Глава 1

Пылинки, отлично видимые в свете луча фонаря, довольно густо висели в воздухе, вызывая непреодолимое желание прокашляться или хотя бы задержать дыхание. Но по сравнению с тем, что тут творилось минут сорок назад, это просто земля и небо. Можно сказать, чистый марципан. Здесь ведь, когда мы только скатились в пролом, вообще дышать нечем было. Да и взрывы снаружи не добавляли никакого душевного равновесия. Зато преотличнейшим образом добавляли этой самой пыли, забивающей все что возможно и мерзко скрипящей на зубах. Я в тот момент даже пожалел, что сорванный с головы мешок отбросил в сторону, а не сунул за пазуху. Из него какой-никакой фильтр можно было бы быстренько соорудить.

Хм, может возникнуть вопрос – а чего это я, собственно, с мешком на голове бегал? И о каких взрывах в сугубо мирное время идет речь? Ну что можно сказать? Просто день не задался. Причем даже не сегодняшний, а вот сразу вчерашний и не задался. Ведь именно вчера я нарвался на этих ушлепков...

Водителя они убили сразу. Первой же очередью. Ею же ранили проводника из местных. Я, мирно дремлющий на заднем сиденье, даже среагировать толком не успел, а потом стало поздно метаться. Проводника быстренько добили, а меня, наскоро обыскав и слегка побив, закинули в пулеметный джип и повезли вглубь пустыни. Везли часа два. Потом была остановка и пересадка с джипа в какую-то барбухайку с тентованным кузовом. Хорошо хоть воды дали попить. После чего надели мешок на голову и, связав руки, запихнули в кузов. В этот раз ехали почти без остановок всю ночь. Куда именно, сказать невозможно, так как я перестал ориентироваться в направлении еще во время первой поездки. А уж с мешком на башке так и вообще... Невозможно было даже понять, кто находится в кузове, помимо меня. Но постепенно стало проясняться.

Судя по разговорам, здесь два араба-охранника и еще один человек. И не просто человек, а исходя из междометий, которые он пару раз издал во время наезда на особо большие кочки, пассажир был русским. Или татарином. Или бурятом. В общем, земляком. Правда, когда я попытался с ним заговорить, от араба тут же прилетела затрещина и гневная тирада, из которой можно было догадаться, что незапланированное общение на данный момент не приветствуется. Так и ехали до самого рассвета, по пути влившись в колонну большегрузных грузовиков. Это я на слух определил да по изменению скорости. А вот на рассвете по колонне долбанули с воздуха.

Сначала шарахнуло где-то впереди. Барбухайка тут же стала тормозить, а взрывы, наоборот, приближаться. Охрана, судя по быстро удаляющимся паническим воплям, нас покинула, и значит, пришло время действовать. Благо руки были связаны спереди, поэтому, содрав опостылевший мешок, я огляделся. Было уже вполне светло, поэтому сразу увидел русскоговорящего пленника. Тот, также стянув с себя мешок, активно крутил седой головой. Поймав его взгляд, я задал лишь один вопрос:

– Земляк?

Седой кивнул и тут же предложил:

– Надо быстро отсюда уходить, а то накроет. Ты как?

Как, как? Каком кверху! Вместо ответа я выскочил из кузова и тут же присел. Ух ты, какая смачная картинка! Впереди, густо чадя, горели три здоровенных наливняка. Еще два, пока целые, стояли на дороге. Только, похоже, недолго им целыми быть, так как пара штурмовиков уже заходили на цель. Что такое атакующие штурмовики, я знал не понаслышке, поэтому, лихорадочно оглядываясь в поисках укрытия, закричал:

– Валим! Валим! Валим!

После чего мы вдвоем рванули к обочине. Ну как к обочине... Вокруг по-прежнему простиралась эта долбаная каменистая пустыня, да и дорогу дорогой можно было назвать очень условно. Так – направление. Поэтому понятно, что кюветов там никаких не было, и мы просто побежали прятаться за небольшой холмик, возвышающийся метрах в пятидесяти от грузовика. И в этот момент опять загрохотало.

Пришлось падать куда придется. Причем недалеко от нас залег какой-то бармалей, прибежавший от основной колонны. Видно, тоже за холм стремился свалить. Не водила, так как на нем присутствовали разгрузка и прочий боевой обвес. Автомата, правда, не было. Наверное, оружие воину аллаха мешало быстро передвигаться, вот он его и оставил где-то там.

И тут вдруг я увидел, что буквально в нескольких шагах от нас почва ссыпается в какую-то щель. Довольно узкую щель, но места спрятаться должно хватить. Судя по всему, там, под землей, промоина или еще какая пустота была, а от близких взрывов ее и вскрыло. Даже не думая о глубине получившейся дырки, я пихнул коллегу по несчастью и на четвереньках поскакал к спасительному провалу. Почему спасительному? Да потому что сейчас самолеты доработают ФАБами и вот потом от души причешут НУРСами. И никакие холмики не спасут. Опыт есть. Видел я уже такое. А в этой щели шансы возрастают многократно. Еще в плюс – тут хоть и небольшое, но видимое повышение рельефа, так что разлившаяся с цистерн горючка сюда не должна дотечь.

Бармалей, что характерно, тоже заметил место возможного спасения, и мы с ним столкнулись уже возле края щели. Он попытался меня отпихнуть, но тут уже было не до сантиментов, поэтому я, ухватив его связанными руками за лямку разгрузки, сразу влепил лбом в тонкий, хрящеватый нос. Араб потерялся, начав заваливаться на спину. Я его не отпустил, и мы, чуть не застряв на входе, вместе заскользили куда-то в глубь земли. Успела мелькнуть мысль: «Что-то долго падаем», но проехав буквально метра четыре и немного пролетев по воздуху, наша слипшаяся парочка шлепнулась на землю.

Света было очень мало. Пыли было очень много. Не обращая на все это внимания, я, сцепив руки, принялся лупить лежащего подо мной бармалея по морде. Тут ведь вариантов нет. Если он хоть немного очухается, то тупо меня на колбасу пошинкует. Видел я у него на обвесе мясорез внушительного размера. Так что нельзя ему давать отвлекаться. В этот момент, больно ударив по спине ногой, на нас свалился мой седовласый земляк. Хорошо еще он долго рассусоливать не стал, а подобравшись сбоку, вытянул нож у противника и довольно умело ткнул им вражину в бок. Тело подо мной несколько раз дернулось и, вытянувшись, замерло.

Я же, переводя дух, так и продолжая сжимать труп коленями, лишь выпрямился и протянул вперед связанные руки. Напарник только успел перерезать веревку, как наверху шарахнуло совсем уж запредельно. Меня даже на какое-то время вырубило. И это под землей! Что там наверху творится, даже и знать не хочу. А когда очухался, вокруг была тьма тьмущая. Грохот разрывов слышался приглушенно, зато сотрясение почвы ощущалось хорошо. Пытаясь вздохнуть, закашлялся и, сплюнув в сторону, спросил:

– Это что такое было?

Невидимый в темноте земляк завозился и, также кашляя, ответил:

– Кажется, ничего хорошего. Похоже, бомба разорвалась совсем недалеко и наше укрытие завалило.

– Ну-ну! Без паники. Если б завалило, то мы бы сейчас не разговаривали. А так, похоже, просто ту щель сверху немного засыпало. Подождем, когда все утихнет, и раскопаемся. А сейчас давай жмурика на предмет ништяков осмотрим.

Остывающий бармалей, помимо всего прочего, одарил нас довольно неплохим светодиодным фонариком. Но один фиг, ничего видно не было. Пыль стояла сплошной стеной. Поэтому, стараясь особо не дышать и натянув одежду на голову, мы стали дожидаться окончания штурмовки. Какое-то время сидели молча, потом я не выдержал:

– Тебя как звать-то, путешественник?

Напарник завозился, кашлянул куда-то в глубь одежды и ответил:

– Зови Иваном, не ошибешься.

– А меня Чу... э-э-э, Артемом кличут. Будем знакомы.

На ощупь найдя ладонь Ивана, пожал ее. Опять помолчали, прислушиваясь к канонаде. Земля тряслась уже не столь активно, и многоопытный седой предположил:

– Похоже, НУРСами полируют.

– Похоже... Слушай, земляк, а ты вообще чьих будешь?

Мой вопрос был, конечно, на грани. Особенно для здешних широт. Поэтому собеседник ответил обтекаемо:

– Государев человек.

Я хмыкнул, но уточнять не стал. Сказано вполне достаточно. Тут или спецы, или «консерватория»^[1]. А может, вообще «слово и дело». Или еще несколько не менее интересных организаций. Но разница не очень большая. Главное, тот факт, что мужчина под погонами. А исходя из возраста, под солидными погонами. Минимум полковник, а то и выше бери.

Иван, в свою очередь, поинтересовался:

– А сам-то?

– Не... я вольный стрелок. Под этот замес вообще случайно попал. Приехал по делам фирмы и в дороге налетел на диких. Они меня сразу не шлепнули, только потому что бледнолицый. Ну а потом, видно, решили захваченного русского более высокому начальству передать...

Иван недоверчиво хмыкнул и затих. А я только плечами пожал. Правильно человек делает, что не доверяет. Да и мне не с руки всю правду говорить. У каждого свои секреты. Вот пусть они секретами и останутся.

Так, потихоньку прощупывая друг друга, и провели время. Бомбежка давно прекратилась. Постепенно пыль более-менее улеглась и появилась возможность дышать, не заходясь в кашле после каждого вздоха. Мы вынырнули из своих коконов, с целью сделать обследование на предмет самовыкапывания и осторожной разведки местности. Только вот стоило вдумчиво осветить потолок пещерки, как выяснилось, что наши дела не просто плохи. Нам, можно сказать, кирдык настал.

Начнем с того, что это вовсе не естественная полость. Это оказалось искусственное сооружение из здоровенных базальтовых блоков. В смысле – стены из блоков, а потолок – из не менее солидных каменных плит. И теперь в том месте, откуда мы сюда скатились, был не завал из земли, а две плиты. Одна лежащая боком, а вторая торцом. В торце видимая толщина внушала уважение. Такую плиту не всякий отбойный молоток возьмет. А главное, нигде не видно земли, в которую можно было бы забуриться. Эти четыре-пять метров до поверхности мы бы ножом, когтями и зубами прогрызли. Но нас окружал лишь камень, а та куча земли, насыпавшаяся сверху еще до закрытия убежища, тоже лежала на каменном полу. И теперь наше чертово убежище превратилось в склеп.

Когда я это осознал, в истерику не впал только потому, что стало неудобно перед седым. Поэтому, запихнув внутрь пытающиеся вырваться из глотки вопли, маты и возможно даже слезы, просто сполз вдоль стенки и уселся на пол, тупо глядя перед собой. Да уж... всякое в жизни бывало, но чтобы закончить свои дни, будучи заживо похороненным где-то в жопе мира, я никак не рассчитывал.

Иван тем временем, видно на что-то надеясь, неутомимо обследовал место завала. Хотя чего там смотреть? И так все ясно... В конце концов, устав подпрыгивать и ковырять потолок, он тоже опустился рядом со мной. Помолчали. Потом он тусклым голосом спросил:

– Как считаешь, мы еще в Сирии или уже в Ираке?

Я вздохнул:

– Черт его знает. Слишком долго ехали. Может, и до Ирака довезли. Одно могу сказать точно – мы под землей. Из жратвы только два трофейных «сникерса». Из воды – неполная фляга с бармалея. Дней пять протянем...

Седой покачал головой:

– Уже завтра наш ближневосточный друг начнет активно разлагаться. Помещение совсем небольшое. Мы тут с ума сойдем от вони.

Я равнодушно пожал плечами:

– Ну, есть еще нож. Ты им работать умеешь. Я тоже. Как станет невмоготу, так всегда можно будет воспользоваться. Могу даже первенство уступить, если хочешь...

Напарник мрачно посмотрел на зажатый в своем кулаке клинок и внес контрпредложение:

– Погодим пока с грехом самоубийства. Ты вон туда глянь, – Иван посветил на дальнюю стену. – Видишь, там на стене узор, как будто арка выложена? И внутри этой арки не блоки, как на стенах, а кирпичи. Ну, то есть блоки, конечно, но гораздо меньшего размера. Может, там какое-то помещение было? Которое потом запечатали?

Я пару секунд вглядывался туда, куда показывал Седой, а потом, молча вытянув нож из руки Ивана, пошел к противоположной стене. Хм, действительно... Большие блоки имеют видимый размер где-то метр на шестьдесят. Значит, можно предположить, что и в глубину тоже шестьдесят. Скреплены между собой на каком-то известковом растворе. Длина клинка у нашего ножа сантиметров тридцать. То есть ковырять раствор на больших блоках бессмысленно. Недоковыряем. А тут в арке уложены блочки размером чуть больше стандартного кирпича. Так что все должно получиться! И я очень надеюсь, что там нет никакой комнаты, а будет просто земля. Уж землю-то мы прокопаем до самого верха. Ну, а если не повезет и будет ход в другое помещение, что же... Будем смотреть дальше. Во всяком случае, надежда появилась. А вместе с ней и угасшие было силы.

Пока эти мысли крутились в голове, я уже остервенело, но при этом по возможности аккуратно (не дай бог лезвие сломается) начал шкрябать окаменевший раствор между кирпичами. Царапалось медленно, но горка пыли под ногами росла и росла. Потом меня сменил Иван. Потом я его. В общем, сколько времени мы возились с первым кирпичом, сказать затрудняюсь (так как часы, телефоны и прочие полезные вещи у нас прихватизировали шустрые арабы). Но в конце концов упорство победило, и каменный брусок был извлечен из стены. Я тут же сунулся к дырочке с фонариком. Несколько секунд разглядывал открывшуюся картину, а потом, передав фонарь напарнику, озвучил обуревавшие меня чувства:

– Вот же сука!

За стеной была не земля. Там была другая комната.

Седой как смог утешил:

– Ничего, ничего! Сейчас туда попадем, глядишь, и там что-то увидим. Тут главное много кирпичей не выламывать. Сделаем лаз – только чтобы пролезть. А потом обратно заложим. Так мы от нашего запашистого друга и избавимся.

Бармалей, лежащий в углу и насколько возможно присыпанный землей, которая нападала, когда мы сюда только провалились, уже пусть еле ощутимо, но пованивал. Поэтому увеличив скорость, мы приступили к дальнейшим работам. Сейчас дело пошло заметно быстрее, и в конце концов я, как более худой, скользнул в отверстие. Осветив помещение, выругался. Просматриваемого выхода не было. Комната была уже не комнатой, а целым залом. Посередине стояли какие-то невысокие, но широкие постаменты, в количестве трех штук. Постаменты были покрыты затейливой резьбой. Стены тоже были украшены фигурными завитушками и прочими украшательствами. Да еще и раскрашенными. Но все это великолепие разбивалось о то, что оно было нанесено на блоки! Причем блоки были как бы не больше по размеру, чем предыдущие. Утешало одно – я уже увидел еще одну заложенную арку, которую можно вскрыть.

В общем, перебрались мы в этот зал. Перетащили все необходимое. А потом дружно погадили в предыдущем месте обитания. После чего быстренько поставили на место кирпичи и зашпаклевали щели предусмотрительно снятыми с араба шмотками. Распустили их на ленточки и зашпаклевали. Теперь, во всяком случае, смерть от трупного смрада нам не грозит. Закончив труды, съели по кусочку «сникерса» и смыли мерзкий привкус заморского лакомства парой глотков из фляги. Попутно стали обследовать помещение. Нет, фронт работ и так был понятен – вон та арка. Но мы уже устали как собаки. Во всяком случае, я – точно. Сами посудите – вчера меня захватили. Следом бессонная ночь. А теперь уже, наверное, время к вечеру – вот глаза и слипаются. Иван вон тоже зевает с подвыванием, правда, деликатно прикрываясь ладонью.

Вдруг напарник, который уже подошел к одному из постаментов, застыл над ним и пробормотал себе под нос:

– Хм... странно...

Я заинтересовался:

– Чего там?

– Да вот. Сам посмотри.

Посмотрел. Действительно, странно. Постамент оказался не совсем постаментом. Скорее, какой-то непонятной ванной. Высотой он был сантиметров сорок от пола. Внутри было довольно большое углубление. А на дне с большим искусством вырезана... как бы это точнее сказать, задняя анатомическая часть тела человека. В общем, место для пяток, ног, попы, спины, лопаток, шеи и головы присутствовало. Я пощупал фигурные углубления и восхищенно констатировал:

– Ого! Надо же, как качественно все сделано. Интересно только – зачем?

Иван кашлянул и ответил:

– Интересно не зачем, а почему? Почему тут нет пыли?

Опаньки. Слона-то я и не приметил. Здесь действительно всюду была пыль. Но не в ванне. В смысле снаружи и на завитушках пыль была, а вот внутренности постамента масляно поблескивали темно-зеленым полированным камнем с какими-то будто металлическими искорками. Смотрелось очень красиво, но совершенно не объясняло факт отсутствия пыли. Немного поломали над этим голову, но к какому-либо выводу так и не пришли. Зато обнаружили, что ванны разные. В смысле изнутри у них разные цвета. Уже виденная нами зеленая, а также темно-фиолетовая и темно-красная. Там тоже пыли никакой не было. В конце концов, устав делать предположения, признался:

– Блин, я просто срубаюсь на ходу. Может, поспим?

Напарник с этим предложением согласился. Место для сна даже не обсуждалось, и поэтому, выбрав сразу понравившуюся мне темно-зеленую ванну, завалился туда. Иван, еще немного поковырявшись снаружи (наверное, пытаясь понять, куда же девается пыль), залез в соседнюю. К этому времени я уже практически спал.

Небольшое отступление – 1

Механизм, попавший на Землю вместе с аварийным кораблем предтеч, за прошедшие тысячелетия сильно сдал. Для условий стерильности космического корабля и миллионы лет не срок, но вот на поверхности планеты с довольно агрессивной атмосферой и универсальным растворителем в виде Н₂О несколько тысяч лет было очень солидным возрастом. Тем более что последнее обслуживание проводилось последним же хозяином-предтечей почти пять тысяч циклов назад. С тех пор искин как мог поддерживал общую работоспособность. Только у него не получалось поспеть всюду. Выходили из строя пикторемонтники. Сыпались куэнги. Трескались дэсы. Потихоньку отмирала биопроводка и деградировали аккумулирующие емкости. Но сильно сдал – это не значит, что он стал ни на что не годен.

Поэтому, как только сенсоры показали, что в гелитеги произошла загрузка объектов, искин тут же начал действовать. Выпустив сканирующее облако иоктодроидов, приступил к первичной обработке данных.

Если бы на это кто-то посмотрел со стороны, то увидел бы, как емкости сначала одного, а потом и второго гелитегов стали быстро заполняться перламутровым туманом, который принялся активно растворять одежду на людях...

* * *

Сны мне обычно снятся разнообразные и разнонаправленные. Некоторые даже интересные. Но то, что я видел сейчас, не лезло ни в какие рамки. Сначала снилось, будто я, совершенно голый, завис в переливающемся облаке. При этом голос, сильно похожий на женский, что-то умиротворяюще бубнил на певучем непонятном языке. Потом, прямо на облаке, стали появляться графики и диаграммы. А голос из умиротворенного становился все тревожнее и тревожнее. Я старательно силился понять, что же мне говорят, только вот ничего не получалось. Да и сам несколько взволновался, когда в облаке появилась фигура человека с моим лицом, которая по мере возрастания тревожного бубнежа стала закрашиваться черным и красным цветом. В конце концов, не выдержав, завопил:

– Ну не понимаю я тебя! Ты по-русски молви, чего хочешь-то?

Голос на секунду замолк, а потом мне в голову стали вливаться образы и ощущения. Сначала тоже было непонятно, но потом потихоньку разобрался, что же до меня пытаются донести. В общем, если коротко резюмировать, то, судя по всему, я попал под удар генного оружия Зелахирдов. Оное оружие меня практически убило, так как по контрольным (генным же) меткам мне не более пятидесяти лет, а вот по общей изношенности организма никак не менее полутора тысяч. А все потому, что совершенно перестали работать внутренние регенеративные установки. Плюс ко всему практически полностью заглушена глубинная память. Напрочь выбиты экстрасенсорные возможности. Ну и до кучи – полный букет всех потерь, сопровождающий пострадавших от рук (или что у них там?) зловредных Зелахирдов.

Но! – в этом месте я оживился – всё исправимо. Единственно, у Сатихаарли (это самоназвание голоса) сейчас нет таких средств и препаратов, которые меня излечат моментально. Но уже синтезированы и постепенно вводятся иоктодроидами все необходимые вещества и программы, которые доведут меня до оптимума за какие-то жалкие несколько циклов. На мой осторожный вопрос «Несколько это сколько?» был дан ответ, что что-то начнет действовать почти сразу. Что-то будет постепенно разворачиваться в течение трех-пяти лет. Но, как бы там ни было, она гарантирует, что через двадцать-тридцать циклов я буду как новенький и ничем не буду отличаться от остальных нормальных предтеч. Мне польстило сравнение с неведомыми, но могучими существами, только сильно смутил временной разброс. Несколько лет и тридцать лет это две большие разницы. Можно сказать, даже огромные. Хотя, если они живут по паре-тройке тысячелетий, то тридцатник для них – это ничто. Как для нас – неделей больше, неделей меньше, особой роли не играет.

До чего же интересный сон! Логичный такой. Цветной. Звуковой. И даже с запахами. Правда, запахи какие-то странные. Как будто паленым несет... Только я это осознал, меня вдруг пронзило чувство сильной опасности. Да и голос будто даже взвизгнул, а радужное облако, вспыхнув ослепительным бело-сиреневым цветом, поглотило все остальное, отрубив и звук, и цвет, и запах. В общем – кино кончилось. Интересное было. С приятным послевкусием, которое не испортил даже финал. Правда, осталось сожаление, что некоторые полосы загрузки исправлений не дотянули до ста процентов, остановившись – какие на шестидесяти, какие на восьмидесяти. А некоторые и на девяносто. Хотя и стопроцентных хватало. Но вот недотянувших было все равно жалко...

Небольшое отступление – 2

Нефть – это не бензин. Она и горит долго, и гасится плохо. А если горят несколько десятков тонн, то тут уж совсем не до шуток. Вышло так, что схрон последнего предтечи не был рассчитан на бомбардировку. Это ведь не основное убежище, которое даже удар из космоса выдержит, а так – просто один из многих тайников на черный день. Вот и разошлись немного плиты, прикрывающие искин и оборудование. Искин-то ладно. Его защитный корпус не каждая плазма возьмет. А вот аккумулирующие емкости и биопроводка... Емкости были полны, но дефектны. Проводка вообще дышала на ладан. Поэтому, когда туда постепенно стала просачиваться горящая нефть, пошла реакция.

Решение Сатихаарли приняла практически мгновенно. При одномоментном высвобождении энергии из накопителей биообъекты, которые сейчас лежат у нее в гелитегах, будут уничтожены. Это без вариантов. Поэтому был сконфигурирован портал, должный перенести больных за сотню километров отсюда. Но искин был уже несколько поврежден. Да и весь комплекс тоже был не ахти. Плюс от нарастающего жара стали плыть цепи. Вот и вышло, что вместо пространственного прокола был получен темпорально-пространственный. Конечно, будь накопители исправны, ничего бы не получилось. Но так совпало, что они пошли вразнос, и энергии взрыва с лихвой хватило и на пространственный, и на временной перенос. Со стороны это смотрелось, как будто сиреневый купол стремительно накрыл сначала красную, потом фиолетовую, а потом зеленую гелитегу. Люди из них исчезли, а в следующую секунду та самая, оставшаяся «лихва» сдула разбомбленную колонну с земли и смяла все, что было под землей...

Глава 2

Пробуждение было каким-то хреновым. И очень странным, особенно учитывая, что засыпал я одетым, в каменной ванне и под землей, а проснулся голым – в холодной луже и под открытым небом. Чуть позже, при ближайшем рассмотрении, лужа оказалась небольшим озерцом. Да и местность вокруг, даже с натяжкой, не походила на Ближний Восток. Хотя что значит «чуть позже»? Когда я плюхнулся в воду (глубина где-то по колено), то, путаясь во внезапно ослабевших ногах, вскочил и стал ошарашенно оглядываться. Озеро. Кусты. Деревья. Звуки проходили как сквозь вату, но с каждой секундой уши откладывало, слышимость становилась лучше, и до меня дошло, что вот это «тр-тр-тр» и «пух-пух» очень быстро превращаются в «ду-ду-ду» и «бах-бах». То есть где-то совсем недалеко заливается длинными очередями пулемет и ему вторят одиночные хлесткие выстрелы. При этом звук работы пулемета потрясающе напоминал работу «максима». Приходилось как-то иметь с ним дело в... А, не важно. Скажем так – в одной небольшой стране.

Все это осозналось за какие-то пару секунд, а потом я увидел, как из-за возвышенности, перед спуском к озеру, выскочили несколько человек. Довольно замысловато одетых. Кто в форме, сильно напоминающей старую, еще Российской империи, кто вообще по гражданке. Но «гражданка» тоже с претензией – там и косоворотки присутствовали, и какие-то головные уборы, при взгляде на которые почему что вспоминалось слово «картуз».

Выскочившие бежали к озеру и, не сбавляя скорости, влетели в воду. Все это происходило метрах в пятидесяти справа, и я разинув рот наблюдал, как бегуны, высоко задирая ноги и поднимая фонтаны брызг, стремятся уйти подальше от берега. Но они не успели, так как из-за холмика появились всадники и начали активно отстреливать бегущих. Стреляли из винтовок, быстро передергивая затворы после каждого выстрела. Закончилось все буквально после второго залпа, так как пеших было пятеро, а всадников восемь. И стреляли они довольно метко. А после того, как противники ушли под воду, внимание конников переключилось на меня. Ну а чего бы ему не переключиться? Больше никого рядом не видно, а тут я торчу как перст, по колено в воде. Да еще и в чем мать родила. Но думаю, именно из-за общей обнаженности меня и не шлепнули сразу. Заинтриговал их столь необычный натюрморт. Всадники направились ко мне, а я со все большим удивлением начал понимать, что лицезрею самых обыкновенных казаков. Все было в комплекте – кони, лампасы, шашки, чубы, фуражки.

Подъехав ближе, один из них, с погонами младшего сержанта (или как там у них это называется?), хрипло произнес:

– Эй, старый! А ну, ходь сюды!

Ну да. Старый это я. Голова-то у меня бритая, зато бородка и усы седые. Да и внешнее состояние... В общем, как сказала Сатихаарли – общий износ организма на полторы тысячи лет... И тут вдруг я застыл. Блин! А что если тот сон и не сон вовсе? Ведь я сюда каким-то образом из пустыни попал? Казаки опять-таки... Но мысли ворочались необычайно тяжело, да и не до раздумий было, потому что сержант повысил голос:

– Ты там оглох?

Пришлось идти. Быстро не получилось, потому что тело ощущалось как не свое. Как будто я себя всего от макушки до пяток отлежал. Подошел почти вплотную, разглядывая всадников и ощущая тяжелый дух лошадиного пота. А их главный спросил:

– Кто таков? Чегой-то тут делаешь?

И вот тут случилась засада. Я, в общем, был готов хоть что-то ответить, но вместо членораздельной речи смог только промычать:

– Эуаун. Ы-ы-ы.

– Чо?

Сержант был удивлен, и я попытался исправить положение:

– У! У! Ы-ы-п! Ва-ва-ух!

М-да... Исправить ничего не получилось. При этом даже на испуг пробило – что же такого в башке испортилось, что я говорить разучился? Но и испуг был какой-то вялый. Ё-мое! Вот полное впечатление складывается, что меня всего наркотой или обезболивающими накачали. Так может, и все окружающее это глюки? Не... какие глюки бывают, я знаю. И происходящее на эти глюки не походит совсем. Тем временем выяснилось, что мое мычание может даже на пользу пойти, так как один из казаков предположил:

– Можа то юродивый? Али контуженый.

Влез второй:

– Не должон. С пушек-то сегодня не били. В сабли комиссаров взяли.

Подключился третий:

– А вот второго дня батарейные их хорошо приложили.

Первый презрительно сплюнул:

– Агась... Это ж аж под Ресвой было. И он оттеля как есть, голяком притопал.

В конце концов, немного поспорив, чубатые решили, что юродивый я или контуженый, пусть более подкованные в этом люди разбираются, после чего погнали меня куда-то за холм. Идти было колко. Я на каждом шаге подпрыгивал, шипел и пытался причитать. Но вместо причитаний из меня вылетали лишь какие-то неудобоваримые звуки. Зато зоркий младший урядник (это я подслушал, как к сержанту другие обращались) заметил:

– Ха! Гля, как скачет. Похоже, ентот фрукт завсегда в обувке ходил. Нема у него привычки к земле. Так шо вряд ли юродивый... ну да нехай. Контрразведка и не таких разъясняла...

Вот ведь зараза, и не объяснишь ничего! Да я уже особо и не пытался. Доставят к контрикам, а там видно будет. Не получится языком сказать, так напишу. Блин! А вдруг я и писать разучился? Под эти невеселые мысли меня доставили до телеги, на которой восседал престарелый казак. А на самой телеге была навалена какая-то старая обувь, представленная сапогами да ботинками. Свисали брезентовые ленты, похожие на обмотки и, судя по всему, таковыми и являющиеся. А также шинели, гимнастерки, шаровары и пиджаки. Невзирая на обстановку, я даже восхитился хозяйственности станичников. Это ведь они трупы сегодняшние ободрали до исподнего. Вон, водитель телеги поинтересовался судьбой убежавших и, узнав, что те утопли и их не стали вытаскивать, только огорченно махнул рукой.

Потом урядник, показывая на меня, что-то прошептал старому. Тот остро оглядел пленника, а потом определил место на телеге. При этом, покопавшись в глубине тряпья, кинул мне какой-то старый мешок:

– Накось. Мудя прикрой. К людям поедем. Там бабы с ребятишками, а тут ты весь такой красивый... И гляди мне – начнешь шутковать, кишки выпущу.

С этими словами казак извлек из голенища грязноватого сапога небольшой, но хищно выглядевший нож, ловко крутанул его между пальцами и спрятал обратно.

– Ы-ы! Оуым. Иыык.

Это я пояснил, что шутить совсем не собираюсь, но мне нужна некоторая помощь с его стороны. Тот не понял. Я стал показывать жестами. В конце концов до станичника дошло, и, забрав у меня мешок, он своим угрожающим ножиком ловко прорезал в гнилой мешковине три отверстия. Для головы и для рук. Во! Совсем другое дело! Я тут уже подмерзать потихоньку начал. Хотя вот что удивительно. Снега не видно, но явно либо ранняя весна, либо поздняя осень. Деревья и кусты без листьев. И температура совсем чуть-чуть в плюс. Я голый. Но при этом особого дискомфорта не испытывал. Да тут любой бы уже околел, а мне хоть бы хны! Или это уже привет от Сатихаарли начал действовать?

В общем, напялив на себя мешок (который, словно школьное платьице первоклассницы, целомудренно прикрыл коленки), я стал походить на сильно потасканного Рэмбо из первой части. Не хватало только штанов и повязки на голове. С другой стороны, хрен бы с ней с этой повязкой. Пригревшись среди шмоток и продираясь сквозь тяжело ворочающиеся мысли, стал обдумывать, что вообще произошло и почему меня это так мало волнует? Жил себе не тужил до 2018 года. И вдруг, после сна, оказался черт знает где и непонятно в каком времени. Ну, по времени можно определиться. Казаки, комиссары, контрразведка. В вилке от семнадцатого до двадцать второго года. Вопрос «где?» тоже понятен – территория Российской империи. Судя по погоде, нахожусь где-то на юге. Ставрополь. Ростов. Новороссия. Малороссия. В общем, где-то в этом районе, плюс-минус лапоть по карте. Остается вопрос – «как?». Как это все могло приключиться? Сколько ни ломал голову, у меня только одна гипотеза осталась – сон.

То есть сон был вовсе не сном. И ванна та не ванна, а какой-то сложный прибор, оставшийся от пришельцев или какой-то забытой древней цивилизации. Хотя сдается мне, пришельцы и древние цивилизации, могущие создавать подобные механизмы, – это одно и то же. Я в этом уверен, так как для этого есть все основания. Что за основания? Находки разные и очень интересные. Правда, не мною найденные, а коллегами из других фирм.

У конторы, в которой я имел честь трудиться, был несколько иной профиль. Мы в основном презренный металл искали или то, что может стоить действительно хороших денег. Уточняю – не затертые одиночные монетки и не сплющенные позеленевшие самовары, а именно полноценные клады. По всему миру. С серьезной работой в архивах и с не менее серьезной подготовкой. Вот на этом я свой первый зеленый лям сделал. Почти без всяких нарушений закона и с выплатой всех положенных налогов. Последние шесть лет сие и было моим главным увлечением. А до этого...

Ну, много чего разного было. А что вы хотели от детдомовца с русским именем Артем, странным отчеством Владленович и интригующей фамилией Чур. Так как я был подкидышем, то имя досталось от нянечки (спасибо тебе, вменяемая, добрая женщина), отчество от завхоза (спился и умер до того, как я начал что-то соображать), а фамилия от заведующей (которая на тот момент как на грех фанатела от всего древнеславянского). Воспитанником я был проблемным и в первый раз сделал ноги из учреждения в десять лет. Ненадолго. Потом бегал чаще и дольше. Самая большая эпопея – это полгода жизни в забайкальском поселке (зато там научился хорошо ездить на лошади, да и настрелялся вволю) и три летних месяца с выездным цирком-шапито. В цирке, правда, прижился совсем неофициально, но зато знаний почерпнул – мама не горюй!

После детдома – токарем на завод (у нас УПК было по этой специальности). Доработал до третьего разряда, после чего был скоропостижно призван в непобедимую и легендарную. А там – учебка в Марах – и здравствуй, ДРА. Итог – длинный шрам от пули на руке, дырка от осколка на ноге, Красная Звезда и ЗБЗ. Ну, а на сладкое – погоны старшего сержанта. После дембеля героический воин-интернационалист на завод не вернулся, а двинул в институт, на машфак. Уж очень мне оружие нравилось и остро захотелось приложить руку к его созданию. Школьных знаний у меня было ноль, но зато были льготы, поэтому в институт приняли. Я даже до третьего курса продержался, пока окончательно не понял, что хоть как-то, переводом, попасть к конструкторам-оружейникам мне не светит. В итоге приключился большой загул и как итог – отчисление. А чуть позже первая чеченская подоспела...

В военкомате договорился довольно быстро, и поехал свежеиспеченный «контрабас» на свою вторую войну. Там поначалу совсем не понравилось, но потом наткнулся на очень интересных ребят из спецуры – и все стало «в елочку». Итог – нововведенный орден Мужества и поверхностное знание чеченского языка. Дырок дополнительных не приобрел, зато обзавелся очень, очень и очень полезными знакомствами. Именно благодаря этим знакомствам обогатился мозгами, приобрел правильный взгляд на жизнь и восстановился в институте. Закончил его. Так как была военная кафедра – получил звание. Ну а если учесть, что армейские связи вовсе не терялись, а друзья и командиры к этому времени превратились в весьма солидных людей, то жизнь стала насыщенной и интересной. Мотался по всему миру, блюдя интересы не только свои, но и государства. Об этом обычно вслух не говорят, поэтому и я конкретику опущу.

Но потом дало о себе знать осложнение после малярии, подцепленной в достаточно экзотической африканской стране, силы стали уходить, прыть снижаться, и шесть лет назад мне предложили работу в одной очень интересной организации. Вернее, таких организаций было несколько. И представляли они собой, скорее, эдакие клубы по интересам. Но чисто для своих. Тех, кто, по разным причинам, уже не мог с полной отдачей приносить пользу стране на прежнем месте. Но и к кабинетной работе тоже был не приспособлен. Так сказать, для престарелых и не очень престарелых живчиков с сильно развитой авантюрной жилкой. Вот я из всего разнообразия и выбрал контору, занимающуюся поисками разнообразных кладов. Ну не прикалывало меня гоняться за летающими тарелками, следить за экологией в Гренландии или заниматься спасением синих китов. Финансирование поначалу шло от добровольно-принудительных спонсоров (наподобие того, как впоследствии финансировали сочинскую олимпиаду), но потом, ко всеобщему удивлению, конкретно наша организация стала приносить прибыль.

Высокие государственные мужи были этим фактом очень удивлены (ведь мы создавались вовсе не деньги делать, а служить прикрытием для спецслужб), но на прибыли не претендовали – для них это копейки. А я с тех пор там и обитаю. Специализируюсь на бывших английских, французских и испанских колониях. И в Сирию, действительно, приехал по делам конторы. И на духов мы нарвались совершенно случайно. Во всяком случае, хочется так думать, потому что если они ждали конкретно меня, то все очень плохо и где-то наверху, в Дирекции КР, сидит «крот».

Да ладно. Это дело уже прошлое, а вот настоящее... Так – если действительно предположить, что Сатихаарли не плод моего больного воображения, а суровая реальность, то получается очень интересно. Особенно со сроками жизни, глубинной памятью и прочими ништяками. Только что же именно та говорящая штука напутала, из-за чего я разговаривать разучился и тело как чужое ощущаю? Может быть, это потому, что не все в меня загрузилось? Я ведь видел на облачном экране – некоторые полоски не дошли до конца. Хотя вряд ли. Ну не должно быть хуже, чем было! По-любому не должно!

С другой стороны, там чем-то паленым стало вонять. А зная, что наверху разлилось черт-те сколько горящей нефти, могущей повредить тонкую старинную машинерию, то можно прикинуть, что именно из-за этого все по звезде пошло. Охохонюшки... вот такого совсем бы не хотелось. Неужели теперь до конца дней так и буду мычать и ыкать? Очень хочется надеяться, что очухаюсь...

Про сам факт переноса во времени я даже не задумывался. Это относилось к разряду вопросов: «почему в той ванне не было пыли?», то есть в принципе нерешаемых. Поэтому зачем голову ломать? Также не особо задавался вопросом относительно моего невольного напарника. Куда он делся? Да кто его знает? Или в ванне остался. Или в палеозой перенесся. Факт то, что его здесь нет. А на нет и суда нет. Сейчас лучше бы обдумать свое поведение в контрразведке. И что именно я контрикам писать (если сумею) буду.

Но особо обдумать линию поведения не получилось, так как незаметно для себя уснул. А когда проснулся, выяснилось, что мы приехали. Ну, не то чтобы прямо совсем приехали, а въехали в небольшой городок, или крупную станицу.

– Ык. Ух ух буэ?

Это я попытался поинтересоваться названием данного населенного пункта. Возница меня понял несколько превратно и, сурово качнув кнутом, ответил:

– Раньше надо было думать. А нонче терпи. До тюрьмы недалече осталось. Там и опростаешься.

Ну нет слов. Осталось только развести руками. Казаки же тем временем умчались куда-то вперед, лишь самый молодой продолжал сопровождать телегу. А мне осталось крутить головой, впитывая в себя российские реалии столетней давности. Ну, в принципе, реалии как реалии. Асфальта нет. Брусчатки тоже нет. Дорога – обычная грунтовка с ямками и ямами. Те ямы, которые поглубже, засыпаны щебнем. Неглубокие не засыпаны ничем. Вдоль дороги стоят дома. Деревянные, одноэтажные. При этом разной длины. На два окна. На три окна. На пять окон. Заборы в наличии. Где-то из почерневших досок. Где-то из вполне нормальных.

По обочине бегают редкие куры, активно разыскивая чего бы пожрать. Хотя не только по обочине. Вон и на дороге те же куры, выклевывают вкусняшки из лошадиных кучек. Собак хватает. Без привязи, но тихо себя ведут. Никого не обгавкивают, а лежат или лениво трусят по своим делам. Кстати, наличие свободно гуляющих кур говорит о том, что голода здесь еще нет. В противном случае их хрен бы кто со двора выпустил. Значит, временные рамки можно несколько сузить, в вилке от семнадцатого до девятнадцатого года. Ну, я так думаю...

Ближе к центру стали встречаться и каменные строения. Некоторые даже двухэтажные. Заборы, что характерно, стали гораздо ниже, а местами вообще превратились в декоративный штакетник. Интересно, у нас обычно наоборот – чем богаче владелец дома, тем забор выше. Но здесь, видно, богатеи еще не пуганые. Еще обратил внимание на то, что по сторонам дороги появились деревянные тротуары.

Людей тоже хватало. И на окраине, и в центре. Одетых бедно и побогаче. Много было народу в военной форме. Транспорт (исключительно гужевой) присутствовал. Гадил этот транспорт весьма активно, но я увидел, как облаченный в серый фартук мужик (наверное, дворник) довольно шустро собирал следы жизнедеятельности в большой совок. Интересно, а на въезде не наблюдал, чтобы так шуршали, и лошадиные лепехи спокойно себе лежали посередине дороги.

А мы тем временем, миновав небольшую церковь (возница, глядя на нее, размашисто перекрестился), свернули куда-то влево и вскоре остановились перед здоровенными воротами. Забор тоже внушал. Эх! Чувствуется казенный дух. За оградой – двухэтажное, в обшарпанной побелке здание. На окнах решетки. Во дворе (судя по солидному гавканью) сидит барбос. И не один. Помимо барбосов, есть и люди. Слышны голоса и связующий слова незамысловатый мат.

Возница через окошко в воротах быстренько договорился о пропуске внутрь. После чего, оставив меня под охраной своего казака, подкрепленного подошедшим местным солдатом, старый удалился внутрь здания. Правда, перед этим, кивнув в сторону деревянной будки, стоящей в дальнем углу большого двора, велел молодому:

– Этого мычальника до сортира проводи. А то он ерзал сильно.

Я, в общем-то, уже был не против посетить подобное заведение, поэтому двинул без возражений. Сортир оказался самым обыкновенным. Ничем не отличающийся от своих собратьев из будущего. Единственно, там не было ни газет, ни туалетной бумаги. Вместо этого стояла корзина с соломой. Блин! Представив себе процесс подтирания ломкой и колючей соломой, я передернулся. Тут, наверное, особо прокачанный скил нужен, чтобы подобное перенести. А старый анекдот, где говорилось – «могу предложить только наждачку», – заиграл новыми красками. Возрадовавшись, что мне только по-маленькому, быстренько сделал свои дела и был возвращен к телеге. Тем временем местный боец, которому наскучило стоять просто так, поинтересовался у казака:

– А чегой-то он у вас в одном мешке? Даже споднего нету.

Станичник, уже успевший скрутить самокрутку, затянулся, сплюнул и важно ответил:

– Дык и мешок наш. А ентого мы вообще в чем мать родила нашли. Вот и дали чой-нить срам прикрыть.

Солдат не унимался:

– А чо мешок-то? У вас в телеге вона сколько барахла...

Казак ощетинился:

– Ты на чужой каравай рот не разевай!

Но перепалка развития не получила, так как вернулся возница вместе с крепеньким младшим сержантом (то есть у парняги на погонах было по две лычки). Который и отконвоировал меня в здание. Там тоже особо не рассусоливали, и уже через пять минут я стоял в кабинете, разглядывая самого настоящего золотопогонного офицера. Как говорится, белую кость, голубую кровь. Это было даже несколько странно, так как все встречавшиеся до этого вояки ходили либо в казачьей форме, либо в мундирах с полевыми погонами.

Правда, канонический образ, воспетый в романсах, книгах и фильмах, слегка отличался от увиденного. Разве что погоны, с четырьмя звездочками, действительно были золотые. Аксельбанты отсутствовали. Бравости и подтянутости также не наблюдалось. Верхняя пуговица мундира расстегнута. Стоячий воротник слегка засален. Да и сам капитан ощутимо пованивал потом. Это я учуял, когда он, подойдя вплотную и покачиваясь с пятки на носок, стал брезгливо разглядывать меня в упор. Видно, придя к какому-то заключению, глубокомысленно протянув: «Мда...» – кивнул на установленную возле стола табуретку, скомандовав:

– Сесть.

Я сел. Офицер тоже уселся за стол, приготовил лист бумаги, начав допрос:

– Кто таков? Фамилия? Имя? Откуда родом? Чем занимаешься?

Дело сразу застопорилось, потому что на этот и последующий вопросы я лишь ыкал, мекал и бекал. Капитан пробовал разные подходы. Даже выскакивая из-за стола, стимулировал мощными затрещинами. Точнее, когда я потянулся к карандашу, желая написать о себе, офицер, не поняв моего порыва, мощным ударом в глаз уронил подследственного на пол. Стоящий сзади сержант добавил пинка и рывком усадил обратно. Вот тогда-то я получил дополнительно от его благородия еще и по башке.

После чего золотопогонник внезапно успокоился и, усевшись на свое место, достал из кармана металлическую коробочку с витиеватым рисунком. Судя по цвету – серебряную. Открыл ее. Поставил перед собой. Из коробочки извлек крохотную ложечку. Я со все более возрастающим изумлением смотрел на совершаемые телодвижения. А когда контрразведчик насыпал себе на ноготь большого пальца порцию белого порошка, через секунду привычно нюхнув, я охренел напрочь! Мля! Это же уму непостижимо! Вот тебе и голубая кровь! Прямо на рабочем месте, нет слов!

Приняв релаксант, благородие откинулся на стуле, закрыв глаза. А когда открыл их и вперил в меня превратившиеся в точки зрачки, я почуял, что дело пахнет керосином. И оказался прав, так как офицер со все большей экспрессией начал говорить:

– Ты... мать-перемать... думаешь, я не понимаю, почему ты здесь комедию ломаешь? Из комиссаров небось? Сукин сын! Нехристь поганая! Крест покажи! Нет у тебя креста! И на церковь ты не крестился, морда жидовская! Сознавайся – комиссар? Говори, падла!

От капитана уже летели слюни, и я, несколько запаниковав, вскочил, задирая подол своего одеяния, желая продемонстрировать воочию, что кем-кем, а жидом уж точно не являюсь. Но опять был понят не так. Контрразведчик буквально взвыл:

– А-а! Тварь! Хрен мне тут свой демонстрируешь! Ну я тебе...

После чего быстро открыл ящик стола и, надевая на руку кастет (кастет?..), буквально прыгнул ко мне.

Ну что сказать. Пришел в себя я уже в камере, лежа на широкой лавке. Глаза почти не открывались и тупо болело все тело. Там ведь не один носитель золотых погон меня обрабатывал. Сержант тоже принял весьма деятельное участие...

В этот момент (видно заметив, что я начал поворачивать голову) сбоку раздался голос:

– Что, болезный? Пришел в себя? На вот – попей.

И мне в губы ткнулся холодный край металлической кружки. Попил, после чего сильно потянуло в сон. Я и не сопротивлялся.

Когда проснулся, чувствовал себя несравненно лучше. И глаза открылись, и тулово не болело. Сел на лавке. Огляделся. За окном была ночь, лишь лунный свет, льющийся из зарешеченного окна, позволял понять, что со зрением у меня все в порядке. А вокруг спали люди. Количество народу определить было невозможно – все пряталось во тьме. Но немало, так как храп стоял солидный. Еще присутствовал тяжелый дух немытых тел, вкупе с грязными носками. Хотя в данном случае, наверное, все-таки портянками.

Так, прислушиваясь и принюхиваясь, осторожно встал. Хм. Не больно. Наклонился влево-вправо. Поприседал. Не больно! Блин! Скажу больше! Я себя настолько хорошо очень давно не чувствовал! И тело уже не как чужое, а вполне нормально ощущается. Весь в надеждах решил протестировать речь:

– Овеа... оверка... П-п. Пр-р-ровека...

Ура! Почти получилось! Заработало! Продолжим:

– Ас, аз, раз. Раз, ва. Раз, два, три!

В этот момент меня прервали. С соседней лавки приподнялась еле различимая в темноте фигура и знакомым голосом прошептала:

– О! Ты уже стоять можешь? А мы думали, что дня три пластом пролежишь. Уж очень сильно тебя побили.

Ха, походу, это тот человек, что меня водой поил. Душевный. Сострадательный. Поэтому ответил со всем вежеством:

– Огу. Олько оворю ы-ы есе похо.

Собеседник глухо выругался:

– Вот сволочи, так измордовать пожилого человека, что он аж разговаривать с трудом может. Ни стыда, ни совести у них нет.

После чего, немного помолчав, спросил:

– А за что тебя так?

Я хмыкнул:

– За то, что оказал, что не шит. Э-э... не ж-жид.

Не! Мне прямо нравится этот мощный прогресс в устной речи. Глядишь, через часик уже вовсю болтать смогу! Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. А мужик, пытающийся переварить мои слова, решил уточнить:

– Это как – показал?

Я продемонстрировал. Сокамерник пару секунд непонимающе приглядывался, потом чиркнул спичкой и, сдерживая рвущийся смех, прохрюкал:

– Ну ты, старый, умеешь пошутить!

В этот момент из ближнего угла недовольный голос посоветовал нам заткнуться и не мешать спать. А мужик, по-прежнему светя спичкой, понизив голос, быстро сказал:

– Вон там на столе миска с кашей. Тебе оставили. Ложка есть? Хотя откуда у тебя... На вот, держи. Иди, поешь.

И сунув мне в руку обгрызенную деревянную ложку, улегся на свою лавку.

Что сказать – каша была не вкусная. Хлеба не было вовсе. Но в желудок что-то упало, от этого жизнь стала радостней и веселее. После завтрака (ну, будем считать, что это завтрак) я вернулся на свое место и как-то незаметно опять уснул.

Глава 3

Когда проснулся, стало достаточно светло и можно оглядеться. Да уж – помещение достаточно большое. Два окна. Вдоль дальней стенки деревянные двухэтажные нары. Возле ближней стены стоят широкие лавки. Посередине большой стол с лавками поуже. На столе стоит несколько оловянных (судя по цвету) мисок и кружек. Там же установлен солидный бак. Наверное, с водой. Параши, что характерно, нигде не видно. А нет – видно. Это оказалась небольшая деревянная бадья с крышкой. И народу в камере было человек пятнадцать. Точно сосчитать не успел, так как дверь открылась, и появившийся на пороге усатый охранник в синем мундире спросил:

– Селиверстов кто? Харч тебе жена передала.

– Туточки! Туточки Селиверстов!

К усатому подскочил толстенький мужик и, получив узелок с тем самым «харчем», потащил его в свой угол. А я удивился простоте и незамысловатости действия. Надо же. Сидим в контрразведке, а тут еду спокойно передают. И, судя по завязкам на этом узелке, ее даже не досматривали. Хотя в первый раз я удивился ночью, когда мой собеседник спичками чиркал. То есть что получается? Здесь спички не конфискуют при посадке? А может, еще и ножи оставляют? Ну, чисто для того, чтобы колбаску домашнюю порезать. М-да, царским сатрапам надо еще работать и работать над собой...

В этот момент у меня чуть глаза не выпали, потому что давешний мужичок, вместе с тремя своими кентами, уселись за стол, и один из них, достав небольшой перочинный ножичек, принялся нарезать полученное в передаче сало. Пф-ф... Это действительно тюрьма?

А пока я наблюдал за сей удивительной картиной, ко мне подошел давешний поитель, вместе с каким-то худым, очкастым парнем. Наконец-то познакомились. Добрый человек звался Митрофаном Гавриловичем Ильиным. Очкарик – Сергеем Андреевичем Бурцевым. А я по привычке представился только фамилией, которая по жизни и позывным была:

– Чур.

Худой Бурцев удивился:

– Э-э... как это – Чур? Просто Чур? А это имя или фамилия?

Эх! Кто бы еще знал, как слово наше отзовётся! Глядишь, и история пошла бы по-другому. Но что случилось, то случилось, потому что я, возможно, из-за какой-то распирающей и бурлящей внутри энергии, решил приколоться:

– Это имя.

– А отчество?

Вот ведь упорный. Ухмыльнувшись и уже практически не глотая буквы, ответил:

– Паень, поерь, имени вполне достаточно!

Собеседники мою позицию поняли и настаивать не стали. Зато пояснили, кто есть кто в нашей камере. Толстенький поедатель сала со товарищи чалился за спекуляцию. Трое, играющие в карты на нарах, вроде как воры, сдуру грабанувшие личные покои его высокопревосходительства генерала Бубенцова и взятые с поличным. Еще трое, сидящие с другой стороны нар, обряженные в военные мундиры без погон, тоже воры. Но с претензией. Это интенданты. Молоденький боец, стоящий возле окна, – дезертир. Сидящий в углу и ни на кого не обращающий внимания здоровый парень в черкеске, это вроде какой-то абрек-головорез. По-русски он не говорит, поэтому конкретики нет. Очкарик оказался заезжим студентом, которого приняли в контрразведку за революционную агитацию. А Митрофан был машинистом на паровозе, испортившим свое орудие производства. Случайно. Не нарочно. Но проходит по расстрельной статье, за саботаж. При этом Ильин виноватым себя не ощущает и надеется, что служивые люди правильно разберутся, все обойдётся и его быстренько отпустят домой. Студент, как ни странно, тоже рассчитывает на снисхождение. А за свои убеждения даже готов был провести пару месяцев за решеткой.

М-да... или я что-то недопонимаю, или эти люди наивны до изумления. Сам же, вспоминая зрачки-точечки здешнего штабс-капитана (уже успел уточнить, что значат четыре звезды на погоне), особых иллюзий не испытывал. Не знаю, может, интуиция проснулась, но сдается мне, что следующий допрос может закончиться совсем плохо. Даже если я и стал говорящим, что мне отвечать этому марафетчику? Как объяснить свое присутствие в том месте, где комиссаров постреляли? Нести же пургу про попаданца во времени... Угу. Тут сразу возникнет вопрос, как в том старом фильме: «Какие ваши доказательства?» С тем же успехом и мессией можно представиться. Так же – бездоказательно.

А разговор постепенно стал вращаться вокруг происходящего в мире, и я стал постепенно выпадать в осадок. Ну, начнем с того, что год здесь восемнадцатый. Март месяц. Находимся мы в городке Иванинск, что в пятидесяти верстах от Екатеринодара. Идет мировая война. В прошлом году в Российской империи, в феврале, случилась революция. Буржуазия заставила царя отречься от престола, и власть перешла к Временному правительству с князем Львовым^[2] во главе.

Тут я несколько насторожился, потому как ни о каких Львовых ранее не слышал. Но вида не подал, а Бурцев, взявший на себя обязанности политинформатора, продолжал вещать далее.

После Львова уже летом того же года главой, или как его еще называли – министром-председателем, стал Керенский. Ага! Услышав знакомую фамилию, я успокоился. В общем, стал Керенский править. Но получалось как-то не очень. Дела шли все хуже. А к концу лета так совсем стало плохо. Особенно когда немцы в двух местах прорвали фронт, а в тылу все острее и острее ощущалась нехватка буквально всего. И вот тогда, пятнадцатого сентября семнадцатого года в Петрограде произошел переворот. Власть взяли социалисты и большевики во главе с Лениным. И сразу после революции провели свой судьбоносный съезд.

В этом месте меня конкретно заклинило. Во-первых, какой нафиг сентябрь? Нет, за давностью лет многое подзабылось, но вроде название было – Великая Октябрьская социалистическая революция. Так что все должно быть в октябре. Ну, в крайнем случае в ноябре. Хм... Или Великая Ноябрьская социалистическая революция? Отмечали-то ее седьмого ноября. Или седьмого октября? Э-э-э... не суть! Революция по-любому должна быть осенняя – октябрьская или ноябрьская. Но никак не сентябрьская. Даже если учитывать все эти юлианские и григорианские календари.

Блин! Вот кабы знать, где упасть! И почему я не в отделе «Евразия» работал? Хоть историю родной страны знал бы назубок! А так как занимался исключительно европейскими колониями пятнадцатого-девятнадцатого веков, то и историю России смутно помню исключительно из полузабытых школьных учебников, чувствуя себя сейчас дурак дураком.

В общем, пока я очухивался и пытался переварить эту сногсшибательную новость, опять пошла более-менее знакомая информация. Про то, как еще при Временном правительстве было объявлено о независимости Польши и Финляндии. Временщики то же самое разрабатывали для Украины, прибалтийских стран, Кавказа и Туркестана. Малость не успели. Но там и местные сами хорошо справлялись. На этом фоне даже не особо удивил сепаратизм донских казаков. Те, после смерти Каледина, ни много ни мало, заявили о создании Юго-Восточного союза, во главе с атаманом Красновым. Заключили договор с немцами. Начали присматривать себе территорию, включающую Воронеж и Царицын. То есть четверть европейской части современной России. Понятно, что правительству в Петрограде это совсем не понравилось, но сил у него довольно мало, и теперь здесь идет пока еще вялотекущая рубка.

Угу... Я почему-то думал, что вся буча в России началась где-то ближе к лету восемнадцатого года. А тут только весна, но уже ростки гражданской войны вовсю проклюнулись. С другой стороны, если революция сентябрьская, то может быть вообще все что угодно. А Краснов-то, подстилка нацистская, оказывается, уже в это время себя показал во всей красе. Ну и я под этот замес краем попал. Зато теперь даже сомнений не возникает о поведении на допросе. Валить надо того кокаиниста. Вместе с сержантом. Наглухо. Благо силы вернулись, и башка соображать нормально начала. А после уходить из столь негостеприимных мест.

Правда, ни в этот, ни на следующий день меня к штабс-капитану не вызывали. Поэтому просто сидел в камере. Сверкал коленками. Общался со своими знакомцами. Ильин, глядя на меня, еще в первый день презентовал нижнюю рубаху. Отдал бы и кальсоны, но, смущаясь, пояснил, что сидит здесь уже пять дней, да и до этого столько же в них проходил. Так что сия часть гардероба у него несколько... хм, грязновата. Но если я захочу... Я не захотел, и все успокоились.

А на третий день в дверях появился уже примелькавшийся попкарь, в сопровождении двух солдат, которые довольно споро уволокли молчаливого абрека. Через пару минут усатый снова появился и вызвал толстенького спекулянта. Потом студента. А потом и меня выпихнули в коридор, где споро связали руки (на этот раз за спиной), и всю нашу четверку погнали на улицу. Там оказалось еще двое солдат, телега и однозвездочный офицер на лошади. Без долгих разговоров арестантов загрузили в телегу, один из солдат, положив винтовку на колени, сел за руль (в смысле взялся за вожжи), остальные бойцы выстроились сзади, младший лейтенант возглавил процессию, и мы выехали за ворота.

Бурцев попытался было поинтересоваться, куда нас везут, но его оборвали ответом, что «куда надо», и посоветовали заткнуться. Горец молчал. Барыга бормотал, что он и так уже все отдал (вот те крест), и вообще не понимает, за что его бог наказывает. Я же напрягал и расслаблял руки, стараясь растянуть веревку. Уж очень мне не понравилась вот эта незапланированная поездка в закат. А особенно две лопаты, лежащие на сене вдоль борта. Да и состав арестантов тоже внушал. Абрек – бандит? Бандитов к стенке. Студент – агитатор? Пусть и не от какой-то партии, а по велению души, но баламутит умы и вносит смятение в сердца. Тем более приезжий. То есть попросить за него некому. К стенке. Толстый – спекулянт? Зря он (по его же словам) все отдал. Отпустишь такого, так он начнет причитать, как его контрразведка на бабки опустила. Вопросы пойдут. Сомнения. А им это надо? Поэтому подельников нафиг, а его – к стенке! Что же касается меня, то очевидно, что лицезрение чужого детородного органа произвело на их благородие столь сильное впечатление, что он решил вообще не заморачиваться с какими-либо выяснениями. Тут оскорбленные чувства взыграли, вот и решил шлепнуть мерзкого эксгибициониста как можно скорее.

Несколько удивляло отсутствие в нашей компании Митрофана, но кажется, этому есть объяснение. Он машинист. Машинистов мало и их надо беречь. Тем более, как Ильин искренне говорил, вины его в поломке не было. Я ему верил, так почему бы и контрикам не поверить?

Телега тем временем, завернув за здание тюрьмы, проехала по небольшой улочке, и городок неожиданно закончился. Надо же. А сюда мы гораздо дольше катили. Но скорее всего, город просто вытянулся вдоль речки и меня везли вдоль. А теперь свернули поперек, вот и получилось, что буквально через десять минут были в чистом поле.

Вскоре наше транспортное средство остановилось возле зарослей кустарника, а офицер, поигрывая плеткой, скомандовал:

– Вылазь.

Ну, вот и приехали. Сквозь голые ветки я разглядел холм свеженасыпанной земли. Значит, яма для нас уже готова. Но и я был готов. Веревки соскользнули с запястий еще на выезде, пришлось их пальцами придерживать, чтобы вообще не свалились. Поэтому, не дожидаясь, когда солдаты станут скидывать с плеч винтовки, прямо с телеги прыгнул на офицера. Тот подобного фортеля никак не ожидал и, получив кулаком в горло, вместе со мной свалился на другую сторону лошади. А я, выдернув из кобуры наган, начал стрелять по солдатам. Не... стреляю я обычно хорошо. Но тут против меня играли два обстоятельства. Во-первых, у нагана очень тугой спуск, и без предварительного взвода продавливать спусковой крючок достаточно тяжело. Во-вторых, офицерик не упал на землю, а зацепился ногой за стремя. Револьвер же был шнурком прицеплен к кобуре. Лошадь дергалась как сволочь, и вся это конструкция – стремя-нога-кобура-наган – дергалась вместе с ней.

Поэтому первую пулю я влепил в дальнего солдата. Вторую получила лошадь, везущая телегу. Лошадь заорала почти человеческим голосом и стала прыгать, дергая с недюжинной силой наш шарабан. Третья пуля ушла в молоко. Четвертая в солдата, который уже целился в меня, но медлил, опасаясь попасть в командира. Тут раздался выстрел из винтовки, глухой звук попадания, после чего лейтенантская кобыла, визгливо заржав, рванулась в сторону так, что наган птичкой вылетел из руки. А мне ничего не оставалось делать, как броситься на бойца, который в этот момент лихорадочно дергал затвор.

Солдат оказался опытным, потому что, увидев, бегущего противника, плюнул на заклинивший затвор и взял винтовку так, чтобы насадить вражину на штык. Но он никак не ожидал, что в последний момент я просто упаду на спину, пропуская удар над собой, и, скользнув по влажной земле, со всей силы ногой влеплю ему по причиндалам. Конвоир, роняя оружие, стал падать, а я, подхватив винтовку, ткнул в неожиданно податливое тело штыком и развернулся в сторону четвертого, который изначально сидел на телеге.

Но там никого не было. Вернее, опасности не было. Телега стояла пустая и как-то странно перекособоченная. Запряженная в нее лошадь никуда не делась, но подгибала заднюю ногу. Бурцев, внешне вполне целый, с ошарашенным видом крутил головой. На земле, не двигаясь, ничком лежал спекулянт. Рядом – солдат, из горла которого слабыми толчками выбивалась кровь. Горец сидел тут же, и вся борода у него была в крови. Охренеть! Он его что – загрыз?!

Ну, с этим позже разберемся, а сейчас, не выпуская винтовку из рук, я сбегал к лежащей метрах в тридцати лейтенантской лошади. Так. Коняшка отмучилась. Ее владелец тоже, так как падающая лошадь ему свернула шею. А что с остальными? Двое солдат – наглухо. Тот, которого я ткнул штыком куда-то в район задницы, просто без сознания. Секунду постояв над ним, решил – не... не наше это. Добивать точно не буду. Пошел к арестантам. М-да... Спекулянт заколот штыком. Солдату действительно перегрызли горло. У абрека вся морда в крови. И почему-то штанина. Похоже, ноге досталось. Охлопав убитых бойцов по карманам, нашел нож. Перерезал веревки сначала бандиту (тот тут же занялся раной), а потом и активно блюющему Бурцеву.

После чего позаботился о себе. Нет, к мешку я уже как к родному привык, но гардеробчик сменить просто необходимо. Благо сумерки, никого из посторонних не видно, да и мы достаточно далеко от дороги. А если кто услышит выстрелы, не насторожится, так как, судя по всему, не нас первых сюда на расстрел привозили. Но поторапливаться надо.

Вскоре подобрал себе все, что хотел. Сапоги и галифе – офицерские. Белье, гимнастерку, папаху и шинель – солдатские. В общем – готов. Так, а что мои сокамерники? Студент к этому времени перестал удобрять землю и потерянно стоял возле телеги. Кстати – чего ее так перекосило? Подойдя ближе, понял причину – ось сломалась. Жаль... Хотя чего жаль? Лошадка-то ранена и все равно не смогла бы ее тянуть. Тут очухался очкарик и с горячечным шёпотом, боязливо поглядывая по сторонам, зачастил:

– Господин Чур, э-э-э... товарищ Чур! Нам бежать отсюда надо. Скорее бежать! Они ведь нас убить хотели. Вон там яма уже приготовлена была. А вы как прыгнули. Как начали стрелять! И солдат мы убили... теперь если нас поймают, то точно расстреляют! Бежим!

Встряхнув очкарика за шиворот, я рявкнул:

– Угомонись! Не сепети! Собери винтовки. Собери патроны. Проверь у убитых по карманам, что есть. Может, хоть сухари найдешь. Да и вообще – все, что будет интересного, сюда неси. Ремень себе возьми. На него подсумки повесишь.

И еще раз встряхнул собеседника, уточнив:

– Все понял?

Серега закивал, и я его опустил. Сам же направился к горцу. Тот наш разговор про бегство слышал, но даже морду не повернул. Или действительно по-русски ни бельмеса, или марку держит. Присев перед бандитом на корточки, уточнил:

– Ты меня понимаешь?

Тот кивнул.

– Штыком ткнули или пулю получил?

– Щитыком...

– Идти сможешь?

Парень попытался подняться, но с глухим рычанием завалился на бок. Я вздохнул:

– Понятно... снимай штаны. Чего вылупился? Ногу тебе замотаю нормально. Благо тряпья хватает...

Пока возился с раненым, вернулся Бурцев. Сбивчиво доложил:

– Вот. Патроны и винтовки. Немного сухарей есть. Вот деньги. Нож перочинный. Еще часы у прапорщика были и портсигар серебряный, с папиросами...

Я восхитился:

– Студент! Да в тебе погибает опытнейший мародер! А на вид додик додиком! Чего же ты сразу не вскрылся, родной? Блевал тут, как институтка.

Серый на секунду застеснялся, а потом, опасливо поглядывая на абрека, наябедничал:

– Этот дикарь прямо у меня на глазах живому человеку горло перегрыз. И рычал еще очень страшно. А из солдата кровь прямо фонтаном ударила. Вот и не выдержал...

Я философски пожал плечами:

– Жить захочешь, не так раскорячишься. Ну что? Ты готов?

– Да! Бежать надо!

– Не бежать, а идти. Нам еще пассажира тащить придется, а с ним не побегаешь.

Серега опешил:

– Ка... как... какого пассажира?

Я кивнул в сторону:

– Вон того, красавца бородатого.

Бурцев возмутился:

– Но нас же сразу поймают! И расстреляют! С ним мы далеко убежать не сможем! Да и зачем он нам нужен?

Я выдохнул, собираясь с мыслями, и серьезно спросил:

– А ты куда вообще собирался тикать, бегун ты наш легконогий? В ту степь? До ближайшего хутора или заимки? Где нас и повяжут. Или в какой-нибудь балке прятаться будем? Ага. Ранней весной, без еды и тепла. В общем, так тебе скажу – хочешь уходить, уходи. Держать не буду.

Студент тут же включил заднюю:

– Нет. Я с вами. Только все равно непонятно, зачем нам этот бандит нужен.

Да мне самому это непонятно! Фиг его знает, чем меня этот бородач зацепил. Или тем, что в критическую минуту помог, завалив того солдата. Не побоялся ведь, со связанными руками, броситься на вооруженного человека. Или тем, что даже взглядом не попросил помощи, понимая, что будет являться обузой. При этом также понимая, что далеко уползти не сможет, и когда его найдут, то не пощадят. Все эти мысли и вылились в слова:

– Как тебе сказать... русские своих не бросают.

– А он что – свой?

Я задумчиво почесал ухо:

– Пока – да. А там разберемся...

Студент какое-то время молча переваривал информацию, но потом, видно смирившись, спросил о другом:

– А куда мы пойдем?

– Обратно, в Иванинск.

Сергей аж подпрыгнул:

– Как в Иванинск?

– Это то место, где нас точно искать не будут.

Вопрос, куда направить стопы, я уже продумал. И мысль насчет города мне понравилась больше всего. Если б мы были местными, нас бы, разумеется, искали в первую очередь там. Но мы все пришлые. Значит, беглецов, которые, по логике, должны стремиться как можно быстрее уйти с вражеской территории, будут искать в степи и в ближайших населенных пунктах. Никому не придет в голову, что мы здесь можем остаться. Только нужно поспешать.

Быстренько соорудив из двух винтовок и шинели сидячие носилки, мы взгромоздили на них раненого и, распихав необходимое барахло по карманам (наган при этом я сунул за пазуху, остро сожалея о недостатке патронов), двинули в сторону окраин. По пути я просвещал и инструктировал Бурцева:

– Смотри, студент. У нас есть около сорока минут, прежде чем хватятся расстрельную команду.

– Почему сорока?

– Потому что минут двадцать назад мы их положили. Вот и считай. Должны были хлопнуть нас. Потом закопать. Потом вернуться. Это где-то час. Если повезет, то, может, и дольше не хватятся. Вдруг там у телеги колесо отвалилось или еще какая напасть произошла? Но рассчитывать будем все-таки на час. Что касается тебя – в отличие от нас, ты тут раньше ходил по городу, поэтому соображай, где на ближней окраине есть какие-нибудь заброшенные дома или сараи. Или еще что-то в этом роде. Только чтобы собак не было.

Несколько минут шли молча, а потом Серега, запаленно дыша, ответил:

– Даже и не знаю... есть сгоревший каретный двор. Рядом никто не живет. Но он совсем недалеко от тюрьмы...

– Недалеко это хорошо. Кстати, насколько недалеко?

Бурцев пропыхтел:

– Уф-уф... если через переулок, то минут пять ходьбы.

– А крыша там есть, или все сгорело?

Вместо ответа студент взмолился:

– Товарищ Чур, давайте немного передохнем, а то у меня уже пальцы сами разжимаются...

Остановились. Усадили раненого, и пока я из винтовочных ремней делал петли для облегчения переноски, Серега пояснил:

– Там сам двор сгорел. Но несколько сарайчиков остались целыми. Только они совсем пустые. Даже сена нет.

Снова берясь за приклады винтовок и поднимая носилки, я прокомментировал:

– Ничего. Зато у нас шинели есть. Этого хватит. А сейчас береги дыхание и добавь скорости. Время поджимает. Скоро уже совсем темно будет...

Так и топали по дороге, готовясь при малейших признаках появления людей нырнуть в кусты. Они хоть и голые, но в быстро сгущающейся темноте будут хорошим прикрытием. Студент сопел и пыхтел, а я, к своему удивлению, вообще не чувствовал никакой усталости. Блин! Неужели подарочки Сатихаарли постепенно начали работать? Она ведь обещала, что что-то включится почти сразу. Вот видно и включилось. Но Бурцев с каждым шагом кряхтел столь надрывно, что я не выдержал. Всучил ему винтовки с шинелью, а горца посадил себе на закорки. После чего наша скорость заметно возросла, и довольно скоро, уже в полной темноте достигли вожделенного каретного двора. На дороге пришлось прятаться от людей всего один раз. Это была какая-то бричка, следовавшая в город. В самом Иванинске, там да. Там раза три приходилось быстренько скидывать абрека со спины и делать вид, что мы просто общаемся. Благо на одной ноге он стоял твердо. Но, честно говоря, в сгущающихся сумерках к нам никто и не приглядывался. Только одна припозднившаяся барышня шарахнулась в сторону и перешла на другую обочину, когда я куражливо запел:

– Бывали дни веселые, гулял я молодец...

Студент при этом чуть наше барахло не выронил и запричитал шепотом:

– Чур, тише! Вы что!

На что я громко и пьяно возразил:

– А мне скрывать нечего! Пусть все слышат! Я честный человек! А любому, кто в ентом сумлевается, рожу начищу!

Зато идущая навстречу парочка, после моих воплей, шустро нырнула в какой-то переулок, и мне не пришлось лишний раз скидывать ношу со спины. Увидев это, очкарик понял суть маневра и уже не возражал, перестав трястись на каждом шаге.

Ну а потом, как я и говорил, мы достигли вожделенных сарайчиков. Выбрали в котором поменьше щелей (это уже практически на ощупь) и стали устраиваться. Погрызли сухарей, сожалея об отсутствии воды. Заодно, наконец, познакомились с бандитом. Оказалось, что кличут его Магомед Чендиев. Тридцати двух лет от роду. Спустился с гор за солью, вот его и замели. Ну, это я так шучу. На самом деле Чендиев со товарищи занимались скотокрадством. Так сказать – семейным бизнесом. Благороднейшее занятие. Героическое. Ну, это у них так считается... А Мага после удачного дела откололся от коллектива и сдуру пытался взять на гоп-стоп представителя союзного командования. Какого-то французского подполковника, которого бес знает зачем занесло в эти края. Абрек с приятелем были потрясены блеском и шикарным покроем незнакомой формы. А также малым количеством охраны. Это их и подвело. Приятеля завалили на месте, ну а Чендиева взяли живым.

Прослушав незамысловатую историю горного витязя, без тигровой шкуры, я про себя похихикал, а потом принял волевое решение:

– Ну что, друзья. Утро вечера мудренее. Попробуем поспать, а завтра нас ждут великие дела.

Бурцев какое-то время крепился, но все-таки не выдержал:

– Какие дела?

– Вот завтра и узнаешь. Спи.

Глава 4

Ночь прошла нормально, и мы почти не замерзли. Вернее, я совсем не замерз, а попутчики грелись под двумя шинелями. Пока они сопели, я обдумывал дальнейшие планы и свои вчерашние поступки. Те, что совершал после уничтожения расстрельной команды. Даже не поступки, а состояние. Я ведь себя начал вести, как на вражеской территории с хорошо развитой инфраструктурой и прекрасно подготовленными спецслужбами. То есть ожидал введения чего-то наподобие планов «Антитеррор» и «Перехват». И только позже до меня дошло, насколько я туплю. Какой нафиг «Перехват»? Максимум, что могут сделать, это послать посыльных (или телеграфировать, если там вообще есть телеграф) в ближайшие населенные пункты, с сообщением о сбежавших. Междугородняя телефонная связь тут отсутствует в принципе. Не изобрели еще. Ну и казачков припахать, чтобы ночью, в степи, посмотрели, нет ли где отблесков костра. При этом надо учесть, что ночью патрули не ходят (чтобы лошадям и себе ноги не переломать), а сидят в секретах.

Смотрим дальше – фото наши никто, разумеется, не делал. Значит, искать будут по особым приметам и по словесному портрету. Не знаю, применяют ли сейчас словесные портреты, но даже если и применяют, то сомневаюсь, что полиция в этом хорошо разбирается. Вывод – достаточно сменить одежду, и мы просто растворимся. Это, конечно, если не попадем под проверку документов. Но тут уж как карты лягут...

Ладно. Пора вставать, дел на сегодня намечено много. Пихнул укрывшегося с головой студента, и тот, сонно моргая, вынырнул из-под шинели.

– А? Что?

– Подъем, арестант.

– Да-да, конечно.

Бурцев начал вставать, но, мазнув по мне взглядом, вдруг застыл и, тыкая в мою сторону дрожащим пальцем, ошарашенно спросил:

– Товарищ Чур, что это с вами?

Вот интересно. Пока в камере сидели, величал исключительно господином. А стоило на свободу вырваться, как я превратился в товарища. Но, судя по круглым глазам Сереги, он явно не прилипшую козявку у меня на щеке увидел. Поэтому, оглаживая лицо пальцами (вдруг все-таки козявка), я уточнил:

– А что со мной?

– Я думал, что мне вчера показалось. А сегодня стало еще больше заметно... У вас борода сильно темнеть начала и морщин почти не видно!

Опаньки! Работает! Работает подарочек Сатихаарли! Не зря изнутри как будто шарик воздушный надулся. Легкость во всем теле и постоянно двигаться хочется! А теперь это и на внешности сказывается! Проведя рукой по начавшей обрастать голове, нащупал щетину там, где уже лет десять была гладенькая кожа, окончательно уверившись в своих предположениях. Что же. Значит, голову больше брить не стану, зато со временем опять придется заводить расческу. Но студент ждет ответа, поэтому с деланым равнодушием, пожав плечами, просветил:

– Это все экология.

– Какая экология?

– Хорошая. Очень хорошая. Не отравленная гербицидами и пестицидами.

Судя во виду, Бурцев ничего не понял, но напор не сбавил:

– А глаза?

– Блин! С глазами-то что не так?

– Они у вас были темными, а стали светлыми.

Хм... глаза у меня всю жизнь карие. Значит, и их изменения коснулись... Но эту дискуссию пора прекращать:

– Цвет глаз у меня от настроения зависит. И от состояния души.

– А разве так бывает?

– Бывает. – И прерывая его дальнейшие вопросы, отрубил: – Всё! Кончай базар, у нас дел много.

Потом осмотрел нашего раненого. Тот выглядел лучше, чем я ожидал, но хуже, чем можно было надеяться. Слепая колотая рана верхней трети бедра. Хорошо, артерию не задело. Хотя, если бы задело, то наш высокогорный приятель так бы и остался лежать возле ямы. А у нас было бы гораздо меньше забот. Но сейчас пока мы имеем дырку с покраснением и хреновыми перспективами. Значит, планы совсем немного меняются. Поэтому, оторвав Серегу от важного дела (он пытался оттряхнуть свое куцее пальтишко от налипшего мусора), поинтересовался:

– Так, студент. Сколько у нас денег?

– А вот...

Он с готовностью извлек из кармана офицерский кошелек и пристроил его на старую треснутую бочку, стоявшую в сарае. Сверху на кошелек улеглись несколько бумажных купюр (мне в глаза бросилась надпись на верхней – «Государственный кредитный билет двести пятьдесят рублей») и горсть мелочи. Открыв кошелек и перебрав в нем бумажки, нашел в отдельном кармашке три маленькие золотые монетки с профилем последнего царя. Одна покрупнее – десять рублей и две поменьше – по пять рублей. Угу. В общем-то, пересчитать их все, конечно, можно, но мне это вообще ничего не даст. Тут вон и царская сотка есть. «Катенька». Огромная, словно простыня, и с портретом этой самой Катеньки в буклях. Есть деньги Временного правительства. Уже без корон над орлами. Есть золотые монеты. Есть мелочь. Но что на это можно купить? Поэтому решил уточнить:

– Сергей, слушай сюда. Во-первых, в Иванинске аптека есть?

Парень кивнул.

– Очень хорошо. Значит, наша первая задача – надо в аптеке взять обезболивающее и лекарства. Денег на это хватит?

Тот несколько неуверенно посмотрел на наличность и сознался:

– Я как-то плохо в аптечных ценах ориентируюсь. Но точно должно хватить...

– Тогда пойдем.

– Как пойдем? – Бурцев взволновался. – Нас же схватят!

Кокарду с папахи я сорвал раньше, а сейчас, отстегнув погоны от шинели и пристраивая наган за пазуху (в карман револьвер помещался, но при вытаскивании постоянно цеплялся курком), суровым голосом приструнил паникера:

– Пойдем ногами. И если ты не будешь дергаться, изображая из себя пугливого шпиона в бегах, то никто на тебя внимания не обратит. Понял?

Бурцев вроде понял, но трястись перестал, только когда мы дошли до этой самой аптеки. Она была совсем небольшая. Зато выбор лекарств вводил в оторопь. Когда мы вошли, звякнув колокольчиком на двери, за конторкой никого не было, и я принялся разглядывать рекламные буклеты лекарств, развешенные на стене.

В общем, взгляд скользил по рекламе, и я, как бы это помягче выразиться – охреневал. Потому что там были «искусственные барабанные перепонки “Здравый смысл”». «Настоящее средство для ращения волос “Я был лысым”». Коробочка с надписью «PURGEN – вкусно, нежно, надежно». Средство от угрей прыщей и веснушек «Метаморфоза». Блин... слабительные «Пилюли Ара», на которых был изображён этот самый ара (правда, почему-то сильно похожий на классического иудея с немецких плакатов), среди этого паноптикума смотрелись просто образцом здравого смысла. В этот момент послышался надтреснутый голос:

– Господа, чем могу служить?

А я не мог оторваться от рекламы героина. Да, да. Героина. Который почему-то рекламировался как «испытанное средство для ращения волос».

– Господа?

Отвлекшись от созерцания рекламы, обратил внимание на аптекаря. Тот был достаточно пожилой. В сером пиджаке, жилетке, пенсне, усах и какой-то ермолке. Не еврей (во всяком случае, внешне). Схему разговора я уже прикинул, поэтому сказал:

– Здравствуйте. У моей жены сильная мигрень. У вас есть что-нибудь обезболивающее?

Аптекарь кивнул:

– Да. Лауданум отлично может помочь.

– Хорошо. Еще мне нужен спирт, бинт, противовоспалительные и жаропонижающее.

Пенсне удивленно блеснуло.

– Интересный набор. У вас что-то случилось?

Вот ведь любопытный... Но ответить желательно. И так ответить, чтобы больше вопросов не было.

– Это для племянника. Вчера на гвоздь наступил, паршивец. И подошву пропорол, и ногу...

Аптекарь взволновался:

– Голубчик, а вы знаете, что это очень опасно? Гвоздь вот в такую колотую рану обязательно занесет инфекцию, и может случиться антонов огонь. Вам к доктору следует обратиться. Всенепременно. У меня вот и карточка врача есть. Извольте.

Пообещав последовать совету, я забрал покупки и расплатился. Хм. Интересно. Думал, до золотых дело дойдет, а тут и бумажек вполне хватило. Еще и осталось. Правда, противовоспалительным оказалась какая-то подозрительная мазь, а жаропонижающим кора терна, которую еще надо было заваривать, но это всяко-разно лучше, чем ничего.

Выйдя из аптеки, я постоял, крутя головой по сторонам, а потом решительно направился в сторону видневшихся дальше по улице торговых рядов. Бурцев, как Пятачок, семенил рядом и, пытаясь заглянуть мне в лицо, засыпал вопросами. А куда мы идем? А почему? А нас не повяжут? А как это вообще возможно? Я последовательно отвечал, что идем мы купить продуктов, а также разведать вопрос насчет постоя. Да, на постой можно встать не только в комнате доходного дома, но и просто в хате. Главное, найти таких хозяев. Нет, это не опасно, потому что со мной можно не опасаться. В конце концов, студент угомонился и больше не мешал заниматься делами. Мы прикупили хлеба, сала, молока в кринке и моченых яблок. Сложили все в купленную здесь же корзинку. У тетки, что продавала яблоки, узнали и адрес, где можно попытаться снять комнату в избе. Я-то у всех ненавязчиво этим вопросом интересовался, но только продавщица моченостей неуверенно ответила, что можно у деда Михея попробовать.

Ну, попробовать так попробовать. Пошли искать деда. А я сделал вывод, что голодом здесь, конечно, и не пахнет, но цены на продукты уже кусаются. Самого Михея Никаноровича нашли довольно быстро. Вместе с его же бабкой Пелагеей (не надо по батюшке, зовите просто – бабка Пелагея) Сговориться на комнату тоже получилось. С питанием. Легенда у меня была такая – двигались мы из Сухума в Ростов. Дядя с племянником и сын давнего знакомого. В пути нас ограбили, отобрав весь багаж. У меня даже пальто и шапку отобрали. Пришлось потом у какого-то казака солдатскую шинель с папахой покупать (благо деньги в кармане остались). А когда мы попытались убежать, то слегка подранили сына знакомого. Убежать получилось, и вначале вроде нормально все было, но теперь раненый на ногу наступать практически не может, и нам надо дней пять как-то перекантоваться, пока он не очухается. После чего двинем дальше. А в меблированные комнаты доходного дома мы не пошли, потому что там, во-первых, дорого, а во-вторых, документы остались в чемодане, и из-за этого могут возникнуть проблемы.

Дед на это только покивал и, уточнив, что раненый это действительно раненый, а не какой-нибудь тифозный больной, посоветовал приходить с увечным вечером, чтобы лишних вопросов у соседей не возникало.

Ну мы и двинули обратно в каретный двор. Правда, по пути Бурцев опасался:

– А вдруг этот старик доложит о нас в полицию? И те нас снова передадут в контрразведку.

Я успокаивающе его похлопал по плечу:

– Мы же задатка не оставили? Не оставили. Так что Никанорычу никакого смысла нас сдавать пока нет. Только деньги потеряет. А волноваться мы начнем, если они вместе с бабкой одновременно из дома намылятся. Вот тогда будет шанс, что он нас слил органам, и сам уходит, чтобы во время ареста под молотки не попасть.

Сергей на это понимающе покивал, удивляясь незнакомым словесным оборотам типа «сдал», «слил», и неожиданно заинтересовался моим прежним родом занятий. Ухмыльнувшись, я ответил:

– Не уголовник, если ты об этом. И не мазурик. Не сидел. Просто у меня большой словарный запас. Ты мне лучше другое скажи – где твои очки?

Студент неожиданно покраснел и сознался, что очки ему в общем-то не нужны и носил он их исключительно для придания себе солидности. А когда приключилась катавасия с расстрелом, они с носа слетели и потерялись... От неожиданности я фыркнул и, не выдержав, расхохотался:

– Тебе вообще сколько лет, профессор?

– Девятнадцать.

– Очешуеть! То-то я думаю, зачем тебе эти три волосинки на подбородке. Это, наверное, борода? А вот это под носом – усы? – после чего, став серьезным, приказал: – Сегодня же зайдем к парикмахеру. Пусть обоих побреет. Ну а тебя еще и подстрижет, а то выглядишь, как декадент какой-то, прости господи.

Серега попробовал было начать сражение за свою шевелюру, но я жестко пресек:

– Длинные волосы на парне – это особая примета, по которой тебя ищут. Хочешь из-за прически башки лишиться и нас всех под монастырь подвести?

Бурцев сразу сдулся.

Так, за разговорами, дошли до нашего погорелья. На всякий случай оглядевшись (не смотрит ли кто), нырнули во двор. А в сарае, из темного угла, нас встретил ствол. Успокаивающе качнув корзинкой, оповестил:

– Свои. Не дергайся.

Мага опустил винтовку и как-то удивленно произнес:

– Прышлы...

Я криво ухмыльнулся:

– А ты что думал, бандит горный, мы тебя здесь бросим? Студенту говорил и тебе повторю – русские своих не бросают.

– Я нэ рускый...

– Пока со мной – русский. А дальше сам определишься, чей ты. Так что сейчас давайте кушать, ну а потом лечить тебя будем.

Лауданум оказался спиртовой настойкой опия (вот кто бы сомневался!). Но действовал хорошо. Правда, пока я запихивал сделанную из бинта турунду, покрытую мазью, в рану, Чендиев, рыча словно бенгальский тигр, напрочь сгрыз зажатую между зубами деревяшку. Но, в конце концов, все закончилось, и, оставив абрека приходить в себя, мы снова двинули в город. Посетили и парикмахера, и даже баню. Не скрою, было очень противно надевать на чистое тело грязное белье, но все равно чувствовал себя замечательно. А ближе к ночи, доев купленные продукты, пошли к Михею. Засады, как я и предполагал, никакой там не было, поэтому разместились вполне нормально. Магу разместили на кровать, мне досталась широкая лавка, а Бурцев оккупировал здоровенный, словно броненосец, сундук с плоской крышкой. Перед этим чаю попили с хозяином. Беседы вели. Мы все больше молчали, зато Никанорыч подробно рассказывал о своем житье-бытье. Работал он скорняком. Четверо детей. Старший сын на фронте. Две дочки в Екатеринодаре, подвизаются горняшками^[3] в господских домах.

Младший сын там же, в Екатеринодаре, ходит в учениках приказчика. Но младшенького они собираются обратно домой выписывать, потому как старость не радость, да и за домом надо нормально следить, а сил уже мало. Но дети помогают. Постоянно, с оказией, либо деньги, либо вещи шлют. Чувствовалось, что старики гордятся отпрысками и радуются тому, что те в люди выбились.

В общем, нормальные у нас хозяева попались. Без гнильцы. Я, правда, первые пару дней еще достаточно зорко следил за ними. Но ничего не указывало на какие-либо подляны с их стороны. Так и провели пять дней. Чендиев получал лечение. Студент в основном отирался в доме, а я делал променады по городу. Пропитывался, так сказать, обстановкой и временем. Заодно разъяснил для себя то, что меня царапало с момента неудачного расстрела.

Ведь все мои куцые знания об истории гражданской войны говорили, что не должны власти вот так просто гражданских стрелять. Позже – да. Там уже особо не миндальничали. Но обывателей за какие-то серьезные проступки обычно вешали. Публично. С оглашением приговора и с целью дальнейшего запугивания населения. То есть это имело смысл. А здесь – ни здрасьте, ни до свидания. Собрались вывезти под вечер и шлепнуть по-тихому. Логики я тут не видел. И только слушая разговоры горожан и приезжих, вроде стал понимать, что к чему. Севернее были территории, контролируемые Добровольческой армией под командованием генерала Корнилова. Части этой армии сейчас выбили из Ростова, и они движутся в сторону Екатеринодара. При этом народ поговаривает, что Корнилов уже убит, а руководство принял генерал Деникин. То есть там сейчас активно воюют.

А здесь окопались какие-то казачьи подразделения, под командованием Краснова. Который, к слову сказать, не подчинялся командованию Добровольческой армии. Да и не собирался подчиняться, потому что контролируемая им территория считалась вообще другим государством! Этот бывший царский гвардеец от имени нового государства заключил договор с немцами (с врагами!), заручившись поддержкой казачьей старшины. И принялся наводить свои порядки. Казакам и к ним примкнувшим тут оказывался полный респект и уважение. А к иногородним и не примкнувшим здесь допускался любой беспредел. Особенно на местах. Вот мы под этот замес и попали.

В принципе, зная презрительное отношение чубатых к пришлым (таким же русским, таким же православным), я этому почему-то совсем не удивлен. Сюда немного не вписывался местный спекулянт, но как я уже предполагал, его скорее всего тупо ограбили (судя по всему, очень нехило), а потом по-тихому решили актировать, чтобы волна от беспредела не пошла. Скажут родственникам, что он бежать пытался, и пойди пойми, так это было или не так. В эту схему неплохо ложился и золотопогонный наркоша. Он явно не казак. Варяг пришлый. Почему тогда здесь, среди казаков и на такой должности? Да вот именно поэтому! Родни, скорее всего, в здешних краях не имеет. К окружающим не снисходит. Судя по замашкам – не фронтовик. При этом борзый до невозможности. Значит, имеет волосатую лапу где-то наверху. Вот и ведет себя, как наши менты в девяностых, беспредельничая по полной и отстегивая положенную мзду выше. А если вдруг поднимется ропот, то такого человека не жалко и слить. Или, в зависимости от ситуации, перевести куда-то в другое место...

* * *

А на шестой день, попрощавшись с хозяевами, решили двигать из столь негостеприимной местности дальше. Дырка в ноге у Магомеда не то чтобы зажила, но он уже мог вполне сносно передвигаться. Выйдя за город, я думал, мы просто разбежимся, но этот абрек меня удивил. Подойдя вплотную, он, глядя мне в глаза, глухо сказал:

– Тшур. Я тэбэ уже гаварыл – мнэ сичас ошень нада к сваим. А патом я тэбэ в Ростове найду. Долга на мнэ. Долга жизны...

После чего порывисто обнял и, не оглядываясь, двинул куда-то в сторону далеких холмов. Какое-то время я глядел на прихрамывающую фигуру, а потом, повернувшись к Бурцеву, предложил:

– Ну что, студент? Пошли, что ли...

И двинули мы в сторону Ростова. Под Екатеринодаром сейчас очень нездоровое шевеление идет. С довольно сильными, по местным меркам, боями. А в Ростове уже тихо. Да и расстояние да него плевое – чуть меньше трехсот километров. На машине бы часа за четыре доехал, не нарушая правил. Но ноги не колеса, поэтому планировал за пару дней дойти до Покровской. Там железнодорожная станция есть. Вот оттуда и будем смотреть, как же нам сесть на поезд и добраться до Ростова. Бурцев, правда, волновался, хватит ли у нас денег, так как из финансов остался только золотой червонец. На это я достаточно легкомысленно махнул рукой:

– Не переживай. Как говорил Остап Сулейман Берта Мария Бендер Бей, он же Бендер Задунайский, деньги будут валяться под ногами. Наша задача – их вовремя заметить и подобрать.

Дорога была пустынной, весеннее солнышко не только светило, но и немного пригревало, ощущение какой-то внутренней легкости с каждым днем становилось все сильнее, так что настроение было хорошим и тянуло побалагурить. Только Серега шутливого тона не принял. Он как-то задумчиво протянул:

– Странные у вас знакомые... – и тут же без перехода ляпнул: – А вы знаете, товарищ Чур, что еще больше помолодели? Теперь вам максимум лет тридцать пять – сорок можно дать. И глаза у вас синими стали. А были темными. Это я точно помню.

– И что теперь? Мне необходимо срочно состариться и почернеть взором?

– Нет, ну... Просто я в последнее время над этим постоянно думал. И, кажется, придумал...

Заинтересовавшись, я даже шаг сбавил:

– Ну-ка, ну-ка?

– Мне два года назад попалась книга одного английского автора. Называется «Портрет Дориана Грея». Так там портрет старел, а человек, изображенный на нем, всегда оставался молодым. Может, все, что написал Оскар Уайльд, правда, и у вас где-то тоже портрет есть?

Я хмыкнул:

– Не сходится. По твоей теории, это я должен быть портретом, так как изначально пребывал в морщинах и облысении.

Бурцев взмолился:

– Но ведь должно быть хоть какое-то объяснение!

– Пф-ф! Легко. Допустим, попал я, весь больной, на излечение к бабке знахарке. Шел по лесу раненый и уже совсем собрался помирать. А тут вдруг избушка. А в ней бабка. Пожалела она стара молодца и влила в него какую-то гадость несусветную, от которой у него речь с памятью отбило, но зато вылечило на славу. Ну а наутро, блюдя честь девичью, она постороннего мужика с хаты выставила, и пошел я, солнцем палимый, к людям. Лечение же тем временем не останавливалось. Вот ты помнишь, у меня шрам на руке был?

Студент ошарашенно кивнул и добавил:

– У вас и на ноге тоже был. Я видел, когда вы еще в мешке ходили.

– Теперь их нет!

Серега окончательно офигел и жадно спросил:

– А это правда? Ну, про бабку? И как ее найти можно?

– Эй! Осади. Я же тебе сказал, что память у меня та микстура отбила. Я даже не знаю, сколько времени прошло до тех пор, пока себя осознавать не начал.

Бурцев обрадовался:

– Все равно – удивительно! Прямо как в сказке! Бабка, избушка... А вы знаете, я слышал, что граф Калиостро тоже что-то подобное мог делать. Но очень давно. И сибирский старец Акакий. Только вы первый лично мне знакомый человек, которого действительно чудотворно вылечили! Про других я лишь слышал и почитал те рассказы враками.

В общем, студент, получив пояснения относительно чудных метаморфоз, происходящих с товарищем Чуром, перестал терзаться на потусторонние темы и добавил прыти. А я шел и просто поражался легковерности нынешних людей. В нашем времени мне бы в глаза плюнули после такого объяснения. Здесь же студент все схавал и не поморщился. Наверное, из-за возраста. Более взрослые люди хрен бы мне поверили. Но я сильно рассчитываю, что пока доберемся до этих «опытных», у меня в организме уже все устаканится и изменения не будут сильно бросаться в глаза. И даже если Бурцев на каждом углу будет кричать о чудесном омоложении, то не поверят уже ему.

Дорога давалась легко. Пару раз нас подвозили на телеге попутчики. Потом удачно нашли для сна замечательный старый сарай, видимый с дороги. На следующий день, правда, пришлось один раз, на всякий случай, прятаться от большого конного отряда. Почва уже подсохла, и я их заметил издалека, по поднимаемой пыли. Вот мы в овражек и нырнули. То, что нас по-прежнему активно ищут, я даже не опасался. Тем более что мордально стал совсем неузнаваем, да и стриженый Серега, без очков и в каком-то армяке, на который мы сменяли его пальто, совершенно не походил на разыскиваемого беглеца. Но с вояками лишний раз сталкиваться не хотелось. Спросят документы – и что им отвечать?

Ну а ближе к вечеру второго дня нарвались. Сначала нас обогнала какая-то бричка (я к этому времени даже в марках телег стал разбираться). Проехав вперед шагов на тридцать, остановилась. Я в общем-то сразу понял, что сейчас что-то произойдет. И оказался прав. В бричке ехали вояки. Правил рядовой, а сзади, на диванчике, расположились два офицера. Вот они, обернувшись, разглядывали путников. Потом один из офицеров повелительно махнул рукой:

– Эй, вы! Шевелитесь быстрее. Кто такие?

Трусцой подбежав к бричке, я сдернул папаху и, коротко поклонившись, ответил:

– Дык это... С работ, из города идем...

Студент (идиот) тоже зачем-то снял свой картуз и молча мялся у меня за плечом. Офицер же, подозрительно разглядывая модельную стрижку Бурцева, коротко приказал:

– Документы!

– Да-да... чичас, скоренько...

Я полез за пазуху и, молясь, чтобы не было осечки, медленно потянул наган. Не торопясь, это чтобы он курком за что-нибудь не зацепился. Сколько ни тренировался, все равно – если его быстро выдергивать, обязательно, падла, цепляется. Но «не торопясь» это не значит, что пафосно и картинно. Благородие, вон, только глаза расширить успел, увидев вместо бумаг металл. И тут же захлопали выстрелы. Бах! Бах! Бах! Три попадания. Голова, голова и верхняя треть спины. Возница выпал из брички. Один из офицеров тоже. Еще один, как сидел, так и осел на диванчике. Оглядевшись в поисках свидетелей (дорога была пуста), я скомандовал застывшему студенту:

– Быстро, помогай!

В темпе загрузив выпавшие тела (благо лошадка никуда не стремилась убежать, лишь только всхрапывала, перебирая ногами), я взял ее под уздцы и бегом повел экипаж в сторону от дороги, за холмик. Повезло. Никто нас так и не увидел. А там уже начал осматривать добычу. Хорошо. Правки никому не требуется. Да и не готов я пока эту правку делать. Одно дело в бою, а вот так... В общем, не готов.

Серега же опять отчебучил. Глядя, как я осматриваю тела, выдал:

– Чур, вы страшный человек. Зачем вы их убили? Сказали бы, как деду Михею, что нас ограбили, и мы без документов остались. Он ведь поверил?

Я удрученно кивнул:

– Моя вина. Только я уже сказал, что мы с работ идем. Да и офицеры эти не дед Михей. И вообще – черт их дернул останавливаться... Ехали бы себе дальше и ехали. Даже если бы захотели нас арестовать, то как? В смысле – куда бы нас посадили? В этой бричке и места нет для дополнительных пассажиров. Просто покуражиться захотелось? Ну вот, считай, и покуражились...

А чуть позже, с восторгом осматривая трофейный «люгер», я добавил:

– Вообще-то, это враги. Вот смотри ствол, – я сунул Бурцеву под нос пистолет, – все воронение на месте. То есть практически не пользованный. И у второго такой же. Откуда они у них? От немцев! Те оружие в обмен на продовольствие Краснову гонят. То есть, пока страна бьется с врагом, эти ухари с ним договоры заключают. Так что выкидывай свои либеральные мысли из головы и помогай!

Бурцев лишь вздохнул и наконец-то стал заниматься делом. В этот раз даже не блевал. А трофеи были знатными. Два девятимиллиметровых «парабеллума». К каждому по запасной обойме в кармашке кобуры и еще несколько нераспечатанных патронных пачек в саквояже. Вообще, саквояж оказался Клондайком. Там присутствовали две бутылки крымского вина, какие-то импортные консервированные шпроты, три плитки шоколада, а самое главное, помазок со стаканчиком и квасцовым камнем. Ну и бритва с ремнем для правки. Судя по набору, благородия к дамам собирались. И действительно – черт их дернул с нами связываться...

Тряхнув головой, отгоняя неуместную жалость, продолжил ревизию. В итоге нам досталось довольно много купюр (как царских, так и керенок). С десяток больших серебряных рублей с профилем Николая Второго, шмат сала, с хлебом, луком и флягой (это было в сидоре у возницы), ну и оружие. Как я уже говорил, два пистолета с патронами и карабин рядового.

Распихав все нужное в заплечные мешки, я озвучил план:

– Так, студент, смотри, что будем делать. Трупы сгружаем в этот овраг. До Покровской осталось километров десять. Может, чуть больше. Поедем на бричке. Прямо по степи. Чтобы с дороги не увидели. Не торопясь, а то лошадки ноги поломают. Заодно в пути отдохнем и поедим. А километров через пять-шесть спутываем ноги лошадям и возвращаемся на тракт. Коняшки потом сами к людям выберутся. Ну а мы в темпе успеем проскочить в станицу и на вокзале будем узнавать насчет поезда.

Бурцев верно заметил:

– В поездах проверки документов часто проводят...

– Ну, мы же обговорили легенду. Приехали из Таганрога по коммерческим делам. А когда собрались возвращаться, то нас ограбили. Сами ушли чудом. Хорошо, что деньги у меня были в потайном кармане, поэтому и сумели прикупить вот эти обноски. Сейчас пытаемся возвратиться домой.

Серега вредным голосом возразил:

– Да-а... сами наган выкинули, но два пистолета себе в карманы сунули. А вдруг нас обыскивать станут?

Я обрубил:

– Стволы не оставлю. Начнут обыскивать – разберемся!

Студент на это лишь жалобно вздохнул:

– Вы только просто так никого не убивайте...

– Просто так – не буду!

Глава 5

Сняв папаху и подставив щетинистую голову к солнышку, греющему уже по-весеннему сильно (хорошо все-таки на юге), я задумчиво курил трофейную папиросу и соображал, что же теперь делать. Студент вился вокруг меня, пытаясь вызнать подробности. А подробности были не очень. Начнем с того, что на поезда билетов не было. Но это не стало бы преградой, так как, пока существуют проводники, то наличие или отсутствие билетов в кассе может являться лишь легким недоразумением. Но, отираясь на вокзале, я узнал гораздо более серьезный факт. Шмон в поездах был жесткий. Проверяющие (обычно в количестве пяти-шести человек) лютовали. Причем действовали грамотно. Один оставался в начале вагона. Один проходил в конец, перекрывая тем самым и вход, и выход. Остальные занимались проверкой документов, с выборочным перетряхиванием багажа. При отсутствии ксивы человек тут же задерживался и передавался, для выяснения личности, в контрразведку. Бывало даже, что наличие документов от этого не очень-то и спасало.

То есть наш лепет про ограбление здесь совершенно не катил, а снова попадать к контрикам меня совсем не тянуло. Ибо чревато. Бурцев опечалился:

– Так нам что теперь – опять пешком идти?

Мотнув головой, я пояснил:

– Пешком тоже опасно. Это нам крупно повезло, что сюда без проблем добрались...

Серега вытаращил глаза, и я поправился:

– Ну, почти без проблем.

– А как же быть?

Осторожно затянувшись папиросой (крепкая, зараза), ответил:

– Вроде наклевывается один вариант. За околицей станицы есть аэродром. На нем базируются два самолета. При этом один из них поломан. По словам местных, завести его не могут. Сейчас пойдем, посмотрим, что там. Определимся с охраной. С режимом. Поглядим, что за самолеты. Ну, и если повезет, то попробуем воспользоваться воздушным транспортом.

Студент, потеряв дар речи, какое-то время вхолостую открывал и закрывал рот, после чего его прорвало:

– Но... но как же так? Разве вообще это возможно? И я никогда не летал... – Тут Сергея переклинило в другую сторону и, глядя на меня восторженным взором, он завопил: – Ах! Чур, вы умеете пилотировать аэроплан?

Я поморщился:

– Не ори. Не умею я управлять самолетом. Но я знаю того, кто умеет.

– У вас здесь есть знакомый пилот?!

– Нет. Но думаю познакомиться. Пойдем.

Не обращая больше внимания на подпрыгивающего Бурцева, я двинул к окраине, на которую мне показывали местные. На полпути, когда он более-менее успокоился, стал инструктировать спутника:

– Слушай сюда внимательно. Я брат твоей матери. Мать зовут... Кстати, как ее зовут? Елизавета Григорьевна? Хорошо. Ты соответственно мой племянник. Здесь были по делам. Сам я из Питера. Работал на заводе вместе с Сикорским. Да-да. С тем самым авиаконструктором. Сейчас, в ожидании поезда, на который мы пытаемся купить билеты, я решил посмотреть на коллег. Ты при этом старайся рта не открывать. Вообще не открывать! Дошло?!

Студент кивнул и тут же попробовал вякнуть:

– А вы действительно...

– Молчать, сколопендра ушастая! Или оба погорим, мать твою растак!

Собеседник заткнулся, но, судя по виду, затаил обиду. Я же, не обращая на надутого Бурцева внимания, направился к виднеющемуся вдалеке солдату, который охранял подступы к аэродрому. Тот с интересом нас разглядывал, а когда подошли ближе, сурово оповестил:

– Не положено!

Пришлось мягко попенять:

– Я знаю. Но ты вот что, голубчик. Позови-ка кого-нибудь из начальства. Скажи, что встречи желает инженер с завода Сикорского.

Рядовой скептически оглядел мою шинель с мятой папахой. После чего не менее скептически окинул взором армяк студента. Я поспешил развеять сомнения:

– Вы, милейший, на внешний вид внимания не обращайте. Дорожные перипетии... Да-с...

В конце концов, был вызван унтер, который препроводил нас к старшему лейтенанту. Тот представился поручиком Васиным и, с интересом глядя на наш гардероб, поинтересовался целью визита. Я отрекомендовал себя как Иван Иванович Чуров. Рассказал историю с ограблением. Про документы только промолчал. А свой визит объяснил желанием пообщаться с коллегами.

Поручик заинтересовался. Спросил о личном знакомстве с Игорем Ивановичем^[4] (я кивнул).

Потом поинтересовался, чем я занимался на Русско-Балтийском военном заводе, и, узнав, что перед ним инженер-двигателист, пришел в восторг.

– Понимаете, мой «Антара ДС» уже третий день неисправен. А у главного механика тиф. Его помощник пытался отремонтировать мотор, но не преуспел. Командир еще с утра поехал в Дубровскую, выбивать другого механика, только вряд ли у него это получится. Дефицит-с. А вас сам бог послал! Может быть, посмотрите, что с моей птичкой?

– С вашей птичкой? А вы что – пилот?

– Да. Ну, так что? Посмотрите? А я вам билет на поезд организую. С билетами сейчас, действительно, большая проблема...

– Ну, хорошо. Ведите. Только, если можно, какой-нибудь фартук предоставьте...

Обрадованный поручик тут же принялся давать распоряжения, а мы направились к самолету. Чувствовал ли я неуверенность? Не-а. Это же не движок «мерса», напичканный электроникой. А у обычных моторов причины неисправности по пальцам пересчитать можно. Или компрессии нет. Или бензин не поступает. Или воздух не поступает (либо наоборот – подсасывает там, где не надо). Ну, или искра на свече отсутствует. Всё! С компрессией я ничего сделать не смогу, а вот что касается всего остального... надо постараться, так как у меня появился интересный план.

Вообще, сегодня со мною творилось нечто странное. Еще когда прояснял ситуацию с билетами, появилось все более нарастающее чувство беспокойства. А когда узнал о проверках, беспокойство перешло в ощущение смертельной опасности. Аж волосы по всему телу дыбом встали. Была твердая уверенность, что попытка проезда для нас кончится весьма плачевно. С интуицией спорить не стал. Но когда принялся прикидывать пеший путь, то случилась та же фигня. Не дойдем мы. Шлепнут в дороге. Кто нас убьет и почему, предположить не получилось. Только чувство опасности выло как сирена. Вот тогда-то и услышал про аэродром. В любом другом случае у меня и мысли бы не возникло сунуться к самолетам, а тут стал прислушиваться к себе и – чудеса! Интуиция молчала. Так – только легкая опаска шкрябала. Вот мы и двинули к летунам, надеясь неизвестно на что. Теперь главное, чтобы не получилось, как в том анекдоте про внутренний голос и ковбоя, нагадившего на голову вождя племени...

Когда подошли к аэроплану, я скинул шинель (мне тут же был выдан синий халат) и остановил помощника механика, который уже кинулся открывать капот.

– Подождите. Давайте сначала попробуем его завести так. А я послушаю...

Васин, пожав плечами, полез в кабину, а механик принялся крутить винт. Самолет сказал: чих-пых-пых пых. Чих-чих-чих-чих-чих-чих-пых-пых-пых. Я поднял руку:

– Достаточно. Открывайте.

Так, посмотрим. Угу. Двигатель звездообразный. Судя по радиатору – водяного охлаждения. Присутствует лейба, на которой написано «Salmson» и мощность – 150 лошадок. Даже карбюратор есть. Аж целых две штуки. Блин... Помню, мне как-то говорили, что на таких самолетах карбюраторов не было. Получается, что ошибались. Так... так... Ну, где-то понятно. Сначала проверил свечу. Искра была. Подача горючего? Вроде есть, но как-то неуверенно. Осмотрел шланг и проволочный хомут. Механик, тершийся тут же и подающий инструменты, проинформировал:

– Шланг не забит. Я его сразу почистил.

– Все равно снимай. Чудес не бывает.

И чуть позже, продавливая и сгибая топливный шланг, победно улыбаясь, сказал:

– Ну вот. Видите – трещина. Так-то она не видна, но если прижать, то видно. Отсюда воздух подсасывает. А когда двигатель пытается завестись, идет деформация и трещина расходится еще больше. Надо герметизировать.

Сказано – сделано. В ожидании высыхания герметика (судя по запаху – на касторовом масле) гостеприимный поручик нас сводил на обед. Потом попробовали результат трудов. Правда, механик говорил, что герметик застынет только к завтрашнему дню, но я, с высоты своего инженерства, лишь демонстративно хмыкнул. Так-то маслопуп прав, но не зря же я еще и прорезиненной материей место трещины обмотал. Поэтому сейчас рассчитывал, что какое-то время шланг продержится.

Движок схватился почти сразу и ровно затарахтел. Поручик счастливо улыбался из кабины. А вот когда он, погоняв двигатель на разных режимах, заглушил свою тарахтелку и, спустившись на землю, двинул ко мне со словами благодарности, я приступил к охмуряжу. Выслушав слова, воспевающие мой инженерный талант, спросил у Васина:

– Господин поручик, вы же, прежде чем лететь на какие-то свои задания, все равно должны испытать качество ремонта над аэродромом?

Пилот кивнул. Тут я (деланно), смущаясь и краснея, изложил свою просьбу:

– Понимаете, в чем дело. У меня племянник просто грезит небом. Да и сам я, признаться, тоже... Столько лет рядом с авиацией, но ни разу не поднимался в воздух. Не могли бы вы взять нас в этот испытательный полет с собой?

Тут все строилось на тонком расчете. Я ему только что починил средство передвижения. Он только что рассыпался в благодарностях. И вот так сразу отказать? Понятно, что «не положено», но начальства нет, и он сейчас здесь самый главный. Также общая лихость и раздолбайство летчиков сыграли свою роль. Тем более я не просил катать нас по одному, а сказал, что мы и вдвоем отлично в задней кабине поместимся. В общем, уговорил. Был снят пулемет (для облегчения веса), студенту была выдана кожаная куртка, вместо его крестьянского облачения (чтобы не замерз), и мы залезли в кабину. «Сидор» Бурцева остался демонстративно валяться на земле. Там все равно, кроме вина, консервов и плитки шоколада, почти ничего не было. Зато свой я умудрился незаметно сунуть под ноги. У меня там сало и патроны. Самый стратегически необходимый продукт. Ну и мыльно-рыльные, куда же без них.

Когда устроились, Васин спросил о готовности, после чего самолет, подпрыгивая на мелких кочках, начал разбег. Толчки становились все реже – и вот мы уже в воздухе. Сделав круг над аэродромом, аэроплан набрал высоту, и поручик в переговорную трубку стал пояснять, что находится под нами. Я его послушал, а потом сделал предложение, которого он сначала не понял, а потом резко отказался. Но пистолетный ствол несколько угомонил скандалиста. Да и как возражать, если он свое оружие даже достать толком не может, не говоря о повороте ствола в нашу сторону? Его угрозу, что он направит самолет в землю, я парировал тем, что сам умею пилотировать. Шлепну пилота, переберусь в кабину, выкину труп и улечу. Тут я отчаянно блефовал, но поручик-то про это не догадывался.

Тем более что и просил немногого. Просто в течение часа лететь на север. Там высадить нас, сев на любую дорогу, и улететь обратно. Всё! Я даже не претендую на его тарахтелку! И никакой я вовсе не шпион! Где он видел шпионов, которые могут чинить аэропланы? Я инженер, но на поезде ехать не хочу, потому что в поезде нас и ограбили! И ограбил именно патруль! Что значит – «не верю»? А на хрена мне это придумывать? Отвели в пустой тамбур и там чуть не прирезали. Пришлось на ходу из вагона выпрыгивать, благо паровоз не быстро ехал. Да и высаживать он нас будет на территории, контролируемой Добровольческой армией. Так что чей я тогда шпион? Короче – убедил оппонента.

Тем более что действительно не требовал от него лететь к красным или до последней капли горючего. Васин сам, за обедом, рассказывал, что его «Антара», он же «Анасаль», может в воздухе два с половиной часа находиться. Заправлен самолет под пробку. Так что час туда. Час обратно. Еще и запас остается. А за час мы километров на сто двадцать – сто тридцать улететь сможем.

В общем, так и получилось. Я ориентировался по солнцу (чтобы летун нас не туда не завез), но поручик летел приблизительно на север. Потом благополучно сели на какой-то проплешине, невдалеке от дороги. На саму дорогу мы бы не поместились – деревья мешали. Васин к этому времени уже перестал плеваться ядом, и мы, предварительно высыпав патроны из его револьвера, вернули ему оружие и даже помогли развернуть самолет (чтобы мог взлететь по своим следам). Правда, на вопрос: «А где мы сейчас находимся?» пилот лишь пожал плечами, ответив, что в этих местах не бывал и сказать ничего не может. А потом, как тот Карлсон, газанул и улетел.

Проводив глазами удаляющийся «Анасаль», я повернулся к приходящему в себя Бурцеву:

– Ну что, студент. Почти полпути пролетели. Летун про то, что произошло, скорее всего, молчать будет. Невыгодно ему о нас рассказывать. На аэродроме скажет, что просто высадил нас на соседней станции и всё. А даже если и начнет болтать, то пусть его. Мы, считай, в другом государстве сейчас находимся. Так что можно не опасаться. Меня вот только сильно смущает твоя стильная одежда...

Договорить я не успел, так как Серега неожиданно набычился и, плотнее запахнувшись в куртку, твердо прервал:

– Кожанку не выброшу!

Глядя в его шальные глаза, со все еще летящими к глубине зрачков облаками, я только сплюнул. Пацан! Первый раз в жизни прокатился на аэроплане. Даже не обрыгался при этом. А тут еще досталась заветная мечта всей молодежи – настоящая летная кожаная куртка. Да он сейчас на расстрел готов пойти, лишь бы в этом прикиде. Романтик хренов!

Так что, цыкнув зубом, успокоил взволновавшегося попутчика:

– Никто твою прелесть выкидывать не собирается. Надо будет просто прикупить тебе какую-нибудь хламиду в ближайшей деревне. Куртку же до времени в мешок спрячем. А то ты сейчас смотришься то ли как заблудившийся комиссар, то ли как самокатчик без мотора. И вообще – харэ болтать. Нам еще топать и топать. Так что двинули.

Ну, мы и пошли. Старались двигаться не по дороге, так как Бурцев в своем поскрипывающем одеянии выглядел довольно вызывающе. От этого я несколько бздел и старался не попадать никому на глаза. Ближе к сумеркам подуспокоился и стал присматривать место для ночлега. Дорога в результате моих метаний осталась где-то далеко в стороне, и мы топали по какому-то совсем уж проселку. При этом я рассчитывал, что рано или поздно он нас должен вывести к жилью. В принципе, так и вышло. Небо еще было светлым, когда мы подошли к мелкому хуторку. Дом. Большой сарай (или это овин называется?). Два сарая поменьше. Забора не было. Странно, что живности никакой не видно. Или хозяева всех кур в птичник уже загнали?

Подойдя ближе к хате, я громко сказал:

– Добрый вечер! Ау! Хозяева есть дома?

Пару секунд была тишина, потом в доме что-то уронили (густой бас выматерился), и в открывшейся двери появился бородатый мужик. Какое-то время он оглядывал нас, оглядывал округу, после чего, сплюнув, спросил:

– Чегой-то надоть?

– Еще раз – добрый вечер! Мы из Сухума, до дому пробираемся. Вот, хотели узнать, нас на ночлег, в сарай, не пустите?

Хозяин, еще раз сплюнув, резюмировал:

– На х..!

Спать во чистом поле совсем не хотелось, поэтому зашел с другой стороны:

– Так мы же не просто так. Заплатим за ночлег деньгу малую...

Бородач почесал кудлатую голову и, подозрительно разглядывая фигуру студента, поинтересовался:

– А ентот, что в кожане? Комиссар?

Проклиная про себя хиппующего Бурцева, я возразил:

– Какой комиссар? Это пацан – племяш мой. Ему еще зимой, на именины, обнову подарили. Вот и форсит...

– Оружие есть?

– Вы что? Откуда у нас оружие? Мы законопослушные люди!

Мужик еще раз как-то оценивающе посмотрел на Серегу и задал совсем некорректный вопрос:

– А деньги есть?

Мне столь странный подход совсем не понравился. Обычно селяне, встреченные нами в пути, были гораздо более дружелюбными и не столь борзыми. А этот бирюк, живущий на отдаленном хуторе, ведет себя довольно странно. Не зря чувство опасности у меня ворохнулось, как только увидел сего персонажа. Но так – слабенько. Гораздо меньше, чем когда я на аэродром собрался идти. Ладно... не в степи же в самом деле ночевать? Погода не та. А мужика мы всегда разъяснить сумеем. Поэтому, не меняя приветливо-просящего выражения лица, ответил:

– Немного есть. За ночлег заплатить хватит. Ну и если ужином угостите, так вообще хорошо будет...

Бородатый ухмыльнулся и, буркнув под нос: «Кожан хорош...» – приказал:

– Ждите здеся. Я щаз.

После чего ушел в дом. Интересно, куда он двинул? За свечкой, что ли? Обдумать мысль не успел, так как появившийся в проеме хозяин приказал:

– Ходи сюда.

Пройдя в хату мы, подталкиваемые бородатым, вошли в комнату. А там, за столом, сидели еще двое. Несколько свечей давали неплохое освещение, поэтому разглядев не только их заросшие рожи, но и убранство стола, на котором, помимо продуктов, стояла бутыль с чем-то мутным, я восхитился:

– Хорошо сидите!

Один из сидящих отрезал:

– Не про твою честь! – и, обращаясь к собутыльнику, заметил: – Во! Гляди, Ляксей, какой дён сёдня рыбный! После полудни один приперси. К вечору еще парочка появилась. Ну тот-то понятно – краснопузый. А енто шо за птицы?

Блондинистый Ляксей лишь криво улыбался, глядя на нас, зато хозяин пояснил:

– Гуторят, шо путники. На постой просились. Но ты, Мирон, глянь, кака на сопляке справная одёжка.

Ошарашенный студент молча слушал беседу, но как только речь зашла об его обнове, встрепенулся:

– Не отдам! Хоть убейте!

Мирон покладисто согласился:

– А и убьем. – После чего откинул тряпицу, прикрывающую лежащий на столе наган, и, схватив револьвер, подскочил к нам, заорав:

– А ну сымай кожан, паскуда! Сымай, покеда не пристрелил!

Все его внимание было сосредоточено на Сереге, а от меня он почему-то никаких действий не ожидал. Да и чего тут ожидать – тут, как я понял, принято бояться «человека с ружьем» и выполнять все его требования.

Поэтому, когда я ударом слева, по руке, выбил оружие, а правой влепил в прикрытый бородой подбородок, он улетал с каким-то изумленным выражением лица. Я же, не поворачиваясь, ногой долбанул стоящего за спиной хозяина. Попал по хозяйству удачно. Сзади лишь всхлипнули и мягко обрушились на пол. Ляксей за это время успел три раза моргнуть. Потом ступор с него спал, и он суетливо полез в карман, но увидев мертвящий провал ствола «люгера», направленный в голову, застыл. Подбадривающе ему подмигнув, я предложил:

– Давай, родной! Показывай, что там у тебя. Осторожненько. Двумя пальцами доставай.

А увидев, чем именно мне хотели грозить, чуть не рассмеялся. Такой здоровый парняга и такой маленький револьверчик. Что-то типа «Бульдога». При этом, подталкивая свое огнестрельное недоразумение по столу в мою сторону, он еще и обиженно вякнул:

– А Митрий говорил, что у вас оружия нема...

– Я его обманул. Ладно, что тянуть. Ложись на пол. Руки положи на голову...

Ляксей взволновался:

– Э! Э! Ты чаво задумал?

На что я с ухмылкой ответил:

– Даже не надейся, противный. Шмонать тебя буду. А потом и дружков твоих.

Блондинчик меня понял как-то совсем уж превратно, и вместо того, чтобы лечь, как было приказано, неожиданно вжался в стену и убежденно сказал:

– Никак нельзя это делать. Грех это. Большой грех. Это у вас, в городе, непотребства всякие могуть быть, а здеся...

Растерявшись на секунду, я возмущенно сплюнул:

– Да тьфу на тебя, гомосек латентный! Обыскивать вас буду, а не то, что ты в своей бестолковке вообразил.

Про себя же подумал, что со словами, особенно жаргонными, надо быть поаккуратнее. А то может выйти боком. Ляксей, поняв, что ничего ужасного я творить не собираюсь, принялся активно сотрудничать с захватчиками. А когда, после всеобщего обыска, встал вопрос, куда девать связанных варнаков, с готовностью предложил подпол, в котором сейчас томился «красный». Я заинтересовался:

– Чего вы его туда вообще сунули? И что с ним потом делать собирались?

Очухавшийся к этому времени Мирон, глядя в пол, пробурчал:

– Ну, не в хате же его держать? А наутро думали его голове отвезть.

– А нас куда хотели деть?

– И вас тож к голове...

– Понятно. Значит, вы туда, – я ткнул пальцем в подпол, – а его – оттуда. Поглядим, что за человек. Давай, давай. Пошевеливайся!

В общем, хозяева слезли в подпол, а наверх был извлечен какой-то мужик, лет тридцати пяти. Подпольный сиделец подслеповато щурился после темноты и пытался прояснить обстановку. Но до конца ему не дал проморгаться студент, так как, подойдя ближе, удивленно спросил:

– Товарищ Лапин? Кузьма Михайлович?

Тот удивленно протянул:

– Да-а... А вы?

– А я Бурцев Сергей. Помните, мы с вами в губернском комитете РКП беседовали? Вы еще говорили, что надо пламя революции нести темным массам? Зажигать сердца. Вот я и понес!

– Как же! Помню, конечно. Вас шесть человек было, и вы...

Закончить я ему не дал. Поднял руку, сказав «стоп». После чего пару секунд разглядывал всамделишного коммуниста, а потом, без предупреждения, влепил ему под ложечку. Упасть не дал, поймав за воротник пальто, и, потряхивая, стал интересоваться:

– Так это ты, падла такая, детей на смерть посылаешь? По твоему наущению они к красновцам идут и прямо на площади агитацию проводят? У тебя, мля, вместо башки жопа, или ты просто сука конченая, что такие вещи творишь?

Товарищ Лапин вначале безвольно висел, пытаясь продышаться, но по мере нарастания количества обвинений, решил возразить:

– Вы с ума сошли! Каких детей? На какую смерть? При чем тут красновцы?

Отпустив «товарища», я сплюнул и, показав в сторону стоящего с открытым ртом Сереги, пояснил:

– Вот таких детей! Знаешь, где я его нашел? В контрразведке. А потом нас расстреливать повезли. Да он бы уже недели две как гнил, возле оврага закопанный!

Тут уже Лапин поднял руку, сказав «стоп». И повернувшись к студенту, уточнил:

– Товарищ Бурцев, у нас тогда о чем разговор шел? О работе на освобожденных территориях! При этом вначале надо было пройти обучение и получить плакаты наглядной агитации. А вы после нашего разговора куда-то пропали... Как вы вообще могли додуматься к белым идти?

Теперь мы, уже вдвоем, заинтересованно смотрели на быстро краснеющего салабона. Первый не выдержал я:

– Студент, я тебе говорил, что ты идиот? Ах, говорил. Так вот повторю – ты не просто идиот. Ты натуральный дебил!

А после, глядя в подозрительно заблестевшие глаза Бурцева, предложил:

– Ладно. Об этом потом. Сейчас давайте жрать и спать. У нас завтра подъем очень ранний будет. И день хлопотный.

Глава 6

До красных мы добрались на следующий день к вечеру. Ползком преодолевать линии окопов не пришлось, за отсутствием таковых. Да тут вообще линии фронта, как я ее себе представлял, не было. В принципе не было. И красные, и белые действовали вдоль железных дорог, захватывая очередную станицу или город и рассылая отряды по обе стороны от железки. Ну, чисто, чтобы объявить, что власть переменилась, а заодно прихватить за цугундер не успевших убежать противников. Лапин, кстати, так и попал в переплет. Бодро ехал с отрядом, немного попутал с направлением, увлекся и нарвался на превосходящие силы противника. А когда их стали гонять, то отбился от своих окончательно, заплутал и, как результат, оказался в подполе. Участь его ждала совершенно незавидная, но тут, на счастье комиссара, появились мы.

Этот представитель РКП(б) полночи о чем-то шептался со студентом, не давая спать, и заткнулся, только когда я на них рявкнул. Зато днем просто не замолкал, выясняя мои политические взгляды и пристрастия. Я запираться не стал, поясняя, что если белые меня хотели шлепнуть, то никаких теплых чувств к ним испытывать не могу. Ибо не мазохист. Про род занятий до революции отговорился беспамятством, кивнув при этом на Бурцева. Тот подтвердил. А чего бы ему не подтвердить, когда они ночью явно про меня разговаривали.

В общем, так и шли без всяких приключений. Лапин все восторгался моей прытью и блатовал идти в их ряды. Я же поражался про себя неразборчивостью красных. Вот так вот подобрать человека, считай на дороге, и тут же объявить его своим соратником. Исходя лишь из слов студента да моих желчных замечаний и комментариев. Ну да. Предрек я поражение Белому движению. Обосновал его с точки зрения логики. Аргументированно поспорил о реальности мировой революции и возможности построения даже не коммунизма, а социализма, в отдельно взятой стране. Но ведь это не значит, что я стал членом партии с восемьсот лохматого года. Комиссар же вел себя именно так, как будто встретил старого партийного товарища. Сам-то он вступил в партию еще в двенадцатом году. И в подпольной работе участвовал. И на каторге был. А потом Лапин неожиданно выдал гипотезу, что, исходя из моей общей политической подкованности, я наверняка тоже из их когорты. И не помню этого, потому что после тяжелого ранения (или контузии) память потерял, а если бы не чудотворная бабка, то вообще загнулся бы.

Даже мои технические знания в тему пришлись. Дескать, не мог обычный человек так разбираться в моторах. Значит, я с ними дело имел. То есть рабочим был. Пролетарием. Но обычный пролетарий не в состоянии настолько глубоко понимать политические моменты. Соответственно, у меня подготовка хорошая была. А где ее можно было получить? Только участвуя в подпольной революционной работе!

В тот момент я даже офигел. Вот ведь фрукт! Сам придумал «легенду». Сам ее обосновал. Сам в нее уверовал. Да если я ему сейчас правду о себе скажу, то он рассмеется в лицо и аргументирует мой бред недополученным лечением. М-да... наивные люди. Куда только их наивность к тридцатым годам пропала? Но до того времени еще почти двадцать лет, а сейчас я только кивал, спорил и едко смеялся.

В общем, так и дошли до Нижних Кугеев. Комиссар сразу побежал в штаб, расположенный недалеко от вокзала. Там его встретили очень даже радостно. Я тоже был представлен. А вот потом... па-бам! Мне был выписан первый в этом мире личный документ. Мандат, в котором говорилось, что товарищ Чур является уполномоченным агитатором от ГубКома РКП(б). Офигеть! Думал, просто выпишут бумагу, хоть как-то удостоверяющую личность. А тут «уполномоченный» и без всякой особой конкретики. Правда, печать не ГубКома, а какого-то выездного комитета. Но это фигня. Неужели мои речи так подпольного сидельца впечатлили? Ведь если дело грамотно повернуть, то я могу себе любые полномочия присваивать, под девизом агитации. Они сами что, не понимают этого? Может, и не понимают. Или я что-то недопонимаю. Или Лапин на меня какие-то свои виды имеет, если столь интересную ксиву выписал. Еще и покормил. Да и ночлегом озаботился. А еще сказал, что послезавтра в Ростов вместе с нами поедет. После чего умотал по своим делам.

Мне же на месте не сиделось, и было решено пойти прогуляться. Студент, после пешего марша, клевал носом, поэтому я его оставил спать, а сам двинул к вокзалу. Благо только через улицу перейти. На вокзале дневной бардак постепенно уступал место более спокойному, ночному бардаку. Кого тут только не было. И достаточно хорошо одетые господа в костюмах и с барышнями. И совсем сельского вида мужики с мешками. И даже крикливые тетки с узлами, зорко охраняющие свой багаж от стайки мелких гопников. Я же смотрел на это дело, поражаясь смешению стилей. Хотя чего тут поражаться? Поразился я раньше. Еще на той стороне. Это когда узнал, что поезд, к примеру, из Екатеринодара может проследовать в Ростов. Да-да. От белых к красным. И наоборот. И люди активно в нем ездили. И паровозные бригады не арестовывались. Тогда я еще задумался – сука, почему я не паровоз и не обладаю экстерриториальностью...

Так дальше еще смешнее. Например, занимают белые станцию. Комиссары и им сочувствующие активно разбегаются. А служащие станции, в полном составе, становятся на довольствие к белым. Тут – бах! Красные наступают. В этот раз разбегаются уже белые с сочувствующими, а станционные служащие, даже не моргнув глазом, получают паек и зарплату уже от красных. Причем это вообще не считается какой-либо изменой! Так – рядовой жизненный эпизод. Единственно что, каждый флаг ставит на этой станции своего военного коменданта, который осуществляет общее руководство, ни в коем случае не влезая в тонкие технические вопросы.

Периодически железнодорожники начинали бузить. Или паек маленький, или денежное довольствие недостаточно, или вообще – переработок слишком много, а платят за них слишком мало. Тогда к ним применяли репрессии. Но довольно мягкие. Правда, под горячую руку могли и шлепнуть особо горластого, только это случалось крайне редко.

То есть вы представляете себе этот рай для шпионов и разведчиков? Да у меня даже сомнений не было, что каждый второй, если не каждый первый, служащий активно работает на понравившуюся ему сторону. И красные, и белые это отлично понимали, только вот арестовывали лишь наиболее наглых штирлицев. Да и тех приходилось периодически отпускать, если им замены не было, а работали они на важном техническом посту.

Тут мои размышления прервал простуженный голос:

– Браток, огоньку не найдется?

Оглянувшись, я увидел отчаянно усатого парнягу, лет под тридцать, в солдатской форме. Тот стоял с кривой «козьей ногой» в руке и вопросительно смотрел на меня.

– Конечно... – дав ему прикурить, я покрутил коробок в руках и, протянув его бойцу, добавил: – Держи. У меня еще есть.

– Благодарствую.

Постояли. Помолчали. Парню, видно, было неудобно уходить сразу после получения презента, и он, глянув на мою уже потрёпанную шинель, спросил:

– С фронта?

Я вздохнул:

– Давно уже...

– А мы вот только сейчас, всей своей кумпанией, решили до дома добираться.

Кивнув в сторону, он указал на группу людей в форме, оккупировавшую две станционные лавки.

– И откуда вы?

– С Волги. Почти все земляки. Так что сейчас вот до Ростова доберемся, а дальше и до Царицына доедем.

Тут нашу содержательную беседу прервали какие-то вопли, раздававшиеся с улицы, подходящей к вокзалу. Сначала было непонятно, что там происходит, но потом я разглядел толпу человек в двадцать и лошадь, к которой что-то было привязано. Толпа была вооружена, а когда они подошли ближе, стало понятно, что к лошади привязан человек. Судя по всему, уже труп, так как безмолвно волочился за коняшкой, не подавая признаков жизни. Какая-то баба взвизгнула:

– Ой, люди, что деется. Убили! Как есть убили!

Из толпы ей ответили:

– Цыц, дура! Ентот поп супротив савейской власти замышлял. Вот теперича и ответил за всё!

Мы с усатым, глядя на эту картину, одновременно выматерились. Он даже дернулся в сторону священника, но я его тормознул:

– Не надо. Ему уже все равно, а сам ляжешь. Они сейчас, под свой кураж, любого пристрелят. Кстати, не знаешь, кто это?

Парень сплюнул:

– Красные. А какие, точно и не скажу. Их нонче столько разных развелось... Эти больше, по замашкам, на эсеров либо на анархистов похожи. И морячок, вона, у них за главного. А морские все анархисты.

– Хм, а чего не большевики?

– Можа и большаки. Но вряд ли. Тех мало и они, хоть немного, понятие дисциплины имеют. Эти же...

Усатый опять сплюнул и, внезапно протянув руку, представился:

– Федор Потапов.

Пожимая жесткую ладонь, ответил:

– Чур.

Потапов удивился:

– Эвона как! Это имя или фамилия?

– Это все вместе. Память у меня отшибло, вот что помню, то и говорю.

– Да-а... сильно тебя, браток, потрепало. Сам-то из местных?

Я отмахнулся:

– Какой там! Сегодня только сюда пришел. На днях в Ростов собираюсь двинуть.

Федор, оглядев меня от сапог до папахи, предложил:

– Так можа вместе двинем? Мужик ты вроде правильный, так что присоединяйся к нам!

Хмыкнув, ответил:

– Я к вам или вы ко мне, жизнь покажет. А так конечно! Спасибо за приглашение.

После чего распрощался с новым знакомым и двинул на ночлег. Там проснувшийся студент сообщил, что заскакивал Кузьма Михайлович, который обещал прийти завтра, после обеда, и просил, чтобы я был на месте. Согласно «угукнув» в ответ, рассказал ужаснувшемуся студенту про священника и, не обращая внимания на его причитания, завалился спать.

Наутро, перекусив трофейными дарами с хутора, я собрал оставшиеся скоропортящиеся продукты и потопал обратно на вокзал. Глянулся мне Потапов и поэтому решил, что если с комиссаром чего-то не получится, то поеду с солдатской компанией. Ну а если получится, то попробую убедить Лапина взять их с собой.

Бойцы никуда не делись, да и Федор, встретив очень даже приветливо, познакомил с остальными. Ребята оказались с одной дивизии. И возраст у всех был приблизительно одинаковый – примерно двадцати пяти лет. Потапов только чуть старше. Двое семейные, прочих оженить не успели. Деревенские. При этом усач оказался целым старшим унтер-офицером. А еще двое – Демид и Мартын – были просто унтер-офицерами. Остальные рядовые и один ефрейтор. Погоны, разумеется, у всех были сняты. А вообще мужики хозяйственные. И на вокзале расположились грамотно. И оружие напоказ не выставляют, чтобы лишних вопросов не возникало. Винтовки-то вон – в тючок упакованы да мешками прикрыты. То есть, если что, огрызнуться могут нехило. Тем более что все окопники и со стволами обращаться за годы войны научились очень даже хорошо. Про винтовки я понял, когда, усевшись на совместный перекур, оперся на что-то характерно жесткое. Похлопав по мешку, удивленно произнес:

– Ну вы, блин, даете. Очень серьезно к возвращению домой подготовились. Еще бы пушку с собой прихватили...

Рыжий Мартын шутливого тона не принял, пояснив вполне серьезно:

– И на хрена нам в деревне пушка? А тут, ежели набегут, такие как вчера, завсегда будет чем их приветить...

Я уже хотел было ответить, что сила они, пока держатся вместе, а в одиночку любого сломать смогут, но не успел. Через пути снова двигалась вчерашняя толпа. В этот раз они даже держали подобие строя, направляясь куда-то в сторону окраины. Потапов ругнулся и как-то тоскливо сказал:

– Ну вот... Похоже, и до офицерья добрались...

– До какого еще офицерья?

Унтер пояснил:

– Да я слыхал, что там дальше лазарет есть. Белые, когда четыре дня назад убегали, его забрать не успели. Ну и оставили сколько-то пораненных да дохтура с санитарами. Дохтур еще и местных пользует, а те ему за это продукты носят на прокорм.

– А почему думаешь, что они с ранеными что-то делать собрались? Может, просто посмотреть хотят, что там и как?

– Угу... такой толпой и с такими рожами... Да и сам посуди – вот придут они. Начнут над офицера́ми глумиться. Те молчать не станут. А там слово за слово и...

Потапов обреченно махнул рукой. Я же, представив эту картину, неожиданно озлобился. Да ну нафиг! Если вчерашнему попу помогать было поздно, то сейчас еще поглядим, чья возьмет! Ухватив студента одной рукой за грудки, прошипел:

– Скачками беги в штаб. Ищи Лапина. И скажи, что если он вот эту хренотень не остановит, то я лично его шлепну! Из-под земли найду и завалю! Понял?!!!

Бурцев, пуча глаза, судорожно кивнул и сорвался пуганым зайцем. А я быстрым шагом двинул в сторону, куда скрылась толпа. Вслед крикнули:

– Чур, ты куда? Охолони! Убьют ведь!

На этот вопль я лишь отмахнулся и перешел на бег. Угу... убьют. Как же! Я ведь не собираюсь там грудью на амбразуры ложиться. Попробую «товарищей» на пальцах развести. Если не получится, что же... У меня два «люгера», которые в помещении гораздо сподручнее винтовки. Да к каждому по запасной обойме. До прихода комиссара продержусь. Лапин производил впечатление нормального человека и в пресечении подобного беспредела должен помочь. Ну а если он с ними заодно... Блин. Тогда все очень плохо, и придется прорываться с непредсказуемым результатом. Конечно, благодаря подаркам Сатихаарли сила и реакция у меня уже сейчас лучше, чем у обычного человека. Но пуля-то дура... Ладно. На месте разберемся. Тем более что уже почти дошел.

Лазарет представлял собой небольшое одноэтажное здание с флигелем. Двор окружен штакетником. Вот в этом дворе сейчас стояли и галдели человек пятнадцать с винтовками. Вчерашнего матроса не видно. Значит, часть уже зашла внутрь. Я прошел прямо ко входу, распихивая при этом людей. Те начали возмущаться:

– Эй! Ты чаго пихаишьси? Ты ваще кто таков?

Не останавливаясь, представился:

– Я, уполномоченный ГубКома, товарищ Чур! Кто старший?

Какой-то рябой мужичок в пальто, раскорячившись в проходе, сурово дыхнул перегаром:

– Доку́мент давай!

Я ощерился:

– Ты чо, не понял? Сказано – я ТОВАРИЩ ЧУР! Ты глухой или калишный? Съехал с дороги, мля! Будет еще каждая мандавошка с меня документы требовать! Бумагу старшему показывать буду!

Общие взаимоотношения внутри этих ухарей мною были просчитаны верно, и я не удивился, когда рябой, беспомощно оглянувшись, подался в сторону. Пихнув его плечом, прошел внутрь.

Ну что – лазарет как лазарет. С десяток коек. Пять заняты. Стоит (судя по козлиной бородке) доктор. Его подпирает мужик в халате. Наверное, санитар. Тут же еще четверо. Матрос с каким-то белесым парнем в кожанке и два бойца. Появление нового персонажа прервало их беседу, и матрос, окидывая меня недовольным взглядом, хмурясь, процедил:

– Кто таков? Чего надо?

Ухмыльнувшись, ответил:

– Вот мандат. Я – уполномоченный ГубКома. Пришел от товарища Лапина, осуществлять контроль соблюдения социалистической законности.

Матрос от такого пассажа аж тряхнул головой, после чего вчитался в мои бумаги и недоуменно протянул:

– Агитатор?

– Ты, браток, внимательнее читай. И уполномоченный, и агитатор.

Оппонент завис, а я удивленно подумал: надо же! Они ведь с утра уже бухие! А этот, в бушлате, судя по глазам, еще и закинулся чем-то сверху. Полирнул самогончик допингом. Чего же мне так на наркош-то везет?

Мореман наконец-то отлип:

– А чо я тебя не знаю?

– Я только вчера прибыл. Ну что, товарищи? Займемся?

Матрос несколько удивился:

– Чем?

– Что значит «чем»? Вы сюда для чего пришли?

– Ну дык понятно – недобитков порешить. Чтобы не отравляли воздух своим смрадным дыханием! Чтобы свет революции...

Водоплавающий сбился на лозунги, но я его прервал:

– Верно мыслишь, товарищ! Полностью с тобой согласен! Белых надо уничтожать, всегда и везде! Сколько раз увидел беляка, столько раз его и убей! Только вот эти, – я кивнул на побледневших раненых, – уже не белые.

– Как так «не белые»? Вон тот, возле окна, цельный деникинский капитан! Мне это доподлинно известно.

Я фыркнул:

– Капитаном он был до того, как пулю получил. А сейчас просто ранбольной, без всякой социальной принадлежности.

После чего, перейдя на доверительный тон, предложил:

– Сам подумай, браток, – нам же на хрен не нужно, чтобы озверевшие «благородия», при первой возможности, раненых революционных товарищей в лазаретах резали в отместку? Так что плюнь ты на этих убогих. Они пока очухаются, уже и война нашей победой закончится!

Матрос заколебался, и все бы у меня получилось, если бы не влез его белесый спутник. Не меняя постного выражения лица, он отчетливо сказал:

– Этто провокаттор...

И потянулся к кобуре.

Вот что мне было делать? Доказывать, что белобровый лабус не прав и я не провокатор? Нет, ребята. Не та ситуация. Слово сказано, и оправдывающийся не имеет шансов. Поэтому, завопил во всю глотку в ответ:

– Да ты деникинский шпион! Я тебя узнал!

Начал стрелять быстрее, чем противники изготовились к бою. Бах-бах-бах-бах! После чего бросок в коридор, и там еще три выстрела по стоящим в дверях. Да уж, к тому, что враг начнет стрельбу с двух рук, они явно не были готовы. Теперь – быстрая оценка ситуации. Доктор застыл соляным столбом. У раненых глаза стали, как у рака – на стебельках. Так... этих мудаков было около двух десятков. Семеро уже лежат. Считай, треть завалил. Но это было самое простое. Те, на улице, сейчас очухаются, и станет мне солоно.

В этот момент снаружи раздался редкий ружейный залп, а потом затарахтел пулемет. Я было пригнулся, но через секунду понял, что стреляют не по мне. Да и вопли, раздававшиеся с улицы, какие-то слишком панические. Потом пулемет замолк, и знакомый простуженный голос предложил поднять руки и сдаваться. В противном случае угрожал (если говорить образно) сделать с противником то, что Содом не делал со своею Гоморрой. Подивившись образности и многообразию русского языка, осторожно высунул нос за дверь. А там было лепо. Потапов, со своей великолепной шестеркой, принимал капитуляцию красных. Мартын, лежа за каким-то смутно знакомым ручным пулеметом, контролировал процесс. Федор, заметив меня, приглашающе махнул:

– Ты как, Чур? Живой? Не подранили?

Оглядываясь, подошел к ребятам. Действительно, спецы. Один залп, четыре очереди и всё. В наличии имеется семь пленных. Судя по стонам, возле колодца есть еще пара раненых.

Подойдя ближе, молча протянул руку бывшему унтеру и, крепко пожимая ладонь, спросил:

– А чего это вы так? Вроде и не собирались?

На что Потапов совершенно неинформативно, но очень эмоционально выдал:

– Да просто задолбало это всё! Сколько ж можно! – и улыбнувшись, добавил: – Ну и ты нам глянулся. Не бросать же теперича. Вместе ведь до Ростова катить думали.

Я понимающе хмыкнул и отвлекся на пулеметчика:

– Мартын, а что это у тебя за агрегат?

Тот, любовно оглаживая оружие, пояснил:

– Ну дык, ружье-пулемет Мадсена. Не видал, что ль?

– Может, и видел. Только не помню... Хе! А говорил, что пушка в деревне не нужна!

– Да кака же это пушка? Это оченно нужная и полезная в хозяйстве вещь.

Поржали, а потом занялись насущным. Потапов, правда, порывался уходить из этого поселка побыстрее, напирая на то, что покрошили мы представителей какой-никакой, но власти. Я же, сходив в санчасть, принес свой мандат и объявил, что аз есмь власть! Документ, правда, обзавелся круглой дыркой и кровавым потеком внизу листа, но функций своих не утратил. Федор удивился, а я пояснил, что уполномоченным агитатором стал только вчера. И если мои руководящие «товарищи» будут иметь что-то против уничтожения банды (а как еще называть этих пьяных ушлепков?), то они мне вовсе не товарищи. Тогда мы уйдем. И хрен нам кто помешает, потому что красных непосредственно в поселке осталось человек пятнадцать. Так что вряд ли они станут дергаться.

Глава 7

А потом, в ожидании появления других представителей власти, мы занялись пополнением боеприпасов, перетаскиванием раненых с улицы в лазарет и легкой мародеркой. Самое смешное, что злодейский мореман, принявший пулю в грудь, оказался жив. Выходит, он под такой «балдой» был, что, наверное, даже болевого шока не получил и, как следствие – до сих пор дышал. Кивнув на него несколько пришедшему в себя доктору, я предложил заняться пациентом.

– И не надо так морщиться. В конце концов, вы клятву Гиппократа давали. А вон еще двоих несут. Так что теперь в вашей санчасти будет полный комплект бывших идейных противников.

Врач, протирая очки, недоуменно поинтересовался:

– Почему «бывших»?

– Да просто я сомневаюсь, что они будут ночами ползать по другим койкам, с целью придушить оппонента. Ведь все лежачие. У них максимум только разговаривать получится. Зато как весело здесь станет!

Доктор пробормотал:

– Вот этого я и опасаюсь...

После чего дал указание санитару и одному из пленных (которые в этот момент заносили своих раненых) тащить матроса, как наиболее тяжелого, в операционную. А пока санитар там чем-то брякал, Айболит тут же мне выкатил быструю претензию, что у него почти ничего нет. Ни лекарств, ни перевязочных материалов, ни даже денег, чтобы нанять хотя бы прачку. Ответить на его запросы я не успел, так как наконец-то появились новые действующие лица. А точнее Бурцев, Лапин и еще трое мужчин гражданской наружности, но с винтовками. Я было насторожился, но комиссар повел себя странно. Вместо наездов, вопросов или, может даже, попытки ареста, он, оглядывая место боя, растерянно матерился себе под нос и причитал что-то типа:

– Не успел... как есть не успел... Вот зараза, чего же теперь говорить им?

Наблюдая за суетящимся Лапиным, решил взять дело в свои руки:

– Михалыч, а ты вообще в курсе, что за беспредел здесь творился?

Тот, прекратив беготню, поднял на меня глаза:

– Про здешнего настоятеля? В курсе!

– Твою мать! Охренеть! И ты так спокойно про это говоришь?

Лапин взорвался:

– Не спокойно! Совершенно не спокойно! Я еще вчера к этим, – он указал подбородкам на понуро стоящих пленных, – ходил! Разобраться хотел. К порядку призвать! А они меня послали. Вот просто послали, по матушке, и всё! А у меня верных людей практически нет! Все там – с деникинцами воюют!

– А эти тогда кто? Разве не твои?

Комиссар сморщился, будто уксуса хлебнул, и, ухватив меня за рукав, потащил в сторону. Где и пояснил, что его люди во время выезда нарвались на белых (это когда он в итоге в подпол угодил). Их перебили и рассеяли. К сегодняшнему дню вернулись буквально единицы. А для охраны станции был послан отряд от «Красных соколов». Сами «соколы» состояли из эсеров и анархистов. Вполне нормальные и вменяемые товарищи. Очень стойкие в бою. Почему конкретно вот эта группа начала вести себя, как полные мудаки, он не понимает. Но еще вчера, по телеграфу, настучал командованию «соколов» про потерявших берега подчиненных. Те обещали как можно быстрее прислать своих представителей для разборок. И вот авторитетные люди приедут, и что им говорить? Что их товарищей, практически в полном составе, на ноль помножили? И куда теперь кривая вывезет, он даже не знает.

– А когда их ждать?

Лапин вздохнул:

– Сегодня, после полудня.

– По количеству что можешь сказать?

– Не знаю. Может, трое, может, пятеро. – Тут комиссар несколько встряхнулся и подозрительно спросил: – А тебе зачем их количество знать? Не думаешь же ты...

Я ощерился:

– Все расклады и вид со стороны этим «уважаемым товарищам» мы предоставим. Но если они закусятся и решат нас завиноватить, осудив скорым революционным судом, то я их в уста сахарные лобзать не стану.

Михалыч от моего пассажа схватился за лоб, сбив фуражку на затылок, и застыл. А потом неуверенно предложил:

– Может, вы просто из поселка на пару дней уйдете? И ты, и эти башибузуки... Где ты их вообще нашел?! А я уж сам как-нибудь разберусь.

– Отвечаю по пунктам. Это не башибузуки, а обычные сознательные граждане, которые, сидя на вокзале, в ожидании поезда, всю вчерашнюю мерзость наблюдали. Ну а сегодня решили помочь. Это первое. А второе состоит в том, что так как ты здесь ответственный, то на тебя всё и повесят, если захотят. Или не повесят, если действительно вздумают разобраться. Будем мы здесь или нет, никакой роли не сыграет. Просто в первом случае тебя шлепнут, а вот если мы будем рядом, то поостерегутся.

Лапин задумался, но потом, упершись взглядом в Мартына, ворчливо спросил:

– Сознательные люди, сознательные люди... А пулемет у них откуда?

– Что за женские вопросы? Оттуда! И вообще – тяжело в деревне без нагана... Ладно, ты пока думай, что с оставшимися анархистами делать, а я с ребятами переговорю.

Дембеля все это время стояли в сторонке, с интересом следя за нашими перемещениями. Подойдя к ним, поблагодарил мужиков еще раз и поинтересовался дальнейшими планами. Нет, то, что они до дома собрались, это понятно. Но вот дальше какие планы? Выслушав ответ, что часть решили зацепиться в городе (ага, без какой-либо квалификации), часть собирается осесть на земле (благо землицу крестьянам предоставили), я только вздохнул и, пользуясь послезнанием, начал описывать их ближайшие перспективы. Вспомнил и о наделах, и о кулаках, и о продотрядах. Рассказал о маячившей в будущем коллективизации.

Мужики сильно озадачились. Федор даже сгоряча предположил:

– Дык что же теперь? Белым идтить помогать, чтобы такой недоли не приключилось?

Я ухмыльнулся:

– Думаешь, там по-другому будет? Продотряды такие же. Кулаки те же. Только что землицы убавится, да помещиков добавится. Ну и вместо комиссара будет какое-нибудь благородие.

Мартын скривился:

– Не... этих держиморд мы уже натерпелись во, – он провел по горлу ладонью и, прищурившись, спросил: – А ты-то откеля все энто знаешь? Можа все не так страшно будет?

– Сам-то веришь в то, что сказал? Оглянись вокруг. Видал, чего творится? Еще и страшнее будет. Когда года через три голод массовый начнется, из-за войны да разрухи.

Парни снова призадумались, и тут голос подал обычно молчаливый Демид:

– Слухай, паря. Вот ты нам энти страсти рассказал с каким-то умыслом? Так ведь? Чегой-то предложить хочешь?

Унтер смотрел в корень, но я поначалу пошел в отказ:

– Рассказал, чтобы вы знали, к чему готовиться. А насчет «предложить»... Я сам пока никто, чтобы вам чего-то предлагать.

Демид не согласился:

– Как это – «никто»! У тебя мандат есть. Цельного полномошного агитатора. И комиссара тутошнего ты по матушке крыл, а он даже и не мявкнул в ответ.

Тут уж задумался я, пытаясь сформулировать мысль. С этими ребятами еще вчера болтал и заметил интересную штуку. Нет, домой они все рвутся. Но для чего? С родными повидаться. По деревне гоголем пройтись. Может даже, повезет вдову какую тайно оприходовать. И что дальше? Людям, которые три-четыре года назад на войну попали и под смертью ходили, опять возвращаться под руку отца? Ведь недаром говорят, что служивый сын отрезанный ломоть. То есть родителей он, конечно, уважает, но и свое мнение имеет. Которое уже не станет замалчивать. Конфликты внутри семьи пойдут. И как оно получится? Куда вывезет? Мужики это понимают. А если учесть, что кроме кровных родственников, их там семеро по лавкам не ждут (все в основном средние сыновья, которых оженить в свое время не успели), то сейчас служивые напряженно ждали моего ответа.

Если полчаса назад я бы, может быть, и сомневался, что им сказать, то сейчас уже нет. А все в основном потому, что когда проводил осмотр своих жмуриков, то удивился тяжести полевой сумки белесого прибалта. Еще подумал: «Патроны он там, что ли, хранит?» Но в сумке оказались не патроны, а четыре колбаски из плотной синей бумаги. Три потоньше, одна потолще. Ковырнул бумагу и охренел – три банковские упаковки золотых десятирублевок и одна монетами по пятнадцать рублей. Еще был мешочек. Тоже с желтыми кругляшами и какими-то цацками. То есть лабус где-то очень неплохо разжился. Ну а сейчас, через него, и я. Тогда еще мелькнула шутливая мысль, что теперь можно заделаться батькой-атаманом. Это без золотого запаса не атаман, а фуфло. А с финансами – полноценный атаман.

Я не знаю еще, что мне предложит комиссар (в смысле на какое довольствие поставит), но зато я знаю, что лично могу предложить людям, которые последуют за мной. Вот и сказал ребятам, что, дескать, на гражданке сейчас перспектив не вижу. Поэтому решил собрать свой отряд. Да, так получилось, что под эгидой красных. Нет, революционным пламенем не горю и на фронт не рвусь. В жизни, конечно, всяко может быть, и если придется, то и повоюю. Но не рвусь. А они мне показались. Поэтому сейчас разговоры веду. Что и как конкретно будет у красных, не знаю, но от себя могу сказать, что голодными они точно не останутся и в рванине ходить не будут. После чего дал время на размышления, отойдя в сторону и закурив.

В общем, что сказать? Невзирая на очень неясные перспективы, согласились почти все. Только двое рядовых решили идти домой и там пытать счастья. А весь командный состав (три унтера и один ефрейтор) двинул со мной. Единственно, обговорили то, что я при первой возможности организую им побывку домой. Пообещав сделать все от меня зависящее, пошел к Лапину, который к этому времени проявился на крыльце здания санчасти. Вид комиссар имел несколько встрёпанный. Глядя на него, хмыкнул:

– Что? Здешний Пилюлькин требовал с тебя лекарств, денег побольше и бабу потолще?

Михалыч завис:

– Э-э... Какую бабу? Нет, баб он не просил. Просил лекарств, продуктов и людей в помощь. Черт! И ведь действительно, все это необходимо! Только где взять?

– Вот ты замороченный! Про лекарства и продукты сам думай, а насчет людей... – Я повернулся к колодцу, где тусовались остатки отряда морячка, и крикнул: – Эй, бандиты! Ходи сюда!

Опасливо поглядывая на меня, резко протрезвевшие от внезапных жизненных перипетий люди приблизились. Один даже осмелился возмущенно пробурчать:

– Чего это мы бандиты? Мы революционные бойцы!

– Ха! Смешно, мля! Особенно вчера тому священнику весело было, когда его ужратые революционные бойцы насмерть забивали! При всем честном народе! Да и сегодня тоже героически себя показали, когда убогих резать собрались! Чем вообще думали?

Тут голоса разделились. Одни начали вопить про священника: «А чего он сам первый начал? Нас матерно крыл и революцию черными словами поносил! А потом еще и проклял прилюдно!» Но вопили без души. Было видно, что теперь им несколько неудобно за свою пьяную горячность. Зато вторые были более единодушны. Щетинистый парняга, при поддержке кентов, сжимая кулаки, яростно заявил:

– Это все Вилкас, падла! Все нудил и нудил, что надо вскрывать контрреволюционный элемент без промедления! Невзирая на пол, возраст и социальное положение. Мишку, гад, с панталыку сбивал! И теперь, в глазах товарищей, мы действительно как бандиты выглядим!

Я возмутился:

– Что же вы за люди, если вас так легко с пути истинного сбить? Эдак любой офицер появится, понудит, и через час вы уже за белых выступать будете?

Тут все разорались совсем уж громогласно. Драться не полезли лишь потому, что опасались еще раз огрести. Взмахом руки прекратив базар, расставил точки над i:

– Короче. Ты, – я ткнул пальцем в щетинистого, – будешь старшим над своей командой. Скоро ваши командиры появятся, вот им и объяснишь и про «Вискаса», и про общую нестойкость. Так что идите, готовьтесь. Но сначала выдели двух человек в помощь лекарям. И смотрите, раненых не обижать!

Парень хмуро кивнул, а потом поинтересовался:

– Оружие?

– Винтари свои забирайте. И да... Тебя как зовут?

– Петр. Петр Ненашев. Боец ударного революционного отряда «Красные соколы»!

– А я – Чур. Агитатор и уполномоченный. Уполномоченный по всему...

Лапин, во время всего нашего разговора не проронивший ни слова, ошарашенно глянул на меня и влез:

– Слушай, Ненашев, у вас же продукты есть? Вот и хорошо. Надо бы лекарям хоть немного подкинуть. Сделаешь? Ну и славно.

Кому-то это может показаться диким и странным. Ведь еще полчаса назад бой был. Мы положили их товарищей. А теперь вот так легко вручаем оружие назад? Ну да... со стороны выглядит действительно странновато. Но я слушал, что они кричали нам, когда шел разговор. И главное, как они кричали. Без ненависти. Даже без какой-то затаенной злобы. Человеческая жизнь за годы мировой войны и за время начала гражданской очень сильно потеряла в цене. И выбивание своих однополчан было воспринято просто как наказание. Они накосячили? Накосячили. Вот их и наказали. Оставшимся в живых просто повезло.

Еще и представители командования приедут и тоже вставят. От этого было страшновато. Хотя с рядовых всегда были взятки гладки, а за одно и то же два раза не наказывают. Именно так они и рассуждали, когда оправдывались передо мной. Поэтому и оружие им вернул. И в санчасть двоих направил со спокойным сердцем. Им и в голову сейчас не придет хоть как-то притеснять раненых.

А потом, когда мы шли в сторону штаба, комиссар все удивлялся:

– Ну, товарищ Чур, ты и жук! Как все повернул! То есть ты пострелял людей, а упреки будут не к нам, а этим самым пострелянным! Мало того, они же еще оправдываться будут и объяснять, за что их стреляли!

Пожав плечами, ответил:

– Чего же тут мудреного, когда мы кругом правы?

А потом оповестил, что ранее одиночный Чур обзавелся еще четырьмя сподвижниками и двумя «цыганятами». В связи с этим завтрашний отъезд в Ростов подразумевает достаточно большую компанию. Михалыч лишь успокаивающе отмахнулся. Его сейчас гораздо больше занимал предстоящий разговор с «соколами». Я же по этому поводу вообще не парился. И оказался прав.

К нам приехали четверо. Трое в морских бушлатах и бескозырках и еще один весь в ремнях и с элементами военной формы. С элементами это потому, что кепка на нем была кожаная. Шинель не русская (даже не знаю чья, но покрой и цвет не наш). Френч явно английский. В общем, это, наверное, считалось высшим писком современной моды. Глядя на него, я даже подумал, что разговор у нас стрельбой может закончиться. Уж очень этот тип опереточно смотрелся. Но модник (а он и был главным) оказался вполне вменяемым парнем. Выслушал нас. Полностью оправдал наши действия. Пообщался с Ненашевым. Наехал на него, как БелАз на «Оку». Потом, узнав, что мы с Лапиным буквально завтра убываем в Ростов, посетовал, но утвердил Ненашева старшим и пообещал прислать к нему людей.

После чего было посещение лазарета. Морячки поглядели на своего бессознательного «братишку» (того уже прооперировали, но доктор не давал никаких гарантий). Мельком глянули на остальных. Потоптались. Всучили врачу несколько купюр, с наказом заботиться о болезных получше, и всей компанией убыли.

Лапин же потянул нас всех в местный штаб. Хотя что я – «штаб, штаб». Наверное, по привычке. Как еще называть место, где местное военное начальство тусуется? Реально же здесь когда-то располагалась мелкое госучреждение. Служащие разбежались, но от них осталась пишущая машинка и большой стол. Еще был сейф в углу, но от него не было ключей, поэтому железный ящик просто исполнял роль детали интерьера. Связь с внешним миром осуществлялась при помощи гражданского телеграфиста, который был на вокзале (это в двух шагах отсюда). Личного состава человек десять.

Прежде чем комиссар начал знакомить Ненашева с комендантом, я потребовал у Лапина выписать еще один документ. После чего мотнул головой, приглашая своих людей на выход. Там, расположившись на завалинке, закурили, и я, глядя на сбитые каблуки и покоцанную кожу сапог своего воинства, поинтересовался:

– А кто у нас наиболее хозяйственный и домовитый? Кто и торговаться умеет, и достать чего-нибудь интересного, даже если этого вроде как и не найти?

Личный состав переглянулся и, подумав, сознался, что хозяйственные они все, но до определенного предела. А наиболее продвинутый это Демид. Покивав, я встал и сказал:

– Тогда слушай приказ.

Тут меня удивила реакция мужиков. Вот только что они сидели на бревне с цигарками. А в следующую секунду уже выстроились короткой шеренгой. И от «козьих ног» дымка не видно. Даже студент, подавшись общему порыву, замельтешил лапками и через пару секунд пристроился замыкающим. М-да... что значит выучка. Удивленно дернув подбородком, я подошел к Носову и, протягивая ему несколько купюр, пояснил:

– В общем, так, Демид Трофимович. Как наиболее продвинутый в этом вопросе, временно назначаешься главным по снабжению. По одежке мы уже в Ростове будем думать, а сейчас надо продуктов получить на нашу группу. Ну и дополнительно прикупить на сегодня пожрать, да и в дорогу с собой взять. Постараться найти казан, чайник, кружки, ложки, миски. В общем, сам прикинь, что понадобится.

Носов ухмыльнулся:

– Ну дык, это у нас все есть. Разве что продукты не помешали бы... Или у вас посуды нетути?

Я задумался.

– У нас есть. А вот на комиссара возьми на всякий случай. И... ты грамотный? – Собеседник кивнул, даже как-то обиженно. – Ну, извини. Вот тебе бумага, по ней в штабе пайку должны выдать, на отряд Чура. Но я бы особо не рассчитывал. По-моему, у них там шаром покати, и кроме крупы ни фига нет. Поэтому и деньги дал. У торговцев что-нибудь приобрести.

Демид кивнул, и я обратился к нашему единственному ефрейтору, Поликарпу Окуневу:

– Пойдете вместе. Так... на всякий случай.

А когда добытчики удалились, я, глядя на студента, ухмыльнулся. Видно, было что-то в моей лучезарной улыбке, так как Бурцев задергался и, кажется, решился сбежать. Но поймав его за воротник, обратился к усачу:

– А тебе, Федя, самое ответственное задание. Вот видишь, молодой, необученный, – встряхнув Серегу, зримо обозначил предмет разговора. – Его необходимо привести «к нормальному бою». Недели за две-три. Захочет убежать, что же... держать не будем. Но если он с нами останется, то надо из него сделать человека.

Студент, весь в дурных предчувствиях, возопил:

– Товарищ Чур, вы что? Не надо из меня никого делать! Я и так человек!

Я лишь ладонью повел, показывая безнадежность пациента. Но Федор ободряюще улыбнулся и, принимая поникший груз, сипло произнес:

– Нешта... и не таких в чуйства приводили. Сделаем!

– Да, Федь, ты еще учти, что он тонкий интеллигент. Студент-юрист. Романтик-революционер. Это значит, такие завихрения в башке, что я его только чудом не удавил. Так что целиком полагаюсь на твой опыт... – и переведя взгляд на Бурцева, серьезным тоном добавил: – А ты, Сергей, понял? Ты сам захотел остаться со мной. Поэтому Потапова слушаться во всем! Единственная жалоба с его стороны – и полетишь к маме из нашего отряда. Ну, или куда захочешь, туда и полетишь! Но без нас. Сейчас времена такие, что придурь просто опасна для жизни. А ты этого не понял, даже когда нас на расстрел везли...

В общем, толкнув руководящую и направляющую речь, оставил подчинённых, а сам двинул обратно к Лапину, решать нерешенные дела.

* * *

Поезд катил настолько неторопливо, что казалось, будто побеги я рядом, то точно обгоню состав. Но лучше пускай плохо и медленно ехать, чем быстро бежать. Тем более что ехали мы вовсе даже неплохо. Да, вагоны – битком. Да, еле тянемся. Но ведь едем же? И пусть нас набилось в одно... э-э-э... как бы это назвать? Ну, пусть будет купе, девять человек. Но зато все свои. Я, пятеро моих людей, комиссар да двое не примкнувших дембелей. Так что – едем.

Плюс вокруг было много интересного. И пыхающий паром паровоз, от которого даже через закрытое окно довольно сильно воняло гарью. И сам вагон, с компоновкой типа наших плацкартных, но короче. Зато с тремя парами колес. То есть две пары по краям и одна посередине вагона. Выглядело это очень необычно. Внутри все деревянное, с вкраплениями латунных деталей. Паропанк, мля...

Панк потому что грязновато. В саже всё. Не то чтобы густо (видно, что протирали), но в саже. Самая занюханная электричка современности – это образец чистоты. Ну и пассажиры добавлению грязи активно способствуют. То есть плюнуть на пол или уронить и не подобрать мусор, это вообще в порядке вещей. Самое же смешное, что все постоянно что-то ели. Я-то думал, будет как в фильмах – народ сидит, вцепившись в чемоданы с узлами, и настороженно зыркает по сторонам. А туда-сюда по вагону ходят патрули и редкие вкрапления налетчиков. Фиг там. Люди, невзирая на пол, возраст и социальное положение, едят, общаются, спорят. В конце вагона даже гармошка пиликает. Проверяющих еще не видел. Бандитов тоже. Радует, что в вагоне курить не дают, а то бы точно задохнулись. Все культурно ходят в тамбур. Воздух, правда, от этого лучше не становится. Ну так столько народа набилось. И окно не откроешь – тут же дыма от паровоза нанесет. Да и выстудит все.

В конце концов, поерзав на жесткой лавке, я привалился к плечу соседа и начал прикемаривать, попутно обдумывая вчерашний разговор с Лапиным. Вечером мы активно общались, а когда возникла пауза, он меня подколоть, что ли, решил, спросив:

– Чего такой задумчивый стал? Заботы гложут?

Ну я, тоже в шутку, ответил:

– Забота наша такая, забота наша простая, жила бы...

И тут вдруг выпучивший глаза Кузьма подхватил:

– Жила бы страна родная, и нету других забот! И снег, и ветер, и звезд ночной полет. Меня мое сердце в тревожную даль зовет.

Тут уж я охренел, потому что считал, что эта песня годов семидесятых. Ну, максимум шестидесятых. Но никак не времен революции!^[5] Хотя, если ее сейчас поют, то, наверное, просто ошибаюсь.

А Михалыч, закончив солировать, принялся тыкать в меня пальцем, говоря:

– Вот! Вот! Я так и знал! Знал, что ты наш товарищ! Когда еще в степи с тобой разговаривал. Я тебя подначивал, а ты ведь все аргументы именно нашей фракции приводил! И про построение социализма в отдельно взятой стране! И про невозможность на теперешний момент мировой революции! Да и про другое тоже! А теперь еще и песня о людях будущей России!

– Стопэ, стопэ! Ты чего так перевозбудился?

– Так это же наша песня! Жилинцев! Еще с пятнадцатого года!

Тут я вообще перестал что-либо понимать:

– Погоди. Ты же говорил, что состоишь в РКП(б)? При чем здесь какой-то Жилинов... или Жилин? Там же, невзирая на коллегиальное правление, Ленин в авторитете?

Комиссар кивнул:

– Правильно! Товарищ Ленин. А товарищ Жилин является ближайшим соратником Владимира Ильича и входит в политбюро ЦК РКП(б)! Ну а мы входим в его группу. И я тебя, когда в первый раз услышал, то очень удивился. Вначале даже не озвученным мыслям, а словам и построению фраз. Такие обороты в первый раз услыхал от товарища Жилина. Ну а потом уже и мы их подхватили...

Почесав затылок, озвучил сомнения:

– Что-то не помню я никакого Жилина.

– Как ты его можешь помнить, если память потерял? А товарищ Жилин, он же Иван Николаевич Березин, это известный революционер. В партии с четырнадцатого года. Организовывал забастовки и стачки. Вел пропагандистскую работу. Писал статьи в «Правде». Занимался обеспечением подпольных типографий. Участвовал в освобождении наших товарищей с каторги. Да что там говорить – именно он убедил Владимира Ильича о необходимости начала сентябрьского переворота!^[6] Товарищ Ленин сильно сомневался в успехе, а Иван Николаевич тогда прямо сказал, что «вчера было рано, а завтра будет поздно»!

Странно, но я действительно не слышал ни о никаких Жилиных в большевистской верхушке. Хотя, честно говоря, я кроме Троцкого и почему-то Зиновьева с Каменевым (чем эта сладкая парочка занималась, не могу сказать, лишь сохранилось в памяти, что явно отрицательные персонажи) никого и не помню. А вот слова, насчет «сегодня рано, завтра поздно» с кучей аргументов относительно гениальности выбранного срока, помню. Но говорил их не какой-то там Жилин, а непосредственно картавенький вождь!

Михалыч же тем временем продолжал вещать:

– Что там говорить... Если бы остальные товарищи продолжили план Ивана Николаевича, то и гражданской войны возможно было избежать. Он ведь и с офицерами работу вел. И с промышленниками, и с купечеством. Даже с духовенством встречался.

Я удивился:

– А чего это ты так – в прошедшем времени о нем говоришь? Убили его?

Кузьма вздохнул:

– Почти. Ранили сильно. В семнадцатом, в конце сентября, на него было нападение. Двоих охранников насмерть, а его так изрешетили, что врачи сразу сказали – не жилец. Но товарищ Жилин выкарабкался. Уже скоро месяц, как активно работает. И сейчас он в Ростове. Вот я и хочу тебя ему показать. Вдруг он тебя вспомнит? Или что-то слышал о тебе. Ведь наш ты. Наш!

И вот теперь, слушая редкий перестук колес, я, словно тот Бунша, терзался смутными сомнениями. Этот Березин-Жилин, если исходить из рассказов Михалыча, какой-то сильно продвинутый для здешнего революционера. Плюс современные мне речевые обороты... Так что теперь моя развивающаяся не по дням, а по часам интуиция настойчиво твердила, что это жу-жу неспроста. Выходит, Седой не остался в той ванне и не попал к динозаврам. Он каким-то макаром умудрился влететь туда же, куда и я, только на несколько лет раньше. Как это у него получилось? Хм... а как у меня получилось съехать по времени на сто лет назад? То-то же. Вопрос относится к разряду неразрешимых.

С другой стороны, может, это все-таки местный кадр? И это может быть. Ладно. Встретимся – разберемся.

Небольшое отступление – 3

Ретроспектива. Напоминание

Волна темпорально-пространственного переноса, усиленная энергией взрыва аккумулирующих емкостей, стремительно расширяясь, накрыла сначала красную, потом фиолетовую, а потом зеленую гелитегу. Разница между накрытием составляла крохотную долю секунды, но никто не мог точно предугадать, какой временной разброс получится на выходе...

Глава 8

Ростов – большой город. Причем не просто так город, а целая столица Донской Советской Республики. Хотя республик ныне, как блох на собаке. Ну это ладно. Проходящее. А я, оказывается, уже успел соскучиться по нормальным, крупным городам. Именно городам, а не селам, станицам или поселкам. Тут чувствовалось бурление жизни. Ну, или бурление говн. Кому как. Вон, сразу за вокзалом, мы автоматически попали на митинг. Пока обходили толпу по краю, я волей-неволей прислушивался к оратору. Как ни странно, тот топил не столько против Добровольческой армии (с которой, собственно говоря, южнее и шли бои), а в основном почему-то против кадетов. Я в первые секунды несколько удивился, думая, чем же так насолили Советской власти учащиеся средних учебных заведений. Но потом понял, что речь идет о конституционных демократах, и школьники здесь ни при чем.

А пройдя еще немного дальше, вперлись в следующий митинг. Там все было более-менее понятно. Аниматор, в гражданском пальто, но с ремнем и коробкой маузера, болтающейся сбоку, зажигал толпу призывами бороться как с Деникиным, так и с мародерством. При этом основной упор делал не на беляках или враждебных казаках, а на мародерстве. Наверное, конкретно этот зажигатель сердец является представителем местных правоохранительных органов, поэтому в своей речи делает упор на бандитизм и грабежи. Как говорится, у кого что болит...

Вообще, интересно. Я как-то раньше не задумывался, на фига вообще эти митинги нужны? Нет, ну там накачка войск перед отправкой на фронт, это понятно. Объяснение обывателям смысла решений правительства – тоже понятно. Но вот увидел пару митингов. В двух шагах друг от друга. Посвященные разным темам. И есть такое предчувствие, что этих митингов каждый день проводят чуть больше, чем до хрена. А все почему? Объяснение простое – нет сейчас телевидения. Даже радио и того толком нет! Можно, конечно, делать листовки и плакаты с новостями и призывами (что, кстати, и делается. Вон большие тумбы, все обклеены воззваниями и информационными листками), но это несколько не то. Нет, грамотных хватает, и они доносят неграмотным, что же в этих бумагах говорится. Только при этом теряется вся экспрессия!

А вот митинг другое дело. Оратор, словно ведущий ток-шоу, играет чувствами толпы, тут же отвечая на «вопросы из зала» и реагируя на настроения, как опытный дирижёр. И, судя по всему, хорошие ведущие здесь в цене, так как скучного, неостроумного и малотемпераментного толпа просто слушать не станет, разбредясь по своим делам. Ну, или в поисках более забойного аниматора...

Лапин в происходящем бардаке чувствовал себя уверенно и пер как танк, уводя нас куда-то влево от вокзала. При этом пояснив, что идти недалеко и извозчиков ловить смысла нет. Я же, крутя головой во все стороны, приглядывался, принюхивался и прислушивался к окружающей обстановке. При этом улыбка сама собой растягивала физиономию. Как же я успел соскучиться по людям! В смысле по вот такой толкучке. Правда, потом мы пошли какими-то переулками, и народу резко поубавилось.

А проскакивая один из проходных дворов, я услышал за сараями какой-то сдавленный вскрик. Детский или женский. То есть услышал его не я один. Наш куцый строй остановился без команды, и все уставились в сторону звука. Только там теперь не кричали, а шла какая-то глухая возня. Комиссар среагировал быстро. Кивнув в сторону сараев, предложил:

– Посмотрим, что там?

– Само собой. – Повернувшись к своим людям, скомандовал: – Потапов с нами, остальные на месте.

Приготовив оружие, пошли вперед. А когда завернули за остатки поленницы, увидели самую банальную картину. Судя по всему, двое, в солдатских шинелях, поймали какую-то бабенку и собрались ее оприходовать в тихом месте. Один зажимал ей рот, а второй, с растрёпанной редкой бороденкой, пытался расстегнуть пальтишко. Я хмыкнул. Они за своей возней не услышали. Пришлось кашлянуть и громко спросить:

– И чего это вы здесь делаете? А? Мои дрова воруете?!

Несостоявшиеся насильники подпрыгнули и, отпустив молодуху (которая тут же забилась в угол), развернулись к нам. Их винтовки стояли прислоненные к стене, поэтому я продолжил изгаляться:

– Поймал, наконец, татей! Половину дров у меня за зиму скапитализдили! Ну всё, гады! Гаплык вам настал!

Редкобородый растерянно промямлил:

– Э-э... дык это... Какие дрова? Мы тут, с девкой... А-а...

Видно, что солдат лихорадочно соображал, чего же ответить. За насилие могут спросить. И достаточно сурово (не зря ствол пистолета смотрит ему между глаз). Или это я из-за дров так взъярился? И прямо сейчас шлепну их на месте за то, чего они вовсе не делали?

А я завел всю эту бодягу, потому что вокзал достаточно далеко, и значит, скорее всего, эти мужики не транзитники. Значит, они из местного гарнизона. Если мы сейчас их покалечим, то потом возможны разборки. А убивать на месте пока вроде и не за что. Или все-таки шлепнуть, пока никто не видит? Не люблю насильников... Мои сомнения разрешил Лапин:

– А ну, быстро мотайте отсюда, пока живые!

Солдаты, разом кивнув, засуетились. Один потянулся забрать оружие, но я рявкнул:

– Куда грабки тянешь? Я тебе сейчас этот винтарь в задницу запихну! Бегом нах!

Мужики, опустив головы, быстро протиснулись мимо нас, на секунду остановились, увидев остальных, а потом рванули в сторону арки так, что только шинели развевались.

Послушав удаляющийся топот, перенес внимание на деваху. Точнее, не деваху, а барышню. Одета хорошо. Даже шляпка присутствует (которая сейчас валяется на подгнившей соломе, кучкой лежащей в углу). Лицо и руки чистенькие. Сапожки на небольшом каблучке. Глядя на нее, почему-то в голову приходило слово «курсистка».

Она же в ответ настороженно взирала на нас. От протянутой руки забилась еще глубже и внятно сказала:

– Отвали.

– Чего? Давай вылезай оттуда. Тебя как зовут-то, бедолага?

– От-ва-ли.

Похоже, ее заклинило. Но бросать здесь как-то жалко. Не в себе ведь, человек. Поэтому, подмигнув спутникам, наигранно-радостно произнес:

– О! Госпожа Ли! Извините, сразу не признал! А вас тут ищут давно! Федор, иди, скажи товарищу Паку, что его племянница, наконец, нашлась! Уважаемая От-ва, сейчас мы проводим вас к вашему дяде. Или, если хотите, ждите здесь! Товарищ Пак сам сюда придет.

Барышня пару раз непонимающе мигнула и неуверенно возразила:

– Никакая я не Ли.

Я возмутился:

– Что значит «не Ли»? У тебя имя спросили. Ты сказала, что тебя зовут Ли. То есть фамилия Ли, а имя От-ва. И дядя твой товарищ Пак! И глаза у тебя узкие! Мы тут весь город в поисках тебя перевернули! Нашли наконец! А она задний ход дает!

Девчонку от такого наезда, похоже, отпустило, и она, фыркнув от неожиданности, выдала:

– Ничего у меня глаза не узкие! Вот! – в доказательство вытаращив зеленые гляделки, запальчиво продолжила: – И никаких Паков я не знаю! И имя у меня вовсе не От-ва!

– Кто же ты тогда?

Барышня, наконец, выдвинулась из своего закутка и изящно, слегка склонив голову набок, представилась:

– Меня зовут Елена Георгиевна Метелина. Дочь профессора Метелина.

Тут вмешался комиссар:

– Очень приятно. Только давайте быстренько решайте, или вы здесь остаетесь, или мы вас проводим до более людного места. А то у нас очень мало времени.

В общем, девчонка думала не долго, и через минуту наш отряд двинулся дальше. А когда вышли из переулков, то Елена Георгиевна, показав небольшой особнячок и сказав, что живет там, очередной раз всех поблагодарила и рванула домой.

Вскоре и мы подошли к строению, которое Лапин обозначил как место обитания товарища Жилина. Не особо крупное. Перед входом торчал боец с винтовкой. Пока Михалыч с ним говорил, я пытался понять, что же меня удивило в этом часовом. А потом дошло – звездочка на папахе! На всех остальных советских (кого я видел) на папахах были красные ленты наискосок. И красные же банты на груди или нарукавные повязки. Ну, это понятно. Форма-то всех сторон конфликта одинакова и как-то идентифицироваться нужно. А вот у этого парня бант присутствовал, но вместо ленты была звезда. И вовсе не та, какую можно было предполагать увидеть. Не с закругленными лучами и плугом-молотом внутри, а самая что ни на есть современная мне. Прямые лучи. Внутри серп и молот. Размер только крупнее обычной. Ну, это, наверное, потому что на шапку, а не на фуражку.

Пока я разглядывал бойца, комиссар договорился, и мы вошли внутрь. В здании нашу группу разделили. Моим бойцам предложили пройти куда-то по коридору, а нас с Лапиным подтянутый парень в кожанке пригласил на второй этаж. Там, перед массивной дверью, за столом сидел еще один «кожаный». Поздоровавшись, поинтересовался целью визита, после чего пошел докладывать. Потом нас пригласили зайти.

Ну что, кабинет как кабинет. Большой стол с лежащей на нем картой. Солидный кожаный диван. Даже какой-то фикус в крупной кадке присутствует. Ну и сам хозяин кабинета, который шел к нам с улыбкой, протягивая руку:

– Очень рад, товарищ Лапин, что вы вернулись. Ну, показывайте...

По мере приближения он вглядывался в мою физиономию, улыбка вяла, а на лице все больше и больше появлялось выражение ошарашенности. Да и я с каждой секундой начинал понимать, что этот человек мне знаком. Седой! Сильно помолодевший. Похудевший. С темно-русой шевелюрой и стальным взглядом серых глаз. Но это именно тот человек, с которым я под землей сидел. И он не остался в «ванне»! Не перенесся к динозаврам! Вот он – передо мной!

Жилин же опять нацепил улыбку и, ухватив ладонь Михалыча, бодро выдал:

– Очень... Да, очень неожиданно! Ну, товарищ Лапин, это действительно сюрприз!

При этом, чуть повернувшись ко мне, сделал «страшные» глаза. Я слегка кивнул. Понятно, не дурак. Иван свою легенду вскрывать не хочет. Значит, при посторонних молчим. Комиссар тонкости момента не всосал и радостно сказал:

– Вот, товарищ Чур! Я про него вам телеграфировал!

Иван, все так же улыбаясь, ответил:

– Я понял. Очень вам благодарен, что вы его сюда привели. И да – мне действительно знаком этот человек. Сколько времени не виделись... Э-э-э, Кузьма Михайлович, может, вы нас наедине оставите? Все-таки такая встреча!

Михалыч понятливо кивнул и, пихнув меня в бок, радостно поинтересовался:

– Ну а ты-то как? Вспомнил?

Неуверенно улыбаясь, я покачал ладонью, намекая, что и рад бы вспомнить, но пока что-то не очень получается.

– Ничего! Теперь все нормально будет! Если знакомого встретил, то глядишь, и память вернется!

После чего, распрощавшись, удалился. А мы с Иваном принялись разглядывать друг друга. Первым не выдержал Жилин:

– Да-а... Ты сильно изменился. Прямо не узнать.

– Да и ты бодрячком. Только я не понял, почему мне Кузьма говорил, что тебя с четырнадцатого знает? Ты в какой год попал?

Собеседник усмехнулся:

– Знает он меня с пятнадцатого. А попал я в начало двенадцатого. Но давай сделаем так – сначала ты свою эпопею расскажешь. Насколько я понял, ты совсем недавно сюда провалился. Поэтому и рассказ короче будет. А я пока буду прикидывать, как снивелировать несуразности, которые ты, возможно, успел наворотить. Лапин говорил, что ты из контрразведки сбежал? Там о своем иновременном происхождении рассказывал?

– Я тогда вообще не говорящий был. Мог лишь мычать. Поэтому получил на орехи и был сунут в камеру.

Иван поразился:

– Так тебя что – в первый же день сцапали?

– Ха! В первую же минуту! Ладно, слушай...

И я принялся рассказывать свою эпопею. Жилин слушал, кивал, удивленно крутил головой, а когда рассказ закончился, подытожил:

– Ты прямо Рэмбо. Но все сложилось очень хорошо! Можно даже сказать – замечательно! Нигде не прокололся. А история про бабку-экстрасенса и потерю памяти полностью снимает все вопросы! Сейчас и не такое прокатывает. Я же тебе такую «легенду» сделаю – пальчики оближешь!

Побарабанив пальцами по столу, я ненавязчиво поинтересовался:

– И зачем мне это надо? Ты, «товарищ из ЦК», эту легенду для себя в первую очередь делать будешь. Мне и беспамятным не очень дуло. – И, постепенно закипая, повысил голос: – Гляжу, за это время высоко взлетел. Только вот непонятно, почему тогда вокруг весь этот бардак творится?

Жилин заледенел взглядом:

– «Бардак», это ты про революцию, или?..

– Именно что «или»! С тобой или без тебя, революция бы произошла. А вот что стало твориться после нее? Ты же вроде в школе учился и должен быть помнить, что было потом! Ведь ничего не поменялось, хренов ты попаданец!

Иван после моего наезда даже как-то оттаял и безразлично пояснил:

– Ты про то, почему не предотвратил гражданскую? Вот как сказать... Готовился. Нужных людей подбирал. Встречи проводил. А потом, когда собрался запускать весь механизм в действие, меня почти убили. Двумя пулями в грудь и одной в голову.

Демонстративно оглядев собеседника, я недоверчиво сказал:

– На вид очень даже живой.

Жилин вздохнул:

– А теперь ты меня слушай.

Начал он с того, что я в своем рассказе упустил. То есть с ванн. Он там слышал голос. Также вначале ничего не понимал. Потом врубился. Также беседовал с Сатихаарли.

Тут он прервался и уточнил, было ли у меня такое? Я кивнул, и собеседник продолжил. В него так же началась загрузка исправлений. Только голос постоянно причитал, что приоритет отдан первому объекту. Тут я навострил уши, так как мне про первый объект ничего не говорилось. Наоборот, все улучшения заливались нескончаемым потоком. Иногда Сатихаарли лишь сожалела, что что-то приходится синтезировать на месте и из-за этого изменения будут растянуты по времени. Но на вопрос Ивана соврал, что, дескать, и у меня та же история была. Даже выразил предположение, что первый объектом была самая крайняя, пустая ванна. И она работала вхолостую, в ущерб нам.

Почему соврал? Да потому что жизнь приучила – если умеешь считать до десяти, то остановись на семи. Лишним не будет. А про себя прикинул, похоже, мне был отдан приоритет лишь потому, что я в эту ванну раньше завалился. И уже сквозь сон слышал, как Седой еще не лег и шебуршался снаружи.

Собеседник тем временем говорил о полосах загрузки. В отличие от меня, у него всего несколько полос загрузились полностью. А все остальные не радовали глаз разной степенью пустоты. Ну а потом вспышка – и он, голый как пупс, стоит на проселочной дороге возле какой-то деревни.

После была полиция (с жалобой на потерю памяти). Там к пожилому человеку отнеслись вполне благожелательно и передали в больницу. Из больницы пришлось бежать, так как неконтролируемое омоложение пациента могло ввести доктора в ступор. В больнице же из канцелярии получилось умыкнуть документы какого-то крестьянского мужика. Уже имея сформировавшуюся цель, пошел подсобным рабочим на завод. В этот момент Иван отвлекся:

– Ты не представляешь, какой это ужас! Рабочий день двенадцать-четырнадцать часов. Упахиваешься, словно лошадь! У меня еще хоть регенерация повышенная, а остальные... – он только махнул рукой. – Платят копейки. Вот только чтобы ноги не протянуть. Чахотка в порядке вещей.

Я удивился:

– А ты что, про это не знал?

– Знал. Но одно дело знать, а совсем другое в это самому окунуться.

– Угу. Именно после этого ты и воспылал пролетарской ненавистью к буржуям?

Жилин на подколку не повелся:

– Нет. Я же на завод с определенной целью устроился. Чтобы выйти на ячейку социалистов да в стачке какой-нибудь засветиться.

– Получилось?

– Еще как!

Судя по дальнейшему рассказу, получилось действительно удачно. Три привода в полицию. Беседы с жандармами. Два месяца тюрьмы. Выход на свободу. Во время очередной стачки драка с казаками и полицией. Арест. Суд, и как итог – вожделенная ссылка. Вот там наш человек и развернулся вовсю, заведя более интересные, чем в «крытке», знакомства. То есть встал на путь профессионального революционера. Потом побег из ссылки. Участие в эксах. Подпольная работа. С каждым шагом поднимаясь все выше и выше. А летом четырнадцатого знакомство с Ильичом. Тот только вышел из австрийской тюрьмы и, быстренько перебравшись в Швейцарию, на собрании большевиков-эмигрантов заявил, что перестал быть социал-демократом и стал коммунистом. Вот здесь его Жилин и подловил.

– Ты бы видел его физиономию, когда я его поддержал, а после собрания, в личной беседе, стал оперировать его же мыслями из еще ненаписанных статей!

– Погоди. Так он не всегда коммунистом был?

Иван снисходительно посмотрел на меня:

– Нет. Это его так впечатлило, что немецкие социал-демократы в полном составе единогласно проголосовали за военный бюджет. Кстати... – тут собеседник прервался. – Насчет войны. А ты в курсе, что это НЕ НАШ МИР?

Я опешил:

– Это как?

– Вот так! В нашем мире Первая мировая началась двадцать восьмого июля четырнадцатого года. А в этом мире – четырнадцатого июля. Но даже не это главное. Ты помнишь, как звали мальчишку, наследника престола?

– М-м... Алексей?

– Угу. Это у нас. А здесь его зовут Андрей. Да и имена дочерей и их количество тоже не бьются. Вместо Ольги – Ирина. Татьяны же нет вообще. И таких вот вещей огромное количество. Это еще из того, что я помню. А сколько всего не помню?

Похолодев от столь сногсшибательного известия, я глухо выматерился, добавив:

– Вот же сука! Все планы насмарку!

Жилин нахмурился:

– Знаешь, судя по твоим глазам, ты и наши реалии не очень-то знал. Вон, даже имя наследника не сразу вспомнил. А тут вдруг встрепенулся. Чего у тебя за планы такие были, не поделишься?

Решив, что терять уже все равно нечего, я рассказал, чем занимался в последние годы. Но собеседник, вместо того чтобы чертыхнуться от упущения огромной добычи, наоборот, встрепенулся:

– Стоп, стоп, стоп. Ты хочешь сказать, что в курсе о местонахождении крупнейших мировых кладов? Да это же... Это же все меняет! Это же вообще...

– Не знаю, а знал. Теперь это...

Изобразив губами пукающий звук, я мрачно уставился в стол. Но следующие слова меня буквально вернули к жизни:

– Нет! Знаешь! По моим наблюдениям, расхождения с нашим миром пошли где-то с века восемнадцатого. Если и раньше, то ненамного! А все твои сокровища были спрятаны гораздо раньше. Так что, может, пусть и не все, но большинство должно быть на месте!

Меня стало отпускать. Блин! Так и кондратий схватить может! Я думал, что всё – кирдык моим наполеоновским планам. А сейчас еще потрепыхаемся. И если не везде клады найду, то «даже немножечко, чайная ложечка, это уже хорошо». Тем более что «немножечко» в тех объемах, это десятки, если не тысячи тонн.

В общем, повеселел и очухался настолько, что даже смог пошутить:

– Интересно, откуда ты историю так хорошо знаешь? Да и статьи Ленина... У нас тоже поначалу, до девяносто первого, была «марксистко-ленинская философия», но я засыпал, лишь прочитав очередной заголовок. Или «погонам» эту философию более усердно впихивали?

И тут меня Иван поразил. Удивленно на меня посмотрев, он ответил:

– Почему «погонам»? Я химфак закончил. Кстати, с красным дипломом. Это первая «вышка». А потом еще и химико-биологический...

– Погоди! Ты же в той яме говорил, что «государев человек»!

– Ну да. Зам генерального директора НПО «Лист». И в Сирию, в командировку приехал, наблюдать за испытаниями нашего изделия.

Бр-р... я потряс головой:

– Не слышал... И вообще – тьфу на тебя! Я-то думал, ты полковник из силовиков, а оказывается, просто какой-то шпак!

Жилин широко улыбнулся:

– Обижаешь, боярин. Я как «твикс», два в одном. Ученый. И именно что полковник, – тут он поднял палец, – на генерал-майорской должности. Вот, после командировки, генерала должны были дать. Но не срослось. Ладно, что было, то прошло. Давай вернемся к нашим баранам.

Тут собеседник продолжил рассказ, попутно пояснив, что где-то года через полтора после попадания у него неплохо улучшилась память. Поэтому и получилось возить основоположника физиономией по аргументам. Но возить очень аккуратно и желательно в приватной обстановке. Ильич столь деликатный подход оценил и «восхитительного самородка» приблизил к себе. Ну да, особенно если учесть, что тех, кто поддерживал его идеи, было тогда достаточно мало.

Я заинтересовался:

– Слушай, а его не удивляла твоя подготовка? Нет, я понимаю, что люди в эти времена какие-то наивные, но ведь такое в глаза сразу бросается.

– Еще как удивляла! А я ему в ответ предъявил стопки книг, размером с Монблан. Потрёпанных. С отметками на полях. И пояснил, что есть такое слово «самообразование». После этого и получил титул «самородка».

– Так а внешний вид? Ты его с четырнадцатого знаешь. А некоторых из этой братии еще раньше. Их не удивило, что за четыре-пять лет на тебе ни седин, ни морщин не появилось? То есть все постепенно стареют, один ты, как «Дуся», остаешься тридцатилетним на вид и не меняешь масти?

Иван поднял палец:

– О! А это интересный вопрос. Еще перед ранением, то есть через четыре года после попадания, обнаружил интересную штуку. Оказывается, я могу немного управлять внешностью. К примеру, добавить мешки под глазами. Или увеличить глубину мимических морщин. Только кушать после этого сильно хочется. Ну а после ранения таких вопросов и возникнуть не могло бы. Я сам себя с трудом узнавал...

– Ха! Мешки под глазами кто угодно и без всяких фокусов сделать может! Но идея понятна... А вообще, что у тебя за эти годы прорезалось? Мне же интересно, чего самому впоследствии ожидать?

Жилин пояснил, что помимо регенерации у него возросла сила и скорость реакции. Улучшилось ночное зрение. Ну, то есть в сумерках стал видеть гораздо лучше. И даже ночью, когда небо ясное, вполне неплохо мог что-то разглядеть. Но самое главное, он стал понимать, лжет ему человек или нет. Правда, это происходило далеко не всегда, и Иван сильно рассчитывал, что данная чувствительность со временем прокачается еще больше. Тут я заинтересовался:

– А как это проявляется? Ауру какую-нибудь видишь или еще что-то? Как понимаешь, что тебе врут?

– Какие там ауры! Просто чувствую... Вот как ты чувствуешь, что трехлетний ребенок тебя пытается обмануть? Ну и у меня так же. Только срабатывает не постоянно...

Да уж, что сказать? Очень и очень полезные свойства меня ждут в будущем. И сильно рассчитываю, что их будет больше. Не зря же у меня приоритетная загрузка была!

А собеседник тем временем продолжал рассказывать свою историю. Как он вошел в ЦК. Как боролся с внутренними противоречиями – «Ты не представляешь, какие там дрязги и интриги творятся. Впрочем, как в любой политике». Конфликтовал, как с однопартийцами, так и с представителями других партий. Постепенно обзаводился чисто своими людьми. Наводил связи и с будущими противниками. Более ранняя революция это именно его рук дело. И вроде все было продумано, но выяснилось, что некоторые из здешних аборигенов оказались более прозорливыми и гораздо более решительными, чем рассчитывалось. Это он понял, когда, приехав на очередную встречу, попал в засаду.

– Понимаешь, тут еще совершенно не принято было вот так вот отстреливать своих политических оппонентов. Дискуссии. Споры. Публичные унижения. Демонстративное игнорирование. Но чтобы стрелять... В общем, я расслабился, а эти охрану вынесли в момент. А потом и меня... Даже про контрольный не забыли. Именно из-за этого выстрела в голову я так долго и очухивался. Любой другой человек гарантированно бы умер. Подчеркиваю – любой другой. Так что, – Иван внимательно посмотрел на меня, – «Береги голову, Сеня!»

Что сказать? Я только кивнул, мотая на ус, и поинтересовался:

– Кто же там такой прозорливый был, ты так и не выяснил? По чьей наводке тебя убивали?

– Что значит «не выяснил». Очень даже выяснил. Я одного из нападавших узнал. Это человек из окружения Свердлова. Именно он мне пульс пытался щупать.

Я поразился:

– Ого! И что теперь? Они же начатое закончить захотят.

Жилин мрачно усмехнулся:

– Уже не захотят. Это для них все внове, а у меня опыт девяностых. Пусть и чужой, но весьма действенный. Так что теперь я являюсь кандидатом на должность председателя ВЦИК, вместо павшего от рук «мировой контрреволюции» товарища Свердлова. – Визави закурил и, щурясь от дыма, внезапно сменил тему: – Кстати, хотел уточнить, чтобы потом не было недопониманий. Ты вообще кем себя по жизни видишь?

– В смысле?

– Да в прямом! За бугор сдернешь, золотишко свое искать? Здесь останешься? Если здесь, то с кем? Я же не знаю – вдруг тебе хруст французских булок уши закладывает, и ты, не сменив порток, царя освобождать ринешься? Сразу скажу – у тебя, насколько я тебя узнать успел, это с легкостью получится...

Также закурив, я какое-то время обдумывал ответ. Потом все-таки собрался с мыслями:

– Знаешь... честно говоря, меня сейчас вообще никто не прикалывает. Царя-батюшку однозначно в топку. По нашим меркам, если бы он был простым менеджером среднего звена, то с таким результатом вылетел бы с работы, по статье «профессиональная непригодность». Поэтому о нем и говорить нечего. Единственно, считаю, что валить Николая нельзя. Причин этому много, и очень серьезных. Но лично мне в виде святого он нравится гораздо меньше, чем в виде бывшего царя. Так что пусть этот рохля живет дальше.

Иван от подобного поворота поперхнулся дымом и, прокашлявшись, улыбнулся:

– Полностью поддерживаю. Тут и одной личной причины вполне хватит. У самого та же фигня. А остальные?

– Чего остальные? Солянка из разнообразных белых? Бесперспективняк. Они все кончили плохо. Да даже и без этого знания... Историю помню не очень, но только «верховных правителей» у них было несколько штук. В очередь, друг за другом. Лишь бы «поволодеть». Прикрываясь при этом высокими словами о долге и родине. И остальных будто Выбегалло^[7] делал. Кто там у него нахапал ценностей и решил закуклиться? Вот-вот. «Человек полностью удовлетворенный». Так и эти – каждый в своей вотчине объявил отдельную республику, не думая, что страну на куски рвут. Понятно, что у каждого свои причины. Но они даже не врубаются, что в самом недалеком будущем им придется под кого-то ложиться. Под европейцев, англичан, американцев. Там же западная шобла в полном составе пожелает поучаствовать. Да и турки зевать не станут.

– Но ведь не все белые такие?

Я кивнул:

– Угу. Вот с теми, кто «не все», есть мысль поговорить...

Жилин на это резко взволновался:

– Э! Э! Ты это брось! С ними уже говорят! Влезешь – всю игру испортишь! Я тебя потом в курс введу, чтобы дров не наломал. Хорошо?

