня толком нет. С той минуты, когда ты заболела, Фи, я потеряла всякий интерес к обновкам.

– Пожалуй, давно, – говорю я, – последние два года я провела в путешествиях, так что привыкла обходиться малым набором вещей, чтобы не таскать большой чемодан. К тому же большое количество нарядов кажется мне излишним.

– Я бы с этим поспорила, – смеется Хильда, закалывая булавками подол платья. – Тебе нужно приодеться, Сэйка. – Она встает и смотрит мне прямо в глаза. – Это поможет тебе снова осознать себя. Вспомнить, кто ты такая и где твое место в этом мире. Потому что у тебя есть место. И ты заслуживаешь выглядеть по-королевски каждый день. Потому что это – драгоценный дар, так ведь, лапушка?

– Что – «это»?

– Жизнь. Особенно после того, как насмотришься на то, как легко ее порой лишиться. Да, некоторое время ощущаешь себя сломленной, а затем просто собираешь себя по кускам.

Честно говоря, с момента твоей смерти я не особо заботилась о том, как выгляжу. Тебя не стало, и одежда и внешний вид казались слишком примитивными поводами для волнений на фоне той дыры, что осталась в моем сердце. Так что я делала только то, на что хватало сил – прикрывала все части себя, которыми не желала заниматься.

Мои волосы истончаются и вываливаются целыми пучками. Так я стала носить платок.

Мои руки сохнут и покрываются старческими пятнами. Так я привыкла носить перчатки.

Моя грудь обвисла, кожа на животе стала дряблой. Так я стала носить корсет.

И совершенно не задумывалась о том, чтобы надеть что-то такое, что было бы мне к лицу. Надевала только то, что позволяло мне не рассыпаться.

А Хильда между тем заканчивает возиться с подолом.

– Выбирай лучшее белье, Сэйка. Выбирай самую яркую ткань и носи одежду, сшитую из нее. Покупай дорогой чай или книги, какие захотелось. Ешь пироги, которые мечтала попробовать. Когда ты знаешь, как драгоценна жизнь, все эти мелочи начинают казаться чертовски большими и важными.

Я сглатываю, молча глядя на нее, и чувствую себя ребенком, выслушивающим наставления учительницы. Но этот урок не похож на те, что постоянно преподавала нам матушка. С меня будто бережно снимают пленку, в которую я старательно замоталась.

– Спасибо, Хильда.

– Мне нравится заниматься подобными вещами. Так что это тебе спасибо.

Она тянется заколоть длинный рукав, но останавливается, заметив старческое пятно на моей коже. Я отдергиваю руку.

– По-моему, рукава нормальные.

Хильда заинтересованно смотрит на меня, и ее молочно-белый глаз сверкает, но я не уверена, читает она сейчас мои эмоции или нет.

– Хорошо. Можешь переодеваться. Я закончу платье попозже.

Я возвращаюсь за ширму, переодеваюсь. И до моих ушей долетает звук закипающего чайника. Когда я шагаю из-за ширмы, Хильда разливает чай по чашкам.

– Мне кажется, тебе не помешает глоточек, – она протягивает мне чашку с горячим чаем. Я смотрю на поверхность напитка – та блестит и переливается.

– Зачарованный, – Хильда отхлебывает из своей чашки и устраивается на диванчике. – Целебный сбор с щепоткой улучшителя настроения.

Я присаживаюсь рядом с ней и нюхаю чай – пахнет землей и чем-то свежим. Первый глоток горько-терпкий, а послевкусие как у жимолости. Странная смесь мерзости и сладости заставляет меня отпить еще.

– Вам уже лучше? – спрашиваю я. – Фрэнк упоминал, что вам со вчерашнего дня нездоровится.

– О, да, спасибо этому райскому бальзаму, – Хильда салютует кружкой, – вчера вечером здесь бурлило столько эмоций, что у меня голова шла кругом. И дело было даже не в скорби приехавшей семьи. Это все вы. Носились по всему дому, а Фрэнк прятался у себя.

– «Прятался» – громкое слово. Он скверно себя чувствовал.

Хильда смотрит на меня в упор, и ее белый глаз поблескивает.

– Надо полагать. А теперь он устроил для нас совершенно роскошный завтрак и обед. Похоже, у него хорошее настроение.

– По крайней мере, так он говорит, – я отхлебываю еще чаю и чувствую, что он начинает мне нравиться. – Вы сказали, этот чай улучшает настроение?

Хильда кивает.

– Помогает унять назойливые мысли, – она расправляет длинный подол ночной рубашки по ногам и дивану и принимает расслабленную, но все же выразительную позу, словно ее вот-вот кто-то будет фотографировать.

– А вас часто мучают назойливые мысли? – спрашиваю я.

– О да. Иногда мешают уснуть – воспоминания и эмоции не дают сомкнуть глаз. Глоточек чая помогает их прогнать. Но он иногда вызывает довольно странные сны, – усмехается она.

– Мне и самой по себе снятся странные сны, – говорю я, сама не зная зачем. Чай потихоньку начинает на меня действовать: глаза моргают несинхронно, руки и ноги становятся вялыми, как вареные макаронины. И голова ощущается как-то отдельно, а вместе с ней мозг и все его мысли. Наверное, поэтому я поясняю свои слова: – Да, странные. Например, про вас.

Хильда не двигается, но ее выщипанные по линеечке брови недоуменно изгибаются:

– Про меня?

– Ну вот только что мне приснился сон, где я видела всю вашу жизнь. От начала и до конца. Видела ваших родителей. Вы... – я умолкаю, зацепившись взглядом за маленький портрет на каминной полке. И у меня кровь стынет в жилах. Это тот самый выпускной портрет, который в том сне висел у Хильды на двери. На нем она широко улыбается и выглядит так, будто наконец-то обрела себя. – Видела вас ребенком. А потом вы стали старше и наконец-то отыскали себя саму.

Я кошусь на Хильду, но та смотрит не на меня, а на пресловутый портрет.

– Ты права, – говорит она, отставляя кружку. – Из-за моего дара мне всю жизнь было сложно понять, где мои собственные эмоции, а где чужие. И я часто чувствовала себя не человеком, а пустым сосудом, предназначенным для того, чтобы им пользовались окружающие. И этот портрет, – указывает она на снимок, – был сделан в тот день, когда я решила стать ведьмой-архитектором. Той, кем мне самой требовалось стать. Нашла себя настоящую... ее звали Хильдой. И она – я – воплощает все то, чем я хотела быть.

– Это же прекрасно, Хильда, – чай придает мне нахальства задать неудобный вопрос: – А что случилось с вашим архитекторским ковеном? Они не приняли вас?

– Невзлюбили из-за этого, – она указывает на свой молочно-белый глаз. – Я – единственный ребенок и выросла в небольшой семье. Приняла свой ковен как родной. Дар позволял мне видеть, как кто-то страдает, и я старалась помочь. Починить, – Хильда качает головой. – Со временем мои коллеги перестали ценить мои усилия, я чувствовала, как они отдаляются от меня. Я превращалась в изгоя. А затем в один прекрасный день допустила ошибку. Я прочитала главу нашего ковена. Он был очень важным человеком, и, как все важные люди, постоянно был дико занят. Я слышала о нем много хорошего, но в тот момент, когда мы наконец-то встретились лично, уловила некоторые... мягко говоря, чудовищные эмоции, исходящие от него. А в нашем ковене было несколько женщин, от которых при его появлении начинали исходить волны жуткого страха. И меня захлестнули видения о главе и этих бедняжках. – Хильда встает и отходит к кухоньке. Взяв чайничек, доливает мне еще чаю. – Ковену не понравилось, когда я заговорила об этом вслух, – продолжает она. – Глава все отрицал, а окружающие обращались со мной так, будто я развожу суету на пустом месте. Так что меня очень быстро вышвырнули за ложные обвинения.

Она со вздохом усаживается обратно на диван и откидывает голову на спинку.

– Однако спустя несколько лет он умер, и вот тогда все эти женщины заговорили о том, что тогда творилось. И подтвердили, что я была права. Но к тому времени поезд уже ушел – я не собиралась возвращаться в ковен. И больше не желала быть ведьмой-архитектором. К тому моменту я отыскала свой собственный путь, начала экспериментировать, превращая архитектурную работу в искусство, научилась собирать лекарственные чаи. Моя Хильда обретала все больше граней.

Кажется, я ни разу не моргнула, пока слушала ее, Фи. Не знаю, что уместно говорить в такие моменты. Даже самые прочувствованные слова никак не помогут тому, кто столкнулся с такой несправедливостью.

– Ох, Хильда... – только и получается выдавить.

Та пожимает плечами.

– Реку времени вспять не повернешь, Сэйка. Такова жизнь. Я не была важна для них настолько, насколько они для меня. Но в конечном итоге все устроилось. Ясеневым садам требовалась ведьма-архитектор, так что я осела здесь.

– Не думаю, что вы совершили ошибку. Это ведь правильно – предать случившееся огласке.

– У правильных поступков иногда горькие последствия. Мой отнял у меня семью и обрек на годы одиночества, – Хильда смотрит в чашку. – Но я не жалею о том, что заплатила так дорого. В итоге все обернулось к лучшему.

Я и сама знаю, что это такое – оказаться отрезанной от семьи. Знаю, каково это – любить кого-то и видеть, как эту любовь рвут на клочки потому, что ты поступил так, как казалось правильным.

Великая сила, величайшая из всех, что я знаю, наполняет путаные линии нашей судьбы, Фи, и разрывает некоторые узы. Теперь я странствующая ведьма. Ни к чему и ни к кому не привязана. Практически как Хильда.

– Как бы там ни было, все это дела давно минувших дней. Фрэнк создал место, где я могу оставаться собой и полностью использовать свой дар. А еще дарить любовь, которая переполняет меня.

Я улыбаюсь, но даже это маленькое движение дается с трудом. И веки так и норовят опуститься.

– Если это хоть немного утешит вас, я чувствую вашу безмерную любовь, Хильда. Меня, пожалуй, даже родители так не любили.

Я поднимаю чашку, чтобы отхлебнуть еще, но обнаруживаю, что чай закончился. Выхлебала две чашки? Голова кружится. И желудок будто ворочается.

– Спасибо, Сэйка, – Хильда с любопытством смотрит на меня. – Значит, твой сон обо мне оказался правдивым. Может, и другие твои сны тоже пытаются что-то подсказать.

Я медленно моргаю. Небеса упаси. Остальные сны куда больше походили на кошмары.

Желудок сводит. Голова кружится отчаянно.

– Мне... – я отставляю кружку и зажимаю рот рукой. – Мне что-то нехорошо.

– Ох, да это просто чай, – отмахивается Хильда как ни в чем не бывало. – Тебе скоро станет лучше.

Я встаю, с трудом удерживаясь, чтобы не заблевать тканый ковер, закрывающий пол.

– Спасибо за него. И за такую откровенность. Мне... – я прикрываю глаза, сдерживая очередной спазм. – Мне надо идти.

Я торопливо выскакиваю из комнаты.

– Конечно, лапушка, – слышится сзади голос Хильды. – Заглядывай в любое время.

Я сдерживаюсь изо всех сил и даже умудряюсь спуститься к себе на этаж. А там стремительно бросаюсь мимо комнаты прямиком в ванную. Да, Фи, это, конечно, некрасиво и неженственно, но я падаю на колени возле толчка и сгибаюсь в приступе рвоты.

* * *

Чуть позже я прихожу в себя в собственной постели. Суставы и шея ноют гораздо меньше. Я разминаю пальцы – не так и болят. Видно, чай Хильды и впрямь подействовал.

Перед глазами все плывет, но, взглянув в окно, я замечаю, как низко висят хмурые облака. Надеюсь, ночью не разразится очередная гроза. Еще одну катастрофу мы не переживем.

Я натягиваю одеяло повыше, пряча гудящую голову. А в памяти снова всплывают слова Хильды: «Может, и другие твои сны тоже пытаются что-то подсказать».

Если все, что пригрезилось мне о Хильде, оказалось правдивым, то и остальные сны могут оказаться... пророческими? Или это просто моя тревожность. Я так отчаянно переживаю из-за разваливающегося дома, что думаю о нем днем и ночью.

Сама не понимаю, чего я нервничаю. Мы же вот-вот поймаем звезду. И починим дом, и Ясеневые сады снова будут стоять во всей красе.

Ну и откуда эта тревога?

– Опять, я смотрю, чем-то недовольна?

Я судорожно стаскиваю с головы одеяло – в кресле возле окна сидит Оливия. А на столе дожидается поднос с поджаренным сырным хлебом и плошкой томатного супа со сметаной, от которого все еще поднимается ароматный пар.

– Ты пропустила ужин.

Я хмурюсь и поправляю платок – больше для того, чтобы убедиться, что он все еще на прежнем месте.

– Что ты делаешь у меня в комнате?

– О, и это твоя благодарность за то, что я подобрала тебя с пола в ванной? – Оли присвистывает. – Да, кстати, ты и кран там сломала до кучи?

Щеки тут же заливает краска. Представляю, в каком виде она меня обнаружила...

– Спасибо, что дотащила меня до кровати. И, отвечая на твой вопрос, – да, я сломала кран. Собиралась его починить, но...

– Я уже. – Рука Оливии лежит на коленях, и я только сейчас замечаю, что у нее под пальцами что-то есть. Это оказывается дневник Кайи. – Как думаешь, здесь есть что-нибудь про Фрэнка?

– Если это шутка, то несмешная, – я сажусь на кровати и оправляю платье. – Не думаю, что она стала бы исследовать собственного мужа.

– Ты не знаешь, какой была Кайя. Она отличалась невероятным любопытством. И не стыдилась спрашивать даже о самом личном, – Оливия принимается шуршать страницами, перелистывая дневник.

– А ты, выходит, хорошо ее знала?

– Достаточно.

– Наверное, с моей стороны невежливо задавать такие вопросы, но как она умерла?

Оли поднимает глаза и захлопывает дневник.

– Во сне. Если верить Фрэнку, она отошла мирно и спокойно.

А Грета, та овдовевшая ведьма, упоминала, будто Кайя сошла с ума. И в последние дни была сама не своя. Да и Фрэнк себя ведет так, будто он не в себе.

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно... – я массирую гудящую голову. Похоже, чай вылечил не все.

– Что, головка болит? Вот что бывает, если выдуть аж две чашки травяного чая Хильды, – смеется Оли. – Не думала, что тебе духу хватит.

Я кривлю рот.

– Она утверждала, что это лечебный чай со щепоткой улучшителя настроения.

– Со щепоткой? – переспрашивает Оливия со смешком. – Хочешь расслабиться в компании Хиль, готовься к последствиям. Я сама обычно пью не больше одной чашки.

– Ага, и даже не подумала меня предупредить?

– Так откуда ж мне было знать, что ты пошла к ней чаевничать? – хохочет Оли, но затем поджимает губы и снова берет дневник в руки. – Вообще-то я хотела тебя кое о чем спросить, – она встает с кресла и пересаживается на край моей кровати.

Не хочу показаться ханжой, отталкивая ее подальше, но все, о чем сейчас получается думать, так это о том, как от меня пахнет. Потому что последнее, что я помню, – это как обнималась с толчком.

Но если от меня и воняет, Оли стоически это терпит. Она с обеспокоенным лицом протягивает мне дневник.

– Я переживаю за Фрэнка. Он в последнее время сам не свой.

– Я заметила.

– Нет, – перебивает она меня, – это началось еще до твоего появления. Он становится все более отстраненным. Никогда раньше ничего не забывал, а теперь... – Оли трет лоб. – Поначалу это не вызывало вопросов. Ну, еда для Игнация. Так не каждый день. А нынче и про церемонии не помнит, тьма его раздери! Кажется, ему становится хуже.

Я молчу, не зная, что ответить.

– Вот то задание – или работа, или что там, – к которому Фрэнк тебя припахал... Оно точно не опасное?

– Конечно...

– Ты уверена? – с нажимом переспрашивает Оли, внимательно глядя мне в глаза. – Раньше Фрэнк ничего от меня не скрывал, но сейчас стал таким замкнутым, что это уже нервирует. Я просто хочу убедиться, что с ним все в порядке.

Я невольно задерживаю дыхание, но нахожу силы кивнуть.

– Уверяю тебя, задание не опасное. Сказать по правде, все даже идет очень хорошо, и, если мы с Игнацием все сделаем правильно, Ясеневые сады ни в чем не будут знать нужды. Все наладится.

Оли сглатывает и встает с кровати.

– Ага. Вот и Фрэнк твердит то же самое. Мне бы очень хотелось, чтобы до него дошла одна вещь: забота о будущем Ясеневых садов – это забота не только о доме, но и о том, кто в нем живет.

– Он просто не хочет, чтобы вы беспокоились.

– Так для чего еще нужна семья? Беспокоиться – так всем вместе, – она щиплет себя за переносицу. – Ладно, проехали. Извини.

– Все в порядке, – мой собственный голос предательски дрожит.

– Плюнули и забыли, – Оливия вздыхает. – Вот твой ужин. Фрэнк опять решил нас побаловать.

С этими словами она выходит, не дожидаясь благодарности, и аккуратно закрывает за собой дверь. И мне хватает одного взгляда в окно на темные тучи, чтобы понять – снаружи опять начинается дождь.

Глава пятнадцатая

17 мая

Всё, деньги закончились.

Остаток средств, отложенных мной на дорожные расходы, мы тоже истратили. Так что пришлось искать пропитания в Розовой роще. Оли подстрелила несколько оленей, обеспечив нас мясом. Мороуз попытался продать на рынке некоторые чайные сборы Хильды. Вельзибел, небеса ее храни, неплохо держится, хотя нам пришлось позаимствовать несколько кусков ягнятины и свинины, припасенных для нее.

С другой стороны, есть и положительный момент – в последнее время дожди шли не так уж часто, и почва в саду наконец-то просохла настолько, что можно высадить что-нибудь.

Оли обмолвилась, что у нее заканчивается зелье, использовавшееся для починки дома. Я обратилась к Игнацию с вопросом, нельзя ли изготовить его самостоятельно, и тот, к немалому моему удивлению, согласился над этим поработать.

На то, чтобы подобрать нужный состав, ушло всего несколько дней, только не хватало какого-нибудь мощного ингредиента, чтобы напитать его магической силой. Не особо рассчитывая на успех, я сняла медальон и окунула его в котел Игнация – мне подумалось, что от звезды еще осталось хотя бы несколько пылинок. Эльф разразился отборной бранью в мой адрес, но мигом заткнулся, когда зелье начало бурлить и переливаться.

Так что эту проблему нам удалось решить – и, надо отметить, вовремя.

Потому что Игнаций почуял, что к Ясеневым садам приближается мощная буря.

* * *

Знаешь, Фи, я тут подумала... Пусть у меня не осталось больше денег, но это не значит, что я не знаю, где раздобыть еще.

Боюсь, настал момент, когда снова придется обратиться к Джонатану – если поговорить с ним, то не придется являться на глаза нашим с тобой родителям. Если они, конечно, захотят, чтобы такое случилось.

Стоило, вероятно, написать ему раньше, когда я только решилась приехать в Ясеневые сады, – пусть бы он знал, что я не забыла о тебе. И стараюсь исполнить свое обещание.

Если я напишу ему сейчас и запрошу свою часть денег, он может заподозрить меня в дурных намерениях. А то и сообщить нашим родителям, что, дескать, я опять всплыла и хочу обобрать собственных племянниц.

Не то чтобы я не хотела бы их увидеть, Фи. Ты же знаешь, все обстоит иначе. Мне пришлось удрать из дома после твоей смерти, потому что я любила твоих дочек слишком сильно. Каждый раз, глядя на них, видела твои черты, и от этого у меня сердце разрывалось. Их смех, похожий на перезвон серебряных колокольчиков, до боли напоминал твой. Я видела, как блестит их яркий ум – точь-в-точь как твой. Когда они играли, то дурачились точь-в-точь как ты. Так что я просто не могла там оставаться.

Я планирую вернуться домой, Фи. И непременно вернусь, обещаю. Просто сейчас Ясеневым садам нужно помочь самую малость.

Возможность спрятаться за бумагой и ручкой в каком-то смысле придает мне храбрости. Надо все-таки написать твоему мужу, а если он не ответит... ну, что ж, я буду знать наверняка, что больше он меня знать не хочет.

А если ответит... ну...

Тогда я приглашу его с девочками на церемонию высадки твоего праха.

Усевшись за стол, я достаю чистый лист бумаги и решаю использовать перьевую ручку. Глубоко вдохнув, наконец-то начинаю писать:

Я тяжело вздыхаю. А затем пишу дальше:

Я останавливаюсь, боясь, что потекшие слезы попадут на бумагу и чернила расплывутся. Так что торопливо вытираю глаза и встряхиваю занывшей от напряжения рукой.

Смахнув очередную слезинку, я складываю письмо пополам.

* * *

Наконец-то собравшись с духом, я спускаюсь и отыскиваю аккурат того самого человека – херувима, вернее, – который мне требовался. Мороуз как раз в этот момент направляется к дверям, и вид у него явственно усталый, а натруженные крылышки вяло болтаются за спиной.

– Мороуз!

– Он самый, – откликается тот, даже не оглянувшись.

Я закатываю глаза и бегом бросаюсь следом.

– Да погоди ты секундочку!

– Я и так уже опаздываю. А мне надо успеть на поезд, – херувим легко вспархивает с крыльца и подлетает к корзинке, дожидающейся на земле. А я едва не спотыкаюсь, разглядев, что внутри.

– Где ты их взял?

Мороуз поднимает корзинку – та явно ему тяжела.

– Фрэнк передал. А чего это ты вдруг заинтересовалась?

Я моргаю, глядя, как в корзинке перекатываются яйца Вельзибел.

– Просто так. М-м-м, слушай, можешь занести вот это на почту, когда доберешься до города? – я протягиваю херувиму конверт, про себя надеясь, что он не начнет его разглядывать. Надежды, конечно же, не оправдываются – Мороуз внимательно рассматривает конверт с обеих сторон.

– Кто такой Джонатан?

– Не забивай себе этим голову, просто отправь, и все, ладно?

– Не бесплатно, – херувим прячет конверт в набедренную повязку.

Ну конечно.

– И что ты хочешь взамен?

Он задумчиво скребет щетинистую щеку.

– Подмени меня на кухне.

– Без проблем. В конце концов, не то чтобы у нас было из чего готовить разносолы.

– Неправда, – Мороуз похлопывает по корзинке. – Эти малыши принесут неплохие деньги. – Он поднимает корзинку, пристроив ее на локоть. – Ладно, бывай.

Херувим взмывает вверх и направляется к железнодорожной станции. Я провожаю его взглядом, раздумывая о том, что мы снова лишили Бел возможности завести семью. И, развернувшись, ухожу искать Фрэнка.

Тот обнаруживается в саду, на карачках, занятый высадкой семян. И, заметив, как по земле промелькнула моя тень, оглядывается с улыбкой на морде. Потрясающая выдержка.

– Доброе утро, Сэйка! – взглянув мне в лицо, он тут же серьезнеет. – Ты сердишься.

– Как ты мог, Фрэнк? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипит. – Как посмел забрать у Вельзибел яйца после всего, что я тебе рассказала?

– О чем ты говоришь? – тот откладывает совок. – Что не так с Вельзибел?

– Мы же с тобой несколько дней назад об этом разговаривали. Продавая яйца, мы не позволяем ей завести семью.

Фрэнк встает, отряхивая землю с колен.

– Извини, Сэйка. Я не знал.

– Как это не знал? Неужели все забыл? Ты пообещал, что больше мы так делать не будем. Если бы я знала, что ты попытаешься решить проблему с продуктами подобным образом, я бы...

– Я не помню, чтобы мы об этом разговаривали, – Фрэнк смотрит на меня, и в его глазах плещется страх. – Еще не до конца пришел в себя, сказать по правде. И последние несколько дней помню очень смутно. Прости, – он прижимает лапу к груди.

Моя ярость гаснет так же быстро, как разгорелась. И я берусь за голову, потихоньку начинающую гудеть.

– Знаешь, Фрэнк, по-моему, тебе стоит подумать о том, не... не выпустить ли Вельзибел на свободу.

– Нет, – сурово роняет он. – С чего ты вообще решила предложить подобное?

– Ей одиноко, понимаешь? Ей приходится восстанавливать стаю, но каждый раз, когда она откладывает яйца, их забирают. Она целыми днями находится в полной изоляции. Ей не с кем поговорить. Некого послушать. Вряд ли Кайя хотела чего-то подобного.

– Откуда тебе знать, чего хотела бы Кайя? – Желтые глаза сверкают, глядя на меня в упор. Я внутренне замираю от страха, но не опускаю головы и не отвожу взгляд. – Я не собираюсь выпускать Вельзибел. Она принадлежала Кайе. Я... – Фрэнк смаргивает, и его глаза начинают предательски блестеть. – Если бы она узнала, что я выпустил Бел, она бы ни за что меня не простила.

Я решаюсь протянуть руку и осторожно касаюсь его груди – аккурат там, где бьется сердце.

– Фрэнк, ты же понимаешь, что Кайя умерла, правда?..

Он шумно выдыхает и демонстративно уходит в дом, гулко захлопнув за собой дверь.

* * *

Чуть позже тем же днем я поднимаюсь к Игнацию – и в нос бьет запах тухлятины. Адская вонь смешивается с едкой горечью табачного дыма. Эльф расхаживает туда-сюда и выглядит куда более растрепанным, чем в нашу последнюю встречу. Под глазами у него залегли темные круги, а в усах и бороде будто прибавилось седых волосков. Он сосредоточенно попыхивает трубкой, размышляя над какими-то записями.

– Мама дорогая, вам не помешало бы здесь проветрить, – я открываю окно над столом, впуская свежий ветерок, который немедленно сносит гору листков на пол. – Ох, простите, пожалуйста, – я поспешно опускаюсь на колени и начинаю собирать их.

Среди разлетевшихся бумаг обнаруживается потрепанный лист пергамента. Взглянув на него повнимательнее, замечаю знакомый символ в самом центре, похожий на косу. Но разобрать что-либо еще не успеваю – Игнаций вырывает лист у меня из рук.

– Почему от тебя всегда столько беспорядка? – ворчит он.

– Всегда? И когда это было в прошлый раз, напомните? – Я продолжаю собирать листки. – Хотя нет, лучше не надо.

Игнаций берет их у меня, пристраивает на столе и прижимает пресс-папье в форме подковы. Я замечаю, что лист с символом косы он старательно припрятал в самый низ стопки. Да, конечно, могло и показаться, но все-таки я уверена, что видела знак именно в форме косы, Фи. Косы.

А занимаясь исследованиями заклинаний, не составит труда угодить в область, пересекающуюся с сущностью Смерти. Но только по-настоящему отчаявшийся и глупый человек будет умышленно искать встречи с ней – как мы обе уже знаем.

А учитывая, что Игнаций уже небеса знают сколько отшельничает у себя в комнате, то рано или поздно он неизбежно должен быть залезть туда, где ему делать вовсе нечего. И, судя по состоянию его комнаты, по его внешнему виду и усталым глазам, кажется, пора бы ему немного сбавить обороты.

– Почему бы вам не дать себе небольшую передышку? – спрашиваю я. – Вы же как наш дом, буквально разваливаетесь.

– Мне не нужна передышка, – откликается эльф, устраиваясь за столом и погружаясь в бумаги. – Чего тебе надо? Зачем ты пришла?

Я шлепаю перед его носом свою стопку листов. Игнаций, похоже, ничуть не впечатлен.

– Что это? – спрашивает он, вытаскивая трубку изо рта.

– Заклинания. Все, какие требуются для починки дома. А заодно и сада. Здесь есть от раскалывающихся ступеней. От плесени в коридоре. От протекающих кранов, от отслаивающихся обоев. В общем, против абсолютно всех неприятностей, которые только могут приключиться. На все случаи жизни.

– Хорошо, а от меня тебе что нужно?

– Еще каких-нибудь важных поручений. Какими исследованиями вы сейчас заняты? Я готова помочь, – я тянусь к тому листу пергамента, но Игнаций быстро выхватывает его и сверлит меня взглядом:

– А ты точно уверена, что все эти заклинания сработают?

– Честно говоря, еще не проверяла их на практике.

– Ну так проверь.

– Я лично пользовалась силой звезды, – фыркаю я, – так что, полагаю, знаю, как направлять ее силу на...

Игнаций, не дослушав, опускает глаза на бумаги.

– Если ты не знаешь наверняка, годятся твои заклинания или нет, выходит, работа еще не закончена, – он пододвигает стопку исписанных листов обратно ко мне. – А теперь оставь меня в покое. Мне нужно рассчитать, когда досюда дойдет мощный ураган, – он умолкает, и по его лицу видно, что мое присутствие его утомляет и раздражает. – Да! Когда та фиолетовая ведьма отправится за дровами в Розовую рощу, не испорти ей работу на этот раз.

Я так сильно закусываю губу, что чувствую на языке кровь. Неудивительно, что Фрэнк прохладно отзывался об этом проклятом эльфе, Фи. Да он же просто невыносим!

– Чего ты ждешь? – окликает он меня. – Иди работай.

– Ладно, – я забираю бумаги и выхожу из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Звезды всемилостивые, Фи, как же я зла. Фрэнк опять начал продавать яйца Бел, теперь еще это...

Я откидываю голову, опираясь затылком на дверь, и шумно выдыхаю.

В такие моменты мне безумно жаль, что я лишилась силы. Если бы этого не произошло, сейчас все было бы гораздо проще...

Моя сила...

Моя палочка.

Я открываю глаза и шарю в сапоге, но ее нет на привычном месте. В последний раз, насколько я помню, она была у меня в руках в ту ночь, когда бушевал ураган, в саду. Наверное, она все еще где-то там.

Торопливо спустившись по лестнице, я выбегаю на задний двор. Над опустевшим садом разливается теплый свет заходящего солнца. Его лучи осеняют дендрарий, и видно, как в воздухе сверкают искорки магической энергии.

Я шарю в траве до тех пор, пока солнце не уходит за горизонт окончательно. Не припомню, чтобы подбирала палочку, а если бы ее нашел кто-то другой, то, уж наверное, сказал бы мне об этом. Значит, она так и валяется где-то на земле.

Я ползаю, шаря в сгущающихся сумерках. Солнце садится слишком быстро.

Мое внимание привлекает скрежет – это открылись двери в подвал. Я тут же выпрямляюсь, как сурикат.

Из подвала, надрывно кашляя, выбирается Оливия, злая, как не знаю кто.

– Да твою ж мать! – орет она, в сердцах швыряя на землю гаечный ключ. – Будь оно все проклято!

– Оливия? – зову я.

Кажется, ее злость несколько утихает.

– Ты что там делаешь? – Оли направляется ко мне, снова закашлявшись.

– Ищу свою палочку. Ты ее не видела?

Она делает страшные глаза:

– Нет, даже понятия не имею.

– Нет, знаешь, – я поднимаюсь на ноги.

– Ничего подобного, – усмехается она.

– Ну же, Оливия!

– С каких это пор ты зовешь меня Оливией?

– Не знаю. Просто отдай мою палочку.

– У меня ее нет, – смеется Оли и вытаскивает знакомую палочку из сапога. – Есть только вот такая, я ее случайно нашла.

– Это она и есть. Отдай!

– Не-не, сначала волшебное слово! – она поднимает палочку так, чтобы я не смогла дотянуться. – Давай, Сэйка. Ты же знаешь толк в волшебных словах!

– Я не собираюсь выпрашивать вещи, и без того принадлежащие мне, – я скрещиваю руки на груди. – Зачем ты ее вообще взяла?

Улыбка Оли слегка гаснет, и она сжимает палочку двумя руками.

– Пыталась починить генератор и еще кое-какие штуки в доме... но ничего не вышло. Вещи по всему дому ломаются быстрее, чем я успеваю их чинить. И мне подумалось, что палочка как-то поможет.

Странно. В руках такой ведьмы, как Оли, подобная палочка должна прекрасно работать.

– Полагаю, раз так, она тебе больше ни к чему. Верни.

Она снова поднимает ее и лукаво улыбается:

– Нет, это я ее нашла.

Так, ясно. Она меня дразнит, Фи. Ладно.

Я делаю шаг вперед и ласково касаюсь ее руки:

– Мне думается, что палочка не сработала, потому что ты и без того могущественная ведьма, Оливия, – говорю я мягко и с придыханием. – И тебе не нужна дурацкая тренировочная палочка, правда?

Я провожу пальцами по ее руке вверх.

А потом Оли заходится хохотом.

Громко и от души. Согнувшись пополам и схватившись за живот. И запихивает палочку обратно в сапог.

– Ты что, действительно думала, что со мной такое прокатит?

– Верни мою палочку, – требую я, чувствуя, как горят уши и шея.

Оли насмешливо скалится, смерив меня взглядом сверху вниз.

– Да разрази меня гром, Сэйка, что ты еще придумаешь, чтобы ее отобрать?

Я набрасываюсь на нее, мы вместе падаем в траву и некоторое время барахтаемся на земле, пока я пытаюсь дотянуться до ее сапога. И в тот момент, когда мои пальцы уже нащупали кончик палочки, Оли ловит меня за запястье и крепко прижимает к земле, и наваливается сверху, по-прежнему хохоча.

В пылу борьбы ее лицо оказывается пугающе близко.

– Тебе стоит поучиться добиваться желаемого, Сэйка. А это было... просто чудовищно.

– Оливия... – зову я шепотом, и она смотрит в мои распахнутые глаза. – Прекрати, пожалуйста.

– Прости, Сэйка, – она тут же слезает с меня. – Я хватила лишнего... – она умолкает, заметив, чем я показательно машу у нее перед носом.

Отобранной палочкой.

Оли шарит в сапоге и широко улыбается:

– Ах ты засранка...

– А что не так? – я поднимаю бровь. – Или мне все еще надо поучиться добиваться желаемого?..

– Это был коварный ход, – Оли протягивает мне руку, чтобы помочь встать.

– Как будто ты оставила мне какой-то выбор... – усмехаюсь я, и кладу ей на ладонь палочку. – Держи. Я хочу кое-что попробовать.

– Ты уверена?

– Я все равно не могу ею больше пользоваться, – я выразительно поднимаю опустевший медальон. – Но мне надо проверить кое-какие заклинания. Попробуем?

Мы задерживаемся в саду еще на какое-то время, вокруг порхают светлячки. Я объясняю Оли, какие слова предназначены для восстановления сада. Она взмахивает палочкой и слово в слово произносит составленное мной заклятье, но, честно говоря, Фи, с ним выходит некоторая проблема.

