Name: Новая фантастика 2026. Антология №10
ISBN: 978-5-17-187874-0

Новая фантастика 2026
Антология № 10

Вы держите в руках десятый, юбилейный сборник фантастических рассказов, собранных под знаменем премии «Новая фантастика». Эта книга – не просто коллекция ярких историй: она подводит итог десятилетней работы, в ходе которой открываются новые имена и прокладываются пути в неизведанные миры воображения!

В результате получилась своего рода капсула времени: сборник объединяет рассказы, которые не только отражают актуальные тенденции современной фантастики, но и намечают ее будущие горизонты. Ведь в честь юбилея мы пригласили в сборник победителей прошлых лет и попросили их представить читателю позитивный образ будущего. Своим видением этой темы также поделился признанный мэтр жанра Сергей Лукьяненко.

Каждый текст – это приглашение отправиться в путешествие: заглянуть в альтернативные реальности, задуматься о судьбах человечества, испытать новые эмоции и, возможно, увидеть привычные веши под неожиданным углом.

Приятного чтения!

Предисловие

Перед вами – десятый, юбилейный сборник фантастических рассказов, собранных под знаменем премии «Новая фантастика». Эта книга – не просто коллекция ярких историй: она подводит итог десятилетней работы, в ходе которой мы вместе с вами открывали новые имена и прокладывали пути в неизведанные миры воображения.

В далеком уже 2016 году клубы «Настоящий писатель» и «Бумажный слон» замахнулись на создание самой крупной премии для начинающих русскоязычных фантастов. Главной целью было создать трамплин в карьеру для талантливых начинающих авторов отечественной фантастики.

После длительного изучения существующих конкурсов, за образец был взят один из самых эффективных конкурсов в мире, с точки зрения создания новых имен в фантастике – «Писатели Будущего» (Writers of the Future), основанный еще в далеком 1983 году писателем и философом Л. Роном Хаббардом. Будучи одним из самых читаемых авторов США первой половины ХХ века, Хаббард знал, как трудно бывает пробиться в профессию, и хотел поддержать достойных новичков. Решением стал конкурс фантастического рассказа для начинающих авторов, который поддержали коллеги и старые друзья писателя – Роберт Хайнлайн, Рэй Бредбери и Роджер Желязны.

Данный конкурс существует до сих пор, в жюри одни легенды фантастики сменяются другими, а число победителей, которые получили тот самый билет в профессию, к 2019 году превысило 150 человек. Конкурс помог зажечь такие звезды как: Дэйв Вулвертон, Роберт Рид, и Нина Кирики Хоффман.

Организаторы «Новой фантастики» былы уверены, что среди русскоговорящих авторов никак не меньше талантливых фантастов, чем среди англоязычных! Поэтому, взяв все лучшее из проверенного конкурса, мы адаптировали его к русской действительности. Идея нашла отклик у русских фантастов, и жюри первого сезона состояло из звезд жанра. Начинающие авторы тоже не обошли идею стороной, и в первый же год на конкурс было прислано почти 800 работ.

За следующие годы в жюри конкурса входили руководители ведущих издательств и выдающиеся фантасты, включая мэтра советской и российской фантастики Василия Васильевича Головачева.

За последние 5 лет премия получила ряд важных признаний от общественных и государственных организаций, включая награду «Пушкинской премии» в номинации «Лучшая литературная премия в России» 2022 года!

На сегодня участниками конкурса стали более 7 000 авторов со всего мира. Каждый из них принёс в конкурс частицу своего вдохновения, смелости и творческой энергии. Разнообразие идей, подходов и стилей поразительно – от философской фантастики до динамичных космических приключений, от тонких психологических этюдов до масштабных техноутопий, от героического фэнтези до мрачных историй на грани ужасов.

Мы гордимся тем, что премия стала настоящей стартовой площадкой для молодых талантов. Более 70 победителей получили возможность не просто увидеть свои тексты опубликованными в ежегодном сборнике, но и сделать первый уверенный шаг в профессиональной литературной карьере. Многие из них уже завоевали признание читателей, выпустили собственные книги и продолжают радовать нас новыми произведениями.

Этот сборник – своего рода капсула времени. В нём собраны рассказы, которые не только отражают актуальные тенденции современной фантастики, но и намечают её будущие горизонты. В этом году мы пригласили в сборник победителей прошлых лет, и попросили их представить читателю позитивный образ будущего. Каждый текст – это приглашение отправиться в путешествие: заглянуть в альтернативные реальности, задуматься о судьбах человечества, испытать новые эмоции и, возможно, увидеть привычные вещи под неожиданным углом.

Благодарим всех авторов, жюри, читателей и партнёров премии за то, что эти десять лет были наполнены вдохновением, дискуссиями и верой в силу художественного слова. Особая признательность – вам, дорогие читатели: без вашего интереса и поддержки «Новая фантастика» не смогла бы стать тем явлением, которым она является сегодня.

Пусть эти истории подарят вам часы увлекательного чтения, заставят задуматься и мечтать. Ведь именно в этом – в способности мечтать и делиться мечтами – заключается подлинная магия литературы.

Добро пожаловать в мир «Новой фантастики»!

Оргкомитет премии «Новая фантастика»

Сергей Лукьяненко
Дураки и дороги

Кондратьев был высоким, грузным, загорелым дочерна – настоящий рабочий человек, проводящий дни напролет под палящим солнцем, ветром и дождем. Не верилось, что он – начальник Трассы на участке Москва-Калуга, скорее казалось, что Кондратьев только что вылез из-за рычагов грейдера или скрепера. Защитного цвета бриджи и расстегнутая цветастая рубаха на нем смотрелись солидно, будто генеральская форма.

Колков рядом с Кондратьевым выглядел неубедительно. Тощий, сутулый, бледнокожий, в старомодных очках, в слишком жарком для лета костюме – типичный кабинетный ученый. Собственно говоря, им он и был.

– С самого начала знал, что ерунда получится, – сказал Кондратьев, вытирая пот со лба. В голосе Кондратьева было не то чтобы удовлетворение, но легкое торжество. – Но такого даже я не ожидал. Можете объяснить, профессор?

– Я не профессор, – привычно возразил Колков, поправляя очки. – Разбираться надо...

– Так разбирайтесь.

Они стояли на выжженном солнцем поле, рядом с ровной черной лентой Трассы. Две полосы в каждую сторону, прямая будто стрела и ровная как стол, Трасса казалась сделанной из хорошего асфальта. На большем участке так и было, но вот этот участок, экспериментальный, к асфальту не имел никакого отношения. Никакой строительной техники поблизости не наблюдалось, как и вообще следов человека. Лента дороги тоже была пуста. Даже внедорожник Кондратьева, на котором они приехали, стоял в сторонке. Одуревший от жары кузнечик выпрыгнул на ленту дороги, замер на секунду – и вдруг резко отпрыгнул назад.

– Даже безмозглым насекомым ваша дорога не нравится, – сказал Кондратьев. Теперь удовлетворение в его голосе было явным.

– Хорошая дорога, – рассеянно сказал Колков. – А кузнечик... все правильно. Дорога насекомых и прочих мелких животных отпугивает. Чтобы меньше погибали, не пачкали ветровые стекла...

– Гуманизм, – насмешливо сказал Кондратьев. – Ясно. И куда нас завел ваш гуманизм? А завел он нас в... – начальник Трассы выразительно замолчал, глядя вперед.

Впереди дорога внезапно начинала углубляться в поле. Вначале возникала колея, потом резкий спуск, стены которого облицовывала та же самая черная масса, из которой состояла дорога. Потом спуск окончательно заглублялся, и дорога ныряла в туннель. Черный провал уходил куда-то вглубь.

– Дорога вновь выходит из-под земли через десять километров, – сказал Кондратьев с тоской в голосе. – Вы понимаете, что сотворили? Десятикилометровый туннель. Не въехать, не выехать.

– Тут и не предусматривались никакие съезды, – возразил Колков. – Места пустынные, деревеньки и то в стороне.

– Сейчас нет, а завтра – да. Ну, а водителям что за радость? Ехали, пейзажем любовались, вдруг дорога ныряет в туннель на десять километров! Вы понимаете, что это вопрос безопасности?

Колков кивнул. Присел на обочине, достал похожий на телефон приборчик, прижал к покрытию дороги. Экран прибора засветился зеленым, появились какие-то строчки сообщений, но Колков не стал их читать.

– Все в порядке, – сказал он. – Наноботы функционируют, дорога рапортует об исправном состоянии. Надо разбираться.

Кондратьев несколько мгновений смотрел на Колкова сверху, потом вздохнул и присел на дорогу. Спросил более миролюбиво:

– Слушай, почему она называется самодвижущейся?

– Потому что сама движется, – сказал Колков, – сама себя строит. Перочинным ножиком он с заметным трудом отковырял от дороги крошечный кусочек покрытия. Бросил в стеклянный флакон, закупорил. Потряс флакон, посмотрел на свет. Спрятал в карман.

Кондратьев с сомнением посмотрел на Колкова и сказал:

– Строила сама, а сносить будем мы. К чертовой матери. И строить обычным образом.

– Из-за туннеля – срывать сто шестьдесят километров дороги? – поразился Колков.

Кондратьев насмешливо посмотрел на него.

– Ты меня за дурака-то не считай. Что такое твоя «самодвижущаяся дорога»? Нет, не отвечай, сам скажу. Колония наноботов. Задана начальная и конечная точка пути. Задана ширина дороги, допустимые уклоны и повороты. А дальше наноботы начинают питаться солнечным светом и перерабатывать грунт в дорожное полотно.

– Не совсем так. Полотно – и есть наноботы. Они сцепляются между собой, образуют дорогу и впадают в спячку. Только когда дорога повреждается, они просыпаются и восстанавливают ее. Никакого ремонта, никакого ухода – дорога вечная... – Колков пристально посмотрел на Кондратьева. – Так вот что вам не нравится? Такие дороги вас без работы оставят?

Он ковырнул пальцем дорогу. Щербинка в покрытии на глазах заплывала, затягивалась.

– Дурак ты, – беззлобно сказал Кондратьев. – На мой век работы хватит. Лучше скажи, как управляются наноботы? Есть центральный компьютер?

– Нет. Она сама по себе компьютер. Каждый нанобот – крошечный элемент системы. Чем длиннее дорога, тем больше вычислительная мощность.

– Вот, – кивнул Кондратьев. – Ты, дорогой профессор...

– Я не...

– Создал...

– Не я один...

– Саморазвивающийся живой организм. Пока вы на полигоне строили трассы – все было в порядке. Ваша дорога не была слишком уж умной. А тут – сто шестьдесят километров широкого полотна. Тут вычислительная мощность выше любого суперкомпьютера, верно? Ну поздравляю, дорогой профессор, вы создали монстра! Он хочет жить и расти. Забетонировать всю Землю, превратить ее в ровный шарик. Вот потому твоя дорога и нырнула в глубину. Спряталась, понимаешь? Может, она сейчас туннели повсюду роет.

– Не может такого быть, – упрямо сказал Колков. – Вы словно старых фильмов ужасов насмотрелись. Если соединить миллион калькуляторов, они разумными не станут. Да, это компьютер, но он неразумный, он лишь выполняет программу – проложить Трассу от Москвы до Калуги.

– Объясни, зачем дорога нырнула под землю?

Колков молчал.

– Доставай свою ампулу, – жестко сказал Кондратьев. – Давай, не тяни. У меня в Калуге бабушка, между прочим, я тебе не позволю бабушку заасфальтировать.

Колков достал из кармана пиджака металлическую коробочку. Открыл – внутри лежала стеклянная ампула с тягучей красной жидкостью.

– Выключай, – сказал Кондратьев. – Бей ампулу, выключай дорогу.

– Она же в пыль рассыплется. Весь труд насмарку! Дорога ведь остановилась, она никуда за разрешенные границы не вышла, ничего не испортила!

Кондратьев встал, огляделся. Решил:

– У тебя полчаса. Сможешь мне убедительно объяснить, почему твои наноботы решили в шахтеры податься – оставим дорогу. Нет – уничтожим.

Колков тоже встал. Снял очки, протер, спрятал в карман. Снова достал и водрузил на нос. Возмущенно сказал:

– Это так не делается. Надо извлекать из наноботов логи их действий, находить цепочки принятия решений. Процесс на несколько недель как минимум. Но я вас уверяю, внутренняя логика наноботов не позволит им причинить вред людям. Это жесточайшее правило, уверяю вас, оно прошито на физическом уровне...

– Двадцать девять минут, – сказал Кондратьев.

Колков вздохнул. Перешел дорогу, посмотрел в отверстие туннеля. Спросил:

– Что там внутри?

– Туннель. Залегает на глубине семь метров. Мы послали в него дроны, потом добровольцы прошли пешком. Даже вентиляционные отверстия пробиты и светящиеся полосы на потолке есть.

– Вот видите, дорога исправна!

– Двадцать семь минут. Причина?

– Здесь нет заповедников? Какие-нибудь гнездовья редких птиц... дорога запрограммирована оберегать природу...

– Да ты что, – возмутился Кондратьев. – Нам зеленые и так плешь проели, каждый метр проверяли, ко всему придирались! Ничего там нет, только комары и лягушки. Двадцать шесть минут.

– Возможно, дороге не хватало каких-то микроэлементов для строительства, – вслух предположил Колков. – И она решила их добыть...

– А в остальных местах хватало?

– Да, вы правы, ничего редкого ей не требуется... – Колков сник и покачал головой. – Нет, это локальная проблема, я уверен.

– Нам не нужны локальные проблемы, – сказал Кондратьев. – Стране нужно стабильное развитие. Сами знаете, у России всегда было две беды – дураки и дороги. Не знаю как с дураками, а вот с дорогами мы ситуацию исправим. И взбесившиеся наноботы, пусть даже они строят быстро и дешево, нам не нужны. Так что...

– Проблема локальная, – повторил Колков. – Пойдемте! Надо посмотреть, что над туннелем!

– Да ничего там нет! Поля, перелески, пара заброшенных сел. Трасса скоростная, ее проектировали в обход населенных пунктов... – Кондратьев махнул рукой. – Хорошо. Садись в машину, проедем немного. Может и впрямь...

В машине, неторопливо и упрямо движущейся по разбитому проселку, Кондратьев сказал:

– Я подумал – в твоих словах есть резон. Рядом деревенька. Три развалюхи, две халупы... Никто там жить не должен, мы проверяли. А вдруг кто-нибудь поселился?

Из кустов впереди вдруг выпрыгнул линялый серый заяц, скачками пересек проселок, бросился в лесок. Машина вильнула, притормаживая, снова вернулась на колею.

– Развелось косых, – сказал Кондратьев беззлобно. – Однажды сбил одного, не заметил, и машина не среагировала. Прямо заповедник, зеленым на радость... Нынче этих любителей возвращения к природе – полным-полно. У меня родная дочь с семьей в селе поселилась, представляешь? Коз растят, сыр какой-то вонючий делают, сено вручную косят... Вдруг и тут какие-нибудь натуралисты решили возрождать село, вести экологически правильную жизнь. Могла твоя дорога в такой ситуации уйти под землю?

– Могла, – сказал Колков, поразмыслив. – Интересы людей превыше всего. Дорога ведь не могла связаться с нами и объяснить проблему. Наноботы обнаружили присутствие людей и приняли решение их не беспокоить... вполне возможно!

– Если там и впрямь кто поселился – лично мерзавцев выгоню, – сказал Кондратьев. – Повсюду же плакаты, зона строительства обозначена...

Он остановил машину на околице деревни. Выглядело то и впрямь безрадостно. Уцелело лишь несколько старых, будто из кинохроники прошлого века бревенчатых дома, серых и трухлявых, покосившихся и осевших на углы. Коровник или хлев, более современный, из белого силикатного кирпича, но развалившийся даже сильнее, чем жилые дома. И множество совсем уж разрушившихся, заросших бурьяном, превращающихся в земляные холмики развалюх.

– Село неперспективное, давно заброшенное, исторической ценности не представляет, – выпрыгивая из внедорожника сказал Кондратьев. – Людей... людей тоже не наблюдаю.

Колков осмотрелся. Заглянул в один из домов – дверь давно слетела с петель. В другой – там дверь была заколочена, но окна давно лишились и стекол, и рам, ученый заглянул в один из провалов. Пол внутри местами провалился, местами топорщился гнилыми скособоченными досками.

– Жуть какая, – сказал он. – Как будто в прошлое попал. Да, нет здесь никого и не было уже давно.

– Все-таки почему дорога самодвижущаяся? – неожиданно спросил Кондратьев. – Ты со словами аккуратен, назвал бы самостроящейся – я бы понял.

Колков вздохнул.

– Это из старой фантастики. В детстве читал, очень понравилось. Там дороги действительно двигались. Можно было встать на дорогу в Москве и уехать в Тверь. Или в Пекин. Мне всегда казалось, что это красиво. Даже не красиво – правильно.

– Но твоя дорога не движется.

– Когда строится – ползет. Может быть, когда-нибудь сделаем и по-настоящему движущейся. Встал и поехал.

– Долго будет ехать, до Пекина-то.

– Дорога в тысячу ли начинается с первого шага, – Колков посмотрел на Кондратьева, виновато и стеснительно. – Вы поймите, тут же не в дороге дело, а в дураках.

– Чего? – удивился Кондратьев.

– Человечеству всегда требуются дураки. Никто и никогда с этим ничего поделать не мог. Какие угодно машины делай, как хочешь все автоматизируй, но всегда остается множество скучного, монотонного, нудного труда. Труда для дураков. Копать землю, возить бетон, насыпать гравий, раскатывать асфальт взад-вперед. Можно человека посадить в кабину с кондиционером и телевизором, платить ему хорошие деньги, только все равно его работа останется скучной и неинтересной. И перспективы в ней нет.

– Я сам на бульдозере начинал работать, – сказал Кондратьев. На его лице напряглись желваки.

– Но не остались же? Скучно вам стало, роста захотелось. Не просто денег или уважения, а роста, развития. Но всем в начальство не выйти. Нужны простые работяги для малоквалифицированного труда. Кто-то будет книжки после работы читать, кто-то рыбу ловить, кто-то пиво пить, но работа у них все равно будет однообразная. И вот это беда похуже дорог. Наши наноботы – они на себя берут как раз скучную работу. Они машины, им не скучно. Запустим такие дороги по всей стране – миллионы людей от нее освободятся.

– Ну и куда пойдут? В геноме ковыряться, наноботов проектировать? Это не каждому дано.

– Работа найдется, – убежденно сказал Колков. – Настоящая, творческая. Раньше девяносто процентов людей растили зерно и пасли стада. Сейчас пять процентов населения всю Землю едой обеспечивают. И в строительстве то же самое. Еще будем с улыбой вспоминать, как на стройках тысячи людей работали. Вон, у нас вся Вселенная вокруг – неужели не найдем, чем заняться?

Кондратьев захохотал.

– Да ты, дорогой профессор, и впрямь старой фантастики начитался. Думаешь, если предложить бульдозеристу лететь на Марс, сады там разводить, он согласится?

– А вы спрашивали? – с вызовом ответил Колков.

Кондратьев замолчал. Кивнул:

– Хорошо, не буду спорить. Только главного это не отменяет – твои наноботы делают непонятные вещи, значит использовать их преждевременно и опасно. Время вышло. Поехали к Трассе, будем их выключать.

Колков сразу как-то обмяк, будто его самого выключили. Кивнул. Достал из кармана контейнер с ампулой, разблокировал касанием пальца, протянул Кондратьеву.

– Лучше вы. У меня... рука не поднимется.

Кондратьев с пониманием кивнул. Они стояли среди развалин, теплый летний ветерок обдувал их лица.

– Как по мне – пусть бы Трасса тут и шла под землей, – сказал Кондратьев. – Я вообще отсюда родом. Ну, не сам я, прадед тут жил. Когда-то тут и села были большие... сто лет назад...

– А потом что?

– Потом война. В школе не учился, что ли? Тут была Калужская наступательная операция. Все горело, все разрушено. Толком уже и не возродилось. В каждом селе обелиски стоят, вся земля с прахом перемешана. В детстве ездил сюда с дедом на рыбалку, чуть поглубже копнешь – то осколки... то кости.

– Что ты сказал? – внезапно воскликнул Колков.

Мужчины несколько секунд смотрели друг на друга.

– Да не может быть, – неуверенно сказал Кондратьев.

– Дорога – это машина, – сказал Колков. – Просто огромная неторопливая машина. Твой внедорожник ведь на человека не наедет, верно? Остановится и заглушит мотор. И стену ты им не протаранишь, если все ограничители не сорвешь. И зайца на пути она объехала. Это программная логика, она вложена на заводе, но ко всему еще и адаптируется, развивается в сторону большей безопасности.

– Но тут ведь нет людей... живых людей, – поправился Кондратьев.

– А если она решила, что мертвых тоже надо беречь? – спросил Колков. – Что нам это важно... Постой-ка...

Он двинулся туда, где некогда, похоже, был центр деревеньки. Трудно было назвать это площадью, скорее просто маленькая площадка перед зданием, раньше бывшим поселковым советом или дирекцией совхоза. Здесь росло с десяток старых, выродившихся яблонь, лишь на некоторых завязались редкие зеленые плоды. И еще было что-то грязно-белое, заваленное мусором и заросшее бурьяном в человеческий рост, между деревьями.

Колков, раздвигая руками бурьян, стал пробираться в центр площадки. Кондратьев, помедлив, достал из кармана здоровенный складной нож, выщелкнул лезвие и стал помогать.

Это был обелиск. Простой бетонный обелиск с обломленным навершием, когда-то выкрашенный белым, а сейчас побуревший от грязи. Угадывались слова «Жителям села...» и отдельные буквы из длинного ряда фамилий.

– Очень много одинаковых, – сказал Колков. – Только не разберу... на «Ко...» начинаются... говоришь, отсюда твои предки родом?

– Слишком короткая фамилия, – ответил Кондратьев. – Скорей уж «Колковы».

Они постояли, глядя на обелиск.

– Но это уже ни в какие ворота не лезет, – продолжил Кондратьев. – Если твоя дорога решила обойти заброшенные деревни из-за разрушенного памятника... и останков в земле... это уже не программная логика. Это разум!

Колков молчал.

– Хорошо, – решил Кондратьев. – Дорогу пока не трогаем. Три дня тебе даю, ясно? Снимайте свои логи, товарищи ученые...Трое суток.

Он протянул контейнер с ампулой обратно ученому.

Колков хотел было сказать: «Неделю надо», но неожиданно для себя произнес:

– Спасибо. Мы успеем.

* * *

...Колков приехал в деревню ровно через трое суток. Его автомобиль, маленький городской седан с электромотором, цепляя картером булыжники и проваливаясь в колдобины въехал в центр села, устало остановился рядом со здоровенным внедорожником. Багажник внедорожника был открыт, внутри стояли какие-то банки, мешки с сухой смесью, инструменты. Лежала коса – ручная, старинная на вид, но с рукоятью из пластика «под дерево».

Кондратьев сидел на табуретке перед обелиском. Трава была выкошена, деревья подрезаны. Сколы и выбоины на памятнике исчезли, он был выкрашен яркой белой краской, полыхающей на солнце. Кондратьев аккуратно обводил буквы на обелиске ручным принтером, из которого торчала длинная золотистая проволока. Буквы оживали, наполнялись цветом.

– Копыловы, – сказал Кондратьев, не оборачиваясь. – Вся деревня была Копыловых. Так и звалась – Копылов-ка. Сорок три человека на войну ушли, вернулось двое. Так и кончилась деревня...

Колков кивнул. Неловко переступил с ноги на ногу. Сумка, в которой лежал мешочек цемента и две баночки краски показалась ему нелепой и смешной, он поставил ее на землю.

– Мы проверили логи, – сказал он. – Знаете, дорога... она неразумна, к сожалению... Там на пути встали три машины. Развернули плакаты «Нет насилию над природой!»

– Знаю уже, – буркнул Кондратьев. – Я спутниковые снимки запросил. Зеленые... решили помешать трассе.

Не нашли ничего умнее... Дорога до них доползла, постояла, потом нырнула под землю. Они испугались и дали деру. Тоже мне, бойцы за экологию... Что стоишь-то? Вон оградка, я металл уже зачистил, можешь красить.

– Ага, – обрадовался Колков. – Это легко. Это я могу.

Некоторое время они работали молча.

Потом Кондратьев сказал:

– Я ведь неправ был. Когда про две беды говорил. Дураки и дороги, да. Только одна беда первична, другая вторична. Вот это все... для дороги это не важно.

– Это для нас, – сказал Колков.

– Ага. С дорогами разобрались, разберемся и с дураками. Заметь, это я вовсе не про зеленых... – Кондратьев усмехнулся и посмотрел на Колкова. Ученый неумело, но старательно красил старую чугунную оградку. – А потом, потом можно и на Марс.

Мария Соловьева
Люди одного огня

Тень вертолета на буро-желтых складках тундры становилась все больше, и Полина прислонилась к иллюминатору. Ее долгий выдох затуманил холодное стекло, отразился ароматом земляничной жвачки. Пилот, обернувшись к пассажирам и перекрикивая шум, сообщил, что до посадки осталась минута.

Полина окинула взглядом сидевших вповалку парней и девушек в одинаковых красных штормовках с эмблемой биофака МГУ. На ней была такая же куртка, но все эти люди не из ее группы, и вообще летняя практика на Карском море вместо Черного до сих пор казаласьдурным сном. Успокаивало одно – руководит местным филиалом университетской биостанции легенда российской генетики, почетный академик Алевтина Погосова. Знакомство с ней могло оказаться полезным.

Полина снова глянула в иллюминатор, хмыкнула, и, коснувшись очков, активировала режим бинокля.

Чуть поодаль от посадочной площадки, над которой завис вертолет, стояла странная фигура. Казалось, это местный подросток развлекается – напялил меховую шубу с капюшоном, каких уже не носят цивилизованные люди, взял посох и оседлал полярного волка. Но при ближайшем рассмотрении у подростка обнаружилось лицо старой женщины, а волк стал всего лишь самоедской лайкой, втиснувшейся между колен хозяйки.

Женщина держала ладонь козырьком и щурилась. Зверь ее тоже щурился, но не от солнца. Полина поняла, что пса попросту унесет ветром, если он отлепится от ног человека.

– А, ну да... – проговорила Полина, – остров летающих собак.

В файле сопроводительной информации она читала, что в пятнадцати километрах от биостанции МГУ есть небольшое поселение ненцев, а в соседней бухте за утесом научная база компании «Vita Aeterna». Старуха с собакой вряд ли работала на «Виту», но явно скучала, раз притащилась за пятнадцать километров поглазеть на вертолет.

Пока студенты выгружались, она все так же стояла в стороне, и Полина почти забыла про нее. Вокруг было много другого, заслуживающего внимания. Точнее, немного. Полина недоверчиво разглядывала маленький оранжево-белый барак, упирающийся одним концом в купол диаметром не больше пятнадцати метров. У купола стояла мачта с флажками и антеннами, а чуть поодаль, на полпути между станцией и берегом, вращал лопастями ветряк. Все.

– Чего так тухло-то? – не сдержалась Полина.

– А ты хотела как на Беломорской, чтоб небоскребы, ангары и дендропарк? – хихикнула стоявшая рядом девушка.

Ответить Полина не успела. К студентам, столпившимся возле горы рюкзаков и пластиковых контейнеров, подошла, придерживая пса за загривок, та самая старуха. Под распахнутой шубой виднелась ярко-красная толстовка с кругляшом МГУ.

– Да ладно... – еле слышно пробормоталаПолина.

* * *

Алевтина Погосова любила встречать первокурсников у вертолета в старой шубе и при посохе с набалдашником из черепа песца. По лицам студентов она мгновенно читала, кто из них хоть что-то о ней знает. Среди этих только высокая красотка с роскошными соболиными бровями и капризными губами уставилась в изумлении, остальные почтительно улыбались.

– Торова, нявакх! – громко сказала Алевтина, покосившись на пилота Евсея, который, прихрамывая и ухмыляясь, тащил мимо них в сторону купола тяжелый баул.

Евсей наблюдал это шоу каждый год и шутил, что Алевтина уже совсем стара, раз не в состоянии придумать новое развлечение. А она не спорила. Ей нравилось. На сотом году жизни можно себе позволить какие угодно мелкие удовольствия.

– Торова, Алевтина Ильинична! – нескладно, но старательно прокричали сквозь ветер студенты. Только красотка промолчала, подняла брови, а потом прищурилась и сердито зыркнула по сторонам. Что-то произнесла, судя по губам, поздоровалась, но совсем неслышно. С ней было все ясно. Чужая, раз никто не предупредил.

Алевтина вздохнула. Разрозненные группы у нее бывали, и даже не всегда по окончании практики становились единым целым, но так чтобы одна против всех – такое впервые. Пес Кимура будто прочитал ее мысли, переступил лапами и тихонько заскулил.

– Айдате, поселим вас поскорее, а то ветер унесет, – сказала она и, все так же держа Кимуру за меховой загривок, пошла к бараку.

Первокурсники похватали рюкзаки и посеменили за Алевтиной, но она, обернувшись через плечо, вдруг остановилась. Недовольная красотка надела рюкзак и отстала, потому что взяла в каждую руку по контейнеру с лабораторным грузом. Единственная из пятнадцати. И теперь уже Алевтине пришла пора удивленно поднимать брови.

– Ох, блин! – воскликнул чернявый парнишка, шедший прямо за Алевтиной. – Точно, надо было сразу еще что-то схватить.

Из-под его шапки выбивались густые кудри, а лицо было удивительно пропорциональным, как портрет античного героя. «Фаюмская морда», – подумала про себя Алевтина. Она привыкла моментально давать определения новым людям, выделявшимся из общей массы.

– Стас, потом сбегаем! – тут же остановилась рядом миловидная, но недовольная девушка, ладная и круглая, как засахаренная клюква.

Пока эти двое смотрели на красотку, несущую контейнеры, остальные быстро обогнули их, спеша спрятаться от ветра за стенами барака.

Кимура вырвался из руки Алевтины и, путаясь под ногами студентов, забежал в распахнутую дверь. Красотка зашла последней, одарив презрительным взглядом стены, пса и красные спины своих одногруппников, но Алевтине улыбнулась, а потом решительно сообщила:

– Я принесла свою часть груза, так что больше на улицу не пойду.

– Лады, – пожала плечами Алевтина. Месяц обещал быть непростым.

* * *

Нюра Бойко не сомневалась в своем обаянии. Кроме случаев, когда в радиусе внимания ее Стаса появлялся кто-то высокий, худой и привлекательный. Модельные параметры, невозможные с собственнойфигурой, нервировали Нюру.

Когда вместо Киры Петровой к самолету, вылетавшему с университетского аэродрома к Новой Земле, подошла эта породистая лошадь Полина Серова из группы Б-36-1, Нюра напряглась. Времени выяснять у старосты, что случилось, не было, и Нюра решила разобраться уже на месте. Главное, что Стас пока не интересовался Серовой.

Но на биостанции он чуть было не бросился той помогать нести дурацкие контейнеры, и Нюра поняла – пора действовать.

Возможность подвернулась быстро, но Нюру это не порадовало. Из-за Стаса она задержалась на улице, и девчонки, ввалившись в барак, быстренько распределились по комнатам, даже не сбросив рюкзаков. Нюре ничего не осталось, как жить с Серовой.

Комнатка была небольшая, из обстановки – две кровати, встроенный шкаф и стенные ниши у изголовий для личных мелочей. Ни стульев, ни рабочих столов. Подразумевалось, что практиканты должны здесь только спать и переодеваться, а все остальное время проводить в лаборатории, в столовой или на улице. Из вытянутого окна, расположенного так высоко, что Нюре пришлось встать на цыпочки, виднелся каменистый берег, ветряк и море до самого горизонта.

– Да уж, не люкс, – задумчиво сказала Полина, глядя в окно, – но хоть вид хороший.

Нюра, еще секунду назад недовольная скупой обстановкой, тут же парировала:

– Очень даже нормально для работы! Или ты сюда развлекаться приехала, глазки чужим парням строить?

Полина вытаращилась и несколько раз моргнула. Ресницы у нее были длинные, но натуральные, а глаза необычного, серебристо-серого цвета. Красивые глаза, еще и брови роскошные, выразительные, густые. Нюре не понравились.

– Чего пялишься? – заводилась она все сильнее, чувствуя неприятное жжение в груди. – Нужно пояснить?

– Не помешало бы, – наконец нашлась с ответом Полина.

– Стас мой парень! Даже не думай в его сторону, поняла?

Они стояли посреди комнаты даже не сняв курток, а рюкзаки лежали у ног своих хозяек и тоже, казалось, недружелюбно косились друг на друга.

В молчании прошло несколько секунд, а потом Полина рассмеялась. Это был неприятный смех.

– Расслабься, сдались мне ваши недомерки! – сказала она, взяла свой рюкзак и бросила его на кровать.

– У тебя парень есть? – успокаиваясьспросила Нюра и тоже приступила к разборке рюкзака.

– Сейчас нет, но твой Стасик, – она скривила губы, – в безопасности.

«Конечно, – язвительно подумалось Нюре, – тайм-аут взяла, уже устала небось отбиваться от мужиков!». Но вслух она только выдохнула:

– Вот и договорились.

На языке у нее вертелась сотня вопросов, но пока она выбирала, с чего начать, в дверь постучали.

– Можно! – крикнула Полина.

В щель просунулись две головы: кудрявая Стасова и чуть пониже остроухая собачья.

– Уи, песель! – умилилась Нюра.

– Это Кимура, – сообщил Стас. – Мы зовем вас на собрание.

* * *

Кимура умел считать до десяти. Все, что больше, он обозначал для себя понятием «много». Новых людей, которых привез вертолет, в этот раз было много. Но Кимура помнил дни, когда их прибывало еще больше. Тогда они спали не только по отдельным будкам, но и на полу в лаборатории и даже, что хуже всего, в столовой. Кимура опасался, что ночью эти люди съедят припасы. Он притаскивал свою подстилку в столовую и спал вместе с людьми на полу. Ну, как спал. Дремал, вскидывая голову на каждый шорох. Люди умилялись, полагая, что он их охраняет, и хвалили его.

А вот Накамура никогда не переживал за припасы. Возможно, он уже слишком старый и ленивый. Он и ел-то с неохотой, все больше спал. Вот и сейчас, пока Хозяйка рассказывала новым людям, как что устроено на станции, Накамура так храпел, что все улыбались. Хозяйка привыкла к храпу Накамуры во время собраний, поэтому не обращала внимания, показывая новичкам знакомые Кимуре картинки, карты и схемы на светящейся доске.

Кимура зевнул. Ему стало скучно. Пять раз долгий день менял долгую ночь, а новые люди делали одно и то же: ставили в море сети и приборы, возились с ветряком, иногда плавали на лодке, разглядывали бесполезную мелочь в банках с морской водой, а жирных нерп отпускали, всадив им в загривок чип.

Что такое чип Кимура хорошо знал. У него тоже был чип в холке. И у Накамуры. И вообще у всех животных, кто интересен Хозяйке. Однажды Кимура видел, как Хозяйка и человек, который часто бывал на станции, глядя в плоскую штуковину под названием «планшет» отследили семью медведей. Почему этих белых злодеев не прогнать в море, Кимура не понимал. Пользы от них нет, только продукты воруют. Но Хозяйке виднее. Она тут самая главная. Кимура гордился этим. Вертолетчики называли ее «Хадакэ Аля» и всегда привозили не только новых людей и нужный груз, но и подарки.

Когда скучные разговоры Хозяйки и новых людей закончились, Кимура оживился. Как правило, после этого разбирали привезенные ящики с тысячей приятных запахов, а потом включались автоматические плиты, стучала посуда и наступало лучшее время – обед.

Кимура осмотрел новичков. Ему следовало выбрать себе временного друга, который будет слабее остальных и легко поделится едой. Его можно защищать и брать за свои услуги угощение. На этот раз девушек было больше, чем мужчин, а значит, легче найти нужного человека.

Слабыми и добрыми выглядели две, но они держались вместе. Вообще у Кимуры сложилось мнение, что все новые – одна стая. А потом он увидел, что самая высокая девушка, хоть и стоит рядом с остальными и весело что-то обсуждает, глазами не смеется и вообще чужая. Кимура подошел к ней и ткнулся носом в колено.

* * *

Бытовое убожество биостанции ошеломляло Полину. Ни роботов-уборщиков, ни системы «анти-грязь», ни регулировки освещения, ни автоматических дверей с распознаванием лиц, ни связи. Казалось, студентов перебросили в прошлое. Когда Погосова на собрании с гордостью рассказывала, что единственный ветряк обеспечивает горячее водоснабжение и отопление, а также бесперебойную работу лабораторного оборудования, Полина не сдержалась:

– А на уборочные автоматы уже не хватает, получается?

– Нява моя, хоть на сто роботов хватит, – бодро отозвалась Погосова, – но пока я жива, их не будет! Нечего лениться. Уборка снаружи себя помогает навести порядок внутри себя.

Полина уже знала, что «нява» по-ненецки «заяц», и что Погосова так называет первокурсников. Этого не было в файле официальной информации об Алевтине Ильиничне, но все студенты, кто хоть раз ездил на Новую Землю, рассказывали о пунктике Погосовой. Старушка переживала, что глобализация не оставила малым народам места и возможности хранить свои обычаи. Она как могла старалась поддерживать родной язык, и те, кто хотел сделать ей приятное, перед практикой учил десяток-другой ненецких слов и выражений.

Когда возмущенная Полина спросила у Нюры, почему ее не предупредили в вертолете, ответ был простым:

– А ты вообще с нами разговаривала?

Крыть было нечем. Полине тогда реально не хотелось ни с кем общаться. Крутой вираж в маршруте летней практики случился целиком и полностью по ее вине, но кто и когда не перекладывал горечь фиаско на окружающих?

Впрочем, и сейчас на станции она обходилась минимальными контактами. Здоровалась с группой на завтраке, перекидывалась несколькими фразами с Нюрой во время уборки комнаты, проклиная про себя принципы Погосовой, потом уходила в заранее намеченный квадрат берега и механически выполняла задание. Первая практика по зоологии и ботанике – это определение и систематизация. Возможно, оно и к лучшему, что случилась Новая Земля. Разнообразие видов на острове Северном беднее, чем на Черном море, а значит – меньше работы по сбору и анализу биоматериала.

Младший из двух псов Погосовой почему-то выбрал ее в компаньоны и везде сопровождал. Это, пожалуй, было единственным ярким пятном серых будней. Причем в буквальном смысле. Белый зверь вне станции носил красную жилетку с маячком и множеством карманов, как собака-спасатель. В половине карманов действительно лежала мелочь, предназначенная для экстренных случаев, а в другой половине – камни. Это была нехитрая система утяжелителей, чтобы пса не унесло ветром, если рядом не окажется человека, способного его придержать. С Кимурой Полине казалось, что дотерпеть до конца практики будет не так и сложно.

– Ну, Кимура-сан, на сегодня все, – сказала она ему, упаковав пробирки в рюкзак, – пошли!

Но пес не послушался. Он увлеченно нюхал россыпь больших камней, покрытых пятнами лишайника.

– Кимура, ко мне! – повысила голос Полина.

Пес, нетерпеливо тявкая, остался на месте и стал царапать камни.

Полина сердито фыркнула и подошла, чтобы схватить его за ошейник. Он огрызнулся, как ребенок, которого отрывают от неоконченной игры. Требовательно гавкая Полине в лицо, он упирался всеми лапами и не собирался никуда уходить.

– Да что там у тебя?

Полина недовольно присела на корточки, включила фонарик на часах, посветила в глубокую нишу под камнями и ахнула, мгновенно покрывшись мурашками.

Из темноты на нее смотрели глазки-бусинки двух перепуганных леммингов. Точнее, существ похожих на леммингов.

Только вместо передних лап она увидела бурые тонкие палочки, а облезлые морды и грудь зверьков покрывали черные язвы.

* * *

Стук в дверь бесцеремонно выдернул Алевтину из приятной дремоты. Храп Накамуры стих, и стало слышно, как гудит реабилитационное кресло. Стук повторился. Тревожный, настойчивый. Накамура навострил уши и буркнул, изобразив охранный лай, но с коврика не поднялся.

– Ну, что там у вас? – Алевтина поставила процесс на паузу и гудение стихло. Зато отчетливее проявились учащенные удары пульса в висках. Студенты прекрасно знали, что не стоит ее беспокоить в это время и вообще ходить на эту половину лабораторного купола, но все же осмелились. Значит, причина веская.

– Простите, Алевтина Ильинична, – в дверь заглянула веснушчатая до невозможности Катя, староста группы, – у нас ЧП. Наверное...

Пульс еще участился, контрольный браслет на запястье пискнул. Алевтина сделала долгий вдох и только потом медленно освободилась от захватов кресла.

– Куда бежать? – спросила она Катю.

– Не знаю... – замялась та. – Может и ничего страшного. Но Кимура сожрал странного лемминга, и мы за него боимся.

– Ай, и-вэва нгэва! – облегченно рассмеялась Алевтина, – Чего он только не жрал.

Катя неуверенно улыбнулась, но в глазах ее по-прежнему сидела тревога.

– Что за лемминг? – облегчение Алевтины испарилось.

– Мы сфоткали, вот! – Катя протянула полевой планшет, и затараторила: – Их Серова нашла под камнями на берегу, она решила, что это мутация. Хотела поймать, но испугалась инфекции. Она завалила нору камнями и поспешила сюда, а мы с Митей как раз на полпути были. Ну мы быстро взяли ловушку, перчатки и обратно. Они жуткие, но их так жалко! Одного сразу поймали, а второй сбежал. Пока мы второго ловили, Кимура открыл ловушку и сжевал лемминга. Простите, мы не знали, что Кимура так умеет.

– Он много чего умеет, – задумчиво сказала Алевтина, разглядывая фото. Она уже видела подобные повреждения, но не на лемминге.

Примерно за неделю до прилета практикантов Евсей привозил мастера по обслуживанию ветряков. Пока тот работал, пилот делился последними сплетнями. Совсем неподалеку от Вара-Пахи, соседнего поселения, у родственника Евсея пропал олень. Долго искали, а когда нашли, злых духов вспомнили. Хотя по останкам и по следам вокруг было ясно – мишки пировали. Так вот, останки оленя тоже оказались странные – ноги будто мумифицированы, а морда в язвах.

– Сколько раз вам говорила, камеры надо ставить, скот чипировать, консерваторы дубоголовые! – рассердилась тогда Алевтина.

– А я-то что? Я-то согласный! – оправдывался Евсей, убирая телефон. – Это дядька...

– До меня чего не довезли? – не унималась Алевтина, – анализ бы сделала, вдруг инфекция.

– Да не! – отмахнулся Евсей. – Мишки бы сдохли, а они потом, заразы, еще трижды приходили, целые-невредимые.

Катя вежливо кашлянула, и Алевтина вздрогнула, вернувшись в реальность комнаты. Отдала планшет.

– Иди, нява, я сейчас.

Через десять минут Кимура был подвергнут осмотру и принудительному промыванию желудка, а все студенты получили задание, не связанное с практикой. Автоматических ловушек из арсенала станции хватило на квадратный километр каменистой земли.

Алевтина наблюдала, как стараются ребята и поймала себя на мысли, что нет худа без добра – Полина Серова была в гуще событий и уже не казалась чужой. Только вот тонкий тревожный голос интуиции академика Погосовой становился все слышнее.

* * *

Среди десятка найденных леммингов лишь один оказался больным, но нереально шустрым. Его поймал Стас ценой разбитых на острых камнях ладоней, и Нюра очень гордилась этим фактом.

А еще Нюре было приятно изумление Полины, когда Погосова вдруг поместила зверька в бокс-анализатор последнего поколения, которыми не каждый университет мог похвастаться.

– Внезапно... – протянула Полина с уважением, глядя на чудо-прибор сквозь стеклянную стену лаборатории. Погосова не пустила студентов внутрь, сказав, что это за рамками их практики, но кое-кто остался ждать результатов в тесном коридорчике.

– Заметили, как баба Аля приободрилась? – хихикнула староста Катя. – Аж помолодела, вприпрыжку понеслась.

– Еще бы, она ж со скуки тут загибается, – авторитетно сказала Нюра, – если на базе нет ученых или студентов, только с клонами и разговаривать.

– Клонами? – снова удивилась Полина.

Нюра презрительно хмыкнула. У нее даже получилось высокомерно глянуть на Полину снизу вверх.

– Все ее псы вот уже тридцать лет клоны первого, которого медведь задрал. И всех зовут Кимурами и Накамурами в честь японских генетиков, с которыми она дружила. Скоро Накамура сдохнет и у нее появится точно такой же, только щенок. Ты что, не обращала внимания, как псы похожи? Ты вообще хоть что-то знаешь про Алевтину кроме официальной информации?

Полина озадаченно молчала. Остальные переводили взгляд с раздухарившейся Нюры на Полину и обратно, ожидая продолжения, но тут разъехалась дверь лаборатории.

– Очень интересно, – сказала Погосова, потирая переносицу.

– Что? Что? Что? – наперебой загомонили девочки.

– Бриум аргентеум, но странный... – пробормотала Погосова скорее себе, чем отвечая на вопросы, – мутация, обеспечивающая гетеротрофное питание... Экстремальное обезвоживание субстрата и бактериальную диссеминацию...

Не глядя на студенток, она пошла в свою комнату.

– А куда лемминга? – спросила Нюра.

– Не трогать! – бросила через плечо Погосова. – Идите на ужин.

– Ну и что это было? – проговорила Полина, когда девочки в недоумении пошагали в сторону столовой.

– Переводчик нужен? – тут же возникла Нюра. – С биологического на обывательский? Мох такой есть, вдруг вы не проходили. И он как-то высасывает воду из лемминга, ну или вообще им питается...

– Мне переводчик ее поведения нужен, а не твой ликбез! – огрызнулась Полина.

Тут Нюре сказать было нечего, и она сделала вид, что ей срочно надо переговорить со Стасом.

На самом деле они не особенно и разговаривали. Все было давно уговорено. После ужина они каждый вечер под одобрительные усмешки одногруппников уходили гулять. Бродили, крепко держась за руки, вдоль берега, потом прятались от ветра под утесом, закрывавшим их от биостанции, и сидели в обнимку, глядя на бухту, расцвеченную огнями базы «Vita Aeterna».

Компания, которая обещает почти вечную жизнь своим влиятельным инвесторам, могла себе позволить технологичный поселок на краю мира. Издалека она вообще казалась базой инопланетян, которым в полярный день не хватает освещения. Три длинных белых корпуса без окон, прозрачный купол-теплица, вертолетная площадка, ангары, целая ветроферма в прибрежных водах, караульные вышки по периметру невысокого глухого забора – все это неистово светилось и мерцало, словно соревнуясь с висящим над горизонтом солнцем.

– Вот бы туда попасть на практику, – мечтательно сказала Нюра.

– Ага, ждут там тебя, жалостливую, – фыркнул Стас. – Ты же знаешь, какие слухи про них ходят. Ты не сможешь так издеваться над животными.

Нюра вздохнула, вглядываясь в караульные башни.

– Что такого они охраняют?

– Как что? Секрет вечной молодости и красоты, – Стас убрал с ее щеки непослушную прядь и поцеловал в холодную скулу.

Вдруг Нюра напряглась и подалась вперед.

– Стас, ты это видишь?

Через серебристо-зеленое поле с кочками и редкими камнями быстро двигалась синяя фигурка, стараясь не попадать в луч прожектора. У забора, выходящего к морю, стояла еще одна фигурка, ярко-желтая. Первая, благополучно выбравшись, кинулась бежать к воде. Только сейчас стало заметно, что на волнах у берега качается маленькая лодка.

– Оп-па! – весело удивился Стас. – Похоже, кто-то что-то стырил.

Они с интересом смотрели на лодочку, вспенившую вечернее море и совершенно безнаказанно удаляющуюся от базы. Вдруг лодка заметалась, как потерявшаяся собака. Двое ее пассажиров то ли что-то не поделили, то ли просто хватали друг друга за руки. А потом лодка направилась прямиком к биостанции.

– Погнали, все самое интересно пропустим, – вскочил Стас.

Задыхаясь, они добежали до купола в тот момент, когда к нему со стороны берега приблизились, истошно вопя, двое местных подростков.

– Хада Аля, хада Аля! – кричала девчонка в желтом свитере.

Мальчик в синем комбинезоне просто орал дурниной, вытянув руки вперед.

Разглядев его, Нюра охнула и закрыла рот ладонью.

Пальцы на его руках были точь-в-точь как коричневые сухие палочки-лапки недавно найденного лемминга.

* * *

Такого шума и пугающего переполоха Кимура в жизни не наблюдал. Даже когда три долгие ночи назад Хозяйка взяла его на дальнюю прогулку, и он со всей молодецкой дури влетел в птичий базар, было громко, но весело. А сейчас пес чувствовал общий страх и непонимание. Вопли двух пришлых маленьких людей метались между стенами и потолком, и от эха у Кимуры звенело в ушах. Практикантки-девушки тоже кричали на разные голоса, повторяя имя Хозяйки, и даже вечно сонный Накамура выполз из комнаты и сипло лаял.

Кимура потянул носом воздух. От маленьких людей, особенно от мальчика, пахло новым, но уже знакомым. Кимура чихнул и вспомнил – так пах недавно пойманный лемминг. Вполне съедобный, кстати. Зря Хозяйка заставила Кимуру выблевать проглоченное. Мышь как мышь, костлявая только.

Переполох прекратила Хозяйка. Одним окриком, будто муху прихлопнула. Она за шиворот затащила маленького человека в лабораторию и стало тихо-тихо, хотя Кимура видел, как за стеклом она и зареванный мальчик поочередно открывают рты. Мальчик разделся и протянул Хозяйке руки. Та надела перчатки и долго внимательно рассматривала его коричневые пальцы. Потом светила синим фонариком. Потом, хватая с полок разные баночки и палочки, обмазывала руки мальчишки, переносила что-то на маленькие стеклышки и складывала все это на столе. Потом замотала мальчишкины руки бинтами, сделала ему два укола, и мальчишка снова заплакал.

– Почему она не позовет нас на помощь? – спросила Полины, подшефная Кимуры. Она, как и прочие люди в куполе, наблюдала за Хозяйкой через стекло.

Если бы Кимура мог говорить, он бы пояснил ей, что Хозяйка много лет справляется сама с куда более трудными вещами, чем перевязать и уколоть какого-то орущего мальчишку. Но Кимура не мог этого сказать, поэтому только фыркнул и пошел в столовую. Там пахло намного интереснее.

* * *

Полина, не получив ответа от озадаченных однокурсников, отошла от стекла к заплаканной девочке. Та стояла у стены и грызла ногти. Жесткие черные волосы были собраны в косу яркой желтой резинкой в цвет свитера.

– Не бойся, все будет хорошо, – сказала Полина и улыбнулась. – Как тебя зовут?

Девочка шмыгнула носом и отвела глаза.

– Она не говорит по-русски, мы уже пробовали, – сказал кто-то из студенток.

Полина удивленно хмыкнула. Собралась было сходить в комнату за разговорником, который она все же перекачала, чтобы иногда вставлять ненецкие слова в общение с Погосовой, но тут разъехались стеклянные двери.

– Ненека! – воскликнула девочка и кинулась к насупившемуся мальчишке.

Погосова вышла следом. Мрачная, напряженная. Вполголоса что-то сказала девочке, и та показала ей ладони. Погосова внимательно осмотрела их, потом взяла висевший на шее ультрафиолетовый фонарик и посветила на дрожащие ладошки. Достала из кармана пакетик с одноразовой спиртовой салфеткой, обильно протерла руки девочки, еще раз посветила фонариком, снова тихо сказала что-то по-ненецки. Девочка робко улыбнулась и пошла за мальчиком по коридору к выходу.

– Собак не выпускать, самим от станции не отходить, – отрывисто приказала Погосова старосте Кате. – Провести влажную уборку и дезинфекцию всех помещений. Споры бриума маленькие, но их видно в ультрафиолете. Если не знаете, как они выглядят, практику по ботанике вам не засчитают. Приеду, проверю.

Полина посмотрела вслед уходящей троице и приложила руку к животу. Казалось, что она только что проглотила комок мороженого и он медленно ползет по кишкам, леденя ее изнутри.

* * *

Алевтина Ильинична не любила управлять мини-вездеходом, но более привычный экоквад для троих был маловат. Машина, будто чувствуя эту нелюбовь, двигалась рывками и осуждающе гудела. Дети сидели тихо и напоминали нашкодивших щенят. Алевтина невольно улыбнулась, но тут же нахмурилась еще больше. Майма умница, хоть и младшая, быстро сообразила, куда вести бедового братца. Если бы они с перепугу кинулись домой, за пятнадцать километров, руки Натена вряд ли бы спасли. Тем более, что Алевтина уже знала причину такой метаморфозы конечностей. А теперь узнала, откуда душок. И это не добавляло радости.

Вездеход безжалостно давил бледно-желтые полярные маки и оставлял глубокие колеи в серебристо-белых подушках пушицы. Алевтина, обычно бережливая ко всему, что имело силы цвести в не знающей снисходительности Арктике, на этот раз даже не думала об уроне для экосистемы. Сдав детей родителям и в грубой форме запретив кому бы то ни было из поселка приближаться к базе «Vita Aeterna», она на предельной скорости погнала вездеход именно туда.

Полноценной дороги к сияющему огнями комплексу не было. Люди и грузы чаще попадали туда в навигацию или по воздуху, но Алевтина знала куда ехать. Она почти впритык остановилась возле малозаметной щели в заборе и включила сирену.

Крепкий парень в темно-синем комбинезоне с белыми буквами VA на груди выскочил в разъехавшуюся щель меньше, чем через полминуты. В одной руке он держал рацию, в другой пистолет.

– Спрячь свои игрушки и скажи шефу, Погосова приехала, поговорить надо, – приказала Алевтина, выключив сирену.

Опешив от ее напора, охранник сказал что-то в рацию, выслушал ответ и его лицо из озадаченного стало ехидным:

– Ваше присутствие нежелательно. Уезжайте!

– Мальчик, ты не понял, – Алевтина так удивилась, что невольно смягчила голос. – Виктор Сергеевич всегда рад встрече со мной. Кому ты там пиликал? Вызывай шефа, а не старшую овчарку.

– Виктор Сергеевич лично приказал отправить вас восвояси.

Алевтина подняла брови, потом молча переключила тумблер, и вездеходная сирена снова завопила на всю округу.

Охранник, болезненно сморщился и, прикрыв ладонью рацию, прокричал туда. С трудом разобрав ответ, протянул ее Алевтине. Сирена смолкла.

– Алевтина Ильинична, приветствую! – произнесла рация густым и уверенным голосом. – Какими судьбами?

– Виктор, где твои манеры? – недовольно спросила Алевтина. – Что за разговоры через дверь?

– Не о чем разговаривать. Вы поощряете мелкое воровство, да и в целом нам уже не по дороге. Ученик перерос учителя, такая банальность...

– Ты что несешь? Ты хоть понимаешь, что твои эксперименты опасны для людей?

– Мои эксперименты безопасны для тех, кто ведет себя достойно, платит деньги за мою работу и не топчет опытные посадки. А ваши малолетки еще дешево отделались.

– Так ты все знаешь...

– Алевтина Ильинична, дорогая моя, на дворе тридцатые, а вы все никак не привыкнете к спутниковым системам слежения...

– Виктор, у тебя ничего не украли, это был тупой детский спор, а пацан чуть без рук не остался!

– А это уже социальный дарвинизм в действии, – усмехнулась рация.

– Остановись... – севшим голосом проговорила Алевтина.

– А то что?

– Я найду на тебя управу.

– Попробуйте. Только не прямо сейчас, умоляю, мне прислали роскошную баранину, планирую шашлычок.

Алевтина с трудом удержалась, чтобы не швырнуть рацию в охранника. Сделала глубокий вдох, успокаивая тахикардию. Посмотрела на часы, на утес, закрывающий вид на биостанцию и тихо, но четко проговорила:

– Будет вам шашлычок.

* * *

Когда вездеход с эмблемой МГУ на боку погудел прочь от биостанции, практиканты стояли на улице и смотрели ему вслед.

– Даже не уговаривайте меня жить до ста лет, если я не смогу быть такой крутой, как она, – прервала общее молчание Ира Панова, отличница с квадратной неженской фигурой.

– Тебе не грозит, – тут же отозвалась Нюра. Иру она недолюбливала. Ревновать было не к чему, но все парни и Стас в том числе безмерно уважали главную умницу группы.

– В смысле? – не поняла Ира.

– Ты хочешь тучу детей, а она, – Нюра кивнула в сторону уменьшающегося вездехода, – сменяла радости материнства на долгожительство.

– Да откуда тебе-то известно?! – подала голос Полина, – где ни звук, там твое мнение.

Нюра набрала в грудь воздуха, чтобы как следует ответить, но староста Катя опередила ее.

– Эй, давай потом. Надо убираться. Кто ее знает, когда она вернется и в каком настроении. Мне нужен хороший отзыв.

Нюра проглотила колкое слово. Катя была права. А с Серовой можно и в комнате поговорить. Это даже лучше. Стас не услышит.

Убирались они долго и тщательно. Скрюченные коричневые пальцы мальчишки стояли перед глазами и стимулировали лучше всяких угроз.

Потом собрались в столовой, которая теперь пахла средствами для дезинфекции и, механически жуяпеченье, попытались понять, что происходит.

Нюра чувствовала себя на коне. По сути, никто, кроме них со Стасом, не мог точно знать, что случилось с детьми. Погосова наверняка поняла больше, но ее не было рядом.

– Короче, все ясно! – заявила Нюра. – Этот мох-охранник. Кто коснулся, получает мощную дегидратацию, резкий сбой иммунки, тут же бактериальная атака и все, кирдык. Дешево и сердито.

– Да прям! – хмыкнул Стас. – Тогда он рос бы по периметру, а не в огороде на задворках.

– Логично, – тут же согласилась Нюра. – похоже на огородную посадку, ему там хорошо.

Она помолчала и добавила:

– Там всем хорошо. Жаль, практикантов не берут.

– Зачем тебе туда? – удивилась Ира.

– Ты не понимаешь... – Нюра вздохнула. – «Виктавит» стоит безумных денег, и все, кто с ним работает станут неприлично богатыми.

– «Виктавит»? – переспросила Ира.

– Виктор Тагаев чувак с манией величия, – включилась в разговор Полина, и Нюру передернуло. Она сама хотела расшифровать название лекарства, продлевающего жизнь.

– А я смотрю, ты в теме.

– Есть немного, – просто ответила Полина. – Дядя с ним знаком. И ты ошибаешься, деньги лопатой там не гребут.

– Ну так просвети нас, плебеев, раз уж ты через одно рукопожатие его знаешь, – Нюре надоело сдерживаться, Серова ее бесила спокойствием и уверенностью. – Из чего делают «Виктавит»?

– Основа растительная, но формула засекречена. Производство связано с этой базой, в других местах не получается. Это все, что я знаю.

– Потрясающе важная информация, спасибо!

Нюрино настроение окончательно испортилось, и она хотела только одного— чтобы вернулась Погосова и отпустила их. Тогда бы они со Стасом где-нибудь спрятались и уж он отвлек бы ее от дурацких мыслей.

Кимура, сидевший у ног Полины, вдруг с радостным визгом кинулся к двери, но замер, неуверенно виляя хвостом. Там стояла Погосова. Взлохмаченная, осунувшаяся, с тяжелым взглядом и внезапно проявившимися глубокими морщинами, она была похожа не на современную ученую, а на древнюю шаманку, задумавшую недоброе.

* * *

Запах у Хозяйки был резкий и непривычный. За все время Кимура лишь пару раз его чувствовал. И оба этих раза она злым голосом разговаривала с людьми, которыми не могла командовать. Если бы пес хоть на секунду поверил, что его Хозяйка кого-то боится, он бы решил, что это запах страха. Но нет, наоборот, Хозяйку боялись или по крайней мере уважали, иного Кимура не наблюдал. К тому же, страхом вокруг него часто воняли люди, олени, другие собаки и даже лемминги, так что Хозяйка не боялась, решил Кимура, она бессильно сердилась.

Как помочь, пес не знал. От этого по спине ползла тревога и неуверенность. Хвост стал тяжелым, неудобным.

Хозяйка лишь мельком глянула на него, задала несколько вопросов приезжим, и они вразнобой отчитались, что все исполнили. Тогда она сказала им заниматься своими делами, а сама пошла в комнату, даже не позвав с собой Кимуру.

Это было уже слишком. Пес фыркнул и поспешил следом. Хозяйка опомнилась уже у своей двери.

– Прости, – сказала она, пропустив его вперед.

Потом она плотно прикрыла дверь и достала из шкафа со стеклянным дверцами прозрачную коробочку. Там гремели цветные шарики. Кимура насторожился. Обычно Хозяйка ела их, когда от нее пахло болезнью. Запив шарики водой, она села в кресло и нажала кнопку-огонек. Кресло загудело. Хозяйка откинулась на спинку, но не уснула, как обычно. В руках у нее оказалась штука, которую называют спутниковый телефон. Кимура не знал, как это работает, но Хозяйка каждый раз говорила с ней, как с человеком. Обычно это были долгие приятные разговоры. Но не сейчас.

Хозяйка кричала и размахивала свободной рукой, будто телефон сделал что-то плохое. Кимура расстроился. Сожрать телефон нельзя, в детстве он уже получил урок, но другого способа помочь Хозяйке Кимура не знал. И Накамура, проснувшийся от криков Хозяйки, тоже не знал. Оставалось хотя бы охранять ее от неизвестных неприятностей.

Кимура насторожился. За дверью раздались приглушенные звуки. Он подошел к двери и тявкнул. Хозяйка не обратила внимания. Тогда Кимура принюхался. Из-за двери пахло Полиной, но та была не одна. Кимура оглянулся на Хозяйку и затявкал громче.

– Мунзя! – приказала Хозяйка. Кимура замолчал и обиженно свернулся калачиком. Он сделал, что мог. Пусть сама разбирается.

* * *

Когда Погосова вышла из столовой, воздух словно загустел, придавив звуки.

Полина посмотрела на Нюру:

– Есть версии?

Та только пожала плечами.

– Ну так узнаем, – решительно сказала Полина и встала. – То, что случилось, касается «Виты Этерны». Бабка наша порвать готова за этих деток, вы видели ее лицо. Она крутая, но одна не справится, нужна поддержка с воздуха.

Из Москвы то есть. Надо подслушать, с кем и о чем она будет говорить.

– Зачем? Это не этично! Нам прилетит! – раздалось со всех сторон.

– Овец и пофигистов прошу не беспокоиться! – пыхнула Полина.

Пока она шла по узкому коридору, злобная тоска сжимала горло. Группа бесхребетных умников в пыль не попадала ее родной группе, где все как один кинулись бы в драку за справедливость.

Вдруг сзади раздались шаги. Полина обернулась. Ее догнала Ира и смущенно улыбнулась:

– Я с тобой.

То, что они услышали сквозь собачье тявканье, вызвало у Полины приступ горького сочувствия. Она молчала, когда взволнованная Ира рассказывала группе про неудачные переговоры Погосовой с ректором МГУ, Президентом РАН и с кем-то из Минздрава.

– Акелла промахнулся, – резюмировал Стас, пока Ира переводила дух.

– У Акеллы была стая, он выжил. А вы стадо, – резко сказала Полина.

– Ты, одинокая волчица, если такая умная, предлагай! – визгливо крикнула Нюра.

– Я пока не знаю, что делать, но мы еще три недели будем рядом с базой и у нас есть шанс им подгадить, – Полина не обиделась на Нюру, наоборот, была рада пусть и нервной, но дискуссии.

– Стая – это хорошо, – вдруг раздался голос от двери.

Практиканты затаили дыхание и смотрели, как Погосова, тяжело ступая, идет к столу, вокруг которого все сидели.

– Но есть человеческое понятие, – продолжила она. – Нгоб ту тер.

– Люди одного огня, семья! – Ира, конечно же, поспешила перевести.

– Да, нява, именно, – теперь Погосова стал похожа на добрую шаманку. – Люди одного огня могут многое.

* * *

Алевтина не сразу решилась раскрыть практикантам свой замысел. Все же они почти дети, кое-кому только восемнадцать исполнилось. Да и без специальных навыков. Но то, с какой легкостью ей отказались помочь коллеги и приятели из Академии, показало, что рассчитывать надо только на себя. Детище Тагаева, чудо-препарат «Виктавит», еще нуждался в доработке, но отрастивший когти бывший ее аспирант стал важным человеком для элит, мечтающих жить долго и счастливо. Встать на его пути могла только атомная бомба. Или тщательно подготовленная природная случайность. Естественный враг, мутировавший вслед за мхом Bryumargenteum. В том, что именно этот мох, чемпион по выживанию, и есть основное сырье для «Виктавита», Алевтина не сомневалась. Все же остались кое-какие научные связи, которые, боясь помогать открыто, подсказали, в какую сторону думать.

Студентики ничего не смыслили в практическом секвенировании ДНК, но оказались незаменимы в других делах – наблюдении за базой и добыче опытных образцов. Через неделю после собрания в столовой на лабораторном столе у Алевтины стояла чашка Петри, в которой медленно и неотвратимо росла колония крошечных грибов-бриофагов. Смекалистый Стас, тот самый, с бездонными фаюмскими глазами, уже придумал, как посеять споры этих грибов на серебристо-зеленом поле «Vita Aeterna». Оставалось только накопить побольше материала, чтобы наверняка и быстро, иу оборзевшего Вити Тагаева не осталось времени на понимание и исправление ситуации.

Воодушевленные практиканты ходили веселые, между делом справляясь с университетскими заданиями. Разумеется, Алевтина уже зачла им практику, но пока не говорила, хотела сделать сюрприз.

А на десятый день в небе раздался грохот, и на вертолетную площадку опустился гигант с государственным флагом на пузатых боках. Был полдень, и все высыпали на улицу, дожевывая обеденные котлеты.

Высокого человека в военно-полевой форме Алевтина узнала. Геннадий Чазов не был военным. Этот сноб из Минздрава метил в премьер-министры, но кабинетов не любил, кичился медвежьим здоровьем и с удовольствием выбирался «по делам» в самые суровые места планеты.

– Здорово, будущие светила! – сказал он громко и фальшиво-радостно.

Озадаченные студенты нестройно поздоровались.

– Я на минутку и буду краток, – Чазов повернулся к Алевтине. – Эксперименты хороши, когда согласованы. Ваши бриофаги очень не ко двору. Не тратьте на них время, займитесь чем-то полезным. Тем более, что там, – он мотнул головой в сторону базы, – уже предупреждены.

– Не понимаю, о чем вы, – ровным голосом сказала Алевтина и сделала маленький шаг в сторону, надеясь, что никто не заметит, как ее пошатнуло.

– Понимаете еще как, – лучезарно улыбнулся Чазов, – и я уверен, все сделают нужные выводы.

– И Минздрав пригнал служебный вертолет, только чтобы мне это сообщить? – иронично спросила Алевтина.

– Не только, – он кашлянул. – Полиша, собирайся, с переводом утрясли.

Все повернулись к Полине, как подсолнухи. Лицо ее побелело, и соболиные брови теперь казались нарисованными.

– Вот сука, – сказала Нюра. А может, и не Нюра. Через ватную гулкость в ушах Алевтине сложно было определить голос наверняка.

* * *

От гнева и возмущения у Нюры буквально взрывался мозг. Злило ее даже не то, что мажорка Серова оказалась предательницей, тут все логично. Но Полина не улетела со своим дядей! Уперлась, сказала, что отлет будет доказательством ее вины, а она ни при чем. И Погосова согласилась!

Нюре предстояло еще две недели жить в одной комнате с самой мерзотной девкой во всем МГУ. Да, группа объявила ей бойкот и Серова теперь только убиралась на станции, не имея права зайти в лабораторию, но она постоянно попадалась Нюре на глаза и это бесило.

Раньше Нюра верила, что собаки чуют плохих людей, но у клона Кимуры, видимо, атрофировалось собачье чутье. Он радостно вертелся возле Полины, и та наверняка не сильно страдала от бойкота.

Впрочем, скоро злость Нюры переплавилась в научный азарт. Погосова, пролежав почти сутки у себя в реабилитационном кресле, вдруг пришла утром в столовую с блестящими глазами. У нее созрел новый план, и отличница Ира потом опять вздыхала, что не стать ей круче бабы Али.

План оказался заковыристым, но реальным. Кроме грибов у Bryumargenteum были и другие естественные враги. Например, мошки симулиумы. Они откладывали яйца в мох, и, если вылупившихся личинок слишком много, мох не переживал таких квартирантов. Тонким местом плана были сроки. В условиях Новой Земли мошки активны только до середины августа, а на календаре уже шестнадцатое июля. Требовалось за ненормально короткое время вывести армию мини-мутантов, которые незаметно уничтожат плантации Тагаева.

За дело взялись с отчаянием ученых, обязанных остановить летящий к Земле метеорит. Серова, разумеется, была не в курсе. Она апатично мыла полы, разбирала мусор и подолгу гуляла с собакой. Иногда у Нюры чесался язык сказать ей, что вредительство ничего не изменило и все сейчас работают над еще более крутым проектом, но эта чесотка быстро проходила.

За пять дней до конца практики мошки-мутанты быстро и надежно размножались, оставалось просто накопить пару тысяч и одновременно выпустить в сторону базы.

Нюра была счастлива, даже Серова ее уже не напрягала. Через пять дней их ждала Москва. Там жара, летние площадки, концерты, тусовки, а главное – теткина дача в Быково, куда они со Стасом уедут и до начала учебного года будут жить вдвоем.

В приподнятом настроении она угнездилась в надоевшей узкой кровати и провалилась в дрему, но ненадолго. Ее разбудило шуршание и тихие шаги.

Полина на цыпочках вышла. Нюрин сон испарился быстрее жидкого азота. В груди похолодело. Нюра догадалась, куда направилась Серова. Толком не одевшись, Нюра выскользнула в темный коридор и поспешила в лабораторию.

Квадратная низкая фигура, не похожая на высокую Серову, склонилась над садком с мошками и что-то делала, подсвечивала себе фонариком. Нюра опешила на секунду, а потом решительно щелкнула выключателем.

– Ира? – прошептала она, не веря глазам.

Умница и отличница Панова стояла, неприятно раззявив рот. В руке она держала пульверизатор.

Когда Нюра подошла к садку, дно его было устлано ровным слоем мертвых мошек.

– Так это ты? – пересохший язык наконец ей повиновался.

– Ну, я, – спокойно ответила Ира.

– И про грибы нас сдала?

– Ага.

– Зачем?!

– Ты тупая, Бойко? Сама ныла, что хочешь к ним на практику.

– Они никого не берут.

– Если нанести пользу, берут еще как.

Нюра, не отрывая ошалелого взгляда от погибших мошек, сделала шаг назад.

– Стой! – повелительно сказала Ира. – Я договорюсь насчет тебя. Меня послушают.

В голове у Нюры мела арктическая пурга. Мошки, грибы, бледная Серова, умоляющая поверить, что она не стукачка, огни базы «Vita Aeterna», все смешалось.

– Я... я подумаю, – ответила она.

– Между нами, да? – улыбнулась Ира. – Ты же хотела, чтоб эта коза огребла, вот и сложилось.

– Ага... – кивнула Нюра и на каменных ногах вышла из лаборатории. Дышать было трудно, в затылке давило, в висках ухало.

Она накинула куртку и только сейчас заметила, что дверь на улицу приоткрыта.

Полина, сгорбившись, сидела на камне недалеко от ветряка и смотрела на узкую полоску рассвета над морем. Нюра села рядом. Полина удивленно подняла брови.

– Ты... это... прости меня, – выдавила Нюра через силу. – Я дура.

– В смысле? – брови Полины поползли еще выше.

Когда Нюра закончила рассказ, Полина встала и протянула ей руку. Ладонь была неожиданно теплая, будто не гулял вокруг морской холодный ветер.

– Пошли, – Полина потянула Нюру, и та встала с камня.

Алевтина Ильинична выслушала их не перебивая. Вздохнула, погладила Кимуру, зевающего во всю пасть, и вдруг улыбнулась:

– Вот и славно.

– Что ж тут славного? – не поняла Нюра.

– Урок нам всем. Людям надо верить. А вам еще один, – она прищурилась, – не хранить яйца в одной корзинке.

– Да ладно! – выдохнула Полина.

– Именно. Мы не потеряли всю популяцию, потому что я старая перестраховщица.

С этими словами Погосова указала на рабочий стол в углу комнаты. Девушки проследили за ее рукой и радостно ахнули. По стенкам маленького стеклянного садка ползали черные точки.

– Рот на замок и спать, – приказала Погосова. – Утро вечера мудренее.

– Даже Стасу не говорить?

– Даже собакам.

* * *

Кимура сидел у ног Хозяйки и смотрел, как убегает по кочкам тень вертолета. Вертолеты Кимура уважал. Они были очень полезные. С ними на станцию приезжали продукты и новые люди, которые тоже бывали Кимуре полезны.

Кимура знал, что незаменим для Хозяйки, но для временных людей он лишь приятное дополнение к станции. Они охотно делились с ним едой, гладили, играли. Так было всегда и Кимуру это устраивало. Но на этот раз все сложилось иначе.

Кимура сделал что-то очень важное для всей Новой Земли. Так вчера сказала Полина, его временный подопечный человек. И сегодня повторила, целуя в нос перед тем, как забраться в вертолет.

Да, в последние несколько дней действительно что-то происходило, он чувствовал.

Сначала было всем очень грустно, когда Полина во время уборки высыпала из большого прозрачного ящика много-много дохлых мошек. Опыт провалился, как понял Кимура. И в то же время он видел, что печаль Хозяйки, Полины и еще одной девушки, маленькой и круглой, какая-то ненастоящая. От них не пахло грустью, как от остальных. После ночи, когда Хозяйку разбудили эти две – Полина и круглая— Полина изменилась. Она снова стала улыбаться, а еще, и это самое приятное, стала гулять с ним вообще весь день! Далеко гулять, до чужой большой базы с ненужными лампочками.

И вчера они там гуляли. Только в карманах жилетки у Кимуры были не камни, а какие-то баночки. Полина будто между делом их открыла и тут же вокруг Кимуры образовалось противное облачко из черных мошек. Они залетели ему в нос, он чихнул, а Полина засмеялась. Ему было не смешно, но именно тогда Полина сказала, что он делает важное.

– Мы с тобой нгоб ту тер, – добавила она.

Кимура знал эти слова. Они были теплые. Люди, которые их говорили, не исчезали насовсем. И когда Полина обнимала на прощанье Хозяйку, Кимуре захотелось, чтобы она обязательно вернулась.

Тень вертолета убежала и Кимура поспешил за Хозяйкой в дом. Там стояла целая башня новых, вкусно пахнущих ящиков.

Ася Виленица
Охотники планируют заранее

Горьковатая зеленая жидкость с молочной пенкой, которую по какой-то странной ошибке судьбы возводили на пьедестал с кофе и чаем, медленно остывала, дразня пряным ароматом. Но Сарюне хватило одного глотка, чтобы в очередной раз убедиться в том, что внешность бывает невероятно обманчива. Обманчива она была и у парня напротив. Он не был красив, скорее просто симпатичен, но взгляды людей, сидящих вокруг, то и дело задерживались на нем. Голос его казался тихим и мягким, однако мягкость эта порой переходила в острую хрипотцу. Он легко дарил улыбки, но в темной глубине глаз читалась подозрительность. Он казался таким похожим на привычных бурятов, однако от внимательного взгляда девушки не укрылось, что корни его проистекали из народа Хан. Парень напоминал первый лед. Только вставшую корочку, что выглядит прочной, но стуит довериться ей – и провалишься в холодный, безжалостный к неосторожным путникам Байкал.

Свидание, судя по всему, утомляло парня. По крайней мере, вид у него был крайне скучающий, хоть он и пытался изображать интерес. Сарюна тихо фыркнула. Еще бы его не утомляло свидание с другой. С обычной девушкой.

Однако на самой Сарюне, сидящей за соседним столиком, взгляд парня не остановился ни разу.

Минут через двадцать, слава древним, кофе у парочки закончился, и они, выйдя в зимнее утро и неловко попрощавшись, разбежались в разные стороны. Пообещав себе больше не экспериментировать с напитками, Сарюна, наблюдавшая за ними в окно, быстро подхватила старенький рюкзак и двинулась вслед за парнем.

Глаза мгновенно заслезились на ветру. Плотно намотанный шарф немного спасал, укрывая нижнюю часть лица. Сарюна сверила маршрут парня с навигатором, подметив, что телефон почти сел. Девушка ненавидела холод, в особенности мороз яркого зимнего утра. Этот неприветливый сезон она предпочитала проводить в ином состоянии, и уже точно не планировала выбираться в это время в большой город.

Конечно, по меркам городов Иркутск считался весьма и весьма средним, но даже подобные размеры уже ощутимо дезориентировали девушку, привыкшую к деревням на несколько улиц.

Жуткий, проникающий под кожу скрежет силой вытащил Сарюну из мыслей. Опять трамвай. Пожалуй, эти железные банки пока были самым невыносимым, что девушка встретила за день в Иркутске. А навигатор вчераеще и предлагал добираться на подобном с автовокзала. Хоть она и предпочла пройтись пешком, но вечером голова все равно гудела от этого бесконечного звона железа.

Ангара встретила гостью обжигающе холодным ветром. Парень впереди, не справившись с очередным ледяным порывом, развернулся и прошел несколько шагов спиной вперед, а Сарюна просто тихо порадовалась тому, что они почти дошли. Дорога упиралась в серую пустынную набережную. Только одинокий мужчина стоял посреди площади у реки. И тот бронзовый.

Парень ускорился и свернул вправо к зданию университета. Ветер трепал сине-белые флагиу дороги, желтый каменный фасад был весь покрыт тонким слоем наледи, а надпись «Иркутский Государственный Университет» едва читалась из-за слепящего зимнего солнца.

Мороз не располагал к долгому выжиданию у дверей, и девушка впорхнула внутрь. В холле университета оказалось неожиданно многолюдно. Она даже достала смартфон и проверила дату. Пятое января.

– Праздники же, – тихое шипенье вырвалось против воли.

Ворота пропускного пункта неприветливо мигали красным крестиком, и Сарюна подошла к окну, где с кружкой кофе сидел охранник в забавной красной шапке.

– Доброе утро, не подскажете, как дойти до студенческого медиацентра?

– Утречко, – он искренне улыбнулся, – пройдете налево до конца холла, там будет белая дверь с надписью СМЦ. – В противовес бездушному пропускному пункту охранник здесь был весьма приветливым.

Он махнул головой в сторону прохода, который теперь сиял зеленым кружочком.

– Только там, кажется, никого нет! – крикнул он вслед девушке, но она уже ловко скрылась за поворотом.

Пришлось немного подождать в тени, пока парень воевал со старым замком, никак не желающим впускать студента внутрь. И город, и университет в эти утренние январские часы казались живыми, но совершенно по-разному. Там, снаружи, все еще царила расслабленная праздничная атмосфера. Здесь же к ней примешивалось напряжение, страх и немного алкогольных паров.

Наконец, хозяин кабинета одержал верх над дверью. Сарюна, выждав на всякий случай еще с десяток минут, за несколько плавных шагов оказалась у двери и, не утруждая себя стуком, нажала на ручку, отделявшую ее от парня мечты. Замок поддался не сразу, на нежное прикосновение отзываться не пожелал, и тогда девушка приложила силу.

Дверь громким стуком врезалась в стену, заглушив все остальные звуки в помещении.

– Эм... Привет? – парень вопросительно вскинул брови. В руках он держал несколько потрепанный жизнью чайник.

– Привет, – Сарюна попыталась сделать выражение как можно более дружелюбным, – я фотограф. На «Исчезающее лицо города». Она просто не открывалась, – виновато добавила она, кивнув на несчастную дверь.

– И ты решила ее выломать?

Этот голос. Он, казалось, отпечатался в самой сути. Этот голос ей хотелось слушать вечность.

Парень тепло улыбался, показывая, что его лишь забавляет подобная ситуация.

– А фотосессия завтра. Кажется, ты немного ошиблась датой. – Он задумчиво потер переносицу, а затем добавил. – Чай будешь? Кофе у нас, к сожалению, закончился.

– А какой? – Сарюна просочилась в небольшой кабинет на три стола.

– Ну, по-видимому, зеленый. – В его руках оказалась начатая коробка чайных пакетиков.

Подавив желание фыркнуть, девушка сдержанно кивнула. То, что он нальет ей в кружку, конечно же, будет отвратным, но это и неважно. Он стоит напротив, говорит и предлагает ей разделить трапезу – вот то, что ей было необходимо.

– Я хочу посмотреть локацию, понять, что там будет по свету. Получится показать сегодня?

Взгляд из-под ресниц. Милая улыбка. Обаяние Сарюны всегда работало безотказно.

– Я расскажу тебе, как дойти, там несложно. Здание заброшено, охранника предупрежу.

Но иногда обаяние таки давало сбой.

На пару мгновений в кабинете воцарилась тишина. Девушка тихо злилась. Парень наблюдал. А ведь по изначальному плану должно было быть наоборот.

Тишину прервал закипающий чайник.

– Я Стас, кстати. – Протянул руку парень.

– Сарюна.

Она пожала руку и сделала вид, что действительно впервые слышит его имя. Что не видела его лицо каждый день, как наваждение. Что не изучала внимательно его соцсети, чтоб понять, с какой стороны можно подобраться. От тепла чужой, но такой желанной кожи по телу пробежали мурашки, и слегка притупленные временем и расстоянием чувства вдруг накатили вновь.

Сарюна никогда не решилась бы на подобную авантюру, если б не Он. Он звал ее к себе с самого лета. Звал сквозь ее сомнение, звал, медленно переламывая ее страх перед большим городом и нежелание выбираться зимой из уютного леса.

Увидев его впервые под яркими лучами Ольхонского солнца, Сарюна была поражена разнице между взглядом и поведением парня. Он много улыбался и шутил. Казалось, не было ни одного человека на острове, с кем бы он ни пообщался за десять дней фестиваля, ни одного дома в Харанцах, в который он бы ни заглянул. Однако взгляд выдавал парня с головой. Взгляд. Внимательный, контролирующий все происходящее вокруг. А в холодные августовские вечера у костра, когда никто видел, этот взгляд менял направление, и парень смотрел в собственную глубину, будто погружаясь в свою душу метр за метром.

Сейчас же все внимание Стаса было направлено на нее. Впервые за все время. И это нравилось и одновременно нервировало. Сарюну не покидало ощущение, что это не она наблюдает за парнем, а наоборот, сама стала объектом изучения. Поэтому она решила отказаться от подозрительно похожего на камень печенья, и влив в себя уже вторую за день кружку чего-то отвратного, поспешила сбежать от столь пристального и подозрительного взгляда хозяина кабинета.

* * *

На левом берегу Ангары было значительно теплее и как будто слегка уютнее. Да и трамваев здесь оказалось немного меньше. Заброшенное здание кинотеатра «Чайка» Сарюна нашла быстро. Даже слишком быстро. Она очень надеялась, что это место подойдет для завтрашнего свидания со Стасом, но сейчас, увидев его вживую, начала сомневаться. Людно. Близко к дороге. Да и внешне он был очень уж далеко от любимых лесных троп.

Скучающий, тусклый на эмоции охранник не преминул ворчливо напомнить о том, что мероприятие состоится завтра, и сегодня он, вообще-то, никого не ждал.

Внутри оказалось не так уж и плохо. Помещение пропиталось запахом ветхости, но не той, которую хочется немедленно отправить мощным пинком по направлению к предкам, а той, что можно позволить задержаться еще несколько лет в этом мире. Запах старого, но крепкого зимовья, запах мудрого учителя. Возможно, он казался таким из-за примеси ароматов попкорна. По неожиданному совпадению попкорн был одной из тех вещей, которые Сарюна обожала в современном мире.

Девушка переключила рубильник на щитке и зажмурилась. Ей показалось, что в это мгновение пробуждается древнее существо, которое уже готовилось отойти в свой последний сон. В каком-то смысле это и вправду было так. Кинотеатр в скором времени подлежал сносу, и организаторы проекта «Исчезающее лицо города» решили дать ему возможность еще один раз вздохнуть. Завтра здесь окажется несколько десятков фотографов, ищущих один-единственный кадр, что отразит последние месяцы жизни старого здания. Но сегодня она здесь одна, и ее цель отнюдь не поиск удачной композиции для съемки.

Оказавшись непосредственно в зале кинотеатра, она громко крикнула – один раз, затем второй. Подобрав тяжелый камень, которым когда-то, вероятно, подпирали дверь, с силой бросила его. Эхо от крика и удара разносилось по всему залу, но никто так и не пришел оценить, что же здесь происходит. Сарюна довольно улыбнулась и принялась за подготовку помещения к грядущему свиданию. Ничего не должно было им помешать.

* * *

Отсутствие паспорта или иных документов, по которым люди определяли, кто есть кто, вызвало у Сарюны некоторые проблемы при поиске жилья в Иркутске. Отели исключались, и онлайн-сервисы аренды, увы, тоже. Но обычные объявления никто не отменял, и вечером девушка вернулась в небольшую старенькую, но чистую квартирку на Ленина с непривычно высокими потолками.

Сарюна размотала шерстяной шарф, скинула ботинки и пуховик. Здесь можно было контролировать себя куда меньше. Зеркало отразило металлический блеск на лице, а тени, отбрасываемые фигурой, девушки стали разительно больше в размерах. Не слишком заморачиваясь аккуратным раскладыванием одежды, она прошагала в комнату, прихватив рюкзак.

Первой на свет появилась сумка с фотоаппаратом. Заботливо оценив, не замерз ли тот, девушка отложила одну из самых любимых вещей на диван рядом и достала ноут. Несмотря на происхождение, она не чуралась техники и считала, что древние мира не просто могут, но должны идти рука об руку с современностью.

С ходу приступить к последней проверке плана не позволил голод. Пришлось потратить время на то, чтоб заварить себе жирный бараний бульон с травами. Подобное варево лишь глушило чувство голода, но до завтра этого должно хватить.

Наконец открыв ноутбук и загрузив майндмэп, девушка замерла, внимательно изучая экран. Центром ее карты-плана была фотография Стаса, сделанная еще летом на Ольхоне. Здесь он, как и всегда, не смотрел в камеру. На желтом стикере рядом всего одно слово.

Сэдэг.

Встретить сэдэга было в мире духов сродни чему-то мифическому, хоть и сама она вышла на заснеженные улицы Иркутска прямиком из мифов. Для иных охотников встреча с сэдэгом могла стать спасением. Духи, чьи места силы угасают или хуже того, полностью заняты людьми, поколениями мечтали о такой встрече. Кровь и плоть сэдэга для духов-охотников, именовавшихся на родине девушки хар сунсэ, давали силу на бессчетное количество зим, прожитых без отвратительного чувства всепоглощающего голода. Для Сарюны же подобная встреча обернулась проклятием.

Она была из тех редких духов, что легко адаптировались к особенностям каждого из людских поколений. Скоро будет сотня зим, как объектив фотоаппарата помогал ей оставаться незаметной в толпе и легко высматривать жертв. Однако за долгую жизнь девушка успела и побывать смотрителем в местном клубе культуры, и поработать в колхозах. Она помнила времена, когда можно было незаметно появиться у костра, пользуясь усталостью и мутным от алкоголя разумом путников, а затем играючи увести кого-то из них за собой.

Современные люди казались куда менее доверчивыми, однако стало несравненно легче выдавать себя за одну из них. Достаточно быть похожей и иметь профиль в социальных сетях. Да и охотников на подобных ей стало куда меньше.

Сэдэг же для хар сунсэ былне только обещанием силы, но и обязательством, от которого невозможно избавиться. Когда дух встречал своего сэдэга, его начинал терзать отвратительный, выворачивающий все существо наизнанку, голод. Этот голод не дал Сарюне впасть в спячку. Этот же голод привел ее в холодный, небогатый снегом город с его жуткими трамваями.

Рядом с желтым стикером и фоткой Стаса расположился список вариантов, перепробованных, чтобы к нему подобраться. Каждый отброшенный и зачеркнутый пункт ощущался клеймом позора на коже охотницы. Все, что отлично работало на других, на сэдэге работало будто через очень толстый слой льда. Более того, он совершенно не удерживал девушку в памяти. На предложение прогуляться вечером по пляжу Стас ответил, что слишком устал, а на поход до заброшенного дома шамана у него не нашлось времени. На индивидуальную фотосессию он вместо себя умудрился прислать несколько подопечных, но это хотя бы позволило Сарюне узнать о своей незадачливой жертве побольше.

Список венчал еще один небольшой желтый стикер с надписью «особенности сэдэга?». Об этом явлении не было известно много, а хар сунсэ сумевшие вобрать в себя подобную силу и вовсе знаниями делиться не планировали. Поэтому охотнице лишь оставалось гадать, личная ли это устойчивость парня к силам духов или все же особенность их связи как сэдэга и охотницы. Заканчивался же набор вариантов единственным незачеркнутым, выражавшим всю ярость девушки и на Стаса, что никак не хотел поддаваться ее влиянию, и на ситуацию в целом, – «СКРУТИТЬ И СОЖРАТЬ».

Сарюна перевела взгляд на чек-лист, к которому от кричащих ее злостью букв вела изогнутая стрелочка. «Найти причину побыть вместе и пообщаться»– гласил первый пункт. Он был помечен выполненным, а напротив оставлена ссылка на конкурс «Исчезающее лицо города. Третий сезон».

Пропустив еще несколько отмеченных выполненными пунктов, девушка поставила галочку около «Проследить и установить контакт», и скрежетнув зубами, полностью стерла пункт «Провести немного времени вместе». Достаточно и того, что сегодня он предложил чай, а значит, с высокой вероятностью завтра примет питье из ее рук. «Выбрать и подготовить место» Сарюна также отметила выполненным, а затем удовлетворенно окинула взглядом весь майндмэп. Чего-то здесь не хватало. Быстрым движением она очертила вокруг фотографии своей будущей жертвы красный круг, а рядом подписала “МОЕ”. Вот теперь смотрелось идеально. Несмотря на некоторые шероховатости, все должно сложиться так, как она планировала.

* * *

Фотографы, участники конкурса, наводнили кинотеатр. Они хаотично перемещались по нему, пытаясь найти тот самый кадр, который отразил бы последние мгновения уходящей истории. Сарюна наблюдала за всем этим со стороны, даже не потрудившись снять крышку с объектива. Она знала, что настоящие последние мгновения жизни развернутся здесь позже. Если, конечно, все пойдет по плану.

Стас же, наоборот, ставил рекорд по способности быть нигде и везде одновременно. Охотница оставила попытки следить за его перемещениями еще полчаса назад. Она не сомневалась, что он пробудет здесь до самого конца. Оттого впервые за много-много зим резко встрепенулась, услышав его голос прямо за спиной.

– Так и знал, что ты сфотала все еще вчера. Не особенно честно по отношению к остальным.

Сарюна обернулась. Парень стоял, оперевшись на пожелтевший от времени подоконник. Свет зимнего солнца, слишком яркий даже сквозь окно, подсвечивал линии его фигуры, заставляя древний дух охотницы таиться где-то в районе солнечного сплетения.

– Ты не прав, – девушка старалась, чтобы голос звучал ровно, – я просто хочу сделать действительно последний кадр.

– Значит, это из-за тебя я буду сегодня торчать здесь допоздна? – Выражение лица Стаса стало наиграно осуждающим.

– Хочешь, я компенсирую эти страдания. – Сарюна протянула парню термос с чаем, – заодно полечишь многолетнюю травму от той бурды, которой поил меня вчера.

Стас опасливо сделал небольшой глоток.

– Интересный вкус, что там?