– Ладно... Так, о чем я? Ах да. В общем, белые туда же – в топку. Что остается? Солянка красных? Толпа офигевших профессиональных террористов-революционеров со странными идеями? Нет, какие-то задумки хороши. Просто замечательны. Причем в основном это касается социалки. А вот если что-то глобальное взять, это же уму непостижимо! Только одна идея мировой революции чего стоит? А их перлы насчет пролетарского единения и интернациональной дружбы народов? Видел я эту дружбу и в конце восьмидесятых, и в девяностые. Да и потом... Так что на фиг! Если бы Сталин в свое время их не окоротил, страна бы уже в конце тридцатых развалилась на куски, была бы под внешним управлением.

Иван встал, прошелся по кабинету, открыл окно (мы с ним уже конкретно накурили) и, вернувшись на место, хитро глянул на меня:

– А если вот эти завиральные идеи убрать? Судя по тому, как ты о России говоришь, тебе на нее не наплевать. И за бугор, судя по всему, не собираешься. Поэтому спрашиваю: ты как – не против совместной игры?

Я почему-то сразу понял, что мне предлагает этот человек. Была куча нюансов, опасений, вопросов, но вместо этого поднялся с полукресла и, протянув будущему главе ВЦИК руку, сказал:

– Но смотри – в голову не стрелять. А то придется огорчить всех до невозможности. Я это сумею.

На что Жилин, крепко пожимая ладонь, ответил:

– Даже не сомневаюсь. Понятно, что на слово не поверишь, но в ЭТОТ раз постараемся вообще стрелять как можно меньше! – и, оставаясь вполне серьезным, добавил: – Как показало время, это сильно чревато для будущего!

Глава 9

Я стоял возле диванчика и, упершись лбом в окно, смотрел на косые струи дождя, чертящие дорожки по стеклу. Вот тебе и юг. Вчера как-то резко похолодало (не в минус, а так – чуть выше ноля), но ветер добавил мерзости, поэтому сейчас на улице почти никого не видно. Лишь редкие прохожие стараются побыстрее проскочить по своим делам. Зато в такую погоду хорошо размышляется. Этим сейчас и занимался, вспоминая наш разговор с Иваном.

Мы с ним тогда даже не до ночи, а до утра проговорили. Обсуждали планы, намечали цели. Прикидывали возможности их исполнения. М-да... уж насколько я непоседа и человек действия, но даже меня оторопь брала от количества предстоящей работы. Ничего, глаза боятся, руки делают. Прорвемся. Главное, чтобы исполнителя в процессе не шлепнули. Как там говорил Седой: «Береги голову»? Другие ранения наши организмы вроде более-менее переваривают. А вот если в башку прилетит, то это считай всё – конец. Жилин не зря на этом заострил внимание. Он ведь реально чудом выжил, несмотря на развитую регенерацию. То есть сильные повреждения мозга для нас недопустимы. Каску себе, что ли, завести? Или шлем, как у Дарта Вейдера?

Представив себя в образе главного ситха, я ухмыльнулся, и мысли перескочили на наши фантастические способности. Интересно, ведь только когда они в кучке, то воспринимаются голимой фантастикой. А если взять по отдельности? Вот та же память? Лично был знаком с человеком, который, тридцать секунд поглядев на лист с текстом, запоминал его до последней запятой. Я, правда, не знаю, это он один лист так мог запомнить или большее количество. Мы тогда поддали в компании, поспорили, и одного листа вполне хватило, чтобы признать поражение. Уникуму, на радостях и от общего офигения, был налит дополнительный стакан, после которого он стал совсем неговорящим. В общем, эксперимент прекратился. Но факт остается фактом. Удивительная память встречается и у обычных людей.

Хорошее зрение в сумерках? Также лично был знаком с обладателем подобного. Точнее, сразу с двумя. Еще в Чечне. Один из них был пулеметчик, а второй из инженерной разведки. По виду совершенно обычные парни. Но странное чувство испытываешь, когда тебе говорят: «Стоп. Вон там, на кусте, ветка шевельнулась», а ты не то что ветки, ты и куста разглядеть уже не можешь! При этом они оба считали себя вполне нормальными и удивлялись, почему окружающие так не умеют.

Определение лжи? Тут врать не стану. Про таких только читал или слышал. Говорят, хорошие психологи на раз подобный фокус проворачивают. Там, обманывающий как-то не так глаза скашивает, лица касается, жесты определенные делает. И психолог сразу понимает, что его пытаются надурить. Правда, если врун является подготовленным человеком, то психолог оказывается в пролете. Но где в эти времена встретить настолько подготовленных людей? Методики-то гораздо позже появились. Хотя все возможно, и появление подобных персонажей вполне ожидаемо. Только я не исключаю, что наш проапгрейденный организм воспринимает больше контрольных сигналов, указывающих на обман. С другой стороны, в разговоре с Жилиным я и утаивал чего-то, и недоговаривал, да и пару раз откровенно брехал. При этом не был пойман. Хотя он ведь тогда заметил, что эта его способность срабатывает не всегда. Вот на мне, получается, и не сработала...

Что там осталось? Сила и скорость реакции? Тут говорить вообще не о чем. Люди, вон, составы зубами тягают и палочками для еды мух на лету ловят. А гимнасты что вытворяют? То есть ничего особо удивительного в нас нет. Только если не считать, что все эти уникальные умения собраны в одном месте.

Кстати, вспоминая разговор с Сатихаарли, мнится мне, что все люди планеты должны были обладать нашими возможностями. Но не зря же она говорила про генное оружие. Эти сволочные Зелахирды шваркнули им по Земле в незапамятные времена и испортили всю человеческую расу. Теперь подобные способности проскакивают изредка и далеко не у всех. А вот еще, кстати, интересно – когда у меня дети пойдут, им передадутся мои возможности? Хм... это еще если пойдут. Я ведь теперь, на генном уровне, отличаюсь от всех остальных Homo Sapiens...

Тут туманные вопросы будущего размножения прервал стук в дверь.

– Да, входите.

Появившийся матрос бодро доложил:

– Товарищ Чур! Доброе утро! А эти говорят, что могут выделить нам только три пулемета! Остальные все распределены по частям и крайне необходимы на месте.

Я мрачно цыкнул зубом:

– «Эти» это кто?

– Шамов и Кривошлыков.

Ого! Гришка, не мелочась, выполняя мое приказание, сразу начал трясти главного управленца и главного чекиста. Но получил фигу. Вернее, кусочек от фиги, так как мне, для выполнения задумки, надо было пять-шесть пулеметов. М-да... Это называется обломись. Вот кто бы думал, что пулеметы такой дефицит? На двадцать пять тысяч войска всего несколько десятков «максимов». Блин! Уму непостижимо! Ладно. Как сказал пока еще живой вождь: мы пойдем другим путем! Поэтому, одеваясь, приказал:

– Готовь транспорт. Поедем к Трифонову.

Матрос козырнул:

– Есть! – а потом добавил: – Чего его готовить? Пролетка перед входом ждет.

Я, пряча улыбку, кивнул. Ну да. Раньше бы этот охреневший в корень боцман и не подумал отдавать воинское приветствие. Как же – они ведь все свободные личности, поэтому выполнение царского устава им просто невместно. Это разрушает братские отношения и унижает самосознание вольного анархиста. Уже садясь в крытую пролетку и натягивая полог (чтобы не так заливало), я вспоминал нашу первую встречу с этими гавриками.

* * *

Сотню балтийских матросов (даже побольше сотни) с собой привез Жилин. Привез с целью укрепления обороноспособности Донской Советской Республики. Попутно сделав необходимую накачку местным и проведя новые назначения в руководстве. Он, собственно, для этого и приезжал. Ну, а перед отъездом большую часть мореманов передал под мое начало, создав Особый ударный отряд. Временно их разместили в казармах таганрогского полка. Там и произошла наша первая встреча.

Водоплавающие расположились слабым подобием каре и внимали Ивану. Некоторые курили. Тот вначале провел политинформацию, коротко описав окружающую нерадостную обстановку. А потом, представив меня, так же вкратце рассказал об их новом командире. Дескать, старый подпольщик. Надежнейший товарищ. Воевал. Был ранен. Сейчас является представителем от ВЦИК в ДСР.

Матросня скептически оглядывала мою малоэффектную фигуру. Потом кто-то из толпы выкрикнул:

– А чего он такой невзрачный и как пяхтура одет? Маузер командирский где?

Водоплавающие заржали. М-да... вопрос с подвохом. Опытный Жилин, хорошо понимающий местные вкусы и запросы, перед этой встречей хотел меня всего в кожу переодеть. Тот же «С96» в коробке выдать. Но я отказался. Иван с низов не служил и поэтому немного не врубается в то, что значит новое начальство для подобных сорвиголов. А они должны сами прочувствовать, что командиром поставлен не просто, потому что так наверху решили. Нет. Командиром я стал из-за того, что знаю и умею больше, чем они. Это особо актуально в нынешние времена. И сейчас сие надо будет доказывать. В общем, отстранив уже пытающегося чего-то сказать Жилина, вышел вперед сам:

– Отвечаю по пунктам. В шинель одет, потому что я снял ее с одного из трупов тех контрразведчиков, которые меня на расстрел вели. Были бы контрики в бархат да меха одеты, стоял бы здесь в бархате и мехах. – На этих словах смешки в толпе притихли, а я ухмыльнулся. – Маузер же не ношу, потому что меня размер х... вполне устраивает.

Мореманы, услыхав про интересный орган, насторожились. В конце концов, кто-то не выдержал:

– А при чем тут твой х...?

Я обидно хохотнул:

– Обалдеть! Вы даже этого не знаете? Ладно, просвещу. Просто тот, у кого это самое дело крохотное, стремится себе завести ствол побольше. Ну, для компенсации размера писюна.

Пару секунд стояла тишина, а потом строй грохнул смехом. При этом все поглядывали на стоящего в первой шеренге парня, у которого на ремешке висела коробка с пистолетом. Угу. Похоже, вот он лидер этих людей. Формальный, или номинальный, дело десятое. Главное, что пользующийся уважением и авторитетом. Его даже сейчас стоящие рядом просто дружески пихают, но при этом лишних слов себе не позволяют. Парняга же, покраснев, вышел из строя и, закипая, решил наехать:

– Да у меня... да я лавку х... ломаю! Да...

Я вытянул руку вперед:

– Стоп! Мебель портить не будем. А мериться станем по-другому. Лучше скажи, мил человек, – ты стрелять умеешь?

Морячок гордо приосанился:

– А то!

– Так же, как остальные, или получше?

Собеседник ответил обтекаемо:

– У нас все хорошо стреляют.

– Ну вот давай и проверим. Пусть кто из твоих людей головной убор подбросит, а мы попробуем попасть.

Парень подозрительно оглядел меня в поисках оружия:

– Сам-то из чего пулять станешь? Из пальца, что ли?

– Тебе что за забота? Или заднюю включил?

Матрос, опять покраснев от злости, принялся распоряжаться. Очень быстро все было готово, и он посмотрел на меня в ожидании отмашки. Видя, что оппонент просто улыбается, я чертыхнулся, скомандовав:

– Кидай!

Бескозырка ребром полетела вверх. В ту же секунду выхватил из карманов оба «люгера», поймал момент, когда она повернется плоскостью, и начал стрельбу. Что сказать – я и раньше любил стрелять, удивляя умением остальных. А в последнее время даже сам с себя фигею... Шесть выстрелов прозвучали короткой очередью. После чего, сунув пистолеты обратно, молча уставился на моремана. Тот, скептически хмыкнув, подобрал беску. Посмотрел на результат. Неверяще глянул в мою сторону. Начал, шевеля губами, считать отверстия. А из быстро обступившей его толпы стали раздаваться удивленные возгласы.

Подойдя, я забрал превратившуюся в решето бескозырку и, сунув ее обратно в руки владельца, резко скомандовал:

– Все по местам! Сейчас посмотрим на стрельбу вашего товарища.

Что сказать? Владелец маузера, пока головной убор летал, успел пальнуть два раза. Не попал. Да и мудрено с такой здоровой дуры, навскидку, куда-то попасть. На это, в общем-то, и был мой хитрый расчет.

Оглядев насупленных после подведения итогов морячков, я резюмировал:

– Понятно. Стрелять вы не умеете. Строй держать тоже не умеете. Я так понял, что товарищ Жилин мне новобранцев втюхивает, выдавая их за опытных ребят?

Толпа, после моих слов начала более-менее выравниваться, и оттуда донеслись крики:

– Какие мы тебе салаги? Мы с немцами воевали! Да мы!.. Да мы!..

Я повысил голос:

– Не новобранцы? Не верю! Вы же себя ведете, как будто только вчера в армию попали! Орете, словно на сельском базаре! Вон там какие-то ухари постоянно курили! Я не удивлюсь, если кто-то в вашем строю и посрать успел за время, пока товарищ Жилин речь держал! Вам там как – не воняет?

Владелец маузера опять вышел вперед и, мрачно глядя на меня, высказал:

– Ты нас на голос не бери! Строем мы выше горла находились и от офицерья всякого натерпелись. А сейчас мы свободные люди! Вольные! И в стойло нас уже не загонишь! Мы тут все анархисты. И коммунисты тоже есть! Мы за революцию любого на куски порвем, и нам для этого ножку тянуть или строй держать не надо!

Яростно ощерившись, я ответил:

– Там, – ткнув большим пальцем за спину, – я видел, как полсотни беляков гоняли почти семь сотен наших. Гоняли, потому что имели понятие о воинской дисциплине! А наши – такие же «вольные и свободные личности» – тупо гибли из-за того, что им особо близко к сердцу пришелся приказ номер один Временного правительства! Каждый считал себе вправе оспаривать решения командиров. Каждый мог просто не выполнить приказ! Каждый считал себя умнее и прозорливее. Вот и насчитали... И это идейные товарищи! А полстраны уже про...али!

Матрос от моего напора подался назад, но я не думал останавливаться:

– А начинается все именно с этого, – я ткнул во внимательно слушавших нас людей. – Выстроились, как бык поссал. То есть сразу показали свое отношение к командованию. Типа х... вы на него клали! Дескать, сами с усами и нет у вас авторитетов! За революцию, говоришь, всех порвете? Хрен там! Это вас беляки порвут, как тузик грелку! Я не сомневаюсь, что вы ребята геройские и отступать не будете. А значит, там и ляжете все. На своем рубеже обороны! А город, со всеми запасами продовольствия и снаряжения, падет! Потому что местные, они тоже все «личности» и тоже имеют солдатские комитеты, и декларируют «права солдата»! Вас сюда привезли в расчете, что вы станете тем стержнем, который вокруг себя оборону построит. Реальным образцом той армии, которая сейчас приходит на замену старой. Не красногвардейским ополчением. Не сборным отрядом добровольцев. А именно новой, Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Можно было взять призывников или работяг, но взяли именно вас. Людей, которые знают, что делать по обе стороны от мушки! Понимающих. Обученных. Но вас, оказывается, настолько офицеры измордовали, что теперь воинское приветствие отдать смерти подобно! Рука тут же отсыхает и жопа отваливается! И это в мирной обстановке! А что в бою будет твориться? Запомните! Нет в армии демократии! А у бойца есть только одно право – бить врага везде, где только возможно! Но по уму бить, а не как левая нога сегодня решит!

В общем, разливался я минут тридцать. Вспоминая недобрым словом и приказ номер один, и людей его придумавших. Проводил экскурсы в историю, говоря о еще римских легионерах, которые имели, как захотят, толпы варваров, лишь благодаря дисциплине. Тут же на пальцах разбирая наши свежие военные неудачи и называя их причины. Делал обидные сравнения с папуасами. Пояснял, о чем думали люди из Временного правительства, когда призывали к демократии в армии и какой цели они добивались (тут уж беззастенчиво преувеличивая и пользуясь послезнанием, нещадно рисовал самую черную картину). Растолковывал это на примерах. Опять возвращался к тому, что под собой подразумевает словосочетание «регулярная армия» и в чем состоит ее отличие от различных иррегулярных формирований и прочих банд. В конце концов, осипнув, отступил на шаг и, повернув голову к Ивану, достаточно громко произнес:

– Нет, товарищ Жилин. С ними мы никого не защитим. Без настоящей, жесткой, революционной дисциплины этого не получится. Погибнут они бессмысленно и всё. Забирай их назад. Пусть в Питере реквизиции проводят. Пользы больше будет. А я с ними в бой не пойду. Просто потому что боюсь подвести тебя, не выполнив задачу. Им ведь приказ отдам, а они пока в своих комитетах его обсудят, нас уже сто раз вые...т и высушат! Лучше здесь, из местных, подберу нормальных людей. Подучу. И будем иметь действительно надежное подразделение. Знаю, что могу не успеть, но все равно будет лучше, чем вот эти...

Ошалевший Седой, хлопая глазами, молча смотрел на меня. До этого он вполне понимал, что происходит. Понимал, что я держу ситуацию под контролем. Но последним пассажем я его напрочь выбил из колеи. Да что там говорить, я и сам от себя охренел. Чего-то вдруг внезапно нарезка сорвалась... Так что теперь, не показывая вида, со страхом ждал, что же будет. Мне-то заднюю давать нельзя. Это получится такой урон авторитету, что про командование можно смело забыть.

Тут я заметил, что, раздвигая людей, ко мне выбирается какой-то седоусый матрос, лет, наверное, под пятьдесят. Вот странно. Здесь все в основном молодые парни. Откуда он взялся? А вышедший что-то шикнул впереди стоящим (строй тут же начал выравниваться) и направился к нам. Подошел, козырнул и, вытянувшись во фрунт, громко, с хрипотцой, представился:

– Боцманмат Григоращенко! Разрешите обратиться?

Я кивнул, а боцманмат (что это за звание, мать его?), вздохнув, уже тише произнес:

– Вы, командир, не горячитесь. Братишек-то можно понять. Расслабила их эта вольница. Тут вы во всем правы. И про этот приказ Керенского тоже верно сказали. У нашего офицерья так хорошо объяснить не получалось... Но ребята быстро в себя придут. Это я, как председатель матросского комитета, обещаю. Может, давайте все-таки попробуем?

Фух! Молодец, мужик! Какой же ты молодец! И как хорошо, что вот этот – второй авторитет в коллективе, оказался с мозгами! Не показывая накатившего облегчения, я согласился:

– Хорошо. Вас как по имени-отчеству?

Григоращенко, несколько удивленно повел головой, но сразу ответил:

– Матвей Игнатьевич.

– Угу. Очень приятно. А меня – Чур. – Пожав руку собеседнику, я продолжил: – Кто являлся старшим во время поездки сюда?

– Гришка. Э-э... бывший боцман, Григорий Трофимов!

– Это тот – с маузером?

Собеседник поперхнулся смешком:

– Он самый!

– По подразделениям как-то делились?

Боцманмат пожал плечами:

– Дык особой нужды не было...

– Понятно. Тогда порекомендуйте мне троих грамотных и авторитетных товарищей. Будут командирами взводов.

Григоращенко пожевал губами, после чего выдал:

– Может, мы на собрании комитета это предварительно обсудим?

– Не-е, боцманмат! Кончились обсуждаловки! Или мы нормальная воинская часть, или сборище либерастов! Собрание сможет только утвердить мое решение! А вы что, сами не в курсе, кто есть кто? Или ответственность на себя брать опасаетесь?

Собеседник неопределенно хмыкнул и, подумав несколько секунд, ответил:

– Данилов, Городецкий и Липатов. Бывшие унтер-офицеры. Ребятки грамотные и умелые. Люди их слушают и за ними идут.

– Понятно. Благодарю. Постойте пока здесь.

Сделав пару шагов вперед, оглядел выровнявшийся строй и скомандовал:

– Отря-яд! Равняйсь! Смирно!

Всё. Они мои. Еще недавно оборзевшая матросня, выполняя команды, застыла в неподвижности. А я продолжил:

– Вольно! Липатов, Городецкий, Данилов, Трофимов, ко мне!

Вызванная четверка быстро подошла и, покосившись на Григоращенко, четко козырнула, представляясь. Вот! Умеют же, когда захотят! Пожимая руки, я представился в ответ и поставил задачу:

– В общем так, товарищи. Отряд необходимо разбить по взводам. Взвод – тридцать человек, включая командира. Командир первого взвода – Липатов. Командир второго – Данилов. Командир третьего – Городецкий. Справитесь? – получив утвердительные кивки, продолжил: – Взвода разбить на отделения, по десять человек. Командиров отделений назначаете сами. И смотрите – кумовства не разводить. Вам с ними в бой идти. Так что назначайте наиболее толковых, невзирая на личные симпатии. Понятно? Хорошо. Далее, у нас будет взвод управления. Не пучьте глаза. Он так называется не потому, что вами управлять станет. Потом объясню, почему такое название. Командир взвода – Григоращенко. Вас там меньше всех получается, поэтому, Матвей Игнатьевич, в ваш взвод вольются мои люди. Все фронтовики. Унтера. Так что ты их, пожалуйста, не притесняй. Чтобы не было этого – «пяхота, костяная нога»! Угу? Да, там еще один будет... студент. Вот этого можешь притеснять, как хочешь. Поможешь Федору человека из него делать. Ну, я потом вас с Федей еще друг другу представлю. Что еще... Да, чтобы понимали – ваш взвод всегда возле меня. Основная задача – обеспечение отряда и мой последний резерв. Так. У нас остался Трофимов. Хм... владелец большой пушки. Да ладно тебе – не кривись! Позвольте вам представить, товарищи – заместитель командира Особого ударного отряда, Трофимов Григорий... как тебя по батюшке? Вот. Григорий Иванович. Да, еще – комиссара я вам позже представлю. Он сейчас пропитание на всех добывает. На этом у меня всё. Командирам взводов приступить к формированию подразделений! Списки личного состава передать командиру взвода управления. Все свободны! Кроме Трофимова. Ты, Гриша, со мной пойдешь.

Новоиспеченные взводные, козырнув на прощание, разбежались выполнять порученные задачи. А мы, втроем, направились в сторону казармы.

* * *

Теперь понятно, почему я улыбался? Нет, разумеется, у меня никто не занимался шагистикой и уставщиной. Это явный перебор. Тут и до бунта могло бы дойти. Взаимоотношения были, скорее, как в партизанских отрядах времен Великой Отечественной войны. И личный состав мог гундеть, высказывать претензии, только я очень старался, чтобы все недовольство высказывалось уже после выполнения приказа. Но даже это (то есть типа невиданное ущемление прав матросского комитета) вызывало недоуменный ропот и круглые глаза посторонних «красных». А мои ребята постепенно привыкали. И даже где-то находили интерес в происходящем. Как же, ведь именно они являлись примером армейских взаимоотношений, которые будут приняты во всей Красной Армии. Что говорить, даже ростовские дамы полусвета отдавали предпочтение именно моим матросикам, выгодно отличавшимся от остальной солдатни выправкой и поведением. Да уж, хорошо, что презервативы уже изобрели...

Ну а мне оставалось только по чуть-чуть подкручивать гайки. Понемногу, но каждый день. Вот как раз через этот самый матросский комитет. Люди там подобрались вполне вменяемые и против пояснений, почему надо делать так, а не иначе, не перли. По этому поводу к нам даже Шамов приезжал посмотреть, что за хрень в Особом ударном творится. Ну я и выдал главному чекисту свое видение армии да причины наших частых поражений. Поспорили. Даже поорали от души, но тот уехал очень задумчивым, вслух сожалея о временной невозможности так же организовать и остальные подразделения. Правда, обещал хорошенько проработать этот вопрос.

Мы же две недели занимались боевым слаживанием. Взвод в наступлении. Взвод в обороне. Рота в наступлении... При этом, зараза, современные мне боевые уставы здесь не играли практически совсем. Приходилось многое придумывать самому. Ну, или вспоминать. Нет, тут и ежу было понятно, что важнейшим фактором является мобильность и огневая мощь. Из вышеперечисленного у нас были винтовки, один ручной пулемет (тот самый «мадсен» Павлова) да собственные ноги. Пришлось для начала добывать и покупать лошадей. Немного. Хотя бы для разведки.

Потом неожиданно (в первую очередь для меня) одна лошадка заболела и чуть не сдохла. Блин. Я как-то упустил из вида, что это живые существа, а не автомобили. И мореманы у меня почти все городские, поэтому вопрос прощелкали. Хорошо, Демид вмешался, подняв кипиш. Пришлось искать штатного ветеринара. Я ведь сам на лошадях только ездить умею. Достаточно неплохо. Это еще с детства, с того забайкальского поселка. Да и потом в жизни достаточно часто с четвероногим транспортом дела имел. Но одно дело уметь ездить и совсем другое – врачевать. Я же не коновал...

Ну а потом, после ветеринара, понадобился и свой отрядный человеческий лекарь (когда на матросах пошли потертости от частых маршей, да еще и перелом руки приключился). Будете смеяться, но у нас появился даже свой кузнец! Потому что кони, сука, имеют свойство расковываться, а лошадиный доктор категорически отказался забивать им гвозди в ноги.

И еще. Так получилось, что к нам постепенно прибивались разные люди. Причем совершенно посторонние. Тут, вообще интересно получилось. Все началось с того, что буквально с первого дня в местном актовом зале (или как там это помещение называется) я, с комиссаром Лапиным, проводил вечер вопросов и ответов. Пояснял, какая будет армия. Пояснял, какая будет страна. Пояснял, какой будет мир.

Первые пару дней там присутствовали только члены матросского комитета. Но с каждым днем народу становилось все больше и больше. Сначала только свои. Потом стали появляться люди в солдатских шинелях. Откуда-то даже гражданские проникали. Поначалу все происходило на ногах, но уже на третий день зал был заставлен скамейками, и я, блин, как стендапер, давал сольные выступления.

Народ при этом также принимал активное участие. Правда, не как на митингах. Мне совсем не нравилось перекрикиваться, поэтому желающие задать вопрос поднимали руку и выходили на возвышение, где я располагался. Представьте мое удивление, когда на четвертый день там уже выстроилась очередь из желающих, еще до начала всего процесса.

Ну а результатом всего этого общения стало появление рекрутов, стремящихся примкнуть именно к нашему отряду. Как-то пришли два десятка солдат. Как есть, строем и оружные. Попросились в часть, с аргументом – «у вас порядок». Пятеро студентов (при виде них я сильно испугался и сразу послал коллег Бурцева на хутор, бабочек ловить). Но ребята оказались настойчивы, да и с головой дружили. Куда тут деваться? Матросский комитет к ним отнесся вполне благосклонно.

А вот пятерых юнкеров встретил весьма настороженно. Пришлось объяснять водоплавающим, что и как. Парни прониклись и через несколько дней совместных учений даже выдали недоучившимся курсантам тельняшки. Типа, в знак принятия в свои ряды. Так что теперь бывшие юнкера ходили везде с расстегнутым воротом пехотной гимнастерки, демонстрируя всем желающим «морскую душу». Честно говоря, это я им подсказал такое странное нарушение формы одежды. А народу понравилось.

Но отношение к юнкерам я на заметку взял, и поэтому, когда после очередных вечерних выступлений ко мне подошел человек в офицерской шинели и фуражке с невыгоревшим пятном от кокарды, пришлось заниматься мощной предварительной подготовкой. Будь у меня обычная пехтура, вопрос бы настолько остро не стоял. Но вышло так, что мореманы к офицерам испытывают крайнюю идиосинкразию. И чувства эти взаимны. В причины углубляться не станем, но если я просто представлю нового человека перед строем и попробую продавить его кандидатуру, то возможно всё, вплоть до бунта. Поэтому зачем нарываться? Будем начинать помаленьку. Начнем бороться с радикализмом именно с матросского комитета.

Ух, как они тогда вопили. Как будто и не было всех наших предварительных разговоров. Даже спокойный Григоращенко высказался в смысле, что «не примет его братва». Но, как я и говорил, у меня уже все было готово. Поэтому, загрузившись в три пролетки и взяв пулемет (к тому времени у нас уже было два «максима»), мы поехали за город. И не просто за город, а к определенному месту. Мы здесь уже вчера с поручиком Михайловским порезвились (я ведь говорил, что командир должен быть умнее и хитрее своих подчиненных?). И сейчас расставили взятые в казармах мишени, повесив их на прутики, а сами вместе с пулеметом ушли далеко за бугор. После чего я предложил носителям бескозырок поразить цели. Ага, те самые, которые остались за холмиком. Комитетчики сильно задумались (мишеней-то не видно). Тогда я предложил сделать то же самое Михайловскому. Помог ему немного переставить пулемет. Ну да. Как раз в то место, откуда его пристреливали (блин, как мы вчера собирали гильзы, чтобы ни одна предательски не попалась на глаза, это еще та песня). И поручик, проверив винты настройки прицела, лихо отстрелял пол-ленты.

Что сказать? В мишенях были попадания. Не во всех, но были. Тут все правильно. Навесной пулеметный огонь в принципе малоэффективен, а без пристрелки так и вовсе неэффективен. Только вот пристрелка, пусть и тайная, но была. И поэтому сегодняшнее выступление виртуоза-пулеметчика произвело на матросню неизгладимое впечатление.

Теперь настал мой черед вопить. Я тыкал носом комитетчиков, при этом вспоминая все наши прошлые беседы. Обращал внимание на их невеликие умения. Язвительно говорил, что они себя новой аристократией почувствовали, обзывая их коммунистическими барами, а стоящего рядом поручика быдлом и черной костью, вся вина которого состояла в том, что он родился не в той семье. Предлагал мореманам окончательно почувствовать себя аристократией и выпороть его на конюшне. Все возражения пресекал их же словами, сказанными мне накануне.

В общем, сломались комитетчики. И остальных потом убедили, что смотреть надо на человека, а не на его происхождение или профессию. При этом (я как-то случайно подслушал) активно пользуясь моими словами и аргументами.

Кстати, интересную вещь заметил, общаясь с аборигенами. Очень мало кто из них умел выворачивать слова так, чтобы превращать черное в белое. Нагло врать тоже плохо получалось. Тут же выкупались. Как-то красиво и гладко ответить на необоснованные наезды мало кто умел. И лохами их ведь не назовешь. Просто бросалась в глаза какая-то общая наивность людей. В общем, они почему-то сильно напоминали жителей СССР в девяностые годы. Они так же верили средствам массовой информации. Так же покупались на любой развод расплодившихся кидал. Так же разинув рот слушали завиральные обещания очередных ораторов.

Ну это все лирика. А вот то, что у меня получилось переубедить радикально настроенный личный состав, сильно радовало. Поэтому, когда к нам пришли два прапорщика и один подпоручик, то особого шума даже не было. С ними просто плотно переговорили, после чего бывшие «благородия» были зачислены в наш отряд. С не «белой костью», желающей влиться в ряды Особого ударного, все было еще проще.

А к концу месяца, после получения очередной телеграммы от Жилина, я понял, что более-менее спокойные дни для нас закончились. Все дело было в Брестском мире. В моем времени его заключили еще в начале месяца, на самых поганых условиях. Но сейчас (при мощнейшем давлении Ивана) революционное правительство крутило, вертело, дважды прерывало переговоры и жестко отстаивало свои требования. В конце концов, немцам это надоело, и они, окончательно прекратив контакты, пошли в наступление. А до немецких передовых частей было всего километров триста...

Глава 10

Нет. Это не юг. Это какая-то фигня! Либо вопли насчет глобального потепления действительно имеют под собой место. Ну сами посудите. Во дворе начало апреля. При этом дождь, ветер и температура около ноля. А мы всей толпой в чистом поле. Когда у меня шинель стала льдом покрываться, я уж подумал, что все, полный кирдык настал – сейчас людей переморожу, потом они заболеют и мое войско уполовинится. Хорошо еще, по пути попался довольно большой хутор, в котором мы и разместились. Хозяева, к слову сказать, нашему приходу совершенно не обрадовались. Но я заверил, что безобразий не будет, а несколько купюр окончательно примирили их с неизбежным.

Мага, правда, удивился такому расточительству. В его кудлатой голове совершенно не укладывалось – зачем платить, если можно не платить? И даже наоборот – навариться. Мы же несравненно сильнее? Значит, надо выгрести все продовольствие, попользовать дочерей и жен хозяев, забрать все более-менее ценное, недовольных избить и быть счастливым. Что с него взять – дикий человек, дитя гор.

Этот абрек меня настиг незадолго перед выходом подразделения. Я еще был у себя, когда Бурцев его привел. Серега отбил Чендиева у часового, который уже хотел отоварить прикладом хватающегося за кинжал человека в бурке. Тогда, глядя на классическую (в бурке, черкеске, весь в кинжалах и газырях), полностью экипированную фигуру высокогорного бандита, я очень удивился:

– Мага, а ты откуда взялся? И как вообще меня нашел?

Рыжеватая борода раздвинулась в улыбке:

– Вот. Все свой дел сделал. Тыпэрь долга пришел давать. Долга жизны. Со старик нашим говорыл. Они сказали – да. Нада так дэлат. Всыгда радом с тобой буду. Да. Пока нэ отдам.

Блин. Мне только «чеха» в виде телохранителя не хватало! Поэтому, предложив гостю разоблачиться, я пригласил его к столу и на секунду задумался, чем же его угостить? Думаю, сало смаковать он точно не будет. Хорошо, самовар еще горячий. И сушки есть. В общем, как культурный человек, вначале угостив старого знакомого (он ведь мне буквально с первого дня известен), я решил обозначить свою позицию:

– Магомед. Давай сделаем так. Долга никакого нет. Ты его отдал сразу, когда конвоира загрыз. Поэтому благодарю тебя за встречу, а сейчас собирайся и иди домой, в семью. К детям. К родителям. У тебя же свои дела есть? Вот и иди их делать.

Расслабленный Чендиев, не выпуская сушку, умиротворенно улыбаясь, кивал на мои слова, и я уже подумал, что дело в шляпе. Но не тут-то было! Дождавшись окончания моей речи, собеседник встал и, упрямо наклонив голову, ответил:

– Нэт, Тшур. Долга ест, нэ когда вмэстэ дралысь. Долга, когда мэна нэ оставил там. А тыпэр ты большой чэловэк. Командыр большой отрад. Знаю – воеват будэш. Я с тобой. Буду закрыват от врага.

В общем, как я ни отбрыкивался, ничего у меня не получилось. Ну не пинками же его гнать, в самом деле? Пришлось брать с собой. Но, по-моему, воинственный чеченец до сих пор лелеял надежду, что я являюсь просто предводителем очень крупной банды и впереди нас ждет богатая добыча, а лично его еще и немеркнущая слава среди соплеменников. Хорошо хоть с дисциплиной у Маги никаких проблем не было и слушался он беспрекословно. Ему бы еще русский нормально подучить...

В общем, на хуторе, в тридцати километрах от города, мы проторчали два дня. К тому моменту свинцовые тучи разошлись, и солнце, поняв, что на улице все-таки весна, стало нормально пригревать. И вот наш отряд снова топает по степи. А я все обдумываю свою авантюру. Никто ведь нас сюда, навстречу противнику не посылал. Да и кто бы это мог сделать?

Ведь Жилин даже предположить не мог, что встретит меня в Ростове. Матросов он вез как свою охрану и часть будущего экипажа бронепоезда, уже почти собранного и должного подойти позже. А другую часть рассчитывал раскидать по существующим подразделениям, с целью укрепления боевой стойкости местных красных отрядов. Угу... а то ведь бегают краснюки, нарвавшись даже на более малочисленного противника, аж шинели заворачиваются. Матросы же обычно держатся дольше других. Не потому, что храбры как львы. Нет, бегать им не дают форс и понты. То есть вне боя, поглядывая на всех свысока, они просто не могут под пулями поддаться панике, как остальные. Весь авторитет в этом случае брякнется в такую выгребную яму, что проще застрелиться.

Чтобы было понятнее: матросня – это как десантура в наши времена. Не скажу, что подготовка в ВДВ как-то особо круче обычной пехотной, но у них в голове постоянно культивируется, что они лучшие. И там, где пехотинец вполне может свалить, у синего берета такой возможности нет. Типа – а что люди скажут? А что свои скажут?! Поэтому возможность купания в фонтанах на праздники надо не просто заслужить, но и постоянно доказывать свое право на это. Как в бою, так и в жизни. Вот и у мореманов сейчас нечто подобное происходит.

Я же в военачальники не рвался совершенно. Мне надо было просто собрать сравнительно небольшой отряд реально надежных людей. Собрать, обкатать и вместе с ними двинуть проверять ближайшие золотые закрома. Про наличие Ивана я ведь не знал и рассчитывал, что с деньгами поправить положение в России у меня получится гораздо лучше и быстрее, чем без денег.

Но появление Жилина спутало все карты. Нет, создание своего отряда по-прежнему оставалось на повестке дня. Только долгие поиски стали не нужны. Иван убедил меня взять матросов, а потом уже из них выбрать необходимых людей. Врал ли я водоплавающим, когда говорил, что они станут теми, с кого начнется РККА? Нет, не врал. Просто не сказал, что они станут одними из многих. У Жилина и товарища Арсения (это который Фрунзе) большие планы на армию. Мы это тоже с Иваном обсуждали той длинной ночью...

Потом я был представлен руководству Республики. Причем все обставлено было достаточно хитро. То есть мой отряд становился к ним на полное довольствие, но при этом прямые приказы они мне отдавать не могли. Просьбы о помощи – ради бога. Но приказы только через Питер и Жилина. Те все равно были рады, так как войск в городе вроде много, но их поведение в будущих боевых столкновениях находилось под большим вопросом. Да и без всяких столкновений тоже... Тут я вспомнил лично виденных несостоявшихся насильников и мысленно согласился.

Ну а сам я начал воспитывать своих людей. И не только своих. Что, думаете, зря проводил эти ежевечерние беседы? Там же народу по несколько сотен человек в зал набивалось. Вот из них набирал и будущую агентуру, и будущих сподвижников. Это уже, разумеется, исключительно после приватных бесед (благо для сна мне сейчас часа три хватает выше крыши).

Да и просто в отряд люди ломились, как на буфет вокзальный. Слухи-то, они быстро расходятся. Если бы всех рекрутировал, то уже несколько тысяч штыков пришлось бы кормить. Но мне вовсе не нужно было количество. Мне нужно было качество. Поэтому и не мог упустить два десятка пеших разведчиков с Румынского фронта. Тем более они сами пришли. Да и другие – пехотинцы, юнкера, офицеры, казаки... Правда, оставлял после собеседования исключительно штучные экземпляры. Вот так, вроде понемногу, но вырос Особый ударный отряд почти в два раза.

Мы бы и дальше продолжали боевое слаживание, но тут – вызов в штаб гарнизона и передача телеграммы от Жилина, на мое имя: «Переговоры с немцами закончились неудачей. Альфа. Идем ленточкой. Полем, сизый дым. Пять дней. Держи буфет». Я лишь хмыкнул, прочитав ленту сообщения. Насчет немцев – другого и не ожидалось. А вот «Альфа» и все остальное это уже интереснее. В прошлый раз Дроздовский, имея полторы тысячи бойцов, выбил красных из Ростова одним ударом. Угу, все двадцать пять тысяч бежали впереди собственного визга. А сейчас сообщалось, что он идет по степи, и мне предлагается продержаться против него пять дней, до прихода какой-то помощи.

Интересно, что за помощь? Может, бронепоезд все-таки доделали и его сюда срочно направляют? Не зря ведь про ленточку говорилось. Неплохо было бы. Бронепоезд нынче это сила. А если к нему добавить пару тысяч нормальных бойцов, то враг обрыбится. Хрен ему, а не «буфет», то есть все огромные запасы продовольствия и снаряжения, собранные в Ростове.

Значит, что мы имеем? Фрицев (которые прежде чем сюда прийти, будут воевать с разрозненными частями русской армии, которая еще считает их врагами) и отряд наиболее «патриотичных» офицеров, во главе с Дроздовским.

Этот хитровытраханный российский полковник заявил, что войска кайзера не являются его противниками. И воевать он желает исключительно с красными. При этом кулуарно объясняя остальным, что будет идти впереди немцев с целью предупредить население о приходе кайзеровких войск. Нет, понятно, что каждый выживает как может, и на большевиков у Дроздовского большой зуб, но думать-то хоть иногда надо? Башка ведь не только для ношения фуражки нужна? То есть этот поц, с оружием в руках, сейчас активно помогает врагам, совершенно не заботясь о том, что же будет дальше.

А вообще, я для себя противоположную сторону просто поделил на две категории. Первая, это те, кто самостоятельно, своими силами (пусть даже и с мизерной финансовой помощью союзников) хочет удавить коммунистов. Этих я назвал государственниками и никаких особых претензий к ним не имел. Противники как противники. Люди отстаивают какие-то свои идеи, стремления, чаяния. Было бы странно, если бы их не было. Нет, драться с ними буду. И убивать буду. Но ненависти никакой не испытываю. А при первой же возможности, вместо стрельбы, попробую договариваться. Даже просто потому, что слово Россия для них не пустой звук и людей, на ее территории проживающих, они воспринимают именно своим народом. Недаром тот же Деникин, после начала Великой Отечественной, сказал гитлеровским эмиссарам: «Я воевал против большевиков, а не против народа. И с удовольствием стал бы сейчас командиром Красной Армии».

Но на той стороне есть еще одна группа. Для себя я ее назвал «власовцами». Это те, кому насрать и на страну, и на народ. Те, кто в своей ненависти готовы стать союзниками хоть дьявола, лишь бы уничтожить коммунистов и людей, их поддерживающих. Даже невзирая на то, что это будет бо́льшая часть населения. Вот как раз типа Краснова или Доманова. Обидно, что Дроздовский к ним примкнул. Мне этот человек нравился. Правда, лишь до тех пор, пока не узнал о том, что он с немцами вполне спелся. С такими точно каши не сваришь и давить их надо до последнего.

Я хмыкнул, вспомнив, как современные мне российские «общечеловеки» лицемерно причитали, говоря о необходимости примирения белых и красных в начале двадцать первого века. Но что тут примирять? Давно уже все примирились. Еще в сорок первом! Именно тогда сами белые и определились, кто есть кто. Кто с Россией, а кто с «арийцами».

Но ведь «интеллигенция» не этого хотела. Они хотели примирения именно с Красновым, Шкуро и прочей мерзостью, которые вместе с нацистами нас мечтали уничтожить во время войны. Вот так вот – тупо уничтожить, как унтерменшей. И в мое время именно те, кто ненавидит свой народ, то пытаются обелить Власова, то памятник Краснову поставить, то доску Маннергейму в Питере воткнуть.

И для меня вопрос – поддерживал бы Дроздовский нацистов, если бы не крякнул еще в гражданскую, не стоит. Ведь он прямо сейчас, с предтечами «сверхчеловеков», идет на Ростов. Значит, будем встречать.

Только вот встречать я его решил не в городе. Если местные опять разбегаться начнут, то я этих паникеров просто удержать не сумею. И что? Размажут меня здесь «дрозды», как пить дать. Они и в поле размажут, только тут есть одно «но». В степи мне не надо будет стоять «нерушимой стеной». Задача ведь какая? На пять дней задержать продвижение противника. Да этот противник пять дней только идти будет! Можно было бы вообще не дергаться, но вдруг враги окажутся быстрее, чем я рассчитываю? Значит, лучше их встретить раньше и бить из засад.

Не зря я в городе пулеметами так озаботился. Пришлось и свой золотой запас неплохо растрясти. Так что у меня с собою кое-что было. Шесть пулеметов «максим», три ручника и восемь тачанок (на которые, собственно, и потратился, так как на складах их не было вообще). Пулеметы на тачанки, может, кто-то уже и ставил, но я этого не видел. А вот делать ударный кулак из нескольких мобильных пулеметов точно еще никто не додумался. Экипаж тачанки – три человека. Мощность – четыре лошадиные силы. То есть убежать сумеем быстро и далеко. Плюс есть три десятка казаков из бедноты. Конные и оружные. Еще один десяток верховых, из бывших драгун. Несколько пролеток да два десятка крепких телег, которые не должны быстро развалиться.

Вот этими силами мы и вышли из города. Но уже к вечеру небо стало хмуриться, и хутор оказался просто божьим спасением. Два дня потеряли, но будем надеяться, что и противник не мок зазря, а тоже где-то останавливался. Только все равно надо спешить. Поэтому, лишь выглянуло солнце, отряд пошел вперед.

Часть всадников я сразу отослал в дозоры. Они и раньше во время нашего похода активно шарились по степи, играя роль охранения, но сейчас получили задание оторваться от нас километров на двадцать. При обнаружении белых в бой не вступать ни в коем случае. Уходить от противника не напрямую к нам, а в сторону (чтобы не навести). Посыльного отправлять немедленно.

А после того как шесть пятерок веером поскакали к горизонту, мы неторопливо потопали дальше. Благо погода, похоже, установилась, и идти было довольно комфортно. К вечеру разведка вернулась, никого не обнаружив, и отряд встал на ночевку возле небольшой речушки. Кстати, с водой и дровами в степи был полный напряг (это вам не питерские леса с болотами), и очень хорошо, что один наш казачок подсказал это место.

Народ развел костры и занялся готовкой. Нет, у нас с собой была полевая кухня системы Маргушина. Одна. На складах валялось еще несколько, но они были поломаны. Да и это творение военного изобретателя больше напоминало не кухню, а танк. Это я по размеру и весу сужу. Поэтому решили, что одной самоходной кухни для мучений вполне хватит. И часть ужина будет из нее, а остальное отделения будут готовить сами.

Кстати, насчет танков. После ужина бойцы, сидя возле костров, негромко переговаривались. Кто-то ложился на боковую. А кто-то неожиданно принялся петь. Нет, вообще, народ, как выяснилось, очень даже любил попеть хором. Это я еще в казармах заметил. И это у них довольно неплохо получалось. Песни, правда, в основном исполнялись какие-то тоскливые и заунывные. Из веселых были лишь матерные частушки и неизменное «Яблочко», которое тоже не всякую цензуру пройдет. Поэтому представьте себе мое обалдение, когда я сквозь дрему услышал знакомый мотив, а затем и слова разобрал.

– А молодого (неразборчиво) несли с разбитой головой...

С меня даже сон слетел, и я, резко сев, раздраженно подумал, что Жилин вконец охренел, запуская подобное в народ. Какие сейчас могут быть «по танку вдарила болванка»?! Лапин, удивившись моим скачкам, поинтересовался:

– Ты чего?

– Ничего! Ты слышишь, про что они там поют?

Кузьма тоже сел прислушался и расплылся в улыбке:

– Угу. Коногона^[8]. Я когда-то на шахте работал, так что мне она тоже очень близка. И как душевно у них получается...

Подавившись возмущением, я опять улегся, подумав, что Иван не идиот, а мне надо быть спокойнее. Хотя, наверное, из-за будущего боя так колбасит. Как говорится, «давно не брал я в руки шашку». Да еще и имея под своим началом столько людей. На срочке отделением командовал. Ну, несколько раз было, что и взводом в бою руководил. Но ведь это было под присмотром грамотного командования. Позже (уже в офицерских званиях) действовали небольшой группой. А сейчас, как сам нарешаю, так и будет. И если что, все смерти моих подчиненных только на мне. Это давит. С другой стороны, вроде нормальный план придумал, поэтому смысла нет дергаться. С этими мыслями и уснул.

А вот на следующий день все и началось. Часам к двум пополудни прискакал вестовой от северо-западной пятерки с докладом. Дескать, обнаружили противника километрах в пятнадцати от нас. По дороге идет пешая колонна с небольшим обозом. Человек триста. Нет, не больше. Триста. Может, чуть меньше. За ними, на протяжении трех верст, никого не видно. Колонна имеет конные дозоры. Боковые и в авангарде. Нет. Моя разведка не была замечена, так как двигалась за курганом и противника обнаружила раньше.

М-да. Несколько непонятно. Почему всего три сотни? Куда делись остальные? Либо это передовой отряд, опережающий остальных? Ну, или, как вариант, они могут идти параллельными дорогами. Это еще надо будет уточнить, когда остальные разведчики вернутся. А конкретно вот эти беляки, похоже, нацелились делать ночевку в той рощице, где мы сегодня останавливались. Похоже, не только у меня есть проводник, который знает местность. Из-за чего такой вывод сделал? Ну так просто. От места обнаружения противника до речки часов пять ходьбы. То есть к вечеру уставшие после перехода дроздовцы туда подойдут. И мой казак говорил, что на этой дороге это единственное хорошее место для отдыха.

Значит, пора действовать. Я развернул обоз с охраной, направив их обратно к месту ночевки, дав приказ там остановиться и ждать нас. Отправил верховых, чтобы перехватили возвращающихся разведчиков (а то они вполне могут выйти аккурат на «дроздов»). А сам поехал вперед, выбирая место будущей засады.

Что сказать, минут через пятнадцать нашли то, что искали. Дорога в том месте проходила меж двух пологих холмов. До одного было метров триста, до другого чуть больше.

Осмотревшись, спросил у Михайловского:

– Ну как?

Бывший поручик кивнул:

– Нормально. Вон там, – он показал на ближний бугор, – установим и замаскируем четыре пулемета. Надо будет только окопчики отрыть, чтобы не очень высовывались да чтобы ствол мог нормально вниз наклониться. И вон те кустики убрать, а то обзор перекрывают. Ну и с другой стороны поставим еще два «максима». Когда противник, скрываясь от огня, займет промоину справа, они скажут свое слово.

Я с ним согласился и, построив людей, принялся проводить предбоевой инструктаж. Закончил его тем, что если хоть одна сволочь выстрелит раньше комвзводовского пулемета, то я его и на том свете найду. Ну а дальше что? Стали готовиться. Окопчики вырыли (благо о лопатах я вообще никогда не забывал). Тачанки отогнали в сторону, за возвышенности (чтобы не дай бог лошадки не пострадали). Пролетки (для возможных раненых и для ускоренного бегства) укатили назад по дороге, за холм, километра на полтора от позиции. Два взвода отправил с пролетками. Блин, хорошо еще матросня не особо бузила, выполняя приказ. Как же – все смелые до умопомрачения. Все рвутся в бой, аж ленточки на бескозырках завиваются. Но я, злобно щерясь, им припомнил наши учебные марши и их вопли против занятий бегом. И почти не матерясь подытожил, что до тех пор, пока они не начнут стрелять, как американские ковбои, и бегать, как их лошади, то всем надо никшнуть и не отсвечивать. Про ковбоев народ не очень понял, но все-таки заткнулся. Из водоплавающих с собой демонстративно оставил лишь взвод Липатова – чемпионов по бегу. Вот что тут скажешь – анархия, мля...

Пулеметы с расчетами замаскировали брезентом, накидав на него сверху всякого степного мусора. Солдаты в своих шинелях неплохо сливались с местностью, а демаскирующих матросов я заставил завернуться в плащ-палатки. Это тоже был чисто мой заказ ростовским швеям. И траты тоже лично мои. Ну ничего. Выживем в этой передряге, я им устрою массовое переобмундирование. А то ишь ты – ходят, клешами пыль метут и выделяются своими черными бушлатами за километр!

Ну и принялись ждать. Личный состав (кроме пулеметчиков) расположился за обратными скатами холмов, у их подножия. Там хорошие промоины были, и поэтому люди не торчали в полный рост, видимые издалека любому всаднику. А часа через полтора прискакала разведка и принесла новость. За первой колонной (которая уже на подходе) идут и другие. Много. Дистанция между ними верст пять-шесть.

Ну вот, а я волновался, куда делись остальные. Все они здесь. И очень удачно для нас растянулись (что вовсе не редкость в пешем марше). Второй раз такой малины точно не получится, поэтому сейчас надо отработать на совесть.

Через посыльных дал распоряжение своим людям выдвигаться на позиции. Народ, пригибаясь, рванул на вершины холмов и там залег. Я же, испытывая внутренний мандраж, вглядывался в горизонт, к которому уходила дорога. Пусто. Но минут через двадцать вроде что-то мелькнуло. Кажется? Нет, не кажется. Появились несколько точек, которые постепенно превратились во всадников. Угу. Головной дозор. А за ними стала видна и пехота. По мере приближения стало видно, что идут в колонну по трое. Человек по пятьдесят в коробке. Блин, достаточно растянуты. Еще и верховые есть. Штук пятнадцать. Но это не дозор. Эти вместе с колонной двигаются. Начальство, видно, какое-то (если исходить из того, что все пешком, а эти верхом). Я, опуская бинокль (единственный на всех), повернулся к Михайловскому:

– Голову колонны придется пропустить. Ее наш засадный полк встретит. Меня больше арьергард волнует. Там в телегах, кажется, пулеметы видны. Вот они точно не должны развернуться.

Виктор кивнул:

– Сделаем. Главное, чтобы нас боковой дозор не обнаружил.

Но бывший поручик волновался зря. На холмы всадники не поехали, а наоборот сдвинулись ближе к колонне. Оно и понятно. Целый день марша. Люди устали. Лошади устали. До ночного привала осталось часа три. Вокруг степь до горизонта, с редкими буграми возвышенностей. Тупорылые большевики сидят в городе (до которого еще два дня хода) и чахнут над своими богатствами. Кого опасаться? Правильно – некого!

Наверное, именно так думали дроздовцы, прежде чем по ним стеганули свинцовые плети. Косоприцельным огнем. Это когда пулемет стреляет не прямо перед собой, а где-то под углом градусов сорок пять. В мое время это же называли фланговым огнем. При этом цели створятся, и даже промахи по ближним целям все равно приводят к попаданиям по дальним. Да уж... Охренеть. Сам я две войны прошел, но такого месива еще не видел. Все-таки шесть пулеметов, а самое главное, отличных пулеметчиков, на участке в пятьсот метров, да еще и по походной колонне, это чересчур. Хорошо еще, левофланговый пулеметчик быстро сообразил, что к чему, поэтому после первых секунд поливания своего сектора переключился на голову колонны, которую мы думали оставить второму и третьему взводам.

А голова повела себя, как и положено грамотным и обстрелянным воякам. При первых звуках стрельбы они стали рассыпаться налево и направо от дороги, пригибаясь и залегая. Как будто репетировали. И главное, шустро так! Но пулемет их неплохо со своей высоты прижал. У нас же все закончилось буквально через минуту. То есть «максимы» отстреляли по ленте, стрелки дали несколько залпов из винтовок, а я, вместо того чтобы дунуть в свисток, обозначая общий отход, застыл, оглядывая получившуюся картину. Вот зараза! И хочется, и колется. Между холмами движения нет. Все лежат. Вообще все. Но в двухстах метрах дальше два взвода активно перестреливаются с недобитками. Или уже их добивают? Там ведь, после того как по врагам прошлись несколько очередей, народа немного должно оставаться.

Ладно! Рискнем! Отпустив повисший на шнурке свисток, я, надрывая горло, заорал:

– Еще один пулемет! Помочь нашим!

Увидев, что расчет быстро разворачивает свою машинку и начинает выставлять прицел, я приказал вестовому:

– Беги на ту сторону. Скажи, чтобы все грузились и уходили. А вы пятеро, – ткнул пальцем в стоящих рядом бойцов, – проконтролируйте, чтобы ни одна сволочь в него не стрельнула. Там ведь не только убитые валяются.

Бойцы кивнули и, вскинув оружие, занялись делом.

– Михайловский!

– Здесь!

– Собирай свое хозяйство и тоже грузись. Как загрузитесь, ждите нас.

– Понял. А вы?

– А мы дуван дуванить будем!

Видя вытаращенные глаза Виктора, пояснил:

– В тех двух телегах действительно пулеметы. И судя по ящикам, патронов тоже хватает. Как такое бросить?

– Но лошади ведь убиты?

– Своя ноша не тянет! Да и мы сами всяко-разно лучше лошадей!

Так, дальше...

– Липатов!

– Я!

– Пятерых вниз. Пусть заберут документы у всадников. Уж очень на них погоны красивые. Хоть узнаем, кого укотрапупили. Только пусть поостерегутся. Вдруг кто из раненых пальнет. А остальные – все бегом марш за мной!

И мы по гребню холма понеслись к вожделенным телегам. Добежав же, убедился, что рисковали не зря. Вот они, «максимы». Сложены для транспортировки. Стволы отдельно, станки отдельно. Два пулемета в одной телеге и еще один во второй. Ящики с патронами тоже сильно радовали глаз. Не теряя времени, стал распоряжаться:

– Не толпиться! Один человек берет станок, другой тело пулемета. Быстрее! Быстрее! Так, теперь патроны. На малый ящик по одному человеку, на большой по двое.

– Товарищ Чур?

– Чего?

Оглянувшись, увидел матроса, который, стоя внутри телеги, держит в руках не что иное, как ручник Льюиса.

– Смотри, чего нашел. Его тоже забираем?

– Родной мой! Конечно! Там еще диски должны быть и сумка с принадлежностями. Э-э! Погоди! Я сам!

Запрыгнув в телегу, обнаружил сразу две кожаные сумки. Странно. Сумки две, а пулемет один. Начал оглядываться в поисках второго. И обнаружил его на земле, почти полностью накрытым трупом возницы. Хм... шустрый был водитель кобылы. Прежде чем его срезали, успел даже за пулемет схватиться. Так... Вроде все забрали. А теперь бегом отсюда!

За те десять минут, пока мы перетаскивали трофеи в наши тачанки, головную часть колонны успели добить. Взяли даже четырех пленных. Один из которых был ранен в ногу. Скептически оглядев молодого бледного прапорщика (это так они младших лейтенантов сейчас называют), сидящего на земле, я сказал:

– Извини, земляк. Придется тебя тут оставить.

На что наглый прапор сплюнул:

– Чего же еще от красной сволочи ожидать? Давай стреляй!

Так же сплюнув, я ответил:

– Ты, младшой, е...ся на всю голову. Это вы пленных да раненых стреляете. А мы такой хренью не занимаемся. Извинялся я потому, что с собой тебя не берем и к лекарю не отвозим. Сиди тут, своих дожидайся!

После чего мы, быстро загрузившись в свои средства передвижения (ну а кто и пешком), трусцой двинули подальше отсюда. Ведь через час, а то и раньше, сюда притопают основные силы противника. И сдается мне, они будут злы до невозможности. Так что, чем больше расстояния мы оставим между собой и ними, тем будет лучше.

Тем более я получил понятие, что они собой представляют. Сами прикиньте – в голове колонны было около сорока – сорока пяти человек. Половину из них (если не больше) покрошили из пулемета. То есть против двух наших полнокровных взводов оставалось человек пятнадцать-двадцать. В итоге – с нашей стороны двое убито и четверо ранено. Один из них тяжело. И это, мать его, из засады! Так что в прямой бой с подобными волками вступать нельзя ни в коем случае. Во всяком случае, до тех пор, пока у нас подготовка более-менее не улучшится. Это еще хорошо, что я пулеметчиков-асов набрал, а то было бы нам счастье...

Правда, упаднические настроения перебивало одно громадное «но» – у нас все получилось! Получилось! Сделали мы их! Почти всухую размотали! И это еще не вечер! На сегодня у нас еще кое-что запланировано. В этот момент раздался буквально вопль Трофимова:

– А-а-а! Чур! Чур!!

Я от неожиданности чуть с лошади не свалился и оглянулся на догоняющего зама, который, смешно подпрыгивая в седле, скакал ко мне, размахивая чем-то над головой. При этом глаза у Гришки были какие-то бешеные. А народ позади начал вопить что-то матерно-радостное. Трофимов же, доехав до меня, сунул в руку мятый погон и какие-то документы:

– Вот смотри! Смотри сам, кого мы там подловили!

Радость из него так и перла, поэтому, пока неуверенно улыбаясь, я, еще не веря в столь запредельную удачу, развернул документ. Мля-я-я!!! Так и есть – Дроздовский Михаил Гордеевич!!! Эпическая сила витаминов! Вот это пруха! А Гришка тем временем, захлебываясь, пояснял:

– Ты же послал проверить документы у убитых старших офицеров. Ну, братишки быстренько самых «красивых» осмотрели и, не читая, бросили бумаги в офицерскую сумку. Погон еще у старшего по званию оторвали. И дай бог ноги! Там ведь раненых недобитков до хрена. Кое-кто в себя пришел настолько, что стрелять удумал. Лешку даже подранили малёха. Хорошо еще твой абрек подсобил. Поэтому задерживаться не стали. Сейчас уже решили посмотреть, а там – вот!

Да уж. Это просто пипец! Вопрос, откуда взялся Дроздовский в передовом отряде, передо мной не стоял. По слухам, мужик смелый и грамотный. Был. Он от боя не бегал и мог находиться где угодно. Даже в наступающей пехотной цепи. Кстати, в мое время именно в атаке его и ранили, так что полковник (к тому времени уже генерал-майор) от ранения помер. Но это случилось полугодом позже. Блин. Очень жаль, что человек столь выдающихся достоинств выбрал не ту сторону.

А с другой стороны, это был враг. Один из самых страшных и упертых. Но нам ведь в любом случае наиболее непримиримых, как красных, так и белых, на ноль множить надо. И первый шаг уже сделан!

В этот момент Лапин, в руки которого попали документы Дроздовского, их тоже прочитал. Убедился, так сказать, собственными глазами. После чего, не выдержав, заорал:

– Ура! Ура-а-а, товарищи! – и повернувшись ко мне с горящими глазами, потребовал: – Товарищ Чур, нужен митинг!

– Фуитинг! У нас на хвосте полк висит! Хотя... – глянув, как по колонне, по мере распространения слуха, идет волна радостных выкриков, я несколько смягчился: – Все, что хотел сказать, скажешь потом. А сейчас я быстренько сообщение сделаю.

Приподнявшись на стременах, громко скомандовал:

– Отря-я-яд! Сто-ой! Становись! Разобраться по взводам!

Подождав несколько минут, пока все не подтянутся, выехал с дороги в сторону.

– Отряд, нале-во! Равняйсь! Смирно! Вольно! Докладываю – в результате боя нами было уничтожено и выведено из строя около трех сотен бойцов противника. Также был убит их командир – полковник Дроздовский! Ура, товарищи!

Народ заорал. Многие стали кидать шапки в воздух. Какие-то дебилы даже пальнули несколько раз на радостях. Но их быстренько угомонили взводные и отделенные. Я же, выждав какое-то время, поднял руку, призывая к тишине, и продолжил:

– Также хочу сказать, что на расстоянии около часа хода за нами следует полк белых. Это, считай, тысяча человек. Представьте их «радость», когда они обнаружат потерю командира. Поэтому двигаемся вперед на максимальной скорости. Скорость – это наш единственный шанс выжить. Командирам отделений следить за уставшими и вовремя их менять на бричках и телегах. А сейчас – отря-яд, напра-аво! Бегом марш!

Кто сказал, что моряки бегать не умеют? Ага, типа только ходить и то лишь по воде. Вполне себе умеют. Особенно когда задницу вот-вот припечет. Да и не гнали их, как на спринте. Так – трусцой-шагом, трусцой-шагом. Когда показалась знакомая рощица, я остановился переговорить с Лапиным и Трофимовым:

– Ну что, как и договаривались, здесь разделимся. Встречаемся на хуторе. Смотрите, ребята, ночевать вам сегодня придется в степи, поэтому людей не поморозьте. Следите за этим. Наших убитых там же, возле хутора похороните. Мы там потом памятный знак поставим.

Комиссар кивнул, а Гришка поинтересовался:

– Командир, может, ну его? Мы и так сегодня белых пощипали, как никто и никогда. Зачем с судьбой играть? Пойдем все вместе!

Я вздохнул:

– Нет, Гриня. Сегодня как раз тот единственный день, когда они нас не будут ждать. Говорили же об этом? Чего по десять раз перемалывать? Ладно, давай, мужики! Удачи вам!

– Это вам удачи!

Крепко пожав друг другу руки, мы разъехались. А я направил своего скакуна к стоящим в стороне тачанкам и казачьему конному взводу. Те, пользуясь случаем, обихаживали лошадей. Поэтому я просто подозвал Михайловского и Ивана Журбина (взводного казаков) к себе.

– Ну что, ребята. Сегодня мы все вместе сделали очень большое дело. Но на сегодня есть еще одна не менее важная задача. Противник точно не будет ожидать еще одной засады. Они будут думать, что мы сейчас удираем со всех ног. И скорее всего, он пустит за нами погоню. Насколько я знаю, у него есть конники, которых немало. Во всяком случае, не меньше сотни. Понятно, что лошади у них будут уставшие, но двигаться они все равно будут быстрее, чем пешие. Поэтому, Ваня, с тебя разведка. Я должен точно знать, где находится противник. Сделаешь? Вот и молодец! – после чего обратился к Михайловскому: – Ну а у тебя, Вить, самое интересное. Сегодня мы покажем врагу новый тактический ход. Мобильный огневой кулак. Ты на трофеи людей найдешь?

Бывший поручик отрицательно мотнул головой:

– Никак нет. Максимум одного первого номера. И то не особо опытного. Стреляет вроде неплохо, но опыта не хватает...

Я цыкнул зубом:

– Жаль. Но хоть одного это уже хорошо. Сегодня опыта и наберется. Тогда сделаем так – один «максим» ставь на тачанку. Остальные станкачи грузи в телегу и отправляй с отрядом. И что по ручным пулеметам?

– Тоже только один может быть задействован. Я-то и держал этих людей как резерв, на случай ранения кого из основного состава. Вторых номеров хватает, но никак не первых. Нам же перед самым отъездом из Ростова еще два пулемета подкинули, вот на них почти все люди и ушли.

– Понятно. Ладно. Тогда забираешь «льюис», а второй давай мне. Вспомню молодость.

Михайловский открыл было рот, видно желая поинтересоваться моим бурным прошлым, в котором я юзал пулемет, но, быстро опомнившись, захлопнул его и убежал выполнять приказание. Вот так вот. Я знаю, что в отряде ходила масса слухов о том, кем же я был раньше. Порой самых фантастических. Но вопросы на эту тему я пресекал, а самым настойчивым пояснял про потерю памяти. Из этого был сделан странный вывод, что если своего прошлого я сам не помню, то там могло быть все что угодно. И народ совершенно не стеснял себя в фантазиях, выдвигая порой такие гипотезы, что похождения Ивана-дурака, со своим Коньком-Горбунком, это просто реальная быль.

* * *

В принципе, мы все успели. Обиходили и оружие, и скотину к тому моменту, когда появилась наша разведка с докладом. Дроздовцы, действительно, выслали погоню. Вот как раз где-то сотню всадников, которая сейчас рысит по дороге и минут через пятнадцать будет здесь. Интересно, они будут заезжать в рощу или проскочат дальше? Деревья с кустами пока голые стоят, и на первый взгляд тут никого нет. Да и на второй взгляд замаскированные тачанки не сразу бросаются в глаза.

Противник поступил по третьему варианту. Когда они подъехали ближе, от основного отряда отделился десяток, двинувший в нашу сторону. Я же ждал, когда нас обнаружат, рассчитывая, что основные силы протянутся дальше по дороге, предоставляя более удобный ракурс нашим пулеметам. И когда увидел, как у одного из десятка расширяются глаза и открывается рот для крика, сам себе скомандовал:

– Огонь!

В этот раз получилось менее эпично, зато более зрелищно. Вражью разведку смели ручниками, а станкачи, лупя во фланг, в это время наводили разорение в основном отряде. Лошади подпрыгивали и кричали так, что даже здесь было слышно. Всадники кувыркались и падали. Атаковать нас явно никто не думал. Но конные это не пешие, поэтому человек пятнадцать, быстро развернув лошадей, сумели скрыться в степи.

Пулеметы добили ленты, и я дунул в свисток, давая приказ к началу движения. Тачанки, сбрасывая маскировку, форсировали мелкую речушку, двигаясь в противоположную сторону от сбежавших противников. Люди Журбина следовали за ними. А потом, проскакав по степи километров пять, убедившись, что за нами никто не следит, по большой дуге снова стали возвращаться к дороге. Пора было приступать к третьей части марлезонского балета.

В этот раз разведка двигалась в пределах прямой видимости, и когда я увидел, что всадники остановились и спрыгнули с лошадей, пришпорил своего конька, подъезжая ближе. В округе никаких холмов не было и нас пока не заметили только потому, что сильно склонившееся к горизонту солнце светило нам в спину. А до длинной пешей колонны, голова и хвост которой уходили вдаль, было километра полтора. Повернувшись к подъехавшему Михайловскому и передавая ему бинокль, спросил:

– Достанешь отсюда?

Он посмотрел, что-то прикинул и ответил:

– Далековато. Саженей на двести пятьдесят поближе надо подъехать^[9].

– Ближе как-то стремно. В смысле – страшно. Их там до хрена. Дадут пару залпов – и от нас ничего не останется.

Виктор возразил:

– Слишком далеко для прицельного выстрела. Им солнце в глаза. Да и для залповой стрельбы надо изготовиться. Понять, где противник. Выставить прицел. А мы сейчас рывком выдвинемся. До них не сразу дойдет, что происходит. – Потом, глянув на меня, скорректировался: – Ладно. Пусть не двести пятьдесят. Для действительной стрельбы надо хотя бы шагов на шестьсот вперед проскочить. И сразу с разворота шарахнуть! Давай, командир! Решайся. Чую – будет нам удача!

Удивленно посмотрев на обычно спокойного, но сейчас только что не подпрыгивающего взводного, я, криво ухмыльнувшись (подумав при этом, как ловко он оперирует саженями, шагами и прочими аршинами), махнул рукой:

– Говоришь, с налета, с поворота? Да по цепи врага густой? А давай! Тачанка, мля, ростовчанка! Действуй!

Михайловский рванул обратно к своим людям, принявшись что-то объяснять и выставлять прицелы. А меньше чем через пять минут мимо нас пронеслись набравшие ход машины убийства. Остальной народ ближе соваться не стал. Ибо бессмысленно.

А тачанки неслись словно птицы, заходя по большой дуге, в развороте. Блин! Это явно не четыреста метров! Это даже не пятьсот! Наглый поручик явно хочет сблизиться с противником на расстояние даже менее километра. Вдруг одна из лошадей, на крайней быстроходной телеге, споткнулась и упала, резко тормозя бег остальных. Тачанка при этом чуть не перевернулась. А у меня аж сердце зашлось. Неужели попали? Но стрельбы не было слышно. А экипаж, резво выскочив из своего транспорта, быстро отцепил упавшую коняшку и на оставшихся трех завершил разворот, при этом отстав от остальных метров на двести.

Но стрелять они начали одновременно. Наблюдая в бинокль, я видел, что в колонне до последнего не замечали приближавшуюся опасность. Забегали и стали залегать уже после того, как станкачи открыли огонь. При этом в бинокль было видно, что многие маленькие фигурки не залегли, а именно упали. То есть свои пули их нашли.

А через минуту все уже неслись обратно. В последний раз глянув на колонну противника, я ощерился. Ну вот. Просили задержать на пять дней? Да они теперь будут идти, озираясь да оглядываясь! И без дальней разведки шагу не ступят! Не знаю, какие там потери нанесли им сейчас, но раненых у дроздовцев точно прибавится. А это тоже вовсе не способствует быстрому маршу.

Мага тронул мою руку:

– Тшур, поэхалы. Тама много стрылают. Попаст могут глупо.

Я кивнул и, повернув лошадь, поскакал догонять своих.

Уходили мы до глубокой ночи. Не неслись, конечно, как бешеные. Так – неторопливым шагом. По степи, в принципе, носиться очень чревато, что показала та лошадь, которая, попав копытом в чью-то норку, сломала себе ногу. И это была наша единственная потеря. Даже без раненых на этот раз обошлось. От этого все пребывали в каком-то радостном возбуждении. Я в том числе. Меня настолько распирало, что вдруг, сам для себя неожиданно, крикнул:

– Чего молчим, народ? А ну, подпевай!

И затянул:

Глава 11

Еще день мы пробыли на хуторе, ведя дальнюю разведку. Хотя что значит разведку? Кавалерийский взвод Журбина ушел искать противника, а мы, выставив дозоры, занимались своими делами. Похоронили убитых (наш тяжелый, невзирая на усилия фельдшера, тоже умер), провели митинг, о котором вожделел комиссар. Со взводными разбирали прошедший бой. А вернувшиеся к вечеру разведчики принесли странную весть – основных сил противника на расстоянии дневного пешего перехода не обнаружено. Дальше они соваться не стали, предпочтя глубине поиска ширину. Также было обнаружено, что возле рощи трудится похоронная команда, в количестве пятнадцати человек. Их трогать не стали, предпочтя наблюдать издалека. Те, закончив свое дело, уже после обеда на четырех телегах уехали на запад. При этом вели себя копатели пугливо, постоянно наблюдая за округой. Судя по отсутствию раненых и снаряжения, перед похоронщиками уже побывали санитары, но разведка их не застала.

А я озадачился. По моим прикидкам, дроздовцы, даже со всеми ранеными, должны были дойти до места ночевки в рощице. Но их там не оказалось. Странно это. Ну да искать мы их не станем. А то еще найдем на свою голову. Была поставлена задача – на пять дней задержать противника. Сегодня уже шестой заканчивается. Значит, задача не только выполнена, но и перевыполнена. Поэтому завтра поутру выдвигаемся обратно в город.

Тут неожиданно раздались вопли с улицы:

– Летит! Летит!

Блин, чего там еще летает? Выскочив во двор, я обнаружил, что немного в стороне трещит мотором какая-то летающая этажерка. Ого! Быстро беляки сориентировались и нашли выход из сложившейся ситуации! Только вот откуда у них самолет взялся? Или это уже немцы? Тем временем аэроплан пролетел почти над нами, и я увидел большие красные звезды, намалеванные на нижних плоскостях.

Вот те раз! Вроде наши. Теперь другой вопрос возникает – а у нас эта хреновина откуда? Тем более со звездами. Такая маркировка техники еще не очень-то принята. Правда, долго размышлять не пришлось – увидев, что несколько особо резвых бойцов начали вскидывать винтовки, заорал:

– Не стрелять! На звезды смотрите! Это свои! Флаг мне! Быстро!

А когда принесли флаг отряда, то мы его развернули горизонтально, после чего, окружающие стали свистеть, подпрыгивать и махать руками. Типа внимание привлекать. Да мы и так привлекли – дальше некуда. Особенно мореманы, в своих бушлатах и бескозырках. Тем временем летун, сделав пару кругов, неожиданно швырнул в нас какой-то бутылкой, с привязанной к ней лентой. Я даже ругнуться хотел на воздушного идиота, но вспомнив, как передавались сообщения на заре веков, задавил мат внутри и послал принести сброшенное. Это оказался завинчивающийся тубус, в котором обнаружилась написанная кривым почерком записка. С трудом разбирая карандашные каракули, со всякими «ятями» и «фетами», прочел: «Был обстрелян большим отрядом на западе, в пятидесяти верстах от вас. Там был развернут лагерь. Судя по движению, противник собирает лагерь и начинает отход в сторону Покровского».

Да уж... получается, «дрозды», после обстрела основной колонны, продвинулись вперед совсем немного. Постояли и теперь уходят назад. Круто! Видно, их разведка донесла о потере командира, да и вообще – четвертой или пятой части всех сил. При этом трупов противника не обнаружила. Вот они и заопасались дуриком переть дальше.

Ну да – Дроздовский ведь не один с этим отрядом ехал. Наверняка с ним его штабные увязались. Пусть даже немного (хотя там конных полтора десятка было), но видно, наиболее авторитетных мы покрошили, и теперь в стане врага разброд и шатания. Прикол этой войны в том, что не просто старший по званию становится командиром. Нет, стать-то может любой. Но вот пойдут ли за ним люди? Тут ведь и уважение с авторитетом должно быть немереное. У Дроздовского все это было. А вот у того, кто его заменит?

Я же, передав записку комиссару и глядя вслед улетающему аэроплану, подытожил:

– Вот так вот, Кузьма. Завтра с утреца, как и думали, возвращаемся в свои казармы. Ну а ты давай митинг собирай. Расскажем парням, как наши неполные две сотни беляков до мокрых штанов напугали.

Насчет «мокрых штанов» я беззастенчиво преувеличивал, но людям это должно понравиться.

А к окончанию митинга были произведены первые награждения в отряде. Михайловского перед строем наградил биноклем. А комвзвода-1 Липатов получил серебряные карманные часы. Откуда у меня эти вещи взялись? Ха, та еще история. Это сегодня в обед, улучив момент, меня отозвал в сторону Чендиев. Глядя на многозначительно играющего бровями горца, я спросил:

– Чего хотел-то?

Тот пооглядывался и, вытянув откуда-то из-под бурки мешочек, протянул его мне:

– Вот, Тшур. Твой дола. Я там, гдэ много пехота стрелалы, мала-мала посмотрэл, что у офицер ест. Ты тогда пулэмет забырал, а я смотрэл... И вот эта тожэ, – с этими словами он протянул мне бинокль.

Глянув в мешочек, я лишь хмыкнул. Трое часов. Два портсигара. Три портмоне. Что тут скажешь? Абрек, он и есть абрек! Нет, матросики-то наверняка тоже не одни лишь документы прихватили. Но они посчитали это своими личными трофеями. А у Маги вполне нормальные бандитские принципы – с главарем надо делиться. Так что остается только улыбнуться и, хлопнув его по плечу, забрать подношение, думая при этом, что мародерство в отряде надо каким-то образом прекращать.

Портсигары (один из которых золотой) оказались именными. На двух часах тоже были надписи. Поэтому при награждении и пришлось использовать лишь бинокль да единственные часы, без дарственной гравировки.

* * *

В Ростов мы вернулись уже под вечер. Никто нас не встречал громкими речами и поздравительными транспарантами. С другой стороны, кто бы это делал? Здешнее начальство знает только то, что мы ушли вроде как навстречу «дроздам». Авиаразведка (откуда все-таки взялся этот самолет?) нас обнаружила сравнительно недалеко от города. Так может, мы все это время на хуторе и просидели? Откуда местным знать, почему белые повернули назад? Ну ничего – и расскажем, и покажем!

В общем, дошли до казарм. Там оставил людей, а мы с замом и комиссаром двинули в штаб. При этом в городе происходила какая-то суета. Несколько раз встречали довольно крупные колонны солдат и матросов. Нет, тут и раньше толпы вооруженных людей туда-сюда по своим делам курсировали, но у этих была характерная особенность – у всех на головных уборах были уже виденные мною красные звездочки. То есть ребятки явно нездешние.

А когда дошли до места, то я совершенно неожиданно для себя увидел в окружении каких-то вояк Жилина. Вот ведь птица перелетная! Не сидится ему в Питере! Там еще и охрана была, поэтому я крикнул:

– Иван! Жилин! – И помахал рукой.

Седой, увидев меня, просиял, двинув навстречу. Мы обнялись, и я поинтересовался:

– Ты чего вообще здесь?

Иван усмехнулся:

– Стреляли... – и став серьезным, пояснил: – Помощь привел. Нам Ростов терять никак нельзя, вот и пригнал сюда бронепоезд «Алая заря» с командой и полк проверенных людей. Почти две тысячи штыков.

Я уважительно кивнул:

– Да... тут и немцы зубы обломают...

– Вот-вот. Очень удачно вышло, что мы успели, а дроздовцы почему-то марш прекратили.

И тут настал момент триумфа. Нас слушало довольно много людей, поэтому, не сдерживая голос, громко ответил:

– «Почему-то»? Ха! А вот это видел?

После чего сунул в руки озадаченному Жилину погон. А пока он его разглядывал, добавил:

– Мы «дроздов» встретили почти в ста верстах от города. В результате боев убитыми и ранеными было выведено из строя около трехсот пятидесяти штыков и сабель противника. В том числе и командир этого подразделения. Ага! Самого полковника Дроздовского тоже, до кучи, грохнули! Вот тебе к погону и его документы!

Народ вокруг неверяще затих, а Иван, даже не читая протянутые бумаги, вытаращив глаза, выразился совершенно непечатно, а потом ошарашенно спросил:

– Как?! Как тебе это удалось? Вас же немногим больше сотни было!!!

Ну, насчет численности отряда у него несколько устаревшие сведения, но я поправлять не стал, а лишь ухмыльнулся:

– А чё там! Умеючи и ежа голой жопой напугать можно!

Окружающие нас люди заржали, а Жилин, махнув рукой, предложил:

– Так. Пойдем внутрь. Там все подробно расскажешь.

Мы и пошли. В кабинет набилась куча народа. Начиная от крупного и заканчивая самым мелким начальством. Каждый желал услышать из первых рук подробности столь сногсшибательной победы. Ну, я и выдал. Приукрасил, конечно, куда уж без этого. А часа через полтора, когда уже задолбался пересказывать по третьему разу, попутно отвечая на вопросы, Иван наконец-то всех выпроводил вон и, закрыв дверь, протянул:

– Да-а... завлекательно... а реально что там было?

Я, тяжело оседая в кресле, закурил и глухо ответил:

– Жопа. Чудом проскочили. По самому краю. По лезвию, можно сказать.

И видя поднятые в недоуменном вопросе брови собеседника, пояснил:

– Не... все было так, как и рассказывал. Но вылезли исключительно на чуйке. У меня всегда интуиция хорошо работала, а в последнее время так и вообще... В общем, карта есть? – Поднявшись, подошел к столу, на котором Жилин расстелил карту, и стал показывать. – В этом районе есть хутор (он, правда, тут никак не обозначен), а перед ним, километрах в пяти, развилка. Развилка, к слову сказать, тоже никак не обозначена. Основная дорога проходит южнее, а там еще есть второстепенная. Севернее. И вот когда мы на южную выперлись, то у меня аж волосы на ногах дыбом встали. Появилась твердая уверенность, что все на ней и ляжем. Поэтому свернули к второстепенной. Еще и то сыграло, что дождь начинался, а проводник сказал, что дальше есть хутор, где можно укрыться. Ну а дороги, дескать, километров через тридцать опять сливаются. А я позже, когда снова вышли, разведку послал. При этом тех, кто на юго-запад должен был идти, особо проинструктировал. Вот они и доложили о встрече с вражескими кавалеристами. То есть обнаружили головной дозор «дроздов» численностью до взвода.

Иван кивнул:

– И если бы вы на них нарвались...

– То были бы обнаружены. Взвод это еще ничего, можно легко отогнать. Но они бы на хвосте повисли, даже без стрельбы. Просто следили и в помощь своих конников ждали. Ко второму дню навалились бы уже эскадроном. Пулеметы бы их какое-то время сдержали, но они бы чуть позже и артиллерию подтянули. А это всё – кирдык. Но так получилось, что мы со второстепенной дороги свернули к основной, уже за их спинами. Я прикидывал, что разрыв между дальней разведкой и основными силами получался около двадцати пяти километров. То есть беляки по уставу все делали. Поэтому и пешие противники шли довольно расслабленно, так как в случае обнаружения врага их разведчики бы прислали посыльного. Но мы, считай, в игольное ушко проскочили. Переночевали в роще. Потом сделали засаду, и пешая часть отряда снова ушла на второстепенную дорогу. А остальные продолжили куролесить...

Жилин, закуривая, протянул:

– Да-а... действительно, чудом вывернулись. – После чего уже более бодрым голосом спросил: – И как тебе твои бойцы?

Я, вспоминая наши потери, лишь рукой махнул:

– Разные банды гонять смогут. Против хорошо обученного противника не пляшут. Только если массой задавить. И то не факт.

Иван фыркнул:

– Ну, в «прошлый» раз так и получилось. Пусть и массой, но все-таки задавили. Будем считать это точкой отсчета. В этот раз хотелось бы подобных потерь избежать. Не зря же нас сюда занесло. Да и не все так печально. Просто вы нарвались на наиболее подготовленные, мотивированные и целеустремленные части противника. Это, если образно говорить, был полк спецназа врага. И то вы их размотали. Пусть за счет бешеной удачи, но размотали... Да, кстати, насчет артиллерии – ты с минометами дело имел?

Удивленно глянув на собеседника, пожал плечами:

– Что значит «имел»? Не минометчик, но корректировать огонь смогу. Есть опыт. – И внезапно загораясь надеждой, уточнил: – А что, в этом времени они уже изобретены? Блин! Почему тогда у меня их нет?

Седой широко улыбнулся:

– Сейчас вот! «Изобретены»! Держи карман шире! Пока пинка животворящего не дашь, никто и не почешется! И ведь умные люди, но как поначалу брыкались... Зато потом, когда в тему въехали... Это еще полгода назад... Короче. Я привез батарею – то есть девять штук минометов, калибра восемьдесят два миллиметра. Ну и мин к ним почти три вагона.

Я даже подпрыгнул:

– «Подносы»?! Да ну нафиг!

– Не совсем «подносы». Я ведь тоже не артиллерист. Но эта штука стреляет и попадает. Помня печальный опыт «небратьев», провели испытания, сделав по сотне выстрелов на ствол. Ничего не взорвалось. Вроде нормальное оружие получилось. Так что тебе дам взвод минометов. Считай, на войсковые испытания. Может, ты сразу опытным взглядом их осмотришь и изменения внесешь. Какие-то косяки потом, в процессе эксплуатации, вылезут. Поэтому надо будет все записывать. И еще одно – там комбата не назначали, потому что раскидываем по взводам, которые в будущем будут превращаться в батареи и дивизионы. Не спорь. Так надо. Знаю, что лучше их использовать массированно. Но по мере накопления опыта будем расширять штаты. Единственную проблему вижу в том, что там взводные – бывшие офицеры. В частности, у тебя бывший штабс-капитан Васильев. Как твои балтийцы его примут?

Не переставая улыбаться, я лишь отмахнулся:

– Нормально примут. Если грамотный командир и поведет себя нормально, то вопросов никаких не будет. Они вон Михайловского, после того как он класс показал, только что на руках не носят. – Видя глаза собеседника, пояснил: – Это мой командир пулеметного взвода. Поручик. К слову сказать, вчера награжден был. Вручил ему бинокль трофейный перед строем.

Тут Жилин, хлопнув себя рукой по лбу, бросил: «Подожди здесь» – и метнулся в соседнюю комнату. Оттуда появился с весьма довольной физиономией, держа в руках какой-то кофр. Судя по стуку, с которым тот был поставлен на стол, чемодан был довольно тяжелый. А Иван, открыв замки, извлек на свет божий полотняный мешочек:

– Вот!

Развязав завязки, я сунул любопытный нос внутрь и увидел то, чего столь быстро увидеть не ожидал. Там была куча покрытых красной эмалью треугольников.

– Ух ты! Продавил-таки. А чего красные, а не зеленые? Полевые же...

Собеседник, лучась довольством, пояснил:

– Решили, что зеленые будут лет через пять. А сейчас все равно надо как-то своих от чужих отличать. Да и красные народу понятнее будут. Так что, как мы тогда с тобой и говорили: на полевой форме – вот эта геометрия. А уже на повседневной и парадной исключительно погоны. Но когда она еще, эта парадная, понадобится...

Я покивал, вспоминая наш разговор. Мы тогда решили, что отныне и навсегда на полевой форме будут только петлицы. Сейчас этим решением потрафим красным, для которых погоны это словно красная тряпка для быка. Ну а в дальнейшем, чтобы элементы снаряжения (та же разгрузка или бронежилет) не перекрывали знаки различия. А Иван тем временем извлекал из саквояжа небольшие красные коробочки. Я с интересом наблюдал за его манипуляциями. Выложив шесть штук, он одну подвинул ко мне, попросив:

– Ну, выскажи свое мнение – как оно?

А в коробочке лежала красная же корочка удостоверения и сиял, ярко отсвечивая эмалью и серебром, орден Боевого Красного Знамени. Только была в нем какая-то неправильность. Ага! Понял! Звезда не перевернута, а лучом вверх. И вместо привычной мне надписи СССР, снизу было написано – «РССР». То есть Российская Советская Социалистическая Республика. Про федерацию тут (под присмотром Жилина) никто и не заикается.

– Отлично! А там что?

Заглянув в другие коробки, обнаружил орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Основное отличие от знакомых наград было то, что вместо СССР тоже было написано – «РССР».

– По «Отваге» ждем, когда нормальный танк изобретут?

– Угу. Так что скажешь?

Было видно, что собеседника действительно волнует мое мнение. Поэтому без всяких шуток повторил:

– Отлично! Видно, что ты хорошо и «Боевик» знаешь, и «Звездочку». Почти один в один сделано. И звезду на «Боевике» правильно развернули. А то меня всегда удивлял этот легкий сатанизм в ордене. Опять-таки молодец, что художников для конкурса нормально проконсультировал. А вот в «ЗБЗ» ремень винтовки чуть выше должен проходить. На уровне гарды сабли. Но это детали, которыми можно пренебречь...

Жилин улыбнулся:

– У деда из медалей только «За отвагу» была. И куча орденов.

– Понятно... на моих что из этого богатства выделишь?

– Ну, тебя завтра в торжественной обстановке наградят высшим на сегодняшний день орденом – Боевого Красного Знамени. А кому три «звездочки» и две медали дать, ты сам скажи. Их там же награждать будем. Тем более что повод – не подкопаешься!

Я почесал затылок:

– Михайловскому и Журбину однозначно два ордена уйдут. Без разведки и пулеметов нам бы каюк настал. А вот медали и еще один орден... тут надо с комитетом совет держать.

Иван развеселился:

– Ух ты! Как у тебя уже все серьезно стало! А без комитета слабо?

Я на подколку не повелся:

– Не слабо. Но иногда надо попустительствовать. Для пользы дела.

Жилин на это лишь тяжело вздохнул:

– Вполне тебя понимаю. Знал бы ты, как мне там, – он мотнул головой куда-то назад, – приходится вертеться и на какие уступки идти, чтобы хоть что-то нормально провернуть...

Глянув на осунувшегося приятеля, напомнил:

– Ты там, о чем договаривались, не забывай. Сильно начнут зажимать, только свистни. Вместе проредим тот террариум до приемлемого состояния. Если надо будет, и самого вождя, до состояния одноименного ордена, разъясним.

Тот махнул рукой:

– А! Не обращай внимания. Нормально всё. Обычные рабочие моменты. Там ведь и вполне нормальных людей хватает. Это я просто поныть немного захотел. Больше-то не перед кем... – После этих слов собеседник, помолчав пару секунд, встряхнулся. – И еще – ты мне на награжденных данные с утра дай, чтобы все успели приготовить.

– Понятно. Да, как там насчет званий? Протолкнул?

– Ну а чего бы я знаки различия сюда тащил? Правда, как сам видишь, решили, что звания остро необходимы лишь отделенным командирам. Все что выше, пока так походят. Исключительно с нарукавными шевронами, обозначающими их должность. – Тут Иван скривился. – Просто комиссары все никак не могут решить, что делать с военспецами. Давать им в будущей РККА звание меньше, чем было в царской, это вроде как ущемить. А самим становиться генералами да полковниками вроде как тоже странно. Особенно для бывшего аптекаря или подпольщика. Насмешек не оберешься, что чревато потерей авторитета. Также непонятно, комиссарам какое звание давать? Поэтому просто решили остановиться на должности и шевронах. Взводный, ротный, комбат, комполка, ну и так далее. И никому не обидно. А тот же комполка уже сам будет решать, какой шеврон повесить военспецу – ротного или такой же, как у себя. И уже плевать, какое у него было воинское звание раньше.

Я поморщился:

– Паллиатив, но как для нынешней ситуации – достаточно изящно вывернулись. А что с летёхами делать? В смысле со взводными? Их кто присваивает?

– Командир подразделения, начиная от ротного уровня. Училищ все равно нет, а взводными в основном становятся бывшие унтера да прапорщики с поручиками. И ротный в первую очередь заинтересован, чтобы у него нормальные подчиненные были. Так... что у нас еще?

Я ухмыльнулся:

– Деньги. А то у атамана золотой запас заканчивается понемногу. Конфискациями же заниматься, не хочу. – После чего, перефразировав книжного мафиози, добавил: – Деньгами и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем просто пистолетом.

Иван кивнул:

– Тоже привез. Золото в монетах и бумажные деньги. Все неподотчётное, так что можешь тратить смело.

– Однако! Добрался-таки до дворца Трубецких-Нарышкиных? Конвертировал буржуйские накопления?

Седой фыркнул:

– Не-е... Тот клад пока пусть полежит. А это с моих муток...

Я удивился:

– Если не секрет, что ты там такое мутишь, что вот такие бабки поднимаешь?

Жилин расплылся в улыбке:

– Ну дык, я ведь не только вояка с квадратной головой и извилиной в форме фуражки. Так вышло, что еще и немножко ученый. И знаю, где это самое золотое дно находится. Я ведь не только р-р-революционной борьбой эти годы занимался. Еще и прогрессорствовал понемногу. То там, то тут. Конкретно вот эти бабки – малая часть самых свежих отчислений.

– За что?

Иван только что нос не задрал, раздуваясь от гордости. Выдержал паузу и, подняв палец, произнес лишь одно слово:

– Антибиотики.

Я подпрыгнул:

– Получилось-таки?

– А то! Все-таки три года пыхтели, даже имея практически все данные.

Тут меня взволновал другой вопрос:

– А западники не стырят?

– Конечно, попытаются. Но кто же им даст? У нас патенты во всех странах. Куча деньжищ на это ушло...

– Ты не духарись. Они же беспредельщики. Санкции включат, сами патенты оспорят. Мало ли рычагов? Тем более сейчас и против нас...

Улыбка Седого превратилась в хищный оскал:

– Это тоже учтено. Пусть вводят. Зато в Англии, Америке и Швейцарии у меня фармакологические компании, пока крохотные, но люди там сидят вельми серьезные. А главное, что все граждане своих стран. Так что обрыбятся буржуины. Санкции против России, разумеется, введут, но деньги мимо нас все равно не пролетят.

– А «серьезные люди» не кинут?

– Нет – гарантия.

Жилин объяснять ничего не стал, но было понятно, что от возможного обмана он как-то застраховался. И помня наши девяностые, страховка эта железобетонная. Поэтому лишь уточнил:

– Производство уже начато?

– Угу. Сейчас и тебе малость привез. Для налаживания отношений. Сам говорил, что не только пистолетом действовать надо. Люди тут еще совесть не потеряли, да и чувство благодарности не совсем атрофировалось. Поэтому любой безнадежно больной, как противник, так и союзник, в твоих руках. Много интересных вариантов можно провернуть.

– Ну, это само собой. А схема использования?

Седой успокаивающе отмахнулся:

– Я и доктора грамотного притащил. Так что не волнуйся.

Вот офигеть. Действительно, попаданец зря времени не терял. Да тут только доходы от лекарств будут затмевать все мои клады. А сколько у него еще начинаний, о которых Жилин не распространяется? И насчет вариантов он в точку сказал. Тут ведь любой противник на очень многое пойдет, чтобы вытащить своих близких практически с того света. Вот уж действительно – грамотный мужик. А я его заучкой, из-за красных дипломов, держал. Не-е-е, это не заучка. Это спец высочайшей квалификации. Не то что я – башку ворогу снести или хитрый заряд заложить... С другой стороны, чего себя принижать? У нас ведь впереди что? Правильно – революция моторов! Так что и у меня будет возможность себя показать. Поэтому не стал особо петь дифирамбы собеседнику, а просто, хлопнув его по плечу, ответил:

– Слов нет. Молодчага! Долго распространяться не буду, просто знай, что сейчас у меня внутри лишь восхищенные маты от переизбытка эмоций!

Весь вид сияющего Ивана говорил: «Да, я такой. Хвалите меня. Хвалите!» Но председатель ВЦИК довольно быстро взял себя в руки и, не переставая улыбаться, опять полез в кофр:

– Тут у меня еще кое-что для тебя есть.

После чего извлек знакомое зеленое яйцо «лимонки». И отдельно положил не менее знакомый запал. У меня даже челюсть отвисла. Схватив запал, я уточнил:

– УЗРГ? Замедление какое?

– Шесть-семь секунд. От погоды зависит. С замедлителем еще мучаются... Но думаю, скоро доведем до нормального. Да и с начинкой самой гранаты пока не очень. Все технологические цепочки прервались, поэтому, сам понимаешь, начиняют тем, что есть. Из-за этого и срабатывает не всегда. С корпусом тоже траблы. Бывает, что рвет не по насечке, а просто на две или три части.

Блин, да даже это уже не просто шаг, а огромный прыжок вперед, так как нынешние российские гранаты... В общем, чтобы ее просто взвести, надо два раза помолиться, потом станцевать менуэт и вспомнить восьмую страницу таблиц Брадиса. Если вы думаете, что я преувеличиваю, то зря. Преувеличения тут – чуть. У меня голова кругом пошла, когда мои матросики объясняли правила пользования гранатой Рдултовского. И я к ней до сих пор опасаюсь прикасаться.

– А фрицевские колотушки есть?

– Есть. Но проблема та же – в самой взрывчатке. Только «лимонка» ведь удобнее? В ней хоть запал не терочный...

Согласно «угукнув» и подкинув в руке рубчатое яйцо, я в восхищении покачал головой:

– Ну ты могёшь!

– Не могёшь, а мо́гешь!

Мы рассмеялись и решили сделать перерыв на пожрать. По пути прихватили комиссара с замом.

А после ужина, озадачив подчиненных, я отправил их в казармы, сказав, что сам остаюсь здесь. Мужики покивали и удалились, а мы с Жилиным, как обычно (да, это уже превращается в традицию), засели на всю ночь. Говорили и про лекарства, и про общую обстановку. Опять обсуждали дальнейшие планы и способы их решения. При этом Иван между делом освещал разные непонятные нюансы. Вот, к примеру, Брестский мир. Я знал, что в моем времени это был грандиозный просчет большевиков. Вернее, не только большевиков, а всей их революционной камарильи (потому как тогда в правительстве кого только не было). Именно из-за этого мира были потеряны огромные территории, а многие офицеры-фронтовики встали на сторону белых.

Но оказывается, это даже не большевики так обмишурились. Это «небратья» постарались в первую очередь. Да-да. Те самые потомки копателей Черного моря настолько возжелали самостийности, что их свежеиспеченная Рада, долго не рассусоливая, заключила с немцами мир. Открыв при этом фронт кайзеровцам на всю его ширину. И все это приключилось во время очередного раунда переговоров (они ведь в несколько этапов шли). Большевикам тогда тупо деваться было некуда. Вот они и подписали все документы, опасаясь, что фрицы дойдут до Урала. Никто же не мог предполагать, что через полгода на Западе случится революция и война закончится. Не было тогда пророков.

В этот раз «пророк» присутствовал. Жилин бы и раньше вмешался, не допустив предательства со стороны Малороссии, но он тогда еще при смерти лежал. Зато к финалу вполне успел, и из-за давления моего современника на Ленина победила позиция Троцкого. Поэтому подписывать ничего не стали. Немцы закономерно обозлились, двинув войска в наступление. Но сил у них было недостаточно. Впрочем, так же, как и у нас. Да и коммуникации сильно растягивались...

Зато не случилось обострения гражданской войны, и масса офицеров влились в ряды к красным, для того чтобы не допустить оккупантов еще дальше на территорию страны. Плюсом также было то, что пока шли переговоры, активнейшим образом велась пропаганда в кайзеровской армии. Так что воевать у них особого желания не было.

Еще очень сильно понизило градус накала междусобойных разборок то, что львиная доля чехословацкого корпуса была успешно выпихнута из страны. Это опять-таки Жилин постарался. Еще в прошлом году. Чехов осталось не более шести тысяч. Да – достаточно грозная сила. Но если учесть, что изначально этих пришельцев из Европы было тысяч под пятьдесят...

В общем, можно заранее сказать – не светит Чехословакии послевоенное процветание на том российском золоте, что легионеры умыкнули из моей страны. Да и никакого особого влияния на наши внутренние дела остаток этого корпуса точно иметь не будет.

Потом у нас разговор перешел на тему обсуждения черного пиара, который сейчас активно разворачивается против наиболее невменяемых сторонников Белого движения. Оно ведь как получается – наиболее оголтелые из них сейчас активно сотрудничают с немцами. Ага. Это я Краснова и компанию имею в виду. Вот их русофобство и ненависть именно к своему народу и вскрывается, используя при этом самые различные способы пропаганды. Причем не нынешней, кондовой, а вот как раз самой продвинутой. Из двадцать первого века. Когда не брезгуют ничем. Разумеется, ни слова лжи. Просто любые факты всегда можно развернуть так, как надо, и заострить внимание на нужных аспектах. По слухам, генералу уже начали задавать очень неудобные вопросы на самом высоком уровне.

Не обошли вниманием и само казачество. И бедным казакам, и середнякам активно показывалась изнанка жизни старши́ны. С выворачиванием всего нижнего белья. Наиболее грязного. И вовсе не так, как было до этого – «они буржуи, бяки и эксплуататоры, ату их»! Нет. Социальное положение вообще не рассматривалось. А вот образ жизни, их дальнейшие планы и главное – способы достижения этих планов (с особыми объяснениями, за чей счет планируется банкет) рисовались вполне широкими мазками. Преимущественно черным и пахучим коричневым цветом. В общем, казачья идиллия сепаратизма оказалась несколько нарушенной, и на Дону сейчас становится все веселее.

В какие-то частности Жилин меня особо не посвящал, да и я не настаивал. Там его люди трудятся, и светить их он не хочет. Тут я его понимал, потому что своих людей (появившихся после моих клубных митингов) я тоже никому не демонстрировал. И мне вполне хватало советских газет или даже слухов, чтобы понять необычность ведения нового направления пиар-войны. Плюс выяснил мучивший меня вопрос относительно всех его изобретений. Тут ведь даже самый тупой партайгеноссе задастся вопросом: а с чего это товарищ председатель ВЦИК такой вумный? Но Иван успокоил, сказав, что все эти нововведения раскиданы по надежным людям, и сам он лишь изредка с чем-то высовывается. Поэтому вопросов ни у кого из посторонних не возникает. Да уж – вот что значит старый подпольщик...

* * *

В общем, поспать у нас так и не получилось. А предстоящий день должен быть очень насыщенным. Вернувшись к себе, я первый делом озаботился сохранностью переданного саквояжа с деньгами. Сейфов тут не было. Назначать караул для охраны – это значит привлечь лишнее внимание. Почесал затылок, а потом просто положил тяжеленный саквояж в свой походный сундучок и задвинул его под койку. Он у меня запирается, поэтому пусть пока здесь полежит. Тем более что это наша с комиссаром комната и посторонние сюда не лезут.

После чего объявил собрание комсостава и матросского комитета. Дождавшись, когда все рассядутся, я уточнил:

– Комиссар вам вчера про награждение рассказал? Бумагу со статутом ордена и медали изучили? Хорошо. Мне нужно знать, кого вы в комитете выбрали.

Народ переглянулся, и поднявшийся Григоращенко озвучил общее мнение:

– Мы тут меж себя спорили долго и решили уже общим собранием, что медаль заслуживает Вадим Кузьмин. Пулеметчик. Это он срезал тех офицериков, среди которых Дроздовский был. Другую медаль – помощнику фелшара, Аристарху Давыдову. Он ведь, даже не дожидаясь, пока стрелять прекратят, полез раненых вытаскивать. Хоть и отругали его опосля за это, но медаль он тоже заслужил.

Закончив спич, взводный выжидающе посмотрел на меня.

– Согласен. А орден?

– Порешили так, что орден надо дать Григорию Трофимову. За то, что он атаку возглавил на беляков, вперед вырвавшихся. И четверых из них в плен взял.

Ага. Вылезла матросская солидарность. Ну, я где-то так и думал, что моего зама братва не обойдет вниманием. Ладно. Тем более что повод действительно есть и под статут он тоже подходит. Поэтому спорить не стал, а лишь улыбнулся:

– Опять согласен. Но пока поздравлять друг друга не будем. Награждение то на пятнадцать часов назначено. Комиссару необходимо собрать все данные награждаемых и к десяти часам передать помощнику Жилина.

Лапин кивнул и, забрав бумагу у бывшего боцманмата, тут же принялся что-то в ней писать. Но я его оторвал:

– Кузьма, погоди писаниной заниматься. У меня еще сообщение есть.

И я объявил своим людям, что с этого дня вводятся воинские звания. Ну и порадовал их тем, что все взводные с этого момента официально командиры. Можно даже сказать – офицеры. Народ аж опешил от подобных известий. Ну да. Боролись-боролись с офицерьем, а сами-то теперь кто? Пришлось объяснять, что, как, зачем и почему. Что они по-прежнему товарищи, а вовсе не благородия. И да – обращение «товарищ» будет хоть к генералиссимусу. В общем, с час приводил в чувства растерянный комсостав. Объяснял, куда крепить шевроны. Пояснил и относительно сержантского состава. Также приказал, чтобы все командиры отделений, а также бывшие унтер-офицеры, даже если не на должности, все равно получили знаки различия, соответствующие своим прежним званиям.

Григоращенко малодушно попытался отказаться от шеврона и остаться просто старшим сержантом. Но скрутив дулю председателю матросского комитета, я оборвал его оппортунистические метания.

Потом Лапин, даже не став присобачивать свою комиссарскую звезду на рукав, убежал, а мы с Гришкой занялись рукоделием. Показав ему место, куда надо пришивать шеврон, я взял иголку и себе, попутно думая, а как теперь форсистые комиссары в кожанках будут портить свою одежду знаками различия. Кожа – это ведь не сукно и не шерсть (как на шинели). Там дырочки от иглы навсегда останутся... Зато с появлением знаков различия наша аморфная масса будет все больше напоминать нормальную армию.

Ну а потом мы всем подразделением гордо промаршировали на здоровенный митинг, устроенный на площади. Где самыми говорливыми комиссарами образно и красочно было рассказано, как именно мы наваляли белякам. После чего происходило награждение, с последующим чествованием награжденных.

Кстати, на этой структурированной пьянке до меня окончательно дошло, что алкоголь попаданца не берет. Ходил как дурак трезвый до тех пор, пока Подтелков не преподнёс здоровенный стакан довольно хорошей водки. Не знаю, что у него было на уме (он сам к этому времени был уже довольно веселым), но этот стаканище, заполировавший все до этого выпитое, заставил меня прислушаться к организму. А в нем произошла бурная революция, вынудившая кавалера ордена с независимым видом удалиться в уборную. Там меня единоразово стошнило, и кавалер вновь стал как огурчик. В общем, сделал для себя вывод, что хлебая водяру, я лишь зря перевожу ценный продукт.

Но вечер все равно прошел не зря. И разных вкусняшек поел, да еще и познакомился с очень интересными людьми. Легендой, можно сказать. И не проходящей (как разные заживо репрессированные большевики), а действительной. Жилин оторвал меня от общения с местными артиллеристами и, подведя к двум гражданским, сказал:

– Вот, товарищ Чур. Хотел бы вам представить Федора Васильевича и Сергея Гавриловича.

Странно. Исходя из возраста, я думал, это папа с сыном, потому что одному было на вид лет под пятьдесят, а второй щегол, не более двадцати. Но по именам не сходится. При этом тот, кто постарше, смутно кого-то напоминал. А Иван тем временем, хитро поглядывая на меня, продолжил:

– Федор Васильевич решил, пользуясь случаем, навестить родственников в Егорлыке. Ну а Сергей его любезно сопровождает.

Я по-прежнему тупил, хотя весь вид Жилина намекал: «Вспоминай же, дубина!» А тот, уловив в глазах собеседника лишь пустоту, сжалился:

– Но так как сейчас путешествовать довольно опасно, то товарищи Токарев и Симонов двигаются в сопровождении моей охраны.

Эпическая сила витаминов! Вот я тормоз! Это же ТТ, СВТ и СКС в одном флаконе! СКС, правда, совсем-совсем в будущем, но все равно – охренеть! Будущих известных оружейников я видел в первый раз и просто не мог упустить случая наладить мосты. Мы ведь в разговорах с Иваном и эту тему тоже затрагивали. А уж мне, как человеку, чуть не ставшему изобретателем оружия, тут и карты в руки. Жилин тогда меня внимательно выслушал, почесал затылок и признался, что разница в калибрах или марках стали ему особо ничего не говорит. Поэтому в основном слушал меня и соглашался. А я решил, что сейчас как раз то самое время, когда можно закладывать нормальные типы патронов для армии. Ведь от старых запасов на складах сейчас остался мизер. Патронные заводы также в час по чайной ложке выдают. Не зря Иван говорил про нарушенные технологические цепочки. Так что жилы рвать для их восстановления мы не станем.

Как раз сейчас уже настало время задуматься об избавлении от 7,62×54 мм R, который в свое время и был принят как дешевый и временный вариант. Угу, настолько временный, что уже больше сотни лет прошло, а его используют. И оружие под него конструируют. Нет, на это можно было бы плюнуть, но мне хотелось, чтобы наше оружие всегда было чуть легче и чуть технологичнее. Поэтому для станковых пулеметов и части винтовок был запланирован тот же 7,62, но безрантовый. Для армейских пистолетов – 9×19 Люгера с его отличным останавливающим действием. Это же касалось и пистолетов-пулеметов. А вот всю остальную автоматическую стрелковку планировал сразу перевести на 6,5×39 мм. Но это все дела совсем отдаленного будущего. Хорошо, если лет через двадцать получится.

Все потому, что мечты насчет 6,5 мм на долгое время все равно останутся мечтами. Ага, из-за качества нынешних порохов. Не скажу, что сейчас они совсем уж отстой, но что-то близко к этому. Так что без нормального пороха дергаться смысла нет. Но помимо промежуточного патрона у меня есть еще масса интересных задумок.

Поэтому сейчас, улыбнувшись во все тридцать два зуба, начал трясти Токареву руку:

– Очень приятно! Очень! Рад знакомству!

Иван же от себя добавил:

– Товарищ Чур в некотором роде ваш коллега. И идей у него очень много. Так что, если хотите пообщаться, то я могу вам предоставить кабинет.

Федор Васильевич уже и поел и попил (но в меру), поэтому милостиво согласился проследовать в более уединенное место. У Симонова, ввиду младости возраста, никто ничего и не спрашивал. Токарев даже не особо скептически морщился, когда Жилин расхваливал мои достоинства. Еще бы ему морщиться, когда с ним председатель ВЦИК разговаривает. Но надо было видеть, как быстро стал улетучиваться его скепсис, когда я на чистом листе бумаги принялся рисовать схему и отдельные узлы знакомого мне «Браунинга HP» (включая шаг нарезов и характеристики металла). Так, для затравки. Понятно, что сейчас гораздо важнее пулеметы, но «максимы» в стране производят, и даже ружье-пулемет Федорова на Ковровском заводе худо-бедно начали производить. А что-то более интересное просто не смогут сделать на нынешних мощностях и с нынешней квалификацией. Либо это выйдет золотым. Они и HP вряд ли осилят. Но сегодняшняя встреча нужна, чтобы в конструкторско-оружейной среде обо мне заговорили. Тогда в будущем будет проще свои идеи проводить.

Просидели с пистолетом не особо долго. Собеседников при этом удивляли даже не столько идеи и их раскрытие, а то, что я с легкостью оперировал миллиметрами, а не долями дюймов. А потом я с барского плеча скинул оружейникам принципиальные схемы пистолета-пулемета. Ну что же в самом деле, мне теперь ждать, когда Судаев подрастет или пока Шпагин с Дегтяревым разродится? Нет, витающую в воздухе (и уже даже кое-где воплощенную) идею ПП пускай всерьез начинают обсасывать уже сейчас. Время ныне (в инженерном смысле) неторопливое, поэтому пока еще у них что-то получится...

Попутно объяснял, что мне, как конечному пользователю, такая штука остро необходима прямо сегодня. И что государство готово сделать заказ.

Глава 12

Тридцатилетний штабс-капитан имел нахальный прищур серых глаз, сбитую фигуру борца, очень короткую прическу ежиком и не имел усов. Это было странно. Все, я подчеркиваю – все виденные мною офицеры были при усах. А этот безусый выглядел настолько необычно, что растерялся и опытный Григоращенко. Он даже уточнил у нового взводного, действительно ли тот пусть и бывший, но офицер? На что Александр просто выпрямился и нагнал на физиономию такое выражение, что глава матросского комитета лишь сплюнул, подытожив:

– Вот как есть золотопогонник! Ладно – жизнь покажет, что ты за фрукт.

Артиллерист на это лишь фыркнул, а я обнаглел и решил уточнить:

– Вы, товарищ командир взвода, все-таки объясните, куда вы дели усы? А то пребываю я в некоторых непонятках... Или они у вас вообще не растут?

На что взводный коротко ответил:

– Тиф. Переносчиками являются в основном вши. От них в окопах уберечься тяжело, поэтому и сбрил все к чертям. А с лысой головой и с усами я на казацкого атамана стал походить. Так что – сгорел сарай, гори и хата.

Я хлопнул себя по лбу:

– Блин, точно!

И обращаясь к набившимся в комнату командирам взводов и членам матросского комитета, ехидно улыбнулся:

– Вчера обо всем договорился. Так что, товарищи, готовьтесь. В целях профилактики борьбы со смертельно опасным заболеванием на сегодня у нас всеобщая стрижка и баня.

Гриня потрогал свой шикарный чуб, глянул на опешивших остальных и решительно произнес:

– Никак нельзя этого делать! Это что же из нас получится? Да лучше сдохнуть, чем налысо обкарнаться! Правильно я говорю, братва?

Братва одобрительно зашумела. Даже Михайловский, гад такой, что-то подвякивал в их поддержку. Не обращая внимания на гомон, я опять взял слово:

– Я продолжу. В связи с тем, что предыдущий выход показал полную демаскировку на местности отдельных взводов нашего отряда, было принято решение о переобмундировании личного состава в форму защитного цвета.

Тут уж все не просто загомонили, а прямо-таки взвыли. Маты летели во все стороны, как будто и не было этих недель притирки. Народ повскакивал с мест, вопя да размахивая руками. Взводный-3 Городецкий настолько раздухарился, что, подскочив ко мне, заорал в лицо:

– Чего лыбишься, падла? Никто и никогда нас форменок не лишит! Да я тебя за это...

Договорить он не успел, так как, не вставая из-за стола, я молниеносно влепил скандалисту под ложечку. Стас, издав странный звук, осел на пол. Остальные замерли на полуслове, ошарашенно глядя на лежащее тело, которое даже не подавало признаков жизни. Ну да. К подобному тут не привыкли. Народ знает и любит кулачную драку. Так, чтобы зубы веером, а после ударов подниматься и смело продолжать махач. Поэтому сейчас даже не понимали толком, что произошло. Я вроде и ткнул не сильно (в их понимании). Сидя, да без богатырского замаха. А человек валяется...

Первым пришел в себя Григоращенко. Подняв руку, он скомандовал:

– Ша! – И, подойдя к Городецкому, взялся проверять пульс. Горячий поляк в этот момент со всхлипом втянул в себя воздух, показывая, что балтийского матроса просто так не возьмешь. А боцманмат, сидя на корточках, поднял на меня глаза:

– Чем это вы его так?

Пошевелив в воздухе пальцами, показал чем. После чего как ни в чем не бывало продолжил:

– Я очень добрый и мягкий человек. Поэтому сейчас спущу на тормозах выходку зарвавшегося взводного. Прощу лишь потому, что это произошло не в бою, и то, что вы, ни хрена не дослушав, начали орать! – постепенно голос у меня повышался. – Даже на поняв, что к чему, истерику бабскую устроили! Сдохнуть предпочитаете? А воевать кто будет?! Те ухари, которые при приближении дроздовцев из города уже лыжи вострили?! И главное – из-за чего сдохнуть?! Из-за волосни! Григорий Иванович, ответьте мне, а зачем вам вот эта декадентская шевелюра? Мы через четыре дня на немцев пойдем! Баб вокруг не будет. Или ты немца посимпатичней решил соблазнить своей модной прической? Чего глаза вылупил? Действовать мы станем в степях да вдоль железки. Там ростовские шалавы не водятся! Бань там, кстати, тоже нет! И перед кем ты чубом трясти собрался? У меня только один ответ – перед немцами! Потому что даже представлять не хочу, как ты на своих товарищей станешь с интересом посматривать!

Гришка завопил:

– Чур, ты что – с ума сошел? Какие немцы? Какие товарищи? Да вообще...

Я шарахнул по столу кулаком:

– А что мне еще о вас думать? Вы все знали, что нас ожидает в ближайшие дни. Но при этом за свои чубы на командира готовы были наброситься! И я уже боюсь, что не только с целью побить или убить! Извращенцы, мля! Ладно – Михайловский! У них в дворянстве еще и не такие непотребства творились! Но уж от простого люда я подобной пакости не ожидал!

Тут вскочил наш пулеметный вождь:

– Я бы попросил!..

Но был перебит:

– Даже и не проси! Я не по этим делам! – и уже более спокойно добавил: – Вить, вот ты офицер. Хрен с ним, сейчас это пока называется командир. И ты прекрасно понимаешь опасность массового заболевания бойцов во время боевых действий. В чем была причина того, что ты орал вместе со всеми?

Михайловский, одернув гимнастерку, откашлялся, растерянно посмотрел на остальных и (вот что значит опыт), быстро придя в себя, ответил:

– Товарищ командир. Вы сами сказали, что в городе будем еще четыре дня. Нельзя ли баню и стрижку сделать перед отъездом? А то ходить тут оболваненным, словно новобранцам, нам вовсе не с руки...

Остальные одобрительно загудели. Я же, потерев лоб, поднялся:

– А вот с этим согласен. Аргумент весомый. Значит, подытожим – стрижка и баня для личного состава переносится на три дня. Если кто-то начнет что-то против мутить, то скатертью дорога. Я уже свои причины вам привел – мне гомосеки в отряде не нужны!

В этот момент активно зашевелился наш павший польский карбонарий. Вздохнув, я подхватил его под мышки и утвердил на стуле. Задумчиво оглядев остальных, спросил:

– Вроде что-то еще было?..

Разумеется, я прекрасно помнил, что у нас еще. Наисложнейший вопрос с переобмундированием. Моремана из бушлата вытряхнуть – это все равно что десантника берета лишить. Поэтому и был затеян весь этот предварительный скандал. Как уже говорилось, очень мало кто из местных может выворачивать слова так, чтобы обернуть дело в свою пользу. Во всяком случае, среди простого и неискушенного люда. И теперь, приведя свои доводы и выслушав их предложения, я добился того, что для начала они подстригутся. Уверен, что среди рядовой матросни особого шума не будет, так как мои слова насчет извращенцев разойдутся быстро.

Но это все фигня. Особой эпидемии нет, и вопрос со стрижкой был даже не принципиален. Главное, что насчет смены формы они меня теперь не на горло будут брать, а станут аргументированно отстаивать свои позиции. Но и на этот случай кое-что есть. Не зря еще три недели назад заказ делал, грохнув в виде задатка почти все свое золотишко. Но Иван вовремя подкинул бабки, поэтому и расчет окончательный произвел, и телеги с тюками обмундирования сейчас под охраной людей Васильева стоят.

На мой вопрос отвечать поднялся глава матросского комитета. Он говорил неторопливо, но очень весомо:

– Товарищ Чур, вы еще говорили про то, чтобы нас нашей формы лишить. Люди этого просто не поймут. И объяснить им такое мы никак не сможем. Бритье головы это так – пустое. Даже шумели зазря. А вот форма... Мы в ней с кораблей сошли. Мы в ней революцию делали. Мы в ней с беляками дрались. Геройски дрались! Враги, нас увидев, половину своего запала теряют! Потому что знают – матросы не отступят! И братишек наших мы по этой форме узнаем. Откуда бы они ни были, каждый из наших знает – мы друг друга завсегда поддержим и поможем!

Молча слушая его, лишь кивал, а когда Григоращенко закончил, ответил:

– Я тебя понял, Матвей Игнатьевич. Форма эта вам дорога, как символ творцов революции, как память о корабельном прошлом, как возможность идентификации и как средство морального запугивания врагов на поле боя, а то и еще до боя.

Взводный на это лишь брови поднял:

– Во! Очень точно сказано! Без души, но по-военному точно! Все так и есть!

– И вы, братские сердца, считаете, что зная все это, я намерен вас переодеть в простую пехотную одежку? Плохо вы своего командира поняли! Начнем с того, что вашу морскую робу никто у вас забирать не собирается! Вы на время выхода с места расположения ее просто в баталерку сдадите. Но не всю! Тельники остаются на вас, а бескозырки вы берете с собой. И сейчас объясню, почему.

Поднявшись из-за стола и направившись к выходу, скомандовал:

– Все за мной! – И выйдя в коридор гаркнул: – Соколов, выводи людей!

Ну а следующие полчаса все оглядывали, общупывали и только что не обнюхивали новую форму, кроем сильно напоминавшую «эксперименталку» или, как ее позже называли, «афганку» первых образцов. Только несколько урезанную. У брюк отсутствовали набедренные карманы. На кителе, вместо погончиков, были лишь лямки для того, чтобы плечевые ремни не сползали. Бушлат тоже без погон и без поясного шнурка. Зато присутствовала возможность перестегнуть капюшон с бушлата на китель. Кто знает, тот поймет, что даже летом боец мерзнет, а вот капюшон очень спасает. Да и то, что с ватника может отстегиваться куртка (опять-таки для использования в прохладный летний день), это очень хорошо. Кепи, правда, отсутствовало. Я тут консультации наводил, и меня отговорили от них, аргументируя это тем, что уж очень на австрийские кепи похожи, а у народа это вызовет плохие ассоциации. Так что теперь в моем отряде как зимний головной убор будет использоваться шапка-ушанка обыкновенная. Серого цвета. А вот как летний... Как летний у нас будет применен черный берет, с красной звездой и красным же шитым уголком сбоку берета. А на форму, на левый рукав будет пришиваться круглый черный шеврон с желтым якорем и надписью сверху – «Морская пехота РССР». Снизу тоже была надпись – «Никто, кроме нас!». И вот только пускай эти морские снобы сейчас станут нос воротить! Тогда точно психану. Я такие бабки на все это дело грохнул! Ведь даже не предполагал, что обычная материя ХБ может быть настолько разного качества. И что вата это дефицит.

Но «снобы», разглядывая бойцов, исполнявших роль моделей, даже как-то притихли. Лишь Гришка неуверенно спросил:

– А почему «Морская пехота»?

Я пожал плечами:

– Ну а кто же вы теперь? Корабли ваши далеко. Да и осталось тех кораблей не так много. Команды на них есть. Так что вряд ли вам еще «походить» в ближайшем будущем придется. А вот на суше воевать – это да. Этого полной ложкой хлебнем. Но при этом вы морские волки. Поэтому форма и подчеркивает, что вы не только на воде, но и на земле любого раком поставите! Надпись читали?

– Это про «никто, кроме нас»?

– Угу.

– Да, красиво сказано... И роба новая ничего так себе... Карманов прям как на английском френче. И на бушлате воротник хороший. Никакой ветер с ним не страшен... Я только не понял, что ты про бескозырки говорил?

Ухмыльнувшись, я пояснил:

– Да все просто. Те, кто к нам с земли влились, будут только в беретах ходить. А которые с кораблей, те в бескозырках. Или в беретах – это уже на усмотрение взводного. Но думаю, что вы для подчеркивания своего «соленого» происхождения и для лучшего узнавания остальной братвой бески выберете. Понял теперь?

Трофимов кивнул. Тут влез Михайловский:

– А новое обмундирование, оно лишь для морских? Мы в своем останемся?

Я вздохнул:

– У нас единое подразделение. Которое со вчерашнего дня официально называется «Первый батальон морской пехоты Балтийского флота»! До батальона мы пока не дотягиваем, значит, есть куда расти. И форма здесь будет единая для всех.

Пулеметчик просиял, и в это время от стоящей и о чем-то ожесточенно перешептывающейся группы отделился Григоращенко. Несколько нерешительно подойдя ко мне, он оповестил:

– Ну, так, это... Братва с комитета решила, что это достойная замена. Тем более что нашу робу нам оставляют.

Я кивнул:

– Вот и добре. А то шуму-то было...

Игнатьич какое-то время помялся и задал еще один вопрос:

– Тут народ спрашивает... Хм... Понимаю, что это не по-нашенски, но ведь люди кровь проливали...

Комиссар, стоящий рядом, подбодрил его:

– Да не тушуйся ты! Скажи нормально, чего хочешь-то?

Взводный встряхнулся:

– Такое дело. Вчера нашим ребятам награды вручали. И они теперь гордыми ходят. Понятное дело – герои. Тут и вопросов нет. Но у нас ведь многие с четырнадцатого воюют. И тоже наградами отмечены. Пусть и царскими, но кровь ведь за страну проливали, против кайзера. А лежат сейчас те кресты в сидорах да карманах...

Лапин нахмурился, но я положил руку ему на плечо:

– Погоди, комиссар. Матвей Игнатьевич верно говорит. Он ведь не про генеральские награды речь ведет, а про солдатские ордена. Их простые люди получали, за личную храбрость. Те люди, которые с немцами за свою Родину бились. И вскоре опять биться продолжат. Так что подумай сначала, прежде чем что-то сказать...

Кузьма несколько секунд молчал, а потом произнес:

– Ну, если так смотреть... Только что остальные товарищи скажут? Не наши, а здешние товарищи?

– А вот для всех остальных мы проведем общее собрание батальона. И для партийных и для беспартийных. На собрании проголосуем. Как решим, так оно и будет. И не дай бог, кто со стороны вякать начнет. Тогда сам разбираться стану.

Воспрянувший Григоращенко подтвердил:

– Верно командир сказал! Как общество постановит, так и сделаем. А ежели кому стороннему не понравится, то мы разъясним его заблуждения, со всей балтийской прямотой!

Звучало это несколько пугающе. Ну да, это я к ним относился как к обычным бойцам. Оборзевшим, но вполне управляемым. Наверное, потому что сразу повел себя так. Зато остальные (и свои, и чужие) их сильно опасаются. Для пояснения ситуации скажу, что за время пребывания матросни в Ростове с ними никто из здешнего пехотного гарнизона даже не подрался. Невзирая на их общую наглость. Стычки были, но местные предпочитали отступить. Это, однако, показатель. И теперь мне даже интересно будет посмотреть на того смельчака, что посмеет выступить против решения матросского собрания (каким бы оно ни было).

Хотя лично у меня сомнений не было, чего они там нарешают. И комиссар говорит с людьми, и я говорю с людьми, так что их настроения нам известны. Да и подоплека вопроса мне вполне ясна. У многих водоплавающих реально были кресты и медали. Когда после революции решили порвать с «проклятым наследием» и сняли все регалии, то никому особо обидно не было. Все выглядели одинаково. Зато теперь...

Еще вчера награжденные, соорудив красные розетки неимоверной величины, надели ордена прямо поверх шинелей и бушлатов (ума не приложу, кто им такую дичь подсказал). И нос, соответственно, задрали выше облаков. Слов нет – вполне заслуженно. Но получился перекос – одни гордятся и носят атрибуты своей храбрости. А вот другие (никак не менее храбрые) такой возможности не имеют. Хотя у них тоже есть что показать. Вот и озаботилось матросское сообщество вопросами равенства. Вот и засучили они лапками. Психология, однако. Так что препятствовать я этому не собираюсь. С офицерами подобное провернуть не получится (не стоит пока нарываться), а вот для рядового и сержантского состава у меня для всех вопрошающих есть железная аргументация.

Но теперь снова о насущном. Окинув взглядом взводных, я приказал:

– Товарищи. Все насмотрелись? Тогда давайте вернемся назад.

А когда народ опять расселся, спросил:

– Проблема с переобмундированием решилась положительно? Вот и славно. Значит сегодня, после обеда, начнем выдавать новую робу. В связи с этим возникает вопрос ее подгонки. Ну и вопрос с баней вновь становится актуальным. Вряд ли кто-то захочет тащить старых вшей на новую одежду. А если вопрос с баней, то и со стрижкой. Так что решайте, товарищи.

В этот раз даже споров не было. Да и чего тут спорить? Родная форма остается при них. Плюс еще получают новую и необычную. А прически... это вообще – так. Проходящее. Когда были утрясены и все остальные вопросы, народ разбежался объяснять политику партии личному составу. Только Городецкий тормознулся. Извинения просил за свою горячность. Что характерно – мой удар, который его срубил, не упоминался вообще. То есть человек понимал: заслужил – получи. Поэтому я даже кобениться не стал, а просто погрозил кулаком и отправил его заниматься делами.

А сам, с Васильевым, двинул к артиллеристам. По пути штабс-капитан поинтересовался, всегда ли у нас совещания проходят настолько бурно. Я успокоил, что обычно нет, но сегодня было пару острых и принципиальных вопросов. Вот и разгорячились, словно мальчишки во дворе. Александр неопределенно хмыкнул и спросил:

– Вы сами, наверное, из флотских будете?

Я покачал головой:

– Вряд ли. После ранения потерял память, и кем был ранее, мне самому неизвестно. Знающие люди утверждают, что подпольщиком. Но точно не моряком, потому что я даже половину их ругательств не понимаю. Про дыру кашалота понимаю, а вот что такое и где находится бом-брам-стеньга, уже всё – ноль.

Ошарашенный Александр лишь протянул:

– Поня-ятно... Слов нет.

– Что тебя так удивило?

– Как вам сказать? Просто я уже сталкивался с морским людом. Впечатление они произвели... м-м-м... двойственное. Нет, как бойцы вполне организованны и упорны. Но ведь они со стороны вообще авторитетов не признают! Только если из своих. А вы сегодня их так... Когда вы того крепыша уронили, я думал – всё. Сейчас нас убивать будут. Уже за револьвер хвататься собрался...

В удивлении я поднял брови:

– Почему «нас»?

– Ну, как они относятся к офицерам, мне известно. Не зря же меня председатель матросского комитета «золотопогонником» назвал.

Махнув рукой, я ответил:

– Не бери в голову. Вполне нормальные и вменяемые ребята. Тебе просто привыкнуть надо. Вон, Михайловский, тот не простой золотопогонник, а еще и дворянин, но они его только что в зад с разбега не целуют. И орал он, вместе со всеми, очень даже бодро.

Васильев вздохнул:

– Да-а...

– Чего так тяжко?

Артиллерист погладил подбородок и, собравшись с мыслями, ответил:

– Просто я видел, что сегодня происходило. Да еще на митинге присутствовал и знаю, за что вас награждали. И подумал, что если бы в России были такие «подпольщики», то конец старого режима был предопределен...

– Да ему уже лет пятнадцать как ничего не светило! Знаешь, капитан, мне сейчас политпросвещением заниматься вроде как не с руки. Других дел хватает. А вот с комиссаром ты поговори. Он человек умный и подкованный. Позадавай ему непонятные для тебя вопросы. Гарантирую – будет интересно.

Александр кивнул, и какое-то время дальше шли молча, пока он не вспомнил:

– А почему вы спрашивали, на каком музыкальном инструменте я или мои солдаты играть умеют?

– Не солдаты, а бойцы. Это ты запомни, чтобы не путаться. Солдаты, они с той стороны. Нашим людям не нравится, когда их так называют. Так что уважь пока эту причуду. Ну а спрашивал насчет игры, потому что через три дня у нас будет прощальный митинг для первой партии отбывающих на войну с немцами. То есть и для нас в том числе. До площади пойдем нормальными взводными коробками. С нормальным равнением. И каждый из взводов, по очереди, будет петь свою песню.

Васильев аж остановился:

– Торжественным маршем?! Вы это серьезно? Господи! Да я этого год уже не видел! А матросы как отнеслись к тому, что им «ножку тянуть» придется?

Я ухмыльнулся:

– Сугубо положительно. Это ведь смотря как преподнести. А возможность блеснуть выправкой и утереть нос здешней сухопутной пехтуре была воспринята на «ура». Сегодня еще и тренироваться будут – навыки вспоминая. Им ведь было сказано, что если передо мной, на предварительной подготовке, хреново промаршируют, то в городе – даже позориться не будем. Пойдем так же, как все.

Взводный от подобного известия несколько заколдобился, но быстро взял себя в руки. Сразу видно военную косточку. Он одновременно и обрадовался, и встревожился. Обрадовался от того, что хоть что-то будет «по-старому», а встревожился из-за недостатка времени. Капитан сразу стал суетиться и причитать – дескать, он не успеет подготовиться, дабы не ударить в грязь лицом. Им ведь еще со станции перебазироваться в казармы, поэтому могут не успеть принять участия в тренировках. Успокоив его, что даже если на фоне матросни они как-то слажают, то ничего страшного – все остальные вообще пойдут слабо организованной толпой. После чего вручил взводному бумажку с текстом песни. Тот почитал, удивленно хмыкнул и вынес вердикт:

– Знаете, неплохо. Очень неплохо! И припев такой – весомый! – он процитировал: – «Артиллеристы, точный дан приказ! Артиллеристы, зовет Россия нас!» Только мелодия непонятна...

Я поднял палец:

– Вот! Поэтому и спрашивал насчет умения играть. С мелодией оно доходчивей будет. Я музыканту и взводному запевале в сторонке покажу, как все должно выглядеть. Не голосить же командиру перед всеми? Ну а дальше уже сами вокалировать станете...

* * *

После того как меня представили артиллеристам, я вернулся обратно и, прихватив людей, отправился на рынок. Нет, паек нам выдавали. Кстати, довольно неплохой паек. Но хотелось вкусняшек.

Цены на рынке не особо радовали. Я там разговорился с одним прилично одетым гражданином, который продавал старое пальто, он и просветил о прогрессии. Измерял ростовчанин все в фунтах, но я уже как-то привык к подобному. Так, фунт говядины быть восемьдесят копеек, а стал рубль восемьдесят. Сало выросло с полутора рублей до семи рублей. Хлеб с одиннадцати копеек вырос в десять раз. А сахар с двадцати копеек – почти в пятьдесят раз! Повторяю – цены не за килограмм, а за фунт! То есть за четыреста граммов. При этом средний заработок был шестьдесят-семьдесят рублей. Блин, прямо как у нас в «святые девяностые»! Вроде и товары есть, да денег на них нет. И инфляция такая, что рост зарплат даже близко не успевает за ней. Поэтому с каждым днем жизнь становится все хуже и хуже. А через два года все это отутюжит неурожаем, и страна получит реальный голод.

У нас, в девяностые, неурожая не было, да и задел был бешеный, поэтому настолько массово люди не вымирали. Но это вовсе не заслуга «младореформаторов». Вон, рыжий приватизатор, помнится, закладывался на цифры потерь с восемью нулями. Как там он говорил: «Ну вымрет тридцать миллионов. Они не вписались в рынок. Не думайте об этом!» Так что сами соображайте, когда людям было хуже – сейчас или на сломе веков? Тот же Гитлер, в сравнении с российскими демократами, был просто сопляком. Он воевал, зверствовал, занимался геноцидом, стараясь изо всех сил, и то до тридцати миллионов не дотянул. А эти – в костюмчиках, в мирное время решили его переплюнуть. И ведь почти удалось!

Почуяв руку в своем кармане, я отвлекся от превыспренних мыслей и вернулся на грешную землю, успев ухватить какого-то мелкого шибздика за загривок. Приподняв пойманное существо, разглядывал страшно чумазого оборванца, который вначале сильно взбрыкнул, а затем покорно обвис, огорченно шмыгая носом. Заметив в спутанных волосах, торчащих из-под малахая, крупную вошь, я чуть было не уронил добычу. Но сдержался, лишь спросил:

– Чьих будешь, мурзилка?

Пацан лет двенадцати, поняв, что прямо сейчас его вроде бить не станут, хрипло попросил:

– Отпусти, барин. Военные нас завсегда отпускают.

Сидевший на телеге в нескольких метрах от нас торговец мясом оживился:

– О! Молодец, солдатик! Поймал шельму! Ентот мазурик третьего дня у меня чуть кус от окорока не свистнул! Держи его крепче! Ужо я ему сейчас!

Мельком глянув на торговца, я бросил:

– Отвали. – И повторил свой вопрос мальчишке: – Так под кем ходишь? Под деловыми, или сам по себе?

Тот какое-то время висел молча, а потом неожиданно крутнулся так, что кусок его (даже не знаю как эти лохмотья назвать) верхней одежды остался у меня в руках, а сам оборвыш шустро, словно белка, метнулся в сторону. Но Мага был настороже, и через секунду беглец снова повис в воздухе. В этот раз он даже особо не трепыхался.

– Ты не ответил на вопрос. Ты сам по себе или с кем-то?

Собеседник угрюмо пробурчал:

– Мы сами свои.

Понятно... я где-то так и предполагал. Забрав ношу у горца, я поставил пацана на землю и, ухватив за руку, продолжил допрос:

– И сколько вас в твоей ватаге?

– Не скажу!

Я удивился:

– Почему? Это что – военная тайна?

Мальчишка ненадолго задумался и упрямо тряхнул головой:

– Вы тогда облаву сделаете и всех нас посадите. Не скажу!

– Вот те нате! Зачем же вас сажать? – не сумев поймать его взгляд, я сдался: – Ладно, шкет, слушай сюда – ты знаешь, где находятся казармы таганрогского полка? Хорошо. Тогда, если решитесь, приходите вечером туда. Часовому скажешь, что к товарищу Чуру. Там вас помоют и покормят. Обещаю, что после кормежки силком держать никого не будут. Кто захочет сдохнуть под забором – скатертью дорога. А с остальными поговорим за дальнейшую жизнь.

После чего отпустил собеседника. Тот отпрыгнул, но видя, что гоняться за ним не собираются, остановился:

– Точно шамовку дадут?

– Точно. Каждому по миске каши. С салом. И по полкуска сахару с кипятком.

– И потом отпустят?

Я развел руками:

– Тебе же раз сказано было? Или ты еще и глухой?

Пацан независимо сплюнул и, уже уходя, бросил через плечо:

– Мы подумаем!

Глядя вслед беспризорнику, я подумал: правильно Жилин сделал, что не стал дожидаться, когда вот таких малолетних бродяг появятся миллионы. Уже сейчас ими плотно занимаются. Но все больше в столицах, а они ведь в холодное время на юг мигрируют. И в Ростове их чуть больше, чем до хрена, но Шамов (это тутошний главный чекист) что-то не особо чешется. Понятно – у него своих дел хватает. Только все равно надо будет к нему зайти и пообщаться на эту тему. Потому как, судя по воплю этого шкета «нас посадят», чекисты как-то неверно восприняли приказ о беспризорниках. Или они их для начала, в принципе, просто ловят, а потом начнут приюты создавать? Мне этот вопрос особо близок, так как сам детдомовский, и я отлично понимаю, что значит иметь место, куда можно вернуться и где тебя накормят и хоть как-то защитят. Поэтому обязательно поговорю с власть предержащими на эту тему. В общем, сделав отметку в памяти, двинул дальше. Дел еще было выше крыши.

А ближе к вечеру у нас была баня и всеобщее переодевание. Я временно добыл вошебойку на лошадиной тяге, так мы еще и белье все прожарили. Глядя на эту чудо-машину, подумал, что нам обязательно надо будет себе в личное пользование что-то подобное добыть. Только получше. У нас в Чечне были шикарные самоделки, гораздо легче и удобнее, чем вот эта. Так что сделаю чертежик и закажу несколько штук на батальон. Опять траты, но куда тут денешься – вещь по нынешним временам остро необходимая.

После бани у нас случилось короткое веселье, так как личный состав получил в свое распоряжение совершенно неведомый до сегодняшнего дня аксессуар – берет. С остальной робой все было понятно и никаких вопросов не вызывало. Но берет... Народ его задумчиво крутил в руках. Надевал на голову. Снимал. Оглядывался. Оценивал, как все это выглядит на башке товарища. Задумчиво чесал стриженый затылок. Но постепенно командиры взводов, заранее проинструктированные мною, навели порядок. Я же, глядя на все это и потираясь щекой о воротник новенького бушлата, лишь улыбался, испытывая почти забытое чувство комфорта.

Потом построили батальон, и комиссар толкнул речь. А когда личный состав отправился осваивать новую форму, ко мне прицепился Гришка. В залихватски сдвинутом берете и «афганке» он сильно напоминал моих армейских товарищей времен контрактной службы. Только вот маузер несколько выбивался из образа. Хотя, по слухам, зам начал тайную операцию по обмену своей эксклюзивной пушки на два «парабеллума». Но пока не сошлись в цене доплаты, так как домовитый Гриня, помимо пистолетов, возжелал стрясти с прижимистых станичников (с которыми познакомился на одном из митингов) еще и ручной пулемет. Пулемет был не рабочий, но казачков все равно душила жаба. Я сей негоции не препятствовал, так как ручник в подразделении был бы совсем не лишним. А починить его мы завсегда починим.

И вообще, как я понял, Трофимов беззастенчиво косплеил меня. Под звезду, на головном уборе, так же подкладку сделал. Китель подшил подворотничком. И брюки не в сапоги заправил, а выпустил штанины поверх голенищ. Вот и сейчас задумчиво оглядев командира, зам задал животрепещущий для него вопрос:

– Чур, а ты почему орден не носишь?

При этом он непроизвольно покосился на свой георгиевский крестик и на «Звезду» в большой красной розетке, которые прицепил прямо на бушлат. Я поднял брови:

– Что значит не ношу? Ношу!

– Где?!

Оттянув ворот бушлата, я продемонстрировал закрепленный за клапан нагрудного кармана орден.

– Но почему так? Его же под бушлатом не видно!

Ухмыльнувшись, ответил недоумевающему заместителю:

– Григорий Иванович (он так забавно дергается, когда я его по отчеству называю), в этом-то вся интрига. Вот представь – идешь ты, весь из себя самый обычный и ничем не выделяющийся боец Красной Армии. И захотелось тебе пообщаться с барышнями. Ну или с другими гражданами. Они поначалу носами крутят, а то и вообще на голос берут. И тут ты, вроде как невзначай, распахиваешь бушлатик, и пока оппонент пребывает в ох... э-э-э... в ошеломлении, решительным штурмом добиваешься своего.

Гришка на пару секунд задумался и заржал:

– А летом на белье, значит, награды вешать? Нет, командир, серьезно скажи – почему так?

– То есть и вариант насчет личной скромности тебя тоже не устроит?

Трофимов отрицательно мотнул головой.

– Ну, тогда все просто – прочти правила ношения орденов и медалей. У нас в канцелярии приказ лежит. И я про него вам уже говорил. Там сказано, что награды на верхнюю одежду можно крепить лишь во время парадов^[11]. И распоряжение на это дает командир части. Поэтому, когда пойдем на митинг, вот эта красота, – я мотнул подбородком на его розетку, – будет к месту. А сейчас...

Гришка, не став дожидаться продолжения, протянул: «Поня-ятно...» и быстренько отвалил.

А я пошел узнавать, не появлялись ли беспризорники. Оказывается, что нет. М-да... сильно недоверчивые ребята попались. Все-таки у Шамова надо узнать, почему его людей ребятня так сторонится. Да и насчет пленных поинтересоваться. Хотя эти «дрозды» мне как-то даже неинтересны. Это когда они только сдались, то еще сдерживались. А потом их переклинило напрочь. На все вопросы ругались, плевались и вообще вели себя по-хамски. Никаких особых секретов эта троица знать не могла, а заниматься интенсивным допросом времени не было. Отдавать их морячкам или Магомеду тоже не хотелось. И вовсе не потому, что жалко. Мне дисциплина нужна, а нарезка лоскутов из пленных этой дисциплине не очень способствует. В общем, по приезде в город я сдал беляков чекистам и с чистой совестью забыл об этом вопросе. Других дел хватало.

* * *

А через два дня беготни, суеты и даже подготовки некоего сюрприза наступил день парада. То есть остальные-то думали, что это будет отвальной митинг, но мы знали, что это не так. И первый отдельный батальон морской пехоты Балтийского флота твердо намеревался блеснуть перед уходом в бой. Правда, слухи все равно просочились (а попробуй спрячь грохот строевого шага, когда аж окна звенеть начинают), и у нас появились соперники. Вернее, вначале появились представители солдатских комитетов, которые имели беседу с нашими «старейшинами», а потом уже нам стали доносить вести, что кое-какие части решили принять вызов. Далеко не все, но желающие были. Это подстегнуло соревновательный дух. Только у нас еще был козырь, в виде песен. Пели прямо в казармах и вполголоса, поэтому конкуренты до последней минуты были не в курсе.

И вот мы выдвигаемся на площадь. Взводные коробки почти не рассыпаются. Периодически (по командам взводных) идет переход на строевой шаг. Голуби разлетаются. Собаки разбегаются. Тут еще запевалы по очереди начали голосить. Народ на тротуарах пребывает в обалдении. Ростовчане никак не могут понять, кто мы такие? Форма незнакомая. Выправка гвардейская. Белые? Откуда? На союзников тоже не похожи. И что за звезды на странных головных уборах? Красные? Почему тогда настолько слитным строем и с песнями? Причем не «Вставай, проклятьем заклейменный» или на худой конец «Соловей, соловей, пташечка», а какими-то новыми и незнакомыми? Но вездесущие пацаны, которые все эти дни за нами внимательно следили через забор, а сейчас бегущие рядом, криками просвещали недоумевающих людей.

В общем, когда дошли до места и построились, выяснилось, что за батальоном следовала нехилая толпа. Всем было любопытно, что происходит и что произойдет. Вроде как ожидается митинг. Но почему с такой помпой? И что здесь делают несколько барышень приличного вида, стоящих плотной группой, и десяток оркестрантов с инструментами? Причем оркестр не полковой – с трубами и барабанами, а местный, из оперетты? Кстати, музыканты, вместе с репетициями, мне обошлись в совершенные копейки. Служители скрипки и рояля несколько обездолили, поэтому за столь необычную «халтуру» предпочли брать даже не деньгами, а продуктами. Девчонки были актрисками из этого же коллектива, так что оплачивал их оптом.

Да уж. Я поначалу, не подумав, решил голосистых барышень поискать на заводе. Ну а где еще найти большую толпу мамзелей, из которой можно сделать выбор? Обломался. В России вовсю царствовал домострой, и даже на ткацкой фабрике я искомого не нашел. Сплошные мужики, с редкими вкраплениями теток уставшего вида. Предложение набрать искомое в публичном доме с негодованием отверг.

Потом меня осенило, и я совершил визит к старинной знакомой. Да-да. Той самой недокореянке – От Ва Ли. Дойдя до дома, в который она тогда впорхнула, прошел в дворницкую и там уточнил номер квартиры Метелина. Дворник, повздыхав, адрес сказал, присовокупив:

– Мне понятым итить?

Не особо удивившись подобному предложению, я отказался, объяснив, что визит не с обыском, а просто в гости. Потом, поднявшись на второй этаж, покрутил ручку звонка и, когда из-за двери спросили: «Кто там?», громко спросил:

– Елена Георгиевна Метелина здесь проживает?

Дверь на цепочке приоткрылась, и какой-то гражданин с шикарной бородой, окинув нас с Магой взглядом, неуверенно поинтересовался:

– Вы кто? Зачем она вам?

– Здравствуйте.

В глазах бородача что-то мигнуло, и он смутился:

– Здравствуйте. И все же – зачем она вам понадобилась? Я ее отец...

Улыбнувшись, я ответил:

– Вы не волнуйтесь. Меня зовут Чур, и я к ней за консультацией.

– К Елене? За консультацией?! – у гражданина открылся рот, но он быстро взял себя в руки. – Секунду. – Закрыв дверь и лязгнув цепочкой, он вновь появился и широким жестом пригласил: – Прошу!

Самой барышни не было дома, вот только ее папаша оказался настолько заинтригован, что впустил нас к себе. И именно он нас надоумил искать все нужное в оперетте. Там еще не вся труппа разбежалась и оставшиеся давали представления разной степени популярности. Правда, дивидендов с этой популярности хватало только, чтобы не протянуть ноги. Поэтому мое предложение труппу сначала удивило, а потом и восхитило.

Так что теперь, когда подтянулись и остальные воинские части (некоторые старались походить на нас, но выходило так себе), начался непосредственно митинг с речами. Даже я высказался. В завершение все хором спели «Интернационал». На этот раз не «всухую», а под аккомпанемент довольно неплохого оркестра. Это внесло заметное оживление в действо. Особенно если учесть, что музыканты (в отличие от полковых дуделок) почти не фальшивили. И вот тут наступило время сюрприза. Я опять поднялся на трибуну и поднял руку, привлекая внимание:

– Товарищи! Сегодня для уходящих на фронт борьбы с немецко-фа... (сука, чуть не сбился) кайзеровскими оккупантами пролетариат города Ростова исполнит несколько песен, которые нас поддержат в этот трудный час!

Дав отмашку и слушая первые такты мелодии, я даже не заметил, как мою морду растянула улыбка. Это уже потом, на фотографии (на митинге и фотограф присутствовал, и даже кинооператор) стало видно. И если народ думал, что сейчас грянут нечто похоронное типа «Вы жертвою пали в борьбе роковой», то все ошибались. Сводный опереточный девчачий квартет лихо выводил:

Потом они выдали еще несколько песен, которые завершились проникновенным исполнением «Синего платочка».

Мы уже выдвигались в сторону казарм и дальше на вокзал, а толпа на площади лишь прибывала. Бывшие опереточники, после ухода бойцов, сменили репертуар, и теперь издалека доносилось: «И любят песню большие города...» Так что теперь всем хотелось послушать выступление первого в этом мире ВИА. И мнится мне, что отныне этим ребятам голод не грозит...

Глава 13

Немцев мы опередили, и в Таганрог они войти не успели. Хотя исторически подкованный Жилин говорил, что в нашем времени и в нашей реальности кайзеровские войска заняли город как раз первого мая. Но сегодня, второго мая, вся их махина остановилась в двух перегонах от города. Местные сплетничают, что у фрицев много больных тифом, вот они и сбавили темп наступления. А по данным разведки, нам будет противостоять пятьдесят вторая вюртембергская резервная пехотная бригада. И народу там до хрена. Три полка ландвера, эскадрон уланского полка, саперный батальон, да еще и артиллерия. Силища огромная. Но и у нас людей немало.

Мой батальон, выгрузившись в Таганроге, собрался в колонну и ушел из города в степь. Там формировалась линия обороны, в которую входили части Кубанской Советской Республики, Черноморской Советской Республики и войска, прибывающие из Ростова. И кавалерия, и пехота, и артиллерия. Было даже два броневика и целых три самолета для разведки. Командующим этой сборной группировкой был назначен Матюшин Анатолий Иванович. Как сказал про него Иван: Матюшин его человек, который устроил все заинтересованные стороны. А то у красных ведь своих внутренних терок тоже хватает. Тот же Автомонов, командующий войсками КСР, оказывается, напрочь разругался со своей гражданской администрацией, и теперь они друг другу активно вредят. Причем настолько яро, что в их разборки (и это во время войны) было вынуждено вмешаться руководство страны. Да и в остальных республиках тоже не все гладко. Честно говоря, про советскую власть на местах можно было сказать словами из «Золотого теленка»: руководство республик вело себя, как польский сейм, вечно раздираемый противоречиями. Хорошо еще, что у разнообразных белых внутренние взаимоотношения были не лучше...

Тут меня отвлек трусящий рядом на каурой лошадке Лапин:

– До Покровки еще далеко?

– Верст двенадцать. Так что часа через два будем на месте. Да, спросить хотел: как твои в наш дружный коллектив влились? Не шокируют их правила?

Комиссар расцвел в улыбке:

– Нет. Даже наоборот. Они ведь все с Путиловского, и солдатчины не хлебнули. Сравнивать особо не с чем. А порядок, он завсегда порядок. Так что нормально всё. Башметова, слесаря с инструментального, даже в солдатский комитет выдвинули!

Глядя на довольного Кузьму, я тоже улыбнулся. Ну да. Благодаря его стараниям батальон разом вырос на двадцать два человека. Это он всех своих смог собрать, из разгромленного отряда. Ну, тех, кто выжил. А было их пять десятков... Угу – пятьдесят рабочих разной квалификации. И таких отрядов по стране – море. А потом за голову станут хвататься – где брать квалифицированный персонал на заводы?

Поэтому из путиловцев я организовал отделение артмастеров (для починки оружия) и десяток влил во взвод охраны нашей артиллерии. Так что в прямых боестолкновениях работяги участвовать не будут. После же поглядим, как себя покажут.

* * *

В Покровку, где располагался штаб объединенной группировки, мы прибыли ближе к обеду. Бардака там, что характерно, особо не наблюдалось. Во всяком случае, километрах в десяти от села батальон встретил конный дозор. Правда, наша разведка их обнаружила раньше. Но сам факт не может не радовать. А в самой Покровке я наткнулся на ростовского знакомого. Тот объяснил, что, где и как. После чего мы, с Гришкой и комиссаром, пошли знакомиться с командованием.

Матюшин ожидал прихода батальона. Суховатый мужик среднего роста с седыми усами и умным взглядом карих глаз, он как-то сразу производил хорошее впечатление. Буквально с первого рукопожатия. В процессе разговора выяснилось, что Жилин его относительно меня проинструктировал. Так что встреча оказалась достаточно теплой. Минут через двадцать в дверь пару раз стукнули, и на пороге появился смутно знакомый мужчина с усами не меньше, чем у Федора. Да куда там! Больше! Прямо буденновские усы у мужика! Сам ростом не вышел, но усищи просто шикарные! Командующий при виде вошедшего оживился:

– О! Семен Михайлович, проходи! – и уже обращаясь ко мне: – Вот с ним вы и будете взаимодействовать! Знакомьтесь – это товарищ Чур, командир первого ударного батальона морской пехоты Балтийского флота! А это товарищ Буденный, командир революционного конного отряда.

Пребывая в полнейшем охренении, я разглядывал прилагаемую к усам фигуру. Эпическая сила витаминов! Нет слов! Все революционные деятели, встречаемые мною ранее, были незнакомы. Нет, историкам их фамилии наверняка что-то говорили, но у меня никакого отклика не вызывали. Здесь же... Правда, сильно смущала компактность легендарного командарма. Люди тут все не особо рослые, только вот Буденного я себе представлял здоровым детиной^[12]. Поэтому сейчас несоответствие ожидаемых габаритов добавило свою лепту к общему ступору.

Но будущий маршал заминки не заметил и, протягивая руку, представился:

– Семен.

Пожимая крепкую ладонь (а сила чувствуется!), улыбнувшись, я произнес:

– Чур.

Буденный нахмурил брови:

– Не понял. Так это у тебя имя или фамилия такая?

Ухмыльнувшись, ответил:

– А это у меня всё. И имя, и фамилия, и отчество. На выбор.

Стоявший радом Лапин дополнил:

– Товарищ Чур после ранения память потерял, поэтому теперь вот так... А товарищ Жилин, который с ним раньше был знаком, говорит, что ему только псевдоним и известен. Сами понимаете, для подпольщиков настоящее имя – это секретная информация. Кто же знал, что у товарища контузия приключится и так на память повлияет?

Усач озадаченно крякнул, но информацию принял к сведению, и мы все вместе стали обсуждать дальнейшие задачи.

А для моего батальона и отряда Буденного задача была интересная – насколько возможно нарушать снабжение противника и щипать его тылы. Тут ведь (как и в войне с белыми) сплошная линия фронта просто отсутствует. Немцы продвигаются вдоль железных дорог, захватывая насколько это возможно окрестные города и села, оставляя в них свою администрацию и небольшие гарнизоны. Причем, когда я говорю небольшие, это значит, что, в зависимости от величины населенного пункта, немчуры там может быть всего пару десятков, во главе с фельдфебелем, а то и унтером. Правда, фрицев еще поддерживают гайдамаки из УНР да сечевые стрельцы. И их немало. То есть, как выяснилось, поддержка «небратьями» захватчиков это древняя традиция. А я-то считал, что все в Великую Отечественную началось. Но оказалось, что тяга копателей морей в «це европу» имеет более давние корни.

И в прошлый раз большевики сильно обмишурились, думая задобрить гордый и свободолюбивый украинский народ громадными территориальными подачками. На все шли, в расчете привязать светлолицых «лыцарей» к своему Мордору. Даже всеобщей украинизацией части российских земель заманивали.

В этот раз планы были несколько другими. Седой ими не делился (видно, чтобы не сглазить), но по его оговоркам я так понял, что политики коренизации не будет. Вообще не будет. Так что левобережье – это Россия без всяких вопросов. Херсонская, Одесская и Николаевская губернии – туда же. А вот насчет остального правобережья там будут думать – как и зачем. Что останется Малороссией, а что станет самостийной и незалежной «це европой». Ну а пока, как я и говорил, помимо немцев да гайдамаков, будем рубиться и с гнилой отрыжкой Австро-Венгрии – сечевиками.

* * *

После обсуждения насущных вопросов отправились к своим подразделениям. Кстати, Буденный оказался еще тот фрукт. Какое-то время нам было по пути, и мы неспешно катили из села, общаясь на разные темы, как вдруг он, задумчиво окинув нас взглядом, поинтересовался:

– А балтийцы-то знают, что у них вот такое новое формирование появилось? Ить вопросы у ребят могут появиться. А матросики свои вопросы оченно досконально задают. Кресты ваши опять-таки...

Трофимов на это лишь фыркнул:

– Ты, паря, чего – нас за ряженых держишь? Мы и есть балтийцы! И уже своим ребятам на корабли да в Совкомбалт весточку послали про то, что стали морской пехотой. Да просьбу высказали, чтобы братва над нами шефство взяла. Так что тут все сурьезно! И насчет солдатских наград тоже отписали. Тем более что вот-вот постановление от Советской власти насчет них выйдет.

Я ухмыльнулся:

– Ну, насчет крестов, для тебя это должен быть важный вопрос. Ведь, судя по усам, ты как минимум бантист. А то и более того.

Семен поднял брови:

– Про усы не понял? И откеля про бантиста знаешь?

– Да что тут понимать? Вот у нас есть Федя Потапов. Два «георгия» имеет и шикарные усы. Но ровно вполовину меньше твоих. Я и сделал вывод, что у тебя как минимум четыре креста должно быть. К таким-то усам!

Все заржали, а Буденный гордо расправил усищи и как-то неуверенно поинтересовался:

– А насчет постановления сведения верные?

Комиссар кивнул:

– Вернее некуда. Мы с самим товарищем Жилиным на эту тему говорили.

Усач довольно хмыкнул:

– Вот и добре. Только мы пока погодим впереди телеги бежать и приказа дождемся...

* * *

А потом была подготовка к рейду. Я как-то поначалу сильно задумался, а кого, собственно, брать? Пешие вроде сдерживать будут. Но потом прикинул, что в конечном итоге никто никого сдерживать не станет. Ковпак вон и артиллерию с собой таскал, и даже танки, и ничего. На тысячи километров ходил. Это еще если учесть, что немчура тогда была несравнима с нынешней. Так что на месте оставляю львиную часть обоза (включая три новые прогрессивные вошебойки, которые мне успели сделать в паровозных мастерских, и полевую кухню). Остаются рабочие Лапина. Остаются все тяжелые или ненадежные телеги, которые просто не выдержат дорог и бездорожья. И остается большая часть взвода управления во главе с Григоращенко. Взводный и будет старшим над всей этой солянкой. Мужик он умный и хваткий. Так что обоз будет под надежным наблюдением и посторонние его не растащат. Ну а нам завтра поутру выходить. Надо только еще с буденновцами договориться о взаимодействии. Нет, в штабе с самим Семеном и его командирами мы пообщались. Но кое-какие детали необходимо уточнить...

* * *

– И что, целый состав вот эта штука остановит?

Я, глядя в бинокль на приближающийся из-за сопки паровозный дым, дернул плечом:

– Кузьма, по идее, клин не останавливать должен, а ронять. И если поезд будет идти с хорошей скоростью, то он в тот овраг и нырнет.

Комиссар почесал заросший подбородок:

– А если с не очень хорошей?

– Тогда слетит лишь паровоз. Или платформы, если он их перед собой толкать будет. Но в любом случае весь состав встанет. Тут мы их и причешем.

В «клине Шавгулидзе» я был уверен. А вот в проводах не очень. На них была матерчатая изоляция, пропитанная какой-то дрянью. Но изоляция оказалась местами надорванной, а изоленту то ли не изобрели, то ли мне дурку сваляли, делая большие глаза, предлагая при этом вместо изоленты банку с особо вонючим клеем и полоски ткани. Так что клин – это наше всё. Мне их три штуки сделали. Думаю, вполне хватит. Да и тяжеловаты они (каждый килограммов по двадцать, если не больше весит), так что таскать их желательно в телегах. Нет, с собой провода, конечно, были. И электродетонаторы, добытые у матросиков из Азовской флотилии. А также подрывная машинка, которую я лично ваял. И вот здесь у меня были сомнения во всем. И в конденсаторах, и в выпрямителях, и в генераторе. Но больше всего в проводах. Пробои в изоляции, при соприкосновении с землей, такую утечку дадут, что даже если все будет работать штатно, подрыва все равно не получится. Во всяком случае, издалека. А совсем близко подходить – страшновато. И главное – никому это дело не доверишь. Посторонний просто сломает машинку (я ее делал, поэтому знаю, что говорю). Так что клин – это наше всё.

Вообще, за эти три дня мы углубились в тыл немцев километров на тридцать. Ну да. Сначала до них надо было дойти, а потом еще и обойти. Линии фронта не было, поэтому узнали, что дошли до зоны вражеского контроля, когда разведка очередной раз прислала вестового, который и доложил о наличии немцев в селе. Батальон свернул в степь и в дальнейшем старался не приближаться к населенным пунктам. Шли еще полтора дня, в конце концов забазировавшись в удобной балке, откуда и принялись вести разведку. Обнаружили при этом, что до Нижней Кирсановки, где находится железнодорожная станция, километров пятнадцать. А когда прошли по речушке, текущей через балку, то и увидели этот замечательный мостик.

Времена ныне библейские, поэтому охрана вот таких небольших мостов отсутствовала как класс. Единственное неудобство состояло в том, что помимо немецких воинских эшелонов проезжали и пассажирские поезда. А главное, зараза, без расписания! Так что сначала надо понять, кто там едет, и лишь потом ставить свой девайс на рельсы. Но сделать это мешает холм. И когда паровоз из-за него появится, то увидят уже меня. Гайки можно прикрутить быстро, но вот машинист все равно успеет затормозить.

Чуть позже до меня дошло, что единственный, кто здесь тормозит, так это я. Достаточно просто выставить наблюдателя на холме, и он даст отмашку при виде нужной цели. Поэтому, отдав распоряжения, разместил батальон в засаде. В принципе, намечается все то же самое, что и с «дроздами», только противник будет упакован в вагоны. То есть сопротивляться они начнут несколько позже. И в этот раз мы особо упираться не станем. Вот как «максимы» отстреляют по ленте, так и начнем сваливать. То есть эшелон остановился (или ушел под откос), после чего огневой налет на четыре-пять минут, а затем ноги в руки. Но жизнь, как обычно, внесла свои коррективы.

Паровоз шел довольно ходко. Немцы были аккуратистами, поэтому спереди была прицеплена платформа, в которой из мешков с песком и шпал было сделано два пулеметных гнезда. Разумеется, не пустые. За паровозом следовали две платформы с четырьмя пушками. Затем две теплушки с закрытыми дверями и три теплушки с людьми. То, что с людьми, было понятно из-за того, что дверные проемы в них были открыты (днем сейчас не просто тепло, а даже жарковато), и мне были видны высовывающиеся головы любопытствующих интуристов. Далее шел пассажирский вагон. Наверное, для господ офицеров. Почему почти в конце? Все просто – это в нашем времени считается, что в конце состава ехать не очень, из-за болтанки. А сейчас наоборот – чем дальше от паровозного выхлопа, тем комфортнее. Ну и завершала все еще одна платформа со шпало-мешочным недодотом.

А бодро дымящий состав тем временем приближался, и буквально через несколько минут я увидел то, что до этого наблюдал лишь в хрониках. Наехав на клин, пулеметная платформа нырнула мимо моста в овраг, даже без особого лязга. Зато паровоз компенсировал все недостающие звуковые эффекты. Его повело в сторону, и он, наполовину свешиваясь, в какую-то секунду проскочил почти до середины моста и тоже кувыркнулся вниз со скрежетом и огромным облаком пара, поднявшегося с места падения. Одна платформа с пушками последовала за ним. Вторая просто соскочила с рельсов. Ее развернуло поперек, и она встала, зацепившись за опору, опасно кренясь. Пушки с нее сорвало, и летели они чуть ли не до противоположного склона оврага. При этом одно из орудий воткнулось своим кургузым стволом в землю так, что аж колеса с него отскочили. Сюрреалистичное зрелище.

Но нам было не до разглядываний. Над всей этой катавасией раздалась резкая трель свиста (это я постарался), и батальон заработал из всех стволов по оставшимся стоять вагонам. От тех летели щепа и искры (когда пули попадали в металлические части). Потом до меня дошло, что странные звуки, раздающиеся из закрытых теплушек, это визгливое ржание испуганных и раненых лошадей. Но менять что-либо уже не представлялось возможным. Тут хоть заорись – никто не услышат, так как грохот от пальбы стоял – мама не горюй!

Из вагонов, невзирая на открытые двери, никто не выскакивал. Ну еще бы – от резкой остановки всех пассажиров бросило друг на друга. Очухаться не успели, как их пригладили свинцом. Там даже если кто и остался не раненый да не покалеченный, ему точно не до сопротивления. Вызывавшую опасения замыкающую пулеметную платформу также загасили. От резкой остановки часть защитных шпал и мешков слетели, и ставшие видимыми расчеты были моментально расстреляны. И это значит... Это значит, что поспешное бегство отменяется. Поэтому, подтянув вестового, приказал:

– Беги к Михайловскому. Скажешь, чтобы он грузился. А пару ручников пусть пока оставит на контроль вагонов. Понял?

Парень кивнул и умчался. Я повернулся к комиссару:

– Кузьма, собирай людей и отходите. Да – пошли десяток проверить, что там в овраге с пулеметами. Может, их не сильно помяло и починить получится? Хотя нет. Отставить. Там такая каша, что машинкам точно кирдык. Еще и ноги переломать можно. Так что просто уходите.

– А ты?

– А я со вторым взводом быстренько обследую офицерский вагон. У солдатни брать точно нечего, а у этих хоть картами нормальными разживемся. Да и другие документы лишними не будут. Заодно узнаем, кого мы тут прищучили.

Пока комиссар собирал народ, я свистнул Данилова (взводного-2), и мы с его взводом в темпе рванули к пассажирскому вагону. Даже на подходах зрелище было довольно мерзким. Насколько матросы были привычны ко всему, но при виде кровавого ручейка, стекающего на колесо теплушки, одного из них вырвало. У офицеров таких потеков не было. Просто сам вагон был, как решето, и все окна выбиты. Да несло оттуда тяжелым духом. Наш слабый желудком товарищ срыгнул еще раз.

Поморщившись, я оставил десяток на контроле, отделение послал, чтобы забрали трофейные пулеметы и боеприпасы с концевой платформы, а с остальными с обеих сторон мы нырнули в вагон. А там как Мамай прошел. Весь пол усыпан осколками стекла, щепками, целыми кусками деревянных обивок, ну и телами. Офицеры лежали на полу, свисали с полок, а парочка так вообще была застигнута пулями, когда пытались выпрыгнуть из окон. Мои новоявленные морпехи, науськанные заранее, ловко орудовали в тесноте штыками, делая контроль и не разбирая, трупы перед ними или еще нет. Кстати, вражин было немного, всего, может быть, человек двадцать. Поэтому народ быстренько собирал документы, оружие, снаряжение (включая бинокли в жестких кожаных чехлах) и, чего уж тут скрывать – личные вещи. А я, обнаружив в одном из купе несколько ящиков, вскрыл один из них и удивленно застыл. Нет, там были не карты. И даже не полковая касса. Я удивленно разглядывал дырчатые кожухи новинки сумрачного тевтонского гения – MP-18. Четыре штуки в ящике. Магазины, лежавшие здесь же, – барабанные. Странно. Я почему-то думал, что сей девайс позже появился^[13].

Но это, наверное, здешний командир, предполагая городские бои в Ростове или Таганроге, решил подсуетиться заранее и выписал себе ПП, думая создать штурмовые группы по образу Западного фронта. М-да... это плохо, когда противник грамотный. Но хорошо, что автоматы попали к нам. Сколько их здесь? Пять ящиков. Угу. Это двадцать штук. И десятка два ящиков поменьше. Патроны? Хм... действительно они. Интересно только, почему это добро перевозили вместе с офицерами? Может, их добыли, пользуясь личными связями, и чтобы с новым оружием ничего не случилось, его отдали под особый контроль? Хрен его знает. Всякое в этой жизни случается, а полет армейской мысли (даже немецкой) порой выписывает такие загогулины, что лишь диву даешься. Вместе с этим оружейным складом присутствовали еще пара ящиков с артиллерийскими приблудами типа буссоли и вроде как даже дальномера. Там же, в отдельных упаковках, лежало четыре прицела (как я понял, к валяющимся в овраге пушкам). В общем, приказал я все это барахло забирать и уходить.

Когда шли к своим, то заметил странную вещь. Мага, который обычно следует сразу за мной, на этот раз отстал и что-то втолковывает Данилову. Тот делает удивленные глаза, пожимает плечами, кивает. При этом оба поглядывают в мою сторону. Я оглянулся на них, но так – мимолетно. Занят был другим – пока моя лошадка неторопливо шла вперед, просматривал переданные документы. И судя по ним, мы только что уничтожили одну из батарей вражеских 77-мм орудий. Командира этой батареи – гауптмана Отто Вальдберга в том числе. Вот уж что называется – неплохо сходили! Вражеская артиллерия для нас (я имею в виду не только батальон, а всю собранную армию) является, наверное, самым страшным противником. Особенно если они на марше кого-то поймают. Да и без марша...

Еще перед отходом слышал я вопли разборок между командирами и рядовым составом при изготовлении фортификационных сооружений. А проще говоря – окопы бойцы рыли «на отцепись», глубиной по пояс. Вроде все воевавшие, все грамотные и все понимающие – чем глубже зароешься, тем сложнее тебя будет сковырнуть с позиций. Но один хрен, копают как для дяди. Или на «авось» надеются, или вообще все пофиг. Понятно, что после первого же артобстрела забурятся вглубь – куда там шахтерам, только вот потери окажутся большими. Бессмысленные потери, которых можно было бы с легкостью избежать. А все лень матушка...

С другой стороны, я так рассуждаю, как будто у меня самого дела обстоят гораздо лучше. Вот скажу своим окапываться, и тут же начнется тягомотина с вопросами, отмазками и прочими увертками. При этом я считаюсь очень даже жестким и требовательным командиром, у которого в подразделении чуть ли не образцовый порядок. Угу... знаю я этот порядок – пока горло не сорвешь, хрен чего добьёшься. Особенно если это касается тяжелой физической работы. Вот лихо пострелять – это да! Тут их даже сдерживать приходится. А что-то таскать, копать или бегать... моментально просыпается классовое самосознание и внутренний вопрос «на хрена?» разрывает матросские головы в клочья.

Хотя к физо я этих гавриков приучаю. Выдал им сентенцию, что если они не научатся стрелять, как казаки-пластуны, и бегать, словно лошадь, то место подобным слабакам исключительно в обозе. Дескать, они своей слабостью и косорукостью просто подведут товарищей, а я, как командир, этого допустить не могу. Так что нехай крутят кобылам хвосты да картошку с брюквой чистят. Ну а геройствовать другие будут.

Кстати, с пехотой я бы подобные фортели не рискнул проворачивать, а то бы имел обоз в девять десятых войска. Но у меня матросня, для которых понты дороже жизни. Вот эту их распальцовку периодически и оборачиваю на пользу делу.

Оглянувшись очередной раз, обнаружил Магомеда на своеобычном месте. Он трусил на своем жеребце в паре шагов сзади. Интересно – что он там Данилову втирал? Но долго над этим голову не ломал – сами расскажут. Меня другая мысль терзала – не лоханулся ли из-за того, что не приказал подорвать орудия? С другой стороны, у меня только динамит есть. Два, мать его, пуда. А чтобы ствол повредить, надо не просто туда динамит сунуть. Надо еще его землей забить, а то взрывчатка бабахнет, да и все. Может и не раздуть, так как стволы, собственно говоря, и рассчитаны на выстрел снаряда. А нормальное минирование – это время. Поэтому думаю, правильно сделал. Тем более как минимум двум пушкам точно хана. Там стволы нехило так согнуло, что даже невооруженным глазом заметно. Еще два орудия не было видно, но надеюсь, что после того, как на них платформа свалилась, вряд ли они целыми остались. Почему я так именно на стволы акцентируюсь? Все просто – они в орудиях главная часть, которую только на заводе можно сделать. Все остальное в артмастерских чинится.

Основной разбор полетов у нас был ближе к вечеру, когда батальон вновь собрался в единое целое. Мы ведь от места засады отступали чуть ли не врассыпную, чтобы не особо сильно наследить. Кто его знает – вдруг у немцев тут есть свои Чингачгуки, и мне вовсе не улыбалось ночью проснуться от того, что нас взяли за цугундер. Поэтому и пехота уходила повзводно, и все остальные (особенно те, кто на конной тяге) давали большие кругаля. Вот и собрались в балке часам к шести.

Не участвующие в засаде артиллеристы, которые так и проторчали на месте весь день, с жадностью слушали похвальбу остальных. Потом им передали затрофеенные ящики. Буссоль я определил верно, а вот то, что принял за дальномер, оказалось стереотрубой. Но Васильев этому был рад до невозможности. Да еще тому, что сменил свой коцаный бинокль (в который я как-то посмотрел и у меня голова закружилась от двоения изображения) на нормальный.

А на совещании командиров надо было видеть Михайловского. Он со своими пулеметами второй раз показал высший класс, и теперь в глазах у бывшего поручика пылал огонь богов войны, а к ногам жались небольшие (максимум по колено нашему пулеметному воеводе) Аттила и Чингисхан. Другими словами, взводный задрал нос. Пришлось осаживать:

– Виктор Евсеевич, ты не особо задавайся. У тебя в руках вовсе не вундервафля, которая перевернет военную науку. Это работает только здесь и только сейчас. Уйдем севернее – где леса и болота, и всё. Там исключительно по дорогам двигаться придется. Или пулеметы на себе таскать...

Михайловский возмутился:

– Ну и что? От этого засада не перестанет быть менее смертоносной.

Я пожал плечами:

– Пулеметы в упор, это всегда полный пипец. Но в лесах возможность маневра теряется. Да и много ты немцам назасаживал, пока линия фронта была? Наверное, только и успевал атаки отбивать и свои машинки прятать от артобстрела? Плюс учти, что сейчас мы выбираем, где и кого гасить. Поэтому и получается настолько кучеряво. Только вот этой красивости у нас еще раза на три хватит. А потом всё, патроны – йок. Кстати, что у нас с патронами?

Виктор посмурнел:

– По три с половиной ленты на пулемет. И к ручникам где-то по двести пятьдесят штук на ствол. А трофеи использовать сразу не получится. Один пулями сильно побило, а на второй шпала упала, кожух сорвала и ствол погнула. Попробуем сделать из двух один, но инструменты нужны, да и никакой гарантии нет...

– Ну вот. Как и предполагалось. Ты еще учти, что я выгреб все патроны, пользуясь тем, что мы самое блатное подразделение. И когда будет новое поступление боеприпасов, неизвестно. А это означает, что плотность нашего огня постепенно снизится, и пойдут потери. Так что, пока есть возможность, немцев будем гвоздить дистанционно. А не как Трофимов вопил – села со станицами освобождать да красным знаменем размахивать.

Гришка не выдержал:

– А для чего мы тогда вообще нужны, если не освобождать? Поезд, это хорошо. Но ведь люди даже не узнают, как рабоче-крестьянская власть бьется с захватчиками! А нам нужно, чтобы народ увидел, что их не бросили! Что есть красные бойцы, готовые жизни положить за их освобождение! Мы сегодня большое дело сделали. Но этого мало, потому что никакого пропагандистского эффекта для масс нет. Только военный! Да и не узнает никто, кроме немцев, про нашу победу. А вот если мы городок какой займем, то это – да. Вот тут молва и пойдет, что бьётся народная армия с врагом! И на митинге комиссар расскажет им, что к чему.

Вздохнув, я оглядел рассевшихся на травке и согласно кивающих взводных. Вот народ. Хотят и рыбку съесть, и все остальное! Даже не думая при этом о неизбежных потерях. Главное, что и Кузьма, судя по морде, к ним примкнул.

Ладно... Трофимов в чем-то прав. Сейчас не Великая Отечественная, а мы не спецотряд НКВД, чтобы исключительно рационально наносить максимальный урон врагу. Про идеологию тоже никак забывать нельзя. Время ныне такое, что Гюльчатай должна иногда личико показывать да народ просвещать. Тем более Иван говорил, что мне надо зарабатывать себе имя. Первый шаг был сделан, когда «дроздов» прищучили. Никто подобной прыти от нас не ожидал. Про это даже в газетах написали. С другой стороны, дуриком переть, поддавшись вот этим дрыгающим лапками щеглам, тоже не стоит. Поэтому встав, окинул взглядом гомонящий командный состав, и сказал:

– Я вас понял, и даже не стану говорить, что наиглавнейшая задача у нас – это нанесение максимального ущерба врагу и прерывание его линий снабжения. Вы это и без меня знаете. Но и Трофимов верно гутарит. Так что, по возможности, будем брать населенные пункты с небольшими гарнизонами. При этом вражин всех к ногтю. Потом – слово комиссару, после чего надо будет очень быстро уходить, чтобы враг на хвосте не повис и не мешал выполнению основной задачи.

Журбин уточнил:

– А «очень быстро» это через сколько? Как Лапин митинг проведет, так сразу и уйдем?

Я ухмыльнулся:

– В идеале – да. Но вы же не зря себе чубы оставили? Поэтому будем смотреть по обстановке. Может, и заночевать получится.

Насчет чубов я не зря проехался. Очень многие в батальоне действительно подстриглись под расческу. Некоторые щеголяли прической «бокс», напоминая Гурвинека из «Веселых картинок». Казаки же поразили в самое сердце, обрив голову и оставив чубы. Уточняю – не какие-то там оселедцы, а именно чубы. Береты они таскали за пазухой, а сами рассекали в фуражках. И когда взводный моих разведчиков первый раз снял головной убор, я только и смог ошарашенно протянуть: «Охренеть. New Wave...» Нет, пока в фуражке, казак как казак, но без нее... Зрелище было фееричное. Если бы эту красоту поставить дыбом и раскрасить, то все панки сдохли бы от зависти. Но разведчики были не столь креативными и до цветных гребней, к счастью, не додумались.

Кстати, вот что интересно – на все мои незнакомые словечки народ вообще никак не реагировал. Как будто так и надо. Нет, после революции много разных незнакомых слов и сокращений появилось, но мне вопросы даже не задавались. Люди интуитивно, по интонациям да контексту догадывались, что имелось в виду. С другой стороны, чего еще ожидать? Ну спросят у меня, что такое «снайпер»^[14], «лох» или «вундервафля»? Отвечу. А на вопрос, откуда они вообще в моем лексиконе взялось, только пожму плечами. По «легенде», я и имени-то своего не помню, а тут какие-то слова...

После моего ответа (а самое главное от перспектив ночевки) народ заулыбался, а я, глядя на них, лишь хмыкнул – вот ведь как мало надо людям для радости. Но на всякий случай напомнил, что если кто и закрутит лямур с местными бабенками, то все должно быть по согласию. В противном случае шлепну недрогнувшей рукой. Взводные меня в этом поддержали, после чего собрание продолжилось.

А в сумерках, когда я, поднявшись из балки, с удовольствием вдыхал запахи весенней степи (предусмотрительно встав с подветренной стороны, а то после ужина и оправки подразделения можно нюхнуть совершенно другого), ко мне подошел Магомед и как-то уже традиционно произнес:

– Тшур. Вот, возмы. Твой дола.

В этот раз «дола» была гораздо больше по объему. Скрывая улыбку, я кивнул консервативному Маге, который, судя по всему, не зря тогда отставал от меня. Опытный абрек наверняка объяснял наивному взводному правила дележа добычи. Так что в этот раз чеченец не в узелке все принес, а в сидоре.

А я для себя опять решал задачу: как можно бороться с мародерством, если государство не в состоянии снабдить своих солдат всем необходимым. И вообще, что на данный момент считать этим самым мародерством? Вот, к примеру, человек снял с убитого противника штаны или сапоги. Разумеется, не в бою, а после него. Это мародерство? Хрена лысого! У половины моего войска обувь никуда не годится. Чинена-перечинена. Да те же матросики на смену своей формы в основном пошли еще и из-за того, что у некоторых морская роба настолько прохудилась от постоянной носки, что даже штопке почти не поддавалась. То есть одежда, обувь, снаряжение, оружие, боеприпасы, продукты и табак это по умолчанию будет считаться предметами первой необходимости. И тут у меня вопросов вообще никаких не будет.

Остаются предметы роскоши. Только вот какая роскошь может быть у солдата? В лучшем случае – обручальное кольцо или перстенек. Ну еще, может быть, часы и портсигар. Но часы также можно отнести к предметам первой необходимости. Угу... что-то начинает прорисовываться. Тогда значит так – все кольца, перстни и прочие изделия из золота (включая золотые часы и портсигары) сдаются в фонд батальона. Мы на них будем добывать приварок к пайку. При этом отдельно указать, что пальцы трупам рубить нельзя. Хм... а если мои ухари начнут спор из-за трофейных сапог или чего-то еще? Так-с... в этом случае предмет спора также передается в фонд батальона. А если произойдет драка, то строго наказаны будут все драчуны. Эх, по-хорошему трофейную команду создать надо, но возможности пока нет. Может, хотя бы одно отделение подобным озадачить? Будем думать... Ну что, теперь эти мысли надо донести до командного состава и матросского комитета, после чего итог можно оформлять приказом.

Понятно, что все это будет действовать лишь на время этой войны. А потом, когда появится регулярная армия, которую государство будет полностью снабжать, ввести нормальные законы. Но вот общую идею надо бы сохранить. А то меня всегда удивляли фильмы и мемуары, где наши окруженцы во времена Великой Отечественной, оборванные, голодные и грязные, не имели права воспользоваться какими-то трофейными ништяками. Тут же появлялся инициативный ухарь, объявлявший их действия мародерством. Потом, правда, к концу сорок первого, командование поумнело, и бойцы вовсю пользовались немецкими вещами. Вот чтобы оно изначально было умным, идею про трофеи неплохо было бы в будущем распространить на окруженные войска или воинские части, оторванные от своих линий снабжения. Насчет будущего, может, я где-то и не прав, ну да время покажет. А сейчас можно и на боковую...

* * *

Следующий день нас встретил сообщением разведки, что диких варваров, сломавших паровоз с немцами, активно ищут. Во всяком случае, на дорогах были замечены усиленные конные патрули и даже резво пылящий по проселку броневик. Броневик катался не в одиночку, а в сопровождении полусотни всадников. Ну, патрули еще ладно. Они рыщут вдоль железки, но мы туда пока не собираемся. Больше удивления вызвал броневик. Вернее, даже не удивления, а опасения, так как я не очень представлял, чем его расковырять. Тем более что удалось его наблюдать воочию. То, что двигалось в поле зрения бинокля, ни фига не было похоже на «бгоневичок Ильича». Увиденное представляло собой грандиознейшую хреновину размером с амбар. В высоту метра четыре и в длину как бы не десять^[15]. При этом он был словно тяни-толкай – и спереди, и сзади присутствовало по капоту, как будто у него два движка. Сверху все это великолепие венчала башня. Слава богу, без пушки.

Зато пулеметных амбразур с каждой стороны было по несколько штук. Как форточек в многоквартирном доме. Оторвавшись от бинокля, я ошарашенно пробормотал:

– Мля... там, наверное, еще и джакузи есть...

Предположительно этот монстр должен браться орудием или гранатометом. Ни того, ни другого у меня не было. Можно было попробовать под колесо закинуть связку гранат, только вот конное охранение, да и пулеметы в самом бронике, ставили крест на подобной затее. К тому же он ведь не стоит на месте. Он едет. Поди еще угадай с гранатами-то. Тут только если яму выкопать, как на мамонта, да ждать, пока это чудо в ловушку попадет. Угу, а потом его сверху копьями да камнями забить... Это, если что – шутка такая. Нервная.

В общем, разглядев как следует амбар на колесиках, решил пока оставить железную дорогу в покое и последовать призывам Трофимова. То есть засветиться батальоном в освобождении сел и станиц. Только без всяких ночевок. А то приедет подобная хреновина на побудку, и нам будет больно об этом вспоминать. Я ведь не знаю, сколько у немцев подобных броневиков...

Поэтому, сориентировавшись по трофейной карте, решил идти в направлении северо-запад – на Дьяково. Там, правда, тоже железка, но, во-первых, мы на саму станцию не пойдем, а во-вторых, это достаточно далеко отсюда. Сорок верст по нынешним временам большое расстояние. Только мы его преодолели достаточно быстро, и к вечеру того же дня разведка ушла к довольно крупному населенному пункту. Судя по наличию виднеющейся в закатных лучах маковки церкви, это какое-то село. Меня так местные научили различать – если церковь есть, то это село. Нет церкви – деревня.

А уже через час Журбин докладывал:

– Село называется Квашнино. Я тамошних пострелят встретил, дык они гутарят, что немцы у них есть. Уже две недели как. Численностью до полувзвода. Точнее – четырнадцать человек. Охраняют амбар, в который мешки с зерном свозят. А сегодня еще фуражиры прибыли, на семи телегах, и там же встали на ночевку. У немцев за старшего – злой унтер. По его команде двоих мужиков выпороли. Еще имеется пулемет. Да, ребятишки еще сказывали, что немецкий секрет сегодня поймал офицериков.

Тут я удивленно перебил:

– Каких еще офицериков?

Ванька пожал плечами:

– Обычных золотопогонников. Они в село зашли, продуктами разжиться, и на немцев напоролись. Перестрелка была. Одного убили, а еще троих живьем взяли да в бане заперли. Говорят, их завтра вместе с фуражирами на станцию отправят.

Я почесал затылок. Интересно – когда фронт развалился, солдаты двинули по домам, а почти все царские офицеры пошли служить Раде. Какая-то часть примкнула к дроздовцам. Кто-то решил идти к Деникину или к Краснову. Вот эти пойманные ухари, наверное, и были будущими беляками. Хотя у условных белых сам черт ногу сломит. Мне пленные «дрозды» говорили, что когда шли через Малороссию, подвергались активным нападкам со стороны аборигенов и новой администрации УНР. То их разоружить хотели, то погоны снять, и если бы не сплоченность подразделения – там бы дроздовцы и остались. Помнится, тогда лишь сплюнул, поражаясь недоделанности «небратьев». Не испугайся они тогда, глядишь, и гражданская война закончилась бы раньше. С другой стороны, может, именно в этом и был хитрый план копателей морей? Чтобы москали друг друга резали как можно дольше? Но зачем тогда «дроздов» унижали и разоружить хотели? Наверное, инстинкты не смогли сдержать...

Ладно, хрен с ними. Сейчас о другом думать надо, и я продолжил задавать вопросы:

– Мальчишки сказали, где немцы квартируют?

Казак кивнул:

– Ага. Трое в доме у старосты. Еще шестеро в трактире. Там гостевые комнаты есть. Четверо у здешнего барышника. А унтера здешний священник приютил.

Тут я даже немного растерялся:

– Они что, бессмертные?

– Кто?

– Немцы! Какого черта они по всему селу расползлись? А если партизаны нагрянут?

Настал черед удивляться собеседнику:

– Какие еще партизаны? Ныне ведь не пятнадцатый год...^[16]

Э-э... действительно, какие партизаны? Здесь и сейчас они отсутствуют. Это я запарился вконец. Единственно, надо для себя уточнить:

– А когда постояльцы хаты занимали, они хозяев выгоняли? Или как-то по-другому все это выглядит?

Журбин вытаращил глаза:

– Как же можно хозяев-то выгонять? Обычно на постой в тот дом становятся, где место есть. Ну и с хозяином договариваются о харче. Отдают свой паек, и баба с него еду варганит. Можно еще доплатить, чтобы приварок жирнее был. Ну так же, как мы на хуторе делали...

Я махнул рукой:

– Мы это мы. А то ж немцы!

– Ну и что, что немцы? Не люди, что ль? Квартировать хорошо все хотят. А ежели с хозяевами не поладить, то тебе или кашу недосолят, или в борщ плюнут. Кому это надо?

Посмотрев на недоумевающую физиономию командира разведки, я лишь зубом цыкнул. Понятно. С таким разлюбезным отношением со стороны оккупантов местного сопротивления можно и не ждать. Да и здешние немцы это далеко не нацисты образца сорок первого года. Поэтому немчура чувствует себя в полной безопасности. Хотя Федя мне и про совсем другие фрицевские замашки рассказывал. А он человек опытный, с четырнадцатого года воюет. Так что всякого навидался.

Выходит, с постояльцами селянам просто повезло. Но мы эту идиллию сегодня (вернее, уже завтра) порушим. Я планировал поступить строго по-немецки. То есть атаковать часов в пять утра и взять противников сонными да тепленькими. И уже собрался начать отдавать распоряжения, но как будто кто-то под руку толкнул, и я спросил у Журбина:

– Слушай, а когда с мальчишками говорил, случайно не сказал, кто ты и что ты?

Даже приготовился извиниться за столь идиотский вопрос, но тут прозвучал убивший меня ответ. Ванька гордо разгладил усы и выдал:

– А как же! Конечно, сказал! Дескать, нехай сегодня или завтра ждут в гости Советскую власть!

Причем, эпическая сила, комиссар с Гришкой даже не поняли, что произошло. Заулыбались, словно кретины. Мол, знай наших! Я же, выдохнув воздух сквозь сжатые зубы, проникновенно начал:

– Иван Федорович... Твою маман!!! Ты соображаешь, что ты сделал? Тебе башка нужна, только чтобы в нее есть?!! Или чтобы чуб с фуражкой носить?!

Взводный опешил, а Лапин не понял моей ярости:

– А что такого? Правильно Ваня сделал. Пусть крестьяне знают, что их освобождение ждет...

Тут меня понесло:

– Замолкните лучше! Жопа их ждет! Жопа! И нас тоже! А я пока объясню, что его слова означают. Пацаны придут домой и расскажут родителям, что встретили разведку красных. При этом, сука, невоздержанные на язык разведчики радостно сообщили, что собираются занять село. Родители знают, что в селе стоят немцы. Значит, будет бой. Если бой, то пострадать может вообще кто угодно! Поэтому надо о подобной напасти предупредить друзей и родственников. А это – вся деревня! Объяснить, к чему я клоню?! А к тому, что сейчас все люди суетятся и ховаются, кто где может! И вы думаете, что немцы, наблюдая за этими телодвижениями, спокойно лягут спать? Да даже если их никто напрямую не предупредит, они один черт выяснят, что за кипеж поднялся! И пошлют человека за подмогой! Поспать вы хотели в хатах да солдаток пощупать? Вот вам солдатки, – я сделал жест от локтя, – с фрицами миловаться будете! Которые свой «железный капут» с пулеметами сюда пригонят!

Тут влез Трофимов:

– Чур, ты чего разорался? Там же их всего чуть больше дюжины. Тыловиков фуражиров я вообще не считаю. Мы их всех в пять минут покрошим и не заметим!

Я вздохнул:

– Про немцев разговор вообще не идет. Тут действительно не о чем спорить. Даже невзирая на наличие пулемета. Речь о том, что думать надо. Но это моя вина – плохо вас учу. Особенно нашего орденоносного разведчика в этом смысле упустил. Он ведь на фронте, до ранения, полгода пробыл. И в такие ситуации просто не попадал, вот опыта и не успел набраться. Ну да ничего – наверстаем. Объясню ему, да и вам всем, что такое «мальчик с козой», и вообще, как себя надо вести в рейде по тылам противника. А сейчас – объявляйте построение. Пока совсем не стемнело, будем брать это Квашнино.

Глава 14

Накосячивших разведчиков всем скопом я послал в обход села с задачей – занять там оборону и никого не выпускать из Квашнино. При этом десяток надо отправить еще дальше по дороге, чтобы проверили, не послали ли немцы за подмогой.

Остальные били копытами, желая ворваться в населенный пункт во всем блеске и великолепии. Но я и их обломал:

– Вы, товарищи, охренели? Через полчаса уже ночь настанет, и если мы сейчас батальоном двинем, то там впотьмах друг друга и покрошим. Поэтому идет третий взвод, трое с ручниками от Михайловского и отделение пешей разведки. Да, и еще – всем, кто будет задействован в операции, на рукава привязать белую материю. Что значит какую? Да хоть портянки вяжите! Понятно, что чистотой они не блещут, но в темноте все равно что-то белое увидеть можно. Это чтобы своих не пострелять. Всё! Время сбора – вот здесь, через пять минут. Выполнять!

Командиры разбежались, а Гришка, подозрительно глядя на меня, спросил:

– Чур, ты что, с ними собрался?

– Ага...

Трофимов возмутился:

– А я?

– Ты и комиссар остаетесь с батальоном. Комиссару речь готовить, а тебе нельзя, потому что это неправильно, оставлять подразделение без командования.

Зам завопил:

– А тебе – можно?! И что значит – без командования? Комиссар же остается! И взводные! – после чего покраснел, набычившись, и твердо заявил: – С тобой пойду. Сам говорил, что нас учить надо! Вот и буду учиться!

Глядя на кипящего Гришку, решил не начинать конфликт на пустом месте и махнул рукой:

– Хрен с тобой, золотая рыбка! Но от меня ни на шаг! Смотришь, учишься, впитываешь! Понял?

Трофимов выпрямился и козырнул:

– Так точно, товарищ командир!

Козел. Вот как его еще назвать? То мордой краснеет и с пеной у рта свою позицию отстаивать собирается, то сразу, без перехода, во фрунт тянется. С другой стороны, и мне пора бы привыкнуть, что ныне командир у красных – это не царь и бог, а просто первый среди равных. Прямо как в банде. Ну да ничего. И это пройдет...

В общем, пока у нас происходили эти мини-разборки, ударная группа собралась, и мы двинули в село. К этому времени солнце уже почти зашло, поэтому пришлось поспешать, чтобы совсем уж впотьмах не бегать. Топали не по дороге, поэтому, не ожидая особых подлян в виде немецкого секрета, подошли к крайней хате, где я, недолго думая, перескочил через плетень. Тут же на меня с заливистым лаем бросилась самоотверженная собачка. Ну как собачка – псина, немногим ниже колена. Поймав тут же залившегося визгом четвероногого за холку, я его поднял и, глядя в охреневшие песьи глаза, внушительно прорычал:

– Не шуми!

После чего отбросил животное в сторону. Собакен оказался очень сообразительным и не стал настаивать на дальнейшем знакомстве, моментально исчезнув в будке. Меня этому приколу кинологи научили, и главное тут: во-первых, без потерь для собственного организма поймать собаку, а во-вторых, оторвать ее от земли. В этот момент у животного в мозгах срабатывает императив о том, что противник несравненно сильнее, и лучше с ним не связываться. Вот и сейчас это сработало.

Я же, устранив внешнюю линию обороны дома, подошел к двери и постучал. Дверь открылась почти сразу, и на меня уставился небольшой лысоватый, но бородатый мужичок. Так как мы здесь появились не только с военной, но и с пропагандисткой миссией, широко улыбнувшись хозяину дома, я культурно поздоровался:

– Вечер добрый.

Мужик пару раз мигнул, беспомощно оглянулся куда-то в темноту хаты и выдал:

– Э-э... кхм... да!

Понятно... персонаж разглядел множество фигур за плетнем и потерял голос. Пришлось успокаивать:

– Мы бойцы революционной Красной Армии, и ты нас не бойся. Безобразия в селе чинить не собираемся. Тебя тоже, конечно, не тронем. Ты вот только скажи – немцы уже знают, что красный отряд по их души придёт?

– Э-э...

Еще раз понятно. Мужичку очень страшно. Даже не оттого, что мы с ним сейчас что-то сделаем. Он страшится того, что будет после. Что именно ему (немцы или кто-то еще) потом выкатят претензию за то, что нам все рассказал. Поэтому таким же тихим голосом я пояснил:

– Ты, земляк, не опасайся. Мы еще в нескольких домах поспрашиваем, что к чему. Так что не тебе одному придется оправдываться. А может, и вообще не придется... Да и соседи сейчас наш разговор не слышат. А вот если ты будешь молчать, то я громко тебя поблагодарю за ценные и подробные сведения об оккупантах. Ты ведь этого не хочешь? Поэтому давай говори: немцы о нас уже знают?

Собеседник кивнул.

– Они где-то собрались вместе и готовятся к обороне?

Опять получив кивок, я уточнил:

– Где именно?

Мужик наконец перешел на членораздельную речь:

– Прошка сказывал, что они кулемэт в подворье Анисима ставили. Это возле большого амбара, где зерно складують.

– А за помощью немцы послали?

– Того мне неведомо...

Угу... поблагодарив селянина, я отпустил его обратно в дом, а вернувшись к своим, стал раздавать указания. Две пары отправил в поход по хатам, для перепроверки сведений. Хотя сомнений в словах бородача у меня даже не было. Но раз обещал – надо сделать.

Сами мы, практически не скрываясь, пошли к месту дислокации фрицев. Благо Журбин во время доклада сориентировал, где что находится. На схеме показал центральную улицу, церковь, трактир и этот амбар. И чего нам скрываться? Немчура о нас уже знает (и наверняка за подмогой послала), еще и собаки вокруг гавкают как скаженные. Хорошо хоть гражданские не бегают. Да и чего им бегать – поздние сумерки.

Вообще я изначально сюда пошел, потому что была у меня слабая надежда, что немцы лохи и не сразу поймут, из-за чего суета в селе началась. Рассчитывал их накрыть по раздельности. Но они оказались грамотными людьми. Собрались вместе, заняли оборону. И плевать, что их сейчас чуть больше двух десятков (с учетом фуражиров). Если они заняли дома (а они заняли дома), то без потерь их не выковыряешь. И ночной бой – это всегда жопа. Но разве моим ухарям это объяснишь? Опять начнут вопить, что их вдвое больше и какие-то тыловики столь бравым ребятам не противник. С другой стороны, расклад сейчас само то, чтобы показать бойцам, что же из себя представляют боевые действия в темное время суток. Противник слабый, так что должно нормально получиться.

В общем, пока разведчики побежали нащупывать точки обороны, я устроил Грише небольшой экзамен. Выдав ему получившуюся диспозицию, поинтересовался, что бы он стал делать. Пока зам думал, недалеко впереди хлопнуло несколько выстрелов, через пару минут еще несколько и коротко татакнул пулемет. Ну вот. Нашла разведка шверпункт. Трофимов было встрепенулся бежать вперед, но я его тормознул в ожидании ответа на вопросы. Гришка при этом даже немного удивил. Я рассчитывал, что он сейчас шашкой махать начнет, посылая людей в немедленную атаку. Но заместитель рассудил, вполне здраво решив пока просто заблокировать немцев там, где они сидят. И когда совсем стемнеет, разобраться с противником.

– Ну, допустим. А потом что делать надо?

Трофимов уточнил:

– Мы же до завтра здесь будем? – И получив мой кивок, продолжил: – Тогда дать батальону отоспаться, но чтобы часов в семь утра остальная братва вошла в село. К этому времени с немчурой мы уже покончим. Пока будем готовиться к митингу, надо будет по паре пулеметов с охранением поставить на въезде и выезде с Квашнино. На случай гостей. Вот где-то так...

Выслушав Григория, я хлопнул его по плечу:

– Растешь, братан! Почти все верно. Только про немецкий броневик, который неизвестно где катается, тоже забывать нельзя. Надо будет где-то в полуверсте от Квашнино там и там, – я ткнул пальцем, показывая направления, – вырыть и замаскировать траншеи на дороге.

– Про траншеи не понял? Окопы, что ли?

