1. День воскрешения

Тебе в нос ударяет вода. Инстинкт самосохранения вынуждает напрячь все силы, чтобы не дать влаге проникнуть внутрь. Когда первая порция воды попадает в дыхательные пути, глотка рефлекторно сжимается и схлопывается. Все тело напрягается, чтобы прекратить дальнейшие вливания. Однако по прошествии двух-трех минут кислород в крови падает, горло расслабляется, и тут же в тебя врывается бурлящий поток воды. Ты немедленно ощущаешь слабость. Кровь твою насыщает углекислый газ. Твои легкие и дыхательный тракт – одна сплошная вода. Промокшее до костей тело быстро становится тяжелым, и ты начинаешь уходить под воду головой вниз и ногами кверху. «Вот она, смерть», – думаешь ты... Конец жизни. Сложные чувства поднимаются в тебе: мучение, страх, раскаяние, тоска...

И вдруг у тебя перед глазами начинает прыгать алое созвездие, колышущееся посреди багряно-красной воды. Очертания у звездочек неясные, они складываются в некое подобие будто вышедшего тебе навстречу якши...^[1] Ты хочешь бежать. Вокруг тебя разливается непроглядная тьма. Тебя охватывает еще более глубинный ужас. Но вскоре и эмоций у тебя не остается. Сознание утекает из мозга... И только в последний миг водная масса пропадает, словно ты вынырнул по другую сторону мира.

Из воды тебя извлекают штуковиной, напоминающей рыболовную сеть. Ты же был на корабле, верно? Но моря не видно. Вокруг кипит лишь пурпурно-черный дым. Ты поднимаешь голову и видишь перед собой женщину в белом одеянии. Лицо ее подобно покрытой глазурью яшме, тело напоминает фарфоровую флягу. Женщина протягивает руки сквозь дымку и вытряхивает тебя из сети на доски. Только было умерев, ты вернулся к жизни. Чувства захлестывают тебя. Через силу ты поднимаешься и хочешь обнять женщину. Всматриваясь во вроде бы знакомое лицо, ты пытаешься вызвать в памяти имя твоей спасительницы.

Женщина испуганно окрикивает тебя:

– Эй, ты что-то хочешь сказать?

Ты жалостливо спрашиваешь:

– Кто ты? Милосердная Гуаньинь?^[2]

Даму это, кажется, позабавило. Голос ее звучит будто издалека:

– А что такое «гуаньинь»? – Еще одна беспамятная, думаешь ты... Даже так у тебя ощущение сердечной близости к ней, словно встретились брат с сестрой. – Впрочем, ладно, главное – ты выкарабкался, – замечает «сестрица».

– Спасибо, что спасла меня.

– Как не спасти человека, оказавшегося в беде...

– А что случилось-то?

– А ты сам не знаешь?

Тут ты припоминаешь, что в необъятном Большом море Небо перевернулось, Земля опрокинулась, бешеные валы разлились на десятки тысяч верст, а джонка раскололась... А ты сиганул в море с палубы вслед за хомячком. Ты снова присматриваешься к спасшей тебя женщине в белых одеждах. С шеи у нее свисает красный металлический крестик, на груди вздымается зеленый холщовый балахон, лицо ее слегка изможденное, но все-таки бесстрашное. И ты осознаешь, что эта женщина – врач, к тому же военный врач, а ты – больной. В твоей голове роятся воспоминания: все под необъятным Небом – больница. Врачи образовали оперативные части. Мир от эпохи медицины перешел к войне во имя медицины. Ты попал в период Второй мировой войны. Главным действующим лицом в этой войне стала больница, а основными видами вооружений – сотворенные людьми вирусы. Ты плыл на судне под названием «Мирный ковчег», корабле-госпитале, который союзные армии вывели на передовые позиции. Война шла с переменным успехом и при больших потерях. Много народу уже принесли в жертву, в том числе таких людей, как Бетьюн^[3]. Чтобы спасти тебя, этой женщине пришлось рискнуть собственной жизнью. Не зная, что еще предпринять, ты вновь благодаришь освободительницу.

– Запомни: это твой день воскрешения, – вставляет она.

– Воскрешения? – Звучит как-то досадно. Тот факт, что со смертью у тебя не задалось, тебя и радует, и тревожит.

– Как тебя зовут? Сколько тебе лет? – интересуется врач, будто ведя прием.

– Ян Вэй^[4]. Сорок лет, – отвечаешь ты, поразмыслив.

– А на вид моложе, – отмечает женщина, – и все равно ты меня младше на два года. Младший брат мне, считай.

Ты в высшей степени смущаешься. Получается, тогда брат при сестре, а не сестра при брате. «Сорокадвухлетней» даме дашь фору по крайней мере лет в десять. У нее прекрасная фигура, ясные черты лица, в уголках рта заметны свидетельствующие о твердости характера линии, она точно не из близоруких, глаза ее сияют и мягким отсветом нефрита, и пронзительной остротой. Ты также обращаешь внимание, что рыболовная сеть, которой тебя выловили, устроена довольно причудливо: она растворяется прямо на глазах.

– Тебя надо обследовать, посмотреть, нет ли у тебя осложнений после утопления, – вставляет дама.

Фраза звучит как-то чудно. В панике ты осматриваешься по сторонам, и все, открывающееся тебе, кажется совершенно незнакомым. Ты вынужден следовать за женщиной. Вы протискиваетесь через туман неизвестного происхождения. Маршрут вашего следования то и дело петляет. На полу пестреют следы крови, видны фрагменты внутренностей неведомых зверей. Появляется белое строение, напоминающее грузовые контейнеры, кубиками сложенные в целый курган. На контейнерах выдолблены ряд за рядом круглые окошечки и намалеваны красные кресты. Вы проходите в помещение, напоминающее процедурную, внутри – ни души, один беспорядок. Женщина распоряжается, чтобы ты лег на кушетку, меряет тебе давление и температуру, а заодно слушает тебя стетоскопом.

– Тебя бы под капельницу, – говорит она это, а лицо ее принимает странное выражение. Потом женщина поднимает тебя, накидывает тебе на плечи простынку и заявляет: – Пошли скорее!

У тебя от страха волосы дыбом встают. Вместе с дамой ты скорым шагом проходишь дальше. Мгла оборачивается вокруг тебя шерстяным пледом. Что же все-таки случилось? Неприятель пошел в генеральное наступление? Ты не знаешь, что и сказать, а потому снова благодаришь:

– Спасибо, что спасла меня.

– Я тебя не просто так спасла.

– Мне что-то надо сделать?

– Поможешь мне потаскать кислородные баллоны.

– Судя по всему, в палатах у вас дела обстоят не лучшим образом. Насколько мне известно, спасенным с поля боя больным и раненым для восстановления устраивают кислородную терапию.

– Малой Вэй, сейчас надо думать только о себе. Больница уже объявила пожарную тревогу. Огонь поглощает весь кислород. А без кислорода человек умирает. Ты не боишься смерти?

А, оказывается, было возгорание, неудивительно, что такой дым повсюду... «Как она тебя “малым Вэем” назвала», – думаешь ты, растрогавшись. Да, больница – основа всего мироздания, и если она сгорит, то все кончено.

– Хорошо. Общими усилиями спасем больницу, – объявляешь ты, набравшись смелости.

Однако женщина отзывается:

– Нет, только олухи спасают больницы. Люди, которые обладают возможностями спасать больницы, прежде всего спасают самих себя.

