1. Предвестники

Впервые Женевьеву Гримм настигли в самом сердце Рима.

Поначалу вороны появлялись по одному. Их карканье сопровождало Женевьеву во время утренних прогулок в кондитерскую, ставшую ее любимым местом для завтрака. Пирожные с джемом – одна из вещей, по которым она будет ужасно скучать, когда покинет Рим и шагнет навстречу неизведанному будущему.

Последнюю неделю она каждое утро собирала и разбирала чемоданы, переживая, что выбрала не те платья, забыла любимые духи или что-то еще, что, по ее мнению, могло произвести лучшее первое впечатление. Днем она исследовала город, стараясь охватить все важные достопримечательности. Нужно было создать видимость прогулки по плану, иначе бы Офелия сразу поняла, что сестра свернула с маршрута.

По крайней мере, Женевьева придумала такое оправдание для себя.

На самом деле она просто тянула время. Подозревала, что было ошибкой возлагать столько надежд на незнакомца, который даже не догадывался о ее существовании. Или хотела дождаться явного знака, прежде чем рушить тщательно продуманные планы се- стры.

Несколько дней назад, за завтраком в кондитерской, она впервые заметила, что вороны ведут себя странно. Один из дьяволят наблюдал за ней с цветущего розового олеандра, пока она потягивала горячий шоколад и листала книгу, гримуар из коллекции Офелии, который тайком спрятала в чемодан. Она глянула на птицу – у той во взгля- де было нечто слишком осознанное. Нечто неестественное. Но ей и в голову не пришло, что оно может оказаться сверхъестественным.

Как и то, что пернатые создания станут настоящими вестниками рока.

Однако на следующий день к первому ворону присоединился второй – они перекрикивались, пока Женевьева шла на блошиный рынок Порта Портезе и обратно, в дом, который Офелия арендовала на время поездки. Уже вечером парочка превратилась в трио – они стучали клювами в окно ее спальни до глубокой ночи.

Но хотя с птицами явно было что-то не так, Женевьева по-прежнему не желала признать своих подозрений касательно причины их преследования. Только после посещения Колизея, где ее лицо должно было затеряться в море однообразных туристов, игнорировать воронов стало невозможно.

Женевьева оделась как можно скромнее, надеясь поменьше привлекать нежелательное внимание птиц. Выбрала платье из нежно-розового шифона с очаровательными воланами на подоле и рукавах, а распущенные золотисто-каштановые локоны собрала в простой пучок. Перчатки или украшения она надевать не стала – вороны, как и она сама, слишком любили блестящие вещи.

Ее усилия оказались вознаграждены – прогулка до древнего амфитеатра прошла без происшествий. Она размеренно шла, удаляясь от дома, и не замечала ни одной пернатой бестии. Они не беспокоили ее и во время экскурсии по великолепному строению.

Но когда солнце окончательно скрылось за горизонтом и теплые золотые краски вокруг превратились в холодное серебро, Женевьева вышла на улицу со своей туристической группой, и карканье зазвучало вновь. На каждой крыше и каждом фонаре сидело по ворону – вряд ли она когда-нибудь забудет, как сотни пронзительных взглядов выцепили ее лицо из шумной толпы. Как и жжение в легких, когда она бежала по булыжным мостовым Рима, а птицы гнались за ней, неистово крича и хлопая крыльями.

Вороны не причинили ей никакого вреда, не оставили ни единой царапины, пикируя пугающе низко и заставляя толпу вокруг нее кричать от ужаса. Они не выдернули из ее головы ни единого волоса. Лишь создавали неотвратимое ощущение спешки.

Она ждала знака и, несомненно, его получила.

– Я поеду! – крикнула она птицам. – Просто чуть позже!

А потом они все же подлетели слишком близко – их крылья задевали волосы, спину, юбки – и принялись все быстрее подталкивать ее к дому.

Женевьева пробежала по дорожке к входной двери, нащупала в кармане плаща позолоченный ключ, а птицы кружили в воздухе, начиная усаживаться на подоконники и балкон. Она вставила ключ в замок, услышала щелчок, протиснулась внутрь и повернулась к лестнице.

«Мне просто нужен был знак, – мысленно увещевала она себя. – Теперь откладывать больше нельзя».

Женевьева распахнула двери в главную спальню и затащила на кровать чемодан. Она поморщилась, когда услышала отчаянный стук. Когти царапали стекло, и дом наполнился скрежетом – за окнами трепетали чернильные перья. Выбрасывая на кровать платья, юбки и нижнее белье, Женевьева пробормо- тала:

– Оно где-то здесь.

Когда она добралась до дна чемодана и вытащила искомый предмет, стук смолк.

Это был черный конверт с филигранным тиснением: завитки на сверкающей серебряной фольге. На сургучной печати красовалась ветка с шипами, покрытая дикими розами и ягодами, с большой буквой «S» посередине. Внутри лежал бархатистый пергамент – самая роскошная бумага, что когда-либо попадала ей в руки, – с изящно выведенными насыщенно-сапфировыми чернилами словами. Женевьева вытащила письмо из уже вскрытого конверта, развернула, и на плечи опустилась тяжесть. Кровь закипела, когда она снова его пере- читала.

Когда она впервые открыла письмо дома, то заметила: чернила в некоторых буквах слегка растеклись, и части некоторых слов казались толще остальных. Между строк проступила до боли знакомая фигура.

Ворон.

– Проклятые птицы, – пробормотала она.

Теперь предзнаменование стало очевидным – как и ощущение, исходящее от пергамента. Легкая вибрация тепла – именно то, что она училась распознавать последние месяцы. Магия.

Знаю, скоро весеннее равноденствие, но я настаиваю – приезжай до его кануна.

Женевьева собиралась уехать из Рима заблаговременно, до равноденствия, но волнение и все эти достопримечательности...

Лучше поздно, чем никогда, верно?

Она засунула приглашение обратно в дневник и захлопнула чемодан. Пора.

Грохот за спиной достиг апогея: клювы стучали по стеклу с такой силой, что Женевьева удивлялась, как оно еще не разбилось. Вороны оглушительно каркали и бешено хлопали крыльями в такт ее сердцу.

– Уже иду, – проворчала она, стаскивая с кровати почти неподъемный чемодан.

Но когда она наконец обернулась, готовая выйти, птицы исчезли.

2. Приглашение

Лучи послеполуденного солнца проникали в окно, окутывая спальный вагон первого класса чарующим золотистым светом. За окном проносилась сельская Тоскана – пожалуй, ничего прекраснее ей видеть еще не доводилось. Но Женевьева на нее почти не глядела: нервы были на пределе, ведь поезд приближался к цели.

Последняя тележка с обедом прокатилась по коридору мимо ее купе – звон стаканов и тарелок медленно затих. Женевьева нетерпеливо постукивала ногой, дожидаясь следующей остановки.

Путешествие по итальянской провинции оказалось неудобным, изнурительным и, что самое страшное, ужасно скучным. Сначала она пыталась перечитывать книги из чемодана, но, убедившись, что нашествие воронов могло быть результатом магического воздействия, известного как сглаз, быстро заскучала.

Протянув правую руку к левой, она попыталась потрогать кольцо, снова забыв, что больше его не носит. И с разочарованным вздохом уронила руки на колени. Оказаться запертой в четырех стенах без единого интересного собеседника – личная версия ада для Женевьевы. Она натерпелась одиночества, пока росла в поместье Грим- мов.

В то время, когда покойная мать, Тесси Гримм, обучала ее сестру искусству некромантии, Женевьева сидела взаперти и могла говорить лишь с мягкими игрушками да куклами. Как старшая, Офелия унаследовала магию матери, и Женевьеве потребовались годы, чтобы осознать, как сосредоточенность их матери на Офелии заставляла ее саму чувствовать себя единственным ребенком. И вызывала постоянную потребность быть в компании. Или в чужой постели.

Женевьева привыкла скрывать свою магию – боялась, что мать узнает о ее силе и начнет опекать, как Офи. Она решила, что не желает иметь ничего общего с диковинным миром Тесси Гримм. А потом, всего несколько месяцев назад, их мать умерла, и Офелия унаследовала семейное дело. Но Офелия выбрала свой путь и решила использовать статус некроманта иначе: стала помощником для всех паранормальных существ, появлявшихся на пороге поместья Гримм в последние месяцы – ведьм, призраков, вампиров, дьяволов, – и Женевьева осознала, сколь умышленно наивно она воспринимала реальность.

Опыт участия в Фантазме – адском соревновании, куда они с Офелией попали прошлой осенью, – пробудил в ней желание узнать о паранормальных явлениях как можно больше. Само соревнование не вызвало у Женевьевы особых трудностей. Она знала: ее особый вид магии – унаследованной от их с Офелией отца – позволит легко избежать всех физических ужасов и испытаний в особняке дьявола. Но без магии она, вероятно, не продержалась бы и дня, и это вызывало досаду.

У Женевьевы было множество возможностей рассказать Офелии о новообретенном желании учиться. Но при каждой попытке она осознавала, что не может признаться в собственной глупости. Как долго она бежала от семьи, от себя самой.

И она не была готова признать главную причину, по которой перестала презирать паранормальное. Она больше не пыталась завоевать любовь мужчины, который никогда ее не любил...

Размышления прервал свисток, возвестивший, что поезд прибывает к следующей остановке – во Флоренцию. Ближайший город к ее конечному пункту назначения.

Отражение Женевьевы в окне оживилось.

Она уже близко. Так близко к семье, похожей на ее.

Женевьева залезла в карман плаща и вытащила фотографию. Она нашла ее в комнате матери, среди других памятных вещей из прежней жизни Тесси Гримм – до того, как она обосновалась в Новом Орлеане. Жизни, о которой ничего не знала даже Офелия.

На старом красновато-коричневом снимке рядом с Тесси стоял мужчина – он обнимал ее за плечи, и им явно было очень комфортно друг с другом. Но взгляд Женевьевы всегда притягивали одинаковые медальоны в форме сердца.

С того момента, как Женевьева нашла фотографию, ее терзали вопросы. Она знала: медальон связан с историей ее семьи, и после смерти матери он перешел к Офелии. Значит, мужчина на фотографии тоже некромант? У него есть дети? Может, кто-нибудь из них... похож на нее?

Любопытство росло с годами. И в какой-то момент Женевьева больше не смогла ему противиться.

Она перевернула фотографию и прочитала на обороте имена, написанные изящным почерком матери.

Баррингтон Сильвер и Тесси Гримм.

Раздался новый гудок, и Женевьева засунула фотографию поглубже в карман плаща. Ритмичный стук колес замедлялся по мере приближения к станции, мягкий гул двигателя постепенно стихал – Женевьева встала, чтобы собрать вещи.

В письме приглашали посетить Энчантру до кануна равноденствия, но Женевьева не могла представить, чтобы мистер Сильвер ей отказал. Во-первых, из-за пыла, с которым было написано письмо. На бумаге остались глубокие вмятины – перо почти пронзало ее насквозь. А во‑вторых, если он откажется говорить с ней после этой издевательской порчи, вероятно, она захочет его прикончить.

Впрочем, последнее может быть не до конца справедливо. Все-таки приглашение адресовано ее матери, и, вероятно, ей не следовало его открывать. Не говоря о чувстве вины за то, что она начала переписку с мистером Сильвером за несколько месяцев до смерти матери, надеясь восстановить их связь и получить именно такое приглашение. Она отправила шесть писем, подписав каждое именем Тесси Гримм. Но когда ответ наконец пришел, матери уже не было в живых...

Быстрый стук в дверь купе вырвал ее из размышлений.

– Мисс Гримм, – вежливо, с сильным итальянским акцентом поприветствовал ее знакомый проводник, и в его голосе слышалось искреннее тепло. У него были пышные темные волосы и моложавое лицо. Во время путешествия они обменялись несколькими короткими фразами – приятный перерыв от изнурительного одиночества. – Хотите, я упакую вам с собой что-нибудь перекусить?

Женевьева покачала головой. Она слишком волновалась, чтобы есть.

– Нет, спасибо, Лука. Но если ты поможешь мне с чемоданом, я буду очень признательна.

Лука кивнул.

– Конечно, мисс Гримм.

Он зашел, забрал чемодан побольше и юркнул обратно в коридор, дожидаясь Женевьеву. Она не стала задерживаться или оглядываться на душное тесное купе и просто последовала за Лукой по узкому коридору, радуясь, что наконец двигается дальше. Пока они шли, бедро неприятно задевало чемодан и стену, а костяшки пальцев больно ударялись о деревянные панели, когда она перехватывала ручку. Единственное, что раздражало на этом континенте, – все вокруг было слишком маленьким для ее пышных форм.

Она обернулась убедиться, что никто не увидит, а потом призвала немного магии и направила в левую руку и к чемодану, заставляя его – и свой кулак – полностью исчезнуть.

Когда они с Лукой наконец добрались до выхода, Женевьева вернула руку и багаж в материальное состояние, пока пассажиры и персонал не заметили странности. Двери поезда с тихим шипением раскрылись – за ними оказались шумный вокзал, уютно расположившийся в центре очаровательного города, пестро одетая толпа и витающий в воздухе цветочный аромат – явные признаки весны, несмотря на внезапно затянувшееся облаками небо. Свежий ветерок обдувал кожу – здесь времена года ощущались иначе. Ярче.

Женевьева подождала, пока Лука спустится на обветшалую платформу и поставит второй чемодан, чтобы помочь ей спуститься. Он слегка поклонился, когда она достала из позолоченного кошелька, висевшего на поясе под плащом, пачку хрустящих купюр. Его лицо озарила теплая улыбка, когда Женевьева вложила одну из них ему в ладонь.

– Было приятно познакомиться, мисс Гримм. Мне будет не хватать вашей яркой компании.

– Безмерно сочувствую тебе, – искренне сказала она и наклонилась за чемоданами, готовая оставить поезд далеко позади. – Постарайся не впасть в слишком глубокую депрессию из-за моего отсутствия в твоей жизни.

Он усмехнулся, а она повернулась и протиснулась сквозь разрозненную толпу путешественников к шеренге безупречно одетых мужчин у входа на станцию. С притворным восхищением окинула каждого взглядом и стала ждать, кто клюнет на приманку.

Первым сдался мужчина средних лет с густой бородой и изогнутой тростью.

– Hai bisogno di un passaggio, bella ragazza? – спросил он.

– Простите, – ответила Женевьева. – Я не очень хорошо знаю итальянский. Вы, случайно, не говорите по-английски?

– По-английски – нет, – ответил он, покачав головой. Поднял трость и указал на другого извозчика, на несколько экипажей левее. – Морелло.

– Grazie, – сказала она и поспешила к мужчине.

Он был всего на пару лет старше нее и хорош собой – с темными, зачесанными назад волосами и карими глазами, прищуренными от широкой улыбки, которой он ее одарил, когда она подошла.

– Вы Морелло? – спросила она, очаровательно улыбаясь.

– Да, – ответил он. – Чем могу помочь?

Она бросила чемоданы к его ногам.

– Я еду по адресу в нескольких километрах от города. У меня есть карта со всеми подробностями.

Она достала нарисованную от руки карту, которую тоже стащила из вещей матери, и протянула ему. Он прикусил губу, и на секунду ей показалось, что он не понял ее чуть протяжного акцента, но когда его взгляд метнулся вправо, к отцу и сыну, обнимающимся на прощание, она догадалась: он лишь задумался над ее вопросом.

Над головой раздался пронзительный крик.

Женевьева сердито посмотрела на трех воронов, кружащих над ней.

«Я пытаюсь!» – захотелось выкрикнуть ей.

Она отвела взгляд от птиц и откашлялась, привлекая внимание Морелло, – ее следующая фраза сочилась приторной южной медлительностью, которая, казалось, всегда гипнотизировала выбранную цель.

– Обещаю щедрые чаевые, – посулила она. – Возможно, это окажется немного дальше, чем вы привыкли, но мне очень важно, чтобы вы согласились.

Его карие глаза расширились, слегка остекленев, и Женевьева поняла: она вот-вот добьется своего.

Он энергично закивал и наклонился, чтобы подобрать чемоданы. Бросил взгляд на ее руку, явно проверяя наличие кольца, и сказал:

– Без проблем, мисс ...?

– Гримм, – подсказала она.

– Мисс Гримм, – повторил он. – Сюда.

Прошло почти три часа, прежде чем экипаж наконец свернул на длинную извилистую дорогу к имению Баррингтона Сильвера. Женевьева откинула бархатную занавеску и выглянула наружу, любуясь романтическим пейзажем. Птицы по-прежнему летели впереди, в небе гораздо более ясном, чем на станции.

«По крайней мере, сейчас они молчат», – подумала она, вновь опуская взгляд к горизонту.

Среди холмов уютно устроился виноградник – словно прекрасное полотно, созданное природой. Многочисленные ряды подвязанных лоз тянулись по тщательно подстриженным полям, цветущие деревья добавляли яркие брызги, а золотистые солнечные лучи пробивались сквозь их ветви. Экипаж ехал дальше, и впереди показались массивные металлические ворота. Закрученные серебристые детали были столь замысловаты, что их витиеватый узор почти скрывал название.

Энчантра.

Экипаж остановился, и Морелло недоуменно позвал ее по имени. Мгновением позже дверь распахнулась, и Женевьева увидела его встревоженный взгляд.

– Мисс Гримм, боюсь, в ваши записи могла закрасться ошибка.

Она подняла бровь.

– Почему?

Он поманил ее рукой и помог выйти из экипажа, хрустя ботинками по гравию.

Мгновение спустя они оказались перед посеребренными воротами. Взгляд Женевьевы скользнул по колючим лозам, обвивающим стальные прутья, и остановился на необычных фиолетовых ягодах, которые покрывали ветви и усыпали землю у их ног.

Она снова вытащила из кармана приглашение – Морелло с любопытством наблюдал. Как она и подумала, именно эти лозы и ягоды были изображены на сургучной печати.

– Это определенно то самое место, – твердо сказала она.

Морелло перевел взгляд с конверта на имение за воротами.

– Но...

Действительно. Было одно но.

За воротами виднелось лишь бескрайнее пустое поле.

3. Ягоды

– Я могу отвезти вас обратно в город, – заверил Морелло. – Без дополнительной платы.

Женевьева продолжала смотреть сквозь ворота. Открывшийся пейзаж чем-то царапал глубины сознания...

– Мисс Гримм? – повторил Морелло.

На мгновение она задумалась: возможно, это знак, и ей действительно стоит принять предложение и вернуться на станцию. И тут за воротами что-то мелькнуло. Как мираж.

Женевьева моргнула, и оно исчезло.

Сверху послышалось воинственное карканье. Женевьева посмотрела на небо – оно почернело, предвещая дождь. Три ворона кружили в бесконечном танце нетерпения.

Она проделала такой путь, рисковала слишком многим и мечтала об этом слишком долго, чтобы возвращаться.

«Меня здесь что-то ждет», – подумала она. Должно ждать.

Расправив плечи, Женевьева повернулась к Морелло и заявила:

– Я не поеду. Благодарю за поездку и надеюсь, что вы благополучно доберетесь обратно до непогоды.

– Но я не могу вас тут бросить, – настаивал Морелло. – Если вам негде остановиться, я...

– Можете и оставите меня здесь. – Она махнула рукой. – Со мной все будет нормально.

– Но вокруг ничего нет, на много километров, – возразил он. – Вы же не думаете, что я брошу леди в глуши.

Женевьева вздохнула. Она забыла, сколь глубоко некоторые мужчины проникаются создаваемой ею иллюзией милой невинности, но сейчас разбираться некогда. Он должен уйти.

Вспомнив пугающие взгляды, на которые были способны ее мать и сестра, Женевьева постаралась придать своему лицу самое леденящее душу выражение. Правда, у нее не было жутких особенностей некроманта – ледяных глаз, бледного лица, – и пришлось использовать собственные навыки.

Дотянувшись до сути внутренней магии, она заставила тело мерцать, то входя в состояние невидимости, то выходя из него, и промурлыкала:

– А кто сказал, что я леди?

Морелло попятился, отшатнувшись, а она продолжала появляться и исчезать. Изумление в карих глазах сменилось ужасом, а все очарование Женевьевы в его глазах явно полностью растаяло.

Женевьева шагнула вперед.

– Если не хочешь стать частью легенд, что шепчут... о мужчинах, которые забредают с прекрасной незнакомкой в глушь и исчезают навсегда... Я советую тебе уезжать. Немедленно.

Морелло сглотнул и отступил к экипажу – надо отдать ему должное, он не побежал.

– Наверное, невозможно быть по-настоящему устрашающей с такой милой внешностью, – пробормотала она.

Если ледяной взгляд Офелии часто называли пугающим, то обрамленные густыми ресницами глаза Женевьевы были теплого, манящего небесно-голубого цвета, а ее лицо в форме сердечка покрывали очаровательные веснушки, разбросанные по переносице и розовым щекам. Не говоря о пышной фигуре – линии ее изгибов оставались мягкими даже в корсете. Детали, которыми раз за разом восхищались ее ухажеры.

Твои веснушки восхитительны.

У тебя самые красивые глаза.

Ты такая милая, и мухи не обидишь.

Она могла поспорить – о последней фразе Фэрроу Генри пожалел. Вряд ли он узнал бы человека, который сейчас напугал Морелло.

А Морелло был действительно напуган – он вскарабкался на кучерское место, забыв об обещанных чаевых, и щелкнул поводьями, чтобы как можно скорее уехать прочь. Когда стук экипажа затих вдали, его сменило внезапное ворчание неба. Женевьева подняла взгляд, увидела набегающие темные облака и вздохнула. Похоже, ее наряд будет испорчен.

Она повернулась обратно к воротам, снова прищурилась, вглядываясь в даль, сжала серебряные прутья, не обращая внимания на шипы, которые впивались в ладони, и сосредоточилась.

Секунда. И... ага.

Мерцание магии.

– Я знаю, ты там, – прошептала она.

Ее слова словно что-то пробудили: по спине пробежали мурашки от внезапного ощущения, что за ней наблюдают. Она оглянулась, но за спиной была лишь извилистая подъездная дорога и бесконечные ряды виноградных лоз, увитых ягодами.

Пронзительный крик.

Женевьева подпрыгнула, запрокинула голову и увидела большого ворона, севшего на арку ворот. Она с опаской наблюдала, как он начал клевать ягоды, свисающие с резной стали.

К тому же как раз идеально поспеет демоника.

Женевьева протянула руку, сорвала с лозы яркую пурпурную ягоду и поднесла к лицу, чтобы рассмотреть. Не совсем виноград и не совсем черника – но определенно пробуждает аппетит.

– Разумеется, – раздался в голове голос Фэрроу. – В конце концов, ты и сама демон.

Женевьева стиснула зубы.

Она отправилась в Фантазму, отчасти чтобы сбежать от него, но коридоры особняка оказались полны призрачных образов Фэрроу – они таились в каждом затянутом паутиной углу. Его лицо являлось ей посреди ночи, когда она не могла заснуть, и в кошмарах, когда ей это удавалось, и он каким-то образом умудрялся следовать за ней повсюду, отставая лишь на шаг, куда бы она ни пошла, даже когда она сбежала из кровоточащих стен призрачного особняка.

Он отражался в ее горячем шоколаде в каждой кофейне. В пламени каждого камина. В лицах немногочисленных любовников, которые были у нее с тех пор, как он вдребезги разбил ее сердце. Иногда боль от случившегося полностью затягивала Женевьеву, и все, что она о себе знала, казалось туманным. Словно все это время думала, будто дышит чистым воздухом, но вдруг осознала, что на самом деле ее медленно душил дым.

Она надеялась, что избавится от нежелательных мыслей о нем, покинув Новый Орлеан, но когда в сознании промелькнуло тусклое воспоминание о голубых, как океан, глазах, наблюдавших за ней сквозь стену оранжевого пламени, она поняла: никакое расстояние не смягчит боль воспоминаний о нем.

Возможно, некромант – Офелия, но Женевьеву тоже осаждают призраки. Только ее призраки по-прежнему живы.

Забудь о нем, приказала она себе, опуская ягоду на язык и наслаждаясь сладким соком, наполнившим рот, когда она разгрызла оболочку.

– Ммм, – удовлетворенно промычала она.

И сорвала еще одну. И еще.

Ягоды оказались настолько вкусными, что она не сразу заметила изменения вокруг. Когда зрение сфокусировалось снова, последняя сорванная ягода упала на землю из ослабевшей руки – за воротами наконец развеялась волшебная вуаль, которую она видела в воздухе.

Перед ней раскинулся запутанный лабиринт из живой изгороди – пышные зеленые стены, слишком высокие, чтобы разглядеть, что скрывается в центре. Но даже лабиринт не мог заслонить сверкающую серебряную виллу. Главный фасад венчали два квадратных строения, напоминающих башни, – они так высоко поднимались в мрачное небо, что почти целовали облака. Каменный фасад был украшен серебряными жемчужинами и покрыт теми же вьющимися колючими лианами, что и ворота. Женевьева увидела – подъездная дорога продолжается сразу за входом, разветвляясь перед лабиринтом и огибая поместье с обеих сторон. И все было покрыто нетронутой белоснежной пылью.

Снег? Как странно...

Она прижалась к прутьям, словно это могло прояснить зрение, и убедилась, что снег за воротами – не галлюцинация. Серебристый забор огибал периметр, насколько хватало глаз, но взгляд простого смертного не мог охватить всей территории – она не могла точно сказать, насколько далеко простираются владения.

– Видимо, придется пойти и выяснить самой, – сказала она и собралась призвать магию, но помедлила.

Женевьева задалась вопросом – окажется ли это решение столь же бесповоротным, как и некоторые другие. Она понимала: обнаруженное за воротами может ее изменить, а она уже и так сильно изменилась за последний год. Ее отражение в зеркале – совсем не та наивная девочка.

Но именно эти перемены привели ее в Энчантру. За воротами ее ждало нечто большее – ответы, которые она так давно жаждала получить. Она надеялась на историю, которая поможет понять, почему мать никогда не могла дать ей того, в чем она нуждалась. И на дружеское общение, которое позволит почувствовать себя своей за пределами особняка Гриммов.

Пронзительный крик.

Женевьева выпрямилась и сердито посмотрела на ворона, а потом позволила магии расползтись по венам, растворилась и проскользнула сквозь прутья. Оказавшись на другой стороне, она материализовалась вновь, тихонько прошла по подъездной дороге и повернула направо, чтобы избежать лабиринта.

Мгновение спустя ее снова охватило странное чувство, будто за ней наблюдают. Она замерла.

– Есть тут кто? – позвала она, вглядываясь в густые кусты.

Из-под живой изгороди послышался короткий шорох. И вдруг из зеленой стены выпрыгнула тень – Женевьева вскрикнула от удивления, отпрянула, запуталась в юбках и чуть не рухнула на землю.

Выпрямившись, она встретилась взглядом с парой мерцающих янтарных глаз. Черная лисица.

Животное наклонило голову, замерев в вызывающе самоуверенной позе – сидя на земле и аккуратно скрестив передние лапы. Будто ожидая объяснений, почему Женевьева вторглась на чужую территорию.

– Меня пригласили, – заявила Женевьева, обращаясь к лисице, несмотря на нелепость происходящего. – Видишь, у меня приглашение...

Черное существо бросилось вперед, выхватило у нее бумагу и нырнуло обратно в лабиринт.

– Эй! – крикнула она, схватив лисицу за пушистый хвост, но зверь тут же вывернулся и исчез. – Ты издеваешься?

Женевьева инстинктивно перешла в невидимое состояние и нырнула в зелень. Она оказалась в одном из многочисленных извилистых коридоров лабиринта – лисица ускользнула вправо. Женевьева подобрала юбки и побежала следом.

К счастью, зверь, уводивший ее все глубже, начал замедлять шаг, думая, что находится в безопасности. К сожалению для него, невидимость позволяла довольно легко подкрасться сзади.

Материализовавшись, Женевьева схватила воровку за шкирку и подняла в воздух – та яростно извивалась, пока девушка пыталась вырвать из ее пасти черный конверт. Лисица только сильнее сжала челюсти.

Женевьева цокнула языком.

– Отдай!

Лисица издала низкий пронзительный звук, и проницательные золотые глаза уставились на Женевьеву слишком по-человечески.

– Не рычи на меня! Ты первая начала, – отчитала она бестию, продолжая вытягивать приглашение. – Если не отпустишь, мне придется...

Прежде чем она успела договорить, лиса и конверт испарились в густом черном дыму. Женевьева недоверчиво моргнула.

«Что, черт возьми, произошло?» – подумала она. Сердце колотилось, она медленно осмотрелась в поисках объяснений.

Пронзительный крик.

Ее взгляд метнулся к небу.

– Кыш! – крикнула она ворону, когда тот опустился слишком низко. С нее хватит. – Я приехала! Ты сделал свое дело! Так что убирайся к черту и...

Договорить она не успела – птица с глухим стуком упала на землю. Женевьева напряженно разглядывала ее набухшее брюхо.

Ягоды?..

– Это не к добру, – пробормотала она, чувствуя, как затуманивается зрение. Она попыталась отступить назад, чтобы покинуть лабиринт, но все вокруг закружилось, а ноги отказались слушаться.

Мгновение спустя мир исчез окончательно.

Что-то холодное и влажное коснулось лица Женевьевы, когда тени слегка отступили с края сознания. Щеку обдало частое, прерывистое дыхание – ее подняли с земли и прижали к чему-то твердому и теплому.

– Фэрроу? – пробормотала она, пытаясь открыть глаза и вырваться из рук. Но у нее не осталось сил бороться, и кто бы это ни был, он казался сильнее Фэрроу. Его запах... резкая мята, сдобренная чем-то сладким... Совсем не похоже на мускусный одеколон, которым обливался Фэрроу.

– Apuell abon, Umbra, – пробормотал глубокий незнакомый голос.

И каким-то непостижимым образом Женевьева ясно поняла, что он сказал. Хорошая девочка, Умбра.

Остальные слова разобрать не получилось – тени снова заполонили разум, и все звуки слились в один. Она в последний раз попыталась открыть глаза, чтобы разглядеть незнакомца, но увидела лишь короткую золотую вспышку, прежде чем тьма поглотила ее окончательно.

Кошмар всегда был один и тот же.

Он стоял над ней с зажженной спичкой, а она отчаянно пыталась исчезнуть.

– Ты демон. Жаль, что я тебя встретил. И сейчас ты сдохнешь в огне.

Очнувшись, Женевьева оказалась за воротами Энчантры, рядом со своими чемоданами, без единого воспоминания о случившемся и с горьким привкусом во рту.

4. Радушный прием

Женевьева со стоном села – холод пробирал до костей, и она поморщилась от ужасного привкуса на языке.

– Какого черта... – прошептала она, потирая пульсирующие виски.

Взглянув на ворота, она ничего не увидела, но интуиция подсказывала: что-то не так. Женевьева опустилась на колени и наклонилась вперед, прищурившись на странные ягоды, висящие возле прутьев.

В голове мелькнуло воспоминание. Как она сорвала такую ягоду и положила на язык...

Потом вернулось другое. Как она прошла сквозь прутья и увидела сверкающую виллу, а перед ней – зеленый лабиринт. Мертвый ворон. Лисица.

Я лишилась рассудка?

Она глубоко вздохнула, потянулась и схватилась за прутья, пытаясь подняться на ноги...

...и вскрикнула от боли.

Женевьева отдернула руки от металла и прижала к груди, яростно зашипев от ощущения жгучей магии, оставшегося на коже. И вдруг ее сознание полностью прояснилось. Она определенно не лишилась рассудка. Там был ворон. Лисица. Таинственная фигура... несу- щая ее...

Женевьева поднялась на ноги, опустила взгляд, чтобы отряхнуть платье, и ахнула, увидев, каким грязным и мятым оно стало. Фыркнув, она схватила чемоданы, с твердой решимостью повернулась к воротам и, призвав магию, снова прошла сквозь серебряные прутья. Как только она оказалась на другой стороне, с ее чувств словно спала толстая туманная пелена. Спрятанное поместье вновь предстало во всей красе. Возможно, это воздействие ягод – когда ее вернули на другую сторону, их магия заставила ее забыть увиденное.

– Магия – вечная заноза в моей заднице, – проворчала она, оставаясь в бестелесном состоянии, и шагнула прямо сквозь внешнюю стену зеленого лабиринта. Прошла напрямик через кусты и пустые коридоры между ними и наконец оказалась на противоположной стороне, в нескольких метрах от парадного крыльца огромной виллы. Приблизившись к белым мраморным ступеням, она увидела знакомую «S» на двойных дверях.

Материализовавшись, Женевьева бросила чемоданы, встала на цыпочки и подняла серебряный дверной молоток. Его кольцо представляло собой замысловатый венец из шипастых лоз – их острия впились в ладонь, когда она опустила его с тяжелым металлическим лязгом, возвещая о своем прибытии.

Долгую минуту ничего не происходило. Тишина казалась зловещей, а отсутствие жизни вокруг – тревожным. Но прежде чем она успела потерять самообладание, правая дверь распахнулась. Женевьева затаила дыхание, ощутив странную энергию, которая затрещала в воздухе, когда на пороге появился незнакомец – он прислонился плечом к косяку и окинул ее проницательным взглядом. Янтарные глаза казались удивительно знакомыми.

Незнакомец был сантиметров на тридцать выше ее – весьма достойных – ста шестидесяти пяти сантиметров. Растрепанные черные волосы – чуть длиннее, чем носили мужчины в Новом Орлеане, – беспорядочно зачесаны назад и слегка вьются на концах. Классически привлекательное лицо – квадратная челюсть, острые скулы, идеально прямой нос – возможно, у кого-то другого такая правильность могла показаться скучной. Но золотое кольцо в пухлой нижней губе и гипнотический золотой оттенок глаз притягивали Женевьеву с греховной силой.

Строгая черная рубашка резко оттеняла алебастровую кожу, а шелковый жилет идеально сидел на мускулистом торсе. Черные брюки со складками тоже сидели безукоризненно – инкрустированный ониксами кожаный ремень красиво подчеркивал талию. На пальцах сверкали обсидиановые кольца – несмотря на четкую, неоспоримую ауру тьмы, во всем его облике сквозила продуманная утонченность. Разительный контраст с безликими кавалерами из ее города, которые почему-то считали небрежность эталоном стиля. И уж точно полная противоположность белокурому мужчине с синими глазами, что являлся ей в кошмарах.

День и ночь.

Женевьева отогнала мысли о Фэрроу, ругая себя, что пустила его в собственный разум, и снова сосредоточила внимание на незнакомце. Она откашлялась.

– Привет, – поприветствовала она его с лучезарной улыбкой.

Он молчал, разглядывая ее столь же внимательно, – Женевьева чуть не стушевалась под его пристальным взглядом.

Она подняла подбородок.

– Меня зовут Женевьева Гримм.

– И? – протянул он. – Какого черта ты явилась?

Женевьева не ожидала радушного приема, поскольку приехала без предупреждения и после предложенных дат, но гнев в его голосе ее озадачил.

– Можно войти? – спросила она.

– Нет, – ответил он негромко, но твердо. – Что-нибудь еще?

– Да. Мне нужна чертова аудиенция у Баррингтона Сильвера, и я не уйду, пока не получу ее, – заявила она.

На долю секунды ей показалось, что уголки его губ дернулись вверх, но через мгновение он стал еще мрачнее.

– Похоже, ты заблудилась, – сказал он, и в низком голосе сквозила угроза. – Разворачивайся и убирайся туда, откуда ты, черт подери, взялась. Ты нарушила границы.

С этими словами он захлопнул дверь прямо у нее перед носом.

Несколько мгновений Женевьева лишь изумленно хлопала глазами.

Оправившись, она рассерженно хмыкнула и снова схватилась за серебряный молоток. Его манеры ужасны, но она проделала слишком долгий путь, чтобы позволить какому-то хаму ее остановить. Хотелось надеяться, он – просто прислуга и отпугивает всех случайных посетителей.

Хотя он определенно выглядел как некромант.

Она ударила тяжелым молотком один раз, другой, третий. На этот раз распахнулись обе двери – на заднем плане закружился зловещий вихрь теней, создавая дымный ореол вокруг широких плеч незнакомца. Когда тени начали вытекать из дверного проема, Женевьева отпрянула, тяжело дыша, – ее окутали чернильные сгустки. Кожа на руках покрылась волдырями от незнакомой силы, но она твердо стояла на месте, отказываясь сдаваться, хотя инстинкты кричали – надо бежать.

Если Офелия не скрывала от меня каких-то способностей, можно с уверенностью сказать: он вовсе не некромант.

– Неужели не ясно: тебе здесь не рады? – прорычал он.

– А тебе, похоже, не ясно, как обращаться с гостями, – парировала она чуть эмоциональнее, чем ей хотелось. – Но как я уже сказала, у меня есть письмо от владельца поместья с приглашением в Энчантру. И не пытайся убедить меня, что я ошиблась местом. Название написано на воротах.

– Хорошо, – согласился он, сложив руки на груди. Тени по-прежнему извивались вокруг, словно змеи, готовые нанести удар. – Может, тогда покажешь приглашение?

Женевьева обшарила карманы, но конверт не нашла. И тут ее осенило. Лисица.

Она снова глянула на незнакомца – вместо хмурого выражения на его губах появилась насмешливая ухмылка.

– Ты прекрасно знаешь, где мое приглашение, – заявила она, ткнув пальцем ему в лицо.

Он промолчал, и когда она нетерпеливо топнула ногой, блеск в его взгляде сменился подобием веселья. Хотя плотно сжатые челюсти говорили об обратном.

– Так откуда она? – Женевьева уперла руку в бок. – Лисица. Это какая-то магическая иллюзия? Дрессированный питомец? Или это ты? Ты умеешь менять облик? Кто ты?

Потому что, некромант или нет, простым человеком он определенно не был. И хотя выглядел всего на несколько лет старше нее, энергетика незнакомца заставляла задуматься: не обманчива ли его молодость?

– А ты? – парировал он. – Ну, помимо источника проблем. Как, черт возьми, ты во второй раз пробралась за ворота?

– Ага! – удовлетворенно воскликнула она. – Это ты вернул меня на другую сторону, когда я потеряла сознание. Ты не собирался убедиться, что я проснулась? Что я не умерла?

– Если бы ты умерла, мне было бы плевать, – заявил он, и в необычных золотых глазах промелькнула скука.

– Ты жуткий хам, – прокомментировала она, сморщив нос. – Ведешь себя ужасно.

Его губы тронула улыбка, не предвещавшая ничего хорошего.

Он наклонился – их глаза оказались на одном уровне, а носы почти соприкоснулись.

– Не хочешь терпеть мое поведение? Уходи.

Женевьева сжала кулаки.

– Нет. Я же сказала – я не уйду, пока не поговорю с мистером Сильвером. И главное, не удостоверюсь, что наложенная на меня порча снята. Ты знаешь, каково это – когда тебя всюду преследуют сотни кричащих птиц?

Он посмотрел на нее с усмешкой.

– Столь же приятно, как этот разговор?

– Меня пригласили сюда, и ты это знаешь, – продолжила она, оставив без внимания его замечание.

– Кажется, приглашена была некая Тесси. И ее отдельно попросили прибыть до кануна равноденствия, – возразил он. – Время вышло, и ты сказала, тебя зовут Джунипер...

– Женевьева, – поправила она.

– ...значит, приглашение к тебе вообще никак не относится. Предупреждаю в последний раз – уходи.

На этот раз удар двери перед ее носом показался менее неожиданным.

Она простояла целую минуту, размышляя, стоит ли рисковать и покидать поместье, не убедившись, что проблема с воронами решена. Незнакомец совершил ошибку, пробудив ее любопытство – и упрямство, – и Женевьева поняла, что ей гораздо интереснее выяснить, почему он столь упорно не желает впускать ее в дом. Кроме того, она сомневалась, что готова столь спокойно отдать ему победу.

«Я должна найти таких же, как я, – напомнила она себе. – Если я встречу Баррингтона и покажу ему фотографию, уверена, он захочет мне помочь».

К тому же что она теряет? Оказаться столь близко к желанной цели и трусливо сбежать – или столкнуться с очередным невыносимым мужчиной?

«Таких пруд пруди», – подумала Женевьева.

Подобрала вещи, растворилась в воздухе и без лишних колебаний прошла сквозь дверь. Появившись на другой стороне, она бросила чемоданы на серо-белый клетчатый пол фойе, ожидая увидеть неприветливого незнакомца. Но вокруг не оказалось ничего, кроме зловещей тишины.

5. Спектр

Фойе было грандиозным – на такое способны лишь люди, у которых денег больше, чем они могут потратить. Мозаика на потолке изображала ночное небо с бриллиантами вместо сверкающих звезд. Верхнюю часть стен покрывали росписи насыщенных цветов – картины итальянской провинции. Сияющие вкрапления золотой фольги подчеркивали контуры облаков и цветущие деревья. Нижнюю половину покрывали самые роскошные деревянные панели, что она когда-либо видела, – их обрамляли узкие планки насыщенного темно-синего цвета.

Однако главным украшением интерьера определенно была люстра. Шесть ярусов грушевидных кристаллов отбрасывали блики радужного света. Конические свечи виднелись в изысканных бра, висящих вдоль стен. И каждый сантиметр зала покрывала пыль.

Увядающая роскошь. Какое расточительство.

В дальнем конце фойе возвышались огромные деревянные двери, обрамленные двумя мраморными колоннами. Слева был коридор, который, казалось, вел в центральную часть виллы. Вдоль передней стены тянулись окна, пропуская естественный свет – или, в данном случае, сумрак снежной бури – сквозь шторы насыщенного сливового оттенка. На каждой стене висели большие прямоугольные рамы, затянутые серо-коричневой тканью, – Женевьева невольно приблизилась к одной из них, недоумевая, зачем закрывать произведения искусства. Но, откинув плотную ткань, она увидела, что это вовсе не картина, а посеребренное зеркало.

Как странно...

Справа был еще один коридор – по его левой стене тянулся ряд дверей. Напротив висели огромные, написанные маслом портреты в серебряных рамах. Женевьева направилась в коридор, надеясь найти кого-нибудь в одной из комнат, но первый же портрет привлек ее внимание и заставил остановиться.

Девушка на портрете была ненамного старше Женевьевы – с белоснежными волосами до талии и небрежной челкой, лежащей по обе стороны лба и обрамляющей лицо. Черные как смоль глаза с густыми ресницами резко контрастировали с бледным лицом. Как и винного цвета губы – сжатые, будто она знает какой-то неизвестный зрителю секрет. Она расположилась в серебристом бархатном кресле, одетая в светло-голубое платье, а у ее ног сидел снежный барс.

Женевьева дважды моргнула, глядя на большого пятнистого кота.

«Явно не домашняя киска», – подумала она, подходя к следующему портрету.

На нем был изображен мужчина, очень похожий лицом на девушку с предыдущей картины. Но его непослушные локоны были цвета чернил, почти иссиня-черные – он заправил их за уши, с которых свисали крупные сапфировые серьги. А глаза... бледно-серые, почти белые.

Женевьева вздрогнула. «А мне еще казались жуткими глаза Офи...»

Мужчина сидел в том же кресле, что и девушка, возле его ног не было барса – зато на плече сидела черная сова. Ее взгляд словно следовал за зрителем.

Прежде чем Женевьева успела добраться до следующей картины, сверху раздался глухой стук. Она поспешила обратно в фойе, надеясь отыскать лестницу, которая приведет ее к источнику шума. Хотелось надеяться, что это владелец поместья. Или, по крайней мере, не златоглазый незнакомец.

Теперь она заметила, что двойные двери чуть приоткрыты. Подошла, распахнула одну из них и замерла, окинув взглядом помещение. Огромный бальный зал. Вроде тех, что она представляла в качестве декораций для собственных грез.

Высокий потолок был украшен яркими фресками с изображениями битв между различными паранормальными и эфемерными существами: дьяволы с красными когтями разрывали на части оборотней в процессе превращения, эфирии, проливающие мерцающую кровь в пасти вампиров, ангелы, отрывающие друг другу крылья. Стены были задрапированы золотыми шторами, открывавшими высокие арочные окна, сквозь которые проникали серебристые лучи, освещая мраморный танцпол и очередной ряд закрытых зеркал на стене напротив. Между двумя окнами висели огромные позолоченные часы. Римские цифры, обозначавшие время, располагались в двенадцати больших кругах, черных, за исключением текущего часа – четвертого, – который был золотым, как циферблат. А в дальнем углу бального зала виднелось именно то, что искала Женевьева, – парадная лестница. Ступени вели на второй этаж, на балкон, окружавший танцпол с трех сторон.

Женевьева направилась к покрытой ковром лестнице, опустила пальцы на позолоченные перила и оставила в густой пыли чистый след, поднимаясь и высматривая в тенях что-нибудь живое. Добравшись до площадки, она краем глаза заметила подобие дыма.

И резко повернулась к лисице.

– Ты.

Лисица насмешливо взмахнула хвостом, развернулась и убежала. Женевьева бросилась следом, резко повернула налево и оказалась в широком коридоре с закрытыми дверями. Она прищурилась, вглядываясь в темноту, но зверь либо идеально сливался с тенями, либо исчез.

– Эй? – крикнула Женевьева, медленно шагая по коридору. – Есть здесь кто-нибудь?

Она подошла к первой двери справа, повернула ручку и с удивлением обнаружила, что она не заперта. Комната оказалась... пустой. Ни кровати, ни мебели – лишь белые стены. Она закрыла дверь и проверила следующую комнату. Пусто.

Какая странная трата пространства...

– Кто ты, черт подери, такая? – прошипел кто-то.

Женевьева отпрянула от порога пустой комнаты и, обернувшись, увидела в начале коридора силуэт. К ней обратились на языке, который Женевьева не знала и уж точно не должна была понимать, но каждое слово звучало в голове кристально ясно.

Когда силуэт приблизился, Женевьева поняла – это девушка с картины. Только призрачно-белые волосы теперь подстрижены в гладкий боб и едва достигают плеч, развеваясь от стремительности ее шага.

– Как ты сюда попала? – строго спросила девушка на том же языке, окинув взглядом потрепанное платье Женевьевы.

– Через парадную дверь, – ответила Женевьева, разглаживая руками лиф. Должно быть, она выглядит ужасно неопрятно. Определенно не лучшее первое впечатление.

Девушка фыркнула.

– Ну и наглость. Если ты одна из гостей Нокса – ты рано. И совершенно облажалась. Охота завтра.

Охота?

– Впрочем, ты на нее не попадешь – твои похороны состоятся сегодня вечером, – добавила девушка слишком беспечным для произнесенных слов тоном.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Женевьева. – И почему я вообще тебя понимаю? Ты же говоришь не по-английски...

– Ты что, спятила? – спросила девушка, теперь уже с искренним беспокойством вглядываясь в лицо Женевьевы. – Как ты вообще здесь оказалась?

О.

– Черная лисица...

– Умбра? – Девушка подозрительно прищурилась. – Тебя впустил Роуингтон?

Умбра. Роуингтон.

Женевьева запомнила эти имена на будущее.

– Впустил – не совсем подходящее слово...

– Эллин? – раздался из-за угла глубокий голос, и на мгновение у Женевьевы внутри все тревожно сжалось из-за предстоящей ссоры, но когда они с Эллин обернулись, Женевьева с облегчением обнаружила, что это вовсе не златоглазый ублюдок. Нет – незнакомец был немного тоньше, с идеально зачесанными назад иссиня-черными волосами, чуть укороченными на висках. Его грудь, видневшаяся из-под полурасстегнутой рубашки, была покрыта татуировками в виде грубых зарубок – как и запястья под манжетами. Но самой поразительной чертой были его малиновые глаза.

Ну, не считая того факта, что он, пожалуй, был самым привлекательным человеком, которого когда-либо видела Женевьева. Честно говоря, он был просто поразительно красив. Настолько, что она даже покраснела.

– Эллингтон, ты теряешь время, – протянул мужчина, неторопливо приближаясь к ним. Из уголка его губ торчала палочка от леденца. Женевьева снова отметила: он говорит на том же языке, что и девушка, и она с легкостью его понимает. – Роуин уже убрал наши комнаты, и он рассердится, если узнает, что у меня кровь по всему...

Мужчина резко умолк, наконец заметив Женевьеву, и перевел взгляд на Эллин – алые глаза сузились, в них явно читался братский упрек. Женевьева почти не сомневалась: он действительно брат этой девушки. Не только из-за явного сходства – острые носы, форма глаз и губ, жалостливые, осуждающие взгляды, – но и из-за особого выражения лица, какое бывает только у братьев или сестер, готовых помочь тебе убрать беспорядок в обмен на ответную услугу. У Офелии частенько бывало такое в детстве.

– Какого черта, Эллин? – сказал мужчина, вытаскивая изо рта вишнево-красный леденец. – Ты снова оставила врата ада открытыми? За последние два столетия тебе не надоело смотреть, как Нокс убивает людей?

Черт возьми, о чем он?

Эллин уперла руки в бедра.

– Я ее не впускала. Я просто обнаружила ее здесь, придурок. Это Роуина надо спросить...

– Роуина? – перебил он, недоверчиво подняв брови.

Эллин пожала плечами.

– Она упомянула Умбру.

Мужчина перевел взгляд на Женевьеву.

– Ты здесь с Роуином?

– А если да? – спросила Женевьева в основном потому, что не совсем понимала, к чему они клонят, но все услышанное тревожно звенело в глубине сознания.

«Разве за последние два столетия тебе не надоело смотреть, как Нокс убивает людей?»

Нокс. Это имя упомянул в письме Баррингтон. Что-то о небольшом перерыве от обязанностей перед Ноксом.

– Если ты с Роуином, у меня есть несколько вопросов, – сказал мужчина, переходя на английский столь же легко, как Эллин. – А если нет, думаю, будет гуманнее избавить тебя от страданий, прежде чем тебя обнаружат Нокс или Грейв.

Он буднично вытащил из-за пояса клинок.

– Севин, не на ковер, – вздохнула Эллин.

Женевьева старалась не реагировать, несмотря на участившийся пульс и скрытую в его словах угрозу. Что, черт возьми, с обитателями этого дома?

– Я с Роуином, – выпалила Женевьева, когда Севин переступил с ноги на ногу, дожидаясь ответа.

– Замечательно, я и так пролил слишком много крови, – признался Севин, а Эллин спросила:

– С Роуином в каком смысле?

Прежде чем Женевьева успела ответить, снизу раздался крик. Брат и сестра обменялись многозначительными взглядами.

– Похоже на Грейва? – предположила Эллин.

Женевьева осторожно шагнула назад. Казалось, они ничего не заметили.

От улыбки, появившейся на губах Севина, стыла в жилах кровь.

– Хочу лицезреть лицо Грейва, когда он ее увидит.

Эллин фыркнула.

– Что, черт возьми, задумал Роуин? Он же не пытается...

Женевьева перешла в невидимое состояние и не стала дослушивать разговор: проскользнула мимо них и поспешила обратно к лестнице. Она пронеслась через бальный зал, облегченно выдохнула, вернувшись в фойе, и задержалась, лишь чтобы забрать чемоданы. Но прежде чем она успела ухватиться за ручки, ее прижали к стене.

Она подняла взгляд и увидела разъяренные янтарные глаза.

Роуин.

Женевьева попыталась ускользнуть, но он просто прижал ладони к стене по обе стороны от нее – она оказалась в ловушке.

Он начинал по-настоящему раздражать.

– Ты спектр? – процедил он сквозь зубы.

– А тебя это беспокоит? – выпалила она, горя желанием просунуть между его ног колено и заставить ее пропустить.

– Меня беспокоит, что ты явно ни черта не умеешь слушать, – прорычал он, возвращая ее в реальность. – Если бы я знал, что ты способна пройти сквозь защиту ворот, то не стал бы помогать тебе оправиться от демоники. Ты вообще представляешь, что натворила? В какую игру ты сейчас играешь? Подозреваю, что нет, иначе ты бы никогда сюда не пришла.

– Проклятье, да в чем проблема? – выпалила она, призвала магию и проскользнула сквозь него. Он развернулся. – И почему твои брат и сестра угрожают избавить меня от страданий? Что с вами такое?

– Не задавай вопросов, на которые не хочешь получить ответы, – предостерег он.

– О, поверь, я умираю от желания услышать нелепое объяснение твоих ужасных манер, – съязвила она. – Я выросла в доме, наполненном мертвецами, и он был менее враждебным, чем этот. Вас вырастили животные с ваших портретов? У вас бешенство? Или мне поискать воду?

Он долго смотрел на нее с непроницаемым видом. А потом спросил:

– Ты видела моих брата и сестру?

Женевьева подняла бровь от резкой смены темы, но все же кивнула.

– Эллин и Севин, верно?

– Кого-нибудь еще?

– Слава богам, нет. А то пришлось бы использовать пальцы обеих рук для пересчета угроз, полученных за последние полчаса, – пробормотала она. – А кто такой Нокс? И Грейв? Что за Охота? Где Баррингтон Сильвер? Почему они говорили со мной на языке, которого я не знаю, но я их каким-то образом понимала?

– Скоро ты получишь ответы, – пообещал он почти угрожающим тоном. – Надеюсь, тебя никто не ждет. Родитель или супруг, который...

Он осекся и замер – внезапно его взгляд заставил Женевьеву переступить с ноги на ногу. Его глаза потемнели, когда он посмотрел на ее... руки?

Она опустила глаза на замшевые перчатки. Нежно-розовые и с меховой оторочкой – определенно ее любимые из-за маленьких перламутровых пуговок. Впрочем, вряд ли он восхищался искусной работой.

– Ты замужем? – уточнил он, пристально посмотрев на безымянный палец левой руки.

Женевьева прижала ее к груди.

– А тебе какое дело?

Какой странный вопрос.

В уголках его губ начала расползаться улыбка, усиливая ее тревогу.

– Ты не представляешь, как влипла.

– Тогда я пошла, – заявила Женевьева, но когда она попыталась сделать шаг к чемоданам, он снова преградил ей путь.

– С момента, как ты ступила в этот дом, уйти больше не вариант, – сказал он.

– Отойди, – приказала она. – С меня довольно.

Он фыркнул.

– Ну, возможно, тебе придется как-то привыкнуть.

– О чем ты? – вскипела Женевьева. Долгое путешествие измотало ее, и ей отчаянно хотелось принять ванну и поесть горячей еды. У нее не осталось сил раздумывать над загадочными угрозами.

Улыбка Роуина стала мрачной, но он так ничего и не объяснил. И сказал единственное слово:

– Умбра.

Тени, которые клубились вокруг него раньше, появились вновь, медленно вытекая из него, – дымные щупальца образовывали призрачные конечности. Она восхищенно наблюдала, как несколько чернильных сгустков отделились и превратились в лисицу. Женевьева впилась взглядом в пушистое создание, нежно прижавшееся к ногам Роуина. Умбра моргнула, глядя на нее широко раскрытыми желто-оранжевыми глазами – точь-в-точь как у Роуина, – и Женевьева снова задумалась, что это за существо.

– Умбра, присмотришь за нашей гостьей, пока я ищу отца? – попросил он лисицу, и слово «гостья» прозвучало как замена чего-то гораздо менее приятного.

Но прежде чем кто-то успел пошевелиться, прозвучал голос:

– Роуингтон.

Голова Роуина дернулась влево – рядом с ними образовалось облако темно-сиреневого дыма и появилась высокая фигура.

– Ты же знаешь: если явится Нокс, а зеркала будут по-прежнему закрыты, он рассердится, – продолжил голос, и фиолетовые клочья магии полностью рассеялись в спертом воздухе.

У Женевьевы отвисла челюсть. Она узнала бы этого человека где угодно.

Баррингтон Сильвер.

6. Фамильяр

Первое, что заметила Женевьева, – медальон, который Баррингтон носил на фотографии с ее матерью, исчез.

Второе – фотография была сделана по крайней мере пару десятилетий назад, но мужчина не постарел ни на день.

Бессмертный.

Мать Женевьевы обладала могущественной магией, но постарела, как любая обычная женщина. Баррингтон Сильвер не некромант. Он – совершенно иное создание.

Холодное чувство страха и разочарования разлилось у Женевьевы внутри. Приезд сюда оказался ошибкой. Эта семья определенно не похожа на ее собственную. В особняке Гриммов выяснение истории одинаковых медальонов казалось гениальным озарением. Но теперь Женевьева поняла: ее надежду породило отчаяние.

Баррингтон был выше Роуина – хоть и ненамного, – с седыми волосами и ярко-фиолетовыми глазами. Их сходство было очевидным, только Баррингтон казался теплым.

«Возможно, играет роль, что я давно знаю его по фотографии, – подумала Женевьева. – Или что Роуин был абсолютно невыносим с того момента, как открыл дверь – и рот».

– Если вы не возражаете, я бы хотела уйти, – сказала Женевьева, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Взгляд Баррингтона метнулся к Женевьеве, словно раньше он ее не замечал. Оглядев ее, он побледнел. Словно увидел призрака.

– Отец, – сухо поприветствовал Роуин. – Произошел... инцидент.

– Что ты натворил? – прорычал Баррингтон.

Роуин и бровью не повел.

– Я пытался помешать ей войти, но она плохо реагирует на угрозы.

– Но я уже ухожу, – повторила Женевьева, пока странное напряжение между мужчинами не выплеснулось наружу. – Я просто хотела задать несколько вопросов. А потом вы можете снять защиту с ворот, и я...

– Я же сказал, уйти уже не получится, – бросил Роуин. – Если ты вернешься, магия главных ворот тебя поджарит.

– Боюсь, ты не понимаешь, что происходит, милая девочка, – согласился Баррингтон. Его глаза по-прежнему блестели от легкого недоверия, когда он сделал к ней шаг. – Разумеется, это не твоя вина...

– На этот счет вынужден не согласиться, – огрызнулся Роуин. – Ее несколько раз предупреждали держаться подальше.

– Но мы не можем снять защиту, – закончил Баррингтон, будто Роуин ничего не говорил. – Тебя не должны были пускать в Энчантру.

– Почему? Что происходит? – спросила Женевьева.

– Она же чертов спектр, – рявкнул Роуин. – Что еще я мог сделать? Покалечить ее, чтобы она не смогла вернуться?

Женевьева негодующе хмыкнула.

Роуин бросил на нее недобрый взгляд и снова обратился к отцу:

– Она устроила себе неприятности, теперь пусть сама разбирается. Что, кстати, может принести мне победу. Звучит вполне мило, тебе не кажется?

Баррингтон странно посмотрел на сына; потом в его глазах сверкнула непонятная Женевьеве эмоция. Он быстро перевел взгляд с Женевьевы на Роуина, словно на него снизошло озарение, но не стал объяснять, какое именно. Роуин кивнул отцу.

– Хватит разговаривать молча, – потребовала Женевьева.

– Ты права, мы ведем себя невежливо. Роуингтон, думаю, тебе стоит рассказать братьям и сестре, что происходит, – предложил Баррингтон.

Роуин с готовностью удалился, и Баррингтон полностью сосредоточился на Женевьеве.

– Ты дочь Тесси Гримм, – заявил он.

Женевьева удивленно подняла брови. Она нисколько не походила на Тесси Гримм. Ни в каком аспекте.

– Да. Верно, – подтвердила она.

– Офелия?

Она покачала головой.

– Меня зовут Женевьева. Можно Виви. Офелия – моя сестра.

Глаза Баррингтона на мгновение закрылись.

– Что именно тебе рассказала обо мне мать? – уточнил он.

– Ничего. – Ответ был автоматическим, инстинктивным. По правде говоря, если вопрос начинался с «Что тебе рассказывала мать?», продолжение не имело значения. Ответ на любой подобный вопрос всегда звучал одинаково. – Но я нашла вашу с ней фотографию. И прочитала некоторые старые письма. Я думала, вы тоже некромант. И надеялась... впрочем, теперь это неважно.

– Проклятье, Тесси, – пробормотал Баррингтон, потирая переносицу, словно у него начиналась мигрень. – Похоже, случилось недоразумение. Я очень хочу вернуть тебя домой к матери, но сегодня единственный день в году, когда посещение Энчантры... катастрофично. Уйти будет нелегко, и мне понадобится твое содействие.

– Мое содействие с чем? – уточнила она. Он вздохнул и жестом позвал ее за собой.

– Пойдем. Еще нужно подготовить дом. А поскольку мои дети отказываются делать что-либо полезное, дополнительная пара рук будет не лишней.

Он подошел к одному из закрытых зеркал в фойе, и Женевьева помогла стянуть с него ткань. Поднялось облако пыли. Она закашлялась и замахала рукой, пытаясь прогнать пыль, когда Баррингтон направился к следующему зеркалу. Женевьева фыркнула и последовала за ним.

– Расскажите, кто такой Нокс. И что такое Охота. Кто управляет защитными чарами на воротах? Почему я вас понимаю, хотя вы говорите не по-английски? И в чем именно понадобится мое содействие? – выпалила она, пока он переходил от зеркала к зеркалу и открывал их. – И какого черта в этом доме столько зеркал?

– Ну точно дочь Габриэля Уайта, – пробормотал Баррингтон.

Она резко вдохнула.

– Вы знали моего отца? Я думала, вы перестали общаться с моей матерью до этого...

– Мы с ним виделись очень, очень мимолетно, – сказал Баррингтон. Резко повернулся и направился к входу в бальный зал. Женевьева не отставала.

– Как я сказал, чары с поместья мне снять не под силу – их наложил очень могущественный дьявол по имени Нокс, – объяснил он, входя в бальный зал и резко поворачивая направо. – Благодаря его же магии ты понимаешь наш родной язык – язык ада. Скоро по этим коридорам будут ходить самые разные существа, и магия перевода позволит нам понимать друг друга. Скоро ты даже перестанешь замечать смену языков.

– Подождите, Нокс – дьявол? – замерла Женевьева. – Я уже повидала дьяволов в своей жизни.

– Не таких, как Нокс, – заверил Баррингтон, срывая тряпку с одного из огромных зеркал, висящих параллельно арочным окнам на противоположной стене. – Если к нему попадают незваные гости, особенно сегодня, обычно приходится убирать лужи крови. Но, к счастью, Роуингтон – самый практичный из моих детей.

– Я запуталась, – призналась Женевьева. – Получается, вы работаете на этого дьявола?

– Не просто работаю, мисс Гримм. Я – его фамильяр, – произнес Баррингтон, и в его словах промелькнула тьма. – Тебе уже приходилось сталкиваться с фамильярами?

– Я... о них слышала, – сказала она, когда они снова направились в вестибюль.

Женевьева вспомнила классификацию паранормальных существ, которую изучала в поместье Гриммов. Фамильяры – существа без собственной магии, связанные с могущественным хозяином, например дьяволом. Они считались бессмертными, потому что их жизнь связана с жизнью хозяина. Если хозяин живет вечно, то и фамильяр будет жить вечно.

Но люди редко становились фамильярами. Чаще всего это были животные.

Животные на портретах, догадалась Женевьева, проходя через фойе к коридору с картинами. Снежный барс. Сова. Умбра.

– Связь между фамильяром и его хозяином практически неразрывна, – продолжил Баррингтон. – Поэтому я с Ноксом дольше, чем себя помню, и поэтому большинство людей выбирают животных. Только представь: оказаться навеки связанным с тем, кого ненавидишь.

– Тогда зачем вы согласились на подобную связь? – спросила она.

– Глупо с моей стороны, – признал он. – Смертный, открывший мир паранормальных существ и разочарованный в своей мимолетной жизни.

Он усмехнулся, когда они подошли к картине в самом центре коридора, единственной закрытой. Справа от нее висел портрет самого Баррингтона, но, в отличие от остальных, фамильяра у него не было. Он стоял в одиночестве – уставился на зрителя фиолетовыми глазами, хотя Женевьева могла поклясться: под определенным углом его зрачки обретали знакомый золотистый блеск.

– Работая на Нокса, я познакомился со своей женой Вирой, – сказал Баррингтон, осторожно открывая картину. – Как видишь, она – демон.

Женщина на портрете казалась ровесницей Офелии – может, чуть постарше, – но иллюзия молодости разрушалась тяжестью взгляда алых глаз. Белые как снег волосы с единственной черной прядью и улыбка – теплая, несмотря на бледность.

– С позволения Нокса мы поженились, и у нас родилось семеро детей: Гревингтон, Ковингтон, Роуингтон, Ремингтон, Севингтон, Уэллингтон и Эллингтон.

Он махнул рукой в сторону остальных портретов.

Несмотря на серьезность его тона, Женевьева едва сдержала смех. Все имена звучали ужасно драматично.

Женевьева снова вспомнила свои исследования магических существ.

– Если ваша жена – демон, а вы когда-то были смертным, то ваши дети...

– Да, духи.

Женевьева внутренне содрогнулась. Она знала о духах мало, и совершенно ничего хорошего. В книгах говорилось, что они созданы из самой тьмы и жаждут крови и чужих душ. К счастью, Баррингтон, похоже, не заметил ее испуга.

– Из-за работы на Нокса, – продолжил он, – я пропустил годы становления моих детей. Когда они повзрослели, я понял: мне нужно найти способ... уйти на покой.

– Мистер Сильвер, как это относится к моим вопросам? – взмолилась Женевьева. – Я просто хочу уйти.

– Ты спросила о чарах... и об Охоте, – напомнил он, жестом позвав ее обратно в фойе. – Пока я искал способы разорвать связь с Ноксом, моя жена серьезно заболела. Редкая болезнь, называется алая гниль. Когда Нокс узнал о ее недуге – и, возможно, о моем желании выйти из игры, – он предложил сделку.

Глаза Женевьевы расширились.

Сделки с дьяволами – не просто соглашения. Они основаны на глубокой магии – обе стороны связывают особые, опасные условия. Дьяволы используют их, чтобы охотиться на отчаявшихся или слабоумных. Возможно, Женевьева ничему не научилась у матери, но даже она знала: сделки с дьяволами приводят лишь к катастрофам.

– Лекарства от алой гнили не существует, – голос Баррингтона стал тише. – Но есть временные средства – редкие и невероятно дорогие эликсиры, которые отодвигают смерть примерно на год за раз. И как назло, их может достать именно Нокс.

Баррингтон замер посреди фойе. Свет люстры отражался от зеркал, освещая опустошение на его лице.

– Я не понимал, на что соглашаюсь. Не до конца. Или, может, понимал, но убеждал себя в обратном. Нокс положил глаз на моих детей и предложил Охоту. Игру, которую он придумал в наказание за мое желание разорвать узы. И развлечение для всех азартных игроков и больных фанатиков ада. Все звучало так, будто детям придется пройти Охоту лишь один раз, и я убедил их согласиться. Но формулировки контракта... оказались слишком хитрыми. С тех пор их заставляют играть каждый год.

– И чем игра мешает мне уйти? – уточнила Женевьева, хотя кусочки головоломки уже начали складываться в голове. Сердце сжалось.

– Сегодня участники Охоты будут заперты магией Нокса, – объяснил Баррингтон. – Ровно в полночь все, кто ступил сегодня на территорию Энчантры – кроме Нокса и меня, – официально станут игроками. Они не смогут уйти, пока не выиграют Охоту или...

– Или что? – прошептала Женевьева, хотя чувствовала, что уже знает ответ.

– Очевидно, будут убиты, – закончил кто-то другой.

7. Предложение

Женевьева обернулась и увидела Роуина – он прислонился к лепнине на дверном проеме и наблюдал за ней с непроницаемым видом.

– Ты поговорил с остальными? – спросил Баррингтон.

Роуин кивнул.

– Они мной недовольны, но это не новость. Думаю, нам стоит обсудить кое-что еще до появления Нокса.

Баррингтон кивнул. Он повернулся и осторожно взял Женевьеву за локоть.

– Пойдем, девочка, переместимся в гостиную. Думаю, тебе нужно присесть.

– Мне нужно перестать терпеть помыкания от незнакомцев, – парировала Женевьева и вырвалась из его хватки, уперевшись каблуками. Она пронзила Роуина взглядом. – Что ты имел в виду под «выиграют или будут убиты»?

– У этих слов есть какие-то другие, неизвестные мне значения? – насмешливо уточнил Роуин. – Либо ты выигрываешь Охоту, либо тебя в ней убивают. Так что надеюсь, твою тягу к словесным перепалкам дополняют какие-нибудь физические умения.

Женевьева повернулась к Баррингтону.

– Но вы же сказали, они играют в эту игру много лет. Если всех, кроме победителя, убивают...

Она осеклась, когда до нее дошло. Бессмертие. Все они бессмертны.

– Когда нас убивают на Охоте, магия Нокса выжигает наши души из тел, а потом вырывает тела из этого линейного плана, чтобы перенести обе части обратно в ад, – объяснил Роуин.

Просто... кошмар. И пугающе мощная магия – это понимала даже Женевьева. Души хрупки, и если магия Нокса способна мгновенно переносить их из этого плана в потусторонний мир, значит, он действительно могущественный дьявол.

– И остаток года нам приходится жить под командованием Нокса, – сказал Роуин, и в его голосе сквозила горечь.

– А победитель остается здесь, пока Охота не начнется заново, – закончил Баррингтон. – Но смертный... тело смертного не способно пережить отделение от души без ужасных последствий, мисс Гримм.

– А я – смертная, – прошептала Женевьева.