– Нет. Именно ямы-ловушки. Рыть на всю ширину дороги, шириной метра полтора и глубиной где-то с метр. Перекрыть тонкими жердями или досками. Тоже тонкими. Замаскировать все основательно. Броневик, он ведь страшен, пока двигается и охраняется. А как колесами в яму угодит, так мы охранение перебьём или разгоним. И сами спокойно уйдем.

Трофимов почесал затылок:

– А если он не по дороге поедет?

Я пожал плечами:

– Значит, нам не повезло. Хотя вряд ли подобное произойдет. Чего ему по степи рысачить, когда дорога есть?

Зам не унимался:

– Ну а все-таки? Ты хитрый, наверняка ведь что-то уже для такого случая придумал?

Не став разочаровывать собеседника, кивнул:

– Если в бутылки залить керосин, заткнуть их тряпкой и перед броском эту тряпку поджечь, то броневику кирдык настанет. Не в чистом поле, чтобы потерь лишних избежать, а заманить его к домам да сжечь к чертовой матери. Бутылки и керосин здесь наверняка есть. Так что с десяток «зажигалок» мы к утру сделаем.

– Это как – сжечь? Он же железный! Чему там гореть, окромя колес?

Я ухмыльнулся:

– А как корабли горят? Они ведь тоже железные? И здесь так же, но немного по-другому. Бутылки надо кидать на жалюзи радиатора. Горящий керосин попадет на двигатель, тот перегреется – и всё – броневик встанет. Глядишь и рванет, если огонь до бензобака дойдет. – Видя, что Гришка открыл было рот для вопроса, добавил: – На том «железном капуте», что мы видели, жалюзи находятся сверху капота. Ну... как я успел разглядеть. Ладно, заболтались мы с тобой, пора к ребятам идти, а то там война разгорается...

Канонада и впрямь приняла нешуточные размеры, и мы поспешили угомонять личный состав. При этом мне даже интересно стало – куда они вообще палят? На дворе уже темняки полные, и после вспышки выстрела ни фига пару минут не видно. Но нет. Стараются. Патроны переводят. Что наши, что немцы.

После прибытия командования стрельба прекратилась, а мы вникли в обстановку. Судя по докладам, противники оказались грамотными перцами. Оставили на подходах два секрета. Один скрытый пост наши бойцы завалили, потеряв одного «трехсотым» (в плечо). Второй секрет сбежал в полном составе к основным силам. И они заняли оборону в амбаре (оттуда, помимо винтовок, поливал пулемет), в доме (там, судя по количеству вспышек, не меньше шести человек засело) и в каких-то сараях, стоящих по обе стороны от дома. Причем враги подготовились заранее – завалив заборы, разожгли шагах в сорока от точек обороны костры, которые пусть и плохонькое, но освещение давали. Уяснив, что к чему, я отвел людей, оставив лишь наблюдателей. Сейчас дергаться смысла нет. Фрицы устроились так, что подступы к дому и сараям прикрывает пулемет. В доме наверняка заняли круговую оборону. А из сараев будет поддержка с фланга. Слабое место обороны – капитальная задняя стена амбара. Хотя немцы так не считают, потому что ее и гранатой не возьмешь. Но у нас есть динамит, за которым, правда, надо будет не мешкая послать человека в батальон.

Постепенно все затихло, даже собаки гавкать перестали. Хотя, судя по звукам, наиболее рьяных хвостатых сторожей хозяева сами утихомиривали. Немцы, которых перестали провоцировать, затихарились вместе со всеми. Эти наивные люди небось рассчитывали, что нас немного (по ним ведь стреляло не более двадцати человек) и что мы вскоре сами уйдем. То есть проблема рассосется сама собой. Так что часа через полтора (как вернется гонец со взрывчаткой) их ожидает сюрприз. Я в данном случае вовсе не собирался ждать рассвета. Тогда у фрицев преимущество появится – они ведь в укрытии сидят, а мы их по открытой местности атаковать станем. Точно кого-нибудь подстрелят. Нафиг лишний шанс противнику давать? Поэтому пойдем, когда нас точно не ждут. Тем более что еще в Ростове, когда мы фото делали, я, ослепленный вспышкой, внезапно вспомнил о такой шикарной вещи, как светошумовая граната. Вспомнил и воплотил. Магний добыли у фотографов. Нитрат аммония был куплен у аптекарей. С корпусом тоже не заморачивались и просто сделали из картона. Селиверстов (парень из саперов) был озадачен подбором пропорций. И вот теперь, в заначке, я имею три десятка картонных цилиндров, которые должны произвести неизгладимое впечатление на немчуру. Единственный минус – вспыхивают они ярко, а вот хлопают не так чтобы очень. Натуральная «Заря» бабахает так, что перепонки рвет, а здесь – жалкое подобие. Но думаю, что и этого хватит ошарашить противника. А сейчас пускай они напряженно таращатся в темноту, соображая, ушли мы или нет.

Ну а я, чтобы не терять времени, двинулся к местному держателю общепита. Просто, где находится здешняя лавка, неизвестно, а это было второе наиболее удобное место для массовой добычи стеклотары и горючего. Трактир нашелся довольно быстро, только вот двери мне открывали долго. Пришлось пару минут колотить пяткой и орать: «Открывай, сова! Медведь пришел!» В конце концов, из-за толстой деревянной двери солидный бас осторожно поинтересовался:

– Хто тама?

– Не боись, не налоговая!

Наконец дверь открылась, явив нам фигуру с керосиновой лампой в одной руке и какой-то дубинкой в другой. Правда, в следующую секунду дубинка исчезла, как будто ее и не было. Я же, глянув на сельского бизнесмена, поперхнулся, так как вид у него был... Ладно еще прямой прилизанный пробор типа «подпитый купчик». Здесь довольно многие так ходят. Но вот синяя рубаха с желтыми петухами на рукавах несколько шокировала мою утонченную натуру. Яркость красок резала глаз и вводила в смущение. Дело не исправляла даже ухоженная борода владельца. Пипец, нет слов. Я таких «бохатых» модников еще не встречал.

Хозяин же, увидев нас на пороге, заметался, стал делать руками приглашающие движения, завлекая откушать, запить откушанное, и сразу оглашая небогатый ассортимент своей забегаловки. При этом, не чинясь, называя нас всех сразу «высокоблагородиями». Прыгающие тени от болтающейся керосинки вызывали головокружение.

– Ша! Замри! – подняв руку, я остановил красноречие собеседника. – Во-первых, здравствуйте и вам. Во-вторых, вы, товарищ, не суетитесь и не бойтесь. Грабить вас никто не собирается. Столоваться тоже. На вынос покупать будем. Заостряю внимание – покупать, а не забирать! А сюда мы пришли, потому что нам нужно восемь-десять литров керосина. Есть керосин?

Мужик кивнул, а потом, стирая искусственную улыбку, растерянно произнес:

– Но столько нету-с. Это может только у Тихона Селиверстыча в лавке... Токмо он надысь за товаром убыл-с...

Я удивился:

– Не понял. У тебя что, десяти литров керосина не найдется? Да тут только на освещение твоей коммерции, – ткнув пальцев в пустой зал, пояснил что имелось в виду, – немногим меньше уходит.

Мужик, хлопая глазами, смотрел на меня. Я тоже молча смотрел на него, смутно подозревая, что мы в чем-то друг друга не понимаем. Через пару секунд молчания владелец вырвиглазной рубахи решил уточнить:

– Ваше высокоблагородие, а литр – это сколько, ежели в ведрах считать?

Хлопнув себя ладонью по лбу, я чуть не расхохотался. Ну да – вот она причина непоняток! Ведь уже не первый раз сталкиваюсь с разным подходом в определении мер и весов. Метрическая система (пусть и не обязательная к применению) вроде лет двадцать назад была принята, но Россия страна консервативная, поэтому на нововведение все забили и упорно пользуются фунтами, саженями и прочими четвериками. Поэтому, убрав руку от лица, пояснил:

– Так, гражданин, нас благородиями больше не называй – огорчимся. У советской власти обращение ко всем одно – «товарищ». Понял? Вот и замечательно. Про литры забудь. Нам нужно четыре четверти, или одно ведро керосина. Столько есть?

Бизнесмен радостно закивал.

– Совсем хорошо. Еще нужен кусок чистой ветоши... где-то метр на ме... э-э... аршин на аршин. Ветошь можно кусками. И десять бутылок водки.

– Помилуйте-с. Водки давно нет-с^[17]. Но для особых клиентов-с у меня есть отличный пшеничный самогон двойной выгонки!

– Точно не ханжа^[18] и не политура? А то ведь, если что-то не так, мы вернемся – и живые позавидуют мертвым.

– Да как можно! Богом клянусь, что...

Прерывая его, я махнул рукой:

– Ладно. Тару покажи.

– Виноват-с?

Уловив состояние собеседника, я уточнил:

– В чем ты свой самогон продаешь:

– Секунду-с!

Мужик резво рванул в глубь помещения и очень скоро продемонстрировал бутылку, по виду чуть больше чем пол-литра, заткнутую деревянной пробкой.

Ого! Это прогресс! Были опасения, что он мне сейчас четверть продемонстрирует. Или вообще глиняный кувшинчик типа глечика. Стеклянная тара в деревнях сейчас не то чтобы дефицит, но близко к этому. Только, видно, трактирщик, испуганный ночными гостями, решил растрясти сокровенную заначку, лишь бы мы убрались поскорее. Окинув взглядом пузырь, я кивнул:

– Да. Вот таких десять бутылок. И сразу прикинь, чем тебе оплату лучше получать? Рублями или марками?

Хозяин, имея какие-то свои планы, непатриотично выбрал иностранную валюту (которой у нас после обирания офицеров расстрелянного вагона вполне хватало) и даже всучил мешок и пару корзин для переноса покупок. Поблагодарив шустрого мужика, я повернулся уходить, при этом дольно громко говоря своим сопровождающим:

– Ну вот, теперь и отметим это дело и от вошек избавимся^[19]. Теперь хоть весь мойся в этом керосине!

Если мои спутники и удивились таким словам, то прямо сейчас я ничего объяснять не собирался. Ведь хозяина кабака немцы обязательно станут допрашивать. И мне вовсе не хотелось, чтобы до них раньше времени дошла идея «коктейля Молотова». А так узнают, что залетный отряд приобрел водку для души и керосин для тела. То есть ничего необычного, кроме того, что за товары было заплачено. Для нынешних времен это редкость. Народу все больше расписки за забираемое совали (или сразу в морду), а не деньги.

В общем, оставив сельского ресторатора в покое, мы вернулись обратно. Корзины с пузырями я вручил Маге, для охраны и обороны, а то народ, привлеченный их заманчивым треньканьем, словно невзначай стал скапливаться вокруг покупок. Но я популярно объяснил, что сие не для пития, а исключительно для обеззараживания и наркоза и будет передано нашему батальонному Пилюлькину.

Личный состав разочарованно выдохнул, опять разбредаясь по местам. А ближе к часу ночи я пихнул посапывающего рядом Трофимова:

– Подъем, гроза морей! Воевать пора!

Гришка как будто и не дремал, вскочил, потянулся и, зевнув с завыванием, уточнил:

– Все делаем, как обговаривали?

– Угу.

А задумка у нас была не особо сложная. Костры, зажжённые немцами, уже прогорели. Горючее из керосинок погасло еще раньше. Этими несколькими лампами противник думал осветить подходы, но их разбили еще во время первой перестрелки. Так что теперь несколько групп невидимками потопали на позиции. Тьма была – глаз выколи, поэтому ребята двигались на ощупь. Пятеро ушли минировать заднюю стену амбара. Еще двое поползли к примеченной заранее ямке за бочкой. Прямо под пулемет. У них особая задача. Остальные сосредоточились напротив своих объектов штурма. Выждав минут пятнадцать (чтобы минеры наверняка успели все сделать), я скомандовал приступать к действию, и мы, не высовываясь, заорали «Ура!».

Немцы тут же переполошились, принявшись обстреливать темноту. Пулеметчик так вообще старался больше всех, поливая от души длинными очередями. В этот момент парочка за бочкой подняла привязанную к палке световую гранату. Разглядев брызгающий искрами огонек огнепроводного шнура, я заорал: «Глаза беречь!» и прикрыл лицо ладонью. Но вспышку ощутил даже так. Со стороны немцев стрельба почти сразу прекратилась, зато донеслись неразборчивые вопли. Ну а чего вы хотели? Когда мы заорали, все противники уставились в сторону шума и теперь, кроме радужных кругов, перед собой ни фига не видят. А секунд через тридцать шарахнул взрыв, и в амбаре началась потеха. Судя по красноватым отсветам, от взрыва там что-то загорелось (либо жерди крыши, либо зерно в мешках), что дало подсветку, поэтому пулеметчиков с поддержкой положили быстро и сразу. В это же самое время остальная братва мочила фрицев в других строениях. Закончилось все буквально за несколько минут. Как итог – у нас еще двое раненых. Со стороны немцев – трое пленных и целенький пулемет, который, в отличие от «максима», имел не колесный, а четырехногий станок.

Долго не рассусоливая, послал людей тушить амбар, а сам занялся пленными. Все они были из жилого дома и попали под вспышку, поэтому, выронив оружие, занимались внезапно испортившимся зрением, не принимая участия в бою. За счет этого и выжили. Не все – в горячке наши завалили и тех, кто сопротивлялся, и даже тех, кто не отсвечивал. Вот этим конкретно – повезло. Хозяевам дома, к слову, также повезло, потому что оккупанты проявили несвойственную европейцам гуманность и заперли пейзан в подполе еще с вечера. А то бы мои ребята впотьмах особо не разбирались, кого валить...

Придавленные внезапными перипетиями судьбы немецкие тыловики вообще ничего не скрывали и не запирались, так что допрос прошел довольно быстро. Немецкий, в отличие от английского, я знал не очень хорошо, но и этого вполне хватило, чтобы понять друг друга. А мы с Гриней, получив информацию, стали чесать репу. Что сказать – за подмогой немчура все-таки послала. Двоих, на лошадях. Унтер у них был бывалый, поэтому решил подстраховаться и заявил, что Квашино с утра будет атаковать не менее полусотни бандитов непонятной цветовой принадлежности. Угу... при этом наши доблестные разведчики так никого и не перехватили. Значит, утречком со стороны Дьяково надо ждать гостей.

Ну а сами пленные пояснили, что на станции в общей сложности расквартировано до роты противника. При этом из боевых – два пехотных взвода. А остальные такие же, как они, тыловая шушера. Шушеры много, так как они обслуживают несколько складов, куда собираются продукты для отправки в Германию. Там же находится склад амуниции, на который не далее как позавчера поступила партия сапог.

Вот эти самые сапоги нас и зацепили. Чтобы было понятно – с обувью в батальоне дело обстояло не очень. И даже очень не очень. В нынешние времена синтетики ведь еще не было. И резиновые подошвы не получили большого распространения. Использовался исключительно naturel. Клей, кожа, дратва, деревянные или латунные гвоздики. И как за ботинками или сапогами ни ухаживай, представьте, во что это все превращается после сезона активной эксплуатации? А на наших складах – шаром покати. Нет, я подозревал, что у кладовщиков что-то в заначке есть, но развернуться мне не дали. Прибежало все ростовское начальство и предотвратило вдумчивое дознание с последующими расстрелами. Тогда, чтобы успокоить нервничающего Чура, из каких-то фондов они наскребли десять пар ботинок. А что мне эти десять пар? Можно было бы пойти другим путем и попробовать купить, но оптом вообще никто не торговал, а одиночные пары погоды не делали, да еще и стоили, как будто эти опорки лично Фаберже точал. В общем, обувь сейчас это стратегический продукт.

Конечно, можно было отмародерить пущенный под откос эшелон, но там я просто протормозил. И не то чтобы протормозил, просто мысли не появилось возиться в той кровавой каше, что мы сотворили. Там даже на подходах блевать тянуло, а уж внутрь лезть...

И тут вдруг выясняется, что буквально под боком целая куча столь замечательного ништяка. Ну а главное, сам по себе захват станции заставит немцев призадуматься и не столь рьяно переть вперед. И, конечно, обязательно выделить какую-то часть сил для изничтожения зловредных партизан.

От размышлений меня отвлек Трофимов:

– Ну что, командир, немцев – в расход?

Глядя на возбужденного зама, я покачал головой:

– Григорий Иванович, откуда у вас столь кровожадные мысли? Вот на хрена их стрелять?

Тот несколько растерялся:

– Но ты же сам говорил, что мы в рейде пленных не берем? Что их девать некуда?

– Правильно. Так и говорил. Но вот конкретно эти – во-первых, активно сотрудничали, а во вторых, это не боевая единица врага, а шелупонь тыловая.

Пленные, к слову говоря, действительно выглядели довольно уныло. И вовсе не из-за плена, а изначально. Один совсем щегол с тонкой шеей и косящим левым глазом. А у остальных морщины были глубиной с каньон, и общая обшарпанность морд наводила на мысли о доме престарелых. То есть три явно нестроевых типа. Нет, их можно было бы шлепнуть, но я помнил слова своего первого командира, которые сейчас и воспроизвел:

– Ты, Гриня, имей в виду, что ад – он не резиновый. И сдерживай порывы своей широкой души. Хоть иногда. Если есть возможность кого-то просто так не убивать – не убивай.

Зам на пару секунд задумался, а потом язвительно хмыкнул:

– Надо же! Не ожидал от тебя такой мягкости и этих поповских штучек. Ад, рай... Я вот в Бога вообще не верю!

И гордо задрав нос, скосил в мою сторону хитрый глаз. Дескать, что на это ответишь? Блин! Я уже давно знаю, что мой нынешний личный состав (за редкими исключениями) вообще сильно напоминает сборище дефективных подростков с сильными криминальными наклонностями и околоуголовными понятиями. Вроде все совершеннолетние, но, сука, постоянно нарываются и проверяют командира на вшивость. Нет, обычные срочники и в мое время не сильно блистали (а чего еще ожидать от сборища малолетних долбоклюев, самому старшему из которых двадцать лет)? Но все это было не настолько гипертрофированно. Тут же, после революции, у людей, независимо от возраста, вообще планку сорвало, и они с нескрываемой радостью и удовольствием крушат все нормы правил и морали. Вот и Гришка с гордостью заявил о своем атеизме. Мол – знай наших! А ведь раньше за подобное следовали довольно жесткие репрессии. Но попы в свое время сильно перегнули и теперь получают обратку.

Зам же своим заявлением показывает, что он в первых рядах ломателей устоев, а командир, значит, ретроградствует, вспоминая какие-то эфемерные понятия гуманности и апеллируя к загробной жизни. Вот что этому жизнерадостному орясине ответить? Я лишь вздохнул:

– Поверь, ему глубоко по фигу, веришь ты в него или нет. Главное, чтобы он верил в тебя...

От столь неожиданной сентенции Трофимов выпал в глубокий осадок, а я, соображая, куда можно сунуть пленных немцев, хлопнув себя ладонью по лбу, вспомнил:

– Блин! У нас же еще офицерики в бане сидят!

В общем, произвели рокировку и поменяли нынешних и бывших пленных местами.

Допрос неудачливых офицеров производили в опустевшем трактире. Почему опустевшем? Просто, как выяснилось, немцам о нападении рассказал именно сельский бизнесмен. То-то он так трясся, когда мы к нему в первый раз пришли. Я считал, что хозяин ограбления боялся, а тут вона как получилось... В общем, пока мы с фрицами разбирались, свалил местный ресторатор, оставив на охране собственности какую-то бабку и пацана лет пятнадцати.

Ну а нам что? Помещение достаточно большое. Опять-таки освещение есть. Вот там, расположившись за столом, и принимали вояк. Их (как и говорили мальчишки) было трое. Поручик, штабс-капитан и целый подполковник. Все трое были с румынского фронта, хоть и служили в разных дивизиях. Пробирались, по их словам, до дома, до хаты. Документов не было ни у кого. Я думал, немцы забрали, но оказалось, что нет. Это еще «небратья» постарались, от которых они вообще чудом ушли, положив патруль и последующую погоню. Во время этой погони с перестрелкой потеряли двух своих товарищей. А уже здесь в селе еще одного немцы застрелили. Просто у остальных патронов уже не было, но вот у невезучего ротмистра сохранилось три штуки. Немцам от его выстрелов было ни холодно ни горячо, а ротмистр, за свою горячность, переселился под землю.

Офицеры о своих приключениях говорили много и охотно. Лукавили только насчет конечного пункта назначения. Почему я так считаю? Да вот фиг его знает – чую и все. Поэтому поднятием руки остановил очередного рассказчика и обратился к старшему:

– Так, тащ полковник (сука, сбился из-за трех звездочек на двухпросветном погоне и назвал подполковника – полковником), то, что вы не под Радой остались, это уже вам в зачет. Значит, с людьми, легшими под немцев, никаких дел иметь не захотели. Меня реально интересует один вопрос – вы к Деникину идете или к Краснову?

Допрашиваемые хором принялись доказывать, что это не так, но я прекратил базар:

– Если включить логику, то мой вопрос можно даже снять. К Краснову в основном идут казаки. При этом Краснов вась-вась с немцами, с которыми вы не захотели иметь никаких дел. Чубов и лампасов я на вас не наблюдаю, поэтому выбор невелик – Деникин. Непонятно только, чего вы с Дроздовским сразу не пошли? Хотя стоп – отставить. Дроздовский ведь тоже немцам подлизывал...

Тут влез Трофимов:

– И доподлизывался! Наш отряд ряшку начистил этому полковнику. И ему и офицерью, что с ним шли! Всех положили!

Штабс-капитан, до этого лишь изредка поднимающий какой-то мутный взгляд от пола, вдруг вскинулся и, ощерившись, выдал:

– Лжешь, собака! Не могли вы, сиволапые, Михаила Гордеевича разбить. Мозгов у вас для этого маловато.

Остальные «благородия» при этих словах скривились, будто уксуса хлебнули (ну еще бы – так глупо сорваться), а Гришка обрадовался:

– Ну, вот вы и вскрылись, господа, «просто идущие домой»! А я с трупа вашего Гордеича лично, вот этой рукой (тут он явно преувеличил) документы забрал. Так что и мозгов, и смекалки у нас хватило, чтобы малыми силами отборную белую сволочь в землю загнать! И вас к ним сейчас присоединим!

Говорливый пленник после Гришиного пассажа попытался было вскочить, но стоящий за его спиной боец ловко влепил прикладом по спине, и штабс, навалившись на стол, сдулся. Его друзья замерли, настороженно сверля меня глазами. Я же лишь хмыкнул:

– Так. Ну, с вашей конечной целью мы окончательно определились. Непонятно только, почему к Деникину, когда страна с немцами воюет?

Тут хрипло дышащий штабс-капитан оторвал голову от стола и сипяще выкрикнул:

– Да потому что сейчас главное – красную мерзость изничтожить! Чтобы всё мнящее о себе быдло землю жрало перед смертью! На кол вас! На кол! Всех! Господи, об одном жалею – не успел с Михаилом Гордеевичем уйти! Я бы вас тварей зубами грыз!

У капитана изо рта летели какие-то темные брызги, и в конце он, захрипев, упал на стол, с которого безвольно соскользнул вниз. Поднялась небольшая суета, когда парни, стоящие в конвое, принялись теребить беляка. Потом один из них поднялся и недоуменно констатировал:

– Дык он того – помер...

Я мазнул пальцем одну из темных капель на столе. Хм... кровь. Парочка его спутников, которых в это время оттеснили к стене, синхронно сняли фуражки и перекрестились. А потом подполковник пояснил:

– Анатолий Федорович был ранен осколками гранаты в спину и в бок. Не долечившись из госпиталя ушел. Думал к дроздовцам присоединиться. Не успел... Поэтому пошел с нами, хоть и был еще крайне слаб. Дня три назад кровью кашлять начал. А теперь вот...

Я зло прищурился:

– Это «вот» для данного господина вполне закономерно. Его не ранение добило. Ненависть изнутри сожрала. Не к врагам ненависть, а к своему же народу. Мне лишь странно, чего это конкретно вы до сих пор такие спокойные и слюнями не брызгаете. Или боитесь? Так ведь Григорий Иванович вам ближайшую перспективу обрисовал. Нечего уже бояться. Ну – высказывайтесь напоследок!

Тут я вовсе не лукавил. Тех же немецких пленных оставил в живых, потому что они опасности не представляли. Рано или поздно фрицы уйдут домой и о России станут вспоминать лишь в кошмарных снах. А вот эти останутся здесь и будут нас уничтожать. Даже когда сбегут за границу, все равно не успокоятся. Во всяком случае, померший штабс-капитан именно из таких был.

А подполковник удивил. Он сплюнул и, криво ухмыльнувшись, ответил:

– Высказаться? А что тут говорить? Да, мы шли к Антону Ивановичу. Куда еще русским офицерам идти? Служить опереточной УНР? Увольте – мы присягу давали. Пусть того правительства уже нет, но Россия осталась! К Краснову? Тоже нет – насколько я понял, этот господин сепаратизмом балуется, а нам это невместно. Дроздовский сильно политизирован, в ущерб делу. Вот и остается лишь Деникин. Он и немцам не союзник, и с жидовскими комиссарами воюет. Выходит, на нем все звезды и сошлись. Вы довольны ответом?

– Вполне.

Молчаливый до этого поручик внес свою лепту:

– Ну а вы, если стрелять нас собрались, тогда курево дайте. Нам ведь положено последнее желание? Или подобное у вас не практикуется? Сразу в штаб к Духонину^[20] отправляете, без послаблений?

Вместо ответа распорядился убрать труп и пригласил офицеров обратно за стол. Те удивились, но сели. А я поинтересовался:

– Из вашего последнего слова можно сделать вывод, что вот этот Анатолий Федорович к вам случайно прибился? – Собеседники кивнули. – Понятно... И российских баб с детьми да стариками вы на кол сажать не собираетесь?

Наглый поручик, который, видимо, уже попрощался с жизнью, себя решил не сдерживать. С деланым изумлением он сначала повернулся к подполу, а потом, демонстративно окинув меня взглядом, фыркнул:

– Ха, «товарищ» у нас большой оригинал и знает толк в извращениях! С чего вы вообще решили, что мы на подобные зверства способны?

Гриня на это аж поперхнулся:

– Мы решили?! Так это ваш же дружок только что про сажание на кол говорил!

Подполковник вмешался и сухо ответил:

– С господином штабс-капитаном мы придерживались разных взглядов как на политическую ситуацию в России, так и на способы ее разрешения. Именно поэтому с полковником Дроздовским наша группа и не ушла.

Я кивнул:

– Понятно. Вы захотели идти к Деникину. Одно не ясно – что конкретно вас не устраивает в решении отдать землю крестьянам, а фабрики рабочим? Хотя – отставить. Политические дискуссии, если захотите, будете вести с комиссаром. У меня другой вопрос – вы на балалайке играть умеете?

Подпол такому повороту дела очень удивился:

– Да как-то не дал бог таланта. Но я не понимаю, к чему сей интерес?

– А авто водите?

– Тоже нет.

Я широко улыбнулся:

– Тогда у Антона Ивановича вам делать нечего!

Собеседник с силой провел ладонью по лицу, тряхнул головой и ответил:

– Что-то я совсем перестал вас понимать...

– Да чего тут понимать? Тоже мне, бином Ньютона! Просто большевики людям объяснили, что в этот раз сражаться надо не за проливы, кредиты или даже царя-батюшку. Драться надо за свое, кровное! Ну и народ, после такого известия, моментально превратился в стихию. Иди сейчас и крестьянину скажи, что земля не его, а снова помещичья. Он же за это любого без соли схарчит. – В этом месте собеседник машинально кивнул, а я продолжил: – То есть перспектив для тех, кто сейчас идет против народа, просто нет. Крови прольется много, но один черт победа останется за нами. После этого немцы уберутся в свой фатерлянд и там на какое-то время затихнут. А вам придется валить в эмиграцию. Если хватит денег купить визу, то скорее выберете Францию. Только там у них своих безработных людишек хватает. Вот и останется вам, если сильно повезет, либо в таксисты идти, либо на балалайке играть в каком-нибудь псевдорусском кабачке. Сразу скажу, что гитара там котироваться не будет – французам экзотика нужна. И в официанты вам не попасть, потому что поначалу гордость помешает, а потом просто мест не останется. Но ни рулить, ни играть вы не умеете, поэтому остается один путь – в грузчики. Но у тех свои законы, и вряд ли вы больше полугода продержитесь. Скорее всего, умрете, надорвавшись или получив очередных люлей от французских апашей, когда вновь откажетесь отдавать им часть заработка.

Трофимов, внимательно слушающий мой монолог, знающе подтвердил:

– Эти могут. Уж очень ловки, собаки, ногами махать...^[21]

Тут не выдержал и поручик:

– Вы упустили еще один вариант. Мы можем просто погибнуть за Россию!

Я кивнул:

– Погибнуть – да. Но не за Россию. За очередного «верховного правителя» – легко. За помещиков и фабрикантов, что возле него вьются, в надежде вернуть хоть часть капиталов. За нынешних «союзничков», мечтающих разорвать страну на части и за счет этого обзавестись новыми колониями да протекторатами. Только они все всё равно обломаются. А вас просто закопают. Хотя в нынешней ситуации это достаточно неплохой расклад. Во всяком случае, лежать будете в своей земле, а не на чужбине.

Внимательно слушающий меня полковник пожевал губами и решился задать вопрос:

– Ваше видение нынешней ситуации несколько однобокое, но спорить не стану. Позвольте только спросить, а зачем вы нам все это говорите?

Ответить я не успел, так как внезапно пробудившееся классовое чутье Грини взвыло и послало мощный панический сигнал в черно-белый матросский мозг:

– Э! Э! Товарищ Чур! Действительно, чего ты перед этими офицериками так распинаешься? Они ведь уже сказали, что идут к Деникину против нас воевать! Что тут долго говорить – к стенке беляков и вся недолга! А ты тут антимонии разводишь, будто отпустить их собрался!

– Григорий Иванович. – Трофимов скривился, потому что, когда я произношу его имя-отчество таким тоном, это значит, он накосячил, и сейчас его будут возить мордой по столу. – Никто никого никуда отпускать не собирается. Мы им выбор предоставим – присоединиться к пленным немцам в бане или пойти с нами. Захотят остаться – черт с ними. Фрицы их в любом случае отправят в плен, и оттуда они пакостить не смогут. Захотят пойти вместе с нами немцев бить – ради бога. Просто мы с тобой их поняли несколько по-разному. Ты услышал, что они идут к Деникину. Я услышал, что им идти больше некуда. Учти – они ведь ничего еще не знают о формировании регулярной Красной Армии. Поэтому предполагают, что все звезды сошлись на генерал-лейтенанте, и выбора у них нет. Соображаем дальше – у нас рейд считай только начался, а уже трое «трехсотых» на руках. Конечно, завтра Лапин зажжет на митинге, и к нам захотят присоединиться с десяток местных жителей. Это в основном будут пацаны допризывного возраста, которые винтовки в руках не держали. То есть почти бесполезная обуза. Но отказать мы им не сможем, потому что вопрос политический. А эти двое уж точно стрелять умеют.

Зам вскинулся:

– Ага! И станут стрелять нам в спины!

Я пожал плечами:

– Зачем? Чтобы к немцам перебежать? Так они и сейчас могут с ними остаться, безо всякого риска. Чтобы просто от нас свалить? Ага, а потом пробираться без документов сначала через территории, занятые фрицами, а после и через наши земли. Так это – до первого патруля... Но чтобы внести окончательную ясность, докладываю: в связи с продолжающейся мировой войной, в день, когда наш батальон пошел в рейд, Советское правительство приняло решение о начале переговоров с командующим Добровольческой армией Деникиным Антоном Ивановичем. Цель переговоров – совместные действия против войск Четверного союза.

Трофимов вытаращил глаза:

– Как это – «о совместных действиях»? Да чтобы мы, вместе с офицерьем?! Да не может такого быть! Да это предательство!

Конвойные, находящиеся в трактире, быстренько присоединились к нему, начав роптать в голос. Подняв руку, я прекратил бардак и пояснил:

– Как выяснилось, у товарища Ленина с Деникиным политические взгляды довольно близки. Расхождения есть, но к ним мы вернемся после того, как прогоним оккупантов с нашей земли. – После чего уже другим тоном добавил: – Вы как-то забыли, что война идет. Мировая война. И если мы сейчас будем заниматься только внутрисемейными дрязгами, то иноземный враг и до Урала дойдет. Мы их, конечно, погоним, но что нам потом останется? Полностью разоренная страна? И еще на одном заостряю внимание – с Красновым никто ни о чем договариваться не собирается! Вот это настоящая сволочь, продавшаяся врагу и предавшая Россию. И его мы будем изничтожать до последнего!

Получилось у меня довольно корявенько, но не рассказывать же, как я сам охренел, узнав о переговорах. А это все многомудрый Жилин, который еще с февраля семнадцатого имел плотные контакты с избранными ключевыми фигурами будущего Белого движения. Правда, потом он чуть все не упустил из-за покушения, но достаточно быстро вновь овладел ситуацией. Блин, а ведь если бы не Свердлов, со своей попыткой устранения Седого, то и самой гражданской войны скорее всего и не было бы. Хотя ее и сейчас толком нет. Что у нас, что у белых людей еще сравнительно немного. Но у нас есть понимание происходящего, а у них оно отсутствует. Чем активно Жилин и пользуется.

Только вот здесь и сейчас народ от необычности известий несколько напрягся, поэтому пришлось объяснять более подробно. Рассказал, что отец у Деникина не просто из крестьян, а из крепостных. То есть рабом был у помещиков. И что этих самых помещиков Антон Иванович не переваривает. И взгляды у него с Владимиром Ильичом действительно сходятся. Есть шероховатости, но они решаемы. Единственно, в чем генерал будет стоять до конца, так это в вопросах демократизации армии. Но насчет демократии и армии я и сам неоднократно объяснял, поэтому особых дополнительных пояснений не понадобилось.

Рассказал и про офицеров, что сейчас стекаются под его знамена. При этом, некультурно тыкая пальцем в парочку пленных, пояснил, почему это происходит. Не стал скрывать своих соображений о том, что часть офицеров, после известия о переговорах, от Деникина отколется. Вот этих отколовшихся нам придется уестествить, потому что они будут собой представлять подобие унесенного двадцать минут назад дохлого штабс-капитана. То есть гореть желанием грызть нам глотки и сажать на кол. А у генерала останутся те, кто к трудовому народу относится вполне благожелательно и ничего кроме как воевать не умеет. С ними мы и будем иметь дело.

Разумеется, в своем спиче я безбожно сглаживал острые углы и замалчивал офигительные проблемы, предстоящие в этих переговорах. Деникин – еще тот жук (и плевать он хотел на своего крепостного предка), да и окружение у него соответственное. Дай бог, чтобы хоть о чем-то договориться получилось. А если получится, то очень желательно, чтобы командующему несогласные с его решением соратники внезапный несчастный случай не устроили. Но по-любому эти переговоры внесут раскол в Белое движение. К слову говоря, в наше тоже. Именно поэтому я сейчас перед ребятами распинаюсь. И судя по их разглаживающимся физиономиям – довольно успешно.

Уже успокоившийся Трофимов, поморщившись, вставил:

– Угу. И вот эти «благожелательные» опять нам в рыло совать станут да под ружье ставить...

Я ухмыльнулся:

– Гринь, мне вот даже интересно, что будет с тем, кто тебе в морду дать возжелает. Ты его сразу порвешь или сначала покуражишься? А если говорить серьезно, то сейчас активно пишутся новые уставы. Кстати, и мною в том числе пишутся. И согласно этим уставам, физическое воздействие на подчиненных будет караться трибуналом. Командиров, к слову, тоже бить не рекомендуется.

Взводный-3, сидящий за боковым столом, при этом известии удивился:

– Интересно получается... а вот ежели боец совсем тупой и наглый? Слов не понимающий. Ты ему говоришь одно, а он делает совсем другое. Да еще и руки у него из задницы растут. И орать на него – только горло себе зазря надрывать. С него этот ор как с гуся вода. Как же с такими быть?

Пленные, до этого внимательно слушавшие наши разговоры, на этом вопросе встрепенулись и уставились на меня. А наглый поручик еще и бровями эдак вопросительно пошевелил – мол, чего ответишь? Ха! Напугали бабу хреном! В Советской армии все эти вопросы давным-давно пережёваны и выкаканы! Поэтому ответил без особых размышлений:

– Станислав Казимирович, вариантов у тебя в этом случае – море. И без всякого мордобоя. Если боец не понимает слов, то он всегда может заняться индивидуальным повышением своего боевого мастерства или общефизической подготовки. Особо желательно, чтобы это происходило в свободное время. То есть все идут в увольнение, а этот ухарь роет окоп для стрельбы стоя с лошади. Тем самым оттачивая боевое мастерство. Или под руководством отделенного занимается отжиманиями, повышая физическую подготовку, остро необходимую прогрессивному бойцу Красной Армии.

Я бы и про наряды на кухню завернул, но в данное время – это не наказание, а возможность пожрать от пуза. Так что наряды оставим на потом. Городецкий же, выслушав ответ, крякнул и уточнил:

– А ежели он не захочет рыть? Ну или отжиматься?

– Ха! Вот для этого и писан устав! За отказ выполнять приказание командира светит этому типу трибунал в военное время или длительная гауптвахта с урезанным пайком – в мирное. Я ответил на твой вопрос?

Стас задумчиво почесал стриженый затылок:

– Мля... как по мне, тут уж лучше один раз по зубам получить, чем через такое проходить... – После чего, подозрительно посмотрев на меня, уточнил: – То есть, когда вы меня в тот раз вырубили, это получается, что пожалели? Могли бы и под трибунал отдать?

– За нападение на командира я бы тебя мог просто шлепнуть. И вот тут мы переходим ко второй части данного вопроса – это сейчас вокруг люди взрослые и мотивированные. Подобных случаев почти нет, поэтому мы и рассуждаем о наказаниях чисто теоретически. А когда война закончится, в армию пойдут призывники. То есть сопляки, с ветром в голове и полным отсутствием мозгов. И вот тут командир должен стать не просто командиром, а еще и воспитателем, который тонко чувствует момент, когда можно дать по морде, когда посадить на «губу» или когда на хрен отправить долбодятла под трибунал.

Гриня задумчиво протянул:

– Сложно всё как-то...

– Согласен – сложно. Но этому, как и в любой профессии, надо учиться.

Зам пренебрежительно вякнул:

– Военный это не профессия.

Я не согласился:

– Не скажи. Одна из самых уважаемых. – Тут, вспомнив бессмертную фразу из фильма, пришедшуюся удивительно в тему, добавил: – И профессия эта – Родину защищать!

Подпол после моих слов странно хрюкнул, а поручик уставился таким взглядом, что будь он девушкой, я бы подумал – влюбилась. Что характерно – мои мужики не стали возражать, неся пургу о близкой мировой революции и о грядущем мире во всем мире. Тут я их хорошо просветил, поэтому никаких иллюзий у ребят не было.

На несколько секунд повисла тишина, которую я прервал, прихлопнув ладонью по столу и обращаясь к пленным:

– Так, товарищи офицеры. Вы все слышали, поэтому я хочу узнать ваше решение? К немцам в баньку или с нами в рейд? Сразу скажу, что если выберете нас, то погоны с орденами надо будет снять. Уточняю – не сорвать, а снять. После рейда, по прибытии к месту базирования батальона, вам будет выдана новая форма. Также скажу, что сейчас пойдете рядовыми бойцами. Поручик – под командование Станислава Городецкого в третий взвод. Полковник... э-э... виноват, подполковник, в силу возраста, в отделение взвода управления. Они в атаку не ходят и в основном находятся при штабе. Вот такие вот расклады. Ну а после рейда, если переговоры с Деникиным пройдут успешно, можете перейти к нему. Ваш ответ?

Сомнений в их выборе у меня даже не было, так как по большому счету этого самого выбора я им не предоставил. Единственное, что было интересно – как долго они будут просчитывать, насколько сильным уроном чести является факт их превращения из офицеров в рядовых. Но мужики даже удивили. Заминка была буквально на пару секунд. Потом они коротко переглянулись и синхронно встали, одергивая мундиры. После чего старший произнес:

– Поздновато мне с низов начинать, но видно, судьба такая. Я иду с вами.

Поручик исподлобья коротко оглядел меня, а потом растянул губы в щербатой улыбке:

– Если уж господин подполковник с рядовых решился начать, то мне – сам бог велел!

Я кивнул, принимая их решение, и распорядился:

– Городецкий, проводи бойцов. Так, Трофимов, – посыльный в батальон отправлен? Посты выставлены? Раненые обихожены?

Получив «так точно» на все вопросы, скомандовал отбиваться. Мне-то хорошо – трех часов для сна вполне хватает, а остальные будут слегка прибитые. Но это ничего – сонные это не мёртвые. А завтра (вернее уже сегодня) ожидается еще тот денек.

Глава 15

Конная разведка реабилитировала себя прямо с утра. Журбин часть своих людей отправил в дозор на южную дорогу (так как меня по-прежнему волновал «железный капут»), а из остальных выстроил эстафету, чуть ли не до самого Дьяково. Поэтому о том, что немцы вышли, и о составе их сил, нам стало известно за час до прибытия ворогов. Честно говоря, я думал, что противник пришлет максимум пару отделений, дабы успокоить своих тыловиков. Рассуждал так – комендант станции получил известие о каких-то бандитах, желающих напасть на село. При этом бандиты, от недалекого ума, заранее всех предупредили. То есть они – дураки. Ночью сейчас не воюют, поэтому нападение ожидается с утра. Вернее всего, получив отпор от тыловиков, эти бандиты опять сбегут в свои дикие степи. Но сигнал получен и отреагировать надо. Поэтому можно послать десяток-полтора солдат для улаживания ситуации. Если нападающие все-таки рискнут упорствовать, то подмога не будет лишней и легко размотает очередную банду аборигенов. Если никакого нападения не будет, то солдаты просто разомнутся и в виде приза к финишу получат сало, млеко, яйки.

Но немчура, видно напуганная недавним уничтожением эшелона, решила не мелочиться. Против нас двинули взвод на трех грузовиках. А впереди этой процессии присутствовали даже два мотоциклиста. Эта парочка, наверное, должна была выполнять функции передового дозора и разведки. Ну да – лошадки просто не выдержат темп грузовиков, и легкие мотоциклы будут вполне к месту.

Батальон к этому времени уже был в селе, и комиссар колокольным звоном сзывал народ на митинг. Оставив ему для поддержки невыспавшийся третий взвод, я занялся подготовкой к приему гостей. Второму взводу приказал копать замаскированную ловушку на южной дороге. И там же занимать оборону на случай внезапного появления противника. Ну а мы с первым взводом и с пулеметчиками Михайловского стали готовить очередную засаду. Холмов в этой местности не было, но примерно километрах в двух от села присутствовала небольшая роща. Правда, оглядев диспозицию, я ее забраковал. Просто от дороги к деревьям была отвилка, и мотоциклисты, если не дураки (а считать немцев дураками у меня оснований не было), обязательно проверят, что там и как. Для них это пятиминутная задержка, а нам это может выйти боком.

От дороги до рощи метров пятьсот. То есть, когда разведка нас обнаружит, до грузовиков (с учетом отрыва передового дозора) будет километра два с половиной – три. Это значит, что немцы успеют покинуть транспорт и занять оборону. А оно нам надо? Поэтому пулеметы были сняты с тачанок и замаскированы прямо в чистом поле, метрах в трехстах по обе стороны дороги. Дальше отойти не получалось, так как степь уже начала цвести, и трава сильно уменьшала обзор. При этом я очень просил пулеметчиков стараться бить грузовики в борт и сзади, по возможности не цепляя двигатель. Понятно, что там уж как получится так получится, но мне сильно хотелось затрофеить авто. До этого подобный транспорт был просто не нужен, так как я не представлял, где для него можно добыть ГСМ? Но в связи с тем, что батальон будет брать станцию, а грузовики были именно с этой станции, вопросы с горючкой отпадали. У меня даже пара водил для такого дела есть! Или как их сейчас называют – шо́фферов.

Тут, глядя, как Михайловский, бегая вдалеке, проверяет маскировку своих машинок и раздает последние указания, я хмыкнул. Ну да – наш пулеметный воевода сегодня удивил с самого утра. Оно как получилось – после того как батальон вошел в село, началась нормальная рабочая суета. Чуть позже я услышал шум каких-то разборок, в котором преобладал голос Виктора. Но не обратил внимания, так как в это время принимал доклад от разведки. А вот уже когда мы собрались выдвигаться за околицу, вдруг увидел подходящего к нам свежезавербованного поручика. Тот шел не сам, а был тянут на буксире Михайловским. Сияющий Витька, подтолкнув поручика вперед, воскликнул:

– Товарищ Чур, вы посмотрите, кого я нашел!

Скептически хмыкнув, я поправил:

– Ну, положим, это я его нашел.

Но взводный меня как будто не услышал:

– Позвольте вам представить – поручик, барон фон Берг, Евгений Генрихович! – При упоминании фона и барона его спутник настороженно зыркнул на взводного, но Михайловский на это не обратил внимания, продолжая: – Мой лучший друг и лучший пулеметчик из тех, кого я видел! Я его еще с детства знаю, и воевали мы вместе, еще с четырнадцатого. Это же просто виртуоз своего дела! Он...

Договорить я не дал, подняв перед собой ладонь и тем самым прерывая собеседника:

– Виктор Евсеевич, начнем с того, что это не поручик, а боец третьего взвода первого батальона морской пехоты Балтийского флота. – Не дав собеседнику вставить слова, продолжил: – Далее – этот человек пока, я подчеркиваю – пока, не является нашим товарищем. При этом я помню свои слова о том, что поиск людей к вам во взвод у нас в приоритете. Но здесь дело такое, что по возвращению из рейда данный боец может нас покинуть. И мне совершенно не нужно, чтобы наши наработки ведения боевых действий попали к возможному противнику. Будучи рядовым в пехотном взводе, он, разумеется, узнает и увидит многое. Но именно ваш взвод является основой нашей работы. И здесь он может узнать гораздо больше, чем надо. Только поэтому, не выясняя его предыдущих навыков, я направил поручика служить обычным бойцом.

И тут взводный меня удивил. Он даже не стал спорить или как-то виниться. Парень, глядя мне в глаза, просто произнес:

– За Евгения Генриховича я ручаюсь. Своим словом и своей жизнью.

Несколько опешив от подобного поворота, я поднял руки:

– Понял. Если красный командир и орденоносец за кого-то ручается, то это очень весомый аргумент. И не принять его я не могу. Забирай бойца к себе. Только дай мне минуту с ним переговорить.

Михайловский козырнул и отвалил в сторону, а я несколько секунд разглядывал фон барона. Блин! Вот никогда бы не сказал, что этот человек имеет какое-то отношение к немецкому дворянству. Сам смуглый и чернявый. Шрам на брови делает рожу вообще какой-то бандитской. Но вид независимый, это да. И глаза не опускает. Прислушавшись к внутренним ощущениям, я не почувствовал антипатии. Скорее наоборот. Да и на допросе поручик вел себя нормально. Ладно, посмотрим, что получится. Только вот предостеречь парня все равно надо. Сделав шаг и подойдя вплотную к Бергу, я тихо произнес:

– Ты, парень, понял, что сейчас произошло? За тебя Виктор Евсеевич голову заложил. Не разочаруй его, а то придется вмешаться мне. Я совершенно не пугаю, просто поверь, что тогда род Бергов, начиная с тебя и до второго колена, исчезнет. Где бы он ни находился. Хоть в Германии, хоть в Аргентине. И если у тебя есть какие-то левые мысли, то лучше откажись от его предложения и возвращайся в третий взвод. Обещаю – репрессий никаких не будет...

И тут наглый поручик меня удивил. Приблизившись к моему уху, он так же тихо ответил:

– Иди-ка ты на хрен. Я за Витьку сам кого хочешь порешу! Он мне словно брат, и ты со своими угрозами тут вообще ничего не решаешь!

Ух ты! Мощно задвинул! Я опять оглядел собеседника, который, набычившись и сжав кулаки, теперь ожидал за свою дерзость вообще чего угодно. Вплоть до того, что его прямо здесь пристрелят. Ведь вот так, в открытую, посылать командиров в принципе не рекомендуется, а уж как в нынешней ситуации, так и вообще. Но парень смел. Без базара. Поэтому я просто ухмыльнулся и, хлопнув напряженного поручика по плечу, констатировал:

– Споемся! – после чего крикнул, обращаясь к Михайловскому: – Виктор! Забирай своего человека!

А уже когда они вместе отходили от меня, добавил:

– Еще раз пошлешь – нос сломаю.

И больше не обращая на них внимания, двинул к своей лошадке. Идя, обдумывал мысль, что на этого Берга надо бы комиссара натравить. Пусть расскажет ему, что к чему. Да и самому тоже поближе познакомиться не мешало. А то у этого офицера сейчас какая-то хреновая аргументация: «За Витьку всех порешу». А не дай бог убьют Михайловского, и что? Свалит ведь от нас этот фон. Свалит со всеми наработками. Поэтому как будет время, надо его брать за жабры и растолковывать «политику партии». Так растолковывать, чтобы он наш стал, со всеми потрохами...

* * *

У батальона все было готово к приему гостей, и я, жуя травинку, поглядывал на далекие клубы пыли, поднятые движущимся в нашу сторону транспортом. Поглядывал и думал, за счет чего у нас так легко всё получается? Ну, поставил пулемет на тачанку, тем самым придав ему мобильности. Это что – чудо-оружие? Да ни фига! Один пулемет – это, конечно, сила, но он особо не роляет. Может, дело в том, что у меня они собраны в кулак? Ну да. Сосредоточенный огонь десятка пулеметов на небольшом участке фронта, это уже очень серьезно. Почему другие так не делают? Может, потому что мы действуем из засады, где сами выбираем, кого и когда бить, а у них линия обороны, которую надо держать? И пулеметы – дефицит. А уж с патронами так вообще швах.

Поэтому сейчас, как у блатного представителя ВЦИК, у меня и получается блистать на фоне остальных. Их и снабжают как бедных родственников, плюс разные солдатские комитеты воду мутят. Да еще и распри политические раздирают. Вот и получается, что мой батальон, как тот Д’Артаньян – весь в белом, а остальные... ну остальные в чем есть, в том есть. Но ладно красные и белые – у них там такой бардак, что черт ногу сломит. Только почему немцы настолько вялые?

Я ведь намедни от эшелона бежал да следы путал, имея в виду быстрое прибытие каких-нибудь подготовленных ягдгрупп на место крушения. И только потом дошло, что подобного в природе просто нет! Ни охраны железных дорог, ни противопартизанских подразделений, ни предателей-полицаев, ни тотального контроля местности, ни нормальной связи. Я же все со своими инстинктами справиться не могу и постоянно упускаю из виду, что сейчас даже не середина двадцатого века, а его начало, и противник просто не знает, как себя вести в подобных случаях.

Вот что они могут мне противопоставить? Нет, не так. Что бы я сам делал на месте толкового кайзеровского офицера-контрразведчика? Ну... Во-первых, локализовал местонахождение противника. Как? Да просто – авиаразведкой, либо массовой рассылкой конных разъездов. После чего, определившись с местонахождением зловредных бандитов и примерной численностью, силами пары эскадронов их надо или уничтожить, или вытеснить на пулеметно-артиллерийскую засаду.

И вот тут возникает вопрос – сможет ли этот самый контрразведчик добиться, чтобы под его начало передали авиацию, кавалерию и артиллерию? Очень сильно сомневаюсь. Подобное никому (включая самого контрика) сейчас и в голову не придет, так как, во-первых – так делать просто не принято, а во-вторых – нынешний народ совершенно не привык учитывать опасность рейдовых групп. Это ведь не прорыв фронта вражеской армией. Это просто бандиты, которые шалят.

Значит, коменданты районов должны с ними справляться своими силами. И чем дольше противник так будет думать, тем больше у нас шансов порезвиться от души. Один минус – настолько богато воевать мне осталось буквально на пару-тройку боев. Вот сейчас постреляем, а потом еще на станции и всё – аллес. Если трофеев не будет, то наши «максимки» превратятся в тяжелое дополнение к тачанкам. И станем мы, как все прочие...

При мысли быть, как все, я поморщился. Но потом взбодрился – нет, в любом случае будем отличаться. Хотя бы дисциплиной. Это я все время бурчу на своих ребят, а ведь мы только за счет этой самой дисциплины да повышающейся с каждым разом боевой выучки сейчас одно из самых боеспособных подразделений красных. И даже без пулеметов представляем собой силу, способную на равных противостоять тем же белякам. Битых один раз «дроздов» я не рассматриваю – там все сложно. А вот остальные...

Ведь что собой представляют сейчас собравшиеся у белых войска? Гражданских добровольцев можно особо не считать – большую часть из них вполне возможно распропагандировать в нужную сторону. Тем более что у краснопузых тех закидонов, что были в моем времени, почти не наблюдается. Там Жилин бьется, как лев, и не допускает принятия наиболее одиозных решений, сильно попортивших дело в прошлый раз.

А офицеры... Начнем с того, что это тоже люди. А вот теперь прикинем, что этим людям, при старом режиме, категорически запрещалось заниматься политикой. Им запрещалось заниматься любым предпринимательством. Да что говорить – им даже жениться запрещалось до достижения определенного возраста! Плюс к этой женитьбе человек был обязан скопить некую указанную сумму, а без этих накоплений – хрен ему, а не женитьба! То есть служивое сословие было полностью исключено из общегражданского социума. Офицеров, выходцев из семей крупных землевладельцев или заводчиков, не рассматриваем. Их сравнительно немного, и вот они скорее всего перейдут в стан непримиримых. А остальные – это серые лошадки, тянущие армейскую лямку, для которых главное – оклад и выслуга лет. И они больше ничего не умеют, кроме как воевать и убивать.

Получается – служили себе люди, воевали понемногу – и вдруг пошла сильнейшая угроза их будущему. В смысле – армия странным образом распалась, и дальнейшие жизненные планы стали накрываться подозрительно знакомым волосатым объектом. В стране какая-то революция приключилась (и что этим гражданским спокойно не жилось?), появились непонятные комиссары (кто это вообще?!), организовались противоречащие здравому армейскому смыслу солдатские комитеты (это же пипец!!!). И не просто организовались, а еще и принялись в открытую командование вертеть на натруженных крестьянских буях. Да тут любой взвоет!

Вот и побежали офицеры туда, где все привычно. То есть к Деникину. А потом те же поручики или штабс-капитаны с легкостью соглашались на должность отделенного командира, лишь бы вокруг была привычная армейская обстановка. И политические пристрастия здесь особой роли не играли. Главное, чтобы присутствовала хоть какая-то определенность и перспективы. Это позже – когда пойдет взаимное озверение и непримиримость, для них пути назад не останется. А сейчас для офицерства еще ничего не решено. Тем более что на переговорах будет озвучено решение о формировании регулярных частей Красной Армии. И там уже посмотрим, что к чему. Во всяком случае, у служивых нормальный выбор появится.

Мне вдруг неожиданно вспомнились события моего девяносто первого. Тогда ведь тоже, как ни крути, революция приключилась. Только буржуазная. Но вот ни армия, ни милиция в ней практически не участвовали. И не надо тут трындеть, что у господ офицеров была честь с нимбом над головой и хрустом французской булки, а у товарищей офицеров была лишь бутылка водки и командный мат. Фигня это всё. Просто переворот девяносто первого никак не затронул силовиков. Это уже гораздо позже и зарплаты стали задерживать, и вещевое довольствие не вовремя выдавать. Но так было по всей стране, поэтому и терпели. К слову сказать, для лучшей аналогии, что «комитеты нерожавших матерей» по своей деструктивности вполне можно было приравнять к нынешним солдатским комитетам. Но основы не были затронуты, поэтому все прошло мирно.

А теперь представьте, что демократы, захватив власть, объявляют: врагов в мире у нас больше нет, поэтому армия распускается. Поэтому будут созданы истинно демократические отряды самообороны, а вы, товарищи офицеры, представляющие собой сборище гнусных коммунистов и комсомольцев (то есть большевистских сатрапов), можете идти лесом. С собой в путь захватите оклады, карьерный рост, пенсию через двадцать пять лет службы и все положенные льготы.

Вот тут бы армия и поднялась. Еще бы – какие-то непонятные мудаки кусок изо рта вырвали и профессии лишили! Поднялась бы далеко не вся, но даже если несколько командиров дивизий или армий отдадут приказ, то буча получилась бы знатная! И там бы все покатилось как снежный ком. А после пролития крови пути назад ни у кого бы не осталось. Вот как здесь сейчас и происходит.

Только демократы учли опыт большевиков и постарались силовиков вообще никак не трогать. Поэтому (к добру ли, к худу) в конце двадцатого века обошлось без второй гражданской...

* * *

Эти философские размышления прервал приближающийся треск двигателей. Осторожно приподнявшись, я увидел моторизованный дозор. Увидел и офигел. Мне почему-то казалось, что нынешние мотоциклы будут больше напоминать велосипеды с моторчиком, и на наличие той же коляски никак не рассчитывал. Оказалось – ошибался. Нет, конечно, это не «цундап» немецкой разведки времен Второй мировой, но довольно близко к нему. Экипаж – два человека. Все как положено – в касках, в очках, а в довершение ко всему, у одного байка на коляске был присобачен MG-08 с большим коробом под ленту на сто патронов. Надо же... Я думал, это будут два смертника на мопедках, а тут четверо, да еще и с пулеметом. То есть огрызнуться такая разведка сможет очень даже нехило.

Тем временем пулеметный мотик остановился возле развилки, прикрывая второго, рванувшего к роще. Тот доехал, огляделся, после чего вернулся, и они запылили дальше по дороге. Глядя на столь слаженные действия, у меня даже сомнения закрались – не рано ли я немцев вялыми назвал? Это сталкиваясь с чем-то новым, они теряются, а когда все знакомо и привычно – пройдут паровым катком и не заметят.

А еще меня сильно заинтересовали их транспортные средства. Байки бензина жрут немного, в обслуживании наверняка неприхотливы. Но вот как для дальней разведки – исключительно интересная штука получится. У той же лошади радиус действия километров пятнадцать. То есть разведка может удалиться на пятнадцать километров, а потом быстро вернуться с докладом. И всё – у коняшки силы закончились и ей надо отдыхать. Нет, может, и есть где-то скакуны, которые с лихвой перекрывают это достижения. Только вот у нас такие отсутствуют, и приходится для больших расстояний строить эстафету. А вот на мотоцикле и пятьдесят километров не предел. Конечно, они связаны дорогами, но ведь и от любой погони уйти смогут! Та же лошадь высокую скорость может держать минут пятнадцать, а потом устает. Мотор же усталости не знает. А будущих байкеров я сам вождению обучу. Тут сложного ничего нет! Особенно если задействовать наших шустрых студентов. Они парни продвинутые, и трехколесный механизм для них не станет дивом диковинным.

Шум нескольких двигателей стал громче, и я опять прильнул к биноклю. Вот они – красавцы. Идут с дистанцией метров сто (чтобы пыль сносить успевало). Грузовички размером меньше «Газели». Кабина открытая и рядом с водителем находится пассажир. В передней, судя по погонам, какой-то офицер. Кузова тоже без тента и там, в два ряда, спинами к борту сидят солдаты.

Ха, а грузовик-то не немецкий! Во всяком случае, на радиаторе переднего красовалась большая диагональная надпись – «PRAGA». Но долго разглядывать представителей чешского (точнее австро-венгерского) автопрома у меня не получилось, так как вся техника втянулась в зону обстрела, и пулеметы начали работу.

Глядя, как от удара пули разлетелась большая фара, установленная над капотом, я поморщился – ведь просил же по движкам не шмалять! Но долго морщиться не пришлось, так как обстрел длился не более минуты. Михайловский понял, что означает слово «экономия», и, опасаясь лишиться орудий производства, отныне расходует боеприпасы весьма бережно. С другой стороны, этого огневого налета фрицам хватило выше крыши. Вон, даже из кузовов никто выпрыгнуть не успел...

Тут со стороны села послышалась стрельба, но так же быстро стихла. Вернее, я услышал уже окончание этой стрельбы. Это значит, что и разведку приняли... А сейчас, поднявшись во весь рост, имел удовольствие наблюдать, как к машинам шустро бегут мои ребята. И не толпой бегут, а прикрывая друг друга. То есть часть выдвинулась и встала на колено, контролируя обстановку до тех пор, пока остальные не приблизятся. Потом вперед двигаются уже прикрывающие. Даже гордость почувствовал – вот не зря их гоняю!

А когда я дошел до колонны, то там уже все было кончено, и народ занялся изучением трофеев и легкой мародеркой. Мы с Григорием, не размениваясь на мелочи, сразу занялись осмотром машин. Ну что сказать – первую раздолбали весьма качественно, расхреначив все что возможно. Вернее, в капот попало всего несколько пуль, но настолько удачно (или неудачно, это как посмотреть), что данный грузовик уже никуда не поедет. Со второй «Прагой», которая скатилась с дороги и заглохла, упершись в большой куст, дела обстояли гораздо лучше. Кузов как решето, да и задним скатам досталось, но кабина и движок целенькие, так что из двух мы одну точно соберем. А ведь есть еще и третья машина. Но вот она, съехав в небольшой кювет, как-то подозрительно дымит. Да и народ от нее отходить начал.

В общем, пока я добежал до последней «Праги», она уже не дымила, а откровенно горела. Тушить ее было нечем, и мы могли лишь наблюдать, как полыхает наш трофей. Эх! В данном случае даже пулеметчиков обвинить не получится, потому что вот так поджечь транспорт можно лишь случайно. Хорошо еще жмуриков из кузова повыкидывать успели, а то сейчас здесь не только бензиновая вонизма была бы...

А на эти трупы у меня были планы. Вернее, не на тела, а на форму и снаряжение с амуницией. Я еще перед боем предупредил взводного-1, что нам предстоит возможный маскарад с переодеванием. Тогда еще эти ухари (в смысле Трофимов и Липатов) меня удивили. Вот вроде бы анархисты-анархистами, но кое-что из общих правил помнят. В частности, например, то, что переодевание в форму вражеских солдат считается недопустимым, и в случае поимки такого перца противник его имеет право сразу расстреливать на месте без суда и следствия. Правда, их волнения я пресек вопросом: «А кому вы там, собственно, в плен сдаваться собрались?» – и проблема была улажена.

Пока я возвращался к более-менее целому грузовичку, ко мне присоединился печальный Михайловский. Печален он был от того, что и ему достался трофей в виде пулемета. Но опять некондиционный. Там одной пулей кожух вскрыло чуть не по всей длине и второй ударило в тело MG. Ударило в краешек, но замятость есть и ее надо выправлять. Поэтому сейчас у нас получается странная ситуация – немецких патронов вполне хватает, но пулемет под 7,92 всего один. И наоборот – наших пулеметов много, а патронов 7,62 – кот наплакал. При этом Виктор лелеял робкую надежду, что тот ручник, который он видел у мотоциклистов, не пострадал. Еще он сильно желал найти в селе хоть какую-то механическую мастерскую или хотя бы инструменты и приступить к починке как нынешних, так и собранных ранее трофеев.

Я выразил сомнения в наличие желаемого. Это на станции всего должно хватать, а в селе... Хотя и мне инструменты сейчас тоже не помешают. Домкрат, балонные ключи, кувалда, молоток. И это только чтобы поменять задние скаты. Хорошо еще они цельнорезиновые и там камер нет. Но все равно внешнюю часть хорошо так разлохматило.

При этом мне оказалось проще – нужные принадлежности нашлись в ремонтном ящике на машине. Так что, отдав необходимые распоряжения, занялся приведением грузовичка в божеский вид. Помощников вполне хватало, поэтому я в основном руководил, показывая, что крутить и куда бить. Чуть позже появились оба водителя, которые тут же кинулись проверять, заводится ли агрегат, а потом начали снимать с разбитой машины все что можно.

Оглядев орлиным взором рабочую суету, я подозвал наших водил и сказал:

– В общем, так – час вам на все про все. Все подтянуть, проверить. Горючку из той бибики, – я ткнул пальцем в побитую машину, – слить и забрать с собой.

Один из них удивленно вякнул:

– Куда же мы ее сольем?

На что я пожал плечами:

– Проявите смекалку. Сгоняйте в село – может, там тару найдете. Пусть даже бочку деревянную. Потом, на станции, что-нибудь более подходящее найдете. Понятно?

Те кивнули, а я верхом направился к основным силам, где был встречен возбужденным комиссаром и (очень неожиданно) попом. Лапин, делая широкий жест в его сторону, сразу представил долгогривого:

– Это товарищ Барметов, здешний священнослужитель. Пользуется в селе авторитетом, поэтому помогал мне распределять зерно среди нуждающихся. Он же послал гонцов в соседние деревни, а то зерна получилось слишком много, и если большую часть оставить здесь, то немцы потом могут провести ревизию. А так – все нормально получится.

Спорить, как именно получится, я не стал (держа в уме, что ныне не сорок первый, и фиг его знает какие сейчас порядки у немцев), а перевел внимание на его спутника. Местный поп руку мне для поцелуя совать не стал, а просто протянул ладонь, представляясь:

– Отец Вениамин. Настоятель Квашнинского прихода.

– Командир подразделения – Чур.

Священник слегка дернулся и, перекрестившись, осторожно уточнил:

– Эвона как... просто Чур? Разве сие возможно?

Не склонный вдаваться в долгие объяснения, я лишь пожал плечами:

– Так вышло... А вы что-то имеете против?

Барметов взмахнул обеими руками:

– Господь с вами! Не судите, да не судимы будете. – А потом, еще раз окинув меня взглядом, хитро улыбнулся. – А вы знаете – действительно, схожесть есть. Особенно цветом глаз...

Кузьма, недоуменно слушающий наш разговор, встрепенулся:

– А вы что, видели товарища Чура раньше?

Священник ответить не успел, так как я отвлек его вопросом:

– Товарищ Барметов, за помощь вам большое спасибо. Единственно, у меня есть опасения, что когда вернувшиеся немцы узнают, кто именно занимался распределением умыкнутого у них зерна (а они обязательно узнают), то возникнут вопросы. Конкретно к вам. Проще говоря – никто не может предположить, какая именно шлея им под фалды попадет. Могут и расстрелять. Вы это понимаете?

Настоятель кивнул:

– Понимаю. Ну да, бог не выдаст, свинья не съест. Ко мне на подворье завезут три телеги с мешками. А супостатам я скажу, что продукт вы хотели просто сжечь, но я не дал. Предложил раздать страждущим. Вот народишко и расхватал, что было предложено. Расхватал и употребил, потому как кушать хочется. Ну а я, по мере сил, сберег чужое добро, дабы вернуть его хозяину. Вряд ли они после такого сильно злобствовать станут.

– Добре. А амбар мы действительно запалим. Тогда и вопросов меньше будет. Оставить там пару десятков мешков зерна и сжечь. Тогда хрен кто доподлинно узнает, сколько вывезли, а сколько сожгли.

И обращаясь к комиссару, подытожил:

– Ладно, с этим всё. Пойдем теперь наши дела решать.

А когда отошли подальше, я задумчиво поделился:

– Слушай, Кузьма, тебе не кажется, что этот поп какой-то очень правильный. И о нуждающихся знает, и красным помогает, и немцев не боится. Хоть в святые записывай. Интересно – ему нимб на голову не давит?

Трофимов, который как раз на этих словах нас догнал, поинтересовался:

– Кому чего не давит?

– Да здешний «падре» какой-то со всех сторон положительный. Вот я и задумался...

Комиссар отмахнулся:

– Не забивай голову. Иногда такие встречаются. Редко, но бывает. Я же тебе говорил, что он авторитетом во всей округе пользуется. А просто так у народа авторитет не заработаешь. Барметов же в дела паствы вникает, помогает людям чем может, опять-таки при церкви странноприимный дом содержит.

Я ехидно хмыкнул:

– Это он сам тебе все рассказал?

Лапин удивился:

– Вот еще. Я ведь с людьми говорил. Через них на этого священника и вышел.

Бескомпромиссный Гриня не выдержал:

– Все равно мы скоро всех попов упраздним. И хороших, и плохих!

Возражать я не стал, а оглянулся и, ткнув его в бок, указал пальцем:

– Вон видишь, две бабки и дед идут? Иди и расскажи им, что Бога нет. Только учти, что у той бабки, которая слева, клюка, судя по всему, тяжелая...

Зам, мельком оглянувшись, задрал нос, отвергая предложение:

– Ага – сейчас! Они старые и темные, и объяснять им что-либо бессмысленно.

И тут меня приятно удивил комиссар:

– Вот то-то и оно! Пока молодой, так Бога и нет. Но чем ближе к старости, тем больше надежд, что он все-таки есть. Поэтому, Гришка, правильные священники Советской власти очень даже пригодятся. Мы под руководством партии будем работать с молодежью, а они с пожилыми людьми. И работа эта будет в одном направлении.

Трофимов хотел было что-то возразить, но его прервало появление перед трактиром трофейных мототранспортных средств, и все отвлеклись. Я, принимая доклад и глядя на слегка помятые средства передвижения, лишь вздохнул. Да уж... дорого нам достались эти мотики. Под случайную очередь сразу двое наших попало. Обоих наповал... А ведь сколько раз говорил – рассредоточивайтесь! Нет же, мля, скучковались, как бараны. В общем, сначала взводный за хреновую выучку получил причитающееся, а потом я занялся осмотром.

Один из мотоциклов сразу ушел в утиль. У него сломалась передняя вилка, а колесо получило даже не «восьмерку», а тупо смялось. Зато второй был вполне на ходу. Битую коляску только надо будет перекинуть и все. Но этим займемся, когда наши водилы с инструментом появятся. А пока озадачил найти людей, которые уже после прихода немцев посещали Дьяково. Мне нужно было, чтобы они хоть приблизительно описали, где фрицы расположились, да и вообще – что и как там в этом городке.

Пока шли поиски, я продолжал слушать комиссара. Оказывается, в результате его пылкой речи к нам решило присоединиться четырнадцать человек. В основном это были молодые батраки, пришедшие в село на работы из окрестных деревень. Пацанва, лет восемнадцати-девятнадцати. Многие частичные или полные сироты. Честно говоря, глядя на тонкие шеи и босые ноги, меня вовсю терзали сомнения в их общей идеологической подкованности и непреодолимом желании принести жизнь на алтарь защиты революции. А вот желание получать паек и нормальную одежку просматривалось невооруженным глазом. Как по мне – балласт. Но отказывать нельзя, поэтому на время прохождения курса молодого бойца отдал их под начало Федора Потапова. Тот из студента почти нормального человека сделал (сейчас Бурцев в писарях подвизается и не жужжит), а уж этих воспитать будет гораздо проще.

Потом народ занялся застирыванием от кровавых пятен немецких мундиров. Стирали тут же – в одолженных корытах. Поначалу сами бойцы. Но после появились какие-то солидные бабы под присмотром нескольких дедов и оттеснили морпехов от дела. Девок, что характерно, предусмотрительные сельчане нам даже не показывали. Зато разновозрастной ребятни вполне хватало.

Примерно в это же время появились люди, знающие, что и как на станции. Точнее всего два человека – крепкий мужик в сапогах, пиджаке, косоворотке, застегнутой на все пуговицы, и стандартной с этих местах прической, а также давешний поп. На пару они и пояснили, что немчура обитает в здании вокзала (буквально несколько человек), железнодорожных складах (в основном кладовщики и помощники), казарме пехотного полка (основной состав немцев) и в доме исчезнувшего пару месяцев назад купца Курочкина. Там обосновался комендант – обер-лейтенант Тайбих со своим денщиком и посыльными. На рыхлом, коричневатого цвета листе бумаги помощники рисовали линии и квадратики, поясняя, что где расположено.

Понять было довольно тяжело, но думаю, разберемся. Во всяком случае, мимо вокзала и складов точно не промахнемся. А конкретное расположение казарм и особняка можно уточнить у местных жителей. К слову сказать – в городе также присутствовали почта, телеграф и телефонный узел, находящиеся в одном здании, на центральной площади. Телеграф был и на вокзале. Но вокзальный относился исключительно к ведомству железной дороги.

На мой вопрос, на одной или на разных линиях сидят городской и вокзальный телеграфы, собеседники пожали плечами. Ну да – им эти тонкости неинтересны. А вот мне наоборот – вовсе не хотелось, чтобы немцы раньше времени алармы стали рассылать. Поэтому не станем надеяться на авось, захватывая пункты связи, а надо заранее озадачить разведку валить телеграфные столбы в обе стороны от города. По паре-тройке штук с каждой стороны будет вполне достаточно. Еще и провод смотать, чтобы сразу и починить не смогли. Рвать связь будем перед атакой, и немцы наверняка пошлют ремонтников. А чтобы исключить накладки, мы провода заберем. Вряд ли монтеры с собой таскают сотню метров кабелей.

А когда уже прощался с помощниками, священник вдруг тормознулся. Глядя, как он мнется, я подбодрил:

– У вас какой-то вопрос возник?

Тот пожевал губами и решился:

– Не то чтобы вопрос... Просто у меня сын пропал.

– Хм... И давно?

– Да в том-то и дело, что утром, после митинга. Я как домой вернулся, смотрю – самого нет и вещички кое-какие тоже прибраны. Ох, чует мое сердце, что этот стервец с вами намылился уйти. Он, неугомонный, уже раз к старшенькому моему сбегал. – Видя немой вопрос в моих глазах, Барметов пояснил: – Мой старший сын служил вольнонанимаемым на юго-западном фронте. Во время Луцкого прорыва^[22] погиб...

Собеседник тяжело вздохнул и, перекрестившись, продолжил:

– Сдается мне, что средненький сейчас за селом прячется и к вам пристроиться желает. Уж больно смерть брата ему душу исковеркала. Сколько раз неслуху говорил: «Мне отмщение и аз воздам», да куда там! Ничего слушать не хочет! Богом прошу, вы уж гоните его – мальчишка же совсем...

Задумчиво почесав щетинистую щеку, я поинтересовался:

– А сколько ему?

– На Вознесение семнадцать будет...

Да уж... Барметова можно понять. Старший сын погиб. Средний рвется отомстить. И ему по фигу, с кем: с белыми, с красными – лишь бы немца бить. А возраст такой, что он хрен кого слушать будет.

– Как отпрыска зовут?

– Алексеем кличут. Алексей Демидович Барметов.

Я хмыкнул:

– Алеша Попович?

Священник согласно улыбнулся:

– И так его дразнили. С кем-то дрался из-за этого. Друзьям попущал.

Еще раз кивнув, ответил:

– Понятно... Не волнуйтесь – у меня не детский приют, и если появится, то прогоню домой.

А про себя подумал, что пацан, судя по всему, еще тот бегунок. Сам таким был. И если намерения у него серьезные, то определю щегла к управленцам. Они в атаки не ходят и пропасть поповичу не дадут.

В общем, успокоенный священник удалился, и тут как раз пригнали грузовик. Глядя на довольные физиономии парней, окруживших средство передвижения, я тоже улыбнулся. Не знаю, сколько он с нами проездит, но сейчас приобщение к техническому прогрессу народу очень нравилось.

Потом были похороны с проникновенной речью комиссара, после которых батальон выдвинулся на Дьяково. Пеших у нас вообще не осталось (в тему пришлись немецкие телеги с лошадьми), поэтому ехали не то чтобы быстро, но уверенно. Во всяком случае, к концу марша личный состав не будет уставшим. И по моим прикидкам до станции доберемся часам к пяти-шести. То есть, если не станем телиться, то впотьмах воевать не придется.

Часть разведки ушла головным дозором, а остальные казачки рванули валить столбы. Они даже пилы для такого дела раздобыли. Единственно, я проверил, чтобы у обеих групп вальщиков были часы. Заодно их сверили (что было вовсе не лишним, так как у кого-то эти карманные ходики уходили вперед, а у кого-то отставали, так что общая разница была аж в полчаса). Волевым решением обозначил свои как эталон и назначил время, когда надо рвать связь – семнадцать тридцать.

А потом была долгая дорога по степи. И так как байкеров у нас не нашлось, то осваивать двухколесное средство передвижения пришлось самому. Вот я и гонял на нем, наслаждаясь полузабытой скоростью и ощущением мощи в руках. Честно говоря, мощности, как по мне, там было кот наплакал, но по сравнению с гужевым транспортом это – ого-го! Поэтому тарахтел в свое удовольствие, то обгоняя дозор, то возвращаясь к колонне. «Прага» тоже не плелась вместе со всеми. Грузовик с десятком бойцов, переодетых в немецкую униформу, обгонял всех километров на пять, а потом останавливался, ожидая подхода неторопливых лошадок. Вот так и двигались.

При этом меня постепенно раздирали противоречивые чувства. Блин! Грузовики – это скорость, а значит, и внезапность нанесения возможного удара там, где противник не ждет. С другой стороны – это движение только по дорогам и вечные заморочки с горючим. Бензоколонок я тут что-то не наблюдаю. Да и магазины, торгующие запчастями, не встречались.

Лошади же гораздо медленнее. Они устают, теряют подковы, легко ломают ноги или заболевают. Но при этом двигаться могут без всяких дорог, а жрать так просто травку (про овес я пока молчу). Но это лошади без телеги. А вот если есть телега, то и дорога нужна. В противном случае запаришься эту телегу толкать.

И вот что тут выбрать? В конце концов пришел к мысли, что чистого счастья в жизни не бывает. А значит, надо вспоминать и делать микс. То есть батальону нужны пара мотоциклов для разведки. Штуки три грузовика для переброски достаточного количества бойцов. Взвод при пулеметах – это грозная сила. А остальные останутся как есть. Тогда и маневр улучшится, и заморочек с техникой будет не так много.

Тут я хмыкнул, так как получилось, что сейчас невольно воспроизвел немецкое построение «летучего отряда». Именно таким составом они и двигались. И мы их вынесли в момент. А это значит, что туда необходимо добавить броневичок. Не тот монструозный «железный капут», что я намедни видел, а что-то поменьше. С одним или двумя пулеметами. Больше и не требуется. Вот он и станет той самой вишенкой на торте мотомеханизированного кулака.

Как-то блиндировать грузовики я не хотел. Это паллиатив. Проще найти броневик и довести его до ума. И я нутром чую, что этот самый нужный мне бронетранспорт сейчас где-то беззаботно катается, не ведая будущей героической участи. Но как говорил самый молодой мушкетер: «Мы встретимся! Мы обязательно встретимся!» Главное только, чтобы эта встреча мне боком не вышла...

Очередной раз обогнав головной дозор, я остановился и, сдвинув на лоб очки, оглядел дорогу в бинокль. Угу... телега с пейзанами двигается навстречу. Мы таких уже встречали – и попутных и встречных. Правда, из Дьяково никого не было, так что обстановку на станции скорее всего будем узнавать непосредственно у немцев. Поправив висящий за спиной автомат, я добавил газу и покатил к далекой телеге.

Да, кстати, про автоматы. В тот же день, как мы их затрофеили, я гордо продемонстрировал новинку бойцам. Но народ вначале не совсем понял, что ему показывают. Если это такой маленький ручной пулемет, то почему патрон пистолетный? Если это пистолет, то почему настолько несуразно огромный? Про автоматическую винтовку Федорова люди если и слыхали, то краем уха, а уж про концепцию пистолета-пулемета вообще никто был не в курсе. Пришлось объяснять.

Бойцы загорелись, но после начала практических испытаний резко потухли. А все из-за того, что данное чудо-оружие подклинивало. Да что там «подклинивало»! Оно откровенно клинило! Я сначала даже сам не понял, в чем дело. Ладно, допустим, что конструкция еще не совсем отработана и остались «детские болезни». Но ведь не настолько, чтобы такое убогое дерьмо в войска посылать стали! А потом выяснилось – для того, чтобы улиточные магазины занимали меньше места в телеге, их просто вынули из ящиков и положили в мешок. С остаточной трухой, пылью и прочим мусором. При этом сами автоматы оставили в ящиках. А так как на испытания «улитку» принесли в руках (предварительно протерев, чтобы командир не испачкался), то я даже предположить не мог, что с этой капризной вещью могли так обращаться.

В общем, пока разбирал, чистил и смазывал магазин (та еще морока), краем уха ловил разговоры, что демонстрируемое оружие как-то не очень. Нежное чересчур. Грязи сильно боится. То ли дело «мосинка» – простая, надежная. Хоть в болото ее роняй, а потом стрельнул, и вся грязь сама вылетела. А эта автоматическая хреновина откажет в самый неподходящий момент, и всё – привет маме! Да и дальность в сто метров, это вообще ни о чем. Слушая подобные реплики, я лишь злобствовал про себя: вот тоже мне – снайперы хреновы! Вы и на сто метров через раз мажете, а туда же! Ведь объяснял, что это оружие для ближнего боя. Но нет – дальность им подавай! Ретрограды хреновы...

Но нашлись и энтузиасты, с которыми я провел пару занятий, а сейчас свел их в штурмовое отделение автоматчиков. Вот они, кстати, в грузовике и едут. У каждого автомат, четыре гранаты-колотушки, запасной магазин (их по две штуки шло, к каждому изделию Хуго Шмайссера) и несколько пачек патронов в специальной сумке. Понятно, что во время боя толком не перезарядишься, но если приспичит, то и не так раскорячишься... А остальные автоматы разошлись по командному составу.

* * *

К городку мы приблизились в начале шестого. Не прямо к окраине, а так – остановились километрах в трех, скрываясь за невысоким, но длинным холмом. В компании взводных, верхами выдвинулись вперед, чтобы осмотреться. Ну что сказать – город небольшой. Чем-то похож на поселок городского типа моего времени. Ближе к нам располагаются домики, практически деревенские. А дальше видны двух- и даже трехэтажные кирпичные здания. Церковь хорошо просматривается. Пожарная каланча. Сверяясь с тем, что нам начертили сельские помощники, сориентировались на местности и распределили цели атак.

К слову сказать – на въезде в город обнаружился пост из трех человек. И службу они тащили совершенно расслабленно. Сидели за столом под большим навесом и даже на выезжающий шарабан не отреагировали, лишь лениво проводив его взглядом. К сожалению, этот шарабан вместе с двумя пассажирами свернул в сторону, не доезжая до нас. Так бы хоть у людей обстановку в городе узнали. С другой стороны – чего там узнавать? Все что надо нам известно.

Прикинув по времени, что разведка уже начала рвать связь, вернулись назад, где я раздал последние указания. Ну а после этого завел мотоцикл и, подмигнув сидящему в коляске Федору, первым стал выруливать к дороге. Грузовик двигался следом, а уже за ним выстраивалась батальонная колонна. От основных сил мы оторвались почти на километр, чтобы немцы на посту не начали паниковать. Сама грунтовка просматривалась довольно хорошо, поэтому их надо гасить побыстрее, пока остальных наших гавриков не увидели. Вдруг они живут настолько богато, что протянули полевой телефон? А сейчас, по логике, немцы должны узнать свою технику и не особо суетиться.

В принципе, так и произошло. Постовые нас увидели издалека, но тревоги никак не проявили. Единственно, что все трое вылезли из-под навеса и встали на обочине. Там я их тремя выстрелами и свалил. Практически не останавливаясь. И так же, не останавливаясь, сразу покатил к центру, где находился местный узел связи.

У идущих следом свои цели. Одни должны взять здешнего коменданта. Другие захватить вокзал. Часть людей сразу уйдет к складам, а основные силы направятся на атаку казармы. Ну и еще два отделения пробегутся по постам на въездах-выездах.

Почему я ехал на местную почту, а не к тем же казармам? Да потому что существовал маленький шанс, что у разведки пойдет что-то не так. Или не те столбы спилят, или что-то помешает им это сделать. И какой-нибудь шустрый вражина сумеет дать паническое сообщение. Поэтому я ехал сюда, а Трофимов имел задачу кровь из носу с ходу взять здание вокзала с тамошним телеграфом. Ну а Михайловский с Васильевым ребята хваткие и с оставшимися силами фрицев должны справиться самостоятельно.

В общем, катил я себе по Дьяково, поглядывая по сторонам и отмечая, что город еще не подозревает о захвате. Патрулей нет. По улицам люди ходят, детишки бегают. Доехав до перекрестка, решил уточнить дорогу у какого-то солидного господина в котелке и с тростью:

– Уважаемый, не подскажете, как до телеграфа добраться?

Господин остановился и, вместо ответа, стал удивленно на нас пялиться. До этого он лишь мельком глянул в сторону транспорта – ну едут себе немцы и едут. А сейчас у горожанина произошел некоторый разрыв шаблона – в грузовике точно немцы сидят. Но вот на мотоцикле перед ними кто-то в немецкой каске, непонятной форме и говорит по-русски. Но мужик быстро взял себя в руки, произнеся:

– Прямо по этой улице, до площади. C левой стороны будет здание купеческого собрания, а чуть дальше – здание почты. Там и телеграф расположен.

– Благодарю.

И мы поехали дальше. Почту нашли сразу. Да там промахнуться бы не и получилось. Большая вывеска с надписью четко позиционировала объект. А возле ступеней входа стояли два немца. Не караульные. Они просто стояли и трындели с каким-то парнем в студенческой фуражке. На подъехавший кортеж глянули удивленно, но потом (видимо, увидав пулевые отверстия в бортах кузова) насторожились. Только вот сделать ничего не успели. Я резко свернул в их сторону и, соскочив с мотоцикла, скомандовал:

– Хальт! Хенде хох!

Противники, удивленно открыв рот, начали поднимать руки. А подскочившие через пару секунд бойцы быстро скрутили обоих. Гражданский тем временем так и продолжал хлопать глазами. Мои ребята вместе с пленными шустро втянулись в здание, оставив на улице лишь водителя грузовика и Федора с ручным пулеметом. Я же, на секунду тормознувшись возле парня, рявкнул:

– Чего застыл? Бегом домой и не высовываться!

Глядя, как тот чесанул по улице, двинул следом за своими людьми.

В самом здании разобрались без задержек, пристрелив немца, сидящего в операторском зале. Унтер сдуру потянулся за пистолетом, вот и схлопотал пулю. Две девицы, находящиеся тут же (те самые, которые «барышня, Смольный!»), дружно взвизгнули, но в обморок падать не торопились. Просто забились в угол, откуда глядели на снующих туда-сюда бойцов круглыми глазами.

Быстро найденное начальство пояснило, что фриц в здании был один. Он немного знал русский и поэтому контролировал работу телефонных операторов. Ну как контролировал – просто переводил им цифры необходимого номера, если абонент был из оккупационной администрации. Прикинув, что нам звонить точно никуда не нужно, распорядился срезать на фиг все штекеры в зале у телефонисток и раздолбать телеграфный аппарат у телеграфистов. У последних еще и провода порезали (вдруг аппарат на замену найдется?). Просто я не планировал оставлять здесь людей, а после нашего набега никто ни с кем отсюда не свяжется. Так что можно смело всей группой идти на соединение с остальными.

А уже на выходе меня тормознул боец и, показывая на пленных, спросил:

– С этими что делать?

Я сплюнул:

– В зад их поцелуй!

Морпех понятливо хмыкнул, начиная поднимать ствол, но разрастающаяся в отдалении стрельба заставила переменить решение:

– Стоп. С собой заберем. Что-то мне не нравится эта канонада. Чересчур густо палят. Поехали к нашим, там и допросим этих хмырей.

А у наших было все странно. Нет – вокзал захватили быстро. Склады тоже. Но вот возле казарм встряли. По предварительным прикидкам, в городе из боевых частей должно быть не больше пехотного взвода и человек сорок тыловой шушеры. Шушеру взяли тепленькой – прямо на рабочих местах. Соединиться с боевыми подразделениями тыловики просто не успели. Но сейчас из казарм отстреливается не менее полусотни стволов. А то и больше. Глядя, как резво мелькают расцветающие выстрелами фигуры в окнах трехэтажной кирпичной казармы, внес поправку – точно, раза в два больше.

Сука! Откуда они там взялись?! Да еще и пулеметные позиции успели занять. Станковый MG в каком-то недострое слева, а еще пара в самом здании. И если учесть, что с одной стороны окна выходят на плац, а с другой на какое-то подобие культурного скверика, с простреливаемыми насквозь кустами, то этот орешек просто так не раскусить.

С другой стороны, а надо ли вообще его грызть? С чего нам тут вообще упираться-то? Сейчас наберем на складах все, что в телеги поместится, и рванем из города, оставив часть людей Михайловского в прикрытие. Они немцев часа полтора-два продержат, а потом уйдут следом за нами, и ищи ветра в поле. Так зачем нам сейчас нарываться и долбиться лбом в неожиданное препятствие? Вон, сдуру уже сунулись, и восемь человек махом потеряли. Засел противник плотно, так и пускай там сидит!

Но откуда же здесь фрицев так богато привалило? Блин! Чего я гадаю? У нас же пленные есть. И не только та парочка, что мы возле почты взяли, а еще человек десять разнообразных тыловиков. И пусть здешнего коменданта завалили в процессе взятия, но ведь и обычные солдаты должны быть в курсе происходящего. В общем, отдав распоряжения о быстрой ревизии и экспроприации со складов всего наиболее интересного, затребовал к себе свежезахваченных немцев.

А те, даже не запираясь, поведали очень интересную штуку. Оказывается, сегодня к обеду, в Дьяково, на пассажирском поезде, прибыл экипаж бронепоезда Panzerzug 12. В его состав входило около сорока бойцов пехотного прикрытия и под тридцать человек технического и командирского состава. А сам PZ ожидается сегодня же – в районе двадцати одного часа. Рассчитывалось, что экипаж его примет у перегонной команды, с комфортом переночует в казарме и завтра с утра поедет бить красные войска, которые упорно сопротивляются в районе Таганрога.

От подобных известий я даже растерялся. Не знаю, насколько хорошо там наши держатся (в смысле есть ли запас прочности), но вот появление бронепоезда может стать большое неожиданностью и спутать все карты. Мой командный состав тоже несколько завис.

Первым пришел в себя Лапин. После нескольких секунд раздумий он выдал:

– Товарищи, надо что-то делать! Этот бронепоезд, он ведь костью в горле встанет! Может, его прямо на станции подорвать? У нас же взрывчатка еще осталась? Вот прямо как есть, возле вокзала и подорвать! А пока враги будут после взрыва в себя приходить, захватить штурмом этот бэпэ да разнести там все к чертовой матери! И солдат внутри немного должно быть. Ну сколько там в перегонной команде – человек десять-пятнадцать? Только чтобы караул нести...

Гришка возразил:

– Хорошо бы, только ведь эти паразиты стрельбу услышат и на станцию просто не заедут. Мы связь прервали, но это ладно еще. Неполадки наверняка и просто так случаются. А вот если связи нет и стрельба слышна, то к станции они точно не сунутся. Дадут задний ход и укатят, откуда пришли, до выяснения обстановки.

К этому времени я уже несколько очухался и принял решение:

– Трофимов прав. Услышат стрельбу и сюда не сунутся. Значит, надо гасить здешних фрицев до девяти вечера. Точнее, до восьми тридцати, чтобы с запасом. Поэтому сделаем так – Журбину необходимо взять под плотный контроль железку и дорогу. Прямо сейчас. Вдруг кто-нибудь из немцев по шпалам рванет, предупреждать о захвате города. Выполнять! И не дай боже вам обмишуриться. Это значит, что мы здесь зазря гибнуть будем...

Казак лишь козырнул и рванул к своим людям, а я перенес внимание на нашего артиллериста:

– Александр Михайлович, на тебе будет лежать основная тяжесть. У вас ведь десяток зажигательных мин есть?

Тот кивнул:

– Двенадцать штук.

– Вот и добре. Значит, становишься вон за теми строениями и в первую очередь гасишь пулемет, что в недострое стоит. Потом переносишь огонь на казарму. Как кровля здания будет разрушена, переходишь на обстрел зажигательными минами. Нехай их сверху припечет. Да и потом мины не экономить. Мы их сейчас на время да на жизни меняем. Двадцать минут вам на развертывание. Идите – готовьтесь.

После артиллериста обратился к Михайловскому:

– Твоя задача – когда противник из горящего здания полезет, не дать им развернуться для прорыва. Пулеметов у нас хватает, поэтому бери первый взвод и всех, у кого ручники, но чтобы там даже мышь не проскочила. Как будешь готов – доложишь.

Потом отдал распоряжение третьему взводу не прерывать шмон на складах и подтянул к себе зама:

– Гриш, ты бери отделение и ищи здешних пожарных. Они где-то в районе каланчи должны обитать. В общем, пускай заправляют свои бочки, или что там у них есть, и выдвигаются сюда. Нам ведь не только немцев завалить надо, но и пожар успеть потушить. В противном случае вечером от станции его хорошо видно будет. Перегонщики могут насторожиться. И давай не возражай. Здесь все равно шашкой махать не придется – работу артиллерия да пулеметы должны сделать. А без пожарных всё может пойти насмарку...

Васильев оказался пунктуален, и через двадцать минут первые пристрелочные мины с фырчанием ушли в небо. Я, стоя на чердаке двухэтажного дома, наблюдал за работой минометчиков. В принципе – неплохо. Очень даже неплохо! Отдельно стоящий пулемет они накрыли уже вторым залпом. Немчура совершенно не ожидала наличия у неизвестных захватчиков артиллерии, и было видно, как в самом здании заметались фигуры противников. А мины начали шлепаться уже и на крышу. Промахов тоже хватало, но кровлю раздолбали быстро и, судя по появляющимся дымам, пожар начался даже без зажигалок. Но те неплохо прибавили огоньку.

Третий этаж уже весь был в огне, да и из окон второго кое-где вырывались языки пламени, когда немцы решили не дожидаться превращения в гриль, а рвануть на свежий воздух. У главного входа двери были выбиты, поэтому они даже не распахивались. Из проема просто выбежала толпа человек в сорок, желая рывком пересечь плац. Но в этой ситуации открытое пространство играло уже на нашей стороне. Да и пулеметы Михайловского до этого момента себя практически не показывали. Только в самом начале штурма стрелял один «максим». Ну а сейчас по атакующим влупили сразу несколько станкачей. Судя по трескотне за казармой, с другой стороны происходило приблизительно то же самое. Но самое интересное, что даже в этом свинцовом шквале трое шустрых фрицев успели нырнуть назад, под прикрытие кирпичных стен.

Блин. Как-то они это не вовремя сделали. У нас уже пожарные, стоя на боковой улице, копытом бьют, а тут внезапная задержка. Ну да ладно. Долго ждать не станем. Тем более что появился хороший повод потренировать своих автоматчиков, почти в тепличных условиях.

Быстро собрав штурмовое отделение (Гришка, собака, тоже к нам прилип), мы рывком добежали до стен казармы. Сверху сыпались искры, и пламя гудело уже вполне серьезно. Но на первом этаже дыма почти не было. Поэтому, прежде чем войти внутрь, я быстро напомнил правила поведения:

– Вначале идет граната, потом ты и очередь во все подозрительные места. Даже если это труп, то все равно пулю в него всади. Показываю...

Ну и показал. Метнул внутрь «колотушку» и, дождавшись бабаха, кубарем вкатился внутрь довольно большого холла. Дал две короткие очереди по лежавшим возле стены телам и побежал дальше. Кстати, трупы были вовсе не тех фрицев, что сюда заскочили. Ну не стали бы убегавшие тереться возле входа. Слишком уж они напуганы были. А этих, видно, в самом начале осады ухлопали, вот их вдоль стеночки и сложили. Потом было здоровенное пустое помещение с кроватями. А вот уже из соседней комнаты надрывно завопили:

– Нихт шизен! Нихт шизен! Вир гебен ауф!

Ну, сдаетесь так сдаетесь. Сдавшихся неожиданно оказалось пятеро. Хм... или двое изначально в атаку не ходили, или это те, кто сумел удрать, когда их приложили с той стороны казармы.

Отправив человека сопровождать пленных, мы быстренько проскочили по остальным помещениям. И не зря, так как возле лестницы нашли вполне целенький MG-08. Несколько коробов с патронами валялись здесь же. Вот Витька порадуется! Остальные пулеметы, очевидно, остались наверху, но мы туда не пойдем. Нафиг-нафиг. Уже здесь припекать начинает...

Поэтому мы покинули горящее здание, натравив на него изнывающих пожарных. А потом, глядя, как они раскатывают брезентовые шланги, я закурил и спросил подошедшего забрать пулемет Михайловского:

– Твой Берг живой?

Тот удивился:

– Да... Чего ему сделается? С людьми сошелся, сегодня себя народу хорошо показал. Если бы он в начале атаки казармы фланговый пулемет не заткнул, то потерь больше было бы. Вот, думаю, замкомвзвода его назначить...

Но сейчас мне было не до этих разговоров:

– Давай его сюда.

А минут через пять, когда появился запыхавшийся поручик, я спросил:

– Евгений Генрихович, ты у нас все-таки целый барон, поэтому ответь – немецким языком владеешь? И если «да», то насколько хорошо?

Тот хмыкнул на «барона», но пояснил:

– Знаю в совершенстве. Когда мальчишкой к тетке в Мюнхен ездил, по выговору все принимали за берлинца. А что?

– Да организовалось у нас дело одно – на миллион. И для этого нужен человек, говорящий на немецком, как на родном.

А дело я действительно задумал грандиозное. Мне уже было не интересно просто так подорвать немецкий PZ. Гораздо интереснее было его захватить. Как там Жилин говорил: имя надо нарабатывать? Ну, думаю, что захват вражеского бронепоезда, – это то деяние, что в историю войдет. Я еще не знаю, что с ним делать. Как и куда его перегонять. Возможен ли на нем прорыв к нашим? Но экипаж для него у меня есть. Мои матросики быстро разберутся, что к чему. И если не получится его провести к красным, то и здесь шороху наведем – мама не горюй! А если что, подорвать эту бандуру всегда успеем!

* * *

Весенний вечер был необычайно хорош. Теплый ветерок чуть колыхал знамя, установленное над главным входом вокзального здания. А на перроне, выстроенные по ниточке, стояли бравые кайзеровские солдаты. Экипаж для подходящего к станции грозного броневого кулака Четверного союза, бронепоезда PZ 12.

Мощный паровоз, тянувший состав вдоль перрона, с шипением выпустил струю пара и, лязгнув сцепками, ощетинившаяся орудиями и пулеметами металлическая гусеница замерла. Почти сразу в броневагоне стукнул запор открываемой двери, и выбравшийся наружу фельдфебель в сопровождении унтера строевым гусиным шагом двинулись к стоящему перед строем обер-лейтенанту. Тот, благожелательно улыбаясь, выслушал доклад старшего перегонной команды и предложил:

– Ну что же, господа. Надеюсь, вы доставили мое хозяйство в целости и сохранности, поэтому приемка не доставит нам хлопот. Давайте не мешкая займемся делом. – После чего, не поворачиваясь, рявкнул: – Краузе!

К обер-лейтенанту подскочил унтер-офицер с удивительно синими глазами и, вытянувшись, замер. А тот продолжил:

– Начинайте приемку. А мы с фельдфебелем пока займемся заполнением документов.

Унтер опять вытянулся:

– Есть, господин обер-лейтенант!

Отойдя на три шага, он взмахом руки подозвал к себе еще пятерых солдат, и через несколько секунд первая группа приемщиков скрылась внутри бронепоезда.

Глава 1

Я задумчиво смотрел на возвышающуюся передо мной громаду бронепоезда PZ12^[23], а в голове почему-то навязчиво звучало: «Наш паровоз вперед летит...» При этом, зараза, крутилась всего одна строчка, что сильно раздражало. Тем более что вот этот данный, конкретный «паровоз» никуда не полетит. Вес у него не тот, чтобы летать. Сами посудите – два броневагона с орудиями и пулеметами. Еще один, чисто с пулеметами. Присутствовала даже зенитная платформа с высокими металлическими бортами, в которой, на станках, солидно направив стволы в небо, было установлено два здоровенных изделия Хайрема Максима. С калибром аж тридцать семь миллиметров. Это уже, блин, не пулемет. Это пушка. В принципе, англичане ее так и называли – скорострельная автоматическая пушка. Или в просторечии «пом-пом». Как эту хрень называли немцы, я даже не знаю. Да и плевать, потому что до меня только сейчас стала доходить вся пикантность возникшей ситуации.

Нет, мы герои. Без вопросов! Молодецким наскоком захватили целенький вражеский БеПо!^[24]

А вот дальше что с ним делать? Еще пару часов назад у меня подобных мыслей не возникало. Выпучив глаза и капая слюной, думал, что вот завладеем этим трофеем, и я развернусь во всю ширь своей нескромной души. Угу... сейчас! Только теперь дошло, что эту штуку, помимо угля, надо еще и водой заправлять. Водой! Не знаю уж с какой периодичностью, но вот большущие гусаки для заправки торчали на каждой станции. И это не считая постоянного ТО. Я что-то сильно сомневаюсь, что нынешняя техника обладает большим запасом надежности. Недаром на всех остановках вдоль составов ходят мужички с молотками и постукивают в районе колес. Да и буксы смазывают периодически. Причем есть подозрения, что это только видимая часть обслуживания. А если учесть, что вес бронепоезда несравненно выше, чем у обычного состава, то и шаманить его надо вообще безостановочно.

Вот и получается – что мы имеем? Мощную и грозную боевую единицу, к которой есть экипаж (мои матросики точно разберутся со здешним вооружением). А если что – капитан Васильев им поможет. Но при этом мы оказываемся отрезанными от технических специалистов и необходимого обслуживания. А что нас ждет? О-о-о... Думаю, что ожидает нас просто море незабываемых впечатлений. Сейчас все тихо, потому что немцы не знают о захвате. А вот как до начальства сия весть дойдет, то полетят клочки по закоулочкам! Сдается мне, что германский генералитет предпочел бы, чтобы противники им десять PZ сожгли, чем подобный конфуз. У них ведь не мешок картошки свистнули, у них целый бронепоезд отжали. Над такими вояками даже турки ржать будут. И это залет столь грандиозного масштаба, что известие о случившимся эпичном фэйле обязательно в конечном итоге дойдет до самого кайзера. Тогда полетят головы всего здешнего начальства.

А значит, что местное командование, предчувствуя размеры возможной экзекуции, гонять нас начнет страстно и самозабвенно. Сразу, без раскачки. Задействовав в этом все что можно, включая артиллерию и авиацию. Я даже допускаю применение химии (тем более что сейчас она вовсе не под запретом). Нам же и уйти некуда. Ведь как пел один телевизионный повар: «поезд проедет лишь там, где проложен путь». Поэтому сейчас я чувствовал острый дискомфорт, осознавая себя мужиком, поймавшим медведя. Да и прорезавшаяся интуиция весьма тревожно попискивала, подавая панические сигналы в подкорку. Дескать, начнем просто так прорываться, устраивая стрельбу на станциях, – фиг у нас это получится.

Так... и что же мы можем сделать? Ухватив кончик мысли, я закурил и стал обдумывать постепенно складывающийся план. По мере обдумывания настроение повышалось, а задолбавшая вконец мелодия, про «паровоз до коммуны», неожиданно сменилась на «звенели колеса, летели вагоны». М-да... с железнодорожной тематики соскочить не получилось, хорошо эта хоть не раздражает. Я ее даже машинально насвистывать начал, но был отвлечен Трофимовым, ловко соскочившим с высокого порога броневагона. Заместитель, вытирая руки какой-то тряпкой, хлопнув по серому борту, удовлетворенно констатировал:

– Полна коробочка! И БК, и все остальное... Представляешь, у них даже огнетушители комплектные и полные! Эх, как же я по «железу»^[25] соскучился! Вот теперь развернемся!

Покачав головой, я возразил:

– Не развернемся.

И выложил заму все свои опасения. Глядя на унылого командира, Гришка тоже растерялся:

– Так что, все зря? Теперь нам эту красоту подрывать и самим уходить?

Я вздохнул:

– Вообще, у нас есть два варианта. Первый – снять все что можно с этой бронедуры и валить из города. Разумеется, предварительно подорвав БП. И второй вариант – прорываться на нем к своим. Тут же сравнительно недалеко – меньше сотни километров. Но чтобы узнать, есть ли хоть какая-то возможность этого прорыва, мне нужны здешние железнодорожники. Вы же там кого-то из них прихватили? Вот и хорошо. Пойдем, пообщаемся. А потом уже будем решать, что делать.

По пути отдав кое-какие распоряжения, мы двинули в здание вокзала.

Задержанных оказалось четверо. Заместитель начальника станции (или как сейчас говорят – «товарищ начальника»), двое хмурых обходчиков и прилизанный, трясущийся словно осиновый лист билетер. Оставив для беседы начальство, остальных отпустили и приступили к предметному разговору. Зам, мужчина лет сорока в мундире, с рыжеватыми «английскими» усами, вид имел несколько испуганный, но на контакт шел охотно. Он же сразу и указал на главную проблему, которая оказалась даже не только в воде или обслуживании, а в стрелочных переводах. И если они будут переведены куда-то не туда, то нас могут или загнать в тупик, или направить на другие пути. Особенно это актуально для станции Обилово. А так – имея в наличии два немецких паровоза (один бронированный, а второй для тяги вне боя), нам должно хватить ресурсов, экономичным ходом и с опытными машинистами, добраться до своих.

Хотя лично он несколько беспокоится из-за воды. Топлива нам хватит с большим запасом. Но вот водой все-таки очень желательно заправиться где-то километров через пятьдесят. Вернее, окончательно переставший меня бояться Игорь Ильич категорически настаивал на этой заправке. А то выкипит паровоз, словно чайник, и встанем мы посередине перегона. Еще был поднят вопрос расписания движения составов на этой ветке. Но до утра, насколько он знает, плановых рейсов не ожидалось, а насчет внеплановых сказать невозможно, потому что нет связи.

Так, про воду понятно – будем решать на месте. Но вот стрелки, или как их назвал профессионал – стрелочные переводы, это геморрой... На мой резонный вопрос – кто может быть в курсе, что и куда переводить на всем протяжении пути, Ильич, пожав плечами, ответил, что обычно люди знают лишь свой участок работы.

Охреневая от возникающих одна за другой проблем, я уже было решил плюнуть на все и просто подорвать БП к чертовой матери, как железнодорожник, хлопнув ладонью по лбу, вспомнил про одного здешнего пенсионера – Василия Августовича Комаровского. Тот служил инспектором путей, и когда вышел в отставку, начальство локтем перекрестилось. Перекрестилось из-за того, что Августович, при активной рабочей жизни, был ярым трудоголиком и лез вообще во все дела, отличаясь при этом крайней скрупулезностью и вздорностью характера. Вот он, скорее всего, мог решить наш вопрос. Единственное препятствие, которое может перед нами возникнуть, это, как говорилось выше, возраст и характер пациента. Уточнив адрес, дал указание ребятам доставить сюда (особо уточнил, что со всем вежеством и любовью) заслуженного пенсионера. После чего перешел к решению следующей задачи.

Для моей задумки было необходимо, чтобы вместе с нами уходила половина взвода разведки. Но с имеющейся техникой такого не получится. Лошади тупо не влезут на БП. Поэтому нам были нужны два вагона (те, где сорок человек или восемь лошадей), цистерна и паровоз. Паровоз был необходим, чтобы не перегружать свои, так как чем больше нагрузка, тем больше расход. Ну а цистерна для воды потому, что на станциях нам заправляться будет вовсе не с руки. Для этого планировалось останавливаться на перегоне и использовать ручную помпу, которую думал экспроприировать у здешних пожарных. Когда казарму тушили, я у них три штуки видел. И наверняка в загашнике что-то имеют. Так что огнеборцев совсем уж без инструментов не оставим...

Но дальше разговор прервался, так как через часовых (которые выполняли мое распоряжение пропускать работников железной дороги) прошел еще один носитель мундира. При его появлении зам тут же вскочил, а тот, царственно кивнув, брезгливо отряхнул платочком сиденье стула и, поддернув штанины форменных брюк, уселся. После чего, окинув нас непонятным взглядом, выдал:

– Здравствуйте, господа. Я начальник станции Дьяково – Геннадий Поликарпович Тучнов. Чем могу быть полезен?

Гриня не утерпел и поправил:

– Не господа, а товарищи. Господ еще в прошлом году отменили!

Тучнов фыркнул:

– Конечно, конечно. Так что же «товарищам» здесь понадобилось?

При слове «товарищи» он так кривил губы, что было понятно – красные ему где-то сильно занозили. Ну, или просто человек имеет с ними столь сильные разногласия, что прямо кушать не может.

Честно говоря, его сексуальные, в смысле политические предпочтения, мне были глубоко по барабану. Главное, чтобы подсобил. А там пусть хоть весь искривится. Тем более что сейчас мы действуем против немцев, и по логике, любой гражданин страны должен стремиться помочь в борьбе с оккупантами. Невзирая на собственные цветовые предпочтения. Но Геннадий Поликарпович, очевидно, считал по-другому, так как на мои запросы он категорично выдал, что ни вагонов, ни паровозов на станции нет. Вот нет и все тут. И угля нет. Может предложить лишь дрова. Правда, они несколько подгнившие, но уж чем богаты...

Его помощник при этом лишь вздыхал, глядя куда-то в сторону. Очевидно, что Тучнов здесь всех держит в ежовых рукавицах, поэтому при нем подчиненные предпочитают помалкивать. Я уже было собрался выставить начальника вон и плотно поговорить с его замом, как распахнулась дверь, а на пороге появился сияющий комиссар. Щурясь в свете керосинок (во дворе уже были густые сумерки), Лапин объявил:

– Нашел! В депо сейчас стоят два паровоза! У одного крышка котла снята, а второй на вид вполне целенький! И теплушки за забором видел. Штук пять.

Я вопросительно посмотрел на Тучнова, но тот лишь бровью повел, лениво пояснив:

– Это подвижной состав, находящийся на плановом ремонте. И паровозы, и вагоны. Поэтому вам было сказано, что ничего нет. Просто не уточняя насчет того, что ремонтируется.

Нутром чувствуя, что этот хмырь в чем-то врет, вежливо поинтересовался:

– Возможно ли как-то ускорить ремонт? Понимаете, нам очень нужны эти вагоны и паровоз. В противном случае шансы перегнать трофейный бронепоезд в расположение наших войск будут исчезающе малы.

Начальник, чуть прищурившись, уточнил:

– Говоря – наших войск, вы имеете в виду красные отряды?

Не став уточнять различие между отрядами и той силой, что Советы собрали под Таганрогом, я кивнул. А Геннадий Поликарпович, вздохнув с фальшивым (это я точно ощутил) сожалением, развел руками:

– Поверьте, всем сердцем желаю вам помочь, но плановый ремонт обычно длится от десяти дней до двух недель. Даже прилагая все силы, быстрее чем за неделю нашим ремонтникам не справиться. Но, насколько я понял, столько времени вы ждать не сможете?

Во дает! Так рисково и тонко троллить «лапотников» не каждый решится. Ишь ты – подождать. Понимает ведь, гад, что у нас задница горит и каждый час на счету. Но формально повода к придиркам не дает. Ладно... значит, будем воздействовать по-другому. Уныло глядя на собеседника, я согласился:

– Не сможем... – и уже совсем другим тоном обратился к комиссару: – Угольные склады проверили?

Лапин кивнул:

– Да. Нашли один почти полный, так что насчет топлива можно не волноваться.

Все, попался козлина! В принципе, я и не сомневался в наличии нормального топлива на станции. Сюда целый немецкий PZ пригнали, и что, его дровами кормить станут? Ага – сейчас! Поэтому, когда важный начальник ляпнул, что у него нет угля, я внутренне возрадовался, но виду не подал. Зато теперь он у меня на крючке и можно давить саботажника без оглядки.

В общем, когда я после слов комиссара глянул на Тучнова, тот откинулся на спинку стула так, что тот протестующе затрещал. Трофимов же взглядом себя не ограничил и, пойдя красными пятнами, зашипел:

– Только дрова, говоришь? И те гнилые? Да я тебя, сука...

Гришка уже потянулся к пистолету, поэтому пришлось вмешаться:

– Отставить! – И глядя в переносье побледневшему начальнику станции, размеренным тоном я продолжил: – Судя по всему, из опасения, что красные могут применить этот бронепоезд против белых, вы предпочли, чтобы он вообще остался у немцев. Если первое опасение я еще могу понять, то второе желание неприемлемо. Более того – преступно. В военное время это называется «саботаж» и карается без жалости. Поэтому сейчас мы возьмем пленных машинистов и пойдем в депо. Не желают русские своим помогать, значит, помогут немцы! Эти парни очень жить хотят, поэтому будут стараться изо всех сил. И если у них получится завести паровоз, то я лично присобачу тебя к передней тележке, и поедешь ты, как свадебный пупс, до самого Таганрога. По пути нам наверняка предстоят бои, так что не обессудь – что доедет, то доедет! Если паровозы действительно в хлам, займемся чисто вагонами. За каждый найденный целый вагон буду стрелять тебе в ногу. Патроны у меня девять миллиметров, с хорошим останавливающим действием. Поэтому ты вряд ли выдержишь больше двух-трех попаданий. Сдохнешь от болевого шока.

Помощник начальника после этих слов икнул, а я, глядя, как по щеке Тучнова, несмотря на прохладный вечер, одна за другой побежали капли пота, продолжил:

– Есть альтернатива. Ты сейчас выворачиваешься наизнанку, и через три часа мы перед собой видим паровоз с двумя вагонами и цистерной. Тогда я тебя просто отпускаю домой. Твое решение?

Уже вовсе не блестящий, а какой-то внезапно помятый Геннадий Поликарпович молитвенно сложил руки:

– Позвольте, но у нас действительно нет цистерн! Совершенно!

Покладисто кивнув, я откорректировал:

– Тогда две платформы, на которые нагрузят бочки с водой. Платформы блиндировать шпалами, чтобы нам бочки пулями не пробили. И еще – тот паровоз, что в депо, он на ходу? И теплушки нормальные?

Начальник потерянно кивнул, поясняя:

– Овечка^[26] действительно была в ремонте. Только завтра должна выходить на ходовые испытания... Ну и в вагонах необходимо смазку поменять. – Тут он вскинул на меня начавшие косить глаза и практически завопил: – Но ведь для подготовки всего этого нужны люди! Специалисты! Да и бочки... У нас же не бондарная мастерская!

Я согласился:

– Конечно. Вот вы и соберете нужных людей и необходимые материалы. В помощь вам определят конвой, а у вас будет целых три часа для сдачи работ. И мой вам совет – не теряйте времени!

Тучнов после моих слов подскочил и ломанулся было на выход, так что пришлось придержать внезапно воспылавшего трудовым энтузиазмом начальника. Как и обещалось – к нему был приставлен конвой в составе половины отделения. И чтобы сам Геннадий внезапно не растворился в ночной тьме, и чтобы вопросы ему помогали решать, если кто-то где-то заартачится. Помощник, что характерно, не бросил шефа в беде, а удалился вместе с ним.

Трофимов же лишь сплюнул вслед поблекшему повелителю семафоров и, закуривая, с чувством сказал:

– Чур, но ведь это же враг! А ты его отпустить пообещал. Как же так? Такого же не переделать. Он до конца своих дней нам гадить будет. Шлепнуть гада, и вся недолга!

Я вздохнул:

– Согласен – враг. Но как сказал один умный человек: враг со временем может стать другом. Или враги будут мешать друг другу. А мертвец, он бесполезен...

Гриня от неожиданности закашлялся и, сморщив лицо, произнес:

– Вот ты иногда как скажешь... Но спорить готов – этот господинчик точно другом не станет... – После чего, задумчиво затягиваясь, продолжил: – Интересно, на что он вообще рассчитывал, когда нам про паровозы и уголь турусы на колесах разводил?

Вместо меня ответил комиссар:

– На нашу лень и некомпетентность. Тут ведь рядом два склада почти пустыми стояли. Так – только дров немного. А который с углем, он самый дальний отсюда. Мы пока до него через рельсы топали, чуть ноги в сумерках не переломали. Поленились – ничего бы и не нашли. Ну и еще начальник не учел, что немецких машинистов для проверки транспорта задействуем. Мы-то сами в паровозах ни бум-бум, поэтому он смело говорил, что они не в порядке. Как проверить? Только если искать местных рабочих-ремонтников. А где их искать, когда уже ночь во дворе? Кто нам их адрес подскажет? И если даже подскажет – пока их еще найдем... Да вроде и смысла не было Тучнову нам врать. Так что для себя этот человек все правильно рассчитал.

Гришка припечатал:

– Гнида он! Командир, может, все-таки к стенке контру?

Я отрицательно качнул головой:

– Не выйдет. Ему жизнь обещана, если ко времени управится. Да и вообще – расстрел гражданских без суда и следствия очень сильно скажется на нашем имидже.

– На чем?!

Сделав значимое лицо, я поднял палец и учительским тоном произнес:

– Образно говоря – светлый облик пламенного революционного бойца от этого сильно пострадает. Сейчас мы кто? Правильно – беззаветные борцы за дело революции и люди, воюющие с немецко-фа... э-э-э... с немецкими оккупантами. Вот народ к нам и тянется. Даже те, кто до этого колебался. А начни мы расстреливать налево-направо, потеряем их поддержку. Понял?

Трофимов на какое-то время задумался, а потом неожиданно выкатил претензию:

– Знаешь, Чур, когда ты начинаешь говорить, словно комиссар, про «беззаветных бойцов» или «светлый облик», нутром чую, что ехидничаешь. У него это от души получается, а ты явно что-то другое имеешь в виду.

Я отмахнулся:

– Просто пафоса не люблю, поэтому и ерничаю. А насчет «к стенке», объясняю на пальцах – если мы начнем стрелять всех, кто нам не нравится, то в глазах людей ничем не будем отличаться от бандитов. Невзирая ни на какие лозунги. А это тупо обидно. Да и чревато нехорошими последствиями. Поэтому надо придерживаться правил. Все-таки мы государственные люди, а не романтики, мля, с большой дороги...

Гриня ехидно оскалился:

– Да? А как же «пастушок», про которого ты рассказывал? Да и этого контру тоже обещал к паровозу привязать. Он ведь чуть не обделался. У тебя настолько суровый вид был, что я и сам в это поверил.

– Ты теплое с мягким не путай. «Пастушок» – это суровая военная необходимость, от которой зависит выполнение задачи и жизнь всего отряда. А запугивание при нежелании сотрудничать является нормальной практикой. Тем более что его заместитель все видел и слышал. А когда завтра увидит целенького начальника, то выводы свои сделает. И другим расскажет, что мы даже явного саботажника не кокнули, а отпустили живым и здоровым.

В этот момент за дверями послышался шум голосов, и вошедшие в помещение взводные автоматически прекратили нашу беседу. Ну а когда все разместились, я стал выкладывать свои мысли о будущей операции. Изначально задумка была такая – батальон разделяется. С бронепоездом уходит не более пятнадцати-двадцати человек в самом БП и половина взвода разведчиков. Разведку думал задействовать в проверенном деле – валить телеграфные столбы. А двадцать человек чисто для того, чтобы можно было отбить попытку захвата бронепоезда какой-нибудь шальной группой противника. Говорю про шальную группу потому, что если мы влетим не случайно, а засада будет подготовлена, то всего батальона не хватит, чтобы отбиться. Тогда останется лишь подорвать боезапас (саперы должны заложить взрывчатку прямо сейчас, так чтобы оставалось лишь поджечь огнепроводные шнуры) и попытаться валить на своих двоих.

Уже на этом этапе начались корректировки. Ранее я дал распоряжение обыскать трупы тех немцев, которые легли при прорыве из горящей казармы. Там штук пять было в характерных кожаных куртках, и я вполне резонно посчитал, что это командный состав PZ-12. Как выяснилось – не ошибся, и мне притащили документы с планшеткой. Пользуясь тем, что народ начал между собой спорить относительно плана, я занялся быстрой проверкой бумаг. Особо порадовала карта с отметкой конечного пункта и приказ, где было сказано, что завтра, к двенадцати часам дня, гауптман Фольге (командир бронепоезда) должен прибыть в распоряжение оберста Герста. То есть времени у меня было даже несколько больше, чем рассчитывалось.

Но когда я говорил, что смотрел бумаги, это не значит, что выпал из процесса обсуждения. Нет, слушал, вставлял реплики, и потихоньку стало вырисовываться нечто более-менее удобоваримое. Наглое, нахальное, но вполне в духе моих сорвиголов. А главное, что при этом интуиция перестала подавать панические сигналы. Не было ощущения, как тогда на территории красновцев – двинем степью, там и останемся. Нет. Лишь легкое беспокойство, не более того, что ощущалось при взятии Дьяково.

В общем, решили – все, кто пойдет с БП, будут во вражеской форме. Второе – Бергр в обязательном порядке едет с нами, так как знает язык противника в совершенстве. Барона будем использовать для общения с фрицами. Остальные (это отделение автоматчиков, два грамотных пулеметчика Михайловского, пара саперов и трое морпехов, которые в свою бытность были комендорами на корабле) будут сидеть внутри и не высовываться. Разве что пара автоматчиков нужна для контроля немецких машинистов. Но они тоже из кабины выходить не будут.

Ну а разведчики вовсе не понадобятся, так как проскочить необходимые километры мы собирались быстро и тихо. Не нарушая спокойное течение жизни обрывами связи. При этом заправку водой планировали вполне официально получить на одной из станций. Документы-то у нас на руках, а то, что идем без расписания, так это внезапная служебная необходимость.

А весь остальной батальон временно переходит под командование Михайловского. Просто Трофимов так орал и пучил глаза, что я даже не особо возражал, когда он собрался ехать со мной. Не возражал в основном потому, что у Гришки шило в заднице, и десять дней (срок ожидания нас в той балке, где мы до этого останавливались) он не выдержит. Обязательно куда-нибудь влезет.

Михайловский же парень дисциплинированный и на пару с комиссаром сделают все, как надо. В общем, решили, что батальон, забрав добытые на складах ништяки, уйдет к точке ожидания. Также решили, что Виктор прямо сейчас заменит часть наших пулеметов на трофейные, сняв их с БП. Тогда и с патронами вопрос отпадет. Все менять не стоило, так как по возвращении к нашим, где мы для MG-08 боеприпасы искать будем? Там и русские патроны дефицит, а уж немецкие... Еще я хотел, чтобы один «пом-пом» забрал себе Васильев. Да, тяжелый. Да, неудобный. Но поставим его на грузовик и с этой хреновиной нам никакой «железный капут» не страшен.

Пленных решили взять с собой. Их-то и было человек тридцать. В основном – кладовщики, недобитая часть перегонной команды да жалкие остатки гарнизона. В расход пускать фрицев вроде не с руки, а так – свяжем и, заткнув рты, упакуем в артвагон. За три-четыре часа (столько займет дорога по моим оптимистическим прикидкам) с ними ничего не случится.

Тут может возникнуть вопрос – а какого хрена командир бросает свое подразделение и сам отправляется вояжировать? Хм... здесь, скорее, политическая необходимость. Понимаю, что так поступать неправильно, но Седой при каждой встрече настойчиво говорил, что я должен как можно быстрее делать себе имя. Такое, блин, чтобы народ песни слагать начал. И если у меня это получится, то в дальнейшем работать станет проще. Несравненно проще, так как самые разнообразные партийные члены да прочие деятели революции десять раз подумают, прежде чем начнут катить бочку на прославленного героя войны.

А катить начнут обязательно, потому что в низах остаться у меня не выйдет, а наверху грызут друг друга чище скорпионов. Жилин аж, по-моему, опять седеть начал, от безостановочных разборок между соратниками. Поэтому и надо сделать так, чтобы ни у кого из этих хмырей не возникало вопросов типа «ты кто вообще такой?».

Вот исходя из этих соображений, я и должен присутствовать при передаче бронепоезда красным. Ради такого дела наверняка и фотографы будут, и кинохроника. Про газетчиков, вообще, молчу. Так что обязательно надо лично лицом на публике поторговать. Ведь одно дело, когда сообщат: «батальоном товарища Чура был захвачен и переправлен советскому командованию кайзеровский бронепоезд», и совсем по-другому звучит: «товарищ Чур, со своими героическими морскими пехотинцами, привел захваченный германский бронепоезд в расположение наших войск». Вот вроде одно и то же, да не то.

Ну и не менее важное – как я уже говорил, люди сейчас настроены так, что личная храбрость ценится даже выше общей военной грамотности. Поэтому необходимо соответствовать чаяниям. Ведь ни у кого из моих ребят во время обсуждения даже не возникло вопроса: куда ты прешь, командир? Наоборот, если дело опасное, то командир на лихом коне должен воодушевлять людей примером! А если бы я сейчас не планировал ехать, то и смотреть стали бы подозрительно – не струсил ли комбат? Иди потом доказывай, что ты не верблюд...

В общем, план был принят к исполнению, и все занялись делом. Пока Михайловский со товарищи чуть не с урчанием меняли свое вооружение, я объяснял безлошадному шо́фферу, как водить мотоцикл. Не хотелось бросать столь замечательное средство передвижения только из-за того, что им рулить кроме меня никто не умеет. Тем более что горючего хватало. Техники на станции больше не обнаружилось (кроме трех велосипедов), а вот горючее нашли. Так что и мотик, и грузовик у нас еще долго кататься смогут.

В самый разгар обучения, когда я уже стал подумывать, что запрячь лошадь к байку будет наиболее верным решением, в гомон окружающей суеты ворвался скрипучий голос:

– Хватит меня подгонять, пся крев! Я и так быстро двигаюсь!

Оглянувшись, увидел, как с нашей подъехавшей пролетки соскакивают два бойца и чуть не под руки выводят какого-то старикана с шикарной раздвоенной бородой. Бородач, ступив на землю, царственным движением отмахнулся от сопровождающих и, глядя на Лапина (который в этот момент выглядел наиболее представительно), спросил:

– Это к вам меня должны были доставить вон те нетерпеливые сопляки?

Я, отряхнув руки, шагнул вперед и, четко козырнув, представился:

– Командир подразделения Красной Армии – Чур. А вы, судя по всему, Василий Августович Комаровский?

Дед, окинув меня изучающим взглядом, подтвердил:

– Вы не ошиблись. – После чего решил уточнить: – Красная Армия, сиречь армия России? Или это название какого-то уездного формирования?

Улыбнувшись, я ответил:

– Никак нет. Не уездное. Мы являемся боевым подразделением Российской Советской Социалистической Республики. Той самой, которая от Малороссии до Дальнего Востока^[27].

Комаровский задумчиво пожевал губами, пробурчав:

– И вот приспичило же этим идиотам во время войны разгонять одну армию, чтобы после набирать другую...

А потом, уставившись на громаду бронепоезда, одобрительно хмыкнул и продолжил:

– Хм... видя этот новенький немецкий БП и вас возле него, я, кажется, догадываюсь, зачем меня выдернули из постели. В связи с этим, господа, возникает вопрос – куда именно вы хотите перегнать сей бронепоезд? Надеюсь, в ваших военных головах не возникло желания кататься на нем у немцев в тылу? Сразу скажу – это глупость. И продлится она максимум пару дней. А может, и лишь до завтра.

Понизив голос, я ответил:

– Что вы, какой тыл? Нам надо его перегнать в Таганрог. Там сейчас находится основной центр сопротивления оккупантам на юге России.

Старик привычным движением вспушил бороду и, машинально одернув китель, замолчал секунд на тридцать. При этом что-то соображая, шевелил губами и загибал пальцы. Мы, так же застыв, молча смотрели на него. В конце концов он очнулся:

– Ну что же, господа. В принципе, ничего невыполнимого нет. Но придется ехать не на прямую, а после Дмитриевки уйти на северную ветку. Просто следующая за Дмитриевкой станция – Обилово. Довольно крупный узел, почти как у нас. И начальник там полнейший негодяй. Настолько, что может и немцев кликнуть. Кстати, вы со здешним начальником еще дел не имели? А то смотрю – вон он стоит, весь поблекший... О! И Игорь вместе с ним. Но вы, господа, зря Игоря Ильича в ту гнусную компанию определили. Вполне достойный молодой человек. Кстати, он мне нужен будет. Нам с ним необходимо кое-какие вопросы обсудить.

Тучнов, которого уже сняли с забега, действительно стоял под конвоем в конце перрона. И вид имел довольно бледный. Ну да, после произошедших перипетий хорошо еще, что штаны сухими оставил. А теперь, небось, гадает, чем же для него все закончится. Надо, кстати, сказать, чтобы пара человек этого типа до утра из-под контроля не выпускали. А то фиг его знает – рванет еще на лошади к соседней станции, немчуру предупреждать. Дав распоряжение относительно начальника, я также сказал привести к нам его зама.

Пока ждали, искоса глянул на Трофимова. Вот интересно – когда к нам здешний чин обратился «господа», Гриня сразу взвился. А когда дед нас так называл, повел себя, будто ничего не происходит. Даже не морщился. И меня не может не радовать тот факт, что отмороженный революционный матрос в нужных ситуациях умеет держать себя в руках.

А дело тем временем двигалось, и к часу ночи все было готово к выезду. Собраны и проинструктированы люди. Комиссар сказал речь. Похлопали друг друга по плечам. Магомед, рвавшийся прокатиться на бронированном поезде, был остановлен фразой про контроль распределения командирской «долы». Приводимые до этого аргументы на него не действовали. Зато этот сработал безотказно.

Правда, неожиданностью стало то, что Комаровский возжелал ехать с нами. Оказывается, он уже успел смотаться домой, собрал в саквояж необходимые вещи, предупредил соседей и был на старте. Мы ему пытались объяснить, что у нас есть документы и что на станциях нас направят, куда нужно. Поэтому его помощь вроде как уже и не нужна. Но старик был непреклонен. Заявив, что на железной дороге он всех знает и что все его знают, поэтому лишним присутствие точно не будет.

Тем более что его жена, как уехала месяц назад к сестре, проживающей в Ростове, так там и застряла. Поэтому надо собственноручно возвращать заблудшую супругу домой. А подвернувшийся в виде нас удобный случай упускать было бы глупо. На наши слова об опасности Августович лишь хмыкнул, сказав, что пока он с нами, российские сотрудники железной дороги окажут нам всяческую поддержку, даже вопреки указаниям немцев. А если начальники побоятся помогать, то это всегда сделают простые работники. Что будет ничуть не хуже, так как именно от рабочих «на земле» все и зависит.

И вот, в час десять, лязгнув сцепками, бронепоезд двинулся на восток. Через сорок километров будет Дмитриевка. Там заправимся водой, после чего рванем уже без особых остановок. Их будем делать лишь для того, чтобы показать документы и предупредить о литере. Да... надо было видеть глаза Трофимова, когда под руководством Комаровского я печатал дополнения к трофейным бумагам, аргументирующим наше движение вне графика. Точнее говоря, те, что на русском, печатал я, а вот для немецких документов понадобилась помощь Берга. Источником печатей и штампов при этом служила захваченная документация.

Вот Гриня и стал глаза таращить, когда я затребовал сырые яйца, кастрюлю с водой и примус. Просто человек до этого не подозревал, что яйцо можно не только сожрать или весело биться им на Пасху. Открыв рот, он наблюдал, как я лихо, меняя яйца, перевожу штампы и печати с оригиналов на нашу «липу». А когда все было закончено, придирчиво осмотрел результат и вынес вердикт:

– Якорь мне в клюз!^[28] Они же как настоящие выглядят! – И заинтересованно уточнил: – Так это что – любой так может сделать? И откуда ты это знаешь? Или с подполья навыки остались?

Я пожал плечами:

– Может, и с подполья. А сделать, как видишь, может любой, только все зависит от размеров печати. Вон, та же российская гербовая, она ведь здоровенная и никакого яйца не хватит, чтобы ее откатать. Разве что страусиное искать... Ну и многое зависит от давности пропечатки. Вот тут оттиски – свеженькие и жирные. А были бы давнишние, то яйцо не подошло. В случае со старыми печатями нужно сырую картошку и уксус использовать. Но там минус есть – запах уксуса остается...

Трофимов с большим уважением посмотрел на командира, произнеся лишь одно слово:

– Очешуеть...

При этом в его интонации явственно чувствовался коронный вопрос Жоржа Милославского: «Вы и в магазине так же стену приподнять сможете?»

Тогда я лишь улыбнулся, хлопнув зама по плечу. Они у меня и так оторвы, поэтому учить народ еще и мошенническим приемам я пока не собирался. В будущем – скорее всего. Для работы за линией фронта никакое умение лишним не станет. Но не сейчас.

От воспоминаний меня отвлек довольный голос зама:

– А хорошо идем! Тьфу-тьфу! Узлов двадцать делаем, не меньше!

Интересно, как он скорость определил? Ведь за заслонками амбразур лишь тьму видно. Но спрашивать не стал, погрузившись в раздумья.

Шустрый старикан Комаровский (и чего говорили, что у него характер не тот? Нормальный у деда характер) предположил, что на линии боевого соприкосновения немцев и красных на рельсах может быть завал. Или просто пара рельсов снята. Он слышал, что на западе так делали, опасаясь прорыва вражеских войск и десанта прямо с колес. До этого никаких завалов я не видел, но его предположение показалось вполне логичным. Да и взводные мои подтвердили, что это вполне возможный вариант.

И вот я думаю, что немцы точно рельсы снимать не будут. Им же бояться особо нечего, да и бронепоезд завтра ожидается. Так что даже если что-то и сняли, то уже восстановили (для работы своего PZ12). Значит, завал может быть лишь со стороны красных. И что делать в этом случае – хз... Одна надежда, что путь завалят не на линии окопов (чтобы зазря не попадать под вражеский огонь), а чуть дальше, в тылу. Пусть даже в километре. Тогда можно быстро раскидать завал и, пока враг не очухался, свалить дальше.

Да у меня вообще весь план строится с надеждой на ночь. Коменданты ведь тоже люди и в это время спят. То есть на станциях ночью будут присутствовать лишь дежурные. Скорее всего – унтера. А Берг у нас целый гауптман, с пакетом документов. Так что тут заморочек быть не должно. Конечный пункт назначения – Новогарьевка, где нас ожидает оберст Герст, находится где-то в пятнадцати-двадцати километрах от позиций красных. Ну, это, если линии окопов красных никуда не сдвинулись за время моего отсутствия. В чем я сомневаюсь, так как фрицы скорее всего и ожидали бронепоезд, чтобы начать наступление.

И дальнейшее мне видится так – часа в три ночи мы проскакиваем Новогарьевку. Там путь один и стрелок на выезде нет. Что делает дежурный? Он сообщает коменданту, что PZ12, вместо того чтобы остановиться, резво учухал куда-то на юго-восток. Комендант чешет репу, не понимая столь странных действий камрадов, и выходит на командование. Командование просыпается, врубается, после резонно интересуется – что вообще происходит и почему они ездят ночью? Но потом снимает неактуальный вопрос и дает распоряжение, чтобы передовые части, находящиеся возле железки, как-то предупредили команду бронепоезда, что эти олухи поехали не туда. То есть выслали людей с фонарями.

Сколько на эти движняки времени уйдет? Ну никак не менее двадцати минут (это при наличии между всеми заинтересованными лицами телефонной связи). Если курьерами, то еще дольше. А к этому времени мы уже будем подъезжать к нашим позициям, и за бортом только-только начнет брезжить рассвет.

Да, блин, даже если наши там и сделали завал, то у нас вполне хватит времени его разобрать самостоятельно! И никто нам помешать просто не успеет! Главное, на промежуточных остановках не накосячить. А так как Берг в этом вопросе будет являться главным действующим лицом, то надо еще раз поговорить с парнем и обсудить детали. Да и вообще поговорить. Благо время есть.

Я встал, поправил мышиного цвета мундир и, тронув за плечо напряженно кусавшего губу Евгения, кивком показал ему в дальний конец вагона. Дескать – пойдем, пройдемся...

Глава 2

Берг несколько удивил. До этого он сидел и имел такой вид, будто напряженно обдумывает детали поведения при встрече с представителями немецкой администрации. Во всяком случае, лично меня напрягал именно этот момент, поэтому и считал, что будущий напарник озабочен тем же самым. Но как оказалось, барона волновало несколько другое. Когда мы с ним остановились, он даже рот мне открыть не дал, сразу наехав. Волнуясь и нервно дергая подбородком (прямо как контрразведчик Овечкин в «Неуловимых»), поручик заявил:

– Гос... товарищ Чур, я после вашего инструктажа подумал и пришел к выводу, что вы мне не доверяете. Только вот никак не могу определиться – это недоверие как к бывшему офицеру Российской армии или как к немцу по крови?

Несколько опешив, я почесал затылок и с теми же интонациями, с какими обращался к Грине, когда тот косячил, протянул:

– Евгений Генрихович... – После чего перейдя на нормальный тон продолжил: – Как же я могу вам доверять, если я вас практически совсем не знаю? Но это недоверие вовсе не того рода, о котором вы тут нафантазировали. И как офицер по духу и как немец по крови вы себя уже проявили за три года войны. Хорошо проявили – награды просто так не дают. Так что я вовсе не опасаюсь, что ты бросишься на шею первому же немецкому солдату с криком: «Камрад, спаси меня от красных варваров!»

Берг, хмуро ухмыльнувшись, решил уточнить:

– Тогда почему вы собираетесь постоянно сопровождать меня при демонстрации документов? Если не опасаетесь того, что я решусь на предательство?

Я пожал плечами:

– Именно потому, что не знаю, как ты будешь вести себя в критической ситуации. Вдруг произойдет что-то, от чего ты растеряешься, или еще как накосячишь? Это ведь не минутный прием доклада у фельдфебеля из перегонной команды. Тут куча нюансов в поведении может быть, о которых ты просто не догадываешься. И у немцев эти несоответствия вызовут подозрения. Тогда надо будет наглухо валить всех окружающих, ломать телеграфный аппарат и прорываться обратно на броню. В одиночку этого может не получиться. Вот поэтому и иду с тобой. И как человек, немного знающий язык, и как боец. Так что, барон, не множь сущностей сверх необходимого...

Евгений пару секунд переваривал сказанное. И было видно, что человека отпускает. Во всяком случае, из взгляда ушло унылое недоумение, а сам поручик уже гораздо более бодрым тоном спросил:

– А у вас что – большой опыт поведения в этих самых ситуациях? Просто вы настолько уверенно говорите, будто каждый день, стоя с противником лицом к лицу, выдаете себя за другого...

Ухмыльнувшись, я ответил:

– Евгений, вот ты наверняка уже пообщался с Михайловским. Дорога до Дьяково была длинная, и я уверен, что взводный поделился с тобой не только личными и семейными новостями. Меня вы тоже в беседе зацепили. Значит, ты должен быть в курсе о потере памяти. Ну а теперь включи мозги и подумай – перед тобой опытный подпольщик. Как считаешь – общаясь с жандармами, полицией и прочими представителями репрессивного аппарата, как я себя чувствовал? Да, я этого не помню, но инстинкты... – я поднял палец, – инстинкты и навыки остались. Наверное, поэтому голову сильными опасениями не забиваю. Так что – выше нос, боец! Прорвемся! Наглость, она города берет!

Берг фыркнул:

– Кажется, в первоисточнике говорилось про смелость?

– А что есть смелость без здоровой доли наглости? Так – просто готовность к самопожертвованию. Но вот вместе с наглостью...

Поручик задумчиво почесал щеку и, как-то отойдя от темы, неуверенно сказал:

– Знаете, Чур, честно говоря, вы как-то совершенно не походите на революционера. Ни манерой поведения, ни словами, ни поступками...

Я удивился:

– А ты что, их так много видел, чтобы сравнивать?

Собеседник посуровел:

– Достаточно, чтобы понять, что тот же Тучнов был бы ими повешен. Что они вряд ли будут знать такие слова, как «критическая ситуация». И попавшихся в руки «офицериков» они бы сразу пустили в расход, а не приняли в свой отряд. Да и вообще...

Отмахнувшись, я лишь хмыкнул:

– Это ты, небось, местечковых революционеров наблюдал. Там же совсем разные люди встречаются. И пролетарии от сохи, которых все достало и у которых свое представление о справедливости. И авантюристы, чувствующие себя сейчас как рыба в воде. Да и просто дорвавшиеся до власти бывшие мелкие служащие, умеющие красиво говорить. Вот последние самые страшные, потому что идей у них море, а удержу они не ведают. Себя при этом считают пупом земли, поэтому любое слово поперек затыкают пулей.

Тут я вовсе не врал. Наибольшие зверства творили как раз не «лапотники» или заводчане, а вот такие серые мышки, в прошлой жизни ничем особо не выдающиеся. Работающие клерками или приказчиками за небольшую копеечку и живущие в основном на деньги родителей. Им совершенно не нравилась окружающая действительность, но, честно говоря, вовсе не из-за угнетенного народа. Плевать они на него хотели. Мышек сильно задевало, что им, столь ярким и самобытным, для того, чтобы хоть чего-то добиться, приходилось пахать на обрыдлой работе. А ведь они видели тех, кому все жизненные блага доставались без всяких усилий. Разные там купцы, спесивая аристократия и даже владелец лавки или начальник конторского стола, в которой вынуждена была прозябать «яркая» личность. Виноват во всем, разумеется, был прогнивший царский режим. Поэтому в частых тесных междусобойчиках они все являлись ярыми карбонариями, а наиболее смелые имели даже приводы в полицию (откуда после больших хлопот их извлекали родственники).

Но вдруг грянула революция. И вот такой «мальчонка, тридцати неполных лет» почувствовал, что пришло его время. Читать-писать он умеет. Язык подвешен хорошо. Идеи революции поддерживает всем сердцем. Даже кружки революционные посещал. Кому как не ему доверить пусть и небольшую, но власть на местах? И наступил пипец... Просто недовольных он стрелял походя. Зато тех, кому когда-то завидовал в прошлой жизни... О-о... Балтийские матросы, по сравнению с его извращенными фантазиями в деле уничтожения «контриков», просто щенки. Разумеется, так случалось не везде. Но случалось...

Евгений же, пользуясь затянувшейся паузой, взглянув в глаза, прямо спросил:

– А вы, значит, не «местечковый»?

Было понятно, что именно он имел в виду, но сейчас просто времени не оставалось для серьезного разговора. Поэтому, растянув губы в улыбке, шутливо протянул:

– Не-е... у меня даже доку́мент об этом есть. Во – гляди!

И достав из кармана бумагу, протянул для ознакомления свой самый первый в этом мире мандат. В другом кармане лежала корочка помощника председателя ВЦИК с красной сафьяновой обложкой. Но ею я пользовался довольно редко. Зато мандатом, в который из хулиганских побуждений мною было дописано «по России» – постоянно. И теперь с удовольствием наблюдал, как расширяются баронские глаза. Вначале он с недоумением разглядывал пулевую дырку и темные потеки по низу листа. А потом прочел, что товарищ Чур является уполномоченным агитатором по России, и охренел от масштаба. Судя по всему, человек еще не встречал столь непонятных фигур с не менее непонятными полномочиями. А я добавил маслица в огонь:

– Вот видишь? Ни о какой местечковости речи и не идет. Должность у меня – исключительно в масштабах всей страны. А командир рейдового батальона, это так – каприз художника.

Барон тряхнул головой и, неуверенно улыбаясь, уточнил:

– Эту бумагу вы тоже сами сделали? Как давеча – немецкие документы?

– Обижаешь! Чин по чину официально выданный мандат. С занесением в журнал учета.

Собеседник еще раз всмотрелся в лист:

– А кровь?

Я успокоил:

– Не... не моя. Это как раз-таки местных революционеров. Плохо себя вели, скандалили, подозревали невесть в чем. Пришлось шлепнуть «несгибаемых борцов» прямо во время проверки документа. Вот они его и испачкали.

Барон, открыв рот, смотрел на меня, не зная верить или не верить. Видно, Михайловский ему далеко не все про комбата успел рассказать. Поэтому «фон» и завис.

Из ступора его вывел вовремя появившийся Трофимов. Сосредоточенный Гриня, найдя нас возле пулеметной площадки, объявил:

– Братва на местах. Пленные под контролем. Минут через десять подойдем к Дмитриевке. Вы как – готовы?

Я кивнул:

– Вполне. Ты главное смотри, чтобы никто не накосячил. И еще – немецкие фразы, что я давал, все выучили?

Заместитель, обряженный в немецкую форму, вытянулся:

– Яволь, херр лейтнант!

– Угу... хорошо. Как будет – «стой»?

– Хальт!

– А «назад»?

– Цурюк!

Еще раз кивнув, напомнил:

– За машинистами чтобы пригляд непрерывный был. Мы их, конечно, запугали, ободрили, приставили автоматчика, но все равно...

Вошедший в раж Гришка опять вытянулся:

– Цу бефель, херр лейтнант!

Хлопнув по плечу поймавшего кураж Трофимова, я повернулся к Бергу:

– Ну что, герр гауптман? Готов? Уточняю твое внутреннее состояние – ты рассчитывал провести спокойную ночь в Дьяково. С застольем у коменданта. Но переданный нарочным приказ с корнем вырвал тебя из-за стола и заставил, собрав личный состав, выдвинуться ночью. У русских железнодорожников что-то случилось со связью, поэтому у коменданта не было возможности сообщить на другие станции о срочном выезде. Поэтому ты вынужден сделать это лично. От всего этого у тебя легкое раздражение и мигрень. Вот отсюда и пляши...

Евгений улыбнулся и опустил голову. А когда поднял, это был уже несколько другой человек. Вот типичный фриц, невзирая на общую брюнетистость. Морщась и потирая двумя пальцами висок, он выдал по-немецки:

– Господин лейтенант, говорите тише. У меня и так болит голова, а тут еще и предстоящие разговоры с комендантом Дмитриевки заранее вызывают повышенное раздражение...

Я, щелкнув каблуками, коротко кивнул, отвечая на том же языке:

– Понимаю ваше состояние, господин гауптман.

Гриня, глядя на нас веселыми глазами, констатировал:

– Как есть – германцы! Обоих бы недрогнувшей рукой стрельну́л!

А барон, саркастично ухмыльнувшись и обращаясь ко мне, добавил:

– Только вы все-таки старайтесь побольше молчать, а то произношение у вас лишь немногим лучше, чем у ваших товарищей.

Машинально поправив «у наших товарищей», я на секунду задумался о том, как можно скрыть свой рязанский говор? А потом решительно полез в планшетку и, достав оттуда блокнот, вырвал один листик. После чего, сунув его в рот, пожевал и поместил получившийся комок за щеку. Щупая образовавшуюся припухлость, пояснил:

– Вот так. Я маюсь зубом, но гадский гауптман не в ладах со своим лейтенантом и поэтому не дает ему спокойно поболеть. А ты, Евгений, внеси корректировки в поведение. И поглядывая на меня, добавь спеси и пренебрежения в командирский взор.

В этот момент бронепоезд стал ощутимо тормозить, и я, одергивая китель, прошепелявил:

– Ну фто, народ? Офетинились!

* * *

Как и предполагалось, комендант, как и любой уважающий себя человек, ночью спал. Причем спал не на станции, словно лишенец, а во вполне комфортабельном доме, где-то в центре Дмитриевки. Ну а ночью его замещал дежурный унтер-офицер. При этом они, на пару с дежурным телеграфистом, баловались какими-то спиртосодержащими жидкостями. Во всяком случае, от суетливо выскочившего на перрон унтера чувствовалось легкое амбре. И от связиста, к которому мы подошли уже все вместе, шел тот же духан. Похоже, служивые винишком пробавлялись. Но нам это было лишь на руку, так как никаких вопросов от дежурного не последовало. Он лишь, прочтя приказ, тут же развил бурную деятельность. Вызвав подчиненного, отдал приказ о заправке нежданно прибывшего БП. После чего мы все двинули к телеграфисту.

Стоя в помещении связи, я краем уха слушал, как Женька негромко и лениво выговаривает дежурному за нарушение устава (пьянку на рабочем месте), а сам через окно с интересом наблюдал пополнение водой нашего транспорта. До этого, сколько ездил, как-то внимание на сие действо не обращал. Думал, что просто подгоняют паровоз к паровозной колонке и открывают кран. Но оказывается, были и вариации. Во всяком случае, сейчас все выглядело совсем по-другому. Подъехала большая телега, влекомая парой лошадей. Внутри телеги было установлено что-то типа здоровенной пожарной бочки. После чего два мужика, расправив брезентовые шланги, принялись ручной помпой перекачивать воду из емкости в паровоз.

К слову сказать, делалось все довольно быстро. И когда вышли из здания вокзала, самоходная бочка уже успела зайти на второй круг. Пока она опорожнялась, мы закурили, поглядывая по сторонам, и в этот момент вдруг опять нарисовался дежурный унтер. Я было напрягся, но вокруг все оставались спокойными. И часовой на входе, и патрульные, уходящие за здание вокзала. Да и у рысящего к нам немца физиономия была не взволнованная, а самая что ни на есть деловая. Подбежав, он, козырнул, докладывая:

– Господин гаутман! Сообщение для вас, со станции Обилово. Вот!

И протянул барону ленту телеграфного послания. Тот прочел, кивнул и, сунув ее в карман, коротко расписался в журнале, после чего направился к открытой двери броневагона. А когда мы оказались внутри, возбужденно сунул сообщение мне, со словами:

– Черт возьми. Что это значит и что теперь делать?

Послание было коротким и ничего особенного в нем не было. Там лишь говорилось, что в Обилово гауптмана Фольге будет ожидать обер-лейтенант Тарген. Я озадаченно почесал затылок, разглядывая непонятную писульку, а паровоз тем временем, дав гудок, дернул состав, и мы начали набирать скорость. Почти тут же нарисовался довольный как слон Трофимов. Но глядя на нас, улыбка у него сползла, и Гриня недоуменно поинтересовался:

– Эй! Что-то случилось? Вроде ведь нормально все прошло? Вы чего как в воду опущенные?

Пожав плечами, я тряхнул у него перед носом лентой:

– Да непонятная хрень приключилась. В Обилово нас ждет какой-то обер-лейтенант. Зачем ждет и почему – неясно.

Зам моментально сгенерировал решение:

– Хрен бы на него, на этого лейтенанта. Пройдем без остановки и все дела!

Берг возразил:

– Если этот Тарген ночью не спит и для чего-то нас ожидает, он вряд ли угомонится в случае нашего проезда мимо. Тут же побежит докладывать в Новогарьевку. А там штаб дивизии. И войск – не один комендантский взвод. Вдруг он своим докладом всех там переполошит?

Я же напряженно думал. Хотя чего тут думать, при полном отсутствии информации? Есть только голимый факт – менее чем через час встречи с нами ожидает какое-то немецкое мурло. И даже интуиция, сволочь такая, молчала словно рыба. Вовсе некстати вдруг вспомнился анекдот про ковбоя, который постоянно слушался советов своего внутреннего голоса. Что характерно – кончил он плохо. Ощущая себя тем самым ковбоем, плюнул на заткнувшуюся интуицию и попробовал уточнить:

– Евгений, а что он вообще может такого ляпнуть, что в Новогарьевке все вдруг перевозбудятся и поднимут кипеж? Ну хоть приблизительно?

Барон задумался на несколько секунд и признался:

– Даже вот так сразу и не скажу. Но привык на войне всегда предполагать худшее. Поэтому душа как-то не на месте из-за этого послания...

Я буркнул:

– Она у тебя не на месте, потому что ты в два укуса сожрал половину пирога хлебосольного Комаровского, а теперь бурчишь животом. Предусмотрительный старик первым занял санузел, вот ты и волнуешься, да предполагаешь худшее...

Гришка на это хохотнул, а барон прищурился:

– Ну а сами-то как считаете, чем нам это может грозить?

Махнув рукой, предложил:

– Давай мыслить логически. Ответное послание пришло не сразу, а где-то через полчаса после нашего сообщения. Можно предположить, что летеха до этого где-то мирно дрых. Но люди знали, что он ожидает БП. А тут вдруг сообщение, что бронепоезд проедет станцию не утром, а ночью. Поэтому, пока его нашли, разбудили и получили указания, вот и прошло время. Мог он опоздать со своей телеграммой? Вполне мог. Нам ведь эту ленту вручили за пару минут до отправления.

Евгений уныло вздохнул:

– Но он успел. Да и я в журнале расписался. Если бы унтер опоздал, то он бы отстучал, что адресат выбыл. Тогда бы и вопросов не было...

Я разозлился:

– Их и сейчас нет! Может, этот хмырь с нами посылку передать хотел? Или обер-лейтенант просто знакомый нашего гауптмана и возжелал с ним накоротке переговорить? В любом случае ничего важного и срочного там быть не может. Не свежий же приказ командования он нам всучить желает?

Берг ехидно сощурился:

– В том-то и дело! Связи с Дьяково нет с восемнадцати часов. Вполне может быть, что это курьер с приказом для БеПо. И был выслан после потери связи. Заночевал на станции. А тут сообщение, что идет бронепоезд. Вот он и предупредил, чтобы остановились.

Цыкнув зубом, я констатировал:

– Вот же ж сука! – но потом взял себя в руки. – Все складно, кроме звания. Целый обер-лейтенант курьером? Ладно – БП по документам проходит как отдельная воинская часть. Считай – отдельный дивизион. Только один хрен, для курьера из штаба дивизии в штаб дивизиона звание высоковато... Да и в любом случае нам на вокзале светиться не резон. Поэтому Обилово проходим без остановок.

Гриня кивнул:

– Это верно! Сразу ведь так предлагал!

Я же, поймав какое-то озарение, повернувшись к Женьке, продолжил:

– Но офицерский ночной подъем надо как-то компенсировать. Уважение, так сказать, проявить. Поэтому бери конверт, бумагу и пиши письмо.

Тот поднял брови:

– Какое письмо? Кому?

– Обер-лейтенанту Таргену. Вон стоит машинка, поэтому напечатай, что в связи со служебной необходимостью бронепоезд не может сделать остановку в Обилово. Все возникшие вопросы он нам может задать нам в Новогарьевке. И еще – там, среди бумаг, есть образцы подписи Фольге. Потренируйся, чтобы твоя подпись была похожей. Поставь печать бронепоезда. В ящике я видел сигнальную ленту. Надо закрепить ее к конверту и выбросить на ходу, на перроне.

После чего, подняв глаза к потолку вагона, сделал «от локтя», прорычав:

– Хрена лысого мне хоть кто-то задумку сломает!

Трофимов на этот рык среагировал уважительным «Ого!», а Берг, по-моему, хотел перекреститься, но, быстренько передумав, уселся за печатную машинку.

Само письмо барон наваял без задержек, а вот подпись у него все никак не получалась. Со словами «даже фармазона из тебя толкового не выйдет» пришлось взяться за дело самому, и минут через пятнадцать проб, клякс и помарок мы имели на руках чистенький официальный документ.

А еще через полчаса состав начал сбавлять скорость перед станцией. Благо телефонная связь как между вагонами, так между вагонами и паровозами работала на отлично. Поэтому я приказал не лететь на всех парах, а идти на этом участке где-то десять-пятнадцать километров в час. Просто опасался, что вдруг зафинделю наш пакет в лоб ожидающему лейтенанту, и он оскорбится. А так – культурно сброшу под ноги, ну и плюс из-за небольшой скорости, послание потоком воздуха не сдует.

Когда уже подъезжали, я открыл дверь броневагона и в тусклом свете станционных фонарей принялся высматривать нашего лейтенанта. Даже если он нам какой-то приказ должен передать, то вряд ли станет сидеть в здании вокзала. Наверняка выйдет на перрон. И сомневаюсь я, что там будут толпы встречающих. Хотя людей, несмотря на глубокую ночь, хватало. Судя по вспыхивающим красноватым огонькам, несколько человек курили на лавочке. Разглядел заходящего в здание вокзала железнодорожника в форменной тужурке. Часовые опять-таки...

Ну и на самом перроне, возле путей, увидел парочку. Стоящий впереди офицер и чуть сзади солдат с чемоданом и саквояжем. Вероятно, денщик. Офицер, при виде приближающегося состава, затянулся сигаретой и, щелчком отправив ее на рельсы, заложил руки за спину, разглядывая бронепоезд. А я внезапно решил поменять наш план. Ну в самом деле, не будет же у курьера чемодан приказов? Значит, это просто попутчик. Причем что-то да значащий в военной иерархии немцев, так как не каждый может возжелать иметь попуткой целый БеПо. Ну а я если ошибся, то просто всучу письмо офицерику и, запрыгнув обратно, уеду. Максимум что будет в этом случае, так это то, что командира бронепоезда в кайзеровской офицерской среде посчитают хамом и скотиной. Но реальному Фольге сейчас уже совершенно все равно, кем его назовут. Поэтому я скомандовал Трофимову:

– Передай – самый-самый малый вдоль перрона.

Дождался, когда еле двигающийся поезд поравняется с платформой, спрыгнул и, обгоняя вагон, рванул к офицеру. Еще подбегая, крикнул:

– Обер-лейтенант Тарген?

Тот кивнул, а я, подхватывая его под локоть, потащил в сторону приближающейся открытой двери, причитая:

– Быстрее! Быстрее! Время!

Лейтенант при этом даже не брыкался, только порывался что-то спросить на ходу. Солдат, видя такое дело, подхватив чемоданы, шустро рванул следом.

Первым в дверь заскочил офицер. Потом солдат сунул в проем барахло и при этом сам почему-то остался на перроне. Я аж притормозил, спрашивая:

– А ты? Ты денщик?

Тот мотнул головой:

– Никак нет! Просто помогал господину обер-лейтенанту донести багаж!

Кивнув, принимая слова к сведению, в три длинных шага догнал вагон и запрыгнул внутрь. Все произошло буквально в течение пяти секунд, поэтому лейтенант только успел поставить вещи в сторонку и, выпрямившись, недовольно буркнул:

– К чему такая спешка? Неужели нельзя было нормально остановиться?

Я же, с лязгом запирая дверь, в свою очередь поинтересовался:

– А вы кто?

Летеха, окинув меня пренебрежительным взглядом, повернувшись в Бергу (погоны которого были явно больше моих), представился:

– Обер-лейтенант фон Тарген. Офицер для особых поручений при штабе генерал-лейтенанта фон Геца!

Женька удивился:

– И что вы на станции делали? До штаба дивизии отсюда далеко...

Лейтенант фыркнул:

– Разумеется, выполнял задание командования. А вот вы почему ночью идете? Ведь бронепоезд должен следовать через Обилово в десять утра? – А потом, разглядев в свете слабеньких ламп боевого отсека глумливо ухмыляющуюся Гришкину рожу и чинно сидящего в сторонке Комаровского, недоуменно нахмурился: – И объясните, что здесь делает этот гражданский?

Вместо объяснений и не дожидаясь, когда Тарген начнет задавать другие вопросы, я сделал шаг вперед и просто приложил немца кулаком по затылку. Трофимов заботливо подхватил падающее тело и тут же избавил его от оружия. Василий Августович, наблюдавший всю эту картину, лишь крякнул:

– Эк у вас ловко получается. Первый раз в жизни воочию наблюдаю настоящую работу наших военных, и качество этой работы мне нравится!

Берг, связывающий свеженького пленного, на пару секунд отвлекся, несколько обиженно спросив:

– Так вы что же – даже воинские парады не видели?

Комаровский отмахнулся:

– Ну что вы, голубчик. Парад – это скорее балет. Хореография-с. А здесь именно работа. И всегда приятно наблюдать за хорошо сделанной работой. А уж смотреть, как господа офицеры, при минимуме исходной информации, принимают предварительные решения, а потом изменяют их в зависимости от складывающейся ситуации, доставляет истинное удовольствие.

Трофимов, заканчивающий обыск и положивший на столик поверх разной карманной мелочи солидное портмоне, не вставая с корточек, страдальчески поморщился:

– Ну, Василий Августович... Ну не офицеры мы. И не господа. И не благородия. Мы – товарищи красные командиры.

Старик пристукнул своей лакированной палкой:

– Вздор! Не смейте себя принижать! Если кто-то относится к профессии с душой и делает свою работу «на ять», то этот человек, безусловно, является благородным человеком! Независимо от того, слесарь это в деповских мастерских или землепашец в деревне! Ну или, как в вашем случае – военный. И неважно, как он сейчас называется – офицер либо красный командир!

Гришка открыл и закрыл рот, молча переваривая неожиданно новый подход к благородству, а я наконец понял, почему разнообразное начальство счастливо выдохнуло, спровадив Комаровского на пенсию. Эдакие вещи декларировать в сословном обществе! Почему-то у меня не было сомнений, что инспектор путей свои принципы до революции не скрывал, и работали они в обе стороны. Как по отношению к специалистам, так и по отношению к разгильдяям. При этом невзирая на занимаемую должность и общественное положение этого самого разгильдяя...

И как относится Василий Августович к своему делу, мы тоже оценили. Блин! Да у меня схема путей (в том числе объездных) на отрезке Дьяково – Таганрог, что он нарисовал и пояснил, навечно в башке отпечаталась. До самой последней стрелки, пардон, стрелочного перевода. И не у меня одного. Гриня, удостоенный старческого легкого подзатыльника за то, что отвлекся во время объяснений, тоже наверняка все накрепко запомнил.

А поезд тем временем катил, бодро отстукивая уже привычный железнодорожный ритм. Бессознательный пленный чинно лежал в уголке. Берг просматривал документы, извлеченные из саквояжа. Я с интересом крутил трофейный Steyr M1912, который до этого видел, но в руках еще не держал. Ну а Трофимов занимался знаменем. Точнее он занимался здоровенной красной скатертью, найденной на одном из складов. Похоже, кладовщик это великолепие заныкал для себя, но теперь полотнище, размером где-то полтора на два метра, обшитое золотой бахромой по периметру, оказалось у нас.

У Гришки даже рука не поднималась портить сию красоту, но я настоял, чтобы тяжелые кисти по углам были срезаны. И бахрома, в месте крепления к древку, тоже должна быть сострижена. А то обилие золота резало глаз и отдавало чем-то сугубо купеческим. Само древко (жердина метра три длиной) было приготовлено заранее. И теперь оставалось лишь присобачить одно к другому, а когда проедем Новогарьевку, водрузить получившееся знамя на паровоз. А то увидят наши приближающуюся бронированную махину и сдриснут со своих позиций. Ну это те, кто потрусливей. А те, кто посмелее, обстреляют, да еще и из пушки вдарят. Нафиг нам эта радость нужна?

Хотя в темноте знамя один хрен видно не будет. Можно, конечно, его фонарем подсветить, но тогда есть шанс, что немцы стрельбу начнут. А их я боюсь гораздо больше. Так что флаг поставим, а дальше уж – куда кривая вывезет.

В Новогарьевке, невзирая на ее малые размеры, народу на вокзале шарилось гораздо больше, чем в Обилово. И судя по возникшей после проезда суете, нас встречали. При этом встречающие были сильно удивлены проскакивающим мимо БП. Руками замахали. Бегать начали. Чтобы их удивление вот так сразу не вылилось в нечто большее, мы, заранее подготовившись, пошли проверенным путем. На перрон был выкинут конверт с письмом, в котором говорилось, что, следуя полученным указаниям, мы должны провести предварительную разведку путей. И к пяти утра планируем вернуться обратно.

Вот теперь пускай они и соображают, что к чему. Куда мы поперлись? Кто нам дал такие указания? Ведь то, что бронепоезд захвачен, и в голову никому прийти не может. А у нас появится шикарная фора почти в два часа. За это время мы до Таганрога добежать успеем!

После этого спокойно ехали еще минут тридцать. Успели переодеться в свою форму и вывесить самодельное знамя. А потом паровоз вдруг стал резко тормозить. Машинально отметив время – без пятнадцати четыре, я схватил трубку связи с машинистом:

– Почему останавливаемся? Что случилось?

Ответил автоматчик, контролирующий паровозную бригаду:

– Тама, на рельсах, куча бревен навалена. Пока не разберем, не проедем!

Спрыгнув с вагона и проскочив чуть вперед, в свете паровозного прожектора, метрах в ста дальше, увидел ту самую кучу. А вокруг, что характерно, была тишина. Только в паровозе что-то булькало да потрескивало. Какое-то время я растерянно крутил головой, соображая, кто же сделал этот навал? В смысле, на каком языке мне сейчас начинать орать, чтобы не схлопотать пулю в ответ? Стоящий рядом барон, также безрезультативно оглядевшись, озвучил мои мысли:

– Интересно, кто это сделал? Германцы или наши?

Склонный к быстрым решениям Гришка рубанул рукой, словно шашкой:

– Да чо мы на это смотрим? Растаскивать надо, пока тихо!

Я возразил:

– Ага. А если там заминировано? Потянем бревнышко – и раскинем кишками по округе...

Помолчали, обдумывая перспективу. Потом один из автоматчиков предложил:

– Товарищ Чур, а если веревками сдергивать? Там, в артвагоне, несколько бухт, саженей по пятьдесят лежат. Свяжем их и начнем растаскивать. Или сразу несколько бревен к паровозу привяжем да дернем.

Я кивнул:

– Вариант. Давай, Гриша, займись, а я пока гляну, что там к чему.

После чего, включив фонарик (на бронепоезде были хорошие фонари со свежими батареями), потопал в сторону бревен. Те оказались не просто навалены, а еще и хорошо скручены между собой проволокой. Чисто визуально никакого заряда я в этой куче не наблюдал. С другой стороны, кто же его на виду оставит? Каких-либо проводов, уходящих в сторону, тоже не видел. Зато обнаружил три хвостика от самокруток. Хм... наши, что ли, перекуривали? В принципе, и фрицы активно потребляли махру, поэтому окурок от самокрутки не показатель. Но вот развернув хвостики на двух газетных, увидел русские буквы. А еще один был сделан из листовки. Тоже с кириллицей. Поэтому сдается мне, что мы-таки добрались до наших позиций.

Мои ребята еще возились внутри, собирая веревки, как набегающий ветерок принес издалека короткий «блям» чем-то металлическим и не менее короткое приглушенное «мать!». Последние сомнения у меня исчезли и, прячась за бревнами, я, повысив голос, бросил в темноту:

– Это кто тут на рельсах нагадил? Какая сволочь пути завалила? Кому мне гланды через жопу рвать?

Шевеление вдалеке затихло, а потом хриплый голос спросил:

– Кто таков?

– Командир отдельного батальона морской пехоты Чур! Слыхал про такого?

Голос не поверил:

– Брешешь!

Меня это возмутило.

– Ты, чувырла братская, будешь перекрикиваться, или, может, подойдешь? А то мы сейчас всех немцев своим базаром переполошим!

Голос продолжал осторожничать:

– А что это за поезд на путях стоит?

Я пояснил:

– Это мой трофей. И если сейчас я на нем не поеду дальше, то сам огорчусь и всех вокруг огорчу до невозможности!

И повернувшись к ребятам, которые уже бежали от БП, крикнул:

– Свет на флаг! Расправьте там, чтобы виднее было! И кусачки сразу возьмите, а то тут все связано!

После того как осветили флаг, со стороны пришельцев раздался изумленный выдох:

– Итить твою мать! Робя, это ж бронепоезд!

А откуда-то сзади сначала коротко татакнул, а потом залился очередью пулемет. Взвизгнули рикошеты от брони, и я заорал:

– Гаси на хрен все! Свет гаси! А вы, братва, давай, навались, а то сейчас немчура из орудий вдарит, никому мало не покажется!

Пулемет лупил где-то с километра и из-за темноты особой опасности не представлял. Зато если вступит артиллерия, то будет плохо. Прицелиться у них не получится (ночь кругом), но если вокруг все пристреляно, то начнут садить по квадратам. А это пипец.

Пока ребята кусали проволоку, приблизившиеся наконец красные бойцы тоже вступили в дело. Их старший представился как комвзвода Селиванов, и на мой вопрос о минах ответил, что не знает. Завал не они делали, поэтому, есть там что или нет, он не в курсе. Вот ротный, тот скорее всего имеет представление... От такого подхода я несколько охренел, но выхода все равно не было (не искать же сейчас этого комроты?), поэтому, пока остальные таскали бревна, я, прикрыв фонарь ладонью и пропуская свет сквозь щели между пальцами, пытался разглядеть закладку.

И разглядел-таки! Мина представляла собой деревянный ящик, от которого отходили провода. Раньше я их не увидел, потому что они оказались заботливо прикопаны. А так как ящик оказался заколочен, то мною был сделан логичный вывод, что взрыватель явно не нажимной. Да и вообще сильно сомневаюсь, что в это время нажимные взрыватели были изобретены. Так что, скорее всего, мы имеем дело с электрическим инициатором подрыва. Поэтому, как только появилась возможность, я ухватил этот ящик и, резанув провода, просто откинул его под насыпь.

Свиста снаряда, из-за гомона и шума от разбора завала, не было слышно. Поэтому, когда взорвался первый (буквально в ста метрах от рельсов), я на мгновение даже подумал, что это рванула выкинутая мина. Но потом дошло, что если бы это было так, то нам бы уже кирдык настал. А потом в стороне, метрах в трехстах, почти одновременно шарахнуло еще два снаряда.

Народ раскидывал последние бревна, поэтому, не дожидаясь прилета очередных гостинцев, я заорал:

– Уходим! Быстро! Прожектор не включать!

Потом, хлопнув по плечу Селиванова, добавил:

– Спасибо, братишка! Уводи своих людей, а то сейчас здесь горячо будет! И если связь есть, пусть передадут нашим, что Чур в Таганрог отбитый у немцев бронепоезд гонит! Хорошо?

Взводный кивнул:

– Об чем разговор! И ротному, и комбату скажу! А они уж дальше всем передут! Пушшай люди порадуются! Это ж надо – такое дело провернуть! Еройские вы робяты!

Тут мы резво залегли, пережидая взрывы (на этот раз уже метрах в пятидесяти), и разбежались. Я не стал парню объяснять, что сообщение необходимо не для народной радости, а для того, чтобы наше внезапное появление панику в красных тылах не навело. Не до объяснений было. Он нырнул куда-то в темноту, а я, заскочив в уже подошедший вагон, захлопнув дверь, застыл, напряженно прислушиваясь – попадут, не попадут? Не особо слышные через броню разрывы раздались где-то сзади и левее. А по мере увеличения скорости они все больше и больше отдалялись. Ну а минут через пять, когда поезд плавно вошел в поворот, огибающий сопку, я выдохнул и, победно ощерившись, сделал «йес». После чего, повернувшись к своим людям, выдал:

– Ну что, братва? Вроде проскочили! Мля! Проскочили!! Кто молодцы? Мы молодцы! Готовьте ладони для пожатий и жопки для поцелуев!

Мужики при этом начали радостно пихать друг друга, а Женька, неуверенно улыбаясь, уточнил:

– Чего-то я насчет поцелуев недопонял... Чего готовить?

Я охотно пояснил:

– Если нас командование, за такой королевский подгон, не начнет в задницы лобзать, то я уж не знаю даже, чего им, собакам, еще надо!

Трофимов солидно подтвердил:

– Во-во! И ордена нехай готовят! Мы же, считай, орудийную батарею уничтожили. Со всем личным составом. Гарнизон города перебили. Пленных с трофеями захватили. Да еще и бронепоезд умыкнули у германца! Целенький! Новенький! С полным б/к, вооружением и даже с огнетушителями!

Не знаю уж, чем Гриню так зацепили эти огнетушители, что он их постоянно вспоминает, но насчет орденов мой зам прав. Сдается мне, что на батальон в этот раз должен просыпаться наградной дождь. И я все силы к этому приложу, потому как люди реально заслужили.

И тут подал голос Комаровский. Старик с улыбкой наблюдал за нашими плясками, а когда мы немного угомонились, задал простой вопрос:

– Молодые люди, а вы уже подумали, как будет называться этот БеПо? Или это не в вашей компетенции?

Я замер, а потом, подняв палец, глубокомысленно произнес:

– Точно! Как вы яхту назовете, так она и поплывет! Вопрос серьезный. И если что – краска у нас есть! Черная, но это лишь подчеркнет причастность морской пехоты к этому бронепоезду! Ну что – у кого какие предложения?

Глава 3

Народ действительно всерьез принял мое предложение, поэтому в обсуждении принимали участие все находящиеся в данный момент в вагоне. И от пятнадцати человек (остальные занимались делом) гвалт стоял нешуточный. Я же отвел себе роль критика и тоже веселился вовсю.

– Красный пролетарий!

Кивнув очередному крикуну, прокомментировал:

– Индейский слесарь? А что – и рабочий и краснокожий в одном флаконе.

– Анархия – мать порядка!

На это даже Трофимов отреагировал:

– Не, братва. Давай без указаний партийности. Люди ж разных взглядов за революцию воюют. Надо, чтобы для всех звучало!

– Волжский пахарь!

Тут даже я удивился:

– А почему волжский?

Внесший предложение белобрысый курносый парень застеснялся и тут же внес коррективы:

– Можно не волжский. Можно просто – пахарь.

Пока я обдумывал интересное название (пахарь не в смысле «землепашец», а в смысле «рабочий войны»), парни накреативили еще десяток предложений. Но когда пошли сокращения, то не выдержал:

– Тогда уж сразу – Даздраперма!

Все озадаченно примолкли, а Берг, вытаращив глаза, спросил:

– Это что еще за извращение?

Я ухмыльнулся:

– Не, ну если уж в ход пошли «ВперПоКомы», то и «Даздраперма» имеет право на жизнь. Это всего-то – «Да здравствует первое мая»!

Но мое предложение было отвергнуто. Никто не хотел оказаться захватчиком бронепоезда со столь неблагозвучным названием. А когда первоначальный запал у ребят прошел, и они перестали, перекрикивая друг друга, вносить свежие идеи, то я коротко произнес:

– «Пипец». Или «Песец».

Гриня поднял бровь:

– Уж больно на пи***ц похоже... А что это вообще такое?

Пришлось пояснять более развернуто:

– На северах водится такой зверек – песец. Полярный лис. И название у него уж больно для нашего случая подходящее. Вот на какой участок БеПо придет, там врагу и наступит пипец!

Народ рассмеялся и принялся смаковать новое слово и так, и эдак. Но тут сидящий за столом Комаровский, слегка кашлянув, привлек внимание. До этого старик, просто улыбаясь, слушал наши вопли. Но сейчас обратился ко мне:

– Господин... извините, товарищ Чур. Ваше предложение достаточно интересное. Но уж больно хулиганистое. Понимаю, что сейчас, когда ломаются все устои, это звучит свежо. Но вот когда-нибудь потом... Потом, когда в российских школах станут изучать времена революции и ваши славные деяния, каково детишкам будет читать про «Пипец»?

В этом месте народ офигел и заколдобился. Никто настолько далеко не заглядывал. А уж про школы и детишек вообще даже не предполагал. Дед же тем временем продолжил:

– А бронепоезд – это же словно сухопутный корабль. С пушками. С пулеметами. И имя ему надо подобрать, чтобы всем было понятно – вот пришел надежный боевой товарищ, который всегда поможет и поддержит.

Трофимов, помолчав секунду, хлопнул рукой по столу и воскликнул:

– Точно! «Боевой товарищ»!

Все загалдели, одобряя название, но я, глядя на Комаровского, предположил:

– Василий Августович, сдается мне, вы не закончили мысль?

Тот кивнул и, хитро глядя на нас, спросил:

– Вот как вы друг друга обычно называете?

Кто-то уверенно ответил:

– Товарищи!

Дед качнул головой:

– За все время знакомства с вами обращение «товарищ» я слышал раз десять. И это было в основном во время отдачи или получения приказов. Или при обращении к незнакомым людям. Вот те мальчишки, что забирали меня из дома, обращались ко мне исключительно «товарищ». А все остальное время вы ко всем обращались – «братишка». Это почти то же самое, что и «товарищ», но все-таки несколько ближе и теплее.

Во Августович дает! Молодец дед, все учел! Я подхватил:

– Плюс это название подчеркнет, что бронепоезд передан Красной Армии именно балтийскими матросами, а ныне – морскими пехотинцами! То есть «братишками»! И даже если мы уйдем в рейд, то «Братишка» всегда поддержит сухопутных в трудную минуту! – И повернувшись к внимательно слушающему народу, предложил: – Ну что, братва? Вариантов накидали много, так что давай голосовать?

В общем, ради такого дела мы даже остановку сделали. Тем более что спешить вроде как не резон. Надо чтобы сообщение о бронепоезде успело дойти, а то заявимся в Таганрог все такие красивые, а народ с переполоха начнет или воевать, или убегать. Лучше постоим какое-то время, развлечемся выбором имени для трофея.

И так как комиссар, могущий нас как-то вразумить, был далеко, а пафоса, как я уже говорил, не люблю, то на собрании всячески жег за понравившееся название. Поэтому и проголосовали почти единогласно, и надпись с обеих сторон на бронированном паровозе нанесли. Благо уже почти пять утра, рассвело и света для художественной росписи вполне хватало. Так что теперь здоровенные буквы гласили, что это не просто непонятно чей БП, а вполне себе военно-морской «Братишка». Чуть ниже был нарисован якорь и наш девиз полукругом – «Никто, кроме нас!». Теперь уж точно красные не напугаются.

Заодно поели и избавили истомившихся пленных от кляпов. Давно очухавшегося Таргена решили в общую кучу не помещать, а оставить рядышком с нами. Все-таки фигура солидная – офицер для особых поручений, поэтому и сдадим его отдельно. По новой прикрепили флаг, который уже обзавелся тремя пробоинами от осколков, став настоящим боевым знаменем, и неспешно покатили дальше.

Солнце уже стало потихоньку припекать, когда мы торжественно подъехали к двухэтажному зданию таганрогского вокзала. И оно реально было здоровенным. Солидное сооружение, сделанное из красного кирпича, с большими окнами и декоративными балкончиками. Но все это великолепие разбивалось об отсутствие людей. Вот вообще никого не было видно. Только в дальней части перрона весело проводила время малочисленная собачья свадьба.

Выйдя из вагона, мы остановились, крутя головами, а потом Трофимов, почесав затылок, предположил:

– Наверное, не успели о нас сообщить, вот люди и попрятались. Или еще спят. Время-то еще шести нет.

Закуривая, ответил заместителю:

– Угу... Внутрь на всякий случай заныкались и глазам своим не верят. Но сейчас знамя разглядят, надпись прочтут, да появятся...

Словно в подтверждение моих слов, большая резная дверь входа отворилась и оттуда вышли трое. Железнодорожник в форме и два типа явно военного обличья. О! А одного из них я знаю. В Ростовском ЧК видел. Фамилия у него еще такая... Вспомнил – Галомаха! Игорь Галомаха. Я там насчет беспризорников выяснял, а он пришел докладывать, что его ребята завалили каких-то давно разыскиваемых бандитов. Чекист тоже меня признал и, улыбаясь, распахнул объятия, шагая навстречу:

– Ну, товарищ Чур, ты и выдал! Нам полчаса назад сообщение пришло, что, дескать, чуровцы у немцев бронепоезд отбили. Мы, честно сказать, не особо поверили. Подумали – а вдруг ошибка, и сейчас немцы на броне прикатят? Пришлось даже людей с вокзала убирать и артиллерию срочно готовить. А тут – на тебе! Но это же уму непостижимо! Как? Как вам это удалось?

Гришка ухмыльнулся:

– Долго ли умеючи?

А я, похлопывая по обтянутой кожанкой спине возбужденного Галомахи, подтвердил:

– Как видишь – удалось. – Отстранившись, добавил: – Там пленных целый вагон. Вот и принимай их под охрану. Да, учти – бригада машинистов в тяжелом паровозе с нами сотрудничала. Так что к пленным их не суй, а я потом с ними сам разберусь. Есть немецкий офицер для особых поручений, от штаба дивизии. Он отдельно упакован. Так что забирай к себе. И еще – мне надо срочно встретиться с Матюшиным.

Второй военный заверил – убедившись в правдивости сообщения, Анатолий Иванович был сразу извещен (поэтому они и тормознулись в здании вокзала – донесение передавали), так что командующий ожидает героев. Штаб группировки к сегодняшнему дню располагался в городе, поэтому ехать было совсем недалеко.

А потом был доклад и о бронепоезде, и об остальных наших действиях. За ним последовал митинг. Ну, не то чтобы сразу. Нет. Для начала нас покормили. Потом предоставили баню. К этому времени собрали здоровенную толпу. Сам Таганрог город небольшой, но сейчас он являлся базой юго-западной группировки войск, поэтому народу было выше крыши. Ну и репортеры присутствовали, включая аж трех кинооператоров. Поэтому пришлось блистать красноречием. Я обычно не говорун, но тут прямо несло. Правда, сильно не хватало микрофонов с усилителями, поэтому с непривычки к концу я охрип как сволочь. Эстафету подхватил непосредственно Матюшин. Говорил он по нынешним временам недолго. Минут тридцать. А вот когда внеплановый тимбилдинг единения «товарищей» закончился, началось то, чего я опасался.

Командующий, таинственный, словно Дракула, мягко завлек меня в свой кабинет и принялся охмурять. Не... ориентации он был вполне нормальной, но лучше бы оказался голубым, так как в этом случае все бы решилось сразу – хорошим ударом. Но сейчас у меня даже толком возразить не получалось. А Анатолий Иванович, играя голосом, жестами и интонацией, требовал с меня ни много ни мало, а экипаж для нового бронепоезда. И главное, гад такой, базу подо все подводил железобетонную! Дескать, кроме моих морячков никто с БеПо не справится. Можно, конечно, со стороны людей набрать и выдрессировать, но на это сколько времени уйдет? А у меня уже готовые обученные и технически подкованные люди. Плюс, благодаря моим усилиям, являющиеся одной из наиболее дисциплинированных частей Красной Армии. Тогда мы сразу сумеем задействовать трофей, и можно будет с большой долей вероятности сказать, что возможное наступление немцев на нашем участке будет остановлено. Ну или, во всяком случае, переть вперед они станут не столь резво. И просит он у меня отдать вовсе не всех людей, а всего-то – человек шестьдесят.

Вот охренеть, благодетель! Два взвода ему вынь да положь! И так просяще он со мною разговаривает исключительно потому, что у нас отдельный батальон центрального подчинения. Если бы мы непосредственно под ним ходили, то беседовали бы сейчас совсем по-другому. Хотя... не факт. Времена ныне такие, что перегни командующий палку, люди вполне могли его послать в далекий пеший маршрут. Не то что прямо вот в глаза, а к примеру, предоставив решение матросского комитета об отказе. И все. Ничего бы он сделать не смог. Только долго и упорно убеждать, взывая к совести, пролетарскому чутью и революционной сознательности.

Но я сам понимал необходимость скорейшего ввода в строй «Братишки». И когда Матюшин, обеспокоенный моим угрюмым молчанием, уже начал намекать на привлечение к этому делу Жилина, просто кивнул и предложил позвать к нему в кабинет Гриню.

Трофимов нарисовался буквально сразу, так как находился в здании штаба. Я же, глядя на своего зама, вздохнул и обрисовал ему все получающиеся расклады. Глаза у зама вначале вспыхнули.

– Меня? Командиром бронепоезда? И наша братва в экипаже? Ух ты, как кучеряво вырисовывается!

Но буквально сразу бывший боцман погас и, виновато глядя на меня, хмуро признался:

– Не потяну. Месяц назад даже и не раздумывал бы. Сразу согласился. А теперь понимаю, что не потяну, и все тут! Да и как мы батальон бросим?

Матюшин начал было убеждать, что это не так, но я жестом прервал Анатолия Ивановича и обратился к заму:

– Григорий Иванович (в этот раз интонации были нормальные, поэтому Гришка удивленно уставился на меня), твои сомнения в том, что справишься с командованием «Братишки», говорят в твою пользу. Дурак бы согласился сразу. Но скажу, как человек, достаточно тебя узнавший, – ты за этот месяц столько опыта поднабрал, что реально на голову выше всех прочих, кого могут предложить. Тут ведь как – даже если попадется толковый командир, то с братвой может не управиться. Или с нашими матросами поладит, но сам при этом дуб дубом. Поэтому я рекомендовал твою кандидатуру.

Тут я Гришке безбожно льстил, но деваться действительно было некуда. Любого опытного офицера (а где еще грамотных на БП брать?) мореманы не примут. А насчет Грини у меня был план. Поэтому, когда он вскинулся:

– Товарищ Чур, но как же так! Я же...

– Ша! – жестом прервал начавшего паниковать Трофимова и продолжил: – Считай себя и людей временно прикомандированными на БеПо от нашего батальона морской пехоты. В экипаж со взводов отберешь всех комендоров и механиков. В отделение управления возьмешь пятерых с нашего взвода управления. Григоращенко не трогать! С ним только посоветуешься, он тебе подскажет, кого брать. Возьмешь еще трех ружмастеров из рабочих-путиловцев. Так же я отдаю тебе Васильева. Александр Михайлович артиллерист от бога – он и поможет, и подскажет. Пойдет твоим заместителем. Сам понимаешь – держать целого штабс-капитана взводным это чересчур жирно. А тут считай, должность – замком дивизиона. Думаю, он будет не против...

Реакция последовала именно та, что и ожидалось. Зам был достаточно амбициозен, но при этом вполне отдавал себе отчет, что как командир он может накосячить. Да что там «может?». Обязательно накосячит! А тут я ему считай мозговой центр предоставляю, в виде Васильева. Товарища, проверенного и признанного самим Чуром. Такого даже прилюдно послушать не грех, несмотря на то что бывший офицер. И вообще – это он раньше был офицером, а сейчас свой в доску однополчанин – морпех! Поэтому, услыхав мои слова, Трофимов подскочил:

– Ух ты! Михалыча даешь! Живем! Э-э... А как же сам?

Я усмехнулся:

– Он своих подчиненных надрочил от души, так что пока вместо него Саблин будет.

Гриня кивнул:

– Это который бывший прапорщик? Ну, тогда нормально. Толковый парень. А это... – было видно, что заместитель стесняется. – Ну... пулеметчики...

Тут он погас совсем, но я ободряюще улыбнулся:

– Двоих получишь. Кузьмина – это отделенный второго отделения, и Шашкина. Люди опытнейшие, но уже несколько в годах. Им по степям гулеванить, пусть даже и на тачанках, тяжеловато. А вот культурно ездить на поезде – вполне. Вот и считай, что у тебя командиры пулеметных вагонов уже есть. Ну а остальную братву они на ходу подучат. А дорожных ремонтников вам командование подкинет. Ведь подкинет?

Я повернулся к внимательно слушающему нас Матюшину, и тот радостно кивнул:

– Подкинем. Обязательно подкинем! И ремонтную бригаду, и пехоту для десанта. Так-то людей у нас хватает. Специалистов вот почти нет...

Вспомнив, я продолжил:

– Да, еще нужны бригады машинистов на оба паровоза. – Глядя на приподнятые брови командующего, я пояснил: – И в бронепоезде, и в паровозе бригады немецкие. В бронепоезде были военные железнодорожники, так мы их сразу повязали. А в паровозе – гражданские. Тех мы пуганули, вот они нас и привезли сюда.

Анатолий Иванович деловито уточнил:

– Распропагандировать их не пробовали?

Я развел руками:

– Смысла нет. Они же по-русски ни бум-бум. – И прикуривая от бычка, продолжил: – Остался главный вопрос. Кто на «Братишке» будет комиссаром? Лапин мне самому нужен. Его помощник, из студентов, пока еще не в авторитете. А человек нужен не абы какой. Горлопан, с уклоном в мировую революцию, не прокатит. Его мои ребята сразу зачмырят. Есть у тебя на примете кто?

Политически подкованный Гриня деловито подтвердил:

– Да. Нам бы вот кого-то наподобие нашего Кузьмы или товарища Чура. Чтобы без завиральных идей, чтобы понятно все было и чтобы вдохновить мог.

Матюшин, пожевав губами, кивнул:

– Есть такой. Из наших, из жилинцев. Сам – из рабочих. В партии с двенадцатого года. Вот прямо от сердца отрываю...

Выражение его физиономии подтверждало отрыв от души, но я решил возмутиться:

– А я, мля, своих ребят от чего-то другого отрываю? Но на нашем участке это единственный бронепоезд! Ведь «Алая заря» сейчас Краснова тиранит, так что мы свой БеПо должны лучшим снабдить! И людьми, и снаряжением, и продовольствием!

Анатолий Иванович быстро поправился:

– Да нет. Я это сказал, чтобы вы поняли – действительно лучшего комиссара вам хочу дать. И чтобы его твои орлы там не... э-э... как ты выражаешься, «не зачмырыли». – Тут, немного отклоняясь от темы, командующий решил уточнить: – Вот откуда ты все эти словечки берешь? И главное, не знаю, что это такое, но смутно чувствую, что лучше быть побитым, чем зачмыренным.

Вместо меня пояснил Трофимов:

– Это точно.

После чего в меру своего понимания объяснил Матюшину значение термина. Я же, слушая их, просто улыбался, мысленно не переставая себя нахваливать. Вот насколько верно сделал, что с самого начала решил не косить под местного и говорил так, как привык разговаривать в своем времени. Начни маскироваться, все равно где-то бы да прокололся. Даже невзирая на то, что с революцией появилось множество разных новых слов и смыслов. Зато сейчас мои словечки, обороты и интонации разошлись далеко за пределы батальона, и никто уже не задаст вопрос – а чего это Чур так странно гутарит? Кто-то считает, что это не я странный, а он темный, активно при этом перенимая новый лексикон. Кто-то принимает мою речь за говор какого-то отдаленного региона, также заимствуя наиболее смачные выражения. А кто-то (типа Матюшина) просто спрашивает значения незнакомых слов, не особо ударяясь в этимологию их происхождения.

В общем, после Гришиных объяснений мы дальше стали обсуждать действия по поводу подготовки «Братишки» к боям. Но минут через двадцать в дверь постучали, и после разрешения телеграфист торжественно внес ленту сообщения. И оно было для меня. Вначале шли поздравления от правительства РССР с блестяще проведенной операцией. А вот дальше была конкретика непосредственно от Жилина. Он предписывал не позднее двадцать четвертого мая быть с батальоном в Таганроге (либо, если обстановка изменится, то в Ростове) для получения дальнейших распоряжений, которые он отдаст лично.

Интересно девки пляшут... А если бы я не пригнал бронепоезд и не появился в расположении красных? Как бы Седой до меня эту весть донес? А главное, что в конце послания идут две точки и запятая. По нашей договоренности это значит, что дело очень важное. Чего же там у него такого приключилось, что при первой возможности председатель ЦИК батальон из рейда выдергивает? С другой стороны – чего гадать? Меньше двух недель осталось до срока. Появится сам да скажет.

Ну а я, показав послание Матюшину, занялся делом. Пролетку мне выделили без вопросов, поэтому мы с Гриней вернулись к «Братишке». Комиссара к БеПо обещали подвезти ближе к вечеру, так как сейчас он был на позициях. Пленных к этому времени уже всех забрали, так что оставались только наши люди и растерянные машинисты с паровоза, которых Комаровский в данный момент поил чаем с сухариками.

А мы начали решать, кто прямо сейчас останется с Трофимовым. Трое морпехов и один сапер определились сразу в экипаж. Так же, для облегчения несения службы, до возвращения батальона, оставили пятерых автоматчиков и второго сапера. Во всяком случае, с таким составом уже можно организовать нормальный караул.

Машинисту с кочегаром было очень страшно и оставаться, и возвращаться. Оставаться, потому что язык не понимали, да и вообще не представляли, как это будет выглядеть и к чему приведет... А возвращаться, это означало нарваться на расстрел. Парни не были идиотами и вполне представляли царящий сейчас кипеж, связанный с угоном бронепоезда. И если они появятся, то разгневанное немецкое командование не посмотрит, что это гражданские люди. Найдет на ком злость сорвать.

В принципе, они были правы, поэтому я посоветовал им пока остаться. Учить язык по мере возможности, а со здешними железнодорожниками их Трофимов сведет. Глядишь, и получится на работу устроиться да паек получать.

Тут влез Комаровский. Хоть старик и говорил, что это не понадобится, но я все равно выписал ему проездные до Ростова. Так вот, Василий Августович сказал, что в Ростове несколько его знакомых инженеров-железнодорожников довольно хорошо знают немецкий, и, если будет выдано требование, смогут взять эту бригаду к себе. Я посмотрел на Гриню, и тот понятливо кивнул:

– Сделаем. И требование выпишем, и послание соорудим от нас ростовским рабочим. Так что примут этих парней нормально. А еще впишем немцев в проездной документ Василия Августовича. Вы же их проводите до места?

Старик уверил, что и проводит, и поможет.

Ну а у меня оставался последний вопрос. Оставив Трофимова для окончательных утрясаний проблем с Комаровским и немцами, я, поманив за собой Берга, вышел на перрон. Там, усевшись в теньке на лавочке, закурили. А потом я сказал:

– Ну что, Евгений Генрихович, можешь определяться. Дело мы сдыбали большое. И ты здорово в этом помог... Кстати, ничего что на «ты» обращаюсь? Хотя я сейчас командир, а ты рядовой боец, но вдруг твои благородные корни от этого обращения колбасит не по-детски?

Барон фыркнул:

– Последний раз их, как вы выражаетесь, «колбасило» почти год назад, при общении с солдатским комитетом. Тогда мне повезло отделаться лишь синяком. А ротмистр Сидорчук получил штыком в живот. С тех пор я сильно поумнел...

Я пожал плечами:

– Не повезло ротмистру. Хотя... Просто ради интереса ответь – он сильно любил у солдат зубы кулаком щупать?

– Ну... бывало...

Затянувшись и выпустив пару красивых колечек, я подытожил:

– Вот и ответ. Ты, похоже, держимордой не был, поэтому и отделался бланшем.

Опять помолчали, а затем Берг поинтересовался:

– Вы начали разговор с того, что мне надо определяться. В чем?

Вздохнув, собираясь с мыслями, я ответил:

– В том, кто ты, где ты и с кем ты? Сейчас тебя у красных держит только твой друг Михайловский. Но у Виктора свой путь. Это грамотный и дисциплинированный командир с той небольшой авантюрной жилкой, которая как раз необходима для достижения громких побед. И как следствие – больших высот. И когда я говорю – «больших», это значит, что для нашего пулеметного начальника звание командира полка вовсе не будет пределом. Он уже сейчас со мною обсуждает идеи, приличествующие какому-нибудь военачальнику-новатору.

Барон удивился:

– Витька? Нет, он всегда отличался тягой к военному ремеслу, но чтобы вот так... А если не секрет, что за идеи?

– У него спросишь, он и расскажет...

Это действительно не было секретом, просто, когда Михайловский стал делиться со мной своими мыслями дальнейшего развития тачанок, я даже офигел. Просто потому, что он пусть и несколько расплывчато, но достаточно четко прописал концептуальную идею использования танков. Заметьте, даже не броневиков. И не нынешних неторопливых и огромных «ромбов» вроде английского Mark, от которых писаются кипятком все нынешние военачальники, а наоборот – небольших быстроходных машин с противопульной броней и легким вооружением типа малокалиберной пушки и пулемета. То есть Витька додумался пока что только до легких танков и вожделел о чем-то наподобие Т-18 или даже (в самых смелых мечтах) БТ^[29]. При этом пытаясь выстроить взаимодействие танков с пехотой. Еще корявенько, но какие его годы?

А что особо мне понравилось, парень сразу продумал мысль о снабжении и ремонте техники. В этом он коренным образом отличался от Тухачевского, для которого танки были вещью в себе и могли существовать, как сферический конь в вакууме, практически без обслуживания и запчастей.

При этом Михайловский был только в начале пути, но сдается мне, что со временем буду иметь удовольствие видеть превращение бывшего царского пехотного поручика в будущего советского бронетанкового генерала. Ну а я, разумеется, помогу, по мере сил...

Тем временем наш разговор с Бергом продолжался:

– То есть Виктора я вижу военным до мозга костей. А вот у вас, барон, больше преобладает авантюризм. Посмотрел я на твое поведение и на допросе, и при общении с немцами. Да и наглый посыл командира тоже о чем-то говорит. Невооруженным глазом видно, насколько вас сильно бодрит опасность и как вам нравится это чувство. Вам бы не в офицеры идти, а в какие-нибудь пионеры-первооткрыватели. Чтобы опасности на каждом шагу, чтобы ветер в лицо да неизведанное за каждым поворотом. А каждодневная рутина вас гнетет...

Про адреналинового наркомана барону я ничего говорить не стал, так как сильно сомневался, что сейчас этот термин вообще известен. Но и того, что сказал, вполне хватило, так как Берг вытаращил глаза:

– Чур, а вы с врагом рода человеческого никак не связаны? То, что Виктор обо мне такого рассказать не мог, я уверен. У него просто времени для этого не было. Вы же сейчас почти слово в слово повторили слова моего ротного командира! И то ему для таких выводов понадобилось почти полгода! Вы же вот так сразу...

Я ухмыльнулся:

– С врагом не связан. Можно даже сказать, что наоборот. А насчет выводов... Просто есть такая наука – психология. Там все это очень хорошо объясняется. И исходя из нее, я могу сказать, что, из-за импульсивности и тяги к риску, тебя необходимо постоянно контролировать. Поэтому больших постов тебе не добиться. Максимум – ротный. И это во время войны. В мирное время таких, как ты, называют дерзкими наглецами и стараются спихнуть с глаз подальше, в самый дальний гарнизон.

Барон удрученно кивнул:

– Мне то же самое и раньше говорили... Но что поделать, если характер такой? Это отец настоял, и пришлось идти по его стопам, обучаясь в Андреевском училище^[30].

– А кто у нас папа?

Евгений не обратил внимания на фамильярность:

– Отец служил преподавателем в том же училище. Умер от апоплексического удара еще в тринадцатом... А я ведь и не особо хотел быть военным. А уже после выпуска даже в авиацию перевестись думал. Но рапорт не одобрили...

Сочувственно кивнув, я уточнил:

– Чего не одобрили-то? Кстати, именно в авиации ты бы себя тоже мог показать. Там твой характер очень бы в тему пришелся. Особенно в истребителях.

Берг махнул рукой:

– Мне не объясняли, почему прошение завернули. Только что теперь об этом говорить?

Пришлось возразить:

– Не скажи, не скажи... Просто я стараюсь следовать словам Козьмы Пруткова. Это насчет того, что каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте. Вот и соображаю, куда тебя приткнуть. Нет, можно, конечно, оставить как есть. У Витьки ты быстро станешь командиром отделения. Но это нерационально. Ты образован, смел, физически развит, знаешь языки, и занимать место отделенного в пулеметном взводе для тебя считаю не совсем верным.

Парень криво улыбнулся:

– И куда же вы меня прочите?

Я пожал плечами:

– В том то и дело, что пока не знаю. А сам-то ты к чему склоняешься? И я не только про войну говорю. Сейчас будешь служить, где прикажут. Но у самого к чему душа лежит? Вот, в принципе, чем бы хотелось заниматься?

Евгений помолчал, разглядывая редкие облака, а потом выдал:

– Сразу даже не скажу. У меня ведь с самой юности все шаги были расписаны. И не мной. А сейчас даже как-то странно... «К чему душа лежит»... знаете, – парень посмотрел мне в глаза, – вы так про первооткрывателей сказали, что даже детство вспомнилось. Тогда я мечтал быть как Ливингстон. Чтобы новые земли и неизведанное... Но я повзрослел, да и мир уже другой. Ну и войну исключать нельзя. Пуля, она дура. К чему сейчас загадывать?

Какое-то время разглядывая собеседника, я прикидывал варианты. Ну надо же – по складу характера Женька должен неплохо вписаться в мою группу будущих кладоискателей. Шестеро у меня уже есть (правда, не знающие еще никакой конкретики). А этот вроде шустрый и не дурак... Ладно, жизнь покажет, что он за фрукт. Еще раз оценивающе оглядев Берга, ответил:

– Загадывать надо всегда. Во всяком случае, имея цель, есть куда стремиться. И насчет тебя я решил так – останешься при мне, командиром отделения автоматчиков. Ну и само собой, переводчиком на полставки. Не делай тут большие глаза – насчет ставки я шучу. А чтобы было куда стремиться, так скажу: готовься – покажешь себя нормально, после войны предложу тебе нескучную совместную работу. Почти как у Ливингстона, но с конкретной конечной целью и не только в Африке, а по всему шарику.