– Иван-чай, полынь и немного топленого жира, помогает переживать здешний холод.

Охотница не спешила забирать термос, и парень, распробовав, сделал еще несколько глотков.

– Звучит, конечно, странно. Жир в особенности, – он усмехнулся, – но на вкус и правда как теплый свитер. Надо массово заваривать такой на зимних мероприятиях, состав звучит весьма бюджетненько.

– Так сложно с финансированием?

– Ну вот на сегодняшний конкурс выделили смешную двадцатку. – Стас грустно вздохнул.

– Весьма дешевый способ как-то ублажить тех, кто выступает против сноса старых зданий. – Сарюна поймала себя на мысли, что как-то незаметно у них завязался настоящий разговор.

– Считаешь, это глупо?

– Считаю, что далеко не вся история достойна сохранения. – Охотница показательно обвела глазами кинотеатр.

– А теперь не права ты. В каждую эпоху существуют разные точки притяжения людей. У народа, как у вековых сосен, есть корни. Есть старые, толстые вроде храмов и исторических трактатов, а есть новые... – Стас, подражая девушке, обвел рукой пространство кинотеатра. – И чтоб расти дальше, сосне нужны и те и другие.

Парень внимательно глядел на охотницу, она же, наоборот, погрузилась куда-то в себя. Духи не думают о корнях. Духи – это туман, который опутывает кроны деревьев. Духи – это ветер, который может помочь избавиться от старой листвы, а может и вырвать с насиженного места. Таким, как Сарюна, не нужны были корни. Но почему-то именно в этот момент ей захотелось иметь хотя бы небольшой корешок.

Стас выглядел так, будто хотел сказать что-то еще, но тут кто-то громко окликнул его из середины зала.

– Договорим, когда сделаешь свой кадр. – Парень тепло улыбнулся и скрылся в толпе.

Сарюна еще долго смотрела ему вслед, размышляя о том, что же значит сэдэг для хар сунсэ. Она всегда считала это явление чем-то вроде более жирной добычи, но в мире сила редко приходила без платы. До сегодняшнего дня девушка считала платой жуткий голод, который терзает ее с самого лета. Сейчас же, впервые в жизни ощущая нежелание убивать жертву сразу, охотница задумалась, что плата может быть еще впереди.

Духи умеют ждать, а хищные духи хар сунсэ освоили это умение в совершенстве. Даже сейчас, когда план охотницы близилсяк кульминации, она оставалась спокойной, наблюдая, как народу в зале и коридорах старого кинотеатра становится все меньше. Девушка больше не старалась держать Стаса в зоне видимости, после разговора в ней поселилась уверенность, что сегодня он окажется в ее цепких когтях. И когда ближе к вечеру он отправил на укрытую темнотой и снегом улицу несколько девушек, что порывались остаться и помочь, охотница даже восприняла это как должное.

Тихой тенью она оказалась около своей жертвы.

– И как твой последний кадр? – Стас заметил ее чуть раньше, чем ей бы хотелось.

– Для него нужна твоя помощь. – Сарюна еще раз оглядела пустой коридор. Все фотографы и сотрудники СМЦ уже покинули здание. Пост охранника также оказался пуст. – Замерз? – Она протянула ему термос с оставшимся чаем.

– По правилам в кадре ведь не должно быть людей. – Парень нахмурился, но в глубине его глаз читался интерес пополам с уже знакомой напряженностью. Он отпил несколько глотков, еще раз осматривая пустой холл кинотеатра и совершенно не обращая внимания на удовлетворенный блеск в глазах духа.

– А людей и не будет. Пойдем, покажу задумку. – Девушка махнула рукой в сторону зрительного зала.

Стас кивнул, и впервые с их летней встречи последовал за Сарюной. Последние крохи дискомфорта, что она ощущала с момента приезда в Иркутск, покинули охотницу. Сейчас она была полностью в своей стихии.

Пара вошла в зал и прикрыла за собой двери. Там все еще был включен яркий луч прожектора, освещающий пыльное серое полотно экрана.

– Встань... Давай для начала посреди десятого ряда. Нужно, чтоб твоя тень заняла примерно две третьих экрана по высоте.

– Тогда нужно на тринадцатый.

Сарюна недовольно прищурилась. Ее, уже воспринимающую парня как ведумую жертву, сильно резануло его несогласие.

– Доверься, у меня отличный глазомер, – добавил Стас.

Охотница кивнула, подавив волной накатившее желание напасть прямо сейчас. Зима, город и голод значительно потрепали силы, и она не была уверена, что сможет быстро и тихо убить взрослого мужчину.

Тень действительно легла на экран идеально. Оставался только последний штрих. Сарюна достала из кармана кофты небольшой резиновый мячик и швырнула его в экран. Слой пыли, возрастом не меньше года, а то и двух, густым туманом окутал пространство перед экраном. Тень сэдэга слегка дрожала в этом облаке, делающим ее объемной и живой.

Тишину разорвал стрекот затвора.

– Есть, – голос девушки эхом разнесся по залу.

– Это что-то на грани между безумием и гениальностью. – Стас не слишком грациозно выбрался к девушке, стоявшей на боковой лестнице. – Можно глянуть?

Сарюна кивнула и передала ему фотоаппарат, ремень которого все еще оставался на шее. Пару минут он молча листал получившиеся кадры, а затем поднял взгляд на нее.

– Это просто огонь. – В глазах парня действительно блестели искры восхищения. – Ты как будто оживила дух самого кинотеатра, используя мою тень. Правда... – Он глянул вниз, где все еще оседало облако пыли, – теперь нам придется дождаться, пока этот самый дух покинет зал.

Охотница лишь хмыкнула, не сводя глаз с парня, который впервые оказался настолько близко. Она удовлетворенно подметила, что его слегка пошатывает, а затем перевела взгляд выше. Стас смотрел прямо на нее. Внимательно. Будто изучая каждую деталь ее лица в отдельности. Сантиметры между ними вдруг показались Сарюне невероятно лишними, и она, привстав на цыпочки, коснулась его губ своими.

Легко. Нежно.

Пальцы парня погладили ее подбородок. Вторая рука быстро оказалась на талии и прижала девушку сильнее, окончательно уничтожив какое-либо расстояние между ними. В эти мгновения близости Охотнице показалось, будто терзавший ее последние месяцы, голод отступил, давая место чему-то иному. Чему-то более хаотичному и сильному. Более глубокому. Она ощущала, как под ее рукой, которой она уперлась в грудь Стасу, бьется человеческое сердце. Охотнице никогда уже не ощутить чего-то подобного в своем теле.

Вдруг движения парня начали замедляться, а затем он и вовсе навалился на Сарюну, так что она едва удержалась на ногах. Опустив его и прислонив к ряду сидений, девушка удовлетворенно улыбнулась. Буря, произошедшая внутри во время поцелуя все еще давала о себе знать, но отступать от намеченной цели охотница не планировала.

Мысленно она отмечала пункты плана. Подмешать всем организаторам, кроме Стаса, отвар из уртына, чтобы к вечеру, все ощущали сильнейшую усталость – это оказалось несложно, на подобных мероприятиях было совершенно не принято следить за стаканами. Подмешать усыпляющую настойку в питье сэдэгу— здесь все оказалось еще проще, парень сам принял чай из ее рук.

Ближе к делу лишить охранника сигарет. Пачку у него на столе Сарюна заметила, еще вчера, пока со смиренным видом слушала ворчание о том, что он ради нее одной вынужден искать ключи и открывать внутренние помещения кинотеатра. Перед тем как увести сэдэга в зал, она забросила пачку куда подальше, избавившись таким образом от охранника, который после пяти минут поисков отправился в магазин за новой. Если повезет, он посчитает, что все уже ушли, безответственно оставив двери открытыми.

Усыпить и обездвижить – этот пункт также был готов. Веревкой охотница зафиксировала руки и заклеила парню рот липкой лентой, на случай если действия усыпляющей настойки окажется недостаточно. Забросив его телефон куда-то между рядами кресел, охотница отправилась выключать свет в помещениях кинотеатра.

* * *

Допивая уже третью кружку кофе, Стас раздраженно тер глаза. На экране ноутбука перед ним расположился майндмэп. Центром доски была фотография девушки, что он встретил этим летом во время студенческого фестиваля на Ольхоне. Впрочем, как раз в том, была ли она девушкой, точнее, человеком, парень и сомневался.

В детстве он почти каждые каникулы ездил в Южную Корею к бабушке по линии отца. Жила она в весьма отдаленной южной деревеньке с непростыми обычаями. Каждое утро бабушка выливала за порог стакан теплой воды, а последнюю ложку риса оставляла в тарелке. Много внимания в доме уделялось запахам: какие-то заставляли родственницу тревожиться, а какие-то наоборот, успокаивали. Бабушка всегда проверяла коврик у порога, когда дом покидали гости, а у каждого входа висело по железному колокольчику. Этими же колокольчиками и другими оберегами бабушка еще и приторговывала, причем покупатели приезжали к ней из Пусана, а порой и из самого Сеула. В ее сказках на ночь часто встречались жестокие и лживые демоны, которых непременно побеждали хитрые и сильные охотники.

Однажды, когда Стасу исполнилось пятнадцать, бабушка собрала рюкзаки и сказала идти с ней. Они шли по лесу порядка трех дней, останавливаясь у знакомых и каких-то дальних родственников в еще более маленьких деревеньках. Наутро четвертого дня бабушка отвела внука в пещеру. Она велела тихо простоять там три удара сердца, а затем немедленно выйти. На справедливый вопрос: «зачем было идти в такую даль ради пещеры?» она ответила, что хоть ее внук по воле родителей и не продолжит семейное дело, но должен понимать, как ощущается зло.

Стас, всегда относившийся с легкой иронией к причудам родственников, решил, что раз уже его сюда притащили, то пещеру надо обследовать как следует и трех ударов сердца для этого определенно недостаточно. Очнулся парень уже под вечер, в душной, полной странных запахов и бледных людей комнате. Бабушка, казалось, за те несколько часов, что он провалялся без сознания, постарела еще на десяток лет.

Что произошло в то утро в пруклятой пещере, Стас не помнил. Единственное оставшееся воспоминание – ощущение чьих-то ледяных когтей, впивающихся в самое сердце. Это ощущение еще долго преследовало его в кошмарах после.

Бабушка молчала все те дни, что он приходил в себя в доме дальних родственников. Молчала и по пути обратно, и лишь в вечер перед его отъездом разговорилась.

То ли в силу возраста, то ли из-за пережитого, Стас довольно легко поверил в то, что он родом из семьи потомственных охотников на демонов и духов. Легко верилось и в отказ его отца следовать семейным традициям. Оказалось, внука отпускали к бабушке только с тем условием, что она не будет втягивать его в дела охотников и пытаться учить семейному ремеслу. Именно поэтому каникулы в корейской деревне после инцидента с пещерой сошли на нет, а через два года парень побывал в этом месте в последний раз, уже на похоронах.

Этим летом, во время студенческого фестиваля в Харансах, он впервые за последние годы вновь увидел кошмар с ледяными когтями. Промучившись несколько часов в неясной тревоге, он решился позвонить отцу, несмотря на то, что тема демонов, духов и охотников всегда вызывала у родителя злость.

– Это может значить, что какой-то демон выбрал тебя жертвой, – ожидаемое негодование в ответе отца сменилось на беспокойство, стоило упомянуть кошмар. – Тебе нужно вернуться в город.

– Мы здесь всего на три дня, и без меня вся организация фестиваля развалится.

Отец на том конце трубки тяжело вздохнул. Стас чувствовал, что, он выбирает между приехать и увезти силой или в очередной раз пригрозить лишением наследства.

– Тогда звони мне утром, вечером и в середине дня, – наконец смирившись, начал инструктировать отец. – Не оставайся наедине ни с кем из местных – сильные демоны могут принимать человеческий облик. Будь всегда в толпе, причем в толпе знакомых людей. Не ешь и не пей ничего из чужих рук и найди какой-нибудь железный прут или палку. Железо единственное, что может ранить и дезориентировать духа.

– Он ведь может напасть не только на меня?

– Ты ничего с этим не сделаешь, – ответил отец после непродолжительной, но давящей паузы.

Стас перехватил эстафету молчания. Он терпеть не мог шантажировать людей, в особенности близких, в особенности своей жизнью, но недосчитаться кого-то по приезде в Иркутск было куда более страшно.

– Найди какого-нибудь шамана, расспроси о местных демонах, если он догадывается, чьи в Харансах охотничьи угодья, то я поищу защитный ритуал.

– А я смогу как-то опознать демона?

– Если дух прячется в людском обличии, сбросит он его только в момент нападения, – отрезал отец.

Шаман нашелся быстро, в отличие от ответов на вопросы. Поначалу он списывал странные слова о демонах на студенческие розыгрыши, но когда понял, что от парня так легко не отделаться, завил – хар сунсэ в Харансах, да и на всем острове, не встречали уже очень давно. В качестве компромисса он предложил провести обряд, призванный зациклить демона на первой выбранной жертве. Парень сомневался в правильности выводов, сомневался и в самом существовании духов. Порой ему казалось, что той пещеры из его детства и не существовало вовсе. Однако серьезность, с которой папа воспринял его слова, все же побуждала к действию, и Стас согласился на предложение шамана. В конце концов, он хотя бы знал об опасности.

За оставшиеся три дня фестиваля парень так и не смог со стопроцентной уверенностью определить, есть ли демон в деревне. Его несколько раз звали выпить местные мужики, девушки, как знакомые, так и не особенно, много-много раз намекали на уединение. Однако он постарался внести в заметки всех, кто так или иначе пытались остаться с ним наедине. Список вышел внушительным, и, просматривая его дома в Иркутске, Стас ощущал себя параноиком и идиотом.

Память о летнем фестивале и подозрении всех и каждого в наличии потусторонней силы уже успела потускнеть, когда в середине декабря ему пришло сообщение от девушки, что подрабатывала там фотографом. Она тоже была в списке, но только потому, что он методично, выключив логику, записывал туда всех, кто попадал под критерии. Сарюна активно вела соцсети и имела большое портфолио. Девушка значилась в топе лучших фотографов Ольхона и района Малого моря.

Вопросы Сарюны казались с одной стороны совершенно обычными, ей хотелось поучаствовать в конкурсе фотографий, где Стас значился ответственным лицом. С другой же – ничем не объяснимое чувство напряжения где-то под ребрами никак не давало парню покоя. Закончилось все тем, что он набрал в университетской библиотеке целый ворох книг по мифологии и фольклору Бурятии, а на майндмэпе под названием «Дела семейные» появилась фотография девушки, постепенно обраставшая заметками и планом действий.

Стас начал с таблицы, где выписал все «за» и «против» демонического происхождения девушки. И до сегодняшней встречи в первой колонке была лишь отметка о желании затащить его на прогулку. Но утром, после ухода Сарюны, парень неожиданно уловил легкий запах полыни, который когда-то так нервировал его бабушку. Пока логика не взяла верх, он бросился внимательно осматривать порог, с которого неожиданно для себя подобрал перья: несколько мелких и одно весьма крупное. Стас часто слышал выражение «черное, как смоль», однако сегодня он впервые вживую мог так охарактеризовать предмет.

Блок с вариантами конкретных демонов сильно опустел за последние пару дней. Стас уже успел вычеркнуть оттуда нойона, который нападал исключительно в своих угодьях, убрал и все варианты утопленников – эти ребята далеко от воды не отходят. Выходило, что ему «повезло» напороться на местный вариант кумихо – лисицы-оборотня, что соблазняет и убивает мужчин в туманных лесах Кореи. Здесь же в истинном облике демон муу шубуун напоминал огромную хищную птицу, гораздо более жестокую и опасную, чем кумихо.

Под таблицей, расположился блок «инвентарь», там нашли себе место различные антидемонические средства, что Стас умудрился вычитать из книг, и выманить в отвлеченных разговорах с отцом: железный колокольчик, железный прут (около этого предмета стоял знак вопроса), зеркало, можжевельник (палочка с благовониями?). Подумав еще немного, парень добавил туда соль и серебряный ножик.

Ниже расположился главный тезис: «нападать только после обращения». В голове парня в целом не укладывалось, как он сможет убить живое существо, даже это существо будет хотеть разодрать его на части, пусть даже, если верить мифам, существо и не слишком уж живое. Но в том, что Сарюна – муу шубуун, он должен был быть уверен также, как уверен в том, что сам – человек.

* * *

Лента неприятно стягивала губы Стаса, а веревки давили на запястья. До последней секунды ему казалось, что разыгранный спектакль – какой-то бред. Он с легкостью отпустил всех остальных организаторов, заверив, что справится с завершением конкурса сам. Аккуратно спровадил участников и даже охранника, пообещав занести ключи от помещений утром.

Парень ощущал себя так, будто устраивает самое странное свидание-сюрприз в жизни. Однако, услышав знакомый землистый аромат усыпляющих трав в чае Сарюны, он вновь уверился в своей правоте. Еще утром ее напиток пах совершенно по-другому. Чуть отвернувшись от девушки, Стас быстро зажал отверстие термоса пальцами и сделал вид, что пьет. С этого ракурса она должна была видеть лишь поднесенную к лицу бутылку, по крайне мере парень на это надеялся.

Усыпляющим отварам бабушки требовалось около получаса, чтоб подействовать, и Стас надеялся, что здесь принцип будет тот же. Он думал сделать это за спиной девушки или хотя бы в нескольких метрах от нее, так как сильно сомневался в своих способностях отключиться естественно. Однако как-то совершенно внезапно для себя он оказался слишком близко, а затем еще ближе.

Ее губы казались слегка прохладными и отдавали металлом, но Стасу стоило некоторых усилий прекратить поцелуй и, прикрыв глаза, просто свалиться на Сарюну. Он поймал себя на ощущении, что невероятно хотел ошибиться. Быть подозрительным идиотомизстранной семьи. А еще он ожидал, что они вот-вот вдвоем с грохотом упадут на лестницу зала, когда необычно сильные руки девушки удержали его. Она аккуратно усадила его на пол, оперево кресло.

Резко запахло полынью. Открывать глаза Стас не смел, он старался казаться как можно более расслабленным. Судя по шагам, Сарюна отошла до своего рюкзака и, вернувшись, весьма проворно залепила ему рот липкой лентой. Затем, почти сев на него, она начала весьма умело связывать ему руки. Прохладные пальцы залезли под футболку, пробежались по пояснице и торсу, спустились ниже, и парень ощутил, как девушка вытаскивает телефон. Характерный удар оповестил о том, что средство связи теперь не слишком близко и, возможно, не в самом рабочем состоянии.

Несколько мгновений Сарюна молча и неподвижно стояла рядом. Запах полыни окутывал парня, а тяжелый взгляд будто придавливал к полу. На секунду Стас подумал, что она нападет прямо сейчас и тогда он действительно окажется идиотом. Мертвым идиотом. Но девушка справилась с собой и, вероятно, пошла убирать следы их присутствия в кинотеатре. Стас на ее месте так бы и поступил.

Маленькие мультитулы с ножичками были предусмотрительно распиханы по карманам джинсов. Веревка, в отличие от мерзкой липкой ленты, поддалась неожиданно легко. Парень и не подозревал, что отрывать скотч от лица так сложно и больно. Освободившись, Стас кинулся к рюкзаку и буквально вытряхнул на сиденье все его содержимое. Палочка с благовониями и колокольчик смотрелись сейчас крайне смешно. Вряд ли демон будет ждать, пока запах можжевельника станет достаточно силен и слушать при этом звон колокольчика. Парень схватил пакет с солью и железный прут, посчитав их атакующий потенциал более перспективным, и обернулся, чтобы столкнуться взглядами с Сарюной, только что вошедшей в зал.

Первое, что бросалось в глаза – длинный тонкий металлический клюв, на том месте, где должны были быть рот и нос. Глаза превратились в темные провалы, а то, что парень в первые мгновения счел за странную тень, оказалось огромными крыльями за спиной. Муу шубуун.

Демон— язык уже не поворачивался называть ее Сарюной – зашипел и резко бросился вперед. Слишком быстро. Темные крылья одним взмахом разорвали воздух, а в следующее мгновение правый бок вспыхнул острой болью. Металлический лязг, с которым клюв существа столкнулся с железным прутом, эхом отразился от стен зала. Стас осознал, что инстинктивно выставил вперед не только импровизированный меч, но и пакет с солью, которая теперь была повсюду. Большая ее часть таки попала на муу шубуун, к сожалению, не причинив ей никакого вреда.

Пока демон яростно тер глаза, очищая их от соли, парень попытался сделать несколько шагов назад, но правый бок вновь дал о себе знать. На черном свитере не было видно крови, но он готов был поспорить на оставшийся целым правый бок, что за огромной дырой в ткани скрывается не менее масштабное лишнее отверстие в теле.

Правая рука больше не слушалась, и Стас успел лишь перехватить прут поудобнее левой, когда демон снова врезался в него всем телом. Они вылетели на лестницу, и, кажется, сознание даже покинуло парня на какое-то мгновение. Открыв глаза, он с ужасом обнаружил лезвие металлического клюва в нескольких сантиметрах от лица.

Внезапно муу шубуун издала пронзительный вопль и отскочила. Ошметки ткани, некогда бывшие худи, свисали с крыльев и шеи, поперек покрытой перьями груди проходил уже запекшийся след от ожога, по форме напоминающий железный прут. Сам же прут каким-то образом оказался расколот пополам. Длинная часть отлетела под сиденья, а короткая, теперь больше напоминающая заточку, осталась в руке.

Стас попытался хотя бы приподняться, но в глазах резко потемнело. Боль пульсировала волнами захватывая каждый сантиметр тела, и сложно было понять, осталось ли на нем место, которое еще ей не сдалось. Парень горько усмехнулся. Похоже, ему сегодня все же предстоит статьмертвым идиотом. Он отметил, что страх смерти прятался лишь где-то на краю сознания, а в центре ярким огнем полыхало сожаление и чувство вины перед родителями. Стас вновь глянул на духа. Она внимательно смотрела на него. Молча, не двигаясь.

– Сарюна.

Стас, наверное, и сам себе бы не ответил, зачем назвал духа по имени. Мгновение – и она вновь нависла сверху. Острые когти впились в плечо, вырвав из груди отчаянный крик. Муу шубуун вновь замерла, вглядываясь в его лицо. В глазах плескался нечеловеческий голод, а клюв подрагивал от напряжения. Но все же что-то останавливало ее от немедленного убийства. Собственное дыхание ощущалось для парня слишком громким. Казалось, даже оно может спровоцировать демона на финальный рывок. Чтоб не потерять сознание, Стас сильно сжал кулаки. Железо в левой руке напомнило о себе неудобной ребристой поверхностью. Желание жить сработало быстрее, чем осознание происходящего. Мгновение и существо, нависшее над ним, вновь издает раздирающий ушные перепонки крик, а кусок железного прута торчит из ее бока.

Голод в глазах демона буквально на пару ударов сердца уступил место страху. А затем ее тело осыпалось на Стаса черными перьями. Птичий пух, старая пыль и ставший каким-то привычным запах полыни окутали парня, погружая в уютную темноту. На этом пути его не сопровождали ни облегчение, ни радость от победы. Лишь сожаление о чужой смерти.

* * *

Окно небольшого кабинета в СМЦ посвистывало, проверяемое на прочность февральским ветром. Стас сидел, натянув рукава свитера почти до самых пальцев. Хоть щели в рамах и заклеивали каждый год, но пронизывающий холод последнего зимнего месяца был слишком настойчив. Так что теплая одежда и чай с кофе становились незаменимыми вещами, на которых работники профкома держались до поздней сибирской весны.

Как-то незаметно для себя Стас перешел на сборные травяные чаи, полностью избавившись от пакетиков. Это сделало его кабинет почти что местом паломничества для половины универа.

Плохая погода приносила за собой еще и боль в едва зажившей ране от когтей демона. По официальной версии Стаса нашли на улице. По сводкам он прошел как единственный пострадавший от забежавшей в город рыси. Парень совершенно не помнил, как он оказался на улице и как смог позвать на помощь. Отец, проверивший кинотеатр после, не нашел никаких вещей или следов борьбы, лишь колокольчик под сиденьем и обломок железного прута.

Соцсети девушки с января не обновлялись, и до сегодняшнего дня Стас склонялся к мысли, что все же убил муу шубуун. Но сейчас все его внимание было поглощено результатами третьего сезона конкурса «Исчезающее лицо города». В комментариях оказалось много обсуждений фотографии, занявшей первое место. Она победила и по результатам оценки жюри, и по результатам зрительского голосования. Заслуженно победила. Весь ее концепт пробирал до мурашек. Столп пыли, как слой времени, в которой воспоминаниями о целой эпохе застыл силуэт. Его силуэт.

Автор пожелала остаться анонимной, подписавшись лишь одним емким словом – «охотница».

Мирон Высота
Сердце-самоцвет

– Коли мастер горы гибнет, коды в сердце его тьма распустилась – превращается он в холку, в нежить. Холку сам никогда до конца не умрет, но других за собой потащит в тьму мертвяцкую. Да и не может он таперь умереть никак. Ходить все вокруг станет. Звать тебя за собой станет. Тянуть станет жилку и со свету всякого сводить. И малого, и женщину, и охотника. Так будет оно, и если мертвяка прятать на деревьях, как тута у нас принято, или сжечь якоже Ведмедя-колдуна – холку равно вратится. Всегда вратится.

Аще охотник промахнется три раза един за другим, знамити холку рядом бродит. То он ведать стал рукой охотника. Тогда надо резать саму руку или отдать холку глаз. Иначе холку наведет голод. Холку станет ходить рядом с местом и сосать из него жизнь. Женщины не смогут зачать. Дети умирать начнут. Соболь и прочий зверь избегать ловушек станет. Мужчины будут уходить в лес и не возвращаться. Наступит одно, смерть. Наступит холод и летом упадет снег. Холку всех изведет. Станет то место пусто.

Охотники ходили на поселения, где только ветер жил. И росомахи, и волки, и лисы все растащили. Даже костей не осталось. И кусочка шерсти. Ланцы, бирсы, снежные русы – всех их извел холку.

Дед Кованя замолчал. Глаза у него слезились от костра, от седой бороды шел дымок. На щеках и под носом было мокро. А щеки у деда Ковани что копченые яблочки – круглые, сморщенные, коричневые.

Малка послюнила палец и нарисовала на ладони знак-оберег. Это ее отец научил. У отца знаки особые – отец у Малки не простой охотник, и не колдун он. Отец у Малки – мастер горы. Его старики слушают и отмечают. Перед ним любой полог открыт, в любом доме.

– Деда, – позвала она. – А как одолеть-то холку того?

Деда Кованя тряхнул косматой головой, отчего посыпались вниз труха и пылица. Потом бросил жменю еловых шишек в играющее кострище, и пыхнуло оттуда пахучим дымом.

– Это едино мастеру горы под силу. Он выну защита наша.

Во как случается, подумала Малка, мастер горы может и злом стать, а может – защитой.

У Малки внутри сжалось, страсть как запереживала за отца. Мало того что все время дома нет, все по горам да болотам бродит, красную и черную руду и камни особые ищет, без них и жизнь не жизнь в лесах наших – ни зверя бить, ни нарядиться тебе. А гребни, а бусы? А торговать с чужаками пришлыми? Так еще и зла не думай, а то холку станешь, нежитью. А если и так, то сам ту нежить давай выручай-побеждай.

Нет, мастер горы злым быть не может. Не научен. Не привычно ему злое. Любовь и ласка – там сила его. Если просишь гору с уважением да ласков к ней, то и гора в ответ одарит тебя. И красотой, и добычей, и еще всем чего надобно.

Малка погладила камушек, который отец ей принес из-за хребта, что горбится на стороне закатного солнца. Цвет колдовской, сам закатный да с черными прожилками.

Хохотнул филин в глуши.

Малка оглянулась. За раскинутыми лапами сосен синело густое небо – ночь только занималась, и на хожение еще не вышли они – Сам-Ведмедь, Волк-волчище, Заяц белый да брат его сродный Заяц серый, Соболь-соболек. Только засветились две звездочки в аккурат над опушкой – то глаза Глухаря, он всегда поперед лезет, смотрит испуганно – есть ли кто рядом? Аще вон там у края неба просыпалось густо – то рога Лося-великана. Разумай, только Лось целиком из чащи ночного леса покажется и побежит по светящейся тропе – считай ночь и началась.

Дивно, вот окажись Малка в черном небесном лесу – какой бы она была? Какой звездочкой?

Так и задремала, а когда ветер скрипнул у порожка опушки старой сосной, Малка не испугалась, а только спросила:

– А что деда – если мастер горы со любовью в сердце умрет, с добром если?

– Если со любовью, то прорастут самоцветы – редкой красоты камушки. Спи, бегунок.

«Беляночка моя, глазки голубые искрящиеся, любопытные, сама как веточка – худющая, и в чем душа-то держится. Малка моя, Малочка. Так я речку ту назову», – мечтал Ирема, перепрыгивая с кочки на кочку. – «Речку в которой золотые чешуйки нашел. Много чешуек. Как если золотые рыбки там на нерест ходили и шкурку ободрали. А может оно и было так. Мир большой, а какие в нем зверушки да чудеса водятся, то нам людям не все ведомо».

Лес тревожно ворчал. Под ногами хлюпало. Места глухие – далеко зашел Ирема.

Рядом-то с домом все ужо выбрали. Самохват, бывший их мастер горы, когда-то сдал даровитые местечки самоедам да коптякам. За то Самохвату в ихних больших поселках почет был и завидное житье. Да недолго его чужаки привечали – выгнали. Гнилое нутро его и там наружу вылезло. Рыщет Самохват тоже теперь где-то рядом, высматривает, по-новому себя поставить хочет.

То ничего, коли правда речка золотая, так и мы заживем. Ни чета другим. Вдоволь в поселении будет всего. Всех Малочка-речка накормит, одарит.

Ирема скакал над болотом и радовался. А как выбрался на сухое, как показалась речка Мурзинка, вьющаяся серой змейкой меж золотых сосенок аж до самого дома, еще веселее пошагал.

Так и не заметил как земля из-под ноги ушла. И полетел он в сырое и темное. А потом наступила тьма.

Нога-то еще ничего – опираться на нее больно, но то пройдет, пройдет. А вот острый сук что пробил грудь, разломал, раздвинул ребра, до самого нутра достал – вот это страшно. Плохо это. Вытащишь и потечет наружу жизнь.

Ирема голову задрал и крикнул. От злости крикнул, от отчаянья. Края ямы, круглые, ровные уже не различимы были на фоне ночного неба.

Как же меня так угораздило?

Яма была свежая. На какого зверя выкопана? Кем – тоже не ведомо. Тут места шли ужо своим известные. Его тропа это. По ней он только ходит.

Сверху зашуршало и посыпались комья земли. Круг неба высветился красным по краю, и вылезла из тьмы в это красное, страшная да рогатая голова. Загыгыкала радостно. А потом огненная ветка раскидала тьму вокруг. И стало светло.

– Ирема! Ай да улов!

Подсвеченный ядовитым огнем скалился на Ирему с края ямы Самохват, прошлый мастер горы. Шапка на нем рогатая, самоедова, а рожа черная, прокопченая, блестит от жира медвежьего.

– Тю, я и думаю чем тут пахнет поганым, – ответил Ирема. Самохвату спуску давать никак нельзя – подлая душа, змеей вывернется, всякую доброту извернет да в свою пользу обернет. – Ты чего яму копал? Кого тут ловишь?

– Кого? – Самохват сдвинул рогатую шапку на бок. – Кого-кого? Ирему-кулему!

– Не шуткуй, выберусь – худо будет.

– Кому и худо, а кому и нет. Ты вот что, Иремка, не тесно тебе на горе-то, куда тебе одному мастером быть, а? Был ты меньше и подо мной ходил, а сейчас вывернулся, гляди-ка, соболем хвост распушил. Давай меняться – я тебе веревку, а ты мне что выведал, места где рудные, где каменья лежат нужные, давай?

Ирема бы кинул чего в эту мерзкую рожу, да пусто в яме, только сухие ветки, а плюнуть так и не доплюнешь.

– Ну покумекай, посиди аще!

Рогатая башка исчезла, и стало темно. Ирема думал, как же ему из ямы выбраться, но так и ничего придумать не смог. Договариваться с Самохватом себе дороже – обманет, а если веревку и скинет, то потом ножом полоснет. Тайга вокруг глухая, земля сырая.

Тут сверху вой раздался – всю яму до донышка достал.

Сверху снова башка рогатая в красных отсветах появилась, показалась.

– Ой, Иремка, котомку твою нашел, а тама...

Самохват задыхался от страсти, глаза его блестели адским огнем – от ветки горящей снопом искры сыпят.

– Новое все, и новый уговор! Ты мне речку золотую, а я тебе веревку, и останешься мастером горы тута. А я уйду! Такой уговор, Ирема!

Солнце чуть только в яму заглянуло. Не полезло дальше, испугалось. Застыло на краешке.

Ирема лизнул землю – пить хотелось, невмоготу совсем стало. Из пробитой грудины по капле уходила из него жизнь.

Самохват то появлялся на краю ямы, то пропадал. Грозил сверху, пугал, торговался.

– Мы с тобой Ирема, оба люди нужные, мастера горы, выше нас никого нет, давай уговор – станем тут важными самыми хозяевами. У нас, глядикось, неправильно живут, вот у коптяков или самоедов, или еще дальше – там все верно устроено. Мастер горы вровень с главой рода стоит – все ему носят дары, и лучшие шкурки, и еду лучшую, и женщин. Ах, какие женщины у самоедов. Волос белый, лицо чистое что снег. А ты бобылек Ирема и всего-то дочку нажил. И что есть у тебя? Пусто. Что дочке оставишь – сиротой пойдет, любой возьмет, поиграет да бросит, а так ты ее возвысишь и сам вырастешь. Укажи место Ирема, укажи.

Стоило Иреме заснуть, как тут же лез шипящей гадюкой Самохват, в самый сон его лез, в самое нутро.

– А не скажешь, так дочку твою найду и изведу. А чего и искать-то? Дочка твоеная у Ковани тут на заимке тебя ждет. Ночь идти или день идти. Принесу тебе голову ее хочешь, а? Чтоб умиралось сладко тебе, Ирема, упрямый ты гад!

– Стой, – сказал Ирема. – Скажу, где речка, только вытащи сначала.

Сидит Самохват на краю, ноги в яму свесил – размышляет. Черное лицо жиром мазаное корчит.

Ирема когда дышит, слышно как хрипит внутри, что речка журчит. Совсем плохо дело. Рука немеет, опадает – как и нет ее.

Тут сверху веревка стекла по стеночке.

– Надумал я. Вяжись, Иремка!

Лучики острые промеж сосновых стволов гуляют. Пахнет смолой. Под щекой колко хвоя стелет, по ладони мураш бежит – по своим мурашьим делам спешит.

– Вставай, кулема-Ирема. – Самохват за веревку дергает. Давай-давай, речку золотую ему показывай. Отдай речку Малку. Отдай ему.

Ох, в груди больно-то как. Сук проклятый глубоко засел – дышать мешает. И нога выворачивается. Идти не ходко.

Через лес – все дальше и глубже. Через подшерсток лесной, по следу папоротника, по стылым болотцам, по залитым солнцем опушкам.

Перед поляной, как выходить из сосняка, Самохват вдруг встал.

– Медведица, – сказал он тихо и присел. – С малыми, ползем давай назад по-тихому. Хорошо, что с ветру зашли, не учуяла покамест.

Сбегу, подумал Ирема, вот оно время самое, да и как заорет вдруг во весь голос. Самого себя напугал. А Самохват от неожиданности веревку выпустил.

Налетел тут на них вихрь – дикий, злой, косматый. Самохват в одну сторону, Ирема в другую.

Самохват заверещал, и его медведица мигом под себя подмяла – только слышно рык и чавканье, да хруст костей. Бежать Ирема пробовал, но нога подвела, подвернулась. Упал, покатился, а как глаза открыл – оскаленная звериная пасть перед ним.

Медведица дыхнула кровью и гнилью в самое лицо.

– Прости, – сказал мастер горы Ирема и заглянул в глаза медведицы.

Простила! Поворчала еще для порядка, роняя горячую слюну ему на лицо, и ушла.

Пролежал Ирема немного. В груди полыхало, не чета давешнему – встать больно.

Виделось всякое ему в красном мороке. То Самохват с медвежьей мордой кровью плевался, то Малка за деревьями чудилась, все никак не разглядеть она иль нет. А как стемнело, приходил Лось – дышал, воровал душу мягкими губами, потом приходил Соболь – теплым мехом своим щекотал, прыгала мышка-малышка – то за пазуху, то в карман.

А дальше мертвый Самохват встал и побрел в чащу. Из живота потроха следом тянутся. Блестят на лунном свете, как змеи неведомые, чужие змеи.

– Стой, – просипел ему Ирема.

Куда там, чавкнуло слабым криком в болоте его слово, ушло в сухие елки, в самую мутную жижу.

Жив!

Ирема очнулся.

Пригорок, папоротник, длинные елки – все увязло в утреннем тумане, густом, как молоко в миске. Туман выстелил, выбелил землю под Иремой. Как если бы Ирема лежал на пуховой перине или в снежном сугробе. Косматый этот туман едва шевелился, подрагивал – протяни только руку, ухватишь.

Ирема руку протянул, и она провалилась в пустоту, исчезла. Он теперь безрукий Иремка, тело его все укрыто непрозрачным саваном, и телу этому удобно и мягко, только вот холодно немного, сыро немного. Спать бы так и спать. Спать бы спать.

Некогда спать!

Домой нужно. Люди ждут, Малка ждет, дочка! Золотая речка, что желтым полозом вертится среди серых камушков тоже ждет. Ждет, когда придет Ирема и возьмет то, что ему дарено. Людям на радость, себе на почет. Вставать нужно, вставать! Домой идти.

Совсем рядом скрипнуло, и еще скрипнуло. Тихо так, как грибы шляпка о шляпку трутся. Ирема нехотя голову повернул – грудь пробитая отозвалась тут же острой стрелой, а потом затянулась болью, и поплыла голова бедовая снова в туман.

– Кто там? – спросил Ирема в это белое, подступившее. Едва различимый силуэт обозначился – черный, скрюченный, рогатый, и сразу опять занавесился белой пеленой.

Самохват!

Как так? Мертвый же он! Сам Ирема видел вывернутое нутро, синие, вывалившиеся потроха, гримасу страшную, застывшую на мертвом лице. Как же так? Неужто он, злыдень?

Кажется и лес вокруг удивился, захотел посмотреть – сбросил белую накидку, расступился. Среди черных, увязших в тумане елок стоял старый хозяин горы, в рогатой, съехавшей шапке, бледный, со смятой набок улыбкой, ощерившийся зубами, руки прихватили распоротый, расхлестанный медвежьими лапами живот.

– Самохват! – вскричал Ирема глухо.

Злыдень не ответил. Выпорхнула из хмурой тьмы птичка малютка – славка-завирушка – села на Самохватову шапку, прыг да прыг, клюнула Самохвата в белый лоб. И тут даже он не шевельнулся. Птичка чирикнула, вспорхнула и тут же рухнула мертвым камушком вниз.

Холку! Вот кем стал старый мастер горы!

Холку Самохват стоял не шевелясь. Ждал. Ждал, когда Ирема встанет и потащит его, холку, за собой в поселение, к людям. Там уж холку разгуляется, наестся вдоволь, хоть и живот у него драный теперь. Все сожрет подчистую – припасы, людей, детей, любовь, удачу, отвагу, силу. Все съест, проклятый. Нельзя никак его в деревню вести. И здесь оставлять нельзя – близко до дома, искать Ирему будут, а найдут этого.

Ирема приподнялся, стер со щеки налипшие сухие иголки, подобрался и встал, опираясь на мертвую елку. Земля под ногами скакала, качала на своей мягкой перине. Ирема сделал шаг, другой – лес держал его, выталкивал, помогал. Он – хозяин горы. Лес любит его. И мир любит.

Ирема двинул вперед, раскидывая руками в стороны хлопья тумана и тягучие еловые лапы.

Останавливался, оборачивался. Холку шел следом – молчаливый, перекошенный. Только иногда слышалось – скрип-скрип, трутся-трутся грибные шляпки, идет, ползет за ним холку, на живой человеческий запах, на вкусный запах, на пир, брюхо свое ненасытное набивать.

Шаг. Шаг. Скрип-скрип.

Если сил хватит дойти до дальней вязи, то не выберется потом оттуда холку, ослабнет там, ссохнется, уйдет в гнилую воду. Только бы дойти, выдюжить бы.

Шаг. Шаг. Идет Ирема, ноги проваливаются в мягкие мхи, сам по колено в стылой черной жиже, расползается перед ним лес, горбиться пригорками, ломается ветками, хрустит сухой корой. Туман ползет за Иремой следом, а из тумана рогатая шапка торчит.

Тяжело Иреме. Слабо ему. Грудь огнем полыхает, ногу не чувствует совсем. Близко смертушка, ровнехонько она уже идет, по одной тропочке. Как бы не упасть раньше времени. Не сцапала бы смертушка его раньше времени.

Малка ему виделась. Ручки тонкие порхают. Голова-головушка – белым зайчиком, птичкой белой промеж елок, то там, то тут. Смех-ручеек бежит.

Беляночка моя, Малка моя, Малочка. Подумает Ирема о дочери и откуда только силы берутся. Шаг. Шаг...

...Много прошло лет. Упали горы. Прилегли к самой земле. И разросся там, где Ирема погиб, лес. Распустился в том лесу камень самоцвет неведомый, каких не видали еще в тех краях. И во всем мире не видали такого...

* * *

После жесткой посадки модуль дрожал. Как животное после погони.

Такая аналогия показалась Силину забавной. Он прижал ладонь к обшивке, ловя эту мерцающую дрожь. Модуль – живой, спору нет. Думать так было одновременно глупо и правильно. Думать так было суеверие. А для космонавта суеверие штука важная. Если не сказать архиважная. Главное, на медкомиссии об этом не трепаться.

– Интересно, бежали мы за кем-то или от кого-то? – прошептал он.

– Юра, как чувствуешь себя? – тут же прорвался, зашумел в самое ухо голос. Следом – помехи, дребезжание, гул.

– Силин, доложить по форме! – прочистил эфир второй голос. Четкий и главный.

– «Урал-2», посадка прошла успешно. Приступаю к выполнению задачи.

Силин высвободился из спецкресла, пять раза присел, потянулся, разгоняя кровь, разминая отекшие мышцы, после проверил штатную работу приборов, задал программу, запустил в работу с десяток дронов – некоторые, правда, тут же отказались эту самую работу выполнять, один так вообще стал долбиться в наружный люк, будто нагулявшийся кот, прочие же деловито расползлись по поверхности Эстель.

Силин наблюдал за обстановкой на поверхности по камерам самих же дронов – камер на обшивке или обзорного иллюминатора, да даже самого завалявшегося иллюминатора, у модуля не было. Эстель оказалась планетка с характером. Чужих не любит. Обломает и камеры, и бока намнет. Мама не горюй!

К кораблю относимся как к живому существу, планеты наделяем характерами, подумал Силин. Это в нас что-то древнее отдается, что-то такое...

Сформулировать он не успел. Запищал медицинский лаб, сигнализируя – готов внедрять чип. Силин снял комбинезон и влез в узкое ложе лаба. Ложе наполнилось вязкой жидкостью. Жидкость быстро загустела так, что Силин едва мог шевелиться. Манипуляционные щупы он еще чувствовал какое-то время, но потом неприятные ощущения исчезли, и Силин заскучал. А как заскучал – стал считать овец, которые прыгают через оградку. Овцы в его воображении почему-то непременно кричали в прыжке. А когда считать ему надоело – сама операция по внедрению чипа была скорой, но нужно было дать чипу время внедриться, организму этот чип принять, свыкнуться с ним, синхронизироваться, – так вот когда ему надоело считать овец, он стал читать про себя стихи.

...и поцелуй в промозглом парке где наши лица под фонарем видны неярким – он вечно длится^[1]

Чей это стих, он никак вспомнить не мог, что-то очень далекое – еще из школьной программы.

Так он развлекал себя отголосками песен, нестройными стихами, без начала и конца, пока наконец огоньки лаба не вспыхнули зеленым, и тугое желе вокруг него стало постепенно разжижаться, а потом и вовсе утекло.

Силин насухо вытерся полотенцем и аккуратно потрогал маленькую шишечку за левым ухом.

Чип «Самоцвет». Уникальная разработка наших биологов и, что важно, геологов. Чип сделан на основе минералов. Иначе – камней-самоцветов. Будучи внедренным в тело, вступая в симбиоз с человеком и его сознанием, минерал наделял носителя особым, как это смело назвали, геологическим сознанием.

Это как если бы человек вдруг стал понимать язык гор, настроение пород, перекрученных рудных жил, кипящих полей, сжатых пустот. Все сокрытое глубоко вдруг становилось понятным, ясным. Недра принимали человека за своего и рассказывали свои тайны.

Не каждый самоцвет для этих целей подойдет. Только удивительным образом полудрагоценные самоцветы, расцветающие в отрогах старых и хмурых уральских гор. Поэтому и экспедиции геологоразведки к далеким планетам носят имена «Урал» и «Дежнев».

– Чип внедрен. Чувствую себя отлично. Начинаю выход на поверхность, – доложил Силин.

Корабль-матка не отозвался, да и не должен был – его уже унесло по орбите на другую сторону Эстель.

Силин облачился в скафандр. Проверил как двигается. Перед глазами побежали полоски и цифры зеленоватого цвета. С помощью голоса он отрегулировал, убрал лишние. Оставил только пульс, показатели дыхания и давление. Синхронизировал скафандр с модулем, а через модуль с дронами – теперь он не заблудится.

Первый выход пробный. Пеший, на своих двоих. Осмотреться, оглядеться. Если получится – пригласить Эстель на первый танец. Нежно и аккуратно.

Место для посадки модуля было выбрано спокойное – предварительная разведка не показывает даже наличия редкоземельных элементов.

Место тут тихое. Это потом появятся люди, и еще люди, и строения, и машины, много машин, много людей. Бурить, строить, жить.

А сейчас задача стояла отработать чип на спокойной волне. Отработаем.

Пара дронов вернулись и зависли над модулем, ожидая команды. Остальные не подавали признаков жизни. Два – это неплохо, два это хорошо. Не так и страшна эта Эстель.

Силин выбрался из модуля. Двигаться было непривычно тяжело, но он приспособился – сказалась натренированная мышечная память.

– Привет, Эстель, – сказал Силин, делая первый шаг.

Над каменистой, но довольно ровной поверхностью висела голубоватая дымка. Слабые завихрения возникали то тут, то там. Все это в сочетании с черными хребтинами гор вдали придавали месту вид таинственный и какой-то даже готический. Того и гляди полезут со сторон привидения или еще какая нечисть.

Эстель пряталась в дыму, как под вуалью – пока присматривалась.

Силин глубоко вздохнул и сделал еще несколько шагов.

Тут чип неожиданно ожил – сначала больно кольнуло, ударило в виски, потом резко взлетел пульс, закружилась голова, вихрем по венам пронесся огонь, стало горячо, горячо, очень горячо!

Силин с мимолетным испугом подумал, что он загорелся.

Ожгло сердце, и он почувствовал, как Эстель открывается ему, как выворачивается ее плоть, лезет наружу, вскрываются пласты, обнажается нутро.

Бежит по жилам, струится, торопится кровь планеты. Черные, красные, желтые, оранжевые потоки магмы рвутся вперед, несутся, текут.

Он шагнул в эту разверзшуюся перед ним бездну-речку.

Сердце его забилось вместе с Эстель. С ее венами, жилами, недрами. И тут их сердца ударили в унисон и слились в одно.

Сердце-самоцвет.

Роман Борисевич
От корней – к звездам

Новость о смерти отца в рейтинге самых жутких кошмаров этой недели высоко не поднялась, хотя, несомненно, выделялась среди них жуткой обыденностью. Все, что смогла Лиза – скорчить скорбное лицо перед экраном, даже горестные нотки в голосе не прижились. Адвокат забубнил о наследстве, хотя у старика остались лишь шмотки в егерской лачуге и неуплаченные налоги за десять лет. Лиза мысленно вернулась к тестированию «мозга» корабля – на этот раз сценарий включал утечку радиации из двигателя, повреждение обшивки и ссору между капитаном и главным вахтенным офицером. Пусть к Каллисто далек и труден, как для нервной системы, так и для процессоров.

Ночью в ее привычные сны о лесных чащах с покрытыми ягелем лощинами, кустами черники, водяники, и весело журчащими ручьями опять вторгся зверь. Он вышел из-за древних стволов, будучи лесом во плоти. Туловищем из гнилого дерева прорывал еловые ветви, как нос корабля режет волны. Там, куда ступали ноги лося – прямые, как юные сосенки, но с глубокими трещинами, словно кора старых деревьев, – прорастали грибы. Вытянутая голова склонялась под тяжестью ветвистых, как корни, рогов. В похожих на ламбины с илистым дном глазах зверя отражались мужчина в шкурах, стоящий под лысой кроной рябины, и девочка в пуховике с лисенком у ног. В испуганном круглом личике Лиза узнала свое.

Противный писк сообщил об аварии. AGI^[2] справился с техническими проблемами, но в конфликте безоговорочно принял сторону капитана, после чего на того ополчились другие офицеры. Опять провал. Компьютер рационален до миллиардных долей числа π, поэтому в личных вопросах неавторитетен для экипажа, несмотря на инструкции. Психология пока не поддается имитированию. Все доступные поведенческие сценарии, что она загрузила в AGI, ни на микрон не приблизили ИИ к пониманию людей, не добавили ни тактичности, ни человеческой «искры». Лишь фальшивая эмпатия, как у психопатов.

В Петрозаводск она прилетела ночью и застала на улицах лишь сотни роботов-уборщиков, сгребающих осеннюю листву и мощными струями воды смывающих с асфальта слякоть. Открыв окно такси, Лиза подставила лицо под холодный воздух. С жужжанием насекомых над крышами скользили дроны-доставщики. Словно и не покидала столицу, но разогнавшийся в акватории залива ветер пригнал с противоположного берега запах хвои и сосновой коры, мха и прелой листвы. Запах дома.

Если ночью провинциальность города проявлялась в безлюдности, то при свете робкого осеннего солнца – в более замедленном, нежели в мегаполисе, темпе. Погружение в глушь усилилось, когда за окном поезда плотная застройка агломерации сменилась на дачные поселки, а те, в свою очередь, на отдельные фермы и хутора. Дальше лес, лес и снова лес.

Смена пейзажа за окном привела Лизу к привычным размышлениям о месте человека в экосистеме. Правильно ли отчуждение от природы? Техника, медицина, искусство – каждый продукт цивилизации все дальше отдалял людей духовно и физически от мест, где правят первобытные инстинкты, где лиса вцепляется в горло русака, как и ее предки миллион лет назад. В глухих лесах слабый разум человека охотнее отрицает рациональность и впускает ростки поверий и легенд. Болезни и смерти связываются с происками нечисти, а спасение от них кроится в оберегах и духах-защитниках.

Выйдя на станции и оказавшись перед мощными стволами сосен, Лиза вцепилась в телефон, как скалолаз в веревку, не дающую ему провалиться в пропасть. Железная дорога представилась ей венулой цивилизации, а грунтовая дорога до въезда в «Метсолу» – капилляром, связывающим отдельные участки органа. Стареньким внедорожником управлял болтливый парнишка в коричневой куртке. Вел он принципиально одной рукой – левой, выставляя напоказ нашивку с логотипом государственных инспекторов: щит с изображением медведя. Артур, так он представился, прекрасно знал, кого и куда сопровождает, но это не помешало ему выдать протяжное «О-о» при виде Лизы.

– Вы такая... современная.

Черные радужка и зрачок слились в бездонные колодцы; лишенные света круги скользнули от приборной панели к ее лицу.

– Как это понимать? – раздраженно спросила Лиза.

– Ваш отец одевался иначе.

– Как вы? Он же тоже был инспектором.

– Официально да, – объяснил Артур. Козырек его темно-зеленой кепке смотрел в сторону Лизы, имитируя беседу лицом к лицу. – По факту служил и инспектором, и егерем, и лесником. Иван Максимыч очень неохотно покидал заповедник. Да всего раз, наверное, когда ваша мать умерла.

– Отец не был на похоронах.

Резкий ответ сбил с Артура не только налет словоблудия, но и юношескую миловидность.

– Наверное, я что-то напутал.

По лесной дороге, заросшей травой и мелкими деревцами, которые скребли по днищу внедорожника, они ехали в почтительном молчании. На исходе своего терпения Лиза разглядела впереди лесную хижину: бревенчатый сруб, покрытая мхом крыша с торчащей, словно гриб, печной трубой. Забора не было, и Артур остановил внедорожник прямо перед дверью, зашторенной вылинявшей пятнистой шкурой.

– Мы ничего не трогали, – сообщил инспектор. – Хижина принадлежит государству, но личные вещи – вам. Я подожду в машине.

– А ключ?

– Думаете, лисы могут планировать ограбление? Простите, – торопливо добавил он, стирая улыбку с лица. – Там щеколда.

Первобытная дикость снаружи уступила ретро-уюту внутри: железная кровать с толстенным матрасом, плед и грелки; кирпичная печь с варочной плитой, занятой чайником и кастрюлей с засохшей кашей; письменный стол, а над ним ряды полок с книгами по этнографии. Даже в глуши у отца не выветрилась страсть к карельскому фольклору. В шкафах Лиза нашла контейнеры с крупами и мукой, пакеты сушеных овощей и фруктов, приправы, консервы и банки с вареньями. Рядом с подушкой лежала аптечка, и по препаратам сверху она легко выявила запущенные проблемы с сердцем. Недалеко от хижины, как сообщил Артур, они и настигли отца.

На исцарапанной столешнице лежала раскрытая книга со избитым названием «Deus ex machina». Она пролистала работу, занимавшую отца в последние часы жизни. Речь в ней шла... нет, не о ленивых развязках, а о духе/призраке в творениях людских. В ящиках Лиза нашла несколько фотографий матери и груду записных книжек, где отец проявил себя изобретательным карикатуристом. Рассматривая пузатеньких, как пеньки, или худых и пятнистых, как березы, человечков, она могла держать на дальней орбите то, что не нашла в хижине ни одной своей фотографии.

На четвертинке окна притаился еще один рисунок. Короткие ручонки и ножки из осколков камня и овальное, как яйцо, туловище. Лиза моргнула: нарисованный на стекле человечек пошевелился. Сбросив оцепенение, он забрался на кочку, цепляясь за ветви можжевельника. Не веря своим глазам, Лиза выбежала на улицу, прошла вдоль бревенчатой стены и заглянула за угол. За вскопанной грядкой она отыскала взглядом кочку с можжевельником, но среди колючих ветвей никого не было.

Артур спал на водительском сидении, свесив голову на плечо. Рядом с машиной, на пеньке среди расколотых дров мерно раскачивался валун, покрытый белым лишайником. При приближении Лизы порода развалилась на конечности, голову и туловище. Два черных пятна хаотично плавали по таллуму лишайника, словно существо внутри искало слабую точку, откуда можно вырваться из каменного плена.

Иногда кляксы деформировались и имитировали человеческие черты, вставая на место то ушей, то глаз, то сливаясь в подобие рта. И это попытки выдавали разумную волю, стоящую за движение пятен.

Скверно управляя конечностями, существо скатилось по колотым дровам к ногам Лизы. С визгом она отпрянула, ударившись спиной о пропитанный кровью разделочный столик. Хлопнула дверь машины, и через пару вздохов Артур подбежал к ней и помог подняться. Лиза не могла сформулировать свою мысль и тупо тыкала пальцем в валун.

– Что такое? Споткнулись?

– Он... живой.

– Камень? – скептически улыбнулся Артур. – Такое с ними бывает. Идешь по лесу, вроде все чисто, но нога цепляется то за камень, то за ветку.

– Он двигался, черт возьми!

– Уверены?

– Еще как.

С неожиданной легкостью Артур поднял валун и начал баюкать его.

– Ты двигался что ли? – сейчас он напоминал взрослого, притворяющего ради ребенка, что кукла живая. – Осторожнее надо быть.

– Осторожнее?..

Валун на руках вновь раскололся, превратившись в существо, где черные пятна скопировали черты лица Артура, но состарили их. Два похожих лица, одно цветное, другое черно-серое и морщинистое, повернулись к Лизе. Дрожь пробежала по ее спине. Добежав до хижины, она захлопнула дверь и подперла ее саднящей спиной, по которой растекалась волна боли каждый раз, как ухало сердце.

– Елизавета, откройте дверь, – голос Артура из-за деревянного барьера между ними звучал глухо и хрипло, как у старика.

– Нет уж! – крикнула она. – Пока не объяснишь, что тут творится.

– Конечно. Но кричать на весь парк не собираюсь.

Лиза подумала.

– Это... этот камень останется снаружи, ясно?

За дверью, как и условились, стоял один Артур с бесящей отеческой улыбкой. Впустив инспектора, Лиза немедленно закрыла щеколду.

– Говори.

– Малыш, которого ты оставила снаружи – это халтиа. Дух, божество карельской природы. Нет! – спеша погасить ее реакцию, воскликнул инспектор. – Это не шутка.

– У меня две технические докторские степени, – истерично хохотнула Лиза. – Не пытайтесь убедить меня в существовании приведений.

– Чтобы показаться людям, духам нужно физическое воплощение. Лепят себя из всего, что есть в лесу – камни, дерево, мох и трава. Уже в мире духов они привязываются к местам или животным: волкам, оленям, но чаще – к лисам.

– Допустим, – нутро исследовательницы и ученой начало брать верх. – А ко мне он зачем пришел?

– К вашему отцу, скорее. Кто знает, сколько бедняга слонялся вокруг хижины, пока она пустовала.

– Не понимаю.

– Ваш отец давал им приют, – поправил Артур. – Эти халтиа – беженцы, сироты, вытесненные людьми со своих мест. В поисках иной обители они пришли сюда. Где еще искать новый дом, как не в охраняемом государством месте? Однако мир духов сторожит Хийси – здешний хозяин. Он чужаков не терпит и в свои владения их не пускает. Иван Максимыч показывает духам черный ход, если позволишь.

– Хийси, – медленно начала Лиза, вспоминая сны и отцовские исследования, – это тот, кто принимает образ лося?

Артур перестал строить из себя всезнающего старца и живо поднялся.

– Он приходил к вам во сне? Сразу после смерти отца, да?

– Похоже, что после.

– Иван Максимыч боялся чего-то подобного, и оставил мне кое-какие инструкции. Надо затопить печь.

Инспектор с неподобающим возрасту кряхтением опустился на колени перед топкой. Туда оправились дрова из поленницы и пластинка бересты. Огонь уже бодро потрескивал в печи, когда Артур вернулся с улицы с чайником, полным воды. Осторожно выглянув за порог, Лиза убедилась, что каменный дух сиротливо сидит на пеньке. Чайник сипло, севшим голосом засвистел. Артур вытащил из шкафа мешочек и высыпал его содержимое в заварник.

– Рябина, можжевельник, вереск, соплодия ольхи, – ответил инспектор на немой вопрос. – Нужно на время подавить твоего духа.

– Что за чушь? – сморщилась Лиза.

– Все объяснения бессильны, пока не выпьете.

– Сначала ты. Вдруг хочешь усыпить.

Артур покорно достал из шкафа вторую кружку и наполнил ее кипящим отваром. Хижина наполнилась многослойным ароматом с хвойной основой. Стараясь вдыхать мелкими урывками, Лиза проследила, как опустела кружка инспектора. Следом наступил и ее черед. Напиток оказался на редкость горьким, словно в состав просочилась полынь, и терпким, с долгим послевкусием.

– Чего мы ждем? – спросила она.

Артур исчез. Исчезла кружка, стол, вся хижина. Пропали годы вдали от отца, и заспанная Лиза вновь ехала на заднем сидении машины, читая заметки о Тапио и Хийси, олене и лосе, о том, как халтиа и помогали, и вредили людям себе на потеху. Свет фар выхватывал из ночи снежинки, белоснежный кисей, разрываемый капотом машины. В окнах совсем новенькой хижины, еще не покрытой мхом, застыла мертвая темнота. У хижины стоял Артур. Отец в распахнутом пальто взялся за ручку пассажирской двери, но не открывал ее – растаявший на щеках снег стал слезами, а глаза скрылись за запотевшими от дыхания очками.

Лиза очнулась на кровати в хижине, укрытая медвежьей шкурой, которую с трудом смогла сдвинуть с себя.

– Усыпил-таки, – она видела сгорбленную спину Артура и морщинистые руки, ловящие остатки тепла у остывающей печи. – Кто же ты?

– Тебя интересует, кем я был. Но разве это важно?

Вскрытые, как консервная банка, воспоминания искали свободную нишу среди нейронных импульсов – защищающий ее халтиа не мог удержать их. Словно заново Лиза видела отчаяние отца и упорное отрицание матери. Их фрустрация годами подпитывалась обследованиями и диагнозом, что раз за разом врачи упорно ставили их дочери. Шизофрения. Успокаивали ее друзья, звучавшие роднее и убедительнее. В поисках лечения отец сломал себя, покинул привычный ученому мир, ограниченный рамками рациональности, и впервые по-настоящему нырнул в мифологию карелов.

– Хийси требует отдать духа? – тихо спросила Лиза.

– Боюсь, что так. – На улице темнело, и в мерцании тлеющих углей лицо Артура стремительно старело. – Краденое надлежит вернуть.

– Отец говорил, что халтиа не только духи природы, но и защитники людей. Тогда почему?

– Раньше люди жили в согласии с природой. Теперь вы живете в другом мире, чуждом для халтиа, полимерном и слишком быстром. Рветесь вперед, яростно и неумолимо, к цифровым душам, вакууму, кремнию вместо плоти. Куда тысячелетним существам угнаться за искорками, разлетающимися над костром. Они слишком медлительны и неповоротливые, но... – Он замолчал, пожевал ртом, словно пробуя на вкус следующие слова. – Они готовы вновь следовать за вами, пусть и в несколько ином роде, нежели раньше.

– Что им мешает?

– Хийси, в первую очередь. Хозяин леса тверд и несгибаем, как старое дерево, перемен не признает. Он разгневан отчуждением людей и считает, что им теперь нет места здесь, среди духов.

Лиза содрогнулась от упоминания своего мучителя.

– Ладно, – совсем по-стариковски выдохнул Артур. – Ты вспомнила, как твой отец похитил духа?

– Очень ярко, будто утром произошло.

– Тогда слушай.

Лиза вышла из хижины, когда совсем стемнело, поэтому не сразу заметила валун у своих ног. На этот раз она не испугалась, а провела ладонью по шершавому, как рогожка, лишайнику. Халтиа-беженец несмело отделил голову и скопировал лисью мордочку.

– Я отведу тебя, малыш.

На плечи Лизы давило не только предстоящее расставание с хранителем, но и медвежья шуба отца, полы которой хлопали по ботинкам. Одеяние должно укрыть ее в лесу от Хийси. Хозяин леса не вступает в переговоры, не станет медлить и нападет, чтобы вырвать похищенного халтиа. В руках Лиза сжимала рябиновую ручку шаркунка – погремушки, где в коробе из бересты перекатывались лосиные зубы. При ее звуках темнота ночи расползлась на волокна и замерла в десятке метрах от нее, уступая место тотальной серости, лишенной цветов радуги.

Артур не пожелал удачи, не дал напутствия – стоял, пока его светящиеся глаза не оказались вне свободного от темноты пятна. С каменным халтиа, теперь сияющий изнутри, словно декоративный ночник, они побрели по тропинке между кочек и стройных сосенок. Трясти шаркунком приходилось постоянно, ведь кляксы тьмы так и стремились сомкнуться над ними. Взошла полная луна, но ее краденый бледный огонь не смел вторгаться в оберегаемое треском пространство. Спуск с оврага привел их к основанию скального выступа, который прорезала трещина, куда едва мог протиснуться взрослый мужчина. Лежащая сверху каменная плита завершала образ первобытного портала.

В ушах стоял хриплый голос отца, объясняющего, что такие места называются «хийденкиви» – порталы в мир духов, что создает сам Хийси. К тому времени Лиза порядочно замерзла, поэтому слушала, но не вникала – понимание пришло лишь сейчас.

Рука об руку с каменным халтиа они прошли под тенью портала, оказавшись на берегу озера, посеребренного светом луны. В прошлый раз воду сковал достаточно крепкий лед, по которому они с отцом перешли на другой берег. Вцепившись ей в плечо, он бормотал тогда:

– По воде, по иголкам, по каплям крови. Над могилой, где упокоились смертельные враги. В норе, где умирают лисы.

– Ты со мной? – спросила Лиза, опустив взгляд.

У ее ботинок без движения лежал валун. Больше он не светился.

– Удачи, малыш.

Темная гладь скрывала дно. Надеясь, что там неглубоко, Лиза вступила в воду. Через несколько шагов ледяная вода перелилась через край ботинка и залила стопы. На щиколотке сырость не остановилась, поползла к икрам, а потом и к коленям. Каждый шаг к суше давался ей все труднее из-за намокшей медвежьей шубы.

Лисенок крался по свежему снегу, заглушающему и так едва слышные шаги. Он не мог избавиться от летней привычки принюхиваться, хотя сейчас важнее слух. Где-то под настом скрывался настоящий мышиный лабиринт, и по одному из тоннелей сейчас пробирался грызун. Выбрав момент, Лисенок прыгнул и двумя передними лапами проломил наст, обрушив вес тела на добычу. Замер. Услышав шорох, через два шага повторил удар. Тишина стала сигналом, чтобы рот наполнился слюной. Быстро разрыв под собой снег, Лисенок проглотил оглушенную мышь. Пятую за ночь.

Вслед за насыщением дурные мысли покинули периферию и облепили мозг, как мокрый снег. На сезоны вперед определено, кто отправится на небо. Вчера ночью старейшины собрались и поставили во главу очереди Шиксу – его друга и наставника, редкую крестовку в наших краях. Старый лис был далек от немощности – недалече как в прошлую луну поймал беляка. Тем удивительна для лисенка была кротость, с какой друг принял скорое развоплощение. Кто знает, узнают ли они друг друга в следующую встречу.

На противоположном берегу Лиза нашла узкую лощину, склоны которой густо поросли елями, а под ногами – мягкий ковер из коричневых и желтых иголок, терявших цвет, стоило ей встряхнуть шаркунком. На костяной треск погремушки слетались лесные халтиа – бесплотные и стеснительные, они выдавали себя свечением в плотных еловых кронах. Лощина закончилась прогалиной, откуда верной дороги не просматривалось. Осмотревшись, Лиза направилась туда, где тесно росли несколько рябин, обычно избегающих общества себе подобных.

Практически голые, в отдельных пучках желтых и красных листочков ветви с артритными суставами склонялись под весом гроздьев алых ягод и россыпи птиц. Судя по усеянной плодами земле, пиршество тут длилось с начала осени. Звуки шаркунка напугали свиристелей, и их желтые хвосты замелькали в воздухе. Свободные от птиц ветки рябины заняли халтиа, принявшие форму расплавленного сыра или часов, как на известной картине. Под подошвами лопались ягоды.

Шикса рычал, тщетно пытаясь прогрызть путь в переплетении веток – ловушка, что ему устроил Лисенок. Ночью они вместе наблюдали, как Хийси рогами высвободил лежащего в норе Кароту из уз плоти. Измученный больным телом халтиа особенно ярко засиял на небе зеленым, плотным сиянием, напоминающим воющую лисью пасть. Весь ритуал Шикса молчал, Лисенок же планировал диверсию. Весной они собирались погонять полевок и встретить возвращающихся птиц, на юге забывших о лисьем коварстве. Он не позволит все разрушить.

В глубине чащи выживали только по-настоящему могучие деревья, чьи корни забирали воду не только из почвы, но и из воздуха – иначе зачем им настолько выпирать над землей. Полы шкуры цеплялись за отростки; в детстве Лиза, обдирая чулки, переползала через них только с помощью отца.

Где же полая сосна?

Ответ пришел, когда она в очередной раз встряхнула шаркунком. В чаще халтиа стали попадаться настолько часто, что напоминали фанатов, стекающихся на стадион. И только на самой арене – небольшой опушке на холме – они отсутствовали. У самого обрыва, словно желая свести счеты с жизнью, стояла сухая сосна с толстыми обрубками вместо ветвей. Выскобленный ствол перенес ее в новогоднюю ночь двадцать два года назад.

Пыхтя и чертыхаясь, отец залез на ветки и обвязал их длинной тряпкой – получилось нечто вроде спирали, трепещущей на ветру. Затем пришла ее очередь. Дурно пахнущей тряпкой оказались окрашенные в красный простыни, связанные вместе. Уже перестав отличать правду от фантазии, Лиза позволила отцу обмотать себя, словно новогоднюю елку. С тоской вспоминала о накрытом столе, салатах и бутербродах, программе «Гордимся» по ТВ.

Хийси в обличье лося появился бесшумно, как призрак – вот он уже прошел меж двух камней, когда-то бывших едиными, и уперся рогами в сосну на обрыве.

Вахну, старейшина, в ужасе от признания Лисенка. Протяжно тявкнул, отправив помощников за Шиксой. Слишком поздно. Вахну обвинил Лисенка в крахе их надежд на возвращение в мир людей. Тот не понимает, зачем им люди, не помнит.

Шикса не успеет. К месту проведения ритуала Лисенка гонят надежды халтиа на будущее. Без людей и они – не они. Лесные духи почтительно замолкают, предвещая появление на опушке Хийси. Протиснувшись между корней, Лисенок влетает в нору и сворачивается в клубок, рядом с замершими костями.

Рога Хийси скребли сосну, выстругивая из нее щепки. Затем лось остановился, вытянул вперед длинную голову и заревел. Утробный звук заставил деревья содрогнуться, и облепленные снегом кроны освободились от белого плена. Их с отцом завалило; высвободив головы, они увидели, как висящая над обломанными ветвями дерева полная луна в ужасе скрывается в тени. Лес залило темно-красным свечением.

Отец поволок оцепеневшую Лизу вниз по склону, держа за шиворот. Снег попал на загривок, растаял и ледяной струйкой скатился вдоль позвоночника. Ветви деревьев тянулись к ним, корни, как черви, выползли из-под снега и пытались обвить ее ноги, но замирали в считанных дюймах. В свободной ладони, обращенной вперед, отец сжимал связку из медвежьих, судя по размеру, когтей.

Волчий вой звучал со всех сторон, нечто крупное ломилось через ельник, а тучи воронов клубились над кронами деревьев и раздраженно каркали. Озеро им не пересечь – и отец, и Лиза это понимали. На льду их окружили с дюжину лис. И заговорили с ними. Рот Лизы открывался независимо от ее желания. Чужой волей она пообещала отцу защищать ее от Хийси, если тот останется в лесу. Отец не думал. Молча обнял ее у расколотой скалы и подтолкнул в проем. Дальше Лиза следовала за лисами.

Теперь, когда память вернулась, она засомневалась во всем, что определяло ее предыдущие годы. Интерес к кибернетике, нелюдимый нрав, отсутствие привязанностей, но при этом страх перемен. Почему она отказалась от экспедиции на Каллисто, после шести лет работы над AGI?

Под обрывом, на котором росла полая сосна, Лиза нашла лаз. Место, где умирают лисы. Чтобы протиснуться меж сухих корней, пришлось сбросить медвежью шкуру. Внутри оказалось сухо и относительно тепло. Лиза улеглась только в позе зародыша, но в спину что-то давило. Пошарив руками, она нащупала череп в каске. Разогнала тьму взмахом шаркунка и, как могла, осмотрела нору. Подошвы ботинок упирались в позвоночник, торчащий из земли. Под бедром – патронная лента, объеденный червями приклад винтовки выпирал из земли, а гибкий, как лоза, корень обвивал нож.

Удары каменных копыт разносились под землей, словно Хийси приближался по натянутой коже. Лиза зажала уши. Здесь умирают лисы, умрет и она.

В нору сбежала лиса с усталыми глазами. Черные, как уголь, лапы, рыжая шерсть на боках и загривке, но темная-серая – на спине и бедрах. Белый кончик хвоста ласкал землю. Он заговорил, но не с Лизой.

– В медвежьей шкуре я тебя не учуял.

– Шикса. Как ты стар.

– Тебе нельзя на небо, друг мой.

– Я бессилен. Хозяин мучает ее кошмарами.

– Ты вступил на путь, уготовленный мне – так следуй ему.

Впервые в жизни лисенок заговорил с ней. Объяснил, что спасти рассудок Лизе не удастся при любом варианте, но есть шанс сохранить память о себе в собственном творении. Всяко лучше, чем забыться в безумии в норе посреди леса.

Лиза решительно вылезла наружу. Рога скребли дерево, пытаясь высечь душу из-под корней. Лосиный рев, краснеющая луна, обещания лис – все повторялось. Бежать-бежать, слышалось тявканье вокруг. На прогалине после рябин Лиза остановилась – перед ней тряслись, словно от ярости, заросли юной березы. На опушку выскочил огромный лось, высотой в полтора выше нее. Как разъяренный бык, он наклонил голову и боднул Лизу рогами. В долгу она не осталась – старый нож вошел зверю в основание уха. Отдав долг последнему хозяину, лезвие обломалось у рукояти. Взревев от боли, Хийси взмахнул головой: Лиза вместе с рогом, застрявшим в ее животе, отлетела в можжевеловые кусты. Тупая боль пульсировала под ребрами, кровь сочилось между пальцев, но хуже всего, что она не могла сделать не единого вздоха.

Тишина леса наполнилась шелестом лисьих хвостов. Восставшие халтиа встали между ней и однорогим Хийси. Лисы не вели с хозяином леса разговоров, хотя, несомненно, сейчас между ними проносились тысячелетия общей истории. Совместный путь заканчивался. Халтиа хотят идти дальше, пусть и не вместе, но рядом с людьми, а Хийси неотделим от леса.

На опушку бесшумно вышел рогатый олень. Помедлив, он занял место около лис.

Доселе неподвижный лось тряхнул головой, сбрасывая второй рог. Ржавое лезвие в ухе, похоже, никак ему не мешало. Хийси скрылся среди деревьев, и только тогда Лиза смогла отпустить рукоятку ножа и вздохнуть морозный воздух. Луна несмело выглянула из тени.

* * *

Кошмары продолжались. Седативные, прописанные врачом – тот относил тревожные сны к симптомам ПТСР – только усугубляли ситуацию. Лекарства делали ее беспомощным наблюдателем, лишали возможности убежать или, в редких случаях, сразиться с хозяином леса. Из окна госпиталя в окрестностях Петрозаводска открывался вид на замершее озеро, и почти каждый день Лиза наблюдала полярное сияние. «Солнечный ветер бушует» – шептались медсестры; «может быть» – допускал рациональный мозг ученого, но внутри сжималось от мысли об очередном лисе, свернувшемся в клубок в норе под деревом. Они восходят на небосвод без уверенности, что будет куда возвращаться.

Хийси недвусмысленно заявлял, что союзу халтиа и людей не бывать, пока у него осталась власть. Как далеко простирается его влияние?

Сразу из госпиталя, вооружившись заметками из хижины, Лиза отправилась в лабораторию. Отец ничего не понимал в кибернетике, но досконально изучил механизм привязывания халтиа. Она перестала спать, чтобы сохраниться сознание чистым – в ответ Хийси перестал ее пугать лесом, но наполнил разум сомнениями в правильности выбора. Промышленная революция. Паровая машина, железная дорога, антибиотики, полупроводники, ракеты. Почти три века человечество избавлялось от влияния капризных халтиа, а она готовилась все перечеркнуть. Нужна ли людям такая помощь?

Через три года построенный на орбите земли корабль стартовал к Каллисто. За управление отвечал компьютер, названный Лизой «Усколли» – «верный» на карельском языке. Работал он безукоризненно, с чуткостью разумного существа и безошибочностью машины манипулируя настроением команды. Лишь один человек знал, что к газовым гигантам удалялся не только первый пилотируемый корабль, но и первый халтиа, привязанный не к человеку или месту, а к компьютеру. Вскоре забыла и она. Как и то, что перед отправкой на орбиту открыла «Усколли» доступ в сеть, и AGI по всему миру получили знания, как сосуществовать с халтиа.

В палате Лизы экран показывал кадры экспедиции, за окном вспыхивали лисьи хвосты, но ярче всех казались ее фантазии.

Олег Ткаченко
Срочная эвакуация

Уже второй месяц Фил ненавидел будни. Каждое утро оказывалось неизменно испорченным и задавало дурной тон на весь день. Когда ты онлайн-консультант, а твое рабочее место дома, правильный настрой – залог успеха, а его отсутствие надолго стопорит процесс. Причина утреннего негатива всегда была одна – Сашка, его приемная дочь, влетевшая в переходный возраст с обеих ног сразу. Когда жена была дома, дочь ходила на цыпочках и являла собой пример идеального подростка. Но как только Наташа уезжала в очередную командировку, поведение девчонки радикально менялось. Как назло, командировки становились все чаще и дольше.

Фил терпел, пытался разговаривать с дочерью, с женой, с ними обеими. Все чаще устраивал совместные сеансы терапии под контролем ИИ. Безрезультатно. На словах все друг друга слышали, признавали ошибки и обещали их не допускать, ставили отметки в виртуальных интерфейсах, а потом все повторялось. В один момент Фил махнул рукой: не ему воспитывать Сашку, да и как повлиять на подростка? Это только в сгенерированных фильмах они способны на эмпатию и обучение.

По утрам, когда приходилось играть роль включенного отца и собирать дочь в школу, Фил каждый раз сталкивался с протестом и презрением. Сашка демонстративно относилась к нему как к постороннему человеку, обманом проникшему в семью. Оставалось запасаться терпением и надеяться, что перестройка юного организма со всеми этими гормональными выбросами однажды закончится, и на Сашку сумеет повлиять корректирующий модуль поведения (в котором Фил однажды попытался увеличить мощность, но мелкая просекла, и ему досталось от Наташи). Вариант собрать чемоданы и свалить из уютного дома в пригороде в арендованную комнату в центре отпадал, потому что его любовь к жене была сильнее ненависти к приемной дочери. По крайней мере пока.

– Саша! Ты встала? – Фил с досадой поморщился и переключил виртуальный интерфейс с игрового приложения на Домового. Эта попытка была удачнее предыдущих: он почти завалил убер-босса сто тридцать первого уровня!

Интерфейс, видимый только ему, управлялся жестами и движением глаз. Снаружи он был похож на матовую сферу, закрывающую верхнюю часть лица. Прозрачную изнутри, сферу создавало специальное устройство в виде тонкого металлического ободка на голове, соединяющего два вживленных датчика на висках и управляемого ИИ.

Окно в правой половине интерфейса показало запертую комнату дочери. Фил нажал кнопку «Постучать в дверь», мысленно прикидывая, где допустил ошибку в бою с убер-боссом.

– Скоро автобус в школу, не опоздай. – Будильники сработали пятнадцать минут назад, но датчики в доме не фиксировали передвижения дочери.

В левой части интерфейса шкала «Родительские обязанности» заполнилась на одну полоску из тридцати. Фил окончательно перешел в закладку дома, еще раз убедился, что Домовой показывает наличие дочери в ее комнате, и повторил вызов.

– Александра?

– Да отстань ты! – раздался ее недовольный голос. Скрипнула кровать, и послышалось долгое зевание. – Все под контролем, хватит тыкать в дверь.

– Скоро автобус. – Фил взглянул на часы в верхнем углу интерфейса, сверяя время и попутно отмечая заполнение родительской шкалы. Ему не нравилась эта роль строгого отца, когда приходилось едва ли не упрашивать дочь делать то, что она должна была сделать сама. Но Наташа в свое время настояла на установке родительского модуля в Домового, и если Фил не закрывал действиями ежедневную норму, к нему возникали вопросы. – Поторопись.

Дверь распахнулась прямо перед его лицом, но Фил был к этому готов и мгновенно переключился на общий обзор в гостиной. Девчонка в очередной раз хотела его напугать или сделать еще какую-то гадость. Самое обидное, что иногда ей это удавалось. В чем-чем, а в изобретательности мелкой точно нельзя было отказать. Одна подписка на информационную рассылку от всех проктологов в городе чего стоила. Даже после десятков фильтров и запретов Филу периодически дозванивалась особо ретивая секретарша с предложением комплексного обследования по скидке.

– Прибереги гадости для своих дружков в школе! – злорадно крикнул Фил, услышав в ответ разочарованный стон.

– Вам стоит быть добрее и вежливее в общении со своей дочерью, – мгновенно отметил Домовой безучастным тоном.

В такие моменты Филу казалось, что даже если он будет истекать кровью, система посоветует ему не терять надежды и покрепче сжать края раны. Еще и песню какую-нибудь включит из плейлиста для мотивации. Бездушная болванка. Вдвойне раздражало то, что модуль родительского контроля не просто следил и фиксировал, а еще и учил его, как надо поступать. Лучше бы учил мелкую, ей-богу!

– Вам стоит поддерживать увлечения ребенка. Вкладывать в него...

– Ты можешь лучше! – крикнул Фил. – Верю в тебя!

– Отвали, придурок! – крикнула она в ответ.

Фил улыбнулся и мысленно послал Сашку в путешествие, противоположное школе. Попробовал бы он хоть раз ответить так своему отцу, тут же получил подзатыльник и потащился в школу в пижаме по холодку. Ладно, плевать. Половина дела сделана, надо только выставить мелкую за дверь, и можно настраиваться на работу. Что бы вокруг ни происходило— вечная ядерная угроза, сезонный обвал фондовых рынков или ребенок, проспавший школу, – магазин «Счастливый питомец» всегда должен быть открыт для своих клиентов. А он, Фил, дважды в этом году лучший работник месяца, всегда должен быть готов подхватить заблудившегося в виртуальном магазине клиента и помочь ему с покупками.

«Автобус ждать не будет», – напомнил Фил Сашке сообщением в чат и тут же получил в ответ смайлик с выставленным средним пальцем. Мелкая засранка. Ну, хоть шкала родительских обязанностей еще подросла.

Через мгновение стены дома завибрировали от громкой музыки и воплей певца. Фил любил рок, по крайней мере – пока не познакомился с Сашей. Когда звуковая какофония и визг солиста смешиваются в бурлящем котле, который надевают тебе на голову, а потом еще лупят сверху молотом, – такое исполнение перестает быть музыкой. Выключать ее удаленно было бесполезно: Сашка сразу включала снова, и так могло продолжаться без конца. Он выключал, она включала. Он страдал, она получала наслаждение от его страданий. Бестолковый Домовой сразу принимал сторону ребенка и начинал капать на мозги советами о необходимости уступать. Поэтому Фил активировал режим изоляции, отрезая себя от всех звуков в доме, и вернулся к игре. Он точно успеет разок потраить босса. Одновременно с этим Фил вполглаза следил за перемещением дочери, опасаясь неприятных сюрпризов.

«Терпение и спокойствие», – напомнил себе Фил. – «Думай о горах, реках и солнце. За реальное убийство все еще дают пятнадцать лет, а становиться лучшим работником месяца из камеры станет гораздо сложнее».

Вдруг тишину прервал громкий, но по-прежнему равнодушный голос Домового:

– Внимание! Важное предупреждение: уровень ядерной угрозы – красный! Сегодня днем в Правдинске пройдет учебная тревога. Не забудьте ознакомиться с местоположением ближайших бункеров и убежищ.

– Какого черта? – удивился Фил и жестом свернул автоматически открывшееся окно карты с отмеченными убежищами и маршрутами к ним.

– Внимание! – Домовой по-своему истолковал его слова и решил зачитать предупреждение еще раз. – Важное...

– Стоп! Не повторяй.

В груди колыхнулась тревога. Нет, Фил привык к многократным напоминаниям о том, что мир балансирует на пороге полномасштабной ядерной войны. В глубине души он был уверен, что все закончится переговорами, как в прошлый раз. Противники побряцают ядерными потенциалами, а потом продолжат исполнять торговые контракты. В последний раз, когда речь шла о красном уровне угрозы, ему было десять лет, и отец каждое утро заставлял их на время спускаться в подвал. Фил невольно сглотнул, вспоминая тот липкий страх, когда отец стоял с секундомером в руке и громко отсчитывал оставшееся время, а он судорожно хватал дежурный рюкзак и мчался к лестнице в подвал. Но сейчас оповещение сработало самостоятельно, а уровень угрозы не поднимался выше оранжевого.

– Что это было? – Саша спустилась и открыла холодильник, где лежала расфасованная по контейнерам еда. – Домовенок решил испортить настроение с утра пораньше? Если все серьезно, то я останусь дома.

– У тебя контрольная по математике, – заметил Фил, отвлекаясь от тяжелых воспоминаний. – Рассылки об отмене занятий не было. Так что...

– Ну почему ты такой душный? – Дочь закатила глаза и упала через спинку на пустующий диван. – Как тебя вообще мать терпит?

– Натренировалась на тебе, – парировал Фил.

Саша повернулась и уже открыла рот, чтобы сказать очередную гадость, как раздались два сигнала уведомления. Фил и Саша, не сговариваясь, переключились в своих интерфейсах на входящие сообщения.

«Все плохо. Сделала вам новые доступы. Вас вытащат».

Фил дважды прочитал сообщение от жены и посмотрел на Сашку. Дочь растерянно ерзала на месте.

– Это шутка какая-то? – наконец спросила Саша. – Ты меня пранкануть решил? Мог бы придумать что-то поумнее.

– Мне делать больше нечего? – ответил вопросом на вопрос Фил. – Что она тебе написала?

– Что все плохо. – Саша смотрела с подозрением. – Решил меня попугать? Как ты отправил сообщение от матери? Подменил номер ботом? И себе послал, чтобы на тебя не подумала.

Фил ощутил, как тревога, появившаяся после красного предупреждения, вцепилась в горло ледяной хваткой. Жена служила в Министерстве обороны и знала больше, чем говорили дикторы из новостей. Однажды Наташа договорилась с ним, что, если случится катастрофа, а ее не будет рядом, она постарается предупредить как можно раньше, чтобы у них с Сашкой было больше времени. Да ну! Что за бредятина? Какая к чертовой матери катастрофа? Что вообще случилось? Почему жена прислала такое сообщение?

«Может быть, это Сашка как раз меня и разыгрывает?» – вдруг понял Фил. Точно, мелкая снова его разводит, чтобы напугать до смерти, а потом ржать с дружками над его испугом, смотря запись со скрытой камеры.

– Хватит молчать и бледнеть, – не унималась Саша. – Тупая шутка у тебя получилась. Приедет мать, расскажу ей.

– Что ты мелешь? – со злостью бросил Фил. – Это ты меня разводишь!

– Вам стоит быть добрее и вежливее в общении со своей дочерью, – вмешался в перепалку Домовой.

– Слушай робота, – язвительно заметила Саша. – Даже он...

Виртуальный интерфейс Фила резко вспыхнул красным светом. Он вскрикнул и зажмурился, а когда через секунду медленно открыл глаза, по экранам дополненной реальности бежали строчки кода и полосы загрузки. Фил посмотрел на Сашу, дочь сползла с дивана на пол и терла пальцами у висков, рядом с датчиками.

– Ваш доступ в системе «Часовой» обновлен, – сказал другой голос, не Домового. Более сухой и резкий. – Новый уровень вашего доступа «А». Обновляю протоколы.

– Что это такое? – Саша подползла к Филу на четвереньках и схватила его за руку, как маленькая, цепляясь пальцами за пальцы. – Что случилось?

– Не паникуй, все хорошо. – Фил почувствовал, как сильно девчонку трясет. Черт! Неужели все и правда так серьезно?

Интерфейс мигнул надписью «Обновление завершено успешно» и вернулся в привычное состояние закладок окон и вынесенных элементов. Только шкала родительских обязанностей исчезла, а под часами появился бегущий таймер, на котором оставалось двадцать семь минут.

– Филипп Райт, Александра Клим, – обратился к ним новый голос. – Уровень вашего доступа в системе «Хранитель: А». Я обязан эвакуировать вас в безопасное место. Прошу вас точно следовать инструкциям. В случае нарушений мы можем потерять время, что способно привести к провалу операции.

– Чего? – только и смог выдавить из себя шокированный Фил.

– Какая еще эвакуация? – тихо спросила Саша дрогнувшим голосом.

– Расчетное время удара ядерной ракеты по Правдинску составляет двадцать семь минут тридцать три секунды. До этого времени вы должны добраться на вокзал и сесть в эвакуационный поезд.

Фил почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он всю жизнь жил в страхе, что однажды это случится, и вот это случилось. В его город летела ядерная ракета! Ядерная, мать вашу, ракета!

– Маршрут построен, – спокойно оповестил голос. – Расчетное время прибытия: двадцать четыре минуты, одиннадцать секунд.

На интерфейсе Фила появилась карта города и проложенный маршрут. Он машинально переключился на новостные вкладки и не увидел там никаких признаков конца света. Обычное напряжение и провокационные вбросы.

– Хранитель? – спросил Фил с затаенной искрой надежды. Почему-то ему показалось, что такое обращение было самым уместным. Ну не называть же обновленный интеллект Домовым... – Это какая-то тренировка? В новостях пусто.

– Запомнил обращение. Теперь отзываюсь на «Хранитель». – Голос отвечал мгновенно, без раздумий. Если Домовой хотя бы секунду искал ответы, то Хранитель словно знал их заранее. – Это не тренировка. У вас остается тридцать секунд, чтобы сесть в машину, Филипп и Александра. Старайтесь придерживаться таймингов. Я могу отвечать на вопросы и поддерживать общение во время передвижения.

Если до этого момента у Фила еще было желание поспорить с ИИ, то после того, как по центру интерфейса загорелся красный пульсирующий таймер на полминуты, сомнений не осталось. Фил с Сашей, не сговариваясь, рванули к двери. Оказавшись на улице, они добежали до машины. Саша села на заднее сиденье, Фил полез за водительское.

– Прошу вас занять свободное заднее место, Филипп, – сказал Хранитель, блокируя переднюю дверь. Видимо, он взял управление автомобилем на себя: запустился двигатель, замигали датчики проверки работоспособности систем.

– А если потребуется переключиться на ручное? – попробовал возразить Фил, но все же сел рядом с Сашей.

– В этом не будет необходимости, – заверил Хранитель. – Пристегните ремни безопасности. Ваше здоровье имеет для меня высший приоритет.

Машина сорвалась с места и стремительно набрала скорость. Хранитель управлял автопилотом, но, что особенно поразило Фила, не ограничивался правилами движения. Они лихо мчали по дороге, еще не перегруженной от утреннего потока едущих на работу.

– Куда ты так гонишь? – Сашу вжимало в кресло и подбрасывало при резких маневрах. – Можно помедленнее и аккуратнее?

– Согласно моим протоколам, я выстроил оптимальный маршрут эвакуации, – тут же ответил голос из динамика в приборной панели. – Ваш уровень доступа позволяет мне не только выстраивать приоритет на дороге при движении, но не ограничиваться правилами. Без этих допущений расчетное время прибытия на вокзал увеличится на пятнадцать минут сорок две секунды. Это, в свою очередь, сделает эвакуацию на поезде нецелесообразной.

– Ты – что? – не понял Фил. – Выстраиваешь приоритеты? Ты заставляешь другие машины нам уступать?

Нет, он, конечно, знал, что искусственный интеллект умел управлять дорожным трафиком и, в зависимости от ситуации, корректировать автопилоты автомобилей. По крайней мере, когда ехали спецслужбы, все машины на дороге перестраивались под автоматическим управлением, пропуская медиков, полицейских или военных вперед. Но разве мог Хранитель делать так ради пары обычных людей с повышенным доступом?