– Схватываешь на лету, – фыркнул Роуин.

Она резко обернулась, огрызаясь:

– Ну ты и задница.

Он усмехнулся.

– Неужели слова – твое единственное оружие?

– Подойди ближе, и узнаешь, – промурлыкала она.

Роуин шагнул вперед, но Баррингтон поднял между ними руку и рявкнул:

– Довольно. – Он прищурился, посмотрев на Роуина. – Иди, подожди в кабинете. Я буду через минуту.

Женевьева с изумлением наблюдала, как Роуин начал превращаться в бесформенный клубок теней и дыма. В один миг он был рядом, а в следующий – растворился в темноте коридора и исчез.

– Мне невыносима мысль, что наша проклятая игра может навредить одной из дочерей Тесси, – сказал ей Баррингтон немного тверже, чем прежде. – Но тебя можно обезопасить. Нужно просто тщательно...

По дому разнесся оглушительный грохот.

Баррингтон глубоко вздохнул.

– Прошу меня извинить. Сегодня дети явно преисполнены особой решимости свести меня с ума. Располагайся пока в гостиной, в конце коридора.

С этими словами Баррингтон Сильвер исчез, оставив после себя лишь столб фиолетового дыма.

Женевьева решила, что отыскать гостиную и дождаться решения Баррингтона будет гораздо менее утомительно, чем рисковать... как там сказал Роуин? Быть поджаренной у главных ворот?

Комната оказалась на удивление уютной: разномастная антикварная мебель и свежие цветы в хрустальных вазах создавали атмосферу непринужденности и гостеприимства. Напротив небольшого дивана стояли кресла, между ними – журнальный столик из красного дерева, а вдоль задней стены тянулся буфет из такого же дерева. Полки над буфетом заполняли разные бутылки спиртного и бокалы. Перед ним располагалась длинная мраморная барная стойка с обитыми бархатом стульями.

– Глядите-ка, кто к нам присоединился, – протянул насмешливый голос.

Женевьева замерла и огляделась в поисках его обладателя.

Когда она встретилась взглядом с Севином, он улыбнулся и сдвинул леденец в сторону, отчего на левой щеке появилась выпуклость. Женевьева посмотрела на него скептически – он оттолкнулся от дальней стены и медленно приблизился к ней.

– В прошлый раз ты так ловко исчезла. Ты тихоня? – спросил он с озорным блеском в алых глазах, вынул леденец изо рта и направил на нее. – Или любишь покричать?

Женевьева скрестила руки на груди.

– Думаю, моя новая цель в жизни – позаботиться, чтобы ты никогда не узнал ответа.

Он разочарованно цокнул языком.

– А как ты относишься к кинжалам?

Она прищурилась.

– В каком смысле? Мастерство? Эффективность? Как, по-моему, один из них будет смотреться в твоем боку?

Его ухмылка стала шире.

– Просто интересно, насколько ты готова получить парочку ножевых.

Из двери раздался взрыв хохота – в комнату вошла Эллин.

– Как к такому можно подготовиться, Севин? – Эллин перевела взгляд на Женевьеву. – Мой совет – просто не получай их. А если все-таки получишь – не истекай кровью.

Будто Женевьева могла это контролировать.

– Прости, Эллин, – извинился Севин. – У нее мало опыта, и она не знает, насколько смертные хрупки. Или как легко высосать из них кровь.

Женевьева насторожилась. Она забыла, что дети Сильвера – духи. Значит, питье крови и поглощение душ – правда?

Но прежде чем она успела спросить, Эллин плюхнулась в кресло и пожаловалась:

– Зачем мне было тратить время на смертных? Они невероятно скучны.

– Похоже, с этой таких проблем не возникнет, – с ухмылкой заметил Севин, переводя взгляд на Женевьеву. – Верно?

Женевьева отвечать не стала – она обошла журнальный столик и повернулась к выходу. В их компании она чувствовала себя загнанным зайцем. Уже слишком много раз обсуждалось ее убийство и кровь. Баррингтон сказал, что знает способ уберечь ее от игры, затеянной в этом проклятом доме, и Женевьева чертовски надеялась, что он не лжет.

– Даже если она скучная, благодаря плану Роуина все стало интереснее, – сказала Эллин. – Может, она даже составит тебе конкуренцию в голосовании за фаворита.

Прежде чем Женевьева успела поставить кого-то из них на место, в комнате внезапно появился Роуин в сопровождении теней. Через мгновение за ним последовал отец.

– Вон! – рявкнул Баррингтон на Эллин и Севина.

Эллин красноречиво демонстрировала нежелание уходить, а Севин подмигнул Женевьеве.

– Удачи, – сказал он брату, уходя. – Вы прекрасно смотритесь вместе.

Эллин фыркнула, а Женевьева недоуменно прищурилась.

– Женевьева, присядешь? – предложил Баррингтон, махнув рукой на диван в центре гостиной.

Она подняла подбородок.

– Нет, спасибо.

Роуин закатил глаза.

– Понимаю, все это волнующе, – сказал Баррингтон. – Но боюсь, дальше будет только хуже.

– Хуже, чем услышать, что меня могут заставить участвовать в игре, единственный способ выйти из которой – быть убитым? – сухо спросила она.

– Да, – ответил Баррингтон.

Именно в этот момент она увидела его истинный возраст. Возможно, его лицо выглядело молодо, но в глазах читалась тяжесть нескольких жизней, проведенных в роли родителя. Роуин же наблюдал за происходящим без тени эмоций. Словно был высечен из камня.

– Совсем скоро явится Нокс, и мы уже не сможем говорить свободно, – сказал ей Баррингтон. – Кроме того, в игре никогда не участвовал никто, кроме моих детей. Другие пытались. Но Охота была создана специально для носителей фамилии Сильвер.

Краем глаза она заметила: Роуин пошевелился. Засунул руки в карманы брюк, и золотистые глаза сверкнули... с предвкушением?

– Тесси бы никогда меня не простила, если бы я обрек тебя на эту игру, не оказав помощи. – Голос Баррингтона становился глуше с каждым словом, и казалось, настал самый подходящий момент, чтобы рассказать о смерти матери. Но слова, вырвавшиеся из его уст, резко оборвали вертевшееся на языке признание. – Мы решили, что ты примешь участие в Охоте в качестве супруги Роуингтона.

На мгновение весь мир замер. Женевьева подумала, что ослышалась – слово «супруга» не могло сорваться с его губ.

Охота была создана специально для носителей фамилии Сильвер.

У нее вырвался дикий смешок.

– Только так может быть два победителя, – продолжил Баррингтон. – Эту лазейку Нокс предложил одному моему сыну давным-давно, когда зрителям наскучила обычная Охота. И ею может воспользоваться любой из моих детей, если пожелает.

Она перевела взгляд на Роуина.

– Будешь просто стоять, пока твой отец уговаривает меня стать твоей супругой?

– Предлагаешь упрашивать тебя? На коленях? – протянул Роуин. – Так поступают смертные, верно?

От мысли о нем, стоящем перед ней на коленях, забурлила кровь, что изумляло еще сильнее самого разговора, но ей загадочным образом удалось сохранить самообладание. Она отрезала:

– На одно колено, и очевидно – я предлагаю другое. Я предлагаю сказать ему, что это абсолютно идиотская идея!

– К сожалению, не могу, – спокойно заявил Роуин, встретившись с ней взглядом. – Ведь это моя идея.

Женевьева чуть не поперхнулась.

– Брак – единственный способ пережить Охоту, Женевьева, – подтвердил Баррингтон.

– Очень ценю ваши сомнения в моих способностях к выживанию, – сказала Женевьева, и каждое слово было пронизано негодованием, – но я надеялась, вы найдете способ помочь мне просто отсюда выбраться. Если вы предлагаете играть в вашу мерзкую игру и выйти замуж, пожалуй, я предпочту играть одна. Знаете, это не первое мое смертельное состязание. Вы слышали о Фантазме? Я посетила особняк дьявола в прошлом году и, как видите, прекрасно выжила.

В подтверждение на ее коже остались семь золотых звезд.

Баррингтон покачал головой.

– Играть в одиночку – не вариант. Нокс убьет тебя. И ради Тесси я должен хотя бы убедиться, что у тебя есть шанс на победу.

Она презрительно скривила губы.

– Я не пойду на подобный риск, – настаивал Баррингтон. – Кроме того, это столь же выгодно и Роуингтону. Настоящее беспроигрышное решение.

Уперев руку в бок, Женевьева повернулась к Роуингтону и насмешливо спросила:

– Так, значит, я выгодна? А ты якобы сделал мне одолжение?

– Потенциально выгодна, – поправил он. – Если за следующие двадцать четыре часа каким-то образом научишься слушать.

– Что ж, я вся внимание. Может, объяснишь, чем именно я так выгодна?

– Лазейка Нокса гласит, что кто-то из нас женится и убедит супругу, – его взгляд потемнел, – присоединиться к Охоте, один сезон они смогут играть вместе, и за победу предусмотрена особая награда. Пара навсегда освобождается от Охоты. Но, разумеется, есть подвох. Если пара проиграет, новый член семьи будет обречен участвовать в игре с остальными. Навсегда. По крайней мере, если он бессмертен.

– А я, как мы выяснили, не бессмертна, – напомнила Женевьева.

Роуин сердито сжал губы, а Баррингтон поморщился.

– Вы оба совершенно серьезны, – поняла она, переводя взгляд с одного на другого. – Вы действительно думаете, что я соглашусь выйти замуж за незнакомца?

– Уверен, ты способна и на кое-что похлеще, – заверил Роуин.

Женевьева никогда не призналась бы, насколько он прав.

Вместо этого она заявила:

– Даже если я опущу стандарты до самых глубин ада, вряд ли ты сможешь их достичь.

Роуин открыл рот, вероятно собираясь дать ехидный ответ, но Баррингтон оказался быстрее.

– Позвольте напомнить: Нокс может появиться в любой момент. Если вы живо не научитесь быть милыми, Женевьева не переживет эту ночь, – предостерег Баррингтон. – Нет, не просто милыми: вы должны стать партнерами. Чтобы обмануть Нокса и его зрителей, понадобятся крайние меры – никаких прилюдных ссор, никаких оскорблений, как можно больше публичных проявлений нежности.

– Вы попросту лишились рассудка, – усмехнулась Женевьева.

– А ты, если не станешь сговорчивее, лишишься жизни, – рявкнул Баррингтон.

Женевьева презрительно скривилась.

– Не разговаривайте со мной так, мистер Сильвер. Вы мне не отец.

Она могла поклясться: краем глаза она увидела улыбку Роуина.

– Прошу прощения. – Баррингтон глубоко вздохнул и провел рукой по волосам. – Я просто не знаю, как донести, в какой опасности ты находишься. Если Нокс обнаружит тебя, то убьет. Если только не узнает, что ты часть семьи. Даже если ты согласишься играть с Роуингтоном, вам придется демонстрировать все признаки взаимной любви.

– Значит, просто согласиться на ваш идиотский план недостаточно. Я должна изображать, будто он мне нравится?

– Нокс будет внимательно наблюдать. И его зрители тоже – как только начнется игра. Зеркала заколдованы, чтобы наблюдать за домом из ада. Поэтому они висят во всех общих помещениях. И у моих детей есть досадная привычка их закрывать.

– А я не могу выйти замуж за кого-нибудь другого? – предложила Женевьева.

– Нет, – отрезал Роуин. – Это моя идея. Поэтому ты – моя. Если кто-то и получит освобождение от Охоты, это буду я.

Женевьева даже растерялась. То ли от ярости, то ли оттого, что прежде ни один мужчина не называл ее своей.

В любом случае, она поклялась:

– Я никогда не стану твоей.

Роуин вытащил что-то из кармана.

– Возможно, скоро это кольцо докажет обратное.

– Кольцо, – повторила Женевьева, взглянув на протянутое ей серебряное кольцо.

Повисла долгая пауза.

А потом Женевьева побежала.

8. Злое отражение

Женевьева не совсем понимала, куда направляется, торопливо двигаясь по пустому коридору. Она знала только одно: ей нужно уйти.

Она бросилась через фойе в коридор с портретами и заметила, что первая дверь слева приоткрыта. Осторожно заглянув внутрь, она с облегчением обнаружила пустую туалетную комнату с пыльными жаккардовыми обоями синих оттенков – от хаотичного узора разбегались глаза. С громким щелчком повернула замок на двери и уперлась ладонями в мраморный туалетный столик.

«Кольца. Свадьбы. Дьяволы. Игры. Все чертовски сложно. Я хотела найти собеседника, с которым можно обсудить детские травмы, а не гребаного мужа».

Она глубоко вдохнула несколько раз. Дрожащей рукой повернула кран над раковиной и умылась холодной водой, а потом взяла со шкафчика аккуратно сложенное полотенце и промокнула кожу.

Когда Женевьева снова подняла глаза к зеркалу, из горла вырвался крик – на нее смотрело зловещее отражение. Ее собственное лицо, но лазурные радужки изменили цвет на темно-фиолетовый, а рот растянулся в ужасную, слишком широкую улыбку.

Что тут у нас за милое создание?

Женевьева попятилась от туалетного столика и уперлась спиной в стену; помещение было слишком узким, чтобы отодвинуться от чудовищной иллюзии в зеркале на комфортное расстояние. Певучий голос, несомненно, звучал в ее голове. Подобное она пережила лишь однажды – в Фантазме, с дьяволом по имени Синклер.

– Кто ты? – спросила она, не отрывая взгляда от неестественных фиолетовых глаз и пытаясь говорить ровно.

Голос рассмеялся. Некоторые называют меня хозяином дома. Другие – Ноксом. Выбор за леди. А ты?..

Теперь настала очередь Женевьевы смеяться. Она не собиралась говорить дьяволу свое имя.

Ой, да ладно, ты можешь...

Внезапный стук прорезал комнату.

– Женевьева, открой дверь, – раздался с другой стороны глубокий голос, ставший до боли знакомым.

Как бы Женевьеву ни раздражало, что Роуин вздумал ею командовать, сбежать от дьявола хотелось сильнее. Она повернула замок, но он тут же вернулся на место.

Пусть подождет, милая. Я еще не закончил.

Женевьева открыла рот, чтобы ответить Роуину, но слова не выходили. Она глянула в зеркало, и разум пронзил грохочущий хохот – оттуда что-то вырвалось и вцепилось ей в запястья. Фиолетовые нити. Она попыталась освободиться от хватки, но тщетно. Нити только сжимались, затягивая ее вперед. Она рухнула на туалетный столик, край столешницы врезался в живот – она застонала от боли.

Перестань противиться, и станет гораздо легче.

Нити снова болезненно дернули, чуть не вырвав ее руки из плеч, и наконец она признала поражение.

– Хорошо, – прошипела она сквозь зубы, забираясь на туалетный столик.

Зеркало зарябило: дьявол подтолкнул ее вперед, а стук Роуина стал еще нетерпеливее. Но когда она провалилась сквозь странный портал, все затихло. Женевьева быстро поняла: ее перенесли в точную копию дамской комнаты, только... зеркальную. Нити по-прежнему обвивали ее запястья, но теперь они тянулись от двери, которая, как она предполагала, вела в коридор Энчантры в этом зеркальном мире.

Найди меня, милая.

Женевьева слезла с туалетного столика и решительно бросилась за нитями по коридору зеркального дома – к фойе и входной двери. Она не могла не заметить, что здесь гораздо светлее. Менее пыльно и, безусловно, намного тише из-за отсутствия Сильверов.

Распахнув входную дверь, она ахнула.

Стены лабиринта покрывали цветущие розы. Всех оттенков фуксии, розового и лаванды – они тянулись к небу и сияющему солнцу над головой. Снежная каша и промозглый холод исчезли. Ее встретило тепло: захотелось скинуть накидку и снять перчатки – последнее она сделала, пряча их в карманы.

Словно в трансе, Женевьева направилась к лабиринту. Теперь фиолетовые нити ощущались мягче – направляли, а не принуждали. Она пробиралась сквозь извилистые заросли – звук журчащей воды становился все громче, – пока не достигла центра лабиринта. Квадратная поляна с таким же клетчатым полом, как в фойе дома. Серо-белый мрамор был очерчен небольшим периметром травы. В центре находился изысканный серебряный фонтан – струи воды вырывались из пастей очень знакомых животных.

Внезапно перед ней завихрился фиолетовый дым и начала формироваться фигура. У Женевьевы вырвался сдавленный вздох, когда она распознала собственного двойника, которого видела в зеркале. У этой копии были такие же фиолетовые глаза и хищная улыбка, но вместо розового наряда самозванка была одета в фиолетово-черное платье. Словно собралась на похороны.

– Привет, красавица, – прохрипела копия Женевьевы голосом Нокса.

– Что за игры? – прошипела Женевьева. – Почему ты выглядишь как я?

Брови ее двойника поползли вверх.

– Неужели? Безусловно, это любопытно.

Женевьева сглотнула, когда Нокс начал медленно двигаться вокруг нее, словно стервятник, жадно разглядывая каждый сантиметр ее тела.

– Зачем ты меня сюда притащил? – нетерпеливо спросила Женевьева, не дождавшись больше никаких слов.

– Обычно я не посещаю Энчантру до маскарада, но сегодня почувствовал: что-то не так. Представь мое удивление, когда я посмотрел в зеркало и увидел твое прекрасное личико.

– Что тебе нужно?

– Скорее, вопрос – что нужно тебе? Это ты проникла в мой дом.

– Я... – Женевьева лихорадочно думала. Баррингтон сказал, что Нокс убьет ее, если узнает правду. – Я невеста Роуингтона Сильвера.

Женевьева не могла поверить, что произнесла эту фразу. Она по-прежнему не собиралась следовать нелепому плану Сильверов, но была готова на все, чтобы выбраться из этого кошмара живой.

На лице Нокса расплылась опасная улыбка, и он снова оглядел ее.

– Роуингтон нашел невесту?

Женевьева кивнула. Она не могла заставить себя снова произнести эту ложь.

– И хочет попытаться...

Она снова кивнула.

– Какая радостная новость, – протянул дьявол, приближаясь. – Значит, свадьба сегодня вечером?

Женевьева сглотнула. И снова кивнула.

– Надеюсь, Роуингтон рассказал, во что ты ввязываешься, милая. Если я объявлю, что вы играете как пара, мои гости придут в восторг. А значит, сегодня вечером ни ты, ни Роуингтон не должны дрогнуть. Потому что, если мои зрители снимут ставки, будут последствия. Когда я проигрываю, проигрывают все.

– Очень драматично, – сухо сказала Женевьева.

Нокс остановился, теперь уже повернувшись к ней. Довольно жутко – смотреть на себя вот так.

– Должен сказать, мне ужасно интересно, что Роуин собирается с тобой делать. Простая смертная. Но я люблю хорошие романтические трагедии. – В его голосе прозвучало веселье. – Впрочем, он всегда был эгоистом. Почти два десятилетия свободы, а ему все мало.

– Свобода? Оставаться без ограничений, пока твоя семья в ловушке ада, – не свобода. Но уверена, ты понимаешь сам.

Улыбка на лице поддельной Женевьевы стала еще шире.

– Вы с Роуином, похоже, одного поля ягоды.

Женевьева изо всех сил постаралась не скривиться.

– Сейчас ты сыграешь в небольшую игру, – сказал Нокс. – Считай это предварительной оценкой твоих качеств перед Охотой.

– Я не... – начала Женевьева.

Но прежде чем она успела закончить, ее двойник и фиолетовые нити испарились в воздухе. Женевьева восприняла это как сигнал к бегству.

Она бросилась в проход между живыми изгородями, но он вдруг сдвинулся влево. Женевьева остановилась, чтобы не врезаться в листья и розы, и недоверчиво моргнула. Она попыталась выйти во второй раз, но проход снова сдвинулся.

– Выход не там, – раздался сзади веселый голос.

Она обернулась и увидела Севина – он прислонился к проходу на противоположной стороне поляны, скрестил руки на груди и с интересом наблюдал за ней.

– Ты не настоящий, – заявила она.

– Уверена? – спросила иллюзия Севина, чуть наклонив голову.

– Да, – невозмутимо ответила Женевьева.

Она лучше многих знала, какие иллюзии способен создать дьявол, и кроме того, отсутствовали некоторые важные детали. Ни леденца во рту. Ни искорки веселья в глазах.

– Возможно, мы не настоящие, но поверь: мы все равно способны причинить боль, – прокомментировал второй голос справа.

Женевьева резко обернулась и увидела Роуина. Он окинул ее взглядом – лицо выражало полное безразличие. Какие бы его черты ни отличались от оригинала, определить их оказалось нелегко. Возможно, волосы чуть короче. А костюм менее безупречен.

– Давай покончим с этим, ладно? – предложил Роуин, прерывая ее мысли и направляясь к ней.

Когда он бросился вперед, Женевьева отшатнулась, едва избежав кончика внезапно выхваченного кинжала. Когда он выпрямился, чтобы атаковать снова, Женевьева протянула руку и вырвала из стены лабиринта пучок листьев и лоз. Роуин снова сделал выпад с кинжалом, и она подставила левую ладонь, одновременно запихивая ему в рот охапку листвы.

Резкая боль пронзила ладонь и разлилась по всей руке, когда Роуин с явным удивлением выплюнул листья. Женевьева уставилась на нож, торчащий из ладони, – кровь хлынула водопадом, пачкая накидку и платье. Не издав ни звука, Женевьева схватила рукоять ножа, вытащила его из раны и с грохотом уронила на землю.

– Ты должна бежать, – приказала она себе. – Двигаться.

Но она могла лишь пялиться на кровь, портившую платье.

Уголки губ Роуина разочарованно опустились, и именно тогда она поняла, что не так с этим двойником. У него не было кольца в губе.

«Жаль – пожалуй, это единственное, что мне в нем понравилось».

Иллюзия достала из пустоты еще один кинжал.

– Может, тебе пора убегать, милая? – со смехом крикнул Севин.

Женевьеву словно окатили ледяной водой – шок наконец прошел. Увернувшись от занесенной руки Роуина, она снова бросилась к входу в лабиринт, и на этот раз он остался на месте. Она помчалась по первому внутреннему коридору, и вокруг эхом зазвучали шаги нескольких пар ног – Роуин, Севин и как минимум еще одна невидимая фигура бросились в погоню. Что-то пронеслось мимо ее головы, и она стиснула зубы, почувствовав жгучую боль на левой скуле и струйку теплой крови, текущую по лицу. Она попыталась повернуть направо, но врезалась лицом в одну из цветущих изгородей. Выплюнув листья и отметив про себя ироничность ситуации, Женевьева увидела, что лабиринт снова движется, чтобы заманить ее в ловушку.

– Смертная, – усмехнулся грубый незнакомый голос за спиной. – Легкая победа.

Женевьева резко обернулась, но прежде, чем она успела разглядеть незнакомца, он опустил кинжал. Она попыталась использовать магию, но искра, которую она обычно чувствовала внутри, исчезла, и незнакомец вонзил клинок ей в правое плечо. Колени чуть не подкосились от резкой боли, и единственное, что удержало ее на ногах, – пальцы, вцепившиеся в ветки. Но потом она услышала презрительный смех нападающего, и внутри что-то сломалось. Она отпустила живую изгородь, потянулась и схватила кинжал прямо за лезвие, зашипев, когда оно вонзилось в раненую ладонь. Огромный незнакомец замешкался, и она успела вырвать кинжал из его рук. Быстро перехватила оружие за рукоять и вонзила как можно глубже в правую глазницу нападающего.

Когда ей удалось вытащить лезвие из лица, она сразу же вонзила его в шею. Рубила снова и снова – гнев и страх сплелись внутри в запутанный узел. Когда его тело наконец рухнуло на землю, Женевьева тяжело дышала от ярости. Застыв в шоке от содеянного.

Но тишина длилась недолго – в нее прилетел другой кинжал, едва не пронзив мягкую плоть живота, прежде чем она увернулась и, споткнувшись, отступила к живой изгороди...

...вот только проход опять сместился.

Женевьева с размаху рухнула на землю. Она не помнила, когда в последний раз получала такой удар. Годами она полагалась на свою магию, чтобы избежать дискомфорта человеческого бытия, отчаянно пытаясь при этом выглядеть человеком.

«Я в полной заднице», – подумала Женевьева.

Она не знала, кто бросил кинжал или чьи шаги приближались к ней теперь, но была уверена: с нее хватит. Собралась с духом, борясь с мучительной болью, поднялась на ноги и снова бросилась в лабиринт. Возможно, Нокс выяснил все необходимое, а может, ей просто повезло, но она смогла выбраться без новых столкновений с подвижными стенами или кровожадными Сильверами. Она пронеслась по дому к туалетной комнате, забралась на раковину и прошла сквозь зеркало, возвращаясь в реальность, а потом услышала последнюю мысль.

Будет весело.

Когда Женевьева с тяжелым стуком упала на пол, дверь в ванную распахнулась, расколовшись там, где сопротивлялся замок, и по полу разлетелись осколки дерева.

Она удивленно вскрикнула и заморгала, глядя на Роуина, все еще пытаясь понять, что произошло.

– Черт. Ты говорила с Ноксом? Что он... – сказал Роуин, но Женевьева уже бросилась прочь.

Переползая через обломки, выбралась мимо него из дамской комнаты, поднялась на ноги и направилась к входной двери. Обратно к воротам Энчантры.

Она сбежит из этого дома, от этой семьи любой ценой.

9. Роковая ошибка

Вечерний холод пронизывал насквозь, контрастируя со жгучим пламенем в легких, пока она изо всех сил работала ногами.

Призвав магию, Женевьева спустилась с крыльца и направилась к манящему входу в лабиринт. Она чувствовала ледяной воздух даже в невидимом состоянии, но не обращала на него внимания, продвигаясь все глубже внутрь. Сердце колотилось так сильно, что магия то появлялась, то пропадала, но когда Женевьева услышала где-то рядом хруст тяжелых шагов по снегу, сила полностью исчезла.

– Проклятье, – прошипела она, остановилась и попыталась восстановить контроль. Но концентрация была полностью утрачена, а запас магии иссяк от усталости. Она слышала чье-то приближение и понимала, что фактически загнала себя в ловушку.

Кто-то окликнул ее, заставляя ноги снова двинуться с места, и она попыталась оценить свое расположение в лабиринте. Трехметровые зеленые стены мешали определить, насколько глубоко она забралась, но они по крайней мере не двигались, как в зеркальном мире. Поэтому она начала гадать. На первом повороте налево, на втором направо. Казалось, каждый второй поворот вел в тупик, и когда Женевьева слишком резко завернула за угол, колючка прорезала ей рукав и вонзилась в кожу. Она зашипела от боли, глядя на свежую кровь, сочащуюся из рваной раны, и подумала, что колючки вполне могли быть когтями, – настолько легко они прорезали ткань накидки.

– Похоже, тебе больно.

Женевьева вскрикнула от неожиданности и резко остановилась, тяжело дыша и вглядываясь в темноту.

– Не приближайся, – процедила она.

Роуин наклонил голову, засунув руки в карманы. Золотые глаза блестели в свете луны.

– Севин прав. Ты действительно похожа на беспомощного маленького кролика.

Она обиженно фыркнула. Он приблизился еще на один шаг.

– Тебя здесь сожрут, – сказал он ей. – Но думаю, зрителям понравится. Ты даже можешь обойти Севина и стать фаворитом в этом году. Если доживешь.

Она сделала шаг назад.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Буду признателен, если ты перестанешь запугивать мою невесту, Реми, – раздался у нее за спиной низкий голос.

Почувствовав резкий запах мяты и меда, Женевьева быстро обернулась. Она недоуменно переводила взгляд с одного мужчины на другого. Не считая кольца в губе Роуина и нескольких других едва различимых деталей, они выглядели как точные копии друг друга. Идентичные близнецы.

– Черт подери, вас двое? – воскликнула Женевьева.

Реми пожал плечами.

– Наши враги тоже разочарованы.

– Оставь нас, – приказал Роуин брату. – Отец хочет, чтобы ты помог Севину и Эллин готовиться к церемонии. Они с Ноксом обсуждают в кабинете обновление приглашений на маскарад, и он сказал, ты можешь встретиться с ними там.

Реми пожал плечами и возразил:

– Больно надо помогать готовиться к тому, что освободит тебя от вечной преисподней, хотя остальные навсегда останутся с Ноксом.

В словах Реми прозвучала горечь, но не как у завистливого незнакомца, который видит, как нечто желанное достается другим. Нет, эта горечь была гораздо сложнее. Такую горечь испытываешь, когда любимый человек получает то, чего хочешь ты. Твоя радость за него омрачается гневом. Ты боишься причинить боль близкому, но, возможно, обманываешь себя, что достоин этого больше, и это не делает тебя ужасным человеком.

Это чувство сопровождало Женевьеву с детства. Слишком долго вбивало клин между ней и Офелией. Но день, когда она поняла, что Офи – сама того не желая – навсегда останется для их матери главным приоритетом, стал днем, когда Женевьева обрела покой. Она наблюдала, как необходимость продолжать семейное дело постепенно лишала Офи надежд и мечтаний о собственной жизни, и понимала: злиться следует не на се- стру.

– Можем устроить эту ссору позже, – сказал Роуин брату.

– Когда? – спросил Реми, шагнув вперед. – Когда ты в следующий раз решишь навестить нас в аду? Когда в следующий раз напишешь и расскажешь о происходящем в твоей жизни? Ты не делал ни того ни другого почти два десятилетия, так что не буду даже надеяться.

– А я-то думала, наша семья заслуживает награды за самую трагично-драматичную, – пробормотала Женевьева.

К ней тут же метнулся рассерженный взгляд Роуина.

Реми безрадостно фыркнул.

– Надеюсь, она – та, кого ты заслуживаешь, Роуин.

Реми проделал странный фокус с тенями, который она раньше видела у Роуина; сгустки тьмы медленно окутывали его, пока он не исчез.

– Ты правда не умеешь молчать? – прорычал Роуин, поворачиваясь к ней.

– Это никогда не было моей сильной стороной, – признала она.

Он в два шага оказался рядом и принялся теснить ее, пока она не прижалась спиной к колючим ветвям лабиринта.

– Отныне ты либо со мной, либо против меня, – сказал он, тщательно выговаривая каждое слово – так близко, что их груди соприкасались, и она могла поклясться, что чувствует биение его сердца. – Ты понятия не имеешь, на что я иду, чтобы спасти твою шкуру. Нокс появился сразу после твоего побега и сейчас разговаривает с моим отцом. Но он может в любой момент явиться сюда. Даже этот разговор – риск.

– Я думала, мы уже выяснили: весь риск ложится на меня, а ты получишь очень большую награду, – возразила она.

– Высокая награда порождает высокий риск, – объяснил он. – Если ты погибнешь на Охоте, мы оба проиграем, и все, к чему я стремился, пойдет прахом.

– Тогда почему ты так настаиваешь на сотрудничестве?

– Потому что награда, которую я получу в случае нашей победы, действительно стоит всех рисков. И...

Его челюсть сжалась, и он осекся.

– И?

– И ты проникла в дом, когда я был в ответе. Поэтому ты – моя проблема, – пробормотал он.

– Я никогда не стану твоей проблемой, – заявила она, нахмурившись.

– Будь осторожнее, больше так не говори. Нокс уже запланировал утроить количество зрителей и сумму ставок в этом году. Если хочешь сказать ему, что все это обман, – прошу.

Она сглотнула, и уголок его рта приподнялся.

– Так я и думал. Свадебную церемонию нужно завершить до полуночи. Отец скажет Ноксу, что мы затянули, чтобы смогла присутствовать моя семья. И сам Нокс, конечно. У нас бурный роман, и мы с нетерпением ждем его благословения. – Роуин окинул взглядом окровавленное платье. – Похоже, предвкушение денег перевешивает его подозрения. Пока что. Нам нужно просто поддерживать видимость.

– Я неподходящая девушка, – прошептала она скорее себе, чем ему. – Я не умею притворяться и изображать любовь.

– Уверен, ты умеешь притворяться, – мягко сказал он, поднял руку и принялся накручивать на указательный палец одну из прядей, обрамлявших ее лицо. – Представь, что играешь роль. В стенах Энчантры ты больше не Женевьева Гримм. Ты моя жена. – Он заправил прядь волос ей за ухо, слегка коснувшись щеки – Женевьева затаила дыхание, сдерживая желание прильнуть к его пальцам. – Перед всеми ты будешь улыбаться и делать вид, что счастлива рядом со мной. Споры недопустимы. – На последней фразе в его глазах появился лукавый блеск, и она отвела взгляд, прежде чем покраснеть от его привлекательности. – А когда мы не будем бороться за жизнь на Охоте, если наступит подходящий момент, мы сможем разыграть для развлечения зрителей поцелуй...

Это вырвало ее из оцепенения.

Черт, как он это сделал?

– Нет. Никаких поцелуев, никаких притворств, никакой свадьбы, – выпалила она, положила руки ему на грудь и с силой оттолкнула. Он не сдвинулся с места.

И вздохнул от досады. Искренность и страсть, что читались на его лице еще несколько секунд назад, мгновенно исчезли. У нее внутри все сжалось.

– Позволь напомнить, что это в равной степени, если не полностью, твоя вина, – сказал он. – Ты открыла приглашение, которое тебе не предназначалось. Вломилась в дом, несмотря на мои четкие предостережения уходить. И что за мать забывает рассказать о садистском проклятии, от которого веками страдает семья ее дорогого друга...

– Мертвая мать, – перебила Женевьева, пока его слова не успели ранить еще сильнее.

Роуин замер. Она сердито посмотрела на него, надеясь, что откровение заставит его почувствовать себя виноватым. Но прежде чем он успел выразить хоть какое-нибудь пустое соболезнование, его окликнули по имени откуда-то из-за лабиринта. Севин.

– Пора идти, – сказал Роуин, и его тон лишь слегка смягчился. – Как я сказал, церемонию нужно завершить до полуночи.

Роуин начал идти по проходу, но Женевьева не двинулась с места. Он выжидающе замер.

– Нет, – отрезала она. – Это абсурд.

– Мы же выяснили, что у тебя нет других вариантов? Если заставишь уговаривать тебя дальше, я...

– Что ты мне сделаешь? – вскинулась она. – Убьешь? Разве это не самая вероятная моя участь? Если я заставлю тебя сделать это сейчас, по крайней мере избавлю себя от лишних хлопот.

– Ты правда считаешь, что лучше умереть от моей руки, чем вступить со мной в брак?

– А если и так?

Его улыбка стала коварной, и сердце Женевьевы сильнее заколотилось в груди.

– Знаешь что, проблема? Давай заключим небольшое пари.

Она затаила дыхание.

– Если ты сумеешь выбраться из этого лабиринта и добраться до главных ворот раньше меня – без использования магии, – я дам тебе выбор. Играй сама или играй со мной. Если же выиграю я, ты вернешься в дом и наденешь чертово свадебное платье.

– Ты уже знаешь, как пройти через лабиринт, – возразила она.

– Тогда я дам тебе фору, – согласился он.

– Хорошо. Когда...

– Сейчас.

Женевьева резко повернулась и выскочила из коридора, едва это слово слетело с его губ. Кровь шумела в ушах так громко, что она едва слышала собственные шаги на снегу.

Два поворота направо, и она наконец наткнулась на центр лабиринта. Он выглядел точно как в зазеркалье, куда привел ее Нокс. Только в этой реальности круглый бассейн у основания фонтана был намертво заморожен, а изогнутые струи воды неподвижны. Пробегая мимо, она увидела, что на сверкающих ярусах вырезаны животные. Большая норка. Змея. Волк. Сова. Остальные слились в одно целое.

Женевьева не знала, сколько времени ей потребовалось, чтобы выбраться, на сколько досадных тупиков или ложных выходов она наткнулась, но когда впереди показались сверкающие ворота с колючками, а Роуина нигде не было видно, она чуть не расплакалась от облегчения. Но всего в нескольких сантиметрах от ворот на ее пути появилась тень. Женевьева врезалась прямо во внезапно появившегося Роуина, отскочила от его груди и поскользнулась на заснеженной земле.

– Долго же ты шла, – протянул он и быстро обнял ее за талию, помогая устоять на ногах.

Она вырвалась из объятий.

– Ты сказал, никакой магии!

Он усмехнулся.

– Нет, я сказал, что ты не можешь использовать магию.

Ей хотелось закричать. Наброситься на него за такой простой обман. Она знала: не стоит заключать сделки, не подбирая слова.

– Ты проиграла, – заявил он, проходя мимо и маняще махнув рукой. – Давай покончим с этим.

Но Женевьева за ним не пошла. Вместо этого она бросилась к воротам и схватилась за прутья, не обращая внимания на ледяные шипы. Немного боли – ее наименьшая проблема. Едва она коснулась прутьев, тело пронзила мучительная боль. Вокруг вспыхнул мощный выплеск энергии, и Женевьева с тяжелым стуком упала назад.

Нет. Нет. Нет.

Она вскочила на ноги и, приняв бестелесную форму, попробовала еще раз. Но когда она попыталась пройти сквозь прутья, то резко вышла из состояния призрака.

– Что за хрень? – прошипела она, глядя на собственные руки.

Какое бы заклинание ни покрывало железо, похоже, оно нейтрализовало ее способности спектра. Она попробовала снова, и холодный металл отбросил ее назад. Кожа словно вспыхнула огнем. Слишком знакомое чувство.

Женевьева обернулась, и ее вырвало в снег.

Когда желудок полностью опустел, она вытерла рот тыльной стороной ладони, наблюдая, как с неба падают снежинки, и чувствуя, как они тают на разгоряченных щеках и покрывают ресницы. Нет. Нет. Проклятье, не может быть. Раз не получается уйти, значит, она угодила в очередную коварную игру. Приезд сюда оказался роковой ошибкой.

Она потянулась к кольцу на левом пальце за утешением. Вспомнила, что его нет. Ее снова вырвало.

По снегу зашуршали ботинки, останавливаясь возле нее. Она даже не подняла взгляд, когда Роуин присел на корточки.

– Я же предупреждал – выхода нет, – напомнил он. – Если честно, то, что тебя теперь из-за этого выворачивает, – довольно жалкое зрелище.

Жалкое.

Женевьева напряглась. Слишком знакомое слово. Оно преследовало ее в ночные часы, когда не получалось заснуть. Гнев, медленно угасавший в животе, мгновенно вспыхнул вновь. Не просто гнев – настоящая злость. Потому что, хоть она и была обескуражена из-за очередной ловушки, злость придавала сил. Она привыкла действовать из-за злости. И прекрасно этому научи- лась.

В памяти промелькнули отрывки прошлогоднего парада Марди Гра. Тщательно продуманная сцена, когда Фэрроу застал ее с Базилем Ландри в разгар...

Она быстро отбросила воспоминания, перенаправив весь гнев на мужчину перед собой. Резко развернулась и бросилась на него. Он удивленно застонал, когда она прижала его к земле, оседлав сверху.

– Ты настоящий ублюдок... – прошипела она.

Он моментально перевернул ее – спина оказалась прижатой к грязной земле, тающий лед пропитал платье. Она отчаянно вскрикнула, пытаясь дотянуться до его лица. Он легко схватил ее за запястья, а другой рукой оперся на землю возле ее головы, чтобы не давить на нее своим весом.

– А ты какая-то полудикая, – заметил он, и в золотых глазах вспыхнула искра.

Женевьева выгнула бедра, пытаясь его оттолкнуть, но, вероятно, лишь подтвердила прозвучавшие слова.

– Я не отпущу, пока ты не пообещаешь вести себя хорошо, – пригрозил он.

Она горько рассмеялась.

– Боюсь, тогда нам придется остаться так навсегда.

Он уставился ей в глаза на несколько долгих, напряженных секунд – она даже затаила дыхание. И вдруг осознала, как они близки. Почувствовала его тело – как оно прижимается к каждому сантиметру ее собственного. Точеные контуры живота, твердость...

Он скатился с нее и легко вскочил на ноги одним плавным движением. Она выдохнула с облегчением, но спустя мгновение ее подняли в воздух и перекинули через плечо, словно мешок. С ней никто никогда так не обращался.

Женевьева зарычала от ярости и заколотила кулаками по его спине. Но Роуин не сбавлял шага, направляясь к дому.

– Ты чертов дикарь! – сердито крикнула она. И почувствовала, как его плечи дрожат от смеха.

– Ты устанешь гораздо раньше, чем причинишь мне боль, проблема.

Она сжала зубы, сдерживая удары, – кровь прилила к голове и вызвала мигрень. А потом Женевьева сделала единственное, что пришло в голову: укусила его. За задницу.

Удивленный стон Роуина эхом разнесся в вечерней прохладе, но хватку он не ослабил.

10. Холодные ноги

– Готово, я передал распоряжения насчет платья, – сообщил Роуин, возвращаясь в гостиную. Она поспешно спрятала ручку между страниц дневника и засунула его в карман платья, в которое переоделась, выбросив испорченное в снегу.

Когда он принес ее обратно в дом, она отказалась отвечать на любые вопросы – его или Баррингтона – о том, чего бы ей хотелось для их нелепой фальшивой свадьбы. Севин с энтузиазмом попросил шоколадный фонтан, но его быстро отшили. И только когда Роуин упомянул, что Женевьева может заказать абсолютно любое платье, она оживилась. Чуть-чуть.

Хоть что-то приятное.

Когда Баррингтон и Севин ушли разбираться с последними деталями, Роуин предложил провести ей экскурсию по Энчантре.

– Зачем? – спросила она.

Он посмотрел на нее скучающим взглядом.

– Ты будешь благодарна, когда окажешься в ловушке между комнатами, не зная, где спрятаться.

– А ты не будешь прятаться со мной? Разве не в этом смысл происходящего? – возразила она.

– Представь себе, после клятв мы не окажемся пришиты друг к другу, – протянул он. – А значит, в какой-то момент можем разлучиться. И если один из нас умрет, умрет и второй – и основной риск лежит вовсе не на мне. Так почему бы тебе не сэкономить нам еще десяток минут и не пойти без споров?

Она фыркнула, встала с дивана в гостиной и побрела за ним, пытаясь придумать, чем бы ей хотелось заниматься еще меньше.

В список не вошла даже Фантазма.

Первые десять минут она плелась за Роуином, указывающим на каждый уголок, который, по его мнению, мог оказаться полезен, и объясняющим, что каждый раунд Охоты – немного иная версия игры со своим набором правил. Похоже, вариантов было бесконечно много, но он предположил, что его братья и сестра будут придерживаться своих любимых.

– А ты? – спросила она, когда они зашли в бальный зал. – У тебя есть любимая игра, о которой мне следует знать?

Он задумался, пока вел ее по просторному мраморному танцполу.

– Мне очень понравилась та, где я прошу тебя что-то сделать, а ты просто, черт подери, берешь и отказываешься.

– Какое совпадение, я тоже люблю эту игру, – заметила она, когда они подошли к подножию парадной лестницы. – Знаешь, если бы ты постарался быть со мной добрее, то, возможно, обнаружил бы...

Закончить мысль она не успела – Роуин вдруг оказался прямо перед ней. У нее перехватило дыхание, когда он придвинулся ближе, обхватил ее за талию и прижал спиной к перилам. Полуприкрыв глаза, он наклонился к ее левому уху – ее руки оказались зажаты между ними, ладонями на напряженных мышцах его жи- вота.

– Расслабься, – прошептал он, – и попробуй притвориться, что наслаждаешься нашей близостью. За нами наблюдают.

Женевьева прерывисто вдохнула, когда Роуин склонился настолько низко, что его губы почти коснулись жилки на ее шее, но потом он резко выпрямился и посмотрел на верхнюю ступеньку лестницы.

– А, это Грейв, – пробормотал он.

Женевьева подняла взгляд и увидела мужчину. Очень крупного мужчину. Немного знакомого...

Незнакомец из зеркального мира, вспомнила она. Точно он. Через мгновение он исчез.

– Я думал, это может быть Нокс, – объяснил Ро- уин.

– У обоих какая-то угрожающая аура, – признала Женевьева. Ее слова прозвучали немного прерывисто оттого, сколь близко его губы оказались к ее коже.

В глазах Роуина промелькнула искорка удивленного веселья, но исчезла так же быстро, как появилась, – каменная маска вернулась на место, и он спросил:

– Продолжим?

Женевьева посмотрела на него с изумлением.

Ее поражало, как резко он переходил от страсти к холоду, как легко изображал близость, когда ее сердце бешено колотилось в груди.

– Думаю, пора заканчивать экскурсию, – сказала она, отводя взгляд. – Мне еще нужно сделать прическу перед церемонией.

Он поднял бровь.

– Ты отказываешься от стратегии ради прически?

Она пожала плечами.

– Раз меня тащат к алтарю, я хочу хотя бы выглядеть потрясающе. Первая свадьба бывает только раз.

– Ты смертна. Ты умрешь только раз, – пробормотал он и пошел вверх по лестнице, не оглядываясь.

Женевьева фыркнула и направилась в противоположную сторону – обратно в гостиную. Она понимала: он прав, у нее действительно есть дела поважнее прически или платья, но по-прежнему сомневалась, что готова до конца осознать серьезность ситуации.

– Охота то, дьяволы се, – пробормотала она, проходя через фойе. – Если я буду ужасно выглядеть в день свадьбы, то стану самым страшным существом в этом доме...

Внезапно в коридоре с портретами раздался стон, и Женевьева остановилась.

Она пошла в направлении звука и заметила, что дверь в одну из комнат приоткрыта и изнутри доносится странное шипение. Замедлив шаг, она на цыпочках подошла к щели, заглянула внутрь и дождалась, пока глаза привыкнут к свету. Она разглядела силуэт мужчины, стоящего к ней спиной посреди спальни.

На его коже была вытатуирована большая черная змея, ползущая вверх по позвоночнику между рельефными мышцами плеч. У него в руке был нож, и он... резал себе ребра, издавая стон каждый раз, когда из неглубоких ран в боку стекала новая струйка крови. Она ахнула, и мужчина резко обернулся.

– Кто там? – прохрипел он.

Женевьева в ужасе отпрянула и резко развернулась. Она пронеслась через фойе, мимо ничего не подозревающего Севина.

– Передумала? – со смехом окликнул ее Севин.

Женевьева на ходу показала ему самый неприличный жест из своего репертуара, чем вызвала бурный смех. Дошла до двери в гостиную, распахнула ее —

– и врезалась в Эллин.

– Вот ты где, – сказала Эллин, подхватив Женевьеву. – Свадебное платье готово. Пора приступать.

11. Невеста

По комнате эхом разнесся стук кулака, бьющего в дверь снаружи.

– Готова? – крикнула Эллин.

Эллин знала, что происходящее – лишь спектакль, но похоже, сестре Роуина нравилось наряжать Женевьеву, словно личную куклу.

Когда Женевьева наконец повернулась к зеркалу – Эллин попросила Севина притащить его в гостиную, – ее глаза расширились от изумления. Первое, что она заметила, – как ползущее по венам волнение разожгло румянец на щеках, подчеркнувший бирюзовый цвет широко распахнутых глаз. Второе – платье.

Оно зачаровывало.

Сшитое из шелка с опаловым сиянием, из-за которого казалось почти сиреневым, а не белым. Женевьева никогда не хотела надевать в день свадьбы белое, и в традиционном смысле цвет ей не подходил. Корсет платья идеально облегал пышные формы и сужался в форме буквы V чуть ниже талии. Вырез изящно подчеркивал грудь и открывал плечи – Эллин слегка припудрила их перламутром. Шелковые юбки спускались от талии изящными складками – достаточно жесткими, чтобы не добавлять кринолин. Мелкие жемчужины и кристаллы были разбросаны по лифу, юбкам и большому банту, расположенному чуть выше турнюра, под вырезом на спине. А рукава... Особо пышные чуть ниже плеч, они напоминали крылья феи, сужаясь к локтям и облегая предплечья до самых запястий, словно вторая кожа.

В любых других обстоятельствах у Женевьевы перехватило бы дыхание от восторга. Ее блестящие розовые губы были идеально пухлыми. Золотисто-каштановые локоны элегантно уложены на макушке в небрежный пучок. Маленькие жемчужинки, свисавшие с ушей, принадлежали ее бабушке. Каждая деталь была без- упречна.

Но сейчас она едва дышала от ужаса, давившего на плечи.

– Эй? – снова позвала Эллин.

В ее голосе прозвучало нетерпение. Женевьева наконец распахнула дверь, бросая на Эллин возмущенный взгляд, но когда рот Эллин открылся от изумления, трудно было оставаться столь раздраженной.

– Ого, – воскликнула Эллин, восхищенно оглядывая платье, когда Женевьева вышла в коридор. – Поистине великолепно.

– Черт возьми, – воскликнул Севин, вскочив с места. По его лицу расплылась волчья ухмылка, когда он окинул ее взглядом. – Забудь про Роуина – может, выйдешь за меня? Твои шансы на победу будут не столь высоки, зато я гораздо веселее.

– Заткнись, Севин, – сказала Эллин, закатив глаза и накрывая зеркало одеялом. – Единственная разница между тобой и Роуином – то, что ты гораздо лучше скрываешь измученную душу.

– И я красивее, – весело добавил Севин. – Не забывай.

Женевьева слегка пожала плечами, соглашаясь. Он был прав.

– Первый урок при вступлении в эту семью? Не потакай самолюбию, – упрекнула Женевьеву Эллин.

Но Севин был красивее, а Роуин – умнее и привлекательнее. Не говоря о мрачной притягательности...

Женевьева отбросила эти мысли, прежде чем они ушли в нежелательное русло, и откашлялась.

– Зачем ты закрыла зеркало?

– Думаю, ты заслужила минуту спокойствия, чтобы прийти в себя без посторонних глаз, – заявила Эллин.

Женевьева мельком вспомнила случившееся в дамской комнате и содрогнулась от мысли, что за ней столь пристально наблюдает кто-то невидимый. Эллин хлопнула в ладоши.

– Хорошо. Севин, иди проверь, готовы ли в саду отец и Роуин. Я налью ей выпить.

Женевьева удивленно подняла брови. Эллин пожала плечами.

– Похоже, тебе нужно.

Женевьева определенно не собиралась спорить. Приподняв юбку, она позволила Эллин отвести себя обратно в гостиную, а Севин направился к входной двери, напевая свадебный марш.

– До сих пор не могу поверить, что Роуин захотел провести свадьбу на улице, – пожаловалась Эллин. – Там жутко холодно.

– Наверное, он хочет меня помучить, – пробормотала Женевьева.

– Жестокость Роуина не умышленна, – возразила Эллин, покачав головой. – Вот будь это Грейв – то конечно. Именно поэтому ему категорически запретили присутствовать на свадьбе. Но насчет снега не беспокойся. Отец поручил Реми и Ковину убрать из сада как можно больше снега.

– Зачем это? – спросила Женевьева. – Вообще все это?

– Нокс, – многозначительно ответила Эллин. – Когда пойдешь к алтарю, помни – за каждым твоим шагом могут наблюдать. А если устроишь хорошее представление, возможно, тебя даже наградят.

– Каким же образом? – удивилась Женевьева.

– Технически в Охоте можно выиграть два приза. Победа сама по себе дарит год свободы, но еще проводится голосование за игрока, который больше всех понравился зрителям. Победитель получает титул фаворита, и Нокс вознаграждает его подарком из своей печально известной сокровищницы.

Женевьева наклонила голову.

– Каким подарком?

Эллин пожала плечами.

– Магические безделушки. Драгоценности. Редкие артефакты. Что угодно. В прошлом году победил Ковин – хотя обычно побеждает Севин, – и он выбрал какое-то дурацкое зелье, которое якобы должно было увеличить его...

– Неужели вы еще не закончили? – раздался грубый голос у них за спиной.

Женевьева обернулась и увидела – в гостиную проталкиваются двое мужчин. Говорил тот, который наблюдал за ней и Роуином с верхней ступеньки лестницы. Грейв.

Грейв был выше Роуина сантиметров на пять, и его тело состояло из чистых, рельефных мышц. В нижней губе виднелись два ониксовых кольца, а коротко подстриженные волосы были белыми, как у Эллин, с единственной черной прядью справа. Серые глаза были лишь на пару оттенков темнее, чем у мужчины на портрете с совой – который, как поняла Женевьева, стоял с ним рядом.

– Вообще-то сегодня ее свадьба, Грейв. Может, постараешься не быть невыносимым придурком хотя бы до полуночи? – предложила Эллин, доставая из шкафчика за барной стойкой два хрустальных бокала. Женевьева с благодарностью посмотрела на девушку.

– Отвали, Эллин. Это бред, сама понимаешь, – обратился к сестре Грейв, хотя его взгляд оставался прикован к Женевьеве – ей захотелось убежать и спрятаться. – Не могу поверить, что ты ему помогаешь. Если он победит, нам всем конец.

– А что ты предлагаешь? – парировала Эллин. – Раскрыть тайну Ноксу и убить ее?

Женевьева напряглась, когда у Грейва в глазах мелькнула искра коварства, но Эллин покачала головой.

– Нокс уже разослал приглашения, – предупредила она. – Если ты скажешь всем, что свадьба фальшивая, Нокс придет в ярость. Дело не только в смертной, Грейв. И не только в твоем отчаянном желании победить Роуина. Но, конечно, делай что хочешь.

Женевьева засомневалась, что по-прежнему столь же благодарна Эллин за защиту, но Грейв спорить больше не стал – видимо, слова сестры поумерили его явное желание вывести ее из игры. По крайней мере, пока.

– Виски или текила? – спросила Эллин у Женевьевы. – Грейв? Уэллс?

– Текила, – машинально ответила Женевьева. Грейв и Уэллс отказались, предпочтя бутылку чего-то фиолетового.

Пока Эллин перебирала стеклянные графины в шкафу, Грейв наклонился над стойкой, рассматривая Женевьеву. Он глянул на зеркало, словно проверяя, полностью ли оно закрыто, а потом проворчал:

– Как ты вообще здесь оказалась?

– Я приехала в Энчантру, чтобы ответить на письмо, которое твой отец отправил моей матери, – невозмутимо ответила она.

Уэллс откашлялся.

– Кто твоя мать?

Женевьева глубоко вздохнула, поднесла бокал к губам и залпом выпила обжигающую жидкость, после чего ответила:

– Тесси Гримм.

На лицах всех троих отразилось потрясение. Потом из дверного проема раздался тихий свист.

– Я не слышал этого имени уже несколько десятилетий, – сказал Севин, входя в комнату. Потом указал большим пальцем себе за спину и объявил: – Отец сказал, скоро будет пора вести тебя в сад.

От этих слов Женевьева почувствовала прилив адреналина и протянула бокал Эллин, молча прося добавки. Эллин с усмешкой выполнила просьбу.

– И ты говоришь, что ты не Офелия? – уточнил Уэллс, пока Женевьева делала более медленный глоток, наслаждаясь теплом, разливающимся по венам.

– Нет, я определенно не Офелия, – ответила Женевьева.

– Как там Тесси? – поинтересовался Севин, доставая что-то из кармана жилета. Красный леденец. Он произнес имя ее матери так, будто действительно ее знал – как дети знают взрослых, которые проводят с их родителями достаточно времени, чтобы запомнить их имена. Женевьева поняла – вероятно, все они когда-то лично знали Тесси Гримм.

– Лучше спроси, почему отец снова ей пишет, – проворчал Грейв.

– Ну, он писал не совсем ей, – призналась Женевьева. – Потому что она умерла. Несколько месяцев назад.

Севин открыл рот, а Эллин скрыла удивление ладонью.

– Что?

Все резко повернули головы: раздался голос Баррингтона. Он великолепно смотрелся в безупречном темно-сиреневом костюме с жилетом в тон и галстуком с узором пейсли. Неуместной казалась лишь горечь на его лице. Женевьева вздрогнула, слишком резко поставив бокал на стойку, и повернулась к мужчине.

– Простите. Я хотела рассказать раньше, но все произошло так быстро, и...

– Когда? – спросил он. Фиолетовые глаза сияли от эмоций, и он в ужасе прикрыл рот рукой.

– Прошлой осенью. Незадолго до... – Женевьева покачала головой и умолкла. – Я могу объяснить позже. После свадьбы. Думаю, нам нужно поговорить безотносительно этой проклятой игры.

Баррингтон на мгновение зажмурился, но прежде, чем она успела извиниться снова, переключил внимание на детей.

– Уэллс, Севин, пойдемте со мной. Откроем двери и ворота. Эллин, ты поможешь Женевьеве с платьем и проведешь ее через снег. Нокс вернется с минуты на минуту.

Эллин посмотрела на Севина.

– Поменяемся?

Севин кивнул сестре и с мрачной улыбкой перевел взгляд на Женевьеву.

– Не волнуйся, ты будешь в надежных руках.

– Роуину было глубоко плевать на нашу жизнь последние пятнадцать лет, и вы правда собираетесь участвовать в этом чертовом спектакле? – выпалил Грейв.

– Вон! – рявкнул Баррингтон. – Сейчас не время снова поднимать этот вопрос. И клянусь адом, Грейв, не советую рассказывать Ноксу об этом браке.

– Или что? – усмехнулся Грейв.

– Или всю семью ждут ужасные последствия, – подчеркнул Баррингтон.

Мужчины обменялись долгими взглядами, заставляя Женевьеву гадать, что имел в виду Баррингтон. К удивлению Женевьевы, Грейв послушался отца и ушел – хотя и с хмурым видом. На ходу он выхватил бутылку спиртного из рук сестры.

– Эй! – возмутилась Эллин.

Вместо ответа Грейв сделал глоток прямо из бутылки, и все вышли друг за другом.

– Добро пожаловать в нашу чертову семью, – весело сказал Севин Женевьеве. – Готова ты или нет.

12. Зловещие клятвы

Женевьева откинула с зеркала покрывало, чтобы оглядеть себя в последний раз. Она снова полюбовалась светом в собственных глазах, прежде чем принести клятвы незнакомцу, сотканному из тьмы.

– Готова? – тихо спросил сзади Севин.

Женевьева расправила плечи, когда он потянулся к небольшому шлейфу. Но прежде чем он успел его поднять, она цокнула языком и указала на леденец у него во рту.

– Убери, прежде чем тронешь платье, – потребовала она.

Он печально вздохнул, вынул леденец изо рта и бросил в хрустальную пепельницу на барной стойке. Поднял руки, демонстрируя их чистоту, а потом снова присел и аккуратно подобрал лишнюю ткань.

– Итак. Твой брат хочет моей смерти, да? – спросила Женевьева.

– Какой именно? – уточнил Севин.

Он пожал плечами, снова выпрямившись во весь рост.

– Полагаю, мы все захотим твоей смерти, когда начнется игра. Но происходящее во время Охоты нельзя воспринимать слишком лично. Мы вынуждены показывать определенный уровень, иначе Нокс накажет нас за недостаток прибыли, когда все закончится. Постарайся помнить об этом, когда увидишь нас в худшем свете.

Севин протянул ей локоть, и она заставила себя принять его.

– Итак, твой выход, – прошептал он, провожая ее к двери.

Когда они вышли из комнаты и направились в коридор, который теперь был полон зеркал, в воздухе повисло тяжелое напряжение. Единственным звуком в зловещей тишине дома стал стук ее каблуков по мраморному полу. Когда они дошли до фойе, Эллин распахнула входную дверь и жестом пригласила их пройти. Севин крепко держал Женевьеву, пока их обувь хрустела по свежей наледи снаружи. Когда брат и сестра повели ее влево, к каменным воротам, ведущим в заднюю часть поместья, в воздухе пронесся порыв пронзительного ветра. Женевьева знала, что должна трястись от холода, но впала в полное оцепенение из-за текилы и волнения.

Эллин постучала в арочную деревянную дверь в каменной стене, которая тянулась от дома до серебристого забора, окружавшего территорию. Послышался лязг и скрежет металлической щеколды – Уэллс распахнул ворота и пригласил их войти.

– Можем занять места, – прошептал Уэллс Эллин, пока Женевьева рассматривала открывшуюся картину.

Бархатная дорожка цвета шампанского тянулась от ворот до задней части дома, а потом резко сворачивала налево, в сад, окруженный такими же живыми изгородями, как в лабиринте. По обеим сторонам дорожки росли кусты розовых и золотистых роз. Между ними стояли высокие позолоченные канделябры. Казалось, их пламя было неподвластно холоду.

– Как?.. – удивилась она, пока Севин поправлял шлейф ее платья, прежде чем вернуться и повести ее к алтарю.

– У фамильяра дьявола внушительный арсенал уловок, – объяснил Севин.

– И хороший вкус, – добавила она.

– Ну, это уже заслуга Роуина, – ответил он.

Когда они дошли до поворота, Женевьева чуть не задохнулась от восхищения. Сад был потрясающе красив, несмотря на снег. Возможно, даже благодаря ему. Покрытая сверкающими ледяными хлопьями живая изгородь окружала небольшую квадратную площадку из клетчатого серо-белого мрамора. Вдоль изгороди тянулись серебряные решетки, увитые теми же колючими лозами, что и ворота Энчантры; ярко-фиолетовые ягоды свисали, словно драгоценные камни. А перед решетками выстроились очередные розовые кусты и зажженные свечи.

Когда они вышли на освещенную площадку, взгляд Женевьевы скользнул по позолоченным стульям, расставленным для братьев и сестер Роуина. Эллин и Уэллс сидели за Реми, который, похоже, присутствовал не по своей воле, а Баррингтон стоял лицом к зрителям в дальнем конце площадки.

В конце прохода, с лукавым блеском в золотых глазах, ждал ее будущий муж.

Роуингтон Сильвер прекрасно смотрелся в костюме цвета обсидиана на фоне белого снега и мрамора под ногами. Черные пиджак и брюки были украшены замысловатой шелковой филигранью того же цвета. Все сидело безупречно. Галстук из золотого шелка гармонировал с запонками на рукавах и серьгами, появившимися в его ушах. Даже волосы были аккуратно зачесаны назад, что удивило Женевьеву.

Если его и впечатлил ее свадебный наряд, вида он не подал. Хотя его взгляд чуть задержался на лифе платья, когда Севин снял ее руку со своей и опустил в протянутую ладонь Роуина. Севин с готовностью оставил ее с братом и отцом и уселся рядом с Реми – теперь Женевьеве пришлось держаться на ногах самостоятельно. Сердце бешено колотилось в груди, и она задавалась вопросом, как долго сумеет выстоять.

– Дыши, – пробормотал Роуин, чуть сжав ее руку, пока откашливался его отец.

Женевьева глубоко вдохнула, когда Баррингтон объявил:

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать свидетелями союза Роуингтона Сильвера и Женевьевы Гримм в священной церемонии Этерниты. Вечного брака.

При упоминании вечности Женевьева задышала чаще.

– Роуингтон, начнем с тебя. Пожалуйста, повторяй за мной, – велел Баррингтон. – Я, Роуингтон Сильвер, соединяю свою судьбу с твоей.

– Я, Роуингтон Сильвер, соединяю свою судьбу с твоей, – повторил Роуингтон. Он тщательно проговаривал каждое слово, устремив янтарный взгляд на Женевьеву.

– Моя душа – твоя душа. Мое сердце – твое сердце. Моя кровь – твоя кровь. Навеки, – закончил Баррингтон.

– Моя душа – твоя душа. Мое сердце – твое сердце. Моя кровь – твоя кровь. Навеки, – сказал Женевьеве Роуингтон.

Эти клятвы не внушали ужас – на словах. Но у Женевьевы скрутило живот.

– Теперь Женевьева, – продолжил Баррингтон. – Я, Женевьева Гримм, соединяю свою судьбу с твоей.

Женевьева открыла рот и попыталась выдавить слова, но язык не слушался. Она предполагала, что связывает себя с кошмаром худшим, чем Фэрроу. Не говоря о том, что слово «навеки» звучало ужасающе. Ее никогда не привлекали долгосрочные вещи.

– Женевьева, – мягко поторопил Баррингтон, прерывая ее размышления.

Роуин спокойно молчал.

Женевьева глубоко вдохнула несколько раз, пытаясь сосредоточиться на обжигающем зимнем воздухе, на том, как немеет кожа. Она справится. Сумеет сыграть в эту игру.

Роуин наклонился и прошептал ей на ухо, словно прочитав мысли:

– Не переживай насчет вечности. Ничто не вечно. Даже когда ты этого хочешь.

И тогда Женевьева прошептала:

– Я, Женевьева Гримм, соединяю свою судьбу с твоей.

Роуин ободряюще кивнул.

– Моя душа – твоя душа. Мое сердце – твое сердце. Моя кровь – твоя кровь. Навеки, – сказал Баррингтон.

Она повторила слова, стараясь говорить как можно живее.

– И вы обещаете защищать друг друга, выбирать друг друга в болезни и здравии, в свете и во тьме? – продолжил Баррингтон.

– Да, – сказал Роуин громко и четко.

– Да, – согласилась Женевьева, прежде чем окончательно потеряла самообладание.

С улыбкой искренней, насколько это вообще возможно в подобных обстоятельствах, Баррингтон повысил голос и объявил:

– Теперь я объявляю вас мужем и женой. – Он перевел взгляд на сына. – Можешь поцеловать невесту.

Баррингтон отошел, оставляя в поле зрения Женевьевы только Роуина. Ее мужа.

И тут она почувствовала его. Тяжелый взгляд дьявола.

Нокс явился.

Ее тело напряглось от волнения, когда она попыталась отвести взгляд и посмотреть, где дьявол, но Роуин сжал ее руку, словно говоря: «Сосредоточься».

Казалось, взгляд Нокса сжимал со всех сторон, но когда Роуин протянул руку, коснулся пальцем ее подбородка и приподнял лицо так, что их носы почти соприкоснулись, эта деталь каким-то образом отошла на второй план.

Он медленно обнял ее за талию и притянул к себе.

– Готова?

Она не была готова, но все равно кивнула.

– Глубокий вдох, – подсказал он.

Женевьева послушалась. Роуин приблизился и наклонился – их носы соприкоснулись, и весь мир исчез.

А потом его губы оказались на ее губах.

Для поцелуя, не порожденного похотью, он был всепоглощающим. Все мысли вылетели из головы, когда жар его губ обжег ее изнутри. Женевьева почувствовала, как Роуин запустил руку в пряди ее волос, чтобы наклонить ее лицо под нужным углом. Каждое его движение было уверенным, решительным, и когда он осторожно приоткрыл губы, чтобы углубить поцелуй, она без колебаний последовала его примеру. Ее рот наполнился его вкусом, и он чуть-чуть наклонил ее назад. Она инстинктивно схватилась за его плечи, хотя это было не обязательно.

Когда откуда-то издалека раздался свист – ровно в тот момент, когда она хотела коснуться кончиком языка кольца на его губе, – Роуин внезапно отстранился.

Женевьева невольно издала разочарованный стон и открыла глаза. Тяжело дыша, она всматривалась в его лицо, пыталась понять, что случилось. А потом вспомнила, где они находятся. Что делают. И смущенно провела рукой по волосам. Он же, напротив, надел привычную маску непостижимого спокойствия.

Это было уже слишком.

«Как ты это делаешь? – хотелось закричать ей. – Притворяешься, будто тебе все нипочем?»

Слева появился Баррингтон.

– Осталось только подписать, – объявил он, протягивая им толстый лист желтоватого пергамента.

Наверху было написано золотыми буквами: «Свидетельство о браке». Их имена были напечатаны под двумя пустыми строками посередине, а в самом низу уже стояли две подписи черными чернилами: Севингтон Сильвер и Эллингтон Сильвер. Их свидетели.

Роуин взял у отца ручку и быстро нацарапал подпись на пустой строке над своим именем. Передал документ Женевьеве, и она, стиснув зубы, сделала то же самое.

Коротко кивнув, Баррингтон свернул свидетельство и обратился к присутствующим:

– Представляю вам мистера и миссис Роуингтон Сильвер.

Раздалось несколько одобрительных возгласов, а потом она услышала скрип стульев и бормотание, похожее на: «Давайте, черт возьми, зайдем внутрь».

Когда все разошлись, удушающее присутствие Нокса тоже исчезло, и Женевьева выдохнула с облегчением.

– Вероятно, Нокс ненадолго отлучится – будет рассказывать о нашем союзе своим покровителям в аду. Но тебе следует быть осторожнее, – отчитал ее Роуин, когда они остались наедине.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила она.

– Не показывай свои настоящие чувства.

Женевьева отвела взгляд, и тут по саду разнесся звон, возвещающий полночь. Она вздрогнула от резкого звука.

Провела руками по волосам и пробормотала:

– Теперь, когда самый странный день в моей жизни закончился, я думаю, пора...

Она осеклась – волна усталости захлестнула тело.

– Женевьева? – забеспокоился Роуин.

Она посмотрела на собственные руки и ощутила, как расплывается зрение. Через мгновение виски пронзила резкая боль, перед глазами заплясали маленькие черные точки, и она почувствовала, как вся магия улетучивается из ее тела.

– Роуин, – взмолилась она. Сама не понимая, о чем.

Прежде чем повалиться на землю, она ощутила прикосновение пары крепких рук, обхватывающих ее, и услышала глубокий голос, обещающий:

– Я держу тебя.

– Ты демон. Жаль, что я тебя встретил. И сейчас ты сдохнешь в огне.