Барон от такого поворота растерялся:

– Э-э... это вы серьезно? И что значит – «совместную работу» и «по всему шарику»?

Опять закуривая, я ответил:

– Совместную, это значит совместную. В составе небольшой группы единомышленников станем работать на благо страны. Оплата... Хм... Оклад будет генеральский. С премиями по факту. А насчет «шарика»... имеется в виду весь земной шар.

Собеседник посерьезнел:

– Это как-то связано с разведкой?

Я мотнул головой:

– Даже не рядом. Скорее, это ближе к занятиям Генриха Шлимана. Слыхал про такого?

После моего вопроса глаза у Берга стали, как у какающего ежика, но он быстро пришел в себя, воскликнул:

– Да кто же про него не слыхал?! А вы хотите найти вторую Трою?

Фыркнув, я ответил взволнованному парню:

– Вот на хрена мне вторая Троя? Миру и одной вполне хватит. Но мысль у тебя идет в правильном направлении. Трою уже откопали, а у нас могут быть и древние пирамиды ацтеков, и потерянный храм в индийских джунглях, и забытый город ариев. Но при этом ожидается противодействие самых разнообразных аборигенов. Поэтому мне и нужны люди, знающие, как себя вести по обе стороны от мушки.

Барон несколько раз вхолостую открыл рот, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Вскочил. Опять сел. Снова встал и, одернув китель, звенящим голосом ответил:

– Если вы сейчас шутите, то я вам этого никогда не прощу! Да я тебя просто пристрелю тогда, и плевать, что потом будет!

Откинувшись на спинку лавочки, жестом указал рядом с собой:

– Ты сядь и не сепети. Стреляльщик... А я серьезен, как никогда. Война с немцами продлится максимум полгода. Они уже сейчас на последнем издыхании, а к ноябрю союзники их додавят. Разнообразных белых... ну хрен с ними, пусть еще на год хватит. А вот потом можно будет заняться тем, о чем тебе говорилось.

Покрасневший Берг присел и виновато произнес:

– Вы уж извините меня за эту вспышку... Просто... просто...

– Да ладно. Я понимаю. Ты очень хочешь мне верить и так же сильно боишься, что это окажется фикцией. Не опасайся. Мне действительно нужны люди для работы. И подойдет далеко не каждый. Вот ты вроде подходишь.

Перевозбужденный барон снова вскочил:

– Господин... виноват! Товарищ Чур! Если все действительно так, как вы говорите, то располагайте мной полностью! – После чего, весьма органично перейдя на язык простонародья, добавил: – Я ваш со всеми потрохами!

Улыбнувшись, я тоже поднялся и, слегка двинув бывшего поручика в плечо, ответил:

– Вот и добре. Теперь дело за малым – выжить да победить. А там и своими хотелками заняться можно. Ладно... засиделись мы с тобой. Пора к личному составу возвращаться.

Счастливо улыбающийся Женька лишь кивнул, но когда мы уже шли к броневагону, спросил:

– Товарищ Чур, вот на митинге вас называли одним из лучших командиров Красной Армии. Да и я слышал и видел, как вы действуете. То есть сейчас вам открывается прямая дорога в штаб-офицеры, а то и в генералитет. Неужели, имея такие перспективы, после войны вы думаете уйти в отставку?

Я ухмыльнулся:

– Узко мыслите, барон. Зачем же сразу «в отставку»? Мы что – хуже англичан? У них там вполне себе действующие офицеры легко могут заниматься самыми разнообразными делами. Лишь бы на благо Родины. Вот и у нас отряд будет таким же. Со всеми государственными льготами, гарантиями и выслугой лет. Только мы не строем ходить будем, а заниматься тем, к чему душа лежит.

У просто светящегося Евгения, судя по всему, было еще миллион вопросов, но мы уже дошли, поэтому разговор пришлось прервать.

А дальше... ну а дальше занялись делами. В первую очередь необходимо было достать пару верховых лошадей и транспортное средство в виде пролетки или телеги. Одна пролетка у нас уже была, но мы в нее не помещались. Все-таки десять человек возвращаются обратно к батальону. Не пешком же нам топать? Да и вначале нам до Покровки надо добраться. Посмотреть, как там Григоращенко с делами управляется. Ну и рассказать ему об изменениях в батальоне. Все-таки Матвей Игнатьевич вовсе не последний человек, а помимо того, что взводный, так еще и председатель матросского комитета. Вполне закономерно, с нами хотел увязаться Трофимов. Но я приказал ему дожидаться комиссара. А с Григоращенко я переговорю, и пятерых людей на БеПо он выделит сам.

В конце концов все нормально утряслось, и мы двинули в сторону Покровки, куда без всяких приключений и прибыли. Правда, уже в сумерках. Народу в деревне стало поменьше, поэтому Матвей Игнатьевич разместил своих людей вольготно. Аж в пяти хатах. Ну и нам место нашлось.

Слухи о проделках отдельного батальона морской пехоты дошли уже и сюда, поэтому встреча была бурной. Бывший боцманмат жадно выспрашивал подробности и попутно хвастался достижениями. Он рассказал, что балтийская братва официально взяла над нами шефство и в конце прошлой недели прислала для батальона груз и тройку авторитетных товарищей. Груз – это две сотни новеньких тельников и двенадцать пар не менее новеньких сапог. Уж не знаю почему не ботинок, но подарок был шикарным. Щепетильный Григоращенко не мог не отдариться, поэтому отбывшим позавчера товарищам, в виде ответного дара, были вручены три маузера (один из которых бывший Гришкин) в деревянных кобурах и три комплекта формы морских пехотинцев. В общем, все остались довольными друг другом, только сейчас Игнатьич несколько опасался реакции командира на разбазаривание батальонного имущества. Тем более что гостей встречали хлебосольно, поэтому пили практически беспробудно. Вот председатель с пьяных глаз и расщедрился. А теперь Григоращенко смущенно шаркал ножкой, в ожидании моего решения.

Но я успокоил взводного, сказав, что он сделал все правильно. Показал балтийцам, что и мы не лыком шиты. Да и в дальнейшем надо будет слать братве разные ништяки, чтобы не забывали и чтобы не думали, что мы тут словно бедные родственники. Хотя после выхода завтрашних газет так уже никто думать не станет.

В общем, пообщавшись с сослуживцами, расположились на отдых. Матвей Игнатьевич, получив распоряжение о выделении пятерых морпехов на «Братишку», пообещал отнестись к делу со всей ответственностью и предоставить наиболее опытных бойцов. При этом он сам завтра собирался отправиться в Таганрог с целью и на бронепоезд посмотреть, и с Трофимовым переговорить.

А утром мы, распрощавшись с братвой, неторопливо покатили на северо-запад, в обход немецких позиций. Судя по известным данным, тут крюк получится километров на тридцать в одну сторону. И покачиваясь в седле, я очередной раз добрым словом вспомнил автотранспорт. Сами посудите – на машине шестьдесят километров это час езды. Да фиг с ним – пусть даже полтора часа по этим грунтовкам. А вот гужевым транспортом мы только объезжать фрицев будем два дня.

Тут меня накрыло пофилософствовать, и я подумал, что, наверное, именно из-за низкоскоростного транспорта люди в этом времени настолько неторопливые. Это ведь у нас, если ты утром в Москве, а вечером в Пекине, то и жить и думать надо быстро. А здесь – если просто до соседней деревни доехать, это считай надо день потратить. Поэтому все делается очень и очень неспешно. Наверное, поэтому меня тут считают несусветным живчиком, который и сам метеором носится, и других подгоняет, выбивая их из привычного неторопливого течения жизни.

Глава 4

Солнце, стоящее в зените, жарило совсем не по-детски. Вот что значит юг. Начало мая, а палит как будто середина августа. И главное, даже раздеться толком нельзя. Оводы, размером с откормленного воробья, зорко бдят, ловя малейшую оплошность. Один меня уже саданул в спину, да так, что я чуть с коняшки не свалился. Поэтому приходилось быть постоянно начеку, пополняя личный счет. Иногда прямо на лету этих сволочей изничтожал. Только один фиг все тело зудело от пота и очень хотелось помыться. И главное, что вчера весь день небо было в легких облаках и дул ветер. Поэтому передвигались чуть ли не с комфортом. А сегодня вот такая бяка...

Размышляя о том, что жизнь хороша, если у нас есть возможность раздражаться по поводу жары и оводов, я как сглазил. Потому что еще минут через сорок, выехав на небольшой пригорок (я как раз выполнял функцию передового дозора), увидел вдалеке каких-то людей. Тут же съехав вниз, предупредил остальных и, вернувшись назад, принялся наблюдать за непонятными незнакомцами. Бинокль был хоть и цейсовский, но расстояние все равно достаточно большое для понимания деталей. А так разглядел десяток телег и человек пятьдесят верховых. У всадников были винтовки и вроде как даже шашки, но точно не скажу, так как все терялось в зыбком мареве. Примостившийся рядом Берг попросил оптику и через пару минут констатировал:

– Непонятно, кто это. Но форма точно не немецкая. Фуражки вроде как наши. И похоже, в телегах раненые.

Я поднял брови:

– С чего такой вывод?

Тот пояснил:

– Слишком осторожно едут. Даже без дорог и по степи можно двигаться быстрее. А у них сейчас скорость, как будто раненых растрясти опасаются.

Лежащий с другого бока автоматчик тоже вступил в разговор:

– И хто ж це могет быть?

Еще раз глянув на далекую колонну, я решительно отрубил:

– Пофиг! Главное, что они нас не увидели. А то что-то их там до хрена. Если сагрятся, то нам солоно придется. Но вот то, что с ними раненые могут быть, это нехорошо.

Барон глянул на меня:

– Почему? И что такое – «сагрятся?»

Пришлось пояснять:

– Ну это значит – проявят агрессию и, щелкая зубами, вздумают напасть. А насчет раненых... хм... ведь где-то же их ранили? Значит, был бой. Территория под немцами. И фрицы сейчас, из-за того что пролюбили бронепоезд, нервные до невозможности. Так что за этими вояками вполне возможна погоня.

– Может, они и не с немцами воевали?

Я кивнул:

– Все может быть, но лучше уйти пока в сторону...

В общем, так и сделали. Забрали южнее, чем нам надо, и теперь двигались вообще без дороги, прямо по степи. Решение оказалось верным, так как еще часа через два разглядел совсем вдалеке клубящееся облако пыли. Кто там был – вообще непонятно, но ясно, что такую пылюку могли поднять не менее нескольких десятков всадников. Я лишь морду беретом утер, размазывая пот и грязь, и, пробормотав «да ну нафиг», довернул свою группу подальше от этих странных движений.

Из-за этой пугливой езды к точке сбора добрались не после обеда, а гораздо ближе к вечеру. Еще и заплутал немного, но не суть – главное, что батальон нашел. Увидев знакомую балку, воодушевился и чуть было не погнал лошадь вскачь, но тут из кустов раздался радостный голос:

– Здорово, товарищ Чур! Как добрались?

Вот я же говорил, что Михайловский нормальный командир! Секреты вокруг оврага поставил. Которые не просто так валяются в теньке, а бдят. А то, что дозорные меня не совсем по уставу встретили, так еще и уставов-то как таковых нет. Поприветствовав своих ребят, мы поехали дальше, и буквально через десять минут я был затискан комиссаром. Даже чтящий субординацию Витька, преодолев смущение, полез обниматься.

А потом, ополоснувшись в ручье, мы рассказывали, как пригнали «Братишку» в Таганрог и что из этого получилось. Тут же стали предварительно прикидывать, кто именно пойдет в экипаж бронепоезда. В процессе выяснилось, что помимо бойцов я еще теряю комвзвода-1 Липатова, потому как он тоже из комендоров, да еще и наиболее опытных.

После чего был разговор с Васильевым. Александр Михайлович уже пообтерся в коллективе и больше не пугался развязных матросиков. Как обещалось в свое время – человек ко всему привыкает. Вот и он привык. И идти на должность заместителя командира я его (хоть и с некоторым скрипом) убедил. «Скрип» происходил из-за того, что бывший штабс-капитан остерегался общаться с незнакомыми красными, а ему, решая вопросы снабжения и боевого взаимодействия, придется это делать постоянно. Но я объяснил, что форма морского пехотинца снимет вообще все вопросы, а если вдруг кто-то возбухнет, не уловив тонкости момента, то у него под боком всегда будет Гришка. Тот, за Васильева порвет вообще любого, невзирая на должность и положение. И даже не из-за великой любви к бывшему штабс-капитану, а из-за страха остаться без направляющего и подсказывающего мозгового центра.

В общем, Александр Михайлович успокоился и повел меня к технике – хвастаться. И реально было чем, потому что они за эти три дня сумели присобачить крупнокалиберное творение Максима на грузовик. Все необходимое заранее набрали в мастерских на станции и поэтому даже лист металла снизу кузова подложили, чтобы крепления при стрельбе не вырвало. Так что теперь «Прага» стала чисто артиллерийской техникой. Будет возить скорострельную пушку, запас снарядов и расчет. А при наличии эдакой бибики мы даже с «железным капутом» сможем потягаться. Не скажу, чтобы на равных (броня она и в Африке броня), но сможем...

После того как командный состав удовлетворил свое желание общения с начальством, меня увлек за собой Мага. Я за всеми переживаниями уже и забыл, с какой задачей его оставил, но абрек отнесся к поручению со всей ответственностью. И в этот раз «дола» не поместилась бы ни в какой мешок, так как была весом килограммов пятьсот, имела вороную масть, а общей ухоженностью походила на «мерседес» представительского класса. Точнее – походил, потому что это был конь. А судя по тому, как в отдалении, вроде бы чисто случайно, тусовались бойцы, то это походило на подарок от всего батальона. Мне ребята уже давно мозг сверлили по поводу замены средства передвижения. Дескать, не к лицу лихому командиру героического подразделения передвигаться на какой-то невзрачной кобыле. А я к Дуньке привык. Характер незлобивый, сама выносливая, послушная. Этот же сопит букой и косит лиловым глазом. Да еще и весь в мышцах, словно Шварценеггер. Такой лягнет – у меня позвоночник в трусы просыплется. Но отступать нельзя.

Поэтому тайком вздохнув, я пожал Маге руку и, приветливо махнув наблюдающим издалека мужикам, одним махом вскочил в седло. Ну и, под приветственные выкрики, поскакал в закатную степь. Лошадиный Шварц при этом пер как танк, лишь бока от дыхания раздувались. Ощущения, будто с «шохи» на «тойоту» пересел. Моща просто запредельная. В общем, «дола» мне понравился, невзирая на какое-то смутное чувство тревоги. Ну да ничего – пару дней обкатки и привыкну. Тем более что зверюга вроде послушная. Да и действительно, сколько можно ловить удивленные взгляды окружающих, рассекая на своей Дуньке? Ведь по нынешним раскладам хороший конь – это словно престижная машина в наше время. И в моем положении просто невместно кататься на чем-то не престижном. Так что необходимо соответствовать. А с этим «подарком» я еще найду общий язык. Вот дам ему морковки или горбушку подсоленную – сразу и подружимся...

Погоняв по степи минут двадцать, вернулся, поводил коня в поводу, дал вкусняшку, после чего, оставив средство передвижения у коноводов, был позван к ужину, который плавно перетек в обсуждение дальнейших планов. Хотя какие тут планы? Мы просто продолжили делить людей на тех, кто останется, и тех, кого командируем на бронепоезд. Личный состав морского происхождения принимал в этом живейшее участие. Сухопутным морпехам тоже было все интересно, и хоть их кандидатуры не рассматривались, зато они давали советы, поэтому гомон стоял – мама не горюй! Я же, учитывая специфику своего подразделения, сие безобразие не прекращал, давая людям выговориться и принять хоть какое-то участие в решении своей дальнейшей судьбы.

В конце концов, ближе к полуночи, развлекуха закончилась, и комиссар, построив подразделение, стал давать наказы отобранным. Типа «не посрамить», «с честью нести», «доблестно защищать» и прочую пургу. Хоть я и говорил, что пафос не люблю, но у Лапина это получалось очень даже органично, поэтому народ внимал его речам весьма благосклонно. Тем более что общий фон получился, словно в театре – подсвеченные неровным светом костров суровые лица бойцов, отражающие красноватые блики штыки на винтовках, знамя батальона, периодически взлетающие искры (а вот за искры дневальных прибью). В общем, получилось весьма торжественно. В конце произошло практически самопроизвольное песнеизвержение. Народ с чувством исполнил хоровую композицию про «голодных и рабов». Я, под занавес, чуть было не добавил «о, е-е-е», но смог сдержаться. Неудобно, гимн все-таки^[31]...

* * *

Утро выдалось шикарным. На небе опять были легкие облачка, дающие хоть какую-то тень. Да и ветер неплохо разгонял мелкую летающую сволочь, так досаждавшую нам вчера. Кстати про вчера. Помня непонятную встречу с не менее непонятными всадниками, я сразу повел батальон немного южнее. И где-то до полудня вообще все было замечательно. Правда, еще с утра я хотел двигаться на мотоцикле, но вмешался Кузьма, который попенял на пренебрежение к людям. Дескать, получил я вороной подгон от батальона, и надо народ уважить. Погарцевать перед парнями туда-сюда. Морду сделать порадостней. Бойцов это вдохновит. А на своей воняющей дымом тарахтелке я еще накатаюсь. Поэтому байк тянула лошадь, а я, верхом на черной неутомимой зверюге, нарезал круги вдоль походной колонны.

Но в начале первого, когда уже думали делать привал, со стороны, где был боковой дозор, донеслось несколько далеких выстрелов. Всем сразу стало не до отдыха, и батальон начал разворачиваться в боевой порядок. Но минут через пятнадцать вернулись посланные в ту сторону разведчики, которые и прояснили ситуацию. Они перехватили посыльного от дозора, и он рассказал, что наши ребята наткнулись на буденновцев. Прежде чем разобрались ху из ху, немного постреляли. А так как что мои, что казаки стрелять умеют хорошо, то есть раненые с обеих сторон. Но главное не это. Главное было в том, что людей Семена Михайловича гонят немцы. Буденный еще вчера часть своего отряда отправил с ранеными, а сам, с сотней всадников, начал отвлекать фрицев. Вот только немчура была опытная и конная, поэтому вцепились словно бульдоги. Целым эскадроном. А эскадрон – это что-то около полутора сотен рыл. Возможно, больше. Да еще сегодня с утра появился броневик. Хорошо, что он застрял в промоине и отстал, а то бы их уже всех побили. И уйти толком не получается из-за того, что лошадки сильно устали.

Мы с Лапиным переглянулись. Комиссар, смешно пошевелив носом, осторожно выразил свои пожелания:

– Как-то оно не так выходит... Чур, что скажешь? Помочь бы надо товарищам... Получится у нас?

Я же лихорадочно размышлял. Немцы о нас еще не знают. Но прямое столкновение – это сразу большие потери. С другой стороны, ухлопают сейчас Буденного, и мне станет стыдно. Он ведь один из немногих нормальных людей, о которых народ и в моем времени хорошо вспоминает. Да и казаков он очень даже неплохо объединил. Как там в песне было: «Едем мы, казаченьки, едем краснозвездные, / В конницу Буденного едем мы служить»... То есть чубатые ехали не к кому-нибудь, а именно к Семену. Личность, она, знаете ли, огромную роль сейчас играет. Значит, его гибели допустить нельзя. Плюс мои братишки станут очень косо смотреть, если мы сейчас просто уйдем. Поэтому надо впрягаться. Но вот как именно? Хм... а чего я уперся в прямое столкновение? Ведь засада – наше всё! И пока противник о нас не догадывается, необходимо все правильно организовать и вывести фрицев на пулеметы. Правда, без взаимодействия с Буденным этого не получится. А значит... Привстав на стременах, я заорал:

– Командиры взводов ко мне! – и через пару минут уже раздавал ЦУ: – Васильев – готовься разворачивать свои «самовары» по вражеской коннице. Где именно, скажу чуть позже. Но тот крупняк, что на грузовике, не задействовать. Его держать на случай, если появится немецкий броневик. А вот как появится – весь огонь на него. И из крупняка, и минометами. Ты понял? Весь огонь! Иначе нам броня всю малину обосрет. А так, глядишь, испугаются разрывов, подумав, что у нас есть полноценная артиллерия, да и свалят. Михайловский, берешь свои тачанки и двигаешь за мной. Сразу на месте будем разбираться, куда сподручнее встать, чтобы фрицев на тебя вытянуть. Липатов, берешь тех, кого отобрали в сводный экипаж, и вместе с обозом уходишь вон туда, на юго-восток. Не хватает, чтобы мне сейчас людей, набранных для бронепоезда, побило. И не спорь! В бой вступать только в случае, если на вас кто-то случайно выскочит. Второй и третий взвод... вернее то, что осталось – идете вместе с тачанками Михайловского. Журбин, пятерых отправишь с обозом, для дальнего охранения. Остальные – за мной. Всё! Время всем – пять минут!

И не став дожидаться, когда мои приказания станут доносить до личного состава, двинул в сторону обнаруженных буденновцев. Лапин, едущий рядом, решил уточнить:

– Чего сам-то? Может, курьера послать?

Отрицательно мотнув головой, ответил:

– Нет. Надо или тебе, или мне. Нас Семен лично знает. Да и чую, что времени все меньше остается. Так что надо очень быстро решать.

Предчувствия не обманули, так как минут через десять, выехав на сопку, увидел всю картину целиком. И сотню Семена (вроде даже меньше сотни), и километрах в трех от них большое облако пыли, в котором была видна голова колонны конной немчуры. Выругавшись из-за того, что время кончилось, повернулся к комиссару:

– Давай к Михайловскому. Скажи, пусть во-о-он от тех кустов атакует с ходу. Как он там говорил – «с налета с поворота». Но ближе трехсот метров не подходит. Васильев сам разберется, что и как. А я к Буденному. Скажу ему, чтобы уводил своих людей туда.

После чего, вместе с Магой и пятеркой разведчиков, во весь дух рванул к как-то неторопливо едущим казакам. Вот только пока скакал, увидел странную вещь. Наши конники почему-то остановились и стали разворачиваться в цепь. Они что – идиоты и самоубиться об фрицев вздумали? Ведь дозорные наверняка доложили своему командиру, что встретили отряд Чура! Или Буденный решил, что мы слишком далеко, чтобы ввязаться в бой? А может, подумал сейчас отвлечь боем немчуру с той целью, чтобы мы в самый ответственный момент внезапно ударили? Но один хрен надо как-то успеть согласовать действия. Я огрел коня плетью, и тот вообще полетел как самолет, по-моему, даже повизгивая от злости и восторга. Вот почти успел. Семен даже увидел меня и приветственно махнул рукой. Но его лава уже начала разгон. Поэтому пришлось орать:

– К кустам! К кустам вон тем доворачивайте! Доворачивайте!! Дово... Сука-а-а!

Последнее слово относилось к тому, что я доскакал до буденновцев, но при этом внезапно потерял управление. Мой вороной педераст, влившись в общую лаву, закусил удила и, напрочь перестав слушаться руля, со злобным визгом, вместе со всеми внезапно понесся в сторону немецких кавалеристов. И не просто понесся, а еще, мудила такой, за счет резвости обогнал всех. Вот и получилось, что я, как последний дебил, чуть смещенный к левому флангу, возглавил все это сумасшествие. На секунду оглянувшись, увидел подпирающих казаков, которые, выставив длинные пики и разинув рты в вопле, неслись следом. Где-то там же мелькнула черная Магина черкеска и его выпученные глаза.

А впереди... Впереди все было очень плохо, потому что на меня стремительно накатывалась охрененная толпа немцев, тоже что-то орущая и размахивающая саблями. Мне как-то моментально стало не до целеуказаний, и, завопив «бля-я-я!!», я вообще бросил бессмысленные поводья и дернул из-за спины автомат. Рассудил так – даже если сейчас свалюсь с лошади, то или покалечусь, или меня затопчут казаки. Значит, надо как-то проскочить сквозь фрицев. Но проскочить можно лишь в том случае, если получится освободить проход. Поэтому, привстав на стременах, метров с двухсот открыл огонь. Расстояние сокращалось столь стремительно, что когда закончился магазин, до противника оставалось метров пятьдесят. Зато при этом четыре лошади со всадниками упали, вызвав небольшую кучу-малу. Только этого было мало. Выпустив автомат, схватился за пистолеты. Успел несколько раз нажать на спусковые крючки и всё. Пришлось резко наклоняться вбок, уходя от сабельного удара. Я-то ушел, а вот вороному этот удар пришелся по шее. Успев выдернуть ноги из стремян и улетая в сторону, даже позлорадствовать умудрился. Если бы не фриц, я бы этого козла брюнетистого сам прибил за столь неожиданную подставу!

Упал удачно. Кувыркнувшись и прыгая из стороны в сторону, добил остатки магазинов в пытающихся меня достать кавалеристов. Хорошо еще, что они друг другу мешали, да и я ловко прятался за лошадиными трупами. Расчистив небольшое пространство вокруг, понял, что перезарядиться не успеваю, и схватил валяющуюся саблю. Ткнул в лошадь одному, потом рубанул по ноге второго. Срезал снизу третьего, и сабля, выскользнув из руки, осталась в противнике.

Нет, меня бы обязательно достали, но подоспевший Мага с несколькими казаками оттеснили самых ближайших ворогов, что дало возможность выдернуть револьвер из кобуры ближайшего трупа (свои пистолеты валялись где-то в траве). Пятью выстрелами уложив их противников, я взлетел на бесхозную лошадь и заорал:

– Буденновцы, за мной! Ведем немцев под пулеметы! За мной!!! Влево прорывайтесь!

Услышали, разумеется, далеко не все, так как вокруг стоял ор, ржание, звон оружия и выстрелы. И не знаю, что бы из всего этого получилось, так как ты еще попробуй выйти из драки. Вот только покажи противнику спину – тут же получишь удар. Но вмешался Михайловский. Витька быстро сообразил, что произошло, и не стал дожидаться в засаде. Три тачанки выскочили сбоку, и «максимы» загрохотали метров со ста. Я чуть было опять с лошади не кувыркнулся, и лишь через секунду дошло, что очереди идут поверх голов. Конечно – как же стрелять, когда все перемешались? Следом за первыми появились остальные пулеметные повозки, набитые морпехами, которые сразу начали орать «ура», и немцы дрогнули.

Ну да – что именно происходит, дальние не видели. Зато слышали работу пулеметов и атакующий русский клич. Вполне резонно решив, что к казакам откуда-то пришла неожиданная подмога, противник попытался отступить. И вот тут «максимы» показали себя во всей красе. Пытающуюся отойти группу человек в сорок срезали вообще за несколько секунд. А потом в общую свалку врубился мой разведвзвод (пусть и не полного состава), и противник начал разбегаться, а после злых пулеметных очередей задирать руки.

Минут через десять подъехал Буденный. К тому времени мы, сидя вместе с комиссаром на дохлой лошади, молча курили. Лапин, когда прискакал ко мне, пытался что-то сказать, но я призвал к тишине, и чуткий Кузьма просто уселся рядом. Взводные тоже не беспокоили, отдавая распоряжения чуть в стороне. А у меня только-только перестали трястись руки. Мля... ведь реально чудом выжил... И даже штаны сухими сохранил. Но чтобы я еще раз влез в подобную передрягу... Вспомнив блеск немецкой сабли над головой, передернулся всем телом, а потом, прищурившись (солнце било в глаза), глянув на подъехавшего, сказал:

– Привет, Семен.

Буденный же, ловко спрыгнув с лошади, одним движением сгреб меня в охапку (вот вроде мелкий, но сильный!) и, прижимая к бочкообразной груди, прорычал:

– Ну ты, казачина, и выдал! Я ведь, когда лошадь под тобой пала, грешным делом решил, что всё. Гаплык хлопцу! А ты четырнадцать германцев уложил! Четырнадцать!! Мне робяты уже обсказали. Кому скажи – не поверят! В конную свалку, без шашки или пики, як скаженный сунулся! Уж пошто меня за храброго человека держат, но и я бы не решился, чтобы вот так...

Отцепляясь от командира казачьего отряда, я хмыкнул:

– Ага... рассказывай. Сам-то чего полез на фрицев? Их же раза в два больше было. Я как дурак скакал, предупредить хотел, чтобы вы их на пулеметы выводили. Но ты мне ручкой красиво сделал и попер вперед, словно бессмертный.

Семен захохотал:

– Дык я и есть бессмертный! Мне одна сербиянка так и наворожила, шо ни пуля, ни сабля меня не возьмут! Вот и сейчас смотри, – он махнул полой накидки, – в бурке две дыры да три пореза, а сам без царапинки! – После чего, оборвав смех, продолжил весьма серьезно: – Но ты со своими орлами оченно вовремя появился. Размазали бы нас драгуны. К бабке не ходи – размазали бы... Так что мы, считай, жизнью вам обязаны...

Я отмахнулся:

– Брось. Одно дело делаем...

В этот момент подошедший Мага протянул мне мои пистолеты, и я, рассовывая их по местам, благодарно кивнул «чеху», сказав:

– О! Еще один типа «должник»... Ну что, Магомед. Сегодня ты свой долг закрыл полностью. Так?

Но абрек, у которого весьма довольно блестели глаза, запазуха черкески явно топорщилась какими-то трофеями, а под мышкой были зажаты сразу три сабли, резко воспротивился:

– Нэт. Сычас я тэбе помог, а ты мнэ помог. Тот нэмца, который я дралса, сылный рубалка был. А ты его в башка – бах! И всо. Так что долга как был, так и ест.

На это я лишь хмыкнул, так как хитрого горца давно раскусил. Ну какой там долг жизни? Это лишь в возвышенных романах встречается, и верить подобному я вовсе не собирался. Просто обладающий волчьим чутьем Мага видит во мне удачливого предводителя большой банды, находясь в которой, можно поиметь очень даже нехилые дивиденды. И дивидендов у него только с этого похода уже две полные переметные сумы. А ведь как выйдем к нашим, словно бы ниоткуда появится парочка его родственников-земляков, и трофеи убудут в сторону гор. Но меня пока все устраивает, тем более что Чендиев боец неплохой, да и за спину я спокоен. Ему самому очень выгодно, чтобы я был командиром, а он был при мне.

И вообще у меня на него очень большие планы. Вернее, не на самого Магу, а на всех «чехов» скопом. Народ они весьма своеобразный, и хоть как-то перевоспитать их, даже у советской власти, не получилось. Вот я и прикинул – а что, если не перевоспитывать, а просто направить их неуемную энергию в нужную для государства сторону? Разумеется, не национальные дивизии создавать (сия глупость сильно аукнулась еще в сорок первом), а предложить им то, что реально близко менталитету. Но для этого нужно, чтобы мой абрек обладал в их среде весом и известностью. Во всяком случае, такой, чтобы по его рекомендации меня выслушали на Шуре.

В это время Буденный снова завладел моим вниманием, рассказывая, как два дня назад его отряд был обнаружен с самолета и как их начали гонять немцы. Патронов у ребят уже тогда было – кот наплакал (пулеметы, из-за большого расхода боеприпаса, вообще исключили из расчета и распределили оставшиеся – по паре обойм на винтовочный ствол), поэтому пришлось уходить. Но германцы как взбесились, не отставая ни на шаг. И даже ночной изнурительный бросок буденновцев в сторону не смог сбить немчуру со следа. Особенно солоно пришлось, когда по их походной колонне стала бить артиллерия. Тут я прервал усатого собеседника:

– Говоришь, вчера утром это было? А сколько орудий по вам работало?

Семен уверенно ответил:

– Три орудия. Калибр что-то навроде нашей трехдюймовки. И пощипали нас шрапнелью знатно...

– А самолет и вчера и сегодня был?

– Не... только сёдня с утра крутился, гад, минут сорок. То прилетал, то улетал...

Я расстроился. Воздушный разведчик путал все планы. Немцы, похоже, очень сильно обозлились на угон бронепоезда и поэтому бросят все силы на уничтожение обнаруженного отряда. Им сейчас пофиг – те это или не те. Главное перед начальством отчитаться. А имея под рукой воздушную разведку, обнаружить нас в голой степи не составит труда. Правда, главных загонщиков мы уничтожили, но ведь это не последние кавалеристы у кайзера? Тем более что из допросов предыдущих пленных я знал, что в составе пятьдесят второй пехотной бригады, которая действует на нашем направлении, есть эскадрон уланского полка «Король Вильгельм I». А вот эти, которых сейчас положили, судя по форме, вовсе не уланы, а драгуны. Значит, у фрицев на южном участке произошло усиление войсками, и те самые уланы из бригады могут быть брошены против нас в полном составе.

Хм... допустим, что самолет нас опять обнаружит. Сообщит – мол, красных стало значительно больше. Но при этом мобильность у них меньше. И начнут нас гонять, словно собак шелудивых, по всей степи. Значит, надо что-то придумывать. Поглядев на пленных, которых разгоряченные боем казачки сгоняли в большую кучу, я принял решение:

– Командиры взводов ко мне! – а после того, как и мое и буденновское начальство собралось, стал до них доводить свои мысли: – Так, казачины... Форма что у вас, что у фрицев пропылилась до состояния одинаковости колера. Поэтому надо собрать все немецкие каски и надеть их вместо фуражек. Ну и взять их пики с флажками.

Семен поднял брови:

– Так ты шо, хошь выдать нас за германцев? А ты, хлопче, ведаешь, что ежели во вражью форму переоденемся, то станем считаться шпионами и подлежим расстрелу на месте?

Я кивнул:

– Знаю. Но не надо бздеть (тут казачня протестующе загудела). Это ненадолго. Сейчас у нас главная задача – перед их летуном покрасоваться. Летчик издалека должен увидеть, что бравые немецкие кавалеристы наголову разгромили красных и теперь гонят их остатки в тыл.

Буденный аж хрюкнул от неожиданности:

– В тыл?

– Именно так. Вот сам посуди – сейчас у тебя... вернее уже у нас, на хвосте висит немецкий броневик и артиллерийская батарея. Которые в любой момент могут быть усилены пехотой и кавалерией. И учти, что немцы нас упускать не собираются. Для некоторых из них это вообще вопрос жизни и смерти.

Один из казаков поинтересовался:

– Эт чегой-то так?

Пожав плечами, я спокойно ответил:

– Да просто третьего дня я у них новенький бронепоезд угнал, вот они на уши и встали...

Кто-то из буденновских командиров не выдержал:

– Брешешь!

– Базар фильтруй. Не на завалинке сидишь!

Тот, может, и не поняв моего перла, но догадавшись по интонации, сразу исправился:

– Виноват, товарищ Чур.

А охреневший от услышанного Семен решил уточнить:

– Дык как же тебе удалось такое провернуть?

Я махнул рукой:

– Потом расскажу. Факт в том, что БеПо мы захватили и хитростью перегнали до Таганрога. Часть людей осталась там, а я вернулся вывести батальон. Но только вышли, как на вас наткнулись. Такая вот петрушка получается. И больше всего я сейчас боюсь воздушного разведчика. Немцы ведь никаких сил не пожалеют, чтобы нас прижать. Тогда у них хоть какое-то оправдание перед начальством будет.

Буденный разгладил усы:

– Понятно теперь, пошто германцы такую прыть явили. Ну ты, Чур, и выдал! Когда про тебя в Покровке байки гуторили, не очень им доверял. Думал – прибрехивает народ. А теперь, думаю, шо преуменьшали твою лихость. Ну ты моге́шь!

Я ухмыльнулся:

– Не моге́шь, а мо́гешь! – И переходя на серьезный тон, продолжил: – Ладно, это все лирика. Сейчас у нас несколько задач вырисовывается. Первая – подманить летуна так, чтобы он безбоязненно прошел над нами как можно ближе. Чтобы гарантированно его сбить.

Собеседник поморщился:

– Да пробовали мы. Не получается...

– Потому что он далеко крутился. А тут увидит каски, пики да толпу пеших пленных, которых гонят на запад, и обязательно захочет нормально все рассмотреть для доклада. Тем более что его увеличение нашей численности смутит. Появившиеся телеги и пехота... Не-е... непременно поближе подлетит. Тут его и прищучим.

– А ежели не сшибем?

Обозлившись, я рявкнул:

– Никаких «ежели» не может быть! У меня только ручников восемь штук! Да и из винтарей бойцы крыть станут. Куда он нафиг денется?

Буденный уважительно кивнул:

– Ого! Бохато живешь... Восемь ручников... Лады. А потом что?

На всякий случай сразу пояснил:

– Пулеметы все трофейные, так что ус на них не крути. Ну а потом мы должны вынести артиллерию и броневик. Кстати, броневик это такая здоровенная дура, с кучей пулеметов?

Семен мотнул головой:

– Не... наш обычный двухбашенный «Остин». Видать, ишшо зимой захватили, вот и пользуют... Но я чегой-то не пойму – а на пушки нам за каким чертом лезть?

Я пояснил:

– У фрицев орудий тоже не полные закрома. И чем больше мы их выбьем сейчас, тем проще нам потом жить будет. И если у нас с самолетом... отставить. Не «если», а когда у нас с самолетом все получится, то на батарею выйдем под видом немцев. И там уже как выйдет. Либо пушки с собой захватим, либо подорвем на месте.

Кто-то из буденновцев проявил опаску:

– А ну как на броневик нарвемси? Тады что? Он ведь в степи нас хорошо покрошит.

– Против броневика у меня есть крупнокалиберный пулемет на грузовике. Так что все учтено.

Тут не выдержал Буденный:

– Да твою ж мать! Чур, откель у тебя столько всего?! Я знаю, что «максимы» у тебя были. И еще какие-то трубы, словно от самовара. Как их там – бомбометы? Но остальное-то откуда взялось? Грузовики, крупнокалиберные пулеметы... А броневика у тебя за пазухой нема?

Я грустно вздохнул:

– Нема. И это сильно гложет мою хозяйственную натуру. И артиллерии нормальной нет. А от вас я узнаю, что это все здесь есть и почти ничейное. Вот как пройти мимо такой кучи добра? Да и вам те же пушки вовсе не помешают. Броневик, если что – не отдам, у вас все равно механиков нет, а вот орудиями поделюсь.

Семен, глядя на мою физиономию, сначала поперхнулся от неожиданности, а потом начал ржать. Через секунду остальные подхватили смех. А Буденный, тыкая в меня пальцем, выдавил:

– Не, паря! Хучь ты память и потерял, да суть не спрячешь! Истинно говорю – из казаков ты! Наш! Это ж надо додуматься, в такой обстановке еще и дуван дуванить!

– А что тут такого? Хочешь жить – умей вертеться! Ладно... посмеялись, пора делом заниматься.

Ну и занялись делом. Разведчики (все с немецкими флажковыми пиками и в касках) были разосланы в дозоры. Весь пеший личный состав тоже напялил каски (этого добра у нас после захвата складов вполне хватало). Пулеметчики очередной раз проинструктированы, как себя вести при встрече с самолетом. Я их и так учил борьбе с воздушной угрозой, но лишний раз не помешает. Грузовик с «пом-помом» был утыкан ветками настолько, что превратился в передвижной куст. Это мой козырь, и чем позже его обнаружат, тем сильнее будет «удивление» противника. Пленные, ободранные почти до исподнего, помещены на свое место в общем построении. Колонну возглавила сильно поредевшая сотня Буденного, и мы двинулись в путь.

Кстати, пленные действительно оказались драгунами, присланными на усиление для будущего наступления. Так что я оказался прав, когда думал, что БеПо не просто так на нашем участке появился. Но с его пропажей у фрицев начался сумбур, и они решили, прежде чем наступать, сначала разобраться со зловредными партизанами у себя в тылу.

Где-то с полчаса двигались вообще беспрепятственно. А потом появился самолет. Личный состав, настропаленный моими матами да угрозами, изображал картину «улыбаемся и машем». Пленные также вели себя вполне прилично. А чего бы им не быть паиньками – сорок минут назад, когда четверо из них отказались надевать казацкие фуражки, их тут же без затей зарубили. И вот только не надо тут рассказывать о разных конвенциях и гуманном отношении. Те же фрицы, как выяснилось из допроса свежих пленных, нас тупо объявили бандитами. Со всеми вытекающими последствиями. Ну а если на нас не распространяются правила ведения войны, то и мы их соблюдать не собираемся.

Четырехкрылая этажерка (ну не разбираюсь я в нынешней авиации) пролетела сначала в стороне. Сделала круг с большим радиусом над растянувшейся колонной. Потом ближе. Еще ближе. Глядя на самолет, я неосознанно для себя бормотал «гули-гули-гули», словно подманивая голубя. И вот наконец, судя по курсу, он собрался пролететь прямо над нами.

Прицелы у всех уже были выставлены. И у пулеметчиков, и у пехоты. Все ждали лишь моей команды. И когда я рявкнул: «Приготовиться... огонь!», секунды через три наше построение словно взорвалось. Ручники лупили на расплав ствола. Выстрелы винтовок слились в один длинный рокот. И пусть говорят, что порох бездымный, но от этой канонады всех накрыло пороховой копотью. Разумеется, девять десятых стрелков все равно промазали, только и оставшихся вполне хватило, чтобы самолет сначала рыскнул в сторону, а потом, слегка повернувшись на крыло, начал падать. Прямо на нас. Во всяком случае, вначале показалось именно так. Но потом стало ясно, что я ошибался. Пролетев буквально над головами, биплан брякнулся, теряя крылья, метрах в пятидесяти от бойцов. При этом даже не загорелся.

К месту падения немедленно побежала большая толпа, так что пришлось вмешаться:

– Куда нах?! Он же рвануть может! Журбин, давай десяток своих туда. Посмотрите, не горит ли что? Если не горит, то летунов сюда с документами и машинку снимите! Да! И патроны не забудьте!

А потом, повернувшись к Буденному, с нескрываемым самодовольством пояснил:

– Ну где-то вот так я и добываю пулеметы с боеприпасами.

Тот, довольно разглаживая ус, кивнул:

– Дык я уже понял. Кстати, не поделишься от щедрот? А то у нас всего пара «максимов» была, и к тем патроны уже через пять дней вышли. Я их с обозом да ранеными отправил, чтобы лишнего не таскать...

Я кивнул:

– Само собой. Правда, там скорее всего MG с воздушным охлаждением, но вам даже сподручнее будет, так как он гораздо легче.

А минут через пять, пока мы переговаривались, притащили летчиков. Точнее наблюдателя, так как пилот был убит еще в воздухе. Да и притащенный здоровьем не отличался. Мало того что в воздухе получил пулю в бок, так еще и при аварии переломал себе ноги. Но после укола морфия говорить он был вполне в состоянии и поведал нам нерадостные вести.

Оказывается, что артиллерия и уланы ушли в погоню за буденновским обозом, посчитав его за основные силы. И к вечеру вчерашнего дня буденновцев перебили. Практически всех. А раненых просто повыкидывали с телег, оставив в степи. Все это наблюдатель узнал на сегодняшнем утреннем совещании. Добавив при этом, что кое-кого из казаков захватили в плен, и они рассказали, что основные силы находятся в стороне. Эти основные силы пилоты нашли сегодня с утра, а затем при помощи тубуса с донесением навели на них драгун. При этом немецкое начальство посчитало, что драгуны должны достаточно легко разбить и рассеять оставшихся буденновцев. Даже невзирая на то, что попавший в промоину броневик сломался и не мог участвовать в бою. А сейчас летунов послали с заданием посмотреть, как там обстоят дела.

Узнав о подобном отношении к раненым, Семен озверел и собрался порубать к чертям всех пленных. Его казачки тоже схватились за шашки. Пришлось вмешаться и мне и комиссару. Немного охолонул он только тогда, когда я сказал:

– Чего ты тут икру мечешь? Летун на карте хоть и приблизительно, но показал место, где твоих бойцов оставили. Это километров сорок отсюда. Если двинем форсированным маршем, то к ночи дойдем до места. А там уже искать их начнем. Глядишь, кого и удастся спасти.

Казаки воодушевились:

– Да мы сейчас сами, аллюром...

Я цыкнул зубом:

– Хренюром! Если пойдем по частям и нарвемся на фрицев, они нас по частям и раскатают. Так что двигаться станем все вместе!

– А пленные?

Махнув рукой, ответил:

– И чего – «пленные». Свяжем их да бросим как есть.

Буденный набычился:

– Свяжем? Просто свяжем?! После того, как они с моими хлопцами поступили? – Но потом внезапно его лицо разгладилось, и он улыбнулся акульей улыбкой: – Будь по сему! Только вязать станем, как Шамиль вязал!

Мне было совершенно пофиг, каким способом буденновцы станут связывать пленных, и я лишь отмахнулся, давая добро, а сам начал ставить задачу своей разведке. И лишь когда со стороны немцев стали доноситься разноголосые вопли, пошел посмотреть, что же там делается. От увиденного – охренел. В общем, так скажу – при шамилевском способе фиксации веревки не нужны совершенно. У казаков были кинжалы. В ножнах этих кинжалов, в специальном кармашке, находился небольшой разделочный ножичек. Размером чуть больше ладони. Вот эти ножи они и втыкали в ступни фрицев. И главное, все так быстро происходило, что когда я до них дошел, полсотни пленных валялись на земле, завывая на разные голоса, а чубатые уже рассаживались на коней. Довольно улыбающийся Семен пояснил:

– Горцы исстари так наших самых буйных пленных пользовали. Тех, кто даже из зиндана тикать норовил. Человек и не помрет, зато и ходить вообще не может. Так шо нехай германцы до своих теперь на карачках ползут. А потом еще лечатся, месяца три. Ну шо, товарищ Чур, уважил я твою тонкую натуру?

Надув щеки и с шумом выпустив воздух, я подытожил:

– Озвезденеть, как уважил... Ладно – пес с ними. Наплевать и забыть! У нас еще дел море. И я сильно надеюсь, что у немчуры тут лишь один самолет. Но один хрен, во время марша каски не снимать! Все поняли?

Строй ответил согласным гудением, и уже очень скоро морпехи с буденновцами, единым организмом, выкидывая щупальца дозоров, бодрым темпом двинули на северо-восток.

Глава 5

На первые трупы мы наткнулись уже впотьмах. Вернее, наткнулся один из разъездов. Ну а я, распорядившись достать керосиновые лампы, приказал обыскивать округу. Ламп у нас было штук двадцать, поэтому вскоре степь перед нами вся была в огнях. Ходили, смотрели, кричали. Кричали на тот случай, чтобы раненые хоть как-то подали голос. Буденный же, увидев у меня лампы, в очередной раз удивился:

– Эвона как... Теперича я даже не удивлюсь, ежели у тебя и примусы окажутся...

Мне эти стенания бедного родственника поднадоели, поэтому и ответил соответственно:

– Само собой есть. И керосина литров сто. Сам знаешь – в степи с дровами напряги, поэтому часто готовим на примусах.

Собеседник удивился:

– Не понял... На складах, что ль, получил? А нам там токмо кухни полевые всучить пытались...

Я хмыкнул:

– На складах мне тоже кухню втюхивали. А примуса... какие купили на отрядные деньги, какие затрофеили у немцев. Керосин, так тот весь у фрицев умыкнули. Со всем остальным барахлом и снаряжением – так же. Ты же, Сем, как не казак. В тылу у противника, находясь в рейде, ни фига толкового не набрали. Ни патронов, ни оружия, ни ништяков. Видал я у твоих – то отрез ткани к седлу приторочен, то рулон кожи с дивана. А у одного так и вообще – мешок с походным офицерским немецким набором. Вот на хрена ему та же соусница нужна?

Буденный в сердцах махнул рукой:

– Да знаю я. Просто не везло. Как-то так постоянно выходило, что у нас никаких трофеев взять толком не получалось. Токмо патроны тратили да людей теряли. Ну и немчуру, само собой, хорошо изничтожали. Что же касаемо ткани... Это тебе хорошо. У тебя матросики. Народ грамотный и понимающий. У меня тоже люди – золото, но ведь почти все из вчерашних батраков. Для него этот отрез бархата – богатство несусветное. Парень за него невесту себе выкупить сможет...

Удивившись, я ответил:

– Не знал, что среди казаков настолько бедные есть...

Семен невесело хмыкнул:

– Казаков, из бедноты, у меня хорошо ежели треть наберется. А остальные так же, как и я – из иногородних...

– Да ну! Ты ж вроде из станицы? Да и рубака лихой. Полный Георгиевский бант имеешь. У меня и сомнений не было, что с казачьими корнями.

Усач фыркнул:

– Крестьянские у меня корни. Но вырос-то в станице, поэтому с казачками сблизился. Я их понимаю, они меня понимают. Сам себя казаком ощущаю. М-да... И ишшо понимаю, что покеда старши́ну нынешнюю не разгоним да хребет сословным различиям промеж казаков и иногородних не заломаем, замириться у нас с ними не получится. Они ж за свои земли да льготы зубами грызть станут...

В этот момент нас прервали, и подскочивший казак (или, как выяснилось в свете последних сведений, может, и не казак) позвал нас посмотреть на найденное.

Там уже стояли трое с лампами, поэтому был хорошо виден неровный ряд лежащих на земле людей. Человек десять. Буденный, спрыгнув с лошади, походил, наклоняясь то к одному, то к другому, а потом, вернувшись, зло бросил:

– Вот так-то оно, паря... Энти казачки сдались на милость победителя. А их попытали, сведения выбивая, да расстреляли. А мы тем сволочам, что у нас в руках были, лишь шкурку попортили!! Не-е-е, Чур, ты как знаешь, а я теперича токмо рубать стану. Негоже врагу милосердствовать, покуда он пленных штыками добивает. Негоже... Око за око, зуб за зуб!

Я лишь кивнул, понимая правоту командира Революционного конного отряда. Понимая, но не особо принимая. С другой стороны, может, просто еще не настолько ожесточился, чтобы отдавать приказ резать пленных? Хотя, если приспичит... Ну да, вспоминая наших партизан в Великую Отечественную, подумалось, что основная масса народа в мои времена просто не задумывалась, как там дело обстояло. Немцы (так же, как и сейчас) объявили их бандитами и вешали всех пойманных бойцов. Пытали и вешали. А как поступали партизаны с пленными? Вот если просто подумать? Могу даже предложить варианты. Первый – допрашивали и расстреливали. Второй – допрашивали и помещали в отрядный передвижной лагерь военнопленных (разумеется, с соблюдением всех норм требований Красного Креста), таская их с собой пару лет, до соединения с Красной Армией. Третий – допрашивали и отправляли самолетами на Большую землю (хотя, надо сказать, что такие случаи с особо ценными «языками» и случались). Ну и четвертый – просто отпускали, по-отечески отшлепав.

И каков будет ответ? Вот так-то... Поэтому пленных стрелять я хоть и не буду, но казачий способ «связывания» можно применять весьма широко. Хуже от этого точно не станет. Один хрен, при поимке нас повесят (кстати, эту тонкость надо обязательно довести до бойцов), а вот что касается войск на линии противостояния, то там будут действовать обычные правила ведения войны, и фрицы их не рискнут нарушать. Не потому, что настолько законопослушные, а потому что раненый или покалеченный военнопленный – это всегда гораздо больший геморрой, чем здоровый сдавшийся боец.

А еще минут через пять нашли первых из оставшихся в живых раненых. Батальонный Пилюлькин тут же начал их обихаживать. Потом ему принесли еще троих. Потом еще. В общей сложности нашли восемь человек. Остальные одиннадцать умерли до нашего приезда...

Народ хоть и сильно устал после долгого перехода, но все были несколько на взводе, увидев, что немцы делали с их товарищами. Поэтому при свете тех же керосиновых ламп комиссар провел митинг. В этот раз даже я его поддержал в призывах не щадить врага. И от себя добавил сведения, полученные от летунов. В смысле о том, что нас в плен брать не будут. Порадовало, что бойцы на это отреагировали лишь мрачной решимостью. Ну а я, от себя, приказал освободившимся к этому времени медикам задокументировать немецкое «обхождение» с пленными. Значит, они нас к бандитам причислили? Хорошо, а мы покажем, какие фрицы гуманисты. Жаль, что фотоаппарата нет – в наших газетах статьи со снимками смотрелись бы нагляднее.

Ну а потом, выставив часовых, батальон отбился. Я же засиделся, разглядывая трофейную карту летчиков, при этом прикидывая оптимальный завтрашний маршрут. В любом случае надо к воде выходить, так как лошади у нас и так почти на безводном пайке, а коняшки этого сильно не любят. И судя по карте, не особо далеко (я просто никак не мог привязаться к своему местонахождению) должно быть озеро.

Пока возился с картой, ко мне подсел Буденный. Видно было, что его что-то распирает, но усач пока не решается донести мысль. Поэтому вначале говорили лишь про завтрашние планы, а потом командир конного отряда решился:

– Чур, слухай, я тут с хлопцами погутарил... И понял, что уж больно лихо у тебя воевать получается. И батальон твой в прибытке, и бойцы сытые да целые. Трофеи, опять-таки, настолько бохатые, шо ум за разум заходит. Как по старым временам, в Егориях меня бы уже догнал... А главное – удачлив ты.

Собеседник замолк, и я подбодрил:

– Так, Семен... Это понятно. Непонятно только, к чему эти дифирамбы?

– Чё?

– Я говорю, к чему ты это ведешь? Не просто ведь похвалить хочешь?

И усач решился:

– У меня от отряда семьдесят пять сабель осталось. Энто почти из двух сотен, шо вначале было. Германцев мы, конечно, покрошили знатно, но теперь нам только под переформирование идти. Либо вливаться в какую другую нашу часть... Да хучь к тому же Думенко, в первый конный полк. Он и командир справный, и рубака отчаянный.

Я кивнул:

– Ну... Нормально же – у него конники и у тебя конники. Постепенно полк разрастется в дивизию, а там, глядишь, и в конную армию. Думенко станет командармом, ты замом. Сам прикинь, какой рост: за пару-тройку лет из унтеров в замкомармии. Считай, как по-старому – генеральская должность! Такое и Суворову не снилось.

Собеседник крякнул:

– Кхм, про подобное не думал... Хе! Говоришь – замкомармии?

– Ну а что? Человек ты умный, идейный. В авторитете. Полный кавалер опять-таки. Кто, если не ты?

Буденный мечтательно прищурился, глядя в темноту, но потом встряхнулся:

– Твои слова, да богу в уши. Но дело не в этом. Просто понял я – ты воюешь не так, как все. Ну вот совсем не так. Да и в батальоне твоем все по-другому. Верхом глянешь – навроде даже похоже, как в старой армии. А чуть глубже копнешь, так и понимаешь – ан нет. Совсем все по-другому. У тебя и дисциплина, и воля вольная, больно хитро заплелись... Офицериков, опять-таки, приваживаешь. Токмо у тебя получаются такие офицерики, что их даже матросня за своих держит. Да и вообще...

Лежащий тут же Лаптев приоткрыл глаз и, отрывая голову от седла, используемого вместо подушки, поинтересовался:

– А что – «вообще»?

Усач смутился:

– Ну дык... Короче, товарищ Чур, хотел бы я какое-то время у тебя поучиться. Вместе со своими хлопцами. С товарищем Матюшиным это дело обговорить, получить от него «добро» и действовать сообща. Сдается мне, что вся Красная Армия должна выглядеть, как твой батальон, вот и хочу даже мелкие мелочи понять. А после эти знания уже в кавалерийских частях применять. Как ты на это смотришь?

Мы сидели, сложив ноги по-турецки, друг напротив друга, и я, глядя на несколько смущенного Семена, широко улыбнулся:

– Вопросов нет вообще. И покажу, и расскажу все, что пожелаешь. Одно дело делаем. Но! – я поднял палец. – Ты сам сказал про дисциплину. И если начнете косорезить, то с вас спрос будет, как с моих.

Буденный задумчиво посмотрел на выставленный палец, инфернально подсвеченный красноватым светом керосинки, и осторожно спросил:

– А как ты со своих спрашиваешь?

Пожав плечами, ответил:

– От ситуации зависит. Если в бою, то и до пули может дойти. Но это совсем крайний случай. А вот взять, к примеру, как ты со своими хлопцами намедни с пленными учудил, так приказал бы всему твоему подразделению рыть окопы для стрельбы стоя с лошади. Не сразу, конечно. Тогда времени не было для воспитания. А вот завтра так в самый раз. Пока остальные бойцы у озера обихаживали себя и коней, вы бы творили фортификационные сооружения.

Семен поднял брови:

– Не понял, при чем тут окопы...

Я пожал плечами:

– Да просто все. Либо у нас дисциплина и ты слушаешь командира, либо вольница полубандитская. И если бы ты отказался рыть, значит, до этого не случайность была. Значит, меня как командира в грош не ставишь. Со всеми вытекающими последствиями...

Собеседник оказался весьма сообразительным человеком:

– Эвона как... Выходит, ежели что-то не так, то ты в рыло совать не станешь. Можешь и к стенке подвести...

На это предположение я легко согласился:

– Угу. Мы же не в царской армии, чтобы бойцов мордовать. Не... если понимаю, что человек сам вину осознал, то отхватит затрещину для порядка и на этом всё. Ну а ежели он будет упорствовать в своих заблуждениях, то и получит на полную катушку без всякого рукоприкладства. Ты и сам знаешь, что в армии для этого есть десятки методов. Так что отеческую командирскую плюху еще заслужить надо. А окажется совсем невменяемым, ну так – по законам военного времени...

Буденный покрутил головой:

– Тю, так ты про это... Как солдатиков гнобить, это все знают. Ничего нового не открыл. Токмо в чем же тогда у тебя от старого режима отличие? Что там, что здесь – одно угнетение. А ты что, вообще в сознательность красных бойцов не веришь?

Я фыркнул:

– Еще как верю! Поэтому мои морпехи, как адмиральский чай – два в одном. И сознательные, и дисциплинированные. Так что тебе рассказывать стану именно про то, как сделать подобного бойца. Считаю, в этом главная командирская задача. Краском должен не водку жрать да по бабам бегать, а бойцов воспитывать. Ежедневно. Ежечасно. Тогда и отдача будет такая, что закачаешься. Да ты и сам о наших похождениях слыхал... Не думаешь же ты, что это я такой весь из себя военный гений? Нет, паря, все дело в людях. Вот как воспитаешь своих, так сразу меня в военном деле далеко переплюнешь. У тебя ведь несколько лет войны за плечами, да полный Георгиевский бант. И мне тебя воевать учить? Ты и сам в этом вопросе с усами!

Внимательно слушающий меня Семен машинально разгладил упомянутую растительность на лице и сдавленно хрюкнул. А я, глядя на его манипуляции, рассмеялся.

В общем, на этом позитивном настрое с Буденным говорили еще часа два. И я в этом разговоре больше упор делал не на тактику со стратегией, а на людей. Ну и заодно, с периодически вступающим в разговор комиссаром, политически просвещал будущего легендарного командарма. Он, кстати, в долгу не оставался, а тоже объяснял несколько наивному Чуру не совсем понятные, но интересные нюансы. Например, по отношению к тем же казакам. Я и до этого самых разных людей слушал, но лишь теперь сформировалось окончательное мнение – с тем казачеством, что сейчас существует, договориться невозможно. И дело даже не в том, что они более зажиточные, более самостоятельные и поэтому на красных смотрят косо. Там и бедноты хватает... Дело в том, что они на всех, кто не казак, смотрят косо. Вот как бы понятнее объяснить... В общем, зачатки нацизма в казачьей среде цветут и пахнут. Говоря более современными понятиями, чубатые себя считают ариями. И это им с детства прививается, на самом низовом уровне. Они арии, а все остальные это унтерменши. Второй сорт. И даже самый никчемный казак, у которого из имущества лишь лампасные шаровары в дырах да лошадка ледащая, считает себя несравненно выше любого русского крестьянина или прочего «иногородца». Причем выше просто по праву рождения.

И из-за этого «права» в казачьи ряды просто так не попасть. Тот же Семен Михайлович... С детства в станице жил. Шашкой и конем владел – любому на зависть. Трудился бок о бок с ними. В состязаниях участвовал. Выигрывал их. Но казаком так и не стал. Ибо чубатым невместно «иногородцев» привечать. Они – особая каста. Отдельное сословие.

Не все, конечно. Вон, у Михалыча, треть отряда – казаки. Но «арийцев» реально очень много. Тут впору не только со старши́ной бороться, но и общую денацификацию проводить. Кстати, в свое время у советской власти это получилось. Сословия упразднили, лишнюю придурь из лампасников выбили, и стали казаки тем, кем и должны были быть – подготовленными и умелыми защитниками Родины. Да, со своими тараканами. Но не нацистскими, а обычными – присущими любому профессиональному сообществу. Кстати, на этих «тараканов» они уже имели полное право. Как те же десантники в наше время. Право, заслуженное кровью. И без всяких арийских замашек.

Ну а те, кто не захотел расставаться с венцом «сверхчеловеков», так и ушли с Красновым в Германию. А в сорок первом вернулись, насаждать «новый порядок». Поэтому вооруженные близким их сердцу нацистским учением, резали бывших соотечественников самозабвенно да без жалости. И не «жидов с коммунистами», а самых обычных людей.

Так что, сдается мне, сумасшедший градус противостояния в Гражданской войне новой власти с казачеством связан, в первую очередь, именно с их сословным нацизмом. А привилегии казачьи это уже вторично. Немаловажно, но вторично...

* * *

Утро началось замечательно. Поднимающееся солнце освещало светлые облака, говорящие о том, что дождя в ближайшее время не ожидается. Зато и сильной жары тоже можно не опасаться. Во всяком случае, до обеда. А это уже совсем неплохо. И до окончания утреннего туалета я пребывал в благодушном настроении. Но вот по окончании оного меня внезапно настиг бич божий. Имя бичу было – Сергей Андреевич Бурцев. Нет, после того, как я отдал студента Федору на воспитание, тот вроде стал исправляться. Взбрыки присутствовали, но так – в пределах нормы. Зато каллиграфический почерк у Бурцева оказался очень даже хорош, и все это время он подвизался помощником батальонного писаря. То есть за ним зорко следил писарь. За ним продолжал наблюдать Федор. Поэтому я не ожидал никаких особых подвохов. А зря...

Мага спокойно поливал мне из кружки, но стоило только умыться и начать вытирать морду полотенцем, как вдруг сзади послышалось:

– Чур ...ленович!

Отчества не расслышал, потому что как раз в этот момент мизинцем из уха извлекал остатки воды. Но один хрен, меня это так потрясло, что я прыжком развернулся. Как вы помните, отчество мне досталось в детдоме от завхоза-алкоголика. И здесь его вообще никто знать не мог! Даже Жилин! Седому я известен лишь по имени и фамилии. То есть как Артем Чур. Без всяких Владленовичей!

А развернувшись, увидел перед собой Серегу. Рядом с ним терся курносый и белобрысый парнишка в гражданской одежде, но при этом в черном берете со звездой. Эдакий Че Гевара южнорусского розлива. К слову – здоровенький парнишка. Кровь с молоком, да раза в полтора здоровее худосочного студента. Почему-то мне не знакомый. Не помню я эту краснощекую физиономию. Но глаза у обоих горели настолько одинаково, что я как-то сразу понял насчет белобрысого – такой же малахольный, как и Бурцев.

Студент тем временем, радостно переглянувшись с белобрысым, повторил:

– Чур Пеленович, я всех оббежал и посчитал расход керосина, продуктов и боеприпасов за прошедший день. Вот.

Он протянул мне любовно обернутую газетой амбарную книгу, в которой вели учет. Я машинально ее взял, но потом спохватился:

– Стоп. Ну как объясни мне, товарищ Бурцев, – какой в жопу «Пеленович»? С какого хрена ты так меня обозвал и как в твоей башке это вообще появилось?

«Бич божий» даже подпрыгнул от перевозбуждения:

– Но ведь вы откликнулись! То есть начали вспоминать! Значит, правильно Алексей предположил, что вы – аватара!

Тут уже подпрыгнул я:

– Кто?!

Невозмутимый Магомед от моего вопля выронил кружку, а студент с жаром принялся объяснять:

– Ну как же! Все сходится! Про Дориана Грея я тогда действительно глупость сморозил! А Лешка мне рассказал, что у индийцев есть верование, что иногда на землю сниходит божество и поселяется в человеческом теле. И у древних греков так же было! Но у индийцев немного по-другому. У них вначале аватара гораздо слабее божества и почти ничего не помнит! Но при этом несравненно сильнее, умнее и лучше обычного человека. Во всем! Как и у вас! Не может обычный человек так стрелять, драться и мыслить. А вы как? Сразу с двух пистолетов в летящую бескозырку! Или одним ударом наповал валите! А как вы вчера прямо с лошади на врагов прыгнули и давай их уничтожать? Ни у кого бы этого не получилось. Да и вообще... Так что теперь все сходится! Вы вначале были совсем старенький и немой. А потом резко помолодели, потому что аватара стал развиваться! И в России есть такое божество – Чур! Сын Пелена и внук Сварога! Значит, вы – Чур Пеленович Сварогов! Вот! Начали что-то вспоминать?

Мага опять уронил кружку, а я, глядя в сияющую ожиданием божественных откровений физиономию студента, набрал воздуха и заорал:

– Потапова ко мне! Комиссара ко мне!

Названные появились почти моментально, и я стал раздавать указания:

– Федя! Ты вконец забросил возложенные на тебя обязанности. Ослабил внимание, и у этого индивида снова кукуха слетела! Все от того, что у Сергея появилось очень много свободного времени для идиотских мыслей, перенапрягших неокрепший мозг! Выдать Бурцеву пулемет! Он его сильно отвлечет от поиска мистических сущностей!

Опытный Потапов не стал уточнять нюансы, лишь уточнил:

– Разбитый?

– Разумеется! Дашь ему целый – и к вечеру у нас будет еще один не работающий пулемет!

Федор уже ухватил остолбеневшего студента за шкварник и собрался его уволочь в сторону, но я их остановил:

– Погодь. Еще не закончил. – После чего, ткнув пальцем в краснощекого, спросил: – Ты кто, чудовище?

Тот браво выпятил грудь:

– Боец отдельного батальона морской пехоты Балтийского флота Алексей Барметов!

Я прищурился, вспоминая:

– Барметов? Э-э... Хм... Ага! Это который Алеша Попович?! Сын отца Вениамина? Несовершеннолетний отрок, тайно сбежавший из дому? Мля! И в бескрайней степи ты умудрился безошибочно найти второго такого же долбодятла?! Чтобы жизнь мне отравить?! Теперь понятно, откуда Бурцев эту бредовую идею почерпнул! Да твою дивизию! Ты же вроде в православной семье рос! Откуда у тебя вообще термины и понятия индуистской философии взялись?

Блудный сын опустил глаза:

– Ну... батяня разные разговоры с другими священниками вел...

Повернувшись к Лапину, я подытожил:

– Короче. Эти два ухаря с глузду съехали и считают меня богом.

Студент пискнул:

– Аватарой...

Глянув, как Потапов слегка двинул ему по шее, я удовлетворенно продолжил:

– Поэтому ты, как комиссар, проводишь среди темных и несознательных бойцов в лице Бурцева, отдельную усиленную антирелигиозную пропаганду. Ибо сказано – «не сотвори себе кумира». То есть – тьфу! Наоборот... Э-э... Ну, короче, ты меня понял! Нам и так его придури хватает, но если студент еще и в религию вляпается, то это просто пипец получится. Поэтому он теперь должен существовать исключительно между Потаповым и тобой. С перерывом на короткий сон. Что касается тебя... – я повернулся к белобрысому, – ты сдаешь винтовку, снимаешь берет, берешь лошадь, запас продуктов и ясным соколом летишь в родное село, к папе! Это вон в ту сторону, порядка пятидесяти верст!

Попович вроде как даже всхипнул, но тут неожиданно вступился Потапов:

– Командир, может, не стоит Ляксея гнать? Он парнишка соображающий. С оружием ладит. Пулемет уже со второго раза понял. Да и твою мотоциклу почти освоил. Пока тебя не было, он даже ездить пробовал.

Упоминанием о байке Федор меня заинтересовал. Хм... если пацан научится гонять на моцике, то это будет очень хорошо. Да и сам парнишка крепенький. Не скажешь, что несовершеннолетний. Поэтому переиграл, резюмировав:

– Ну если ты и его на воспитание возьмешь, то пусть остается. Как – с двумя справишься?

Бывший унтер кивнул и, испросив разрешения, удалился, захватив обоих возмутителей спокойствия. А я, приходя в себя, продолжил готовиться к выходу. Мысли, правда, продолжили крутиться вокруг случившегося. Разговор-то наш слышали многие. Да что там «многие». У всего батальона уши как локаторы были. Даже лошади, сука, не ржали и не звякали сбруей, поддерживая общую тишину. И чем мне это может грозить? Я усмехнулся. Да ничем! Просто появится очередная байка про героического Чура. На этот раз с уклоном в мистику. И как это разрулить, я тоже знаю. Поэтому, когда уже выдвинулись, а едущий рядом Буденный спросил:

– Не понял... тебя тот хлопец, что – давно знает?

Я усмехнулся:

– Нет. Просто мы с ним в красновской контрразведке вместе сидели, а потом из-под расстрела ушли. Беляков перебили да ушли. И вот у него с тех пор немного плохо с головой. Не критично, но сам понимаешь, не каждый после расстрела прежним останется... А из батальона его убирать не хочу. Пропадет мальчишка ни за грош...

Семен понимающе кивнул и решил уточнить:

– А чего он там про старичка говорил? Ты на вид навроде помладше меня будешь. Так, ежели навскидку, то чуть за тридцать...

Грустно сплюнув, я пояснил:

– К контрикам я попал раненым. А потом еще при допросе так обработали, что и мать родная бы не узнала. Поэтому студент посчитал дедом. Я и не возражал. Да что там «возражал» – разговаривать и то толком не мог. Ну а позже, когда уже сбежали – очухался, отмылся, отъелся, вот Бурцев и охренел от изменившегося вида. Чего тут говорить – ты в госпиталях такое наверняка не раз видел.

Буденный вздохнул:

– Это да... помню, землячка у меня как-то подранило. Дык оказия случилась, та я его на лечении навестил. Навестил и не признал бедолагу. Та же беда, что и с тобой. А потом – ничего. Вернулся к нам почти прежний. Токмо глаз дергается. Но один хрен, убило его после. «Чемодан» германский прямо под ним рванул. И ни Митяя, ни лошади...

Собеседник машинально перекрестился, а потом, искоса зыркнув на меня, смущенно замолк. Я лишь хмыкнул, заметив:

– Чего засмущался? В окопах атеистов нет, так что нечего тут стесняться. Все мы и крестимся, и молитвы читаем. Особенно когда пулеметами прижмут или артиллерия накроет.

Михалыч от этой сентенции аж на стременах привстал:

– Чё, прям все твои бойцы?

– Ну... кто как. Я в основном матерюсь. Хотя иногда очень хочется помолиться. Не, ну а чего?

Буденный усмехнулся:

– Да так... ничего. Просто как-то странно... Чур и помолиться...

– А по мне, так нормально. Так что ты своих тоже за это не гноби. Если людям так легче, то пусть их.

– А комиссар твой как к этому относится?

Я удивился:

– Комиссар не человек, что ли? Нормально относится. Понимает, что сразу невозможно перебороть то, что тысячу лет до него было. К тому же разделяет между собой сами понятия веры и религии. К слову сказать, это несколько разные вещи. Да и со священниками, если те нормальные, тоже нормально общается. Вон, с отцом того паренька, что я у нас оставил, Лапин в первую очередь мосты в Квашнино навел. И отец Вениамин нам сильно помог. Так что к каждому подход индивидуальный нужен.

Собеседник задумчиво тронул усы:

– Навродь твоего, с офицериками? Ведь все диву даются, иде ты таких находишь? Ведь приходит к тебе, считай, полубеляк. А через какое-то время, глядишь, и он уже краснее балтийского матроса!

Я поднял палец:

– О! Именно в этом и заключается первоочередная работа командира с личным составом. Вчера у нас просто времени не было, а так, каждый вечер все, начиная от комбата и заканчивая отделенными, проводят эту работу. Ну ничего. Сегодня вечером сам посмотришь.

Буденный заинтересовался нюансами, и так мы беседовали до тех пор, пока нас не прервал посыльный с головного дозора. Резко осадив перед нами коня, боец доложил:

– Товарищ Чур, немцы! В пяти верстах далее у озера. Три десятка верховых и броневик «Остин». Похоже, собираются встать на дневку.

Я подобрался:

– Вас заметили?

– Никак нет, – парень гордо задрал нос, – мы попервой их дозорных увидали. А опосля уже схоронились и стали глядеть. Чуть позжа унюхали, а потом углядели малеха в стороне, в низинке, основные силы германцев. Те возле озера гуртоваться стали. Коней расседлывали. Костры разводили. Ить точно на дневку собираются встать. Ну а как мы это поняли, дык командир меня сюда и послал.

Кивнув гонцу, я, привстав на стременах, заорал:

– Командиры взводов, ко мне!

По растянувшейся батальонной колонне в обе стороны потянулась череда дублирующих выкриков, и вскоре я докладывал прибывшему комсоставу полученные сведения. После краткого, но бурного обсуждения было принято решение атаковать противника. Единственно, несколько различались подходы. Васильев предлагал накрыть их минометами и отполировать полученный фарш из пулеметов. Михайловский же мыслил более прагматично и, иногда поглядывая на молчащего командира, двигал идею: не вдаваясь в ересь глобализма, экономно причесать низину из пулеметов. А вот минометы использовать исключительно по броневику. Пока он стоит на месте. Если же вдруг поедет, то уконтрапупить вражескую бронетехнику при помощи «пом-пома». И вроде все пришли к консенсусу, но идиллию нарушил взводный-два – Данилов. Кашлянув, привлекая внимание, он произнес:

– А командир за броневик в батальоне гутарил... И ежели вы его из бомбомета или своей скорострелки разберете, то не будет у нас «Остина». Тады товарищ Чур огорчится. И с его огорчения нам всем солоно покажется...

Васильев язвительно оппонировал:

– Угу! Но если у нас потери из-за этой жадности пойдут, то командир нас будет любить всем скопом и совершенно противоестественным образом!

Я утверждающе кивнул:

– Еще как буду. Во все щели. Но вы продолжайте...

И еще через пару минут (опять-таки без моего участия) было выработано решение – принять идею Михайловского. То есть по спешенным и отдыхающим кавалеристам шарахнуть пулеметами. Авось под это дело и экипаж броневика получится положить. Но ежели с броником не выйдет, то расчет «пом-пома» должен ювелирно отработать по пулеметным башням, чтобы вывести стрелков из строя. Главное при этом ходовку и двигатель не повредить. А уж обезоруженную бронекоробку с одним водителем мы как-нибудь поймаем.

После чего все замолкли и дружно уставились на меня. А я улыбался. Все-таки постепенно получается у меня из сборной солянки создать нормальную боевую единицу. Ведь не прошло и десяти минут после доклада разведки, а комсостав уже выработал и принял вполне нормальное решение. Да еще и нюансы учел. И что мин у нас совсем мало осталось. И что броневик отряду нужен. И что необходимо срочно доразведать округу, чтобы не вляпаться. Даже куда переместить и кем охранять неприлично разросшийся обоз, быстро решили. Молодцы парни!

Конечно, сейчас прибудем на место и там уже своими глазами посмотрим, что да как. Возможно, планы придется менять. Но я не сомневаюсь, что ребята и в этом случае особо мешкать не станут.

Буденный, находящийся рядом, внимательно наблюдал за блиц-совещанием и, когда я начал раздавать распоряжения, лишь крякнул. А судя по его задумчивым глазам, отметку себе в мозгу сделал. В принципе, насколько я слышал о поведении будущего маршала, он поступал в будущем точно так же. Выслушивал идеи подчиненных, а потом, добавив свое видение, отдавал приказы. В общем, так и должен поступать любой нормальный командир. Имея авторитет, не давить этим авторитетом всех остальных, убивая здоровую инициативу, а давать каждому высказаться. Подобные традиции существовали во всех армиях (когда на совещании дают высказаться всем, начиная с самого младшего). Но сейчас это больше походило на мозговой штурм, который мне кажется более продуктивным для нашего дела.

А дальше... Ну а дальше мы выдвинулись к точкам наблюдения. Там уже пришлось спешиваться и двигаться чуть ли не по-пластунски, обходя немецкие дозоры. Точнее, с нашей стороны был конный дозор, который не торопясь переезжал от холма к холму, обозревая окрестности. Незаметными к ним подобраться не получалось, поэтому наши стрелки просто следили за фрицами, готовые при малейшем признаке нервозности с их стороны валить дозорных.

Ну а я, добравшись до места и вооружившись биноклем, смотрел, что же делается возле озера. Само озерцо было небольшим. Зато это была вода и растущие вокруг деревья давали тень. Вот в этой тени и расположился противник. Судя по всему, лошадей они напоили. Сами умылись и сейчас заканчивали обед. Наиболее шустрые уже успели пожрать, потому как я наблюдал мытье котелков. Но коняшки пока расседланы. То есть к выходу этот отряд будет готов минут через двадцать-тридцать, не раньше. Правда, фрицы, несмотря на общую идиллию, не расслабляются. Вон, винтовки не в козлы составлены, а находятся возле солдат.

Броневик тоже хорошо разглядел. Стоит метрах в двухстах от меня, кормой приткнувшись к веткам ивы. Боковая дверь и все бронежалюзи открыты. Ну это понятно – на жаре броня нагрелась, да и опасности нет никакой. Вот и проветривают.

Кстати, судя по мокрому блеску, экипаж его еще и водичкой полил. Да и сам экипаж – вот он! Хоть и без своих кожаных курток (не та температура для кожанки), но вычисляются сразу. Один ковыряется в открытом капоте, второй стоит рядом, судя по жестам, давая ценные советы, третий сидит на колесе. А вот четвертого не видно. Но вряд ли он сейчас внутри торчать станет. Чего ему там париться?

Хм... ну а мы тогда чего ждем? Сползя вниз по склону холмика, я отдал распоряжения, и посыльные исчезли, оставив меня с десятком охраны. Ну, а теперь ждем. В этот раз первый выстрел не мой. Вначале должны снять дозор, который увидит выметнувшиеся из-за пригорка тачанки Михайловского. До этого они двигались медленно, скрываясь в складках местности и не поднимая пыли. А вот после выстрелов рванут во весь опор. Тут же Васильев по дальнему краю начнет долбить со своих «самоваров». Ну а мы попробуем проредить экипаж до того, как они нырнут в свою бронекоробку.

Почти получилось. Почти – потому что спокойно сидевший на колесе броневика фриц еще до первых выстрелов встал, отбросил в сторону окурок и, потянувшись, влез в открытую дверь. Я рассчитывал, что он там долго не задержится, но буквально сразу после его исчезновения раздались первые хлопки выстрелов – и пошла жара!

Механика-водителя и его советчика удалось завалить сразу. А курильщик так и сидел внутри, поводя торчащим из башни раструбом пламегасителя. Даже дверь не закрыл. Жаль, в этой двери мы его всеми стволами выцеливали...

И эта сволочь нам практически сломала всю задумку. Началось с того, что метрах в пятидесяти от нас на дорогу вылетело две тачанки и почему-то не перескочили ее, скрываясь за кустами, с другой стороны, а резко остановились. Гад в «Остине» их засек, довернул ствол и влепил длинной очередью. Благо еще не сразу нащупал, и основная часть пуль прошла мимо. Но один хрен, заднюю тачанку зацепил. Было видно, как от нее полетела какая-то щепа и одна из лошадей забилась в упряжке. Правда, я даже выругаться на идиотизм бойцов не успел, потому что, попав под огонь, самоходные пулеметчики тут же рванули в сторону, уходя за укрытие. Одна тачанка свалила, а та, где подстрелили лошадь, далеко не уехала. Второй очередью немец, поправив прицел, прошелся исключительно точно. Возница успел нырнуть за упавших лошадей, но вот расчет пулемета уже ничего не успел...

Тут наконец-то появился наш артиллерийский грузовик. Точнее, я увидел его верхнюю часть, с подувядшими маскировочными ветками кустарника. Появился. Отъехал. Опять появился. Снова откатился. Ага – понятно. Водила криво выезжает и теперь пытается выравняться, чтобы можно было нормально работать, не вылезая при этом целиком.

Грузовик ерзал почти за нами, и поэтому вражеский пулеметчик его пока не засек, развернув стволы в сторону подбитой тачанки, вполне благоразумно контролируя опасный сектор. Наконец «пом-пом» растопырился более-менее удачно и влепил первую пристрелочную.

«Дум-дум-дум-дум-дум». Скорострелка своим баханьем заглушила даже разрывы мин, а возле «Остина» взлетели крупные комья земли. И опять – «дум-дум-дум-дум-дум». На этот раз затряслась ива, так как очередь прошла выше, и броник засыпало узкими листочками да срезанными ветками. И лишь от третьей порции снарядов на броне заплясали высверки попаданий. Пробило? В рикошет ушло? Разбираться было некогда. В любом случае сидящий внутри ганс охренел и какое-то время (даже если его не зацепило) будет приходить в себя.

Пару секунд я напряженно глядел на повернутый немного в сторону и застывший ствол пулемета, уже почти решившись на рывок к «Остину», но в последний момент передумал, опять припав к земле. Да ну его нафиг! Не командирское это дело, героически броневики захватывать. Если и не добили фрица, то можно будет снова по броне долбануть. Но сейчас эти двести метров бежать – увольте. Там ведь прочих недобитков хватает. Вон как активно пуляют. Их лошади (те, что живые) частично успели разбежаться, а вот солдаты, спрятавшись за конскими трупами, сдаваться пока не желают. Уже третья серия мин пошла, а они все отстреливаются. Но ничего – минут через десять додавим...

Прошло чуть меньше десяти минут, но сейчас, глядя, как мои бойцы настороженно шныряют между деревьев, я потрусил к не подающему жизни броневику. Подойдя ближе, сразу оценил степень повреждений. Хм... Одна дырка в верхней части башни (чуть ниже амбразуры) и длинная вмятина с трещиной на полукруглом боку. Надо же. Не думал, что снаряд «пом-пома» может в рикошет уйти от этой жестянки. Сколько там той брони – миллиметра четыре? Точно не больше. А вот гляди ж ты...

Осторожно заглянув в дверь, увидел сапоги. Точнее говоря, первыми увидел сапоги, а потом и обутое в них тело. Тело съехало на пол, не подавая признаков жизни. А когда парни извлекли фрица наружу, выяснилось, что убил его даже не пробивший снаряд, а осколки отлетевшей изнутри брони, получившиеся после ушедшего в рикошет снаряда.

Кстати, Михайловскому вот это дело надо будет обязательно показать. И жмурика, и внутренние повреждения бронеавтомобиля. Даже интересно, как быстро Витька додумается о том, что боевое отделение должно быть не просто обклеено войлоком и фанерой (защищающей от совсем мелких пулевых сколов), а иметь слой жесткой резины. Как раз для предотвращения подобных случаев.

Пока я крутился возле броника, взводные разбирались с потерями и трофеями. Потом комсостав потянулся с докладами. Убитых у нас было четверо. Из них двое – расчет пулемета. Да еще трое раненых. Кстати, выяснилось, почему тачанки повели себя настолько странно. Оказывается, на той стороне дороги была скрытая травой длинная промоина. И ее увидали, лишь когда выскочили на проселок. Та заминка стоила парням жизни... Ну а вторую тачанку сломали, уходя из-под огня, когда просто слетели со всего маха в ту канаву.

Трофеями же досталось полтора десятка хороших лошадей (остальные были или убиты, или их не удалось поймать), куча снаряжения с амуницией и неожиданно – неподъемный ручник на базе «максима» – MG 08/15. Откуда он взялся у кавалеристов, решительно непонятно. Ну и, конечно, как вишенка на торте – бронеавтомобиль «Остин». Русские пулеметы там были заменены на немецкие MG, а в остальном все осталось неизменным. Во всяком случае, так мне сказал наш опытный, но пока безлошадный водила, который сейчас хищно обнюхивал новое приобретение. Ну и я тоже проявил интерес.

Пока батальон готовился к дневке, я, вместе с любопытствующим людом, внимательно осматривали трофей. Подобный тарантас видал лишь в музее, поэтому с энтузиазмом вникал в детали. Из пояснений понял, что это не просто «Остин», а «Остин-путиловец»^[32].

В девичестве английский бронеавтомобиль прошивался даже обычными пулями из винтовки. А ижорцы, по чертежам путиловцев, сделали вполне нормальный броник. Усилили броню (с 4 до 8 мм), раму, рессоры, балку заднего моста. Колеса – не пневматика, а из гуссматика. Бронелисты расположили под наклоном. Уменьшили амбразуры. В них установили пуленепробиваемые стеклоблоки. Башни сместили по диагонали, и теперь оба пулемета могли работать в одном направлении. В общем, от английской задумки оставили лишь двигатель да кое-что по мелочи. А так вполне нормальная машинка у русских инженеров вышла. И хрен бы мы ее без «пом-пома» расковыряли! Повезло еще, что водилу сразу шлепнули, а то бы укатила эта прелесть в далекие ебеня, да с концами. Там движок пятидесятисильный, который при пяти тоннах живого веса (ну, чуть больше) разгоняет броневик по грунтовке до шестидесяти километров в час. Тут ведь никакая лошадь не угонится!

Еще внутри удивило освещение боевого отделения и наличие в корме рулевого механизма. Это для управления, при движении в бою задним ходом. Я вначале удивился столь извращенному подходу, но потом дошло, что зеркала заднего вида на броневик присобачить, конечно, можно, но вот вынос этих зеркал (из-за выступов башен) будет по метру в каждую сторону. А это несерьезно. Да и хрен там что увидишь в это зеркало, через узкую щель амбразуры. Даже в том случае, если их пулями сразу не раскоцают. Так что инженеры нашли вполне нормальный выход из положения.

Бачки с охлаждающей жидкостью в верхней части башен, соединенные шлангами со стволами, тоже порадовали. При их наличии можно поливать из пулемета, не особо опасаясь перегрева. В общем так скажу: если под прямой выстрел из орудия не попадать, то по нынешним временам данный бронеавтомобиль – настоящая вундервафля! Даже лучше «железного капута». Тот монстр явно не пройдет там, где проскочит наш (уже наш!) броневичок! А два пулемета любого не окопавшегося противника с легкостью разгонят. Так что теперь осталось сформировать экипаж и – вперед, за орденами! Да, к слову, об экипаже. В «Путиловце» экипаж не четыре, а пять человек. Так что нам очень даже повезло, что не один, а двое из прежнего состава шлялись где-то вдалеке от своей машины.

Чуть позже, с Михайловским, соображали, кто будет на пулеметах в бронике. У Виктора все первые номера асами были, поэтому он сильно переживал за потери в своем взводе. И резерва у него тоже не было. Но взводный обещал что-нибудь придумать, при этом плотоядно косясь на Берга. Я махнул рукой:

– Ладно. Временно отдам тебе барона на броневик. Но только временно! Учти это! По возвращению к нашим я Евгена сразу заберу. А ты ищи нужных специалистов. Ну, или воспитывай в своей среде. Из вторых номеров, возниц, подносчиков... да хоть из лошадей!

Собеседник козырнул и сразу озадачил:

– Есть воспитывать в своей среде! Командир, разреши Барметова к себе забрать?

Я опешил:

– Поповича? Он же долбанутый. Не надо настолько перегибать. Про лошадей я образно сказал, вовсе не имея в виду новое пополнение.

Взводный возразил:

– Никак нет. Не долбанутый. Просто молод еще. При этом – голова светлая, математику знает, к технике тянется. И главное – на него сейчас никто не претендует. Вы же все равно никого из автоматчиков или из расчетов ручных пулеметов насовсем не отдадите? Вот видите... Ну а он, пока вас не было, постоянно в нашем взводе пропадал. Потапов его, опять-таки, хвалит. А мнение Федора, это, как вы говорите – показатель! Я просто расчеты тачанок не хочу разбивать. Они хорошо сработались. На броневике же все внове. Так что буду сам парня учить, чтобы сразу знания получал на новой технике. Ну и Евгений в этом деле поможет.

Хм... интересный подход. Витяй верно сообразил, что никого из автоматчиков я ему не отдам. Там ребята подобрались со своеобразным характером и складом ума. Поди еще таких найди. Я вот нашел, и нефиг на мое претендовать. Это личная, так сказать, гвардия комбата. За легких пулеметчиков обделенные взводные Михайловского схарчат, не поморщившись. У нас между взводами негласное соревнование идет, и перевод толковых людей из одного взвода в другой будет воспринят с такими воплями и нытьем обиженных, что лучше не связываться. Временно в ударный кулак сводить, это одно. Но насовсем отдавать...

А тут совершенно ничейный парнишка. Образованный, да со светлой головой. Вот его Витька и заприметил. Поэтому на предложение пулеметного командира, больше ничего не уточняя, ответил:

– Добре. Действуй. Делай из щегла нормального бойца. Ну а если он еще и вождение машины освоит, то совсем хорошо будет... Передай – тогда я ему «парабеллум» подарю.

Создав материальную заинтересованность для будущего многостаночника, развернулся, собираясь идти в сторону волнительных запахов, доносящихся от кашеваров, но уткнулся в Буденного. Тот, молча стоя в двух шагах сзади, задумчиво разглядывал броневик. Я поднял брови в молчаливом вопросе – дескать, «чего застыл?», и будущий командарм, ухмыльнувшись, выплеснул накипевшее:

– Говорил, паря – везучий ты. Вот как тебе это удается? Токмо вчера речь у нас про броневик шла. Я, каюсь, в душе посмеялся твоими думками. От такого в чистом поле просто ноги унести уже за благо. Ты ж его затрофеить возжелал. И вот он – стоит! Экипажа дожидается... Тебе ж теперь купаться нельзя, бо везет, как утопленнику! То бронепоезд, то бронеавтомобиль. А завтра что – самолет захватишь?

– Ты что – забыл? Самолет был вчера. А так как прыгать на такую высоту я не умею, пришлось его приземлять.

Собеседник, хлопнув себя по «ушам» галифе, заржал:

– От то-то и оно! Сознавайся, товарищ Чур: может, ты и в самом деле – автара? Или как там тебя тот блаженный называл?

Я ухмыльнулся:

– Богом он меня называл. И ты можешь так же величать. Хочешь, я тебе свое фото дам? В красном углу повесишь да молиться станешь. Не, ну а чё? Тебе все равно, а мне приятно!

Буденный, не переставая ржать, пихнул меня в плечо:

– Ха, будь ты бабой сисястой, то вот те крест, фото бы взял. А так – мужик, грязный да небритый. Никакого естетичного удовольствия. Поэтому можешь оставить свой портрэт себе. Но вот удачей делиться придется. Удачей, знаниями да ухватками. Я ж ведь теперь с тебя не слезу, пока сам не пойму, что да как надо делать, чтоб жар-птицу за хвост непрестанно ловить.

Глава 6

С территории, контролируемой немцами, батальон вышел через день после захвата броневика. Без всяческих героических прорывов и прочего превознемогания. Мы просто обогнули противника по большой дуге и вышли к Володаеву. Во всяком случае, именно так, судя по карте, назывался этот небольшой, утопающий в зелени городок. Патриархальный и в корень провинциальный. Во всяком случае, в других местах я не видал, чтобы прямо посередине центральной улицы небольшая свинья дралась с двумя собаками. Чего они там не поделили, было непонятно, так как при виде нас живность резко прекратила разборки, исчезнув под заборами на противоположных сторонах дороги.

Местные жители в основном вели себя очень похоже. Увидев всадников, они на несколько секунд застывали, а потом всячески стремились смыться. Хм... Судя по всему, общие потрясения прошли мимо сего населенного пункта, но каким-то краем горожан зацепили. Не станут непуганые люди днем ставни закрывать...

Перед въездом на небольшую площадь (единственное замощенное брусчаткой место) обратил внимание на информационную тумбу. Исходя из сохранившегося призыва голосовать на выборах в Учредительное собрание, о второй революции здесь, возможно, и слыхали, но не совсем этому верили^[33].

Ну, это я так ерничаю. Мы же не сразу влезли в Володаев. Сначала мотнулась разведка, которая и доложила, что в городе отсутствуют немцы, зато присутствует советская власть. Да и красный флаг над узким, но двухэтажным зданием администрации как бы на это намекает. Сама администрация, предупрежденная нашими разведчиками, встречала колонну перед зданием. Впереди стоял усатый мужик в блестящей кожанке и с наганом на боку. Рядом не менее усатый, но с винтовкой и красной повязкой на рукаве пиджака. А вот за ними наблюдались какие-то странные персонажи. Паренек в гимнастерке и со студенческой фуражкой на голове еще нормально вписывался в пейзаж. Но вот дедок, в странном мундире явно невоенного образца, сильно выпадал из образа. Да и еще один здоровенный мужчина, в полицейской форме без погон, но зато с саблей и совершенно монструозной револьверной кобурой, тоже был довольно странен.

Ну а мы что? Спешились да, попутно знакомясь, стали выяснять обстановку. Кожаный оказался председателем городского совета. Старичок (бывший коллежский секретарь) заведовал коммунальным хозяйством. То есть, как начал еще со времен папы последнего царя, так до сих пор и продолжает работать в коммунхозе. Тот, что с красной повязкой – командир местного ополчения. Здоровяк с саблей и рукой на перевязи – заместитель начальника милиции. Ветеран русско-японской войны. После увольнения из армии устроился работать в полицию городовым. Но был правильным городовым, поэтому сейчас (при полной поддержке трудящихся) продолжил работать по профилю.

Тут же в разговоре, выяснилось, что личный состав городской милиции (все пять человек) во главе с командиром сейчас где-то на хуторах, ловит банду конокрадов некоего Блинчика. Те совсем обнаглели и вчера нагло увели двух лучших коней прямо из конюшни при горсовете. Терпение властей лопнуло, после чего было решено изловить супостатов во что бы то ни стало.

Слушая председателя, я несколько обалдел от его спокойствия. Какие, нафиг, Блинчики? Он что, не знает, что тут, в тридцати верстах, немецкая армия стоит? И наших войск в этом промежутке нет. Вообще нет. Но оказалось, что знает. От его дальнейших слов я не то что обалдел, а охренел полностью. Обстоятельный мужик, вытирая лоб тряпицей (все-таки жарко ему в кожане), спокойно рассказал, что на прошлой неделе к ним немецкая разведка приходила. Три десятка конных. И местные приняли бой. Благо все были на месте. Ну а потом на звуки перестрелки и набата подтянулся народ из городского ополчения.

Немцы, видя, что их обстреливают со всех сторон, не стали усугублять и свалили. Понятно – это же разведка, которая не города брать должна, а нащупывать линии сопротивления. Нащупали, доложили начальству, которое отметило Володаев как место, где присутствуют красные, и на этом пока всё.

А я совсем другими глазами стал смотреть на этих людей. До этого только что на «хи-хи» не пробивало. Ну ведь оперетка какая-то. Везде полыхает, а здесь – идиллия полупейзанская. Еще и Блинчик этот... Но слушая спокойный рассказ председателя, у меня аж спину холодом обдало. Эти люди отлично понимают, что к чему. И готовы стоять до конца. Понимая, что подмоги ждать, в общем-то, неоткуда. Хоть телеграф в городе и присутствует (в отличие от железнодорожной ветки), но кого сюда пришлют? И когда? Поэтому мужики рассчитывают лишь на себя. Блин... я бы, наверное, так не смог...

Алексей Геннадьевич (так звали председателя) тем временем, выяснив, что мы не являемся частями Красной Армии, прибывшей защищать город, лишь вздохнул и, несколько стесняясь, поинтересовался:

– Товарищ Чур, а есть ли у вас возможность патронами поделиться? Или, может, оружие какое-никакое найдется? А то люди для ополчения у нас есть, но вот ни винтовок, ни патронов почти нет. Особенно с патронами беда. Прохор Архипович, – он кивнул в сторону бывшего городового, – когда все расстрелял, с саблей на германца пошел. Зарубил, но и сам пулю в руку получил. И еще один хороший хлопец погиб, когда пытался у убитого немца винтарь утянуть...

Катнув желваками, я лишь хлопнул героического председателя по плечу:

– Какое количество ополчения под ружье поставить сможете?

Тот на секунду задумался:

– Ну, сейчас полтора десятка оружных будет. С «мосинками», револьверами да охотничьими ружьями. А так еще столько же точно наберем. Тех, кто не дрогнет и не сбежит. – И, несколько виноватясь, пояснил: – Пролетариата у нас очень мало. Так-то народ нормальный, но не сознательный. Живут все больше по пословице «моя хата с краю». Мы пропаганду ведем, но пока не очень-то получается. Правда, ночами в нас уже не стреляют, и это хорошо...

Хм... еще раз оглядев собеседника, задал вопрос:

– А офицеры в городе есть? Ну и солдаты-дембеля? В смысле те, кто с фронта пришел?

Алексей Геннадьевич кивнул:

– Есть, как не быть? У нас десяток в дружине, это как раз бывшие фронтовики. А остатние сказали, что они уже по горло навоевались... Да и офицеры есть. Только они тоже: или «навоевались», или вообще к Деникину лыжи вострят. Разговаривают эдак свысока... видать, невместно им вместе с голытьбой город свой защищать.

Я сплюнул:

– Что, прямо все?

– Да нет. Двое, когда в набат ударили, прибежали на подмогу. Прапорщик бывший, с выбитым глазом. Я его знаю – маслозаводчика Павленкова сын. Всегда шебутным был, и даже ранение его не угомонило. И еще один. Тоже калеченный – без двух пальцев. Тот не здешний. Недели две назад появился. Когда мы его проверяли, показал документы на имя поручика Брагина. Живет сейчас примаком у одной вдовушки. Но с револьвера стреляет – на загляденье! Вот как раз именно он сзади к германцам каким-то макаром приблизился и сразу четверых застрелил. В общем-то, опосля этого те и утекли...

Почесав небритую щеку, я принял решение:

– Понял тебя, товарищ Горохов. Дам тебе и патроны, и зброю. Полу́чите тридцать винтовок «маузер». По пять десятков патронов на ствол. Полу́чите ручной пулемет MG и четыре ленты к нему. Ну и россыпью отсыплю. Пулеметчики у тебя есть?

Неверяще застывший председатель кивнул:

– Найдем! Есть у нас такие!

А когда, не теряя времени пошли к обозу, и он увидел телеги, груженные оружием, то ошарашенно спросил:

– Это как же так? Сколько же вы германцев положили, что столько всего с них насобирали... Да тут на полк хватит!

Улыбнувшись, я ответил:

– На полк не хватит. А положили много. Работа у нас такая. Мы же не просто так погулять вышли. Мы отдельный рейдово-диверсионный батальон морской пехоты Балтийского флота! И ты вот что, Алексей Геннадьевич, собирай народ для торжественного вручения оружия. Комиссар наш речь скажет. Объяснит, что к чему. Да и останемся, пожалуй, мы у тебя до завтра. Как – поможешь разместить людей?

Собеседник с готовностью согласился, тут же принявшись раздавать распоряжения.

Ну а потом был митинг, на котором Лапин так расписал боевой путь батальона, что даже я удивился. При этом комиссар почти ничего не преувеличивал, но в его устах наш рейд сильно походил на сказочный поход былинных богатырей с Илюшей Муромцем во главе. Угу, это когда они дружиной малой выдали знатных люлей всем окрестным супостатам, заодно надругавшись непотребно над Змеем Горынычем. И главное, не поверить ему было невозможно, так как Кузьма, словно опытный менеджер-продаван, повествуя о том или ином боевом эпизоде, в виде доказательств указывал на технику, снаряжение и вооружение, полученные в виде трофеев. Правда, бронепоезд живьем предъявить не получилось. Пришлось довольствоваться лишь ярким рассказом. Но зато, говоря про самолет, потрясал зажатыми в кулаке защитными очками и летным шлемом. Ха, а я все гадал – на хрена они ему нужны? Вот, оказывается, для чего. И сдается мне, что Лапин сейчас активно тренировался перед митингами в Таганроге и Ростове. Оттачивал, так сказать, мастерство жестов, точность формулировок и яркость образов.

Местные столь пылкого оратора, судя по всему, еще не встречали, поэтому слушали раскрыв рты. К слову, про местных – площадь в городе, как я уже говорил, была очень мала. Поэтому от батальона присутствовал сводный взвод, броневик с машиной и часть передаваемого володаевцам обоза. Остальной личный состав (кроме дозорных и части разведчиков) был занят размещением по хатам. И даже вот этим кастрированным взводом мы занимали почти половину площади. С другой стороны выстроилось ополчение. А обычные горожане разместились кто где мог. Включая крыши зданий, окружающих наше построение.

Ну а перевозбужденные городские мальчишки просто рвались на части. Им было интересно посмотреть, как морские пехотинцы становятся на постой. Им было интересно посмотреть на тачанки. Им было интересно пощупать бронеавтомобиль. И им было интересно послушать, что говорят на митинге. От невозможности объять необъятное некоторые даже впадали в шок, просто подпрыгивая на месте, рывками смещаясь в ту или иную сторону. И я их вполне понимал. Наверное, в последний раз столько событий одновременно происходило в Володаеве... да никогда не происходило! Вот их и прет.

После окончания митинга было торжественное вручение оружия и снаряжения володаевской дружине. Ну а чуть позже я объяснял Горохову со товарищи дальнейшие действия по защите города. Те вначале брыкались, но потом согласились, что даже если сюда заявится хотя бы рота фрицев, то всех оборонщиков здесь и положат. Я, конечно, сомневался, что немцы сюда еще раз сунутся (чего им тут делать?), но этот вариант не исключал. Поэтому рекомендовал местным наладить разведку и при появлении превосходящих сил противника организованно уходить к ближайшей части Красной Армии. Ну или партизанить по-мелкому, сделав своей базой какие-нибудь дальние хутора.

Под конец пояснил:

– Пойми, Алексей Геннадьевич, ты ведь сам говорил, что сознательных в городе мало. А если вас перебьют, то что? Их вообще не останется. С кем тогда советскую власть строить? Понятно, что если тебя убьют, то на замену обязательно кого-то пришлют. Другой вопрос, кого, и как он с местным людом поладит? Ты человек спокойный, обстоятельный, не кровожадный. Здешний уроженец, опять-таки. Ну а появится кто-то чужой? Рьяный такой фанатик преобразований, со своим видением прекрасного будущего. И радикальными методами перевоспитания несознательных граждан. Он ведь тут всех раком поставит, да при малейшем недовольстве кровью зальет. Так что думай. – Обведя взглядом его соратников, внимательно прислушивающихся к моим словам, добавил: – И вы все думайте.

Ну вот, где-то так. В таких городках слухи расходятся моментально. Поэтому местные уже завтра к утру (край, к обеду) будут знать, что между спокойной (путь и несколько непривычной) жизнью и возможными революционными потрясениями стоит всего один человек – Горохов. Он говорил, что поначалу в него даже стреляли ночами? Ну-ну. Теперь, я думаю, его всем Володаевым охранять станут, чтобы не дай бог, вместо него никакого отмороженного революционера не прислали. Это я, конечно, преувеличиваю, но отношение точно изменится в более доброжелательную сторону. Люди ведь не дураки. Им просто подсказать вовремя надо, развернуть перспективы развития, ну и малость пугануть. А в остальном сами справятся.

Утром же, в первую очередь, едва продрав глаза, я наблюдал результат вчерашней всеобщей политинформации. В смысле, это когда проводил свой практически ежевечерний ритуал вопросов и ответов. В этот раз, помимо личного состава батальона с буденновцами, присутствовала толпа местных жителей. Расположились прямо вот так – под открытым небом. Вначале володаевцы стеснялись, но потом, поняв правила, вмешались в разговор, перетянув на себя львиную долю внимания.

Ну и как результат, с утра я увидел разновозрастную толпу добровольцев, желающих присоединиться к нашему героическому соединению. Сразу отсеял несовершеннолетних. Потом привлек одноглазого сына маслозаводчика (тоже рвущегося стать морпехом) к созданию из недорослей городского подразделения разведки. А что? Воевать мальчишкам рано, зато глаза и ноги у них есть. Нехай шныряют по окрестностям и заранее предупреждают о появлении ворогов. Этим я сильно отвлек малолетних борцов за революцию. Плюс смелый прапорщик будет при деле да при пайке. Понятно, что при папе-заводчике ему этот паек никуда не уперся, но факт работы на советскую администрацию, в самом начале становления власти, парню в будущем точно пригодится.

Следующими по очереди пошли бывшие солдаты-фронтовики. Из тех, кто вроде «навоевался по горло». Но после вчерашних разговоров нашедших в себе силы снова повоевать. Аж девять человек. Возможно, их было бы больше, но ко мне пришли лишь бессемейные парни. Еще около двадцати семейных выразили желание записаться в городскую дружину. Под них пришлось выделить Горохову еще два десятка винтарей. Ха! Не зря я вчера расписывал прелести возможной оккупации! Прониклись мужики (невзирая на бабий вой).

Ну а потом батальонной колонной мы выдвинулись к месту дислокации. Чистые, сытые, довольные, бодрые. Правда, не все. Ведь вчера у личного состава была и баня, и стол, и к столу. Некоторые... ну как «некоторые», многие перебрали с гостеприимством, поэтому сейчас имели стеклянный взгляд, двигаясь при этом так, чтобы не растрясти организм. Ребят я вполне понимал, но сия невоздержанность мне не особо понравилась, и от форсированного марш-броска удержал лишь добросердечный комиссар. Из-за его потакания личному составу шли медленно и печально. Поэтому, не дойдя до Покровки верст пятнадцать, опять заночевали в степи.

Побеседовав еще раз с новым пополнением и пояснив, что их распределением займемся завтра, в пункте дислокации, кивнул одному из новеньких:

– Товарищ Брагин? Пойдем, поговорим...

Интерес к суперметкому бывшему поручику у меня возник не случайно. Нет, я и так бы говорил с каждым из новобранцев, выясняя их мысли и побудительные мотивы. Только вот к беспалому стрелку образовалось повышенное внимание. Началось с того, что еще на марше меня догнал Трошкин. Это бывший прапорщик, а ныне отделенный у Васильева. И он, отведя командира в сторону, поведал интересную штуку:

– Товарищ Чур, хотел бы уточнить – я утром увидел, что у нас появился новый боец – Брагин. Без двух пальцев на руке. И представился он вроде как бывшим поручиком?

Кивнув, я подтвердил:

– Угу. По документам – поручик, вышедший в отставку по ранению. А что?

– Да непонятно... у меня память на лица хорошая. А я его в прошлом году, в Питере, один раз видел. Когда в сентябре на Дворцовой площади в патруле был. Тогда у этого человека были погоны капитана.

Глянув на командира отделения, я выразил сомнение:

– Может, обознался? Это ж не твой сослуживец, чтобы настолько уверенно говорить.

Но Трошкин продолжал настаивать:

– Нет. Я бы Брагина, может, и не запомнил, но с ним барышня присутствовала. Очень красивая. И одета необычно, словно иностранка. Поэтому тогда и на капитана внимание обратил. Просто с такими девушками обычно воркуют и ручки им целуют, а он говорил достаточно сурово. Словно ругался. О чем был разговор, я так и не понял – во французском не силен. А когда хотел приблизиться, дабы пресечь грубияна, они сели на извозчика и укатили. Из-за того капитан в памяти и отложился. И запомнилось еще, что у него правая рука покалечена...

Вот после этого разговора с бдительным отделенным я плотно заинтересовался Брагиным. Поэтому и увлек его за собой для приватной беседы. Начал с того, что поинтересовался биографией поручика. Как выяснилось, сам он был из Лодзи. Не поляк – русский. Родители почили в бозе. Есть сестра, которая ныне проживает в Варшаве, будучи замужем за владельцем нескольких доходных домов. С владельцем у поручика отношения не сложились, поэтому он даже не пробовал связаться с сестрой после ранения. Тем более что там сейчас немцы. Лодзь, с отчим домом, тоже под оккупацией.

При этом собеседник пояснил, что помимо ранения в руку у него была контузия. Но когда он от нее почти очухался, то подхватил тиф. Поэтому провалялся в госпитале в общей сложности около полугода. Соответственно, выйдя, не обнаружил ни своей части, ни даже страны, которой присягал. Вместо нее появилось какое-то странное независимое федеративное образование с Центральной Радой во главе. А после странного перехода территории под контроль немецкой и австро-венгерской армии понял, что ловить там нечего. Пришлось двигать на восток. Идти практически без денег, имея на руках лишь справку о ранении, было достаточно проблематично. Поэтому, когда вышел из-под немцев, решил немного передохнуть и прийти в себя. Вот временно осел в Володаеве. А при первом же удобном случае присоединился к частям, дерущимся с немцами. Пусть они себя называют не русскими, а советскими, но германцев лупят любо-дорого, поэтому он, как гражданин и патриот, не смог остаться в стороне.

Благожелательно кивая и вежливо улыбаясь собеседнику, я честно дождался, когда он замолкнет, после чего задал вопрос:

– А вас за что разжаловали?

Тот в удивлении поднял брови:

– Простите?

– Хм... Видите ли, в чем дело. Ваш шикарный рассказ, он ведь непроверяем. Все, кто могут его подтвердить, остались либо вообще за пределами России, либо на оккупированных территориях. Это не страшно. Сейчас много таких. Но в вашем случае есть одна нестыковка. В то время, когда вы, по вашим же словам, лежали в госпитале под Киевом, вас видели в Петрограде. В звании капитана и в обществе прекрасной дамы.

Брагин только что не подпрыгнул в раздражении:

– Глупости! Говорю же вам, что в сентябре семнадцатого я был в госпитале! И звания капитана никогда не носил! А тот, кто утверждает, что видел меня в Питере, просто ошибается! И вообще, кто это сказал? Покажите мне его, и тогда, возможно, все разъяснится.

Я пожал плечами:

– Какой смысл? Чтобы вы здесь спор начали? Один будет говорить одно, а второй утверждать другое... В принципе, мне и так все уже ясно. Просто вы несколько взволновались и бесконтрольно сентябрь упомянули. Заметьте, не август, не октябрь, а именно сентябрь. То есть как раз то время, о котором говорил мой человек. Этого вполне достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы.

Увидев, что оппонент словно невзначай сунул левую руку в карман, добавил:

– И вы зря наган тискаете. Даже если при извлечении большой палец на курок положить, то он все равно мушкой цепляется. То есть рывком не вытащить. А через карман галифе стрелять не получится. Ствол просто не поднимется на нужный уровень. Да и вообще – Мага, прими оружие у гражданина. А то этот тип с переполоха хозяйство себе отстрелит.

– Сычас...

Брагин, услыхав за спиной хриплый голос, дернулся от неожиданности, а я лишь головой покачал. Неужели этот «капитан-поручик» думал, что его, кроме меня, никто не контролирует? И что красный командир вот так вот в ночную степь с ним в одиночку для острого разговора поперся? Зря он так думал. Я собеседника не опасался, но правила надо соблюдать. Поэтому, после того, как револьвер был передан вновь отступившему в темноту Магомеду, так же спокойно продолжил:

– Мне вот только непонятно, чего вы к нам вообще прицепились? Шпион, затевающий что-то против моего батальона? Нет. Никакой шпион не мог знать, что мы зайдем в Володаев. Абстрактный шпион, желающий легализоваться в Красной Армии? Возможно. Но проще было в каком-нибудь крупном городе записаться военспецом. Да и с более подходящей легендой. Поэтому странно все как-то...

Брагин продолжал мрачно смотреть на меня, а я в последний раз попытался достучаться до человека:

– Ну ты хоть пукни, колобок. А то молчишь, словно засватанный. Я тут голову ломаю, соображая, зачем ты себя в звании понизил, а от тебя помощи никакой...

Офицер мрачно хмыкнул:

– Чего говорить-то? Я уже все сказал, только мне не поверили.

Не поверил, это точно. Но не стану же я сейчас говорить про подарок Сатихаарли? Теперь я понимаю слова Седого, что этого не объяснить. Действительно, не объяснить. Просто появлялась уверенность, что человек врет. Почему? Черт его знает. Чую и все. Хотя, честно говоря, в данном случае и без того подарка можно было обойтись, так как оговорки насчет сентября вполне хватало. И что дальше? Даже не знаю. Вот есть человек, который что-то скрывает. Мало ли какие у него причины? Главное, что гнили в нем не ощущаю. Поэтому, вздохнув, подытожил:

– Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. За то, что намедни ребятам в бою помог, благодарность тебе от лица советской власти. Но из-за того, что правду говорить не хочешь... Хм, шинелка твоя с вещмешком, насколько я понял, возле костра осталась? Забирай вещи и топай обратно в... Да куда хочешь туда и иди. Только не вместе с нами. И в армию больше не суйся. Ты ведь у нас инвалид империалистической войны? Вот и осваивай гражданские профессии. Ну всё – чао, Буратино. – И обращаясь к Чендиеву, добавил: – Мага, верни ствол гражданину. Он нас покидает, а в степи сейчас опасно. Кого только ни водится...

Абрек невозмутимо уточнил:

– Сы патронамы?

– Угу. Нафиг эта железяка без патронов нужна?

Брагин, получив оружие, на ощупь проверил барабан и, сунув наган за ремень, удивленно уточнил:

– То есть вы, даже не доверяя, меня просто отпускаете? И в ЧК не сдадите?

Я фыркнул:

– Ну, сложно отпускать мы не умеем. А что касается ЧК, так вроде как и не за что. Поэтому идите, Брагин, или как вас там на самом деле. Идите и не грешите.

Тот, пожав плечами, направился к костру новобранцев, а мы, какое-то время поглядев ему вслед, пошли к себе.

Минут черед десять появился отделенный командир, который рулил новоприбывшими, с уточнением – действительно ли Брагин был отчислен из батальона? Получив подтверждение, убыл. Но на этом история ни фига не закончилась. Потому что еще через час нарисовался «капитан-поручик». Мы с комиссаром при свете керосинки в это время разбирались с амбарной книгой, в которую были внесены трофеи. Поэтому, мельком глянув на подошедшего, приказал:

– Минут через сорок подойди. Сейчас мы заняты.

Брагин, не настаивая, козырнув изуродованной ладонью, исполнил отточенный поворот «кругом» и удалился.

А когда через назначенное время возник снова, я спросил:

– Ну и чего ты бегал туда-сюда? Отделенный тебе ведь даже сухпай на дорогу дал. Так чего вернулся?

Офицер вытянулся:

– Гос... товарищ Чур. Прошу меня извинить за дезинформацию о себе. Я действительно не поручик, а капитан Брагин Максим Федорович. Но я готов все объяснить.

Комиссар поощрительно кивнул:

– Объясняй.

Парень, на секунду замявшись, дополнил:

– Дело в том, что я не пехотный офицер, а служу... служил в Особой канцелярии при штабе Русской императорской армии...

Лапин удивился:

– Это что за зверь? Что-то из корпуса жандармов?

Но я, заинтересованно привставая с лежащего на земле седла, пояснил:

– Нет. Это военная разведка. Штучный товар... И что дальше?

А дальше капитан пояснил, что к чему. К началу войны он работал, так скажем, «на земле». Но после ранения, в пятнадцатом году, был переведен на более спокойную должность. А в начале семнадцатого его отправили во Францию. Официально (для союзников) – офицером для особых поручений при экспедиционном корпусе Русской армии во Франции и Греции. Ну а реально... реально и так понятно, чем занимается разведка. Еще Брагин, помимо отчетов от командования корпусом, через посольство, слал свои отчеты в Особую канцелярию. В том числе и о том, насколько безжалостно французское командование использует русские войска, бросая их на самые тяжелые участки фронта^[34].

Со стороны нашего руководства никакой реакции на это не было. Да и кто вообще будет жалеть «серую скотинку»? И так продолжалось до февраля. То есть до первой революции. А вот когда в корпусе о ней узнали, то солдаты (да и многие офицеры) начали задавать вопросы, которые вылились в попытку бунта. Но французы смутьянов быстро уестествили и корпус расформировали. После чего наиболее горластых отправили в Алжир. Мелкими группами, да в разные места. Чтобы они там не скооперировались и опять чего-то не учудили. И не просто так отправили, а считай – на каторгу (включая даже младших офицеров). Остальным предложили либо вступать во французскую армию, либо идти чернорабочими на заводы.

Около полутора тысяч завербовались к местным воякам. Но остальной личный состав просто хотел домой. На официальные запросы из России никто толком не отвечал, вот Брагин и рванул разведывать обстановку да выяснять саму возможность переправки людей на родину. Информацию о событиях они черпали из французских газет, которые прямо кровоточили ужасами, происходящими у «диких варваров», поэтому сразу ехать в Советскую Россию он откровенно опасался. Решил для начала двинуть к Деникину. Ну а что? Вроде все свои и должны подсказать, что делать. Но не подсказали. Очень долго кормили завтраками, а потом вообще предложили отложить вопрос до окончательной победы над красными.

Брагин к этому времени уже несколько вник в обстановку и понимал, что данную победу можно ждать до морковкина заговенья. Вот и решился (после долгих раздумий) пытать счастья у официального революционного правительства. Разумеется, об этом капитан не стал орать на каждом углу, ибо контрразведка могла на сие деяние очень косо посмотреть. Решил действовать самостоятельно.

А из разговоров с деникинцами вынес еще одно наблюдение. Офицеры говорили, что здешние красные просто звери лютые. По слухам, матросня полк того же Дроздовского не просто разгромила, а еще живому полковнику уши отрезала. В назидание. То есть в руки им попадать никак нельзя. А если вдруг попал, то чем выше звание, тем больше шансов, что тебя тут же прислонят к стенке. Существовали, правда, и диаметрально противоположные мнения. Но их доносили все больше в пьяном виде и кулуарно.

Капитан, будучи по натуре пессимистом, сразу настроился на худшее. Поэтому не пожадился и потратился на то, чтобы соорудить справку о ранении. За гражданского он выдавать себя не рискнул, так как выправку и привычки никуда не денешь. А так – получился бывший поручик. Инвалид, коих тысячи и тысячи. Чего с такого взять?

В общем, вооружившись этой липой, он тайно перешел линию соприкосновения. Но сразу в большой город идти побоялся, решив на короткое время осесть где-нибудь в провинции и оглядеться. Ну вот и огляделся...

А к нам примкнул в надежде на то, чтобы где-то недели через три-четыре закосить на «старые раны» и уволиться, при этом получив вполне достоверный документ о службе в Красной Армии. И уже с этой ксивой ехать в Петроград. Тут я его перебил:

– Не в Питер ехать надо, а в Москву. Правительство сейчас туда перебралось.

Капитан кивнул:

– Я знаю. Но сначала рассчитывал в Петрограде найти хоть каких-то знакомых по канцелярии и действовать уже через них.

Закурив, я оглядел путешественника, заметив:

– Ну, в принципе, понятно. Попробую помочь вам в этом деле. Но до этого времени уж не взыщи – будешь под контролем. Пока, временно, переходишь в подчинение Федора Потапова. Мага тебя проводит...

А когда капитан уже собрался уходить, спросил:

– Слушай, а в Питере что за барышня-то была?

Парень повернулся и, слегка скривившись, нехотя пояснил:

– Невеста. Бывшая...

Я поднял руки:

– Понял. Больше вопросов нет. Можете быть свободны.

* * *

К своим мы вышли перед обедом. А так как головной дозор послал гонцов, опередивших основную колонну часа на три, то нас встречали. Ух как нас встречали! Григоращенко расстарался настолько, что через небольшое время после прибытия у меня от ассортимента установленных прямо на улице столов глаза разбегались. Причем там явно не пайковая номенклатура продуктов присутствовала. Те же жареные поросята и курочки в паек точно не входили. Равно, как и четверти с загадочной мутноватой жидкостью. Но Матвей Игнатьевич, видя недоумение на командирском челе, быстро прояснил ситуацию. Оказалось, что ушлый боцманмат еще позавчера, в ожидании возвращения батальона, развил бурную деятельность. Узнав от меня о богатых трофеях, захваченных на немецких складах, он быстро вышел на одного таганрогского купца, с которым и заключил сделку об обмене продуктов на тевтонские шинели. Соль сделки заключалась в том, что продукты купец давал прямо сейчас, а оплата планировалась в будущем. Я удивился:

– И что? Тебе вот так, на слово поверил? Офигеть! Ты ему даже в нос револьвером не тыкал? Еще раз офигеть! И сколько шинелей пристроил таким макаром?

Матвей Игнатьевич приосанился:

– Командир, ну какие могут быть револьверы? Мы же не эти, как ты там говоришь... не беспредельщики. Тебя знают все. Наш батальон знают все. И все видят, как мы к людя́м относимся. Поэтому нормально с тем купчиной поговорили. Поторговались и за двадцать пять шинелок – вот! – председатель матросского комитета сделал округлый жест, указывая на столы, добавив: – С меня даже расписки не попросили. Просто с Агафонычем по рукам ударили и всё. Потому как доверяют нам.

Я лишь головой покрутил:

– Круто... Но на хрена ему шинели понадобились? Я думал, что сейчас обувка в цене...

– Дык он их распарывать собрался и обычные гражданские польта шить. Матерьял, говорит, там хороший. А за сапоги я сразу сказал, что они самим нужны.

Меня это заинтересовало.

– О! Так это не просто барыга купи-продай? Это производственник?

Собеседник неопределенно покрутил ладонью:

– Как же без купи-продай. Это ж купец. Токмо у него еще цех швейный. Небольшой, но шьют, по слухам, хорошо. Только вот с матерьялом у него сейчас не ахти...

Довольно улыбнувшись, я уточнил:

– А если ему заказ подкинуть, то панамки он нам сшить сможет? Тем более мы на тех складах и несколько рулонов материи ухватили.

Игнатьич даже остановился.

– Не понял. Какие такие панамки? Зачем?

– Да вот, – указывая пальцем, пояснил: – Видишь ухо? Пара дней на солнце в степи, и оно обгорело. Облазит. А если еще раз обгорит, то болячка появится. Вообще, береты – это хорошо, но в них мы будем по городу форсить. В степи же, летом, нужна панама, чтобы уши и шею от солнца прикрыть.

Председатель фыркнул:

– Это потому, командир, что вы и сами обстриглись, и других заставили оболваниться почти в ноль. Ране волосья башку защищали, а теперича – всё. Нет защиты.

Я поморщился:

– Аполитично рассуждаете, Матвей Игнатьевич. Волосы – это вши. Вши – это тиф. Тиф – это пипец. Так что лучше мы сейчас потратимся на головной убор, приемлемый для жаркого климата, чем станем дохнуть от тифа.

Тот припомнил:

– Навроде в Туркестане специальные платки к фуражкам пристегивали. Как раз для защиты от солнца. М-да... но у нас береты. К ним не пристегнешь... А что за панамы-то?

– Хорошие панамы. Продуманные. Сейчас объясню!

Про смену головного убора я задумался еще пару дней назад, когда обнаружил, что верхушки ушей начали потихоньку саднить. А помня еще по своему афганскому опыту, чем это чревато, решил сразу озаботиться проблемой. Это на гражданке вроде ничего страшного в подобном обгорании нет. Помазал поврежденное место, пару дней поберегся и все. В армии особо не побережешься, и когда ожог наслаивается на ожог, то и до санчасти дойти может. Вот я и стал обдумывать идею.

При этом можно было взять за образец обычную солдатскую панаму времен моей срочной службы. Но мне она тогда еще казалась слишком тяжелой. Не в смысле, что прям как каска и ее тяжело носить. Нет. Она избыточно тяжела, именно как защита от солнца. Понятно, что в армии все должно быть красиво, и простеганная вдоль и поперек панама неплохо держит форму, являясь по-армейски функциональной. Угу – и кондовой при этом. Так что хотелось чего-то более легкого. Наподобие того, что носят в двадцать первом веке на двести первой базе в Таджикистане. Только из более тонкого материала.

Но наше обсуждение пришлось прервать из-за предстоящего праздничного обеда. Там комиссар развил бурную деятельность, и пришлось говорить речи. Хотя, честно говоря, сильно сбивали аппетитные запахи, и почему-то присутствовало ощущение, что гуляю на деревенской свадьбе. Возможно еще из-за того, что личный состав, накатив на вчерашние дрожжи, сделался весел и игрив. Я особо не вмешивался (могли бы и не понять). При этом лишь уточнил у Григоращенко:

– Выпивки хватает?

Умудренный жизнью боцманмат подтвердил:

– Вполне хватает, чтобы самые прыткие в умат укушались. Во всяком случае, не будут опосля бегать в поисках баб.

Убедившись, что проинструктированные взводные и младшие командиры зорко следят за порядком, я кивнул и несколько расслабился. Ну а почему бы и нет? Дополнительные посты (помимо местных) выставлены. Те полвзвода управления, что изначально оставались на базе, сейчас вообще не пьют. Так что пусть бойцы после рейда пар выпустят. Сильно их пережимать тоже не дело. В остальных красных частях вообще полуанархия царит, поэтому мне это тоже надо во внимание принимать. А так люди видят отношение командования и бухтеть насчет дисциплины не будут. Еще и хвастаться перед другими станут.

А вообще, тьфу-тьфу-тьфу, все пока чинно-благородно. В агрессию вроде никто не впадает. С буденновцами махач устраивать тоже не собираются. Вон, даже песни начали петь. Я, сытый и умиротворенный, благосклонно наблюдал за посиделками, попутно ведя беседу с неугомонным Семеном.

Позже, когда все доели и допили, было объявлено «личное время». Ну а вечером я собрал старший комсостав, обсуждать завтрашние дела. Тем более что дел было реально много. Одна предстоящая передача людей для экипажа бронепоезда чего стоит. Хорошо еще, что Григоращенко все «приданое» для них заранее приготовил. Но один фиг, просидели почти до ночи.

* * *

А с утра сразу началась суета. Готовили телеги для амуниции, снаряжения и просто разного барахла, передаваемого на «Братишку». Также телеги готовились и для его совсем небодрого экипажа. Морячки, аргументируя алкогольную невоздержанность слезной горечью расставания, вчера так назюзюкались, что сегодня передвигались с трудом. Но это все было учтено, поэтому болезным вручалась фляга с рассолом, и они грузились на транспорт. Комиссар, в связи с невменяемым состоянием убывающих, урезал речь прощания до неприлично минимальных размеров, аргументировав это так:

– Ладно. Пока до Таганрога доедем, они очухаются. В городе все равно митинг запланирован. Там и попрощаемся от лица батальона...

А у меня было еще одно дело, поэтому, не став дожидаться окончательной загрузки, я вызвал к себе Матвеева.

Бывший пленный подполковник в роли рядового за это время показал себя неплохо. От работы не увиливал. От боя тоже. Опять-таки, по личной инициативе помогал младшим командирам обучать крестьянское пополнение. При этом нос от парней не воротил и брезгливые рожи не корчил. В повседневной жизни больше молчал и слушал, но если возникал какой-то разговор, то поддерживал его без снобизма, так свойственного «их благородиям». То есть, если бы в нем было какое-то внутреннее отвращение к «быдлу», то оно хоть как-то бы уже проявилось. Но ребята докладывали, что ничего такого не замечали. Единственно, что отметили, так это какую-то странно обостренную нелюбовь к Керенскому, которого офицер иначе как «подлецом» не называл. Но по поводу причин он особо не распространялся. А в остальном Матвеев ничем не отличался от остальных бывших офицеров, принятых в батальон. Так что пришло время решать с ним вопрос.

Вызванный ждать себя не заставил и уже через несколько минут доложил о прибытии. М-да... в рейде переодеть в нашу форму не получилось, поэтому подполковник до сих пор был в своем. Единственно – снял погоны и кокарду. Окинув взглядом подтянутую фигуру, я, козырнув в ответ, сказал:

– Ну что, Игнат Тихомирович. Рейд закончен. Так что вы сейчас вольны в своих решениях. В моей власти выписать вам направление до Саратова. Там ведь ваша семья проживает? Или у вас какие-то другие мысли есть?

Подполковник вопросительно поднял брови:

– Другие мысли, это мысли по поводу ухода к Деникину?

Я пожал плечами:

– Или к Краснову...

Офицер насупился:

– Насчет Краснова это даже как-то оскорбительно. Я просто физически не смогу служить у человека, сотрудничающего с врагом.

– А с Деникиным? – спохватившись, предложил: – Да вы присаживайтесь.

Матвеев сел и как-то буднично ответил:

– С Деникиным у меня тоже проблемы возникнут. – Видя мое недоумение, продолжил: – Я понимаю ход ваших мыслей. Подполковник. Штабист. Вроде должен стремиться к своему окружению. Наиболее подходящее окружение сейчас у Антона Ивановича. Только, видите ли, есть одна загвоздка. Подобных мне там принимают крайне неохотно. Дело в том, что я монархист.

От неожиданности я чуть папироску не проглотил и, сплевывая табак, пробурчал:

– С ума сойти. Эк вас угораздило... А с виду производите впечатление вполне приличного и адекватного человека.

Собеседник поспешил пояснить:

– Нет. Вы несколько недопоняли. Я не из тех монархистов, что готовы голосить осанну государю-императору, кем бы он ни был. Вовсе нет. Как раз последний самодержец на своем месте вовсе не блистал. Просто, по моему глубокому убеждению, Россия может быть либо монархией, либо России не станет. Разнообразные социалисты, с их коллегиальным правлением, просто развалят страну. Что и показало Временное правительство. Все эти модные среди русской демократии президенты и назначаемые ими члены правительства думают в первую очередь о своем кармане, являясь по сути именно временщиками. Теми, кому в общем-то плевать на страну. И лишь сильный монарх может сохранить Россию.

Насчет коллегиального правления подполковник несколько загнул. Ведь даже «лучший друг физкультурников» решений в одиночку никогда не принимал, а уж другие тем более. Но какой смысл это сейчас объяснять? Поэтому я лишь фыркнул:

– Ага. То есть у вас царь-батюшка еще и определенного сорта должен быть? И что – вот прямо обязательно царем должен называться? А если будет не царь, а к примеру, диктатор? Хотя нет. Диктатор – это перебор. Электорат не поймет. Но, к примеру, если это будет «генеральный секретарь»? Со сроком правления лет на двадцать пять – тридцать. Всенепременно ведущий народ типа к «светлому будущему». Зорко бдящий за границами страны и даже, при удобном случае, приращивающий ее размеры. Который всех министров будет в кулаке держать и регулярно сажать или стрелять зажравшихся элитариев? Ну и цены периодически снижать. На продукты да промтовары. Как вам такое?

Матвеев фыркнул в ответ:

– Сего правителя народ при жизни в святые произведет и молиться на него станет. Но таких не бывает. Никто не решится стрелять приближенных к себе власть предержащих... Даже если они, как вы выразились – «зажрались».

Сдержаться у меня не получилось:

– Еще как бывает. И вы, батенька, получается, не монархист, а... – чуть было не ляпнул «сталинист», но, вовремя прикусив язык, вывернулся: – Обычный государственник. Из тех, что ближе к большевикам-жилинцам. А к монархистам себя причисляете от неполного знания ситуации. Кстати, вы с комиссаром не говорили на эту тему?

Собеседник отрицательно качнул головой:

– Знаете, как-то не пришлось. Вначале, честно говоря, я сильно опасался признаваться в своих политических предпочтениях. Уж больно слухи нехорошие о красных ходили. Тем более о красных матросах. Но потом понял, насколько эти слухи не соответствуют действительности. Да и вы на вечерних собраниях такие вещи говорили, что я был просто поражен. Поэтому и решился открыться...

Увидев в окно идущего к хате Лапина, я подытожил:

– Хорошо. Сейчас у нас времени для нормального разговора нет. Мне надо уезжать. Но через пару-тройку дней вернусь, тогда продолжим. – И обращаясь к вошедшему Кузьме, сказал: – Комиссар, обрати внимание на товарища Матвеева. Как с Таганрога вернемся, надо будет плотно с ним пообщаться. В основном тебе.

Деловито настроенный и скрипящий ремнями Лапин не удивился, лишь уточнив:

– По поводу?

– Да он только что своими словами неофициальный партийный гимн исполнял. Акапелльно, без рифмы и текст несколько переврал, но сдается мне, что вы друг друга поймете.

Комиссар заинтересованно посмотрел на бывшего подполковника, а тот несколько растерянно спросил:

– Что за гимн?

– А это тебе помощник комиссара Шульгин пояснит. Скажи, что я приказал. И запевалу с гармонистом пусть подтянет. Для лучшего, так сказать, звучания. Ну а ты, боец особого батальона морской пехоты, после этого решишь, насколько тебе с нами по пути. Или, глядишь, может, Саратов больше привлечет?

И я пошел к мотоциклу, насвистывая: «Забота у нас простая...»

Глава 7

А в Таганроге на меня нагло и дерзко покусились. Э-э... нет, не так. Звучит, будто я юная девственница, которую гопники в подворотне попытались того-этого... Посягнули? Хм... тоже не то. Ладно, в общем, говоря казенным языком протоколов – в Таганроге на товарища Чура было совершено покушение. Разумеется, не сразу. Изначально все было просто замечательно. Хотя, наверное, надо по порядку.

Батальон, как я уже говорил, остался на своей базе в Покровке. Я просто не видел смысла переводить его в город. Опять-таки, что в Покровке, что на хуторах, всегда можно оказать селянам посильную помощь (или совершить взаимовыгодный обмен) и иметь с этого приварок к котлу. А в городе придется всем сидеть на невкусном пайке.

Именно поэтому в Таганрог выдвинулись экипаж БП, отделение охраны, броневик и я с комиссаром на мотоцикле, возглавляющие все это шествие. По прибытии доложился командующему. Матюшин, рассчитывая, что мы просто вернемся, никак не думал, что даже при возвращении можно столько наворотить. Особенно его впечатлил даже не сбитый аэроплан и не уничтожение вражеских кавалеристов, а то, что мы усилили и вооружили верных людей в Володаеве.

А уж когда мы вышли на улицу, при виде броневика он весь изошел на слюну, но я суровым взглядом оборвал начинающиеся поползновения. Поэтому Анатолий Иванович, задумчиво похлопывая ладонью по металлу боковой башенки, лишь спросил:

– А вот эту трещину в броне и дырку заделывать будешь? И чем это вы его так расковыряли?

– Такой же автоматической скорострелкой, что на «Братишке» стоит. Мы ее на грузовик установили и теперь имеем мобильное средство борьбы с вражеской бронетехникой.

Командующий восхитился:

– Эк ты завернул! Сразу видно, что есть у тебя тяга к военному делу. Пояснил эдак по-армейски – коротко и понятно.

Пожав плечами, я не стал комментировать данное заявление, а сразу поинтересовался городскими ремонтными возможностями. Матюшин заверил, что в железнодорожных мастерских мне окажут всю возможную помощь в починке броневика. Да и вообще – любую помощь. Ну еще бы – мы ведь ему целый бронепоезд с экипажем подогнали. Плюс с барского плеча отдали три пулемета. Это те, которые чинить надо. И я вовсе не разбазаривал достояние батальона. В конце концов, одно дело делаем.

Но главная причина была в том, что сейчас у меня пулеметов больше, чем пулеметчиков. И это проблема. Вроде бы что тут такого – взять и обучить работе с пулеметом. Ан нет, не скажите. Для этого нужен талант, куча времени и не меньшая куча патронов. С одной стороны, вроде любой может плюхнуться за «максимку» и начать поливать. Угу. Подобное лишь в кино возможно. В реальности такой стрелок будет садить в белый свет как в копеечку. Пока пристреляется, пол-ленты уйдет. А если надо переносить огонь на разные цели? Или вдруг утыкание патрона, а то еще какая задержка? Поэтому мне и нужны обученные пулеметчики-виртуозы. Неумех обучать никаких боеприпасов не напасешься.

Еще Матюшину передавалось сорок пар сапог, полсотни винтовок «маузер» и столько же немецких сабель. К винтарям давали по одному БК на ствол. В итоге Анатолий Иванович вконец обезумел и повел себя совершенно по-брежневски. То есть схватил не ожидающего подобной подляны Чура и чуть было не впился в его уста сахарные страстным поцелуем. От неожиданности я ему чуть было по печени не пробил, но вовремя спохватился, успев подставить щеку. Просто в это время подобное считалось вообще в порядке вещей, и целующиеся мужики вовсе не являлись символом принадлежности к гомосекам.

Но один хрен, я-то к такому был непривычен, поэтому, быстренько вывернувшись из объятий командующего, призвал его следовать плану. А по плану у нас был общегородской митинг. Проходил он на вокзальной площади (чтобы «Братишка» был виден всем), и Лапин, поймав вдохновение, показал класс. Час. Целый час он играл чувствами огромной толпы, словно знатный шоумен. Не отвлекаясь на вспышки фотокамер и стрекот киноаппаратов, Кузьма отжигал не по-детски. Жесты были выверенные. Слова зажигательные. Интонации пламенные. А уж экспрессии было столько, что партайгеноссе Адольф, на пике популярности, по сравнению с Кузьмой показался бы просто жалким сопляком. Вот ей-богу я бы удивился, если б после такого к нам в подразделение не началась бы запись всего городского населения, включая малых детей и домохозяек.

При этом комиссар периодически хватался за меня и, выдвигая вперед, демонстрировал публике главного героя своего спича. В эти моменты, щурясь от вспышек, я махал ручкой и делал «чиз». В принципе, большего и не требовалось. Все и так впечатлялись до невозможности.

Ответную речь Зайцева – комиссара «Братишки» – я слушал вполуха. Нет, видно было, что человек тоже хорошо подкован в ораторском искусстве, но сразу после Кузьмы эффект был уже несколько не тот. Хотя... Может, и ошибаюсь – вон как толпа ревет в нужных местах. Так что, возможно, я просто не совсем объективен и именно поэтому считаю Лапина лучшим комиссаром? Ведь свое оно завсегда лучше чужого. Может, и так, но один черт, перед Кузьмой сейчас офигительные перспективы карьерного роста открыты. Сами прикиньте – быть комиссаром одной из первых (если не самой первой) части Рабоче-Крестьянской Красной Армии. При этом наиболее боеспособной и на данный момент самой известной. Так что если Лапина не убьют в предстоящих боях (тьфу-тьфу-тьфу), то у него есть все шансы занять положение на самых верхах комиссарских структур. Ну а что? В прошлой истории там Мехлис шашкой махал, при полной поддержке Сталина. А сейчас, возможно, станет Кузьма, при поддержке Жилина. И сдается мне, это будет гораздо лучше.

После митинга, прямо из-под носа у командующего, меня утащил счастливый Гриня. Бурные обнимашки он устроил еще перед всеми мероприятиями, поэтому сейчас просто хвастался и спрашивал. Хвастался проведенными за эти дни работами и спрашивал, что и как делать дальше. Васильев же моментально вписался в ревизию всего и вся, и краем глаза заметив, с какой любовью артиллерист провел рукой по стволу орудия, я окончательно понял, что не ошибся с выбором. Жаль, конечно, отдавать столь грамотного командира, но на бронепоезде бывший капитан точно окажется на своем месте. Все-таки взвод в три миномета это слишком мелко для него. А сейчас – орудия, пулеметы, зенитная установка... Поэтому, надеюсь, что Гришкин авантюризм и профессионализм Александра сыграют так, что противнику тошно станет.

А на следующий день мы занялись броневиком. Благо в мастерских хватало самых разных станков и инструмент был в наличии. Правда, сильно вникнуть в броник у меня не получилось, так как расщедрившийся Матюшин неожиданно подогнал нам сразу два убитых напрочь грузовика. Вернее, убит был один (его притащили на конной тяге). А второй, дергаясь и попердывая, прикатился сам. Сидящий внутри «шо́ффер» прилагался к машине и также передавался в батальон. Водила, внешне напоминающий сильно помолодевшего Козлевича из фильма «Золотой теленок», поддерживал жизнь транспорта как мог, но на все его умений не хватало. Поэтому мне, в прямом смысле этого слова, пришлось закатать рукава.

Местные работяги от такого подхода несколько офигели, так как по нынешним временам простой люд вообще не привык, что начальство (тем более такого уровня) может с размаху нырнуть в говно. Зато мои ребята тут же распушили хвосты, поясняя, что их командир не просто героический рубака, а еще и инженер-моторостроитель, который не только ручки испачкать не боится, но и знает, что да как делать. В общем – круче только горы, да и то далеко не все. Также мастеровые офигели от заданных темпов (а чего ходят, словно вареные?). А после нескольких особо ветвистых рулад, подслушанных мною у мореманов, народ зашевелился, и я, можно сказать, влился в коллектив.

Грузовики, невзирая на импортное название «Fiat-15 ter», оказались нашими. В смысле выпущенными по лицензии на заводе Рябушинского. И самое главное, что в кузове неработающего лежала неопрятно-ржавая куча запчастей. Это внушало надежды, что получится починить оба изделия Автомобильного московского общества.

На следующий день на артиллерийском грузовике мне в помощь прибыли наши водилы, и работа закипела сразу по нескольким направлениям. Для начала раскидали подарочных итальянцев. У «умершего» ко всему прочему вылез дефект на раме. Но я, обнаружив в цеху допотопный сварочный агрегат, запустил его и заварил эту трещину. Честно говоря, затрахался, так как режимы и электроды были настолько непривычные, что пока приноровился, семь потов сошло. Зато когда закончил, то увидел, что вокруг меня собрались все местные пролетарии, глядящие так, словно перед ними не человек, а Афродита Пенорожденная.

Сразу не придал этому значения, но заметил, что их отношение стало каким-то загадочным. Токари, до этого важно выслушивающие наши задания, принялись просто-таки навязчиво предлагать свою помощь в любом деле, а цеховой мастер с тамошним начальником без затей пытались меня напоить, ведя при этом туманные разговоры про то, что на войне любого могут убить, а хорошая профессия – это верный кусок хлеба с маслом. И что девушки в Таганроге очень красивые, и их много и на любой вкус. В принципе, сразу догадавшись, чего этим ухарям надо, я два дня честно терпел, а на третий спросил в лоб, чего конкретно им надо?

Оказалось, что много чего. Только перечисление желаний заняло минут пятнадцать. Оказывается, аппарат у них был, но вот самого сварщика не было с прошлого года. И что характерно, реально умеющего варить найти не могли нигде. Были разные самозванцы и неумехи, падкие на хороший паек, но они не оправдывали высокого звания. А после того, как оторвавшейся из-за плохой сварки балкой чуть не расхреначило станок, вместе с работающим на нем токарем, эксперименты решили прекратить и опять перейти на клепку. Но клепать выходит не везде, и работы для сварщика накопилось много.

Я лишь пальцем у виска покрутил, спросив, не попутали ли они берега? Но заключив меня в плотное кольцо, железнодорожники, взывая к Христу и революционной сознательности, продолжали настаивать. При этом наиболее невоздержанные намекали даже на попутное обучение ученика.

Еще раз покрутив пальцем, от ученика я отказался, пояснив, что за неделю никого нормально научить просто невозможно. Но потом, под напором охреневших гегемонов и собственного комиссара, сломался. Поэтому, ткнув пальцем на остаток электродов, предложил показать наиболее необходимое к ремонту оборудование. Дескать, вот сожгу все электроды и на этом всё – баста.

Из-за столь внезапной подработки даже встречу с купцом пришлось провести прямо в ремонтных мастерских. Вернее, в пустующем кабинете на втором этаже административного здания.

При этом сам посетитель как-то сильно выбивался из представляемого мною образа. Исходя из фильмов, купец должен быть в шелковой косоворотке, скрипучих сапогах и борода лопатой. Илья Агафонович предстал в пиджачной паре, очках, а вместо неопрятной «лопаты» была аккуратная бородка клинышком. Вообще, он почему-то сильно смахивал на Чехова с того портрета, что у нас в школе висел.

К банкам и внешней торговле таганрогский бизнесмен отношения не имел, поэтому национализация его не коснулась. Но прежние технологические цепочки были нарушены, поэтому сейчас купец вертелся как мог. И мой заказ на пошив из материала и ниток заказчика воспринял словно манну небесную. Обговорили с ним и панамы, и маскхалаты, и даже (оказывается, у него и с кожей работать могли) изготовление кое-какой амуниции. Также заказал ему и примитивные разгрузки, для автоматчиков, расчетов ручных пулеметов да пеших разведчиков. Остальному личному составу они не понадобятся. Им еще тупо пока нечего разгружать.

Что характерно, торговался Мелешко словно в последний раз. Показывая полное отсутствие страха перед грозным предводителем отмороженных матросов. Правда, не наглея и не кидая шапку (в данный момент – котелок) оземь, но, сука, весьма упорно. Причем часть оплаты хотел деньгами, а часть – трофейным барахлом.

Слушая купца, удивлялся про себя. Вот ведь как быстро люди в себя приходят. Я ведь знаю, что в начале февраля (то есть всего четыре месяца назад) здешние революционеры собрали наиболее богатых людей города и затребовали с них пять миллионов. При этом, в виде альтернативы, предлагали расстрел. Ну не было у Советов денег и их где-то надо было срочно добыть, как для выплат зарплат, так и в принципе – для закупок продовольствия. Реквизировать на халяву это самое продовольствие у здешнего крестьянства красные опасались. С одной стороны, пейзане социально близкие, а с другой – в деревнях и на хуторах столько оружия заныкано, что легко можно было получить большую бузу.

В общем, решили тряхнуть городских толстосумов. Тем деваться было некуда, и поэтому деньги они дали. Но после этого рванули из города, кто куда. Ну а оставшиеся (в основном мелкие предприниматели) затаились. Как по мне, так решение власти было хоть и вынужденное, но совершенно идиотское. Экспроприация, блин, экспроприаторов. Грабеж, ничем не прикрытый! Можно ведь было это исполнить хоть как-то по-другому. Пусть также под винтовками, но более культурно. Вон тот же Аль Капоне тоже грабил, но делал это с уважением. Поэтому настолько мерзкого осадка у людей не оставалось. Ведь могли же, к примеру, оформить все как заём, года на три. А через указанное время (исходя из предполагаемой инфляции) даже честно вернуть эти пять лимонов. Угу – пятью бумажками. Результат тот же, зато люди не так остро чувствовали бы, что новая власть – это полный и безоговорочный пипец. Хотя чего теперь говорить? Особенно, если учесть, что подобное проворачивали во многих городах.

Да и вообще, пока Жилин в коме пребывал, разнообразные революционеры такого наворотили, что разгребать и разгребать. Правда, сейчас Седой подобного уже не допускает, но реноме-то уже потеряно и восстанавливать его будет гораздо труднее.

Но труднее это не значит, что невозможно. И как пример – приход наших войск и переход власти под начало Матюшина показал местным деловарам, что красные, они тоже далеко не все одинаковые. Кто-то ударен на всю голову, а с кем-то можно иметь дело. И батальон морской пехоты попадает под категорию вменяемых. Вот Мелешко и разошелся...

В конце концов – с купцом мы поладили, но мне пришлось несколько дней подряд приходить для консультаций и пояснений к нему в цех. А на четвертый раз Чура подловили...

* * *

От железнодорожных мастерских до пошивочного цеха было минут двадцать неторопливым ходом. Поэтому я и ходил пешком. Не один – в сопровождении Магомеда. И сейчас, пройдя за ворота, ограждающие небольшую промзону, привычно направился обратно. Но при этом обратил внимание на стоящий метрах в тридцати от нас экипаж. Вроде вообще обычнейшая картинка – парень и барышня поймали извозчика и сейчас уедут. Только вот как-то странно. Эта пара не договаривалась с водителем кобылы. Они просто стояли рядом и смотрели в нашу сторону. А завидев нас, парень в студенческой тужурке, что-то сказав дамочке, полез в коляску, а она осталась стоять, при этом копаясь в сумке. И это показалось странным.

Нет, в городе, после митинга, я стал достаточно популярен. Со мною даже незнакомые люди раскланивались. И в гости зазывали. Можно было бы предположить, что эта парочка просто мои поклонники, желающие пообщаться. Но слишком уж у девахи физиономия напряженная да сосредоточенная. С таким лицом не знакомятся. Вот это и настораживает, тем более, как по нынешним временам, женщина (особенно молодая) считается просто придатком к мужу или отцу. Да и парень, который вроде бы должен нас знакомить (ибо самой девушке знакомиться неприлично), сидит в коляске. Значит, вариант с общением отменяется.

На секунду поймав холодный и оценивающий взгляд мамзельки, все сомнения улетучились. Похоже, мочить нас будут. И стрелять станет именно вот эта коза. Тем более что опасности от подобной фифы никто не ждет. Хотя та же Вера Засулич, чуть не пришившая цельного градоначальника, доказала обратное, но барышень все равно в расчет не берут. Но я-то воспитан на других традициях! Поэтому, остро сожалея о бесполезном пистолете в кобуре (не взведенном и на предохранителе), просто широко улыбнулся мрачной девушке. Ту от моей улыбки аж слегка перекосило.

Я же, не переставая улыбаться, лихорадочно прикидывал: так – между нами уже шагов десять, а у нее плечо пошло вверх и из сумки стала показываться кисть в белой перчатке. На фоне этой белизны бросилось в глаза металлическое воронение зажатого в руке пистолета. Окончательно скривив лицо в какой-то странной ухмылке, со словами:

– Сдохни, тварь! – она выдернула ствол и стала наводить его в мою сторону.

Как я и говорил, мой пистолет был в кобуре (расслабился в городе, совершенно не ожидая подобных подлян). Это целых четыре секунды до приведения в боевую готовность. В данном случае считай – вечность. Начни я доставать «люгер» заранее, она бы и стрелять начала раньше. А мне расстояние между нами надо было уменьшить, потому что нож на бедре не надо было ни снимать с предохранителя, ни взводить. И с восьми метров я вообще не промахиваюсь. Вот он и полетел в правое плечо долбаной террористки. Одновременно с этим, пригнувшись и уходя с линии прицеливания, метнулся к коляске.

Для стороннего наблюдателя (а таких на улице вполне хватало) прилично одетая девушка громко говорит странные вещи, а потом вскрикивает, роняя непомерно большой для ее руки «Кольт 1911». А комбат Чур в три длинных шага запрыгивает в экипаж и двумя ударами вырубает сидящих там студента и извозчика.

Водителя кобылы я приобщил до кучи, исходя из того, что вряд при совершении покушения рулить будет обычный человек. Наверняка и он при делах. Тем более – не бывает извозчиков с модельными стрижками. Правда, прическу я увидел уже после того, как от удара с башки водилы слетел картуз.

Выстрелов не было, поэтому не было и паники. Зато любопытствующие быстро стали собираться в толпу, жадно разглядывая произошедшее. За это время несколько охреневший от произошедшего Мага подхватил валяющийся пистолет, проверил сумку нападающей и, напряженно крутя головой во все стороны, решил уточнить:

– Это кито?

Огорченно глядя на безвольно болтающуюся голову извозчика (похоже, с переполоха сильно переборщил с силой удара), я прекратил его обыскивать, отвечая:

– Не знаю. Но сильно хочу узнать. Тем более что два «языка» у нас есть.

Горец удивился:

– Дыва?

– Ага. Я извозчику с испуга шею перебил, но второй – живехонек. Так что давай, помоги дамочку загрузить. Нож только не трогай, а то в крови перемажемся, да и ее можем не довезти.

Быстро подхватив сомлевшую барышню, усадили ее в коляску. Сам уселся рядом, придерживая довольно крепкое тело. Труп и бессознательного студента бросили между сиденьями. Мага взялся за вожжи, и перегруженное транспортное средство покатило по улице.

А уже через сорок минут перевязанная террористка была готова к допросу. Его проводили тут же, в больнице, куда, потрясенные новостью, прибыли все городские силовики. Для начала объяснил, что случилось, чекисту Галомахе, отдав ему очухавшегося парня. Он хотел забрать и девку, но по техническим причинам это было пока невозможно. Переговорил с Матюшиным. Потом еще и примчавшегося Лапина пришлось успокаивать. Тот появился не один, а в сопровождении наших автоматчиков. В общем, больничка на какое-то время стала весьма оживленным местом.

От всего этого переполоха даже благообразный доктор без звука выделил помещение для допроса. Хоть и причитал, что барышня, после получения обезболивающего, несколько не в себе. Да и внешний вид у нее не совсем подходит для общения с мужчинами, так как для перевязки пришлось резать платье. На что я возразил:

– Фигня, док. Простынкой ее накроете, и приличия будут соблюдены. Поэтому давайте в темпе! Цигель, цигель, ай лю-лю!

Тем самым сопротивление было сломлено, и через пару минут я уже созерцал несостоявшуюся убийцу. Та томно лежала на койке, но услышав шум наших шагов, открыла несколько вздуренные глаза. Сфокусировав взгляд на мне, с чувством выдала:

– Ненавижу! Убийца!

Такое начало меня несколько возмутило.

– Вы с ума сошли? Что значит – «ненавижу»? Вы меня даже не знаете, чтобы испытывать столь сильные чувства.

Но та упорствовала:

– Я тебя знаю вполне достаточно! Убийца! И разговаривать с тобой не буду!

Комиссар попытался было влезть, но я жестом остановил его. После чего опять обратился к этой ненормальной:

– Ну, если вы желаете перейти на «ты», то пусть так и будет. Просто интересно, откуда столько экспрессии? Да, я убивал немцев. Но сейчас идет война, поэтому с этой стороны ваши претензии беспочвенны. Что еще может быть? Как вариант – ты шмара ростовского урки Коськи Шмыги. Этого хмыря тоже шлепнул я, поэтому вполне понятна твоя личная неприязнь.

Повернувшись к Лапину, добавил:

– В принципе, тут все ясно. Эта бандитская подстилка от кокса вообще сбрендила и решила мстить за своего любовника. Дело житейское. А за покушение на красного командира ее скорее всего шлепнут по решению ревтребунала. Пойдем, Кузьма. Мне беседы с бывшими проститутками, ставшими воровками, совершенно никуда не уперлись. Брезгую я...

Подследственная, во время моего монолога вытаращившая глаза, увидев, что мы собрались уходить, не выдержала:

– Как вы смеете так говорить? Какая проститутка? Я честная девушка! А вы подлец! Вы убили моего отца и надругались над его телом!

Я возразил:

– Брехня. Не мог Шмыга быть вашим отцом. Молод слишком. И что значит «надругался»? Вы вообще соображаете, что мелете? Может, в вашей уголовной среде и принято трупы иметь, но не надо распространять свои больные фантазии на нормальных людей. Извращенка! Тьфу! Пойдем, комиссар, а то меня от этой калишной шлюхи сейчас вырвет!

Лица у присутствующих, включая охранника от ЧК, выражали полное непонимание ситуации. Благо этот наивный народ держал рот на замке (о чем они и были строжайше предупреждены перед входом), не пытаясь влезть и испортить игру. И тут, наконец, возмущенная совершенно беспочвенными обвинениями деваха поплыла. Со слезами на глазах она выкрикнула:

– Что за нелепость вы несете? Мой отец – подполковник Твердов! Алексей Федорович Твердов! Вы его убили там, в степи, вместе с господином Дроздовским и всем штабом! Но перед этим глумились над ранеными, пытая их и отрезая уши!

Народ несколько офигел от сказанного, а я, вздохнув, опустился на табурет. После чего уже совершенно другим тоном произнес:

– Алексеевна, не надо шуметь. Что-либо доказывать тебе я не стану. То, что подобные мероприятия очень сильно разлагают личный состав, ты могла и не знать. Это вряд ли входит в круг твоих интересов. Но хочу спросить – хоть какие-то зачатки логики у тебя есть? Ведь если допустить, что мы звери, не имеющие тормозов, то даже у зверей есть инстинкт самосохранения. И неужели ты думаешь, что «красное быдло» стало бы так резвиться, зная, что в любую секунду могут появиться многократно превосходящие силы неприятеля? Так даже турки не делают. Поэтому, девочка, думай сама, зачем тебе эту ложь в голову влили...

Отвернувшись от хлопающей глазами дамочки, я почесал начавший обрастать затылок и обратился к комиссару:

– Вообще странная вещь получается. За эту неделю я уже второй раз слышу про то, что чуровцы в том бою как-то не по-человечески себя вели. Но в первый раз просто говорили, что мы уши трупам резали. А сейчас, что над ранеными глумились...

Кузьма задумчиво выдал:

– Ну, пропаганда, она такая вещь... Очернить врага, это в порядке вещей. У беляков с тем же успехом могут сказать, что ты младенцев на завтрак ешь.

Я покачал пальцем:

– Это понятно, но вопрос, у каких именно беляков? Среди деникинцев просто слухи ходили. В которые в основном сами офицеры не верили. И рассказывались они исключительно по пьяному делу, в виде страшилки. А запустить подобную шнягу могли лишь те, кто исключительно по себе меряет и сам не гнушается над пленными издеваться. Угадайте, кто это?

Чекист, отряженный для охраны, напряженно слушающий наш разговор, выдохнул:

– Красновцы, суки! Я разок видал, что казачки с нашими обозниками сотворили. Словно мясники поработали. У нас половина отряда от одного токмо вида замученных обблевалися... С тех пор мы зарок дали – казачню в плен не брать! На месте кончать ентих тварей!

Лапин кивнул в сторону молчащей террористки:

– То есть, думаешь, она от красновцев?

– Уверен. Но не профессионалка. Вот так вот, навскидку, могу сказать, что по каким-то причинам барышня осталась одна. Просто будь она хоть при каких-то родственниках, они бы подобного не допустили. Так что – одна. Скорее всего приезжая. Возможно – беженка. Не исключено, что с целью вспомоществования обратилась к военной администрации за помощью. Вот ей и «помогли»...

Всхлипнувшая мамзелька внезапно подала голос:

– Мы с тетушкой в середине апреля из Царицына ехали. В дороге она тифом заболела. А когда тетя Маша умерла, я совсем отчаялась и решила опять обратиться к военным, чтобы они помогли найти папа́. Я и до этого обращалась, но никто ничем помочь не мог. Так и ходила, пока не наткнулась на Анатолия Архиповича Жданова, сжалившегося надо мною и пошедшего навстречу. Он в контрразведке служит, поэтому, сделав запрос по своим инстанциям и получив ответ, рассказал, что сталось с папенькой. Еще рассказал, кто его убивал и как. Говорил, что там свидетель оставался, которого красные не увидели...

Кузьма встрепенулся:

– А-а... так вот оно что. А я голову ломаю, что за Твердов? С Дроздовским тогда положили много офицеров, но только двух подполковников. По документам, один был Каслер, а второй Нетаров. Никаких Твердовых там не было. А тут вона как... М-да, редкостный подонок, этот ваш Анатолий Архипович! Еще и свидетеля какого-то приплел.

Я пожал плечами:

– Согласен – говнюк. Но это нормальная работа опытного контрразведчика. У них ведь принципы морали отсутствуют по определению. А тут пришла дурочка, которой он за несколько дней мозги промыл и нацелил, словно одноразовый выстрел, на опасного врага. Получится? Хорошо! Не получится, так и черт с ней. Затрат ведь практически никаких. Да и...

Деваха же, похоже, услышала лишь то, что хотела слышать. Поэтому, перебивая меня, она жадно спросила у Лапина:

– Постойте! Постойте! Вы сказали, что там не было подполковника Твердова? Вы не лжете?

Тот развел руками:

– Барышня. Если бы он там был, то зачем нам это скрывать? Так и сказали бы, что был убит в бою. Но его там не было.

У недотеррористки заблестели глаза:

– Так значит, возможно, папа́ жив?

– Может, и живой. Кто же его знает?

А я, пользуясь моментом, спросил:

– Не подскажете, где вы милейшего Анатолия Архиповича встретили?

Дамочка, переваривая ответ комиссара, машинально ответила:

– В станице Орловской.

– И еще один вопрос – а вам сколько лет?

Бросив косой взгляд, та буркнула:

– Девятнадцать...

На этом мои интересы заканчивались, и когда мы вышли из палаты, комиссар, закуривая, протянул:

– Да-а... Какой же этот Жданов подонок. Ведь совсем еще девчонку с пути сбил. Может, с Голомахой поговорить, чтобы он не сильно на нее давил? Ведь...

Тут я его перебил:

– Ты прав. С Голомахой говорить надо обязательно. И прямо сейчас. А то еще щелкнет клювом и упустит вражину. И из больницы ее сегодня же надо в камеру перевести. Иначе она отсюда свалит этой же ночью. Даже невзирая на покалеченную руку. Уж больно хитра, змеюка.

Лапин потрясенно открыл рот:

– Да как же так? Ты же сам пять минут назад...

Надув щеки и с шумом выдохнув, я пояснил:

– Понимаешь, Кузьма, все несколько не так, как ты думаешь. Я там пальцы гнул, изображая из себя великого дознатчика. Важности на себя нагонял, блистая дедукцией. То есть полностью соответствовал образу удачливого красного командира, считающего себя самым умным. А она сделала вид, что я ее замечательно развел своей хитростью про любовницу бандита. Мол, не выдержала трепетная девичья душа столь мерзкого обвинения и она раскололась. Моментально подкинув слезливую версию про несчастную и обманутую офицерскую дочь. Которую я очень удачно развернул и поддержал.

Комиссар аж остановился:

– Стоп. А на самом деле?

– А на самом деле... Понимаешь, она вообще не волновалось перед покушением. Я ведь внимательно ее реакции отслеживал. Не было там волнения. Напряжение, сосредоточенность – это да. Но не волнение. Не ведет себя так человек с тем нервическим темпераментом, что она потом в палате изображала. Тем более, которая еще буквально пару недель назад была обычной домашней девочкой. – В этом месте, не удержавшись фыркнул. – Ха! Девочкой! Этой крале не менее двадцати пяти. Может, больше. Там и сиськи уже подотвисли, и мимические морщины никак не тянут на малолетку.

Собеседник удивился:

– Ты когда ее общупать-то успел?

– Когда в коляске ехали. Общупал, осмотрел. Заодно забрал дамский пистолетик на подвязке. Что, кстати, тоже намекает... И еще обнаружил весьма характерную мозоль на указательном пальце. Хорошо так загрубевшую. Это означает, что дамочка пострелять любила. Да и само оружие покушения... Ты шмалял из кольта? Нет? Так вот – это довольно тяжелый пистолет, и к нему надо привыкать. Зато калибр такой, что валит практически гарантированно.

Лапин продолжал недоумевать:

– Но зачем тогда все это было? Ну, весь разговор?

Я не стал ему говорить, что чужую ложь с каждым днем чувствую все лучше и лучше. Зачем смущать умы неискушенных людей? Мне и «Чура Пеленовича Сварогова» выше крыши хватило. К чему преумножать? Поэтому бесхитростно ответил:

– Ну а что, надо было прямо там, в лечебнице, из нее сведения выбивать? Ну так народ этого не поймет. Слухи пойдут. Зачем это надо? Да и расслабилась она сейчас. Считает, что навешала нам лапши на уши... э-э-э... ловко обманула. А ее, такую всю тепленькую, через часик чекисты к себе уволокут и начнут там колоть по полной. Студентика-то уже небось вовсю допрашивают.

Комиссар задумался.

– Слушай, ежели она настолько опасная, то вдруг сбежит, пока мы ходим?

– Не сбежит. Там, помимо чекиста, еще двое наших парней осталось. Думаю, если что, втроем с однорукой справятся. Хотя мышцы у нее интересные. Не девичьи. Такое впечатление, что она какой-то борьбой занималась...

* * *

Ночка выдалась бессонная. И если бы не мое участие, то развела бы эта стервь чекистов, словно кроликов. Не умеют они еще работать. Вот практически ни фига не умеют. А так оказалось, что невинная барышня Твердова не столь уж невинна и вовсе даже не Твердова. Настоящие анкетные данные этой фурии – Лидия Прохоровна Грубец. Вдова, двадцати восьми лет. Детей нет (то есть был ребенок, но умер во младенчестве). Сама из мещан. С мая семнадцатого была добровольцем в Кубанском женском ударном батальоне. Нынешнее звание – подпоручик. Служит в контрразведке Всевеликого Войска Донского. Меня «всевеликие» решили шлепнуть, как ответ за уничтожение Дроздовского. Ведь после его смерти подразделение распалось, а офицеры разбрелись кто куда. Большая часть при этом осела у Краснова (я даже не удивился, что эти русофобы друг друга сразу нашли). Вот они и ели плешь, взывая к мести.

Вначале Чура думали исполнить в Ростове, но пока собрались, выяснилось, что батальон убыл в Таганрог. Там, соответственно, его тоже поймать не получилось, поэтому пришлось возвращаться в Ростов. И тут их агент (студент по фамилии Лемако) сообщает, что искомый комбат чуть ли не в одиночку шляется по городу. Грубец вместе с напарником, который впоследствии исполнил роль невезучего извозчика, тут же рванули в Таганрог. Пару дней следили, а потом решили, что пора действовать.

Ну а по результатам получилось взять группу террористов, вскрыть красновскую агентуру в Таганроге (Лемако оказался достаточно осведомленным господином) и выяснить несколько интересных адресов в Ростове. Правда, таганрогские подпольщики частично успели разбежаться (что поделаешь, слухи в небольшом городе быстро расходятся), и, невзирая на то что уже ранним утром их поехали брать, захватили всего пять человек. Зато в Ростове, после телеграфного сообщения, зацепили всех, кого указали. Но я думаю, что один фиг – пустой след. Свеженазначенные сотрудники ЧК, образца восемнадцатого года, это вам не зубры ГУГБ НКВД времен войны. Ни черта у них не получится раскрутить цепочки дальше.

Ну да это их дела. А меня прямо там же, на телеграфе, поймало сообщение, что сегодня, после шестнадцати часов, следует ждать гостей. В том смысле, что Седой прибывает даже раньше назначенного срока.

Глава 8

С Жилиным прикатила масса вооруженного народа. Вначале я даже офигел от количества охраны. Но оказалось, что охраны там как раз не особо много, а основная часть толпы, в количестве пятидесяти человек, это стажеры, отобранные в мой батальон. То есть вначале я подумал, что мне их дают как пополнение, но Чура быстро поправили. Нет, это оказались именно будущие командиры подразделений регулярной Красной Армии, которые, находясь в моем батальоне, должны изнутри прочувствовать все нюансы новых взаимоотношений, принятых среди морпехов. На живом, так сказать, примере. И перенести их в формируемую РККА.

Из этих пятидесяти восемнадцать человек были бывшими офицерами, от прапорщика до капитана. Еще двадцать два происходили из унтеров. Оставшийся десяток (в основном не служивых) являлись личинками комиссаров и переходили под крыло Лапина.

Но это я узнал несколько позже. А поначалу все окрестное начальство встречало председателя ВЦИК на перроне. И там, поручкавшись со всеми, хитро блестящий глазами Седой представил мне своего спутника. Матюшин, судя по приветствиям, его знал и до этого. А я даже сразу как-то и не обратил внимания на этого парня. Единственно отметил, что его усато-бородатая физиономия кого-то смутно напоминает и всё. А тут Иван, с прыгающими чертиками в глазах, сказал:

– Вот, товарищ Арсений, знакомься. Это и есть сам Чур.

Усатый, с большим уважением протягивая руку, представился:

– Михаил. Михаил Васильевич Фрунзеэ, – и добавил: – Очень приятно познакомиться со столь выдающимся человеком.

Я, машинально пожимая ладонь, недоуменно посмотрел на обоих:

– Э-э... не понял. Вы как-то определитесь. Так Арсений или Михаил?

Парень располагающе улыбнулся:

– Арсений – это партийный псевдоним. А родители нарекли Михаилом.

Кивнув, представился в ответ:

– Чур. Но подозреваю, что это тоже псевдоним...

Михаил покачал головой:

– Да, я знаю. Товарищ Жилин рассказывал о вашем ранении. Но будем надеяться, что вы еще вспомните всё.

Угу. Прямо как Шварценеггер в том фильме. Вспомню и моментально устрою революцию на Марсе. Ну да ладно – это все хохмочки. Только вот пока непонятно, зачем Иван сюда этого парня приволок? И с чего бы он представился как Фрунзеэ, а не как Фрунзе? Откуда у этого ухаря сей французский прононс в фамилии взялся? Хотя, возможно, это очередное отличие между нашими мирами? Кто ж его знает?^[35]

Ну а потом началась суета. Митинги (уже, честно говоря, утомившие), поздравления и награждения. Седой приволок целый чемодан советских наград и, после консультаций со мною, щедрой рукой распределял ордена и медали. Не обошли никого, а мне досталось даже две. «Знамя» – за рейд с захватом БП, и «Красная звезда»^[36], за уничтожение немецкого гарнизона в Дьяково. Ну и как вишенка на торте, весь батальон был награжден почетной грамотой от Советского правительства.

Потом было переформирование взводов, с учетом как стажеров, так и пополнения. В общем, нормально переговорить с Жилиным у нас получилось лишь через два дня. А узнав, зачем он так срочно возжелал встречи, я охренел:

– Чего? Ты это серьезно? Что значит – не пустить противника в Крым? Как ты себе вообще это представляешь?

Устало вытянувший ноги Иван на этот крик души отреагировал странно:

– Почти никак не представляю. Но если немцы вместе со своими подручными австрийскими «сечевыми стрельцами» возьмут Севастополь, то Черноморского флота у нас не останется. В прошлый раз именно так и было. Пришлось самим топить свои корабли. Очень не хочется это делать и в этот раз...

Я же закусил удила:

– И в чем проблема? Затопим. Потом поднимем. А еще лучше не поднимем, а новые построим. Лично для такого дела пару десятков тонн золота выделю.

Седой спокойно возразил:

– Ты своими кладами не раскидывайся. Копейка рубль бережет. Слыхал такое? Постройка – это время. А там, помимо кораблей, еще такие запасы сосредоточены, что если я тебе их перечислю, ты слюной захлебнешься. Да и, в принципе, нам флот в ближайшее время понадобится.

Хм, знает, бродяга, куда бить. Воинские запасы – это серьезно... Только вот насчет флота я недопонял. Зачем он понадобится, тем более в ближайшее время? Спросив об этом, получил интересный ответ:

– Я рассчитывал с Черноморского флота часть кораблей перевести на Балтику. А с Балтийского несколько единиц на Север переправить. Годика эдак через два, когда инфраструктуру там более-менее подготовим...

– Куда?! И зачем?

Глава ВЦИК криво улыбнулся:

– Не зачем, а почему. А на Север это – в Романов-на-Муроме. Тебе это место больше известно как Мурманск.

Я насупился:

– Там что – интервенты ожидаются?

Иван отрицательно качнул головой:

– Это вряд ли. Хотя всякое может быть, и поэтому надо подстраховаться. У нас же Север вообще не прикрыт, а соседушки беспокойные. Пока империя жива была, никто не дергался. Зато сейчас... Вот ты в курсе, что на нашем берегу они тюленей миллионами уничтожали?

– Тюленей?

– Угу. Их самых. Драные потомки викингов – норвежцы – уж очень постарались. И если у нас там хоть небольшого военного флота не будет, то все повторится. А ты говоришь – затопить...

– И что прямо действительно – миллионами? Кстати, чего они так вообще с бедными ластоногими? – я фыркнул. – Личная неприязнь?

Собеседник коротко ответил:

– Бабки. Все как обычно упирается в деньги. Тюлени – это шкуры, мех, мясо, жир. Норги тогда к двум целям стремились. Хапнуть на халяву, а также уничтожить ресурсную базу конкурентов. И потеряли мы там столько, что если брать по деньгам, то несколько флотов отстроить можно. К слову сказать, соседушки тогда настолько постарались, что и в наше время их старание сказывается. То есть спустя почти сто лет...

Подняв руки вверх, я согласился:

– Ладно. Про котиков понял. Но я один черт не представляю, что можно сделать в Крыму. Я когда пленных тряс, попутно и окружающую обстановку узнавал. Так вот – ко входу в Крым готова пятнадцатая дивизия лендвера. Плюс австро-венгерские «сечевые стрельцы». Да будь я жидким Терминатором, у меня быстрее батарейки закончатся, чем я их изничтожу! И вообще, что-то не понимаю – чего вы раньше-то не чесались? Ты сам где был? Или заподпрыгивал, только когда петух жареный клюнул?

Иван моментально озверел:

– Я? Я в коме лежал! А эти мудаки еще в конце семнадцатого заслали в Крым своего «надежного человека», который до последнего, тварь, бодрые рапорты слал! А когда я заподозрил неладное, то выяснилось, что эта сука там тупо сторчался, вообще не владеет обстановкой и ничего не контролирует. Совершенно! Я в прошлом месяце, когда доклад своих ребят получил, озвезденел полностью! Ну и сразу действовать начал. Поэтому сейчас Михаила с собой и притащил.

Я удивился:

– Кстати, зачем?

Седой, остывая, лишь вздохнул:

– Принято решение поставить его командующим Крымским фронтом. Согласования провели. С тамошними товарищами договорились. А это было тяжело. Там такое кубло... эсеры – левые, правые, центристы, анархисты, меньшевики, большевики, националисты... В общем, мрак. А товарищ Арсений вроде как устроил большинство. Ну а ты бы за ним приглядел и помог на первых порах.

Побарабанив пальцами по столу, я спросил:

– И много в Крыму надежных войск? Я имею в виду не сброда, а реально надежных?

– Сложно сказать... Так-то людей хватает. Но там даже те, кто за советскую власть, периодически меж собой грызутся. То есть как в той басне – в товарищах согласья нет. Да ты и сам понимаешь.

Это точно. Понимаю. Красные, так же как и белые, ныне активно меж собой выясняют отношения, разве что без применения тяжелых орудий. И то только потому, что к ним снарядов почти нет.

Жилин при этом продолжал говорить, описывая сложившуюся обстановку, и по мере его рассказа в моей голове стали появляться разные мысли. В конце концов – попытка не пытка. Ну не получится, значит, не получится. Придется флот топить. Но из допросов тех же пленных я сделал вывод, что немцы не особо-то и хотели идти в Крым. Да они, в принципе, и сейчас сильно вперед не рвались, переваривая уже захваченную Польшу с Малороссией и Прибалтикой.

Поначалу, после нашей революции, наверняка у них были мысли триумфально войти в Петроград и там подписать капитуляцию, тем самым выбивая Россию из войны. Но на подступах к Питеру их смогли остановить. А советское правительство сделало финт ушами, переехав в Москву. Тут фрицы и задумались, что делать? Гоняться за правителями дальше, идя до Москвы? Или до Волги? Или до Урала? Кто знает, что эти дикие варвары еще придумают, лишь бы не сдаваться? При этом собственные войска ненадежны. Им осточертела война, и рядовой состав с удовольствием поддается социалистической пропаганде. А коммуникации уже растянуты до предела, и в родном фатерлянде не то чтобы откровенный голод, но ощутимая нехватка продуктов. Тех самых продуктов, которые есть в Польше и Малороссии. Так чего надрываться? Надо быстрее окучивать то, что уже захватили. Тем более что сопротивление русских растет с каждым днем.

Поэтому и с Крымом тянули. Немецкое командование считало, что там слишком много русских войск и потери будут неприемлемо большими. Также они предполагали, что укрепления на Перекопе без тяжелых орудий не взять. Во всяком случае, именно так мне расписывали общую обстановку пленные.

Угу... При этом исторически подкованный Жилин только что рассказал, что эту Сивашскую переправу в нашем времени, еще в конце апреля, захватила дивизия «небратьев», под руководством какого-то полковника Болбочана. Открыв тем самым дорогу немцам.

Но сейчас вся эта дружная компания застряла под Мелитополем, из которого красные ускоренными темпами вывозят в глубь полуострова массу интереснейших вещей, что скопилась в городе. Под термином «интереснейших» я подразумеваю самое разное, включая орудия, самолеты и даже броневики. Да и сама обстановка другая. Брестский мир не был подписан, поэтому УНР (объявившая себя вышедшей из войны стороной) не может вот так взять и выступить на стороне немцев. Опасаются шароварные, что им за это могут предъявить. И даже не ненавистные «москали», а Антанта. Так что немчура еще не в Крыму, и есть шансы удержать их на перешейке. Но даже если и не удержим, то есть другие варианты.

Например, тут почему-то никому не приходило в голову глобально, на всем ее протяжении, портить железную дорогу. Опять-таки – колодцы. Это же старинная забава, изничтожать колодцы в степи перед наступающим врагом. А там посмотрим, как они станут рыть новые для снабжения войск. Да и передвигаться пехом, растягивая коммуникации – тоже весьма интересное занятие. Но чтобы оно стало еще более интересным для врага, я сказал:

– Ладно. Сколько у меня времени есть?

Седой при этих словах даже расцвел. Но был краток:

– Дней десять. Максимум две недели. Потом немцы войдут в Крым, станет поздно.

Я ухмыльнулся:

– Поздно, не поздно... Ты знаешь – я почему-то сразу исхожу из того, что Перекоп удержать не удастся. Вроде такая мощная линия обороны, но судя по всему – то место, наверное, проклято. Ну, как земля под ВАЗом. Даже я (профан в истории) знаю, что этот Перекоп брали все кому не лень. И очень быстро. И немцы, и красные, и опять немцы.

– А что предлагаешь?

Начав рассказывать предварительный план действий, я сразу пояснил, что это именно первые наметки. Но даже для их исполнения мне нужно кое-какое обеспечение. Иван кивнул:

– Все, что в моих силах.

– Ну тогда начнем с раций.

Собеседник удивился:

– С раций? Они же вроде размером с телегу. Да и ненадежны...

Я широко улыбнулся:

– Эх ты! Целый, мля, председатель! Второй человек в партии! А в натуре лох не лучше меня. Хотя я и сам несколько дней назад считал так же. Но так получилось, что сбили мы намедни самолет. Ну, ты знаешь. На митингах про него тоже говорили. Так вот в этом самолете была установлена рация! Благо еще фрицы ничего передать не успели. А когда я начал этому удивляться, то полковник Матвеев, очень удачно находившийся рядом, просветил командира во всем разнообразии ныне используемых средств связи. Ты знаешь – оказывается, еще семь лет назад рации уже ставили на самолеты!^[37] А в шестнадцатом году было заказано уже под двести станций! Разной мощности. И вес у того же передатчика «Радио-Электрик» всего около двадцати килограммов! При дальности связи почти десять километров! Я, когда это услыхал, себя полным идиотом почувствовал!

Жилин от моей информации несколько опешил и, задумчиво почесывая затылок, признался:

– Вот ведь как... Даже и не задумывался, что такие интересные штуки уже существуют. Думал, все это только к тридцатым годам во что-то нормальное разовьется...

Я скривился:

– Ага. Это только у нас к тридцатым. А во всем мире вояки быстро сообразили, что к чему. И те же немцы прямое этому доказательство. На каждую единицу бронетехники рацию впихнули. Наши же, до начала войны, флажками сигналы подавали. Так что душевно прошу, займись этим вопросом глобально. И чем быстрее, тем лучше. Пока грамотные спецы по миру не разбежались. Что там надо? Людей, фонды и прочее. Дело это достаточно муторное, но уже пускай сейчас начинают изобретать. И нормальные средства связи, и чтобы два раза не ходить, сразу системы РЭБ. Ну а прямо сейчас мне нужны четыре самолетные рации и к ним расчеты радиотелеграфистов в комплекте.

Седой, прекратив делать записи в блокноте, покусывая карандаш, признался:

– Кхм... Не гони лошадей. Тут может быть проблема. Я же о них только что услышал. Так что пока найдут... В общем сразу скажу, что это дело не быстрое. Распоряжения отдам и пинать ежедневно буду, но неизвестно как пойдет. Где их искать – ума не приложу. Может, эти рации вообще куда-нибудь за Урал загнали? – тут он оживился. – Слушай, а может, тебе те, что сейчас в штабе стоят, подойдут? Понятно, что здоровенные, но...

Одним движением брови я обозначил отношение к сему волюнтаризму, и председатель ВЦИК затух. Но почти сразу встрепенулся:

– Кстати, насчет изобретений. Я там тебе, помимо всего прочего, привез триста панцирей Чемерзина. Сто легких и двести тяжелых.

– Это еще что за хрень?

Иван воодушевился:

– Ты же про штурмовые отряды в Отечественную слыхал? Во! Так вот, оказывается, панцири у этой пехоты были как раз слизаны с панциря полковника Чемерзина. Он еще в пятом году изобрел сплав и сделал что-то типа бронежилета. Легкие, весят около двух кило и держат пистолетную пулю практически в упор. Тяжелые – почти пять и не пробиваются из винтовки с пятидесяти шагов^[38].

Я усомнился:

– Что-то уж очень фантастически звучит... Два кило... Так не бывает. Тебя где-то обманули.

Седой фыркнул:

– Никакого обмана. Лично читал заключение комиссии. Потом проверил на практике. И сам его теперь ношу. – Увидев мой скептический взгляд, поправился: – Ну не прямо сейчас. В основном, когда на митингах выступаю или на встречи хожу. Легкий, и под курткой вообще незаметен.

Оттопырив губу, я задумался.

– Все равно какой-то гон. Это что же, они – лучше большинства современных броников? Если так, то в чем засада? Почему распространения не получили?

Жилин вздохнул:

– Потому что в том же девятьсот пятом году стоимость комплектов была от полутора до двух тысяч рублей. А индивидуальные, сделанные по мерке фигуры заказчика, до восьми тысяч. Вот и прикинь...

Потрясенный грандиозностью суммы, я поперхнулся:

– Их что – из цельного куска золота вытачивали?

А собеседник невозмутимо произнес:

– Типа того. Платина, серебро, иридий, ванадий и много еще чего. Да и сам процесс плавления хромоникелевой стали под давлением тоже очень сложен. Поэтому и сделано было чуть меньше пяти тысяч. Ну, так по документам выходит. Мне же удалось обнаружить на складе всего полторы тысячи. Пока остальные не прочухали, я их тут же в свой фонд прибрал. Заодно дал указание этого полковника найти... Ну а ты как – доволен?

Туманно пошевелив кистью, ответил:

– Надо смотреть. Если все, как ты говоришь, то просто замечательно выйдет. У меня еще и пара сотен немецких касок есть. Так что нормально снарядить ребят получится. Но ладно. Вернемся к нашим баранам. Насчет раций я понял. Но вот тебе дальнейшие хотелки: мне еще нужны четыре самолета. Два маленьких, для разведки, и два больших. Как их там? Вроде «Ил» называются?

Настала очередь Жилина ронять окурок:

– «Илов» точно еще нет! Это я тебе гарантию даю! И что значит «больших»?

Я покладисто согласился:

– Может, и не «Ил». Но они точно есть. Четырехмоторные. И именно в России. Я даже плакат с ним видел – здоровенная такая дура.

На секунду задумавшись, Иван выдал:

– Может, ты «Илью Муромца» имеешь в виду. С-22?

– О! Точно! Я же говорил, там что-то с Ильей было связано! Вот таких две штуки надо. Только их придется немного испортить.

– Э-э... зачем?

Собеседник был так удивлен, что пришлось пояснять.

– Думаю, сделать из них эрзац-ганшип. Как бомбардировщики они мне пока не интересны. А вот как летающая пулеметная батарея даже очень. – Оживившись, стал пояснять свою задумку: – Понимаешь, буденновцы целой сотней по фрицевскому разведчику стреляли и не могли попасть. Просто потому, что их этому не учили. И летел он сбоку от них. Да и мои архаровцы, хоть и обученные, его сшибли, лишь когда он прямо над батальонной колонной прошел. То есть сейчас пехотинец просто не сообразит, что в летящий в пятистах метрах самолет упреждение надо брать чуть ли не в целый корпус. Вот и думаю поставить в «Муромца» пару «максимов» с одного борта, и нехай он походные колонны рассеивает, летая по кругу. Ну и панцири эти твои использую для защиты людей. Выдам каждому по две штуки, чтобы не только торс, но и зад был прикрыт.

Седой задумался.

– Ну-у... вариант интересный. Я в этом слабо понимаю, но если ты так говоришь, то попробовать можно. То есть самолеты будут. Что-то еще надо?

Я кивнул:

– Да. Нужны два броневика с экипажами и шесть трехдюймовых орудий. В принципе, всё. Ах да! К орудиям надо двух спецов-комбатов типа Васильева.

– Кхм, а зачем так много комбатов? И куда ты Васильева дел?

– Александр Михайлович сейчас замкомандира на «Братишке», и отзывать его оттуда считаю не верным. На нашем направлении немчура тоже к наступлению готовится. А так: один комбат-виртуоз у меня есть. При минометах. И еще двоих нужно, потому что собираюсь орудия разделить на две батареи по три трехдюймовки. В случае необходимости их можно сливать в дивизион. Ну а броневики необходимы для непосредственной защиты артиллерии от отрядов вражеской конницы. Вернее, немного не так. Орудия и броневик будут приданы каждому взводу, а потом... Хотя чего сейчас говорить? Я там на месте сам все решу. Но для этого необходимы очень толковые артиллерийские командиры.

М-да... комбатами я озадачил Жилина не менее, чем рациями. Дефицитная профессия. Оружейной обслуги хватает. Вот как раз с кораблей флотилии выделят. Но командиров... Тем более мне ведь не абы какие нужны. Да и специфика подразделения... Ведь так получилось, что хороший арткомандир это нынче завсегда офицер. И нам подойдет далеко не всякий офицер, даже если он и спец в своем деле. Ляпнет что-нибудь не то матросне и всё – уноси готовенького. Но мне клятвенно обещали найти подходящих. Правда, не прямо сейчас. Я было возмутился, но быстро понял, что Жилин людей действительно не рожает, и тут или ждать, или брать кого придется. Да и в конце концов – те артиллеристы, что сейчас дают, они ведь не в первый раз орудие видят? Так что как-нибудь вывернемся.

Потом я поинтересовался положением дел вообще и в частности на Кавказе. А то новости оттуда больно уж непонятные приходили. Седой, вздохнув, сказал, что пока он лежал с ранением, все нормальные варианты были упущены. Солдаты, еще после февральской революции, стали постепенно покидать свои части. А уж после сентября началось повальное дезертирство. Личного состава осталась горстка. Хорошо еще генерал Лебединский согласился в феврале этого года принять комиссара из Петрограда, и они смогли уговорить часть офицеров и солдат продолжать сопротивление. Но один черт, идет постоянное отступление. А основной боевой силой на этом фронте является Армянский добровольческий корпус. Благо что турки не особо напирают, потому как помогать еще и там у нас сил практически нет.

Дела-а-а... Закурив очередную папиросу, я спросил:

– А в Финляндии что? По сводкам, там какие-то добровольцы и латышские стрелки, во главе с «товарищем» Троцким, вовсю геройствуют? Эти-то как туда попали?

Жилин крайне самодовольно надулся, но потом сдулся, потер лицо рукой и сказал:

– Эх, знал бы ты, чего мне это стоило. Сколько времени, нервов и бабок... Но зато теперь наиболее радикальные красные отморозки вовсю режут националистически настроенных финских отморозков. Что, по официальной задумке, должно обеспечить советизацию Финляндии, но в реальности, скорее всего, просто долгую «любовь» между финнами и прибалтами.

Я удивился:

– Что значит «в реальности»? И не понял – «Суоми наш», или как?

Иван лишь рукой махнул и честно ответил:

– Вряд ли. Там французы вякают, да из Швеции и Норвегии толпы добровольцев в помощь финнам прут. Так что, в конце концов, «стрелков» и тамошних революционеров задавят. Но и самой финке, после локальной гражданской войны, переходящей в мясорубку, станет вовсе не до территориальных претензий. Население-то или вырезается, или разбегается. Зато одно можно сказать точно – хрен им, а не Петсамо! Да и от Питера до финской границы будет не менее двухсот – двухсот пятидесяти километров по прямой. Финляндия, как суверенная страна, наверняка состоится, уж больно Антанта за это ратует, но будет несколько поменьше по территории, чем мы с тобой привыкли видеть.

Почесав затылок, я неожиданно вспомнил:

– Слушай, я как-то читал, что там вот эти националисты некоренное гражданское население активно уничтожали. Семьи морских офицеров, да и просто обычных людей.

Седой опять задрал нос:

– Все учтено могучим ураганом. Была разработана операция, и мы вывозим всех желающих в Россию.

– А кто не желает?

Собеседник пожал плечами:

– Тот сам себе злобный буратино. Там ведь, помимо националистов, Троцкий развернулся в лучших своих традициях. Уж очень человек хочет пронести знамя революции в Европу. Поэтому только щепки летят...

Я взволновался:

– Э! А потом его оттуда вышибут и все эти выкрутасы на нас повесят! Ты об этом думал?

Жилин, ткнув меня пальцем, словно дядя Сэм с американского плаката, выдал:

– В корень глядишь! Поэтому сейчас специальная команда там применяет новинку – подготовку полной документации преступлений националистических банд по отношению к мирным жителям. Протоколируют все, ну как ты, с теми ранеными, что немцы убили, сделал. Только еще включая фото- и киносъемку. А лишь кто-то вздумает разевать рот, вот этими материалами рот и заткнем. Ну и заодно также документируются все «подвиги» Льва Давидовича с его орлами. Чтобы при нужде всегда можно было прижать. Не у нас. А так скажем, перед «лицом мировой общественности», если он за бугор лыжи вдруг навострит. Троцкий – жук очень хитрый, но у меня удачно получилось ему мозги запудрить, и теперь у него обратного хода нет. Так что никогда не быть Лейбе наркомом по военным делам. Пока он в Финляндии «геройствует», время уйдет. А потом уже станет поздно дергаться, пытаясь хапнуть власти. Но даже если и начнет, то ледоруб давно запасен...

Несколько ошарашенный столь вопиющим отходом от канонов, я какое-то время помолчал, переваривая ситуацию. Блин... Все-таки Иван глубоко либеральный человек. Столько телодвижений, вместо простой пули в башку. С другой стороны, еще в первый раз, когда я предлагал без затей ликвидировать «политическую проститутку», Жилин отказался, сказав, что Троцкий входит в какие-то его далеко идущие планы. Вот значит, что там за планы были.... Настолько прополоскать мозги «Демону Революции», это надо уметь! Такого ни Ленин, ни даже Сталин сделать не смогли. А Седому удалось... Но как это у него вообще вышло? Он что, колдун, что ли?

Тут у меня мысль вильнула в нужную сторону. А ведь так и есть! Именно что колдун, такой же, как и я. Только он здесь дольше трется и подарки Сатихаарли у него развернулись в большей степени. Поэтому спросил прямо:

– Как у тебя это вообще получилось? Возможностями «зеленого гробика» воспользовался?

Жилин сморщился, словно от зубной боли:

– Да чуть не сдох. Два месяца, почти каждый день, с ним под видом совещаний работал. И это я еще его внутренние базовые установки и воззрения почти никак не цеплял! Пару раз чуть не спалился, когда носом кровь идти начинала. Хорошо, отмазывался последствиями ранения. Так что меня теперь совсем больным считают...

Этот ответ меня несколько успокоил, а Седой, невесело усмехнувшись, спросил:

– Что? На себя примеряешь? Зря. Процесс внушения очень долгий и очень муторный. И я сильно сомневаюсь, что на тебя это вообще подействует. Все-таки в одних «гробиках» лежали... Да и незачем мне подобной хренью по отношению к тебе заниматься. Я все-таки целым замдиректора был и в людях разбираюсь. Ты ведь не врал, когда говорил, что власть тебя особо не привлекает. Что там надо быть либо прошаренным трудоголиком с высочайшим скилом интригана, либо кончить, как Коля номер два. А тебе больше интересна техника. И чтобы при этом никто не мешал, так как интриганов и мешальщиков будешь просто отстреливать. В целях недопущения массового геноцида, мы договорились, что каждый станет заниматься своим направлением, и я тебе дам полное прикрытие сверху. Договоренности в силе?

Я улыбнулся:

– В силе. Просто меня твои новые умения несколько напрягли...

Собеседник пробурчал:

– Понятное дело. С другой стороны, я о твоих способностях почти ничего не знаю. И ничего, не напрягаюсь.

– Вот тут, батенька, соврамши. Ты же не идиот, чтобы даже гипотетическую опасность недооценивать. Просто понимаешь, что мы друг другу не конкуренты. В одной упряжке бежим. А прикинь, если бы я оказался либерально настроенным общечеловеком? Истово поклоняющимся светлому граду на холме? Вот было бы «весело»!

Жилин отмахнулся:

– Откуда в Сирии общечеловеки? Это же не офис «Новой газеты». Там стреляют, поэтому подобные не водятся.

Мы, поглядев друг на друга, рассмеялись, и, пользуясь моментом, я решил уточнить:

– Кстати, про кадры. Что там за новый нарком по военным делам нарисовался? Некто Чибисов. Вообще про него раньше не слышал. Что собой представляет?

Седой, посерьезнев, коротко ответил:

– Геннадий Аристархович наш человек. Я его еще в тринадцатом нашел. Тогда же он и в партию вступил. Грамотный, волевой, преданный. – И видно, сообразив, что находится не на заседании партайгеноссе, проталкивая нужную кандидатуру, закруглился: – В общем, еще раз скажу – наш человек. Без закидонов.

Я понимающе кивнул, а собеседник неожиданно вспомнил еще об одном персонаже:

– Слушай, тут мне охрана с утра доложила о каком-то кадре, рвущемся встретиться. Говорит, что с Чуром пришел. Но при этом приехал из Франции. Не просветишь, кто таков и чего ему надо?

Коротко поведав эпопею французского путешественника, я поинтересовался:

– И что думаешь?

Председатель ВЦИК особо не размышлял:

– Чего тут тянуть? Надо людей вытаскивать. В первую очередь тех, кто в Алжире. Вернусь в Москву, дам распоряжение – пусть маршруты продумывают. Денег на это выделим. Ну и с посольством свяжемся. Вопросы зададим – чего это они как рыбы молчали? А то оборзели лягушатники... – Выдав ответ, Иван решил уточнить: – Сам-то какие-то виды на него имеешь?

– Имею. Мне его связи во Франции нужны будут. Не сейчас, позже, но понадобятся. И не только его, а в принципе, какие найду. Нам ведь еще подставных фирм по миру десятки и сотни открывать. А твои фармакологические конторы тут никак замазывать нельзя. Они должны быть вне подозрений. Солидными и респектабельными. Санкции против нас введут, это к бабке не ходи. С обширнейшими «стоп-листами». И к этому времени у нас должны быть готовы обходные пути. Мы же это обсуждали. Вот я и решил начать потихонечку...

* * *

Как обычно, с Жилиным мы просидели до утра. А потом начались гонки со скачками. Распределял стажеров и пополнение по взводам. Отсылал суровых гонцов в Ростов, за обмундированием. Суровых, потому что ребята везли деньги в оплату и были накручены до невозможности. В принципе, форму пошить брался и мой таганрогский деловар, но он не успевал по времени. А в Ростове на фабрике и выкройки есть, да и руку они уже набили. Так что Мелешко оказался в пролете.

Потом занимались пристрелкой десятка винтовок с оптическим прицелом, привезенных Иваном. Оказывается, оптика на винтари уже вовсю производилась, и теперь я в спешке формировал снайперские пары. Позже, уже в узком кругу, проводил испытания глушителей, сделанных собственноручно в таганрогских мастерских. Глушаки были исключительно для наганов и получились типа БраМитов^[39], но представляли собой «жалкое подобие левой руки», по сравнению с современными.

Поэтому, как их можно использовать, я пока не представлял, так как звук выстрела, конечно, уменьшался и искажался, только один хрен, звучал как громкий щелчок хлыста. То есть не «пук, пук», словно на дорогих глушителях моего времени, а «ШЛЕП, ШЛЕП», будто я из АК с ПББС^[40] шмаляю. Хотя это я так больше с расстройства говорю. Реально получилось несравненно тише, чем с ПББС, но все равно конструкцию еще надо доводить до ума.

Попутно знакомился с приданными мореманами-комендорами и смотрел, какими кораблями батальон будет переправлен в Крым. Точнее, десантными «Эльпидифорами», которые в свое время делались для высадки десанта в Босфоре. Но десант так и не состоялся, а несколько единиц стояли без дела. Вот ими и решено было воспользоваться. Сопровождать нас должны были боевые корабли, и вот на одном из них увидел прелестные компактные пушечки. Увидел и пропал. Я их облизывал и обнюхивал, а ничего не подозревающие хозяева орудий активно поясняли, что это такое.

Мля-я... сорокасемимиллиметровая пушка Гочкиса это вещь! Скорострельность – пятнадцать выстрелов в минуту! Дальность – 4,6 км! Вес всего 450 килограммов! Ну и станок 213 килограммов. То есть встанет на грузовик как родная. Да еще и расчет весь туда же поместится! И гаплык всем немецким броневикам! Я, честно говоря, их очень опасался, так как против того же «железного капута» крупнокалиберный пулемет мог и не сыграть. А я сомневаюсь, что «капут» на фронте в единственном экземпляре катается. Возможно, их в каждой немецкой дивизии штатно по нескольку штук?^[41]

Но при этом подозревая, что сию цацу мне просто так не отдадут (тем более что я хотел как минимум две штуки), решил задействовать сторонние силы, в виде Григоращенко, который к этому времени навел хорошие мосты со здешней корабельной братвой. И все получилось! Причем даже проще, чем рассчитывалось. Оказывается, ничего демонтировать не надо было, так как на здешнем складе, после ремонта, находилось аж четыре пушки Гочкиса. При этом пара из них была установлена на колесные лафеты, для возможности боевых действий на суше. И снарядов к ним вполне хватало! Так что, по распоряжению Матюшина, я их и получил. Правда, не все, а лишь две, потому что местные вояки легли грудью на остальные, и по решительности их физиономий было понятно, что биться за них будут даже с легендарным Чуром. Чтобы не портить отношения, настаивать я не стал и оказался совершенно прав, так как в процессе последующих дружеских посиделок мне дали интересную наводку. Крепкий мужик, в бескозырке с надписью «Евстафий», услышав о моих поисках командира батареи, крякнул:

– Да, браток. Толкового комендора найти непросто. Наши-то «драконы»^[42] все поразбежались. Ну, кого мы сразу не успели макнуть. А те из братвы, шо с одного орудия хорошо палят, командование цельной батареей не потянут. Для этого наука нужна. – Многозначительно разгладив усы, он продолжил: – Но вот помню, у нас старший лейтенант был – Холмогоров Вадим Саныч. В голове все расчеты за пару секунд делал и поправки, считай, сразу выдавал. «Гебену» в том бою у мыса Сарыч от всей широкой моряцкой души насовал. И к матросикам душевно относился. Лишний раз зуботычины не раздавал. Завсегда объяснял, что непонятно. А вот ежели совсем тупой попадался, тады да – зверел и старался его куда-нить побыстрее перевести. Ну это-то понятно... Но в шестнадцатом его ранило, ногу ниже колена отпилили да списали вчистую. Живет сейчас с матушкой да сеструхой в Таганроге. Мы ему, по старой памяти, нет-нет да продуктов подкинем, а то на пенсион инвалидский сейчас не очень протянешь...

При этом мореман хитро поглядывал на меня, и я принял его намек:

– Знаешь, Серега, если это действительно грамотный специалист, то мне по фигу, есть у него нога или нет. Я ведь и с Матюшиным говорил. Из разговора понял, что на нашем участке артиллеристов мало, и командир любого подразделения скорее на говно изойдет, чем отдаст своего человека. Так что надо искать ничейных. А то, что без ноги – ничего. Главное, чтобы голова была, а придется – и на себе таскать станем. Не переломимся. Тем более что это временно. Мне обещали чуть позже нужных людей прислать.