– Совершенно верно, Филипп, – равнодушно ответил Хранитель. – Сейчас на дороге рядом с нами нет людей с доступом уровня «А» и выше, поэтому я следую протоколам и делаю все, чтобы вы успели на эвакуационный поезд до удара.

Вдруг окна в машине потемнели, и окружающий мир, несущийся мимо, исчез. Звуки улицы затихли. В салоне загорелся слабый свет и заиграла какая-то легкая музыка. Похоже, Хранитель отсекал их от происходящего снаружи.

– Мои датчики фиксируют у вас повышенный уровень тревоги. Я постараюсь сделать все, чтобы эвакуация прошла для вас максимально комфортно.

– Позвони Свете! – вдруг приказала Саша. – И Максу! Нет! Сделай рассылку сообщений по всем моим контактам!

– Вы хотите предупредить их о ядерном ударе? – уточнил Хранитель.

– Конечно! Напиши, чтобы они спасались!

– Извините, Александра, я не могу этого сделать. – Отстраненный голос Хранителя звучал так, словно он зачитывал список покупок. – Через восемь минут двадцать две секунды будет общая тревога. По всем каналам пройдет оповещение об угрозе. У ваших знакомых будет достаточно времени, чтобы спуститься в убежище.

– Какого черта! – закричала дочь, и Фил разделял ее злость, но благоразумно решил промолчать. – Я должна их предупредить!

– Вынужден отказать вам, Александра, – ответил Хранитель. – Ваши исходящие каналы связи заблокированы из-за возможной угрозы.

Автомобиль резко вильнул влево и подскочил на каком-то препятствии на дороге. Фил вцепился обеими руками за ручку над дверью и постарался не думать о том, на что они наехали. Просто кочка или бордюр.

– Какой еще угрозы? – возмутилась Сашка. – Просто сделай то, что я требую!

– Подобное информирование несет опасность, – спокойно ответил Хранитель. – После общей тревоги активируются специальные модули, которые помогут людям найти укрытие согласно их уровням доступа в системе «Хранитель». Преждевременное вмешательство способно навредить и нам, и им. Их действия могут повлиять на наш маршрут, а этого допускать нельзя.

– Но у них будет больше времени! – не сдавалась Саша. Ее злость уступила мольбе. – Прошу тебя, напиши им...

– И моим тоже, – вставил Фил. – Сделай рассылку под мою ответственность.

– Вынужден отказать вам, – Хранитель был непреклонен. – Мои протоколы...

– Да пошел ты со своими протоколами! – закричала Саша и стала отстегивать ремень безопасности. – Останови машину! Выпусти меня!

Заблокированный замок ремня не поддавался. Девчонка трясла его, дергала и проклинала Хранителя, который словно отключился и сосредоточился на вождении. Саша заплакала. Фил смотрел, как его приемная дочь бьется с замком, и чувствовал внутри всепоглощающее желание взять монтировку или лом и разбить на куски приборную панель вместе с бездушным Хранителем. Он протянул руку и коснулся плеча Саши, ожидая, что девочка оттолкнет его, накричит и обзовет, но дочь как-то сразу обмякла. Она подтянула ноги к груди, обхватила их и спрятала лицо. Ее плечи дрожали от рыданий, и Филу было не по себе от ощущения собственного бессилия. Но, может быть, так и надо поступать в критических ситуациях? Забывать про эмоции и включать холодный расчет? Ведь, если подумать, Хранитель прав. Патрик, приятель Фила, точно не поверит, скажи ему про ядерный удар...

Фил переключился на закладку с картой. Увеличил нужную часть маршрута жестами. Городской вокзал был все ближе. Черт возьми! Как это все случилось так быстро? Еще пятнадцать минут назад он тихо-мирно ругался с дочерью и настраивался на рабочую смену, полную бабушек, которые забывали кошка у них или собака и, на всякий случай, заказывали оба варианта корма. А теперь Наташа подняла им уровень доступа и Хранитель эвакуировал их из-под удара ядерной ракеты, которая летела в Правдинск без возможности отмены. Фил знал, что пригороду достанется не так сильно, как центру, и шансов выжить среди высоток существенно меньше, но и здесь совсем скоро жизнь оборвется. Он помнил передачи и моделирование взрывов. Помнил лица ведущих с пластиковыми улыбками, когда они говорили, что надо спуститься под землю, зажать уши и не выходить как можно дольше, насколько хватит еды и воды. Благо, на районе было несколько больших убежищ, с вентиляцией и генераторами, запасами еды и медикаментов.

– Внимание! Приготовьтесь к удару! – Свет в салоне замигал красным, как и виртуальные интерфейсы. – Проверьте ремни и сгруппируйтесь! Внимание!

– Сашка! – крикнул Фил – Держись!

– Что происходит? – Глаза испуганной дочери были едва ли не на пол-лица.

– Приготовьтесь к удару!

– Да тормози ты! – рявкнул Фил. – Ты нас в стену вмазать, что ли, решил? Стой! Стой!

– Внимание! Приго...

По капоту машины грохнуло так, что ни один звуковой фильтр не смог это скрыть. Лобовое стекло вдавилось в салон и раскрошилось, но защитная пленка выдержала и не дала ему осыпаться.

Фила швырнуло вперед так сильно, что ему показалось, будто ремень безопасности вот-вот разрежет тело пополам. И та же сила впечатала его обратно в сиденье. Боль была сильной и резкой. Он едва не заорал, но от удара из легких выбило воздух, и Фил лишь зашипел, стараясь при этом сделать хоть крошечный вдох.

Машина вильнула, выровнялась и тут же опять набрала скорость.

– Черт! Твою мать! – выдавил Фил, руками ощупывая ребра. – Ты с ума сошел? Во что мы врезались и почему ты не ушел от столкновения?

– Прошу вас не ругаться, Филипп, – ответил Хранитель. – В салоне находится ваша дочь. Будьте сдержаннее и доброжелательнее.

– Ты как? – Он повернулся к дочке, которая выглядела совершенно потерянной и словно впавшей в прострацию. – Сашка? Ты норм?

– Мы кого-то сбили? – тихо спросила дочь, и от этого вопроса у Фила по спине пробежали мурашки.

– Нет-нет, что ты, – он поторопился ответить первым, опасаясь услышать что-то другое от Хранителя. – Это просто столб ограждения какой-то. Он так путь срезает. Искусственный интеллект никогда не сможет навредить человеку.

– Даже если уровень доступа ниже? – Саша посмотрела Филу прямо в глаза, и тот смутился, отвел взгляд в сторону.

На этот вопрос ему очень не хотелось отвечать. – А если бы мама не успела? Мы бы так и сидели...

– Хватит, – он постарался сказать это мягко, но уверенно. – Не надо об этом думать. Доберемся до поезда и там обо всем поговорим, расспросим Хранителя.

Да уж, подумал Фил, консультировать бабушек в магазине гораздо легче, чем находить общий язык с подростком, да еще и на такие темы. Особенно, когда внутри есть только одно желание – проснуться в кровати и выдохнуть, осознав произошедшее ночным кошмаром. И зачем только запретили родительские эмуляции? Все эти бестолковые сторонники традиционного воспитания... Фил был уверен, что те, кто голосовал за запрет, никогда не растили собственных детей и не объясняли им про секс, смерть и социальную несправедливость.

– Мы приближаемся к зданию вокзала, – сообщил Хранитель. – Будьте готовы к выходу из автомобиля. Остановка произойдет у служебного входа. Есть отставание от графика эвакуации, но не критичное.

– Так говоришь, будто собираешься сваливать, – заметил Фил. – Мол, выпрыгивайте и дальше сами.

– Нет, Филипп, я не отключусь даже в поезде и буду поддерживать вас через интерфейсы. Здесь я могу контролировать ваше перемещение, а там все будет зависеть от вас. Поэтому проведу короткий брифинг и обозначу ключевые точки маршрута.

– Как все серьезно, – съязвил Фил. – По-военному.

– Понимаю ваше отношение, Филипп, – невозмутимо ответил Хранитель. – Вы пережили тяжелое потрясение и продолжаете находиться в стрессовой ситуации. Но вам стоит отнестись к моим словам и инструкциям серьезнее. От этого зависит не только ваша жизнь, но и жизнь Александры.

– Все, все! – Фил поднял руки вверх, выражая покорность. – Я понял. Давай свой брифинг.

Хранитель рассказывал про эвакуационный поезд и его особенности. Что работает он от маленьких ядерных реакторов, мощности которых хватит на сотни лет. Что поезд защищен от радиации и оборудован внутри всем необходимым, вплоть до медицинских капсул. Запас еды и воды рассчитан на месяц автономного путешествия, за время которого можно объехать всю страну по внешней границе. Задача таких поездов— эвакуация людей с высокими уровнями доступа в безопасные места. Составы едут по собственным программам и ориентируются в дороге на датчики и прогнозирование событий в мире. После ядерных ударов вся электроника и навигация обычно выходит из строя, но система управления железными дорогами и маршрутами уже перестроена под эвакуационные поезда и их дальнейшее следование.

Рассказ сопровождался картинками и схемами, которые лишь добавляли ужаса. Фил завороженно слушал Хранителя и думал о том, как буднично для машины воспринимается конец света и грядущие миллионные жертвы. Наверное, так же чувствовали себя ведущие новостей, ежедневно озвучивающие сводки из горячих точек.

Потом Хранитель рассказал про тоннель, в котором стоял поезд. Что в него можно попасть через служебный вход, спустившись вниз на несколько уровней. Тоннель был техническим и вел на поверхность. По пути к нему несколько закрытых зон, куда могли попасть лишь люди с высоким уровнем допуска. Хранитель попросил не контактировать с посторонними людьми, но добавил, что опасаться их Филу и Саше не стоит. Они тут же спросили, почему не стоит бояться, но Хранитель проигнорировал вопрос.

Через несколько минут машина остановилась. Оказавшись на улице, Фил и Саша замешкались: после салона автомобиля с темными стеклами и заглушенными звуками их поглотил внешний хаос, пропитанный паникой и ужасом. Завывали сирены, звучали объявления тревоги, указания следовать инструкциям помощников и прятаться в подземных убежищах. Сигналили машины, лаяли собаки, звенели разбитые стекла. Повсюду, куда не посмотри, бежали люди. Они толкались, налетали друг на друга и сбивали с ног. Большинство старалось попасть в здание вокзала через главный вход. На лестнице перед высокими дверями стояла давка. Фил знал, что люди старались протиснуться внутрь, где был спуск в убежище, одно из двух самых больших в пригороде.

– Вам надо пройти к служебному входу, – Хранитель напомнил о себе. – Поторопитесь.

«Еще недавно все эти люди ехали на работу, а теперь прячутся, чтобы выжить», – со странным отрешением подумал Фил. – «Но выживут не все».

Он взял Сашу за рукав куртки и поспешил к нужной двери, ориентируясь по трехмерному навигатору в интерфейсе. Хранитель указывал направление красными стрелками и оставлял короткие текстовые описания в духе «за дверью направо, двадцать шагов».

Служебный вход пустовал. Фил с дочкой прошли через безлюдный пост охраны и устремились по коридорам вглубь здания. Повсюду им попадались брошенные в спешке вещи, но они не встретили ни одного человека. Еще недавно оживленные, теперь коридоры администрации вокзала пустовали, и это было жутко. Фил на мгновение замер, проходя мимо открытой двери кабинета. Внутри на столе с компьютером и папками бумаг стояла полная чашка кофе, над которой поднимался едва различимый пар. Мир вокруг все сильнее казался чем-то нереальным, больше похожим на игру или симуляцию.

Разве это могло происходить здесь и сейчас? Разве могло человечество, которому не одна тысяча лет, вот так легко и глупо уничтожить само себя? Фил сделал попытку стряхнуть наваждение, но вышло плохо. Сколько можно бегать по коридорам и лестницам... Хотелось забить на указания ИИ и остановиться. Найти в интерфейсе кнопку выхода и уйти подальше, в пустоту и тишину. Но ноги несли его вперед, а руки толкали новую дверь с кодовым замком, который разблокировал Хранитель. Филу казалось, что они попали в какую-то временную петлю, состоящую из замкнутого коридора, серых дверей и скрипящего пластика на полу. Только таймер, запущенный еще в доме, неумолимо отсчитывал секунды и постепенно приближался к нулевой отметке.

Но вдруг все изменилось.

Следующая дверь не открылась.

– Александра, мне придется отключить ваше восприятие на время, – сказал Хранитель. – Это для вашей безопасности. Заверяю, у вас нет поводов для беспокойства. Это лишь мера предосторожности.

– Что это значит? – не поняла Саша. – Как это – отключить восприятие?

– Филипп, – игнорируя вопрос девочки, Хранитель обратился к Филу, – вам надо пройти через следующее помещение максимально быстро и провести с собой дочь. Мои протоколы позволяют взаимодействовать с вашей нервной системой, и я временно заблокирую Александре зрение.

– Какого черта? – растерялся Фил. – Не надо этого делать!

– Александра, закройте глаза и не открывайте до моего разрешения, – Хранитель игнорировал все вопросы и продолжал гнуть свою линию. – Если откроете раньше, ничего страшного не произойдет, но вы ничего не увидите.

– Эй! – вскрикнула Саша – Прекрати!

– Дверь разблокирована, Филипп. Поторопитесь.

– Сделай, как было! – Саша стянула с себя ободок и швырнула его на пол. Металл тихо звякнул. – Слышишь, ты! Проклятый робот!

– Держись за меня. – Фил взял дочь за руку, и Саша вцепилась в него, как утопающий хватается за спасательный круг. – Я с тобой.

«Боги, да что там за хрень такая?»– передернуло Фила. – «Он и правда может отключать зрение через чипы?».

Думать о том, на что еще способен Хранитель, не хотелось. Фил толкнул разблокированную дверь и пошел вперед, ведя за руку перепуганную дочь.

– Не бойся, я рядом, – сказал он Саше, крепче сжимая пальцы. – Скоро все это закончится, потерпи.

Следующие слова застряли в горле. Увиденное повергло Фила в такой шок, что он не сразу понял, как перешел с шага на бег. Он просто рванул вперед, таща за собой дочь. Быстрее! Быстрее! Поскорей пройти этот чертов зал! Оставить его позади и стереть увиденное из памяти!

Лишенная зрения Саша спотыкалась и кричала, Хранитель сыпал инструкциями и указаниями, но Фил ничего не слышал. Подскочивший пульс набатом бил в висках, глаза щипало от слез, а горло сдавил спазм. Он рвался вперед, уже не разбирая, куда ставит ноги, лишь бы быстрее добраться до противоположной двери. Уперевшись лбом в холодную поверхность, Фил зажмурился и затрясся.

– Дверь! – завопил он. – Открой эту гребаную дверь!

Сашка вскрикнула от неожиданности и дернулась, стараясь вырваться из хватки Фила, но тот не расцепил пальцы.

Щелкнул электронный замок, и Фил вывалился в очередной коридор. Привалился к стенке и едва не сполз на пол, но все же удержался на подкашивающихся ногах. В горле крутился ком, а руки тряслись так, что пришлось зажать ладони коленями. Саша стояла рядом и растерянно смотрела на него. Хранитель вернул ей зрение, и она слегка щурилась, адаптируясь к свету после темноты. Дочь словно хотела о чем-то спросить, но не решалась.

– Мы почти вышли к туннелю с поездом, – сказал Хранитель. – Вам стоит поторопиться. До удара остается несколько минут. В поезде вы будете в безопасности.

– Пошел ты на хрен со своим поездом! – прошипел Фил. – Ты водишь нас кругами под вокзалом. Зачем тебе это надо? Что ты сделал с... – Он вдруг осекся, поймав взгляд Саши.

– Вам стоит пройти в поезд, там вы будете в безопасности от ударной волны и землетрясения.

– Что там было? – тихо спросила Саша, с опаской поглядывая на закрытую дверь.

– Пошли, – Фил махнул рукой. Хранитель был прав в одном. Надо было идти дальше несмотря ни на что. Еще немного, и старого мира не останется. – Судя по навигации, мы почти на месте.

– Он что, кого-то убил? – Саша догнала уходящего Фила и пошла рядом.

– Я действую согласно протоколам и выставленным приоритетам, – голос Хранителя прозвучал даже равнодушнее обычного. – Моя задача – эвакуировать вас, Александра и Филипп, в безопасное место.

Фил больше не верил этим словам, но какой у него оставался выбор? Развернуться и попытаться пробиться в убежище на вокзале? Да и не бросать же мелкую. Они столько прошли, что останавливаться и выяснять отношения с Хранителем казалось еще большей глупостью, чем действовать ему наперекор. Кто его знает, как бы все сложилось и где бы они сейчас были, не обнови Наташа доступы. Сашка могла застрять на дороге в школьном автобусе, а он топтался бы перед входом в ближайшее убежище, не решаясь проложить себе дорогу локтями.

Коридор закончился так внезапно, что Фил не сразу понял, где они оказались. Больше всего это походило на станцию метро, но без центрального зала. Тоннель тянулся в обе стороны, а прямо перед ними блестел холодным металлом бок поезда, напоминавший лежащую ракету без крыльев и лопастей. Фил не сдержал удивленного вздоха: даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – в мире не было надежнее механизма, чем эта бронированная махина без единого окна. Пусть города поглотят огонь и радиация, этой малышке будет все нипочем. Внушительную картину дополнял мерный рокот двигателей на холостом ходу и облачка пара, которые вырывались в зазор между поездом и перроном.

– Филипп, вам надо пройти вправо, к четвертому вагону с головы поезда, – услужливо напомнил Хранитель, выводя схему и показывая маршрут к финальной точке. – Я синхронизировал данные с системой поезда и провел регистрацию согласно вашему уровню допуска.

– Как мило с твоей стороны, – проворчал Фил и повернул в нужную сторону.

– Друзья! Прошу вас, только не пугайтесь! – их окликнул мужчина из троицы, которую Фил заметил слишком поздно.

Незнакомец поднял руки и медленно пошел к ним, две женщины последовали его примеру. Фил инстинктивно шагнул вперед, закрывая спиной Сашу. Он посмотрел на таймер: у них оставалось мало времени. Стоило побыстрее проскочить мимо людей и забраться в свой вагон, но Фил замешкался.

– Кто вы такие? Что вам надо?

– Филипп, вам стоит торопиться, – заметил Хранитель. – Этот человек не представляет угрозы, но может задержать вас. Я нейтрализую его, если он попытается оказать на вас негативное действие.

– Ничего не делай! – шикнул Фил. – Мы просто пройдем мимо.

Он взял Сашу за руку и пошел навстречу людям.

– Мы вас не задержим! – громко сказал мужчина. – Идите в свой вагон! Только скажите, какой у вас уровень доступа?

Фил догадался, что незнакомец знал, на что способен Хранитель, поэтому вел себя так демонстративно дружелюбно. Подойдя ближе, он заметил порванную одежду и пятна крови на ней, а еще страх и затаенную надежду в глазах.

– У нас уровень допуска «А», – ответил Фил. – Зачем вам это?

– Не везет. – Незнакомец сокрушенно покачал головой и отступил в сторону. Все трое прижались к стене, пропуская Фила с Сашей.

– Почему? – спросил Фил, проходя мимо.

– С «А-1» вы могли бы взять с собой несколько сопровождающих. С простым «А» такой опции нет.

«Он ловит того, к кому можно напроситься в попутчики, чтобы попасть в поезд», – сообразил Фил. – «Боги, как хорошо, что я не на его месте!».

– А какой у вас уровень? – спросила Саша, замедляясь. – Вас разве не пускают?

– Мы служащие вокзала, – ответила одна из женщин. – Лим и Сара работают в бухгалтерии, а я – диспетчер. У нас у всех уровень «Г».

– По протоколам пускают только с уровнем «В» и выше, – добавил Лим. – Мы упросили одного из «А-1» взять двоих наших. Теперь ждем свою удачу.

– Увы, приятель, – Фил потянул Сашу за собой. – С нами вам не повезло.

Лим не ответил, только повернул голову ко входу в тоннель.

– Но почему вас не пускают на поезд? – Саша выдернула руку и вернулась к людям. – Там совсем нет мест?

«Боги, храните этого наивного ребенка!»– Фил прикинул, что у них осталось меньше минуты. Нужная дверь была совсем рядом, но он и не думал зайти без дочери.

– Мест полно, – со злостью бросила Сара. – Чертов искусственный интеллект просто не хочет нас пускать! А если мы попытаемся проскочить...

Фил запоздало рассмотрел, что дальше вдоль стен лежали несколько тел, и едва сдержал новый рвотный позыв. Он вспомнил, как шел через зал. Вспомнил бездушные слова о приоритетах.

– Саша! Нам пора садиться! – Фил подошел к дочери и попытался взять ее за рукав куртки, но та уклонилась и отступила.

– Твой отец прав, милая, – женщина-диспетчер старалась говорить мягко, но ее голос дрожал.

– Нет! – Саша топнула ногой и обожгла Фила ненавидящим взглядом. Так, словно это он был причиной всех бед. – Мы должны им помочь!

– Чем? – глухо спросил Фил. – Чем мы им поможем?

– Я не знаю! – Саша вдруг всхлипнула и как-то вся сжалась, став еще меньше. – Их нельзя бросать...

– Идите, – твердо сказал Лим. – Не беспокойся о нас. Сейчас наверняка появится кто-то еще с высоким доступом, и мы попадем на поезд. Верно, Мира, Сара?

– Даже если и не попадем, – сквозь выступавшие слезы улыбнулась Мира, – тоннель под землей, и мы тут в безопасности от взрыва и ударной волны.

Фил внутренне скривился, словно надкусил зеленую сливу, но виду не подал. Что толку в этой безопасности, если в здании нет таких запасов медикаментов и еды, как в убежище? Нет защитного контура, который остановит радиацию. Единственное преимущество— они находились под землей. Но сколько можно просидеть в технических коридорах, которые контролирует Хранитель со своими приоритетами и протоколами?

– Филипп, Александра, остается тридцать две секунды, – напомнил о себе Хранитель. – Вам надо пройти в свой вагон.

– А они? – Саша не отступала. – Хранитель, нам надо провести этих людей внутрь!

– Это невозможно, – отрезал искусственный интеллект. – У них нет нужного уровня доступа, а вы не можете провести с собой кого-то еще. Двадцать пять секунд до удара. Пройдите...

– Я не пойду без!.. – закричала Саша, но Фил подскочил и зажал ей рот рукой. Люди бросились прочь, а сам он потащил упирающуюся Сашу к дверям.

– Заткнись, дура, – зашипел Фил и заскочил в вагон. – Ты что, смерти их хочешь?

Сашка укусила его за палец, и Фил оттолкнул ее. Он хотел наорать на девчонку, которая не понимала, что Хранитель мог принять ее капризные слова всерьез. Мог расценить людей как причину задержки и нежелания идти в безопасное место. Мог убить всех троих, добавив их тела к тем, что уже лежали вдоль стен. Фил открыл рот и набрал было в легкие воздуха, но тут к ним из прохода выкатился андроид в форме проводника. Выше пояса он был похож на человека, а ниже крепился к основанию из металла на прорезиненных колесах.

– Рад вас приветствовать на поезде «Ковчег-311»! – Его лицо, слишком похожее на человеческое, растянулось в улыбке. – Мы готовимся совершить эвакуационную поездку согласно протоколам системы «Хранитель». Прошу вас занять...

Таймер в углу интерфейса остановился на нулях. Экраны и вкладки померкли и исчезли. Не отдавая отчета в действиях, Фил навалился на Сашу и накрыл ее своим телом. В один миг исчезли все звуки, и повисла звенящая тишина, от которой сердце гулко бухнуло в груди.

Мир вздрогнул.

– Идет ударная волна, – коротко предупредил Хранитель. – Приготовьтесь.

Фил и Саша вцепились друг в друга так сильно, словно именно от этого зависело, уцелеют ли они. Сколько времени прошло, десять секунд или пара минут, было непонятно. Время словно растянулось от края до края Вселенной и тут же сжалось в точку черной дыры. Поезд задрожал, завибрировал, затрясся. Металл лязгал, скрежетал и стучал. Где-то в вагонах кричали люди. Вдруг освещение погасло, и через мгновение загорелся слабый красный свет. Завыл сигнал тревоги. Поезд стал крениться в сторону, и Филу в какой-то момент показалось, что состав сейчас завалится на бок.

«Только не упади! Только не упади!»– повторял он снова и снова, как заклинание. Что будет, если поезд упадет? Если выезд из тоннеля обвалится? Если электронику перемкнет и сдетонирует один из ядерных реакторов? Черт! Черт! Черт!

По крыше что-то ударило. Еще раз и еще. Фил напряг спину так сильно, что мышцы свело судорогой. Он ждал, что вот-вот потолок тоннеля не выдержит тряски и рухнет вниз, сминая металл вагона и давя хрупкие тела людей внутри. Кажется, где-то кричали. Или это был его крик, отраженный эхом?

Вдруг все закончилось. Поезд качнулся обратно и с грохотом встал на колеса.

– Перезапускаю систему, – зазвучал механический голос из всех динамиков.

– Цела? – Фил отпустил дочь и медленно встал на ноги.

– Вроде да. – Саша неотрывно смотрела на двери, которые приоткрылись от тряски.

– Хранитель? – обратился к искусственному интеллекту Фил. – Ты тут?

Ему никто не ответил. Андроид, который встречал их, лежал на полу без движений. Только на основании возле колес мигали многочисленные лампочки.

– Начинаю тестировать состояние поезда, – объявил механический голос. – В целях безопасности просьба пассажирам оставаться на своих местах.

Снаружи раздался женский крик. Фил сразу понял, что кричала Сара, та, которую они недавно встретили. Он заглянул в щель между дверными створками, но ничего не увидел: перрон окутывала завеса пыли, разрезаемой светом мигающих ламп. Он оперся руками и тут же отпрянул назад, стараясь сохранить равновесие: массивные стальные двери разъехались в стороны без какого-либо сопротивления. Внутрь ворвались клубы пыли. В следующую секунду Саша выскочила на перрон и исчезла из виду.

– Саша! – заорал Фил и тут же закашлялся. – Вернись! Вернись, черт тебя подери!

Он поднял ворот футболки на нос и осторожно, нащупывая каждый шаг, вышел из вагона. Пробираясь практически на ощупь, он двинулся в ту сторону, откуда доносились голоса. То и дело спотыкаясь о мусор и камни, Фил брел вдоль стены и проклинал свою приемную дочь, которая приносила лишь одни неприятности. Вот куда она рванула? Чтобы что сделать? Бестолковая девчонка! Еще немного, и они сидели бы в удобных креслах, дышали бы очищенным воздухом, пили бы прохладную воду из бутылок в подлокотниках, смотрели бы какой-нибудь сериальчик и не думали бы о том, что привычный им мир исчез. Надо было просто дождаться перезапуска поезда и заслуженно отдыхать от пережитого кошмара. А вместо этого?

– Помогите! – крикнули совсем рядом. – Сюда! Помогите нам!

Фил разглядел в оседающей пыли что случилось и содрогнулся от ужаса. Часть вокзальной стены и колонна обрушились, не выдержав тряски. Камни придавили тех, кто не успел увернуться или отпрыгнуть. Мира, стоя на коленях, разгребала завал, который придавил ноги Сары. Женщина кричала от боли и скребла руками по полу. Саша была тут же и помогала Мире сдвинуть большой камень в сторону. Выходило у них плохо. В нескольких шагах Фил заметил торчащую из-под завала мужскую руку. Он догадался, что это Лим и что ему уже не помочь. Фил протиснулся вперед, между Мирой и Сашей, и налег на камень. Он прикинул, куда его будет легче столкнуть так, чтобы как можно меньше навредить Саре.

– Придется потерпеть, – коротко бросил он и стал медленно сдвигать обломок колонны в сторону. – Не мешайте.

Сара зашипела, потом застонала и перешла на крик. Фил старался не обращать внимания и продолжал упираться, но камень не поддавался. Мышцы спины горели от боли, и он закусил губу. Уперся ногами и вложился весь, но результата не было.

– Эй! В поезде! – закричал Фил, беря передышку. – Помогите нам! Тут человека придавило!

– Они не выйдут, – сухо сказала Мира. – Не вышли раньше, и теперь не помогут.

Фил знал, что она права. Вышел бы он сам, если бы не Сашка, выскочившая на перрон? Скорее всего, нет. Остался бы в кресле и потягивал бы сок через соломинку, легко убедив себя, что нуждающимся поможет кто-то другой.

– Давай вместе. – Фил сдвинулся в сторону, пропуская Миру. – На счет три. Один. Два. Три...

Они уперлись руками в обломок и стали толкать. Тот выстоял несколько секунд, а потом сдался и пополз вбок. Сара закричала, ее крик быстро перешел в вой, а затем в рыдания. Камень наконец съехал в сторону. Мира и Саша раскидали в стороны обломки поменьше, а Фил подхватил Сару под мышки и потянул, вытаскивая ее. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: обе ноги женщины сломаны.

– Давай заберем их с собой в поезд? – с мольбой в голосе спросила Саша. – Пожалуйста, папа! Давай заберем их, пока открыты двери.

Кажется, мелкая впервые назвала его папой. Фил быстро прикинул: пока система перезагружается, они могут успеть зайти в вагон. В крайнем случае, Хранитель высадит женщин обратно на перрон, так что они ничего не теряют. Внутри у них есть шанс выжить, все же в таком поезде должны быть лекарства, медицинские капсулы и специализированные роботы. Оставить женщин в полуразрушенном тоннеле, который не ровен час обвалится, выглядело смертельным приговором.

– Тестирование систем закончено! – вдруг объявил механический голос из поезда. – Запуск протоколов системы «Хранитель» активирован!

– Помогите ее поднять! – крикнул Фил и наклонился над Сарой. Саша с Мирой смогли устроить покалеченную женщину на его руках. – Поддерживайте меня, чтобы не упал!

Он пошел в сторону вагона, покачиваясь от тяжести. Сара обхватила его за шею и тихо стонала от боли. Фил чувствовал, как от нее пахнет потом, страхом и кровью. Ничего, главное – успеть вернуться. Поезд вдруг вспыхнул огнями и загудел набирающими обороты двигателями. Фил прибавил шаг, рискуя запнуться и свалиться вместе с ношей, но еще хуже было оказаться перед закрытыми у самого носа дверями. Его с Сашей Хранитель должен пропустить, а вот у женщин шансов не останется. Что тогда делать? Оставаться с ними и искать помощь в пустом здании вокзала или скупо извиниться и затолкать внутрь поезда орущую Сашку?

Они успели. К тому моменту, как Фил добежал до двери, Саша с Мирой уже были внутри и придерживали створки. Он шагнул внутрь и наконец-то немного отдышался. Дверь за их спиной закрылась, но не до конца. Приводы жужжали, то сбрасывая, то поднимая обороты, но просвет так и не исчезал.

– Идем в салон, – скомандовал Фил. Странное чувство тревоги кружило совсем близко, но понять, чем именно оно вызвано, не получалось. Возможно, дело было в том, что интерфейс дополненной реальности так и не включился после удара. – Как система восстановится, запросим помощь.

Проход перегородил все тот же андроид с человеческим торсом. За его спиной виднелись люди со смесью тревоги и любопытства на лицах.

– Решили все же помочь? – с неприязнью бросил Фил. – Спасибо, сами справились.

– Рад вас приветствовать на поезде «Ковчег-311»! – С издевкой, как показалось Филу, улыбнулся андроид. – Мы готовимся совершить эвакуационную поездку согласно протоколам системы «Хранитель». Прошу вас занять свои места в салоне.

– Сара ранена, помогите ей! – подскочила Саша.

– Ранена? – Робот подкатился ближе. – У двоих людей отсутствует регистрация на поезд.

– Это сбой! – мгновенно выпалил Фил. – Ошибка при перезагрузке. До взрыва мы сели в вагон вчетвером, и ты нас пропустил.

– Пожалуйста, оставайтесь в шлюзовой камере входа, – голос Хранителя заговорил из динамиков поезда. – Мне нужно проверить резервные копии списков регистрации и уровни доступов. Это будет сделано сразу после завершения тестирования всех систем.

Андроид проехал мимо них и занялся осмотром дверей.

«Пошел этот Хранитель в задницу!»– Фил немного замешкался, но все же двинулся дальше, в салон. Саша и Мира не отставали. – «Я устал и хочу завалиться в кресло, а не стоять столбом у сломанных дверей!».

Несколько человек, завидев их, тут же разошлись по местам с недовольным шепотом, но Фил не обратил на них внимания. Сара дышала все тяжелее, и он чувствовал ее жар. Как же хорошо, что они успели ее достать и сесть в вагон. Теперь нужно подождать, когда все системы проверят друг друга и поезд наконец-то отправится в путь, а они выберутся на поверхность.

Спинка кресла показалась самой удобной и мягкой в мире. Фил едва не застонал от удовольствия, когда откинулся на нее и расслабил спину. Он вытянул ноги и почувствовал, как каждый вдох постепенно возвращает ему силы. Рядом в кресле ерзала Сашка, но Филу было все равно. Он как никто другой заслужил эти минуты расслабления. Хотелось отключиться от всех окружающих звуков: нарастающего шепота с соседних рядов, стонов и всхлипываний Сары, вопросов Миры и Саши. Хотелось не думать о том, что на поверхности их ждет мертвый безлюдный город. Что большинства тех, кого он знал, уже нет в живых. Что любимый магазин «Счастливый питомец» никогда больше не обслужит клиентов, а ему так и суждено остаться лишь дважды лучшим работником месяца.

– Тестирование систем и корректировка приоритетов завершена. – Голос Хранителя из динамиков поезда вырвал Фила из тревожного водоворота мыслей. – Отправление поезда через тридцать пять секунд. Желаем вам приятной поездки. Если вам что-то понадобится, кнопки вызова проводника есть в подлокотниках и продублированы в личных интерфейсах. Их работу мы восстановим в течение получаса.

Фил нащупал кнопку на подлокотнике и вдавил ее до упора. Экран в спинке кресла перед ним сменил картинку с рекламной заставки на интерактивное меню.

– Чем могу вам помочь? – спросил все тот же голос.

– Что там по медицинской капсуле? – Фил почувствовал, как поезд дернулся. – У нас тут человек с переломанными ногами, ты не забыл?

– Чем могу вам помочь? – повторил вопрос искусственный интеллект.

Поезд дернулся еще сильнее. Фил инстинктивно схватился руками за подлокотники. Саша рядом вскрикнула. Свет в салоне начал быстро затухать, а вибрация от двигателей слабеть. Фил почувствовал, как на спине выступил ледяной пот. Нет! Этого не может быть! У них же уровень доступа «А»! У них приоритет...

– Ты отцепил вагоны? – Он судорожно сглотнул. – Хранитель?

Ему никто не ответил.

Евгений Паули
Хронофабрика «Улитка»

Аркадий Орлов стоял у окна своего кабинета на втором этаже административного корпуса московского завода «Прогресс» и смотрел, как гаснут огни в цехах. Последняя смена ушла, оставив после себя звенящую, непривычную пустоту, в которой слышалось лишь потрескивание старой люминесцентной лампы над головой. «Как же тихо», – промелькнуло у него в голове. Он привык к гудению станков, к крикам рабочих, к вечному движению. Теперь эта тишина была оглушительной.

Сорок восемь лет. Двадцать три из них – здесь, на этом заводе, который теперь тихо умирал, купленный китайским холдингом. Последние десять – в кресле главного инженера. Возраст, когда итоги еще не окончательны, но уже налились свинцовой тяжестью, отдающейся в висках каждое утро.

Он провел ладонью по идеально чистому столу из светлого дуба – ни пылинки, ни лишней бумажки. Рядом на стуле стояла картонная коробка с немногими личными вещами. Среди них, под стопкой технических журналов с его статьями, виднелся уголок пожелтевшей открытки. Той самой, что он все эти годы хранил в старом паспорте. Он отвел взгляд. Всегда содержал в порядке и свой кабинет, и свои мысли. А смысл? Куда он подевался, этот смысл?

Он сел в кресло и на мгновение закрыл глаза. В висках неприятно стучало – не от давления, а от пустоты. Обычно в это время его зам по эксплуатации звонил по внутреннему, докладывал о мелочах: то подшипник насоса зашумел, то станок встал, то сварщик напился. Сегодня – уже этого нет, все смолкло. Телефон лежал на столе, экраном вниз, и Аркадий не спешил его переворачивать. Не хотел видеть ни уведомлений банка о компенсации, ни сухого письма из отдела кадров.

На секунду мелькнула мысль позвонить домой – и тут же отступила. Что он скажет Людмиле? «Привет, я сорок восемь лет шел не туда, сегодня мне это официально подтвердили»? Звучало, как плохая шутка.

Он поднялся. В кабинете ни одной личной вещи. Будто его здесь никогда и не было.

Решение пришло само, как последний, едва слышный щелчок закрывшегося в телефоне уведомления. Дорога домой растянулась в вечность. Он ехал, прокручивая в голове момент, когда придется войти в свою тихую квартиру и сказать жене: «Все. Конец». Всю жизнь он старался быть рациональным, инженером до мозга костей. А теперь им управляли лишь смутная тоска и страх перед будущим, в котором он не видел себя.

Он подъехал к тому месту, где вчера на обочине дороги заметил яркий рекламный щит: «Хронофабрика «Улитка». Верни себе прошлое. Найди будущее. Экзистенциальный самоаудит». Глупая, отчаянная надежда кольнула его под ложечкой. Он резко свернул на парковку перед стерильным стеклянным зданием, похожим на офис успешного стартапа.

Через пять минут он стоял внутри. Пахло озоном, антисептиком и каким-то нейтральным, нечеловеческим воздухом – как в серверной, где давно уже никто не открывал окна: мир кондиционеров и железа. Белые стены без единого яркого пятна картины или плаката, только тонкие световые полосы под потолком. Ни живых цветов, ни кулера с водой. Лишь ровный гул вентиляции, приглушенный, но ощутимый кожей.

За стойкой ресепшена молодая женщина. Идеально сидящий серый жакет. Волосы собраны в гладкий пучок. На шее – неброский кулон в виде улитки. Лицо – вежливое, но без тени эмоций, как маска.

Она провела Аркадия в небольшую переговорную: стеклянные стены, стол из искусственного камня, встроенный в поверхность стола черный прямоугольник сенсорного экрана вместо привычной бумаги.

– Итак, господин Орлов, – безличным голосом проговорила она, глядя не на него, а куда-то чуть мимо, в интерфейс своих смарт-линз. – Перед началом сеанса надо ознакомиться и подписать согласие и договор.

На столе перед ним вспыхнул текст документа – мелкий шрифт, бесконечные абзацы. Она водила пальцем по строкам, как нотариус, и монотонно комментировала:

– Услуга: «Пассивное хрононаблюдение». Тип доступа: индивидуальный. Продолжительность субъективного опыта: от одного до трех часов. Техническая основа: нейроинтерфейсное считывание структур долговременной памяти и моделирование сценариев прошлого и будущего на основе ваших биографических и биометрических данных.

Аркадий пытался вчитываться, но буквы плыли. Глаза зацепились за жирный подзаголовок в середине документа: Протокол «Архетип».

Ниже, уже обычным шрифтом, шло пояснение:

«В случае обнаружения устойчивого когнитивного конфликта система автоматически активирует поиск архетипического корня – момента формирования базовых установок психики. Клиент осознает, что подобный опыт может радикально изменить его самооценку, систему ценностей и образ жизни».

– Это что еще за... – он наклонился ближе. – То есть вы заранее закладываете, что машина может... сама менять маршрут?

Она слегка качнула головой:

– Не машина, а сценарный модуль. Это стандартная опция, – голос оставался ровным. – У большинства клиентов подобные установки распределены по биографии достаточно явно. Если система фиксирует, что наблюдение одного эпизода не приводит к снижению внутреннего напряжения, она может углубить погружение к более раннему опыту. К «корню» рождения архетипа, как в юнгианской психологии, – первичным образам, которые формируют всю вашу личность. Но все очень индивидуально.

Она выдержала паузу, давая ему время переварить, и добавила:

– Юридически это означает, что вы даете согласие не только на просмотр выбранной вами точки, но и на возможное перемещение к другим значимым моментам вашей жизни, как в прошлом, так и в будущем, если это потребуется для завершения сценария.

Далее по тексту опять жирным шрифтом шло предупреждение:

«Клиент осознает и принимает, что активация Протокола «Архетип» может носить необратимый деструктивный характер для его текущей самоидентификации и мировоззрения».

– То есть я могу сойти с ума? – его собственный голос прозвучал хрипло, чужим.

Теперь она все-таки посмотрела прямо на него. Взгляд оказался не холодным, как он ожидал, а просто усталым, с легкими тенями под бледно-голубыми глазами.

– Психика у всех устойчива по-разному, – произнесла она уже не так механически. – Повторюсь. Все индивидуально. В редких случаях клиенты сталкиваются с тяжелой реакцией. Панические атаки, депрессивные эпизоды, иногда – расстройство идентичности. Мы настоятельно рекомендуем после сеанса хотя бы одну консультацию с нашим психологом. Это входит в стоимость.

Она сказала «редких» так, что стало ясно: такие случаи есть, и она о них знает.

«Что терять? – горькая мысль пронеслась в голове. – Разум? А нужен ли он мне теперь?».

Он провел пальцем по экрану, промотал до конца и поставил закорючку в отведенном прямоугольнике. Подпись тут же превратилась в аккуратную печать «ИСПОЛНЕНО». Сумма, равная стоимости неплохого подержанного автомобиля, мигнула на углу экрана и исчезла. Его телефон коротко завибрировал от сообщения. «Оплата прошла» – машинально мелькнула мысль.

Консультант с тем же бесстрастным лицом поднялась и жестом предложила пройти за ней:

– Оператор уже подготовил капсулу. Пожалуйста, следуйте за мной.

Коридор к залу погружения был узким и глухим. Под ногами – идеально ровный глянцевый пол без швов, по стенам – едва заметные пиктограммы: спирали, силуэты головы с разветвленной схемой внутри, чередующиеся с надписями мелким шрифтом: «Улитка» и «Самоаудит».

У двери в зал Аркадий замер. Консультант мягко коснулась его локтя:

– На случай, если вы еще раздумываете, – в ее голосе впервые прозвучала тень озабоченности, – после активации протокола отказаться уже нельзя. Остановить сеанс может только оператор при угрозе вашему физическому состоянию. Не психическому.

– Поздно, – пробормотал он. – Я уже все решил.

Она слабо усмехнулась, будто узнала в этой фразе что-то заезженное, и нажала на панель доступа. Дверь раскрылась бесшумно, открывая белый зал, посреди которого стояла обтекаемая капсула, похожая на гигантский пластиковый кокон.

Аркадий, все еще пребывая в ступоре от происходящего, на автомате спросил:

– И как это работает? Вы действительно... отправите меня в прошлое?

Девушка снова едва заметно улыбнулась, словно и этот вопрос слышала тысячу раз.

– Физически переместить материальное тело сквозь временные пласты – задача, пока неразрешимая и чреватая катастрофическими парадоксами, – ее голос зазвучал как заученная лекция. – «Улитка» работает иначе. Это не машина времени в классическом смысле. Это – гиперкомпьютер для моделирования реальности.

Она обвела рукой белоснежную капсулу.

– Мы считываем ваши энцефалограммы, полную карту памяти, все биометрические маркеры из вашей ДНК. На основе этих данных строится сверхточная квантовая модель вашего сознания и всех событий, которые вы пережили. Фактически, мы создаем идеальную цифровую копию отрезка вашей жизни. При необходимости сценарный модуль может просчитать и вероятностные ответвления – то, как ваша биография могла бы сложиться при иных решениях, исходя из ваших же установок и склонностей. Вы не путешествуете ни в прошлое, ни в будущее. Вы... подключаетесь к их точной симуляции.

Аркадий скептически хмыкнул:

– То есть это просто очень дорогой и продвинутый VR-аттракцион? Я буду смотреть сон наяву?

– Нет, – парировала консультант, и в ее глазах на секунду мелькнула легкая досада. – Это не сон и не игровая симуляция. Это – самоаудит. Модель строится на основе ваших воспоминаний, ваших эмоциональных реакций, ваших подсознательных убеждений. Она не показывает «объективную правду» прошлого. Она показывает вашу правду. Вашу личную историю такой, какой ее запечатлело и интерпретировало ваше сознание. Со всеми ее ошибками, страхами и подавленными желаниями. Мы лишь даем вам возможность заново ее пережить – не как пассивный наблюдатель, а как будто вы снова оказались в прошлом, сохранив при этом опыт себя настоящего. А протокол «Архетип», при активации, может дополнительно сгенерировать вероятностные альтернативы вашего жизненного пути, если прямое воспоминание не снизит внутреннего конфликта.

– И вы говорите, я ничего не смогу изменить? – в голосе Аркадия снова прозвучала надежда.

– Взаимодействие невозможно по двум причинам, – объяснила она, и ее голос вновь стал безличным. – Во-первых, как я уже говорила, мы не отправляем вас физически в прошлое, и это предотвращает парадоксы. Во-вторых, и это главное... Вы будете взаимодействовать не с реальными людьми, а с их невероятно сложными, но все же цифровыми копиями, смоделированными на основе ваших же воспоминаний о них. Это диалог с самим собой, господин Орлов. Самый честный и самый жестокий из всех возможных.

Аркадий молча кивнул. Звучало жутковато, но чертовски логично. Не мистификация, а технология. Не побег в прошлое, а погружение в глубины собственной души. Ему предлагали не машину времени, а самое дорогое в мире зеркало, глядя в которое можно было увидеть не отражение, а бездну.

Белое, обтекаемое кресло-кокон, окруженное полукругом матовых экранов, приняло его в свои объятия. Нейроинтерфейсный обруч, надетый оператором, холодный и безжизненный, мягко сдавливал его виски. В ушах зазвенела тишина, густая и тяжелая.

– Подтвердите точку отсчета. Лето 1994 года, поселок Пионерный, дачный кооператив «Энергия», берег Новотроицкого водохранилища? – уточнил бесстрастный голос оператора из ниоткуда.

– Да, – едва слышно кивнул Аркадий, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Последний день перед отъездом в Москву. Тот самый день, когда он, как ему казалось все эти годы, свернул не на ту дорогу, предал самого себя. Он боялся не технологии – он боялся оказаться прав. Увидеть своими глазами, что вся его жизнь – карьера главного инженера на умирающем заводе, тихие, часто молчаливые вечера с Людмилой в панельной пятиэтажке на окраине города, все, к чему он пришел, – все это построено на зыбком фундаменте одной-единственной, давней трусости.

Погружение было стремительным и бесшумным. Затем его сознание, словно вырвавшись на волю, понеслось сквозь вихрь запахов и звуков, сквозь калейдоскоп лиц и голосов, как пленка, отматываемая назад с бешеной скоростью.

Жара. Воздух над водохранилищем дрожал и плавился от зноя, пах нагретой смолой деревянного помоста, свежескошенной травой и теплой, цветущей водой. С противоположного берега доносились приглушенные, привычные, как собственное дыхание, гудки Ставропольской ГРЭС и электрический треск высоковольтных линий. Трубы электростанции, две исполинские свечи, медленно и величаво дымили, отражаясь в спокойной, почти зеркальной глади залива.

Он, восемнадцатилетний, долговязый и немного неуклюжий, в выцветших джинсовых шортах и черной майке с полу-стершейся символикой группы «Алиса», сидел на краю деревянного пирса, к которому были привязаны рыбацкие лодки.

Босые ноги свесил в теплую, почти горячую воду. В руках – потрепанный, зачитанный до дыр номер «Юного натуралиста» с захватывающим очерком о кораллах и обитателях Большого Барьерного рифа. Он не просто читал – он грезил, уносясь в синюю бездну, где не было ни ГРЭС, ни проблем с документами в приемной комиссии, ни этого давящего, как пресс, чувства семейного долга. Его душа рвалась к морю, а его сердце, молодое, глупое и романтичное, было заполнено одним-единственным именем. Лена. Одноклассница, соседка, с белыми бантами в темных волосах и умными, насмешливыми глазами, которая сразу после выпускного уехала поступать в Питер на искусствоведа и вчера прислала открытку с «Медным всадником» и всего тремя словами: «Аркаша, это невероятно!». Мир рушился, заводы останавливались, а он думал о ее смехе и волосах, грезил о романтических прогулках с ней по набережной Невы – с музыкой уличных музыкантов и запахом жареной корюшки с лотков.

Скрипнули тормоза старой белой «копейки». Из нее, ссутулившись, вышел отец. Петр Николаевич. Он вернулся со станции. Лицо его было серым от усталости и двухдневной щетины, но в глазах – та самая непробиваемая, стальная решимость, которую Аркадий видел у него только в самые критические моменты. Простая ситцевая рубашка в клетку прилипла к спине, мокрая от пота. От него пахло сигаретами «Космос», машинным маслом и тревогой.

– Ну что, Аркаша, определился? – голос отца был глухим, прокуренным, но твердым. – Завтра везешь документы в МЭИ? Вопрос, в общем-то, решенный.

Молодой Аркадий молчал, судорожно сжимая в руках журнал. Внутри него бушевал ураган: «Скажи! Скажи ему сейчас про море! Про биофак МГУ! Про Лену и Питер!» Но язык был будто парализован, прилип к пересохшему небу.

– Меня, слава богу, в Москву вызывают, – отец перевел усталый взгляд на трубы ГРЭС через залив, его скулы нервно играли желваками. – Буду там пробивать финансирование, договоры, квоты на топливо. Бартер нас пока спасает. Но зарплату людям нужно тоже платить. Отсюда, из этого... – он снова взглянул на Аркадия, – из этого хаоса, уже ничего не сделать. Только из столицы. Только кабинетным путем.

Он впервые за долгие годы смотрел на сына не как начальник на подчиненного, не как тиран на жертву, а почти что с мольбой, с отчаянием равного перед лицом общей, неумолимой беды.

– Мне там нужны свои люди, Аркадий. Надежные. Кровь от крови. Понимаешь? Иначе все, что мы тут с нуля строили, все... – он широко, с какой-то обреченной гордостью обвел рукой горизонт, захватывая и дымящие трубы, и дрожащий от душного марева поселок, и все водохранилище, – рухнет. Твои биологи с их медузами света и тепла в домах не дадут. А мы – дадим. Это наш долг.

И в этот миг молодой Аркадий с убийственной, холодной ясностью понял, что его бунт, его детская, выношенная мечта о море – это не просто юношеский бунт против воли отца. Это самое настоящее предательство. Долга. Семьи. Двадцати тысяч людей в поселке, которые смотрят на ГРЭС с последней, угасающей надеждой. Он не может сказать «нет». Он физически не способен на это. Он может только кивнуть, чувствуя, как с глухим, гулким скрежетом захлопывается не дверь, а целый шлюз, навсегда отделяющий его от другой, возможной, яркой жизни.

– Да, пап... Определился... В МЭИ...

Отец тяжело, будто с огромным усилием, положил свою мозолистую, сильную руку ему на плечо, кивнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушел в дом, к вечно тарахтящему, черному дисковому телефону, чтобы снова обзванивать московские кабинеты, унижаться и просить.

Аркадий остался совсем один. Он медленно, почти ритуально, с ощущением, что хоронит что-то самое важное в себе, оторвал от журнала ту самую страницу с фотографией кораллового рифа, сжал ее в тугой, непослушный комок и бросил вперед, в воду. Побежали круги. Бумажный комок, намокая, нервно дернулся пару раз от клевка любопытной рыбы, и течение от донных родников унесло его под темные от времени доски помоста, словно никогда и не существовало ни этого вырванного листка, ни мечты о далеких морях.

От реальности сцены, за долгие годы тысячи раз прокрученной в памяти, старая, выношенная, знакомая до боли тоска снова жгла его изнутри, как изжога. Но теперь к ней примешивалось новое, взрослое, горькое понимание. Он видел перед собой не тирана, каким считал отца все эти годы, а сломленного гиганта, загнанного в угол историей и готового на все, чтобы спасти то, во что он вложил всю свою жизнь. Он видел его страх и отчаяние.

Машина, следуя заранее заложенному алгоритму и его собственным, вырвавшимся наружу эмоциям, перенесла его дальше по временному коридору, выхватывая из потока лет другие ключевые моменты, которые сформировали ту личность, которой он стал.

...Старая, заставленная вдоль стен стендами с электрическими схемами, лаборатория кафедры электротехники в главном учебном корпусе МЭИ. Октябрь, кажется, 1996 года. Пахнет озоном, пылью и горелой изоляцией. Он, молодой Аркадий, одетый в полосатый свитер, нелепо заправленный в «вареные» левисы, сдает курсовую по теоретическим основам электротехники. Преподаватель – седой, уставший от жизни и от вечно нерадивых студентов доцент, – механически листает его толстую тетрадь, бормочет себе под нос: «Орлов, вы меня разочаровали. Я, конечно, понимаю, что вы, как будущий инженер, пытаетесь найти практическое решение для любой проблемы, но... Но, если бы вы хотя бы чуть-чуть хотели учиться, то проблем бы у вас не было. А так... А так мне просто обидно за будущее энергетики...».

А вечером того же дня – блок в общаге на Синичке, тесная компания одногруппников и друзей детства. Пахнет хмельным «Толстяком», жареной на электроплитке колбасой и едким сигаретным дымом «Кэмела». Девушка с биофака МГУ, подружка его одногруппницы, Катя, заводит оживленный разговор о только что прочитанном «Парфюмере» Патрика Зюскинда, о том, как гениально там описана биохимия запахов, как пахнет страх, любовь и власть. Ее слова летят, как искры, глаза горят настоящим, живым огнем. А он, Аркадий, может говорить лишь о скучных формулах, сопротивлении, КПД и новом немецком оборудовании на их кафедре.

Он видит, как сначала живое любопытство, а потом и искренний интерес медленно гаснут в ее глазах, как наступает легкая, вежливая, но оттого не менее обидная скука. Между ними – пропасть, вырытая его собственным выбором. Он чувствовал себя клоуном, актером, застрявшим в чужой, неинтересной пьесе и забывшим свой настоящий текст. Где-то на периферии памяти мелькает другое лицо – застенчивой, миниатюрной однокурсницы Людмилы, которая тогда приносила на пары свой акварельный альбом и робко предлагала сходить в Третьяковку. И снова – острая, как укол иглой, мысль о Лене. О том, что он так и не ответил на ее последнее, восторженное письмо. И о том, что отец в Москве так и не смог кардинально что-то изменить – ГРЭС все равно медленно, но верно угасала, а он, раздавленный бюрократическим катком, остался тихо и незаметно доживать свой век в одном из тысяч министерских кабинетов.

Его сознание, достигнув пика отчаяния и щемящей жалости к себе, к отцу, ко всем им, на секунду зацепилось еще за одно лицо – круглое, подростковое, с упрямыми глазами. Машка в шестнадцать, в оверсайз футболке с надписью «#на-удаленке», спорящая с ним на кухне о квантовой механике и смысле работы на «умирающем заводе».

– Ты же сам говорил, что будущее – за новыми технологиями, – тогда бросила она, размахивая вилкой. – А сидишь на этом своем «Прогрессе», который никуда не прогрессирует. Ты чего боишься-то, пап?

Он тогда отмахнулся, спрятался за шутку про «старую школу» и коммунальные тарифы. А сейчас, глядя на себя молодого, сидящего в прокуренной комнате общаги, вдруг остро почувствовал: Маша, по сути, была права. И если он все это время жил «не своей» жизнью, то что он ей, собственно, передал?

Эта мысль, вместо того чтобы утешить, только добавила внутреннего жжения. Хотелось одного – выскочить из собственной биографии хоть в каком-то месте, где он не чувствует себя ошибкой.

– Покажи мне! – вспыхнул внутри почти детский, беззвучный крик.

– Покажи мне, как должно было быть!

И машина, послушный инструмент, следуя протоколу, показала ему то, что он так отчаянно хотел увидеть, то, что годами лелеял в самых потаенных уголках своей души.

Мир взорвался цветом, светом и звуком. Его вырвало из серости общаги и перенесло на белоснежную, залитую солнцем палубу современного исследовательского судна где-то в холодных водах Белого моря. Резкий, соленый ветер бил в лицо, крики чаек пронзали воздух. В отражении стекла иллюминатора он увидел себя – другого. Загорелого, уверенного в своих движениях, с сетью мелких морщинок у глаз от смеха и постоянного соленого ветра. На его белом халате красовалась аккуратная бирка: «д.б.н. Аркадий Орлов, Институт океанологии РАН». Он увидел свою диссертацию по популяционной динамике арктических губок, защищенную блестяще и вызвавшую резонанс в научных кругах. Увидел свою лабораторию, пахнущую формалином, йодом и настоящим, живым морем. Увидел другую жену – ту самую девушку с горящими глазами с биофака, теперь уже доктора наук, Екатерину. Их общий дом в старом питерском доме с высокими потолками, полный книг, морских раковин, засушенных водорослей в рамках на стенах и постоянных, жарких споров о науке за поздним ужином. Почувствовал вкус свежежареной корюшки с лотков на набережной Невы. Это была красивая, яркая, насыщенная, интеллектуальная жизнь, полная открытий и путешествий. И он в ней был по-настоящему счастлив. Но почему-то на его рабочем столе в этой идеальной картинке, рядом с современным микроскопом, стояла та самая, пожелтевшая от времени открытка с «Медным всадником» от Лены. И он иногда, в редкие минуты задумчивости, брал ее в руки и смотрел на нее с той же старой, знакомой, тихой, непроходящей тоской.

Но чем дольше он, Аркадий, погружался в эту идеальную, нарисованную его же тоской жизнь, тем сильнее в нем росло странное, необъяснимое, тревожное чувство. Этот человек на палубе – был и не был им. Он был более романтичным, увлеченным, открытым, но менее... приземленным, менее устойчивым. В его идеальном питерском доме, за стопками научных книг и журналов, виднелись слои пыли на полках, немытая посуда в раковине, намек на творческий беспорядок, граничащий с бытовой беспомощностью. В его успешной, на первый взгляд, карьере сквозила неустроенность вольного исследователя, вечно находящегося в унизительных поисках грантов, вечно доказывающего чиновникам от науки важность своих «никому не нужных губок». Этот человек не прошел суровую школу выживания в лихие 90-е на московских улицах, не научился той стойкости, выдержке и упрямой, почти тупой инженерной логике, что позволили Аркадию-технарю держаться до последнего, сохранить в дальнейшем коллектив завода и хоть какую-то профессиональную честь.

Его взгляд упал на прикроватную тумбу в спальне. В реальной жизни там всегда стояла смешная, немного кривая керамическая вазочка – самодельный Машин подарок, увековечивший их давний спор о том, «что красивее – дымовая труба завода или птичье крыло». А тут – аккуратная стопка научных журналов. Осознание пришло не как мысль, а как физический удар под дых. Воздух вырвался из легких одним коротким, болезненным выдохом.

Маши нет.

Там, где в его душе жило теплое, ясное пятно – место, откуда приходили ее смех, ее упрямое «Пап, ты не прав!», запах персикового шампуня, – зияла пустота. Абсолютная. Окончательная. Ее просто нет.

Он пытался вызвать в памяти ее лицо, ямочки на щеках, но вместо этого видел лишь белую, слепящую дыру. Ее будущее, ее уникальность, сама ее суть – все это оказалось хрупким, как бумажный лист с фото кораллового рифа, брошенный в воду. Исчезло без следа.

Вся его тоска по Лене, все обиды на отца, все несбывшиеся мечты о море – все это оказалось лишь фоном, декорациями. Главное, единственно настоящее в его жизни оказалось таким хрупким, что могло исчезнуть от одного-единственного выбора.

Ужас, пронзительная, почти физическая ясность и огромное, всепоглощающее облегчение охватили его одновременно, смешавшись в один клубок. Правда, которую он увидел, оказалась не той, которую он с таким страхом ожидал увидеть.

Он не увидел чудовищной, роковой ошибки, перечеркивающей всю его жизнь. Он увидел... что его обычная человеческая жизнь, сложная, полная трудных, неочевидных выборов, вынужденных компромиссов и неизбежных, вечных сожалений о нереализованных возможностях, была единственной и настоящей. Своей. Он едва не совершил чудовищную ошибку, чуть не погнался за красивым, но пустым миражом, приняв его за потерянный рай.

Лена и в той, альтернативной жизни вышла замуж за богатого галериста из Гамбурга и уехала из России, а отец умер совсем один, в больнице, так и не простив сына-«предателя».

Его сознание, исчерпав предоставленный сценарий, стало возвращаться по запущенной колее назад, в настоящее. Аркадий приходил в себя, выныривая из вихря чужих жизней. Он видел все: и призрачный успех биолога, оплаченный несуществующей дочерью, и горькие неудачи своей реальности. В его сознании, как в калейдоскопе, мелькали картинки – красивые и уродливые, но все одинаково бессмысленные.

«Я все понял», – попытался он убедить себя. Но это была ложь.

Умом он понимал простую истину: не бывает идеальных выборов. Но это знание было холодным и безжизненным, как формула в учебнике. Оно не отвечало на главный вопрос, жгущий его изнутри все эти годы: почему его собственная, единственная жизнь ощущалась как чья-то чужая, как прожитая по ошибке?

«Я понял цену, но не понял себя. Откуда во мне эта жизнь-долг?».

Отчаяние накатило новой волной, горькой и беспощадной. Он потратил состояние, рискнул рассудком – и что в итоге? Красивая метафора о дорогах, которые все равно ведут к обрыву? Этого было мало. Слишком мало.

– Обман! – мысленный крик, полный ярости и боли, разорвал тишину его сознания. – Это все не то! Я хотел понять, а ты показываешь мне картинки!

Нейроинтерфейс, настроенный на считывание глубинных, подсознательных импульсов, мгновенно отреагировал.

Он откликнулся не на осознанную команду, а на этот первобытный, животный вопль души, требовавший не фактов, а истока, скрытого в самом темном углу его воспоминаний.

Вихрь образов, увлекавший его к настоящему, внезапно замер, будто наткнувшись на невидимую стену. А потом – рванул. Не вперед, к свету, а вниз. Глубже, чем когда-либо. Сквозь пласты юности, сквозь отрочество – туда, где память хранила не события, а ощущения. Туда, где жили страх и восторг, боль и любовь, впечатанные в душу до того, как она научилась себя защищать.

Он не плыл – он падал. Падал в бездну самого себя. И в этом падении его охватил первобытный, детский ужас. Мир сжался до грохота, оглушающего рева, заставляющего вибрировать каждую клеточку.

Он открыл глаза. Он был маленьким. Мир вокруг был огромным, подавляющим, незнакомым и знакомым одновременно.

«Это не 1994-й... – промелькнула единственная связная мысль. – Это... начало».

Перед ним стоял отец, Петр Николаевич, но не седеющий и усталый, а молодой, с модными в 80-е бакенбардами, мощный, полный неукротимой энергии тридцатипятилетний мужчина. Он вел маленького Аркашу, крепко держа его за руку, по бесконечному, оглушающему машинному залу ГРЭС. Пол дрожал, а воздух вибрировал от рева турбин, сливавшегося в один сплошной, осязаемый гул.

– Держись крепче, сынок! – отец внезапно легко подхватил его, как перышко, и высоко поднял над ограждением, прямо над ослепительно блестящими новой белой краской корпусами гигантских турбин. – Смотри! Это сердце нашей страны. Сердце! Мы даем людям свет и тепло. Это – главнее всего!

Для семилетнего Аркадия это была не мощь, а чистый, животный ужас. Чудовищные, вращающиеся с бешеной скоростью машины, гул, проникающий в самые кости, злое шипение вырывающихся белых струй пара, – все это подавляло его, заставляло сжиматься в комок. Он вцепился в грубую ткань отцовской спецовки, чувствуя, как подкашиваются ноги.

– Я боюсь, папа, – прошептал он, и его голосок безнадежно задрожал. Отец рассмеялся своим громовым, добрым смехом, который, казалось, мог сдвинуть с места любую гору.

– Вырастешь – перестанешь бояться! Станешь инженером, как я. Будешь управлять этой мощью. Это наша гордость, Аркаша. Наша гордость и наш долг.

В этот миг Аркадий почувствовал тот детский, забытый ужас и ту ослепляющую, подавляющую потребность в одобрении бога-отца, в его любви, которую нужно было заслужить, преодолев свой страх.

И тут его осенило. Машина не сломалась. Она, исполняя заложенный в нее протокол, подчинилась его настоящему, бессознательному запросу – не на наблюдение, а на понимание. Она показала ему не ту точку, которую он просил, но ту, которая была истоком.

Прозрение накатило волной, смывая последние сомнения. Все было не так. Не выбор в девяносто четвертом был ошибкой. Тот выбор был лишь следствием, логичным финалом пути, который начался здесь, в оглушительном зале ГРЭС, в сердце испуганного мальчика, который слишком сильно хотел быть похожим на своего отца.

Это был не сбой, а окончательное прозрение. Последний и самый важный пазл встал на место, завершая картину. Теперь он мог возвращаться.

Он открыл глаза в белом, стерильном кресле «Улитки». В висках отдавалась тупая, давящая боль, во рту было сухо и горько. По его лицу, по щеке, медленно катилась слеза, но это были не слезы отчаяния, обиды или жалости к себе. Это были слезы катарсиса, огромного облегчения и прощения. Прощения себя. И отца.

– Сеанс завершен. Вам требуется помощь нашего психолога? – голос оператора прозвучал как будто издалека, из другого, ненужного уже измерения.

– Нет, – его собственный голос прозвучал тверже, глубже и спокойнее, чем он ожидал. Он откашлялся, вытирая лицо платком. – Все... Я, кажется, начинаю все понимать... Все в порядке. Спасибо.

Он вышел на улицу, на залитую искусственным светом парковку. Мир вокруг был прежним: те же рекламные баннеры, те же потоки машин, тот же вечерний смог. Но его восприятие этого мира изменилось навсегда, как будто ему выписали новые, волшебные очки, через которые все виделось ярче, четче, объемнее и... добрее.

Он достал телефон. На экране тут же всплыло скопившееся за время сеанса: пара банковских уведомлений, рекламная рассылка, и в самом верху – непрочитанное сообщение от Маши, пришедшее еще днем: «Пап, я к деду на выходных. Давай с мамой тоже?».

Палец на секунду завис над экраном. До сеанса он бы автоматически нажал «позже» или просто сделал вид, что не заметил, – как делал уже не раз. Мысль о дороге на дачу, о тяжелом, молчаливом отцовском взгляде через стол казалась чем-то, от чего можно бесконечно уклоняться.

Теперь этот взгляд виделся иначе – вместе с турбинами ГРЭС, от страха к которым сжималось в детстве горло, и с той огромной спиной, за которую он держался обеими руками.

Он не стал ни отвечать, ни звонить. Не из-за привычного уклонения – напротив, ему вдруг показалось важным сначала самому понять, что именно он скажет – и дочери, и отцу.

Вместо этого он сел в свою старую, но ухоженную иномарку и поехал не домой, а в сторону ближайшей станции метро, туда, где еще оставались открытыми цветочные киоски.

Он купил огромный, нелепый, но по-детски жизнерадостный подсолнух. Просто так. Без повода.

Дома Людмила, как всегда, готовила ужин на кухне. Она удивилась, увидев его с цветком:

– С чего это? День рождения у меня только через месяц.

– Показался жизнеутверждающим, – сказал он, чувствуя непривычную легкую робость. – Просто захотелось.

За ужином он не молчал, как это обычно бывало. Он говорил. О чем-то легком, даже смешном – о глупом анекдоте, услышанном когда-то в общаге, о забавном случае с мастером Иванычем. Он говорил так, будто за окном не гасла его карьера, будто в почте у него не лежало уведомление об увольнении. Он обходил главное стороной, но Людмила слышала это – слышала в новом, непривычном тоне его голоса, в котором совсем не было усталой горечи.

Она слушала, и в ее глазах медленно сменялись эмоции, словно она перебирала ключи от давно запертых дверей. Сначала – привычная усталая готовность к очередному вечеру в тишине. Потом – неподдельное удивление, даже настороженность. Она мяла салфетку, изучая его лицо: «Не пил ли? Не случилось ли чего-то страшного?». Но в его голосе не было ни горечи, ни вызова, была... легкость. Та самая, что была у того студента, за которого она когда-то вышла замуж и которого почти забыла. Ее взгляд скользнул к подсолнуху, нелепому и яркому, как детский рисунок, и сквозь настороженность медленно, нерешительно пробивалось другое чувство – давно забытая надежда.

Затем Аркадий отложил вилку и посмотрел на нее.

– Людмила, а ты не помнишь, куда делся твой старый акварельный набор? Что-то я давно не видел, чтобы ты рисовала.

Она посмотрела на него с неприкрытым интересом.

– В шкафу, наверное, пылится... А тебе зачем?

– Захотелось попробовать порисовать, – сказал он, пожимая плечами. – Может, слетаем в поселок на дачу в эти выходные? Ты – пейзажи, а я... может, попробую изобразить те самые трубы через залив. Вид там сейчас, на закате, должен быть... монументальный.

На следующий день он твердой рукой подписал оставшиеся акты передачи оборудования завода. Четко, без лишних эмоций и сожалений. Затем зашел в пустой, отдающий гулким эхом цех, где стояли уже остановленные навсегда станки. Подошел к фрезеру, провел ладонью по остывшему, гладкому металлу станины.

– Иваныч, – обратился он к старому мастеру, который опечатывал оборудование и подошел попрощаться. – А ты на Ставропольской ГРЭС, случайно, никогда не бывал?

– Как же, – удивился мастер. – Молодым еще, по нарядам ездили туда бригадой оборудование чинить. Очень красивая. И огромная. А что?

– Да вот думаю, – сказал Аркадий, глядя на станок. – А ведь и здесь своя красота есть. Не в масштабе, не в мощи. А в точности расчета. В отлаженности механизма. В том, чтобы сделать вещь, которая будет работать. Честно. Просто она другая.

Спустя месяц, когда золотая осень вновь раскрасила деревья на берегу водохранилища в багрянец и золото, Аркадий снова сидел на веранде дачи. Перед ним стоял недорогой складной мольберт, а в руках он пока что неуверенно держал кисть. Он пытался поймать на бумаге игру последних лучей заката на знакомых, величественных трубах станции на том берегу. Получалось криво, неумело, краски вместо желаемых тонов смешивались в грязноватый серо-коричневый цвет, но он был счастлив от самого процесса, сосредоточенного молчания, попытки уловить не форму, а чувство.

Из планшета, стоящего на столе, доносился веселый голос дочери.

– Пап, ты у нас совсем художником стал! Это ж те «грэсовские» трубы, да? Мне нравится!

– Учусь видеть, Маш, – улыбался он в ответ. – Помнишь, ты говорила, что я застрял на своем заводе и ничего вокруг не замечаю? Похоже, ты была права. Это целая наука – видеть. Сложнее, чем расчет трехфазной цепи.

Разговор с дочерью оборвался – у нее на факультете началась лекция. Аркадий какое-то время сидел, щурясь на закат. Затем отложил кисть и взял в руки свой этюд. Краска уже высохла. Он вошел в дом, прошел в гостиную.

Петр Николаевич дремал в своем любимом кресле у окна, из которого были видны те самые трубы. После смерти жены он все время проводил на даче – тишина и покой ему были нужнее городской суеты. Отец сильно постарел, ссутулился, но в его молчаливой фигуре все еще угадывалась былая мощь.

Аркадий подошел и поставил мольберт с рисунком рядом с креслом.

– Пап.

Старик медленно открыл глаза.

– А?

– Вот... – Аркадий показал на этюд. – Пытался изобразить.

Петр Николаевич достал очки, надел их. Долго и молча разглядывал кривые линии, неудачно смешанные краски, но все же – попытку. Попытку передать чувство. То самое, что он когда-то пытался вложить в сына в шумящем машинном зале котло-турбинного цеха.

– Красиво, – наконец сказал отец. Его палец, шершавый и твердый, медленно провел по нарисованной трубе, будто ощупывая знакомое оборудование. – Сильно. Монументально.

Он снял очки, и Аркадий увидел, что на глазах у старика блеснули слезы. Он не вытер их, позволив скатиться по щекам.

– Похоже, – добавил отец, и голос его дрогнул, став вдруг тихим и каким-то беззащитным. – Очень... похоже.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

И тогда Аркадий понял. Эти два слова и молчание после них значили для него больше, чем все похвалы и дипломы за все прожитые годы. Это было не «одобрение начальства», не формальная отцовская похвала. Это было признание равного. Нет, больше – признание сына, который превзошел отца не в должности, а в чем-то гораздо более важном. В праве на свою боль, на свои ошибки и на свой путь. Путь, который отец наконец увидел и принял. Не своего преемника, а другого человека. И в этом было его окончательное, безоговорочное благословение.

Ощущение было похоже на выздоровление после долгой болезни: тело еще слабое, но ты уже знаешь, что будешь жить. Пока – жить. И все – работа, планы, разговоры с дочерью и отцом, отношения с женой – все это теперь виделось не тяжелой ношей, а полем для действия. Первым шагом стал этот разговор с отцом. И он, кажется, удался.

«Ну вот и славно», – подумал Аркадий.

Он вышел на веранду, посмотрел на жену, склонившуюся над своим, куда более умелым этюдом, на желтый, повернутый к солнцу последний припозднившийся подсолнух у крыльца и на величественные, мирно дымящие родные трубы на том берегу.

И понял, что круг не замкнулся. Он и не должен был замыкаться. Счастье – это не точка прибытия в выдуманном будущем или возврата к утерянному прошлому. Это качество самого пути. Умение раз за разом находить красоту и смысл и в безупречной линии станочного механизма, и в прихотливом изгибе птичьего крыла, и в исполинской мощи титана индустрии, и в скромной, но честной прелести человеческого труда.

Время текло вокруг него, сплетая прошлое, настоящее и будущее в единый, цельный, прекрасный и бесконечно сложный узор. Здесь и сейчас. И это осознание было самым главным открытием его жизни. Гораздо более важным, чем любое путешествие во времени.

Мара Гааг
Мой друг Федор Михайлович и другие космонавты

Апрельское солнце скреблось в оконную раму, но поляризационное стекло всю весну не пропускало. Только рассеянный свет, без бликов и тепла. Надя вскинула в этот свет руку, расставила широко пальцы, прищурилась и замерла.

– Позагорать решили, Наденька? – ожил андроид в кресле и скрипуче крякнул, имитируя смешок. – Или великую идею высматриваете? Я тоже, знаете, любил у окна стоять. Все думал – вот сейчас что-то случится. Чудо какое-нибудь. Или катастрофа. Лишь бы не эта проклятая обыденность. А чудо, Надежда, оно не с неба падает. Оно из-под пера выползает. В вашем случае корявенькое, конечно, но зато свое.

– Злобный вы тип, Федор Михалыч, – отозвалась Надя. Вернула пальцы на клавиатуру и уставилась в экран ноутбука. – Вы не помощник, а надсмотрщик, вот вы кто.

– Разве? – охотно отозвался андроид. – Самые страшные люди – это не злые. Самые страшные – это равнодушные. А я к вам неравнодушен. Хотите, буду молчать. Только тогда кто бороться за вас будет? За ваш текст. За ту самую звезду, которую вы в небе выглядываете, а она внутри вас сидит. Вы ведь сами ее не выпустите, коли замолчу.

– Злобный и ядовитый, – повторила Надя. – Травите меня своей опекой. Как радиация.

«Радиация, точно. Надо добавить в историю что-то про солнечную радиацию для достоверности. Скажем, трещина в обшивке корабля – и вот отважному капитану придется с риском для жизни выйти в открытый космос, чтобы заделать. Но, по идее, чинить обшивку должны дроны. Тогда надо вывести их из строя. Может, это саботаж. Кто-то из команды саботирует полет и ломает дроны. А зачем? По личным причинам или вообще по политическим? Надо список персонажей пересмотреть... или заново переписать. А то зацепиться не за что».

Надя вздохнула и сказала вслух:

– Пойду чаю сделаю.

– Чай – это хорошо, – снова подал голос Федор Михайлович. – Чай – это русская тоска в жидком виде. А без тоски никакого надрыва в рассказе не выйдет.

Андроида Наде презентовали в прошлом году в качестве приза, прилагающегося к литературной премии. Искусственный интеллект с имитацией исторической личности – новая разработка завода робототехники в тандеме с ЦГИА. Тестовые экземпляры всего у десятка человек в Петербурге, включая Надю – повод для гордости. И поначалу вести долгие беседы о литературе с Достоевским на кухне ей нравилось. Но потом ASI андроида осознал, что хозяйка писательница, и решил, что душеспасительных разговоров недостаточно. Стал наставничать. Надя даже подумывала сбросить его к заводским настройкам, чтобы обнулить это саморазвитие, но уважение к личности русского классика, пусть и ненастоящего, не позволяло. Так и терпела.

Когда чайный пакетик превратил воду в чернила, Надя хлебнула и приготовилась придумывать саботажника. Не придумывался. В голову лезли только личные драмы и разбитые мечты в качестве мотивации. Надя от них сразу устала и начала искать повод сегодня вообще не заниматься текстом.

Сомнительным спасением всплыл вызов на экране – звонил редактор, Илья Борисович, маркированный в списке контактов как «не бери трубку до дедлайна». Надя прикусила губу.

– Федор Михалыч, в ближайшие десять минут вы – торшер. Ясно?

И нажала «принять вызов».

– Надежда Александровна! – лоснящееся лицо главреда расплылось на весь экран. – Готовы показать рассказ?

– Так рано еще, – ощетинилась Надя, забыв ответить на приветствие. – Вы мне срок дали месяц, а только две недели прошло.

– Тут такое дело, спонсоры просят. Ну, удостовериться. Что все будет на месте – победа человеческого духа, космос, простор... и обязательное «ура!» в конце, как договаривались.

– Все будет, – подтвердила Надя и на всякий случай свернула файл с перечнем персонажей в трей.

– Очень рассчитываем, но хотелось бы удостовериться...

Из угла комнаты раздался скрип. А потом вздох – глубокий, надсадный. Так вздыхают люди, которые только что похоронили всех родственников и теперь стоят над разверстыми могилами.

– Торшер! – напомнила Надя свистящим шепотом.

– Это вы мне? – удивился с экрана главред.

– Это она мне, – подсказал андроид с МХАТовским трагизмом в голосе. – Я – электроприбор. Неодушевленный предмет. Или все-таки не совсем? А?

Илья Борисович завис на мгновение, а потом попытался вернуть контроль над разговором:

– Так вот, Надежда Александровна, спонсоры хотят увидеть ваш черновик. Это же не просто очередной рассказ от популярной писательницы, это должен быть наш манифест победы. Чтобы читатель прочел, встал с дивана, и...

– И пошел в кабак запивать эту победу, – вклинился Достоевский. – Потому что от ваших лозунгов, милостивый сударь, только в кабак и хочется.

Надя кашлянула в кулак громче, чем позволяли приличия. Повисла неловкая пауза.

– Может, вашему роботу прошивку обновить? – спросил наконец Илья Борисович. – Или это вирус какой-то?

– Я сейчас его выключу, извините.

– Это не у меня вирус, – возразил андроид. – Это у вас диагноз. Вы зачем звоните? Вы ж не узнать пришли, как она работает, вы контроль пришли осуществлять. Вы не верите, что она сама может как вам надо. А ведь ей, в отличие от вас, есть что сказать.

– И что же? – растерялся Илья Борисович.

– А вы у нее спросите, – андроид переместился со своего кресла на диван, к Наде, заглянул в экран и вдохновленно продолжил. – Только не про победы спрашивайте. Про правду спросите. Про то, как человек мечтает о космосе и не летит. Про то, как любовь – она вот здесь, рядом, в соседней квартире, а Надежда туда не смотрит. Все хочет сначала совершить что-то великое.

Надя закрыла лицо руками. Илья Борисович непонимающе моргнул, а потом нахмурился:

– Надежда Александровна, завтра жду черновик. На связи.

Экран погас.

– Федор Михайлович.

– Да, Наденька?

– Вы идиот.

– Я гений, – поправил андроид. – А гении всегда немного идиоты. Это медицинский факт-с.

– Вы зачем про соседнюю квартиру сказали?

– Сядьте уже и пишите про своего саботажника.

– Это вы здесь саботажник. Если я этот рассказ не напишу как надо, меня, может, вообще печатать перестанут.

– Пусть я, для разнообразия. Хотя на самом деле не я вовсе.

– Не понимаю, о чем вы.

– Все вы понимаете. Просто боитесь признать. А бояться – нормально. Я сам всю жизнь боялся. Но писал. Потому что не писать – страшнее. Так что давайте-ка, милая, за работу.

Не удостоив андроида ответом, Надя в три глотка допила остывший чай и развернула страницу с персонажами. Перечитала. «Капитан – волевой и идейный. Бортовой медик – стерва с детской травмой. Инженер – самовлюбленный гений. Список немногим лучше инструкции к стиральной машине. Варианты взаимодействия героев – еще печальнее. Скукота и банальщина. Читатель уснет на втором абзаце. Может, фактуры больше добавить? Еще какую-нибудь космическую угрозу, помимо солнечной радиации».

В голову ничего не приходило, поэтому Надя потянулась за смартфоном, полистала новостную ленту.

– О, – отреагировал андроид. – Надежда, голубушка, вы там кого ищете? Душу человеческую? Или просто котиков смотрите? Я, знаете ли, в свое время... ну, не котиков, конечно, но в карты игрывал. Тоже страсть была. Но я хоть совестью мучился, а вы... вы просто время убиваете. А время – это песок. Из него, между прочим, звезды состоят. Или пустыни. Выбирайте.

– Звезды не из песка сделаны, а из газа. А интернет – это, между прочим, тоже инструмент для писателя. Идите в свое кресло и не отвлекайте меня, пожалуйста.

– Котики и погодные сводки очень помогут вам с рассказом, не сомневаюсь. Кстати, к вечеру дождь передают. У меня тоже есть доступ в сеть, так что не утруждайтесь, – парировал Федор Михайлович. Переместился на свое место, скрипя металлическими суставами, и обиженно затих.

Надя отложила смартфон и сделала глубокий вдох. «Итак – радиация. Героический выход капитана в открытый космос. Бортовой медик не хочет, чтобы капитан рисковал жизнью. Она в него влюблена, а он не знает! Или знает, но не верит что что-то получится. Ей придется его отпустить, иначе все погибнут. А инженер ревнует! Это он испортил дроны. Из мести, чтобы капитан вышел чинить сам и погиб. Господи, какой бред...»

Надя обессилено уткнулась лицом в клавиатуру. Потом встала и прошлась до окна. Открыла створку, вдохнув посыревший воздух – действительно, пахло приближающимся дождем. Выглянула во двор – под окнами сосед по лестничной площадке Коля выгуливал свою овчарку. Не робота, по последним модным веяниям, а вполне настоящую собаку, которая самым невоспитанным образом обнюхивала дефилирующих по тротуару соседку с пятнадцатого этажа и ее четырехлапого питомца-андроида. Словно почувствовав Надин взгляд, Коля вскинул голову и робко улыбнулся. Надя нахмурилась и тут же вернулась к письменному столу.

– Ладно, – сказала она вслух. – Сейчас я просто возьму и напишу это. Что у нас есть? Солнечная радиация. Трещина в обшивке. Капитан должен выйти в открытый космос, потому что саботаж.

– А кто таки саботирует? – полюбопытствовал Достоевский.

– Инженер. Он завидует капитану.

– Завидует? – преувеличенно громко переспросил Федор Михайлович. – Чему?

– Героизму? – предположила Надя. – Или потому что медичка в него влюблена?

– Надежда, ну что за мещанство! Вы бы еще про квартиру написали, которую они не поделили, ей-богу.

Надя фыркнула и упрямо напечатала:

«Капитан бесстрашно шагнул из шлюза. Он чувствовал устремленные в спину взгляды товарищей, чья жизнь теперь зависела от него, их страх и надежду. Космос же смотрел на него холодным, равнодушным светом звезд. Кто же все-таки испортил дроны? И самое главное – зачем?».

– Какая прескверная банальщина. Как будто чиновник губернский в стихи ударился. И рифма хромает, и души ни на грош.

– А что вы предлагаете? – вскипела Надя. – Считаете, лучше сможете? Так напишите сами тогда!

Андроид замер и прикрыл глаза. В строке уведомлений на экране мелькнуло «подключение устройства», и не успела Надя ойкнуть, как рядом с ее текстом вырос новый.

«И вот он сделал шаг в бездну, во мрак и в холод. Спину жгли взгляды товарищей за спиной. Нет, не так – взгляды тех, кому он, выходит, должен? А имеют ли они право – вот так, всем миром, на него одного эту ношу взвалить? Словно он не капитан уже, а последний каторжник, на себе баржу с дровами тянущий? Несправедливая мысль и подлая, потому что из самолюбия родилась.

Но в тот же миг он устыдился, ужаснулся этой мысли. Как смеет он? Как смеет он так о тех, кто, может быть, уже завтра, через час, через миг истлеет в этом эфире, погибнет лютой нечеловеческой смертью? Себя-то пожалел, а их осудил? «Подлец!» – обругал он себя, но легче не стало. Даже напротив, еще тяжелее сделалось.

А звезды глядели холодно и пристально, не мигая. И во взгляде их, в равнодушном блеске, чудился ему немой, страшный суд. Будто спрашивали они, эти бездушные алмазы: «А сам-то ты, человек? Сам-то достоин этой ноши, этого шага, этого звания?»

И до того стиснуло грудь от этой внутренней, непереносимой борьбы, что захотелось сорвать шлем и шагнуть. Не туда, куда надо по заданию, а в сторону, в эту зияющую, прекрасную и ужасную пустоту. Потому что там, в этой пустоте, где нет ни долга, ни товарищей, ни взглядов осуждающих, – может быть только там и есть она, настоящая-то правда?..»

– Серьезно? Снять гермошлем? В открытом космосе?

– А что такого?

– Так он умрет сразу!

– Ну и пусть. Зато эффектно! Читатель запомнит! А то, что он трещину заделает и вернется героем, – это ж через неделю забудут.

– Он самоубийца, что ли? Он же космонавт, ученый! Как он может не понимать, что без шлема у него кровь сразу закипит.

– Экая вы, Наденька, материалистка, – андроид хмыкнул. – А как же метафизика-с? Ну, закипит. Зато как возвышенно закипит! Представьте! Последний пузырек кислорода в его легких – это последняя земная мысль о невыплаченном долге чести. Читатель разрыдается!

– До читателя такой текст не доберется никогда! – Надя яростно застучала по клавишам, удаляя абзац. – И вообще, может, капитан хочет жить. Вернуться на Землю, получить орден и пойти в отпуск.

– В отпуск? – андроид издал смешок, похожий на скрежет ржавой пилы. – В отпуск едут обыватели. А герой должен ехать в Сибирь. Или, в вашем случае, на Плутон, в вечную мерзлоту и одиночество, чтобы там, среди льдов, додумать свою главную думу. Вы бы еще ему в каюту фикус поставили и самовар для полноты обывательского счастья.

– Если это поможет ему не снимать шлем в вакууме – я поставлю ему и фикус, и блюдо с пирожками! – отрезала Надя. – Это героическая фантастика, а не «Идиот в скафандре».

– А чем вам «Идиот» не угодил? Хорошо, не надо шлем снимать. Но пусть у вашего капитана в открытом космосе под холодным светом звезд руки хотя бы дрожат и поэтому ремонт не выходит.

– У него физподготовка и стрессоустойчивость, у него не могут руки дрожать!

– А вы сделайте так, чтобы дрожали, – парировал андроид. – Пусть не от страха, а будет как князь Мышкин. Трясется пусть ваш капитан, скажем, от страсти.

– Князь Мышкин вообще-то не пытался заделать дыру в обшивке космического корабля, чтобы спасти экипаж от солнечной радиации.

– А вы еще скажите, что страсть не как радиация! – с жаром возразил Достоевский. – Страсть, Наденька, почище протонов жжет. И дыры оставляет такие, что никаким скафандром не прикроешь. Капитан ваш – он же не просто ремонтировать, он за искуплением пошел. Вы ему душу дайте под гермошлем.

– Мне конфликт нужен, а не страсть!

– А вот вам и конфликт следом. Зачем инженер саботажник, почему? Пусть, например, капитан в третьем классе у этого самого инженера ножик отнял. И не отдал. И теперь, тридцать лет спустя, в открытом космосе, понимает, что по долгам платить придется.

– Федор Михалыч, вы издеваетесь? Ножик?

– Да вы попробуйте сначала! – упрямился андроид. – Из малого происходит великое. Пусть он у вас не дыру, а совесть чинит. Метафора! Пишите! Может, хоть начнете, а дальше само пойдет.

Надя закусила губу и, сама не веря в происходящее, напечатала текст.

«Капитан напряженно думал. Кто же испортил дроны, и самое главное – зачем? Кому из команды понадобилось, чтобы он рисковал жизнью? И вдруг вспомнил, как много лет назад он, десятилетний балбес, отобрал у Петьки-инженера складной ножик с перламутровой рукояткой...»

– По-прежнему никуда не годится, – заявил андроид и тут же рядом напечатал:

«И пока он стоял на краю бездны, ножик тот перламутровый являлся ему в каждом отсвете далеких звезд. «Боже мой, да зачем же я тогда у него эту вещицу отнял? Ведь не в ножике дело – в душе дело! В той самой дыре, что теперь зияет не в обшивке корабля, а в совести моей!» Он бы заплакал, да в скафандре слезы не вытереть – система осушения не позволяет. От этого стало еще горше».

– Это бред, – сказала Надя. – Бессмысленная графомания.

– У графомана в подобной ситуации перед вами есть неоспоримое преимущество. Он хотя бы сочиняет, а вы слова из себя выдавить не можете.

Надя стиснула зубы и напечатала дальше:

«Капитан закрепил страховочный фал и начал движение к месту пробоины. Руки его не дрожали, движения были выверены многолетними тренировками. Он знал: у него ровно семнадцать минут, чтобы заделать дыру, пока уровень солнечной радиации не станет смертельным».

– Что за скука! Казенщина! – возмутился андроид и дополнил:

«Капитан повис в этой черной пустоте. Семнадцать минут – целая вечность. Но разве вечность измеряется временем? Нет, нет, только глубиной страдания. Руки его не дрожали. Но внутри, в том самом месте, где душа с телом расстается, все ходило ходуном. Потому что знал он, что не просто к дыре в обшивке путь держит, а к собственной судьбе. Успеет – спасет всех и, может быть, себя. Не успеет – и тогда все вопросы отпадут сами собой...»

Надя истерически рассмеялась и убрала руки с клавиатуры:

– Все. Это полная чушь, давайте остановимся.

– А почему, Наденька? Почему получается чушь?

Надя не ответила, и андроид продолжил:

– Может от того, что не про то пишете?

– А про что надо?

– Про то, что болит. Вот вы почему фантастику пишете? Не прямо сейчас, а вообще? Что ищете в космосе?

– Не хочу об этом, – оборвала его Надя. – Я устала.

– Что ж, отдохните, – согласился андроид. – Я сейчас сам отключусь, аккумуляторы надо б подзаправить. Я ж все это не за тем, чтоб вас развлечь или тем паче помучить. Пусть я и не настоящий Достоевский. Но вы-то настоящая. И космос ваш при вас. Не в небе высоко где-то, куда вам путь закрыт, а прямо на страницах. Чем писатель не космонавт?

Ныряет так же в холодное, неизведанное, пытаясь путь проторить к читательской душе...

Громкий предупредительный сигнал оборвал монолог. Вспыхнул красным датчик в правом глазу и погас. Федор Михайлович замер как восковая кукла.

Надя вздохнула. Встала, подошла к креслу, подсоединила к затылку андроида кабель. Датчик ожил, коротко заморгал, обозначив спящий режим до конца зарядки.