От такого признания у тебя горло сжимается. Ты снова присматриваешься к даме. Несмотря на то что она достигла того возраста, когда у человека уже никаких сомнений не остается, позаботилась женщина о себе отлично: округлые груди, прямая как стрела шея, под горлом проступают плотные мышцы цвета пальмы, бедра пышные и крепкие, подобно стволам персиковых деревьев в разгар весны, волевое лицо, от одного взгляда на которое каждый преисполнится доверием. Ты снова уверяешься, что перед тобой не мираж из головы, а гарантированно настоящая благодетельница, стараниями которой ты выжил, женщина, причем женщина, достойная считаться старшей сестрицей. Однако в ней будто есть что-то отличное от всех докторов, с которыми ты общался прежде. Ты помогаешь женщине с кислородным баллоном.

2. Проржавевший огонь

Вы проходите за приемный покой. Ты видишь высоченное белое здание наподобие алтаря, которое извергает из себя огромный пылающий огонь. Пламя напоминает по форме роскошный крест, только изрядно обшарпанный и обветшавший, шероховатый и облупленный. Огонь будто оброс ржавчиной, неустанно прорываясь через наслоения времени. Над местностью разносится специфичная вонь. Это прежде был крематорий. «Это пламя должно уничтожить больницы?» – вопрошаешь ты себя. Недурно, особенно в сравнении со священным огнем, с которым носились по олимпийским стадионам. Ты уже бывал в этом месте, оно прежде парило маяком, озарявшим весь мир, над мостиком корабля-госпиталя.

У предполагаемого алтаря стоит мальчик, который, несмотря на детское тельце, выглядит как старик. У паренька крысиный нос и оленьи глаза, на нем зеленый мундир и белый халат. Ты припоминаешь, что молодого человека с синдромом раннего старения зовут Ганьцзо^[5], он – избранный среди больных, которому вверили управление крематорием, пресловутый «художник по похоронам». Ганьцзо говорил, что только крематорий может спасти больницу. Видя знакомого человека, ты испытываешь воодушевление и окликаешь его. Но паренек не отвечает.

Женщина заявляет:

– Это Вебер, пожарник.

Вебер надменно глядит на тебя.

– Еще жив? А твои товарищи по болезни?

Ты чувствуешь, что меняешься в лице.

– Пожалуй, все померли. – Действительно, корабль-госпиталь затонул. Никто не спасся. Возможно, и Ганьцзо умер, и ему на смену встал этот малый?

Вебер же добавляет:

– Дух жаждет безмятежности, хуже это, чем мечтать о рае... К какой смерти ты готовишься?

Ты молчишь. Входя в твое положение, женщина поясняет:

– Крематорий – стратегический пост, за который вынуждены бороться врачи и больные. Жизнь и смерть – серьезные дела, все думают, как бы помереть.

– «Врачи и больные»? – удивленно переспрашиваешь ты. А как же война между союзными державами и странами «оси»?

Вебер заявляет:

– А ты не слышал о бунте больных? Больницу штурмуют не третьи лица, а именно пациенты. Больные – вот самые грозные неприятели... Они беззаветно отдались политике, но не из желания облагодетельствовать человечество.

Лайнер пошел ко дну, пациенты все умерли, каким образом и кто может штурмовать больницу? Маловероятно, что кто-то спасся, как там тебя? Или, может быть, не у тебя одного сегодня день воскрешения... От мысли о том, что снова придется жить вместе с больными, ты не можешь избавиться от печали на сердце. И снова осознаешь, что и ты по статусу – больной. Глядишь ты на причудливый огонь со ржавыми узорами и со страху хочешь удариться в бега. Женщина тебя удерживает:

– Больные в данный момент наносят удар по крематорию, думают, что можно через самосожжение уничтожить печи для кремации и спалить больницу. К чему тебе бежать?

Ты уныло сбавляешь шаги. В клубах дыма, похожих на рыбьи чешуйки, вертятся напоминающие ленты из оберточной бумаги осколки костей, которые будто вновь складываются в человеческие формы, прежде чем беспорядочно рассыпаться и рухнуть вниз. Вдалеке раздаются смутные раскаты грома. Больница приняла незнакомый вид.

Вебер поясняет:

– Есть у нас больной, которого зовут Эйнштейном, это закулисный подстрекатель бунта. Эйнштейн заявляет, что ему неизвестны идеалы, которые можно было бы обосновать научными методами. Если увидишь его, то немедленно сообщи мне. Нам надо задержать его.

Ты припоминаешь, что уже слышал это имя в палатах. «Эйнштейн». Это не рядовой человек, а «больной среди больных». Ты было открываешь рот, чтобы высказаться на этот счет, но до тебя доносятся слова женщины:

– Как дела?

Вебер ответил:

– Только что прорвалось несколько человек, пожарники их уже изловили и сожгли. Противодействие огню – дело первостепенной важности для больницы. Управление пожарной безопасности сменило канцелярию медицинского страхования в качестве ключевого отделения всей больницы. Реагируя на чрезвычайную ситуацию, меня назначили начальником пожарников.

В крематории повсюду висят огнетушители и пожарные рукава. На стальной конструкции выведен красным по желтому лозунг: «Повышаем возможности по выявлению и устранению скрытых угроз пожаров, наращиваем возможности по организации тушения зачинающихся огней, повышаем мощности по эвакуации и спасению личного состава, усиливаем работу по пропаганде, просвещению и обучению противопожарной деятельности».

Нос у Вебера высоко вздернутый, глаза впалые, уши заостренные, волосы жиденькие, все тело в морщинах. Он кричит во весь голос, по долгу службы раздавая указания пожарникам. Вновь вбегают больные. Туман прорезают непрерывные возгласы. Вскоре самоподжигателей связывают козлом и закидывают в печку, выжигая из них совершенное произведение искусства. Ты ощущаешь, что все повторяется с самого начала, только в новой обстановке.

Вебер пристально всматривается в поднявшиеся грибами облака дыма и замечает:

– Подлинная личина мира – все-таки огонь. Если наш дух не проходит выжигание одиночеством и тоской, то ничего стоящего из нас не выкаливается.

Во главе пожарников Вебер принимает меры в отношении больных. Времени на то, чтобы потчевать тебя и женщину чаем, у него нет. Ты ощущаешь тревогу. С другой стороны, сразу и не распознаешь с простыней на плечах, кто ты: врач или больной.

Женщине не удалось отыскать в крематории кислородный баллон, так что она уводит тебя прочь. Густой дым сжимает и приводит в дрожь всю землю, словно поднятое ураганом моретрясение или же вызванное вулканом землетрясение. Ты с отвращением чувствуешь, как твое тело обливается потом, силы оставляют тебя. Ты бросаешь взгляд на кажущийся призраком посреди океана столп огня, и мысли твои устремляются к словам Вебера: «Подлинная личина мира – огонь».

Женщина понимающе говорит:

– Малой Вэй, ты, наверно, чувствуешь, что не особенно разбираешься в текущей обстановке в больнице. Но что бы ни происходило – остается только противостоять этому. Кто-то заявляет, будто никогда уже больше не вернутся лихие времена. Это пагубное заблуждение. Смутное время вообще никуда не уходило. В мирное время кажется, что зайти в больницу – обычное дело, как в киношку сходить: заплатил, получил лекарство, которое лопаешь, как попкорн, жуешь и наслаждаешься, пока все наше предприятие готовится рухнуть в тартарары. Конечно, нет ничего лучше лекарств, но что мы будем делать, если больница канет в небытие? Даже врачам приходится спасать самих себя. Слишком самоуверенными мы были в прошлом, когда думали, что надо спасать только больных.