Кондуктор с «Ефстафия» вздохнул:

– Комендор-то он от бога, но вот революцию человек не принял. Говорит – «власть мерзавцы с прохвостами захватили» Эт он так про Февральскую. А про Сентябрьскую и того хлеще – а теперь, грит, во власть лиходеи пролезли, для которых кровь людская, что водица. И они всех ею умоют. И своих, и чужих. – Сергей снова вздохнул. – Мы его тогда токмо из большого уважения не шлепнули. Поэтому и навещать прекратили. А опосля как-то встретили на улице – худющий, одни глаза хлопают. Вот и стали понемногу продукты заносить да матушке его передавать. Сам бы он не взял. Гордость в нем, вишь ли, играет...

Я, офигевший от верности формулировок, данных старшим лейтенантом обеим революциям, хлопнул себя по колену:

– Все! Беру! – И поясняя мысль, добавил: – Понимаешь, браток, мне фрица бить придется малыми силами. Поэтому каждый человек на счету, и потеря даже одного бойца, это вот такенный шрам на сердце. А этот старлей потери поможет снизить до минимума. Так что на его политическую ориентацию в данный момент можно закрыть глаза. Немцев-то он не любит?

Собеседник ухмыльнулся в усы:

– Вот германцев он точно не переваривает. Токмо попробуй еще одноногого-то убедить на войну итить. Хотя у тебя, товарищ Чур, язык подвешен – ты и мертвого уговоришь. Бывал я на твоих вечерних митингах. Слыхал, как ты все непонятное доступно объясняешь. Кстати, в этом вы с Холмогоровым похожи. Поэтому его и вспомнил сейчас.

Кивнув, я подытожил:

– Вот, ты мне его адресок дай. Схожу, переговорю с инвалидом. Может, и получится чего дельного.

* * *

Этим же вечером я выдвинулся по указанному адресу. От сопровождения охраны удалось отбрыкаться. После покушения Лапин, будь его воля, меня бы по городу пускал исключительно в сопровождении броневика. Но я пресек его поползновения, поэтому на мотоцикл уселись втроем. Кузьма разместился в коляске, а Мага, на которого возлагалась бдение за оставленным на улице транспортным средством (а то ребятня его живо разберет), плюхнулся на багажник.

До нужного места доехали довольно быстро и вскоре уже стояли перед длинным двухэтажным домом из красного кирпича. Вот на первом этаже и находилась квартира Холмогоровых. Вход в парадное был со двора, поэтому, оставив байк на улице (к нему сразу стали стекаться здешние пацаны), мы прошли через ворота, направляясь к подъезду. Правда, по пути были остановлены бдительным дворником, который дополнительно указал нужный адрес и тут же отвлекся на какую-то бабу, тянущую большое корыто к сараям, стоящим в глубине двора. Пройдя по коридору до двери, покрутил механический звонок с выпуклой надписью «Прошу крутить» и на женский голос, осторожно вопросивший: «Кто там?» – ответил:

– Здравствуйте. Мне нужен Вадим Александрович Холмогоров.

Дверь открыла худенькая старушка в накинутом на плечи платке и, удивленно глядя на нас (в основном на ремни портупей с оружием, выдающих в нас действующих вояк), еще раз уточнила:

– Вы к Вадиму? Но зачем?

Из глубины квартиры донеслось:

– Мама, кто там?

После чего что-то упало, мужской голос коротко чертыхнулся, и под стук костыля из комнаты появился мужчина с длинной шевелюрой и в халате до пят. При этом, что характерно, одна рука у него была в кармане этого самого халата. Окинув нас недружелюбным взором, одноногий спросил:

– Кто такие?

Козырнув, мы с комиссаром представились.

Визави, убрав руку из сразу отвисшего кармана (вот ствол там у него, зуб даю), удивился:

– Слыхал я про Чура. Только непонятно, я-то вам зачем понадобился. Хотя чего уж тут – проходите, коль пришли.

В квартире было чисто, поэтому мы, невзирая на причитания старушки: «Да что вы, не надо разуваться! У нас и тапочек нет», скинули сапоги и, шлепая босыми ногами (ну не в портянках же ходить, а насчет носков мы как-то не подумали), двинули за хозяином. Тот уже гордо восседал за круглым столом с застиранной скатеркой и, когда мы уселись, ненавязчиво поинтересовался:

– Так что, господа? Чем обязан?

Переглянувшись с усмехнувшимся комиссаром, я тоже хмыкнул. Пациент своим «господа» явно нас прощупывал, и чтобы долго не рассусоливать, я решил сразу бить в лоб:

– ТОВАРИЩ старший лейтенант, не могли бы вы ответить на вопрос – насколько сложно уже вторым-третьим залпом, с закрытой позиции, накрыть движущуюся механизированную колонну врага с постепенным переносом огня вдоль колонны? А потом быстро перенести огонь на приближающееся конное охранение противника? При этом учитывая, что предварительной пристрелки не было.

Одноногий озадаченно крякнул:

– Кхе... вообще это стандартная задача для любого грамотного офицера. Тут нет никакой сложности. Но офицер, подчеркиваю, должен быть опытным. Скорее, дело будет упираться в подготовку нижних чинов. – После чего, сделав ехидную физиономию, уточнил: – И вы лишь за этим ко мне пришли?

Не обращая внимания на ехидство, я продолжил:

– А вы эту «стандартную задачу» сможете выполнить?

Хозяин безразлично пожал плечами:

– Когда-то мог. Но мне все равно непонятен ваш интерес.

– Интерес мой прост и безыскусен. Сейчас вы днем сидите в будке и занимаетесь ремонтом керосинок, примусов, зонтов, да и вообще всего, что под руку попадется. Имея большую конкуренцию как со стороны мехмастерских, так и со стороны прочих частников. Получая копейки. Выживаете в основном продажей вещей, – я кивнул в сторону стены, на которой остался невыгоревший след от часов или большого барометра. – Мы же хотим предложить вам должность командира батареи в нашем батальоне. С испытательным сроком, потому как если с личным составом не поладите, то нам придется расстаться. Низкий профессионализм тоже категорически не приветствуется и ведет к расставанию. Это кнут. Пряником является ежемесячный оклад в двести пятьдесят рублей^[43] и еженедельный дополнительный продуктовый паек красного командира.

Холмогоров чуть не выронил незажженную трубку, которую крутил в руках:

– А вы вообще обратили внимание, что у меня не все конечности в комплекте?

– Естественно. Но это не помеха. Тому же Джону Сильверу это, – указав взглядом на костыль, – вовсе не мешало жить и работать. И еще как работать! Понятно, что Окорок персонаж насквозь литературный, но наверняка взят из обычной жизни. В дополнение скажу – хорошо покажете себя в боях, я буду ходатайствовать о пенсии вам, именно как красному командиру. Обучите троих бойцов до своего уровня, или близко к нему, обеспечу место преподавателя на артиллерийских курсах в столице.

Хозяин, ошарашенно кашлянув, прищурился:

– Мне все это кажется настолько вздорным, что в голове не укладывается. Прийти к одноногому инвалиду и предложить ему идти на войну... Бред какой-то. Я что – последний артиллерист в стране? Почему вы явились именно ко мне? Да и с кем, позвольте спросить, вы воевать собираетесь?

Я кивнул, принимая правомерность вопросов:

– Отвечу по пунктам. Воевать с немцами. Артиллеристов в стране хватает, но все, кто находится в пределах доступности, заняты на своих участках и командуют своими подразделениями. А нас сейчас очень сильно поджимает время. Через месяц необходимые люди будут, но у нас нет этого месяца. К вам появились после слов кондуктора с броненосца «Евстафий» – Сергея Хижняка. Именно он порекомендовал вас как высококлассного профессионала.

Было видно, что слова насчет «профессионала» бальзамом пролились на инвалидную душу, но Холмогоров оказался крепок.

– А насчет моих политических воззрений он вам тоже рассказал?

Тут вступил комиссар:

– А как же! После этого товарищ Чур и решил с вами говорить.

Я добавил:

– Меня заинтересовала ваша общая оценка произошедшего в России и дальнейший прогноз ситуации в целом. Что говорит о трезвом мышлении и аналитическом складе ума. Да и вообще...

Как-то неожиданно меня вдруг поперло, и я высказался и о белых, и о красных, и о серо-буро-малиновых. Офицеров, отсиживающихся у Деникина, в то время, когда мы для войны с немцами инвалидные сусеки скребем, тоже припомнил добрым тихим словом. Отдельно прошелся по «мудрым» советским вождям. Кузьма, привычный к моим вывертам, лишь тихо улыбался, зато Холмогоров находился в стадии полного охренения. Ну никак у старшего лейтенанта не вязалась наша форма и содержание. Он открывал и закрывал рот, порываясь что-то сказать, комкал скатерть и в конце не выдержал:

– Позвольте, а вы действительно Чур? Тот, которого все газеты называют лучшим красным командиром? Пламенным борцом за власть Советов и дело революции? В честь которого митинги проводятся и, как я уже слышал, детей называют?

Новость насчет детей меня удивила, но, не подавая вида, я лишь хмыкнул и, достав документы, протянул их для ознакомления.

Хозяин, возвращая бумаги, ошарашенно произнес:

– И вправду – Чур. А вас в ваших же словах ничего не смущает? Я ведь и за газетами следил, и программы всех этих революционеров читал... Вы как-то сильно выбиваетесь из образа борца за «правое дело».

– Ничуть. Просто ситуация с сентября семнадцатого меняется с каждым днем, и радикально настроенных кровожадных персонажей во власти становится все меньше и меньше. Вот комиссар не даст соврать.

Лапин кивнул и, неожиданно уже для меня, выдал на-гора краткую выдержку программы жилинцев. Это убило летеху наповал. Какое-то время он переваривал информацию, но потом, отморозившись, стал засыпать нас вопросами. Минут через сорок, утолив первое любопытство, угомонился и, пробормотав: «Похоже, я катастрофически сильно отстал от жизни», поднял на нас глаза:

– Потрясающе... Значит, не все потеряно? Есть еще надежда? – и тихо добавил: – Неужели даже я вам настолько нужен? Вот такой – безногий калека?

Я кивнул:

– Надежда есть всегда. И мы будем делать все, чтобы будущее стало таким, каким видим его мы, а не как грезят разные «лиходеи». И нужны нам все. Переделка страны, она огромных сил потребует. Ну а сейчас, пока война и что касается конкретно вас, то – да. Нужны. Не то чтобы край, но ваше участие позволит сохранить жизни моих ребят. Это дорогого стоит. Поэтому с вами разговариваю, соблазняя разными плюшками. Ну и добавлю – остановка немцев на том направлении позволит сохранить российский Черноморский флот.

Холмогоров аж привстал:

– Постойте! Так вы что – в Севастополь идете?

– В Крым. А там уж как получится...

Парень окончательно встал и, придерживаясь рукой за стол, выпрямился:

– Я с вами! Что для этого надо делать?

Улыбнувшись, я ответил:

– Для начала привести себя в порядок. А то вы своей гривой напоминаете сельского батюшку. – И, выкладывая на стол купюры, продолжил: – Здесь аванс. Можете сразу оставить его в семье. Еще, в прихожей стоит вещмешок с продуктами. Это паек. Тоже можно оставить дома. Ну а завтра, к одиннадцати часам утра, за вами придет транспорт и отвезет в наше расположение. Там уже предметно поговорим. Ну и познакомим вас с личным составом. Кстати, я подозреваю, что большинство из них вам и так знакомы. Эти братишки в основном комендоры с флотилии. А сейчас, если уж вы решились, то – счастливо оставаться, товарищ старший лейтенант! У нас еще дела на сегодня запланированы.

А когда уже шли к мотоциклу, довольный Кузьма заметил:

– Ты обратил внимание, насколько быстро Холмогоров воспринял нашу платформу? Платформу жилинцев? – И хитро глянув на меня, добавил: – Только я немного сомневаюсь – это учение у нас настолько верное, или голодная жизнь так на старшего лейтенанта повлияла? Как считаешь?

Я фыркнул:

– Именно поэтому мы всегда ратуем за комплексный подход. И правильная пропаганда, вкупе с парой банок тушенки, зачастую значит гораздо больше, чем просто правильная пропаганда. Так что не забивай голову. Главное, что сейчас, в самый нужный момент, человек с нами, а дальше – время покажет...

Глава 9

В Крыму творился полный пипец. Нет, немцев там не было. Пипец происходил сам по себе, так как аборигены отлично справлялись без всякого постороннего вмешательства. И его последствия мы ощутили практически сразу же после высадки. Жилин как мог расписал прелести тамошней политической жизни, только вот его слова совершенно не передавали реальности момента. В общем, что сказать? Советской власти в Крыму было не больше, чем в дальнем кишлаке горного Бадахшана году эдак в девяносто втором.

Хотя, честно говоря, такая обстановка была по всей стране. Просто здесь мне это бросилось в глаза наиболее зримо. Ну вот сами посудите: начиналось все чинно-благородно – в ноябре семнадцатого прошли выборы во Всероссийское Учредительное собрание. Там места уверенно взяли социал-революционеры и анархисты. Вроде вот она, легитимная власть. Так? Хрена лысого! Свежеизбранные депутаты только начали принимать решения, как моментально перегрызлись между собой. Консенсус у них никак не ловился, несмотря на общие левые взгляды. Но это еще ничего – обычный рабочий процесс.

Гораздо интереснее стало, когда их с трудом утвержденные указания пошли в народ. Разумеется, тут же нашлись недовольные решениями этой власти. И я вовсе не говорю про офицеров, буржуев и прочих монархистов. Этих не устраивало вообще все, поэтому мнением «бывших» никто не интересовался. Но недовольными оказались прочие революционеры, и началась политическая борьба. Мало того что официально выбранные делились на непримиримые группы и группировки внутри себя, так еще и не вошедшие во власть партии принялись активно мутить воду. В конечном итоге приключился полный раздрай, и появилось аж три центра, считающие себя самыми легитимными. Это Совет народных представителей – те, которым в основном не нравились большевики. Курултай крымскотатарского народа – этим не нравился никто, кроме крымских татар, и они топили за отделение Крыма от России. Ну и Военно-революционный комитет, в котором шишку держали те, кто вроде как за советскую власть. Но с некоторыми местечковыми нюансами.

Столь дивное разнообразие не могло существовать мирно, и постепенно, по нарастающей, в Крыму началась рубка. А если сюда добавить почти три тысячи бывших офицеров, а также массу агентов от УНР, страстно желающих заполучить флот и прицепом включить Крым в территорию этой самой УНР, то стало вообще весело.

В столице (тогда еще в Питере) почесали репу и решили для усиления послать туда надежного и проверенного товарища. Некоего Слуцкого Антона Иосифовича. Не одного, а с замечательным балтийским матросом по фамилии Наливайко, в виде поддержки. Но хлипкий «надежный товарищ» умудрился заболеть воспалением легких накануне отъезда. Поэтому бравый моряк поехал один.

Братки черноморцы встретили братка балтийца как родного. Ну и пошла жара. В принципе, черноморцы себя и так не особо сдерживали, устроив в канун Нового года, для офицерства, «еремеевские ночи». Но потом, на время, подзатихли. А приезд Наливайко вновь всколыхнул матросню. Мешая просто водку с «балтийским чаем», братва лихо проводила экспроприации на всей территории полуострова. Экспроприируемые от столь широкого размаха охренели. А СНП с Курултаем решили этим охренением воспользоваться, начав выступления против советской власти. При этом очень рассчитывая на помощь со стороны как немцев, так и УНР. Матросы, которых в Крыму было около сорока тысяч, это приняли как вызов (тем более немцев пока видно не было) и прошлись по «контрреволюционерам» со всей молодецкой страстью. А чего бы не пройтись, когда даже просто численно они крыли всех, словно бык овцу.

И все бы хорошо, но при этом флотские (да и сухопутные) еще активно грабили и разлагались. Что в итоге получилось, коротко описал человек Жилина, выяснявший там обстановку: «На данный момент в Крыму армии нет. Есть банда мародеров, подчиняющаяся только своим главарям»^[44].

И вот в этот «цветник» прибыл наш отдельный батальон морской пехоты. Поддерживало меня лишь одно – жизненный опыт, который говорил, что в природе не может быть такого, чтобы в одном месте собралось сорок тысяч полных мудаков. В конце концов, это ведь не пароход с проститутками из анекдота? То есть буйных отморозков с подпевалами там будет хорошо, если тысячи две. А остальные вполне вменяемые люди, которые, повинуясь стадному инстинкту, просто следуют за вожаками. Вот и будем нормальных приводить в чувство. А ненормальных... ну, тут уж как придется. Если чел берега потерял, то кто ему доктор?

Судьбоносная встреча с представителем местных «паханов» состоялась на четвертые сутки пребывания батальона в Севастополе. Дни выдались просто сумасшедшие, поэтому совещания, переговоры и договоры шли с утра до вечера. Фрунзе работал по своей линии, комиссар, с толпой помощников, гнал митинги с пояснениями в режиме нон-стоп. Остальные тоже не сидели без дела. Поэтому выйдя с Буденным с очередного скандального собрания, я даже не сразу понял, что некто в форменке обращается к нам. Вернее, к Семену.

Матрозен, с парой кентов, стоя перед толпой поддержки человек в двадцать, громко заявил:

– Ось, гляньте! Вправду баяли – даже казачня сюда притащилась. Душители народные окрас задумали сменить! Но ничо! От нашего глаза ни одна лампасная гнида не сховается! Ты что, усатый, думаешь, звезду нацепил и сразу – всё? Забудем, как вы нас нагайками полосовали?

Дружок так же громко подхватил:

– Дык, они навродь завсегда с гнильцой были. А энти даже офицеришку с собой притащили. «Дракона» одноногого. Видать, хочут, чтоб мы ему вторую ходилку оторвали.

Наезд был совершенно тупой и какой-то бессмысленный. Хотя и предполагалось, что здешние неформальные шишки «народных масс», видя, что появился некто серьезный и могущий приструнить власть здешней вольницы, не будут сидеть сложа руки. Их посыльных разведчиков-агитаторов уже два раза гоняли на х**ах в батальоне. Еще разок отметились приданные нам буденновцы. Вот теперь они решили прощупать на «слабо» непосредственно командование. Моряков тут все «сухопутные» боялись, и поэтому в подобных случаях всегда старались сгладить углы, уступая требованиям и не обращая внимания на наезды. Поэтому пока все идет по накатанной ими схеме.

Но здесь и сейчас уступать никак нельзя. Это невосстановимая потеря лица. На Чура-то эти ухари вроде никак не наезжают. Только на совершенно незнакомого им Буденного. Хитренько действуют, исподволь разделяя нас. Но сами смотрят на мое поведение – позволю я опустить своего человека или как? И вообще, что буду делать?

Тем более постепенно морской народ на площадь стал прибывать, с интересом прислушиваясь к словам провокатора и с не меньшим интересом поглядывая на нас. Как поведут себя новенькие – утрутся сразу или ругаться начнут, взывая к сознательности и давя на совесть?

Вот только я не собирался ни взывать, ни давить. Демонстративно ощерившись в кривой ухмылке, расстегнул ремень с портупеей, скинул китель и, передавая все стоящему за спиной Маге, громко произнес:

– Смотри, Семен. Вот этот, судя по всему, здешний х**. А те двое, по бокам, это его яйца. Бывает два типа яиц – здоровые, смелые яйца, и маленькие, педерастичные яйчишки. – С этими словами я, сойдя с крыльца, направился к толпе, несколько сожалея, что расстояние не позволяет выдать этим хмырям весь монолог Тонни^[45]. Из-за этого пришлось его сильно сократить. – И теперь эти яйчишки постепенно сморщиваются, и х** опадает. Знаешь, почему?

Идущий следом Буденный (который так же демонстративно скинул оружие) не сплоховал, громко спросив:

– Почему?

– Потому что за базар надо отвечать, и эти вялые, сифилитичные гениталии сейчас пожалеют, что не родились бабой!

К слову сказать, что заводила, несмотря на некоторую оторопь, не стал дожидаться, когда мы подойдем в упор, а начал действовать раньше и со словами:

– Урою падлу! – бросился на меня.

Я тоже немного ускорился, и буквально через секунду буйный мореман, получив сокрушительный удар в ломкую челюсть, опал. Парочка его друзей не стояла на месте, поэтому на следующем шаге таким же макаром на брусчатку осел второй. А третьего приголубил Семен. Буденный, он хоть и небольшого роста, но силы в нем как в хорошем тракторе, да и удар – словно лошадь лягнула. Вот и получилось так, что, не сбавляя шага, мы срубили главаря с его подручными и направились к группе поддержки, стоящей метрах в десяти за ними. Пока шли, я опять-таки не молчал:

– Ну, а вы что? Так и будете глазки строить, или поговорим по-мужски?

Вызов был моментально принят, и на нас наскочили человек восемь. Остальные сразу не полезли лишь потому, что только помешали бы.

Вот теперь пришлось покрутиться. В основном я смотрел, чтобы никто из матросни не достал чего-нибудь колюще-режущего, ну и чтобы не прибить кого-то ненароком. Смерти нам сейчас вообще не нужны. А стрельбы со стороны противника не опасался. Именно поэтому мы столь демонстративно и сняли оружие. Ведь среди матросов драки с разборками не редкость. Нормальный вариант, и использовать в нем оружие считается настолько не комильфо, что не поймут свои же. А на случай совершенно непредвиденного развития ситуации – пятеро наших автоматчиков на крыльце и парочка с ручными пулеметами на чердаке клювом щелкать не станут. Но вот этого совершенно не хотелось бы, и пока (тьфу-тьфу-тьфу) все идет, как планировалось.

Ну не думаете же вы в самом деле, что мы с Буденным, словно два дебила, бросились махаться с толпой чисто на эмоциях? Нет, нам еще вчера доложили (а я говорил, что нормальных людей здесь гораздо больше) о готовящейся провокации. Вот мы и прикинули свои возможные действия. Арестовать провокаторов? Но что им предъявлять? Тем более что через полчаса после ареста к месту их узилища заявится толпа в несколько сотен вооруженных морячков и потребует выпустить товарищей (что, кстати, неоднократно уже происходило еще в прошлом году). Взывать к революционной сознательности? Так они этого и ждут, чтобы вступить в перепалку с переходом на личности. Судя по всему, послушав нашего комиссара, эта братия поняла, что аргументированно на нас наехать не получится. Да и личный состав целыми экипажами склоняется на нашу сторону. Вот эти ухари и нацелилась, не затягивая, переходить к оскорблениям, с целью подрыва авторитета нового командования. Ведь, по их задумке, что им приехавшие сделать могут? Да ничего. Только обтекать.

Поэтому нами было принято решение – сразу ломать сложившиеся стереотипы и жестко ставить себя. Так, как никто еще до этого не делал. Было бы время (хотя бы месяц), мы действовали по-другому. Но времени у нас не было, потому пришлось воспользоваться истинно народными способами.

Поначалу наши ребята были против. Тот же Фрунзеэ, не привычный к подобным экзерсисам, после длинного перечня своих контраргументов, устал и лишь рот вхолостую открывал, пытаясь донести до нас всю абсурдность и опасность замысла. Но Семен просто взял и махом согнул в узел кусок дюймовой трубы, а я посоветовал Лапину вспомнить, что собой представляет Чур в драке. В общем, убедили соратников и теперь выполняем задуманное.

А тем временем, крутясь юлой, подпрыгивая и припадая к самой земле (все это под восторженный свист, вопли и улюлюканье зрителей из «нейтральной матросни», окруживших нас плотным кругом), я уложил восьмого. Семен тоже времени зря не терял – на его счету было три лежащих противника. Но чувствуя, что казак выдыхается (в драке дыхание сбивается очень быстро, а силы расходуются так, словно вагоны разгружаешь), я резко отпихнул очередного сунувшегося под удар морячка, рявкнув:

– Ша, барбосики!

Так как до этого даже не матерился, то оставшиеся супостаты от моего вопля притормозили атакующий рывок, позволив продолжить:

– Вас тут всего девять осталось. И уложим мы вас в минуту. А кто потом это говно в госпиталь потащит? – жест в сторону лежащих тел. – Уж точно не мы. Так что собирайте своих друзей и волоките в больничку. Не доводите до греха, а то вон Семен Михайлович мордой покраснел. А я его знаю – это значит, в раж вошел и теперь сдерживаться не станет – будет просто убивать. Сейчас-то он вас, словно папаша нерадивых сынов, учил. Но терпение у человека кончилось, и он превратился в злобного дядьку, которому по фигу ваша жизнь.

Отдышавшийся Буденный согласно рыкнул, показав в оскале испачканные кровью зубы (губу ему разбили), и противники впечатлились.

Нет, они были готовы рубиться до конца, так как морские просто так из драки не уходят. Но здесь все было против них. Быстрота расправы (драка длилась менее пары минут), резко отрицательное отношение остальных зрителей и моя лучившаяся бодрой радостью физиономия. Поэтому провокаторы вступили в переговоры. Один из них, крепыш среднего роста со злыми глазами, уточнил:

– Так робяты чо – живы?

Я пожал плечами:

– Сказано же, что учили вас вежеству по-батьковски. Так что живы. Поломаны малость, да вот у тех четверых, – кивнув в сторону тел, которых вырубал ударами в голову, – мозги стряслись. Поэтому, как очухаются, блевать станут, будто после сильной контузии. Ну а остальным – кашкой питаться, пока челюсти не срастутся.

Зрители со смаком комментировали мои слова, а мы, повернувшись, пошли сквозь расступающуюся толпу к своим ребятам. Но дошли лишь до высокого крыльца, потому что, отвечая по пути на какие-то вопросы и подначки, остановились, и уже минут через пять действо вылилось в импровизированный митинг.

Я уже несколько приноровился орать, не срывая горло, поэтому продлился он почти час. Вообще, народ в Крыму газеты читал. Читал он и о достижениях первого отдельного батальона морской пехоты. Но эти достижения были таковы и расписывались настолько ярко, что часть людей в них просто не верила. Слишком фантастически все звучало. Зато теперь, после банальной драки, уверовали все. В принципе, кто такие матросы? Это те же дети, только с большими х**ами. И вот сейчас на глазах этих «детей» два обычных человека, не особо вспотев, уделали толпу противников. Играючи. Произошедшее было настолько необычным (особенно всех добили спокойные слова насчет отеческого поучения), что зрители обалдели.

И, разумеется, немалую роль сыграла моя тельняшка. Ага – именно вот это нательное белье в полосочку. Если бы мы оба были в казачьей или простой пехотной форме, то, невзирая на первоначальное благожелательное отношение, «соленые» зрители могли бы и вступиться за своих. У них ведь разделение очень четкое идет – моряки и все остальные. Вот завопил бы кто на инстинктах: «Полундра, наших бьют!», и неизвестно, чем бы кончилось. А так народ знает, что я из морпехов. Народ видит родной тельник. Инстинкты молчат, так как вроде происходит обычное выяснение отношений между своими. Ну, правда, не совсем обычное, потому что «на кулачках» бьется не свой брат-кочегар или марсовой, а тот самый командир, о котором лишь в новостных выпусках читали. Да еще как бьется!

Моментально был сделан вывод, что слухи, газеты и прибывшие с батальоном комиссары ничего не преувеличивали, рассказывая о Чуре и боевом пути подразделения. Толпа прониклась, поэтому посыпались уточняющие вопросы. Пришлось отвечать – да, почти без потерь мы разгромили дроздовцев. Да – малыми силами захватывали города. Да – отбили и угнали немецкий бронепоезд. Да – сшибаем с неба самолеты и противников уничтожаем не меньше, чем эскадронами (тут несколько прибрехал, но кто ж проверит?). Да – ликвидируем вражеские батареи вместе с личным составом и поездами, на которых они едут. Да – в батальон добровольцев принимаем. Но! В моей части царит железная дисциплина! Та дисциплина, что прописана в требованиях к бойцу Красной Армии. Именно за счет нее и получается добиваться столь ошеломляющих успехов. А из этого следует уже все остальное – и усиленный паек с повышенным денежным содержанием, и ордена с медалями от советской власти, и всероссийская слава. В общем, разорялся целый час, до тех пор, пока дежурный не позвал к телефону. Горло уже саднило, поэтому, посоветовав напоследок почаще посещать митинги, проводимые Лапиным, удалось закруглить это сборище.

* * *

На следующий день словно рухнула стена отчуждения. Оно как-то совпало – и усилия Фрунзеэ, и работа комиссаров, и наше сольное выступление. Началось формирование флотских боевых отрядов. В моем же батальоне мелким ситом просеивали толпы добровольцев, выбирая наиболее подходящих. Я в этом лишь краем участвовал, занимаясь решением интересной задачи, связанной с артиллерией. Ну как артиллерией – просто почему-то никто из местных не додумался ставить орудия на железнодорожные платформы и таскать их до нужного места паровозом. По слухам, еще во время русско-японской нечто подобное делали, только вот к этому времени забыли.

Ну а я напомнил, тем более что орудия здесь были. И артиллеристов хватало. Правда вот командования к ним не было. Ну да ничего – даже если они просто в сторону противника несколько снарядов кинут, это снизит темп наступления. Ну а если уж вдруг попадать начнут, тут просто слов не будет. Единственно, Холмогоров самое вкусное зарубил. То есть, когда я нацелился на 152-мм корабельные орудия Канэ, старший лейтенант (оставивший костыль дома, а вместо него ходивший на протезе и с тростью) пояснил, что при выстреле платформа, скорее всего, опрокинется. Особенно если стрелять не по ходу движения, а в бок. Максимум, что можно воткнуть, это 120 мм. И то – надо проводить испытания, перед этим солидно усилив саму платформу. Но не успели мы толком заняться столь увлекательным делом, как пришло сообщение о скором прибытии самолетов. Поэтому пришлось бросать все и ехать на аэродром.

* * *

Глядя, как два «Ильи Муромца» по очереди заходят на посадку, я лишь выругался сквозь зубы. А все потому, что одним тянулась струйка дыма и винт одного из двигателей не крутился. Удивленный Лапин, вглядываясь из-под ладони на летящих гигантов, удивленно повернулся ко мне:

– Не понял. Он там что, горит?

Сплюнув, я мрачно ответил:

– Не совсем. Но вот как сядет, так и загорится. – После чего заорал трущимся на летном поле Качинского аэродрома людям: – Эй, готовьте ведра с водой! И вон ту бочку на колесах сразу цепляйте! Воды может много понадобиться!

Но народ тут был подготовленный, поэтому сам понимал, что надо делать. Пусть летуны-офицеры, вместе со своими самолетами, к этому времени практически все разбежались, но вот техников и прочей наземной обслуги вполне хватало. Поэтому справились быстро. А я, глядя на общую суету, мысленно погладил себя по голове. Вот как знал! Дело в том, что в Таганроге, на заводе «Руссо-Балта», собирались делать эти самые С-22. И почти собрали две штуки. Но в конце февраля этого года на заводе случился пожар, в котором недостроенные самолеты и сгорели. При этом не установленные еще на технику двигатели находились на складе. Где я их и нашел. Новенькие, в заводской упаковке отечественные РБВЗ-6, по сто пятьдесят лошадок каждый. Но почему-то семь штук. Куда делся восьмой, никто не знал. Даже быстрое расследование ничего не дало. Но и семь двигателей оказались словно манна небесная. Поэтому, не особо раздумывая, я их забрал с собой. И вот теперь, похоже, моя предусмотрительность пригодится.

Дождавшись, пока бравые огнеборцы ликвидируют возгорание, я подошел к самолету. Да-а... на плакате он смотрелся несколько миниатюрнее. А тут махина с размахом крыльев, сравнимым с АН-24. Здоровенная лайба. Сюда не два «максимки» впихнуть можно, а побольше. С другой стороны, меня даже сомнения взяли – нужно ли? У него и так во все стороны торчали пулеметные стволы. Вот, не менее десятка!^[46]

Угу... теперь бы еще сообразить, как всю эту красоту перетащить на один борт. Или ничего не надо перетаскивать? Просто заменить ручники (толстые стволы «льюисов» я приметил особо) на станковые? Сколько там выйдет? Ну... четыре штуки получится. И забронировать места стрелков и пилота. Да хоть обычным котельным железом, миллиметра два. Учитывая, что на людях еще будут панцири – хватит выше крыши. Обстрел с земли в этом случае скорее движки повредит, чем экипаж.

Кстати, насчет горевшего двигателя. Оказалось, что там ничего особо страшного не произошло. Перетерся бензопровод, и бензин, попав на горячую головку, загорелся. Но подачу горючего тут же перекрыли, двигатель остановили, и в воздухе мы наблюдали лишь последствия произошедшего.

Ну а я вместе с прибывшими командирами экипажей полез осматривать самолеты. По мере обнюхивания, общупывания и постукивания военлеты Данилов и Матушевский (как мне представились эти парни) давали пояснения с рекомендациями. Из этих пояснений я понял, что блиндировать борт только с одной стороны, конечно, можно, но им будет несколько неудобно вести самолет из-за нарушения центровки. Да и вообще, в этом особого смысла нет. Проще из этого же металла организовать по три стрелковых места с каждой стороны. Так же прикрыть самих пилотов снизу и с боков. Ну и очень желательно дополнительно забронировать бензобаки.

В общем, облазив аэропланы (особо поразившись круглым автомобильным баранкам вместо штурвалов и огромным обзорным окнам) и сделав в блокноте отметки о необходимых изменениях, отправился звонить Михайловскому. Просто именно сейчас до меня вдруг дошла мысль, что все может оказаться не так хорошо, как задумывалось. И дело даже не в том, куда мы поставим пулеметы, а в самих пулеметчиках. Вот как бы помягче сказать... В общем, люди в этом времени об аэропланах слыхали. Некоторые их даже видели. Но летали лишь летчики да бортстрелки. Для остальных подняться в воздуси было сродни немыслимому. Это как для людей моего времени в космос слетать. А теперь представим, что внутрь «Ильи» запихнем орлов Михайловского. И они сразу впадают в ступор. Кто-то начнет блевать из-за того, что укачивает, кто-то от страха высоты впадет в неконтролируемую панику. И что? Да, в общем-то, и все, потому что в таком состоянии бойцам будет не до выполнения задачи.

От осознания проблемы на какое-то время завис, но потом взял себя в руки. Блин! Чего я туплю? Нафиг нужны земные стрелки, когда есть воздушные! Пусть их меньше, чем рассчитывалось, исходя из увиденного количества пулеметов, натыканных в «Муромце». И квалификация неизвестна. Но неужели не получится отобрать хотя бы троих для моего дела? Я ведь с переполоха уже был даже согласен на то, чтобы самолеты действовали не парой, а по одному.

Чтобы долго не рассусоливать, приказал вести экипажи в учебный класс. Все-таки здесь целая летная школа была, поэтому помещений с досками и мелом хватало. И к слову сказать, судя по тому, как прилетевшие здоровались со встречающими, они друг с другом знакомы. Может, мои летуны тут когда-то и учились. Было бы неплохо, так как работать станет легче. Или тяжелее? Ведь кто его знает, какие раньше были взаимоотношения между офицерами-пилотами и наземным персоналом? Хотя вряд ли плохие, так как видимое мною общение было вполне доброжелательным.

Под эти мысли времени не терял, разрисовывая на доске свою задумку, обозначив самолетик, атакующий вражьи войска, и тянущиеся от него пунктиры пуль. Пока рисовал, очередной раз сожалел о малом количестве стрелков. Ведь экипаж «Муромца» состоял из пилота-капитана, второго пилота, пилота-штурмана и механика. А пулеметчиков как таковых было всего четверо. Двойное количество пулеметов при этом объяснялось просто – во время атаки вражеских истребителей бортстрелки бегали от точки к точке. Ну в самом деле, не таскать же оружие с собой, при атаке с другого направления?

Как раз к окончанию моих художеств в помещение зашли экипажи. Я предложил садиться и сообщил:

– Товарищи, я вам уже вкратце рассказал о предстоящей задаче. Но жизнь, мля, внесла свои суровые коррективы. До меня слишком поздно дошло – нет никакой гарантии, что наши земные пулеметчики, поднявшись в воздух, не впадут в панику. Понятно, что человек ко всему привыкает, но этого времени у нас нет. Да и горючего, чтобы их катать до появления иммунитета, не так много. Поэтому я обращаюсь к вашим бортстрелкам – у вас есть навыки обстрела наземных целей? Хотя стоп – откуда они у вас возьмутся? Спрошу по-другому – на сколько вы сами себя оцениваете? Хватит ли вам навыков в том случае, если самолет будет ходить по кругу радиусом метров пятьсот, качественно поражать наземные цели?

Парни начали переглядываться, а потом поднялся Данилов:

– Товарищ Чур, сейчас об этом говорить преждевременно. Как вы верно заметили, такого опыта у нас нет. Да и ни у кого его нет. Ведь ваша идея выходит вообще за все рамки известной нам стратегии применения летательных аппаратов.

Летун задумался, подбирая слова, а я его не подгонял. Ну да. До того, чтобы использовать самолет как штурмовик, еще никто не додумался. Тем более сейчас речь идет даже не о штурмовике, а о ганшипе. То есть об очень узкой нише применения, возможной только в том случае, когда противник не обучен борьбе с авиацией и у него отсутствуют нормальные средства зенитной обороны.

А парень тем временем продолжил:

– Так что тут лишь практические испытания покажут. Надо сделать мишенное поле и совершить несколько пробных вылетов. Но я думаю, что наши товарищи не подведут. Если уж они по аэропланам попадали, то мимо целей на земле точно не промахнутся. А в их умениях вы даже не сомневайтесь, ведь эти люди прошли тщательнейший отбор среди обычных пулеметчиков. В авиацию брали только лучших. И без бахвальства скажу, что каждый из моих подчиненных роспись одной очередью поставить сможет!

Хм... про это я даже не подумал. В смысле – про отбор. И по логике, получается, что сейчас передо мною стоят специалисты уровня парней Михайловского. Те тоже, показывая умения работы с пулеметом, крестики и круги на стене выписывали. Ладно, посмотрим на этих виртуозов в деле. Но комментировать ничего не стал, лишь кивнул:

– Добро. Мишени сделают и установят уже сегодня. Они будут изображать немецкую ротную колонну на марше. Горючего у нас пока хватает. Патроны вам подвезут. Также доставят панцири Чемерзина. Поэтому с завтрашнего дня приступайте к тренировкам. Далее... – Достав из планшетки карту, я развернул ее на столе. – Командиры экипажей и штурманы, подойдите сюда. Вот видите, как железка от Симферополя идет? Поэтому где-то вот здесь и здесь необходимо будет создать аэродромы подскока. Туда будут завезены боеприпасы, горючее и наиболее необходимые расходники. Выставлена охрана.

Матушевский, удивленно переспросил:

– Аэродромы подскока?

Я кивнул:

– Они самые. Временные места базирования, расположенные в непосредственной близости от предстоящего театра боевых действий. Не думали же вы к Армянскому Базару^[47] летать от Севастополя? Так никакой горючки не напасешься. Да и со связью могут возникнуть проблемы. А так – на каждом аэродроме будет взвод охраны, который и вас, и самолеты, и техперсонал прикроет.

Данилов нанес точки на свою карту и поинтересовался:

– Кто будет подготавливать поле к нашему прилету? Ну и все остальное для нормальной работы?

Я лишь развел руками:

– Кто лучше вас знает, что именно нужно? Никто. Так что – сами. Все сами. Правда, сейчас там работают летные специалисты, но последнее слово все равно за вами. Поэтому можете воспользоваться частью личного состава Качинской школы. В том смысле, что можете взять с собой необходимое количество специалистов. Еще будет придано два взвода моряков-черноморцев.

Летун скептически глянул на меня:

– Черноморцев?

– Их самых. Вы не беспокойтесь. Вполне нормальные ребята. – Глянув на часы, добавил: – К вечеру должны прибыть ваши коллеги. Василий Ремезюк и Михаил Ефимов. Они как раз площадки для подскока и подбирали.

Матушевский обрадовался:

– О! Василия я знаю! И о Ефимове слыхал.

В принципе, это ожидалось. Авиаторов сейчас очень мало, так что они все напрямую или опосредованно друг с другом знакомы. Тем лучше. Поэтому лишь кивнул:

– Вот и хорошо. Ремезюк сейчас является командиром авиации Красного Крыма. Так что с ним станете плотно сотрудничать. Он вам тут все подскажет. Ну а для информации – комиссар революционного Севастопольского совета у нас Филипп Задорожный. Он в Каче служил. Знаете такого? – Пилоты кивнули, а я на всякий случай уточнил: – В прошлые времена у вас конфликтов с ним не было?.. Вот и хорошо. Поэтому можете относительно матросов не напрягаться. К летчикам у них вообще никаких претензий нет. Скорее, даже наоборот, невзирая на ваши прошлые офицерские звания.

Тут я сказал чистую правду. Матросня к летунам относилась с пиететом. Ну это понятно – профессия редкая, с которой еще не сошел флер романтичности. Да и вообще как-то так получилось, что летчики своим механикам морды не били и к остальному обслуживающему персоналу не цеплялись. Вот и не было у людей к ним никакой злобы.

Потом с авиаторами стали обсуждать вопросы связи и взаимодействия. В эти времена вся связь с воздухом сводилась к системам наземных сигналов и цветных ракет. Это если снизу. Сверху же просто кидался вымпел с сообщением. И да – ночью они не летали. Так же, как и в ненастную погоду. Так же, как и при достаточно сильном ветре. В общем, чтобы воспользоваться своей воздушной вундервафлей, у меня должны сойтись все звезды. То есть воздушная разведка должна обнаружить выдвижение вражеских войск (что само по себе уже удача). После этого в нужный квадрат выдвигается ганшип, который в свою очередь начинает искать колонны противника. Что, кстати, вовсе не гарантирует, что они кого-то найдут. Так как надо выйти точно в нужный квадрат, да и противник не стоит на месте. Особенно если это кавалерийские части. Ну и плюс вся эта зависимость от погоды-природы...

Короче, даже если у нас пару раз получится прищучить немцев на марше, это будет очень хорошо. Значит, уже не зря с самолетами время теряли. Сейчас у фрицев каждый солдат на счету, и если получится нанести врагу достаточные в их понимании потери, то они точно откажутся идти в Крым.

Я вообще лелеял надежду все эти дни, что противник сюда не сунется. И когда доукомплектовывал свой батальон. И когда формировали ударные отряды из правильно распропагандированных комиссарами матросов. И когда направляли на север сборные батареи на железнодорожном ходу. И когда минировали ключевые участки этой самой ж/д на всем протяжении, от Перекопа до Симферополя. И когда готовили к подрыву колодцы вдоль дорог. Но двенадцатого июня восемнадцатого года надежды развеялись.

Дело происходило в штабе фронта, который разместился в Армянском Базаре. Фрунзеэ, к которому перешла вся власть на полуострове, вошел в комнату, где собралось остальное командование, и, мрачно оглядев всех, сказал:

– Мне только что сообщили – немцы начали наступление и взяли Мелитополь. Так что, товарищи, началось. Давайте еще раз прикинем наши дальнейшие действия.

Народ загомонил, но быстро взял себя в руки, и пошли доклады о том, что уже сделано и чего не успели. Ору хватало, но, к слову сказать, он был конструктивным. Потом большинство отбыло к своим войскам, а мы с командующим отошли в соседнее помещение. Там, закуривая очередную папироску, я ободряюще пихнул его в плечо:

– Не журись, Михаил Васильевич. На нас прет пятнадцатая дивизия ландвера. То есть солдаты второй категории. Бойцы неплохие, но далеко не самые лучшие. А у нас почти все готово к их встрече. И корабли в заливе, и минные ловушки на пути, и мотивированные матросы. Да и остальные наши придумки их сильно удивят. Так что пусть идут.

Собеседник вздохнул:

– Эх... я даже не столько их опасаюсь, сколько волнений в тылу. Этих «мотивированных» набралось в общей сложности около одиннадцати тысяч. При очень скудном обеспечении боеприпасами. А почти тридцать тысяч остались там – в глубине полуострова. Что им в голову может взбрести? Ведь кто-то вообще бандитом стал, которого лишь стенка образумит. Кто-то в сторону УНР глядит. Большинство просто воевать не хочет.

Я криво усмехнулся:

– Ну, вот это большинство сейчас нормальные комиссары вовсю обрабатывают. И никуда они в конечном итоге не денутся. А остальных разъясним со временем. И бандитов, и поклонников цветов шведского флага.

Товарищ Арсений помялся, опять вздохнул и, просительно глядя, выдал:

– Слушай, Чур, может, на хрен этот твой рейд, а? Может, все-таки останешься? Ведь вы реально наиболее боеспособная часть. Да и вообще... ведь только от одного твоего имени все здешние горлопаны сразу шелковыми становятся. А этот рейд... нет, я понимаю рвать коммуникации противника, но пытаться уничтожить штаб дивизии... Там ведь одной охраны будет больше трех твоих сотен. И что это вообще даст? Или ты думаешь, что у немцев это последние генералы?

Хм, собеседника можно понять. Сейчас у него вроде все есть – и люди, и техника, и общая (неоднократно проговоренная) стратегия. Но все равно оставаться без моей поддержки ему несколько бздливо. Вот и надеется человек в последнюю секунду изменить уже принятые планы. Но смысла в этом не было, поэтому ответил, о чем говорилось не раз:

– Вовсе нет. Не последние. Но ты сам понимаешь – уничтожение командования, вкупе с нарушением снабжения, сразу замедлит темпы наступления. Да и новое начальство может оценить сложившуюся обстановку по-другому и вообще отказаться от дальнейшего продвижения. А нам сейчас каждый месяц на счету. Помнишь, что товарищ Жилин говорил насчет того, что в Германии ведется плотная работа? Ну вот. Глядишь, и они у себя своего кайзера скинут. А там уже совсем другие песни начнутся.

М-да... когда Иван мне рассказал о том, что в нашем времени немцы еще в конце сентября начали переговоры с Антантой, понимая, что положение Германии безнадежно, я был несколько удивлен. Просто думал, что сначала вышибли кайзера, а потом капитулировали. Оказалось – был не прав. Пятого ноября немецкое правительство приняло четырнадцать пунктов президента Вильсона, как основу для мирных переговоров. А одиннадцатого ноября была подписана капитуляция. При этом еще десятого Вильгельм сдернул в Нидерланды, откуда чуть позже и подписал отречение.

Только вот вся фишка была в том, что сейчас события могут развиваться несколько по-другому. В нашем времени (как, впрочем, и сейчас) фрицам приходилось очень туго. И существование к восемнадцатому году они вели совершенно полуголодное. Но народ, ради победы, был готов терпеть все лишения. И подписание Брестского мира воодушевило население рейха до невозможности. Казалось – вот оно! Еще чуть затянуть пояса – и все закончится! На этой волне энтузиазма они протянули еще восемь месяцев.

Только сейчас все происходило совсем не так. Да, Россия практически не оказывала сопротивления, но ведь и победы никакой не было! Не было, так сказать, никаких крупных позитивных новостей. Ну, наступают бравые тевтонцы на востоке, и что? С других сторон Антанта как давила, так и давит. И жрать практически нечего. Поэтому Жилин предполагал, что капитуляция немцев может произойти гораздо раньше. Не осенью, а в середине или даже в начале лета. То есть буквально полтора-два месяца и немчура сдуется. А если учесть, что кайзер заболел испанкой^[48], события могут еще и ускориться.

Именно поэтому я Фрунзеэ говорил о месяцах. Тот лишь повздыхал, принимая мою правоту. А уже вечером, перед моим уходом к батальону (рейд намечался с утра), пожимая руку командующему фронта, решил его немного отвлечь:

– Михаил Васильевич вопрос есть. Интимный.

Тот удивился:

– Да?

– Ты вот буквально каждой буквой своей фамилии дорожишь?

Собеседник прищурился:

– Поясни.

Я улыбнулся:

– Просто каждый раз называя тебя по фамилии, я ощущаю себя немножко грузином. Вот сам послушай, товарищ Фрунзе, э!

Михаил улыбнулся в ответ:

– И что предлагаешь?

– Убери последнюю букву и останется – Фрунзе. Коротко и хлестко, словно удар клинка. Понимаю, что не мне с трехбуквенным ФИО подобное рекомендовать, но ты подумай. Ведь звучит!

Комфронта на пару секунд замолк, обкатывая идею, и кивнул:

– Я подумаю. – После чего притянул к себе и, похлопывая по спине, пробурчал: – Ты там сдуру сгинуть не вздумай. Ты нам всем очень нужен.

Что ответить? Остается только благодарно хмыкнуть в ответ:

– Я знаю!

Глава 10

Привстав на колено, я наблюдал в бинокль за ротной колонной кайзеровских войск, размеренно топающей по проселку. Наблюдал и радовался – хорошо идут. Не растягиваясь, соблюдая заложенные в уставе требования дистанций на марше. А это значит, что наши задумки были верными и основное ядро роты (может, за исключением обоза) сразу должно попасть под удар. Михаил, сосредоточенно сопящий рядом, подтвердил мои мысли:

– Вроде правильно рассчитали. Только офицеры что-то сильно вперед вырвались.

Часть комсостава, едущего на коняшках в голове роты, действительно слегка увлеклась, но это не представляло никакой угрозы планам. Что нам эти пять человек? Главное, что головной дозор уже проскочил дальше, а боковые нас не увидели. И соответственно, буквально через минуту мы будем наблюдать, как сработает первая в этом мире полноценная минная засада. Хотя, наверное, надо по порядку...

Как я уже говорил, после наших сольных выступлений добровольцы в батальон поперли косяками. Мне было не до собеседований, но некоторые все-таки проходили через мои руки. Вот одним из них и стал бывший мичман – Пташкин Михаил Анатольевич. В первую секунду от вида этого морячка в офицерской тужурке я аж опешил. Уж очень у него физиономия характерная была. Особенно выделялся шрам на брови и верхней части щеки, делающий рожу добровольца совершенно бандитской. Ей-богу, встреть такого в темном переулке, стрелять бы стал сразу и без предупреждения. Но начавшаяся беседа почти сразу переломила все предубеждения. А когда Пташкин первым заговорил о минной войне, я понял – это то, что мне нужно.

Ведь те же мины, как концептуальную идею, придумали давно. Только порох освоили, так сразу начали соображать, как бы половчее его применить в деле смертоубийства? Но с порохом получалось не очень. Эффект был лишь в случае использования очень больших объемов. Да и капризен он: чуть подмок и всё – толку не будет. Зато после изобретения взрывчатки дело сразу сдвинулось, и первые мины (в более-менее привычном нам понимании слова) начали использовать еще американцы в своей гражданской войне^[49].

Но там, скорее, был пробный шаг, с невнятным результатом. Поэтому на какое-то время все затихло. В англо-бурскую войну опять случились частные попытки применения минирования. А в тысяча девятьсот пятом отличились наши. Чтобы хоть как-то угомонить неуемных японцев, штабс-капитан Карасев выдал на-гора противопехотную шрапнельную мину. Но особого распространения его изобретение не получило, хотя вышло очень даже неплохим. И все снова успокоились. Как раз до начала Первой мировой. Вернее, до первого применения танков. Тут внезапно засуетились немцы. Потрясенный видом плюющихся огнем самодвижущихся английских «цистерн», сумрачный тевтонский гений моментально разродился гениальной идеей – если корабли на море можно топить при помощи мин, то почему это же нельзя сделать с сухопутными линкорами? И выдали на-гора идею противотанковых мин.

После чего был сделан следующий логичный шаг, насчет реально массового использования мин противопехотных. Правда, поначалу изобретатели чесали репу относительно способа применения. Вот мы установили мины перед своими окопами. А как наступать? Ладно – установили с проходами для наступления. Но война шла позиционная, и артиллерия на западном фронте долбила так, что после пары артналетов мины надо было устанавливать снова. С другой стороны, они стоили достаточно дешево, зато прибавляли командованию спокойствия и отличнейшим образом дополняли противопехотные рогатки с проволокой. То есть полностью выполняли задачу – сбивать атакующие вражеские порывы, останавливая темп наступления до тех пор, пока под огнем пулеметов противник не побежит назад. Сим мировая военная мысль была полностью удовлетворена, и дальше в этом направлении уже никто не рыл.

Поэтому, когда Пташкин, несколько стесняясь и готовясь к возражениям, стал рассказывать свою идею минных засад, я его поддержал категорически и безоговорочно. После разговора сразу дал распоряжение о принятии его и его людей в количестве двадцати пяти человек в батальон морской пехоты. Так что теперь мы будем наблюдать, как у нас все получится на этом проселке.

А мою идею с самолетами пока пришлось похерить. По чисто климатическим причинам – мы почти неделю в рейде и все это время каждый день идет дождь. Хоть по полчаса, но идет. В остальное время просто облачно. Вернее: солнце – ветер – облачно – дождь. И так по кругу. Благо грязь успевала подсыхать и дороги не развезло, но авиацию, один фиг, не используешь. Жаль. Просто у меня к этому уже все было готово. Включая даже рации вкупе с радистами.

Кстати, со связью все произошло достаточно интересно. Оно как вышло – уже находясь в Крыму, узнал, что тут отираются несколько представителей дома Романовых. Ну отираются и отираются. Мне они не мешают. Единственное, что заинтересовало: а как эти ухари вообще умудрились выжить? Матросики-то своих офицеров резали, только шум стоял, а этих почему-то не тронули. Хотя вроде сам бог велел заземлить «проклятых кровопийц».

И тут узнал интересную штуку – оказывается, Александр Михайлович Романов был не просто дядей последнего царя, а еще и являлся шефом российской авиации. При этом настолько хорошим шефом, что авиационная братия в прошлом году не дала его в обиду. Летуны, как я уже говорил, пользовались авторитетом среди матросни, вот Романовы и выжили.

Вначале, узнав эту историю, лишь пожал плечами, но потом посетила дельная мысль. Так как Жилин, по своим каналам, все еще продолжал поиски радиостанций на необъятных просторах страны, я прикинул – они ведь предназначались для самолетов? При этом товар эксклюзивный. И возможно, бывший главный авиатор может подсказать, в каком направлении их искать? Наверняка именно он продавливал столь недешевую покупку. Поэтому решил съездить в Ай-Тодо», где сейчас обитала банда Романовых.

Те от жизни ничего хорошего не ждали, поэтому мой приезд поначалу их сильно переполошил. Но узнав, кто я такой – несколько оттаяли. Газеты они тоже читали, вот и были в курсе, что собой представляет Чур. Сам Александр Михайлович оказался мужчиной небольшого роста с явно прослеживающимся сходством с профилем на золотом червонце. При этом в личном разговоре он особо не гоношился. Пальцы не гнул, зато реально помог, указав, куда могли загнать купленную аппаратуру. Я, как культурный человек, поблагодарил и, уже уходя, лишь выдохнул сквозь зубы. М-да, пообщались... Нет, так-то получил все, что хотел. Заодно избавился от иллюзий. Это ведь в нашем времени люди напрочь забыли, что значат сословные различия. Многие (особенно этим грешат американцы) вообще считают, что царь это такой парень, который залез на трон и напялил корону. А в свободное от работы время ничем не отличается от других граждан. Всегда готов бахнуть по пивасику или поболеть в толпе фанатов за любимую футбольную команду. Ну и другие сановники ему под стать.

Мягко говоря, это совершенно не так. Разумеется, что-то зависит и от самого человека, но сейчас абсолютно подавляющее большинство сословной элиты относятся к «подлому сословию» как к говорящему скоту. Реально. Именно как к скоту. Ну вот чтобы было понятнее, сами прикиньте – как будет относиться мажорный сынок, пропихнутый папой в члены совета директоров Газпрома, к работяге на ржавой «девятке»? Как к ровне? Ага – щаз! При этом учтите, что «сынок» относится к элите лишь в первом поколении. И не надо думать, что тут играет поговорка про «из грязи в князи» и, дескать, потом все сгладится. Нет. С каждым поколением разрыв лишь увеличивается.

Просто, если «сынок» еще может позволить самостоятельно сказать – «пшел вон, быдло», то в десятом поколении они с тобой даже не говорят. Легкий изгиб брови покажет слугам, что надо делать с оскорбившей взор хозяина чернью. А теперь представьте, что эта самая «чернь», по безумному стечению обстоятельств, обрела власть в стране. Попробуйте ощутить внутренние чувства «мажора», низвергнутого с небес на землю. Весь этот запал кипящего в душе дерьма.

Я ощутил и могу с уверенностью сказать – верхушка элиты не смирится со своим положением и с нами сотрудничать не будет. А если и будет, то продаст в самый ответственный момент. Продаст даже не за деньги, а потому, что им одним воздухом с нами дышать уже невместно. Это чувствовалось в каждом движении, в каждом взгляде, во всех интонациях. Обычный человек, возможно, этого бы не почувствовал, но я ведь не совсем обычный.

Жаль... а я ведь думал Александру Михайловичу административную должность в авиации предложить. Объективно говоря, он в этом вопросе на сегодняшний день самый продвинутый. Да и летуны не зря так хорошо к нему относятся. Видно, что человек «болеет» небом. Но, похоже, не судьба. С другой стороны, рации нашел и это уже очень хорошо...

Так вот, относительно средств связи – после пополнения добровольцами батальон по численности стал более-менее соответствовать своему названию. До этого мы тянули максимум на усиленную роту. А сейчас нас почти три сотни (не считая конников Буденного). Броневики, артиллерия, автомобили, мотоциклы. Да-да, помимо гужевого транспорта, подразделение конкретно прибарахлилось передовыми новинками автопрома. Ведь красные успели целую кучу техники и снаряжения эвакуировать из Мариуполя. Теперь у нас, помимо водителей, есть даже отделение автомехаников. Ну и, разумеется, зампотех при нем. Удалось сманить романтикой и финансово-вещевыми ништяками молодого, неженатого инженера с СевМорЗавода.

Соответственно, бывшие взводные выросли до ротных, а наиболее толковые из отделенных – до взводных. Появился штаб, со своим начальником – Матвеевым. Решив, что держать на должности рядового целого подполковника это полный маразм, предложил должность Игнату Тихомировичу. Тот, не будь дураком, не отказался. А что касается его тяги к монархизму... ну, во-первых, она изначально сильно напоминала тягу государственника к «сильной руке», а во-вторых, как там сказал ухажер из фильма «В джазе только девушки» – у каждого свои недостатки.

А к рациям организовал взвод связи, так как от жадности хапнул их аж два десятка и вследствие этого решил ставить аппаратуру не только на самолеты. Теперь у нас для каждого отдельно действующего крупного подразделения по две рации (одна из них запасная, ибо хрупки сии изделия до невозможности). Про отдельно действующих сказал, потому что мы немцев сейчас вовсе не всем батальоном гасить собрались. Нет. Лишь половиной. Вторая половина – в основном буденновцы с частью людей Михайловского – идет рейдом, выбивая германские опорные пункты по деревням. В города пока не суются (нафиг нам лишние потери), а вот нарушить немцам поставки продовольствия и шалить на «железке», это милое дело.

* * *

Вдохнув сырой воздух, пахнувший полынью, я обратил внимание, что до приметного дерева голова колонны практически уже дошла. Да и Пташкин зашевелился:

– Ну что, товарищ Чур? Не пора?

– Почти. У тебя все готово?

Взводный саперов кивнул:

– Так точно!

– Тогда даю обратный отсчет. Пять... четыре... три... два... один. Рви!

Глядеть на результат я не стал, предпочтя сразу залечь. Ну и что, что до дороги метров триста? Там в четырех минах почти по десять кило взрывчатки. И это только в тех, что на деревья подвешены. А еще в двух, которые на дороге прикопаны, почти по пуду. Да не простой взрывчатки, а какой-то смеси, что наколдовали минеры-мореманы. А они те еще затейники... Изобретатели-виртуозы, мля.

Шарахнуло нехило! Вначале бахнули «недомонки» с мелким железным хламом в качестве поражающего элемента, которые мы присобачили на деревья. И почти сразу долбанули оба фугаса. Проселок на несколько секунд затянуло черным дымом, из которого доносилось истеричное лошадиное ржание. А через пару секунд раздались человеческие вопли.

Одновременно с этим два наших броневика, рыкнув моторами, выбрались из укрытий и, роняя ветки маскировки, шустро покатили к дезориентированной вражеской колонне. Не доезжая метров пятьдесят, остановились и в четыре пулемета причесали шевеления. В смысле по лежащим даже не стреляли, а вот по мечущимся туда-сюда солдатам стегануло свинцовыми струями. Кого-то зацепили, кто-то просто залег, но незапланированная беготня прекратилась.

Ну что – наша очередь. Добежав до броневика и под его прикрытием приблизившись еще метров на двадцать, я кивнул Бергу, который, взяв большой жестяной рупор, начал вещать:

– Солдаты, сопротивление бесполезно! Сдавайтесь! Если с вашей стороны прозвучит хоть один выстрел, то мы просто расстреляем всех лежащих на дороге! Но нам не нужны ваши жизни! Нам надо, чтобы любой, кто в состоянии стоять на ногах и имеющий офицерское звание, подошел к нам. Время для исполнения приказа – одна минута!

Не прокатило. Не знаю, может, из-за воплей, стонов и ржания его толком не расслышали. А может, кого-то контузило и настолько переклинило, что действительность уже не воспринималась. В общем, какие-то недобитки в ответ стрельнули из нескольких стволов. Пули бесполезно дзинькнули по броне, а наша засада, не дожидаясь дополнительных приказаний, приступила к окончательной зачистке остатков немецкой роты. Тут уж было не до сантиментов. Ведь основные силы немецкой дивизии двигались к Перекопу параллельными дорогами. И до них было около двенадцати километров. А вот батальон, в состав которого скорее всего и входила эта рота, топал сзади, всего километрах в пяти. То есть клювом щелкать было нельзя, поэтому сопротивление давилось безжалостно.

Через несколько минут редкая стрельба с добиванием боевитых неадекватов прекратилась, и в дело вступили группы зачистки с трофейщиками. Обозников, не попавших под взрывы и пытающихся под шумок сбежать, тоже тормознули. Поэтому трофеи были особо впечатляющими. Ну так еще бы – снаряжение и вооружение целой роты. Только пулеметов было аж девять штук. М-да... развернись они, и нам бы мало не показалось. Но MG были в транспортном положении на телегах (аллилуйя уставам и уставникам!), да и взрывы сразу дезориентировали большую часть солдат.

Трофейщики довольно споро собрали то, что нас интересовало. Группа зачистки приволокла пару чудом выживших офицеров, и мы стали в темпе грузиться, оставив толпу солдат сидеть на дороге. Живых там, включая контуженых и легкораненых, было человек сорок. Еще столько же с более тяжелыми ранениями. А остальные оказались «двухсотыми». Причем фрицы до последней секунды не могли понять, что с ними будет дальше, со страхом глядя на броневики. Но пулеметы так и не отработали по пленным. Броники просто развернулись, выпустив клубы сизого дыма, и устремились вслед за остальной колонной.

Немцев не добили сознательно. Даже вязать их, как завещал Семен Михайлович, не стали. Зачем? Там у них в войсках и так разброд и шатания среди личного состава. Война уже поперек горла стоит. А тут, при встрече со своими, выжившие пояснят, что русские на них напали и постреляли тех, кто сопротивлялся. Но остальных даже в плен не стали брать, просто порекомендовав возвращаться домой. Будет это способствовать дальнейшему разложению немчуры? Думаю, что да. Тем более что те полтора-два десятка целых солдат, которых можно сразу в строй поставить, вообще никакой погоды не сделают.

* * *

Отойдя километров на десять в сторону, встали на ночевку. В этот раз все было по-взрослому, поэтому мы не шарились в поисках подходящего места, ориентируясь по плохой карте. Нет. Обо всем позаботились заранее, и батальон обзавелся несколькими зачетными проводниками. Два грека (отец с сыном) сейчас были с нами, а крепенький, цыганистого вида мужик, с бритой наголо головой, водил группу Буденного – Михайловского.

И после боя мы рванули не абы куда в сторону, а целенаправленно прикатили в этот распадок. Тут и вода, и деревья. Технику замаскировали, а комсостав, ближе к вечеру, уселся держать совет. Вначале разобрали детали и нюансы проведения минной засады. Тут все были в полнейшем восторге, единственно, Пташкину не давала спокойно жить мысль относительно МОН^[50]. Я как-то позавчера при разговоре ляпнул, что по идее можно сделать такие мины, воздействие которых будет чем-то похоже на работу суперпулемета, который в секунду может выпустить пару лент по врагу. Разумеется, не прицельно, а просто в направлении противника. Но даже это столь глубоко запало в душу пироманьяка, что он реально вынес весь мозг, остро сожалея о невозможности приступить к изготовлению и экспериментам немедленно.

Вот и теперь, держа в руке уже затертый (всего за два дня-то!) рисунок МОН-50, бывший мичман возжелал отдачи моей команды зампотеху, для помощи в изготовлении правильно изогнутого корпуса. Остальное, дескать, они сами сделают. Но я этот порыв погасил словами:

– Ша, друзья-товарищи! Игры кончились. Мы допросили немецких офицеров и вот что узнали: к Крыму выдвигаются украинские части корпуса генерала Натиева. Точнее – группа под командованием полковника Сикевича, в которую вошли третий Гайдамацкий полк, а также первый и третий Запорожские полки.

Народ после этого известия озадаченно примолк, а я подумал: странно – Жилин, говоря о Крыме, постоянно вспоминал какого-то Болбочана, только вот сейчас об этом хмыре ничего не слышно. Может, кто-то раньше пристрелил урода? События-то идут с огромными отличиями от нашего времени. С другой стороны, у небратьев уроды, судя по всему, размножаются почкованием, и вместо одного тут же появляется другой. Теперь, вон, какой-то Сикевич^[51] вылез...

Ротный-два первым нарушил молчание:

– Чёт я не понял. А за каким хреном они сюда идут?

Я невесело ухмыльнулся:

– Ну уж точно не лобзать нас по-братски. Могу лишь предположить, что эти деятели, посчитав себя самыми хитрожопыми, решили опередить немцев в деле взятия полуострова и наложить лапу на Черноморский флот.

Народ матерно выразил свое отношение к желаниям шароварников, а комиссар сплюнул:

– Предатели!

Ротный удивленно спросил:

– Почему предатели? Это ж вроде... ну даже не знаю, как назвать... Просто враги.

Ощерившись, обычно спокойный Лапин помахал перед носом краскома пальцем:

– Ты, Мартын, не путай. Враги – это немцы. И когда мы их побьем, они уберутся обратно к себе домой. А эти... Ведь почти триста лет назад Гетманщина страстно желала быть принятой в состав России. Ибо Речь Посполитая угнетала тамошний народ, как хотела. С резней, вернее, как говорит в таких случаях товарищ Чур – показательным геноцидом. И вот их приняли в российскую семью. Провоевали из-за них почти тринадцать лет, но отстояли бедолаг. Привечали всячески. Даже Магдебургское право даровали. С тех пор разницу между русским и малороссом никто никогда не делал. Но теперь Россия ослабла малость. Ей тяжело. А что творят эти проститутки? Наиболее шалавистые объявили себя не малороссами, а украинцами^[52], и вместе с врагом кинулись рвать тело защитившей их страны. Так что это – именно изменники, предавшие братство, заложенное предками. И если врага можно разбить и выгнать со своей земли, то предателей необходимо уничтожать. Именно поэтому никто никогда ни с УНР, ни с красновцами ни о чем договариваться не станет. Их просто будут давить, словно клопов...

Угу... Слушая комиссара, даже удивился, насколько жилинцы сурово настроены. Сам я в этих делах изначально не очень-то разбирался. Это исторически подкованный Иван просветил. И про политику коренизации (это когда большевики в приказном порядке заставляли всех учить украинский язык и вести на нем документацию), и про присоединение Новороссии к Украине. И про присоединение Крыма. Да и про саму Украину...

А чего бы не заставлять и не присоединять, когда решения по этим вопросам большинством голосов принимали именно украинцы? Плюньте в глаз тем черносотенцам, кто шипит, будто советская власть состояла из евреев. Нет, ребята. Большинство там – выходцы с Украины. Кстати, включая тех же самых евреев, которые тоже вовсе не из несуществующего пока Биробиджана приехали. То есть народец подобрался с соответственным менталитетом. И лишь Сталин, в конце тридцатых, смог хоть как-то эту веселую камарилью приструнить^[53].

Тогда, слушая Ивана, я несколько охренел от столь неожиданного поворота и с ехидной мордой поинтересовался: дескать, а чего тогда все «мировое сообщество» катило бочку исключительно на русских? Если в основном именно украинцы после революции власть хапнули? Жилин юмор не принял и вполне серьезно ответил, что основная задача этого самого «сообщества» не выяснять, кто именно у нас рулит, а захватить контроль над ресурсами. Коих именно в России просто немерено. В общем, говорили мы с ним тогда долго...

А под конец почему-то вспомнилась современная мне российская оппозиция, в которой «великороссов» днем с огнем не сыщешь. И подумалось – жаль, нет интернета, а то бы я проверил жилинскую теорию, просто посмотрев, откуда в Москву или Питер прикатили в начале прошлого века предки наших неистовых либералов. Было бы приколько получить подтверждение насчет Украины...

Ну а для себя расставил последние точки, просто спросив у Григоращенко о его национальности. Тот, ни секунды не задумываясь, идентифицировался как русский малоросс. В просторечье – хохол. И удивленно глядя на меня, уточнил: а кем еще может быть сын крестьянина, родом из-под Винницы? Тогда я копнул дальше, спросив, кто такие украинцы? Матвей Игнатьевич, ничтоже сумняшеся, пояснил, что в основном это греко-католики. Потом, перейдя на военно-морской язык, причислил к ним также часть малоросской либеральной интеллигенции и тех, до которых эта самая интеллигенция дотянулась, распропагандировав. Ну и попутно припомнил усилия исконного врага – Австро-Венгрии – в раздувании этой темы.

Своего взводного я вполне резонно посчитал экспертом в данном вопросе. Сами посудите – кто еще вот так, без всякой шелухи, определит внутренние взаимоотношения между людьми, проживающими на той территории? И его ответа мне вполне хватило.

Поэтому сейчас, закурив, обвел взглядом придавленных вспышкой Лапина командиров, констатировав:

– Вот так-то, братва... Комиссар, возможно, и прав. Но в любом случае советую четко разделять врагов и предателей. Враг, он ведь даже может стать ситуативным союзником, зато прощенный предатель обязательно предаст вновь.

Зампотех, растерянно почесав затылок, решился задать вопрос:

– А в Польше, получается, тоже предатели?

Я мотнул головой:

– Нет. Эти в своем праве. У них было сильное государство, которое москали в свое время тупо завоевали. Именно поэтому неугомонные поляки постоянно восстания устраивали, невзирая на целую кучу плюшек и послаблений от России. Но в девятьсот семнадцатом им фарт попер, и они неожиданно опять стали суверенными. Так что, считай, просто повезло людям. – После чего, хлопнув себя ладонями по коленям, закруглился: – Ладно, заканчиваем политинформацию. Со всеми дополнительными вопросами – к Кузьме Михайловичу. Он подробно разъяснит, что к чему. А сейчас к делу: докладываю – по метеоданным, из заслуживающего доверия источника, с завтрашнего дня устанавливается хорошая погода.

Неопытный Михаил удивился:

– Это что за метеоданные?

Комиссар, под смешки окружающих, пояснил:

– Самые надежные. От товарища Григоращенко. Вернее, от его когда-то сломанной ноги. Сегодня она ноет особым образом, и это значит, что на ближайшее несколько дней точно ожидается ясное небо.

Взводный, со своей ногой, еще ни разу не ошибался в предсказаниях, и я ему в этом вопросе вполне доверял. Так что, переждав гогот, добавил:

– И поэтому, в связи с полученными разведданными, батальон переключается на новую задачу. У товарища Фрунзеэ должно хватить сил и средств сдерживать фрицев в районе Перекопа. Тем более что мы подорвали два моста, нарушив противнику снабжение. А нам сейчас главное – постоянными ударами с земли и воздуха обескровить подразделения идущих сюда частей УНР. Чует мое сердце, что они, огибая линию соприкосновения с немчурой, рванут через Сиваш и сразу двинут к Севастополю, перерезая фронтовые коммуникации, имея конечной целью захватить корабли флота. Не зря же ЧК, после нашего пинка, столько агитаторов шароварных там отловило. Готовились, значит...

После моих слов, уже ни на что не отвлекаясь, стали обсуждать предстоящее дело. Бить противника решили, пока они движутся поездами да походными колоннами. Но легко сказать – бить. Для начала их надо было найти. И желательно на дальних подступах. С другой стороны, направление, откуда враги идут, известно, а в остальном должны помочь авиаразведка и хорошо организованная серия засад. На немцах получить практику не вышло – непогода помешала. А сейчас фрицы закопались в землю, развернули артиллерию с зенитным прикрытием, так что применять против них «ганшипы» себе дороже. Зато гайдамаки в степи да на проселочных дорогах станут замечательной мишенью для авиации.

Для начала на вечернем сеансе связи в штаб фронта было отправлено сообщение о новом противнике. Туда же ушло и распоряжение для авиаторов. К большой удаче, получилось даже связаться с группой Буденного – Михайловского, назначив им место встречи. Дождавшись от радиста получения подтверждения, я с довольной улыбкой хлопнул парня по плечу. Блин, реально – связь это наше всё! Главное, к ней подойти с умом! Ну и чтобы специалисты грамотные были.

Ведь сейчас от нас до Перекопа более пятидесяти километров. Дальность уверенного приема моих радиостанций чуть меньше двадцати. Вроде положение безвыходное? Ан нет! На хуторе, недалеко от Семилетовки, был размещен радиопост, выполняющий роль ретранслятора. Так же, как и в деревне Малый Пруд. Тройного запаса аккумуляторов (при разовом суточном выходе в эфир) им железно хватит еще дней на десять. Даже если учесть саморазряд банок. С каждым связистом находилось два человека для охраны. Ребята имели приказ – если вдруг (именно «вдруг», так как пеленгаторов пока не изобрели, а стукачей из местных мы не опасались, потому что парни работали под хорошо оплаченной крышей местных контрабандистов) на них выйдет противник, то хватать «маркони» в охапку и быстро уходить.

Приоритетом при этом ставилась целостность связиста, а не аппаратуры. Раций у меня пока в достатке, чего не скажешь о грамотных специалистах. Ну и конечно же сообщения шифровались. Причем хитро. Точнее сказать – гнали без всякого шифра, просто на чеченском языке. С этой стороны у меня был Мага. Промежуточные посты передавали сообщение как есть. А у Фрунзеэ, при штабе, находился младший брат Магомеда. Так что фрицы (без сомнения, слышащие нашу морзянку) мозг себе сломают, пытаясь дешифровать передачу. Ну а с Буденным пришлось поизвращаться. Сделали небольшую таблицу условных сообщений, которых вполне хватало, чтобы понять, где он находится и чего уже натворил.

В общем, получив все подтверждения о доставке сообщений, я, очень довольный собой, пребывал в отличном настроении. Ну а что? К завтрашнему маршу почти все готово (механики еще чего-то подкручивают в технике, но часа через два закончат). Люди сыты и бодры. Больных нет. Трофеи освоены. Их излишки спрятаны во временный схрон.

Общую приятность вечера несколько портила легкая свара сапера с зампотехом, но это так – рабочие моменты. На очередной, особо громкий вопль из-за деревьев я прислушался. Ага – Пташкин, зажав инженера в виртуальный угол, напористо требовал от него помощи в изготовлении корпуса для мины. Причем – немедленно. Но Игнат Анатольевич, несмотря на молодость и гражданское происхождение, весьма успешно оборонялся от настырного морячка. И под занавес выдал такую тираду, что я лишь уважительно покачал головой, а Пташкин, прочувствовав, наконец, несвоевременность своих хотелок, гордо удалился.

Ну да – сапера можно понять, но сейчас, в данном вопросе, я поддерживал инженера. Завтра нам предстоит дальний марш. Причем настолько дальний и быстрый, что весь гужевой транспорт двинет даже не с нами, а в указанную промежуточную точку. Лошадки просто физически не сумеют за день отмахать почти сотню километров. Зато машины смогут. Ведь задумка у меня была какая – разрушить железнодорожные пути по дороге следования гайдамаков. Они ведь наверняка по железке думают проскочить. Может, даже до Геническа. А мы им эту малину обломаем. Если очень повезет, то успеем какую-то часть под откос пустить. Ну а остальных, которые двинут своим ходом, станем кусать в привычном нам стиле.

Но для этого нам надо их встретить как можно дальше. И зампотех весьма проникся словами, что каждый человек будет на счету, а поломка даже одной единицы техники на марше меня весьма огорчит. Инженер уже наслушался страшилок про «огорченного» Чура, поэтому сейчас, без балды, все силы бросил на подготовку машин к завтрашнему дню. А Пташкин просто сдуру влез под горячую руку... В общем, убедившись, что вчерашний гражданский, проявив необходимую волю, отбил лихой наскок моремана, я со спокойной душой пошел дальше, заниматься своими делами.

Потом был ужин, потом обход батальона, а когда уже почти стемнело, меня отловил комиссар. Причем не один, а с нашим аккордеонистом. Хм... значит, хвастаться будут, и сейчас произойдет очередная демонстрация вокала. В принципе, это началось довольно давно, еще когда мы к ростовскому параду готовились. Тогда у меня появилась идея наладить нормальную музыку в батальоне, а то исторгаемые трубачами звуки заставляли седеть волосы на ногах. Но позже стало не до того.

Зато комиссар ничего не забыл, взяв дело в свои руки. Под его руководством организовался весьма приличный оркестрик, который где-то раз в пару недель выдавал очередной, выдавленный из командира шедевр. Шишку в оркестре держал аккордеонист Всеволод. Так-то он был бывшим студентом, ставшим ныне бойцом морской пехоты. При этом у парня, вкупе с домашним музыкальным образованием, присутствовал шикарный голос. Вот боец и зажигал.

Поэтому сейчас, после некоторых уточнений, мы отошли в сторонку, и Севка, пробежавшись пальцами по клавишам, негромким баритоном запел:

Дождавшись последнего аккорда, я выставил большой палец:

– Во! То, что надо! Можно запускать в народ!

Лапин согласно кивнул:

– Это да... я вот тоже уже несколько раз слушал, как он репетировал, и все равно постоянно заслушиваюсь... Интересно, кто автор? Ведь будто про нас написано!

Пожав плечами, я честно сознался:

– Не помню.

Кузьма пытливо глянул в глаза:

– Чур, признайся, может, это все-таки твоих рук дело?

Рассмеявшись, ответил:

– Я что – похож на поэта-песенника? Мой максимум – это «Шел Кузьма гулять на речку, перепрыгнул через овечку». Так что не надо на меня наговаривать.

Комиссар лишь хмыкнул. И морда такая хитрая, что сразу видно – мои слова его явно не убедили, и Михалыч по-прежнему подозревает командира в грехе стихоплетства. А Севка, поймав кураж, решил воспользоваться отличным настроением командира, застенчиво поинтересовавшись:

– Чур Пеленович, а вы больше никаких песен не вспомнили?

Опять услыхав про «Пеленовича», я лишь грозно цыкнул зубом. Ну да, осведомители меня уже просветили о внутренних шевелениях в батальоне. Ведь Бурцев, как подвижник с крестом, три недели таскался с тяжелым телом нерабочего пулемета. Правда, постоянно находясь под недремлющим надзором комиссара и Федора, свою антинаучную, языческо-религиозную деятельность прекратил. Но один хрен, упорствовал в отрицании, настойчиво величая меня (выбирая момент, когда я этого точно не услышу) исключительно по имени-отчеству.

Народ в батальоне подобрался хоть и отмороженный, но при этом вполне лояльно относящийся к юродивым. Видно, воспитание, заложенное с детства, сказывалось. Студент с пулеметом подходил под определение «юродивый», как никто другой. Ему сочувствовали (обычные бойцы), подкармливали внепайковыми вкусняшками (повар) и даже давали вещевые ништяки (баталер, оторвавший от собственной души почти новый ремень).

Подвиг ротного баталера стал последней каплей, и, поняв, что все заходит куда-то не туда, я распорядился оружие у мученика изъять, передав ружмастерам на починку, а хорошо подкачавшегося за это время Серегу по уши загрузил писарской работой. Только, как оказалось, было уже поздно.

Мои ребятки вполне справедливо считали себя лучшими из лучших. Да и сам я постоянно их в эту сторону накачивал. Но ведь у лучшего подразделения и командир должен быть самый лучший? Можно даже сказать – легендарный. Я со всех сторон этому соответствовал, кроме одной, независимой от меня, незначительной малости – у командира не было нормального, полноценного имени.

И поэтому сейчас, когда я набрал воздуха в грудь, чтобы рявкнуть на потерявшего берега музыканта, вмешался Лапин:

– Чур, ты, главное, не горячись. Ну что такое, в самом деле? Тебя уже во всем батальоне так кличут. Довольно давно. Вот как в Крым прибыли, так и пошло. И я решил с мнением народных масс не бороться. Зачем? Ведь ничего обидного или оскорбительного в этом нет. Вот вспомнишь ты свое настоящее имя – хорошо. А вдруг нет? Так и будешь до конца жизни, словно цуцик, с кличкой ходить? Неправильно это.

Выдохнув, я хмуро спросил:

– То есть, значит, просто Чур это кличка. А Чур Пеленович Сварогов это, по-твоему, нормально? Ты сам соображаешь, что говоришь?

Комиссар хладнокровно кивнул:

– Вполне. И Чур Пеленович ничуть не хуже других имен. Считай, что батальон тебя крестил. Тем более, мы с товарищами из матросского комитета посовещались и решили общее собрание провести по этому поводу. Только пока как-то не складывалось – или тебя нет, или какой-то взвод в разгоне. Но вот, как с остальными нашими бойцами соединимся, так первым делом тебе фамилию с отчеством и присвоим. Официально, как положено – с занесением в протокол и печатью подразделения!

Меня это развеселило:

– Я вам что – бронепоезд? Общим голосованием имя подбирать?

Собеседник горячо возразил:

– Ты лучше! Тем более – ничего подбирать не надо. Уже все подобрано. Только ты не вздумай скандал устраивать, потому что предстоящее действие здорово вдохновляет людей.

– В смысле?

Кузьма потупился:

– Ну, будущее решение комитета, оно как бы не тайна. Да, в общем-то, все про это знают. Так что народ готовится...

Я заржал.

– Ты еще скажи – к таинству! – последнее слово я произнес многозначительным шепотом и, перейдя на нормальный тон, продолжил: – Но сам подумай – ведь хрень какая-то получается! Ладно бы решили, что буду Иван Ивановичем Ивановым. Так нет – послушали идиота и ударились в религию.

Комиссар вскинулся:

– Наоборот! Никакой религии! Я тут, в Севастополе, на всякий случай к священникам с ребятами из комитета наведывался. Так вот – церковь выступает категорически против даже упоминаний старинных языческих верований. А наших парней этот церковный запрет очень сильно подзудил и вдохновил. Сам знаешь их отношение к попам. Так что все как-то один к одному сложилось. Тем более что Ивановых много, а Чур один. Его ведь вся страна знает! И церковникам это имя поперек горла, что в свою очередь очень нравится бойцам. Поэтому никуда ты не денешься, Чур Пеленович!

Кузьма набычился, готовясь отстаивать свое мнение, а я молча смотрел на него. Ну-ну... можно подумать, для меня это известие – неожиданность. Нет, разговор я так построил, что вроде как я удивлен, только на самом деле знал об этих шевелениях с момента их появления. Какой же я командир, если не буду в курсе происходящего в батальоне? Вначале думал прекратить самодеятельность, но потом решил – какого черта? Действительно – хожу с кликухой, словно барбос. Пора уже остепениться. Правда, сам изначально на что-то столь вызывающее не рассчитывал. Думал, что-нибудь обычное взять. Навроде – Чур Артемов. То есть тупо поменять имя с фамилией, включив любое рандомное отчество (ну не Владленовичем же называться?). Но если уж так повернулось, то пусть идет как идет.

Тем более – решение батальона, принятое в боевой обстановке, заткнет рот всем будущим недоброжелателям. А они обязательно будут. Назовись я так самостоятельно, всенепременнейше появятся «товарищи», страстно желающие потыкать носом товарища Чура в его сомнительное ФИО. Но теперь никто и вякнуть не посмеет.

К слову, насчет будущих «вякальщиков». Как я уже говорил, в дальнейшем вращаться планирую в самых верхах. Как раз там, где «товарищи» жрут друг друга денно и нощно. И для того, чтобы не давать им повод цеплять Чура туманным прошлым, была разработана «легенда».

По ней, мы с товарищем Жилиным плотно работали еще с четырнадцатого. В нашей группе из пяти человек была строгая конспирация, поэтому даже Седой не знал настоящих имен. Общались исключительно по партийным псевдонимам. Занимались в основном «эксами».

При этом такая группа реально существовала. Вообще, Иван, помимо остальной работы, курировал несколько подобных, никак не контактирующих между собой ячеек. Но лишь одна была уничтожена полностью. Причем у него на глазах – во время попытки захвата денежного фургона. Двое случайно подорвались на самодельной бомбе, еще двоих застрелили полицейские. Жилину тогда удалось уйти чудом. А полиция долго искала пятого налетчика. Вот, по легенде, я и стал тем самым пятым, из разгромленной группы. И в марте восемнадцатого Иван меня чудесным образом «нашел».

Скажу больше – боевика Чура вспомнил даже главарь пролетарской революции. При этом, как говорил Седой, ему даже свои способности к воздействию применять не пришлось. Так – чистая психология. Пару раз, в разговоре с Ильичом о прошлых свершениях, он упомянул мое имя. А дальше вождь уже самостоятельно Чура в пример на собраниях ставил, как лично знакомого старого подпольщика, заслуженного и проверенного товарища, который сейчас творит чудеса на фронте.

Поэтому я очень сильно сомневаюсь, что кто-то, после слов Владимира Ильича и Ивана Николаевича, захочет копать, пытаясь прояснить мои детские и юношеские годы. В этом просто не будет смысла. Ну, разве что будущие биографы начнут стараться...

С другой стороны, интригующих идиотов всегда хватало, и обязательно найдутся те, кто решит палочкой потыкать Чура, подозревая его невесть в чем. Проявляющих, так сказать, «пролетарскую бдительность». Ну да ничего. Как найдутся, так и потеряются.

Но это все дела далекого будущего, а сейчас, хлопнув по плечу застывшего в ожидании ответа Лапина, сказал:

– Ладно, не напрягайся. Я тебя понял и против народа не пойду. Так что хрен с ним – Сварогов так Сварогов! В конце концов, это же не Синежопов или Задрыгайло? Короче – сойдет!

Глава 11

Рейд начался еще затемно. А часам к семи утра уже встретились в условленной точке с буденновцами. Забрав у них часть техники и людей, передали весь гужевой транспорт, определили, куда двигаться остальной кавалерии, после чего рванули дальше.

Головной мотоциклетный дозор (у меня было уже три мотоцикла с умеющими рулить байкерами), вооруженный пулеметами и одетый в немецкую форму, катил впереди. Остальная колонна, держа положенные интервалы, резво двигалась следом. И резво, это значит реально резво. Скорость держали около тридцати километров час. А если вспомнить, что даже в двадцать первом веке армейские колонны движутся где-то сорок-шестьдесят в час (в зависимости от состояния дороги), то сейчас это просто ого-го! Угу, учитывая, что даже на бричках и тачанках для преодоления ста километров нам бы требовалось около трех дней. Ну, если все бросить и сильно постараться, то, загнав лошадок вусмерть, можно управиться и за полтора. Но после этого еще день надо отходить.

В общем, сейчас мы просто летели, двигаясь приблизительно параллельно железке, отойдя от нее километров на двадцать. Ведь в этом районе батальон уже крепко пошалил, а я все никак не мог сломить вбитые правила, относительно ухода рейдовой группы при проведении противником контрдиверсионных мероприятий. И ротных своих тоже накручивал, поясняя, что сейчас немец расслаблен и несколько инертен в мышлении. Но если найдется у него умный командир, то нам станет солоно. При этом поясняя, что бы я сам делал для поимки вражеского подразделения у себя в тылу.

Мои парни, слушая варианты способов их обнаружения, задержания и уничтожения, делали круглые глаза да локтем крестились, чтобы у фрицев не появился тип, подобный зловредному Чуру. При этом я конечно же рассказывал и способы противодействия врагу. Иногда даже чуть забегая вперед. Вот, например, с теми же рациями. Пояснил, что сейчас противник, поймав нужную волну, просто слышит писк нашей морзянки. Но уже в самом ближайшем будущем сделать передвижной пеленгатор и с трех точек засечь место выхода в эфир – это как два пальца об асфальт. Именно поэтому необходимо, чтобы связисты в рейде для передачи сообщения отходили как можно дальше.

Тут грузовик, в кабине которого я довольно удобно устроился, подпрыгнул на кочке, и я, поправляя лежащий на коленях автомат, огляделся. Все та же степь, с холмами и редкими купами деревьев. Иногда появлялись деревеньки с хуторами. Но что-то более-менее крупное мы объезжали, а остальные населенные пункты проскакивали без остановки.

Потерев надавленную противопыльными очками переносицу, я в конце концов сдвинул их на лоб и, просто прикрыв глаза, опять устроился поудобнее. При этом мысль вильнула в сторону, и почему-то вспомнились неоднократно читанные слова про то, что весь опыт гражданской войны моментально обнулился двадцать второго июня сорок первого. Тогда я в это не особо вдавался, зато сейчас отлично понимал, почему так произошло.

Ну правильно – ведь как сейчас действуют? Исключительно вдоль железных дорог. Пехота (во всяком случае, пехота Красной Армии) двигается в основном пешедралом. Ну или на телегах. Конница при этом чувствует себя королевой. Она вполне может совершить «невиданный» по скорости маневр, километров на тридцать в сторону. Авиация используется пока исключительно как разведка. Связь с войсками осуществляется посыльными делегатами связи. Что такое танки, тут практически не ведают. Броневики это да. Отличная вещь, сильно нужная в хозяйстве. Правда, несколько замороченная в плане обслуживания. То ли дело – лошадка. Ее покормил, напоил и, если что – ветеринар обиходил. А в броневике какие-то моторы, шестеренки, смазки и горючее. Но вещь все равно хорошая, поэтому лихим краскомам приходилось терпеть.

Про мины, находящиеся в зачаточном состоянии, я уже говорил раньше. Что у нас еще остается? Ну, артиллерия. Тут мнения у всех сходились. Она активнейшим образом применялась во время Гражданской. И именно поэтому к началу Великой Отечественной войны артиллерия у нас была довольно неплохая. А вот все остальное... Нет, энтузиастами делались просто шикарные вещи. Те же «тридцатьчетверки» взять. Но основная масса красных командиров (тех, что прошли Гражданскую) и тех, кого они потом обучали, просто толком не понимала, как надо всем этим пользоваться. Да и вообще, на фига это нужно? Вот та же радиосвязь – сплошные шипы и хрипы. То ли дело посыльный – прибежал да принес понятное донесение. А технике все команды можно отдавать флажками и не заморачиваться. Все это можно подытожить одним словом – ретроградство^[54].

Поэтому мы и хапнули в начале Отечественной по самые гланды. И лишь в процессе войны, учась на своих ошибках, переломили ситуацию. Ну а я своих гавриков сразу учу мыслить гораздо масштабней. Нет сейчас у противника штурмовиков? Так завтра появятся. И наш «ганшип» вам в пример. Нет у фрицев нормальных мин? Завтра точно будут. Посмотрите в горящие глаза Пташкина и подумайте, что враг ведь вовсе не глупее нашего сапера. Телефонно-телеграфная связь в войсках это в ближайшем будущем не новинка, а почти устаревшее изобретение. Видели, чего можно добиться, пользуясь рациями у себя, у соседа и на технике? Вот к этому и надо стремиться!

И так по десяткам и сотням позиций готовил ребят к будущим войнам. Ведь лет через двадцать те, кто останется в армии, минимум полками командовать станут. И мне хочется, чтобы они командовали хорошо...

В этот момент водитель вдруг удивленно крякнул:

– Эвона! Никак разведка наша сюда пылит?

Открыв глаза, я натянул на них «консервы» и тоже увидел быстро скрывшегося за соседним холмом мотоциклиста. Действительно, наши катят. Интересно – зачем? К этому моменту мы проехали уже километров семьдесят, постепенно забирая все ближе к железной дороге. И теперь вдруг появились разведчики с сообщением.

Вынув из зажима красный флажок на длинном древке, я вскинул его вверх, давая тем самым сигнал к остановке колонны, и кивнул водиле в сторону показавшегося на горке гонца:

– Возле него тормози.

Буквально через несколько минут уже принимал доклад. Оказалось, что следовавшие впереди, километрах в семи, парни сделали остановку на предмет размяться и пописать. И пока журчали, в наступившей тишине услыхали звуки начавшейся далекой перестрелки. Причем звук шел откуда-то со стороны железки. Быстренько прекратив свои грязные дела, разведчики ломанулись на выстрелы. И там, особо не приближаясь к месту столкновения, наблюдали бой между какими-то спешенными всадниками, сильно похожими на обычный патрульный разъезд, и людьми в погонах. Как объяснил посыльный:

– Кто-то там офицерье прищучил возле озерца. Но непонятно, кто. Плохо видно. Не немцы. Цвет формы другой. А то, что офицерье, это мы точно в бинокль разглядели. Мундиры наши и все при погонах. Где-то с дюжину их. Токмо почему-то стреляют не все. Видать, винтарь там не у каждого имеется. Малость в сторонке, возле камышей, обоз стоит. И тама тоже какие-то люди мельтешили, но кто и сколько – не разглядеть. Петро опосля этого приказал, шоб мы к вам пулей летели и усе обсказали.

Я почесал стриженый затылок. М-да... понятно, что ничего не понятно. Кто там кого обстреливает? И откуда здесь русские офицеры взялись? Но в любом случае надо смотреть. Поэтому, свистнув ротных, пересказал им слова разведчика, и, обговорив дальнейшие действия, мы опять покатили вперед. Единственно, что оба головных броневика оторвались еще дальше.

Пока ехали к месту боя, я прикидывал, кто тут вообще может шуметь? Ну, немцы и их союзники – это понятно. Также войска УНР. Еще разнообразные банды и отряды всяких «батек». Офицеры в эту картину не вписывались вообще. Тем более в таком количестве, да еще и при обозе. С другой стороны, Дроздовский совсем недавно тоже шел в этих краях организованным войском. Но вот по пути он ни с кем не воевал. Во всяком случае, германцев его люди обходили и лишь иногда цапались с представителями «незалежной» власти.

Но не успели мы приблизиться к месту боя, как вновь появился мотоциклист. Накрученные мною разведчики вели себя правильно и не кучковались в одном месте, а старались контролировать как можно большую округу. Поэтому сейчас к колонне подлетел один из байков, боец которого доложил:

– Товарищ командир, там, далее, верстах в пяти, колонна идет. Ить, штыков сотни под две. Три «максимки» в телегах с собой тащат. Не германцы – форма другая. Такая же, как у тех, кто сейчас офицериков давит. Конных с десяток. И фуражки на командирах странные. Вот такие...

Разведчик, приложив рогами два пальца ко лбу, показал, в чем именно странность. А я понял, кто это. Те самые «небратья», на которых мы охоту объявили. Чего с ними не поделили русские офицеры, по-прежнему не ясно, но вот тех ухарей надо быстро гасить, пока они сюда не добрались. И гасить желательно в походной колонне. Тем более что мы удачно встали – слева, километрах в трех, то озеро, где идет бой, а справа железка, откуда прут две сотни врагов. И идти им еще минут сорок. Поэтому я заорал:

– Командиры, ко мне!

Дождавшись прибытия краскомов, начал отдавать распоряжения:

– Два взвода со второй роты и броневик номер четыре, выдвигаетесь к озеру и смотрите, чтобы нам в тыл никто из этой шоблы не сунулся. При этом иметь в виду, что УНРовцы это враги и их по-любому надо уничтожить. Если золотопогонники как-то на вас дернутся, то и тех мочите без жалости. Но пока я их не разъяснил, офицеры считаются условным союзником. Не зря же они с нашими врагами сцепились? Поэтому, по возможности, их в этом бою надо поддержать. Пулеметами, издалека. Понятно? Действуйте. Остальные – за мной!

Быстро проехав где-то километра полтора, основные силы батальона рассыпались, занимая оборону, имея целью оседлать идущую со стороны железной дороги грунтовку. А я прокатился с разведчиками еще дальше, откуда, с холма, стали видны приближающиеся силы противника.

Улегшись с биноклем, стал рассматривать, что там да как. Вдалеке, помимо пехоты, хорошо были видны всадники. Судя по всему, командиры. Но не только командиры. Опережающая всех метров на пятьсот четверка явно работала головным дозором. Причем один из этой четверки, невзирая на жару, щеголял в двурогой белой папахе с «хвостом».

Увидев это, я лишь сплюнул – действительно, УНРовцы. Тут точно не спутаешь. Я такие головные уборы и в своем времени видал. Как никогда остро сожалея об отсутствии артиллерии (нынешние пушки были просто не приспособлены для буксировки с большой скоростью, поэтому двигали вместе с гужевой частью батальона), я махнул разведчикам, давая сигнал к отходу. А когда вернулись к нашим, стал раздавать уточняющие распоряжения. Под конец добавил:

– Главное, раньше времени не вспугнуть головной дозор. А то основная колонна успеет развернуться – гоняйся потом за ними... Поэтому все лежат тихо. В идеале, их основные силы должны успеть втянуться между сопкой и теми деревьями.

Народ понимающе «угукнул», а я, глядя, как наш последний небронированный транспорт скрывается за сопкой, уточнил:

– Станкачи с грузовиков сняли?

Михайловский, командирской волей оставшийся без своих тачанок, которые сейчас пребывали вместе с обозом батальона, ну и, соответственно, без большей части пулеметов, вытянулся:

– Так точно! Вон, уже маскируют. – И предупреждая дальнейшие вопросы, продолжил: – Отделения ручных пулеметов распределены в пехотных цепях. Броневики также готовы к выполнению задачи.

Я кивнул:

– Броня сразу с началом боя уходит вперед в степь, и работают по флангам, не давая пехоте расползаться. Ты с ними?

– Нет. Там экипажи грамотные – сами разберутся. Я буду рядом с левофланговыми «максимами».

– Добре.

И переключаясь на другого, спросил:

– Саблин, твои уже развернулись?

Минометчик кивнул:

– Так точно. Вон в том овражке.

– Тогда в первую очередь – отработать по телегам с пулеметами. Нам вовсе не надо, чтобы их успели снять.

Ротный-один сожалеюще вздохнул:

– Да, жаль, что наши тачанки и пушки отстали. Сейчас бы мы этих гадов за пять минут покрошили. Никто бы не ушел...

Закуривая, я хмыкнул:

– И так покрошим. Ну, чуть дольше получится. Учти, нас тут никто не ждет. Поэтому удар будет сокрушительный.

Ротный кивнул:

– Ясное дело. Вначале мы прижмем, а потом броневики их до костей зачистят. Непонятно только, что там за офицерики у нас за спиной воюют?

– Не знаю. Вот как гайдамаков побьем, так и спросим, чего они не поделили.

Комиссар ухмыльнулся:

– А если не захотят с нами разговаривать?

– Тогда и их положим.

Горячий Городецкий вскинулся:

– Так чего ждать? Сразу беляков уконтрапупить, да всех делов! Разговаривать еще с ними...

Затянувшись, я выпустил струю дыма в небо и подытожил:

– Мы не знаем, беляки это или нет. Так что – вначале говорить будем. А сейчас хватит трындеть. По местам!

Комсостав разбежался по подразделениям, а я прислушивался к далекой, постепенно затихающей перестрелке у нас в тылу. Судя по пулеметам, мои ребята уже вовсю действуют. Но долго слушать не получилось, так как еще автоматчиков охраны надо проинструктировать и место нужное занять. Метрах в двухстах, перед нашими позициями. В конце концов, не зря же я глушаки делал? И если у меня сейчас все получится, то эти две сотни гайдамаков мы размотаем очень быстро...

Успели вовремя, так как лишь распределились за кустами, на дороге показались всадники дозора. Они оторвались метров на пятьсот от основных сил и сейчас переговаривались на ходу, прислушиваясь к далекой стрельбе. Пулеметы, что характерно, к этому времени замолкли, и лишь изредка доносились редкие хлопки винтовочных выстрелов.

А колонна показалась уже почти целиком, вывернувшись из-за поворота, скрытого редкими деревьями. Правда, до них еще довольно далеко, зато дозор подошел к нам почти вплотную. Автоматчиков в высоких кустах фиг они разглядят, но просто чудо, что пока не заметили остальных бойцов батальона (не зря я дрочил своих морпехов по маскировке). Только это может произойти в любую секунду. Поэтому кивнул Бергу, который понятливо поднял наган, оснащенный трубой глушителя. Я взял в руки такой же и, глядя сквозь ветки кустов, привстал.

Так – вражин перед нами четверо. Двое едут бок о бок, а еще пара на несколько метров их опережают. Красномордый тип в папахе (судя по всему, главный) отвлекся, что-то втолковывая едущему рядом парню. Зато передние активно крутят головами. При этом у всех винтовки не за плечами, а поперек седла.

Я же ждал, пока высокая купа кустиков скроет дозорных с глаз остальных УНРовцев. Есть! Визуальный контакт пропал. Не мешкая, встав на колено, прицелился и открыл огонь. ЩЕЛК! ЩЕЛК! ЩЕЛК! ЩЕЛК! Довольно громкие щелчки моих выстрелов переплетались с огнем барона, а расстреливаемые падали один за другим. Первым получил пулю усатый парняга, едущий впереди. За ним, царапая пальцами грудь, завалились красномордый с собеседником. Четвертый какую-то секунду держался в седле (я даже хотел ему добавить), но потом и он обмяк, оседая набок, так же как остальные.

Тут же из кустов метнулись мои ребята охраны и, ухватив лошадей под уздцы, помогли им избавиться от скоропостижно отдавшего концы груза. Мертвецов быстро уволокли в кусты, а четверо, вскочив на освободившихся лошадок, так же неторопливо, как это делал дозор, поехали дальше. При этом вся четверка сменила свои панамы на трофейные головные уборы.

Барон от слаженности действий аж языком прицокнул в удовольствии. Ну еще бы – вот что могли увидеть от колонны? Их дозорные скрылись за кустами и через несколько секунд опять появились в поле зрения. То есть никаких заминок не было. Щелчки уже со ста метров вообще не слышны, а то, что цвет у формы несколько другой, так попробуй еще это разглядеть с такого расстояния. Главное, что общие силуэты те же самые, включая острохарактерную папаху.

Ну а мы, убедившись, что все прошло нормально, пригибаясь и прикрываясь растительностью, рванули к своим. Рысили столь резво, что даже опередили наших липовых дозорных. Те же через несколько минут проехали сквозь залегших морпехов и стали удаляться в сторону редких далеких выстрелов.

А колонна тем временем приближалась, не ожидая подвоха. И когда расстояние сократилось до двухсот метров, по ней, после моего свистка, кинжальным огнем ударили свинцовые струи. Выстрелы винтовок и пулеметов слились в один сплошной грохот. Сзади, добавляя звукового сопровождения, захлопали минометы, и сбоку от дороги расцвели султаны разрывов. Ковыряя оглохшее от стрельбы ухо, я, исключительно для себя, но от этого не менее злобно, заорал:

– За каждую мину спрошу! Мазила!

Нет, было понятно, что с первого выстрела попасть нереально и пристрелка в любом случае нужна, но вот хотелось поорать, выплескивая адреналин. Слишком уж картина получалась фееричная. Передние несколько рядов УНРовцев смело будто косой в первые секунды. Похоже, пули там не по одному человеку пробивали... И пока остальные порскали в придорожные кусты, на дороге осталось валяться не менее полусотни солдат. А может, и больше. Кстати, телепатия однозначно существует, потому что уже вторым залпом достойный ученик Васильева влупил почти точно, куда надо. А потом стал гвоздить так, что в воздух летели какие-то доски и даже обломки тележных колес.

Уже после первого хлопка минометов взревели моторы броневиков, которые выкатились из-за деревьев и, набирая скорость, поехали на сближение с противником. Я же, приникнув к биноклю, стал смотреть, что предпримут влипшие в засаду вороги.

Те повели себя довольно предсказуемо. Увидев прущую в их сторону броню, вооруженные лишь винтовками, залегшие под огнем люди резко подхватились и чесанули туда, откуда пришли. Но броневики ездили быстрее, чем они бегали. Поэтому, очень быстро сблизившись, начали стрельбу практически в упор. Да и наши не самоходные пулеметчики не спали... Гайдамаки снова залегли. На этот раз, похоже, окончательно. А я, поднявшись во весь рост, дунув в свисток, махнул рукой, приказывая ударным взводам идти на сближение с противником. C такого расстояния перестреливаться можно долго. При этом лишь боеприпасы зря пожжем. Тем более ворогам пока явно не до нас. Все их внимание приковано к плюющимся огнем броникам.

В принципе, мои командиры это тоже поняли, поэтому штурмовые группы, еще до свистка, рывками стали выдвигаться вперед, увлекая за собой остальных. Сойдясь с солдатами метров на пятьдесят, опять залегли и стали пугать шароварников своим любимым криком «полундра!». Тех, кто с испугу пытался отстреливаться, тут же брала на свинцовую заметку порыкивающая моторами броня.

Но продолжалось сопротивление совсем недолго. К тому времени, когда я с охраной дошел до передовой цепи, враги стали сдаваться. В смысле те, кто выжил, потому что три броневика – это шесть пулеметов, успевших натворить дел еще до подхода штурмовиков. Нет, какие-то наиболее быстроногие и сообразительные единицы успели удрать в степь, скрывшись за пологими холмами (в этот момент сильно не хватало Буденного с его казачками), но основную массу мы покрошили.

Наши еще выковыривали из кустов пытавшихся спрятаться, а хозяйственный Михайловский уже производил ревизию телег, в которых везли пулеметы и боеприпасы. При этом, подняв гнутый щиток, с непредусмотренной заводом рваной дырой, явно матерился, вспоминая нехорошими словами минометчиков. Ну да ничего. Боеприпасы, думаю, мы трофеями компенсируем, а то, что «максимки» разбиты, так это пустое. Главное, что их против нас не успели применить.

Сидя на броневике, я осмотрелся, соображая, что же у нас получилось. А получилось хорошо. Несколько десятков пленных согнали в общую кучу, попутно освобождая их от оружия и амуниции. Трофейщики, в сопровождении групп зачистки, активно обдирали убитых. Санитары, на легких брезентовых носилках, трусцой тащили кого-то из наших к появившимся из-за холма медицинским машинам. Вернее, к той, где базировался хирург. У батальонного Пилюлькина, в специально расширенной будке, целая операционная ездила. Со всеми клистирами, склянками, инструментами и операционным столом. Что-то можно было делать прямо в самодельном кунге^[55], а в случае необходимости ставилась отдельная медицинская палатка.

Но судя по тому, что палатку пока не разворачивали, особо серьезного ему никого не принесли. Да и немудрено – не зря же я ребят штурмовых групп в панцири одел. Правда, темный народ вначале пытался было бухтеть, не желая на тренировках таскать дополнительную тяжесть. Но наглядная демонстрация его полезности, а самое главное, озвученная цена изделия (в золотых рублях), заставила всех недовольных моментально замолчать. А баталеры, закатывая глаза, поставили изделия Чемерзина на особый учет.

Тут я обратил внимание на то, что от группы пленных (которых навскидку было человек тридцать) отделили двоих и погнали в мою сторону. Ага. Похоже, старших вычленили для допроса. Ну ладно, поговорим. Когда сладкую парочку подвели ко мне, я, уже закурив, стоял возле «Остина» и, окинув взглядом понурых парней, приказал:

– Представьтесь.

Мужик постарше, лет тридцати, с бланшем под глазом и полуоторванным воротом на кителе, вытянулся:

– Бунчужный Савенко.

Его более молодой спутник, чуть заикаясь, выдавил:

– Подхоружний Павлив.

Форму УНРовцев видел в первый раз, поэтому с интересом окинул взглядом знаки различия. Хм... подхоружний, судя по одинокой сиротливой полоске, это что-то типа младлея? Или как сейчас говорят – прапорщика? А второй, скорее всего, сержант или старшина. Вон на нем сколько мелких звезд. Смотрятся внушительно, прямо как старшинская «пила» в РККА тридцатых годов. Да и сам он, общей матеростью и угрюмостью взгляда, вполне соответствует. Но насчет конкретизации званий выясню потом, а сейчас, чтобы не затягивать паузу, задал следующий вопрос:

– К какой части относилось ваше подразделение?

Отвечать взялся Павлив:

– Мы из четвертой роты первого, имени Петра Дорошенко, Запорожского полка.

– Кто командир полка?

– Полковник Загродский.

Хм... не слыхал про такого. Сделав отметку в памяти, продолжил допрос, узнавая, какого хрена они вообще тут делали. И выяснилась интересная штука. Оказывается, мы чуть-чуть не успели и передовые части соединения уже успели проскочить до Снигиревки. А говоря конкретнее, вот как раз три роты первого Запорожского полка. И эти вояки ожидали своей очереди, но тут выяснилось, что подвижной состав закончился. Покойный ныне ротный у них был карьеристом, поэтому принялся бегать и скандалить, напирая на то, что у него приказ. Но транспорт от этого не появился. Зато какой-то железнодорожный чин, утомленный воплями, посоветовал ему своим ходом выдвинуться на следующую станцию (там расстояние всего километров двадцать пять), где, по слухам, уже завтра должны были починить паровоз, стоящий в ремонте. И если туда успеть до того, как его перехватят, есть все шансы выполнить приказ начальства в срок.

В этом месте я хмыкнул, так как уже немного понимая специфику ж/д, был почти уверен, что ротного, мягко говоря, накололи, просто побыстрее желая избавиться от шумного раздражающего фактора. При этом, что характерно, Савенко, с интересом глянув на меня, непроизвольно кивнул. Ха, похоже, бунчужный познал дзен и понимает жизнь лучше, чем можно ожидать от обычного сержанта.

Короче, наивный ротный на это повелся и, в темпе реквизировав несколько телег с лошадьми, быстрым маршем повел свое подразделение к указанной цели. А час назад они встретили всадника, который сообщил, что конный патруль наткнулся на каких-то офицеров и ведет бой. Так как все происходило по пути, командир принял решение помочь патрулю. Вот и помог...

Про поставленные стратегические задачи пленные толком ничего не знали, ну кроме того, что подтвердили общую цель насчет Крыма. Я же, жестом показав, что разговор закончен, кликнул своих командиров. А уже минут через двадцать все двинули к озеру, где уже давно затихла стрельба.

Ротный-два Данилов встретил меня с нескрываемой радостью, доложив, что противник при начале обстрела опешил, а когда увидал приближающийся броневик (который в начале боя минут на двадцать замешкался, ища возможность проехать), так и вовсе обратился в бегство. Но зато со стороны золотопогонников начались шевеления, и теперь у ротного есть сразу два «языка». Это они лазутчиков офицерских повязали. И даже без особой стрельбы. Обращались, как я и просил, со всем вежеством.

Мартын Никодимович подвел меня к большой иве и, делая широкий жест рукой, оповестил:

– Вот.

Пленные (у одного из которых оказался разбитым нос) сидели в траве, мрачно поглядывая на стоящих рядом морпехов. Глядя на помятых парней, я скептически пробурчал:

– Нехилое у нас «вежество».

Мартын возразил:

– Да уж больно шустрые офицерики попались. Представляешь, командир, вот этот, с носом, Игнату глаз подбил и чуть не утек, собака.

Покачав головой (так как Игнат Фадеев был одним из первых драчунов батальона), я удивленно посмотрел на прыткого прапорщика, лицо которого постепенно становилось похожим на морду панды, и спросил:

– С какой целью вы пытались напасть на моих людей?

Прапорщик, сплюнув кровавую юшку, промолчал, зато сидящий рядом поручик ехидно выдал:

– Мы пытались? Мы просто спокойно прогуливались вокруг озера, когда на нас навалились эти мордовороты. И даже не представившись, сразу начали крутить руки.

А его спутник злобно добавил:

– Трясця твоей матери! Вашему Игнату вообще надо ноги выдернуть! Это же надо додуматься – живого человека по хозяйству сапожищем пинать! А если бы попал?

Фыркнув, я приказал:

– Развяжите этих клоунов.

А когда тех освободили от веревок, коротко козырнув, представился:

– Командир отдельного батальона морской пехоты Чур. Вы кто?

Первый, с тремя звездочками на погонах, отряхнув и надев на голову лихо обмятую фуражку, козырнул в ответ:

– Поручик Малышев.

Второй, стоящий без головного убора, просто пожал плечами:

– Прапорщик Зверев.

Я же, отступив чуть в сторону, ткнул пальцем себе за спину, где стояла техника батальона, предложил:

– Посмотрите туда. Вы, конечно, ребята веселые, но времени у меня мало, поэтому шутить больше не стоит. Судя по тому, что вы столько времени валандались с тем разъездом, оружия и патронов у вас мало. Так что мы с вами даже воевать не станем. Просто пустим броневики, которые вас размажут. Согласитесь: это очень обидно – погибнуть впустую, не нанеся врагу даже царапины? И в связи с этими обстоятельствами у меня вопрос – кто вы такие, куда следуете и чего не поделили с гайдамаками?

Кто конкретно был в конном патруле, я не знаю, да и неохота в сортах говна разбираться, поэтому всех УНРовцев скопом решил называть гайдамаками (так же как наши деды, во время войны, самых разномастных украинских националистов называли бандеровцами). Проникнувшиеся моей речью парни лишь переглянулись, и тяжело вздохнувший Малышев ответил:

– Мы принадлежим сводному офицерскому отряду капитана Филатова. Идем в центральную Россию. По домам. Здесь, возле озера, встали на дневку. Но чуть позже сюда же прибыл конный патруль армии УНР. В результате их крайне хамских требований возникла ругань, а после дошло и до перестрелки. Потом неожиданно подключились ваши пулеметы, и господин капитан послал узнать, что там за союзник появился.

Зверев, осторожно щупающий нос, язвительно добавил:

– Вот и узнали, мать иху через семь колен... – И, выдержав небольшую паузу, задумчиво выдал: – Вернее, так и не узнали. Что за батальон морской пехоты? Какой армии? Не просветите? А то уж больно форма на вас непривычная...

Наша одежка, действительно, кое-какими своими элементами несколько выбивалась из общепринятых стандартов. Китель «афганки» чем-то походил на английские мундиры, поэтому особых вопросов не вызывал. Разве что капюшон да тельник, видневшийся за расстегнутым воротом, привлекали внимание. Брюки – прямые, а не галифе. Но это тоже не особо бросается в глаза. Зато остальное... Наколенники с налокотниками из толстой кожи, сделанные еще в Таганроге, сразу приковывали взгляд. Держались они не на резинках (которых сейчас было практически не найти), а просто на завязках, продетых через нашитые шлевки на штанинах и на рукавах. Поясные ремни, опять-таки. Сам кожан был от немецкого, зато бляха с якорем и серпасто-молоткастой звездой (это уже в Севе делалось) точно ни в одной армии мира не использовалась. Одинаковые ножи, типа «Вишни»^[56], только с деревянной рукояткой. И в завершение – странный мешковатый жилет с не менее странной панамой. То есть общий вид, действительно, не позволял нас хоть как-то идентифицировать. Было понятно, что это явно какая-то форма, но совершенно непонятно, чьей именно армии.

Поэтому я, ухмыльнувшись и указывая пальцем в звездочку на панаме, пояснил:

– Отдельный батальон морской пехоты является подразделением регулярных частей Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Так что поздравляю, господа, мы – красные.

Невоздержанный прапорщик на это известие витиевато выматерился, а Малышев лишь скрипнул зубами, глухо сказав:

– Ясно... детей только не трогайте. Душевно прошу. Тем более что они все были на казенном коште. То есть дворян там нет...

Судя по реакции, ерничество с поздравлением было явно излишним и меня как-то не так поняли. Поэтому, подняв руки, попытался исправить положение:

– Стоп! Никто никого трогать не собирается. Не для того гайдамаков били, чтобы и вас рядом положить. Тем более что врагами вас не считаю. И кстати, что за дети?

Поручик несколько секунд недоверчиво смотрел мне в глаза, но видно поняв, что прямо сейчас их стрелять не будут, пояснил:

– С нами идут одиннадцать воспитанников Проскуровской кадетской школы. Возрастом от десяти до двенадцати лет. И двое преподавателей из этой школы.

Стоящий рядом комиссар, на это растерянно пошлепав губами, культурно спросил:

– Э-э... вы идиоты? Ребятишек-то зачем с собой тащите?

И Малышев поведал историю о том, что в Проскурове была кадетская школа, относящаяся к Одесскому кадетскому корпусу^[57]. И до начала восемнадцатого года там все было нормально. Даже создание Украинской Народной республики на ее существовании почти никак не сказалось. Правда, часть учеников разъехались по домам. Ну а потом, постепенно, началось то, что я наблюдал еще в своем времени – от «кацапы наше сало зъили» до «москалей на ножи»! Закоперщиком в этом деле оказался бывший учитель сельской школы, ставший главным идеологом украинской власти в городе. Он же и предоставил кадетам новую программу обучения, в которой, в частности, говорилось, что главным врагом «вильной и незалэжной» является Россия. А когда ученики и преподаватели возмутились, школу просто сняли с довольствия. Тут уж все, у кого были родители, тоже рванули по домам. Остались сироты, которым некуда было деваться. И две недели назад школу просто закрыли. Мальчишек хотели передать в приют, но те были резко против. А двое офицеров-преподавателей приняли решение, взяв учеников, выдвинуться в сторону Одессы. Так сказать, к головной альма матер. Но на полпути всех пассажиров поезда из вагонов выгрузили, реквизировав состав для военных нужд. Там, за станцией, они и встретили небольшую группу офицеров под командованием капитана Филатова.

Тот вполне резонно предположил, что и в Одессе может найтись свой «сельский учитель», после чего предложил двигаться вместе с его людьми к Де...

Тут поручик закашлялся, и я, хмуро ухмыльнувшись, подбодрил:

– Не боись. К Деникину так к Деникину. С Антоном Ивановичем советская власть сейчас ведет вполне успешные переговоры о сотрудничестве. У нас ведь война с кайзером в полный рост, да помимо оккупантов, еще разные «самостийные» ушлепки кусок страны стараются откусить. Мы как можем отбиваемся, но профессионалов не хватает. А у него их вполне достаточно...

Малышев недоверчиво посмотрел на меня:

– Вы хотите сказать, что у красных могут служить офицеры Русской Императорской армии?

Я поправил:

– Бывшие офицеры. И что значит – «могут»? У меня половина комсостава из таких. Начштаба – бывший подполковник. А уж прапорщиков да поручиков... Единственно, что должности у нас дают не по званию, а по умению. Так что полковник, плохо знающий свое дело, может стать рядовым в пехоте. А продвинутый прапорщик получить роту. То есть практикуется индивидуальный подход. Сечешь?

Поручик, судя по его ошарашенной физиономии, сек плохо. А меня, честно говоря, уже несколько заколебало работать просветителем офицерства. Вот как вернемся из рейда, лично в политотдел пойду и спрошу, почему они вообще ворон не ловят? Ладно, хрен с ним – подпольщики на оккупированных территориях, может, к ним и не относятся (хотя тоже вопрос, а к кому они вообще относятся, не к ЧК же?). Но работу все равно вести надо! И не только через подпольщиков. Да хоть с самолетов листовки разбрасывать, поясняя текущее положение.

В той же Малороссии сейчас очень много офицеров находится. Часть из них самодемобилизовались. Часть служат УНР (в основном не по убеждениям, а потому что кушать чего-то надо). Ну и часть желают присоединиться к частям русской армии, под руководством Деникина. При этом их всех сильно пугают красные. Ведь, пока Жилин в коме отлеживался, «товарищи» такого наворотили, что еще разгребать и разгребать. То есть имидж Совдепии за это время опустился ниже плинтуса. И если сейчас на нашей территории ведется правильная активная пропаганда, то за линией фронтов, похоже, и конь не валялся. Ведь уже второй раз встречаю «благородий», которые ни сном ни духом не знают ни о переговорах, ни вообще о нововведениях, продвигаемых жилинцами. Вот и прут, выпучив глаза, в Добровольческую армию.

Тут меня отвлек Берг. Подойдя ближе и бросив быстрый взгляд на офицеров, козырнул:

– Товарищ Чур. Там, помощник комиссара с пленными поговорил...

Закуривая, я пробурчал:

– И что?

– Так уже четыре человека хотят к нам присоединиться.

Было видно, что Женька крайне удивлен этим фактом и его распирает прямо сейчас начать задавать вопросы, но воспитание не позволяет. Я лишь пожал плечами:

– Фигня, барон. Это до них еще Лапин не добрался. После него – половина захочет с нами плечом к плечу воевать. Но это еще заслужить надо...

Кузьма на мои слова улыбнулся и, неопределенно махнув рукой, сказал:

– Я, пожалуй, пойду. Действительно, с людьми пообщаться надо.

И уже отходя, многозначительно кивнул Бергу, показав глазами на меня. Дескать – присмотри за командиром, а то чую, что он сейчас всего с парой охранников к этим непонятным офицерам рванет. Евгений, поправляя автомат, понимающе ощерился – мол, будьте покойны, все под контролем. Хмыкнув по поводу этой секундной пантомимы, я не стал ее комментировать. Тем более что комиссар ошибался. Не та ситуация, чтобы ехать к золотопогонникам. Как говорится – обед за брюхом не ходит. Поэтому, помедлив пару секунд, приказал:

– Сопроводить эту сладкую парочку до границ лагеря. Оружие вернуть. – И обращаясь к освобожденным пленным, добавил: – Вашего капитана жду здесь через час. Возле того броневика... Да, и еще – если у вас в результате боя раненые образовались, то можете тащить их к нам. Доктор у нас толковый, так что поможем, чем сможем. Всё – свободны!

Поручик на секунду замялся:

– Господин капитан ранен. Если на встречу придет кто-то другой, вас это устроит?

Я кивнул:

– Без разницы.

После чего повернулся и пошел смотреть, как Лапин будет охмурять щирых запорожцев. Я уже видал, насколько виртуозно он с матросней севастопольской общался. Но там были пусть и условно, но союзные бойцы. А здесь же – безусловные враги. Вот меня интерес и разобрал.

М-да... буквально через сорок минут уже полтора десятка пленных прямо-таки в голос требовали, чтобы их приняли в ряды Красной Армии. Остальные вели себя потише, но слушали с большим интересом. А я лишь улыбался во весь рот, наблюдая за работой профессионала. Причем комиссар даже особо не сыпал лозунгами. Для начала он на пальцах объяснил ближайшее будущее УНР и последствия этого «будущего» лично для каждого из сидящих здесь. Пленные сильно озадачились. Потом Лапин усугубил негатив. И озадаченность перешла в озабоченность. Ну а в завершение, будто между делом, осветил принимаемые для трудящихся законы в Советской России. «Запорожцы», будучи в основном селюками, крайне заинтересовались последним. Нет, еще в прошлом году они слыхали про «землю крестьянам», но сейчас их интересовала конкретика. Вопросы сыпались безостановочно, а я, с сожалением глянув на часы, вынужден был отвлечься от столь занимательного зрелища, направляясь к броневикам, возле которых назначил встречу капитану.

Ждать представителя сводного отряда не пришлось, так как уже на подходах я увидел, что двое бойцов сопровождают в нашу сторону человека в офицерской форме. Тот оказался усатым хмурым мужчиной, лет тридцати пяти, среднего роста, с маленькими серыми глазами и прической ежиком. Вскинув руку к фуражке, он представился, при этом с интересом разглядывая меня:

– Штабс-капитан Нетребко.

Представившись в ответ, спросил:

– Что – раненых нет? Вроде говорили, что вашего начальника зацепило...

Капитан сухо известил:

– Благодарю. С ними управились своими силами.

Я равнодушно пожал плечами:

– Дело хозяйское. Сколько у вас бойцов?

Помявшись, Нетребко быстро понял, что мои разведчики наверняка уже все, что надо, высмотрели, поэтому ответил честно:

– В строю девять активных штыков. Имеем на руках еще двоих раненых и одиннадцать воспитанников Проскуринской школы военного ведомства.

– Хм... то есть людей осталось только-только до первого боестолкновения? А чем ближе к линии фронта, тем шанс этого столкновения выше...

Капитан на этот риторический вопрос отвечать не стал. Помолчали, потом я подытожил:

– Мальчишек отдайте мне. Вместе с преподавателями. Я их хотя бы до безопасного места целыми доведу...

Офицер поджал губы:

– Из преподавателей после боя остался лишь один. И тот ранен. А кадеты... Честно говоря, есть у меня опасение, что они будут категорически против передачи их красным. Воспитаны-с не так.

Закурив, я усмехнулся:

– Знаешь, капитан, за этих кадетов не с меня, а с тебя на том свете спросят. Я, конечно, сомневаюсь, что когда вас в следующей стычке положат, то и ребят тронут. Но время сейчас настолько поганое, что надо быть готовым ко всему. А насчет «против – не против» так скажу – если бы им было лет по пятнадцать, то согласился бы с тобой. Но это дети. Просто объясните им, что мы рейдовый отряд российской армии. Без уточнения цветовой дифференциации. Ну и препода с ними передайте. Он там как – говорящий, или ранение тяжелое?

«Благородие», после моих слов, покатал желваками, но ответил без психа:

– Господин штабс-капитан ранен в ногу. В сознании, но ходить не сможет.

Я обрадовался:

– О! Вообще хорошо! Пока определим их к медикам. Так что будут в безопасности. И не волнуйтесь – при первой возможности передадим пацанов в Севастопольский кадетский корпус.

Нетребко насупился:

– Очевидно, вы не в курсе – там морской корпус. Где сухопутчикам придется очень несладко, даже невзирая на защиту офицеров-воспитателей. Дети злы...

Поняв, о чем он говорит, я выругался:

– Вот ведь мля... Согласен. Ладно, переиграем! Ведь это же не младенчики, в конце концов? Попки им вытирать уже не нужно? Поэтому передам их в Качинскую летную школу. Пусть с детства к технике привыкают. Глядишь, может, кто из них вторым Нестеровым станет.

Капитан, тронув ус, удивленно протянул:

– Неожиданное решение... Я, конечно, не знаю, как там у красных дела обстоят, но вы уверены, что командный состав школы к вам прислушается? Все-таки это воинская часть, а не специализированное учреждение...

– Уверен.

Видно было, что Нетребко поплыл, так как понимал, что пацаны для его отряда – это обуза. И я во всем прав. Только чувствуя ответственность за них, еще сомневался, как поступить. Мне эти сомнения импонировали, но затягивать разговор не хотел и думал уже надавить на собеседника. Но тут из-за броневика вырулил мой начштаба, с амбарной книгой в руках. А увидав штабс-капитана, застыл, удивленно воскликнув:

– Тарас Григорьевич, вы ли это?

Нетребко не менее удивленно захлопал глазами:

– Господин полковник?^[58]

Возглас и интонации Матвеева мне почему-то сильно напомнили эпизод из «Гусарской баллады», поэтому, непроизвольно фыркнув, я гундосо-картаво произнес:

– Корнет – вы женщина? – но тут же извинился и спросил у Игната Тихомировича: – Вы что, знакомы?

При этом подумав, что получается интересная вещь – раньше считал, только у морских офицеров подобное присутствует – чтобы каждый знал, или слыхал о другом. Похоже, и у сухопутчиков, служащих приблизительно в одной части страны, та же картина. Я не беру младших офицеров производства военного времени, но вот старые кадры, да еще и приблизительно одного звания, если и не прямо знакомы, то наслышаны друг о друге.

Матвеев кивнул:

– Так точно! В штабе восьмой армии работали бок о бок. Штабс-капитан Нетребко был заместителем начальника отдела контрразведки. Специалист, каких поискать!

Офицер при этих словах машинально схватился за кобуру (наверное, думал, что его, как ненавистного всем красным «контрика», прямо сейчас вязать начнут). Но тут же вынужден был опустить руку, так как в лоб ему смотрел ствол моего парабеллума, а за спиной мягко клацнули затворами автоматчики охраны. Не опуская пистолета, я сурово приказал:

– Не шали! – и повернув голову к опешившему начштаба, заинтересованно уточнил: – Что, прямо настолько хороший спец?

Матвеев, выпав из ступора, горячо пояснил:

– Еще бы! Вы ведь слыхали в девятьсот шестнадцатом о деле Груинберга? Все газеты писали... – Тут, видно вспомнив о моем «недуге», замялся: – Ах да... – Но быстро взяв себя в руки, продолжил: – На счету Тараса Григорьевича две вскрытые сети австро-венгерских и германских шпионов. Не считая дел поменьше. А также постоянные контакты с «охотниками» непосредственно на передовой. И орденов столько, что любой позавидует!

Сунув «люгер» в кобуру, я задумчиво оглядел капитана и, глянув на часы, повернулся к Матвееву:

– Так, Игнат Тихомирович. Ты наши потребности и требования знаешь. Сорок минут у тебя есть, поговори с человеком. Если до чего-то договоритесь, добро пожаловать ко мне. Ну а на нет и суда нет...

И оставив бывших сослуживцев беседовать дальше, пошел заниматься своими делами. При этом соображая, что неплохо было бы, если б НШ склонил контрика к сотрудничеству. Только не надо удивляться. Мы уже стали действовать на таком уровне, что чем дальше, тем больше контрразведчик становится необходим. До этого справлялись своими силами, но грамотный специалист был бы вовсе не лишним. Вопрос лишь – кого брать? Сознательного рабочего из ЧК? Толку-то... Пока он еще хоть чему-то научится. Выдвигать своего? В общем-то так и я делаю, обучая пару надежных парней. Но не всегда времени на них хватает. А здесь вроде как опытный человек, который моих ребят натаскает. Да и они за ним в оба глаза приглядят. Хотя Тарас мне глянулся. У меня чуйка в последнее время работает просто на заглядение. И она говорит, что Нетребко мужик нормальный, и мы вполне сработаемся. Если только получится его убедить.

А убедить получилось. Уже через час часть «благородий» влилась в наш отряд. Говорю «часть», потому что шестеро из девяти офицеров (включая их командира с перевязанной рукой) решили искать счастья у Деникина. Ну и флаг им в руки. Оставили отколовшимся весь обоз (в смысле – лошадей с телегами) и прочее барахло. Ну а нам достался Нетребко с пацанами, их преподаватель и уже знакомые мне прапорщик с поручиком.

Новенькие считались на испытательном сроке, поэтому их пока не вливали ни в какое подразделение, а временно распихали по машинам, как придется. Но перед этим я имел беседу с Тарасом Григорьевичем. Пока свежеприбывшие крутили головами, наблюдая подготовку батальона к передислокации, отведя штабс-капитана в сторону, я спросил:

– Товарищ Нетребко, а ваши спутники в курсе последней вашей должности? В смысле насчет службы в отделении контрразведки?

Тот тонко улыбнулся:

– Они знают, что я служил в штабе восьмой армии. Офицером по особым поручениям. В принципе, для всех, за исключением малого количества осведомленного старшего офицерского состава, оно так и было. И это безумная случайность наткнуться здесь на одного из этих «осведомленных»...

Кивнув, я только что руки не потер:

– Отлично! Тогда и мы не станем по этому поводу распространяться. Народ у меня горячий, и так получилось, что к вашим коллегам относится с большим предубеждением. Просто они не понимают разницы между армейской контрразведкой на фронте и той же контрразведкой, к примеру, у Краснова. Вот и не будем лишний раз людей нервировать. А просто штабист, он и есть штабист. Тут никаких вопросов не возникнет.

Капитан поднял бровь:

– А как же те солдаты, которые слышали слова господина подполковника?

– Это мои ближники. И болтать не станут.

Тут я совершенно не кривил душой. Так получилось, что автоматчиками охраны, после некоторых пертурбаций, стали все те, кого я планировал использовать после войны. В смысле, которые в будущем составят компанию в погоне за сокровищами. А людей я туда отбирал весьма тщательно и скрупулезно. Поэтому им вполне было достаточно моих слов о нераспространении информации.

Ну а в дальнейшем, если Нетребко притрется и станет окончательно своим, я его предыдущую должность и озвучу. Долго таить подобное чревато (мало ли какие еще случайности произойдут?), а так на одном из собраний просто скажу, что у нас служит настоящая звезда военной контрразведки, о котором еще царские газеты писали. Правда, писали, не называя фамилии, обозначив капитана просто буквой «Н». Что, мол, мы тут все ого-го, и поэтому в батальон могут попасть лишь лучшие из лучших. Вот контрразведчик на своем поприще и был лучшим, типа нашего Михайловского. То есть расскажу обязательно. Но не сейчас.

А потом мы отошли в сторону километров на десять и занялись подготовкой к приему самолетов. Ну, что значит – подготовкой? Пока повара готовили еду, личный состав, стройными рядами, вооружившись лопатами (кому хватило), выбрав место поровнее, вытаптывая траву, ровнял бугорки и засыпал ямки на будущей ВПП. Грузовик с радистами и сопровождением я отправил почти сразу (они только сухпаем успели перекусить), так что часа через три парни прибудут туда, где появится устойчивая связь с нашими промежуточными станциями. Дождутся времени вечернего сеанса и передадут сообщение. Сегодня, конечно, никого не ждем, так как пока послание дойдет до летунов, уже начнет темнеть. Вернее, пока они соберутся и долетят, начнет темнеть. А ведь нас еще найти надо будет. Так что все – завтра.

То, что нас найдут, не сомневаюсь, так как точка указана в квадрате на карте, а ориентироваться летуны будут исключительно по железной дороге. То есть до моста, а уже потом от него поворот в сторону на девяносто градусов и полет в степь до тех пор, пока мы их не услышим и не начнем пускать ракеты черного дыма. Сама взлетная полоса у нас обозначена не только вытоптанной травой и выровненной землей. Нет, под руководством специально выделенного для рейда представителя Качинской школы, на высоких шестах были установлены полосатые конусы-ветроуказатели и приготовлена большая полотняная буква «Т». Установили, посмотрели, как обвисшие «колдуны» колышутся на слабом ветру, после чего все опять сняли. А то мало ли кто тут летать сегодня будет (особенно после разгрома гайдамаков), так что не стоит привлекать внимание к месту стоянки батальона.

Ну а после бойцы занялись приведением себя в порядок, а старший комсостав взялся за тех бывших «запорожцев», что решили сменить масть. Таких набралось четырнадцать человек, включая, к моему удивлению, и умудренного жизнью бунчужного. А на кого слова Лапина не подействовали, так и остались возле озера.

Комиссар тогда относительно них какое-то время мялся, но потом, отведя меня в сторону, решительно выдал:

– Вот только не считай меня за трепача, но я против расстрела пленных. Да – они предатели России. И как ты говоришь – «небратья». В бою бы недрогнувшей рукой всех положил. А сейчас... вот с души воротит. Тем более что офицеров, которые к Деникину идут, мы отпустили. Как-то несправедливо выходит. Мне бы просто времени побольше, я бы и этих «самостийных» распропагандировал.

Он хотел еще что-то добавить, но я, просто кивнув, пихнул совестливого политвожака кулаком в плечо:

– Хороший ты мужик, Кузьма.

Ну и приказал связать пленных, уложив тех в теньке, возле кустов. Просто связать – веревками, а не «как Шамиль вязал». А уже перед отъездом, подойдя к ним, сказал:

– Слухайте сюда, панове. Вам сегодня бог помогал изо всех сил. И сдается мне, что удачу свою вы до самого донышка вычерпали. Поэтому просто совет – не надо опять брать оружие в руки. Просто идите домой. Это не так денежно, но точно живыми останетесь. Вы, конечно, парни все взрослые и можете меня не послушать, но тогда все закончится, как для тех, – ткнув пальцем в сторону, где лежала их рота, добавил: – И хорошо если сразу наповал убьют. А то будете медленно помирать, руками дырку затыкая да в небо синее глядючи...

Голос к середине речи у меня при этом как-то странно завибрировал, отдаваясь щекоткой в верхней части черепушки, а пленные, глядя расширенными глазами, почему-то принялись истово кивать. Подивившись внезапно прорезавшемуся тембру и морщась от откуда-то появившегося запаха деревенского сортира, я повернулся, чтобы идти к грузовику, но тут обратил внимание на застывшего Берга, стоявшего все это время за плечом:

– Эй, барон, ты чего застыл?

Тональность к этому времени стала нормальная, но Евгений, почему-то размашисто перекрестившись и идя следом, тихо спросил:

– Чур Пеленович, что это было?

Ни хрена себе. Эк его торкнуло! Собрания батальона насчет ФИО еще не проводили, да и Берг себе никогда подобного не позволял, но вот сейчас что-то произошло. Именно во время моего обращения к пленным. Причем такое, что проняло даже невозмутимого Женьку. Да и у меня присутствовало какое-то необычное ощущение во время речи. Непонятно... Неужели какой-то из подарочков Сатихаарли неожиданно прорезался? Честно говоря, я и сам несколько охренел, но, не подавая вида, буднично спросил:

– А что такое? Что-то не то?

Барон то ли икнул, то ли хмыкнул:

– «Не то»? Да у меня кишки в комок скрутило и ноги подгибаться стали! А после ваших слов кто-то из пленных явно обосрался. Может, и не один... И вы знаете – есть твердая убежденность в том, что возьмись они за оружие – им не жить. Это у меня. А вот они что почувствовали? Ведь бледные стали, будто привидение увидали. Вот я и спрашиваю – что это было и как вы это сделали?

Подивившись собственной крутизне (эх, еще бы осознанно так действовать научиться!), я небрежно отмахнулся:

– Это все НЛП. То есть нейролингвистическое программирование. Откуда знаю? Честно скажу – не помню. Да и вообще, сейчас случайно получилось. Сам не ожидал. Так что особо об этом распространяться не стоит. А то люди захотят демонстрации фокуса, я начну пыжиться, и ничего не получится. Неудобно выйдет. Договорились?

Несколько пришибленный Берг согласно кивнул, и мы молча пошли к машине. А я про себя прикидывал, что надо будет провести пару экспериментов и вообще – потренироваться. Только вот на ком?

Глава 12

Распропагандированных «запорожцев» мы терзали часа два, пытаясь выяснить, может, кто из них что-то видел или что-то слышал относительно сроков и маршрутов движения их дивизии к Крыму? Понятно, что рядовые мало что могли сказать, но одно дело допрос и совсем другое обычная беседа, где из людей пытались добыть хоть крохи информации.

И это дало свои плоды. Кто-то вспомнил слышанную беседу офицеров. Кто-то разговор железнодорожников. Кому-то земляк, из другой части, что-то рассказывал. В общем, картина более-менее сложилась. При этом присутствующий тут же Нетребко уже через полчаса стал поглядывать на нас с явным уважением, для себя, видно, пытаясь понять, зачем нам нужен контрразведчик, если мы и сами вполне можем добывать нужные сведения?

А когда новеньких распределили по подразделениям, я ему и пояснил, что мы, разумеется, и сами с усами, но вот каждый должен заниматься своим делом. То есть эти два часа я мог бы посвятить совершенно другому, просто озадачив данной работой своего штатного контрика. Или как он сейчас будет называться – второго помощника начальника штаба. И разумеется, поначалу за ним будут приглядывать да постоянно контролировать. Бывший штабс-капитан на это вполне понятливо кивнул, принимая мои аргументы. А я еще мягко намекнул, чтобы не было непоняток – мол, недели через две мы закончим рейд. И у него еще будут все шансы добровольно уйти из батальона. Без каких-либо репрессий. Но если он решит остаться, то у нас вход рубль, выход два. И окончательно влившись в подразделение, выход (особенно с его должности) возможен лишь вперед ногами. Нетребко, закуривая, на это вполне спокойно ответил:

– Я вас понял. Это вполне ожидаемо. И две недели мне вполне хватит, чтобы понять обстановку. Но предварительно хочу спросить, почему вы совершенно не похожи на тех красных, о которых я весьма наслышан? Лично не сталкивался, но уже уйдя с фронта, неоднократно слышал рассказы о самых разнообразных революционных отрядах. Так вот: ни речами, ни поведением, ни дисциплиной вы не можете быть к ним отнесены. Атмосфера у вас скорее сильно похожа на ту, что бывает в хорошем отряде охотников^[59]. И от этого я нахожусь в некотором недоумении. Персоны, которые говорили о красных, весьма достойны доверия. Но в то же время я вполне доверяю своим глазам и ушам. Вот здесь и возникает нестыковка...

Я ухмыльнулся:

– Угу... ваше состояние называется когнитивный диссонанс. Возник он, потому что в семнадцатом на улицах стали беспредельничать революционеры из почти десятка партий. Какие-то были либеральные. Какие-то террористические. Плюс разных юродивых идеалистов повылезало просто немерено. Не считая откровенных бандитов, прикрывающихся красивыми лозунгами. Именно о них вам и рассказывали достойные доверия люди.

Тарас задумчиво нахмурился:

– М-м-м... речь шла вроде только о представителях социал-демократической рабочей партии...

Фыркнув, ответил:

– Это от незнания реалий. В семнадцатом году на всю Российскую империю было менее двадцати пяти тысяч большевиков^[60]. И сотни тысяч представителей других партий. Так что сами в логике подумайте, кто там у вас в основном барагозил. Особенно, если учесть, что всякие «ревкомы» решения принимали большинством голосов. И что там могли сделать пара членов РСДРП(б) против десятка, к примеру, тех же эсеров? Или анархистов? Да и в самой РСДРП столько фракций, грызущихся промеж собой... Нет, и среди большевиков мудачья вполне хватает, но чисто физически их просто гораздо меньше.

Нетребко поднял брови:

– Так ваш батальон, что же, получается, весь из большевиков состоит?

Я развеселился:

– Процентов на шестьдесят из буйных матросов-анархистов. Эсеры есть. Меньшевики. Коммунистов чутка. Беспартийных куча. Есть даже свой монархист.

Штабс-капитан явно офигел:

– Монархист? У вас?! У красных?!!

– Не у «вас», а у «нас». И вы его знаете – это Матвеев. Мой НШ. Но они там с комиссаром чего-то мутят, и сдается мне, что Игнат Тихомирович вскоре к РСДРП(б) примкнет. И я считаю вполне правильным, когда нормальные люди к нормальным тянутся. – Посмотрев на несколько растерянного собеседника, добавил: – Вон, вы сами, несмотря на фамилию, почему-то к гайдамакам и прочим «запорожцам» не пошли. Хотя наверняка вас бы там приняли с распростертыми объятьями.

Контрик внезапно заледенел взглядом:

– Попрошу впредь воздержаться от подобных сравнений. Я русский малоросс. Патриот своей страны – России. А для чего были придумано и из каких стран продвигалось само понятие «украинец», в силу специфики профессии, знаю очень хорошо. Так что меня эти выкидыши Австро-Венгрии обязательно бы приняли. До ближайшей стенки...

Удрученно хмыкнув, я искренне сказал:

– Извините. Вашу позицию понял. Учту на будущее.

Помолчали. А потом Нетребко внезапно перевел тему:

– Госпо... товарищ Чур, вы первый красный офицер, с кем мне удалось вступить в беседу. И я просто, как человек, хочу спросить у вас, насколько вы сами верите в свои лозунги? Ну вот в эти – «земля крестьянам», «заводы рабочим», «власть Советам»? Про другие, вроде того, что «все люди братья и поэтому границы не нужны», даже не спрашиваю. Это абсурд. Но вот зачем нужны рабочим заводы? Как они ими будут управлять?

Я почесал затылок, признаваясь:

– Ну, вообще, лозунги они и есть лозунги. Не надо воспринимать их буквально. Считайте это просто декларацией о намерениях. Мелкая мастерская вполне может остаться в частном владении. А вот крупный завод государственного значения обязательно будет национализирован. Ведь от его функциональности зависит безопасность страны. И, к примеру, тот же Путилов обязательно станет саботировать решения правительства, останься он на своем месте. Зачем нам это нужно?

Тарас улыбнулся:

– А что же тогда изменится для рабочих? Ведь они как трудились на этом заводе, так и продолжат трудиться.

Я улыбнулся в ответ:

– В смысле токарных, фрезерных, слесарных и прочих работ ничего не изменится. Но появятся профсоюзы, плюс работяги смогут принимать участие в решениях заводской администрации. И, разумеется, изменятся условия жизни... Планируется восьмичасовой рабочий день. Двадцатичетырехдневный оплачиваемый отпуск. Оплачиваемые дни по болезни. Страховки и пенсии. Профсоюзные путевки к месту отдыха. Школы. Бесплатные детские сады. Детские летние оздоровительные лагеря... Да там все нововведения перечислять устанешь...

Штабс-капитан задумчиво протянул:

– М-да-а... вашу карту всем прочим тяжело будет перебить. Только вот где же вы финансы на все эти удовольствия возьмете?

Пожав плечами, ответил:

– Финансы будут. Тут лишь один снятый с довольствия великий князь компенсирует затраты на содержание целого завода. А сколько их таких? Не считая персон поменьше. Вот то-то...

Собеседник скептически поджал губы:

– Извините, но в вас, похоже, тоже толика романтизма есть. Просто я достаточно хорошо знаю человеческую натуру и могу с уверенностью сказать, что вот этих ваших нововведений хватит буквально на десяток лет. И то, если будете их вводить постепенно. А потом люди привыкнут и захотят большего. Человек ведь такая скотина, что быстро привыкает к хорошему и ему становится мало. Или вы считаете, что «сознательный» работник удовлетворится имеющимся?

Слово «сознательный» Тарас произнес с такой интонацией, что было понятно – относительно этой стороны взаимоотношений общества и личности у капитана есть глубочайшие сомнения. У меня, в принципе, тоже. Поэтому ответил, как думал:

– Как говорил один мой знакомый: когда за душой нет ни копейки, рубль тоже капитал^[61]. И даже десять лет – большой срок. Ну а в дальнейшем... Ленин как-то сказал, что государство – это аппарат принуждения. Так что в этом смысле для тех, кто начнет зажираться, будет не только пряник, но и кнут.

Нетребко съехидничал:

– Как? Неужели своих, классово близких?..

Я кивнул:

– Недрогнувшей рукой. Тут в другом дело. Вы сами сказали про десять лет. Вот давайте и прикинем. Сейчас вводить все это просто нереально. Война, потрясение всех устоев, ну и так далее. Нет, что-то начнем делать уже в ближайшее время. Это будет касаться и земли, и фабрик. Но основные положения пойдут в дело лет через пять-семь. И очень постепенно. Так что растянется еще лет на восемь-десять. Ну, чтобы народ в бодром тонусе держать, каждый год делая какие-то послабления. И какой там у нас год в итоге получится?

Заинтересованно слушающий меня собеседник, на секунду задумавшись, ответил:

– Где-то тридцать пятый – тридцать шестой.

– Ага. И к этому времени у нас подрастет целое поколение, воспитанное на совершенно новых отношениях. Которое к советской власти станет относиться как к матери родной. Так что речь пойдет не о «сознательности» нынешних людей, а о правильном воспитании будущих трудящихся. И поверьте – государство приложит к этому все силы. Только вот проблема вылезет совершенно в другом...

Несколько сбитый столку Тарас удивленно спросил:

– В чем?

– А подумать? Годы-то я вам назвал... Что вполне ожидаемо произойдет чуть позже?

Тот задумался на какое-то время, но потом тряхнул головой:

– Варианты есть, но смущает столь жесткая привязка ко времени. Было бы очень любопытно послушать ваш ответ.

Криво ухмыльнувшись, я предложил:

– Давайте мыслить логически. Иностранные буржуи, из промышленно развитых держав, в ужас придут от подобных послаблений для народа. И у них останется лишь два выхода. Или в ближайшее время идти на нас войной, чтобы в зародыше задавить все социальные начинания, или вводить у себя такие же законы. Вводить похожие правила просто немыслимо – это огромные и, как они пока считают, бессмысленные финансовые потери. Объявить войну они были бы рады, но не сейчас. Сейчас их свои же подданные, уставшие от бойни, не поймут. При этом что-то делать все равно надо. Поэтому они нас попытаются задавить самыми разными санкциями и прочими эмбарго. Ну а в конце концов – нападут. Соберутся всем скопом и повалят на Русь, как это уже не раз бывало. Так что тяжело придется...

Нетребко почесал подбородок:

– Хм... Под таким углом я ситуацию не рассматривал... – А потом, хмуро глянув на меня, спросил: – То есть вы думаете, что давить будут, а потом и войну объявят? Непонятно только, почему вы говорили про середину тридцатых годов?

– Потому что к тому времени мы только-только жить нормально начнем. Всей страной нормально, а не отдельными личностями. А буржуи начнут активно готовиться, так как буквально лет через пять у них в призывной возраст войдут парни, для которых война это что-то далекое, можно сказать – былинное. Закончившееся задолго до их рождения. И которые будут жаждать реванша. Вот к тридцать девятому и надо ждать нападения. Еще хотя бы потому, что нынешняя мировая бойня вообще никаких поставленных задач не решила.

Капитан мрачно покивал и, вскинувшись, заговорил:

– А если...

Но я его перебил:

– Даже если представить сказку с воцарением самодержца и возвращением «как было», то ничего не изменится. Только хуже станет. Я даже не буду говорить про народ, уже хлебнувший воли, и его отношение к внезапно вернувшимся хозяйчикам. Про предстоящие вечные бунты и прочую смуту, со стрельбой да взрывами. Нет, оставим это все за скобками. Просто без кардинальнейших изменений никакой царь за двадцать лет страну не перестроит. Так ведь мы уже начали перестраивать! И смысл тогда менять шило на мыло? Да еще и при резко отрицательном отношении подавляющего большинства населения?

Собеседник лишь крякнул, а я продолжил:

– Что касается европейцев, те поняли, что внутри себя воевать совершенно невыгодно. Это ведь не восемнадцатый век. Оружие другое, потери другие и профит какой-то околонулевой. В лучшем случае лишь покрыть издержки. И это для выигравших! Проигравшие же попадают в полнейшую задницу. Зато под боком есть огромная страна с не менее огромными ресурсами и более-менее развитой инфраструктурой. Страна, которую они искренне считают слабой. Так что царь у нас будет, парламент, диктатор или советская власть – роли не играет. Попрут в любом случае. Одна надежда, что люди горой встанут за Советы, и война получится народной. Отечественной. Когда поднимутся все, от мала до велика, невзирая на пол и возраст. Тогда Европа умоется. Другой вопрос, что...

Тут мне пришлось прерваться, так как я еще с начала разговора наблюдал странные шевеления за кустами. Зачем-то на ВПП выгнали броневик и личный состав, постепенно собираясь в круг, стал кучковаться возле него. Мелькнула мысль: митинг, что ли, готовится? Но увидев приближающегося ко мне Лапина (а шел он торжественно, словно архиерей на приеме), я, кажется, стал догадываться, к чему все эти телодвижения. И не ошибся.

Важный комиссар приглашал командира на общее собрание батальона, для выдачи героическому краскому полного имени (в этот момент надо было видеть глаза Нетребко). Я лишь уточнил: а как же остальные? Сейчас ведь чуть больше половины бойцов с нами. На что Кузьма успокоил, сказав, что остальные, еще при утренней встрече, делегировали доверенным людям свои полномочия. Так что все условия соблюдены.

А после сорокаминутной речи стоящего на броневике комиссара (прямо, мля, как Ленин, только в кулаке при этом держал не кепку, а панаму) и моих ответных слов было принято единогласное решение. Так что я теперь официально стал Чуром Пеленовичем Свароговым. С итоговым документом общего собрания и подтверждающими печатями. Студент же, пользуясь моментом, ходил гордый, свысока поглядывая на окружающих, получая одобрительные возгласы и дружеские похлопывания. Ловя краем глаза его слегка заматеревшую фигуру, брюзгливо подумал, что если этот кадр вдруг назовет себя мои крестным, то точно в бубен схлопочет.

Потом был торжественный ужин (тут уж повара расстарались), но без спиртного. Просто обретший отчество Чур, ласково улыбаясь, посулил бойцам свое огорчение, если вдруг завтра он увидит человека с бодуна. Народ проникся.

Я-то знаю – один хрен на грудь примут, но после моих слов пить станут немного и с большой опаской. Рассчитываю, с утра они будут бодрячками. Разве что с легким амбре...

* * *

Солнце летом в степи поднимается рано, поэтому уже с шести утра наблюдатели смотрели и слушали небо. А где-то через полчаса один из них заполошно завопил:

– Вона! Вона летит! Махонький и два поболе!

Ну, если «два поболе», то это точно наши. А то мало ли кто тут порхает, включая вражьих наблюдателей от разозленных вчерашним боем гайдамаков? Взяв бинокль и посмотрев на слабо различимые силуэты, летящие несколько в стороне, я поднял ракетницу и пустил в небо сигнал. Ракета, оставляя за собой черный, расползающийся в синеве след, взмыла вверх, а самолеты довернули в нашу сторону. Полосатые «колдуны» и полотняная «Т» уже были на местах, так что минут через пятнадцать первым приземлился истребитель-разведчик. А за ним солидно заходили на посадку «Муромцы».

Ну так чего бы не солидно? Мало того что это тяжелые бомбардировщики, так еще и под завязку груженные бочками с ГСМ. Летуны даже двоих техников с собой притащили. Те нужны для устранения возможной внезапной поломки, а вот горючее – для наших автомобилей и пары боевых самолетовылетов.

Вообще, когда я изначально задумывал идею «ганшипов», то не учел одной вещи. В наше время на подобных машинах помимо пулеметов были установлены нормального калибра пушки. И боеприпасов к вооружениям таскалось по нескольку тонн. Плюс самолеты обрабатывали противников в основном в джунглях или горах. И зачастую все происходило ночью (приборы ночного видения рулят). То есть «ганшип» находил место стоянки каких-нибудь повстанцев и обрушивал на них просто море огня. При этом за счет скорости и ограниченной видимости выскакивая на врага внезапно.

Что имеем мы? Вот идет колонна войск. По степи. Издалека наблюдают неторопливо приближающийся самолет. И начинают разбегаться (сейчас команды «воздух» нет, но все и без этого понимают, что надо делать) и залегать. Разумеется, пакости в виде пулеметного огня они не ждут, залегая просто в ожидании редкой, неприцельной бомбежки. В это время наши бравые военлеты, не торопясь, выбирают позицию для стрельбы, начиная штурмовку. Ага – по рассредоточенным и залегшим солдатам. Вот здесь у меня и возникает вопрос – где же столько патронов взять? Мало того что промахов немерено будет (ведь ни о каких стабилизированных прицелах речи не идет), так еще и не понять – человек лежит из-за того, что его зацепили, или он, гад, просто залег?

С кавалерией, с одной стороны, несколько сложнее, а с другой – проще. Сложнее, потому что испуганные лошади с наездниками станут очень быстро удирать, сбивая прицел. А проще, потому что коняшки притворяться не умеют, и если она лежит, значит, уже все – отбегалась. Но и в этом случае расход боеприпасов будет просто бешеный.

Вот в связи с постоянным дефицитом патронов я и решил несколько поменять концепцию. Гасить гайдамаков станем, пока они упакованы в эшелонах. Согласен – тут уж их вообще видно не будет, но в данном случае никого выцеливать и не надо. Лупи по вагонам и все. И чтобы это сделать, не замочив ненароком обычный гражданский поезд, нужны разведчики-наблюдатели и рации. Все это в наличии у меня было.

А сейчас, после приемки самолетов, батальон выдвигался к тому самому мостику через речку, что служил ориентиром для летчиков. Было решено рвать мост с первым же воинским эшелоном. Расхреначить находящихся в нем солдат и отходить.

Мост (ну как мост, скорее именно мостик) починят достаточно быстро. Местные вообще очень шустро навострились восстанавливать то, что касается железной дороги. Скорее всего, после починки на время переброски войск поставят возле него усиленную охрану. Возможно, пустят конные патрули.

Только наши наблюдатели будут за пределами зоны охраны. У них ведь задача – просто засечь воинский эшелон да передать сообщение на аэродром. После чего самолеты начнут гасить проходящие поезда. Но вряд ли эта радость продлится больше одного дня. Просто тупо сядут батареи в стоящей на прием рации. Невзирая даже на большой запас элементов. Ведь в этом случае о времени сеанса связи говорить не придется, так как разведчики будут включать передатчики и радировать сообщения по мере поступления информации. Летуны же должны быть постоянно на приеме. Был бы передвижной генератор, было бы проще. Но генератора у меня нет. Так что один, максимум два дня...

Да и противник, он ведь тоже не дурак. Опасаясь повторения штурмовки, перейдет на ночные перевозки. А ночью самолеты не летают. Так что без авиации придется работать. Ничего – справимся. Ведь главная задача не столько уничтожить гайдамаков, сколько сбить их дурной порыв. Какие там потери им нанесем – бог весть, но когда до них дойдет, что если уж на подходах столь неласково встречают, то в самом Крыму их вообще песец может ожидать. Глядишь, и оставят мысль о захвате Севастополя с флотом. Но нам пока больше ничего и не нужно...

Ну а я посмотрю, насколько удачно у нас получится использовать самолеты, и поведу батальон на соединение с нашей гужевой частью. Где вместе с артиллерией и кавалерией устроим гайдамакам настоящую рельсовую войну.

* * *

Возле моста мы были уже минут через сорок. А там прямо пастораль. Птички щебечут. Деревья вдоль речки растут. Трава зеленая, а не начинающая выгорать, как в остальной степи. Даже воздух кажется немного попрохладнее. И в эту пастораль с размаху влезли морпехи своими сапожищами. Выбирались места для установки пулеметов и размещения стрелков. Минировались опоры. Обратная сторона полотна (куда могли бы выскочить атакованные гайдамаки) тоже не была обойдена вниманием. Туда воткнули несколько оставшихся «недомонок».

При этом я почему-то предполагал, что ждать придется долго. Может, даже целый день. Исходил из того, что еще вчера командир четвертой роты запорожцев был послан нафиг в связи с отсутствием подвижного состава. С другой стороны, мы не спешим, тем более что место тут просто замечательное. Речка, тенек. Оводов почти нет.

Но видно, чего-то не учел, так как буквально через два часа наблюдатель увидел на дальнем холме сигнальщика, который резво размахивал флажками. К слову, про флажки – я ведь раньше как-то не задумывался, что в пределах прямой видимости (а это несколько километров) мореманы легко могут передавать сообщения. Короткие, но от этого не менее информативные. Эдакий эрзац-пейджер. И именно вот так – флажковым семафором. А бывших корабельных сигнальщиков у меня в батальоне хватало. Так что через пять минут я принимал доклад о том, что в нашу сторону движется воинский эшелон. Две платформы с броневиками, платформа с повозками, четыре теплушки и пассажирский вагон.

Я поскреб щеку... Блин! Здоровый состав получается. Но какой-то непонятный. Экипаж броневика, максимум – пять человек. То есть всего бронеходчиков около десятка. Ладно – добавляем туда столько же разных автомобильных ремонтников. Значит, на полтеплушки народу набирается. А остальные три кем заняты? Кто там едет? Да еще и пассажирский вагон... Может, к броневикам прицепили пехотную часть? Хм... три теплушки, это сто двадцать человек. Но там еще повозки есть. Не на себе же их таскают? Значит, минимум в одном «столыпине» – лошади. Для тяги обоза и для командиров. А в пассажирском вагоне с комфортом движется командование, которое может быть разбавлено младшим комсоставом. Вроде складно разложил? Ладно. Начнем работать, а потом посмотрим, был ли я прав.

Личный состав, пока я еще получал доклад, разбежался по своим местам, и минут через пять показался неторопливо приближающийся паровозный дым. Самого паровоза пока видно не было, зато вот этот демаскирующий фактор был заметен издалека.

А вскоре можно было наблюдать весь состав. Со скоростью километров тридцать в час тот пыхтя сокращал расстояние, и, когда локомотив въехал на мост, раздался сдвоенный взрыв. Блин, поторопились рвать. Из-за маленькой скорости там даже вагоны с рельсов не сошли. Только броневик на передней платформе сорвало с креплений, и он смачно влепился в тендер. А сам паровоз подпрыгнул и накренился, зависнув над образовавшимся проломом.

Тут же в работу вступили стрелки и пулеметчики. Двери теплушек, как и в том немецком поезде, были открыты, но никто из гайдамаков выскочить не успел. Вначале люди там попадали от резкого торможения, а потом самых прытких свинцовые струи просто впихнули обратно. Хотя, судя по взрывам мин, на обратную сторону путей кто-то все-таки умудрился выбраться.

Огневой налет продолжался буквально минуты три. В смысле, вот как все станкачи выпустили по ленте, так вперед чесанули штурмовые группы. Внутри теплушек забахали гранаты. В них наверняка остались раненые и даже целые противники, поэтому, чтобы не получить шальную пулю от какого-нибудь недобитка, тех и глушили взрывами. От пары гранат в небольшом замкнутом объеме любой офигеет. Ну а заскочившие после взрывов штурмовики проводили окончательную зачистку штыками.

Потом я обратил внимание Михайловского. Этот бронефетишист, в окружении кучки морпехов, уже стоял на платформе с целым «Остином» и разве только что не целовал запыленное железо боковой башенки. Подойдя ближе и оценив расстояние от платформы до насыпи, я поинтересовался:

– Виктор Евсеевич, ты зачем туда залез? Эту бандуру ведь оттуда не снимешь. Если что только ронять...

Пулеметный воевода, с каждым днем все больше превращающийся в опытного бронекомандира, ловко соскочил на землю и с ходу возразил:

– Никак нет! «Остин-Путиловец» весит всего ничего – меньше трех тонн. Мы сейчас с теплушек двери снимем, доски подложим и пандус сделаем. У нас же время есть? Тут буквально полчаса нужно!

Я задумался.

– Насчет времени не знаю... Но ладно – приступайте. Только в темпе! А с разбитого сразу снять вооружение и боеприпасы. После чего – сжечь.

Тут меня сзади, за рукав, стал дергать еще плохо знающий уставы зампотех:

– Товарищ командир, не надо сразу жечь! Позвольте, пока будут спускать целый «Остин», мы с разбитого все, что можно снять, снимем. Нам же запчасти нужны!

Дав «добро» на этот крик души, уже минут через пять наблюдал слаженную суету, сильно напоминающую деловитую работу муравьев.

Одна группа, облепив не поврежденный броневик, принялась его кантовать, враскачку поворачивая поперек платформы. Технари, под руководством зампотеха, лихо раскулачивали тот, у которого от удара броня на морде треснула и колесо подогнулось (как будто шаровая опора вылетела). Но долго смотреть не получилось, так как от пассажирского вагона притащили трех офицеров. Один, правда, помер еще до того, как я у него хоть что-то успел спросить. Второй, с простреленной грудью и животом, тоже на ладан дышал. Зато третий, по сравнению с ними, прямо как огурчик. Раненые ноги ему перетянули, так что нашлось с кем поговорить.

Гайдамак (а это оказался именно офицер третьего гайдамацкого полка), что характерно, партизана из себя не корчил, моментально выдав все, что знал. Немного, но мне вполне хватило. Оказывается, сейчас на станции стоят два эшелона с пехотным батальоном. И их отправка планировалась в течение двух часов. В скором времени (это буквально завтра-послезавтра) также ожидается прибытие основных сил сводной дивизии Сикевича.

И еще одно – про нас знали. Ближе к вечеру к станции вышли недобитки из того конного патруля, что сцепился с офицерами. И которых мы слегка покрошили. Поэтому с утра на поиски возмутителей спокойствия был выделен целый полуэскадрон. В принципе, это ожидалось, но я рассчитывал, что жалобщиками выступят «запорожцы». Только о тех пока не было слышно. Получается, противник до сих пор не в курсе, что была потеряна целая рота. Потому что, если бы дошли «запорожцы», то полуэскадроном дело бы точно не ограничилось.

Ну да ладно. От озера до аэродрома километров десять. А в охране самолетов – один броневик и два взвода с первой роты. Так что если на них вдруг случайно выйдут, то ребята отобьются. Тем более им там совсем недолго оставаться, так как я, узнав время отправления эшелонов, начал писать приказ для летунов.

А в нем было сказано, чтобы уже к одиннадцати утра они поднялись в воздух и барражировали вдоль железки, в поиске ожидаемых поездов. Думаю, долго искать не придется. И того, что летчики могут накрыть какой-то гражданский состав, я не опасался. Во-первых, сейчас «небратья» на этом участке отжали себе все паровозы, а во-вторых, разница между пассажирскими вагонами и теплушками с платформами, набитыми военным имуществом, видна очень хорошо, так что спутать их невозможно.

После штурмовки самолеты должны вернуться для дозаправки. Мы к этому времени тоже прибудем к аэродрому. Ну а там, по итогам, поймем, что дальше делать.

Ну что сказать? Ободрав (вернее обобрав) поезд до нитки, батальон собрался к месту вчерашней ночевки. Правда, при выезде от насыпи грузовик технарей чуть не застрял. Ну еще бы. По-моему, от битого броневика домовитый зампотех оставил лишь треснутый корпус и гнутую раму. А, нет – еще в кустах валяется лопнувший от удара, разобранный моторный блок. Остальное он скрутил и даже спилил что-то не скручиваемое. Сам же Збруев, восседая на своих железяках, выглядел даже более счастливым, чем обретший новую бронеединицу Михайловский. У того тоже некоторая заминка произошла, так как ввиду отсутствия опытных водителей Виктору пришлось лично усесться за руль «Путиловца». Вот тоже незадача... С одной стороны, трофейный броник это просто шикарно, но вот с другой – у нас образовался дефицит водил. То есть для грузовиков пара безлошадных имеется, но на броневик простого шофера сразу не посадишь. Там свои нюансы... Хорошо еще хоть пулеметчики в загашнике присутствуют, а то было бы совсем обидно.

Пока колонна катила обратно к ВПП, я все терзался мыслью, сожалея о том, что не увижу своими глазами штурмовку эшелона. Но с земли это сделать практически невозможно, ведь нельзя предугадать, на каком именно участке пути «ганшип» найдет поезд. Ну да ничего. Летуны косноязычностью не отличаются, так что в красках распишут, что и как там было. То есть картину получу полную.

А потом, после доклада и последующей заправки, самолеты улетят в Крым, а мы, пообедав, тоже пойдем южнее, на соединение с остальной частью батальона. Здесь ловить уже нечего, так как после наших вчерашних и сегодняшних выступлений вся округа будет наводнена конными разъездами противника. Повоевать, конечно, можно, только зачем? Потери пойдут. А из засад мы и набьем больше, и без «двухсотых-трехсотых» обойдемся. Ну а пока «небратья» нас здесь ищут, мы в другом месте подготовимся, слегка изменив тактику. Повторяться не хотелось, так как враги ведь тоже не дураки и уроки из полученного извлечь смогут.

Тут ведь элементарно можно вывернуться – просто пустить сразу пару эшелонов с дистанцией в километр. И все. Никакая засада такой участок охватить не сумеет. И если влипнет кто-то один, то люди со второго поезда через десяток минут приходят ему на помощь. Нет, мы и от них отобьемся, но если у них будет с собой легкая скорострелка, типа нашей, то броневики нам могут раздолбать. А этого очень не хотелось бы.

Значит что? Правильно! Пора задействовать то, что еще не использовалось. То есть – артиллерию. Вижу это так: дистанционный подрыв состава с последующим артналетом с дистанции в пару километров. А потом быстрое сворачивание орудий, ноги в руки – и ага! Пусть ловят конский топот. И, к слову, про ловлю. Искать нас будут (а искать станут старательно) в основном по селам да хуторам. Сейчас почему-то никому в голову не приходит, что достаточно крупная воинская часть может прямо в степи жить. Для местных это дико. Одно дело при передвижении из пункта «А» в пункт «Б» переночевать в поле. Пусть даже не раз и не два. Но неделями не заходить в населенные пункты для этого времени просто немыслимо.

Ведь большую массу людей надо чем-то кормить. Не говоря уже о лошадях, которым и кузнец нужен, и ветеринар. Да и бойцам нужен нормальный отдых под кровлей. Желательно с баней. Но все это необходимо в основном для пеших воинов, которые, сделав в день несколько десятков километров, остро нуждаются во всем вышеперечисленном. У меня же конно-моторизованная группа, где на своих двоих идут только лишь с целью размять ноги. То есть люди устают несравненно меньше. Спят на кошмах, под пологами. Моются в речках да озерах. Ну а общение с пастухами вносит разнообразие в питание. Разведчики в немецкой форме, коверкая русское произношение, просто покупают барашков из отары. И попробуй таким возрази. Тем более что не отбирают, а именно покупают. Ну а потом повара выдают свои шедевры.

Вспомнив про поваров, я приосанился. Тут и моя заслуга есть. Просто нынешние полевые кухни это какой-то ахтунг. Тяжелые, неудобные, да еще и приспособленные лишь к лошадиной тяге. А нам на СевМорЗаводе сделали что-то наподобие КП-2-48^[62]. Не то чтобы прямо совсем ее, но довольно неплохой девайс получился. Одноосная, подрессоренная, с колесами от грузовика. И буксироваться может машиной, не разваливаясь при этом на ходу. Да и готовит за раз сразу на три сотни человек. Это если полный обед. А если только кашу и чай, то на пятьсот.

В общем, данная кухня является предметом моей гордости. Я, как настоящий «попаданец», наконец-то занялся прогрессорством. Не знаю, может, более умные за это время уже самолет бы изобрели, но у меня лишь кухня получилась.

Ну и один из трофейных автоматов сейчас на том же заводе слегка переделывают. Уж очень отвратным оказался существующий магазин. Или как там этот кривой кругляш назвать – улитка? Барабан? В общем – гадость. Поэтому на заводе делают (вернее, еще при мне сделали) обычный коробчатый магазин на тридцать два патрона. Угу – сразу внеся в конструкцию еще не изобретенную задумку Шмайссера, для перехода патронов из двух рядов в один. Тоже не «айс», но это гораздо лучше, чем было. Ну и горловину приемника, соответственно, переделывают. И если все получится нормально, то отдам им остальные автоматы на доводку, получив на выходе что-то вроде MP-28.

При этом Токарев (гадский папа), по слухам, забил на изготовление шикарнейшего ППС и сейчас вовсю пилит «Браунинг HP». Нет, дело, конечно, хорошее, но мне же автоматы нужны! Надо будет Жилина накрутить по этому поводу. Или самостоятельно оружейнику грозную телеграмму отправить. Ибо – нефиг!

Под эти мысли мы и доехали до места стоянки. Старший отрапортовал, что происшествий не случилось, самолеты вылетели чуть больше часа назад, а обед вот-вот будет готов. Пока чистили оружие и готовились к приему пищи, неслышно нарисовался Мага с командирской «долэй». Я с хитрым «чехом» по этому поводу говорил еще после того, как мне подогнали чуть было не убившего меня вороного «Шварценеггера». И теперь в «долу» входит в основном что-то небольшое, вроде часов или портсигаров, которые я активно использую для внутрибатальонных награждений. Ну а что? Часы сейчас редкость. Пусть даже не золотые (хотя и эти есть), а серебряные или стальные. Правда, наручных еще не встречал. Все карманные.

Но зато сколько понтов у человека после их получения! У меня ведь для поощрения отложены не какие-то дешевки, с плохим ходом, а очень даже качественные «котлы». В основном швейцарские или немецкие. А среди технарей ремвзвода оказался человек, умеющий гравировать. Так что все цацки в обязательном порядке были снабжены надписями, поясняющими, кто и за что наградил бойца такого-то.

Разнообразная оптика, к слову сказать, так же сразу отходила в командирский фонд. Но биноклями я не награждал. Они просто вручались тем, кому это было необходимо. И если в некоторых красных полках было по два-три бинокля на всех, то у меня уже штук двадцать. То есть у каждого ротного, взводного, у разведчиков, артиллеристов и у командиров бронемашин.

Как сказал, глядя на все это, Буденный: «Бохато воюешь». Я тогда лишь кивнул, так как по сравнению с остальными действительно – «богато». Зато люди целее будут. В моих морпехов уже столько сил, средств и времени вложено, что мама не горюй! Зато по умениям, выучке и стойкости мы однозначно уже переплюнули самых опытных солдат регулярной императорской армии. И любого нашего рядового бойца можно смело ставить на взвод, а то и на роту, в обычных красных частях. Парни это понимают и мое отношение видят. Поэтому вызывающие изумление у других занятия по физо, тактике, медицине и так далее (ведь в это время можно спокойно поспать, прошвырнуться по бабам или прибухнуть) не встречают никакого противодействия даже у самых ленивых. Вернее (исходя из знания психологии), лентяи предпочитают помалкивать и быть как все, чтобы ненароком не огрести по щам. Понимая, что в этом случае даже матросский комитет встанет против них.

* * *

Крик наблюдателя «Летят!» раздался, когда мы только поели. После чего народ с интересом стал подтягиваться к взлетке. Самолеты были еще огромной редкостью и даже просто посмотреть на них уже считалось достижением. А уж глядеть на посадку с первых рядов так и вообще. «Антара», исполняющая роль разведчика, первая скользнула к земле и, слегка подпрыгивая на мелких кочках, покатила в дальний конец полосы, где была поймана за крылья аэродромными техниками. «Муромцы» же, поблескивая остеклением, солидно гудя, сначала сделали круг и лишь после этого начали снижаться. Многочисленные зрители восторженно ахали, живо комментируя каждый маневр бомбардировщика.

А после приземления я принимал доклад военлетов. Данилов, уже сменивший шлем на фуражку, построил экипажи и, сделав шаг вперед, лихо козырнул:

– Товарищ Чур, задание выполнено! Найдены и обстреляны оба эшелона. На одном из них поврежден паровоз! При возвращении была замечена кавалерия противника. До полусотни сабель. В результате атаки всадники рассеяны по степи. Их потери визуально определить не представилось возможным. Но наблюдали более десятка лежащих лошадей. С нашей стороны раненых и убитых нет. Техника в порядке!

Вместо ответа я просто обнял летуна и, хлопая его по спине, радостно воскликнул:

– Ну, братишка, поздравляю с первым штурмовым вылетом! – И видя, что он пытается что-то возразить, перебил: – Я понимаю, что у вас экипажи обстрелянные. И на бомбежку летали, и на разведку. Но вот на штурмовку, это ведь в первый раз? Да еще и удачно! Поэтому и поздравляю! А теперь давайте, шуруйте обедать. И после обеда поговорим уже предметно. Какие были проблемы? Какие нюансы? Какие выводы?

Через полчаса сытые летуны в чем-то подтвердили мои мысли. Данилов рассказал, что одни эшелон они поймали километрах в пяти от моста. Машинист, не обращая внимания на пролетающие в стороне самолеты, спокойно вел паровоз до начала обстрела и, лишь услыхав перестук пулеметов, принялся тормозить. Визуально наибольший урон был нанесен, когда солдаты стали покидать остановившийся поезд. Матушевский подтверждающе кивнул:

– Да, в тот момент здорово их покрошили. А потом кто под вагоны спрятался, а кто под деревья с кустами. Мы эти места обстреляли, но каков результат – бог весть. То есть гарантированно можно сказать, что выбили около тридцати-сорока штыков в момент высадки. После этого просто шел расход боеприпасов. К этому времени появился наш пилот на «Антаре», который показал, что он увидел второй эшелон, поэтому было принято решение лететь за ним.

В общем, с другим поездом было почти то же самое, с одним отличием – в начале обстрела паровоз вдруг окутался белыми клубами. Пулеметная пуля котельное железо котла не пробивает, но, наверное, случайным попаданием повредили какой-то клапан, вот он и выбросил пар. Так же покрутились над разбегающимися людьми, и когда больших групп не осталось, сочли задачу выполненной, взяв курс на аэродром. А потом, увидев отряд кавалерии под «жевто-блакытным» вымпелом, отработали по ним.

Данилов же подытожил:

– Пулеметная штурмовка эшелонов дает несколько больший эффект, чем бомбежка. Но ненамного. При наличии укрытий в виде деревьев результативность сходит на нет. Так же предполагаю, что в степи будет очень хороший результат против кавалерийских отрядов. Во всяком случае, кавалерию можно лишить подвижности, просто перебив лошадей. Еще считаю, что наиболее эффективным будет комбинированный подход. То есть обстрел из пулеметов с последующей бомбежкой. Особенно по позициям артиллерии.

Я улыбнулся:

– Ну что же, товарищи, ваши мысли понял. У нас ведь задача – не пустить противника в Крым. Точнее, в Севастополь. А если учесть, что с деревьями в Крыму напряженка, то значит, тактику мы выработали верную. И даже практику получили, где первый блин вышел не комом. Вот в дальнейшем так и станем работать.

Летуны довольно загалдели, но тут я их прервал:

– Но получается, что на самое ближайшее время вы свою задачу выполнили. Поэтому сегодня берете пассажиров и перебазируетесь на аэродром подскока за Перекопом.

Насчет пассажиров летчики не удивились, так как это еще утром было обговорено. Они забирали трех раненых и всех мальчишек-кадетов, снабженных сопроводительным письмом к Фрунзе.

Кстати, про пацанов, Нетребко оказался несколько не прав. Никто из ребятишек не быковал и пальцы не гнул. Даже обращение «товарищ» приняли без возражений, особенно после моих слов, что в армии «господ» быть просто не может, так как все мы, от рядового до фельдмаршала, являемся боевыми товарищами. Плюс Лапин с ними поговорил. А уж узнав, куда их собираются отправить и кем они станут в будущем, мальчишки пришли в полный восторг. Ну еще бы – быть пилотами пацаны даже не мечтали. И как вишенка на торте – предстоящее путешествие на настоящем самолете – лишила кадетов сна и заставила писаться от перевозбуждения. Наверное, поэтому, на правах будущих коллег, они уже все аэропланы излазали вдоль и поперек...

А после того, как наша авиация нас покинула, мы выдвинулись на соединение со своими. По прямой до них было около тридцати километров. По дороге несколько больше, но в любом случае через два часа будем на месте. Это ведь не пехом и не на лошадках целый день пилить. Тут сказать можно лишь одно: техника – вещь! Одно в ней плохо – заправки отсутствуют как класс. А у меня три бочки горючего осталось и потом фиг его знает, где брать. Мысли по этому поводу есть, но там бодяжить придется. Хотя движки сейчас такие, что хоть ослиную мочу заливай... Во всяком случае, для авто бензин идет хуже, наверное, чем А-56, о котором я только в легендах слышал. Утешает одно – Жилин уже подсуетился и озадачил каких-то российских химиков этой задачей. Причем некоторых успел поймать буквально за фалды. Грамотные мужи, охреневшие от творящегося в стране беспредела, навострили лыжи в эмиграцию. Но Иван их утешил, приголубил и озадачил. Так что теперь у нас может и А-72 массово появиться. Да пусть даже А-66, это уже за счастье будет. Дай-то бог.

Уже привычным порядком мы катили по степи, быстро удаляясь от места проведенных диверсий. Правда, грузовики оказались перегруженными, как людьми, так и трофеями, но движки не насиловали, так что доедем. Тем более по уже знакомой дороге. Я вот помню, что за тем холмом, в низинке, бочажок есть, где можно будет долить воду в радиаторы. А вообще – хорошо идем. Солнце, запах степи, птички порхают. Легкий ветерок сдувает пыль в сторону. В общем – лепота.

Правда, перед бочажком получилась небольшая заминка. Наша мотоциклетная разведка поймала там местных пейзан, в количестве шести человек на двух телегах. И не просто поймала, а, выстроив в шеренгу, держала их под прицелом колясочных пулеметов. Когда мы подъехали, один из разведчиков, передавая мне тонкую стопку документов, доложил:

– Вот, товарищ командир, говорят, что они сезонные рабочие. Что на заработки едут. А вон у того, востроносого, наган за голенищем был. А в телегах, под мешками, пять винтарей. Можа, бандиты какие?

«Востроносый», при словах разведчика вскинулся и, недоверчиво разглядывая звездочку у меня на панаме (разведка, напомню, вся в немецкой форме была), попытался сделать шаг вперед, осторожно уточняя:

– Вы сказали «товарищ». Вы что – красные?

Но поднятый ствол и окрик Берга быстро вернули его назад.

Я же молча смотрел на стоящих передо мной парней. Одежка на них крестьянская, но добротная. Парочка в солдатских гимнастерках. Все в сапогах. Возраст от двадцати до тридцати. Вообще, очень похожи на одну из многочисленных банд, немерено расплодившихся в последнее время.

Повернувшись к разведчикам, спросил:

– Что в мешках – смотрели?

– Не, ишшо не успели. Токмо один опорожнили, – парень кивнул в сторону кучки вещей, лежавших возле телеги, – тама рубаха, пинжак со штанами, мыло, полотенце да споднее.

– Ну, проверьте остальные...

В этот момент подошел Лапин. Глянув на стоящую шеренгу, поинтересовался:

– Это что за субчики?

Ответить не успел, так как опять вмешался «востроносый». Крутя башкой, он отслеживал суетящихся в стороне бойцов и их гомон. А когда кто-то крикнул ротного-два, сопроводив вопль словом «товарищ», он не выдержал:

– Так вы все-таки красные? Товарищи, мы ведь тоже за советскую власть, немцев да буржуев бьем!

Я лишь ухмыльнулся наивной попытке бандитов примазаться к борцам. Они сейчас расскажут, что лично Зимний брали, лишь бы их тут на месте не шлепнули. Видно, моя ухмылка совсем не понравилась говорливому носителю нагана, потому что тот неожиданно добавил:

– Да поверьте вы! Мы не банда! Вы хоть на винтовки гляньте! Там только одна «мосинка» и четыре трофейных «маузера»! Это мы, третьего дня, за Крутилихой немецких фуражиров отловили. И вон в том мешке ремни германские да прочая амуниция!

Хм, интересно... Кивнув, чтобы проверили указанный мешок, я машинально открыл верхнюю бумагу из поданных мне документов. Открыл и застыл, пытаясь понять, не обманывают ли глаза. Ведь такого просто не может быть. Ладно – Буденный. С ним все понятно. Он изначально где-то в этих местах действовал, и встреча была предопределена. Но вот уж кого не ожидал встретить, так это легендарного в будущем партизана, известного во времена Великой Отечественной как Дед. Надо же, оказывается, он немцам вредить начал с самой молодости. А позже просто оттачивал полученные навыки. Улыбнувшись этой мысли, громко спросил:

– Кто из вас Сидор Ковпак?

«Востроносый» сделал шаг вперед, а я, подойдя ближе, протянул ему руку:

– Командир отдельного батальона морской пехоты Рабоче-Крестьянской Красной Армии Чур Сварогов! Приятно познакомиться!

Сидор от такого несколько растерялся:

– А вы что, меня знаете?

– Угу. Ты же с этого, – я пощелкал пальцами, – Андалузского полка?

Меня вежливо поправили:

– Асландузского. Сто восемьдесят шестого пехотного Асландузского полка.

– Во! Точно! Твой сослуживец мне рассказывал про кавалера, которого лично царь награждал. И который после в полковой комитет входил. А запомнил из-за смешной фамилии – Ковпак. Я еще переспросил – Колпак? А тот говорит: не-е, Ковпак!

А потом, повернувшись к Лапину, добавил:

– Знакомься, комиссар. Георгиевский кавалер, участник Брусиловского прорыва, член полкового комитета Асландузского полка – Сидор Артемьевич Ковпак! И судя по джентльменскому набору в телегах, товарищ не просто дома не сидит, а партизанит помаленьку. То есть наш человек!

Глава 13

Девять дней мы кошмарили войска Сикевича, не давая ему двигаться, пользуясь железной дорогой. Один эшелон раздолбали старым проверенным способом. Потом противники спохватились и (как я и предполагал) стали пускать их попарно. Вот эта пара была накрыта артиллерией. Там, правда, обошлось вообще без трофеев, так как близко к железке даже не подходили. Слишком густо и часто стали мотаться конные патрули УНРовцев. Хотя это название уже месяца полтора как устарело. В конце апреля Скоропадский^[63], при помощи немцев спихнув Грушевского, захватил власть, и теперь они называются не Республикой, а Украинской Державою.

Как по мне, хрен редьки не слаще, но называть всяких гайдамаков «державниками» это опошлять само слово «держава». И кстати, Ковпак более подробно рассказал мне о том, что сейчас в Киеве происходит. Я был в курсе, но хотелось узнать из первых уст, а не из сухих разведсводок двухнедельной давности. Поэтому, уточнив, правда ли, что гетман при воцарении сразу отменил законы о земле и труде (то есть землю – помещикам, а рабочим – двенадцатичасовой рабочий день и запрет на стачки), поинтересовался, как к этим радужным нововведениям отнеслось население? Оказалось, что население обрадовалось до невозможности, и теперь в Звенигородском и Таращанском уездах Киевской губернии полыхает полноценное восстание.

Так что в «державе» все нормально. Как и должно быть. Ну а у нас гайдамаки, почесав репу, решили идти пехом. Но после двух авиационных и трех артналетов сильно задумались. В принципе, по моим подсчетам, из трех полков на данный момент у них осталось два неполных. Так что было о чем подумать.

Правда, и у меня образовались большие проблемы с горючим и снарядами для орудий. То есть мы уже не могли лихо перехватить вражин в полусотне километров, а потом уйти в степь, путая следы. Да и люди устали от постоянного напряжения. Правда, со вчерашнего дня лишь разведчики шустрят. Остальные приходят в себя, очухиваясь от постоянных боевых рейдов.

И именно разведчики принесли весть о том, что в Маловодном^[64] были взяты заложники.

А на площади зачитан указ Сикевича: если красные банды продолжат подло бесчинствовать, препятствуя продвижению войск и убивая доблестных украинских воинов, то пособники этих самых банд, находящиеся в городе, будут уничтожены. В пособники бывший полковник записал тех, на кого указала левая нога (ими оказались в основном подсобные рабочие из бедноты). В данном случае схватили пятнадцать человек. И сегодня с утра двое из них были повешены.

Молча выслушав эту новость, я сильно задумался. Мля! Ведь собирался, дав людям передохнуть, завтра уже уходить на соединение к своим, так как ресурсов почти не осталось. Но вот теперь... И дело даже не в городских «пособниках», которых у меня сроду не было. Нам вполне хватало обычного опроса обывателей для прояснения обстановки. Нет, дело в создании возможного прецедента. Ведь после этого каждая сволочь может захотеть решить свои проблемы подобным способом.

А в Маловодном сейчас стоит штаб группы, большая часть бронедивизиона и третий запорожский полк. То есть сил – до хрена. Я и в лучшие времена их бы атаковать не стал. Тем более сейчас... Снарядов к орудиям осталось буквально по нескольку штук на ствол. А если только со стрелковкой на них переть, это нарываться на большие потери. Там от батальона ничего не останется. Но мерзость ситуации в том, что оставлять такую заявку без ответа никак нельзя.

Краскомы, слушающие вместе со мной доклад разведки, подавленно молчали. Первым подал голос комиссар, который сначала молча курил, глядя, как я чешу репу, а потом не выдержал:

– Что делать-то станем?

Отобрав у него самокрутку, откусил и, сплюнув бумажный кончик, затянулся. Чуть не сдох (и где он столь ядреный горлодер берет?), а, прокашлявшись, ответил:

– Батальон туда не погоню. Сам пойду.

Лапин от такой заявки остолбенел, командиры возроптали, и в этот момент Кузьма взвился:

– Как это «сам»?! Совсем с ума сошел? Не смей!

Ковыряя в ухе, я мрачно спросил:

– Чего орешь? «Сам» это не значит, что в одиночку их штурмовать пойду. Возьму с собой десяток парней.

Но угомонить Кузьму было непросто:

– Десяток? Против полка и бронедивизиона? – после чего, обращаясь к гомонящим командирам, добавил: – Чур точно с глузду съехал!

Тут вообще поднялся вселенский хай. Даже одноногий Холмогоров (показавший себя за время боев великолепным спецом), подпрыгивая на протезе, орал об идиотизме. Остальные так вообще в выражениях не стеснялись. В запале кто-то из горячих хлопцев (ну, Семен, я тебе это припомню) даже предложил меня связать, чтобы дурью не маялся.

Послушав их какое-то время, рявкнул:

– Тихо!

И дождавшись окончания воплей, пояснил свое видение ситуации. Ну насчет того, что уходить нам теперь никак нельзя. Народ задумался, и через какое-то время посыпались предложения. В основном все сводилось к тому, что дерзкие конники Буденного выманят врага из города, а батальон, плюнув на экономию, вступит с ними в бой. При этом часть кавалерии и одна рота, обойдя Маловодное с другой стороны, прорываются к городской тюрьме, где освобождает взятых в заложники горемык. После чего все быстренько отступают.

На это я лишь вздохнул:

– Братва, вы немного не в том видите проблему. Нам ведь нужны не те, кто сейчас в камерах сидит. Это обычные обыватели. Тем более – кто помешает гайдамакам наловить новых? Нет! Нам нужно сделать так, чтобы никому и в голову больше не приходило подобными вещами баловаться. Поэтому я и говорю – наказывать надо конкретно тех, кто это придумал. То есть Сикевича с ближайшим окружением.

Ротный-три поинтересовался:

– Дык как же его накажешь, когда он в окружении войск сидит, паскуда?!

Я отмахнулся:

– Пусть сидит. Один черт, за жабры возьмем. И для этого вовсе не надо устраивать великие сражения. Разведка доложила, что штаб расположен в здании городского собрания. Сам Сикевич квартирует в доме купца Пиминова, находящегося рядом. С ним адъютант, еще два штабных офицера и охрана. Количества охраны местные мальчишки не знают, но рассказали про пост у собрания и пост у дома купца. А также несколько пеших патрулей на улицах. Получается, что нам надо просто заземлить буквально несколько патрульных и можно брать генерал-хорунжего тепленьким.

Буденный скептически прищурился:

– О тож! А остальные его гаврики, раззявив чавки, будут на все это молча глядеть?

– Именно на это я и рассчитываю! Но как это сделать, надо думать. Поэтому предлагаю прекратить неконструктивные вопли, а сесть и прикинуть варианты.

Народ был несколько ошарашен, но бурча, постепенно включился в работу. И минут через двадцать стало что-то вырисовываться. Причем, что характерно – про снайпера никто даже не подумал. Инерция мышления, наверное. А сам я молчал, так как вовсе не собирался светить столь удобный способ ликвидации хорошо охраняемого врага. Зачем мне это сейчас надо? Это потом понадобится, когда за границей разных деятелей отщелкивать начнем. А то ведь, считай, до самого убийства Кеннеди ликвидаторы извращались как могли. И бомбы, и яды, и всякие там уколы отравленным зонтиком. Хотя уже целые подразделения снайперов существовали. Но применить их в обычной жизни хватило мозгов только у продвинутых америкосов. Так что не станем торопиться.

Тем временем я отверг последнюю идею:

– Пройти ночью, минуя патрули? Угу. А с собаками что делать будем? Там ведь в каждом дворе по шавке, которые такой лай поднимут, что мама не горюй!

На что Буденный возмутился:

– Да ты уже все предложения обхаял! Так что же – днем идти, у всех на виду? Тогда бобики точно гавкать не будут!

Подняв палец, я обвел разгоряченных соратников взглядом:

– Именно. Именно днем и у всех на виду. И чтобы нас там приняли как родных. Вот в эту сторону и думайте.

Но думалось как-то плохо (точнее, гнали какую-то голимую фантастику), поэтому я вздохнул:

– Игнат Тихомирович, проверьте, пожалуйста, у нас пишмашинка с латинской клавиатурой рабочая? Ничего в ней не стряслось, пока возили? Хотя подождите. Вместе пойдем. Может, это и не понадобится...

После чего пошел претворять в жизнь то, что пришло в голову вначале в виде слабой идеи, но по мере обдумывания нравилось все больше и больше.

* * *

А еще через два часа от места базирования батальона в сторону Маловодного направилась телега, в которой находились довольно странные люди. Правил транспортом мужик, одетый в полувоенную одежду обычного дембеля. То есть штаны и сапоги солдатские, зато косоворотка и картуз с треснутым лаковым козырьком вполне гражданские. При этом вид у возницы был несколько ошалевший. Ну еще бы не ошалевший – после того как Буденный орально настоял, что он, как наиболее подготовленный боец, пойдет с нами, я ему приказал подстричь острохарактерные приметные усы до нормальных размеров. Будущий маршал, почти лишившись лицевого украшения, впал в прострацию, из которой до сих пор не вышел.

Ну а мы с Бергом выглядели и того страннее. Одетые в драные, да еще и не по размеру крестьянские штаны и рубахи (похоже, их баталеры на ветошь держали), но при этом с гладкими физиономиями, мы смотрелись откровенно ряжеными. Обувь тоже дополняла картину, потому что иначе как «опорками» это не назвать. В ногах лежал небольшой саквояж с полуоторванной ручкой. В саквояже находились: две пары носков на резиновых подтяжках, месячной давности экземпляр газеты «Berliner Illustrierte Zeitung», сломанный карандаш, накрахмаленная манишка, манжеты, несколько металлических пфеннигов, криво разорванная половинка от листа командировочного предписания и галстук с отпечатком пыльного каблука.

Вот в таком виде, уже в послеобеденное время, мы и подъехали к блоку на въезде в Маловодное. Удивленный постовой сначала внимательно выслушал наши объяснения на ломаном русском, переходящим в маты на немецком и испанском языках, а потом обратился за помощью к Семену:

– Эй, шой-то там эти нехристи балакают? И хто вы такие?

Буденный, сплюнув, с неудовольствием оглянулся на нас:

– Вон тот, с фингалом, то корреспондент немецкой газеты – херр Раух. А второй – евонный фотограф с той же газеты – херр Гарсия. А я – Семен Будя. За возницу у них.

Старший поста удивился:

– Тю! Немцы? А шо они в таком виде, будто их собаки драли?

И Буденный, под наши косноязычные реплики, коротко озвучил «легенду». Дескать, эти два господина вышли к его хутору и посулили хорошую сумму, если их довезут до ближайшего города. А еще лучше до позиций немецких войск. Тогда размер оплаты увеличится. Иностранцам он поверил, хоть и вид те имели совершенно отвратный – босиком да в одном белье. А поверил, потому что Гарсия, немного лучше балакающий по-русски, объяснил, что их ограбили какие-то вооруженные всадники. Отобрали тарантас вместе с лошадью, одежду, документы и даже фотокамеру. Хорошо еще не прибили, а просто бросили посреди степи. Бедолаги, очухавшись от потрясения, дошли до хутора, где и сговорились с Будей о транспорте.

Старший после этого спича критично окинул нас взглядом, поинтересовавшись:

– А шо ж ты им такую рванину дал?

На что Семен домовито возразил:

– Не маем мы лишнего барахла. Бельишком не сверкают и будя. Да и сомневаюсь я, добродию, шо оне у германцев сразу деньгу найдут. Это ж ведь одалживаться надо. Не каждый незнакомцу одолжится, пусть тот и газетчик. А немчура – известные скопидомы. Посему опаску имею, что опрокинуть могут с оплатой.

Постовой, понятливо хмыкнув, уточнил:

– Так германцы ж далече. До самых ближних больше дня пути...

Буденный кивнул:

– О тож! Потому прикидку имею, шо еще верст десять проедем, да на ночь у кума остановимся. А к завтрему вечору их до места и доставлю...

Старший, почесав побитую оспинами щеку, принял решение:

– Тоди так зробимо. Я те провожатого дам, он вас до штаба довидэ. У нас паны офицеры навродь с германцами добре общаются. Глядишь, прямо тут и допоможуть.

Семен кивнул:

– Добре. Нехай садится.

И уже буквально минут через двадцать возле штаба мы имели беседу сначала с каким-то подхорунжим, который нас быстренько передал вышедшему на крыльцо поручику. А уже тот препроводил к целому сотнику, с которым мы и остались. Сотник оказался профессионалом и уже при рукопожатии оценил ровно подстриженные ногти и отсутствие мозолей на наших ладонях. Во всяком случае, именно так я понял его быстрые взгляды. Потом потекла вроде как непринужденная беседа. Офицер достаточно хорошо шпрехал по-немецки и заминок в разговоре не было. Берг же в ответ разливался соловьем, рассказывая, как его вместе с фотооператором направили в командировку по частям кайзеровской армии на востоке. Поведал, какой мы сделали репортаж в Киеве для своей «Berliner Illustrierte Zeitung». И как потом решили добраться до передовых войск, которые вот-вот войдут в Крым.

Взяли билеты на поезд, но в... (тут он назвал станцию, где спешились мальчишки-кадеты) нас высадили, реквизировав состав для военных нужд. Его фотограф, Гарсия, обладая чрезмерно авантюрным характером, предложил купить или арендовать повозку и добраться до доблестных немецких солдат своим ходом. По пути делая фотозарисовки экзотического востока. И все было хорошо до тех пор, пока сегодня утром нас не остановили какие-то вооруженные казаки и не ограбили до нитки. Когда мы пытались возмутиться, они очень страшно принялись размахивать своими саблями, поэтому напуганные иностранцы предпочли покориться силе. А потом, босиком и в одном белье, добрели до ближайших домов, где местный пейзанин согласился нам помочь и даже выделил кое-какую одежду, дабы прикрыть срам.

Контрразведчик задавал разные вопросы, но было видно, что он нам поверил. Да и чего бы не поверить? Красные, за редчайшим исключением, знаниями иностранного языка не блещут. Тем более столь экзотического для России, как испанский. Мордально и по поведению мы тоже никак не походили на пролетариев. Хотя в работе на красных он нас изначально даже не подозревал. Ему было просто интересно. Ну и попутно убедился, что мы не какие-то аферисты, пытающиеся сшибить денег (ага, типа – «сами мы не местные...»).

После чего, вызвав давешнего поручика, распорядился нас покормить и как-то одеть. Так же снабдить временным документом, удостоверяющим наши личности. А уже возле двери добавил, чтобы нас и на постой определили. Дескать, смысла нет под вечер дальше ехать. А сегодня, мол, нормально переночуете и завтра с утра двинете. При этом я, взволнованно путая русские, испанские и немецкие слова, спросил:

– А тот человек, что нас привез? Вдруг он уже уехал?

На что контрик усмехнулся и, кивнув в сторону окна, утешил:

– Никуда он не делся. Вон, в телеге спит. Вы же с ним об оплате договорились? Ну вот. Так что можете не беспокоиться. – А потом, на пару секунд задумавшись, неожиданно вынул портмоне и, достав оттуда несколько мелких купюр, протянул Бергу со словами: – Вот, возьмите. Вам это будет не лишним.

Переждав поток благодарности и подтвердив, что это не займ, а вспомоществование, сотник нас отпустил под опеку поручика. Тот оказался весьма говорливым, но дело делал хорошо. Для начала оформил лист сероватой бумаги с печатью, коим удостоверялись наши личности. Потом, под заинтересованными взглядами солдат, нас покормили возле полевой кухни. Чуть позже, после быстрых переговоров с каким-то хорунжим, нас препроводили к повозкам, где расторопный строевой, покопавшись в шмотье, подобрал более-менее нормальную одежку. В смысле выдал солдатские штаны и кителя, чем-то похожие на английские. Все уже ношенное, но по сравнению с тем, что у нас было, это земля и небо. Даже ботинки с портянками нашел. Правда, ему тут же пришлось демонстрировать гражданским интуристам, как эти тряпочки правильно накручивают. Ну а под занавес, под сопровождающее хихиканье глазеющих на все это гайдамаков, мы были препровождены для определения на постой.