В смысле, ничего не получается. Оливия сотворяет небольшой сгусток пламени на ладони, чтобы был хоть какой-то свет, и я перечитываю все заклинания, записанные в течение прошедших дней. Понятия не имею, почему они не работают.

– Может, во мне дело? – предполагает Оли. – Я лишь наполовину ведьма, так что, вероятно, мне попросту не хватает силы.

Я сердито поднимаю глаза.

– Ты – одна из самых могущественных ведьм, которых я знаю. Дело не в тебе. Это с ними что-то не так.

– Значит, по-твоему, я могущественная? – переспрашивает она, лукаво усмехаясь.

– Я тебя умоляю, это единственное, что ты услышала? – я морщу нос и снова принимаюсь изучать записи.

– Сэйка, – голос Оли заставляет меня отвлечься еще раз. – Спасибо тебе за то, что ты делаешь. Видно, что изо всех сил стараешься помочь Ясеневым садам, и это очень ценно, – она неловко трет загривок. – Для меня.

– У меня бы ничего не вышло без тебя. Своей силы у меня нет, так что твоя помощь необходима, – я улыбаюсь.

– А Фрэнк по-прежнему ничего не знает? – Оли оглядывается на дом.

– Нет, я еще не сказала ему. Духу не хватает.

– Он выглядит пугающим. Но поймет тебя. Так что как по мне – стоит ему рассказать.

– Оли? Сэйка?

Оливия запускает огонек к дендрарию. Из арки показывается Фрэнк, запахивая кардиган.

– Фрэнк? Ты что там делаешь? – спрашивает Оли, но тот как будто не замечает ее и смотрит прямо на меня:

– Ты работаешь над заклинаниями? Ты должна была сидеть у Игнация.

– Этот эльф буквально-таки вышвырнул меня из комнаты. Но это не страшно, – я показываю Фрэнку исписанные листы. – Мне нужно отыскать способ заставить их работать. А я не могу сделать это одна.

– Я не рассчитывал впутывать в это дело кого-то еще. Почему ты сама не можешь проверить заклинания на работоспособность?

Я оглядываюсь на Оли, и та кивает.

– Фрэнк, – сознаюсь я со вздохом, – у меня больше нет колдовской силы.

Тот моргает, переводя недоуменный взгляд с меня на Оливию и обратно.

– Что это значит?

– Это значит, что без источника силы я не могу накладывать заклятия. Вот почему мне нужна помощь Оли, чтобы проверить их.

– Почему ты мне раньше не сказала? – спрашивает он и болезненно морщится, хватаясь за голову. – Ладно, поговорим об этом позже. Мне нужно прилечь.

– Фрэнк, – Оли делает шаг вперед, запуская огонек повыше, чтобы взглянуть ему в морду. – Чем ты занимался там, в дендрарии? Уже поздно ведь.

Тот наконец-то смотрит на Оли.

– Навещал Кайю. Она... она захотела меня увидеть. – Он снова запахивает кардиган поплотнее. – Извините за сумбур. День сегодня был тяжелый. Увидимся утром.

С этими словами он уходит и скрывается в доме.

Оли направляет огонек в мою сторону:

– Что за чертовщина только что творилась, а?

Я моргаю, недоуменно глядя на нее в ответ. Наконец-то решившись рассказать Фрэнку о потерянной силе, я и надеяться не могла, что все пройдет так гладко, но, боюсь, сейчас моя магия – последнее, о чем стоит переживать. Фрэнк сам не свой... если только недостающие кусочки этой мозаики не найдутся у Оливии?

– Ты видела, как он на меня смотрел?.. – трет она лоб. – Будто я – пустое место...

– Оли, – окликаю я ее, заставляя сосредоточиться, – а Кайя не вела себя странно перед смертью? Мне сказали, что она была сама не своя...

– Это кто тебе такое наболтал? Нет, с ней все было в полном порядке. Просто в один день, условно говоря, она была жива, а на следующий... ее не стало.

– А вы с ней были близки?

– Не особо. Я познакомилась с Кайей за несколько месяцев до ее смерти. Единственный, кто ее действительно хорошо знал, – это Фрэнк, и еще, пожалуй... Фил. С ним они вообще были не разлей вода – мне поначалу казалось, что она разговаривает сама с собой, но потом выяснилось, что с ней рядом – призрак.

Фил. Он наверняка знает о Кайе достаточно. Как бы теперь отыскать способ с ним пообщаться...

– Так, что там у тебя в голове творится? – спрашивает Оли.

– Я тоже беспокоюсь о Фрэнке. И у меня, кажется, есть основания полагать, что его состояние как-то связано с Кайей.

– Он сказал, что Кайя хотела его увидеть, – огонек Оливии плывет в сторону дендрария. – Возможно, она ему примерещилась. Нечто подобное с ним творилось после ее смерти.

– В этом он не одинок, – пожимаю плечами я, тяжело вздохнув. – После того, как умерла моя сестра, я еще несколько месяцев слышала ее голос.

– Ладно, а для Фрэнка-то мы что можем сделать?

Я оглядываюсь на сарай, в очередной раз вспоминая нашу перепалку насчет Вельзибел. Фрэнку сложно кого-нибудь отпустить. Пожалуй, стоит ему в этом помочь.

Глава шестнадцатая

19 мая

Проходят почти сутки, прежде чем Фрэнк обнаруживает, что Вельзибел исчезла. Зато сразу после этого Ясеневые сады дружно просыпаются от оглушительно громкого рыка.

– Это же просто чушь какая-то! – рев Фрэнка долетает аж до третьего этажа, и я судорожно подскакиваю на кровати. – Поверить в это не могу!

Он так яростно хлопает дверью, что ведь дом содрогается.

Я сбегаю вниз в одной пижаме, по дороге наткнувшись на братьев-херувимов. Дальше мы несемся в холл уже втроем – я бегом, они на крыльях.

– Да что, черт возьми, происходит? – восклицает Мороуз.

– Фрэнк же так весь дом разнесет! – вторит ему Мерри.

Спустившись, мы проносимся через холл в библиотеку – и застаем там Фрэнка, расшвыривающего мебель и книги. Дальше об пол звонко разбивается лампа.

– Фрэнк, все в порядке! – пытается урезонить его Оли, прибежавшая раньше нас.

– Бел пропала! – орет тот в ответ, мечась туда-сюда, и от его могучей поступи трясется вся библиотека. – Ничего не в порядке! Вообще ничего не в порядке! – Он сжимает кулаки и со злостью бьет по шкафу, и с полок на пол летят книги и антикварные безделушки.

– Фрэнк! – Оли аккуратно подходит ближе. Тот снова замахивается, едва не задев ведьму когтями по лицу, и она едва успевает пригнуться. – Тебе нужно успокоиться!

Я захожу в библиотеку и останавливаюсь.

– Это я выпустила Вельзибел.

Фрэнк резко замирает. А затем медленно оборачивается, глядя мне в лицо. Херувимы юркают за мою спину. Фрэнк направляется ко мне, нахмурив густые брови, и Оли торопливо убирается у него с дороги.

– Ты... – начинает он глухим, угрожающим тоном. – Значит, это ты сделала, Сэйка?..

– Я должна была так поступить, – отвечаю я, бесстрашно выпрямляя спину. – Фрэнк, ты с каждым днем забываешь все больше и больше. И Вельзибел не получала должного ухода. А Кайи здесь нет, чтобы...

Кулак Фрэнка впечатывается в стену, и в библиотеке повисает тишина. Он тяжело дышит, и его грудь вздымается прямо перед моим лицом. А я стою, не шевелясь и дыша через раз, пока он не убирает могучую лапу.

– Мне жаль, Фрэнк, – я сглатываю. – У меня не было ни капли злого умысла. Я пыталась тебе помочь.

Он подходит еще на шаг ближе, и я примерзаю к полу. Но Фрэнк проходит мимо, едва не задев меня плечом, сочась таким гневом и разочарованием, что перехватывает дух.

Он направляется к дверям своего крыла – херувимы испуганно порскают в разные стороны, – распахивает их и, оглянувшись, рычит:

– Чтобы сегодня меня никто не беспокоил!

Дверь захлопывается, и по всему первому этажу прокатывается гулкое эхо.

Тишина, кажется, тянется целую вечность, пока ее не нарушает Хильда, уверенно зашедшая в библиотеку. Закуривая очередную сигарету, она разглядывает учиненный бардак. Затем выпускает дым.

– Так, кажется, нам понадобится еще древесина, а? – она оглядывается на дыру от кулака в стене. – И вот это тоже, полагаю, стоит отремонтировать...

– Я сегодня же отправлюсь в Розовую рощу, Хиль, – подает голос Оли. – И добуду для тебя доски.

– Ты избавилась от Бел, Сэйка? – спрашивает Мерри. – Зачем?

Все смотрят на меня, и на мгновение в библиотеке снова становится тихо. А я не знаю, что им ответить, Фи. Мне казалось, что Фрэнк в итоге будет благодарен. Я избавила его от необходимости принимать тяжкое решение и выпустила дракониху сама. Бедняжка загибалась в этом сарае впустую, и ее освобождение на самом деле было лишь вопросом времени.

Стоило, конечно, ожидать, что Фрэнк рассердится – он лишился одной из тех немногих ниточек, что еще связывала его с Кайей. Но Вельзибел страдала. А посему я считаю, что все правильно сделала, пусть теперь мне и сложно смотреть в глаза прочим обитателям дома. А они, в свою очередь, разглядывают меня очень выразительно.

– Я помогла ей, – Оли делает шаг вперед, и мое сердце пропускает удар. Все тут же оборачиваются к дикарке. – Мы обязаны были это сделать. Нам не на что кормить дракона.

– А деньги появились бы, продолжай она нести яйца, – заявляет Мороуз. – И мы только что лишились последнего шанса их получить.

– В этом-то и вся беда, – я наконец-то заставляю себя заговорить и делаю шаг вперед, стараясь не наступить на обломки и клочки бумаги, разбросанные по полу. – Я изучила дневник Кайи. Продавая яйца Бел, мы продавали ее попытку обрести стаю. И это неправильно.

– Да ладно, – откликается Мороуз. – Кого волнует счастье Бел?

Его слова вызывают возмущенный ропот.

– Не больно-то хорошо так говорить, – Мерри качает головой.

– Факт остается фактом, – Мороуз подлетает ко мне, – у нас больше не осталось еды. И денег тоже. А ты только что выпустила на волю последнюю надежду как-то это исправить.

– А сколько ты выручил за последнюю партию яиц? – интересуется Оли, и Мороуз оглядывается на нее.

– Пока что продал только одно, – пожимает он плечами.

Оли вздыхает и принимается собирать рассыпавшиеся книги.

– Постарайся распродать остальные за сегодня. Что сделано – то сделано.

Все молча начинают наводить порядок в разоренной библиотеке. Мне хочется подойти к Оливии и поблагодарить ее за поддержку, но я почему-то не могу подобрать слова.

* * *

Я так и продолжаю молчать, пока готовлю завтрак. Сегодня, как и обещала, подменила Мороуза на кухне, так что отважно сражаюсь с продуктами в одиночку, пока наконец на кухню не залетает Иветта, все это время не спускавшаяся со своего этажа.

– Ты пропустила все веселье, – я разжигаю плиту.

Фея вытаскивает из стеклянной банки чайные листья, достает несколько кружек и пристраивает чайник на огонь.

– Никакого веселья я не пропустила. Терпеть не могу, когда Фрэнк в таком состоянии.

– А ты его уже таким видела? – я вопросительно поднимаю брови, и Иветта кивает.

– Я прибыла в Ясеневые сады через несколько недель после того, как умерла Кайя. Фрэнк бродил ночью по коридорам, уверяя всех, что видел, как она только что «прошла вот туда». И, когда ее нигде не обнаруживалось, ничего не слушал и начинал буянить. Все швырять и крушить. Оли приходилось его успокаивать, – Иветта поднимает глаза на меня. – У каждого из нас свой странный способ справляться с горем.

– Истинно так.

– А это правда, что ты выпустила Вельзибел? – спрашивает она.

– Настало время это сделать. Ей требовалась свобода.

– Тебе не нужно ничего объяснять, – Иветта усаживается на край стола, свесив ножки. – Наоборот, я рада. Было очень стыдно таскать у нее еду просто потому, что нам самим есть нечего. И она выглядела такой одинокой в этом своем сарае...

– Да, одиночество – это действительно паршивая штука, – киваю я.

Чайник на плите начинает свистеть, и Иветта, тут же сняв его, заваривает чай на всех.

– Я прекрасно тебя понимаю.

* * *

Завтрак проходит в напряженной тишине. Я стучу в дверь Фрэнка, но он не отвечает, так что я ставлю поднос на пол под дверью и возвращаюсь в столовую.

Молчание царит просто невыносимое, и мне немыслимо хочется удрать к себе в комнату, спрятаться под одеяло и сидеть там, пока всеобщее напряжение не рассосется. Ну или хоть как-нибудь, хоть немножечко снизить его градус.

Все уже поели и начали расходиться, чтобы заняться повседневными делами, когда меня наконец осеняет идея.

Я выхожу в холл следом за Мороузом, намереваясь его остановить, – и замечаю, как Оли стучится к Фрэнку, держа в руках оставленный мной поднос.

– Тебе нужно поесть, – увещевает она негромко. – Ну же, Фрэнк, вылезай.

Тот упорно не откликается. Оливия вздыхает и опускает поднос на пол. И, оглянувшись, сталкивается со мной взглядом – и я замечаю, что у нее глаза на мокром месте.

– Оли... – начинаю я, но она резко утирает слезы и торопливо уходит наверх.

А я выхожу на веранду – херувим сидит там, разминая пухлые ноги перед дорогой.

– Мороуз, – окликаю я его, – ты сейчас собираешься в город?

– Если хочешь справиться насчет письма, я его отправил.

– Да нет, я просто... очень скверно себя чувствую после того, что случилось утром.

– Ну еще бы.

– Знаю, заслужила, – вздыхаю я. – И, чтобы искупить свою вину, хочу тебе сегодня помочь продать оставшиеся яйца Бел. Ну, если не помешаю, конечно.

Мороуз странно на меня смотрит.

– Ты хочешь выполнить мою работу?

– Как по мне, так ты вполне заслужил выходной, а? – Херувим продолжает таращиться на меня, переваривая услышанное. – Тебе не придется проводить целый день в спорах с покупателями, я сама буду с ними разговаривать. На самом деле можем отправиться на рынок всей компанией. Похоже, нам всем это не помешает.

Мороуз раздумчиво кусает губу.

– Фрэнку это не понравится.

– Он подался в отшельники на весь день, так что вряд ли заметит, что нас нет.

Мороуз смотрит на меня, затем его губы медленно растягивает улыбка, а потом он и вовсе сгибается в приступе хохота.

– Ладно, ладно, ваше величество! Ты у нас и впрямь та еще штучка!

Вот уж не думала, что он так легко согласится, Фи. И я так этому радуюсь, что даже наклоняюсь его обнять, но он отпихивает меня с неожиданной силой.

– Прости, прости, больше не буду!

* * *

Приходится, конечно, поизгаляться, но мне все-таки удается обойти весь дом в течение нескольких минут и уболтать всю компанию провести денек в городе, чтобы не мозолить Фрэнку глаза после того, что произошло утром.

В конце концов остается только Оли. Пока я иду по нашему общему коридору, до моих ушей долетают нежные переливы скрипки. Прихватив из комнаты пальто, я стучусь к дикарке.

Скрипка умолкает. Оли открывает дверь – глаза у нее совершенно стеклянные.

– Привет.

– Здорово, – устало улыбается она.

– Как насчет того, чтобы прогуляться?

– В смысле? – Оли замечает пальто у меня в руках.

– Мы все вместе отправляемся в город с Мороузом. Я собираюсь продать последние яйца Бел, чтобы добыть немного денег. Это меньшее, что я могу сделать сейчас.

– А как же наши обязанности?

– Устроим выходной. – Рука Оли лежит на дверном косяке, и я касаюсь ее запястья, неожиданно не встречая сопротивления. – Нам не помешает немного продышаться после сегодняшнего утречка. Ты заслужила отдых, Оливия.

Она отводит глаза, и ее фиолетовые щеки приобретают яркий пурпурный оттенок.

– Ладно, встретимся внизу, – бормочет она.

Я спускаюсь первой. Поднос с завтраком так и стоит у Фрэнка под дверью, и меня так и подмывает постучать и извиниться, но я уже побывала в подобной ситуации.

Я и так перешла всяческие границы, и теперь приходится напоминать себе, что все затеяно из благих побуждений. И что Фрэнку нужно время, чтобы все переварить и успокоиться.

И постепенно он остынет и придет в себя.

Как и ты тогда, Фи.

Я выхожу на веранду, где меня встречают выжидательными взглядами.

– Она согласилась и едет с нами! – широко улыбаюсь я. Все радуются, и я смеюсь: – Значит, по-вашему, это было самое трудное?

– Я не сомневался, что Оли откажется, – заявляет Мерри, натянувший такую же кепи и жилет, как и его братец.

– Она никогда не пропускает ни одного рабочего дня, – добавляет Иветта. – Даже когда на улице бушует ураган. Чудо, что она согласилась на твое предложение.

– А я вот не удивлена, – усмехается Хильда. На ней изящный наряд из тонкого кружева и шелков, в руках – зонт, а седые волосы собраны в тугой высокий пучок.

Оли спускается вниз, одетая во все черное – свободные шаровары, тунику без рукавов и жилет по фигуре. Вся компания встречает ее радостными криками, а дикарка закатывает глаза:

– Хватит уже. Давайте уже отчаливать.

Наши крылатые товарищи взмывают в небо. Хильда берет отполированную метлу и элегантно устраивается на ней боком. Метла вздрагивает, и за спиной Хильды зависает шляпа-котелок.

– Держись, Фил! – велит Хильда и взлетает.

Оли подпихивает меня рукоятью собственной метлы.

– Ты, похоже, снова со мной.

Я устраиваюсь за ее спиной. Метла оживает, подчиняясь чужим чарам, и в этот раз практически сразу поднимает нас над землей.

А прочие члены нашей компании уже вовсю мчат вперед. Впереди – Хильда, по-прежнему держа над головой зонт, наслаждается мягким ветерком. Херувимы несутся, будто два шмеля, периодически пихая друг друга, а Иветта, маленький огонек, выписывает в воздухе затейливые фигуры.

Я слегка отползаю назад, чтобы не прилипать к Оливии слишком тесно, но метла тут же теряет равновесие. Нас качает, и Оли оглядывается:

– Ты что там делаешь?

– Ничего, извини, – я смещаюсь на прежнее место. Оли отворачивается, но я успеваю заметить улыбку, промелькнувшую на ее губах. – Кстати, хотела кое о чем спросить...

– Ты хотела спросить, почему я солгала?

– Ты ведь не помогала мне выпустить Вельзибел. И вообще была против.

Прошлый вечером, Фи, я рассказала Оли про значение яиц для Вельзибел и ее одиночество. Про то, что Фрэнк согласился перестать их отнимать, а потом забыл. И про то, что я боюсь – он снова забудет, постоянно будет забывать.

Оли согласилась, что ситуация скверная, но непреклонно заявила, что не мне принимать подобные решения за Фрэнка. И, пожалуй, была права. Но Фрэнк нуждался в том, чтобы я сделала это за него. Хотелось бы и мне, чтобы кто-то принял за меня трудное решение, когда это потребовалось. Так что со временем он меня поймет.

Так вот, закончив разговор, мы пошли в дом, но позже я выскользнула во двор и выпустила Вельзибел. И та, улетая в ночное небо, выглядела такой довольной, какой я ее никогда прежде не видела.

Но Оли мне не помогала.

– И почему же ты солгала? – спрашиваю я.

– Когда наказание делится между всеми, размывается и вина. А то все эти ребята, конечно, выглядят милыми, но обиды могут лелеять долго.

– Ну, ты как бы не обязана была этого делать.

– Я прекрасно об этом знаю.

На станции мы оказываемся так быстро, что я, памятуя о том, сколько часов мне пришлось тащиться до Ясеневых садов пешком, в легкой растерянности. На метле мы добрались за считаные минуты!

Мы приземляемся, и пару минут все приводят себя в порядок после борьбы с ветром. Одной Хильде это не требуется – она выглядит идеально. А у Оли волосы торчат назад так, словно намокли и замерзли.

– Классная прическа! – хихикает Мороуз.

Оли расправляет кудри, и те снова окутывают голову привычным облачком.

– По крайней мере, у меня кудряшки на голове, а не на заднице.

Мороуз пожимает плечами:

– Да вообще-то дамочки любят, когда на мужчине растет немножко шерсти.

– Я тебя умоляю, ты выглядишь как младенец с бородой.

Мороуз бросается на нее, но братец успевает его придержать.

– Отвали от меня, урод! – огрызается Мороуз.

– А вот сейчас обидно было, – замечает Мерри.

– Мороуз, у вас совершенно одинаковые лица, – качаю головой я и оттягиваю его в сторону. – У нас выходной, помнишь? Так что давайте все придержим характеры.

– Ладно, – фыркает херувим, по-прежнему глядя на Оли снизу вверх. Мы заходим в здание вокзала, и по дороге дикарка успевает показать Мороузу язык. Я смотрю на нее в упор.

– Вот что это сейчас было?

– А что такое? – смеется та.

– Пожалуйста, побудь умницей. Я не хочу угодить под арест из-за того, что вы не способны общаться друг с другом нормально.

– Да разве же я посмею ударить ребенка? – весело откликается Оливия, но, заметив мой взгляд, смиренно поднимает руки. – Ладно, хорошо, побуду умницей.

Мы садимся на прибывающий экспресс – вся наша компания размещается в четырехместном купе. Мерри с Иветтой подлетают к окну, чтобы полюбоваться горами, Мороуз пристраивается рядом. Все трое как раз занимают одно место. Следом заходит Хильда, опираясь на сложенный зонт, как на трость. Мы с Оли занимаем оставшиеся места. А потом в купе залетает шляпа-котелок.

– Ох, Фил, – я встаю, – можешь сесть на мое место.

– Все в порядке, – отвечает за призрака Иветта, – Филу не нужно сидячее место. Ему и так нормально, да, Фил?

Я смотрю на парящий в воздухе котелок, но тот не двигается. Кажется, это означает согласие. Ради всего святого, как Иветта его понимает? Мне бы очень хотелось это выяснить и самой задать ему парочку вопросов...

Нет. Сегодня у нас вроде как выходной. Никаких серьезных дел. Я не буду переживать насчет Фрэнка. И насчет Кайи. И насчет ее дневника. И странных снов.

И звезды.

Поезд трогается, платформа постепенно остается позади. Я присаживаюсь рядом с Оли.

– Уступила место призраку? – ухмыляется она.

– А что?

– Да ничего. Просто это был очень... милый жест. Совершенно не нужный, но очень милый.

Я фыркаю. Вроде и похвалила, а вроде... Я складываю руки на коленях и разглядываю кожаные перчатки, скрывающие пальцы.

Что-то ответить все-таки нужно, так что я отвечаю просто:

– Спасибо.

Глава семнадцатая

На то, чтобы добраться до города, уходит час. Все это время я смотрю в окно – сельская местность постепенно сменяется городскими районами, многочисленными высотными зданиями, закрывающими солнце. Уже на выходе из вокзала ненадолго останавливаюсь, разглядывая зачарованные строения – они выше и шире, чем, казалось бы, технически возможно. Горожане – ведьмы, феи, чудовища – снуют туда-сюда, разодетые по последней моде. От каждого, кто проходит мимо, удушливо веет парфюмом.

Мороуз ведет нашу компанию в глубь оживленных улиц. Город почти не изменился, Фи. Его жители всё такие же грубые, и их головы по-прежнему забиты самыми тривиальными вещами. Они постоянно спешат и распихивают тех, кто мешает им пройти.

Мы направляемся в район Южного тупика, и высотные здания становятся все менее высотными, на смену стеклу и мозаике приходят грязные кирпичи и бетон, а стены начинают щуриться зарешеченными окнами магазинчиков, занимающих первые этажи.

Мы с тобой никогда не уходили в город так далеко, Фи. Дом из детских воспоминаний стоит на севере, и мы росли в уюте и безопасности, подальше от всякой маргинальщины. Родители строго-настрого запрещали нам пересекать границу района, и мы всегда их слушались.

Так что, оказавшись на рынке, среди странных ведьм, продающих всякие затейливые товары, я чувствую, будто нарушила табу. Торговцы перекликаются, смеются и сквернословят, и я все явственнее ощущаю себя попирающей родительскую волю – впрочем, ничуть не сомневаюсь, мать с отцом разочарованы мной дальше некуда, так что им совершенно все равно, где я нахожусь.

Южный тупик всегда представлялся мне пустынным и мрачным, с ждущими легкой поживы карманниками в каждом темном углу. Потому я и сумочку не стала брать. Но Мороуз, минуя всякие закоулки, переходит на другую сторону широкой улицы; на ее булыжной мостовой раскинулись палатки всех цветов и размеров. В воздухе густо пахнет жареным маслом, едой и благовониями.

Я изо всех сил стараюсь не таращиться во все стороны, но не выходит – под ярким оранжевым навесом как раз завязалась ссора между торговцами, продающими бижутерию и шарфики.

Дальше нам попадается прилавок со всякими диковинами и старинными сувенирами. Один из них привлекает мой взгляд, и я резко останавливаюсь.

Это маленькая музыкальная шкатулка из дерева. Я беру ее в руки, чтобы разглядеть получше, и сердце болезненно ноет. Белая краска облезла, замочек сломан...

– Тебе что-то приглянулось? – голос Оливии заставляет меня вздрогнуть.

– Эта музыкальная шкатулка похожа на ту, что была у меня в детстве. Сначала она принадлежала моей сестре, а потом перекочевала ко мне. Мы с сестрой обе любили музыку.

Звезды всемилостивые, Фи, мне кажется, это было целую жизнь назад.

Как же все-таки странно работает скорбь. Вот я шла, вся такая спокойная и уверенная, по этим странным улицам, вымощенным булыжником, – и вдруг бац, и вот она ты. Буквально всюду. В моих мыслях. В моем сердце. Я просто не могу не обнаруживать тебя на каждом шагу.

– Ты чего? – спрашивает Оли, пристально вглядываясь мне в лицо, и даже почти решается коснуться моего плеча, но в последний момент убирает руку.

– Все хорошо, – я возвращаю шкатулку в кучу безделушек, и мы идем дальше.

Мороуз приводит нас к желтой палатке Ясеневых садов, установленной у самого канала, тянущегося через весь город. Речные трамвайчики уходят от причалов Южного тупика на север. Я засматриваюсь на воду – пляшущие на поверхности блики такие яркие, что глазам больно, – и едва не подпрыгиваю от неожиданного гудка очередного трамвайчика.

– Да, тут, у воды, шумновато, имей в виду, – усмехается Мороуз и торжественным жестом расстегивает молнию палатки, открывая прилавок. Над ним висит огромная деревянная вывеска, гласящая: «Совсем Дикая, Органически Произведенная Продукция». Звезды всемилостивые, кто это написал?..

А вторая строчка, поменьше, но тоже большая, добавляет: «Пс-с-ст, У Нас Есть Драконьи Яйца!»

– Наверное, пока не стоит рекламировать нашу продукцию? – интересуюсь я. – По крайней мере, до тех пор, пока у нас в саду что-нибудь не вырастет.

– Да, точно, – Мороуз запрыгивает за стойку, чем-то грохочет и вытаскивает доску с другой вывеской, явно наспех сооруженной.

– Эту я вчера сделал, – он шлепает ее на прилавок.

На вывеске значится: «Дикая, Органически Произведенная Продукция... Ладно, Проехали».

– Замечательно, Мороуз, – вздыхаю я.

– Семена, которые мы высадили, прорастут не сразу, – Иветта оглядывается на Мерри. – Давай поищем какое-нибудь зелье для сада?

– Мне нравится эта мысль, – кивает тот. – Мороуз?

Тот фыркает и выдает им несколько медяков:

– Больше не получите. Тратьте с умом.

Херувим и фея уносятся вглубь лабиринта палаток, как восторженные и беззаботные детишки, а следом за ними плавно улетает и котелок Фила.

А Мороуз водружает три яйца Бел на прилавок:

– Ну, это точно последние.

– А тебе Фрэнк поручил торговать на рынке или ты сам вызвался? – спрашиваю я, и херувим складывает руки на груди.

– Да что ж ты такая любопытная...

– Это просто вопрос, Мороуз. Ничего такого.

– Да, идея Фрэнка, – сознается херувим со вздохом. – Он посчитал, что мой... гнев поутихнет, если я буду проводить время подальше от братца. Ну и споры с покупателями позволяют выпустить лишний пар.

– А тебе не стоит полетать и подыскать что-нибудь для себя? – предлагает Оли. – Иди потрать пару медяков. Ты же так тяжело работаешь, Морик...

– А ты чего такая заботливая? – прищуривается херувим.

– Ну, если не хочешь, так принарядим тебя в хорошенький костюмчик, чтобы привлечь каких-нибудь богатеньких покупателей.

– Ладно, ладно, – Мороуз оглядывается на меня. – Не позволяй всяким идиотам задурить тебе голову.

– С ней все будет хорошо, – Оли приобнимает меня за плечи, и я невольно выпрямляю спину. – Я присмотрю, чтобы она не напортачила.

Мороуза такой вариант, похоже, устраивает, так что он улетает прочь, почесывая на ходу зад, и вскоре скрывается в толпе. И до меня только сейчас доходит, что мы с Оливией остались у прилавка вдвоем.

– А куда исчезла Хильда? – я кручу головой.

– У нее свои дела. И знакомые, с которыми надо повидаться. – Оли встает прямо перед палаткой и, потянувшись как следует, широко зевает. – Так, ладно, где там все наши богатенькие покупатели?

Она оглядывается по сторонам, прикрывая глаза ладонью от солнца, а потом стаскивает жилет и разминает загорелые татуированные руки. И, ухмыльнувшись, оглядывается на меня:

– Значит, ты собираешься продать эти яйца вместо нашего маленького Морика? Так возражала против этой затеи, что ж теперь-то передумала?

– Ну, Вельзибел теперь сама за себя, а яйца-то у нас остались, – я ковыряю нитки, выбившиеся из швов перчаток. – Как ты думаешь, Фрэнк простит меня?

– Без понятия, – Оливия опирается на прилавок. – Или простит, или из его дырявой памяти вылетит все, и тогда утреннее шоу пойдет по второму кругу.

– Раз так, вероятно, мне стоило тебя послушать. И как я об этом не подумала...

– Ты сделала то, что казалось тебе правильным, пусть Фрэнк и рассердился на тебя из-за этого. Кстати, мы все думали об этом уже не первый день. Бел требовалось отпустить, но никто не решался поговорить с Фрэнком. Иногда он бывает упрямым, и требуется крепкая рука, чтобы помочь ему осознать собственную глупость.

– Хм, кажется, одна такая рука у нас имеется, – улыбаюсь я, и Оли подмигивает мне. А я снова опускаю взгляд на перчатки. – Иветта обмолвилась о том, как вел себя Фрэнк... после смерти Кайи. Ты пыталась помочь ему, когда он начал терять связь с реальностью. Ты всегда о нем заботилась, да?

Оли отводит глаза.

– Он был рядом со мной, когда это было нужно. И я перед ним в долгу, – она на мгновение умолкает, затем вымученно улыбается: – Например, просто обязана проследить, чтобы ты сдержала слово и продала все эти яйца. Ты вообще когда-нибудь занималась чем-то подобным?

Она продолжает насмешливо скалиться, но в ее глазах плещется отчаяние. И я понимаю – ей очень не хочется обсуждать Фрэнка. Ладно, не хочет – значит, не будем.

– А с чего вы с Мороузом взяли, что я какая-то принцесса, которая за всю жизнь и пальчиком не шевелила? Шевелила, знаешь ли.

– О, – усмехается Оливия. – Это когда ты колесила по свету, влипая в одно захватывающее приключение за другим, да?

– Именно, – киваю я.

Оли улыбается и подается вперед:

– Ах, как бы мне хотелось услышать хотя бы про один эпизод, когда тебе...

– Извините, пожалуйста, – раздается чей-то голосок, и мы оборачиваемся. К прилавку подходит молоденькая эльфийка. Ее длинные косы покачиваются на ветру, открывая острые ушки. В руках у нее небольшая сумочка.

– Вы продаете драконьи яйца? – уточняет она.

– Именно так, – улыбаюсь я, – а ты хочешь купить яйцо?

Девочка кивает и подходит еще на шаг ближе.

– Правда, я не очень хорошо представляю, как ухаживать за драконом.

– Ох, а я как раз в последние дни много читаю о драконах и прочих магических существах. Конкретно этот вид – северный дракон. У них желтая шкура и ядовитый хвост, но если обращаться с ними правильно, то никакой опасности не будет. Дай-ка припомнить... – я перебираю в уме заметки Кайи. – Ах да, если эти детеныши пойдут в мать, то их потребуется кормить ягнятиной – это их любимая еда. И да, они изрыгают настоящий огонь, так что поаккуратнее с сеном и прочими легковоспламеняющимися...

– Сэйка... – аккуратно перебивает меня Оливия.

Я оглядываюсь, а затем, увидев ее лицо, перевожу взгляд на эльфийку – та замерла, совершенно ошарашенная.

– Честно говоря, по здравом размышлении, я не уверена, что готова завести дракона, – замечает она.

– Эй! – Оли перепрыгивает через прилавок и приседает на корточки, заглядывая девочке в глаза. – Все, что сказала моя подруга, – правда, но она забыла упомянуть еще кое-что. Этот дракон – невероятно преданный, – сообщает она, кладя девочке руку на плечо, – и любящий. Такие драконы обожают слушать истории, только успевай рассказывать. Они могут быть добрыми и ласковыми, но только если их хозяин будет добрым и ласковым. Ты сможешь стать таким хозяином? Мне вот кажется, у тебя получится.

– Да, я могу, – кивает эльфийка.

– Значит, все остальное не имеет значения, – улыбается Оли. – Если ты постараешься стать этому дракону хорошей хозяйкой и хорошим другом, он будет любить тебя в ответ так же сильно, – она берет одно из яиц и протягивает девочке. – Что скажешь?

– Спасибо, – улыбается в ответ та. – Сколько оно стоит?