– Понятно. – Ты не согласен с врачихой по поводу того, что посещение больницы можно сравнить с походом в кино, но все-таки чувствуешь, что дама эта весьма рациональна. По массе мозга женщины уступают мужчинам, но эта особа рассуждает лаконично и точно, смотрит в самый корень проблем. Ты ощущаешь зависимость от этой дамы, словно она подарок Небес. Если бы она не пришла тебе на помощь, то ты все равно бы сгинул, пускай не в воде, а в золе крематория. Одно остается неясным: разве не врачи всевластно контролируют общую ситуацию? В эпоху медицины доктора выступают властителями мира, признанными универсальными мастерами на три головы и три пары рук, которые способны реализовать все что угодно. Как это они не могут дать отпор больным? Когда пациенты успели стать мощнее докторов? Как бы за этим не скрывалось что-то поболее, чем обыкновенная самонадеянность. Есть ли еще что-то такое, чего врачам в настоящее время не по силам делать? Пугающая мысль.

Женщина приводит тебя в место, напоминающее кассу. Здесь много людей в белых халатах, выстроившихся в длинную очередь перед дверью. Твоя спутница проводит тебя сразу на прием. За стойкой сидят две женщины, смахивающие на кассирш: тридцать шесть или тридцать семь лет, чумазые лица. Ты никак не можешь вспомнить, где вы с ними встречались. Ты здороваешься с дамами, но те на тебя даже не смотрят. Все три женщины обмениваются понимающими улыбками и перебрасываются шепотом на ушко несколькими фразами. От этой сцены тебя настигает дежавю, но почему – ты снова не можешь понять. Военная врачиха сует деньги кассиршам и получает от них штампованный бланк. После чего она уводит тебя на склад и подает заявку на кислородный баллон. Стоящий в карауле апатичный сотрудник безопасности лишь мельком оглядывает вас и сразу же пускает внутрь. В хранилище горами навалены медикаменты и лечебная аппаратура. Ты помогаешь женщине подобрать кислородный баллон, и вы направляетесь в мертвецкий покой.

3. Меч отнятия жизни

В затемненной комнате уже находится с десяток баллонов. Оглядывая это нагромождение похожих на засаленные торпеды емкостей, ты осознаешь парадокс: без кислорода не может быть огня. Как больные собираются сжигать больницу дотла? Крематорий же сам собой потухнет. От мысли о том, что уничтожающее мертвецов пламя тоже может затухнуть и сойти на нет, ты вздрагиваешь от страха. С этой точки зрения что ни предпринимай – все равно от налета больных не убережешься. И что же тебе тогда делать?

Пока что морг стал тебе и этой женщине тайным убежищем для совместного пребывания. Ты спрашиваешь:

– А разве кислородные баллоны не собственность больницы? Умыкнули мы один, а какой-нибудь больной его недосчитается, и тогда умрет лишний человек. – Ты заключаешь, что таким образом встаешь на позицию исцеления умирающих и спасения страждущих, демонстрируя явное расположение к врачам. А значит, дама о тебе еще позаботится.

Однако женщина возражает:

– Малой Вэй, ну что же ты все думаешь о том, умрут или нет другие! Больные – люд низшего сорта, те еще свирепые нелюди. Еще в палатах они начали друг друга истреблять. Били друг друга по головам и пускали кровь соседям в борьбе за койки, медикаменты и питание. Ты разве сам всего этого не видел?

Ты припоминаешь еще больше из прошлого. Да, ты сам во всем воочию убедился. Обстоятельства складывались унылые и странные. Тебя самого чуть было не убили. А раз уж больные таковы от природы, то никогда в них ничего хорошего и не было. Метровый лед не за один день образуется, и критический момент, разумеется, давно уже настал. В больнице накапливался естественный позыв к насилию, который удавалось подавлять лишь химическими препаратами. Однако внутренняя борьба среди пациентов вылилась в нападки на докторов. Это будто свидетельствовало об изменении сложившейся натуры, будто разом сбросили больные сжимавшие им головы обручи^[6]. Что же все-таки стряслось? И если все так выходит, то от чего эта дама тебя спасла?

К врачам ты всегда питал неоднозначные чувства. Ты смотрел на них как бы снизу вверх, видя в них трейдеров, торгующихся за жизнь. Перед докторами ты ощущал себя ничтожным, начисто лишался уверенности в собственных силах. В больницу ты пришел не по собственной воле. И место это тебе никакого удовольствия не доставило. Оно лишь вынудило тебя осознать весомые изъяны твоих тела и духа, требующие в экстренном порядке исправления и реабилитации. Ты все еще помнишь, как тебя в самом начале, при обследовании в хирургическом отделении, обобрали до последней нитки и как ты сначала ощутил стыд, стыд из-за выставленных напоказ интимных органов, стыд за то, как на тебя взирают врачи и медперсонал, стыд за то, что ты заболел и что ты отличаешься от нормальных людей. Однако медики смотрели на обнаженного тебя как на пустое место, нагую вешалку для одежды, которую без дела выставили там, и продолжали как ни в чем не бывало переговариваться между с собой в твоем присутствии. Ты узнал, что у товарищей по болезни такие же ощущения. Пациент с геморроем жаловался, что доктора постоянно глазели ему в раны, но никогда не рассказывали, что они там увидели и что они там высматривали. Тот больной вечно ходил в чем мать родила. Не давали ему ничем прикрыться после обследований. Как-то раз медсестра безо всякого предупреждения взяла и обрила ему подчистую все волосы вокруг ануса. От того мужчина почувствовал себя не столько человеком, сколько предметом. Пережившая искусственные роды подруга по болезни заявляла, что медики схватили ее, раздвинули ей ноги и закрепили ступни у подножья акушерской кровати в подобие кандалов. Торчали в пустоту ее ноги. Поднялся доктор среднего возраста, вознесся высоко над женщиной и сконцентрировал все свое внимание на пространстве между ее ног. Равнодушным тоном, напоминавшим распоряжения командира на космодроме, врач отдавал команды медработникам. Если бы даже в тот самый миг с Небес взяла и свалилась Луна, то и это бы не придало никакого трепета его голосу. Больные также жаловались на чрезмерное количество обследований и излишнее лечение и дерзко сигнализировали об этом врачам. Однако храбрость давать отпор обнаруживалась только у меньшинства. По большей же части пациенты отказывались следовать врачебным предписаниям, не принимали, а просто выбрасывали отпускаемые им медиками лекарства. В конечном итоге это воспринималось как невежество и страдание по собственной вине. Слыхивал ты и о случаях умерщвления докторов, однако то были исключительные ситуации, пик конфликта между врачами и больными. Кому не хочется быть «хорошим» больным? Пациенты соперничали, ненавидели и ревновали, однако не решались бросить вызов авторитету врачей открытыми заявлениями, что те все делали не так. Все опасались услышать от докторов насмешки: «Неужто ты учился медицине?» Или: «Ну вот и ищи кого-нибудь более квалифицированного». С большей вероятностью можно было ожидать воздаяния, сопоставимого с уготованной богами карой для богохульников, а именно – смерти. В больнице умереть можно в любой момент. У больных с врачами не такие отношения, как между рядовыми гражданами. После того, как весь мир охватили медициной, доктора тем более укрепили высочайшее положение. И вдруг случился масштабный коллективный бунт мучающихся, дали они волю давно сковывавшему их пламени гнева, подорвали господство ангелов в белых халатах и изодрали в клочья давным-давно установившиеся между врачами и больными договоренности. Трудно поверить в такое, когда первый раз слышишь об этом.

Видя, как ты остолбенел, женщина тревожно добавляет:

– Врачам это кажется крайне обидным и в высшей степени противоречивым. Но ты же в бунте не участвовал, так что тебе бояться нечего.