При этом Буденный, оглядев избу (видно, оценивая возможное количество клопов), начал договариваться с хозяином, что спать мы будем на сеновале. Я оживился:

– О! Экзотика!

И дернувшийся было поручик лишь махнул рукой. А перед уходом пояснил, что в Маловодном с десяти вечера наступает комендантский час, и чтобы мы позже этого времени зря на улице не маячили.

Понимающе хмыкнув, уведомили любезного сопровождающего, что репортеры хоть и не солдаты, но отлично понимают слово «орднунг». И если такое распоряжение есть, то оно, разумеется, будет выполнено. А сейчас мы бы хотели прогуляться и осмотреть городскую церковь. Это возможно? Получив заверения поручика, что до двадцати двух часов все вольны ходить где угодно, сердечно раскланялись.

А уже сидя на пустой завалинке, улыбаясь, слушал тихое бурчание Семена:

– Ну ты, Чур, и жучила! Точно говорю – черт тебе ворожит! Как там сказал, «чтобы словно родных приняли»? Мля, да вас одели, обули, накормили и денег дали! Да еще и мандат в придачу! А теперь можно свободно шляться по городу, не опасаясь, что патруль достебется. Попутно все ходы и пути отхода посмотреть. Вот как это у тебя получается?! И главное, с такой легкостью и подвывертом! Это же надо додуматься, спрашивать у поручика, где тут у них общественный ватерклозет? И ведь даже покраснел при этом, стервец! Бедный офицерик аж растерялся. Ну не будет же он говорить иностранцу, что у нас и в столице эти заведения еще поискать надо, а уж в маленьких городках...

Я фыркнул:

– Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка. А касаемо туалета – что мне, прямо на людях нужду справлять? Нашел же он сортир в конце концов? Пусть и частный, но нашел. – После чего перевел разговор в деловое русло: – Ты стволы из телеги забрал?

Семен ответил:

– Угу. Только почистить их надо.

Кивнув, принял информацию к сведению. Вообще, два нагана легли в срочно изготовленные тайники как родные. Туда же поместили и заткнутые тряпицами глушители. Только вот извращались мы зря. Телегу никто даже толком не досматривал. Так – немного пошерудили слой сена и на этом всё.

И теперь я приказал:

– Вот и займись оружием. Хозяин вряд ли на сеновал припрется, но все равно работай с оглядкой. А мы с бароном по городу прогуляемся. Посмотрим, что тут и как.

Ну да – втроем ходить было бы весьма странно. С чего бы вдруг обычный мужик, являющийся на данный момент наемным работником, стал таскаться с журналистами? Я уж про разницу в социальном положении молчу. Поэтому Семен остался типа спать, а мы пошли «в люди».

Сам уездный город ничем не отличался от десятков и сотен ему подобных. Жителей – тысяч пять. В центре присутствуют кирпичные дома частных лиц и административные здания. Ближе к окраине здания деревянные и общая обстановка больше походит на деревенскую (включая самую разнообразную живность во дворах). Есть вокзал, на котором сейчас собралось несколько эшелонов. Собрались они по причине того, что мы напрочь расхреначили пути на достаточно большом протяжении. А попытку их починить пресекали орудийным огнем издалека. Гражданские ремонтники от такого пердимонокля разбежались и теперь отказываются приступать к работе. В принципе, из-за этого, собственно, и произошел конфликт между вояками, гражданской администрацией Маловодного и службой железных дорог. То есть не все так просто и своими действиями гайдамаки хотят, чтобы их боялись больше, чем бегающих за городом красных. А повесив сегодня с утра двоих подсобных рабочих, окончательно показали серьезность своих намерений. При этом гарантировать отсутствие обстрела они тоже не могут. Да и с ремонтным материалом довольно туго. Слишком уж много надо чинить, поэтому ни шпал, ни рельсов не хватает. Вот ситуация и приняла столь неприятный характер.

Все это мы узнали во время прогулки, просто прислушиваясь к разговорам обывателей. Ну и, конечно, осмотрели дом купца Пиминова. Небольшой двухэтажный особнячок с высоким крашеным забором и массой хозяйственных построек в глубине двора. Сам купец, вместе с семьей, отсутствовал, а за домом вот уже месяца три присматривал один из его приказчиков. Исходя из наличия будки, собака во дворе была, но судя по бочке, закрывающей выход из этой будки, ее выпускали только на предмет пожрать. Ну да – бобик, после появления постояльцев и постоянного поста на входе, наверное, офигел от количества посторонних и гавкал безостановочно. В результате чего был лишен права голоса.

В общем, осмотрев все, что нам было нужно, мы вернулись обратно. Балагурящий Буденный к этому времени уже обаял наших арендодателей, и они вместе с хозяином какой-то лесиной подпирали небольшой сарайчик на задах двора. Иностранные журналисты, некоторое время поглядев на их потуги, тоже включились в работу. В результате чего были приглашены к столу, накормлены кашей и снабжены большим кувшином молока.

Ну а часам к девяти вечера, сидя на той же завалинке, мы обсуждали дальнейший план действий. Тот был довольно прост. Через полчасика скажем хозяевам, что уходим спать, чтобы они нас не беспокоили. А сами до начала комендантского часа пройдем к дому купца, где и затаимся среди хозпостроек. При этом Берг, поглядывая на меня, задал неожиданный вопрос:

– Чур, ты какой-то задумчивый. Что-то не так?

Я почесал начавший зарастать щетиной подбородок:

– Не-е... все так. Только одно непонятно. Похоже, я стал плохо разбираться в людях. Вот сам смотри – в эту дыру, с приключениями, попадают два берлинских журналиста. Тот сотник обязательно доложит Сикевичу о нашем появлении. Пусть даже в виде курьеза. Доложит так же о предпринятых им мерах. И о том, что мы завтра с утра уже поедем дальше. Понятно, что днем «Батько Атаману»^[65] не до нас. Но неужели он вообще нами не заинтересовался?

Евгений не успел ответить, так как, словно в опровержение моих слов, появился давешний поручик, который и доложил, что пан командующий ждет господ журналистов к себе на ужин. И что офицер прислан, чтобы нас сопроводить до места. Успев шепнуть Буденному, чтобы тот оставался на месте и никуда не дергался, мы на пролетке отправились к дому купца. Ехать было всего ничего (тут и пешком буквально пятнадцать минут), но понты есть понты, и гости должны понять, что их приглашает не абы кто, а большой начальник.

Сам «большой начальник» оказался не таким уж и большим, но обладал довольно приятной внешностью. Высокий, с залысинами лоб, аккуратные усы с бородкой, умные глаза и вежливая улыбка сразу располагали к себе. Генерал, после доклада поручика, встретил нас на пороге большой комнаты и, широким жестом предложив проходить, начал представлять находящихся там людей. В помещении присутствовал уже знакомый сотник – глава контрразведки и полноватый подполковник, являющийся начальником штаба. Похоже, должность толстого Сикевич назвал чисто машинально, так как сотника он никак кроме имени-фамилии не обозначил. После чего все были приглашены за уже накрытый стол, главным блюдом которого являлся здоровенный, потеющий золотистой корочкой гусь.

При этом сразу нас никто не начал пытать, требуя немедленного рассказа об утреннем приключении. Нет, все было чинно-благородно. Под гуся и вишневую наливку шел неторопливый разговор о последних новостях, о погоде в Берлине, о ситуации на Западном фронте. Офицеры достаточно хорошо владели немецким, поэтому никаких затруднений в беседе не случалось. Ну может быть один раз, когда я принялся расписывать прогресс в деле фотографии, произошедший в связи с переходом на компактные фотокамеры (вот буквально одной рукой удерживать можно!) с целлулоидной пленкой. Там шли технические термины, которые я без зазрения совести приводил по-испански. Но общую канву беседы это не сильно нарушило.

Потом ординарец и какой-то мужик (наверное, управляющий) убрали со стола, оставив лишь графин с вишневкой, легкие закуски и пепельницы. Нас угостили папиросами, после чего и попросили рассказать историю своих злоключений. Пока барон, играя интонациями, живописал о встрече с бандитами (мой испанский акцент окружающими воспринимался несколько с трудом, поэтому приходилось больше помалкивать), я, поглядывая по сторонам, прикидывал расклады.

Вот что мы имеем на теперешний момент? Перед зданием парный пост, с неизвестной нам частотой смены. У нас просто времени не хватило это выяснить. Но зато увидели, как в девятнадцать часов караульные с разводящим уходили к зданию штаба. То есть сам штаб и дом купца охраняются одним нарядом. При этом здания вроде рядом (буквально в полусотне метров друг от друга), но прямой видимости между ними нет, так как мешает забор, кусты и деревья. В самом доме находятся управляющий, адъютант и ординарцы. Ординарцев, скорее всего, трое. Ну, судя по количеству проживающих тут офицеров. Получается, что в самом доме находится восемь человек. Минимум. Я могу еще кого-то не учесть. Мля... хреново. Когда ночью сунемся, можем нашуметь с фатальными последствиями.

Тут часы на стене проявили себя кукушкой. Встав из-за стола и подойдя ближе, я какое-то время разглядывал выскакивающую деревянную птичку, а обратив внимание на время, обеспокоенно заявил:

– Херр генерал! Время sperrstunde^[66].

На что улыбнувшийся Сикевич успокоил:

– Не волнуйтесь. Вы же наши гости. А через час мой адъютант вас проводит.

Понимающе кивнув в ответ, я направился обратно и, проходя мимо сотника, с силой врезал ему кулаком по затылку. И тут же, слегка присев, в едином движении ребром ладони перебил гортань сидевшему рядом толстому подполковнику. Вся соль была в том, что опешивший барон машинально продолжал свой рассказ, а вытаращивший глаза Сикевич от удивления просто приоткрыл рот. Не дожидаясь, пока из этого рта исторгнется крик, одним прыжком подскочил к генерал-хорунжему и, резким движением сворачивая гайдамаку шею, мягко опустил его вместе со стулом на пол.

Берг, наконец заткнулся и, поймав заваливающегося, тихо хрипящего подполковника, гулко сглотнул, сказав одно слово:

– Неожиданно...

Я подтвердил:

– Ага. И хватит с ним обниматься. Следи только, чтобы он ногами дробь по полу не выбил.

Видя, что Женька несколько заморозился, добавил:

– Вот так же, его вместе со стулом положи. И продолжай, продолжай рассказывать!

А сам, подойдя к двери, прислушался. Угу – тихо. Но я не сомневаюсь, что в нескольких шагах, дальше по коридору, сидит адъютант или ординарец, чутко прислушивающийся, не раздастся ли призывный звон колокольчика, коим генерал уже пару раз вызывал прислугу. Потом, вернувшись, проверил сотника. Хорошо. Добивать не понадобилось. После чего, под монотонный бубнеж охреневающего от происходящего Берга (фиг его знает, насколько звуконепроницаемость у этих дверей хорошая, так что пусть пока говорит), ухватил лист бумаги со стоящего в углу столика и огрызком карандаша написал короткое послание.

Положив письмо на труп Сикевича, выглянул в открытое по летнему времени окно. Пусто. Лишь беседка, деревья и забор. Центральный вход с часовыми находится в торце здания, поэтому отсюда не виден. Да и сами караульные наверняка начинают ходить по кругу, лишь с наступлением темноты. А сейчас еще довольно светло... Кинув Женьке:

– Всё. Выключай диктора. Уходим.

Перепрыгнув через подоконник, оказался во дворе. Потом мы быстренько преодолели забор и двинули в сторону нашего временного дома. На улице уже было пусто, но я пресек желание барона по-шпионски красться вдоль заборов. Тот слабо возмутился:

– А если на патруль налетим?

Пришлось подбодрить:

– Обязательно налетим. Поэтому бери за установку – мы, сытые и пьяные, идем после ужина с генералом. Сопровождающий нас адъютант, как его там – Данило Витальевич? Так вот, он, проводив гостей до ближайшей улицы, просто махнул рукой, сказав, что если патруль остановит, доложить, от кого мы топаем, и нас отпустят. При этом указал сослаться на него.

– И что – отпустят?

Я фыркнул:

– Нет, мля, вязать начнут людей, которые только что ужинали с Батькой Атаманом.

Берг лишь вздохнул, покоряясь судьбе, и, постепенно приходя в себя, попытался спросить о другом:

– Послушайте, Чур, а почему вы там настолько неожиданно действовать начали?

Пришлось оборвать:

– Потом объясню. А сейчас настрой не теряй. Помни – сытые, пьяные, приближенные к начальству.

Оборвал, потому что и сам пока не мог сформулировать свое столь спонтанное решение. Там несколько факторов слилось. Просто, чем дольше в доме у купца сидели, тем сильнее я понимал, что ночное проникновение добром не кончится. Слишком уж там народу много обосновалось. Управляющий и при нем какая-то баба с ребенком. Я ее мельком видел, когда нас в залу провожали. Плюс как минимум трое совершенно неучтенных ранее денщиков. Туда же добавим адъютанта. Ну и начальственная троица. Которая, к слову сказать, неизвестно в каких комнатах почивать станет. А с каждым новым человеком шанс нашуметь возрастает все больше и больше. Возможно поэтому, когда Сикевич сказал, что адъютант нами займется через час, это и стало спусковым крючком. То есть он рассчитывал на еще один час общения. Возможно, и адъютант был в курсе этого времени. Ведь генерал вполне мог заранее выдать что-то типа – «посидим часов до одиннадцати, а потом ты их проводишь». Видно, подсознательно сложив все эти факты, во мне что-то щелкнуло, и я начал работать.

Тем временем постепенно оживающий барон начал издавать кряхтящие и хмыкающие звуки. Ну понятно – слегка отпустило и теперь его удивление разбирает. Не каждый день увидишь, чтобы голыми руками, буквально за пять секунд, были убиты три человека. Тем более что ударам я их учил, а вот как шеи сворачивать, еще не показывал. Но хмыканье продолжалось недолго, так как немного не доходя до нужного нам дома, столкнулись с пешим патрулем. Что характерно – те нас сразу узнали, так как уже были наслышаны о странных иностранцах. А слова, откуда мы идем и особенно упоминание Данило Витальевича, заставили старшего козырнуть да пожелать счастливого пути. Улыбаясь, покивав гайдамаку и похлопав его по плечу, продолжили движение.

А когда зашли во двор, были моментально отловлены истомившимся Буденным. Тот, чуть не подпрыгивая от возбуждения, выпалил:

– Ну что? Все там посмотрели? Когда «в гости» пойдем?

Барон на это издал странный придушенный смешок, а я ответил:

– Ша! Уже никто никуда не идет. Завалили мы и генерала, и его штабиста с контриком, до кучи. Судя по тому, что не слышно воплей и выстрелов, об этом еще не знают. Но узнают с минуты на минуту. Так что сейчас огородами уходим за околицу. А потом степью, не выходя на дорогу, и – ноги, ноги, уносите наши жопы!

Семен неверяще застыл:

– А-а...

– Михалыч, не время тормозить. Оружие к бою и погнали! За мной!

После чего, подавая пример, ломанулся на зады двора.

Перемахивая плетни и спотыкаясь на грядках, мы неслись к выходу из города. Благо что было совсем недалеко. При этом собаки даже толком не успевали нас обгавкать. А уже почти выбравшись и форсируя заросший колючим кустарником овраг, отделяющий окраину от степи, я услыхал выстрелы. Крики на таком расстоянии не доносились, но в их наличии совершенно не сомневался. Поэтому, вытянув исцарапанных спутников наверх, уже не скрываясь прокричал:

– Ходу, парни, ходу! Они нас теперь всей дивизией ловить станут! И не посмотрят на то, что уже совсем темно!

Вообще бег по ночной степи чрезвычайно утомительное занятие. Вначале были просто густые сумерки, поэтому бежалось более-менее. Но потом, под светом звезд, ход пришлось сбавить. Еще через какое-то время, очередной раз споткнувшись, Семен в сердцах сплюнул:

– Да мать-перемать, так мы ноги себе переломаем. Давай шагом? Оно сподручнее будет.

Поняв, что это у меня обзор более-менее (работают инопланетные подарочки!), а мужики почти ничего не видят и уже раз по десять упали, согласился:

– Давай шагом.

И когда тяжело сопящие спутники более-менее выровняли дыхание, потопали дальше. По пути я прикидывал:

– Мы вышли с западной стороны Маловодного. Значит, ближайшая точка, где нас будут ждать наши, это возле старого колодца. Хм... верст пятнадцать отсюда. И хрен мы ночью найдем этот колодец. Значит, надо сначала выйти на дорогу, что между Маловодным и Старыми Прудами. И уже от нее можно будет сориентироваться. Так что, ребятки, нам этой ночью придется много километров намотать.

Буденный лишь крякнул и ответил:

– Это понятно... Вы лучше скажите, что же там произошло?

Тут неожиданно вступил барон. Подобрав темп, чтобы не сбивать дыхание от быстрого шага, Евгений буквально поминутно принялся расписывать наш званый поход на ужин. Я молчал, так как было интересно оценить все глазами стороннего наблюдателя. Как оказалось, я вел себя несколько более раскованно, чем это принято в приличном российском обществе. Например, вместо того чтобы культурно отрезать гусиную ножку, вырвал ее с корнем, не прерывая при этом беседы. Потом пристал к бедному подполковнику, с пояснениями тонкостей фотодела. Один раз, уже во время перекура, позволил себе рыгнуть, при этом громко рассмеявшись. В общем, показал себя истинным европейцем, оказавшимся в кругу своих соплеменников.

Барону пришлось даже тихонько извиниться перед генералом, пояснив, что я хоть и дикий испанец, но зато хороший фотограф. Сикевич на это понимающе кивнул, сказав, что в бароне сразу чувствуются поколения родовитых предков, а у наседающего на подполковника идальго в роду явно проскакивали карибские пираты. То есть они меня еще и оборжать успели втихаря. Ну-ну. Ничего, Женя, я тебе еще это припомню...

Закончил Берг как-то неожиданно:

– Ну а потом Чур Пеленович встал из-за стола, подошел к часам, посмотрел на выскакивающую кукушку и, повернувшись обратно, всех убил.

Хмыкающий и подхихикивающий во время его рассказа Буденный поперхнулся:

– Чем? Часами с кукушкой?!

На что получил правдивый ответ:

– Нет. Просто руками. Два удара – два трупа. А генералу шею сломал. Только хрустнуло на всю залу, тот ногами задрыгал и завоняло гадостно... Чур Пеленович его еще так нежно на пол опустил и мне сказал, чтобы я подполковника придерживал.

Пытающийся осознать происходящее Семен уточнил:

– Ага! Так это ты подпола удавил?

– Нет. Чур тех двоих так быстро убил, что они упасть со стульев не успели. Вернее, контрразведчик просто на стол навалился, а начальник штаба вбок оседать стал. Вот и пришлось его ловить...

Было темно и глаз не видно, но ошарашенный взгляд Буденного я почувствовал. А уж восхищенно-недоверчивую интонацию расслышал бы и глухой:

– Ну ты, казачина, моге́шь!

Фыркнув, отшутился:

– Не моге́шь, а мо́гешь! И я тебе про это уже говорил!

Барон же тем временем решил разузнать, с чего я вообще настолько резко и без предупреждения действовать начал. Пришлось пояснять свои мысли, предчувствия и догадки. Пообсуждав нюансы, пришли к выводу, что данное спонтанное решение было наиболее верным. В общем, под беседу часа через два вышли к дороге. Сильно надеясь, что это нужный нам тракт, повернули налево и, чутко вслушиваясь в черную степь, порысили дальше, благо что теперь можно было не идти, а бежать. Ну а во время бега стало совсем не до разговоров.

Зато ничего не мешало размышлять. И размышления были все больше философские, так как я отстраненно прикидывал, сколько же конфликтов возникает из-за неумения правильно формулировать свои мысли? И живой тому пример – гайдамаки. Ведь что они написали в своем воззвании? Мол, если красные банды не прекратят бесчинствовать на железке, то их пособники будут уничтожены. И пипец. Для нас это явилось триггером.

А если бы Сикевич, дебила кусок, не выделывался и написал как есть – что за саботаж и отказ выполнять ремонтно-восстановительные работы отказники будут подвергнуты репрессиям, было бы все по-другому. Генерал не остывал бы сейчас со свернутой шеей и обгаженными штанами, а мы спокойно, как и собирались, ушли из этого района.

Хотя вряд ли он сам составлял текст. Скорее всего, какой-нибудь дивизионный спичрайтер (тут почему-то перед глазами встала усатая физиономия современного мне пресс-секретаря и краткая характеристика его действий – «несет пургу») напыжился, выдав откровенный бред. А начальник, не подумав, его подмахнул. В итоге, как говорит умудренный жизнью Григоращенко – «маемо, шо маемо»...

* * *

Вот сколько времени надо обычному человеку, чтобы пройти пятнадцать километров? Ну пусть двадцать? Четыре часа прогулочным шагом. Но ночью по степи, это не днем по дороге, поэтому к старому колодцу мы вышли, когда над горизонтом уже появилась светлая полоса. Опознались без эксцессов. Нас там ожидали десяток всадников, две пулеметные тачанки и фаэтон, в котором разместилась пара расчетов с ручниками. Автотранспорт из-за недостатка горючего я запретил использовать, поэтому в двух противоположных местах за городом на стреме находились эти гужевые мобильные группы. Заранее ведь невозможно было сказать, как и куда мы выйдем.

Ну а сейчас, после радости встречи и быстрых вопросов – «Ну что там? Ну как все прошло?», нам подали заводных лошадей, верховые буденновцы рванули обеспечивать дозор, а мы экономной рысью покатили на соединение со своими.

Пару раз приходилось уходить с дороги в степь, так как один раз дозорные заметили броневик с сопровождением, а во второй достаточно большую (около тридцати сабель) конную группу. Так что мои предположения о том, что при нашем поиске гайдамаки будут носом землю рыть, вполне подтвердились. Вон – солнце считай только взошло, а они уже рыщут. Но мобильная группа так и осталась незамеченной, и часам к семи мы благополучно подъехали к месту базирования. При этом часовые в ближних секретах, вместо уставного: «Стой, кто идет?» принялись орать: «Братва, командир вернулся!», чем переполошили весь батальон. Поэтому уже буквально минут через пять нас сопровождала целая толпа. Потом налетел комиссар, сдернул меня с лошади, как джигит невесту, и под радостные вопли взбодренных морпехов принялся обнимать (хорошо еще не целовать). Хотя и такие попытки были. Не обошел он вниманием и Буденного с Бергом. Благо те хоть сами спешиться успели. Я же, отойдя от объятий, коротко свистнул, призывая к тишине, и громко сказал:

– Товарищи, через час соберем митинг, на котором будут доложены итоги операции. Но предварительно хочу сказать: все получилось. – И, поднимая правый кулак вверх, проорал батальонный девиз: – Никто, кроме нас!

Окружающие взревели, напугав птиц, а я подумал: «Хорошо, что у нас дальние посты есть, которые мониторят обстановку за несколько километров от лагеря. А то, блин, эти крики на полстепи слышны...»

Ну а потом мы рассказывали подробности комсоставу. Вначале по очереди, а потом и дополняя друг друга. А так как набежали еще и все стажеры (как командирские, так и комиссарские), то все стало напоминать какой-то тимбилдинг на пленэре. Еще через какое-то время личный состав, глядя на эту толпу, стал подтягиваться ближе и ближе. Вскоре даже раздались крики:

– Громче говорите! Не слышно ничего!

В конце концов я прекратил это безобразие, кивнув Лапину:

– Ну что, комиссар – давай! Доноси до масс все, что мы тут говорили.

Тот попытался увильнуть:

– Может, сам? От первого лица все и расскажешь! Вон как бойцы подробностей хотят! Ну! – И, склонившись к уху тихо, добавил: – Надо, Чур. Надо. Понимаю, что вы устали как собаки, но такой момент упускать нельзя!

Почесав затылок и принимая его правоту, кивнул Семену с Евгением:

– За мной!

После чего полез в кузов стоящего рядом грузовика. В самом деле, я же не Ленин, чтобы с броневика речи толкать. Да и втроем на нем стоять неудобно. А грузовик вполне себе трибуна. И понеслось...

* * *

Выход батальона было решено отложить на пару дней. Предполагая, что после уничтожения командования группировки вражеских патрулей и дозоров будет просто немерено, решили не нарываться. Зачем? Внезапные стычки – это незапланированные потери. Так что пусть гайдамаки слегка угомонятся.

Следующий день прошел совершенно спокойно. Только разведка докладывала о том, что количество противника за пределами города начало резко снижаться. Я лишь плечами удивленно пожал, думая, насколько быстротечна жизнь. Еще вчера ты генерал и любимец публики, а уже послезавтра на тебя свои же забили и даже местью не особо горят...

А на утро второго, сразу после завтрака, меня принялся терроризировать Пташкин. Пользуясь случаем, он все-таки выдавил из зампотеха изготовление корпуса для мины. Потом в стороне, за оврагом, минеры что-то мудрили со взрывчаткой. И теперь на оценку было предоставлено готовое изделие, внешне очень похожее на МОН-50. Правда, по весу тяжелее раза в полтора и место для взрывателя лишь одно. Глядя на счастливо играющего бровями моремана, почему-то в голову пришли слова: «двигатель был очень похож на настоящий, но не работал»^[67]. Хотя в данном случае про «не работал» это лишнее. Бабахнет по-любому. Другой вопрос, с каким эффектом. И это сильно тревожило. Я всегда бздел таких вот самоделок. Но покорно пошел в овраг, где уже были установлены мишени из досок. Ну еще бы – после давешнего митинга в представлениях бойцов уровень бесстрашия командира находился несравненно выше Эвереста и, может, только чуть ниже самой высокой звезды. Поэтому необходимо было соответствовать чаяниям.

С опаской поглядывая на устанавливающего мину Пташкина и остро желая убежать, пересилив себя, спросил:

– Сколько там поражающих элементов?

Тот, вкручивая взрыватель (в этот момент тикануть хотелось просто нестерпимо), не отрываясь от своего занятия, ответил:

– Двести штук. Чуть меньше, чем патронов в ленте пулемета.

Угу, и это против полутысячи в нормальной... Но комментировать ничего не стал и вскоре с облегчением выбрался из оврага. Где все и залегли. Михаил, улыбнувшись совершенно дьявольской улыбкой (ну и рожа!), громко предупредил:

– Готовы? Взрываю! Три, два, один!

После чего дернул за бечевку. В овраге бабахнуло и поднялось облачко черного дыма. Ну а мы пошли смотреть, что получилось. Как по мне – хрень полная. Ветерок постепенно протягивал сладковатую вонь, и стало видно, что мишени покоцало так себе. В десяти метрах еще более-менее, а уже в тридцати почти нет попаданий. Зато отметины обнаружились на земляной стене, с обратной стороны мины. Немного, но есть. Да и сбоку тоже. То есть о направленности говорить не приходилось. Пташкин же, вместе с окружением, просто светились счастьем. Тыкая пальцами в отметины на досках, он радостно матерился:

– Ух ты! Твою мать! Клюз... Селезенку... Командир, вы только посмотрите, какая прелесть!

Я лишь вздохнул:

– Слабое подобие левой руки. – И пояснил: – У тебя взрывчатка не вся сдетонировала. Вон, похоже, кусочек валяется. Глазами видимый. А сколько просто в пыль разнесло? Поражающих элементов мало. Да и вообще, без гексогена с пластификаторами эта хрень «не взлетит».

Михаил задумался.

– Гексоген... что-то слышал. Точно! Помню, мне знакомый провизор говорил, что из него лекарство какое-то делать хотели. Но потом отказались...

– Правильно отказались. Потому что в натуре это яд. Но взрывается несравненно мощнее тротила.

Взводный заинтересовался:

– Да-а-а? А что вы еще про него слышали? И что такое – пластификаторы?

Я насупился:

– Забудь. Про пластификаторы помню только это слово. А из гексогена наш химик из подполья сделал бомбу. Шарахнула просто замечательно. По его словам, мощность в несколько раз выше, чем у любой другой взрывчатки. Но когда делал вторую, то помер. И он, и его помощник. Похоже, или вдохнули, или как-то в кровь порошок попал. А может просто накопился в организме^[68]. Короче – на коленке из него ничего не сделаешь. Тут надо с химиками плотно контачить.

Но фестивальное настроение минера сбить мне так и не удалось. Тут сработала поговорка «слаще морковки ничего не видел», и Мишку вполне удовлетворила поражающая способность новой мины. Поэтому, поговорив еще с полчаса и попутно записывая что-то в свой блокнот, этот маньяк от меня отцепился.

А уже после обеда начальник разведки Журбин принес странную новость. По словам батальонных наблюдателей, которые плотно законтактировали с пацанами из Маловодного (несколько складных ножей с нашей стороны и двое повешенных со стороны гайдамаков безоговорочно склонили мальчишек в сторону красных), среди войск противника начался некий разброд. Причем как со стороны рядового, так и со стороны офицерского состава. Из подслушанной беседы двух офицеров, стоявших на постое у родителей парнишки, тот понял, что вчера вечером по телеграфу было передано немецкое недовольство наполеоновскими планами Украины относительно Крыма. То есть они не против действий союзников, но на Севастополь те могут не рассчитывать.

Угу, как и говорил Жилин. В нашей истории, когда Болбочан прорвался в Крым, открыв дорогу немцам, те моментально выставили жесткий ультиматум и в течение нескольких дней просто выгнали шароварников с полуострова. Похоже, что и сейчас история повторяется. Пусть о наступлении на Крым речи пока нет (наши там плотно окопались и, в основном полевой и корабельной артиллерией, сдерживают все немецкие попытки прорыва), но фрицам наверняка не понравилась полностью перерезанная линия снабжения. Сикевич ведь своими войсками сначала забил ж/д, рассчитывая перебросить все части буквально за несколько дней. И немчура на это готова была закрыть глаза. Но потом вмешались мы, и железка намертво встала. Судя по всему, германцы от этого пришли в крайнее негодование. Хотя, может быть, еще какие-то причины были. Не знаю. Но факт остается фактом – немцы высказали «фе» своим украинским партнерам.

Это новости, которые были узнаны со стороны офицеров. А со стороны солдат все было гораздо интереснее. Журбин, немного помявшись, доложил:

– Товарищ Чур, после того как был ликвидирован командующий группой, вас там нижние чины заморочником называют.

Я вытаращил глаза:

– Кем?!

Казак попытался перевести:

– Ну... это, галдовник, или характерник...

– Мля. Ясности не добавилось... Ты по-русски можешь сказать, что это за зверь и в каком месте мне оскорбляться надо?

Иван, на пару секунд задумавшись, выдал:

– Э-э... это как колдун, но не колдун. Точнее, больше колдун^[69], но для своих хороший. Он и исцелять может, и будущее предсказывать, и людей вдохновлять, и личины менять. А тех, кого этот характерник поддерживает, победить невозможно... Вот среди солдат и пошли разговоры, что воевать с вами не след. Что проще сразу руки поднять, тем более что вы сдавшихся не убиваете, а отпускаете, говоря при этом, чтобы больше оружие в руки не брали.

Многозначительно пихнув сидящего рядом комиссара, я встрял:

– Ага. Вот видишь, Кузьма, не зря мы тех пленных «запорожцев» отпустили. Так что прав ты был насчет непрямой агитации!

Тут разведчик опять замялся, но, глядя на мои вопросительно поднятые брови, продолжил:

– И еще... Как раз про тех, кого мы возле озера оставили. Солдаты бают, что, по слухам, один из них, невзирая на запрет, все-таки взял винтовку в руки. Засмеялся, сказав, что не действуют на него проклятия. Но на втором шаге, даже не успев «мосинку» на плечо закинуть, споткнулся и так неудачно свалился, что штык ему шею распорол. Окружающие бросились помогать, да куда там – помер.

Поймав странный взгляд стоящего в стороне Берга, я решительно возразил:

– Ну это уж совсем байки. Сам подумай – винтарь со штыком, он ведь вот такенной длины. Это ж как надо извернуться, чтобы на свой же штык налететь? Не-е, совсем брехня. Тем более что сами они этого не видели и пользуются лишь слухами. А людская молва она такая...

Иван пожал плечами:

– Я тоже так думаю. Но солдаты – верят.

Тут вступил комиссар:

– И пусть верят! Нам любые сомнения врага на пользу! И если они еще до боя бояться станут, то считай мы победили, даже не стреляя.

На сей оптимистической ноте доклад и закончился. А потом пришлось отводить в сторону измаявшегося барона. Для приватного, так сказать, разговора. Уж очень у парня глаза больные были. Тот безропотно пошел в сторону оврага и уже там, закурив, пытливо заглядывая мне в лицо, попросил:

– Чур, скажи, что это было? Я ведь рядом с тобой тогда стоял и слышал, что ты им говорил. Что помирать станут, дырку зажимая да в небо синее глядючи. Ведь так и вышло.

Тоже закурив, я вздохнул:

– Евгений, ну ты ведь взрослый и образованный человек. Офицер, в конце концов! А сейчас услышал голимую байку, в которую моментально поверил, словно деревенская несовершеннолетняя девица. У меня просто слов нет. Ну посмотри – неужели я похож на этого... как его там... галдовника?

И тут собеседник меня напрочь убил:

– Очень похож. Я, правда, о характерниках лишь в легендах слыхал, но ты по всем параметрам подходишь.

– Ага! Вот, мля, скажи еще, что личину менять умею или будущее предсказывать!

Ехидство из меня так и перло, но после ответа барона чуть не подавился.

– А кто нам на занятиях рассказывает о будущих вооружениях? О будущей тактике и стратегии?

Повертев пальцем у виска, ласково поинтересовался:

– Евгений Генрихович, а вам что-нибудь говорит такое слово – логика? Ну и далее – событийная логика развития? Мозги-то включи. Не расстраивай меня! То есть если я скажу, что не чищеный «люгер» в конце концов заклинит, то это тоже колдовское предсказание? Если скажу, что будущее за быстрыми танками, а не за теми огромными чемоданами, что сейчас катаются, опять в колдуны запишешь? Тогда и Михайловского пиши! В основном это его идея. Кстати, туда же и Холмогорова добавь, с его мыслями о самоходной высокомобильной артиллерии. И Пташкина с его придумками. И Збруева. Блин, хорошо, что ты не великий инквизитор! Ты б весь батальон под эту лавочку уже спалил!

Под конец речи я что-то разошелся и уже чуть ли не кричал. Но это возымело свой эффект. Собеседник, получив небольшой командирский разгон, заметно посвежел лицом и вроде как отказался от оккультных подозрений, но когда уже возвращались, неожиданно радостно выпалил:

– А вот насчет смены личины я, кажется, понял, как оно было! И без всякой мистики!

– М-м?

На мой молчаливый вопрос Женька воодушевленно продолжил:

– Скорее всего, никто ни в кого не превращался. Просто они действовали так же, как мы – полностью живя в образе того, кого представляли. Как вы учили – надо просто создать нужный настрой и проникнуться этим. Ведь когда вы себя за Гарсию выдавали, никому и в голову не пришло, что вы не испанец.

Я кивнул:

– Так же как и насчет тебя в образе Рауха. Получается, и ты колдун. Только начинающий.

Барон польщенно хмыкнул, и я, видя, что его окончательно отпустило, пошел заниматься другими командирскими делами. При этом думая, что Бергу хорошо. Он успокоился. А вот мне как быть, если слух окажется верным, и тот «запорожец» действительно на штык налетел? Ведь подобных случайностей просто не бывает. И что я тогда сотворил возле озера, непонятно. А главное, совсем неясно, как именно это произошло и что надо сделать, чтобы повторить? Или наоборот – ни в коем случае не повторять. В общем – вопросы, вопросы и все без ответа...

А наутро, когда батальон готовился к рейду на соединение со своими войсками, опять появилась разведка. Ребята еще затемно укатили проверить обстановку, а теперь, вернувшись, принесли сногсшибательную весть. Войска гайдамаков из Маловодного уходят. По слухам, куда-то под Киев, на подавление разрастающегося восстания. Вот так-то. Я и сам офигел. Но никаких митингов по этому поводу устраивать не стали, а просто, собрав командиров подразделений, сделали короткое сообщение, после чего, загрузившись в машины и повозки, неспешно двинули в сторону моря. Через хорошо укрепленные позиции на Перекопе прорываться бессмысленно (немцы там знатно окопались). Через Сиваш невозможно было бы протащить технику. Поэтому, связавшись со штабом фронта, обеспечили себе эвакуацию «Эльпидифорами» из небольшой бухточки с причалом, куда нас сопроводят греки-контрабандисты.

Глава 14

Загрузка на корабли, вопреки моим опасениям, прошла нормально. Даже никого и почти ничего не утопили в процессе. О высадке в Севастополе можно не говорить. Потому как разница между узким деревянным и полноценным, приспособленным для приема техники причалом это земля и небо.

Только выпала возможность, сразу связался с Фрунзеэ, который, как оказалось, успел сменить фамилию, став полноценным Фрунзе. На фронте за это время, пока мы ходили по морю (отметьте, не плавали, а именно ходили, потому что этим вопросом мне весь мозг вынесли), ничего не происходило. Немцы вообще в последние дни вели себя как-то вяло. Поначалу пробовали атаковать, но попав под сильный артиллерийский огонь, как окопались, так и замерли в ожидании неизвестно чего.

Поэтому батальон был размещен в казармах, и бойцы, получив все положенные выплаты, готовились к получению увольнительных. Кстати, вот интересно, раньше никогда нигде не читал и не слышал о том, как решался женский вопрос в Красной Армии во времена революции. Максимум могло проскользнуть что-то невнятное, насчет «сговорчивой вдовушки» или «истомившейся солдатки». А в остальном – все как один были бесполыми ангелами, думающими лишь о счастье для трудового народа. Ну разве что песня про черта, из детского фильма «Неуловимые мстители», навевала интересные мысли.

Но реальность оказалась гораздо прозаичнее. Ангелами, а тем более бесполыми, бойцы становиться категорически не собирались, и поэтому личный состав, попав в город, тут же принялся чистить перышки и подсчитывать наличность, готовясь в забег по бабам. Комиссару пришлось даже речь толкать, потрясая пачкой презервативов, с призывом к безопасному сексу. Ну и хмурый командир добавил, что если кто-то пренебрежет словами Лапина и «намотает на винт», то командир этот «винт» оторвет под самый корешок. Ну а вылет с батальона гарантирован автоматически, потому как мне сифилитики среди сослуживцев не нужны. Тем более что резиновых изделий с немецкого склада (еще при захвате бронепоезда) мы умыкнули более чем достаточно. Часть оставили Грине, а несколько коробок мудрый Григоращенко приберег для батальона. И вот теперь, перед gross походом по севастопольским проституткам, вся эта резина пришлась в тему.

Потом была бурная встреча с руководством города, газетчиками и хроникерами. Дня через два состоялся здоровенный митинг, где, помимо прочего, зачитывалась поздравительная телеграмма батальону морской пехоты от советского правительства. При этом открытым текстом сулился очередной наградной дождь.

Еще пару дней заняли митинги поменьше, встречи, рассказы, споры, консультации и прочие утрясания. В общем, своими делами (мне очень надо было попасть на завод) получилось заняться лишь к началу недели.

А на СевМоре сразу, после посещения заводского комитета, проторенной дорогой двинул к токарям, чтобы посмотреть, как обстоят дела с отданным на модернизацию MP-18. Зайдя в цех и вдохнув запах окалины, масла и нагретого металла, улыбнулся подошедшему мастеру. Радушно поздоровавшись, уже заранее, по хитрой физиономии Георгия Архиповича понял, что дела обстояли неплохо. И не ошибся. Получив в руки пистолет-пулемет, с удовольствием оглядел тщательно зашлифованные швы горловины приемника и, мягко вогнав в него прямой магазин (как родной вошел), прикинул, как из него целиться. М-да... не очень, но по сравнению с тем, что было, просто шикарно! Потом я возжелал испытать машинку в деле. Там, за цехом, для этого было вполне подходящее место. Но тут Архипыч развел руками:

– Извини, товарищ Чур, но патронов у нас больше нет.

Такому заявлению был очень удивлен.

– Ититская сила, я ж вам два цинка оставлял? Вы их что – расстреляли?

Полный недобрых предчувствий, быстренько сделал разборку автомата, заглянув в ствол. Странно – нарезы вполне нормальные. Можно даже сказать новенькие. Удивленно оглянулся на мужика, но тот лишь пожал плечами, не переставая хитро улыбаться. Ладно... повыщелкивали патроны, взяв «бубен» у одного из охранников, и переснарядили их в новый. Потом начались испытания. Шмалял по дощатому щиту, прислоненному к кирпичной стене, и короткими и длинными очередями. Правда, особо разогнаться не получилось, так как магазин быстро закончился. Но задержек не было. И это показатель. Стоящий за спиной Георгий Архипович поинтересовался:

– Ну как?

Показал большой палец:

– Шикардос! Спасибо огромное! А вы когда отстреливали, задержки или перекосы были?

Архипыч, разгладив усы, солидно ответил:

– Поначалу немного были, но напильником подработали и все заработало. И еще там, где патроны из двух рядов в один переходят, трение большое, поэтому могут быть задержки на последних выстрелах. Но это не исправить. Либо надо переделывать систему досылания патронов. Вот, как на другом автомате сделано...

Довольно улыбаясь, кивнул:

– Про трение знаю. Но не беда! Главное, что все получилось. Тогда мы остальные автоматы тоже на переделку принесем. За нед... – тут до меня дошли последние слова мастера, и я осторожно уточнил: – Это на каком – «другом»? Вы что, еще где-то машиненпистоле добыть умудрились?

Архипыч ухмыльнулся:

– Не... таких трещоток мы, кроме как у тебя, ни у кого больше не видали. А другой... Помнишь, когда эти автоматы обсуждали, ты нам еще один чертеж показывал? Ну того, что с металлическим складным прикладом? Потом на тебя еще инженер с металлообработки насел – Кургузов Василий Васильевич? Молодой такой, вихрастый.

Еще ничего не понимая, кивнул:

– Помню Кургузова.

Еще бы не вспомнить – я этому парню с горящими глазами и очень умными вопросами оставил чертежи ППС. Причем сразу с пересчетом под патрон 9 мм. И вписал Кургузова в общий список работающих с оружием, по заказу краскома Чура (это для ребят из ЧК, которые могут начать задавать вопросы).

Мастер же многозначительно поднял палец:

– Вот. А ентот инженер тягу к оружию большую имеет. Он ведь ищщо со своим батяней ружья богатеям на заказ делал. И тут вцепился в твои бумаги, да начал что-то мастерить. Потом у чекистов, через военпреда, немецкий «парабел» добыл, артиллерийской модели. Ствол с него скрутил и на свою машинку присобачил. Только вот стреляла она поначалу плохо. То есть поначалу вроде ничего, но потом заедать начинала. Но мы покумекали, на кое-каких деталях марку стали поменяли, и все заработало! Василий Васильевич тогда даже свой золотой «брегет»^[70] заложил, чтобы заказы оплатить...

Офигевая от слов собеседника, я тряхнул головой. Да ну, не может быть. Ладно я видал, как в Пакистане, из говна и палок местные бородатые умельцы на коленке АК делают. Да что там «калаш», они тебе и «Desert Eagle» из цельного куска железяки выпилят. Внешне изделия прямо как настоящие получаются, но в натуре – полный отстой. Нет, они даже стрелять могли. Но недолго и неточно. Да и страшно таким «оружием» пользоваться. Во всяком случае, мне было страшно, когда редкозубый мастер, радостно улыбаясь, предложил опробовать свежеизготовленного «Пустынного орла». Думал – или в руках рванет, или вылетевшим затвором прибьет на хрен. Но тогда все обошлось.

С другой стороны, тут целый инженер руку приложил. На нормальном заводском оборудовании, пусть даже и начала двадцатого века. Да еще с каким-никаким опытом (не зря же Архипыч про ружейную мастерскую его отца сказал). И ствол он заводской использовал, что в общем-то тоже внушает...

Поэтому сейчас, придя в себя от неожиданности, осторожно поинтересовался:

– А где это изделие?

Георгий Архипович, повернувшись, заорал в сторону какой-то каптерки, стоящей у нас за спиной:

– Митяй, тащи вторую трещотку!

И выскочивший оттуда довольный паренек приволок... Ну, внешне это сильно напоминало ППС. Только ствол короче. С другой стороны, чего бы ему по-другому выглядеть, если я именно чертеж ППС оставлял. А ствол короче, потому что у артиллерийской модели «люгера» он двести три миллиметра, а у «судаева» двести пятьдесят один. То есть у оригинала почти на пять сантиметров длиннее. И при более коротком стволе надо ход затвора пересчитывать. Но, похоже, Кургузов, прежде чем начать делать автомат в металле, этим озаботился. Не зря мне этот парень еще при первом разговоре грамотным показался.

И теперь я взвешивал в руках его изделие. По весу вроде нормально. Разобрав, заглянул внутрь. На первый взгляд, все как в ППС. Глянул в ствол и, оценив нарезы, понял, куда ушли все патроны. Нет, не то чтобы все плохо (все-таки ресурс ствола «люгера» двадцать пять тысяч выстрелов), но видно, что автомат поработал. Откинув приклад, подняв оружие, прицелился. Хм. Горловину магазина Кургузов немного удлинил, и теперь получается довольно удобный хват. Правда, вместо штамповки, во многих местах в основном использовались фрезерные работы. Но на это пока можно забить. Главное проверить, как работает.

Опять пришлось распатронивать (в прямом смысле этого слова) охрану. На этот раз отстрелял два магазина на тридцать пять патронов. Что сказать – темп вроде чуть выше, чем у оригинала, но одиночные все равно можно достаточно легко отсекать. А в остальном...

Повернувшись к мастеру, спросил:

– А почему самого Кургузова нет? Он что, стесняется? Или чем-то занят?

Архипыч помрачнел:

– Горячка у него. Уже второй день. Дохтур сказал, что пневмония. Тут уж либо помрет, либо кризис переживет и выздоровеет.

Я лишь сплюнул в сердцах. Ну что такое? Не понос, так золотуха! Токарев на автоматы забил большой болт, а тут какой-то никому не известный Кургузов сделал ППС. Уточняю – вполне годный ППС! Кстати, может, он неизвестный потому, как помер в достаточно раннем возрасте? Ну да ничего, у меня от воспаления легких он точно не крякнет. Присланный Жилиным пенициллин у Айболита есть. Схемы применения тоже.

Поэтому, обращаясь к мастеру, сказал:

– Значит так. Сегодня же вам пришлют немецкие автоматы на переделку. Девять единиц. Оплата прежняя. Плюс премия. За сколько справитесь?

Собеседник задумался.

– Ну дык, дело уже знакомое, оснастка есть, поэтому дня за два сделаем. Но все едино лучше с запасом брать. Так что к четвергу точно будет готово.

Удовлетворенный сроками, ответил:

– Понятно. Теперь мне нужен домашний адрес Кургузова. Или он в больнице лежит?

Георгий Архипович отрицательно мотнул головой:

– Дома. Чего ему в лечебнице делать? А уксусом протирать, чтобы жар сбить, и дома смогут.

– Ну вот – тогда давай адрес. И еще вопрос – ты не в курсе, в какой ломбард он свои часы заложил?

Про ломбард мастер не знал. Как итог разговора – оставив на заводе Збруева с Холмогоровым, сам заехал за батальонным медиком, после чего все двинули по указанному адресу.

Сначала немного заплутали на узких наклонных улочках, но в конце концов нужный дом был найден. Дверь открыл колоритный старик. Даже не спрашивая «кто там?». Высокий, сухой, одетый, невзирая на домашнюю обстановку, в пиджачную пару, он с недоумением в усталых глазах посмотрел на нас:

– Господа... хм, или судя по вашему виду – товарищи, вы к кому?

– К Василию Васильевичу Кургузову. Он тут проживает?

Старик кивнул:

– Да, это мой сын. – Пожевав губами и опустив плечи, добавил: – Но он болен. Воспаление легких... Сейчас в бреду, так что извините, принять вас не сможет...

Козырнув, я представился:

– Командир отдельного батальона Чур. Вернее – Чур Пеленович Сварогов (в этот момент глаза у дедка расширились). Я знаю, что инженер Кургузов болен. Поэтому и прибыл к вам с доктором. Сейчас лечить будем.

Собеседник тяжело вздохнул:

– Это не лечится... – А спохватившись, представился в ответ: – Извините, меня зовут Кургузов Василий Сергеевич.

Я же, делая шаг в квартиру, весело ответил:

– Это у них не лечится. А у нас все лечится. Мне позарез нужен оружейник, так что пусть готовит ягодицы для уколов. Сейчас Бронислав Вацлович ему первый всандалит, а там посмотрим. Скорее всего, заберем к себе, потому что, судя по схеме, колоть надо сутками, и днем, и ночью. А сюда к вам не наездишься.

Василий Сергеевич, растерянно глядя, как доктор, быстренько осмотрев невменяемого больного, извлек из блестящего бокса шприц и уже прицелился, неверяще спросил:

– Подождите... Но как же? Хотя... Хм... Еще полгода назад я читал, что где-то в Швейцарии изобрели новое лекарство. Под названием «Панацея». Что оно лечит все болезни, включая даже чахотку, но и стоит просто запредельно дорого. Не хотите же вы сказать...

Пришлось перебить:

– Нет, не хочу, а прямо говорю – именно «Панацеей» сейчас и радуют худую задницу вашего отпрыска. Он мне нужен здоровеньким, при этом как можно быстрее.

Старик бессильно опустился на стул и, помолчав, сдерживая слезы, глухо произнес:

– «Здоровеньким и как можно быстрее»... Господи... я ведь его практически похоронил... – После чего, промокнув глаза платком, твердо произнес: – Господа, если у вас получится, моя благодарность вам будет просто безмерна.

Бросив быстрый взгляд на дока и получив его утвердительный кивок, я шутливо возмутился:

– Что значит – «если?» То есть начинающуюся гангрену от сквозного пулевого Бронислав Вацлович остановить смог, а какое-то вшивое одностороннее воспаление легких не сумеет? Не смешите мои тапочки! А что касается благодарности, так младший Кургузов своей работой и своим талантом все возможные счета закрыл. Да, кстати – вы не знаете, в какой ломбард он свои часы заложил?

Василий Сергеевич машинально кивнул:

– Знаю... Погодите! Так все дело в том маленьком пулемете, стреляющем пистолетными патронами? И это вы ему тот чертеж дали?

– Ага. Просто мне срочно нужны еще хотя бы два десятка ППС. Пусть даже без стволов. Я их у оружейников закажу.

Немного пришедший в себя собеседник подхватил:

– И длиннее на сорок восемь миллиметров. Как на вашем чертеже. А разрешите спросить – ППС это что за аббревиатура?

Я улыбнулся:

– Пистолет-пулемет складной.

Старик удивился:

– Хм... обычно оружие называют по имени изобретателя. Поэтому я думал, что «С» – это «Сварогова».

Замотав головой, ответил:

– Ну не один же я его придумывал? Да и сын ваш, как я понимаю, вместе с вами получили просто чертеж. Пусть со всеми размерами и допусками. А кто марки стали подбирал? Кто делал? В конце концов, кто пересчитывал под другой ствол? Так что, если всех в название вставить, то оно неудобочитаемым получится. Вот и получается: ППС – самое то! И кстати – доктор уже знаки подает, что он окончательно закончил. Поэтому сейчас мы Василия упакуем, и ребята его в пролетку отнесут. Кстати, рекомендую поехать с нами. Место в санчасти у нас есть, да и вы меньше дергаться будете, имея сына перед глазами. Много вещей брать с собой не надо. Вы же в любой момент сможете домой заскочить.

В общем, пока занимался Кургузовыми, пока перевооружал охрану, пока отправлял автоматы на переделку, день и закончился.

А наутро, вместе с артиллеристом и зампотехом, мы опять терроризировали заводчан. Подчиненные еще вчера это дело начали, а сегодня все продолжилось, но уже с непосредственным участием командира. Дело было в том, что меня совершенно не устраивала скорость передвижения артиллерии. Смысл в наших лихих рывках на большие расстояния просто терялся, так как «бог войны»^[71] при этом оставался далеко позади. И кстати, сейчас, оказывается, еще не знают этого выражения про «богов», поэтому когда я один раз ляпнул, то пушкарям это настолько понравилось, что иначе они себя и не называют.

Так вот, мне совершенно не нравилось, что при проведении рейдов «боги» в самый ответственный момент оказываются где-то в заднице. Поэтому командирской волей решил заменить колеса на орудиях. Ну, чтобы они не разлетелись при транспортировке за грузовиками. Колеса думал воткнуть автомобильные и радовался гениальной придумке минут десять, пока не поговорил с Холмогоровым. Артиллерист меня внимательно выслушал и разнес план буквально одной фразой.

Оказалось, что дело вовсе не в колесах, а в лафете. Само крепление ствола, все эти откатники, накатники, механизмы наводки и прочая халабуда просто не выдержат быстрой транспортировки. И замена колес ничего не решит. Тут же приведя пример, что, мол, даже «максим», при перевозке на неподрессоренной телеге, необходимо разбирать, отделяя тело пулемета от станка, чтобы сберечь его механизмы от повреждения. Но я упорствовал, предложив все это еще и снабдить рессорами.

Вадим Алексеевич, морщась и потирая культю (протез, при долгой носке, создавал ему массу неудобств), пояснил, что вот так, с наскоку, ничего сделать не получится. Не зря при изобретении орудия расчет и конструирование лафета занимает чуть ли не половину всего времени. Но я оказался упорен, и в результате общего мозгового штурма было найдено решение.

Полевая трехдюймовка весит чуть больше тонны. Грузоподъемность «Праги» пять тонн. И в прицепе можно разместить еще пять тонн. Но это по шоссе. Поэтому урежем осетра, чтобы не насиловать движок на проселке, оставив половину^[72].

Даже в этом случае получается, что само орудие с боезапасом и расчетом грузовик потянет играючи. В смысле непосредственно в кузове (грузовика или прицепа). А для того, чтобы трехдюймовку опускать-поднимать, необходимо присобачить простейшую механическую лебедку и сделать какие-то сходни.

Вот насчет этого и договаривались. Ну а еще поговорил относительно наливняка. В смысле – машины с цистерной для горючего. Или нескольких прицепных двухосных бочек, для того же самого. Просто, как показал опыт войны с «державниками», бензина в виде трофеев нам тупо не доставалось. Поэтому, чтобы не встать с сухими баками в самый ответственный момент, с собой лучше возить хороший запас горючки. Также нам сделают просто прицепы к грузовикам. А то хабара бывает столько, что люди выпадают из кузовов на ходу.

В общем, этой интереснейшей работой занимались еще дней пять. Денег при этом улетело просто куча. Ну а что вы думали, что пролетариат на голом энтузиазме будет вкалывать исключительно за пайку? Зря думали. Если хочешь получить качественное изделие, то за это изделие надо хорошо заплатить. Тогда и электроды найдутся, и листовой металл, и пряморукие специалисты, и дефицитные детали, которых вроде как и нет на заводе.

Но зато работая головой и руками, я получал полное душевное расслабление. И даже время нашлось большой компанией на пляж сходить. Народа у моря было не особо много, но как же я там ржал! Захлебываясь и запихивая полотенце в рот, чтобы не распугать окружающих. А все от вида купающихся. Точнее от их «пляжных костюмов».

Вообще-то мелкие мальчишки не заморачивались и плескались голышом. Пацаны постарше щеголяли в штанах от нательного белья. Девчонок не было вообще. Зато присутствовали дамы и... кхм... джентльмены.

Так вот, при виде дам я познал дзен, и пришло полное понимание песни «На морском песочке я Марусю встретил в розовых чулочках, талия в корсете». Увидав, что женщина при полном параде (то есть в платье, в шляпе, в каких-то гольфах и туфлях) заходит в воду, чуть было не бросился ее спасать, так как подумал: «Топиться идет!» Хорошо еще, что обратил внимание на спокойствие окружающих, и почти сразу увидел еще несколько дам в подобных нарядах, бродящих по колено в воде. Это они вот так «купались». Ну понятно, что глубже заходить страшно, потому что в таких одеяниях даже мастер спорта по плаванию не выплывет. Как по нашему времени, такой вот «купальник» больше подошел бы строгой училке в школе. Там даже самые рьяные поборники нравственности не нашли бы к чему прицепиться.

А вот когда из кабины для переодевания вышел солидный, пузатенький мужик, вот тут меня и пробило. Даже ребята всполошились, посчитав, что Чуру плохо. С огромным трудом, сквозь смех, удалось объяснить, что мне хорошо. Столь бурная реакция произошла из-за того, что подобный пляжный костюм в полосочку я видел исключительно в мультфильме «Каникулы Бонифация». Общей прелести увиденной картине добавляло солидное пузико гражданина, туго обтянутое тканью. Вот я и ржал до икоты.

В общем, подводя итог, можно сказать, что прошедшая неделя была, наверное, лучшим временем с момента попаданства. Море, солнце, завод, интересная творческая работа...

А потом пришлось прерваться из-за приезда Фрунзе. С моей подачи командующий фронтом научился пользоваться самолетом (разумеется, в виде пассажира) и теперь, пользуясь полным затишьем на Перекопе, на один день прибыл в Севастополь, для массового награждения героических морпехов.

Вернее, как получилось – в Севас кораблем было доставлено несколько ящиков с орденами и медалями. И пока я заполнял наградные листы (вернее, писари работали по спискам), все это держалось под охраной, в отдельном помещении. А когда прибыл командующий, настал долгожданный для предвкушающего личного состава день «Х». Действо обставили весьма торжественно – с оркестром, огромным столом, накрытым красной скатертью, приглашенными гостями и большой трибуной.

Вначале говорил Фрунзе. Потом высказался я. Ну а далее уже взял слово комиссар. Вот что сказать – певец! Слушая Лапина, я очередной раз восхитился его владению словом и умению зажигать народ. Сами прикиньте эффект, если даже для такого циника, как я, его часовая речь пролетела совершенно незаметно. Ну а потом приступили непосредственно к раздаче заслуженных плюшек. Меня, с Кузьмой, Буденным и ротными, награждал Фрунзе. А потом уже мы подключились, так как орденов и медалей было больше, чем на половину батальона. Чего тут говорить – даже Бурцев поймал на грудь «За боевые заслуги», потому что, проявив несвойственную себе прыть, умудрился (пока батальон штурмовал очередной эшелон) взять в плен четырех гайдамаков. Те, сдуру убегая не туда, чудом обойдя дозорных, попали в лапы кровожадного писаря.

Ну а ближе к вечеру состоялся банкет. Точнее сказать – большое застолье, где бойцы с гостями пили как не в себя и уничтожали разные непайковые вкусняшки в огромных количествах. И все шло хорошо, но где-то через пару часов веселья посыльный неожиданно выдернул командующего фронтом на узел связи. Меня это несколько насторожило. Неужели фрицы решили в очередное наступление пойти? Выбрали же момент, суки! Хотя вряд ли. Если бы там что-то началось, то штабные не тянули, а сразу телеграфировали. То есть через десять минут сообщение было бы у нас. Но ведь уже вечер, а ночами сейчас никто не воюет. Так что вряд ли что-то на линии фронта произошло. Скорее, это какие-то общие дела.

Но еще через полчаса появился тот же посыльный с сообщением, что товарищ Фрунзе вызывает меня с комиссаром. Пришлось, взяв охрану, ехать. На узле застал нервно курящего Михаила, который, увидев прибывших, расталкивая находящихся там взволнованно гудящих людей, бросился навстречу с длинной лентой сообщения в руках.

Так, что у нас там? Ого! Даже ого-го! В сообщении говорилось, что председатель Совета Народных комиссаров РССР, Владимир Ильич Ленин, сегодня в девятнадцать часов, во время бандитского нападения на автомобиль, в котором он ехал вместе с женой и сестрой, был ранен. В тяжелом состоянии доставлен в больницу. На данный момент врачи борются за его жизнь.

Охренеть! Нет, я что-то слышал о том, как вождя ограбил какой-то бандит. Но это вроде позже должно было произойти. Да и Ленин вроде, без сопротивления отдав все, что у него с собой было, тогда отделался легким испугом^[73].

Но сейчас что-то пошло не так. Зараза! Как же не вовремя! Мы с Жилиным планировали, что сей авторитетный товарищ должен протянуть на своем посту еще года два. То есть до начала болезни. А потом его постепенно Иван отодвинет. Зато теперь... Блин, теперь начнется такая свара, что лишь клочки по закоулочкам полетят! С другой стороны, может, еще и откачают Ильича? Жилин наверняка к этому все силы приложит. Так что тут все от врачей будет зависеть. Поэтому пока ударяться в панику рановато. Нужно хотя бы несколько дней для того, чтобы оценить шансы.

В принципе, где-то так и сказал Михаилу, отведя его в соседнюю пустую комнату. Пояснил, что Иван приложит все силы к выздоровлению вождя. Что организм у Ильича не старый и что хоронить Ленина рановато. Ну а тем, кто сейчас попытается, пользуясь его немощью, поднять голову и начать вякать что-то против политики, проводимой ленинцами-жилинцами, мы эту головенку моментом открутим. Не вступая в долгие политические дискуссии с оппортунистами, демагогами и прочими волюнтаристами. И что я к этому вполне готов. Переставший подпрыгивать Фрунзе, в свою очередь, также подтвердил готовность к сворачиванию голов, и мы пошли в зал, чтобы успокоить остальных.

Ну а потом восемь дней народ напряженно следил за информационными листками, в которых описывалось здоровье вождя. Включая даже пульс, дыхание и температуру. Бойцы тиранили наших медиков, требуя пояснений и толкований. Но, судя по всему, Ильич стал постепенно очухиваться, перейдя из тяжелого в состояние средней тяжести. Только вот на девятый день мне стало несколько не до этого, так как в батальон пожаловали гости. Я был в канцелярии штаба, когда в дверь постучали и появившийся боец объявил:

– Товарищ командир. К вам тут трое из Москвы. Говорят, что проверяющие от ВЦИК.

Поначалу несколько не въехал. Проверяющие? Да еще и от ВЦИК? При этом никакого сообщения от Ивана не было. Да и никто не мог меня «проверять», кроме самого председателя. Значит, это липа. Возможно даже, кто-то опять хочет покуситься на нежное тельце комбата. Уже хотел дать распоряжение, чтобы этих «проверяющих» скрутили, но остановился. Хм... а если это действительно представители комитета? С какой-то своей миссией, о которой председатель может даже и не знать. Тогда неудобно получится.

Больше всего в этом деле меня смутило слово «проверяющие». Интересно, кто же это настолько прыткий, что по собственной инициативе решил проверить самого Чура? Ладно. Как говорится – будем посмотреть. Отдав распоряжения Бергу и на всякий случай загнав патрон в патронник, я распорядился пропустить приехавших.

И уже через несколько минут, стоя перед столом, окинул взглядом посетителей. Все модные, в блестящей коже. Ну а их новенькие хромовые фуражки сидели на голове так, что почему-то сразу вспомнилась «Полицейская академия» с баром «Голубая устрица». Даже мелодия соответственная в голове зазвучала, и, представив эту сладкую парочку в танце, непроизвольно улыбнулся.

Но главными были не они, а какая-то возрастная баба, которая и начала разговор. Сурово сдвинув брови на бледном, вытянутом лице, дама резко уточнила:

– Товарищ Чур?

Я кивнул:

– Так точно!

Тетка от уставного ответа поморщилась, но шагнула вперед, протягивая руку:

– Меня зовут товарищ Роза. Это – товарищи Лившиц и Кравчук. Мы прибыли из Москвы, для проверки состояния вашего подразделения. Вот наш мандат!

Взяв протянутую бумагу, вчитался. Ух ты! Действительно, указанные товарищи направлялись из столицы с целью проверки военно-политического состояния батальона. Все печати на месте. Метки также на месте. То есть – документ реальный. И подпись какого-то члена ВЦИК – Абрама Захаровича Каменского. Отдавая мандат, махнул рукой:

– Проходите. Присаживайтесь.

При этом «донна Роза», оглянувшись на стоящего за их спиной Берга, попробовала вякнуть:

– Разговор предстоит конфиденциальный.

Я улыбнулся:

– Ничего. Это проверенный товарищ. Но прежде чем мы начнем разговор, хотелось бы узнать у вас о здоровье Владимира Ильича.

На что получил суровый ответ:

– Мы убыли из Москвы на второй день после покушения. Так что знаем все из тех же информационных бюллетеней, что и вы. Но я надеюсь, что товарищ Ленин уже идет на поправку. Поэтому давайте займемся тем, для чего мы сюда прибыли.

Она была столь убедительна, что пришлось покладисто кивнуть:

– Давайте.

Какое-то время все помолчали. Очевидно, от меня ожидали вопросов, но не дождавшись, Роза продолжила:

– До нас дошли данные, что в первом батальоне морской пехоты служит слишком много бывших царских офицеров. И нам...

– Краснознаменном.

От моей реплики тетка сбилась и вынуждена была уточнить:

– Поясните.

Я пожал плечами:

– Чего тут пояснять? По возвращении из рейда, помимо прочих награждений, первый отдельный батальон морской пехоты был награжден орденом Красного Знамени. То есть высшим орденом Советской республики. И в этом заслуга всех его бойцов, включая и бывших офицеров.

Роза заледенела скулами.

– Вы не понимаете! У вас эти офицеры вводят свои порядки! Те, которые были в царской армии! Даже вы, наш товарищ, мне ответили своим «так точно», будто вы не старый подпольщик, а какой-то унтер-держиморда! Если так пойдет, то у вас вскоре и «под ружье» ставить начнут! А потом и телесные наказания введут! Неужели вы сами не замечаете, как перерождаетесь под влиянием этих «благородий»?

Вздохнув, ответил:

– Ничто не делается просто так. Вы просто не в курсе. Выражения «так точно» и «никак нет» необходимы для понимания, дошел ли приказ. Представьте – вокруг бой. Стреляют. Снаряды рвутся. То есть очень шумно. И если человек будет отвечать «да» или «нет», то его могут не расслышать. Особенно при разговоре по полевому телефону. Например, с орудийной батареей. А вот если в словосочетании «так точно» ты услышал хотя бы отдельные буквы, то все равно поймешь, что тебе ответили. Просто по темпоритму.

Чиркнув спичкой, выпустившей при этом целое облако вонючего дыма, закурил и продолжил:

– Что касается стояния «под ружьем», так это тоже имеет свое объяснение. Мы данный способ, конечно, не применяем, но я вам поясню – у человека, в зависимости от профессии, наиболее хорошо развиваются определенные группы мышц. У пахаря одни. У сталевара другие. Но когда они попадают в армию, необходимо задействовать те мышцы, которые позволяют хорошо удерживать винтовку во время прицеливания. Вот «стояние» их и разрабатывает. Другое дело, что при царе это могли использовать как наказание. Совмещали, так сказать, приятное с полезным.

Баба опять сморщилась, будто лимон куснула:

– Это все демагогия, пытающаяся оправдать угнетение человека человеком, которое вы практикуете в этом воинском формировании! Запомните – только истинно свободная личность сможет защитить революцию! А привлечение буржуазных военных специалистов дискредитирует саму идею новой, народной, коммунистической армии!

Пока она говорила, я, взяв бумагу и карандаш, черкнул несколько слов. И когда собеседница стала набирать воздуха в грудь для следующего перла, жестом подозвав бледного от ярости Берга, сунул листик ему со словами:

– Передай Григоращенко.

Роза сбилась и, подозрительно посмотрев вслед барону, спросила:

– Это вы что сейчас написали?

Я отмахнулся:

– Не обращайте внимания. Служебная необходимость.

Но баба закусилась:

– И вот этот человек... Это же явный офицер! У вас они тут просто кишат! Мы пока до казарм шли, штук пять недорезанных золотопогонников видели! Пусть даже и в этой вашей странной форме, но я их сердцем чую! Поэтому мы и прибыли, чтобы разобраться, в чем дело! Образумить и предупредить потерявшего бдительность товарища о недопустимости подобной близорукости!

Мне постепенно стала надоедать эта сумасшедшая. В принципе, только прочтя подпись на мандате, я понял, что данные персонажи относились к так называемой «военной оппозиции»^[74]. То есть к той группе партийцев, которые ратуют за партизанский метод управления войсками. Выступают категорически против строительства регулярной армии. Вот даже чтобы намека на нормальную дисциплину не было. Ну и соответственно, готовы лично гнобить офицеров, перешедших на сторону красных, видя в них исключительно душителей ростков свободы, должных прорасти в воинских формированиях. А выстраданный мной и другими подвижниками устав называли пережитком самодержавно-крепостнического порядка.

Да уж... тут Жилину можно лишь посочувствовать, так как с подобными ебанатами он каждый день имеет дело. Но я думал, что он их уже заборол. Оказалось, что леваки просто затаились. А как только «смотрящего», в смысле Ленина, подстрелили, так моментально кинулись наверстывать упущенное. Блин! Если эти ушлепки сорвут почти закончившиеся переговоры в Деникиным, я лично их кастрирую и в передовых шеренгах воевать погоню.

Но морда у меня оставалась спокойной и даже доброжелательной, поэтому, кивая, я слушал поучающую и взывающую к бдительности речь. Минут двадцать. А на очередное требование этой ненормальной мягко спросил:

– Так что же, мне их всех выгнать, что ли?

Та задрала нос:

– Зачем же «всех»? Можно оставить несколько наиболее лояльных, в виде советников. А остальных вполне могут заменить социально близкие и политически верно настроенные товарищи.

Я кивнул на парочку кожаных «геев»:

– М-м... они?

– А что вас удивляет?

Интересно девки пляшут, ловко сиськами крутя. Я-то думал, что эти гаврики просто ДББЛ (как говорил культурный Лавров арабским журналистам). Но оказывается, они еще и с претензией. То есть не просто хотят проредить мой любовно собранный комсостав, так еще и занять его место. Приобщившись, соответственно, ко всем плюшкам и имеющейся всероссийской славе морпехов. Ну-ну... Пожав плечами, задал вопрос Лившицу (или Кравчуку, я их как-то не запомнил):

– Хорошо. Какое упреждение при выносе прицела должен брать наводчик пулемета при атаке кавалеристов в ракурсе в три четверти и на расстоянии до них в шестьсот шагов?

Вопрошаемый насупился:

– Это должен знать пулеметчик! А командиру достаточно лишь указать цель!

Шумно выдохнув, печально подытожил:

– Угу... а кто пулеметчика научит? Про артиллерию вас спрашивать даже не стану...

Тетка возмутилась:

– К чему эти нюансы? Я вам совершенно про другое говорю! Про старорежимные порядки и засилье золотопогонников!

– Хорошо. А как вы будете останавливать бегущих в панике бойцов?

– Сознательный боец не поддается панике!

Пипец... а пони какают радугой. Мля, теперь я понимаю, почему у Жилина глаз начал дергаться. Это же уму непостижимо! Как? Как вот эти долбоклюи вообще умудрились гражданскую войну выиграть? Восемнадцатый, сука, год во дворе, а у них в мозгах сплошные завихрения. Хотя, с другой стороны, нормальных людей все-таки больше, и эту «военную оппозицию» получается держать в рамках. Но вот сколько они офицерских судеб искалечили за время своего существования? Сдерживая поднимающуюся ярость, спросил:

– А сколько вас всего из столицы приехало?

Баба, почуяв неладное, осторожно ответила:

– Товарищ Каменский направил в батальон морской пехоты только нашу группу. Но к чему этот вопрос?

Фух, аж от сердца отлегло. Значит, больше никто не успеет напакостить. Они там у себя привыкли дискутировать, но есть вещи, в которых дискуссии недопустимы. И армейская дисциплина относится к ним в полной мере. Так что, поднявшись и окинув взглядом посетителей, спокойно предложил:

– Ну что, граждане. Поговорили, а теперь пройдемся.

Роза удивилась:

– Куда?

– Как куда? Через двадцать минут начнется заседание военного трибунала батальона. Будет суд над организованной контрреволюционной группой, которая проникла в расположение нашей части с целью разложения личного состава, лишения боеготовности самого результативного подразделения Красной Армии... – В этот момент один из кожаных рванул клапан кобуры, но получив стеклянной пепельницей в лоб, упал вместе со стулом, а я закончил: – И покушение на его командира.

«Донна Роза», растерянно взглянув на павшего товарища, тут же начала орать. Правда, за револьверы ни она, ни второй «москвич» уже не хватались. А я, передав «проверяющих» охране, выйдя из канцелярии, двинул к Григоращенко, где уже собрались он и несколько краскомов, являющихся по совместительству и составом трибунала.

Народ был в совершеннейших непонятках по поводу сбора. А увидев скрипящего зубами Чура, вообще охренел. Ну, пришлось доводить до мужиков причины такого состояния. Матвей Игнатьевич, услышав мою интерпретацию разговора и общих побуждений приехавших варягов, лишь крякнул:

– От ведь как оно обернулось. Какие зловреды... Хм... А ведь еще месяца четыре назад мы бы их в чем-то поддержали... Сами почти такими же были. Вы, Чур Пеленович, хоть нашу первую встречу вспомните...

Я ухмыльнулся:

– А теперь?

Григоращенко вздохнул:

– Оно и козе понятно – ошибаются товарищи. Смертельно опасно ошибаются. Ведь будь по-ихнему, они и людей положат, и все наши революционные достижения просрут. Надо с ними поговорить, твердо указав на ошибки.

Криво оскалившись, я пояснил:

– С ними и Ленин разговаривал. И Жилин. И прочие люди из правительства. Я, вот, намедни поговорил. Как о стенку горох. Вот и смотрите – эти «товарищи» своими действиями развалят все воинские части, до которых дотянутся. Похерят переговоры с Деникиным. Отвратят от нас всех грамотных офицеров. И получим мы в итоге – фронт с немцами, фронты с самыми разнообразными беляками и полное отсутствие понимания, что со всем этим делать, потому что войск у нас не будет. Будет просто толпа, наподобие той, что мы нашли в Крыму, когда только сюда прибыли.

Ломая спички, закурил, продолжив:

– И сам прикинь – крымскую вольницу мы за несколько дней распропагандировали так, что ребята сейчас успешно фронт держат. А этих ничто не берет. Вот я и делаю вывод, что словами их остановить не получится. А вреда они приносят – куда там немцам с Красновым! Это мы, люди опытные, можем их бреду противостоять. Но если вот такие Розы на фронт попадут? Он ведь просто рухнет! Поэтому выступаю за расстрел провокаторов!

Комитетчики от такого пассажа округлили глаза, но ответить никто не успел, так как наконец-то появился Лапин. Он решил свои вопросы в городе и теперь, ввалившись к нам, обвел собрание очумелыми глазами:

– Чур, там под конвоем Роза Зильберт с товарищами стоит! Бойцы сказали, что арестовали их по твоему приказу! Тут, наверное, какая-то ошибка? Я ведь ее лично знаю. Это же старая большевичка!

Жестом остановив возбужденного Кузьму, я предложил ему присесть и вывалил все свои мысли по поводу «старой большевички» со товарищи. Просто перечислил все их хотелки и дал свои выводы с прогнозом на будущее. Комиссар от всего происходящего, мягко говоря, охренел. Потом тоже попытался влезть со своим «надо поговорить». На что я, открыв дверь, крикнул в коридор: «Заводите арестованных», и, обращаясь к трибуналу, громко подытожил:

– Да не вопрос! Вот эти контрики. Говорите. И насчет дисциплины, и насчет военспецов, и насчет того, что собой должна представлять Рабоче-Крестьянская Красная Армия. Два часа вам на беседу даю. Все-таки жизнь людская на кону. Но если убедить не получится, то повторюсь – решать судьбу провокаторов будем мы. Здесь и сейчас. И если они не осознают глубину заблуждений, то шлепну их, по приговору трибунала, недрогнувшей рукой.

Я специально говорил громко, чтобы москвичи все услышали. «Кожаные» даже с шага сбились, но вот «донна Роза» и глазом не моргнула. В принципе, я так и думал – или фанатичка, или просто не верит, что ее (такую заслуженную и знакомую с самыми известными людьми) вот так запросто могут пришить. Эх, дамочка... Это сейчас у вас не принято своих партайгеноссе к стенке ставить. Знала бы ты, как развернется твой усатый товарищ в нашем времени, в конце тридцатых... Хотя, честно говоря, я сейчас как никогда стал понимать Сталина. Вот как можно хоть о чем-то с такими уродами договариваться? Это же пипец какой-то. Даже современные «небратья» на фоне подобных «революционеров» кажутся эталоном вменяемости.

Ну ничего. Это просто значит, что сталинскими методами мы начнем работать раньше. И чем быстрее совершенно отмороженных террористов (а большинство революционеров я считал именно террористами) помножим на ноль, тем лучше станет житься всем остальным людям в стране. Ведь сама идея социального государства очень хороша. Но подобные персонажи, в самых разных областях, выступают не то что ложкой, а целым ведром дегтя в нашей бочке меда.

Стоя в конце длинного казарменного коридора и глядя в окно, я даже отсюда слышал доносящиеся из-за двери визгливые вопли Зильберт, прерываемые неразличимым бубнежом мужских голосов. Слушая, думал при этом, что вот я и вляпался в большую политику. Теперь, как бы с трибуналом ни повернулось, появятся враги на самом верху. Ну, то есть не на самом-самом, но довольно весомые персоны. Да и ладно. Я ведь не Жилин и долго дискутировать с «товарищами» не стану.

Закурив, ухмыльнулся, представив смертельные разочарования тех революционных деятелей, кто решит всерьез занозить Чуру, и почему-то вспомнился наш давний разговор с Иваном. Я ему тогда доказывал, что пришедшие к власти люди в основном, по сути, очень мало чем отличаются от тех же игиловцев. А уж по методам так вообще один в один. Поэтому у меня и отношение к ним «не фонтан». Жилин на мой пассаж как-то отстраненно и вроде даже невпопад ответил, что в России все происходит в строго необходимое время. Я вначале не понял, к чему это, но он пояснил, что не будь революции, объединенные европейцы во время Второй мировой уничтожили бы страну. Что Еврорейху могла противостоять лишь социалистическая держава с соответственно воспитанным и переформатированным населением.

– Даже если представить фантастику, что царь успел бы провести точно такую же индустриализацию, как при Сталине, один черт – проиграли бы. Невозможно было бы эвакуировать в таком темпе частные заводы. Невозможно было бы приобрести такое количество продовольствия у помещиков. Невозможно было бы переориентировать массу частных производств на войну. И пусть в армии были бы сплошные военные гении, сражающиеся как львы, подвел бы тыл. Да и общие настроения в народе... Не встали бы дети и женщины к станкам...

Я попробовал возразить:

– Так, может, накала такого не было бы? Фрицы ведь пошли в крестовый поход против коммунизма?

Жилин криво ухмыльнулся:

– В плане «Ост» не говорилось про коммунистов. Там говорилось про народы, населяющие Восточную Европу. И участь покоренных унтерменшей была бы вовсе незавидной, независимо от их политических предпочтений. Как показывает опыт будущего, Запад нас хочет уничтожить не за тип общественно-экономической формации в стране, а просто потому, что мы существуем. Слишком уж их наши пространства влекут. Только вот на беду евробанды в России случилась революция, социализм и Сталин. Поначалу многим людям казалось, что это ужас. Но, как выяснилось со временем, этот ужас был необходим, чтобы уберечься от гораздо более страшного кошмара.

Заинтересовавшись гипотезой, я спросил:

– Тогда, по твоей логике, после победы в Великой Отечественной большевизм должен был плавно закончиться. Ведь угроза пропала.

Иван покачал пальцем:

– Шалишь! Там почти сразу подоспели операция «Немыслимое» и план «Дропшот»^[75]. Про «Totality», «Чариотир» и «Флитвуд» я даже не говорю. Поэтому опять пришлось напрягаться всей страной, в темпе делая ядерное оружие с носителями. А вот к семидесятым был достигнут паритет. Держава полностью обезопасила себя. Тут-то и начался закат коммунистов. Постепенно, а потом все быстрее и быстрее они деградировали, как в своем кругу, так и в глазах окружающих.

Развеселившись, ответил:

– Ну ты и мистик! Хотя не ты один. В свое время еще Миних сказал, что «Россия управляется непосредственно господом богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует». А еще, исходя из твоей теории, можно сказать, что в нашем будущем войны не ожидается. Я верно понял?

Жилин тогда в ответ тоже хихикнул:

– Где-то так. Но, кажется, там тоже все на грани балансирует. Правда и мы готовы к любому повороту. Включая войну. Не зря же умные люди говорят, что России, чтобы опять уйти в социализм, нужно буквально несколько указов, немного времени и пара-тройка тысяч арестов. Так что, получается, словно в той песне: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути»!

Я согласился с собеседником:

– Ну да. Страна из дерьма вроде вылезла, только западники на все пойдут, чтобы конкурента удавить. И вообще я думаю, что у государств все так же, как и у людей – зачмыриться легко, но вот обратно добиться хоть какого-то нормального положения можно лишь через кровь. Большую или малую, тут уже роли не играет, потому что просто слова никто не услышит. Поэтому лично мне, как нормальному человеку, на очередной их высер в сторону России очень хотелось вмазать с ноги, а не «выражать озабоченность».

Иван возразил:

– Плохая идея. Вон, Германию в двадцатых опустили ниже плинтуса. Она решила вернуться через кровь. И что? До сих пор силуэт в их каске ненависть по всему миру вызывает. Тоньше надо работать. Тоньше!

Не найдя слов, я лишь крякнул. Ну да – политиком не являюсь и это «тоньше» как серпом по яйцам. Но смутно понимая правоту Жилина (особенно после примера с Германией), лишь кивнул.

* * *

В общем, пока вспоминал наши разговоры и соображал, что же делать сейчас, время и прошло. В принципе, меня устраивало любое решение трибунала. Постановит расстрелять – шлепнем бесов. Главное, что все будет законно оформлено. Захотят обойтись без расстрела – тоже неплохо. Тогда удастся избежать особо острой конфронтации с долбанутыми партайгеноссе. Зато они поймут, по какому тонкому льду прошлись, и что с Чуром лучше не шутить.

А итог заседания меня удивил. Когда я вошел в комнату, Роза молча, но яростно сверкнула в мою сторону глазами, а комиссар протянул бумагу. Угу – как и предполагалось, «кожаные», не привыкшие отвечать за базар, сломались, но вот «старая подпольщица» упорствовала в отрицании. Поэтому (тут я ошарашенно почесал затылок, поражаясь неожиданному юридическому выверту) была приговорена к расстрелу с отсрочкой на три месяца. Этот срок ей давался для изменения своих взглядов. И все это время она должна находиться в батальоне. Для осознания, так сказать, глубины возникшей проблемы.

При этом народ напряженно смотрел на меня, а я офигевал от того, насколько хитрожопые люди здесь собрались! Вроде как сурово обозначили свои позиции, а с другой стороны – за три месяца в наших условиях или ишак сдохнет, или падишах. Но если прикинуть – довольно неплохой вариант вырисовывается. Эту дуру за выделенное время свои единомышленники должны вытянуть. Может быть, даже через Жилина. А мы еще повыкобениваемся, пугая сторонников армейской демократии насколько это возможно. Столкнем, так сказать, поборников «сферических коней в вакууме» с суровой действительностью и покажем любителям дискуссий, что отвечать надо за каждое слово. В перевоспитание этих типов я не особо верил, но вот на возможность загнать их в жесткие рамки (где они уже пребывали до ранения Ильича) твердо рассчитывал.

Поэтому сейчас, прочтя бумагу, возражать не стал (от чего трибунал облегченно просветлел лицами), а приказал строить батальон. Где и доложил братве, что произошло, чего хочет добиться военная оппозиция и как ее победа может сказаться лично на недолгой жизни каждого. При этом что-то сильно завелся и во время речи вновь (как и тогда на озере) почувствовал в темечке какую-то непонятную вибрацию. От чего изменился тон и слова стали падать особенно весомо. Причем настолько, что из строя начали раздаваться массовые выкрики, с призывом к немедленному линчеванию москвичей.

Пришлось быстренько заткнуться, выпить воды из поданной фляги и успокаивать людей. Вибрация тем временем пропала (мля, как же сделать, чтобы этот эффект по желанию появлялся?), голос стал нормальным, и я уже спокойно зачитал решение трибунала. После чего распустил бойцов, занявшись подсудимыми. Раскаявшимся и подписавшим покаянную бумагу Лившицу с Кравчуком, после напутственных слов, выдал виртуального прощального пинка в сторону столицы.

Ну а «донну Розу»... Ха! В общем, «гражданке Зильберт» было разрешено частичное перемещение по расположению батальона, с запретом выхода в город. А в конвойные ей определил Бурцева. То, что дамочка сбежит (особенно при таком конвоире), не опасался. Захочет свалить – и хрен бы на нее. Баба, как говорится, с возу... Но я не верил в побег. Фанатики не бегают. Скорее, она возжелает охмурить, обратив в свою веру, студента. Он ведь постоянно рядом с ней находиться будет. И мне очень интересно, что получится, если между собой закусятся два полнейших ебаната с прямо противоположными взглядами? И достаточно хорошо зная Серегу, я бы поставил на Бурцева. Тут, скорее мадам Роза крышей поедет, чем студент сменит позицию. Ну и комиссар за всем процессом станет приглядывать. Ибо сказано: «Береженого бог бережет».

* * *

А еще через три дня пришла телеграмма от Жилина. Поначалу я думал, что это «кожаные» с невиданной скоростью успели добраться до Москвы и принялись там плакаться. Но оказалось, все не так. В послании говорилось, что товарищ Жилин И. Н. на время выздоровления вождя становится ВРИО председателя СНК. И в связи с государственной необходимостью командиру отдельного Краснознаменного батальона морской пехоты надо со всей возможной скоростью прибыть в столицу. Батальон при этом остается в месте расположения.

Еще раз перечитав текст, передал ленту Лапину. Тот пробежал ее глазами и удивленно-радостно спросил:

– Это что же получается – товарищ Жилин стал главой правительства? Вот это да!

Я кивнул:

– Выходит, так. Но это временно. Пока Владимир Ильич от ранения не оправится. Меня другое интересует – что там такого случилось, из-за чего срочно в столицу вызывают?

На что Кузьма резонно возразил:

– Если бы что-то случилось, то весь батальон дернули. Но требуют лишь тебя. – А немного подумав, продолжил: – Возможно, Иван Николаевич хочет сообщить что-то настолько секретное, что даже шифрованному телеграфу доверить нельзя. Вспомни, обычно он сам приезжал, а теперь видишь – стал ВРИО председателя СНК. Сейчас уж ему точно не до поездок.

Обдумав ответ, пришлось согласиться:

– Скорее всего, так и есть.

Комиссар же сразу внес рацпредложение:

– Может, с собой первый взвод у Данилова возьмешь? На всякий случай. Ведь на путях черт-те что творится.

Я съехидничал:

– А чего сразу не роту? Нафиг. Десятка охраны выше крыши хватит!

И отбив ответ, в котором говорилось, что товарищ Сварогов сегодня же постарается выехать, мы пошли в горсовет договариваться насчет какой-нибудь посудины, которая отвезет меня на материк.

Транспортное средство нашлось быстро. Потом, правда, пришлось возвращаться на узел, чтобы дать сообщение Фрунзе. Но оказывается, он уже был в курсе, что я убываю в столицу. После чего вернулся в батальон и стал раздавать распоряжения, писать приказы и инструктировать Буденного, который, пока командир будет гулять по злачным местам первопрестольной, оставался за старшего. Замом к нему шел Михайловский. Заодно озадачил всех ротных. И сразу после обеда, стоя на палубе или маленького корабля, или большого катера (но с пушкой), глядел на удаляющийся крымский берег.

Солнце, слепя глаза, играло бликами на мелких волнах, а в голове постоянно крутилось – все ли я сделал и ничего ли не забыл? Оказывается, за эти месяцы прирос к батальону и теперь испытывал ощущения папаши, который вдруг оставил вроде вполне самостоятельного, но не совсем разумного ребенка без присмотра. Хотя понимал, что волнуюсь совершенно зря (там и Семен, и комиссар, и ротные), но вот поделать ничего не мог.

Только долго переживать мне не дали, так как нарисовавшийся рядом морячок уважительно сообщил, что капитан корабля приглашает пассажиров в кают-компанию, на чаепитие. Подозревая, что чаек может оказаться адмиральским (ну дык – морское гостеприимство!), улыбнулся и, кивнув, пошел следом за провожатым.

Глава 1

Опираясь на деревянный брус, закрепленный поперек двери теплушки, я слушал ставший уже привычным редкий перестук колес, разглядывая чинно проплывающие мимо пейзажи. Тем более что неинтересная степь уже закончилась и пошло разнообразие. То роща, то поля, то речка, то виднеющаяся вдалеке деревня. Да и просто стоять вот так, ловя лицом не сильный встречный ветерок, было приятно. Ну, правда до тех пор, пока паровозный дым не начнет задувать в вагон. Тогда вся окрестная пастораль моментально приобретает кисло-едкий привкус сгоревших в топке дров, и дверь лучше прикрыть, зафиксировав веревкой, оставив узкую щель. А то теплушка может быстро превратиться в газенваген.

Хотя сам вагон нам достался, можно сказать, со всеми удобствами. Не просто, где «сорок человек или восемь лошадей», а прямо-таки люкс. Треть пространства была отгорожена дощатой перегородкой с дверью. Там были установлены нары и печка-буржуйка. В дальнем углу присутствовала дырка в полу, для отправления естественных надобностей. Что еще нужно для полного счастья? Только если воды на станции набрать. И самое главное – нет той толчеи, что происходит в пассажирских вагонах поезда. Правда, буквально на каждой крупной станции приходилось закрывать двери, пытаясь отсечь поток желающих проехать по железке. А то поначалу к нам пару раз пытались влезть какие-то хмурые мужики с огромными мешками. И не просто влезть, а еще и права покачать. Лишь сунутый под нос ствол заставлял глухо матерящихся коробейников убраться.

Хотя в Ростове мне предлагали для путешествия вагон какого-то из великих князей. С бархатом, медью и позолотой внутри. Но к нему прилагалось два услужливых проводника, поэтому пришлось заявить, что у меня с собой лошади, в связи с чем царские апартаменты исключаются. Вот и получил сию теплушку. Только не надо думать, что я внезапно проникся идеями равноправия и, движимый аскетизмом, с негодованием отказался от комфортной роскоши. Хрен вы угадали. Меня напрягали те самые улыбчивые проводники. А я с момента получения телеграммы от ВРИО председателя СНК не доверяю никому, кроме своих парней. Просто если у кого-то хватило ума и возможностей сотворить «липу» на таком верху, то неизвестно, чего от них вообще ожидать можно. Поэтому зачем мне нужны возможные шпионы под боком?

Дело в том, что вроде бы совершенно нормальная правительственная телеграмма была отправлена без необходимых меток. Для того месяца и того дня в настоящем послании должно присутствовать слово «звезда» в любом контексте и точка с запятой в конце. Их не было, а значит, телеграмму послал не Жилин. При посторонних я не показал вида, что... хм... несколько взволнован, но уже в расположении батальона выложил свои сомнения мужикам. Комиссар моментально «упал на измену» и, переполошившись, вообще настоятельно рекомендовал никуда не ехать. От избытка чувств нахватавшийся морского сленга Лапин выдал:

– Твою мать... в клюз... через колено... в центр мирового равновесия... Да ты... Да они... – после чего, немного придя в себя, слегка поуменьшил экспрессию: – Ты совсем е...? В смысле – с ума сошел? Не понимаешь, чем это закончится? Тебя же просто убьют! Ведь мы даже не знаем, на каком уровне произошло предательство и кто это тебя таким хитрым способом выманивает!

Примкнувший к нему Буденный (еще тот знаток обсценной лексики), уважительно кивавший во время комиссарского спича, тут же орально поддержал однополчанина. При этом будущий маршал внес некий конструктив, добавив в витиеватые обороты не просто предостережение от поездки, а настаивая на немедленном подключении к делу чекистов.

Выслушав коллег, я ухмыльнулся:

– Ну так уж и не знаем... А если подумать? Кому мы буквально намедни оттоптали нежные демократические гениталии?

Кузьма, пару раз мигнув, тряхнул головой, ошарашенно произнеся:

– Да нет... Не может быть... Это же наши товарищи... Неужели они посмели... Но зачем?!

Я фыркнул:

– Что за женские вопросы? «Зачем?» Просто граждане из военной оппозиции, получив послание от своих людей о том, что произошло в батальоне, подняли волну. Ведь их делегатов чуть не шлепнули, а «донна Роза» так вообще под вышкой ходит. В плену, можно сказать. Вот в «товарищах» говно и вскипело, после чего они пошли на подлог, направив нам фальшивое сообщение.

– Зачем?!

– Да просто. Ведь надавить на меня можно только через Жилина. А надавить не получится, так как он их сам не переваривает. Плюс у нас на руках есть решение трибунала. Но вот если меня в Москве арестовать, то Чура можно будет легко обменять на Розу. Или даже не сразу менять, а для начала тоже засунуть под трибунал. Но уже состоящий из своих людей.

Семен пожал плечами:

– Тогда вообще не вижу смысла так рисковать. Я же говорю – подключить чекистов и послать телеграмму товарищу Жилину. Пусть они разбираются...

Махнув рукой, я злобно ответил:

– Они там уже разбирались. Долго разбирались. Дискуссии, мля, вели. Договориться пытались. Без толку... И ладно бы если эти теоретики просто в своем котле варились. Хрен бы на них. Но ведь они в войска агитаторов засылают. Вот в чем проблема! Поэтому считаю, что подобные начинания надо давить в зародыше. И вот эта телеграмма, а также факт возможной попытки ареста легендарного комбата, мне развяжет руки. В общем, как говорил один веселый человек: «Сядут усе!»

Комиссар, задумавшись, выразил сомнение:

– А вдруг это не они? Вдруг это вообще беляки? Или еще кто...

Придав саркастичности взгляду, я отбил выпад:

– Угу! Ты еще скажи – немцы! Не-е... печёнкой чую, что это наши «товарищи» постарались. Да и по времени подходит. Та сладкая парочка в коже как раз успела добраться до Ростова и дать паническое сообщение. Вот их руководство и приняло меры. – Тут я вспылил: – Биомать! Мудаки ссыкливые! Значит, решили, пока руководство не в курсе, пропихнуть свои идеи. А когда поняли, что это не просто не получилось, а они знатно обосрались, начали дергаться и усугублять.

Буденный, выслушав меня, нахмурился и, потрогав остатки былой роскоши над верхней губой, решительно сказал:

– Я с тобой поеду.

Пришлось возражать:

– Нет. Ты за старшего остаешься. Поедем мы с Бергом. – И предупреждая готового вскинуться Лапина, продолжил: – Для всех – едут только двое. С торжественными проводами и маханием платочками. А автоматчики охраны, через наших контрабандистов, наймут какое-нибудь суденышко и поплывут отдельно. В Таганроге встретимся. Просто есть у меня подозрения, что в Крыму наверняка присутствуют люди из оппозиции, которые должны проследить за Чуром. Проследить и доложить своим, что да как. И не надо делать большие глаза. Не зря же Григоращенко на трибунале напомнил, что еще четыре месяца назад наши матросики такими же долбанутыми были...

В общем, мужиков я убедил. Удалось даже отбиться от их требований взять с собой побольше людей. Смысла в этом не было, так как одиннадцать автоматов на ближней дистанции, если надо, создадут такой вал огня, который местным и не снился.

А потом мы вдвоем загрузились на корабль. Парни же поплыли (хм, не поплыли, а пошли...) в Таганрог на нанятой фелюге. Оттуда в одном поезде, но раздельно, добрались до Ростова. И теперь я парней, смеясь, называл «лошадьми», так как в военной администрации города затребовал теплушку, аргументируя требование именно наличием у меня четвероногого транспорта. Ну а дальше просто дело техники. Автоматчики тайно проникли в вагон, двери прикрыли – и вот мы уже второй день в пути.

Пока я курил, ребята организовали перекус, тронувший меня за плечо Чендиев отвлек от медитативного процесса созерцания:

– Командыр. Пошлы кушат.

Да-да. Оставить абрека в Севастополе не получилось. На Магу не действовали никакие аргументы. Хитрый «чех» за это время обеспечил самыми разнообразными ништяками весь свой аул (там, по-моему, и на ближайшие окрестности хватило), поэтому считался в горах весьма уважаемым человеком. Прямо как в той песне – «Тофик умный и отважный, потому что деньга накопил». Хотя, в отличие от фольклорного «Тофика», смелости Магомеду реально не занимать. Да и польза от него вроде и незаметная, но вполне ощутимая. Поэтому жестко приказывать оставаться в расположении не стал. Просто пояснил, что в Москве нам точно никакие трофеи не светят. Что у нас, скорее всего, получится исключительно карательный рейд. Но Чендиев отреагировал в своей неожиданной манере:

– Наказат тэх, кто на Тшура коса сматрэл, это хорошо. Точно надо с тобой иду! Твой враг – мой враг.

Вот и вышло, что в столицу нас едет в общей сложности пятнадцать человек. Все входили в подразделение охраны. Причем каждый отобран лично и скрупулёзно. Мне ведь с этими ребятами очень долго (как я надеюсь) по всему земному шару таскаться. Поэтому при вербовке учитывалось всё – и общая авантюрность характера, и привычка держать язык за зубами, и решительность действий в сложной обстановке, и умение работать как в группе, так и в одиночку. Да там все качества перечислять запаришься. Но самое интересное (тут уж я сильно постарался), что парни, даже в нашей пропитанной самой различной агитацией атмосфере, оставались достаточно аполитичными. Даже где-то циничными. Однозначно присутствовала личная преданность командиру, а вот в остальном... Для ребят «своими» могли быть и офицер, и боец красного отряда, и простой обыватель. То есть при общении с людьми они смотрели не на классовую принадлежность, а на суть человека.

Хотя в каждом из бойцов эта жилка – жить и судить об окружающих по справедливости – изначально присутствовала. Вот тот же Федор Потапов с Демидом Носовым и остальными приятелями-дембелями пришли на помощь практически незнакомому человеку, помогая мне завалить охреневших от безнаказанности анархистов на станции.

Но, наверное, надо представить всех. Помимо Берга, Потапова и Носова, было еще трое студентов. Михаил Федосов, Алексей Журба и Дмитрий Потоцкий. При этом вся троица из Киевского политеха. Федосов с механического отделения, а Журба с Потоцким с инженерного. Свалили из Киева к родителям в Ростов, когда «небратья» объявили о создании своей республики. Точнее, когда на небольшом митинге в институте схлестнулись с апологетами идеи украинства. Где в бурной дискуссии и доказали их неправоту. Панове, собрав зубы с пола, мрачно пообещали устроить месть. Студенты, не став дожидаться осуществления обещанного (тем более что националисты просто избиением бы не ограничились), покинули город.

Потом уже, в Ростове, наслушавшись моих выступлений, записались в батальон. Где я их и приметил. Парни – оторви да выбрось! Как их за все художества раньше не выперли из института, не представляю. Может, потому что они, при всем своем бардачном отношении к жизни (чем сильно напоминали современных мне студиозов), были очень грамотными ребятами? Во всяком случае, уже сейчас хлопцы советом и руками активно помогали в модернизации нашей техники при работе на заводе.

В «ближниках» охраны присутствовал и бывший офицер. Подпоручик из драгун – Андрей Василенко. Виртуоз сабельного боя, у которого и мне было незазорно поучиться владению длинноклинковым оружием. А то с ножами давно могу обращаться, но вот с саблями как-то не приходилось... Два моремана-сигнальщика: Вячеслав Соболев с Иваном Кутиковым, тоже пришлись в тему. Сильные и ловкие будто пришли не с железных коробок, а с парусного флота, где постоянно по вантам бегать надо. При этом Кутиков, без всяких модификаций, обладал ночным зрением, почти не уступающим моему.

Еще была пара крестьянских парубков из казачьих станиц – Леха Пузякин (худой и длинный парняга с широкими словно лопата ладонями) и шустрый, словно капелька ртути, Богдан Ерема (если что Ерема – это фамилия). Ну а завершали «чертову дюжину» Борис Ивлеев – рукастый паренек с Путиловского, которого я выделил среди пришедших к нам людей Лапина, и Сергей Приштин (в девичестве Соломон Рубинчик) – «дважды угнетенный». Серега получил это прозвище, потому как относился к выкрестам. Папа его, исходя из каких-то внутренних убеждений, внезапно решил сменить веру и, забив на Тору, перекинулся в православие. Вот и получилось, что их семью сначала гоняли в местечке – за превращение в гоев, а потом, после переезда, их же гоняли в городе, но уже как жидов. В результате чего Сергей вырос крепким, драчливым, но не сломленным. У человека был один минус – к евреям Приштин относился просто с огромным предубеждением. Но умел сдерживать порывы души, поэтому прижился.

Что еще сказать за охрану? С ними я дополнительно занимался практически каждый день, и бойцы получились – огонь. А главное – мы все как-то даже мыслили на одной волне, что в целом тоже сильно способствовало душевному равновесию. Нет, у меня все подчиненные в батальоне просто орлы, только вот за ними, как и за любыми солдатами, надо постоянно присматривать, дабы чего не учудили. Но это вполне понятно и привычно. У нас в Афгане с личным составом та же фигня происходила. Нет, не в бою. Там косяков практически не случалось. Зато по возвращении в расположение... Толпа молодых мужиков, пусть даже в умат уставшая после выхода, способна на такие выходки, что уму непостижимо. Не зря говорят – солдаты те же дети, только с большими членами. Вот мы и куролесили, доводя своих офицеров до седых волос. Разумеется, не нарочно, а вследствие отсутствия мозгов и присутствия огромного шила в заднице.

Но с десятком охраны все получалось несколько по-другому. С ними взаимоотношения строились, словно с офицерской группой спецназа. Нет, и они учудить могут, но в меньшей степени и с гораздо меньшей частотой. Во всяком случае, окоп для «стрельбы стоя с лошади» рыли всего два раза.

Поэтому сейчас, принимая у хозяйственного Богдана тарелку, я кивнул и, усевшись на нары, отдал должное каше. Пока ел, состав очередной раз остановился. Выглянувший в дверь Журба оповестил:

– Опять на семафоре встали. – И цыкнув зубом, добавил: – Когда только доедем? Это же не езда, а ёрзанье. Каждые полчаса останавливаемся!

Тут он прав. Вот эти – дерг (вагон), блям (сцепка) уже достали. С другой стороны, хорошо, что вообще доехали, а то вчера сказали, что с путями что-то случилось и мы из-за этого ушли на другую ветку. Поэтому прибытие будет не на Казанский, а на Брянский вокзал. Но это все мелочи. Главное – едем. С удовольствием потянувшись, я ответил:

– Да вон, похоже, окраины уже видны, так что скоро на месте будем.

После чего подхватив оставшиеся полбулки хлеба и отпластав кусок от шмата сала, спрыгнул с теплушки на насыпь. Похрустывая редким гравием, прошел вперед до пассажирского вагона и, повернувшись к нему спиной, ударил каблуком по угольному ящику:

– Эй, сова! Открывай – медведь пришел!

В ответ тишина. Но я не успокаивался:

– Мурзилки, не тупите. Паровоз скоро поедет, а вы без шамовки останетесь. У меня тут хлеб белый с салом...

Под вагоном зашебуршало, и на свет божий появилась перемазанная угольной пылью мордаха пацана лет двенадцати. Он недоверчиво окинул меня взглядом, но, заметив продукты в руках, прищурил глаз:

– Чегой-то это ты, дядька, нас словно голубей подманиваешь? Али еды у тя завались? Али жалостливый такой?

Я мотнул головой:

– Нет. Дело есть. А это... – качнув в руке булкой, продолжил: – Задаток.

Мальчишка появился весь и, унюхав запах сала, гулко глотнув, деловито спросил:

– Чё надоть? Токмо сразу скажу, что у нас содомитов нема. Но ежели на стреме постоять надоть, то мы завсегда...

Пришлось успокоить:

– «Бугры»^[76] не интересуют. А надо, чтобы вы, когда поезд на вокзал приедет, посмотрели, кто в наш вагон зайти захочет. Ну и нам рассказали.

Мурзилка тряхнул головой:

– Не понял. А сами-то чё? Глаза закроете, шоб их не видать?

– Нет. Мы раньше выйдем. Ну а вы глянете, кто на вокзале в теплушку ломиться станет. И если получится проследить, куда они потом пойдут, то помимо жратвы, еще и деньгами накину.

– Скока?

– Десять рублей дам.

Беспризорник шмыгнул, вытерев нос рукавом, и, показав в улыбке контрастно-белые на черной физиономии зубы, ответил:

– Вот теперича понял. А ежели не получится проследить?

Я пожал плечами:

– Тогда только два фунта белого хлеба и фунт сала. Мы вас ждать на площади будем. С той стороны, где башня с часами. Знаешь, где это?

Собеседник утвердительно кивнул:

– Знаю. Ну ладноть. Заметано! Токмо ситный с салом вперед!

Сунул ему задаток, но мелкий прохиндей попробовал возмутиться:

– Э-э! Всё договоренное давай! А вот десять рублёв потома.

Я ехидно ухмыльнулся:

– Лохов на рынке поищи. Сладишь дело, тогда и рассчитаемся.

Ничуть не расстроившийся пацан хмыкнул:

– Ну и ладноть... Долго вас ждать-то?

В этот момент паровоз свистнул, и я торопливо ответил:

– Давай грузись обратно. – А когда мелкий нырнул на свое место, добавил: – Ждать недолго. Всяко-разно не больше часа.

После чего, дождавшись, когда мимо начнет проплывать наша теплушка, заскочил внутрь.

Там мужики ждали окончания беседы. Коротко пересказав им содержание переговоров с деструктивным элементом, опять присел на нары и задумался. Ну да – сглупил я. Сглупил! В тот момент, когда думал: «Десять автоматических стволов! Всех запугаем», башка соображала не в ту сторону. Запугать автоматом, конечно, можно. Но лишь того, кто знает, что это такое. А кто не знает? Тут ведь людям лишь про пулеметы известно. Да и не в этом дело...

Ведь как себе представлял – противникам известно, что мы едем вдвоем. То есть для возможного ареста выделят четыре-пять человек, не больше. Представлялась картина – вот они к нам подходят, такие уверенные в себе, и предлагают сдать оружие. Но их, в свою очередь, окружают десять неулыбчивых рыл. После чего врагов нежно берем за кадык и предлагаем препроводить к начальству. И уже там всех лихо ставим раком. Может даже со стрельбой в том здании, где у них гнездо (тем более что особо жалеть мудаков из военной оппозиции я не собирался).

Но что же получается в натуре? Посмотрев, как всё происходит на крупных станциях, и пообщавшись с проводниками, я сильно приуныл. В той же Москве, при прибытии поезда, на перрон выходит человек двадцать бойцов из комендантской роты, которые стоят в оцеплении и помогают при проверке документов пассажиров, заодно отслеживая разных подозрительных типов. Вот и что у нас получается? Те, кто нас попросит сдать оружие, наверняка знакомы солдатам из оцепления. Хотя бы потому, что они заранее их предупредят о своих действиях и покажут мандат. И как тут сопротивляться? Нас ведь никто не знает. А документам, вполне возможно, далеко не сразу поверят. Поэтому бойцы бросятся помогать вязать приезжих бузотеров без всяких раздумий. Но уж если стрелять начнем, то там полвокзала трупов сложится, и Чур из ангела моментально превратится в распоследнего черта.

Исходя из этого, было принято решение ссаживаться с поезда не на вокзале, а на подъездах к нему. Ну и как вариант мелкой пакости – решили все запереть. В теплушке есть две двери и два окна. Вернее, два небольших оконных проема без стекол, но с деревянной ставней, запираемой на щеколду. Двери тоже могли закрываться на накидные крючки. Солидные такие – с палец толщиной. Поэтому фиг дверь откатишь, пока они закрыты. То есть, пока вагон будут пытаться вскрыть (а это время), мы рассчитываем успеть прибыть на привокзальную площадь, где беспризорники нам укажут, кто конкретно пытался проникнуть внутрь.

В общем, обсудив вчерне план, стали готовиться. А когда уже перед самым въездом в город остановились на очередном семафоре, то неспешно десантировались, переместившись на тормозную площадку. Правда, там оказалось настолько тесно, что, когда я влез на ступеньку с левой стороны, справа на насыпь чуть не выпал Федосов. Да и с дверью пришлось маленько потрепыхаться, соображая, как же сделать так, чтобы приподнятый крючок в момент закрытия упал в проушину. Но подперли его щепочкой, и все получилось. Ну а потом, стоя на площадке, поехали дальше.

Мимо проплывали какие-то сараи, амбары и, не побоюсь этого слова – лабазы. Черные бревенчатые дома с разновысотными заборами. Какие-то (судя по куче бочек) бондарные мастерские. В общем, Москву я не узнавал категорически. Во всяком случае, с этого ракурса. С другой стороны, а чего я хотел? ТГК «Киевский» увидеть или «Рэдиссон Славянскую»? Хорошо еще, что, когда состав сбавил ход до скорости бегущего трусцой человека, разглядел впереди характерную башенку и арочное покрытие перрона Брянского вокзала. Разглядел и скомандовал своим:

– На выход, братва!

Высадка не вызвала вообще никаких затруднений, и вскоре мы бодрым шагом шагали по дороге, ведущей к привокзальной площади. Шли не толпой, а строем, ибо ничто так не маскирует вооруженных людей, как самое обычное передвижение в колонне. Идут себе бойцы куда-то, значит, так надо. К тому же мы даже замаскировались, сменив приметные береты на самые обычные солдатские фуражки. О головных уборах я позаботился заранее именно с той целью, чтобы можно было передвигаться по городу, не бросаясь в глаза. О них и о красных повязках, скрывающих морпеховские шевроны. А что касается остальной формы, так сейчас бойцы в чем только ни ходили, поэтому наша выгоревшая «афганка» особого внимания не привлекала.

При этом почти на подходе к месту встретили патруль. Но так как я сам к ним подошел, уточняя дорогу до вокзала, то у нас даже документы не попросили. И даже если бы и спросили, то ничего страшного – с бумагами был полный порядок. Включая командировочные и продовольственные аттестаты.

Успели мы очень даже вовремя. К этому времени еще не все пассажиры успели разойтись и разъехаться. Остановившись с краю площади, возле какой-то скобяной лавки, наблюдали, как мешочники, ругаясь, делят телегу с ломовой лошадью. Последние извозчики увозили припозднившихся пассажиров, и вскоре привокзальный майдан почти опустел. А я, кивнув в сторону стоящего неподалеку грузовика «Гарфорд» с будкой, предположил:

– Интересная бибика. Давай-ка на всякий случай поближе подтянемся.

Берг удивился:

– Э-э... зачем?

Еще раз оглядев округу, я уверенно пояснил:

– Просто прикинул – если захотят арестовать прямо здесь, то брать нас приедут не два человека. А где-то четверо-пятеро. Да и задержанных в чем-то везти надо. То есть должно быть как минимум две пролетки. А то и все три. Или что-то такое, куда сразу влезут шесть-семь человек. Например, грузовик. Из транспорта я наблюдаю лишь телегу, возле которой коробейники свару устроили. И «Гарфорд». Значит что? Правильно! Идем к машине. Там и будем ждать.

Барон хмыкнул, но, уже двигаясь вместе со всеми, предположил:

– А если они вообще пешком пришли?

– Вряд ли. Только в любом случае под деревьями стоять лучше, чем на солнце...

Пока парни устраивались в тенечке, сам пошел к башне, возле которой увидел знакомого беспризорника. Тот, заметив меня, улыбнулся и, с достоинством потягивая найденный окурок самокрутки, двинул навстречу. Вот ни дать ни взять – агент ноль-ноль семь, блестяще выполнивший задание. Правда, от агента сильно пованивало, и он слишком уж по-жигански стрелял глазами, но это уже дело десятое. Главное было в том, что пацан рассказал.

А поведал он про то, как четверо с маузерами и в кожанках сначала стояли отдельной группой возле нашей теплушки. В это время солдаты оцепления выборочно проверяли документы у приехавших. Потом кожаным надоело ждать, и они стали стучать в двери вагона, требуя их открыть. Что случилось позже, мурзилка не знает, так как их компанию солдаты попытались поймать (точнее, просто шуганули), и беспризорникам пришлось ретироваться с вокзала.

Понятливо кивнув и отдав информатору честно заработанные продукты, сам прошел в здание. После яркого солнца внутри было сумеречно и прохладно. Пахло довольно своеобразно – словно в метро в восьмидесятые. То есть откуда-то тянуло креозотом с легкой примесью машинной смазки. Правда, в эти технические запахи неуловимо вплеталась вонь мочи. Но на других виденных вокзалах еще и говнецом вовсю тянуло, так что тут, можно сказать, цивилизация. Общая архитектура самого здания осталась почти без изменений. Те же здоровенные окна с витражами, те же арочные перекрытия в переходах. Разве что убранство победнее. Часов над переходами не было. Люстры совсем другие. Стены какие-то темные. Везде гнутые деревянные лавки. С другой стороны, чего еще ожидать? Пластиковых кресел и информационных панелей? Зато лично мне понравилось множество самых разнообразных латунных деталей интерьера. Но особо долго головой вертеть времени не было, поэтому, пройдя в сторону выхода на перрон, хмыкнул, оглядев увиденное, и спросил у стоящего тут же мужичка с винтовкой:

– А чё тут за суета? Приключилось чего?

Посмотреть было на что. Все пассажиры рассосались, но шевеление не прекратилось. Кожаные, видно отчаявшись забодать двери безмолвного вагона, решили включить мозг. И сейчас двое из них с дальнего края перрона тащили длинную лестницу. Один продолжал вяло постукивать по двери теплушки, требуя, чтобы упрямая избушка повернулась к нему передом. Еще один (видно, старший) ругался с толстеньким обладателем железнодорожного мундира. Тот громко голосил, требуя прекратить незапланированные развлечения на перроне, так как надо убирать состав. Общего оживления добавляли проводники, которые, лузгая семечки, с интересом наблюдали за представлением, и бойцы, пытающиеся загнать любопытствующих пассажиров в здание вокзала.

Мужик же лениво глянул на меня и, поправив винтовку, ответил:

– Не-е... Грят, там какие-то мазурики прикатили, один из которых себя аж за самого Чура выдаёть. Вот их и пытаются из вагона ковырнуть. Токмо сдаетси, тама никого нетути, а энти дурни зазря копошатся... – Тут он, не выдержав, громко прокомментировал действия кожаных: – Ты еще башкой туды стукани! Дверка-то и отворится!

Я, коротко хохотнув, поинтересовался:

– А лестница им на кой?

Боец предположил:

– Дык, наверное, на крышу хотят забраться и оттель уже окошко попробовать выбить. Там и доска потоньше, и запор должон быть похлипче...

Я уважительно протянул:

– Офигеть, страсти какие...

И кивнув на прощанье, двинул к выходу, попутно обдумывая, что противник все-таки хорошо подготовился. Не зря же этот мужик сказал насчет мазуриков, один из которых будет выдавать себя за Чура. То есть скорее всего было так – кожаные приехали на вокзал. Показали свои документы. Представились начальству да переговорили с личным составом, по поводу помощи во взятии наглого самозванца. И даже если бы я начал размахивать бумагами, вопя, что «аз есмь», мне бы никто не поверил. Спеленали бы толпой как миленького. Так что мы очень правильно сделали, вовремя смывшись с поезда.

Выйдя из здания, прищурился от яркого солнца и пошел к своим ребятам. Коротко переговорив с ними, направился к «Гарфорду». Развалившийся в кабине шофер по привычке всех водителей мирно кемарил, надвинув на глаза фуражку, и подпрыгнул, когда я тронул его за плечо:

– Эй, товарищ, подъем.

Тот, поправив головной убор и окончательно просыпаясь, недовольно спросил:

– Чего надо?

На что я спокойно ответил:

– Да ничего особенного. Просто я с вокзала. Там твои товарищи каких-то хмырей прищучили, но те в вагоне закрылись. А пути освобождать надо. Поэтому паровоз состав потянет туда, где теплушку отцепят. Это во-он там. За пакгаузами. Ну и тебя попросили сразу на место подъехать.

В принципе, в этом обращении риска не было никакого. Если бы он сейчас на меня вытаращился и сказал, что не понимает, о чем речь, я бы ответил, что ошибся, и на этом всё. Но парень повел себя правильно. Встряхнув головой, прогоняя сонную одурь, удивляться не стал, лишь спросил:

– Куда?

Я ткнул пальцем, и водила вытянул шею, пытаясь разглядеть указанное, а потом, просяще глянув на меня, выдал коронную фразу всех бомбил моего времени:

– Слушай, браток, дорогу покажешь?

Хрюкнув от неожиданности, но быстро взяв себя в руки, я солидно кивнул:

– А то ж! Только у меня бойцы с собой, так что ты не сильно газуй, чтобы они не потерялись. Нам тоже в ту сторону надо...

Парень, невзирая на важную профессию, оказался вполне компанейский, поэтому сразу предложил:

– Так пускай в будку лезут. У меня там удобно. Даже скамейки есть.

Морпехи, стоящие рядом, кивнули и быстро загрузились, куда указано. Остался лишь Димка Потоцкий. Кто-то ведь должен будет показать кожаным, куда их «мотор» делся. На мгновение у меня мелькнуло было сомнение насчет его «афганки», которая могла вызвать подозрения у противников, но потом я махнул рукой. Здесь такие кители еще не видели, а на газетных фото наши куртки почти неотличимы от английских мундиров, в которых сейчас толпы народа ходят. Так что лишних вопросов не должно возникнуть.

А мы поехали в ту сторону, откуда совсем недавно появились. Просто, когда еще шли на вокзал, совсем недалеко отсюда я видел шикарный тупичок, представляющий собой идущее вдоль глухих высоких заборов ответвление от основной дороги, которое упиралось в рельсы. А еще дальше виднелись кусты, за которыми скрывались какие-то хозпостройки. И вот гляди ж ты, не прошло и пятнадцати минут, как нам эти данные пригодились.

Пока ехали (что тут ехать – триста метров), сидящий за рулем парень в процессе непринужденной болтовни, пару раз искоса глянув на меня, поинтересовался:

– Слушай, товарищ, что-то мне твоя физиономия кажется очень знакомой. Может, встречались где?

Я покладисто кивнул:

– Может, и встречались. Москва ведь городок махонький, тут почти как в деревне – все друг друга видели или знают. – Улыбнувшись, показывая, что это была шутка, переключил внимание на знакомый съезд в тупичок и сразу порекомендовал: – Ты лучше здесь развернись и сразу туда задом сдавай.

Пока водила корячился задом по узенькой дорожке, мы молчали (для нынешних времен езда задним ходом – ответственнейший процесс), а когда наконец мотор был заглушен, поинтересовался:

– Слушай, а ты этих парней в кожанках хорошо знаешь?

Парень, за время пути рассказавший, что сам он работает водителем разъездного транспорта в гараже Моссовета, а на сегодня его придали людям из военной комиссии, пожал плечами, недоуменно ответив:

– Ну... пару раз раньше видал. А чё?

Я пожал плечами:

– Ничего... Просто сдается мне, что они очень странные. – Водила удивленно вскинул брови, желая пояснений, а я продолжил: – Ты, браток, сам посуди... Знаешь, кого они там арестовать хотят?

Тот кивнул:

– Говорили, что какого-то мошенника, который себя за красного командира Чура выдает. И что...

Но продолжить он не успел, так как в начале тупика появились «кожаные», сопровождаемые Потоцким. Москвичи на ходу о чем-то спорили, размахивая руками, а увидав грузовик, вообще неприлично разорались, матерно вопрошая: какого, мол, хрена их шо́ффер, вместо того чтобы ждать на площади, уперся куда-то в далекие е...?

Водила удивленно глянул на меня – мол, «чего шумят?» – но я развел руками:

– Вот! Объяснял же тебе, что они очень странные.

При этом четверка, увидав нас, несколько замедлила ход, но судя по тому, что продолжила приближаться, ничего не заподозрила. Да и чего они могли заподозрить, кроме внезапного слабоумия своего шофера, который вдруг решил переехать на другое место? Да и я, натянув фуражку на нос, не опускал при этом от лица руку с папироской. Поэтому ловцы человеков меня сразу и не признали. А то, что у них мое фото есть, даже не сомневался. Вон, для той же «Правды» меня столько раз фоткали, что зайти в редакцию и отпечатать снимок с негатива не составит никакого труда. Что-то до них стало доходить, когда до машины осталось метров пять, и я, глубоко затянувшись, отбросил папиросу в сторону. Отбросил и, шагнув навстречу, широко улыбнулся.

Главный из противников (я его еще на перроне приметил по громкости ора) сначала мазнул по мне безразличным взглядом, но секундой позже, вытаращив глаза, сбился с шага. И даже к оружию успел потянуться. Только вот зря. А вообще хочу сказать – как же я обожаю «маузеры» и их владельцев! Этот пистолет – брутальная статусная и дорогая вещь. Носят ее в деревянной кобуре, которая болтается у бедра на длинном ремешке. Выглядит все весьма солидно, но вот приведение его к бою занимает столько времени, что из того же «нагана» половину барабана успеешь выпустить. Поэтому я его владельца оставил напоследок, для начала двумя ударами уложив спутников. Потоцкий тоже клювом не щелкал, вырубая третьего. А владелец большой пушки только-только успел ее вытянуть из кобуры. Угу – теперь ему осталось лишь снять пистолет с предохранителя, взвести, ну а потом он, конечно же, всем ух как покажет! Только кто же ему даст Рэмбо из себя изображать? Без затей влепив «кожаному» под ложечку (он мне говорящий нужен, а не бессознательный), я без усилий выдернул оружие из ослабевшей руки и передал тело выскочившим из-за грузовика ребятам.

А сам вернулся к транспорту. Водила, при виде происходящей на его глазах экзекуции, попытался было выскочить из-за руля, но стоявший рядом автоматчик не дал этого сделать. И теперь он сидел, вцепившись в руль, и, открыв рот, смотрел, как ребята слаженно избавляют противников от оружия, уволакивая тела куда-то за машину. Я же, плюхнувшись на сиденье рядом, продолжил разговор:

– Вот так вот, братишка... Пока мы на фронте немчуру с беляками гоняем, здесь контра махровым цветом расцвела. Это же надо придумать – «За Чура себя выдает!» – С этими словами я снял красную повязку, прикрывающую морпеховский шеврон, и, меняя фуражку на поданный одним из моих ребят берет, продолжил: – Сначала Владимира Ильича стрельнули, сделав так, чтобы на уголовников подумали, потом меня из Крыма выдернули. Думаешь, зачем?

Шофер, ошарашенно наблюдая за моим преображением, невпопад ответил:

– Не знаю... А вы кто? Не бандиты?

В этот момент появился Берг и, протягивая какую-то бумагу, сказал:

– Товарищ Чур, посмотрите, что у них было.

Тут водилу прорвало:

– Точно! Ты же Чур! Вот прямо как на портрете в «Правде»! Особенно в этом берете! Только почему такой обычный? Говорили, что он роста великанского и в плечах сажень косая! Хотя не... – собеседник сам в себе усомнился. – На фотографиях остальные товарищи почти с тебя высотой. Значит, и ты нормальный... Так ты что – настоящий?

Я хмыкнул:

– Нет, мля, игрушечный. Сам подумай, какой дурак станет себя выдавать за комбата? Тебе про это и толкуют – поддельной телеграммой вызвали меня в Москву. Хотели арестовать да приморить. Хорошо, верные люди подсказали, что убить меня хотят. Но теперь я всех козлов на свет божий извлекать буду. Во – видал?

Показывая ордер на свой арест, подписанный Каменским, криво ухмыльнулся, обозначая шоферу свое возмущение по поводу беспредела московских контрреволюционеров:

– Сам замнаркома Госконтроля подписал! Так что прикинь, браток, на какой верх эти сволочи пролезли? Пролезли, а потом целую военную оппозицию организовали. Вроде как для недопущения бывших генералов в войска, а на самом деле вишь как оно выходит? Лучших бойцов Красной Армии уничтожить хотят!

Впечатленный размерами предательства водила вхолостую открывал и закрывал рот. Я же, разыгрывая эту сцену, преследовал свои цели. Как бы там дальше ни пошло, этот парень ведь молчать не станет. И пойдут по Москве слухи гулять. А слухи – такое дело, что бороться с ними практически невозможно. При этом, кто такой Чур, народ хорошо знает (ну так еще бы – столько в газетах о его подвигах писать). Так что я в их представлении нечто среднее между Ильей Муромцем и Георгием, поражающим змея. Поэтому, когда люди узнают, что народного героя какие-то хмыри завалить захотели, то я этим хмырям не позавидую.

Ну а потом, оставив парня под присмотром автоматчика, пошел посмотреть, чего еще за это время добыли мои ребята. Тем более что из будки доносилось громкое мычание, перемежаемое торопливыми словами. То есть процесс шел весьма активно. Заглянув внутрь, увидел, что мычит «кожаный» в свою модную фуражку (это когда его поторапливали с ответами), но колется весьма активно. Поэтому по итогам очень быстрого допроса выяснилось, что вороги планировали меня привезти в дом купца-миллионщика Хлынова, что в Чашинском переулке недалеко от Никитского бульвара. Привезти, упаковать и доложиться о выполнении задания.

Ну, в общем, как я и ожидал – чекистов к этому делу подключать не решились, так как в этом случае могло возникнуть слишком много ненужных вопросов, вот противники и воспользовались своими силами. Именно поэтому и дом купца, и такие неумехи в группе захвата. Нет, чекисты тоже в массе своей пока не блещут, но эти уж совсем какие-то лохи. А уж если учесть, что все их действия были насквозь противозаконными (ну не было у них никаких прав меня арестовывать, даже если бы я был насквозь жуликом), то количество косяков за «оппозиционерами» возрастало с каждым шагом.

У меня же прямо наоборот – как командир отдельного специального подразделения Красной Армии, я должен был немедленно пресекать все проявления контрреволюции, вплоть до расстрела на месте. Вот получается, что и пресекаю...

Далее Марк (так звали «кожаного») поведал, что он успел доложить по телефону о провале задания, и теперь его очень ждут для выяснения подробностей. При этом ждет не кто-нибудь, а сам Абрам Захарович. Также выяснилось, что при нем обычно находится двое охранников, да в самом здании постоянно пребывает от трех до пяти человек.

В общем, что тут говорить – поехали мы в Чашинский переулок. Перед этим я дал распоряжение надеть все награды, поэтому восторженно косивший в мою сторону водитель всю дорогу не умолкая трещал, то выпытывая подробности наших геройств, то злобно ругая просочившихся в верха предателей.

Проезжая по Средне-Пресненской и увидав вывеску акционерного общества «Столярова и К°», попросил притормозить. «Гарфорд», пронзительно скрипнув тормозами, застыл возле входа, а я, пройдя внутрь, поинтересовался у сидящего за конторкой гражданина, где у них телефон. Тот, глядя на ордена и ремни амуниции, даже вопросов не стал задавать, тут же проведя меня на второй этаж. Там, отперев дверь, широким жестом указывая на большой черный аппарат с латунным чашечками, произнес:

– Прошу-с вас.

Сняв трубку и крутнув ручку, дождался ответа оператора (да-да, той самой легендарной барышни), после чего попросил соединения с названным номером. А когда мне ответили, выдал несколько кодированных фраз и назвал адрес, где меня надо искать. После чего вежливо поблагодарив служащего «АО», спустился к машине. Ну вот. Дело сделано. Теперь Жилин в курсе, что я прибыл.

Хм, а вы что думали? Что отмороженный на всю голову Чур рванет в столицу самостоятельно разбираться с противником? В одну морду? Ага, как в том анекдоте – с голой пяткой против шашки. Ну уж нет. У нас с Жилиным были свои ходы на самые разные случаи жизни. Поэтому еще в Таганроге я, не афишируя, встретился со своим человеком – самым обычным парнем, работающим на железной дороге. По-тихому передал ему текст послания для отправки в Москву. Конечно же не на имя и.о. предсовнаркома. Вовсе нет. Павел просто дал телеграмму своему «кузену». Текст совершенно нейтральный – насчет заболевшей тетушки и поехавшей ее проведать сестры. А уже в Ростове я получил подтверждение получения этой телеграммы (которое означало, что Иван в курсе моего выезда) и с чистой совестью отправился в столицу.

Так что сейчас мы будем действовать по второму варианту. При этом прикрытие и сам Жилин моим теперешним звонком уже извещены о месте, где все будет происходить. А это значит, что для некоторых неразумных «товарищей» тридцать седьмой год наступит несколько ранее, чем положено по календарю, и кровавая гэбня (в данном случае «кровавая матросня») начнет их заживо репрессировать уже сегодня. Возможно, не по одному разу. Они, падлы, мне еще и за Севастополь ответят. Хотя это вроде из другой оперы, но все равно ответят! Ну и заодно поймут, что в сторону Чура лучше косо не смотреть.

Глава 2

Дом купца утопал в цветах и липах, словно зефирина в торте. Да и выглядел очень даже ничего – белокаменный, с какими-то декоративными башенками и здоровенным крыльцом чуть ли не из гранита. Красивый забор из кованых прутьев лишь подчеркивал тот факт, что у купчины был хороший вкус. Но в данный момент миллионщиком здесь не пахло, так как из открытого окна второго этажа доносились чьи-то матерные вопли. Там, судя по всему, говорили по телефону и грозно распекали какого-то «товарища Зуйкина». При этом обороты были такие, что заслушался даже стоящий на другой стороне улицы извозчик. Ухмыльнувшись услышанному, я спросил у водилы:

– Браток, ты нас здесь подождешь или сразу к себе поедешь?

Тот, пребывая в предчувствиях наблюдения будущего интересного действа, решительно ответил:

– Мне путевку до вечера выписали. До восемнадцати ноль-ноль. Так что, товарищ Чур, с вами останусь. Вдруг вам еще куда надо будет проехать или какая помощь понадобится?

Кивнув, пояснил свою позицию:

– Вот и хорошо. Тогда мы троих пленных пока у тебя в будке оставим. И парня нашего, чтобы он за ними присмотрел.

– А четвертого куда?

Я пожал плечами:

– Ну кто-то же нам должен показать, где контрики сидят... – После чего, сойдя на густо усыпанную шелухой от семечек мостовую, негромко скомандовал: – К машине! Марка забирайте с собой. Журба – на охране остальных!

Дверь будки открылась, и через несколько секунд мы двинули к зданию. Кстати, с этим строением тоже интересная история приключилась. Сей пряничный домик, вполне официально, отжала себе группа партийных товарищей для различных неформальных встреч, превратив его в эдакий небольшой клуб для единомышленников. Точнее, в один из клубов, потому что подобных домов для самых разных партий, фракций, групп, группировок и даже просто заводских организаций в Москве было превеликое множество. В рабочее время там обычно было пусто, но вечерами народ собирался для встреч и дискуссий.

Вот нас и хотели притащить в эту купеческую недвижимость днем, пока там почти никого из непосвященных не было. Зато был шикарный подвал... И как я ржал, когда узнал, кого же именно послали арестовывать легендарного Чура! Нет, и среди оппозиции были неплохие спецы, но они все в основном пребывали на фронте. Вот тут и возник вопрос – кто будет вязать зловредного морпеха? Ну не руководству же ехать? Чекистов к этому делу не привлечешь. С вояками тоже связываться чревато. Поэтому Каменский, снабдив грозной бумагой, послал тех, в ком был уверен и кто не стал бы распускать язык. А именно – трех порученцев и адъютанта. Сука! Он бы еще секретаршу на задержание направил!

Но, с другой стороны, ожидали-то они всего двоих. Да плюс заручились поддержкой комендантского взвода на вокзале. Так что расчет был достаточно верный. Скрутили бы нас там в любом случае. Только вот не срослось... Поэтому сейчас адъютант имеет бледный вид и связанные руки, а мы, с оружием и решительным настроем, поднимаемся по ступенькам.

Сразу за большой резной дверью наткнулись на вахтера. Ну, или не знаю, как назвать человека, сидящего за столом возле входа. Судя по тому, насколько быстро он выдернул палец из носа, вахтер был занят добыванием козявок, но увидев нас, моментально прервался и, незаметно вытерев палец о штанину, вежливо спросил:

– Товарищи, вы к кому?

Я в ответ не менее вежливо пояснил:

– Мы к гражданину Каменскому Абраму Захаровичу. Он же здесь находится?

С ответом попкарь замешкался, так как разглядел в толпе слегка помятого Марка и недоуменно спросил:

– Э-э... но это же наш товарищ – Марк Пукерман! Почему он связан?

Подняв палец и акцентируя на нем внимание собеседника, я многозначительно и исчерпывающе ответил:

– Потому что! – выдержав паузу, продолжил: – Но я не услышал насчет Каменского. Он здесь?

Вахтер, растерянно кивнув, промямлил:

– Да... на втором этаже, в кабинете должен быть... А вы из военной коллегии?

Я отрицательно мотнул головой:

– Мы из морской пехоты.

И обращаясь к парням, приказал:

– Соболев, Ивлеев, Пузякин – контроль входа. Мага, Берг – за мной. Остальные – проверка здания. – И слегка пихнув Пукермана, предложил: – Веди, Сусанин.

По широкой лестнице, покрытой темно-синей дорожкой, прижатой к ступеням латунными штангами, поднялись наверх. А потом, следуя указанию печального Марка, я без стука открыл одну из дверей. Первое, что увидел, был здоровенный стол, за которым восседал какой-то взъерошенный тип гражданской наружности. Второй, в форме без знаков различия, показался смутно знакомым, но вспоминать его не было времени, так как гражданский вытаращился на меня и, перебегая взглядом то на Пукермана, то на моих парней, сипло произнес:

– Это... это как?

Ха, а он меня знает! Вон как задергался. Поэтому без особых сомнений я выдернул из кармана ордер на свой арест и, пустив лист по столу, задал простой вопрос:

– Твоя подпись?

Пока тот разворачивал бумагу, в разговор вмешался хмырь в форме:

– Товарищи, вы кто такие? И по какому праву сюда ворвались?

Военный (или не военный?) все-таки очень кого-то напоминал, поэтому на всякий случай я культурно пояснил:

– Я – Чур. Да, да – тот самый командир батальона морской пехоты. А насчет того, зачем сюда пришли... Просто мне очень интересно, зачем эта падла меня выдернула с фронта и почему хотела убить?

Каменский возмутился:

– Что за бред! Никто вас не собирался убивать!

Быстро сблизившись и несильным ударом в лоб уронив оппонента вместе со стулом на пол, я шипяще произнес:

– Ты, контра, это трибуналу рассказывать будешь. Хотел или не хотел... Вот у меня подложная телеграмма. Вот ордер на мой арест. Так что, кранты тебе, гнида! За покушение на убийство красного командира тебе мигом лоб зеленкой намажут! Чтобы пуля инфекцию в башку не занесла!

Стоящий в стороне военный, увидев экзекуцию, схватился было за кобуру, но тут же согнулся, получив от Чендиева крепкий удар между ног. И тут же разогнулся, поймав вторую плюху мягким кавказским сапожком по физиономии. После чего довольный Мага уселся на поверженного противника сверху и принялся сноровисто освобождать слабо скулящее тело от оружия. Хотя (судя по мелькнувшей часовой цепочке) не только от оружия.

А сбитый с ног гражданский, отпихивая от себя стул, попытался встать. Но я не дал этого сделать, наступив ему на ногу и рявкнув:

– Лежать, тварь! Вот лежа и рассказывай, кто еще входит в ваше контрреволюционное кубло? Колись, а то я тебя прямо здесь на ленточки для бескозырок пущу!

Такое впечатление, что Каменского очень давно не били. В смысле вот так, без затей, прямо на дому. Может быть, он и героический подпольщик, не боящийся смерти, но сейчас человек просто потерялся. Поэтому глянув на склонившуюся над ним озверевшую морду и увидев нож в моей руке, Абрам Захарович завопил:

– Вы с ума сошли! Уберите нож!

Но вместо этого, уперев тупую сторону лезвия под подбородок «оппозиционера» и усиливая нажим, скрипя зубами (для большего устрашения), я прохрипел:

– Гаплык тебе, если молчать будешь. Вот как «ноль» скажу, так и умоюсь твоей кровушкой! Пять. Четыре. Три...

Сказать «два» не успел, так как «пламенный революционер» от столь сурового наезда тут же раскололся:

– Нет! Прекратите! Никто вас убивать не хотел! Мы просто думали вас задержать и обменять на товарища Зильберт!

Убрав нож от шеи и уперев его кончик под нижнее веко, я напористо рявкнул:

– Мы? Кто это «мы»? Фамилии! Фамилии давай, а то зрения лишу! Будешь, падла, на ощупь кишки в брюхо запихивать!

В общем, что такое легкий (даже без членовредительства) экспресс-допрос, Каменский тоже не знал. Наверное, в полиции, где допрашивали героического подпольщика, такого не практиковали. А я, не давая ему собраться с мыслями, гнал и гнал вопросы дальше, на ходу придумывая сбивающие с толку дикие обвинения, перемежаемые не менее дикими угрозами и ломая на корню попытки хоть о чем-то умолчать. Сидящий за столом Берг едва успевал записывать.

А прервал нас шум нескольких подъехавших машин, и буквально через пару минут в дверях появился Соболев, который несколько растерянно доложил:

– Командир, там товарищ Жилин и с ним еще какие-то люди...

Внутренне подивившись (ну надо же – мои орлы задержали самого председателя СНК прямо на входе), я махнул рукой:

– Пропустите всех.

Козырнув, Славка исчез, и вскоре вместо него нарисовался Иван. «Каких-то людей» тоже хватало, так как помимо Жилина в кабинет ввалилось человек пять. И почти все были мне знакомы! Уж Дзержинского не узнать было невозможно. Правда, он был не в шинели, а просто в гимнастерке, но вот это острое лицо и дон-кихотовская бородка не оставляли никаких сомнений в определении личности. Следом за ним шел Мишка Леонтьев – порученец Жилина. Еще двоих не знал (скорее всего, парни из чекистов), зато вошедший предпоследним заставил удивленно цыкнуть зубом. Надо же, какая встреча! Нас посетил будущий лучший друг советских физкультурников и шахтеров! Без трубки, но зато в усах! Лично товарищ Сталин. Иосиф свет Виссарионович. Правда, ему сильно не хватало привычной по фильмам вальяжности, и сейчас «дядя Джо» выглядел просто немного состаренной и чуть более облагороженной копией Маги. Во всяком случае, блеск в глазах и порывистость движений не оставляли никаких сомнений – такой ножом пырнет, даже не поморщившись. Абрек абреком.

При виде вошедших связанный вояка, заелозив на полу, начал мычать сквозь кляп, а Каменский завопил:

– Товарищ Дзержинский! Слава богу! Уберите от меня этого сумасшедшего! Он здесь...

Но получив легкий пинок от Чендиева, замолк на полуслове. А я, привычно козырнув, сказал:

– Здравствуйте, товарищи! Очень хорошо, что вы пришли. Особенно рад Феликсу Эдмундовичу. Мы тут немного вашу работу выполнили, так что можете принимать субчиков для дальнейшей обработки. – Взяв у барона листы, протянул их главе ВЧК. – Вот список членов подрывной контрреволюционной организации, часть из которых проникла в структуры руководства республики.

Подняв брови, Дзержинский взял бумаги и, мельком глянув на них, тихо спросил:

– Контрреволюционной? А в чем конкретно вы их обвиняете?

Я, злобно покосившись на лежащего Каменского, четко доложил:

– В попытке развала регулярных частей Красной Армии Южного и Крымского фронтов. В попытке помощи украинским националистам и немецким оккупантам в их действиях, предпринятых для захвата Черноморского флота. В попытке убийства командира подразделения Красной Армии.

Главный чекист от столь лихого наезда опешил:

– Это очень серьезные обвинения. А доказательства у вас имеются?

Я кивнул:

– Разумеется! Во время подготовки к рейду по тылам противника вражеская агентура, прикрываясь документами от ВЦИК, проникла в отдельный батальон морской пехоты, где призывала командование избавиться от части ротных и взводных командиров. Тем самым желая подорвать боеготовность подразделения. Также они призывали рядовой состав к неподчинению. Тем самым пытаясь полностью разложить батальон. А когда эти агенты были арестованы и осуждены решением трибунала, их московские главари ударились в панику, решив обезглавить готовящуюся к боям воинскую часть. Вот подложная телеграмма о вызове меня в столицу. А вот ордер на мой арест. То есть эти люди были глубоко разочарованы провалом своих подельников на фронте и решили отомстить, вызвав меня в Москву, где думали арестовать и уничтожить.

Абрам Захарович трепыхнулся под ногой:

– Это навет! Не верьте ему, товарищи! Никто никого убивать не собирался!

Но тут вмешался Жилин. Брезгливо оглядев поверженных оппозиционеров, он предложил:

– Товарищ Чур, сойдите с товарища Каменского и скажите своим людям, чтобы они развязали товарища Ворошилова. И кляп из него выньте. А то мычит чего-то, а о чем мычит, непонятно...

Повинуясь просьбе главы государства, противники были подняты и усажены за стол. К этому времени у Ворошилова (так вот почему он мне показался таким знакомым!) перестала заклинивать челюсть, и он разразился замысловатыми ругательствами. Нет, до моих матросиков ему было далеко, но видно, что человек старается. Правда, слушали его не долго – буквально несколько секунд, после чего я, сделав два шага, наклонился над моментально замолчавшим скандалистом и веско произнес:

– Не на базаре. Перед тобой руководители правительства, а ты погаными словами тут всех кроешь. Хотя... – Задумчиво почесав подбородок, я глянул в сторону Дзержинского, протянув: – Ворошилов... Ворошилов... Стоп! Он ведь тоже в списке есть? Ну, тогда понятно, чего из него говно льется. Не может вражина сдержать своей звериной ненависти!

Тут и Каменский и Ворошилов завопили на два голоса. Ну как завопили? Принялись отмазываться перед всеми, желая хоть как-то оправдать свою позицию. Жилин на пару с Дзержинским стали задавать вопросы, а сладкая парочка (печального Марка давно из комнаты выдворили), захлебываясь, пыталась объясниться.

Я же какое-то время посидел за столом, отпуская едкие комментирующие реплики, а потом, закурив, переместился к окошку, откуда молча наблюдал за происходящим. Как ни странно, ко мне присоединился Иосиф Виссарионович. Также достав очередную папироску (в комнате все дымили как паровозы), он какое-то время помолчал, слушая разговор, а потом, наклонившись к моему уху, тихонько спросил:

– Товарищ Чур, ви дэйствительно прыговорылы к расстрелу товарища Зильберт?

Отрицательно мотнув головой, я спокойно ответил:

– Нет. Ее приговорил трибунал.

Сталин, задумчиво вздохнув, решил взять меня на понт:

– Но на втором съезде смэртная казн была отмэнена...

Я покачал пальцем:

– Кроме как за активную контрреволюционную деятельность, убийство и разбой^[77]. Кстати, гражданка Зильберт была приговорена именно за КРД.

Не смутившись отлупом, собеседник уточнил:

– Но она жива?

Я вздохнул:

– Жива... чего ей сделается? Но если через три месяца позицию не поменяет, то приговор будет приведен в исполнение.

Сталин на какое-то время задумался и тихо ответил:

– Я ее знаю. Она нэ поменяет своих взглядов... Но это вэрный товарищ. Настоящый революционер. Такых волэвых товарищей мало...

Выпустив клуб дыма, я в упор посмотрел на собеседника:

– Понимаю. В нашей жизни кадры решают всё. Их надо всячески беречь. Только ведь сейчас вреда от нее гораздо больше, чем пользы. И я даже не знаю, куда эту пламенную особу можно пристроить, чтобы ее деятельность не разрушала все, что мы создаем.

Тот помолчал и неожиданно выдал:

– А еслы я... Лычно я возму ее на поруки? Я знаю, чэм ее можно занят. Ви мнэ доверяете?

Вот офигеть! До этого наши пути никак не пересекались, только по газетным статьям друг о друге могли судить, а тут сразу – «доверяешь?». С другой стороны, зная кавказский менталитет, сказать «нет» сейчас, это вот так вот с ходу испортить отношения и заиметь если не врага, то стойкого недоброжелателя. Причем недоброжелателя, оскорбленного в своих лучших чувствах. На личностной, так сказать, основе. Блин... мелькнула было мысль просто предупредить Сталина, что это весьма серьезный шаг. Хотел привести в пример Михайловского с Бергом. Это когда Виктор, при взятии на поруки, голову свою в залог поставил. Хотел, но, честно говоря, быстренько передумал. Нет, нынешний собеседник пока и близко не напоминал одного из самых сильных правителей России, под руководством которого была выиграна страшнейшая война. Не напоминал он и человека, от воли которого ссался весь просвещенный Запад. М-да... не напоминал. Таким он станет (если станет) только лет через двадцать – двадцать пять. Но я-то знал, какой потенциал таится в этом грузине. И на пустом месте конфликтовать не хотелось. Тем более что «донна Роза» мне никуда не уперлась.

Поэтому на прямой вопрос просто кивнул:

– Вам – доверяю. Наслышан о вас от товарища Жилина. Так что можете ее забирать.

Собеседник важно наклонил голову:

– Благодару.

Как культурный человек, я не стал напоминать о необходимости проведения повторного заседания трибунала о диссонировании предыдущих обвинений. Иосиф Виссарионович не дурак, он и сам догадается. Также не стал говорить и о том, что в списках оппозиции, надиктованных Каменским, фамилия Джугашвили тоже присутствовала^[78]. Вместо этого просто улыбнулся:

– Не за что. Только у меня встречная просьба будет.

Сталин вопросительно посмотрел на меня.

– Может быть, имеет смысл сразу договориться о правилах поведения на будущее? Так скажем, во избежание потерь нужных людей. Допустим, в вашей власти находится жизнь или свобода какого-то индивидуума. Но если за него поручился тот, кому вы доверяете, то человек должен быть отпущен. Хоть из тюрьмы, хоть от расстрельной стенки. Отпущен и передан товарищу, который за него поручился.

Собеседник задумался:

– В прынципе, так можно сдэлат. А у вас что – уже кто-то ест на прымэте?

Фыркнув, я отрицательно мотнул головой:

– Нет. На примете никого нет. Просто часто бывает так, что мы не можем оценить полезность определенного человека для какого-то определенного дела. И начинаем махать шашкой, не понимая его ценности. Вот как пример – товарищ Роза. Я бы ее шлепнул не задумываясь, потому как пользы от этой особы не вижу вообще. Но вы эту пользу явно видите. Не буду даже спрашивать, на каком направлении вы хотите использовать Зильберт, просто понимаю, что для вас это ценный кадр. А кадры, повторюсь, решают всё!

Сталин надолго замолк, лишь иногда раздраженно дергая щекой на особо громкие вопли, доносящиеся от стола, а потом тихо произнес:

– Хорошо. Ваше прэдложение – интересное прэдложение. И я готов его принять.

Я кивнул:

– Вот и славно. Так что в будущем, надеюсь, не будет казусов, подобных сегодняшнему. Не придется крутить странные операции, а достаточно просто телеграфировать о своем желании.

Виссарионыч мрачно посмотрел в сторону разборок и сокрушенно выдохнул:

– Нэ понымаю, чэм они вообщэ думали, когда это дэло затевали... Повэртэ, я об этом нэ знал...

– Верю.

Отделавшись одним словом, больше ничего комментировать не стал. А воспрянувший от моего короткого ответа собеседник тем временем стал задавать вопросы о наших действиях в тылах противника. Какое-то время пообщались, но потом пришлось прерваться, так как краем уха услышал спич Каменского и пошел обратно к столу. Разбираться. К этому времени наезды на залетчиков несколько прекратились, и Абрам Захарович оседлал своего любимого конька:

– Поймите, товарищи, царским офицерам не место в рядах Красной Армии! Нам часто указывали, что ведение войны – это такая тонкая штука, что без военных специалистов мы никак обойтись не можем. Но на фронте им не место. Послать какого-нибудь генерала вести войну против однокашника, генерала Краснова – это все равно, что поставить охранять овец от бурого медведя серого волка... Пусть будут невинные ошибки наших доморощенных рядовых, – они менее принесут вреда, чем злостная, хитрая механика николаевских военных специалистов!^[79]

Я же, нависнув над столом, упер взгляд в замолчавшего Абрама Захаровича и спросил:

– Слушай, гражданин Каменский, ты действительно идиот или просто других за недоумков держишь? О каких генералах ты тут речь ведешь? Это и ежу понятно, что если сейчас во главе армии поставить царский генералитет, командирами дивизий, полков и так далее поставить царских офицеров и ввести жесткую дисциплину среди рядового личного состава, то мы получим пистолет, направленный нам в лоб! Тогда эта созданная нами армия нас же и сметет! Только вот почему ты говоришь исключительно о генералах? А?

Дзержинский заинтересовался:

– Не поясните, что вы имеете в виду?

– Конечно, поясню. – Выпрямившись, я ткнул пальцем: – Вот этот провокатор говорит исключительно о генералах, специально доводя ситуацию до абсурда. Но кто же их хочет видеть в Красной Армии? Да никто! Нам они сейчас совершенно не нужны. Скажу за свою зону ответственности – на Южном и Крымском фронтах Фрунзе и Матюшин отлично справляются без всяких генералов.

Тут влез Сталин:

– Я что-то вас все равно не понимаю.

Остальные согласно закивали, и я, подняв руку, призывая к тишине, продолжил:

– Поясню на примере своего подразделения. Когда ко мне попала под командование сотня матросов, это был откровенный сброд. Они могли послать по матушке командира. Они могли не выполнить приказ. Они могли быть просто пьяными! При этом они же являлись наиболее сознательными революционными бойцами. То есть лучшими из тех, кто у нас вообще был. Только вот этих «лучших» три десятка офицеров в прямом бою положили бы, не особо почесавшись! Просто за счет своего опыта, спаянности и дисциплины. Поэтому первое, что я стал делать – это наводить порядок в батальоне. А вот этот хмырь, – опять тычок пальцем в «оппортуниста», – отрицает армейскую дисциплину! Тем самым пытаясь выбить краеугольный камень основы любого воинского формирования!

Каменский решил вякнуть:

– Не так! Мы отрицаем царскую палочную дисциплину, призывая к осознанной революционной дисциплине!

Я отмахнулся:

– Хрень полная! Не зря ведь я вам сказал про «сознательных бойцов» и свои первые впечатления от встречи с ними! Так что уясните одно – в армии демократии быть не может! Ясно? А то, что необходимая воинская дисциплина дополняется революционной сознательностью, то это лишь увеличивает боевую стойкость подразделения! Это я вам ответственно заявляю, как командир одного из лучших подразделений Красной Армии!

Дзержинский скупо улыбнулся (так, наверное, сотни лет назад улыбался сам Торквемада) и, поощрительно кивнув, поддержал:

– Не одного из лучших, а лучшего подразделения. Единственного, награжденного высшим орденом Советской Республики. Но вы продолжайте. Извините, что перебил...

Кивнув, я стал пояснять дальше:

– Что касается офицеров – их у меня вполне хватает. И каждый, прежде чем быть принятым на службу, проходил собеседование со мной, с комиссаром и в некоторых случаях с матросским комитетом. И в основном они все, слышите – все, начинали с рядовых!

Тут хитро сверкнул глазами Сталин:

– А как же Михайловский?

Я, сохраняя серьезность, доложил:

– Виктор Евсеевич Михайловский – бывший поручик Императорской армии. Один из немногих офицеров, что сразу получил взвод под командование, потому что не только являлся воинским специалистом высокого класса, но и по своим морально-волевым качествам быстро был принят матросским коллективом. Заостряю внимание – матросским! То есть с теми, кто офицеров резал с шутками и прибаутками! Но продолжим... На данным момент он трижды орденоносец. Как и за что был награжден, вы все прекрасно знаете, так как каждый факт был описан в газетах, в частности в «Правде». Сейчас он, помимо основного дела, занят проработкой тактики применения небронированных и легкобронированных пулеметно-пушечных средств в маневренной войне. О степени доверия к нему говорит тот факт, что в случае выбывания из строя командира батальона его место занимает Михайловский. Данное решение подтверждено матросским комитетом и доведено до командования.

Тут я нисколько не соврал, так как оставленный сейчас на хозяйстве Буденный нас рано или поздно покинет. Ему еще конную армию создавать. А Витька от батальона уже никуда не денется. После доклада мрачно обвел всех взглядом и, остановившись на Каменском, обличительно заявил:

– А гражданка Зильберт предлагала Михайловского выгнать из армии. И будь ее воля, так вообще расстреляла бы героического краскома. Просто за то, что он бывший офицер. – После чего, добавив злобы в голос, продолжил: – Вы, твари, вообще соображаете, что творите?

Абрам Захарович прокашлялся:

– Скорее всего, вы с товарищем Розой друг друга не совсем поняли и...

Я перебил:

– Поняли мы друг друга отлично. У меня даже свидетель есть. Вот он – Евгений Берг. Орденоносец. Начинал в батальоне рядовым. Сейчас – командир отделения. И его роль в захвате вражеского бронепоезда тоже очень хорошо в «Правде» описана! Так что этот герой врать не станет. Поэтому – не надо ля-ля!

Ворошилов попытался исправить ситуацию, переобуваясь на ходу:

– Хорошо. Насчет младшего офицерского состава мы готовы обсудить ваши предложения. Но ведь в основном наши опасения были связаны с высшими чинами...

Я ухмыльнулся:

– Полковник Матвеев (тут чуть приврал насчет звания) помначштаба восьмой армии, после освобождения из немецкого плена, служил в батальоне рядовым во взводе обеспечения. Служил и не жужжал! При этом показал себя так, что когда заявление о вступлении в нашу партию подал, то рекомендацию ему дал сам комиссар Лапин! Это показатель? И сейчас он у меня – начальник штаба. А насчет генералов скажу так – их на всю Россию было меньше четырехсот человек. И из-за этих четырех сотен вы хотите угробить всю нарождающуюся Красную Армию? Не выйдет! Что же касается обсуждения предложений... Хватит! Вы уже дообсуждались! Еще месяц назад в этих дебатах была поставлена точка. И если вздумаете продолжать, то со всей пролетарской ненавистью заявляю: лично тебе и тебе уши отрежу!

Каменский, поперхнувшись, завопил:

– Товарищи, да что же это такое? Что за варварство? То он нас ножом пугал, теперь уши грозит отрезать. А потом что? На кол захочет посадить?

Жилин хлопнул ладонью по столу:

– Хватит! Хватит предлагать свои идеи товарищу Сварогову! У него и без вас фантазия богатая! Вон – украинские националисты до сих пор толком не могут понять, как именно он уничтожил все руководство ударного корпуса. Ни ран, ни синяков, просто шеи как у курят свернуты! Так что я на вашем месте бы сильно задумался. Тем более что товарищ Чур если чего-то обещает, то всегда сдерживает свои обещания. Об этом уже вся страна знает. И только вы не в курсе!

Я же мрачно добавил:

– На кол? Хм... Что скажу – если ушей не жалко, то хоть задницы пожалейте! – а после паузы продолжил: – Поэтому предлагаю вообще закончить все разговоры по этому поводу. Есть решение правительства. Есть утвержденный устав. И пока Владимира Ильича не ранили, никто из этих хмырей и вякнуть не смел! А теперь что – гидра контрреволюции почувствовала нашу слабость и решила поднять голову? Так мы эту голову снесем в момент! И начнем прямо сейчас!

Насчет «вякнуть» я, конечно, несколько загнул, так как оппозиционеры и при Ленине воду мутили весьма активно. А особенно взвыли после того, как было принято решение, что бывшим офицерам, вступившим в Красную Армию на любую должность, еще и доплачивали за последнее звание. Причем вилка была от восьмидесяти и аж до двухсот рублей. Прикидываю, какие по этому поводу в верхах шли дебаты, но победило мнение Жилина, который на пальцах разъяснил, что лучше сейчас платить пару-тройку миллионов в месяц, чем в боях с этими же людьми терять в десять раз больше. Плюс он учел инфляцию, которая показывала, что к началу следующего года счет пойдет не на рубли, а на десятки тысяч, поэтому выплаты превратятся в пшик. Но зато в результате этого маневра мы выиграем необходимое время. «Товарищи» тогда побыковали, но довольно быстро угомонились. Тем более что деньги реально были, так как царский золотой запас жилинцы успели перетащить в Москву.

Но теперь «военная оппозиция» решила, пользуясь случаем, трепыхнуться. Ничего... трепыхалки пообломаем. И думаю, что после сегодняшнего граждане революционеры поймут, что в этом мире есть люди, еще более отмороженные на голову, чем они. Причем – люди действия. Поэтому я и вел себя так, будто в любую секунду могу сорваться, покрошив «врагов» в мелкую капусту. И судя по всему, это получалось хорошо, так как после моих слов даже сам Дзержинский несколько взволновался:

– Товарищ Сварогов, не надо торопиться с выводами. Все должно быть по закону.

Я кивнул:

– Полностью поддерживаю! Поэтому предлагаю всех разработчиков и участников данной провокации немедленно предать суду трибунала за контрреволюционную деятельность и попытку покушения!

Тут поднялся шум, в котором все приняли активное участие, и через какое-то время начался торг. В результате договорились – оппозиция больше своих эмиссаров в войска не посылает. Палки в колеса не вставляет. Что дискутировать это нормально, но хоть какие-то реальные действия можно предпринимать только лишь при предварительном, документально утвержденном полном согласии сторон. Любая партизанщина будет караться. Вообще говорили много и о разном, но в конце концов пришли к какому-то знаменателю. К этому времени я уже перестал взрыкивать, бросая на оппонентов кровожадные взгляды. А уже на последних минутах вдруг выяснилось, что вот этот великолепный особняк отходит мне, так как отныне тут будет размещено представительство морской пехоты Российской республики. При этом никто даже особо не возражал. Я, чтобы не выглядеть идиотом, держал морду кирпичом и лишь кивнул, принимая это решение.

В общем, противники обделались легким (или не очень легким) испугом, я показал себя столичному люду и на этом все закончилось. Единственно только непонятно – зачем Жилин насчет этого купеческого домика вопрос поднял? Какое на фиг «представительство»? С другой стороны, как точка для базы и связи должно получиться вполне нормально.

* * *

А потом все разъехались. Четыре стоящих на улице автомобиля приняли в себя высокопоставленных пассажиров. Ну а остальные, которые чином поменьше, разошлись пешком. Их, помимо плененной четвёрки, еще пятеро оказалось. При этом, отпуская Марка со товарищи, я, ласково улыбаясь, порекомендовал в следующий раз не влипать в подобные блудняки. В противном случае они могут не досчитаться каких-то важных частей тела. Те, кажись, прониклись. Во всяком случае, стояли бледные и кивали так, что я думал, у них бошки поотваливаются. Но нет – шеи оказались крепкие. Ну а дальше, словно в песне: «Испортив воздух, фраер, как иллюзионист, под стук колес моментом испарился». Стука колес правда не было, а то, что кто-то из бывших пленных оказался несколько не сдержан, так это может быть, просто съел чего-то не то. Но испарились они реально быстро. Без всякой брички, до ближайшего перекрестка пролетели буквально за несколько секунд. Вот что значит правильное понимание команды «Бегом марш!».

Когда особняк опустел, мы занялись осмотром трофея. Ну чего тут говорить? Одно слово – шикарно! Сам дом был двухэтажным, с большим подвалом и аж тремя входами. Обстановка не разграблена. На территории обнаружилось еще что-то типа гостевого домика на пять комнат, конюшни, гаража, двух кирпичных сараев и бани. В общем, неожиданное приобретение мне понравилось. Тем более что его с завтрашнего дня берут под охрану комендачи из московского гарнизона. Ну, на первое время. Потом мы можем прислать своих людей. Также порученец Жилина выдал нам бумагу о постановке на довольствие. При этом Мишка передал еще и бумагу с адресом, шепнув, что сегодня, после двадцати двух меня там будут ждать. Передал и побежал догонять своего шефа.

Часам к пяти на бричке появились трое чекистов, которые, показав мандат, извлекли из стоящего в большой комнате сейфа какие-то бумаги. После чего ключи от неподъемного изделия «братьев Смирновых» были любезно оставлены нам. Что там за документы были, я даже не поинтересовался, так как в подобных местах вряд ли бы хранили что-то серьезное. Так что не видел смысла доставать вопросами ребят Дзержинского. Ну а ближе к назначенному времени, в сопровождении Берга и Маги (который, к слову сказать, так и не вернул Ворошилову часы), поймав извозчика, мы покатили по назначенному адресу.

Глава 3

После обнимашек с Жилиным мы уселись за красивый письменный стол, освещаемый светом лампы с зеленым абажуром (мода тут, что ли, на такой цвет?), и, после взаимного освещения последних новостей, постепенно перешли к более животрепещущим вопросам. Лично меня очень сильно заинтересовало, с какой стати эти недоделанные оппозиционеры настолько потеряли берега, что рискнули схлестнуться с самим Чуром. Седой, еще когда я задавал вопрос, начал улыбаться, будто Чеширский кот. Я, глядя на этот радостный оскал, сразу почуял подвох, и Иван с готовностью подтвердил мои подозрения. В общем, что сказать? Нынешний глава СНК вполне поднаторел в подковерной борьбе, поэтому в данном случае выступил самым натуральным козлом-провокатором.

Изначально «оппозиционеры» и не чаяли хоть как-то цеплять легендарного комбата. Им такое даже в голову не приходило. Ужаснувшись возможной печальной участи «донны Розы», эти орлы поначалу сильно перевозбудились (читай – запаниковали), а потом приняли довольно верное решение – собрать представительную делегацию и двинуть в Крым для попытки вызволения боевого товарища. Так сказать, глаголом растопить каменное сердце главного морпеха. Предусматривалась даже попытка своеобразного подкупа. Не деньгами, конечно (за это можно влететь еще сильнее), а двумя новыми грузовиками.

Но работающий в их среде человек Жилина сумел пропихнуть свой «грандиозный» план. Вначале заговорщики очень сильно заопасались, но потом дрогнули, так как альтернатива, нарисованная жилинским агентом, была вообще безрадостна. Ведь не было никакой гарантии, что всю приехавшую делегацию безжалостный Чур не сунет под трибунал и не прислонит к ближайшей стенке как сообщников. Поэтому, от общей безысходности, они с ним сдуру согласились, о чем уже сегодня очень сильно пожалели. Ну а в результате всех этих телодвижений у Седого в руках появился офигительный крючок для тесной компании внутрипартийных недоумков.

В общем, мне стали понятны побудительные мотивы «товарищей», и я даже стал подхихикивать, когда и. о. СНК расписывал, как и куда он их теперь сможет иметь. А потом Иван переключился с уже прошедшего на будущее. Довольно улыбаясь, он оповестил:

– Ну что, считай – дожили! Принято решение о воинской обязанности и мобилизации. В связи с этим решено назначить командующим Крымским фронтом Сазонова Артема Гавриловича.

От неожиданности, поперхнувшись дымом, я закашлялся, а когда смог говорить, сипло спросил:

– Офигеть! А Михаила?..

Собеседник удивленно глянул на меня:

– Как и договаривались – Фрунзе у нас наконец займется полноценным централизованным формированием регулярных частей Красной Армии. Ведь именно для этого и стажировали у тебя в батальоне столько будущих командиров и комиссаров. Так что считай, появился руководящий состав сразу для полусотни подразделений по твоему образцу. Вот время их и пришло...

Я успокоенно кивнул:

– Точно! Блин, из башки вылетело... Значит, все готово? То есть на командование становится его нынешний зам, а Мишка к вам – в Москву, новую армию создавать?

Седой улыбнулся:

– В Москву и далее. У него теперь жаркие дни наступят. Но ничего – справится. Тем более с той подпоркой, что ты ему создал.

Сунув бычок в пепельницу, я улыбнулся в ответ:

– Справится, куда он денется. Ну а я Сазонову подмогну. Отношения у нас хорошие, да и человек он вполне нормальный. Так что на юге проблем не будет.

А Иван радостно добавил:

– Конечно, не будет. И ему подсобишь, и за другим присмотришь...

Еще не подозревая засады, спросил:

– За каким еще «другим»?

И тут пипидастр Жилин, невинно хлопая глазками, оповестил:

– К вам, членом реввоенсовета Крымского фронта, направлен товарищ Сталин!

От подобного известия я несколько заколдобился и, придя в себя, вежливо поинтересовался:

– За каким хреном?

Собеседник, типа, удивился:

– А что такого? Тем более вы с ним хорошо поладили. Он два часа назад тебя так расхваливал...

От этих слов я даже подпрыгнул:

– «Поладили»? Да я его в первый раз в жизни увидел! И конфликтовать не стал, потому что... – я махнул рукой и сознался: – Потому что не могу предположить, что он выкинет. Нет, он еще вовсе не тот Сталин, о котором все привыкли говорить. Даже близко не тот. Но вот внутренние опасения есть.

Тут Иван тоже не выдержал:

– А у меня, думаешь, нету?! Ты вон одного Сталина опасаешься, а у меня таких орлов – двенадцать на дюжину! И каждый со своими тараканами! Ни дня, мля, без сюрпризов! Вон этого усатого «друга шахтеров» взять – недавно опять вытащил свою «Декларацию прав народов России». И в частности, по поводу самоопределения и отделения, вплоть до образования отдельного государства. Вроде всё уже обговорено, но вот неймется человеку. Задолбал уже! Ильича получилось переубедить, а этот всё кочевряжится! Понятно, что додавим, тем более что прогресс налицо, но мне хоть небольшой передых нужен. Так что пусть другим делом займется. Под твоим присмотром...

Почесав затылок на этот крик души, я осторожно предложил:

– Так, может, его – того?

Седой, отводя взгляд, махнул рукой:

– Я не могу. Зная, что этот человек сделал для страны – не могу. И работник он – каких поискать. Что навалишь, то и тащит... – после чего, с силой потерев глаза, продолжил: – Ладно, с этим разберусь. Не обращай внимания. Просто устал чего-то... Да и на тебя, честно говоря, большая надежда есть...

На пару секунд задумавшись, я предложил:

– Тогда, может, всех остальных – того? Сразу всех, скопом. На каком-нибудь очередном заседании СНК? А можно даже и на съезде. Или лучше точечно сработать?

Жилин возмутился:

– Совсем долбанулся? На тебя я точно никаким мозгокрутом не воздействовал, поэтому непонятно откуда эта мания появилась, прямо как у Троцкого! Чуть что, так сразу кончать! Бросай это дело! Сейчас просто работать надо. И с людьми, и с обстоятельствами! И не надо...

Тут собеседник увидел мою улыбку и, выдохнув, уже спокойно уточнил:

– Та-ак... опять проверяешь?

Я немногословно кивнул:

– Ага.

– Ну и как?

– Нормально. Не скурвился и не остервенел.

Иван вернул улыбку:

– Это не может не радовать. – И вернувшись к вопросу, продолжил: – Так что насчет Сталина думаешь? Реально он ведь нам нужен, но не как противник или нейтрал, а как соратник.

Пожав плечами, ответил:

– Нужен. И возможно, ты прав. Если его выдернуть из привычной среды, то есть шанс, что на жизнь он по-другому смотреть станет. А уж мы с Лапиным постараемся этому посодействовать. Тем более что он сейчас скорее Коба, чем Сталин. Личинка, так сказать, того Иосифа Виссарионовича, что был известен всему миру. Может, что-то и получится. И кстати... – От внезапно пришедшей мысли я аж привстал. – А ты не можешь его... ну, как Троцкого?

Тут Седой смущенно закряхтел и потупился. Заинтересовавшись сей метаморфозой, я затребовал объяснений, и выяснилось, что буйствующий в Финляндии (и даже немного в Норвегии) «Лев революции» в последнее время ведет себя несколько предосудительно. А проще говоря – крыша периодически едет у ответственного товарища. И Жилин считает, что это результат его воздействия. Поэтому, если мы не хотим получить невменяемого Иосифа Виссарионовича, то игр с мозгами лучше все-таки не допускать.

Представив себе «отца народов» с потекшей крышей, я, передернувшись всем телом, быстренько согласился с собеседником о недопустимости экспериментов над данной фигурой. Он и так особой мягкостью не отличается, а если различные мании и фобии разыграются, то хоть свет туши!

Потом мы поговорили о будущей работе Фрунзе, и тут я неожиданно вспомнил:

– Слушай, есть одна непонятность. Вот помню, в детстве фильм смотрел. Там еще паренек душевно песню пел про Лизавету...

Жилин кивнул:

– Знаю такой. «Александр Пархоменко» называется. А что?

Я удивленно поднял брови:

– Тот самый Пархоменко? Который Александр Яковлевич? Командующий Луганской группой войск? Блин, не знал, что этот фильм был про него. Хороший мужик... Мы с ним у Матюшина как-то встречались... Ну так вот – в фильме был показан Ворошилов. Причем показан каким-то достаточно крупным военачальником. А тут он в Москве, на непонятной должности. Это как так получается? Из-за различия миров?

Иван на секунду задумался:

– Скорее всего. Я точно не помню, как там с ним было в нашей реальности, только здесь он в декабре семнадцатого подхватил воспаление легких. И чуть очухавшись, прицепом еще тифом заболел. Насколько знаю, почти полгода в себя приходил. А чего ты им заинтересовался?

Подумав, я ответил:

– Да просто думаю, не зря же он у нас дорос до наркома обороны? Какой там нарком получился, это дело десятое. Главное, что мозги в наличии были. Вот и соображаю – может быть, его имеет смысл с собой забрать? Чего ему в столице штаны просиживать? Не покажет себя – обратно отошлю. Ну а покажет... нам ведь месяца через два-три в Малороссию идти. А он тамошний люд знает. М-да...

Видя, что собеседник замялся, Седой поинтересовался:

– Чего замолк?

Я ухмыльнулся:

– Да прикинул, что если он с нами поедет, то ему часы отдать придется. Ну и пистолетик тоже. Чтобы не обижался...

Собеседник удивился:

– Какие часы?

Пришлось рассказать про чендиевскую запредельную любовь к трофеям. Немного поржали. Потом опять перешли к делу. Подкорректировали некоторые планы на будущее. Между делом я поинтересовался, как там обстоят дела у союзников на западном фронте. Ведь в нашей истории, по общепринятому мнению, выход России из войны сильно воодушевил немцев, и в результате этой «блистательной победы» они продержались месяца на три дольше. Здесь же никаких мирных договоров не было, и хоть немцы и перекинули большую часть войск на запад, Антанта один черт их давила, как бык лягушку.

При этом, по словам знающего историю Ивана, в нашем времени контрнаступление союзников случилось в августе восемнадцатого. Но сейчас оно началось в июне. То есть если экстраполировать эти данные, то противник, по логике, капитулирует уже к концу сентября.

И кстати, было еще одно отличие от нашего времени. Жилин ведь не только с лекарствами мутил. Понимая, что это точно лишним не будет, он еще до своего ранения синтезировал некоторое количество WZ-4. В общем, про подобную штучку я и в своем времени не слыхал (там наверняка даже не первая форма допуска. Там гриф – «перед прочтением – съесть»). Короче – как бы то ни было, нервнопаралитическое боевое отравляющее вещество бинарного действия, рядом с которым разные зоманы и циклозарины это просто легкие капли в нос, произвело на немцев ошеломительное впечатление. А ведь их вначале предупредили не переходить определенные границы, ну а потом, в марте, просто обработали словно саранчу. На трех участках фронта. В общем, почти дивизия в минус, а немчура кардинально снизила прыть. Они ведь не знали, сколько у русских этого «чуда» есть, поэтому сразу остановились. Но время шло, и постепенно фрицы начали о чем-то догадываться. Например, о том, что у нас, возможно, запасы этой сногсшибательной отравы не очень-то и большие.

Поэтому, невзирая на плохое снабжение, активнейшую революционную пропаганду и сильнейшее нежелание личного состава воевать, стали осторожно двигаться вперед, прощупывая оборону противника. При этом постоянно ожидая – применят ли русские свою мерзость, от которой даже противогазы не помогают, или нет? Русские молчали, и немчура постепенно осмелела.

Но к этому моменту довольно большое количество войск уже было ими перекинуто на трещащий по всем швам западный фронт. Вот и вышло так – время мы выиграли, наше сопротивление окрепло, и теперь имеем что имеем. Ведь немцы, после провала брестских переговоров, ломанулись было в глубь страны, но после химического душа тормознулись. Точнее говоря, на севере успели занять большую часть Прибалтики. В центре – часть Белой Руси. А на юге – Малороссию. Но зато они не взяли ни Крым, ни Таганрог. Не говоря уж о восточной части Новороссии. А теперь и не возьмут. То есть сейчас у красных положение даже лучше, чем было в реальной истории. И никакого позорного договора с противником нет.

Так что теперь мы будем готовить армии для возвращения своих территорий. А после капитуляции кайзера со товарищи пойдем вперед. На Кавказ, в Прибалтику и Малороссию. Тем более что гражданская война не полыхает на всех просторах, а лишь тлеет на отдельных участках.

Так как Жилин попутно упомянул белых, я решил поинтересоваться:

– Слушай, Вань, а что там с Деникиным? А то переговариваются, переговариваются, но толку пока нет.

Тот ухмыльнулся:

– Нормально все с Антоном Ивановичем. Правда, есть опасение, что его таки прибьют, тем более что одно покушение уже было. Но зато он дал твердые гарантии не выступать против советских соединений, пока идет война с немцами. И даже формирует для участия в этой войне офицерский полк численностью в семьсот человек.

У меня аж папироса выпала от возмущения:

– Сколько?! Семьсот?!! Это, биомать, не полк! Они бы еще свой усиленный батальон дивизией назвали! Вояки хреновы! Радетели земли русской, мать иху так!

Но Седой успокоил:

– Не шуми. На самом деле получился очень хороший результат. Просто замечательный! Ведь у него сейчас всего около восьми тысяч штыков и сабель. При этом в большинстве своем штабные, интенданты и прочие тыловики. Так что реально, с практическим боевым опытом, считай – тысячи четыре. Поэтому прикинь, насколько хорошо поработали наши агитаторы, что аж шестая часть опытных офицеров решила повоевать вместе с нами.

Я задумался:

– Что-то не сходится... Я историю не очень знаю, но точно помню, что Деникин представлял одну из самых больших угроз для советской власти. Что же он – с какими-то жалкими восемью тысячами толпы красных раком ставил?

Собеседник спокойно поправил:

– Это сейчас их восемь. А чуть более чем через год, к октябрю девятнадцатого, у него было бы уже семьдесят тысяч бойцов. Вот и прикинь, насколько дерьмовую политику вели «товарищи», что только на этом направлении количество боевых соратников генерала увеличилось в десять раз. – Седой выдержал мхатовскую паузу, добавив: – Ну теперь, надеюсь, такого не будет...

Ну да... в принципе, я тоже на это надеюсь. Достав новую папиросу, прикурил, и вдруг меня обуяло сильное подозрение насчет офицерского полка. Поэтому, прищурившись, посмотрел на Седого и осторожно уточнил:

– Слушай, а эти семь сотен... нет, понятно, что они будут считаться прикомандированными. Ну, типа, русского легиона во Франции. Но у нас они непосредственно под чье командование попадут? Фрунзе, то есть... э-э... Сазонова?

Жилин осклабился настолько похабно, что все сомнения враз улетучились. И не зря. Главный партайгеноссе выдал:

– Сам-то как думаешь? Кто еще кроме тебя с таким количеством офицерья управиться сможет? И так, чтобы без особых эксцессов? Поэтому – готовься. Ты за ними и присматривать и рулить станешь. И как краском Чур, и как представитель председателя СНК – Сварогов. Твое подразделение по-прежнему остается в центральном подчинении, но действующим в интересах фронта. Так что золотопогонники будут в подчинении Сазонова, но через тебя.

В принципе, Иван еще в прошлый приезд насчет этого удочки закидывал, поэтому сейчас известие не стало для меня совсем уж полным шоком. Смущало лишь одно – у офицериков в крови прочно обосновалась субординация. Не, у них много тараканов, но вот чинопочитание (на военном языке – субординация) было на первом месте. Все усложнялось тем, что даже в столь простой вещи присутствовали свои нюансы. Так, например, звание, полученное при царе, считалось более крутым, чем то же самое звание, но уже от Временного правительства. И они внутри себя это как-то ранжировали трепетно, отслеживая все детали «первородства»! И тут – на тебе! Непонятный шпак (пусть даже и особо известный) будет ими командовать? Ладно, званий у красных нет. А кто он там по должности? Кто?! Командир батальона? Это же смех один...

Когда высказал эту мысль, мне решительно возразили:

– Не волнуйся. Всё в самый раз. Вот сам смотри – какое обычно звание у командира батальона? Капитан. Идем дальше – батальон отдельный. А в нашей армии испокон веку было так, что у командира отдельного подразделения звание на ступень выше. Значит, уже подполковник. Батальон краснознаменный. Как по нынешним временам считай – гвардейский. Добавляй еще пару звездочек. Вот и получается, что ты уже сейчас соответствуешь званию полковника или генерал-майора.

– Угу, – я задумчиво покивал, – прямо так и вижу, как химическим карандашом пишу вокруг себя, что я комбат-полковник. Вот такенными буквами. Чтобы люди не сомневались!

Жилин фыркнул, задумался, а потом выдал:

– Согласен. Но это не проблема. С завтрашнего дня твой батальон будет называться сводной бригадой. – Еще немного подумал и добавил: – Давно пора, тем более что задачи ты решаешь не столько тактические, сколько стратегические.

Я возмутился:

– Бригадой? В три сотни бойцов?

Собеседник помахал пальцем у меня под носом:

– А что такого? Ты же у нас как Суворов, не количеством, а качеством берешь! Тем более что вооружения у тебя как раз на бригаду, если не больше. Еще ты не забывай, что Трофимов вместе с бронепоездом к вам относятся и являются просто откомандированными. Да и авиагруппу оставляем у тебя. Артиллеристы опять-таки. Плюс два броневика будет, как подарок от балтийцев и путиловцев. Да три сотни кавалеристов для Буденного буквально на днях подойдут. Ну и сам ты активно людей себе подбираешь... Так что – поздравляю, товарищ комбриг!

– Иди в жопу, товарищ... э-э... И. о.? Блин, даже не знаю, как тебя назвать... Председатель? Исполняющий обязанности? – я замялся, подбирая необходимый термин, но тут же отвлекся. – Кстати, «исполняющий», – там наш Ильич скоро очухается? А то писали, что вроде состояние стабильное, но я эти хохмочки знаю – сегодня стабильное, а завтра уже ласты склеит.

На что Жилин серьезно пояснил:

– Не склеит. Нормально там всё. Воспаление антибиотиками снято, так что недели через две я просто стану его первым замом, оставаясь в Политбюро ЦК.

Я удивился:

– А ВЦИК?

Седой отмахнулся:

– Пройденный этап. Тут ведь как получилось – Владимир Ильич и раньше чуял, а теперь на практике осознал, что на меня может многое перекинуть. Вот и ввел должность первого зама.

При этом известии я не преминул съехидничать:

– Ага. С твоей подачи. Ты же хитрый, как сто китайцев. Наверняка вождя настолько охмурил, что сейчас он просто не представляет, как раньше сам до этого не додумался...

Иван расплылся в самодовольной улыбке:

– На том и стоим!

В общем, обсудив карьерный рост братана-попаданца, мы постепенно опять вернулись к конкретике. В частности, я озаботился полевой формой для офицерского полка. Просто если на них будут присутствовать погоны, то возможна стрельба по своим. Точнее, не просто возможна, а прямо-таки обязательна. Так сказать, «дружественный огонь». С другой стороны, заставить их снять погоны с формы – нереально. Это вызовет моментальный бунт. Какой может быть выход? Я видел лишь один – переобмундировать нафиг все эти сотни в нашу робу. В смысле – в морпеховскую. Эта форма ни солдатская, ни офицерская, она в принципе иная. Тогда и вопросов не возникнет. Фуражки пускай носят свои. А чтобы прямая офицерская натура не очень страдала от исчезновения видимых знаков различия, то я предложил ввести значки.

Внимательно слушающий меня Жилин заинтересовался:

– В смысле – значки?

Я пояснил:

– Форму их можно обсудить, но я вижу знаки в виде ромбика. Ну типа советского институтского. Или овала. Но ромб мне нравится больше. Его окантовка будет показывать, в каких войсках офицер служил. У пехоты красная, у артиллерии черная, у кавалерии – синяя. И на темно-синем или белом фоне звездочки, соответствующие последнему офицерскому званию. У прапорщика одна. У подпоручика две, у поручика три и так далее. Кстати, эти же знаки можно ввести для всех военспецов, что сейчас в рядах красных воюют. Нам все равно, а им приятно...

Иван, задумчиво потерев подбородок, расплылся в улыбке:

– Знаешь, а ведь это очень интересно! Я тут сам ломал голову насчет погон. Думал уже какие-нибудь нарукавные повязки, видимые издалека, для офицеров предусмотреть, а ты так лихо разрулил. И насчет формы, и насчет значков. Да и демаскировать не будет. Только вот насчет звездочек... там поручика с полковником или генерал-лейтенантом не попутают? Знак ведь достаточно маленький и звездочки настолько не укрупнишь...

Я ухмыльнулся:

– Сразу видно, что ты в армии пришлый. «Пиджак», одним словом. Кадровый вояка такие вещи нутром чует. Ну а на всякий случай для старшего комсостава просто снизу добавятся скрещенные мечи. А для генералитета еще и маленький щит поверх них. Хотя... сколько там этого генералитета у нас будет?..

Собеседник возразил:

– Не скажи. Уже сейчас их человек тридцать наберется. И насчет значков ой как ты вовремя! Ведь у военных реально, кроме мундира и наград, больше нечем гордиться. Это же не купцы и не заводчики... Поэтому понятно, почему у взрослых людей к каждой висюльке столь трепетное отношение, что диву даешься. А мы, с этим ромбиком, вроде как и им уважение оказываем, но при этом подчеркиваем неразрывную связь поколений защитников отчизны!

Демонстративно кашлянув, я с иронией посмотрел на Седого. А тот даже несколько смутился:

– Извини. Что-то занесло. Это я так – сразу репетирую будущую речь для подачи твоей идеи.

Рассмеявшись, я пояснил, что так и понял. Ну и разговор плавно потек дальше. А услыхав очередную новость, я встрепенулся:

– Ага! Так Токарев сейчас не на Сестрорецком оружейном, а в Туле? Вот он-то мне и нужен! Фармазон! Заказ два месяца назад получил и затаился в стриженой траве! Так что я тут у вас задержусь. Надо будет в Тулу смотаться. Поговорить.

Иван на это ответил:

– Тебе в любом случае как минимум на неделю надо будет тут остаться. Себя показать. С товарищами пообщаться. На митингах выступить. Ильича навестить. Ну и свои дела тоже порешаешь. – И после паузы: – А что ты у Федора Васильевича узнать хотел? Насчет оружия чего-то?

Отрицать не стал, с возмущением поделившись:

– Ага! Мне тут один самородок на СевМоре ППС сварганил. Но там, правда, ствол от «люгера» использовался. А в остальном – отличная машинка! Я тебе ее еще покажу. Ну а сейчас хочу нашего тульского Токарева носом в готовое изделие потыкать и узнать – доколе?! Чего он тянет?

Тут Жилин, хлопнув себя рукой по лбу и коротко бросив: «Подожди», рванул за дверь. А через небольшое время вернулся с желтой закрытой кобурой в руках. Причем – знакомой кобурой. Я ее сегодня у Мишки Леонтьева видел. Но тогда было не до разглядываний. Просто подивился непонятным пистолетом порученца, который влет не распознавался. Но вот теперь, взяв оружие в руки, только что не ахнул. Эпическая сила витаминов! Новенький «Browning HP»! Быстро скинув обойму, сделал неполную разборку. Да уж – отличий нет! Посмотрел количество патронов и убедился – все тринадцать! Собрал, покрутив в руках, и, переведя взгляд на Ивана, коротко спросил:

– А мне?

Тот рассмеялся:

– Их только-только начали выпускать. Буквально на позапрошлой неделе. Маленькими партиями, так как кое-что еще вручную доводят. Но помимо прочего, тридцать стволов персонально для тебя уже отложено. И почти вся первая десятка номеров тоже твоя. Так что вот любуйся – «ТЧТ»! Тульский-Чура-Токарева!

Я слегка скривился:

– «ТТ» звучало бы куда лучше...

Иван лишь рукой махнул:

– Федор Васильевич очень принципиальный человек. Он вообще не хотел в названии свою фамилию упоминать. С трудом удалось убедить. Так что... И как мне кажется, что в просторечии данный пистолет будет носить весьма многозначительное прозвище – «Точка». Ему это пойдет – как считаешь?

Еще раз взвесив красавца в руке, я кивнул. И сразу прикинул, что несколько «ТЧТ» надо будет снабдить соответствующими дарственными табличками. При этом три экземпляра (Лапину, Трофимову и Михайловскому) обязательно из первой десятки, а надпись должна быть не от меня и даже не от Жилина. Дарственная должна быть непосредственно от Ленина. Получив подтверждение от Седого о возможности данного мероприятия и сунув пистолет обратно в кобуру, получил вопрос:

– А свои «парабелы» менять будешь? – при этом Иван, усмехнувшись, растолковал: – Сейчас все знают, с чем именно Чур воюет. И каждый себе хочет «люгер» заполучить. Ведь если раньше самым крутым считался «маузер», то теперь это уже вовсе не так.

– М-да... Мода – страшная штука... А так – буду, конечно. Во-первых, надо поддержать отечественного производителя. Во-вторых, по весу он такой же, но общая длина короче. Двести, против двухсот семнадцати миллиметров. А ствол, наоборот, длиннее – сто восемнадцать против ста двух. Про объем магазина я вообще молчу. Ну а самое главное в том, что он не так, как «люгер», загрязнений боится.

Тут ни капельки не соврал. Всем хорош «парабеллум» – и в руке сидит как влитой, и отдача мягкая, и лупит точно, но вот я просто запарился во время рейдов по пыльной степи его постоянно чистить. А иногда и по два раза в день. С «Хай Пауэром», пардон с «Точкой», эта проблема исчезнет. Нет и «ТЧТ» тоже необходимо обслуживать, но ведь не с такой частотой! И пусть оружие мне нравится, но я как-то не впадаю в медитативное или оргазмическое состояние при его чистке. Так что чем меньше времени на это будет уходить, тем лучше.

В этот момент меня немного пробило на «хи-хи», так как неожиданно понял, что теперешний оружейный прогресс внезапно оказался результатом обычной личной лени. Ведь по большому счету самых разных марок пистолетов сейчас вполне хватает. И функцию свою они выполняют полностью. Так что одним больше, одним меньше – роли никакой не сыграет. Разве только что появится новый модный ствол.

Автоматы вот те – да. Они мне реально нужны. Десятка два. Но опять-таки, отталкиваясь исключительно из новоприобретенного перфекционизма. Все-таки ППС удобнее, чем MP. Да и просто хотелось бы иметь единый образец вооружения, для облегчения будущей работы ружмастеров при ремонте. Поэтому и с Токаревым думал переговорить. Пусть сделает, даже если стоимость запредельная выйдет. Руку набьет, испытает, поймет, какие для удешевления процесса станки нужны. А вот через несколько лет можно будет приступать к массовому выпуску.

В этот момент от размышлений отвлек вопрос:

– О чем задумался?

На что я честно ответил:

– Об извилистых путях прогресса. Вот сейчас получили пусть и очень хороший, но практически ненужный пистолет. Ну еще полевую кухню усовершенствовали. Ты там со своей химией мутил. Только вот с по-настоящему полезными вещами как-то всё не складывается...

Жилин, показывая, что и он был не чужд почитать фантастику, ухмыльнулся:

– А ты что – сразу командирскую башенку на танк присобачить хотел? Ну, чтобы соответствовать высокому званию попаданца?

Я, поддерживая заданный тон, решительно отрезал:

– В жопу башенку! Реально, чего мне не хватает для полного счастья, так это туалетной бумаги. Такой знаешь – многослойной с приятным запахом. Сил уже нет лопухами пользоваться! Что зимой буду делать, вообще не представляю. Хоть в магометане переходи да кувшин у Маги отбирай!

Иван аж рот открыл:

– Ты это всё серьезно? – Но увидев мои глаза, успокоился: – А-а... шутишь, паразит! Хоть бы улыбнулся, что ли!

В ответ получил тяжкий вздох:

– В каждой шутке есть только доля шутки... Это тебе хорошо жить – с теплым электрифицированным сортиром. Страшно далеки вы от народа... Ладно, давай – чего там у нас дальше?

* * *

В следующие дни я умотался так, как в рейдах не уставал. Знакомства, общение, восемь (сука – восемь!) митингов за четыре дня. При этом туда же втиснулось посещение раненого вождя. И не без приключений – перед визитом к Ильичу, как вежливый человек, велел своим парням собрать передачу для болезного. И на простой вопрос: «А что брать?», даже не включая запаренные мозги, раздраженно ответил:

– Ну что там в больницу носят? Не борщи же. Возьмите пару апельсинов или еще какие фрукты и шоколадку.

После чего укатил на очередной митинг. Да уж... Шоколад мои орлы добыли быстро. Но вот с апельсинами... Я как-то не учел ни время года, ни места действия. Сами подумайте – Россия, Москва, июль 1918 года. И апельсины...

Цитрусовые ребята так и не нашли, зато добыли персики. Контрабандные. Из Греции. Причем добыли таким сложным путем, будто за основу взяли одноименный рассказ О’Генри. Правда, у американца главный герой все-таки обошелся без стрельбы. Но мои влипли в замес, результатом которого стала добыча продукта и помощь чекистам в ликвидации банды Леньки Беса, с самим Бесом во главе. Вот, наверное, парни Дзержинского офигели, когда Дима Потоцкий, аккуратно перешагивая свежие трупы, выбрал из корзинки, стоящей на столе, три не помятых персика и, счастливо улыбаясь, продемонстрировал их остальным.

Точнее, офигели они раньше. Когда к стреляющим чекистам (кроме них никого из людей на улице просто не было) бесстрашно подошли четыре человека в непонятной форме и уточнили нужный адрес. Кстати, по данному адресу их направил метрдотель одного из ресторанов, который и посетовал, что для апельсинов вовсе не сезон, но зато в этом заведении, у единственных в Москве, были персики, последнюю корзину которых сегодня утром купила певичка их же ресторации. Ребята резонно рассудили, что барышня за пару часов вряд ли смолотит целую корзину, и, вызнав адрес, побежали в указанном направлении, желая при этом выкупить хоть парочку персиков. А там война в полный рост. То есть оказалось, эта певичка была не просто так голосистой бабенкой, а попутно марухой Леньки Беса.

Морпехи представились, предложили помощь, ну и моментом взяли хату. Угу, взяли, как я и учил – в начале граната, потом очередь. Местные бандиты от такого авангардизма впали в полный ступор, поэтому их даже не всех покрошили. В результате я поимел фрукты для передачи и разговор с замом Дзержинского – Поляниным^[80]. Федор Яковлевич выразил мне благодарность и очень заинтересовался необычным оружием моих матросиков. А я, после пояснений и легкой рекламы пистолетов-пулеметов, сделал вывод, что здешний народ про автоматы вообще ничего не знает, но исходя из энтузиазма Полянина, Токареву придется разворачивать их производство гораздо раньше, чем мы прикидывали.

Потом было торжественное посещение болящего вождя. Раненый реально стал очухиваться, поэтому к нему в палату пропустили небольшую делегацию из меня, Жилина и Сталина. Там же присутствовала дама, оказавшаяся сестрой Владимира Ильича. Ну а сам болезный оказался сильно похож на свою фотографию, которая была сделана незадолго до смерти. Это там, где в кресле-каталке. Так же – одни глаза на костистом лице. Но зато меня признал, бурно обрадовался (что было совсем не лишним в присутствии Виссарионыча), и минут пятнадцать мы вели беседы. А потом важный врач всех попросил на выход. Но в промежутке я еще успел пафосно вручить добытые с боем фрукты. В общем-то, вот так, на бегу и закончилась моя первая встреча с человеком, «круто отомстившим за брата»^[81].

При этом было интересно наблюдать за поведением Сталина. Он либо молчал, либо расхваливал Чура, когда разговор переходил на мою персону. Куда бы деться – прямо душка! Хотя практически все эти дни изначально, как прилип ко мне, так только на «поспать» домой уезжал. И уже мозг весь высверлил беседами на самые разные темы. А главное – и не пошлешь ведь человека! С Жилиным мы твердо договорились, что я приложу все силы для перетягивания «лучшего друга физкультурников» на нашу сторону. Правда, когда давал обещание, то имел в виду больше Лапина, чем себя. А тут получилось, что самому пришлось напрягаться, спорить и доказывать.

Но ничего – с завтрашнего дня он займется подготовкой к отъезду, и можно будет немного вздохнуть. Потом еще два-три дня потерпеть в дороге (едем мы вместе), и я торжественно передам Кузьме Михайловичу персональную головную боль. А не будет справляться комиссар, еще и студента туда же подключу. Но это, правда, исключительно в виде самой крайней меры, после которой товарища Джугашвили останется лишь пристрелить, словно загнанную лошадь. Ведь в бескомпромиссности Бурцева, который убежденностью, рвением и общим фанатизмом сильно напоминал приснопамятного Мехлиса, я был уверен так же, как в бесконечности вселенной. М-да... Понятно, что мои рассуждения относительно Сереги больше шутейные, но как уже говорилось, в каждой шутке есть лишь доля шутки, и неизвестно еще, как там «товарищ Роза» себя чувствует...

У меня же для посещения Тулы оставалось три дня, и поэтому я тоже стал готовиться. Просто на всякий случай перед поездкой решил добыть справочник по металловедению и направился в Императорский Московский университет. Тот самый, что предтеча МГУ. Там почти никого не было, но в конце концов, отловив знающего человека, был направлен в Физический институт Московского университета. Оттуда вместе с доцентом Шаровым пошли за нужной литературой к нему домой. Там засиделись с умным человеком, поэтому от доцента вышли уже затемно. Извозчика поймать не удалось и, чертыхаясь во тьме переулка (редкие фонари горели лишь на более-менее центральных улицах), мы с Магой потопали к своему особнячку пёхом. И если вы думаете, что идти было так же удобно, как и в нынешние времена по асфальту, то вы ошибаетесь. Нет, покрытие улиц присутствовало. Брусчатка в основном. И пока она ровная, то идти по ней даже впотьмах нормально. А когда один камень выше, а другой провалился ниже, да еще все это сверху покрыто раскатанными лошадиными «яблоками», то испытывается некий дискомфорт. Да и запахи, после легкого летнего дождичка, стали особенно острыми. Вот никогда бы не предполагал, что в Москве будет настолько вонять деревней. Правда, к навозу никакой идиосинкразии нет, но вот как же почти из каждого переулка несло мочой! Аж дыхание задерживать приходилось.

И вот, проскакивая один из таких переулков, услыхал впереди какую-то возню, а потом тихий то ли вскрик, то ли писк, и сразу следом за ним четыре приглушенных выстрела. Чендиев на секунду замер, решив процитировать Саида:

– Стрыляли...

После чего мы, достав оружие и стараясь не бухать сапогами, осторожно двинули вперед. В принципе, я не особо удивился произошедшему. Бандитизм на просторах страны цвел и пах. Вот как еще при Керенском выпустили урок на волю, так до сих пор и пытаются их загнать обратно. Только не особо успешно, потому что за это время они офигеть как приросли личным составом, вбирая в себя всех – начиная от вчерашних грубых землепашцев и заканчивая утонченными, интеллигентными любителями кокаина. И главное – народ бандиты режут как-то вообще не задумываясь. По слухам – каждое утро по нескольку телег трупов собирается. Вот и сейчас, похоже, кому-то не повезло...

Потихоньку приблизившись к арке между домами, разглядел темные кучки на земле и стоящий рядом небольшой силуэт, который приглушенно матерился. Вернее, нет. Не матерился, а ругался возмущенным девчачьим голосом:

– Скоты! Подонки! Мизерабли! Сволочи! Получили? Получили, гады? Будете знать!

Не особо высовываясь и приподняв ствол, я влез в этот монолог:

– Мы патруль! Оружие на землю. Повернуться лицом к стене! В случае невыполнения – стреляю на поражение!

Силуэт от неожиданности подпрыгнул, тоненько сказал: «Ой!» и, шустро повернувшись, дал деру. Но как я уже говорил – здесь не было дорожного покрытия от Собянина, поэтому буквально сразу мамзелька (а судя по голосу, это именно девушка) навернулась. Брякнулась с размаху, но при этом лишь тихо охнула и, быстро вскочив, собралась продолжить бегство. Но не успела, так как я оказался рядом и, схватив беглянку за шиворот, остановил ретираду.

Свой пистолет она выронила при падении, поэтому выстрела я не опасался. Разве что ножа, могущего оказаться у девахи. И по уму ее сейчас надо шваркнуть о стенку (чтобы потерялась), после чего спокойно обыскать. Но взглянув в круглые от ужаса глаза и разбитый при падении нос, просто слегка отпихнул дамочку в сторону, так чтобы она оказалась между мной и Магой, после чего сурово кивнул на лежащих и спросил:

– Дружков своих покрошила? Награбленное не поделили?

Та вначале недоуменно хлопнула ресницами, а потом выпалила:

– Да вы... Вы! Как вы могли такое подумать! Я домой шла, а тут эти. Сумочку отобрали, а там все деньги были... А потом один – мерзкий, чесноком воняющий, меня хватать начал! Вот я и начала стрелять...

Офигеть... если эта красотка не брешет, то можно лишь позавидовать ее самообладанию и общей шустрости. Троих громил завалить, да еще в такой обстановке, не каждый мужик сумеет. Или все-таки она врет, и это просто бандитская шмара, которая что-то не поделила со своими подельниками? Ведь даже сейчас бабы такие встречаются, что по жестокости не уступают тертым каторжанам. Ладно, сейчас выясним:

– Документы.

Девчонка растерянно оглянулась и, показывая рукой на лежащее тело, пояснила:

– Вон у того, что с бородой, моя сумочка. Документы в ней. Он ее, когда отобрал, за пазуху себе сунул.

Ну, вот в принципе и разъяснилось – не шмара. Скорее всего, правду говорит. Чендиев быстро извлек из слабо стонущего бандита искомое, и я, при свете спички прочтя бумагу, спросил:

– Что же вы, гражданка Ласточкина Елена Михайловна, ночами шляетесь? Не знаете, какая обстановка в городе?

Та всхлипнула:

– Знаю... Просто сегодня на работе задержаться пришлось. Наш завотдела Тришкин сказал, что необходимо именно сегодня напечатать те бумаги. А когда уже все разошлись, приставать начал, скотина! Когда пистолет увидел, то испугался и потом вслед орал, чтобы я даже не возвращалась. И мало того, что работы лишилась, так тут еще и эти...

Губы у Ласточкиной задрожали, превращаясь в квашню, и она заревела.

В этот момент подал голос один из «убитых». Видно, от сырой прохлады придя в сознание, он со стоном протянул:

– Убила... Как есть убила, сучка...

Опустившись на колено рядом с раненым, я быстро спросил:

– Земеля, кто тебя убил? Кто эта девка?

Тот, еще плохо соображая, протянул:

– Хрен его знат. Кака-то тварь из блахородных. Сразу на нож ее надо было ставить. Сразу, а не развлекатси... Дык хто ж ведал, шо оно так обернётси?..

– Так ты ее не знаешь? Она разве не с вами была?