– Десять серебряных монет.

Я округляю глаза. Вообще-то мы продаем их по шесть.

Девочка запускает руку в сумочку, вытаскивает десять монет и кладет их на прилавок:

– Столько хватит?

Я выразительно оглядываюсь на Оли и возвращаю малышке две монеты:

– Только для тебя, моя хорошая.

Та широко улыбается, прижимая к груди яйцо:

– Спасибо вам огромное! – и с этими словами убегает прочь, счастливая донельзя.

– Вообще-то это было жестоко, знаешь? – замечаю я, когда девочка скрывается в толпе, и собираю с прилавка монеты. – Не стыдно тебе ей мозги запудривать?

Оли ловко заскакивает обратно за прилавок.

– «Только для тебя, моя хорошая», – передразнивает она. – А сама ей вернула всего две монетки.

– Нам нужны деньги.

– А, то есть когда ты так делаешь, все нормально, а когда я, так, типа, нехорошо? – смеется Оливия.

– Да, именно так. А ты умеешь общаться с детьми, знаешь ли, – замечаю я, глядя, как дикарка повыгоднее пристраивает два оставшихся яйца на стенде, чтобы те точно угодили на глаза потенциальным покупателям.

– Это ты сейчас к чему? – оглядывается ведьма.

– Просто делюсь впечатлениями, потому что на это порой действительно здорово смотреть. На церемониях, или сейчас вот... У тебя получается с ними разговаривать.

– Ну, – Оли опирается на один из металлических столбиков, поддерживающих стенд, – дети частенько оказываются никому не нужны. Так что от меня не убудет, если я додам им немного внимания.

Спустя некоторое время к нам заглядывает еще один покупатель – студент университета, которому яйцо дракона требуется для исследований. Расспросив его как следует о намерениях и убедившись, что он не будет обращаться с потомком Бел дурно, я позволяю ему приобрести яйцо. И даже пытаюсь кое-как поторговаться, хотя выходит, конечно, очень неловко.

Платить десять серебряных монет он не хочет, девять тоже. Я сбавляю до семи, но и это его не устраивает.

Оли предлагает ему купон на бесплатную продукцию в счет будущего урожая. Студент соглашается, пусть и неохотно. Выложив семь серебряных монет – и еще одну медную, – уходит с покупкой.

И, как только студент скрывается из виду, Оли оборачивается и со смехом спрашивает:

– Это что сейчас такое было?

– Да ладно, не так уж плохо и вышло.

– Это ты торговаться пыталась?

– Это был мой первый раз.

– Ты вообще когда-нибудь имела дело с деньгами? – Оли моргает.

– Ну... э-э-э... – тяну я, склонив голову набок.

– Небеса милосердные... Не имела, судя по всему.

– Да, – скрещиваю я руки на груди, – если честно, за время странствий мне не приходилось беспокоиться о деньгах, но...

– А, так ты у нас богатая? – спрашивает Оли и кивает каким-то своим мыслям. – Так, я поняла. Теперь все окончательно встало на свои места.

– Я не богатая.

– А богатые никогда не сознаются, – Оли рассматривает меня, с трудом сдерживая улыбку. – Все нормально. Я наконец-то поняла, почему ты такой оранжерейный цветочек.

– Я? Оранжерейный цветочек?

– А то ж, – Дикарка опирается на прилавок. – У тебя же буквально на лбу все написано. Хочешь, прочитаю? Ты покинула дом, чтобы поглядеть мир, так? Мамочка с папочкой дали тебе энную сумму денег, чтобы ты могла «поискать себя», потому что, очевидно, в городе ты этого сделать не могла. Нет-нет, тебе требовались серьезные испытания, чтобы познать истинный смысл жизни, так что ты отправилась в далекие края на поиски приключений. А теперь, когда денежки кончились, ты со всех ног побежала домой. А теперь скажи, где я ошиблась, – ухмыляется она.

Я смаргиваю, чувствуя, как во рту пересохло.

– Ты вообще нигде не ошиблась.

– Ну вот видишь, какая я проницательная. – Она задумчиво постукивает костяшками по прилавку. – Я только вот чего не понимаю – чего ты в Ясеневых садах-то маешься? Могла бы давно уехать.

– Мне кажется, я в каком-то смысле полюбила Ясеневые сады. И пока не готова бросить вас всех. Уж точно не сейчас.

Оли хмурится.

– Что ж, как только ты закончишь свое дело... высадишь прах сестры, в смысле...

– Я понимаю, о чем ты.

– А потом собираешься вернуться домой, к мамочке с папочкой? И снова заживешь своей отполированной богатой жизнью?

– Сказать по правде, мне некуда возвращаться.

Оли недоуменно наклоняет голову, но мне не больно-то хочется объясняться. Так что я меняю тему:

– Ну, ладно, а что насчет тебя? У тебя вся жизнь буквально на коже расписана, – мой взгляд скользит на ее татуированным рукам и ключицам – хорошо, что можно разглядеть рисунки получше, не испытывая ни капли неловкости. Руки Оливии до самых плеч оплетают чернильные узоры, а на груди, по большей части скрытая рубашкой, темнеет надпись – чье-то имя, выведенное витиеватым шрифтом.

– Ты говорила, что некоторое время провела в море, а тут-то об этом написано прямо, – я указываю на чернильно-черные волны, набитые на ее предплечье, и, скользнув глазами по киту, останавливаюсь на метке из трех линий на ее запястье.

– Хм-м... три линии... Старпом?

– Бери выше – капитан, – поправляет она. – Даже как-то обидно, что ты обо мне не слышала. Ты ведь тоже по морям болталась.

– Именно что болталась, – усмехаюсь я. – Всего-то неделька-другая...

– Неделька-другая? – Оли делает большие глаза. – А я и не догадалась! Вот же дура безмозглая, я-то думала, ты – настоящий морской волк...

– Ладно, ладно, кончай уже! – тяну я, качая головой. – Значит, ты у нас – знаменитый капитан?

Оли улыбается, глядя куда-то в пространство:

– О да, одно время обо мне ходила весьма дурная слава! Говорили, что если где-то есть монстр, которого надо убить, или реликвия, которую стоит отыскать, то за ними непременно явится она – одновременно и ведьма, и чудовище. Кажется, это было целую жизнь назад...

– Ясно, – я продолжаю разглядывать татуировки, теперь уже задумываясь о значении нарисованных на фиолетовой коже монстров. А потом поднимаю глаза и замечаю черные петунии, оплетающие ее плечо.

– Петунии – символ внутреннего смятения из-за потери чего-то. Или кого-то.

Сама не знаю, что меня дернуло, но я поднимаю руку и касаюсь ворота ее рубашки, оттягиваю слегка, чтобы прочитать имя, написанное на ключице. Оливия моментально, хотя и мягко, перехватывает мою руку, и на ее пальце сверкает серебряное кольцо.

– Сэйка, прекрати.

Поздно. Я уже успела прочитать имя. Оли спокойно смотрит на меня.

– Кто такой Хенли? – интересуюсь я.

– Извините, я бы хотела приобрести яйцо, – возле прилавка возникает женщина с добрым хорошо знакомым лицом. Я чувствую себя так, словно меня окатили ледяной водой.

В руках у женщины – охапка подсолнухов. Твои любимые цветы, Фи.

– Госпожа Сэйка? – женщина нервно усмехается. – Глазам своим не верю – уж не привидение ли передо мной?

Я округляю глаза.

– Лорна?.. Ради всего святого... Что ты делаешь в Южном тупике?

– Мастер Джонатан любит, чтобы в доме круглый год стояли живые подсолнухи, – поясняет та. – Это ведь любимые цветы его жены – полагаю, вы и сами это прекрасно знаете. – Тень тревоги омрачает ее добродушное лицо: – Ему требовалось чем-то поднять настроение после того, как он получил то странное письмо от вас. Ваши родители объявили всем, что вы умерли, что, дескать, губительное проклятие в конце концов доконало вас, и мастер Джонатан счел, что письмо дошло до него уже после вашей смерти.

Оли резко оглядывается на меня:

– Это о чем она сейчас?

А у меня начинают трястись руки. Родители всем говорят, что я умерла? Неужели они настолько презирают меня, что предпочтут мертвую дочь проклятой?..

Я закрываю рот рукой, стараясь не разрыдаться, как маленькая. И, затолкав отчаяние подальше, улыбаюсь, хотя глаза предательски режет.

– Нет, Лорна, я совершенно точно живая, – я трясущимися пальцами подкатываю поближе оставшееся яйцо. – Да, ты хотела приобрести яйцо дракона?

– Это для девочек. Им захотелось дракона, – тревога в глазах женщины сменяется радостью. – Ох, мастер Джонатан с девочками непременно захотят с вами повидаться.

– Вообще-то, Лорна... – я подаюсь вперед, но та отстраняется. Не думаю, что она нарочно это сделала, чтобы меня обидеть, но все-таки и впрямь стоит держать дистанцию. Так что я тоже отстраняюсь. – Я бы хотела попросить тебя не говорить Джонатану, что ты меня видела. Не хочется создавать проблемы семье. Пожалуйста, сохрани нашу встречу в тайне.

Лорна моргает, явно не до конца понимая, но все равно кивает.

– Ох, да, конечно, госпожа. Никому ни слова. Ни звука.

– Я буду очень тебе благодарна, – улыбаюсь я.

Она расплачивается за яйцо – я беру с нее побольше – и низко кланяется:

– Надеюсь, вы сумеете восстановить прежнее здоровье, госпожа.

Лорна уходит, и я машу ей вслед, чувствуя, как Оливия сверлит меня взглядом. Однако стоит мне повернуться, как она тут же отворачивается, и некоторое время мы обе молчим, не решаясь задать друг другу вопрос.

Слава звездам, буквально сразу же в палатку вваливается Хильда, благоухающая сиренью и эвкалиптом. Следом за ней по воздуху вплывают сумки с покупками и плавно опускаются на землю.

– Ох, мне и впрямь требовалась такая прогулка, Сэйка. Как ты догадалась? – спрашивает она.

– Очень рада... а где... м-м-м... где вы были, Хильда?

– А, да поторговалась с кое-какими ремесленниками. Удалось раздобыть еще трав, несколько новых платьев, полировку для моих камней и кое-какие ингредиенты для травяных чаев. Ты меня, честно говоря, прилично разорила.

Что ж, ее чаи – единственное, что помогает мне прийти в себя. Мерзость та еще, но это временное средство – до тех пор, пока я не добуду кусочек звезды.

– Кстати, Сэйка, взгляни-ка на это, – порывшись в одной из сумок, Хильда вытаскивает длинный отрез алой тафты. – Можешь носить ее или на голове, или на плечах – как тебе больше нравится.

– Какая красивая, – я беру в руки жесткую блестящую ткань. – Жаль, что у меня ничего под нее нет.

Глаза Хильды вспыхивают энтузиазмом.

– Ох, а я как раз придумала под нее идеальное платье. Предоставь все мне, – она убирает ткань в сумку и, распрямившись, наконец-то замечает, что мы с Оливией какие-то тихие. Молочно-белый глаз коротко сверкает. – Так, между вами что-то произошло.

– Нет-нет, – поспешно откликаюсь я.

– Ничего не произошло, Хиль, – Оли неловко трет загривок. Но когда я оглядываюсь на нее, она отворачивается. Видимо, не может посмотреть мне в лицо...

Глава восемнадцатая

22 мая

Парад звезд буквально через неделю, Фи! А в комнате Игнация сущий бардак.

Мне приходится сесть прямо на пол, потому что диван завален книгами и письмами, а сверху возлежат несколько пар кальсон, но делать на эту тему замечания Игнацию мне слишком неловко. Может, я бы что-нибудь и пискнула, но он слишком поглощен своими исследованиями. Дочитав очередную книгу, я откладываю ее в сторону и подхожу к столу – Игнаций как безумный бегает глазами по строчкам. На мгновение отвлекшись, он впервые за все утро смотрит мне в глаза.

– Ты что, одежду сменила? – спрашивает он.

– Нет.

– На тебе другое платье.

Я опускаю глаза на свое голубое платье.

– Хильда сшила.

Удивительно, как он вообще заметил. А то сегодня уже третий день, как я ношу обновку.

– А в перерывах между гулянками по городу и примерками новых платьев и прочей фигней ты, случаем, не нашла минуточки проверить свои заклинания на работоспособность?

– Вы же знаете, что нет, – вздыхаю я. – Видите ли, у меня...

– ...нет магической силы, – заканчивает эльф. – Это не моя проблема. Найди способ протестировать заклинания и оставь меня в покое, – он разворачивается на стуле так, чтобы не видеть меня вовсе.

Знаешь, Фи, вообще-то есть хорошее правило: не можешь сказать ничего хорошего – лучше помолчи.

Но это совершенно не означает, что я обязана держать внутри всё, что мне хотелось бы высказать Игнацию, дабы не оскорбить чей-то слух. Так что я выскакиваю из комнаты и отхожу подальше по коридору, где жертвой словесного избиения становится первая попавшаяся стена.

– Да это самый сиволапый, тупорылый... негодяй из всех! – ору я в пространство. – Вахлак! Неряха! Да как он вообще смеет? Как он смеет считать меня какой-то там безмозглой дурочкой, ничем, кроме дорогих побрякушек, не интересующейся? Да что он вообще обо мне знает? Он же ничего не знает, да, Фи?

Я замираю, сообразив, что обратилась к тебе вслух. Никогда раньше так не делала. Знаешь, за все время нашего мысленного общения я, пожалуй, даже ни разу не представляла, как ты стоишь рядом и меня слушаешь. По-моему, ты просто стала частичкой меня самой, второй половинкой души. Из воспоминаний о тебе, о твоих мыслях, из моей любви к тебе и рождался твой голос.

В коридоре стоит кресло, и я останавливаюсь и представляю, как ты в нем сидишь. Вот в этом самом кресле горохового цвета – и еще комментарий отпускаешь, дескать, что ж за мерзкий оттенок зеленого! Как будто кого-то стошнило... От этого мне становится смешно – представляешь, если бы наша матушка услышала от тебя подобную ремарку? Да с ней бы удар приключился. Но тебе было бы все равно, Фи, – тебе всегда нравилось играть на струнах ее нервов, проверяя их на прочность, а мне нравилось слушать, какая мелодия у тебя выходила.

Я прямо-таки вижу, как ты смотришь в окно из этого уродливого кресла. И кудряшки, может, даже заколотые какой-то драгоценной шпилькой или цветком, лежат красивым черным облачком вокруг твоей головы. Солнце озаряет твою темно-коричневую кожу, подсвечивает светло-карие глаза, и из-за этого ты вся кажешься будто... отлитой из золота.

Ты улыбаешься, и мое сердце сжимается – у вас с бабушкой одинаковые улыбки и одинаковые морщинки от частого веселого смеха.

И я спрашиваю тебя: «Как мне быть?»

А ты прекрасно понимаешь, что меня гложет. Игнацию от меня никакой пользы. Силы у меня нет. Я не могу сотворить даже самое простенькое заклинание.

Не лучше ли покинуть Ясеневые сады? Вернуться в дом твоего мужа. Или... теперь, без звезды, попросту оставить все в прошлом и начать с чистого листа. Продолжать искать приключения, пока мое проклятие не доконает меня окончательно – наши родители-то уверяют всех, что уже доконало. Как твердит Оливия, мне не обязательно здесь торчать.

Но ты просила высадить твой прах здесь. Очень настойчиво просила.

– Почему? – спрашиваю я. – Почему ты выбрала именно Ясеневые сады в качестве последнего пристанища, Фи? И почему хотела, чтобы именно я исполнила твою волю?

Ты не отвечаешь. Конечно же. А я не могу додумать ответ за тебя. По крайней мере, такой ответ, который не разорвал бы мне сердце.

В этот момент раздается скрип, я оглядываюсь на лестницу – и вижу парящий в воздухе котелок.

Звезды всемилостивые, надеюсь, он не увидел, как я тут теряю связь с реальностью?

– Фил? – я улыбаюсь. – Доброе утро. Хороший денек сегодня, да?

Призрак не отвечает.

Понятия не имею, как правильно беседовать с привидениями, так что спрашиваю наугад:

– Ты доволен, Фил? Я нашла то, что ты хотел показать мне в дневнике Кайи. И выпустила Бел на свободу. Теперь Фрэнк на меня злится.

Вот это вызывает у Фила какую-то реакцию. Он направляется дальше по ступеням, но затем неожиданно замирает так, будто...

– Хочешь, чтобы я пошла за тобой?

Котелок уплывает. Судя по всему, это означает согласие.

Ступени впереди меня скрипят, а покачивающийся в воздухе котелок – единственное, что позволяет понять, в какую сторону двигается Фил. Миновав третий и четвертый этажи, мы оказываемся на самом верху, возле той самой двери, закрытой на все засовы.

Фил делает шаг вперед, но его шляпа ударяется об дверь и падает на ступени, прямо мне под ноги. Я поднимаю ее.

– Фил?..

Замки шевелятся и щелкают по одному – и дверь наконец-то открывается.

– Значит, ты умеешь ходить сквозь стены? Никогда не думала, что слухи о таких вещах – правда. Держи, ты уронил.

Фил забирает шляпу и водружает на голову. Затем отходит на шажок, пропуская меня на чердак.

С тех самых пор, как я узнала, что Фил обитает именно здесь, меня снедало любопытство – чем занят призрак в свободное время и зачем ему отдельное жилье? И вот я наконец-то на чердаке, где меня поджидает ответ на мой вопрос.

В квартире Фила высокие потолки с выступающими балками. На стропилах висит паутина, и немного сквозит. Я делаю шаг вперед, оглядывая шкафы – вместо книг на них теснятся сосуды, заполненные жидкостями; в одних переливаются блестящие субстанции, в других плавают странные существа. Вдоль стен и на пыльном полу свалены коробки, из-за чего чердак кажется тесным.

Фил движется вперед, показывая, как ловчее пройти по захламленному полу. Противно воняет сыростью, а от пыли нещадно дерет горло. Неудивительно, что Фрэнк поселил на чердаке именно Фила – любой, у кого оно есть, сразу начал бы жаловаться.

Кровати нигде не видно, зато имеется огромный дубовый стол, заваленный стопками старых потрепанных книг.

– Знаешь, я очень рада, что ты пригласил меня к себе. Хотела тебя кое о чем спросить. Это насчет Кайи. Конечно, я понимаю, что говорить о ней наверняка будет нелегко – она ведь была твоим другом...

Фил, по-прежнему не издав ни звука, скрывается между двумя стопками коробок. Чем-то пошуршав там, появляется снова, с еще одной коробкой в руках – и на ней надпись «Фил».

Поставив свою ношу на пол, он принимается там копаться. Заинтригованная, я встаю рядом, разглядывая содержимое коробки. Шляпы, часы, вырезки из газет... Наконец становится ясно, что Фил так отчаянно ищет.

Фотоальбом.

Тот на мгновение зависает в воздухе – Фил отвлекается, чтобы выдвинуть из-за стола стул. И пристраивает альбом на столешницу.

– Это для меня? Какой ты джентльмен, – я присаживаюсь, расправив подол платья.

Стол выглядит один в один как у Игнация – древние тексты о чудовищах, зельях и заклинаниях. Наверное, Кайя здесь работала. И дневников здесь целая куча – мне на глаза попадаются заголовки: «Зелья», «Свиные рыла», «Пыльца фей». От Кайи осталась целая коллекция.

Я открываю фотоальбом – старая обложка хрустит, странички слиплись. На первой же фотографии – мужчина, атлетически сложенный, в стильных очках и с яркой улыбкой. Это студийное фото, с белым фоном. Мужчина сидит на корточках, а рядом с ним – собака, облизывающая его лицо.

– Это ты?

Котелок утвердительно покачивается.

– Ого, Фил, ты был таким красивым! Не сомневаюсь, что ты не знал недостатка во внимании.

На следующих страницах – снимки уже коллективные, и на каждом из них присутствует Фил со своей собакой. Я просматриваю хронику его жизни. По выпускным фотографиям из школы я понимаю, что специализацией Фила были исследовательская и сельскохозяйственная деятельность. Судя по фотографиям, он всю жизнь дружил с добродушным парнем из той же школы. Вот он рядом с невестой на снимках со свадьбы Фила, проходившей в поле, украшенном фонариками, в компании ведьм и фей всех сортов.

– Как красиво! – отмечаю я, просматривая снимки, углубляясь в изучение жизни Фила. Он жил в городе, в северной части, как и мы с тобой, Фи. Его супруга тоже была чародейкой, и, судя по всему, они работали вместе – на некоторых снимках на них одинаковые белые халаты с зеленой инсигнией на рукаве – книжка в окружении венка из колосков.

– Исследования и сельское хозяйство? Фил, да ты по-настоящему мозговитый человек! В смысле, призрак...

Пролистывая страницы альбома, я все больше убеждаюсь, что у Фила была весьма насыщенная жизнь. Он получил образование, сочетался браком с любовью всей своей жизни, много путешествовал то вместе со старым другом, то в компании своего пса. Но по мере того, как один год сменяет другой, на снимках Фил, его супруга и их верный приятель становятся все старше. На лбах и в уголках глаз появляются морщинки, а в кудряшках, бородах и усах прибавляется седины.

А на следующих фото остается лишь Фил и его собака.

И яркая улыбка Фила исчезает тоже. На всех последующих снимках он ищет утешения у собаки, всякий раз крепко ее обнимая.

А потом исчезает и собака. На последней странице – всего один портрет. На нем Фил сидит в кресле, уже совсем постаревший, и смотрит в окно – задумчивый и какой-то несчастный.

Я закрываю альбом, сглотнув подступивший к горлу комок. Я знала, что все это время Фил был мертвым, но как-то раньше не задумывалась всерьез, каково это. А ведь и он сам неживой, и вся его маленькая семья покинула этот мир.

– Мне очень жаль, Фил, – я протягиваю ему альбом. – Судя по всему, твоя жизнь была полна любви.

Призрак снова кивает.

– Спасибо, что позволил мне на нее взглянуть, – я встаю из-за стола. – Должно быть, это очень тяжело – разлучаться с любимыми. Но почему ты не ушел за ними? Ты зачаровал свою душу, чтобы та осталась здесь?

Фил достает из коробки еще одну фотографию и передает ее мне.

Там его, живого, с обеих сторон обнимают Фрэнк и Кайя.

Последняя, оказывается, была выше Фила на добрых полторы головы. И ее ярко-рыжие волосы доставали до самой земли. Невероятная красавица.

– Какое славное трио! – улыбаюсь я. – Значит, ты знал Кайю до того, как она умерла. А она, случаем, не начала себя странно вести перед... – Фил отнимает у меня фотографию и торопливо уходит. – Фил, погоди! Прости, пожалуйста, я не хотела тебя расстроить... – я спешу следом по лабиринту коробок.

Призрак останавливается около дальней стены и начинает сдвигать в стороны коробку за коробкой. Пыль летит во все стороны, и я закашливаюсь.

– Фил, что ты делаешь?

А за коробками обнаруживается кусок брезента, закрывающий часть стены. Призрак резким движением сдергивает его, открывая дыру почти в два метра шириной. Такая огромная – и как мы ее только не заметили? Знает ли о ней Фрэнк, интересно? А Оливия?..

Пальцы Фила обхватывают меня за запястье и мягко тянут вперед, заставляя коснуться поврежденной стены. Древесина от моих прикосновений осыпается, как дешевая краска, и почему-то еще и поблескивает.

Это не обычные повреждения. Здесь явно потрудились какие-то сверхъестественные силы.

– Не понимаю... – я снова протягиваю руку. Воздух звенит, напитанный магией, но эта магия ощущается совсем иначе. Она более сильная, более холодная... – Ох, Фрэнк...

Фил поднимает брезент и начинает прилаживать его на место. Я моргаю, наблюдая за этим действом. Тот дневник Кайи... похоже, Фил пытался рассказать мне вовсе не про Вельзибел, а про Кайю... Или про Фрэнка. Или про дом... Поди догадайся...

– А странные сны о доме, которые я вижу, – тоже твоих рук дело? – Призрак кивает, а затем сует мне ту фотографию, где они втроем. – Не понимаю, о чем ты. Полагаешь, мне стоит поговорить с Фрэнком? Он второй день подряд отшельничает. Только я не уверена, что он обрадуется. Я выпустила Вельзибел, и ему требуется время, чтобы... – Я смотрю на фотографию, на Фрэнка, на то, как его мохнатые лапы обнимают сразу и Фила, и Кайю. – Ладно, поговорю с ним.

Я протягиваю снимок обратно, но призрак легонько отталкивает ее – дескать, оставь у себя. А потом возвращает коробки на место, словно здесь и вовсе никого не было.

* * *

Я стучу в двери Фрэнка, глядя на силуэтные портреты – его и Кайи. По крайней мере, здесь, на этой двери, они по-прежнему вместе. И целуются, как живые.

Створка открывается, разлучая силуэты. Заметив меня, Фрэнк округляет глаза и пытается закрыть дверь, но я успеваю подставить ногу.

– Фрэнк, погоди.

– Я думал, это Иветта обед принесла.

– Я могу заменить ее, если хочешь, – я все еще пытаюсь не дать ему закрыть дверь, не сомневаясь, что он попросту дурачится, иначе захлопнул бы в один миг.

– Нет, спасибо, я не голоден.

– Фрэнк, прошу тебя... – ною я.

Помедлив, он все-таки уступает, и я вваливаюсь в его покои. Здесь все такое огромное, что я чувствую себя муравьем.

Без сомнения, все крыло зачаровано от пола до потолка – самого высокого из всех, что я видела в доме, расписанного теми же лазурными облаками и звездами, как и холл. Красно-золотой шерстяной ковер тянется от дверей до самой гостиной, где над головой болтается люстра-канделябр. Тут же – здоровенный диван и не менее здоровенный камин с массивной лепниной.

– Я тебя внимательно слушаю, – говорит Фрэнк. А я про себя радуюсь, что он не запустил себя, пока отсиживался в уединении, – на нем серо-зеленый кардиган, а грива аккуратно расчесана.

– Я хочу извиниться.

– Тебе и впрямь стыдно? – поднимает бровь Фрэнк.

Я закусываю губу. Нет, все-таки я совсем не умею врать.

– Честно говоря, нет. Мне не стыдно.

Фрэнк вздыхает.

– Ты выпустила Вельзибел, – напоминает он, – а еще солгала насчет своей силы.

– Ладно, хорошо, я солгала, и за это я действительно хочу извиниться. А вот за Вельзибел извиниться не могу. Сейчас ты, конечно, думаешь, что я позволила себе лишнего, но со временем ты меня простишь.

– В самом деле? – Фрэнк фыркает. – С чего ты так решила?

Я сурово смотрю ему прямо в глаза:

– Кто-то должен был сделать это за тебя, Фрэнк. Я не знаю, что именно происходит, но тебе нужна помощь. Я беспокоилась. И память твоя становится все хуже и хуже.

Он смеется – и от этого смеха у меня внутри почему-то все вскипает.

– Моя память в полном порядке.

– Она совершенно не в порядке! И ты не в порядке. И дом не в порядке. И все Ясеневые сады не в порядке. – Я подхожу ближе и понижаю голос практически до шепота: – Здесь буквально все разваливается, ты сам об этом знаешь. Что происходит?

Фрэнк сглатывает и отступает на шаг.

– Ничего не разваливается, – отвечает он, запуская пальцы в собственную гриву. – Все под контролем.

– Вот видишь? Вот именно поэтому я и должна была выпустить Бел вместо тебя. Потому что ты просто убегаешь от проблем. Это нездоровый подход.

Фрэнк уходит в глубь комнаты, берет с высокого кофейного столика чашку с чаем и аккуратно отхлебывает.

– Тебе и впрямь хочется откровенно поговорить о том, как убегают от проблем, Сэйка? – спрашивает он, приподнимая лохматую бровь.

И меня словно ледяной водой окатывает.

– Это другое.

– В самом деле? – Фрэнк отставляет чашку. – Тебя никто отсюда не выгонит, здесь мое слово твердо. Но, Сэйка, тебе вовсе не обязательно пасти меня все время. Я – не сломанная вещь, которую надо чинить.

– Я не пытаюсь тебя чинить, Фрэнк, а хочу помочь.

– Ты сама сказала, дословно – кто-то должен был выпустить Бел вместо меня. Что тебя вообще навело на такую мысль?

– Потому что ты... ты сам все для этого сделал. Ты уже не мог отличить, где реальность, а где то, что ты хочешь видеть. И Бел – как перед этим и Кайя – тяготила твою совесть.

– Но и она, и Кайя были моей ношей, Сэйка. И никто не просил тебя вмешиваться. Мне хватало сил справиться самостоятельно.

– Тебе не хватало сил, Фиона! Тебе требовалась моя помощь!

Я буквально вижу тебя сейчас в этой комнате, Фи. Ты стоишь рядом с Фрэнком, и вы вдвоем таращитесь на меня во все глаза, слегка приоткрыв рот.

«Никто не просил тебя вмешиваться, Сэйка», – звучит твой голос в моей голове.

– Никто не просил тебя вмешиваться. Ты должна это понять, – спокойно говорит Фрэнк.

– Надеюсь, со временем ты поймешь мои мотивы и сумеешь меня простить, – эти слова адресованы вам обоим.

А затем я ухожу, медленно закрыв за собой двери.

Глава девятнадцатая

Я сижу в траве возле стены дома, поджав ноги и пристроив подбородок на колени. Золотые лучи заходящего солнца оплетают дом сетью длинных теней, и мне отчаянно хочется, чтобы эти тени поглотили заодно и меня. По щекам текут слезы, но я поспешно вытираю их – еще не хватало, чтобы кто-то застал меня в таком виде.

Фи, я ведь просто пыталась помочь. Ты же это знаешь, да? Ты ведь не собиралась умирать так рано. И поэтому я вытащила тебя, Фи. Да. Вытащила. Это был правильный поступок.

«Никто не просил тебя вмешиваться, – звучит в ушах голос Фрэнка. – Ты должна это понять».

Я со стоном обхватываю голову руками. Я только и делаю, что всех огорчаю. И ты тогда на меня сердилась. И наши родители желают мне смерти. И Фрэнк еще...

Да будь оно все проклято, Фи! Я ведь думала, что наконец-то морально дозрела. Что мне хватит сил приехать в Ясеневые сады и предать твой прах земле. И твердила себе: «я справлюсь», «все в порядке»...

Я справлюсь.

Да ничего подобного на самом деле. Я безмолвно кричу и отчаянно дергаю себя за конечности, как кукловод, просто чтобы показать всем, что я совершенно, абсолютно нормальна и дееспособна.

Я складываю руки и утыкаюсь в них лицом в тщетной попытке спрятаться от всего мира. Я никчемна. Абсолютно никчемна. Возможно, стоит просто уплыть в море на каком-нибудь обломке бревна и сгинуть там. Никто меня не хватится.

Со стороны заднего двора доносится смех. Он звучит все ближе, и я выпрямляюсь, вытираю покрасневшие глаза и поправляю съехавшую с головы повязку.

Из-за угла показывается Оливия, а рядом с ней порхает крохотный сгусток света. И от звука их смеха мое сердце бьется чаще.

Увидев меня, наполовину скрытую в тени, наполовину освещенную солнцем, они вдвоем замирают. Я молчу, пока Оли сверлит меня взглядом. Мы не разговаривали с ней с того самого дня, когда выбрались на рынок. Да, мы то и дело сталкивались друг с другом в разных уголках дома, в коридоре, и даже останавливались на минутку, и каждая из нас явно хотела что-нибудь сказать – но так и не решалась.

– Любуешься закатом? – спрашивает Оливия и улыбается – и от этой улыбки лед, сковавший мое сердце, слегка подтаивает.

– А-ага, – это довольно тонкая и сложная работа – удерживать голос ровным, когда он так и норовит дрогнуть.

Уверена, и Иветта, и Оли видят, что глаза у меня красные и опухшие. Но, к счастью, не заостряют на этом внимание. Иветта подлетает ближе:

– Мы только что вернулись из Розовой рощи, и Оли собиралась помочь мне приготовить рагу из оленины на ужин. Может, присоединишься к нам, Сэйка? – она складывает руки на груди. И глаза у нее кажутся огромными и совершенно магнетическими.

– От меня нигде никакого толку, но ладно уж, попробую, – я встаю на ноги.

– О, замечательно, – Иветта неловко усмехается и улетает, снова превращаясь в сгусток света.

Оли пристально смотрит на меня, но не говорит ни слова. Мы молча входим в дом, а добравшись до кухни, обнаруживаем, что фея бодро вытаскивает горшки и сковородки.

Оли моет руки и оглядывается на меня:

– Я в курсе, что ты дорожишь перчатками, но руки-то ополоснуть не помешает.

Я морщусь и иду к раковине. Пару недель назад эта тема была для меня чрезвычайно чувствительной, и при людях открыть руки я бы ни за что не решилась. Но Оли слышала слова Лорны. Она знает, что я проклята. Так что нет смысла прятать пальцы.

Оли смотрит, как я стаскиваю перчатки и сую под кран старческие руки, покрытые пятнами.

– Слушай, Сэйка, – начинает она, понизив голос, – я...

И в этот момент стойка содрогается – Иветта водружает на нее целую корзинку лимонов.

– Спасибо Бел за оставшиеся яйца – я смогла добыть пяток лимонов, – говорит фея и улетает за прочими продуктами.

Я оглядываюсь на Оливию:

– Ты что-то хотела сказать?

– Потом, – качает головой та.

Иветта возвращается и пододвигает корзинку мне:

– Держи, Сэй. Твоя задача – настричь с лимонов цедру. Оли, достанешь мясо из морозильника?

– Есть, кэп! – козыряет та.

Иветта достает ножик для снятия цедры и показывает мне, как правильно это делать. Процесс какой-то забавно-дурацкий – на бритье похоже, – но Иветта подходит к делу со всем тщанием, и наблюдать за тем, как ловко и старательно она работает, – одно удовольствие.

– Фрэнк обожает лимонный пирог, – поясняет она. – А то он в последнее время такой подавленный...

– Это очень мило с твоей стороны, Иветта, – я забираю ножик. – Кажется, я поняла, как это делается, так что дальше я сама.

– Ох да, извини, – она поднимает глаза, встрепенувшись, – я иногда чересчур увлекаюсь.

Фея смеется и отлетает в противоположный конец кухни, поближе к Оливии.

– А разве тебе не Фил обычно помогает с готовкой? – уточняю я.