Когда он бросил спичку, она завопила, но рев пламени заглушил все звуки. Больше никто не услышит ее криков.

13. Подслушивание

Женевьева проснулась в гостиной от приглушенного гула голосов и чего-то теплого, давившего ей на грудь. Туман в сознании оставался густым, и ей потребовалось несколько попыток, чтобы разлепить веки и увидеть –

– широкие золотистые глаза, устремленные прямо на нее.

Женевьева пискнула и вскочила – Умбра, которая свернулась калачиком у нее на груди, сползла вниз. Женевьева провела рукой по шелковому корсету теперь уже помятого платья и сморщила нос, глядя на лисицу, которая вылизывалась у ее ног.

– В этом доме действительно правят животные, – пробормотала Женевьева, вставая с мягкого дивана, на бархатной обивке которого остался отпечаток ее тела. Приглушенные голоса доносились из-за стены, и у Женевьевы мгновенно разгорелось любопытство. Шагнув вперед, она приложила ухо к обоям с дамасским орнаментом, пытаясь разобрать хоть какие-нибудь слова. Ничего.

Расправив юбки свадебного платья, она направилась к двери. Приоткрыла, выглянула в коридор и обнаружила, что он пуст, хотя голоса зазвучали отчетливее. Умбра выскользнула из узкой щели и рванула вправо. Женевьева последовала за ней – лисица пронеслась сквозь арку столовой и исчезла из виду. Когда из комнаты послышался громкий разговор, Женевьева замедлила шаг и, прижавшись к стене, чуть наклонилась вперед, чтобы наблюдать за происходящим незамеченной.

– Зачем устраивать сцену, Грейв? – увещевала Эллин, сидя за длинным обеденным столом рядом с Уэллсом.

– Ищи позитивные стороны – она совершенно новый человек, которого ты, возможно, сможешь заколоть. Тебе такое нравится, – заметил сидевший во главе стола Севин. Он вытащил изо рта очередной леденец и поменял его на кусочек зеленого яблока. Он опасно откинул стул на задние ножки, и Женевьева недоумевала, как он еще не рухнул.

– Главный вопрос – простит ли нас Роуин, если мы убьем ее, – заметил Уэллс.

– Какая разница? Он все равно не разговаривает с нами вне Охоты, – пробормотал Реми, стоявший у Севина за спиной.

– Только не начинай, черт возьми, – предупредил знакомый голос, и Женевьева резко перевела взгляд.

Она отыскала лицо Роуина и увидела привычную стоическую маску. Янтарные глаза – проницательные, но полные апатии. Плотно сжатые губы, показывающие раздражение. Совсем недавно они запечатлели на ее губах поцелуй...

При воспоминании о поцелуе закипела кровь. Женевьева затаила дыхание в изумлении от собственной реакции – ведь это было лишь тщательно продуманное представление.

«Это был даже не самый страстный поцелуй в моей жизни, – упрекнула она себя, загоняя воспоминание в самый темный уголок сознания. – Он всего лишь мужчина».

Хотя это уже не совсем так.

Он ее муж.

Жар в крови сменился со страсти на нечто менее привлекательное, когда она вновь сосредоточилась на происходящем. Рассмотрев братьев и сестру, Женевьева отметила, что никогда еще не видела столь сильной генетики. Она точно поняла бы, что все присутствующие связаны кровными узами, даже если бы встретила их по отдельности, вне Энчантры.

– А почему бы мне не начать? – спросил Реми у Роуина, и выражение его лица идеально отражало близнеца. – Нокс в аду, придумывает, как преподнести вашу фальшивую свадьбу. Думаю, сейчас самое подходящее время начать.

– Хорошо, – Роуин скрестил руки на груди, прислонившись к дальней стене. – Мои письма между играми...

– Или их отсутствие, – пробормотала Эллин Севину и Уэллсу.

– ...не имеют отношения к делу, – продолжил Роуин ровным, но полным предостережения голосом. – Неважно, решите ли вы сосредоточить все силы на убийстве Женевьевы или нет, если она умрет, вы накажете не только меня – вы накажете себя. Она – удобный инструмент. Ни больше, ни меньше. Если я смогу освободиться, выиграют все.

– Когда ты найдешь лекарство? – прорычал Грейв на брата. – Хватит про лекарство. Это ложь. Алая гниль веками заражала могущественных демонов. Их семьи искали спасение столь же отчаянно, как и мы. И что они смогли сделать? Ничего. Мы продолжим играть в Охоту, иначе умрет наша мать. Точка. Так что надеюсь, твоя новая обуза умеет сражаться.

Даже издалека Женевьева видела, как сжал зубы Роуин. И почему-то тот факт, что он не собирался возражать, разозлил ее сильнее, чем то, что Грейв назвал ее обузой.

– Послушай, все мы знаем, чем все закончится, – прозвучал хриплый голос из угла справа от Роуина, и Женевьева чуть не ахнула, заметив в тенях мужчину. У него были короткие черные волосы и красные глаза, но, несмотря на зловещий цвет, они почти не привлекли ее внимания. Нет – Женевьеву заворожила гигантская черная змея, обвивавшая его ногу и туловище.

Тот самый мужчина, который резал себя кинжалом? Получается, она впервые видела всех семерых отпрысков Сильвера вместе. Потому что обсуждение ее судьбы теперь стало семейным делом. А еще Женевьева с удивлением осознала, что весь разговор проходил на их родном языке, и Баррингтон был прав – она почти не заметила перехода.

– Чем все закончится, Ковин? – мрачно уточнил Роуин у брата.

– Либо ты одержишь очередную победу и мы тебя больше никогда не увидим, либо череда твоих успехов закончится и ты наконец познаешь вкус ада вместе с нашими жалкими задницами. В любом случае, завтрашний маскарад – наш последний шанс пообщаться цивилизованно, поэтому предлагаю отложить препирательства и закатить грандиозную вечеринку, – заявил Ковин, и пока он говорил, Женевьева увидела, что его скользкая питомица – не единственная, у кого раздвоен язык.

Ее передернуло.

– Ты сейчас думаешь об этом? – поднял бровь Роуин. – О вечеринках?

– Об этом думаю я, – вмешался Севин.

Ковин пожал плечами.

– Чем еще можно тешиться в наших обстоятельствах? После десятков лет поражений от тебя и Грейва и девяти побед Севина из десяти в номинации «Фаворит» я даже проникся симпатией к вечеринкам в аду и Ноксу.

– Ты проникся симпатией к постелям демониц, – заявила Эллин, закатив глаза.

Ковин снова пожал плечами.

– Не без этого.

– Если вас это утешит, романтический спектакль Роуина почти наверняка отнимет у меня титул фаворита, – посетовал Севин. – А жаль, я давно присматриваюсь к симпатичным карманным часам из коллекции Нокса. Говорят, они показывают тому, кто их держит, сколько времени осталось до...

– Заткнитесь уже! – прошипел Грейв.

Севин швырнул Грейву в голову яблоко за то, что тот его перебил. Грейв поймал недоеденный фрукт одной рукой и кинул на пол, а потом повернулся и обратился к Роуину.

– Сегодня ночью можешь спать спокойно со своей невестой, но, как только начнется Охота, пощады не ждите. Поэтому рекомендую воспользоваться советом Ковина и в полной мере насладиться маскарадом.

Роуин сделал шаг к брату – на его губах играла опасная улыбка.

– Ты тоже не жди пощады, если прикоснешься к моей жене.

По спине Женевьевы пробежали мурашки.

Роуин обошел Грейва и направился к выходу – Женевьева поспешила спрятаться, прежде чем он ее поймает. Когда он вышел в коридор, Женевьева едва успела протиснуться обратно в гостиную. Сердце колотилось, словно ее поймали.

Когда Роуин ворвался в комнату несколько мгновений спустя, Женевьева поняла две вещи. Во-первых, она не создана для спешного бегства – у нее никогда не возникало подобной необходимости. А во‑вторых, Роуин знал, что она все это время подслушивала. Об этом говорил его многозначительный взгляд, когда он увидел ее раскрасневшуюся кожу и неровное, сдавленное дыхание под корсетом.

Но прежде чем он успел выдвинуть обвинения, она спросила:

– Почему я потеряла сознание?

– Отец полагает, твой организм не справился с отключением твоей магии Ноксом в сочетании с чарами, которые связывают наши жизни на время Охоты, – ответил он. – Мне тоже на мгновение стало дурно.

– Какого черта Нокс отключил мою магию?

– Не только твою, – заверил Роуин. – Всех. Во время игры дни делятся на две половины. Часы Охоты и безопасные часы. Нам не разрешается использовать магию с полуночи до полудня – именно тогда проходит Охота. Начиная с сегодня.

– Черт, – выругалась она.

Катастрофа. В Фантазме она преодолевала уровни безо всяких хлопот. Переход в невидимость, когда вокруг становилось слишком опасно, всегда был ее спасением и единственным способом избежать неприятностей.

– Хорошо, значит, ты осознала масштабы происходящего, – одобрил Роуин. – Думаю, пора уединиться в нашей спальне на ночь.

– В какой, к черту, нашей спальне? – возмутилась Женевьева, повысив голос.

Роуин подскочил и зажал ее рот ладонью, но она оттолкнула его, бросив испепеляющий взгляд.

– Осторожнее, – мрачно предупредила она. – Я кусаюсь.

Он прищурился.

– Да, я в курсе. – Тем не менее он подошел ближе. – Умоляю, разговаривай тише. Нокс сейчас в аду с моим отцом, но, скорее всего, сегодня вечером он будет бродить по дому – обсуждать детали маскарада. Так что, если совместное проживание задевает твои деликатные чувства, тебе нужно немедленно это преодолеть.

Женевьева фыркнула. Дело не в деликатных чувствах. Она просто не хотела находиться в пределах чьей-либо слышимости, пока спит. Ее и без того терзают кошмары, не хватало еще свидетелей.

Она задрала нос.

– Нет.

Его золотые глаза потемнели.

– Но я и не спрашивал. Не заставляй меня снова перекидывать тебя через плечо. Мне плевать, насколько сильно ты кусаешься.

В миг, когда эти слова слетели с его губ, кто-то ввалился в комнату. Двое: Севин и Ковин.

Ковин тихо присвистнул.

– Кусается? Мило.

Севин посмотрел на Роуина, наклонив голову.

– А я думал, ты предпочитаешь удушение.

Женевьева насмешливо ухмыльнулась.

– Вот это я готова попробовать. Мне хотелось придушить тебя с того момента, как я впервые услышала твой голос.

Роуин закатил глаза, а Севин поправился:

– Не думаю, что душить будешь ты, милая.

У Женевьевы слегка запылали уши от нарисованной Севином картины, но прежде, чем кто-то успел это заметить, по комнате пронеслась темная вспышка.

– Удивительно, что вы, голубки, еще не спите, – промурлыкал хриплый голос, и между ними появилась высокая фигура. – Я думал, где-то сейчас трещит изголовье.

Даже если бы Женевьева не узнала голос, мгновенное напряжение Роуина подсказало бы, кто его обладатель.

Нокс.

Он был великолепен. Как и большинство демонов. Но даже по их стандартам он был исключительным. Лицо, преисполненное изящных углов и резких линий. Расчетливые фиолетовые глаза, обрамленные густыми черными бровями и ресницами, обсидиановые волосы, ниспадающие на спину, – длиннее ее собственных, идеально прямые. Из его головы торчали два витых рога – она сразу узнала дьявольскую метку.

– Уже вернулся? – удивился Роуин. – Я думал, ты будешь трубить о нашей свадьбе по всему третьему кругу до конца вечера.

Нокс усмехнулся.

– Я вернулся, только чтобы установить еще несколько зеркал для нетерпеливых клиентов. Всех очень взволновала ваша свадьба.

– Замечательно. Прошу прощения, мы с Женевьевой как раз собирались спать, – сказал Роуин, повернулся к Женевьеве и спросил: – Готова, проблема?

Он протянул ей руку под выжидательным взглядом Нокса.

Женевьева одарила Роуина ослепительной улыбкой и приняла ладонь.

– Конечно.

В глазах Роуина промелькнула едва заметная искорка, но Женевьева не успела понять, что она значит.

Он начал уводить ее, и она протянула:

– Всем спокойной ночи.

– Приятно было официально познакомиться с вами, мисс Гримм, – попрощался Нокс.

Женевьева, остановившись, оглянулась на дьявола, встретилась с его фиолетовым взглядом и поправила:

– Меня зовут миссис Сильвер. И я совершенно не рада официально познакомиться с тобой. Спокойной ночи.

С этими словами она вывела Роуина из комнаты.

Направившись в другой конец дома, он заметил:

– Знаешь, немногие смертные дерзнули бы так разговаривать с дьяволом.

Она опустила взгляд на ногти.

– Ну, думаю, для его игры нужно, чтобы я была жива, а не мертва, верно? Так зачем мне молчать?

– Сомневаюсь, что ты вообще это умеешь, – пробормотал Роуин, когда они подошли к двери одной из спален в крыле, украшенном портретами. Он открыл и жестом пригласил ее войти. – После вас, миссис Сильвер.

14. Кольцо

Женевьева смущенно переглядывалась с Умброй, пока Роуин ушел за ее чемоданами. Лисица сидела на черном бархатном одеяле, аккуратно расстеленном на кровати, и кончик пушистого черного хвоста покачивался из стороны в сторону.

– Что? – фыркнула Женевьева.

Умбра лишь дернула ушами.

Отведя взгляд от хитрого существа, Женевьева оглядела спальню Роуина, изумляясь безупречной чистоте и радуясь отсутствию зеркал. А еще там не было ни окон, ни картин – только тщательно отделанные стены с золотыми обоями и замысловатой окантовкой.

В огромной гардеробной – словно из фантазий Женевьевы – царил идеальный порядок, а ее глянцевые черные двери были украшены изображением двух бегущих лисиц, чьи морды сходились посередине. Единственными источниками света были тонкие свечи в настенных бра по обе стороны кровати.

И, черт возьми, эта кровать... Женевьева еще никогда не видела такой огромной кровати. Казалось, на ней могли с комфортом разместиться как минимум пятеро – и Женевьева не могла не задуматься, что, возможно, однажды действительно так и было. Изголовье украшала искусная резьба, как на дверях гардеробной, – детали повторялись и на четырех столбах массивного деревянного каркаса.

Но неважно, насколько роскошной была кровать или насколько удобной казалась. Женевьева не собиралась ее с ним делить.

Роуин вернулся с чемоданами, поставил их на комод напротив кровати и бросил многозначительный взгляд.

– Сколько ты притащила вещей? – пробормотал он.

– Я не терплю критики по этому поводу от сестры и уж точно не стану терпеть твою, – заявила она, расстегнула оба чемодана и, открыв крышки, прислонила их к стене. – Тебе повезло, что я привезла только это. Если бы не проклятые птицы, у меня был бы нормальный гардероб.

– Сглаз не позволил бы воронам причинить тебе вред.

– А мне откуда было знать? – выпалила Женевьева, живо вспомнив случившееся за Колизеем. – Думаю, пора прекратить споры о том, что я должна или не должна была делать до приезда сюда. Если, конечно, ты не хочешь провести брачную ночь в ссоре. – Она захлопала ресницами.

– Прекрати, – приказал он, понизив голос так, что она подняла брови. – Повернись.

Она уперла руку в бедро.

– Зачем?

– Чтобы я мог расстегнуть корсет.

Женевьева опешила.

– Ты рехнулся? Категорически нет.

– Тебе обязательно капризничать из-за всего? – выпалил он.

– Я не собираюсь заниматься с тобой сексом лишь потому, что мы женаты, – упорствовала она.

Он поднял бровь.

– Скажи мне, при чем здесь секс?

Она бросила на него сердитый взгляд.

– Ты пытаешься меня раздеть.

– Да, я пытаюсь избавиться от платья, которое занимает всю комнату, – признал он.

Женевьева огляделась. Роуин был прав. Юбки платья занимали половину пола – не говоря о том, насколько они сковывали ее движения.

– Сомневаюсь, что у меня есть хоть одна ночная рубашка, которую было бы пристойно носить перед тобой, – наконец сказала она.

Он усмехнулся.

– В любом случае, вряд ли я увижу что-нибудь но- вое.

– Ненавижу, когда так говорят. Ты никогда раньше не видел вот этого. Меня. И я великолепна.

Он задумчиво посмотрел на нее, но больше ничего не ответил. Наконец Женевьева фыркнула.

– Хорошо. Развяжи ленты, но если ты хоть подумаешь дотронуться до чего-то еще...

В мгновение ока он оказался прямо перед ней, так близко, что она почувствовала его тепло каждым сантиметром обнаженной кожи шеи и плеч.

– Давай проясним одну вещь, – начал он, и его взгляд темнел с каждым сказанным словом. – У меня нет ни малейшего желания к тебе прикасаться – я буду делать это, только чтобы защитить от опасности или если ты попросишь меня сама. Понятно?

Она отвела взгляд и что-то невнятно проворчала.

– Женевьева.

Она фыркнула и снова посмотрела ему в глаза.

– Если мы собираемся стать партнерами в игре, мы должны доверять друг другу, – подчеркнул он.

Она высокомерно задрала нос.

– Доверие нужно заслужить. И что ты для этого сделал? Заставил меня выйти за тебя замуж?

– Я позволил тебе выйти за меня замуж, чтобы дать шанс на выживание, – напомнил он. – И это относится к защите от опасности. Касательно второго... я так сказал, и я не отступлюсь. Это должно вызывать доверие просто потому, что это абсолютная правда, нравится тебе или нет. Я никогда не стану лгать, чтобы пощадить твои чувства.

– Какой романтичный у меня муж, – драматично протянула Женевьева. Ей не хотелось признавать, что он был прав. Возможно, в честности таится неприятная жестокость, но факт, что он оставался верен своим словам, по крайней мере заслуживал восхищения.

– Мы можем победить, – сказал Роуин. – Я побеждал последние пятнадцать лет, потому что мои братья и сестра устали от этой игры – за исключением Грейва. Сейчас они думают, что ты можешь стать долгожданным ключом к успеху и поможешь оборвать мою серию побед. Не подтверждай их правоту.

– Я и не собиралась легко сдаваться, не думай.

– Если ты откажешься мне доверять, именно так и случится, – заверил он. – Теперь все будут пытаться нас стравить и изолировать друг от друга, чтобы нанести решающий удар. Доверие должно быть безоговорочным. Мы прежде всего на стороне друг друга, даже если кто-то будет утверждать обратное.

Женевьева знала: подобный пакт мог оказаться губительным.

– К сожалению, когда я безоговорочно доверилась мужчине в прошлый раз, он разбил мне сердце, – сказала Женевьева. – Я не горю желанием это повторять.

– Речь не о сердцах, – сказал Роуин. После ее от- кровения в его взгляде мелькнуло нечто загадочное. – Сердцам все равно никогда нельзя по-настоящему доверять.

Он жестом попросил ее повернуться, и только тогда она вспомнила про его просьбу. Корсет. Точно. Она молча повиновалась, открывая доступ к задней части платья.

Медленно развязывая шнуровку на талии, он продолжил:

– Сердцем не управляют ни логика, ни верность. Оно легко может тебя предать.

Словно в подтверждение его слов, ее сердце заколотилось в груди, едва кончики пальцев Роуина коснулись кожи на спине и ослабили корсет.

– А ты не предашь? – спросила она, оглянувшись через плечо. – Не предашь меня? Даже если попросит твоя семья?

Роуин обошел Женевьеву, снял одно из своих многочисленных колец и протянул ей. Она наклонилась и рассмотрела оникс в толстой серебряной оправе, отмечая необычный вихревой узор, вырезанный на полированной поверхности. Перстень-печатка.

– Считай это свадебным подарком, – сказал он, подняв ее левую руку и осторожно надевая кольцо на безымянный палец. Оно село как влитое. – Я пытался отдать его тебе раньше. Если поблизости окажется кто-то, кто хочет тебе навредить, оно предупредит. Чем ближе, тем горячее оно становится.

«Как в игре «холодно-горячо», в которую мы играли с Офи».

– Сейчас оно ледяное, – заметила Женевьева, глядя на сверкающий черный камень. Уголок его рта приподнялся.

– Именно.

– Обычно я не отказываюсь от мужских подарков, в частности украшений, – она указала на кольцо, – но оно... уродливое.

– Оно и не должно быть красивым, – он в раздражении закатил глаза. – Оно должно быть полезным. Я предлагаю неопровержимое доказательство своих намерений, а тебя беспокоит, что оно не в твоем вкусе?

Женевьева фыркнула.

– Нет, меня беспокоит, что люди подумают, будто я выбрала его сама.

– Какой позор, – бесстрастно констатировал он.

Она сглотнула.

– Хорошо. Я готова... сотрудничать. У нас общая цель, верно? Сохранить мне жизнь?

– Верно, – согласился он. – Если мы иногда будем изображать романтику, ты даже можешь стать фаворитом. И тогда я получу свободу, а ты – подарок из коллекции Нокса. Уйдешь не с пустыми руками.

– Если в его коллекции нет штуки, способной стирать дрянные воспоминания, мне абсолютно плевать на дурацкий утешительный приз. Но я подыграю. Обещаю.

Роуин кивнул.

– Похоже, придется выяснить, насколько надежно твое слово.

– Гораздо надежнее, чем мое сердце, – пробормотала Женевьева.

Он молча посмотрел на нее долгим взглядом, и она вновь почувствовала досаду, что никак не может его понять. Наконец он откашлялся и пробормотал:

– Тебе, наверное, надо переодеться.

Она опустила глаза.

– Ой. Точно.

Схватила из чемодана ночную рубашку и направилась в ванную. Уединившись в огромной белой мраморной комнате, Женевьева позволила свадебному платью сползти по своим пышным формам, отбросила его ногой и надела рубашку из васильково-голубого шифона. Длинные пышные рукава сужались у запястий. Чуть ниже груди рубашку украшал кокетливый бант, но квадратный вырез был настолько глубоким, что ходить так перед посторонним было бы непристойно, как она и сказала ранее.

Только он посторонним больше не был. Он стал ее мужем. И к этому следовало привыкнуть до следующей встречи с Ноксом.

Вернувшись в спальню, Женевьева замерла на пороге – по телу пробежала волна жара, когда она увидела, что Роуин тоже переоделся. Теперь на нем была черная майка – ткань обтягивала бицепсы и торс, словно вторая кожа. Женевьева видела, как чернильно-черные клубы покрывали каждый сантиметр его шеи и рук, словно вихри дыма.

«Хочу провести по ним языком».

Она не сдержала изумленного вздоха от собственной мысли.

«Нет, конечно же, не хочу».

Роуин недоуменно нахмурился, но Женевьева отвела взгляд и спросила:

– Куда это положить?

Он кивнул в сторону шкафа.

– Вот. Завтра займусь.

Убрав платье, Женевьева обнаружила, что Роуин разделил кровать пополам кучей подушек. Это казалось нелепым, учитывая размеры ложа, но жаловаться она, конечно, не стала. Когда он погасил свечу на своей половине и погрузил их почти в кромешную тьму, по ее венам пробежал внезапный прилив адреналина.

– Поверить не могу – тебе все же удалось затащить меня в постель, – проворчала она.

Уголки его губ изогнулись в легкой улыбке, хотя он явно пытался это скрыть.

– И что, теперь мы просто... будем спать? – спросила она, когда он приподнял уголок одеяла на своей стороне.

Ложиться с ним в постель противоречило всем ее инстинктам. Он так легко мог причинить ей вред. Ей уже приходилось спать рядом с чужими людьми, но без магии – никогда. Но здесь, в его постели, она чувствовала себя безопаснее, чем где-либо еще в этом доме чудовищ.

Роуин встретился с ней взглядом.

– Хочешь заняться чем-нибудь еще? Сегодняшний день был недостаточно насыщенным?

– Ну, нужно уладить еще один вопрос, разве нет?

– Какой? – Он выжидательно наклонил голову.

Женевьева выпалила:

– Вопрос консумации.

На его лице мелькнуло удивление и тут же сменилось раздражающим самодовольством.

– Ты вроде сказала, если женаты, это еще не значит, что мы...

– Я о другом, – поспешно уточнила она. – Я просто хотела сказать... ты сам слышал Нокса. Думаешь, сегодня он будет за нами следить? Искать доказательства, что мы...

– В спальнях нет зеркал. Если он решит шпионить за нами, придется делать это лично. И я это почувствую, – заверил Роуин и откинул одеяло, позволяя Умбре вскочить на кровать и свернуться на одной из подушек.

Женевьева скривилась от необходимости делить кровать с этим существом и могла поклясться, что Умбра сердито посмотрела на нее в ответ.

– Кроме того, эти доказательства довольно сомнительны – сексом может заниматься кто угодно, – продолжил он, растянулся рядом с лисицей, опустил голову и закрыл глаза. – Эмоциональная связь – вот что важно в нашей игре.

– Досадно, – сказала Женевьева, задула последнюю свечу и устроилась на своей стороне кровати. – Эмоциональную связь подделать гораздо сложнее.

На этот раз кошмар начался не с огня.

Женевьева оказалась в свадебном платье посреди замерзшего озера. Наверху, насколько хватало глаз, была только тьма, а под ногами – лед.

– Хочешь потанцевать? – раздался низкий голос за спиной.

Женевьева вздрогнула и резко обернулась – по замерзшим водам разнесся хруст льда. Краем глаза она заметила трещину, ползущую по поверхности, но, увидев его, начисто позабыла об опасности.

– У нас так и не было настоящего первого танца, – сказал Роуин, протянув ей руку.

Она без колебаний опустила свою ладонь, и он закружил ее по льду в непринужденном вальсе. Она как можно крепче прижалась к его теплу, пока он вел ее в танце с поразительной грацией. Когда движения замедлились, превратившись в размеренное покачивание, она закрыла глаза и прильнула лицом к его плечу.

– Я ценю твое доверие, – его низкий голос вибрировал у нее на щеке. – Знаю, это непросто после истории с Фэрроу.

Женевьева напряглась при упоминании Фэрроу, но почему-то не смогла отстраниться. Когда он заговорил снова, она почувствовала странное тепло на левой руке.

– Хотя тебе следовало быть осторожнее, когда ты отдавала сердце, – продолжил он.

Кольцо, догадалась Женевьева. Она моргнула, открыла глаза и взглянула на свою руку в его ладони. Казалось, уродливый серебряный перстень становился на десять градусов теплее с каждым его словом.

Когда она попыталась отстраниться, он снова ускорил темп и вырвал ее из своих объятий.

– Роуин...

Но когда они наконец перестали кружиться, Женевьева увидела, что это вовсе не Роуин, и ледяной воздух вдруг стал обжигающе горячим. Лед под ногами трещал все сильнее, трещины расползались во все стороны. Он снова притянул ее к себе.

– Ты одна из них, Женевьева, – сказал Фэрроу, продолжая танец. – С тобой весело, но не думай, что я или другой мужчина из хорошей семьи когда-либо женится на такой, как ты.

– Отпусти, – прошипела она, уперлась ногами и остановила вращение. Она попыталась вырваться из его объятий, но он не отпускал и смеялся.

– Отпусти! – снова крикнула она.

– Отпущу, когда заберу то, что ты мне обещала, – ответил Фэрроу.

И тут он вонзил руку ей в грудь.

Из ее рта вырвался невнятный крик, когда он вырвал ей сердце. По корсету начала растекаться ярко-красная кровь, и она с изумлением посмотрела на дыру, которую он проделал внутри нее.

– Зачем? Оно тебе даже не нужно, – прошипела Женевьева, пытаясь вырвать бьющийся орган из его руки.

– Конечно, нет. Но никому другому я его отдать не позволю, – заявил он, а потом оттолкнул ее.

Она упала на спину, поскользнулась и провалилась сквозь лед. Из ее горла вырвался яростный крик.

Женевьева резко села в постели. Она тяжело дышала, приходя в себя после кошмара, – виски промокли от пота, пока она отчаянно пыталась сбросить душное одеяло, обвивавшее конечности. Она дико огляделась в темноте, пытаясь вспомнить, где находится.

И посмотрела на половину кровати, где лежал Роуин. Он спал к ней спиной, максимально близко к краю – еще немного, и упадет. Голову он накрыл подушкой – возможно, неосознанно пытаясь заглушить звуки, которые она издавала во сне.

«По крайней мере, он не проснулся», – подумала она.

Чего нельзя было сказать об Умбре.

Женевьева вздрогнула, увидев лисицу, – та полностью проснулась и не моргала, но продолжала лежать, свернувшись калачиком.

Женевьева повернулась к фамильяру спиной и устроилась на подушке, сдвинув до пояса одеяло, чтобы остудить тело.

В одном Фэрроу ошибся. Кто-то все же взял ее в жены. Но это было совсем не похоже на свадьбу мечты.

В уголках глаз защипало, и она сжала кулаками простыню, стиснув зубы, пока предательские слезы не прошли. Она не будет плакать. Не здесь.

Ее ждала дьявольская игра. И на этот раз она не уйдет, пока не победит.

15. Позолоченная добыча

Женевьева проснулась оттого, что к ней на кровать запрыгнул снежный барс. Она пронзительно завопила, отскочила от огромного кота и...

...скатилась на пол.

Но боли от удара не последовало – за секунду до столкновения ее тело исчезло.

Женевьева появилась снова, и ее наполнило облегчение от вернувшейся магии. Подняв взгляд, она увидела темные глаза барса, который выглядывал из-за края кровати, прижав к голове уши, и нетерпеливо махал хвостом.

– Сапфир, к ноге, – приказала огромному коту Эллин откуда-то с другого конца комнаты.

Через мгновение девушка подошла к Женевьеве, и на ее лице было гораздо меньше сожаления, чем Женевьева рассчитывала.

– Тебя пушкой не разбудишь, – заметила Эллин. – Я не знала, что еще сделать.

Женевьева поднялась на ноги, отбросив слетевшее вместе с ней одеяло.

– А что ты попробовала сначала?

Эллин пожала плечами.

– Я постучала.

Женевьева уперла руку в бедро.

– Сколько раз?

– Один.

Женевьева сердито на нее посмотрела.

– Во время Охоты тебе придется научиться быть бдительнее, – сказала Эллин вместо извинений. И, к сожалению, была права. Раньше Женевьева никогда не беспокоилась из-за крепкого сна. Всякий раз, когда ее инстинкты чувствовали опасность, она просто исчезала. В отличие от прошлой ночи, обычно она не просыпалась даже от кошмаров. Терзалась ими, пока солнце не всходило над горизонтом, или предпочитала не спать вообще.

Женевьева фыркнула и потерла глаза, пытаясь сбросить сонливость. В комнате по-прежнему царил полумрак – без окон и естественного света, которые могли подсказать, сколько времени. Роуина и Умбры тоже нигде не было.

– Который час? – спросила она.

– Половина пятого, – ответила Эллин, почесывая своего фамильяра за пушистыми белыми ушами. Кот наполнил комнату мурлыканьем.

– Я проспала больше двенадцати часов? – Женевьева посмотрела на нее с изумлением. – Почему Роуин не разбудил меня?

– Он настоял, чтобы ты отдохнула, – пожала плечами Эллин. – Мол, тебе нужно больше отдыха, раз ты смертная. Честно говоря, удивительно, что ты не проснулась, когда приехала группа и Севин с Ковином прибрали к рукам трубы.

– Они умеют играть? – удивилась Женевьева.

– Нет.

Женевьева невольно усмехнулась.

– Отчасти я надеюсь, что ты все-таки продержишься дольше первого раунда, ведь потом я снова останусь наедине с этими придурками, – проворчала Эллин.

– Я тронута, – сухо ответила Женевьева.

Эллин лишь усмехнулась, подняла руку и сделала широкий взмах. Женевьева с изумлением наблюдала, как в комнате вспыхнули свечи в бра, и по ее коже пробежала трескучая энергия наподобие статического электричества. Она уже испытала очень похожее чувство, когда Роуин впервые открыл входную дверь Энчантры.

– Огонь? – спросила Женевьева. – Вы все это можете?

– Свет, – поправила Эллин. – И нет. Я единственный дух света в семье.

Женевьева запомнила на будущее.

– А Роуин...?

– Роуин, Уэллс и Реми – духи тени. Как правило, сила каждого духа отличается – мы наследуем разные качества от демонического родителя, – Эллин махнула рукой, словно тема была слишком скучной. Но Женевьева корила себя, что не разузнала о них раньше. – Пора начинать сборы. Маскарад начнется через полтора часа, и Роуин попросил помочь тебе одеться, пока он и остальные помогают отцу готовиться к прибытию гостей. Но мне тоже нужно привести себя в порядок, понимаешь?

Женевьева уже собиралась спросить, зачем ей нужна помощь Эллин, когда увидела платье, висящее на двери спальни. Самое изысканное, что она когда-либо видела, – гораздо более утонченное, чем ее свадебное, и даже более роскошное, чем платья на балах Марди Гра в Новом Орлеане.

Эллин терпеливо дождалась, пока Женевьева разденется до нижнего белья, и помогла ей надеть платье. Лиф был сшит из безупречного золотого шелка, и косточки корсета сужались на талии, создавая соблазнительный силуэт, прежде чем перейти в слои развевающихся юбок. Эллин затянула корсет так сильно, что Женевьева едва дышала, но эффект того стоил: квадратный вырез демонстрировал непозволительно много пышной груди. Толстые бретельки корсета завязывались бантиками на плечах – Женевьева не могла не восхититься этой деталью, хотя истинным шедевром платье делало вышитое вручную анатомическое сердце из сверкающих бриллиантов и жемчуга.

Каплевидные драгоценные камни исходили из центра сердца, рассеиваясь по лифу и спускаясь на юбки, создавая впечатление, будто оно разлетается на тысячи капель мерцающей черной крови. Женевьева повернулась, проверяя, насколько легко двигаются юбки. Как воздух.

– Он прав. Тебе действительно идет золото, – бесстрастно сказала Эллин, отступая назад, чтобы полюбоваться платьем.

Женевьева открыла рот, чтобы уточнить, кого она имеет в виду, но Эллин уже переключилась на другую тему.

– Помни – Охота начинается в полночь. С того момента ты официально будешь существовать для их развлечения, – предупредила она. – Советую насладиться вечеринкой и, возможно, твоими последними мгновениями веселья.

Женевьева поморщилась.

Эллин вздохнула.

– Боюсь, Роуин не подготовил тебя к последствиям игры – независимо от победы или поражения. Для всех участников.

– Из-за вашей матери? Ведь все ради этого? Чтобы спасти ее от алой гнили?

– Все сложнее. Но это не твоя проблема. Ты не часть семьи.

Женевьева поморщилась, будто Эллин ее ударила, хотя сама Эллин, похоже, этого не поняла. Не сказать чтобы Женевьева думала иначе или хотела иного, но такие слова просто не могли не ранить до глубины души. Очевидно: для всех, кроме Роуина, она – расходный материал. Неважно, что Севин проводил ее к алтарю. Что Эллин помогала ей одеваться и защищала от братьев. Или что Баррингтон так упорно пытался ее спасти. По ее опыту, бессмертные умели создавать видимость сочувствия, даже привязанности, хотя их сердца были сделаны из камня.

Женевьева предполагала, что это своеобразный защитный механизм, необходимый, когда видишь столько жизней и смертей, приходящих и уходящих в бесконечном существовании. И хорошее напоминание, почему ей нравилось быть смертной. Нравилось чувствовать все так остро. Ну, почти все. Она определенно могла обойтись без разбитого сердца.

– Отец попросил тебя зайти к нему в кабинет, когда будешь готова, – сказала Эллин, вырывая Женевьеву из размышлений. – Но не забудь, нужно быть в бальном зале к шести. Нокс злится, когда кто-то опаздывает. Он любит являться с помпой.

На этих словах Эллин закатила глаза и повернулась, чтобы уйти, выпустив своего фамильяра в коридор.

Оставшись в одиночестве, Женевьева заметила в углу матраса серебряную подарочную коробку, а рядом с ней – пару длинных перчаток. На коробке лежал фиолетовый конверт с серебряной восковой печатью, и она засомневалась.

«В прошлый раз, когда я открыла такое заманчивое письмо...»

Но когда она наконец взяла и перевернула конверт, то увидела: на этот раз он адресован ей. Точнее, миссис Сильвер.

Она просунула ноготь, сломала печать и вытащила толстый черный пергамент. В середине страницы блестящими серебряными чернилами были написаны три предложения и имя:

Твой муж заказал золото. Я заказал маску.

Думаю, она весьма подойдет.

Нокс.

Она отложила письмо и открыла крышку коробки, чтобы увидеть маску. И чуть не задохнулась от ужаса.

Заяц.

Дьявол нарядил ее как блестящую позолоченную добычу.

Выходя из комнаты Роуина, Женевьева не ожидала увидеть толпу.

Как только она открыла дверь, фигуры в масках и роскошных нарядах повернулись к ней. Они жутким образом напомнили ей воронов.

Кто-то ахнул:

– Это точно она. Невеста.

Все сжимали в руках нечто вроде ручных зеркал и разные пузырящиеся коктейли.

Одна из фигур – в платье из перьев и с маской павлина на верхней половине лица – подняла зеркало и попросила:

– Покажи мне невесту.

Когда изображение Женевьевы в реальном времени появилось на поверхности зеркала, ахнули все. Включая саму Женевьеву.

Потом вперед выступила еще одна фигура, нависла над ней, разглядывая, словно невиданную букашку. Его маска была ярко-синего цвета, как и глаза со скептическим взглядом, и костюм-тройка. В отличие от костюмов зайца или павлина, его наряд, казалось, изображал... человека в маске.

Кольцо Роуина внезапно начало нагреваться, и Женевьева изумленно посмотрела на палец.

– Ничего особенного, – фыркнул мужчина в синем.

Женевьева теребила кольцо.

– Знаешь, я подумала о тебе то же самое.

Казалось, это его позабавило – он скрестил руки на груди и наклонился к ней.

– Почему мы должны на тебя ставить?

Женевьева презрительно скривилась.

– Лучше спроси, почему это должно меня волновать.

Его улыбка померкла. Кольцо нагрелось сильнее.

– Разве ты не хочешь стать фаворитом? – сердито уточнил он.

Женевьева хихикнула.

– Вот еще – впечатлить кучку развратных придурков, которым нечем заняться, кроме как наблюдать за семьей, разрывающей друг друга на части?

– О, языкастая, – заметил кто-то с оленьими рогами на голове.

– Я думал, Роуингтон выберет кого-нибудь... потише, – пробормотал кто-то в ответ.

Женевьева чуть не расхохоталась. Несомненно.

– Смертные, – мужчина презрительно закатил глаза. – Думаешь, кого-нибудь из нас волнует моральное превосходство над другими, чтобы воспринимать твои слова как оскорбление? Проживи ты достаточно долго, так поняла бы: таких понятий, как развращенность или святость, не существует – есть лишь увлекательные способы скоротать время.

Вокруг раздался звон бокалов.

– Тогда я пошла, – сказала она, пытаясь двинуться дальше. – Наслаждайся своей бессмысленной вечной жизнью.

Мужчина сделал шаг, преграждая ей путь. Кольцо стало раскаленным.

Прежде чем Женевьева успела огрызнуться, он протянул руку и толкнул ее к стене. Плечи и поясница болезненно ударились о твердую поверхность, но она могла лишь тяжело дышать от ужаса, пытаясь взять себя в руки.

– Осторожнее, Седрик, – предостерег павлин. – Нокс убьет тебя, если испортишь ему игру.

– Я же не собираюсь ее калечить, – сказал Седрик с ухмылкой. – Просто хочу посмотреть, на что она способна. У меня ощущение, что ее вклад будет жалким.

Жалким. Это слово прозвучало вновь. Женевьеве стоило огромных усилий сдержаться и не броситься в атаку.

Вместо этого она просто ушла. Не хотелось доставлять толпе удовольствие, потеряв самообладание. Она не сомневалась: они еще насмотрятся на это в игре.

– Эй, мы еще не закончили, – крикнул Седрик, бросившись следом. – Слушай, давай начнем все сначала. У меня есть для тебя предложение, и я хотел убедиться, что не потрачу время впустую.

– Мне это неинтересно, – сказала она, не останавливаясь и не глядя.

– Не хочешь хотя бы узнать, какое? – настаивал он. – Я могу сделать нас богатыми. Ну, я уже богат. Так что, скажем, богаче.

– Если ты не отстанешь, я закричу, – бодро пригрозила она.

– Проклятье, ты можешь остановиться хоть на секунду...

– Роуин! – закричала она. – Тут какой-то странный мужчина пристает... ммм!

Седрик зажал ей рот рукой.

Она широко раскрыла рот и изо всех сил впилась зубами в чувствительную плоть между большим и указательным пальцами.

– Ах ты сучка! – взвыл Седрик, пытаясь ее стряхнуть, но она лишь сильнее вцепилась в руку.

Когда ему наконец удалось ее оттолкнуть, она повернулась и щелкнула зубами.

– Держись от меня подальше, в следующий раз прокушу до кости!

Уходя, она посмотрела на кольцо Роуина и провела по нему подушечкой большого пальца. С каждым шагом оно становилось все холоднее.

Когда Женевьева добралась до кабинета Баррингтона, до начала маскарада оставалось меньше часа.

В сумрачной, освещенной свечами комнате чувствовался сквозняк – у Женевьевы по спине пробежал холодок, пока глаза привыкали к темноте. Ее окутали ароматы дерева, табака и старых книг, а потом к ним примешался горький запах чего-то обугленного...

От ощущения силы, проникающей в комнату откуда-то из глубины, задрожали руки. Взгляд Женевьевы скользнул по книжным полкам за письменным столом в центре кабинета, и она нашла источник странной энергии. Большой и бездонный портал.

Казалось, его поверхность рябила – словно у бассейна с черной водой. Женевьева была настолько очарована и встревожена таинственной бездной, что не замечала Баррингтона, пока он не откашлялся.

– Женевьева, – мягко поприветствовал он, стоя у одного из книжных шкафов. – Проходи. Садись.

Женевьева подошла к кожаному креслу и присела на подлокотник, аккуратно свесив юбки набок. Она не хотела помять ткань.

– Чудесно выглядишь, – заметил Баррингтон, но в тоне безошибочно угадывалась грусть. – У тебя глаза как у Тесси. Ну, по крайней мере, когда я встретил ее впервые.

Когда некроманты завершали ритуал наследования магии, теплый лазурный цвет, с которым рождались женщины в ее семье, сменялся ледяным синим. Синий цвет Гриммов.

Как младшая сестра Офелии, Женевьева никогда не беспокоилась, что унаследует зловещие глаза матери. Синий цвет Гриммов не сочетался с цветом ее лица и волос, в отличие от Офи.

– А еще ты унаследовала ее целеустремленность, – сказал Баррингтон, вырвав Женевьеву из размышлений.

– Офелия назвала бы это упрямством, – пробормотала Женевьева.

Он попытался улыбнуться, но в его лице читалась боль.

Пауза.

– Что случилось? – наконец выдавил он. Женевьеве не терпелось задать собственные вопросы, но она понимала: его вопрос – самое подходящее начало.

– Случился мой отец. Мы узнали, что он вернулся в Фантазму, и там есть уровень... Подлог. Если проиграешь, умрет твой самый любимый человек, и он...

Баррингтон так сильно сжал подлокотники кресла, что побелели костяшки, и прорычал, едва сдерживая ярость:

– Он еще жив? Габриэль?

– Мы с Офелией точно не знаем. И никто из нас больше не хочет искать...

– Я найду его, – прошипел Баррингтон. – Я всегда знал: этот ублюдок станет ее погибелью. Ей вообще не следовало участвовать в Фантазме. Поэтому мы и...

Он осекся, сжав губы.

– Расскажите, – взмолилась Женевьева. – Все. Я хочу знать, мне необходимо знать, что произошло, как она стала той, кем была. Почему она никогда...

«Не любила меня?»

Нет, неправда. Несомненно: Тесси Гримм любила обеих дочерей. По-своему.

«Возможно, дело в том, что я могла стать кем угодно, чем угодно, и она все равно не испытывала бы ко мне тех же чувств, что и к Офи? Да, так ближе».

– Я приехала сюда в поисках семьи, похожей на мою, – призналась она. – Я думала... я надеялась, что вы некромант. И если у вас есть дети, хотя бы двое, возможно, я встречу кого-нибудь, кто чувствует себя столь же потерянным, как и я. Мать ничего мне не рассказывала... Она была так строга с Офелией, но так равнодушна ко мне. Нам обеим тяжело далась ее смерть.

Баррингтон долго молчал.

– Мы познакомились с Тесси, когда я выполнял поручение Нокса. Мне требовалась кровь некроманта.

Сердце Женевьевы забилось быстрее. Наконец она что-то узнает о прошлом матери.

– Когда Нокс дал мне это задание, я был в Новом Орлеане и разузнал о семействе Гримм через общего знакомого. Твоя мать еще не унаследовала магию, но главное – ее родословная. И она была рада помочь. Думаю, твоя бабушка пришла бы в ярость, узнав, что она помогает фамильяру дьявола. Но Тесси была дикой и импульсивной.

– Моя мать? – Женевьева подняла бровь. – Дикой и импульсивной?

Баррингтон кивнул.

– Верно. Именно поэтому мы так здорово ладили, особенно вначале. Мы быстро стали близкими друзьями. Нас ждало целое десятилетие приключений – я сейчас не успею обо всем рассказать. Возможно, после Охоты. Может, задашь пока самые насущные вопросы?

– Что стало причиной вашего разрыва? Зачем она решила участвовать в Фантазме? Вы знаете что-нибудь о медальоне, который она носила? У вас был похожий.

Женевьева потянулась к складке своего платья и вытащила фотографию. Баррингтон сглотнул, когда она передала ему снимок – кончики его пальцев едва касались края тонкой бумаги, словно боясь случайно испортить единственное свидетельство их дружбы.

– Это наше последнее совместное фото, – прошептал он. – Размолвка случилась из-за ее решения отправиться в Фантазму. Ее обучение некромантии почти завершилось, но магию она еще не получила. И все равно упорно желала поучаствовать в этом проклятом соревновании. Как я уже сказал, Тесси, которую я знал, бывала импульсивной. Но когда она получила магию... и медальон... не удивлюсь, если она изменилась.

– Вы знаете, что особенного было в медальоне? У вас был такой же? И почему вы больше не носите свой? – спросила Женевьева.

– Мой особенным не был. Во всяком случае, не таким, как у твоей матери. Что ты знаешь о хранилищах душ?

– Хранилищах душ? – повторила Женевьева, впервые услышав это слово.

– Это зачарованные артефакты, созданные для размещения и хранения душ. Лишь немногие существа умеют их создавать. Зачаровать можно любой предмет, хотя медальоны выбирают довольно часто. Тот, что я ношу на фотографии, одолжил мне Нокс, пока я выполнял для него работу. Но медальон твоей матери – совсем другое дело. Он был окутан магией, которой я не видел никогда прежде, и Тесси была уверена: в нем содержится нечто невероятно могущественное, катастрофическое.

– Катастрофическое в каком смысле? – уточнила Женевьева.

Баррингтон пожал плечами.

– Объяснить она ничего не могла – скорее, говорила про ощущения. Она сказала, твоя бабушка чувствовала то же самое. Возможно, она стала строга с твоей сестрой, чтобы подготовить ее к такому бремени. «Огромной ответственности», как она говорила. На нашей последней встрече, даже собираясь отправиться в Фантазму, она говорила, как тщательно ей придется воспитывать первенца. Готовиться к тому дню, когда она передаст медальон.

Разумеется, Женевьева знала историю Офелии и медальона. Как он привел ее сестру к наследию. К ее судьбе. Она бы не стала называть это катастрофическим.

Хотя, возможно, по меркам ее матери было именно так. Вероятно, освобождение принца демонов было катастрофой по меркам большинства людей.

Но эти люди не знали Салема. Или, по крайней мере, он их не любил.

– Твоя мать любила тебя, Женевьева, – снова заговорил Баррингтон. – Я в этом абсолютно уверен. Если она не обращала на тебя внимания, то из-за того, что тяготило ее задолго до твоего рождения.

Женевьева опустила взгляд и молча кивнула.

– Но, – продолжил Баррингтон, – это не значит, что ты не имеешь права на нее злиться. Даже если ее уже нет в живых. Ты имеешь право на эту злость.

Женевьева снова взглянула на него.

– Иногда родители совершают ужасные ошибки. И мы ничего не можем с этим поделать, – прошептал он. – Но мы можем позволить себе злиться, сколько понадобится.

– Спасибо, – искренне ответила она. Ей не требовалось разрешения на эти чувства, но все равно было приятно.

– Мои дети не станут церемониться с тобой на Охоте, – сказал он, меняя тему. – Но я вижу: в тебе много от Тесси. Вы с Роуином можете победить. Но ты должна ему довериться. Не позволяй остальным вскружить тебе голову. Остерегайся Грейва. Его преимущества – грубая сила и решимость. Ковина тоже. Реми и Уэллс тихие, но умные. Эллин не безжалостна, но легко она не сдается – следи за ней до самого конца. А Севин... Севин непредсказуем.

Женевьева постаралась запомнить как можно больше информации, прежде чем встать и направиться к двери. Прямо перед уходом она остановилась и обернулась.

– Вы когда-нибудь думали ее отыскать?

– Да.

– Почему не стали?

Тишина.

Затем:

– Иногда мне кажется, что гоняться не стоит. Иногда остается лишь отпустить и надеяться на возвращение.

Выходя из скорбной тишины комнаты, Женевьева поняла: ей никогда не будет этого достаточно. Она хотела, чтобы ее всегда находили. Неважно, сколько раз она убежит.

16. Маскарад

Энчантра сверкала.

Когда колокола прозвонили шесть раз, Женевьева вошла в бальный зал и раскрыла от изумления рот. Все вокруг заполонили парящие шары света, похожие на мерцающих светлячков – свет казался бесконечным благодаря огромным позолоченным зеркалам на каждом углу. Высоко над головой тянулись с потолка шелковые ленты, сходясь в одной точке, где медленно вращалась сфера из светящихся шаров.

Гости в масках расположились на балконе – они наблюдали за танцующими внизу, заливаясь пьяным смехом. Существа, оживленно двигающиеся на переполненном танцполе, уставились на нее, оторвавшись от сплетен и выпивки. Оркестр играл вальс – мелодия парила в воздухе, словно пузырьки шампанского, которое лилось из фонтана на другом конце зала. Женевьева направилась прямиком к столику с напитками в поисках экстаза, который, как она знала, таился на дне нескольких бокалов золотистого игристого вина. Обычно она ограничивалась одной-двумя порциями, но сегодня вечером решила последовать совету Эллин и повеселиться от души.

Кроме того, способность наслаждаться хорошей вечеринкой была одним из лучших ее умений.

– Иди к черту, Севингтон Сильвер, – прорычала Эллин, когда Женевьева осушила первый бокал и запихнула в рот спелую клубнику.

Взгляд Женевьевы метнулся к Эллин, Севину и Ковину, собравшимся неподалеку. Как и следовало ожидать, их наряды были столь же экстравагантны, как у нее, – если не более. У Севина была маска серебряного волка. У Ковина – разящей змеи с чешуей такого же алого цвета, как их с Севином глаза. А маска Эллин...

– Смотри, как раз вовремя – беспристрастное мнение третьей стороны, – объявил Севин, увидев Женевьеву. У него за щекой отсутствовал привычный леденец.

Севин жестом подозвал Женевьеву. Она взяла еще два бокала шампанского, подошла и с любопытством спросила:

– Да?

Ковин тихо присвистнул, оглядев ее с головы до ног.

– Выглядишь просто восхитительно, зайка.

– Осторожно, Ковин. Очаровательный вид обманчив, ходят слухи, что наша новая сестра кусается, – протянул Севин.

– Слухи, как обычно, правдивы, – подтвердила Женевьева, прежде чем сделать еще один глоток.

– Счастливчик Роуин, – пробормотал Ковин с ухмылкой, и вдруг у Женевьевы за спиной послышался шепот.

Она посмотрела на трех зевак – все они были наряжены в лебедей и держали в руках те же зеркала, что и толпа возле комнаты Роуина. Послышались слова «Роуин», «невеста» и «кусается» – они переводили взгляд то на нее, то на зеркала в своих руках.

– Всегда наблюдают, – тихо напомнила Эллин.

Женевьева сделала глоток побольше.

– У нас тут возник вопрос, – обратился Ковин к Женевьеве. – Можешь сказать – что, по-твоему, изображает маска Эллин?

Откровенно говоря, Женевьева не могла. Уровень исполнения маски резко контрастировал с великолепным серебряным платьем Эллин. Несомненно, какое-то животное. Нечто среднее между разъяренным медведем и домашней кошкой.

– Если ты не догадалась, она сделала ее сама, – сказал Севин после повисшей паузы, пытаясь скрыть за кулаком ухмылку и делая вид, что кашляет.

– Я изображала Сапфира, и вы оба об этом знаете, – прошипела Эллин. – Упаси меня ад, если из хобби у меня останутся только секс, драки и вечеринки, как у остальных!

– Возможно, тебе стоит исключить из списка рукоделие, – протянул Севин.

– Где, черт подери, Уэллс? – сердито сказала Эллин.

– Но-но, ты же знаешь правила – близнецам голоса не дается, – сказал Ковин.

Тем не менее Эллин унеслась прочь.

Женевьева подняла брови.

– Погодите, Эллин и Уэллс...

– Да, – перебил Севин, прежде чем она успела произнести слово «близнецы». Лишь через мгновение до Женевьевы дошло: он перебил ее, потому что вопрос мог показаться подозрительным кому-то из гостей. – Ладно, пойду поищу вампиров. У меня закончились леденцы.

Он ушел с важным видом. Женевьева неловко переминалась с ноги на ногу, оставшись наедине с Ковином.

– Итак, – Ковин окинул ее алым взглядом, – у тебя уже появились любимчики в нашем семействе?

– Те, с кем я не разговариваю в данную секунду, – ответила Женевьева.

Ковин усмехнулся.

– По крайней мере, у тебя есть чувство юмора.

Прежде чем Женевьева успела что-либо сказать, Ковина окликнули по имени, и он ушел, даже не попрощавшись.

Похоже, хорошие манеры в аду – давно утраченное искусство, подумала Женевьева, быстро осушила оба бокала и поставила на поднос проходившего мимо официанта. Она подошла к струящейся башне шампанского, наполнила еще один бокал и повернулась к залу, рассматривая толпу.

Где он?

– Ищешь кого-то?

Женевьева обернулась и увидела лицо, которое искала, – но не того человека.

На Реми был золотой костюм с закатанными до локтей рукавами. Несмотря на маску лисицы, она поняла, что это Реми, а не Роуин – по отсутствию пирсинга и по куда меньшему вниманию к собственной внешности. Волосы Роуина всегда были тщательно уложены, каждая деталь одежды продумана и подобрана – как и у нее самой. Реми явно расчесывался пятерней, а его рубашка была наполовину расстегнута, без запонок или галстука.

– Хочешь потанцевать? – предложил Реми, протянув ладонь.

Женевьева замялась: в голове всплыл недавний кошмар. Она рассеянно потянулась к кольцу на левой руке и, когда кончики пальцев коснулись холодного фактурного металла, с удивлением опустила взгляд и увидела перстень Роуина.

Она привыкла к тому кольцу – а теперь, видимо, привыкла к его отсутствию. Что ж, по крайней мере, теперь у нее снова появилась безделушка, которую можно крутить в руках. А еще эта безделушка подсказывала: намерения Реми вполне невинны, раз перстень остается холодным.

– Что-то не так? – поинтересовался Реми.

Женевьева покачала головой и наконец взяла его за руку, позволяя отвести себя на танцпол и прогоняя образы ужасного сна. Реми закружил ее в простом вальсе среди других пар – иронично, ведь она приехала в эту страну, надеясь именно на такие мгновения. Красивый кавалер, который вскружит ей голову танцами, а потом уведет в укромный уголок позолоченной комнаты.

Но в Энчантре золота не было. Были только безжалостные Сильверы.

– Я сожалею, – сказал он. – Из-за всего.

Она обернулась на толпу зрителей и волшебные зеркала в их руках.

– Не понимаю, о чем ты, Реми. Я жена Роуина. Я хочу быть именно здесь.

– Правда?

Женевьева подняла взгляд.

– Почему ты говоришь со мной, Реми?

– А нельзя? – удивился он, ловко ее закрутив.

– Как пожелаешь. Просто я не думала, что ты захочешь после нашей первой встречи, – объяснила она, когда он снова начал притягивать ее к себе.

И тут за его плечом Женевьева увидела того, кого искала.

Роуин рассекал сияющий бальный зал, словно темный клинок, вглядываясь по дороге в толпу. Она заметила, что на левой стороне его пиджака, на груди, вышито позолоченное сердце, похожее на деталь ее собственного платья, и фыркнула, оценив намек.

Золотое сердце? Да ладно.

Она почувствовала, в какой момент взгляд Роуина остановился на ней и Реми – даже под маской ониксового лиса. Но вопреки ее ожиданиям, подходить он не стал. Лишь скрестил руки на груди, прислонился плечом к одной из колонн, поддерживающих балкон, и принялся внимательно наблюдать, как она танцует с его братом-близнецом.

– Ты бы обрадовалась знакомству с тем, кого вскоре увидишь убитым? – пробормотал Реми, возвращая ее к беседе.

– Ты можешь попытаться не убивать меня, – дружески предложила она.

– Охота не знает пощады, – ответил он. – Но это не значит, что мне тебя не жаль.

Женевьева остановилась и вырвала руку.

– Если ты жалеешь меня...

– Разве ты не пожалела бы мышь, угодившую в ловушку? – спросил Реми, но лицо его оставалось апатичным, как и всегда.

– Оставь свою жалость себе, – резко сказала Женевьева.

Реми открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но его прервал низкий голос.

– Полагаю, теперь мой черед танцевать с моей же- ной.

Они с Реми одновременно повернулись к Роуину, и Женевьеву потрясло собственное облегчение от его внезапного появления.

Реми махнул на Женевьеву рукой.

– Она вся твоя.

Роуин бросил на брата многозначительный взгляд, обнял Женевьеву и увел прочь. Он прижал ее к себе, и зазвучала чарующая музыка – темп медленно нарастал, пока они двигались по бальному залу.

Мир вокруг медленно превратился в размытые цветные пятна. Женевьева инстинктивно следовала за Роуином – ее мысли блуждали очень далеко.

– Что он тебе сказал? – резко спросил Роуин, вырвав ее из размышлений.

Женевьева моргнула, а потом перевела взгляд на танцпол. Все остальные пары остановились и смотрели на них.

– Ничего, – наконец ответила она.

Роуин бросил на нее тяжелый взгляд.

– Если он тебя расстроил, не забывай – как твой супруг, я обязан защищать твою честь.

Другими словами, аудитории было важно увидеть, как он за нее заступается. Но у Женевьевы не было настроения отыгрывать очередную сцену на основе вполне реальных чувств. Не под столь пристальным вниманием.

Когда композиция наконец закончилась, она отстранилась.

– Мне нужно еще выпить.

Роуин вздохнул, взял ее за руку и увел с танцпола – толпа без колебаний расступилась, когда он повел ее обратно к напиткам. Когда он направился к столу, чтобы взять еще один бокал шампанского, его восторженно поприветствовала группа зрителей в масках – Женевьева заметила, как одна из них дерзко подмигнула Роуину, когда он закончил беседу и вернулся к ней.

– Кажется, у тебя поклонница, – прошептала Женевьева, игнорируя внезапный укол ревности.

– Одна из многих, – ответил он, даже не оглянувшись.

Женевьева цокнула языком.

– Наверное, они расстроены нашей свадьбой.

Он усмехнулся.

– Да, ведь обитатели ада с величайшим уважением относятся к святости брачных обетов.

Тоже верно. Кстати говоря...

– Я ожидала большего от бала, устроенного дьяволом.

Произнеся эти слова, она поднесла бокал к губам, подавая пример.

– Осторожно с желаниями, – предостерег Роуин, наблюдая, как она допивает шампанское. – Ублюдок хозяин еще не прибыл...

В этот момент все огни погасли. Музыка становилась все более зловещей, и Женевьева приготовилась к появлению дьявола.

Ей уже приходилось сталкиваться с ними в Фантазме, но по-настоящему привыкнуть к их обществу невозможно. Они словно занимают в любом помещении практически все место – а их сила высасывает весь воздух. Ведь сколь доброжелательными бы они ни казались, они все равно могут тебя уничтожить не задумываясь.

– Добро пожаловать, уважаемые гости, – хриплый голос Нокса эхом разнесся по притихшему залу. – Как всегда, выражаю огромную благодарность тем, для кого мой маскарад – единственная за год вылазка в этот линейный план с Другой Стороны.

Мелькнула короткая вспышка, и шары медленно разгорелись снова, только теперь их свет стал рубиново-красным. Женевьева с восторженным интересом наблюдала, как преображается комната. Вместо столов вокруг танцпола появились кровати с зеркальными изголовьями, окруженные полупрозрачными занавесками, которые создавали – хоть и не очень убедительно – иллюзию уединения. Зеркальные шары из крошечных красных осколков начали вращаться под потолком среди светильников, отбрасывая во все стороны мерцающие блики. На окна с тяжелым шелестом опустились шторы, закрывая лунный свет и погружая пространство в мрачную тьму, а скрипки оркестра перешли к чувственному крещендо.

Появление предметов из ниоткуда не было для Женевьевы в новинку – особенно после общения с Салемом, – но то, как мерцающее празднество превратилось в оргию прямо на глазах, поражало воображение. Скорее всего, из-за шампанского, которое проникло в ее организм и наполнило вены чистым экстазом, – но Женевьева предпочитала об этом не думать.

Она наблюдала, как гости парами, тройками, четверками направились к кроватям – некоторые даже не добирались до них, опускаясь на пол, – и по коже побежали мурашки от стонов, сливающихся с музыкой оркестра. К Женевьеве никогда не прикасались столь разнузданно, и теперь она осознала, что жаждет именно этого. Очевидно, из-за игристого в организме.

Мимо прошел официант с подносом блестящих розовых коктейлей, и Женевьеве сразу захотелось попробовать.

– Женевьева, подожди, – приказал Роуин.

Но она не послушалась, устремившись за официантом сквозь толпу гостей в масках – словно мотылек за пламенем.

По залу снова разнесся голос Нокса.

– Обычно мы в Энчантре начинаем вечер с тоста – за семейство Сильвер и очередную увлекательную Охоту. Но сегодня я рад наконец-то представить очень особенное дополнение к игре этого года.

Почти не слушая дьявола, Женевьева подозвала официанта и жадно схватила бокал с ярко-розовым коктейлем.

– В Охоте впервые участвует команда из двух человек. Наш действующий чемпион неожиданно женился на очаровательной смертной... И я знаю – вы все мечтаете с ней познакомиться.

По залу пронесся шепот, и Женевьева хихикнула, прижимая к губам прохладный край бокала. У кисловатого напитка был цитрусово-ягодный привкус.

Ммм.

– Встречайте, – голос дьявола по-прежнему доносился издалека, – миссис Роуингтон Сильвер собственной персоной.

Перед Женевьевой внезапно появилась высокая фигура, и над головой вспыхнул мощный прожектор – она вздрогнула, и розовая жидкость пролилась на юбку и мраморную плитку под ногами. Кольцо Роуина жгло руку, как расплавленная лава.

– Черт возьми, – выдохнула она, щурясь от ослепительного света.

– Ругаться нехорошо, – промурлыкал Нокс. – Не волнуйся, я все улажу.

Он щелкнул пальцами, и пятно – как и напиток – мгновенно исчезли.

– Но я хотела выпить, – пожаловалась она.

– У меня есть кое-что получше, – посулил дьявол, снова щелкнул пальцами, и в его руке появился бокал с фиолетовой шипучей жидкостью. – Попробуй.

Инстинкты буквально кричали, что Женевьева должна отказаться, развернуться и уйти к Роуину. Ее первой реакцией на дьяволов всегда было бегство. Но выпитый алкоголь сыграл свою роль – ей отчаянно захотелось попробовать.

– Что это? – наконец спросила она, взяла бокал и принюхалась.

– Страстоцвет, – ответил он. – Мой любимый.

– Никогда не пробовала.

– Так попробуй. Всего один глоток.

Женевьева прищурилась.

– Я настаиваю, – упрямо процедил он.

Она выпила.

Невероятно.

Она хотела допить остальное, но Нокс зацокал язы- ком.

– Тише, тише. Давай поднимем тост за твоих соратников по игре.

Он кивком указал ей за спину. Она обернулась и увидела Баррингтона, ведущего свою семью – за исключением Роуина – к кругу света. Их лица были подчеркнуто бесстрастны, почти апатичны – кроме Севина, который с довольным видом разглядывал напиток в ее руке.

Женевьева открыла рот, чтобы спросить, где Роуин – ей внезапно захотелось его увидеть, – но не успела произнести ни слова, почувствовав сзади его тепло.

– Вперед, – прошептал он ей на ухо и повел к остальным членам семьи.

В мгновение ока в руках всех присутствующих появились бокалы шампанского, и Нокс объявил:

– Предлагаю тост за очередную увлекательную Охоту и новый год здоровой жизни для дорогой Виры.

Услышав имя матери, Грейв раздавил бокал – брызги черной крови и шампанского разлетелись по полу, а Эллин пододвинулась ближе и утешительно положила руку ему на плечо. Реми и Уэллс даже бровью не повели, а Севин и Ковин обменялись многозначительными взглядами.

Нокс поднял бокал, и гости ответили таким же жестом. По залу прокатился звон, и каждый из Сильверов сделал традиционный глоток шампанского. За исключением Грейва, который в ярости вышел из освещенного круга.

Женевьева залпом осушила бокал.

Слизнув с губ последнюю каплю, она моргнула и посмотрела на Роуина, который, как она теперь поняла, едва сдерживал ярость. Она вопросительно подняла бровь, пытаясь понять причину, но выглядело все безупречно. Даже шампанское в его руке казалось особенно вкусным...

...вот только это было уже не шампанское. А такая же ярко-фиолетовая жидкость.

– Что случилось, Роуин? Не нравится вкус страстоцвета? – усмехнулся Нокс. – Я просто хотел удостовериться, что вы с невестой хорошо проведете вечер. В конце концов, медовый месяц закончится, как только часы пробьют полночь.

У Женевьевы кружилась голова, и она никак не могла сообразить, что задумал дьявол, когда Роуин сунул недопитый коктейль проходящему мимо официанту, бесцеремонно обнял Женевьеву за талию и потащил ее через зал.

– Ты в порядке? – спросила она, когда он повел ее к выходу. Роуин выглядел так, будто испытывает физическую боль.

– Нормально, – абсолютно неубедительно процедил он сквозь сжатые зубы и лишь крепче обнял ее за талию, продолжая идти.

Пытаясь не споткнуться, Женевьева схватилась за внушительный бицепс Роуина, словно за спасательный круг, и машинально сжала. Он удивленно подпрыгнул, опуская взгляд к ее глазам. Музыка сменилась на нечто гораздо более... интимное, и Женевьева все сильнее прижималась к Роуину, замедлив шаг. Каждый сантиметр кожи под одеждой вдруг стал слишком горячим, и она почувствовала первобытное желание немедленно сорвать удушающую ткань. Заболели зубы, рот наполнился слюной – Женевьева не могла точно сформулировать, чего хочет, но это что-то ужасно напоминало его имя.

Желание исходило откуда-то изнутри. Оно растекалось по венам, пока не поглотило все тело, и теперь она могла думать только о нем.

– Ты должна бороться, – заклинал он голосом, дрожащим от... похоти?

Невозможно, но все же, посмотрев Роуину в глаза, она увидела: его зрачки почти полностью поглотили золотистую радужку.

– Мы должны бороться, – снова процедил он сквозь зубы.

Увидев, как сильно он сжал челюсти, как напряженно старался поддерживать ровное дыхание, Женевьева поняла: с ума сходит не только она.

– Я не хочу с этим бороться.

– Проклятье, – прошипел он. – Я тоже.

17. Скандальные происшествия

Женевьева не оказала ни малейшего сопротивления, когда Роуин повел ее в укромный уголок под парадной лестницей. Когда он прижал ее спиной к стене, она не издала ни звука протеста – лишь тихий стон, поскольку ее обнаженная кожа жаждала прикосновений.

Его ответный стон наполнил ее отчаянным желанием: соски до боли затвердели под корсетом. Его руки заскользили по ее предплечьям, стянули перчатки и бросили их на пол, прежде чем перейти к изгибам бедер. Кончики пальцев Роуина исследовали лиф ее платья, пока подушечки не нащупали сквозь ткань напряженные соски, столь жаждущие внимания. Ее бедра непроизвольно качнулись вперед и прижались к нему – он низко зарычал от удовольствия.

Через мгновение что-то еще принялось ласкать ее кожу, путаясь в волосах. Что-то прохладное и легкое, как перышко, вибрирующее силой. Его тени.

Женевьева крепко зажмурилась, когда щупальце тени нежно обвило ее шею, а теплые губы Роуина прижались к ее подбородку, вызывая дрожь по всему телу.

«Да, да, да. Вот чего мне не хватало. Удовольствия. Страсти. Секса».