– Нет... Мы енту падлу ране не видали. Ты, паря, давай, того, к дохтору мине тащи... А уж я те отплачу по-царски... Золото дам... Давай...

Выяснив все, что надо, перестал слушать, чего там еще надо бандиту, и, выпрямившись, подошел к плачущей девчонке. Слегка приобнял ее, утешая:

– Ну всё, всё... хорош рыдать. Тушь потечет. Вот твоя сумочка. Платок-то есть?

Та, судорожно кивнув, извлекла вышеупомянутый предмет гигиены и принялась утираться, пробормотав при этом:

– Нет у меня никакой туши... А вот нос... Ой! Мамочки, болит-то как...

Развернув Ласточкину к себе, потребовал:

– Ну-ка, дай гляну. Да не дергайся ты и руки убери.

Осторожно пропальпировав мелкую носопырку (при этом слезы у Елены полились просто ручьем), вынес вердикт:

– Не сломан. Просто ушиб.

Помолчали. К этому времени очнулся, подав голос, второй грабитель. А я, подняв с земли, стал разглядывать «Браунинг М1906». Ну да – дамская пукалка с патроном 6.35. Шестизарядная. Угу – магазин пустой. То есть Ласточкина с переполоха отстреляла все – до железки. Хотя чего там стрелять – в обойме у нее, судя по услышанным выстрелам, всего четыре патрона было. При этом влепила две пули в голову одному, подранив еще двоих. Да уж... Убить из такого пистолетика тяжело, но она сильно постаралась.

Я по новой взглянул на барышню, которую еще потряхивал нервный озноб, и неожиданно для себя спросил:

– У тебя еще патроны есть?

Та, засопев словно ежик, отрицательно мотнула головой.

– А живешь далеко?

На этот раз получил кивок и принял окончательное решение:

– Тогда сейчас пойдем с нами. Нормально обработаем ссадины, ну и патроны к твоему малышу подкинем. Тут идти совсем немного. А потом тебя довезем, куда скажешь. Вызовем дежурную пролетку и довезем.

Елена свет Михайловна напряглась и, настороженно глядя на меня, ответила:

– Нет. Можно я домой пойду?

Я усмехнулся:

– Семеро по лавкам ждут?

Девушка на шутку не повелась:

– Нет. Никто не ждет, но с вами я не пойду. Отпустите меня... Пожалуйста...

Было видно, что она нас сильно боится, хотя и старается не показывать вида. Ну а мне вдруг вспомнилась пародия на «Свадьбу в Малиновке». Тот момент, где Яринке, принесшей весть красным, предлагают остаться с ними, дабы не ходить ночью. На что та простодушно отвечает командиру: «Боюсь я, дяденька, одной в лесу с толпой мужиков оставаться. Лучше до дому побегу». Так что Ласточкину в этом вопросе понять можно.

Тем временем, глядя на напуганную девчонку, я размышлял. Вообще хочу сказать, когда только попал сюда, барышнями как-то не интересовался. Вначале было просто не до того. Потом вдруг обратил внимание на эту незаинтересованность и сильно напрягся, думая, что малахольная инопланетянка, одарив до сих пор не раскрытыми возможностями, напрочь заблокировала одну из самых главных функций организма. После осознания возможной катастрофы переживал еще где-то с месяц, но вот как только перестал молодеть, так и к женскому полу появился интерес. Наверное, в организме что-то окончательно устаканилось. А когда в Володаеве интерес перерос в бодрый энтузиазм, и мы замечательно провели ночь с бойкой хозяйкой, успокоился, убедившись, что всё стало работать нормально. И сейчас, разглядев ладную фигурку, понял, что эта барышня меня очень даже заинтересовала. Поэтому было принято решение.

– Хорошо. Не хотите идти с нами и не надо. Но одну я вас не отпущу. Нет никакой гарантии, что в следующем переулке на еще каких-нибудь лиходеев не нарветесь. Поэтому провожу до дома. Добро?

Тут уж возражать ей было не резон, и Елена от сопровождения отказываться не стала. Единственно, перед тем как уйти, кивнул Маге на двух недобитков, и тот понятливо хмыкнул. Мы, конечно, не органы правопорядка, но значит, и не связаны инструкцией. А слова варнака «на нож ставить» я услыхал хорошо. Так что не фиг им дальше людей мочить!

Ну а мы с барышней двинули к ее дому. Вначале она просто шла рядом, но, когда я призывно оттопырил локоть, взяла меня под руку. А когда вышли на более-менее освещенную улицу, я лишь утвердился в своем намерении продолжить знакомство, так как и на лицо (невзирая на опухший нос и поцарапанную щеку) девчонка оказалась очень даже симпатичной. И что характерно – хоть и отвечала на вопросы односложно, но я периодически ловил ее заинтересованные взгляды. Постепенно девушка оттаяла настолько, что решилась задать вопрос:

– А вы на самом деле кто? Ведь точно не патруль. Патрули по двое не ходят. И черкесок, как на вашем спутнике, не носят. То есть я понимаю, что вы какой-то военный, и кажется, даже догадываюсь какой...

Удивившись, я спросил:

– Ух ты! Интересно было бы послушать ваши догадки с заключениями.

Спутница тихо фыркнула и, немного подумав, ответила:

– Вначале думала, что появился патруль. Тем более, вы сами так сказали. Потом поняла, что на патрульных вы совсем не похожи. Ни внешним видом, ни поведением. Но не успела испугаться еще сильней, как очень удивилась. Я же видела, что вы заподозрили меня в знакомстве с теми подонками. А удивление вызвало, насколько быстро, буквально парой фраз, вы разрешили свои сомнения.

Ласточкина замолкла, и я подбодрил:

– А вывод будет?

Та уже открыто улыбнулась:

– Конечно, будет. Впотьмах было плохо видно, зато сейчас я могу точно сказать – вы из тех морских пехотинцев, что недавно прибыли в Москву. Про это в газетах писали. Более того – я вас узнала. Вы командир этих моряков – Чур Сварогов! Я права?

Хм... в наблюдательности ей не откажешь. Поэтому, остановившись, представился по всей форме, еще и к ручке приложился. А барышню окончательно отпустило, и она начала говорить, что вначале боялась даже глаза поднять на идущего рядом громилу. Но потом обратила внимание на необычный нарукавный шеврон с якорем, который был прямо возле ее носа. При этом форма на парне явно не морская. Тогда она заинтересовалась и осмелилась глянуть чуть выше, в лицо спутника. Подивилась его смутной знакомости. А когда подошли к очередному фонарю, я был узнан. Вот тут она окончательно и успокоилась.

Успокоилась и стала более-менее развернуто отвечать на вопросы. Рассказала, что в Москве живет с прошлого года. Сюда переехала из Питера. Поселилась у бабушки по папиной линии, которая два месяца назад преставилась. Папа служил офицером-интендантом, но в семнадцатом был командирован в Читу, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Есть еще брат, который работает инженером на рембазе Амурской военной флотилии. Только вот от него тоже писем с прошлого года нет. Про маменьку Елена ответила глухо, дескать, она их бросила еще в тринадцатом году, уехав за границу. А сама Ласточкина покинула Питер по причине ухода за старенькой, одинокой бабушкой.

Слушая девушку, я где надо улыбался, где надо сочувственно кивал, а сам с удивлением прикидывал, что барышня в некоторых местах явно привирает. Я в последнее время брехню хорошо чуять начал. И сейчас создается впечатление, что вот насчет мамы и бабушки говорит правду. А насчет папеньки точно что-то недоговаривает. Да и относительно братца не все чисто. Ну да ничего. Мы еще все эти вопрос разъясним. А сейчас, доведя девушку до доходного дома, комнату в котором она снимала, вежливо стал прощаться.

В гости даже не напрашивался. Ни одна нормальная девица (тем более в столь смутное время) не станет приглашать в дом практически незнакомца. Это выглядело бы очень странно и сразу показало бы ее... кхм... легкомысленность. Ласточкина даже намеков никаких в эту сторону не делала, поэтому перед дверью парадного я просто сказал:

– Надолго не прощаюсь. Единственно прошу – завтра с утра никуда не уходите. Я подъеду часам к девяти.

Та бросила быстрый взгляд из-под ресниц:

– Зачем?

– Ну как же, – я вздохнул, – вы ведь с сегодняшнего дня безработная? Ну вот. А нам в представительство все равно надо искать машинистку. И если уж так звезды сошлись, то почему бы не взять вас? Вы согласны?

Было видно, что Елена ожидала другого ответа, так как уголки ее губ немного опустились, но, не подавая вида, она кивнула:

– Конечно, согласна! И даже про оклад спрашивать не стану, потому что меньше, чем в нашей конторе, еще поискать надо...

А я глядя в ее большие серо-зеленые (или просто серые? Черт, как же не хватает нормального освещения) глаза, добавил:

– Вот и славно. А еще хочу сказать, что вы мне понравились, и если не будете против, то с радостью продолжу наше знакомство! Честь имею!

После чего козырнул и, повернувшись, потопал к выходу со двора. Но перед этим успел заметить, как на лице Ласточкиной стала появляться неуверенная улыбка.

Глава 4

Утро следующего дня выдалось несколько замороченным, но к назначенному времени пунктуальный Чур уже был на месте. Пока нанятый извозчик вяло переругивался с дворником, я, выйдя из пролетки, курил, поглядывая на часы. В моем времени опоздание барышни считалось чем-то обыденным. Не знаю, как с этим обстоит дело сейчас, но если Ласточкина появится вовремя, то просто слов нет...

Барышня меня ведь всерьез заинтересовала. И не только меня. Просто, когда я появился на базе, любопытный Серега Приштин, открывший дверь, аж за спину командиру заглянул, выискивая непонятно кого. Точнее говоря, вполне понятно, потому что пришедший раньше Магомед наверняка объяснил парням, с какой стати он нарисовался один и куда делся Чур. Вот ребята и пребывали в радостном предвкушении. Ну еще бы – всем было очень интересно посмотреть на мамзельку, на которую обратил внимание их командир.

Только меня вечером заботило другое. В том, что Ласточкина чья-то подводка, я не очень верил. Слишком сложно получилось бы. Тем более от дома доцента Шарова до особняка мы двигались не кратчайшим маршрутом, а выбирая места посветлее и почище. То есть заранее на нашем пути мизансцену со стрельбой и трупами не построишь. Значит, тот вариант, что знакомство это – спланированная акция, полностью исключен. Но оставалось другое. Слишком уж интересно выглядело поведение Елены. Любая другая бабенка билась бы в истерике после случившегося. А эта... В общем, мне показалось, что действовала она слишком хладнокровно для обычной домашней девочки. Вот сами прикиньте – идете вы по ночному городу и к вам подваливают трое гопников с ножами. Отрезая путь к бегству, предлагают поделиться вещичками. При этом они не слепые и вполне контролируют ваши действия.

Что при этом делает барышня? Она отдает сумочку, отвлекая тем самым внимание и выигрывая те секунды, которые нужны, чтобы извлечь пистолет из кармана (что, кстати, тоже очень интересно – ствол был не в сумке, а в кармане), взвести его и четырьмя выстрелами положить троих нападавших. Лично меня это поразило. Просто помню, еще в девяностые один знакомый рассказывал, как его шпана пыталась прессануть в подворотне. Эпизод приключился во времена первой чеченской, и парень, будучи недавним дембелем, чувствовал себя без оружия как без штанов, поэтому таскался с трофейным «марголиным»^[82]. И когда на него налетели – начал шмалять. Стрелял на поражение, но бандиты разбежались все. Своим ходом. То есть он даже не был уверен, что в той сутолоке в кого-то попал.

А здесь же не деваха, а какой-то терминатор без нервов... Да и к трупу с ранеными она отнеслась довольно спокойно. Без всяких ступоров и прочих обмороков. Была нервная трясучка, но так – в пределах нормы даже для мужика. А она все-таки девушка... То есть у меня в башке никак не стыковалось подобное поведение с нежной бестужевкой-курсисткой. Поэтому с раннего утра связался с Жилиным, и в питерское ЧК ушла срочная и секретная телеграмма – выяснить данные на Ласточкину Елену Михайловну, включая состав ее семьи. Телеграмма была от имени Жилина, который, как всем известно, шутить не любит, и поэтому, думаю, уже к возвращению из Тулы ответ у меня будет.

В общем, барышня была полна загадок. Но вот в точности ей не откажешь. Вышла она из парадного без двух минут девять. Улыбаясь, я поздоровался и пригласил Елену в пролетку. Та улыбнулась в ответ, и всю дорогу мы довольно мило болтали. Зато когда прикатили на базу, так сразу и началось. В том смысле, что дежурный открыл дверь с небольшой задержкой, зато в прихожей, размером с фойе небольшого театра, была уже выстроена охрана во главе с Бергом. Тот при виде вошедших задрал подбородок и, сделав три строевых шага, доложил, что за время моего отсутствия (это за сорок минут-то!) никаких происшествий не произошло. Нет, все было проделано в духе лучших уставных требований, только вот один факт смазывал всю картину. На меня при докладе вообще никто не смотрел. Даже делающий доклад барон косил глазами в сторону. А уж стоящие в строю, так те просто откровенно разглядывали прибывшую со мной девицу.

Ну, ребят понять можно. Они со вчерашнего дня изнывали, поэтому, выдвинув ее вперед, представил:

– Наш новый сотрудник – Ласточкина Елена Михайловна. Будет работать секретарем-машинисткой. Пока на испытательном сроке в две недели. Документы и пропуск сейчас ей сделаем.

Девушка под взглядами на секунду стушевалась, покраснела, но потом, вскинув голову, звонким голосом произнесла:

– Здравствуйте, товарищи!

Строй расплылся в улыбках и приглушенно рявкнул:

– Здравия желаю!

Я же ухмыльнулся и, сказав, что поименное знакомство будет в процессе работы, повел Ласточкину наверх – оформляться. При этом, пока шли по лестнице, в голове почему-то крутилось: «А в комнатах наших сидят комиссары и девушек наших ведут в кабинет...» Не, ну а чё? Вот девушка. Вон кабинет. Я правда не комиссар, но ведь это образно говорилось...

А когда стал заполнять анкету, вчерашняя ситуация постепенно начала проясняться. То, что барышня училась на Бестужевских курсах, я уже знал. А сейчас мне пояснили, что слушая курс физиологии, в шестнадцатом и семнадцатом годах, по рекомендации самого доктора наук Николая Евгеньевича Введенского, Елена еще и работала в госпитале. То есть что раненых, что трупов навидалась выше головы. Ну теперь понятно, откуда такое спокойствие при виде жмура и стонущих бандитов. Возраст – двадцать пять полных лет. Не замужем. Про отца и брата она вроде как еще вчера говорила, поэтому строчки про них пока не вызвали дополнительного интереса. Попутно задавая вопросы, заодно выяснил, что оружием она (при папе-офицере) увлекается с детства и с юных лет поражала отцовых друзей своей меткостью. Хоть это и считалось для девушки несколько предосудительным занятием, но родные не мешали ее увлечению.

После этого выписал ей пропуск со справкой. Елена, с некоторым удивлением разглядывая документ, подняла брови:

– Удивительно, насколько быстро у вас получилось перейти на новую орфографию. Я хоть и работала машинисткой, но постоянно сбивалась. Ее ведь только с этого года ввели... А вы при письме даже не задумываетесь. Как будто сразу в гимназии именно так писать и учились...

Не став ей объяснять, что как раз именно так и учился, перевел разговор на другую тему. Меня заинтересовал вопрос с ее образованием. Ведь Бестужевские курсы это женский вуз в Российской империи. Она их покинула, учась на последнем курсе. То есть у человека высшее (ну почти) образование. Поэтому использовать ее как обычную машинистку будет несколько нерационально.

Но про это говорить сразу не стал, а просто выяснял, чему она училась, как училась и вообще осталась ли тяга к профессии. И так понятно, что это готовая медсестра. Но вот есть ли у нее познания в полевой хирургии? А то все-таки психоневрология это несколько другая часть медицины. Ну и заодно уточнил, не хочет ли она получить перепрофилирование со стажировкой у хорошего хирурга? Правда, для этого ей придется покинуть Москву (в которой ее уже ничего не держит) и завербоваться в армию. Сразу ответа требовать не стал, предложив подумать до конца недели. Ну а если не захочет, то так и останется здесь, в столице, барышней-машинисткой. Угу... мизерный оклад которой просто несравним с окладом стажера у хирурга в морской пехоте. Тем более что анатомию с физиологией она знает от и до...

В общем, загрузив барышню по самую маковку, с большим сожалением вынужден был раскланяться и убыть на вокзал, оставив девушку на попечение дежурных.

* * *

В Тулу ехали вшестером. И ехали в этот раз со всем возможным комфортом. Вагон был наподобие того, что нам предлагали в Ростове. То есть с бархатом, позолотой и прочими финтифлюшками. Даже горячий чай (совершенно отстойный, чуть ли не морковный), разносимый по требованию предупредительным проводником, присутствовал. Правда, все это великолепие сильно смазывалось предполагаемым временем в пути – шесть часов! Блин! Меньше двух сотен километров и – шесть часов!!! При этом мы шли литером. А если бы обычным составом двигались, останавливаясь на каждом семафоре, то что – все двенадцать бы получилось? С другой стороны, чего тут ерзать? Не пешком же чапаем? А так – в двенадцать выехали и в шесть уже на месте. В Туле нас ждут, поэтому дела порешаем, оружие заберем и завтра к вечеру вернемся.

Так что я даже не стал высказывать свои возмущения вслух. А народ про это даже и не думал. Кто спать завалился, кто болтал, кто в окошко глядел. Да и время пролетело довольно быстро. Даже когда ветер сменился и стало задувать от паровоза, это не вызвало особого дискомфорта. Хотя сие меня заставило вспомнить, насколько же в будущем мы привыкли к хорошей жизни. Про совсем новые поезда с душем, кулером и холодильником я молчу. А вот в советских ведь все время жаловались – то вентиляция плохо работает, то туалет неудобен, то окно плохо открывается. Угу – а угольный дым от паровоза не хотите? Так, чтобы к концу поездки ни цветом, ни запахом не отличаться от скумбрии холодного копчения? И если в наше время проводник протирал поручни в основном от пыли, то здесь их отдраивают от густой, жирной сажи.

Но как говорил хитромудрый Соломон, «все проходит», вот и это путешествие закончилось, и мы, загрузившись в ожидающие пролетки, в сопровождении радостного Сергея Симонова поехали на завод. А по приезде я себя лишь похвалил за сдержанность. Ну, что с ходу ругаться не стал, а выслушал умных людей. Федор Васильевич про автоматы сразу пояснил, что нужных станков для штамповки у них просто нет. А если все делать фрезеровкой (как было на СевМоре), то цена этой плевалки сравняется с ценой ручного пулемета. Нет, зная мои требования и порывистую натуру командира морпехов, он на свой страх и риск изготовил десяток, но крайне не рекомендует продолжать подобное расточительство. И все грамотные люди его в этом поддерживают.

В общем, натыкали меня как котенка. Нет, про высокую цену изделия я и сам знал. Но понимая, где и как буду использовать ППС, полностью согласившись с Токаревым, я заказал еще полсотни автоматов. Когда еще там оборудование для массового выпуска появится, а мне эти стволы нужны будут уже в ближайшие месяцы. Это после войны надо будет каждую копейку считать, а сейчас я просто размениваю деньги на время.

Токарев моим аргументам внял и с интересом принялся разглядывать как немецкие MP-18 (он еще с ними не сталкивался), так и изделие Кургузова. А после ознакомления принялся настойчиво требовать обеспечение переезда Василия Васильевича в Тулу.

На что я насмешливо прищурился:

– От теплого синего моря? От зимней плюсовой температуры? От почти круглогодичных фруктов и овощей? Коренной севастополец, да в Москву? Нет, я с ним, конечно, переговорю, но что-то сильно сомневаюсь...

Федор Васильевич понимающе вздохнул, так как сам был с юга и хорошо понимал жителей тех краев, но спорить не стал, так как получил от меня предложение.

– У него мастера руку уже набили, и если от вас на СевМор будет только поставка стволов, то заказ я могу разместить и там. Они за него с удовольствием возьмутся, потому что с профильными работами у мужиков сейчас не очень... А встретиться и что-то обсудить вы вполне можете в рабочем порядке. Например, просто выписав Кургузову командировку.

Токарев вместе с директором данному предложению обрадовались, так как не хотели отвлекать своих рабочих на малосерийку и твердо пообещали обеспечить Василия стволами для ППС. Ну а потом мы пошли смотреть на их гордость, тот «кусок хлеба», который обеспечит цех пропитанием на много лет вперед – ТЧТ.

Тут и отвели душу. «Точка» оказалась выше всяких похвал, и во время пристрелки напулялись до непроходящего звона в ушах. Но вот кобура к нему меня несколько не устроила. Точнее, помимо закрытой я хотел и открытую, чтобы лишь хлястик удерживал пистолет. В степи можно и стандартную использовать, дабы пыль и грязь не попадали в механизм, а вот в городе... Я хорошо помнил случай с покушением и не желал больше оказаться в ситуации, когда невозможно воспользоваться оружием. И сами прикиньте: одно дело – выдернуть ремешок, открыть клапан и извлечь пистолет (который вдобавок достаточно туго сидит в кобуре). Или, одним движением отстегивая хлястик, сразу достать ствол. Разница есть? Вот и я думаю, что есть. Ведь в России сейчас словно на Диком Западе – ганфайтером быть очень полезно для здоровья.

Потом мы еще долго сидели с конструкторами, обсуждая и насущные дела, и будущие прожекты. При этом Федор Васильевич рассказал, что в Коврове он встречался с Федоровым и Дегтяревым, которые очень заинтересовались идеей переделки японского 6.5×50 на 6.5×39, видя за подобным патроном огромные перспективы. Точнее, больше всего заинтересовался Федоров, сразу понявший, как в этом случае «заиграет» его автомат. Но отсутствие патронной линии рубило все начинания на корню, поэтому интерес так и остался академическим. Что же касается практики – сейчас они усиленно «пилят» ручник по тому наброску, что им от моего лица передал Токарев еще три месяца назад. И у мастеров даже что-то получается.

Известию я очень обрадовался, потому что ДПМ это всяко-разно лучше, чем «льюис». Но у них, правда, работы находятся практически в самом начале и быстрого выхлопа не ожидается. Про ленточное питание (типа с замахом на РП-46) тоже можно даже не заикаться, потому как до нормальной металлической ленты, как до Пекина раком. Но даже если через годик ДПМ (или как он будет называться в этом времени?) появится, то жизнь станет лучше. И местами веселей.

В общем, говорили долго и разошлись уже за полночь. Ну а с утра получали оружие, запасные части, договаривались о сроках поставки в Крым стволов для ППС и дальнейшем взаимодействии. После чего, загрузившись обратно в поезд, убыли в столицу.

В этот раз никто не спал и не скучал. Парни оказались по уши увлечены новыми девайсами. Точнее ППС, пусть и урезанный, они уже видели, щупали и стреляли. Но вот «Точка» поразила ребят в самое сердце. Народ нутром почуял, что данный пистолет станет самым модным (а мода в армии – это запредельно серьезное понятие), и у меня просто рука не поднялась отказать им в данной игрушке. Вот и вышло, что из тридцати одного пистолета в «свободном» состоянии останется пятнадцать штук. Это я сразу отнял и наградные от Ленина (пластинки к которым еще надо изготовить). Ну а оставшиеся стволы буду использовать вместо орденов. Накладки (латунные или даже серебряные) можно заказать заранее, а гравер в батальоне, то есть, тьфу – в бригаде, есть свой. Вот и стану вручать эксклюзивные «Точки» особо отличившимся бойцам да командирам.

А сейчас с удовольствием показывал ближникам сборку-разборку, точки смазки и другие особенности обслуживания нового оружия. Ну а попутно лихорадочно строил план охмурения Ласточкиной. Просто, как выяснилось, я с годами сильно растерял навыки Казановы, поэтому при общении с девушкой несколько терялся. И если учесть, что она из другого, более пуританского времени, то просто никак не выйдет подарить цветочек, сводить в кабак, исполнить серенаду, а потом – подножку и на раскладушку. Нет, можно и так, но нутром чую, что в данном случае надо действовать тоньше...

* * *

Правда, по возвращении сразу к охмурежу приступить не получилось, так как были еще дела. Но зато к окончанию рабочего дня успел вернуться на базу и предложил Елене свои услуги в сопровождении барышни до дома. Отказа не получил. Мага при этом изобразил вопросительную гримасу, но я лишь покачал головой. Нет, даже в пятидесяти шагах сзади идти не надо. Третий в данном случае, даже на расстоянии – лишний. «Чех» понятливо кивнул и скрылся, поднявшись по лестнице на второй этаж, а мы под ручку двинули своей дорогой.

Вечер был замечателен. Дождя не ожидалось. Птички чвиркали. Липы пахли. Человечьим дерьмом из подворотен не несло. Солнце не жарило. В общем, погоды стояли исключительные, поэтому я предложил не брать извозчика, а пройтись пешком. Спутница согласилась, и мы прогулочным шагом направились в нужном направлении.

Пару минут прошли в молчании, но потом я поинтересовался, как прошло вчерашнее увольнение со старой работы. Ласточкина, фыркнув, рассказала, что поначалу Тришкин на нее пытался было наезжать, но узнав, куда она устроилась, резко дал заднюю. Вернее, это мой мозг ее слова так трансформировал, отбросив все лишнее. А в реальности было:

– При встрече этот похотливый сатир пытался еще и угрожать, за то, что я его тогда напугала пистолетом. Поняв, что мне не страшно, махнул рукой и, прогоняя прочь, сказал, чтобы за бумагами приходила в конце месяца.

– А вы?

Елена рассмеялась:

– А я немного солгала. Сказала, что с нынешнего дня работаю в военной структуре. И что товарищ Чур Сварогов попросил оформить свои дела побыстрее. В противном случае обещал лично приехать и помочь. Ну и показала свой новый пропуск. Вы бы видели, как этот мерзавец побледнел! И тут же, не задерживая, отдал распоряжение, чтобы мне сделали расчёт!

Я хмыкнул:

– Может, навестим вашего несостоявшегося ухажера? Спросим, с чего он позволяет себя настолько похабно вести?

Ласточкина коротко глянула на меня.

– Не стоит. Свои впечатления он уже получил, а глумиться я не люблю. Так что – пусть его.

Блин! Эта деваха мне нравилась все больше и больше! Ведь гнобить Тришкина в моем положении было бы просто смешно. Это все равно, что всерьез бороться с мелкой собачкой. И согласись Елена на мое предложение, я бы, конечно, время для разборок нашел, но вот отношение к ней поменял. Оставив чисто то самое – «подножку и на раскладушку».

В общем, мы шли, нормально общались, и все было хорошо до тех пор, пока у меня не поинтересовались самым страшным. А именно – какие поэты мне нравятся. Это был просто пипец, потому что из нынешних я знал лишь Есенина, Блока и Маяковского. То есть тех, кто входил в школьную программу. При этом «знал» – это очень сильно сказано. От Есенина помнил лишь «Я московский озорной гуляка», и то в виде песни, которую крутили на дискотеках во времена молодости. Из Блока – «Ночь, улица, фонарь, аптека». Это благодаря настойчивой рекламе из начала двухтысячных. Про Маяковского лучше вообще промолчать, так как смутно вспоминалось про какие-то гвозди из людей и бессмертное – «Я достаю из широких штанин размером с консервную банку. Смотрите, завидуйте, я гражданин, а не какая-то там гражданка!» То есть в мозгах засела явная переделка, которая вообще была не в тему. Но главная засада заключалась в том, что я представления не имел, что и когда они написали. Вот сейчас ляпну про неожиданно вспомнившийся «Клен ты мой опавший», а его еще и в природе нет. Так что, взяв себя в руки и умно наморщив лоб, выдал:

– Мне Киплинг нравится.

Ласточкина удивилась:

– Редьярд Киплинг? Англичанин? Мне рассказывали о его «Книге джунглей», но я не знала, что он еще и поэт...

Хо-хо! Вот ты и попалась! Ну теперь – держись. Этот его стих был чуть ли не единственным, который я знал наизусть. Поэтому, нейтрально улыбнувшись, я начал:

– Серые глаза – рассвет. Пароходная сирена. Дождь, разлука, серый след за винтом бегущей пены...

Девчонка после прослушивания, как бы это помягче выразиться – охренела:

– Потрясающе! Нет, действительно, это – потрясающе! Очень красиво, но настолько мужских стихов я еще никогда не слышала!

Тут уж охренел я, так как никогда не задумывался о том, что стихи можно вот так лихо делить по гендерному признаку. Тем более – оценив их со стороны, впал в некую панику, так как появилось опасение, что после полного осознания текста меня переведут в категорию «бл*дун». С соответствующими выводами. Ну Редьярд! Ну подсуропил, лимонник хренов! Надо было срочно спасать положение, поэтому пришлось зайти с козырей:

– Ну, это так... они несколько лет назад нравились. А сейчас ближе другое...

Елена не подвела:

– Какое?

И я начал:

– Очарована, околдована, с ветром в поле когда-то повенчана...

Блин, если уж и теперь не сработает, то просто не знаю... Но – сработало! После того как я замолк, девушка какое-то время шла молча, а потом остановилась и, подняв на меня серо-зеленые глазищи, тихо спросила:

– Мне показалось, или это была песня? Просто вы иногда как будто забывались, и я даже почти улавливала мотив...

Врать не хотелось, поэтому лишь кивнул. А Ласточкина, продолжая внимательно глядеть на меня, еще тише спросила:

– Вы ее когда-нибудь споете?

Повторно кивнув, пообещал:

– Обязательно!

И все складывалось просто замечательно, но тут все очарование момента нарушили два конных пипидастра. Точнее говоря, извозчик-лихач зацепил большую телегу и, видно, как-то прищемил лошадь, потому что та визгливо заржала, а оба мужичка с ходу принялись громко ругаться. Вся эта радость происходила буквально в десяти шагах от нас, и мы не упустили ни одного из тех витиеватых оборотов, которыми участники ДТП злобно осыпали друг друга. Спутница еле заметно поморщилась, и, тонко почувствовав изменение ее настроения (опыт не пропьешь!), я предложил:

– Елена Михайловна, а как вы смотрите на то, чтобы зайти в какую-нибудь харчевню и там перекусить? А то я сегодня только завтракал...

Та удивилась:

– В харчевню?

Блин. Не так выразился. Но тут же исправился:

– Я имею в виду ресторан. Вон там дальше по улице есть «Семеновский». Мне его рекомендовали как вполне приличное место.

На что девушка, на секунду задумавшись, мягко улыбнулась:

– Извините, но – нет. Мы с вами не до такой степени знакомы, чтобы вместе посещать рестораны. Давайте не станем портить очарование этого вечера, и вы меня просто проводите до дома...

Вот ведь деловая колбаса! После подобного ответа почему-то остро захотелось набить морды продолжавшим орать водителям кобыл, но, сдержавшись, я покладисто согласился:

– Хорошо. Только тогда с вас кусок хлеба и сало к нему. Нет, ну реально кушать хочется, а у нас на базе парни наверняка уже всё сметелили. Я ведь им сказал, что сытым вернусь...

Тут я врал (продуктов у нас вполне хватало), но зачем ей это знать? А Ласточкина, грозно прищурившись, поинтересовалась:

– То есть вы заранее рассчитывали привести меня в ту ресторацию?

Удивившись, ответил:

– Конечно! Точнее говоря, был выбор – или мы по пути перекусим в «Семеновском», или еще дальше есть извозчицкий трактир. Там тоже вроде нормально кормят, но имеется шанс вошек подцепить, чего крайне не хотелось бы. Что еще могу сказать? Пить не собирался из-за опасения, что вы ко мне приставать начнете. Патронами-то вас снабдили, а вы со своим пистолетиком и в трезвом виде грозная особа, а уж если вина глотнете...

Скорчив лицо Пьеро, я печально развел руками. Елена на это фыркнула, шутя ударила меня по руке и, улыбаясь, сказала:

– Вы просто невозможны! Ладно, убедили. Не бойтесь. Не стану я к вам приставать. Пойдемте уж в ресторан, а то сала у меня дома все равно нет...

* * *

Ну что сказать? Не дала. Вернее, не так – даже не чмокнула перед домом, не говоря о том, чтобы пригласить к себе. Но я и не настаивал, давая барышне обвыкнуться. Тут ведь главное – не вспугнуть. А в кабаке посидели очень даже хорошо. Чистота, посуда, официанты. Да и выбор блюд был вполне себе хорош. Даже не ожидал, что летом восемнадцатого в Москве так могут кормить. Дорого, правда, ну я тоже не каждый день столичные рестораны посещаю. Поэтому – нормально. Ну и себя там показал. Не хрюкал, не чавкал, правильно пользовался приборами (во всяком случае, нож держал в правой руке, а вилку в левой). Шутил так, что Елена перестала сдерживаться и начала смеяться. В общем – неплохо посидели. Да и пока до квартиры шли, тоже хорошо пообщались. Но не более того. Как уже говорил – даже не был лобзнут. Правда, расстроился не сильно, так как позитивные подвижки явно прослеживались...

* * *

На следующий день опять закрутили дела. Просто выяснилось, что два обещанных броневика, должных прибыть из Питера, несколько задерживаются. А я думал вместе с ними в одном эшелоне ехать. Ну чисто, чтобы своим парням сразу показать, что командир еще и добычлив. Поэтому было принято решение задержать отъезд на двое суток. Честно говоря, дело было не столько в брониках (эх, Ласточкина, Ласточкина...), но как повод это прокатило даже для Сталина. Он тоже не успевал доделать какие-то свои дела, поэтому отсрочку воспринял с радостью. Ну и при этом, в разговоре, периодически так косился на мой новый пистолет, что я понял: надо дарить. Нет, делал он это совершенно незаметно, только с моей нынешней наблюдательностью быстрые взгляды все равно отслеживались. Да и неформальные отношения с ним налаживать надо... Так что как будущему однополчанину (или как лучше сказать – однофронтовнику?), товарищу Джугашвили, была вручена «Точка». Всё было облечено соответственными словами, поэтому усач даже не брыкался. Лишь скупо поблагодарил и, довольно блестя глазами, крепко пожал руку. После чего мы опять разбежались решать свои задачи. А вот вечером следующего дня – пошла жара!

Так получилось, что по уважительной причине вчерашние проводы Елены я пропустил. С Жилиным проблемы обсуждали до самой ночи. Но сегодня, чин-чинарем, опять пошли под ручку до ее дома. И у меня уже были все основания рассчитывать на приглашение. Не зря же все это время я так излучал обаяние, что чуть ли не светился в темноте. И все было замечательно, только когда мы подошли ближе к ее дому, обратил внимание на пролетку, которая стояла на улице перед входом во двор. Точнее даже не на пролетку, а на извозчика. Тот был одет сообразно своей профессии, но вот при этом имел гладкую физиономию. Нет, может, среди них и попадаются столь продвинутые люди, что каждое утро перед работой бреются. Но мне пока такие не встречались. А самое главное – глаза у этого водилы были офигевшие. При этом, увидев нас, он начал странно дергаться, и было непонятно – то ли хочет уехать, то ли наоборот – соскочить с козел и куда-то побежать. Мне столь странное поведение не понравилось, так как пялился он, без всякого сомнения, прямо на меня и, только заметив внимание к себе, быстро отвернулся.

Тут вдруг что-то вспомнилось происшествие в Таганроге. Это когда долбанутая дамочка чуть не пришила легендарного краскома. Но ведь там несколько человек для нападения было? А здесь всего один... Может, дальше кто-то ждет? Вот хотя бы за сараями, что прячутся в глубине двора. Или это мнительность меня заела? Да ну нафиг – береженого бог бережет! Отбросив сомнения, я остановился и, повернувшись к Ласточкиной (становясь при этом левым боком к пролетке), спросил:

– Елена, вы как к стрельбе относитесь?

Та вначале удивилась столь странному вопросу, но увидев, как я быстрым движением взвожу пистолет и опускаю его обратно в открытую кобуру, тут же поменялась в лице. Причем не в том смысле поменялась, как это произошло бы с обычной барышней. Нет. Никакого испуга или растерянности. Наоборот – взгляд заострился, и она зыркнула по сторонам, в поисках опасности. Очень интересное поведение! Но сейчас было не до выяснений, поэтому просто пояснил:

– Слева в пролетке сидит какой-то тип. Сам бритый, с вытянутой мордой и носом, как у гамадрила. При виде нас проявил большую нервозность. И мнится мне, что он не просто так там сидит. Поэтому сейчас проходим во двор, и если вдруг кто-то начнет стрелять, то сразу бегите к парадному.

Хотел было добавить, что ничего страшного не случится и что это не первое покушение на меня, но не успел. Ласточкина, из-за моего плеча безуспешно пытавшаяся разглядеть извозчика (тот к этому времени повернул голову в сторону), тихо спросила:

– Говорите – нос висячий? А у него на подбородке ямочка есть? И усы такие – типично офицерские.

На мгновение задумавшись, вызывая в памяти виденный фейс, кивнул:

– Ямочка есть. Усов нет. А что – знакомый?

Спутница зашипела рассерженной кошкой:

– Еще какой! Это Януш Курсецкий. Поручик. Бывший подчиненный моего отца.

Я удивился:

– Какая-то амурная история?

Ласточкина в возмущении вытаращилась:

– С этим негодяем?! Нет! – помолчав, решительно продолжила: – И вот еще что... Вы мне предлагали возможность стажировки у вашего хирурга. Я всё обдумала и даю свое согласие! Давайте сейчас зайдем ко мне, я соберу вещи, и сразу поедем на базу. Мы ведь уже завтра уезжаем?

Вот это поворот! Чего это она так взволновалась? Получается, что сейчас охота вовсе не на меня идет. И деваха готова на всё, лишь бы побыстрее сделать ноги отсюда. Но из этой ситуации надо извлечь максимум, а то хрен потом из Ласточкиной ее тайну выковыряешь. Поэтому, цыкнув зубом, возразил:

– То, что согласна, это хорошо. Но теперь я не согласен. Запомни, девочка, – никогда нельзя оставлять проблему за спиной. Рано или поздно она вылезет в самый неподходящий момент. Так что давай рассказывай, что там тебя гнетет?

Кусающая губы девчонка тоже перешла на «ты»:

– А ты считаешь, что сейчас самое время для рассказа и решения?

Я кивнул:

– Почему бы и нет? Мы настороже. Мы вооружены. Противник, судя по его судорожному подпрыгиванию, в легкой панике. Сейчас я его быстренько повяжу, и все закончится. Только ты мне дай краткий предварительный расклад, из-за чего буза? Может, он тебя просто на свидание пригласить хотел, а я его тут раскладывать начну...

Немного подумав, девушка кивнула сама себе и, как я просил, коротко пояснила, что любовные романы здесь вовсе ни при чем. Оказалось, что папа (Михаил Михайлович) был не просто военным интендантом, а еще и финансистом. Служил «товарищем» начальника в отделе, через который проходила какая-то часть оплаты за вооружения, поступающие от союзников. И работалось вполне нормально, но в сентябре семнадцатого несколько тра́ншей зависли на промежуточных счетах. Сумма достаточно солидная – исчисляемая в миллионах рублей золотом. А тут еще и пришедшие к власти красные всех служащих разогнали, не вникая в то, кто там и чем занимался. Уяснив, что спорить и объяснять что-то вчерашним крестьянам совершенно бессмысленно, папа с начальником покинули службу. Но документы с названиями банков, номерами счетов и кодами они разделили и унесли по домам. Исключительно, чтобы столь ценные бумаги не пропали и не были сожжены в печке подмерзающим пролетариатом.

В этом месте я с трудом сдержался от скептического хмыка. Не знаю, может, этот Михаил Михайлович был кристальной чистоты подвижником. Может быть даже, он решил сохранить те деньги для будущего законного правительства (тогда ведь большевиков как власть никто всерьез не воспринимал). Только мне – цинику, пережившему девяностые, виделось совершенно другое. Мнилось, что два небольших винтика государственной машины, пользуясь невообразимым бардаком, решили хапнуть куш. Сразу такой – чтобы голова закружилась. Чтобы и внукам хватило. С другой стороны, возможно, я не прав, потому как люди разные бывают...

Вот мне Жилин про одного такого рассказал. С виду вроде – большевик большевиком, а Иван к нему со всем уважением. Я удивился, и Седой поведал, что Александр Дмитриевич Цурюпа в нашем времени, будучи наркомом продовольствия РСФСР, когда с продуктами дело было совсем швах, в голодные обмороки падал. Нарком, мля, продовольствия! Которому в голову не приходило не просто отщипнуть от тех миллионов, что через его руки шли, а себе хоть как-то обычную пайку увеличить. Это, однако, показатель. И не стоит судить человека заранее. Вдруг ее папаня и в самом деле за державу радеет? Наверное, поэтому я удержался от хмыка, продолжив слушать Ласточкину.

И та поведала, что в октябре папа узнал, что его командир был убит на своей квартире. А еще через неделю уже к нему самому на улице, подошел бывший подчиненный – поручик Курсецкий с еще каким-то мужчиной (по обличью офицером), предложив добром отдать документы.

Папе удалось от них свалить. Вернувшись домой, в красках описав все произошедшее, он дал распоряжение дочери немедленно перебираться на квартиру в доходном доме. Сам же помог собрать чемодан с вещами, имеющиеся ценности и в тот же день перевез Елену на новое местожительство. Там дал инструкции – все прежние связи порвать и месяц никак себя не проявлять. Желательно вообще из дома не выходить. За это время он успеет обосноваться в Чите и, вернувшись, вывести дочку не в неизвестность, а в новый дом. Затем, оставив деньги, которых с лихвой хватило бы и на пару месяцев, родитель убыл.

И все было бы хорошо, только ведь постоянно в четырех стенах находиться – это же с ума сойти можно! Но дисциплинированная Ласточкина целый месяц крепилась. Она даже нашла тетку, которая приносила ей продукты. Одна проблема – не через тридцать дней, не через сорок от Михаила Михайловича никаких вестей не было. Цены при этом росли, и деньги кончались быстрее, чем можно было предположить. Пришлось идти в ломбард, чтобы сплавить часть украшений. Потом еще, и еще. Да и было-то тех украшений – горстка... В общем, к декабрю у нее почти ничего не оставалось. За съемную квартиру тоже нечем было платить. Тогда она решила вернуться в родные пенаты. Рассчитывая, что за это время искатели миллионов либо сгинули, либо уехали, либо потеряли надежду на успех.

Но нарвалась на засаду. Точнее говоря, когда ключ к замку не подошел, и она задумчиво разглядывала дверь, та неожиданно сама открылась, и появившийся мужчина поинтересовался, чего ей надо. А после ответа – что это ее дом, радостно воззвал к Деве Марии и, схватив девушку, затащил ее внутрь. Там, бросив на диван, пригрозил зарезать, если она немедленно не скажет, где находится ее папаша, или не проводит к нему. И настала бы Ласточкиной крышка, если бы не ее умение пользоваться пистолетом. Засадник наличия оружия у девушки совершенно не ожидал, поэтому стал трупом.

А Елена на какое-то время зависла. С одной стороны, радовал факт самого вопроса про папу. Значит, эти подонки его так и не поймали. С другой стороны, почти трехмесячное молчание навевало невеселые мысли. В стране творился такой бардак, что жизнь человека не стоила практически ничего. И жив ли отец, тоже непонятно. Зато сейчас она твердо поняла одно – в Питере ей ловить совершенно нечего. Поэтому без промедления приняла решение двигать к бабушке в Москву. Лежащие на столе золотые часы бандита послужили отличной оплатой за билет, и вскоре Лена оказалась в первопрестольной. Вот только, похоже, и здесь ее каким-то образом нашли...

Весь рассказ уложился буквально в десять минут, и со стороны мы походили на воркующих влюбленных. Ну а меня заинтересовала одна вещь. Больше полугода она спокойно здесь жила, а вот буквально сразу после запроса в питерское ЧК ее находят бандиты? Как там говорил страдающий излишеством жеманных жестов ведущий: «Совпадение? Не думаю». Вот и я не думаю. Ну да ничего – разберемся. А теперь пора действовать. Наклонившись ближе к замолкшей девчонке, я сказал:

– Опиши в двух словах планировку своей квартиры. Где какие комнаты, кладовки и так далее...

Тут она уложилась вообще в минуту, и я приказал:

– Сейчас ты меня целуешь и идешь к парадному. Заходишь внутрь, но в квартиру не поднимаешься. Приготовь свой «браунинг» и жди меня.

– А ты?

– А я сначала с тем кадром разберусь. Благо людей на улице мало... Ну что – готова? – получив кивок, наклонился ближе, шепнув: – Работаем!

И дерись оно все конем! Даже если мы сейчас ошибаемся, и извозчик окажется совершенно посторонним человеком, то свой поцелуй я уже получил, да и тайну Ласточкиной узнал. А то меня ощущение недосказанности про папу с первого дня давило. Нет, она и теперь явно что-то недоговаривала, но ощущение глобальной брехни пропало. Ну а все прочие недосказанности мы разъясним, так сказать, в процессе дальнейшего знакомства.

А теперь пришло время действий. Встряхнувшись, помахал уходящей девушке рукой, после чего повернулся и, вроде как лишь сейчас увидав пролетку, громко крикнул:

– Извозчик!

Сидящий на козлах подпрыгнул и, хлопая глазами, посмотрел в мою сторону. Я же, быстро перейдя через дорогу, полез в коляску, бросив:

– Давай в Чашинский переулок! Плачу вдвое!

На что получил ответ:

– Никак невозможно-с. Прошу прощеньица. Я тут барина жду...

А голос такой глубокий, бархатный. Ну мля, прямо извозчицкий... И на запах лошадиного пота от армяка накладывается легкий дух одеколона. Интересно, куда же ты, милок, настоящего водителя этой пролетки подевал? Ничего, и это тоже узнаем. А сейчас ничего не отвечая, сделал вид, что, ругнувшись, собрался выходить, а сам кулаком рубанул по затылку мгновенно обмякшего парня. У него на башке лишь картуз был, поэтому удар прошел так, как надо. Подхватив тело и рывком сдернув его на заднее сиденье (ну уснул человек – бывает), сам бросил взгляд вокруг. Мои действия никого не заинтересовали. Точнее говоря, их никто не увидел. Группа мастеровых уже прошла, а пацаны с другой стороны улицы были слишком увлечены игрой.

После чего я быстро проследовал в подъезд, уточнив у замершей возле лестницы Ласточкиной:

– Окна квартиры у тебя куда выходят? Дорогу с них видно?

На что та четко ответила:

– Нет, не видно. Там деревья мешают. А что с Курсецким?

Я отмахнулся:

– Без сознания. – И поднимаясь по лестнице, тихо продолжил инструктаж: – Открываешь дверь и сразу пропускаешь меня вперед. Сама приготовь оружие и иди следом. Напевай при этом. Желательно сильно фальшивя.

Лена аж с шага сбилась:

– Что напевать? Зачем? И почему фальшиво?

Пришлось пояснить:

– Если в квартире кто-то есть, то он тебя услышит. Услышав, как именно поёшь, сразу подумает, что ты одна.

Спутница прищурилась:

– Думаешь, ко мне кто-то проник?

– Ну кого-то же тот офицерик ждал в пролетке? Давай сразу исходить из худшего. – И поднявшись на несколько ступенек, шепотом приказал: – Так, всё. Открывай, впускай меня и начинай вокал...

Ласточкина послушно вставила ключ и, один раз щелкнув замком, бешено посмотрела на меня, одними губами прошептав:

– Должно быть два оборота... – И тут же вполголоса замурлыкала: – Гори, гори, моя звезда. Звезда любви приветная...

Отметив, что голос у нее даже не дрожит (вот где выдержка!), я скользнул вперед. Так – коридор. Упирается в кухню. Дверь закрыта. А слева по коридору отрытая дверь, в зал. И в этой зале, за столом, находился посторонний мужик, ехидная улыбка которого при виде меня моментально увяла. На небольшой тахте вразвалку сидел еще один хмырь, явно босяцкой наружности. Увидев вошедших, он было попытался дернуться, но заглянув в провал ствола, молча выставил ладони перед собой. Сдвинув вошедшую следом Лену, чтобы она не маячила в дверном проеме (хата-то еще не осмотрена), сам тоже сместился вдоль стены и спросил:

– Кто еще есть в квартире?

Гости продолжали потрясенно молчать, поэтому, чуть качнув пистолетом, приказал:

– Встать сюда. Руки на стену. Ноги раздвинуть. – После чего обратился к Лене: – Контролируй их. Чуть шевельнутся – стреляй не задумываясь. А я остальные помещения проверю.

Та ответила:

– Хорошо. Но там лишь кухня и уборная. А вход в спальню – вот он.

– Понял.

Быстренько осмотревшись и не найдя посторонних, вернулся в зал. После чего обыскал пойманных. У босяка оказался нож, связка отмычек и потертый «Велодог». Второй порадовал ухоженным наганом да целой кучей мелкого карманного барахла. Также нашелся имперский паспорт на имя Виктора Казимировича Билецкого. Надо же как – сплошные поляки. Тот – Курсецкий, этот – Билецкий. Урка вот только несколько выбивается из стройных рядов ясновельможных панов. Общей щетинистостью да потертостью. Тут и к гадалке не ходи – обычный представитель местного криминалитета.

Не разделяя визитеров по национальному признаку, связал руки обоим и пригласил всех на выход. Щетинистый, тот как-то с самого начала повел себя правильно. Не бузил, не брыкался. Единственно, что сказал: – «Ша, паря, ша! Ты токмо не шмаяй...» А вот Билецкий даже попробовал возмущаться, задавая при этом коронный вопрос: «А ты ваще кто такой?» Но получив расслабляющий удар по почкам, на какое-то время заткнулся. Зато теперь опять начал шуметь. Ну и еще раз заполучил. Только помимо удара, заимел еще и кляп из своей же кепки. Мне вовсе не нужно было, чтобы, выйдя во двор, он начал орать, создавая ажиотаж. Поэтому и поймал затычку с напутствием:

– Дернетесь или шуметь станете – вырублю нах! Дальше тушкой поедете...

Урка решился на вопрос:

– А ты нас куды чичас?

Я усмехнулся:

– Да тут недалеко, до пролетки. Там ваш третий кент уже заждался...

Услышав про пролетку, Билецкий поник. Да и щетинистый лишь печально вздохнул, после чего мы переместились на улицу.

Какая-то тетка, несущая несколько поленьев к парадному, при виде процессии застыла с открытым ртом. Мальчишки тоже прекратили игру и сопровождали нас плотной кучкой, высказывая на ходу разные предположения. Основное из них сводилось к тому, что дядька военный поймал известного домушника Филимона Палого с подручным.

Не знаю, уж чем местный Филимон прославился, но галдящей стайке этот вариант очень понравился. Правда, с пацанвой случился ступор, когда «дядька военный» скинул с сиденья пролетки вроде как уснувшего извозчика.

Краем уха ловил при этом реплики: «Батюшки светы, дык он не спит! Ён, наверное, померший!» и возражения: «Дурень! Пошто помершему руки за спиной крутить? То не померший. То сомлевший. И истинно вам говорю: енто налетчик – Витька Ноздря. Видал кака у его носяра?..»

Под этот гомон уложил так и не очухавшегося Курсецкого между сиденьями, остальную парочку посадил сзади и ненавязчиво поинтересовался у Ласточкиной:

– Лена, ты лошадью править сможешь?

Та кивнула, и я, усевшись рядом с ней спиной вперед (чтобы не упускать из вида пленных), скомандовал:

– Ну тогда давай, тихим ходом к нам на базу...

Глава 5

Самое интересное, что Чендиев, Журба и Потоцкий встретили меня в двух кварталах от базы. Причем Мага, увидев груженую коляску, ничуть не удивившись (при этом ленинским жестом показывая всей ладонью в нашу сторону), веско заявил:

– Вот. Я жы гаварыл...

А чуть позже, когда захваченных людей перетаскивали в подвалы купеческого дома, Берг пояснил эти таинственные слова. Удивленно дергая подбородком, барон выдал:

– Просто поразительно, насколько у нашего абрека нюх развит. После вашего ухода он поел, ушел к себе, а минут двадцать назад поймал меня и заявил... – тут Женя попытался изобразить кавказский акцент: – «Командыр всыгда в исторый попадает. Сыйчас знаю – ему помогат надо. Давай двоих джигитов со мной посылай».

– И что?

Командир охраны смущенно потупился:

– Я и послал. Решил, что лишним точно не будет...

Несколько офигев от сказанного, я лишь кивнул, поспешив за пленными. А по пути с возмущением пытался сообразить – ну и кто же тут получил крутую инопланетную прошивку? Чур, у которого все колдунство работает через пень-колоду (вернее, почти не работает), или совершенно приземленный Чендиев с бешено развитой интуицией? Как? Вот как это у него получилось?!

Уже спускаясь по лестнице, решил разъяснить для себя, спросив у идущего следом «чеха»:

– Ты вчера Лену провожал? Ничего подозрительного не видел?

Тот огладил бороду.

– Да. Проводыл. Как ты говорыл – сзады шел далеко, чтобы не выдэла. Смотрэл, чтобы никто нэ обыдэли барышна. Она дом зашел, и я пошел назад. Падазрытельный нэ выдэл...

Хм... а я думаю, он наблюдателей-то засек. Но не обратил на них внимания. И лишь сегодня подкорка начала подавать сигналы. Блин! Вот мне бы такую чуйку! Или я в чем-то ошибаюсь? Ну да ладно, сейчас и этот вопрос проясним.

Разместив пленных по разным клетям (скорее всего, каким-то бывшим кладовкам), я выбрал наиболее просторное помещение для допроса. Туда быстренько притащили небольшой стол и стулья. Ну и кое-какие принадлежности для вразумления. Начать решил с босяка. Просто, судя по поведению, урка сразу понял, что попал в очень крутой замес. Вот как меня с пистолетом увидел, так и понял. Но была у него надежда, что непонятный вояка передаст его в милицию или в ЧК. Там хоть и может быть очень плохо, но все-таки как-то привычней.

Поэтому теперь, оказавшись в подвале, Антип Дмитриевич Пеструхин по кличке Поп (как представился этот домушник) раскололся сразу и до конца, душевно попросив не прибегать к физическим воздействиям. Дескать – только спрашивайте, а уж он со всем старанием... При этом постоянно косил в сторону разложенных на столе предметов, среди которых присутствовали два больших рыболовных крючка, маленькие ножницы, несколько писчих перьев и прочее невзрачное барахло. Но невзрачное-то оно только в обычной обстановке, а здесь, в полумраке подвала, все выглядело весьма зловеще.

В процессе допроса Поп пояснил, что вчера, уже после обеда, на него вышла та парочка фраеров, которую сейчас мы приволокли с собой, и предложила заработать, вскрыв указанную квартиру. Дали задаток. Он не ломался, тем более что работка предстояла совершенно плевая – зайти в фатеру и, закрывшись изнутри, дождаться хозяйку. А после ее прихода слегка помочь при допросе. После чего, получив деньги, спокойно отвалить.

Вечером они сходили на разведку места будущего дела. Правда, осмотреть замок не получилось, так как во дворе дома активно ссорились три бабы и заканчивать ругань не собирались. Зато наниматели увидели идущую домой девушку и убедились, что это именно та, кто им нужен. Даже думали сразу ее перехватить, но отсутствие транспортного средства и вышедшие поглазеть на ругань дворник с каким-то мужиком заставили отказаться от затеи.

Оп-па! Я внутренне порадовался своей логике. Вот всегда думал, что интуиция на совершенно пустом месте не срабатывает. Обязательно существуют какие-то предпосылки. Ведь наверняка именно в тот момент Чендиев их и заметил. Внимания не обратил (так как те даже близко к объекту охраны не приближались), но мозг эту информацию зафиксировал. Зафиксировал, обработал и выдал результат.

А Пеструхин тем временем продолжал рассказывать, что вчера они расстались. А сегодня, опять-таки ближе к вечеру, наниматели появились в конном экипаже и повезли его отрабатывать денежки. В этот раз помех не было, поэтому всё прошло нормально. Единственно – никто не ожидал моего появления. Ведь еще вчера Ласточкина пришла без всякого сопровождения, а ненавязчивый опрос соседки подтвердил, что живет она одна и ухажеров не имеет.

Хм... тут лишь порадоваться остается, что в первый раз мы подходили к дому в темноте и наблюдателей не было. А второй раз она упорхнула настолько быстро, что дворовые кумушки нас не увидели. Вот налетчики и влипли.

Глянув на затихшего допрашиваемого, я сам себе кивнул. Ну, в принципе, домушник меня больше не интересовал. Поэтому Попа отконвоировали в ближайшую кладовку, а на его место должны были привести Курсецкого. Но появившийся боец несколько растерянно доложил, что пленный – того. Не дышит уже. Как говорится – крякнул, не приходя в сознание.

Недоуменно поглядев на свой кулак (что-то, похоже, я с ударом переборщил), раздраженно сплюнул и затребовал второго орла. Дерганый и вертлявый Виктор Казимирович Билецкий изначально повел себя довольно вызывающе. Нагло, с гонором. Пришлось зафиксировать скандалиста на стуле и, пригласив моих ребят подойти поближе, применить мелочовку со стола. Ближники знают технику быстрого допроса, но в основном теоретически. А сейчас я им демонстрировал на практике, что можно сделать с объектом в спокойных условиях. При этом практически не оставляя видимых следов.

Виктору Казимировичу крайне не понравилось быть наглядным пособием, поэтому не успел я дойти даже до бечевки с узелками, как он сквозь кляп принялся надрывно демонстрировать неимоверную тягу к сотрудничеству. А ведь его даже пальцем не тронули. Я лишь расписывал своим ребятам, что и как надо делать с теми или иными предметами. Ну и разок приложил (даже не запихивая!) перышко к ногтю, а чуть позже немного прижал карандаш между пальцев пленника.

В общем, блестящий гвардейский (как выяснилось) офицер оказался даже тупее обычного вора. Тот, сразу оценив серьезность обстановки, не замолкал ни на секунду. А этот изначально решил продемонстрировать несгибаемость. Сидит теперь гад такой с мокрыми штанами. И пахнет, что характерно, вовсе не ландышами. Хорошо еще в подвалах вентиляция нормальная, а то бы мы нанюхались...

Ну а когда Билецкий стал говорящим, то из него полились интересные данные. Все началось с великого князя Кирилла Владимировича. Тот на военных поставках делал один из множества своих гешефтов. Это меня совершенно не удивило, так что пусть любители «хруста булки» продолжают рассказывать про честь, достоинство, щепетильность и прочие добродетели, коими страдало дворянство при царе. Ага, прямо щаз! Имеющие малейшую возможность гребли под себя, словно бульдозеры, переплевывая даже современных мне чиновников! И чем выше положение, тем безнаказаннее себя чувствовали. Вот и этот кадр, будучи почти на самом верху, совершенно не выбивался из общей парадигмы. И даже после февраля, сотрудничая уже с представителями Временного правительства, не прекращал невинные забавы, перегоняя часть денег, идущих за оплату вооружений, на анонимные счета. А когда свалил в Финляндию, его представители на местах продолжали работать. Но в сентябре (после второй революции) налаженная схема накрылась, и несколько переводов зависло.

Пронырливый Курсецкий, работающий в финотделе, про это как-то узнал. После чего предложил своим друзьям резко улучшить личное благосостояние. Первый шаг увенчался полным успехом и, убив начальника, они завладели частью документов. А вот со вторым (там, где мог ожидать наиболее крупный куш) все застопорилось. Прыткий Ласточкин, при встрече дав в морду одному из подошедших к нему людей, смог сбежать. И главное, что из дома исчез с концами. Хотя к нему уже этим же вечером нанесли визит, но не нашли ни самого полковника, ни его долбанутой дочери.

В этом месте я ненавязчиво заострил внимание и узнал немного больше про Елену Михайловну. Оказалось, что это была весьма своевольная девица. Ей предлагались такие замечательные партии, а она все носом крутила. Да и вела себя неподобающе. Имела очень острый язык и не только постоянно высмеивала появляющихся ухажеров, но и даже умудрилась сломать одному из них руку, что вообще выходило за рамки приличий. А это все воспитание «дядьки» из амурских казаков. Просто, когда жена Ласточкина их покинула, то дети остались на этом то ли ординарце, то ли порученце, который таскался с полковником еще с начала карьеры. Вот он и научил барышню своим варварским казачьим замашкам, вступающим в противоречие с правилами хорошего тона.

Еще немного поспрашивав про Лену (неудобно сильно копать – парни вокруг уши греют), я вернул повествование в основное русло. В общем, Ласточкиных долго искали, поднимая все их связи. Оставили даже пост на квартире, в надежде ухватить фортуну за хвост, но тут вдруг в один не очень прекрасный день обнаружили там труп своего подельника. После чего стало ясно, что дело можно прекращать. И уже почти все забылось, но четыре дня назад их человек на Гороховой (тут я навострил уши) сообщил о том, что получено задание – предоставить данные на Ласточкину Елену Михайловну. Чекист через своих московских коллег ненавязчиво уточнил ее нынешний адрес, и в тот же день сладкая парочка выехала в новую столицу.

В общем, что сказать? Бывшие офицеры к этому времени превратились в откровенных бандитов, заимев обширные знакомства в уголовной среде города. Поэтому от своих питерских кентов получили имена нужных урок в Москве. Встретились с ними, договорились. Сходили на место. Сильно расстроились, что не обнаружили там папу. Но решили захватить дочку, выпытав у нее местонахождение полковника.

Остальное я знал, поэтому переключился на сведения по продажному чекисту. Ну а окончательно разговорив Билецкого, просто позвонил Полянину Федору Яковлевичу. У нас с ним отношения нормальные сложились, вот я и вывалил получившийся расклад первому заму Дзержинского. Можно было непосредственно Железного Феликса побеспокоить, но немного подумав, зарубил идею. Наверное, потому что этот худой поляк был настолько правильным, что я рядом с ним ощущал какой-то внутренний дискомфорт. Возможно, потому что из него внутренняя харизма, в смеси с фанатичной верой, так и перли? А я всегда к одержимым какой-либо идеей относился несколько настороженно. Так что Федора для наших дел вполне хватит.

В общем, звякнул Полянину, который, несмотря на позднее время, появился сам. Забрав всех (включая труп), быстро вникнул в допросные листы и долго тряс руку на прощание, благодаря за вскрытие предателей в их конторе. После чего чекисты удалились, ну а я пошел говорить с сидящей наверху Ласточкиной...

* * *

– Товарищ Сварогов, кажэтся, что ти нэсколко идэализируешь ситуацию...

В интонациях, мимике и всей фигуре собеседника мне почему-то мерещились старые плакаты типа «Враг не дремлет!», «Ежовые рукавицы» и почему-то насчет шпионов, где черная рука со скрюченными пальцами тянется через границу, чтобы чего-то стырить. Не помню уж чего именно. Может даже колбасу. Тряхнув головой, чтобы отогнать видения, ответил:

– Ничуть... Разумеется, будут и недовольные. И не просто недовольные, а те, кто начнет вредить. Но на каждую хитрую жопу всегда найдется хрен с винтом...

Сталин, усмехнувшись новому выражению, захотел объяснений:

– И что с ними можно сделать? Изолироват? Расстрэлят? Учитывая, что к тому врэмэни должны появиться наши, пролэтарские инжэнэры. А старые, как гангрэна, будут продолжат распространять свои мыазмы нэдовольства измэнившимся строем.

Тут уж фыркнул я, так как в этом «расстрэлять» услышал знакомые по фильмам и анекдотам интонации. Но такие поползновения надо рубить на корню, потому что из выпускников процентов семьдесят «пролетариев» будут иметь корочки об образовании, но ни фига не будут иметь знаний. Ведь и в моем времени, даже если студент учился, как вол, первые пару лет это просто «молодой специалист», которого еще дрючить и дрючить. А уж сейчас... Поэтому возразил:

– Не целесообразно. У нас в стране по-настоящему грамотных людей с гулькин нос. Даже когда появятся свои кадры, то реального опыта у них не будет. А он может появиться лишь в том случае, если его передают. Преемственность поколений. Слыхал про такое? В противном случае выйдет полный пипец.

Грузин кивнул, а я продолжил:

– Ну вот. Понятно, что инженеры при царе жили хорошо. И никому не понравится, если это как-то изменится в худшую сторону. Тут ты прав – недовольные появятся. Странно, если бы этого не произошло. Значит, наша задача – не ронять планку уровня жизни.

– Но тогда налицо получытся социальное неравэнство... Да и дэло не только в дэнгах. Многие из закончивших институты и унивэрситэты – дворянского сословия. И для них потэря прывэлэгий может оказаться болеэ значымой, чем финансовое благополучие. Исходя из этих позиций, они и станут врэдить.

Разведя руками, я ответил:

– Работа мозгами всегда будет цениться гораздо дороже работы руками. Это, к слову, о неравенстве. Люди такой подход отлично понимают, поэтому здесь даже вопросов не возникнет. Что же касается остального... Тут уже все будет зависеть от общего темперамента индивида. Те, кому революция поперек горла и потеря привилегий сродни удару серпом по яйцам, просто уедут. Из оставшихся подавляющее большинство довольно быстро адаптируется. Максимум станут просто бурчать, выражая свое недовольство какими-то фактами. И лишь малая толика предпримет враждебные действия.

Собеседник встрепенулся:

– Но вэд даже «бурчание» может вылыться в контррыволюционную пропаганду. Я уже нэ говору про саботаж или дыверсии.

Я согласился:

– Конечно, может. Но выражать недовольство свойственно всем людям. И это нормально. Это должно нас лишь стимулировать. И если человек прямо не призывает к вооруженному свержению советской власти, то пусть себе хоть заворчится. Что же касается конкретных противоправных действий, даже в этом случае к стенке ставить никого не надо. – Хотел добавить, что надо вообще на хрен забыть это слово для квалифицированных специалистов, и, с трудом сдержавшись, продолжил: – Даже на рытье траншей тоже не надо, так как копателей у нас целая страна, а головастых инженеров мало. И если такой бузотер вместо работы начнет фигней страдать, то надо просто определить его в шарашку.

Сталин, услыхав незнакомый термин, переспросил:

– Куда?

– В шарашку. То есть в инженерно-производственное или научное-производственное подразделение казарменного типа. Где человек продолжит работать по специальности, но уже под неусыпным контролем со стороны властей.

Иосиф Виссарионович ненадолго задумался, быстро прокручивая варианты, и ехидно уточнил:

– А если и там нормално работать нэ станет?

Я ощерился:

– Значит, он просто тупой. Любой грамотный специалист умеет просчитывать последствия своих решений. И если какой-то хмырь настойчиво предпочтет теплому помещению с кульманом или расчётными машинками холодную лесосеку, то он сам себе злобный дурак.

Сталин опять задумался, а я, закурив, глядел в окно вагона. Блин... второй день едем, но этот грузин все мозги прокомпостировал. Вот сейчас, например, обсуждаем возможные методы противодействия саботажу царских специалистов. Причем, мля, даже не завтрашнему и не послезавтрашнему саботажу, а могущему быть лет через пять-семь. А то и все десять.

Собеседник все норовит шашкой помахать (ну что сейчас с него взять – Коба Кобой. До Сталина ему еще как до Пекина раком), а я, приводя разные аргументы, пытаюсь сглаживать углы. Вроде получается. Во всяком случае, он почти прекратил шипеть и тихо материться не по-нашенски во время разговоров. Да и у меня не столь часто появлялось желание засветить ему в глаз.

Но, честно говоря, чувствую себя при этом откровенным читером. Это все равно, что знать все гайды по игре и, сидя рядом с действительно умным человеком, подсказывать ему варианты прохождения. И впадать в крайнее раздражение, когда он хочет поступить по-своему. Хотя раздражение в основном идет на самого себя, так как не всегда получается объяснить, почему нельзя делать те или иные ходы. Правду ведь не скажешь, а собеседник выкатывает столь мощные аргументы в пользу своего решения, что даже меня, знающего будущие расклады, берут сомнения. Вот сидишь, слушаешь, и получается, что оппонент прав на каждом шагу. Но мне-то известен конечный результат, и поэтому приходится вертеться ужом, чтобы подогнать под свои возражения весомые доводы. Угу... но мозгов периодически не хватает, вот я и злюсь.

А вообще едем нормально. Отдельным эшелоном и со всем комфортом в уже знакомом «царском» вагоне. Точнее говоря – сразу в двух. Во втором – мои мужики и охрана Сталина. А в нашем всего восемь человек. Я, Берг, Потапов и Ласточкина. А также Виссарионыч с двумя охранниками и девочка Надя.

Хм... с этой Надеждой чуть конфуз не произошел на перроне. Это когда уже все грузились, ко мне подошел Сталин с какой-то барышней, поздоровался и представил:

– Вот, товарищ Сварогов, знакомьтесь, это моя жена – Надежда Аллилуева.

Глядя на девчонку, я на пару секунд завис. Просто получилось довольно неожиданно – Сталину сейчас сорок. Этой, точно, не более двадцати^[83]. Вот и офигел от такого авангардизма. Ну «лучший друг шахтеров», ну могёт! Нет, я был в курсе о наличии у него жены, но почему-то считал, что она гораздо старше. Нет, пусть не сорок, но хотя бы лет тридцать... А тут вона как получается... С другой стороны, кому какое дело до ее возраста?

В общем, тогда, быстро взяв себя в руки и не показывая удивления, произвел все необходимые расшаркивания. С комплиментами лишь постарался не перебарщивать, а то знаю я тех кавказцев... Но всё оказалось очень даже в пропорцию. Она осталась довольна словами, супруг тоже был доволен. Потом вообще нормально общались за совместными трапезами. Единственно – девочка мне показалась чересчур политизированной. Ну так еще бы – папа из революционеров, родственники подпольщики. Да еще и муж из той же оперы. Вот и съехала неокрепшая детская психика в радикализм. Поэтому некоторыми суждениями она мне чем-то напоминала «мусульманских жен» конца девяностых. Тех, из которых арабы одноразовых террористок делали. Не полностью, разумеется, но вот что-то такое проскакивало...

Но к чему я? Ах да – просто очередной раз, засидевшись за разговором, мы пошли к своим купе. И вот Сталин, не обнаружив Надю у себя, удивившись, пошел ее искать. Догнал меня, и на подходе к помещению, где проживала Ласточкина, мы услышали тихий разговор. В вагоне что-то стукало, блямкало и шумело, да и шли мы не строевым шагом, поэтому наш подход не засекли. А Джугашвили, уже хотевший открыть дверь, вдруг застыл, глянув на меня и прикладывая палец к губам. Вслушавшись, я понял, что Елена учит жизни малолетку:

– Нет, Наденька. Всё это было возможно до тех пор, пока ты была не замужем. А сейчас, если ты действительно хочешь помочь делу революции, то приоритеты должны сместиться от личной борьбы к обеспечению всем необходимым того, кто находится на острие решения проблем. То есть твоего мужа.

Растерянный голос ответил:

– Как?! Вы, образованная женщина, призываете к домострою? Но ведь сейчас время поменялось настолько, что я желаю не просто заниматься приготовлением пищи или воспитанием детей, но и быть надежным соратником в борьбе!

Ласточкина мягко поддержала:

– Верно! Все верно! Ты должна стать первым помощником своему Иосифу Виссарионовичу. Но это не значит, что надо ходить рядом с ним в атаки или спорить на совещаниях. У него и без этого помощников с единомышленниками хватает. Но ведь хватает и врагов! Вот и рассматривай свое положение так, что твой муж главный на фронте, а ты главная в тылу. Тут главное помнить, что ни один фронт без хорошего, надежного, верного тылового обеспечения не продержится и недели! Поэтому необходимо...

Тут дальняя дверь тамбура хлопнула, и грузин, пятясь, стал отталкивать меня задом. А еще через секунду мы с ним, синхронно развернувшись, молча пошли прочь. Снова усевшись за стол, из-за которого вышли чуть раньше, еще немного помолчали, и Сталин, вздохнув, произнес:

– Какая умная дэвушка... И примэры у нее образные... Фронт и тил...

Я кивнул:

– Ну так папа – военный...

– Да... военный... – После чего, видно что-то для себя решив, собеседник попросил: – Тшур Пеленович, ви нэ против, еслы Надэжда станет чаще общаться с Елэной Мыхайловной? Нэ толко сэйчас, но и потом? Мнэ кажется, это будэт полэзным...

Я снова кивнул и согласился:

– Не вопрос.

А сам при этом подумал: вот оно неудобство взятия в жены несовершеннолетних. Их самих еще воспитывать надо. И если времени на это нет, то их станет воспитывать окружение, после чего пойдут скандалы, а там, глядишь, недалеко до развода или самоубийства, как и произошло с Надей в нашей истории. Да и Виссарионыч из-за этого дерганый стал. Ну так еще бы – на работе бьёшься с «соратниками» денно и нощно, а тут еще дома сало за воротник заливают. Тут и святой озвереет...

Здесь впору Гитлеру позавидовать. Про мразотного фюрера вспомнил не просто так. Как-то во время разговора с Жилиным коснулись семьи. Пришлось сознаться, что никого у меня там не осталось. Была куча связей и пару раз даже чуть не женился, но не срослось. После чего, решив блеснуть умищем, выдал афоризм про то, что искал женщину, которая в тот момент, когда весь мир будет против тебя, просто стояла бы за спиной и подавала патроны. Иван на это, неопределенно хмыкнув, поинтересовался, знаю ли я, чьи это слова? Я не знал, а он пояснил:

– Это сказала Ева Браун. Та самая...

От его слов я офигел:

– Вот та серая мышь?! Блин... не ожидал.

Про Еву мне было известно лишь то, что показывали в фильме «Освобождение». Ну, дескать, жила в бункере какая-то пришибленная блондинка, которую бесноватый просто взял и отравил. Вместе с собакой. Собакена было жалко. Блондинка вообще прошла мимо мозга. А тут вон оно как... Даже обидно как-то стало – ушлепок с челкой себе такую спутницу отхватил, а мне постоянно не везло...

В общем, в этот раз про «патроны» и свой идеал Сталину рассказывать не стал, и мы просто поговорили еще часа два, пока за ним не пришло жена. А я отправился в свое купе, перед этим зайдя и пожелав спокойной ночи Елене. Ну да – отношения у нас пока не перешли в горизонтальную плоскость, но обнадеживающих предпосылок было хоть отбавляй. Поэтому и настроение постоянно было почти фестивальным. А ведь я уже почти забыл ощущения от подобного «конфетно-букетного» периода.

Неожиданным результатом подслушанной беседы и последующего разговора ни о чем стало резкое потепление отношения ко мне со стороны Сталина. Вроде бы, где связь, но с утра довольный грузин, пожимая руку, предложил:

– Я долго думал и прышел к виводу, что, нэвзирая на разногласыя по нэкоторым вопросам, ми с вами отшень похожи в другом. В обшэм отношении к жизны. Поэтому прыдлагаю свою дружбу.

Дружба была принята, и в Ростов въехали единой командой.

Правда, там пришлось задержаться почти на неделю. Оказывается, все вопросы с Деникиным были утрясены, и со дня на день ожидался подход сводного офицерского полка русской армии. Правда, полк шел долго, да и местные красные заметно волновались, но в последних числах июля «золотопогонники» таки появились. Кстати, волнение местных властей было столь бурным, что их успокоило лишь прибытие в город роты отдельной (все-таки решили, что у меня будет не сводная, а отдельная) бригады. Ну и, разумеется, наличие товарища Сварогова, который и станет заниматься офицериками. Тем более что противоположная сторона также настаивала на моем присутствии, как гаранта соглашений. По этому поводу пришла даже полукилометровая телеграмма от Жилина, к которой прилагалась просьба Деникина.

* * *

Как выяснилось – семьсот человек, это если считать вместе с тыловиками. В батальонах сводного полка реально присутствовало шестьсот семьдесят штыков, включающие в себя пять пулеметов и три орудия. И вся эта красота ровными коробками сейчас выстроилась передо мной. Стояли, щурились. Кто-то зевал, деликатно прикрываясь ладошкой. Кто-то тихо переговаривался. Лица самые разные – от совершеннейших щеглов с розовыми щечками до продубленных невзгодами крепких парней, судя по глазам, прошедших и Крым, и Рым.

А погода просто шептала. Летнее солнце еще не успело войти в силу, поэтому жары не было. Да и колышущий деревья ветерок хорошо освежал лицо. Ну а то, что подъем ранний получился, так ведь и отъезд тоже ранний планируется. И пусть вчера отбой был далеко за полночь, но в теплушках парни свое доберут. Ну а поздний отбой приключился из-за затянувшихся бесед. Мы с комиссаром вчера, сразу после ужина, как начали говорить с прибывшими, так и прекратили (волевым усилием) лишь в начале третьего. Впечатления с этих разговоров вынес довольно обычные и особо не отличающиеся от тех, что получал раньше. Да и народ обычный. Кто-то спокойный, кто-то гонористый. Но так – в меру. Во всяком случае, их начальство было явно настроено на конструктив. Ну дык, на то оно и начальство...

Произошедшая (еще задолго до вечерних посиделок) идея с баней и переобмундированием не вызвала особого отторжения и произошла совершенно буднично. Офицеры просто упаковали свои мундиры, сдав их в обоз. Как я и предполагал, новая форма исключила бузу относительно погон, а свежеизготовленные значки примирили вояк с видимым отсутствием званий. Ну а юнкера, коих насчитывалось почти две сотни, даже тайно возрадовались. Ну так еще бы – про курсантов мы как-то изначально не подумали, поэтому сейчас им, после недолгих размышлений, были вручены знаки с одинокой маленькой звездочкой прапорщика.

В общем, как бы то ни было, вчера их и переодели, и сбили первую самую острую волну любопытства, густо замешенного на опасениях. А теперь, находясь перед строем вместе со своим комиссаром и полковым командованием, я обратился к стоящему рядом офицеру:

– Никанор Ефимович, начинайте.

Тот, орлом оглядев подчиненных, скомандовал:

– По-олк! Смирно! – и повернувшись ко мне, продолжил: – Гос... Товарищ командир бригады, представляю вам офицерский сводный полк! Командир полка – полковник Сагалаев!

В свою очередь оглядев строй и не отрывая ладони от обреза берета, не менее громким голосом выдал:

– Здравия желаю, товарищи офицеры!

Пару секунд мне казалось, что продинамят, сволочи. Вроде вчера обо всем было переговорено. В том числе и о способе обращения. Но кто там знает, что в их военных мозгах может переклинить? Тем более «товарищи» они привыкли произносить исключительно через губу. А тут вдруг – «товарищи офицеры»... Но опасался зря. Через три положенные секунды строй нечленораздельно рявкнул:

– Здра жла, тащ комбриг!

– Поздравляю вас с прибытием на фронт борьбы с оккупантами!

Получив в ответ троекратное «ура», я кивнул полковнику Сагалаеву:

– Никанор Ефимович, командуйте к торжественному маршу и сразу на погрузку.

Командир сводного полка кивнул, взяв дело в свои руки. После его команд офицеры, печатая шаг и отчаянно форся выправкой, прошли мимо кучки командиров, направляясь к вокзалу. По пути там даже барышни какие-то виднелись, кидающие букетики проходящим мимо бойцам.

Провожая хвост колонны взглядом, я вздохнул: ну, вот все и закончилось. Можно убирать пулеметы с крыш домов. А то тут местные «товарищи» жидким гадили непрерывно: «Возможны провокации! Захват города! Всеобщая резня! Падение советской власти!». Ну какой может быть захват при наличии одного б/к и столь мизерными силами? Да и на самоубийц эти офицеры не походят вовсе. Парни как парни. Тем более – добровольно вызывались с немчурой и их присными воевать. То есть что такое «Родина», они знали хорошо, и понятие воинского долга все-таки превозмогло нелюбовь к «быдлу». Так что, думаю, со временем и они привыкнут, и мы притремся.

Словно в ответ на мои мысли идущий рядом подполковник Егоров, являющийся начальником штаба полка, вздохнул:

– Надо же... все никак не могу привыкнуть – «товарищи офицеры»... Вот кто бы еще три месяца назад про такое сказал...

Я в ответ улыбнулся:

– Нормально! Все течет, все меняется... Зато рядовому составу не надо мозги напрягать, соображая, где просто благородия, где высокоблагородия, а где вообще – превосходительства. Тем более тут нет никакой партийной подоплеки, а слово используется именно как обращение к боевому товарищу. Показывающее, что Красная Армия и есть боевое братство – от маршала до рядового.

Георгий Андреевич, поправляя очки, встрепенулся:

– Вот именно – до рядового! Вы это сами сказали! А как их теперь различать? Погон нет, а чтобы звания на значке различить, это же орлиным зрением обладать надо!

Почесав щеку, я рассудительно пояснил:

– Ну, своих командиров подразделений вы и так знаете. А все остальные это просто бойцы. Или, по-вашему, прапорщик или подпоручик не боец? Думаете, оскорбятся?

– Нет. Но это же просто неудобно! Вот как обращаться, если надо подозвать незнакомого офицера? Или унтера?

На этот крик души лишь вздохнул:

– Вполне вас понимаю. Но и вы поймите: сейчас погоны – символ самодержавия. И их оставить никак не получится. Вот лет через двадцать, когда страсти поутихнут, снова введем. На парадной форме. А до тех пор – геометрия...

НШ заинтересовался:

– Что за геометрия? Это как у ваших солдат в петлицах? Вот эти треугольники?

– Точно так. Треугольники вместо лычек. Квадраты и прямоугольники будут вместо звездочек. Ну а ромбы – это уже старший комсостав. Во всяком случае, противник даже в оптику не сумеет разглядеть командиров идущего в атаку подразделения. А в будущем, когда станем побогаче, то введем еще и парадную форму. С погонами, звездами да аксельбантами.

Сагалаев, идущий рядом с комиссаром, но прислушивающийся к разговору, снисходительно улыбнулся:

– Неужели вы и вправду думаете, что тот же командующий армией будет одет в такой же мундир, что и рядовой солдат?

Я отмахнулся:

– Господь с вами. Целому командующему по сроку службы положено хоть как-то из общей массы выделяться. Главное, чтобы без перегибов типа фуражки метрового диаметра, кружевного воротника а-ля Атос или белого плаща с кровавым подбоем.

Лапин заржал, а Егоров заинтересованно спросил:

– Неужели и такое встречалось?

На что Кузьма, вытирая слезы, ответил:

– Нет, что вы. Просто представил себе Чура в подобном облачении. Вот как есть, только верхом на броневике, в огромной, пытающейся улететь фуражке, а за спиной плащ развевается. И он при этом поет...

Фыркнувший полковник полюбопытствовал:

– Чего поет?

Продолжающий хихикать комиссар пожал плечами:

– Судя по общей композиции, скорее всего – арию. В таком плаще частушки голосить просто неприлично.

Все вежливо поулыбались, после чего, забравшись в выделенные исполкомом автомобили, поехали на вокзал.

Ну а там, дождавшись погрузки части войск в первый эшелон, заняли свое место в штабном вагоне. Комиссар к этому времени нас покинул, предпочтя ехать «с массами» в теплушках. Тут я даже не возражал. Это его работа – каждую свободную минуту заниматься просвещением бойцов. Ага – тем более из такого контингента. Только выделил на всякий случай троих автоматчиков, а то мало ли что там в пылу споров может произойти? До стрельбы, ясен пень, не дойдет, но крепкий кулак (того же Потапова) всегда может пригодиться.

В дороге никаких эксцессов не произошло. Да и дороги-то той было всего ничего. В Таганроге перегрузились на транспорты (опять-таки удачно – никого и ничего не уронив в воду) и пошли на Севастополь.

А там приключился случай, заставивший офицеров посмотреть на меня другими глазами. До этого-то я был сама любезность. Шутил, улыбался, разъяснял, смягчал. В общем, работал эдаким душкой. Но во время выгрузки рядом терлась группа матросиков, из которой кто-то, заливисто свистнув, крикнул:

– Тю, братва! Гля! «Драконы» пожаловали! Чистенькие, свеженькие! Ужжо пошшупаем приезжих «благородиев», а то своих-то не осталось!

Офицеры закаменели лицами, а я, повернувшись к хулиганам, так же свистнул, привлекая их внимание. Дикие матрозены Чура, полускрытого какими-то ящиками, до этого не замечали. А тут, увидев, часть сразу исчезла за кустами, но остальные свалить не успели, так как я скрипучим голосом приказал:

– Двое ко мне! Бегом!

Через пару секунд группа выделила из своего чрева наиболее авторитетных, и те неспешной рысцой (то есть показывая, что команду они выполнили, но и свое уважение имеют) направились к нам. Представились. Как я и предполагал, матросня была из «диких». То есть из до сих пор так и не определившихся с тем, к какой части примкнуть. Но роли это особой не играло, поэтому, глядя на расхристанных парней, вежливо сказал:

– Передайте своей братве – эти офицеры через пару дней идут на фронт. Немцев бить. Значит, это мои соратники. И если в городе с ними вдруг приключится какой инцидент, то я не просто огорчусь. Я осерчаю. – Внимательно глянув в глаза «диким», улыбнулся одними губами и добавил: – Так что не доводите до греха. Ну все, мужики – свободны!

Парочка задумчиво удалилась, похоже, на ходу соображая, что может означать факт «осерчания» Чура? Слухи-то давно разошлись, и все знают, что огорчать командира морпехов весьма и весьма чревато. А тут он грозится «осерчать». Это что же – вообще пипец?

Ну а я лишь порадовался подобной встрече. Все, кто надо, и так осведомлены о правилах поведения, но буйные мореманы обязательно станут нарываться на кулачные разборки. Хотя бы для поддержания форса. Начнут обзываться на улице и вынудят офицериков ответить. А тут, глядишь, мое дополнительное предупреждение поостудит лихие головы.

Но надо подстраховаться и жестко предупредить командиров подразделений полка о запрете увольнительных и контроле за самовольными отлучками. Ибо это может выйти боком. Вообще, конечно, по-хорошему окопавшуюся в Севасе буйную шоблу надо бы разогнать. Но пока сил для этого нет. Так что лучше пусть сидят на довольствии, выполняя хоть какие-то работы, чем на вольных хлебах начнут сбиваться в банды, против которых придется войска задействовать. Тут ведь еще и не всякие войска подойдут. Эти ухари ведь своими до сих пор считаются. То есть – все сложно...

В общем, пока я соображал о тяжести разруливания запутанных ситуаций, обратил внимание на взгляд Сагалаева. Полковник, в ответ на мой немой вопрос, решил уточнить:

– Это были какие-то ваши знакомые матросы?

Я вздохнул:

– Нет. Это непримкнувшие. Еще не бандиты, но уже не солдаты. И их разъясним, только вашим людям увольнительных пока давать не надо. Во избежание... Иначе придется разбираться с этим дерьмом прямо сейчас, а на это времени нет.

Собеседник покачал головой:

– Понятно... И удивительно...

– Что именно?

Никанор Ефимович после паузы ответил:

– Я весьма наслышан о матросской вольнице. И о том, что творилось здесь, в Крыму, еще зимой. Также мне известно, что сюда вы прибыли совсем недавно. Вот и удивительно, как за столь короткий промежуток времени вам удалось добиться подобного отношения. Даже у нас в армии, в схожей ситуации, незнакомые нижние чины предпочли бы просто скрыться. А тут явно было видно, что они вас хоть и опасались, но все равно подошли. И не просто подошли, а «бегом», как и было приказано! Это мне, как офицеру, пережившему смуту семнадцатого, говорит об очень многом. Вот я и пытаюсь понять, что же вы за человек...

Я улыбнулся:

– Обычный человек. Комбриг Красной Армии. И мне очень хочется, чтобы в нашей армии все командиры вызывали те же чувства, что и я. И у друзей и у врагов.

Глава 6

Наш приезд в Эрмени-Базар^[84] вызвал в войсках повышенный интерес и очередной всплеск волнений революционных масс, в просторечье именуемый «кипение говн».

Просто обороняющие фронт части уже были осведомлены о том, кто именно прибывает вместе с бригадой морской пехоты. И хоть комиссары в подразделениях в меру своих сил заранее старались объяснить произошедшее, но у них не очень получалось. Отдельные голосистые горлопаны из народа никак не желали понимать, с какой стати им, «героически» вырезавшим своих «драконов», вдруг придется привечать чужих? Поэтому матросня, которая составляла основной костяк фронта, поначалу была настроена довольно агрессивно. Тем более что на фронте сейчас было полное затишье (лишь артиллеристы периодически работали), и несколько дуреющий от безделья личный состав желал покуражиться. Разумеется, бурления происходили не во всех частях. Где командиры с матросскими комитетами крепко держали власть, людям было не до прибывающих «золотопогонников».

Но по приезде за скандалистов взялся Лапин со своей командой. Несколько крупных митингов, две недели точечной работы – и инциденты (когда на выделенный участок обороны к офицерам специально приезжали, чтобы их позадирать) сошли на нет. Тем более что наиболее развязных задир радушно принимал Чур. Некоторые, вон, до сих пор бегают либо копают фортификационные сооружения. А человек десять из них, сдавших зачет и выразивших личное желание, переведены служить в бригаду. Почему бы и нет? Мне пассионарии завсегда нужны.

В общем, наиболее буйные довольно быстро подувяли. А когда офицеры на своем участке фронта захватили пулемет да троих «языков» (о чем было подробно освещено во всех частях), то красноармейцы окончательно угомонились. Ну а Кузьма получил возможность снова плотно переключиться на работу с «беляками», пропадая там днями и ночами.

Благо мы разместились недалеко от зоны ответственности «благородий». В тылу, километрах в семи от их позиций. И не потому, что опасались нестойкости деникинцев в обороне. С этим как раз все было нормально. Нет, поначалу здесь встали, чтобы пресечь хоть какие-то возможные провокации со стороны невоздержанных и скандальных севастопольских мореманов. Ну а потом решили не менять место дислокации (что же, нам опять всю полосу препятствий переносить?), приступив к своеобычным тренировкам. Даже то, что они происходили практически на глазах офицерья, меня не особо волновало.

С одной стороны, и ежу понятно, что среди них обязательно будут шпионы, агенты и прочие соглядатаи. Вон, тот же Нетребко, несколько раз посетив полк, буквально на второй раз увидел лично ему знакомого офицера контрразведки. А сколько там добровольных помощников? Но, с другой стороны, чего такого они могут рассказать, что еще не расписывали в советских газетах? Про тачанки? Про высокую мобильность? Про нестандартное для этого времени использование самолетов? Про новые взаимоотношения? Так это все уже настолько цветисто репортерами преподнесено, что просто нет никакого смысла особые тайны разводить.

Тут ведь дело в чем – если командование готово к прогрессу, то все новинки будут быстро внедряться. Ну а если нет... там хоть на пупе извертись, ничего не изменится. Это как в моем прошлом Триандафиллов (который сейчас с Красновым вовсю воюет) еще в конце двадцатых написал свой «Характер операций современных армий». Наши прочли и сказали: «Да, интересная вещь». После чего всё, в силу самых разных причин, осталось как есть. Немцы прочли, сказали: «О я, я, гут!» и, падлы такие, активно использовали наработки мозговитого краскома при разработке планов молниеносной войны.

Так что я очень сильно сомневаюсь, что беляки сразу возьмут наши методы на вооружение, даже наслушавшись восторженных рассказов свидетелей. Тут ведь все просто – у каждого генерала есть свой опыт, от которого они и отталкиваются. Но самое главное – устав. Тот самый, который – «и ото сна едва восстав, учи усиленно устав». В нем подобных экзерсисов нет, и пока консервативная военная машина противника раскачается, будет уже слишком поздно.

Поэтому своих людей (а в бригаде было довольно много новеньких) обучали без опасения. Ну а я от столь близкого соседства с «золотопогонниками» рассчитывал поиметь свой несомненный профит, просто опять начав проводить свои почти ежевечерние диспуты вопросов-ответов. Здесь ведь телевидения еще не придумано. Радио тоже нет. В газетах присутствует много непонятного, противоречивого и откровенно бредового. Поэтому формат живого чата очень полюбился личному составу. Правда, помещения, способного вместить всех желающих, не было, поэтому, не заморачиваясь, мы просто выбрали подходящее место и, вкопав самодельные лавки (два бревнышка и доска), устраивали собрания прямо под открытым небом. Благо, погода соответствовала.

Причем поначалу только для своих, но по приглашению комиссара, буквально через пару дней к нам пришло несколько любопытствующих офицеров. И с каждым днем их становилось все больше и больше. То есть вместо того, чтобы нормально проводить время за картами и высокоинтеллектуальными беседами о «России, которую мы потеряли», «благородия» неожиданно почувствовали тягу к политике. Благо на фронте продолжалось затишье, поэтому парни из сменяемого резерва поначалу с опаской, а потом все смелее ходили на наши мероприятия.

В первые дни «золотопогонники» вели себя тихо, стараясь не задавать лишних вопросов. Но позже вошли во вкус. Иногда чуть не до драки доходило (это когда мои ребята возмущались излишне провокационным репликам). Приходилось разруливать. Но от этого становилось даже интереснее. Вот когда еще идеологические противники смогут обменяться мнениями не под ружейно-пулеметный перестук, а так – сидя практически бок о бок, да еще и под присмотром командования?

А потом меня посетила идея разнообразия досуга. Просто глядя на ряды людей в форме, сидящих на полянке, вдруг почему-то вспомнилась хроника времен войны. Точнее те моменты, когда показывали приезд на фронт разных творческих бригад. Вот я и решил повторить проверенные временем ходы. Переговорил с командующим, до невозможности заинтересовал Сталина (тому особо пришлась по душе идея агитпоезда) и, озадачив Севку Заречина, нашего лучшего гармониста, с парой бойцов отправил его в Севастополь. Агитпоезд еще неизвестно когда сформируют, а концерта хотелось прямо сейчас. Тем более что в Севасе нужные люди уже были.

Помните ростовских служителей Мельпомены из тамошней оперетты? Те, которые создали прообраз первого в мире ВИА? В общем, что сказать – голодных певцов сейчас хватало. Поэтому пример ростовчан, гастролирующих по полям и весям, а самое главное имеющим с этого свой хороший кус хлеба, вдохновил немало других коллективов. Нет, и до этого существовали какие-то бродячие музыканты, но теперь дело обрело новый уровень. Во всяком случае, с точки зрения музыкального сопровождения те скоморохи даже рядом с профессиональными артистами не стояли. Вот я и послал договориться о посещении передовой севастопольским ВИА «Синяя волна». Ребята оказались легкими на подъем (ну так – сам Сварогов их приглашает!) и вскоре прибыли.

А дальше все было по-военному четко. Определили место, время, репертуар – и понеслось! Музыканты размещались в теньке под деревьями. Для певцов, певиц и декламаторов был подогнан грузовик, изображающий сцену. В общем, был показан образец организации подобных мероприятий в чистом поле. Тем более что планировалась дальнейшая их гастроль вдоль всей линии фронта. Так что артисты, на примере нашей части, будут сразу понимать, как это должно выглядеть.

Любопытствующий Сталин, который приехал на первый концерт, тоже остался доволен. И даже не столько исполнителями, сколько увиденным. Оглядывая ряды зрителей в панамах и беретах (морпехи), а также фуражках (офицеры), которые зачастую при рассадке смешивались между собой, он кивнул в сторону комбата-3 Городецкого, рядом с которым сидела парочка о чем-то расспрашивающих его юнкеров, и сказал:

– Я смотру, ви хорошо мэжличностные связи налаживаетэ, – и хитро глянув на меня, добавил: – Нэужели еще никто из ных в твою брыгаду не просится?

Ухмыльнувшись, ответил:

– Сам знаешь – уже человек двадцать интересовались. Но это мало. Посмотрим, сколько их недели через две-три будет. Мы ведь тоже клювом не щелкаем – комиссар не зря там каждый день «золотопогонникам» в уши дует.

Грузин раздвинул усы в улыбке:

– Вот сколко с тобой ни общаюсь, всыгда удывляюсь, откуда ты своы словечки бэрешь? Я их даже запысыват начал, чтобы самому ползоватся.

Я благодушно кивнул:

– Да на здоровье. – И переводя тему, спросил о наболевшем: – Сегодня с утра из Москвы ничего нового не было?

– Нэт. Но ти же знаешь – как толко данные появятся, так сразу тэбе сообщат. Я это на постоянном контролэ дэржу.

Ну, понятно, что сообщат. Просто уже начало сентября. На западном фронте союзники вовсю ведут наступление, а мы ждем данных разведки о начале переговоров с немцами. И после этого известия сразу выступаем. Дело в том, что у меня на складские запасы пятнадцатой дивизии ландвера большие планы. Они ведь к прорыву в Крым готовились, вот и затарили прямо-таки по-хомячьи все возможные норки. Поэтому мы и сидим в своем тылу, чтобы раньше времени не вспугнуть противника. А то вдруг он раньше времени начнет эвакуацию матимущества?

Сталин же тем временем начал расхваливать меня за шикарную идею агитпоезда, а я, глядя на довольного собеседника, вдруг вспомнил, как мы передавали ему «донну Розу». Баба оказалась крепка, словно кремень, и даже расстрельный приговор ее не сломил. Но зато сильно подкосило постоянное общение с Бурцевым. Нет, крыша у нее не слетела. Хотя все предпосылки к этому были. Тогда Иосиф Виссарионович, видя, как у его боевой подруги дергается не только глаз, но и вся щека, встревоженно глянул на меня, но я лишь чуть пожал плечами, показывая, что никаких мер физического воздействия к женщине не применялось. Ну а то, что ей нервы лечить надо, так это еще до приезда ко мне было понятно.

А грузин, дня через два после передачи Розы, вдруг возжелал пообщаться с Серегой. Я (с тайным злорадством) любезно предоставил им помещение. Слушать доносящееся из-за двери невнятное «бу-бу-бу» не стал, отправившись по своим делам. Лишь изредка появлялся, проверяя – оба ли живы? Но судя по отсутствию воплей, беседа проходила нормально, и я опять уходил. Сидели они долго, и только после обеда появился несколько охреневший Сталин, который, почему-то передернувшись всем телом, сказал: «Какой нэобычный чэловек этот товарыщ Бурцев...» Дальнейших комментариев не последовало. Я тоже обошелся без уточнений, но в дальнейшем для себя отметил, что усатый больше ни разу не попросил рандеву со студентом. А это, однако, показатель. Так что теперь, если вдруг какие-то партийцы (плевать из какой партии) начнут мутить воду, то я на них Серегу натравлю. Тогда размягчение мозга революционным демагогам просто гарантировано.

Ну а сейчас, после концерта, мы вместе со Сталиным поехали в Армянский Базар. Он домой, а я навестить свою зазнобу. Ах да! Тут надо пояснить, что Ласточкину у меня увели буквально на третий день после прибытия на фронт. Нагло и из-под носа. Причем увел не какой-нибудь роковой волоокий красавчик с интимным баритоном, а маленький, толстенький, лысенький начальник фронтового госпиталя. Так-то Лену я сразу определил в нашу санчасть, и они с бригадным Айболитом пошли по каким-то своим медицинским делам в госпиталь. Где и наткнулись на начальника, который в прошлом году читал лекции бестужевкам. Обрадовавшись встрече, он стал расспрашивать барышню за жизнь. А узнав про специализацию, сильно возбудившись, стал кричать, что ему крайне нужны врачи подобной направленности. После чего притащил ее ко мне и принялся убеждать, что хирургов в армии хоть и мало, но они есть. А вот контузии лечить просто некому. А тут вдруг появляется ученица самого Введенского! Из которой не очень умные люди хотят сделать хирурга, да еще и в какой-то санчасти бригады. В общем, поблескивающий очками толстячок своим напором сильно напоминал недавно изобретенный бульдозер. Ленка при этом лишь молча хлопала глазами, с опаской поглядывая на старого знакомого.

В конце концов я его выпер, а сам переговорил с девчонкой. Просто задал вопрос – чего ей самой больше хочется? Выяснилось, что Ласточкиной ее профессия очень интересна, но она тупо боится опять оставаться одна. За это время Лена вполне освоилась среди морпехов (ну так еще бы не освоиться – барышня, на которую положил глаз командир, всегда будет в центре внимания), и опять остаться в одиночестве ей было очень страшно. А я к этому времени, уже все прикинув, просто расписал Ласточкиной все «прелести» кочевой жизни в рейде. Про то, что даже обычный туалет в чистом поле в окружении сотен мужиков может стать проблемой. Не говоря уж про мытье и прочее. Ну и успокоил девчонку, сказав, что на базе бригады, после нашего ухода, останется часть хозвзвода. То есть в одиночку она здесь куковать точно не будет, а ребята за ней плотно присмотрят.

Ласточкина с моими доводами согласилась, и вроде все срослось нормально, но часа через два я ее обнаружил тихо плачущей за сарайчиком. Вначале не понял, что произошло, но потом, несмотря на ее отнекивания, допетрил самостоятельно. Все-таки не зря считаюсь умным!

В общем, что сказать – у нас ведь с ней еще в Севасе, где пробыли почти неделю, все замечательно сладилось. Ну так еще бы – солнце, море, индивидуальные серенады и проснувшиеся навыки ухаживания сделали свое дело. А теперь упорно молчащая барышня примеряла на себя выражение «поматросил и бросил». Во всяком случае, скорее всего, именно так было расценено мое желание оставить ее во фронтовом госпитале. Словами ситуацию исправить было невозможно, поэтому пришлось быстренько озадачиться поиском необходимого и ближе к вечеру пригласить своих мужиков. То есть Лапина, Буденного, Михайловского (Берг с Магой присутствовали автоматически) и, для разбавления чисто мужской компании – Сталина с женой. Где при наличии массы свидетелей сделать барышне предложение. Как положено – с колечком и вставанием на колено.

Лена от подобного выверта напрочь потерялась, но под горящими взглядами радостно улыбающейся компании на разные женские штучки типа «мне надо подумать» или «мы ведь еще так мало знакомы» не пошла. Просто молча прижалась всем телом и опять пустила слезу. Все восприняли это как согласие, разразившись многословными поздравлениями. А несовершеннолетняя Надя, будучи, невзирая на возраст, опытной замужней дамой, под руководством мужа-грузина быстренько организовала стол. В общем, помолвка прошла нормально. Ну а свадьбу решили сыграть после возвращения из рейда. Так что теперь я собирался не просто посетить какую-то знакомую даму, а ехал к законной невесте.

И эта «законность» сказывалась самым благоприятным образом, так как по приезде был накормлен, напоен, спать уложен и обласкан. А утром, глядя, как Аленка облачается, неожиданно озарился мыслью:

– Слушай, мне тут идея пришла. Ты же ведь у нас приписана к бригаде морской пехоты. Пусть и прикомандирована к госпиталю...

Моя красавица, с зажатыми в губах шпильками, не отрываясь от зеркала поощрительно кивнула:

– Угу... И шшо?

– Вот я и думаю, Елена свет Михайловна, сейчас наших вокруг много, и ты всегда на виду. А когда мы уйдем, хотелось бы исключить даже крохотную вероятность любых эксцессов. Вдруг встретится какой-то идиот, который тебя не знает, но решит познакомиться с приглянувшейся барышней? Начнет проявлять настойчивость, и ты его пристрелишь. Его друзья возмутятся, ты шлепнешь и их. А если среди них окажется какой-нибудь местный авторитетный революционер? Неудобно выйдет. Да и патронов в обойме мало...

Барышня, вынув шпильки изо рта и повернувшись ко мне, иронично заломила бровь (мля, вот как это у нее получается?):

– Ты мне предлагаешь сменить подаренное женихом оружие и везде ходить с пулеметом? Тогда точно на всех патронов хватит. Или я тебя не так поняла?

Я кивнул:

– В натуре – не так! Оставим пулеметы Михайловскому. Это его фетиш. Люгер тоже менять не надо. Предлагаю поступить более радикально и переодеть тебя в форму морского пехотинца. Тогда точно никакой ухарь не сунется, так как даже спьяну никто с морпехами связываться не захочет.

Ленка аж расческу уронила:

– Как в форму? – А потом, смешно пошевелив кончиком вздернутого носа, твердо возразила: – В штанах девушке ходить неприлично. Я же не циркачка и не турчанка какая... А платья в морской пехоте не предусмотрены.

Хитро прищурившись на этот выпад, ответил:

– Кто говорит за платья? Для бойца, пусть даже и женского пола, это довольно неудобная вещь. Снизу поддувает, задирается в самый неподходящий момент, а если узкое, то широко шагнуть не получится. А вот юбка-брюки – наше всё!

Ласточкина (пока еще Ласточкина), как и любая женщина, сразу заинтересовалась идеей:

– Та-а-к... Ну-ка рассказывай, что ты задумал.

– Я лучше нарисую!

В общем, что тут говорить? Просто вспомнились санитарки времен войны. Понятно, что любая барышня даже в самой хреновой обстановке хочет выглядеть нормально. И ходили девчата в форменных юбках. Правда, ползали, переодеваясь в шаровары. Но иногда возможности и времени для переодеваний не было. Представляете, какие неудобства испытывали в таких случаях сестрички? Так почему бы сразу не объединить эти два понятия, введя удобную полевую новинку для всех будущих женщин-военнослужащих?

Короче – Аленка решила попробовать. Потом этот же рисунок ушел к мастеру-армянину (несколько охреневшему от необычности заказа), и через четыре дня Лена уже примеряла обновку. Глядя на нее, я лишь восхищенно вздохнул, вспоминая слова из фильма «Горячие головы». Это когда капитан патрульного судна, увидев главную героиню, переодетую рыбаком, потрясенно произнес: «Какой красивый парнишка». Здесь, правда, парнишкой и не пахло. Но форма барышне шла. Очень шла. Поэтому, поправив на ней берет, я протянул открытую кобуру для «парабеллума»:

– Вот, возьми. Отсюда его доставать быстрее, чем из обычной. Да и на ремне оружие носить гораздо удобнее, чем в сумочке.

Буденный, вместе с которым мы приехали в Армянский Базар, увидав Ласточкину в форме, вначале выразился хоть и в превосходных тонах, но совершенно непечатно. А потом, извинившись, заметил, что к данной одежде гражданские ботинки не очень подходят. Что сюда лучше сапожки, как у станичных девчат. И еще через несколько дней предоставил эти самые сапожки! Я же, поняв, что существующую сумочку тоже надо менять, предоставил свой вариант этого аксессуара. Коричневую (в цвет ремня и сапог) с короткими ручками и длинным ремнем для ношения через плечо. За что был обласкан отдельно.

Так что теперь компактный морской пехотинец с тоненькой талией, подчеркнутой широким ремнем, вызывал постоянный повышенный интерес женской части госпиталя. Да и не только госпиталя. Тот армянин-закройщик через несколько дней после фееричного Ленкиного появления на людях нашел меня и робко поинтересовался, может ли он и для других заказчиц шить нечто подобное? Даже процент обещал (Мага при этом встрепенулся). А получив разрешение, умчался совершенно счастливый. Так что я думаю, в этом году может появиться новая мода. Ну а что – армянская диаспора раскидана по всей стране, и связь между собой они поддерживают всегда. Выкройки же переслать не проблема. Ведь вещь получилась довольно удобная и, что самое главное, совершенно не нарушающая принятых сейчас норм приличия.

Но вскоре мне стало не до изысков женского туалета, так как по возвращении в штаб бригады был врасплох застигнут командованием офицерского полка. Судя по физиономии, полковник Сагалаев пришел не то чтобы скандалить, но настроен весьма решительно. Преувеличенно четко козырнув, нарисовавшийся в дверях Никанор Ефимович произнес:

– Здравия желаю!

Поздоровавшись, я предложил проходить и садиться, после чего поинтересовался причиной появления. Комполка какое-то время собирался с мыслями, а потом выдал, но слишком издалека:

– Я очень уважаю Кузьму Михайловича.

Начало было интригующим, поэтому на всякий случай я сразу ответил:

– Комиссара не отдам. Мне за него предлагали самолет, четыре броневика, дивизион тяжелой артиллерии и два корабля с экипажами. Но не соблазнили. А ваше нынешнее материальное состояние я знаю, поэтому даже не будем рассматривать этот вопрос.

Сбитый с толку моим ответом собеседник завис, а потом удивленно переспросил:

– Два корабля? Но зачем?

Я поднял палец:

– Вот! Мне тоже, кажется, что корабли в данном случае нам никуда не уперлись. Пусть даже один из них – царская яхта. Да и вообще, чего вы все к Лапину клинья бьёте? Это мой комиссар. Я его вскормил. Растите своего, а этого не отдам!

Окончательно офигевший полкач пару раз мигнул, но потом, ухватившись за последние слова, с жаром произнес:

– Вы меня не так поняли! Нам Кузьма Михайлович совсем не нужен! Даже наоборот!

– Наоборот? Хм... то есть вы готовы чем-то пожертвовать, лишь бы Лапин остался у меня? Хорошо. Но у вас ведь ничего нет. Из всего списочного имущества за балансом только затрофеенный немецкий MG...

Хотел голосом Папанова добавить: «вы голодранцы», но посчитал это излишним, так как начальный запал Сагалаева уже прошел, и, похоже, он стал готов к конструктивному диалогу. Полковник тоже понял, для чего я всё это говорил, поэтому, грустно усмехнувшись, протянул:

– Да-а... Вы с Кузьмой Михайловичем друг друга стоите... – Морда у комполка уже не пылала свекольным цветом, и он спокойно продолжил: – Я ведь и раньше имел возможность послушать самых разных агитаторов. Но они вам обоим и в подметки не годятся. Истинно вам скажу – если таких, как вы, впустить к Антону Ивановичу и дать немного времени, то боевых офицеров у его превосходительства просто не останется...

Я сочувственно вздохнул в ответ:

– Что, много рапортов уже подали?

Сагалаев, вздохнув в ответ, мрачно посмотрел мне в глаза:

– Триста восемьдесят два. И это лишь те, кто твердо решил и кого не переубедить. Остальные еще в раздумьях. Но если они продолжат ходить на ваши «лекции» и если комиссар не перестанет нас посещать, то к Деникину вернутся единицы... Понимаю, что для вас это прямая выгода. Но и вы поймите меня. После такого мне, как командиру полка, останется лишь застрелиться. Ведь одно дело, когда распропагандированные нижние чины отказываются воевать, и совсем другое, когда офицеры, вот так, практически полным составом, готовы сменить сторону...

М-да... весело. Четыре дня назад (по моим сведениям) этих рапортов было двести девяносто. Неплохая тенденция. Всего неделя обработки в Севастополе и чуть меньше месяца здесь, а каков эффект! Но полковника надо как-то ободрить, а то у него настроение чересчур похоронное. Поэтому ответил:

– Что значит – «сменить сторону»? Они как были, так и остаются на стороне России. Да и вообще – сами подумайте: в ваш полк изначально пошли добровольцы, не испытывающие ненависти к своему же народу. И для которых понятие «долг» не является пустым словом. Миллионщиков среди них нет. Детишки знати с прочими мажорами тоже отсутствуют. То есть люди понимают, что воевать им надо не за свои капиталы и даже не за чужие дивиденды, а просто за Родину. Вот мы им эту возможность и дали. Да чего я тут распинаюсь – вы и сами это понимаете, потому что тоже из таких!

Полковник потер щеку:

– Тут вопросов нет. Меня пугает другое... – И увидев мой вопросительный взгляд, продолжил: – Судя по всему, мировая война скоро завершится. Ну еще несколько месяцев и всё... А вот что будет потом?

В недосказанности собеседника был свой резон. Он чувствовал обстановку и вполне резонно предполагал, что окончание войны с оккупантами вполне может означать начало гражданской войны. И ему было больно предполагать, что одни его сослуживцы станут с ненавистью стрелять в других. Но от этого никуда не денешься. Пострелять по-любому придется.

Хотя Жилин и его люди еще в семнадцатом сделал все, чтобы особо кровавой резни все-таки не было. Он успел выпнуть большую часть пленных чехов, убрав тем самым точки кристаллизации формирования антисоветских масс. Успел дать распоряжение о переводе золотого запаса страны в Москву. Успел провести целый ряд переговоров с авторитетными царскими генералами. Потом, правда, впал в кому, но тут особой вины Седого не было. Просто не ожидал он подобной прыти от партайгеноссе. Думал, внутренние разборки с пулей в виде аргумента попозже начнутся. Малость не угадал...

Зато как очухался после ранения, так сразу снова принялся за дело. И в результате отсутствия Брестского мира большевиков сейчас не держали за предателей России, с легкостью раздающих политые кровью предков земли. И это только внутри страны! В международные дела я особо не лез, но как понял из оговорок, там тоже все нормально. Мы-то, вон, до сих пор держим фронт и отвлекаем на себя силы немцев и их союзников. Пусть и мизерные, но отвлекаем. То есть формально Россия будет входить в число стран-победительниц. Но сдается мне, что основные битвы с членами Антанты на дипломатических фронтах нам еще предстоят после победы...

Только я малость отвлекся. Сейчас всех внутренние дела волнуют. Так вот, из-за того, что Советское правительство не считалось правительством предателей, у офицеров были практически равные варианты выбора стороны. А аргументация у тех, кто хотел сколотить белое сопротивление, сильно уменьшилась. И общая проводимая политика (за исключением периодически вылезающих идиотов типа «военной оппозиции») была направлена на нормализацию отношений со служивым людом. Причем последние месяца два это прямо наглядно видно. Ну а чего бы не нормализовать, если воля есть, понимание вариантов решения проблемы есть, деньги на это тоже есть...

И вот один из результатов этой самой политики сидит передо мной. Заранее страдает. Поэтому я поднялся, налил чаю из принесенного недавно самовара и, протягивая полковнику стакан (как положено – в подстаканнике), пожал плечами:

– Для профессиональных военных война не закончится никогда. И в «своих» пострелять придется. Это – да. Но там такие свои – что хуже немца. А в основном придется возвращать утраченное и наводить порядок. Причем в самое ближайшее время, а то вокруг просто пипец что творится. Украинские националисты на западе. Там же вольные поляки, которые будут жаждать урвать кусочек России. Англичане с ханами да эмирами в Средней Азии. Турки и немцы на Кавказе. Японцы на Дальнем Востоке. Ведь окончание войны вовсе не значит, что закончится «большая игра». И это еще не считая внутренних врагов типа того же Краснова.

Сагалаев отпил чая, слегка поморщился (ну кончилась у меня нормальная заварка!) и глухим голосом ответил:

– Сие понятно... Но ужасно себе представлять, как вчерашние однокашники и однополчане станут уничтожать друг друга... Вообще после февральской революции и особенно после сентябрьского переворота всё полетело кувырком. Разложение войск, зверства солдат... А тут еще и такое в офицерском корпусе...

Я возразил:

– А что, офицеры не люди? При последнем царе им было прямо запрещено интересоваться политикой. Вот они и жили, словно в вакууме, не вникая в окружающую обстановку. Что само по себе крайне глупо и особо чревато. Это ведь равносильно тому, что командир подразделения не будет владеть обстановкой в своей зоне ответственности. Со всеми вытекающими последствиями. Поэтому офицеры этими «неожиданными» революциями и были выбиты из колеи. Поэтому же они инстинктивно стремились держаться поближе к своим. А здесь люди впервые поняли, что у них есть выбор.

Полковник вскинул голову:

– Ну и какой же это выбор? Окончательно принять сторону красных?

Закуривая, я ухмыльнулся:

– Так не к Краснову же идти? Все-таки Советы – это официальное правительство, признанное на международном уровне. И которое, к слову, вот-вот окажется среди победителей в мировой войне. Ведь, откровенно говоря, у Деникина как у командующего Добровольческой армией особых перспектив нет. По сути, это такой же смутьян, как и Краснов. Единственно, что не замаравший себя сотрудничеством с врагом. И вы это сами, вникнув в наши реалии, уже поняли. Офицеры данный факт тоже понимают. Поэтому и пишут рапорты.

Это я еще не стал говорить, что помимо рапортов, «благородия» индивидуально и группами отлавливают командиров морской пехоты с той же целью – выяснения возможности попадания в нашу бригаду. Их даже не пугает то, что начинать придется с рядовых должностей. Парни ведь не зря с нашими ребятами общаются и понимают, что благодаря личным навыкам и умениям простыми бойцами они недолго пробудут. Да и в самом деле, чего терять юнкерам прапорщикам да поручикам? У нас почти та же армейская среда с дисциплиной и правилами, вполне сравнимыми с теми, что были в царской армии. По пайку и по окладам (да-да, в Красной Армии еще и деньги платят^[85]) они тоже ничего не теряют.

Послаблений у нас больше. Я вот, например, когда стал интересоваться у своих бывших офицеров, чего это они все не женатые, то малость прифигел. Оказывается, офицеру, чтобы жениться, надо было не просто найти подходящую барышню. Это вообще самый простой из пунктов. Нет, для начала он должен быть скопить определенную сумму денег на счету (как по их жалованью – одуреть насколько большую). Потом найти невесту из своего круга (простолюдинки тут вообще не канали). Предоставить ее офицерскому собранию и отдельно офицерским женам. Если она им нравилась, то женитьба одобрялась. Ну а если нет, то ищи другую. Пипец какой-то. Я просто вспоминаю Советскую армию. Лейтенант был уже зачастую женат. Старлей женат обязательно, а у капитана по-любому есть ребенок, зачастую не один.

Здесь же нужные деньги удавалось набрать только к штабс-капитанскому званию, и это в лучшем случае. Нет, разным богатеньким буратино с «хорошими» родственниками подобное было по барабану. И бабки у них были, и невеста уже заранее всем нравилась. Но вот подавляющее большинство «благородий» чуть ли не до отставки ходили в холостяках и активно пробавлялись посещением публичных домов.

Поэтому в офицерском полку Сагалаева женатых было всего человек десять. А остальные имели возраст до двадцати пяти, да из семейных забот лишь папу с мамой. Сословную кичливость им, конечно, вбивали, но за последний год охреневшие от жизненных перипетий офицеры ее сильно подрастеряли. Да и те, кто из этого делал особый культ, так и остались у Деникина. Впадлу им было с «мужичьем» общаться...

Кстати, заметил еще одну интересную штуку насчет сословий. Офицеры к отмене сословных различий отнеслись более-менее ровно. Нет, и среди них были возмущенные, но вот одного прапорщика, с которым я говорил в Ростове, еще никто не переплюнул. Тот парняга с жестким, будто вырубленным из почерневшей колоды лицом вдруг что-то разоткровенничался. И пояснил, что он всю войну жилы рвал, а в январе семнадцатого, после мытарств, особых заслуг и долгой учебы получил вожделенное офицерское звание. Пусть и самое низшее, но офицерское! То есть, заимев личное дворянство, стал «его благородием»^[86].

А еще через месяц: хренак – революция! И все его многолетние усилия повисли на ниточке. Вот буквально с первых же указов Временного правительства. Ну а в сентябре еще раз – хренак! И все окончательно пошло прахом.

Рассказывая, парень чуть не плакал и, по-моему, зубами был готов рвать тех, кто зарубил ему планы и мечты. Понимая, что вот как раз из таких получаются самые непримиримые враги, пригласил его в свой тогда еще батальон. Но не прижился он у нас. Буквально через пару дней распустил руки и был нещадно бит матросней. После чего исчез. А я лишь пожалел, что его, в результате разборок, не пристукнули окончательно. С одной стороны, человека было реально жалко, но с другой – он ведь до самой смерти не смирится с потерей. Именно такие «непримиримые» потом и резали обычных людей словно скот, участвуя во всех набегах на страну как с запада, так и с востока. Активно сотрудничая то с японцами, то с немцами, а то и вообще с какими-нибудь хунхузами. И вот ведь насколько странно жизнь выворачивает. У меня барон есть. Тот же Михайловский из графьев (пусть и седьмая вода на киселе), да и в принципе все бывшие офицеры обладали дворянскими званиями. Но воюют они за нас. А бывший ученик слесаря жестко встал на сторону противника. Мля... диалектика, однако...

Радует, что в офицерском полку подобных «унтеров» не оказалось. Может, и есть кто-то с придурью, но пока такие не встречались. Поэтому общение идет довольно бесконфликтное. Офицеры сдерживают гонор, матросики к ним тоже не особо цепляются, прощая мелкие огрехи. Есть нюансы, но вполне исправимые. Вот и сейчас вполне нормально беседуем с полковником. Потерялся человек, не знает, что делать, а обратиться-то и не к кому. Поэтому и приходится ровнять.

Чуть позже появился комиссар. Вникнув в тему, включился в работу, тем более что ходы у нас были заранее продуманы и согласованы с командованием. Не зря ведь Сталин спрашивал о количестве желающих попасть в мою бригаду? Просто и он и комфронта Сазонов ожидали вполне реальной отдачи от наших агитационно-пропагандистских действий вокруг офицеров. Вот, похоже, и пришло время воплощать задумки в жизнь. Да и Сагалаева получилось успокоить. Ведь в любом случае хоть как-то глобально повлиять на умонастроения личного состава у него не выйдет. Слишком уж мы с комиссаром ту лодку раскачали...

Поэтому в конце концов договорились, что с завтрашнего дня начнем проводить собеседования. Бригада готова будет принять до полутора сотен бойцов. Остальные останутся в полку, где и провоюют до окончания войны. А вот после вражеской капитуляции кто захочет может вернуться к Антону Ивановичу. Тем самым будет соблюдена буква договора с генералом. Ну а кто возжелает продолжить службу в Красной Армии, тех переведут в резерв комфронта, из которого будут набираться командный состав и советники для армейских подразделений. В дальнейшем же вполне вероятен и новый набор в морскую пехоту. Как я пояснил полковнику:

– Понимаете, сейчас у меня под рукой полностью работоспособный механизм. Но если его сильно разбавить пришлыми, то общая выучка снизится. Поэтому я и говорю лишь о ста пятидесяти штыках на первом этапе. Когда их «переварим», можно будет брать следующих.

Тот хмуро удивился:

– Неужели вы считаете, что уровень подготовки боевого офицера может быть ниже, чем у вашего солдата?

За меня ответил Лапин:

– Тут скорее дело в другом. Во взаимопонимании и слаженности внутри бригады. И чтобы их не нарушить, мы вынуждены ограничивать прием добровольцев. – После чего задумчиво потрогал ус, твердо добавив: – А насчет подготовки – да, считаю! Я не сомневаюсь в высоком профессионализме офицеров, но как постоянно говорит Чур Пеленович, «каждый морской пехотинец есть тактическая единица сам по себе». Такого просто еще ни в одной армии мира не было, поэтому наш уровень полагаю лучшим.

Я фыркнул:

– Ну да – круче вареных яиц... – и уже серьезно продолжил: – Кузьма Михайлович, конечно, несколько идеализирует нынешнюю выучку, но мы к этому стремимся. Да вы и сами пару раз наблюдали за нашими тренировками. В том числе и тактическими. Вот положа руку на сердце, многие из ваших офицеров хотя бы видели подобное? Сомневаюсь. И не потому, что они не опытные, а потому что у нас подход иной.

Сагалаев на это лишь понимающе вздохнул, и мы продолжили долгий разговор.

Ну а со следующего дня началась жопа. Во всяком случае, я в таком темпе давно не работал. Собеседования, проверки, распределение по подразделениям. Осознание того, что вдруг не стало хватать транспорта (хотя вроде запас был). Суета еще и по этому поводу. Да и «благородия» добавляли перчика, потому что цифра «сто пятьдесят» была почти в два раза меньше количества желающих стать морским пехотинцем. Зато это позволило в процессе сразу отсеять скандалистов, склочников, интриганов и прочих малоприятных людей. Их было немного, но они были.

Просто слушая очередного кандидата, который вдруг, словно невзначай, принялся ненавязчиво закладывать своих знакомых, нелицеприятно отзывающихся о революции, неожиданно вспомнилась байка еще советских времён. Про поступающих в политическую академию офицеров. Там был довольно большой конкурс, и некоторые (типа вот этого подпоручика) избавлялись от конкурентов неспортивными методами. Согласно байке, во время занятий по физо один из поступающих выскользнул в раздевалку и спер партбилет у самого толкового из группы. Потеря партбилета по тем временам была несравненно хуже, чем даже публичное потрясание гениталиями на площади, поэтому «толкового» моментально отстранили от экзаменов. А урод благополучно поступил.

Тогда я посчитал это издержками советской системы в общем и предсказуемой подлостью замполитов в частности. Но как сейчас выяснилось, в имперской офицерской среде тоже далеко не все являются рыцарями без страха и упрека. Нет, у меня изначально «хруста французской булки» в ушах не звучало, но сейчас получил нагляднейшее подтверждение общей порочности человеческой натуры. И тут уже плевать, дворянин это или представитель лапотных крестьян. Мудак, он завсегда себя покажет, невзирая на сословное положение и общественный строй.

В общем, выпроводив хитрожопого подпоручика (и на всякий случай взяв на заметку тех, кого он «сдавал»), продолжил беседы с остальными. Особо при этом выделял технических специалистов. Только их было мало. Всего четверо офицеров могли водить машину. Выявил двоих связистов. Пулеметчиков, правда, было аж два десятка. В смысле – хороших пулеметчиков. Но там уже пусть Михайловский их квалификацию выясняет. У нескольких юнкеров обнаружилась тяга к «железу». Они и два прапорщика из студентов попадут к зампотеху. Ну а остальные оказались обычной серой пехотной скотинкой. Так что тут без вариантов – в линейные взводы. А там уже – кто как себя покажет...

Дни летели, и пока шла вся эта подготовка, я с нарастающей тревогой следил за погодой. Все местные в один голос говорили, что где-то с конца сентября на море начинается сезон штормов. Обычно все это в ноябре происходит, но вот уже года два как что-то в погоде сменилось, и сейчас опять можно ожидать раннего начала плохой погоды. А у нас планировалась заброска бригады именно морским путем. И опаздывать здесь ни в коем случае нельзя. Вот меня и растопыривало, как ту корову в самолете. Выйдешь заранее – продукты закончатся быстрее, да и люди устанут. Прозеваешь момент – можешь так и остаться на берегу, пережидая непогоду, длящуюся несколько дней. А немцы за это время соберут все манатки и свалят. При этом постоянные погожие дни, к которым уже все привыкли, все чаще стали разбавляться нудным дождиком.

В общем, после первых осенних, пока еще робких штормов я не выдержал и, собрав командный состав, вывалил свои опасения. Ведь, в конце концов, сведения о начале мирных переговоров нам и по рации передадут. А подождать можно и в степи – не барышни, чай. Тем более что перед началом непосредственных боевых действий необходимо будет выделить какое-то время на предварительную подготовку и разведку.

Парни мои опасения поддержали. Поэтому с завтрашнего дня, то есть с двадцатого сентября, бригада будет выдвигаться в точку посадки на «Эльпидифоры». Ну а я, пользуясь случаем, решил рвануть в Армянский Базар. И вопросы все обговорить, и Ласточкину повидать. Ведь за всей этой суетой несколько дней ее не навещал. Но когда я озвучил свои намерения, то вдруг оказалось, что отношение людей к командиру поменялось. Блин! Еще совсем недавно мои ухари не моргнув глазом с легкостью запихивали Чура в бронепоезд или отпускали в пешую прогулку по вражеским тылам. Для них это было само собой разумеющимся. Дескать, командир всегда должен быть впереди на лихом коне.

А сейчас Буденный переглянулся с Михайловским и, крутнув отрастающий ус, уточнил:

– На чем думаешь ехать?

Я пожал плечами:

– На байке мотнусь. С Бергом. За час, если не быстрее, доедем. Это ж не лошадка...

И получил отлуп:

– Не пойдет. Наши-то патрули намедни банду в два десятка голов прищучили, а ты тут почитай только с Женькой катить собрался.

Удивившись, ответил:

– Семен, ты что? Банду аж в тридцати верстах отсюда накрыли...

Но казака поддержал комбат-3 Городецкий. Неуемный поляк сразу начал с наездов:

– Брось, командир. Правильно Семен Михайлович говорит! Ехать надо на грузовике с охраной. Ты ведь теперь не просто комбат, а цельный комбриг! Это по-старому считай – генерал! – на секунду задумавшись, он (похоже, неожиданно даже для самого себя) добавил:

– И броневик взять.

На мое слегка матерное удивление шумно ответили остальные участники совещания, а зампотех Збруев присовокупил:

– «Пятерке» после ремонта все равно обкатка нужна. Так что она и поедет.

В общем, дальше спорить я не стал, и успокоенные соратнички меня отпустили. А пока ехал, помимо прочего, еще обдумывал пришедшую в голову мысль. Вот ведь правильно говорят, что сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя. И сегодня произошел знаковый диалог. Получается, что больше никому ничего доказывать не надо. Смелость подтверждать, влезая в самое пекло, тоже не надо. Отношение ко мне изменилось, и ребята этого просто не допустят. Блин, такое впечатление, что даже если я в панике рвану прямо с поля боя с криками «а-а-а, мы все умрем!», народ это опишет как «наверное, командир за патронами побежал». С одной стороны, приятно – уважают, черти! Но с другой, особо почивать на лаврах все равно не выйдет. И новеньких много, перед которыми по-любому надо хвост распушать, да и обучение личным примером завсегда гораздо действеннее. Просто не хотелось бы уподобляться замполитам Советской армии, которые вместо «делай, как я!» всегда говорили: «Делай, как я сказал!»

Под эти размышления мы и доехали до места, где я и развил бурную деятельность, ставя начальство перед фактом скорого убытия бригады в немецкий тыл. Заморочек и согласований было много, но до ночи управились, и у меня наконец появилась возможность навестить свою зазнобу.

* * *

А ранним утром двадцать пятого сентября (небо чистое, на воде легкая зыбь), стоя рядом с командованием фронта, мы наблюдали погрузку бригады на морские транспорты. Шум и ор стоял до небес. Сквозь этот гам от стоящей в очереди на погрузку роты доносились переливы гармошки, и задорный звонкий голос выводил частушки на злобу дня:

Народ заржал, а певец продолжил:

Вот под это разудалое «Яблочко» и происходила погрузка бригады. Комиссар, чуя момент, когда уже рота начала грузиться, парня с гармошкой специально притормозил. Так он и играл, стоя на берегу, явно прямо на ходу придумывая куплеты.

И когда уже отчаливали, на палубе, ближе к носу (то есть, мля, к баку) слышались отголоски хулиганской песни. А я, стоя на корме, помахал рукой оставшимся. При этом глядя, как Сталин усаживает Лену в свой автомобиль, усмехнулся. Вот что значит ответственный человек. Вчера я попросил грузина приглядеть за невестой, и тот, быстро обдумав предложение, сразу выдал:

– Я ее, пожалуй, в свой дом забэру. С Надэждой ей весэлее будэт. У нас в доме есть теплый флигэль, там Елэну Мыхойловну и посэлим. Сэгодня же все прыготовим для переезда. И охрану свою добавлу. Так что нэ волнуйса – как за младшэй сыстрой смотрэть буду. Ти не против?

Тут уж я был совершенно не против, поэтому оставлял невесту с легким сердцем. Виссарионыч уж точно никаких косяков не допустит. Успев его достаточно узнать, можно с уверенностью говорить, что этот человек всегда держит слово. Да и профит свой имеет. Ленка вовсю учит маленькую Аллилуеву жизни, постепенно отводя девчонку от упоротого радикализма в сторону грамотной хранительницы очага. Сталин от этого аж кипятком писает и, по-моему, даже готов тупо запирать девчат вместе, лишь бы они подольше общались. Так что мое предложение для него было словно манна небесная.

В общем, поглядев на отъезжающие автомобили, пошел к своим ребятам. А впереди нас ждала бухточка контрабандистов и множество интересных и, как мне очень хочется думать, весьма доходных дел.

Глава 7

Стоя на крыше броневика с белым тактическим номером «7», я разглядывал в бинокль наших возвращающихся разведчиков. Колышущееся марево нагретой степи скрадывало детали, но судя по увиденному, их миссия прошла успешно. Во всяком случае, в тачанке, сопровождаемой всадниками, наблюдалось сразу двое персонажей с мешками на головах. Довольно пихнув находящегося рядом Буденного, я сказал:

– Похоже, твои казачки сегодня сгущенку трескать будут.

Тот, раздвинув усы в улыбке, подтвердил:

– А то! И сразу две банки.

Нет, вы только не подумайте, что мы за каждого «языка» сладкую вкусняшку выдаем. Наши шустрики их тогда пачками таскать начнут, и тут никаких продуктов не хватит. Нет, сгущенка отпускалась только за работу по заказу. Вот, например, как сейчас. Нам необходим был не просто какой-то левый фриц, а интендант, да еще и желательно офицер. И вот буденновцы, похоже, опередили всех. С другой стороны, им и точки работы указали, которые находятся ближе всего. Это ребята Журбы на мотоцикле да грузовике полсотни километров могут отмахать легко, а на коняшках так не побегаешь. Но в любом случае результат налицо.

Спустившись с броника, мы успели покурить и пообщаться, и лишь после этого разведка предстала перед командирскими очами. Их командир, от которого так и перло подтянутой лихостью, ловко соскочив с коня и бросив руку к фуражке (именно этим головным убором и отличались буденновцы от морпехов), доложил:

– Товарищ комбриг, заказанных германцев доставили! Один унтер и один обер-лейтенант. Свеженькие, тепленькие и даже не особо помятые. Обер токмо брыкаться было вздумал, за что и спымал в ухо!

Козырнув в ответ, я шагнул вперед, протягивая ладонь:

– Ну спасибо, казачины! Удружили! Вы первые прибыли, так что отдыхайте, да к баталеру зайти не забудьте!

Довольные разведчики зашумели, в том смысле, что про сгущенку они уж точно не забудут, после чего удалились, оставив своего старшего на случай, если у командования вдруг возникнут вопросы. Ну а мы занялись пленными. Офицера при этом отвели в сторонку, решив начать с унтера.

Когда с него сдернули мешок, тот подслеповато заморгал, закашлялся, а потом, разглядев окружающих, заметно побледнел. Хм... похоже, узнал нашу форму. Сбив панаму на затылок, я начал со стандартного:

– Звание, имя, фамилия, должность, номер части?

Услыхав знакомую речь, фриц вытянулся и, безуспешно пытаясь в густой выгоревшей траве прищелкнуть каблуками, отрапортовал:

– Унтер-офицер Михель Кёллер! Интендант вещевых складов пятнадцатой дивизии ландвера!

Я довольно ощерился. Нет, буденновцы свой сладкий презент однозначно заслужили! Пленный же от моей улыбки еще чаще заморгал белесыми ресницами и, прижимая руки к груди, проникновенно попросил:

– Господин офицер, не убивайте меня. Пожалуйста. Я ведь за всю войну ни в кого даже не выстрелил. Всегда был кладовщиком. Я вам все расскажу, что вы попросите. Только не убивайте!

Поощрительно кивнув, я ответил:

– Михель, если ты не станешь врать и запираться, то стрелять тебя никто не будет. Более того – мы тебя просто отпустим. Наденем мешок, вывезем подальше и отпустим. Но... – подняв палец, заострил момент, – только в том случае, если эти ответы будут правдивы и полны.

Фриц истово закивал слегка плешивой головой:

– Спрашивайте, господин офицер! Готов отвечать на все ваши вопросы полно и без утайки!

Вот ведь насколько любезный человек. С таким просто приятно иметь дело! Не то что какой-нибудь скандалист, который вначале трехэтажно тебя обложит, заплюет всего и лишь после нехилых физических воздействий начнет давать необходимые сведения. А этот – просто душка. Поэтому еще раз улыбнувшись, я начал издалека:

– Тогда для начала расскажи нам о своих знакомствах на других складах. Где они находятся? Что там хранится? Кто командует и что это за люди?

Может возникнуть вопрос – а на хрена мне все это надо? В смысле не лихое изничтожение оккупантов, а повышенный интерес к их имуществу. О-о-о! Просто я знал, что именно входит в стандартное материально-техническое обеспечение немецкой дивизии. Наша бригада по сравнению с ними – тьфу! Плюнуть и растереть. Одних пулеметов у фрицев было чуть не в десяток раз больше, не говоря обо всем остальном. А там ведь еще и автомобили, и тягачи, и броневики, и артиллерия. Так что в прямом бою мы им не противники. Но вот как камушек в сапоге можем столько неприятностей доставить, что мама не горюй!

Поэтому, узнав из допроса пленных (еще тех, которых вместе с пулеметом «благородия» захватили) о наращивании запасов всех этих ништяков, я впал в экстаз, и во мне моментально проснулся махровый хапуга. Ведь немчура для прорыва нашей обороны столько всего завезла, что аж ладошки потеют. Но в свете предстоящих событий (то есть будущей капитуляции) сейчас о прорывах и речи быть не может. А то бы они поперли, даже невзирая на сопротивление эшелонированной обороны фронта и поддержку нашей корабельной артиллерии. Только вот не срослось у них...

И тут возникает вопрос: это что же – всю завезенную прелесть фрицы потащат обратно? Ну уж нет! Как говорил один страдающий от безденежья потенциальный король: «Ни один враг не осмелится преступить мои границы, не заплатив соответствующей мзды!»^[88]

И то, что будут снимать с Германии по контрибуции, это дело будущего. Но вот прямо сейчас у меня будут все шансы разжиться необъятной халявой. Правда, для этого были лишь предварительные задумки, и еще неизвестно, как командование дивизии отнесется к моим запросам, но подготовку мы вели плотную. За эти дни, после высадки, успели организовать места засад по маршрутам будущего отхода немцев. Заминировали два моста. Заложили мины на железнодорожных путях. Так что у нас почти все готово, и мы с радостью предоставим немцам выбор – либо поделиться нажитым, либо прорываться, теряя людей и то самое нажитое. Причем прорываться исключительно пехом (про подготовленную к уничтожению «железку» я уже говорил).

Дело осталось за малым – убедить Роберта фон Коша в том, что это хорошая сделка. Ведь после объявления о капитуляции часики начнут тикать. Просто мне исторически подкованный Жилин рассказывал, что, когда в Компьенском лесу подписывались бумаги, одним из условий был вывод войск с оккупированных территорий в течение пятнадцати дней. В реальной истории про Россию разговора не было. Но в этот раз мы не вышли из войны (почему, собственно, Антанта и признала Советское правительство), так что пятнадцатидневный срок распространится и на нас. Но главное, что противник не сможет заявить нашему правительству – дескать, ваши войска продолжают стрелять и всячески мешают выводу сил. Угу – фрицы, дурачки, сами нас объявили бандитами, не имеющими отношения к регулярной армии. Вешать обещали без суда и следствия. Вот теперь и хапнут полной ложкой, за столь вопиющую недальновидность.

Просто пешком, да еще и отягощенные имуществом, за это время немцы просто не успеют уйти. Так что теперь мы проводим удаленную ревизию будущих трофеев и ищем выход на фон Коша. Он ведь уже довольно пожилой (все-таки шестьдесят два года) и, по логике, особо упорствовать экспроприации не должен. Все равно хоть какая-то дальнейшая карьера генералу не светит^[89].

Но если дедушка упрется, то сменим переговорщика. Хотя очень бы не хотелось раньше времени светить такой удобный способ решения проблем, как винтовка со снайперским прицелом...

Только все это дело ближайшего будущего, а ныне, буквально за час вызнав интересующие вопросы у унтера, я под занавес подытожил:

– Ну все, камрад. Сейчас тебе дадут воды и накормят. А мы пока займемся перепроверкой твоих слов у обер-лейтенанта. И если выяснится, что ты нигде не соврал, то будем считать, что жизнь и свободу заслужил.

Келлер, облегченно вздохнув, убедительным тоном ответил:

– Богом клянусь, в моих словах не было ни грана лжи. – После чего, помявшись, продолжил: – Осмелюсь напомнить, что господин обер-лейтенант не является интендантом и может не знать всех наших нюансов. Как я уже говорил, господин обер-лейтенант просто был в гостях у нашего господина лейтенанта.

Я отмахнулся:

– Разберемся.

И дал знак охране увести одного и предоставить второго пленного.

Летеха, невзирая на молодой возраст (а может быть, и благодаря этому), оказался довольно дерганым и скандальным. Ему не нравилось сидеть с мешком на голове, ему не нравилось обращение, ему не нравилась обстановка и ему не нравились мы. Высказав претензии, он гордо отвернул голову, но момент пика демонстрации варварам тевтонского духа сильно смазала оса, которая жахнула обера куда-то в район губы. Тот коротко вскрикнул, схватившись за физиономию, а я спокойно предупредил:

– У вас есть еще минута для того, чтобы начать отвечать на вопросы. В противном случае эта оса вам покажется райской бабочкой.

Фриц не стал дергать смерть за усы и, сочтя, что несгибаемость он показал достаточно хорошо, внял предупреждению. После чего допрос прошел почти так же, как и с унтером. Ну если не считать долгих многозначительных пауз перед ответами, высокомерных взглядов и общей брезгливости, не сходящей с лошадиной физиономии пленника. Потом в нем что-то опять переклинило, и он уперся. Мне это быстро надоело и, кивнув нашему контрразведчику на офицера, я приказал:

– Займитесь.

А сам ушел обедать.

После моего возвращения обер-лейтенант выглядел несколько непрезентабельно. Но зато пел соловьем. Ну а когда мы закончили, и Нетребко поднял брови: дескать, «что с ним делать дальше?», я лишь мотнул головой в сторону оврага. Ну а что еще? Немчик из пруссаков. Достаточно молодой, чтобы к следующей войне дослужиться до полковника. Плен он не простит. И на фига нам в будущем нужны настолько злобные противники, да еще и с огромной личной неприязнью? Так что – в овраг...

Зато теперь мы достаточно хорошо знаем обстановку. И не только по складам, так как лейтенант служил офицером при штабе полка. Грамотным офицером, знающим и памятливым – вон на карте сколько новых пометок появилось. И общими сведениями он обладал довольно неплохими, поделившись обстановкой в Киеве, откуда приехал буквально две недели назад.

Мельком глянув вслед уводимому офицеру, я закурил, размышляя о бренности всего сущего, но был прерван стоящим рядом контрразведчиком. Он, глядя туда же, куда и я, внезапно спросил:

– Скажите, а это было обязательно?

Тяжело вздохнув, ответил:

– Тарас Григорьевич, как вы заметили, во время допроса я коснулся нескольких чисто философских моментов. И в частности, спросил у обер-лейтенанта, как он относится к трудам Артюра де Гобино и Хьюстона Чемберлена^[90].

Нетребко удивился:

– И что? Я тоже о них слышал. Но мало ли какие течения в Европе бывают. Тем более что тот француз-основоположник, насколько я помню, умер еще в прошлом веке. Про англичанина не знаю, вроде жив... Только какое отношение они могут иметь к этому немцу?

Уважительно покосившись на бригадного контрразведчика (вот что значит образованный человек!), я пояснил:

– Вы о расовой теории просто слышали, а вот лейтенант отозвался о ней в превосходной степени. – И предупреждая дальнейшие вопросы, продолжил: – Просто я умею экстраполировать, поэтому с уверенностью скажу, что со временем в Европе это «учение» займет все умы и из теории превратится в страшную практику. Когда людей начнут уничтожать просто за неправильную форму черепа или за неверную национальность. Как расово неполноценных. Поэтому я предпочитаю давить эти чайники, пока они еще не выросли до паровозов. И если вам интересно, позже могу подробнее осветить тему.

Несколько выбитый из колеи контрик кивнул:

– Конечно, интересно!

А я подумал, что надо бы для всей бригады (а потом не только для бригады) дать пояснения пагубности расовой теории. Заодно и про арийцев пояснить. Чтобы западники не особо перья распушали. Публицистов к этому делу подключить. А то Жилин мне пояснил, что первые нацисты уже не просто вылупились, а сдохнуть от старости успели (именно от Седого я про того француза узнал), а у нас никто и не чешется. Иван считает, что пока не до этого, но я думаю, что время упускать нельзя. Уже сейчас надо людям рассказывать, какие там на Западе нас «друзья» ожидают...

Но тут, сбивая философский настрой, к нам присоединились появившиеся из оврага бойцы, и мы пошли в сторону штабного навеса. К слову сказать, допросы проходили сильно в стороне от общего расположения, и сейчас, идя эти пятьсот метров до своего места, я переговаривался с Нетребко, попутно обдумывая свою антинацистскую речь. Обдумывалось плохо, и в конце концов решил подключить к этому делу комиссара. Вот уж кто умеет нужные слова подбирать...

Правда, проходя мимо усаженной в теньке первой роты второго батальона, у которой сейчас проходила проверка знаний уставов, с улыбкой убедился, что косноязычных у меня в принципе нет. Вон как доходчиво сержант объясняет статьи армейского закона. Образно да с выдумкой. Тут и Петр Первый бы заслушался.

Кстати про уставы. В строевом и гарнизонном было довольно мало изменений. А вот дисциплинарный и внутренней службы (к которым я конкретно приложил руку) поменялись кардинально. А так как они наконец-то были утверждены и даже распечатаны, то бойцы их активно изучали. По правде, там еще дописывать и дописывать, но основы положены. Во всяком случае, для общевоинских уставов. И что характерно, тяжелее всего приходилось офицерам. Переучиваться оно ведь завсегда тяжелее, чем просто учиться. Но ничего – справятся.

Да и общий настрой в бригаде мне нравится. Новенькие из народа вполне себе осваиваются. С офицерами несколько сложнее, но тоже неплохо. Судя по донесениям, из полутора сотен всего пятеро пока так толком и не прижились. Надо будет сегодня их собрать и поговорить. Вспомнив об этом, я вздохнул, тихонько выругавшись под нос. Мля... хоть молоко требуй за вредную работу отцом-командиром. Ну а что – царям значит можно (во всяком случае, так Бунша^[91] говорил), а я что – рыжий?

С другой стороны, особо жаловаться тоже не след. Парни в погонах оказались достаточно адекватными и хорошо чующими обстановку. Вон, позавчера один боец со значком поручика заметил, что моя бригада в некотором роде является заповедником для офицеров. То есть местом, где к ним относятся без подозрения и предубеждения. Отталкиваясь в отношениях на службе лишь от личных качеств, а не от бывшей классовой принадлежности. И я с ним согласен.

Конечно, очень хотелось, чтобы во всей создаваемой РККА было так же, но осознавая отношения простого люда к дворянам вообще и к офицерам в частности, я понимал, что вряд ли это получится. «Своими», в большинстве частей нашей армии бывшие «благородия» точно не станут. Их услугами будут пользоваться, но дистанция точно не исчезнет. Ну или исчезнет лет через десять, когда в войсках не останется тех, кто собственной мордой ловил отношения «золотопогонников» к солдатам. Да и сами офицеры к тому времени уже эволюционируют из «держиморд», «сатрапов» и «золотопогонников» в обычных военнослужащих Красной Армии. Но это все дела будущего, а в моем «заповеднике гоблинов» уже сегодня все должно быть нормально. Поэтому с «не прижившимися» обязательно надо поговорить.

* * *

Только вот все планы сломало долгожданное, но от этого не менее неожиданное радиосообщение о начале переговоров с немцами. «Маркони» появился, когда я втолковывал комиссару наиболее мерзкие последствия расистской теории, и Кузьма даже не сразу понял, что произошло. Зато, когда второй раз перечитал содержание послания, чуть не подпрыгнул и, подняв на меня радостно округленные глаза, прерывающимся голосом спросил:

– Так это что? Получается, что всё? Или как? Тут ведь только про перемирие пишут...

Меня Иван еще в Москве просветил о возможном развитии событий, поэтому сейчас я просто повторил слова председателя СНК:

– Я же тебе говорил, что все произойдет очень быстро. Думаю, до конца недели перемирие перерастет в капитуляцию. Ведь фрицы еще в августе хотели прекращения огня. Хотя бы временного. Но Антанта выкатила условия, одним из которых было отречение кайзера Вильгельма. Людендорф тогда их охарактеризовал как «неприемлемые». Ну а сейчас, видимо, немцы дозрели...

Закуривший Лапин на какое-то время замолк, а потом, сграбастав лист с текстом, решительно сказал:

– Так. Надо собрать партактив и донести новость до людей.

Я кивнул:

– Давай. У меня сейчас тоже дел до горла.

А когда комиссар убежал, я, подтянув Буденного, Михайловского и Матвеева, сел писать письмо Кошу. Точнее: командиру пятнадцатой дивизии ландвера генерал-лейтенанту Роберту фон Кошу.

Только вот не подумайте, что это был аналог послания запорожцев турецкому султану. Даже не рядом. Это было корректнейшее послание с предложением о встрече, в связи со сложившейся для немцев обстановкой. Ну и о поиске возможных путей решения выхода из этой ситуации. При этом, как культурный человек, не стал сразу грубо писать «бабки гони!», а дал лишь легкий намек на наши желания.

Правда, начальник штаба, наш штатный монархист, недавно переквалифицировавшийся в большевики, осознав озвученные мною желания, в очередной раз возразил:

– Чур Пеленович, это абсурд. Ни один командир подразделения на подобное не пойдет. Даже у турок... А здесь не турки, тут немцы. Это же какой урон офицерской чести?! После подобного, если и застрелишься, то репутацию не спасешь. То, что вы хотите предложить – немыслимо!

Я усмехнулся:

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Так что все мыслимо! И ваши слова, Игнат Тихомирович, имели бы резон еще вчера. А сегодня уже нет... Через несколько дней переговоры о прекращении огня перетекут в переговоры о капитуляции. И Кошу, за спасенные солдатские жизни, благодарные немецкие демократы еще и памятник поставят!

Правда, переубедить Матвеева все равно не получилось. Ну да война план покажет. А сейчас письмо было помещено в конверт из плотной бумаги, прошито нитью и залито во всех положенных местах сургучом, на который шлепнули печать для депеш. Солидный такой документ получился.

О способе доставки послания вопросов тоже не возникало. Накормленный, напоенный, связанный и с мешком на голове Михель Кёллер, тихо потея от неизвестности, сидел в тенечке, ожидая решения своей судьбы. Изначально у меня были мысли насчет какого-нибудь офицера, но и унтер в данном случае вполне подойдет. Тем более что офицера еще надо где-то ловить, а Кёллер вот он, прямо под рукой. Да и складской работник такого ранга вполне может быть приравнен к среднему комсоставу. Во всяком случае, по уровню авторитета среди знающих людей. Тем более что с непосредственным начальником у Кёллера вполне нормальные отношения. А этот лейтеха-интендант имеет прямой выход на штаб дивизии.

Так что пока я проверял, хорошо ли прилип сургуч, унтер-офицер был доставлен пред ясны очи командира. Оптимизма за время подкустового сидения у немца не прибавилось. Скорее даже наоборот. Поэтому для начала пришлось пленного успокоить:

– Как я и обещал – мы тебя отпускаем. Более того, наши люди довезут тебя практически до того места, откуда взяли.

В глазах кладовщика загорелась надежда, и я продолжил:

– Но ты должен будешь передать этот пакет своему командованию. Предназначается он Роберту фон Кошу. Вашему командиру дивизии. Понятно, что непосредственно к нему ты не попадешь. Но вот передать письмо через своего непосредственного начальника вполне сумеешь.

Собеседник с опаской покосился на конверт, поэтому пришлось дополнительно пояснить:

– Тут не набор оскорблений. Здесь приглашение к переговорам. Дело серьезное, касающееся жизни ваших солдат, поэтому вопрос: ты выполнишь порученное тебе задание?

Унтер вытянулся:

– Яволь, герр офицер!

Я кивнул и, протягивая пакет, сказал:

– В таком случае проверь целостность печатей и распишись в журнале о получении.

Кто-то, возможно, удивится – на хрена его роспись-то нужна? Но тут дело в общей законопослушности немцев. У них в глубине организма заложена охрененная тяга к орднунгу (читай – страх перед устоявшимися правилами), и после заполнения строчки в журнале Кёллеру даже в голову не придет втихаря выкинуть опасное послание. Потому как это уже не просто писулька от врага, а официальное письмо, за которое он лично расписался. Причем ключевыми тут являются слова «расписался» и «лично».

В общем, после оставления автографа фриц был отведен в сторонку, а я, повернувшись к вызванному Журбину, приказал:

– Немца в люльку мотоцикла. Мешок на голову. Отвезти до места. У буденновцев уточнишь, где именно этого фрукта взяли. Судя по тому, что они на карте показывали, это километрах в двадцати отсюда. Но везите не по прямой. Покрутитесь немного, чтобы он расстояние не прикинул, а то мало ли что...

Давно не стриженный Журбин (всеми кудрями, усами и чертами лица удивительно похожий на Сидора Лютого из «Неуловимых»), кинув ладонь к панаме, ответил:

– Есть! Сделаем в лучшем виде!

А я попенял вдогонку:

– И в порядок себя приведи, а то скоро косы можно будет заплетать.

На что Ванька, хитро блеснув взглядом, лишь кивнул, а меня очередной раз посетила мысль, что без начальственного ора (или шипения) на некоторые командирские пожелания народ с легкостью забивает. И этот ухарь по доброй воле точно стричься не станет. Максимум особо длинные локоны уберет, чисто формально выполнив приказ, и на этом успокоится. С другой стороны – пусть его. Санслужба у нас налажена хорошо, вшей в бригаде почти нет, а у Ивана зазноба в наличии, так что чуб парню просто необходим.

От размышлений о фасонах причесок меня отвлек Буденный. Присаживаясь рядом и закуривая, Семен задумчиво почесал гладко выбритый подбородок:

– Ну что, командир, думаешь, придет германец на встречу? И не слишком ли много мы хотим?

Щелкнув зажигалкой и последовав его примеру, рассудительно ответил:

– Придут обязательно. А вот насчет всего остального... это уж как повезет. Ну а касательно наших желаний, это ведь как в обычном торге: хочешь получить потребное – проси больше.

– Дык они ж охренеют от наших запросов и сразу пошлют. Чё тады делать станем?

Я вздохнул:

– Тогда план «Б». Воевать начнем. И в листовках пояснять фрицам, почему они вместо скорой дороги домой вынуждены умирать за какое-то уже никому не нужное барахло.

Семен фыркнул:

– Эт пулеметы – «барахло»?

– Угу. Вот на черта дембелю пулемет в Германии? Или патроны? Или шинели с котелками да касками? – Задумчиво поглядев на стрельнувшую плохим табаком папироску, я продолжил: – Поверь, солдатам за годы войны все армейское обрыдло до невозможности. У них одна мечта – в цивильное побыстрее переодеться да с девкой фигуристой замутить. И если офицерье из-за каких-то сапог или ложек будет подвергать эту мечту опасности, то ведь их и на штыки поднять можно. Кто там потом в бардаке капитуляции станет разбираться в причинах гибели комсостава?

Буденный крякнул:

– Ну, ежели так смотреть...

Я кивнул:

– Вот так и смотри. За последний месяц на Крымском фронте было три факта «братания».

Казак удивленно вытаращил глаза, и я быстро поправился:

– Э-э-э... в общем, хрен его знает, как это действо наших пропагандистов правильно назвать, но немцам оно преподносилось именно как братание. И там уж комиссары такую агитацию развели, что немчура своих семерых солдат потом арестовала. А скольких не арестовала? А сколько озлобились с этого ареста? Причем отметь – фрицы своих смутьянов даже не расстреляли, как это могло было быть раньше, а просто арестовали. То есть их офицерье чует, что все на ниточке висит. Так что, думаю, особо брыкаться не должны. Тем более что мы не последние фамильные кальсоны с них сдираем. А казенное завсегда ценится гораздо меньше, чем личное...

Собеседник улыбнулся:

– От ведь фря! Тебя послушал, и прямо уверенность появилась. Ты ж и черта убедишь святой водицы испить. Одно слово – характерник!

Если это был комплимент, то он не прошел. Поморщившись, я протянул:

– Сём, вот только ты не начинай! Не надо ходить порочной дорогой Бурцева.

Но Буденный внезапно посерьёзнел:

– Я никак не пойму – чего ты так брыкаешься? Ладно, когда твой малохольный Серега про какую-то аватару речь вел. Вещь неизвестная и людям незнакомая. Могет даже и обидная... А насчет характерников все знают и все о них слыхали.

Я не удержался:

– И многих ты лично знаешь?

Буденный хохотнул, указывая на меня пальцем:

– Ну, одного точно знаю, – и став серьезным, продолжил: – А как тебя еще назвать? И мозги у тебя уж очень хитромудро варят, да и сам ты словно кошак – верткий, сильный, да при луне видишь будто днем.

Хмыкнув, я возразил:

– Ванька-сигнальщик такое же зрение имеет. Он что – тоже заморочник?

Усач лишь отмахнулся:

– Ты зад с пальцем не сравнивай! Ладно зрение, а все остальное как объяснить? Ведь когда мы первый раз встретились, то думал, что ты самую малость помладше меня будешь. Но теперь что? Сейчас навскидку и тридцати не дашь! Хотя по мозгам точно не вьюнош. Это как вообще возможно? А с волосами что происходит?

Машинально пригладив отросший ежик, удивился:

– С ними-то что не так?

Казак прищурился:

– Они ж у тебя как солома выгоревшая были. А теперь ты темно-русого колера. И это только что касается внешности. Про умения я вообще молчу! Я еще с той атаки, когда ты по лошадям, словно кузнечик, прыгал да трупы германцев вокруг наваливал, неладное почуял. Не под силу такое обычному человеку. А вот как раз про характерников такие сказки и ходят...

С силой проведя ладонью по лицу, я мрачно (пришлось сыграть) ответил:

– Не сыпь мне соль на рану. Я ведь не знаю, чем та старуха меня отпаивала и какие примочки делала. Вон, и наш Айболит обследовал, и в госпитале сказали, что здоров полностью. Только я почему-то ни фига не помню и странные изменения во мне происходят. С другой стороны, чешуей не покрываюсь, рога не растут – уже хорошо!

Буденный убежденно подхватил:

– Во! Я тебе и ране говорил – ведьма то была! Видно, ты ее как-то прищучил да заставил себя лечить. Токмо она из врожденной пакостливости сделала как сделала. Про такое в наших станичных сказаниях тоже есть. Как казак Шульга ведьме ленту шелковую дал, а потом смесь пороха и заговоренной соли ей на гребень сыпанул. Так та его считай со смертного одра вытянула. И жил он опосля этого еще сто лет! Характерником был!

Вид усача с поднятым пальцем был столь забавен, что я не выдержал:

– Да тьфу на тебя!

– Не плюйся! И вообще... – Семен задумался, подбирая слова: – У нас тут несколько новеньких офицериков тебя через это опасаются. Наших казачков наслушались, да взбзднули слегка. Вдруг ты с нечистой силой яшкаешься? Твоя-то матросня ни бога, ни черта не боится, а энти сильно, как ты говоришь – напрягаются.

Я подобрался:

– Уж не та ли эта пятерка, что толком не прижилась в бригаде?

Семен пожал плечами:

– Мабуть, и те. Они у моего Пахома даже спрашивали, заходил ли ты когда-нибудь в церковь? Да и некоторые из новых казачков тоже интересуются...

Ага! Так получается, что Михалыч больше волнуется не за каких-то пришлых офицеров, а за своих конных чубоносителей. Для меня все встало на свои места, поэтому, расслабленно фыркнув, облегченно ответил:

– Сказочные долбодятлы! В общем, этим мракобесам передай, чтобы в ближайшем селе они мне попа предоставили, и пускай он на меня святой водичкой побрызгает. Ну или что там еще надо? Тогда и эти ссыкуны, и твои богобоязненные лампасники успокоятся. – Возмущенно добавил: – Надо же – «нечисть»! Сами они, мля, упыри склизкие...

А про себя подумал, насколько интересно народное сознание играет. Не верить в Бога сейчас прямо тенденция. Но вот интересная штука – в Творца не верят, зато в колдовство, заговоры, привороты и прочую чертовщину верят сразу и безоговорочно. Среди матросни такого поменьше, зато у остальных присутствует в полном объеме. Это мне, который был октябренком, пионером, комсомольцем и даже в нежном детстве смотрел фильм «Тучи над Борском», все эти заморочки смешны. Но необходимо учитывать нынешние настроения людей. Тем более что мне все равно, а волнующуюся часть бойцов это успокоит. Ведь даже тех, кто явно не волнуется, все равно глубоко внутри грызет червячок сомнения.

Так что обязательно надо будет действо с попом совершить. Построить бригаду, и чтобы он меня прилюдно... как это... Во – окропил! И печеньку церковную дал. А потом комиссар речь скажет. Ну и я добавлю. Особенно если падре перестарается и намочит Чура слишком сильно.

М-да... как-то мы этот момент вообще упустили. Ведь новеньких в отряде реально много, так что антирелигиозная пропаганда – это хорошо, только вот нюансы учитывать тоже надо. Из-за этого промаха пару секунд я даже обдумывал мысль завести себе штатного бригадного священника, но потом отверг ее. Тут ведь перебор тоже не айс. Поэтому вполне достаточно будет, если командир на глазах у всех войдет в церковь и на него там выльют ковшик святой воды. Во всяком случае, слухи (как я понял, особо упорно циркулирующие среди казаков) прекратятся. Пусть я даже в их глазах останусь колдуном, но не зловредным, а наоборот – для своих со всех сторон положительным. Те, кто с нами давно, об этом и так знают, так что теперь надо пройти церемонию «освящения» и для свежеприбывших.

Поделившись этой мыслью с Буденным, получил его полную поддержку. А потом, отставив мистику, мы опять перешли к конкретике будущих переговоров. Точнее, к обсуждению мероприятий по предотвращению нашего захвата прямо на месте встречи.

* * *

Поляну (в прямом смысле этого слова) мы организовали со всем тщанием. Брезентовый шатер. Большой раскладной стол. Походные стулья. На столе довольно приличный посудный чайный набор. Автоматчики охраны встали по местам. Дальние и ближние дозоры выставлены еще с темноты. Броневики на возможных путях отхода замаскированы. Ковпак, лично (!) раздувший самовар, еще раз окинув взглядом получившийся натюрморт, удовлетворенно кивнув сам себе, скрылся в кустах.

Можно спросить, а при чем тут Сидор Артемьевич? О! Еще как при чем! Это ведь он со своими людьми все эти ништяки добыл. Да и вообще, с тех пор, как я его поставил начальником трофейной команды бригады, так у меня совсем голова не болела относительно пополнения самых разнообразных припасов. Ковпак поднял это дело на недосягаемую высоту.

Проводив взглядом исчезнувшую за листвой фигуру, я лишь головой покрутил. Блин! Потрясающий человек. Вот что я о нем раньше знал? Что был такой достаточно мелкий партийный деятель, который во время войны, собрав партизанский отряд, вдруг раскрылся как непревзойденный гений маневренной войны в тылах противника. При этом все мои знания были почерпнуты из одноименного фильма. Ага... только вот Жилин, узнав о нашей встрече, дополнительно просветил о личности Ковпака. А я понял, что во время Отечественной все произошло ни хрена не «вдруг».

Просто пожилой (к началу войны ему было далеко за полтинник) Сидор Артемьевич молодость вспомнил. И там было что вспомнить... Участник Брусиловского прорыва в Первую мировую. Два креста. Потом год (год!) партизанил по Украине. После чего (па-бам!) влился в чапаевскую дивизию, со временем став начальником трофейной команды. При этом вовсе не надо путать трофейщиков, которые на поле боя с трупов оружие и ценные вещи собирают, с тем, чем занимался Ковпак. Его подразделение белых казаков разоружало! То есть это был такой мини-спецназ того времени, который обеспечивал чапаевцев оружием, боеприпасами, продовольствием и вещами сверх положенных норм. Причем действующий под постоянной опасностью боестолкновений во вражеском окружении. Да что там говорить, если большинство пулеметов в дивизии были добыты именно трофейной командой! А все потому, что Ковпак и с людьми говорить мог, и нюхом обладал просто фантастическим. Я уж про боевые навыки молчу... Вот поэтому и стал он в итоге дважды Героем Союза да орденов имел до пупа. Так что в сорок первом его удача появилась вовсе не на пустом месте.

И теперь этот человек в моей бригаде, да на подходящей должности! И уже сейчас владеет такими замашками знатного хомяка, что переплевывает даже комбрига. Да взять хотя бы этот чайный набор! Подняв чашку, я посмотрел на голубую роспись фабрики «Мейсен» и усмехнулся. Вот мне бы в голову не пришло подобное затрофеить. А Сидор все предусмотрел. Поэтому фрицев будем встречать со всеми понтами.

Кстати, насчет фрицев. Вчера у нас была встреча посыльных, которые договорились о времени и месте переговоров. Также обговорили состав охраны. Как я и предполагал, фон Кош личным вниманием нас не почтит. Зато будет его начальник штаба. Генерал-майор фон Дальциг. Ну а мне это было как-то по барабану. Мы люди не гордые, и мне плевать, кого именно ломать нашими условиями. Главное, чтобы все сработало...

Германцы подтвердили свою пунктуальность, появившись точно к назначенному времени. Сидя на стуле, я наблюдал, как вдалеке на дороге появился легковой автомобиль, за которым следовало три десятка (оговоренное количество) всадников. А тех в свою очередь подпирал броник. Построение было несколько не логичным, но, судя по всему, генерал не захотел глотать пыль за кавалеристами, и поэтому, наплевав на безопасность, поехал впереди всех. С другой стороны, кроме нас им тут некого бояться, а так как они едут именно на переговоры с чуровцами, то и разведку можно вперед не пускать.

Хотя пешая разведка у них была, была. Минут двадцать назад парни из секрета их засекли. Засекли, позвонили по полевому телефону группе усиления, и уже те, находясь далеко в стороне, пустили красную ракету. Но и это укладывается в наши расчёты (хотя и не входит в рамки предварительных договоренностей). Только вот и мы эти договоренности нарушили где только возможно, поэтому сильно огорчаться не будем.

Тем временем, оставив броневик и всадников на дороге, автомобиль свернул к поляне с нашим шатром. А потом из него вышли двое. Постарше (фон Дальциг) и помоложе – полковник фон Вебер. Но что это Вебер, я узнал, когда мы стали представляться друг другу. При этом полковник был в обычной фуражке, зато генерал щеголял в кожаном шлеме с заостренной пимпочкой.

Когда все расселись, генерал поставил свой пикхельм на стол и скрипучим голосом поинтересовался, с чего бы вдруг мы вообще решили затеять переговоры? И что, собственно говоря, означают те намеки, что сделаны в первом письме? Любезно улыбаясь, я дал развернутое пояснение наших хотелок. Тут у немецких представителей приключилась цветовая дисгармония. Полковник побледнел от злости и так сжал перчатки в руке, что они заскрипели. Генерал же, наоборот, стал красным, словно свежесваренный рак, и, обведя нас налитыми глазами, по-военному прямо отрубил:

– Это немыслимо! И неслыханно! Столь наглые требования вы можете засунуть себе в задницу! Никогда еще...

Улыбнувшись еще любезнее, я его прервал:

– Не выйдет. Ваше предложение невыполнимо, ибо там уже лежат диплом о высшем образовании и мечты о счастливой жизни.

А пока фоны пытались переварить мой ответ, расстелил перед ними карту. Хорошую немецкую карту. После чего предложил:

– Посмотрите сюда, господа. Тут отмечены мосты, шоссейные и проселочные дороги, а также железнодорожные пути. И теперь послушайте, почему у меня есть уверенность, что в мою маленькую задницу больше не придется ничего складывать.

Ну и вывалил им наши замыслы относительно возможностей прохода дивизии хотя бы до крупной узловой станции. Под конец, ткнув в значок одной из станций, подытожил:

– Тем самым большую часть обоза вам придется оставить еще вот тут, так как движение железнодорожным транспортом станет невозможным. Так же в результате постоянных засад и минных ловушек вы потеряете еще какую-то часть автомобильного и гужевого транспорта. Про потери личного состава я даже не говорю. При этом каждый день в дивизии будут появляться листовки с объяснениями, почему уже на пороге окончания войны простые немецкие парни должны гибнуть один за другим. И главное – за что?

Генерал поглядел на карту, пожевал губами и выдал:

– Судя по вашей наглости, вы знаете несколько больше, чем известно нам...

Я кивнул:

– Да. Именно поэтому вообще была затеяна эта встреча...

Ну а потом пояснил, что ожидается то, о чем давно все думали. То есть капитуляция. И сроки вывода войск с захваченных территорий будут довольно ограниченными. И если вдруг по каким-то причинам немецкие войска не успеют в них уложиться, то перестанут считаться комбатантами, превратившись в обычных вооруженных бандитов. Со всеми вытекающими последствиями. Самих сроков я не назвал, просто присовокупив:

– И по результатам нашего разговора мы начнем действовать. В любом случае вы уйдете налегке. Другой вопрос – как это будет происходить? С комфортом, в эшелонах и очень быстро, либо пешком и под постоянными обстрелами. Именно поэтому, не желая лишних жертв, я с вами и говорю...

К этому времени визави уже окончательно сравнялись в цветовой гамме (а то они в процессе беседы еще несколько раз меняли цвета), и начался нормальный разговор. Нет, немцы еще быковали, не верили, сомневались и выгадывали. Но договорились. Правда окончательное решение будет принято только после того, как мои слова будут подтверждены переговорами во Франции и приказом об отходе из Германии. До этого момента просили железку не портить и обязались ничего не вывозить заранее. И еще намертво уперлись насчет артиллерии и кавалерии. Дескать, оставлять пушки не позволит офицерская честь, что это всегда считалось крайне позорным (про снаряды, кстати, разговора не было). Ну а лошадей не оставят сами кавалеристы. На том предварительные беседы и завершили.

Буденный, после отъезда офицеров, выглядел полностью офигевшим, а я, сразу не врубившись, почему у него настолько ошарашенный вид, пихнул Семена в плечо:

– Да не парься ты! По нескольку орудий каждого калибра я с них все равно выжму. Тем более что боеприпасов к ним оставляют – море. А нам еще Краснова бить да «небратьев» вразумлять.

Но оказалось, что казак завис из-за другого. Очнувшись после моего толчка, он выдал:

– Чур! Твою мать! У нас что – получилось? Не... твою мать! Не может быть! Поверю, только когда это все это руками лично пощупаю. Но как? Как?! Как ты им так голову заморочил, что эти два «фона» с тобой согласились?! Я ведь до последнего сомневался! Да и сейчас...

Глядя на перевозбужденного усача, я лишь ухмыльнулся:

– Да фигня война. Просто я им сделал предложение, от которого они не смогли отказаться. Тут главное правильно подобрать время и аргументы. И ты такому научишься! Хотя о чем я? Уже научился!

Это я вспомнил ответ Семена нервному полковнику. Фон Вебер тогда несколько удивился какому-то несколько нерусскому подходу при ведении переговоров. А идеологически испорченный мною Буденный, расправив усы, неожиданно пояснил, что скинутая народом царская «элита» несколько сотен лет сдерживала порывы души граждан России. И что отныне никакого ложного «великодушия» за свой же собственный счет у нас не будет. То есть из поверженного противника станем вытряхивать все, вплоть до исподнего, полностью принимая истинно европейские понятия ведения войны. Будущий маршал говорил это совершенно искренне, так как его казачья душа, взращенная на сказаниях о «дуванах», всем сердцем восприняла мой постулат, что война должна приносить прибыль.

Фрицы тогда впали в некоторое замешательство, а я, для усиления эффекта, ощерился как можно похабнее. Оскал получился кривеньким, так как вспомнился мне один француз еще из той жизни, встретившийся в аэропорту Триполи. Он посчитал меня за испанца, поэтому болтали мы будто земляки. И что-то вдруг разговор коснулся русских. Лягушатник вскользь заметил, что к русским относится с презрением, считая их за полных лохов. А на мое удивление пояснил: дескать, еще в восемьсот четырнадцатом году русские имели все возможности полностью разграбить Париж, но не сделали этого. Да и потом на протяжении всей истории только подтверждали свою лоховатость. Именно поэтому нормальные люди (сюда он относил всех европейцев и частично американцев) их презирают, держа за деревенских дурачков.

Ну а я для себя понял, что все эти благодарности «за освобождение» или «за спасение», щедро политые русской кровью и озвученные на самом высоком уровне, яйца выеденного не стоят. Уж очень превратно простые западные люди воспринимают постоянную халяву с нашей стороны. Но теперь все изменится. Благо Жилин придерживался тех же взглядов, и можно с уверенностью сказать, что отныне за любое наше телодвижение будет браться полная плата. С лихвою. Что мы в общем-то сейчас и продемонстрировали.

А пока мы возвращались обратно, на фоне общего возбуждения меня постоянно терзала мысль об упущенных возможностях. Я имею в виду, что сейчас и конкретно на этой дивизии мы наваримся. Думенко и Пархоменко, действующие севернее, тоже своего не упустят. Но вот насчет остального добра, которое сейчас активно переправляется с Малороссии в рейх... Вот как подумаю, аж кошелек сжимается! Но главное, что и помешать этому невозможно. Просто нельзя объять необъятное, и если мы уйдем в глубокий рейд, начав чихвостить фрицев в районе Киева (чтоб наверняка), то толком все равно ничего не получится. Во всяком случае, трофеи не вывезешь. Там нас и немцы, и гайдамаки гонять начнут. Так что уж лучше синица в руках... Хотя, конечно, жаба душит. Но тут утешает одно – через совсем небольшое время все сторицей компенсируется. Когда репарации с поверженного врага станем получать. Конечно, кроме продуктов. Их германцы точно сожрать успеют. Но продукты мы можем и закупить, а вот трофейные заводы нам точно пригодятся...

Глава 8

После вполне удачного завершения первого раунда переговоров, когда я уже чуть не наяву грезил несметными дивизионными богатствами армии кайзера, немцы неожиданно повели себя как последние колхозные проститутки. Вернее, как – два дня была тишина. Ну, это нормально. Наверняка «партнеры» взяли паузу для осознания моих хотелок и смирения с горечью потерь. Единственно, что удивило и насторожило, так это радио от штаба фронта, в котором говорилось о том, что наша разведка засекла вывод нескольких вражеских подразделений с линии соприкосновения куда-то в тыл. Я было напрягся – а ну как фрицев жаба заела, и они вместо сдачи имущества решились на обширные контрпартизанские мероприятия? Тем более что с их стороны снялось до двух батальонов. А это весьма серьезно. Но мои ребята никого не засекли, поэтому все успокоились в ожидании дальнейших действий германцев. И эти действия последовали. На третий день к месту оговоренной встречи прибыл на бричке важный ефрейтор (и это после генералов да полковников!) и, передав пакет дозорным, чинно упылил обратно.

Еще через два часа пакет был доставлен мне. Вскрыв конверт, я прочел послание и крякнул. Стоявший рядом Буденный нетерпеливо пихнул командира в бок:

– Ну что там? Не томи!

Пожав плечами, ответил:

– Если вкратце, то нас послали на х**.

Семен, выдав неопределенный артикль «мля...», забрал у меня бумагу и, сунув ее Бергу, затребовал:

– Читай. И сразу переводи!

Пока барон с выражением озвучивал написанное собравшимся вокруг краскомам, я, молча закурив, пытался обдумать случившееся. Блин! Вот просто непонятно, с чего это фрицы настолько оборзели? Ведь так хорошо все начиналось... Или они бессмертными себя почувствовали? Опять-таки нас обозвали нехорошо. Вот прямо так и написали, что немецкое командование не ведет переговоров с бандитами. Интересно, а когда в первый раз говорили, их ничего не тревожило? Или мы «бандитами» становимся в зависимости от настроения германского генералитета?

Реакция моих командиров тоже была недоуменно-матерной. И если комбаты ограничивались небольшими загибами, то Буденный, не сдерживаясь, выдал от всей души. Я же, не особо обращая внимание на поднявшийся гомон, пытаясь поймать какую-то ускользавшую мысль, уставился на зажатую в пальцах папироску и, глядя на дым, озвучил:

– Чего же у них такого произошло, что они настолько осмелели?..

И тут умница Михайловский выдал:

– Может быть, германцы нам просто не поверили? – а поймав мой взгляд, продолжил: – Они ведь не знают наших возможностей! Вот и не поверили в то, что мы можем осуществить свои угрозы. Тогда и снятые с фронта войска сюда хорошо вписываются. Из них немцы на всем пути отхода, в ключевых точках создадут швертпункты для контроля, и в общем-то все...

Я, ободренный подсказкой, подхватил:

– Точно! Наверняка они считают, что мы можем контролировать километров тридцать-пятьдесят территории. И уйдя на это расстояние, фрицы спокойно поедут дальше уже без всяких помех. И даже если мы подорвем все, о чем говорили, то это дистанция одного, ну пусть двух пеших переходов. Так что сбитые ноги солдат вполне хорошая компенсация сохраненным дивизионным запасам. Ну а дивизию на марше только самоубийца станет атаковать...

Комиссар осторожно вклинился в образовавшуюся паузу:

– И что?

Ухмыльнувшись, я ответил:

– Как что? Все нормально. Противник несколько недооценил наши силы. Если они думают, что, взяв под усиленный контроль станции в Самохино, Дербеневке и Тихом Логу да пустив патрули вдоль железки, заживут хорошо, то они ошибаются. Мы ведь уже все, что надо, заминировали. И провода вывели так, чтобы подрывники не попадали в зону действия контроля. С расстоянием немцы тоже ошиблись. Почему-то им не пришло в голову, что мост за Елинками тоже легко взлетит на воздух.

Пташкин, на котором и висело все саперное дело, возбудился:

– Что, там рвать прямо полным зарядом? Чтобы быки снесло?

Пришлось притормозить пироманьяка:

– Э-э-э... Нет! Он нам самим еще нужен будет. Бахнуть надо так, чтобы ремонта было недели на две-три, не больше. Можно так сделать? Или там сразу все сдетонирует?

Минер солидно кивнул:

– Можно. Мы же так сразу и обговаривали... Поэтому заряды с этим учетом и заложили.

Я кивнул:

– Ну, вот и хорошо. Жалко, конечно, что фрицы кочевряжиться начали. Ну если они захотели действовать, как в сказке про аленький цветочек, то так тому и быть.

Начштаба заинтересовался последними словами:

– Это как?

Оглядев внимательно слушающих краскомов, я с деланым недоумением пояснил:

– Как же? Разве вы не в курсе – там ведь дочка изначально затребовала себе чудище огромное для утех постельных. А когда папаня возмутился, вздохнула и, сказав, что придется идти длинным путем, попросила привезти ей цветочек аленький...

Сказку знали не все (как это ни странно), но те, кто знал, начали ржать. Пытаясь при этом донести нюансы истории до незнакомых с творением про красавицу и чудовище.

В общем, народ несколько отпустило и настроение у ребят поднялось. Они уже выглядели не растерянными, а боевито-злыми. Ну а когда парни окончательно успокоились, мы занялись работой. Вернее, конкретизацией ранее разработанных планов. Основная нагрузка при этом легла на Пташкина и его бойцов. Хотя и остальные тоже были весьма активно задействованы для охраны и сопровождения саперных групп. Но с охраной все понятно, а пока бывший мичман скрупулезно переносил на карту и записывал в блокнот мои указания. Иногда задавал вопросы:

– То есть на этом участке шесть километров по стыкам малыми зарядами?

– Да. Чтобы на ближних станциях запасов рельсов не хватило для ремонта. А там – пока закажут, пока привезут, пока уложат... В общем, недели на две им развлечений хватит.

Периодически в разговоре принимали участие командиры групп прикрытия, и уже минут через сорок мы закончили. Потом все готовились к выходу, а я составлял длинную радиограмму в штаб фронта. Ну и ближе к вечеру одиннадцать отрядов разъехались по степи в западном, северо-западном и северном направлениях. Лапин, глядя вслед последнему исчезающему за холмами грузовику, вздохнул:

– Надеюсь, все у бойцов получится...

Я даже удивился:

– А с чего бы не получилось? Места знакомые, дороги хоженые, передовые дозоры бдят. Да и небо в тучах. То есть даже с самолета их не засекут. Нормально все будет! И до нужных мест, даже самых дальних, за ночь точно доедут...

Комиссар согласно «угукнул» и спросил:

– Сам-то как считаешь, после подрыва мостов да путей что германец делать станет?

Ухмыльнувшись, ответил:

– Ну уж точно не попрет весь свой скарб на горбу за полторы-две сотни километров. – И после задумчивой паузы продолжил: – Так что правильно Витька Михайловский сказал – они нам не поверили. И очень зря. Но тут я сам дурак. Не раскрыл им всю широту наших замыслов.

Кузьма улыбнулся:

– Ага, как же! Если б им про те же Елинки сказали, тебя бы вообще на смех подняли. Морпехи, конечно, быстрые на ногу, только вот никому в голову не придет, что мы можем на таких расстояниях действовать. – Тут он прервался, оглаживая бородку, безрадостно подытожив: – Единственно, что непонятно: что может помешать германцу просто все сжечь и идти налегке? Ведь ежели сейчас мы все пути попортим, то на них и давить-то нечем... Выходит, все зря было?

Я возразил:

– Вот прям щаз! «Нечем давить». Скажешь тоже! А спокойный проход без засад, артобстрелов и минных ловушек это разве не то, чем можно поманить людей? Ну и конечно же листовки, что на них должны сегодня с самолетов сыпать. Зря я, что ли, радио в штаб фронта слал? Так что немецкие «зольдатен» не просто ничего жечь не станут, но еще и на штык могут поднять отдавшего такой приказ. Поэтому фрицам сейчас предстоит экстренными темпами пройти все пять стадий принятия неизбежного.

Комиссар заинтересовался:

– Каких таких стадий?

На что получил развернутый ответ:

– Самых обычных. Отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Первый пункт они уже выполнили, прислав ефрейтора с пакетом. Когда до них дойдут сведения о действиях наших групп, в полный рост проявится второй пункт. То есть брызги полетят во все стороны. Но наказать нас им не суждено, поэтому генерал (особенно почитав наши листовки) опять возжелает поговорить. То есть будет торг.

Собеседник удивился:

– Почему «торг»? Мы же вроде все свои желания еще на первой встрече сказали?

Покачав пальцем, я возразил:

– Шалишь, брат! Запомни – наше первое предложение всегда самое лучшее. А уж если оппонент начал выкобениваться, то за ним следует второе. Уже несколько похуже. – И тут же пояснил: – Фрицы вон как орудия зажали. Даже говорить о них не хотели. А теперь придется побеседовать... Вот после чего их и настигнет четвертая стадия – депрессия, за которой неизбежно последует заключительная фаза – принятие. Деваться-то им, один хрен, некуда. Ну... во всяком случае, я на это сильно надеюсь.

Несмотря на общую бодрость интонаций, окончательно убедить комиссара не удалось, и обычно атеистически настроенный Кузьма, совершенно провокационно пробормотав: «Дай-то бог, дай-то бог...», переключился на другую тему, задав вопрос о завтрашних планах.

* * *

На следующий день была тишина. Ну как тишина? Бригада жила обычной боевой жизнью, в основном ведя разведку «на себя», а я планово поехал контролировать «нарушение безобразий» в подразделениях. Поехал, потому что части морпехов были раскиданы на довольно большой площади. Кто возле большого оврага, кто в рощице, кто недалеко от бочажка. В одном месте мы бы тупо все не поместились, да и от наблюдения с воздуха (а немецкие «еропланы» каждый погожий день пытались нас найти) так маскироваться было проще.

После посещения артиллеристов, где Холмогоров, невзирая на одноногость, активно имел своих «богов войны», добиваясь от личного состава виртуозной работы, я двинул к казачкам Буденного. По пути обдумывая мысль о том, как выполнить свое обещание, данное Вадиму Александровичу. Это насчет перевода в Москву преподавателем. И главное, как это сделать, чтобы его не обидеть? Ведь командир он от бога. Надрючивает своих бойцов – любо-дорого посмотреть. Сейчас ведь даже у беляков так не принято, а уж про Красную Армию вообще молчу. Но с другой стороны, когда я осторожно и приватно поинтересовался этим вопросом у крепкого парня-наводчика (а они у Холмогорова все крепкие), не слишком ли их давят в плане дрессуры, то получил развернутый ответ. Ухмыльнувшись слегка щербатой улыбкой, артиллерист доходчиво пояснил:

– Ежели мы телиться с развертыванием станем, то вражина с той стороны так е**нет, шо токмо сапоги с кишками по округе разлетятся. Та же х**ня и про свертывание. Про умение быстро поражать цели вообще смолчу. Так шо нехай лучшее Вадим Ляксаныч палкой по хребту науку вбивает, чем из-за какого-то тюфяка нерасторопного да тугоумного гибнуть. Токмо эта...

Парень замялся, но после моего поощрительного кивка продолжал:

– У яго культя от беготни воспаляется. Пока на авто – все нормально. А вот пехом по косогорам бегать уже не очень. А верхом он... не того. Ну дык не кавалерист же, а из морских... Дохтур какие-то притирки дает, токмо они помогают слабо. Он ить полночи стонет. Сдерживается, но мы-то слышим... Так хлопцы яму креслице соорудили. Два человека бегом таскать могут без всякой усталости. Тем паче Ляксеич-то легонький... Дык он прямо криком отказывается так двигаться. Грит: «Енто непремлемо!» Вы уж, товарищ Чур, как комбриг прямо прикажите яму, чтоб не выпендривался. Обчеству-то оно виднее, как лучше, и вовсе это нас не унижает. А ежели какой дурень зубоскалить насчет ентого начнет, дык мы яму живо разъясним неверность позиции.

Артиллерист потер здоровенный кулак, а я чуть позже имел беседу с Холмогоровым. В общем, что сказать? Он по-прежнему везде передвигается на своих двоих (точнее, полутора) ногах. Но вот когда идет выход для отработки навыков, то сразу после высадки из грузовика, для быстрого подробного осмотра позиций, его возят на крохотной двухколесной бричке с тягой в две человечьи силы. И скажу, что весьма лихо возят, ловко форсируя (подхватывая бричку на руки) даже канавы. Но один фиг, инвалида напрягать просто неудобно. Да и насчет Москвы опять-таки обещал... С другой стороны, он вроде уже приноровился, да и где я такого начарта найду? В смысле – грамотных людей, может, и хватает, но вот чтобы так общий язык с подчиненными найти, это надо уметь. Может, права та пословица, что от добра добра не ищут? В общем, отложив решение этого вопроса «на потом», я уже со спокойных душой приехал к казакам.

А там насторожился, потому что в лагере кавалеристов царило какое-то нездоровое оживление. Взяв за ориентир свирепый голос Буденного, раздающийся из-за дальних кустов, двинул в ту сторону. Выехав на поляну, несколько удивился, так как открывшаяся картина была необычна. Там матерящийся Семен охаживал плеткой какого-то бойца. Тот в свою очередь даже не брыкался, молча снося побои, лишь прикрывая ладонями лицо. При этом, судя по всему, экзекуция началась недавно, так как Буденный был весьма бодр, а у парня гимнастерка на плечах и на спине оставалась почти целой. Негромко кашлянув, привлекая внимание, я культурно поинтересовался:

– Эт-то что за хрень тут творится?

Главный казак, услыхав мой голос, злобно отбросив камчу в сторону, рявкнул бойцу (хотя, судя по нашивкам, не просто бойцу, а целому командиру взвода): «Пошел вон, мудила!» и, уже обращаясь ко мне, отдуваясь, выдал:

– От вишь, Чур, какая хня выходит!

Спрыгнув с коня и одернув куртку, я отчеканил:

– Товарищ Буденный, доложите, как положено!

Семен, вздохнув, принял у ординарца фуражку и, шагнув ко мне, вскинул ладонь в воинском приветствии:

– Товарищ комбриг! Мною проводится воспитательная работа среди личного состава!

– Плеткой?

Казак мрачно парировал:

– А тут вариантов немного. Либо нагайкой воспитывать, либо пулей!

Видя, что собеседника уже не трясет, нормальным голосом спросил:

– Так что случилось?

И мне поведали в общем-то банальную вещь. Все началось с того, что дежурный взвод кавалеристов ушел в патруль. Для охвата большей площади взвод был разбит на десятки. И вот один десяток решил заскочить в деревню, «попить молочка».

Хм... знаю я это молочко. Угу – из-под бешеной коровы. Конечно, моя моторазведка тоже подобным балуется. Нет-нет да и зарулит в деревню или на хутор с целью разжиться вкусняшкой или самогоном. Но все это происходит втайне от командования и всегда полюбовно. В смысле, разведчики именно что покупают или выменивают продукты либо выпивку, потому как знают: забери хоть курицу на халяву – трибунал последует незамедлительно. Про насилие и прочий беспредел я вообще молчу. Поэтому всему личному составу постоянно вдалбливалась мысль о том, что нельзя гадить там, где живешь, и не надо лишний раз озлоблять людей. Даже если ты сильный, красивый и ствол под рукой имеется, то все равно нельзя. То есть чуровцы, как первые представители Красной Армии, в этом смысле обязаны быть святее папы римского. Тем более что наши специальные продуктовые команды и так мотаются по всей области, делая закупки. То есть без приварка к пайку никто не останется.

Ну а на дополнительные ништяки (пусть даже в виде бутылки самогона) я закрывал глаза. Разумеется, сие категорически не поощрялось, но до тех пор, пока не было «залета», все делали вид, будто ничего не происходит.

Но вот с казачками произошел именно что «залет». Десяток вперся в деревню и нарвался на немецкий патруль. Фрицы, скорее всего, прибыли в Крупеевку затемно, и чубатые их появление прохлопали. Поэтому едущим словно по бульвару кавалеристам слитный винтовочный залп, разом ополовинивший десяток, совершенно не понравился. И вот как итог – трое так и остались в деревне (их сразу с лошадей снесло), еще двое «трехсотые». Один из них тяжело. Но ускакать успели. Потом перевязались, отправили раненых с сопровождением на базу (это, к слову, больше двадцати километров), а остальные поехали искать взводного, чтобы доложить о конфузе. Через час взвод собрался и, кипя праведной местью, вернулся к Крупеевке, чтобы определить силы германца, ну и по возможности отомстить. Только вот немцы оказались не дураки, и их патруль за это время успел смыться. Поэтому казачкам только и оставалось, что забрать трупы своих людей (включая сержанта – командира десятка), да, дождавшись экстренно прибывшей замены, двинуть на доклад. Результаты итогов этого доклада я наблюдал лично.

Хм... ну да. Тут Семен точно в своем праве был. Был нарушен приказ о запрете въезда в населенные пункты без предварительной разведки. Плюс из-за некачественной работы наблюдателей казаки не засекли появления немцев. Ну и как вишенка на торте – вот как будто не было всех наших разъяснений, инструктажей и тренировок относительно ведения службы. То есть десяток расслабился в корень, и двигались они, как на ярмарке, всей толпой. Именно это Буденного и взъярило больше всего. И как он выразился насчет убитого сержанта: «Повезло стервецу! Живой бы остался, лично, лично бы этого ракала пристрелил! Не дожидаясь решения трибунала!» Так что командир взвода (уже, как понимаю, бывший командир) еще легко отделался. Ведь это именно его люди, и он за них несет непосредственную ответственность. Но получается, что не проследил, не проконтролировал, не проинструктировал и еще целая куча «не».

Но вообще, конечно, интересно выходит. Это я насчет мер физического воздействия. Царских офицеров солдаты ненавидели в том числе и за то, что те с легкостью необыкновенной всегда могли проредить зубы младшим чинам. А тут даже не кулаком – нагайкой машут. У Холмогорова – палка в виде веского стимула. Остальные краскомы себя тоже не особо сильно ограничивают. Единственно, что наш зампотех Збруев в основном на голос берет. Но с ним все понятно – гражданский человек, инженер. Не привык еще к военному стилю общения. Да и бойцы у него технари, с несколько меньшим шилом в заднице, чем у обычного морпеха.

Я это все к чему – вроде бы тот же мордобой остался, ан нет. Бойцы очень даже хорошо понимают, что командирские оплеухи это не от желания унизить или покуражиться, а чисто воспитательный момент, в конечном итоге приводящий к выживанию на поле боя. И выражения лиц казаков, что окружили Буденного, я хорошо срисовать успел. Не скажу, что они аж прямо кивали одобрительно, но вот хоть какого-то внутреннего протеста на их физиономиях не наблюдалось. То есть со стороны все вообще смотрелось как чисто семейная сцена, когда папаша, при полном одобрении домашних, наказывает нерадивого отпрыска. Типа – прибить не прибьет, но мозгов добавит.

Кстати, вот именно подобные нюансы я пытался объяснить новеньким офицерам, когда говорил, что быть командиром в Красной Армии это несколько сложнее, чем сверкать золотыми погонами в армии императора. У нас ведь человек помимо профессиональных знаний еще и обязан стать интуитивным психологом, тонко понимающим момент, когда в общении с бойцами использовать доброе слово, а когда и крепкий кулак. И словосочетание «постоянное воспитание личного состава» это вовсе не метафора.

Поэтому я больше ничего не стал говорить Семену, а просто приказал составить рапорт о произошедшем конфузе, приведшем к людским потерям. И в этом же рапорте указать причины случившегося, делая упор на непрофессионализм и общую расслабленность пострадавших. После чего зачитать документ перед всеми подразделениями бригады. Пусть народ на ус мотает. Ну а слухи (казачки еще те мастаки в уши надуть) хорошо дополнят картину. Так что пусть личный состав очередной раз убедится, что правила в бригаде должны выполняться не потому, что так командованию приспичило, а потому что они, сука, кровью писаны!

Буденный после моих слов кивнул и пошел заниматься эпистолярным жанром, а я, глядя на его парней, лишь вздохнул. Все-таки интересная штука жизнь. Ведь что в моем времени я знал о казаках? Сильные, смелые, умелые парни, живущие на неспокойных границах государства и охраняющие эти самые границы от набегов самых разнообразных супостатов. Верные и бесстрашные воины – патриоты России. Так продолжалось сотни лет, но потом пришли большевики и за каким-то хреном решили все сломать. Казакам сей подход закономерно не понравился, и они возмутились. Долго и кроваво воевали. Только большевики хитростью, подлостью и количеством сумели победить, после чего расправились со всеми недовольными. А затем, торжествующе подвывая, провели так называемое расказачивание.

Тут, правда, несколько непонятно – если всех расказачили, откуда через двадцать лет на фронтах опять взялись те самые казаки в своих бурках, черкесках и прочей атрибутике? Песня опять-таки про едущих по Берлину казаков несколько не вписывалась в тотальное уничтожение.

Но снова скажу – я про это особо сильно не задумывался. Более того, считал лампасников просто отдельным родом войск, относящимся к кавалерии. Ну там – уланы, драгуны, кирасиры и казаки. Просто со своей особенностью типа житья в станицах и наличия официальной винтовки в хате. Только лишь попав сюда, понял, насколько ошибался...

Начнем с того, что казаки – это сословие. Вот как дворяне, мещане и прочее купечество. Со своими льготами и привилегиями. Но дело в том, что в семнадцатом все сословия в России отменили. Со всеми плюшками, полагающимися этим сословиям. То есть уже тут возник конфликт между властью и лампасниками. Дальше – больше. Как выяснилось, помимо конвоев и сопровождений, именно казаков использовали в качестве основной силы при подавлении самых разнообразных гражданских беспорядков внутри страны. Голодный бунт? Казаков надо слать. Волнения на заводах? Казаков надо слать. И те, к слову сказать, совершенно не стеснялись избивать людей, чем заслужили офигенно горячую «любовь» прочего народа. В общем, как бы понятнее сказать... Короче – девяносто процентов населения страны к казакам относились, словно киевские майданщики к ОМОНу.

Поэтому, когда к власти пришли те самые избиваемые, то станичники словили мощный откат. Тут впору удивляться не расказачиванию, а тому, что вообще такое понятие, как «казак», сохранилось до двадцать первого века. Выходит, простили их большевички? Раздавили лишь тех, кто с оружием в руках выступал. А остальных просто сравняли в правах с прочим народом.

Правда, в этот раз задуман несколько иной сценарий. Для терских, забайкальских, уссурийских, кубанских, семиреченских и прочих приграничных казачьих войск все останется практически, как было. Только льготы будут обусловлены не сословными привилегиями, а особенностью региона проживания. Все-таки в опасных местах люди существуют. Так что с нормальными комиссарами эти ребята станут именно теми, кем и задумывались – защитниками рубежей и первыми помощниками тем же погранцам. Ну а кто не захочет... Хм, тот сам себе злобный Буратино. Хотя, сдается мне, большинство все-таки новую власть примут нормально. Особенно если учесть, что тех перегибов, имеющих место быть в моей ветке истории, не будет допущено.

А вот донские, которым до ближайшей границы сотни и сотни километров, но которые при Краснове решили выделиться в отдельное государство, окажутся в пролете. Захотят госпослаблений – нехай ближе к Кавказу перемещаются или на Дальний Восток катят. Там их навыки к месту будут. Не захотят – будут жить у себя, но ровно в тех же правах, что и «иногородние». Без всяких гнутых пальцев и небрежно брошенного: «опять русня понаехала» по отношению к крестьянам^[92].

* * *

А на следующий день о себе дали знать фрицы. Вначале, еще ночью, вернулись почти все саперные группы с докладами о выполнении задания. Ну а ближе к обеду прискакал посыльный от наблюдателей. В общем, судя по появившемуся сигналу, германцы захотели общения. Так еще бы – лишь только была восстановлена связь (провода на столбах тоже были одной из целей), как кайзеровцы стали получать массу пренеприятнейших известий. Вот и всполошились. Особенно если учесть, что многие объекты они взяли под охрану (именно туда, как мы и предполагали, были направлены снятые с фронта войска), но это не помогло. Мосты и мостики взлетали на воздух вместе с часовыми. Вот генералитет и возжелал нового общения с «бандитами», при этом постигая тяжкое для военных мозгов искусство дипломатии. Никто ведь их за язык не тянул, и поэтому за «бандитов» будет отдельный спрос и повышенный прейскурант. А я понял, почему министр иностранных дел из моего времени постоянно называет своих визави то коллегами, то партнерами, то западными друзьями. И это вместо педерастов, мудаков и ублюдков. Просто каждое не так сказанное слово в международных делах имеет свою цену. Причем в самом прямом смысле: заронился – плати^[93]. Вот немчура и заплатит за несдержанность.

В общем, встреча состоялась в прежнем составе. Только на этот раз без чая. Немцы после демонстрации наших возможностей пребывали в настроении хмуром и ипохондрическом. Хотя поначалу пробовали хорохориться. Дескать, дивизия уйдет, а все, что не сможет унести – уничтожит. На что я с улыбкой продемонстрировал ту листовку, что разбрасывали над их позициями, и ответил:

– Разумеется, это ваше право. Но ведь вы не думаете, что я вам раскрыл все свои планы? И мне даже интересно, после выполнения какого из них ваши собственные солдаты взбунтуются?

Визави, насупившись, пожевал губами:

– Но ведь на прошлой встрече мы вам ясно дали понять, что вопрос артиллерии не обсуждается!

Я пожал плечами:

– В прошлый раз все железнодорожные пути были целыми. А сейчас из-за вашей несговорчивости нам предстоят траты на их восстановление. Вот в компенсацию этих затрат и возник вопрос относительно орудий.

Поспорили по этому вопросу. В процессе фриц снова начал кочевряжиться. В смысле – заберем все, что нам надо, а вы идите лесом. Мол, еще сильнее у нас напакостить просто не получится. И если вдруг среди солдат пойдут потери, дескать, на то они и солдаты, чтобы умирать во славу рейха. На что я заинтересованно уточнил:

– Относительно солдат ваша позиция понятна. А вот как быть насчет офицеров? От командира полка и выше?

Дерганый полковник напыжился:

– Что вы хотите этим сказать? Или напугать нас решили?