– Обычно – да, – откликается Иветта, пристраивая на плиту горшочек и наливая туда коричневый бульон от обжаренных овощей. Она порхает по всей кухне, выбирая нужные ингредиенты и специи, затем сваливает на деревянную колоду морковку и лук и жестом велит Оливии их нарезать. – Я постучала в дверь, чтобы он спустился, но ответа не получила.

– А почему ты не заглянула к нему? – спрашиваю я, памятуя о том, как эта фея вломилась ко мне в первый же день.

– Ох, да разве же я посмею? Фил нелюдимый, и я стараюсь не напрягать его.

– Кажется, вы с ним очень близки, – я откладываю лимон.

– Да, очень, – личико Иветты озаряется светом. Оли выразительно шевелит бровями, но Иветта только отмахивается: – Ох, да не в этом смысле! – смеется она. – Я люблю Фила. Он замечательный друг. И отлично умеет слушать.

– И ты ни разу не задумывалась о том, что, может быть, это не просто дружба? – Оли на секунду отвлекается от нарезки овощей и опирается на стойку.

– Пыль и блестки, нет, конечно! – Иветта хихикает. – Ты же знаешь, я не воспринимаю окружающих в романтическом смысле. Фил – моя семья. Так же, как и вы все. И мне этого достаточно, – она подбирает нарезанные лук и морковку и бросает в котелок. Затем насыпает туда приправу, и по всей кухне разносится пикантный аромат.

– Я до сих пор не понимаю, в чем смысл подобного существования, – замечает Оли. – Я бы сдохла, если бы не могла... ну, выразить кому-то свои чувства, скажем так, – она принимается строгать очередную луковицу.

– Да уж, Оли, про это мы все в курсе, – кивает фея, помешивая бурлящее варево.

– Иветта! – смеется та.

– Ой, не надо было говорить это вслух, да?

– Это твоя роль – быть милой и невинной! Особенно когда речь идет обо мне!

– Когда речь идет о тебе, иногда просто невозможно оставаться милой и невинной! – со смехом откликается Иветта.

Я улыбаюсь, глядя на них, – и сама не понимаю, откуда это тепло, что разливается в груди: от этого чужого веселья или просто от разогревшейся плиты. Но чем дольше я слушаю эту шутливую перебранку – сама предпочитая роль пассивного наблюдателя, – тем меньше давит на плечи груз пережитого за последние несколько дней.

* * *

Фрэнк выходит к ужину. Впервые за несколько дней.

На нем темно-бордовый вязаный кардиган, а пасть растягивает искренняя улыбка.

– Всем добрый вечер, – он усаживается за стол.

– Фрэнк! – радостно восклицает Иветта. – Как же здорово снова тебя видеть!

– Тебе лучше? – спрашивает Хильда, и Фрэнк кивает.

– Мне требовалось некоторое время, чтобы смириться с потерей Бел.

На меня никто не оглядывается, но я все равно чувствую себя так, словно на меня укоризненно смотрит миллион глаз.

– Иветта, здесь пахло лимонным пирогом или мне показалось? – спрашивает Фрэнк, и фея широко улыбается и сияет так ярко, что становится похожа на звездочку.

– Тебе не показалось. Он на кухне. Надо только подождать, пока застынет глазурь.

Фрэнк зачерпывает ложкой горячее рагу из моркови и оленины:

– А я думал, лимонное дерево выдрало с корнем...

...И пошло на доски благодаря моему заклинанию, да, Фрэнк, спасибо, что напомнил.

– Это так, – не спорит Иветта, – но мы продали оставшиеся яйца Бел, так что я смогла прикупить фруктов, в том числе и немножко лимонов и всяких разных овощей. На какое-то время нам должно хватить.

Фрэнк задумчиво хмыкает, сосредотачиваясь на еде. Некоторое время мы ужинаем в звенящей тишине, а затем я переглядываюсь с Оли, сидящей на другом краю стола.

– Знаешь, Фрэнк, – начинает та, – когда мы поехали в город, я поняла, что...

– Вы ездили в город? – переспрашивает Фрэнк, отставляя стакан с вином.

Все оглядываются на меня, и я невольно замираю.

– Когда Мороуз в последний раз отправился туда, мы составили ему компанию, – я отхлебываю такой мизерный глоток вина, что он, кажется, растворяется во рту, даже не попав в горло.

Желтые глаза Фрэнка округляются.

– Что, вы все?

– Да, мы все, – подтверждает Оли.

– Устроили день отдыха, – поясняю я, – после того утра, когда ты обнаружил... когда ты обнаружил пропажу Бел.

– День отдыха? – Фрэнк обводит взглядом стол и утирает пасть тканевой салфеткой.

Понятия не имею, что нас теперь ждет. Да, звезды свидетели, мы все взрослые и, по идее, имеем право делать то, что хотим, после того, как разберемся с делами. Но Фрэнк между тем мифическое чудовище в десять футов ростом, с острыми клыками и рогами. И пусть он никому из нас не причинял вреда, но все мы видели, как он бушевал тем утром. И, боюсь, я опять испытываю его терпение на прочность.

Но, в отличие от того злополучного утра, он не впадает в ярость. Лишь задумчиво отхлебывает из стакана.

– Мне бы все-таки хотелось, чтобы вы все продолжали выполнять свои обязанности, – отправив напоследок в рот еще один кусочек мяса, он встает из-за стола. – Спасибо за угощение, Иветта, все было очень вкусно.

Та встает, явно раздумывая, не полететь ли следом.

– Ты же еще не пробовал лимонный пирог.

– Прошу меня простить. Наверное, съем кусочек позже, – Фрэнк выходит из столовой. Через минуту становится слышно, как открывается дверь в его крыло – и тут же захлопывается с гулким стуком.

Мороуз швыряет салфетку на стол и сердито оборачивается ко мне:

– Это все твоя вина, ты в курсе, да?

– Эй, – вмешивается было Оли, но херувим не отступает:

– Нет уж, я имею право высказать свое мнение. А то она вот только и делает с самого приезда, что высказывает свое. Погода в последнее время ужасная. Кухня едва не развалилась вместе с остальным домом. А эта еще и уничтожила весь наш сад, а вместе с ним и все фруктовые деревья...

– Сэйка ничего не уничтожала. Всему виной ураган. А она не в ответе за учиненный им разгром, – замечает Оли.

– Однако все же было в порядке до тех пор, пока она не появилась здесь, правда же? – возражает Мороуз. – А теперь все отправилось псу под хвост.

– Мороуз, хватит! – огрызается Мерри.

– Нет, он прав, – я смаргиваю, чувствуя, как глаза режет. – Сад теперь не приносит плодов. Вельзибел у нас больше нет. Мы не знаем, сколько еще протянем в таком режиме. И это не считая дома. Он же... – я умолкаю. Слова «по частям разваливается» вертятся на языке, но я оглядываюсь туда, где обычно сидит Фил. Его миска с рагу так и стоит нетронутая.

– А Фил здесь? – спрашиваю я.

– Ох, да у кого-то уровень внимания – как у дрозофилы, – иронически фыркает Мороуз.

– Нет, – отвечает мне Иветта, – он по-прежнему не откликается на стук. Наверное, просто не хочет сегодня спускаться?

Странно. Обычно Фил не пропускает ни одной трапезы.

– А что ты там говорила? – голос Хильды отвлекает меня от размышлений. – Насчет дома?

Я моргаю, пытаясь придумать другой ответ.

– Я хотела сказать – он же... очень важен для Фрэнка. И мне не хочется, чтобы он лишился Ясеневых садов. Я вообще не хочу, чтобы кто-то из вас лишился крова.

– В общем, нам просто нужно усерднее работать, да? – спрашивает Мерри и оглядывается в поисках поддержки. – Будем сажать всякое, пока что-нибудь не примется.

Однако проблему с садом не решить простым усердием. Тут требуется мощная магическая поддержка. Звезда. И Фрэнк все ждет, когда же это чудо случится.

А я неожиданно думаю о том, что Игнаций вполне может ошибаться. И что же мы будем делать, если никакого парада звезд не случится? Нужно отыскать еще какие-нибудь решения, хотя бы про запас, – а Фрэнк, похоже, ни о чем таком даже не задумывается.

– Вот это я понимаю – боевой настрой, Мерри, – я встаю из-за стола, – продолжай и дальше в этом духе.

С этими словами я ухожу к себе наверх и накрепко закрываю дверь.

* * *

Небо за окном потихоньку чернеет. Затем раздается стук, стук превращается в дробь, а затем в стекло начинает колотить очередной ливень. Я лежу на кровати, поглаживая живот. Его отчаянно крутит – я только что выпила две кружки травяного чая Хильды. А я-то надеялась, что к его побочным эффектам удастся привыкнуть... Целебная магия восстанавливает мое тело... А сердечные раны, увы, не лечит.

Все переживания сегодняшнего дня смешались и теперь давят на грудь. Меня не оставляют тревожные мысли: о доме – он вот-вот обрушится нам на головы, о Фрэнке – из-за его обид, его недомолвок, его ухудшающейся памяти...

И мысли о тебе меня терзают тоже, Фи. Мое сердце ищет утешения в тебе, в твоем голосе. Я пытаюсь представить, какой бы совет ты мне дала в данной ситуации.

Впрочем, для начала, ты бы уж точно не лишилась своей магической силы. И восстановила бы все Ясеневые сады еще до завтрака. Ты бы все исправила, Фи.

Мне не стоило задерживаться здесь на такой долгий срок. Нужно было просто выполнить обещание да пойти своей дорогой.

А еще лучше – вообще сюда не приезжать. Вернуть твой прах Джонатану и продолжить странствовать по свету – изломанной, лишившейся всяких надежд, тщетно ищущей что-нибудь для себя.

Не стоило убегать от твоих мужа и детей.

Не стоило навлекать на себя проклятие.

Не стоило пытаться спасти тебя, Фи...

Нет. Это тебе не стоило заболевать. И тогда ничего из того, что произошло потом, не случилось бы. И не лежала бы я сейчас здесь, снедаемая угрызениями совести, злостью и одиночеством.

А теперь мне приходится разговаривать с тобой мысленно, но это лучше, чем торчать в полной тишине, Фи. Я обращаюсь к тебе, потому что мне нужно поплакаться кому-то в жилетку. Хотя, конечно, лучше было бы выйти к морю и проораться как следует, и пусть бы волны унесли всю мою тоску куда подальше.

Какая же я дура. Рассказывать, как прошел день, – это одно. А сетовать на конкретную соседку по коридору, такую, с фиолетовой кожей, – совсем другое. И это так нечестно...

Я со стоном поднимаю глаза на сводчатый потолок. Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь сидел здесь сейчас со мной. Как бы мне хотелось, чтобы у меня был друг.

В этот момент в дверь стучат, и от этого стука меня охватывает паника. Тщательно вытерев слезы, я открываю дверь.

На пороге возникает Оли с тарелочкой лимонного пирога с глазурью.

– Ты пропустила десерт, – улыбается она. – А ты ж так старательно брила лимоны, что будет справедливо, если и тебе достанется кусочек.

– Ну как я могу отказаться, – усмехаюсь я и забираю тарелочку. Пристроив ее на стол, оглядываюсь – и обнаруживаю, что Оли уже в комнате.

– Как-то в Ясеневых садах беспокойно в последнее время, да? – она складывает руки за спиной, оглядываясь по сторонам, а затем усаживается на краешек моей кровати.

– С тех пор, как тут появилась я, – нахожу я силы выдавить улыбку, и Оливия хмурится.

– Этот безмозглый херувим сам не понимает, что несет.

– Да все он понимает, – я усаживаюсь за стол и устало провожу ладонями по лицу. – А вот я нет. Творю звезды знают что. Я была одна с тех самых пор, как умерла моя сестра. И таскала все свои мысли с собой и ни с кем ими не делилась. – Ну, кроме тебя, Фи. – И я не знаю, чего мне больше хочется – заорать или нажраться в дрова.

– Мамочки, Сэйка, что за выражения? – Оли смеется, изображая притворный ужас. – Это ты в своих путешествиях нахваталась?

– Наверное, – я меряю ее выразительным взглядом и усмехаюсь.

– Ну, выпивки у меня с собой нет, но ухо я тебе подставить могу. Даже два. – Она поудобнее устраивается на моей кровати, скрестив ноги, и приглашающе похлопывает по матрасу рядом с собой. – А то тебе, похоже, и впрямь не помешает выговориться.

И тут, Фи, вопреки всякому здравому смыслу я забираю тарелочку с пирогом и усаживаюсь рядом с Оли на кровать.

– Вот уж не думала, что тебя окажется так просто затащить в постель.

– Так, ты все испортила, – я встаю.

– Ой, да перестань, – смеется она и тянет меня обратно – впрочем, я не особо-то и сопротивляюсь. – Я сама хотела поговорить с тобой, Сэйка. Хотела извиниться перед тобой за тот разговор на рынке.

Она оттягивает ворот рубахи так, чтобы я смогла прочитать вытатуированное имя.

– Я уже давно не слышала, чтобы кто-то произносил имя Хенли вслух, и это выбило меня из колеи. Я запаниковала. И, честно говоря, до сих пор не уверена, что готова про это рассказывать.

– А тебе и не обязательно. Это я должна извиниться, Оливия. Это я позволила себе лишнего. Не надо было тянуть тебя за воротник.

– Ну, не стоило, – она мрачнеет. Потом смотрит в залитое каплями дождя окно, поджав губы – э, да они трясутся... Похоже, у нее, как и у меня, на сердце камень. Может, целый валун, прикатившийся невесть откуда. Жаль, Фи, что нам никак нельзя поговорить втроем.

Интересно, а когда последний раз Оли изливала душу, – не думай, Фи, я догадываюсь, зачем она тайком зазывает к себе гостей. Это ведь так здорово, если не смущаться: хоть наизнанку вывернись, но те, кто слышал, видел, бокалы поднимал, утром покинет Ясеневые сады и больше никогда-никогда не вернется. Жаль, я так не могу, Фи.

А Оли все молчит. Наверное, ей просто скучно и наша новорожденная дружба для нее сущая ерунда? Как она тогда обтекаемо выразилась, «я просто люблю дразниться».

Оли вздыхает и выпрямляет спину.

– Извини. Я же сказала, что буду сидеть и слушать. Расскажи, чем занята твоя голова.

Я несколько раз моргаю, тоже выпрямляя спину и пытаясь собрать мысли в кучу.

– Да, точно, – я беру ложечку и наконец-то отправляю в рот кусочек пирога и пару секунд наслаждаюсь приятной сладостью. – Ну, ты же слышала, что сказала та дама на рынке.

– Слышала. Значит, на тебе проклятие? Что произошло?

Я сглатываю и начинаю:

– Честно говоря, это довольно грустная история...

Никогда не думала, что однажды расскажу кому-то всю правду, Фи. Мне всегда казалось, что наши жизни – наше общее начало и твой конец – принадлежат лишь нам одним. И больше про это никому знать необязательно. Все равно никто не прочувствует то, что чувствовали мы. Никто из окружающих никогда не отчаивался настолько – или не оказывался настолько глуп, да, – чтобы попытаться изменить ход судьбы.

Но тут, в Ясеневых садах, я поняла, что мы не так уж уникальны. И мне приходится напоминать себе, что пересказывать нашу с тобой историю не стыдно. Вокруг меня – не кучка высокомерных ведьм с якобы бесконечным запасом магической силы, которые в первую очередь зацепятся за то, что все мы на самом деле бессильны. А единственной абсолютной величиной в этом мире была и остается Смерть. И нет никаких способов подчинить ее себе.

Оглядываясь назад, я понимаю, что наша с тобой история началась со Смерти и закончилась ею же.

– Фиона, моя старшая сестра, была авантюристкой по натуре – бесстрашная, изобретательная, с отличным воображением. Она часто отправлялась в морские странствия. Да, она не обладала грозной славой, как ты, но на ее счету было немало путешествий, – я глубоко и тяжело вздыхаю. – Наши родители не одобряли выбранный ею образ жизни. Она то и дело уезжала в далекие страны, но после того, как начала привозить домой сокровища и артефакты, мать с отцом, конечно, сменили гнев на милость. Так что она была вольна заниматься чем пожелает. Кстати, Фиона тоже не стала выбирать конкретное направление в магии. Если ее что-то увлекало – языки ли, наука, музыка, – она бралась за изучение, и родители ей позволяли. А мне вот повезло гораздо меньше. Меня заставили – и я выбрала музыку.

Но напоследок я все-таки посвоевольничала и научилась играть на разных инструментах и читать ноты с листа самостоятельно, без всяких заклинаний. Родителей это не особо волновало, а Фионе нравилось – и это было единственное, что имело для меня значение.

Ну вот, Фи, вот я и дошла до самого сложного момента. И грудь начинает давить.

– А потом она с женихом отправилась в путешествие по Известняковым горам. Это очень опасное место. Один неверный шаг – и ты летишь в пропасть. Фиона уверяла нас, что как следует подготовилась ко всем возможным неожиданностям. Вернулись они через несколько дней. Джонатан, жених, потом муж, был серьезно ранен, а Фиона... спала и не просыпалась. И это было так странно – видеть ее абсолютно неподвижной, когда я привыкла к ней живой и веселой. Я с таким нетерпением ждала ее дома, предвкушала, как она будет рассказывать мне о горах, а... получила абсолютную тишину. Не думаю, что я понимала тогда всю серьезность ситуации, пока наконец ведьмы-медики не испробовали все варианты лечения. А потом я услышала, как одна сказала: «Она умирает», и напрочь лишилась рассудка.

Я так хотела вернуть сестру, что меня совершенно не волновало, что будет со мной. И нашла один-единственный способ, малоподходящий для молоденькой девчонки. Выяснила, кого именно надо призвать, чтобы мне вернули Фиону.

Оли изумленно моргает.

– Сэйка... ты призвала Смерть? Как? Для этого же нужен мощный источник... – она опускает глаза на мой опустевший медальон. – Твой источник силы...

– Еще маленькими мы увидели, как с неба упала звезда. Подобрали ее и оставили себе. Фиона настояла на том, чтобы припрятать ее. Сказала: стоит дождаться момента, когда нам понадобится настоящее чудо и огромная сила. А теперь Фиона умирала. И мне потребовалось чудо.

В памяти всплывает тот день, когда я вломилась в рабочий кабинет отца. Вскрыла замок на ящике с запретными текстами и нашла тот, в котором рассказывалось о Смерти. Затем заперлась у себя в спальне, пристроила звезду на пол и прочла древнее заклинание, призывающее Смерть. Мой голос дрожал, когда я выговаривала незнакомые слова, и в какой-то момент мне даже показалось, что произнесла какие-то из них неправильно. Но затем комнату заволокло густым дымом. Я громко позвала Смерть по имени – горечь в моей груди ощущалась так сильно, что, казалось, легкие горят огнем. Я ведь держала тогда в руках твою жизнь, Фи. Я не могла позволить себе напортачить. Я должна была вернуть тебя.

– Смерть немедленно явилась, и комнату залил яркий свет, так что я отвернулась. Известно же, что нельзя ни смотреть на Смерть прямо, ни касаться ее. Так что я склонила голову и начала умолять вернуть Фиону к жизни. Честно говоря, это больше походило на жалобный скулеж, чем на внятную речь, но Смерть услышала меня, почуяла мое отчаяние. Я была готова сделать что угодно, лишь бы сестра проснулась, и Смерть согласилась выполнить мою просьбу, но потребовала оплату. Я должна была отдать свою силу. Свою молодость.

Я глубоко вдыхаю и стаскиваю перчатки. Но Оли никак не реагирует на мои иссохшие руки, покрытые возрастными пятнами. Она продолжает слушать молча.

– Очнувшись, Фиона пришла в ярость. Она готова была умереть, можешь себе представить? Не хотела, чтобы я вмешивалась. Дескать, смирилась со своей участью. А затем еще и наши родители узнали, что я натворила, невероятно разгневались на меня за эту сделку со Смертью и изгнали из дома. Мое имущество и отложенные средства отдали Фионе. Меня все возненавидели, – я горько усмехаюсь, чувствуя, как по щекам ползут слезы. – Я просто пыталась помочь, и у меня получилось. Я спасла свою сестру. Смерть подарила ей еще три года, и этого хватило, чтобы она наконец-то вышла замуж и родила девочек-близняшек, похожих на нее, как две капли воды. В конце концов она смогла простить меня, – я бездумно ковыряю ложечкой пирог, – и последний год ее жизни мы провели вместе. Срок сделки постепенно истекал, и болезнь Фионы вернулась, так что бо́льшую часть времени она проводила в постели. Иссякала и моя сила. Я больше не могла использовать заклинания. Я жила с ней и ее мужем до самого конца, видела, как растут мои племянницы. А теперь мое тело болеет и стареет. Все быстрее и быстрее. Я не знаю наверняка, когда Смерть явится, чтобы забрать оставшуюся оплату. Но меня не напрягает это ожидание. И я не жалею, что спасла Фионе жизнь. Что навлекла на себя проклятие.

Колено Оливии упирается мне в ногу. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что она придвинулась поближе и хочет коснуться моих изъеденных проклятием рук, но я отдергиваю их.

– Тебе не обязательно якшаться со мной. Никому не хочется якшаться с проклятой.

Но Оли все равно берет меня за руки и переплетает пальцы. И я наконец-то чувствую под пальцами ее кожу.

– Я не боюсь находиться рядом с тобой. – Оли смотрит на меня удивительно нежно. Ее черные круглые глаза разглядывают меня так пристально, словно я – единственное, что сейчас существует на всем белом свете.

– По-моему, ты поступила очень храбро. Два раза. Последний – когда решилась рассказать мне об этом. Ты – не проклятие, Сэйка. Ни для Ясеневых садов, ни для Фрэнка. Ни для меня.

Я не успеваю понять, что плачу. Оли приглашающе раскрывает объятия, и я утыкаюсь в нее носом, всхлипываю куда-то ей в шею, и от ее кожи пахнет лавандой, а от волос – дождем.

– Все в порядке, Сэйка, – шепчет она, обнимая меня крепче. – Все хорошо.

Она поглаживает меня по спине, мурлыча ту мелодию, которую обычно играет на скрипке поздней ночью. И я закрываю глаза, наслаждаясь чужим живым теплом.

Я так боялась кому-то рассказать нашу историю, Фи. Думала, что все, кто узнает правду, возненавидят меня. И не захотят больше меня видеть. Но сейчас я рассказала – и ничего не произошло. И мир не рухнул.

Глава двадцатая

23 мая

Я снова вижу сон – совершенно точно, потому что мои плечи укутывают мягкие пышные волосы. Роскошные непослушные кудри привычно обрамляют лицо. А когда я опускаю взгляд на руки, то не обнаруживаю на них перчаток. Кожа снова гладкая, темная, без единого пятнышка, не сморщенная, не увядшая.

Я стою босиком посреди поля, заросшего высокой травой, и мое алое платье развевается на ветру. Это поле выглядит знакомым. Я его уже видела. И, кажется, даже стояла посреди него однажды.

День только-только начинается. Солнце озаряет мое лицо, согревает живительным теплом.

Да, я вспомнила. На таком поле мы с тобой играли возле бабушкиного дома. Когда были совсем маленькими. И совсем свободными.

Ветерок щекочет мне спину. Я чувствую, что ты стоишь позади меня, и, оборачиваясь, спрашиваю:

– Ты тоже помнишь это место, Фи?

И моя улыбка тут же гаснет – вдалеке виднеются Ясеневые сады. Они еще стоят, но это ненадолго: над домом сгущаются грозовые тучи. В чердак бьет молния, крыша осыпается. В стекла и ставни молотит дождь, ветер треплет дом, как щенок игрушку, и тот раскачивается из стороны в сторону.

У меня перехватывает дыхание.

– Погодите, нет! – я подхватываю подол платья, готовая броситься к дому, но кто-то сжимает мой локоть.

Я оглядываюсь – рядом стоит стильно одетый мужчина: брюки, рубашка, жилет. На голове у него черная шляпа-котелок.

– Не надо, Сэйка.

– Фил? – спрашиваю я дрогнувшим голосом. Над полем грохочет гром, и я вздрагиваю. Меня всю трясет. – Что происходит? Ты правда сейчас здесь?

– Да. Мне нужно поговорить с тобой, но я не представлял, как еще привлечь твое внимание. Не знаю, сколько я смогу удерживаться в этом облике.

Очередной раскат – и земля под ногами содрогается. Вся задняя часть дома обваливается, балки трескаются, деревянные перекрытия оседают. Вокруг так шумно – ветер, дождь, гром... Я не могу сосредоточиться. Зрелище разрушений пробуждает в моей памяти ночь, когда развалилась кухня. От этого мне становится совсем нехорошо, и я уже не понимаю, где сон, а где воспоминания.

Ледяные руки Фила осторожно берут меня за лицо, заставляя повернуться и взглянуть в его пронзительно-голубые глаза.

– Возьми себя в руки и выслушай меня. Этот ураган, эти разрушения, которые ты видишь, – все это случится наяву. Ясеневые сады погибнут. Это всего лишь вопрос времени.

– Я могу не допустить этого. Звезда вот-вот прилетит.

– Звезда ничего не исправит. Ты должна передать это Фрэнку. Скажи ему, что это безнадежная затея. Его долг в любом случае будет взыскан.

– Я не понимаю, о чем ты. Выражайся яснее.

Фил запускает пальцы в собственные волосы, взлохмачивая идеальную укладку, а затем снова поднимает глаза на меня – и я вижу, как в них плещется отчаяние.

– Это все моя вина. Мне не следовало показывать Фрэнку, как... – его тело мерцает, то исчезая, то снова появляясь. Он падает на колени, судорожно цепляясь за траву.

– Фил? – я присаживаюсь рядом.

Он снова становится непрозрачным и хватается за голову.

– На то, чтобы зачаровать собственную душу, уходит невероятное количество сил, – бормочет он, – и удерживаться в таком состоянии трудно, но я должен тебе рассказать... – он стонет от боли и тяжело всхлипывает. – Это я вложил в голову Кайе идею дендрария, выращенного из праха. Я помогал ей с исследованиями. Но затем Кайя начала думать... ей показалось, что она может их слышать. В смысле, усопших...

Земля содрогается еще раз, и еще одна часть Ясеневых садов обваливается. Ураган, набирая силу, потихоньку приближается к нам. Шум становится сильнее – и злее.

– Голоса усопших затуманили ей рассудок, – продолжает Фил. – И она решила, что зачаровывать мертвых через дендрарий – невероятное научное открытие. А затем ей наш мир показался слишком тесным. И она захотела присоединиться к ним. Она не говорила Фрэнку, что задумала, он просто однажды обнаружил в кровати ее бесчувственное тело. И пришел ко мне, умоляя найти хоть какой-то способ вернуть ее к жизни. Я чувствовал свою ответственность, поскольку увлек ее на этот путь. И предложил Фрэнку способ...

У меня наворачиваются слезы.

– Фил, ты же не...

– А разве мы с тобой так уж сильно отличаемся, Сэйка? – спрашивает он. – Я тебя прекрасно вижу, знаешь ли. Ты лишилась магической силы. Твое тело не выглядит телом молодой женщины, – каждый вдох дается Филу с трудом. – Я чувствую миазмы твоего проклятия, – он берет меня за руки – и те снова становятся костлявыми и иссохшими. И на коже проступают пятна.

Я отдергиваю руки – они опять молодеют.

– Я обратился к тебе, потому что ты знаешь, к чему приводят сделки со Смертью. И можешь поговорить с Фрэнком, меня он перестал слушать уже давно.

Фил на мгновение исчезает, но тут же появляется вновь.

– Ты должна поговорить с Фрэнком, – стонет он. – Сказать ему. Звезда ничего не исправит. И заклинания никак не помогут. Нет способа убежать от Смерти. Она все равно придет.

Мне на лицо падает первая капля дождя, и я оглядываюсь – на месте Ясеневых садов виднеется лишь куча обломков. Небо затянуто черными тучами. Солнце скрылось, и дождь обрушивается на нас в полную силу. Фил падает на землю, мучительно скривившись от напряжения.

– Моей душе пора уходить, – шепчет он. – Прости, Сэйка. Жаль, что я не смог сделать для него больше.

– Не надо, пожалуйста, – я хватаю Фила за руку. Глаза режет от подступивших слез. – А как же Иветта? Ты же не можешь ее бросить!

– Ох, Иветта, милая... – Он мечтательно улыбается. – Пожалуйста, передай ей мою благодарность.

Дождь заливает ему лицо, и я вытираю мокрые дорожки под его глазами.

– Пожалуйста, Фил, – умоляю я, заливаясь слезами. – Не уходи вот так.

Он смотрит куда-то в пространство, и на его губах проступает едва заметная улыбка.

– Я вижу ее... – шепчет он. – Я вижу Джеральдину... Ох, красивая же ведьма... – он переводит взгляд на меня и улыбается шире: – Мне пора идти, Сэйка.

– Нет, Фил, я не...

– Просыпайся.

* * *

Я открываю глаза и некоторое время неподвижно лежу на кровати. Затем смотрю в окно. Светает. После оглушительного шума, царившего во сне, комната кажется слишком тихой, только тишина эта просто звенит.

Мне привиделся дурной сон. Нет. Слишком уж реальным он был.

Я поворачиваю голову и цепляюсь взглядом за какой-то темный предмет, лежащий на столе.

Шляпа-котелок.

Я сглатываю и тру опухшие глаза. Фи, я не могу так больше. Не могу.

Я рывком сдергиваю одеяло. Ничего такого я не просила. Не рвалась исполнить твою последнюю просьбу, Фи. Поселиться здесь... Всё, сейчас я соберу вещи и уеду. Забуду про все эти Ясеневые сады с Фрэнком, Филом, Иветтой, братьями-херувимами, Хильдой и Оли.

Я замираю над открытым чемоданом.

И швыряю сумочку на пол.

Нет, я должна поговорить с Фрэнком. И мне плевать, сколько там сейчас на часах. Он выслушает меня.

* * *

Прихватив масляную лампу, я тихонько выхожу в темный коридор и спускаюсь по лестнице. И только возле дверей на половину Фрэнка наконец-то задумываюсь, что делаю.

Но поворачивать поздно.

Я деликатно стучу. Ответа нет. Глубоко вздохнув, колочу посильнее:

– Фрэнк, я знаю, что ты там.

Раздается щелчок замка, и двери открываются. И при виде огромного темного силуэта с могучими плечами и рогами сердце невольно колотится. Но как только свет лампы озаряет морду Фрэнка, мне становится спокойнее.

– Сэйка? Еще даже солнце толком не встало. Что случилось?

– Фил... покинул Ясеневые сады, – сообщаю я.

– Откуда ты это знаешь? – недоуменно моргает он.

– Я видела, как он ушел, – прежде, чем Фрэнк успевает ответить, я сую ему фотографию в рамочке, где они втроем с Филом и Кайей. – А еще он просил кое-что тебе сказать.

Фрэнк вздыхает и сторонится, пропуская меня:

– Заходи.

Гостиную озаряет одинокая свеча. На кофейном столике скучает чашка горячего чая.

– Я тебя не разбудила? – уточняю я, хотя и сама знаю ответ.

Фрэнк уходит через широкую арку в маленькую кухоньку, и я слышу, как он наливает чай во вторую чашку.

– Я не спал, – откликается он. – Всю ночь глаз не сомкнул.

Я запрыгиваю на высокий диван. Фрэнк усаживается в кресло напротив и предлагает мне большую кружку чая. Я беру ее двумя руками.

– Так что произошло с Филом? – спрашивает Фрэнк со вздохом и устало трет лицо.

– Он все мне рассказал, – я поудобнее устраиваюсь на диване, глядя на хозяина в упор. – Мне известно о Кайе. И о том, что ты сделал, чтобы ее вернуть.

Его глаза распахиваются, будто он только сейчас неожиданно осознал всю тяжесть своего поступка.

– Сэйка, я тебя уверяю – я совершенно не желал ничего из того, что случилось дальше. Просто хотел увидеть ее еще раз.

– Понимаю, Фрэнк, – я отставляю чашку. – По сути, я, наверное, один из тех редких людей, кто действительно понимает. Сколько Смерть отмерила Кайе?

– Год, – отвечает он, покопавшись в памяти. – Могло быть и больше, но ритуал призыва пошел не так. Фил использовал древнюю реликвию, чтобы вызвать Смерть, но ее силы оказалось недостаточно. Смерть алкала большего и забрала жизнь Фила. Тогда все сработало. Кайя вернулась, – он принимается барабанить пальцами по подлокотнику. – Фил отдал свою жизнь, чтобы вернуть Кайю, и тем не менее Смерть подарила ей всего один год. Нечестная сделка. Кайя не понимала, что творит. И ее смерть была ошибкой.

– Она не была ошибкой, Фрэнк. Кайя выбрала смерть, потому что...

– Она не выбирала смерть! – гулкий рык прокатывается по всей гостиной. Я нервно сглатываю. Фрэнк сдавленно выдыхает. – Она бы ни за что не бросила меня.

Я складываю руки на коленях, и некоторое время мы с Фрэнком сидим в тишине, дожидаясь, пока повисшее в воздухе напряжение не рассеется.

– Фрэнк, Фил просил меня передать тебе, что от звезды проку не будет. Она не спасет Ясеневые сады. Долг придется выплатить целиком.

– Вот как он заговорил, да? Он же ничего не знает.

– Ошибаешься. Звезды милосердные, Фрэнк, я понятия не имела, что Смерть собирается забрать Ясеневые сады. В чем вообще заключалась ваша сделка? Что она попросила взамен?

– Меня, – отвечает он. – И все, что мне дорого. В былые времена я очень гордился острым умом и смекалкой. А Ясеневые сады, дом и прочее были для меня самым дорогим. Но я своими руками отдал это все, потому что знал – если соглашусь, Кайя вернется ко мне. Но подаренный нам год прошел быстро. Слишком быстро. Мне пришлось снова пережить ее кончину, и с тех пор Смерть постоянно пытается забрать то, что ей полагается. По эту сторону гор постоянно бушуют разрушительные бури. Но я всегда находил способ починить дом. Отыскал ведьм, способных ремонтировать Ясеневые сады и заботиться о них. Кайя вложила в дендрарий всю себя, и увидеть, как он гибнет...

– А кто еще об этом знает?

– Никто, – он встает и отходит к большой двери, ведущей в спальню. Спустя пару минут он возвращается с пачкой вырванных плотных листков и отдает их мне.