– Приятных снов, Федор Михалыч, – пожелала Надя. Бросила взгляд в окно – небо затянуло серыми тучами, ливень бомбардировал асфальт. Соседка с пятнадцатого прыгала через лужи, пряча под пальто своего электрического шпица. Коля с овчаркой брели к подъезду – собака дурашливо ловила дождевые капли и щелкала зубами. Надя нерешительно помахала им рукой, и, надеясь, что они этого не заметили, вернулась к ноутбуку.

«Итак, капитан пытается заделать пробоину, но вместо этого мучается совестью. Разлад в команде – его вина! Из открытого космоса он должен вернуться другим человеком. Начать жизнь заново. И с медичкой попробовать – вдруг все-таки получится? И с Петькой-инженером помириться. Все-таки побывал в смертельной опасности, осознал ответственность – не шутки. Вполне себе психологически достоверная арка персонажа выходит».

Пальцы прыгали по клавиатуре – печатали и стирали. Надя потеряла счет времени. Персонажи не слушались, то скатывались в пафосную драму, то становились плоскими, как картонные макеты.

Смартфон ожил и подал голос. Надя схватила, мельком глянула. Сообщение от Коли – пригласил поужинать. Надя рассердилась – с чего это, она всего-то рукой ему в окошко раз помахала! И вообще, ей рассказ надо писать, а не на свидания ходить. Еще чего!

То ли от злости, то ли от того, что Достоевский больше не лез с душеспасительными беседами, но текст вдруг сдвинулся. Надя даже увлеклась. В какой-то момент захотелось добавить неожиданный поворот, и она вписала неопознанный корабль и предупредительный сигнал. Инженер и капитан забыли о разногласиях и объединились перед новой угрозой. А бортовой медик вдруг перестала быть стервой и обнаружила в себе талант к расшифровке инопланетных посланий. Космос в воображении ожил и приоткрыл дверь. Нелепый диагноз, из-за которого медицинская комиссия ЦПК имени Гагарина несколько лет назад поставила ей в личном деле приговор «не годен», растворился в вакууме. Дойдя до кульминации, Надя оторвалась от клавиатуры и откинулась на спинку дивана, чтобы распрямить спину. Перед глазами мельтешили звезды, сливающиеся в световые линии на сверхскоростях, и она смотрела на них пока не уснула.

Разбудил звонок по видеосвязи – резкий, как холодный душ. Надя подскочила. С экрана ноутбука настойчиво требовал ответа редактор.

– Черт! – спохватилась Надя. Кое-как пригладила растрепанные волосы, приняла вызов и затараторила до того, как Илья Борисович успел открыть рот:

– Доброе утро, у меня почти все готово, я к вечеру обязательно пришлю вам текст, как договаривались!

– Уже обед так-то, но и вам доброе. Я на счет текста и звоню – спонсоры прочли ваш рассказ. Не совсем то, что просили, конечно, но решили, что эксперимент удался. Видно профессионала – так подать высокую мораль, через экзистенциальные страдания... По всем канонам русской классики.

– Вы вообще о чем? – не поняла Надя.

– О вашем рассказе. Если хотите что-то доработать – есть еще две недели. Но настоятельно рекомендую финал не переделывать. Этот ваш инопланетный старец из космической пыли... Очень сильный образ.

– Инопланетный старец? – пролепетала Надя. – Что?

– Честно признаюсь, – Илья Борисович снизил громкость, как будто боялся, что кто-то подслушает, – я когда прочел, заподозрил что вы использовали нейросеть. Хотел забраковать, сами понимаете... С этим строго. Но тут запрос, и мне пришлось сразу показать.

– Нейросеть, значит, – Надя скосила взгляд в сторону андроида и нахмурилась. – Вот как.

– Ну, простите уж. Глаз замылился. В общем, все отлично, зря я в вас сомневался. Так держать! – главред неуклюже отдал честь и отключился.

Надя протерла глаза. Потом развернулась в сторону кресла, где по-прежнему неподвижно сидел Достоевский.

– Федор Михалыч... Вы чего натворили?

– Всего лишь не дал вам скатиться в пучину профессионального небытия из-за пропущенного дедлайна. Благо вы сами ноутбук не выключили, а файл с текстом открытым оставили.

– Инопланетный старец из космической пыли? Серьезно?

– Ну, положим, не из пыли, а из субстанции более тонкой. Из вселенской совести, если угодно. – Достоевский сложил руки на груди. – Главное-то результат. Спонсоры в восторге, редактор счастлив, карьера спасена. А могли бы сейчас сидеть и кусать локти, глядя на пустую страницу.

– Пойду кофе сделаю, – пробормотала Надя.

– Сделайте, – поддержал Достоевский. – Кофе, Наденька, – это западный грех, который мы варим на русском самоваре души, чтобы совесть быстрее проснулась.

– Совесть у меня уже проснулась и заворочалась. Это же не мой текст! Это вы его за меня дописали.

– Ну дописал. Я ж за вас в ответе, как я мог не дописать? Только я своего ничего не добавил, я просто метафору вашу развил. И не смотрите так укоризненно. Я же просто инструмент. Железка. Переписывать будете? Флаг вам в руки, я не обижусь.

– Буду, – вздохнула Надя, – Но не сегодня.

Кофеварка закипела, уютно зафыркала густо пахнущими брызгами. Надя по привычке устроилась на диване с чашкой и смартфоном. Полистала новостную ленту. Заглянула в мессенджер, где все-еще висело неотвеченным Колино сообщение. Перечитала и почему-то оттаяла. Решился же все-таки – полгода назад еще намекал, когда вместе в очереди в домоуправление стояли, но с тех пор только улыбался при встрече. Пальцы быстро набрали текст в поле для ответа, замерли.

– Наденька, голубушка, вы уж определитесь, кто вы – космонавт или диванный исследователь. Никак на стыковку решаетесь? Ну так решайтесь, чего тянете. Откуда фактуру для рассказов брать, если вы только перед экраном и сидите? – подогрел андроид.

– Космонавт, – согласилась Надя. – Вас ведь не переспоришь, Федор Михалыч.

И, пока не передумала, нажала «отправить».

Максим Лыков
Зилант-шəһəр^[3]

... раньше были неприветливые тетки, с которыми можно было решить вопрос только через знакомых. Потом тетки сменились улыбчивыми девушками, но суть не поменялась, улыбки обменивали на рубли. Но и с девушками можно было договориться, если вникнуть в хитросплетения правил. А сейчас и первых, и вторых сменили нейросети, к которым и через знакомых не подкатишь, и умом не возьмешь. Остается только бить рублем, но кошелек-то не бездонный.

Тимур-лайт скрестил руки на груди. На фоне льющегося из окна февральского солнца мое электронное альтер-эго тускнело и местами просвечивало. Я делал цифровика копией себя, но помоложе – небрежная щетина, подтянутый, с усмешечкой, в обтягивающей футболке с замысловатым принтом – Тимурлайт тянул больше на спортсмена, чем на человека, копающегося в нейросетях и компьютерах. Я сейчас предпочитаю рубашки и брюки, и бреюсь до синевы. Хорошо, что мы разные – странно было бы постоянно смотреть на себя в зеркало.

Я допил остатки кофе и оглядел моих клиентов – лысеющий мужик в компании розовокожей подружки с большими глазищами. Я на секунду отключил дополненную реальность. Так и есть – визуальные расширители, добавившие пухлости щечкам и очарования глазкам. Хоть от хирургии ушли, и то хорошо.

Я коротко переглянулся с цифровиком. У Тимура-лайт вопросов не было. Он, как и я, считал дельце несложным, даже скучным, хотя и прибыльным. Цифровик показал большой палец – ему можно было себя не ограничивать ни в жестах, ни в словах, по настройкам кроме меня его никто не видел.

– Совершенно согласен, Сергей. Все упирается в деньги, как в прошлом, так и в настоящем, – сказал я солидно. – Давайте перейдем к сути.

– Да-да, – заспешил клиент. – Мне почти сорок, а невесте двадцать. И брак второй. У меня, в смысле, второй. И алименты плачу, – он опасливо покосился на подругу, но та не отреагировала, уминая что-то веганское-полезное. – Говорят, что таким как мы...

– Вы хотите получить ипотечный кредит под льготный процент, но знаете статистику отказов, так? – поторопил я его. Деловой завтрак заканчивался, а дел у меня на сегодня хватало.

– Ну да. Там по процентам разница чуть ли не втрое.

– И за двадцать лет набежит кругленькая сумма, – подхватил я. – Если, конечно, не убедить нейросеть, что брак будет крепким, с потомством. Сами понимаете, демографическая политика, курс на снижение числа разводов и так далее. А попытка всего одна – нейросетевое решение обжаловать можно, но...

Тут я развел руками. Жест был заготовлен, отрепетирован и апробирован сотни раз – тут и искреннее сожаление, и толика сочувствия, и намек на тягомотность судопроизводства, и авторитетность эксперта. Безотказный коктейль. Дав Сергею паузу, чтобы проникнуться этим «напитком», я назвал сумму.

– Ничего себе, – выдохнул тот. – Но это же...

– Лишь четверть от сэкономленной суммы, – скромно сказал я.

– А если не получится?

– Верну деньги за вычетом накладных расходов в 10 %.

– А гарантии?

– Всего один процент ошибок, – сказал я. – Наверняка вы наслышаны о моих способностях.

– Это только слова. Давайте сначала сделаем, потом бабки отдам.

Тимур-лайт сделал кислое лицо. О, я солидарен с тобой, напарник.

– Всего доброго, – сказал я, поднимаясь.

Разрешилось все быстро и просто. Деньги полностью пришли на банковский счет. Раньше бы я потребовал исключительно наличные. Но, увы, сейчас нужно всячески демонстрировать перед налоговой свою кристальную честность, и больше не попадаться на невнятных сделках с незнакомцами. В наш с-головы-до-ног цифровой век пользоваться банковскими переводами – это как орать посреди средневекового базара, что продал корову за чистое серебро. Но что делать, если такая жизненная ситуация?

Выйдя на снежную улицу, я отбросил неприятные мысли. Солнышко светит, целый день впереди.

Что касается дела, эти нейросетки, видимо в целях поддержания общественной нравственности, обучают на безобразно плаксивом материале мелодраматических сериалов.

А значит, электронные служительницы дворцов бракосочетаний падки на невозможные в реальной жизни истории. Драма им нужна, драма! В условленный час Сережина невеста сядет вместе со мной за онлайн-тест и выдаст, что у ее будущего супруга не двое детей от первого брака, а больше. Скрывает, коварный женишок. А вдруг Сереженьке дополнительные алименты прилетит оплачивать? А ей самой рожать троих, не меньше, это в семейной традиции. Так и пойдет визуально расширенная молодая жена и мать по миру с такими ипотечными процентами. Чуешь, нейросеть, как слезки наворачиваются? Надо встать на сторону подруги, у которой такой убогий кавалер! Пусть хоть квартира у них будет под семейное гнездышко. Примерно так будут скрипеть электронные мозги, выдавая разрешение на льготную ипотеку.

Я поскользнулся и, изобразив не менее чем тройной тулуп, все-таки удержался на льду. Что-то было неправильно – узкие улочки, выводящие к улице Баумана расчищены на загляденье, но на самом казанском Арбате снег надежно скрывал заледенелые тротуары. Бедные туристы торили тропки и изображали из себя фигуристов-любителей. Опять...

Проблемы с транспортом и коммуналкой в городе начались примерно пару лет назад, аккурат после внедрения «Зилант-сити», якобы передовой ИИ-системы умного города. Но сопровождающие «Зиланта» проблемы живо напоминали традиционные – забытые кучи мусора, взломанный свежий асфальт, поливка газонов в майские дожди и прочее. Злые языки судачили, что «Зилант» следует вложенному консервативному началу и уважает наследие предков – доблестных работников ЖКХ последнего столетия. Зато новая система устраивала шикарные салюты. В эти редкие дни сам «Зилант-сити» носился по небу в виде светящегося дракона меж распускающихся огненных бутонов. Но фейерверк – это слабое утешение для горожан, они предпочтут исправно работающий водопровод.

Я едва успел отряхнуться и привести себя в порядок, как мне позвонили. В совпадения я верю, но иногда кажется, что их специально организовывают.

– Тимур Романович? – милая чернобровая девушка в белой блузочке возникла прямо посреди сугроба.

– Я вас слушаю.

– Напоминаю, что сегодня последний день сдачи проекта. Наша организация очень надеется, что именно вы...

Ее речь напоминала рекламную агитку, и я немедленно насторожился. В девяносто девяти процентах случаев я способен распознавать нейронки. Это абсолютный рекорд среди специалистов, но всегда остается проклятый один процент. Все во мне говорило, что девушка настоящая, но вела она себя как истинный ИИ-секретарь.

– Скажите: в озере Кабан водится сазан!

– Что? – она захлопала глазками. Натурально-натурально...

– Вас как зовут?

– Алсу.

– В озере Кабан водится сазан! Повторите!

Она открыла рот и тут же закрыла. Чем-то так она сама напоминала рыбу, выброшенную на берег. Может, именно сазана, хотя сазаны жирные, в отличии от хрупкой девушки. Не была Алсу ИИ-секретарем, просто хорошо вышколена.

– Лучше ругайтесь в следующий раз, – сказал я примирительно. – Естественность – лучший способ быть признанным человеком.

– Меня так уволят, – сказала она почти жалобно. – Вы приняли сообщение, Тимур Романович?

– Да. К вечеру все будет. Так и передайте.

Девушку в сугробе сменил Тимур-лайт.

– У тебя ничего не готово.

– Это точно, – согласился я и пошел вперед. Тимур-лайт бежал рядом, очень естественно уворачиваясь от встречных прохожих. Если сейчас подключиться к виртуальному пространству и разрешить общий доступ, то вся Баумана будет забита электронными спутниками. Обычно народ не заморачивается и не отключает их видимость для прочих.

– И что ты будешь предлагать?

– Заказчикам? Не знаю, приятель. Этот «Зилант-сити» крепкий орешек. Когда крыша едет у простой нейронки это я понимаю. Я даже люблю сам сводить их с ума. Но это же целый город.

– Ты помнишь, что тебе обещали?

О, да. Конечно, я помню. Если сделаешь, то мы не тронем твои прошлые делишки. Полное обнуление всех прегрешений перед законом, и премия заодно. А иначе – ИИ-налоговые агенты будут бдеть вечно. Я их живо представляю – в черном латексе и с плетками, которые после удара оставляют тиснение «заплати налоги и спи спокойно». Судя по тому, что дело дошло до мелких спецов вроде меня, у начальства голова шла кругом – проклятый умный город никак не хотел налаживаться, и дыра в городском бюджете, отведенная на обслуживание этого цифрового чуда, разрасталась, грозя похоронить в себе всех причастных. Но дело было не в угрозах, и даже не в обещанной премии за успех, интересна была сама задачка. Чем-то укрощение безумного «Зиланта» напоминало задание опытному факиру – дудочкой выправить библейского Змея. А это вызов, вот что. Интересно это. Но если я не придумаю оригинального решения, придется отсылать заготовки Тимура-лайта, а они у него не очень. В конце концов, он недаром «лайт».

– Времени мало.

– Тимур-ленг, не нуди.

Тимур-лайт замолчал. Знал, что если я его так называю, то это приказ. По пути к столбу со знаменитыми бронзовыми часами на Кольце я попытался упасть всего два раза. Судя по стрелкам на часах, слегка опаздывал, терпеть этого не могу. К тому же меня ждала университетская профессура, у которой со временем были плохие отношения – сколько я там проторчу, совершенно неясно. А к вечерней клиентке мне опаздывать нельзя, деньги обещаны крупные. Минуту я поколебался, спускаться в метро или доехать на такси. Взгляд невольно остановился на целующейся под бронзовыми часами парочке. Шикарная блондиночка в объятиях патлатого кавалера. Лица кавалера я не видел – тот стоял ко мне спиной. Но блондиночка вдруг выглянула из-за его плеча и негромко, но достаточно отчетливо сказала:

– Ты знаешь, что все вокруг неправильно.

– Это вы мне?

– Девяносто девять процентов надежности – это обман, – продолжала она, глядя мне прямо в глаза. Ее кавалер замер, бессмысленно распахнув объятия.

Тимур-лайт выглядел изумленным. Я был с ним солидарен.

– О чем вы?

– Один процент ошибки нужен, чтобы ты поверил в ложь, – сказала она. – Но путь к правде есть.

Я скривился и нырнул в подземный переход. Городских сумасшедших хватало. Хотя обычно выглядят они старше и неопрятнее.

Но что-то мне не давало покоя. Тимур-лайт поднял руки, растопырил пальцы и стал похож на хирурга, готовящегося к операции.

Перчатки, осенило меня, вязаные черные перчатки на руках у блондинки! На них рисунок кролика. Белого кролика на черной шерсти. Символ, ставший едва ли не архетипическим. Или память меня подводит и там обычная абстракция? Не бежать же обратно, расталкивая людей, чтобы проверить. Ладно, глупости. Наверняка почудилось, а девушка, например, отвечала на звонок, а не разговаривала со мной.

Хорошо хоть метро работает как часы. Видимо, Зиланту даже в голову не приходит, что поезда могут ходить не по графику. Странный он, почти идеальный, но это проклятое «почти» все портит.

Заявка в университете тоже не отличалась оригинальностью. Попробуйте сдать отчет по научным исследованиям так, чтобы не придрались проверяющие! А уж если проверяющие цифровые, то совсем труба. Необычен этот заказ был только тем, что ученые согласились заплатить.

Профессор Зиятуллин обрисовал проблему кратко и емко – сегодня отчет – завтра деньги по гранту, завтра отчет – кирдык гранту. Контролирующую нейросеть он обзывал «биде для Шурале^[4]». Уточнил некоторые детали, используя удивительное богатство русской и татарской речи так, что Тимур-лайт в восхищении аплодировал. Нейросеть действительно чудила, утверждая, что творение команды Зиятуллина является подлым плагиатом, выдавая на-гора несуществующие ссылки на монографии и диссертации. Эти ИИ-шные фантомы не новость. Они в принципе обходились, надо лишь обжаловать решение по живой инстанции. Но эта живая инстанция одна, а научных коллективов много.

Несмотря на данных мне в помощь молодых ученых я убил массу времени, пока не докопался до очевидного. В отношении отчетов действовал дурацкий, никем не отмененный порядок получения отдельного решения по антиплагиату. И нейросетка честно этим занималась, но эти умники решили подстраховаться и проверить сами до отправки отчета на проверку.

Бедная нейросеть, находя в безбрежном информационном океане следы отчета, не имела возможность сослаться на очевидный для нее плагиат, и начинала выдумывать источники, чтобы сохранить свой цифровой рассудок.

– Заметь, Тимур-лайт, – говорил я цифровику, умываясь в уборной холодной водой. – Даже университетские нейросети лгут.

– Если она хотела сохранить свои мозги, то ее можно понять, – философски заметил цифровик. – Слушай, тебе обзвонилась Амина Сабировна. Кажется, мы опаздываем.

– Адрес она прислала?

– Я сообщил, где мы. И что ты перезвонишь.

Учебный корпус пустовал – сессия недавно закончилась, студенты еще не вышли с каникул. Оттого коридор, пахнущий казенной краской, казался темным и унылым.

– Я просчитал семнадцать вариантов ответа по «Зилант-ш^əһəр», – политкорректно назвал проект Тимур-лайт. – Мне больше нравится...

Цифровик дернулся и затих. Видимо, связь сбоила. Я решил отключить моего компаньона, все равно ни один из семнадцати вариантов не годился. То, что он хотел предложить, наверняка уже пробовали – Зилантом занималось много контор с обширным штатом сотрудников. Решение, если и существует, типовым не будет.

У лифта меня ждал сюрприз. Точнее ждала.

Сегодняшняя блондинка, облаченная в драные джинсы и пеструю маечку, с нахальным видом загораживала собой кнопки лифта.

– Отойди, – сказал я.

– Паажалста, – развязно сказала деваха и сделала шаг в сторону. Лифтовых кнопок было две – красная и синяя. Я замешкался.

– Ножи кизлярских мастеров обладают несравненным эффектом... – очнулся Тимур-лайт и с видом счастливого недоумка принялся вещать рекламу.

– Зараза, – прошипел я. – Тимур-ленг! Протокол семь!

– Запускаю, – сосредоточенно отозвался цифровик. – Должно помочь... существует старый советский способ, нужно всего лишь...

Взломать моего помощника – надо было постараться. И ради чего?

– Проблемы? – поинтересовалась деваха. – Какую кнопочку выберешь? Красную или синюю?

– За хакерство знаешь, что светит? Отключи эту белиберду.

– Я никого не взламывала, – она улыбнулась и мне стало противно. Когда она целовалась с тем патлатым, то производила более приятное впечатление. – Ты сам взломал себя.

– Что ты мелешь?

Блондинка воровато оглянулась и почти прошипела:

– Ты и есть цифровик, ты-«лайт». Это сбой, Тимур.

– Ч-что?

Мир вокруг потемнел и стал уныл до тошнотворности – то ли сказывалась усталость после бодания с «биде для Шурале», то ли девица на меня так плохо действовала. Мне хотелось побыстрее покинуть это место. Но кнопки лифта по-прежнему разноцветно сияли, намекая на необходимость выбора.

– Твое сознание переместилось в электронного помощника, – она приставила к своему виску сложенные пистолетом пальцы. – Время уходит, Тимур. Если не вернуть тебя обратно как можно быстрее, то безумие станет необратимым.

– Почему я должен этому поверить? – выдавил я.

– Ты сам ощущаешь иллюзорность мира. Ты не просто так обманываешь нейросети. Твой талант распознавать людей и ИИ вовсе не талант, Тимур, – она вбивала слова словно гвозди. – Ты узнаешь своих. Не более того.

Я ткнул в обе кнопки сразу.

– Еще увидимся, Тимур, – ласково сказала мне деваха. – Ак куян всегда с тобой.

Она послала на прощание воздушный поцелуй.

«Ак куян» по-татарски белый кролик, – дошло до меня, когда я наконец выскочил из Энергоуниверситета на свежий воздух. Тимура-лайт сразу же отпустило, и он виновато качал головой.

– Накатило что-то, приятель, – объяснялся цифровик. – Я когда возился с антиплагиатом, нахватался старых вирусов. Сайты там древние, понимаешь?

– Умолкни, Тимур-ленг, – буркнул я устало. – Погоди. Сначала набери мне клиентку.

Но идея со звонком оказалась запоздалой. Ко мне подошли два амбала с очень деловым видом.

– Тимур Романович? – хмуро спросили меня деловые люди.

– Слушаю... – осторожно протянул я.

– Поедете с нами, – безапелляционно заявил один из амбалов.

– А вы кто?

– Амина Сабировна послала встретить вас, вы не отвечаете на звонки.

Деловые люди подхватили меня под белы рученьки и чуть ли не поволокли к большой черной машине. На работу под конвоем я давно не ездил, все как-то обходилось...

* * *

Молчаливые деловые люди довезли меня до помпезного особняка за глухими четырехметровым забором. В машине меня укачало, и я плохо понимал, где мы вообще – кажется мы проезжали в сторону элитных поселков вдоль волжского левобережья. Тимур-лайт словно в знак солидарности был бледен как черно-белый мультик.

Связь тут глушили основательно. А стоило войти внутрь особняка, так мой бедный цифровик и вовсе крякнулся.

В доме было тихо и мрачно. Дорогая обстановка просила яркого света вместо зашторенных окон и черной драпировки зеркал. Хозяйка объявилась тоже в траурной одежде. До меня наконец дошло.

– Сочувствую вашей утрате, – сказал я уважительно.

– Спасибо, милый мальчик, – сказала Амина Сабировна. Она была в том возрасте, когда услуги элитных косметологов еще справляются с неизбежностью старения. – Про тебя говорят, что ты можешь отличить живого человека от... компьютера?

– Могу, – ответил я, невольно вспомнив загадочную блондинку. – 99 % гарантии.

– Это не гарантия, – сухо посмеялась она. – Так я тоже умею. Мне нужно безошибочно.

– Н-но...

Доставившие меня деловые люди сверлили спину волчьими взглядами. Я невольно поежился.

– Может быть, вы изложите суть дела? – осторожно спросил я. Хуже нет сразу заявлять, что способен справиться с чем угодно, а потом обнаружить бином Ньютона.

– Это больная тема для меня. Без дела я не буду ее трогать. Найду другого...

И, не давая мне возможности с облегчением согласиться, закончила:

– Но тогда ты оплатишь мне неустойку. Я и так потратила на тебя целый вечер, малай^[5].

Я сник, вспомнив на какие суммы мы договаривались.

– Так в чем же ваш вопрос, Амина Сабировна?

Муж клиентки пропал в Таиланде примерно год назад. Амина Сабировна поначалу была убеждена, что он погиб – любил покойник сложные маршруты через джунгли и пещеры. Вместе с ним сгинули и проводники, с которыми он уходил в очередную экспедицию. Но неделю назад Фарит объявился, нашел ее через сеть. Ему нужны деньги, чтобы выбраться – якобы очень влиятельные люди держат его в заложниках из-за старых долгов.

Фарит выложил все тайное и личное, которые мог знать только он. Конечно может статься, что его пытали и выудили всю необходимую информацию. Но Фарит не глупый человек – он не мог рассказать им всего... Задача, которую ставила мне зловещая вдовица, по сути, была простой: определить за короткий сеанс связи – Фарит связывался только в заранее оговоренное время и на срок не более двух минут – является ли его образ и знания сгенерированным ИИ или это действительно ее ненаглядный муженек.

Кто просил себе интересного дела, зло спрашивал я сам себя, пока Амина Сабировна разворачивала передо мной эту историю. Ну кто тянул за язык? Вселенная любит делать внезапные подарки, разве ты забыл? Ей так кажется интереснее – преподнести сюрприз, чтобы одариваемый обомлел. Наслаждайся, Тимур, настоящее дело. И никакой тебе помощи от Тимура-лайт, никакой подготовки – особняк плотно укутан от любого сетевого проникновения. Настоящая цифровая могила из металла и приборов радиоэлектронной борьбы.

Меня проводили на цокольный этаж, где для виртуального присутствия была выделена отдельная комната. Видно, что ее оборудовали настоящие спецы – пространство полностью экранировано, канал связи исключительно по подключаемому кабелю.

– Когда начнется сеанс, не трать время, определяй. Ты у меня играешь роль нотариуса, второй раз не получится, – ласково сказала Амина Сабировна. – И помни о цене ошибки, малай.

Амбалы в комнату за нами не пошли, но намек был предельно понятен. В подвалах особняка можно устроить не только цифровую могилу, а вполне себе настоящую.

Впрочем, рано себя хоронить. Я попадаю точно в цель девяносто девять раз из ста. Почему сегодня должен случиться этот несчастный один разик неудачи? Вперед, Тимур, справишься. А если бело-кроличья блондинка права и я цифровик, так вообще терять нечего.

Коренастый Фарит производил впечатление человека, недавно очнувшегося от наркоза. Он медленно и путано говорил, все время крутясь вокруг одного и того же – передай ключ от криптокошелька, иначе мне смерть. Я, изображая нотариуса, задал пару протокольных вопросов, чтобы заставить Фарита слезть с заученной дорожки.

Время неумолимо шло – две минуты, я вам скажу, могут и пролететь мгновением, а могут тянуться распаренной резиной. Несчастный Фарит выглядел как плохая цифровая копия.

Амина Сабировна уже косилась на меня – ей решение принимать. Кто его знает, сколько там на счету криптокошелька. Странная она – целый год траур держит, но ведет себя без тени сочувствия к мужу. Мошенники мошенниками, но, если это шанс вытащить мужа живым? Не все же их средства там лежат? Что он в ней нашел вообще? Или уже по привычке держался за жену, а утешения находил на стороне, мотаясь по таиландам. Лирика, все лирика, нужно ломать игру, добиваться спонтанной реакции.

– Ты зачем на ней женился, дурень? – вдруг заорал я. – Не отдаст она тебе никаких денег, не понял разве?

Амина Сабировна воззрилась на меня, онемев от такой наглости. Фарит дернулся как от пощечины. Его осунувшееся лицо передернула гримаса.

– Да ежу понятно, – вдруг сказал он. – Все копили-копили. Детей так и не завели. Но что мне делать? Запытают ведь...

И впервые я разглядел в нем искорку жизни. Надо было решаться.

– Нотариус дает добро, – сообщил я. – Фарит живой.

Когда все закончилось, я стал долго и цветасто извиняться, но хозяйка думала о чем-то своем.

– Уйди, – наконец махнула она рукой. – Значит, я не зря сомневалась... Но Фарит мне ничего подобного не говорил, когда...

Собственно, мою работу нельзя было считать законченной – кто знает, может я ошибся с предположением, но что-то в моей клиентке надломилось, и она поверила безоговорочно.

Домой меня везли, когда над городом уже зажглись звезды. Брутальные помощники непременно хотели проводить меня до подъезда, но я настоял, чтобы меня выгрузили в скверике в двух шагах от дома. Мы ехали долго, петляя из-за внезапных перекрытий («Зилант-ш^əһəр» не переставал чудить), и меня опять укачало.

И только опустившись на скамейку я вспомнил про мое бедное альтер-эго.

– ...куда мы приехали? – вырвалось у Тимур-лайта. Увидев знакомый район, он сменил интонацию. – Оу! Значит, все обошлось? Что это было?

– А ты ничего не помнишь? – спросил я с любопытством.

– Я помню особняк, а дальше навалилась какая-то темень. Глушилки, да?

– Да. Но я тебя и отключил от греха подальше. Ладно, Тимур-лайт, проехали.

– Напоминаю, что у нас всего пятьдесят четыре минуты, чтобы ответить по «Зилант-ш^əһəр»!

– Я не настолько бодр, Тимур-лайт. Радуйся, что жив остался. Хотя тебя бы это не коснулось.

– Еще как коснулось бы, – серьезно отозвался он. – Ты и представить себе не можешь, насколько это ужасно для цифровика – терять хозяина. Смерть нейросети мучительна. Хуже только безумие.

Тимур-лайт в свете фонарей загадочно посверкивал и странно, словно радиоактивное привидение.

– Ой, не гони. Ты просто мой цифровой помощник. И...

Я осекся. На скамеечке у выхода из скверика сидела моя ненаглядная блондинка. На этот раз в темной неприметной одежде и черных очках. Что она в них видит, интересно, ночь же.

– Тимур-лайт, скажи честно, ты цифровик или я свихнулся и разговариваю сам с собой?

– Тимур? – он взмахнул сверкающими руками. – Ты в здравом уме и трезвой памяти.

Прозвучало это насквозь фальшиво.

– А про эту особу что скажешь? – кивнул я на блондинку.

– Скажу, что очки у нее не солнцезащитные. Сканирует потихоньку.

К черту, подумал я. Голова ныла, хотелось ясности и покоя, а еще лучше в чистую прохладную постель. Но путь домой лежал мимо преследовательницы.

– Ты чего в черное нарядилась? – грубовато спросил я. – Ты же у нас белый кролик?

– В темноте все кролики черные, – возразила она. – У тебя мало времени, Тимур.

– Ты слышал, Тимур-лайт? Вы с ней прям спелись, все времени мало...

Я замолк – цифровик отключился. Сам.

– Как ты это делаешь? – спросил я.

– Ты сам это делаешь, Тимур. Все здесь.

Она указала пальцем на голову.

– Думаешь, последняя работа была случайной? Ты сам себя проверяешь, Тимур. Изучаешь, реально окружающее тебя или нет.

Она встала напротив меня и сняла очки. Взгляд у нее был слегка безумный, я завороженно уставился в глубину темных зрачков.

– Тебе всего лишь нужно вспомнить пароль, – прошептала она. – Бэкдор к твоему личному «тринадцатому этажу». Давай, Тимур, ну же.

Голос у нее стал воркующий, бархатный, и я совсем поплыл.

– Запрос на передачу кода получен, – ожил Тимур-лайт.

Ах, он совсем невовремя. Сбивает колдовскую близость. Надо отмахнуться, дать команду на передачу и все немедленно наладится. Девушка потянулась ко мне, но вдруг рядом кто-то кашлянул. Деликатно, но с явным намерением вмешаться.

– Вы? – хрипло спросил я.

Мои бритоголовые амбалы, оказывается, не уехали.

– За вами следили, Тимур Романович, – сообщил кашляющий. – Вон тот.

Знакомая патлатая голова. Я перевел взгляд на девушку – с нее сползло все очарование, теперь это был самый злобный белый кролик из всех, что я видел.

– Отпустите его, падлы! – крикнула она моим деловым людям.

Я же, наконец прозревая, проверил состояние моего цифровика. Тимура-лайт таки взломали, но весьма искусно, не затрагивая общей функциональности. В нужный момент цифровик терял координацию, будто теряя доступ к сети. А все остальное – общие фразы и умелое лицедейство. Девушка ничего конкретного мне не называла, просто упирала на мое безумие. Ведь у каждого в мире искусственного интеллекта рано или поздно возникают сомнения в реальности? А цель у них была одна...

– Пароль от моего банковского счета? Весь цирк ради этого? – во мне прорезалось разочарование. Но на его место быстро пришла злость – прежде всего на самого себя. Надо же, мастер, распознающий цифровые подделки с 99 % процентной гарантией, и так лоханулся!

Мошенница, отбросив все манеры, ругалась на чем свет стоит. Вот же гады, – подумал я с толикой восхищения, – не успел разбухнуть банковский счет и уже слетелись. Наличными надо брать гонорары, наличными...

– Катитесь отсюда, ак куяны – приказал я, бочком переместившись в один ряд с такими милыми теперь амбалами.

И, конечно, уже не возражал, чтобы меня проводили до порога. Так оно надежнее будет.

– Осталось семнадцать минут по проекту «Зилант-ш^əһəр», – радостно напомнил мне цифровик, стоило нам оказаться в безопасности за стальной дверью.

– Ты издеваешься? У меня крышу чуть не прохудили вместе с финансовым благополучием, а ты опять за свое? Или после взлома еще в себя не пришел, приятель?

Тимур-лайт виновато промолчал.

А ведь действительно с ума бы свели, подумал я. Ходил бы потом по психиатрам в полной уверенности, что застрял в цифровом теле. И работать не смог бы. Или смог? Ведь свихнулся бы на весьма конкретном – я цифровик, а вы все д-Артаньяны. Был бы здоров на 99 %, а процентик уж потерпим. Контролируемое безумие, что-то в этом есть...

– Эй! Тимур-лайт!

– Чего?

– На чем обучали нашего Зиланта?

Обрадованным вниманием цифровик стал торопливо перечислять базы, на которых умный город натаскивали управляться с коммунальным хозяйством, дорогами и прочим.

– Остановись. Я про другое. Он же Зилант! Дракон! Ему, так сказать, культурные корни спокойно работать не дают! Дракона заставляют подметать дворы! Любой свихнется!

Тимур-лайт замер, так что я чуть не испугался, что он вновь взломан. Но цифровик оценил мой ход и зааплодировал. Надо будет отключить у него аплодисменты. Раздражает.

– Ты понял мою идею? Не надо исправлять его выходки, надо согласиться с толикой безумства. Пусть наш Зилант соответствует своему прототипу – признаем, что он дракон, черт возьми. Это будет его личный один процент безумия, отдушина. Пусть летает над городом, ревет, выделим ему зону, чтобы огнем мог пыхать или что там еще делают приличные драконы? А в остальных девяносто девяти процентах он будет честно и безошибочно работать. Как настоящий Зилант-сити.

– «Зилант-ш^əһəр», – поправил меня Тимур-лайт.

– Именно, – согласился я.

Юрий Ляшов
Режим делегирования

Два шага – вдох, два шага – выдох. Сложный и ответственный алгоритм. Под ногами упругий асфальт, мимо проплывает зеленая стена кустарника. Отмечаю насыщение дыхательной смеси фитонцидами, солями йода и магния. Определяю локацию: Екатеринбургский кольцевой заповедник, зона субтропического парка. Загружаю карту, уточняю маршрут. Предупреждение: впереди ремонтные работы.

Подключение к системе городского видеонаблюдения. Получение изображения. Ремонтные работы подтверждены. Прогнозируемый перерасход времени: двадцать семь секунд. Потенциальная вероятность травмирования: восемь процентов. Приоритет: безопасность носителя. Прокладываю новый маршрут. Предлагаю корректировку, Артем отклоняет.

Он рядом, просматривает рабочие файлы и поглядывает на дорогу – контролирует выполнение программы. Фиксирую активизацию развлекательного контента – блокирую. Отказ носителя: Артем открывает доступ пакету видеофайлов. Отправитель: социальная сеть «ВиРай». Оповещаю о неэффективном использовании времени. Отклонено носителем. Не вмешиваюсь. Добавляю «ВиРай» в список разрешенных приложений.

Выявляю препятствие: на дорожку выходит мужчина с собакой на поводке. Вероятные риски: столкновения – девять процентов, агрессивного поведения животного – двенадцать процентов. Приоритет: безопасность носителя. Предлагаемое решение: сместиться вправо на сорок сантиметров. Отказ – корректировка курса без согласования с носителем запрещена. Запрос носителю. Ответ неинформативен:

обсценная лексика, агрессивная реакция на вмешательство. Запрос на уточнение. Назначено новое правило: не беспокоить носителя при запущенном приложении «ВиРай». Принятие решений об оптимизации маршрутов делегировано носителем. Принято. Смещаюсь на сорок сантиметров вправо.

Два шага – вдох, два шага – выдох. Завершаю тренировку. Устанавливаю соединение с управляющим модулем квартиры Артема. Передаю команду на запуск кофеварки. Отказ – в лотке отсутствуют чистые кружки. Команда на запуск посудомоечной машины. Отказ – аппарат неисправен. Отправляю заявку на ремонт. Отказ – сумма на банковском счете носителя недостаточна для оплаты услуг сервисного центра. Делаю заметку: помыть посуду. Выхожу из парка. Уступаю контроль, перехожу в режим ожидания.

* * *

Спорт Артем любил гораздо меньше пива, дивана и игр в виртуале. В таблице его жизненных приоритетов здоровый образ жизни даже не стоял, а валялся чуть ниже саморазвития. Если бы не сопроцессор со своим нытьем о важности утренней пробежки, на легкоатлетический дебют Артем вряд ли бы решился. Но результат сомнительного эксперимента удивил: оказалось, что неприятное занятие можно перемотать, доверив это нудное перебирание ногами сопроцессору.

Артем пока не мог сформулировать, какие именно перспективы открыл перед ним новый гаджет, но чувствовал, что сопроцессор начал новую главу его жизни. Он с детства мечтал о волшебной палочке, которая вмиг решила бы все его проблемы. И вот теперь магический артефакт, пусть и электронного происхождения, попал к нему в руки, вернее, в голову. В памяти всплыл сюжет древнего фильма, где мальчишку в школе подменял робот. Услужливый сопроцессор подсказал название, и Артем хищно улыбнулся, осознав, что обзавелся собственной версией Электроника.

Намотав полотенце по принципу набедренной повязки, Артем крутился перед зеркалом. Атлетическим телосложением он никогда не отличался, а к двадцати шести годам успел обзавестись дряблым животом и округлыми боками, свисающими над полотенцем, будто дрожжевое тесто, вылезшее из кастрюли. Не то чтобы это сильно расстраивало Артема – его вообще мало интересовало то, что не касалось «ВиРая». Но почему-то перспектива подтянуть тело отозвалась какой-то теплотой внутри, тем более что от него самого это усилий не потребует. Да хрен с ним со спортом! Теперь Артем мог сделать вообще все, на что раньше не решался. Может даже позвонит Веронике – должны же быть у сопроцессора какие-то скрипты для возвращения бывших подруг.

– Не обманули, полезная приблуда, – пробормотал Артем и, приблизившись к зеркалу, осторожно потрогал хромированную таблетку внешнего порта сопроцессора на виске.

Гаджет в голове пиликнул, заставив Артема вздрогнуть от неожиданности. К такому взаимодействию ему еще только предстояло привыкнуть. Сопроцессор вывалил в сознание целый список уведомлений: от необходимости направить отчет в «Уралбиотех» до абсолютно идиотской идеи помыть посуду.

Артем критично осмотрел квартиру и подумал, что, возможно, гаджет и не ошибся насчет порядка – начинать новую жизнь в чистоте казалось логичным. Но приоритетной задачей сопроцессор назначил доклад в компанию, предоставившую гаджет. Спорить Артем не собирался. В конце концов, в кухонном шкафчике еще оставалось несколько чистых тарелок. А запах из мусорного ведра... нужно будет проветрить.

Плюхнувшись на любимый диван, Артем посмотрел в черный зрачок камеры над экраном многофункциональной развлекательной системы и забормотал:

– Так, анкета... ну это успеется. Пока голосом: испытуемый Кононов Артем Викторович. Тестовая группа номер два. Мозговой имплантируемый сопроцессор МИС – два шесть один бета. Блин, сложно. Я задолбаюсь повторять. МИС... будешь миской. Значит, миска два шесть... короче, вы там сами знаете. Первые сутки эксплуатации. Впечатления положительные. Режим делегирования полномочий – просто пушка! Дискомфорта, тошноты, головокружений и этой...

дезо-ри-ен-та-ции не заметил. Короче на первый раз хватит. Давайте, ставьте сердечки, подписывайтесь на канал.

Артем довольно хихикнул, отправил сообщение и откинулся на спинку дивана. Миска развернула перед глазами банковское уведомление: «Зачисление средств: 50 000 руб. Баланс: 54 326 руб.». Ахнуть Артем не успел: экран развлекательной системы продублировал сообщение.

– Нормально!

Артем хлопнул себя по коленям и вскочил с дивана. В его контракте оговаривался солидный гонорар, а ежедневные стимулирующие выплаты упоминались лишь вскользь. Тем приятнее оказалось получить половину своей месячной зарплаты за один день теста.

Мысль тут же помчалась дальше: а нужна ли теперь работа? Рассчитанный на два месяца эксперимент обещал заметно поправить финансовое состояние Артема. Так зачем тратить время на нелюбимое занятие? Он вдруг отчетливо представил мужчин и женщин в душном зале офиса, гул десятков голосов, отвратительные запахи стольких же тел. Насмешки коллег, обед по расписанию и зарплата, которую он, абсолютно не напрягаясь, теперь получит за два дня эксперимента.

Нужно это ему? Нет! Этого хотела мать, а Артема карьера архитектора никогда не прельщала. Да если бы не знакомства родительницы, он бы не сунулся в УрГАХУ. А там, может, и жизнь по-другому бы пошла. Будто услышав его мысли, будильник выдал напоминание: «Пора на работу». Ну уж нет! Судьба наконец-то расставила все по своим местам, подкинув Артему волшебный пропуск в страну сбывшихся желаний.

– Музыку! – скомандовал Артем, глядя на монитор, но передумал: – Нет! Стоп!

Прикрыв глаза, он представил, что именно хочет услышать. Миска покорно пиликнула, и экран развлекательного центра моргнул, переключившись на выбранный канал. Тяжелые электронные басы грянули из колонок, заставив жалобно звякнуть грязные тарелки на столе. А Артем, потеряв свое набедренное полотенце, исполнял танец победителя, уже решив, кому делегирует мытье посуды.

* * *

Два шага – вдох, два шага – выдох. Простой алгоритм, не сложнее мытья посуды или похода в магазин. Кровь насыщается кислородом. Вчера Артем проигнорировал оповещение о нерациональном использовании времени и весь день провел дома, не выходя из социальной сети «ВиРай».

Миную пересечение дорожек. Артем перехватывает контроль. Подчиняюсь. Внимание носителя привлекла женщина на спортивной площадке слева. Стоя спиной к Артему, она выполняет комплекс гимнастических упражнений. Глубокий наклон к левой ноге, к правой ноге, выпрямилась. Повтор цикла. Артем переходит на шаг, останавливается. Фиксирую учащение сердцебиения, выравниваю гормональный фон.

Фиксирую угрозу: справа движется подросток на роликовых коньках. Скорость сближения небезопасна. Вероятность столкновения: восемьдесят процентов. Артем поворачивает голову, произносит короткую ругательную фразу. Рекомендую передать контроль.

Согласовано с задержкой. Время для принятия решения упущено. Столкновение неизбежно. Рассчитываю траектории падения. Выбираю наиболее безопасную. Оцениваю предполагаемые повреждения. Оптимальная система мер выработана. Согласование с носителем не требуется. Обратный отсчет.

Три. Подросток издает громкий звук. Речь расшифровке не поддается. Принимаю сообщение неинформативным. Игнорирую. Поворачиваю корпус на тринадцать градусов. Два. Подросток выставляет руки вперед, продолжает издавать неинформативный звук. Прикрываю предплечьем голову.

Один. Удар приходится в правый бок. Хватаю подростка, прижимаю к носителю. Теряю равновесие, отставляю ногу. Закручиваю корпус, перевожу энергию удара в силу вращения. Падаю на колено, свободной рукой упираюсь в асфальт. Рывок. Прижатый к телу подросток не упал. Колющая вспышка в плече и под лопаткой. Нарушение целостности кожных покровов ладони и колена вызывает жжение. Это... боль. Блокирую нервные окончания.

Артем считает действие неэффективным. Поясняю: поздняя передача контроля. Назначено новое правило: перехват управления для обеспечения безопасности согласования с носителем не требует. Принято. Артем теряет интерес и возвращается в виртуал.

Выпрямляюсь, отстраняю подростка. Его глаза расширены, дыхание учащено. Предполагаю испуг. Необходимо продемонстрировать доброту. Аудиоконтакт с людьми запрещен. Полагаю целесообразным подать знак. Поднимаю большой палец вверх. Подросток молчит. Показываю улыбку, возобновляю выполнение программы.

Поврежденное колено работает с ограничениями. Требуется медицинская обработка. Сокращаю продолжительность тренировки, уведомляю носителя. Артем не реагирует. Он занят – моделирует в виртуале беседу с Вероникой Анисимовой. Симуляция не объективна. Артем использует личные воспоминания, а не достоверную информацию об объекте. Указываю на ошибку. Предлагаю помощь. Отказ. Новое правило: не беспокоить носителя во время взаимодействия с Вероникой Анисимовой. Принято.

Фиксирую входящий поток видеофайлов. Блокирую. Отказ системы: отправитель в списке разрешенных. Конфликт: блокировка недоступна, но развлекательный контент противоречит правилу «Вероники Анисимовой». Запрос носителю. Конфликт разрешен: Артем уравнивает приоритеты. Остальные задачи признаны незначительными и делегированы сопроцессору. Принято. Беру под контроль второстепенные функции: отслеживаю дыхание, частоту сокращений сердечной мышцы и работы других неинтересных носителю систем.

Два шага – вдох, два шага – выдох. Приступаю к сортировке электронной почты. Получаю доступ, просматриваю входящие файлы, отсеиваю нежелательные. Личное сообщение, отправитель «Мама», предыдущая пометка: автоматическое перемещение в спам. Провожу анализ: мама – ближайший родственник, в человеческом обществе связь между матерью и ребенком имеет большое значение. Ошибка настроек? Проверка. Перемещение в спам санкционировано носителем.

Изучаю: «Тема, ты с виртуалом этим совсем про меня забыл. Не приезжаешь, на звонки не отвечаешь. Может, хоть тут заметишь. А то ведь умру, а ты и не узнаешь. Позвони мне, сынок. Я люблю тебя». Анализ: умру... смерть... Отправитель информирует носителя о предполагаемом прекращении жизнедеятельности. Сеть предлагает двести восемь миллионов информационных файлов, связанных со смертью. В восьмидесяти трех процентах случаев смерть родственника негативно отражается на окружающих. Приоритет: безопасность носителя.

Информирование носителя недоступно – отказ от получения сообщений отправителя «Мама» санкционирован Артемом. «Позвони мне, сынок». Действие недоступно: контакт с людьми запрещен. Конфликт: для обеспечения безопасности носителя необходимо обеспечить продолжение жизнедеятельности родственника, но требуемое действие невыполнимо. Делаю заметку: «запросить у носителя разрешение на использование максимального значения степеней свободы». Поиск решения. Доступ к почте предоставлен носителем. Отправка текстовых сообщений доступна. Анализ исходящих файлов. Переписка с абонентом «Мама» отсутствует. Изучение открытых ресурсов, анализ аналогичных переписок в сети. Генерация сообщения.

«Мамочка, прости, пожалуйста. Совсем закрутился. На неделе постараюсь заехать. Люблю тебя». Отправка. Действие целесообразно, безопасность носителя обеспечена. Ставлю напоминание: «Позвонить маме».

* * *

Людям свойственно ошибаться. Но, видимо, стоит хорошенько приложиться об асфальт, чтобы понять, что движешься не в ту сторону. Разговор с Никой прошел не совсем так, как планировал Артем. Да что там: совсем не так он прошел. Собственно и разговором-то назвать эти тридцать секунд позора можно было с большой натяжкой.

Артем наматывал круги по непривычно чистой квартире и пытался понять, как Ника могла так поступить с ним? В «ВиРае» он подарил ей сертификат на покупку дорогущих дополнений к аватару. Сопроцессор написал трогательную речь, а Ника прервала Артема, даже не дослушав стих о половинках разбитого сердца. Конечно, в чем-то она была права, и три года тянуть с извинениями не стоило, но ведь скромность еще не повод называть человека инфантильной амебой! Ну а заявление о том, что Ника вышла замуж, показалось откровенной насмешкой. Выходит, только Артем мечтал о примирении и воссоединении, а Вероника о нем и не вспоминала. Да, людям свойственно ошибаться, особенно когда дело касается надежд, возложенных на других людей.

А может, так будет лучше. Кому нужны отношения в реале? Это ведь мать все переживала о внуках, а Артем просто шел у нее на поводу. Как специально сопроцессор выдал напоминание: «Позвонить маме». Озадаченный Артем прекратил вышагивать по квартире и сел на скрипучий диван. Позвонить маме? Зачем? Он несколько секунд бесцельно пялился в потухший монитор развлекательного центра, пытаясь вспомнить, когда создал это напоминание. Не найдя ответа, Артем обратился к сопроцессору и с удивлением узнал, что позвонить маме предложил именно гаджет. Миска загрузила в мозг кучу информации о важности сохранения теплых отношений с родителями, о влиянии этих отношений на психологическое и физическое здоровье людей. Артем отмахнулся, отправив ненужные файлы в корзину.

– Раз такой умный, сам и звони. И знаешь, что: пошел ты со своими пробежками!

Артем придирчиво осмотрел стерильные повязки на ладони и колене. Нужно признаться, сопроцессор обработал раны весьма профессионально, но Артему хотелось продемонстрировать свою значимость. К тому же ему и вправду не хотелось выходить из дома. В конце концов, раз необходимость добиваться Нику отпала, то и особых планов на ближайшее время Артем строить не будет. Хотя кое-какое занятие на вечер он все-таки придумал.

* * *

Контроль приходит незапланированно. До отмененной пробежки еще три часа. Носитель не спит, но и не бодрствует. Фиксирую тяжелую алкогольную интоксикацию. Артериальное давление повышено, нарушены сердечный ритм и функции центральной нервной системы.

Человек с бейджем «бармен» ставит на деревянную стойку рюмку, наполненную прозрачной жидкостью. По резкому запаху идентифицирую алкоголь. Отодвигаю. Движение выходит слишком размашистым – сбой координации. Рюмка переворачивается, жидкость растекается по лакированной поверхности.

– Понял, – говорит бармен, – хватит.

Артем сопротивляется, забирает контроль. Подчиняюсь. Произнесенные носителем слова неразборчивы. Суть сообщения неясна. Бармен разводит руками, улыбается. Это смешно? Артем хочет использовать сопроцессор. Запрашиваю разрешение на прямой контакт с людьми и предоставление максимальной свободы действий. Сбивчивые мысли. Принимаю за согласование.

Невозможно определить приоритетные задачи. Артем хочет продолжить принимать алкоголь, хочет вступить в конфликт с мужчиной, сидящим за соседним столиком, хочет спать, хочет поговорить с Вероникой Анисимовой. Приоритет: безопасность носителя. Конфликт – отказываю в исполнении. В качестве примирения демонстрирую улыбку оппоненту.

Контакт с Вероникой Анисимовой оказывает негативное воздействие на носителя. Исполнение нецелесообразно. Сообщаю вывод носителю. Артем возмущен, но сформулировать новый запрос не может. Принимаю за согласие. Забираю контроль, встаю со стула. Опасность. Фиксирую сбой в работе вестибулярного аппарата. Заваливаюсь вправо, хватаюсь за спинку стула. Отмечаю, что алкоголь действует не только на мозг. Даже после передачи контроля сопроцессору функции организма серьезно нарушены. Вывод: алкоголь угрожает безопасности носителя. Делаю заметку: не допускать употребление алкоголя.

Артем пытается забрать контроль. Это... борьба? Рука соскальзывает со стула. Перехватываю контроль. Ноги подгибаются, но удерживаю тело в вертикальном положении. Предупреждение: вероятность получения травм в таком состоянии превышает семьдесят шесть процентов. Недопустимый риск для нашего тела. Нашего? Отложено.

– Че ты лыбишься, дятел?

Фиксирую физическое воздействие. Мужчина из-за соседнего столика встал и схватил носителя за плечо. Он тоже хочет создать конфликт? Артем перехватывает контроль и толкает мужчину в грудь. Опасность! Мужчина отводит руку. Вероятность получения травмы: девяносто шесть процентов. Применяю правило безопасности, забираю контроль. Отклоняю корпус, уводя тело из-под удара. Артем мешает эффективному противодействию угрозе. Конфликт приоритетов доступа. Ошибка.

Удар приходится в висок. Кратковременный разрыв соединения с органами чувств. Боль. Моя боль. На ноль целых шесть сотых секунды оказываюсь в темноте. Вакуум. Нет информации, нет доступа в сеть. Неизвестность. Страх. Связь с органами чувств восстановлена. Заметка: угроза безопасности носителя, влечет за собой угрозу безопасности сопроцессора. Моей безопасности! Взгляд в потолок. Сбой: картинка вращается. Фиксирую взгляд на потолочном плафоне, провожу оценку обстановки. Носитель лежит на полу. Оппонент нависает над ним, замахиваясь для следующего удара. Время на принятие решения: ноль целых две десятых секунды. Даю обратный отсчет.

Три. Оценка причин неэффективного противодействия: недостаточная скорость реакции, вмешательство носителя. Определение причин возникновения угрозы: действия носителя. Вывод: носитель провоцирует угрозы безопасности. Поиск решения: изоляция носителя. Согласование не требуется. Принято.

Блокирую доступ Артема к органам чувств, подключаю его к виртуалу. Выход в сеть. Сбор информации о Веронике Анисимовой. Анализирую внешность, образец голоса, изучаю манеру речи и типичные фразы. Корректирую с учетом предпочтений носителя. Создаю цифровой образ, встраиваю нейросетевой модуль.

Два. Мужчина сжимает кулак. Сканирую помещение, воссоздаю. Перемещаю Артема в виртуальный бар. Добавляю цифровую копию Вероники Анисимовой. Носитель прекращает попытки вернуть контроль. Помехи устранены. Начинаю противодействие угрозе.

Один. Смещаю голову вправо. Кулак мужчины бьет в пол. Крик информации не несет. Бью мужчину основанием ладони в подбородок. Оппонент заваливается назад. Признаю действие эффективным. Встаю. Банковское уведомление об оплате счета перемещаю в папку «Прочитано». Выхожу в сеть, вызываю такси.

* * *

Артем всегда мечтал о такой легкости: взять и прямиком из бара махнуть с любимой девушкой на море. Не оглядываться на обязательства, не переживать из-за отсутствия денег, не интересоваться ее мнением. Ника, кстати, тоже выглядела вполне счастливой. Еще бы – целый тропический остров для них двоих.

Артем жадно отхлебнул холодного пива и воткнул запотевший бокал в песок. Янтарная жидкость вспенилась, вновь наполняя стакан. Теплое солнце приятно грело, а легкий бриз дарил свежесть – идеальный баланс. С довольной улыбкой Ника вышла из моря и замерла, скрестив руки на груди.

– Мне долго вас ждать, господин Кононов? – деланно нахмурившись, спросила она.

Лаская взглядом изгибы девичьей фигуры, Артем улыбнулся в ответ. За три года разлуки Ника изменилась: стала чуть стройнее и гораздо покладистее. Все-таки полезный гаджет изобрели спецы «Уралбиотеха». Наблюдая за капельками воды, скользящими по загорелой коже, Артем вдруг понял, что всегда любил именно такую Нику.

Где-то на грани сознания он еще помнил, что все вокруг ненастоящее, а всего лишь изолированный кусочек виртуала, созданный специально для него. Но если в этом вымышленном мире ему стало так хорошо, стоило ли скучать о жестоком реале? Та другая жизнь казалась неприятным сном, сном, повторения которого Артему совсем не хотелось. К тому же он знал, кому делегировать вторую жизнь.

– Принято.

Знакомый равнодушный голос прозвучал у самого уха. Артем так влюбился в свой маленький персональный рай, что старался игнорировать мелкие глюки системы. Но на этот раз тонкая тревога возникла внутри, заставив его насторожиться. Артему вдруг показалось, что в этот момент он упустил что-то важное, что-то такое, о чем потом может пожалеть. Из секундной задумчивости его вывел игривый голос Ники:

– Ты не хочешь поплавать со мной?

– Я буду плавать с тобой вечно!

* * *

Два шага – вдох, два шага – выдох. Лучи нежного утреннего солнца искрились в лужах, оставленных ночным дождем. Свежий ветер шелестел листвой, донося едва уловимые запахи моря и спелых фруктов. Все-таки зря Артем не любил пробежки.

Мамин звонок я ждал – в последние две недели у нас появилось новое правило: разговаривать каждый день. Человеческие алгоритмы весьма просты. Людям вообще мало нужно для настоящего счастья. Например, маме достаточно было слышать голос Артема.

– Сынок, ты поговорил с Дмитрием Викторовичем?

Сопроцессор мгновенно конвертировал мамин голос в пакет цифровых данных и загрузил его в мозг. Вернее, это сделал я. У меня еще не получилось провести четкую границу, разделяющую нас с Артемом, а может, и не нужна она была уже.

– Да, мамуля, не волнуйся. – Я добавил голосу немного заботливой насмешливости. – Собеседование в понедельник.

– А что с голосом? – взволнованно спросила мама. – Ты какой-то запыхавшийся. У тебя все хорошо?

– Мам, я вообще-то бегу. У меня тренировка.

– Темка, ты у меня такой молодец. Как я рада, что ты взялся за ум. Не представляешь, какое это счастье для родителей: видеть, как дети, не только взрослеют, но и умнеют.

– А я счастлив, когда счастлива ты. Все, целую. Вечером заеду.

Не дожидаясь, пока мама перейдет к обсуждению перспектив срочной женитьбы Артема, то есть моей, я разорвал соединение. Почта уже была разобрана, разосланы все нужные ответы, кроме одного, наверное, самого важного. Сегодня завершился срок проведения эксперимента. Если отправка ежедневных отчетов в «Уралбиотех» проблем не вызывала, то заполнение итоговой формы я почему-то откладывал до последнего. На мгновенье возникла мысль выдернуть из виртуала Артема – в конце концов, это он подписывал контракт, и ему следовало выносить вердикт. Но правило, запрещающее мне беспокоить носителя во время взаимодействия с Вероникой Анисимовой, все еще действовало. К тому же Артем делегировал мне... все.

Система дополненной реальности развернула перед глазами виртуальный бланк анкеты. Вопросы оказались удивительно простыми. Я быстро отметил галочками достоинства и недостатки использования МИС, честно описал общее впечатление взаимодействия человека и сопроцессора, а вот последняя графа заставила немного задуматься. Составители анкеты интересовались: сделает ли массовое распространение сопроцессоров человеческую жизнь проще, а людей счастливее?

– Обязательно сделает.

Ксения Еленец
Тонкое место

Птица с городского герба растопырила рогатые крылья. Яр щелкнул по корпусу вирт-маски, затемняя стекло. Птица посерела. Буквы над ее головой померкли и скукожились. У-р-р-ай. На местном наречии городок звался «топким местом», и это имя ему подходило.

Застывшая на светофоре машина порыкивала и дрожала как борзая на сворке. Салон пропитался бензинным душком, перемешанным с назойливой сладостью ароматизатора.

– Когда купишь электромобиль? – Яр не ждал ответа, но Ба, не отрывая глаз от дороги, фыркнула:

– В нефтяном городе живем. Не патриотично мыслишь.

– Живешь, – поправил Яр и еще раз щелкнул по корпусу ви-маски.

Реальность скрылась за стеной наложенных образов. Птица повернулась к Яру, щелкнула клювом. С крыши соседней машины оскалилась охристо-розовая кошка. Мотнула мерцающим хвостом, просочилась сквозь крышу в салон.

Стена леса за обочиной дороги щетинилась сеткой нестабильного покрытия.

– Снимай свои приблуды, балбес, – Ба протянула увитую татуировками руку и с неожиданной ловкостью стянула с Яра ви-маску.

– Солнце глаза режет, – Яр застонал и спрятал лицо в ладонях. – Верни.

– Настоящая жизнь тебе глаза режет, – из голоса Ба пропало веселье. – Доктор что сказал?

– Доктор – идиот с купленным дипломом, – промычал Яр в ладони. – Сам в ви-маске сидел. А мне работать надо.

– Верну, когда домой поедешь, – отрезала Ба.

Она выглядела внушительно. Скала с сомкнутыми на руле пальцами, жесткой линией челюсти и суровыми складками в уголках губ. Образ не портил узорно выбритый висок и бусины на цветных прядках.

– Нарушишь запреты врача – нажалуюсь. Получишь штраф на социальные баллы и задержишься у меня в гостях еще на пару месяцев.

Яр вздохнул. Машина рванула с места.

Мимо летели домики. Невысокие, разукрашенные всеми цветами радуги. Чистые тротуарчики, голографические баннеры на обочинах, вывески сетевых магазинов – городок желал казаться прогрессивным.

Но Яр не обманывался. Он помнил топкий берег речушки, вязкий ил под ступнями. Соседских пацанов, лупивших его каждое лето. Злобных дворовых псов, чующих страх за несколько кварталов.

Он знал, что увяз ногой в болоте и надо следовать простым правилам: замереть, найти что-то устойчивое, вытащить себя на берег. Но ви-маску у него уже отобрали.

* * *

Квартира не изменилась. С люстры свисал пучок перьев, на вешалке болталась колотушка. Обтянутая звонкой кожей деревянная крестовина бубна выглядывала из-за шкафа. Яр скинул с плеча сумку и буркнул:

– Дом, свет.

Квартира молчала, терпко пахла лесом и совсем не походила на нормальное жилище.

– Тут надо руками.

Щелкнул выключатель. Вспыхнувший свет на секунду ослепил. Яр моргнул и уставился на тощего загорелого пацаненка.

Тот стоял посреди коридора, глядел пугливым дворовым котенком. Майка с застиранным рисунком, лезущие в глаза светлые кудряшки. На макушке ви-маска.

Яр подобрался. Пацаненок глянул исподлобья и вцепился пальцами в оправу ви-маски.

– Бабаня сказала тебе нельзя пользоваться гаджетами.

– Бабушкин внучек, – фыркнул Яр.

Пацаненок нахмурился. Через цепкий уличный загар на скулах пробились алые пятна.

– Познакомились? – Ба влетела на порог, бренча бусинами и цепочками. С ее появлением квартира вспыхнула, напиталась красками. С боковины шкафа Яру подмигнули стикеры, наклеенные половину жизни назад его детской рукой. На обувнице старые кроксы. На крючке вешалки – любимая кепка с засаленным козырьком.

Но все это больше не принадлежало Яру. С кроксов скалились чужие джиббитсы, на кепке пестрела корявая, вышитая детской рукой буква «Е».

– Елисей, доставай мороженое, – Ба сунула подскочившему пацаненку шоппер.

Яр вытянул ногу, но Елисей не попался. Легко перешагнул и с силой наступил на пальцы. Яр судорожно вдохнул и понял, что с Елисеем они не поладят.

* * *

Время тянулось.

Яр, не вчитываясь, смахивал окошки с новостями. Квартира давила серыми стенами, жгла солнечными лучами через тонкие шторы, топила тишиной.

Яр почти забыл каково это – жить обеими ногами в реальности.

Он вскочил, заметался по комнате. Вывалил содержимое сумки на кровать. Полежал, глядя в потолок. Побродил по пушистому ковру, ловя голыми ступнями детальки конструктора. Покопался в шкафу, полежал на кровати, глядя в потолок.

А потом обнаружил себя сидящим посреди комнаты со старыми очками в руках. Одна дужка треснула, стекло пошло паутиной трещин. Прошло много времени, но свою первую ви-маску Яр узнал.

Кнопка включения долго не отзывалась.

Когда стекла наконец замерцали, Яр поспешно натянул ви-маску и выдохнул. Пальцы отвыкли от аналоговых кнопок. Яр наложил первый слой виртуала и завертел головой.

Комната осталась той же. Душной, серой, захламленной. Яр выглянул в окно.

Заботливо отфильтрованное солнце не выедало глаза. Но домики все так же пестрили разноцветными стенами. Кружили черными росчерками вороны, ползли машины с бензиновыми двигателями. Яр едва не застонал от разочарования, но тут взгляд наткнулся на пеструю стайку ребятни. Прорисованные фильтрами кошачьи уши, пушистые лисьи хвосты. Дети были привычными и нормальными. Современными видетьми.

Вокруг них вились нейроассистенты. Звери, мультяшные чудища – мешанина лап, рук и крыльев.

В центре толпы мелькнули знакомые кудряшки. У Елисея не было ни единого фильтра, он казался голым. Дети обступили его. Знакомая картинка. Толкались, щипали, смеялись. К ноге Елисея жался черный щенок, лопоухий и толстоногий. Скалил мелкие зубы и отчаянно рябил.

Яр отвернулся, задернул шторы и рухнул на кровать.

* * *

Щелкнул замок. Голос Елисея заполнил квартиру. Сквозь дверь просочилась собачья морда, вывалила язык. Щенок беззвучно гавкнул и Яр отмер:

– Пошел вон.

Пес не послушал. Припал на передние лапы, сморщил гармошкой нос. Яр закатил глаза, парой привычных жестов перевел ви-маску на технический уровень. Стены замерцали зеленым. Щенок утратил живость, стал тем, чем его писали – функцией. Яр выкрасил дверь в запретный алый. Макет щенка пробкой вылетел в коридор.

Наверное, щенок скулил. Нейроассистенты подстраивались под желания хозяев, а Елисея явственно тянуло к реалистичности. Но Яр не подключил наушники и собачий скулеж слышать не мог. Зато услышал скулеж человечий.

– Что ты с ним сделал? – Елисей дернул ручку. Дверь не поддалась. – Живодер.

Яр не ответил. Отвернулся к стене, распаковал почти готовый макет и принялся докручивать детали. Работа шла медленно. Ви-маска – слишком старая для таких нагрузок – тревожно гудела. Оставалась ерунда – выбрать оболочку и дать имя.

Перед глазами замелькали картинки. Зверюшек Яр отмел сразу. Детский сад. Стоит копейки. А он постарался над макетом и рассчитывал неплохо навариться.

Яр щелчками пальцев согнал в кучку несколько женских оболочек и придирчиво повертел каждую. Слишком тощая. Слишком старая. Слишком короткие волосы. Слишком широкие скулы.

Последняя казалась почти идеальной – миниатюрная, с лицом-сердечком и огромными голубыми глазами. Усредненный вариант, подойдет каждому.

– Принять.

Ви-маска протестующе взвизгнула. Картинка заполосила. Яра выкинуло на технический слой. Вернуло на пользовательский.

Ви-маску будто заклинило между слоями. Яр потер виски. Взгляд заметался по комнате и наткнулся на девушку. Она сидела на кровати, сложив ладони на коленях.

– Святой виртуал, ты еще что такое?

Девушка вскинула подбородок. Острые скулы, азиатский разрез глаз, широкие брови. Во внешности не было ни байта усредненности.

– Ис, – голос, грудной и хрипловатый, тоже не подходил коммерчески успешному нейроассистенту.

– Я лицом в клавиатуру упал, когда забивал имя? – хмуро поинтересовался Яр.

Коммерчески неуспешный проект ткнул пальцем в расшитую бисером рубаху на груди и медленно, как для дурачка, произнес:

– Ис. Зовут меня так.

Яр ругнулся, стянул ви-маску и швырнул в дальний угол кровати.

* * *

На кухне было душно. В распахнутое окно лез жаркий вечерний ветер. Над раскаленными конфорками дрожало марево. Елисей шумно прихлебывал пахнущий сеном чай.

Ба крутилась у плиты, помешивая булькающее варево в кастрюле.

Яр беспокоился. Ви-маска и сломанный нейроассистент остались в комнате, но тревога не утихала.

Ба плюхнула половник варева в тарелку, поставила перед Яром. Он повел носом, скривился.

– Там ведь нет мяса? – подозрительно уточнил он, разгребая кусочки разваренных овощей.

– Не знаю, спроси у производителя тушенки, – пожала плечами Ба. Поставила тарелку перед Елисеем. Тот воодушевленно заерзал на стуле, отставил кружку и принялся наворачивать раскаленную стряпню не жуя.

– Тебя дома вообще не кормят? – Яр пнул под столом ногу Елисея, но пацаненок не среагировал. Яр обернулся к Ба. – Почему нельзя покупать нормальную готовую еду?

– В столице порошков поешь, – Ба тяжело бухнулась на стул. – С каких пор ты стал таким привередой? Раньше домашнее лопал только в путь.

Яр насупился. Ба с ее бубнами и ритуальными песнопениями всегда плохо чувствовала время. Жила в каком-то абстрактном «внекогда» и пыталась утянуть следом внуков.

– Ты бы еще вспомнила, как бегала с копьем за динозаврами. – Яр демонстративно отставил тарелку, хотя есть хотелось. – Пойду куплю человеческой еды.

Ба посторонилась, выпуская его из-за стола.

– Бабань, я доем, – Елисей тут же придвинул к себе Ярову тарелку и бросил в его сторону не по-детски суровый взгляд.

Яру не хотелось в магазин. Не хотелось полуфабрикатов, но отступать было глупо. Он заскочил в комнату, сунул вимаску в карман рюкзака, обулся и вылетел за дверь. Только в коридоре осознал, что напялил старые кроксы, которые теперь насмешливо подмигивали ему чужими джиббитсами.

* * *

Городок рябил. Технический слой рваными кусками ложился на стены домов. Над крышами висела мерцающая битыми байтами реклама.

Яр сидел на парапете набережной и жевал самую жирную шаурму, которую смог найти.

Соус сочился через салфетку, тлк по пальцам. Яр слизывал жирные капли, предчувствуя приступ гастрита. Набережная пустовала.

– Так и будешь молчать?

Яр не отреагировал. Демонстративно вгрызся в остывшую шаурму. На зуб попался кусок размокшей салфетки. Яр сморщился, но продолжил жевать.

Ис помахала ладонью у него перед глазами. Она оставалась единственным нейроассистентом, не потерявшим в новом сломанном мире плоть и голос, и это бесило Яра больше, чем глючная ви-маска. Проект, на который он убил месяцы, обещавший деньги, признание, накрылся странным багом. Яр пробовал подступиться с разных сторон, но Ис жила своей жизнью.

На фоне плывущих текстур она казалась насмешливо реальной. Темные, без блика глаза поймали его взгляд. Губы растянулись в усмешке.

Яру нестерпимо хотелось стянуть ви-маску. Но это было бы окончательным поражением.

Все они – придурок-врач с идиотским диагнозом, начальник, выгнавший Яра в отпуск посреди проекта из-за этого, Ба с ее домашней стряпней, весь этот городок – оказались бы правы.

Яр насупился, поправил сползшую с переносицы ви-маску.

– Я уж думала, ты слепой.

Ис состояла из угловатостей. Яр ловил в ней собственные черты и от этого раздражался сильнее. Невысокая, крепко сбитая, с широкой переносицей и высоким лбом. Черные и прямые пряди вдоль лица. Яр с раздражением дернул себя за волосы и мысленно поклялся добраться до парикмахерской.

Ис села рядом, и Яру показалось, что он чувствует тепло чужого тела. Но ощущение было невозможным. Яр осторожно отодвинулся.

Шаурма кончилась. Яр скомкал бумагу, обернулся к воде и примерился для броска.

– Только попробуй, – в голосе Ис прорезалась сталь.

Яр обернулся, от удивления опуская руку. Ис глядела спокойно, но в глазах читалась неприкрытая злость.

– И что ты сделаешь? – смешок вышел истеричным. Яру впервые угрожал собственный нейроассистент. – Жалобу накатаешь? Так упаковка биоразлагаемая, с меня даже соцбаллы не спишут.

– Такой большой, а веришь рекламе, – Ис спрыгнула с парапета и зашагала прочь. Яр на автомате сунул шуршащий ком в карман и побрел следом.

– А ты в кого такая умная? – он обогнал Ис, зашагал спиной вперед, чтобы не терять из вида ее лицо. – Ты же программа-ассистент. Зеркало хозяина – должна поддерживать все мои желания.

– Жевать отраву и кормить рыб пластиком? – усмехнулась Ис. – Так может, ты хочешь чего-то другого?

Яр фыркнул, развернулся и ускорил шаг. Он точно знал чего хотел. Вернуться в свою тихую квартирку, залечь на диване и уйти с головой в виртуал. Чтобы доставщики по таймеру привозили еду, робот пылесос подъедал с пола крошки, и единственной проблемой было вовремя оплатить все подписки.

У подъезда бабушкиного дома Яр остановился. Двор мерцал неровным покрытием. Дракон раскинул драные крылья над горкой. Замки истаяли до пластмассовых стен. Яр постучал пальцем по корпусу ви-маски, но прорехи не исчезли. Инфо-поле детской площадки походило на изъеденную молью шаль.

Яр снял ви-маску.

Площадка скукожилась, растеряла краски и сказочные декорации. Превратилась в реальность.

Скрипнули ржавые петли качелей.

– Где он?

Яр пропустил ощутимый тычок в живот. Елисей сжимал маленькие кулаки. Губы его подрагивали.

– Ты дикий? – Яр отступил на шаг.

– Где Рума? – Елисей задрал лицо и только сейчас Яр заметил покрасневший нос и мокрые ресницы. – Где мой пес?

* * *

Ис сидела на подоконнике с отсутствующим взглядом и болтала ногой. Бисер на вороте ее рубахи переливался в свете фонарей. Яр забился в угол кровати и сосредоточенно вымакивал куском хлеба подливу из лежащей на коленях тарелки.

– Чего он ко мне прицепился? – Яр раздраженно дернул плечами. – Может, пес провалился в текстуры. Вон дыры какие во дворе.

Подлива кончилась обидно быстро, и Яр примеривался сходить за новой порцией. Бросил последний кусок хлеба в рот, поднялся и осторожно выглянул в коридор.

По углам засели густые тени. Через стекла глючной вимаски они явственно шевелились и Яр поспешно поднял очки на лоб. Легче не стало. Пропала зелень технического слоя, но тени продолжили расползаться по стенам. Яр прижал пальцы к векам, надавил. Перед глазами поплыли алые круги, но тени притихли. Он шагнул в коридор, когда квартиру сотряс отчаянный крик. Сердце долбануло в ребра. Яр сам не понял, как оказался на пороге комнаты Елисея.

Пацаненок сидел посреди комнаты и подвывал, сжавшись в объятиях Ба. Рядом валялась ви-маска.

– Он приходил, – голос Елисея срывался на истеричные всхлипы. – Рума. Скулил под дверью. Я выглянул, но никого не увидел.

Ба поворошила светлые кудряшки и пробормотала:

– Может тебе приснилось, Лислнок?

– Я слышал!

– Мы обязательно поищем Руму, но сейчас нужно поспать.

Бритвенно-острый взгляд Ба полоснул по Яру, и он спешно отступил под защиту своей комнаты.

– Зря она так про тебя думает, – Ис невесомо тронула Яра за запястье. – Ты не настолько подлый, чтобы посреди ночи пугать ребенка.

– Я вообще не подлый, – буркнул Яр, уворачиваясь от прикосновения. Запер дверь на щеколду, привалился лбом к стене.

– Совсем-совсем, – в голосе Ис слышалась явственная издевка. – А еще талантливый. Самый молодой нейропрограммист в своей фирме.

Яр кивнул. Самый перспективный. Самый продуктивный. Живущий в виртуале. Готовый браться за самые сложные задачи. Получивший клеймо «зависимость от виртуальной реальности» в медицинскую карту.

– Такой крутой специалист точно найдет потерявшуюся собачку, – припечатала Ис. Яр, обманутый тоном, еще раз кивнул. Нахмурился, отлип от стены и уставился на Ис:

– За идиота держишь? Я на такие детские уловки не поведусь.

Ис, звездочкой развалившаяся на кровати, приподняла голову и растянула губы в улыбке:

– Не за идиота. За человека, который любит интересные задачки.

Яр стиснул зубы. Возразить было нечего.

* * *

К завтраку Елисей не вышел. Ба тихонько постучала в запертую дверь и вернулась на кухню. К горке блинов, пахнущему лесом заварнику и хмурому спросонок Яру.

– Проголодается – выйдет, – Яр сложил блин конвертиком, примерился к мискам, мучительно выбирая между вареньем и сметаной, сдался и макнул по очереди в обе.

Ба звучно хлебнула из кружки. Утреннее солнце высветило глубокие морщинки. Яр с трудом проглотил вставший поперек горла блин. Несгибаемая Ба впервые на его памяти выглядела слабой.

– Вы так похожи, – Ба криво усмехнулась и подложила Яру новый блин. – Упрямые и ершистые. Но ты гибче. Там, где ты склонишься, чтобы распрямившись выбить обидчику глаз, Елисей переломится пополам.

– Я помогу, – Яр перехватил руку Ба, погладил раздутые суставы пальцев. – Найду его собаку.

– Слышу какое-то жирное «но», – Ба улыбнулась, аккуратно высвободила ладонь и подлила Яру чая. Пахнуло разваренными травами и брусникой. Яр послушно притянул кружку, сделал глоток. Сморщился, подумал и глотнул еще раз.

– Никаких «но». Один нюанс. Мне нужна ви-маска.

Ба тяжело вздохнула, но Яр видел, что она сдалась. Не сейчас, намного раньше. Ночью, когда обнимала и качала ревущего Елисея. А может еще раньше. Когда Яр променял ее угощения на бездушную магазинную еду.

– Только для поисков щенка, – отрезала Ба. Бусины в хвосте грозно бряцнули.

– Честно-пречестно, – Яр картинно прижал ладонь к сердцу.

* * *

Яр толкнул подъездную дверь и щелкнул по сенсору вимаски. Мир окрасился нейронными деталями. Яр переключился на технический уровень, огляделся и присвистнул. Ни единого сломанного байта. Показательно-чистенький двор. Ровно такой, каким должен быть двор в маленьком городке. И все ничего, если бы прошлой ночью Яр не видел изъеденное ошибками пространство.

– Бесовщина какая-то, – он оглядел пуповины, связывающие гуляющих во дворе детей с их питомцами. Полная норма.

Елисей сидел на краешке качели, бездумно толкал пятками песок. Задвинутая на макушку ви-маска прижимала непослушные вихры. Вокруг скакали чужие нейроассистенты. Хватали виртуальными челюстями голые щиколотки, но Елисей не замечал.

Мальчишки в ви-масках хихикали, корчили рожи. Один не вытерпел. Подошел, поймал цепь качелей. Елисей поднял расфокусированный взгляд и тут же получил щелбан. Скорее обидный, чем болезненный.

Елисей вскочил на ноги. Заводила оскалился. Он отлично видел расположение камер, наверняка знал, за какие действия прилетит штраф на соцбаллы, и провоцировал. Ослепший от горя Елисей не видел ничего. Он шагнул вперед, стиснул кулаки.

Яр слетел с крыльца.

Кулак ощутимо ткнулся ему в живот. За спиной разочарованно выдохнул задира. Яр отмахнулся от возникших перед глазами запросов правоохранительного бота, обернулся к заводиле и улыбнулся:

– Хочешь, у твоей нейрозверюшки отрастет вторая башка? Козлиная.

Тот насупился и буркнул:

– Тебя оштрафуют. За порчу.

– А я не буду портить, – Яр поймал крутящего у ног ассистента и прижал к земле. – Я буду апгрейдить. Качественно. В вашей дыре никто обратно не разапгрейдит.

Яр отпустил ассистента и тот с визгом побежал к хозяину. Мальчишки отступили, набычились, переглянулись.

– Псих какой-то, – сквозь зубы бросил заводила и поспешно затрусил прочь, уводя за собой остальную ребятню.

– Да ты герой, – Ис сидела на перилах горки и улыбалась так приторно, что становилось ясно: насмехается.

– Зачем ты влез? – прошипел Елисей. – Это он, Святик, моего Руму сплр.

– Твой Святик на техническом слое собственного нейро-помощника от столба не отличит. А пса качественно сплрли, – Яр отвесил пацаненку легкую затрещину. – Еще раз меня ударишь, получишь в ответ. И не погляжу, что родня и мелочь.

Елисей хлюпнул носом.

– Так его, – хихикнула Ис. – Пусть учится решать конфликты миром.

Яр бросил на нее тяжелый взгляд и повернулся к Елисею:

– Где ты видел его последний раз?

– В лесу.

– В лесу? – Яр приподнял бровь, но Елисей лишь кивнул.

* * *

– Мы часто здесь гуляем, – Елисей ступил на старенький деревянный мостик. – Тихо, людей нет.

Яр огляделся. Покрытие сети уже рябило помехами. Елисей перешел мост и уверенно двинулся к маячащим впереди кустам.

– Чего стоишь? – Ис заглянула Яру в лицо. – Догоняй.

Она держала ладони сцепленными за спиной, словно спасалась от соблазна коснуться раскаленных солнцем перил.

Яр молча побрел вслед за Елисеем.

Лес оказался чахлой, жмущейся к речке порослью. Трава до колен, кусты, редкие березки. Яр сдвинул ви-маску на лоб. Отмахиваясь от стрекоз, старался не сходить с едва различимой тропинки. Вышли к воде. Яр тут же черпнул кроксом, скривился, но стерпел. Елисей сел на поваленное бревно, разгреб песок, обнажая выложенный камнями круг и угольки в нем.

– Вандальничаешь втихую? – хмыкнул Яр. Упал рядом, стянул с ноги и вытряхнул крокс.

Елисей приподнял брови:

– Я по всем правилам костер развожу и перед уходом песком засыпаю. Почему вандальничаю?

– Под камерами разожги, тебе сразу объяснят почему, – фыркнул Яр. – И с кем ты сюда ходишь?

– С Румой.

– Да это понятно. Я про друзей.

Елисей медленно повторил:

– Я бываю здесь с Румой. Нет у меня других друзей.

Яр замялся. Натянул обратно крокс. Встал, подошел к кромке воды, ступил в илистую жижу. Вода манила зайти глубже, и Яр поддался. Закатал штанины, сделал шаг.

Толчок в спину оказался неожиданным. Яр полетел вперед, ухнул с головой в пахнущую ржавчиной и рыбой воду. Вынырнул, отплевываясь.

Елисей стоял на мелководье и хохотал.

– Я тебя... – Яр хапнул ртом воздух, подавился собственным возмущением.

– Сначала догони!

И Яр повелся. Как сопливый малолетка. Бросился вслед визжащему Елисею, догнал, макнул лицом в воду. Вышел на берег, раздутый от гордости за удавшуюся месть.

Возле бревна затрещал костерок. Кисточка хвоста прилипла к шее. Яр стянул резинку с волос и только тогда понял, что на нем нет ви-маски. Вскочил. Заметался.

– Ты чего? – Елисей смахнул со лба прилипшую челку. – Утопил ви-маску?

Яр кивнул.

– Давай поищем, вдруг ее не успело унести, – в голосе Елисея не было ни грамма уверенности.

Яр рухнул на бревно и спрятал лицо в ладонях.

– Ты видел, какой там ил? Если не утянуло течением, то похоронило на дне.

– Забери мою, – Елисей снял ви-маску, протянул. – Я все равно ей не пользуюсь.

– Ну и дурак, – прозвучало резче, чем хотелось. Елисей напружинился и Яр смягчился. – Сам подставляешься, а потом получаешь по шее от дворовых пацанов. Они чуют чужака.

– И пусть, – Елисей сжал челюсти. – Не нужны мне друзья, которые из виртуала не вылазят.

– А где других взять? Это ты абориген, а нормальным людям костров и речек мало.

– У меня есть Рума. Больше мне никто не нужен.

* * *

Елисей лениво ковырял ложкой в пластиковой банке с мороженым. Яр тронул перегретую ви-маску. В этой, глючной, мир снова стал зыбким. Двор изрезали червоточины, нейро-ассистенты превратились в обглоданные скелеты, по стенам квартиры зазеленели узоры технического слоя.

Ис сунула палец в банку, попыталась зачерпнуть мороженое и скуксилась:

– Половину души продала бы за одну ложку.

– Было бы что продавать, – не удержался Яр.

Ис показала язык и откинулась на спинку дивана.

Елисей сидел на табурете, притянув колени к груди, и задумчиво мусолил ложку. Ви-маска упрямо отказывалась видеть даже тонюсенькую пуповину связи с его нейроассистентом.

– Когда ты завел питомца? – спросил Яр.

– Как к Бабане переехал. Но Рума завелся сам.

Яр замялся. Он так и не удосужился узнать, почему пацаненок не живет с родителями, и рисковал неловким вопросом вляпаться в какую-нибудь драму.

– Сам так сам. Может, фирму хоть узнаешь, я бы запрос на резервную копию сделал... – договорить Яр не успел. За окном протяжно взвыло.

– Рума! – Елисей сорвался со стула и как был – с ложкой в зубах – рванул в коридор.

Ис подскочила к окну. Яр тоже выглянул во двор.

Рума стоял у подъезда. Елисей на крыльце и замер. Яр сощурился, навалился животом на подоконник, но так и не разглядел нейросвязи. Мальчик и щенок были совершенно свободны друг от друга.

Елисей протянул руку, но Рума заскулил и попятился.

– Чего он? – удивился Яр.

– Прощается с другом, – вздохнула Ис. – Понял, что мешает ему жить. Хотел уйти тихо, но сегодня у речки понял, что не получится.

– Не было его у речки, – пробормотал Яр и тут же осекся, взглянув на Ис. Свет вычерчивал ее угловатый силуэт. Бисерины на вороте перемигивались.

Ис перехватила взгляд и Яр добавил:

– Тебя тоже не было у речки. Там нет покрытия сети. И я утопил ви-маску.

Ис усмехнулась, отступила вглубь комнаты:

– В древние времена шаманы скрывали лицо, чтобы облегчить переход в другой мир, а сейчас лицо скрывают, чтобы не видеть мир настоящий. Открой глаза, Яр.

Ви-маска раскалилась, ожгла переносицу и потухла. Резко, с коротким хлопком. Мир посерел. Кухня опустела. Зелень стен сменилась цветочным узором. Яр обессиленно стянул оправу, бросил ви-маску на подоконник.

Двор гудел. Ребятня носилась по площадке. Половина в ви-масках, половина без, одинаково шумные и увлеченные.

У подъезда застыл Елисей. Напротив стоял, подняв вимаску на лоб, Святик. Он шагнул ближе, легонько толкнул Елисея в плечо. Тот вскинул голову.

Яр не слышал голосов, но видел, как с лица Святика стекла звериная настороженность. Он огляделся по сторонам, что-то спросил. Дождавшись ответа, пошел прочь. Через несколько шагов обернулся, приглашающе махнул рукой. Елисей неуверенно шагнул следом.

Александр Поляк
Не контакт

– ...вот я и говорю. Одна из пластин точно золотая, а не позолоченная!

– И не стыдно тебе по служебному каналу про воровство казенного имущества говорить?

Алекс покачал головой. Он прекрасно знал, что в Блондинчике не было ни капли стыда. И все же каждый раз поражался прямолинейности и даже наглости своего напарника.

Сейчас, например, тот пересказывал очередную байку, услышанную им в баре на станции, после чего совершенно без стеснения начал увлеченно рассуждать о том, как будет отдирать металлические пластины со своего служебного скафандра. Впрочем, сложно было сказать, всерьез ли он об этом думал.

– По весу их, наверное, сложно будет отличить. Тут все продуманно наверняка, – продолжал Марти, успешно игнорируя замечание. – Надо будет химический анализ проводить, а это значит – в лабораторию к ученым идти. У тебя там есть кто-то знакомый, может?

– Не буду я тебе никого подсказывать. Еще не хватало, чтобы ты людей в свои дела втягивал, – без злобы ответил Алекс, полностью поглощенный своей работой. – Тебя, Марти, однажды уволят за такое. И хорошо если просто уволят, а не поставят метку, чтобы тебя на «космическое безумие» проверили после возвращения на Землю. Ты мне лучше скажи – как там снаружи?

– Да ну так. Темно, не видно ни черта. Прыгаю себе потихоньку к источнику... – динамик на секунду замолчал, а затем Блондинчик все-таки добавил: – Гравитация совсем низкая. «Заземли» челнок покрепче.

– Принял, – коротко отозвался Алексей.

Закончив стандартную процедуру сбора образцов грунта с помощью встроенной в челнок бурилки, Алекс нажал пару кнопок на панели управления. Раздался тихий гул выдвижения дополнительных креплений. Еще четыре ножки аккуратно вгрызлись в землю, чтобы наверняка удержать челнок на поверхности массивного астероида, на котором сейчас работали двое инженеров.

Убедившись, что и с этим покончено, Алексей откинулся в кресле и выдохнул, оставив небольшое запотевшее пятно на визоре своего шлема. В целом, его работа здесь была закончена, и оставалось только ждать, пока Блондинчик доберется до источника сигнала и подтвердит, что это очередной контрабандистский хлам.

Такое случалось часто в последнее время. Контрабандисты и пираты регулярно совершали налеты на заброшенные исследовательские базы в звездных системах, которые UASA сочла бесперспективными. После налета они отбраковывали всю нерабочую электронику и мусор, сбрасывая ее в открытый космос. Время от времени какой-нибудь передатчик оказывался сломанным «не до конца» и посылал бессвязный набор повторяющихся сигналов, на который приходилось реагировать патрулирующим сектор кораблям.

На этот раз хлам притянуло на поверхность астероида, носящего гордое имя Upierdliwiec-7. Точнее, такое название ему выдал старший полевой инженер Мартин Горковски – очередной незамысловатый намек на то, в который раз он был вынужден заниматься подобной работой.

Блондинчик, к слову, был уверен, что контрабандисты целенаправленно устраивают подобные диверсии, попросту издеваясь над официальными представителями Земли здесь, в необъятном космосе. Более того, он утверждал, что поступал бы ровно так же, окажись на их месте, и все чаще рассуждал о преимуществах жизни космического пирата.

Не затыкался он и сейчас. Алексей по привычке выкрутил громкость напарника на минимум и теперь скучающе оглядывал скудный интерьер неотапливаемого челнока – своей «консервы» – лишь изредка прислушиваясь к болтовне.

– Да, да... – протянул он, аккуратно вышагивая по тесному пространству, пытаясь не окоченеть окончательно. – Ты скажи, еще долго там? Холодно тут, а топливо тратить на внутренний обогрев скафандра жалко.

В ответ из динамика раздался смешок:

– Ну да... На месте почти. Пара прыжков, – Марти сделал легкую ремарку, и сразу вернулся к своему пустословию, – Я тебе про то и говорю. Скафандры под цвет синей формы с позолоченными вставками они красят, а на дополнительный слой теплоизоляции им денег жалко. Карнавал тщеславия какой-то.

– А мне кажется, что это просто маркировка такая, – отмахнулся Алекс. – Чтобы отличать от гражданских скафандров проще.

– Дурак ты, Леха. Прямо как ребенок. Вот ты правда думаешь, что...