А мне вдруг как-то надоели все эти пляски. Сомнений в том, что додавим оппонентов, уже не было. То есть они оставляли все русские трофейные орудия и боеприпасы (захваченные после того, как «небратья» слили фронт). Оставляли патроны и снаряжение. Оставляли большую часть пулеметов. Но вот теперь встали в позу? Да хрен вам в грызло! Не знаю, с чего вообще вдруг накатило, но чувствуя уже знакомую щекотку в районе темени и вперив в собеседника пустой, ничего не выражающий взгляд, ответил:

– Я никогда никого не пугаю. Это совершенно бессмысленное занятие. Я лишь оповещаю о последствиях. А они таковы, что в случае отсутствия консенсуса никто из старшего командного состава вашей дивизии до фатерлянда не доберется.

Полковник почему-то заткнулся (я думал, он возмущаться начнет) и, невзирая на довольно прохладную погоду, утер лоб платочком. А генерал как-то даже примирительно сказал:

– Вы тоже должны нас понять. Потеря орудийных батарей всегда относилась даже не к военным делам, а являлось делом чести...

Щекотка в моей черепушке почти затихла (сука, ну вот как ее вызывать по желанию?), поэтому уже спокойно ответил:

– Ну так в чем вопрос? Вы ведь всегда можете оказать военно-техническую помощь своему союзнику. Это совершенно не затронет вашу честь, лишь добавит плюсов столь дальновидному решению.

Фрицев мой пассаж несколько выбил из колеи. У генерала просто брови поползли вверх, а его слегка очухавшийся спутник удивленно произнес:

– Позвольте узнать, о каком союзнике идет речь?

Тут уже я принял удивленный вид:

– Ну как же! Атаман Всевеликого войска Донского Петр Николаевич Краснов является преданнейшим союзником и беззаветным другом великого рейха. Кому как не ему можно оставить отягощающий вас груз, чтобы он мог продолжать свою борьбу с красной сволочью?

От неожиданности Буденный, услыхав такие слова, не сдержавшись, вдруг вспомнил неизвестную мне мать, а более сдержанный генерал, выслушав перевод не менее охреневшего Берга (который выполнял у нас роль толмача), издал странный горловой звук. После чего я их добил:

– Разумеется, что всё, о чем мы говорили, так и останется на складах. А вот отличные немецкие орудия будут вывезены в степь, в тайное место и переданы полномочному представителю Ost-Hilfswilligen^[94] генерала Краснова. О чем он вам и напишет расписку.

Фрицев идея несколько удивила, так как где мы, а где Краснов, но в общих чертах понравилась. Причем, по мере обсуждения, понравилась настолько, что полковник заинтересовался, а нельзя ли таким же макаром переправить всевеликому атаману и остальное немецкое оружие? Дескать, трофейное русское остается на складах. А вот все остальное будет передано лучшему другу Германии. Разумеется, со всеми расписками с его стороны.

Блин! Вот ведь фарс же голимый, и все это понимали. Но обсуждали совершенно всерьез. У полковника даже глаза загорелись. И в принципе, мотивы его были ясны. Конец войны, сокращение армии, престарелый генералитет ускоренными темпами выпихивается в отставку. Да и кучу офицеров вместе с ними тоже туда же. Судя по всему, оберст в отставку совершенно не хотел. Но после нашего пердимонокля шансов остаться на службе было мало. Поэтому он так и подпрыгивал. Зато имея на руках расписки от представителя атамана, лично у него будет шикарный шанс вывернуться.

Эти бумаги заткнут рот всем злопыхателям и недоброжелателям. Ведь как будет преподнесено – в условиях вражеского противодействия часть вещевого имущества была уничтожена на месте (мы обговорили, что сожгут несколько сараев с ветошью и разбитым барахлом), а остальное, большей частью, передали представителю Краснова для дальнейшей борьбы с русскими. То есть в данном случае командование дивизии получалось не злостными просиральщиками вверенной матчасти, а просто молодцами, героически вывернувшимися из непростой ситуации.

Да уж, месяц назад подобное и представить себе невозможно было. Да что там – со мной и разговаривать бы никто не стал. Ведь морпехов еще летом определили в «бандиты», с соответствующим отношением. Зато теперь... Вот что значит предчувствие близкой капитуляции! Размякли, расслабились законопослушные «фоны».

А я, обговаривая детали, подумал, что социалисты в моем времени точно дураками не были, когда Брестский мир подписывали. Провидцев среди них не обнаружилось, и предугадать столь близкое немецкое поражение еще полгода назад было невозможно. Немчура ведь вполне успешно бодалась с войсками коалиции, и в России после объявления (читай предательства) Малороссией самостийности просто не было сил им противостоять. Там ведь дыра размером с фронт получилась. И дошли бы доблестные кайзеровцы до Волги без проблем. Они бы и сейчас дошли, но на их беду приключился шибко грамотный Жилин со своим хитрым ОВ и знанием будущего. Ну и я свою толику малую привнес.

Потом почему-то мысли перескочили на будущее моего времени, и я как-то внезапно стал подозревать, какими мыслями руководствовался гитлеровский генштаб при отработке «Барбароссы». Ну, помимо данных разведки об общей слабости РККА и прочих негативных для СССР факторов.

Только сейчас дошло, что целая куча немецкого офицерья прошла через Восточный фронт. И что они могли наблюдать своими глазами в восемнадцатом году? А видели они, насколько лихо часть Российской империи, которая, объявив о независимости и назвав себя Украиной, приняла кайзеровцев в свои объятия. Фронт открыла, хвостиком виляла, ручки облизывала. В общем, всячески демонстрировала преданность новому хозяину. При этом на самом высоком уровне немцев убеждали, что весь народ, проживающий на этой территории, всем сердцем поддерживает долгожданный приход истинных европейцев. Что характерно, с земель Донского казачества (спасибо Краснову) доносились точно такие же слова.

И что эти офицеры могут предположить, основываясь не только на данных разведки, а еще и на собственном опыте? Ба! Да это же условно дружеские земли! В прошлый раз они нас так в задницу целовали, что до сих пор засосы видны. А за двадцать лет ситуация для рейха лишь улучшилась, потому как под гнетом «жидов и комиссаров» люди уж совсем истосковались по настоящему европейскому порядку. И стоит доблестному солдату вермахта только пересечь границу, как нежелающие воевать с нами украинцы начнут массово сдаваться. А мы их в этом станем массово поддерживать^[95].

Вот и получается, что территории Украины и юго-запада России немцы рассчитывали проскочить чуть ли не в походных колоннах, совершенно не опасаясь за свои тылы. И сколько тогда там до Москвы остается, если смотреть от Харькова да Новочеркасска? Да как раз то расстояние, которое генштаб в своем плане мыслил пройти с боями исключительно за полтора-два теплых месяца. То есть быстренько взять столицу, выйти к Волге и на этом всё. Конец войне. А главное – все это планировалось, основываясь на предыдущем опыте. Не учли лишь малость – насколько «жиды да комиссары» сумели народ на свою сторону перетянуть. Вот и получили гитлеровцы по сусалам, начиная буквально с первого шага. Когда практически каждый наш боец им поперек глотки Брестской крепостью встал.

Ну да ладно. Это все лирика. А сейчас наши переговоры подходили к своему завершению. Так как немцы сообщили, что с завтрашнего дня (согласно полученному ими приказу) действует режим прекращения огня, а к концу недели они начнут отводить войска, то было обговорено место, куда надо свозить «передаваемое Краснову» вооружение. Полковник при этом сильно волновался за расписки, но я сказал, что бумаги с моей стороны гарантированы, и «фон» несколько успокоился.

А когда мы уже ехали назад, Буденный задумчиво поинтересовался:

– Я вот чего-то не понял. Ну, про Краснова. С чего германцы так обрадовались? Все ведь отлично понимали, что это брехня, которая легко раскрывается. И им такое дурошлепство боком вылезет. То есть они не просто оставили вооружение, пусть и под тяжестью обстоятельств, а еще и купились на дешевый обман, даже не перепроверив личность посланника.

Я кивнул:

– Все верно. За исключением малости – времени. Если бы я на первых переговорах такое предложил, то меня бы просто послали. А теперь сам посуди – у комдива ведь нет связи с Красновым. То есть он делает запрос в штаб армии. Оттуда связываются с Берлином. В Берлине вояки выходят... ну уж не знаю, кто там с атаманом дела имеет. Может, тамошний МИД? В общем, уже те связываются с Красновым, запрашивая, не посылал ли он своего человека? После чего ответ по той же цепочке приходит обратно. И это дело минимум нескольких дней. Просто в том, что у атамана есть прямая связь с Берлином, я сильно сомневаюсь. Точнее говоря, уверен, что ее нет. При этом уже через три дня фрицы должны начать массовый отвод войск. И что тогда получается?

Семен крякнул:

– Ну ты хитер, прям лис-проныра...

– Угу. Так что запрос немцы, конечно, пошлют, но ответ получить не успеют. И они это отлично понимают. Поэтому так вцепились в предложение. То есть с их стороны доклад руководству ушел, а если те не успели ответить, то кто же виноват? А казачьего офицера мы германцам предоставим. В мундире, при погонах, орденах и с охраной. Ну и, разумеется, со всеми сопроводительными документами. Поэтому все останутся довольны. Мы – орудия получим. Фрицы – живыми уйдут, да еще и задницы бумагой прикроют.

Тут мой спутник, вдруг вспомнивший слова насчет уничтожения старшего комсостава, опять ударился в мистику. Многозначительно шевеля усами, бровями и прочей лицевой растительностью, снова стал вспоминать о разных мифических личностях типа колдунов-характерников.

– Ить, ты когда шипел про то, что никто из офицерья до Германии не доберется, даже у меня нутро захолодело. А ведь ты не мне все это говорил. Только с опыта своего скажу, что ихние пруссаки никогда труса не праздновали. Но тут вдруг и угрозу проглотили, и с лица взбледнули. Так что не говори – могешь ты, Чур, какими-то чарами на людей влиять.

Я возразил:

– Несколько листиков бумаги, представляющих собой правильно составленный документ, иногда значат больше, чем вся мистика мира. А фрицы отлично разбираются в бюрократии. И понимают, в каком случае тоненький лист превращается в бронеплиту, надежно прикрывающую зад.

Буденный поморщился:

– Фу, писанина...

На что получил пояснение:

– Ты тут не фыркай, а на ус мотай. Вот будь у твоего взводного рабочий журнал, где было показано, что он проводил все занятия и инструктажи. Да с росписями сержантов о прохождении. И что бы ты делал?

Семен возмутился:

– Да толку с того журнала, если люди погибли?

Я наставительно заметил:

– Толк в том, что задокументированное проведение всей необходимой учебы снимало бы большинство вопросов к комвзводу. То есть человек сделал все, что было в его силах, чтобы выполнить свою задачу. Ну а если среди подчиненных нашелся кто-то особо тупорылый, то от этого никто не застрахован. Человеческий фактор еще никто не отменял.

Собеседник, несколько опешив, уставился на меня:

– И что? Будь тот журнал, вышло бы, что Сидоренко вообще не виноват? Но он командир! Он отвечает за своих людей!

– Почему не виноват? Виноват! Именно потому, что это его люди. Но документ бы показал, что он не только самогоном баловался, но еще и работал. То есть за то, что недоработал – понижение в должности заслужил. А вот нагайка в данном случае была бы совершенно излишней...

В общем, какое-то время мы с Михалычем спорили по поводу необходимости армейской бюрократии. А то у нас тыловики завели себе гроссбух, где ведут учет всего и вся, а вот строевики как-то вообще практически забили на документацию. Только у артиллеристов и бронеходчиков все нормально. Остальные же (невзирая на наличие писарей) просто замечательно проводят время, почти не утруждая себя мозговой деятельностью. Я с этим борюсь, но пока как-то не очень получается. С другой стороны, сильно давить тоже нельзя, ведь еще буквально девять месяцев назад эти люди были просто беспредельщиками без руля и ветрил. Вот так передавишь, а у них вновь резьба соскочит. Хотя, конечно, уже вряд ли (не зря ведь я столько времени пахал), но зачем нарываться? Так что будем действовать плавно, тихо, аккуратно. В общем, выполнять все те действия, которые необходимы при варке лягушки.

Тут Буденный что-то отвлекся и со смехом вспомнил, как я нас всех «красной сволочью» обозвал. На что я, пожав плечами, неосторожно посетовал, что это слова из песни. Спутники живо заинтересовались, какой именно. Ну и пришлось озвучить, что, сидя в контрразведке, слыхал, как казаки пели:

На это Берг с удивлением заметил, что года полтора назад пересекался с одним поручиком Голицыным, неужели это про него песня? Но потом сам себе засомневался, так как поручика ожидал суд, потому что тот спьяну пристрелил штабс-капитана, и вряд ли бы он после этого стал героем песни. Семен же просто сплюнул, посетовав, что про каких-то корнетов песня есть, а вот про героических чуровцев до сих пор так и нет. После чего хитро глянул на меня. Ну а я что-то повелся и, ухмыльнувшись ответил:

– Про чуровцев не знаю, а вот про тебя точно есть.

Усач удивился:

– Эт какая? Не слыхал...

Я же, подмигнув спутникам, заголосил:

Казаки конвоя, навострив уши, максимально сблизились, ну а я продолжал:

Когда вокал внезапно прекратился, ошарашенно слушающий Семен жадно затребовал:

– А дальше?

Пожав плечами, ответил:

– Дальше не помню...

Ну правильно, там ведь в тексте и про польских панов, и про псов-атаманов. Да еще и про наркома. Так что сейчас я очень вовремя остановился. Но Буденный на мои слова не очень-то повелся. Наоборот – торжествующе захохотав, он подытожил:

– Как же – «не помню»! Так и скажи, что еще не придумал! Или ты считаешь, что хучь кто-нибудь сомневается, что все те песни твои? – и видя, что я не реагирую, добавил: – Вот одно не пойму, Чур, и чего ты такой стеснительный? Другой бы об том на каждом углу кричал, а ты словно барышня-смолянка мнёшься да морщишься. Характерником тебя назвать – злишься. Стихотворцем – кривишься. Что тебе не так?

Пришлось возразить:

– Я не стеснительный. Я просто вежливый. И даже где-то деликатный. Славы не ищу...

На что в ответ снова получил смех:

– Ой, вы гляньте на него! И словечко-то какое придумал! Деликатный... Особливо когда мы на кулачках в Севастополе соленых гоняли, твоя деликатность так и перла! Или когда на немецкую лаву с одним пистолетиком впереди всех понесся, уж так деликатничал, так деликатничал... А уж насколько ты вежливый, пушшай дроздовцы расскажут

В общем, Буденный обсасывал малоприменяемые в нашей среде слова почти до самого лагеря. А я не мешал. Радуется человек и пусть радуется. Тем более, дело мы большое провернули. Еще не до конца, но сомнений в успехе уже нет. В общем, кивал я, кивал на разные подколки, но после очередного перла Семена подпрыгнул:

– Стоп. Повтори – как ты сказал?

Буденный даже сбился:

– Я говорю, что у нас получается цельная бригада таких вот «вежливых ухорезов», наподобие тебя. А что?

Ощерившись широкой ухмылкой, я довольно гыгыкнул:

– Не... ничего. Просто мне это очень понравилось. Ну а что? Первая Краснознаменная бригада морской пехоты «Вежливые люди»! Как звучит? А?

Нет, ну в самом деле – звучит! И пусть сейчас никто (кроме Жилина) не поймет этого прикола, но достаточно того, что я его знаю. Так что нехай это понятие появится почти на сто лет раньше. Ведь вежливость – это такая вещь, что точно никому не помешает...

Глава 9

Начарт Холмогоров своей колченогой суетой сильно напоминал того гнома, который женился на великанше и теперь бегал по ее телесам, крича в перевозбуждении: «И это все мое?!» Причем в основном он крутился вокруг трех грузовиков с орудийными платформами и встроенными снарядными ящиками. Остальные, к слову сказать, от него не очень-то отставали. Там, блин, всем хватило. Даже Самурскому, нашему Айболиту, достался специально предназначенный для раненых санитарный автомобиль. Про тыловиков, просто истекающих слюной и брызгающих кипяточком при виде гор снаряжения с амуницией, я вообще молчу. Правда, всех своих сразу предупредил: нам отходит законная десятина. Не более того. А остальное придется отдать на нужды Крымского фронта. Правда, и этой десятины было выше крыши. Хотя некоторым все мало... Я вон уже наблюдал, как Михайловский лично, воровато оглядываясь (вот тебе и дворянин чуть ли не со времен Рюрика!), ныкает в свои броневики патронные ящики и какие-то пулеметные зипы. И главное, это помимо всего того, что ему уже было выделено.

А бедный Мага вообще впал в ступор. Немцы ведь злата-серебра не оставили. Исключительно строго утилитарные вещи. Поэтому несчастный «чех» не знал, за что хвататься при определении своего бакшиша и «командырской долы». Потом вроде успокоился, выбрав почти новенький «Руссо-Балт», доставшийся в свое время фрицам в виде трофея. Но когда я сказал, что машину передадим в распоряжение комфронта, горец снова озадачился до невозможности и, печально вздыхая, принялся освобождать нутро машины от уже натащенных туда ништяков.

При этом вначале у меня мелькнула мысль подарить авто Сталину. Ведь с ним надо дальше сближаться? Надо. Раз уж решили оставить в живых. Вот и будет шикарный презент. Но по более зрелом размышлении я отказался от этой мысли. Ведь насколько успел узнать Виссарионыча – чутье у него реально волчье. Моментом заподозрит в каких-нибудь тайных намерениях. Да и вообще – подобный подарок сильно смахивает на подхалимаж. Так что – нафиг! Мы сейчас с ним на равных, и нельзя давать ни малейшего повода себя хоть как-то принизить. Вот, по-моему, Жилин, как-то не так себя изначально повел (видно, от послезнания уважение к «вождю» сказалось) и теперь укорот на «дядю Джо» найти не может. А у нас пока твердый паритет в спорах. Правда, один раз чуть не подрались, но «чуть» не считается. Он тогда стакан вместе с подстаканником смял (руку при этом порезав), а я без всякого членовредительства ударом отломил уголок стола. В общем, оба показали горячность натуры и непримиримость позиций. Ну а потом как-то нормально пошло. Так что никаких подарков усатому не будет и «Руссо-Балт» уйдет в штаб фронта.

В общем, у нас было почти два дня на отбор необходимых вещей. А на третий день бригада соединилась с остальными частями Красной Армии. Вернее, наш дозор перехватил посыльного, который пригласил командование бригады к Сазонову.

Комфронта расположился в бывшем штабе кайзеровской дивизии и встречал морпехов с оркестром. Вот в буквальном смысле – не успели мы подъехать к зданию, как небольшая толпа музыкантов в форме, с трубами, флейтами и барабанами всполошилась и, быстренько построившись, грянула «По улице ходила большая крокодила». Причем, блин, как раз в тот момент, когда мы стали выгружаться из машины. Не ожидая подобной засады, я чуть не упал, поэтому появившегося на крыльце Сазонова встретил тихой руганью и весьма раздраженным взглядом. Тот даже смешался на секунду, но потом, поддержав под руку, поинтересовался:

– Не ушибся? – и почти без паузы поприветствовал: – Ну, здоро́во, товарищ Сварогов!

Тут же крепко облапил, похлопывая по спине. А позже, отстранившись, сделав широкий мах в сторону наяривающего оркестра, добавил:

– Вот! Смотрите, как героев встречают! С музыкой, как положено!

Я, еще не отошедший от потрясения, сварливо поинтересовался:

– А что за хрень они дудят? Почему «Большая крокодила?»

Артем Михайлович удивился:

– Какая еще крокодила? Это марш «Дни нашей жизни»^[96]. – Но тут до него дошло и, усмехнувшись, комфронта продолжил: – Понял, про что ты. Просто это тот марш, где наши ухари почти не фальшивят.

Еще раз глянув в сторону военных лабухов, я пробурчал:

– Лучше бы они «Прощание славянки» так выучили...

И с этими словами мы все прошли внутрь. А там, разместившись за большим столом, я стал подробно докладывать о своих действиях, приведших к получению столь богатых трофеев. В принципе, в штабе и так про это знали (радиограммы каждый день высылались), но одно дело – сухие строчки бланка и совсем другое – живой рассказ.

Потом планировался митинг, но, когда народ, гремя стульями, направился к выходу, в кабинет проник какой-то очкарик с бланком сообщения в руках. Найдя меня взглядом, он козырнул и сообщил:

– Товарищ Чур, вам радиограмма от товарища Жилина. Только что получили. Сказано – лично в руки. Вот здесь распишитесь...

Поставив закорючку в журнале, я вскрыл бланк. Хм... действительно от Ивана. Тут без подвоха. Во всяком случае, все необходимые знаки присутствовали. А в телеграмме говорилось: «Просьба обдумать возможность ближайшее время силами бригады осуществить взятие и удержание Одессы период пятнадцатого двадцать пятое октября. При наличии возможности немедленно радировать».

Покрутив сообщение в руках, я завис. Вот те нате, хрен в томате. Насколько я знаю, после ухода немцев часть войск фронта остается для контроля территории. А большинство, объединившись с остальными частями Красной Армии на юге, идет давить казачков атамана Краснова. При этом я как-то предполагал, что мы в первых рядах на пронемецкого урода двинем. Но сейчас Жилин зачем-то кидает на Одессу. При этом, судя по радиограмме, всего на десять дней. Интересно даже, чего он там придумал? Тем более что Одесса не какой-нибудь Харьков, где все достаточно ясно и понятно. Фиг вам! Ныне это довольно странное место, сильно напоминающее картины Пикассо, при взгляде на которые у нормальных людей едет крыша.

Сами посудите – судя по логике, власть там железобетонно должна быть у Украинской директории. В тех местах даже третий Херсонский корпус крутится, для подтверждения легитимности «небратьев». Правда, есть крупное «но». Это соединение было постоянно раздираемо внутренними противоречиями, так как большей частью в него входили офицеры, топящие за «единую и неделимую». То есть без России себе жизни не видящие. Но при этом какое-то количество офицерья анус было готово порвать за самостийную Украинскую державу. Их было гораздо меньше, зато «самостийники» отличались большей голосистостью, имея полную поддержку киевской администрации. И хоть харчевались все из одного котла, согласием в этом корпусе и не пахло.

Кто там еще был? Буйствующие в начале года представители РумЧерОда^[97] свалили кто куда с приходом немцев. Так что их можно не учитывать.

В городе отирались также представители Совета рабочих депутатов. Кто-то в подполье, а кто-то и нет. Но от этих настолько ничего не зависело, что их даже немцы не трогали. Сами депутаты влачили жалкое существование и с голодухи еще месяца два назад хотели самораспуститься. Правда, тут Советское правительство спохватилось и заслало тайных эмиссаров с несколькими саквояжами «катенек». Да-да, в городе почему-то до сих пор наибольшим доверием пользовались именно царские деньги. Так что, получив вспомоществование, представители Совета вроде как ожили, но при этом (видно, по привычке) вообще никак и никуда не высовывались.

Не вошедшие в третий корпус разночинные военнослужащие, которых тоже хватало, в основном были местными. Обосновавшись в городе, они грели пузо и, проедая последние бабки, лениво размышляли, надо ли идти к белым своим ходом или лучше прямо на месте дожидаться прихода Деникина? Судя по неспешности раздумий, в бой (с кем бы то ни было) они не рвались, предпочитая разговоры действиям.

В виде вишенки там же присутствовали еврейские дружины самообороны (довольно крупные), а также просто бандиты. Тех вообще никто не считал, хотя это была сила, по совокупности наверняка превосходящая тот самый Херсонский корпус. Разве что без артиллерии. Хотя кто этих уркаганов знает? Может, и пушки у них тоже заныканы...

Но основную шишку держали немцы. Во всяком случае, в Одессе были представители их командования, и при фрицах жители старались вести себя более-менее прилично. Хотя разборок в стиле «а-ля девяностые» хватало. Ведь как я уже говорил, бандитов никто не считал, а город-порт даже в кризисе подразумевает огромный денежный оборот. То есть там явно было, что делить и кого прогибать.

Только вот теперь немцы уходят, и теряется хоть какая-то реальная сила, которая сдерживала бурные порывы души аборигенов. И Седой предлагает мне лезть в это кубло? Офигеть! Даже в Севастополе на первых порах было проще, хотя бы потому, что я знал, к кому обратиться. А тут? К рабочим депутатам? Но как я понял, они настолько нерасторопные, что даже себя обеспечить не могли. То есть особым авторитетом не пользуются. Конечно, буду с ними работать, но особой надежды нет. С другой стороны, надо взять город всего на десять дней (вот почему именно на десять?) и потом уйти. Можно это сделать? Ну... в общем-то да!

Ладно, значит, от этого и будем плясать. Единственно, что тут расстояние под триста верст, а железку мы намедни своими руками попортили (за что железнодорожники уже наточили на меня большой ядовитый зуб). С другой стороны, от Николаева точно есть пути, которые чуровцы не трогали. Но там может быть замятня как с паровозами, так и с вагонами. Фрицы ведь наверняка все подчистую выгребли. Так что надежнее всего рассчитывать исключительно на собственные силы, двигаясь своим ходом. И в принципе, не сильно торопясь, дня за три-четыре прибудем на место. Да пусть даже за пять!

Или вообще сделать ход конем, совершив высадку с кораблей. С этих, которыми мы уже пользовались. Как их там – Эпи... Эпильди... мля... в общем, с десантных посудин. А что – транспорты подойдут к берегу километрах в двадцати от города и – ага! Хм... блин. Тут тоже засада имеется. Это же не БДК^[98], и на любой пляж они не пристанут. Места надо знать. Да и без разведки соваться как-то бздливо. Ну и плюс ко всему погода может подкачать. Как я уже говорил, последние два года шторма почему-то раньше начинаются. Вроде в межсезонье, но со сдвигом недели в три. Так что теперь самый пик непогоды, и надо ловить дырочку, когда волны хоть на пару суток стихнут. Это периодически случается, главное момент уловить. Поэтому оба варианта (морской и сухопутный) имеют свои плюсы и минусы. Тут просто надо подумать, что для нас будет лучше...

Повернувшись к вопросительно глядящему на меня Артему Михайловичу, я спросил:

– Как у нас с запасами горючего и ГСМ? Не растащили?

Тот мотнул головой:

– Нет. Товарищ Сталин держит этот вопрос на личном контроле. – И после небольшой паузы добавил: – Мы все понимаем, что для вас мобильность это вопрос выживания. Поэтому цистерны уже прибыли. А что такое?

Угу... и от немцев тоже нехилый запасец остался. В общем-то нам и его вполне хватило бы, но запас карман не тянет. Так что должно быть нормально. Кивнув, ответил:

– Просто СНК предлагает бригаде идти на Одессу. Интересно, зачем?

Сазонов озадаченно крякнул:

– Странно... Сейчас с Красновым основная рубка будет, и я думал, что большую часть бойцов с нашего направления туда кинут...

Задумчиво почесывая щеку, поддержал комфронта:

– И я так думал. Но у командования какие-то свои мысли появились. Поэтому предлагаю пойти к радистам и выяснить, на кой хрен нам сейчас «жемчужина у моря» понадобилась.

Ну что тут сказать? Пошли и выяснили. Правда, процесс затянулся, так как слать радиограммы это тебе не по телефону поговорить. А узнав причину дальнего похода, мы с Сазоновым лишь глазами захлопали. Просто до сведения доводилось, что в указанное время ожидается в Одессу разовое прибытие порядка пятнадцати тысяч солдат из Русского экспедиционного корпуса. В основном тех, кого галлы за революционные настроения отправили чуть ли не на каторгу в Африку. Но наши дипломаты-переговорщики, получив жестких люлей от Жилина, из шкуры вон вылезли, зато отбили своих. И все у них получилось, только вот говнистые французы пунктом прибытия избрали Одессу, ни о чем другом слушать не желая. Ну понятно, доставь пароходы с людьми в Севастополь, так эти бойцы (пусть и не все) сразу резко усилят боеспособность Красной Армии на юге. А вот в Одессе они будут почти безопасны, потому что особо буйных да идейных спецслужбы УНР арестуют, часть вояк распропагандируют, а остальная часть просто рассеется по пути домой. Кто-то, конечно, попадет к московитам, но это будут жалкие крохи.

Вот наши и решили сделать ход конем. В смысле – Чуром. При этом мне слезно рекомендовалось, чтобы к моменту прихода кораблей в городе не было сильных боев. А то, дескать, французы, используя бои как отмазку, могут отвернуть. Ну а выход с Одессы воинов-интернационалистов и бригады морпехов планировался уже нашими кораблями, так как железку к тому времени наверняка плотно перекроют.

Пока я чесал репу, Артем Михайлович, все время находящийся рядом, спросил:

– Мы чем-то помочь можем? Может, пару броненосцев дать? Для артподдержки.

Мотнув головой, ответил:

– Дело хорошее, но... В общем, шмалять по направлению они могут. Только там с меткостью проблемы. Братва-то грамотных «драконов» вырезала и теперь «артелью» с одинаковым успехом может накрыть как чужих, так и своих. Да и город разносить нельзя. Так что, Артем Михайлович, придержи их пока в резерве. Если сильно прижмет, то, конечно, воспользуемся помощью флота, но пока – отставить...

Немного поспорив по этому поводу, двинули на притомившийся в ожидании руководства митинг. А ближе к вечеру, озадачив свой комсостав новой вводной, я встречал прибывающий санитарный поезд, в котором приехала Елена свет Михайловна. Там товарищ Сталин сообщение прислал, что мою зазнобу лично в поезд посадил и охране наказ дал. Сам он в Армянском Базаре по делам задерживается, но Ленка, судя по всему, его так придавила, что усатый решил от греха подальше отпустить жену к мужу.

И вот теперь пыхтящий паровоз, подтянув вагоны к деревянному перрону и выпустив белые усы пара, остановился. Приготовив большой букет, я глянул на низкое небо (мелкий холодный дождь к этому времени прекратился) и бодрым шагом двинул к штабному вагону. Ну а потом... хотел бы сказать, что были радостные взвизги, бурные объятия и жаркие поцелуи. Но не скажу, потому как смолянка Ласточкина свои чувства выдавала лишь блеском глаз. А так, под множеством заинтересованных взглядов, она, получив цветы, чинно прижалась и клюнула меня куда-то в край губы. Я вначале не понял юмора, но потом дошло, что это и есть демонстрация того самого «воспитания благородных девиц». Тем более что чопорность держалась ровно до того момента, как за нами закрылась дверь в хату. А потом, стоило Лене понять, что в доме мы одни, я получил все и даже с лихвою. В общем, ночь получилась бурной.

Ну а уже утром, пока я расслабленно поглощал завтрак, меня взяли за горло. То есть вот так вот, нежной, маленькой женской ручкой за щетинистую глотку. Мягко, но неотвратимо, как только женщины умеют. Разговор вроде был ни о чем, но потом как-то незаметно я осознал, что мне рассказывают, как ей одной было неуютно и одиноко. А потом еще и страшно, когда она обнаружила слежку в виде двух диких горцев.

Я возмущенно возразил:

– И вовсе они не дикие! Леча на пондаре классно играет, а Умар почти понимает по-русски. Стреляют парни очень даже неплохо. Опять-таки – родственники Маги. У них свои дела, но Чендиев родне приказал в случае чего за тобой приглядеть. Григоращенко и Сталин о них знали...

Ленка фыркнула:

– Ага. Только вот я не знала! Ты представляешь, как я испугалась, когда поняла, что эти два абрека не просто так ходят, а следят за мной! И главное – наших ребят нет! То они всегда сопровождали, а тут дела не позволили. Я же тех горцев чуть не застрелила! Уже пистолет достала! Хорошо тот, у которого борода рыжая, сразу руки поднял и издалека кричать начал: «Тшур приказ свой женщин помогат!» Но я их на мушке держала, пока патруль не подошел. Потом и наши прибежали. А позже все разъяснилось...

Я смутился:

– М-да... Мой промах...

После покаянного признания вины интонации смолянки сразу зажурчали весенним ручейком, и я благожелательно кивал, кивал до тех пор, пока не обнаружил, что уже согласился забрать ее с собой в санчасть бригады. После чего встрепенулся. Блин, вот как это у них (в смысле у барышень) получается? Вроде гипнозу я не подвержен, а взял и согласился. При этом даже ее слова толком вспомнить не могу. Точнее говоря, сами слова смогу, но вот интонации, которые сделали эти слова особо значимыми... Ё-моё! Их что, в школе этому учат, пока пацаны не видят? И хоть мне вроде не семнадцать лет, чтобы так «плыть», а надо же как действует. Пришлось быстро давать задний ход, объясняя, что наше подразделение в основном действует по тылам противника, и таскать ее с собой как минимум дискомфортно и для Ласточкиной, и для меня. Вроде убедил, правда из меня каким-то мистическим образом было вытянуто обещание, что вне вражьих тылов мы будем вместе. То есть Елена станет служить в медчасти бригады.

Ну, в общем-то, она где-то права. Дома как такового у нас нет. Родственников, у которых можно было оставить будущую супругу, тоже нет. Пребывать в одиночестве невыносимо. Заводить каких-то новых знакомых в отсутствие жениха – это нонсенс. Постоянно отираться у четы Сталиных неприлично. При этом время беспокойное, а беззащитную девушку обидеть может любой. А бесконечно отвлекать охрану для ее сопровождения нерационально.

Так... еще раз мысленно перебрав пункты убеждения, согласился, что все очень логично. И возразить-то язык не повернется. Но чувствую, что меня все равно где-то охмурили. Прямо как ксендзы Адама Козлевича^[99]. Наверное, из-за слов относительно «беззащитности». И глазки при этом, как у кота из «Шрека». Но я хорошо помню тот московский переулок с трупами и разъярённую Ленку с пистолетом. Да и родичей Чендиева она только чудом не завалила...

Эх! Нет у меня опыта семейной жизни. Опытный муж все эти кружева на раз бы раскусил. А тут и не возразишь... Ладно, значит, будем действовать согласно древним заповедям – «спорящий с женщиной сокращает свое долголетие». Восточные философы глупость не скажут, а я и так себе очень хорошие условия отстоял. Насчет того, что в рейды с нами она ходить не будет, оставаясь за доктора с частью тыловых служб бригады в ППД. И это правильно, а то перекинут морпехов на другой участок, а Аленка что – так и останется в центральном госпитале Крымского фронта? Нафиг мне такая радость нужна? Тем более что ощущал за собой некоторую вину из-за женитьбы. Обещал, что действо состоится сразу после рейда, а тут опять пришлось откладывать. Ведь хотелось не просто бумагу получить, а сделать все красиво. Но для «красивостей» времени пока не было. В общем, придя к внутреннему консенсусу и повеселев, мы отправились в штаб оформлять перевод. Ну а потом пришлось плотно заняться работой.

* * *

Стоя вместе с командирами подразделений на берегу, мы мрачно глядели на перекатывающие волны. Ветер с мелким дождем тоже радости не добавлял. В раздражении сжав кулаки, я думал: ну почему так? Что за хрень творится? Ведь такая погода в моем времени характерна для ноября. А тут всего октябрь, и вот гляди ж ты... Хотя местные говорят, что подобная байда уже года три как происходит. В прошлом году, дескать, еще хуже было. Но это ладно, только вот мне сейчас что делать?

Буденный, словно услышав мои мысли, выразился кратко:

– На хрен! Я своих коней в эту кашу не суну. Не выдержит скотинка. Да и казачки изблюются...

Остальные поддержали в том смысле, что на таких волнах блевать сумеют не только сухопутные буденновцы, но и не менее сухопутные морпехи. При этом балтийская братва, гордо поглядывая на остальных, гарантировала бодрость профессиональных «соленых», но я им не особо верил. Да и морячков у меня уже меньше половины, так что сие не показатель.

Но это все мелочи. Пусть хоть весь корабль загадят. Главное в том, что при таком волнении мы просто не сможем высадиться. Тем более что не в порт пойдем, а десантируемся километрах в двадцати от города. Тут стоящий справа Михайловский, натягивая капюшон плащ-палатки поглубже, задумчиво протянул:

– Что-то мне морской путь совсем перестал нравиться. Понятно, что моторесурс с горючим сбережём. Да и быстро получится... Но во время высадки можем и технику, и людей утопить. – После чего, повернувшись ко мне, просительно выдал: – Командир, может, лучше сушей? Там, во всяком случае, все от нас зависеть будет. Да и какие опасности могут быть? Крупных сил противника на этом участке просто нет.

Народ затих в ожидании ответа, а я, подумав пару секунд, рубанул:

– Ждем еще два дня. Время пока есть, тем более что организм Григоращенко^[100] обещает погоду. Но при этом быть готовыми к выдвижению своим ходом. То есть в любом случае в четверг выходим. Командирам подразделений еще раз проверить готовность матчасти и личного состава. – Подумав, добавил: – Если что не так – мехом наружу выверну и огорчусь до невозможности.

Народ проникся, и пока они гомонили, я, сплюнув по ветру, боролся с внутренней жабой. Ведь помимо всего прочего, «контрабасам» за проводку до места высадки задаток уже выдан. А они, сволочи, берут золотом. Да дорого так... И торгуются эти греки, будто в последний раз! Понимая, что Чуру особо деваться некуда. Дело в том, что нам ведь не просто любая точка берега годилась. Нужна была спокойная от морского волнения бухта. Желательно скрытая от посторонних глаз. И очень желательно с причалом, а то мои ухари с легкостью перетопят половину техники. Поэтому пришлось раскошелиться. А то местные мореманы все что-то не то предлагали. Вроде и место хорошее, да причала нет. Или есть причал, но туда только шаланда без кефали пристать может. У «контрабасов» же все по-взрослому.

Хотя я подозреваю, что они сдают что-то не свое. Ведь их шаландам никакие причалы не нужны. Они же не пароходами контрабанду возят? Эти люди просто хорошо знают нужные места и продают их (лохам вроде меня) за очень хорошую цену. А если шторм продолжится, получается, что деньги мною выкинуты зря. Точку-то ребята уже указали... М-да... печалька, но ничего не поделаешь. Погодой я управлять не умею.

* * *

Но этой же ночью шторм пошел на убыль, а на следующий день, крепко пожав руку безошибочному в прогнозах Григоращенко, дал распоряжение готовиться к посадке. В принципе, это дело было уже отработано, поэтому грузились без особых эксцессов. С руководством все так же было обговорено, и вот, обняв на прощание невесту, подмигнул ей:

– Ну что ты, краса? Чего глаза на мокром месте? Я же ненадолго. Ты и соскучиться не успеешь. Тем более скучать времени точно не будет. Тебе еще медпункт организовывать надо.

Та, шмыгнув носом, печально улыбнулась:

– Я знаю. Мы с Матвеем Игнатьевичем это уже обговаривали. – А потом вдруг вцепилась в меня с какой-то не женской силой, шепча на ухо: – Береги себя! Слышишь?! Береги!

Не найдя что ответить, просто прижал девчонку к себе, а уже через минуту взбегал по трапу на палубу, а потом долго стоял на корме, глядя на ее уменьшающуюся фигурку... И виноват тут был не только романтический настрой или невыразимо приятное чувство, что тебя кто-то ждет. Нет, мне что-то вспомнились ее слова, сказанные тем утром, когда она в бригаду просилась. После монолога убеждения, когда я уже дал добро, она просто радостно щебетала, всячески расхваливая меня. И между делом сказала, что само мое присутствие на нее положительно воздействует. Морщинки возле глаз пропали и почти исчез крохотный шрамик с руки. Я тогда особого внимания не обратил, а теперь вдруг торкнуло. Блин... организм-то у меня измененный, а мы с женой активно «обмениваемся жидкостями». И если раньше я пользовался резиновыми «предохранителями», то после обретения статуса невесты презики были убраны в сторону. И вот теперь выяснилось, что меньше чем за месяц у нее в организме пошли какие-то изменения. Может, «залетела» моя красавица? Хотя времени слишком мало прошло, да и она бы это сразу отметила. Значит, что-то другое. Но вот что? Этот вопрос тоже надо бы обдумать, хотя информации пока маловато.

Но тут меня отвлек комиссар, позвавший в рубку, и пришлось отвлечься от странных загадок, вернувшись к суровой прозе.

* * *

Поход прошел нормально. Правда, штиля не было, поэтому корабль мы слегка загадили. Причем лошади в прямом смысле этого слова. Да и при высадке кое-кто искупался, и потом пришлось нырять за притопленным скарбом. Но в целом удачно получилось. Без потерь.

Отойдя от берега, сразу принялись организовывать временный лагерь, а разведка ушла на контроль территории. При этом одна группа, в составе которой было четверо переодетых в гражданку морпехов, должна была метнуться до самой Одессы и путем ненавязчивых бесед выяснить актуальную на сегодняшний день обстановку. А то нам вчера непонятные разведсведения передали. Про Киев и тамошнего гетмана Скоропадского. Этот гетман, выждав несколько дней после известия о поражении центральных держав в войне, неожиданно для всех взял и подписал некую «грамоту». То есть заявление о том, что будет отстаивать «давнее могущество и силу Всероссийской державы». Ну и призвал к строительству Всероссийской федерации, как первого шага для воссоздания великой России. И теперь там ожидается звездец. Вот по-другому и не скажешь. Ведь закрепившиеся у власти украинские националисты сидеть сложа руки точно не станут. В сводке прямо было сказано, что расчетное время свержения Скоропадского не более месяца. И там же мелькнула фамилия Петлюры, который жаждал реванша.

Вообще мне Жилин рассказывал про гетмана. Этот генерал Российской императорской армии был скользким, словно Янукович, желая угодить всем. И националистам, и русским, и немцам. Какое-то время это даже получалось. Но с уходом фрицев гетман, к удивлению «небратьев», взял и расчехлился, внезапно опубликовав такое заявление. Вот только очень поздно... Ведь так же, как и Янукович, вскормив нациков и проводя усиленную «украинизацию», он сам надел себе петлю на шею. Теперь миром с ними никто не договорится. Да и боевые подразделения у них уже сбиты. А русских тщательно все это время разгоняли, не давая хоть как-то консолидироваться. Так что Малороссию сейчас ожидает крутой «майдан» со всеми вытекающими из этого последствиями.

Но мне данное действо только в плюс, потому что любой бардак в центре означает резкое ослабление власти на окраинах. Ну и конечно, возможность на тех же окраинах решить застарелые проблемы при помощи грубой силы. Так что пока местные станут меж собой разбираться, мы свое дело сделаем. Тут главное с первого дня не накосячить, а уж две недели бригада по-любому продержится. Именно поэтому я и послал людей в город. Чтобы заранее знать, кто чем дышит. Ну и адреса своим парням дал. В конце концов, хоть чем-то тамошние рабочие депутаты, сидящие на подсосе, должны быть полезны? Или им зря деньги засылали?

Но к вечеру следующего дня выяснилось, что не зря. Во всяком случае, доставленные разведчиками два представителя одесского пролетариата оказались довольно вменяемы и политически эрудированны. Выслушав сначала их, я все тщательно записал, а потом затребовал еще человек двадцать «сочувствующих», которые должны будут служить проводниками. Просто одесситов в бригаде не было, а ориентироваться по карте в незнакомом городе вовсе не фонтан. Мне Грозного в свое время выше крыши хватило. Там тупо посбивали указатели с домов, после этого карты города можно было смело запихивать себе в дупу. Во всяком случае, на низовом, взводном уровне. Здесь подобной подляны я не ожидаю (у аборигенов просто мозгов не хватит такое провернуть), но подстраховаться необходимо. В конце концов, никакая бумажная картинка не заменит нормального человеческого общения. Ведь когда кто-то тычет пальцем в нужную сторону, то до человека доходит гораздо быстрее.

Потом еще полночи сидели, отмечая необходимые к контролю точки. А когда утром привезли не выспавшихся проводников, бригада была готова к движению. Точнее говоря, конники Буденного ушли, лишь забрезжил рассвет. А остальные получили команду в девять ноль-ноль. Дождя не было, дорога была более-менее нормальная, поэтому уже через полтора часа длинная колонна техники втягивалась в город.

Местные жители, поджимаясь к стенам домов, удивленно разглядывали машины и броневики в непривычном пятнистом камуфляже. А подразделения, возглавляемые проводниками, шустро распределялись по указанным заранее точкам. В принципе, тут все по классике – почта, телефон, телеграф. Разве что добавлялись порт, полицейское управление, казармы.

Сам же я отправился на Николаевский бульвар, где обитал городской голова Александр Сергеевич Санников^[101].

Перед зданием администрации была довольно большая площадь, которую уже заняли мой броневик и грузовые авто, с которых шустрыми мячиками сыпались морпехи. Присутствующие тут же одесситы не спешили разбегаться при виде непонятных военных, а с любопытством смотрели за разворачивающимся действием. Кстати, пара мужичков в полицейской форме, с саблями-селедками и огромными кобурами на упитанных боках также не проявляла особого беспокойства. Они не свистели, не бегали, а просто молча стояли у ограды, чуть приоткрыв рты.

Штурмовая группа уже нырнула в здания, и тут свершился мой выход. Спрыгнув с высокой подножки грузовика, я небрежным движением веером сыпанул на брусчатку букет роз (относительно них парни получали отдельное задание) и, поправив берет, неспешным шагом двинул ко входу. Парни охраны тут же пристроились сзади.

С улыбкой помахав какой-то несмело улыбнувшийся мне барышне, я, небрежно козырнув вытянувшимся во фрунт полицейским, прошел в открытые штурмовиком большие двери. Тут же подскочил взводный, сообщая:

– Кабинет головы на втором этаже. Справа по коридору.

– Точно?

Взводный подтянул к себе какого-то явного клерка, поясняя:

– Вот этот сказал. Он и дорогу покажет.

Клерк, часто помаргивая маленькими глазками, сразу уверил, что и проводит, и покажет. А доведя нас до двухстворчатых дверей, украшенных разными резными финтифлюшками, робко постучав, просунул голову внутрь со словами:

– Модест Кириллович, тут к его превосходительству... э-э-э... господа изволили пожаловать...

Отстранив говорившего, я вошел... ну, наверное, в приемную. Там за столом сидел солидный такой чел в очках и при костюме. Удивленно приподняв брови, он невозмутимо поинтересовался:

– Господа, вы по какому вопросу?

На что получил ответ:

– По жизненно важному. Александр Сергеевич на месте?

Секретарь (а кем еще может быть столь монументальный человек?) отодвинул стул с высокой резной спинкой и, выйдя из-за стола, спокойно ответил:

– Его превосходительство на месте. Но сейчас принять вас не может. У него посетители. Извольте пройти обратно и подождать. Там, в специально отведенном месте, есть удобные кресла для ожидания.

Хм... видел я те кресла, на которых сидели жаждущие общения с городским головой. Только вот при виде моих морпехов они куда-то быстренько попытались исчезнуть.

Еще раз окинув взглядом говорившего, я неопределенно хмыкнул. А секретарь-то могет. Нет слов. Как будто перед ним не вооруженные до зубов бойцы стоят, а обычные просители. Обижать столь мужественного человека не хотелось, поэтому примиряюще сказал:

– Модест Кириллович, сядьте, пожалуйста, на место. Просто у меня дело действительно важное, и каждая минута промедления может стоить множества человеческих жизней. Причем не где-то там, вдалеке, а именно в вашем прекрасном городе.

После чего уже не обращая на него внимания, пройдя вперед, открыл очередную дверь. Окинув взглядом монументальный стол и сидящую за ним троицу, обратил внимание на лысого чела в генеральском мундире с белым офицерским крестиком. В принципе, там вся троица была в мундирах, но лысый сидел во главе стола, поэтому глядел именно на него, когда козырнул, представляясь:

– Добрый день, Александр Сергеевич. Комбриг Сварогов. Имею информацию особой важности. Поэтому хотел бы вас просить о немедленной возможности разговора тет-а-тет.

Сидящие вояки удивленно подняли брови, а хозяин поморщился:

– Вы не видите – у меня совещание! И вообще, кто вас сюда впустил?

Но потом до него стало доходить. Необычная форма, непонятное звание, нахальное обращение без титула, а просто по имени-отчеству. Да и Берг с ППС, маячащий за правым плечом, тоже навевал разные мысли. Поэтому генерал, жестом успокоив своих взволновавшихся посетителей, близоруко прищурясь, потребовал:

– Так-с... давайте еще раз. Объясните, кто вы такой и чего вам надо? Да, и что такое комбриг? Увольте меня от этих новомодных сокращений!

Я вздохнул:

– Хорошо. – После чего, опять приложив руку к обрезу берета, выдал: – Командир первой отдельной Краснознаменной бригады морской пехоты Балтийского флота Рабоче-Крестьянской Красной Армии Чур Пеленович Сварогов! А дело у меня к вам и к начальнику гарнизона города Одессы. Ну, или не знаю как он сейчас у вас может называться. Какой-нибудь бунчужный, куренной или пещерный. Это не принципиально. Нужен тот, кому подчиняется гарнизон города.

По мере моего монолога глаза офицеров расширялись, а услышав имя, крепенький полковник ахнул: «Чур!» Тут я несколько удивился. Нет, меня хорошо знают и у Деникина, и у Краснова. А сюда вроде наши листовки или газеты не доходят. Или наконец-то чекисты расстарались? И судя по округлившимся глазам собеседников, я недалек от истины. Что-то все-таки доходит. Но с запозданием. На фамилию-то реакции не было. Зато на имя...

Первым пришел в себя Санников. Громко прочистив горло, он поинтересовался:

– Вы хотите сказать, что красные уже захватили город? Позвольте вам не поверить...

Сделав успокоительный жест, пояснил:

– Нет, не захватили. Хотя, в принципе, это особых проблем не составит, так как мои люди уже заняли все ключевые точки. Но война мне не нужна. Мне просто нужно спокойное нахождение в Одессе в течение трех недель. Поэтому я и пришел поговорить.

Несколько охреневший генерал гулко сглотнул, не находя слов, а вот полковник, повинуясь движению головы второго генерала, встал (в этот момент Женька ненавязчиво положил руку на автомат) и, подойдя к окну, прокомментировал:

– Вижу довольно удачно расположенный пулеметный броневик и около десятка солдат. Э-э... отставить. Солдат предположительно до взвода. Просто они тоже заняли хорошие позиции, и я не всех могу разглядеть.

Я тут же пояснил:

– У меня звание, если по-старому смотреть – генеральское. Поэтому там просто группа конвоя-сопровождения. – И словно оправдываясь, добавил: – Сами понимаете...

Судя по всему, офицеры это вполне понимали, и вопросов не возникло. Зато второй генерал, вздохнув, тоже поднялся, представляясь:

– Исполняющий обязанности командира третьего Херсонского стрелкового корпуса генеральный значковый Березовский. Александр Иванович.

Я несколько завис.

– Странно... насколько мне известно, управление корпуса в Херсоне разместилось. А вы здесь... Ну да это только к лучшему. Вам ведь подчиняется гарнизон Одессы?

Мрачный значковый лишь рукой махнул:

– Да какой там гарнизон...

Полковник укоризненно посмотрел на Березовского, предостерегающе протянув:

– Александр Иванович...

Но тот отмахнулся:

– Полноте, Григорий Петрович. Чтобы узнать численность, местоположение и специализацию частей гарнизона, достаточно просто спросить любого местного босяка. А это – Чур. Судя по тому, что о нем говорят и пишут, он не просто спросил, но еще и три раза перепроверил. Так что все наши солдаты уже наверняка блокированы. Так?

Он повернулся в мою сторону, и я подтверждающе кивнул:

– Точно так.

После чего перечислил места блокирования и уже взятые нами под контроль точки. Березовский лишь развел руками. А я добавил:

– Именно поэтому мы и пришли сюда, к городскому голове. Повторюсь – мне не нужно крови или немедленной смены власти в городе. У меня тут свое дело, выполнив которое бригада уйдет. А чтобы на местах не случилось особых эксцессов, мне надо, чтобы начальство обзвонило своих людей и попросило вести себя прилично. Если они не станут стрелять или как-то еще провоцировать морпехов, то вы нашего присутствия и не ощутите.

Некоторое время собеседники переваривали сказанное, а Санников, опять кашлянув, неуверенно поинтересовался:

– А нам позволено будет узнать, что это за дело?

Я улыбнулся:

– Конечно! Никакого секрета в том нет. Просто в ближайшее время в город ожидается прибытие наших солдат из Экспедиционного корпуса, который воевал во Франции. Вы в курсе, что союзники еще в прошлом году обошлись с ними не очень вежливо? Нет? Тогда поясню – после февральской революции бойцы потребовали отправить их в Россию. Но французское командование расценило это как бунт и сначала арестовало, а потом чуть не в кандалах отправило русских воинов в свои африканские колонии. Керенскому на это было наплевать, а Советское правительство узнало об инциденте только летом. Ну и приложило все усилия для их вызволения. При этом французы точкой приемки назвали именно Одессу. А у меня задача – встретить героев-интернационалистов и с почетом проводить их до контролируемых нами территорий. Так что, товарищи генералы, именно вы сейчас будете решать – станем мы рубиться в городе, обосрав хорошее гуманитарное начинание, или мирно перетерпим друг друга?

Глянув на большие часы, висящие на стене, добавил:

– У вас есть не более получаса для принятия решения. Потом, по моим расчётам, может начаться стрельба, которую хрен остановишь...

Глава 10

Генералы (и полковник) совещались минут десять. Потом насели на меня, требуя гарантий. Но какие тут могут быть гарантии? Так что пришлось им ограничиться честным словом краскома. Ну а после того как пришли к соглашению, Березовский двинулся к телефонному аппарату. Крутнув ручку индуктора, дождался ответа и начал было диктовать номер, но растерянно замолк, зависнув с трубкой в руке. Повернувшись к нам, озвучил:

– Телефонная барышня сказала, что у них там какая-то авария и что починка может занять некоторое время. Выходит – курьеров надо слать...

Я, специально никого не предупреждая, сделал вид, что только сейчас вспомнил о проблеме. Легонько хлопнув себя по лбу, подошел к аппарату и, когда там подняли трубку, сразу сказал:

– Девушка, позовите к телефону стоящего рядом с вами бойца. – А через несколько секунд, дождавшись басистого «Слухаю», сказал: – Здесь «Полярный лис». Восемь, три, один, шесть, три. Признал?

Еще какое-то время ожидания (видно, морпех сверялся с таблицей), и бас радостно ответил:

– Так точно, тащ командир!

– Хорошо. Значит, слушай приказ – с этого номера в ближайший час соединять со всеми абонентами. Через час, если надо будет, я продлю. Как понял?

С той стороны ответили, что все ясно, и, повесив трубку, я жестом предложил генералу снова подойти к телефону. Неопределенно хмыкнув, тот вновь взялся за аппарат. В этот раз все получилось, и пока Березовский раздавал указания, приблизившийся полковник наконец-то представился:

– Начальник контрразведки третьего Херсонского корпуса полковник Слуцкий Григорий Петрович.

А сам внимательно отслеживал мою реакцию. И, по-моему, даже удивился, когда я, козырнув в ответ, протянул руку. Пожимая ладонь, он осторожно поинтересовался:

– И что – вас не смущает моя должность?

Я удивился:

– С чего это она должна меня смущать? Работа важная и нужная, требующая очень грамотного подхода. Мне это хорошо известно, потому что в свое время упарился, подходящего человека себе на эту должность разыскивая.

Слуцкий понимающе кивнул:

– Да-да... – и хитро прищурившись: – Наверное, искали человека с большим опытом подпольной деятельности? Ведь где «про», там и «контра».

Пришлось возразить:

– Вы правы, но не во всем. Матерых подпольщиков все-таки лучше использовать как резидентов, при ведении агентурной разведки в тылу противника. Тут их опыт будет очень кстати. А военный контрразведчик должен обладать несколько иными навыками. Вот мне и посчастливилось найти такого. Грамотный, хваткий и с большим опытом успешной работы. Про него даже в газетах года два назад писали. Целую немецкую сеть вскрыл.

Полковник застыл:

– Погодите... Вы хотите сказать, что в вашей бригаде мало того, что есть должность начальника контрразведки, так ее еще и занимает офицер? При этом ранее работавший по тому же профилю?

Фыркнув, я ответил:

– У меня треть бригады бывшие офицеры. На разных должностях. Ну а Тарасу Григорьевичу, как профессионалу, сам бог велел контрразведывательную службу возглавлять.

Тут Слуцкий вообще замер. А встряхнувшись, неуверенно уточнил:

– Погодите... Вы сказали Тарас Григорьевич? Про которого в газетах писали... А фамилия у него случайно не Нетребко?

– Он самый. А что – знакомы?

Контрик, хлопая глазами, какое-то время глядел сквозь меня и наконец отмер:

– Не может быть! Мы же с ним вместе... – но взяв себя в руки, уже деловито спросил: – Вы сказали, что у вас много офицеров. Но я совершенно не понимаю, как красные такое вообще могли допустить? Ведь у нас здесь, осенью, офицеров совсем не привечали. А в Крыму, говорят, вообще ужас какой-то творился. Флотские нижние чины бессудно уничтожали всех, у кого были погоны со звездочками.

Я мрачно хмыкнул:

– В прошлом году, осенью, произошло покушение на товарища Жилина. И вы имели дело с рьяными последователями этих самых покусившихся. Охреневшими от крови и безнаказанности. Плюющими на то, что будет со страной и с народом. Но с весны восемнадцатого выздоровевший Жилин опять приступил к работе, и все стало постепенно меняться. Нормальных людей, вроде нас, становится все больше и больше. И диких «революционеров» самых разных мастей мы стараемся приводить в чувство. Иногда даже пулей... – сделав вид, что несколько вспылил, прошипел: – А то придумали, сволочи, Россию на кусочки раздергивать, да людей почем зря гнобить, прикрываясь красивыми лозунгами! – И уже спокойно продолжил: – Поэтому к нам пошел большой приток самого разного народа. В том числе и офицеров. – Тут, словно вспомнив о незначительном, добавил: – Вот буквально намедни, перед рейдом, добровольцев от Антона Ивановича по батальонам распределял...

Тут я, конечно, нагло передергивал относительно причин прошлогодней вакханалии. Но читать лекции здесь и сейчас вовсе не собирался. Это дело Лапина. Моя задача – смущать умы, совершая такие «точечные вбросы». И вроде удачно получается. Вон как контрик-то завис, пытаясь осмыслить услышанное. Ну а что? Я ведь ему сейчас влил неявный тезис о «единой и неделимой». Отметил роль жилинцев (не каких-то там абстрактных революционеров или даже конкретных большевиков, а именно большевиков-жилинцев) для организации нормальной жизни в стране и заполировал известием о том, что офицеры вполне комфортно могут служить в Красной Армии. Ну а вишенкой на торте стало упоминание служащих в бригаде добровольцев от Деникина. И ведь что характерно – ни словом не соврал.

Правда, полковник все-таки выразил сомнение относительно деникинцев. Ну я и пояснил, что в результате переговоров на время войны с Четверным союзом в помощь армии Российской Советской Социалистической Республики, для борьбы с оккупантами был отправлен офицерский полк добровольцев. Который вполне успешно сражался плечом к плечу с бойцами Красной Армии на Крымском фронте. Теперь полк, возможно, вернется обратно, а может быть, просто вольется в действующую армию. Вольется, потому что немцы ушли, зато на их месте осталась масса разнородных сепаратистов, которые уже объявили себя отдельными государствами и просто так власть не отдадут. Тут я сделал указующий жест ладонью в сторону собеседника, и Слуцкий (вот ей-богу!) покраснел.

А справившись с собой, поджав губы, сказал о том, что гетман Скоропадский уже издал декрет о федерализации и будущем объединении с Россией. Тут я негромко рассмеялся:

– Ну да, конечно. Сначала он активно поддерживал украинцев, позволив им создавать боевые отряды, насыщая их националистически настроенным личным составом, а теперь будет это героически превознемогать? Бросьте! Лично я даю гетману недели три, не больше. А потом его сметут. Как раз те, кого он так пестовал. Пусть даже и вынужденно.

Полковник гневно выпрямился:

– Мы, русские офицеры...

Но я не дал договорить:

– Ага. Пан полковник, русские сейчас вон там, – я показал большим пальцем себе за спину. – А у вас нижние чины состоят из казаков, роевых, гуртовых и прочих бунчужных. Да что говорить – даже офицеры у вас и те поделились. Весь младший комсостав почти сплошные «щеневмерлики». И когда вблизи нарисуется тот же Петлюра, они будут делать с прорусски настроенными офицерами такое, что крымская резня цветочками покажется. Или у вас есть какие-то сомнения в бойкости «небратьев»?

Тихонько подошедший и внимательно слушающий нас Санников привычно кашлянул, привлекая внимание, и поинтересовался:

– Извините, господин Сварогов, мне понятно почему «щеневмерлики». Но почему «небратья»?

Я охотно пояснил:

– Так у них же стихотворцев немерено. Вот одна местная поэтесса и написала стихи, полностью определяющие будущие взаимоотношения с украинцами, которые русские восприняли как руководство к действию. Начало звучит так: «Никогда мы не будем братьями. Ни по родине, ни по матери. Духа нет у вас быть свободными. Нам не стать с вами даже сводными». Хм, где-то так...

Полковник (почему-то решивший не продолжать дальше спор насчет гетмана и ближайшего будущего) внезапно заинтересовался:

– А на каком языке эти стихи были написаны?

– На русском...

Слуцкий ехидно предположил:

– Так что же, она украинского не знает? Раз на великодержавном свои вирши творит?

Честно ответил:

– Я в такие тонкости не вникал. Но могу предположить, что писано-то для «москалей». А вот те «мовы» точно не знают. И пиши она не по-русски, весь ее посыл кольнуть посильнее сливается в унитаз.

Какое-то время все помолчали, собираясь с мыслями, и тут Слуцкого опять понесло:

– Вы вот упомянули про Петлюру, но гетману была обещана помощь из самой Франции! Как раз для усмирения возможных волнений! Так что сил у Скоропадского хватит!

Спорить не стал, лишь кивнул:

– Конечно. И для усмирения волнений, и для предотвращения появления большевиков. Только это не сработает, – жестом прерывая готового возразить полковника, продолжил: – Не успеют они развернуться. Да и увидав, сколько людей пойдет за Петлюрой, просто не захотят сильно лезть в эту свару. Что же касается большевиков... Хм... Советское правительство подтвердило обязанности по долгам, доставшимся ей от Российской империи. И у лягушатников сейчас появилась прямая выгода поддерживать именно его. Им в любом случае нужна достаточно сильная Россия как противовес Германии. Так что союзничкам по большому счету плевать, какая будет Россия. Буржуазно-демократическая или социалистическая. Лишь бы платили. Но вот тут – засада. Достаточные запасы драгметалла есть только у нас. И мы даже показали дипломатам уже приготовленный первый транш, который пойдет кредиторам сразу, по окончании смуты. А у демократов лишь обещания, что когда (или если) они победят, то потом что-то выплатят.

Тут я опять-таки не соврал. Ведь дальновидный Жилин сгреб к себе все золотовалютные резервы страны. И сидел над ними, как Кощей. Но при этом вовсе не чах, а как раз весьма лихо занимался распределением. Правда, когда я узнал, что правительство собирается признать царские долги, то заголосил поющим Кивином. Но Седой меня быстро успокоил, буквально на пальцах разъяснив, что к чему. Ведь даже не учитывая мои будущие (добытые из кладов) десятки и сотни тысяч тонн благородного металла, золото в стране было. Пусть и не очень много. Тем более что только на одной Германии мы уже сэкономили сто пятьдесят тонн, не отдав их (как это было в прошлый раз) по Брестскому договору. Да и по Сибири не катаются неприкаянные «золотые эшелоны». Плюс еще надо учитывать, что стоимость конфискованной (опять-таки в прошлый раз) российской недвижимости за границей как бы не превосходила размер этих самых долгов. А теперь – шалишь! Конфискации не будет. Зато пойдут выплаты по долгам. Пусть даже сильно растянутые по времени. И господа заграничные буржуи теперь станут зорко смотреть, как бы кто не порешил должника ненароком.

Правда, все совсем не так просто, как я говорю. Ведь белые тоже пообещали признать долги. Поэтому заграница также разделилась. Часть (благодаря хитропопой политике Жилина) делает ставку на большевиков, как легитимных правителей страны. Часть – на старые российские финансовые круги, поддерживаемые беляками. Да вот хотя бы ту же Францию взять. Ведь настоять, чтобы корабли с солдатами шли в Одессу, смогли именно те, кто топит за «золотопогонников». Зато другие сейчас активно ведут переговоры о поставках в Советскую Россию станочного парка.

Так что тут все очень запутанно получается. Но зато у нас появляется возможность неплохо лавировать, используя противоречия между западниками. Особенно в преддверии будущих санкций и прочих эмбарго. К примеру, наложит их Англия (от которой чего-то другого и ожидать не стоит). А вот Франция уже сильно подумает: имеет ли смысл идти на подобное? Ведь тогда и будущие выплаты по кредиту могут сильно тормознуться. Да и вообще мир сейчас вовсе не тот, что в начале двадцать первого века. Нет Штатов с дубинкой, нет Евросоюза. Поэтому каждое более-менее значимое государство чувствует себя вполне вольным в решении своекорыстных вопросов. На этом мы и станем играть. Благо что на международном уровне Россия выглядит вполне прилично. Кредиторов на хрен не посылает, сепаратный мир с немцами не заключает и мировой революцией, вот уже как полгода как, с высоких трибун не грозит. То есть всеми своими действиями показывает, что с ней можно иметь дело. Ну а касательно активной резни аристократии, да и в принципе поведения при ведении гражданской войны, так этим никого не удивить. Тем более что и во вполне цивилизованной Европе подобное не раз происходило. Там до сих пор помнят шалости якобинцев и Вандейское восстание. Так что на этом фоне мы еще очень даже ничего смотримся.

Тут наш разговор со Слуцким прервал Березовский, который наконец-то отлип от телефона. Печально шаркая по вощеному паркету сапогами, он подошел к нам и доложил:

– Части гарнизона города мною оповещены. Разъяснена обстановка и отдан приказ о запрете открытия огня. – А после вздоха добавил: – Только я себе все равно что-то не представляю, как это будет выглядеть в дальнейшем. Вы ведь не на два дня пришли, а почитай на срок чуть меньше месяца... Опасаюсь, что конфликты в этом случае неизбежны...

Широко улыбнувшись и сделав жест в сторону стола, я предложил:

– Ну так давайте сядем и обговорим все условия совместного проживания. Заодно обдумаем возможность избегания этих самых конфликтов.

Тут, в принципе, может возникнуть вопрос о какой-то нереальности происходящего. Дескать, не могут непримиримые идеологические враги – вот так запросто общаться, не хватая друг друга за горло, а ведя вежливые разговоры. Кхм... что тут сказать? Могут. Во-первых, нет того остервенения, вызванного несколькими годами гражданской войны. Во-вторых, не такие уж мы и непримиримые враги. Да и вообще – все зависит от поведения. Если бы я ворвался в кабинет, выбив пинком дверь, стрельнул в люстру, шлепнул контрика, набил морду генералу и насрал на стол градоначальника, то беседовать было бы гораздо тяжелее. Даже невзирая на тот факт, что яйца командира корпуса и главы городской администрации крепко зажаты у меня в кулаке.

Но я спокойно вошел, нормально говорил, вежливо объяснил. Это ведь лишь одиозный Дроздовский готов был стрелять всех в пределах видимости (включая пленных) только за то, что они красные. А так в основном все люди достаточно вменяемые. Именно поэтому мы сейчас сидели и обговаривали нюансы вынужденного сосуществования. При этом, что характерно, никто не становился в позу, крича: «Сие неприемлемо!» И если вдруг возникали острые вопросы, то совместно искали компромиссы, зачастую подсказывая друг другу варианты выхода.

Обговорили вопросы нашего проживания и закрытой зоны ответственности. Согласовали совместное и раздельное патрулирование. Обсудили вопросы снабжения. Кстати, тут я не жадничал, гарантировав оплату продуктов так любимыми в городе царскими деньгами. Благо что заранее побеспокоился и еще перед выходом затребовал от Москвы целый чемодан «бабок»^[102]. Почему в Одессе пользовались ничем не обеспеченными бумажками, я так и не понял, но сейчас даже не поднимал этот вопрос, не желая вспугнуть удачу.

Где-то к середине беседы к нам присоединился комиссар, и офицеры несколько зажались, с полчаса настороженно косясь на Лапина, очевидно ожидая от него каких-то подлых каверз. Но тот вел себя вполне прилично (что было для генералитета очень странно). Причем настолько странно, что Березовский, в конце концов не выдержав, поинтересовался, действительно ли Кузьма Михайлович является коммунистическим комиссаром? Он-де насмотрелся на самых разных горлопанов, как от Временного правительства, так и от красных, и нынешний собеседник почему-то совершенно не укладывается в сложившийся образ. Искренний смех в ответ, а также все объясняющее пояснение Чура, что «это мой комиссар», несколько разрядили обстановку, и косяки в сторону Кузьмы прекратились.

В процессе переговоров с докладом периодически появлялись посыльные от батальонов. Заходил и адъютант Березовского, который при помощи Модеста Кирилловича несколько раз организовывал нам чай.

Часам к пяти пополудни вроде бы решили все вопросы. Не забыли даже насчет оркестра, который должен присутствовать при встрече воинов-интернационалистов в порту. Но когда все решили, возникла довольно напряженная пауза. Санников оставался спокойным, зато Березовский со Слуцким завздыхали, напряженно переглядываясь. Видя их маету, прямо спросил:

– В чем дело, товарищи офицеры?

На обращение «товарищи» собеседники уже довольно давно перестали остро реагировать, поэтому генеральный значковый, положив сжатые кулаки на стол, глухо ответил:

– Я в Одессу приехал буквально на пару часов, решить вопросы снабжения. И сегодня должен был отбыть обратно в Херсон, в расположение корпуса...

На что Лапин удивленно поднял брови:

– А что вас задерживает? Или с транспортом что-то случилось?

Генерал неверяще глянул на меня и, переведя взгляд на комиссара, пораженно спросил:

– Так вы что, нас сейчас просто так отпустите?

Кузьма фыркнул:

– Не вижу смысла отпускать вас как-то «сложно». С требованием клятв, честного слова офицера и прочих ритуальных плясок.

В этом месте я непроизвольно улыбнулся, потому как словосочетание насчет «плясок» Михалыч подхватил у меня и теперь активно им пользовался. Он в принципе (да, как и все окружающие) довольно удачно перенимал мой лексикон, поэтому даже митинги, проводимые комиссаром, начинали играть новыми красками, привлекая неимоверное количество народа.

Да и решение насчет офицеров он принял вполне верное. Задержи мы сейчас (под любым предлогом) командира корпуса с полковником, то этот самый корпус может вскинуться. То есть сработает привычная схема – «красные взяли заложников». И зачем нам этот геморрой? А генералу я вроде от всей души в уши надул, и глядишь, он поведет себя хоть более-менее прилично. Тем более изначально мы даже не ожидали прихватить в Одессе Березовского. Так что, на самый крайний случай, все планы по противодействию херсонцам просто остаются в силе.

А комиссар тем временем продолжал:

– В свое время советская власть под «честное слово» отпустило массу армейских чинов, которые, получив свободу, сразу выступили против этой самой власти. Поэтому на собственном опыте я убедился, что «чести» в слове офицера не больше, чем целомудренности у проститутки. И все зависит просто от здравомыслия каждого конкретного человека. Захотите поднять корпус против нас? Что же, мы к этому готовы. Станете следовать договоренностям? Так еще лучше. Значит, обойдемся без крови. Тут решать вам.

Березовский, вскинувшийся было при сравнении офицеров с шалавами, смолчал (а что тут говорить, если факты имели место быть), а я, мягко улыбнувшись, присовокупил:

– Хочу также добавить, что я чту договоры. И если вдруг, уже договорившись, меня пытаются обмануть, то это крайне огорчает. Повторю – КРАЙНЕ ОГОРЧАЕТ.

Генералы удивленно переглянулись, видно не совсем понимая, что именно я хочу до них донести. Но объяснять ничего не стал. И в газетах, и в листовках было неплохо расписано, что означает «огорчение Чура». И если про меня тут слыхали, то значит, какое-то печатное слово сюда тоже попадает. Так что Слуцкому достаточно просто глубже копнуть или спросить у людей. Хотя вот как раз контрик, судя по выражению физиономии, похоже, в курсе. Ну значит, он и объяснит начальнику, чем конкретно это «огорчение» может грозить.

А когда распрощались с задумчивым командиром корпуса, то тоже стали собираться. Оставили у градоначальника отделение морпехов для связи и двинули к себе. В смысле нам предоставили пустующие казармы недалеко от порта. Вот туда и направили стопы. Правда, уже перед загрузкой на транспорт взводный штурмовиков неуверенно спросил:

– Товарищ командир, разрешите поинтересоваться?

Я остановился:

– Да, слушаю.

Парень оглянулся и, поправляя висящее на плече оружие, выдал:

– А зачем вы цветы на площади бросили? Ну, когда из машины вышли? Местные-то, вон, до сих пор шушукаются...

Подавив улыбку, вполне серьезно ответил:

– Видишь ли, Брянцев, этот город сильно отличается от всех других. При любом руководстве, независимо от цветовой дифференциации, тут в первую очередь правят неимоверные понты. В смысле – повышенный гонор и стремление к рисовке. Это у местных в крови. Но ведь и мы не лаптем щи хлебаем? А после того как я «уронил на землю розы, в знак возвращенья своего», пусть меня кто-нибудь попробует переплюнуть. Так что вы тоже не подведите и покажите, что в искусстве понтоваться еще неизвестно, кто кому фору даст. Вот как в Севастополе марку перед черноморской братвой держали, так и здесь надо.

После чего, хлопнув по плечу понимающе хмыкнувшего парнягу, жестом дал команду грузиться.

Ну а потом начались интересные будни. Интересные и немного пугающие. Просто, несмотря на самые невероятные изгибы своей бурной жизни, опыта захвата крупных городов у меня еще не было. Один раз в Африке не считается, да и там я вовсе не был главным. А тут, мать иху, четвертый (или пятый?) по величине населенный пункт империи! Приходилось учиться на ходу. Ну как учиться? Главное, ничего сдуру не сломать, а там оно идет и идет. Санников вполне нормально всем рулит, и я стараюсь ему никак не мешать.

Правда, меня постоянно пытаются спихнуть с пути истинного. Вообще, все началось буквально на утро следующего дня. Я в ночь отправлял разведку для постоянного наблюдения за третьим Херсонским и дал саперам задачу заминировать управляемыми фугасами не только железку Николаев – Одесса, но также пути, уходящие на север. Мне тут приветы из Киева тоже не особо нужны. При этом прикидывая, что ежели чего, то железнодорожники Чура не просто прибьют, а еще и надругаются над трупом. Плюс ночью снился старик Комаровский. Железнодорожный пенсионер грозил сухоньким кулаком, вещая при этом нехорошими словами. Мне было очень стыдно, но Василий Августович оправданий не слушал. В общем, проснулся не в настроении. Но потом вроде настроение улучшилось, и я двинул в город. Правда, далеко пройти не получилось. Буквально сразу возле ворот ограждения территории казарм меня встретили три аборигена крайне преклонного возраста. Именно в силу этого охрана их и подпустила ближе. Все трое словно инкубаторские носили одинаковые черные пальто, черные, странной формы шляпы и полосатые брюки. Что уж там под пальто было, не знаю, но явно дедки его не на голое тело напялили. Но не в этом суть.

Один из них выдвинулся вперед, и тут я услыхал то, что до этого слышал лишь в фильмах и анекдотах. С непередаваемым прононсом местный житель заговорил:

– Господин военный красный начальник Чур, позвольте вас поприветствовать и попросить уделить буквально секундочку вашего драгоценного времени.

Начало интриговало, и я, сдерживая расползающиеся в улыбке губы, благосклонно кивнул:

– Слушаю вас.

– До нас дошли слухи, что власть в городе опять немножко поменялась. И в связи с этим я хотел бы прямо спросить – погромы ожидаются? Или, может быть, дело ограничится лишь экспроприациями? И не надо нас жалеть, говорите, как есть. Мы уже таки ко всему готовы.

Не сдержавшись, я фыркнул и лишь потом покачал головой:

– Погромы с экспроприациями не планировались. Реквизировать также ничего не собираемся. Добавлю, что националистический геноцид тоже не входит в зону наших интересов.

Тут второй старичок (видно, глуховатый) достаточно громко пробормотал под нос:

– Ёся, ты поц. Я был прав, когда тебе говорил, что серьезный человек, подаривший целому городу цветы, не станет заниматься подобной ерундой...

Не обращая внимания на бормотание своего спутника, первый персонаж продолжал опрос:

– А война в городе вами предполагается? Просто поймите наш интерес. У нас больные жены и маленькие, слава богу, здоровые внуки. А кое у кого и правнуки. И стрельба под окнами почему-то совершенно не прибавляет здоровья, даже если ты сам не участвуешь в этом мероприятии...

Ответил как мог честно:

– Как вы видите, на первом этапе удалось договориться обойтись без стрельбы. Но дальше уже не от меня зависит. Стукнет кому-нибудь в голову идти воевать Одессу, и придется нам воевать. Другое дело, что знай намерения врага заранее, мы бы могли их встретить за пределами вашего населенного пункта. Не подвергая жителей риску и не прибегая к городским боям. Но тут уж как повезет. Мы можем просто не успеть обнаружить противника на дальних подступах и быстро разнести его артиллерией.

Старичок, выпрямившись, остро глянул на меня и, склонив голову, ответил:

– Вы очень понятно все объяснили. Действительно, все в руках Создателя, и мы станем изо всех сил надеяться, что ваши люди успеют узнать о врагах раньше, чем те войдут в город. Ну и со своей стороны мы тоже станем помогать изо всех своих слабых сил. А если вдруг заметим каких-нибудь вооруженных шлемазлов в окрестностях, то обязательно сообщим вам. Ведь это и в наших интересах. Главное, чтобы в Одессе пальбы не было. Громкие звуки, знаете ли, очень негативно влияют на нервную систему...

Ого! Даже так... Хм, поначалу я посчитал, что здешние евреи отправили на разведку тех, кого не особо жалко. Но в то же время тех, у кого неплохо варят мозги. Так сказать – менеджеров среднего звена. Но поймав взгляд старого перца, я понял, что тут не средним звеном пахнет. Во всяком случае, тот, с которым шел разговор, точно из топов. Ведь реально, что он выяснял, кося под совершенно местечкового древнего старца? Во-первых, насколько дисциплинированны мои войска. Полностью ли они послушны воле командиров, или могут иметь место быть какие-то привычные революционные вольности? Во-вторых, поднял вопрос, насколько у меня хорошо со снабжением. Узнал про боевую мощь бригады и про то, что пока не выполним задачу, будем держаться за город зубами, невзирая на сопутствующие потери. После чего, моментально приняв решение, предложил помощь диаспоры.

Да уж... это, конечно, не Моссад, но в деле добычи информации диаспора будет не хуже. И сдается мне, что если из Киева или из того же Херсона кто-то решит двинуть войска в нашу сторону, то евреи об этом узнают быстрее, чем последний солдат успеет загрузиться в вагон. А самое главное, сообщат об этом Чуру. Но с условием – не вести боев в городе.

Мне оставалось только принять предложение. Поэтому ответил сообразно:

– Мы будем рады любой помощи. И могу с гарантией сказать, что если обнаружим противника дня за два до его подхода, то вполне успеем оборудовать полевые позиции, и боев в Одессе точно не будет.

«Ёся» понятливо затряс головой, а я, для подтверждения сделки, протянул руку. Старик удивленно посмотрел на мою ладонь (ну не принято было в России, чтобы воинский начальник жал руку жиду) и осторожно протянул в ответ свою. А уже отпуская его сухонькие пальцы, я добавил:

– Только мы довольно скоро уйдем. И тогда тут может стать совсем плохо. Ведь уже несколько раз мелькала фамилия Петлюры... А как его хуторские вояки относятся к населению черты оседлости, не мне вам говорить.

Собеседник задумчиво поджал губы:

– Вы думаете?

– Я знаю. Уже видел действия и слышал разговоры. Так что это будет не погром. Это будет холокост...

Старик несколько секунд обдумывал новую вводную, а потом, пошлепав губами, задал вопрос:

– А разве вам обязательно надо так торопливо уходить? Ведь, наверное, всегда можно немножко задержаться. Пусть и не на очень долгое время. Поверьте старому человеку – больше нигде вы не встретите столь радушного отношения. Ваших солдат будут счастливы увидеть в каждой лавочке и в каждой пивной. Ну а вы, с вашими командирами, станете желанными гостями в любом приличном доме.

Угу... Этими словами он предлагает, пока в Киеве все не устаканится, стать их «крышей». Ну да – на местные войска надежды мало. Как пример – в Одессе сейчас стоит кавалерийская дивизия. Но дивизия только по названию. Реально – это сто тридцать человек и двадцать восемь лошадей. Тут есть и бронеавтомобильный дивизион. Аж три броневика. Два из них вообще не на ходу. И пулеметов там на все три машины – пара. Есть ли к ним патроны, я еще не знаю. Присутствует даже батальон морской пехоты. Целых тридцать семь человек. Силища, мля... И так – за что ни возьмись. А если учесть, что какая-то часть из них еще и обязательно переметнется на сторону Директории, то понятно, с чего дедок так напрягся.

Хм... а нам, значит, за крышевание предлагаются скидки в снабжении бойцов и личные плюшки командирам. Что-то дешевенькое какое-то предложение. С другой стороны, это пока просто выстрел навскидку, для обозначения готовности к торговле. Прикольно, но несколько не ко времени. Поэтому придется слегка обломать.

– Уважаемый... – тут я сделал паузу, подождав, когда мне наконец-то представятся. – Так вот, уважаемый Иосиф Маркович, ваше предложение вызывает некий КРОХОТНЫЙ интерес, но вы же понимаете, что у меня не казачья ватага, а я не атаман. Я человек, представляющий государство. А государство в данном случае это есть советская власть. – Тут вроде предложение закончилось, но помимо своей воли я добавил: – Плюс электрификация всей страны^[103].

С какого перепуга у меня вдруг вылезла эта самая электрификация, я даже предположить не берусь. Видно, что-то глубоко в мозгу сидело, вот и вылетело в момент превыспреннего изложения. Но сделав вид, что ничего особенного не произошло, продолжил:

– Повторю – советская власть. Которую я просто обязан буду, по долгу службы, здесь установить. А готовы ли вы к этому?

Иосиф Маркович потер бритую щеку и хитро взглянул на меня:

– Но вы ведь не прямо сегодня собираетесь ее провозглашать? А там пройдет какое-то время, и народ опять-таки привыкнет к новым правилам.

Я опешил:

– Что-то, смотрю, вас это не особо пугает...

Дедок отмахнулся:

– Ой вей, мы были немножко сильно напуганы год назад. Тогда странные люди провозглашали еще более странные вещи. Мало того! Босяки от РумЧерОда с ружьями брали заложников и вымогали наличность, как будто это не они представители власти, а шантрапа Сени Полугота с Молдаванки. Рушились все гешефты, и порядочные граждане просто недоумевали: куда бечь? Но как мы успели выяснить у знающих людей, вы относитесь к революционерам-жилинцам, у которых совсем таки иные взгляды на жизнь. И за самого господина-товарища Жилина мы достаточно хорошо знаем. Земля, знаете ли, слухами полнится...

Блин, как-то неожиданно все закручивается. У меня задача – встретить пароходы с солдатами, а потом обеспечить проводку людей в Севастополь. Провозглашать советскую власть в Одессе я вовсе не собирался. Да и сил для этого толком нет. С другой стороны, когда халява сама плывет в руки... Ладно, буду думать. Но для начала надо бы выяснить: вдруг эти старперы просто «пикейные жилеты», а я себе уже чего только ни нафантазировал.

В общем, спросил напрямую, какие у дедов полномочия. Иосиф Маркович неопределенно хмыкнул и сказал, что таки – да. Но если речь пойдет о конкретике в более серьезной беседе, то необходимо подтянуть еще парочку уважаемых людей. А когда я кивнул, то сделал знак стайке пацанов, стоящих на перекрестке. Один из них тут же сорвался с места и исчез за домом. Маркович же на мой хмык пояснил, что буквально через полчаса «уважаемые люди» будут здесь. Ну а я в свою очередь пригласил старичков в здание, отведенное под штаб. Дал инструкции барону, куда вести свежеприбывших, и мы двинули.

По пути словно бы невзначай заметил, что мордально, по виду, Модест Кириллович вроде вовсе не из ихних. Просто я пытался сообразить, кто успел снабдить евреев актуальными свежими данными? По всему выходило, что секретарь. Ну не сам же городской голова у них на содержании? Хотя... это Одесса, здесь еще и не такие чудеса случаются. Но «Ёся» источник информации не выдал, сказав лишь, что люди хотят жить хорошо. И многие из них хотят жить еще лучше. Потрясенный практически дословной цитатой из «Кавказской пленницы», я давить перестал. Просто сделал в уме пометку о том, что в здешней администрации «течет» с самого верха.

Потом были переговоры. По их результатам я составил несколько радиограмм, которые через Крым должны уйти в Москву. Все-таки решение политическое. Хотя вот так упавшую словно спелое яблоко Одессу отдавать не хотелось. Но если сильно прижмут, то придется. У нас ведь сейчас доктрина, что приходящая советская власть не должна, хотя бы на первых порах, ассоциироваться с какими-то лишениями. Так что проще будет уйти, чем устраивать «Сталинград» в городе. Кстати, именно поэтому мы совсем недавно и не накрыли местечко, где стоял немецкий штаб, мобильной артиллерией. Там бы хватало попутных разрушений, и позже нас постоянно тыкали бы носом, говоря, что «красные не щадят даже гражданских».

В общем, ожидая ответ из столицы, я отправился посмотреть, как идут дела в городе. А по возвращению стоящий через дорогу от казарм особнячок, который я определил под штаб, подвергся нападению. Нападали гимназисты-контрреволюционеры. В количестве трех особей подросткового вида. С криком «Долой Совдепию!» малолетние террористы из рогатки вынесли стекло. Но они не просчитали прыть морпехов, и поэтому хмурых, но гордых контрреволюционеров через час передали взволнованным родителям. Те оплатили и стекло, и работу стекольщика, пообещав нещадно выпороть неразумные чада. А у нашего контрразведчика появились очередные фамилии на будущее. Ведь не просто так эти щеглы решили в контрреволюцию поиграть? Значит, дома такие разговоры велись. Так что Нетребко был вполне прав, взяв их всех на карандаш.

Не успели разобраться с одними, как появились гимназисты-революционеры. На этот раз в количестве чуть более десятка и возрастом от четырнадцати до шестнадцати лет. Те требовали немедленной записи себя в бригаду морской пехоты.

Лапин в это время мотался по предприятиям и гнал митинги нон-стоп. Его помощники тоже были в разгоне. Поэтому передал малолеток Бурцеву, с твердым наказом – убедить их подождать совершеннолетия. В противном случае пообещал (если еще раз увижу возле себя галдящих школьников) открутить студенту голову. Тот вроде проникся... К нему же переправил появившихся позже родителей.

Приходили рабочие. Приходили какие-то торговцы с Привоза. Приходили из порта. И все от меня постоянно чего-то требовали. Сука! Вот прямо как будто все ждали появления Чура, чтобы повесить на него решение накопившихся проблем да обид. И приходилось решать. Орать, вразумлять, звонить. На второй день стал поступать более хитро – начал плотно привлекать своих штабных и краскомов. Не маленькие, так что пусть тоже впрягаются. Но кое-кто прорывался. Например, представители купечества. Те особо ничего не требовали, а пытались разнюхать обстановку и сразу, просто так, дали предварительную взятку в виде золотых часов с золотой же цепочкой толщиной с ногу. Из оговорок в разговоре с ними я понял, что с еврейскими гешефтмахерами они не очень, а вот Модест Кириллович, похоже, работает во все стороны, трудолюбиво собирая копеечку к копеечке.

На пятый день неожиданно появился представитель одесской полиции. Нет, не главный полицмейстер. Кстати, главным тут был вовсе не Геловани (как можно было судить из известной песни), а какой-то персонаж по фамилии Буряк. Весь такой упитанный, с красной гипертонической физиономией. Но появившийся совершенно не походил на своего шефа. Крепенький, вертлявый, с наглыми глазами, он сильно напоминал обычного опера, хотя представился агентом сыскной полиции Артемом Анатольевичем Курковым. Но первое впечатление оказалось верным, и в ходе разговора стало понятно, что нынешний агент и опер будущего это синонимы. Так вот, опер сказал, что имеет важные сведения, но поначалу стал задавать разные мутные вопросы. Довольно быстро я не выдержал:

– Слушай, парень, если ты хочешь узнать мое отношение к воровскому миру, то отвечу тебе словами одного твоего коллеги: «Вор должен сидеть в тюрьме». И я его полностью в этом поддерживаю. Если тебя интересует, работает ли до сих пор эта странная идея некоторых идиотов о том, что уголовники социально близки революционерам, то – нет. Возможно, они и близки тем мудакам, кто это декларировал, но нормальные люди за такие слова бьют в морду. С ноги. А теперь без виляний говори, что тебя привело ко мне. Не тяни. У меня времени реально крайне мало. Видишь сам – за обедом тебя принимаю. И ты ешь, пока не остыло. И говори.

Агент задумчиво хмыкнул, чему-то по-волчьи ухмыльнулся и, пододвинув к себе тарелку, сказал:

– Городские уголовники собирались сделать налет на тюрьму, с целью освобождения своих дружков. Хотели это провернуть сразу, как только ушли австрийцы. Но малость не успели. Пришли вы. Поэтому они решили притормозить коней, чтобы понять обстановку.

Я отложил ложку:

– И как? Поняли?

Парень кивнул:

– Да. Городская тюрьма, та, что Одесский тюремный замок на Люстдорфской дороге, осталась вне зоны вашего патрулирования. И в ближайшее время налет состоится. Точный срок сказать не могу, но в ближайшие дни. Возможно, завтра-послезавтра, когда придет первый пароход с солдатами Экспедиционного корпуса. Все будут отвлечены на встречу, вот они и решили рискнуть.

Почесав лоб, я поинтересовался:

– А почему ты с этим не к Буряку пошел?

Артем скрипнул зубами:

– Я еще в прошлый раз доложил по команде. После этого усилили охрану тюрьмы на десять человек. Городовыми низшего оклада. И никаких солдат не дали! Ни одного взвода! Но я настроения городовых знаю. Они там живот класть не станут. Да и особо сопротивляться тоже. Им еще тут жить...

– Понятно... – после чего, посмотрев в глаза посетителя, продолжил: – А сам ты здесь жить не собираешься? Тут ведь сейчас на каждом углу стайки пацанов, «типа играют». Но реально это наблюдатели. И чьи именно, даже сказать тяжело. Мы, разумеется, возьмем тюрьму под охрану. Но тебя ведь все видели. И сложить два плюс два не составит никакого труда. Так что завалят слишком говорливого агента на следующий же день после того, как мы положим налетчиков.

Курков отмахнулся:

– Ничего. Бог не выдаст. Главное, чтобы вы не сплоховали...

– Хм... семьи, так понимаю, у тебя нет?

Собеседник отрицательно мотнул головой.

– А сам откуда? Говор у тебя какой-то не местный...

– Из Тамбова. Летом семнадцатого перевели в Одессу. А что?

Пожав плечами, ответил:

– Ничего... Ты ешь, ешь.

И сам тоже заработал ложкой. А когда тарелки были чисты, закуривая, жестко сказал:

– В общем, так, товарищ Курков. Бог, разумеется, не выдаст, но я его намеки тоже разбирать умею. Поэтому с этой минуты считай себя призванным в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию на должность оперативного сотрудника в подразделение контрразведки первой бригады морской пехоты. Возражения не принимаются. Ты мне в живом виде нужен гораздо сильнее, чем хладным жмуриком. Дезертировать разрешаю только после того, как мы прибудем в Севастополь. Ну или еще куда на территорию, контролируемую Советами.

Артем от неожиданности закашлялся дымом и, помолчав, заинтересованно спросил:

– Почему?

Поняв всю ту кучу мыслей и вопросов, которые он облек одним словом, я пожал плечами:

– Долго объяснять. Скажу очень коротко – потому что нормальные люди должны держаться вместе. Поодиночке нас в этой стихии, что сейчас бушует по стране, просто раздавит. А вместе уже мы ее усмирим. И сразу отвечая на следующий вопрос – да. Ты нормальный.

Парень опять помолчал и, усмехнувшись, уточнил:

– А дезертировать потом обязательно?

Я отзеркалил ухмылку:

– Исключительно по желанию. А сейчас топай до дому и бери все, что тебе понадобится. С тобой пойдут трое морпехов для охраны. Они же потом объяснят, где найти Тараса Григорьевича. Это, если что, твой непосредственный начальник. Мужчина он рисковый, грамотный и требовательный. Думаю, вы сработаетесь.

А после ухода Куркова (благо никто не долбился в двери, требуя аудиенции) задумался, все ли готово к завтрашней встрече первого парохода? Ну и о том, что, похоже, сегодня будет очень длинный день. Просто пришло понимание, что с бандосами, которых в городе просто немерено, надо что-то решать. Ведь как сказал вечно живой Ильич: «Государство – это аппарат подавления». То есть, говоря другими словами, именно государство является главным бандитом на контролируемой территории и конкуренции со стороны уголовного элемента (если государство сильное) терпеть не станет. Как говорится, Боливар (в виде народа) не вывезет двоих. Так что, по-хорошему, всех «уголков» надо бы махом порешить. Но их здесь столько, что это просто нереально. Поэтому воевать пока не резон. Тем более что это сильно отвлечет от выполнения основных задач. А вот пообщаться необходимо. Для начала, с наиболее вменяемым из них – Мойше-Янкелем Меер-Вольфовичем Винницким. В своей среде больше известным как Мишка Япончик.

Глава 11

Где найти Япончика, вопроса не стояло. Нетребко мне уже дал некоторые расклады по здешним делам, и поэтому я знал, что гражданин Винницкий обычно отирался в кафе «Фанкони», совместив приятное с полезным и организовав там себе нечто вроде штаба.

Кстати, к вопросу, почему именно Мойшу я считал наиболее вменяемым? Тут все достаточно просто. Конечно, это был бандит. Но не отморозок. Он точно так же, как и все, занимался рэкетом, ограблениями и воровством. Вот только своей «пехоте» он крайне не рекомендовал убивать людей. Остальные-то резали народ налево-направо недрогнувшей рукой, да так, что каждое утро трупы по городу собирались, как после хорошего боя.

Мойша же, проявляя зачатки здравомыслия, пытался ввести творившийся беспредел хоть в какие-то рамки. Ведь почему у него кличка Япончик? Просто на сходках своим кентам-беспредельщикам этот кадр вдохновенно вещал о правилах, принятых у их коллег в славном городе Нагасаки. Дескать, живут ребята «по понятиям» и с соблюдением «законов». Просто так друг друга не мочат, а придерживаются оговоренных правил. Узнав про этот факт, я хмыкнул и почему-то вспомнил Кабана из «Жмурок», который недоуменно спрашивал провинциальных товарищей: «А вы что, все еще стреляете? Фи... сейчас по-другому бизнес делают».

Вот и Винницкий, судя по всему, не особо желающий быть пристреленным в расцвете лет, хотел вести дела по-другому. Плюс ко всему этот человек был с претензиями и еще в прошлом году организовал направление «анархистов-обдиралистов», требуя, чтобы его члены грабили лишь буржуев и офицеров. Понятно, что работал он на свой имидж и в конечном итоге на свой карман, но все же это показатель наличия хоть каких-то мозгов. И это внушало надежду на то, что разговор хоть как-то сложится.

В общем, в кафе был послан человек с запиской. Там говорилось, что Мойша Винницкий приглашается к комбригу Чуру Сварогову сегодня в двадцать один час. Безопасность визита бандиту тоже гарантировалась.

Ну а потом опять навалились дела, среди которых выделились три новости. Первая – прибытие парохода ожидается завтра в районе пятнадцати-шестнадцати часов. Вторая – Москва разродилась предварительным решением относительно Одессы, и поэтому завтра в районе пятнадцати-шестнадцати часов ожидается прибытие самолета из Крыма. «Муромец» летит не порожняком, а везет страшно секретный пакет для меня и в виде пассажиров – товарища Сталина с какими-то людьми.

Сравнив время в обоих сообщениях, я высказался коротко: «Вот пипидастры! Сговорились они, что ли?» Хотя прилет Виссарионыча не мог не радовать. Во всяком случае, будет на кого спихнуть большую часть административной работы. Я ведь совершенно не рассчитывал, что здесь так быстро и так плотно все закрутится. Думал, приду, возможно, малость постреляю, займу оборону и, выполнив задание, свалю. А тут такое началось, что, как говорят местные жители, впору воскликнуть «азохен вей»! Так что Сталин точно будет не лишним.

При этом меня удивляла быстрота принятия решений. Просто хочу напомнить, что время ныне крайне неспешное. Вот до невозможности. Любые действия выполняются словно сквозь патоку. Во всяком случае, с моей точки зрения. Седого, судя по всему, это тоже гнетет, и, наверное, поэтому народ вокруг него начинает более-менее шевелиться. Ведь лично я ждал реакции на запрос дней через десять. А тут уже через четыре дня не только прокрутились, но и чего-то решили.

Третья же новость заставила лишь развести руками и бессильно промычать: «Сука, ну вот как знал!» Дело в том, что Бурцев, оставшись без присмотра, в темпе организовал в Одессе городскую ячейку РКСМ. Это, если кто не понял, так сейчас назывались комсомольцы. Начал с гимназистов-революционеров и буквально за пару дней расширил состав до нескольких сотен членов.

Хорошо еще, забежавший на минутку Кузьма успокоил, что, дескать, «все под контролем» и он держит руку на пульсе. Глядя на хлопнувшую за комиссаром дверь, я лишь подивился – и когда Лапин все успевает? Вообще не спит, что ли? Вон аж с лица посерел. Но зато глаза горят, словно у отца Федора, успевшего украсть колбасу. Ну так и понятно – человек при вдохновении и его так прет на митингах, что, по утренней сводке, в рабочие дружины записалось уже почти девять тысяч человек. Оружия на них, правда, нет, зато добровольцев хоть отбавляй! И мне уже петицию притаскивали, от здешнего пролетариата, с требованием объявить в городе советскую власть. Мол, ты, боярин, только мигни, а уж мы тебе завсегда поможем отстоять Одессу.

Болтать оно, конечно, не мешки ворочать, и я не сомневался, что большая часть из них разбежится при первых выстрелах, но ведь кто-то останется? Пусть даже треть. А может, и больше, так как сейчас в массах кипит офигенный энтузиазм. Ну а как по-другому, особенно если учесть, что выступления Кузьмы отличаются от потуг прошлогодних агитаторов, как песочный куличик детсадовца от скульптуры Микеланджело. Вот люди и охреневают. А его помощники (пусть и ораторствующие чуть менее впечатляюще) с моей подачи кинули на перебивку своих митингов нашего штатного гармониста, солирующего новыми песнями, что тоже создавало воистину небывалый ажиотаж. В общем, новый подход и будущая обновлённая (по Жилину) советская власть у жителей не вызывали вообще никакого отторжения. Прямо наоборот. И я ничуть не удивлюсь, если ко мне явится делегация деловых людей с тем же требованием о провозглашении новой власти. Но, разумеется, не сейчас, а когда из Киева (в связи с подходом Петлюры) пойдут все более панические телеграммы.

Но сейчас меня ожидает очень важное дело. Которое должно показать всем заинтересованным лицам, кто есть кто. Имеется в виду беседа с самым известным городским бандитом. И я, честно говоря, уже несколько раз успел пожалеть, что послал ему записку. Ладно, если он появится, тогда и поговорим. А вот ежели Япончик проигнорирует приглашение... Тогда все может пойти непредсказуемо. Чтобы не «потерять лицо», я буду просто вынужден идти на обострение. Ведь сделать вид, будто ничего не произошло, не получится. Репутационные потери зашкалят. Поэтому придется его тащить к себе, хоть тушкой, хоть чучелом. А это стрельба и резкое обострение отношений с остальными бандосами, коих в городе (только организованных) многие тысячи.

Хм... с другой стороны, никто не запрещает действовать тайно. То есть я сам и пара ближников. Кого надо, быстро вырежем, а потом пусть гадают, куда «городская легенда» делась. И войны не будет, ибо подозрение не есть уверенность, и предъявить мне никто ничего не сможет. Значит, преждевременной конфронтации удастся избежать.

Я было уже начал обдумывать более детальный план, но оказалось, что зря. Мойша показал, что голова у него не только для того, чтобы котелок носить, и в назначенное время появился. При этом подспудно ожидалось, что Япончик окажется эдаким прилизанным хлыщом чуть ли не в смокинге, но передо мной появился обычный парень в обычной одежде. Единственно – усики ниточкой, но так половина городских пижонов ходит. А в остальном не было никаких отличий от прочих одесситов. И глаза вовсе не узкие (что подтверждало версию происхождения клички не внешностью, а все-таки рассказами про Нагасаки). Парень вежливо поздоровался и, представившись Михаилом Винницким, поинтересовался причиной вызова. Я тоже проявил вежество и, предложив посетителю присаживаться, проинформировал:

– Михаил, до меня дошли слухи, что в ближайшее время вы собираетесь грубо нарушить конвенцию. Поэтому и позвал вас с целью предостеречь от данного шага.

Собеседник впал в некую задумчивость и потребовал объяснений. На что вполне доходчиво их получил.

– Есть полицейские и воры. Воры воруют. Полиция их ловит. Все при деле. Тем самым соблюдаются законы и устоявшиеся правила. Вы же своим планируемым налетом на тюрьму нарушаете все традиции. При этом, насколько я знаю, вы сами выступаете против беспредела. Не поощряете убийства. А здесь вдруг задумали такую хрень...

Япончик усмехнулся:

– Но таки ведь всех этих людей можно назвать борцами с буржуазией. И я думал всем им дать свободу для дальнейшей борьбы. Поэтому...

Перебивая говорившего, я покачал головой:

– Не-а, не взлетит. Михаил, ну посмотрите на меня. Неужели я похож на того, кто хоть как-то поведется на псевдореволюционную демагогию? Не стоит меня так оскорблять. А за сидельцев скажу – это борцы исключительно за пополнение собственного кармана. Что нас опять возвращает к аксиоме – «вор должен сидеть в тюрьме». В связи с этим уведомляю: Одесский тюремный замок берется под охрану подразделением бригады морской пехоты.

Собеседник какое-то время меня молча разглядывал, а потом дернул усиком:

– Хорошо. Я вас понял. В данном случае для нас – месяцем раньше, месяцем позже, особой роли не играет...

Блин, вот что меня просто восхищает в нынешних людях – они умеют верно выражать мысли. Вот уже который человек отвечает правильно, а не как в моем времени, жеманно кивая: «я вас услышал». И остается непонятным – понял ли он сказанное или просто хвастается наличием слуха?

Здесь же такого вопроса не стояло. Собеседник сразу ответил, что до него хорошо дошел смысл моих слов. Ну и плюс Мойша своим ответом намекает, что знает о времени пребывания Чура в Одессе. И соответственно готов подождать, покуда мы не уберемся. Пришлось его слегка обломать:

– Видишь ли, Михаил. Дело даже не в том, сколько времени мы пробудем в вашем славном городе. Дело в самом соблюдении правил. И если каждый их станет нарушать, когда ему это выгодно, то ни о каком порядке в делах и речи быть не может. Ведь тогда и государство может пойти на нарушение устоявшихся традиций. Отметь, я даже не про закон говорю. Вам на него плевать. Я говорю о «понятиях». И преступившему их беспредельщику небо с овчинку покажется.

Япончик угрожающе усмехнулся:

– Таки у каждой монеты есть две стороны. И мне просто жутко интересно, какие шаги может сделать то самое государство? Хватать людей и стрелять их без всяких доказательств? Ну так эти умники получат бунт во всю ширину города, и полиции здесь просто не останется.

Я поднял указательный палец:

– Вот. То есть сам ты хочешь, чтобы полицейские блюли закон. Но при этом не желаешь подчиняться хоть каким-то традициям. А государство... – я на секунду задумался. – Что тебе сказать – плетью обуха не перешибешь. Методов противодействия у него много. Вот представь, что по вечерней и ночной Одессе станут прогуливаться хорошо одетые парочки. Или маленькие подвыпившие компании. И когда налетчики их пожелают пощупать за вымя, вдруг выяснится, что стреляют эти парочки всем на зависть. Быстро и без предупреждения. Государство тут будет вовсе ни при чем, но вот поголовье налетчиков снизится кардинально. И спроси сам у себя, что более предпочтительно – валяться с дыркой в башке в заплёванном переулке или сидеть в участке, в окружении законопослушной полиции? И это я тебе самый простой способ приведения в чувство озвучил. Их же у государства – воз и маленькая тележка. Вплоть до того, что вы сами друг друга начнете активно изничтожать. Практически без всякого постороннего участия. Ты же знаешь – вам легчайшего повода будет достаточно, чтобы в глотки вцепиться...

Собеседник, доставая папироску, жестом попросил разрешения закурить и задумчиво протянул:

– Ох, чувствую, что с такими творческими личностями, как вы, власть будет лютая...

Тоже закуривая, я индифферентно подтвердил:

– Угу. Ну а чего ты ожидал? Власть... В большинстве своем эти люди занимались убийствами, терроризмом, провокациями и интригами такого масштаба, что Макиавелли нервно курит в сторонке. Прошли тюрьму, ссылку, каторгу. Михаил, вы представляете методы, которыми они привыкли работать? Ведь там, наверху, сейчас такие волки́, что самый страшный убийца-уголовник по сравнению с ними сущий теленок... Но отметь, они стараются сдерживаться изо всех сил и пытаются соблюдать приличия вкупе с законами. Даже во время войны. Посмотри хотя бы на меня. И честно тебе скажу – не надо будить лихо. Просто под о-о-очень тонкой корочкой государственного деятеля сидит тот самый выживший на каторге террорист. Угу... которому отсутствие полиции и возможность плюнуть на общепринятые правила просто развязывает руки.

Япончик после моей тирады несколько ошарашенно, прочистив горло, сказал словно бы в никуда:

– Это все несколько неожиданно... Под таким, довольно очевидным углом я ситуацию не рассматривал. А как же все эти красивые лозунги и не менее пламенные призывы?

Выставив ладони перед собой, я успокаивающе подтвердил:

– Ша, тут все без обмана. Будем для всех строить новую, светлую, равноправную и счастливую жизнь. Вот только строительство ожидается долгое, муторное и тяжелое. И тех, кто нам станет мешать... Ну, в общем, как ты уже понял, социалисты – это не травоядные царские чиновники. Со всеми вытекающими последствиями. И кстати, могу тебе дать совет. Ты человек в узких кругах уважаемый. «Пехоты» у тебя много. При этом народ от тебя не разбегается. Значит, и дела ведешь хорошо, и людьми управлять умеешь. Только все это на грани, поэтому очень ненадолго... Не думал слегка род деятельности сменить?

Мойша удивился, а я продолжил:

– Ну а что? Вот, например, знавал я одного тюремного сидельца, приблизительно из ваших краев. Котовский Григорий Иванович. На Донбассе сейчас геройствует. Может, слышал?

Япончик расцвел в улыбке:

– Да кто же за Гриню не слышал! Это ж мой дружок. Мы же с ним вместе тюремной кашкой давились. И как он?

– Нормально. Живой. Воюет. Только тебе я не воевать хочу предложить...

Ну да. Вояка из Винницкого не очень. Про это я еще в свое время слыхал. И не из одноименного фильма, где урки показаны благородными мафиози (и почему современные режиссеры так любят бандитам лизнуть?), а вычитал в старой книге. Там был эпизод, когда одесские бандиты под предводительством Япончика громогласно заявили, что едут на фронт защищать любимый город. Все дни до отбытия ходили королями и купались в обожании. На вокзале – оркестр, цветы, экзальтированные дамочки, прослезившиеся мужчины. В общем, полный комплект. Но, не доезжая один перегон до фронта и услыхав далекую работу орудий, вся эта бандитская шелупонь просто разбежалась. Некоторые по привычке решили ограбить станцию, но наткнулись на небольшой отряд красных, который и положил грабителей из пулемета. В общем, можно резюмировать одно – при отсутствии опытного заградотряда солдат из бандита, как из дерьма пуля.

Исходя из этого я и сказал:

– Торгово-закупочные операции, связанные с риском. Вот мне, например, в ближайшие года полтора-два понадобится около ста тысяч тонн перловой крупы. Ну и примерно десять тысяч тонн мяса буйвола. Хотя буйволятину можно заменить любым другим высокобелковым продуктом.

Япончик приоткрыл рот:

– Вам?!!

Я поправился:

– Ну не мне, а всей стране. Михаил, ты же не простой «бык» и понимаешь, что все эти игрища с мировой войной, революцией, гражданскими беспорядками и местечковым сепаратизмом сильно отвлекали крестьян от работы. Уже сейчас цены взлетели, и начинает прослеживаться дефицит продуктов. Это значит, если все не стабилизируется прямо сейчас (а оно не стабилизируется), то через год-два начнется откровенный голод. А если какая-нибудь засуха или иной катаклизм долбанет? Тогда люди начнут массово умирать. Тысячами и сотнями тысяч. Поэтому Советское правительство уже сейчас думает, как этого избежать.

Винницкий выглядел весьма озадаченным, и было видно, что он пытается хоть как-то переварить мои слова. Ну да – объемы (сознательно мною сильно преувеличенные) потрясали воображение. Плюс ассортимент вводил в ступор. И разумеется, само предложение не лезло ни в какие ворота. Не привыкли как-то здешние тати, что представитель государства (а тут знали, что я не просто комбриг, а еще и первый советник и. о. председателя СНК), с ними может говорить о чем-то, кроме быстрой посадки.

Да я и сам себе удивился. Ведь изначально собирался просто слегка надавить на бандита, воззвать к инстинкту самосохранения и ограничиться сообщением о том, что тюрьма под моей охраной. Но когда начался разговор, то навалилось предчувствие, что этого человека просто так отпускать нельзя. Нет, не потому, что он начнет как-то особо пакостить. Скорее то, что он может сильно пригодиться. Вон, как тот же Котовский. На том ведь пробы ставить некуда было. При царском режиме под вышкой ходил. Причем вовсе не за революционную деятельность. Но нашлись люди, которые поговорили, убедили, и теперь это лихой краском, практически с полным отсутствием мелкоуголовных привычек.

Мойшу же на войну посылать нельзя. Не тот типаж. Но вот сделать из него делягу высокого уровня сам бог велел. Тем более что вспомнил некоторых своих знакомых из будущего. В девяностые – бандиты бандитами. Все как положено – златая цепь, малиновый пиджак, «быки» под рукой и ствол в тайнике «мерса». Девяносто процентов подобных персонажей либо полегли в разборках, либо тихо обнулились (не обязательно до смерти) по массе других причин. А вот оставшийся десяток стали довольно зубастыми бизнесменами. Грамотными, хваткими и при этом – законопослушными. Ну, насколько жизнь позволяла. И тут нет моральной оценки хорошо это или плохо. Так сложилось. Угу, особенно если вспомнить слова бородатого русофоба Маркса про то, что «все крупные современные состояния нажиты нечестным путем». Так что и у рафинированной английской королевы в истоках был бандит и головорез. А про разных Морганов с предками-пиратами можно вообще не вспоминать.

Вот я и прикинул – что мы имеем? Еврейский парень, склонный к риску, умеющий налаживать связи и добиваться желаемого. Хороший организатор и управленец. Имеющий массу родни и вес в диаспоре. А это значит – могущий через эту самую диаспору найти поддержку практически в любой точке Европы и Америки. И что я тут могу потерять? Да в общем-то ничего, кроме сравнительно небольшой суммы денег в случае промаха. А что приобретаю в случае успеха? О-о-о... тут даже фантазии может не хватить. Хотя стоп. Загадывать не буду, чтобы не сглазить. Для начала будет вполне достаточно, если получится не просто нейтрализовать наиболее крупное и организованное бандформирование Одессы, а переключить их деятельность, так сказать, на нечто более созидательное.

Винницкий постепенно пришел в себя и выпалил:

– А вот тут я таки вас совершенно перестал понимать. Вы называете мне какие-то сумасшедшие цифры и пугаете массовой гибелью людей. Нет, я готов по мере сил помочь в будущей беде, но позвольте – где я, а где крупнооптовый поставщик? Я ведь не Дартышев, ни Циммерман, и даже не Кливницкий! Я просто налетчик с Молдаванки. Вы ничего не перепутали?

Пропустив слова про «налетчика» мимо ушей, я вдохнул:

– Михаил, вы меня невнимательно слушали. Речь идет о продовольствии. И насколько я знаю, обычно Россия это самое продовольствие экспортировала, а не импортировала. Так что все вышеперечисленные вами граждане в плане опыта находятся с вами в одинаковом положении. Точнее говоря, у вас это положение даже лучше...

Парень вскинулся:

– Чем же оно лучше?

Утвердив локти на столе, я доверительно наклонился к собеседнику:

– В плане продуктов в Европе сейчас не очень. Им самим не хватает. Остается Америка. Но проторенными путями в САСШ пойдут европейцы. А это большой спрос при ограниченном предложении. И значит рост цен. Я же предлагаю вам начать окучивать страны Латинской Америки. Нам сейчас не до жира, поэтому подойдет и экзотика типа буйволятины. Но там довольно неспокойно. Куда ни ткни, постоянные вооруженные разборки, периодически перерастающие в полноценные войны, а также очень напряженная криминогенная обстановка. Смекаешь? Криминогенная. А у тебя под рукой несколько сотен человек. И если к тамошним барыгам прибудут одесские ребята, резкие, как удар пером в бок, и верткие, словно угорь? Да еще и с деловым предложением. Как думаешь – получится договориться? Только надо учесть, что там ведь не только бандиты, там и разных родовитых идальго выше крыши. Поэтому человек должен уметь общаться как с дном, так и с высшими слоями общества. При этом влет разобрать, кому с вежеством, а кого на нож? Сможет так твой Кливницкий, или у тебя все-таки шансов больше? А?

В общем, общались мы с Винницким до глубокой ночи. Нет, ну а что? Чем он хуже разнообразных советских торговых представителей, коих власть в конце двадцатых – начале тридцатых массово рассылала по забугорных городам и весям? И которые процентов на тридцать были обычными жуликами? Меня по этому поводу уже давно, в разговоре, Седой малость просветил. Он и сам не особо был в курсе, но кое-что помнил. Во всяком случае, насчет этой пропорции. То есть один из трех представителей еще что-то знал. Второй был честным, но лохом. А третий являлся откровенным прохиндеем, у которого от сумм срывало башню, и он тупо сбегал с деньгами.

Япончик же вряд ли свалит, пусть и с миллионом. И не потому, что честен (как это ни странно звучит по отношению к бандиту). Вовсе нет. Просто он натура такая, что его даже не столько бабки интересовали, сколько сам процесс их добычи. Хитрые схемы, мудрёные ходы, взятие на понт и разводка на пальцах. И как уже всенепременный приятный бонус – финансовое удовлетворение. Тем более что я вскользь заметил, что закрысившему у своих никто не позавидует. Даже пусть на его поиски уйдет денег в десять раз больше, чем он спер, но разыщут крысу обязательно. А для себя решил – если что, то рука у меня точно не дрогнет.

* * *

Следующий день выдался хлопотным. В последний раз проверяли казармы, куда планировалось заселять прибывших и которые сейчас спешно протапливали, согласовывали окончательное меню праздничного ужина. Волевым решением отменял у местного оркестра проигрывание нового марша «Летят перелетные птицы». Уж очень лабухи фальшивили. Нот у них не было, а на слух музыканты выдавали такое, что я решил – нафиг! От греха подальше. Пусть дудят то, что им хорошо знакомо. Но репертуар на всякий случай проверил. Чтобы вдруг неожиданно, по привычке, не грянули в самый ответственный момент «Боже, царя храни». С садистским удовольствием сразу вычеркнул и «Дни нашей жизни». А «Егерский марш», «Прощание славянки» и еще что-то незнакомое, но не вызывающее внутреннего протеста, оставил. Потом прибежал паникующий Бурцев, который доложил, что на одном из транспарантов он углядел грамматическую ошибку. Пропустили букву «В» в словосочетании «да здравствует». При этом красной материи такой длины больше не осталось и растяжку быстро не переделать. Сплюнув, я злобно поинтересовался, а что там должно «здравствовать»? Оказалось, что мировой коммунистический интернационал. Рявкнул:

– В жопу интернационал! В смысле – плакат убрать! Не хватало еще перед людьми опозориться, гр-р-рамотеи!

Тем самым решил проблему.

А чуть позже, в этой суете (как будто раньше у них времени не было) получил приглашение посетить офицерское собрание кавдивизии. Правда, господа лошадники ожидали меня лишь через четыре дня. Поэтому, сдерживаясь изо всех сил, вежливо козырнул принесшему приглашение ротмистру и обещал быть. Тот, видя, что от меня только что пар не идет, сочувственно вздохнул и, вежливо извинившись, удалился.

И наконец, еще минут через сорок пароход с первой партией «французов» причалил у пирса. С него полетели веревки, которыми посудину быстро привязали к берегу, а оркестр, который уже минут десять обозначал себя неожиданно громкими звуками, грянул «Прощание славянки». На ветру плескались красные флаги, флажки и транспаранты. Небо было в тучах, но погода теплая, настроение хорошим, поэтому встречающие приветствовали светло-зеленых (видно, качка их вконец доконала) пассажиров слаженным «ура!».

Потом было общее построение понемногу приходящих в себя воинов-интернационалистов, небольшая, буквально на двадцать минут, речь комиссара, и людей повели в подготовленные для них казармы.

При этом, как раз во время речи, мне принесли донесение о том, что самолет со Сталиным – того. Не в смысле, что брякнулся, а в смысле, что вообще не вылетел из-за погоды. И теперь полет состоится, когда позволят метеоусловия. Глянув на низкие тучи, я лишь понятливо хмыкнул и, тихонько напевая под нос: «Который раз лечу Москва – Одесса, опять не выпускают самолет...», продолжил разглядывать внимательно слушающих Лапина солдат.

Кстати, было видно, что люди готовились – форма чистая, сапоги сияют, а выправка такая, какой я уже давно у рядового состава не видел. Да и офицеры (самый старший из которых по званию был капитаном) тоже не подкачали. Надетые ради такого случая парадные погоны горели золотом, ремни подчеркивали ладные фигуры, а лихо обмятые фуражки явно намекали, что перед нами не штабные вояки.

Заметил также интересную штуку – у прибывших «золотопогонников» не дергался глаз при обращении «товарищи». Даже рядышком. Нет, они вполне мирно и благожелательно слушали речь Кузьмы. Да и с чего бы им кривиться? Самое «веселое» время разборок осени-зимы прошлого года (когда Жилин в коме отлеживался) они пропустили. Максимум, что до них доходило, так это слухи. Но слухи это такая вещь, что надо делить на двенадцать. Вот и поделим, тем более что комиссар своего точно не упустит. У Лапина ведь уже по часам расписано, когда, что и кому говорить. И Кузьме в этом смысле я доверяю на все сто. Он обработает неискушенную паству настолько невиданным идеологическим прессингом, что ксёндзы с Козлевичем и рядом не стояли^[104]. Так что впереди у ребят множество интересных и удивительных откровений, разносящих привычное им видение мира на осколки.

Ну а пока еще не знающие, что их ожидает, люди спокойно внемлют оратору и с большим интересом разглядывают необычное обмундирование морпехов. Хотя тут нет ничего удивительного – на нас так все пялятся. Ведь тот же берет вообще не использовался в вооруженных силах императорской армии. Ватные бушлаты-«афганки» идут в ту же копилку. Да даже ножи, висящие на поясе каждого (каждого!) морского пехотинца, коренным образом выбиваются из привычного вида. Тут ведь или сабли таскают, или кинжалы, или нож типа «бебут». То есть живопырки от полуметра и выше. Поэтому аккуратная копия НР-43 притягивала взгляд и навевала мысли.

К концу речи ветер усилился, и даже стал накрапывать мелкий дождь. Поэтому растягивать мероприятие не стали, пригласив бойцов пройти в казармы. Воодушевленные прибытием и обещанием праздничного ужина солдаты восприняли слова с энтузиазмом и быстренько, не нарушая четкости построения ротных коробок, рванули за проводниками.

Потом было размещение, тот самый ужин, а уже после него мы стали вести беседы с офицерами, коих набралось человек тридцать. Нет, и до этого никто не молчал, живо интересуясь делами и обстановкой, но массированную агитацию с нижними чинами было решено начать с завтрашнего дня. А вот «золотопогонников» подтянули сразу. При этом как-то сразу получилось, что разговор пошел довольно легко. Просто, пока мы шли в некое подобие здоровенного актового зала, один из двигающихся за нами людей, подвижный словно ртуть чернявый поручик (видно, успевший уже где-то принять на грудь) довольно громко, шутливо выдал:

– Похоже, господа, нам сейчас наконец обозначат, кто виноват и что делать!

На него шикнул какой-то штабс-капитан, но я чуть притормозил и, оказавшись рядом с ними, не менее громко ответил:

– Господи, как же вы в заграницах от жизни-то отстали. Ведь ответы на эти давно мучившие русскую интеллигенцию вопросы уже получены.

В офицерской толпе кто-то хрюкнул от неожиданности, а капитан (который был старший команды) заинтересовался:

– Позвольте спросить, и какие же? А главное – кто их дал? Социалисты?

Я мотнул головой:

– Нет. На первый вопрос ответил крупный чиновник российского дипломатического корпуса, а на второй – капитан военного, российского же корабля. И в их изумительно кратких откровениях уместилась истина, предельно конкретизирующая понятия фундаментальных принципов реальности, и отразилось глубочайшее познание бытия человека.

Толпа, идущая следом по широкому коридору, от этих слов даже остановилась, а старший, видя, что я замолк, поторопил:

– Я заинтригован...

Тоже остановившись, повернулся к остальным и, разведя руками, растянул губы в улыбке:

– Ну что вы... Никакой интриги тут нет. Дипломат на вопрос «Кто виноват?» дал хлёсткий, словно выстрел, ответ: «Дебилы, мля...» А моряк, как человек военный, конкретизировал ответ на вторую половину этого глубоко философского вопроса: «Дави их, мля!»

В офицерской среде раздались всхлипывания, переходящие в приглушенный хохот, а капитан, глядя на меня смеющимися глазами, уточнил:

– Позвольте спросить, «мля» в данном случае обязательно?

Я деланно оскорбился:

– Это – цитаты. Так что неопределенный артикль «мля» обязателен всенепременнейше! Согласитесь, ведь не дело хоть как-то искажать слова великих людей. – После чего, усмехнувшись, свернул беседу в деловое русло: – Чувствую, у вас, помимо этого, накопилось очень много вопросов. И мой комиссар, с которым вы уже успели немного познакомиться, с радостью на них ответит. Так что, товарищи офицеры, не будем терять времени. Прошу за мной!

Ну, в общем, как разговор на позитивной ноте начался, так и продолжился. При этом участников интересовало буквально всё. От вопроса «Как так получилось, что государь император отрекся?» до «А что, собственно, сейчас вообще происходит?». Хотя, как я понял, насчет «Nikolai numero deux» парни были в курсе еще с семнадцатого. Их больше интересовала наша интерпретация, так как народ смутно подозревал, что информация комиссаров Временного правительства и комиссара от коммунистов может разниться. И в общем-то угадали. Во всяком случае, то, что гражданина Романова заставили отречься под угрозой уничтожения семьи, вызвало большое удивление, переходящее в ропот^[105].

Но Лапин их быстро успокоил, буквально за полчаса объяснив, что к чему, и закончив эту часть выступления фразой:

– Ну а вы что думали? Ведь российский капитал, после того как окреп, очень хотел не только денег, но и власти. И в феврале семнадцатого все звезды сошлись на том, что наиболее влиятельные купцы и фабриканты, при помощи купленной части генералитета, получили возможность превратиться не просто в миллионеров, а в олигархов.

Правда, тут ему пришлось буквально на пальцах объяснять офицерам, кто такие олигархи и чем их правление обычно заканчивается. В завершение подытожив:

– И вот для того, чтобы не допустить получающегося в результате их правления окончательного развала страны, мы были вынуждены в сентябре^[106] взять власть в свои руки. – А переждав поднявшийся шум, твердо повторил: – Именно что вынуждены! Хотя изначально думали добиваться мест в правительстве исключительно демократическим путем. Просто в определенный момент стало понятно, что власти как таковой не осталось! То есть министры были, правительство было, но с ними никто не считался. Вообще никто! И чем дальше от столицы, тем это проявлялось сильнее. А промедли мы еще немного, то начинающаяся всеобщая смута просто разнесла бы страну на куски! И с этим не справился бы никто. В каждой губернии был бы уже свой самостийный правитель. Даже сейчас – Финляндия, Малороссия, Кавказ, Средняя Азия, Дальний Восток, Юг России... Они ведь практически отвалились! Развал ждал и центральную часть страны. И кто, если не мы, должен теперь приводить в чувство почуявших вседозволенность местечковых царьков?

Я несколько офигел от столь неожиданной трактовки событий, но продолжал держать покерфейс, просто-таки любуясь своим комиссаром. А Кузьма отжигал дальше. И главное, так складно! Блин, вот что значит опытный агитатор-пропагандист. И ведь что интересно – реально, даже не подкопаешься! Никакого вранья. Вообще. Исключительно правда, правда и ничего кроме правды, которую каждый в любой момент может проверить. Это я, со своим циничным отношением, подогретым рассказами Седого о том, какие свары кипят в среде видных революционеров, отношусь к ним крайне скептически. Зато все остальные (особенно те, кто топят за «единую и неделимую») после подобной накачки видят в большевиках гарантов сохранения страны.

Да и сам Лапин, в зависимости от аудитории, всегда меняет акценты. Перед солдатами подробно раскрывает одно, перед городскими обывателями – другое, перед деревенскими слушателями третье. Есть у него заготовки и для смешанной массы слушателей. При этом до аудитории всегда ненавязчиво доносится мысль, что социалисты встречаются достаточно разные, но вот именно жилинцы – это ого-го!

А теперь можно только пожалеть, что у меня толком времени не было послушать, что именно Кузьма втирал добровольцам от Деникина. Не зря же они к нам такой толпой поперли? Хотя подозреваю, что именно то, о чем он сейчас говорит «французам». Вон как ребята внемлют, распушив все локаторы. И видно, что его слова насчет того, что именно обученный командирский состав должен в первых рядах встать на защиту страны от разнообразных сепаратистов (независимо от их цветовой принадлежности), находят в офицерских сердцах живой отклик.

В общем, с «золотопогонниками» плотно общались часа четыре. Не скажу, что после этого они сразу, дружными рядами, кинулись менять эти свои погоны на офицерские значки, но намерения еще как чувствовались. С другой стороны – а куда людям деваться? Они ведь, кроме как служить, больше ничего не умеют, и мысль о смене профессии на какого-нибудь коммивояжера или приказчика для офицеров кажется дикой. Мы же им предлагаем остаться в армии, да еще и для такого благого дела, как сохранение России.

Ну а завтра обработка продолжится. Но уже не так явно и плотно. Тут достаточно будет просто тесного общения с моими морпехами. Кого-то из офицеров это, возможно. напряжет, только я думаю, что лучше всех прибывших сразу окунуть в новую армейскую среду, чем делать вид, будто в войсках почти ничего не изменилось. Изменилось, да еще как! Тем более они, даже находясь во Франции, это еще в прошлом году почувствовали. Угу, когда в частях Экспедиционного корпуса стали создаваться солдатские комитеты. Так что несколько борзое поведение нижних чинов для офицеров не должно стать полным шоком. Хотя держимордам точно не поздоровится. Но для любителей призвать к порядку через мордобой Лапин сделал отдельное заявление, после чего на лицах отдельных слушателей появилось весьма задумчивое выражение.

* * *

Еще через два дня установилась хорошая погода, и пришло сообщение, что «Муромец» с пассажирами прибудет к обеду. Комиссар продолжил дальнейшую обработку «французов», а я, раскидав утренние дела, поехал встречать гостей. И представьте мое обалдение, когда из самолета появился Сталин, его жена, два незнакомых мне мужика и... Ласточкина! При этом Виссарионыч выглядел несколько смущенным, но видя, что я не впал в ярость при виде нежданно привезенной невесты, повеселел и, энергично пожимая руку, сказал:

– Рад тэбя снова увидэт. А Элена Мыхайловна сама всо объясныт...

После чего познакомил с остальными сопровождающими. После этого, получив невесомый поцелуй в щечку от Аленки, я скомандовал к погрузке и повез всех в штаб. Там, выделив барышням отдельные апартаменты, сами прошли в кабинет. А когда расселись, грузин вручил пакет и сказал:

– Ти сначала это прочты.

Пожав плечами, я вскрыл печати и, быстро пробежав глазами несколько листов текста, несколько выпал в осадок. Да и было с чего! Ну, то, что в Одессе будет советская власть на постоянной основе, это я уже догадывался. Сталина просто так не пришлют. Но вот дальше... В общем, если коротко, то нам предписывалось удерживать Одессу и Николаев (а в идеале всю Херсонскую губернию) от захвата войсками Директории, которые вот-вот скинут Скоропадского и уже вовсю рубятся со спешно сформированными офицерскими полками УНР. Для этого рекомендовано распропагандировать прибывающих солдат Экспедиционного корпуса, чтобы влить их в ряды защитников. Также нам обещают в помощь некоторые части Крымского фронта. Ага. Включая полк добровольцев от Деникина. Кстати, тут же говорилось, что полк получил пополнение от генерала в четыре сотни штыков при четырех орудиях.

Видя, что я дочитал, грузин пояснил:

– Сычас главная задача – это разгром Краснова. Там сейчас совэтское командование болшую сылу собырает. Поэтому пополнэние, которое направят нам, в Хэрсонскую губэрнию, будет совсэм нэбольшим. Нэ более трох тысач штыков. Но оружие обэщали дат. Толко с патронами, как обычно, бэда... Скажи, как думаешь, в таких условыях ми сумээм удэржать натыск националистов?

Я только что не сплюнул:

– Ну ты и вопросики подкидываешь! Как можно, совершенно не зная обстановки, хоть что-то прикидывать? Нам ведь даже неизвестно ни количество противника, ни их вооружение... Конные они или пешие? Есть ли артиллерия? Как у них обстоят дела с боевой подготовкой и дисциплиной? – но видя, что у собеседника поникли усы, несколько смягчился: – Одно могу сказать точно – если вдруг совсем приспичит, то бригада вырвется, как бы ее ни зажимали.

На что мне печально ответили:

– Ми уже одын раз отсюда уходылы... А товарищ Лэнин очэнь сильно надэется на тэбя и твоих бойцов...

Почему-то после этих слов сразу вспомнился анекдот про пулеметчика, у которого во время жаркого боя кончились патроны. Но подбежавший комиссар сурово сказал ему: «Ты же коммунист!» И пулемет застрочил снова.

В общем, стало бы смешно, если бы не было так грустно. Поэтому анекдот озвучивать не стал, а почесав щеку, произнес, рассуждая себе под нос:

– Бли-и-н... Даже если мы успеем перетянуть «французов» на свою сторону, то их еще надо вооружить! Да и прибывают они партиями, поэтому время вербовки бойцов в Красную Армию так же растягивается! Плюс еще и с боеприпасами жопа. Вот же сука!

Тут некая ранее мелькнувшая мысль опять поймалась, и я, удивленно глянув на Сталина, спросил:

– Погоди... ты сказал, что Южный фронт усиливается и будет бить Краснова. А что же Деникин? Он что, на это просто смотреть будет?

Тот, поджав губы, выругался по-грузински. Потом, тяжело вздохнув, оповестил:

– Скорээ всего, так и произойдот. Просто некоторые товарыщи, – тут он укоризненно глянул на меня, – из жилинцев, прэдложилы этому царскому сатрапу занят мэсто замэститэля прыдсэдатэля военного совэта РККА по борбэ с сыпаратызмом... И Дэникин пока думает, но всо говорит за то, что он согласытся. Толко я счытаю, что это в корнэ ошибочное рэшение! Вэд сколько волка ны корми... Он же прыдаст в любой момент!

У меня чуть челюсть не отпала:

– И ты молчал?!

Собеседник взвился:

– Я нэ молчал! Я гаворыл, громко гаварыл, но не был услышан...

Взмахнув рукой, он сел на место, доставая трясущимися руками папиросы. Меня же этот выкрик несколько смутил, потому что своим вопросом подразумевал совершенно другое. В смысле – как можно было замолчать столь важную информацию? С другой стороны, лучше поздно, чем никогда. Тем более – что значит поздно? Перед моим выходом на Одессу все еще было в подвешенном состоянии, и это значит, что Седой все-таки добился своего буквально совсем недавно. Может быть, пару-тройку дней назад. Он ведь давно осуществлял план, при помощи наиболее авторитетных офицеров высокого ранга, склонить основную массу «золотопогонников» начать заниматься своим прямым делом – защитой России. В частности, от расплодившихся, как грибы после дождя, самых разнообразных самостийников. И в принципе, генералов, которые его поддерживали, вполне хватало. Но Деникин явно стал бы жемчужиной в этой коллекции. А это несколько меняет расклады, и теперь я, как тот пулеметчик из анекдота, вполне могу вдарить длиннющей очередью. Нужно только совершить некоторые телодвижения.

Взглянув на нервно выдыхающего дым Сталина, примирительно сказал:

– Ну и чего так подпрыгивать? Предаст, не предаст... В любом случае врага всегда проще бить поодиночке. А если это можно сделать чужими руками, то вообще получится праздник души и именины сердца.

– Ты нэ понымаешь...

– Это ты не понимаешь! Нам может выпасть шанс удавить «незалежников» руками офицеров. Причем не только здесь, а еще и на Кавказе, на востоке и в Сибири. Понятно, что против Краснова офицерье задействовать нельзя. Не поймут они этого авангардизма и не станут стрелять таких же «золотопогонников». Зато разных эмиров, баев и прочих панов атаманов валить станут не моргнув глазом.

Грузин вскочил:

– А чито потом? Потом, когда «завалат»? Гдэ ти в этих наполэоновских планах видышь место для советской власты? Оны ведь в тэх боях толко консолидыруются и окрэпнут! И послэ этого начнут «валыт» уже нас! Бозэпс ра? Дедис тхна!

Последнее явно было ругательством, но, не уточняя перевода (чего тут уточнять, и так все ясно), я возразил:

– С чего бы? Офицерики ведь не в одиночку действовать станут, а вместе с частями Красной Армии? В постоянном, так сказать, взаимодействии. И комиссары тоже не будут сидеть сложа руки. Вон, мы меньше месяца плечом к плечу с деникинскими добровольцами повоевали, и что? Сколько их в бригаду перевестись захотело, ты сам видел. А насчет власти... – я хмыкнул. – Ведь снабжение и довольствие будет идти именно от Советов. Поэтому станет работать старое правило насчет того, что «кто девушку кормит, тот ее и танцует».

В общем, с Виссарионычем спорили часа два. Парочка его спутников иногда тоже подвякивали (причем один из них, к которому я решил в будущем поближе присмотреться) периодически выступал на моей стороне. В конце концов, Сталин вроде даже смирился, а я, закуривая неизвестно какую по счету папиросу, подытожил:

– И возвращаясь к нашим баранам. Ситуация складывается так, что в ближайшие дни мне нужен будет доверенный человек от Деникина. Со всеми верительными бумагами.

Грузин эмоционально почти не отреагировал, просто спросив:

– Зачэм?

Охотно пояснил:

– Петлюровцы в ближайшем будущем наверняка навтыкают офицерам, и выжившие начнут разбегаться. Кто-то домой, кто-то на Дон. И есть у меня мысль хоть какую-то часть из них перехватить. Грамотные в военном деле люди, тем более обозленные поражением и жаждущие реванша, нам точно не помешают. Ну и еще нужно золото. Пару центнеров.

Сталин понимающе усмехнулся:

– Покупать их будэшь? А нэ слишком ли жирно получится?

Я фыркнул:

– Вот еще! Воевать «золотопогонники» станут за паек и довольствие. На общих условиях! А золото мне нужно для болгар... или румын. А может быть даже для турок. Тут уж как карта ляжет.

Этим мне явно удалось удивить усатого. Тот несколько секунд помолчал, переваривая сказанное, а потом затребовал:

– Поясны.

– А что тут пояснять? У нас для пополнения почти нет ни оружия, ни патронов. Но это все можно купить у ближайших соседей.

Собеседник отрицательно качнул головой и, глядя на меня как на несмышленыша, возразил:

– Нэ продадут. Да тут толко пэрэговоры, пуст даже насквозь коррумпированные, займут пару мэсяцев...

Вернув ему такой же взгляд, я улыбнулся:

– Иосиф Виссарионович, а кто говорит про какие-то переговоры? Ты еще скажи – межправительственные. Зачем этот официоз? Там ведь люди легкие, и понятие «бакшиш» появилось именно в тех местах. Поэтому любой кладовщик со складов артвооружения и за половину этой суммы нам все не только упакует, но и поможет вывезти. Просто еще надо будет потратиться на посредников и на то, что всякое дерьмо я брать не стану. Нам ведь нужны не какие-то карамультуки времен царя Гороха, а нормальные «маузеры», MG и патроны к ним. И не на шаландах оружие таскать будем, а задействуем «Эльпидифор». Чтобы долго не челночить в чужих погранводах.

У Сталина от неожиданности вырвался короткий смешок, а потом он, странно взглянув на меня, сказал:

– Ти авантюрыст, товарищ Чур. Болшой авантюрыст. Прамо как мой лутщий друг Симон. Ви бы точно с ным спелись. Жаль, погиб товарищ Камо^[107]...

Ни про каких «Камо» я не слышал. Зато хорошо знал, что собеседник вовсе не пай-мальчик (это же не Ильич-теоретик, который на «эксах» ни разу не был), и почему ему самому в голову эта идея не пришла – непонятно. Но вот то, что со своим близким другом сравнивает, это очень неплохо. Глядишь, грызться поменьше будем, да столы в спорах перестанем ломать. Поэтому спорить насчет авантюризма не стал, а лишь подмигнул сидящим за столом:

– Ну дык, на том и стоим!

Глава 12

После того как были приняты решения на ближайшее время, все закрутилось очень быстро. Для начала я поставил задачу Нетребко поискать выходы на нужных людей, необходимых в деле добычи оружия и боеприпасов. Да, дело не по профилю, но контрразведчик у меня человек опытный, поэтому кто, если не он? В принципе, Тарас Григорьевич, после объяснения раскладов, даже не особо удивился. Так, лишь щека немного задергалась. Тем более у него теперь Курков есть, который знаком с большинством наиболее злачных персонажей города. Поэтому пусть делают первые шаги, а дальше уже, совместными усилиями, раскрутим кого надо. Ну а для ускорения дела я на завтрашний день поручил вызвать представителей еврейской общины. Иосиф Маркович тоже наверняка сможет подсказать, за какие хвосты сподручнее ухватиться.

Ну а потом мы опять сцепились со Сталиным со товарищи, которые хотели немедленно заняться установлением советской власти в Одессе. В принципе, они для этого и прибыли, а сейчас жаждали действия. Я же выступал против, призывая не торопиться и подождать недели две-три. При этом на пальцах объясняя свою позицию:

– Взять власть мы можем прямо сейчас. Точнее говоря, что там ее брать – она де-факто и так наша! Мне тот же Санников уже намекал, что с радостью передаст полномочия. Косил при этом под больного. Дескать, ему болезнь левого глаза не дает нормально заниматься выполнением своих обязанностей. Часто приходится принимать лауданум. А «под балдой» какая работа?

Виссарионыч фыркнул:

– Это просто отговорки. Он же нэ дурак и понымает, в какой ситуации оказался. Поэтому сычас толко и ждет момэнта, чтобы уехать к Дэникину. Или к Краснову.

Я возразил:

– Не... Краснова он терпеть не может. Так что, скорее всего, к Деникину. И наверное, сразу в Москву. – Утверждающе кивнув вскинувшемуся было собеседнику, продолжил: – А что? Пока мы тут разберемся, Деникин уже наверняка в столицу успеет передислоцироваться.

Сталин снова ругнулся по-грузински, а я завершил:

– Однако Александр Сергеевич нам сейчас нужен. Чтобы на первых порах не тыкаться, как слепым кутятам. Мы ведь с тобой такими большими городами никогда не управляли и всех нюансов не знаем. Так что для начала надо хотя бы посмотреть, как там все работает изнутри. А то шашкой махнем, «разрушив все до основания», а потом за неделю дерьмом зарастем.

Грузин пренебрежительно прищурился:

– Ти думаешь, что ми не разбэремся в работе коммунального хозяйства? Или считаешь, что голова города сам руководыт каждым золотаром или водовозом?

– Не в этом дело. Просто предлагаю замещать администрацию постепенно. Дней десять-пятнадцать находясь рядом, просто смотреть, как все работает. Ну а потом самим постепенно начинать рулить. При этом не разгонять всех управленцев, а наиболее толковых оставить на своих местах.

Собеседник пожал плечами:

– Вообще-то ми так всэгда и дэлали... Толко вот не пойму – зачэм тянуть? Зачэм тры нэдэли ждать?

Я почесал затылок, собираясь с мыслями:

– Понимаешь... В Киеве сейчас идет смута. И она будет развиваться по нарастающей. Петлюра Скоропадского вот-вот сковырнет, а затем его «гарны хлопцы» начнут резвиться. Кроваво резвиться. И евреям тут не позавидуешь. Да и москалям солоно придется. А Одесса, как ни крути, город-то русско-еврейский...

Насколько я успел узнать Сталина, он всегда отличался быстрой соображалкой. И теперь, слушая меня, собеседник задумчиво пощипывал ус, а потом перебил:

– То ест сычас нас бэзусловно поддерживает бэднота и пролэториат города. А ти хочешь дождаться, когда сюда дойдут слухи о бесчинствах пэтлюровцев, и всо населэние станэт просит у нас защиты. Совэршэнно всо... Угу... угу... И чэм ужаснээ будут слухи, тэм скорее они начнут просто трэбоват, чтобы мы установыли Совэтскую власть. Хотя бы как гарантыю того, что их нэ бросят одын на одын с украинскими националыстами. Но пры этом ми сами нэ должны ранше времени пугат буржуазный элемент... – после чего упершись в меня взглядом, спросил: – Сам как думаэшь, когда это произойдет?

– Я же сказал – недели через три. Максимум четыре. А за это время мы и «французов» распропагандируем, и на здешние настроения активно повлияем. То есть станем реально значимой силой. И хоть не люблю пафос, но скажу так – тогда вся губерния нам в руки упадет, как перезрелый плод. А от того, что центральной киевской власти просто уже не будет, то упадет без всяких захватов и при полном одобрении практически всех слоев населения. Главное, только самим не накосячить.

Виссарионыч вопросительно поднял бровь:

– В смысле?

Я обозлился:

– В прямом! Вон твой «товарищ Петр» уже успел вякнуть против того, что мы стали доплачивать Санникову и его команде. Да, доплачиваем! Зато со стороны администрации сейчас никаких препятствий нет. Навстречу идут во всем. Плюс они со своей стороны утихомиривают имеющиеся в городе горячие головы. И нам это вообще ничего не стоило, потому что царских денег у меня выше крыши. Тех самых «катенек», которыми вскоре только сортиры можно будет обклеивать! А этот радикал вдруг занозился! Впадлу ему, видишь ли, с «господами» дела иметь. Решил пойти порочным путем недостреленной Розы. Там, мля, петлюровцев уже больше трехсот тысяч по степям бегает, а он тут пальцы гнет. «Соглашателем» быть не желает. Так, Петя, я тебе прямо скажу – поломаешь игру, сам тебя шлепну. Без всяких трибуналов!

Впечатленный цифрами Сталин моментально заткнул пытающегося что-то сказать Петра, удивленно переспросив:

– Трыста тысяч?^[108] Еще нэдэлю назад говорилы о ста восьмыдэсяти. У вас точные данные?

Хм... интересно, чего он так удивляется? Немцам нужно было продовольствие. Поэтому, для облегчения задачи, они вернули земли помещикам и активно помогали выжимать из крестьян все соки. Включая порку шомполами, расстрелы и даже обстрелы восставших деревень орудиями. О самых разных реквизициях можно даже не говорить. И если в восточной, близкой к фронту части фрицы могли даже платить живыми деньгами за продукты, то в западной и центральной давали расписки типа – «Выдать русской свинье за купленную у нее свинью двадцать пять марок»^[109].

А так как власть гетмана держалась на немецких штыках, то уход германцев и новое появление Петлюры (ратующего именно за деревенских) для крестьян было словно манна небесная. Вот и перли к нему сотнями да тысячами. Особенно с западной окраины.

Поэтому я лишь кивнул:

– Относительно. Мои бригадные разведчики, считай, до Киева дошли. Ну а «языки» давали именно такое количество петлюровцев. Также разведка выяснила, что им может противопоставить Украинская держава. В столице республики на военном учете состоит около двадцати тысяч офицеров. Только вот власти вооружить их все равно не сумели, так как на складах оказалось не более шести тысяч стволов.

Виссарионыч удивился:

– Обожды... эти данные тоже развэдка вияснила? Они что – самого Скоропадского захватылы? Или его гэнэрала?

Пожав плечами, ответил:

– На хрена такие сложности? Прапорщик – адъютант начальника складов и поручик – служащий в секретариате военного ведомства, тоже вполне владеют информацией. И сразу предупреждая вопрос – мои ребята их вовсе не захватывали, выпытывая все военные тайны. Просто в разведгруппах есть бывшие офицеры. Вот они надели заранее приготовленную старую форму, взяли документы и пошли в город. А поход в ресторан и новые знакомства с невоздержанными на язык персонами позволили получить необходимые сведения.

После чего, опять обратив внимание на затихшего Петра (второй парень – Игорь Бахтурин, как я уже заметил, был гораздо более толковый и дурных идей не подавал), напомнил:

– Поэтому, Петр, еще раз персонально для тебя говорю – думай, прежде чем что-то сказать или сделать. Против нас Петлюра может бросить тысяч тридцать. Этого вполне хватит, чтобы мы были по уши заняты делом. Но если еще и в тылу, из-за твоей прыти, начнутся какие-то антисоветские выступления, то я сильно огорчусь.

Сталин, сурово окинув взглядом своих помощников, обнадежил, что присмотрит за ними, и разговор продолжился дальше. А еще через час, когда вроде все основное порешали, я заявил:

– Ладно. Вы, товарищи, продолжайте, а у меня на носу еще одно крайне важное дело.

После чего покинув грузина со товарищи, рванул заниматься этим самым делом. А точнее – женитьбой. Нет, ну а что? Ведь когда увидал выходящую из самолета Аленку, то сразу решил: тянуть нечего. По приезде к штабу первое, что сделал, еще на входе озадачил парней из своей охраны, чтобы они в темпе приобрели пару колец. Благо что обручалки в этих временах идут без всяких выпендронов и совершенно стандартные. Вот кто видел, как выглядит «кольцо всевластия» из известной саги, тот меня поймет. Знакомый падре у меня тоже был. Ну как знакомый... В общем, в его церкви меня на прошлой неделе освящали. Ага – словно новенький «Бугатти Вейрон» из моего времени. Я ведь помнил, что обещал тем богобоязненным офицерикам и суеверным казачкам Буденного. Вот и озадачил их самим найти храм и подходящего попа для проведения ритуала. До этого как-то или времени не было, или деревенские церквушки им казались недостаточно авторитетными для столь ответственного мероприятия. В Одессе же всего хватало, поэтому через несколько дней после нашего прибытия к Семену заявилась делегация, объявившая о месте таинства. Тот согласовал время со мной, после чего, при большом скоплении бойцов, я делом доказал, что к нечистой силе отношения не имею. Промочили, правда, весь китель, зато вопросы потусторонней мистики были сняты раз и навсегда. Ну и Берг блеснул. Несколько неожиданно, хотя я всегда подозревал, что в его не особо тихом омуте водятся совершенно непуганые черти.

Просто поняв, что никого из священников «отцами» я называть не собираюсь, а слово «падре» не понравилась уже самим служителям, настоятель представился как Митрофан Афанасьевич. И потом вроде все проистекало нормально. Но уже после проведения обряда, когда мы вышли во двор, его помощник напоследок все-таки пытался гнуть пальцы и что-то нам проповедовать. Я вежливо слушал с постной физиономией, а вот Женька, услышав про «прощение врагов своих», отрезал:

– Бог простит. А наша задача сделать так, чтобы их встреча состоялась как можно скорее!

Стоящий рядом Буденный, глядя на начальника охраны, восторженно матюгнулся, а я лишь удивленно протянул:

– Ну ты могёшь... Такое, блин, в мраморе надо высекать...

После чего проповедь как-то быстро свернулась, служка исчез, а мы, по-хорошему распрощавшись с Митрофаном Афанасьевичем, удалились.

И так как тамошний главпоп общей душевностью, пониманием ситуации и умением идти на компромиссы мне понравился, то вопроса, в какой церкви венчаться, не возникало. Нет, конечно, можно было бы обойтись простым мандатом от советской власти, в котором было бы сказано, что мы муж и жена. Но Елена Михайловна у меня барышня старой закалки, да и мандат (который, разумеется, тоже будет) в ее глазах выглядел бы несколько несерьезно. Поэтому станем делать так, как советовал Вицин в старом фильме – «чтобы все было чинно-благородно. По-старому».

Руководствуясь этим, я подхватил несколько ошалевшую от внезапных жизненных перемен Ласточкину, и мы рванули сначала в церковь (договариваться на завтра), а потом к портному. С Митрофаном Афанасьевичем все решили за пять минут. А вот мастер-швей, узнав, что платье должно быть готово уже к утру, пару раз демонстративно пытался упасть в обморок. Но при виде моей серьезной фигуры и не менее серьезных морд ребят охраны, мужественно взяв себя в руки, принялся за работу.

В итоге, как я и подозревал, спать нам пришлось тут же в мастерской, но к утру наряд был (как выразился осунувшийся после бессонной ночи мастер) «построен». Он, правда, при этом причитал, что это позор на его благородные пейсы, ведь за одну ночь что-то более-менее приличное сделать никто не в состоянии. А на «прылэстной барышне» сейчас надет даже не полуфабрикат, а заготовка для этого полуфабриката. Что, дескать, отныне он не сможет жить нормальной жизнью, так как его до смерти замучает совесть. Но моя устная благодарность вкупе с хорошей суммой несколько примирила стенающего Семена Израилевича с действительностью.

Ну а часа через два состоялся сам процесс. К слову сказать, довольно долгий (хотя и попросил по возможности провести сокращенную версию). Корону надо мной держал Семен. Над Ласточкиной – Надя, жена Сталина. Сам Виссарионыч, стоя в первых рядах начсостава бригады, внимательно наблюдал за происходящим. К слову сказать, грузин даже не мявкнул против такого способа бракосочетания. Или помнил, что сам так же венчался, или инстинкт самосохранения сработал. Я вообще подозреваю, что барышни (моя и его) его бы просто загрызли, вздумай он хоть взглядом выразить неудовольствие. Поэтому усач, если и были у него какие-то левые мысли, предпочел держать их при себе, благодушно улыбаясь окружающему миру.

Потом пошли, точнее поехали, за столы. Посчитав, что гульба в ресторане дело хорошее, но и от коллектива отрываться тоже нельзя, отмечали прямо в актовом зале расположения. Тыловики расстарались, и поэтому туда поместился весь старший и средний комсостав, включая даже представителей казачьего и матросского комитетов. А для остального личного состава бригады был просто дан праздничный обед прямо по месту обычного кормления. Правда, мы несколько схитрили, и у командиров спиртного за столами тоже практически не было. Лапин, объясняя сей пердимонокль, даже целую речь толкнул – мол, не время ханку жрать, пока враги не дремлют. Разумеется, сказал он гораздо красивее, но общий смысл от этого не менялся. Да и всем было понятно, что вечером бойцы обязательно примут на грудь (ну так повод же!), зато сейчас все было в рамках приличий военного времени. Так что за столами просидели часа полтора, а потом краскомы разбежались по местам. Ну а я, показывая близость к народу, поехал по дальним частям бригады, демонстрировать жену и принимать поздравления.

Правда, везде проскочить не получилось, так как обратил внимание, что свежеиспеченная супруга тихо уснула во время очередной поездки. Ну дык – переволновалась девчонка, да еще и всю ночь не спала, изображая из себя манекен. В общем, невзирая на ее слабые возражения, отвез Лену отдыхать, а сам опять окунулся в дела.

Кузьма, увидавший меня на рабочем месте, лишь головой покачал:

– Странный ты. Вот надо было тебе всё, как на скачках, делать? Люди ворчат. Они ведь и настроиться не успели. Подарки не приготовили... А объявил бы о венчании заранее, и на следующей неделе все погуляли бы от души...

Я вздохнул:

– На следующей неделе еще два парохода прибывают. И неизвестно, чего Петлюра учудит. Поэтому и решил – или сейчас, или в непонятно каком отдаленном будущем. А Аленка, приехав сюда, сильно рассчитывала на «сейчас». И кто я такой, чтобы с женщиной спорить в столь важном для нее вопросе?

В общем, сначала говорили с комиссаром. Потом нарисовались Буденный со Сталиным. Чуть позже появился Нетребко. Правда, с контрразведчиком не личные дела обсуждали, а те вопросы, которыми его вчера озадачил. Ну а уже после него, к точно назначенному времени появился престарелый Иосиф Маркович. Что характерно, старый еврей тоже начал с наездов относительно неожиданности свадьбы. Дескать, уважаемые люди города сейчас чувствуют себя глупо, потому что узнали о ней буквально несколько часов назад и поэтому просто никак не успели выразить свое восхищение невестой и отдать дань уважения столь неординарному человеку, как товарищ Сварогов.

Я так понял, что здешние «кошельки» очень хотели навести со мной прочные мосты, замаскировав вручение массовых взяток под свадебные подарки. Ну а что, дело-то хорошее. Против подарков я ничего не имел. Ведь вряд ли станут пихать царские деньги в конвертиках? А все остальное, в виде чего-то более вещественного, должно замечательно пополнить бригадную кассу.

После обсуждения дел личных перешли наконец к вопросу, из-за которого я и позвал Марковича. Собеседник, услышав об оружии и боеприпасах, на некоторое время выпал из реальности, а вернувшись к жизни, осторожно пожевав губами, поинтересовался, обладаю ли я достаточными финансами и в какой валюте собираюсь оплачивать искомые ништяки. Мгновенно подобравшись, ответил, что оплачивать стану золотом, а сумма будет зависеть от качества и количества искомого продукта. Иосиф Маркович вздохнул:

– А вам вот прямо-таки обязательно иметь дело с басурманами, или подойдут и отечественные гешефтмахеры?

Я был краток:

– Совершенно непринципиально. Дело упирается исключительно в скорость выполнения заказа.

Собеседник опять вздохнул:

– Видите ли, уважаемый Чур Пеленович. Я не очень хорошо разбираюсь во всех этих ружьях. Но так вышло, что племянник моей двоюродной сестры – Хаим Ротман, чтоб он был здоров, служил на железной дороге и имел кое-какое отношение к военным поставкам. Ну там – сбруя для лошадей, седла и прочая амуниция. – Видя, что я набираю воздуха для отлупа, еврей перебил: – Погодите, я не закончил. Просто вышло так, что у него чисто случайно оказался паровоз со всякими этими стреляющими штуками.

Я удивился:

– Паровоз?

Иосиф Маркович отмахнулся:

– Ай, не надо ловить старого человека за язык. Паровоз, конечно же, давно уехал по своим паровозным делам. А вот несколько вагонов, еще с прошлого года, стоят в неприметном тупичке. Ведь так получилось, что товар этому неразумному шлемазлу достался довольно специфический. На рынок с ним не выйдешь и в розницу не поторгуешь. От таких вещей надо избавляться сразу и скопом. Но оптовым покупателем может быть или какая-нибудь армия, или... ну или армия поменьше...

Заметив заминку говорящего, я усмехнулся:

– Ага. Например, банда какого-нибудь батьки Бурнаша или «крестьянское войско» не менее абстрактного атамана Могилы. Только есть риск, что они вместо денег расплатятся пулей. Ну а госструктура просто отберет товар, и чтобы не попасть за решетку, придется еще и доплачивать.

Тот удрученно кивнул:

– Вот видите – вы меня сразу совершенно прекрасно поняли.

– А сколько там всего?

Собеседник пожал плечами:

– Сейчас я даже не знаю. Но через пару дней смогу предоставить полную номенклатуру находящегося в вагонах.

Почесав подбородок, я уточнил:

– А как с доставкой? Заметьте, я даже не спрашиваю, где вся эта радость находится. Могу только предположить, что где-то на территории УНР. Или вообще в Польше. И без доставки нам этот вопрос не интересен.

Тут я несколько слукавил, но вера в общую пронырливость пейсатого люда заставила меня выставить такие условия. И Маркович не подвел:

– Но это будет стоить дополнительно...

Улыбнувшись, ответил:

– Понятное дело. Только предлагаю все-таки более тщательно обсудить мой интерес относительно поиска заказанного в ближайших странах. Конечно же приморских. Потому что способ транспортировки и время прибытия в данном деле для нас очень важны.

Старик кивнул, и мы продолжили тему более углубленно. Просто потому что маленький гешефт Ротмана точно не покроет потребностей собираемых войск. Что нам несколько вагонов, тем более неизвестно чего? Винтовки там? Боеприпасы? Какие и к какому оружию? Маркович сам толком не знает. Так что вопрос экспроприации военных запасов в странах причерноморья по-прежнему остается животрепещущим.

Ну а закончив деловой разговор с не последним человеком еврейской общины, я вышел во двор. Просто размяться. К слову, погоды стояли замечательные. Днем даже плюсовые. В Москве, небось, уже снега по уши, а тут его и рядом нет. Ветер только дискомфорт доставляет, но сейчас и он затих. Кивнув часовому, я с удовольствием вдохнул сырой, свежий воздух, особенно приятный после душноватого помещения. А потом внимание привлекли звуки из беседки, превращенной в курилку. Электричество в Одессе присутствовало, и теперь, в свете лампочки, была видна толпа бойцов, сидевшая как внутри, так и снаружи – на лавочках. А в самой курилке зажигал наш гармонист-виртуоз и незнакомый паренек с гитарой. Хотя нет. Парень вполне даже знакомый. Из юнкеров. Я его на собеседовании видел, когда кандидат с комбатом-2 Даниловым общался. И сейчас, перебирая струны, он негромко напевал что-то совершенно незнакомое. При этом явно не романс, которые так любят исполнять бойцы из офицеров. Начала песни я не слышал, а сейчас, навострив уши и потихоньку приближаясь к солисту, уловил:

Жестом показал заметившим меня бойцам, чтобы они не вспугнули певца, присел на лавочку поближе и стал слушать. А вчерашний юнкер, ныне же морской пехотинец, душевно выводил:

Неслышно подошедший Лапин уселся рядышком (место ему тут же освободили) и, пихнув меня в бок, тихонько сказал:

– Во, видал? Про тебя уже песни сочиняют.

Я возразил:

– Не про меня, а про нас. И явно это дело рук того бойца с гитарой. Наши-то все больше на матерные частушки сбиваются. А тут прямо стиль чувствуется. Надо бы этого парнишку на заметку взять. Вроде фамилия у него... э-э... Свиридов?

Кузьма кивнул:

– Точно так. Боец второго батальона, первой роты, первого взвода – Свиридов Владимир Борисович. Из семьи военных. Отец убит во время Брусиловского прорыва. Мать с малолетним братом проживает в Можайске. Денежный аттестат Владимир оформил на них. Сам по себе парень общительный. Неплохо знает французский. Пишет стихи. И как видишь – сочиняет песни.

Я вытаращился на комиссара:

– Блин! Как ты это все запоминаешь?

Тот смущенно улыбнулся:

– Работа такая...

А еще минут через пять появилась Аленка. Ей также сразу освободилось место рядышком. Ухватив мужа за руку, она, прижавшись щекой к моему плечу, какое-то время тихо слушала вечерний концерт, периодически задавая разные вопросы. А потом, когда в солировании наступила пауза, наклонившись к уху, чмокнула куда-то в мочку и попросила:

– Сыграешь что-нибудь? Для меня. Просто настроение такое...

Я напрягся:

– Какое?

Но глядя на ее блаженную улыбку, успокоился и тут же получил подтверждение:

– Сказочное... Так хорошо внутри...

Ну что же. Если женщина просит... Подхватив Аленку под руку, пошел к беседке. Народ, разглядев командира, встрепенулся, но жестом успокоив вскочивших бойцов, я обратился к Свиридову:

– Володя, одолжишь инструмент ненадолго?

Тот даже покраснел (ну так – сам Чур его по имени знает!):

– Конечно, товарищ комбриг!

После чего, усадив жену, взял несколько аккордов. Гитара оказалась шестиструнной. И это хорошо. Я тут на семиструнке научился немного лабать и еще беру уроки у нашего гармониста. Но пока не очень в теме. В смысле играю хоть и хорошо, но чувствую, что до Борискина^[111] не дотягиваю.

Зато шесть струн знакомы с седьмого класса. Вот как девочками стал интересоваться, так и научился. А теперь, с новыми возможностями организма, аж сам себе удивляюсь. Поэтому, проверив строй, улыбнулся Лене и начал играть. Без слов. Там в общем-то изначально слов никаких не было. Да и не нужны они^[112]...

А когда закончил, жена подняла на меня затуманившиеся глаза и спросила:

– Что это было?

– Это? Это старый, красивый город, узкие улочки, синее небо, соленый ветер с моря и, конечно, самая прекрасная девушка на земле.

Морпехи вокруг тактично застыли, не желая разрушить очарование обстановки, а «самая прекрасная», благодарно шмыгнув носом и доставая платочек, ответила:

– Необычный вальс... Никогда раньше не слышала. И так славно он попал под настроение... А как называется?

Я улыбнулся:

– Ну, пусть будет... «Вечерний город» или «Струны моря», или свое что-нибудь придумай. В общем, как захочешь, так и назови!

Аленка удивленно хлопнула ресницами:

– Так это тоже твое?! Господи, какая прелесть! Это непременно надо переложить для фортепиано! А назвать... назвать – «Под небом Одессы».

От неожиданности я икнул, несколько сбивая общий романтизм и подумав, что чувство слова у мадам Свароговой развито просто необычайно, отдав гитару хозяину, вежливо попрощался со всеми и, подхватив жену под ручку, чинно удалился. В конце концов у нас еще типа первая брачная ночь ожидается, так что не будем терять время.

* * *

Следующие дни прошли довольно спокойно, хотя чувствовалось, что общее напряжение возрастало. В основном его приносили наиболее предусмотрительные ранние беженцы из «местечек» бывшей черты оседлости. Газетные новости, подогреваемые слухами, тоже будоражили умы горожан. Зная, что это только цветочки, я с интересом наблюдал развитие ситуации. Правда, один раз самому пришлось окунуться и поучаствовать в небольших разборках между свидомитами и прорусски настроенными гражданами. Все приключилось, когда пришел в офицерское собрание кавалерийской дивизии, расквартированной в городе. Можно было бы, конечно, забить на их приглашение, но это стало бы в корне неверно с политической стороны вопроса. Тем более что терзали меня смутные сомнения относительно комсостава армии УНР. Нет, сами офицеры и их немногочисленные солдаты вовсе не в вакууме жили, активно посещая митинги, проводимые Лапиным и его помощниками. И при этом многие довольно доброжелательно воспринимали идеи большевиков-жилинцев. Но сомнения были вовсе не в офицерах-УНРовцах. Просто к нам очень скоро прибудет усиленный полк добровольцев-деникинцев. И поначалу я как-то вообще по этому поводу не парился. Нормальные, адекватные, обстрелянные люди, с которыми сложились довольно неплохие отношения.

Но, судя по донесениям, тут может вылезти большая проблема. Просто, как оказалось, мои морпехи из бывших деникинцев воспринимают местных офицеров, служащих в армии УНР, довольно презрительно, считая их изменниками! Рассуждая так: пока Россия вела мировую войну, бывшие офицеры русской армии дали присягу какой-то невнятной Украине и с немцами в десна долбились. Наружу это не выносится, но вот в разговорах нет-нет да и проскакивало. И это люди из бригады, которых комиссар обрабатывал многие часы! Более того – «французы», попав под влияние моих гавриков, тоже начинают что-то подобное вякать. А когда появится офицерский полк, что будет? Деникинские отморозки прямо в лицо выскажут разным хорунжим, сотникам и прочим панам полковникам, что они о тех думают. И как их потом разнимать?

В общем, Кузьму по этому поводу я уже озадачил. А сам сейчас собирался поговорить с кавалеристами (да и прочими), чтобы они начали что-то думать. Тем более что Скоропадский уже убег, а служить Петлюре мало кто из них согласится.

Встретили нормально. Правда, на мое «здравия желаю, товарищи офицеры» некоторые покривили рожи, но права качать поостереглись. Во всяком случае, «тут нет „товарищей“, сволочь краснопузая» никто не орал. В кабинете (находящемся здесь же) переговорил со старшим комсоставом. Довольно неплохо поговорил. Тем более что, пользуясь случаем, тут сейчас собрались командиры подразделений не только кавдивизии, а со всего города. Так что вдохновенно обрисовал большому количеству «панов офицеров» ближайшие перспективы и возможные выходы из сложившегося положения. Вроде прониклись. Но сразу, особо сильно давить не стал, дав людям время все хорошенько обдумать и связаться со своими коллегами из других частей за пределами города.

А вот когда уже собрался уходить, нарвался в общей зале на офицериков чинами поменьше, которые за полтора часа нашего разговора успели накидаться и устроили бурный митинг возле бильярдного стола. Хорошо еще хоть за кии не хватались, а просто орали друг на друга. Идущий рядом со мной полковник Левандовский мгновенно налился начальственной яростью и, кинув на меня извиняющийся взгляд, рявкнул:

– Панове офиц... то есть тьфу – господа офицеры! Прекратить! Что здесь происходит?

Какой-то тип с одинокой звездочкой хорунжего, но при этом с вислыми усами матерого селянина, обернулся:

– О! Пан полковник, пообщавшись с «товарищем» Свароговым, уже не может правильно произнести воинское обращение, принятое на Украине?

Отмалчиваться было бы неверным, поэтому, слегка отодвинув Левандовского в сторону, я серьезно ответил:

– Так то на Украине. Но мы же в России.

Хорунжий раздул ноздри:

– Одесса – это украинский город!

Я лишь отмахнулся:

– Не надо нести чушь. Вы еще скажите, что Киев, Харьков или Марсель – это тоже украинские города.

Офицер взвился:

– И скажу! И мне плевать на разных москалей, считающих по-другому!

Эвона как... под алкогольными парами, да в запале, этот субчик упустил упоминание Марселя (очевидно, спутав с Мелитополем). Будь мы на каком-нибудь форуме в интернете, он считай уже слился. Но до всемирной сетки еще далеко, поэтому, пожав плечами, ответил:

– Ну, не знаю... Французы вас точно не поймут.

Шум разборок стих еще в начале беседы, и теперь даже не принимающие участие в сваре офицеры подтянулись поближе, чтобы не пропустить мои слова. Среди них раздались смешки, а я, не давая опешившему вислоусому прийти в себя, обратился к его оппонентам (поручику и сотнику):

– И вы тоже зря столь яростно спорите. Вот, например, Советское правительство считает, что Украина это вполне полноценная страна. Причем отметьте – истинно европейская. Так же как, к примеру, та же Румыния.

Поручик взвился:

– Но позвольте...

Остановив его поднятой рукой, продолжил:

– Я не договорил. Некоторые считают, что само понятие Украина произошло из недр Австро-Венгерской империи. И обитают там славяне, отказавшиеся от православия и принявшие униатство. Но исходя из того, что людям в любом случае надо где-то жить, основываясь на принципах самоопределения, Советское правительство придерживается того мнения, что Австро-Венгрия была в некотором роде права, и украинцы – это истинно европейский народ. Правда, мы считаем, что место его проживания сейчас оккупировано Румынией, Венгрией, Польшей и Россией. Когда я говорю про Россию, то имею в виду земли бывшего Галице-Волынского княжества и некоторой части Западной Малороссии. Поэтому наше правительство готово не претендовать на эти территории. Но не более того...

Тут еще один (видно, дружок хорунжего) возмущенно гавкнул:

– Какое еще княжество? Киев столица Украины! И земли ее простираются до Ростова и Харькова!

Упершись тяжелым взглядом в говорившего и чувствуя уже знакомую щекотку в голове, я ответил:

– Это смертельно опасное заблуждение. И для упорствующих в подобном заблуждении земля может простираться не более чем на два метра вглубь. Новая российская власть украинцам совершенно безвозмездно готова предоставить суверенную территорию для проживания. В указанных границах. Уже сейчас размерами с обычную европейскую страну. Желаете ее увеличить? Ради бога. Но мы все исконно ваше готовы отдать без боя. А захотите расширения – договаривайтесь или воюйте с Венгрией, Польшей или Румынией. Всякий же, кто раскроет рот на что-то российское, будет уничтожен. Физически.

Тут я ни капли не врал. Действительно, Седой, после долгих совещаний, пришел именно к такому решению. И всячески его пропихивал. Против были многие. Одни вопили, что не хрен разбазаривать Россию, выделяя западную часть Малороссии в отдельное, полностью самостоятельное государство. Другие кричали вроде похожее, но с другим уклоном. Дескать, не надо никакой самостийности, а необходима национально-культурная автономия Украины с передачей ей Новороссии, чтобы тамошний пролетариат смог оказать благотворное влияние на дремучее хуторское крестьянство.

Но Жилин со товарищи сумел настоять на своем. И теперь, когда все уляжется, на карте мира появится новое государство – Украина. Удивительно точно совпадающая границами с теми землями, что Сталин присоединил в тридцать девятом году. Со своим языком, верой, привычками и укладами. И не имеющее к России вообще никакого отношения. Сколько оно там продержится в «дружественном» окружении западных соседей – бог весть. Но беженцев оттуда мы принимать не будем. Западная страна? Ну так и тикайте в случае чего на запад.

Честно говоря, я выступал против подобного решения, предлагая все-таки распропагандировать тамошний народ. Но Жилин, который как-то в отпуске решил навестить родственников в Дебальцево и две недели провел в ДНР под обстрелами, заимел неимоверной длины зуб на западенцев. В общем, от моего возражения Иван впал в такое неистовство, что пришлось махнуть рукой. Да и аргументы у него были весьма весомы. Я их, в принципе, и так знал, но тут добавлялось то, что у нас появилось место, куда можно выдавливать с территории РССР всех недовольных «москалями» националистов. Причем не как каких-то местечковых националистов, а как агентов другого, совершенно суверенного государства.

И теперь, хоть Левандовский и не дал нам доспорить, начальственным рыком разогнав потерявших нюх подчиненных, я был уверен, что к вечеру полгорода будут уже обсуждать новые вводные относительно будущего. А через пару-тройку дней и вся губерния. Слухи, они ведь такие слухи. Просачиваются всюду и с большой скоростью. Но зато у людей хоть какое-то понимание появится. А то ведь совершенно непонятно было, что, куда и как. Комиссар на митингах про будущее деление уже рассказывал, но тут пошло подтверждение от самого Чура. Причем не какое-то, сказанное в запале, а преподнесённое как решение Советского правительства.

Хотя, честно говоря, я думаю, все еще может измениться в ту или другую сторону. К примеру, как ни крути, а западная часть правобережной Малороссии лично для меня под сомнением. И я не про Западную Украину говорю. Просто, судя по тому, сколько народа оттуда к Петлюре ломанулось, запад центральной части тоже довольно сильно ополячен. Так что тут Советы явно замахнулись с некоторым перебором. Хотя я их понимал. К слову сказать, так же, как и нынешних УНРовцев, раскрывших рот на Харьков и Ростов. Правительства с обеих сторон исходили из того, что, если есть возможность хапнуть, почему бы не хапнуть? А там – кто сильнее, тот и прав. Правда, как показывает практика, с бездумным «хапком» можно крепко влипнуть. И если не сразу, то уж потом – обязательно. Как пример – Польша в царской России или та же Новороссия, в современной мне Украине. Ведь боком вылезло...

Но время все это спокойно обсудить у нас с Седым еще будет, а пока надо заниматься более насущными делами. Вот тем же вооружением. Ведь как выяснилось, у родственника Иосифа Марковича в его «збройном» эшелоне оказалось всего полторы тысячи винтовок Мосина. Ага, при этом б/у, после ремонта. Нет, кому-то это может показаться большим количеством, а для нас как капля в море. И главное, что с боеприпасами по-прежнему напряг. В самой бригаде-то всего вполне хватает. Но нам ведь надо еще полтора десятка тысяч бойцов вооружить. Ладно, черт с ним, пусть треть из них не захотят принимать участия в боевых действиях и рванут по домам. Но и десять тысяч это совсем немало. А контрабандисты пока лишь тити мяли. Ну не входило оружие в зону их интересов. Косметика, спиртное, презервативы, тканевые «штуки» и сотни прочих наименований, это все с милым сердцем, хоть завтра приволокут. А вот стволы... Но люди заряжены и работают. Так что нужно только время.

* * *

Жизнь тем временем продолжалась. Мы приняли еще три парохода с возвращающимися солдатами. В принципе, все уже шло по накатанной, поэтому особой нервотрепки не было. Единственно, что семнадцать офицеров-интернационалистов исчезли с концами. Тихо собрали вещички и тю-тю. Как-то это по-свински выглядело, тем более что силой мы никого не держали. К нам подходили и нижние чины, и комсостав из числа тех, кому война обрыдла. И все были мирно отпущены. Да еще и документами снабжены (кому это было необходимо) для беспрепятственного проезда по советской территории до места жительства. А эти просто как козлы поступили. Ну да и хрен бы на них. Тем более что подобные брожения происходили не только в рядах «французов», но и в частях Одесского гарнизона. Хотя не только Одесского. Мне, вон, намедни Березовский пожаловался, что из его третьего Херсонского корпуса в общей сложности почти рота свинтила. Вместе с оружием и кучей пропетлюровски настроенных офицеров.

И кстати про Петлюру. Тот уже взял Киев, поэтому количество беженцев в городе возросло. А рассказывали они такое, лично мне сразу вспоминались хроника и документы о бодрых действиях ОУН времен войны. Во всяком случае, в сожжении людей в овинах или в распиливании пилой пленных прямо-таки ощущалась преемственность поколений украинских националистов. И жителей города это напрямую коснулось. Вон, буквально позавчера жену замдиректора судоремонтного завода РОПиТ удар хватил. Потому что прибывший в Одессу сослуживец ее отпрыска рассказал о гибели сына. Но если родителям он просто сообщил о смерти, то вот чуть позже, накушавшись в кабаке, выдал подробности о том, как именно петлюровцы раненых офицеров добивали. Город и так был напряжен до невозможности, а после откровений поручика начались спонтанные вечерние и ночные митинги. Комиссар их, конечно, оседлал, но бурления продолжались. Люди после таких известий особо сильно возжелали стабильности и безопасности.

А так как именно бригада морской пехоты стала наиболее боеспособным соединением в целой губернии, то уже в полный голос раздавались крики, мол, не хрен тянуть! Берите власть и защищайте нас! Кто, если не вы? А мы, дескать, подсобим и добровольцами, и ресурсами. Что характерно, эти требования все чаще доносились не только от местных пролетариев. Оно и понятно. Ведь как получается – оставался бы Скоропадский на месте, хрен бы у нас что толком получилось. Но старую власть скинули, а новая показала себя пострашнее революционеров прошлого года. Те хоть исключительно по классовому признаку население гробили. А эти дурики и по классовому, и по национальному. То есть, помимо помещиков, резали «жидов и москалей». Ага. Которых было подавляющее большинство. Вот это большинство и встрепенулось. Так что, думаю, уважаемые «отцы города» скоро Виссарионыча официально за горло возьмут и сбудут-таки его мечту о провозглашении советской власти в Одессе (а может, и во всей Херсонской губернии). Ну, типа, чтобы два раза не ходить.

А сегодня с утра позвонил Санников. Я уж было подумал, что – вот оно! Началось. Но оказалось, малость ошибся, так как городской голова извиняющимся тоном просто пригласил меня к себе. Я удивился:

– Что-то случилось? Со Сталиным поругались?

Насчет усатого спросил не просто так. Грузин уже дней десять постоянно терся в администрации, держа руку на пульсе и вникая во все вопросы. И вроде как, по его словам, все было нормально. А сейчас вдруг этот звонок. Но собеседник поспешил успокоить:

– Нет, нет. С Иосифом Виссарионовичем у нас сложились вполне добрые, рабочие отношения. И признаться, я даже не ожидал от представителя Советов столь въедливого подхода к деталям, настолько широкого кругозора и удивительно трезвого взгляда на жизнь. Честно говоря, он так разгрузил мою работу, что я теперь имею возможность спокойно лечиться. Но вас хотел пригласить по другому поводу. – На том конце провода помялись и продолжили: – Просто сейчас у меня в кабинете находится бывший главнокомандующий вооруженными силами на территории Украины, генерал от кавалерии, Федор Артурович Келлер. Он хотел бы с вами поговорить.

Хренассе! Кто такой Келлер, я знал из сводок. Генерал он, конечно, авторитетный, пользующийся популярностью как в народе, так и в войсках. Имеет титул «первая шашка России». Но при этом прямой, как лом, и резкий, словно понос, недоговороспособный монархист. И за каким буем он сюда прикатил?^[113]

Это ведь тот человек, который с Деникиным толком договориться не мог и которого корежит даже от словосочетания «Государственная дума». А уж разнообразных революционеров он зубами рвать готов. То есть Келлер – это цельный такой, непрошибаемый «слуга царю, отец солдатам», топящий исключительно за «православие, самодержавие, народность». Что по нынешним временам выглядит полнейшим идиотизмом. Но если он хочет говорить, то надо ехать. В общем, сообщив Санникову, что скоро буду, сам пошел готовиться. Хотя чего там готовиться? Открыл сейф и достав оттуда пакет, еще раз проверил наличие одной очень интересной бумаги. После чего, сунув пакет в планшетку, сообщив охране, куда мы направляемся, двинул к автомобилю.

По приезде сразу прошел в знакомый кабинет и увидел там, помимо Александра Сергеевича, усатого, худого, длинного старикана в мундире и орденах^[114].

Лично «первую шашку» я до этого не лицезрел, но вряд ли это кто-то другой. Поэтому не заморачиваясь, просто вежливо козырнул:

– Здравия желаю, товарищи генералы. – И персонально в сторону орденоносца: – Комбриг Сварогов. Чур Пеленович.

«Голова» просто пожал протянутую руку, а вот старикан (у которого встопорщились усы при обращении «товарищи») козырнул в ответ:

– Генерал от кавалерии Келлер Федор Артурович.

После чего мы расселись за столом, и генерал поведал, для чего хотел устроить встречу. Оказалось, что он обо мне весьма наслышан. Ну дык, обо мне все уже слышали, и белые, и красные, и серо-буро-малиновые. Так что этому заявлению я не удивился. Далее Келлер проинформировал, что, узнав о захвате Одессы бригадой морпехов, думал собирать наиболее боеспособные части УНР для последующего выбивания красных из города. Но Петлюра спутал все карты, и пришлось отвлечься на более близкую угрозу. Ну а потом как-то очень быстро войск вообще не осталось...

Слушая собеседника, я несколько охренел. Вот уж точно про него говорилось, что дипломат из Келлера никакой. Зачем он в этой ситуации говорил про «выбивание», непонятно. Или он так позицию свою обозначает? Но уточнять не стал, а просто ответил:

– Мне про это известно. Но так и непонятна причина, по которой вы хотели встретиться.

Федор Артурович покряхтел и признался:

– Дело в том, что некоторым юнкерам было довольно опасно оставаться в Киеве. А сами они в основном из тех мест, где сейчас хозяйничает Совдепия...

В этот раз, даже не удивившись, лишь мысленно рукой махнул. Ведь явно ему что-то надо, а один хрен, за языком не следит. Нет, чтобы сказать «территории, находящейся под контролем Советов». Угу – рубит, как привык: «где хозяйничает Совдепия». Тут, вдруг поймав ускользавшую мысль, перебил генерала:

– Стоп. Юнкера, говорите? Так это ваши люди сейчас заныкались за Раздольным, в усадьбе помещика Трухачова? Тридцать семь юнкеров при трех офицерах?

Келлер удивился:

– Вы уже о них знаете?

Я чуть не сплюнул:

– Со вчерашнего обеда. Хорошо еще, те пацаны на петлюровцев не похожи, и мои разведчики решили сначала понаблюдать, а не сразу на них штурмовиков натравливать.

Мне действительно доложили об этих офицериках еще вчера. Но мы думали, что это бегущие от петлюровцев вояки, которые с ходу не решились проникнуть в Одессу, а остановились на подступах к городу для прояснения обстановки. Оказалось же вон оно как... Но не став предъявлять претензии, просто продолжил:

– А от меня чего вы хотите? Документы молодым людям для поездки до дома? Не вопрос! Можно сделать. Единственно, что хотел бы уточнить – а они не желают сами Родину защищать? Ведь их, собственно говоря, для этого и готовили. Или граждане юнкера, во главе с вами, решили окончательно плюнуть на страну? И я вовсе не Украину имею в виду. Хотя вы и ей тоже присягали...

Старикан вскинулся, положив руку на эфес сабли, но я решил слов не выбирать. Он со мной не выбирая слов, ну так и я тогда тоже не стану миндальничать. Поэтому продолжил:

– А чего вы так остро реагируете? В чем я не прав? Генералы, мля... Как тряхнуло Россию посильнее, так вы только собой и занимались! Кто в сепаратизм решил поиграть, кто себя верховным правителем объявил, кто сразу от страны кусок пожирнее отгрыз. С теми же немцами союзы заключали, только в путь. Грызлись меж собой, словно собаки. Кому монархизм не нравится, кому демократия, кому социализм. Ага, а с фрицами мы воевали. И Россию из кусочков тоже мы собирать будем. Те же поручики, работяги да матросня отмороженная. Получается, что для них слово «Родина» значит больше, чем для разных увешанных орденами «превосходительств». Тьфу, слов нет! Хотя вы, вон, даже царя-рохлю ради денег слили, чего уж про страну говорить...

Санников, с которым я всегда был предельно вежлив, даже рот приоткрыл, а медленно наливающийся кровью Келлер взорвался:

– Как ты смеешь?!

После чего весьма резво вскочил и, в два шага преодолев разделявшее нас расстояние, вознамерился влепить мне по морде. Я так удивился, что даже в отмах не пошел, лишь уклоняясь от бешеного генерала. Тот, «провалившись» в результате промаха, вовсе не успокоился, а схватился за саблю. Пришлось вскакивать со стула и, рявкнув стоящему у дверей Бергу, который уже вскинул автомат: «Не стрелять!», уворачиваться от остро заточенной железяки. «Танцевали» мы секунд, наверное, пять-семь. При этом старичок весьма резво и рубил, и колол. Я же всячески уворачивался, подставляя под удары предметы мебели. А когда оппонент, переводя дух, замедлился, в сердцах выдохнул:

– Да не вертись ты, мандавошка!

Воспользовавшись случаем, на попе проехал на другую сторону большого стола и уже оттуда нервно поинтересовался:

– Вы вообще с ума сошли?

Санников тоже не молчал:

– Федор Артурович, что с вами? Немедленно прекратите! Возьмите себя в руки!

Келлер застыл, а потом, бросив саблю на стол, тяжело опустился на стул с порубленной спинкой и закрыл лицо руками. Александр Сергеевич, с полностью охреневшей физиономией, чтобы хоть что-то сказать, слегка заикаясь, пояснил:

– Федор Артурович, очевидно, еще не оправился от недавней контузии...

Продолжая настороженно наблюдать за буйным пациентом, я раздраженно прокомментировал:

– Так пусть лечится! Чего он на людей-то бросается?

Генерал, наконец, вынырнул из ладоней и, глядя в пол, глухо сказал:

– Прошу извинить. Нервы ни к черту. – И повернув голову в мою сторону, добавил: – Но и вы не вправе столь пренебрежительно отзываться о государе.

Я возмутился:

– С чего бы «пренебрежительно»? Сказал, как есть. Царь, как руководитель, оказался профнепригоден, поэтому мы и имеем то, что имеем. Хотя как консультант СНК показывает себя довольно неплохо.

Орденоносец удивленно выпрямился:

– Кто консультант?

Вздохнув, я терпеливо пояснил:

– Гражданин Романов Николай Александрович вместе с семьей сейчас живет в Москве и плотно сотрудничает с Советом Народных Комиссаров.

Келлер тряхнул головой:

– Не может быть... Он ведь еще Временным правительством был отправлен в ссылку, в Тобольск...

Я кивнул:

– Так и было. А в конце весны этого года переведен в Москву.

Ну да. Так оно и было. В виде невинно убиенного святого Коля номер два ни мне, ни Седому нафиг не нужен был. Поэтому Жилин, как только очухался после ранения и вновь овладел обстановкой, выписал бывшего царя из Тобольска, словно бабушку из деревни. Так, чтобы тот был под постоянным приглядом. Ну и периодически навещал сидельца. Поначалу Романов бычился, но потом постепенно размяк и пошел на сотрудничество. И нужных знаний у царя хватало. Особенно касаемо разнообразных финансовых операций за пределами России. А это люди, пути, банки, тайные счета и прочие ништяки. Да и насчет тех или иных нюансов внутри страны бывший глава государства тоже мог дать весьма развернутую справку. Так что, как выяснилось, «анпиратор» не только ворон мог массово отстреливать, но еще и для дела сгодился. Поэтому говоря за сотрудничество, Келлеру я ни словом не преувеличил. Но тот все не мог поверить, до тех пор, пока я не показал извлеченную из планшетки бумагу. А там было что-то наподобие того, что кардинал написал для Миледи. Типа – податель сего действует от его имени и во благо государства. И подпись – Романов.

Федор Артурович документ только что на зуб не попробовал, а потом ошарашенно спросил:

– Это действительно рука его величества... Судя по дате, вы недавно виделись с государем?

Я хмыкнул:

– Эк вас переклинило... Николай Александрович отрекся полтора года назад. Так что обязанности царя исполняет СНК. И с Романовым я лично не встречался. Не до того было. Просто он, – тут я ввернул шпильку, – тоже «весьма наслышан» о Чуре Сварогове. И по просьбе товарища Жилина написал для меня этот документ. Вот как раз для крайне немногочисленных, но очень упертых, можно даже сказать, упоротых монархистов. Как видите – не зря. Так что вы десять минут назад чуть было не располовинили доверенное лицо обожаемого вами экс-императора.

Келлер, уже пришедший в себя, бледно улыбнулся:

– Ну да... я в вас даже попасть не мог... Зато теперь верю в то, что почитал за россказни. И в то, что вы на германскую конную лаву без оружия впереди всех пошли да немчуры без счета там накрошили.

Вспомнив долбанутого вороного «Шварценеггера», я передернул плечами:

– Поверьте, я не идиот. Просто лошадь, в смысле конь, оказался злобным педерастом и понес. Ну а там уже пришлось вертеться ужом на сковородке...

Генерал пару секунд хлопал глазами, а потом как-то невесело хохотнул:

– Вот теперь окончательно верю! У самого был подобный случай...

Ну а после этого разговор уже пошел без самодурских начальственных взбрыков. Причем мне даже извиниться пришлось, так как Келлер приволок сюда взвод курсантов вовсе не для того, чтобы мы им проездные выправили. Нет, он хотел, чтобы они влились в третий Херсонский корпус Березовского, осуществляя оборону губернии от петлюровцев. Точнее – вначале они собирались идти к Деникину. Но был большой риск, что через слоеный пирог из петлюровцев, красноармейцев Пархоменко, черногвардейцев Махно и кучу обычных крестьянских отрядов «самообороны» большой группой не пройдут. Уж очень там все бурлило, невзирая на холодное время года. Поэтому решили сразу двигать южнее (там пока было тихо), невзирая на наличие бригады морской пехоты. Но как оказалось, бригада-то сидела тихо, зато ее дозоры и патрули намертво перекрывали все возможные пути движения. И чтобы не нарваться на неприятности, беглецы затаились в доме у знакомого помещика. Но наслушавшись от управляющего усадьбой о новой политике большевиков, которые даже Деникина смогли перетянуть на свою сторону, Келлер решил переговорить с лично знакомым ему Санниковым и прояснить информацию из первых уст. Поэтому вчера вечером пришел к «голове» домой. А узнав, что к чему (и поняв, что страшный Чур его сразу хватать не станет), решил переговорить со мной. Уже вполне официально. Вот и поговорили. Как результат – убитое полукресло, павший от ран стул и взвод вооруженных юнкеров, готовых влиться в гарнизон обороны города.

Ну да... будь я среднестатистическим революционером от семнадцатого года, генерал бы меня просто загрыз. Вернее, никаких дел не стал бы иметь. А тут ему всю ночь Санников рассказывал, чем нынешние большевики-жилинцы отличаются от остальных, внеся тем самым окончательный раздрай в прямую душу старого вояки. И я даже не удивлялся тому, что буквально вчера этот человек собирался насмерть воевать с красными, а сегодня уже передает (считай под их командование) последних своих людей. Время такое.

Да и мы тоже стараемся вести себя в соответствии с новой парадигмой. Воздействуя тем самым не только на тех, с кем хоть как-то контактируем, но и посредством листовок, агитации и просто слухов, бьем по большим площадям. И как результат – после возвращения Жилина во власть буржуазно-демократические силы так и не смогли собрать достаточно вменяемый кулак для того, чтобы противостоять Советам. Разумеется, были и есть отдельные очаги сопротивления, но все познается в сравнении. И тот же Краснов, со своими упертыми словно ослы казачками, это просто мелочь по сравнению с Деникиным образца нашего девятнадцатого года.

А так и норовящий слиться Колчак? Блин, по-моему, если бы не агенты Седого в его окружении, адмирал бы уже свалил или обратно в Японию, или сразу к своим любимым англичанам. А он нам нужен. Нужен хотя бы для того, чтобы сибиряки (которые очень даже себе на уме) почувствовали разницу в подходах. Ведь в конце концов кто как не они должны стать героями песни, где «Партизанские отряды занимали города». А без Колчака то болото еще очень долго вхолостую булькать будет. Так что зверствовать ему, конечно, никто не даст, но там и простого либерально-демократического правления вполне хватит, чтобы люди в леса стали уходить.

А самое смешное, что наиболее неприкаянным во всей этой российской революционной сваре оказались именно монархисты. Они никому не были нужны. Вообще. Ни красным, ни белым, ни зеленым, ни уж тем более самым разнообразным националистам. Более того – совершенно все их считали крайне деструктивными элементами и всячески гнобили. Кто словесно, а кто и пулей.

Наверное, поэтому, когда я спросил у Келлера, куда тот собирается дальше, генерал, опустив плечи, признался:

– Раньше хотел предложить свои знания и умения Антону Ивановичу. Но теперь даже не знаю... – а потом, вскинув голову, улыбнулся: – Но что-нибудь обязательно придумаю! Лейб-гвардеец нигде не пропадет!

Ну а мне вдруг стало просто жалко этого одинокого старика, поэтому предложил:

– А вы и езжайте к Деникину. Или сразу в Москву, и там уже его дождитесь. Уж «первой шашке России» место всегда найдется. А я поспособствую...

И вот тут внезапно вылезло то, что и называется классовой неприязнью. Граф, герой нескольких войн (включая аж русско-турецкую), награжденный двумя офицерскими «Георгиями», красавец рубака, при виде которого «хруст французской булки» прямо-таки гремел в ушах, поджав губы, честно ответил:

– Не поймите меня превратно, господин Сварогов, но признаюсь – меня с души воротит от общения с охамевшим быдлом. И опасаюсь, что попав в их окружение, могу не сдержаться. А не все «товарищи» обладают вашей ловкостью... Так что – увольте.

Мне осталось лишь развести руками. Ну да что тут еще поделать? И человек вроде нормальный, но вот привычки и воспитание довлеют. А сколько еще их таких на просторах страны, кого «с души воротит» от общения с собственным народом? Тех, кто просто не может осознать, что все привилегии закончились и теперь надо именно учиться быть равными. Что кланяться в пояс и шапки ломать только из-за того, что он занимает более высокую строчку в Табели о рангах, уже никто не будет. Тысячи? Десятки тысяч? И если они не сумеют себя в этом консерватизме сломать, то светит человеку либо могилка на родной земле, либо безрадостное существование за границей.

Одно радует, что далеко не все столь «твердокаменны», как Келлер, и мы с ними вполне находим общий язык. Так что меня куда больше заботит азартная прыть целых полчищ разнообразных «революционеров», которые так и норовят влезть и испортить игру. Ну да ничего. Жилинцев с каждым днем становится все больше, и реагируем мы на смутьянов с завидной, вызывающей у них оторопь реакцией. Так что справимся.

* * *

А еще через день ко мне пришел странно подхихикивающий Сталин. Я грузина в таком состоянии еще никогда не видел, поэтому настороженно поинтересовался:

– Чему это ты так радуешься?

Тот, держа в одной руке бланк радио, а в другой какую-то украшенную печатями бумагу, положил их на стол передо мной:

– Ти толко посмотры, как интэрэсно совпало. Вот это, – он указал на бланк, – постановление СНК об объявлении совэтской власти в Хэрсонской губэрнии. А вот это, – пододвинув ближе бумагу, – коллэктивное обращэние граждан города и городского собрания Одессы о просбэ взять власть в свои руки. Что скажэшь?

Я, улыбаясь, лишь плечами пожал:

– А что тут говорить? Похоже, мне перед Санниковым извиняться придется. Ему ведь обещалось, что мы здесь ненадолго, а оно вон как вышло.

Иосиф Виссарионович тоже усмехнулся:

– Он уже в курсе. И, по-моему, даже рад этому. Вэд дэ-факто он тут с самого твоего прихода исполнал чисто дэкоративные функции, направленные лишь на поддэржку функционированыя служб города.

– Все равно. Приличия никто не отменял, а вежливость это такая штука, которая ничего не стоит, но ценится весьма высоко.

Находящийся в приподнятом настроении грузин расхохотался:

– Вот тут ты прав. Даже офицеры это отмечают, называя твоих бойцов не просто морскими пехотынцами, а «вежлывыми людьми». Это уже как ваш фырменный стыль. Так что собырайся. Поедэм к Алэксандру Сэргеевичу. Извыняться будем. Да! А потом работат надо.

Работы действительно подвалило много. Тем более что сегодня подошел полк добровольцев-деникинцев. Вот я и хочу им усилить дивизию (хотя там только название, что дивизия) Березовского. Ну и небольшой комиссарский десант туда же кинуть. Лапин себе уже несколько десятков помощников воспитал, вот и посмотрим, на что они способны. А вообще, конечно, интересно получается – практически во всех частях Красной Армии присутствуют офицеры на должностях военных консультантов. У нас же наоборот получается – в офицерских частях будут находиться комиссары, на должностях политических советников. Вот и посмотрим, что из этого получится. Тем более что птенцы Лапина никогда не станут нести пурги про «мировую революцию» или расписывать фантазийные прелести «пролетарского интернационализма». Нет, люди работают конкретно и четко, поясняя непонятливым особенности построения социализма в отдельно взятой стране. Едко высмеивая при этом прошлогодние провокационные маразмы, типа обобществления жен или упразднения границ.

Так что ожидают нас свершения интересные и дела необычные. Тем более, чекисты намедни тоже порадовали. Жилин мне отрадировал, что ребята Дзержинского занялись-таки операцией «Кадры». То есть отбором из числа отловленных беспризорников склонных к технике детей, десяти-тринадцати лет. Зачем? Да просто из тех, кто не снюхался, не спился, не увлекся уголовной романтикой и не особо тупых, решено было отобрать около пятисот кандидатов для особой учебы. Собирать их будут в Царицыне. И пока я тут шашкой машу, мурзилок (обоего пола) станут обучать азам. То есть читать, писать, считать, а также всему прочему, включая основы начертательной геометрии. Чтобы потом чертежи могли нормально понимать. Для чего мне это надо? Странный вопрос.

Просто я не собираюсь вечно бегать с автоматом. Мне это еще в прошлой жизни приелось. Добыча кладов это тоже дело временное. Организация сети фирм (как солидных, так и однодневок) за бугром и легализация части сокровищ – то всегда на мне. Тут разговора нет. Но помимо этого, Жилин озадачил и работой по специальности. Не зря ведь я в свое время машиностроительный закончил. Вот Седой и подбил на изготовление техники, а самое главное – двигателей. Я особо не брыкался, но выкатил встречное требование – работяг на своих предприятиях воспитывать буду с детства.

Просто у меня остался широчайший опыт взаимодействия с советскими рабочими конца восьмидесятых. И все их приколы я знаю, так как сам до армии пахал на заводе. Поэтому отлично представляю, откуда у большинства руки растут. Но в восьмидесятых руки могли быстро переместиться на правильное место, если «гегемон» был лично заинтересован в результате. А в этих временах... В общем, так скажу – специалисты были. Но немного. И когда количество предприятий резко стало увеличиваться, в «специалисты» попали вчерашние подсобные рабочие. Так их ведь хоть золотом с ног до головы осыпь, лучше они работать не станут. Тупо, потому что не могут. А если учесть жополизное отношение советской власти к пролетариату, то этот самый пролетариат, не особо желая заниматься повышением квалификации, обурел в дугу.

Сейчас, конечно, такого постараемся не допустить, но я предпочел подстраховаться. Поэтому учить ребятишек будут отобранные мною мастера и под моим контролем. Учить так, чтобы будущему работяге в голову не могло прийти, что пошедший не по резьбе болт можно просто загнать на место кувалдой, а сварку заменить проволокой. Да, разумеется, им и платить за это станут по-царски. И все условия создавать. Но я так считаю, что если уж делать, то делать нормально. И вообще – как говорил (или еще не говорил?) наш картавенький вождь: «Лучше меньше, да лучше». Так что «пятилеток в три года» с нарушением технологических циклов и катастрофическим падением качества у меня точно не будет. Зато будет нормального качества техника, которая не ломается уже во время перегона от завода к покупателю.

А почему собирают именно беспризорников? Ну так, во-первых, их много и есть из кого выбирать. Во-вторых, далеко не все родители отдадут умненького ребенка куда-то на сторону. Мне геморрой с уговорами не нужен, так что первыми образцовыми рабочими РССР станут именно бывшие мурзилки. Ну а потом уже и «домашние» подтянутся. И с годами их будет становиться все больше и больше.

Но до начала воспитания из пацанов и девчонок правильных рабочих у меня еще год-полтора есть. А сейчас на носу обычная боевая рутина. Правда, тоже довольно увлекательная. Вон Ковпак что учудил! Ведь только я вернулся от одесского «головы», Сидор с решительным видом зашел в кабинет и доложил, что он нашел, где и через кого только можно добыть искомое мною оружие. Я чуть папиросой не подавился. Блин, напрягаю тут мировое масонство, элладийских «контрабасов» и местный криминалитет, а все необходимое находит мой же подчиненный.

Справившись с удивлением и усадив Сидора Артемьевича за стол, я предложил:

– Давай рассказывай, не тяни!

И мой героический командир подразделения трофейщиков, гордый от осознания выполнения важной миссии, улыбнулся и, доставая какие-то документы, приступил к докладу...