– Да чтоб тебя, Фрэнк, ты же выдрал их из дневника Кайи!

– Извини.

На листах – целый раздел, озаглавленный: «Мифическое существо, класс: редкое».

Имя Фрэнка окружено значками вопросов. Тут же рядом – довольно примитивный набросок. Глаза закрашены ярко-желтым, а мех – рыжевато-бурым. Острые зубы, пугающие рога... А ниже список характеристик – «всеядный», «ласковый», «невероятно добрый», «любит кардиганы», «альтруист», «способен запомнить любую мелочь с абсолютной точностью».

– Если ты все помнишь, почему не хотел, чтобы я увидела эти записи? – спрашиваю я.

– Ты сама знаешь – моя память ухудшается. Я некоторое время назад заметил, что всякий раз, когда что-то ломается в доме, что-то ломается и в моей голове. И я ничего не могу с этим поделать.

– Безусловно, мы с Игнацием отыщем способ восстановить твой разум.

– Нет, Игнаций не должен об этом знать. Никто не должен. Мы все здесь потеряли кого-то, Сэйка. Помогали друг другу справиться со скорбью. Как я буду смотреть им в глаза, если они узнают о моей попытке оживить Кайю?

Он устало опускается в кресло и обхватывает голову лапами:

– Я надеялся, что однажды освобожусь от воспоминаний, но они до сих пор меня преследуют. Мне кажется, я вижу ее то там, то здесь, и слышу, как она зовет меня из дендрария.

Он с трудом удерживается от слез, и у меня и самой сжимается сердце. Я спрыгиваю с дивана, пристраиваюсь на полу возле его кресла и касаюсь колена – и Фрэнк смотрит на меня влажными глазами.

– Фрэнк, мы с тобой похожи гораздо больше, чем ты думаешь.

Я стаскиваю перчатку и показываю старческую руку:

– Я ведь ни разу не рассказывала, почему лишилась колдовской силы. Я тоже призывала Смерть, чтобы та вернула мне сестру, – мои глаза тоже затуманиваются от слез. – И сестра на меня ужасно рассердилась.

«Сэйка, что ты натворила? Я уже смирилась! И тебя никто не просил вмешиваться!»

Я опускаю веки, отгоняя воспоминание.

– Со временем она простила меня. Но к тому моменту срок, отведенный ей, уже вышел. Она ушла добровольно, а Смерть с тех пор забирает плату. Мою силу. Мою молодость. Теперь это все принадлежит ей. Но тебе вовсе необязательно проходить мой путь.

– Боюсь, Сэйка, я зашел по нему слишком далеко. Единственное, на что остается надеяться, – это что я сумею спасти Ясеневые сады. Сделанного не воротишь.

– Нет, – сухо роняю я. – Я использовала звезду и вернула Фиону. Сила звезды питала мои заклинания и сдерживала проклятие, – я демонстративно поднимаю медальон повыше. – Я придумаю нужное заклинание. И когда упадет та предсказанная звезда, мы используем ее, чтобы восстановить Ясеневые сады, – а вместе с ними и тебя.

Фрэнк вздыхает и грустно смотрит на меня:

– А что насчет тебя самой, Сэйка? Хватит ли силы этой звезды, чтобы починить и тебя тоже?

Я отвожу взгляд. Да, я подумывала попросить у него кусочек звезды для себя, Фи. Но если мы собираемся вырвать из когтей Смерти и дом, и разум Фрэнка, для меня уже ничего не останется.

Горло болезненно сдавливает. Когда Смерть явится за мной, противопоставить ей будет нечего. Я смаргиваю подступающие слезы и смотрю в добрые желтые глаза.

– Со мной все будет хорошо, – улыбаюсь я. – Ты как-то сказал, что, похоже, твое предназначение – дарить любовь этому миру. Ну а мое, выходит, помогать. И я хочу помочь тебе, Фрэнк. Ты так много сделал для меня. Для Хильды. Херувимов. Оли. Ты подставлял плечо другим, так позволь мне стать опорой для тебя.

Я не замечаю, что слезы все-таки потекли по щекам, и спохватываюсь, только когда Фрэнк вытаскивает платок и вытирает мне глаза.

– Ты – невероятная ведьма, Сэйка. И еще более невероятный друг, – его мягкая мохнатая лапа гладит меня по щеке. – Спасибо тебе.

Глава двадцать первая

25 мая

Следующие два дня проносятся ураганом. В то утро, когда не стало Фила, скорбную новость за завтраком озвучила я. Фрэнк присутствовал: сидел во главе стола, низко опустив голову.

Мне было так больно говорить об этом. Больно видеть реакцию Иветты, изменившиеся лица Мерри и Мороуза, когда до них дошло. Я сообщила, что Фил ушел спокойно и легко, решив воссоединиться с супругой, и передала его последние слова Иветте, особенно подчеркнув, как он любил ее и как благодарен за дружбу. Да, это слегка подсластило пилюлю, но меня все равно не оставляло ощущение, будто над домом висит черное облако.

Единственным, кто никак не отреагировал, оказался Игнаций. Выслушав горестные новости, он сказал просто: «Фил и так был мертв», – и продолжил работать как ни в чем не бывало.

Конечно, официально Фил был мертв, но не для нас. Особенно не для Иветты. Почему его душа задержалась в Ясеневых садах так надолго, никто, кроме меня и Фрэнка, не знает. И не узнает ни это, ни кем Фил был на самом деле. Мне так хотелось всем рассказать, но обмануть доверие Фрэнка, стремящегося сохранить тайну, никак нельзя.

Стремясь всецело поддержать Фрэнка, я посвящаю все время и силы поиску нужного заклятия, с головой ныряю в исследования. И снова прихожу по утрам в комнату Игнация, хотя и ворчу по поводу его привычек. Я старательно ищу заклинание, способное восстановить разум Фрэнка, но загвоздка в том, что составить-то заговор – не проблема, а вот проверить его работоспособность, не имея источника силы, – невозможно.

Так что я записываю все приходящие в голову заклятья, чтобы протестировать их, когда мы заполучим звезду. Я не допущу, чтобы разум Фрэнка – а вместе с ним и весь дом – рассыпался в пыль.

* * *

Следующим утром я поднимаюсь рано. После чересчур ярких снов спать не особо хочется. Сегодня очередь Иветты дежурить на кухне, и я намереваюсь ей помочь.

Спускаюсь – сквозь витражные окна на плиту льется свет утреннего солнца. На стойке скучает глиняная чашка, украшенная надписью «Фил». А из нее торчит пара подрагивающих крылышек.

Я подхожу ближе, но Иветта не шевелится. И даже когда я беру кружку, она лишь плотнее сворачивается калачиком.

– Я бы сказала «доброе утро», но, похоже, сегодняшнее утро не особо доброе, а? Так что скажу просто: привет, Иветта.

– Привет, – откликается та охрипшим голосом.

– Ты так и спала тут всю ночь? А то я смотрю, на тебе пижама.

Помимо пижамы, на феечке еще и крохотный шелковый чепец, украшенный розовыми клубничками.

Иветта поднимает на меня опухшие красные глаза и трет их кулачками.

– Он ушел, Сэйка. Я знаю, он был духом – и моим лучшим другом. Первым другом, появившимся после того, как... – она сглатывает. – Ты знаешь, почему я перебралась в Ясеневые сады?

– Нет, кажется, ты ни разу об этом не говорила.

Иветта обхватывает колени руками, глядя куда-то в пространство.

– Я родом из колонии фей к востоку отсюда. Она располагалась у реки Хайле, которая часто выходила из берегов, но мы всегда предпринимали меры предосторожности. А однажды вышло так, что я отправилась путешествовать в одиночку, чтобы побыть немного наедине с собой. Родственники начали меня раздражать, так что нам требовалось побыть порознь. А когда я вернулась домой, то обнаружила, что колонию затопило. И все утонули. Вся моя семья... я единственная, кто выжил, Сэйка.

– Ох, Иветта...

– После этого я некоторое время работала в городе. Но мне было невероятно одиноко. И тут мне на глаза попалось объявление – в Ясеневые сады требовался повар. А я всегда любила готовить... вместе с мамой. Так что я приехала сюда, познакомилась с Фрэнком, с Оли, со всеми остальными. Они так тепло меня встретили, и я была невероятно счастлива снова оказаться в кругу любящих людей. Просто до безумия счастлива... а потом я познакомилась с Филом, – ее взгляд стекленеет. – Не знаю, то ли все дело было в том, что он молчал, но, когда мы в первый раз сели рядышком, я наконец-то осознала, что со мной произошло. И расплакалась. – Иветта поднимает на меня глаза – на ресницах у нее висят бисеринки слез. – Сидела и рыдала, оплакивая всех и всё, что потеряла. И говорила – несколько часов подряд. Ругалась. Кричала. Визжала. А Фил сидел рядом и слушал каждое мое слово, – она вытирает мокрые щеки. Свет, исходящий от ее лица, мерцает. – Я понимаю, ему пора было уходить. Правда понимаю. Мне просто жаль, что я не смогла поблагодарить его напоследок.

Я протягиваю руку, и фея слетает мне на ладонь. И я вытираю ей слезы подушечкой пальца.

– Не сдерживай эти чувства. Плачь столько, сколько нужно. И если тебе захочется снова поговорить с Филом – поговори. Напиши ему, поблагодари. Пиши письмо за письмом, рассказывай, как прошел день, что ты ела на завтрак. В глубине души я чувствую, что он услышит тебя.

Иветта касается моего пальца, а затем подлетает к лицу и обнимает за щеку, прижимаясь всем телом. Ощущение очень странное, но все равно донельзя приятное.

– Я попробую. Спасибо тебе, Сэйка.

– Просто мне самой в свое время дали точно такой же совет, – улыбаюсь я. – Ладно, давай одевайся. С завтраком я сегодня сама управлюсь.

Иветта улетает. А я остаюсь на кухне, раздумывая о словах утешения, которые только что произнесла, и сомневаясь: стоило ли? Я ведь разговариваю с тобой, Фи, точно так же, как Иветта с Филом, делясь сокровенным. Вот только Фил и впрямь сидел с ней рядом и внимательно слушал. Не обрекла ли я бедную Иветту на попытки оттянуть неизбежное? Ведь однажды ей все равно придется отпустить Фила и жить дальше.

И, пожалуй, я прокручиваю все это в голове именно потому, что однажды и мне придется сделать то же самое?..

* * *

Завтрак проходит в молчании. Хильда не выходит из комнаты с тех пор, как не стало Фила. Трапезничает в одиночестве, потому что яркие эмоции Иветты мучают ее.

Завтрак скуден: омлет из пары яиц и пара ломтиков несвежего хлеба с пригоршней ягод и последней ложкой джема. Съедается это быстро, и я даже рада – все сидят как в воду опущенные, и невероятно хочется сделать хоть что-нибудь и поднять им настроение.

Потеря ударила по всем, и, пожалуй, именно поэтому я решаюсь попробовать отвлечь товарищей. Не дожидаясь, пока все разойдутся, встаю и объявляю:

– Полагаю, нам стоит устроить праздник.

Ответом мне, конечно же, становятся совершенно недоуменные взгляды.

– В честь чего? – уточняет Оли.

– В честь жизни. Нашей жизни. В честь того, что мы все еще здесь и по-прежнему можем... веселиться.

– Вот уж не думал, что ты умеешь веселиться, – замечает Мороуз.

– Умею, Морик, – отвечаю я, зная, как его бесит такое обращение. – Так что давайте наденем лучшие одежды, заведем музыку и устроим пирушку.

– Не сочти за грубость, но чем пировать-то будем? – интересуется Мерри, поднимая пустую тарелку. – Припасов нет.

– Это уже моя головная боль. Я надеюсь, что все вскоре наладится. Да, сейчас дела обстоят так себе, но не сомневаюсь, черная полоса однажды закончится.

– Мне нравится эта идея! – Иветта сияет. – Думаю, Фил был бы рад, если бы мы устроили праздник. Спасибо, Сэйка.

Я оглядываюсь на Фрэнка – тот доедает остатки омлета.

– Что скажешь? – спрашиваю я.

– Если вы хотите устроить пирушку, я не стану вам мешать, – говорит он и без лишних слов встает и уходит из столовой. Мы с Оливией беспокойно переглядываемся.

– Ладно, – хлопаю я в ладоши, – значит, у нас есть два веселых «ура» и одно условное «ну, хорошо». А значит, устраиваем вечеринку!

– Эй, я-то не голосовал! – вворачивает Мороуз.

– А это не имеет значения. Вечеринка состоится.

* * *

Я собираю пустые тарелки и отношу их на кухню, а остальные обитатели дома разбредаются по делам. Включив воду, я беру первую тарелку, но та выскальзывает у меня из пальцев и со звоном разбивается об пол. Руки отчего-то совсем не гнутся.

– Ох ты ж мамочки! – в кухню заглядывает Оли. – Неуклюжесть с утра одолела? – она призывает поток воздуха, сметающий с пола осколки.

Я выключаю льющуюся воду.

– Что-то с рукой. – Суставы на правой руке заклинило напрочь, пальцы совсем не шевелятся.

Оли смотрит на меня, затем берет за руку. Все никак не могу привыкнуть к ее бесцеремонности.

– Что, пальцы свело?

– Мне нужно прибраться после завтрака.

Оливия принимается шарить по шкафам и наконец извлекает баночку с листьями зеленого ясеня. Затем вытаскивает один, и тот сверкает в лучах утреннего солнца.

– Он зачарованный, – поясняет она, оборачивая лист вокруг моей ладони и прикрыв глаза. Лист вспыхивает ярким светом и гаснет. – Поноси его некоторое время.

Лист постепенно разогревается, магическая энергия обволакивает мою руку, ласкает суставы.

– Что это?

Оли между тем подходит к раковине и принимается мыть посуду.

– Хильда предпочитает никому не рассказывать, но это один из ингредиентов ее лечебного чая. Листья ясеня из Розовой рощи, – она ополаскивает тарелку от пены. – Да, мне нужно добыть древесины – Игнаций предвидит череду штормов. Присоединишься ко мне? – она улыбается. – Заодно и расскажешь поподробнее, что за пирушку ты задумала устроить.

– Конечно.

* * *

Хоть я и отчасти привыкла летать на метле, сидя за спиной Оли, но нынче сведенная артритом рука гнется так плохо, что обнять ее сзади я не смогу. Она усаживает меня перед собой и крепко обхватывает. Как все-таки стыдно и противно лишиться сил!

– Тебе удобно? – интересуется Оли.

– Удобно, – киваю я. – Вполне.

Спустя считаные минуты мы приземляемся в Розовой роще, аккурат посреди полянки. Поднятый нами шум вспугивает пасущихся оленей.

Оли направляется вперед, разглядывая карту.

– Где тут больше этих чертовых деревьев... – бормочет она.

Я шагаю следом, баюкая перемотанную руку.

– Думается, тебе уже недолго осталось возиться с этими дровами. Есть подозрение, что через несколько дней нам улыбнется удача.

Оли складывает карту и оглядывается:

– Откуда ты знаешь? Игнаций поделился с тобой искусством прорицания?

– Нет, просто предчувствие. Думаю, у нас прибавится поводов для праздников.

– Помимо той пирушки?

– Помимо пирушки, да.

Она снова разворачивает карту, и мы идем дальше.

– Что-то я сомневаюсь. На моей памяти такого паршивого положения, как сейчас, в Ясеневых садах никогда не было, да еще так долго. Ни припасов, ни денег, грозы эти поганые. И подходящих деревьев в Розовой роще почти не осталось. Так что мне предстоит добывать их в обжитых районах.

– Да Фрэнк бы никогда... – начинаю я, но Оли оглядывается на меня так, что я осекаюсь на полуслове. – Он и впрямь попросил тебя это сделать?

Оливия останавливается и складывает руки на груди, привалившись спиной к ближайшему дереву.

– Я хочу тебя кое о чем спросить. И очень прошу – ответь мне честно. – Она смотрит мне прямо в глаза: – Что творится с Фрэнком?

– Ничего.

– Кончай свистеть, Сэйка.

– Да нормально все, чего ты? Да... нормально.

– Ты говорила, что ваша с Игнацием работа не опасна.

Вот тут кривить душой ни к чему:

– Абсолютно. Целиком и полностью.

Оли закусывает губу и пару мгновений раздумчиво молчит, комкая в руке карту.

– А что за задачку Фрэнк поручил вам с Игнацием? Это ведь просто какие-то чары для дома? Тогда к чему такая секретность?

– Я дала Фрэнку слово, что подробности нашего уговора останутся между нами. И в последний раз повторяю: все в порядке. Фрэнку ничего не угрожает.

– А тебе?

– Что, прости? – я моргаю.

– Тебе ничего не угрожает? – ровным голосом повторяет Оли. – Ты изо всех сил стараешься помочь Ясеневым садам, а сама превращаешься в развалину, – она указывает на мою руку, обернутую листом. – Что с тобой будет дальше, Сэйка?

– Ой, да все в порядке, – я улыбаюсь.

– Фил умер, а тебе вроде как все равно.

– Фил был духом. Так что вполне естественно, что в конечном итоге он ушел за грань.

– Он умер, – поправляет меня Оли. – Ты сказала, что он явился тебе во сне и умер. У тебя на глазах. И это, как бы... ты уверена, что с тобой все в порядке?

Честно говоря, я, кажется, вовсе об этом не задумывалась. А ведь видела, как Фил умер второй раз. Но, похоже, я так сосредоточилась на Фрэнке и его трудностях, что даже не подумала, как это повлияло на меня саму. А я ведь не могу нормально спать. Потому что боюсь засыпать – боюсь, что мне снова привидится что-нибудь эдакое.

– Если честно, я очень устала, Оливия.

Та понятливо подставляет метлу:

– Запрыгивай. Раз такое дело, будем отдыхать.

* * *

Мы летим – руки Оли придерживают меня за талию, а я закрываю глаза, чувствуя, как лицо омывает ветер. Спустя несколько мгновений мы приземляемся в тенистой роще. Где-то журчит вода, зовет к себе. А через пару шагов нас встречает лесная речушка, на ее берегу высокая плакучая ива, роняя длинные листья в сверкающую воду, покачивается на ветру.

– Ах, так вот где ты пропадаешь по нескольку часов!

– Про это место никто не знает, – смеется Оли, – ну, кроме разве что Иветты. Но ты все равно никому не говори. – Она подходит к иве и пристраивает среди корней метлу и сумку. – Пойду-ка я окунусь.

– Окунешься?

– Ну, поплещусь немного, – Оли тянется стащить через голову рубашку. Я отворачиваюсь, и она снова смеется:

– Ой, да брось ты! Давай лучше вместе искупаемся.

– Я не купалась вот так с тех пор, как была девчонкой.

– Ты и сейчас девчонка. Ну, по крайней мере, вот здесь, – и Оли тычет себя в грудную клетку, – ты до сих пор девчонка. В сердце, в смысле.

Я прекрасно ее понимаю и опять принимаюсь рассматривать татуировки, успеваю прочитать имя Хенли еще раз, а затем Оли продолжает раздеваться.

Она стаскивает штаны, и становится ясно, что на руках и груди татуировки не заканчиваются – они тянутся все ниже, как хаотически нагроможденные картины, по животу, по ногам, до самых ступней.

Заметив, что я засмотрелась, Оливия улыбается:

– Что, нравится моя картинная галерея?

Я хмурюсь. Как думаешь, Фи, она опять подначивает меня? Ну, чтобы я тоже набила себе татуировку? На своей-то дряблой покрытой пятнами коже. Мне казалось, дразнилкам пора бы закончиться, когда Оли услышала про проклятие.

– Шучу, – усмехается Оли. – Ладно, если хочешь, можешь отдохнуть здесь. Мне самой под ивой всегда отлично спится. – Она поглаживает узкие листья, а затем разбегается по крутому бережку, спрыгивает с ликующим воплем и ныряет в воду, подняв тучу брызг.

Она невозможная, Фи. Вот просто совершенно невозможная. И какая-то родная, поэтому я не могу просто так взять ее метлу и улететь домой.

– Ледяная водичка просто прекрасна, Сэйка! – доносится до меня голос Оли.

– Мне и тут хорошо, спасибо! – Я ложусь на спину и смотрю на солнце сквозь листву. В небе пролетает стая птиц, обрисовывает круг и улетает куда-то вдаль.

Веки наливаются тяжестью. Ветерок ласкает кожу. Тень от дерева падает на глаза. Не удержавшись, я зеваю и решаю все-таки прикрыть веки – всего на одну минуточку.

* * *

В кои-то веки я сплю без всяких сновидений. Тихо и спокойно. После двух дней работы на износ мое тело буквально растекается по земле. И высохший лист ясеня, обернутый вокруг руки, рассыпается в прах, как... ну, высохший лист. Я разминаю руку – та гнется в разы лучше. Но я понимаю, что это лишь временное улучшение. А дальше все будет только хуже и хуже, пока от меня вовсе ничего не останется.

Я принимаю сидячее положение. Оли не вернулась. И ее черные одежды так и валяются на земле.

От речушки доносится тихий плеск, и я неторопливо подхожу ближе – с края обрыва мне прекрасно видно, как дикарка покачивается на волнах. Ее глаза закрыты, а черные волосы клубятся вокруг головы, словно грозовая туча.

Я усаживаюсь, свешивая ноги с берега.

– Хорошо тебе там, как я погляжу!

Оли приоткрывает один глаз, закрываясь рукой от яркого солнца.

– О, принцесса пробудилась ото сна!

Вода и впрямь выглядит прохладной. После сна моя спина противно потная.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, – Оли снова закрывает глаза и складывает руки на животе.

– Ты собираешься добывать древесину, как просил Фрэнк, или нет?

Некоторое время Оливия молчит, покачиваясь на воде, как лист.

– Не-а. На фиг Фрэнка. Никогда бы не подумала, что доживу до того дня, когда начну сомневаться в правильности его суждений. А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Когда я только приехала, мне показалось, что ты всегда беспрекословно выполняешь его указания.

– В какой-то момент, полагаю, и впрямь исполняла их, не задумываясь. Я обязана ему жизнью, – отвечает она, медленно поворачиваясь вслед за течением. – Если бы не он, меня бы здесь сейчас не было.

– Ясно, – я опускаю глаза на свои руки, лишенные перчаток. Состарившаяся кожа на ярком солнце практически не отличается от дубленой. – Подозреваю, что и все остальные обитатели Ясеневых садов чувствуют то же самое. Вы все и мне помогли тоже.

– Даже я? – Оли с усмешкой приоткрывает глаза.

– И ты. Я рассказала тебе о себе самую отвратительную правду, а ты не убежала. Чего не скажешь о моих собственных родственниках.

Оли совершает пасс, заставляя течение замереть, и смотрит на меня снизу вверх.

– А почему я должна была убежать, Сэйка? Ты славная.

Я моргаю, глядя на нее сверху вниз. А Оли смотрит на меня в упор, и, честно говоря, Фи, я не знаю, куда деваться. Правда стучит мне в сердце, и хочется рассказать все оставшиеся подробности про проклятие. Объяснить, что теплые чувства ко мне абсолютно бессмысленны, потому что я понятия не имею, сколько мне осталось.

Но когда я смотрю на нее, рациональное мышление отказывает, и все, о чем получается думать, – это о ее доброте и способности внушать уверенность, что все хорошо. И вместо того, чтобы закрыть эту дверь, я распахиваю ее пинком и выпаливаю пять простых слов:

– Ты мне как сестра, Оливия.

На мгновение мне кажется, что она меня не расслышала – она молчит, и все вокруг как будто бы замирает. Но спустя миг Оли изгибает руку, и вода, повинуясь ее призыву, взметается вверх по спирали и устремляется ко мне. Убежать я не успеваю – ледяной поток накрывает с головой и утаскивает с берега прямиком в речушку. Вода принимает меня в ласковые объятия, но я все равно отфыркиваюсь, как только получается встать на ноги. И едва не поскальзываюсь, но Оли с готовностью меня подхватывает.

– Какой же ты ребенок! – кашляю я, но Оливия так хохочет, что не может ответить. Она сгребает меня в объятия и покачивает. Я дотягиваюсь и вцепляюсь в нее, опасаясь, что если разожму руки, то попросту утону.

Она отстраняется, чмокнув меня в лоб, а затем встает в полный рост и меряет меня взглядом.

– Блин, сестренка... – Она произносит это так ласково, Фи, что сердце щемит.

– Оли, ты... – начинаю я, и в этот момент налетевший ветерок неприятно остужает мокрую голову. Я щупаю макушку рукой – платок пропал. – Нет... – я отталкиваю Оливию и выбираюсь на берег.

– Сэйка, погоди!

Я выскакиваю из воды, но промокшее платье отяжелело и тянет назад. Суставы негодующе хрустят, и я плюхаюсь в траву. С трудом подобрав мокрый подол, я бегу к иве.

– Постой, Сэйка! – зовет Оли. Ее голос звучит так близко, что я невольно оглядываюсь, и тут же запинаюсь о торчащий из земли корень и кубарем лечу на землю.

– Тьфу ты, Сэйка, стой! Не убегай! – она сгребает меня, но я вырываюсь.

– Оли, прекрати!

Она замирает, нависнув надо мной. А в руке у нее – мой вымокший платок.

– Ты что, забыла, что больше не обязана притворяться?

– Я понимаю. Тебе нравится дразниться.

– А я и не дразнюсь, – Оли устраивается рядом на коленях и призывает легкий ветерок, мигом высушивающий платок, а затем отдает его мне. – Вот.

Я торопливо заматываю тканью мокрую голову.

– Но ты же... ты же говорила, что любишь подразнить, и...

– Ну, здесь я не лукавила, – она невесело усмехается. – Дразнить тебя – действительно весело, как ту самую младшую сестренку, которой у меня никогда не было. Или вот как Хенли... Дразнить, а потом утешать. Правда.

– А ты на самом деле так думаешь? – с опаской спрашиваю я. Конечно, я сама назвала Оли сестрой, Фи, но она такая непредсказуемая.

Оли вздыхает, вертя серебряное кольцо на пальце.

– Давай я тебе что-то покажу? Нечто такое, что никому и никогда не показывала. Ни Хильде, ни Иветте. Ни даже Фрэнку.

Я настороженно смотрю на нее, но в конце концов киваю.

Высушив всю нашу одежду, Оливия принимается одеваться. Мы устраиваемся под ивой, на корнях потолще. Затем она снимает с пальца кольцо и кладет его на траву между нами.

– Полагаю, тебе понравится то, что ты увидишь.

От кольца поднимается облачко дыма. Затем оно вспыхивает бледно-голубым и медленно приобретает очертания тоненькой мальчишеской фигурки. У паренька костлявые плечи, пышные кудри, совсем как у Оли, а круглые, почти кукольные глаза прячутся за очками.

Он улыбается одними губами и держит в руках скрипку. А затем молча машет рукой, будто видит кого-то, кого не видим мы. Оли грустно улыбается и машет ему в ответ. И мальчик беззвучно смеется. Оли не отводит от него глаз, буквально упиваясь его присутствием.

Пристроив скрипку на плечо, мальчик начинает играть, поначалу мягко и тихо, и звуки окутывают нас, погружают в мелодию с головой – мелодию совершенно ангельскую, невероятно трогательную. Мне так хочется, чтобы ты была рядом, Фи, чтобы я могла показать тебе этого мальчика, чтобы ты послушала его игру... Осознание того, что ты уже никогда больше не послушаешь дивные мелодии, накатывает так резко, что у меня сдавливает горло. Я наслаждаюсь музыкой, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Мелодия между тем становится громче, и я узнаю ее – и подпеваю, потому что не раз слышала сквозь сон. Она уже долетала до моих ушей в полночный час из противоположного конца коридора – такая прекрасная, что хочется слушать ее вечно.

Голубой свет постепенно затухает, и сияющее облачко рассеивается. И я оглядываюсь на Оливию – та сидит с влажными глазами.

– Это мой сын. Тот самый Хенли.

Я поднимаю кольцо, разглядывая повнимательнее. Надо бы что-то ответить, но подходящих слов на ум так и не приходит.

– Задолго до того, как набрать себе команду и стать капитаном, я была обычной девчонкой, – начинает Оли. – И, как многие другие девчонки, живущие в городе, хотела стать искательницей приключений и заработать славу. Так что записалась в команду первого же корабля, уходившего в тот день из порта. Капитан был человеком возрастным, и я ему приглянулась. Он говорил мне всякие сладкие слова – умел заставить любую наивную девчонку почувствовать себя особенной. А я была еще и невероятно глупой. И он этим воспользовался, – она закрывает глаза и вздыхает. – Мне было восемнадцать, когда родился Хенли. И, честное слово, он был из тех, кто хватает с неба звезды, – черные глаза Оливии снова наполняются слезами. – Таким красивым, таким талантливым. Любил музыку. Сам выучился на скрипке играть, представляешь? Наш боцман показал ему азы, но Хенли был просто чертовым гением. Довел искусство до совершенства. И всякий раз, выучив новую песенку, играл для команды. Кое-кто из судовых ведьм знал заклинание остановки времени, так что мне удалось сохранить один из таких моментов. И я невероятно этому рада. – Я возвращаю Оли кольцо, и она снова надевает его на палец.

– Что с ним случилось?

Оли почесывает голову.

– Ну, к тому моменту, когда Хенли сравнялось восемь, я уже была капитаном собственного корабля, и мы заплыли в опасные воды. Нас предупреждали, что в этих краях по ночам рыщет некое существо, которое пробирается в чужие сны, наигрывая странную музыку. «Фантом-флейтист» – так оно себя называло. Идиотское имечко, честно говоря. Как бы там ни было, мы его не боялись – доводилось встречать тварей и пострашнее.

В ту ночь Хенли спал на жилой палубе вместе с остальной командой. Помню, как я отчего-то проснулась посреди ночи и услышала за иллюминатором флейту. Выскакиваю на палубу – а вокруг туман и ни зги не видно. Но затем я разглядела его... – голос Оливии становится тише, словно она снова переживает этот кошмар. – Хенли стоял на вантах и держал в руках скрипку; глаза его были закрыты, словно он спал. Я крикнула ему спускаться, но он меня не слышал. А та странная флейта играла одну ноту за другой, и Хенли отвечал ей на скрипке. Они перебрасывались мелодиями, а я никак не могла понять, что происходит. А миг спустя меня растолкал старпом, и я сообразила, что на нас напали во сне. Половину команды поубивали... – ее голос теряет всякие краски, – ...включая Хенли. После этого я несколько недель выслеживала ту тварь. Напрягла все свои связи, связалась со всеми знакомыми ведьмами, чтобы изловить этого ублюдочного Флейтиста. Я не опасалась, что моим заклинаниям не хватит силы, просто хотела отыскать его и прикончить собственными руками. Да. Нашла и убила.

Я изумленно распахиваю глаза, слушая ее рассказ.

– Но, странное дело, – продолжает Оли, – я не прочувствовала, что сделала это. Потому что могла думать только о Хенли. Убийство Флейтиста не вернуло мне сына. Я не знала, куда себя девать. Жизнь потеряла всякий смысл. Когда мы добрались до городского порта, я увидела объявление от Ясеневых садов – Фрэнку требовалась ведьма-дикарка для работ по дому. И не стала раздумывать – отдала корабль, сокровища и все прочее, что у меня было, старпому и приехала сюда. Первые несколько недель меня неимоверно раздражало все и вся, но Фрэнк все равно позволил мне остаться. Он буквально спустился за мной в эту яму, помог исцелиться, и оплакать Хенли, и перестать быть злой, как цепная псина.

Я пристраиваюсь рядом с ней и утираю слезы с ее щек.

– Мне так жаль, Оливия...

– Я не хочу, чтобы ты грустила, Сэйка. Я хочу, чтобы ты поняла – я абсолютно честна и не играю с тобой ни в какие игры. Я доверяю тебе свою боль. Доверяю свое сердце. Это все, что у меня есть.

– Этого более чем достаточно.

Она кладет мне руку на затылок и целует в лоб, а затем прижимается к нему лбом собственным, и некоторое время мы так и сидим. Вместе дышим. Вместе переживаем боль. Вместе исцеляемся.

Глава двадцать вторая

28 мая

Завтра ночью в Розовой роще упадет звезда.

После откровенного разговора с Оливией там, у речушки, я чувствую себя так, будто долгое время тащила на плечах огромный груз и наконец-то его сбросила. Хотя, конечно, стоило бы рассказать ей правду и о моей неизбежной кончине, но для этого потребовалось бы упомянуть о звезде прежде времени – а Фрэнк рассчитывает на мое умение держать язык за зубами.

Как бы я хотела, чтобы ты была рядом, Фи! Чтобы я могла поговорить с тобой о своих чувствах – о привязанности и неожиданном родстве, – а ты бы не стала ревновать, как это иногда делают сестры, а дала мне мудрый совет.

Но даже в твое отсутствие в моем мозгу звучат слова, которые вполне могла бы сказать ты: «Родственники приобретаются в течение жизни. И это хорошо».

Вот так, легко и просто, да, Фи? Хотя толку от таких советов...

Я зеваю и выгибаю ноющую спину. В окно, выходящее на задний двор, видно, как дендрарий постепенно озаряется золотом. Это встает солнце. Начинается новый день.

Я собираюсь отойти от окна и одеться, но тут замечаю в дворе Фрэнка. Он все еще в пижаме, стоит с краю дендрария и будто с кем-то беседует – я бы даже сказала, ругается, – но рядом с ним никого нет. Фрэнк расхаживает туда-сюда, ерошит гриву, а затем скрывается в арке-портале.

– Так, что там творится?.. – я набрасываю халат и спускаюсь.

Стоит выйти на улицу, как утренний холодок щиплет за щеки. Трава еще не просохла после ночного дождя. Я добираюсь до арки, оплетенной виноградной лозой, коротко выдыхаю и захожу в портал.

Снова это знакомое ощущение разлитой в воздухе магии. Воздух едва слышно гудит. Я снова выдыхаю, силясь взять себя в руки. Здесь невероятно тяжело находиться – будто идешь сквозь воду, – и каждый вдох дается с трудом.

Мне приходится сесть на землю и закрыть глаза. А открыв их, я вижу небольшой росток с бело-золотыми листиками, и оба этих цвета полосками спускаются по всему стволу.

– Здравствуйте. Не обращайте на меня внимания, я просто мимо проходила, – я направляюсь в глубь дендрария, прижав руки к бокам, придерживая полы халата. – Фрэнк? Фрэнк, где ты там?

Между стволами мелькают рыжевато-бурый мех и длинные рога. И ускользают куда-то дальше.