Ты взволнованно интересуешься:

– А ты в самом деле врач? – Женщина вызывает у тебя мощное жамевю, словно она явилась к тебе из другого мира. Кто она? И почему тебя спасла?

Женщина выглядит недовольной.

– А что, не похожа?.. Цель больного бунта – превращение пациентов во врачей. Бунтующие думают, что если они рассядутся по врачебным кабинетам, то сами собой решатся вопросы с дороговизной и сложностью излечения. Скажем так: пациенты совсем не верят докторам. Больные всем сердцем хотят стать специалистами по тем болезням, которыми страдают. Они считают, что тем самым получится положить конец дуализму врачей и больных. Но даже опуская то, что в мединститутах приходится упорно учиться по десять лет, и то, что генезис заболевания тяжело проследить, пациенты думают, что могут с легкостью сменить докторов... Больным все невдомек, поэтому они ничего и не боятся. Как бы тебе втолковать, малой Вэй... Ладно уж! Что касается баллона, то это не кража. Это сведение счетов.

Про себя ты думаешь, что сведение счетов – что-то из области математики. Когда-то ты в этом был силен. В прошлую бытность ты давал в палатах уроки математики товарищам по болезни, мотивируя их становиться образцовыми бойцами, достойными участниками Второй мировой войны. Математика – основа медицинских вооружений. Ты же ведь не один из взбунтовавшихся больных, верно... Ты робко спрашиваешь:

– А нам обоим нужно так много кислороду?

– Никто не знает, что будет дальше. Больница оказалась в чрезвычайно сложном положении. К тому же есть еще Чуньчао и Цююй^[7].

– А кто такие Чуньчао и Цююй?

– Сотрудницы из кассы.

– И профессору Ваньгу^[8] все это известно?

– «Профессору Ваньгу»? – Женщина испытующе подставляет указательный палец тебе под нос. Ты понимаешь, что проговорился. Профессор Ваньгу – твой лечащий врач. Вот только где он? Почему не он тебя спас?

Быстро притомился ты от ношения кислородного баллона. До того как попасть в больницу, ты был поэтом-песенником, мало занимался физическим трудом, а теперь у тебя еще и дефицит кислорода, и тебе лучше сдохнуть, чем так жить. Ты понимаешь, насколько важен кислород. Ты с детства отличался болезненностью и много времени провел по больницам. Ты чуть более любознательный, чем прочие больные, и путем самообучения приобщился к медицинскому знанию. Тебе известно, что человек, со слов Гиппократа, – «облигатный аэроб». В этой фразе кроется тайна жизни. Еще в конце XVIII века в ходе научных исследований было установлено, что ключ к поддержанию существования всего живого – кислород (а не вся атмосфера в целом). Дыхание – показатель того, что человек жив. При каждом вдохе в тело поступает кислорода общим объемом по десять в двадцать второй степени атома кислорода, который включается в ковалентные структуры. Без кислорода клетки не в состоянии жить (что неудивительно, ведь человек состоит из клеток). Когда кровь проходит через наши внутренности, она насыщается кислородом, немедленно обращаясь из уныло-бордовой жидкости в субстанцию живительно-алого цвета. В ходе своего длительного путешествия кровь, отдавая кислород отдаленным тканям организма, обретает бесстрастно-голубоватый цвет. Ты ощущаешь трепет от непонимания, почему жизнь так устроена. Видимо, Творец все определил заранее.

Причем кислород вовсе не обязательная компонента всех миров, его можно назвать дефицитным продуктом в Космосе. Даже на нашем светиле кислород появился всего лишь около двух миллиардов лет назад. Человечество же открыло для себя кислород где-то двести лет назад. Кислород оформил многообразный по конфигурации и конструкции живой мир, а также скрывает в себе намек на смерть всего сущего. Кислород объединяет в одном теле жизнь и смерть. Иными словами, кислород обуздывает жизнь, не давая человеку существовать сообразно собственным желаниям. Тебе очевидно, что будет, если возникнет нехватка кислорода. Сначала урон будет нанесен мозгам, ведь для работы этому двигателю человеческого организма нужно обеспечивать бесперебойный доступ к большим запасам кислорода. Если доступ обрывается, то через пятнадцать-тридцать минут непоправимый ущерб наносится нервным клеткам. В пределах часа значимые ткани мозга переживают необратимый коллапс. Даже если за это время больного воскресят к жизни, то ему придется жить с такими вещами, как афазия, дизопсия, паралич, понижение чувствительности и нарушение равновесия.

В действительности конечной причиной наступления смерти – во всех возможных смыслах – выступает «потеря кислорода». Смерть может наступать вследствие разных заболеваний и симптомов, однако за всеми смертями скрывается общий физиологический фактор: нарушение циркуляции кислорода в теле. Результат всегда одинаков: клетки недополучают кислород и не могут обмениваться веществами. Бог смерти одерживает победу. Живой человек незамедлительно обращается в труп, на который и глядеть тяжко. Вот почему мертвого человека называют «бездыханным». Дышишь – человек, не дышишь – труп. Дефицит кислорода – зависший над головами больных меч отнятия жизни. Ты оглядываешь исходящие от твоего сморщившегося тела скрещенные конечности, думаешь, что они только с помощью молекул кислорода могут нормально работать, и от мысли этой тебя невольно охватывает отвращение. Твое человеческое бытие в настоящий момент обрывает побочный элемент, и от того твои домыслы и предположения по поводу мира оказываются химерами. В страдании ты утратил всякое представление о собственной идентичности. Ты ощущаешь себя униженным и еще чувствуешь, что только врачи могут считаться контролерами законов природы. Больной бунт обречен завершиться пшиком.

Соответственно, разве нельзя свести единственную цель существования больницы к тому, чтобы не дать роковому лезвию того меча упасть и перерубить больному трахею? Миссия врачей, получается, – противодействовать мечу отнятия жизни. Соответственно, когда военная врачиха вместе с тобой умыкнула кислородный баллон, это можно списать на врожденный инстинкт. Лечебные технологии постоянно совершенствуются. Широкое применение получили аппараты вентиляции легких и оксигенаторы, и даже если мозг отмирает – машины могут поддерживать сердцебиение и кровообращение. Ты также слышал от кого-то, что некоторым больным прямо в тело вживляют установки по автономному расщеплению молекул кислорода и стенты для усиления снабжения кислородом. Еще каких-то пациентов вроде бы за счет реконструкции генов и укрепления функций органов удалось трансформировать в стойкие к дефициту кислорода существа. Но ты, по ходу, никогда такой возможности не имел. И все же ты себя утешаешь: пускай так все и было, сколько можно протянуть на этих примочках? На пути по жизни к смерти все равно наступит миг, и тот меч опустится и рубанет со всей силой. Остановка дыхания – предопределенный каждому человеку исход, и еще не было ни одного исключения из этого правила. Все люди в конечном счете – смертные души.