Ее собственные руки не могли сравниться с жаром его рук, их силой, тем, как они...

...внезапно исчезли.

Женевьева разочарованно застонала, открыла глаза и увидела, как растворились тени, когда он поправил маску. Оба тяжело дышали.

– Почему ты остановился? – возмутилась она чужим, полным похоти голосом. – Мне плевать, если нас увидят.

– Мы не станем играть в его игры, – прорычал Роуин, отступая назад.

– В каком смысле? Я думала, именно это...

– Я не про Охоту. Я про это. Он подсунул нам зелье. Страстоцвет. Если мы поддадимся, это может продлиться несколько часов, – мрачно сказал он.

Женевьева понимала: он не хотел, чтобы перспектива долго и страстно наслаждаться друг другом прозвучала так заманчиво.

– Ты действительно пытаешься убедить меня, что способен продержаться несколько часов? – задумчиво спросила она.

– Черт подери, – процедил Роуин и закатил глаза, словно призывая высшие силы даровать ему терпение, которого явно недоставало. Глянув на Женевьеву, он приказал:

– Держись подальше от Нокса и выпивки. И не ходи за мной.

Через мгновение он растворился в тенях и полностью исчез. Если Женевьева думала, что нить желания истончится, когда он исчезнет, она сильно ошибалась. Похоже, все только усугубилось. Потребность найти его усиливалась, пока Женевьеве не показалось, что она вот-вот развалится на части.

Поправив платье, она бросилась обратно в зал. За несколько минут их отсутствия страсти накалились – судя по звукам удовольствия, доносившимся из-за тонких занавесок. Все это лишь усиливало муки неудовлетворенной похоти.

Оглядывая толпу в поисках Роуина, Женевьева заметила его братьев и сестру в компрометирующих позах. Ковин лежал на кровати с открытыми шторами, и две женщины склонились над его бедрами, синхронно доставляя ему удовольствие. Она едва узнала Уэллса, чье лицо буквально пожирала женщина с ярко-синими волосами, а другая стояла перед ним на коленях, ублажая. Эллин сидела на коленях у мужчины, который кормил ее клубникой.

– Он наверху.

Женевьева резко повернулась и увидела Севина. Он прислонился к стене у лестницы и потягивал из стакана густую красную жидкость.

Кровь.

– Медовый месяц уже закончился? – Он наклонил голову и ухмыльнулся.

– На мой взгляд, нет, – пробормотала Женевьева себе под нос. А у Севина спросила: – Ты не собираешься участвовать в... торжествах? Кажется, вечеринка в твоем вкусе.

– Здесь моя бывшая. Вот, тоскую, – ответил он.

Женевьева подняла брови. Севин был самым обаятельным братом Роуина. Не говоря о внешности – ее очень удивило, что на подобном мероприятии он мнется у стенки. Она хотела произнести это вслух, но взгляд Севина затуманился, как у Баррингтона, когда его мысли возвращались в прошлое. Она не стала прерывать его раздумий и пошла дальше.

Поднявшись по лестнице, Женевьева обнаружила на площадке второго этажа иное проявление необузданности.

Вампиры.

Куда ни глянь, всюду были клыкастые существа – ласкали друг другу шеи, бедра, грудь. Алая кровь капала из ран, и Женевьева наблюдала, как они поочередно припадали то к ранам своих партнеров, то между их ног.

«Возможно, ситуация немного вышла из-под контроля», – подумала Женевьева, разглядывая ближайшую пару.

Женщина провела по груди партнера знакомым леденцом, а потом наклонилась слизать липкий сахарный след. Вот только... Женевьева была почти уверена: леденцы вовсе не из сахара.

– Милый кролик, – промурлыкала женщина, встретившись взглядом с Женевьевой, пока партнер ласкал ее грудь. – Хочешь попробовать? У нас есть что пососать.

Женевьева не знала, что именно имела в виду незнакомка, но поспешила уйти прежде, чем это выяснится. Лестничная площадка изгибалась полумесяцем, и с балкона открывался прекрасный вид на происходящее внизу. Женевьева двинулась дальше по просторному коридору, где впервые встретила Эллин и Севина. По обеим сторонам располагалось по пять комнат, а в самом конце виднелись закрытые двойные двери.

В первой комнате обнаружилась пара, мнущая простыни на кровати, которой не было там накануне, – точно такой же, как Нокс разместил внизу. За второй дверью развернулась настоящая оргия – у Женевьевы на висках выступил пот.

Третья комната оказалась на удивление пустой, а в четвертой она обнаружила...

Роуина.

И он был совсем не один.

Он лежал, прислонившись к изголовью кровати. Пиджак валялся на полу вместе с маской. Рубашка была наполовину расстегнута, открывая взгляду еще больше вихрящихся татуировок на рельефных мышцах живота и груди. Слева от него стояла какая-то женщина и... привязывала его запястье к изголовью кровати.

Женевьева вспыхнула.

Даже на фоне привязанного к кровати Роуина женщина выглядела потрясающе. Ее пальцы украшали когти, а на кончиках длинных черных волос плясали оранжевые языки пламени. Пламя горело и в темных глазах, мерцая оранжевым и синим.

А ее лицо... Маску она либо сняла, либо не стала надевать вообще – и Женевьева не могла ее винить. Незнакомка обладала красотой, из-за которой мужчины затевали войны.

Королева ада.

Женевьева почувствовала укол неуместной ревности, когда женщина отступила назад и спросила Роуина:

– Достаточно крепко?

Женевьева откашлялась.

Взгляд Роуина резко устремился в ее сторону.

– Женевьева, – прорычал он.

– Дорогой, я дома, – сухо ответила Женевьева, скрестив руки на груди.

Женщина с любопытством переводила взгляд с одного на другую, а потом на ее лице появилось узнавание.

– Ты – жена.

– Пока что, – бросила Женевьева одновременно с Роуином, который ответил:

– Да.

Женщина откинула голову назад, обезоруживающе расхохотавшись.

– Уходи, – прошипел Роуин. Но обращался он не к Женевьеве.

Женщина усмехнулась.

– Ты уверен?

– Да, – проворчал он, словно само это слово причиняло боль. – Я справлюсь.

– Спасибо, что спас меня от Севина, – поблагодарила она, а проходя мимо Женевьевы, прошептала: – Задай ему жару.

– Об этом можешь не волноваться, – заверил Роуин. Когда за ней закрылась дверь, он сердито глянул на Женевьеву. – Разве я не сказал тебе меня не искать?

– Ты думал, сегодня вечером я начну тебя слушаться? – парировала она.

Его губы сжались в тонкую линию.

– Но сейчас есть вопросы поважнее: что со мной такое?

Он протянул свободную руку и принялся развязывать узел.

– Уточни.

Она нахмурилась.

– Ты оставил меня, чтобы подняться сюда с другой ради какой-то эротической игры...

– Кто сказал, что мы занимались чем-то эротическим? – Роуин фыркнул от смеха. – Страстоцвет затуманивает твой разум. Именно поэтому я оставил тебя внизу.

Что значит не эротическим? Его просто так привязала к кровати самая красивая женщина, что когда-либо видела Женевьева?

– Гвен просто пыталась помочь мне держаться от тебя подальше, – заявил Роуин, развязал узел и встал с кровати. – Следовало ожидать, что ты явишься меня искать, учитывая, что я специально попросил тебя этого не делать.

Подойдя ближе, он задержал взгляд на ее губах, и по телу Женевьевы снова разлилось тепло, заставляя полностью забыть о гневе и их перепалке. Теперь она думала лишь об одном: каково будет поцеловать его снова. Как ее окутают тени, пока она будет скользить языком по его татуировкам на груди и животе.

– Я не смогла удержаться, – прошептала она, шагнув к нему. – Я слишком сильно хочу.

Он застыл, и лишь неровное дыхание подсказывало, что на него как-то повлияла их близость.

– Хочешь чего? Будь конкретнее. Здесь нас никто не видит – пожалуйста, не сдерживайся.

По щекам Женевьевы мгновенно разлился жар. У нее было много любовников, но никто ни разу не спрашивал, чего хочет она.

– Хочу узнать, каково это – целовать тебя не напоказ.

– Поцелуй. Как невинно, – поддразнил он, окинув взглядом ее покрасневшие щеки. – Но сегодня вечером вряд ли найдется место невинности. Возвращайся на вечеринку.

Она фыркнула.

– Я не невинна. У меня много опыта.

Он скептически поднял бровь.

– Проблема, подозреваю, у тебя исключительно сладкий опыт. Я никогда таким не стану.

Она наморщила нос.

– Хватит называть меня проблемой.

– Хватит создавать их.

– Или можешь просто ко мне присоединиться, чтобы создавать их вместе, – промурлыкала Женевь- ева.

Она четко увидела момент, когда его решимость наконец рухнула, – он мгновенно оказался перед ней и мягко оттолкнул щупальцами теней к стене.

– Гипотетически, если мы это сделаем, это будет просто секс, – сказал Роуин. Янтарные глаза буквально пылали страстью.

– Не уверена, что можно считать это просто сексом, если мы женаты, – возразила она, задыхаясь от близости его губ.

– Фиктивный брак и эмоциональная привязанность – разные вещи, – заявил он. – Мы не должны привязываться друг к другу. Паутина, в которую мы угодили, и так слишком запутанна.

«Он прав. И я хочу разрядки, а не очередного мужчину, который вырвет мне сердце».

– Справедливо. Отвечая на твой вопрос – если я получу оргазм, мне достаточно и простого секса.

Он одарил ее поистине порочным взглядом. Вокруг снова начали расползаться его тени, и Женевьева задрожала от предвкушения, когда он расстегнул манжеты рубашки и бросил ее на пол. Следующим стал ремень, который он снял одной рукой, кивнув на ее платье.

– Снимай. Сейчас же.

В отличие от прошлого вечера, на этот раз она охотно подставила ему спину. Роуин быстро развязал ленты, и через несколько секунд платье сползло с ее изгибов и упало на пол. Она осталась в розовом кружевном нижнем белье.

– Черт, – выругался он, оглядев ее с головы до ног.

Закипела кровь – похоть переросла в неистовую жажду. На мгновение Женевьеве показалось, что она погибнет, если он к ней не прикоснется.

Роуин снова выругался, увидев возбуждение, пропитавшее ее нижнее белье, а потом встретился с ней взглядом и заявил:

– Ты была права.

– В чем именно?

– Я действительно никогда не видел ничего подобного, – хрипло ответил он. – Ты потрясающая.

Женевьева довольно хмыкнула, наблюдая, как тени ползут по ее коже, даря такие ласки, что ей захотелось доставить удовольствие им.

– Прислонись к стене, – бросил он.

Она исполнила приказ, прижавшись плечами к холодной поверхности, и ее тело затрепетало от вожделения. Она ожидала, что Роуин подойдет ближе, но он остался на месте.

– Раздвинь ноги, – приказал он.

– Сними штаны, – возразила она.

Уголки его губ дернулись.

– Терпение, проблема. Мне нужно убедиться, что я выполню твою единственную просьбу.

Разум Женевьевы отключился – она не понимала, о чем он. Честно говоря, она едва помнила собственное имя.

– Довести тебя до оргазма, – напомнил Роуин. – Поэтому ты сначала покажешь мне, как это делается.

У нее перехватило дыхание.

– Веди, а я буду следовать, – попросил он.

Женевьева начала с груди – провела руками по лифу и сжала ее до боли. Она наблюдала, как восторженно разомкнулись губы Роуина, когда она зажала соски указательными и средними пальцами сквозь шелковистую ткань, посылая волну удовольствия по всему телу. Она стала еще влажнее.

Потом ее руки оказались между ног – палец медленно выписывал круги по белью. Женевьева тихо застонала от удовольствия, получив наконец столь желанное трение. На мгновение она абсолютно забыла о Роуине и закрыла глаза от наслаждения, продолжая размеренный круговой ритм.

Она чуть не заплакала, когда по телу начало разливаться облегчение. Безумие похоти на миг рассеялось, но едва она открыла глаза и увидела на его лице болезненное желание, страсть вернулась с удвоенной силой.

– Вот, я показала, – сказала она, протянув к нему руку. Сердце бешено колотилось от страсти. – А теперь прикоснись ко мне.

Тени резко обхватили ее запястья, остановив руки, прежде чем она успела притронуться к нему вновь.

– Нет.

Ее щеки покраснели.

– Ты не хочешь...

– Неважно, чего я хочу. Я не прикоснусь к тебе, пока на нас действует это вещество, – отрезал он.

– Ты... ты обманул меня, – догадалась она.

Он красноречиво на нее посмотрел.

– Ты кончила, как я и обещал, верно?

– Это совсем другое, – фыркнула она. – Ты не понимаешь, все тело будто горит огнем...

– Поверь, я чертовски хорошо понимаю, – процедил Роуин.

Возможно, он умел скрывать эмоции на лице, но неподдельная боль в голосе была очевидна.

– Хорошо. Я пойду, – прошептала она.

Она схватила с пола платье, пока кто-нибудь из них не утратил решимости, стала невидимой и прошла сквозь стену – прочь из комнаты.

Отыскав место, где можно одеться – без помощи Эллин это оказалось настоящим испытанием, – Женевьева провела несколько часов на танцполе, пытаясь избавиться от действия страстоцвета. Она искала взглядом Роуина, пока поклонники поочередно кружили ее по залу. Каждый раз, когда ее обнимал кто-нибудь другой, она отчасти надеялась на его появление, а отчасти – что он сильнее ее и будет держаться подальше. Вдали от него Женевьева осознала, насколько нелепо она вела себя наверху. Когда разозлилась на него за то, что он позволил ей быть уязвимой, а сам сдержался.

Наконец она окончательно выдохлась и покинула танцпол. Женевьева проскользнула в небольшую дамскую комнату в дальнем конце балкона второго этажа, чтобы освежиться.

Вскоре в дверь постучали, умоляя впустить. К удивлению Женевьевы, это оказался мужчина, чью руку она укусила.

– Привет, принцесса, – улыбнулся он. – Я Седрик. Помнишь?

Кольцо начало нагреваться, и она попыталась захлопнуть дверь у него перед носом. Но он засунул ногу в щель и силой протиснулся внутрь. Пинком захлопнул дверь, скрестил руки на груди и посмотрел на нее сверху вниз. Кольцо Роуина стало обжигающе горячим.

Она отступила назад, насколько позволило крошечное помещение.

– Что, черт возьми, ты делаешь?

– Ничего личного, – ответил Седрик, шагнув вперед. – Но ты не приняла мое предложение.

– Убирайся. Немедленно.

– Что, снова позовешь мужа? – рассмеялся он.

И бросился вперед, болезненно толкнув ее на край столешницы.

– Эй, – прорычала она, стала невидимой и прошла сквозь него.

Едва удержавшись на ногах, он повернулся к ней, побледнев от внезапного осознания, что не сможет удержать ее никакой силой.

– Никто не предупредил, что ты спектр, – пробормотал он. – Черт, я не...

Дверь распахнулась, прежде чем он успел закончить фразу. Роуин.

В животе Женевьевы снова разлился жар.

Серьезно?

Казалось, Седрика сейчас стошнит.

– Седрик Рэтблейд, это ты? – спросил кто-то из-за плеча Роуина.

Севин. Она его даже не заметила.

Не сводя с Женевьевы взгляда, Роуин уточнил:

– Ты в порядке?

Женевьева сглотнула и кивнула.

– Я хочу услышать эти слова, Женевьева, – настоял Роуин. – Ты в порядке?

– Да, – заверила она. – Он просто вел себя как придурок.

Седрик потянулся к ключу, висевшему у него на шее.

– Если тронешь меня, Демоника...

– Еще одно слово, и я тебе голову оторву, – прорычал Роуин, и тьма в его голосе почти заставила Женевьеву пожалеть Седрика. Но не совсем.

Седрик умолк. Севин рассмеялся.

– Слушай внимательно, – сказал Роуин Женевьеве. – Сейчас ты спустишься и будешь ждать с моим родственником, которого увидишь первым. Понятно?

Она напряженно кивнула.

– Охота начинается через семь минут. Нельзя опаздывать ни на секунду, – предупредил Роуин.

Не теряя ни минуты, Женевьева выскочила из комнаты, обогнав Умбру в нескольких шагах от двери. На полпути вниз по лестнице кто-то оказался с ней рядом. Нокс.

Зачарованное кольцо едва начало остывать, как магия вспыхнула снова.

– Наслаждаешься праздником? – спросил Нокс, следуя за ней.

– Забавно, насколько не вовремя умеют появляться дьяволы, – фыркнула она. – И нет. Я совершенно этим не наслаждаюсь.

– Жаль. Я надеялся, что нашел идеальный свадебный подарок, – признался он.

Женевьева остановилась на предпоследней ступеньке, пропуская его вперед. Даже когда она стояла на две ступеньки выше, он превосходил ее ростом.

– Попытку повергнуть нас с мужем в сексуальное безумие? – уточнила она.

– Страстоцвет – деликатес. Он в сотню раз усиливает самые сокровенные желания. Я подумал, возможно, сегодня вечером вам с Роуингтоном не повредит чуть больше страсти, раз уж медового месяца в ближайшее время не предвидится. Если он будет вообще. Твое присутствие на Охоте привлекло массу новых зрителей, готовых опустошить сундуки, – хотел поблагодарить тебя.

– Ублюдок. Я думала, страстоцвет – это вкус, – прошипела Женевьева.

Его улыбка померкла.

– Я пытался быть милым.

– Дьяволы не бывают милыми без выгоды. За редкими исключениями.

Вроде Салема. Но, по сути, ее сестра все равно заплатила цену, чтобы остаться с принцем дьяволов, – свою смертность.

– Откуда тебе известно о дьяволах? – промурлыкал Нокс.

Женевьева бросила на него тяжелый взгляд.

– Моя сестра живет с дьяволом. Его зовут Салема-эструс. Имя тебе о чем-нибудь говорит?

Услышав полное имя Салема, Нокс побледнел, а губы Женевьевы изогнулись в торжествующей улыбке.

– Можешь играть со мной в любые игры, но когда я выйду, тебе придется иметь дело с Салемом, – пригрозила Женевьева. – А Салем меня обожает.

Салем никогда не говорил ничего подобного, но Женевьева не сомневалась в правдивости этих слов.

– Ходят слухи, что Салемаэструс наконец вернулся из изгнания, – напряженно признал Нокс. – Для меня большая честь, что подруга принца решила поучаствовать в моем состязании. Без обид. Более того... Возможно, я смогу предложить тебе дополнительную сделку, если выиграешь.

Она презрительно усмехнулась.

– Я – не та сестра Гримм, которая заключает сделки с дьяволами.

Прежде чем он успел возразить, она преодолела последние ступени и направилась к Эллин и Уэллсу, которые ждали в центре танцпола. Оба кивнули ей в знак приветствия, когда она встала рядом. Баррингтон и остальные братья Роуина появлялись один за другим, заходя в круг. Женевьева крутила на пальце кольцо, дожидаясь Роуина.

Вдруг рядом появился вихрь чернильных теней, и она чуть не ахнула. Но когда из них вышел Роуин, он даже не потрудился на нее посмотреть.

Через мгновение часы в бальном зале пробили полночь, и огромный циферблат на стене медленно завращался. Когда вспыхнула золотая цифра двенадцать, тело Женевьевы отяжелело: она снова ощутила потерю магии. И она точно знала, что это значит.

Охота началась.

18. Оцепенение

Если Женевьева думала, что оторвавшиеся от вакханалии зрители, которые собрались в бальном зале понаблюдать за предстоящим зрелищем, вероятно, испытывают чувство стыда, она глубоко ошибалась. Гости Нокса выглядели еще более самодовольными, и при любых других обстоятельствах она пришла бы в восторг от сплетен, которые непременно возникли бы на подобном мероприятии.

Когда братья и сестра Роуина начали снимать маски, Женевьева почувствовала, что они словно утратили часть брони. Возможно, она скорее предпочла бы раздеться догола, чем демонстрировать всем свое покрасневшее лицо.

Она взглянула на мрачного Роуина.

– Что случилось? Наверху?

– Сейчас не до разговоров, – ответил он.

– Охотничий Клинок выберет первого охотника, – объявил Нокс восторженной публике.

Дьявол поднял сверкающий кинжал, словно священное подношение, а потом просто... отпустил. Зачарованный клинок завис в воздухе – Нокс и Баррингтон покинули круг, а Женевьева затаила дыхание, ожидая решения. Клинок медленно принял горизонтальное положение и начал вращаться по кругу мимо Эллин, Уэллса и Ковина, пока наконец не остановился на...

...Грейве.

Роуин напрягся.

Клинок взмыл в воздух, словно стрела, нацеленная прямо в сердце Грейва. Тот встретился с Женевьевой взглядом и схватил оружие за рукоять – еще несколько сантиметров, и его бы пронзили. По лицу Грейва расплылась злобная ухмылка, а из зала послышались одобрительные возгласы и стоны разочарования.

– Маскарад окончен, – объявил Нокс. – Хочу поблагодарить всех за еще один чудесный праздник равноденствия. Если ваша фамилия не Сильвер, пожалуйста, немедленно возвращайтесь к вратам ада.

Улыбка дьявола стала злобной.

– Если останетесь здесь, ваша участь незавидна.

Толпа начала расходиться. Несколько гуляк в масках пожелали удачи своим фаворитам. К изумлению Женевьевы, они вели себя так, словно Роуин и его семья – знаменитые артисты, а не заложники трагического проклятия.

– Какую игру выбираешь, Гревингтон? – спросил Нокс.

– Блуждание по комнатам, – объявил Грейв.

Все застонали. Кроме Роуина, чье лицо оставалось бесстрастным, словно камень.

– Иди на хрен, ублюдок, – проворчал Ковин.

Роуин точно объяснял Женевьеве правила этой игры во время экскурсии, но теперь она никак не могла их вспомнить. Произошло слишком много всего. Кроме того, ей постоянно хотелось, чтобы он умолк.

– У вас есть десять минут, чтобы спрятаться – и они начинаются прямо сейчас, – заявил Нокс, бросая многозначительный взгляд на Женевьеву.

Грейв остался на месте, а Ковин и Реми бросились бежать. Следом поспешили Эллин и Уэллс – в противоположном направлении. Остались только Женевьева, Роуин и Севин.

Роуин повернулся к ней, прильнул губами к ее уху и прошептал:

– Подожди меня в фойе. Мне нужно кое-что сде- лать.

– Но... – протестующе пробормотала Женевьева, наблюдая, как он устремился к лестнице.

– Хочешь совет, милая? – предложил Севин, глядя Роуину вслед. – Если Грейв улыбается, беги.

С этими словами он покинул зал.

Одного взгляда на Грейва оказалось достаточно, чтобы Женевьева наконец сдвинулась с места. Она бросилась в сторону фойе, проталкиваясь сквозь толпу гостей.

Зритель в маске белого медведя свистнул ей в коридоре.

– Если вы с Роуином устроите хорошее представление, я проголосую за тебя как за фаворита. Хочу посмотреть, правда ли у него пять сережек в головке...

– Заткнись и сдохни, – отмахнулась Женевьева.

Когда разошлись последние гости, она по-прежнему шагала взад-вперед по фойе, отсчитывая в уме минуты и дожидаясь появления Роуина. Когда осталось всего две, а он так и не появился, Женевьева слишком занервничала, чтобы продолжать ожидание.

Черт бы его побрал. Неужели это все обман?

Она не собиралась дожидаться, чтобы выяснить. Она могла делить с Роуином что угодно – клятвы, поцелуи, постель, – но главное – помнить: доверять следует прежде всего себе.

Женевьева направилась к входной двери и выбежала на холод, пока не истекли последние минуты. Она понимала, что без магии рискует получить переохлаждение, но спрятаться снаружи казалось хорошей стратегией именно по этой причине. К тому же, что бы ни значило словосочетание «блуждание по комнатам», остальные, похоже, были не в восторге, и избегать любых комнат казалось наилучшим решением. Возможно.

Женевьева направилась к лабиринту.

Осмотрев покрытую снегом зелень, она с удивлением обнаружила, что его тоже оснастили зеркалами. Ветви и лианы поддерживали позолоченные рамы через каждые несколько метров.

– Любопытные у-уроды, – пробормотала Женевьева, заходя внутрь. Холод уже пронизывал до костей.

Похолодало? Впрочем, вероятно, она просто была слишком увлечена собственной свадьбой, чтобы обращать внимание на температуру накануне вечером.

Она углублялась в лабиринт, выдыхая клубы белого пара и пытаясь запомнить повороты и изгибы. Наконец Женевьева вышла на центральную площадку и увидела величественный серебряный фонтан. Она устроилась в темном углу: прислонилась к кустам, не обращая внимания на ветки, которые впивались в голые руки и плечи, и вжалась в стену, насколько смогла. Она плотно обернула ноги нижней юбкой, словно одеялом, а верхним слоем платья старательно обмотала грудь. Кончики носа и ушей уже совсем онемели.

Она не знала, как долго сможет продержаться, пока не замерзнет насмерть. Иронично: всего несколько часов назад она задыхалась от жара страстоцвета. Дьявол и его публика, должно быть, сейчас смеются.

По ее ощущениям, шаги послышались примерно через час. А потом перстень Роуина чуть не расплавил обмороженный палец.

Женевьева резко подняла голову с колен и прислушалась к приближающимся звукам.

Шаги.

В лабиринте был кто-то еще. И этот кто-то за ней охотился.

Вскочив на ноги, она почувствовала: холод пронзил ее насквозь и отнял почти все силы. Женевьева попыталась сделать шаг – движение получилось неуверенным.

Шаги приближались.

Женевьева глубоко вздохнула и бросилась вперед. Суставы заработали, и сердце забилось быстрее, постепенно оттаивая. Она старалась ступать как можно легче, возвращаясь по собственному пути и прислушиваясь к преследователю. В зеркалах мелькали проблески ее отражения. И когда уже показались выход и дом...

– Я знаю, что ты здесь. – Грубый голос раздался откуда-то сзади.

Как она и подозревала. Грейв.

Женевьева бросилась бежать.

Выбравшись из лабиринта, она поняла, что не успеет подняться по лестнице и войти в дом. Хуже того, она осознала, как именно ее выследил Грейв – по следам. «Как я могла быть такой идиоткой?»

Она схватилась за ветку, торчавшую из зеленой стены, и принялась гнуть и крутить ее, пока та не сломалась у нее в руке. Женевьева поспешила замести собственные следы. Не идеально – все еще оставался след, – но, по крайней мере, уже не четкие, свежие отпечатки. Оглядев дом, она увидела небольшой зазор между стеной и огромной решеткой, удерживающей лозы на фасаде. Бросилась к ней и обнаружила за деревянными рейками пустое пространство.

Женевьева стерла ведущие к решетке следы, прикусила язык и протиснулась в невероятно узкий проем. Рот наполнил металлический привкус крови, шипы пронзили волосы и кожу. Затаив дыхание, Женевьева прищурилась, наблюдая за выходом из лабиринта сквозь щели между стеблями.

Появился Грейв.

Он сжимал Охотничий Клинок побелевшими от напряжения пальцами и скользил пристальным взглядом по крыльцу. Потом по земле. Он двинулся вперед, и Женевьева заставила себя успокоить дыхание, когда он приблизился к ее укрытию. Она могла поклясться: кольцо на ее пальце начало вибрировать.

Ей отчетливо вспомнилось маленькое испытание Нокса в зеркальном мире. Как поддельный Грейв говорил, насколько просто будет ее убить...

Но сейчас он прошел мимо, вдоль деревянной решетки. Окинул взглядом фасад. И, переступив с ноги на ногу, снова направился внутрь. По щеке Женевьевы скатилась слеза облегчения.

И тут он остановился.

Проклятье, ну разумеется.

Когда он снова повернулся к решетке, Женевьева вжалась в каменную стену, словно это могло сделать ее невидимой. Затаив дыхание, она следила за каждым движением Грейва.

И едва сдержала крик ужаса, когда кинжал вонзился в решетку примерно в метре от нее.

Грейв вытащил оружие и раздвинул растения, пропуская в тени укрытия лунный свет. Через мгновение он снова вонзил кинжал, теперь уже ближе.

В третий раз лезвие едва не попало ей прямо в глаз. Женевьева с дрожащими руками увернулась от нового удара – Грейв продолжал протыкать ветки. Казалось, он выбрал еще несколько случайных мест, а потом наконец решил двигаться дальше и вернулся в дом.

Она прождала целых десять минут, чтобы кольцо на пальце остыло, прежде чем попыталась двинуться с места. Несмотря на температуру кольца, Женевьева осторожно заглянула в одну из маленьких дырочек, проделанных Грейвом в паутине лиан, прежде чем выскользнуть из укрытия и прокрасться вдоль дома к крыльцу.

Бросившись за угол, к ступеням, она врезалась во что-то теплое и твердое.

Нет, не во что-то. В кого-то.

19. Две правды

Роуин мгновенно поймал ее, и его взгляд потемнел, когда он заметил на ее руках глубокие царапины и кровь от шипов.

– Тебе нужно внутрь, сейчас же, – пробормотал он.

Прежде чем Женевьева успела осознать происходящее, он подхватил ее на руки, прижал к груди и понес вверх по ступеням. У входных дверей он остановился – одна из них оказалась чуть приоткрыта.

– Кольцо... оно же не теплое? – тихо спросил он.

Когда она покачала головой, он ловко распахнул дверь носком ботинка и осторожно внес ее в дом. Быстро окинув взглядом каждый уголок пустого фойе, он поспешил в свою спальню – Умбра терпеливо ждала его возвращения на кровати. Роуин поставил Женевьеву на ноги и мягко закрыл дверь, хотя запирать не стал.

– Т-таскаешь меня перед п-публикой на руках, словно девицу в б-беде, как м-мило, – пробормотала она онемевшими губами. Стук ее зубов приглушал сарказм.

– Я же велел тебе меня дождаться, – упрекнул он, игнорируя ее раздраженный взгляд. – Хотя признаю: попытка дать тебе указания была слишком оптимистичной.

– Я ж-ждала тебя! Ты т-так и не появился! Д-думаешь, мне с-следовало рисковать, оставаясь на виду? – фыркнула она, растирая руками обнаженные плечи в попытке согреться.

– И тебя посетила гениальная идея – спрятаться в снегу?

– Я п-подумала, там меня искать никто не станет, и это с-сработало, р-разве нет?

– Ты вся синяя, – невпопад заметил Роуин. – И сомневаюсь, что это твой природный цвет.

– П-пошел т-ты, – выдавила она.

Уголок его губ на мгновение приподнялся, а потом он обвел рукой комнату.

– Кстати, я не в восторге оттого, в каком состоянии вы с Эллин оставили мою комнату. Даже не представляю, как такое вообще возможно. Я оставил тебя здесь меньше чем на день, и большую часть времени ты спала.

Ее вещи действительно заполонили всю комнату. Заколки, щетки и ароматные масла покрывали поверхность комода. Всюду валялась одежда, белье свисало со столбиков кровати, ленты от корсета лежали на полу рядом с кучей обуви. На ковре красовалось пятно от помады, которое она изо всех сил пыталась оттереть, прежде чем спуститься на маскарад.

– Все не так плохо, – попыталась оправдаться она. – Моя комната дома выглядит гораздо хуже. По крайней мере, у тебя еще виден пол.

– Ад кромешный, – пробормотал он.

– Если ты собираешься ныть всю ночь, я лучше вернусь и продолжу замерзать насмерть, – проворчала она. – И где ты был?

«Как ты мог оставить меня одну на растерзание Грейву?»

– Нужно было кое-что уладить, прежде чем Нокс закончит проверку дома на предмет оставшихся гостей. Я не думал, что это займет столько времени, – уклончиво ответил Роуин, направился в ванную и жестом пригласил Женевьеву следовать за собой. – Последний час я искал тебя, но даже не предполагал, что ты проводишь время снаружи, пытаясь заработать переохлаждение. Но потом увидел, как туда вышел Грейв, и решил проверить. Впечатлен, что тебе удалось от него ускользнуть.

– Просто чудом, – призналась она, следуя за ним в ванную. – Мне помогло твое кольцо – пожалуй, следует взять свои слова обратно, оно не уродливое. Впрочем, нет: все равно уродливое.

Он одарил ее убийственным взглядом.

– Кстати, о Грейве – какие, черт возьми, в этой версии игры правила? Охотничий Клинок – единственное оружие, которым Грейв может нас убить? Разве нам не следует прятаться в менее очевидном месте, чем твоя спальня? И как тебе удавалось выигрывать последние пятнадцать лет, если это твоя стратегия?

Только сейчас Женевьева поняла: в суете подготовки к их проклятой свадьбе она почти ничего не узнала об Охоте.

– Дыши, Женевьева, – сказал Роуин, отодвигая дверцу шкафа для белья в безупречно белой ванной.

Она показала ему язык. А потом вздохнула.

– Блуждание по комнатам – любимая вариация игры у Грейва. Каждые четыре часа мы обязаны менять комнату, в которой прячемся. За один раунд – три обязательные смены. И оставаться незамеченными во время переходов бывает сложно. – Он передал ей стопки полотенец с нижней полки шкафа. – И да, Охотничий Клинок – единственное оружие, способное убить нас в этой игре. Хотя замедлять друг друга можно как угодно – ломать шеи, перерезать глотки. Самое «безопасное» убийство – проткнуть противнику сердце. Но зрители предпочитают, когда все немного... драматичнее.

Женевьева присела, наблюдая, как он водит кончиками пальцев по стене в глубине шкафа.

– И да, моя комната – слишком очевидное укрытие. А вот соседняя – уже нет.

Он сдвинул стенную панель и открыл проход в другую ванную. Умбра без колебаний бросилась туда.

Роуин жестом предложил Женевьеве идти следующей, и она едва сдержала стон. Ужасно не хотелось снова протискиваться в тесное пространство. Обычно способности спектра позволяли избегать подобных ситуаций, и теперь в животе сформировался неприятный холодный комок страха.

Глубоко вдохнув, она опустилась на колени и поползла в отверстие. Неровные края болезненно задевали свежие раны на руках, а пышные юбки платья мешали продвижению на другую сторону.

У Женевьевы горели щеки, когда она поднялась на ноги и расправила одежду, стараясь не думать, сколь нелепо она выглядела. Но, обернувшись, она увидела, как Роуин пытается протиснуть широкие плечи в узкий проем, и прижала ладонь ко рту, подавляя смешок.

Он раздраженно фыркнул, перевернулся на спину, уперся руками в стену и вытолкнул себя наружу. Вероятно, в столь неловкие моменты он привык полагаться на магию, как и Женевьева. Честно говоря, она не могла поверить, что ему вообще удалось пролезть. Ни Грейв, ни Ковин бы точно не справились.

Пока Роуин закрывал потайной ход, она спросила:

– Чья это ванная?

– Грейва.

Она опешила.

– Ты рехнулся?

– Если бы мы попытались проникнуть в его спальню из коридора, то обнаружили бы две вещи, – начал Роуин, направляясь к туалетному столику, и принялся завешивать зеркало полотенцами. – Во-первых, она заперта. А во‑вторых, на двери там особо пакостная ловушка.

– Полагаю, он не знает о твоем самодельном проходе в его комнату? – спросила Женевьева, когда Роуин повел ее к выходу из ванной.

– Верно, – ответил он.

– Удивительно, что вы с Реми живете не рядом. Честно говоря, я надеялась увидеть его комнату.

Роуин остановился и приподнял бровь.

– Зачем?

Она пожала плечами.

– Меня изумляет, что у вас одинаковые лица, но при этом вы, похоже, не особо... близки. А еще интересно, есть ли у него столь же строгая система сортировки носков и белья. Длина, потом цвет, потом тип ткани, верно?

Он мрачно посмотрел на нее.

– Ты копалась в моих вещах?

– Немного отвлеклась, пока делала макияж перед маскарадом, – весело подтвердила она.

– Мы с Реми очень разные, – сказал он. – Кстати... чем он так тебя расстроил во время танцев?

– Удивительно, что ты вообще заметил мои переживания.

Он посмотрел на нее странным взглядом.

– Почему?

«Потому что меня постоянно окружают люди, но почти никто не обращал на меня столь пристального внимания».

Но вслух она этого не сказала. А ответила:

– Он сказал, ему меня жалко. Что я как мышь в ловушке. А мне надоели сравнения с грызунами. И жалость мужчин, которым на самом деле плевать, что со мной случится. Они видят во мне просто красивую девушку, которую должен спасти кто-то другой. Потому что сами не желают прикладывать никаких усилий.

Роуин долго молчал.

– Спасти от чего? От самой себя? На мой взгляд, ты вполне способна за себя постоять.

Дыхание Женевьевы сбилось – его слова задели за живое, и она совсем не ожидала такого удара. Она действительно была своим злейшим врагом. Любая пережитая опасность была запутанной паутиной, сплетенной ею собственноручно. И ей совсем не понравилось, как легко он это понял.

– Поэтому ты тогда остановился? – уколола она. – Ты спасал меня от самой себя? Страстоцвет на тебя совсем не подействовал?

– Думаю, ты прекрасно видела, какой он произвел эффект, – вкрадчиво ответил Роуин.

Она скрестила руки на груди.

– Потому что иначе ты бы ко мне даже не прикоснулся?

Он одарил ее насмешливой улыбкой.

– Ты добиваешься какого-то конкретного ответа, Женевьева? Никаких привязанностей. Разве мы не договорились?

Она нахмурилась.

– Да, договорились.

Похоже, он не поверил, но продолжать не стал. Женевьева молча наблюдала, как он повернулся к двери, осторожно приоткрыл ее и высунул голову в комнату, чтобы удостовериться, что все чисто. Планировка спальни Грейва почти полностью повторяла комнату Роуина – только кровать была обычного размера. Все было выкрашено в черный – даже мебель. Неудивительно, что этот человек так несчастен. Тьма давила, почти душила. Лишь два зеркала у стены напротив кровати немного разбавляли могильную атмосферу. Роуин принес еще полотенец и немедленно их завесил.

Женевьева подошла к входу, разыскивая ловушку, о которой он говорил. И действительно – к верхней части двери были присоединены две черные цепи, которые тянулись по потолку к противоположной стене. При открытии они натягивались, поднимая металлическую панель, обращенную в сторону входа. Что именно за ней скрывалось, оставалось загадкой, но было нетрудно догадаться: оно грозило искалечить любого, кто войдет.

Она закатила глаза. Драматично.

– Погрейся, – приказал Роуин, указав на кровать. – Ты все еще слишком бледная.

Женевьева не стала спорить – она села, прислоняясь спиной к изголовью, и плотнее закуталась в одеяло. Облегчение пришло мгновенно. Тело сотрясла сильная дрожь, и только тогда она осознала, насколько замерзла.

Роуин устроился в огромном кресле в углу, закинул руки за голову и закрыл глаза, не сказав больше ни слова.

После долгой минуты тишины она спросила:

– И теперь мы просто... будем ждать?

– Это неотъемлемый элемент игры под названием «прятки», так что да.

Пауза.

– Почти три часа? – уточнила она.

«И мы не станем обсуждать происходящее между нами? Мне следует просто забыть, что мы почти?..»

– Именно, – бросил он.

Еще пауза.

– Это целая вечность, – пожаловалась она.

Роуин тяжело вздохнул.

– Из тебя получился бы плохой бессмертный.

Всего несколько минут назад за Женевьевой охотились, чтобы убить, а теперь она... заскучала. Тревожное чувство. Возможно, Роуин к такому уже привык, но постоянные эмоциональные качели в этом доме ее нервировали. Нужно было как-то отвлечься.

– Почему бы нам не сыграть в игру? – предложила она.

Его глаза распахнулись.

– Мы уже играем в игру.

Она посмотрела на него с раздражением.

– В игру, не связанную с убийствами.

– Звучит скучно, – ответил он. – Но ладно. Что за игра?

– «Две правды и ложь». Я играла в нее дома, с друзьями. А раз мы должны правдоподобно изображать пару...

– Правила?

– Один называет три вопиющих факта о себе – две правды и одну ложь. А другой должен угадать, где ложь, – объяснила Женевьева.

– Полагаю, вреда не будет, – согласился Роуин. – Мы ведь должны научиться друг другу доверять. Верно?

– Как скажешь, – кивнула она.

Оба ненадолго задумались, подбирая факты. В наступившей тишине было слышно, как вылизывается Умбра – словно домашняя кошка. Женевьева невольно вспомнила По и особняк Гриммов.

– Ладно. Я готов, – объявил Роуин.

Она жестом предложила ему начинать.

– Однажды мы с Севином случайно провели церемонию бракосочетания демона, который женился сразу на тридцати невестах. Я ни разу не трахался в собственной спальне. В последний раз я выезжал дальше Флоренции пятнадцать лет назад.

Женевьева нахмурилась. Первая история была настолько абсурдной, что легко могла оказаться правдой. А вот две другие...

– Второе – ложь, – наконец решила она. – Учитывая размеры твоей кровати, не верю, что ты ни разу ею не воспользовался.

Он пожал плечами.

– Не угадала.

– Что?

– Кровать раньше принадлежала Ковину – теперь у него другая, еще больше. Я не люблю в своем личном пространстве посторонних, поэтому всегда водил любовниц... в другие места, – признался он. – Ты первая за долгое время, кому я позволил остаться в своей постели.

– Ах, привилегии жены, – пропела она.

Он не улыбнулся, хотя ему явно захотелось.

– В общем, невест было всего девятнадцать, – добавил он.

– Ты правда хочешь сказать, что не покидал эту часть страны пятнадцать лет, хотя у тебя куча денег и времени? Ты выигрывал свободу в каждой игре и не использовал ее, чтобы путешествовать? Чтобы отсюда сбежать?

– Это кажется несправедливым, – тихо ответил Роуин. – Наслаждаться тем, чего лишены остальные.

– Значит, тебе не все равно, что из-за твоих побед они так долго торчат в аду, – заключила она.

Он посмотрел ей в глаза.

– Конечно, не все равно.

Она почувствовала: это правда.

«Либо ты одержишь очередную победу, и мы тебя больше никогда не увидим, либо череда твоих успехов закончится, и ты наконец познаешь вкус ада вместе с нашими жалкими задницами», – сказал тогда Ковин. Но Женевьева начинала подозревать, что причины побед Роуина были куда сложнее, чем казалось со стороны.

Повисло молчание. Оно не казалось неловким – скорее задумчивым.

Но когда пауза затянулась, она выпалила:

– Я просто подумала, кровать такого размера нужна для единственной цели – устраивать оргии.

Он тихо фыркнул.

– И ты не ошиблась, но несколько любовниц – это по части Ковина.

Женевьева уже заметила.

– Ладно, – сказал он. – Твоя очередь.

20. Погоня

Два часа спустя, когда температура ее тела наконец нормализовалась, Женевьева заперлась в ванной Грейва и принялась вынимать из кудрей тщательно закрепленные шпильки, чтобы дать отдых ноющей коже головы. Она открыла зеркало и уставилась на свое отражение, словно надеялась увидеть невидимые взгляды, которые, несомненно, за ней следили.

Они с Роуином сыграли две партии в «две правды и ложь», но потом разговор стал для него слишком откровенным, и он предпочел молчание. Женевьева узнала, что они с братьями – Реми и Ковином – однажды настолько напились, что решили украсть ценный талисман какого-то уважаемого демонического учреждения в аду. И что он прочитал все книги в семейной библиотеке. И что татуировки, покрывающие большую часть его тела, – способ отличаться от Реми. Но самым удивительным оказалось, что любимцем их матери был Грейв.

Когда она попыталась узнать об их матери больше, Роуин решил, что расхотел говорить.

В отличие от нее, его не напрягали долгие периоды тишины – судя по тому, как расслабленно он сидел в кресле, пока Умбра спала, свернувшись на его груди. Женевьева же к концу второго часа балансировала на грани безумия. И начала придумывать способы себя развлечь, как часто делала в детстве, пока Офи посещала уроки некромантии. Она рассортировала одежду в шкафу Грейва по оттенкам – «кромешно-черный», «угольно-черный» и «эбеновый», – а потом сложила всю бумагу для писем на его столе в фигурки лебедей. В конце концов она принялась за волосы, которые превратились к утру в подобие птичьего гнезда, и теперь, глянув на себя в последний раз, нахмурилась из-за фиолетовых кругов под глазами.

Она собиралась выйти из ванной и придумать, чем заняться дальше, но дверь внезапно распахнулась. Женевьева вздрогнула.

Ворвался Роуин в сопровождении Умбры.

– Что ты...

Он поднес палец к ее губам. Умбра напряглась, внимательно прислушиваясь к тому, чего Женевьева услышать не могла.

– Отвлеки, – едва слышно приказал Роуин фамильяру. Умбра поняла: поспешила в комнату и спряталась под кроватью.

Роуин наклонился к уху Женевьевы и прошептал:

– Когда он откроет дверь, Умбра выбежит и отвлечет его, чтобы выманить из комнаты. Потом появлюсь я и уведу его подальше. Как только его внимание полностью сосредоточится на мне – беги.

– Грейв? Он здесь? – прошептала она, когда он опустил руку. – Куда же мне бежать?

– Неважно. Главное, не окажись в западне. Первая смена комнат вот-вот начнется, и нам все равно придется менять укрытие.

Он прикрыл дверь ванной, оставляя лишь небольшую щель для наблюдения. Когда Женевьева подалась вперед, чтобы посмотреть, юбка ее платья зашуршала так громко, что в тишине звук напомнил взрыв.

Роуин выругался себе под нос. Обшарил шкафчик Грейва и отыскал стальную бритву. Присел и принялся срезать длинные слои шелка и кринолин. У Женевьевы екнуло сердце, когда она увидела, как уничтожают столь прекрасное платье. Но протестовать было сложно: она наконец смогла пошевелиться.

Скрип двери заставил обоих напрячься, а кольцо стало обжигающе горячим. Женевьева задержала дыхание, когда звякнули цепи, но, похоже, ловушка не сработала.

Роуин жестом велел ей прижаться к стене. С другой стороны послышались шаги. Но когда где-то вдали раздался грохот, шаги мгновенно изменили направление.

Она глянула на Роуина, и он ободряюще кивнул, прежде чем броситься в спальню и выскочить в коридор. Женевьева выглянула из ванной и увидела, как Роуин позвал брата и исчез, побежав налево. Огромная фигура Грейва промчалась мимо открытой двери, и Женевьева поняла – пора.

Она осторожно вышла из ванной. Прокралась к открытой двери, выглянула наружу и увидела в конце коридора Роуина и Грейва. Грейв проводил резкие точные атаки Охотничьим Клинком. Роуин уворачивался от каждого удара.

Вдруг маленькие острые зубки ущипнули ее за щиколотку. Не больно, но достаточно, чтобы подтолкнуть вперед.

Она укоризненно глянула на Умбру.

– Иду, маленькая проказница.

Заговорить было ошибкой. Нередкий случай для Женевьевы.

– Черт подери, проблема, – проворчал Роуин. – Беги!

Как только слова слетели с ее губ, внимание Грейва мгновенно переключилось на нее. На его лице растянулась широкая зубастая улыбка.

Если Грейв улыбается, беги.

Она промчалась по коридору и через прихожую, стараясь не оказаться в ловушке. Легче сказать, чем сделать. Особенно когда ее неотступно преследовал Грейв.

Единственным ее преимуществом была относительная медлительность преследователя. Должно быть, в Грейве было под сотню килограммов чистых мышц.

Когда перед глазами возник проем столовой, единственное, что пришло Женевьеве в голову, – рвануть туда и обогнуть большой стол, используя его в качестве барьера. Грейв засмеялся, замедляя шаг, и она заметила, что он даже не запыхался.

Женевьева, напротив, боялась потерять сознание. В глазах замелькали всполохи света, а бок пронзило спазмом. Казалось, она в жизни столько не бегала.

Грейв медленно подошел к столу – пустому, не считая керамической миски с фруктами. Женевьева стояла наготове, дожидаясь, когда он выберет направление для атаки. Где же Роуин?

– Прости, подруга, – заговорил Грейв, – к сожалению, за свою жизнь я набегал вокруг этого стола достаточно часов, чтобы понять... – Он прыгнул и с тяжелым глухим стуком приземлился на стол, – что гораздо проще через него перелезть.

Миска с фруктами упала на пол и громко разбилась, а содержимое рассыпалось вокруг. Когда Грейв спрыгнул на пол прямо перед ней и осколки миски захрустели у него под ногами, Женевьева поняла: пора начинать паниковать. По какой-то причине Роуин так и не появился. Она не имела обыкновения молиться о помощи от мужчины, но в нынешних обстоятельствах было бы неплохо, если бы он что-нибудь сделал.

Она попятилась. Грейв последовал за ней.

– Возможно, тебя хоть как-то утешит тот факт, что Ковин и Севин потеряют немалые деньги, поскольку ты продержалась меньше четырех часов. Это может стать поводом для всеобщего удовлетворения. И я сделаю все быстро. Считай это моим свадебным подарком.

Лезвие опустилось.

Не осознавая толком собственных действий, Женевьева резко присела к одному из яблок у своих ног, уклонившись от удара. Они снова встретились взглядами. Но когда кинжал опустился во второй раз, она резко насадила яблоко на острый кончик. Фрукт на лезвии немного замедлил Грейва, и Женевьева смогла выскользнуть из-под удара – но оказалась зажатой между столом и Грейвом.

Он ударил по столешнице кинжалом, словно молотом, разрубая яблоко пополам и оставляя на полированной поверхности глубокий след.

– Бабушка не обрадуется, что ты испортил ее стол.

Женевьева резко обернулась и увидела Роуина – он прислонился к арке и невозмутимо наблюдал за происходящим.

– Плевать, – бросил Грейв. Женевьева начала осторожно смещаться в сторону, пока его внимание переключилось на Роуина. – Эта женщина никогда меня не любила.

– Она не любила никого, – поправил Роуин. – Тебе, по крайней мере, повезло быть похожим на мать.

– Поможешь? – с надеждой прошептала Женевьева, когда Грейв снова бросился в атаку и она увернулась, чуть не упав.

– Эй, проблема? – тихо обратился к ней Роуин.

– Что? – прошипела она, выпрямляясь и продолжая пятиться от Грейва.

– Можешь сдвинуться чуть левее?

Она сделала, как он сказал, и Роуин в два прыжка перескочил через стол. Оказался перед братом и ударил его кулаком в челюсть – у Грейва дернулась голова. Женевьева с восхищением наблюдала, как Роуин изогнулся и так крепко обхватил Грейва за шею, что его лицо побелело в считаные секунды. Ей показалось, она услышала хруст костей.

Грейв попытался оттолкнуть Роуина, а когда не вышло, воткнул кинжал прямо в его бицепс. Женевьева вздрогнула.

Но Роуин даже не моргнул.

– Спасибо, – пробурчал он и вытащил Охотничий Клинок свободной рукой.

С болезненным шипением – словно лезвие обжигало – Роуин метнул его через комнату и проем прямо в окно на противоположной стороне коридора. Разбитое стекло с грохотом осыпалось на пол, и прохладный поток воздуха закружился по комнате.

Роуин отпустил Грейва ровно в тот момент, когда по дому прокатилось четыре удара колокола, и Женевьева улыбнулась.

21. Маленькая игра

– Так-так, гляди-ка, кто продержался первые четыре часа, – насмешливо протянула Женевьева, но закончить не успела – Роуин схватил ее за руку и вытащил из комнаты.

– Первое правило, когда медведь попался в ловушку, – не дразни его, – сказал Роуин по дороге к бальному залу. Грейв отправился на улицу искать кинжал. – Когда он выберется, будет вдвое злее.

Его голос звучал строго и назидательно, но Женевьева заметила в глазах проблески веселья.

– Он чуть меня не убил! – преувеличенно возмущалась она, пытаясь не отставать от его широкой походки. – Разве нельзя похвастаться?

– Пока мы не станем охотниками – нет.

На полпути вверх по лестнице она замерла от внезапного прилива тепла.

– Это просто магия игры, чтобы все точно сменили комнаты, – успокоил Роуин. – Если бы мы не покинули спальню или столовую, казалось бы, что твоя кожа горит огнем.

– Прекрасно, – сухо сказала она, – еще один повод порадоваться.

Когда они добрались до верхнего коридора, Женевьева с удивлением обнаружила Эллин. Та едва дышала, уперевшись руками в колени.

– Чертов. – Вдох. – Нокс. – Вдох. – И его игры.

– Что на этот раз? – поинтересовался Роуин, абсолютно равнодушный к состоянию сестры.

– Пустынный оазис, – ответила Эллин, выпрямилась и поправила короткие пряди белых волос, прилипшие от пота к лицу. – С миллионом скорпионов. И змей. Отвратительно.

Женевьева нервно усмехнулась.

Роуин перевел взгляд на двери справа.

– Хочешь спрятаться с нами в этом раунде?

Эллин метнула на него злобный взгляд.

– Чтобы ты использовал меня в качестве приманки при следующей смене комнат? Иди к черту, Роуингтон Сильвер.

В ухмылке Роуина промелькнуло сожаление.

– Где он? – спросила Эллин.

– Снаружи, – ответил Роуин. – Хотя сомневаюсь, что надолго.

Эллин кивнула и исчезла.

– Пустыня? Скорпионы? Змеи? – переспросила Женевьева.

– Нокса считают изобретательным даже в аду, – пробормотал Роуин, будто это все объясняло.

Он подошел к одной из дверей и резко распахнул ее – Женевьева ахнула от изумления.

– Каждая свободная комната в доме зачарована и превращается в определенную местность. Каждый год Нокс придумывает новые. Так появляются гораздо более интересные места для укрытия, чем спальни. Кроме того, в каждой зачарованной комнате есть жетон, дающий иммунитет на один раунд Охоты, – если сможешь его найти и забрать.

Женевьева его почти не слушала, подходя к дверному проему. Дьяволы, которые устраивали испытания в Фантазме, создавали похожие иллюзии в особняке. Но те иллюзии были ужасными и кровавыми. А это... это напоминало сон.

Комнатой это назвать было сложно: перед ней раскинулась просторная ярко-зеленая лужайка. Вдалеке извивался журчащий ручей с серебристым мостом из закрученной филиграни. Насколько хватало глаз, росли яркие невиданные цветы. Над головой парили птицы, и пушистые белые облака медленно плыли по голубому небу. Она сделала шаг внутрь, но Роуин остановил ее.

– Мы не зайдем? – удивилась она. – Похоже на прекрасное место для укрытия.

– В зачарованных комнатах есть только один вход и выход, – ответил он, – это слишком рискованно, ведь нам придется перемещаться. Кроме того, такие места – смертельные игры сами по себе. Они могут выглядеть красиво и безмятежно, но все, что создает Нокс, опасно. Видела Эллин? Ей повезло, что мы отвлекли Грейва внизу и он не стал дожидаться ее здесь.

– Почему же тогда Эллин рискнула?

– Вероятно, решила, что Грейв сосредоточит внимание на нас. И оказалась права.

Роуин жестом велел ей следовать за ним к двойным дверям в конце коридора. Когда он распахнул их, взору Женевьевы открылась библиотека – и сразу возникло тревожное чувство, будто за ними наблюдают. Но кольцо оставалось холодным. В комнате было всего одно зеркало – над камином в центре дальней стены, – но, похоже, странное ощущение появилось не из-за него.

– Ковин где-то здесь, – пробормотал Роуин, словно услышав ее мысли.

– Где? Как ты понял? – удивилась она, пока он направился к одному из многочисленных книжных стеллажей слева.

Оформление домашней библиотеки оказалось на удивление скучным. Эта комната была лишена роскоши остальных помещений виллы. Вместо барочной позолоты здесь царила теплая атмосфера – стеллажи из красного дерева, мягкие диваны и удивительно мало пыли по сравнению с прочими комнатами.

Женевьева просматривала названия томов на полках возле камина, пока Роуин изучал книги на другой стороне комнаты. Она вытащила толстый переплет с надписью «Обращение с душами» и пролистала пожелтевшие страницы. Главы о том, как собирать души, куда они отправляются после извлечения, как превратить их в валюту для дьяволов... Женевьева вздрогнула и захлопнула книгу.

– На одной из верхних полок спит Сатана, – сказал Роуин, и Женевьеве понадобилось мгновение, чтобы вспомнить собственный вопрос. – Ковин, вероятно, в другой комнате.

– Сатана? – переспросила она с тревогой, разглядывая название наполовину прочитанного растрепанного романа, брошенного на подлокотнике дивана.

«Темнейшие желания дьявола». Женевьева хихикнула, догадавшись, кто из Сильверов мог читать подобное. Ей вспомнились потрепанные книги, которые ее сестра прятала от матери.

– Сатана – фамильяр Ковина, – уточнил Роуин, наконец вытащив искомую книгу.

Один из стеллажей медленно повернулся – какая же зачарованная вилла без таких деталей, – и Роуин жестом позвал ее за собой. Она протиснулась мимо кресел, и он помог ей подняться на вращающуюся платформу. Стеллаж завершил оборот, открывая потайную комнату.

Они оказались, пожалуй, в самой унылой комнате, что когда-либо видела Женевьева. Голые каменные стены. Скрипучие деревянные половицы. Диван, на который было страшно садиться, – казалось, можно подхватить столбняк. Ни одной уютной детали – ни коврика, ни яркого цветового пятна, ни тепла от свечи. Лишь газовая лампа рядом с диваном, которую Роуин зажег спичкой.

Единственным плюсом этого укрытия было отсутствие зеркал.

– Хочешь выпить? – предложил Роуин и направился к полностью укомплектованной барной тележке в углу, которую Женевьева даже не заметила.

Она наклонила голову.

– Что там есть?

– Виски... хотя, честно говоря, я почти уверен, что это моча Севина с прошлой Охоты.

Женевьева чуть не подавилась от ужаса.

Он ухмыльнулся.

– Когда здесь застревают слишком надолго, иногда...

– Я поняла, – перебила она. – Отвратительно.

– Учитывая состояние моей спальни, не уверен, что ты имеешь право осуждать.

– Простите, я оставила беспорядок. Но не мерзость. Есть разница между разбросанными платьями и бутылкой с мочой годовой выдержки.

– Справедливо, – согласился он. – Но ты так и не ответила на вопрос.

– Какой? Ах, напиток. – Ее губы скривились от отвращения. – Нет, спасибо. Я не пью виски. И не доверяю остальным бутылкам – вдруг они тоже... зара- жены.

Он пожал плечами.

– Что будет, если здесь попытается спрятаться кто-то еще? Или охотник найдет нас и заблокирует вы- ход?

– Когда кто-то оказывается внутри, снаружи дверь открыть невозможно, пока не перезапустится вся система, – объяснил он, вышел на середину комнаты и провел рукой по полу, нащупывая в досках паз. А потом приподнял едва заметную дверцу. – Ступени ведут в тоннель, который выходит на кухню снизу. Это одно из лучших мест для укрытия. – Он опустил дверцу обратно. – Устраивайся поудобнее, нам предстоит еще несколько часов ожидания, прежде чем придется снова менять место.

Это ад.

Роуину потребовался почти целый графин виски, прежде чем он почувствовал усталость от тишины.

– Почему нет?

Женевьева устроилась в уголке дивана: пружина впивалась ей в бок, а голова покоилась на подлокотнике. В какой-то момент ее глаза закрылись.

– О чем ты? – пробормотала она.

– Почему ты не пьешь виски?

Она открыла глаза.

– Мне не нравится вкус.

– Ложь. Если бы тебе не нравился вкус, ты бы так и сказала. А ты сказала, что не пьешь его.

– Я думала, ты больше не хочешь откровенничать, – возразила она.

– Хмм, – протянул он, всматриваясь в нее янтарными глазами. – Либо ты когда-то перебрала его и тебе стало плохо, либо... он напоминает о ком-то неприят- ном.

– Это просто догадки, – заявила она.

Но они были верными. Обе.

– Как его звали? – спросил Роуин.

Женевьева тяжело вздохнула.

– Почему тебя это интересует? Ты пьян? Или тебе скучно? Если скучно, уверена, мы сможем придумать другую игру.

– Думаю, сейчас мне понадобится целый завод, чтобы опьянеть, – пробормотал он. – И ты моя жена. Желание узнать тебя поближе вполне логично.

Женевьева знала – бессмертные необычайно устойчивы к алкоголю, но сомневалась в его словах. И уж точно не поверила насчет жены.

Он вздохнул, заметив ее выразительный взгляд.

– Возможно, это скука.

– Ладно, может, тогда немного поменяем правила предыдущей игры? – предложила она. – Мы задаем друг другу по три вопроса. На два нужно отвечать абсолютной правдой, а на один можно солгать.

– Согласен.

На этот раз она решила начать первой.

– Помню, Грейв упоминал лекарство для вашей матери. Сказал, что не верит в его существование. А ты веришь?

Роуин молчал целую минуту, словно раздумывая, достаточно ли ему скучно, чтобы играть.

– Да, – наконец ответил он. – Лекарство – причина, по которой я так упорно выигрываю каждый год. Я занимаюсь... исследованием этого вопроса. Я бы не смог делать это в аду. Нокс бы постоянно вешал на меня грязную работу. И я не доверяю остальным.

– Потому что они не верят в лекарство? – предположила она.

– Отчасти. Даже если мы отыщем лекарство, Нокс наверняка найдет другой способ держать нас под контролем. Мы слишком ценны для его империи. Грейв считает, если мы попытаемся обыграть Нокса в его игре, тот найдет способ сделать нашу жизнь хуже. Он готов терпеть происходящее, пока Нокс сохраняет жизнь нашей матери. Но я...

Роуин сжал губы, и Женевьева выпрямилась, заметив, как на его лице промелькнуло чувство вины.

– Все в порядке, – сказала она. – Клянусь, я последняя, кто осудит тебя за сложные чувства к семье.

Он посмотрел на нее. По-настоящему посмотрел. И, судя по всему, увидел достаточно.

– Я предпочитаю не терять надежды, что лекарство существует. Что, если мы используем его и спасем мать, она окажется вне опасности, и тогда мы сможем противостоять Ноксу. – Он провел рукой по волосам и тихо признался: – Знаю, желание спасти ее лишь ради собственного спасения – не совсем чистое намерение...

– Некоторые назвали бы это эгоизмом, – согласилась Женевьева.

Он едва заметно вздрогнул, но лишь пробормотал:

– Ты говорила мне вещи и похуже.

– О, я не некоторые, – поспешно заверила Женевьева. – Я провела здесь всего несколько дней и предпочла бы оказаться где угодно еще. Если ты понял, что не сможешь терпеть это вечность... думаю, ты заслужил право немного побыть эгоистом.

Он фыркнул и замолчал, и Женевьева искренне не хотела давить, но спустя время не удержалась:

– Поэтому ты перестал их навещать? Потому что тратишь все время на поиски лекарства?

– И из-за чувства вины. Встретиться с матерью через пятнадцать лет без единой реальной зацепки... – Он покачал головой.

– Если мы победим и тебе больше не придется участвовать в игре, ты все равно продолжишь поиски?

– Нет, – ответил он, выразительно на нее посмо- трев.

– Ты слишком легко выдаешь свою ложь, – вздохнула Женевьева. – Игра теряет смысл.

Роуин пожал плечами. А потом едва слышно произнес:

– Я не успокоюсь, пока не освобожу их.

Она наклонила голову.

– Каким бы эгоистом тебя ни считали, Роуин Сильвер, у меня это вызывает лишь восхищение.

Он отвел взгляд, и она невольно улыбнулась. Видеть его смущение от похвалы было даже приятнее, чем его бесить.

– Следующий вопрос... – начала она.

Роуин покачал головой.

– Ты задала все свои вопросы. Теперь моя очередь.

Женевьева надула губы.

– Погоди, большинство были просто для уточне- ния...

– Ты жульничаешь, – протянул он уже безо всякой уязвимости.

Она с досадой вздохнула.

– Ладно. Твоя очередь.

– Почему ты не пьешь виски? Зачем писала моему отцу письма, выдавая себя за собственную мать? Кто такой Фэрроу?

При упоминании Фэрроу Женевьева застыла.

– Откуда ты знаешь это имя? – прошипела она.

Он приподнял бровь.

– От тебя. Умбра нашла тебя без сознания из-за демоники, и когда я выносил тебя за ворота, ты спросила, не Фэрроу ли я.

– Больше я ничего не сказала? – уточнила она. Внутри все перевернулось из-за того, что между ними могли звучать слова, которых она не помнит.

Лицо Роуина оставалось спокойным, когда он ска- зал:

– Ты едва ли что-то осознавала. Я запомнил это имя лишь потому, что оно показалось странным. Моя магия убрала из твоего организма большую часть демоники – никто из нас не сравнится с Эллин в способностях к целительству, – но ты по-прежнему была немного ошеломлена.

Она запомнила информацию о способностях к целительству на будущее и нехотя сказала:

– Я не пью виски из-за Фэрроу. Я писала письма, поскольку мать держала мою сестру в неведении о такой огромной части собственной жизни, что мне стало просто невыносимо. Когда я узнала о твоем отце, я подумала – возможно, он тоже некромант. Может, кому-то в его семье известно, каково это – быть запасным ребенком.

Она глубоко вдохнула.

– Если бы я знала, к чему это приведет, я бы, конечно, не лезла.

Он громко рассмеялся.

– Неправда.

Она скрестила руки на груди.

– И откуда, черт подери, такая уверенность?

– За последние дни ты влезла везде, куда только смогла.

– Последние дни абсолютно не похожи на мою обычную жизнь. Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Вот видишь. Ты споришь из-за всего, – сказал он с ухмылкой.

– Я не спорю из-за всего...

– Это вот так ты «не споришь»? – перебил он. – В таком случае у тебя ужасно получается.

Она возмущенно поджала губы, но в глазах Роуина вдруг засияло озорство, и это разожгло ее кровь.

– Ну? – наконец сказал он.

– Что «ну»?

Его губы дернулись.

– Ты должна ответить на последний вопрос. Кто такой Фэрроу?

Вопрос, которого Женевьева старалась избегать.

– Он не имеет значения, – заявила она.

Пауза.

– Это ложь.

Она поморщилась.

– Не думала, что ты так скрупулезно соблюдаешь правила. Почему ты так решил?

– Потому что все твои эмоции написаны на лице, – заявил он. – И кажется, ты не из тех, кто позволит малозначимому мужчине проникнуть тебе под кожу. Достаточно глубоко, чтобы испортить выдержанный виски.

– Да, но... – она опустила взгляд на ногти, голос стал тише, – некоторые люди ядовиты. Они касаются тебя однажды и каким-то образом заражают каждую мелочь.

Черт, она потеряла из-за этого ублюдка почти всех друзей. Почти потеряла стержень. Саму себя. К счастью, по пути она обрела упрямство.

– Проклятье, я очень надеюсь, ты имела в виду кого-нибудь другого, когда говорила про опыт.

Она посмотрела на него с удивлением.

– А если его?

– Тогда тебе срочно нужен другой опыт, – заявил Роуин.

– Если человек ублюдок, это не значит, что он не умеет хорошо трахаться, – огрызнулась она, вспоминая, как всего несколько часов назад у нее была возможность получить другой опыт, но он не позволил.

– Не поспоришь, – пробормотал он.

Роуин молниеносно наклонился вперед, опустив ладони по обе стороны от ее бедер, – их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Настолько близко, что, если протянуть язык, можно было коснуться золотого кольца в его нижней губе.

«Оставь в покое этот проклятый пирсинг», – строго приказала себе она.

Взгляд Роуина был абсолютно порочным.

– Судя по тому, как сильно на тебя подействовал страстоцвет, тебя уже давно никто по-настоящему не доводил до оргазма, – заявил он.

Женевьева ни под каким видом не собиралась признавать его правоту, но ухмылка на его лице подсказала: он уже все понял. От такой близости путались мысли. Слишком пьянил его запах. Слишком манило тепло его тела.

Она смогла выдавить лишь:

– И? Ты предлагаешь исправить эту ошибку? Довести до конца начатое на маскараде?

– В твоих снах, проблема, – пробормотал Роуин, но от нее не укрылось, как он метнулся взглядом к ее губам, прежде чем отодвинуться и встать.

– Тогда почему ты со мной флиртуешь? – упрекнула она.

– Флиртую? – его улыбка стала дерзкой. – Думаю, я просто тебе очень нравлюсь и мы разговариваем про секс.

– Черт возьми, когда следующий переход? – пробурчала она, отталкиваясь от дивана. – Кажется, на сегодня мое терпение достигло предела.

Через мгновение звон возвестил, что пора двигаться.

22. Жестокость

Женевьева и Роуин не произнесли ни слова, пока спускались на кухню, покинув секретную комнатку в библиотеке через люк и пройдя по пыльному тайному проходу. Они не произнесли ни слова, пока он собирал еду, чтобы сделать хоть какой-нибудь перекус, и в последующий час. И они определенно не произнесли ни слова, когда в кухню ворвался Уэллингтон Сильвер.

Роуин выругался, когда Уэллс врезался в мраморную столешницу посреди комнаты – по белой поверхности размазалась черная кровь с его рук, пока он удерживал равновесие. Женевьева заметила, что одна рука висит странно, словно вывихнута, но, когда она сделала шаг, чтобы предложить помощь, Роуин схватил ее за спину платья и притянул к себе.