– Фрэнк! – кричу я и, подобрав подол ночной рубашки, спешу следом. Земля здесь вся в рытвинах, тапочки то и дело цепляются за упавшие ветки, какая-то хворостина больно задевает лодыжку, и я едва не заваливаюсь вперед.

– Да чтоб тебя! Фрэнк! – я срываюсь на бег. – Фрэнк, постой!

Наконец-то я его вижу – он и сам куда-то несется, и пижамная рубаха плещется на ветру, а из-под лап, одетых в светло-синие штаны, летит грязь.

– Я иду! – кричит он. – Уже иду!

У меня колотится сердце. К кому он обращается?

Мы бежим по дендрарию через заросли разноцветных деревьев. Фрэнк неожиданно опускается на четыре лапы и устремляется вперед. Да, так мне его уже не догнать.

Но, к счастью, я уже вижу, куда он так несется – к раскидистому пекану, растущему в самом центре дендрария. Оранжевая листва, как зонт, укрывает все близлежащие деревья. Фрэнк подбегает к нему и наконец-то останавливается, с трудом переводя дух.

А затем кладет лапу на шершавый потрескавшийся ствол и ласково его гладит.

– Я здесь, – доносится до меня его голос. – Я здесь, Кайя.

Я неловко останавливаюсь в нескольких шагах от него. Сердце так и стучит где-то в ушах, а лицо горит огнем.

– Что ты хочешь от меня? – Фрэнк опускается возле орехового дерева на колени и протягивает руки. – Я слышу тебя, любовь моя, что такое? Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Ответа нет. Листва дерева Кайи – самых разных оттенков оранжевого. Ветер колышет ее, и листочки как будто пляшут. Несколько штук срывается с места и опускается Фрэнку на голову. Он усаживается на землю и выдыхает.

– Фрэнк? – окликаю я, и тот с надеждой оглядывается, но разочарованно хмурится, увидев меня.

– Сэйка, что ты здесь делаешь?

Я спокойно подхожу ближе, одергивая подол ночной рубашки.

– Да так, прогуляться с утра вышла. А ты?

Он задумчиво чешет в затылке.

– Знаю, как это смотрится со стороны, но я слышал ее. Абсолютно точно слышал. Она зовет меня.

– Верю, – я опускаюсь с ним рядом на колени и вытаскиваю из гривы оранжевые листья. – И что она тебе говорит?

Фрэнк моргает, глядя куда-то в пространство.

– Не знаю. Просто... зовет по имени. Не понимаю, что это значит, – его взгляд останавливается на мне. В желтых глазах плещется ужас. Я беру Фрэнка за лапу:

– Что ж, в следующий раз, когда она тебя позовет, возьми меня с собой. Я была бы рада познакомиться с Кайей, – я тепло улыбаюсь. – А сейчас мы с тобой оба в пижамах, да еще перепачкались в грязи.

Фрэнк медленно поднимается на ноги.

– Да, точно. Надо пойти одеться. – Он в последний раз оглядывается на пекан: – Еще увидимся, любимая.

Я подцепляю Фрэнка под локоть и веду обратно к дому. И не выпускаю его руку до тех пор, пока мы не добираемся до хозяйской спальни. Кровать на четырех ножках, как и вся прочая мебель в его комнатах, совершенно огромная. Фрэнк плюхается на край.

На прикроватном столике дожидается кувшин с водой, так что я наливаю немного в стакан:

– Вот, держи. Как ты себя чувствуешь?

– Прости, что доставил столько хлопот, – Фрэнк забирает стакан.

– Никаких хлопот. Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Почему бы тебе сегодня не отдохнуть? А еду я тебе принесу сюда.

Фрэнк откидывается на подушки, и я помогаю ему пристроить ноги поудобнее.

– Да, полагаю, так и впрямь будет лучше. Просто еще было кое-что... – он смотрит на меня, – кое-что, что я должен тебе сказать. Но я... почему-то не могу вспомнить, что именно.

– Не переживай. Обязательно вспомнишь.

Наконец-то выйдя в холл, я закрываю за собой резные двери и тяжело вздыхаю. Ну и что это только что было? Да, ночью прошел дождь, но вроде ничего не сломалось. Надо бы осмотреть дом как следует, убедиться наверняка.

Я обхожу этаж за этажом. Проверяю кухню, гостиную, библиотеку. Внимательно оглядываю коридоры второго и третьего этажа. Кроме пары треснувших досок и облезшей кое-где краски, повреждений, сравнимых с внушительной дырой у Фрэнка в памяти, нет. Поднявшись на этаж Хильды, останавливаюсь на площадке лестницы и поднимаю глаза на дверь чердака Фила.

Поднимаюсь дальше, ступеньки похрустывают. Одна раскалывается прямо у меня под ногой. Я наклоняюсь и касаюсь ее – и она буквально рассыпается в пыль.

Дверь на чердак легко распахивается, и меня обдает ледяным ветром. И я изумленно округляю глаза, увидев точно такую же картину, как тогда, во сне: в крыше зияет дыра, пропуская лучи утреннего солнца, а с деревянных стен медленно осыпаются щепки.

У меня пересыхает во рту.

Я торопливо спускаюсь на второй этаж, стараясь топать потише, чтобы никого не разбудить.

Игнаций не больно-то рад видеть меня так рано утром, но мне плевать. Я протискиваюсь к нему в комнату:

– Дом разваливается.

– Я в курсе, – зевает эльф.

– Нет, я имею в виду – он разваливается буквально в данную минуту. Я только что была на чердаке – там осыпается крыша. – От беспокойства у меня внутри все сжимается. – Ты уверен, что звезда упадет завтра ночью?

– Думаешь, я совсем мышей не ловлю, да? – огрызается Игнаций. – Конечно же, упадет. И про крышу я знаю. Верхний этаж разрушается уже не первую неделю.

– А почему ты ничего не сказал?

– Он разваливается медленно. К тому же мы все равно ничего не можем с этим поделать, обычной магии тут не хватит. Нужна звезда.

– То есть опасность нам не грозит? По крайней мере, пока?

– А торчал бы я здесь, если бы она грозила?

В котле между тем переливается сваренный нами эликсир, и я набираю полное ведерко:

– Что ж, в доме еще хватает местечек, требующих ремонта. Пойду займусь.

Игнаций отмахивается и падает лицом вниз на кушетку. Перед уходом я оглядываюсь:

– Знаешь, мы тут пирушку решили устроить. Будет весело. Тебе тоже стоит выбраться из этой пыльной комнаты, почистить перышки – может, усы и бороду подстричь, или что там, – и присоединиться к нам. Будет еда, компания и много поводов для радости.

– У нас нет никакой еды.

– Появится. Вот заполучим звезду, и все наладится.

Игнаций резко вскидывает голову – глаза у него красные и усталые.

– Ты же не рассказала им про звезду, да?

– Нет. – Все-таки этот эльф, несмотря на свои габариты, умеет быть пугающим. – Ну так что ты скажешь? Присоединишься к нам?

Он снова падает лицом в подушку и бурчит куда-то туда:

– Нет.

...На этаже Хильды обои отошли сильнее всего, так что я начинаю оттуда. Еще пару капель зелья роняю на скособоченные доски на лестнице. Шаг за шагом спускаюсь по ступеням. Отчего-то мне беспокойно, сердце прямо-таки не на месте.

На третьем этаже я останавливаюсь – на лестнице, скрестив руки на груди, стоит Оливия, облаченная в пижаму. На волосах у нее повязка.

– А я думала – мышь по коридорам бегает, – улыбается она. – Чем это ты занята?

Я тщетно прячу ведерко за спину.

– Да ничем особенным. Так, по дому хлопочу немножко.

– Как это мило с твоей стороны. А зачем ты вообще за это взя... – она неожиданно заваливается вперед и с грохотом падает на площадку. Зелье расплескивается в стороны, и деревянные ступени тут же впитывают его, приобретая лакированный вид.

– Оли! – я бросаюсь вниз.

Она кое-как усаживается, потирая ногу.

– Черт бы тебя побрал! – злобно смотрит она на последнюю ступеньку, где перекосившаяся доска отошла с места. – Да я ж только вчера починила эту ступеньку, какого же черта?!

– Ты в порядке?

– Лодыжку растянула, – Оли вращает ногой. – Ноет немного, но это пройдет.

– Знаешь, – усмехаюсь я, – для ведьмы ты как-то слишком уж часто травмируешь ноги.

– Угу, смейся-смейся, – тянет она, – тебе же теперь и придется обо мне заботиться.

– Вот еще, – смеюсь я.

– Правда-правда! Так оно и бывает, когда...

– Оли! – доносится голос Иветты, а затем появляется и она сама – взлетает откуда-то снизу с широко распахнутыми от ужаса глазами. – Оли, беда стряслась!

– Да все в порядке, Иветта, – со смехом откликается та, пока я помогаю ей подняться на ноги. – Никто не пострадал, кроме моей гордости...

– Что? – недоуменно хмурится фея. – Да нет же, сюда направляется какая-то семья. Причем семья ведьм!

– А? – мы с Оли обе напрягаемся.

– Наверное, они прибыли на церемонию, а Фрэнк об этом ни словом не обмолвился...

Оли страдальчески стонет.

– Похоже, он забыл... в очередной раз. Ладно, пусть Хильда их встретит, когда они доберутся.

– А с едой как быть? – интересуется Иветта. – У нас только на пирушку и припасено.

Оливия испускает долгий, протяжный вздох и жестом велит Иветте не переживать.

– Ладно, пусть его. Главное, чтобы дендрарий исполнял свою функцию. Проведем церемонию и предложим гостям угоститься, как говорится, чем богаты. – Она переводит взгляд на меня. – Плакала теперь пирушка...

– Все в порядке. Иветта, бери все, что нужно.

– Вы уверены? – уточняет та.

– Да. Лети, мы сейчас спустимся, – отвечает Оли. Иветта уносится прочь, а я помогаю Оливии дохромать до комнаты.

– Ты уверена, что с тобой все будет хорошо? – спрашиваю я.

Та переносит вес на обе ноги и даже не морщится.

– Ты вообще помнишь, с кем разговариваешь?

– Ах да. Великий капитан Оли. Как я могла забыть?

* * *

Переодевшись, я торопливо выхожу из комнаты и, спускаясь по лестнице, слышу голос Хильды, доносящийся снизу, из холла. Ей отвечает голос мужской, с ярким восточным акцентом. И отчего-то он кажется мне знакомым.

Я уже выхожу на площадку второго этажа – и резко останавливаюсь. До моих ушей долетает смех маленькой девочки – как звон серебряных бубенчиков. И в памяти всплывает одна сцена.

«Ну же, Сэйка! – смеешься ты. – Это так забавно! Сделай мордочку!»

Как только матушка поворачивается спиной, я, как ты ласково это называешь, «делаю мордочку», и ты хихикаешь. И твой смех ни с чем нельзя спутать – он похож на перезвон серебряных бубенчиков, мелодичный, как у ангела.

Я спускаюсь по лестнице и выхожу в холл. И вижу тебя, Фи. Только ты почему-то опять стала маленькой. Как такое может быть? И кожа у тебя гораздо светлее, чем я помню. И кудряшки не сплетены в тугую прическу, а схвачены ленточкой в высокий хвост, красивыми волнами спадающий на плечи.

Ты встречаешь меня у последней ступеньки, и я опускаюсь на колени, чтобы посмотреть тебе в глаза – и они оказываются совсем другими, с тяжелыми веками, более глубоко посаженными, чем я помню. И нос более плоский.

Я моргаю – и тебя неожиданно становится две. На вас обеих свободные черные платья. И я не понимаю, что происходит.

– Сэйка! – окликает меня мужской голос. Я смотрю поверх твоих макушек и вижу мужчину в черном костюме, с охапкой подсолнухов. Он отдает их Хильде и бросается ко мне.

И, упав рядом на колени, сгребает меня в объятия. Я резко возвращаюсь в реальность. И чувствую одеколон Джонатана с дубовыми нотками. Чувствую, как его щетина колет мне щеку. А твои дочки, Фи, смотрят на меня, как на совершенно чужого человека.

Джонатан слегка отстраняется, шмыгая носом и крепко держа меня за плечи.

– Звезды всемилостивые, и впрямь ты! – он смеется и обнимает меня еще раз. – А я уж думал, больше никогда тебя не увижу.

До меня окончательно доходит, где я и что происходит, и я обнимаю Джонатана в ответ.

– Да, это я. Не умерла, как видишь.

Он отпускает меня.

– В глубине души я не поверил, что тебя больше нет. Но твои родители так настаивали...

– Джонатан, – я оглядываюсь на Хильду с Иветтой, а затем снова перевожу взгляд на него. – Откуда ты узнал, что я здесь?

– Лорна...

Черти бы побрали эту горничную.

– ...Рассказала мне, что видела тебя на городском рынке. Поначалу я ей не поверил, но ведь и письмо от тебя пришло, и Фиона перед смертью неоднократно говорила про Ясеневые сады... В общем, я просто отыскал красную дверь, – усмехается он. Я пытаюсь встать, и он с готовностью мне помогает. И даже заботливо отряхивает и поправляет съехавший платок. Все-таки Джонатан милый до умопомрачения, Фи. Неудивительно, что ты полюбила его всем сердцем.

– Я так рада тебя видеть, – я оглядываюсь на девочек. – Вас всех. Но все-таки, зачем вы сюда приехали?

– Ты же сама нас приглашала, – искренне недоумевает Джонатан. – На церемонию высадки Фионы.

У меня едва не подгибаются колени.

– Ох, не думала, что вы так быстро приедете. – Вернее, я вообще не знала, что они собираются приехать.

– Я разговаривал вчера с хозяином, тем парнем по имени Фрэнк. Он сказал, что все будет устроено.

Ага, так вот о чем Фрэнк должен был мне сказать и забыл. Не могу же я теперь дать Джонатану от ворот поворот. Он так рад меня видеть. Значит, нужно идти до конца.

Что ж, Фи, похоже, церемония твоей высадки пройдет сегодня.

Я прокашливаюсь.

– Ну, Фрэнку сегодня слегка нездоровится, но мы подготовим все необходимое для церемонии.

– «Мы»? – переспрашивает Джонатан.

– Ах да, кажется, я не упоминала об этом в письме – я работаю в Ясеневых садах.

– Сэйка еще не готова к церемонии, – вмешивается в разговор Хильда. Я опускаю глаза на свое старенькое серое платье-блузон. – Но, если вы хотите, наш повар проводит вас в гостиную и принесет напитки.

Иветта уводит Джонатана с девочками в глубь дома, по пути расспрашивая о жизни в городе. Я смотрю им вслед и, как только они скрываются из виду, без сил оседаю на нижнюю ступеньку лестницы.

Хильда тут же оказывается рядом.

– Ну-ка, вставай, сейчас нельзя раскисать, – она помогает мне подняться, я опираюсь на ее плечо. – С тобой все хорошо, Сэйка?

Я молча смотрю на Хильду, и она точно так же пристально рассматривает меня молочно-белым глазом. А затем вздыхает.

– Понятно. Что ж, даже если на самом деле тебе не хорошо, это еще не значит, что не надо хотя бы выглядеть хорошо. Идем со мной. Тебя ждет сюрприз.

* * *

Мы без лишних разговоров поднимаемся. Комната Хильды встречает меня резким запахом сирени и эвкалипта.

– Присаживайся, дорогая, – Хильда выдвигает в центр комнаты стильную оттоманку.

Я покорно усаживаюсь. Мысли в голове путаются, а перед глазами все плывет. Не может такого быть, чтобы внизу меня ждал настоящий Джонатан. И никаких девочек он не привез, Фи. Это все просто какой-то розыгрыш.

Хильда ловко подкуривает длинную сигарету, разглядывая мое отрешенное лицо.

– Ты точно готова? – уточняет она. – Вот прям готова высадить прах сестры?

У меня потеют ладони. Я давно планировала это сделать, Фи. Совершенно не рассчитывала, что твой прах так и будет до конца моей жизни красоваться на полке шкафа. Твое последнее желание следует исполнить. И чем дольше я сижу, чем дольше раздумываю, тем больше понимаю, что да, готова.

Я поднимаю глаза на Хильду. И киваю.

– Отлично, – она выдыхает дым и отходит за ширму для переодевания. А затем вытаскивает оттуда манекен, облаченный в красное платье – корсет из тафты с блестящей тюлевой юбкой, и в комплект к нему – пара шелковых перчаток по локоть длиной.

– Давай, – она берет меня за руку, подводит к ростовому зеркалу, стоящему возле кровати, и сует мне платье. – Я нашла этой ткани отличное применение. Согласись, вышло просто божественно?

Глубокий, насыщенный алый цвет идеально подходит к моей темной коже.

– Хильда, даже представить не могу, как...

– Брось, дорогуша. Это тебе. Когда я услышала о грядущей вечеринке, то поняла, что тебе понадобится красивое платье. Пришлось поторопиться, но, полагаю, мне удалось сработать безупречно. Что скажешь?

Я оборачиваюсь и крепко ее обнимаю.

Она ворчливо усмехается:

– Всегда пожалуйста, Сэйка.

Я отстраняюсь, и она вытирает глаза. А затем снова затягивается:

– Да, у меня еще остался кусок той тафты и, если хочешь, могу сообразить тебе что-нибудь для головы.

Ткань дорогая, и, пожалуй, платок из нее отлично смотрелся бы с этим платьем. Но знаешь, Фи, я не желаю скрывать, кто я такая, высаживая твой прах. Я не стыжусь последствий того, что спасла тебе жизнь.

– Сказать по правде, вы и так для меня много сделали, Хильда, но все-таки могу я попросить вас еще об одной маленькой услуге?

– Сколько угодно.

– Вы волосы стричь умеете?..

Глава двадцать третья

Чуть позже я спускаюсь, изо всех сил держась за перила. Я уже сто лет не носила туфли на шпильке. Да, Хильда безусловно права и к платью они подходят замечательно, но я бы все-таки предпочла свои сапоги.

Я аккуратно пересекаю холл и захожу в гостиную. Голова отчаянно мерзнет. Перешагнув порог, чувствую себя так, будто оказалась в совершенно ином месте: шторы плотно задернуты, под потолком плавают мерцающие сгустки света. Еще больше этих шаров висит на стенах в каркасах. Со всех сторон слышатся тихие разговоры.

Херувимы, облаченные в одинаковые жилеты и штаны с цветной строчкой, о чем-то беседуют с Джонатаном, а девочки играют на пальцах возле камина. Как они сейчас похожи на нас в детстве, Фи!

Херувимы наконец-то замечают меня – и у них синхронно отвисают челюсти. Джонатан оглядывается и широко улыбается:

– Ох, Сэйка, ты восхитительно выглядишь.

– Более чем восхитительно, сказать по правде, – Мерри моргает.

Я провожу пальцами в шелковых перчатках по бритой голове. Та кажется шелковистой.

– Экое зрелище она все это время прятала под своими тряпками... – замечает Мороуз, гоняя вино в бокале. Мерри пихает его локтем в бок.

– Все в порядке, Мор. Спасибо вам. Вам всем.

Джонатан опускает глаза на свой черный костюм:

– Увы, я не знал, что стоит одеться более празднично. Обязательно бы принарядился.

– Мы на завтра планировали праздник в честь жизни, – поясняю я. – Но, полагаю, будет уместно устроить его для Фионы.

Все трое салютуют мне бокалами.

– Можно тебя на пару слов? – спрашивает Джонатан и, когда мы отходим в сторонку, негромко начинает: – Сэйка, я понимаю, все это очень неожиданно. Я вовсе не хотел доставлять тебе и остальному персоналу столько хлопот.

– Все в порядке. Тут такое уже бывало, так что мы уже, считай, наловчились справляться, – смеюсь я.

– Что ж, – он достает из внутреннего кармана пиджака конверт. – Это твое.

На конверте – банковский штамп.

– Джонатан, я не...

Он упреждающе поднимает руку.

– Фиона не потратила ни монетки из твоей части наследства. Она никогда не считала наказание, выбранное твоими родителями, справедливым, да и я тоже. Мне жаль, что мы тогда не стали возражать так громко, как следовало бы.

– А ты сказал им про церемонию? – я забираю конверт.

– Сказал, – он отводит глаза. – Но твоим родителям нужно немного времени...

– В их распоряжении целая вечность. Они все равно никогда не примут меня обратно в семью.

– Но ты всегда будешь счастью нашей, – Джонатан берет меня за руку. – Я был бы рад, если бы ты вернулась домой, – он оглядывается на девочек, с веселым смехом играющих в ладушки. – Мы все по тебе скучаем.

В гостиную влетает Иветта. Она успела переодеться, и ее золотое платье выглядит продолжением того сияющего золотого света, что окутывает ее тело. Короткие тонкие кудряшки уложены набок и прихвачены заколками. Следом заходит и Хильда – ее белое платье, как и многие другие, – с длинным шлейфом, но у этого шлейф переливается, как звездное небо, при каждом движении, притягивая взгляд.

Они все собираются вместе – Иветта, Хильда и херувимы, – пушат друг перед другом хвосты и смеются. Звезды всемилостивые, как же они все здорово выглядят! Вообще-то они не обязаны были присоединяться ко мне на церемонии, Фи, но все равно приоделись и пришли. Разве не так ведет себя настоящая семья?

Но все же я понимаю, что Ясеневые сады никогда не станут для меня домом навеки. Высажу твой прах, Фи, и все закончится. Звезда упадет завтра, мы починим дом и сад, и я исцелю разум Фрэнка. И после этого буду вольна идти на все четыре стороны. Так что мне повезло, что ровно в тот момент, когда я ломала голову, куда податься дальше, появился Джонатан, готовый пустить меня к себе под крышу.

Очень... очень повезло.

Я сглатываю и поднимаю на него глаза:

– Спасибо тебе. Завтра вечером мне нужно будет уладить еще одно дело, но после этого я вся ваша. Готова вернуться домой.

– Замечательно! – Его лицо озаряется радостью. – Девочки будут в восторге. Ты не смотри, что они сейчас стесняются, я уверен, что, как только ты вернешься, они непременно... – он умолкает, сообразив, что я его уже не слушаю.

Но я сейчас и впрямь ничего не слышу и не вижу, потому что все мое внимание приковано к фиолетовой ведьме, стоящей на пороге гостиной.

На ней матово-черный костюм, и, поправляя запонки, она усмехается, сверкнув клыками. Ее шикарные волосы расчесаны на прямой пробор и убраны назад, в тугие косы, лишь несколько кучерявых прядок обрамляют лицо. Лацканы пиджака и низ штанов украшает ярко-алая тесьма.

Я смущенно кашляю и оглядываюсь на Джонатана:

– Прости, ты о чем-то говорил?

Тот стоит, изумленно приоткрыв рот, и разглядывает Оливию. А затем ухмыляется:

– Ничего срочного, обсудим позже.

– Всем доброе... позднее утро, ну или ранний день, – возвещает Оли, а затем направляется к Джонатану, стоящему у окна, но по дороге останавливается, заметив меня. И ее губы медленно растягивает улыбка.

Она подходит ближе, слегка прихрамывая.

– Приветствую, вы, должно быть, Джонатан? – Оливия протягивает руку, и он с готовностью ее пожимает. – Добро пожаловать в Ясеневые сады. Прошу прощения за задержку, возникшую с утра, – Фрэнку, хозяину, немного нездоровится.

– Пока со мной рядом сестрица, – Джонатан поглаживает меня по руке, – все остальное неважно.

– Что ж, погода пока хорошая, но дольше тянуть не стоит – ближе к вечеру начнется гроза.

– Да, конечно.

Оли оглядывается на Иветту и херувимов:

– Вы можете отправиться вместе, они проводят вас в дендрарий. А я сейчас подойду.

Все дружно направляются к выходу, и я уже собираюсь пойти следом, но Оли перехватывает меня по дороге:

– Эй-эй, постой-ка! Погоди. Как ты?

– Ты о чем?

Она приобнимает меня за плечи:

– Мы собираемся высадить прах твоей сестры... Фионы.

До меня неожиданно доходит, что она имеет в виду.

– А... – я моргаю. – Ах да. Да, Оливия, все хорошо.

– Ты все время так говоришь.

– На этот раз я абсолютно честна. Фи и так уже порядочно заждалась, банка с прахом запылилась и... – я округляю глаза. – Прах! Я же оставила его наверху...

Я готова броситься вон из гостиной, но Оли не отпускает.

– Сэйка, я обо всем позаботилась. И место выбрала, и прах забрала. Когда я узнала, для кого предназначена сегодняшняя церемония, решила проследить, чтобы все прошло без запинки.

– Спасибо. Да, и ты потрясающе выглядишь.

– У Хильды прекрасный вкус, да? И ты хороша, сестренка. Прямо помереть можно.

– Нет уж, еще одни похороны мы сейчас не потянем.

– Ха, ты только что пошутила на тему смерти, – улыбается Оливия. – А еще мне очень нравится твоя стрижка. Давно бы так, а не эти дурацкие тряпки. Можно потрогать?

Я киваю, и мне щекотно. Жаль, Фи, что ты не можешь погладить меня по этому ежику.

– О, так тебе нравится, когда я глажу тебя по голове? – спрашивает Оли с усмешкой.

– Нет, – вру я. – Просто голова мерзнет.

Она смеется.

– Ладно, нужно идти. Нас ждут.

* * *

Мы нагоняем остальных еще до того, как они успевают зайти в дендрарий. И как же радостно видеть их всех, собравшихся вместе – ради тебя, Фи. Хотелось бы, чтобы и Фрэнку здоровье позволило присоединиться к нам.

– Спасибо, что вы все пришли на церемонию высадки моей сестры. Это для меня очень ценно.

– Ох, Сэйка, да разве мы могли пропустить такое событие? – откликается Иветта.

– Идем, сестренка, – Оли протягивает руку, и мы первыми заходим в дендрарий. За нами идут Джонатан с девочками, и все трое изумленно округляют глаза при виде цветных деревьев.

– Ого, это невероятно! – восклицает он.

Оли ковыляет, опираясь на мою руку, и по пути рассказывает Джонатану историю Ясеневых садов – про Кайю, Фрэнка, прах и ясени, высаженные в этом волшебном лесу.

– Фионе непременно понравится это место, – отвечает Джонатан. – Когда она заболела и стало ясно, что ей осталось совсем недолго, – он украдкой оглядывается на меня, – решила подготовиться как можно тщательнее. Прослышав про Ясеневые сады, она подумала, что это – самое подходящее место для упокоения.

– И мы очень рады принять ее, – Оли утешающе сжимает мою руку.

Мы идем дальше и наконец выбираемся на полянку, окруженную настоящими, не магическими вечнозелеными деревьями. В центре уже выкопана ямка, а рядом стоит баночка с твоим мерцающим прахом, Фи.

Мы собираемся в кружок. Иветта и херувимы вознамериваются подлететь ближе, но Хильда мягко придерживает их, чтобы не мешали.

Оли выпускает мою руку и хромает вперед. Встав возле ямки, она поднимает глаза на нас:

– Друзья, сегодня к нам пришла семья великой ведьмы Фионы, искательницы приключений, – ее голос, громкий и уверенный, разносится по дендрарию. – И пусть ее тела более нет, но дух продолжит жить в Ясеневых садах.

Она берет баночку с твоим прахом, и у меня потеют ладони. А Оли поднимает глаза на меня.

– Ты готова, Сэйка?

Рука Джонатана мягко касается моей.

– Давай, Сэй, – улыбается он. – Все хорошо.

Я глубоко вдыхаю и делаю пару шагов вперед, но затем останавливаюсь и стаскиваю шелковые перчатки.

– Можешь пока подержать? – я протягиваю перчатки Джонатану, и тот вздрагивает, заметив мои старческие руки в пятнах.

– Да, конечно...

Оли передает мне твой прах. И вот он лежит у меня на руках – последние частички тебя, на тех самых руках, которые я подставила проклятию ради тебя. И я бы сделала это снова, Фиона. Столько раз, сколько понадобилось бы.

Я поднимаю глаза на нашу семью – на твою, на мою. Все смотрят на меня влажно блестящими глазами.

– Фиона... Фиона хотела стать чем-нибудь прекрасным после смерти. Как и сказала Оли, она была великой ведьмой и искательницей приключений. Она была доброй. Любящей. Ну, иногда чересчур властной, – я усмехаюсь.

В этот момент за деревьями мелькает темный силуэт, и на полянку выходит Фрэнк, причесанный и одетый в подобающий случаю темный костюм. И, встретившись со мной взглядом, мягко улыбается. А затем коротко кивает и встает с краю, рядом с Хильдой и остальными.

– Фиона была моим самым лучшим другом. Моим первым другом. Моей сестрой, – я опускаю глаза на баночку. – Я люблю тебя, Фи. В жизни ли, в смерти – ты всегда будешь моей сестрой.

Я оглядываюсь на Оли, и та начинает колдовать. Несколько пассов – и земля поднимается в воздух. А следующий пасс мы совершаем вместе – я высыпаю твой прах, а она возвращает на место землю.

И повисает оглушительная тишина.

Баночка пуста, и я отхожу в сторонку, а Оливия как следует утрамбовывает землю и орошает ее зачарованной водой.

А затем выходит вперед:

– Приглашаю членов семьи что-нибудь сказать Фионе напоследок.

Девочки крепко держат Джонатана за руки. Они втроем подходят к месту высадки, и Джонатан опускается на колени.

– А ты разве не хочешь ничего сказать? – шепотом уточняет Оливия, когда замечает меня на краю полянки.

– Я уже сказала все, что хотела.

Мы вместе отходим под елки.

– Судя по всему, твоя сестра была истинным сокровищем, – улыбается Хильда.

– Мне жаль, что ее не стало, – бормочет Мороуз.

– Спасибо, – я оглядываюсь на Фрэнка и поправляю ему лацкан пиджака. – Как ты себя чувствуешь?

– В разы лучше. Прости, что не предупредил тебя заранее.

– И хорошо, что не предупредил, потому что иначе я бы нашла очередной повод увильнуть. – Фрэнк сгребает меня в объятия, и я крепко обнимаю его в ответ. – Спасибо, что пришел.

* * *

По возвращении в дом Оли отправляет всех в гостиную, а я завожу Иветту на кухню и тихонько спрашиваю:

– Ты что-нибудь приготовила?

– Сварганила немножко пирожных, но на этом все. У нас еды-то на пару дней осталось.

– Приготовь еще что-нибудь. Все, что сможешь.

– Уверена? – округляет глаза фея.

– Ситуация с едой у меня под контролем. Завтра отправлю Мороуза закупить все, что нужно, – я касаюсь корсета, под которым дожидается своего часа надежно припрятанный банковский чек. – Доверься мне.

– Ладно, посмотрим, что можно сделать, – Иветта отлетает к шкафам и принимается за работу. – Жаль, Фила нет.

– Может, Мерри с Мороузом на помощь позвать? – спрашиваю я. Иветта бросает на меня выразительный взгляд. – Да нет, не готовить, – поясняю я со смехом. – Но хотя бы тарелки расставить?

Фея кивает.

– Да, это будет неплохо.

Я уже направляюсь к выходу, но на полдороге оборачиваюсь:

– Спасибо, Иветта. И да, ты просто сногсшибательно выглядишь.

Сияние феи становится ярче.

– Спасибо, Сэйка.

Братья обнаруживаются в гостиной, занятые возней с девочками. Мерри притащил свой сборник сказок и легенд, и девочки изучают его с таким интересом, что жаль прерывать. Однако я все-таки прошу херувимов отправиться на кухню, и они торопливо упархивают прочь, оставив близняшек мне.

– Привет, девочки, – я устраиваюсь на коленях. – Извините, что не поприветствовала вас как следует при встрече – ваш визит застал меня врасплох.

У одной из девочек в волосах голубая ленточка, а у другой – пурпурная.

– Папа сказал, что тебе было немножко грустно, – говорит та, что с голубой. – Тебе все еще грустно?

– Да, все еще грустно. Но уже не так грустно, как раньше. Ваша мать приходилась мне сестрой, и я ее очень люблю. Но теперь ее больше нет.

Близняшки переглядываются.

– Мы ее не особо хорошо помним, – сознается та, что с пурпурной ленточкой.

– Прошло уже много времени, а вы обе были очень маленькими. Извините, я раньше могла различить вас... Кто из вас кто?

– Я – Риза, – улыбается девочка с голубой лентой.

– А я – Лазурь, – добавляет та, что с пурпурной.

– Ах да, Риза и Лазурь, – я сгребаю их обеих в объятия. – Риза, Фиона назвала тебя в честь нашей бабушки. Та была совершенно замечательной женщиной.

– А меня? – спрашивает Лазурь.

– Ну, ваш папа... – я оглядываюсь на Джонатана. Тот о чем-то оживленно болтает с Фрэнком за бокальчиком бренди. – Он говорил, что в то утро, когда вы родились, на небе не было ни облачка. И он никогда раньше не видел столь красивого лазурного оттенка. Отсюда и имя.

Тут к нам подходит Оли с подносом, уставленным стаканчиками с какой-то янтарно-желтой жидкостью:

– Приветствую, дамы. Сожалею, но Хильда лишила нас последних запасов бренди, так что все, что осталось, – яблочный сок. Желаете угоститься?

Риза и Лазурь берут по стаканчику и вежливо благодарят.

– Я знаю, что фраза «закапывание праха» звучит жутко и странно, – Оли присаживается рядом. – Но в Ясеневых садах ваша матушка непременно вырастет в прекрасное дерево. В раскидистую ель. Или в клен. Или в сосну.

– Или в иву, – встревает Лазурь. Риза укоризненно косится на сестру. – Что? Мы это в школе проходили.

– Ива – прекрасное дерево, – улыбается Оливия. – Одно из моих любимых, честно говоря. Ива означает силу и способность выдерживать любые невзгоды. И, судя по тому, что я слышала о вашей матери, она вполне может вырасти в иву.

– Именно так, – соглашаюсь я. – Это на нее очень похоже.

В этот момент кто-то трогает меня за плечо. Я оглядываюсь – рядом стоит Хильда.

– Можно тебя на минуточку?

– Конечно, – извинившись перед девочками, я встаю. Оли же, наоборот, устраивается поудобнее и предлагает послушать захватывающую историю о пиратах.

Мы с Хильдой подходим к фронтальному окну гостиной. Шторы по-прежнему задернуты от солнца, но сквозь щелку я замечаю, как это самое солнце тонет в темных тучах. Скоро пойдет дождь.