Будучи врачом, эта женщина обязана знать, что представляет собой тонкое равновесие и безысходность человеческого бытия. Однако дама эта не озаботилась тем, чтобы ты сразу же насытился кислородом, а лишь распорядилась, чтобы ты разлегся доской и положил голову ей на ноги вместо изголовья, словно так тебе будет удобнее перевести дух. Это явное свидетельство того, что между вами установилась нестандартная для врача и больного связь. От испуга ты замираешь. Вроде бы ты уже переживал подобную ситуацию. Хотя нет, не все совпадает. Эта женщина поглаживает твою черепушку, будто желая развеять снедающие тебя сомнения. Ты ощущаешь, что дама тревожится по поводу дел в больнице. Ведь как-никак это место ее постоянной работы, и бытие этой женщины переплетено с существованием больницы более неразрывно, чем у пациентов. Даме, наверно, тоже непривычны перемены. Она только что таскала тяжести, поэтому мышцы в ее теле сжались и стройные ляжки уплотнились, напоминая теперь два заряженных снаряда. Булькают переливающиеся внутри нее жидкости, а тонкие, но хаотично разбросанные ткани сплетаются коленцами и звеньями в единый организм. Переживает ли и эта женщина в качестве существа с истинным клеточным ядром дефицит кислорода? Не возникли ли помехи у нее с обменом веществ между митохондриями? Много ты размышлять об этом не можешь, просто думаешь, что дама эта – врач, наделенная профессиональной рассудительностью. Судя по всему, она не собирается экономить кислород вплоть до самой последней минуты. Только по возможности сдерживает дыхание, стараясь сберечь ограниченные ресурсы. Вот и хорошо. Важно, чтобы другие больные про это не прознали. Ты за время, проведенное в больнице, познакомился с разными женщинами. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они все вдруг сюда заявились и увидели, как ты заснул бродячим псом на ногах у военной врачихи.

Обдумав все это, ты пытаешься подняться. Но женщина тебя легонько придавливает одной рукой:

– Оно тебе надо? Не двигайся. Если бы я тебя не вытащила, то тебе бы уже давно был трындец. Малой Вэй, раз уж ты вверил себя больнице, то ты не можешь просто так позабыть все хорошее и наплевать на долг. А именно это сложнее всего дается больным. – В ней силы на тысячу крючков, тебе сразу приходят на ум каждый день настойчиво тренирующиеся женщины-тайконавты, они ведь тоже военные. Странно, что возникла подобная ассоциация. Неужели «Мирный ковчег», в который ты погрузился, был космическим челноком? В космосе же нет кислорода.

Вы замираете в таком странном положении, имитируя позы трупов. Ты не осмеливаешься поднимать вопрос о потреблении кислорода, но про себя думаешь, нельзя ли в качестве замещающего средства предаться взаимному лечению с женщиной? Для этого необходимо проникнуть в тело другого человека, образуя плоть в плоти, что поспособствует циркуляции жидкостей в даме, чтобы она смогла свободнее дышать. Возможно, тем самым получится спасти себя, отбиться от зависшего над тобой жестокого меча. Ты и сам не знаешь, когда у тебя возникло это увлечение. Ты прежде со многими женщинами устраивал взаимолечение, пристрастившись к этому процессу как к наркотику. Женщины собственными телами помогали тебе в критические моменты преодолевать трудности. Вероятно, это некая альтернативная лечебная технология. Ты ощущаешь себя не самым обычным больным... Ты чуешь запах антисептика, который распространяется меж ног у военной врачихи. От аромата ты начинаешь ворочаться. Ты и хочешь попробовать, но боишься, что она не захочет, вы же с ней не старые знакомые. Ты колеблешься...

– Эй, тебе чуток получше? – Не получая от тебя ответа, женщина легко постукивает тебя по щекам. Тебе припоминаются все те женщины, которым судьба уготовила лечиться с тобой за твои полвека, и чувство стыда нарастает. Ты их защитить не можешь, это они тебе приходят на выручку. Благодаря этим дамам ты не умер. Но у тебя никогда не получалось установить с ними прочные долгосрочные отношения, которые бы превосходили взаимосвязь между врачами и больными.

Ты глядишь на целые и исправные кислородные баллоны подле тебя, и тебя одолевают безостановочные слезы, увлажняющие женщине бедра. От того ты чувствуешь себя еще более виноватым. Даме, видимо, тоже не захотелось лицезреть такой конфуз, и она тебя утаскивает за собой, снова заставляет перетаскивать грузы, чтобы в трудоемком физическом труде позабылись и боль, и сумятица в мыслях. Мгла стала еще более плотной, воздух будто готовится детонировать. Хорошо еще, что атмосфера, кажется, нетоксичная. И еще кислород, пускай разреженный, не утек полностью. Окружающее пространство утрачивает ясность. Все еще нет возможности понять, где ты оказался. На борту корабля или на суше? Судя по тому, что говорит женщина, смутная наступила пора, и все это – приметы лихого времени. Здесь ощущается и общность, и разобщение с опасностями, которые формируются войной. Умеющие лечить болезни врачи перед лицом беспорядков оказались не у дел. Наверно, в этом проявляется ограниченность медицины. Тебе стоит быть потерпимее, а не возмущаться несправедливостью и пенять на весь свет. Важно поскорее привыкнуть к этой больнице или новой обстановке, в которую попала преобразившаяся больница. Все равно же больному не дано уйти от нее.

4. Смерть или выживание

Вы проходите отделение грудной хирургии и видите, как врачи растаскивают по щелям скальпели, словно припрятывая личное имущество. Ты никогда прежде не видел так много скальпелей, и смотрятся они как изящнейшие изделия, яркие и блестящие, подобно высококачественным подделкам под предметы старины из антикварного магазина. Некоторые скальпели инкрустированы золотом, серебром и бриллиантами, часть украшена искусной гравировкой. Врачи, подобно фокусникам, наперегонки рассовывают ножики по сумкам. Вероятно, скальпели в дальнейшем планируют продавать, выменивать на необходимые в смутное время базовые средства выживания. Вы убеждаетесь, что спешно собирают вещи врачи и в неврологическом, и в пульмонологическом, и в гастроэнтерологическом отделениях. Все готовятся удариться в бега. Рты и носы докторов прикрывает тьма кислородных респираторов, но все еще слышно напоминающее водопад сопение. Тебе вспоминаются потерпевшие сокрушительное поражение имперские штурмовики из «Звездных войн». Кажется, что тебя угораздило оказаться в павильоне, где снимают кино.

– Похоже, главные силы больных готовятся к нападению, – предупреждает спутница, будто желая, чтобы ты был поосторожнее.

– Как так получилось, что связь врачей и больных оборвалась? Почему не озаботились тем, чтобы избежать этого? – Ты прикидываешься, что тебе ничего не известно. Перед лицом Бога смерти врачи и больные должны были бы, по идее, уподобиться соратникам из окопов Первой мировой войны. Кто кого предал? И еще ты думаешь, что при таком раздрае внутри больницы нет никаких возможностей дать решительный бой наступающему неприятелю. Вторая мировая война, похоже, будет проиграна, и история откатится назад. Большое дело, которое затрагивает судьбу всего человечества. Почему же никто об этом не говорит?

– Такой день должен был рано или поздно наступить. Врачи всю жизнь изучали больных, но так и не разобрались с их мыслями. Медицина неспособна разрешить многие вопросы. Но раньше никто про это не думал, всем казалось, что составить генетическую карту – уже большое свершение, – с подобием раскаяния в голосе заявляет женщина.

Да, именно так. Ты вспоминаешь, что с наступлением ее эпохи медицина стала способна творить все что угодно, став универсальным оружием для противостояния недугу и смерти. Врачи создали геномику и клеточную инженерию, в последующем осознали их математическую сущность. Будучи одним из энтузиастов обучения больных масс, ты по заданию профессора Ваньгу давал товарищам по болезни уроки математики и работал популяризатором соответствующих познаний. Болезни, пациенты и лечение – все сводится в итоге к цифрам, все становится алгоритмом, все становится возможным. Вместе с товарищами по болезни ты искал Особобольного по имени Эйнштейн, желая на основе заключенной у того в мозгу формуле посодействовать врачам в доведении до конца обновления и совершенствования медицины, что, в свою очередь, послужило бы сокрушению держав оси, победе во Второй мировой войне и возвращению всего света к миру и единству. Это и составляет понятие медицины в широком значении. В те времена высшее руководство всех врачей относилось к больным с большим доверием. Никто и подумать не мог, что против больницы поднимется целый бунт во главе с тем самым Эйнштейном. Действительно ли врачи недоглядели? Взрастила себе на голову больница грозных тигров? И ты тут же осознаешь, что сам выступал сторонником или же пособником беспорядков. Это ты тоже запамятовал. Твой ужас еще более нарастает. Врачихе, наверно, и неизвестно, чем ты прежде занимался. А то бы она с тобой себя вела не так, как сейчас. Пытаясь скрыть собственные грешки, ты прикидываешься, что тебе тяжело дышать. Падаешь на колени, скручиваешься по-детски калачиком и умоляешь женщину:

– Плохо мне...