– Залезай в кухонный лифт, – приказал он, подтолкнув ее к небольшому отверстию в стене слева.

Она фыркнула:

– Абсолютно не...

– Сейчас не время для споров, Женевьева, – выпалил он.

Женевьева открыла рот, чтобы возразить, но вид кашляющего кровью Уэллса и внезапное тепло от перстня заставили ее передумать. Она без дальнейших протестов позволила Роуину затолкать себя в лифт и прижалась к дальней стене, чтобы освободить место для него. Он опустил металлическую дверцу за долю секунды до того, как на кухню ворвался Грейв.

Женевьева подалась вперед и выглянула наружу через щель. Она увидела, как Уэллс схватил со столешницы стеклянную миску и разбил ее об лицо Грейва. Грейв даже не моргнул. Из его носа брызнула кровь, а стекло осыпалось на пол. Грейв радостно ухмыльнулся, а его брат начал признавать поражение.

Когда опустился кинжал и по металлической дверце ударили стоны боли, Женевьева отпрянула. Роуин закрыл глаза и до побелевших костяшек сжал кулаки, словно пытаясь представить, что его братья не вступили в смертельный бой. Смертельный для Уэллса.

Сидеть и беспомощно наблюдать было жестоко.

Только тогда она по-настоящему осознала. Энчантра – иной вид ужаса, чем Фантазма. Более личный. Возможно, здесь не было призраков, кровавых ванн или чужих воплей. Но смерть любимых людей была бесконечно ужаснее.

Посмотрев на Роуина, Женевьева медленно протянула руку и мягко сжала его ладонь.

– Мне жаль...

«Что тебе приходится это проживать. Что твоей семье приходится это проживать. Год за годом».

– Не надо, – тихо прорычал он.

Женевьева сглотнула ком в горле. Попыталась убрать руку, но Роуин сжал ее еще сильнее.

Сердце застучало быстрее, и она оставила руку в его ладони. В какой-то момент Женевьева задремала, опустив голову на жесткую стальную стенку ящика, в котором они находились. Но когда вокруг эхом прокатился металлический грохот – кто-то вызвал лифт сверху, – она мгновенно проснулась.

Роуин выругался, бросился к двери и попытался сдвинуть ее, чтобы выпрыгнуть. Но платформа двинулась слишком быстро – шанс был упущен.

– Подвинься, – приказал Роуин, протискиваясь перед ней, чтобы оказаться ближе к выходу.

На мгновение все замерло – лифт наконец остановился. Потом дверь открылась и показалось суровое бледное лицо Грейва. По его вискам стекал пот, единственная черная прядь прилипла ко лбу. Рубашка была залита кровью.

– Выходи, – приказал он Роуину, и от пустоты в его голосе у Женевьевы по спине пробежали мурашки.

Грузовой лифт доставил их обратно в библиотеку, прямо к камину. Комната с книгами и закусками. При других обстоятельствах ее сестре, наверное, понравилось бы в Энчантре.

– Я ее тебе просто так не отдам, – заявил Роуин брату.

Грейв оскалился.

– Тогда я убью вас обоих. Как рыбешек в бочке.

Мгновение спустя кинжал уже пронзил Роуина между ребер, и тот застонал от боли. Грейв схватил его за грудки и вытащил из лифта. Женевьева выскочила следом, но, едва ее ноги коснулись пола, Грейв ударил Роуина кулаком в висок.

Грейв повернулся к Женевьеве, но, если он рассчитывал, что ее испугает глубокий нокаут, в который отправился Роуин, он ошибся.

– Ты мог бы заколоть его прямо сейчас и победить, но все еще хочешь меня?

– Я убивал его много раз, – ответил Грейв. – К тому же, убив тебя, я смогу стать фаворитом.

Он ринулся вперед. Она уклонилась.

– Давай сделаем это быстро, – прошипел он.

Ей захотелось закатить глаза. Ничего она ему не даст. Женевьеве ни за что не выиграть этот бой. Не выиграть без своей магии. Но побеждать не обязательно, достаточно просто дождаться – судя по часам на стене за его спиной, ей нужно продержаться всего шесть минут, и магия вернется.

Ее осенило.

Нужно позволить ему нанести удар.

Конечно, любой его удар рисковал принести мгновенную гибель. Роуин мог пережить удар кинжала в бок, но для смертных все работало иначе. Даже для паранормальных. Они с сестрой всегда исцеляли серьезные раны во сне. Сломанные ребра, руки, тот случай, когда Женевьеву укусила ядовитая гадюка. Все заживало за ночь или за несколько дней отдыха. Но Женевьева понимала: что бы ни сделал Грейв, просто отлежаться будет недостаточно.

Грейв взмахнул кинжалом, возвращая ее внимание, и кончик лезвия оцарапал руку. Потекла кровь, но Женевьева не сводила с Грейва глаз. Она бросилась к одному из книжных шкафов, выхватила охапку книг и швырнула ему в голову. Сила броска удивила даже ее, особенно когда один переплет угодил прямо в лицо – по губам и подбородку потекло еще больше черной крови.

Грейв не дрогнул.

Он вжал ее в стеллаж, обхватив рукой горло. Голова ударилась о дерево, и перед глазами заплясали черные точки.

– Ты выдохлась, подруга, – усмехнулся Грейв. – Готова сдаться?

– Хорошо, – жалобно проскулила она, хотя голова действительно гудела от удара. – Но... позволь хотя бы передать напоследок весточку моим родным.

Он не стал возражать и просто отпустил ее шею, чтобы она могла сделать глубокий вдох.

Придя в себя, она посмотрела ему в глаза, вскинула подбородок и заявила:

– Передай, что я их любила. Пусть Офелия сразу сожжет мои дневники. И пусть меня похоронят в чем-нибудь розовом, с мистером Маргариткой в руках.

Грейв приподнял бровь, хотя его лицо оставалось напряженным.

– Моя детская плюшевая игрушка, – пояснила она. – Медвежонок с маргариткой в ухе.

На самом деле мистер Маргаритка встретил безвременную погибель, когда Женевьеве было десять: она бросила его в Миссисипи, чтобы он поплавал. Пусть покоится с миром.

Грейв коротко кивнул, приняв услышанное к сведению, а затем сказал:

– Наверное, ты захочешь закрыть глаза.

Она покачала головой.

В его взгляде мелькнуло уважение, и он пожал плечами.

– Как хочешь.

Он поднял кинжал. Женевьева приготовилась. И когда его рука опустилась, она изо всех сил дернулась влево. Кинжал пронзил ее чуть ниже правой ключицы и вышел из спины, пригвождая к массивному деревянному стеллажу.

У нее вырвался сдавленный крик боли, на платье полилась ярко-алая кровь. Женевьева охрипла от рыданий, пока Грейв пытался выдернуть лезвие. Его сила оказалась чрезмерной, и теперь он никак не мог вытащить застрявший в древесине кинжал.

– Да ты издеваешься, – прорычал он.

Перед глазами все расплывалось.

– Что вообще за выдумки – плюшевая игрушка по имени мистер Маргаритка?

Наконец он смог как следует ухватиться за нож и вырвать его из ее тела.

– Мистер Маргаритка был самым настоящим, – невнятно пробормотала она, оседая на пол. Все тело словно горело огнем.

Грейв занес кинжал для нового удара.

– Давай попробуем в последний раз.

Но когда лезвие опустилось, Женевьева исчезла. Как и Охотничий Клинок в руке Грейва.

Его кулак прошел сквозь пустоту.

Она выдержала. Шесть минут.

Женевьева удержала вернувшуюся магию, чтобы пройти сквозь него, а потом материализовалась снова. Прежде чем она рухнула на пол, к ней подскочил Роуин – подхватил ее и прижал к груди. Похоже, его раны успели полностью затянуться.

– Наверное, здорово, – прошептала она, но слова вышли невнятными и бессвязными.

Где-то позади послышался грохот и длинная череда проклятий – как она предполагала, от Грейва, – но у нее не осталось сил держать глаза открытыми.

– Поспать, – пробормотала она, уткнувшись в шею Роуина. Это единственный способ залечить раны. Если такое вообще возможно.

– Подожди, – приказал он.

Как обычно, она не послушалась.

– Почему? – взмолилась она. – Почему?

– Ты существо из ада, – сказал ей Фэрроу. – И ты должна сгореть.

Когда Женевьева очнулась, ее встретил не запах дыма, а запах мяты. Она резко села в кровати. Бешено колотилось сердце, и она огляделась, пытаясь понять, где находится и что случилось...

– Осторожно.

Услышав раздраженный голос, она посмотрела на Роуина, который сидел в кресле в углу. Умбра спрыгнула с его колен, когда он встал. Роуин подошел к кровати и скрестил руки на груди. На обнаженной груди. В животе затрепетали непрошеные бабочки.

Женевьева не знала, что сексуальнее – идеальные мышцы его живота, татуировки, вьющиеся по коже и исчезающие под поясом брюк, или золотые кольца в сосках и пупке.

Она поняла, что хочет укусить его снова. Сильно.

– Что случилось? – спросила она хриплым голосом.

– То, что ты чуть не умерла, – отрезал он. – Мне пришлось подкупить Эллин, чтобы она тебя исцелила.

– Подкупить чем? – она приложила пальцы к пульсирующим вискам. – И почему ты так недоволен? Я же пережила первый раунд? Разве мы не должны праздновать?

Он раздраженно запустил в волосы пятерню.

– Одевайся. Мы опаздываем на ужин.

И тут Женевьева осознала, что на ней лишь чужая черная рубашка.

Вспыхнув, она спросила:

– А что с моим платьем?

– Оно было в крови.

– Ты раздел меня?

Она хотела, чтобы вопрос прозвучал раздраженно, но из-за хрипотцы в голосе получилось куда более томно, чем планировалось.

По-прежнему без улыбки, но со слабым проблеском веселья в глазах он ответил:

– Не обольщайся, тебя раздевала моя сестра, пока лечила и отмывала. Я только дал рубашку.

Она закатила глаза, но парировать не успела – в животе заурчало.

– Если захочешь поужинать, все будут в столовой, – бросил он, направляясь к двери. – Или я могу что-нибудь принести...

– Нет, я спущусь, – перебила она, махнув рукой. – Хочу, чтобы все, кто ставил против меня, до тошноты насмотрелись на мое лицо.

23. Лазейки

Женевьева вошла в столовую под всеобщее ликование.

– О, она жива, – объявил Севин, заметив ее в дверях, и медленно захлопал в ладоши.

– Благодаря тебе многие лишились кучи денег, крольчонок, – ухмыльнулся Ковин.

Женевьева бросила на него убийственный взгляд и направилась к яствам на столе. Она проспала обед и зверски проголодалась.

Ковин, Севин и Реми сидели на одном конце стола, уплетая ужин. Роуин наблюдал за всеми, прислонившись к стене и потягивая фиолетовый напиток, который все пили перед свадьбой. На противоположном конце стола сидела Эллин, ковыряя вилкой горстку ягод. На ее лице застыло мрачное выражение – как предположила Женевьева, в связи с выбывшим близнецом. Грейва нигде не было.

– Говорят, ночью вы неплохо сработались, – заметил Ковин, поглаживая чешуйчатую голову своего фамильяра. – Грейв не в восторге.

– Бьется в истерике в эту самую минуту, – вставил Севин.

При этих словах улыбнулась даже Эллин.

Женевьева не обращала на них внимания, пока они обменивались впечатлениями о событиях минувших суток. Основными темами стали: Ковин, который развлекся на вечеринке с шестью любовницами одновременно; Севин, который едва не напоролся на что-то в одной из зачарованных комнат; и Реми, который получил массу предложений о грязных интрижках, будучи принятым за Роуина.

Женевьева уселась есть поближе к Эллин, проигнорировав Роуина, который пристально следил за ее перемещениями. Эллин бросила на нее встревоженный взгляд.

– Роуин сказал, ты меня исцелила, – тихо произнесла Женевьева, не желая привлекать к этому факту внимание остальных, на случай если они не знали. – Я хотела сказать...

– Я исцелила тебя, потому что он пообещал меня пощадить, если вас выберут охотниками и останется кто-то еще. Не от чистого сердца, – объяснила Эллин. Ее слова прозвучали твердо, но не резко.

Эллин отодвинула стул и вышла из комнаты, оставив нетронутую тарелку.

Севин закатил глаза, а потом обратился к Женевьеве:

– Она просто бесится, что Уэллс уже выбыл. Он единственный, кто дает ей передышку во время игры.

– Отвали от Эллин, – предупредил брата Роуин и подошел, чтобы стащить с тарелки сестры несколько ягод ежевики. – Возможно, Уэллс иногда дает ей передышку, но лишь потому, что вы все – засранцы.

– Меня не вмешивай, – пробормотал Реми, откидываясь на спинку стула.

– Эй, я столь же мил с нашей младшей сестренкой, как и со всеми вами, – заявил Ковин с набитым ртом.

– Блестящая защита, – фыркнул Севин.

Мгновение спустя в комнату вбежала Умбра. Она издавала пронзительный щебечущий звук, пока на нее не обратил внимание Роуин. Казалось, между ними произошел безмолвный разговор – Роуин долго смотрел на лисицу, прищурив глаза, а потом поставил хрустальный бокал на стол и направился к выходу.

– Скоро вернусь, – бросил он и покинул комнату вместе с Умброй.

Остальные с любопытством переглянулись, и Женевьева подумала, что сейчас самое время вернуться в спальню и сделать запись в дневнике.

– Женевьева, – окликнул ее кто-то, когда она вышла в фойе.

Она обернулась и увидела Севина.

– Кстати, можешь звать меня Виви, – сказала она, когда он подошел.

Он одарил ее ослепительной улыбкой.

– Значит, я твой любимчик?

Она фыркнула.

– Думаю, моим любимчиком должна стать Эллин. Она помогла больше всех.

– Прошлой ночью именно она не дала твоему сердцу остановиться, – признал он.

– Ты все видел? – удивилась Женевьева, чувствуя, как щеки заливает румянец.

– Лишь потому, что прятался в библиотеке. Достойное было зрелище. Эллин чуть не опоздала.

– Роуин сказал, остальные не умеют исцелять, как она, – вспомнила Женевьева.

– Роуин, Уэллс и Реми способны управлять тьмой – и ею становиться, – но их целительство в основном сводится к поглощению яда или помощью с засыпанием. Мы с Ковином – духи крови. Наша магия – не самая приятная тема для разговора после ужина, но возможностей у нас все же побольше, чем у остальных моих братьев. Однако до Эллин нам далеко.

– А Грейв? Или он способен только разрушать?

– Вроде того, – признал Севин. – Он дух пустоты. Крайне редкий. Крайне могучий.

– Насколько могучий?

– Просто радуйся, что у него нет доступа к магии во время Охоты.

– Приятно знать, что могло быть и хуже, – пробормотала она.

– Ты даже не представляешь, – ответил он искренне. – Я никогда не видел брата таким неспокойным.

– Правда? – усмехнулась она. – А мне показалось, «неспокойный» – его второе имя.

– Почти, его второе имя – Блейд, – взгляд Севина стал многозначительным. – Но я сейчас не о Грейве.

Неужели он имеет в виду... Роуина?

– В общем, просто хотел сказать – возможно, в первом раунде тебя недооценили, но больше эту ошибку никто не повторит. Как бы ни закончилась Охота в этом году, у меня чувство, что последствия будут необратимы. Поэтому настраивайся на победу.

На этом он ушел, а Женевьева стояла и смотрела ему вслед, мучительно пытаясь понять, что все это значит.

Роуин так и не появлялся, и Женевьева начала нервничать. Она уже час мерила шагами его комнату, пытаясь распутать мысли.

Что имел в виду Севин, когда сказал «настраивайся на победу»?

Разумеется, она хотела победить. В конце концов, для нее это единственный способ выжить.

Впрочем, она даже не знала, можно ли назвать события последнего года жизнью. Она тонула в печали из-за прошлого с Фэрроу и мучилась от удушливой тесноты собственного существования в Новом Орлеане...

В груди сжалось сердце, когда она наконец задала себе вопросы, которых раньше боялась. Ради чего она хочет выиграть эту игру? Ради чего живет?

Чего, черт подери, я вообще хочу?

Она убежала из Нового Орлеана от проблем, от чувства, что она недостаточно хороша, и оказалась здесь – стала важной частью истории этой семьи. И если она не может найти ни единой причины бороться за свою жизнь до Энчантры, почему бы не побороться за тех, у кого явно есть миллион причин освободиться от этой проклятой игры?

Севин прав: чем бы все ни закончилось, выживет она или нет, следующая игра будет сильно отличаться от этой. Зачем ограничиваться попыткой освободить только себя и Роуина?

Она давно оставила надежду, что к ней явится спаситель на белом коне. Но это не значит, что она не может стать рыцарем в сияющих доспехах для себя самой. Для них.

Едва эта мысль обосновалась в сознании Женевьевы, в крови забурлил адреналин, и она помчалась в библиотеку.

Женевьева прошерстила содержимое по меньшей мере пятидесяти книг, прежде чем нашла ту, где упоминалась алая гниль. Но едва она по-настоящему погрузилась в чтение – что никогда не давалось легко, – кольцо на пальце начало нагреваться. Само собой.

Она поспешно спрятала книгу в своей пышной зеленой юбке, ожидая кого-нибудь увидеть. Но когда никто так и не появился, Женевьева встала и оглядела пустую комнату.

– Не будь трусом, выходи, – сказала она.

– Должен сказать, мне очень нравится ваша дерзость, миссис Сильвер, – раздался голос Нокса, и в центре библиотеки материализовался дьявол. – Назвать дьявола трусом – иные могли бы принять это за вызов.

– Не те, которых знаю я, – пожала плечами Женевьева. – Может, ты просто не уверен в себе?

В то же мгновение Нокс навис над ней, заставляя подскочить. Фиолетовые глаза сузились в сантиметре от ее лица.

– Правила игры не позволяют мне разорвать тебя на части. И моим покровителям ты пока кажешься занятной. Но если вы продолжите меня провоцировать, миссис Сильвер, я без колебаний продемонстрирую, что у любой сделки есть лазейка.

Она сглотнула, но не отшатнулась, и враждебность растаяла, сменившись напускным дружелюбием.

– Итак, я пришел с предложением, – объявил он, сделав шаг назад.

– Я же сказала, я не заключаю сделки с...

Он поднял руку и оборвал ее на полуслове.

– Это не сделка. Просто хочу поставить в известность: аудитория ждет от вас с Роуингтоном чего-то более пикантного. Должен отметить, мне ужасно любопытно, как вам, голубкам, удается сдерживать свои порывы.

– Уверена, ты заметил: Роуин не столь экстравагантен, как некоторые его братья, – ответила Женевьева, стараясь придерживаться правды, насколько возможно. – Вам не приходило в голову, что мы просто скрытные?

– Мне многое приходило в голову, – сказал он, недоверчиво прищурившись. – Поэтому я предлагаю вам сделать развлечение зрителей своим главным приоритетом. И поскорее.

Прежде чем она успела осознать, какая в этом предложении таится угроза, Нокс исчез.

– Не все сразу, – пробормотала Женевьева.

Для начала надо вернуться к чтению об алой гнили...

Пик.

Женевьева моргнула, услышав пронзительный звук.

«Если здесь крыса, я больше никогда не приду в эту библиотеку».

Пик. Пик.

Женевьева повернулась на звук ровно в тот момент, когда из-за спинки кресла высунулась пушистая белая голова. Хорек – или, возможно, норка. Очень крупная норка.

Пик.

Зверек склонил голову набок, а потом вскарабкался по ткани и забрался на подголовник, дергая круглыми ушами.

– Ты такой милый, – проворковала Женевьева и направилась к нему.

Но чем ближе она подходила, тем яснее понимала, насколько осознанный у него взгляд. Прямо как у одной знакомой лисицы.

И тут до нее дошло: перстень на пальце так и не остыл.

Свет в комнате замерцал, воздух сгустился – стало трудно дышать. Рядом с ней заклубилось облако тьмы, растягиваясь, пока из него не появился крупный мускулистый силуэт.

Грейв.

– Именно так я и надеялся тебя застать. В одиночестве, – объявил он, и тени вокруг рассеялись, словно дым. – Ты свободна, Лилит.

Белая норка мгновенно унеслась прочь.

Женевьева приподняла бровь, скрестив руки на груди.

– С какой стати ты хотел застать меня в одиночестве? Только не говори, что планируешь признаться в любви. Меня не прельщает вся эта суета с выбором между двумя братьями.

На его лице не появилось ни намека на веселье.

– Это твой последний шанс позволить мне сделать все быстро и безболезненно.

Женевьева старалась сохранить равнодушный вид, но в живот камнем упал страх.

«Сейчас я могу пользоваться магией», – напомнила она себе.

– Твоя вендетта выглядит глупо и неуместно, – заявила она. – Я не понимаю, почему ты не можешь провести в аду еще один год, чтобы дать ему возможность освободиться и всем помочь?

– Ты действительно не понимаешь, – согласился Грейв. – Лазейка с браком, предложенная Ноксом, никогда мне не нравилась. Я уверен: если Роуину удастся выбраться из игры, Нокс найдет способ обратить это против остальных. Он не отдаст просто так свою пешку. Кому-то придется заплатить. Остальные считают меня параноиком, но я не хочу рисковать.

– Пытаться убить меня в безопасные часы лишь потому, что Ноксу удалось залезть к тебе в голову, – довольно бесчестно, не считаешь? – рассудила Женевьева.

Он мрачно улыбнулся.

– Я никогда не стремился к чести.

Женевьева собрала всю свою отвагу и пожала плечами.

– Тогда вперед.

Он прищурился.

– Кто-нибудь говорил тебе, кто я?

– Севин сказал, ты дух пустоты.

– А знаешь, что это значит?

Прежде чем она успела ответить, Грейв выхватил из-за пояса нож и метнул ей в сердце. Женевьева рассчитывала на способности спектра – что они проявятся, сделают ее невидимой, и нож пролетит насквозь. Но магия не пришла.

Нож тоже. Лезвие застыло в воздухе.

Она попыталась моргнуть, вздохнуть, закричать – но не могла пошевелиться.

Время остановилось.

24. Вымысел

В прошлый раз, когда мир Женевьевы остановился, на ней было чудовищное зеленое платье.

Тот наряд был попыткой соответствовать наряду Фэрроу на балу Мистик Марди Гра – предполагалось, что там состоится знакомство с его родителями. Eго семейство носило особо отвратительный оттенок зеленого – возможно, они являлись самой богатой элитой города, но это определенно не покупало им чувство вкуса. И Женевьева скрепя сердце выбрала наряд точно такого же цвета, чтобы показать, как будет выглядеть, если станет одной из них.

В этом тяжелом, покрытом рюшами непотребстве она преодолела весь путь от особняка Гриммов до своего любимого места на набережной, чтобы с ним встретиться. Она не хотела тратить лишние деньги на экипаж, зная, насколько ее семья погрязла в долгах.

Именно поэтому они с Фэрроу были столь прекрасной парой – она любила его, и его семья была баснословно богата. Тогда это казалось судьбой. Но когда она пришла, то поняла: судьба ни при чем. Лишь детская наивность.

«Я не понимаю», – сказала она.

«Моя мать узнала о твоей семье. Она запретила мне сопровождать тебя сегодня. Здесь все пекутся только о приличиях. Но мы можем встретиться после – у Базиля. Люси тоже будет...»

«Если ты не способен постоять за меня перед матерью из-за бала, как ты постоишь за меня, когда мы обручимся?» – спросила она.

Он вздрогнул при слове «обручимся», но быстро надел маску насмешливого равнодушия.

«Ты одна из них, Женевьева. С тобой весело, но думать, что я или другой мужчина из хорошей семьи когда-либо женится на такой, как ты, – просто самообман. Ой, только не начинай плакать. Выглядишь жалко».

«Скажи, почему я не должна была в это верить? Ты давал мне обещания. О приключениях. О грандиозной свадьбе. О колыбелях. О любви».

«Разве ты никогда не сожалела о сказанном в пылу страсти? – возразил он. – Я знаю, возможностей у тебя было предостаточно».

Ее настолько потрясли эти слова, что слезы мгновенно высохли.

«Ты прекрасно знаешь, какая у тебя репутация. Люси и остальные могут закрывать глаза на нее и на твои семейные узы, но я из другого мира. У меня есть настоящее наследие, которое нужно хранить».

Наследие – это обман. Женевьева предпочла бы быть цельной личностью, а не частью наследия, где так обращаются с людьми.

«Ты ведь даже не любишь свою семью, – резко возразила она. – Разве не поэтому ты проводил с нами столько времени? Со своими низкими, внеклассовыми друзьями? Потому что ты страдал и скучал, сидя в своем роскошном особняке в полном одиночестве. Ты говорил, что никогда не чувствовал себя живым, пока не встретил меня...»

«Я все это перерос, – перебил он. – Я хотел сказать тебе после сегодняшнего вечера, но на следующей неделе я уезжаю в Лондон. Там есть девушка. Племянница коллеги моего отца. Осенью мы должны пожениться. Вечеринка у Базиля и завтрашний парад – последние разы, когда мы сможем увидеться. Хочешь – приходи, не хочешь – нет, но между нами все кончено».

И она почувствовала это, когда он ушел. Мир вокруг замедлился и остановился. Сердцебиение затихло.

По крайней мере, сейчас на ней был красивый наряд. Хотя тоже зеленый.

Возможно, мне стоит отказаться от этого цвета.

Грейв прочистил горло – этот звук прервал сцены, проносившиеся в ее голове, возвращая внимание к застывшему ножу.

– Возможно, тебя утешит, что манипуляции временем даются мне высокой ценой, – сказал он. – Но это идеальная контрмера твоему маленькому фокусу с исчезновением.

Время едва заметно продвинулось вперед. Сердце Женевьевы сделало один удар, парящий нож сместился на миллиметр ближе, а ее тело мерцало, исчезая и появляясь вновь. Она потянулась к магии у себя внутри, пытаясь ухватить, сколько получится, а Грейв взмахнул рукой и пропустил еще одну секунду. Она снова замерцала. Потом начали подниматься тени.

Когда Грейв протянул руку, чтобы вогнать застывшее лезвие в ее сердце, Женевьева выпустила все, что у нее было.

Нож пронзил ее, но боли не было. Ее тело оставалось абсолютно плотным, но все остальное в комнате, включая Грейва, на мгновение исчезло. И когда Грейв отпустил контроль над комнатой, она сделала то же самое.

Женевьева поняла, что нож снова появился где-то у нее за спиной, когда по комнате разнесся металлический лязг.

Лицо Грейва выражало полное потрясение.

– Какого черта?

Женевьева облегченно выдохнула, увидев на пороге библиотеки Роуина. Умбра сидела у его ног, держа фамильяра Грейва в зубах, за шкирку. Маленькая норка жалобно пискнула, и Умбра разжала пасть, выпуская зверька. Тот пулей метнулся к Грейву, вскарабкался по его телу и устроился на плече.

– Он пытался меня убить, – пожаловалась Женевьева, бросившись к Роуину.

– Я спросил, какого черта сделала ты? – уточнил он, призывно приподнимая руку.

Она бросила на Роуина возмущенный взгляд, но от приглашения отказываться не стала – прильнула к нему и сердито посмотрела на Грейва, который по-прежнему стоял с изумленным видом.

– Защитила себя, – ответила она таким тоном, словно это очевидно.

– Ты спроецировала магию, – раздраженно выплюнул Грейв. – Мне больше двух с половиной веков, и я никогда не слышал, чтобы спектр был на такое способен.

Она вздернула нос.

– Уверена, ты многого не слышал за эти два с половиной века. Например, что с тобой весело. Или звук оргазма твоей любовницы...

Женевьева почувствовала, как грудь Роуина беззвучно затряслась от смеха. Пока Грейв не шагнул вперед с угрожающим видом.

Роуин мгновенно толкнул Женевьеву себе за спину и оскалился на брата.

– Не приближайся.

– Иначе что? – рявкнул Грейв. – И все из-за девчонки, которую ты даже...

– Она моя, – прорычал Роуин, и вокруг заклубились тени. – Что бы ты ни думал, какие бы у тебя ни были возражения – если ты попытаешься дотронуться до нее еще хоть раз, я сделаю твою бесконечную жизнь еще более ничтожной, чем теперь.

Грейв прищурился, услышав в словах Роуина ярость.

– Какого черта, Роуингтон? Вы женаты всего несколько дней. Я буду твоей кровью вечность.

– Какая досада, – бросил Роуин.

Женевьева наблюдала за их перепалкой с максимально невозмутимым видом, но на самом деле, когда Роуин так уверенно произнес «она моя», у нее внутри все перевернулось.

«Это не по-настоящему», – напомнила она себе. Как бы реально оно ни звучало.

– Последние пятнадцать лет ты твердил, что не можешь вернуться в ад, потому что твои исследования занимают все время. Ты не можешь явиться и подарить нашей матери хоть каплю любви, но готов рискнуть всем ради нее? – покачал головой Грейв.

Женевьева прищурилась, но промолчала.

– Наши родители сами сделали выбор, – спокойно произнес Роуин. – А она здесь поневоле.

Грейв одарил брата леденящей улыбкой и обратился к Женевьеве:

– Тебе действительно стоило позволить мне сделать это быстро и легко.

В воздухе появился большой черный портал. Грейв шагнул в него и исчез.

– Что ж, было весело, – сказала Женевьева, стараясь сохранить беспечность.

Роуин повернулся к ней.

– Ты в порядке?

Женевьева пожала плечами.

– Куда ты уходил? Раньше?

– Умбра учуяла Лилит. Грейв отпускает ее бродить по дому, только когда что-нибудь замышляет. Иначе я бы не узнал, что ты в беде. Хотя ты вечно в беде, да?

Она уперла руку в бедро.

– Эй, я никого не трогала. Нокс и Грейв нашли меня сами.

Его взгляд потемнел.

– Нокс тоже?

Она потянулась к перстню, нервно покрутила его и кивнула.

– Похоже, я пользуюсь популярностью.

Казалось, он вот-вот рассмеется.

– Пойдем вниз, – предложил он, протянув ей руку. – Мне нужно переодеться. Сомневаюсь, что тебя стоит оставлять здесь одну – мало ли кто еще удумает устроить засаду.

Она сглотнула, посмотрев на его раскрытую ладонь, словно на готовую к атаке змею.

«Она моя».

Как долго она ждала, чтобы кто-то гордо сказал про нее такие слова? Ей хотелось наслаждаться разбуженными ими бабочками, но увы – она сомневалась, что эти бабочки способны отличить вымысел от реальности.

Она бросила взгляд на зеркало, висящее над камином, а потом протянула руку и переплела с ним пальцы. И позволила отвести себя обратно в комнату, не проронив ни слова.

Когда дверь закрылась и они по-настоящему остались одни, Женевьева выпустила ладонь Роуина и сказала:

– Больше никогда не называй меня своей.

На его лице мелькнуло загадочное выражение, но он ничего не ответил.

Женевьева глубоко вздохнула.

– Когда мне говорят такие слова, я хочу, чтобы они были искренними.

Он отвел взгляд, коротко кивнул и пообещал:

– Договорились.

25. Пристальное наблюдение

Пока Роуин ушел в ванную переодеваться, Женевьева спрятала книгу из библиотеки Сильверов на дне одного из своих чемоданов – рядом с дневником и гримуаром. Ей почему-то было неловко признаваться в своем желании помочь спасти его мать и семью.

Женевьева вытащила дневник, подошла к письменному столу, села и открыла его на новой странице, куда заранее вложила перо. Она начала запись; чернила в пере текли безупречно почти до середины страницы, но потом начали ложиться пятнами, оставляя вместо слов лишь вдавленные следы. Женевьева энергично встряхнула перо. Это не помогло.

«Наверняка у Роуина есть чернила», – подумала она, выдвигая широкий ящик стола. Отодвинула в сторону несколько мелочей и принялась искать в глубине что-нибудь, похожее на чернильницу. Там были восковые палочки, печати, перья – и что-то непонятное в самом дальнем углу. Словно чуть приподнятый квадрат в древесине. Женевьева нажала – и деревянная панель прямо под открытым ящиком выскочила вперед.

Потайное отделение.

Женевьева закрыла верхний ящик и выдвинула нижний – в нем обнаружилась толстая стопка бумаг, исписанных как будто знакомым почерком.

Она вытащила один лист и увидела письмо, написанное несколько месяцев назад и адресованное... Эллин.

«Дорогая Эллин, прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы подыскать слова и написать тебе письмо. Я сижу за этим столом уже пять часов, не в силах придумать хоть что-нибудь достойное отправки. Понимаешь, я не продвинулся в поисках лекарства ни на шаг. Каждый раз, когда я нахожу кого-то, способного помочь, он вскоре исчезает или заявляет, что слишком боится Нокса».

Женевьева вернула письмо в ящик и вытащила другое. Оно было адресовано Реми и содержало единственную строку.

«Ремингтон, я не знаю, как залатать трещину между нами».

Третье письмо было адресовано Грейву.

«Грейв. Прошу. Умоляю, поверь – в слухах может быть доля правды. Подумай о чувствах матери. Ты же знаешь, она тоже не хочет, чтобы это продолжалось».

Горло Женевьевы сжалось от подступающих слез. Он писал им письма последние пятнадцать лет.

В ванной щелкнул замок, и она вздрогнула.

Пока она поспешно перекладывала бумаги, стараясь создать видимость, будто ничего не трогала, ее взгляд зацепился за кое-что в самом низу потайного ящика. Конверт с ярко-красной восковой печатью с оттиском розы. И слишком знакомым адресом.

Особняк Гриммов

Эспланад-авеню

Новый Орлеан, Луизиана

У нее перехватило дыхание.

«Вернусь к этому позже», – пообещала она себе, поспешно захлопнув ящик.

Роуин вышел из ванной и молча устроился на кровати – откинулся на изголовье, а Умбра свернулась у него на коленях.

Женевьева решила закончить записи позже и подошла к комоду, чтобы поменять дневник на гримуар, привезенный из особняка Гриммов, а потом разместилась в угловом кресле и принялась перелистывать страницы. Впрочем, сосредоточиться на словах все равно не получалось – строки из его писем по-прежнему прожигали сознание.

Так прошло какое-то время: Роуин словно дремал вместе с Умброй, закрыв глаза, а она делала вид, что читает о магии разных паранормальных существ. Потом в комнату без стука ворвались Севин и Ковин – прежде, чем Женевьева или Роуин успели что-либо возразить, – и расположились на кровати с тарелкой закусок из столовой и целой бутылкой виски.

Оставшееся до полуночи время они провели за оживленной партией в «Пит» ^[1]. Женевьева выкрикивала числа, сражалась за карты и почти позабыла, где находится. Под конец Севин швырнул свои карты Ковину в лицо, а Роуин принялся наводить порядок, пока его братья обвиняли друг друга в жульничестве.

Но когда пробила полночь, все мгновенно протрезвели.

Реми, Грейв и Эллин уже ждали их в бальном зале, и как только круг сомкнулся, появился Нокс с Охотничьим Клинком.

– Уэллингтон передает привет из Ноктурнии, – объявил дьявол.

Лицо Эллин исказилось от ярости.

– Ноктурния? Какого черта ты его туда отправил, Нокс?

– Вполне заслуженно, учитывая, что он вылетел первым, – улыбнулся Нокс, хотя в его голосе звучала сталь.

Эллин сжала кулаки, но больше ничего не сказала. Нокс тоже не стал затягивать: как и в конце маскарада, он метнул зачарованный кинжал в воздух. Женевьева затаив дыхание следила за серебряным лезвием – оно на мгновение зависло в напряженной тишине, двинулось по кругу и стремительно влетело прямо в ладонь Реми.

– Выбор игры? – поинтересовался Нокс.

– Случайный старт, – ответил Реми.

Роуин повернулся к Женевьеве и хотел что-то сказать, но его голос утонул в вихре магии – их обоих перенесли из зала.

Женевьева моргнула и поняла, что оказалась в незнакомом месте. От чар Нокса кружилась голова, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы догадаться: она находится в кладовой для посуды. Стены покрывали ряды дубовых полок, заставленных сервизами и столовой утварью. Женевьева невольно задумалась – есть ли в Энчантре штат прислуги вне Охоты? Или Роуин проводит дни в полном одиночестве?

Из комнаты вели две двери, расположенные напротив друг друга. На одной из них она заметила паутину, что тянулась до самого потолка. Если за прошлый раунд паутину не потревожили, возможно, это укромное место, где можно затаиться. Но буквально через мгновение за той дверью послышалось движение.

Женевьева метнулась к противоположному выходу.

Она прижалась ухом к двери и прислушалась, убеждаясь, что по ту сторону – тишина. Потом осторожно повернула ручку и выскользнула в...

...столовую.

«Как я не замечала эту дверь раньше?» – подумала она, укоряя себя за невнимательность. Но, оглянувшись, поняла: вход искусно замаскирован под стену. Швы в лепнине настолько неразличимы, что если бы она не прошла через этот проем, то вообще не поверила бы в его существование.

Женевьева выскользнула из комнаты в коридор. Юбки шуршали в такт поспешным шагам – она направилась в комнату Роуина. И надеялась, что ему придет в голову такая же мысль. А если нет – запасной план был прост: схватить книгу, спрятанную в чемодане, и спешить в потайную комнату в библиотеке.

Едва она взялась за ручку, как дверь резко распахнули изнутри. В кровь ударил адреналин, и она отшатнулась, готовая броситься наутек, пока не увидела лицо.

– Отлично, – с облегчением выдохнул Роуин, жестом приглашая ее войти. – Я боялся, придется искать тебя вечность.

– Нам стоит спрятаться где-нибудь еще? – спросила она.

– Реми не станет охотиться за нами, как Грейв, – ответил он. И тут Женевьева заметила крошечную каплю крови у него на губе, возле серьги.

Она коснулась собственной губы и сказала:

– У тебя кровь.

Он стер каплю большим пальцем.

– Я прикусил ее, когда нас перемещал Нокс.

– Заставить всех начинать в случайных комнатах – довольно умно, – нехотя признала она.

– И это сокращает время на подготовку, – согласился он. – Реми нравится быстрый старт. Честно говоря, он вообще предпочитает заканчивать игру как можно скорее.

– Похоже, он довольно равнодушен к происходящему, – заметила она. – Почему?

Роуин пожал плечами.

– Остальные еще на что-то надеются – так или иначе. А он давно перестал верить, что это когда-нибудь закончится.

– Поэтому вы больше не близки?

– Полагаю, это лучше спросить у него.

Бессмысленный ответ.

– Хочешь снова сыграть в «две правды и ложь»? – предложила она. Все вопросы, терзавшие ее последние дни, снова поднялись на поверхность.

Он склонил голову и приблизился к ней – их взгляды оказались на одном уровне. Несколько растрепанных прядей черных волос упали ему на глаза.

– У меня есть идея получше, – тихо произнес он, и золотистый взгляд скользнул к ее губам.

Сердце Женевьевы гулко заколотилось от намека, но она чувствовала: что-то не так. Прежде всего отсутствовал жар, который обычно вспыхивал в ней от его близости.

– Может, прибережем столь пикантное зрелище для наших зрителей? – фыркнула она, скрестив руки на груди, чтобы не подпускать его ближе.

– Как пожелаешь, – ответил он и попытался заправить прядь за ухо, но она оказалась слишком короткой и снова упала на лицо.

И в этот момент в ее жилах застыла кровь. А кольцо на пальце запылало огнем. Возможно, оно горело все это время, просто Женевьева не замечала – потому что его близость волновала, и она неосознанно начала ассоциировать его с безопасностью.

Вот почему он сказал, что здесь нельзя доверять своему сердцу.

Женевьева изогнула губы в чувственной улыбке. Той, которая всегда обезоруживала мужчин. Фэрроу. Морелло. Базиля – в тот страшный вечер, когда она хотела причинить Фэрроу боль.

А теперь – Ремингтона Сильвера.

Взгляд Реми потеплел, когда она подняла глаза и проворковала, нарочито усилив мягкий южный акцент:

– Может, выберешь идеальное местечко для нашего маленького представления, а потом вернешься за мной?

– А может, сперва порепетируем прямо здесь? – предложил он, склонив голову и приблизив губы к ее губам – так, что между ними осталось лишь дыхание.

Женевьева знала: это приманка. Она отступила.

– Что меня выдало? – Реми склонил голову набок, и в уголках его губ заиграла легкая улыбка.

Она старательно избегала смотреть на кольцо.

– Ты действительно проколол губу, чтобы меня обмануть?

Он пожал плечами и, наконец, вытащил из голенища Охотничий Клинок.

– Не обязательно тебя. Но мне повезло, что сначала я наткнулся именно на тебя.

И он бросился в атаку.

Женевьева попыталась увернуться, но недостаточно быстро – лезвие рассекло корсет и впилось в кожу. Она зашипела от боли. Прежде чем Ремингтон успел нанести новый удар, Женевьева протянула руку, схватила золотое кольцо в его губе и с силой вырвала из плоти.

Он закричал, и клинок со звоном полетел на пол – Реми ошеломила ее жестокость. Она не стала терять ни секунды: наклонилась, чтобы схватить оружие, но, едва ее пальцы коснулись рукояти, все тело пронзила жгучая боль. Черт. Значит, красть нож – против правил. Женевьева резко отдернула руку, выругалась и пнула клинок, отправляя его подальше. Реми бросился за оружием, а Женевьева распахнула дверь и выскочила из комнаты.

26. Луг

Женевьева ужасно устала убегать. А еще она ужасно устала пачкать кровью каждое платье.

Кровь не сочетается с розовым.

Она знала – ей ни за что не успеть добраться до бального зала и подняться по лестнице, Реми ее догонит. Поэтому она выбрала другое решение – рванула в столовую и принялась безжалостно ломать ногти, пытаясь открыть потайную дверь в кладовку. Как она и предполагала, второй выход из кладовки вел в кухню, где она отыскала тайный коридор к лестнице наверх, в секретную комнату за библиотекой, которую Роуин показал ей прошлой ночью.

Поднимаясь в унылую комнату по скрипучим деревянным ступеням, Женевьева приложила ладонь к ноющей ране в боку и облегченно выдохнула. Она картинно прислонилась к перилам, и ленты ее бархатного чокера незаметно зацепились за торчащую щепку. Сделав рывок, чтобы подняться на следующую ступеньку, она почувствовала, что украшение слишком туго стянуло горло. Женевьева протянула руку, чтобы освободиться, но гнилая доска под ней провалилась, и нога ушла в пу- стоту.

У нее вырвался сдавленный хрип, и она упала – острые обломки разодрали лодыжку в кровь, а ленты на шее превратились в болезненную петлю. Женевьева вцепилась ногтями в шелковый узел, ослабила его и вытащила из дыры ногу, стиснув от боли зубы. Из-за стены донесся приглушенный крик, вызывая всплеск адреналина, – она забеспокоилась, что подняла слишком много шума. Глаза защипало от подступивших слез, к горлу подкатил ком, но Женевьева с трудом сглотнула его, выпрямилась и продолжила путь.

Она не доставит зрителям Нокса удовольствия видеть ее слезы – а она знала, за ней наблюдают. Стратегически расставленные зеркала в нишах пыльного коридора больше не оставались незамеченными.

«Всего лишь несколько царапин», – утешала она себя. И ломота в костях. И уязвленная гордость.

Когда Женевьева наконец добралась до – к счастью – пустой тайной комнаты, решение уже было принято. Прихрамывая, она подошла к тележке с графинами, дважды, трижды, четырежды перепроверила, что не наливает себе мочу. Но похоже, Роуин позаботился об этой отвратительной детали, когда перезапускал механизм во время безопасных часов, – в бутылках оказался лишь чистейший кленовый виски.

Женевьева вынула стеклянную пробку и плеснула немного янтарной жидкости в стакан. Поднесла его к носу и чуть не поперхнулась от запаха, но заставила себя сделать первый глоток и ощутила, как по телу разливается жгучее – и приятное – тепло, сулившее сладкое облегчение. Она без труда осушила стакан.

После третьего стакана Женевьева растянулась на диване – ее веки отяжелели, и кошмар начался заново.

Застонав, Женевьева села и вдавила кончики пальцев в пульсирующие от боли виски, пока глаза привыкали к темноте.

– Я думал, ты не пьешь виски.

Женевьева резко втянула воздух и уставилась в темноту в поисках Роуина. Она заметила его у дальней стены: он сидел, опираясь локтями на согнутые колени, и наблюдал за ней с непроницаемым видом. Умбра крепко спала у его ног.

Повисла короткая пауза, пока Женевьева поправляла платье. Потом он встал и направился к ней. Умбра недовольно заворчала, потревоженная движением.

– Если тебе хотелось поиграть в удушье, надо было просто сказать, – тихо пробормотал он, присел перед ней и провел подушечкой большого пальца по чувствительной коже шеи. – Я бы не оставил следов.

От этих слов у Женевьевы вспыхнули уши, но она лишь сердито посмотрела на него и махнула рукой, чтобы он дал ей встать. Лодыжку пронзила тупая боль, но Женевьева старалась этого не показывать и, прихрамывая, направилась к барной тележке. Схватила зеркальный поднос и рассмотрела неровное воспаленное кольцо на шее.

– Какой ужас, – простонала она.

– Ты хромаешь? – резко спросил Роуин.

– Оступилась на лестнице, когда шла сюда, – объяснила Женевьева. Он снова опустился на корточки и приподнял ее юбки, чтобы осмотреть распухшую лодыжку. – Нога провалилась сквозь доску, а чокер зацепился за щепку на перилах. Этот дьявол накладывает на ворота защитные чары прочнее стали и создает в спальнях целые фантастические миры, но не способен починить несколько сгнивших досок? Кто вообще следит за до- мом?

– Я. Нокс появляется в Энчантре только во время Охоты. Я готовлю комнаты к всеобщему возвращению, но починка сломанных ступеней в потайных ходах отошла на второй план, пока я искал лекарство, – ответил Роуин. Он сжал ее лодыжку – очень осторожно, но она все равно резко втянула воздух. – Растяжение. Покажи порез на боку.

Он встал, но она отступила.

– Я в порядке.

– Значит, ты сможешь перейти в другую комнату? – уточнил он. – И убежать, если придется?

– Мы не можем остаться здесь?

– Мы тут уже довольно долго. Думаю, стоит переместиться в одну из зачарованных комнат, – рассудил он. – Тебе не следовало вот так отключаться. Если бы тебя нашел кто-то другой...

– Знаю, – искренне ответила она.

В его взгляде отразилось удивление, и она закатила глаза.

– Я увидела в момент слабости виски, и на меня что-то нашло, – призналась она. – А еще я встретила Реми, и он притворялся тобой. Последние часы выдались странными.

– Что-нибудь... было? – уточнил он с такой серьезностью, что ей стало смешно.

– В каком смысле? – поддразнила она.

Он сжал зубы.

– Если он хоть пальцем...

– Не знай я правды, – перебила она, прежде чем он успел окончательно разозлиться, – я бы подумала, что вы ревнуете, мистер Сильвер.

Он бросил на нее строгий взгляд, словно она сошла с ума, но сказал лишь:

– Ты можешь идти?

– А если я скажу «нет»? – поинтересовалась она.

Он ухмыльнулся. А потом подхватил ее на руки – прежде, чем она успела возразить, – и понес к стеллажу.

– Я думала, дверь нельзя открыть, пока не перезапустится механизм, – сказала Женевьева, когда они встали на платформу.

– Я говорил, ее нельзя открыть со стороны библиотеки, – уточнил он.

Едва они очутились снаружи и Роуин опустил ее на ноги, Женевьева почувствовала жжение на руке.

– Роуин... – выдохнула она, но было слишком поздно.

– А ведь я направлялся сюда, чтобы передохнуть, – заявил Реми, входя в комнату.

Роуин скрестил руки на груди, глядя на брата.

– Не советую сейчас со мной связываться, Ремингтон. Не после того, что ты сделал с моей женой.

– Я бы сказал, мы с твоей женой квиты, после того как она вырвала из моей губы ту нелепую железяку, – парировал Реми.

Роуин приподнял брови и перевел взгляд на Жене- вьеву.

– Что?

Женевьева пожала плечами.

– Скажи спасибо, что я воплотила эту фантазию на нем, а не на тебе.

Во взгляде Роуина мелькнуло озорство. Реми раздраженно фыркнул, вытащил Охотничий Клинок и направил его на брата.

– Давай с этим покончим.

А потом Реми рванул вперед. Он запрыгнул на журнальный столик, оттолкнулся от деревянной поверхности и перелетел на кресло. Опрокинул его своим весом и воспользовался траекторией падения, чтобы вонзить клинок в плечо Роуина. Женевьева попыталась подавить испуганный возглас, когда лезвие достигло цели, – она ожидала, что Роуин уклонится от удара, но похоже, именно этого Роуин и добивался.

Когда Реми выдергивал кинжал из плоти брата, тот обеими руками ухватился за прямую руку близнеца и сломал ее.

Женевьева отвернулась – ее чуть не вырвало, когда в сознании отпечатался образ сломанной кости, торчащей из руки Реми. Послышался крик боли, а потом звуки сдавленной борьбы – оба рухнули на пол и переплелись в клубок. Даже с одной рукой Реми не сдавался – как и Роуин, из плеча которого по-прежнему торчал кинжал.

Наконец Роуину удалось прижать Реми к полу, и Женевьева не могла не отметить, насколько причудливым было зрелище. Словно Роуин сражался с самим собой.

– Если понадобится, я просижу здесь до конца раунда, – пригрозил Роуин.

Вместо ответа Реми высвободил здоровую руку, выдернул кинжал из плеча Роуина и тут же вонзил его обратно, на этот раз в бок брата. Сдавленный стон Роуина прозвучал на удивление сдержанно.

Женевьева разразилась бы отборной бранью.

– Я так чертовски устал, – процедил Реми сквозь стиснутые зубы. – Я хочу выйти.

Последняя фраза прозвучала как отчаянный рев и далась Женевьеве тяжелее любой сломанной кости.

– Так позволь мне с этим покончить, – прорычал в ответ Роуин, и она не поняла, имел ли он в виду эту схватку или Охоту в целом.

Впрочем, это было неважно: в тот же момент Реми собрал остатки сил и так сильно оттолкнулся ногами, что сумел опрокинуть Роуина на пол. Он вытащил из ребер Роуина нож и приготовился к новому удару, на этот раз в сердце. К счастью, кинжал так и не достиг цели – книжный шкаф за спиной Реми внезапно рухнул.

Женевьева заморгала, не веря в содеянное. Роуин выполз из-под тела Реми, который распластался на полу без сознания, придавленный тяжелым стеллажом. Ее грудь по-прежнему тяжело вздымалась от напряжения, когда ошеломленный Роуин поднялся на ноги.

– Эти шкафы гораздо тяжелее, чем кажутся, – пожаловалась Женевьева, а потом повернулась к нему и сказала: – Прости. Я просто больше не могла на это смотреть.

Роуин провел рукой по волосам, когда его удивление наконец улеглось.

– Пойдем. У него поболит голова, но надолго это бессмертного не задержит.

Когда Роуин закрыл за ними дверь зачарованной комнаты, Женевьева ахнула, увидев, куда он ее привел. Луг. Только теперь вместо солнечного голубого неба над ними простиралась ясная глубокая, почти чернильная бездна, усыпанная миллионом звезд. Река по-прежнему тихо журчала где-то вдали, а покрывало цветов на холмах светилось мерцающими огоньками светлячков.

Настоящий рай.

– Женевьева? – позвал он. Она обернулась. –  Просто хотел сказать, что ты отлично справилась.

Его лицо, как обычно, не выдавало никаких чувств. Но от печали в его глазах екнуло сердце.

Женевьева снова вспомнила строчку из письма: «Ремингтон, я не знаю, как залатать трещину между нами».

Она скинула туфли, чтобы почувствовать под ногами траву, и пошла вперед, стараясь не нагружать больную лодыжку.

– «Две правды и ложь»? – предложила она.

Роуин кивнул, засунул руки в карманы и последовал за ней на звук воды. Они шли молча, пока она придумывала вопросы и наслаждалась окружающей красотой – вокруг звучала симфония из кваканья лягушек и стрекота цикад. В какой-то момент Женевьева принялась обрывать цветок лаванды и дошла до двух последних лепестков, прежде чем заговорить снова.

– Откуда у тебя это кольцо? – начала она. – Если бы Охоты не существовало и ты мог жить где угодно, здесь или на Другой Стороне, что бы ты выбрал? И, – она наклонилась, чтобы сорвать сиреневый цветок, – какие зацепки помогли тебе в поисках...

– Осторожнее, – предостерег Роуин. – Возможно, здесь нет зеркал, но все происходящее в этих комнатах транслируется с кристальной ясностью.

– В поисках... – она подобрала подходящее слово, – невероятно редкого подарка, который ты собираешься подарить мне на день рождения.

– Я стал фаворитом пятнадцать лет назад – когда началась моя победная серия – и выбрал кольцо в качестве дара из сокровищницы Нокса. В тот год на маскараде у меня произошла ссора с Грейвом, и игра получилась довольно жесткой. Зрителям Нокса, очевидно, понравилась эта моя сторона.

Роуин посмотрел на звезды, и Женевьеве показалось, что, возможно, он жалеет о существовании этой стороны.

– Не знаю, где я хотел бы жить, если когда-нибудь покину Энчантру. Это место давно не ощущается настоящим домом, но вряд ли я смогу назвать так какое-нибудь другое. – Он посмотрел ей в глаза. – И это подводит нас к твоему... подарку на день рождения. К сожалению, пока все поиски приводят в тупик. Я писал письма, – Женевьеве показалось, в его глазах промелькнула вина, – но большинство людей даже не отвечают. А когда отвечают...

Его слова звучали правдоподобно, и Женевьева сомневалась, что он понимает правила игры. Но сказала лишь:

– Из-за чего вы с Грейвом поссорились на том маскараде?

– Моя очередь, – напомнил он.

Женевьева со вздохом кивнула и выбросила измятую лаванду, а потом продолжила путь к причудливому серебряному мосту. Роуин шел рядом. А Умбра скакала по травяному полю, прыгая за светлячками, и Женевьева не смогла удержаться от смеха.

Когда они дошли, Роуин по-прежнему молчал, а Женевьева слишком увлеклась окрестностями, чтобы его торопить. Вблизи мост оказался гораздо шире, а река под ним – удивительно глубокой. Зеркальная поверхность воды отражала мерцающие звезды над головой. Когда Женевьева ступила на мост, камень под ее ногой сдвинулся в сторону, и она чуть не споткнулась.

Роуин обхватил ее за талию, чтобы поддержать, и вдруг мимо проплыли золотые светящиеся рыбы.

– Ты видел? – выдохнула Женевьева, дернула его за рукав и наклонилась к перилам.

Она заглянула в воду, но единственным золотом было отражение глаз Роуина, наклонившегося рядом. Она нахмурилась.

– Похоже, ты нашла игру внутри игры.

Женевьева посмотрела на него с удивлением.

– Игру внутри игры?

Он обвел рукой пейзаж и присел, чтобы рассмотреть провалившийся камень.

– Помнишь, я говорил, что в каждой из этих комнат Нокс спрятал жетон? Каждая комната таит загадку. Реши ее, выживи – и жетон твой.

– Жетон дает иммунитет на следующий раунд, – вспомнила Женевьева.

Он кивнул, приложил ладонь к камню и снова надавил – под водой пронеслась еще одна стайка светящихся рыб.

– Думаешь, здесь есть еще подобные камни? – спросила она.

Уголок его рта приподнялся в предвкушении.

– Полагаю, нам придется это выяснить.

27. Долгая история

Через полчаса они проверили каждый камень на мосту и выяснили, что некоторые выпускают группы золотых рыб, а три или четыре – еще и белых.

Сначала Роуин подумал, что нужно поймать белую рыбу, но даже когда он схватил целых трех, несмотря на полузажившие травмы, явных подсказок не появилось. Теперь они лежали на берегу, болтая ногами в воде. Роуин так и не надел рубашку после прыжка в реку, и Женевьева изо всех сил старалась сосредоточиться на звездах, а не на его рельефном, влажно поблескивающем прессе. На данный момент она придумала тридцать пять новых созвездий.

– Что случилось в ту ночь, когда ты перестала пить виски? – прозвучал первый вопрос Роуина.

Она повернулась к нему, не обращая внимания на колючую траву на щеке.

– Эта история не дает тебе покоя?

– Я любопытный, – пробормотал он.

«Ну, у нас явно есть что-то общее».

Женевьева глубоко вздохнула. В мире только четыре человека знали эту историю. Она сама, Фэрроу, Базиль и Салем. Пять, если Салем все же рассказал ее сестре, хотя Женевьева просила этого не делать.

– После этой истории твое мнение обо мне может измениться, – предупредила она.

Роуин бросил на нее косой взгляд.

– Ты даже не представляешь, что я о тебе думаю сейчас, проблема.

Тоже верно.

– История очень долгая, – снова попыталась она.

– Думаю, у нас есть время.

– Ладно, – сдалась она. – Похоже, придется объяснить тебе, кто такой Фэрроу.

Роуин усмехнулся. Именно этого он явно и добивался. Очередное подтверждение того, что она знала всегда: мужчины любят сплетни и драму не меньше, чем женщины.

– Я познакомилась с Фэрроу Генри, когда мне было пятнадцать. Тогда я пробралась на благотворительный вечер в отеле «Монтелеон» на Роял-стрит. В те времена он был моим вторым любимым местом в Новом Орлеане. Столько элегантных людей, за которыми можно понаблюдать.

Она вспомнила женщин, которых видела на подобных вечеринках, – как они формировали ее стиль, вкус к роскоши... и неприязнь к паранормальному.

– В тот вечер я заметила его почти сразу, – продолжила она. – Он был единственным гостем примерно моего возраста и пытался провернуть крайне неумелую кражу – стащить целую бутылку бурбона из-за барной стойки. И я решила вмешаться.

– Немыслимо, – пробормотал Роуин.

Она легонько пнула его здоровой ногой и продолжила:

– Бармен поймал его и собирался позвать охрану, но, к счастью, я хорошо умею изображать обморок.

Роуин фыркнул.

– А как научиться хорошо изображать обморок?

– Носить корсеты.

– М-м-м, – согласился он. – Продолжай.

– В общем, я отвлекла внимание. Бармен бросился ко мне, а Фэрроу удрал с бутылкой. Как только я магическим образом пришла в себя, я отправилась искать его, но не нашла.

Если бы все было так просто. Она посмотрела на звезды и собралась с духом, чтобы рассказать оставшуюся часть истории. Фэрроу появлялся в ее кошмарах почти каждую ночь, но говорить о нем оказалось куда мучительнее.

Что-то коснулось ее ладони: кончики пальцев Роуина.

Нежно. Утешительно.

Она глубоко вздохнула.

– По дороге домой я решила остановиться на набережной. Это мое любимое место в Новом Орлеане. Под светом звезд и газовых фонарей, глядя на воду, я могла притворяться, что стою на краю чего-то большего, а не застряла на одном месте. Где я была всегда. И как водится, судьба – жестокая сука – привела меня именно к Фэрроу с компанией друзей. И, конечно же, бутылкой бурбона. Тогда я впервые напилась вне особняка Гриммов. Он привел меня к себе домой – в роскошный особняк в Гарден-Дистрикт. Та самая красивая жизнь, о которой я всегда мечтала... Когда ушли его друзья, я впервые оказалась с парнем наедине. Впервые...

Эмоции взяли верх. Ее первый сексуальный опыт не был болезненным или неловким и не сопровождался чувством стыда. Фэрроу был добр, страстен и воплощал все ее мечты. По крайней мере, в том деликатном возрасте.

Он не выгнал ее из своей постели, когда все закончилось. Не отказался обнять. И она очень долго хранила в сердце воспоминания о той первой ночи.

Роуин терпеливо ждал, пока она подберет следующие слова, но Женевьева чувствовала, что полностью завладела его вниманием.

– После той ночи он пообещал увидеться со мной снова, – прошептала она. – И сдержал обещание. Он ухаживал за мной все лето, водил в места, где я никогда не бывала, дарил впечатления, о которых я не смела даже мечтать. Его семья баснословно богата. Понимаешь, что у них есть отдельный набор посуды на каждый возможный случай. Их фамилия красуется на исторических зданиях и уличных указателях. И они отправляют сыновей учиться в другие штаты, в престижные школы для самого лучшего образования.

– Ясно, – пробормотал Роуин.

Она кивнула, глядя на небо.

– Я была разбита. Месяц не вставала с кровати. Мать почти ничего не замечала. Офелия – да, но я не рассказывала ей про него и насколько далеко все зашло, поэтому солгала и научилась скрывать правду. Фэрроу обещал писать, пока не вернется. Сначала письма приходили еженедельно, потом пару раз в месяц, а последнее я получила в свой шестнадцатый день рождения, и... тишина. Мне понадобились годы, чтобы его забыть. Я пыталась использовать других, чтобы вычеркнуть его из жизни. И в конце концов это сработало. Я наконец перестала о нем думать.

Женевьева вырвала пучок травы.

– А потом этот ублюдок вернулся.

Она села, раздраженно переминая травинки в руках и разрывая их на маленькие кусочки. Роуин тоже сел, подтянул колени к груди и подпер кулаком щеку, внимательно наблюдая за Женевьевой.

– Полагаю, история принимает плохой оборот?

Она с горечью рассмеялась.

– Он вернулся и вел себя, будто ничего не случилось. Будто он не разбил мне сердце и я не потратила годы, чтобы прийти в себя. Я сказала: оставь меня в покое. У меня появились новые друзья – Люси, Айрис, Базиль, – и я прекрасно обходилась без Фэрроу. Моя первая настоящая компания. Но ему понадобилось разрушить и это. Они с Базилем стали неразлучны. Он познакомил Айрис со своим братом, и она влюбилась. Постоянно умоляла меня ходить с ними на прогулки. На моей стороне осталась только Люси, но ее семья переживала тяжелые времена, и она временно отдалилась.

– Неужели ты просто сдалась? – протянул Роуин.

– Разумеется, нет, – фыркнула она. – Я заставила его потрудиться. Ползать на коленях. Целых три месяца, прежде чем наконец согласилась встретиться снова.

– Три месяца? Практически вечность, – согласился Роуин с явной иронией.

– Без нормального секса – именно так, – пробормотала она.

Уголки его губ дернулись.

– Попробуй пять лет, тогда поговорим.

Она поперхнулась.

– Пять лет?

Он отвел взгляд.

– У меня были дела поважнее, не забывай. А теперь – к твоему рассказу.

Она почти забыла, что находится в эпицентре собственной скандальной истории.

– Верно. Я согласилась к нему вернуться, и на этот раз он клялся, что останется со мной навсегда. Начал участвовать в делах деда и уверял, что готов к серьезным отношениям. Несколько месяцев я спала с ним, слушая обещания. Как он сделает мне предложение и построит дом моей мечты. Поможет мне позаботиться о семье. Моя сестра еще не знала, но мать была на грани банкротства.

Ее дыхание стало прерывистым.

– А потом, двадцатого февраля прошлого года, он передумал.

Женевьева бросила травинки в ручей, наблюдая, как от них разбегается рябь. Она боялась, что воспоминания о разговоре с Фэрроу в тот день будут преследовать ее, пока она не превратится в прах.

– Он сказал, его семья слишком респектабельна, чтобы в их безупречной родословной оказался кто-то с паранормальной кровью. Что я заблуждалась, думая иначе. Сказал, что обручен с какой-то девушкой из Лондона и что у нас осталась пара вечеров вместе. – Она уставилась вдаль, и ее лицо горело от стыда.

– В общем, я отправила Фэрроу записку, что хочу повеселиться в последний раз, – назначила встречу на одной из карнавальных платформ Марди Гра ровно в шесть. А потом я напилась – очень, очень сильно.

– Виски, – догадался он.

– Да.

В уголках ее глаз стояли слезы.

– Он застал нас с Базилем в очень непристойном положении. Я хотела отомстить, заставить его почувствовать себя так же ужасно. Показать, что я первая смогла двинуться дальше.

Роуин прищурился и сжал зубы:

– И что он сделал?

Женевьева проглотила слезы и прошептала:

– Оскорблял меня всеми мыслимыми словами. Шлюха. Потаскуха. Демон. Какими угодно. Слова не имели значения. – Она обхватила себя руками. – Я его унизила. А он поджег платформу, заперев нас с Базилем внутри.

Роуин открыл от изумления рот.

– Женевьева...

– Я была слишком пьяна, чтобы использовать магию. Возможно, именно поэтому я потеряла здесь сознание в первую ночь – когда у меня отобрали магию, вернулось то чувство беспомощности. Я его ненавижу.

На его лице промелькнула мимолетная тень вины.

– Когда нас вытащили, больше половины тела Базиля было покрыто ожогами. Я, конечно, восстановилась. Хотя потребовалось несколько недель. Отец Фэрроу подкупил полицию, а потом чек пришел и в особняк Гриммов.

Она глубоко вздохнула и продолжила:

– Базиль попросил меня помочь купить на его часть взятки очень дорогой эликсир для лечения шрамов. Эликсир сделал свое дело, но это почти не повлияло на мое чувство вины.

– А Фэрроу? Ему все сошло с рук?

– К счастью, недавно у меня появились связи, подходящие для долгожданной мести.

– Надеюсь, эта месть включала поджог, – твердо сказал Роуин.

– Почти, – пробормотала она.

Честно говоря, Салем уж слишком рвался сжечь особняк семьи Генри. Даже с условием Женевьевы, что внутри никого не должно быть. Она так и не заставила Салема в этом поклясться и в глубине души надеялась, что он не прислушался.

– И какая часть этой истории должна изменить мое мнение о тебе? – поинтересовался он.

– Это один из твоих вопросов?

– Да.

– Я не горжусь случившимся, – призналась она. – И отчаянно хочу все забыть, но не думаю, что заслужила. Ведь Базиль вынужден помнить. С тех пор я пыталась отыскать в этой тьме хоть какой-нибудь свет, но возможно, света мне никогда не достичь, и я должна это принять.

– За светом не нужно гнаться, Женевьева. Свет всегда там, где ты.

Она отвела взгляд, удивленная искренностью этих слов.

– Ты ведь понимаешь, что тебе не в чем себя винить? – подчеркнул Роуин. – Виноват этот ублюдок. Фэрроу. Какое идиотское имя.

– Кто бы говорил, Роуингтон, – пошутила она.

– Я серьезно, – настоял он и прикоснулся к ее подбородку, чтобы она посмотрела ему в глаза; золотые радужки были полны искренности. – Ты ведь понимаешь, что ни в чем не виновата?

– Это твой последний вопрос? – прошептала она.

– Женевьева.

– Не знаю, – призналась она.

Он покачал головой, и его взгляд потемнел.

– Надеюсь, это твоя чертова ложь.

28. Жетон

За следующие несколько часов Женевьева наделала венков на небольшую армию. Она вплела один в свои мягкие локоны и даже сделала маленький для Умбры, чтобы надеть лисице на шею. Похоже, ошейник не слишком понравился фамильяру. Впрочем, Роуину венки нравились еще меньше – теперь он носил цветочные гирлянды на голове, шее и запястьях. Мягкие пастельные лепестки контрастировали с татуированной кожей, волшебным образом усиливая его притягательность.

– Хватит хихикать, – приказал он.

Она сжала губы, сдерживая улыбку. Тем временем Роуин расхаживал по мосту, вновь и вновь запуская в реку светящихся рыб и пытаясь разгадать головоломку Нокса.

– Секрет в белых рыбках, – повторил он в тысячный раз. – Не просто же так они другого цвета.

– Сколько всего камней? – крикнула она.

– Восемь.

– А какие из них выпускают белых рыб? – поинтересовалась она, отбрасывая очередной венок и выпрямляясь.

– Разные, – ответил он, надавив на один камень. Вода в реке зарябила в ответ. – Первые два выпускают только золотых рыб. Но третий – золотых с белыми. Четвертый – только золотых, пятый – с белыми, шестой – с белыми, седьмой – только золотых, а восьмой – с белыми.

– А белых рыб каждый раз одинаковое количе- ство?

Он замер. А потом выпалил:

– Черт возьми.

Роуин принялся нажимать на камни, которые выпускали белых рыб. И действительно – количество оказалось разное. Три, четыре, две и единственная одинокая рыбка.

Роуин принялся быстро наступать на камни в порядке возрастания. Но ничего не происходило. Потом попробовал в порядке убывания. Снова ничего.

– Попробуй по возрастанию, но чередуя с другими камнями, – предложила Женевьева.

Он попробовал. Одна белая рыбка. Все золотые. Две белые. Все золотые. И так далее, пока не завершилась последовательность.

И кое-что изменилось.

Все рыбы одновременно вернулись в реку, но не уплыли вниз по течению, а принялись лениво двигаться по кругу. Луг наполнился их золотым свече- нием.

– Я немного разочарована, – призналась Женевьева, опустив руку на бедро. – Ожидала большего...

– Смотри, – перебил ее Роуин, указывая на что-то в воде.

Женевьева прищурилась, высматривая под поверхностью что-нибудь новое.

Вон она. Единственная красная рыбка.

– Умбра, принеси, – приказал Роуин.