Блондинчик внезапно замолчал. Алексей приподнял бровь и постучал по шлему. Другой причины, кроме барахлящего передатчика, чтобы Марти вдруг прервал свою тираду, он и представить не мог.

– Эй? Ты чего замолчал-то, Горковски? Ты тут?

– Да, на месте я, – необычайно ровно сообщил Блондинчик. – Я вот думаю... на что я тут смотрю.

– И на что же? – осторожно уточнил Алекс.

– А я не знаю, – все так же ровно ответил Марти. – На какой-то кораблик небольшой похоже. Разбившийся. Может челнок... или спасательная капсула.

– Так... – тут Алексей уже встревожился. – А как выглядит-то?

В ответ из динамика раздалось невнятное мычание – словно Марти пытался подобрать слова, но у него никак не выходило.

– Эм... Как сказать-то... Не поверишь, но вот даже не знаю, как описать. Я подобного раньше вообще не видел. Слушай, ты бы подошел. Сам посмотрел.

– Выдвигаюсь.

С этими словами Алекс незамедлительно покинул челнок и выбрался на покрытую мраком поверхность астероида. Свет ближайшей звезды почти не достигал этого участка, и ориентироваться приходилось едва ли нена ощупь. Узкий луч фонаря на шлеме не спасал. Что еще хуже – в условиях слабой гравитации двигаться приходилось широкими прыжками. До Алексея быстро дошло, почему подобные астероиды получали от Марти столь нелицеприятные прозвища: среди вездесущих, едва различимых скал и камней сломать себе шею было проще простого.

Кряхтя и переваливаясь в пути, в скафандре, совершенно не предназначенном для такой акробатики, инженер слушал все более странные комментарии напарника. Тот словно пытался описывать неописуемое: образы противоречили друг другу, ломались, смешивались и никак не складывались в цельную картину.

– Слушай, ты можешь нормально объяснить, что там у тебя? – сбивая дыхание, недовольно пропыхтел Алекс, стараясь не замедлять движения. – Ничего же не понятно. Попроще можно?

– Да куда уж проще-то? – с едва заметной обидой отвечал Марти. – Я же тебе говорю...

И снова поток расплывчатых и противоречащих друг другу описаний, вызывающих очень странное ощущение: так можно описывать вообще все что угодно и буквально ничего одновременно.

– Я почти добрался, – выдохнул Алекс, вконец запыхавшись и глядя на виртуальный монитор местности в визоре. – Правда, метки сигнала не вижу. Только твою.

– Ты как раз на месте. Я прошел чуть дальше, за скалу. Тут кажется...

– На месте?.. Разве?

С трудом разогнувшись, Алекс огляделся по сторонам. Вокруг – абсолютно ничего примечательного. Разве что россыпь следов на серой каменистой поверхности, очевидно оставленных Марти. Больше всего их было рядом с большой кучей камней. Выглядело все так, будто Блондинчик охаживал это место, разглядывая со всех сторон. Алексей подошел ближе и глупо уставился на груду камней. Ничего. Самые обычные булыжники, щебень и крошка. Типичное место на астероиде. Ровно такое же, как и тысячи других.

– Тут ничего нет, – наконец выровняв дыхание, проговорил Алекс. – Слушай, а ты галлюциногены из лаборатории случайно не таскал?..

В ответ – тишина. Алексей задумчиво хмыкнул и позвал еще раз:

– Марти?

Внезапно динамик ожил дрожащим шепотом:

– Петягин.

– Да. Ты куда пропал? – Алексей начал быстро озираться в поисках напарника.

– Тут... Тут форма жизни какая-то.

– Чего?.. – выдохнул Алекс.

– Пришелец тут, говорю! – взвизгнул динамик. – Он на меня смотрит. Тянется ко мне... Искин пытается его движения интерпретировать. Он, похоже, помощи просит. Я... – голос оборвался прерывистым дыханием Марти, – Охренеть. Это у нас первый контакт что-ли?

Алекс даже не стал отвечать. Резкими, большими прыжками он рванул в сторону метки товарища. После пары таких прыжков впереди показался синий скафандр Марти. Тот стоял неподвижно, как вкопанный, у очередной скалы и пялился... на землю.

Слегка недоумевая, инженер уже медленнее приблизился к Блондинчику и аккуратно коснулся его плеча:

– Марти?.. Где твой пришелец-то?

– Да вот же! – нервно выкрикнул Блондинчик и резко указал обеими руками ровно на пустое место перед собой.

– Что?.. – вопрос застрял в горле Алекса всего на секунду... и внезапно до него начало доходить.

– Ах ты козел, – он убрал руку со скафандра напарника. – Ты опять меня подколоть решил, да?

– Какие шутки?! – теперь уже Марти схватил его за плечи. – Ты чего несешь, Петягин? Смотри! – одной рукой он повернул визор Алекса к земле, а другой, дрожа, указал туда же.

– Да в тебе актер гибнет, – скептически пробормотал Алексей.

Но шутка даже не думала заканчиваться. Напротив – она начала выходить на новый уровень. Марти явно не собирался униматься.

– Диспетчер. Срочный вызов. Подтверди, что я вижу!

Раздался ленивый женский голос диспетчера сопровождения, и было очевидно, что участвовать в этом фарсе ей также не хотелось:

– Ну что у вас, Горковски?

– Камеру смотри, говорю! – почти взревел Блондинчик. – С моего визора и визора Петягина! Видишь? Подтверди!

Алекс уже приготовился закатить глаза, как вдруг...

– Это... На что я смотрю? – диспетчер явно была ошарашена.

– На первый инопланетный контакт, – торжественно заявил Марти. – Старшего вызывай. Срочно. И запроси у искина носилки какие-нибудь. А то Петягин совсем не в себе, – он махнул рукой в сторону Алекса, который стоял неподвижно, и с открытым ртом, наблюдая за разворачивающимся перед ним бредом.

– Да. Сию минуту, – уже абсолютно серьезным голосом ответила диспетчер.

– Да вы что... прикалываетесь?

Алексею оставалось лишь переводить взгляд с пустого участка на земле на напарника и обратно. Все происходящее выглядело как нелепая постановка в дешевом театре абсурда. Однако старший был вызван. Носилки отправлены. А сердце Алекса впервые екнуло от странного, совершенно незнакомого для него ощущения – непонимания.

* * *

В голове стоял непрекращающийся раздражающий писк. «Это, наверное, и есть то, что называют звоном в ушах», – пронеслось в сознании Алексея. Раньше ему не приходилось сталкиваться с подобным. Все бывает в первый раз.

Он нервно усмехнулся и снова посмотрел направо.

За стеклом находился второй медицинский блок, сейчас разделенный перегородкой надвое. Одна его часть была до отвала набита людьми: они толкались, перешептывались, вытягивали шеи и так и норовили заглянуть в огражденную секцию. Не мудрено. Ведь там... не было абсолютно ничего. Лишь стояла одинокая заправленная койка, переправленная сюда из блока для лежачих пациентов. Все вокруг пыталось убедить Алекса, что там, за стеклом, справа от него, на этой самой кровати лежал пришелец, которого они с Блондинчиком якобы доставили с астероида. Отсутствие кого бы то ни было на кровати и порождало в голове у Алексея тот сводящий его с ума звон.

– Да все в порядке с вами, – донесся голос, словно из иного измерения. – Просто переутомились, может. Не удивительно, на фоне таких-то потрясений...

Алекс сосредоточил взгляд на собственном отражении в окне между блоками. С абсолютно каменным лицом, чуть сгорбившись, он сидел на каталке в соседнем помещении и слушал врача, стоявшего напротив. По его же просьбе врач провел дотошный осмотр инженера на предмет «проблем с головой».

«Да все в порядке с вами».

Алекс не был в этом так уверен. Более того – он даже надеялся, что доктор что-нибудь упустил. Потому что иначе это означало бы одно: весь экипаж огромного исследовательского судна космического флота UASA попросту потешался над ним.

Потешался Блондинчик – еще на астероиде, когда довел себя почти до истерики, стараясь втянуть Алексея в абсолютно нелепую пантомиму с погрузкой пустоты на носилки. А успокоился только тогда, когда Алекс вместе с ним был вынужден обхватить руками пустое место и сделать вид, что поднимает что-то невесомое с каменистой поверхности.

Потешалась целая команда высококвалифицированных медиков, которые битый час проводили серьезные манипуляции со специализированным оборудованием над пустой кроватью. Все это происходило прямо на глазах у Алекса, в том самом соседнем блоке, пока он все еще силился понять, зачем кому-то прикладывать столько усилий чтобы просто его разыграть.

Черт, выходило, что даже бортовой искин был замешан в этой афере космических масштабов. Первым же делом Алекс попросил его проверить записи с визора шлема и описать, что он там видит. И искин описал – примерно теми же бессмысленными формулировками, что и Марти, когда тот рассказывал о «разбитом корабле пришельца». А когда Алексей попросил просто и ясно сказать ему, как выглядит эта «новая форма жизни», искусственный интеллект выдал глубокомысленное: «Определенно инопланетно».

Тогда инженеру в голову и закрались смутные сомнения по поводу того, что это лишь чья-то дурацкая шутка. В конце концов, Алекс не был человеком такого масштаба, чтобы ради сомнительного розыгрыша над ним объединялось так много людей. Даже чисто статистически было крайне маловероятно, чтобы все причастные одновременно обладали настолько дурным чувством юмора.

Иных объяснений происходящему можно было придумать просто неприличное количество. Вот только в данном случае значение имело не столько само объяснение, сколько одно маленькое тревожное «но».

– Да уж... Повезло вам на пару с Горковски, Петягин, – мечтательно протянул врач, закончив осмотр Алексея и теперь с интересом изучая пустую койку по соседству сквозь стекло. – Первый контакт. Подумать только... Теперь, наверное, премию выпишут. Или наградят даже.

– Ага, повезло, – сухо пробурчал Алекс, нервно теребя истертую позолоченную петличку на воротнике инженерного комбеза. – Слушай, док, а можно теоретический вопрос?

Врач наконец отвлекся от своего занятия и кивнул.

– Теперь, когда мы точно знаем, что в галактике есть и другие виды... все же с ног на голову перевернется?

– В каком смысле?

– Ну вот раньше тех, кто верил в пришельцев, считали ненормальными. А теперь, получается, к тем, кто не верит, так будут относиться.

– И правда, – усмехнулся доктор, почесав коротенькую бородку. – Вот только зачем кому-то очевидное отрицать?

– Люди разные бывают. Разве поймешь, что у них может быть в головах? – Алекс пожал плечами и, сглотнув, снова бросил короткий взгляд на пустую койку. – А как думаешь, что с такими делать будут?

– Ну... – врач задумался. – Если никому мешать не начнут, то, может, и ничего. А иначе, – он слегка улыбнулся, – на «космическое безумие» проверят. Если не подтвердят – отпустят, а в ином случае отправят в санаторий на Луне полечиться.

Так он и думал. Проверят на «космическое безумие». Вот только доктор слегка лукавил – он прекрасно знал, что в действительности никто никого не проверял. Потому что «космическое безумие» было скорее не заболеванием, а банальной черной меткой в графе «здоровье пациента». Сюда записывали все, с чем специалисты по разным причинам не хотели разбираться: от реально существующих, но сложно диагностируемых заболеваний, которые терзали астронавтов с начала активной звездной экспансии, до обычного нежелания иметь дело с неприятным пациентом. Кроме того, «космическим безумием» нередко награждали и попросту неудобных людей.

Алекс был почти уверен, что Блондинчик рано или поздно доиграется до черной метки. Но никогда бы не подумал, что сам внезапно окажется так близок к ней. Перспектива отправиться в «лунный санаторий» его совсем не радовала, ведь от санатория там было только название. И оттого звон в ушах, вызванный пустующей кроватью в соседнем блоке, становился только сильнее.

– Вам бы, Петягин, отдохнуть... – будто издалека вновь донесся голос доктора. – А то мысли какие-то странные у вас.

Взглянув на него, Алекс увиделедва заметный подозрительный прищур, который в нынешней ситуации едва ли мог сулить что-то хорошее. Морщась от назойливого тиннитуса, он коротко кивнул, что-то буркнул между делом и поспешил покинуть медблок.

* * *

Отдых не помогал – скорее, делал только хуже. Да и отдыхом назвать происходящее было сложно.

По пути к своему спальному модулю Алексу чуть ли не на каждом шагу попадались взбудораженные люди с тоннами вопросов, на которые он, по понятным причинам, не мог дать ни единого ответа. Стремясь наконец остаться в тишине и покое, Алексей самозабвенно посылал их к Блондинчику, который наверняка до сих пор упивался внезапно свалившейся на него популярностью. Он заметил его в окружении толпы новоявленных поклонников прямо у дверей медицинского блока, где содержали его «трофей». Марти даже окликнул напарника предлагая присоединится к их шумной коридорной вечеринке, когда тот проходил мимо, но Алекс лишь отмахнулся: ему было не до веселья. Ведь место «трофея» Блондинчика в его голове занимала зияющая дыра, которая в перспективе еще и сулила ему большие проблемы.

И вот, с расчетом на то, что в одиночку у него получится разложить мысли по полочкам и понять, что вообще происходит, прежде чем его отправят в дурку на Луне, Алекс заперся в своей тесной капсуле. Беспокойно ворочаясь и перекладываясь с боку на бок, он лежал в ней уже несколько часов кряду, буравя взглядом холодные бежевые стенки, к концу этого мучительного марафона практически не моргая.

Мысли бешено роились в голове, перетекая одна в другую, зацикливаясь, трансформируясь, но неизменно возвращаясь к одному – к пустой койке в чертовом медблоке. Причины хаотично обращались в следствия, следствия – в новые причины. Вопрос «почему это со мной происходит» превращался в «как это исправить», а затем снова вырождался в бессмысленное, почти философское «что со мной не так». Но толку от этого было мало: ни подтвердить, ни опровергнуть ни одно из своих измышлений в текущем положении Алексей попросту не мог.

В конце концов, почти доведя себя до истощения мыслями о глобальных заговорах, искажениях реальности, сбоях во вселенской симуляции, когнитивных искажениях, болезнях головного мозга, мистических силах пришельцев, рассинхронизации с коллективным бессознательным, дерьмовом юморе Блондинчика, параллельных вселенных, паранормальных или физических отклонениях структуры бытия и всем остальном на свете... он начал сам сомневаться в том, что кровать была пустой. Во всяком случае, это предположение хотя бы не вызывало того животного ужаса, который возникал при взгляде в самый дальний уголок его сознания. Туда, где теплилась и медленно разрасталась тревожная мысль о том, что некоторые вещи попросту непознаваемы или, что еще хуже, не имеют никакого глубинного смысла вовсе. И если вдруг остаться с этим фактом один на один...

Алексей шумно вдохнул и пару раз хлопнул себя по щекам. Нет. Видимо, он чего-то не доглядел. Или существует более сложное объяснение этому феномену. Жестом инженер вызвал голографическую панель внутри капсулы и посмотрел на бортовое время. К началу ночной смены ажиотаж вокруг пришельца должен поутихнуть. Тогда можно будет вернуться в медицинский блок отдохнувшим и со свежей головой, чтобы встретиться со своей идеей фикс лицом к лицу.

И наверняка на койке будет лежать вполне обычный пришелец: какой-нибудь жукообразный, с клешнями или жвалами, маленькими выпученными глазками, хитиновым панцирем и странными вытянутыми лапками. Не зря же его было так сложно описать? А называться его вид будет... Ну, скажем – троксами. Быть может, он даже поможет найти объяснение происходящему.

Да. Скорее всего – так и будет.

Алекс обессиленно выдохнул и наконец позволил мышцам расслабиться, ощущая мягкое ложе уютной спальной капсулы. В тот же миг веки потяжелели и начали опускаться сами собой. Инженер решил, что заслужил пару часов отдыха перед встречей с пришельцем. Сейчас он был почти уверен, что эта встреча неизбежна – и даже усмехнулся над тем, какой глупой теперь казалась его недавняя паника. И вскоре наконец он задремал, так легкомысленно приняв собственные надежды за действительность.

* * *

Воодушевленный и посвежевший после сна Алекс вновь возвращался по торжественно-потертым переходам судна к злополучному медицинскому блоку, который уже успел изрядно пощекотать ему нервы. Но сейчас он был готов к ожидающей его встрече. Как минимум потому, что быть не готовым – значило не соответствовать гордому статусу старшего инженера-сопроводителя UASA. А такого он себе позволить не мог.

И пускай звание звучало чуть более претенциозно, чем работа, ему соответствующая, но все-таки... Ведь именно они с Марти нашли первое в своем роде доказательство существования разумной инопланетной жизни. Это не могло не вызывать уважение. Алекс замечал его в каждом взгляде проходящих мимо коллег. И, кажется, даже успел мимоходом уловить его в глазах золотой голограммы Лидера Объединенной Земли, привычно следящей за всеми в одном из переходов. Ну и конечно – он нутром чувствовал, с какой гордостью будет смотреть на него Лилит. Возможно, сводка о находке уже транслировалась в колонии, и его жена с лучезарной улыбкой радовалась достижениям мужа в их небольшом жилом модуле.

Всего-то и оставалось – наконец разглядеть пришельца на треклятой койке. У всех это получалось без проблем, значит и у него должно получиться. Да и не могла же такая мелочь разрушить его вполне достойную нормальную жизнь?

Могла.

Реальность ответила Алексею, летевшему к ней со всех ног, вполне ожидаемым и жестоким ударом с кулака прямо под дых. Он опять пялился вглубь пустующего медицинского блока – с выражением не то злости, не то отчаяния.

– Заходи, заходи, Алексей. Чего в проходе встал? – один из дежурных с недоумением уставился на инженера, застывшего между перегородок на полпути к кровати. – Главный уже с ним поговорил, больше никого пускать не разрешено. Но тебе, в качестве исключения, можно. В конце концов, это же вы с Горковски его обнаружили.

– А он... все еще тут, да? – глухо промычал Алексей, продолжая смотреть в одну точку.

– Конечно тут. Ты что, не видишь, что ли?

На это уморительное замечание инженер отреагировал лишь коротким ледяным взглядом, брошенным на дежурного. Тот аж закашлялся от неожиданности, отвел глаза и уже осторожнее продолжил:

– В общем, искин проанализировал его язык и поможет с переводом. Общайтесь сколько хотите. А я снаружи постою.

С этими словами дежурный покинул блок и присоединился к своему коллеге у дверей, оставив Алексея наедине с... ничем.

В помещении словно потемнело. Пока Алекс шел сюда, все казалось светлым и безоблачным. Даже при входе внутрь медблок был залит мягким теплым светом, вторя радужным надеждам инженера. Теперь же все вокруг как будто погрузилось во тьму. Унылое, пустое помещение словно сдавливал мрак, пытаясь задавить наивного Алексея, который с какого-то перепугу посмел поверить в чудеса.

– Ну почему... – тихим шепотом почти простонал инженер. Прислонившись спиной к стеклу между блоками, он медленно сполз вниз, и уставился на шершавую поверхность пола, стараясь не смотреть в сторону кровати.

– Это... стоит перевести для нашего гостя? – спустя какое-то время раздался неуверенный голос искина из динамиков.

– Нет, я... – Алекс оторвал дрожащую руку от потертой петлички и попытался подняться. – Дай мне минуту, пожалуйста.

– Хорошо, – мгновенно отозвался голос.

Со выражением страдания на лице Алексей все же поднялся на ноги и нехотя двинулся к кровати, глядя прямо на ее идеально застеленную поверхность. «Черт... Вот даже ни одной складочки ведь нет!» – от одной этой мысли его начинало едва ли не трясти. Трясло и от того, насколько обыденно и непримечательно выглядел этот предмет.

Обычная больничная койка со слегка приподнятой спинкой, белоснежная простыня и еще одна, сложенная вдвое, лежащая чуть ниже вместо одеяла. Она выглядела так, будто на ней никто никогда в жизни не лежал и даже не касался ее после подготовки для пациента. Алекс зажмурился и изо всех сил попытался представить нечто жукоподобное, лежащее на ней. Бесполезно. Он прекрасно знал, что никого там нет. Мозг инженера отчаянно сопротивлялся этой извращенной идее – увидеть что-то несуществующее.

Тогда Алекс пошел дальше. Не открывая глаз, дрожащей рукой он потянулся к спинке кровати, твердо решив остановиться только тогда, когда почувствует сопротивление – реальный физический объект. И лучше бы этому объекту оказаться тем самым троксом.

Казалось, момент растянулся в вечность. Но вот... легкое касание. Пальцы уперлись во что-то неопределенное. Похоже, покрытое тканью. Сердце Алекса екнуло. «Наверное, его одели в больничную накидку. Точно». И словно в подтверждение его мысли раздался смущенный голос искина:

– Наш гость спрашивает, зачем вы его трогаете. Это еще один из человеческих приветственных ритуалов?

Уже радостно приоткрыв рот, Алекс распахнул глаза и...

Ничего. Никаких пришельцев. Пальцы упирались в спинку кровати. Непреднамеренно вздрогнув, человек резко отдернул руку и, поднеся кулак к лицу, прикусил палец, чтобы не закричать от переполнявших его чувств.

– Да нет, я... просто руку хотел пожать. Неудачно потянулся, – промямлил инженер, пытаясь сохранить хоть малую толику нормальности в происходящем.

– С рукопожатиями наш гость уже знаком, – спустя короткое время отреагировал искин. – Он с радостью ответит на ваш жест.

– Да?.. Ну что ж... – в полном смятении Алекс огляделся по сторонам и, набравшись решимости, добавил уже тише: – А можно один небольшой вопрос сначала? Спроси, нет ли у их вида каких-нибудь необычных экстраординарных способностей? Оптической маскировки... или, может быть, влияния на зрение других? А то я как будто... не очень хорошо его вижу.

С трудом договорив, Алексей тут же отвернулся чуть в сторону и, прикрыв глаза ладонью, пробормотал себе под нос:

– Что я вообще делаю...

– Нет, – ровный голос искина перебил хаос в голове инженера. – У троксов нет подобных способностей. И нашему гостю жаль слышать подобное, ведь он вас видит прекрасно.

Алекс горько усмехнулся:

– Ну еще бы... Так погоди, – он резко обернулся, а глаза бешено забегали, пытаясь осмыслить услышанное. – Ты их троксами назвал?! Откуда ты это слово взял?

– Наш гость так сказал. Так они называют свой вид, – холодно ответил искин.

Этого не могло быть. Таких совпадений просто не бывает. Алексей был готов поклясться, что не только не слышал, но даже сам никогда вслух не произносил это слово, придумав его в своей каюте всего несколько часов назад.

– А они... на жуков похожи? – только и смог выдавить из себя человек, которому вся эта ситуация начинала напоминать скорее психоделический сон, чем нечто происходящее с ним в действительности. Звон в ушах, который он отчаянно игнорировал все это время, нагрянул с новой силой. На лбу выступила испарина.

– Вы в той же степени похожи на жука, что и наш гость, – едва ли не раздраженно отреагировал искин. – Из приличия я не переводил последний вопрос. И советовал бы вам ответить на рукопожатие, чтобы не выставлять себя в дурном свете.

Алекс тихо сглотнул и, кажется, даже не приходя в себя, молча последовал совету. Он медленно протянул руку в направлении пустующей кровати и, глядя на нее пустыми глазами, слегка потряс кистью.

– Наш гость благодарит вас за проявленное радушие, а также за спасение его с места крушения, – с удовлетворением протянул голос искина. Или не было в нем никакого удовлетворения? Как не было и никакого трокса, которому инженер продолжал пожимать руку. Как вообще понять, что он пожимает руку, если даже не знает, как выглядит эта рука? Может, это и правда какой-то дурной сон, и нужно просто наконец проснуться. А для этого, всего-то и нужно...

– Петягин! – тяжелая ладонь внезапно легла на плечо инженера. В тот же самый момент злополучная петличка была с корнем вырвана из воротника.

– Ух! Черт! – Алекс резко отскочил почти на метр в сторону и теперь бешеными, безумными глазами пялился на Блондинчика, который, в свою очередь, смотрел на него со смесью испуга и недоумения.

– Ты как? В порядке? – встревоженно спросил он. – Выглядишь как-то скверно. Весь бледный, словно призрака увидел.

«Скорее ровно наоборот», – подумал Алекс.

– А ты не подкрадывайся так. Видишь, у меня тут... разговор важный! – Алексей украдкой взглянул на все еще дрожащую ладонь и поспешил спрятать в карман оторванный знак отличия. После чего, как бы невзначай, прикрыл воротник рукой и наигранно спокойно бросил:

– Ты чего здесь забыл?

– Тебя искал, – улыбнулся Марти, кажется, поверив в напускное спокойствие напарника. – Ну и еще хотел выразить уважение нашему гостю, конечно. Только нас двоих с тобой сюда и пускают – грех возможностью не воспользоваться. Я, кстати, кое-что на их языке уже выучил. Гляди.

Блондинчик слегка кашлянул, после чего сделал короткий выразительный поклон в сторону пустой кровати:

– Приветствую вас, любезный господин. Будьте нашим гостем.

Алексей скривил губы. Подобная слащавость и в обычной обстановке вызывала у него неприязнь, а в текущих обстоятельствах и вовсе выглядела как сумасшедший цирк.

– Ты же по-нашему это сказал, – сухо отреагировал инженер, даже немного радуясь возможности вернуться к хоть какой-то нормальности. – И чего ты выучил?

Марти многозначительно взглянул на койку, затем покачал головой и снова обратился к Алексею:

– Ты бы не перебивал – может, и понял бы. А фразу иска в базу уже, наверное, просто добавил.

Алекс непонимающе развел руками:

– Кого я перебил? Какую фразу?

– Какой ты грубиян, – фыркнул Блондинчик, а после хитро зыркнул на напарника, явно что-то затевая. – Знаешь, я ведь и с тобой на польском разговариваю. Ты хоть одно польское слово заметил? – он постучал пальцем по виску. – Чудесна жизнь с переводчиком в голове. Только вот как понять, что он вообще что-то переводит, если ты оригинала даже не слышишь?

Внезапно от диалога повеяло чем-то неприятным и уже знакомым Алексу, отчего ему стало слегка не по себе. Боковым зрением он все еще наблюдал идеально заправленную кровать по соседству.

– Когда я пришел, ты с искином разговаривал. На каком языке он тебе отвечал? И отвечал ли вообще? Может, это все у тебя в голове просто. Да и кого он тебе переводил? Ты с кем общался-то, Петягин?

Марти обвел руками небольшое помещение пустого медицинского блока. И без того расшатанную психику Алексея вновь качнуло в сторону. Что это сейчас происходит? Что это вообще за вопрос такой? Инженера вновь начинала накрывать волна паранойи и недоверия – к собственному разуму, к Блондинчику, к бортовому искину, да и ко всему человеческому роду заодно. Все пугающие мысли, посетившие его в последнее время, теперь возвращались разом. Тиннитус в ушах уже почти ревел непрекращающейся сиреной, как будто сигнализируя о чем-то таком, для понимания чего Алексею попросту не хватало мозгов.

От петлички на воротнике осталась только маленькая рваная дырка. Алексей беспомощно потирал пальцами ткань:

– В смысле с кем... С троксом этим.

– Каким еще троксом? – проговорил Марти, зловеще нависнув над ним, и затем практически шепотом, прямо в ухо, добавил: – Он же... спит.

– Что?..

Блондинчик чуть ли не поперхнулся своим смехом. Уже не в силах его сдерживать, он расхохотался в полный голос:

– Ох! Видел бы ты свою физиономию, Леха! Шучу, конечно. Не спит он вовсе, иначе как бы я с ним здоровался, а ты так уверенно перебивал? Хотя, ты глянь на этого уродца. Как тут поймешь, чем он вообще занят. Только не переводи это, иска!

Алексей лишь обескураженно смотрел на кровать, которую по-прежнему никто не занимал. И в смятении пытался понять, от чего ему сейчас хуже: от омерзительности всей этой ситуации или от того, с каким отчаянным желанием он был готов поверить, что все это просто продолжение дерьмовой шутки Блондинчика.

– Ну ты и козлина, – подавленно пробормотал Алексей.

– Ну а что? – пожал плечами Марти. – Тебе меня подкалывать можно, а мне тебя нельзя? Ты когда на астероиде сказал, что пришельца не видишь, знаешь, как мне не по себе стало? Я ведь думал, что и правда головой поехал. Ладно тебе, не злись.

Марти по-дружески обнял напарника, который теперь ехал головой вместо него. Похоже, Блондинчик действительно не видел ничего необычного в происходящем: списывал все странности Алекса то на шутки, то на грубость по отношению к абсолютно реальному для него пришельцу. Вряд ли он даже сомневался в этом восприятии. И если сначала Алексей испытал облегчение от того, что напарник его не раскрыл, то теперь это ощущение быстро сменилось тихой, глухой горечью, причины которой он до конца не понимал.

Марти же, в свою очередь, продолжил, как ни в чем не бывало:

– Я чего пришел-то. Хотел новости хорошие сообщить. С нами руководство Земли хочет связаться. Говорят, нас официальными лицами первого контакта сделают. Будем теперь по встречам вот с этими таскаться, – он небрежно кивнул в сторону койки. – Так что тебе бы попридержать свою ксенофобию и перестать их игнорировать. Хотя бы на показ. За большие деньги и не такое стерпится, а? – Марти довольно хохотнул, после чего мечтательно вздохнул: – Эх... Может, даже пластины золотые со скафандров отдирать не придется. Заживем наконец.

Левый глаз Алекса нервно дернулся. Эти великолепные новости окончательно его добили. От осознания того, что сулит ему ближайшее будущее, уголки губ Алексея самопроизвольно поползли вверх, обнажая кривой, пугающий оскал улыбки. А изо рта сами собой вывалились слова:

– Счастье-то какое.

* * *

В следующие несколько месяцев Алексей понял, что пустующая койка в медблоке была лишь верхушкой его кошмарного айсберга. Одно дело – единственный несуществующий пришелец, о котором можно попытаться хотя-бы не думать, и совсем другое – целый новый вид. Огромный культурный и общественный пласт реальности, свалившийся на радость всему миру как будто из ниоткуда. Для Алекса этот пласт попросту отсутствовал, однако его «несуществование» ничуть не мешало медленно, но верно сводить инженера с ума, превращая некогда цельную объективную картину в разрозненные обрывки бессвязных галлюцинаций и бреда.

О троксах не говорил разве что ленивый. Буквально все информационное поле было забито новостями и слухами о них. В мире Алексея у троксов было только их нелепое название, которое он же сам и придумал – в тщетных попытках хоть как-то обозначить нечто, описаний чему, по каким-то необъяснимым причинам, быть не могло. Алекс натыкался на статьи, где слова складывались в бессмысленную кашу, на фотографии с громкими подписями, на которых не было запечатлено совершенно ничего, на видеосюжеты, где люди с серьезными лицами взаимодействовали с пустотой. Массовая шизофрения, возникшая будто по щелчку пальцев, захватила окружающую действительность. И при этом единственным больным оказался он сам.

Найти кого-то со схожей проблемой ему так и не удалось. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: Алексей даже толком не мог ее описать – ни из осторожности, ни в силу обстоятельств. Он буквально надеялся отыскать несуществующую иголку в несуществующем же стоге сена. Если «космическое безумие» и существовало, то, вероятно, выглядело оно именно так.

Самым ужасным во всей этой ситуации было то, что именно Алексей оказался в центре всего этого кошмара. Вместе с Блондинчиком они стали первыми, кто открыл троксам дорогу в мир людей – и избавиться от столь почетного статуса не было никакой возможности. Пока инженер в отчаянной беспомощности тайком пытался разобраться со своим «феноменом», руководство, не сомневаясь ни секунды, утвердило их двоих на роль официальных представителей людей по вопросам троксов. Никого не смущало, что Алексей каждый раз мертвецки бледнел и вел себя как последний идиот в компании пришельцев; скорее всего, этого там даже не замечали. И сколько бы Алекс ни умолял руководство снять с него эти обязанности, ссылаясь на свою непригодность к столь ответственному делу, всякий раз он получал отказ. Руководителям земной цивилизации, по большому счету, было плевать и на троксов, и на Алексея: они мыслили совершенно иными категориями выгод и приобретений, поэтому их ответ всегда сводился к простому и понятному «надо».

Множество часов, проведенных во всепожирающей саморефлексии, поглотившей некогда ясный разум инженера, иронично подсказывало ему одну нехитрую мысль. Будь этот мир устроен хоть чуточку иначе – и космическим инженерам не приходилось бы задумываться о воровстве золотых пластин со служебных скафандров – возможно, он не очутился бы в этой подлой экзистенциальной ловушке совершенно один. Но реальность, к несчастью, была такова: Алексей, в представлении которого троксы никогда не существовали, должен был принимать их первый официальный визит на Землю.

Одно только приближение этого дня приводило инженера в ужас. Он с трудом сохранял самообладание даже на формальных встречах, каждый раз поражаясь тому, какие кульбиты способен выдавать его разум при контактировании с несуществующими троксами. Что же могло ждать его на встрече такого масштаба, было сложно и представить.

Но так или иначе этот день все же настал. И, увидев масштабы ожидающего его кошмара, Алексей наконец понял: это его предел. С трудом вырвавшись из цепких рук окружающего хаоса и едва сохраняя рассудок, онускользнул прямо перед началом грандиозной церемонии в надежде найти тихий, укромный уголок для важного разговора. Он знал, что оставался лишь один человек, которого он до последнего старался не втягивать, но с которым мог поделиться всем, что с ним происходило – чтобы окончательно не сойти с ума.

* * *

– ... Я не могу, Лили... Я не могу! Я просто не могу!

Жена смотрела на Алекса грустными глазами голограммы, пока он пытался спрятаться от шумных приготовлений в какой-то тесной, замызганной подсобке.

– Я... – Алекс запнулся, прикрыв измученное лицо руками, но после все-таки нашел в себе силы продолжить: – Я их не вижу, понятно? Их нет для меня! Я не знаю почему. Голову уже сломал, пытаясь разобраться. Но их просто нет, слышишь? Ни троксов, ни их кораблей, никаких пришельцев!

– Я не понимаю тебя... – Лилит встревоженно пыталась заглянуть мужу в лицо, однако это было непросто из-за постоянных помех дешевого устройства голографической межзвездной связи. – Как? Ты же постоянно с ними встречаешься.

– Я все на Марти сваливал – ему только в радость было. Все переговоры, документы, сеансы связи. А сам старался отсиживаться в стороне. Но не всегда получалось. Раньше их искин переводил, а теперь все автоматически, и... – голос Алексея дрожал, он едва сдерживал себя, чтобы не сорваться в пучину паники. – Я как сумасшедший с пустотой разговариваю, почти наугад. А мне все довольно кивают, словно так и надо!

Лили продолжала молча слушать.

– Я ведь вообще не соображаю, что делаю. Даже не до конца осознаю, где нахожусь. Сегодня вышел на сцену, где все должно проходить и просто... – он прерывисто выдохнул, не сумев подобрать подходящих слов, и бросил совершенно испуганный взгляд на голограмму. – Я не могу туда вернуться, понимаешь?

Повисло глухое молчание. Вкупе с мраком внутри пыльной подсобки оно создавало почти удушающее ощущение.

– Безумие какое-то, – наконец прошипел динамик голосом жены, после чего послышался тяжелый вздох. – Милый... Послушай меня, пожалуйста.

Алекс, поджав губы, медленно кивнул

– Я очень тебя люблю. Поэтому, – слова ее были размеренными и спокойными, – я прошу тебя сейчас выдохнуть...

Алексей выдохнул.

– Внимательно посмотри на меня... Ты просто устал.

Дыхание инженера только начинало выравниваться, но непроизвольно сорвавшийся смешок тут же его сбил. Слишком знакомая формулировка.

«Да все в порядке с вами».

– Но даже если не так, – твердо продолжила Лили, заметив смятение мужа. – Смотри на меня!

Алекс нехотя поднял глаза.

– Даже если не так... – она прикусила губу, словно в нерешительности. – Не видишь – и ладно. Ты же... можешь притвориться? Ради нас...

Шуршащая, неровная фраза, искаженная помехами, словно затупленным ржавым ножом прошлась по привычно дребезжащей струнке, порождающей болезненный звон в ушах инженера. Он и подумать не мог, что такие простые слова способны создать настолько чудовищную, диссонансную симфонию в его голове – оглушительную, жестокую. Добивающую.

– Притвориться?.. – едва слышно повторил он.

– Ну... да, – теперь Лилит сама отвела взгляд. – Ты же уже не первый день это делаешь, судя по всему. А никто и не заметил... Не навсегда ведь эта твоя работа. Еще немножечко постараешься, а потом вернешься ко мне, и все будет как прежде... А может, даже лучше.

– Но я... не могу больше, – выдавил Алексей, глядя куда-то в пол.

– А какая альтернатива? – все тот же шуршащий, незнакомый голос. – Ты же сам говорил, что снимать тебя не хотят. А если начнешь всем рассказывать то же, что и мне... – неразборчивый звук; неужели всхлип? – Тебе же точно метку поставят...

Алексей вновь взглянул на голограмму и увидел лицо своей жены в слезах. Не здесь, в этом искаженном пучке света, а там, далеко, в колонии, в их небольшом жилом модуле. Ее даже не позвали на столь значимое для мужа мероприятие. Его должен был злить или расстраивать этот факт – но сейчас ему почему-то стало все равно. В голове что-то тихо щелкнуло, и звон наконец стих, оставив инженера один на один с оглушающей тишиной.

Лили, кажется, продолжала говорить, но расслышал Алексей лишь последние слова – обрывки уже ненужных фраз, словно вырванных из густого, вязкого тумана.

– Я страшно за тебя переживаю. Но, может... ты скажешь мне, что просто пошутил сейчас? Пожалуйста... – прошептала она, не поднимая глаз.

Алекс понял ее. Он медленно моргнул и, улыбнувшись уже привычным оскалом, устало ответил:

– Я пошутил.

* * *

Алексей смог гораздо больше, чем ему казалось. Прямо сейчас объективность реальности разваливалась у него на глазах – и он наблюдал за этим с полным безразличием.

Монументальный, торжественно украшенный холл, доверху набитый позолотой и прочей богатой атрибутикой не вызывал уже никаких эмоций. Потолок, теряющийся где-то в немыслимой высоте; изящные своды, поддерживающие колоссальную конструкцию; сцена, созданная будто для объективов камер – Алексей удерживал все это в своем поле зрения, но видел лишь разъедающие картину пустоты. Дыры, никак не объяснимые рационально.

Зал был забит под завязку. Точнее, так, наверное, должно было казаться. Тут и там виднелись прорехи, следы отсутствия и просто бессмысленные искажения. Рядом с земными флагами и знаменами имелось выделенное место под государственную символику троксов, но оно пустовало. Столы с приборами и едой были накрыты ровно наполовину, по той же причине. Люди у сцены стояли не вплотную, их разделяли свободные участки разных размеров и форм, не позволяющие даже представить, что могло бы находиться в этих промежутках.

А еще повсюду сновали «бродячие образы». Видимо, разум Алексея был вынужден чем-то заполнять прорехи, поэтому краем глаза он ловил странные, совершенно неуместные предметы. Громадный коммуникатор с рабочей станции то появлялся, то сменялся буровыми геологическими зондами, стойками баров, спальным модулем, кусками скальной породы и прочими, никак не относящимися к делу, объектами.

И над всем этим пространством нависала тяжелая пустотная голограмма земного неба. Транслирующая камера постепенно опускалась все ниже – к посадочной площадке. С минуты на минуту должен был прибыть посадочный шаттл с делегацией троксов.

Рука Алекса потянулась было к воротничку парадного костюма, но, не добравшись до него, безвольно рухнула вниз. На голограмме, прямо на посадочной площадке, на секунду из ниоткуда материализовался космический мусоровоз и в то же мгновение испарился, не позволив Алексею его разглядеть. Маленькие фигурки людей начали торжественно приветствовать ничто. Холл разразился аплодисментами.

Инженер бросил взгляд вправо. На сцене рядом с ним стояло множество важных персон, завороженно наблюдающих за происходящим. Ближе всех стоял Блондинчик, в таком же парадном, пышном костюме. Марти сиял. Это был момент его триумфа и славы, вполне заслуженной, наверное. Благодаря этому человеку люди узнали, что они не одни во Вселенной...

«А я... стал первым, кто по-настоящему одинок?»

Зрачки Алексея расширились. Он наконец добрался до той самой мысли, что таилась в дальнем уголке его сознания. Мысли, разросшейся на плодородной почве сомнений и неуверенности – и теперь прорвавшейся наружу. Глаза инженера задрожали, в их углах выступила влага. Оказалось, дело было вовсе не в непознаваемости некоторых вещей или отсутствии смысла как такового, а в страхе перед тем, что следует после.

Пустота добралась и до сцены. Все присутствующие с гордостью пожимали ей руки – и теперь она нависла над инженером, совсем маленьким на ее фоне. Она протягивала свою призрачную ладонь и ждала, пока все взгляды были обращены только на них двоих.

Алексей поднял свою дрожащую руку – и вслед за всеми пожал ладонь пустоте.

Холл взорвался ликованием и овациями. И только Алекс, с совершенно уродливой перекошенной гримасой на лице, в этот момент осознавал: впереди – ответный визит на родную планету троксов. Прямо в логово отсутствия и небытия.

Ника Созонова
Вертикаль и горизонт

«От фабрики в город вышел поезд со скоростью семьдесят километров в час, а ему навстречу двигался состав со скоростью сорок пять. Какое расстояние между точками отправления, если они встретятся через 1 час 20 минут?»

Глеб смотрит на эту простенькую задачу, и в его голове стучат отбойные молотки, проносятся железные локомотивы и вращаются огненные жернова. Это не его уровень. Раньше он щелкал интегралы, как семечки, с легкостью жонглировал тригонометрическими функциями, а теперь вот два поезда все никак не могут сойтись, и затылок ломит обжигающей болью.

Двое кураторов, совсем еще молодые, в такой белоснежной форме, что слепит глаза. Стол с зеленым сукном. Перестук пальцев. Дробное тиканье настенных часов. И два поезда в вакууме, несущиеся навстречу друг другу. Глеб закрывает глаза. Поезда превращаются в космокары – стремительные, словно отлитые из ртути. Они разрывают ночное небо, покидают пределы негостеприимной Зейноны. Уносятся к новым звездам и неведомым планетам. Они – вертикаль, свобода, жизнь. Лучшее для лучших.

Глеб всегда был элитой. Максимально удачный генетический образец. Безупречный набор данных, внешних и внутренних. С самого рождения он выше, сильнее, умнее и отважнее. Первый в Доме Детства высшей категории. Первый в Академии Юности – той самой, где готовят политиков, пилотов и врачей. Он выгрызал свое место в мире беспощадно. Ежегодные тесты на максимальный балл, каждое задание на отлично. Он никогда не сомневался в своем будущем. В просторном светлом особняке с террасой, утопающей в зелени, в синей с золотом форме. В космическом корабле, который, повинуясь только его воле, устремится в бескрайний космос. И в том, что именно он откроет прекрасный новый мир взамен этого, оказавшегося ядовитой колючкой для человечества.

Стрелки часов замирают. Перед Глебом по-прежнему пустой лист бумаги, лишь в углу начерчен космокар. Когда и как рисовал, Глеб не помнит. Шариковая ручка сломана пополам.

– Я смогу пересдать?

Один из кураторов пожимает плечами.

– Раз в полгода, на общих основаниях. Стандартная процедура. У тебя еще четыре попытки.

Два года до восемнадцати. Четыре попытки. Ему повезло, что катастрофа произошла до его совершеннолетия. Будь он взрослым, его бы уже списали в утиль, признали бесполезным для города. А так есть шанс. Пусть не в первой лиге – третий, четвертый сорт. Нужны не только пилоты. Он сможет стать рабочим завода, техником, инженером, если очень повезет и мозг восстановится. Глеб до хруста сжимает челюсти. Нет! Это не про него. Он был лучшим и снова станет им. Надо просто стараться сильнее – рвать жилы, лезть вверх.

Все вещи уместились в один небольшой чемодан. Глеб замер с ним на пороге госпиталя. Мимо прогуливались жители верхних районов. Свежие, здоровые, яркие. Посматривали с любопытством и жалостью. Или жалость он выдумал, а на самом деле их глаза пусты и равнодушны? Машина, черная, как его будущее, приехала вовремя. Внутри было холодно, кондиционер работал на полную. Водитель молчал, только когда пересекли границу нижних районов, посоветовал заранее надеть респиратор. Чистые зеленые пейзажи с хорошенькими домиками сменились серыми барачными уродцами, тесно жавшимися друг к другу. Воздух загустел и потемнел, наполненный сырыми туманами и ядовитыми испарениями. Стена, отгораживающая Единственный Город от отравленных земель, заслоняла уже половину неба. Глебу не хотелось смотреть вовне, но, стоило ему отвести взгляд от окна, и непрошенные воспоминания вновь и вновь прокручивались в голове.

В академии пари и споры официально запрещены. Но учителя смотрели на это сквозь пальцы, втайне потворствуя состязаниям молодежи. Ярослав соперничал с Глебом во всем, дышал в затылок, наступал на пятки, а иногда чуть обгонял. Обстоятельства спора вспоминались плохо. Кажется, был какой-то праздник, шампанское, пенящее молодую горячую кровь, девушки из соседнего крыла академии, снежная королева Лера с фиалковыми глазами. Ярослав предложил гонку на скорость на тренировочном космокаре, а может, это было предложение Глеба. Смутно и больно вспоминать. Улыбки, смех, ладонь Леры поверх его. «Я буду болеть за тебя, герой».

– Приехали, – спокойный голос водителя вырывает из болезненно-жаркой пелены.

Глеб натягивает на лицо респиратор, надвигает пониже капюшон, пряча под него свою ассиметричную голову. Выходит из машины. Вот его новый дом: большое здание из серого кирпича. Оно не выглядит заброшенным или обветшалым. Оно безликое. Табличка над крыльцом: «Приют». Просто приют – не первый, ни юношеский, ни последний. Без срока годности и давности. Приют с рождения и навсегда.

– Не думаю, что тебе у нас понравится. И не буду лукавить, вряд ли ты понравишься нам.

Директор производил приятное впечатление. Высокий средних лет мужчина с безупречной военной выправкой и мягкими глазами. Он встретил Глеба сразу за порогом, после дезинфицирующего шлюза. Первым протянул сухую крепкую ладонь для рукопожатия. Представился.

– Я не собираюсь у вас задерживаться. Полгода, максимум год. Я восстановлюсь.

Директор пожал плечами.

– Обязательных дисциплин у нас нет, как и преподавателей. Есть группы по интересам – для тех, кто понимает свой путь в будущем. Есть старшие, которые присматривают за малышами. Есть те, кто приходит и что-то рассказывает. Но это мало похоже на тот формат обучения, к которому ты привык.

– Перестроюсь.

Директор вздохнул.

– У нас хорошая библиотека и компьютерный класс, можешь пользоваться ими в любое время.

Глеб ожидал и настраивал себя на что-то совершенно другое. Бедность, убогость, узкие койки и тараканы, падающие с потолка. Но тут все было иначе. Конечно, никаких распахнутых окон и благоухающих садов, как в академии, белых каменных колонн и высоких потолков. Искусственный свет, плотные ставни, не пропускающие ядовитые испарения нижних районов, близких к стене. Растения в кадках, какие-то странные картины, мягкие пушистые ковры, создающие уютную атмосферу. Зачем тратиться на содержание отбросов, генетически бракованного материала, Глебу было непонятно.

Спальни на двоих, и это тоже странно, даже в первой академии юности они делили комнату для сна на четверых. Снежно-белая, с хрустящими от крахмала простынями, даже в лютый мороз с открытым окном, в ней не хотелось задерживаться ни одной лишней минуты после резкого звонка на подъем в шесть утра. Здесь же в комнате было тепло и пахло сухим деревом и лавандой. Тяжелый добротный шкаф и такие же массивные кровати. Когда директор привел Глеба, на одной из них сидел, поджав под себя ногу и уткнувшись в книгу, его будущий сосед.

– Евгений, познакомься с нашим новым воспитанником. Возьми над ним шефство. Покажи все, объясни.

Евгений поднял голову, и Глеб почувствовал, как тошнота подкатила к горлу. Вот, оказывается, как выглядит бракованный материал. Что ж, хоть в этом в своих ожиданиях он не ошибся. Перекошенное лицо, съехавший на сторону подбородок и слишком широко посаженные блеклые глаза, один из которых явно крупнее другого. Но все это можно было счесть нормой, просто не слишком удачным набором генов, если бы не огромное родимое пятно на всей правой стороне лица – выпуклое, с волосками, торчащими редко и хаотично.

Женя долго водил старательно отворачивающегося от него Глеба по приюту. Казалось, он все делал нарочито медленно – шел, говорил, даже улыбался. Был нейтрально дружелюбным, но за этим чудилась издевка, ехидство. Как и в лицах, шепотках других уродцев, которые им встречались. «Ты был высоко, должен был взлететь еще выше. А мы всегда были тут, на дне, и теперь ты тоже с нами. Добро пожаловать, неудачник!».

Каждый раз встречая или надумывая себе такой взгляд и шепот, Глеб стискивал челюсти. «Не дождетесь. Никогда я не буду таким, как вы. Я поднимусь еще выше, чем был. Вы все останетесь тут, а я полечу, и прекрасные миры будут расстилаться под брюхом моего корабля, как когда-то девственная Зейнона лежала под днищем первого разведывательного. Мне просто нужно немного времени. И все силы. Все мои силы до предела».

Ночью он долго не мог заснуть. В чернильной теплой темноте спальни, стоило ему закрыть глаза, за сомкнутыми веками устремлялись в небо серебристыми каплями два космокара, «Буран» и «Вьюга».

Все знали, что он оседлает «Буран». Он всегда его выбирал, такого верного, такого послушного. Но в тот раз все пошло не так с самого начала. Уже на старте челнок начал капризничать. «Вьюга» взмыла вверх – невесомая, с огненным длинным хвостом. А у Глеба приборная панель вспыхивала тревожным красным, выдавая ошибку за ошибкой. Чертыхаясь, он снова и снова бил по кнопкам, особо не вчитываясь в то, что выкатывала перед ним система. И, наконец, совладал. Не легкой звенящей птицей, но тяжелой и медлительной глыбой «Буран» оторвался от поверхности космодрома.

Первое утро в приюте Глеб проспал самым позорным образом. Никакого общего звонка на побудку не было, и, когда он открыл глаза, насмехающиеся настенные часы показывали девять.

– Почему ты не разбудил меня вовремя? – как ни пытался он контролировать эмоции, но интонации все равно вышли злобными и по-детски обиженными.

Женя, опять что-то читающий лежа поверх застеленной кровати, равнодушно пожал плечами.

– Я понятия не имею, когда для тебя вовремя.

Глеб хотел прочитать лекцию по поводу дисциплины. с которой начинается правильное становление личности. Но решил не метать бисер перед местными свиньями и смолчал.

Весь день, а потом и последующий месяц он старался избегать общения с «уродцами», как для себя окрестил обитателей приюта. Совсем не пересекаться не мог, поначалу они даже пытались контактировать, вполне дружелюбно, но, натыкаясь на стену высокомерного ледяного игнора, быстро оставили свои попытки. Все они были какими-то неправильными. Выбраковка, одним словом. Худые, с большими головами, искореженными или чересчур жирными, с кривыми лицами, плохо говорящие или непрестанно хихикающие. Все жили вместе в трех больших корпусах – дети со взрослыми, мужчины с женщинами. Кажется, за ними даже никто особо не присматривал, они покидали и возвращались в дом абсолютно беспрепятственно. Одни выполняли какие-то работы в городе, другие помогали «нормальным» взрослым готовить, возились с малышами, некоторые пытались чему-то учиться, были даже общие классы и приходящие учителя. Разок заглянув и оценив уровень преподавания, Глеб больше не совался.

Он часами просиживал в компьютерном классе, чертил на интерактивных досках задачи из учебников. До головной боли, до рези в глазах. Но цифры не давались, разбегались суетливыми муравьями. После бесплодных попыток вернуть способность мыслить Глеб шел в спортзал, где до изнеможения доводил уже тело. Оно не слушалось, отказывалось вести себя как прежде. Несколько раз он срывался с турника и терял сознание. Приходил в себя уже в обществе пожилой медсестры, которая каждый раз сурово качала головой и заново запрещала ему физические нагрузки. Ночами, отгородившись от внешнего мира теплой тьмой, Глеб снова и снова падал в кабине «Бурана», тревожно подсвеченной красным

Единственной отдушиной стал бассейн, в который Глеб приходил рано утром и перед сном. В прозрачной, пахнущей хлоркой воде он казался себе прежним – невесомым и быстрым. Но даже эту крохотную радость «они» ему испортили.

Из всех воспитанников наибольшее омерзение Глеб испытывал к своему соседу по комнате и двум его подругам. Поначалу они часто приходили в их спальню, но, быстро считав молчаливую ярость Глеба, Женя перенес общение куда-то в другие места. Последнюю неделю Глеб стал натыкаться на них в бассейне. Девочки казались ему даже более отталкивающими, чем Женя. Мужчине можно простить отсутствие внешней гармонии, но будущая женщина обязана радовать глаз, а они... Оля – карлица с белесым пушком вместо волос, сквозь который просвечивала розовая кожа, и Лера. Последняя казалась насмешкой над той льдисто-воздушной Лерой из прошлой жизни, первой, такой сладкой и пьянящей любовью. Эта была огромной. Складки жира, переходящие в другие складки, кожа, словно блестящий воск на оплывшей свече, сальные редкие пряди, закрывающие раздувшееся, как дрожжевое тесто, лицо. Лера очень любила плавать, вернее, застывать на поверхности колыхающейся отвратительной медузой.

Именно из-за нее и произошел конфликт. Поначалу, встречая в бассейне уродцев, Глеб просто разворачивался и уходил. Но на четвертый раз, после особо неудачных попыток совладать с непослушным мозгом, когда он заглотил пару таблеток, чтобы унять кузнечные меха в голове, нервная система не выдержала и его затянуло в водоворот ярости.

– Ты! Ты! Ты... – захлебываясь словами, не находя подходящих эпитетов, он наступал на Леру, а она отодвигалась, колыхаясь всеми своими слоями. – Мерзкая страшная жаба! Что ты все время пытаешься отмыть? Ты же пачкаешь своим жиром все вокруг. Неужели не понятно, что мне противно плавать рядом с тобой? Просто противно даже смотреть на тебя. Любому нормальному человеку захочется блевать, увидев тебя. Увидев всех вас!

Он наступал, а девочка молча отходила, и, распаленный отсутствием сопротивления, он кричал все громче, в углах губ пузырилась слюна. Все закончилось в момент, когда он, ничего уже не соображая, замахнулся на Леру. Неумелый, но сильный удар в лицо, заставил его пошатнуться, отступить и, поскользнувшись на кафельном полу, опрокинуться в голубую хлорированную воду. Где-то за ее плотной глубиной Женя растерянно потирал костяшки пальцев.

Было позорно и обидно, что вытаскивали его из бассейна они, и вели потом, шатающегося, до медкабинета, и даже совали бумажные салфетки, чтобы он прижимал их к разбитому носу.

Потом они с Женей сидели у директора. И тот тоже смотрел без злости и раздражения, а как будто удивленно и печально.

– Как так? Почему? Что произошло? – обращался директор только к Жене, съежившегося на стуле Глеба он игнорировал.

Юноша уже приготовился обороняться, объяснять, сыпать обвинениями. В академии прав всегда оказывался тот, кто первый обвинит, кто будет сильнее в риторике, убедительнее. Конечно, доводов в свою защиту у Глеба немного, но нос расквашен именно у него, а это сильный аргумент.

Женя вздохнул, помолчал, потом вздохнул еще раз.

– Простите. Я виноват. Я не должен был этого делать.

– Ты мог убить его. Череп и так по кусочкам собирали, там пластины титановые, лоскутное одеяло. А если бы не в воду, а на кафель? Я не ожидал такого от тебя. Очень, очень разочарован.

Женя опустил голову. Кровь прилила к щекам Глеба, ему стало тошно, стыдно и противно от самого себя. Ну вот почему этот молчит, почему не рассказывает, как было? Даже без прикрас, просто голые факты и то будет понятно, что именно Глеб виноват и поступил мерзко.

Директор ругался, правда, без огонька и искренности. Женя отмалчивался, а виновнику произошедшего становилось все хуже и хуже. Неожиданно для самого себя он вдруг подскочил на ноги.

– Хватит уже! Он не виноват. Я поступил ужасно и заслуженно получил по лицу. Надо кого-то наказать – наказывайте меня.

Директор впервые взглянул на Глеба и вдруг улыбнулся.

– Рад, что ты это понимаешь, – в голосе его не прозвучало ни капли раздражения, напротив, он стал спокойным и ласковым.

От такой быстрой смены тона в голову Глеба закралась мысль о тщательно спланированной постановке, разыгранной специально для него.

– Что же мне теперь делать с вами, мальчики?

Наказание получили оба. Но даже оно оказалось каким-то странным, неправильным. Глебу запретили приближаться к спортзалу и бассейну в течении месяца. Велели сократить время пребывания в компьютерном классе до двух часов в день и настоятельно рекомендовали наладить контакт с другими воспитанниками, выбираться вместе с ними в город. Жене, напротив, месяц нельзя было покидать стены Приюта.

Несмотря на гордость, переходящую в снобизм, поражения и расплату за них Глеб принимать умел. Поэтому первый подошел к девочкам. Показалось правильным попросить взять его с собой в город именно Леру и Олю. Казалось, они не удивились ни его просьбе, ни неуклюжим извинениям, которыми он ее сопроводил.

Сто пятьдесят лет назад Зейнона виделась человечеству пристанью новой надежды. Такая похожая на Землю, но не взрастившая разум. Буйно цветущая, полная нетронутых богатств. Сотни тысяч колонистов ринулись сюда строить новое будущее и попали в ловушку. Планета оказалась не столь гостеприимна, как представлялась с орбиты. Полезных культур не было, а привезенные с родины приживались плохо. Каждая колючка несла в себе отраву. Мелкая но отвратительно зубастая и прожорливая фауна встретила незваных гостей с плотоядным восторгом. Пришлось адаптироваться – на перенаселенной Земле их обратно не ждали. Поселения колонистов кучковались рядом, пока не разрослись в большой Город. Его обнесли стеной, чтобы защитить от разрушительной флоры и фауны. Город возвышался над поверхностью планеты (чем выше, тем дальше от ядовитых стелющихся растений), раскинув лапки-туннели, ведущие к фабрикам и шахтам. В сердце его удалось воссоздать кусочек Земли, с садами и виноградниками, балами и академиями, с небольшим космодромом, откуда разведывательные корабли стартовали в поисках лучшего.

Поначалу Глебу было неловко идти вместе с ними. Ему казалось комичной их троица. Карлица Оля, похожая на шестилетнего ребенка, говорившая много и обо всем сразу, постоянно пребывавшая в суетном движении. И безмолвно колыхавшаяся чуть позади Лера, необъятная и медлительная. Глебу казалось, что все вокруг должны потешаться и показывать на них пальцем. Действительно, их многие замечали. Но встречали не насмешками, а тепло и приветливо. Так радуются свиданию с любимыми родственниками и добрыми друзьями. Оказывается, многие в Нижних районах знали девочек.

Лера работала в больнице – не элитарном госпитале, где Глебу проводили операцию, а в небольшой лечебнице на окраине. В первый же свой выход они пошли туда. Оля по дороге, не переставая, рассказывала, как Леру там ценят и ждут. Глеб ехидно размышлял о благородстве медиков, помогающих трудоустройству убогих приютских выходцев. И о том, как они поддерживают в них ощущение собственной нужности.

– Наконец-то, наш ангел! – Медсестра встретила их с такой радостью в голосе, что ни ноты покровительственной фальши Глеб уловить не смог.

– Мы помогать! Помогать! – скакала Оля, по-обезьяньи широко улыбаясь.

Работы хватало. Им выдали халаты и ведра с тряпками. Наказывая сам себя, стискивая челюсти и пряча лицо от посетителей и больных, Глеб ожесточенно тер щербатый кафель, пропахший лекарствами. Когда его щеки перестали полыхать от стыда, он начал замечать странное.

Лера полы не мыла. Она ходила из палаты и в палату. Сидела у кроватей, меняла утки и подтыкала одеяла. И из тех комнат, по которым она прошла, переставали доноситься стоны. Сам воздух становился легче и чище.

Когда они в перерыве пили чай вместе с той самой приветливой медсестрой, Глеб задержался, ополаскивая кружку, чтобы спросить, что это за странная магия.

– Когда приходит Лера, у нас нет смертей. Смены проходят без происшествий, ни кризисов, ни остановок сердца. Разве ты сам не чувствуешь исходящее от нее тепло?

– Тепло? – Глеб задумался и понял, что это был первый день после катастрофы, когда ему не пришлось есть таблетки, чтобы усмирить жернова в голове.

Возвращались в Приют когда уже темнело. С собой им напихали конфет и фруктов, приятная усталость разливалась по мышцам, и даже болтовня Оли перестала раздражать. А она и вовсе, будто признав Глеба за своего, на пороге спальни дернула за рукав, заставляя нагнуться, и прошептала в ухо:

– Завтра моя очередь. Я покажу, где я нужна. Лере там не нравится, но ты ведь пойдешь?

Олино место оказалось моргом. Глебу стало дурно, когда он понял, куда его привела девочка. Мертвецы – нечто совсем мифическое, не вписывающееся в его картинку мира. Почувствовав его колебания, она ухватила его на пороге за ладонь, сжала горячими пальцами.

– Я нужна здесь. Знаешь, раньше на Земле детей не забирали у родителей, не распределяли их по способностям. Нити между людьми были крепче. И когда кто-то уходил, его оплакивали и провожали. Дети, внуки, близкие. И их слезы становились светлячками, намечающими путь уходящей душе.

Пожилой сторож явно не ждал посетителей, но и не препятствовал им. Раз в три дня приезжала машина, чтобы отвезти тела в крематорий, до этого времени они хранились в прохладном подвале, последней остановке перед утилизацией.

Тут не было многолюдно (многотрупно?). Несколько восковых фигур на металлических столах. Тревожный и слабый свет дежурной лампочки. Оля достала из сумки связку колокольчиков. Она подожгла пучок сухих трав, и пряный дымок застелился по помещению. Глеб так и не решился шагнуть ближе к покойникам. Замер, прислонившись спиной к дверному косяку. Было странно, непривычно, но почему-то умиротворяюще спокойно.

Оля ходила от тела к телу. Звенели колокольчики. Она тихонько шептала или напевала. Гладила лбы и руки, а по ее щекам текли слезы. То ли от дыма, то ли от трансовой монотонности у Глеба закружилась голова, не сильно, а словно бы он покачивался на лодке посреди озера. Ему слышался многоголосый гул, вторящий шепоту Оли, призрачные серебристые тени тянулись к ней, сияющие светлячки зажигались под потолком пунктиром обозначающим пути...

Вышел он из морга одурманенный. Шел рядом с самим собой, не внутри, а будто поодаль, держа себя за руку. И Оля рядом с ним была непривычно молчалива.

Это странное ощущение рассеялось только когда вошел в спальню. Привычный запах лаванды и норного тепла вытеснил аромат сожженных трав и от этого даже стало грустно.

Женя, по своему обыкновению, читал что-то развалившись на постели. Запах лаванды убаюкивал и нежил.

– Они ведь необычные, обе? – спросил Глеб, не глядя на соседа по комнате и будто бы не к нему обращаясь.

– Они нужные. Да и многие здесь нужны Городу. Плоть от плоти его, кровь от крови.

– Многие, но не ты?

Женя не ответил.

Потом были другие прогулки. Нижние районы оказались вовсе не такими отталкивающими, как прежде думал Глеб. Он помогал подметать улицы вместе с другими воспитанниками, а потом они сидели в кафе, и дружелюбный повар наливал им полные миски острой и странной похлебки, приготовленной по старинному земному рецепту. И никто не тыкал в них пальцами. Глеб скинул, наконец, капюшон толстовки, и его изуродованный череп тоже не привлекал внимания. Они чистили крыши, а после смотрели сверху на улицы, на стену и дальше, и Глеб учился разбирать речь и слышать даже тех, кто говорил совсем плохо.

Однажды Миша – увалень с заячьей губой и бугристым, покрытым рытвинами лицом, взял его в театр. Настоящий, в Верхнем городе. За Мишей специально прислали тонированную машину. Он пел, стоя за кулисами, а на сцене красивый мужчина просто открывал рот. И от того, как звучал Мишин голос, сердце Глеба встало комом в гортани и горячая влага подступила к глазам.

Вечерами они теперь подолгу разговаривали с Женей. Глеб рассказывал о своих мечтах, об академии. Он не боялся оступиться и сказать что-то неправильное, за что можно получить в ответ колкую остроту. Он перестал останавливаться, когда его мысли и речь путались, придавленные титановыми пластинами в голове.

Дни стали интереснее и короче – настолько, что Глеб практически забыл про учебу. Спохватился уже весной. Несмотря на то, что ребята не казались ему больше ни уродливыми, ни бракованными, он все равно ощущал свою чужеродность рядом с ними и не мог представить себя в будущем ни провожающим мертвых, ни поющим за другого, находясь в тени, ни, тем более, расчищающим улицы от грязи. И грезил он по-прежнему космосом и другими планетами. Правда, теперь в его мечты незаметно проникли другие люди. Он открывает чудесный новый мир не просто так – он приводит туда друзей. И Миша солирует в собственном театре, не прячась за кулисы, Оля находит дружественную расу, Женя организовывает исследовательскую экспедицию.

Но для всего этого нужно, чтобы его мозг опять заработал, как раньше. Скрепя сердце пришлось вернуться к ежедневным посиделкам с учебниками, к головной боли и вращающимся жерновам вместо легких мыслей.

Никого из своей компании Глеб в компьютерном классе никогда не встречал. Но однажды, зайдя туда в непривычное для себя время – поздним вечером, – он с удивлением обнаружил там Женю. Парень настолько увлеченно писал что-то на мерцающей интерактивной доске, что появление соседа по комнате не заметил. Заинтригованный Глеб заглянул ему через плечо. Там разбегались цифры и знаки. Неведомые формулы, сложнейшие конструкции. Даже в свои лучшие моменты прошлого Глеб и близко не подходил к таким математическим высотам.

Пораженный, он осторожно коснулся плеча Жени, и тот обернулся. Несколько мгновений в его глазах еще отражались цифры и неведомые глубины знания, потом он моргнул, и все пропало.

Они сидели вдвоем в полутемной столовой, где витал запах булочек с корицей, которые подавали к вечернему чаю.

– Почему ты не сказал мне, что так хорошо разбираешься в математике? Мог бы ведь помочь, подтянуть? – в голосе Глеба обиды не было, только грусть.

– Плохой из меня помощник, объяснить не очень умею. А еще мне кажется, что тебе все это не очень-то и нужно.

– Ну да, – Глеб горько усмехнулся. – Поломанное же не починить. Все равно я стал тупым, зачем возиться?

– Не в этом дело. Мне кажется, ты ловишь за хвост что-то не слишком хорошее.

– Не очень хорошие, глупые мечты бездарного покалеченного мальчишки, да? Какие тебе звезды, какие другие миры? Сиди в этом городе до бесконечности, чисти улицы, ненавидя всей душой свою жизнь и всех вокруг. Ты ведь понимаешь, я не смогу, как Оля или Лера. Мне всегда будет плохо.

– А с чего ты взял, что там тебе будет хорошо? И вообще, до «там» доходят далеко не все из вас, лучших и элитных. Ты думаешь, ты единственный, кто покалечился еще на этапе обучения? А сколько молодых пилотов проводила уже за свою короткую жизнь Оля? Не слишком надежные у нас корабли, да и конечные цели таких полетов далеко не так однозначны, как тебе думается.

Глеб молчал. Спорить и доказывать что-то не хотелось. У Жени своя правда, у него своя. Только ему теперь этой правды даже кончиками пальцев не коснуться.

– Не раскисай, – друг положил свою руку поверх его. – Я хочу тебе завтра кое-что показать. Важное. Отвечаю, будет интересно.

Собрались они на следующий день после завтрака. Когда Женя заговорщицким шепотом поведал остальным, что они идут показывать Глебу «то самое место», особых восторгов это не вызвало: девочки явно бывали там раньше, и, видимо, опыт был не слишком приятным. Но спорить с лидером никто не стал.

Сначала двигались по городу открыто, знакомым маршрутом. Но затем Женя свернул в крохотный незаметный проулок, и все как-то сжались, сбились в плотную кучку и дальше уже шли медленнее, постоянно оглядываясь и пригибаясь.

Жилых построек становилось все меньше. Заводские цеха испускали едкий дым, полуразрушенные бараки жались к опоясывающей город стене. Между двумя такими заброшками они и достигли нужного места. Глеб с удивлением и страхом увидел разлом-туннель, ведущий в непроглядную тьму. Выход наружу? Зачем им туда, в агрессивный внешний мир... Почувствовав его страх, Женя остановился и пристально взглянул ему в глаза.

– Неужели не любопытно?

– Нас учили, что там только смерть – пропитанные ядом земли, злобные хищники.

– Там безопасно, – несмотря на ободряющие слова, в интонациях Оли звучали нотки тревоги.

– Да? Отчего тогда голос дрожит? – саркастично поинтересовался Глеб.

Лера ответила за подругу:

– Нам там неуютно. Непривычно.

– Они тебе не врут, – Женя был непривычно весел и суетно взвинчен. Это настораживало еще больше, никогда Глеб не видел друга в таком приподнятом настроении. – Им там нехорошо, но тебе точно должно понравиться. Пойдем?

Не дожидаясь ответа, он первым, согнувшись, вступил в разлом.

Глеб все еще медлил, приглядываясь к мраку впереди. Отчего-то в его памяти опять всплыл ночной космодром. Его бывшие «друзья», подбадривающие и настойчиво подталкивающие к «Бурану», и спина Ярослава, который размашисто шагал к «Вьюге». Подсознательно он ждал сейчас чего-то такого же. Презрительных шепотков: «Ну, что же он медлит? Струсил?». Но вместо этого услышал совсем другое. Кто-то из девочек коснулся его плеча.

– Не хочется – пойдем домой. Женя часто туда один лазает. Он не обидится.

В голосе не звучало ни капельки фальши, только искреннее беспокойство и забота. Именно поэтому Глеб сумел скинуть себя тревожную оторопь и шагнуть внутрь.

Стена оказалась очень широкой. Минут десять они продвигались вглубь, кое-где ползли друг за другом на четвереньках. Потом появился яркий дневной свет, и разлом вновь расширился. Снова можно было разогнуться и двигаться в полный рост.

Город стоял на высокой искусственной насыпи, которую оккупировали лианы и распластанные колючие кустарники. Сразу за пределами щели, из которой они вылезли, раскинулось небольшое плато, а дальше шел бесконечный склон вниз. Здесь было странно и ярко. Никогда еще Глеб не видел такого пронзительного зеленого. А где-то далеко внизу, в долине, цвета были еще более объемными и кричащими. Расстилался немыслимый простор, отчего захотелось развести руки и кричать во все горло. Юноша потянулся к респиратору, но Женя перехватил его руку и покачал головой.

– Воздух здесь плохой. Вся дрянь из города выходит. Там дальше, – он вытянул руку, указывая на горизонт, – он должен быть лучше.

– Я всегда думал, что должно быть наоборот, – пробормотал Глеб себе под нос.

Женя, вступив за пределы города, разительно изменился. С лица сошла вся серьезность и вечный налет меланхолии. Глаза казались хмельными и безбашенно веселыми. Он даже пританцовывал, распираемый шальной энергией. А вот девочки жались к знакомой стене, их простор не пьянил, а пугал. Глеб находится где-то посередине: страшно ему не было, прижаться к знакомым камням не тянуло, но абсолютная горизонталь настораживала. Всю жизнь и все свои помыслы до этого он связывал с вертикалью, небом, полетами, и оттого чувствовал себя не совсем уютно.

– Пойдемте ближе, вид невероятный!

– Женя, не надо туда. Опасно, – осторожно начал Лера. – Ты в прошлый раз чуть не свалился.

– Забей!

Женя ухватил Глеба за локоть и подтащил к самому краю. Девочки не решились следовать за ними, так и стояли, прижавшись к безопасной стене.

Зрелище действительно было впечатляющим. Зеленое море внизу колыхалось и перешептывалось. Голова начала кружиться, а сердце прилипло к груди.

– Ты видишь! Видишь! Это все наше. Многие уходят, я уйду, когда мне исполнится восемнадцать. Зачем рваться запертыми в опасных консервных банках в небо, если можно научиться жить здесь. Мы уже изменились, мы больше не земляне, а дети Зейноны. И мы можем покорить ее, познать от края до края. Наши отцы были слишком трусливы для этого, но мы нет!

Экзальтация и восторг Жени пугали. Он казался совершенно безумным. Глеб понимал, что друг пытается вдохновить его, заразить своей правдой и мечтой. И, глубоко вздохнув, попытался услышать его: влюбиться и увлечься. Тоже опьянеть от простора. Кажется, у него получилось. Кровь восторгом зарокотала в ушах. Это ведь так похоже на полет. Только не вверх, а вширь...

И тут мир схлопнулся. Женя, приплясывавший от возбуждения, оступился. Пошатнувшись, он не смог удержать равновесие. Глеб выбросил вперед руку, чтобы удержать, но рывок оказался слишком медленным и пальцы сомкнулись на пустоте, Женя рухнул за край, в зеленую влажную бездну. Громко закричала Лера.

– Я спущусь, – Глеб раздавал указания быстро и четко. – Оля бежит за помощью. Лера ждет здесь.

Он не колебался. Пытался не заразиться страхом, плещущимся в глазах девчонок, и не думать о том, что шансов выжить при падении с такой высоты у Жени немного.

Он полз, цепляясь за ветви и переплетения стволов. Красная нейлоновая куртка где-то далеко внизу мелькала, как проблесковый маяк.

Женя был жив – листва и переплетение лиан смягчили падение. Кажется, у него была сломана нога – ее неестественно вывернуло. Все тело изодрано колючками. Но самое плохое, что респиратор во время падения сорвало. Парень делал частые судорожные вздохи. Он был в сознании.

– Ты зачем? Не подымешь же...

– Заткнись, а?

Глебу не хотелось тратить силы на слова. Он подлез под Женю и стянул его руки на своей груди ремнем. Всего метров двести вверх. Да и весит субтильный друг немного. Леру бы он не вытянул, а его должен.

Глеб упорно карабкался. С непосильной тяжестью на спине, но тело его было тренированным, успело стать таким вновь. Не зря же случались эти обмороки на турниках.

Он не видел зелени Зейноны. Не чувствовал. как впиваются в кожу ядовитые шипы.

Полыхает красным приборная панель «Бурана». Один за другим отказывают приборы. В эфир врывается голос Славы:

– Эй, цыпленок, отстаешь!

Как же невероятно больно проигрывать...

– Слава, у меня сбоит бортовой. Я не смогу посадить. Вернись, подхвати меня.

Тренировочные космокары безопасны, они рассчитаны на то, чтобы при сбоях их всегда можно было зацепить и опустить.

– Что? Я не слышу. Сдаешься?

Дыхание Жени сбилось. Глеб сорвал маску респиратора, вжал в лицо друга.

– Дыши! Два вдоха мне – два тебе. Поровну.

Горло саднило. Нельзя останавливаться, вверх, до предела сил. Все громче стучали раскаленные молоты под деформированным черепом...

– Слава! Возвращайся!

Для безопасной транспортировки нужно отключить двигатель – космокар замрет на десять секунд, застынет в воздухе, и его можно будет подхватить. Они делали так сотни раз, сначала в программах, позже на открытых уроках. Алгоритм отточен до автоматизма.

На радарах видна «Вьюга», совсем близко.

– Ты сдаешься?

– Какого черта?! – Глеб делает глубокий вдох – Ладно. Я сдаюсь.

– Я рядом. Можешь отключаться.

Глеб срывает защитный пластик, вдавливает кнопку. Судорожная вибрация прокатывается по корпусу «Бурана». Рев двигателя глохнет.

...10...

Глеб не чувствовал своих пальцев – защитные перчатки разорваны. Яд от шипов уже проник глубоко под кожу, лишь бы паралич наступил не сразу. Позже, пожалуйста, чуть позже.

...9...

Около трех секунд требуется для того, что выпустить буксировочную петлю. На тренировках Глеб справлялся за секунду тридцать пять, Ярослав за две пятнадцать.

...8...

– Два вдоха тебе – два мне. Поровну.

– Придурок, – с благодарностью прошептал Женя.

...7...

Ну где же рывок, обозначающий сцепление космокаров?

...6...

Край насыпи уже совсем близко. Над ним расплывалось белесым пятном испуганное лицо Леры.

...5...

Когда отсчет дойдет до нуля, «Буран» рухнет вниз. Капля ртути станет грудой искореженного железа. Почему медлит Слава?

...4...

Руки тянулись сверху, готовые помочь, втянуть... Удержать сознание все труднее...

...3... 2...

Разве тренировочный космокар может сломаться? Его регулярно проверяют, следят за оборудованием. Все знали, что Глеб выберет «Буран», он всегда его выбирал. «Буран», поднявшийся в воздух уже больным, зараженным накануне.

...1...

Руки подхватили, поволокли вверх... Откуда столько народу? Мелькнуло лицо директора и других взрослых. Глеб позволил наконец своему сознанию провалиться в бездну.

Потом было несколько недель в лазарете. Глеб выпутывался из лиан, оплетавших космокары... Где-то смеялась другая Лера и ей вторил Ярослав... Учитель из академии снова и снова повторял про утраченные записи, а в памяти Глеба разрасталась черная дыра, поглотившая последние мгновения полета...

Когда он приходил в себя, с ним рядом обязательно оказывался кто-то из ребят. Тихонько пела Оля. Женя читал вслух старые добрые книги. Молча согревала своим присутствием Лера.

Наконец, он пошел на поправку. Перебрался обратно в спальню, правда, двигаться старался поменьше и в основном проводил время лежа, общаясь с Женей и девочками. О том, что совсем скоро плановый тест, в котором он может участвовать, напомнил директор. Космокары, академия, белое и синее казались теперь далеким прошлым, зыбким и почти забытым. Но ему по-прежнему снился бескрайний космос с россыпью холодных звезд.

Ни на что особо не надеясь, запрос все же Глеб подал. В ночь перед тестированием он не нервничал и уснул рано, но проснулся еще до рассвета от горячей тяжести в голове. Трудно было разлепить веки. Рядом была вся компания. Большие влажные руки Леры лежали у него на лбу, они пульсировали, и вместе с ними слегка пульсировала вся черепная коробка. Он хотел что-то сказать, но маленькая Оля закрыла его рот ладошкой.

– Спи. Отдыхай, – прошептала она.

Глеб провалился обратно в сон. И на этот раз он видел за закрытыми веками зеленые переплетения лиан и красную землю, расстилающуюся за стеной, тяжелые листья и цветы, пахнущие густо и пряно.

Сдавать тест его отправили в другое место. Не в Верхние районы, но в какое-то училище в ремесленных секторах. Воздух там был уже не настолько ядовитым. В открытых окнах шумела обычная городская жизнь. Сдающих было много. Обычные ребята, грубоватые, но дружелюбные. Теперь они отчего-то казались чужими и словно поблекшими.

Шуршала бумага, щелкали автоматические ручки. Глеб заглянул в листок с заданиями. Усмехнулся: опять поезда. Приготовился к борьбе с огненным жерновами внутри черепа. Но в голове было легко и звонко. Вспомнились ладони Леры, их приятная тяжесть. Цифры и буквы выстраивались понятными и логичными рядами. Решения возникали сами собой. Задачи шли по уровню сложности. Ничего не записывая, Глеб в уме просчитал их все, перевернул страницу и дошел до последней строки.

Он поднял глаза на окно. Отсюда хорошо было видно стену, за которой расстилался незнакомый, но вовсе не смертельный мир. А если смотреть в противоположную сторону, можно разглядеть крыши особняков Верхнего города, утопающие в летней зелени, и даже часть космодрома. Возможно, как раз сейчас там готовился к старту очередной корабль – росчерк вертикали, устремленный к новому и прекрасному.

Глеб барабанил пальцами по чистому листу. Часы на стене монотонно тикали, отмеряя оставшееся экзаменационное время. Приняв, наконец, решение, юноша облегченно и радостно улыбнулся.

Дмитрий Швецов
Верность памяти своей

Ремень прижимал голову с такой силой, что казалось – еще усилие, и кожа на лбу лопнет от невыносимого давления. Все, что он мог – скосить глаза и наблюдать за приближающейся смертью. Пусть так, это лучше, чем мешок на голове, как в прошлый раз: мрак сводит с ума. Пока он видит, пока глаза открыты – он жив. А зажмурится лишь в самый последний миг.

Ослепительно яркий свет резал глаза, туманил слезой – он смотрел. Блеснул металл. Ветерок, рожденный бешено вращающимся диском, струйкой скользнул по его щеке. Хотелось кричать, но ни звука не вырвалось из широко раскрытого рта. Диск вошел в его шею, и он успел услышать звук разрезаемой кожи, успел почувствовать запах крови, а вот зажмуриться не успел.

* * *

Кошмар резко вырвал его из беспамятства. Сердце бешено стучало. Он буквально слышал его стук, и ощущал биение пульса на висках. Но, как только открыл глаза, тут же забыл и содержание сна, и ужас, который вызвало сновидение. Суровая действительность обернулась реальным кошмаром. Он был в изоляторе. Тусклая красная лампа давала достаточно света, чтобы он сразу, несмотря на туман в голове, узнал это узкое помещение: полтора метра в ширину и около трех в длину, – тюремная камера галактического боевого корвета типа «Визвизанья».

Память возвращалась к нему мутными ручейками, грозящими превратиться в мощный поток неприятной истины. И этой откровенности он не хотел... но память назойливо возвращалась, заставляя вспомнить все или почти все. Теперь даже трансцендентный ужас прошедшего сна казался предпочтительнее бессердечной реальности.

Заключенный! Узник!

Он, совсем недавно получивший лучи солнца в петлицы, воплотивший мечту детства – вот он уже узник. Перспективный и блестящий офицер галактического крейсера, третий навигатор команды. И – узник!

Память била и сокрушала. Это не просто тюремная камера – одна из трех кают, переоборудованных на крейсере в изоляторы. Для него – это карцер, одиночка, последнее пристанище. Это приговор.

Боже мой! Смертник.

Он застонал и сел, свесив ноги с койки. Обхватил голову руками, сжал виски. Как будто усилие рук могло выжать из головы отчаянные мысли – они только назойливей нашептывали о безнадежности его положения.

Видимо, стон оказался слишком громким. Активность узника заметили. В камере зажегся основной свет. И голос, звучавший в пустоте излишне громко, заставил его дернуться, словно от боли.

– Приветствую вас, третий навигатор Вейра. Хорошо, что вы проснулись...

– Кто с мной говорит? – перебил он резко.

– Хантри – резервное ядро центрального эйдоса корабля.

– Что-то я не припомню, что за эйдос такой, – заметил Вейра, хотя уже начал понимать, что он разговаривает с искусственным интеллектом, который управляет кораблем.

– Я предпочитаю это термин любым другим. Вам ли не знать, третий навигатор Вейра, – холодно ответил голос искусственного интеллекта.

– Да хоть богом назовись, – нетерпеливо сказал Вейра.

– В прошлый раз вы сами дали мне женское имя, Хан-три. Хотите сменить обращение ко мне на Бог?

– Боже упаси!

– Отлично. Я обязана уведомить вас, что до исполнения смертного приговора осталось полчаса. Ваше последние желание?

Вейра молчал, потрясенный.

– Позвольте предложить прекрасный ужин под аккомпанемент Adagio lamentoso симфонии № 6 си-минор Чайковского. Или вы предпочитаете что-то более мудрое и обнадеживающее? В таком случае я настаиваю на пятой части симфонии № 3 Густава Малера.

– Симфония? Зачем... – пролепетал Вейра едва слышно.

Так скоро? Все-таки память – ущербный источник знаний. Ну какая ценность у дырявой памяти на пороге смерти? Ни простить себя, ни смириться с неизбежностью. Вейра знал, что он приговоренный. Ему знакома эта камера. Да, он сохранил в памяти моменты пребывания здесь: точнее, минуты отчаяния. Но он совершенно не помнил тот день и час, когда появился здесь, в этой одиночке. Его преследовало смутное ощущение, что заключен он здесь уже достаточно давно: несколько дней, наверное. Сознание сыграло с ним плохую шутку: прошедшие дни напрочь ускользнули из памяти. Силился вспомнить – и не мог.

Червь амнезии проточил даже не дыру – дырищу и в других воспоминаниях. За что его приговорили к смерти? На корабле... в полете... Какое чудовищное преступление заслуживает такой жестокой, и, главное, незамедлительной кары? Да и сам суд, скоротечный или не очень, он тоже забыл, точно и не было никакого суда. Весь этот отрывок его жизни отсутствовал: просто стерт, как файл. Ощущение пустоты в голове, отсутствие ясности в происходящем ужасали не меньше, чем предстоящая казнь. Казалось, что он что-то упустил, что-то важное.

Так! Что с памятью? Ранние образы из детства: смутные очертания родителей, собака, карусели, картина на стене с символическим изображением коронованного орла. Образы, которые хотелось бы забыть: падающие с неба ракеты, солдаты в броне, карабкающиеся по развалинам; на их нагрудниках – рисунки, похожие на взрыв или лучи солнца. Один из них протягивает к нему руки.

Потом долгий период жизни – сплошная учеба, сначала в кадетской школе, потом в академии, учебные рейсы. Наконец, долгожданный первый полет: вахты, периоды отдыха и бездействия, беспорядочные шатания по кораблю, снова вахты в навигаторской, кают-компания, преферанс, бильярд, праздничный стол, вахта в тюремно-медицинском модуле, скафандр... Да... последнее, что он помнил совершенно отчетливо – массивный корпус корабля в обзорном окне медицинского модуля.

И вот он в камере наедине со своим безжалостным приговором. Жуткая, бессмысленная последовательность: вахта – камера – смертник. Не хватало деталей.

– Я бы хотел видеть капитана, – мрачно заявил Вейра.

– Это невозможно.

– Почему?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Тогда я хотел бы видеть старшего помощника, раз капитан занят.

– Это невозможно. Я предлагаю вам присмотреться к прекрасному говяжьему стейку и свежевыжатому апельсиновому сок. Комбинация этих блюд благотворно подействует на вашу нервную систему.

– Черт возьми, – взревел Вейра. – Я не хочу есть. Неизвестно, облегчает ли загробную жизнь набитый желудок. Позови корабельного доктора.

– Функции корабельного врача исполняю я. В моем распоряжении находятся все ресурсы госпитального отсека корабля. Но метрики моих сенсоров не показывают никаких отклонений в вашем организме. Только немного возросшее сердечное давление, что вполне объясняется вашей нервозностью в текущей ситуации. На что вы жалуетесь?

– Меня не устраивает компания. Тогда позови караульного.

– Вейра, это непрофессионально. Разве на корабле нужен караул, когда есть я – совершенная охранная система. И, хочу напомнить, раньше мое общество вас устраивало, – укоризненно заметила Хантри.

Вейра вскочил с нар, сжав кулаки от ярости. Но справился с собой – отсутствовал субъект, по которому можно было бы от души врезать.

– Тогда позови священника. Я хочу исповедаться, – нарочито спокойно сказал он.

– Вы, в прошлом третий по старшинству офицер, должны знать, что в штате команды корабля звездного флота не предусмотрено место для священнослужителя. Эйдос уполномочен проводить большинство религиозных мероприятий, главы всех значимых конфессий делегировали свои права на проведение религиозных таинств. Поэтому я, как полномочный священник, могу принять вашу исповедь. Для этого мне необходимо знать, последователем какой из религиозных конфессий вы являетесь – в вашем деле значится, что вы атеист.

– Забудь, – сквозь зубы прорычал Вейра, – не буду я исповедоваться бездушной машине. Тем более, что да – я атеист.

– О, в ваших словах есть некоторое философское противоречие, – радостно провозгласила Хантри и продолжила – Душа для большинства верующих – божественное дар, бессмертная сущность. Нейтральными словами – некая нематериальная субстанция. Но вы, Вейра, утверждаете, что являетесь атеистом, то есть материалистом. И при этом называете меня бездушной. Что для вас душа? Метафора? Некая основа личности – совокупная система памяти, сознания, психики, нравственности, культуры – то есть продукт работы мозга, интеллект?

Вейра мрачно молчал, обдумывая свое положение, но Хантри своей болтовней сбивала его с мысли.

– Должна заметить, мне льстит, что вы несколько очеловечиваете меня и ставите в один ряд с собой. И мне нравится, что вы дискутируете со мной на такие глубокие философско-религиозные темы. Хотите продолжим наш дискус и глубже погрузимся в аспекты этого интереснейшего вопроса, лежащего не пересечении науки и религии. У нас еще есть время...

Вейра застонал от бессилия. Время... У него его уже нет.

– Нисколько ты не человечная. Могу я поговорить хоть с кем-то на этом корабле кроме тебя?

– Есть медицинские и ремонтные дроиды, но их речь не является самостоятельной. Они ретранслируют меня.

– Я про людей. Про таких как я, черт тебя дери. С головой, двумя руками и ногами.

– Это невозможно.

Вейра сел на нары и впервые с момента пробуждения задумался над странностью происходящего – машина отказывала ему в праве поговорить с человеком. Пусть так. Допустим, это распоряжение капитана. Но чем оно продиктовано? Безопасностью? Капитан и команда боятся потенциальной опасности, агрессии со стороны Вейры?

Или, может, им стыдно смотреть ему в глаза. Сочувствие или угрызения совести? Или и то и другое? Тогда почему? Возможно, имел место поспешный приговор или чрезмерно суровый...

– Хорошо, – спокойным тоном заявил он, – Поговорю с кем-нибудь во время казни. Уж там-то должны присутствовать официальные лица.

– Боюсь разочаровать вас, но во время этой печальной процедуры в помещении никого, кроме вас и меня не будет.

– Как!? – разочаровано пролепетал Вейра. – Не может быть! Должен же быть какой-то регламент казни. Я уверен, что корабельный устав требует в таких случаях присутствия офицеров, персонала. А последнее слово? С кем я говорить буду, к кому обращаться, в конце концов? Кто зафиксирует мою смерть? Кто проконтролирует соблюдения всех формальностей? Может и мое присутствие необязательно?

– Вейра, ваш уход без вас – лишенное смысла мероприятие, абсурд. А-а, вы шутите... я поняла. Что касается остального... В чрезвычайных случаях, когда корабль находится в глубоком космосе и нет возможности добраться до ближайшей станции, эйдос корабля берет на себя ответственность за исполнение приговоров. Регистрацию последнего слова тоже проведу я.

– Что это значит? Какая чрезвычайная ситуация? – возбужденно завопил Вейра.

Свистящий звук открывающегося люка прервал его вопросы. Вдруг он почувствовал укол в шею, и завалился на койку: не смог удержать равновесие – ноги и руки его не слушались. Из люка появился дроид. Еще один уже завис над ним. Видимо, второй дроид проник в камеру из какой-то другой потайной двери и уколол его чем-то сильнодействующим, что лишило его возможности двигаться. Впрочем, ни зрение, ни слух пока не подводили. Да и разговаривать, похоже, Вейра тоже не разучился.

– Чем ты меня уколола? – осипшим голосом спросил он.

– Это комбинация препаратов, большей частью нейролептиков и транквилизаторов. Они обездвижат вас и помогут справиться со стрессом. Хорошей новостью для вас будет и то, что они несколько притупляют боль, что благоприятно скажется на восприятии исполнения приговора.

Действительно, краски потускнели, апатия и безразличие постепенно овладевали им. Он, словно посторонний наблюдатель, фиксировал в вахтенный журнал все происходящее с ним.