– Рецидив? – При всех предубеждениях дамы по отношению к больным она не может избавиться от профессионального нетерпения. Врачи словно вечно живут в противоречии с собой, собственным копьем пробивая себе щит. В глазах врачихи все больные – требующие ухода дети, попутанные нечистой силой.

– Да, очень больно... – Ты наигранно растираешь глотку там, где у тебя гортань, а заодно потрясаешь руками и ногами, напоминая нашкодившего школьника, которому назначили телесные наказания сверх нормы.

Женщина тебе так и не дает подышать кислородом. Вместо этого она открывает нательную аптечку, достает ампулу и готовится сделать инъекцию.

– Лидокаин. Последние две дозы. Эй, а что это у тебя такой пульс слабенький? И не отыскать. Придвинься поближе.

Ты чуешь ее теплое дыхание, и твою тоску прорезает возбуждение. Наконец-то в дело пошло лекарство, думаешь ты, так больше на больницу похоже. Ты послушно сжимаешь кулачок и от чрезвычайного волнения сразу же тискаешь даму за грудь. Напоминает та накачанную подушку безопасности из автомобиля, в ней, по сравнению с ляжками, чувствуются мягкая податливость и твердая прохлада. Женщина никак не реагирует на твой выпад. Ты заливаешься краской. В момент, когда тебя пронзает кончик иглы, ты слегка приподнимаешь голову и всматриваешься в зеленый мундир под белым халатом дамы. Мундир от встречи с твоей рукой уже покрылся грязью и влагой, пятна виднеются и на красивом красном крестике.

Спасая тебя, женщина заявляет, будто с врожденной эмпатией:

– Малой Вэй, тебе не стоит слишком себя изводить. Кто в наше время себя хорошо чувствует? Да никто. Врачи уж точно нет. Вот уже какое-то время все будто замерли на краю бездны, ощущают себя словно на тонком льду, но крепятся и вынуждают себя держаться изо всех сил. Мы очень уважаем ангелов в белых халатах за их доблесть и мечты, но все их устремления сейчас терпят крах. В дальнейшем не будет никого, кто захочет заниматься этим ремеслом. Врачи подхватили депрессию. Не только больные болеют... Накануне ночью мне приснилось, что я умираю: во сне шею мне проткнуло чем-то острым, стало тяжко дышать, кровь хлынула... Такие кошмары мучают не только больных. Я как врач в первый раз ощущаю ужас... И то, что мне привиделось, может стать явью. Вообще, не надо мне все это тебе говорить. Больница в самом деле оказалась в опасном положении. И не только по вине взбунтовавшихся больных. У больницы и своих проблем предостаточно. Врачи тоже не выдерживают. И все же я, вопреки опасности, спасла тебя... К чему это я? Неужели от того, что я все еще помню мои обязанности? Блюду клятву, которую дала при поступлении в больницу? Не забыла свои первоначальные намерения? Мне кажется, что лежащие по палатам тяжелобольные в ситуации, когда лечение не в помощь, получают какое-то успокоение в моих объятиях и бесхитростных речах, обретают храбрость спокойно встретить смерть. Даже я, такая многоопытная врачиха, не могу скрыть слез, когда вижу, как страдают больные. Ох, малой Вэй, дорожи тем, что у тебя есть.

Ты не знаешь, что в ее словах правда и ложь и нет ли здесь преувеличений, подозреваешь ты, что все это избитые фразы. Все то же самое женщина дежурно говорит каждому спасаемому ею больному. И тебе кажется, что врачиха и сама не особенно-то понимает, к чему тебя надо спасать. За этим, возможно, кроется нечто посложнее. Также непонятно, почему это врачи причисляют себя к социально уязвимым слоям. Вспомним Иисуса Христа: он вроде бы был наделен беспредельной сверхъестественной силой, но позволил неприятелю пригвоздить себя. А потом бесстрастно взирал на находящихся рядом с ним близких, желавших ему спасения, и ничего в его душе не шевельнулось, он только бессвязно выл. Ты опасаешься, что военная врачиха сломается под давлением, а это для тебя равнозначно утоплению. Напряженно всматриваясь, как жидкость из шприца перетекает в кровеносный сосуд, ты заискивающе объявляешь:

– Хотя имя мне твое пока неизвестно, ты – прямо вылитая Линь Цяочжи^[9]. Я напишу благодарственное письмо, отправлю его в канцелярию на имя начальника больницы. Не тревожься, бояться нечего. Я и сам все время думаю о смерти. Что такое для больницы один умерший человек? Больница разве не для мертвецов и существует? Знаю я все. Разница только в том, что у всех трупов разные причины смерти. – Ты силишься успокоить и ободрить врачиху. Если бы перед тобой был врач-мужчина, то ты бы, вероятно, так не высказался.

Женщина выдавливает пресную усмешку.

– Малой Вэй, ты так думаешь? Я же не эталон врачебного дела. Мое отношение к больным – профессиональная реакция, которая сформировалась в течение длительного времени. Да и к чему это все в нынешней обстановке? Единственное, чего я боюсь, – что не вернусь больше в палаты. Спасение тебя – последний раз, когда я исполняю врачебный долг. Некоторые вещи ты поймешь позже. Ладно уж. Может быть, нам и будет дано жить дальше. А может быть, мы вместе умрем. Вполне вероятно. По крайней мере, не так одиноко нам будет. Наконец-то врачи разделят с больными общую судьбу. – Словно совершив реальный акт милосердия, дама извлекает из тебя иглу, охает и по-сестрински хлопает тебя по руке.

Ты мокрый от пота, словно вы только закончили совокупляться. Любовно придерживая след укола, ты горестно заявляешь:

– Вот только я, кажись, умереть не могу. – В этом отношении ты, похоже, отличаешься от других больных. Часто ты ищешь себе погибели, но все избегаешь неминуемой смерти. А для больницы, видимо, нет особой нужды в человеке, который даже умереть неспособен.

Женщина пристально на тебя смотрит и бросает:

– Ерунда. В больнице нет таких, кто не мог бы умереть. Кроме смертных душ.

После принятия лидокаина страдание твое временно идет на убыль. Вы снова отправляетесь на поиски кислородных баллонов. Однако за не столь уж продолжительное время врачи со всех фронтов успели начисто растащить все со склада. Спутница твоя не сокрушается по поводу этого, а ведет тебя в реанимационное отделение. Местные медики уже сбежали. Вы подходите к изголовьям постелей, на которых лежат впавшие в кому больные. Дама поясняет, что эти пациенты пострадали в ходе бунта, вот их и приняли сюда на лечение. Так проявляется милосердие больницы. Молча поглядев с три минуты на одного из больных, женщина приказывает тебе выдрать у него из носа трубки, по которым поступает кислород. Распоряжение тебя изумляет, но ты не издаешь ни звука, а выполняешь что велено, думая про себя: если в таком случае можно обойтись без документов и печати бухгалтерии, то не останутся ли не у дел Чуньчао и Цююй? Ты видишь, что на табличке в изголовье койки больного написано имя «Эддингтон»^[10]. Ты его запоминаешь. Женщина же больше ничего не объясняет. Вы с ней утаскиваете кислородный баллон.