Умбра, которая купалась в нескольких шагах от Женевьевы, подняла голову. Услышав слова Роуина, лисица скинула с шеи цветочный венок и мгновенно бросилась в воду.

Женевьева обиженно фыркнула. Она так старалась над этим венком.

Умбра поплыла – голова фамильяра металась из стороны в сторону, отслеживая красную точку. Когда она нырнула, Женевьева подошла ближе, завороженно наблюдая, как Умбра ловко хватает до- бычу.

Но как только пасть лисы достигла цели, все изменилось.

Звезды на небе замерцали и обрели зловещий алый оттенок. Свет рыб тоже стал другим, окрашивая все вокруг в тревожные багровые тона. Как кровь. Рыбы медленно начали меняться: сияющая золотая чешуя стала угольно-черной, а их головы одновременно повернулись к Умбре.

И тогда Женевьева увидела зубы.

Роуин предостерегающе выкрикнул имя Умбры, но было слишком поздно. Рыбы бросились в атаку.

Роуин хотел прыгнуть с моста к своему беспомощному фамильяру, но серебряные перила искривились и обвились вокруг него. Клетка. Женевьева не понимала, что на нее нашло. Она видела только муку на лице Роуина, который пытался освободиться, и темно-красное облако в середине реки.

Женевьева нырнула.

Лодыжка по-прежнему болела, а бок ныл после удара Охотничьего Клинка, но она упорно плыла вперед. Как она и надеялась, пираньи не обратили на нее внимания – их взгляды были прикованы только к Умбре и светящейся красной добыче. Женевьева знала: когда она доберется до фамильяра, времени будет мало. Чем ближе она подплывала, тем гуще становилась кровь, затуманивая взгляд и мешая разглядеть красную рыбку в пасти Умбры.

Как только Женевьева увидела в мутной воде дикие янтарные глаза и черные лапы, она ухватила Умбру за бока и выхватила из стаи. Прижала лисицу к себе одной рукой и изо всех сил поплыла к берегу. Пираньи мгновенно бросились в погоню.

Она слышала, как рвется на куски платье – тяжесть мокрых юбок сковывала движения. Потом острые зубы вонзились в плоть. Женевьева закричала, вихрем пузырьков выпуская из легких весь воздух, и отчаянно забилась. Вода окрасилась ее кровью. Она упорно работала ногами, пока в нее вгрызались свирепые рыбы, и продолжала крепко держать Умбру, а фамильяр столь же упрямо сжимал жетон.

Когда они наконец достигли берега, Женевьева из последних сил выбросила Умбру из воды. Как только багровая рыбка оказалась на суше, пираньи отступили, и их чешуя снова обрела золотой оттенок. Женевьева истекала кровью и все глубже погружалась в поток, а потом наступила тьма.

Туман в сознании был настолько густым, что она не могла различить, где реальность, а где – нет. Но, по крайней мере, на этот раз ей не снился огонь.

Нет – ей было очень, очень холодно.

Колокольный звон раздавался со всех сторон, в унисон с ее замедляющимся сердцем.

– Она такая холодная, – прорычал глубокий го- лос.

– Она потеряла слишком много крови, – ответил кто-то другой.

Что-то мягкое и пушистое прижалось к ее боку, пока горячие руки убирали волосы с лица. Она попыталась что-то сказать, но слова не выходили.

– Я держу тебя, – прошептал первый голос. – Я не отпущу тебя.

– На этот раз тебе действительно придется заплатить немалую цену, – мягко сказал кто-то.

– Можешь забрать жетон, – предложил знакомый голос. – Только помоги ей.

– А если я скажу «нет»? И она умрет? – поинтересовался первый голос.

Ответа не последовало.

Через минуту по ее телу прошла резкая электрическая дрожь. Началась с кончиков пальцев и расползлась по каждой клеточке кожи. Эта непонятная магия вызывала ужасный зуд, и Женевьеве отчаянно хотелось почесаться, но двигаться она по-прежнему не могла.

– Не двигайся, – успокоил знакомый голос. – Еще немного, обещаю.

Тишина. Разряды продолжились.

– Я тебя раскусила, так и знай, – наконец снова заговорил мягкий голос.

И опять ни слова в ответ.

Женевьева не знала, сколько прошло времени, когда зуд наконец прекратился.

– Ты должна держаться ради меня, – потребовал голос. Тот, что согревал ее.

– Что ты мне дашь, если я это сделаю? – попыталась ответить она.

Долгая пауза.

– Что бы ты попросила? – на этот раз слова прозвучали почти шепотом.

– Что-нибудь настоящее, – сказала она.

Тишина.

29. Святилище

Cпину Женевьевы согревало приятное тепло, а ее талию обвивала тяжелая рука. Ей еще никогда не было так уютно. И она почувствовала на щеке что-то шершавое и мокрое.

Язык Умбры.

– Фу, – простонала она, открывая глаза и стирая со щеки слюну фамильяра. – Умбра, хватит.

На мгновение Женевьева оцепенела – до нее дошло, что за ее спиной лежит Роуин. Он приподнял руку, позволяя ей повернуться к нему лицом, и она порадовалась, что в комнате достаточно темно и он не увидит ее пылающих щек.

– Ты на моей стороне кровати, – прохрипела она.

– Завидная наблюдательность, – пробормотал он.

Она шлепнула его по руке, по-прежнему лежавшей на ее талии.

– Что, черт возьми, произошло?

– Ты потеряла много крови. Температура твоего тела упала до опасных для смертной значений.

– И одеял было недостаточно? – спросила она, оглядев себя. Ее платье снова исчезло, сменившись его рубашкой, а кожу кто-то очистил от крови.

– Так было проще убедиться, что ты нормально согреешься, – объяснил Роуин.

Губы Женевьевы медленно растянулись в улыбке, провоцируя его недовольный взгляд, но она ни на секунду не поверила его оправданию.

– Ну, спасибо за такую заботу, – сказала она.

– После того, что ты сделала для Умбры, ты ее заслужила, – тихо ответил он.

Благоговение в его взгляде было столь открытым и искренним, что у нее перехватило дыхание.

Она протянула руку и легонько коснулась кончиками пальцев его щеки.

– Спасибо, что спас меня от верной смерти. Снова. Или хотя бы уговорил это сделать свою сестру.

– Тебе не нужно благодарить меня, – сказал Роуин. – Мы с тобой партнеры. Мы спасаем друг друга.

Ее сердце замерло.

Мы спасаем друг друга.

Прошло меньше четырех дней, а он уже стал первым человеком – кроме ее сестры, – кто приходил к ней на помощь, когда она нуждалась. Каждый раз. И первым человеком – кроме сестры, – которого ей хотелось спасать.

Она приехала в Энчантру, чтобы найти кого-то похожего на себя, того, кто понимает, каково это – быть изгоем в собственной семье. Но обрела их всех – веселых, шумных, жестоких, но яростно преданных друг другу и способных на великие дела, если бы их не сталкивали.

– Но я все равно хочу сказать спасибо, – продолжил он, и его голос, как всегда, разрезал ее мысли. Словно разум Женевьевы постоянно ждал его слов – хотела она того или нет. – За то, что спасла Умбру...

– Не нужно меня благодарить, – повторила она. – Ты ничего мне не должен, Роуин. Умбра – часть тебя, а ты...

«А что он? Он мне не принадлежит. Не по-настоящему. И уж точно не так, чтобы это имело значение после игры».

– Что я? – спросил он.

– Если мы напарники, сюда относится и твоя пушистая проказница, – наконец ответила Женевьева.

Она покосилась на Умбру – лисица смотрела не мигая, с обожанием.

Замечательно.

Роуин одарил своего фамильяра мимолетной улыбкой, а потом жестом отослал ее прочь, снова сосредоточив внимание на Женевьеве.

– Ладно. Говорить спасибо не буду. Но могу я хотя бы показать тебе, насколько я благодарен?

От этих слов у нее перехватило дыхание, и все тело внезапно затрепетало от предвкушения, но он не двигался. Лишь выжидающе смотрел.

– Да, – прошептала она. – Пожалуйста, покажи.

Едва эти слова слетели с ее губ, Роуин развернул их так, что она оказалась на спине, а он навис сверху. Он наклонился, запечатлел нежный поцелуй у нее на подбородке и принялся спускаться к горлу, оставляя дорожку из поцелуев. Женевьева увидела, как вокруг начали появляться тени, и чуть не застонала от сладкого ожидания их новых прикосновений. Она почувствовала возле ключицы его улыбку – тени заскользили по ее телу, забираясь под рубашку, и с ее губ сорвался тихий всхлип. У Женевьевы бешено заколотилось сердце, когда подключились его руки. Он сжал подол рубашки и задрал его, обнажая округлости ее груди. Глаза Роуина потемнели – когда он смотрел на нее, в его взгляде горел голод, которого она никогда прежде не видела.

Она помнила, как он говорил, что сердце нелогично и ему нельзя доверять, но ей было плевать. Она желала его так сильно, что была готова позволить сердцу завести себя в любые опасные дебри – только бы он продолжал ее касаться.

Не успела она опомниться, как он наклонился и провел языком по ее набухшему соску, посылая острую вспышку наслаждения прямо между бедер – она вцепилась в простыни.

– Ты же говорил, что не будешь нежным, – выдохнула она, когда он принялся прокладывать пламенными поцелуями дорожку от одной груди к другой, прежде чем уделить внимание второму соску.

– О, нежничать я долго не собираюсь, проблема, – пообещал он.

– Потому что мы просто трахаемся, да? – с вызовом спросила она.

Он поднял голову, заглянул ей в глаза и на мгновение замер, не отвечая.

Но прежде чем в ней успела вспыхнуть искра надежды, он ответил:

– Верно.

Когда Женевьеву накрыла волна разочарования, она поняла: обещание довольствоваться отношениями без привязанности было, мягко говоря, самонадеянным. А еще она понимала, что может остановить его в любую секунду. Но тогда она лишит себя опыта, который он собирался ей подарить, а это казалось даже более мучительным.

Но прежде чем она успела потонуть в разочаровании, Роуин наклонился и слегка прикусил зубами ее сосок. Женевьева выгнула спину, и с ее губ наконец сорвался стон наслаждения. Когда он переключился на другой сосок, его тени обвились вокруг ее запястий и лодыжек – она оказалась в его полной власти.

Он посмотрел ей в глаза.

– Ты умеешь щелкать пальцами?

Она приподняла бровь.

– Да.

– Покажи, – потребовал он.

Она щелкнула пару раз – его тени даже не думали отпускать.

– Зачем?

– Ты можешь приказать мне остановиться в любой момент. Если не сможешь говорить, щелкай. Поняла?

Ей стало любопытно, в какие же игры он собрался играть. «Похоже, мне предстоит узнать это на собственном опыте».

Словно прочитав ее мысли, он пояснил:

– Ковин – большой сторонник щелчков. У него куда более садистские вкусы, чем у меня, но лишний способ оповещения не помешает, если рты... заняты.

Ей пришлось подавить очередной стон из-за образов, вызванных его словами, – и только тогда Женевьева осознала, насколько она возбуждена. Он хмыкнул и снова склонился к ее груди, дразня языком, – розовые бутоны почти болезненно сжались, а простыни пропитала ее влага. Он по-прежнему удерживал руками собственный вес – а значит, она не получала желанного трения там, где нуждалась больше всего.

– Прикоснись ко мне, – взмолилась она.

– Я прикасаюсь, – ответил он, лениво обводя языком сосок.

– Тогда трахни меня, – простонала она.

Он просунул между ними руку, и его пальцы едва ощутимо коснулись ее самого чувствительного места. Женевьева попыталась податься ему навстречу, но тени лишь сильнее натянули путы – сложили вместе ее запястья, вытянув руки над головой, и развели ее ноги в стороны. Роуин снова рассмеялся, выпрямился и встал на колени между ее ног, разглядывая ее фигуру и наслаждаясь мучениями.

– Я не собираюсь тебя трахать, – объявил он, положив ладонь на ее живот. – Пока что.

– Но... – запротестовала она.

– Я должен отблагодарить тебя, помнишь? – он снова встретился с ней взглядом. – Позволь показать тебе мою благодарность, проблема.

Рука мучительно медленно скользнула с ее живота вниз, и большой палец снова коснулся того восхитительного места.

– Если ты считала меня неутомимым противником, погоди – ты еще не знаешь меня как любовника.

Женевьеве было непросто сосредоточиться на его словах – Роуин наконец подарил ей необходимое трение: надавил большим пальцем на клитор и принялся вырисовывать на узелке нервов медленные круги. Она заскулила от удовольствия и забилась в теневых путах, но они не проявили ни капли милосердия, как и сам Роуин. Не убирая большого пальца, он скользнул указательным и средним внутрь нее, согнул их и начал двигать, пока она не пропитала его руку собственной влагой.

– Пожалуйста, – тяжело дыша, выдохнула она. – Мне нужно...

– Чего ты хочешь? – уточнил он, наблюдая, как она извивается. – Конкретнее.

– Хочу, чтобы ты попробовал меня на вкус, – томно сказала Женевьева, и собственный голос показался ей почти чужим. – Хочу чувствовать, как ты поклоняешься мне.

Роуин усмехнулся:

– Я существо из ада, поклонение не в моей природе, – он опустился между ног Женевьевы и коснулся ее языком, пробуя на вкус. – Но пока ты в моей постели, я сделаю из нее твой храм.

– Проклятье, – вскрикнула Женевьева.

Несколько новых щупалец принялись гладить ее кожу, сжимать соски и играть с волосами, в то время как Роуин продолжал работать языком. Его техника была безупречна: кончик языка выписывал на клиторе медленные круги, пока Женевьева не оказалась на грани экстаза. Но за мгновение до того, как она могла сорваться в пропасть, теневые конечности сжались – ровно настолько, чтобы причинить боль, оборвать наслаждение и отбросить Женевьеву от пика. Она почувствовала его улыбку, когда он переместил язык ниже, к ее входу, и снова принялся подводить ее к краю.

Он продолжал пожирать ее, и она заволновалась, что больше не выдержит, – Роуин оказался неутомим, как и обещал. И когда Женевьева в очередной раз приблизилась к пику, тени снова оттащили ее назад.

– Клянусь, я убью тебя, – прорычала она, но он лишь рассмеялся, отстраняясь.

– Дыши глубже, проблема, – сказал он хриплым от желания голосом. – Тебе пригодится.

Его тени заскользили вниз по ее телу – кроме тех, что держали запястья и лодыжки, – пока не добрались до лона. Роуин стоял перед ней на коленях и наблюдал, как его магия дарит ей наслаждение, вновь доводя до исступленных стонов. И когда щупальца теней погрузились в нее, даря столь желанную наполненность, она закричала.

Волны экстаза накатывали на Женевьеву одна за другой, пока его тени двигались внутри, вырывая из легких последние остатки дыхания.

Когда она наконец начала приходить в себя, магия теней рассеялась, словно дым, и их хватка на лодыжках сменилась рукой Роуина – он мягко массировал покрасневшую кожу. Грудь Женевьевы судорожно поднималась и опускалась – она пыталась отдышаться. Собраться с мыслями.

Когда он снова лег рядом, по-прежнему полностью одетый, и потянулся помассировать ее запястья, Женевьева почувствовала бедром его возбуждение.

– Ты в порядке? – спросил он.

Она повернулась к нему. Взгляд по-прежнему немного затуманен. Ошеломлен.

Губы Роуина изогнулись в самодовольной улыбке, и Женевьева бросила на него рассерженный взгляд.

– Ты слишком много о себе думаешь, – пробормотала она.

– А ты слишком довольна, чтобы жаловаться, – парировал он.

Женевьева отвела взгляд. Он прав. Она слишком довольна для «всего лишь секса». Возможно, он умел легко входить в роль, которую играл в этой постели, и столь же легко из нее выходить. Но у нее вдруг возникло ощущение, что больше никто и никогда не заставит ее чувствовать себя настолько потрясающе. Очень опасное ощущение.

«Я не позволю ему меня разрушить».

– Мне нужно принять ванну, – сказала она и села, стараясь не обращать внимания, что ноги напоминают желе. Женевьева выскользнула из душной жаркой постели. Натянула пониже рубашку, направилась в ванную и услышала, что Роуин тоже встает.

Она обернулась к нему, приподняв бровь.

– Ты куда?

Он прошел мимо нее к черной ванне на львиных лапах, которая занимала всю заднюю стенку комнаты, открыл воду и произнес:

– Грейв не знает о проходе между нашими комнатами. Но я все равно не собираюсь рисковать и оставлять тебя одну, пока ты не восстановишься.

Она фыркнула.

– Я не позволю тебе смотреть, как я принимаю ванну.

Он усмехнулся.

– Либо я, либо Умбра. После того как ты спасла ей жизнь, она вообще отказывается от тебя отходить.

Женевьева посмотрела на лисицу, которая терлась мордочкой о ее ноги.

Обреченно вздохнув, Женевьева пробормотала:

– Ладно. Лисица может остаться.

– Полотенца под раковиной. Можешь пользоваться любым мылом, – сказал Роуин и оставил Женевьеву наедине со своим фамильяром.

– Хотя бы отвернись, пока я не залезу в ванну, – сказала Женевьева лисице.

Умбра наклонила голову, словно кивнула, и отвернулась к шкафу с бельем. Женевьева немного расслабилась, повернулась к ванне и принялась расстегивать рубашку Роуина. Сняла ее с разгоряченной кожи и скинула на пол.

Не теряя ни секунды, Женевьева шагнула в клубящуюся паром ванну и тихо застонала от удовольствия, когда горячая вода коснулась кожи и расслабила ноющие мышцы. Она сразу открыла один из флакончиков с мылом, стоявших на бортике, вылила перламутровую жидкость на ладонь и вспенила на теле. Осмотрев себя в поисках следов от ужасающих укусов пираний, она отметила, что не осталось ни единого шрама.

«Эллин определенно моя любимица».

А вот душевные шрамы никуда не делись.

Женевьева сомневалась, что сможет когда-нибудь забыть вспышки боли от сотен маленьких острых зубов, разрывающих ее плоть. Она хотела больше никогда не видеть ни одной рыбы.

Она опустилась глубже, пока ее полностью не накрыла вода, но едва лицо оказалось под поверхностью, воспоминания о реке и пираньях нахлынули с новой силой, и паника когтями вцепилась в грудь. Из горла Женевьевы вырвался приглушенный пузырящийся крик, и она в ужасе забилась в воде, хватаясь за край ванны. Но сильные руки уже были рядом – схватили ее за предплечья и вытащили из воды.

Она закашлялась, моргая и стряхивая капли с ресниц. Грудь тяжело вздымалась, когда она жадно втягивала воздух, а лицо исказилось от слез, которые она отчаянно пыталась удержать.

– Женевьева, ты в безопасности, – заверил Роуин, присел рядом и убрал с ее глаз мокрые волосы и воду. – Я здесь. Ты в безопасности. Никакой рыбы. Никакой реки. Ты здесь.

Его слова мгновенно подействовали целительно – как и прикосновения, – и от этого Женевьеве захотелось расплакаться еще сильнее. Как она могла стать настолько зависимой от него?

Она выравнивала дыхание целую минуту, прежде чем сумела ответить. Он терпеливо ждал, и его взгляд ни разу не скользнул ниже ее лица. И только тогда до Женевьевы дошло: она все еще голая.

Она подтянула колени к груди, крепко обняла их руками и тихо попросила:

– Можно мне, пожалуйста, полотенце?

Он кивнул и через несколько секунд вернулся с самым огромным полотенцем, что она когда-либо видела. Раскрыл его перед ванной и отвернулся, давая Женевьеве возможность спокойно встать. А потом аккуратно завернул ее в мягкую белую ткань.

Когда полотенце было надежно закреплено, Роуин протянул ей руку и помог выбраться из ванны. Она приняла помощь, расплескивая воду по белому мраморному полу.

– Прости, – сказала она, пока он со вздохом спускал воду. – Клянусь, я не нарочно постоянно устраиваю хаос.

Он посмотрел на нее с сомнением, но, кажется, не особенно рассердился и достал новые полотенца, чтобы вытереть пол. То, как он занимался таким будничным, домашним делом, неожиданно согрело Женевьеву изнутри, и она поспешно отвернулась к туалетному столику, переключая внимание на волосы. Она отодвинула уголок полотенца, прикрывавшего зеркало, чтобы взглянуть на свое отражение. Ей хватило одного взгляда на ужасающий вид прически – и из груди вырвался пронзительный крик. Женевьева поспешила снова завесить зеркало, чтобы больше никто не увидел этого безобразия.

– Что случилось? – спросил Роуин, появляясь у нее за спиной.

Она указала на огромный запутанный колтун в своих каштановых кудрях.

– Мои волосы.

Женевьева принялась тянуть за пряди, пытаясь их распутать, но чем сильнее она тянула, тем запутаннее становились колтуны, и живот болезненно скрутило отчаяние. Не оставалось ни малейшего шанса распутать это без ножниц – мысль о подобной трагедии заставила все слезы, которые она сдерживала последние дни, наконец пролиться по щекам.

– Нет, нет, нет, – всхлипнула она, беспомощно шмыгая носом и чувствуя, как начинают дрожать руки.

Это уже слишком. Слишком символично. Ее чувства – запутанный клубок. Сексуальная жизнь – такой же запутанный клубок. Хотя она ведь обещала не привязываться. А теперь еще и волосы.

Роуин недоуменно поднял плечи, мягко, но решительно убрал ее руки от спутанных прядей и пробормотал:

– Получила в плечо магический кинжал и едва не истекла кровью – ни слезинки. Чуть не съели пираньи – ни слезинки. Но несколько колтунов в волосах – и...

– Тебе легко говорить – ты просыпаешься каждое утро и выглядишь вот так, – фыркнула она, резко к нему повернувшись.

Он приподнял бровь, на губах заиграла насмешливая улыбка.

– Так – это как?

Слезы начали уходить, уступая место раздражению.

– Ты прекрасно знаешь, как. Я не собираюсь стоять здесь и вещать о твоей привлекательности – ты и так все прекрасно знаешь.

– О привлекательности – да.

Он кивнул, положил руки ей на плечи и развернул к закрытому полотенцем зеркалу. Выдвинул ящик туалетного столика и достал гребень с частыми зубцами. От его слов – и скрытого в них намека – по ее коже пробежали мурашки, а злость лишь усилилась.

– Было бы ужасно, если бы мне действительно нравилось общество моего мужа, правда? – с сарказмом спросила она и затаила дыхание, дожидаясь его реакции.

Возможно, дело было в том, что она едва не умерла. Или в удовольствии, которое он подарил ей после, – в крови до сих пор пульсировал адреналин. Но одно Женевьева знала наверняка: рядом с ним она что-то чувствовала – и не только из-за того, что он греховно красив.

– Стой спокойно, – сказал он. – И да, было бы ужасно. По множеству причин. Мы играем в игру, Женевьева.

Она снова повернулась к нему, и вдруг из ниоткуда выскочили тени, обвили запястья и талию и прижали ее к столешнице. Роуин навис над ней с раздраженным видом.

– Хватит дергаться, иначе сделаешь хуже, – потребовал он.

Она попыталась вырваться из хватки теней, но те не дрогнули.

– Черт возьми, проблема. Что случилось? Твое настроение изменилось еще в постели – что произошло? Что я сделал?

– Ничего, – выдохнула она. Слова застревали в горле. – Ты был... есть... проклятье. Я даже не знаю, в какой момент ты стал... сносным, но я это ненавижу. Я же говорила тебе, я не подхожу для подобных историй. Я не умею притворяться. Не могу делать вид, будто ты не подарил мне величайшее наслаждение в моей жизни – ой, хватит ухмыляться. – Она сердито глянула на него, когда он попытался скрыть улыбку, кашлянув в кулак. – Этот брак должен был стать игрой, но я чувствую себя пешкой, а не игроком.

– Что от меня нужно? – спросил он серьезно. – Скажи – и я сделаю.

Она сглотнула. Его пристальный взгляд, его близость, странная вибрация его теней, сжимающих ее тело, – все мешало собраться с мыслями.

– Я сказал, ты можешь попросить что угодно. Почему ты молчишь? – тихо спросил он.

– Думаю, нам следует избегать близости, – прошептала она. – Я не уверена, что смогу...

«С этим справиться», – хотела продолжить Женевьева, но в памяти всплыло предложение Нокса, и она подумала: возможно, нужно просто иначе взглянуть на ситуацию.

– Дальше мы будем действовать исключительно напоказ, – решила она. – Никаких благодарностей друг другу, если только не на публику. Когда ко мне заявился Нокс – перед тем, как Грейв пытался прикончить меня в библиотеке, – он сделал предложение: продемонстрировать зрителям немного пикантности. Так что раз уж ты собрался испортить мои впечатления от будущих любовников, хочу кое-что взамен. Хочу стать фаворитом.

«По крайней мере, так я могу оправдать жажду его прикосновений».

Его лицо стало абсолютно непроницаемым.

– Как скажешь.

Она кивнула и позволила теням развернуть себя обратно, снова открывая ему доступ к волосам. Теневые щупальца убрали полотенца с зеркала, чтобы она могла наблюдать за работой.

– Отвлечешь меня еще раз, и придется разбираться с колтунами самой, – предупредил он.

По его осторожным прикосновениям Женевьева поняла: он не всерьез. Но больше не сказала ни слова.

Роуину – и его теням – понадобился почти час, чтобы полностью распутать ее волосы. Наблюдение за работой теней завораживало, и Женевьева поймала себя на мысли, что с пятью дополнительными парами рук из нее тоже вышла бы невероятная любовница.

Но нежность Роуина бесила до невозможности. В какие-то моменты он давал понять, что Женевьева ничего для него не значит, а в другие – заботился о ней вот так? Ей захотелось снова его укусить.

Он аккуратно прочесывал последние пряди, когда она спросила:

– Где ты этому научился?

Он ни разу не дернул чересчур сильно, хотя все близкие знали – у Женевьевы ужасно чувствительная кожа головы.

– Раньше я расчесывал Эллин, – ответил Роуин. – Мать не всегда могла быть рядом, а остальным братьям не хватало терпения.

Он положил гребень на столешницу и наконец позволил Женевьеве повернуться.

Его взгляд задержался на ее лице чуть дольше обычного, прежде чем он шагнул назад и удовлетворенно оглядел результат.

– Вот. На ужине ты будешь безупречна.

– На ужине? Который час?

Засунув руку под жилет, он достал карманные часы, откинул крышку и глянул на циферблат.

– Почти пять. Ты проспала совсем недолго.

– Должна признать, когда умираешь почти каждую ночь, самое неприятное – невозможность следить за временем, – сказала она. – Я уже даже не знаю, какое сегодня число.

– Двадцать третье, – ответил он и принялся снова прикрывать зеркало полотенцем.

Женевьева замерла.

Роуин приподнял бровь, заметив перемену в ее лице.

– Завтра мой день рождения, – вспомнила она.

– Что? – удивился он. – Почему ты не сказала раньше?

– А тебе было бы дело? И вообще-то, я говорила – про поиски невероятно редкого подарка на мой день рождения.

Он нахмурился.

– Я думал, это был намек на лекарство.

– Все правильно, – подтвердила она. – Но у меня действительно день рождения.

– Ладно. Тогда мне нужно подготовиться, – сказал Роуин и направился в спальню. – А ты пока наряжайся. Празднично.

– Может, еще и разыграем сцену? – поддразнила Женевьева, следуя за ним.

Он приподнял бровь.

– Сцену?

– Да, – кивнула она. – Возможно, моим подарком в этом году станет титул фаворита.

30. Весьма убедительно

Женевьева защелкнула крошечный сердцевидный замочек на дневнике и запихнула его обратно на дно чемодана. Аккуратно перекладывая вещи, чтобы его спрятать, она заметила книгу, которую взяла из библиотеки – ту самую, с разделом об алой гнили, – и пообещала себе ознакомиться с ней до следующего раунда Охоты. Или хотя бы взять с собой, чтобы было хоть какое-то развлечение, когда они с Роуином окажутся где-нибудь вдвоем.

А значит, придется признаться ему, что она хочет помочь. И хочет помогать даже после Охоты, если удастся выжить.

А еще рано или поздно придется поднять тему пи- сем, которые он писал семье... И конвертов из поместья Гримм...

Женевьева не сомневалась – именно в этих конвертах лежали письма, которые она писала Баррингтону... но черт возьми, зачем Роуин хранил их у себя?

Она правильно сделала, настояв на отказе от близости «без привязанности». И дело не только в его странной способности быть заботливым, а потом утверждать, что это просто секс. Нет, все гораздо глубже. Она открылась ему, обнажила свои самые потаенные мысли, а он явно что-то скрывал.

– Готова, проблема? – спросил Роуин с порога.

Женевьева вздрогнула от звука его голоса – ею овладели раздражение и предвкушение одновременно. Роуин оставлял ее с Умброй, чтобы подготовиться к празднованию ее дня рождения в столовой – сразу после их маленького представления.

Все придут в столовую на ужин ровно к семи. Значит, нам нужно быть там хотя бы без пятнадцати.

Она не была готова. Не только к представлению – она еще даже не оделась.

Женевьева выбрала платье, которое обещала Офелии надеть в оперу. Бирюзовый бархат совпадал с цветом ее глаз; корсет с заниженной талией сходился чуть ниже пупка. Глубокий вырез в форме сердца открывал грудь, но длинные рукава придавали немного скромности – объемные в плечах, они постепенно сужались к запястьям. Корсет шнуровался сзади, и Женевьева не могла завязать его сама.

– Женевьева?

– Мне нужна помощь, – вздохнула она, когда он вошел. – Можешь зашнуровать?

Он подошел, внимательно осмотрел платье и начал молча затягивать ленты. Когда она почувствовала случайное прикосновение его пальцев к обнаженной коже – он продевал ленты в шелковые петли, – у нее по спине пробежали мурашки.

– Глубокий вдох, – подсказал он, и она послушно вдохнула, пока он затягивал корсет и завязывал аккуратный бант.

Она отошла и сделала небольшой поворот.

– Как я выгляжу? Не слишком разоделась?

Он долго молчал – золотые глаза изучали каждую деталь, пробуждая проклятых бабочек в животе.

– Нет. Не слишком.

Женевьева поморщилась. Она ждала совершенно другого. «Идеально», «роскошно» или «безупречно» – вот ее предпочтения.

– Готова? – снова спросил он.

Снова нет, но она все же кивнула.

Казалось, он заметил ее сомнения.

– Это только между нами, проблема. Еще несколько дней назад ты ненавидела меня за то, что я чертов дикарь, помнишь? Просто направь эту страсть в нужное русло, и никто не заметит разницы.

Она действительно так сказала? Это было до того, как они разделили постель. Сейчас говорить о ненависти к нему казалось неправильным – всего несколько часов назад он заставил ее испытать нечто совершенно противоположное.

Она ненавидела Фэрроу. Цвет зеленых оливок. Влажность. Воронов.

Роуин же вызывал... раздражение. Она больше не понимала, как к нему относиться. Они не были ни настоящими мужем и женой, ни друзьями. Или были?

– Только не увлекайся, – напомнил он, вырывая ее из мыслей.

Она нахмурилась.

– С чего ты взял, что могу увлечься именно я?

Он фыркнул, будто мысль, что может увлечься он, казалась ему абсурдной. И разумеется, она восприняла это как вызов.

Роуин вывел ее в фойе и затянул в темный угол между колоннами у входа в бальный зал. Они расположились напротив огромного зеркала – Женевьева оказалась прижатой к стене, а Роуин навис над ней.

Она очень старалась сохранять хладнокровие, но воспоминания о губах Роуина на ее коже всего несколько часов назад наполняли предвкушением. Она целовалась со многими – если точнее, их было двадцать семь, – но, за исключением Фэрроу, ничьи поцелуи не западали ей в душу. И хотя происходящее планировалось как притворство, ее тело явно считало иначе. И трепет ее сердца, когда Роуин провел кончиками пальцев по ее подбородку, был явным тому доказательством.

– Расслабься, проблема, – прошептал он ей на ухо, призывая тени. Они извивались вокруг, зарывались в волосы, закручивались вокруг талии. – Не думай о чужих взглядах. Сосредоточься на мне.

Она пристально уставилась в его глаза.

– Вот так, – прошептал он. – И помни: ты можешь остановиться в любой момент, если почувствуешь дискомфорт или неловкость из-за внимания посторон- них.

– Ты тоже, – прошептала она.

Он усмехнулся.

– Думаю, об этом беспокоиться не стоит, проблема.

Снова вызов.

Улыбка, тронувшая ее губы, сначала была невинной. Милой. Она прислонилась спиной к стене и немного подала вперед бедра – не вызывающе, а просто для удобства. Ее локоны были собраны в небрежный французский пучок – на пальцы можно было накручивать только те пряди, которые обрамляли лицо. Женевьева обошлась ими.

– Знаете, что я думаю, мистер Сильвер? – промурлыкала она, глядя на него сквозь густые ресницы и задумчиво постукивая указательным пальцем по нижней губе. Намеренно привлекая его внимание к своим губам. Это срабатывало. Всегда.

– Что же? – спросил он, и его голос стал чуть глубже.

– Думаю, мы должны показать всем, как охотно ты встанешь передо мной на колени, – проворковала она, чуть сильнее прижавшись к нему бедрами.

Женевьева чуть покачнулась, словно восстанавливая равновесие. И когда она увидела, как расширились его зрачки, и почувствовала растущую твердость под ремнем его брюк, она поняла, что добилась жела- емого.

– Хочешь, чтобы я встал на колени, проблема? Значит, я встану на колени. Но сначала...

Он обвил тенями ее бедра и одним плавным движением подтянул ее к себе, не пошевелив даже пальцем. Более того – он прижал ладони к стене по обе стороны от ее талии, словно желая доказать, что способен смутить ее, даже не касаясь руками.

Он наклонился, чтобы оставить обжигающий поцелуй на ее обнаженной ключице, а другие тени погрузились в ее волосы, мягко надавливая на разные точки: кожа головы, виски, чувствительная впадинка на затылке. Когда его губы двинулись вверх по ее шее, кольцо восхитительно царапало кожу, и все ее тело вибрировало от желания. Роуин добрался до нежного местечка за левым ухом, и Женевьева почувствовала, как его тени медленно скользят вверх по внутренней стороне ее бедер, к пульсирующему центру между ног. Она прижалась к нему сильнее. Соски затвердели и отчаянно жаждали прикосновений. Белье пропитала влага, ее лоно искало столь желанного давления. Твердость Роуина прижалась к чувствительному узелку нервов под ее юбкой, и в тот же миг шею Женевьевы сжал ошейник из теней, подавляя рвущийся наружу пьянящий стон.

– Черт, – выдохнула она, едва дыша, и почувствовала его улыбку возле щеки.

– Тихо, – приказал он, и тени сильнее сжались у ее горла, подчеркивая его слова.

– Я и так тихо...

В наказание тени сжались сильнее, и Женевьева всхлипнула, желая давления и в других местах. Никогда в жизни она не испытывала столько интенсивных ощущений одновременно, и она хотела большего.

Она впилась ногтями в его плечи. Губы Роуина сместились к ее подбородку – он осыпал ее поцелуями и снова прижался к ней бедрами. Тени проникли еще выше под ее юбки, с невесомой нежностью коснулись белья. У Женевьевы вырвался еще один стон, и все давление исчезло, кроме карающего сжатия вокруг горла.

Ей надоела эта игра.

Женевьева схватила Роуина за рубашку, рывком притянула его губы к своим, и они слились в жадном поцелуе. Когда их языки сплелись, руки Женевьевы скользнули в его волосы, накручивая длинные пряди на пальцы и дергая в отместку за дразнящие игры. На вкус он был точно как мед, который чувствовался в его аромате. Роуин жадно зарычал, и она проглотила этот звук, потянув сильнее – его тело с готовностью отозвалось, крепче прижимая ее к стене. Когда он чуть отстранился, чтобы перевести дух, она прикусила маленькое золотое кольцо в его губе и легонько потянула зубами.

Судя по тому, как напряглись все его мышцы, и по слетевшему с губ проклятию, ему понравилось.

Она хихикнула, и он снова завладел ее ртом, а потом наконец прикоснулся к ней руками. Одной принялся задирать юбки, а другую положил на щеку и повернул ее голову под лучшим углом, чтобы углубить поцелуй. Чем ближе его рука подбиралась к источнику ее возбуждения, тем сильнее напрягались мышцы живота, и Женевьеве потребовалась вся сила воли, чтобы не умолять о прикосновении.

Когда она отстранилась, чтобы перевести дух, губы Роуина заскользили по ее щеке и, добравшись до уха, прошептали:

– А знаешь... Я оказался прав. Ты доставляешь одни проблемы.

– Пора вставать на колени, – только и смогла вымолвить она.

Он отпустил ее и повиновался. И Женевьева бы солгала, скажи она, что это – не самое невероятное зрелище в ее жизни.

Он медленно задрал ее юбки, поднимая их до самого живота, и поцеловал внутреннюю сторону бедра.

– Ты уверена... – начал он.

Но вдруг послышался кашель, и Роуин осекся – именно в этот момент Женевьева осознала, что кольцо жжет палец. Они резко повернули головы и увидели крайне смущенную Эллин и Севина, который ухмылялся с леденцом во рту. А прямо за ними? Грейв. С глубоким отвращением на лице.

Женевьева бросила на него сердитый взгляд. Будто он имел хоть малейшее право ее осуждать.

– Ну, с днем рождения, – сказал Севин, медленно похлопал и уверенно направился прочь.

Роуин отстранился от Женевьевы, давая ей возможность поправить юбку, и с осторожным вниманием посмотрел на Эллин, которая осталась на месте.

– Интересно, – сказала Эллин с многозначительной улыбкой. Женевьева не поняла, что это значит.

Когда все наконец ушли в столовую, Роуин с одобрительным кивком повернулся к Женевьеве.

– Отличная работа, проблема, – пробормотал он и последовал за ними.

Глядя ему вслед, Женевьева поняла: он оказался абсолютно прав – она увлеклась. И больше всего на свете ей хотелось повторить это снова.

31. Традиции

В центре стола красовалась композиция из розовых и золотых роз. Перед каждым стулом стояли подходящие по цвету тарелки, и стол ломился от яркой и аппетитной еды. Розовый и золотой шелк свисал со стен, закрывая все зеркала.

– Мы устроили достаточно представлений в первых двух раундах. Думаю, пора передохнуть, – сказал Роуин, когда Женевьева обратила внимание на этот маленький нюанс.

Женевьева села за стол рядом с ним, напротив очень веселого Севина. Прежде чем Севин успел пошутить насчет сцены, которую прервал в коридоре, появился Реми и сразу привлек всеобщее внимание. Реми не удалось никого устранить в свой раунд, и по-видимому, это обрекало его на насмешки до конца вечера. Судя по его виду, он предпочел бы оказаться где угодно еще, но все же остался на месте – как можно дальше от Роуина.

Последним подтянулся Ковин, и когда все собрались, торжество наконец началось. Наверное, неудивительно, но традиции празднования дней рождения у Сильверов оказались весьма хаотичны.

– Разве не я решаю, как праздновать? – спросила Женевьева, когда остальные начали спорить, с чего на- чать.

– Если ты стала Сильвером, дорогая, привыкай: дни рождения – дело семейное, – объяснил Севин. – Мы празднуем каждый, как собственный.

Она скрестила руки на груди.

– Почему?

– Потому что иначе кто-нибудь закатит истерику и выпустит стаю адских гончих, – сказал Роуин, бросая выразительный взгляд на Севина и Ковина. – Проще позволить им делать что вздумается.

Она вздохнула.

– Ладно. С чего начнем?

Начали с праздничной ветчины.

Чтобы выбрать достойного чести ее нарезать, все выстроились вокруг стола и передавали друг другу огромный кусок свинины, словно играя в горячую картошку, пока не остался только Ковин. Женевьева выбыла после первого раунда, когда выронила ее – вызвав множество вздохов, – потому что не хотела пахнуть ветчиной весь оставшийся вечер. Есть ветчину она тоже отказалась – она же уронила ее на пол. Ну в самом деле!..

После ужина – довольно неплохого, хотя Женевьева сильно скучала по гамбо своей матери – появился Баррингтон, который держал в руках маленькую коробочку с розовым бантом.

– Дети, – поприветствовал он остальных, кивнул Женевьеве и протянул подарок. – Всего лишь шоколад. Любимые конфеты твоей матери. С днем рождения, дорогая девочка. Хотя должен признать – время твоего рождения создает для меня неудобства.

– Почему? – поинтересовалась она, откладывая подарок в сторону и стараясь не думать, что это любимые сладости ее матери.

– Потому что, когда мы празднуем дни рождения, отец всегда получает нож в спину в качестве подарка для всех нас, – объяснил Ковин, и Баррингтон напрягся. – Ты теперь Сильвер. Так что твой день рождения тоже считается.

Женевьева собиралась уточнить, шутит ли Ковин, когда из кухни появился Грейв с семью большими ножами в руках.

– Черт, – выдохнула она, а Роуин сдерживал улыбку, наблюдая за ее изумлением.

– Итак, кто расскажет лучший секрет, тот будет первым, – объявил Севин. – Гарет Серпентайн сделал Эллин предложение на маскараде.

Эллин покраснела – все повернулись к ней.

– Севингтон Сильвер, ты чертов сплетник. Кто тебе сказал? – воскликнула она.

Севин ухмыльнулся:

– Я не раскрываю свои источники.

– Наша младшая сестренка выходит замуж! – Ковин поднял бокал с вином.

– Идиот, я не сказала «да», – фыркнула Эллин.

– Почему? Серпентайны – один из самых могущественных кланов демонов в аду, – вставил Реми, прислонившись к стене. – Если выйдешь за одного из них, в следующем году сможешь попробовать лазейку.

– Я не вступлю в эту семью. Они архаичны. По сравнению с их традициями наши кажутся нормальными, – ответила Эллин. – Спросите у Ковина – он уже довольно давно трахает Нессу Серпентайн.

Все изумленно повернулись к Ковину – Женевьева не сомневалась, что отреагировала бы точно так же, если бы знала, о чем речь.

Эллин ухмыльнулась:

– Я давно ждала этого момента.

– Нессу? – Баррингтон строго посмотрел на сына. – Ковингтон, ты понимаешь, что с тобой сделают Серпентайны, если узнают...

– Я в курсе, отец, спасибо, – прорычал Ковин.

– Видите? Каменный век, – повторила Эллин. – Гарет может трахать кого угодно, и им плевать.

– Гарет не унаследует империю Серпентайнов. Всем на него плевать, – сказал Севин.

– Да уж, – пробормотала Эллин.

– Давай уже свой секрет, Ковин, – поторопил Роуин, и Женевьева увидела, как нетерпеливо дергается под столом его нога.

– Грейв перестал навещать мать несколько месяцев назад, – объявил Ковин.

Грейв бросил на Ковина убийственный взгляд.

– Я знал, что ты за мной следишь, ублюдок.

– Я как раз хотел это обсудить, – сказал Баррингтон старшему сыну.

– Будто мне есть дело до твоих слов, – сердито ответил Грейв отцу, а потом посмотрел на Севина. – Реми украл твой запас крови, Севин.

– Я знал! – воскликнул Севин и бросился на Реми, ударив его кулаком в плечо. – Где ты ее спрятал?

– Не утруждайся, – продолжил Грейв. – Он обменял ее на дыхание демона.

– Реми, – с укором сказала Эллин. – Не слишком ли ты стар для таких развлечений?

– Да, повзрослей уже, переходи на что-нибудь посерьезнее, – добавил Ковин.

– Дыхание демона было не для меня, – сказал Реми.

– Для друга, да? – рассмеялся Севин.

Реми не удостоил его ответом.

– Реми? Секрет? – поторопила его Эллин.

– Пас, – отозвался Реми скучающим тоном.

– Ладно, Роуин? Женевьева? – Эллин обратилась к ним.

– Нет, спасибо, – выпалила Женевьева, в то время как Роуин признался:

– Я убил на маскараде Седрика Рэтблейда, а Севин помог избавиться от тела.

Севин фыркнул:

– Я догадывался, что ты это припомнишь.

Грейв поперхнулся вином, а Баррингтон чуть не посинел. Эллин же, похоже, пришла в восторг.

– Роуин получает мой голос, – объявила она.

– Что вы наделали?! – закричал Баррингтон на сыновей.

Севин пожал плечами:

– Поверь, он это заслужил.

– Трогать Демонику – просто напрашиваться на неприятности, – прорычал Баррингтон. – А Рэтблейд? Вы совсем рехнулись?!

– Мы оставили тело среди толпы высших вампиров, – сказал Роуин. – Если кто-нибудь узнает, подумают, что Седрик переоценил свои силы на инициации, а вампы увлеклись.

Пока Баррингтон изрыгал ругательства, а остальные принялись голосовать за «Лучший секрет», Женевьева наклонилась к Роуину и прошептала:

– Ты убил его, потому что он хотел мне навредить?

– Он без разрешения тронул мою жену, – прорычал он. – Я бы убил и за меньшее. И плевать на Демо- нику.

– А что такое Демоника?

– Престижное тайное общество демонов, – вставила Эллин. – Как университетский клуб: темные плащи, особое рукопожатие. Они придурки, но устраивают самые потрясные вечеринки. Севин всегда хотел к ним попасть.

– Почему? – Женевьева обратилась к Севину.

– Ты что, не услышала про вечеринки? – ухмыльнулся Севин, но улыбка не достигла глаз. Женевьева вспомнила, как он держался особняком на маскараде, и не могла отделаться от ощущения, что история Севина гораздо глубже, чем известно кому-либо из присутствующих.

– Ладно, Роуин, – напряженным голосом сказал Баррингтон. – Похоже, в этом году ты победил.

Роуин улыбнулся, встал со стула и подошел к ножам, аккуратно разложенным Грейвом посреди стола. Женевьева с тревожным любопытством наблюдала, как Роуин взял один из клинков и направился к отцу. Она поняла: ничего хорошего ждать не стоит.

– С днем рождения, миссис Сильвер, – сказал Роуин и воткнул нож прямо в ребра Баррингтона.

Женевьева ахнула, но Баррингтон даже не моргнул. Выносливость бессмертных продолжала удивлять.

Севин радостно рассмеялся:

– Добро пожаловать в семью, Виви. Не забудь загадать желание за каждый нож.

Роуин вернулся к ней, а остальные принялись по очереди вонзать ножи. При каждом ударе Баррингтон сжимал зубы, но не отступал и не протестовал. Когда остался последний нож, Ковин протянул его Женевьеве.

– Ни за что, – сказала она.

– Беру! – сразу же выкрикнул Севин.

Когда был нанесен последний удар, Баррингтон пробормотал:

– С днем рождения, Женевьева.

Потом он вытащил ножи из ран и вышел из комнаты, оставляя за собой кровавый след.

Женевьева смогла сказать лишь:

– Я не понимаю эту семью.

Но в другой жизни, наверное, действительно хотела бы стать ее частью.

– Это из-за него мы застряли в этой чертовой игре, – пожала плечами Эллин. – Справедливо, что иногда страдает и он.

– Ладно, кто будет торт? – спросил Севин.

Через час Женевьева и Роуин вернулись в комнату, чтобы переодеться и отдохнуть перед следующим раундом. Он снял с кровати старые простыни, а она освободила волосы от шпилек.

– Нужна помощь? – спросил Роуин, увидев, как она пытается дотянуться до шнуровки за спиной.

Она остановилась.

– Поэтому ты завязал их так туго? Чтобы развязывать самому?

На его лице не мелькнуло ни тени улыбки – он лишь жестом попросил ее повернуться, и Женевьева прикусила губу, не понимая его настроения. Она чувствовала, как он медленно дергает ленты, развязывая узлы, а потом аккуратно расплетает их, пока корсет не ослаб и она снова не смогла нормально дышать.

– Две правды и одна ложь? – спросил он.

Она обернулась, удивленная предложением.

– Давай.

– Тебе понравилось? Какой день рождения был твоим любимым? Лучший момент этого вечера?

– Было... интересно, – ответила она на первый вопрос. – Совсем не похоже на дни рождения дома. Мама готовила мое любимое блюдо, а я играла с Офи. Мой любимый день рождения, наверное, тринадцатый. В тот год мама впервые позволила мне самостоятельно ходить в город.

Роуин расстегнул жилет, снял его и аккуратно сложил на комод. Потом он снял туфли и галстук.

– А лучшая часть вечера... – Она замялась, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме его действий.

– Мм-хм? – спросил он, расстегивая рубашку.

«Твои губы на мне. Без сомнений».

– Наблюдать, как Ковин глотает нож длиной с мою руку, – соврала она.

На самом деле зрелище было не из приятных, и она предпочла бы больше никогда этого не видеть.

– Обычный фокус, – сказал Роуин. Но Женевьева поняла по его взгляду: он знает, что она лжет. И надо отдать ему должное, он воздержался от комментариев.

– Твоя очередь, – сказал он.

– Вы правда ненавидите отца так сильно, как показываете? – начала она.

На другой вопрос у нее пока не хватало смелости.

– Это... не столь однозначно, – признался он. – Но иногда – да. Не потому, что он допустил поспешную ошибку, когда испугался за жизнь жены, а потому, что даже не утруждается быть рядом. Ему слишком стыдно. Но если ты обрекаешь семью на проклятье вроде Охоты, стоит хотя бы смотреть им в глаза чаще пары раз в год.

Женевьева кивнула.

– Мама никогда не рассказывала нам об отце – как она встретила его в Фантазме и проклятиях, которые разорвали нашу семью, или о долге, который она накопила на семейном доме. А потом она умерла и просто оставила нас здесь разбираться с этим самим. Она бросила нас, оставила меня совершенно не готовой к жизни.

Роуин скрестил руки на голой груди и задумчиво прислонился к комоду.

– Сложно осознать, что те, кто должен нас защищать, способны оставить самые глубокие шрамы.

Женевьева вздохнула. Она пыталась смириться с этим уже очень давно.

– Думаю, поэтому я так упорно хотела попасть в дом, несмотря на твои предупреждения, – призналась она. – Я хотела найти других таких же, как я. И встретиться с твоим отцом, потому что думала, что его близость к моей матери даст мне понимание, почему она... сделала то, что сделала. Но вместо этого я узнала...

– ...что он такой же псих? – закончил Роуин.

– Да уж, – ответила Женевьева. Она попыталась вернуть легкое настроение. – Сколько осталось до полуночи?

– Меньше часа.

– Надо переодеться. Я точно не смогу бегать в этом платье.

– Женевьева?

Она снова взглянула на него.

– Да?

– У тебя еще два вопроса.

И я избегала их, большое спасибо.

– Кажется, пока что мне больше нечего спросить, – с преувеличенной небрежностью ответила она.

– Ложь. Ты неисчерпаемый источник вопросов, Женевьева Гримм, – заявил он.

Она пожала плечами.

– Может, источник иссяк.

Женевьева попыталась пройти мимо него. Он не пропустил.

– Ты раздражаешь, – фыркнула она.

– А ты играешь не по правилам, – парировал Роуин. – Хочешь доверительных отношений? Тогда задай мне вопрос. Давай.

«Почему секс без привязанностей дается тебе настолько легче, чем мне?» – подумала она, но смелости ей хватило на другой вопрос:

– Почему у тебя в столе спрятаны письма из особняка Гриммов? Мои письма.

Роуин замер, но прежде, чем он успел ответить, пробило полночь.

32. Отражения

Перезвон позолоченных часов Энчантры давно стал для Женевьевы синонимом ада.

Когда они спустились на церемонию выбора, зубы Роуина были по-прежнему сжаты. И успели они буквально в последний момент.

Нокс появился в зале, будто вынырнув из пустоты.

– Я слышал, у кого-то сегодня день рождения, – произнес дьявол, ухмыльнувшись Женевьеве. – Надеюсь, вы загадали желание, миссис Сильвер.

– Моим желанием было больше никогда не видеть твоего лица, так что я весьма разочарована, – ответила Женевьева.

Улыбка Нокса потухла; Севин и Ковин рассмеялись. Роуин же упорно отводил глаза.

Эллин прочистила горло.

– У меня есть жетон, и я хочу его использовать, Нокс.

Нокс перевел взгляд с Эллин на Роуина и обратно, но ничего не сказал, когда Эллин достала красную рыбу – ту самую, из-за которой Женевьева и Умбра едва не расстались с жизнью. Только это была уже не рыба. Она превратилась в драгоценный камень размером с ладонь, выточенный в форме рыбы.

Эллин бросила жетон Ноксу, и тот ловко поймал его на лету.

– В этом раунде Эллин получает иммунитет, – объявил он. – А теперь остальные...

Он поднял Охотничий Клинок, как требовал обряд, к которому Женевьева уже успела привыкнуть, и на этот раз оружие устремилось прямо к Севину, который широко ухмыльнулся.

Нокс махнул ему рукой.

– Игра?

– Одиночное заключение, – ответил Севин и, подмигнув Женевьеве, добавил: – Считай это моим подарком на день рождения, Виви. Не благодари.

– Ладно, увидимся позже, придурки.

Эллин зевнула и неторопливо удалилась.

– Пойду приму ванну с пеной. И даже не вздумайте ломиться ко мне в комнату.

Все начали расходиться, кроме Севина – ему нужно было выждать десять минут. Роуин молча повел Женевьеву к лестнице. Наверху их уже ждала Умбра.

– Одиночное заключение? – наконец спросила она. – Значит, мы должны выбрать одну комнату и оставаться в ней, да?

Он рассказывал ей об этом еще до свадьбы. Теперь, когда они шли по коридору с рядами дверей, он даже не удостоил ее ответом.

– Ты ведешь себя как ребенок, – пробормотала она, когда он свернул к двери слева.

Но прежде чем Роуин успел ее открыть, Женевьева встала у него на пути и заявила:

– Я никуда не пойду, пока ты со мной не заговоришь.

– Женевьева, у нас восемь минут, чтобы выбрать место для укрытия, – предупредил он.

– Ого. Как быстро ты закончил пытку молчанием, – удивилась она. – Знал бы ты, как долго умела молчать моя мать.

Он мрачно глянул на нее, схватил за руку и потянул дальше по коридору – в дамскую комнату, где застал ее с Седриком во время маскарада.

Закрыв дверь, Женевьева спросила:

– Значит, нам придется просидеть здесь весь раунд?

– Магия не запрет нас, пока не истечет отведенное время, – ответил Роуин и накрыл зеркало над туалетным столиком полотенцем.

А потом повернулся к ней и скрестил руки на груди.

– Ты рылась в моих вещах.

– Ну да, я же уже об этом сказала, – напомнила она.

– Ты рылась в них снова, – уточнил он.

– Возможно, – призналась она, прокручивая на пальце его перстень.

– Ты не должна была видеть те письма, – упрекнул Роуин, но тень вины в его взгляде лишила слова всякой жесткости. – Все это время ты знала о сглазе?

Сглазе? Он про...

– Подожди, подожди, – ахнула она. – Ты о проклятии на приглашении, из-за которого я сюда попала? Эти чертовы вороны – твоих рук дело?

Она вспомнила мимолетную мысль, промелькнувшую, когда она увидела его письма брату и сестре: почерк показался подозрительно знакомым...

Приглашение.

– Это ты меня сюда пригласил? – догадалась она.

– Я же сказал, что ты – моя проблема, – тихо произнес он. – Из-за того, как ты здесь оказалась. Я вовсе не хотел, чтобы все зашло так далеко. Отец все равно не стал бы читать те письма, Женевьева, а если бы прочел, сразу понял бы – почерк принадлежит не твоей матери. Это первое, что я проверил. Но я так долго пытался отыскать человека, который поможет найти лекарство. И даже когда понял, что пишет не Тесси, я подумал – может, это Офелия...

Мир вокруг Женевьевы начал крениться, и она шагнула назад.

– Офелия?

– Я предположил...

– Разумеется, приглашение предназначалось Офелии, – рассмеялась Женевьева. – Разумеется. Мне не полагается даже сглаз.

– Женевьева, я не знал о твоем существовании, – возразил Роуин. – Ты не представляешь, как я благодарен, что в ту дверь вошла именно ты и...

– Нет, – перебила она. – Даже не начинай. Не лги мне. Ты хотел от меня избавиться. Пришел в бешенство, когда я ослушалась и не уехала.

– Да, – согласился он. – Пока не узнал тебя поближе. Ты упрямая, своенравная, решительная... и, возможно, ты – мой единственный шанс вырваться из этой игры. Я отправил то приглашение, потому что пытаюсь спасти свою семью. За это я извиняться не могу.

– Так хотя бы извинись, что держал это в секрете. Ты постоянно твердишь о доверии и при этом продолжаешь скрывать от меня правду.

– Я знаю, – тихо ответил он. – Но я так долго живу в этом аду. Либо в полном одиночестве, либо среди близких, которые пытаются меня убить. Очевидно, это лишило меня способности кому-то доверять – как бы я ни старался. Возможно, тебе кажется, что говорить со мной обо всем легко, но...

– Это кажется легким лишь потому, что я каким-то загадочным образом прониклась к тебе, Роуин! – выпалила Женевьева. – Ты понимаешь, какая это катастрофа? В прошлый раз, когда я открыла кому-то сердце, он... Он...

– Я не он, – прорычал Роуин. – Я хочу найти его, содрать заживо кожу и сжечь за то, что он с тобой сотворил. Никогда меня с ним не сравнивай.

Женевьева сглотнула – в его голосе звучала искренняя уверенность. И все же она сказала:

– Ты не он. Но когда я в него влюбилась, думаешь, он выглядел тем, кем оказался? Ты сам сказал, здесь нельзя доверять сердцу. Значит, мне остается доверять только твоим поступкам. Твоим словам... и твоему молчанию. Я дала тебе доверие, брачные клятвы, свою верность в этой игре. А что ты дал взамен? И даже не смей упоминать секс.

Роуин одарил ее весьма возмущенным взглядом, но сказал лишь:

– Ты права.

Этого она не ожидала.

– Мне следовало найти время и признаться, что это я написал приглашение. И, наверное, нужно было настойчивее пытаться заставить тебя уехать в самом начале. Но пожалуйста, постарайся доверять мне и дальше. Дашь мне еще один шанс?

Женевьева сглотнула. Слова прозвучали искренне.

– Нам нужно вернуться в зачарованные комнаты, – напомнил Роуин. – Пойдем.

Он вывел ее обратно в коридор и направился к двери, которую хотел выбрать раньше. Когда Роуин распахнул ее и пропустил Женевьеву внутрь, она ахнула от открывшегося зрелища.

Мрачный лес из изогнутых черных деревьев и... зеркал.

Фантастика.

Зеркала были повсюду. Куда ни глянь – отражения, десятки версий ее самой. И каждая чем-то отличается. Деревья спутанными дугами склонялись до самой земли. Их ветви, увешанные серыми и угольно-черными листьями размером с голову, напомнили Женевьеве покрытые мягким мхом живые дубы возле ее дома – по ним было легко взбираться.

Роуин закрыл за ними дверь, а она подошла к особенно огромному зеркалу прямо перед собой, ступая по ковру из листьев. Девушка в отражении выглядела жутко. То же белое платье, та же кожа, те же черты лица и волосы... Но глаза – абсолютно черные. Ни радужки, ни зрачков, ни белков. Лишь бездонная тьма.

Роуин приблизился сзади, и она увидела, что его взгляд в отражении стал таким же – немигающая бездна. Женевьева содрогнулась.

– Как думаешь, что все это значит? – прошептала она ровно в тот момент, когда между ними появилась Умбра и уставилась в зеркало, склонив голову – будто силясь понять, что это такое.

Если такое вообще возможно, ее взгляд показался Женевьеве еще более пугающим. Возможно, потому что чернота отраженных глаз лисицы слишком сливалась с темной шерстью.

Умбра тихо чирикнула и отскочила от зеркала. Женевьева последовала за ней, углубляясь в лес мимо отражений. Они напоминали привидений, которых она видела в Фантазме: плотные, почти материальные – и все же противоестественные.

В одном из стволов виднелось маленькое овальное зеркало – в нем Женевьева отражалась с белыми волосами и в черном платье. Квадратное зеркало в развилке ветвей сделало ее глаза золотыми, как у Роуина. В другом отражении у нее над головой возвышались рога.

Но одно зеркало заставило ее замереть – ее глаза в отражении стали ледяного, слишком знакомого цвета. Синего цвета Гриммов.

Женевьева подошла ближе, подняла кончики пальцев к лицу и мягко коснулась кожи под этими пронзительными глазами. Она никогда не осознавала, насколько похожа на сестру – даже когда взгляд Офелии был такого же лазурного оттенка, как у нее, – но теперь увидела. Как велико на самом деле их сходство. Какое будущее могло ее ждать, если бы старшей была она, а не Офи.

Женевьеву накрыла волна благодарности к сестре – за то, что та стала образцовой дочерью, какой она сама никогда бы стать не смогла. Порой она задавалась вопросом, смогла бы она выдержать давление, под которым жила Офелия.

Нужно купить Офи очень хороший подарок, если мы увидимся снова.

Если? Нет. Когда. Потому что она отсюда выберется. Даже если Роуин – скрытный, невыносимый засранец, она дотащит его до финиша, как он когда-то дотащил ее к алтарю.

Она вздрогнула, услышав хруст ветки под чьей-то ногой, но, обернувшись, увидела: это всего лишь Роуин.

– Как думаешь, где скрывается жетон? – спросила она, когда он подошел ближе.

Он пожал плечами.

– Я бы сказал – надо искать что-то необычное в одном из зеркал, но их тут, должно быть, не меньше ты- сячи.

– И в каждом есть что-то странное, – добавила она.

Он кивнул.

– Я велел Умбре сторожить вход. Она даст знать, если появится Севин. Можем устраиваться поудобнее. Нужно как-то убить двенадцать часов.

Их взгляды встретились; в голове у Женевьевы снова прозвучали слова Севина – «не благодари», а взгляд Роуина потеплел. Ей захотелось предложить ему забыть ссору, попросить снова поцеловать ее – отвлечь от сложных чувств, которые возникали чуть ли не каждую минуту. С другой стороны, она по-прежнему не могла понять, что между ними происходит, можно ли ему доверять и имеет ли это хоть какое-то значение – в конце концов, им все равно придется играть вместе, желают они того или нет.

Вздохнув, она опустилась на землю и прислонилась к стволу. В голове царил полный хаос.

Роуин стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно ждал разрешения подойти поближе.

– Роуин?

– Да?

– Ты говорил серьезно? Когда просил дать тебе еще один шанс – насчет доверия? – спросила она.

– Да, – ответил он без колебаний.

– Тогда расскажи все, что знаешь об алой гнили, – попросила Женевьева и похлопала ладонью, предлагая ему сесть рядом с собой. – Я хочу понять, что происходит с твоей матерью.

Раньше он наотрез отказывался обсуждать что-либо, связанное с матерью, но, если он хочет заслужить ее доверие, нужно с чего-то начинать.

Роуин кивнул.

– Хорошо.

Сел рядом с ней так, что их бедра соприкоснулись, и начал рассказывать.

Женевьева покосилась на отражение в зеркале напротив – самом огромном из всех, что она видела. Почти два метра высотой, в тяжелой барочной раме, напоминавшей ворота Энчантры. Отличия от реальности были столь очевидны, что Женевьева закатила глаза, понимая, какую игру затеяла магия Нокса. На них была одежда с маскарада. Роуин – темный лис, она – золотой кролик.

И, возможно, это отражение должно было стать самым пугающим. Хитрый лис, вплотную подобравшийся к наивному кролику. Кролик, столь наивно сидящий рядом.

Но Женевьева не могла отделаться от мысли, что настоящий лис стал бы преследовать добычу. А не расставлять сверкающую ловушку, заманивая ее внутрь – чтобы потом сжечь дотла все, во что она начинала верить.

33. Лис говорит

– Еще одно очко в мою пользу, – похвасталась Женевьева, когда ее маленький серый камешек с мягким стуком приземлился рядом с большим плоским камнем.

Роуин недовольно хмыкнул – он проиграл четвертый раз подряд. Он оправдывался тем, что никогда не играл в бочче ^[2] раньше – хотя их версия была не особо точной при столь ограниченных ресурсах, – но на самом деле он просто не понимал, что значит бросать мягко.

Первые пару часов они провели, в мельчайших деталях обсуждая алую гниль. Роуин пересказал все слухи о ее происхождении. Объяснил, что гниль постепенно проникает в кровь демона, и в итоге его начинает убивать собственная жизненная сила – разлагая изнутри. Рассказал о временном средстве, которое Нокс дает его матери после Охоты: оно очищает организм от гнили, но через год болезнь начинает пожирать ее вновь.

Его терпение и готовность отвечать на каждый вопрос постепенно рассеяли остатки сомнений из-за того, что он умолчал о сглазе. Кроме того, в день прибытия он пытался заставить Женевьеву уехать из Энчантры, а потом несколько раз уговаривал Эллин сохранить ей жизнь. Да и трудно было продолжать злиться, зная, каково это – жить с грузом тайн. Сколько секретов она скрывала от Офелии? И продолжает скрывать до сих пор?

Женевьева решила, что игра поможет разрядить обстановку после тяжелого разговора.

– Черт.

Ее вырвало из раздумий ругательство Роуина, который бросил следующий камешек.

Она попыталась сдержать смешок.

– Тебе абсолютно не дается эта игра.

– Отвратительное злорадство для победителя, – упрекнул он, бросив оставшиеся камни на землю. – Давай сыграем во что-нибудь другое.

– А ты не умеешь проигрывать, – поддразнила она. – Ладно. Во что хочешь сыграть? Или предпочтешь заняться чем-нибудь... другим?

В золотых глазах вспыхнул лукавый огонек.

– Что вы имеете в виду, миссис Сильвер?

Женевьева обвела взглядом лес.

– Мне кажется, это идеальное место, чтобы зрители увидели, как хорошо мы... работаем вместе.

Теперь в его глазах запылал откровенный жар, и Женевьева поняла – какое бы испытание она ни спровоцировала, оно будет куда менее невинным, чем предыдущее.

– Ты уверена? – тихо спросил он, убирая с ее лица прядь волос. – Хочешь показать им все?

– Да, – ответила она твердо, без колебаний.

Честно говоря, Женевьева никогда не задумывалась всерьез, смущало ли ее нечто подобное. Да, однажды они уже устроили представление для зрителей Нокса, но тогда они были полностью одеты. Тем не менее Женевьева всегда наслаждалась сексом и собственной сексуальностью. Почему бы и нет? Гости на маскараде ничуть не стеснялись предаваться утехам у всех на виду – вряд ли она кого-то шокирует.

Впрочем, сейчас Роуин пожирал ее таким голодным взглядом, что она вообще не могла думать о ком-то другом.

– Ты когда-нибудь играла в «Лис говорит»? – спросил он, медленно обходя ее по кругу.

Она скрестила руки на груди.

– Разве это не слишком детская игра?

– Мы сыграем в нее иначе.

Его фигура в маске в большом зеркале повторяла его вкрадчивые движения. Действительно лис.

Она встретилась с Роуином взглядом, подняла подбородок и сказала:

– Показывай.

Улыбка Роуина стала еще шире.

– Лис говорит, сними платье.

У нее закипела кровь.

«Значит, сразу перейдем к делу».

Он продолжал кружить вокруг нее, заложив руки за спину и наблюдая за каждым движением. Она потянулась к банту на воротнике платья, дернула за ленту и развязала его. Потом начала медленно расстегивать атласные пуговицы. Когда тонкое, как паутинка, платье упало на лесную подстилку, ее даже не волновало, что она может испортить еще один любимый предмет гардероба. Выражение его лица говорило: оно того стоит.

– А теперь сними остальное, – приказал он.

Женевьева не сдвинулась с места и лишь с улыбкой приподняла бровь. Ей была знакома эта игра. Он ухмыльнулся.

– Говорит лис, – добавил он.

Она сняла майку и нижнее белье и снова оказалась полностью обнаженной, пока он полностью одет. Это могло показаться нарушением баланса. Но тело Роуина мгновенно отреагировало на ее обнаженный вид, и Женевьева поняла: власть принадлежит ей, несмотря на иллюзию, которую он пытался поддерживать.

Он подошел и мягко подтолкнул ее, чтобы она шире раздвинула ноги. Женевьева подчинилась, несмотря на отсутствие словесных указаний.

– Лис говорит, – он наклонился, и его губы оказались возле ее уха, а металлическая серьга коснулась разгоряченной кожи, заставляя ее вздрогнуть, – введи палец в эту прекрасную киску.

Она мгновенно промокла. Неудивительно, что у существа из ада столь безупречно греховный рот, но то, как он умел вызвать в ней такую реакцию всего несколькими словами, поражало каждый раз.

Она сделала, как он велел – опустила руку и погрузила в себя палец раз, другой, а потом вытащила его и очертила влажный круг по тугому, пульсирующему комочку нервов между ног...

– А вот и нет, – возразил он, схватил и сжал ее запястье. – Я не говорил трогать себя там. Если будешь играть неправильно, будешь наказана.

– Теперь хочется сделать это еще сильнее, – выдохнула Женевьева.

У него вырвался низкий, гортанный звук, а потом он предупредил:

– Веди себя хорошо, проблема, иначе игра не продлится достаточно долго, чтобы мы оба получили желаемое.