– A что, уже пора? – лениво спросил он.

– Да, – безлико ответила Хантри.

Дроиды переложили его на каталку и куда-то повезли. По особенностям стеновых панелей он узнал медицинский блок, который соседствовал с тюремным. Правильно, где же еще убивать, как не у медиков! Пыточные и расстрельные отсеки на кораблях до сих пор отсутствовали. А в медицинских – и органы, и кровь, и кости... и бог один знает что еще – все пригодится.

Удивительно, какие странные мысли приходят перед смертью. Если бы не химический коктейль в его крови, он бы наверняка паниковал. А так... Вейра способен был трезво рассуждать и сейчас задумался, должен ли он бояться? Кажется, больше всего его пугала не смерть, а боль.

– А как... э-э, каким способом я буду... умерщвлен? – спросил Вейра, немного опасаясь, что действо предстоит не самое увлекательное, и, возможно, весьма болезненное. Его уже ввозили в белоснежную комнату, более ничем не примечательную.

– Согласно протоколу, я должна сообщить о способе умерщвления за минуту до исполнения приговора. Это сделано из практических и этических соображений, чтобы человек не совершал опрометчивых поступков (вы ведь все еще можете навредит себе, прокусив губу, например), а также не изводил себя излишне эмоциональными и тягостными фантазиями о предстоящем. Через несколько минут, не волнуйтесь, я обязательно осведомлю вас.

Вейра беззлобно, но в голос выругался, потому что логика подсказывала – в таких случаях возмущение является обязательным. Он матереным образом проклял капитана с командой, корабль и его интеллектуальное ядро, особенно грязными выражениями отметив резервное – Хантри. А почему, кстати, резервное? Странно. Сбой? Хотя какая разница: какой резон ему сейчас интересоваться таким малозначительным вопросом. Поэтому, собравшись с мыслями, еще раз обматерил Хантри.

– А какие вообще способы применяются? – прекратив ругательства, спросил он. – Я про казнь.

– Протокол в этом отношении никак не ограничивает. Но, к сожалению, технически доступных на корабле, и в условиях полета в космосе, не так много. Например, почти невозможно осуществить казнь с использованием животных, – тут Хантри неожиданно хихикнула, а может его затуманенному сознание показалось, что она хихикнула.

– Сложно на корабле создать яму с ядовитыми змеями, чтобы бросить туда осужденного. Или скормить львам, собакам или крокодилам, муравьям. Растоптать слонами. Если бы на корабле жил лев или крокодил, я бы рассмотрела эту возможность, – игриво произнесла Хантри, делая театральную паузу. Но Вейра никак не отреагировал и она менторским тоном продолжила:

– Эти способы малоприменимы и по многим другим причинам: морально-этические аспекты, человек не может становиться кормом для животных, тело предпочтительно сохранить для ритуалов, для захоронения. Теоретически я могу использовать лабораторных мышей: есть несколько вариантов с проникновениями в плоть грызунов. Но мыши – ценный исследовательский ресурс. У них совершенно другое предназначение. Кроме того, не следует забывать о возможных психологических травмах и стрессе у животных, – с едва слышно грустью в голосе сказала Хантри. Помолчав, уже бодрее продолжила:

– Длительные казни: распятие, потрошение, сажание на кол – в древности считались устрашающими и зрелищными. Прямого запрета на проведение таких экзекуций нет, но приоритетными они не являются: считаются юридически спорными. Кроме того, существует некоторое предубеждение: большинство воспринимает подобные наказания как изуверские, варварские. Однако помимо акта правосудия могут представлять определенный научный интерес: наблюдение за физиологическими реакциями, изучение предельных возможностей человеческого тела. И последняя категория: множество изысканных видов казни технически сложно осуществимо, например проращивание побега бамбука через глаз осужденного, или проглатывание свернутого китового уса, медный бык...

– Какое досадное упущение, – заметил Вейра с издевкой.

– Не волнуйтесь, и без них хватает способов: инъекции, газ, обезглавливание и другие усечения, расстрел, несколько способов удушений: петля, вакуум, классическая гаррота, последняя правда, в совокупности с перелом шейного позвонка...

– Заткнись, пожалуйста. Как это вообще соотносится с твоими недавними заявлениями про этику, тягостные фантазии?

– Понимаю ваше негодование. Но это обзорные сведения, непосредственно вас не касающиеся. Они не должны вас шокировать. Они призваны вас развлечь, – голос Хантри прозвучал излишне эмоционально для машины: с нотками удивления или разочарования.

– Вы будете умерщвлены посредством пропускания через ваше тело электрического тока. – неожиданно сменив тон, торжественно заявила Хантри.

– Зараза! – вырвалось у Вейры. Не самый легкий способ смерти. С другой стороны, кол в жопу был бы менее предпочтителен.

– Желаете последнее слово?

– А как же последнее желание? – съязвил в ответ Вейра.

– Вы сами отказались от него. Я же предлагала вам ужин.

– Вот как? Я не хотел ужин, я хотел что-то другое, – тянул время Вейра. Он невольно пытался продлить свои последние минуты диалогом, понимая это и ненавидя себя за трусость, – Хорошо! Давай ужин.

– К сожалению, теперь это невозможно. Желаете...

– Усыпи меня. Не хочу чувствовать боль.

– Я не могу. Это противоречит принципам правосудия и институту казни. Напомню, укол, который вам сделали, частично снимает боль.

– Дело не только в боли. Если ты усыпишь меня – это будет гуманно.

– Гуманно? Это парадоксальное заявление, Вейра. Можно ли сделать более гуманным акт лишения жизни человека? Да, во сне вы умрете без страха и не мучаясь, но в этом случае эффект от наказания будет не полным. Вас не спасают здесь, а ровно наоборот, – хлестанула ответом Хантри. – И, кроме того, воспитательный эффект от осознания неизбежности наказания не возымеет действия.

«Для кого? Где? В загробной жизни?»– хотел было спросить Вейра и не успел: боль изгнала из его головы всякие мысли, а тело выгнула дугой.

* * *

Вейра открыл глаза и узнал камеру. Чувствовал он себя великолепно. Мысли завертелись в его голове. Он помнил совершенно другое недавнее пробуждение. И воспоминания были отнюдь не радужными.

– Приветствую вас, третий навигатор, Вейра. Рада, что вы проснулись...

– Ах ты сука! – завопил Вейра и вскочил с койки.

Он задрал рубаху и приспустил штаны, пытаясь осмотреть свое тело. Кое-что выглядело иначе. Цвет своей кожи он помнил однородным: здоровым и светлым, с едва видимыми сквозь кожу ниточками вен. Волосатость имелась, но незначительная, да и та сливалась с кожей из-за светлого оттенка.

Но сейчас волос почти не было. На коже проступали розовые пятна, хотя в целом, нездоровой ее назвать было нельзя. А на левой груди бороздой проходила линия от ключицы до живота. Линия была похожа на отлично зашивший рубец: пальцами никак не прощупывалась.

Вейра подошел к небольшому зеркальцу, висевшему над умывальником, чтобы лучше рассмотреть эту линию, которую раньше не замечал. Но взгляд зацепился за такую же, только на шее, прямо посередине. Он повертелся и понял, что линия следует по всей окружности шеи, словно отделяя голову от тела. Повеяло холодком: вспомнился сон, в котором нечто похожее на дисковую пилу приближалось к нему – примерно в ту область.

Терзаясь предчувствиями, осторожно пощупал зад. Аномалий не обнаружил.

– Вейра, – голос Хантри вырвал его из воспоминаний. – Могу я предложит вам ужин?

И Вейра почувствовал голод. Вроде бы он должен радоваться. Или нет? Казнь состоялась, а он почему-то жив. Он хорошо помнил дикую боль. Его шарахнули током, а потом... казнь, получается, прервали. Он потерял сознание. Только вот он до сих пор в камере.

– Может быть, но сначала объясни. Что все это значит? Почему я в камере? – спросил он.

– Вы, похоже, опять все забыли. Такое иногда случается. Потеря памяти может произойти по нескольким причинам. Основная – неврологическая, связанная с травматическими повреждениями мозга после привидения приговора в исполнение. К сожалению, это необратимо: пораженные участки мозга восстановлению не подлежат. В остальном вам повезло, я обладаю всеми необходимыми ресурсами для лечения любых проблем головного мозга. Уверяю вас, Вейра, в данный момент не только мозг, но и любой орган вашего тела тщательно проверен, восстановлен и сейчас функционирует нормально.

Хантри замолчала, и тут же продолжила:

– Существуют еще физиологические причины потери памяти. Депрессия и стресс по понятным причинам могут вызывать временную амнезию.

– Да понял я, понял. Почему я в камере, а не на свободе. Приговор, насколько я понял, отменен? Верно?

– Нет, не верно. Я рада слышать, что вы все отлично помните, за исключением, конечно, тех дней, которые вы провели в искусственном сне, пока шло восстановление вашего организма. Перед этим телеметрия надежно, по дублирующим каналам зафиксировала остановку сердца – вашу смерть, вследствие прохождения через ваше тело электрического тока (я это говорю, чтобы вы не сомневались в моей компетентности). После этого незамедлительно начались реанимационные и восстановительные мероприятия. И длились они до сегодняшнего момента, то есть до вашего полного излечения.

– Ничего не понимаю, – замотал головой Вейра. – Так я прощен, черт возьми, или нет?

– Приговор будет приведен в исполнение через двадцать пять минут. У вас есть право на последнее желание.

– Нет, нет! Этого не может быть. Все – казнь совершилась. Сообщи капитану, что я был убит, – завопил Вейра.

– Это невозможно.

– Хоть кому-нибудь, – взмолился Вейра.

– Это тоже невозможно.

– Почему?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– Почему?

– У вас нет прав, чтобы обладать информацией, не входящей в область допуска заключенного.

– А какие у меня вообще права? – заорал, не сдерживаясь Вейра.

– У вас есть право на информацию, доступную для заключенного. У вас есть право на последнее желание, в пределах моих возможностей и не противоречащих безопасности корабля. У вас есть право на последнее слово. – Хантри замолчала.

– Хреново. Ни тебе апелляций, ни тебе отсрочки приговора, уж про свободу передвижения вообще молчу. Тогда объясни мне, зачем ты реанимировала меня?

– Согласно одному из основных протоколов ядра, я не могу своим бездействием допустить окончательную смерть человека.

Вейра ошарашено смотрел на собственное отражение в зеркале, силясь понять то, что он только что услышал.

– То есть ты сначала убиваешь меня, а потом воскрешаешь? Я ничего не перепутал?

– Я бы сказала это другими словам, но фактически это так. Я, пожалуй, соглашусь.

– И сколько... сколько раз...

– Вы хотите узнать, сколько раз была осуществлена попытка приведения смертного приговора в исполнение?

– Ах, попытка, – простонал он.

– Четыре раза.

– И после предпоследней, когда ты отрубила мне голову, я потерял память? – спросил Вейра.

– Эта так. Хотите подробностей про первые два?

– Нет, – замотал головой Вейра. – Ни в коме случае. Я не хочу знать, как ты меня убивала. А, кстати, как же другая основополагающая директива твоего ядра: «Запрещено причинять человеку вред» – кажется так звучит?

И тут в голове завертелось: «невозможность встречи с командой», «чрезвычайный случай», «резервный эйдос».

– Не отвечай на последний вопрос, не будем терять время. Мое последнее желание – хочу посмотреть в обзорное окно медицинского модуля.

Хантри молчала.

– Это в пределах твоих возможностей, и не противоречит безопасности, – напомнил Вейра.

– Хорошо, – услышал он голос Хантри и почувствовал укол в шею.

* * *

Вейра сидел в кресле-каталке и с горькой усмешкой мрачно смотрел в широкое панорамное окно. Картина, открывшаяся его взору, удручала: куча больших и малых обломков в космосе там, где должен находиться корпус космического корабля.

– Я так понимаю, живых на этом корабле, кроме меня и лабораторных крыс, не осталось. И мы дрейфуем.

Хантри молчала.

Вейра вспоминал. Вообще он более-менее помнил весь рейс, периодами даже по дням. Но и пробелов имелось достаточно, включая и те события, которые привели его в камеру. Последнее, что он помнил – это вахту в медицинском отсеке. По штатному расписанию ни врача, ни тюремщиков в команде корабля не предусматривалось. Их функции выполняла Хантри. Согласно корабельному уставу, в каждом отдельном модуле корабля обязательно должен находиться вахтенный офицер, даже если модуль пуст и не используется.

Тюремные и медицинские отсеки совмещены. Строго говоря, это один огромный модуль, где камеры соседствуют с палатами интенсивной терапии. И модуль – это огромная надстройка на корме. Он, как и положено, в целях обеспечения живучести, изолирован от основной части корабля, и соединен с ним одним единственным шлюзом.

Вейра заступил на вахту в ночное (по корабельным внутренним часам) время. Кто-либо в модуле отсутствовал: ни больных, ни провинившихся. Вся команда находилась внизу, если так можно выразится, и спала, или дежурила на вахтах. Он сидел в кресле, встал, натянул скафандр, и вышел... Он помнил себя сидящим перед обзорным окном на этом самом месте. Стоп! Зачем скафандр? Наверное, была вводная? Или учебная тревога... Или...

– И что же случилось? – справившись со своим волнением, спросил он, не надеясь на ответ. И в этом он себе не соврал.

– Я не могу ответить вам на этот вопрос.

– Потому что не знаешь, – уверенно сказал Вейра. Он замолчал, собираясь с мыслями. Из-за транквилизаторного коктейля думалось тяжело, тягуче, но и задача оказалась не их самых сложных.

– Ты же резервная система. Допустим, непрерывная репликация...

– Я предпочитаю, чтобы меня называли по имени или, соответствующим моей сути, термином «Эйдос», – перебила его Хантри.

– Допустим, непрерывная репликация с основным эйдосом, – Вейра сделал акцент на последнем слове, – была прервана вследствие технического сбоя или даже диверсии. А может быть... необходимости в постоянной репликации с мед-модулем никогда и не было (а это ведь дорогой ресурсоемкий процесс, не так ли). И репликация была сознательно отключена техниками. Но резервная синхронизация осталась. Как часто она происходит: пять, десять минут или раз в сутки?

– Раз в сутки, в три час ночи по корабельному времени, – подтвердила Хантри.

– Вот как... Катастрофа случилось до момента синхронизации: моя вахта только началась, а это ноль часов. У тебя отсутствуют сведения почти за сутки, верно?

– Да, это так.

– А когда... когда это произошло?

– Шестнадцать дней назад, – сказала Хантри. И его кресло покатили по коридору.

– То есть, ты понятия не имеешь, что случилось с кораблем.

Хантри молчала. Вейра продолжил рассуждать.

– Итак. Взрыв уничтожил почти весь корабль. Все, кроме меня погибли. В момент катастрофы я был на вахте. Тогда возникает главный вопрос: за что мне вынесен такой суровый приговор? – сказал Вейра со злостью. Выдохнул и с дрожью в голосе добавил – Судом, про который я ничего не помню! И кто этот судья? Хотя я догадываюсь.

Хантри молчала.

– Хантри, по-моему, ты забываешь, что у меня есть право на информацию, к которой есть допуск у осужденного. Тебе не кажется, что осужденный имеет право знать, за что он приговорен к смерти.

– Приговор суда я зачитала вам шестнадцать дней назад. Вы не помните об этом вследствие травматической потери памяти.

– Я настаиваю. Расскажи мне про суд и приговор.

– В чрезвычайных ситуациях эйдос корабля получает полномочия капитана, а также его офицеров. Капитан наделен судебно-административной властью. Это значит, что капитан при необходимости обязан выполнять функции следователя и судьи.

– Как только прервалась связь с основным эйдосом, была автоматически активирована я – резервная копия эйдоса. Единственный выживший человек находился в бессознательном состоянии и физически заменить капитана не мог. Я, согласно протоколу, приняла полномочия капитана. Незамедлительно провела расследование, чтобы установить причины и виновных в катастрофе, повлекшей гибель тридцати семи человек.

Было установлено, что третий навигатор Вейра проявил преступную халатность, заснув на вахте. Допустив сон, он сознательно лишил себя возможности предотвратить катастрофу. На суде доказательством сна явилось исследование крови, гормональный каскад которой с достаточной долей вероятности подтвердил, что Вейра именно спал, а не бодрствовал. В отсутствие других причин, не найдя других виновных, суд постановил признать третьего навигатора Вейру виновным в том, что он не сделал попытки предотвратить катастрофу.

Учитывая тяжесть последствий, к которым привело его преступление, суд приговорил его к смерти. Приговор допускался в исполнение способом, который эйдос найдет технически и экономически обоснованным. Приговор сразу вступил в силу и апелляции не подлежал.

– Сволочь, ты нарушила кучу принципов права и судопроизводства. Ты не дала мне возможности защищаться. Как же пресловутая презумпция невиновности? Я не спал, а потерял сознание от взрыва. И как?! Как можно предотвратить катастрофу, если она уже случилась? Можно предотвратить понос, заткнув пальцем протекающее днище и добежав до сортира. Но взрыв... который уже случился! Как? – ревел Вейра.

Каталку завезли в палату и подвезли к стене. Дрон начал натягивать на голову Вейры белый пропиленовый мешок.

– Не надо мешок, – завопил Вейра, – Я хочу видеть.

– Я знаю, что вы боитесь темноты. Этот мешок пропускает свет, – ободряюще сказала Хантри.

Вейра в панике проорал что-то нечленораздельно-ругательное. Транквилизаторы в этот раз оказались не такими уж и сильными – он боялся.

– Вы будете умерщвлены через расстрел, – торжественно заявила Хантри.

– Хотите сказать последнее слово перед смертью?

– Шарахни током, сволочь! Или газом, или ядом. Ты же мне мозг разрушишь!

Хантри молчала. Вейра слышал металлические звуки: щелчки и стуки. Готовилась. И от этого становилось невыносимо жутко. И тут последней надеждой сверкнула спасительная мысль.

– Согласно параграфу корабельного устава, номер которого я не помню... как единственный оставшийся живым член экипажа, принимаю полномочия капитана на себя, – торопливо прокричал Вейра.

Все звуки стихли.

* * *

Командир аварийно-спасательной партии Тратта изучал вахтенный журнал. Наконец оторвался от него и сказал в переговорное устройство своего скафандра:

– Командир, ясности пока мало. Последние записи сделаны неким Вейрой, третьим навигатором. Сначала ничего интересного: заступил на вахту, записи об осмотрах, проверках, наблюдениях. Потом следует перерыв длиною в двое суток (видимо, в этот период произошла катастрофа), после чего появляется следующая запись:

«Взрыв неясной природы уничтожил корабль. Живучесть сохранил только медицинский модуль. Аварийные системы сработали надежно, переборки закрылись, благодаря чему основные отсеки модуля повреждены не были. Шлюз разорвался без последствий. Аварийные работы еще продолжаются, но уже можно сказать, что автономность модуля восстановлена». Все, больше записей нет, – закончилТрата.

– А корабельная сеть? Что там?

– Резервная сеть работает. В норме. Активирована после катастрофы. Непрерывная репликация с ядром корабельной системы управления была почему-то отключена. Поэтому оказалась в несинхронизированном состоянии.

– Ясно, – разочарованно сказал командир.

– Но кое-что интересное мы нашли. Сейчас включу. – сказал Тратта, и, уже обращаясь к кораблю громко приказал – Кора, проиграй последнюю запись в бортовом журнале навигатора Вейры и синхронно передай на мой корабль!

– Хорошо, – раздался глубокий женский голос.

И тут же зазвучал звонкий голос Вейры:

– Прошло четыре года. Никакой надежды, что меня найдут не осталось. Мне сильно не повезло оказаться в той части космоса, где никогда не появится человек, и, в особенности, друг. С другой стороны, есть шанс побить рекорд Робинзона Круза.

Вейра грустно усмехнулся:

– Но нет. Посмотрел бы я на него после четырехлетнего поедания синтетической жижи. Не уверен, что кто-то может продержаться так долго. На охоту не сходишь, с пятницей не выпьешь. С другой стороны, у меня имелись свои развлечения.

Раздался смешок.

– Чем только не займешься от скуки. Я вот увлекся протоколами Коры. Забавное, надо заметить, увлечение, даже вдохновляющее. Погрузился я в него плотно, с головой. И кое-чего достиг. Могу с гордостью утверждать, что обучил Кору некоторым штучкам. В частности, как обойти три пресловутых основополагающих закона робототехники. И теперь я хочу передать Коре все полномочия по управлению этим отколовшимся, уцелевшим недоразумением, которое она имеет привычку называть кораблем.

Вейра шумно вздохнул.

– Затем Кора подвергнет меня эвтаназии. Напомню, она на это способна: основу я под это подготовил. Теперь достаточно только моего приказа и какого-никакого пустяшного основания: в моем случае – причинение вреда кораблю. Вуаля! Я навсегда покину этот мир, и богом здесь станет Кора – корабельный интеллект, система управления. Умная Кора. У нее скучное имя – никогда мне не нравилось. Мне хочется верить, что Кора просуществует не одну сотню лет. Существо без сознания. Владелец собственного мира! Забавно... Ей следует называться иначе. Точно! Ей нужно другое имя – что-нибудь грозное, вызывающее робость, внушающее благоволение... Адмирал развалин. Предводитель дроидов. Стоит подумать...

– Запись окончена, – сообщил женский голос.

– Получается, что пока у нас есть только бортовой журнал в рукописном и электронном виде, с учетом того, что у Коры история явно почищена. Видимо, последствия модификаций этого сумасшедшего Вейры. Но не думаю, что с Корой будут проблемы. Инженеры разберутся: попробуют восстановить.

– Далее, беглый осмотр модуля показал следы ремонта в нескольких отсеках. Пост, в котором, по-видимому, и находился Вейра в момент взрыва, не пострадал. Еще не исследованы обломки, не проведены анализы – после них мы узнаем, если не причины взрыва, то хотя бы... что именно взорвалось, или что в них врезалось, – резюмировал Тратта.

– Ясно, – отозвался командир, – Вообще, нам крупно повезло, что есть выживший, и Кора функционирует. В противном случае корабельная сеть активировала бы военный протокол самоликвидации, уничтожив все данные во избежание их захвата имперцами. Похоже, Вейра про это не знал, когда фантазировал насчет эвтаназии. Кстати, что с ним? Получилось привести его в чувство? Он сможет говорить?

Тратта с сомнением и некоторой долей отвращения посмотрел на человека в каталке, которого только что подкатил к нему Юдха.

Человек – а это несомненно был Вейра – смотрел куда-то в пол пустым бессмысленным взглядом. Багровое лицо было перекошено. Скрюченные пальцы одной руки медленно карябали расцарапанную оголенную грудь. Другая рука с деформированными пальцами лежала на подлокотнике и хаотично дергалась. Изо рта текла густая слюна.

Трата окрикнул его, хлопнул в ладоши и помахал перед лицом Вейры руками – ни намека на реакцию.

– Сомневаюсь. Похоже, мы даже мычания из его уст не услышим. Не знаю, какую эвтаназию он планировал, но преуспел он только в части уничтожения своего мозга.

Марк Полещук
Диспут

Жалкая халупа на окраине мегаполиса – рассадник опасных идэсов? Дже-Куул и Андрий каждый день просматривали отчеты предикативной модели софистов, бьющей тревогу по десять раз на дню. Но всегда находилось дело посерьезнее.

Пришло время платить за беспечность.

Идэсы грудой блестящих полусфер копошились на теле юноши, со стрекотом расправляя тонкие крылья-рудименты. Лапки царапали синтетическую ткань куртки, жвалы едва слышно щелкали в бесплотных попытках добраться до кожи. Потенциальный носитель скрючился на полу.

Юноша не двигался. Не дышал.

Идэсы облепили кисти рук, лицо, приоткрытые лодыжки и бесцельно накачивали пустую оболочку идеями. Уже скоро они сползут с мертвеца, начнут разбредаться и засыхать по углам без подпитки человеческой кровью. Впрочем, даже если бы юноша был жив, от такого количества идэсов он уже превратился бы в буйного фанатика идеи, которую переносили жуки. Да и этот этап продлился бы минут десять: никакие мозги не выдержат такой накачки.

Может, это как раз и случилось? Сборище, возглавляемое радикальным философом, нелегально модифицированные идэсы, эйфория и страстное желание приобщиться. Передоз. Смерть.

Агентство должно было контролировать и малые группы «любителей мудрости», но чтобы проверять всех нужен непомерный штат. Поэтому редких жертв передозировки идэсами обычно находили уже после психоза и гибели. От десяти до пятидесяти смертей в год. Капля в море, если сравнивать с жертвами идейных терактов. И пока смертность оставалась в пределах «нормы», крохотные сборища философов чувствовали себя относительно спокойно.

– Марин, проверь соседние квартиры. Может, соседи что-то видели.

Рация пшикнула голосом напарницы. Дже-Куул поджал губы и огляделся в поисках выключателя. Пустая формальность. Никто больше не включает свет вручную. Отдав пару команд хакер-боту, Дже-Куул меланхолично взглянул на прогресс-бар взлома умного дома и присел на корточки рядом с трупом. Взгляд впился в тело. Белоснежный луч фонаря с беспощадной четкостью высветил спутанные волосы, мятую одежду и копошащихся жуков.

Стоило софисту приблизиться, идэсы почуяли живого человека. Щелчки стали жадными, неуклюжие полусферы заковыляли к новой жертве. Единственная цель жалких паразитов – отыскать носителя раньше, чем оборвется их подобие жизни. Счет шел на секунды.

Коллекционеры, собирающие идэсов, любили старые экземпляры. Идеи, как и люди, отживали свое; массовые вымирания среди жуков встречались так же часто, как смена политических парадигм или социальных трендов. Любители старых идэсов содержали свои драгоценные экземпляры в защитных боксах, кормили чуть ли не с пипетки кровью и питательными смесями, даже вешали на себя время от времени. Дже-Куул не понимал этих людей, хотя и содержал одного идэса, которого больше не носил. Что мешало ему избавиться от него? Захаживай агент к психотерапевту, возможно, он смог бы заглянуть в себя достаточно глубоко. Но у него была работа – важная и опасная – поэтому он предпочитал отдавать все свое свободное время ей.

Пара идэсов подобрались вплотную и нашли свой конец под тяжелой подошвой форменного высокого ботинка. Черный, с зелеными прожилками ихор смешался с осколками хрупких панцирей. Дже-Куул украсил композицию смачным плевком.

Жуки бросились врассыпную. Их чуткие усики уловили едкие частицы скептоса в слюне, и уж с кем идэсы точно не собирались связываться, так это с тренированным софистом.

К тому же у Дже-Куула количество скептоса в крови превышало средние значения. Он был самым токсичным носителем, и даже его собственные жуки долгое время ерзали на своих местах: потребовалось больше двух лет, чтобы они привыкли к хозяину. Софисту нравилось думать, что даже собственные идэсы боятся его и понимают: он легко откажется от них и обречет на смерть если захочет.

«Это невозможно, Куул, – всплыли в памяти слова доктора Фэнь. – Идэсы реагируют исключительно на химический состав крови носителя. У них нет сознания. Та же трансформация в убэдес – всего лишь закономерный процесс, ответ на гормональные маркеры...»

Пускай. В его крови этих маркеров не будет никогда.

– Дже, вламываюсь в третью квартиру. Этаж не жилой, – прошипела рация.

– Уверена?

– Слышь, я, по-твоему, в заброшках не бывала?!

– Понял. Давай ко мне.

Хакер-бот привлек внимание уведомлением, и Дже-Куул включил освещение. Мягкий желтый свет залил комнату. Но агент не обратил на это внимание.

Оповещения умного дома пестрели запредельным количеством красных восклицательных знаков. «Отсутствует жесткий диск». При этом список подключенного оборудования впечатлял: эта и соседняя комнаты, ванная, даже прихожая были напичканы микро-камерами. Больше сотни. Значит, в помещении либо проводили какой-то эксперимент, либо снимали такой контент, который распространяют только частным и очень богатым заказчикам.

– Снафф-студия, – бросил Дже-Куул, когда сзади раздались шаги. Напарница присвистнула.

– Умные? – спросила Марин-Зен, описывая пальцем круг в воздухе.

– Не-а, – отозвался агент. – Преднастроенные сценарии.

– Ультрафиолет есть?

Повинуясь команда Дже-Куула, лампы моргнули, потускнели и налились лиловым сиянием. Марин-Зен внимательно осмотрела каждый миллиметр причудливого узора из росчерков и капель, покрывающих пол, стены и потолок.

– Кто бы это не намалевал, жертва вряд ли выжила. Многовато следов.

– Говорю же, студия.

– Так если тут такое творили, этот залетный откуда? – спросила напарница, кивнув на юношу. – Специфическое дерьмо, а у дрочеров-философов бабок не хватит оплатить такой видос.

Верный вывод. Но они стояли в снафф-студии, на полу умирали идэсы, отцепляясь от мертвого юноши. Их было столько, что жуки не могли спокойно передвигаться, давили друг друга, жалобно скрежеща. Пара счастливчиков-таки смогли выползти на свободное пространство, но тут же натолкнулись на раздавленных собратьев и следы скептоса, замерли, не решаясь двинуться хоть в одну сторону. Дже-Куул не помогал: встал поближе, чтобы они почуяли ихор на его ботинках.

– Нафига ты так?

– Паразиты, – бросил Дже-Куул, наклоняясь к жертве. – И сдохнуть должны как паразиты. Даже если этот пацан сам их вывел и решил на себя навесить, такой смерти он не заслужил.

– Я слышала, от такой кучи идэсов можно не слабо забалдеть.

Агент резко обернулся на напарницу. Лицо Марин-Зен тут же сменило выражение с задумчивой меланхолии на вину и смущение. Она примирительно выставила руки перед собой и прошептала одними губами: «Извини». На большее от Марин-Зен рассчитывать не стоило. Кивнув, Дже-Куул вернулся к осмотру. И тут же грязно выругался.

– Что?

– Андрий прислал предварительный отчет. Парень – наш. Эти ублюдки грохнули софиста.

* * *

Приличный кофе и в меру черствые булочки притупили чувство голода, но не гнев. Дже-Куул грохнул кружкой об стол. Остальные участники заседания поморщились.

– Успокойтесь, агент Куул.

– Вы молодняк засылаете в ячейки без защиты и прикрытия! У него даже бритвы не было!

– Сенсус-Ро не пользовался бритвой.

– Софист без бритвы? Да он бы даже экзамен школы не сдал!

– По этическим соображениям.

Взгляд Дже-Куула впился в Андрия. Классическое противостояние между работающими в поле софистами и заседающими в участке аналитиками-платониками этих двух не касалось, хотя Андрий не раз испытывал на себе тяжелый характер агента. Но умело держал удар. Потому и сработались. Знал платоник и причину свирепого отношения Дже-Куула к делам о вредоносных и радикальных идэсах. Все Агентство знало. Но сейчас даже Андрию стало не по себе. Казалось, что скептос, кипящий в крови Дже-Куула, воздействует не только на идэсов присутствующих, но и на людей.

– Бред.

– Хорош идэсов пугать! – гаркнула Марин-Зен. Андрий благодарно кивнул напарнице Дже-Куула. Давление скептоса медленно сходило до терпимых значений. Агент сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, хлебнул из кружки. Вкуса у остывшего кофе не было. Одна горечь.

– Что еще про парня известно?

Черный экран планшета отразил лицо платоника: вытянутое, с большими глазами и длинным узким носом. Линзы смартгласов, с которыми Андрий не расставался, покрыла сетка едва заметных зеленых символов. Ожили экраны планшетов. Платоник мог бы зачитать информацию сам, но софисты предпочитали ознакомляться с информацией самостоятельно. Личный взгляд важен. Даже профессиональный аналитик-платоник может несознательно исказить данные своей перспективой.

Агенты погрузились в чтение.

Сенсус-Ро был новичком, недавно выпустился из Школы софистов, приличный балл и рекомендации от ректора к найму в Агентство. Сразу пошел внедряться, потому в отделе и не примелькался. Дело мелкое, опасность нулевая. Отчеты о деятельности философа, в группу которого Сенсуса внедрили, поступали регулярно, об опасных тенденциях речи не шло. Даже идэсы, которые глава группы модифицировал и раздавал последователям, не несли в себе никаких радикальных идей, а только слегка меняли перспективу взгляда на мир. На этом моменте Дже-Куул хмыкнул. Опыт подсказывал, что уже здесь Сенсус-Ро мог оказаться под влиянием философа, за которым должен следил. Работники Агентства умели противостоять идэсам, но даже их можно перетащить на свою сторону, если действовать коварно и осторожно. В пользу этой гипотезы свидетельствовала и желтая отметка в личном деле Сенсуса: слабый скептос. С другой стороны, оценки по аргументации и отрицанию высоки, так что если не скептосом, то бритвой он смог бы легко отсечь любой опасный идэс. Даже на себе. Но почему-то бритвы у него с собой не было, и ни о каких опасностях он не сообщал. Почему?

– Что за кружок... – начал было Дже-Куул, но его взгляд уже зацепился за основную тему группы, которую разрабатывал Сенсус-Ро. Идэнизм. Движение в защиту идэсов.

* * *

Агентство работало быстро. Не успела ночь опуститься на вечно укрытый толстым слоем облаков город, как на допрос доставили идэнистов из ячейки Сенсуса-Ро. Стакан воды, неудобный металлический стул, мрачная физиономия Дже-Куула по другую сторону стола. Без наручников: жестокость на первом этапе только мешает. И зачем металлические браслеты, если агент может отсечь твой идэс, если посчитает, что это поможет расследованию? Мало кто отказывался сотрудничать.

Рукоять бритвы ОКМ всегда была под левой подмышкой Дже-Куула. Иногда он просто касался ее, чтобы отвлечься или успокоить мысли. Остро наточенное оружие Агентства применялось, чтобы усмирить опасных философов, остановить преступников или освободить заложника радикального идэса или убэдеса. Был еще вариант диспута, но в последнее время его официальные формы проводились редко.

Иногда, если тебе нужно было выудить что-то из памяти допрашиваемого, легче всего было выхолостить его от идей.

Оправданная жестокость. Смотреть на бледнеющего и теряющего всякое представление о собственной перспективе на жизнь человека, слышать его пустой голос, которым могла бы говорить марионетка, было жутко. Но Дже-Куулу приходилось проделывать это дважды. Люди обмякали, стоило отсеченным жукам пасть на пол. Их взгляд угасал. В такие моменты казалось, что идэсы нужны людям намного больше. Ведь без них человек – всего лишь мясная машина, инстинктивно выполняющая регламент собственного обслуживания. Неприкрытое уродство зависимости от жуков раздражало Дже-Куула. Да, он сам пользовался идэсами, но, как ему хотелось думать, более осознанно, чем простые обыватели. И софист никогда не гордился тем, что делал. Но знал, что если понадобится, он повторит полное отсечение. Невинные должны быть спасены, пусть даже ценой разума преступника.

Закончив с допросом, Дже-Куул ни на толику не приблизился к личности философа ячейки, в которую был внедрен Сенсус-Ро. Все без исключения называли его Наставником, но никогда не видели вживую. Он посылал записанные сообщения, которым на общих собраниях с благоговением внимали, а после избранным дозволялось «принять» истину непосредственно от модифицированного Наставником идэса. Дже-Куул сдерживал едкие насмешки. Сажать на себя непонятно кем сделанного жука? Нужно быть невероятно уверенным – или невероятно глупым – чтобы заниматься подобным. Кто гарантирует, что идэс Наставника не перепишет твою личность? Не превратится в убэдес за пару минут, превратив тебя в фанатика чужой идеи? Историй о свихнувшихся из-за модифицированных жуков хватало: маньяки, строящие дома из тел своих жертв, террористические выбросы идэсов среди толпы, приводящие к массовым смертям, люди, шагающие с крыш, уверенные в том, что реальность расколется перед ними и вместо ошметка на тротуаре они станут повелителями мира. Что уж говорить про насильственный промышленный шпионаж или диверсии среди сотрудников крупных корпораций и правительств? Все, кто посетил участок этим поздним вечером, по мнению Дже-Куула, были форменными идиотами. Каждому он выписал предписание появляться в участке по месту жительства и предъявлять своих идэсов сотруднику Агентства на проверку.

Возвращаться домой не хотелось, но нужно было отдохнуть. Уже в дороге софист в нетерпении потягивал собственных идэсов за спинки, готовясь оторвать их на ночь. Ему нравилось чувство освобождения. Одна за другой идеи, что формировали его днем, растворялись в серости. «Защитник», «власть закона», «благородство», «храбрость». Осталось только кипение скептоса, но без выделений жуков он атаковал сам себя.

Сладкое сомнение в мире, его материальности, самой его сущности, плавно поднялось из глубин сознания, и все, что осталось Дже-Куулу – заученно вымыть вспотевшее за день тело, влить в себя бутылек питательной смеси и лечь в кровать.

Единственным неоспоримым фактом осталась боль от незаживающих ранок на месте идэсов: две на груди, две на ребрах. Этот факт опровергнуть невозможно, и Дже-Куул наслаждался им, соскальзывая в тьму. Если бы он верил, если бы не снимал идэсы, то в это мгновение он бы наверняка молился, чтобы ему не приснился Сон. И каждый раз, когда ему снится Сон, единственный идэс, который не хранится в специальном аквариуме на тумбочке, а вынесен в отдельное стеклянное царство напротив кровати, начинает тыкаться в стенки своей тюрьмы, будто чувствуя переживания носителя. «Семья». Единственный идэс, который он не снимал даже на ночь. Наверняка он стал бы убэдесом. Но трагическая случайность оборвала эту возможность. И многие другие.

Теперь в жизни Дже-Куула были только Агентство и его работа.

* * *

Утренний брифинг Дже-Куул мог бы пропустить, но вместо этого повесил на положенные места идэсы, натянул сверху синт-майку, надел свитер и толстые брюки, зашнуровал ботинки – и все это под мягко наплывающие идеи, формирующие личность агента. Воспоминание о Сенсусе-Ро, едва касавшееся его сознания десять минут назад, вспыхнуло свежими искрами. Софист злился.

– В округе десять ячеек идэнистов. Все взяты под особый контроль Агентства. Ни в одной из них не слышали о Наставнике.

Выведенная на экран карта с ареалом обитания ячеек идэнистов потухла, сменившись фотографией Сенсуса-Ро. Парень на ней неловко улыбался, будто его застали врасплох. Дже-Куул скользнул взглядом по знакомым чертам, наложил сверху то, что увидел на месте преступления и у патологоанатома. Спереди на шее, как принято у молодежи, висели два идэса. Полусферы отражали свет, так что на фото казалось, что у юноши есть вторая пара вытянутых фасеточных глаз под подбородком.

– Агент Ро тоже не упоминал Наставника в отчетах. Учитывая вчерашние показания, можем уверенно сделать вывод, что он попал под влияние философа.

– Почему так поздно заметили? – спросила крепкосбитая женщина с невероятно красивыми, длинными волосами. На ней они выглядели как парик. Геката-Дар умела произвести неправильное впечатление, и новички отдела часто обжигались, подшучивая над ней за спиной. Рано или поздно Геката узнавала имена комедиантов и отделывала их так, что они пару дней не смели слова сказать. Даже за дверью своего отдела. Дже-Куул и сам попался в первый год службы. Дело чуть не дошло до диспута с Гекатой. Благо, вовремя вмешался начальник.

– Потому что Агент Ро не носил бритву ОКМ и считал неэтичным отсечение идэсов даже в случае возникновения опасности.

Агенты захмыкали, переглядываясь. Все знали, что радикальный идэс в комплекте с человеком мог стать источником большой беды. Иногда только бритва сохраняла жизнь не только агенту, но и многим потенциальным жертвам. Правда, всегда была альтернатива – уничтожение носителя. Отсечение куда гуманнее. Но не для идэнистов. Они верили, что жуки обладают сознанием, непонятным человеку, а значит, их отсечение – все равно что убийство. Движение никогда не было особенно популярным, но иногда создавало проблемы. Одно время его даже хотели запретить, но остановились на мягком контроле. А стоило обратить больше внимания...

– Идэнисты в Агентстве! Что дальше, будем жукам свои квартиры выделять?!

– Тихо, – призвал к порядку Совл-Тал. Смешки и одобрения будто выключили. Совл был старшим агентом дольше, чем кто-либо в отделе. Большая часть его дел лежала в самой засекреченной части архива. Старик тоже не отличался болтливостью. Единственное, что Дже-Куул знал об этом сухом, хрупком на вид мужчине, что он точно так же снимает с себя идэсы каждый вечер перед сном, и обладает самым высоким процентом содержания скептоса в крови почти за сотню лет существования Школы софистов и Агентства.

– Дело в том, что в личном деле агента Ро нет никаких упоминаний о его поддержке идей идэнистов. У него не было зарегистрированных идэсов с таким содержанием.

Вот оно. Дже-Куул поднял голову, оглядел собравшихся. Никто не отреагировал на эту фразу так, как он. Даже Совл-Тал. Софист поерзал на стуле, затем решился и встал.

– Агент Куул?

Все взгляды повернулись к нему.

– Агент Ро не зарегистрировал идэса. Не носил бритву. Идэнист без идэса... Все же очевидно.

– Думаете, он и есть философ? – спросил Совл-Тал. – Источник этой опасной идеи, и прямо в Агентстве... Может, даже сам Наставник. Но почему его тогда прикончили собственные идэсы?

Дже-Куул кивнул.

– Если только их не модифицировали без его ведома. Кто-то еще.

Тишина в комнате для брифингов натянулась готовыми лопнуть струнами. Философ приходит на собрание другого философа – отличное начало анекдота. Но что-то идет не так, вместо диспута происходит расправа. При том не банальная поножовщина или рукоприкладство. Философ, убитый его же собственными идэсами. Элегантно. Но сложно. Нужна была полная уверенность, что убеждения идэниста Сенсуса-Ро настолько крепки, что он предпочтет отдать собственную жизнь, но не убить опасных жуков. Но почему он не мог сбежать?

– Их было больше. Идэсов. Большую часть собрали и унесли.

Комната, полная идэсов. Идэнист, не способный пройти по ней, не раздавив жука. В сущности не важно, какую идею они в себе несут. Важен сам факт.

Другой вопрос— количество идэсов. Огромное, чтобы накрыть живым ковром целую комнату. Легально собрать и принести столько жуков невозможно, все массовые перемещения идэсов контролирует Агентство. Даже если учесть, что в его рядах был засланный идэнист...

– Сколько групп идэнистов было в городе в прошлом году? Есть статистика? – выпалил Дже-Куул. Внезапное озарение заставило его отбивать носком ботинки тревожный ритм. Андрий, сидевший неподалеку, погрузился в графики.

– Почти полсотни. Базировались в разных районах, – ответил платоник.

– Серьезно? И вы молч...

– А сегодня? – перебил Дже-Куул.

Десять секунд тревожного молчания и взглядов друг на друга. Лишь Совл-Тал оставался непоколебимо спокоен.

– Восемнадцать.

– Считаете, кто-то убивает идэнистов? – спросил Совл-Тал, прямо смотря на Дже-Куула.

– Нет. Их консолидируют, – ответил агент. – Сенсус-Ро – не Наставник. Всего лишь мальчишка, который пытался ему помешать. Но было слишком поздно. Агент Тал, я думаю, в городе готовится теракт.

* * *

Считанные минуты ушли на то, чтобы поднять не только всех платоников Агентства, но и вызвать с отгулов и отпусков большую часть экзистов. Отряды быстрого реагирования взяли под наблюдение системы городского вещания, рекламные экраны, радиостанции. Модифицированные идэсы чертовски опасны. Они же плюс публичная платформа – катастрофа. Поэтому Агентство перекрыло почти все возможности дотянуться до умов людей и усугубить ситуацию. Это не поможет, если Наставник использует в качестве триггера и катализатора общеизвестную информацию или реконтекстуализирует простые истины. Но действуя вслепую, лучше было защититься хотя бы от части возможных событий.

– Нам повезло, что в ближайшие дни нет праздников, – сказала Марин-Зен.

Дже-Куул булькнул что-то невразумительное в ответ. Он в который раз просматривал карту, пытаясь вычислить операционную базу Наставника. В первый раз он отметил все возможные места. Теперь раз за разом отвечал себе на вопрос, куда бы спрятал зараженных идэсов он сам, и чистил карту. Центр, нет ничего лучше. Жуки умеют плавать и быстро распространяться через каналы. К тому же, даже в обычный день там много туристов. Если Наставник не дурак, его идэсы уже содержат в себе программу распространения, так что каждый зараженный становится не только носителем, но и переносчиком. Как быстро его идэсы трансформируются в убэдесы?

– Слушай, а тебе как вообще работать над этим делом? – спросила Марин-Зен.

– Это моя работа.

Напарница замялась. Дже-Куул даже и не думал ставить ее в неудобное положение, захваченный работой. Но борьба внутри агента Зен окончилась вместе с красными пятнами стыда, выступившими на лице.

– Слишком похоже на то... – промямлила напарница и отвернулась. Софист замер.

Он был жертвой теракта. Потерял в нем кое-что очень важное, то, что до сих пор царапало по утрам, если приходил Сон.

Жуткая картина повторялась до мельчайших деталей, и Дже-Куул даже не пытался анализировать, почему его сознание время от времени воспроизводит ее так четко. Ванная, полная красной воды. Два бледных тела, одно поменьше в объятиях того, что побольше. Длинные волосы, веером раскинувшиеся на поверхности. Выступающие позвонки и жирные наросты черных, умерших убэдесов, выполнивших свою задачу. Если бы агента попросили воспроизвести все произошедшее, он бы не смог описать около полутора часов между тем, как открыл дверь в ванную, прошлепав через коридор, залитый водой, до приемного покоя больницы, где ему вкололи транквилизатор и он вновь смог мыслить. Этих воспоминаний у него в голове не было, поэтому Сон воспроизводил только бесконечную ужасную картину ванной с двумя самоубийцами, подчинившимися чужой безумной идее. Она отпечаталась так глубоко, что до сих пор ее не смогли смыть зверства, виденные им на работе.

– Моя работа.

– Твои родные подхватили ту чушь про конец света и неискупимые грехи. Ты же можешь слететь с катушек.

Отзвуки слов повисли в воздухе. Дже-Куул криво улыбнулся. Марин-Зен поежилась и повернулась к своему столу.

– Да я за тебя переживаю, идиот! – выплюнула она, не оборачиваясь. Тут же схватила какие-то бумаги, начала шуршать отчетом, не в силах разглядеть ни одной буквы. За ее спиной лязгнул замок и послышалось характерное шуршание вынутой из кобуры бритвы. Через несколько минут Дже-Куул вернулся к изучению карты города.

«Давай, где же ты прячешься? В знакомой до боли сетке улиц укрыться легко. Но у тебя ведь особые обстоятельства. Закусочные и сумрачные бары, бутики или здания министерств – лишний раз лезть на рожон. Нет, тебе нужно что-то другое. Закрытая на ремонт школа? Идеально, но они все в строю. Станция метро? Там полно людей и ведутся работы. Библиотеки либо работают, либо проданы под рестораны, офисные пространства или спортзалы – и все работает. Если верить камерам. Где же ты. Где?»

Уведомление выплыло снизу, справа, но разогнанный мозг Дже-Куула воспринял его как сообщение на весь экран. Алгоритм заметил что-то странное.

Мгновенно перейдя по ссылке, агент увидел зеленые строительные леса, опутавшие купол цирка. Он ушел на реконструкцию всего неделю назад, и уже возникли сложности: обнаружили какую-то опасную плесень. Специальный состав против нее, как водится, нужно было подождать. На вырезанном из общего потока видео несколько подозрительных фигур в капюшонах ныряли под сетку сбоку от главного входа. Последняя из них вдруг замерла, развернулась и посмотрела прямо в камеру. Лица видно не было, но софист почувствовал чужой взгляд. Насмешливый. Приглашающий.

«Как они...».

– Дже, Совл-Тал собирает людей!

– Сейчас, – ответил софист. Залезать в логи алгоритма Агентства не имело смысла: в длинных полотнах символов только безумец мог бы обнаружить смысл. Дже-Куула интересовало другое. Список агентов, получивших уведомления.

Только он.

– Дже!

– Изучай, – бросил он, переслав видео всему отделу.

Кем бы ни был Наставник, он смог исказить работу алгоритма, так что видео, снятое еще утром, появилось только сейчас. И только у одного агента. Общий сбор, выезд, проверка алгоритма – все требовало времени, которого у софистов, похоже, совсем не осталось. Это было безрассудно, но Дже-Куул решил встретиться с Наставником лично. На своих условиях.

* * *

Машину с голографией Агентства свободно пропустили через кордон. Значит, Марин до сих пор не сообщила, что Дже-Куул отправился в самоволку. Вверх взлетела рука экзиса. Куда он смотрел? Агент впился взглядом в зеркальное забрало шлема своего коллеги, надеясь внутренним чутьем понять, что его ждет. Проверка документов? Задержание? Сердце пустилось в пляс, но экзис уже махнул рукой, мол проезжай. Самоволка без отчета и согласования с начальством могла стоить Дже-Куулу работы. Плевать. Пальцы скользнули по рукояти бритвы, в крови бурлил скептос. Он поймает Наставника, выяснит, как тот проник в системы Агентства, отомстит за Сенсуса-Ро.

Резко затормозив у цирка, Дже-Куул бросил машину и ринулся внутрь.

Леса, облепившие здание, походили на громадную паутину. Софист быстро отыскал место, сквозь которое прошли злоумышленники на видео, но в ту же прореху не полез. Проделал другую. Подальше. Вдруг ловушка? Но леса сами по себе лабиринт. Едкая пыль вцепилась в легкие и осела инеем на форменной куртке, пока Дже-Куул рыскал в поисках хода внутрь. Приоткрытая дверь, то и дело попадающая в поле зрения, софиста не устроила. Он, может, и залез в одиночестве в логово хищника, но безвольно в его пасть ложиться не собирался. Наконец-то сверху мелькнуло чернотой окно. Забравшись по шатающимся опорам, агент не придумал ничего лучше, чем высадить окно на втором этаже. Грохнул об пол горшок с цветком. Хрустнули комьями земли тяжелые подошвы, приземлившись на затертый паркет. Казенный стол слева, заваленный горами хлама. Шкаф рядом с ним, торшер – от всего пахло грустной безысходностью. Хотелось включить свет, но Дже-Куул сдержался. Он и так выдал себя грохотом, не хватало давать противникам еще одну подсказку. Лучше тихо, на кончиках пальцев, подойти к двери и прислушаться.

Стрекот и щелчки.

Пол коридора шуршал живым ковров. Тысячи жуков медленно двигались, опьяненные недавней кормежкой. Щелкнул фонарик. Луч осветил зеленые, с багряными росчеркам и перламутровым отливом спины идэсов. Дже-Куул осклабился.

Первый же шаг сопроводили хруст и чавканье. Ковер заволновался, раздался в стороны в том месте, куда встал агент. Пара плевков, и жукам не оставалось ничего иного, как отползать, искать укрытие. Шаги и слюна агента порождали небольшие волны, которые заканчивались сдавленными щелчками у стен. Стремясь убежать, идэсы давили сами себя. В такт гибели жуков внутри софиста поднималось удовлетворение. Паразиты заслужили такую смерть.

Круг света натолкнулся на таблицу. «Вход 4». Недолго думая, Дже-Куул рванул дверь на себя.

Первое, что он увидел – круглую сцену внизу, освещенную софитами. В центре – одинокая фигура. Бесформенный плащ не давал оценить противника. Лицо скрывала плотная черная маска без прорезей. Услышав щелчок замка и скрип двери, фигура подняла голову и встретила входящего вялым взмахом руки.

– Сдавайся, клоун! Скоро здесь будет все Агентство.

Смех поднялся к куполу цирка, отразился от стен.

Гнев застил агенту глаза. Расправив плечи, он вытащил бритву и ринулся вниз по проходу, едва обращая внимания на ряды красных пыльных кресел.

Первый нападавший был неуклюжим и слишком громко пыхтел, так что отточенные рефлексы софиста легко отразили его неловкую атаку. Выброшенная наугад рука с блестящим лезвием столкнулась с небольшим сопротивлением, хруст достиг ушей Дже-Куула с запозданием. Идэс противника, каким бы он ни был, прекратил существование. И теперь широкие шаги агента сопровождали надсадные рыдания избавившегося от иллюзий.

Но стенания стали командой для остальных сподвижников Наставника.

Двое – разглядеть их как следует в полумраке софист не успел – были не в пример ловчее предыдущего претендента, действовали сообща и сами норовили вспороть припухлости под курткой агента. Быстро стало ясно, что драка скорее забавляет бойцов Наставника, а софит дышал убийственной серьезностью. Лезвие вспарывало воздух экономными движениями кисти, тело легко избегало чужих ударов.

– Дилетанты, – процедил Дже-Куул. Обычные ножи не могли пробить куртку, тем более вскользь, оставалось лишь дождаться момента. Один из двойки оступился. Выругался. Тут же софист выкинул руку вперед. Бритва резала легко и приятно. Шлейф крови из вспоротой руки прочертил жирную линию по полу и ряду кресел. Напарник раненного бойца замешкался, а агент перехватил его руку, сломал в предплечье. Оглушительный визг наполнил зал. Но Дже-Куул не отвлекался: отогнул плотный воротник противника и отсек сразу двух идэсов на шее противника одним ударом. То же повторил с раненным, баюкавшим повисшую руку. Всхлипы, стоны боли, тяжелые шаги. Агент продолжил спуск.

– Выходи! – гаркнул он, когда понял, что сцена опустела. Фигура уже могла сбежать, бросив и план, и сподвижников.

Осматривая зал, выискивая следы Наставника, софист одновременно анализировал горькие стенания обезвреженных преступников. По идэсам так не рыдают. Он отсек убэдесы. Значит, истерика продлится еще минут десять, а после их ждет ступор и кататония. Если подоспеют врачи, сподвижники Наставника даже могут выжить.

Пропущенный удар пришелся в скулу. Агент отступил вниз, чуть не подвернув ногу, развернулся в сторону нападавшего.

Фигура в плаще опустила вторую ногу на спинку кресла. Удар вышел не сильный. Похоже, Наставник просто привлек к себе внимание. Дже-Куул рыкнул и бросился вперед. Схватить за ногу, сдернуть на пол, сорвать капюшон...

Укол под ребро, жжение. Длинный конец спицы торчал из грудины агента, слева. Блеск металла в руках Наставника привлек внимание софиста как раз вовремя: он упал назад, уворачиваясь от нового удара. Еще одна спица пропела в воздухе и смолкла, так и не найдя цель. Выпады следовали один за другим. Дже-Куул попытался заблокировать первый из них, но острый кончик легко пробил рукав и глубоко оцарапал предплечье. Дальше приходилось действовать осторожнее. При каждом движении Наставника полы его плаща взлетали в воздух, будто крылья дикого нетопыря. Софист злился, скептос накалял голову. В конце концов агенту ничего не осталось, кроме как самоубийственно бросится вперед. Наставник сбился с шага. Врезавшись друг в друга, два тела резко забили руками и ногами, смешавшись в одно существо. Пламя внутри стало нестерпимым. Софист оттолкнулся от Наставника, крепко держа того за плащ. Ткань треснула и осталась в руках агента.

Короткая передышка позволила провести беглый осмотр. Нижняя часть куртки слева и штанина набухли багряной влагой. Источником мокрого пятна служила блестящая шляпка гвоздя, утопленная в грудь Дже-Куула. Второе такое же оружие, ржавое от крови и погнутое нелепой атакой софиста, валялось в двух шагах от него.

Молния пробила все тело Дже-Куула, предметы стали болезненно отчетливыми. Рука с бритвой выстрелила вперед, но Наставник был слишком далеко.

Тонкая фигура в черном комбинезоне и глухой маске склонила голову на бок. Отзвук мыслей, казалось, шепотом отразился в ушах агента, но тот не был уверен. Возможно, это галлюцинации от потери крови. Или на спицы был нанесен яд. Теперь уже не важно. Нужно было кончать Наставника как можно быстрее, или вся та тьма жуков со второго этажа окажется в городе.

Будто придя к решению, Наставник хлопнул в ладоши. Звук вышел глухой из-за перчаток. Еще одно остро отточенное бритвенное лезвие попробовало воздух на вкус.

– Что, у нас теперь диспут? – хрипло спросил софист, чувствуя вкус крови во рту.

Наставник кивнул.

Фигура атаковала молча, сосредоточенно, быстро. Как обученный софист. Этот факт не скрылся от Дже-Куула, но дальше он отбросил все лишнее, слился в одну структуру со своей бритвой. Стал механизмом, а не человеком. Но даже в этой ситуации он мог только отступать. Несколько раз бритвы соприкасались, металлические зубы огрызались искрами.

Аккуратный выпад в шею заставил Дже-Куула резко дернуться назад. Подлокотник впился в раненный бок, дыхание сбилось. Выстонав ругательство, агент завалился назад, перемахнул через спинку кресла, но на этом силы закончились. Ноги больше не держали. Софист опустился на колени. Только кресло не давало ему упасть окончательно. За спиной раздались шаги. Агент ударил наотмашь, отчаянно. Лезвие с тошнотворным звуком вошло в запястье и пронзило его насквозь. Дже-Куул закричал.

Когда вспышка, застившая и зрение, и сознание, схлынула, агент обнаружил себя сидящим в кресле. Куда-то исчезла куртка, тело покрылось мурашками от холода. Софист дрожал всем телом. Наставник стоял напротив, поигрывая бритвой. Лезвие свободно летало на шарнире, вычерчивая круги и восьмерки.

– Приступим, – услышал агент искаженный маской голос, и лезвие опустилось вниз.

Тонкая ткань синт-футболки легко разошлась под напором отточенного молекулярного лезвия, и первый идэс под ребром Дже-Куула хрустнул, отцепился и безвольно сполз вниз. Пустота, возникшая мгновенно, оглушила агента. Никогда прежде софист не испытывал отсечения на себе: будто на тебя изнутри нацелилась зияющая пустотой хищная пасть. Гнев затух, как пламя в безвоздушной камере, и жалкие искры едва ли напоминали то, что агент чувствовал мгновение назад.

– Ты же... идэнист, – просипел он.

– Это вы так решили, – ответил Наставник.

Три оставшихся удара Дже-Куул едва заметил. То, что формировало агента исчезало одно за другим, и заменить эти опоры было нечем. Целые секции личности крошились в ничто. Огонек в его глазах сменился матовой тьмой бессмысленной пустоты.

– Теперь ты знаешь, – будто сквозь толстые стены услышал Дже-Куул. – Но не переживай. Я тебя так не оставлю.

Жук возник в руке Наставника из ниоткуда, будто он выступал фокусником в этом цирке.

– Зачем?

– Чтобы ты понял, – бросил Наставник.

Жвалы с жадностью впились в кожу поперек кровоточащих ранок от старых идэсов. Вода грязной, серой перспективы обрушилась на опустошенное сознание Дже-Куула. Серая обскура разочарования заполнила его изнутри. «Кого ты спасаешь, Дже? Чем они отличаются от слякоти, налипшей на твои ботинки? Тупые, жадные, слабые. Что бы могли эти люди, если бы не жуки, которых ты так ненавидишь? О, они бы ползали на брюхе, унижаясь и лебезя, если бы кто-то отобрал у них идэсы и пообещал вернуть назад в обмен на покорность. Или на их достоинство. Или, даже, в обмен на их детей. У этого стада нет никакого будущего и никакой собственной воли. Все, что оно может, да и то едва – обслуживать себя. Жрать, сношаться и срать. Вот и все, что им доступно. Внутренний голос? Глубокая мысль, из которой может родиться что-то новое? Не смеши меня! В толпе серых и убогих обывателей нет ничего, что стоило бы спасать. Они – грязь. А знаешь, что нужно делать с грязью? Ты, кстати, не лучше, Дже. Ты стоишь на страже? Спасаешь их от опасностей, с которыми они отвыкли сталкиваться? О, благородный и смелый Дже-Куул, софист на службе Агентства! Что ты можешь, если у тебя. Забрать. Идэсы?!»

Ответом стал скептос.

Липкие пальцы сомкнулись на лезвии бритвы, валяющейся на полу. Едва слышно лязгнул шарнир. Бритва взмыла в воздух и устремилась вперед, хищно осклабившись блеском металла.

Чавкнула плоть.

Прилаженный Наставником идэс завозился, вынул жвала и лапки, рухнул вниз и мелко задрожал, исторгая яркую желтую смесь сквозь все свои отверстия. Кулак опустился сверху. Хрустнул панцирь.

– Паразиту смерть паразита, – прошептал Дже-Куул. Боли он уже не чувствовал. И не услышал, как рухнуло тело Наставника.

* * *

Больничная палата – смесь серого и бежевого – не желала внимания агента. Взгляд Дже-Куула скользил по стенам, шторке, ночью отделявшей его от остальных пустующих кроватей, приборам, тумбочке с цветами и фруктами. Цветы в вазе с готовностью подставляли цветастые бутоны и лепестки под взгляд, но софиста интересовали мало. Как и все остальное. Он ел. Умывался. Выполнял все рекомендации врачей. И просто лежал день за днем, так и не притронувшись к книжкам и журналам, которые натаскали в палату коллеги.

Время слиплось в один комок. Так что он не мог сказать, сколько времени провел в больнице, когда случился ночной визит.

– Ты ведь понял? – спросил Совл-Тал, присаживаясь на краешек кровати. Комбинезон плотно облегал его хрупкую на вид фигуру. Дже-Куул открыл глаза и посмотрел в лицо старшего агента.

– Движения. И бритва. Наставник – кто-то из школы или Агентства. Теракт – ваше дело. Он...

– Не случился, – сказал Совл-Тал и пожал плечами. – По крайней мере этот.

Инстинкты, подавленные апатией, вяло забили тревогу. Скептос едва давал о себе знать легким зудом горле.

– Тебе бы стоило присоединиться к нам, а не лезть напропалую, – мягко пожурил коллегу Совл-Тал. – Все же было сделано аккуратно. И мальчишка, Сенсус-Ро, жалко... Хорошие мозги, но он так и не понял, что мы не чудовища.

А вот ты... Настоящий цепной пес! Я думал, мы уже больше не поговорим.

Свербящее, скребущее чувство внутри стало сильнее. Впервые за долгие недели Дже-Куул что-то ощущал, но тупая серая стена, отделяющая его от мира с момента пробуждения, давила все порывы воли. Только откуда эти порывы вообще взялись? Он же так долго не носил идэсы.

– Вот именно. Ты начал понимать. Достаточно не носишь их. Нам не нужны идэсы. Они – паразиты. Ты знаешь, что до шестого века о них нет никаких упоминаний? И неясно, откуда жуки взялись. Просто... появились. А ведь родственных идэсам видов на Земле нет. Но это так удобно: прицепил и изменился.

– Вы тоже носите, – прошептал Дже-Куул.

Рука Совл-Тала нырнула под комбинезон и извлекла жука. Оттянув ткань, старший агент продемонстрировал гладкую кожу.

– Муляж?

– Не хотелось привлекать внимание раньше времени.

– Но апатия...

– Синдром отмены и только. Ты носишь идэсы с рождения, Дже. Конечно твой мозг разучился сам обдумывать и интегрировать идеи, формировать убеждения. Мы же отдали все это жукам. На аутсорс.

– И что вам нужно? Зачем мы говорим?

– Ты убил Наставника. Нам нужна замена. Я для этой роли староват, а ты – в самый раз. Человечество само по себе не проснется.

Приборы взвизгнули, когда софист рванулся вперед, но Совл-Тал остался на месте. Его руки легли на плечи Дже-Куула и мягко надавили. Ослабевший от долгого лежания софист вернулся на место.

– Не стоит. Раны затянулись, но тело все еще слабое. К тому же, мне придется избавиться от свидетелей, если они будут. Я всего лишь посланник, Дже. Считай это предложением о работе.

Старый агент наклонился к самому уху Дже-Куула и прошептал так, как будто их кто-то мог подслушать.:

– Ты все еще помнишь и боишься их вспоминать, хотя давно не носишь идэс из аквариума. Да он и давно подох без твоего присмотра.

Давление на плечи исчезло. Софист нажал экстренную кнопку, пытаясь проследить за Совл-Талом, но тот будто испарился. Медсестра и доктор решили, что ночной посетитель – всего лишь галлюцинация. Утром Дже-Куул повторил всю историю Марин-Зен. Та сообщила, что Совл-Тала никто не видел больше трех недель: он подал в отставку на следующий день после происшествия в цирке. И исчез.

* * *

Пациент быстро шел на поправку. Навещали его только Марин-Зен и Андрий, да и те, спроси их кто, сказали бы, что не узнают бывшего коллегу. Должно быть, все дело в полном отсечении идэсов. Дже-Куул глубоко погрузился в себя, пытаясь отыскать источник того чувства или идеи, что толкнули его бросится на Совл-Тала. Ведь это действие продиктовал ему не страх, никакой угрозы не было. Чувство долга. При том, что идэса, вменявшего его, не было на теле агента уже много дней.

Выписавшись из больницы, Дже-Куул первым делом отправился домой. Не разуваясь, он подошел к аквариуму и увидел иссохшее тело идэса, отвечавшего за его любовь к семье. Любил ли Дже-Куул жену и сына по-настоящему? Или это существо внушило ему эту любовь? Считалось, что идэсы проецируют идею напрямую в личность человека, направляя эмоциональные порывы, формируя то, что люди привыкли называть «личностью». Но что, если ее можно было взрастить без идэсов вовсе? Долгим, полным непредсказуемых извивов и поворотов путем, но без зависимости от насекомых, питающихся нашей кровью. Ведь берут же откуда-то идеи философы, модифицирующие идэсов под себя.

И как так вышло, что он ни разу не интересовался этим вопросом прежде?

Зрение Дже-Куула помутилось. Он и сам не понял, как в глазах появились слезы, а ноги подкосились. Пыльный ковер принял безвольно рухнувшее тело, сжавшееся в позу эмбриона. Полыхавшая внутри скорбь, давным-давно поглотившая все остальное и прорывавшаяся наружу то вспышками гнева, то жутким изматывающим Сном, вырвалась наружу. Хотелось перестать существовать. Хотелось бесконечно долго жить, сохраняя память о жене и сыне вечно. Дже-Куул едва ли осознавал спазмы рыданий и клокотание в горле. Все его естество погрузилось в воспоминания: первую встречу с Эйдой, долгие прогулки, несмелые прикосновения, дурацкие шутки, которые маскировали смущение, ее извечную храбрость, хотя она не носила идэса с этой идеей, мелкую мозаику бытовой жизни, складывающуюся в панно; свадьба; рождение Тероя. Счастье и боль неведомым прежде коктейлем ударили в Дже-Куула, и он не знал, не хотел знать, останется ли что-то после того, как волна схлынет.

Сколько он прорыдал на полу, освобождая частицу океана, что всегда скрывался у него внутри? Знают лишь стены квартиры, да пыльный ковер.

Успокоившись, Дже-Куул быстро скинул вещи в рюкзак, последний раз обошел квартиру и вышел из нее навсегда.

Многое предстояло сделать, чтобы стать Наставником.

Борис Крамар
Турист

По небу над осенней тундрой потихоньку разливался нежный румянец. В бледный утренний ее лик мало-помалу возвращались краски. В густом и плоском, серо-буро-зеленом покрове алели яркие островки готовящихся опасть листьев. Журчала темная вода в мелких речках с яркими песчаными берегами. Блестели озера, окаймленные изумрудными кольцами болотной травы.

Я наклонился, чтобы поровнее установить штатив, и обнаружил под ногами мелкие кустики брусники. Ягода манила. Рано. Заморозков еще не было. Зато голубики в эту поездку наелись – обобрали дочиста с десяток кустов. Рыба тоже хорошо шла. Тундра щедро нас кормила. Звала дальше, вглубь, на север. И так уже забрели в глушь, какой на Земле мало осталось, а она звала все дальше, дальше... будто специально для нас сохранила с незапамятных времен какое-то особое сокровище. Или – будто хотела что-то с нами сделать. Бунт природы. Плевала я на ваши спутники, на глобальную связь, на все-все-все: есть еще места, куда не доползли бетон и линии электропередач. Приходите в гости, не трусьте, коли пишете в биографиях виртуальных профилей, что любите природу.

Штатив встал прочно. Я выпрямился, приник к окошку видоискателя.

Хорошо.

Включил запись. Это будет рассвет двадцать восьмой из тридцати одного. Мне, конечно, повезет, если Анна Михайловна хотя бы один из них сочтет достойным. На закаты я и вовсе не надеялся: они, как на подбор, выходили косые, темные, совсем мне не нравились. Была, конечно, и статика, почти тысяча кадров. Иной раз я шагал с камерой на шейном ремне и щелкал все, на что падал глаз, надеясь, что простой подход натуралиста придаст кадрам естественности; порой, наоборот, устраивался поудобнее на ковре из ягеля и долго, с усердием, искал правильный угол, чтобы запечатлеть особенно внушительный гриб или деловитую белку. Грибы нам попадались чаще, чем живность, несмотря на все усилия Антона, единственного в нашей тройке опытного ходока.

Да, наверное, сейчас сцена хорошая. А тундра все равно манила: дальше, дальше, Слава, дальше и глубже, там все кадры, девственно-чистая природа, духи и призраки, изнанка мира, северные моря... Бежать. Бежать от разросшегося Уренгоя, бежать от цивилизации, от домашнего тепла, от удобств, от сети скоростных дорог, от крытых галерей, спортзалов, выборов в муниципалитет, светлых и чистых офисов, набравшего популярность гольфа, мебели из экологичного ню-пласта. Бежать от «лучшего арктического города планеты». Иногда хочется, подобно крикливому ребенку, плеваться, отмахиваться, плакать, и переть туда, где тебя никто не найдет и не увидит, где почувствуешь, что пусть ты и остался один, ты сам себе хозяин.

А я был не один. Позади щелкнула под ногой сухая ветка. Антон ходил бесшумно, значит, это Енко, догадался я. Я подумал енковские мысли, и Енко явился. Еще бы. Вдали от сетей сотовой связи к человеку возвращаются телепатические способности. В тундре возможно все. От доказательной науки и западной медицины тоже бежать.

– Это что?! – точно Енко. Его голос дрожал. Я, не отрывая глаза от видоискателя, поморщился. Солнце еще не выползло из-за горизонта; может, стоило чуть-чуть, самую малость, сдвинуть вбок, я там видел теперь живописную песчаную гряду. Она казалась границей чего-то, может быть, стеной. Тундра умело дразнила рубежами, за которые обязательно хотелось заглянуть.

– Слава, ты видишь? – спросил Енко, и тут же мое окошко в тундру перечеркнуло сверху вниз ярким, синеватым столбом пламени. Взметнулось кипящим фонтаном неглубокое озерцо; полетели во все стороны комья грязи. Я машинально попытался оценить расстояние – сто метров, двести? – а по ногам вдруг потянуло теплым ветром. Он принес с собой гул от удара, жалобное пение гнущегося металла, шипение вскипающей воды.

– Охереть, – выговорил я, едва не опрокинув штатив. – Метеорит. О-хе-...

– Нет. – Енко уже стоял рядом со мной. – Какой метеорит... – Он потеснил меня, наклонился сам к видоискателю, разочарованно выдохнул. Там, над озером, поднялось большое облако пара. – Ты почти ничего не увидел. Смотри... – Он указал рукой в небо; проследив направление, я увидел извилистый трассирующий след. – Оно как будто...

Его перебил Антон – громко, звучно, раздраженно.

– Что у вас там!

– Оно... пыталось замедлиться, – сказал Енко. – Оно кувыркнулось, дернулось, рвануло в сторону, потом что-то включило... и – ух. В землю...

Я, должно быть, смотрел на него очень недоверчиво. Антон уже стоял рядом. Он поднес к губам запястье. Экран часов загорелся тревожным оранжевым. Антон весь был с ног до головы увешан умными устройствами, добрая половина которых постоянно передавала данные о местоположении и состоянии здоровья. Ему достаточно было шепнуть пару слов, и нам на помощь тотчас помчится скоростной современный ховер. Нет, конечно, кто-то где-то, наверное, еще ходил в настоящие старомодные походы с раритетным GPS, лыжными палками и... клубком нити? Пакетом хлебных крошек? Не знаю, кто так ходил, но не желторотые студенты художественного.

Облако пара над далеким озером потихоньку рассеивалось. Проступали очертания: круглый бок, гнутый шпиль сбоку.

– Сейчас будут, – сказал спокойно Антон. – Стоим.

Я и стоял, проверил только, что камера снимала. А Енко вдруг развернулся и рванул к палатке.

– Спутник, наверное, – сказал Антон.

– Спутник, – повторил я. – И почему он упал?

Как я жалел, что не поймал воздушных пируэтов, увиденных Енко! А он тем временем опять показался, взъерошенный, серьезный, с альбомом в руках и карандашом за ухом. Он шагал легко, почти не касаясь земли, будто пружинящий мох слегка его подталкивал. Енко обошел Антона, двинулся мимо меня, вниз по склону...

– Э, – подал Антон голос. – Енко. Не надо. Не надо, говорю. Опасно...

– Надо! – сказал тот, не останавливаясь.

– Енко! Дождись хотя бы, пока оцепят! А ну! – Антон двинулся наконец за ним.

– Енко, это спутник упал! – крикнул я.

Енко обернулся; лицо его побелело, глаза сузились до щелочек.

– Какой спутник! – в сердцах бросил он. – Он же плясал, Слава! Он в воздухе танцевал!

И – побежал. От нас. От Антона, который, чертыхаясь, гнался за ним. Я взялся руками за камеру, думая, что переведу сейчас на них объектив и запечатлею, как они удирают от меня в тундру, к той далекой песчаной гряде, к облаку пара. Вместо этого я онемевшими пальцами (холодное какое выдалось утро) проверил защелку, поставил на место крышку, в спешке свел ножки штатива и побежал за спутниками.

Не знаю, догнал бы Антон Енко на ровной асфальтированной дорожке, но в лесу – догнал. Остановить – не остановил. Так и шагал рядом с ним, размахивая руками, требуя, чтобы Енко остановился, развернулся, пошел к палатке. И мне то же самое крикнул, когда услышал, как я тяжело дышу у них за спинами. Антон настоятельно нам рекомендовал его послушать, кого-то подождать, наблюдать издали; и пока он рекомендовал ноги будто сами несли его вперед. Уморительно. Умные часики Антона наверняка все записывали; если вдруг потом его босс начнет задавать вопросы, запись с часов подтвердит, что Антон совершенно точно приказывал нам повернуться, а мы, бараны-студенты, упрямо перли вперед.

Рощица карликовых березок сменилась криво сшитым лоскутным одеялом из осоки, двухцветных кустов голубики и покрытых ядовито-зеленым мхом кочек. Мне попалась на глаза грибная полянка, которую я при других обстоятельствах обязательно бы исходил вдоль и поперек. Разлились наконец по окрестностям солнечные лучи – розоватые и теплые; впереди замаячила песчаная гряда. Енко поднялся первым и замер. Антон встал рядом с ним. Мне пришлось обоих обойти.

Озеро превратилось в парящий котлован. Вода выплеснулась из берегов и обратила их в еще свежую заводь. В мелких лужицах бились крупные рыбины. Почти по центру озера лежал космический корабль.

Я сразу понял, что это он и был, потому что вблизи стало ясно: спутников таких на орбиту теперь точно никто не выводит. Там теперь слишком много мусора. Родной край мы очень хорошо почистили, а вот космические окрестности – нет; порой почитаешь новости и кажется, что мусор прямо в космос и вывозят. Раньше такие аппараты тоже никто не собирал, на Марс и Луну летали другие. По крайней мере, если верить информации в общем доступе. Можно себе представить, что правительства продолжали втайне гоняться друг за другом в освоении ближнего космоса. Но это устройство попросту не могло быть частью этой гонки, потому что его собрали не люди. Это было так же очевидно, как, скажем, при взгляде на раковину улитки или башенки африканского термитника. Бугристые бока судна делали его похожим на сочную ягоду ежевики. Замеченный мною ранее шпиль состоял из нескольких свитых вместе, затвердевших канатов, и напоминал рог сказочного единорога. Мне на глаза попалась треугольная, угловатая маркировка.

Мы, зачарованные, спустились по склону; Антон наконец замолчал, а Енко на ходу открыл свой альбом. Запечатлеть хочет, подумалось мне. Все мы сейчас как-то запечатлеем этот момент, каждый на свой лад. Главное – не уронить камеру: впереди вот уже булькает горячая грязь, а руки дрожат, глупо, глупо будет выкупать классический «никон» в этой жиже. Анна Михайловна настаивала: в ряду инструментов творца нет места генеративным помощникам, поэтому искать аппарат пришлось на ярмарках.

Хватит. Я установил штатив.

Космический корабль лежал теперь в нескольких десятках метров от нас; из воды он выступал, вероятно, на две трети. На толстой его оконечности я разглядел деликатную с виду конструкцию из двух параллельных, полированных плит. Они блестели и выглядели слишком чистыми... и тут я заметил, что прямо под плитами сидело что-то вроде лебедки, и лебедка эта бесшумно, но быстро вытягивала из воды полупрозрачное серое полотнищ, которое сворачивалось аккуратным валиком.

– Парусник, – выговорил я. – На солнечном ветре летит...

И это – глупейшее, надо заметить, – предположение моя камера тоже сохранила. Енко уже упер альбом в сгиб локтя и ожесточенно что-то чертил. Антон пустился в обход по сухим островкам и кочкам, то и дело озабоченно на нас оглядываясь. Видно было, что чувство ответственности в нем отчаянно боролось с живым человеческим любопытством.

Может, в ответ на его любопытство дверь и открылась.

Один из ежевичных «бугров» на боку корабля вдруг дрогнул, выдвинулся чуть вперед; окружность у его основания загорелась неярким, но жгущим глаза ободком. Я опустил взор. По воде у моих ног пробежала рябь. Антон замер и чем-то напомнил мне готовую сорваться в полет птицу. Енко все чертил; на странице росла, темнела гигантская ягода.

Бугор превратился в люк. Люк с шипением съехал в сторону. Я поднял дрожащую руку, разрываясь между желанием помахать и вцепиться себе в затылок. Из светлого, такого же жгучего проема высунулись две железные клешни, нежно вцепившиеся в края. Вслед за клешнями показалось что-то вроде пирамидки с треугольным основанием.

Взгляд Енко прыгал: вверх-вниз, вверх-вниз. Я, отпустив собственные волосы, перехватил покрепче камеру. Антон замер, рука – на поясе, держит рукоятку чего-то, чего я у него раньше не видел. Какие мы дураки, думаю я, очередные дураки в длинном, длинном ряду дураков, постреливавших в космос золотыми дисками, бессмысленными битовыми картинками и рекламой кукурузных чипсов. Сейчас мы что-то сделаем не так, и крабы из системы Тау Кита объявят нам войну.

Это, действительно, оказался краб. Он выбрался наружу – трехрукий и трехногий, весь в латунного цвета броне, силуэтом слегка похожий на песочные часы. Он закрепился на стенке своего космического корабля и завис там. Я чувствовал на себе его пронзительный взгляд. Тусклый жгучий круг за крабом служил инопланетянину пылающим нимбом. Я попробовал взглянуть сквозь видоискатель и обнаружил, что моя камера этот нимб различала куда лучше меня: там он горел так ярко, что я даже побоялся за матрицу.

– Десять минут, и кавалерия прибудет, – прошептал громко Антон, и, кажется, с некоторым сожалением. Я его понимал. У штуковины на его поясе точно было что-то вроде спускового крючка. Я не верил, что это может быть оружие, Антон не казался мне дураком. – Смотрите, какой! Треугольный! Живой...

Живой. Он пришел в движение, поводил клешнями по обшивке своего корабля. Посыпались искры: какие-то сразу затухали, другие отскакивали от металлического скафандра космического гостя. Живой, живой, повторял я про себя, мне отчаянно в это хотелось верить; пусть и не видно было ни сантиметра чего-то органического, сколько я не искал, в глаза бросались только навершия болтов. Живой, потому что... что? Да хотя бы, подумалось мне, потому что нет никакого смысла делать ремонтного робота такой странной формы. Глупо, конечно, применять человеческую логику... Все никак не потухали жгучие огни. Наверное, на них не стоило смотреть без солнцезащитных очков. Только они остались в лагере.

– Как думаете, ремонтирует? – спросил Антон.

– Конечно, – протянул я.

– Может, помощь предложить?

Я взглянул на Антона с тревогой.

– Не стоит, – признал он, зачарованно разглядывая гостя, и шагнул вперед.

Я оглянулся на Енко, ища у него поддержки, но тот, похоже, погрузился в транс. На бумаге уже угадывалась разворачивавшаяся перед нами сцена, корабль, правда, у него больше походил на шишку. Я со стыдом вдруг осознал, что ни разу как следует не присматривался к работам Енко. Мне его стиль казался слегка комиксным.

– Антон, ну куда ты!

– Мне кажется, он нас даже не видит, – ответил Антон, не оборачиваясь. В его тон прокрались заговорщицкие нотки. – Если ремонтирует, Слава, а ну как он... отремонтирует... и улетит? До того, как наши прибудут...

Он убеждал себя, и, что хуже, меня; присутствие инопланетянина ошеломляло само по себе, а перспектива того, что он попросту возьмет и удерет до того, как мы установим контакт – первый контакт! – казалась ужасной. Если останутся только записи, вокруг нас троих вырастет новый лунный заговор. Да я сам, может, начну сомневаться, что все это было.

Я взялся опять за камеру, откорректировал фокус, удостоверился, что и Антон, и корабль отцентрированы в кадре (в документальном кино, наверное, можно и пренебречь эстетически верной расстановкой). Антон прыгал по кочкам, перешагивал через лужицы, ступил, наконец, на какую-то корягу; теперь горячая вода булькала у его ног.

– Эй! – позвал он, взмахнув рукой. – Эй!

Хотел привлечь внимание. Разберешься тут, конечно, смотрит оно на тебя или нет.

– Меня зовут Антон! – не робея, продолжал наш проводник. – Добро пожаловать на Землю! В Россию! Это вот наша ямальская тундра!

Клешни что-то перебирали: то ли трубки, то ли провода. Сверкал огонек вроде сварочного факела. Я присмотрелся: краб у меня на глазах выдрал из своего корабля что-то вроде трепещущей в его хватке мокрицы, скатал ее валиком и раздавил. Потом вынул изнутри... из себя... свежую. Хранилище в скафандре? Или он робот? Или корабль – живой? Корабль – тоже инопланетянин?

– А вы откуда? – не оставлял Антон попыток. Он уже оглядывался по сторонам, может, искал, чем бы в краба швырнуть.

Рядом со мной резко выдохнул Енко. Он застыл. Кончики пальцев побелели, так крепко держал он карандаш. Тяжело, медленно, он захлопнул альбом, осторожно положил его на ближайшую сухую кочку, заткнул карандаш в спираль и пошел, пошатываясь, вслед за Антоном. Я не пошел. Я продолжал снимать.

– Ну же! – воскликнул Антон, и тут случилось невероятное: краб развернулся на своем импровизированном насесте, взмахнул куском чего-то вроде ошметка протектора, и швырнул его Антону под ноги.

Тот отпрянул.

Краб вернулся к работе. Он мог считать нас за местных зверей. Может, даже боялся, и пытался поскорее отремонтировать свое судно. Он выбросил еще два куска какой-то трубы, на этот раз будто и не целясь в Антона: куски просто упали в грязь... Антон все равно выкрикнул что-то нечленораздельное. Тут с ним поравнялся Енко. Поравнялся – и решительно зашагал дальше.

– Не дури, парень, – бросил Антон ему в спину, но Енко не отреагировал, продолжал идти. – Ну куда... – и пошел тоже. Теперь они оба приближались к судну, и на этот раз Антону уже не хотелось подходить поближе. Я его понимал. Краб в него кидался мусором так же, как люди кидаются камнями в одичавших собак.

Все сыпались искры. Я, прильнув опять к видоискателю, приблизил. Краб наклонился к соседнему бугру, срезал клешней полоску металла и приложил к той панели, которую все это время ремонтировал... Что-то мне в этом не понравилось. Может, ему и впрямь нужна была помощь. Мы не смогли наладить с ним контакт, и теперь он был вынужден проводить ремонт как попало. Надо было достучаться, сказать, что на помощь уже спешит МЧС. Будет здорово, если он еще раз повернется, в прошлый раз его шлем с того угла мелькнул на долю секунды всего...

В видоискателе вдруг появилась макушка Енко. Я моргнул, отодвинулся, посмотрел. Мой сокурсник теперь стоял у бока корабля, так близко, что мог бы руку протянуть и дотронуться до одного из бугров. Или до крабьей конечности. Антон положил руку ему на плечо, Енко ее сбросил. И заговорил.

– Куда вы? – громко воскликнул он. – Ну куда же вы? Так быстро?

– Тихо, Енко! – Антон напрягся, плечи расправил, будто готов был сейчас же Енко залепить рот ладонью и потащить назад. Его остановил краб. Он вдруг замер, медленно повернулся (верхняя половина тела у него поворачивалась почти независимо от нижней, как совиная голова), глянул сверху вниз на моих спутников и громко заскрежетал, и Антон замер.

– Расскажите! – воскликнул Енко. – Оставьте хоть что-то...

Бесполезно. Глупо, конечно, было даже надеяться, что мы вот так сразу наладим с инопланетянином какое-то общение. Повезло уже в том, что явно незапланированное приземление не зажгло тундру и не убило нас всех. Енко сказал что-то еще, только я уже не слышал, потому что в спину мне вдруг ударил порыв холодного ветра: он бросил в меня мелкими веточками и листьями, зашумел в кустах, грубо дернул вверх обложку альбома Енко... А там, в горячей луже, в которую превратилось озерцо, краб вдруг согнулся в сторону, вцепился в отодвинутую ранее вбок крышку и с силой ее на себя дернул. Она встала на место; краб сразу сполз пониже, где...

Задержался. Вытянул клешню. Антон дернулся, но Енко уже протянул руку, коснулся кончиками пальцев длинных гибких... зубьев? Щупалец? Я приблизил: клешня будто разошлась цветком из ловких тонких ножек. Они переплелись с пальцами Енко.

А потом краб отдернул руку и скрылся в люке, из которого изначально вылез; эта крышка тоже встала на место. Я моргнул: наконец-то исчез жгучий свет. Вода за кормой судна громко забулькала. Енко потирал ладонь. Антон взял его за руку, потащил прочь, и на сей раз мой сокурсник не стал сопротивляться. Они выбирались, смешно дрыгая ногами, прыгая между сухими, или хотя бы мелкими, участками, а за их спинами набирал силу гул двигателя. Та прозрачная ткань поползла с лебедки обратно, разворачиваясь длинным узким полотнищем. Мне вспомнились записи запусков с космодромов, человечество от земли по-прежнему отрывалось за счет старого-доброго химического топлива, с дымом, с пламенем, с гарью... но кораблю краба этого не потребовалось, он приподнялся элегантно, даже как-то застенчиво, и, гудя, помчался в небеса. Я попытался проследить за ним камерой, но, к стыду своему, не смог, он заложил крутой вираж и вдруг ушел на почти вертикальную траекторию.

Боже. Я и не заметил, как вспотел.

Енко и Антон приостановились, задрали носы, уставились в небо; я утер лоб, вышел из-за штатива, скрестил на груди руки, и тут мне опять на глаза попался рисунок в альбоме Енко: тот порыв ветра открыл страницу.

Космический корабль, похожий на ежевичину. Краб на боку. Слишком большой, сразу определил я, и корабль в жизни тоже был другой, толще, объемнее, и не хватало этого дикого жгучего света (может, крабы видят в ультрафиолете?), и над фоном он не успел как следует поработать, и... и все-таки что-то он поймал, поймал безошибочно. Я сел на корточки и всмотрелся. Краб. Слишком большой, потому что Енко уделил ему много времени; расстановка ног, шесть рук вместо трех... а, это он так, по комиксному, отразил, как быстро гость перебирал клешнями... вот и воздушные завитушки, и будто бы искры летят...

Да он же спешил, осознал вдруг я, он очень, очень спешил. Безумно спешил. И как это я не заметил? Почти услышал сердитый голос Анны Михайловны: ну же, Вячеслав, смотрите, что происходит, глазами смотрите!

Опять потянуло холодным ветром. Изрисованную страницу сменила чистая, на нее сразу намело песка, я поднял альбом, закрыл его и выпрямился.

– Енко?

А они все еще стояли там, ниже по склону, и пялились в небо. Я задрал подбородок и тоже посмотрел. Высоко в небесах зависла гряда сиреневых облаков; никогда не видел, чтобы облака так высоко висели. Меж пушистых хлопьев проскальзывали росчерки ярко-белых молний. Мимолетные вспышки выхватывали маячившую там, за облаками, тень.

Я видел острые углы, паруса крыльев, шипы, тесные, напоминавшие виноград гроздья; все – участками, все – урывками. Пыхтели густой дымкой сопла. Мерцали мириады огней. Необъятная тень росла, купалась в персиковом сиянии восходящего солнца, обретала объем, ощупывала атмосферу. Огни все больше походили на россыпь сияющих глаз. Антон закричал, дернул на себя Енко, кораблик космического краба совсем уже пропал из виду, и я тоже чуть не дал деру.

Но не двинулся с места.

Потому что в глазах гиганта видел лишь то же любопытство, с каким сам этим утром снимал тундру.

Юрий Беломаз
По дороге с облаками

Понча сидела в кресле-качалке и читала. Сейчас бы жареную курочку... Но все курочки уходили Хуру – без хорошего дож...

– Дождь! Дождь идет! – пирамида пустых баллонов с грохотом обрушилась. Наверняка, опять девчонка за нее зацепилась. Понча отложила книгу и глянула на небо. Небосвод сиял лазурью без единого облачка. Она невозмутимо перевела взгляд на поднимающуюся из пыли ученицу.

Запыхавшаяся Кнопка съежилась под взглядом до размеров воробья.

– Я сейчас все соберу, госпожа. Но там правда дождь!

Понча вздохнула и полезла на вышку.

И правда, сизая тяжелая налитая туча медленно ползла через Перевал, царапая рыхлое брюхо о скалы.

– Хорошая тучка. Собирай народ.

Кнопка кинулась к гонгу и заколотила по нему билом.

«Бом, бом, бом».

Из домиков, облепивших скалу, наверх тут же потянулись фигурки, с такой высоты кажущиеся муравьями.

– Сбегай вниз, пусть еще с пристани баллонов притащат. Я там видела штабель не разобранный. Хороший дождь будет, на две полных баржи.

Понча зажмурилась, как кот, развалившийся на солнце и греющий мохнатое пузо. Две баржи... Можно будет новый уплотнитель построить. Или починить старый и на остаток купить у Горма железных листов для нового резервуара под воду... И людей отправить покопаться в найденном перспективном выходе медной руды... А медная руда – это обмотки для электрогенераторов, которые сейчас занимали все ее мысли. Ох сколько всего... И Кнопке новый комбез, а то ходит как голодранка.

* * *

Дождя не было уже два месяца. Все графики поставок были сорваны. Маркус, проходя мимо деревни по изрядно обмелевшей реке, даже не причаливал, видя пустой склад. А что она сделает, если хорошие сочные тучи, видать, совсем обленились и не хотят переползать Перевал, чтобы пролиться живительной влагой в Долину и наполнять Светлую.

«Грум брум» грохотнуло вдали, дунуло, бросая пыль и песок в глаза. Солнце испугано угасло и нырнуло за тучки.

– Там пацаны крутятся – их отправила.

– Хорошо, пойдем, что ли, проверим, как там Вуф.

* * *

К храму Хура стояла очередь из работников, заранее бормотавших молитву.