По пути вы сталкиваетесь с главредом больничной газеты «Старческое здоровье». Группа запыхавшихся людей во главе с главредом тоже спешно тащит кислородные баллоны. Главред требует, чтобы вы с женщиной сдали им ваш трофей. Противиться вы не смеете. Главред в качестве компенсации дарит вам экземпляр газеты. Ты смотришь передовицу. Автор заявляет, что под руководством начальника больницы весь персонал в настоящее время проводит реформы, способствует полезному, искореняет вредное, добиваясь великого возрождения больницы^[11] и ускоряя наступление эпохи всеобщего отдохновения. Отряд главреда уходит, женщина бросает газету в мусорное ведро и заворачивает с тобой обратно в палату, где вы забираете еще один кислородный баллон от изголовья койки. Ужасно вымотавшись, вы возвращаетесь в морг и валитесь на пол, засыпая в обнимку с баллоном. Поскольку в больнице все стало так, как стало, женщина не озадачивается тем, в какой позе она спит: ногами она по-лягушачьи ухватилась за твою поясницу. Ты и думаешь, как бы их сдвинуть, но не хочешь выйти за рамки дозволенного, так что лежишь неподвижно, потихоньку успокаиваешься и даже начинаешь немного радоваться своему положению.

Ты надеешься, что дама тебя снова уколет, но видишь, что она спит как убитая, ко всему прочему громко храпя. Ты же заснуть не можешь и потому начинаешь вспоминать собственную историю, пытаясь отыскать в ней ключик, который поможет тебе разобраться в текущей неописуемой обстановке. Ты припоминаешь, что до поступления в больницу ты был довольно успешным поэтом-песенником. Идолом ты себе избрал Боба Дилана. Однако в обществе, к которому ты принадлежал, человеку, да еще наделенному талантом, не было разрешено просто так взять и стать Бобом Диланом. Да ты и сам никогда не располагал той долей властности, чтобы музыкой менять и сокрушать мир. Осторожничая и осматриваясь по сторонам, ты прожил полжизни, не осмеливался доставлять неудобства людям, говорить бестактно, писать не те слова. Все твои произведения соответствовали принятым стандартам публичного исполнения. Однако тебя признали больным и насильно впихнули в больницу. С того момента твоя жизнь оказалась неразрывно связана с этим заведением. Именно больница тебя спасла. Как давно все это произошло? Ты и не помнишь. Осталось только впечатление, что в то время больница была величественной и процветающей, солнцем в зените. Врачи отличались горделивой осанкой и надменными замашками, больные же – послушанием и раболепием. В стационаре ты прошел испытания и вдоволь хлебнул горя, претерпевая такую боль, что жить не хотелось. Сопротивляться ты не осмеливался, оставалось бежать. С большим трудом ты покинул палаты, забрался на борт корабля-госпиталя, поплыл на поиски более прогрессивных лечебных технологий по ту сторону моря. Неожиданно ситуация обострилась: разразилась Вторая мировая война, Большое море обернулось полем брани, судно не смогло добраться «по ту сторону», а управлявший корабельными палатами ИИ обвалился. Профессор Ваньгу назначил тебя командиром красной ударной бригады, чтобы ты повел пациентов на народную войну и прорвался через устроенное державами «оси» Вирусное море. Однако Цзые^[12], твой контакт, умерла... Поднявшийся ветер опрокинул корабль-госпиталь, и тот потонул. Ты от нечего делать прыгнул в море, думая смертью со всем покончить... А потом тебя вдруг спасла военная врачиха. Ты не можешь никак определиться с тем, что произошло и где ты, собственно, оказался. Но самое удивительное заключается в том, что ты все еще жив – или же ощущаешь себя все еще живым.

5. Море неистовства

Ты наконец сворачиваешься букашкой и засыпаешь на ногах у женщины. Когда ты пробуждаешься, врачихи уже нет рядом. Пропали и кислородные баллоны, остался, будто персонально для тебя, всего один. Ты выжидаешь какое-то время, но женщина не возвращается. Ты начинаешь пенять на духов не то добрых, не то злых и думаешь, что, может быть, военная врачиха вообще была иллюзией. Осматривая притихшие с легкими усмешками на мордах трупы вокруг, ты от одиночества и печали начинаешь плакать. Затем ты все-таки заключаешь, что слезы ни к чему, чего доброго, внимание больных к себе привлечешь. Взваливаешь ты на спину единственный имеющийся баллон и покидаешь мертвецкий покой. В мрачном тумане будто прибавилось враждебной субстанции, в нос к тебе нагло забивается множество крупных гранул красноватого взвешенного вещества, от чего тебе дышать становится практически невозможно. Кажется, это распыляемые подобно пеплу из вулкана останки крематория, застилающие собой этот мир. Поблизости виднеются покачивающиеся и плавающие рваные человеческие силуэты, которые то и дело падают и уже не поднимаются. Время от времени слышатся предсмертные вопли, звучащие выкриками нечистой силы. Ты не позволяешь себе все пустить на самотек и немедленно начинаешь дышать кислородом. В такой ответственный момент отобранный у больного баллон делает свое дело. Лишив жизни Эддингтона, ты обеспечил собственное выживание. Ты тронут тем, что врачиха во имя твоего спасения подвергла себя изрядному стрессу. Ты определенно не из числа заурядных больных. Как только тебе грозит смертельная опасность – всегда на подмогу приходят женщины. Если бы не их таланты и решимость, то ты бы не продержался до этого момента. Руководящую роль в направлении человеческого бытия, похоже, играют вовсе не медикаменты, а половые различия. Трудно себе представить, что было бы, если у человека был бы всего один пол, какими бы одинокими и беспомощными мы были. Чем бы все закончилось, если бы, допустим, врачами числились одни только мужчины? Благодаря всем этим размышлениям ты вроде бы уяснил себе предназначение прогресса. Начавшаяся мириады лет назад подготовка была ради вот этого самого момента. Но какими силами и с чьего ведома?

Ты неожиданно вспоминаешь кое-что: а разве из больницы не пропали все женщины? В той самой войне бомбы на основе технологий генной инженерии уничтожили всех особей женского пола. Это оружие массового поражения образца Судного дня, пострашнее даже ядерных боеголовок. От ужаса тебя бросает в холодный пот. Кем была спасшая тебя? Откуда она? Чем больше ты думаешь на эту тему, тем больше пугаешься. На автомате ты преисполняешься сомнениями и насчет той жизни, которая дополняет твои плоть и кровь общей массой в несколько десятков килограммов. Этой жизнью ты потребляешь кислород, ею же ты вклинился в этот мир, где туман становится всему препятствием и где не различишь, кто человек, а кто черт. Однако полагаться на одну жизнь нельзя. Штука эта явилась без приглашения, взять или сбросить ее невозможно, а затушить ее можно как окурок: одномоментно. Впрочем, может быть, дело в первую очередь в превратностях жизни как таковой. И потому появилась больница: чтобы всевозможных людей с идеей фикс о том, что надо «жить», собрать вместе вне зависимости от индивидуальных различий, противоположных интересов и судьбоносных конфликтов. И что прикажете делать?