– У меня для тебя есть подарок.

– Ох, Хильда, да вы меня буквально завалили подарками, – я поглаживаю свое новое платье. – Больше не надо.

– Это не от меня, – она протягивает мне маленькую шкатулку, умещающуюся на ладони, и поднимает крышечку.

Это оказывается музыкальная шкатулка из дерева, выкрашенная свежей белой краской и разрисованная серебряными сердечками. Я беру ее в руки – и меня окутывает волной любви, такой всепоглощающей, что я тут же вспоминаю о тебе, Фи. И о том, как ты впервые дала мне такую музыкальную шкатулку.

«Она играет самую красивую мелодию из всех, что я слышала, Сэй. Послушай».

Ты открыла ее тогда, и мы наклонились поближе и закрыли глаза, наслаждаясь звуками. И этот эпизод заставил меня еще сильнее полюбить музыку и таящуюся в ней магию.

Я крепче сжимаю шкатулку, и ощущение чужой любви становится ярче.

– Как вы о ней узнали? – спрашиваю я, вытирая проступившие слезы. – Прочитали мои мысли и чувства?

– Я ничего не читала, – Хильда указывает на Оливию. Риза и Лазурь сидят рядом с ней, улыбаясь до ушей, и слушают рассказ, и то и дело хихикают, прикрывая рты ладошками.

– Оли рассказала мне о музыкальной шкатулке, попавшейся тебе на рынке, и попросила сделать такую же. А любовь, которой она напитана, исходит не только от меня, а от нас всех. Особенно от Оли.

В этот момент Джонатан отыскивает меня глазами и громко зовет:

– Сэйка, лучшая пианистка из всех, кого я знаю, не сыграешь ли для нас что-нибудь?

Все выжидательно оглядываются на меня, и я расправляю плечи.

– Конечно.

Стаскиваю чехол с пианино. Прошло уже немало времени с тех пор, как я играла на церемонии. И уж точно не думала, что в следующий раз стану играть в твою честь.

Можно было бы исполнить какую-нибудь из любимых песенок папаши – например, ту, что ты любила в детстве и под которую плясала возле камина. Ну или какую-нибудь печальную балладу.

Но, усевшись за пианино и проведя пальцами по клавишам, я вспоминаю совсем другую пьесу. И начинаю играть.

И вижу тебя, Фи. Вижу твою улыбку – широкую и такую ослепительно-яркую, что она затмевает весь мир. Мы с тобой снова две маленькие девочки, живущие в одной комнате, никак не желающие ложиться спать. Уже давно настало время расходиться по постелям, но родители не знают, что мы бодрствуем. Ты только что пересказала мне историю о пиратах с Рабу и, намотав на голову шарф, размахивая цветком вместо волшебной палочки, объявила, что тоже станешь искательницей приключений. Твоя страстная речь кажется мне настоящей музыкой. Она ласкает уши, заряжает энтузиазмом и заставляет меня и саму думать, что мне по плечу любые тяготы этого мира.

А потом я вижу тебя молодой девушкой, защищающей меня от обидных колкостей Марионетты. Ты стоишь, выпрямившись, расправив плечи, и угрожаешь превратить ее в жабу, если она не прекратит надо мной насмехаться. И гордость разливается в моей груди так резко, что по всему телу расходится волна жара.

Пальцы танцуют по клавишам все быстрее, зажимаемая педаль делает нужные звуки громче.

Теперь я вижу тебя девушкой, заслужившей себе имя храброй искательницы приключений. Ты побывала в дальних странах. Повидала мир. Ты смеялась. Осуществила свою мечту.

А затем однажды не вернулась ко мне. И все краски моего мира померкли. И все вокруг тонет во тьме, и не видно ни зги...

Мелодия становится медленнее, а мои пальцы касаются минорных клавиш.

А потом разгорается уголек. И мягкий свет потихоньку разгоняет эту темноту.

Такт...

«Сэйка».

Я вижу тебя.

...еще один такт...

«Не забывай меня».

Я слышу тебя.

«Я люблю тебя».

Мои пальцы на миг замирают. А затем уходят на верхнюю октаву.

Я тоже тебя люблю.

Открыв глаза, я вижу гостиную, полную тех, кто любит меня. И все они аплодируют.

Я встаю и кланяюсь.

И тут в двери впархивает Иветта:

– Церемониальная трапеза готова!

* * *

В столовой прибавилось мерцающих сфер. На кружевной скатерти – свечи и вазы с подсолнухами. Мы рассаживаемся, вдыхая аромат свежеиспеченного тыквенного хлеба. Перед нами стоят керамические плошки с картофельным пюре и остатками оленины, а еще Иветта зажарила сладкую кукурузу и морковь.

Разговор течет легко. Еда заканчивается быстро, остаются только вино и сыр. Мы с Джонатаном рассказываем о тебе, Фи, разные истории, обсуждаем твой искрящийся юмор и колкий язычок.

– Ох, кого-то она мне напоминает, – смеется Фрэнк. – Вижу, вы с Фионой были очень похожи.

Я отхлебываю вина, стараясь скрыть улыбку.

– Ну, у меня язык совсем не такой острый.

– Вполне, когда надо, – Оли потирает загривок.

– Может, об тебя заточила? – интересуется Иветта. – Вы проводите много времени вдвоем.

Мы с Оли переглядываемся.

– Это ты о чем, Ив? – неловко усмехается Оливия.

– Сестрички-не-разлей-вода! – вопит Мороуз. Кажется, последний стакан вина был лишним.

– И что такого? – пожимаю плечами я.

– Мы подруги, – строго говорит Оли. – А сестрички – вон там! – она указывает на Ризу с Лазурью, сидящих с краю стола. Девочки так увлечены собственным разговором, что ничего вокруг не слышат.

– Мороуз, кажется, вина тебе на сегодня уже хватит, – усмехаюсь я, покачав головой.

– А вообще это хорошая новость, – подает голос Фрэнк. – Мы с Кайей счастливы, что вам обеим есть на кого опереться. За Сэйку и Оли! – он поднимает свой стакан.

– За Сэйку и Оли! – подхватывают его тост все остальные.

Я тоже выпиваю, но краем глаза продолжаю следить за Фрэнком, пока тот беседует с Джонатаном.

«Мы с Кайей»... Он никогда раньше в таком контексте не упоминал Кайю – будто она все еще жива и сейчас он говорит за них обоих.

На десерт Иветта подает тыквенный хлеб с маслом с корицей. Пока мы доедаем, Фрэнк встает из-за стола.

– Пойду погляжу, что там с погодой. Хочу убедиться, что дождь еще не начался и наши гости успеют долететь до дома без проблем.

Я быстренько доедаю свой кусок и, извинившись, выхожу следом.

Нагоняю Фрэнка в гостиной – он как раз раздергивает занавески на основных окнах. Небеса уже совсем темно-серые. Заметив меня, Фрэнк качает головой:

– Нужно закругляться потихоньку. А то гроза вот-вот дойдет сюда.

– Согласна, – я встаю рядом. – Игнаций предупреждал, что в этот раз ураган будет серьезный.

– В самом деле? – искренне удивляется Фрэнк и снова переводит взгляд за окно. – Как-то я проглядел этого парня. А чем он вообще занимался, не знаешь?

Я недоуменно поднимаю брови, но изо всех сил стараюсь сохранять спокойный вид.

– Ну... сложно сказать...

Фрэнк кивает.

– Это была очень красивая церемония. Вы отлично справились.

– Спасибо, Фрэнк. Вы отличный учитель. – Я увлекаю его прочь от окна. – Похоже, гроза вот-вот начнется. Может, вам лучше вернуться к себе? День сегодня был длинный...

– Да, пожалуй. Вы ведь обо всем позаботились, да? – Мы вместе направляемся к дверям в его комнату. – А я, наверное, схожу и поставлю чайник к приходу Кайи.

Меня обдает холодом.

– Она любит выпить чашечку горячего чая, возвращаясь с дальней дороги, – Фрэнк смотрит на меня и ласково улыбается. – Ты, случайно, не знаешь, в котором часу она собиралась вернуться?

Я смаргиваю выступившие слезы.

– Понятия не имею. Но вы отдыхайте. Я приготовлю чай.

Он крепко обнимает меня, счастливо вздохнув:

– Ты у нас такое сокровище... Спасибо!

Как только дверь за ним захлопывается, я все-таки всхлипываю. Невероятно тяжело видеть Фрэнка таким.

* * *

Сообщив о надвигающейся непогоде, я провожаю Джонатана и девочек к дверям. Риза и Лазурь успели полюбить Оли, так что бросаются на нее с объятиями с обеих сторон. А Джонатан снова отводит меня в сторонку:

– Я невероятно рад, что ты со мной связалась, Сэйка, хотя, признаться, этого не заслуживал. Я очень беспокоился за тебя, когда ты уехала, зная, что уход Фионы заставил... – он крепко сжимает мое запястье, – заставил тебя позабыть на время о том, кто ты такая. Но сейчас вижу тебя здесь, в такой замечательной компании... – на глазах Джонатана выступают слезы, – и не могу не радоваться за тебя. Уверен, и Фиона была бы этому рада.

– В Ясеневых садах меня приняли хорошо. Но завтра моя работа здесь будет закончена, так что я вернусь в город.

Он оглядывается на Оливию – та обменивается шутками с Лазурью и Ризой, играючи шлепает их по рукам, а когда они опускают глаза, ловит их за носы.

– Можешь не торопиться и приехать тогда, когда сочтешь нужным. Мы с девочками никуда не денемся, – он улыбается.

Я выхожу вместе с ними на веранду. Семейство моей сестры седлает свои стильные, дорогие метлы и взмывает в небо, а я остаюсь и машу им на прощание.

* * *

После того как Джонатан с девочками скрываются вдали, я еще долгое время сижу на качелях. Наконец-то сняв адские туфли, разминаю гудящие ноги.

Тут выходит Оли с двумя чашками горячего чая:

– Вот ты где, сестричка, – она присаживается рядом на качели и пристраивает мои ноги себе на колени. – Как себя чувствуешь?

Небо потемнело так сильно, что кажется, будто наступила ночь. На землю уже сыплются первые капельки дождя.

– Честно говоря, сама не знаю.

– Могу тебя понять, – она отхлебывает чаю и смотрит на мою ногу, точнее, на свежий рубец на лодыжке. – А это откуда?

– А, по дендрарию бегала, – буднично отмахиваюсь я, и Оливия недоуменно смотрит на меня. Я моргаю. – Ой нет, прости, не бегала. Ходила. Ходила, да еще на этих чертовых каблуках. И чуть лодыжку не свернула, прямо как ты, – я смеюсь, но Оли даже не улыбается в ответ.

– Я разговаривала с Джонатаном. Он сказал, что ты возвращаешься домой.

– Ну да.

Оли кивает и делает еще глоток.

– Почему?

– Моя работа закончена, и больше нет никаких причин оставаться.

– А что такого особенного случится завтра вечером? Он обмолвился, что ты не можешь уехать раньше.

Я отвожу взгляд, скрестив руки на груди.

– Не могу сказать...

– Да бесы бы тебя побрали, Сэйка! – Оли хмурится. – Я знаю, ты не хочешь делиться со мной секретами. Даже теперь. Что, так и не доверяешь?

– Доверяю, конечно, но...

– Тогда почему бы тебе просто не рассказать, что происходит? Я не собираюсь ничего у тебя выпытывать. Это нечестно. Я просто хочу, чтобы ты мне доверяла.

Я прикрываю глаза.

– Ты права на самом деле. Тебе можно доверять – и я доверяю, правда. – Я беру Оливию за руку и рассказываю об исследованиях Игнация. О собственных изысканиях. О доме и о том, почему одни и те же вещи ломаются и ломаются, несмотря на регулярную починку. Рассказываю о звезде, которая вот-вот упадет. И о том, что, если этого не случится, у меня достаточно денег, чтобы поддерживать Ясеневые сады на плаву очень долгое время. Так что все наладится.

А вот о Фрэнке – о его угасающей памяти и ее связи с домом, о его прошлых грехах и смерти Кайи – я умалчиваю. С Фрэнком все будет хорошо. С завтрашнего дня он пойдет на поправку. Я смогу воспользоваться звездой, а значит, исцелить его. И мне достанет сил это сделать.

Оли откидывается на спинку качелей, и некоторое время мы молча покачиваемся туда-сюда. Дождь усиливается и все громче молотит по крыше веранды.

– Если ты изменишь свое отношение ко мне, я пойму, – замечаю я. – Это действительно ошарашивающие новости.

Оли усмехается и смахивает слезинку.

– Да брось, Сэйка, о чем ты вообще говоришь?

– Я больше не буду здесь нужна. Игнаций все починит, используя звезду. И дом, и сад. Думаю, вам с Хильдой хорошо бы тоже поучаствовать, уверена, что...

– Да плевать я хотела на эту звезду. И меня совершенно не волнует починка этого дома. А вот если уедешь ты...

Я мрачнею.

– Я не хочу тебя расстраивать. У меня нет магической силы. Ни зачаровывать...

– Будто я не знаю! Ну и нет ее у тебя, мне-то что с того?

– Ну, я не смогу тебе ни для чего пригодиться...

– А подруги и тем более сестрички не для этого. А чтобы поговорить, посмеяться и выкупаться в речке. И хоть немного заполнить ту дыру в сердце, что есть и у тебя, и у меня, Сэйка. Понимаешь?

Я киваю. И, кажется, начинаю плакать.

– Вот и хорошо. Вот и оставайся.

– Оливия...

– Прошу тебя, – она встряхивает меня за плечо. – Иветта тебя любит. Хильда тебя любит. И Мерри... и даже этот козел Мороуз, – она снова вздыхает. – И Фрэнк. Особенно Фрэнк. Мы все хотим, чтобы ты осталась. Я хочу, чтобы ты осталась.

Я улыбаюсь, вытирая глаза.

– Не знаю. Мне нужно еще больше аргументов в пользу этого предложения.

– Еще больше аргументов? И каких же, а? Останься, Сэйка, пожалуйста...

Я понятия не имею, сколько времени у меня осталось, Фи. Но свои последние дни я хочу провести среди людей, которых люблю и которые любят меня. Так что я киваю Оли в ответ – едва уловимо, но она все равно замечает и широко улыбается.

– Церемония подошла к концу, – говорю я, – ты разве не собираешься пригласить меня к себе, чтобы утешить мою скорбь? Рассказать мне всю-всю твою жизнь?

Оли с любопытством смотрит на меня.

– О, госпожа Сэйка, не замечала за тобой тяги к спиртному, тем более что его почти не осталось... Ну и проблема в том, что тебе, вероятно, придется нести меня вверх по лестнице.

– Это с чего вдруг? – смеюсь я.

– Так у меня же лодыжка подвернута, забыла? Ладно, плечо подставишь, – неожиданно мечтательно говорит она. – И выслушаешь все ругательства в моих сценках из жизни...

– На таких условиях – ладно... – И я слезаю с качелей, радуясь, что можно ходить босиком, позабыв про костоломные туфли.

Этой ночью мы с Оли сидим в ее комнате в таинственно-голубом свете, пьем что-то удивительно вкусное, не хмелея, и говорим и говорим почти до рассвета под тихий перестук дождя.

Глава двадцать четвертая

29 мая

Хорошо, что у Оли такая здоровенная кровать! Ее хозяйка, как ей и положено, занимает половину, а я, как выясняется, свила себе гнездо из подушек в изголовье. Еще очень рано, но я выспалась, и голова не трещит, хотя вполне могла бы, да...

Комната Оли немного похожа на мою, но как следует оглядеться по сторонам получается только сейчас. Дикарка, что совершенно логично, любит растения – они здесь повсюду, на столе, на шкафу, на полу, висят под потолком и покачиваются над кроватью.

Игнаций сказал, что грядет могучая буря. Но прошедшей ночью и ветер, и дождь были ласковыми, и перестук капель по стеклу звучал как колыбельная. И по идее, дождь должен был убаюкать меня так же, как убаюкал Оли, но сна у меня ни в одном глазу.

Оливия, Фрэнк, Ясеневые сады – все это давит на меня слишком сильно. Даже ты, Фи, хотя и покинула меня официально. Я слишком встревожена, чтобы снова уснуть, но, может, это и к лучшему.

За окном, выходящим на задний двор, ночь постепенно уступает утру. Все еще моросит мелкий дождик. Наверное, стоит потихоньку вставать.

Оли сонно шевелится и накрывает ухо одеялом.

Я от двери машу ей рукой и торопливо отправляюсь к себе в комнату.

Сегодня в Розовую рощу должна упасть звезда. И нам с Игнацием предстоит ее добыть. А после этого все наладится.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. На-ла-дит-ся.

Моя собственная комната встречает меня такой тишиной, что слышно, как поскрипывают под ногами половицы. Так странно смотреть на стол и не видеть баночку с твоим прахом на привычном месте, Фи.

Отыскав переплетенные листы с заклинаниями, я просматриваю их, задержавшись на последней странице – там записаны многочисленные заговоры, призванные исцелить память Фрэнка.

Перечитав, я понимаю, что звучит как-то глуповато. Надо попытаться еще раз, пусть Фил и предупреждал меня, что это бессмысленно. Но я не позволю Смерти забрать Фрэнка.

Нужно посмотреть, как он там вообще.

Но не успеваю я сделать и пары шагов к двери, как краем глаза замечаю какой-то всполох и возвращаюсь к окну.

Ох, звезды всемилостивые, Фи, это же... кхм, звезды! Они десятками несутся по темному небу, оставляя за собой сияющие белые хвосты. Я прижимаю ладонь к мокрому ледяному стеклу.

– Как красиво...

Парад звезд проносится над домом в мгновение ока, и на небе остаются лишь белые росчерки, постепенно рассеивающиеся. Я выскакиваю в коридор, на цыпочках пересекаю комнату Оли и бросаюсь к окну: смотрю, куда звезды несутся дальше. Потом, открыв окно, я высовываюсь – и вижу, как они пролетают над дендрарием.

А затем одна из звезд выбивается из процессии и медленно – какое прекрасное это зрелище, ты ведь помнишь, Фи? – устремляется к земле...

Так, стоп. Она падает сюда. В дендрарий. А не должна! И парад должен состояться только вечером...

Игнаций уверял, что звезда упадет в Розовую рощу.

Он ошибся! Его предсказание оказалось неверным!

Торопливо сменив ночную рубашку с халатом на вчерашнее платье и позабыв об обуви, я бегу по лестнице на второй этаж и останавливаюсь только возле двери эльфа. Принимаюсь отчаянно колотить:

– Игнаций, пожалуйста, открой! Это срочно!

Ответа нет. Но если бы эльф спал, то точно проснулся бы и как-то отреагировал. Однако внутри тихо.

– Игнаций?.. – я нажимаю на ручку. Дверь оказывается не заперта.

Внутри темно и стоит затхлый запах. Горы книг высятся на полу повсюду, но одного взгляда достаточно, чтобы понять: хозяина в комнате нет.

Я подхожу к столу, просматривая книги и бумаги с результатами изысканий. Все записи на языках, которых я не знаю.

Любопытство – и отчасти страх – заставляют меня проверить ящики, которые эльф никогда не позволял трогать. В самом нижнем находится то самое колечко с оранжевым камешком, некогда хранившееся на полке шкафа. Оно лежит поверх стопки фотографий, и я тут же цепляюсь взглядом за верхнюю: на ней Игнаций – редкий случай! – запечатлен улыбающимся.

Рядом с ним стоит эльфийка с темными длинными курчавыми волосами. И они оба обнимают маленького эльфенка с пухлыми щечками и широкой улыбкой. Эльфийка – видимо, жена Игнация – ласково поддерживает его под подбородок. А на ее пальце – то самое кольцо с оранжевым камнем, которое я сейчас держу в руках.

По спине бегут ледяные мурашки.

– Ох, Игнаций... – я переворачиваю фото и вижу на обратной стороне надпись: «Джеруза, Николас и я... в тот последний раз, когда мы вместе».

Я моргаю и снова смотрю на снимок.

– Он потерял всю семью...

В этот момент по всему дому прокатывается резкий, оглушительный грохот, и все вздрагивает – и пол, и стены.

Я отдергиваю штору: за окном морось перешла в ливень. А ночь, похоже, наступила снова. Со стороны гор наползают темные тучи.

Нужно отыскать Игнация.

Но по пути к выходу я замираю – на диване среди кучи одеял обнаруживается огромный магический талмуд с тисненой обложкой. И символ на этой обложке я видела раньше – такая же книга лежала в кабинете нашего отца, надежно запертая в ящике, где хранились запретные тексты.

Те самые тексты, в которые я заглянула, когда ты никак не могла проснуться, Фи.

– Игнаций, нет...

В этот момент из коридора доносится шум – кто-то торопится к лестнице.

– Что это был за грохот? – слышится голос Иветты.

– Без понятия, – откликается запыхавшийся Мерри. – Кажется, где-то позади дома...

Я распахиваю увесистый том. Внутри обнаруживается закладка. И я судорожно сглатываю, увидев изображение косы... а под ней – запретное древнее заклятие призыва. И пометку на полях, сделанную торопливым почерком:

«Неважно, что прошло столько лет. Я отдам всего себя. Ради него. Ради нее».

По моим щекам текут слезы. Так что же, Игнаций все это время лгал нам? Он изначально не собирался использовать звезду во благо Ясеневых садов и даже во благо Фрэнка. Он собирался воспользоваться ей, чтобы обречь себя на погибель.

Точно так же, как обрекла себя на погибель я.

Точно так же, как обрек себя на погибель Фрэнк.

Он собирался использовать эту звезду, чтобы призвать Смерть.

* * *

Я несусь вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступенек, свято уверенная, что и все остальные рванули в дендрарий, однако по дороге слышу шум – и доносится он из библиотеки.

Фрэнк, одетый в пижаму, спокойно ковыряется на книжных полках, мурлыкая под нос какой-то мотивчик.

– Что происходит?

Мерри и Мороуз оглядываются на меня:

– Фрэнк...

– ...чудить начал.

– Ох, вот же она, – Фрэнк вынимает с полки книгу, подходит к пустому креслу и приседает на колени: – Держи, любимая. Мне кажется, она должна тебе понравиться.

Хильда подбирается поближе:

– Фрэнк, с кем ты разговариваешь?

– О, Хильда! – широко улыбается тот. – Рад тебя видеть.

В комнату торопливо залетает Иветта:

– Над дендрарием дым поднимается!

Буквально через мгновение в библиотеку прибегает и Оли. И замирает, увидев Фрэнка сидящим на полу:

– Что это был за звук, черт вас всех побери?

– Э... – я открываю рот, чтобы объяснить, но понимаю, что объяснять придется слишком много. Так что я подхожу к Фрэнку и касаюсь его плеча. Тот вздрагивает, очнувшись от забытья, и поднимает на меня глаза, ласково улыбаясь:

– Ох, Сэйка! Та самая ведьма, которая мне нужна. Кайя, это Сэйка, – он оглядывается на пустое кресло. – Она у нас просто сокровище. Уверен, вы с ней замечательно поладите.

За моей спиной кто-то испуганно охает.

– Все-таки он спятил... – шепчет Мороуз.

– Фрэнк? – Оливия встает рядом со мной и хмурится, переводя взгляд с его счастливой морды на пустое кресло. – Что тут творится?

– Оли! – радостно восклицает Фрэнк. – Кайя, гляди, знакомые все лица! Смотрю, все тут собрались, – он наконец-то замечает остальных. – Никому из вас ведь не выпадало удовольствия познакомиться с Кайей. Ну, никому, кроме Фила, который... – Фрэнк на мгновение умолкает, обводя взглядом библиотеку. – Судя по всему, его здесь нет.

Иветта охает, испуганно прикрывая рот ладонью.

Мои глаза пересыхают и даже моргнуть не получается.

– Фрэнк, Игнаций солгал насчет того, что звезда упадет в Розовой роще. Она здесь. И мы должны помешать ему воспользоваться ею.

Но тот смеется и сжимает мои запястья:

– Сэйка, ты что, не видишь? Все уже хорошо. Мой разум снова обрел целостность. Я ничего не забываю. И Кайя здесь. Мы победили. И больше нам не нужна никакая звезда.

Я так бы и примерзла к месту, если бы не Оливия:

– Сэйка, ты же говорила, что звезда предназначалась для Ясеневых садов. О чем он сейчас говорит?

– О чем вы вообще говорите, какая звезда? – интересуется Хильда.

А Фрэнк сияет, как самый восхитительный, самый кровавый закат, от которого нельзя отвести взгляда, и все мысли в моей голове растворяются. Я закрываю глаза. Слишком много всего происходит сразу. Слишком много...

– Это долгая история.

– Расскажи всем правду, – требует Оливия, скрестив на груди руки.

– Не могу. Игнаций...

– Мы все хотим знать, – Хильда делает шаг вперед. – Объясни.

Ничего подобного не должно было произойти. Мне полагалось отыскать звезду. Восстановить Ясеневые сады и исцелить разум Фрэнка, не беспокоя этой бедой остальных.

Но сейчас, глядя, как Фрэнк улыбается и воркует с несуществующей женой, я ощущаю полное бессилие. У нас почти не осталось времени. Я не справлюсь одна.

– Несколько недель назад Игнаций рассчитал, что в Розовую рощу должна упасть звезда. Фрэнк поручил мне составить подходящие заговоры, чтобы мы починили дом, используя ее силу. Но вскоре я обнаружила – не без помощи Фила, – что с домом дела обстоят в разы хуже, чем мы думали. А на Фрэнке лежит проклятие, – я оглядываюсь, даже не соображая толком, что прямо сейчас мы разговариваем вот об этом самом мифическом чудовище, которое продолжает искать на полках подходящие книжки для покойной жены. – Его разум, а вместе с ним и дом, разрушаются.

– Почему? – спрашивает Оливия. Ее лицо по-прежнему искажает хмурая гримаса, и мне ужасно неприятно видеть ее такой.

– Фрэнк призвал Смерть, чтобы вернуть жену. И теперь расплачивается за это. Мы полагали, что сила звезды не только замедлит процесс, но и исправит все, что повреждено. Только вот Игнаций решил захватить звезду сам и совершить тот же самый грех, что совершили мы.

– В смысле – «мы»? – спрашивает Хильда, но затем на ее лице проступает понимание, и она ошарашенно зажимает рот ладонью. – Сэйка, твоя магическая сила...

– Что? – недоуменно хмурится Мерри. – Ничего не понимаю.

– Я призвала Смерть, чтобы спасти свою сестру, и в результате лишилась магической силы. И молодость постепенно теряю. Но сейчас это не имеет значения. Я должна остановить Игнация до того, как он повторит нашу ошибку.

– А где он? – спрашивает Оли.

– Скорее всего, там, куда звезда упала на самом деле, – в дендрарии.

– Так вот откуда столько дыма, – добавляет Иветта.

– Что ж, ладно, – Хильда громко свистит, и от этого весь дом содрогается. И в библиотеку залетает ее метла. – Давайте-ка поймаем этого эльфа. А вы трое, – указывает она пальцем Иветту и херувимов, – останетесь здесь и приглядите, чтобы Фрэнк не влип в какие-нибудь неприятности.

Мы втроем с Оливией и Хильдой спешно выходим на веранду. Темные тучи, сгущающиеся на небе, подобрались совсем близко и вот-вот повиснут над домом.

– Нужно поспешить, – Хильда устраивается на метле по-дамски, боком, и взмывает в грозовое небо.

Оли подзывает свою метлу, и та залетает ей прямо в руку. Мы мчимся следом за Хильдой. Я крепко обхватываю Оливию за талию. Мы закладываем крутой вираж над домом, в лицо бьет ледяной дождь. А над платанами, растущими по краю дендрария, поднимается густой черный дым.

Чем дольше мы летим, тем сильнее меня угнетает молчание Оливии.

– Спасибо, что помогаешь! – кричу я, пытаясь переорать дождь. – Мне очень жаль, что ты узнала обо всем при таких обстоятельствах.

– Ах, тебе жаль? – кричит та в ответ. – Сэйка, я злюсь и имею на это полное право. Ты солгала мне. Ты солгала мне о Фрэнке.

– Не солгала, скорее, не все рассказала.

– Я спрашивала тебя, не опасна ли твоя работа, и ты всякий раз отвечала, что нет.

– В то время я и правда не думала, что она опасна.

– А когда начала думать, почему не рассказала?

Я умолкаю. Хильда первой заныривает под арку, и мы – следом. Нас тут же окутывает сладкий воздух, пропитанный магией, и дождь перестает лить. Наши метлы быстро летят над самой землей. Оли с Хильдой лавируют между разноцветными ветками и стволами, как истинные мастера полетов.

– Ты же знаешь, как я люблю Фрэнка! – орет Оли сквозь свист ветра. – Но ты даже не подумала хоть как-то упомянуть такой важный момент, как его отъезжающая крыша! Я же могла оказаться рядом с ним в нужный момент. Помочь ему.

– Фрэнк не хотел, чтобы ты ему помогала. Мы полагали, что ситуация под контролем...

– То есть вся происходящая вокруг срань – это у вас называется «все под контролем», Сэйка? – Оли резко уклоняется вбок, чтобы не врезаться в очередное дерево, и я едва не падаю с метлы. Приходится покрепче обнять Оливию.

– Мы понятия не имели о том, что Игнаций хочет воспользоваться звездой, чтобы вернуть семью.

– А он не в курсе, что будет, если ему это удастся? Он не знает, что обрекает себя на проклятие?

Я крепко зажмуриваюсь и перебираю в памяти все те моменты, когда могла бы поступить иначе и не дать этому всему случиться.

– Он не знает. Мы никогда не рассказывали ему о наших проклятиях, – произношу я так тихо, что только Оливия меня и слышит. И она хмуро оглядывается:

– Вот к чему приводит замалчивание.

– Да, стоило рассказать кое о чем раньше. И я не хочу, чтобы Игнаций повторил ту же ошибку.

Оли подгоняет метлу, и мы вырываемся вперед, обгоняя Хильду.

* * *

Среди деревьев клубится густой дым. По мере того как мы приближаемся к месту падения звезды, мне все ярче вспоминается наше с тобой детство, Фи. Выжженный клок земли посреди луга и удушливая вонь, едва не погубившая нас обеих.

Я прикрываю нос, а Оли отчаянно кашляет.

– Это все звезда! – кричу я. – От нее исходят ядовитые пары!

Не теряя ни минуты, Оливия поводит рукой – умудряясь при этом сохранять идеальное равновесие, – и нас окружает поток воздуха. Затем она создает еще один, прикрывая Хильду. Та дергается, не сразу сообразив, что происходит, но затем оглядывается на нас и выдыхает.

– Спасибо! – кричит она.

Мы летим сквозь облака дыма, а затем они неожиданно рассеиваются – и наши метлы замирают возле массивного кратера. Вокруг полно сломанных и даже рухнувших деревьев, трава почернела и обуглилась. Кое-где еще виднеются очаги пламени.

Мы спрыгиваем с метел.

– Оли, там огонь! – кричу я, и та немедленно зачаровывает куски земли, наваливая их поверх языков пламени. Хильда бросается ей на помощь, но ее движения в разы медленнее – она не привыкла зачаровывать природу, но, слава звездам, хотя бы пытается.

Я подхожу к краю кратера и заглядываю внутрь. И изумленно распахиваю глаза – посреди всего этого ужаса обнаруживается Игнаций, стоящий на коленях.

Его рубашка сгорела напрочь. А в обугленных, объятых пламенем руках он крепко сжимает звезду.

Эльф выглядит чудовищно. Сломленный. Потерянный. Опустошенный. И все же он улыбается. А потом и вовсе начинает хохотать. И, подняв звезду над головой, громко орет в небо:

Я не сразу узнаю это заклинание. Явно новый, его собственный перевод.

– Игнаций, остановись! – я торопливо прыгаю и скатываюсь по склону кратера. Платье с треском рвется по шву. Мне предстоит преодолеть груды вывороченной земли, чтобы добраться до эльфа.

Голос Игнация полон невыразимого отчаяния. Его руки и грудь покрыты ожогами. И в каждом выкрикиваемом слове чувствуется боль и горечь:

Я добираюсь до самого дна. Сверху меня зовут по имени Оли и Хильда, но я бегу к эльфу и кричу:

– Не делай этого!

Но Игнаций, не дрогнув, продолжает:

– Нет! – вырывается из моей груди вопль, и я падаю на землю.

Звезда, поднятая Игнацием, ярко вспыхивает. Все тонет в белоснежном сиянии, и эльф кричит от боли. Поднимается ветер, клубится черный дым, и я опускаю голову, спасая глаза.

– Сэйка! – пробивается сквозь темноту голос Хильды. А затем ее рука хватает меня за шиворот. – Давай, дочка, давай! – кричит ведьма и затаскивает меня на метлу. Мы взлетаем повыше, вырываясь из дыма.

Некоторое время кружим над поляной. Я цепляюсь за ночную рубашку Хильды, тщетно пытаясь отдышаться. Открыв глаза, вижу внизу Оливию – та сражается с огнем, пожирающим близстоящие деревья.

Мы с Хильдой приземляемся. Я на негнущихся ногах слезаю с метлы и благодарю ее.

– Сэйка! – к нам подбегает Оли и внимательно разглядывает меня, проверяя, все ли в порядке.

– Игнаций... – хриплю я. В горло как будто песка насыпали. – Он по-прежнему там, внизу. Мы должны остановить его.

– Отойдите! – Оливия подходит к краю кратера и совершает очередной пасс. Захваченный заклинанием воздух сердито трещит, как при грозе. А затем собирается в один могучий поток и уносит прочь мутный дым, висящий над ямой.

И мы видим Игнация, стоящего на коленях перед силуэтом, сотканным из света. У него нет ни четкой формы, ни четких очертаний, ни голоса. Кажется, он не существует вовсе – и в то же время существует, и от этого зрелища я невольно падаю на колени.

Взгляд Игнация – один в один как был тогда у меня. И глядя, как он умоляет Смерть, я чувствую, будто в моем сердце вновь раскрывается та глубокая рана, что едва успела зажить. Точно такой же отчаявшейся тогда была и я, Фи.

Я встаю рядом с Оливией на краю ямы.

– Мне нужно вниз.

– Да так я тебя и подпустила к... – огрызается Оли, но я продолжаю:

– Я должна добраться до Игнация. И поговорить с ним, – я перевожу взгляд с нее на Хильду и обратно. – Если он не прислушается к доводам разума, зачаруйте землю под его ногами и отшвырните подальше.