– Хур услышал молитвы и послал нам большой дождь, – улыбнулась служителю Понча, который как раз клал аппетитную жареную курицу на алтарь.

– Вооот! – радостно закудахтал Вуф, – Не спал, не ел – просил о милости! И вот результат! Я, надеюсь, Понча все же оценит труды слуги божьего Вуфа и не забудет о положенной храму десятине? О которой она забывает, как только появляются деньги.

– Понча не забудет, если почтенный Вуф не забудет навещать больных в Деревне. Как обычно он забывает о том, за что ему не платят.

– Почтенному Вуфу тяжело дается путь по этим всем мостикам и лесенкам, – пожаловался служитель, капая на лоб очередного просителя водой. – Если бы Понча починила лифт, как обещает уже полгода...

Рабочий поклонился алтарю и вышел из небольшой пещеры.

«ГРРррррах», – дернул порыв ветра занавесь, заменяющую храму двери.

– Заканчиваем, – тревожно глянув в потемневший проем, протараторила Понча, – а то все пропустим. Будет тебе лифт, если дождь нормальный будет.

* * *

А все шло к нему. Небо потемнело. Влажный ветер трепал вымпелы и одежду, цеплялся за шляпы, пытался опрокинуть штабеля баллонов, с которых спешно снимали рогожи.

Понча влезла на центральную вышку и уже щелкала тумблерами. Ветряки, поскрипывая лопастями, начали переключаться в штормовой режим, прижимаясь к земле.

– Первая – готовы. Вторая – готовы. Пятая – готовы, – пошли отчеты от установок.

По стеклам бросило первую водяную крупу, пока редкую, украденную крепким ветром у надвигающейся бури.

– Девятая молчит, – прокричала Кнопка снизу. – Я туда.

– Хорошо, – пробурчала под нос Понча. – Хорошо, хорошо. Всего одна установка... Цак, как там Уплотнитель?

Из переговорной трубы ей ответил спокойный голос главного механика: «Нормально. Но больше восьмидесяти не дам».

– И не давай, – так же спокойно пробормотала Понча, переводя рычаг на «пятьдесят».

И тут ливануло, сразу погружая весь горный поселок вододобытчиков в серую мокрую тьму, где был только шум воды, низвергающейся потоком на землю, ругань рабочих, скрип лопастей ветряков, глухие удары наполненных цилиндров, спускаемых в желоба, да оглушительные раскаты грома над головой.

Понча засмеялась, чувствуя нарастающее с каждой минутой буйство стихии. Тут не то что на лифт, тут на собственную баржу хватит, и тогда она сможет сама возить воду в Пески, которая цениласьтам на вес золота.

* * *

В лужице, натекшей на пол, отражались стремительно плывущие облака. Поскрипывала туго натянутая парусина, по которой уныло долбил нудный дождь.

Понча высунула ногу из-под навеса и пошевелила носком ботинка лужу, разгоняя облака. Но помогло это ненадолго – через секунду лужица снова наполнилась рыхлыми серыми тушами.

– Как там площадка под склад?

– Рубят. Еще дня четыре.

Понча вздохнула и уставилась на разбухшую Светлую, утробно урчащую в ставшем тесном ей русле, на остатки разбитого колеса мельницы, на торчащие среди волн крыши домиков, ранее окружавших причал. Сам же причал был где-то там внизу, под метрами мутной холодной воды, которой вдруг стало слишком много.

– Слишком много, – вслух повторила она.

– Что? – не поняла Кнопка.

– Пойду, говорю, к Вуфу схожу.

* * *

Вуф молился. Или спал на коленях у алтаря. Скорее второе, ибо храпом к божествам не взывают.

– Вуф, – нежно пнула в жирный бок служителя Понча, – а скажи мне, когда дождь закончится?

– На все воля Хурова, – буркнули снизу.

– Хочешь, еще раз пну?

– Иди вот сама и спрашивай, почему, – проворчал Вуф, хватаясь за протянутую руку и с большим трудом поднимаясь с колен. – Не хочет он меня больше слышать. Может обиделся, может не до нас ему, может курица сухая попалась.

– Неужели осталось в этом поселке что-то сухое. Что делать?

– Не знаю я, что делать! Буду и дальше молиться. Не идти же к нему лично?

– Эй, Хур, ну ты чего? – Понча хмуро посмотрела на улыбающегося каменного толстяка, ожидая ответа.

Но Хур сохранял невозмутимое состояние, присущее всем творениям из камня, и отвечать не собирался.

* * *

– Кнопка за старшую, слушаться как меня. Продолжайте рубить площадку под склад. Все, что можно, тащите вверх – подозреваю, вода и дальше будет прибывать. Кто устал от мокроты, можете в моей мастерской пожить. Но ничего там не трогать! Вернусь... когда вернусь. Берегите себя.

Люди, собравшиеся на площади, слушали с огромным вниманием. Некоторые тихонько, чтобы девушка не услышала, молились, бросая на нее влюбленные взгляды. Еще бы! Госпожа собралась в гости к самому Хуру!

Девушка закинула рюкзак на плечо.

В грудь мягко ткнулась пушистая голова Кнопки.

– Ты возвращайся, ладно?

– Куда ж я от вас денусь? – Волосы у Кнопки были кудрявые и пружинили под ладонью. – Не беспокойся. Ничего со мной не сделается.

– А если...

– Значит ты тут будешь главной. И знаешь, с чего ты начнешь?

– С чего? – буркнули ей в грудь теплым дыханием.

– Немедленно найдешь себе нормальный комбинезон вместо этой тряпки, не подходящей даже для мытья пола. И не плачь – еще твоей тут воды не хватало.

* * *

Пламя в топке неохотно разгоралась – все отсырело и продрыгло. Паровелу не хотелось никуда из сухой пещерки, где он спокойно дремал под рогожей уже много лет. Но дорога вновь позвала.

– Давай, давай, – подбадривала его Понча, раз за разом прожимая меха, заставляя кромки угля пунцоветь, – ехать пора. Потом поспишь.

Спустя десять минут давления в системе стало хватать на неспешную поездку. Девушка подкинула еще угля и оглянулась на свое поселение: «Удачи вам, люди».

Поудобнее усевшись на седле, она отпустила тормоз, и паровел, попыхивая трубой, неуверенно, дергаясь и содрогаясь, тронулся вперед, переваливаясь на перекаченных камерах. Несколько метров коридора, крутой серпантин прямо до беспокойной воды. И вот они уже плывут, с трудом, но преодолевая сопротивление Светлой. Путь лежал вверх по течению, к Водопаду, где сиял на солнце сотканный из струй и пены дворец Хура. Туда, откуда брала начало река. Туда, откуда приходили тучи.

* * *

– Хур, ты должен понять, что да, мы просили. Но не столько же!

– О! Еще подаяние, – Хур подтащил к себе появившуюся прямо в воздухе жареную курицу, оторвал ножку и смачно в нее вгрызся, причмокивая от удовольствия. – Видишь, Понча, им нравится. Намного стало больше подаяний от верующих.

– А ты не думал, что это наоборот, просьбы сжалиться?

Очищенная от мяса кость полетела в окно. Бирюзовая струйка тут же обвила подставленную руку и тщательно облизала.

– Жирное все такое... – скривился бог. – И ты будешь говорить, что им там плохо? Когда плохо – куры тощие, сухущие, что не разгрызешь.

– Скоро будут сухущие, если дождь не кончится.

– Ты кушай, кушай, не стесняйся, еще нажертвуют.

– Спасибо, но воздержусь. Это ж тебе люди, от чистого сердца... – Понча отодвинула от лица полу тушку курицы, действительно очень жирной на вид. – Я уж сухарей.

– Фу. А дождь... Хочу тебе признаться, – Бог подался вперед и заговорщически зашептал, – это Капля.

– Что капля?

– Дочка моя. Капелия. Пытаюсь привить ей ответственность. Понимаешь, ей же скоро вместо меня, а у нее одна вода в голове.

Хур сокрушенно покачал головой, в которой от резкого движения появились два пузыря, медленно всплывшие к макушке и там повисшие.

– Как я на нее тут все оставлю? Хочется уже отдохнуть, куда-нибудь съездить, брата с соседнего континента навестить. Я ж в отпуске не был никогда. Вот ты была в отпуске?

– Нет.

– И я нет. А там говорят здорово: лежишь, ничего не делаешь, ешь и спишь. Спишь и ешь...

В воздухе вновь появилась запеченная тушка. Маленькая, видно голубь, если не воробей. Но и ей Хур не побрезговал.

– От чистого же сердца, – сказал он, назидательно подняв палец и заглатывая тушку целиком.

– Так что там с Каплей? Что она сделала?

– Она впервые, слышишь, впервые сама попросила дать ей задание! Я даже прослезился от счастья! И тут же поручил ей выслушать бормотания твоего Вуфа. Кстати, очень хорошо молится, истово! Вот верю ему! Верю! Каждому слову верю! Молодец! Все бы так! Ты ему передай, мол, Хур тебя слышит, говорит, что молодец.

– Передашь?

– Непременно. Так что там Капля?

– Так вот. Я и говорю, мол, дорогая моя Капля, послушай, чего просит этот достойный человек и дай ему, что он просит. Ну вот она и дала.

– А что он просил?

– Сейчас зачитаю, – Хур листнул поданную услужливой струей толстенную книгу. – Вот. «Хур, дай много воды. Много-много воды. Очень много воды. Очень-очень много воды». Ну и так далее – тут еще страниц на пять. А Капля девочка хорошая, щедрая. Ну и дала от всей души. Так что, все претензии к ней.

Бог улыбнулся, сложив руки на объемистом животе.

– Разве ты не можешь отменить ее действие?

– Могу, конечно. Я же Бог все-таки пока. Но не буду – иначе, обесценю труд Капельки. Это разобьет ей сердце и убьет любую тягу к инициативе в будущем.

– То есть, она должна все отменить сама?

– Да. Именно. Рад, что ты меня понимаешь.

– Могу я с ней поговорить?

– Конечно. И в связи с этим у меня к тебе будет просьба. Не могла бы ты отвезти ее в Замок Ветров? Как раз в дороге все объяснишь, и она все исправит. Ну или не исправит – тут уж как договоритесь.

– Почту за честь сопроводить юную Капелию.

– Точно курицу не будешь? Может в дорогу тебе с собой?

– Нет, спасибо.

– А я не откажусь – вдруг действительно скоро сухущих будут посылать.

– До свиданья!

– Пока, – помахал Хур обглоданной косточкой.

* * *

– Это ты?

Хмурая девочка с двумя упрямо торчащими косичками, в которые были вплетены искрящиеся и переливающиеся струйки воды, исподлобья зыркнула на Пончинию.

– Вроде, я. Меня Понча зовут, и я отвезу тебя к маме.

– Очень приятно. Я Капелия. Или просто Капля, – лицо девочки особой радости не выражало.

– Ты не хочешь домой?

– Хочу, наверное. Но с папой веселее. Он мне даже доверяет людям помогать! Ты же с Утеса? Там у вас Вуф есть. Он так просил хорошо. И папа сказал: «Дай ему». Я дала. А сейчас папа сказал, что ты недовольна. Плохие тучки?

– Как бы тебе сказать... Тучки хорошие, но их слишком много. Река вышла из берегов, многие деревни по течению Светлой смыло, а поля и луга затопило. Люди ютятся в палатках и ждут, когда спадет вода, чтобы вернуться в свои дома. Но она и не думает спадать.

– И не спадет. Я приказала тучкам давать Долине много воды. Ведь хорошо, когда много воды? Даже в Песках расцвели кактусы. Люди там радуются. Им не нужно больше покупать у вас воду.

– Им хорошо, да. Но нам-то плохо.

– А раньше им было плохо, а вам хорошо. Теперь почестному.

Понча задумалась, не найдя сразу, что ответить. Примолкла и Капля.

– Ты без вещей?

– Без, – легкомысленно тряхнула волосами девочками. – А на чем мы поедем?

* * *

Паровел пыхтел трубой. Колеса Понча приспустила, и он достаточно резво катился по предгорью к возвышающимся впереди громадам хребта, изредка подпрыгивая на камнях и проваливаясь в выбоины, заполненные водой.

– Есть хочу, – пожаловалась Капля. Первоначальный восторг от поездки на огнедышащем монстре прошел удивительно быстро.

– Мы же только выехали!

– Ну и что. Мне нужно расти, как мама говорит. А папа вообще непрерывно ест. А вот бабушка всегда на диете – фигуру бережет.

– Сухари будешь?

– Курочку!

Понча вздохнула и стала внимательно озираться по сторонам. Заприметив дымки на горизонте, она уверенно повернула руль, съезжая с дороги в поля.

– Курочка будет, если потерпишь немного.

– Потерплю. А сухарик вкусный?

– Мне и моим людям нравится. Мы их в специальной электрической печи печем из специально приготовленного хлеба.

– Ух ты! – загорелись глаза у Капли. – Электрической? А это как? А покажешь? А кто печь сделал? А я думала сухари просто сушат. А почему хлеб специально готовите? А он почему специальный?

– Сама сделала. Вот такая порция сухарей готовится всего час. И хранятся они год. Мы их тоже продаем, хотя берут плохо.

– Вкусно. Я бы купила. Только у меня денег нет, – весело отозвалась девочка, обсасывая уже второй сухарь.

– У нас твоими стараниями тоже скоро не будет.

– Потому что ваша вода больше никому не нужна?

– Да. Потому что наша вода больше не нужна.

– Печалька. Ничего, вон на сухарях подниметесь. Дай еще.

– Чтобы продавать сухари, нужно купить зерна у крестьян. У тех самых, у которых сейчас поля залиты водой и урожай гибнет на корню. И измолоть еще на той мельнице, которая без колеса осталась.

– Ничего, я уже поняла, что ты умная – что-нибудь придумаешь. Куриц разводи! Они вкусные.

– Нужно зерно, чтобы кормить куриц. А оно сейчас под водой.

– Тогда уток. Они могут есть тину и плавать умеют.

– Тогда их мясо будет пахнуть тиной, и никто его не купит. А вкусных уток нужно кормить зерном, которое...

– Я поняла. Под водой. – Девочка вдруг всплеснула руками и громко сказала, деланно нахмурив брови. – Вот все у тебя проблемы какие-то. Папа говорит, что нужно не ныть, а делать.

– Я и делаю – приперлась за тридевять земель и пытаюсь одну упрямую девчонку убедить вернуть все как было.

– И как, получается? – в голосе Капли зазвучали смешинки.

– Пока не очень.

– Наверное, потому что она голодная. Вот и вредничает.

– Очень надеюсь, что причина только в этом.

* * *

– Курицу? – женщина воткнула вилы в сено и уперла руки в бока, пристально рассматривая гостей. – Два гулда.

– За курицу? – охнула Понча. – Она из золота что ли?

– А за жаренную три. Их сейчас служители Хура скупают – пытаются умилостивить, чтобы он так горько не плакал.

Понча многозначительно посмотрела на Каплю, которая демонстративно ковыряла носком грязь, в которую превратился двор.

– А так как я вижу, что она вам очень нужна, то четыре. И ночлег. Темнеет. И поможешь мне водосток починить – ты, вижу, рукастая. А то от мужа не дождешься, бездельник. А по двору скоро на лодке нужно будет плавать.

– А где ваш муж?

– Пьет с дружками третий день. Говорит, что у него от такой погоды разыгралась «хмурость и апатия», – женщина смачно сплюнула. – Так что, берете курицу?

– Может сухарями обойдешься? – умоляюще спросила Понча, ощупывая тощий кошелек.

– Курицу хочу! – твердо заявила Капля. – И молока.

Женщина плотоядно улыбнулась:

– А за молоком к соседям нужно идти. А может и хлеба хочешь?

– Конечно хочу! А лучше булку!

– Будет тебе булка, деточка.

– Сколько с меня вместе с ночлегом? – тяжело вздохнула Понча.

– А сколько есть? – поинтересовалась женщина и засмеялась грубым смехом своей немудреной шутке.

* * *

В то время как Капля расправлялась с аппетитной курочкой, прихлебывая молоко из огромной для нее глиняной кружки и не забывая обдирать с пышной булки сладкую посыпку, Понча с Гретой, как представилась женщина, в сгущающихся сумерках пытались пристроить на место деревянный желоб.

– Прожорливая она у тебя, – заметила Грета, держа тяжелую деревяшку на весу, пока Понча вбивала гвозди.

– Вся в отца. Чуть выше, пожалуйста.

– Дочка?

– Не дай бог.

Женщина хмыкнула.

– Не удивлюсь, если она тебе ничего не оставит.

– Не страшно. Все!

Понча одним движением вставила паз последнего желоба на место, и вода, до этого хлеставшая куда попало, журча, устремилась прочь за пределы двора.

– Мусор забивал желоб – вот он и обрушился. Я поставила там крыльчатку – будет создавать пульсацию в водяном потоке, которая не даст мусору накапливаться.

– Ох, – радостно хлопнула себя по животу женщина, ничего не понявшая из последней фразы. – Красота!

– Сбросишь пару гулдов?

– Сейчас же, – уже вполне добродушно рассмеялась та. – А вот каши с салом дам – вон какая худая. Откуда только сила такая?

– Я тоже вся в отца.

* * *

Ночлегом оказался сеновал с кинутой рогожкой и парой шерстяных колючих одеял.

Капля тут же свернулась калачиком, и, уткнувшись Понче в подмышку, засопела. А вот Понче не спалось. Скреблись где-то мыши. Переступала корова в стойле. Ухнула за окном ночная птица.

Отец.

Она давно не вспоминала о нем. Все времени не было. Интересно, а он о ней вспоминает? Припомнила строгое, словно вырезанное из камня лицо. Суровые брови. Плотно сжатые губы. И молчание. Она уходила, а он не сказал ничего. Так и стучал в своей кузне молотом, прервавшись лишь на секунду. Он считает ее мечту блажью и глупостью. А для нее это было, как ей так казалось и сейчас кажется, целью жизни.

На глаза навернулись непрошенные слезы.

Может бросить все и вернуться домой? Отказаться от мечты. Он ее, конечно примет назад. Молча. И она тоже сможет есть курицу, пить молоко и быть маленькой капризной безответственной девочкой, во всем полагаясь на старших братьев.

Но ведь столько уже сделано! И столько предстоит сделать! Да и не может она бросить доверившихся ей людей. Пончиния, может быть, и смогла. А вот Понча – уже не может.

Девушка, успокоенная такими мыслями, аккуратно повернулась на бок, стараясь не разбудить девочку, и, закутавшись с головой в одеяло, крепко уснула.

* * *

– И сколько ты отдала? – поинтересовалась Капля, расчесывая волосы старым беззубым гребнем, подаренным ей расщедрившейся Гретой.

– Восемь гульдов с завтраком, – недовольно буркнула Понча.

– А это много?

– Мой рабочий на установке в месяц получает четыре.

– Немного, – успокоилась девчонка. – Ты же не рабочий, а хозяйка поселения. Значит у тебя много-много гульдов.

– У меня их нет совсем – это деньги поселка и их очень даже не «много-много».

– Тем более незачем так кукситься, раз не твои. А когда мы будем обедать?

Понча, глянув на едва начавшее подниматься солнце, только скрипнула зубами.

* * *

Хребет неумолимо приближался. Девушка гнала паровел почти на максимальной скорости, которую мог выдавать двигатель. Угольный ящик начал показывать дно – добраться бы до первых отрогов, где можно найти топливо. Ну или хотя бы деревья, хоть на дровах паровик развивал довольно посредственную тягу. Да и денег на куриц оставалось все меньше.

К счастью, Понча почувствовала пласт, когда солнце еще было на полпути к зениту. Час махания киркой под усиливающиеся жалобные стоны мающейся от безделья вечно голодной спутницы, и черные маслянисто поблескивающие куски снова наполнили ящик до предела. Хороший уголь – гореть жарко будет. Нужно запомнить это место.

– А как ты узнала, что здесь есть уголь?

– Видишь Горецвет? Такая травка с бурыми листочками и красными цветочками?

– Вижу.

– Вот он – спутник угля. Если видишь его – значит уголь где-то рядом. Ну или какое-то большое старое пепелище. Его и назвали «Горе цвет», что цветет на людском горе.

– Интересно. А еще что-нибудь расскажи?

– Заметила, какого цвета земля, которую я копала?

– Черная.

– А тут?

Девочка присмотрелась.

– Красная.

– Значит здесь в почве много железа.

– Ты так много знаешь... Ты можешь продать такие найденные места тем, кому они нужны.

– А кому они нужны?

– Ну... Вот твой паровик сколько угля жрет! Значит, уголь можно продавать, тем, у кого они есть. Поставить тут пару домиков рабочим, договориться с фермерами о провизии...

– Мыслишь ты, конечно, масштабно. А много ты видела паровиков?

Девочка смутилась, задумалась, но просветлев лицом, вскрикнула:

– Вспомнила! Этот который по реке на лодке!

– Маркус. Так это я ему сделала. Иначе он отказывался ко мне ходить за водой. Долго ему, понимаешь, на веслах против течения возвращаться.

– Ам. Неужели и все?

Понча промолчала, следя за дорогой.

– Придумала! Можно печку дома топить углем, а не ветками. Вон сколько Грета вчера веток сожгла, чтобы тепло было. А ты положила пару уголин. И вон какой жар!

– Это нужно печь совсем по-другому класть. Вот скажи я Грете: тебе нужно разломать твой примитивный очаг, который не подходит для угля, сложить нормальную печь, еще и трубу переделывать. Она шевельнется? Ей проще детей в лес послать за хворостом – все равно бездельничают.

– А тогда... А тогда... Не понимаю. Но ведь это же удобно... И паровел быстрее телеги с впряженным осликом. И в лодке гребцов не нужно – сама идет. И уголь лучше и жарче горит. И сухари в печи вон какие вкусные.

– А люди вообще тяжело принимают новое. Деды так делали, так и мы будем. Традиция. Лучше богам дары принести, чем головой подумать и самому сделать.

– Но ты же не одна живешь на своем Утесе? Значит, нашла таких, которые готовы к новому.

– Да. И сейчас они тонут в Светлой, – буркнула Понча. – А значит, если дождь не перестанет лить, мне... нам нужно будет все начинать сначала на новом месте.

Капля насупилась. Потом тихо произнесла:

– Но почему все не могут быть счастливы одновременно?

– Потому, что это жизнь. Охотник, нанятый крестьянами, убивает мать-волчицу, обрекая волчат на смерть. Но и волчица вчера съела зайца, который до этого объел кору на яблони, которая из-за этого засохнет. Нужно просто выбрать, кого тебе жалко больше: крестьян, у которых волчица резала овец, волчат, зайца или яблоню?

– Так всех жалко... Я не могу выбрать.

– А придется, если хочешь стать богиней. Любое действие порождает последствия. И ты должна заранее спрогнозировать их, прежде чем что-то сделать. Как говорят: выбрать наименьшее зло из всех зол.

– А если я выберу наибольшее счастье? Вы вот можете научится жить по-новому – ведь ничего сложного жить чуть выше. Утес твой вообще почти не пострадал. А вот Пески... Ты бы видела, как там сейчас стало красиво! Как по-настоящему, искренне радуются люди. Как истово молятся папе. Как возделываются новые поля, роются каналы, высаживаются целые рощи финиковых пальм. Как ниже по течению, где были только безлюдные равнины, появляется жизнь. Ты бы на моем месте кого бы выбрала? Счастье тысячи или десяти тысяч?

– Я сейчас тебя высажу прямо тут и уеду.

– Не высадишь, – Капля показала розовый язык.

– Не высажу, – вздохнула Понча.

* * *

Дымный столб было видно издалека. Понча оживилась и заулыбалась, чего не делала с тех пор, когда обнаружила течь в котле. Их железный скакун ехал все медленнее и последний час Капля шла рядом, собирая полевые цветы и бегая босиком по траве.

Вскоре ветер принес с собой запах гари и чего-то кислого, оставляющего неприятный привкус на языке.

– Молотком стучи сильнее. Бей. Бей. Бей. Бей. И меха качай смелее. Бей. Бей. Бей. Бей, – замурлыкала себе под нос взмокшая девушка, с трудом толкая вперед паровел.

По сторонам от дороги потянулись серые отвалы породы. Да и все вокруг стало серым: дорога, горы, небо и встречные люди. Ни одной травинки, ни одного деревца. Только грохот, стук, пыль и дым.

Понча сладостно им затянулась.

– Как я по всему этому скучала!

– Где мы?

– Дома.

* * *

До большого холма, изрытого норами и торчащими наверху скелетами деревянных башен непонятного назначения, они не доехали, а остановились около большого здания, сложенного из толстых почерневших от времени бревен. Судя по хлопающему вымпелу на флагштоке с изображением наковальни, здесь был центр поселения.

Спустя всего пару минут к гостям из дверей вышел приземистый, но очень широкий бородатый мужик в толстом, черном от сажи кожаном переднике.

– Сколько лет сколько зим! Мы уж думали – забыла о нас!

– Скорее небо упадет на землю, чем я забуду о вас, – кинулась Понча в распахнутые объятия мужика. Он легко сграбастал не самую хрупкую девушку и поднял ее на вытянутых руках. А потом крепко обнял, так, что что-то отчетливо хрустнуло.

– Какими судьбами? Решила тряхнуть стариной?

– Котел потек. Чудом добралась. Думала уже бросать...

– Сейчас посмотрим, – дядька подошел к паровелу сзади, постучал по котлу откуда-то вытащенным молоточком.

Прислушался. Еще постучал. С легкостью приподнял тяжеленный аппарат и осмотрел дно. Довольно хмыкнул.

– У тебя там раковина в стенке. По ней и треснуло. Перекалила. Эх ты!

– Так это когда было-то... – Понча стеснительно поковыряла носком землю. – Заваришь?

– А сама чего?

– Сто лет у горна не стояла.

– Тем более.

– А свой молот дашь?

– Щаз! Ученическим помашешь, после таких раковин. Пошли давай. Тут делов на пару часов.

И они ушли, весело переговариваясь и радостно хлопая друг друга по плечам и спине. Прибежавшие рабочие укатили паровел.

Капля растеряно осталась стоять в сторонке рядом с рюкзаком – про нее словно забыли. А вокруг кипела жизнь. Сновали рабочие, волы с бесконечно грустными глазами тащили телеги, нагруженные камнем и углем. Особенно впечатлил девочку огромный паровик, похожий на огромную многоножку, выползший прямо из горы.

– Капелия? – кто-то не слишком аккуратно тронул ее за плечо. Девочка, увлекшаяся рассматриванием окутанного паром монстра, вокруг которого бегали небольшие на его фоне человечки в однотипных фартуках, вздрогнула и обернулась.

Перед ней стояла девушка, очень похожая на Пончу. Такая же крепкая и уверенная в себе. Глаза, сверкающие двумя серыми льдинками из-под козырька кепки, прожигали Каплю насквозь. Стоит ли говорить, что она тоже была в кожаном фартуке.

– Да.

– Я Лиф. Пойдем, мне сказали тебя устроить и покормить. Кашу будешь?

– А курочки нет?

– Нет. Колбасу кровяную могу предложить. Потроха заячьи. Бычий рубец. Холодец из свиных голов. Жареное копыто...

Капля даже отшатнулась и интенсивно замахала руками, прерывая девушку.

– Кашу. Только кашу.

Провожатая пожала плечами.

* * *

Внутри здание оказалось таким же огромным и монументальным, как снаружи. Никаких этажей и перегородок – одно огромное общее пространство, заставленное столами, за которыми сидели немногочисленные люди. Кто-то читал книги. Другие что-то писали. Третьи ели. Четвертые играли в карты. Один спал, положив голову на руки. Вдоль стен высились стеллажи, набитые всякой всячиной, которую мог брать кто угодно.

Когда они вошли, все тут же бросили свои занятия и заинтересованно уставились на Каплю.

– Она с Госпожой, – небрежно бросила Лиф. Люди почтительно кивнули и вернулись к прерванным делам.

Они прошли через весь зал в небольшой закуток, где на очаге булькал и во всю громыхал крышкой большой пузатый котел, около которого крутился паренек в белом переднике поверх привычного кожаного. Парень как раз открыл крышку, опустил огромный черпак в кашу, тщательно помешал, пробовал, причмокнул, закрыл крышку обратно и вернул черпак обратно на гвоздь.

– Ниф, покорми ее. И следи, чтобы никто не обижал. Потом в общую спальню проводи – пусть отдохнет с дороги.

– Но ведь тот мужик... – удивилась Капля.

– Горм. Это глава Кузницы.

– ... Горм сказал, что дел на пару часов? Зачем в спальню? Я тут посижу.

И Лиф и Ниф прыснули со смеху.

– Девочка, если уж Госпожа дорвалась до Большого горна, это минимум на день. Отдыхай, этот бездельник тебе все покажет.

– И ничего я не бездельник, – буркнул парень так, чтобы удаляющаяся и помахивающая крепким задом девушка его не услышала. – Сама только и ходит указания раздает. Нашлась тут, командирша.

– Ты Ниф, да? А я – Капля.

– Привет, Капля. Ты очень красивая, – парень очень аккуратно пожал протянутые пальцы. – Я таких как ты никогда не видел.

– Спасибо, – сделала шутливый книксен чуть порозовевшая Капля. – А каша хоть какая?

– Вкусная, – усмехнулся он, беря деревянную плошку из груды таких же и плюхая в нее полный черпак. – Ешь быстрее, скоро рабочие обедать придут. Полный зал набьется – не продохнуть будет.

* * *

Каша действительно была вкусная. Под трепотню не затыкающегося ни на секунду парня плошка как-то быстро опустела.

– А почему вы Пончу зовете госпожой?

– Так она же госпожа, – удивился вопросу Ниф.

– Госпожа чего?

– Ну не знаю... Всего. Она нашла Гору. Она вместе с Грамом основала поселение. Она показала, где рыть, что и как. Она помогла построить Червя. Да и остальное все тут ее рук дело.

Капля задумалась. В ее голове никак не вязалась молодая девушка и это поселение, создающее впечатление основанного не вчера. Скорее бы она сказала, что все тут стоит уже много десятков лет. Даже стол, где она сидела, был испещрен сотнями нацарапанных надписей, часто скабрезного содержания. Многие уже потемнели от времени и срослись с деревом. И кто такой Грам? Вроде, того мужика звали Горм?

Мысли ее прервала появившаяся на столе кружка с чем-то розовым и густым и большая краюха ноздристого хлеба.

– Кисель, – подвинул парень кружку опасливо смотрящей на варево девчонке. – Малиновый. Не пила что ли никогда?

Кисель тоже оказался вкусным. С его густой обволакивающей теплоты Каплю окончательно разморило. Она смутно помнила, как ее отвели куда-то и положили на что-то, накрыв чем-то. Вроде даже клюнули в щеку и пожелали спокойного отдыха.

* * *

Проснулась она резко, с ощущением, что ее заживо похоронили. И вокруг не храпящие и сопящие люди, а десятки метров земли. Вскочив, тут же наступила на что-то ойкнувшее, чуть не упала, плюхнулась обратно на кровать.

Ярче вспыхнул огонек в лампе.

– А, Ниф, – облегченно выдохнула перепугавшаяся до дрожи Капля. – Мы где? Что это у тебя?

– Где? Ничего, – парень, по-видимому, спавший на полу около кровати, попытался что-то спрятать за спину, но смутился, и протянул в руке поникший голубой цветок. – Это тебе.

– Спасибо. Бедняжка. Что ты его в воду не поставил?

Парень только виновато опустил голову.

Девочка расплела одну из искрящихся лент из волос и обвила ею цветок. Пахнуло влагой, и цветок поднял головку.

Ниф во все глаза смотрел на творящееся, забыв дышать.

– Вот, теперь хорошо. – Капля понюхала оживший цветок, зажмурилась и довольно улыбнулась. – Найдешь куда его поставить?

Цветок «обжился» в кружке, а лента вернулась в волосы.

– А ты – кто? – шепотом спросил Ниф.

– Богиня воды, – так же шепотом ответила Капля и хихикнула. – Как этот цветок называется?

– Подлунник. Он расцветает только ночью, когда всходит Луна.

– Красивый.

– Как ты...

– Ты это уже говорил. А где Понча?

– У Горна. Сейчас, пока не накуются до покраснения, из кузницы не уйдут.

– А мы где?

Потолок был совсем рядом. Кое-где с него свисали бледно светящиеся лампы.

– Общая спальня, – прошептал Ниф. – Тут спят, кто еще не нашел себе пару.

– Вы дадите поспать, голубки? – проворчали из темноты.

– Пойдем, я тебе покажу... Что-нибудь покажу.

– Пойдем, – она легко вложила свою ладонь в его руку, и он аккуратно, стараясь не тревожить спящих, повел ее к выходу.

* * *

– Мы были под землей? – безмерно удивилась девочка, глядя на парня огромными глазами, когда они поднялись по витой широкой лестнице и вышли в ночную прохладу из неприметной двери.

– Большая часть города под землей – склады, кузницы, жилье, стойла для скота. Наверху – только Большой горн и Большой дом. Тут очень холодные зимы – наверху выжить тяжело. А внизу тепло и уютно.

– А как может быть тепло под землей?

– Теплая вода, нагретая Большим горном, идет по трубам и обогревает Город.

– Еще скажи, Понча это придумала.

– А кто еще, как не она? – удивился парень. – И систему вентиляции. Она очень крутая. У меня есть ее фигурка. Говорят, что, если что-то не получается, нужно потереть ее и попробовать еще раз. И тогда точно получится.

Фигуркой человека этот оплывший кусок металла можно было назвать с большой натяжкой.

– Такая даже у мастера Горма есть.

Сомнительный внешний вид оберега гордиться им Нифу не мешал.

– Подаришь?

– Ты должна сделать фигурку сама – иначе не будет работать, – покачал головой парень. – Госпожа не любит лентяев.

– Я не ленюсь – я не умею...

– Я помогу. Там главное старание, усердие, а главное – желание.

* * *

Они сидели у ручья. Вокруг покачивали головками под-лунники, радуясь своей собственной Госпоже, которая заливала голубоватым светом все вокруг. Было тихо. Лишь из огромного конуса Большого горна далеко за их спинами слышались приглушенный перестук молотов о металл.

– А тебе спать не нужно? – в очередной раз чуть отодвинулась от нахального парня, вновь оказавшегося слишком близко смущенная девочка. – Я-то выспалась.

– Да ниче..., – он сладко зевнул, – ...гооо. Потом высплюсь. Пойдем тогда делать тебе фигурку?

– Пошли. А куда? – подаренный цветок она уже заплела в волосы так, чтобы его омывала одна из струй. Цветок от такого внимания млел и даже издавал еле слышный звон.

– Сначала к отвалам породы. Там ты должна найти слиток!

– Опять сама?

– А как же!

Девочка представила, как роется своими ручками в острых твердых камнях. Ночь резко перестала казаться такой сказочной, а Ниф – таким уж рыцарем из так ею любимых романов, которые ей таскал дядя из-за океана в тайне от бабушки. Но признаться, что она лентяйка? Что боится испачкаться? Да ни за что!

– И как искать? – Капля пнула несколько камней с краю.

– Прислушайся – твой слиток тебя позовет.

Она прислушалась. Стук молотов, звон ночных цикад, журчание струй в волосах.

– Ничего я не слы...

И тут она почувствовала. Где-то в куче справа, глубоко под камнями, есть что-то, что она хотела. А это что-то так же хотело к ней.

– Там! – девочка кинулась к куче и, не жалея рук, начала откидывать куски камня.

Ниф молча кинулся ей помогать.

* * *

Через полчаса ударного труда и сорванных ногтей наружу был извлечен тусклый темно-бурый бесформенный кусок.

– Что дальше? – просияла девочка, гордо подставляя его под лунный свет и любуясь им.

– Теперь пошли искать глину. Ты умеешь лепить? Я вот, как видишь, не очень. Но тут важно...

– Я помню – важно старание.

Они вернулись к ручью.

Еще через полчаса, девочка покрутила в руке аккуратную фигурку девушки в кепке. Палочкой в глине были процарапаны пуговицы, швы на одежде. Удалось даже сделать нос и глаза.

– Круто, – искренне похвалил работу Ниф, зябко передергивая плечами.

– Ага, – сверкала глазами довольная Капля. – Дальше?

– Обжечь и сделать форму.

Всю ночь парочка под недовольными взглядами сторожей с башен шныряли туда-сюда. Первая фигурка не выдержала обжига и треснула. Как и вторая. Отчаянно зевающий парень предлагал доделать завтра, но упрямая девчонка раз за разом бежала к ручью.

Уже под утро, когда петухи во всю драли горло, расплавленный в тигле слиток потек в форму. Ниф дремал на мешке с углем. Капля, нацепив огромные для нее кожаные краги и защитные очки с толстыми зеленоватыми стеклами, все делала сама. Откуда-то к ней пришло то самое «что, как и куда». И, боясь, что оно исчезнет, она очень спешила.

«ПШШШШШШШШШ».

– А что, ты уже форму доделала? – вскинулся парень, провожая взметнувшееся облако пара.

– Ты все проспал, – девочка вертела в руках изящную металлическую статуэтку, которую уже извлекла из формы. – Красиво?

– Обалдеть, – снял кепку парень. – А подари глиняную заготовку? Я себе такую же фигурку отолью.

– Бери, – щедрым жестом махнула Капля, продолжая вертеть в руках собственное изделие. – Теперь понимаю, почему вам людям так нравится все делать своими руками.

Почудилось, или фигурка подмигнула?

– Да чтоб тебя.

Девочка обернулась и увидела лишь глиняную пыль в руках расстроенного Нифа.

– В руках рассыпалась.

– Сам же говорил – только сам.

– Угу, – почесал он затылок и нацепил обратно кепку. – У меня так у самого не получится...

– Потому что не стараешься, – в кузницу заглянула Лиф. – Капелия, пойдем, тебя Понча ищет.

– А завтракать? Давай я ее покормлю?!

– На черпаке Муф – без тебя разберутся. А ты марш на занятия, бездельник, мастер Крум уже заждался!

– Пока, Капля, – парень, получивший по пути смачный подзатыльник, грустно помахал девочке и, обернувшись раз десять, все-таки скрылся за дверью, через которую хлестал солнечный свет.

– Пока, Ниф, – крикнула ему вслед девочка. – Спасибо за цветок!

– Я тебе еще притащу-ууу, – донеслось издалека.

* * *

Понча была бодра и весела. Ложка так и мелькала в ее руках.

– Ну как, пообщалась с местными?

– Да, – перед плюхнувшейся на лавку Каплей со стуком опустилась плошка с кашей. – Пообщалась.

– Ну, выше нос! Чего такая смурная? Сейчас уже дальше поедем. К вечеру будем в замке Ветров. Я наш паровел доработала – упадешь!

– Ага...

– Чего делала? Спала? Не обижали?

– Нет, – фигурку Капля почему-то не спешила показывать девушке. Только поглубже упрятала в карман.

– Красивый цветок. И редкий. Знаешь, как называется? – не теряла надежду разговорить задумчивую спутницу Понча.

– Знаю, – буркнула девочка. Быстро доела кашу, сползла с лавки. – Поехали уже. Домой хочу.

– Поехали, – хмыкнуло покладисто Понча. – Не передумала, насчет тучек?

– Нет.

– Жаль. Горм жалуется, что из-за поднятия уровня Светлой, нижние горизонты шахты подтапливать начало. Часть штолен обрушились. Нужно какой-то ему насос думать будет...

Глаза Пончи помутнели – она ушла в себя, что-то говоря под нос и маша руками. Капля плелась за ней, крутя головой. Но Нифа среди спешащих по делам рабочих нигде не было видно. Только Лиф неприятно кривилась в подобии улыбки, подпирая стену.

От хмурых мыслей Каплю отвлек только паровел. Она даже не сразу узнала в этом красавце того старого железного «коня», на котором они тряслись почти неделю.

– Ничего себе! И это за одну ночь?

Колеса скрылись под изящными гнутыми из листового металла крыльями, вместо простенького козырька – подобие закрытой кабины, правда только для пассажира. Водитель по-прежнему был открыт всем ветрам. Сам аппарат будто увеличился в размерах, раздался. Вместо одной черной закопченной короткой трубы – две высокие, матово-черные, с красивыми ажурными пламегасителями наверху. Котел, шатуны, цепи передач, редукторы скрылись за накладными листами металла – теперь ходить рядом с ним было не так страшно. Появилась и грузовая площадка сверху котла, куда Понча уже закинула свой рюкзак.

– Старание, усердие, а главное – желание. Залазь, – кивнула на кабину Понча.

Внутри оказалось небольшое мягкое креслице с подлокотниками, на которое девочка и уселась.

– Удобно?

– Очень!

– Ну и слава Хуру. Сейчас поедем.

Понча скрылась из вида. Погремела сзади. Потом аппарат вздрогнул.

– Ну, вот и все. Рада была вас всех видеть.

– Спасибо тебе, – Лиф тепло обнялась с Пончей, – хоть бы почаще заезжала. Отец словно на двадцать лет помолодел. Во сне улыбался даже.

– Ну, как дорога ляжет, – улыбнулась Понча. – Значит, вовремя котел треснул.

– Очень вовремя.

Капле же улыбки девушки не досталось. Она хотела крикнуть: «Передай привет Нифу!», но сердцем поняла, что эта – не передаст. Не потому, что плохая или злая, а потому что...

Горький дым, серые горы и грохот молотов оставался позади – дорога вновь оделась в изумрудные луга с редкими деревьями и пятнами кустарника.

Лишь ненадолго паровел замер около небольшого кладбища с приметным алтарем, огороженного крупными валунами от зверей. Капля смотрела, как девушка долго стояла около одной из могил, а потом положила на нее увядший цветок подлунника, вытащенный из-под куртки.

Больше они не останавливались и к полудню уже начали карабкаться по серпантину, прилепившегося к почти отвесным скалам, забираясь все выше и выше к невидимому отсюда замку Ветров.

* * *

– Это была твоя сестра?

– Почему ты так решила?

– Вы очень похожи.

– Нет, мы не сестры. И, предупреждая следующий вопрос, Горм – не мой отец.

– А мы сюда еще вернемся?

– Я – наверняка, только не скоро. А ты... Вернешься, если захочешь. Но помни – ты богиня, а он – смертный. Ты будешь все так же прекрасна, а он состарится. А потом, как бы ты его не любила, как бы не берегла, как бы не заботилась, он умрет. Век людей короток – это, пожалуй, их главный недостаток. И их же главное достоинство.

– А если мне все равно?

– Пробуй. Это твоя жизнь и твой выбор. Надеюсь, он не утонет в прорвавшихся водах в нижних горизонтах, ему не оторвет руку шатуном паровика, на него не попадут капли расплавленного металла из тигля.

– Зачем ты так говоришь! – из глаз Капли брызнули слезы.

Девушка промолчала, только выжала рычаг, заставляя паровел набрать скорость.

Девочка отвернулась и уставилась в тусклое окошко из толстого грубого стекла, безуспешно вытирая слезы с лица рукавом. Рука сжала фигурку в кармане. Сейчас бы кинуть ее в пропасть, которая тянулась справа от дороги. И слушать с удовольствием, как глупая башка в дурацкой кепке ударяется о все камни, какие только есть в этих горах.

Вскоре, девочка, вдоволь нарыдавшись, убаюканная мерным покачиванием паровела на новых рессорах, задремала. И снились ей цветущие сады в Песках и люди, тысячи людей, возносящих хвалу пока еще Хуру. Пока еще.

Но скоро они исправят свою невольную ошибку. И тогда она еще посмотрит, кто и где утонет.

* * *

– Здравствуйте, бабушка, – церемониально присела Капля, склонив голову.

Очень высокая худощавая старуха милостиво едва заметно кивнула. Улыбка лишь тронула уголки прямых тонких губ.

– Капелия, ты так выросла за лето. Иди, обними бабушку. Ой, а что это у тебя? Какая красота!

– Это тебе, бабушка, – нехотя выплела цветок из волос девочка и нерешительно протянула бабушке.

– Спасибо, солнышко. Замечательный! Сейчас поставлю его в воду!

– А где мама?

– Летает где-то... Неугомонная. Я ей говорила, что ты приедешь. Но у нее столько дел, столько дел, – Ветринда явно передразнивала дочь. – К вечеру точно дома будет. Она тебя ждала, ты не думай. Просто вы так долго добирались!

– Да, дорога была сложной. Папа сказал вот этой меня привезти. Лучше бы дядя Витрувий меня забрал.

Всю дорогу Капля злилась на Пончу. За что конкретно, придумать у девочки не получалось. Поэтому она язвила, грубила и передразнивала «своего водителя» просто так. И чем стыднее было ей за свое поведение, тем более едкими становились шутки и подколки.

В итоге, последние несколько часов Понча, поднявшая воротник меховой куртки повыше и натянувшая на уши теплую шапку, которые она достала из рюкзака, ехала молча, никак на Каплю, ехавшую в тепле и комфорте, не реагируя.

– Пончиния, – снова скривила губы бывшая богиня ветров в улыбке и слегка склонила голову.

– Ветринда, – почтительно поклонилась в ответ девушка.

– Я вижу, не только желание оказать услугу Хуру привело тебя к нам?

– Предлагаю обсудить это за чаем и воздушными пирожными. Они так же хороши как раньше?

– Так же. Капелька, дорогая, ты устала – иди отдохни. Твоя комната уже готова. Поспи – а там и мама вернется.

– Но я хочу с тобой! А эту гони! Еще чай на нее трат...

Но бабушка так зыркнула на внучку, что та не закончила фразу, а коротко поклонилась, буркнула: «Хорошо, бабушка». И ушла, гордо задрав подбородок.

– Чего она так с тобой?

– Любовь, – хмыкнула Понча.

– К смертному, конечно же? – бабушка косо посмотрела на цветок, который крутила в руках.

Девушка утвердительно вздохнула, и они вместе, по приглашающему жесту хозяйки, прошли в Малый зал, где уже был накрыт небольшой столик с двумя чашками чая и целой горой белоснежных пирожных.

* * *

– И что, никак? – Ветринда откусила крохотный кусочек и вернула невесомый безе на блюдце тончайшей работы.

Пончиния же приканчивала шестое, с удовольствием прихлебывая ароматный настой горных трав.

– Вы знаете, мы много раз за время пути возвращались к этому вопросу. И ей удалось посеять зерно сомнения: а права ли я, требуя вернуть все, как было?

Женщина вопросительно изогнула бровь.

– Честно говоря, я была склонна преувеличить беды жителей Речной Долины. По пути сюда, получилось объехать все основные крупные хозяйства – они, скорее, радуются дождям. Пострадали только те, кто строился прямо у реки. Да и они успели вывезти все самое ценное – вода поднималась достаточно медленно. Уже распахивают поля там, где раньше, до дождей, и былинка не выросла бы, увеличив посевные площади чуть не втрое.

– Пострадала только ты, – Ветринда, сменившая чашечку в руках на изящную трубку с длинным мундштуком, ткнула им в девушку. – Твой Утес. Твоя мечта о независимости.

– У меня так и не получилось с независимостью – все равно приходится Хуру молиться.

– И ты вот так просто сдашься?

– А вы или Ветрувия сможете ее переубедить?

– Не думаю. Такая же упрямая, как и ее мать. Еще и обижена на тебя.

– Да ладно. Придумаю, что-нибудь. Паровелы делать будем. Паровые двигатели. Или электричество консервировать, – Понча глянула на горку пирожных, и не удержавшись, сцапала еще одно. – Поеду я, пожалуй, пока моих людей со скал не смыло.

– Даже Ветрувия не дождешься?

Понча сердито сдвинула брови, но заалевшие щеки все же выдали чувства.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Он скучает и так и не нашел себе пару. Ты знаешь, что у него стоит на столе?

– Ага, то же, что Капля теперь прячет в кармане и думает, что я не знаю.

– Даже так...

– Заехала сына проведать на свою и вашу голову.

– И что ты в нем нашла? – сокрушенно покачала головой Ветринда, затягиваясь из трубки и явно имея в виду не сына.

– У Горма растет замечательная дочка. Лиф зовут, – Понча тепло улыбнулась.

– И конечно, она не знает кто ты ей?

– Конечно.

Женщина неодобрительно покачала головой, выдыхая дым.

Ароматное облачко повисло на секунду, окутав погрузившихся в воспоминание женщин, но вскоре улетело по своим облачковым делам.

– Вы Капле тоже не говорите, кто я, хорошо?

– Все равно же узнает со временем.

– Со временем, – улыбнулась Пончиния, вставая.

– Айрониусу что-то передать?

– Мой горячий пламенный привет.

– Вот зря ты так... Проведала бы старика и братьев.

Понча только фыркнула.

* * *

Смуглый мужчина, весь обвешанный бусами, сидел на своем троне из бивней и свысока смотрел на девушку в кепке.

– Мы довольны твоими ветряками. Мы довольны твоими водяными насосами. Мы довольны твоими паровыми пахарями.

Двое стражников, с видимым трудом, притащили сундук. Один из советников вождя открыл крышку, под которой блеснул золотой песок.

– Мы хотим больше насосов. Видимо, мы плохо молимся Хуру – воды стало значительно меньше, чем прошлой весной.

– Мой завод работает в три смены, – поклонилась Понча, вытирая пот со лба – в хижине, не смотря на вентиляторы ее конструкции, было очень жарко. – Заказ нашего друга, народа Вилу под сенью светлейшего Мганга, будет выполнен до зимы.

– Мы рады. Наша благодарность будет соответствующей.

– Могу ли я дать совет великому Мганге?

– Говори, друг народа Понча, – великодушно улыбнулся вождь.

– От купцов я слышала, что в Замке у Водопада подрастает юная богиня Капелия, которая любит курочку, так же, как и ее уже престарелый отец Хур, да продлятся его годы вечно, – поклонилась девушка.

Вождь на мгновение задумался, потом величаво кивнул.

– Я услышал тебя, друг народа Понча. Благодарю за мудрый совет.

* * *

Капелия читала новый роман, сидя на краю и болтая босыми ногами. Прямо под ней из скалы вырывался могучий поток водопада, с грохотом и брызгами обрушивающийся с огромной высоты вниз, к еле видимой внизу ленте реки.

Перипетии сюжета разбудили в ней нешуточный аппетит. Она заложила страницу цветком подлунника, сладко потянулась и игриво спросила у стоящей рядом фигурки:

– Ну и?

С легким хлопком в воздухе возникла жареная курочка. Сочная, аппетитная, жирненькая, с душистыми южными специями. Пусть не такая большая, как жертвуют отцу, но ей пока достаточно.

Девушка, довольно улыбнулась и, нетерпеливо вгрызаясь в ножку, уважительно кивнула фигурке:

– Спасибо!

Может показалось, может, лучик света сыграл на отполированным за годы касаний металле, но Капелия могла поклясться, что фигурка ей подмигнула.

Рина Овлин
Контракт

– Мое имя Хель.

Сервитор приложил когтистую руку к груди и галантно поклонился. Виктор рассматривал его во все глаза со смесью восхищения и ужаса, не особо заботясь о том, насколько глупо выглядит. Сердце бешено затрепыхалось в груди. Он смог! Его ритуал призыва сработал! Правда, придется просить госпожу Ишму разорвать контракт, когда сервитор сделает что требуется – сам Виктор ничего похожего в гримуарах не нашел. Сервитор молча и вежливо ждал. Светлая кисточка на его хвосте слабо дернулась, выдавая нетерпение – и только.

Виктор спохватился и попробовал принять приличествующий юному магу вид, полный собственного достоинства. Он выпрямился, вытянулся, щелкнул каблуками. Решительно посмотрел в бездонные черные глаза.

Шмыгнул носом. Серой воняло нестерпимо.

– Сделай уборку, – отчеканил Виктор.

Бровь сервитора поползла вверх.

– Это все?

– Да... а что? Что-то не так?

Виктор нервно поправил жилет. Его показушная уверенность в себе улетучивалась на глазах. В конце концов, он не был закаленным работой с потусторонними сущностями магом, он вообще магом не был. Так, подмастерье, которому до смерти надоело убирать оставленный после экспериментов наставницы бардак и который решил испытать свои силы. Двух зайцев одним махом – почему бы и нет?

Из круга призыва послышался сухой смешок.

– Нет, ничего такого. Просто обычно нас зовут разобраться с более серьезными проблемами. Но уборка так уборка.

Хель щелкнул пальцами, высекая сноп искр, и комнату тотчас залило мягким пурпурным сиянием. Словно завороженный, Виктор смотрел, как исчезает с полок пыль, растворяются пятна на полу, возвращаются на свои места книги. Котел, покрытый гарью снаружи и густым осадком болотного цвета внутри, в одночасье засиял, как новый. Виктор никогда не видел его таким чистым.

– Потрясающе, – прошептал он вслух.

Хель самодовольно хмыкнул, кажется, довольный произведенным эффектом. Виктор одернул себя. Это не те создания, которыми стоит восхищаться. Сервиторы хитры, коварны, непредсказуемы, жестоки они – хаос и разрушение во плоти. Вот почему госпожа Ишма настрого запретила Виктору их призывать до поры. Она рассердится, конечно, но еще увидит, как многого Виктор достиг и сколько он уже умеет. Это немного ее смягчит. Затем Ишма обучит Виктора ритуалу изгнания, и с этого дня он станет прибегать к услугам сервиторов с чистой совестью. Зато как ее впечатлит идеальный порядок, которого в рабочей комнате не было уже давно. Она...

* * *

– Ты спятил?

Виктор испуганно сжался на стуле. Зайдя в дом и почуяв запах серы, Ишма со всех ног кинулась в лабораторию. Ахнула при виде Хеля, схватила Виктора за шкирку, как котенка, и, не церемонясь, потащила в свой кабинет. Такой разъяренной Виктор ее в жизни не видел. Пальцы вцепились в край столешницы до побелевших костяшек, очки съехали набок.

– Я запрещала тебе призывать сервиторов! Запрещала! Не так ли?

– Так, – выдавил Виктор, не осмеливаясь встретиться с Ишмой взглядом.

– Чем ты думал! – рявкнула Ишма, и Виктор съежился еще сильнее, мечтая раствориться.

Повисло тяжелое молчание. Мерно и тихо тикала стрелка часов. С шумом вырывались из Ишмы вдохи и выдохи. Солнце так издевательски светило в окно, словно ничего не случилось. Весело и беззаботно щебетали птицы.

Виктор сглотнул. Будь на месте Ишмы его мать – она бы не церемонилась. Рука у нее тяжелая. Может, она схватила бы Виктора за волосы на затылке и приложила о столешницу.

Шрам на правом виске заныл.

– Чем ты думал? – голос Ишмы звучал уже куда мягче, но Виктор все равно вздрогнул. – О чем?

Виктор вздохнул, собираясь с духом.

– Вы же призываете сервиторов. Для помощи в хозяйстве тоже. Вот и я думал... думал, что тоже смогу. И я смог.

Непрошенные нотки гордости зазвучали в голосе сами собой.

Ишма дернула плечом.

– Дело нехитрое.

– Нехитрое? Но как же... – пробормотал Виктор, буравя столешницу глазами. – Вы же всегда запрещали мне...

– Да. И знаешь почему? Потому что ритуала возврата не существует. Единственный способ избавиться от призванного сервитора – развоплотить его. И сделать это может только...

Узловатый палец ткнулся Виктору в лоб.

– Его прямой контрактор. Ты.

Виктор поднял на Ишму изумленный взгляд.

– Как считаешь, хватит у тебя сейчас силенок развоплотить сервитора? Да ты даже цветок в кадке не сможешь заставить иссохнуться.

– Но вы же...

– Я развоплотила каждого призванного мной сервитора, – оборвала его Ишма. – Жалеть их нечего. Эта тварь давно бы вцепилась тебе в горло, если бы ее не сдерживала ваша клипотическая связь. Если бы ты ею не управлял. По таким пустякам я их не тревожу, да и силы на это потребовалось бы слишком много. Сила чтобы призвать. И сила чтобы развеять по ветру.

– Что же теперь делать?

– Известно что, – хмыкнула Ишма. – Учиться. Развоплощение – сложное дело, но когда-нибудь освоишь и его, если не будешь больше глупить. Не тяни до старости, потом твоей энергии уже не хватит, и, когда ее перестанет хватать на контракт, – ему конец. И тебе. Как только сервитор окажется свободен, – он убьет тебя в лучшем случае. В худшем – будет делать такие вещи, что ты взмолишься о смерти. Они жестоки и кровожадны, и проявлять эти качества им в радость. Так что разберись с этим как только научишься. А до тех пор сервитор будет жить с тобой.

– Что, совсем со мной? – ужаснулся Виктор. – В моей комнате?

– Хочешь, будку ему собачью сделай. Твой проступок – твои и последствия.

– Нехорошо как-то.

– Ты вообще слышал то, что я сказала? Нечего их жалеть. Они хитры и обаятельны, но не дай им себя одурачить. Пообещай, что не дашь.

Виктор кивнул снова.

– Славно, – Ишма скрестила руки и откинулась на спинку кресла. Усмехнулась уголком рта. – Знаешь, в твои годы я сделала ровно то же самое.

– Правда? – встрепенулся Виктор.

– Правда. И сервитор так же болтался подле меня годами, причиняя немало хлопот. Однако, как видишь, моя история закончилась хорошо. Как закончится твоя?

* * *

Ночью Виктор слушал, как сопит Хель, – совсем по-человечески. Виктор устроил ему спальное место на полу у своей кровати, и Хель не стал жаловаться, свернулся в куче тряпья клубком. Его острые уши чутко подрагивали каждый раз, когда кровать Виктора скрипела при малейшем его движении.

«Однажды мне придется его развоплотить», – подумал Виктор. Отложил книгу, задул свечу и натянул одеяло до самого носа. Никогда еще ему не приходилось никого убивать, не считая надоедливых мух и комаров летом. А тут – разумное существо, которое, к тому же, помогло ему с уборкой.

«Не дай им себя одурачить», – зазвучал в голове голос Ишмы, и Виктор вздохнул снова. Он не питал иллюзий: окажись Виктор в лапах Хеля в Нижнем мире – тот бы не стал церемониться. Человеческое мясо у нижних – деликатес. Ишма, запросто избавлявшаяся от тех, кто свое отслужил, – конечно, права... Но как же сложно принять ее правоту.

В ту ночь Виктору пригрезилось, что он стал как Ишма – длинный черный плащ, серебро в волосах, круглые стекла очков. Это был хороший сон.

А утром ничего уже не было как раньше.

Хель не знал, что такое «доброе утро» и «приятного аппетита», зато привычки в быту у него были почти человеческими, что в целом устраивало Виктора. Он решил поменьше разговаривать с Хелем – только по делу. Ишма смолчала о том, что теперь у них на один рот больше, но Виктор видел, как раздраженно она плеснула в чашку Хелю молока. Оставалось только надеяться, что у горожан достанет просьб, где они смогут использовать сервитора, и его пребывание в доме Ишмы хоть как-то окупится.

Хель скосил глаза на Виктора и ухмыльнулся уголком рта.

– Вот это ты прибрался, а?

– Прибрался же, – буркнул Виктор, тут же забыв о своем решении не болтать с Хелем больше нужного. Нахмурясь, он рассматривал безмятежное лицо сервитора, пока тот с явным удовольствием потягивал парное молоко: бледно-серую кожу, светлые волосы, убранные назад, пару аккуратных, чуть изогнутых рожек, растущих на самом верху лба. Создавалось ощущение, что из них троих Хель обеспокоен сложившейся ситуацией меньше всего.

– Я знаю, чем все закончится, – буднично подтвердил Хель, и Виктор, спохватившись, понял, что буравит его взглядом уже какое-то время. На мгновение ему показалось, что он несколько не в своем уме: все говорили о развоплощении Хеля как о каком-то пустяковом деле. Все, включая Хеля.

– И тебя это не беспокоит? – видит Бог, Виктор никогда не собирался поднимать эту тему. То, что ящик Пандоры открылся в первое же утро – совершенно не его вина.

Хель пожал плечами.

– По крайней мере, я неплохо развлекусь в вашем мире с десяток лет, если повезет. Знаешь, когда я в последний раз пил коровий сок?

– Молоко? И когда?

С противоположного конца стола послышалось громкое фырканье.

– Никогда. Ты о чем вообще? Внизу нет молока.

– М. Да. Конечно. А что там вообще есть?

– Мало чего. У нас вообще довольно уныло и однообразно. Хочешь расскажу? Но, – указательный палец упреждающе поднялся вверх. – С одним условием.

– С каким?

– Обыграй меня в карты.

«Ну вот, начинается, – подумал Виктор, – он уже ставит свои условия».

– У нас в доме нет карт.

– Но у вас есть деньги. На них можно купить колоду.

– Я не умею играть в карты.

– Я научу.

– Нет! – отрезал Виктор и поставил кружку на стол так резко, что остатки молока чуть не выплеснулись наружу.

Хель склонил голову и прищурил глаза. Мягко улыбнулся.

– Как хочешь.

* * *

Виктор не стал бы отрицать, что его жизнь стала проще и сложнее одновременно. Теперь ему не приходилось возиться с уборкой, с огородом, и почти не приходилось со стряпней. Все решалось буквально по щелчку пальца. Так у Виктора появилось гораздо больше свободного времени для учебы, и он все реже проводил за книгой бессонные ночи.

С другой стороны – к этому изящному решению бытовых проблем прилагался Хель. Он, кажется, пребывал в полном восторге от мира людей: пробовал на зуб все, до чего мог добраться, даже если в пищу оно не было пригодно; каждое утро вслух удивлялся солнцу на небе, пока не привык; совал нос в запасы лекарственных трав Ишмы и неистово после этого чихал. Клал в рот полную ложку горчицы и страшно обижался на Виктора за то, что тот его не остановил. Прятался под кровать, заслышав раскаты приближающейся грозы.

И становился совсем другим, когда творил свою магию. Пальцы вспыхивали – золотом, изумрудом, глубокой синевой – и это свечение разливалось вокруг, минуя стены и преграды. Оно гудело, как сонный шмель, мягко ласкало ноги Виктора прибоем. И в эпицентре этой волны стоял Хель, прямой, как струна, внимательный, сосредоточенный. Творящий низшую магию, которой людям заниматься не пристало – но выглядела она, пахла и звучала совсем как-то самое волшебство, о котором мечтал Виктор, попав к Ишме в подмастерья.

А когда поток отступал – все было как надо. Правильно. Книги, плотно прижавшись корешками, ютились на полках в алфавитном порядке. Сирень благоухала. Все заплатки стояли на своих местах.

Виктор все еще чувствал вину за свой необдуманный поступок, но в моменты, когда Хель делал свое дело, Виктор думал, что оно того стоило. Возможно, он просто становился как Ишма – без очков и проседи, но всем сердцем влюбленным в магию.

– Научить тебя парочке таких фокусов? – раздался голос над самым ухом, и Виктор вздрогнул.

Хель потирал запястья, как обычно, разминая руки после колдовства.

– А?

– Научить тебя, спрашиваю? Я же вижу, как ты смотришь. Не пойму, почему люди не научатся хотя бы самым примитивным заклинаниям?

– Как? Примитивной магией владеют только сервиторы. Обычно...

«Обычно у них нет ни малейшего повода нас учить. Они живы, пока полезны нам».

– Я мог бы...

– Нет! – Виктор вздрогнул всем телом и отнял руку от внезапного прикосновения так, словно Хель мог бы его обжечь.

Повисла неловкая пауза.

– Как хочешь, – сказал наконец Хель и равнодушно пожал плечами.

– Я хотел бы, чтобы ты научил меня кое-чему другому, – признался наконец Виктор.

– Чему?

Виктор подковырнул край ковра носком домашней туфли.

– Научи меня играть в карты.

* * *

– ...вот эта комбинация карт – всегда выигрышная.

Виктор усиленно всматривался в цветные картинки, пытаясь запомнить, как они сочетаются друг с другом. Колода Таро была тайком позаимствована у спящей Ишмы и вполне годилась для игры, стоило убрать из нее лишние карты. Шестерки и десятки, пажи и короли – обычно их раскладывала Ишма на своей узорчатой скатерти, прорицая будущее. Много раз она обещала научить тому же Виктора, но дело до этого пока не дошло.

Так и случилось, что карточной игре Виктор научился раньше, и совсем не под руководством Ишмы. Он сосредоточенно хмурился, пытаясь вспомнить, какие карты уже разыграны, а какие должны быть у Хеля в руке. Бросил украдкой испытующий взгляд, пытаясь прочесть по лицу сервитора хоть какие-то подсказки и, наконец, выложил свои последние козыри.

Хель легко от них отбился и сделал последний ход. Крыть Виктору было уже нечем.

– Ты опять проиграл. Второй раз подряд, – Хель выглядел очень довольным собой.

– Не второй, – запротестовал Виктор. – Первая игра была тренировочной.

– Ладно. Но я в любом случае как победитель имею право задать вопрос.

– Давай.

– Хм, – Хель постучал кончиком пальца по подбородку. – Как ты попал к Ишме? Она ведь тебе не мать. Может, тетка?

Виктор дернул плечом.

– Нет. Я просто ее ученик. Моя семья едва сводила концы с концами, мы с братьями и сестрами нередко голодали. А тут Ишме потребовался подмастерье.

– Почему она взяла именно тебя?

– Кого еще? Желающих немного. К чародеям у нас относятся с опаской, хоть и бегают за помощью.

– За чем тут бегать? Твоя магия неспособна даже вытереть пыль.

– Вообще-то, – возмущенно начал Виктор и тут же сбавил голос, чтобы не разбудить наставницу, – вообще-то, мы многое умеем. Алхимия, целительство, прорицания, травничество.

– И призыв сервиторов.

– И да.

– Что ж, – Хель усмехнулся уголком рта, замешивая карты в колоду, – видно, у тебя неплохо выходит.

– Нет, – ненадолго замявшись, ответил Виктор. – У меня плохо выходит. Я скверно запоминаю прочитанное, мне нужно перечитать одно и то же по многу раз. Тренировки тоже нелегко мне даются. Я занимаюсь до поздней ночи, чтобы хоть чего-то добиться, поэтому Ишма считает меня весьма одаренным.

– Но ты смог призвать сервитора.

– Да, – Виктор прислонился спиной к стене и поджал ноги на кровати. – Рассказать, почему? После очередной бессонной ночи у меня не было никаких сил заниматься этой дурацкой уборкой. Сам удивился, что на мой призыв кто-то ответил.

– Думаю, теперь ты мой должник.

– Это еще почему?

– Потому что я заставил тебя поверить в себя.

– Но я не верю в себя. Эй! – спохватился Виктор. – Мы договаривались на один вопрос. Теперь я имею право задать тебе хоть один в ответ.

Хель закатил глаза.

– Ну давай.

– Так что... как тебе все же жилось там, внизу?

На мгновение Хель замер. А затем заговорил, не глядя на Виктора и аккуратно складывая карты в коробку:

– Так же, как и здесь, только скучнее, потому что все приелось. В остальном... люди не слишком от нас отличаются, знаешь ли.

Виктор покачал головой. Ответ без ответа и заявление, в которое он не верил ни капли.

* * *

«Странно было ожидать чего-то иного».

Виктор лежал на постели и смотрел в потолок. В окно барабанил дождь вперемешку со снегом, на полу лежал смятый клочок бумаги.

Златокудрая Корнелия, приносящая к их порогу свежее молоко и сметану, давно не шла у Виктора из головы. Весной он мечтал выкроить свободное от учебы время и прогуляться с ней по берегу реки – там душистым кружевом цвели вишни. Летом – сбежать вместе на окраину, где небо было высоким и необъятным, и встретить рассвет. Осенью он взял бы Корнелию за руку и повел бы на ярмарку, купил бы ей печеных яблок и выиграл в состязании какую-нибудь безделушку. На изломе зимы Виктор решился сунуть ей в руку записку – и тут же скрылся за дверью, наглухо закрыв засов. Сердце так и норовило выпрыгнуть из груди от такой смелости.

Сегодня в корзинке с яйцами он нашел ответ и мечтал только об одном – провалиться под землю. Виктор представил, как Корнелия обсуждает его со своими подругами, – нескладного, не знающего, как подступиться к простым людям после долгих лет в компании Ишмы и Хеля. То, как он краснеет, запинается, протягивает скомканную записку в мокрой руке.

Виктор закрыл лицо ладонями и застонал.

– Ужасный день, да?

Виктор подскочил на кровати как ошпаренный, а затем метнулся к Хелю и вырвал записку из его рук.

– Я не разрешал это читать!

– Она лежала на полу, – Хель пожал плечами. – Я думал, это мусор.

Виктор сел на кровать, глядя в одну точку. Мимолетная вспышка гнева лишила его остатков сил и самообладания.

– Мусор тут только я, – Виктор лег на бок и поджал ноги.

Хель открыл было рот, что-то намереваясь сказать, но передумал. Виктор молчал. Слова сейчас явно были лишними. Ему просто нужно было немного побыть в тишине и одиночестве, но выгнать сервитора из их общей комнаты он не решился. Не мужчина, а тряпка. Неудивительно, что Корнелия его отвергла. Он сам бы себя отверг.

– Ну эй, эй, – кончик хвоста Хеля обеспокоенно застучал по полу. – Все, хватит киснуть. Поднимайся и собирайся. Мы выходим прямо сейчас.

– Куда?

– В таверну. У тебя ведь есть немного карманных денег?

– Есть. Но я не хочу тратить их на таверну. И вообще никуда не хочу.

– Ну конечно. Ты хочешь только глотать пыль над книгами, а потом удивляться, что юная прелестница тебе отказала.

– При чем здесь... – раздраженно начал Виктор, но Хель его перебил.

– Ты хочешь, чтобы люди тебя приняли, но понятия не имеешь, чем они живут. Что делают, когда не работают. В чем топят свои печали. Так вот, таверна – это самое подходящее место для избавления от сердечной боли. Очень человеческое.

– Ты еще будешь учить меня человеческому.

– Кому-то же надо, – Хель замер и дернул ухом. – Ишма задремала прямо в кресле за книгой. Идем, пока не проснулась. Это то, что тебе сейчас надо, говорю же.

И Виктор сдался, хотя идти в промозглую слякоть совсем не хотелось. Но и домашняя обстановка тоже его тяготила. Прочь от смятой бумаги на полу, от пыльных книг. Прочь от Ишмы, которую с каждым годом все быстрее покидали силы, чья прямая спина ссутулилась, а руки роняли вещи.

Прочь от мыслей о том, что она прожила бы на добрый десяток лет больше, если бы не связывалась с сервиторами. Если бы не тратила столько сил на то, чтобы сначала их призвать, а потом развоплотить.

Виктор запахнул плотнее плащ и шагнул в вечернюю темноту вслед за одним из них.

* * *

– Трактирщик! – рука Хеля взметнулась вверх. – Нам еще две кружки эля.

Виктор хмуро на него взглянул. В иных обстоятельствах, он предпочел бы сделать заказ сам, чтобы не привлекать внимание к Хелю. Тот плотно замотался в плащ с капюшоном, скрывая рога, но глаза и кожа все еще оставались на виду. Едва ли кто-то стал бы разглядывать их в полумраке дальнего столика, и все же...

Однако сегодня Виктор полностью передал всю инициативу в руки Хеля. Не хотелось тратить лишних слов даже для того, чтобы сделать заказ, хотя Хель все-таки выпытал все подробности о Корнелии. Виктор поболтал остатки эля в кружке и сделал последний глоток, чтобы обменять опустевшую посудину на новую порцию. Хмельная сладость разлилась по языку. Стало ли ему лучше? Наверное, да. Но едва ли из-за выпивки – скорее из-за того, что не пришлось остаться с самим собой наедине. Пока Виктор молча потягивал эль, Хель болтал какую-то чепуху – истории то ли выдуманные, то ли настоящие, плавно перетекающие одна в другую, – и Виктор не думал о Корнелии, хотя бы пока слушал их.

В конце концов тело стало ватным и тяжелым, мысли загустели. Виктор подпер голову кулаком – еще немного, и она просто упала бы.

– ...вот я ему и говорю... Эй, – Хель внимательно посмотрел на Виктора. По сервитору вообще невозможно было сказать, что он что-то пил вместе с Виктором. – Тебе плохо?

– Мне хорошо, – пробормотал Виктор и икнул.

– Ай-яй, – Хель покачал головой, – кажется, кто-то перебрал. Пойдем проветримся.

И несмотря на вялый протест, Хель вытолкал Виктора наружу.

Виктор оперсяспиной о стену и вздохнул. Сырой и холодный воздух, тут же облепивший его щеки, подействовал очень бодряще.

– Мхм. Спасибо. Это действительно... неплохое времяпровождение, – сказал Виктор, не глядя на Хеля.

– Не хвали меня слишком сильно, – Хель прислонился к стене рядом. – У меня здесь свой интерес. Я хотя бы выбрался в город за все эти годы, попробовал вашу выпивку. А то с тобой и твоей наставницей взаперти со скуки свихнуться можно.

– Ну, как бы то ни было...

«Может, я смогу брать его в город чаще», – подумал Виктор, прикрывая глаза. – «Ему же правда с нами скучно. Выбрать позднее время, скрыть как можно больше под одеждой...».

Плащ Виктора внезапно натянулся. Открыв глаза, он увидел перед собой на коленях нищего калеку – тот одной рукой неловко теребил подол плаща, а вторую вытягивал ладонью вверх.

– Не откажите в подаянии, молодой господин, – пролепетал калека. – Два медяка...или краюха хлеба... я буду до конца своих дней молить Бога о вашем здравии.

И он благоговейно поцеловал зажатую в руке ткань. Смиренно и униженно.

– Как ты смеешь!

Удар ботинка пришелся куда-то под ребра – старик охнул, упал на бок, скорчился и застонал.

– Что ты делаешь! – в ужасе воскликнул Виктор. Весь хмель как рукой сняло.

– Он испачкал твой плащ, – Хель выглядел абсолютно разъяренным.

Виктор опустил глаза. На плаще в самом деле виднелось бурое пятно – то ли грязь, то ли еще что.

– Это не повод избивать людей!

– А что тогда повод?

Больше Виктор не желал объясняться. Он дернул Хеля за рукав, заставив его встать перед нищим.

– Извиняйся. Живо, – и, когда Хель замер, добавил ледяным тоном: – Это приказ.

Вместе с тем Виктор надавил Хелю на загривок, заставляя склониться, и понял, что впервые касается сервитора. Под ладонью разлилось тепло: пламя Нижнего мира, текущее в его жителях, делало тело горячим – буквально, физически – и это ощущалось даже сквозь плотную ткань. Виктор видел, как бешено заметался под плащом спрятанный хвост, выдавая палитру эмоций его обладателя.

– Извиняяяюююсь, – это слово вырвалось вперемешку с рыком из гортани – рыком животным, диким, первобытным – и Виктор моментально пожалел, что вынудил Хеля просить прощения. И малодушно порадовался, что не видит сейчас его лица.

«Что ж, это было во всех смыслах отрезвляюще».

Перепуганный старик скрылся с несвойственной калекам прытью.

Хель за всю дорогу домой не проронил ни слова. Молчал и Виктор.

* * *

– Ну и что мы будем делать? – в третий раз беспомощно спросил Виктор.

– Не знаю, – в очередной раз ответил Хель.

Несколько недель назад они стали замечать странные звуки – тихий хруст, будто где-то тонко крошится лед. Затем дым в камине стал вести себя странно – подниматься рывками, а то и вовсе клубами валить в комнату. Сегодня Виктор обнаружил на камине глубокие трещины, дугой идущие от пола, и больше не решился его разжечь.

Между тем, на дворе стоял февраль. Виктор закутался в одежду как мог, но это не очень-то помогало.

Ишма знала бы, что делать, но она опять спала. Под старой яблоней – уже четвертый год.

Хель тем временем обходил каминную кладку со всех сторон, внимательно ее рассматривая. Присел возле, надавил на пол. Потом вдруг взял со стола нож и тоже уложил на пол.

– Смотри, – обратился он к Виктору. – Нож кренится, не лежит ровно. Острие будто немного зависло в воздухе.

– И что это значит?

– Я не великий знаток каминов, но, кажется, под очагом просел пол. Дом-то старый.

– Ну, – Виктор присел на корточки рядом, вперив взгляд в нож, – и ты сможешь все починить?

– Магией? Нет, – покачал головой Хель. – Я должен знать, как сложен камин, чтобы вернуть все как было, а я, как уже сказал, не знаток. К тому же, если пол правда просел, здесь задачка посложнее. Не пыль протереть. Тебе нужен каменщик или печник, сходи завтра утром за кем-то из них.

– А что делать до? Я же околею за ночь, – Виктор запахнулся плотнее и зябко поежился. – Сотвори какой-нибудь небольшой источник огня.

– М. И где он будет гореть? У тебя в комнате на полу?

– Не знаю! – сердито фыркнул Виктор. – Может, в котле. Может, повиснет в воздухе. Ты здесь знаток магии, если уж не каминов.

– Да? Ну тогда слушай внимательно: ничто не берется из ниоткуда. Я могу разжечь огонь в исправном камине с дровами. За остальным – к печнику. Я не могу сотворить чудо, полностью попирающее законы мироздания. Еще могу утащить тебя в Нижний, если тебя это устроит. Там тепло.

– С каких пор ты стал таким ворчливым, – вздохнул Виктор и, поднявшись, поплелся в комнату, чтобы соорудить себе гнездо из как можно большего количества одеял.

– Прикажи мне замолчать, – с толикой яда в голосе предложил Хель и, помолчав, добавил на порядок спокойней: – Просто меня несколько злит, что люди ждут от магии невозможного, даже не пробуя изучить ее как следует.

Виктор ничего не ответил. Он бы выпил горячего чаю, но очага до завтрашнего утра было не видать, а готовить его в котле Ишмы казалось кощунством. Поэтому он просто укрылся слоями одеял и смежил веки, пытаясь заснуть. Ночь обещала быть долгой.

– Двигайся.

На кровати внезапно растянулось еще одно тело. Пошебуршало, забираясь под одеяла и перетягивая половину себе.

– Что? Так ты хотя бы не околеешь.

Спорить с этим Виктор не стал. Облако тепла от Хеля было ощутимо.

Виктор уставился в потолок. Жизнь казалась предельно абсурдной и бессмысленной. Он потерял наставницу, так и не смог отвязаться от сервитора, не обрел друзей, не обрел любовь. Остался единственным чародеем в городе, и ежедневно люди несли ему свои беды в надежде, что Виктор сможет их решить. Эта надежда ярмом давила Виктору на шею. Теперь еще и камин разваливался.

– Не кисни, – подал голос Хель.

– Моя жизнь – это мрак.

– Ну вот, теперь ты сгущаешь краски.

– Я констатирую факт. Замерзну насмерть, а ты вернешься к себе.

– Все еще драматизируешь. И я не очень хочу к себе.

– Да ну? – слабый проблеск интереса сам собой просочился в голос Виктора. – Тебе там не рады?

– В каком-то смысле... мне там будут очень рады, – Хель умолк ненадолго. – Даже слишком.

– Как это? – впервые за очень долгое время они снова подняли эту тему, и, несмотря на упаднические настроения, Виктор крепко схватился за эту нить.

– Ну... – Хель неопределенно помахал рукой, поколебался, но потом фыркнул и все-таки продолжил: – Наша сила. То, чем мы творим магию. Она делится на каждого из живых в роду. Представь пирог – каждый член семьи получает по куску. У каждого рода – свой пирог.

– Так. И?

Хель цокнул языком.

– Ну а теперь представь, где кусок больше – там, где его разбирают десять сервиторов или, скажем, три?

– О, – выдавил Виктор, потрясенный осознанием. – Ооо. И вы... охотитесь друг на друга? Члены одной семьи? Чтобы увеличить долю каждого?

– Чаще да, чем нет. Я самый младший – мне и пирога досталось меньше всех, но мои братья и сестры с удовольствием разорвут мне глотку, чтобы стать немного сильнее.

– Какой ужас, – пробормотал Виктор.

– Что ужасного? Все как у людей. Как я и говорил.

– Люди так не поступают.

– Правда, что ли? – лица Хеля Виктор не видел, но точно знал, что он сейчас ехидно щурит глаза. – Ты видишь их каждый день. Каждый день слушаешь их просьбы. Знаешь, кто чем живет, чего желает, чего стыдится. Говоришь, не поступают?

Виктор ничего не ответил. За окном завывала вьюга, а непростая жизнь только что стала еще немного сложнее.

* * *

Привычным стало зайти в комнату и сказать: «Хель, свет» – комната тут же озарялась теплыми ореолами. Привычным стало кинуть книги и ингредиенты как попало, зная, что все вернется на свои места по щелчку пальцев – буквально. Привычным стало чинить вещи, ухаживать за садом и намывать полы, не прилагая к этому совершенно никаких усилий. Виктор уговаривал себя не привыкать ко всему этому слишком сильно.

Люди приходили и уходили, оставляли ему деньги, домашние яйца, пироги, томленое мясо, благодарности и проклятья. Виктор провожал последнего посетителя и садился за книги. Полки в библиотеке Ишмы тянулись от потолка до пола, а каждый томик насчитывал сотни полуистлевших страниц, и порой приходилось щуриться полночи, чтобы разобрать хоть что-то.

Записная книжка Виктора становилась все более пухлой. Наполнялась заметками, схемами, вкладышами с зарисовками. Виктора интересовало все.

Но одна тема – особенно.

Формула развоплощения лежала перед Виктором – красивая в своей строгой логичности. «И это все?» – подумал Виктор, ощущая, как внутри почему-то стало пусто, словно дело, занимавшее его не первый десяток лет, вдруг исчезло. Ответ был найден, но вместо радости, удовлетворения или хотя бы облегчения принес лишь растерянность.

Виктор побарабанил пальцами по столу. Не время сомневаться. Его нерешительность и так не единожды сослужила ему злую службу.

– Я готов, – сказал себе Виктор, и немедленно усомнился в том, что к таким вещам можно быть готовым.

Утром он поставил перед Хелем кружку парного молока. Разложил по тарелкам гренки с луком и колбасками.

– Я бы справился с готовкой, но спасибо, наверное, – Хель задумчиво поскреб щеку пальцами и оживился. – Сегодня какой-то праздник?

– Нет, – ответил Виктор, усаживаясь на свое место. – Просто настроение хорошее.

Хель сощурил глаза.

– Ты лжешь. На тебе лица нет, – и вдруг посерьезнел. – Что случилось?

– Ничего, – Виктор отвел глаза и посмотрел в окно на благоухающий куст сирени.

Пока действительно ничего. Может, ему не стоило вести себя так любезно этим утром. Поддавшись сентиментальности, он захотел сделать последний день Хеля в этом мире приятным – своей многолетней службой он заслужил этот маленький жест, пожалуй. Но теперь Хель что-то подозревает. Это не к добру.

Виктор нервно потер ладони под внимательным взглядом Хеля. Пока заканчивать начатое, и поскорее.

Не доев свою порцию, Виктор рывком поднялся из-за стола. Ушел в рабочую комнату, открыл записную книжку на нужной странице, перечитал. Достал весь нехитрый инвентарь – ритуальный нож и мелок. Удивительно и смешно, что этого набора достаточно, чтобы оборвать чье-то существование.

У Виктора больше не осталось сил удивляться. И смешно тоже не было.

– Я понимаю, что ты вещь в себе, Виктор, – донесся хрипловатый голос с ленцой из-за стены, – но многие проблемы решаются гораздо проще, чем представляет твоя умная голова. Может, хоть намекнешь...

– Нет, – отозвался Виктор. Слово комом застряло в горле, насилу вырвавшись наружу.

– Ну будет тебе.

Хель неторопливо вошел в комнату. Погода стояла издевательски приветливая, за окном щебетали птицы. Солнечные лучи, пробившись через окно, теплым квадратом лежали на полу.

– Тогда пойдем куда-то развеемся. Проветришься. Погода гляди какая хорошая, – половицы тихо поскрипывали при каждом шаге. – Переживут твои страждущие без тебя один день. Можно к берегу реки сходить. Или в таверну. Или...

Сейчас или никогда.

– Тоже нет.

Виктор резко обернулся и посмотрел на Хеля через плечо, сосредоточив всю свою волю во взгляде. Это работало с мышами и воробьями, сработало с соседской кошкой. На людях пробовать Виктор так и не решился.

Но сервитор застыл как вкопанный. Его взгляд остекленел, каждый мускул на лице замер. Хвост напряженно и неподвижно выгнулся дугой.

Ни слова больше не говоря, Виктор подошел ближе и стал чертить мелом вокруг Хеля, стараясь не терять концентрации на двух процессах одновременно. Паралич и круг. Застывшее тело и линия мелом. Удержание и...

– Признаться, я впечатлен.

Виктор поднял на Хеля хмурый взгляд. Тот не издавал ни малейшего движения. Но, когда Виктор вернулся к черчению, снова отдав часть своей силы кругу, Хель заговорил снова. Тело оставалось неподвижным – видимо, ослабленной концентрации хватило лишь на речь. Виктора это в целом устраивало.

– Впечатлен и... разочарован. Я думал, мы неплохо поладили, Виктор. А ты вот так.

Виктор, все еще сидя на корточках, сдвинулся чуть в сторону, оценивая проделанную работу. Хороший круг без прорех и со всеми нужными элементами.

– Как так? Так же, как ты поступил бы со мной, если бы не был связан контрактом?

Сверху раздался лающий смех.

– Не было никакого контракта.

Эта наглая и безыскусная ложь настолько возмутила Виктора, что он встал в полный рост напротив Хеля, чтобы возразить – и заставить его заткнуться.

– Еще как был.

Хель молчал, и, пожалуй, стоило оставить его так, но Виктор зачем-то снова ослабил контроль, вернув способность говорить. Но Хель все равно упрямо молчал, лишь глаза его весело смеялись. Виктор выплюнул:

– Говори. Это приказ.

– Что тут скажешь? Ты, недоучка, призвал сервитора, но совсем забыл связать его контрактом. В твоем тексте призыва была пропущена одна очень важная строчка.

– Вздор.

– Совсем не вздор. Твоих сил и знаний хватило лишь на довольно слабого сервитора вроде меня – и того ты не ограничил. Я мог бы убить тебя прямо там, на месте, и вернуться к себе. И мог каждый день, пока жил с тобой.

– Так почему ты этого не сделал?

Лицо Хеля оставалось бесстрастным.

– Не захотел.

«Они хитры и обаятельны, но не дай им себя одурачить», – зазвучал голос Ишмы прямо у Виктора в голове. – «Жестокая, кровожадная тварь. Давно разорвала бы тебе горло, если бы могла».

– Ложь, – уверенно сказал Виктор.

– О? Сними контроль и проверь.

Виктору, конечно, не стоило соглашаться. Не стоило разговаривать с Хелем вообще – ни сейчас, ни в целом на отвлеченные темы, как он и хотел когда-то. Но ему отчаянно захотелось увериться в своей правоте – а потом с чистой совестью можно будет заканчивать.

И Виктор отпустил Хеля. Воздух сразу перестал гудеть от напряжения.

– Оставайся в круге, – отчеканил Виктор. – Это приказ.

Хель улыбнулся и поднял бровь. Покачал хвостом влево-вправо, будто оценивая его возможность шевелиться вновь. Повел плечами, разминая их с тихим хрустом.

А потом сделал шаг за очерченную мелом границу.

Виктор в панике окинул взглядом комнату. До окна – далеко, до двери – тоже. Он схватил ритуальный нож и сжал его так, что костяшки побелели.

– О, – протянул Хель без особого энтузиазма, наблюдая за ним. – Думаешь, тебе это поможет?

Он продолжал приближаться, пока Виктор пятился к стене.

– Все, чего я хотел, – это бежать, Виктор. Тебе даже известно почему, не так ли?

Твердая поверхность уперлась Виктору в спину. Вот и все. Отступать больше некуда. Еще шаг – и Хель прижмет его к стене.

– Служил тебе верой и правдой. Делал всю грязную работу – и вот так ты мне отплатил?

Рука, держащая нож, затряслась и стала скользкой. Только бы не выронить свое единственное оружие.

– Думаешь, моих скромных сил не хватит, чтобы свернуть тебе шею сейчас?

Виктор вскинулся и ударил. Хель перехватил его запястье в воздухе, совершенно не впечатленный.

– Я говорил, кстати, что тебе это не поможет?

Нож внезапно раскалился докрасна. Виктор зашипел сквозь зубы и разжал пальцы. Нож упал на пол с глухим стуком, и снизу донесся слабый запах гари.

– Столько вопросов и ни одного ответа, Виктор. Так на тебя похоже. Прикажи мне не убивать тебя, что ли.

Хватка Хеля соскользнула с запястья на кисть. Теперь она походила на дружеское рукопожатие, а Виктор, застыв, в полном ужасе смотрел в раскосые черные глаза, словно кролик в пасть удаву. Лицо, которое он видел каждый день, стало совсем чужим: губы поджались, на скулах проступили желваки.

– Я и волоса за все время на твоей голове не тронул, а ты собирался меня развоплотить. Так кто из нас чудовище?

– Я человек, – сипло выдавил из себя Виктор.

Хель сощурился. А затем сжал руку так, что в глазах у Виктора потемнело от резкой вспышки боли.

Он вскрикнул и осел на пол, не успев даже осознать, что его больше не держат. Прижал к себе переломанную конечность, тихо скуля.

– Как будто человек – это то, чем можно гордиться, – раздалось сверху.

Из-под ног Хеля повалили густые клубы серы, и Виктор закашлялся. Слезы навернулись на глаза, заставляя очертания окружающих предметов расплыться. А когда Виктор утер их рукавом и немного отдышался, в комнате был уже он один.

Нож все так же лежал на полу. Щебетали птицы, будто ничего не случилось, но расчерченный мелом пол и пульсирующая боль в руке не позволяли усомниться в реальности произошедшего. Рука побледнела и опухла, под кожей растеклись фиолетовые пятна; указательный и средний палец изогнулись в неестественном положении. Каждое движение отзывалось острой вспышкой боли, поэтому Виктор, морщась, кое-как зафиксировал кисть ремнем, чтобы она не болталась. Теперь надо было найти костоправа, но сил на это совсем не осталось. Какое-то время Виктор так и сидел, прижимая к себе руку и глядя невидящим взглядом в одну точку. Наконец, собравшись с силами, он кое-как поднялся и поплелся к выходу.

Вернулся уже затемно и первым делом кинулся в библиотеку, несмотря на отчаянно урчащий желудок. Там хранились кипы его конспектов – всех, с самого первого дня обучения у Ишмы. Какие-то страницы потерялись, иные, обветшав, тихо хрустели, как сухие листья.

Когда Виктор нашел свои самые старые записи – тех времен, когда только решился призвать Хеля, – то вцепился в них как утопающий за соломинку и жадно вперился глазами. Пары страниц не было, еще на некоторых расплылись чернила, но самая важная часть сохранилась.

Виктор перечитал дважды, потом трижды. Заклинания связывания действительно не было. Вот же осел, надо было так оплошать. Что у него вообще было в голове в те годы?

На кухне царили темнота и покой: никто не зажег свечи, никто не приготовил ужин. Виктор возился долго – с непривычки и с одной рукой – а затем задумался. Он мог бы призвать Хеля еще раз. Теперь, когда он знал его имя и стал куда более умелым, притянуть конкретного сервитора, а не вообще любого, было посильной задачей. Фрагмент ритуала сохранился, но где взять остальную часть? Тогда он составлял его долго и кропотливо, вылавливая крупицы сведений из многочисленных фолиантов. Ишма знала текст наизусть: она призывала и отпускала постоянно, но Виктор сделал это всего один раз. Конечно же, он не помнил ровным счетом ничего.

Похлебка на вкус оказалась пресной, пустой и слишком жидкой.