Она показала ему язык, и, к ее удивлению, он его укусил. Сильно. Женевьева изумленно взвизгнула, отдергивая язык обратно, и он ухмыльнулся.

– Веди себя хорошо, – повторил он.

Ее тело буквально вибрировало от противоречивых желаний: придушить его и немедленно трахнуть. Он отпустил ее запястье, и она вернулась к заданию – погрузила в себя палец и ахнула от количества собственной влаги.

– Хорошо, – похвалил он. – А теперь попробуй себя на вкус.

Она без колебаний вытащила палец и поднесла ко рту, со стоном обсосала свое блестящее возбуждение.

Его грудь затряслась от рокочущего низкого смеха, и Женевьева замерла, осознав собственную ошибку. Он не сказал «лис говорит».

Он медленно опустился перед ней на колени.

– Скажи, ты ищешь наказания?

Она не знала, стоит ли говорить, что видеть, как он встает на колени, – полная противоположность наказанию. Но секундой позже кончик его языка описал медленный дразнящий круг вокруг ее клитора, и у нее из головы выветрились все мысли.

Она запустила руки в его волосы, чтобы не упасть, пока он покусывал и посасывал. У Женевьевы задрожали ноги, когда его губы прижались к ней, а язык умело проник внутрь. До кульминации оставалось лишь мгновение, и она вцепилась руками в его волосы, готовая кончить...

...но он резко остановился.

Отстранился и встал, облизав губы и ухмыльнувшись ее разъяренному виду.

– Наказание, помнишь?

– Это не наказание, это пытка, – прорычала она.

Не обращая внимания, он приказал:

– Лис говорит, встань на колени.

Она скрестила руки на груди, отказываясь двигаться с места, пока он обходил ее сзади, глядя на нее сквозь отражения в масках. Женевьева задалась вопросом, сколько глаз обращено на них сейчас и есть ли среди них поклонницы Роуина с бала, наблюдающие, как она получает то, чего многие, вероятно, жаждали годами.

Но он мой.

Ее партнер. Ее возлюбленный. Ее муж.

Роуин шагнул вперед и прижался всем телом к ее спине. Его твердый член уперся сквозь брюки ей в поясницу, и она увидела в зеркале, как он протянул руку и обхватил ее за шею. Он осыпал поцелуями ее плечо, властно сжимая пальцы.

– Снова упрямишься, – пробормотал он. – Ты можешь либо послушаться, либо сказать, чтобы я прекратил.

Слушаться она не хотела. И не хотела, чтобы он останавливался. Когда-либо. В Женевьеве разгорелась внутренняя борьба, но потом она наконец медленно опустилась на колени. Роуин убрал руку с ее шеи, но продолжал стоять, когда она раздвинула колени, чтобы он мог получить доступ к ее лону сзади. Женевьева видела в зеркале, как приоткрылся его рот, как вздымалась грудь, когда он расстегнул брюки и спустил их, чтобы обнажить толстый член. Рельефные мышцы его живота напряглись, когда он сжал член в кулаке – раз, другой, третий – и татуировки заколыхались в такт его движениям. Именно тогда она заметила золотое колечко на головке.

Черт возьми.

Когда он, наконец, опустился на колени и прижался головкой к ее входу, Женевьева ахнула, почувствовав металл пирсинга. Роуин потянулся и ущипнул ее напряженный сосок, а потом намотал на руку ее волосы, чтобы притянуть лицо. Роуин запечатлел на ее губах обжигающий поцелуй и грубо дернул за локоны, вызывая громкий стон.

Он прервал поцелуй и сказал:

– Давай поиграем в новую игру. В молчанку.

Она застонала, когда его рука, лежавшая у нее на груди, переместилась к другому розовому бутону и принялась перекатывать его между большим и указательным пальцами – Женевьева чуть не кончила от боли и удовольствия. Он отпустил ее волосы и высвободил руку, чтобы расположиться у входа.

– Готова? – спросил он. – Ко всему?

Она нетерпеливо кивнула. Да. Пожалуйста.

Роуин рванулся вперед, и Женевьева подавила крик, чтобы избежать очередного наказания. Он был большим, а она – узкой, и потребовалось немного времени, прежде чем он смог погрузиться на всю длину. Он ободряюще поцеловал ее в висок, и Женевьева положила руку на живот, чтобы почувствовать его движение внутри себя. Он просунул руку между ее бедер и принялся рисовать ленивые круги над клитором. Наконец, он коснулся гладкого комочка нервов, она нечаянно вскрикнула от удовольствия.

Он вздохнул и покачал головой.

– Промолчать не получилось, проблема.

Он убрал пальцы с ее бедер и одним плавным движением сменил ее положение на члене. Прижал ее к себе так, что она уперлась лбом в листву, выгнув дугой спину, и принялся безжалостно входить в нее.

Женевьева впилась пальцами в землю – под ухоженные ногти забивалась грязь, но она изо всех сил старалась не издать ни звука. И чуть не проиграла эту битву, когда он больно сжал ее талию. Ей нравились легкие уколы боли, которые сменялись наслаждением.

Прошла долгая минута, наполненная исключительно его стонами, вцепившимися в нее пальцами и стуком их сердец, а потом он наконец снова ее приподнял. Его рука вернулась к ноющему комку нервов меж ее бедер и наверстала упущенное, доведя Женевьеву до оргазма за невероятно короткий миг. Он самодовольно усмехнулся, уткнувшись в ее плечо, когда она забилась в конвульсиях, пытаясь подавить крик экстаза, который рвался наружу.

Когда все закончилось, она откинулась на него, но он не остановился. Лишь продолжал лениво выводить круги по ее клитору – размеренный ритм его ласк теперь казался почти мучительным. Сквозь отяжелевшие веки Женевьева смотрела в зеркало – как он входит в нее снова, и снова, и снова, и ее грудь подпрыгивает от толчков. Она увидела красные следы, оставленные его пальцами на ее бедрах, и между ног снова потекла влага. С его губ сорвался нечеловеческий стон удовольствия. Они встретились взглядами через стеклянную поверхность, и Женевьева могла поклясться – никогда в жизни ее так не возбуждало ни одно зрелище.

– А теперь, – хрипло выдохнул он, и его голос был едва узнаваем от вожделения, – ты можешь произнести мое имя.

После этого он сильно ущипнул ее за клитор, и она действительно выкрикнула его имя. Когда Женевьева достигла кульминации, Роуин вышел из нее одним плавным движением и просунул между ними кулак, чтобы довести себя до конца, но она не дала ему такой возможности. Женевьева развернулась и взяла его в рот, чувствуя вкус собственного возбуждения, когда его семя начало изливаться ей в глотку. Роуин смотрел на нее с благоговением. Когда все закончилось, она отстранилась, облизнула губы и одарила его улыбкой.

– На данный момент это моя любимая игра, – лениво протянула она.

Он смахнул с ее лица пыль, притянул к себе и жарко поцеловал. Она почувствовала, как он разминает места, которые сжимал слишком сильно, и нежно застонала.

– Прости, если оставил следы, – сказал он, отстранившись.

– Не извиняйся, – успокоила она. – Может, в следующий раз я оставлю следы на тебе.

Он встал и протянул ей руку, чтобы помочь подняться.

– Только не укусы, – согласился он.

Она надула губы.

– Но тебя так весело кусать.

Он бросил на нее строгий взгляд, а потом собрал и отдал ей нижнее белье.

Пока они одевались, она спросила:

– Как думаешь, мы теперь станем фаворитами?

– Фаворитом может стать только один из нас, – поправил он, застегивая рубашку. – Возможно, Нокс позволит нам выиграть Охоту, но никогда не отдаст больше одной награды из своей сокровищницы.

– Как Севин обычно добивается победы? – спросила она, разглаживая складки на платье.

Едва с ее губ сорвались эти слова, кольцо на пальце начало нагреваться. Стремительно.

– Роуин – кольцо! – крикнула она, чувствуя, как оно становится все горячее.

Мгновение спустя из леса вышел Севин – залитый черной кровью с головы до ног, с широкой улыбкой до ушей.

– Женевьева, беги, – велел ей Роуин.

– Это всего лишь Севин, – возразила Женевьева, но, уже произнося эту фразу, заметила в багровых глазах дикость, совсем не похожую на привычное веселье.

– Верно, Виви, это всего лишь я, – протянул Севин. – Ты решила, хочешь ли победить?

Женевьева сглотнула, отступив на шаг.

– Да.

– Хорошо, – искренне ответил Севин. – Значит, ты будешь сражаться упорнее.

За его спиной хрустнула ветка, и Женевьева чуть не поперхнулась, когда из-за деревьев вышел огромный серебряный волк с Умброй в зубах. Значит, вот он – фамильяр Севина. Волк бросил Умбру на землю, и, к удивлению Женевьевы, лисица бросилась к ней, а не к Роуину.

– Женевьева, беги, – снова приказал Роуин.

Улыбка Севина стала жестокой.

– Данте. Взять.

Волк ринулся вперед.

34. Двойник

Волк неотступно преследовал Женевьеву, пока она мчалась сквозь лес, а за спиной раздавались звуки борьбы Роуина и Севина. Умбра бежала рядом, периодически оглядываясь, чтобы оценить, насколько близко к ним подобрался фамильяр Севина.

– К деревьям! – крикнула Женевьева лисице. – Нужно оторваться от земли!

Женевьева прекрасно понимала, что не сможет убежать от волка – тем более от паранормального – ни при каких обстоятельствах. Но она могла взобраться на дерево. Она провела немало дней на ветвях дубов в Новом Орлеане. И теперь лихорадочно высматривала в зарослях дерево с достаточно низкой веткой, чтобы ухватиться и подтянуться.

Идеальное дерево оказалось справа, чуть впереди. Его нижняя ветвь почти касалась земли – узловатая, вполне подходящая, чтобы опереться и перебраться выше. Женевьева вскочила на шершавую кору, Умбра последовала за ней; золотые глаза фамильяра неотступно следили за волком. Но едва Женевьева начала подтягиваться – тело все еще ощущалось ватным после их с Роуином неуместной вспышки страсти, – как острые зубы сомкнулись на ее щиколотке.

Она яростно вскрикнула и отчаянно пнула волка, пытаясь заставить его разжать пасть. Умбра метнулась вперед, ловко прыгнула прямо на голову зверю и вонзила когти в его глаза, пока тот с яростным рычанием не отпустил Женевьеву. Когда Женевьева сумела взобраться повыше, прилив адреналина пронзал ее кровь, словно молнии. Она наклонилась, выискивая Умбру. Она спасала эту кроху от пираний не для того, чтобы потерять ее теперь.

К счастью, Умбра уже карабкалась по стволу всего на ветку ниже. Женевьева наклонилась, протянула руку, подхватила лисицу и прижала ее к груди, пока волк пытался взобраться следом. Умбра ласково ткнулась холодным носом ей в шею.

– Да-да, – пробормотала Женевьева.

К счастью, волк не слишком хорошо лазил по деревьям, и Женевьева успела немного перевести дух. Но покой длился недолго – вскоре появился Севин. Заметив ее на ветке, он рассмеялся и подошел потрепать фамильяра по голове.

– Ну ты даешь, – крикнул Севин, запрыгнул на первую ветку и ловко перебрался на следующую. Он остановился и бросил взгляд на зеркало в стволе, нахмурившись увиденному. – Жутковатая комната, не находишь?

– Ага, – ответила она, подсадила Умбру на следующую ветку и начала подниматься дальше.

– Милая, боюсь, это тебя не спасет, – искренне подсказал Севин.

– Где Роуин? – поинтересовалась она.

– Думаю, будет здесь через минуту, – непринужденно отозвался Севин, подтягиваясь выше. – Ему удалось оторваться на пару секунд, и я потерял его в тенях.

– Почему ты весь в крови? – спросила она, надеясь выиграть время и лихорадочно соображая, что делать дальше.

Окинув взглядом лес, она заметила довольно большое зеркало на соседнем дереве, и что-то в отражении заставило ее замереть.

– Ой, точно, – сказал Севин, оглядевшись. – Я убил Реми. Случайно задел сонную артерию. Хотя... может, и не совсем случайно. Когда вы начали откровенно распускать руки в коридорах, я понял: чтобы стать фаворитом, мне понадобится нечто особенное. К тому же он стащил весь мой гребаный запас леденцов.

Женевьева его почти не слышала – до нее наконец дошло, что не так с зеркалом. Оно не повторяло движений. Нет. Отражение наблюдало за ней. Словно ждало. Женевьева присмотрелась к ветке, на которой стояла: она опускалась к ветке чуть ниже зеркала на соседнем дереве. Между ними зиял небольшой просвет – похоже, вполне преодолимый прыжком.

Севин сказал что-то еще, но она уже не слушала. Она двинулась вперед, спускаясь по ветке шаг за шагом, словно по канату.

– Эй! – крикнул Севин, карабкаясь следом.

Чувство равновесия у Женевьевы всегда было лучше, чем у многих, – во многом благодаря росту. Когда ветка начала сужаться, она слегка покачнулась, но не остановилась. Севин встал у нее за спиной и несколько раз подпрыгнул, пытаясь нарушить ее равновесие. Она сразу присела, обхватив ветку руками, чтобы не сорваться.

– Не останавливайся! – раздался снизу голос Роуина.

Женевьева посмотрела вниз и сразу заметила его в тенях у основания дерева – челюсти сжаты, взгляд прикован к брату за ее спиной. Глубоко вдохнув, она поползла дальше. Тонкая ткань платья цеплялась за кору, ладони и колени болезненно терлись о шершавую поверхность. Оглянувшись, она увидела, что Севин направляется к ней, засунув руки в карманы; казалось, гравитация не касается его вообще. Собравшись с духом, она добралась до края ветки и прыгнула на соседнее дерево.

– Спускайся! – крикнул Роуин.

Женевьева понимала, что должна послушаться. Вернуться на твердую землю, где он сможет до нее дотянуться. Но что-то отчаянно тянуло ее к зеркалу.

Какими бы странными не были остальные зеркала, они отражали ее движения.

Она опять начала карабкаться.

Роуин выругался.

– Черт побери, Женевьева, сейчас не время упрямиться.

Севин рассмеялся.

– Не слушай его, милая. На самом деле он любит, когда ему перечат. Это его заводит.

– Поверь, это совсем не секрет, – бросила она, подтянувшись ровно в тот момент, когда Севин перепрыгнул следом.

Теперь ему оставалось всего несколько мгновений. Вероятно, он уже мог бы ее схватить, но, похоже, не торопился, считая, что ей просто некуда деваться. Женевьева повернулась к зеркалу и почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. В стеклянной глубине стояла она сама – каждая деталь на месте, за исключением одного: отражение словно жило собственной жизнью. Женевьева подняла руку – ее зеркальная копия пристально следила за каждым движением, но не повторяла их – и прикоснулась кончиками пальцев к прохладному стеклу.

Поверхность пошла рябью, и Женевьева ахнула, когда на коже зазвенела теплая магия. Она потянулась вперед – сквозь, – и в следующий миг ее полностью затянуло внутрь.

В ушах пронзительно зазвенело.

Женевьева оказалась в пугающе тихой версии леса, откуда пришла. Тишину она заметила с самого начала. Вокруг не ощущалось ровным счетом ничего. Исчезли запахи листвы и влажной земли, и легкий ветерок больше не струился между деревьями. Даже дерево, на котором она стояла – точная копия прежнего, – казалось какой-то неполной версией себя.

А еще – она сама.

От двойника у Женевьевы по коже побежали мурашки. Взгляд такой же, как у нее – лазурный, – но пустой. Словно в глазах не скрывалось ни единой мысли.

– Привет? – прошептала Женевьева.

– Привет? Привет? Привет? Привет? Привет? Привет? Привет? – передразнил двойник.

Звон в ушах усилился, стал невыносимым.

– Хватит, – взмолилась Женевьева, зажав уши пальцами.

– Хватит. Хватит. Хватит. Хватит. Хватит. Хватит. Хватит.

Женевьева бросилась вперед, намереваясь зажать своей копии рот, чтобы заставить замолчать. Но едва ее пальцы коснулись кожи, начался настоящий кошмар.

Она с ужасом увидела, как внешность двойника замерцала, то появляясь, то исчезая, и внутри проступило чудовищное существо из тени. Когда копия ее лица растаяла, безликая тварь издала протяжный резкий вой, от которого Женевьеву пронзил ледяной страх. Новая форма казалась почти прозрачной – словно некая призрачная сущность.

Пора убираться.

Но прежде чем она успела броситься обратно к зеркалу, в груди чудовища – среди извивающихся теней – вспыхнул алый отблеск.

Жетон.

Она сглотнула, когда он проявился окончательно – камень в форме черного сердца. Уже во второй раз она рисковала жизнью ради шанса получить день иммунитета в этой игре.

Но каким отличным подарком на день рождения мог бы стать выходной.

К черту.

– Была не была, – пробормотала она.

Едва слова сорвались с ее губ, существо издало чудовищный вой. Она стиснула зубы, бросилась вперед, вонзила руку ему в грудь и принялась шарить внутри, пока не нащупала жетон. Как только камень оказался у нее в ладони, тварь снова обрела плотность.

Монстр полоснул ее по лицу, и правый глаз пронзила острая боль – мир с этой стороны мгновенно погрузился во тьму. Она вскрикнула, рванула и выдрала жетон из его груди – сквозь склизкие жилы и хрустящие кости.

Двойник начал рассыпаться в клубящееся облако черного дыма. Тяжело дыша, Женевьева зажимала одной рукой раненый глаз, а второй прижимала к груди жетон. Зрение в уцелевшем глазу застилали слезы. Она нашла зеркало и бросилась к нему, хотя по ту сторону ее, вероятно, ждал Севин. Боль была слишком сильной.

Но когда она вышла из портала, то поняла, что вернулась в совершенно иное место. Она вышла из другого зеркала. Того, что висело прямо напротив двери, ведущей в коридор Энчантры.

– Женевьева.

Она резко обернулась, по-прежнему закрывая глаз ладонью и прижимая к груди жетон.

– Что случилось? – спросил Роуин, подбежал к ней и мягко отвел руку, чтобы осмотреть рану.

– Я нашла жетон, – всхлипнула она, опустила ладонь и позволила ему осторожно коснуться ее лица.

По его виду невозможно было понять, насколько все серьезно, но по взрывной боли, продолжавшей пульсировать в голове, и его едва заметно сузившимся зрачкам она поняла – дело плохо.

– На этот раз Эллин нам не поможет, – сказал он с сожалением. – Но я сделаю все что смогу, хорошо? Нужно вернуться в мою комнату.

– Разве нам не нужно дождаться полудня? – с трудом выговорила она. – И где Севин?

– Как думаешь, сколько времени тебя не было? – осторожно поинтересовался он.

– Несколько минут, – ответила она. – А что?

Он поморщился.

– Здесь ты отсутствовала несколько часов. Полдень давно прошел. Я бродил по этому лесу с тех пор, как ты исчезла. Мы с Севином сражались несколько часов, но потом он оставил попытки меня поймать и решил отправиться на охоту за остальными. Я пытался отправиться за тобой, но, как только ты прошла сквозь зеркало, оно стало совершенно черным.

У нее в горле застрял всхлип; грудь сжалась, и она постаралась выровнять дыхание.

– Эй, ты уже здесь. Все хорошо, – мягко сказал Роуин, убирая волосы с ее лица. – Ты достала жетон. Ты прекрасно справилась.

Женевьева закрыла глаза, прижавшись к его прохладным ладоням.

– Роуин?

– Да?

– Спасибо, что дождался меня, – прошептала она.

В ответ он лишь подхватил ее, и она обвила ногами его талию. А потом уткнулась ему в шею, позволяя крови и слезам свободно стекать по щекам.

35. Что-нибудь настоящее

Прежде чем исцелить ее, Роуин предупредил, что, скорее всего, останется шрам. И все же Женевьева испытала настоящий ужас, увидев собственное отражение. Коготь чудовища прочертил на ее лице десятисантиметровую борозду – от брови и почти до самого подбородка. Когда Женевьева расплакалась, он смог дать лишь одно утешение – ей повезло, что она не лишилась зрения.

«Салем наверняка сможет все исправить», – утешала себя она.

Теперь она мрачно сидела в столовой над дневником – Роуин заранее накрыл зеркала, чтобы она случайно не увидела во время еды свое отражение, – а Роуин и Эллин играли в карты.

– Женевьева?

Женевьева подняла взгляд от дневника и увидела, что Роуин и Эллин смотрят на нее выжидающе.

– Ты мне что-то сказал? – спросила она чуть резче, чем хотела.

– Да, – ответил Роуин. – Хочешь партию в карты?

– Нет, спасибо, – она покачала головой. – С меня пока достаточно игр.

Она отодвинула стул, взяла дневник и вышла из комнаты. Эллин и Роуин обменялись многозначительными взглядами. Заворачивая за угол, она едва не налетела на Севина с леденцом в руке.

Он ловко отступил в сторону и с любопытством склонил голову, заметив ее мрачный вид и шрам.

– Я как раз иду рассказать, как здорово провел прошлую ночь, – сообщил Севин и указал леденцом на ее рану. – Выглядит...

– Заткнись, Севин, – рявкнул Роуин, скривившись от злости.

– Что? – невинно переспросил Севин. – Я хотел сказать, круто. Придает ей особый шарм, не находишь? Будто она пережила схватку с чудовищем или вроде того.

– Я и пережила схватку с чудовищем, – прорычала Женевьева.

Севин кивнул, засунул леденец обратно в рот и лениво махнул рукой – мол, именно об этом он и говорил.

– Иди, побудь ублюдком где-нибудь еще, – рявкнул Роуин на брата.

– Разве вы не спите? – парировал Севин. – Я надеялся, это сделает тебя хоть немного сговорчивее. Зато вы теперь первые в списке фаворитов.

– С чего ты взял? – небрежно бросил Роуин, выкладывая карту перед Эллин.

– Только что объявился Нокс и сообщил, что я рискую лишиться титула. А еще он требует немедленно открыть здесь все зеркала. Срочно. Его слова, не мои.

Роуин явно не обрадовался этой просьбе.

– Судя по рассказам о твоих подвигах в лесу, этот приказ должен тебя обрадовать, – поддразнил Севин.

Женевьева скривилась.

– Ты ведешь себя вульгарно.

– Вульгарно? Вульгарно – то, что я проиграл Ковину кучу денег, уверенный, что Роуин сможет удержаться и не переспать с тобой, ведь он поклялся никогда этого не делать, – пожаловался он. – И вот, пожалуй- ста.

Женевьева перевела взгляд на Роуина.

– Что?

– Я тебя прикончу, – процедил Роуин.

Севин вскинул брови.

– А что я такого сказал?

Эллин тяжело вздохнула, положила карты на стол и повернулась к Женевьеве.

– Эти идиоты устроили тотализатор, как только Роуин рассказал им о свадьбе. Ковин поставил, что вы все равно переспите, несмотря на... обстоятельства. Севин поставил, что нет.

– Потому что я джентльмен, – вставил Севин. – Но потом Ковин предложил Роуину половину выигрыша, если это случится, и я сказал...

– Тебе заплатят? – изумленно выдохнула Женевьева, глядя на Роуина. – Так вот почему ты... почему мы...

Роуин подскочил так резко, что скрипнул стул.

– Нет. Черт, Женевьева...

Но она уже уходила. Хотела оказаться где угодно – лишь бы не здесь.

– Черт бы вас побрал, – прорычал сзади Роуин.

– Что? Я виновата, что тебе больше двух сотен лет, а ты так и не научился обращаться с женщинами? – огрызнулась Эллин.

Женевьева не знала, куда пойти, но в комнату Роуина возвращаться точно не собиралась. Поэтому направилась, куда взбрело в голову. В садовый лабиринт.

Пару часов спустя, когда ее нашел Роуин, она сидела на краю фонтана и дрожала.

– Ты всерьез вознамерилась заработать обморожение, пока здесь находишься, да? – тихо произнес он, ступая по снегу, который хрустел под его ботинками.

– Оставь меня, – ответила Женевьева. Холод снова сделал ее бесчувственной, и она пыталась наслаждаться оцепенением.

Он сложил руки на груди.

– Ты дашь мне шанс объясниться?

– Еще один? – Она тихо безрадостно усмехнулась. – Знаешь, я, конечно, рылась в твоих вещах, хотя, возможно, не следовало...

– Возможно? – фыркнул он.

– ...но если бы я этого не сделала, ты бы мне вообще когда-нибудь рассказал? О письмах? О сглазе? Если бы Севин не проболтался, ты бы признался, что зарабатываешь деньги на нашей близости?

– Я не соглашался на идиотскую взятку брата, Женевьева. Более того, я посоветовал им подавиться деньгами. Я даже не помнил об этом пари до сегодняшнего дня – обычно я пропускаю мимо ушей половину того, что они несут. Думаю, это нельзя вменять мне в вину.

Она опустила взгляд на руки. Он был прав.

Роуин присел перед ней.

– Женевьева. Посмотри на меня.

Она не подняла глаз. Он тяжело вздохнул.

– Понимаю, тебе кажется, будто все выходит из-под контроля. Будто тебя постоянно используют или разыгрывают. Такова участь всех, кто оказался под властью дьявола. – Он горько покачал головой. – Но мы с тобой сделали собственный выбор. Неважно, что они говорят, какие делают ставки, как голосуют, – наш путь мы выбрали сами. Я представить не могу, каково тебе. Как это выматывает – когда думаешь, что наконец разобралась со своими чувствами, а через час игра снова переворачивает все с ног на голову. И я понимаю, что во многом это моя вина. Но ты не одна.

Она сглотнула, медленно поворачивая кольцо на пальце.

– У меня на лице шрам, который может никогда не исчезнуть, из-за игры, в которую ни я, ни вы даже играть не хотим. Я впервые встречаю день рождения без семьи... без мамы, – ее голос дрогнул, – и я столько раз была на волосок от смерти, что уже сбилась со счета. И выживала лишь потому, что мне позволяли выжить другие. Я не хочу просто выживать. Я хочу жить.

И не ради мамы, не ради сестры, не ради кого-то еще. Я просто хочу найти причину жить для себя. Что-нибудь настоящее.

Роуин молчал так долго, что ей пришлось поднять взгляд, чтобы убедиться, что он по-прежнему рядом.

– Женевьева, ты должна выбрать жизнь для себя. Нет ничего более настоящего, чем ты. Твой свет. Твоя решимость. Хоть весь мир обойди – если ты пытаешься убежать от себя, этого никогда не будет достаточно. Не знаю, кто сказал тебе, что ты недостаточно хороша, но он ужасно неправ. Более чем достаточно. И сердца твоего – более чем достаточно. Сколько бы раз оно ни обжигалось, сколько бы шрамов ни получало – оно будет биться дальше, смело и страстно, если ты только ему позволишь.

К ее глазам подступили слезы, и она прошептала:

– Ты вроде говорил, что никогда нельзя по-настоящему доверять сердцу.

– Я имел в виду по отношению к другим людям, – уточнил он. – Но не по отношению к себе. Я думаю, ты знаешь – у тебя доброе сердце. И именно поэтому ты держишься за него так крепко.

Ее дыхание сбилось.

Он встал и протянул ей руку.

– Знаешь, мы выиграли жетон. Можем пропустить этот раунд. Я подумал, мы можем отсюда уйти. Ненадолго сделать вид, что Охоты не существует.

Она подняла брови и взяла его руку.

– Уйти отсюда? Как? Куда?

Он потянул ее обратно к дому.

– Увидишь. К тому же ты становишься пугающе фиолетовой.

– Ну, фиолетовый мне хотя бы идет, – пробормотала она. И тут в голове возникла мысль. – Эй, Роуин?

– Да, проблема?

– Я тебя обгоню, – заявила она, в тот же миг перешла в состояние спектра и рванула вперед.

36. Ад

Женевьева не знала, как одеваться в ад, но розовый цвет подходил для любого случая. Она собрала волосы, закрепила их золотым гребнем и припудрила лицо, надеясь хоть немного замаскировать еще свежий шрам. Не помогло.

Она выбрала платье идеального оттенка мальвы с вырезом в форме сердечка и вышитыми на мерцающей ткани бабочками.

Женевьева слегка покружилась.

– Ну, как я выгляжу?

Роуин медленно скользнул по ней взглядом.

– Так, будто тебе не место в аду.

– Прекрасно, – ответила она. – Именно такого образа я и добивалась – заблудившийся ангел.

– Не могу сказать, что ты похожа на ангела.

Она ухмыльнулась.

– Умбра пойдет с нами?

– Умбра не слишком любит ад. Она избаловалась.

Женевьева склонила голову набок.

– А куда она, кстати, девается? Когда ее нет рядом?

– Она всегда рядом, в тенях, просто ты ее не видишь. Я не люблю держать ее на поводке, как некоторые. Фамильяр – часть души своего хозяина. Мы можем призывать их обратно в себя, когда пожелаем.

В этот момент пробило полночь, и они вместе направились в бальный зал: Женевьева – легкой пружинящей походкой, Роуин – с насмешливой улыбкой.

Когда появился Нокс, у Роуина уже был наготове жетон.

– Мы хотим доступ к вратам ада, – сказал Роуин Ноксу.

Дьявол едва заметно кивнул.

– Хорошо. Встретимся в кабинете.

Роуин сразу вывел Женевьеву, оставив остальных завершать церемонию вчетвером. Уходя, она оглянулась через плечо, и ей подмигнул Севин.

– Когда окажемся там, не смотри никому в глаза, понятно? – сказал Роуин, заводя ее в кабинет. – Не стоит связываться с существами, обитающими возле врат ада.

– Возможно, в это трудно поверить, Роуингтон Сильвер, – проворковала она, когда они зашли в комнату, – но в аду нет существ, с которыми я хотела бы связываться. Я иду с тобой исключительно от скуки – и немного из любопытства.

– Тогда прибереги свое любопытство до момента, когда мы окажемся в поместье Нокса.

– Мы направляемся туда?

– Да. Когда мы в аду, моя семья живет там, – пояснил он. – Резиденция Нокса находится в третьем круге – круге алчности.

Салем и Офелия ни за что бы не поверили.

– Ну здравствуйте, голубки, – Нокс заговорил прежде, чем полностью появиться в комнате. – Решили устроить небольшую прогулку по аду?

– Обойдемся без светских бесед, – отрезал Роуин.

– Какие мы обидчивые, – усмехнулся Нокс. – Ждешь трогательного воссоединения с матерью? И, разумеется, с братьями...

– О, – осознала Женевьева. – Уэллс и Реми тоже там?

– Да, – подтвердил Нокс. – Уэллингтон как раз вернулся сегодня утром, исполнив мое поручение. Гораздо быстрее, чем я предполагал. Но не буду утомлять вас делами. Не терпится увидеть, как живет Другая Сторона?

– Не терпится выбраться из этого проклятого дома, – весело ответила она.

Нокс подошел к вихрящемуся черному порталу в глубине комнаты, и Женевьева затаила дыхание, наблюдая, как он протянул в чернильную бездну руку, что-то прошептал и окрасил ее голубоватым призрачным светом.

– Прошу, – твердо сказал Нокс.

Роуин взял ее за руку, переплел пальцы и ободряюще сжал ладонь, увлекая к входу в ад.

– Сделай глубокий вдох и закрой глаза, – сказал он.

Женевьева послушалась и зажмурилась изо всех сил, пока Роуин мягко тянул ее вперед. На ощупь портал напоминал плотное желе, и оставалось только надеяться, что он не испортит прическу и платье. Вокруг ощущалась неоспоримая сила, и на мгновение страх проник в нее до костей, пробуждая инстинкт «бей или беги». Роуин лишь крепче сжал ее руку.

И все закончилось.

– Открой глаза.

Она открыла, постепенно привыкая к темноте вокруг. Первым, кого она увидела, стал Роуин – и Женевьева ахнула. Татуировки на его коже ожили. Ей всегда казалось, что их извилистые линии похожи на тени или струйки дыма – и теперь они действительно извивались на обнаженных предплечьях.

– Ничего себе, – прошептала она, легонько прикоснувшись к узорам на его шее. – Как?..

– Инфернальные чернила, – ответил он. – В аду они оживают.

– Потрясающе, – пробормотала она.

Следом за ними из портала вышел Нокс.

– Крайний срок – полдень, – заявил дьявол, небрежно махнув рукой.

Женевьева с ужасом увидела, как на ее запястьях появились сияющие фиолетовые браслеты.

– Только подумайте о том, чтобы задержаться хоть на секунду дольше, – и они утащат вас обратно. Поверьте, будет совсем не весело, – пригрозил Нокс, а потом сосредоточил внимание на Женевьеве. – Вы с огромным отрывом лидируете в голосовании за титул фаворита, миссис Сильвер. Ваша небольшая прогулка по зачарованному лесу стала настоящей сенсацией. – В его тоне слышалось одобрение.

– Когда вы объявите победителя? – спросила она.

– Перед финальным раундом, – ответил Нокс. – Когда доберетесь до моего поместья, напомните кое-что вам показать.

Детали Женевьева уточнить не успела – Нокс исчез, будто растворился в воздухе.

– Пойдем, – сказал Роуин. – Нужно успеть на паром.

Пока он вел ее вперед, Женевьева огляделась по сторонам. Они вышли в переулок, который вел к какому-то уличному рынку или деревушке. Здания были в основном серыми, под ногами – булыжная мостовая. Над ними раскинулось беззвездное ночное небо. Ад выглядел именно так, как она и представляла: серо и уныло. За исключением обитателей. Множество существ, проходивших мимо переулка, поражали яркостью: были облачены в красочные ткани и увешаны самоцветами.

– Apulchra adomin, epulchra icapill, – прохрипел голос из глубины переулка.

Женевьева вздрогнула, а Роуин шагнул ближе, заслоняя ее собой. Она не сразу заметила маленького демона. Не больше метра ростом, с сероватой кожей, почти сливающейся со стеной, к которой он прислонился. Но стоило существу пошевелиться, и его облик начал меняться: кожа потеплела и обрела более человеческий оттенок, волосы за считаные секунды отросли и стали обычного каштанового цвета. Роуин предупреждал ее ни на кого не смотреть, но Женевьева не удержалась. Черты лица демона разгладились, стали мягче, глаза из черных превратились в светло-голубые. Теперь он почти походил на обычного смертного – демонический хамелеон.

– Что он сказал? – спросила она Роуина.

– О, смертная, – прохрипел демон уже на английском, шагнул вперед и облизнулся. Заостренные зубы блестели от слюны. – Красивая дама, красивые волосы. Красивые глаза.

Мерзость.

Роуин оскалился.

– Еще один шаг – и я оторву тебе голову.

– Хочу ее глаза, – заныл незнакомец, жадно разглядывая Женевьеву. – Такого цвета у меня еще нет.

На этой фразе радужки демона вспыхнули, переливаясь всеми цветами радуги, и у Женевьевы свело желудок от мысли, что все его черты были у кого-то украдены.

– Только тронь ее. Только попробуй, – прорычал Роуин.

Демон повернулся к нему, словно оценивая серьезность угрозы. Если бы взгляд мог убивать, он бы рухнул замертво. Осознав опасность, существо попятилось, освобождая проход.

Роуин обхватил Женевьеву за талию и мягко переместил на другую сторону от себя, стараясь выдержать между ней и демоном максимальную дистанцию. Он повел ее к выходу из переулка. Роуин ни на миг не сводил с твари глаз, и Женевьева смогла расслабиться, лишь когда до выхода осталось буквально два шага.

И ровно в тот момент, когда с ее губ сорвался облегченный выдох, демон атаковал.

Женевьева вскрикнула, когда когтистая рука схватила ее за волосы.

Роуин молниеносно прижал существо к стене, стиснув за горло. Женевьева не понимала, как он может двигаться настолько быстро, но потом заметила, что его руки полностью превратились в тени и теперь медленно обретали привычную плоть, пока он с ухмылкой смотрел на извивающегося демона.

– Если тебе так не терпится расстаться с жизнью, мог просто попросить, – прорычал Роуин.

– Нет! – завопило существо, царапая его руку. – Я хотел только ее глаза! Одного хватит. Больше не надо. Пожалуйста, не...

Женевьева вздрогнула от хруста костей и сухожилий, когда Роуин исполнил обещание, оторвав демону голову. Она отвернулась, когда и голова, и обезглавленное тело с глухим отвратительным стуком упали на землю.

Роуин повернулся к ней, посмотрел на свои руки и поморщился – их покрывала черная слизь.

– Пойдем, – сказал он. – Мне нужно где-нибудь отмыться.

Женевьева уставилась на него с изумлением.

– Это было так необходимо? Ты не боишься неприятностей?

Он усмехнулся.

– Мы в аду. Вполне обычный вечер. И да, это было необходимо. Если не исполнять здесь угрозы, хищники начинают наглеть. Запомни.

– Фу, – выдохнула она, но спорить не стала.

Роуин вывел ее из переулка. Она удивилась, насколько широкой оказалась улица, когда они влились в общий поток. По обе стороны, по дороге к центральной площади, тянулись всевозможные лавки. Куда ни посмотри – всюду ее ждали невиданные зрелища. На одной вывеске предлагали свежую кровь, на другой – услуги по полировке черепов ваших близких. Заглядывая в другие переулки, она увидела все: от животного совокупления у стены до купания... страуса?

– Какого черта? – спросила она, увидев демона, который намыливал огромную птицу.

– Идеально, – пробормотал Роуин, словно не заметил ничего странного.

Он подвел ее к демону и нелепому животному. Роуин одолжил шланг и принялся смывать с рук демоническую кровь, а Женевьева пыталась убедить себя, что она не валяется в горячечном бреду где-нибудь в Энчантре.

Страус наклонился к ней. Она подозрительно уставилась на него в ответ.

Зачем в аду вообще нужен страус?

Должно быть, она произнесла это вслух, потому что демон похлопал лысоватую птицу по голове и ответил:

– Мышь поедает мышей вокруг моей лавки.

Женевьева вскинула брови.

– Вы назвали птицу, которая ест мышей, Мышью?

Мужчина пожал плечами.

– Решил не усложнять.

– Мм-хм, – только и смогла ответить она.

Страус сердито на нее посмотрел.

Пока Роуин отмывал с рук кровь, Женевьева принялась рассматривать соседнюю лавку. Из старых деревянных желобов на фасаде стекала странная синяя субстанция. Пахло приторно-сладко, и когда она запрокинула голову, чтобы прочитать вывеску «Яды и Зелья», то заметила клубы синего и фиолетового дыма, валившего из трубы.

Женевьева покосилась на Роуина, по-прежнему яростно оттиравшего руки, и осторожно приблизилась к лавке. Она толкнула входную дверь – над головой звякнул колокольчик, возвещая о ее появлении. Внутри, похоже, никого не было – лишь полки, уставленные маленькими стеклянными флаконами с жидкостями всех возможных цветов. На каждом была этикетка – на языках, которые она не могла прочесть без магии Нокса.

– Женевьева? – ахнул незнакомый голос. Потом прозвучала фраза на непонятном ей языке.

Женевьева обернулась и увидела девушку с бордовыми волосами и с чокером из зубов на шее.

– Это ты, – воскликнула она уже на английском, поспешила к двери и рывком ее распахнула. – Матильда! Астория!

Женевьева попыталась стать невидимой, но смогла лишь мерцать и появляться снова – очевидно, браслеты Нокса не позволяли магии работать как следует. Кроме того, было уже поздно: рыжеволосая девушка, а вслед за ней и две других – очевидно, Матильда и Астория – уже ее окружили.

– Я Глэдис, – представилась рыжеволосая. – А это Матильда и Астория.

Она по очереди указала на подруг. Судя по внушительным клыкам Матильды, она была вампиром, а Глэдис и Астория – какими-то демонами, точно и не скажешь.

– Мы просто в восторге от вас с Роуином, – восторженно затараторила Глэдис. – Я ставила на тебя с самого начала. Я знала: Роуин не женится на смертной, если она бесполезна.

– Астория думала, ты не переживешь первый раунд, – заметила Матильда.

– Я изменила мнение, когда ты нырнула за Умброй, – поспешила оправдаться Астория. – Сначала я не увидела в тебе ничего особенного. Но Умбру мы обожаем. Они с Сапфиром – наши любимые фамильяры.

– Секс с Роуином был потрясающим? – поинтересовалась Матильда.

– Выглядел он уж точно потрясающе, – вставила Глэдис.

– Я всегда была к нему неравнодушна, – мечтательно вздохнула Матильда.

– А мой любимчик – Грейв, – ухмыльнулась Астория. – Хочу, чтобы он ненавидел меня, как всех остальных. Прямо вдавливая в матрас.

Они увлеклись обсуждением Охоты – прошлой и нынешней – и постепенно перешли на родной язык, а Женевьева начала медленно пятиться к выходу.

Улучив момент, она бросилась к двери и выскочила наружу. Роуин как раз заканчивал.

– Спасибо за помощь, – сказал он владельцу страуса.

– Ты знал, что у нас есть фанаты? – спросила Женевьева. – На меня сейчас набросилась целая группа.

В уголках его губ мелькнула улыбка.

– Разумеется, у нас есть фанаты. Только взгляни на нас.

– Ну да, – согласилась Женевьева, перекинув через плечо прядь волос. – Но странно – они вели себя так, будто мы давно знакомы. С вами здесь всегда так ведут? То есть... вели до того, как ты перестал здесь бывать? – поспешно добавила она.

– Когда ты становишься для людей развлечением, некоторые начинают воспринимать тебя как товар, – сказал Роуин. – Они относятся к тебе, как, по их мнению, ты заслуживаешь – смотря насколько хорошо ты их забавляешь. Еще одна причина, по которой я перестал здесь появляться.

Женевьева ободряюще сжала его руку. Он поднес ее руку к губам и поцеловал пальцы.

– Мы сразу отправимся в поместье Нокса? – спросила она.

Он покачал головой.

– Перед паромом нужно заглянуть в одно местечко.

Роуин привел Женевьеву в лавку, которая показалась настоящей мечтой. Ничего примечательного снаружи – но внутри все завораживало. Куда ни глянь, все сверкало: вдоль стен тянулись стеклянные витрины, заполненные редкими драгоценными камнями и диковинными безделушками.

Продавщица обратилась к Роуину на языке, на котором говорили девушки в лавке зелий. На ее вишневых губах играла улыбка, и она окинула их оценивающим взглядом.

Роуин, жестом предложив Женевьеве осмотреться, подошел к продавщице, склонил голову и что-то тихо сказал. Женевьева наблюдала за ним, но вскоре ее внимание привлекла одна из витрин. Через несколько минут продавщица вынесла из подсобки коробочку. Роуин вложил ей в ладонь нечто, похожее на золотые монеты, и направился к выходу.

– Готова? – спросил он.

Она кивнула, бросив взгляд на коробочку в его руках.

– Теперь – в поместье Нокса?

Роуин кивнул.

– Пора навестить мою мать.

37. Подарок

Поместье Нокса оказалось настоящим замком – с башнями, шпилями и весьма эффектным подъемным мостом.

– Добро пожаловать в настоящий ад, – сказал Роуин, когда они сошли со второго парома на каменную пристань.

Первая переправа прошла довольно спокойно – не считая предупреждения капитана о демонических сиренах, которые утащат ее на дно, если она свалится в воду. Женевьева вцепилась в Роуина и не отпускала.

Во время второй переправы Роуин объяснил, что круги ада устроены примерно одинаково: два кольца суши окружают более крупную середину, а между ними протекают реки. Название первой она не запомнила, но вторую Роуин назвал Аварицией и сказал, что, если выпить из нее воды, человека полностью поглотит грех алчности.

Самое внешнее кольцо, куда они прибыли, называлось Окраинами – там жило и работало большинство демонических обитателей каждого круга. На внешнем кольце жили самые могущественные демоны, на внутреннем – самые могущественные дьяволы. Именно там находился дом Нокса – Ноксиум.

– Он назвал жилище в честь себя? – сухо заметила Женевьева.

– Его настоящее имя не Нокс, – ответил Роуин, подходя к железному рычагу у подъемного моста. – Мы зовем его Ноксом из-за Ноксиума. Дьяволы не используют истинные имена.

Верно. Офелия как-то упоминала, что раньше Салема называли другим именем. Истинным именем. Но все его мгновенно забыли, как только обрушилась Фантазма.

Роуин остановился перед механизмом. Из ручки выступал острый шип, и Роуин так сильно сжал кулак, что по стержню свободно потекла его кровь, а потом резко дернул рычаг назад.

– Он открывается лишь перед теми, кого узнает, – объяснил он.

Зазвенели цепи, и мост медленно опустился на землю, приглашая их в нутро замка. Стены были увиты лозами демоники, как и Энчантра, и архитектурный стиль тоже напоминал дом Сильверов. Женевьева даже заподозрила, что дьявол поучаствовал и в строительстве другого поместья.

Когда они наконец вошли, их уже ждал Нокс.

– С возвращением, Роуингтон. Слишком давно не виделись, – прокомментировал он, приглашая их внутрь. – Пикси, принеси нам вина.

– Не надо, – выпалил Роуин прежде, чем маленький демон с розовыми косичками побежал выполнять просьбу Нокса. – Женевьева не будет ни есть, ни пить.

– Ой, точно, – притворно удивился Нокс. – Совсем забыл о дурацком правиле.

Роуин выразительно посмотрел на Нокса, давая понять: он прекрасно знает, что дьявол врет.

– Если ищете Уэллингтона и Ремингтона, – продолжил Нокс, – то они в семейном крыле. Ходите где хотите, но ничего не трогайте, или ваши руки окажутся на обеденном столе у моей прислуги. И не забудьте, миссис Сильвер: перед уходом я хочу показать вам сокровищницу.

Роуин бросил на дьявола тяжелый взгляд, но Нокс не обратил на это никакого внимания, подмигнул и исчез.

– Пойдем, – пробормотал Роуин. – Посмотрим, чем заняты мои братья.

– Роуин? – воскликнул Уэллс.

Уэллс и Реми расположились в гостиной восточного крыла. Судя по всему, ужин только закончился: дворецкие и слуги убирали подносы и бокалы. Женевьева задалась вопросом, совпадает ли местное время с Энчантрой.

Реми поднялся с черного кожаного дивана, заметив в дверях своего близнеца.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил Реми. – И с ней?

Женевьева нахмурилась. Она думала, у них с Реми хорошие отношения. Впрочем, учитывая, что пару дней назад она вырвала у него изо рта кусок металла и придавила его книжным шкафом, – может, и нет.

– Женевьева нашла еще один жетон иммунитета. И она моя жена, – ответил Роуин. – Куда я, туда и она.

– Как мило, – скучающим тоном пробурчал Реми.

– Мы пришли немного отдохнуть от Энчантры, – строго сказал Роуин брату. – Не надо все портить.

– Вряд ли здесь сильно лучше, чем там, – вставил Уэллс.

– И... я пришел навестить мать, – продолжил Роуин. – Подумал, она должна узнать о нашем браке. От меня.

– Ой, довольно, – пробормотал Реми, вставая. – Я спать.

Роуин сжал кулаки. Женевьева прикусила губу и ободряюще коснулась его руки. Он расслабился. Почти.

– Мать не спит, я только от нее, – сказал Уэллс. – Отец где-то рядом. Я сегодня вернулся из Ноктурнии.

– Да, наслышаны, – Роуин пристально посмотрел на брата. – Что-нибудь интересное в самом сердце ада?

– Больше, чем ты думаешь, – пробормотал Уэллс. – Обсудим потом.

Роуин вывел Женевьеву из гостиной в коридор. Каждый элемент в доме был либо черным, либо насыщенно-фиолетовым, как глаза дьявола – без сомнения, его фирменный цвет. В окнах – витражные портреты в пурпурно-черных тонах, бархатные шторы и жаккардовые дорожки – тоже черные. Черными были даже стены.

Роуин остановился перед изысканными дверями в конце коридора. И все. Просто стоял и смотрел.

– Роуин? – прошептала Женевьева.

Он долго молчал, а потом сказал:

– Я так давно сюда не заходил. Не знаю, насколько все стало хуже...

Она протянула руку и коснулась его ладони.

– Я с тобой.

Он искоса на нее посмотрел. В глазах блеснуло чувство, которое Женевьева определить не смогла, – возможно, смесь ужаса и благодарности? – но он лишь кивнул и поднял кулак, чтобы постучать.

Тишина. А потом:

– Войдите.

Роуин толкнул дверь, и едва они переступили порог, Женевьева почувствовала: здесь живет больной человек. В воздухе висел холод смерти, ноздри щипал резкий стерильный запах. Женевьева увидела женщину за черной вуалью, ниспадавшей с балдахина кровати. Она была одета в алую ночную рубашку и выглядела бы точно как на портрете в Энчантре, если бы не казалась такой хрупкой. Теперь Женевьева поняла, что имел в виду Роуин, когда говорил, что Грейв – точная копия матери.

– Ремингтон? – нахмурилась женщина, а потом ахнула.

Роуин отодвинул занавеску возле кровати, и Женевьева увидела в глазах его матери узнавание и изумление. Он присел, чтобы оказаться на уровне ее лица.

– Здравствуй, мама, надеюсь, я тебя не потревожил, – сказал он.

Потом он произнес что-то на их родном языке и указал на Женевьеву, стоявшую у изножья.

– О, Роуингтон... – по щекам его матери полились слезы. – Это правда ты?

Он не сводил взгляда с Женевьевы.

– Да. Я здесь. И это моя подруга.

Женевьева шагнула вперед, и глаза матери Роуина сразу обратились к ней. На губах женщины расцвела радостная улыбка.

– Здравствуй, дорогая, – прошептала она. – Меня зовут Вира.

Женевьева кивнула.

– Приятно познакомиться. Я Женевьева.

– Роуингтон никогда никого ко мне не приводил, – сказала Вира, мягко улыбнувшись Роуину. – Похоже, ты особенная. Как твоя фамилия, Женевьева?..

– Сильвер, – ответил Роуин.

Вира чуть выпрямилась.

– Хочешь сказать?..

Роуин кивнул.

– Мы с Женевьевой поженились несколько дней назад.

– Кстати, мы не договаривались, что я возьму его фамилию, – вмешалась Женевьева. – Все случилось так быстро... На самом деле, мне кажется, он должен взять мою. Роуингтон Гримм. Звучит неплохо, вам не кажется?

– Тебе не обязательно быть такой несносной, – сухо отозвался он.

– Но ведь тебе это нравится, – протянула Женевьева с ухмылкой.

Вира посмотрела на Женевьеву с улыбкой, полной тайного одобрения.

– Ты просто очаровательна.

Женевьева просияла.

– Спасибо.

Роуин фыркнул.

– Не дай ей тебя обмануть, мама. Все время, что я ее знаю, она была сущим наказанием.

Женевьева закатила глаза. Но прежде чем она успела что-то ответить, Вира зашлась в приступе кашля. Чернильная кровь забрызгала ее руки и одеяло. Роуин отвернулся и закрыл глаза – очевидно, зрелище причиняло ему физическую боль.

– Прости, дорогая, – прошептала Вира, когда приступ закончился. – В это время года становится хуже. В моем организме почти не остается лекарства. Приходи после Охоты. Тогда я в наилучшей форме. Даже могу вставать.

Роуин скривился.

– Мы пойдем, мама, отдыхай. Береги силы.

Вира схватила сына за руку.

– Пожалуйста, возвращайся скорее. Evald et odesider.

– Я тоже скучал, – ответил он, не давая обещаний.

Но похоже, Виру устроил и этот ответ. Она повернулась и кивнула Женевьеве.

– Приятно было познакомиться, дорогая. Добро пожаловать в семью.

Женевьева с тяжелым сердцем кивнула и сказала:

– Мне тоже было приятно познакомиться.

Когда Роуин закрыл за ними дверь, Женевьева повернулась к нему:

– Почему ты не подарил ей подарок?

– О чем ты?

– Мы же ходили в магазин. Ты что-то купил. Я подумала, это подарок для нее.

Он вздохнул, залез в карман жилета и достал коробочку из магазина.

– Я собирался отдать его тебе уже в Энчантре.

У Женевьевы перехватило дыхание.

– Ты купил мне подарок?

Он протянул коробочку ей.

– С днем рождения, проблема.

Она осторожно взяла подарок и приподняла крышку.

– Роуин... – прошептала она.

Внутри, на черной бархатной подушке, лежал тонкий золотой браслет. Между полосками белых бриллиантов с одной стороны и черных с другой была выгравирована надпись:

«Свет там, где ты».

– Вот, – сказал он, достал браслет из коробки и застегнул на ее запястье.

Она бросилась в его объятия, обвивая руками шею. Он обнял ее и прижал к себе, уткнувшись лицом в волосы.

– Спасибо, – сказал он. – Что пошла со мной.

Она понимающе кивнула. Когда смертные видят, как болеют и умирают их близкие, обычно это длится месяцы или годы. Женевьева не могла представить, каково наблюдать такое целую вечность.

Он слегка отстранился, чтобы поцеловать ее в губы – нежно и долго.

– Роуин? – сказала она, когда они пошли обратно по коридору.

– Да?

Но продолжить она не успела: по замку пронесся мучительный крик.

38. Трагический финал

Севин оказался в аду и орал, словно его режут. Его живот и грудь были залиты багровой кровью, но причина душераздирающих воплей крылась в другом. Каждый миллиметр его плоти пузырился и дымился, словно его окунули в чан с кислотой. Женевьеву чуть не вывернуло на ковер рядом с ним.

Но Роуин даже бровью не повел. Он схватил со спинки кресла в гостиной толстый плед и укутал содрогающегося Севина. А потом сжал руку брата и просто держал ее. Через несколько минут к ним присоединились Уэллс и Реми.

– Что происходит? – тихо спросила Женевьева у остальных.

– Так бывает, когда Охотничий Клинок пронзает наше сердце, – объяснил Реми.

– Очень больно, – добавил Уэллс, словно это не было очевидно.

Севин снова взревел от боли. Севин, у которого всегда была ухмылка на губах и шутка на языке. Сейчас он побледнел и смотрел невидящим взором, пока мука разрывала его на части.

– Сколько это длится?

– Иногда часами, – ответил Уэллс.

Реми и Уэллс выскользнули из комнаты, оставив их с Роуином наблюдать за муками Севина. Прошло около получаса, прежде чем он наконец затих, продолжая сжимать руку Роуина.

Внезапно в комнате появился Нокс. Он едва удостоил Севина взглядом, но подманил к себе Роуина.

– Идем, – приказал он.

Женевьева презрительно скривила губы.

– А нельзя подождать?

– Нет, – ответил Нокс и снова исчез.

Роуин аккуратно отпустил руку Севина и встал.

– Побудешь с ним? – попросил он.

Она кивнула.

– Конечно.

Когда они ушли, она опустилась на колени рядом с Севином. Подняла его большую ладонь и осторожно сжала обеими руками. Он с трудом открыл глаза.

– Быть бессмертным – привилегия, правда? – прохрипел он.

Она печально улыбнулась.

– Я никогда так не думала.

Он попытался кивнуть, скривившись от боли.

– Ты права. Смертным повезло. Живешь, любишь, умираешь. А вечная жизнь означает, что у окружающих бесконечно много времени, чтобы причинять тебе боль.

– А я думала, это Грейв – серьезный, – попыталась пошутить она.

– Ах да, верно. Я просто только что умер, понимаешь. Но я немедленно вернусь к роли семейного шута.

Она принялась мягко массировать тыльную сторону его ладони, и он слабо сжал ее, давая понять, что она может продолжать.

– Если Грейв серьезный, а ты шут, то кто остальные? Раздадим им титулы? – предложила она, пытаясь отвлечь его от очередной волны боли.

– Ковин – плохой мальчик, – тяжело выдохнул Севин. – Или блудник. Как больше нравится.

Женевьева вспомнила раздвоенный язык Ковина и слухи о его скандальной связи с некоей Нессой Серпентайн.

– Согласна. В первый день он меня здорово напугал.

– Да? – спросил Севин. – Каким образом?

Она покраснела:

– Я видела, как он, эм, резал... себя?

Севин дернулся от болезненного смешка:

– Значит, ты видела, как он снимал напряжение.

Женевьева смущенно пискнула:

– Что? Хочешь сказать, он?..

Севин попытался улыбнуться:

– Не в том смысле. Мы – духи крови. Наша магия накапливается в крови, и, если мы не выпускаем кровь в определенном объеме, возникает перенасыщение. А это нехорошо. А еще мы пьем кровь, но это другое.

– Да, твои леденцы. Ты берешь их у вампиров, да?

– Да. – Он поморщился, пытаясь кивнуть. – Хотя стоило позволить тебе поверить в первую версию. Ковин бы повеселился.

– Ты невыносим, – пробормотала она.

– А ты очень милая, когда смущаешься.

– Прекрати со мной флиртовать.

– Ах да, я забыл, тебя интересует только Роуингтон. Романтик.

Настала ее очередь смеяться:

– Какой же Роуин романтик?

– А такой – он чуть не открутил мне башку, когда ты исчезла в зеркале в том лесу. А потом поклялся, что не выйдет из комнаты, пока не вернет тебя, – сказал Севин. – Честно говоря, я думал, ты погибла. Не говоря о том, что он сломал почти каждую кость в теле Седрика Рэтблейда, когда этот ублюдок зажал тебя в угол на маскараде. Он утверждает, что руку приложили мы оба, но на самом деле я только свернул Седрику шею, чтобы избавить его от мучений.

– Очень драматично, – одобрила Женевьева, представив эту картину. Помолчала и добавила: – Севин?

– Да, дорогая?

– Можно вопрос?

– Ты уже его задала.

– Клянусь, ваше семейство – самые невыносимые люди на свете, – фыркнула она.

На губах Севина заиграла улыбка.

– Справедливо.

«Да».

Женевьева прикусила губу.

– Как думаешь, можно полюбить кого-то всего за несколько дней?

– Мы, несомненно, способны возненавидеть кого-то за столь короткий срок – даже с первого взгляда. Не вижу причин, почему с любовью должно быть иначе, – сказал Севин. – Но боюсь, я не испытываю к тебе подобных чувств, дорогая. Ты не в моем вкусе.

Женевьева глубоко вздохнула и закатила глаза. А потом не удержалась и спросила:

– А кто в твоем вкусе?

– Недоступные садистки, – пробормотал он. – Почему ты спрашиваешь меня о любви? Брату удалось завоевать твое сердце?

– Не знаю, – прошептала она. – Роуин говорил, что в Энчантре все усиливается, и он прав. Я не могу понять, где адреналин, а где настоящее чувство. Черт, я даже не знаю, можно ли ему доверять.

– Все по-настоящему, – ответил Севин. – Да, усилено, но, если Охота – вопрос жизни и смерти, это не обязательно должно касаться ваших чувств. Позволь себе влюбиться. Позволь себе разлюбить. Невозможно предугадать, когда ты потеряешь кого-то навеки. Поверь мне.

– Разве не страшно разбить свое сердце и уже не собрать его? Если влюбляться так легко?

– Если в жизни нет риска, я считаю, путь того не стоит, – ответил Севин.

Женевьева молчала, обдумывая его слова.

– Роуин не приходил к нам и нашей матери много лет. Он был одинок. Гораздо более одинок, чем показывал, – я его знаю. И я знаю: ваши отношения его изменили.

– Думаю, это касается нас обоих, – прошептала Женевьева.

Она всегда окружала себя поверхностными приятелями и ненужными любовниками, когда одиночество становилось особенно холодным, но все они были как зажженные спички: дарили тепло на короткий блаженный миг, а потом быстро сгорали. Никто из них никогда по-настоящему ее не понимал. Они знали лишь то, что она позволяла, – не больше. В последнее время с Офелией было так же. Возможно, Роуин сможет узнать ее настоящую. Возможно, они смогут выиграть Охоту и освободить его от проклятия, а потом решат, насколько глубоко хотят переплестись.

Почти через час Севин задремал, а Роуин так и не появился.

Внезапно в комнате появился Нокс.

– Пойдем, девочка, пора в сокровищницу, – приказал дьявол. В его голосе прозвучала легкая нотка раздражения.

– Я не могу оставить его, – ответила Женевьева.

– Все в порядке, – сказал Севин, открыв глаза. – Выбери что-нибудь веселое.

Она улыбнулась и похлопала его по руке, а потом встала и последовала за Ноксом. Он повел ее по каменному коридору, через зал, и склонил голову, чтобы зайти в низкую арку в углу.

Когда Женевьева приблизилась к проходу, она увидела – он ведет к узкой винтовой лестнице. Она приподняла юбку и последовала за Ноксом вверх по ступеням. Они поднялись в небольшую круглую комнату с изысканным зеркалом у дальней стены. Рама была произведением искусства: извивающиеся лозы и змеи, ветви с плодами и цветами. Женевьева встала перед зеркалом, и его поверхность зарябила, словно вода.

– Прежде чем мы продолжим, – сказал Нокс, – тебе придется согласиться на небольшую сделку.

Женевьева оторвала взгляд от зеркала и посмотрела на дьявола.

– Сколько тебе говорить: я не стану заключать сделок.

– Прошу, милая, – улыбнулся он. – Это лишь формальность. Все остальные всегда соглашались. Я преподнесу тебе дар из своей коллекции. На твой выбор. И взамен попрошу только одно – согласие потерять все воспоминания о времени, проведенном в сокровищнице. Ты запомнишь только предмет, выбранный в качестве награды. Это вопрос безопасности. Думаю, ты понимаешь – я не хочу, чтобы мои богатства стали достоянием общественности. В этом круге ада живут очень жадные и хитрые существа, и им может взбрести в голову похитить мое имущество.

– То есть я не запомню, что делала внутри сокровищницы? Только выбранный предмет? И все?

– Да.

Женевьева снова и снова прокручивала в голове его слова, вертя на пальце кольцо. Перстень был постоянным обжигающим напоминанием о том, с кем она имеет дело.

«Вот бы я носила его, когда встретила Фэрроу».

– Ладно. Согласна. Показывай, что там у тебя.

Нокс улыбнулся и шагнул сквозь зеркальную поверхность. Женевьева погрузилась в портал следом за ним.

– Добро пожаловать в мою сокровищницу, – объявил Нокс, обводя рукой сверкающую комнату.

Куда ни глянь, всюду царило великолепие. Драгоценности, разноцветные зелья, серебряная и золотая мебель, магические артефакты, для которых она даже не знала названия.

– Я могу выбрать что угодно? – уточнила она.

– Любой предмет, да, – подтвердил он.

Женевьева затаила дыхание, наблюдая, как Нокс углубляется в комнату. Она последовала за ним по узкой дорожке среди завалов сокровищ. И пыталась рассмотреть как можно больше артефактов и драгоценностей, надеясь отыскать что-нибудь особенное. Тут были кинжалы из костей и непонятные зелья. Сломанные на вид компасы и магические кубы. Куклы из волос и запертые книги с надписями на незнакомых языках.

– Чего желает твое сердце? – спросил Нокс. – Может, карманные часы, которые позволяют вернуться в прошлое на десять минут, но стирают память за каждое использование?

Пока дьявол говорил, описанный предмет появился у него в руке. Потом он выкинул его и шагнул поглубже в завалы. Женевьева хотела последовать за ним, но случайно задела носком туфли безделушку, и та полетела по полу. Она опустила взгляд... и замерла.

Это был маленький золотой медальон с черным камнем. Хранилище душ. Возможно, именно его она видела у Баррингтона на фотографии.

Женевьева присела, подобрала кулон и подвесила на цепочке перед собой, раздумывая, какие он мог содержать души.

«Такой же, как у Офи», – подумала она с легкой грустью. Сколько времени она мечтала о таком медальоне?

Женевьева поднялась и положила медальон на гору сокровищ.

– Миссис Сильвер, пройдите сюда.

Она поспешила к Ноксу.

– У меня есть кошельки, которые никогда не опустеют, зелья, дарующие потустороннюю силу и красоту, заколдованные стрелы, всегда настигающие цель, – предлагал он, и каждый артефакт появлялся перед ними из ниоткуда. – А может, зелье, способное стереть человека из твоей памяти – и тебя из его?

Женевьева задержала дыхание – ее взгляд упал на флакон с мерцающей красной жидкостью.

Дьявол улыбнулся.

– Значит, ты желаешь кого-то забыть, милая?

Фэрроу. Миллион раз.

– Но пока ты не сделала окончательный выбор, есть нечто, способное заинтересовать тебя и твоего мужа сильнее прочего...

Парившие перед ней предметы исчезли, и дьявол достал что-то из кармана. Стеклянный флакон в форме черепа. Внутри светилась голубая жидкость.

Загадочным образом Женевьева догадалась, что это, едва взглянув на флакон.

Лекарство.

– Чертов ублюдок, – прорычала она. – Оно было у тебя все это время? Ты мог вылечить мать Роуина в любой момент?

– Я дьявол, Женевьева Сильвер, – напомнил Нокс. – Думаю, ты знаешь о дьяволах достаточно, чтобы не удивляться нашей натуре. В конце концов, наш принц сейчас играет в семью с твоей сестрой.

– Да, я тебе говорила, – фыркнула она.

– Откуда мне было знать, что ты не лжешь? – склонил голову Нокс. – Теперь я, конечно, знаю: твоя угроза была вполне реальна. Уэллингтон только что вернулся из Ноктурнии и подтвердил информацию. Король знает, что Салем свободен, и он очень зол, что его сын решил не возвращаться в ад. Но это вполне ожидаемо, ведь он так жестоко проклял принца, верно?

Женевьева прищурилась; она не понимала, к чему он клонит.

– Пока Салем не вернется на Другую Сторону добровольно, он недосягаем для короля. Понимаешь ли, древние традиции. Так что можешь представить, как обрадовался король, когда узнал, что сестра девушки, к которой привязал душу Салем, оказалась в моем распоряжении. Он предложил мне сделку, от которой невозможно отказаться, – а я собираюсь предложить сделку, от которой не сможешь отказаться ты.

У Женевьевы внутри все сжалось от ужаса, когда Нокс встряхнул флакон, и на поверхности сияющей жидкости поднялся вихрь пузырьков.

– Если ты согласишься убедить Салема вернуться в ад, я позволю тебе выбрать этот флакон, когда ты станешь фаворитом, – предложил Нокс. – Мать Роуина исцелится. Все выиграют. Но если ты не поможешь мне...

Нокс выпустил пузырек из рук.

– Нет! – крикнула Женевьева, бросившись вперед с протянутой рукой, но флакон так и не упал.

Щелчок – и он вновь оказался у Нокса в руках.

– ...все проиграют, – закончил дьявол.

– Ты просишь меня убедить возлюбленного сестры ее покинуть. Я никогда этого не сделаю.

Она никогда не отнимет счастье у сестры. Скорее умрет.

Нокс фыркнул.

– Принца примут с распростертыми объятиями. Все знают, у короля к нему слабость.

– Я не предам ее, – отрезала Женевьева. – Теперь, когда я знаю, что лекарство существует, мы с Роуином просто найдем его сами.

– А ты уверена, что оно существует? – улыбка Нокса стала пугающей. – Не забывай... Как только ты вернешься в Ноксиум, весь наш разговор сотрется из твоей памяти.

– Мы найдем его сами, – твердо повторила она.

В фиолетовых глазах мелькнула враждебность.

– Девочка, ты знаешь, как появилась алая гниль?

Она скрестила руки.

– Никто не знает.

– О, а вот я знаю, – Нокс театрально поклонился. – Ведь я ее создал.

– Зачем? – потрясенно выдохнула Женевьева.

– Я уже говорил: когда проигрываю я, проигрывают все, – повторил дьявол.

Женевьева понимала: ей не следует удивляться, что он создал нечто настолько ужасное. Она знала, что Нокс злодей, но только сейчас поняла, что ей следовало увидеть в нем главного злодея.

– Я продал несколько флаконов тем, кто был готов заплатить нужную цену, – признался Нокс. – Достаточно, чтобы запустить слухи о лекарстве, но недостаточно, чтобы кто-то сумел их отследить.

– Хочешь сказать, есть и другие флаконы? Значит, ты мне не нужен.

Нокс долго и напряженно смотрел на нее, а потом бросил взгляд на флакон.

– Ну, раз ты так уверена.

Он сжал сосуд в кулаке. Женевьева ахнула, когда жидкость потекла по его пальцам и вниз по руке.

– Осмотритесь в последний раз, и я верну вас мужу, миссис Сильвер, – с напряженной улыбкой сказал Нокс, стряхивая с руки осколки стекла. – И не волнуйтесь – никто никогда не узнает об упущенном вами шансe.

Женевьева заставила себя отвлечься от уничтоженного лекарства. В глубине души она чувствовала, что поступила правильно, но это не избавляло от чувства вины – она оказалась в нескольких сантиметрах от цели, к которой Роуин шел почти два десятилетия, и просто упустила ее.

Что еще я могу здесь хотеть?

На ум в первую очередь пришло зелье, о котором говорил Нокс. Забыть Фэрроу – ее давнее желание...

– Пора уходить, – поторопил Нокс. – Ты приняла решение?

Она осмотрелась в последний раз и кивнула.

– Тогда посмотрим, выиграешь ли ты. Пора идти, – заявил он, указывая на портал.