– Сэйка... – умоляюще начинает Оливия, но я присаживаюсь на корточки и аккуратно сползаю по склону – второй раз подряд. Добравшись до дна, уверенно встаю на ноги и шагаю вперед, не отрывая взгляда от Игнация.

А тот лебезит перед Смертью, распластавшись на земле. До меня долетают его жалобные мольбы:

– Прошу тебя... мой сын, Николас, и моя жена, Джеруза... Я не могу без них жить. Верни мне их, пожалуйста, я сделаю все что угодно.

– Игнаций! – зову я. Эльф наконец-то оборачивается – глаза у него совсем шальные, мокрые, красные...

– Сэйка?

– Не делай этого. Ты не знаешь, какую цену придется заплатить за возвращение близких.

– Плевать я хотел на цену! – орет он. – Я сделаю это! Сделаю для них!

– А как же Фрэнк? – спрашиваю я. – Он болен. И ему нужна звезда, Игнаций.

– Но... – эльф оборачивается к Смерти, по-прежнему глядя в землю, – мне нужны они.

Я чувствую на себе обжигающий взгляд Смерти – она смотрит мне прямо в душу. И мне отчаянно хочется взглянуть на нее в ответ, но я старательно отвожу глаза.

– Их больше нет, – говорю я Игнацию. – А ты идешь на сделку подобного масштаба, не понимая, какую огромную часть своей жизни придется отдать. Тебе придется отдать все, что у тебя есть.

– Послушай ее, Игнаций, – рядом возникает Хильда. Она стоит уверенно и прямо. Взяв меня за руку, крепко сжимает мою ладонь. – В твоих жилах нет ведьминской крови, и использование всей мощи звезды может стоить тебе жизни.

– Этого никто не знает наверняка! – верещит эльф. – Я должен попробовать!

Я оглядываюсь – Оли замерла у края ямы в привычной колдовской стойке, протянув руки, и смотрит на меня, дожидаясь сигнала.

Взывать к разуму Игнация бесполезно. Он не повернет назад.

Я киваю Оли, та улавливает сигнал. И, подчиняясь движениям ее рук, поляна начинает трястись.

Игнаций опускает глаза. Земля между ним и Смертью неожиданно раскалывается, и Игнация отшвыривает назад.

– Нет! Я готов заплатить требуемую цену! – он торопливо подскакивает на ноги, сжимая в руках звезду, и подается вперед, к сияющему силуэту. – Я принимаю условия сделки!

Смерть терпеливо стоит на месте, показывая, что слышит его, – и Игнаций тянется отдать ей звезду.

– Нет! – я бросаюсь вперед, но Хильда меня удерживает.

Оли рычит, и ее рык эхом отражается от стен кратера. Ее клыки становятся длиннее, мускулы надуваются, а глаза наливаются чернотой. Разлом на дне становится все шире, кратер раскалывается пополам. Нас всех отбрасывает, но Хильда снова успевает подхватить меня. Мы запрыгиваем на ее метлу и взлетаем повыше.

Игнаций, не удержав равновесие, падает на неровную, вздыбившуюся землю. Звезда вылетает у него из рук, и он в отчаянии вскрикивает.

Свет, окружающий Смерть, меркнет и превращается в вихрь черного дыма.

Эльф кое-как ползет вперед, карабкается на четвереньках, всеми силами пытаясь дотянуться до нее.

– Нет, нет! Вернись! Я заплачу! Я сделаю все, что хочешь! Верни их! – он силится коснуться сияющего пятна.

– Игнаций, не трогай ее! – кричу я, но уже слишком поздно.

Его пальцы погружаются в сияющее пятно, и Смерть исчезает в облачке дыма.

А Игнаций падает на землю и больше не двигается.

– Ох, Иг... – Хильда зажимает рот ладонью.

Глава двадцать пятая

Мы втроем подходим к Игнацию. Я чуть отстаю. Не хочу его разглядывать. И мне приходится поддерживать Оливию, буквально повисшую у меня на плече.

– Черти бы вас всех побрали... – стонет она. Последнее колдовство отняло у нее буквально все силы.

Хильда присаживается на корточки рядом с Игнацием и переворачивает его, проверяя дыхание. А затем молча оглядывается на нас и качает головой.

– Игнаций... – я судорожно сглатываю.

– Будь он проклят, этот эльф, – глаза Хильды предательски блестят. – Что же за дурак...

Я окидываю взглядом лежащее на земле тело, и мне становится дурно. Да, он был плохим эльфом, но... просто хотел вернуть своих родных. Посвятил все свое время и силы решению исключительно этой задачи, позабыв обо всем на свете. И отдал все, чтобы воссоединиться с ними.

Не думаю, что я так уж сильно отличаюсь от него, Фи.

– Смотрите-ка... – Хильда утирает глаза тыльной стороной ладони и куда-то указывает пальцем. Среди земли, корней и камней что-то ярко блестит.

– Быть не может... – охаю я. Оли ковыляет к Хильде и опирается уже на ее плечо, а я бросаюсь к сверкающей драгоценности. Упав на колени, выкапываю ее из грязи.

– Это же звезда! – я быстро оглядываю ее: поверхность гладкая, как стекло, и внутри переливается призрачная белесая спираль – отражение космоса. Она совершенно целая – ни трещинки, ни пятнышка.

Не сломалась. И по-прежнему напитана силой.

– Мы можем воспользоваться ею, чтобы спасти Ясеневые сады. И Фрэнка, – я судорожно вздыхаю.

Но наша радость длится недолго – сквозь заросли до нас долетает истерический крик Иветты.

– Оли! Хильда! – громко зовет она. – Сэйка!

Мы выбираемся из кратера – фея в панике летит сквозь деревья, сияя, как световой пульсар, и, лишь заметив нас, немного тускнеет.

– Фрэнк... – сообщает она, с трудом переводя дух. – Ураган уничтожает дом, а он отказывается уходить. Вы должны сделать что-нибудь.

* * *

Мое сердце колотится как оглашенное, когда, вскочив на метлы, мы возвращаемся к дому. На головы нам обрушивается дождь, едва мы выскакиваем из блаженного спокойствия дендрария. Бешено грохочет гром, над домом сверкают молнии. Весь верхний этаж уничтожен. Обломки досок сыплются на землю, как снег.

Ветер хлещет со всех сторон. Херувимы сидят в саду, наблюдая за тем, как наш любимый дом рассыпается в прах.

– Что происходит? Что нам делать? – плачет Мерри.

– Мы пытались вытащить Фрэнка, но он нас не слушает! – горестно восклицает Мороуз, вытирая залитые дождем глаза. – Этот ублюдок решил там сдохнуть!

– Я схожу за ним, – я сжимаю в руке звезду. Все смотрят на меня. – Хильда, сможете удержать дом до тех пор, пока я не выведу Фрэнка?

– Сделаю все, что в моих силах.

Я бросаюсь через заднюю дверь в кухню, а Хильда принимается раздавать указания Иветте и херувимам, требуя притащить все доски, которые еще остались в сарае.

И только уже оказавшись в темноте кухни, я соображаю, что рядом кто-то есть. Оглянувшись, я вижу Оливию, заскочившую следом.

– Что ты делаешь? – кричу я. Мокрая нога скользит по полу, и я впечатываюсь в дверь.

Оли помогает мне встать. Ее промокшие волосы липнут к щекам.

– Черта с два я позволю тебе болтаться тут одной!

– Ты истратила все силы на колдовство. Подожди снаружи...

– Я тебя не брошу, – спокойно отрезает Оли, приобнимая меня за плечи. – Будем искать Фрэнка вместе.

Дом ходит ходуном, и мы едва не падаем на пол. Я сжимаю руку Оливии.

– Ладно. Но лучше будет, если мы разделимся. Никто не знает, сколько времени Хильда сможет удерживать дом от обрушения.

Оли поднимает глаза на высокий потолок. Все здание трясется, и сверху сыплется пыль.

– Значит, ты осмотришь нижний этаж, а я загляну на верхние. Если дом начнет рушиться, просто вылечу через верх, – она покрепче сжимает метлу. – Но, Сэйка, если дом посыплется, пока мы еще здесь...

– Я знаю.

– Я хочу, чтобы ты спаслась, ясно? – спрашивает она. – Я понимаю, что это трудно, но не нужно умирать, пытаясь спасти Фрэнка. Убегай.

– Оли...

– Обещаешь? – она смотрит мне прямо в глаза. Мокрая ледяная ладонь касается моей щеки. – Пожалуйста.

– Обещаю, – неохотно киваю я.

И она первой бросается через столовую.

– Фрэнк! Где ты, ублюдок мохнатый?

А я отправляюсь в библиотеку, но Фрэнка там нет. И в холле тоже. Я добираюсь до его покоев и вламываюсь внутрь.

– Фрэнк? – зову я, оглядывая диван и кухоньку. Где может прятаться зверюга в десять футов ростом?..

Забегаю в его комнату. Пол под ногами трясется, я теряю равновесие и едва не падаю, кое-как успев ухватиться за дверь спальни.

– Черт бы тебя побрал, Фрэнк, – бормочу я, оглядывая комнату. – Да где же ты?..

– Сэйка? – раздается за моей спиной голос – мягкий, спокойный, ласковый, как теплое солнце.

Я оглядываюсь – возле камина гостиной стоит женщина, элегантно сложив руки на животе. Она смуглая, но какая-то полупрозрачная, – кажется, я вижу сквозь нее кирпичи. Яркий рыжий цвет ее волос выглядит тусклым, но сами пряди струятся по плечам и ниже, до самого пола.

Она с улыбкой смотрит на меня.

– Я давно хотела с тобой познакомиться, – голос у нее звучный, певучий. Она подходит на шаг ближе, и, хотя дом в очередной раз содрогается, даже бровью не ведет. – Я – Кайя.

Такого не может быть. Я с трудом отвожу глаза.

– Тебя здесь нет... Фрэнк? – я прохожу мимо и бросаюсь бегом через гостиную. – Фрэнк, где ты?

Кое-как выбравшись в холл, оглядываюсь на лестницу – оттуда доносится голос Оливии. Она тоже громко зовет Фрэнка – значит, до сих пор не отыскала. А времени все меньше.

– Загляни в общую гостиную, дорогуша.

Я оглядываюсь. Кайя следует за мной, скользит по деревянному полу. Ее руки все так же сложены. Я крепко зажмуриваюсь.

Ее здесь нет. Я ее не вижу.

Но в гостиную все-таки бегу, громко окрикивая Фрэнка. И неожиданно слышу музыку – сквозь грохот урагана, бушующего снаружи, доносится мягкое мурлыканье клавиш.

Фрэнк и впрямь обнаруживается там – он сидит за пианино, рассеянно перебирая аккорды.

– Слава звездам, Фрэнк, – облегченно выдыхаю я. – Идем, нужно уходить отсюда.

Он поднимает глаза – на его лице отрешенная улыбка.

– О, Сэйка, как ты вовремя. А я как раз хотел сыграть Кайе ту мелодию, что ты играла мне, когда только приехала. Она была такой красивой, думаю, Кайе она тоже понравится.

Я украдкой оглядываюсь – Кайя как раз переступает порог и тянет к Фрэнку руки:

– Здравствуй, любимый мой.

– Дорогая, – Фрэнк встает из-за пианино и направляется ей навстречу, а мимо меня проходит так, будто я не существую вовсе. – Ты уже познакомилась с Сэйкой? Она приехала в Ясеневые сады позже всех.

Кайя оглядывается на меня. В ее глазах ни капли цвета. Я отворачиваюсь.

– Фрэнк, нам нужно уходить.

– Не могу. Кайя здесь. Наконец-то.

– Ее здесь нет, Фрэнк. Она мертва.

– Но я и впрямь здесь, – ласково тянет Кайя. Я все-таки решаюсь оглянуться – она обнимает Фрэнка и смотрит ему прямо в глаза. – И, если он останется, мы будем вместе. Ведь уговор был именно таков, помнишь, Фрэнк? Наш с тобой срок вышел.

Я тоже смотрю ему в глаза, игнорируя присутствие Кайи.

– У меня есть звезда. Я могу исцелить твой разум. Мы в силах остановить твое проклятие до того, как станет слишком поздно.

– Сэйка... – Фрэнк раздраженно вздыхает и покрепче обнимает Кайю. – Для меня уже слишком поздно. Оглянись. Смерть забирает все, что у меня есть. И возможность увидеть Кайю сейчас – это последнее утешение перед тем, как я лишусь всего. А ты хочешь отнять у меня и это?

– Фрэнк...

– Разве ты не поступила бы так же? Если у тебя не было бы ни надежды, ни шанса избавиться от своего проклятия, – продолжает он. – Если бы Фиона попросила тебя остаться, разве ты не согласилась бы?

Я качаю головой.

– Я ни за что...

Сэйка...

Дух перехватывает так резко, будто кто-то ударил меня в живот. Я отшатываюсь и падаю на пол. И поднимаю глаза, выискивая тебя.

Сэйка, я здесь.

Прижавшись спиной к стене, я крепко зажмуриваю глаза, прижимая к голове звезду.

– Это все не по-настоящему. Не по-настоящему...

Сэйка...

Твой голос – как восхитительная мелодия, Фи, так и манит прислушаться.

– Хватит, пожалуйста...

Снаружи рокочет гром, и дом содрогается от мощного удара. Я снова смотрю вверх – потолок раскалывается на глазах. Откуда-то доносится голос Оли – глухо, как через трубу:

– Сэйка, где ты? Убирайся из дома живо!

Я не могу... не могу пошевелиться. Твой образ танцует перед моим мысленным взором, Фи. Твоя улыбка. Твой смех...

Опустив глаза, я обнаруживаю, что по-прежнему сжимаю звезду. А Фрэнк так и стоит у противоположной стены, обнимая Кайю.

– Я не хочу уходить, Сэйка. Я позабуду ее совсем, если уйду.

– Значит, я расскажу тебе о ней, Фрэнк, – я кое-как встаю на ноги. Вся гостиная ходит ходуном. – Я буду напоминать тебе о твоей любви к Кайе денно и нощно, если потребуется. Но сначала я должна кое-что попробовать.

Я на трясущихся ногах подхожу ближе, сжимая в руках звезду. Та жжет пальцы, и все мысли в моей голове рассеиваются.

Я хватаю Фрэнка за ворот и притягиваю к себе, так что наши лица оказываются на одном уровне – и прижимаю звезду к его голове. Та начинает сиять ярче.

– Сэйка, что ты делаешь? – спрашивает Фрэнк. Кайя обеспокоенно смотрит то на меня, то на него.

Проклятье, заклинание совсем вылетело из головы... Слишком много всего для нее одной. Я набираю в грудь воздуха.

Надо сказать правду. Сказать все так, как есть. Сказать то, что нужно.

Фрэнк округляет глаза, сообразив, что происходит.

– Сэйка, не надо. Я не хочу с ней расставаться.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

Звезда раскаляется сильнее, но прежде, чем ее сила успевает вырваться наружу, Фрэнк хватает меня за запястье и прижимает звезду к моей груди.

– Фрэнк, что...

– Позаботься о них.

Ослепительный свет поглощает все, грудь мучительно жжет. Потолок наконец поддается, и на головы нам сыплются доски и балки. Я падаю на колени, с криком хватаясь за полыхающую грудь. Затем меня придавливает тяжелая туша Фрэнка, и все тонет во тьме.

* * *

– У меня для тебя кое-что есть.

Я поднимаю глаза от книги и мрачно смотрю на тебя.

– Хватит с меня твоих «прощальных подарков», – я снова возвращаюсь к чтению.

– Нет-нет, это хороший подарок, – смеешься ты. – Честное слово.

Ты сидишь на кровати, опираясь спиной на подушки, совсем исхудавшая. И рука у тебя дрожит, когда ты тянешься к прикроватной тумбочке.

– Что там? Давай я достану, – я торопливо подскакиваю с места.

– Сэй, я не фарфоровая. Сама справлюсь, – ты достаешь со стойки коробочку, обтянутую синим бархатом. – Вот, держи.

Я открываю ее и достаю золотой медальон. Твой медальон.

– Даже если ты умираешь, это не означает, что я хочу забрать себе все твои вещи.

Ты закатываешь глаза.

– Просто открой его.

Вообще-то я знаю, что внутри. Портрет наших родителей, и сейчас мне, честно говоря, вовсе не хочется их видеть. Даже на картинке. Но я все-таки открываю медальон и замираю:

– Где ты ее взяла?..

– После того, как ты... натворила то, что натворила, я захотела посмотреть, где именно ты совершила свое прегрешение. И заметила, как что-то блестит у тебя под кроватью. – Ты улыбаешься и указываешь пальцем на осколок звезды у меня в руке. Похоже, Смерть забрала не все.

– Фиона, да что мне с ней делать?..

Ты тяжело вздыхаешь и манишь меня присесть рядом.

– Я безумно, безумно рада, что мне досталась сестра, способная достучаться до ада и рая, лишь бы вернуть меня к жизни. Я жалею, что скверно отреагировала поначалу, что не связалась с тобой раньше. Этот последний год, что мы провели вместе – ты, я, Джонатан и девочки, – был... – ты снова вздыхаешь. – Пожалуй, лучшим в моей жизни. И подарила его мне ты. Дала шанс стать матерью Лазури и Ризы. Отбила время, которое я смогла провести с Джонатаном и с тобой, – ты крепко и искренне сжимаешь мое запястье. – За меня ты отдала огромный кусок своей жизни, но в этот раз, Сэйка, я ухожу насовсем. И уже не вернусь. Так что, пожалуйста, возьми эту звезду и используй как источник для заклинаний. Путешествуй по миру, пиши музыку, отыщи свою любовь... – по твоим щекам текут слезы, капают прямо на рубашку. – Прошу тебя, когда я умру, не умирай вместе со мной.

– Фиона, – судорожно всхлипываю я, – а что же мне делать, когда тебя не станет? С кем поговорить о своей жизни? У меня ведь нет никого.

– Значит, говори со мной. Пиши мне письма. Разговаривай со мной мысленно. Ты – моя сестра, и наши души навеки останутся сплетенными – и в этой жизни, и в последующей. Говори со мной. Я тебя услышу.

* * *

«Я слышу тебя».

«Все это время я слышала тебя».

«И теперь я спрашиваю тебя, Сэйка... ты готова уйти со мной? Хочешь, чтобы мы снова воссоединились?»

Вокруг темно, но твой голос – это свет, это воздух, и именно он не дает мне утонуть во мраке.

Я хочу этого больше, чем дышать. Больше еды, воды, всякой радости мне нужно, чтобы мы были вместе. Фиона, ты – моя жизненная ось. Моя кровь. Ты – то, что связывает меня с этим миром.

Но я не готова присоединиться к тебе, сестренка. Не могу. Не сейчас. Пока еще нет.

Я не вижу тебя, но чувствую твою любовь, твою радость, твою гордость, и она жжет мне грудь.

«Раз так, ты должна кое-что сделать, Сэй. Подними руки».

* * *

Вокруг темно. Вытянутые над головой руки окончательно занемели. Стоит шевельнуться, как спина и шея откликаются болью. Как только я наконец-то опускаю руки, под пальцами оказывается плотный мех. Я слышу чей-то хриплый стон, чьи-то сильные руки обхватывают меня покрепче, кто-то сдавленно ругается от боли.

Я не могу пошевелиться, даже дышать получается так себе. Каждый вдох дается с неимоверным трудом.

Нужен хоть какой-то свет, чтобы разглядеть...

Моя ладонь неожиданно озаряется сиянием, и оно разгоняет тьму. Кровь в жилах кажется раскаленной. Я вожу рукой из стороны в сторону и обнаруживаю Фрэнка, лежащего рядом. Его глаза закрыты, но он дышит.

– Фрэнк, ты живой?

Он неразборчиво ворчит и кивает.

А я изумленно смотрю на светящуюся руку. Как это у меня вышло?..

Откуда-то сверху доносятся приглушенные голоса – кто-то зовет нас с Фрэнком по именам. Я поднимаю сияющую ладонь повыше, оглядывая обломки – они явно были зачарованы. Деревянные доски, стекло, обломки – все это сложилось в защитный купол, закрывающий нас.

Я встаю на ноги – спина болезненно хрустит. Голоса слышатся снова, и я откликаюсь:

– Мы здесь! Мы здесь, внизу!

Застывшие обломки над нашими головами со скрежетом расходятся в стороны. Сквозь пробоину доносится приглушенный голос Оливии:

– Что за чертовщина? Как так вышло?

– Понятия не имею, – раздается голос Хильды.

Сумрак под куполом рассекают лучи солнца, и первое, что я вижу, – лицо Оли.

– Ох, – она облегченно выдыхает и смеется, хотя ее глаза блестят от слез. – Держись там, сестренка, сейчас мы тебя вытащим. Фрэнк с тобой?

Я оглядываюсь на Фрэнка, валяющегося на куче обломков.

– Да, он здесь. Живой. Мы уцелели.

* * *

Вытаскивают нас быстро – пробив дыру в странном куполе, Оли и Хильда залетают вниз прямо на метлах. И, разглядев меня, вздрагивают и переглядываются.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего, – Оли обнимает меня, – мы просто очень рады, что вы оба целы.

В шесть рук мы кое-как устраиваем Фрэнка на метле Хильды, чтобы она смогла доставить его наверх. Я сажусь за спиной Оливии, и мы вылетаем из дыры. Ураган прошел, и нас встречает прохладное утреннее небо.

Я гляжу вниз, на дом – вернее, на место, где он стоял. От Ясеневых садов ничего не осталось – только крохотный купол из досок и обломков, под которым находились мы с Фрэнком.

– Как так вышло? – спрашиваю я.

– А ты хочешь сказать, что не знаешь? – оглядывается Оли через плечо.

Я трясу головой.

Мы спускаемся на землю и слезаем с метел. Все остальные сбегаются к нам, но резко останавливаются, глядя на меня. Таращатся на мою грудь.

– Ох, ничего себе... – Иветта закрывает рот рукой.

Я наконец-то смотрю на себя – и едва не оседаю на землю, но Оли успевает меня поймать.

– Что это такое? – я в панике хлопаю себя по груди. – Снимите это с меня!

– Сэйка, сестренка, все в порядке, – успокаивает меня Оливия, ласково придерживая. – Дыши.

Я глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и снова опускаю глаза. Звезда вплавилась прямо в мою грудь, ленточки обугленной темной кожи опутывают ее, как жженая паутина. Жуткое зрелище.

– Ты теперь в десятки раз интереснее стала, – замечает Мороуз.

– Как самочувствие? – спрашивает Мерри.

– Да ничего, – отвечаю я дрожащим голосом. – Сойдет. А вот Фрэнк... – я оглядываюсь в поисках Хильды – та сидит рядом с Фрэнком, лежащим на траве. Он уже пришел в себя и теперь силится встать, так что я подхожу ближе и, опустившись на колени, приглаживаю его взъерошенную гриву.

– Фрэнк, ты нас слышишь?

– Со мной все хорошо, – бурчит он, а затем поднимает на меня глаза. – Ты спасла меня. Спасибо. Как я могу тебе отплатить?

– Не нужно никак отплачивать, ведь сначала-то ты спас меня, и...

– Ну, хотя бы скажи, как тебя зовут, чтобы я смог поблагодарить как положено, – улыбается он.

А у меня леденеют руки. Я оглядываюсь на остальных, собравшихся вокруг, – видно, что и они безмерно огорчены, – и с грустной улыбкой оборачиваюсь к Фрэнку:

– Меня зовут Сэйка.

– Какое чудесное имя! – Фрэнк улыбается Хильде. – И ты меня тоже спасла. И там была еще одна женщина... Ах, вот, – он замечает Оли. – Вы все мне помогли, и я не знаю, как вас отблагодарить.

– Нет, – Оливия опускается с ним рядом на колени. – Нет, Фрэнк, это мы не знаем, как тебя отблагодарить. – Я вижу, что она готова расплакаться, но изо всех сил сдерживается. Тяжело вздохнув, она оглядывается на останки дома.

– Он жив, – говорит она нам. – И цел. А все остальное неважно.

– Но разум Фрэнка... – начинает Иветта. Оли протягивает руку, и фея устраивается у нее на ладони. – Что же нам теперь делать?

– Такова цена, которую ему пришлось заплатить, – Оли снова вздыхает. – И с этим совершенно ничего не поделаешь. Сосредоточимся на том, что в наших силах. А мы способны на многое, – она смотрит на развалины Ясеневых садов. – И, если собираемся восстановить дом, откладывать не стоит.

– Оли права, – Хильда поднимается на ноги. – Мы справились. Выжили. А теперь за работу.

– Эй, секундочку, а как мы будем это все восстанавливать без посторонней помощи? – подает голос Мороуз.

– Обойдемся парочкой ведьм, феей света и кое-какими херувимами, – Оливия ерошит его мокрые волосы. – Давайте-ка осмотрим развалины и выясним, не уцелело ли хоть что-нибудь.

Они направляются к дому, и я тоже кое-как встаю, но ноги едва держат.

– Сэйка, – Оли подходит ко мне. – Останься и пригляди за Фрэнком.

– Я хочу...

– Так, если ты сейчас скажешь слово «помочь», клянусь Филом, я...

– Ладно, ладно, – усмехаюсь я.

– Я рада, что ты жива.

– Знаешь, я тоже. И что ты не пострадала – очень хорошо, – я глажу ее по руке, – и да, прости меня. Больше никаких секретов.

– Безусловно, – она кивает и смотрит на мою макушку. – Тогда я тебе сразу скажу: такая белизна меня ничуть не напрягает.

– Ты о чем? – я ощупываю щетинистую макушку. Оли оглядывается, находит в траве осколок зеркала, поднимает его и протягивает мне – и я вижу свое отражение.

Мои волосы, брови и ресницы стали белыми, как снег. Я поднимаю взгляд – Оли склоняет голову набок и усмехается.

– Знаешь, честно говоря, мне это даже в каком-то смысле нравится... – заметив, с каким лицом я продолжаю себя разглядывать, она торопливо убирает осколок. – Все в порядке, Сэйка. Ты здесь. Ты жива. Ты отлично справилась.

Я вздыхаю и улыбаюсь, а затем Оли уходит исследовать развалины.

А Фрэнк так и сидит рядом со мной, простодушно улыбаясь:

– Так вы сестры? А какие разные, никогда бы не подумал...

– Ну, мы названые сестрички, а вообще-то подруги, – я оглядываюсь, и он понимающе кивает: дескать, и не такое бывает. Я устраиваюсь рядом с ним на влажной траве и пристраиваю голову ему на плечо. – Знаешь, а у тебя есть возлюбленная.

– Правда? – моргает он.

– Правда. Ее зовут Кайя. И она – одна из самых красивых ведьм, что я видела.

Эпилог

Год спустя

Некоторое время меня мучила совесть за то, что весь прошедший год я тебе ни разу не написала, Фи. Мне казалось, что я совершаю тяжкий грех, не включая тебя в свою повседневную жизнь. Но, по сути, мы ведь с тобой никогда не расстаемся, Фи.

Ты занимаешь мои мысли. Твое отсутствие формирует мою жизнь. А мои воспоминания о тебе становятся основой моих действий.

Я думаю о тебе, когда готовлю утром завтрак. Или когда сижу на веранде и пью чай. Или когда Хильда в очередной раз наряжает меня, или когда мы дурачимся с Иветтой и херувимами. Иногда оттого, что я представляю твою реакцию или твой ответ, сердце глухо ноет, – а это придает мне сил жить полной жизнью.

Я непременно исполню последнее из данных тебе обещаний. Буду жить. Буду путешествовать. Буду писать музыку и играть. И буду знакомить тебя с нашей названой сестрой – Оливией. Помнишь, я рассказывала тебе о близнецах-херувимах, о том, что их было трое и теперь двое оплакивают одного? Что тот третий согревал сердца и придавал сил своим братьям? Так вот, мне иногда кажется, что Оли – как раз такая. Вы бы с ней точно нашли общий язык и подходящие для искательниц приключений развлечения...

Я буду терпеливо ждать нашего воссоединения, Фиона, – так, как жду очередного утра. И если твоя небесная тропа пересечется с тропинкой Фрэнка, или Фила, или даже Игнация, прошу тебя, крепко обними и поцелуй их за меня. И передай, что я жду встречи и с ними тоже.

А сейчас я сижу на веранде, на тех самых качелях, и пурпурные небеса постепенно светлеют, и первые лучи рассветного солнца касаются моего лица. А рядом сидит Оли с газетой в руках.

– Смотри, что Мороуз притащил из города вчера вечером. Рекламу-то напечатали!

Она показывает мне последнюю страницу, и я вижу результат нашей работы. И с улыбкой зачитываю вслух текст:

– «Потеря близких – это всегда больно, а порой и страшно. Но вы можете взять эту боль и обратить ее в нечто прекрасное. Если вы пожелаете провести церемонию высадки праха в самом крупном дендрарии-заповеднике нашей страны, приезжайте в недавно восстановленный Дом Фрэнка (прежде известный как Ясеневые сады). Он располагается совсем недалеко от конечной станции железной дороги (если лететь на метле!). Как только увидите ярко-красную дверь, знайте – вот вы и дома. Просто позвоните в колокольчик и...»

– «...и попросите позвать Оливию».

Я поднимаю глаза – она улыбается от уха до уха.

– Мы, пожалуй, прямо-таки выше головы прыгнули, сестренка. И реклама напечатана, и дендрарий стоит – не колышется, и дом стал даже лучше прежнего.

Я болтаю ногами, раскачивая качели.

– Не знаю, мне кажется, что качели как-то нехорошо поскрипывают... Ты ничего не слышишь?

– Ой, да кончай дурачиться!

– Ну что? – смеюсь я. – Мало ли, может, ты их не совсем правильно установила... – и уворачиваюсь, потому что Оли пытается огреть меня по голове газетой, а потом, приложив руку к груди, торжественно произношу: – Ты отлично поработала, капитан Оливия.

– Спасибо.

Я откидываюсь на спинку качелей и закрываю глаза. Качели мягко покачиваются, убаюкивая меня. Оливия выразительно шуршит газетой. Потом спрашивает:

– У нас сегодня церемония. Может, хватит уже валяться?

– Еще чуть-чуть, – отвечаю я и поднимаю веки. И улыбаюсь, глядя на проблески солнца над горами. – Я жду рассвета.

Благодарности

Ни одной большой цели не достичь в одиночку. Множество людей помогло «Дому Фрэнка» превратиться из шальной идеи, пришедшей мне в голову перед сном, в красивую книгу, которую вы держите в руках. И теперь я хочу поблагодарить всех этих людей.

Эта книга не родилась бы, если бы не моя сестра Доминик. Она предоставила мне место, где я смогла отгоревать и исцелиться, когда не стало нашей матери. Пережитые в течение тех недель глубокие чувства и посетившие меня мысли в итоге вылились на бумагу. Без поддержки и любви Доминик «Дом Фрэнка» не добрался бы до финиша. А еще я очень благодарна ее лучшей подруге Ширр Джозеф, подталкивавшей меня закончить работу над рукописью до того, как истечет срок приема заявок на Питчфест.

Мой светлый критик и просто невероятный соратник Руби Янг помогла «Дому Фрэнка» засиять в разы ярче. Она первой читала рукопись, подбадривала и помогала с редактированием спорных моментов. Все наши совместные писательские и редакторские экзерсисы привели нас в сегодняшний день, и я благодарна за то, что у меня есть такая подруга.

Мишель Рестрепо-Оказио, пожалуй, одна из моих самых давних подруг и преданнейших поклонниц. Это она разожгла во мне жажду следовать за мечтой и стать писателем. Ее энтузиазм, ее вклад настолько ценны, что и словами не передать. Она понимает меня. Она будет сидеть и слушать, как я пересказываю ей целый книжный цикл от начала и до конца (без шуток, мы много раз так делали). Она – самый ценный мой товарищ, и, не будь ее, «Дом Фрэнка» вряд ли увидел бы свет.

Еще я хотела бы поблагодарить своих доверенных бета-ридеров: ваша обратная связь и поддержка еще со времен первого черновика романа помогли мне гораздо больше, чем вы думаете.

И огромное, просто огромнейшее спасибо я хотела бы сказать Ребекке Торн. Благодаря ее постам в интернете я узнала о «Биндери» и набралась храбрости отослать туда заявку. Ребекка просто кладезь полезной информации, и я ей очень признательна. А еще я хотела бы отметить подругу по перу Келси Гонзалес: она – истинный монстр составления питчинговых заявок, в то время как я в жизни не написала ни одной. И я благодарна ей за то, что она нашла время помочь мне.

А еще я хочу выразить бессчетный раз свою безмерную благодарность Джейсену Хедли – вот уж кого я, наверное, уже утомила. Я видела его посты в Сети и думала – как же забавно и понятно он умеет доносить информацию! Но мне и в самом фантасмагорическом сне не пригрезилось бы, что он обнаружит «Дом Фрэнка» среди «самотека» и будет до слез тронут. Я очень счастлива, что эта работа нашла в его душе отклик, и благодарна за то, что именно «Дом Фрэнка» стал для Джейсена первой официальной публикацией.

Я благодарна «Биндери» и его основателям, Мэтту Кэйю и Меган Харви, за то, что они организуют Питчфест и позволяют недопредставленным писателям вроде меня получить шанс в борьбе за место под солнцем в издательской индустрии.

И еще одна моя горячая благодарность партнерам «Биндери» по издательскому делу, компании «Герл Фрайдей» за их прекрасную редакторскую работу. Джон Рейес, работавший над моей книгой, – золото, а не редактор, и именно благодаря его замечаниям и поддержке «Дом Фрэнка» предстал перед читателями во всей красе. Также хочу отметить Барри Бланкеншипа, художника, работавшего над оригинальной обложкой, и Шарлотту Стрик, буквально кожей прочувствовавшую всю суть «Дома Фрэнка» и придумавшую совершенно восхитительный дизайн для первого издания книги.

Ну и, конечно же, огромное спасибо всем, кто так или иначе поучаствовал в создании этой небольшой истории о ведьмах и скорби, кто писал о ней в Сети или рассказывал друзьям. Благодаря вам мой литературный путь ощущался чуточку более реальным. Спасибо вам. Уверена, моя мать гордилась бы нами, увидев, как далеко мы прошли по этой дороге. Но это только начало.

Отдельное спасибо

Эта книга ни за что не увидела бы свет без поддержки сообщества «Изекат Пресс», и отдельные благодарности всем членам «Лионбрайан».