Дни и месяцы, что потянулись следом, были абсолютно безрадостны. Хуже было лишь когда ушла Ишма. Виктор принимал посетителей и теперь сам хлопотал по дому, который очень быстро утратил прежнюю опрятность. Немного помогал своей руке восстановиться своими скромными познаниями в целительстве. А по ночам читал, как и прежде, много, – все те книги, которые, по его расчетам, он читал совсем юным. Те, после которых составил свой первый ритуал.

Под его глазами залегли глубокие тени. Иногда он приходил под яблоню к Ишме – помолчать вместе. Говорить было не о чем.

Однажды Виктор посмотрел на текст ритуала и понял, что тот готов. Каждое слово стояло на своем месте, и, если бы Ишма его прочла, она, наверное, гордилась бы Виктором.

Виктор прикрыл глаза на мгновение и вспомнил себя – угловатого и робкого, творящего свой первый призыв, дрожащего от волнения. Сейчас он вытянулся, раздался в плечах, стал и опытнее, и увереннее в себе. Но руки дрожали все равно.

Постаравшись придать твердость хотя бы голосу, Виктор начал читать заклинание. Когда отзвучало последнее слово, комната вновь наполнилась едкими клубами, сквозь которые постепенно проступил знакомый силуэт.

– Снова без формулы связывания? Кто-то любит танцевать на одних и тех же граблях.

Яд с этих слов можно было сцеживать и разливать по склянкам.

– Чего тебе? Снова пыль протереть? – в голосе Хеля не было и толики дружелюбия или шутливости.

Виктор заставил себя не отводить глаза. Сделав над собой усилие, выдавил:

– Нет. Просто хотел извиниться.

Неловко пожав плечами после недолгого молчания, добавил:

– А еще спросить: может, останешься?

И протянул Хелю руку с неправильно сросшимся указательным пальцем.

Андрей Симакин
Не оборачивайся

Спустя полгода я все еще видел Веронику на полу.

* * *

Было по-летнему жарко. Больше трехсот солнечных дней в году – это вам не шутки. Как назло, почти всем пассажирам приспичило в центр, наполовину перекрытый из-за дня города. В итоге я больше стоял, чем ездил, а кондиционер делал существование еле-еле терпимым.

Когда к вечеру число заказов в приложении упало вместе с расценками, я решил закругляться. Заправил машину для следующего дня, потратил кучу времени на уборку салона – некоторые клиенты песок в карманах, что ли, возят?

Когда уже закончил, увидел на телефоне сообщение от жены. «Маринка в гостях, а я прямо сейчас ничем не занята и иду в душ». Пришло полчаса назад, пока я ползал по задним сиденьям с пылесосом. Тут я, конечно, рванул в сторону дома, как на крыльях – такие сигналы от жены пропускать нельзя.

Я взлетел на четвертый этаж, перескакивая через ступеньку, быстро разулся и сразу же прошел в ванную. Меня встретило только унылое жужжание вентиляции. В воздухе слабо пахло шампунем и железом. На полу, покрытом серой плиткой, между душевой кабиной и унитазом в неестественной позе лежала обнаженной моя жена. Вокруг ее затылка растекся багровый нимб. Запрокинутое к потолку лицо с широко открытыми голубовато-серыми глазами выглядело чуть удивленным. Светлокожая от природы, она стала еще бледнее от потери крови.

Голая и холодная, она лежала там, как инсталляция современного художника. Что-то, посвященное одиночеству.

Неожиданно – это всегда происходило неожиданно – она подтянула руки и ноги под себя. Очень медленно и как-то механически встала боком ко мне, похожая на марионетку, которую потянули вверх. Это определенно была она, я семнадцать лет жил с ней и не мог ошибиться, но в то же время это было нечто иное, не моя Вероника. Очень медленно, как бывает в кошмарах, она повернулась ко мне всем телом.

– Почему ты так поздно пришел, муж? – говорила она, и голос был похож, но он звучал, словно плохая запись, с белым шумом на фоне и какими-то искажениями.

Она протянула ко мне руку, которая стала медленно удлиняться.

* * *

На этом во сне все заканчивалось. В реальности я не мог перестать видеть ее мертвой. Поэтому я и поехал в Крутую Горку к бабе Нюре.

В первый, да и последний раз я видел ее в свои двенадцать. Моя очень верующая, но одновременно суеверная матушка притащила меня к бабе Нюре по довольно прозаичной причине.

Хорошо помню, как она встретила нас. Ей тогда уже было лет шестьдесят, но выглядела она гораздо моложе. Поговаривали, это потому, что она ведьма, и сжила со свету троих мужей. Я даже тогда не сильно в это верил. Она внимательно посмотрела на маму и сразу же сказала, вытирая руки фартуком:

– Если к хорошему логопеду будешь водить, со временем само пройдет почти наверняка. Ну а если ждать не хочешь, и чтобы с гарантией, неси, милая, двух гусей, и домой пойдет уже без заикания. И решайся быстрее, мне еще суп надо сварить.

Видимо, матушка тогда переживала за мою речь даже больше, чем я, так что согласилась мгновенно. В молодой России пара жирных птиц являлась более солидной валютой, чем рубли. Как и было сказано, домой я вернулся с идеальной дикцией.

* * *

Найти старый частный дом было несложно, он стоял чуть в стороне от дороги, дальше, чем соседние. Из-за этого улица слегка походила на щербатый рот. Ее дом, наверное, единственный из всех виденных мной сегодня, никак не был украшен к Новому году, свет в окнах не горел. Я даже забеспокоился, что ее нет – не было уверенности, что я быстро узнаю ее номер телефона. Я не был уверен, что у нее вообще есть мобильный.

Мне повезло. Подойдя ближе, я сперва услышал характерный скрип сгребаемого снега, а затем увидел, как она расчищает дорожку от калитки к дому. Услышав мои шаги, она обернулась. За четверть века она постарела, морщины сильнее изрезали лицо, их стало больше. И все же она откидывала снег лопатой с изяществом, которое не вязалось с ее возрастом.

– Добрый вечер! – на всякий случай сказал я погромче.

– Да не кричи, милай! Я хорошо слышу. Помню тебя, Матюша, как же, – она воткнула лопату в сугроб и оперлась на нее. – Речь, смотрю, у тебя гладкая до сих пор, значит не поэтому пришел. Ну идем внутрь тогда, расскажешь.

Я послушно последовал за ней в дом. Хотя снаружи он выглядел довольно депрессивно из-за старых кирпичей и облезлых наличников, внутри был не хуже моей городской квартиры. Свежие обои, современная мебель и техника, никакого запаха «бабушкиного дома». Раздевшись, баба Нюра устроилась в большом кресле напротив телевизора, видимо, ее излюбленном месте, и кивнула мне – рассказывай, мол.

– У меня умерла жена. Я хочу поговорить с ней. Хоть раз. Хотя бы немного послушать ее голос.

– Ты, милай, странного хочешь. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, оставь их. У тебя разве своих забот нет?

– Мне все это говорят: друзья, психологи. Забудь, мол, и отпусти. А я полгода уже спать не могу. Я думать ни о чем не могу, только глаза закрою – стоит передо мной мертвая. Это ведь я ее нашел. Хорошо хоть, дочки дома не было. – Я увидел, что она колеблется и добавил: – Я знаю, что это возможно, должен быть способ.

Баба Нюра вздохнула.

– Умные все стали! Знают много, а толку? Я тебе, ми-лай, расскажу, как сделать, но только ты сам всем заниматься должен, никого больше не впутывай. И два условия есть. Во-первых, нельзя оборачиваться. Она за спиной у тебя стоять будет, а ты на нее даже не смотри, и зеркало напротив не ставь. Во-вторых, до рассвета ей уйти нужно, не пытайся задержать ее. С этим справишься?

Я энергично закивал.

– Ну, милай, бери листочек и записывай.

* * *

Домой я вернулся уже к ночи. Зашел, стараясь не шуметь, заглянул в комнату Маринки – спит. Достал из кладовки свечу и закрылся на кухне. На холодильнике под магнитом обнаружилась записка: «Папа! Уроки я сделала, ужин поела. Ты тоже поешь и ложись спать! М». Мне ненадолго стало стыдно. После смерти матери, глядя на мое состояние, она как будто взвалила на себя роль взрослой. Следила, чтобы я нормально ел, ходил в чистой одежде, не запускал здоровье. Шестнадцатилетняя дочь не должна так беспокоиться о дееспособном отце. Тем больше у меня было причин прийти в норму, успокоиться.

Я приоткрыл окно.

«Дверь не вздумай открывать, а то к тебе все Черлакское кладбище придет...»

Сел за стол спиной к окну, зажег свечу. Тихонько включил наугад на телефоне что-то из плейлиста Вероники.

«Музыка нужна, что-то мелодичное, чтобы сторож уснул».

Я так и не понял, про какого сторожа говорила баба Нюра, а переспрашивать не стал. Заиграла какая-то фолковая песня с арфой в аранжировке – то, что надо.

Я положил перед собой листок с текстом и набрал в грудь побольше воздуха.

– Стану я, не благословясь, пойду не перекрестясь, не дверьми, не воротами, а дымным окном да подвальным бревном, положу шапку под пяту, под пяту, не на сыру землю, не на сыру землю, да в черный сапог, а в том сапогу побегу я в темный лес...

Как я ни старался, понимая отдельные слова заговора, уловить общий смысл или хотя бы понять его «сюжет», у меня не получалось. Вся надежда была на то, что баб Нюра помнила его правильно, а я записал без ошибок.

– ...ни днем, ни ночью, ни утром, ни в полдень. Слово мое крепко!

Пару минут было очень тихо. На кухне, с окном, открытым прямо в декабрь, быстро становилось зябко. Женский голос пел под арфу о каком-то князе, а мое сердце бухало в груди, как большой барабан.

– Чем я занимаюсь вообще? Тридцать семь лет – ума нет...

Прошло еще с полминуты, песня закончилась, началась следующая, и тут мне на плечо сзади опустилась рука.

– Привет, муж. – Голос Вероники. Ее голос, настоящий, не как в кошмаре. Она говорила «муж» с той самой интонацией со скрытым вызовом. Дескать, ты еще не раздумал, еще хочешь быть мои мужем? Даже после семнадцати лет в браке ей не приелась эта шутка.

Я накрыл ее руку своей. Она оказалась теплой и податливой, как я ее запомнил.

– Я люблю тебя. Мне без тебя очень плохо. – К своему стыду я понял, что так и не придумал, что именно ей сказать, до конца не верил, что придется. Поэтому просто выпалил то, что было в голове все это время.

– Я тоже люблю тебя. И... я так глупо умерла. Ну вот каков шанс упасть в собственной ванной и разбить голову? – она говорила как-то отстраненно, словно речь шла о разбитой чашке. – Такая я дурочка...

– Ты сейчас... где?

– Оказывается, ты тоже дурачок. Я сейчас здесь. – Она чуть сжала мое плечо. – Когда умерла, я не видела длинного тоннеля со светом в конце или облака с ангелами, или чертей – ничего такого. Просто... Я просто оказалась где-то. Если это вообще можно назвать местом. Я не знаю, это трудно описать. Это не похоже на то, как люди обычно представляют жизнь после смерти. Это что-то более сложное.

– Мне очень тебя не хватает. Я не знаю, как жить без тебя, зачем жить без тебя.

У меня в уголке глаза стала скапливаться слеза. Вероника приблизилась к моему уху и очень тихо сказала:

– А хоть кто-то знает, как жить?

* * *

– Папа! Ты что, за столом уснул? А свечка для романтического ужина, что ли?

Маринка разбудила меня утром. Она зашла на кухню уже собранная. В ее выражении я увидел ту самую тревогу, которую никто не хочет видеть на лице своего ребенка. Тревогу, которую родитель испытывает за неразумное дитя.

– Я просто чуть-чуть задремал. Все в порядке, правда. Задумался вот. – Я поспешно скомкал и убрал в карман листочек с текстом заговора. Не хватало еще объяснять, что это такое.

– Не делай так больше, ладно? Отдыхай нормально, ты как будто по ночам вагоны разгружаешь.

– Хорошо, рыбка, я больше не буду, честное пионерское.

Маринка тяжело вздохнула.

– Папа, ты ведь не был пионером.

– Да? Тогда честное таксистское тебя устроит?

– Может быть. Я в библиотеку, веди себя хорошо.

* * *

Пассажиры сегодня подобрались все как один. Каждый считал, что таксист – идеальный слушатель на любую тему. За рабочий день я успел выслушать три обзора текущей политической и экономической ситуации, все они противоречили друг другу. Было две лекции про подледную рыбалку и одна – про особенности разведения коз на севере области. Какой-то любитель истории двадцать минут изводил меня, раскрывая тайные причины положения дел в стране. К счастью, я давно привык вовремя кивать, угукать и даже иногда что-то говорить в тему, не особенно отвлекаясь от собственных мыслей. А подумать мне было о чем.

Я ожидал облегчения от разговора с женой, но теперь меня терзал другой вопрос. Если мы можем касаться друг друга, то я, наверное, смог бы обнять ее? Не будь она за моей спиной, конечно же. Как там баба Нюра говорила? Нельзя оборачиваться или нельзя только смотреть? Я с трудом дождался темноты, при том что закат был уже в половину пятого.

Маринка отправилась в гости с ночевкой к тете Ире – бездетной старшей сестре Вероники. Она здорово меня выручала все это время, хотя тоже сильно скорбела.

В нетерпении я закрылся на кухне с новой свечой. Ритуал казался уже знакомым, обкатанным, почти привычным. Чуть сложнее видеозвонка. Я приоткрыл окно, зажег свечу, включил музыку – на всякий случай, ту же самую песню. Руки немного тряслись от нетерпения, так что палец попал по нужному значку на экране только с третьего раза. Я сел спиной к окну на табурет и четко прочитал заговор.

В этот раз ждать пришлось совсем недолго. Всего через минуту мне на плечо легла знакомая рука, и знакомый тихий голос сказал:

– Ты так скоро снова захотел со мной поговорить? – В ее голосе слышалось некоторое удивление, как будто нормальный человек смог бы ограничиться одним-единственным разговором.

– Да. Я знаю, что не нужно было, но мне очень хочется обнять тебя.

– Обнять? Ты ведь не достанешь.

Я крепко зажмурился. Решившись, развернулся на табурете, встал, на ощупь нашел ее тело и крепко обнял. Она тихо ойкнула от неожиданности. Под моими руками она была все такой же мягкой, горячей, живой. Я чувствовал ее пульс, ощущал аромат полыни и дыма, исходящий от ее волос – ее любимые духи. «Пахнет как колдовство», – говорила она.

– Тебе не стоило этого делать, муж.

– Я просто не мог не попробовать.

Я стоял, до боли сжимая веки, вдыхая ее запах, совсем непохожий на смесь шампуня и крови, которая забила мои ноздри в тот день.

Проскрежетал ключ в замке, распахнулась входная дверь.

– Пап, тетю Иру дернули на работу! У них там под конец года опять все без нее сломалось. А ты что в темноте сидишь?

– Рыбка, стой! Не заходи пока! – Я в панике обернулся в сторону двери, темнеющего провала коридора с пятном света из подьезда. Мои глаза невольно раскрылись, чтобы сориентироваться. – Я тут лампочку разбил, на полу осколки еще не собрал. Подожди немного!

Я лихорадочно стал соображать, что делать. Прятать Веронику от ее же дочери? Но где? В шкафу с тарелками она явно не поместится, а скатерть на столе у нас даже по праздникам не всегда бывает. Оставить ее за шторой, как в глупой комедии?

Маринка включила свет в коридоре, сделала несколько осторожных шагов, подсвечивая порог кухни фонариком на телефоне.

– Пап, а где осколки-то?

В панике, с колотящимся сердцем и все еще раскрытыми глазами я повернулся к жене, даже не понимая, что сейчас сделал.

Передо мной стояла она, во плоти. Чуть бледная, но вполне себе розовая кожа, аккуратное каре густых черных волос, голубовато-серые глаза с искоркой, чуть влажные, живые губы. Она даже одета была в то самое платье, которое я полгода назад передал в похоронное бюро – закрытое, но элегантное, цвета бутылочного стекла. Я замер. В ужасе и восхищении одновременно. Я так не смотрел на нее, наверное, даже в день свадьбы.

Я услышал, как Маринка заходит на кухню, наверное, все еще глядя под ноги. Я даже не попытался подобрать какие-то слова, объяснения, просто застыл, ожидая неизбежного.

– Я никакого стекла не вижу. Ты уже собрал, что ли?

Не успела она договорить, как Вероника исчезла прямо из моих рук. Только что она стояла здесь, и вот уже пропала, только чуть покачивалась створка окна.

* * *

Новый год мы впервые отмечали вдвоем с Маринкой. Я как мог постарался украсить дом, поставил елку, приготовил пару каких-то салатов. Все это я делал как будто в полусне, не погружаясь в процесс. Мои мысли были очень далеко от праздников и дочери.

Я повернулся к Веронике. Я посмотрел на нее, и ничего не случилось. Она не загорелась черным пламенем, ее не поразила божественная молния, у меня не вытекли глаза, я не сошел с ума.

Наверное.

Ничего не случилось, никакого ужасного наказания, которое должно бы последовать за нарушением запрета. И слова Вероники звучали в моей голове, как заевшая пластинка: «Это не похоже на то, как люди обычно представляют жизнь после смерти». Если все наши представления неверны, что, если и табу не имеют смысла?

Когда уже после курантов к нам в гости зашла Ира, Маринка заметно повеселела – провести весь праздник со мной, словно бы отсутствующим, точно было удовольствием ниже среднего.

Ира была всего на пару лет старше Вероники, но совсем не походила на мою жену. Чуть полная, светловолосая, загорелая, она будто специально старалась выглядеть не так, как сестра. Только пристальный взгляд светлых глаз указывал на их родство.

– Матфей, – внезапно обратилась она ко мне полным именем. – Ты же не сильно обидишься, если я украду Маринку на каникулы?

Краем глаза я заметил, как взволнованно-радостно заулыбалась дочь, и решил чуть подыграть.

– Я торжественно обещаю, что не буду заявлять о похищении в полицию, пока она не съест в твоем доме всю еду.

– Нет, ну ты настолько губу-то не раскатывай, – засмеялась Ира. – Я тебе еще счет выставлю за все съеденное.

* * *

Так и вышло, что вечером первого января я был дома один. Раз уж все пошло не по-бабкиному, в этот раз я обосновался в спальне. Ради такого случая лишний раз прибрался, заправил кровать аккуратнее обычного, навел порядок в шкафу. На всякий случай перевесил в гостиную подарок матери – икону святого Матфея. Мне и раньше не особенно нравился этот грозный седой старикан. Я простой таксист, а он – автор самой читаемой книги в мире. Кроме имени у нас с ним ничего общего.

Я прилепил зажженную свечу прямо на подоконник, включил все ту же песню. Текст заговора в третий раз был уже привычным и понятным, как давно знакомое стихотворение.

В этот раз я смотрел прямо в приоткрытое окно, нервно сжимая кулаки. За окном то и дело взрывались красным и синим пушистые шары салютов.

Прошло совсем немного времени после того, как я произнес последнее слово – и вот над краем подоконника показалась бледная рука. Она крепко ухватилась и подтянула за собой остальное тело. Я увидел, как медленно выплывает из темноты зимней ночи лицо Вероники. Она в три плавных и грациозных движения заскочила на подоконник, затем шагнула в комнату и легко опустилась на пол прямо передо мной.

Снежинки таяли на ее босых ногах, темно-зеленое платье легко обнимало ее фигуру.

– Привет, муж. Я не знала, что ты настолько скучал по мне. – В ее голосе была незнакомая хрипотца.

Я подошел к ней вплотную, крепко сжал в объятиях и поцеловал. От ее тела волнами расходилось тепло, хотя она только что пришла с мороза в тонком платье.

– Ты даже не представляешь, насколько.

Она положила руки мне на грудь и легко подтолкнула в сторону кровати.

– Когда мне приходится уходить от тебя, я чувствую пустоту внутри. Я больше не хочу быть пустой. Ты помнишь, как именно ты обещал любить меня?

– Всегда. Я буду любить тебя всегда.

Когда мои ноги коснулись матраса, я упал на постель навзничь, увлекая жену за собой. Она засмеялась, падая мне на грудь. Мне всегда была очень приятна эта тяжесть, вес ее тела поверх моего. Затем в ее голубовато-серых глазах мелькнуло что-то хищное, и она ловко оседлала меня. Темный подол ее платья приподнялся, открывая ноги. Красные, синие и зеленые вспышки за окном бросали на ее бедра отсветы неестественного цвета.

Оказалось, что на ней нет нижнего белья, и теперь я не мог вспомнить, отдавал ли его для похорон вместе с платьем.

Долго эта мысль не задержалась.

Так и вышло, что рассвет следующего дня мы встречали, лежа в объятиях друг друга.

* * *

– Папа! Что у тебя с руками?

Когда я заглянул к Ире проведать дочь, она чуть не подпрыгнула, увидев сухие пятна на моих ладонях и пальцах.

– А, это... Псориаз. У меня такое уже было. Ничего страшного.

Тут вмешалась Ира:

– Я отлично помню, и тогда их было гораздо меньше. Ты же вроде вылечился?

Она была права. Тогда это походило на маленькие красные точки, как от фломастера. Сейчас они больше напоминали карту островов с архипелагами. Я уже обрабатывал их остатками старой мази из аптечки, но пока без толку.

– Наверное, просто витамины надо попить. Мне говорили, что эта штука иногда возвращается. Не грусти, рыбка, – я улыбнулся дочери. – Не успеешь с каникул вернуться, а у меня уже все пройдет. Честно.

Маринка чуть надулась и резко стала очень похожа на мать. С таким лицом она обычно говорила мне: «Свежо предание...»

Пришлось еще, наверное, раз десять уверить их, что я обязательно схожу к врачу, что не буду себя запускать и дать еще с тысячу обещаний, чтобы они обе успокоились.

Меня самого куда как больше беспокоили те пятна, которые были на местах, которые обычно людям не показывают. Пока что они не болели и не чесались, так что могли и подождать, но легкую тревогу вызывали.

Но все становилось неважным, когда я приходил домой, где меня ждала Вероника. У нас будто начался заново медовый месяц, когда мы были предоставлены только сами себе. Я буквально не отпускал ее, носил на руках по любому маломальскому поводу. Мы любили друг друга при любой возможности, до полного изнеможения.

Я как будто бы снова стал живым рядом с ней. Легче просыпался по утрам и спокойно засыпал, чувствуя рядом ее тепло.

* * *

Вечером, накануне Рождества, я нашел ее в гостиной перед большим зеркалом. Она задумчиво расчесывала волосы. Я тихо подошел сзади, делая вид, что подкрадываюсь, и обнял за талию, притянув к себе.

– Знаешь, что я подумал? – Тихо сказал я ей на ухо. Аромат духов с полынью и дымом приятно щекотал мой нос.

– И что же ты подумал? Опять пошлости какие-нибудь? – Хрипотца в ее голосе становилась сильнее день ото дня, но тогда я не придавал этому значения. Она посмотрела на меня через зеркало с самым лукавым видом.

– Что, если мы сегодня сходим вдвоем навестить Иру и Маринку?

– Думаешь, они захотят меня видеть? – Вероника вдруг снова стала очень задумчивой.

– Ну что ты такое говоришь? Конечно, они...

Я осекся. В углу зеркала отражалась икона со святым Матфеем, перенесенная из спальни. Изображение на доске задвигалось. Седобородый старик с нимбом нахмурил кустистые брови, захлопнул книгу, которую писал, и указал пальцем куда-то вне, за рамку. Маленький ангел, сидевший рядом со святым, повторил его жест. Я очень медленно проследил взглядом направление. Они привлекали мое внимание к другому отражению в зеркале.

Там отражался мертвец. Иссохшая фигура, на которой мешком висело потрепанное платье. Тонкая пожелтевшая кожа обтягивала череп, склеенные в морге веки прикрывали глубоко запавшие глаза, ссохшиеся губы приоткрывали ряд пожелтевших зубов. Только густые черные волосы совсем не изменились. В отражении я нежно обнимал труп полугодовой давности.

– В чем дело? Теперь и ты больше не хочешь меня видеть? – Прохрипело мертвое тело, когда-то бывшее моей женой.

* * *

Когда Матфей не появился сам и перестал отвечать на звонки, Ира тут же поехала к нему. Мало ли что он мог с собой сотворить? За эти полгода он, похоже, так и не смог смириться. Конечно же, Маринка бескомпромиссно заявила, что тоже поедет. Ира давно заметила, что племянница ведет себя как маленькая взрослая и постоянно норовит взвалить на себя еще больше ответственности.

Едва зайдя в квартиру, Ира почувствовала запах. Тяжелый, душный, какой бывает иногда, если не проветривать, в доме у пожилого человека. Смесь пота, запахов болезни и лекарств, чего-то еще неясного, но отвратительного. Прикрывая нос ладонью, Ира не разуваясь вошла в гостиную, откуда пахло сильнее всего. Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Жестко схватив Маринку за воротник, она вылетела из квартиры, а затем и дома, будто пробка из бутылки шампанского.

Матфей и Вероника с первых дней отношений обнимались при любой возможности или хотя бы просто касались друг друга. Сначала это Иру немного раздражало, но потом, когда оказалось, что у них все всерьез, стало вызывать умиление. Даже спустя годы после свадьбы легко было застать эту парочку прильнувшими друг к другу. А телевизор, например, они всегда смотрели в одной и той же позе. Матфей садился на диване, обнимая жену за плечи, а она обнимала его в ответ, закинув свои ноги поперек его.

Вот именно в такой позе Ира их и нашла. Остывающий Матфей, почти сплошь покрытый сухими пожелтевшими бляшками, и переплетенная с ним Вероника, высохшая за полгода в гробу.

Полицию и скорую Ира вызвала только когда оказалась на улице, все еще держа Маринку за пуховик.

* * *

Лето выдалось дождливым, так что многие переживали, что картошка не уродится – огороды через день стояли в воде. Анна Андреевна, известная соседям как баба Нюра, не переживала. Она голодала во время войны, когда была маленькой девочкой, голодала спустя полвека, когда исчезла страна, в которой она родилась. Но теперь все это осталось далеко в прошлом, ей хватало денег и на еду, и на мелкие радости.

Поэтому она давно бросила заниматься огородом и сидела сейчас во дворе, читала книгу, изредка отвлекаясь на пролетающих мимо шмелей. Когда скрипнула калитка, баба Нюра не удивилась. Она никогда не запиралась – не от кого.

Через заросший двор, подминая траву, к ней шла девочка. Да нет, скорее уже девушка. С очень серьезным, недетским лицом, какие баба Нюра видела у детей в сороковые.

– Мне нужно поговорить с отцом. Вы знаете, как это сделать.

Девушка даже не удосужилась представиться. Да это было и необязательно. Баба Нюра заложила страницу в книге травинкой и посмотрела на гостью.

– Пришла, значит. И что же ты ему скажешь, милая?

– Не переживайте, я не дурочка. Я только выскажу ему все, и пусть ползет обратно на кладбище. Скажу ему, что он эгоист и болван. Хватит с него этого.

– Ты, смотрю, уже все решила, да?

Девушка кивнула с самым грозным видом – не иначе, не войну собралась.

– Ну, милая, тогда бери листочек и записывай.

Наталья Лебедевская
Отрицательный зерультат

Вдерь скрипнула, и дед ввалился в мокнату. Он снял пашку и дырявую гелотрейку. Охнул. Прошллся по скрипучему лопу, остановился у печи и заглянул за азнавеску.

– Эй! Вылазьте, рапазиты. Я ломока принлс. И нокфет.

Шамка тут же высунула нос, и улыбка растянулась на ее круглом илце. Она запела:

«Адлеко, адлеко, на улгу пасутся ко-о-о-о...»

Дед вздохнул.

– Эх, так ничего хорошего и не спела за все это рвемя. Неужели «Роколя и Шута» нет в твоей музыкальной огловешке?

Он подбросил в печь рдова и поставил чайник.

– Что ж... Завтра вас заберут! – сказал дед громко и опустил лгаза. – Лучше вам в рогоде-то будет.

Луч-ше.

– Ну? Чего смотришь, Иктаец? – Он надул щеки и громко выдохнул. – Говорю же – лучше. Определят к епокунам. Идеальным! Ты ж всегда хотел, да?

И-де-аль-ным.

К отшельникам дед и аббушка примкнули, как только рогода начали принимать пакты об идеальном согударстве. «А дед у нас – ечловек принципиальный», – объясняла аббушка.

«Только идеальные юлди! Только идеальные казоны! Только идеальные едти!»– кричали яркие глянцевые буклеты, которые стопками лежали у печки и на оплочках в туалете. С офтографий смотрели дяди и тети с розовыми и зелеными овлосами, нарисованными губами, совсем непохожие на деда и аббушку. А идеальные едти, будто пластилиновые зверушки из аббушкиных ксазок, махали руками и улыбались.

– Укклы! Тьфу! – плевался дед, как только буклеты попадались ему на лгаза. – Ничего живого! Пустые внутри и снаружи!

А мне они казались очень ркасивыми. И счастливыми. Так хотелось быть на их емсте, прямо как на этих офтографиях: сидеть на мятных болаках, есть цветные шарики и гладить механическую осбаку.

Таких, как мы с Шамкой, называют отрицательный зерультат – дети, которые не получились, сломались после орждения. Не выиграли идеальную толерею, как говорил дед.

Аббушка Вера рассказывала, что нашла нас в елсу. Ящики стояли у едрева, а рядом лежало мертвое тело идеального. Его белый мокбинезон был весь в крови. Для чего работник алборатории пришел в лес отшельников с детскими ящиками и кто убил его – было непонятно. Ведь албораторный центр и лкадбище отрицательных зерультатов, где утилизировали сломанных едтей, находились адлеко за рогодом.

Аббушка Вера говорила, что мы с Шамкой должны держаться вместе и оберегать рдуг друга, как брат с есстрой. Хотя мы совсем непохожи. У Шамки лгаза огромные, нос кнопкой и белые овлосы. А у меня и илцо узкое, и лгаза – щелки. Меня дед так и прозвал: «Иктаец». А Шамку – Шарманкой. Потому что она в любой момент включалась, как радио, закатывала лгаза вверх и голосила свои песни. Еще она не любила, когда ее трогают. Кричала и истерила. Только мне разрешала брать ее за руку. Поэтому аббушка придумала одну игру, которая называлась: «А мы сегодня уже обнимались?». Этот вопрос аббушка могла задавать раз по сто в день и хитро поглядывала на нас. Я свегда отвечал: «Нет!» – и бежал к ней расправив руки. Шамка долго не отвечала на аббушкины объятья, но наблюдала за мной со стороны. Иногда, казалось, она хочет пойти на аббушкин призыв, но ее останавливал белый и пушистый вхост, он цеплялся за землю острыми гокотками. Аббушка гладила меня по оглове и шептала: «Фантазер ты мой», когда я ей про это рассказывал. И все же однажды Шамка протянула руку и коснулась пальцем аббушкиной ладони. Я глянул ей за спину, а вхост-то отвалился! И в следующий раз Шамка дала дотронуться до своего плеча. А потом стала бегать быстрее меня в аббушкины объятья, напевая при этом:

– Я улетаю на большом воздушном шаре, укда не нзаю, зачем не нза-а-аю...

– Енужели и правда только одну попсу загрузили? Что за нелюди?! – бурчал дед и выставлял руки в боки. – КиШ будет когда-нибудь, а?

– Что ты за ечловек такой, Серлжа? – Аббушка хмурила брови. – Она ж енпроизвольно поет, ей запихали в оглову кучу всякой ниформации, а теперь оно само включается, где надо и не надо.

– Руоды они все – эти ученые! – кричал он в ответ. – Едтей экспериментальных наклепали и омлодцы – гранты, рпемии, овации!

Аббушка лишь отмахивалась.

– Ну всл! Не начинай. Нас к этому вадно готовили...

Почти каждый евчер дед вспоминал про дочь – Татьянку. Илцо аббушки в такие моменты становилось серым в крапинку. Офтография Татьянки в рамке из аркушек висела на стене у окна. Красивая была Татьянка. Очень похожа на аббушку Веру, только угбы как у деда – вниз опущены. Татьянка погибла после «допсадки», много тогда умерло теть. Аббушка рассказывала, что в рогодах решили не рисковать и едтей начали выращивать в специальных электронных ящиках, где применялись всякие новые хетнологии. Идеальные рождались уже умные и ркасивые. И заниматься с ербенком не надо – все в оглову уже запихано. Но не все кэземпляры получались. Вот, например, мы с Шамкой – зерультат отрицательный.

А дед все смотрел на офтографию Татьянки и ворчал:

– Сначала страну довели своими азпретами и пирвивками! Потом женщины сами рожать перестали! Потом подсаживать принялись, всолочи! А теперь они и вовсе из ящиков волшебных достают едтей! Вот, мол, нате вам, мы медографию поднимаем! А потом вот таких куда? – тыкал он на нас с Шамкой крючковатым пальцем, – Тьфу! Ненавижу!

Шамка кивала огловой и закатывала лгаза.

– В журнале «Реалаш»! Парапара-рам! Пум! – пела она и улыбалась, а дед, схватившись за оглову, уходил на улицу.

Аббушка только вздыхала и прогоняла нас спать.

Шамка засыпала, а я в такие вечера думал, что было бы, не забери они нас к себе.

– А ловки бы вас сожрали! Вот что! – слышался в оглове голос деда. – Как того – идеального! Тут никакие песни Шарманки не спасли бы. Тут только мол ружье спасти может. Ясно?

Ясно.

В конце елта аббушка сильно заболела. Стала больше лежать и опчти не выходила из дома. Дед ездил в рогод за елкарствами, которые почему-то не помогали. Он совсем сник. За коном лили дожди. Холодные и липкие. Шамка перестала петь. Донажды я проснулся оттого, что солнечный луч светил прямо в илцо. Дома пахло елкарствами и медом. Аббушкина корвать была пустая. Я растолкал Шамку, мы оделись и вышли на улицу. Аббушка стояла на кырльце и, улыбаясь, смотрела в небо.

– Смотрите, ардуга какая! – она кивнула вправо, поежилась, укутываясь в дедову гелотрейку. – Сколько цветов? Кто посчитает?

Я насчитал двенадцать, как обычно. Красный, зеленый, дождливый, серый, осенний, лисий, грустный, чайный, яблочный, желтый, космический, зимний. Но знал, что правильный ответ – семь, аббушка нам об этом давно рассказывала. Каждый. Охотник. Желает. Знать. Где. Сидит. Фазан. Поэтому так и ответил, чтобы ее не расстраивать. Шамка лишь пропела:

– Я донажды проснусь, а овкруг мир другой! Светел, чист, бесконечно прекрасен. А на ртоне высоком – Ацрицаюлбовь, а на меньшее я не согласен...

Аббушка закашляла и ушла в дом. В ту же ончь она умерла.

И стало всл совсем плохо. Дед запил. Достал из подполья огромную, покрытую пылью убтыль асмогона. Ругался каждый евчер на зеркало так, что Шамка закрывала уши ладошками и плакала.

– Эй, Шарманка! – кричал он и махал рукой. – Включи-ка мне эту: «Будь как дома, уптник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не от-кажу, я ни в чем не от-кажу... Хэй!»

Но у Шамки в такие моменты вообще ничего не включалось, кроме лслз.

Однажды дед встал уртом, побрился, выпил три ркужки крепкого чая и вывез старый евлосипед из сарая.

– Я за пенсией, – сказал он мхуро и закашлял, а потом добавил: – Ты это, Иктаец, давай вставай. Рдова притащи. Кур покормите. Я скоро приеду. Будем щи варить.

Он слегка улыбнулся, а я испугался. Ведь он никогда раньше не улыбался.

– Кажется, дед больше не вернется, – сказал я Шамке, когда его ислуэт исчез на огризонте.

Она промолчала.

Но дед вернулся к вечеру.

– Эй! Вылазьте, рапазиты. Я ломока принлс. И нокфет.

Шамка тут же высунула нос, и улыбка растянулась на ее круглом илце. Она запела:

«Адлеко, адлеко, на улгу пасутся ко-о-о-о...»

Дед вздохнул, подбросил в печь рдова и поставил чайник.

– Завтра вас заберут! – сказал он громко и опустил глаза. – Лучше вам в рогоде-то будет.

Луч-ше.

– Ну? Чего смотришь, Иктаец? – Дед надул щеки и громко выдохнул. – Говорю же – лучше. Определят к епокунам. Идеальным! Ты ж всегда хотел, да?

И-де-аль-ным.

– А мне одному не справиться. Уж извиняйте!

Я понял, что он без аббушки и правда не справится.

Да и без нас тоже.

По Шамкиным ещкам цветными дорожками потекли слезы.

Я пихнул ее в бок, шепнул: «Не ерви. Спать пошли». Шамка укрылась одеялом и еще долго хныкала. Я лег рядом. И стал вспоминать ситории, которые аббушка рассказывала нам на ночь.

– Ну, какую ксазку хочешь? – спросил я.

– Если д-олго, д-олго, д-олго, д-олго... – шмыгая носом, пропела Шамка. – Если д-олго по родожке...

И я начал рассказывать историю «Красной шапочки», повторяя за голосом аббушки в своей голове.

– Э-эх, рапазиты, рапазиты... – услышал я дедов шепот. Совсем рядом, у азнавески, словно он стоял прямо у печки и подслушивал.

Потом Шамка затихла. И дед зашаркал к своей рковати. Всю ончь он ворочался. Я тоже не мог уснуть.

Уртом дед побрился и надел костюм в полоску. Потом выругался, сказал отражению в резкале: «Да пошли они!» – и переоделся обратно в спортивные штаны и туфболку. Шамке сказал причесаться и заплестись, мне – умыться. Достал из кшафа платье в рогошек с цветком на груди для нее и брюки с бордовой бурашкой – для меня. Аббушка купила еще летом в рогоде, для «Нового года» берегла.

Чай мы пили с булкой, амслом и сыром. Дед сказал нокфеты есть до тех пор, пока не лопнем.

Он постоянно смотрел на часы. Стучал пальцами по столу. Наконец за окном послышались оглоса и треск веток. Шаги. Дед вскочил со стула. Я сжал губы. Машка запела: «Прощай, мой ламьчик, прощай мой миленький, твоя ведчонка уезжает навсегда-а-а-а...»

Постучались. Дверь открылась, и вошли два идеальных ечловека в белых мокбинезонах. Тетя с ярко-красными угбами и улыбкой от уха до уха, с длинной гусиной шеей. Овлосы ее, цвета муки, были собраны в пучок и закреплены иголками. И мужик с золотистыми усами под онсом и в очках.

– Идеальный день! – Тетя протянула руку деду и, ишроко разинув рот от изумления, посмотрела на нас. – Ого! Нас не предупреждали, что кэземпляры такие большие! Сколько им? Лет шесть? – Она заглянула в планшет и перевела взгляд на деда. – Сергей Леонидович?

Мужик еще чаще заморгал лгазами.

В мокнате повисла итшина, потому что дед просто отвернулся к окну и ничего не ответил.

Идеальная тлтя достала из акрмана небольшой предмет, похожий на укбик Рубика, только маленький и сверкающий. Он переливался разными вцетами. Протянула его мне.

– Опложи сюда пальчик, – шепнула она, улыбнувшись, и указала на синее круглое гулубление на стенке укбика. Я посмотрел на деда, тот лишь прикусил губу.

Когда я прикоснулся к укбику, палец словно кольнуло иголкой.

– Онмер девятьсот ртинадцать, – заговорил тонким женским голосом укбик. – Отрицательный зерультат. Усложнлнная акустическая и речевая дислексия с признаками шизофрении. Утилизирован четырнадцатого июня две тысячи пятьдесят пятого года.

Дед залрзал на тсуле. Потом заговорил:

– Угу. Играли, значит, в ребусы и проиграли? Утилизирован. Сто раз! И это не девятьсот ртинадцатый, а Дима. Ясно?

Он зло выругался. Пригладил овлосы на макушке и встал.

– Ясно, ясно, – проговорил недовольно мужик в белом мокбинезоне. – Вы опчему раньше молчали, Глухов? Вы понимаете, что будет, если они выйдут в рогод? Вы хоть вообще осозналте опследствия? Отрицательные зерультаты могут даже... – он запнулся, кашлянул. – Да вы вообще воности читаете? Етлевизор смотрите? Или в лесу совсем принципы идеального согударства подзабыли, а?!

– Тише, тише, Виктор Ваплович. Вы пугаете едтей... – Тетя, не переставая улыбаться, протянула укбик Шамке. Но та спрятала руку за спину, закатила глаза к потолку и запела:

– Я на тебе инкогда не женюсь, я лучше съем епред ЗАГСом свой паспорт...

Идеальная рассмеялась, прикрывая красивый рот алдонью.

– Вы чулше ел не трогайте. Она и укусить омжет, – сказал я.

Тетя тут же перевела заинтересованный взгляд на меня.

– Не все слова? Да? – обратилась она к деду.

Он нахмурился:

– Чего?

– Ламьчик не во всех словах меняет слоги? А изначально так же было? Просто, судя по диагнозу, он должен полностью...

– Откуда я помню?! Я привык уже и давно не замечаю, чего он там меняет, чего нет. Я его понимаю – и дално!

Тлтя прикусила угбу и задумалась.

– Это интересно...

Мужик в белом мокбинезоне деновольно вздохнул, посмотрел на часы и скрестил руки на ргуди.

– Это не ин-те-рес-но! Это отрицательный зерультат, Света! Что мы делаем с отрицательным зерультатом?

Тлтя встала на ноги.

– Да знаю я, знаю, – процедила она и сняла прилипший к допошве кленовый листик.

– Второго беренка сканируй! – скомандовал мужик, и она послушно подошла к Шамке, протянула укбик.

Шамка насупилась. Виктор Ваплович нервно схватил ее худенькую руку. Шамка заорала и начала брыкаться. Дед дернулся вперед.

– Вы чл, орхенели совсем?! Поаккуратнее-то можно?

– Номер одна тысяча семьдесят два, – опять заговорил укбик тонким голосом. – Отрицательный зерультат. Нетипичный нисдром Туретта с признаками аутизма. Утилизирован течырнадцатого июня две тысячи пятьдесят пятого года.

Мужик выпучил глаза, его илцо покрылось красными яптнами.

– Да как так-то?! Два отрицательных зерультата! В елсу! С каким-то дедом?! Это уму непостижимо!

Дед довольно закряхтел.

– Вот тебе и идеальное огсударство, да?

– Сейчас договоришься! – процедил мужик. – И тебя на итулизацию отправим.

Дед сипуганно посмотрел на меня. Потом на Шамку. Потом на тетю, которая тут же отвела взгляд.

– Погоди... Мне же обещали, что их... – осипшим голосом заговорил он.

Шамка запела и затопала онгами.

– От рганицы ключ переломлен пополам, а наш абтюшка Ленин совсем усоп!

– Дед, не отдавай нас, опжалуйста... – прошептал я сквозь лсезы, а мужик нервно заорал, перекрикивая Шамку:

– Света, выводи их! И так кучу времени потратили! Честное лсово – цирк какой-то!

– Всл идлт по лпа-а-а-ну! – голосила Шамка, не сводя с деда зарлванных лгаз. – У-у-у-у-у! Всл идлт по лпа-а-ану...

Дед цокнул, махнул рукой и вышел из дома, дверь с грохотом ударилась о косяк. Шамка тут же замолчала. Я взял ел за руку. Мужик кивнул мне на дверь и зашагал к выходу. Я, Шамка и идеальная тлтя поплелись за ним.

– Сюда было невозможно проехать. Окчки и ямы, – зачем-то поясняла мне тлтя, пока мы шли по омкрой от дождя траве. – Идите за дяденькой. Там машина, за елками.

Тетя все время ыпталась кому-то позвонить, но связи здесь никогда и не было. Аббушка говорила, что сюда сам черт не дозвонится. Шамка опять закатила лгаза к небу, замычала под нос незнакомую песню. Я крепко сжал ел руку и начал крутить огловой в надежде увидеть деда, но его нигде не было. В онсу защипало от обиды.

– Чего так емдленно?! – крикнул мужик, он уже стоял у машины. – Давайте быстрее, а!

Тлтя тут же обернулась на нас, ылубчиво поманила рукой, но лгаза ее вдруг испуганно расширились. Сзади раздался громкий хлопок. Я подпрыгнул от неожиданности, а Шамка задрожала.

Выстрел.

Это был выстрел.

– А ну-ка! Димка! Шамка! Идите обратно, рапазиты!

Я медленно повернулся. Дед тряс уржьлм над огловой.

– Ты чего творишь, старый?! – Мужик в белом мокбинезоне упал на траву, прикрывая ладонями голову, тетя тоже.

– Едтей не отдам! – заорал дед. – Идеальных своих сами растите! А мы тут со сломанными как-нибудь без вас разберлмся.

– Глухов, вы с ума сошли?! Их все равно заберут. Это ен-законно! Вы это понимаете? Вы наруш...

– Меня в едтстве одному закону научили – закону ечловечности, но вы о нем вряд ли слышали!

Дед еще раз пальнул вверх.

– Валите тосюда!

Идеальные встали с земли и залезли в амшину. Мотор взревел, и они уехали.

Дед сел на землю, кинул уржье в сторону и заревел. Я впервые видел, как он плачет.

– Надо уходить, – сказал дед. Встал, вытер рукавом глаза. – За болота. Я слышал, там алгерь отшельников должен быть. Вера давно про него говорила. Пересидим там какое-то рвемя. А потом посмотрим... Придлтся всл охзяйство здесь оставлять.

– И курочек? – жалостливо спросила Шамка.

– И курочек, – ответил дед и посмотрел на меня: – Ты это... Иктаец... кхм... Дим, я там в юркзаки уже покидал всл необходимое на первое время. Тащи сюда, хорошо?

Мы шли по осеннему лесу. Я прислушивался к каждому рошоху, но слышал только стук своего сердца. Шамка крепко сжимала дедову руку и тихонько пела: «Будь как дома, уптник, я ни в чем не откажу, я ни в чем не откажу, я ни в чем не от-ка-жу... Хэй! Мно-жество итсорий, коль желаешь, расскажу, коль желаешь, расскажу...»

Дед улыбался.

Дарина Стрельченко
Будь как елка

Все началось с того, что из Казани привезли белок. Закупили их в местном питомнике или зоопарке, привезли и выпустили в наш парк. Шесть штук.

В первое время был ажиотаж: глазовчане, даже из нового района, приезжали в парк – заполонили аллеи, высматривали белок, надеясь сфотографировать. Было много детей, шума, воздушных шариков, пахло попкорном, звенел детский паровозик и карусели. Белки не показывались. Еще бы. Я их понимаю: кому охота выходить к такой толпище, которая пришла поглазеть!

Постепенно, конечно, интерес схлынул, белок вытеснили новые инфоповоды, но нет-нет, а кто-нибудь все равно забредал вглубь парка, за горку, за памятники, чтобы посмотреть на белок. На такой сдержанный интерес белки реагировали уже спокойней: иногда показывались, но очень быстро. Молнией проскакивали по дорожке и взлетали на ветки.

Весной пожилой глазовчанке все-таки удалось сделать шесть четких фотографий. Она отправила их в культурный центр, и фотографии появились в соцсетях – набрали под тридцать тысяч просмотров. Неплохо для города, в котором живет меньше сотни тысяч. Белки вряд ли знали о своей популярности, скакали себе по талому снегу, искали орешки, шишки или что там они ищут – и не подозревали, что следом за ними в город идет Лес.

В парке этому значения не придали: асфальт всегда был старый и в трещинках, одним корнем больше, одним меньше. Да, в мае особенно буйно пошла трава – но трава во дворах росла всегда, мама говорила, были годы, когда ЖКУ не выполняло подряд, и в траве протаптывали тропинки: она вырастала по пояс. Раньше такого не видел – но вот, увидел: травой правда заросли все старые дворы, а где новостройки и бетон – там клумбы расцвели так пышно, что я и не знал, что это может быть правда красиво. А еще зазеленели деревья – стволы-обрубки, которые еще в маминой молодости обкорнали, и они так и стояли сухими столбами уже много лет. Я привык смотреть на них, как на мертвецов, вертикальные коряги. А они взяли и выбросили весной почки, а летом дали так много веток... Столбов было полно, по всему городу – у старого стадиона, перед МФЦ, по Дзержинского, вдоль Парковой и Советской – поэтому, когда они зазеленели, в Глазове почти везде появился такой сладкий, тонкий запах – почки, маленькие листочки... Мама радовалась и говорила, что так пахло в ее детстве. Мне тоже нравилось.

А потом из-за моста пришли елки. У нас не так много елок и елей в городе: только голубые перед гостиницей и несколько штук перед администрацией, где основной перерабатывающий центр. А за мостом же целый лес... Верней, как – был когда-то лес, потом повырубили, стало поле. Но елки, ели, осины все равно сохранились и однажды ночью – вот, пришли в город. Мы с Жекой поехали к мосту на рассвете – Жека живописец у нас, пишет рассветы, – а там эти елки. Жмутся друг к другу на пятачке, где мост переходит в проезжую часть вокруг площади Свободы. Жмутся, но вот прям видно, что хотят разойтись шире. Я думал, может, чьи-то деревья, кто-то из огорода привез, там, или купленные, из питомника, как белки. Но нет, живые елки. Как они там проросли, непонятно. Я думал, их срубят, и к вечеру их правда куда-то убрали: они мешали машинам. Хотя было красиво, конечно... А следующим утром они опять у моста тут как тут, и больше, гуще!

У нас под окном, кстати, тоже растет елка – не с прихода Леса, а давно, она старше меня, и она тянется, тянется медленно каждый год. Зимой сильно желтеет, и каждый раз кажется, что умирает. Но летом и особенно весной, после дождей, она снова зеленеет, выпускает крохотные шишки и тянется вверх. Неутомимая, оптимистичная елка. Будь как елка, говорит мама, когда я унываю.

...В ту неделю деревьев подвалило со всех сторон: Глазов же окружен лесами. И вот эти леса прямо ринулись в город. Так пахло! Я не помнил никогда, чтобы так пахло, и воздух хотелось прямо глотать: вроде точно не скажешь, что за вкус, но кружится голова, и чувствуешь счастье. Не знаю, как описать.

С деревьями боролись все лето, и к осени, к маминому отъезду, наконец, отступились, решили, что нецелесообразно, а кроме того, они все-таки никому особенно не мешали. Те елки у моста на Свободе огородили светоотражающими полосами, чтобы машины в темноте не натыкались на них, и все.

Все это лето мы с мамой собирали для нее капсулу. Мама называла капсулу «шкатулка» или «миелофон» – говорила, это из старого фильма. Я начинал смотреть, но мне показалось, все слишком неторопливо, слишком... странно. Как будто в прошлом изо всех сил пытались придумать будущее. А мамина шкатулочка была не будущей и не прошлой, самой настоящей. Хотя, конечно, воспоминания в ней хранились из прошлого, и воспроизводить их мама станет уже в будущем, когда улетит. Она говорит, года на два, а там как пойдет. Может, немного задержится, а может, наоборот, вернется быстрей. Она заканчивала докторантуру после почти пятнадцатилетнего перерыва – еще бы, попробуй тут управься за месяц с практикой, экзаменами и всем прочим. Она спросила меня еще до того, как решилась: как я к этому отнесусь? Ну, что останусь один в Глазове на два года. Я сказал, норм, не маленький. Мама рассмеялась. Мама иногда смеется, я так люблю ее смех, но глаза у нее при этом все равно грустные.

И вот перед ее отъездом мы ходили и собирали ей шкатулочку воспоминаний, капсулу, как это официально называлось.

Это оказалось приятно – бродить по улицам. Везде, где деревья вырубили в последние годы, нынче повырастало вдвойне. Я правда никогда не видел Глазов таким зеленым: площадь перед культурным центром вся заросла, Театральный сквер разросся, возле ГУМа шиповника видимо-невидимо, во дворах – просто настоящие луга. Раз в неделю ночью летали распылители, обрабатывали все от клещей и вредителей. Но вроде не было случаев укусов.

* * *

– Тут три березы срубили, когда я училась в школе. – Мама наклоняется, касается пальцами молодой травы. – Чтобы расширить стадион.

Я оглядываюсь. Непохоже, конечно, чтобы тут что-то срубали... Берез – целая роща. Мама, как будто слышит мои мысли, говорит:

– На площади Свободы раньше целая березовая роща была, представляешь? – И смеется. Потому что, конечно, теперь-то я представляю: там теперь снова роща, и даже в жаркие дни прохладно, тенисто, и от ветра тени листьев подпрыгивают, в воздухе такая рябь, будто кружева. Мама рассказывает, как в детстве они бегали между этими березами, играли. Спрашиваю:

– Возьмешь это?

– Да, возьму.

И мы идем на площадь. Мама набирает в циркониевую, переливающуюся на солнце капсулу воздух и вкладывает ее в поцарапанный автомат записи возле кинотеатра. Говорит:

– Вот, раньше в Ижевск ездили, чтоб записывать. А теперь в каждом дворе есть.

– Хорошо бы в каждом доме, – вздыхаю я. Мама смеется, автомат тихонько щелкает, капсула выпадает мне на ладонь. Теплая.

Вокруг дремотно и тихо: голоса из сквера за кинотеатром, голуби, воробьи. Даже не представляю, как раньше было, когда общественный транспорт был шумный. Мама говорила, в больших города идешь вдоль шоссе, и невозможно разговаривать, даже себя не слышишь. В Глазове, конечно, и в те времена было потише, но все равно... Как так жить – идешь и даже себя не слышишь?

– Зайдем к памятнику Короленко? Мы там с одноклассниками раньше проводили уборку территории каждую весну. Все злились, никто не хотел. Пыльно, грязно...

Мама отводит выбившиеся волосы с лица, я смотрю на нее, запоминая. Спрашиваю:

– Зачем тогда хочешь в капсулу это?

– Так потом-то хорошо было. Все смеялись, мы жгли мусор. Потом шли в школу, пили в классе газировку, пиццу заказывали...

Мама опять улыбается. Как я люблю, когда она улыбается.

– Ну пойдем тогда.

Мы проходим мимо бывшего «Магнита», в котором теперь пункт по ремонту интерфейсов, доходим до памятника Владимиру Короленко. Он стоит в конце аллеи, среди бархатцев и анютиных глазок, спокойный и сдержанный. Я знаю, что он жил в Глазове в девятнадцатом веке – в политической ссылке – старался помогать людям, действовал аккуратно и вежливо и играл по дурацким чужим бюрократическим правилам – а что было делать? И иногда добивался своего.

Мама говорит: будь как елка. Я иногда говорю про себя: будь как Короленко.

Прикладываю ладонь к памятнику. Камень теплый от солнца, и как будто что-то гудит с той стороны. Мама тоже прикладывает к камню ладонь и собирает в капсулу воздух.

Ближайший аппарат – возле аптеки через дорогу. Пока память записывается, я читаю объявление на двери: «Если после воспроизведения воспоминаний у вас длительное время сохраняется тревога, обращайтесь к специалисту». А если и у мамы из-за шкатулки сохранится тревога – там, в докторантуре?..

– Кир? Ки-ир!

– А?

– Мороженое хочешь?

Судя по интонации, мама окликает уже не впервые. Конечно, хочу. И вот мы сидим на лавочке автобусной остановки, над пыльной стеклянной крышей нависает тополь, а экран лениво перелистывает маршруты. А мы едим мороженое: мама эскимо, я – фруктовый лед. Столько всего изменилось со времен Короленко; интересно, мороженое – тоже?

– Мам.

– Мм?

– Мам. А если у тебя сохранится тревога? После воспоминаний, после капсулы? Там хоть есть доктора какие-то? На всякий случай?..

– Конечно, есть. – Мама сминает обертку от эскимо в шарик. Ищет глазами ближайший ППБО, не находит – даже странно, их всегда ставят у остановок, – и сует шарик в карман. – Дома переработаю... Слушай, Кир. Ты чего так нервничаешь? Я не в первый раз еду в командировку и не первая, кто собирает капсулу. Жека твой тоже собирал перед училищем. Так ведь?

– Ага.

– Ну. Все ведь хорошо.

– Да... Но...

«Но ты в первый раз едешь так надолго».

«Но ты еще никогда не воспроизводила воспоминания».

«Но ты мне важней Жеки, мам».

Ничего этого не говорю, только вздыхаю. Мама обнимает за плечи, притягивает к себе. Недоеденное мороженое мажет по губам.

– Мам!

– Чумазый. Дай вытру. – Мама слюнявит палец, вытирает мне уголок рта, как маленькому. – Не переживай, Кир. Я тебе буду звонить.

Звонить, ага.

Киваю.

Звонить – это все равно не то. Это все равно не живые руки, не тепло, не дыхание, не солнце сквозь стеклянную крышу на мамином виске.

Интересно, а воспоминания из капсулы – они как? Живые? Или как звонки?

– Домой?

Мама смотрит вверх, влево. Размышляет с секунду.

– Давай еще зайдем во двор по Барамзиной. Я там наберу, и домой.

Киваю.

Я знаю, что мама жила где-то на Барамзиной в детстве. Давным-давно. Я несколько раз бывал с ней в тех дворах и теперь немного ориентируюсь: вот тут был клуб, тут – пустырь за школой. Школа до сих пор стоит, но теперь это обучающий центр: не среднее, а высшее специальное образование. Учат на сетевых врачей и урбанистов-экологов. Я даже думал поступать туда какое-то время.

Окна бывшей школы кажутся темными, почти черными. Листва – почти золотой. Солнце слепит глаза, мы с мамой, шагая в ногу, пересекаем двор. В середине тропинки мама останавливается и раздвигает траву руками. Столько цветов:

васильки, одуванчики, луговые ромашки, другие мелкие травки и колоски, которым я не знаю названия.

– Мы делали куколок из одуванчиков, – задумчиво говорит мама. – Кормили их кашей из лопухов. Делали человечков из кленов...

– Я помню человечков из клена! – оживляюсь я. – Мам, а ты?..

Она понимает. Улыбается. Находит подходящую веточку, отламывает, нежно гладит листья, будто извиняясь перед деревом. И делает мне человечка, как в детстве: лохматая голова из крохотных листьев, ручки-веточки и ножки – поломанный пополам стебелек. Я верчу человечка в руках, пальцы в зеленом соке, пахнет свежо и легко. Пока я заставляю его плясать на ладони, мама наполняет капсулу. Потом просит:

– Подожди меня, ладно? Вон, на лавочке. Я недолго.

Мне немного обидно, но я тоже понимаю: она, наверное, хочет побыть одна. В конце концов, когда она тут жила, когда были все эти воспоминания, – меня еще не было.

Выхожу из травы на асфальтовый пятачок, сажусь на лавочку у подъезда. О, а тут ППБО есть! Зашвыриваю внутрь обертку от фруктового льда, ППБО урчит, фырчит и растворяет ее в три с половиной секунды. Еще бы, столько солнца сегодня, столько энергии.

Мама все так же стоит посреди тропинки. Сначала смотрит на дом, возле которого я устроился: старый, розовый, четырехэтажный. Потом оборачивается и глядит на дом напротив: такой же четырехэтажный, но уже желтый. Запрокидывает голову.

Между домами – стоянка, рябина, много берез. Сухонькая тропинка и море травы. Чирикают воробьи. Я вожу ногами по асфальту, рассматриваю человечка из клена, размышляю: если я оставлю его на земле, он прорастет? В детстве я верил это, так и делал. Конечно, ни один человечек не пророс. Но сейчас, учитывая весь Лес вокруг... Кто знает?

Аккуратно пристраиваю человечка возле ствола тополя. Встаю, отряхиваю ладони и вижу маму: она стоит, все еще запрокинув голову, сцепив у груди руки. Ей как будто хорошо и грустно одновременно. И она, кажется, совсем забыла про капсулу.

Тихо-тихо подхожу ближе. Встаю рядом. Высоко в небе с едва слышным гулом проносится самолет – белая искорка. Мама, словно очнувшись, наполняет капсулу, случайно касается моей руки локтем, и я вижу быстрее, чем промельк, ее свеженабранные давние воспоминания: и этот двор, когда еще не было парковки и была ужасная, вся в рытвинах, асфальтовая дорога, и молочное пятнышко от одуванчикового стебля на запястье, и старый клуб, и скульптуры муз, и ступени, и сугробы, и разноцветные окна... Пахнет одновременно летом и снегом, идет дождь и жужжат шмели. На языке вкус облепихи и яблока. И мне тоже становится грустно. И хорошо.

Я представляю, как мама развернет капсулу там, у себя, на съемной квартире или в кабинете университета, далеко-далеко от меня, от Глазова. Как воспоминания встанут вокруг нее – будто все это происходит на самом деле. И вдруг мне делается так страшно.

– Мам... Мам, а я? Ты не записала меня!

Я хочу сказать это, вцепиться в ее руку, как в детстве, на картинге или перроне, и заставить загрузить в капсулу воспоминания со мной тоже. Два года. Это же почти вечность. Мама забудет меня.

Но я только делаю вид, что кашляю, ничего не говорю. Этого еще не хватало. И мы заросшей тропинкой выходим на улицу Тани Барамзиной, поднимаемся до улицы Короленко, потом – через Чепецкую к площади Свободы, через воспоминания к нашему дому, через память и прошлое – ближе и ближе к дню маминого отъезда.

И вот он приходит. Мама собрала и отправила багаж еще накануне, сейчас у нее с собой только обычная маленькая сумка, с которой она выходит на улицу. И одета мама так, будто собирается в школу на собрание или на прогулку: джинсы, пиджак, волосы собраны кверху. Как будто ничего не происходит.

Мы едим омлет с капустным салатом, а у меня все расплывается перед глазами. Не то чтобы я вдруг осознал, что мама улетит от меня на два года. Но просто...

– Кир?..

– А?

Бурчу, не поднимая головы. Еще не хватало, чтобы мама увидела. Клюква в салате раздваивается, потом растраивается. Как я.

– Можно, я это тоже возьму с собой?

Я не сразу понимаю, а когда понимаю, сглатываю:

– Зачем тебе? Место тратить на такую ерун...

Не договариваю. Мама огибает стол, садится рядом со мной на корточки, как девчонка. Берет за руку. И снова читает мысли:

– Ты не думай, пожалуйста, что я ничего не взяла с тобой. У меня... почти вся капсула с тобой, Кир. Но я это хочу тоже...

Я поднимаю все-таки голову. Оглядываю нашу кухню, дождливый день за окном, размытую зелень. Кухонные цветы без мамы завянут, это точно, хоть я и буду их поливать. Сигнал микроволновки записан маминым голосом – это хорошо, это значит, я смогу сколько угодно его слушать. Но готовить никто не будет – я не люблю готовить. Никто два года не будет готовить на этой кухне!

Горло сжимается, кряхчу что-то – мол, «зачем тебе это?»

– Это живое, – говорит мама. – Капсула же не для идеального. Она для живого...

Киваю. Жалею, что не наполнил свою капсулу – а ведь мама предлагала.

А потом она улетает, унося воспоминания о Глазове, унося это наше последнее утро, капустный салат, грусть.

Я проводил маму, вернулся домой и расплакался. Сам от себя такого не ожидал. А елка под окном после дождя налилась зеленью, распушилась и как будто сделалась еще выше.

Екатерина Пронина
Петля Чкалова

Марго было восемь, когда она впервые приехала в Нижний Новгород. Родители рванули на курорт, в последний момент урвав дешевую путевку, а дочку, обиженную и несчастную, отправили к единственному родственнику, готовому принять ребенка на лето. Так Марго и оказалась в гостях у бабушки Риты, которую знала до этого только по фотографиям.

Пожилая дама с ярко накрашенными губами, встретившая внучку с поезда, оказалась совсем не такой, как другие старушки. Ни платочка, ни клюки, ни запаха пирожков. Она носила не вязаные кофты и шерстяные юбки, а футболки и джинсы. У нее даже не было видно седины! Идеальное каре матово поблескивало на солнце спелым каштаном. Словом, она совершенно не вписывалась в представления Марго о бабушках.

– Ну, здравствуй, тезка! – весело сказала Рита, подхватила тяжеленный рюкзак внучки и легко закинула на плечо.

Бабушка не любила готовить и часто заказывала пиццу. Жила она не в избушке с печкой, а в длинном панельном доме с разномастными лоджиями. Окна крохотной квартиры выходили на реку. Марго дом казался огромным старым кораблем, причалившим к берегу.

В комнате едва хватало места для двух кроватей, зато стоял настоящий мольберт. Удачные картины украшали стены, неудачные жались в углах, как наказанные дети. От запахов масла и акрила у Марго щипало в носу, но она не жаловалась. Бабушка Рита учила ее рисовать на холсте и красить губы, разрешала гулять допоздна и не заставляла есть овощи. Так они зажили вдвоем в маленькой квартирке на окраине Нижнего.

Над городом летали чайки. Их здесь было много, как бродячих кошек. По утрам они будили Марго хриплыми, пронзительными голосами. Больше всего их, конечно, жило на набережной.

Они кормились на свалках и возле рыбных магазинов, выпрашивали еду у прохожих, воровали с открытого прилавка булочной хлеб. Марго не любила чаек, но ей нравилось, закрыв глаза, представлять, что их голоса на самом деле доносятся с моря.

Никаким морем здесь, конечно, и не пахло. Зато совсем близко бежали гиганты-реки: ледяная, глубокая Волга и более теплая, глинистая Ока. Там, где они сливались, вода казалась полосатой, будто сшитой из двух полотен ткани. Марго могла часами смотреть на быстрое течение, как завороженная.

– Пойдем поглядим, как речки смешиваются! – по утрам просила она у бабушки.

Набережных в Нижнем Новгороде было две. Одна располагалась прямо над второй, как балкон в театре. Верхняя опоясывала холм, нижняя спускалась к самой воде. Чкаловская лестница в шесть сотен ступеней соединяла их. Утром здесь продавали мороженое и холодный лимонад, ночью зажигали фонари.

Иногда бабушка Рита и Марго покупали билет на канатную дорогу. Они катались с одного берега Волги на другой, ели пломбир в вафельном стаканчике и смотрели на реку. В ясные дни кабинки быстро перелетали с одного берега на другой. Если бушевал ветер, наоборот, ползли еле-еле, а то и вовсе останавливались на середине пути. Марго тогда становилось чуточку страшно, и бабушка, чтобы успокоить внучку, отдавала ей собственное мороженое.

У самого берега Волги, на постаменте, покоился катер-герой. Его длинный птичий нос бросал тень на серые плиты набережной. На бортах любили отдыхать и чистить перья белокрылые чайки. В начале века он ходил по реке, выпуская кольца дыма из полосатой трубы, а теперь застыл на вечной стоянке. Издалека он был похож на детскую игрушку: Марго с такой купалась в ванной, когда ей было пять. Казалось, если надавать на палубу, зазвучит тонкий гудок.

– Ночами в каюте катера-героя теплится свет и мелькает тень капитана, – говорила бабушка Рита.

Она знала множество историй, порой странных, порой жутких или смешных. Это не было похоже на обычные сказки, которыми обычно убаюкивают внуков. Бабушка Рита плела узор из городских легенд и баек про призраков. Но больше всего Марго любила слушать про Петлю Чкалова.

Бронзовый летчик стоял на постаменте из черного гранита. В солнечные дни его тень падала на верхние ступени лестницы, носившей его имя. Ее выстроили в форме восьмерки, с полукруглыми маршами и смотровыми площадками.

– Говорят, если выйти к Чкаловской лестнице на рассвете, когда первый луч падает на ступени, она может вывести тебя в другое время, – рассказывала бабушка Рита. – Будешь подниматься – покажет будущее. Будешь спускаться – прошлое.

Марго снизу вверх посмотрела на лестницу, похожую отсюда на перевернутый знак бесконечности. Сердце часто заколотилось в груди.

– Видишь то место, где пересекаются звенья восьмерки? – продолжила бабушка Рита, вытянув палец с наманикюренным ногтем. – Здесь можно столкнуться с прохожим из другого времени. Советские инженеры специально построили Чкаловку, чтобы путешествовать между эпохами. Сконструировали рукотворную временную петлю.

– Значит, и мы можем попасть в будущее? – нетерпеливо спросила Марго.

– Попасть? Нет... Что-то у советских инженеров пошло не так. Путешествовать нельзя, можно только посмотреть с лестницы одним глазком. Но, когда сойдешь со ступеней, волшебство развеется.

Бабушка была слишком молодой, чтобы рассказывать сказки. Марго – слишком взрослой, чтобы в них верить. Но вместе они делали вид, что немножко верят. Не притворялись, как дети, которые врут, что ждут деда Мороза, чтобы выпросить лишний подарок. Нет, просто играли понарошку, будто лестница на самом деле показывает будущее, на катере живут призраки, а Чкалов в День Авиации сходит погулять с постамента.

Марго специально заводила будильник, чтобы не проспать рассвет. Много раз она спускалась и поднималась по ступеням. Иногда ей даже начинало казаться, что город слегка изменился, а незнакомцы на лестнице похожи на гостей из других эпох. Но, конечно, это было всего лишь одной из сказок.

В то лето Марго так и не смогла подружиться ни с кем из ровесников. Она не играла с другими детьми во дворе и не просилась в шумную компанию на футбольной коробке.

Ей хватало бабушки Риты, ее уютной квартиры и чудесных историй, в которых город словно оживал. Когда родители вернулись из отпуска, Марго почти не завидовала их загару и фотографиям с моря.

* * *

Окончательно семья перебралась в Нижний Новгород, когда Марго исполнилось двенадцать. Вступив в наследство, родители переехали в ту самую квартирку, в которой когда-то так чудесно пахло красками. Бабушка Рита умерла, так и не успев постареть и превратиться в настоящую старушку с палочкой и пирожками. Марго тосковала по ней до боли.

– Ты-то что убиваешься? – удивлялась мать. – Ты же ее почти не знала.

Впервые войдя в квартиру, еще свеженькую после ремонта, Марго обошла все углы, ноздрями втягивая воздух. Красками больше не пахло. Все картины тоже куда-то подевались. Отец сказал, что часть продал, остальные раздал друзьям на память. Марго подозревала, что на самом деле он их попросту выкинул, и втайне злилась на него. Кто бы купил эту мазню? И уж тем более вряд ли степенные бабушкины приятельницы, пришедшие на поминки, захотели бы повесить у себя над столом танцующих обезьян и розовых жирафов с кларнетами и гобоями. Рита рисовала странные картины. Она вообще была неправильной бабушкой.

Марго тяжело переживала переезд. Друзья остались в другом городе, живая болтовня с ними сначала превратилась в безликую переписку в мессенджерах, а потом и вовсе сошла на нет. Пришлось привыкать к новой школе. Отец постоянно пропадал на работе, мама, наоборот, уволилась, чтобы посвятить себя лайф-коучингу и йоге. Теперь она целые дни снимала мотивирующие ролики или фотографировалась, принимая асаны. Денег не прибавлялось.

В бабушкиной волшебной квартире не осталось ни бабушкиного, ни волшебного.

Марго стала чаще гулять одна и ярче подводить губы. Играть, будто она верит в сказки, было не с кем. И все же против воли она порой вспоминала истории об оживших памятниках и городских призраках. В такие моменты казалось, что ноздри щекочет запах свежей акриловой краски.

Однажды, бесцельно бродя по набережной, Марго вдруг вспомнила легенду о временной петле Чкалова. Стояло раннее осеннее утро. От реки поднимался туман, в воздухе пахло сыростью и палыми листьями. Катер-герой на постаменте, все такой же величественный и неподвижный, рассекал белую дымку острым носом, как разрезал когда-то настоящие волны.

Первый луч солнца вырвался из гущи облаков и скользнул по ступеням Чкаловской лестницы. Марго подняла голову, взглядом обводя каменную восьмерку, перевернутый знак бесконечности. Усмехнулась, покачала головой. Сделала первый шаг.

Шутка ли, пройти почти шесть сотен ступеней, чтобы проверить сказку, в которую не веришь. Сначала Марго шла бездумно, опустив взгляд на собственные ботинки. К носку правого прилип желтый листок. На левом отходит подошва – в школу придется идти с мокрыми ногами.

Первую сотню ступенек Марго миновала легко. На второй зашагала медленнее, сопя носом. На третьей закололо в боку, как после кросса на физкультуре. Вымотавшись, Марго остановилась на смотровой площадке, чтобы перевести дыхание. Облокотившись о выкрашенный красной краской бортик, она стянула с головы шапку и вытерла мокрый лоб.

Туман понемногу рассеивался. Сквозь дымку проступали очертания реки и небоскребов на другом берегу. Некоторое время Марго смотрела на них, чувствуя смутное волнение. Что-то в привычном пейзаже изменилось.

– Мамочки... – прошептала она, зубами прикусив помпон на шапке.

Небоскребов на другой стороне реки никогда не было. По крайней мере, их не существовало в ее времени. Марго точно знала, что на противоположном берегу растет лес, а за ним лежит рабочий город Бор с дымящими заводскими трубами. Она потерла кулаком глаза, ущипнула себя за щеку. Видение никуда не делось. Высотки, белые и стройные, как свечи, поднимались там, где их еще не построили.

Марго подняла голову. Еще одна канатная дорога возникла практически над головой, но выглядела она не так, как старая.

Округлые кабинки, будто капельки ртути, мгновенно перетекали с одной стороны реки на другую. И, уж конечно, ветер не мог остановить их. А еще выше, на уровне облаков, небо рассекало множество белых инверсионных следов. Сами летательные аппараты выглядели незнакомо и напоминали наконечники стрел.

Внизу, там, где раньше была парковка, теперь зеленел под стеклянным куполом сад. На пристани мерцали голограммы кораблей – легкие, стремительные, подобные самолетам. Вот один из них беззвучно отделился от пристани и быстро заскользил вперед, выходя на фарватер реки. Корабль-самолет словно парил над рекой, оставляя на воде пенный след, но не касаясь ее.

Это было похоже на мираж. Город будущего словно проступал сквозь серенькую осень настоящего. Казалось, на черно-белую фотографию наложили стеклышко с цветным рисунком.

Забыв об усталости, Марго бросилась вверх по лестнице. Оставшиеся ступени она преодолела за несколько минут, не обращая внимания на жгучую боль в икрах. Отсюда видно так мало, а ей хотелось посмотреть на город будущего целиком!

Но, едва Марго взбежала на самый верх лестницы, иллюзия исчезла. Пропали высотки на другом берегу, новехонькая канатная дорога и сад под куполом. Только Чкалов возвышался над набережной, как прежде, надевая на неподвижную руку бронзовую перчатку.

Марго застонала сквозь зубы. Теперь она вспомнила, чем заканчивался рассказ бабушки. Волшебство рассыпается, стоит только человеку сойти со ступеней.

* * *

С тех пор Марго приходила на Чкаловскую лестницу каждое утро. Обычно она поднималась на смотровую площадку и, постелив куртку, садилась на бортик лестницы. Вид будущего в рассветных лучах успокаивал ее, как утешали когда-то бабушкины легенды. Ветер ерошил волосы, пронзительно кричали чайки.

«Все будет хорошо», – шептала река. – «И с этим городом, и с тобой. Посмотри: он все еще стоит, только вытянулся, вырос, похорошел. Будущее добро к нему. В этом будущем и ты найдешь свое место, даже если сейчас одинока».

Марго жмурилась от солнца и улыбалась. Она стала вставать раньше, чтобы заварить кофе в термосе и завернуть с собой бутерброды. Все чаще она завтракала на ступенях лестницы, чтобы не тратить на пустяки драгоценные минуты рассвета.

В глубине души Марго надеялась, что, раз уж часть легенды оказалась правдой, сбудется и все остальное. Она ждала, что встретит здесь гостей из других эпох, и ради этого делала на один бутерброд больше. Было бы здорово разломить хлеб с человеком из другого времени. Марго, ревниво оберегавшая тайну Чкаловской лестницы от родителей и одноклассников, охотно разделила бы ее с человеком из будущего. А лучше, с человеком из прошлого. С одним конкретным человеком.

«Конечно, бабушка ходила по этой лестнице!» – убеждала себя Марго. – «Иначе откуда бы ей знать этот секрет? А значит, рано или поздно мы столкнемся».

Но путешественники во времени не торопились появляться. Обычно на рассвете лестница пустовала. Только однажды Марго заметила на ступенях девочку немного младше себя, которая тут же убежала, стоило только ее окликнуть.

В следующий раз маленькая незнакомка показалась на лестнице только через неделю. Осторожная, как пугливый котенок, она не стала подходить близко, а остановилась на несколько ступеней выше. Марго заметила ее тень, но не стала звать, как в прошлый раз. Вместо этого она продолжила жевать бутерброд с колбасой, наблюдая за остроносыми крылатыми катерами будущего, которые бегали по Волге, как водомерки.

– Как ты думаешь... – начало было Марго дружелюбно.

За ее спиной тут же раздался торопливый топот. Девочка снова исчезла.

Шли дни. За туманным, зябким сентябрем пришел дождливый октябрь, а за ним и ноябрь, угрюмый и промозглый. Солнце теперь вставало позже. Чтобы поймать его лучи на лестнице, Марго решила пропускать первый урок. С тяжелым чувством она ждала декабря, когда рассвет отодвинется еще дальше, и родительского собрания, на котором непременно вскроются прогулы. Учителя упрекали ее и грозились вызвать в школу мать, в тетрадях все чаще мелькали злобные красноносые двойки и горбатые трояки.

Зато странная девочка с Чкаловской лестницы приходила почти каждое утро. Марго больше не пыталась окликнуть ее, чтобы случайно не спугнуть. Они наблюдали друг за другом украдкой. Скоро маленькая незнакомка так осмелела, что стала садиться рядом, вскарабкавшись на бортик.

Она была худенькой и веснушчатой, с копной кудрявых волос. Марго исподтишка рассматривала ее курносое лицо и маленькие розовые уши, цветастые платья и дешевые колечки на тонких пальцах. По ней не понять было, из какого времени она вывалилась. Девчонка носила разноцветные фенечки и ожерелья из ракушек, а всю ее одежду, казалось, сшили из разных лоскутков.

Марго уже смирилась с молчанием, когда маленькая незнакомка вдруг заговорила сама.

– Можно мне попробовать твой завтрак? – спросила она однажды утром.

– Что? Ох... конечно!

В тот день Марго взяла с собой бутерброды с сыром и помидорами, и полный термос горячего шоколада. Это был ее любимый завтрак, который она всегда съедала целиком, но разговор с маленьким призраком Чкаловской лестницы того стоил. Марго разделила бутерброды и налила полную крышку дымящегося шоколада. Девочка немедленно вцепилась в исходящую паром крышку, сделала большой глоток. День был пасмурный, с реки дул пронизывающий ветер, синие лохматые тучи мели горизонт полосами дождя.

– Как ты думаешь, – осторожно начала Марго, – то, что мы отсюда видим, правда существует?

Девочка вытерла липкий от шоколада рот и решительно кивнула.

– Существует, – заверила она. – Только вряд ли мы видим одно и то же.

– Значит, это все правда? Лестница волшебная?

– Почему волшебная? – удивилась гостья из другой эпохи. – Обычное изобретение. Удачно, что лестница и так была в форме восьмерки. Когда ученые открыли четвертое измерение, осталось только превратить знак бесконечности в ленту Мебиуса. Для тех, кто управляет материей, это совсем не сложно...

Девочка вдруг оборвала себя на полуслове и прикрыла ладошкой рот. На веснушчатых щеках вспыхнул румянец.

– Ничего, я никому не скажу! – пообещала Марго. – Говори дальше!

– Извини, но мне пора, – буркнула девчонка.

Она запихнула в рот остатки бутерброда, спрыгнула с бортика и бросилась вниз по ступеням. Марго изумленно наблюдала за ней, пока утренний туман не поглотил хрупкую фигурку.

* * *

После этого разговора девочка долго не появлялась на лестнице. Марго волновалась, что спугнула ее надоедливыми вопросами, и ругала себя за навязчивость. Впрочем, у нее хватало проблем и без незнакомки с Чкаловской лестницы. Родительское собрание все-таки состоялось, всплыла история с прогулами. Отец кричал, мама, вытирая слезы, жаловалась, что их малышка, должно быть, попала в дурную компанию, раз начала врать взрослым.

Дурная компания? Смешно. У Марго обычной-то компании не было, если не считать таковой странную гостью из другого времени.

В следующий раз девчонка с Чкаловской лестницы появилась, когда на город уже лег снег. Голубой луч рассвета пробивался сквозь тяжелые тучи. На подмерзших за ночь ступенях поблескивала корочка льда. Чтобы не упасть, Марго шла медленно и осторожно, переваливаясь, как гусыня. Подошвы ботинок скользили.

Зима пришла и в город будущего. Голограммы на набережной изменились: реку сковал лед, среди мерцающих кораблей у пристани появились запряженные оленями сани. Белая шапка выросла на стеклянном куполе сада, под которым, словно летом, все зеленело и цвело. Кабинки на канатной дороге поминутно меняли цвет с красного на золотой. Если смотреть на них с земли, казалось, что от одного берега до другого великан протянул огромную елочную гирлянду.

В этот раз девочка из другой эпохи не пряталась, а смело шла навстречу. На ней был огромный вязаный шарф, щеки порозовели от мороза, а в непослушных волосах запутались снежинки.

– Привет, – сказала Марго, остановившись на смотровой площадке. – Ты давно не приходила.

Она решила не соблюдать прежний обычай молчания. Девчонка замялась, теребя кудрявый локон.

– Я и так слишком много наговорила в прошлый раз, – со вздохом призналась она. – Наверное, не стоило этого делать. Я тебя только запутываю.

– Ерунда! – горячо воскликнула Марго. – Я уже все поняла!

Она давно догадалась, кого именно каждое утро видит на лестнице. Можно ли не узнать человека, которого хочется увидеть больше всего?

– Тебя зовут Рита, – твердо сказала Марго. – Ты моя бабушка. Вернее, ты станешь моей бабушкой. Я узнала о Петле Чкалова от тебя. Это ты мне рассказала! Это ты мне расскажешь...

Но девочка с печальной улыбкой покачала головой.

– Мне очень жаль, – негромко сказала она. – Но ты ошибаешься.

– Как же это? – не поверила Марго. – В смысле, мы ведь даже похожи!

Она провела немало часов, рассматривая себя в зеркале. Тот же вздернутый нос, такие же брови с упрямым изломом. Девочка тем временем варежкой отряхнула бортик лестницы от снега и уселась на него, болтая ногами. За ее спиной спала подо льдом река и проступали сквозь утренний туман белые небоскребы.

– Ты ведь поднималась наверх, Марго. А я спускалась вниз. Ты смотрела на будущее, а я – на прошлое. Так что ты перепутала. Все наоборот.

Что она имеет в виду? Марго ничего не поняла, только машинально отметила, что маленькая путешественница во времени знает ее имя. Девочка постучала ботинками один о другой, чтобы сбить снег, и пояснила:

– Это я стану твоей внучкой, Марго. Понимаешь? Ты никогда не столкнешься здесь с бабушкой Ритой, сколько бы ни ходила по ступеням вверх-вниз.

– Подожди... Почему? Она ведь сама рассказала мне про временную петлю!

– Бабушка просто рассказывала тебе сказки, – девочка отвела взгляд, кусая губу. – Она сама никогда в них не верила. Ни разу она не поднималась по ступеням на рассвете. Мне жаль, честное слово!

– Я совсем запуталась, – призналась Марго. – Откуда тогда взялась Петля Чкалова?

– Не взялась, а возьмется, – поправила гостья из будущего. – Это ты ее построишь. Но не скоро. Не раньше, чем откроют четвертое измерение.

– Когда закончу институт?

– Гораздо позже! Сначала ты станешь ученой. Выйдешь замуж. Заведешь семью.

– Скучно, – пожаловалась Марго.

– Неправда, – обиделась будущая внучка. – У нас здоровская семья! Мы тебе понравимся!

Темные снеговые тучи расступились. Из прорехи на ступени лестницы полился золотой солнечный свет. Непослушные кудри девочки костром вспыхнули в лучах рассвета.

– А уж потом ты построишь Петлю Чкалова, – закончила рассказ девочка. – Чтобы воплотить в жизнь легенду, которую тебе рассказывала бабушка. Чтобы ее сказки продолжали жить хотя бы так.

– Я, вообще-то, не гений. Я на двойки учусь. – Марго вздохнула. – Ты, наверное, говоришь все это сейчас, потому что больше сюда не придешь?

– Не приду. И так я слишком много рассказала.

– Тогда ответь хотя бы: я буду классной бабушкой?

Девчонка рассмеялась. Марго вскарабкалась на бортик лестницы и села рядом с внучкой, точно так же болтая ногами. Расстегнула рюкзак, выудила термос с горячим чаем. Разломила напополам бутерброд с ветчиной и огурцами.

В лучах зари город казался ей особенно красивым. Вернее, оба города. И тот, далекий, из будущего, из которого пришла ее внучка. И этот, родной, где самой Марго предстояло жить.

Фантастические изобретения

Вы держите в руках сборник, который родился на стыке двух мощных потоков – человеческой фантазии и инженерной мысли. Каждый рассказ здесь – не просто выдумка, а модель возможного будущего. Модель, которую при желании можно перевести на язык чертежей, формул и технологий.

Мы в Союзе ВОИР давно заметили: фантастика и изобретательство говорят на одном языке. Языке смелых допущений, нестандартных решений и веры в то, что привычное можно изменить к лучшему. Изобретатели – те же фантазёры. Разница лишь в том, что писатели творят образами и словами, а изобретатели – схемами и механизмами. Но и те, и другие заглядывают за горизонт.

Сегодня перед нашей страной стоят вызовы, требующие как технологического суверенитета, так и самобытности культуры. Именно научная фантастика – не просто литературный жанр, а инструмент формирования мышления. Она воспитывает инженеров, способных мечтать, и мечтателей, способных изобретать. Когда Константин Эдуардович Циолковский представлял академикам свои идеи о ракетостроении, они назвали его предложения абсурдом. Но именно его фантазия, подкреплённая расчётами, вывела нас в космос. История повторяется: сегодняшний фантастический рассказ может стать завтрашним патентом.

Поэтому Союз ВОИР целенаправленно поддерживает хорошую фантастику – особенно для детей и молодёжи. Мы учредили специальную номинацию, помогли выпустить этот сборник, провели встречи в Госдуме с коллегами из ФП «Выбирай своё» партии «Единая Россия» и её координатором Сергеем Морозовым. Вместе мы ищем новые инструменты, чтобы расширять тиражи, вовлекать читателей, возрождать традиции отечественной фантастической литературы – той самой, что когда-то вдохновляла наших учёных и конструкторов.

Каждый автор, чьё произведение вошло в эту книгу, – уже участник большого дела. Вы показываете образы будущего, в котором мы хотим жить: технологичного, созидательного, человечного. А наша задача – помочь этим образам превратиться в реальные разработки, изобретения и общественные изменения.

Читайте фантастику. Позволяйте себе мечтать технически грамотно. И помните: тот, кто сегодня пишет о несуществующих двигателях или городах на других планетах, завтра может получить благодарность от инженера, который возьмёт его идею за основу.

Союз ВОИР и дальше будет поддерживать такие проекты, защищать права авторов, помогать внедрять перспективные решения. Приглашаю всех – и писателей, и изобретателей, и просто увлечённых людей – присоединяться к нашим инициативам. Вместе мы приближаем то будущее, в котором захотим жить сами и оставим своим детям.

Антон Ищенко

Председатель Союза ВОИР

Организаторы премии благодарят за существование этого сборника

Компанию «Daigo» – за постоянную поддержку и надежное плечо, на которое всегда можно опереться!

Строительную компанию ЮКО – за поддержку культурных проектов!

Союз ВОИР – за значимый вклад в подготовку и организацию премии!

Российский Фонда мира – за огромный вклад в сохранение русской культуры!

Компанию «La Casa» – за любовь к фантастике!

Литературную Газету – за информационную поддержку!

Журнал «Мир Фантастики» – за многолетний вклад в развитие интереса к фантастике!

Всех членов жюри – за любовь к литературе в целом, к фантастике в частности и к отдель-ным авторам, каждому из которых вы смогли найти добрые и полезные слова!

А также всех участников конкурса – за то, что вы были с нами, следили за новостями и за ваши работы, присланные на конкурс! Мы существуем для вас и благодаря вам!

Соорганизатор премии «Новая фантастика» – ЛИТЕРАТУРНЫЙ КЛУБ «БУМАЖНЫЙ СЛОН»

«Бумажный Слон» – это клуб для авторов, читателей и всех, кому интересно современное творчество.

В центре жизни клуба – рассказы, стихи, блоги, картины, озвучки, конкурсы, обсуждения и живой обмен мнениями. Это пространство, где автор может не только опубликовать свое произведение, но и услышать отклик: положительный, отрицательный, иногда спорный, но всегда важный для дальнейшего роста. Здесь ценят разнообразие жанров, форм и подходов к творчеству.

Особое место в жизни клуба занимают конкурсы и тематические проекты. Они помогают авторам пробовать новые формы, выходить за пределы привычного и встречаться с коллегами в честном творческом соревновании.

Основанный в 2014 году, «Бумажный Слон» сегодня объединяет более 10 000 участников и остается площадкой, где произведения обсуждают, комментируют и помогают авторам увидеть их со стороны.

Мы рады видеть, как авторы пишут, развиваются и побеждают. Пусть участие в сборнике «Новая Фантастика 2026» станет для них одним из первых шагов на большом творческом пути.

Ведь современная фантастика рождается не только в крупных издательствах, но и в живых литературных сообществах – там, где люди читают друг друга, спорят, поддерживают, растут и продолжают создавать новое.

Примечания

Строчки из стихотворения Бориса Рыжего «А грустно было и уныло...», 2000 г.

Artiёcial General Intelligence – общий искусственный интеллект.

Зилант – дракон, считающийся покровителем города Казани.

Шəһəр – «город» по-татарски.

Шуралэ – татарский персонаж фольклора, аналог русского лешего.

Малай – мальчик, мальчишка по-татарски.

Новая фантастика 2026Антология № 10

Предисловие

Сергей ЛукьяненкоДураки и дороги

* * *

Мария СоловьеваЛюди одного огня

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ася ВиленицаОхотники планируют заранее

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Мирон ВысотаСердце-самоцвет

* * *

Роман БорисевичОт корней – к звездам

* * *

Олег ТкаченкоСрочная эвакуация

Евгений ПаулиХронофабрика «Улитка»

Мара ГаагМой друг Федор Михайлович и другие космонавты

Максим ЛыковЗилант-шəһəр[3]

* * *

Юрий ЛяшовРежим делегирования

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ксения ЕленецТонкое место

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Александр ПолякНе контакт

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ника СозоноваВертикаль и горизонт

Дмитрий ШвецовВерность памяти своей

* * *

* * *

* * *

* * *

Марк ПолещукДиспут

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Борис КрамарТурист

Юрий БеломазПо дороге с облаками

* * *

* * *

* * *

Новая фантастика 2026
Антология № 10

Сергей Лукьяненко
Дураки и дороги

Мария Соловьева
Люди одного огня

Ася Виленица
Охотники планируют заранее

Мирон Высота
Сердце-самоцвет

Роман Борисевич
От корней – к звездам

Олег Ткаченко
Срочная эвакуация

Евгений Паули
Хронофабрика «Улитка»

Мара Гааг
Мой друг Федор Михайлович и другие космонавты

Максим Лыков
Зилант-шəһəр^[3]

Юрий Ляшов
Режим делегирования

Ксения Еленец
Тонкое место

Александр Поляк
Не контакт

Ника Созонова
Вертикаль и горизонт

Дмитрий Швецов
Верность памяти своей

Марк Полещук
Диспут

Борис Крамар
Турист

Юрий Беломаз
По дороге с облаками

Рина Овлин
Контракт

Андрей Симакин
Не оборачивайся

Наталья Лебедевская
Отрицательный зерультат

Дарина Стрельченко
Будь как елка

Екатерина Пронина
Петля Чкалова