Женевьева медленно от него отошла. Проглотила ком в горле, повернулась и поспешила к выходу. Но прежде чем сделать шаг, она решила запомнить случившееся. Зафиксировать в сознании каждую деталь.

Лекарство существует. Лекарство существует. Лекарство существует. Лекарство существует. Лекарство существует.

Она шагнула в портал.

Лекарство существует. Лекарство существует. Лекарство... э... э... где... я?

Женевьева моргнула и оглядела пыльную старую комнату.

– Какого черта? – пробормотала она и обнаружила за спиной большое зеркало.

Она смотрела на свое отражение, и вдруг...

Сделка с Ноксом. Он забрал ее воспоминания.

– Женевьева.

Она обернулась на голос Роуина.

– Я всюду тебя искал, – сказал он ровно и сдержанно, что жутко нервировало. – Нам нужно идти. Немедленно.

Женевьева оцепенело позволила ему увести себя из узкой башни, лишь единожды оглянувшись на пустую комнату.

Роуин вывел ее в другой коридор, тоже пустой, за исключением врат ада в конце.

– О чем хотел поговорить Нокс? – тихо спросила она.

– Семейные дела, – отрезал он, давая понять, что на этом разговор должен быть закончен.

– Об Охоте? О лекарстве для твоей матери? – добивалась она, когда он остановился перед порталом. – И еще... почему мы оказались в том переулке, если врата ада есть прямо в доме?

– Эти – только для выхода, не для возвращения, – объяснил он. – Мера безопасности.

– А остальные мои вопросы?

Он не ответил – лишь схватил ее за запястье и потащил сквозь портал. Они снова оказались в Энчантре, в кабинете.

Женевьева замерла, глядя на него с выжиданием. О чем Нокс хотел с ним поговорить? О них? Неужели он начинает что-то подозревать? Предлагал ли он Роуину сделку?

«Сколько еще он хранит секретов? И какой из них станет последним гвоздем в крышке моего гроба?»

Роуин провел рукой по волосам, явно нервничая.

– Уэллс ездил в Ноктурнию за информацией... и он ее получил, – наконец сказал он.

Она склонила голову.

– Почему ты так раздражен? Что-то плохое?

– Смотря кого спрашивать.

– Я спрашиваю тебя, – резко ответила она.

– Сегодня случилось слишком много всего, – сказал он. – Мне не следовало тебя брать. Тебе надо было остаться здесь, отдохнуть.

Она опустила руки, почувствовав укол обиды. Взгляд Роуина смягчился, но зубы оставались сжаты.

– Думаю, нам обоим стоит поспать. Следующие дни будут длиннее обычного.

Она больше ничего не сказала – даже когда они вернулись в спальню. Внутри проросли семена тревоги. Что-то было совсем не так.

Женевьева провела кончиками пальцев по словам на браслете, все еще застегнутом на ее запястье, и не могла не задаться вопросом: если свет там, где я... почему мне вдруг так темно?

39. Кто угодно

Когда пришло время следующей церемонии выбора, Роуин по-прежнему вел себя странно. Нормальный разговор между ними так и не состоялся, но он не спускал с Женевьевы глаз.

Большую часть времени они проводили в молчании, стараясь избегать его братьев и сестру, и скрывались в библиотеке, где она наконец показала ему книгу об алой гнили. Казалось, Роуина поразило, что она вообще взялась искать эту информацию, но он ничего не сказал. К несчастью, Женевьева не смогла узнать о вирусе никаких новых подробностей, и это выводило ее из себя.

Ее неотступно преследовало неосознанное, необъяснимое ощущение, что она упускает нечто важное.

Наконец они покинули библиотеку и отправились ужинать с Эллин, которая без умолку пересказывала сплетни о печально известной семье Серпентайн, о которой Женевьева столько слышала на дне рождения. Она поймала себя на мысли, что, вероятно, именно так чувствовала себя Офелия, когда Женевьева возвращалась домой с историями о шумных вечеринках и встречах с друзьями.

После ужина Женевьева записала в дневник события прошедшей недели, тщательно заполняя пробелы и подробно описывая упущенное. Она попыталась разобраться в чувствах к Роуину, но по-прежнему не могла их определить – особенно теперь, когда ее терзали подозрения, что он мог заключить какую-то коварную сделку с Ноксом. В конце концов, дьявол не раз предлагал ей сделку, а все вокруг ясно давали понять – прежде всего Нокса интересует зрелище для тех, кто платит.

– И вот их осталось пятеро, – объявил Нокс, появившись в бальном зале и возвращая Женевьеву к реальности.

Без лишних слов дьявол подбросил в воздух Охотничий Клинок, и тот устремился прямо к Эллин.

– О, Ковингтон Сильвер, – Эллин отбросила со лба прядь платиновых волос, – после вчерашнего лучше беги.

Ковин ухмыльнулся.

– Вперед, сестренка.

– Игра? – спросил Нокс.

– Зайцы и выстрелы, – объявила Эллин.

Нокс кивнул.

– Начали.

Как обычно, Грейв и Ковин неторопливо вышли из зала, и, к удивлению Женевьевы, Роуин последовал за ними, не став ее дожидаться. Похоже, Грейв тоже это заметил.

Она бросилась за Роуином, но он юркнул в уборную и заперся прежде, чем она успела его догнать. Когда она постучала, изнутри раздался оглушительный грохот.

Что за черт?

Дверь распахнулась.

– Ты правда решил уйти без меня? – выдохнула она. – Даже не объяснив, что, черт подери, значит «зайцы и выстрелы»? Что ты наделал?

Зеркало над раковиной было разбито. Его поверхность больше не отражала свет – теперь она стала черной. Осколки стекла усыпали столешницу, среди них темнели капли черной крови. Женевьева опустила взгляд на кулак Роуина: он рассек кожу на костяшках, но рана уже затягивалась.

Роуин затащил ее внутрь и захлопнул дверь. Женевьева выразительно посмотрела на зеркало, и он провел рукой по волосам.

– Игра Эллин – вариация на тему «убить двух зайцев одним выстрелом», – монотонно пояснил он, словно это самое важное. – Если бы ты позволила мне закончить экскурсию несколько дней назад, ты бы знала. Если во время раунда ты столкнешься с другими игроками, ты обязана оставаться с ними до конца. Так охотнику проще собрать всех вместе. Хотя обычно эту игру выгоднее выбирать на более ранних этапах.

– Роуин, что случилось? – спросила она. – Что, черт возьми, произошло в Ноксиуме? Раньше ты вел себя иначе.

Его лицо оставалось непроницаемым.

– Как именно я вел себя раньше, проблема?

– Как... как...

– Поконкретнее, – насмешливо протянул он.

– Не притворяйся, будто тебе плевать...

Он молниеносно прижал ее к стене.

– Вот в этом и беда, – хрипло сказал он. – Мне не плевать, Женевьева.

Фраза повисла в воздухе – словно он не мог заставить себя сказать больше. Мысли Женевьевы снова вернулись к его встрече с Ноксом. Дьявол наверняка что-то ему предложил. Но согласился ли Роуин на сделку?

– Ты трус, – наконец выпалила она. – Что бы ты ни скрывал... ты трус.

В его глазах вспыхнул гнев.

Прежде чем он успел обронить очередной туманный намек или уклончивое оправдание, она резко бросила:

– Уходи.

Он приподнял бровь.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Да, – ответила она. – Найди себе другое место для пряток.

Он кивнул и, не сказав больше ни слова, выскользнул из комнаты. Женевьева еще долго стояла неподвижно, глядя на разбитое зеркало. Наконец ноги сами понесли ее к входной двери. Не успев осознать собственных действий, она снова оказалась в центре лабиринта – легла на снег, дожидаясь привычного онемения.

На этот раз все действительно могло зайти слишком далеко.

Переохлаждение.

Она случайно уснула в снегу. Ей снился лес, полный зеркал, и в каждом отражении была златоглазая лисица с мертвым кроликом в зубах. По крайней мере, ее больше не преследовал Фэрроу. Он покинул ее сны с тех пор...

С тех пор, как она проснулась в объятиях Роуина.

Осознание обожгло, но сейчас было не до этого. Требовалось сосредоточиться на другом – она почти не чувствовала собственного тела. Женевьева перевернулась; конечности так окоченели, что она вскрикнула от боли, пытаясь подняться. Она не планировала оставаться снаружи так долго – просто хотела проветрить мысли, зная, что обычно Сильверы сюда не заглядывают.

«Не заглядывают, потому что не настолько глупы, чтобы прятаться в снегу и замерзнуть насмерть», – мысленно укорила она себя.

Она переползла через порог, наслаждаясь теплом дома, и направилась к спальне Роуина. Ей требовались одеяла.

Но увы – едва она миновала первую дверь, кольцо на пальце начало нагреваться. Невыносимый жар на замерзшей коже. На глазах выступили слезы – Женевьева сорвала с руки серебряный перстень, и тот перелетел через фойе. Ударился о противоположную стену, со звоном упал на пол, прокатился еще немного и встал на ребре. Она бросилась к нему – насколько позволяли окоченевшие мышцы.

Когда она подняла его с пола, металл раскалился. Послышался вздох.

Женевьева вскочила на ноги и резко повернулась к входу в столовую. Оттуда выходила Эллин, привлеченная звоном кольца. Охотничий Клинок блеснул при свете свечей – Эллин уверенно зашагала к ней.

– Я очень надеялась, что до этого не дойдет, – в голосе Эллин прозвучало искреннее сожаление. – Мне правда нравилась твоя компания.

Женевьева отступила, сжимая в руке обжигающее кольцо. Оно раскалилось еще возле первой комнаты. Значит, внутри находился еще один недоброжелатель, и, судя по правилам игры, им пришлось бы держаться рядом.

Эллин наступала.

– Ты знала, что в аду есть страусы? – выпалила Женевьева.

Эллин подняла бровь.

– Серьезно, это твои последние слова?

– Тогда, может – мне очень жаль, но мир вот-вот станет гораздо скучнее? – предложила Женевьева, делая еще шаг назад.

Эллин следовала за ней.

– Уже лучше...

Женевьева снова попятилась.

– Раз зашла речь, я прошу написать на моем надгробии: «Здесь покоится Женевьева Сильвер. Если только вы не расхититель гробниц. Тогда здесь покоится кто-то куда менее великолепный».

Эллин снова вздохнула.

– Ладно, думаю, нужно просто с этим покончить.

Женевьева восприняла это как сигнал к бегству. Она бросилась в коридор, добежала до двери, за которой почувствовала одного из братьев Эллин, повернула ручку и – разумеется – обнаружила, что там заперто. Она изо всех сил пнула дверь, но кости по-прежнему были словно стеклянные, да и сил почти не осталось.

Больше никаких прогулок на улицу.

Эллин настигла ее и без колебаний занесла Охотничий Клинок для удара в грудь. Женевьева попыталась уклониться, но споткнулась и упала навзничь, больно ударившись копчиком. Секунду спустя Эллин уже оседлала ее бедра, нацелив острие Женевьеве в сердце.

Эллин стиснула зубы – угольные глаза наполнились слезами.

– Мне правда очень жаль.

Женевьева проглотила гордость и сделала единственное, что пришло ей в голову.

– Роуин! – завопила она изо всех сил, борясь с Эллин, пока нож продолжал опускаться. – Роуин!

Эллин оказалась сильной. Неудивительно – ее тело было стройным и мускулистым. Женевьева понимала: долго ей не продержаться. А потом стало слишком поздно – силы стремительно оставляли ее, лезвие коснулось верха корсажа и прокололо кожу. Выступила капля крови.

Женевьева зажмурилась.

По крайней мере, умереть с онемением лучше, чем в огне.

Внезапно тяжесть исчезла. Женевьева распахнула глаза и увидела Роуина, который оттаскивал брыкающуюся Эллин. Одной рукой он обхватил сестру за горло, а другой сжимал макушку.

– Прости, Эллин, – прорычал он и свернул девушке шею.

Женевьева поморщилась от хруста костей Эллин и вида ее безжизненно упавшего тела.

– Идем, – скомандовал Роуин.

Женевьева сглотнула, поднялась и переступила через тело Эллин – они побежали в поисках нового укрытия.

И вот она снова сидела на продавленном диване в тайной комнате библиотеки. После схватки с Эллин Роуин не произнес ни слова, но его бесконечное хождение по комнате говорило само за себя. Умбра наблюдала, как он мечется из угла в угол – туда-сюда, туда-сюда.

Женевьева твердо решила, что первой тишину не нарушит.

Ее хватило на час.

– Да скажи ты хоть что-нибудь, черт тебя подери, – сорвалась она, вскочив с дивана и преградив ему путь.

Это подействовало. Роуин двинулся к ней с такой решимостью, что она попятилась, спотыкаясь о собственные ноги.

– Кто угодно, – выпалил он. – То проклятое письмо мог открыть кто угодно – но это оказалась ты.

Сначала Женевьеве показалось, что он злится, но, подняв взгляд, она увидела в его глазах боль.

– Просто расскажи, Роуин, – попросила она. – Не вынуждай снова называть тебя трусом...

– Нокс предложил мне сделку.

Женевьева почувствовала, как с лица схлынула кровь. Она знала. Знала.

– Уэллс предупредил, что Нокс ищет способ вывести тебя из Охоты. И что мне следует тщательно обдумать его предложение. Нокс предложил мне предать тебя в обмен на...

– На что? – нетерпеливо перебила она.

– На мою свободу, – ответил он и впился в нее золотым взглядом. – Он не может убить тебя сам, пока ты участвуешь в Охоте. Это должен сделать кто-то из нас.

Она задержала дыхание.

– Я отказался, Женевьева, – тихо сказал он. – Я никогда... никогда бы не смог...

Ее глаза защипали слезы. Женевьева хотела услышать от него именно эти слова, но только теперь до нее по-настоящему дошло, от чего он отказался.

– Ты едва меня знаешь, Роуин, – выдавила она. – Он предложил тебе вечную свободу, а ты...

Он покачал головой.

– Ничто не вечно. Кроме того, что ты меня разрушила. Все, чего я хотел, – свободы от этой проклятой игры. Но я ни секунды не колебался, от нее отказавшись.

– Почему ты не сказал мне? Ты обещал, что...

– Я пытался защитить тебя. Разве ты не видишь? Уверен, тебя создал сам король дьяволов, чтобы пытать меня за грехи.

– Какой же ты самовлюбленный ублюдок, – фыркнула она, ткнув пальцем ему в грудь. – Я заслуживаю быть центром своей истории. Я создана не для тебя.

– Правда, правда, ложь, – сказал он.

Ее сердце пропустило удар.

«Какой же ты самовлюбленный ублюдок» – правда. «Я заслуживаю быть центром своей истории» – правда. «Я создана не для тебя» – ложь.

– Я создана не для тебя, – повторила она, но на этот раз ее слова прозвучали куда менее убедительно.

– Тогда, может, это я создан для тебя, – произнес Роуин с отчаянием, словно его злил сам факт. – Иначе как ты умудрилась так глубоко запасть мне в сердце за столь короткое время? Почему всякий раз, когда я пытаюсь представить, что разрываю клятвы, мою грудь словно пронзает Охотничий Клинок? Пятнадцать лет я жил ради всех вокруг. Чах в этом проклятом месте. А потом появилась ты – и заставила меня смеяться. Ты дала мне надежду.

Женевьева хотела сказать, что думать, будто он создан для нее, – глупо. Но потом вспомнила, как он ждал ее, когда она постучала в дверь. Вспомнила, как ощущалось его тело внутри нее, к какому экстазу он ее приводил – как никто другой. Их общие шрамы. Их взаимопонимание. Их клятвы.

Моя душа – твоя душа. Моя кровь – твоя кровь. Навеки.

– Тени можно увидеть лишь в присутствии света, – сказал он со страданием в голосе. – Боюсь, когда ты уйдешь, видеть меня будет некому.

Она не знала, кто из них сделал первый шаг.

40. Жар

Если раньше она беспокоилась о переохлаждении, то теперь – точно нет. Роуин со знанием дела распускал шнуровку корсета и стягивал платье, углубив поцелуй и обжигая ее желанием. Женевьева вцепилась в его рубашку и просто разорвала ее, отправив пуговицы в полет по комнате. Он хмыкнул, оценив ее пылкость.

Когда на них не осталось одежды, Роуин нагнулся, подхватил Женевьеву под бедра и поднял, чтобы она обвила ногами его талию. Он перенес ее к дивану и усадил на подлокотник, а сам опустился на колени.

– Приподнимись, – приказал он, сжав ее бедра.

Она повиновалась, и он притянул ее к краю – Женевьева широко распахнула колени, открыв его губам доступ к самому центру ее существа. Роуин не стал тратить времени на прелюдии – просто зарылся лицом между ее ног, лаская языком клитор, пока она не промокла, а потом ввел в нее два пальца. Он сгибал их, входя и выходя, и продолжал терзать ее языком, словно умирая от голода.

– Обожаю твой вкус, – пробормотал он и прижался к ней губами. Его движения стали более томными, мучительно сладкими. – Черт, я мог бы остаться здесь навеки.

При этих словах ее настиг оргазм, быстрый и сильный – Женевьева вцепилась в диван и подалась бедрами навстречу Роуину, содрогаясь от спазмов. Она тяжело дышала, когда пришла в себя, но Роуин не собирался останавливаться. Она стала такой влажной, что диван под ней промок.

– Роуин, – всхлипнула она. – Пожалуйста.

– Пожалуйста что? – уточнил он, продолжая посасывать тугой узелок ее нервов.

– Трахни меня, пожалуйста.

Наконец, он отстранился – на губах играла самодовольная улыбка. Роуин подхватил Женевьеву под бедра и откинулся на спинку дивана, усадив ее сверху. Принялся целовать ее шею, спускаясь к груди, пока она терлась о его каменную эрекцию. Он втянул в рот сосок, и она застонала. Слишком громко.

– Тише, или мне придется остановиться, – предупредил он, переключившись на другой сосок.

Она тихонько всхлипнула, на этот раз тише. Он одобрительно прикусил напряженный бутон. Женевьева просунула руку, обхватила и сжала головку его члена. Бедра Роуина дернулись, и на этот раз слишком громким оказался он.

Женевьева одарила его надменной усмешкой.

– Ну, ты напросилась, проблема, – заявил он, переместил руки на ее талию и приподнял...

...чтобы с размаху насадить на свой член.

Она выкрикнула его имя, и он быстро зажал ей рот ладонью.

Убедившись, что она больше не закричит, Роуин сложил руки на затылке и приказал:

– Скачи на мне.

Она подалась вперед, чтобы упереться ладонями ему в грудь, но он покачал головой.

– Заведи руки назад и упрись в мои бедра. Я хочу видеть, как ты трахаешь себя моим членом – жестко, насколько сможешь.

Женевьева послушалась – прогнулась и выпятила грудь, обхватив его ноги за своей спиной. Она качнула бедрами вперед – раз, другой, – и его член коснулся мест, которые прежде казались недосягаемыми.

– Вот так, – похвалил он. – А теперь быстрее.

Она изменила темп и принялась двигаться в устойчивом ритме, пока мышцы не загорелись от напряжения, а на висках не выступили капельки пота. Спустя минуту она начала всхлипывать от страсти.

– Я знаю, – пробормотал Роуин, оторвав взгляд от ее тела, чтобы встретиться с ней глазами. – Знаю. Ты так хорошо его принимаешь. – Он застонал. – Ты самый потрясающий человек из всех, кого я встречал.

Она смогла выдавить в ответ только одно:

– Несомненно.

Он одарил ее ослепительной улыбкой. И одним плавным движением сменил позу – прижал ее спиной к дивану, по-прежнему оставаясь глубоко внутри. А потом он ускорился. Принялся беспощадно трахать ее, пока она не взмолилась о разрядке.

– Пожалуйста, – всхлипнула она. – Пожалуйста. Роуин.

Он опустил руку и прижал подушечку большого пальца к ее клитору, извлекая из нее очередной оргазм – ровно перед тем, как выйти и...

– О, ради всего святого, – эхом разнесся по комнате глубокий недовольный голос.

Спустя час Ковин и Роуин продолжали спорить, пока Женевьева выцарапывала ногтем на половице очередное поле для крестиков-ноликов. Из-за выбранных Эллин правил им предстояло держаться вместе до конца раунда, и Женевьева пыталась отвлечь их разными играми – лишь бы перестали пререкаться.

– Теперь ты первый, – сказала она Ковину.

Тот прервал перепалку с Роуином, опустил взгляд на доску и нацарапал в середине «Х». Женевьева поморщилась. Он всегда занимал центр.

– Грейв не съел своего близнеца в утробе, – в десятый раз повторил Роуин. – Севин выдумал это в детстве, чтобы пугать Эллин.

– Говорю же, мама сказала, это не просто сказки. А Севин просто подслушал разговор отца.

– Может, поэтому он такой огромный, – вставила Женевьева.

Ковин указал на нее, подчеркивая свои слова:

– Вот видишь?

Когда очередная партия закончилась ничьей, Женевьева встала с пола и подошла к дивану, где сидел Роуин, уже полностью одетый. Он приподнял руку, и она устроилась у него под боком.

– Меня от вас тошнит, – заявил Ковин, хотя в его голосе звучало веселье. – Вас не пугает, что все это может закончиться трагедией? Вы же знаете, Нокс не любит проигрывать. Боюсь представить, что он устроит, если кому-то из вас удастся отсюда выбраться.

Женевьева и Роуин обменялись многозначительным взглядом.

Ковин уже задавал похожий вопрос, когда вынырнул из люка и застал их в максимально неловком положении. Роуин чуть не оторвал брату голову за столь несвоевременное вторжение, но, разумеется, Ковин не мог уйти из-за правил игры.

– Хватит о Ноксе, – отрезал Роуин.

Ковин поднял руки, изображая невинность.

– Я просто поддерживаю беседу.

– Придумай какую-нибудь другую тему, – проворчал Роуин.

– О! У меня вопрос, – оживилась Женевьева. – Твой язык... было больно?

Ковин ухмыльнулся и скользнул раздвоенным языком между зубами, словно змея.

– Не особо. У меня вообще высокий болевой порог.

Женевьева перевела взгляд на Роуина.

– А у тебя? Тоже?

– Рождение в нашей семье это гарантирует, – подтвердил Роуин.

Ковин поднялся и подошел к барной тележке, чтобы налить себе выпить.

Женевьева наклонилась и прошептала Роуину на ухо:

– А пирсинг на твоем...

Роуин ухмыльнулся.

– Да, вот это было чертовски больно.

– И давно он у тебя? Я первая, кто...

– Увидел? Лизнул? – тихо уточнил он. – Да.

– Я вас слышу. Может, хватит обсуждать член Роуина в моем присутствии? Думаю, я и так сегодня достаточно настрадался. Хватит на целую вечность, – проворчал Ковин, запрокинул голову и осушил стакан виски.

Справедливо.

– Сколько осталось времени? – спросила Женевьева.

Братья одновременно достали карманные часы.

– Пятнадцать минут, – первым ответил Ковин.

– Думаю, можно спускаться, – предложил Роуин, поднимаясь с дивана и потягиваясь. – Я настроен лечь спать. Может, почитать книгу.

Ковин одарил его выразительным взглядом, говорящим: «Ну да, конечно».

– Скучаешь по «Темнейшим желаниям дьявола»? – поддразнила Женевьева.

– Да, – ответил Роуин. – Я остановился на моменте, где дьявол приводит любовницу в тронный зал и засовывает свой...

– Если ты произнесешь слово «член», я тебе такую взбучку устрою, мало не покажется, – пригрозил Ковин.

Женевьева рассмеялась – и вдруг почувствовала, что кольцо на пальце начало нагреваться. Роуин сразу понял, что происходит, – оказалось достаточно одного взгляда.

Он выругался и бросился к люку, но было поздно.

– Так-так, – рассмеялась Эллин, забираясь в комнату. – Похоже, я нашла вечеринку. Вы вообще в курсе, что во время игры в прятки надо молчать?

– Нам надоело ждать, пока ты научишься играть, – парировал Ковин.

– Эллин... – начал Роуин, но она оскалилась и оборвала его прежде, чем он успел договорить.

– Хватит, – рявкнула она. – Жди своей очереди.

Ее внимание переключилось на Ковина.

– Эй, – оборонительно поднял руки Ковин, – я пошутил.

– Ты отрезал мне ухо! – взвизгнула она. – Знаешь, сколько времени нужно, чтобы заново отрастить часть тела? Это хуже, чем когда Роуин свернул мне шею!

Женевьева присмотрелась, пытаясь понять, с какой стороны не хватает уха, но прическа Эллин все прекрасно скрывала.

– Левое, – прошептал Роуин.

– Заткнись, – прорычала Эллин.

Ковин воспользовался моментом и попытался удрать, но Эллин оказалась быстрее. Она подскочила к брату и вонзила клинок ему в живот.

Он выругался, согнулся пополам и выдернул клинок, а потом прорычал:

– Роуин, не хочешь помочь?

Роуин не пошевелился.

– По-моему, ты прекрасно справляешься.

– Придурок, – прошипел Ковин, уклоняясь от очередного удара.

Так продолжалось некоторое время: они изматывали друг друга, сражаясь и переворачивая мебель, а Роуин старался сохранить в безопасности Женевьеву. В конце концов Ковин все же одержал верх – его кулак прилетел Эллин в живот. Она выронила клинок, и ее вырвало.

Женевьева вздрогнула и крепко сжала руку Роуина.

– Черт, Эл, – виновато пробормотал Ковин. Женевьева видела: он страшно мучается, глядя на страдания сестры.

Эллин зарыдала.

– Довольно. С меня хватит. Кто там следующий – просто прикончите меня! Ненавижу эту чертову игру!

Ковин осторожно шагнул вперед, а Эллин выпрямилась. По ее лицу катились слезы.

– Эл, все будет хорошо...

– Нет! – выпалила она. – Нет! У Роуина на кону больше, чем у любого из нас, и он станет следующим охотником! Я потеряла ухо, Сапфир ранен после схватки с ублюдочным волком Севина, и с меня хватит. Я хочу, чтобы все закончилось.

Ковин сделал еще шаг, и Роуин дважды сжал руку Женевьевы, словно сказав: «Смотри».

И тогда Женевьева заметила: Эллин поддела лезвие клинка носком правой ноги. Она молниеносно подбросила нож в ладонь и воткнула его прямо в сердце Ковина – за миг до звона колоколов, возвестившего безопасное время.

Ковин и клинок исчезли в мгновение ока, а Женевьева стояла с открытым ртом, пораженная поступком Эллин.

– Чувство вины перед младшей сестрой, – Эллин подмигнула Женевьеве слезящимся глазом. – Срабатывает каждый раз.

Эти слова чем-то задели Женевьеву, но через мгновение Роуин уже увел ее прочь.

Оставшуюся часть дня Женевьева и Роуин провели в его комнате. Точнее – в постели.

Позднее, когда Женевьева засыпала на груди Роуина, в ее голове начала зарождаться искорка идеи. Она ему что-то пробормотала, но Роуин так измотал ее, что Женевьева даже не стала проверять, открыты ли у него глаза.

Потом Роуин вдруг встал с кровати. Женевьева чуть приоткрыла глаза, наблюдая, как он одевается, а потом бережно поднимает сонную Умбру со стула в углу. Он положил фамильяра рядом с Женевьевой, и лисица ласково лизнула ей щеку.

– Куда ты идешь? – прошептала Женевьева.

– Найду Эллин, – пробормотал он, подоткнув вокруг нее одеяло. – Спи.

Он тихо выскользнул и щелкнул во тьме замком, и Женевьева позволила усталости унести себя обратно в сон.

41. За мертвых

Женевьеву разбудило кольцо.

Сначала ей показалось, что вернулись кошмары о Фэрроу – огонь, каждую ночь пожиравший ее во сне, явился снова, чтобы испортить первую за долгое время неделю покоя. Но, приоткрыв глаза, она поняла, что не одна и жжение на пальце – настоящее.

– Хорошо, что ты проснулась, – произнес Грейв с изножья кровати.

Она резко села, прикрыв одеялом нагую грудь – по венам хлынул адреналин. Умбры нигде не было.

– Как ты сюда попал? – спросила она.

– Я могу создавать порталы, – напомнил Грейв.

Ах да.

– Где Умбра?

Грейв глянул влево, и Женевьева последовала за ним. На полу, возле стены, лежало безжизненное тело лисицы. Она ахнула от ужаса и бросилась к ней, но заметила, что грудь Умбры поднимается и опускается, и ощутила прилив облегчения.

Женевьева сердито повернулась к Грейву.

– Зачем явился?

– Нокс подтвердил мои подозрения. Насчет чертовой лазейки. – Грейв скрестил руки на груди. – Я был уверен – есть какой-то подвох. Он никого не отпустит из игры просто так. И я оказался прав. Нокс сделал мне маленький подарок и рассказал – только один из нас может освободиться от службы. Если Роуин освободится навсегда, Нокс больше никого не отпустит. Мы будем вынуждены играть без настоящего победителя. И каждый год служить Ноксу в аду.

Женевьеву охватил шок. Нокс действительно все продумал.

– Если кто-то отсюда и выберется, то это буду я. А значит, к сожалению, твое время здесь подошло к концу, – сказал Грейв.

– Ты уже пытался меня убить, – напомнила она. – Получилось не очень, помнишь?

– Но теперь я знаю все твои уловки. Неожиданностей больше не будет, верно?

Женевьева замерла. Точнее, ее парализовало.

– Давай, попробуй использовать магию, – предложил он.

Она попробовала. Ничего. Ни малейшего всплеска. Все, кроме ее мыслей, оставалось абсолютно неподвижным.

Она попыталась что-то сказать. Изо рта не вышло ни слова.

Тогда он поднял ее – не руками, а магией. Реми оказался прав: Грейв действительно очень силен. Эта сила пронзила ее до мозга костей. До этого она ощущала подобную мощь только от Нокса и самого принца дьяволов.

– Ты даже осознать не успеешь, как все закончится, – пообещал он.

А потом все вокруг взорвалось.

Когда Женевьева пришла в себя, она ничего не видела и не слышала.

Комнату заполонили клубящиеся тени. И среди них – вспышка золота. Горящие глаза Роуина.

– Что происходит? – попыталась спросить она, но голос утонул в грохоте силы, трещавшей вокруг.

Потом кто-то ворвался в дверь, и тени исчезли в ослепительной вспышке света.

– Какого черта здесь происходит? – взвизгнула Эллин.

Струящийся белый свет из ее рук рассеял тени Роуина.

– Он пытался ее убить, – прорычал Роуин на Грейва.

– Опять? – выкрикнула Эллин. – Может, хватит убивать друг друга из-за девчонки, которую вы знаете меньше недели? – Она бросила на Женевьеву виноватый взгляд. – Без обид.

Женевьева потерла пульсирующие от боли виски.

– Никаких обид.

По правде говоря, она была с ней согласна. Женевьева безжалостно насмехалась над Офи, которая чуть не погибла из-за симпатичного призрака с зелеными глазами, которого знала всего несколько дней. Она должна извиниться перед сестрой. Любви нет никакого дела до времени.

– Может, тогда я убью Роуина за то, что он собирается заточить всю нашу семью? – выпалил Грейв.

– Черт побери, о чем ты? – уточнила Эллин.

– Если Роуина освободят от Охоты, сестренка, остальные продолжат играть без победителя, – снова объяснил Грейв. – Так сказал сам Нокс.

У Эллин отвисла челюсть. Она переводила взгляд с одного брата на другого.

– Вашу мать.

– Давай уясним раз и навсегда, – обратился Роуин к брату. – Грейв, я уже сказал тебе: она моя. И ты не заберешь ее.

У Женевьевы перехватило дыхание.

Эллин, похоже, пришла в себя.

– Уходи, Грейв.

Грейв бросил на нее изумленный взгляд.

– Играй, если хочешь победить, – сказала Эллин. – Но я не позволю тебе убить ее вне игры. Она мне нравится. Она заслужила свое место в этой игре.

От слов Эллин у Женевьевы потеплело на сердце.

Казалось, Грейв тщательно обдумал свое решение, но потом, к счастью, отпустил Женевьеву. Он исчез из комнаты, не сказав ни слова.

Эллин посмотрела на Роуина.

– Соберись. Если я тебе доверяюсь, я должна быть уверена, что ты знаешь, что делаешь.

Потом ушла и она.

– Умбра в порядке? – прошептала Женевьева.

Он кивнул и махнул в сторону лисицы рукой – Женевьева увидела, как фамильяр растворился в дыму.

– Я не смогу призывать ее какое-то время. Ей нужно восстановиться. Сломанные кости и яд не смертельны для фамильяров. А вот пираньи – да.

Он подошел к кровати и прижал ее к себе, уткнувшись в шею.

– Ты в порядке? – спросил он.

Она кивнула.

– Это была его – четвертая? пятая? – попытка меня убить? Кажется, я начинаю привыкать. – Пауза. – Ты поговорил с Эллин?

– Поговорил. Ей это не понравилось, но... ну, ты слышала. У нас почти получилось.

Женевьева прошептала:

– Это все моя вина.

– Нет, – пробормотал Роуин. – Я начал это давным-давно. Ты просто ускорила финал.

Она сглотнула.

– Роуин?

– Да?

– Ты снова сказал, что я твоя, – прошептала она.

Он отвел взгляд.

– Прости. Я знаю, ты просила этого не делать.

Прежде, чем она успела что-то ответить, он поцеловал ее в висок.

– Ложись спать. Теперь я буду рядом, – пообещал Роуин.

Свернувшись в его объятиях, Женевьева поняла: на этот раз уснуть не получится. Не из-за нападения Грейва и не потому, что прошла усталость, а из-за всего, что предстоит впереди.

И в голове эхом звучали его слова.

Она моя. Она моя. Она моя.

42. Фаворит

Поскольку уснуть Женевьева не смогла, они с Роуином отправились в библиотеку. И говорили обо всем, кроме Охоты. В конце концов Женевьева задремала у него на коленях, пока он читал «Темнейшие желания дьявола», дожидаясь полуночи.

Незадолго до боя часов они направились в бальный зал, столкнувшись по дороге с Эллин. Через несколько мгновений появился Грейв, а следом – Нокс, небрежно играя Охотничьим Клинком. Когда началась церемония выбора и нож устремился к Роуину и Женевьеве, Роуин легко перехватил его.

– Игра? – спросил Нокс.

– Готовы или нет, – ответил Роуин.

Он заранее объяснил, что выберет эту игру, потому что она не дает форы, в отличие от большинства осталь- ных.

Нокс чуть заметно кивнул.

– Начали.

Женевьева наблюдала, как Эллин вздернула подбородок и решительно направилась к Роуину. Грейв смотрел на них с изумлением.

– Дело за вами, – сказала Эллин. – Роуин, как мы договаривались.

Роуин не колебался. Он вонзил клинок прямо в сердце. В тот же миг Эллин исчезла.

Нокс раздраженно зарычал, но никто не обратил на дьявола никакого внимания.

Роуин повернулся к Грейву.

– Если хочешь, я могу гоняться за тобой по всему дому. Или ты согласишься оставить нас в покое до финального поединка – и завтра мы устроим настоящую Охоту.

Повисла долгая, напряженная пауза.

Наконец Грейв буркнул:

– По рукам.

– Вы что, забыли, зачем вы здесь? – вмешался Нокс.

– Не волнуйся, – ответил Грейв. – Мы накопим энергию и устроим по-настоящему взрывной финал.

Похоже, это немного успокоило дьявола – хоть и не до конца.

Когда Грейв и дьявол исчезли, Женевьева повернулась к Роуину.

– И что теперь?

– Теперь будем ждать конца, – сказал он серьезно.

Она не знала, имел ли он в виду их конец или конец игры.

Где-то посреди ночи Женевьева снова оказалась с Роуином в библиотеке. Она еще никогда не проводила столько времени среди книг, но обнаружила у себя вкус к чтению, когда нашла подходящие истории.

Роуин оказался прав: «Темнейшие желания дьявола» – настоящий шедевр.

А еще она поняла, что ей гораздо больше нравится сидеть в согласном молчании с ним, чем делить тишину с кем-то еще – разумеется, лишь пока ее снова не начинало тянуть на разговоры.

– Тебе страшно? Из-за завтра? – наконец прошептала она. – Из-за того, как все закончится?

– Да, – признался Роуин. – Страшно.

– Но все ведь будет хорошо, правда? – спросила она с мольбой. – Потому что между нами больше нет тайн?

Пауза.

– Да, – согласился он.

Женевьева проснулась, прижимаясь щекой к груди Роуина. Его рука крепко обнимала ее за талию. Она зевнула и потянулась.

– Я не помню, как здесь засыпала, – сказала она сонным хрипловатым голосом, подняв на него взгляд.

– Ну да, – ответил он. – Ты уснула в библиотеке. Я отнес тебя в постель.

Она кивнула.

– Женевьева, мне нужно тебе кое-что сказать, – тихо произнес Роуин.

– Да?

– Я рад, что ты не послушалась меня в первый день, когда я велел тебе уйти. Что бы ни случилось дальше, ты должна знать: ты спасла меня.

– Ты тоже меня спас, – ответила она и провела большим пальцем по своему кольцу, а потом по браслету.

Он притянул ее к себе и поцеловал, как никогда прежде. Словно этот поцелуй мог стать последним.

43. Лис

– Добро пожаловать на финальный поединок, – объявил Нокс, появившийся в бальном зале ровно в полночь. Кольцо Женевьевы запылало огнем.

Почти весь день Роуин был молчалив, хотя старался исполнять каждый ее каприз. Они поиграли в карты за обедом, в последний раз прогулялись по лабиринту и заснеженному саду, посмеялись над портретами его родных. Лишь тогда она осознала, что ни разу по-настоящему не рассмотрела его портрет. И сказала, что его затмевает Умбра. Он согласился.

Теперь они стояли рядом, напротив Нокса и Грейва, готовые к смертельной схватке.

– Прежде всего хочу поздравить вас, миссис Сильвер, – обратился к ней Нокс. – Вы официально выбраны фаворитом этого года. Пора получить приз. Надеюсь, вы помните, какой...

– Помню, – ответила она.

– Тогда представьте его, и он станет вашим, – велел Нокс.

Она сделала, как он сказал, и через мгновение почувствовала тяжесть в кармане платья.

– Этот финал станет особенным, – продолжил Нокс. – Обычно последний раунд Охоты – честная дуэль. У каждого есть шанс добраться до клинка, и побеждает тот, кто останется в живых. Но поскольку никто из членов этой семьи не справился с простой задачей – убить смертную девушку, – я решил изменить правила. И приз.

Женевьева замерла. Лицо Роуина оставалось непроницаемой маской. Грейв улыбался.

– Если я умру, будешь отвечать перед Салемом, – сказала дьяволу Женевьева.

Нокс усмехнулся.

– Не буду, если заберу твою душу и пообещаю истязать ее вечность, стоит ему хотя бы посмотреть в мою сторону.

Женевьева перевела взгляд на Роуина, но тот по-прежнему смотрел прямо перед собой.

– Итак, вот мое предложение, мальчики: если она умрет в течение часа, я освобожу вас, всех ваших братьев и сестру от контрактов со мной. Навсегда. В тот же миг.

У Женевьевы екнуло сердце. Дьявол выкладывал все свои козыри.

– И я максимально упрощу вам задачу, – продолжил Нокс. – Охотничий Клинок доставит ее душу ко мне. Роуингтон, ваши жизни больше не связаны чарами. Более того, я верну вам обоим магию. Раз она оказалась столь... неуловимой.

Женевьева попятилась, когда Грейв резко повернулся – нет. Не к ней. К Роуину. Который по-прежнему никак не реагировал на слова Нокса.

– Окажешь честь? – спросил брата Грейв. – Или предоставишь это мне?

– Как благородно, – протянул Нокс, в притворном умилении прижав ладонь к груди. – Избавить брата от необходимости убивать собственную жену.

Женевьева покачала головой, отступая за пределы круга.

– Нет.

Нокс самодовольно улыбнулся, и она услышала грохот собственного сердца.

Тогда Роуин повернулся к ней – маска безразличия наконец исчезла.

Он улыбался – как лис, наконец-то поймавший зайца.

– Я хочу, чтобы ты знала: я искренне сожалею о том, что сейчас сделаю, – сказал он.

44. Заяц

Женевьева сорвалась с места и побежала. Совсем как жертва, которой ее всегда хотел видеть дьявол.

В голове лихорадочно метались мысли, когда она выскочила в фойе и бросилась к парадной двери. Ноги горели, но она заставляла себя двигаться вперед – к лабиринту. Теперь она знала каждый поворот как свои пять пальцев.

Пробегая по узким проходам, она ловила отражения в зеркалах, встроенных в колючие стены. Обезумевшая девушка в роскошном платье – и преследующий ее лис, похитивший ее сердце.

Когда она выскочила в середину лабиринта, Роуин уже ждал ее.

У него за спиной появился Грейв.

Следом возник Нокс и встал рядом с Грейвом, ухмыляясь до ушей. Кольцо на пальце так раскалилось, что казалось, вот-вот прожжет кожу.

– Спасибо, – искренне сказал ей Нокс. – Это будет поистине грандиозный финал.

Роуин шагнул вперед. Женевьева пятилась, пока не уперлась спиной в живую изгородь.

Ад был соткан из клубящейся тьмы и тайн, как и мужчина перед ней.

– Я тебя ненавижу, – процедила она, когда чернильные щупальца магии из его рук обвились вокруг ее запястий и горла и пригвоздили к стене лабиринта. Чувственная энергия, которая всегда искрилась на коже при его близости, заставила ее стиснуть зубы и сопротивляться влечению, медленно разгорающемуся в крови. Когда его тени окутывали ее в прошлый раз, на них было гораздо меньше одежды. Он последовал за тенями, неслышно подходя все ближе, пока не прижался грудью к ее телу.

– Любовь. Ненависть. Лишь разные имена одной страсти, – сказал он. – Как легко и быстро порой стирается грань, верно?

– Нет, – вскипела она. – Мне всегда будет кристально ясно одно: я тебя ненавижу.

Он медленно склонился к ее уху.

– Докажи.

За его спиной послышался восторженный смех Нокса.

А потом Роуин прошептал:

– Две правды и одна ложь?

Она увидела, как Нокс и Грейв за его плечом обменялись недоуменными взглядами.

– Да пошел ты. Думаешь, после такого я поверю хоть одному твоему слову?

– Ну, давай, проблема, поиграй со мной, – поддразнил он с лукавой улыбкой.

– Ладно, – недобро улыбнулась она. – Начинай.

– Ты меня любишь, – начал он.

У нее перехватило дыхание.

Он протянул руку, нежно обхватил ее лицо и провел большим пальцем по щеке.

– Ты моя.

Он прижался к ней лбом.

– И наконец... Ты придумала блестящий план. Но, думаю, он не сработает.

Ее сердце бешено колотилось из-за первых двух фраз. В последние две ночи, когда они продумывали план, она попросила его самостоятельно выбрать тайны и сделать ей сюрприз. Их последняя маленькая игра – только для двоих.

– Какого черта тут происходит? – рявкнул Нокс, сделав шаг вперед.

Роуин ослабил хватку. Женевьева улыбнулась и вытащила из кармана хранилище душ.

– Правда. Правда. Ложь.

– Что происходит? – прорычал Нокс.

Грейв поднял руку у него за спиной – и дьявол застыл на месте.

Нокс взревел, и Женевьева увидела, что каждый мускул на теле Грейва напряжен до предела; вены на бицепсах вздулись так, словно вот-вот лопнут.

– Давайте, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Долго мне его не удержать.

Женевьева застегнула на шее цепочку и открыла медальон. Все началось, когда она впервые увидела хранилище душ. Но когда она поделилась идеей с Роуином, оба поняли: придется убедить Грейва. Это оказалось непросто – особенно после драки в спальне Роуина. Понадобились долгие часы разговоров, бесконечные обещания и бесчисленные упоминания Салема, но в итоге им удалось убедить его, что это последний шанс спасти всю семью.

С утра Грейв отправился к Ноксу и подбросил ему идею – захватить душу Женевьевы вместо того, чтобы убивать ее. Он же предложил выставить против нее обоих братьев. И снять ограничивающие чары, чтобы не осталось ни малейших сомнений. Публика Нокса будет в восторге.

Он не сможет удержаться от хорошего представления, сказал тогда Роуин. И оказался прав.

– Готова? – тихо спросил он.

Женевьева кивнула – и замерла.

– Роуин?

– Да? – прошептал он.

Она приехала в Энчантру в поисках ответа – почему она чувствует себя чужой в собственной семье. И нашла его. Человека, который сделал ее частью своей семьи. Готова она была или нет.

Последний год она отчаянно хотела снова стать девушкой, которой была до того, как Фэрроу разбил ей сердце. До того, как он сжег все надежды и мечты и бросил ее во тьму. Но Роуин прав.

Свет там, где она сама.

– Можно побыстрее? – прошипел Грейв.

– Я твоя, – поклялась она. – Береги мою душу, ладно?

Потом она опустила руку, накрыла его ладонь – ту, что сжимала клинок, – и без колебаний заставила его вонзить лезвие в свое сердце.

45. Угасание

Каждый сантиметр кожи пылал, и она изумленно уставилась на торчащий из ее груди клинок. Впервые огонь не пугал ее – потому что его разжег он.

Словно наблюдая за собой сверху, она увидела, как Роуин вытаскивает из ее тела нож, и вместе с лезвием из раны выходит сияющая голубая энергия. Роуин поднес к этому странному сиянию раскрытый медальон, и хранилище душ мгновенно втянуло его, захлопываясь с тихим щелчком.

– Все в порядке, – прошептал он.

Она увидела слезы в его глазах. Но прежде чем она смогла поднять руку, чтобы его коснуться, все вокруг медленно погрузилось во тьму.

Роуин.

Роуин.

Роу...

Ро...

...

...

46. Большие проблемы

Женевьева проснулась с затуманенным разумом, но в очень знакомой обстановке. Она с трудом разлепила тяжелые веки, щурясь в темноту своей детской спальни. Тело казалось свинцовым, во рту пересохло. Она медленно приподнялась, опираясь на изголовье кровати. Потерла кулаками сонные глаза, пытаясь разогнать туман в голове и вспомнить, как, черт возьми, оказалась дома.

Последнее, что она помнила, – как экипаж высадил ее возле серебряных ворот с зажатым в руке приглашением...

– О, ты наконец проснулась.

Женевьева ахнула и схватилась за сердце – в нескольких шагах от нее внезапно возник Салем. Она ненавидела, когда он так появлялся и исчезал, но сейчас на его лице не было обычной для таких случаев самодовольной ухмылки. Напротив – он казался серьезным. И это пугало куда сильнее.

– У тебя большие проблемы, – протянул он тоном строгого старшего брата.

А потом небрежно запустил руку в коричневый бумажный пакет и вытащил кусочек чего-то, похожего на... черную лакрицу?

Женевьева с подозрением наблюдала, как он закинул конфету в рот, поморщился и принялся пережевы- вать.

– Разве Офи не грозилась придушить тебя, если не избавишься от этого отвратительного южного акцента?

Он проглотил и потянулся за следующим кусоч- ком.

– Офелии нет дома. А значит, тебе придется терпеть меня и мой кошмарный акцент – в наказание.

– В наказание? – переспросила она, когда он снова положил в рот лакрицу и поморщился. – Ты что, не любишь лакрицу? Ощущение, что тебе больно.

Он мрачно глянул на пакет.

– Офелии нравятся красные, но они продаются только вперемешку с черными – в той кондитерской на Шартр-стрит. Она всегда радуется, что мы можем поделить пакет: она съедает все красные, а я – черные.

– Вот только ты их терпеть не можешь, – заметила Женевьева.

– И мы ей никогда об этом не скажем, – подчеркнул он, закидывая в рот очередную конфету. – По- няла?

Женевьева фыркнула.

– Разве ты не можешь просто щелкнуть пальцами и заставить их исчезнуть? Вместо того чтобы стра- дать?

Салем одарил ее тяжелым взглядом.

– Готов терпеть хоть миллион раз, если это сделает счастливой твою сестру. Значит, съем миллион кусочков этой адской гадости. – Он выдержал паузу. – Или сожгу лавку дотла. Пока не решил.

У Женевьевы неожиданно заныло в груди, пока она наблюдала, как Салем аккуратно складывает пакет и убирает во внутренний карман своего изумрудного пальто. Она знала, насколько легко он мог пойти простейшим путем: пожелать, чтобы все желания – его или ее сестры – исполнялись простой силой мысли. Но он настолько любил Офелию, что был готов тратить время на самые примитивные вещи – даже неприят- ные.

Он скрестил руки на груди и прищурился.

– К слову о страданиях твоей сестры. Какого черта ты вообще отклонилась от составленного ею марш- рута?

– Я... хотела кое-что найти, – прошептала она.

– Виви, – предостерегающе произнес Салем.

– Вы с Офи не поймете, – тихо ответила Женевьева. – Вы есть друг у друга. Вы друг друга понимаете. Я хотела того же для себя.

Он тяжело вздохнул. Возразить было нечего.

– Что случилось? – наконец спросила она. – Как ты меня нашел? Когда я вернулась домой?

В изумрудных глазах сверкнул холодок.

– Что ты помнишь?

Женевьева задумалась. Честно говоря, все казалось смутным. Будто ткань ее памяти продырявила моль. Сначала она была в Риме, и ее преследовали вороны, а потом стояла перед величественными воротами, срывая странные ягоды с колючих лоз...

Точно. Наверное, дело в ягодах. Она отравилась.

Она рассказала все Салему, но когда выражение его лица не изменилось, спросила:

– Что? Что случилось?

– Демоника тут ни при чем, – осторожно пояс- нил он, словно боясь ее напугать. – Ты... умерла, Женевьева.

– Что? – воскликнула она с недоверием. – Да ты шутишь.

– Примерно четыре дня назад мы с Офелией наслаждались весьма приятным вечером, когда двое огромных мужчин открыли портал в кабинет и приволокли твой труп, – спокойно сообщил Салем.

Женевьева уставилась на него, разинув рот. Казалось, он не шутил.

– К счастью, ты умерла лишь временно – один из мужчин принес медальон с твоей душой, – продолжил Салем с явным раздражением в голосе. – Ты хоть представляешь, как тяжело оживить смертное тело после того, как из него забрали душу?

– Нет... – прошептала она, по-прежнему шокированная услышанным.

– Очень, – отрезал он. – Очень тяжело. И очень дорого.

Женевьева сбросила одеяло и села на кровати, а потом встала на дрожащие ноги. Пустота и боль в груди росли с каждой секундой.

Что со мной?

Почувствовав хоть какую-то устойчивость, она подняла взгляд на Салема и умоляюще спросила:

– Я чувствую... что-то не так. Что со мной случи- лось?

Салем покачал головой.

– Для воссоединения души и тела потребовалось больше магии, чем было в моем распоряжении. Поэтому пришлось кое-что у тебя забрать.

– Что?

– Все воспоминания о человеке, которого ты любишь. И тебе повезло, что не пришлось забрать больше.

– О ком? – уточнила она. – Воспоминания о ком были стерты?

Она мысленно перебрала людей, которых любила больше всего.

Офелия. Салем. Люси. Базиль. Айрис. По. Ее мать...

Все остались.

Тогда что это за пустота внутри?

– Ткань памяти хрупка – поверь, уж я-то знаю, – серьезно сказал Салем. – Если перегрузить тебя сейчас подробностями, это может причинить больше вреда, чем пользы.

– То есть ты предлагаешь мне просто оставаться в неведении? Без воспоминаний о случившемся? О событиях, которые якобы изменили мою жизнь? – возмутилась она.

Он открыл рот, чтобы ответить, когда внизу прозвучал знакомый голос:

– Салем?

Услышав звук собственного имени из уст Офелии, Салем мгновенно заулыбался.

– Иди наверх, ангел. Угадай, кто наконец про- снулся?

Пауза. Потом на лестнице послышались быстрые шаги.

Войдя в спальню, Офелия бросилась к Жене- вьеве.

– Виви. Слава богу. Я так волновалась!

Женевьева как можно крепче обняла сестру – присутствие Офелии мгновенно смягчило боль, оставшуюся в груди.

– Офи, твой дьявол не рассказывает мне, что случилось...

– Ябеда, – усмехнулся Салем.

Офелия отстранилась и бросила недовольный взгляд – но не на Салема, а на Женевьеву.

– Потому что он пытается решить проблемы, в которые ты встряла. Женевьева, о чем ты думала? Поехать в чужое место и никому не сказать?

– Я просто... искала ответы. Про мать. Про себя. Я хотела узнать, есть ли еще кто-нибудь, похожий на меня. На нас, – прошептала Женевьева.

Взгляд Офелии смягчился.

– Знаю, мать никогда не давала тебе того, в чем ты нуждалась и чего заслуживала. Я знаю. Но я дам тебе все, Женевьева. Все, что захочешь. Только держись подальше от неприятностей.

Женевьева закрыла глаза и прижалась лбом ко лбу сестры.

– Я знаю, Офи. Я просто хотела найти что-нибудь для себя.

– Это я тоже понимаю, – ответила Офелия. – Обсудим позже. А пока приведи себя в порядок и прочитай первое письмо.

– Первое письмо? – удивленно переспросила Женевьева.

Салем вытащил из кармана пальто конверт. С очень знакомой печатью.

– Начни с этого, – сказал он. – Мы все согласились, что будет лучше, если ты узнаешь историю по час- тям.

Женевьева поморщилась, выхватив конверт из его руки.

– Какая нелепая трата времени. Почему просто не рассказать все сразу?

Салем усмехнулся:

– Он предупреждал, что на этом этапе возникнут сложности. Именно поэтому нас не посвятили в детали произошедшего. Даже при всем желании мы ничего рассказать не сможем. Но не волнуйся – каждую неделю будет приходить новая часть истории.

Прежде чем Женевьева успела спросить, о ком речь, или продолжить споры, Салем и Офелия исчезли из комнаты, оставляя ее наедине с таинственным конвертом. Она сломала печать, развернула толстый пергамент и сразу узнала почерк – изящные витые буквы, точно как на проклятом приглашении. Но подписано письмо было вовсе не Баррингтоном Сильве- ром.

Роуингтон.

Когда она прочитала имя, по спине побежали мурашки. Неосознанная реакция оказалась столь сильной, что Женевьева попятилась и уперлась бедрами в край кровати. Она села и принялась жадно читать.

Так и было.

И он начал.

47. Переписка

Их история приходила волнами, как краски весны и жаркого луизианского лета.

Но ее воспоминания – нет.

В первые недели Женевьева ждала писем с нетерпением – разрывала конверты, не доходя до крыльца, и с жадностью читала рассказ о своих днях в Энчантре и изощренной игре, в которую им пришлось играть. Сначала Женевьеву поражало его умение заставить ее почувствовать себя понятой и замеченной, хотя она совершенно его не помнила.

Но к концу июня в ее сердце поселился страх. После того, как он раскрыл ей суть их отношений. Их вынужденный брак. С тех пор каждый новый конверт был словно удар в живот. Женевьева надеялась, что воспоминания постепенно сложатся в цельную картину и она снова почувствует себя полноценной. Но каждое новое письмо только усиливало тоску и горечь.

При этом Женевьева не испытывала привязанности к безликому автору писем – своему мужу, – как бы сильно этого ни хотела. А она очень хотела. Отчаянно. Ради него – ведь очевидно, он был ей настолько дорог, что она позволила убить себя, чтобы спасти его семью. Но в надежде таился и эгоизм – кошмары про пожар с Фэрроу вернулись.

Сейчас она лежала в кровати, ожидая следующее письмо. По его словам, последнее.

– Виви? – позвала Офелия снизу.

Женевьева на мгновение зажмурилась, спрыгну- ла с кровати и направилась к лестнице. Спускаясь, она наблюдала, как Салем подносит к Офи весьма сварливого По и та чешет призрачного кота за ушами. Офелия улыбнулась коту, и Салем запечатлел на ее губах поцелуй.

Женевьева прочистила горло.

– Вы меня звали?

Офелия отстранилась от Салема и протянула руку. В ней был сверток.

– Только что пришло тебе, – сказала она.

На упаковке был его почерк, но пакет оказался значительно толще всех предыдущих писем. И когда Женевьева разорвала обертку, она поняла, почему. Помимо обычного письма внутри лежала маленькая черная коробочка. Офелия и Салем обменялись любопытными взглядами, пока Женевьева открывала коробочку.

Внутри лежал золотой браслет с гравировкой: «Свет там, где ты».

Женевьева сглотнула.

Потом она развернула письмо.

48. Ее кольцо

Женевьева следовала за Салемом и Офелией по французскому кварталу. Они направлялись в особый книжный, где любили торчать среди старых пыльных томов гораздо дольше, чем позволяло терпение Женевьевы.

Салем остановился перед уличным фокусником, который двигал стаканы с маленькими резиновыми шариками. Маг сходил с ума каждый раз, когда Салем показывал на неверный стакан, а под ним все равно появлялся шарик. Офелия уткнулась Салему в грудь, чтобы не рассмеяться.

– Я схожу за шоколадом в «Лору», – сказала Женевьева, заметив кондитерскую на углу.

– Возьмешь мне тоже? – попросила Офелия.

Женевьева кивнула, теребя браслет на запястье, и направилась к магазину. Она пробралась сквозь толпу туристов, глубоко погрузившись в мысли. Когда она подошла к входу, кто-то опередил ее и открыл дверь.

– Спасибо, – машинально сказала она и посмотрела на незнакомца.

И замерла.

Он оказался одним из самых красивых людей, что она когда-либо видела. Необычный янтарный оттенок глаз. Чуть растрепанные черные волосы. И золотое колечко в нижней губе, от которого все сжалось внутри.

Он улыбнулся, посмотрев на браслет, который она по-прежнему теребила.

– Привет, – пробормотал он.

– Привет, – ответила она.

Он собирался сказать что-то еще, когда раздался металлический звон – что-то упало на землю. Они опустили взгляды и увидели массивное серебряное кольцо.

Незнакомец наклонился и поднял его.

– Твое?

Это оказался перстень с печаткой: широкое кольцо, украшенное филигранными завитками вокруг плоского ониксового камня.

Она с улыбкой покачала головой.

– Я бы никогда такое не надела. Оно...

– Уродливое? – предположил он.

Она снова подняла взгляд на золотые глаза.

– Ты тоже так думаешь?

Но он не ответил. Лишь слегка наклонил голову и выжидательно на нее посмотрел. Словно чего-то ждал.

После долгой паузы она спросила:

– Что-то не так?

В странных золотых глазах промелькнуло разочарование, и Женевьева невольно подумала, что он выглядит... изможденным. Он сказал лишь:

– Будешь заходить?

– Ой. – Она моргнула, осознав, что он по-прежнему держит дверь. – Нет, пожалуй, я передумала.

Он кивнул:

– Тогда хорошего дня.

– И тебе.

Он закрыл дверь и отправился прочь, не сказав ни слова, а Женевьева наблюдала, как он уходит. Но чем дальше он оказывался, тем сильнее что-то ее подталкивало. Говорило идти за ним. И ноги понесли ее сами – прежде, чем она успела осознать. Сначала медленно. Несколько осторожных шагов. А потом она побежала.

– Подожди! – крикнула она.

Он резко обернулся.

– Я ошиблась, – сказала она, слегка запыхавшись. – Кольцо... оно мое. Я просто забыла.

На его лице промелькнула надежда, когда он залез в карман и достал серебряное чудовище. Когда он протянул его Женевьеве, она могла поклясться, что в его взгляде мелькнула крошечная крупица облегчения.

Он внимательно наблюдал за ней.

– Спасибо, – сказала она.

Не теряя ни секунды, она развернулась и помчалась искать сестру, пока незнакомец не передумал и не забрал кольцо обратно.

В течение двух недель после той прогулки Женевьева плохо спала.

Она ворочалась, видя в снах лабиринты и зеркала. Темная фигура сопровождала ее в каждом видении. Но однажды ночью она увидела проблеск.

Человека. С золотыми глазами.

Женевьева вскочила с кровати.

Было далеко за полночь, когда она скинула одеяло, бросилась к туалетному столику и открыла верхний ящик, чтобы достать уродливое кольцо, которое дал ей незнакомец.

Она долго смотрела на него, чувствуя, как колотится сердце. А потом сделала странную вещь: надела его на безымянный палец.

И в голове начали расцветать воспоминания.

Они вернулись одномоментно, заполнили каждый уголок ее разума, словно дым. Голова шла кругом – сцены разворачивались одна за другой.

Прибытие к воротам Энчантры.

Как она впервые увидела его лицо.

Как надела свадебное платье.

Их клятвы.

Первый поцелуй.

Смерть в его объятиях.

Женевьева закричала и упала на колени, сжимая виски – боль от воспоминаний, которые снова вплетались в ее сознание, едва не лишила ее чувств.

Но она еще никогда не была так благодарна за боль. Как иначе, если он, наконец, вернулся к ней? В каждом захватывающем видении.

49. Воспоминания

Но сцена в аду была не ее воспоминанием, а его.

– Мне сказали, ты пришел заключить со мной сделку, Роуингтон Сильвер, – усмехнулся король ада, глядя на Роуина с трона, и пламя вокруг вздымалось в такт его голосу.

– Да, – подтвердил Роуин. – Я хочу заключить сделку, чтобы вернуть воспоминания любимого человека.

– Воспоминания твоей жены, верно? – предположил король.

– Да, – гордо заявил Роуин.

– Воспоминания хрупки, – продолжил король. – Они рассеиваются, словно дым на ветру, едва покидая разум. Поэтому зачастую их бывает выгоднее спрятать, чем уничтожить. Для их восстановления нужно много магии.

Роуин ждал.

– Я не особенно одобряю, когда создания ада сходятся со смертными, – продолжил король. – Но, возможно, за подходящую цену я мог бы тебе помочь.

Роуин поднял подбородок.

– Назовите цену.

Улыбка короля не предвещала ничего хорошего.

– Я хочу, чтобы ты использовал новообретенную близость с моим сыном и убедил его навестить меня.

Роуин нахмурился.

– Нет. Если Женевьева узнает, что я предал ради воспоминаний ее сестру, она никогда меня не простит.

Король пожал плечами.

– Похоже, это личная проблема. Если мои условия не подходят, можешь поискать помощь в другом месте.

Роуин сжал кулаки. Он должен предложить что-нибудь еще. Если потребуется, он будет стоять здесь вечно. Пока...

В его голове вспыхнула идея.

– Как насчет моего бессмертия? – предложил он королю. – Если вы не одобряете, когда создания ада сходятся со смертными, почему бы вам не связать мою жизнь с ее жизнью?

Король приподнял бровь.

– Интересно.

Они долго смотрели друг на друга молча – в воздухе висело напряжение, словно король собирался заставить Роуина сдержать обещание стоять здесь вечно.

Наконец он сказал:

– Я согласен на сделку. У тебя есть предмет, куда можно переместить ее воспоминания?

Роуин опустил взгляд и сорвал с пальца перстень – тот, который стал ее обручальным кольцом. Он передал его стражу-демону у подножия трона, и тот отнес кольцо к правителю.

– Но есть загвоздка, – начал король, вертя кольцо в руках. – Ты должен передать его лично, и она должна сама захотеть надеть его. Когда она это сделает, ваши жизни сольются. Согласен?

– Да, – твердо сказал Роуин.

– Отлично. И когда ты снова увидишь моего сына, – улыбка короля стала натянутой, – передай, что я терпеливо жду его возвращения.

Роуин слегка кивнул.

Король поднял руку, и сначала Роуин ничего не почувствовал. Но потом его высочество сжал кулак, и тело Роуина пронзила древняя магия короля дьяволов. Его чуть не вырвало на отполированный до блеска пол, когда он почувствовал, как важная часть его сущности вырвана из души, извлечена из магии и полностью уничтожена.

Когда все закончилось, король занялся перстнем, но Роуин не мог сосредоточиться на происходящем. Тяжесть смертности обрушилась на него, скручивая желудок. Он почувствовал слабость и едва держался на ногах. Заглянул внутрь себя, прощупал магию и вздохнул с облегчением: по крайней мере, она осталась нетронутой.

Из руки короля вырвалась яркая вспышка силы и прокатилась по залу, заставляя Роуина закрыть глаза. Когда все стихло, король поднял между ними кольцо, любуясь своим творением.

– Вечность в обмен на столь краткий миг в жизни смертного, – задумчиво произнес король и бросил кольцо Роуину.

Роуин поймал его и улыбнулся.

Он поклонился и развернулся, чтобы уйти. Но кто-то перегородил ему путь возле величественного выхода. Дьявол с узкими алыми глазами и длинными темными волосами.

– Передай Салему и мое послание, – прорычал дьявол.

Роуин прищурился.

– Кто ты?

– Неважно, – ответил дьявол. – Просто скажи ему, что я иду.

50. Правда

Женевьева выбежала из комнаты и помчалась вниз по лестнице.

Роуин. Роуин. Роуин.

Должно быть, ее шаги прозвучали довольно громко – пока она натягивала пальто, в фойе появился Салем.

– Черт возьми, Виви, что ты творишь? – возмутился он. – Середина ночи.

– Роуин, – выпалила она. – Роуин. Мои воспоминания. Энчантра. Нокс. О, черт.

– Что? – спросил Салем, когда она замерла.

– Лекарство, Салем. Лекарство! Я должна рассказать Роуину. Я должна рассказать Грейву. Нокс забрал мои воспоминания о лекарстве, но должно быть, магия короля их вернула, – пробормотала она.

Салем смотрел на нее, как на умалишенную. Возможно, так оно и было.

Женевьева посмотрела в его встревоженные изумрудные глаза, и в сознание прорвалось еще одно воспоминание. Имя, которым она раньше его называла.

Женевьева прогнала непрошеную мысль. Этот разговор можно отложить на потом.

– Виви? Салем? – раздался сверху сонный голос Офелии, которая спускалась по лестнице.

– Возвращайся в постель, ангел, – мягко сказал Салем. – У твоей сестры случилось какое-то озарение. Я разберусь.

– Салем, – осторожно сказала Женевьева. – Мне нужно идти. Пожалуйста.

Салем тяжело вздохнул.

– На этот раз постарайся не возвращаться домой замужем за каким-то незнакомцем или полумертвой, – сказал он.

Женевьева нырнула в теплую ночь.

Когда впереди показалось мерцание газовых фонарей вдоль набережной, Женевьева чувствовала себя абсолютно разбитой, растрепанной и уставшей. О чем она, черт возьми, думала?

– Это абсурд, – прошептала она, пытаясь отдышаться после пробежки. – Откуда ему здесь взяться?

Она осмотрелась – ни души.

– Пожалуй, стоит вернуться, – сказала она. – Это...

Женевьева осеклась, когда из теней вынырнула фигура в облаке черного дыма.

– Привет, проблема.

Женевьева застыла. А потом встретила взгляд янтарных глаз, и из груди вырвался всхлип.

Едва заметив на ее лице узнавание, Роуин ринулся к ней и обнял так крепко, что она чуть не задохнулась.

– Ты вернулась ко мне, – сдавленно сказал он. – Когда я видел тебя пару недель назад и ты не надела кольцо, я подумал...

– Просто потребовалось немного времени, – прошептала она со слезами на глазах. – Просто потребовалось время. Но я вспомнила. Я вспомнила, Роуин.

Он слегка отстранился, чтобы увидеть ее лицо и бегущие по щекам слезы.

– Я застрял в том доме, в той чертовой игре, на целые века, и все же последние месяцы ощущались как самый длинный этап в моей жизни.

Он поцеловал ее. Отчаянно. Запустив руку в волосы и показывая, насколько сильно скучал. Когда он отстранился, Женевьева едва держалась на ногах.

– Давно ты меня здесь ждешь? – спросила она.

– С того дня, как мы вернули тебя домой. Скрывался в тенях, пока ты не нашла меня.

– Как ты мог? Как ты мог отказаться ради меня от бессмертия? – прошептала она. – О чем ты думал?

Он изумленно отпрянул.

– Ты видела?

– Я все видела, – ответила она. – Не могу поверить, что тогда тебя не узнала. Просто ужасно, наверное, ты был...

– Уничтожен, – признался он. – Офелия предупреждала, что ты по-прежнему не помнишь. Но даже это не подготовило меня к тому, что ты посмотрела на меня, и я не увидел... ничего.

– Это не так, – возразила она. – Я тянулась к тебе даже без воспоминаний. Мы могли стать врагами, мужем и женой или просто любовниками... Но точно не ничем, Роуингтон Сильвер.

Его улыбка была ослепительна.

– До тебя я собирался провести вечность в одиночестве, в самых темных уголках ада. Но теперь я предпочел бы провести хотя бы одну жизнь в твоем свете. Или хотя бы столько, сколько ты захочешь. – Он коснулся ее лбом. – Я хочу, чтобы ты знала: я действительно мог ждать тебя вечно. Стоял бы на этом месте, пока не перестал отличать собственную душу от теней. Пока ко мне бы не вернулся твой свет.

Она улыбнулась.

– Я знаю. Значит... теперь мы привязаны друг к другу?

– Сколько угодно, миссис Сильвер. И затягивай веревки как можно туже.

Она хитро улыбнулась.

– А я надеялась, затягивать будут с другой стороны...

– О, проблема, нас ждет много веселья.