Снова появляется главред «Старческого здоровья», отбирает у тебя кислородный баллон. Ты с беззвучным плачем на устах преодолеваешь мглу тяжелыми шагами. И тут посреди тумана проявляются мерцающие черно-белые блики. С трудом добираясь до них, ты видишь, что перед тобой группка жидкокристаллических экранов, напоминающих систему видеонаблюдения. Прежде, когда ИИ прибрал все под себя в больнице, он такими же мониторами отслеживал каждое движение больных. Пациенты тогда держали все свое возмущение в глубине души и не решались на открытый бунт.

На экранах появляется голова какого-то врача. А ты его вроде бы уже видел, это разве не доктор Мэйло?^[13] Взвинченный чем-то похлеще гаечного ключа взор врача неотступно следит за твоими трепыханиями. Лекарь словно готовится в любой момент отбиваться от агрессии с твоей стороны.

Игнорируя все вокруг себя, ты кричишь:

– Спаси меня! Я не из бунтарей. Я по поручению больницы восстанавливал самоуправление больных... Мне надо отчитаться перед профессором Ваньгу.

Доктор Мэйло торжественно объявляет:

– А разве профессор Ваньгу не умер? Если что-то есть – мне докладывай.

Профессор Ваньгу умер? От такого известия ты невольно ощущаешь скорбь. Напоминая себе пытающегося выйти сухим из воды воришку, ты стыдливо замечаешь:

– Я в море упал, почти что умер. А теперь задыхаюсь...

– В «море»? – Это важное слово, кажется, привлекает внимание доктора Мэйло. Он осторожно присматривается к твоему приобретшему темно-фиолетовый цвет больному лицу и, после кратких раздумий, вылезает из экрана. Нет, не вылезает. Распечатывается. Из плоской картинки он обращается в объемную фигуру, способную к движению массу костей и мяса, под белым халатом виднеются зеленые брюки от военного мундира. В один миг врач подлетает к тебе. Ты от испуга отступаешь назад.

Доктор Мэйло добродушно говорит:

– Не бойся. С начала кризиса ты – первый пациент, который смог объяснить собственное состояние. На тебя все наши надежды.

Ты боязливо смотришь на врача.

– Да-да, я с самого начала был непоколебимо преданным больным, с достоинством отбывал время в больнице. Никоим образом не бунтую я против врачей.

Обратившийся из картинки в тело доктор Мэйло нажимает на кнопку в красном крестике на груди. У врача за спиной открывается дверь в процедурную. Вы заходите. Здесь тоже висит влажный туман. На полу беспорядочно валяются распечатанные на 3D-принтере кровеносные сосуды и сотворенные благодаря биохимии пальцы. В центре комнаты круглый бассейн, заполненный чем-то извилистым и неустанно волнующимся, наподобие мозгового вещества. Клокочут, будто в неистовстве, красные волны, на поверхности дрейфуют бледно-желтые грязные пузыри, похожие на жир. Из слизи вытягиваются множеством змей и скорпионов черные кабеля. По большей части провода уже оборваны, сохранившиеся кабеля подсоединены к проржавевшим железным шкафам на «суше».

– Смотри, вот оно: «море», в которое ты упал. – Доктор Мэйло будто бы пытается с тобой пошутить.

– «Море»? Но мое море было безбрежным. Корабль все никак не мог переплыть его. – Ты напряженно всматриваешься в бассейн, будто увидел в нем давнего неприятеля.

– Это от того, что ты все время вертелся в нем, тут нечего переплывать, – бойко разъясняет врач.

– Что вы такое говорите? – Твой ужас нарастает, тебе кажется, что весь мир перевернулся. Солнце метеоритом упало вниз, звезды разбились вдребезги. Небо и Земля вывернулись наизнанку, не отличишь уже человека от нечисти. Кишащая черно-красная жидкость колышется у тебя перед глазами бешеным чудищем. Отсюда тебя вызволила военная врачиха? Ты снова переводишь взгляд на доктора Мэйло, пытаясь удостовериться, что он действительно человек.

– Очень похоже на воду, но по факту это высокомолекулярный лечебный раствор. А корабль, на которым ты плыл, – воображаемое пространство, которое образовали электронервы. – Доктор Мэйло вытягивает правую руку и мягко ощупывает твою голову. – Больной, все, что ты пережил, – разряды в твоих же нервах. Содержимое резервуара работает по принципам гидравлики. При соприкосновении с искусственной кожей возникает образ патологически красного океана. Но это, в сущности, просто идея. «Безбрежность» – от колебаний субъективного сознания. Если бы это реально была вода, то у тебя бы давно случился отек легких. Говоря по-научному, резервуар смертных душ – модель на основе жидких препаратов. Благодаря системе обратной связи он задает больным мироощущение.

«Резервуар смертных душ»? «Мироощущение»? Ты снова заглядываешь в бассейн. Походит он на марлевую повязку, насквозь пропитанную кровью и гноем, однако его содержимое образует нечто подобное каплям расплавленного металла. У тебя по спинному мозгу пробегает горяче-острый холодок. Тебе известно, что больница способна устроить всевозможные наваждения, но такого ты предположить не мог. Доктор Мэйло открывает железный шкаф. Внутри действительно обнаруживаются последовательно связанные пучки электропроводки, похожие на скопления нервов. Некоторые из проводов уже обуглились. Врач уставшим взглядом оглядывает опустошенную процедурную и заявляет:

– Больные сбежали, начали бунтовать.

Ты замираешь в растерянности. Какие из этой кучи электронервов принадлежат тебе? Исходя из всего того, что сказал врач, именно благодаря им, по всей видимости, твой мозг соединился с «морем» (возможно, здесь не обошлось без чего-то вроде «интернета лечения»), образовав контур помещенного в легенду сознания. Отсюда и ощущение того, что ты был в «воде», и восприятие «бытия». Все твои осмотры, процедуры, бегства, попытки покончить с собой и даже участие во Второй мировой войне произошли здесь. Но ты-то тогда кто такой? И что такое мир? Ты ощупываешь собственное тело. Напряженные мышцы, тревожно вздернувшиеся суставы и кости, толчками отзывающиеся кровеносные сосуды, непрерывно дрожащие губы. Но не объясняются ли все эти штуки точно тем же, что творится с доктором Мэйло? Не могут ли вас по необходимости в любой момент отпечатать? Получается, что так называемая «жизнь» или «живое тело» – глина, из которой на свое усмотрение можно сделать что угодно... Ты давно слышал, будто современные медицинские технологии вроде бы сотворены сверхъестественными силами. Понятие «жизнь» уже заменило понятие «информация». Произвольно создать какое-нибудь диво дивное почти сродни тому, что в блокноте написать текст к популярной песне.

– Так чем же, в конце концов, мы должны здесь заниматься? – спрашиваешь ты.

– Лечением. Конечно же, лечением. Мы же как-никак в больнице.

– А чем я болен? – Это самое насущное.

– Много чем. Самая острая из твоих болезней – амнезия. Забвение – источник всех недугов. Ты забыл даже то, мертвый ты или живой. Не для развлечения врачей ты прибыл в больницу.

Ты делаешь глубокий вдох:

– Так я уже умер? – Ты припоминаешь, что военная врачиха говорила про «смертные души» и «осложнения после утопления».

Врач с особым смаком и кривоватой, ужасающей улыбкой присматривается к тебе, словно оглядывает чучело.

Слабым голосом ты заявляешь:

– Слышал я, что в мире случилось крупное бедствие, много народу померло...

Доктор Мэйло брезгливо отзывается:

– Ну да, бедствие. И что же будет его результатом или продолжением? Профессия врача сформировалась ради того, чтобы ликвидировать последствия катастрофы.

В голове у тебя всплывает слово: «трупосборник». Невольно ты думаешь про то, как когда-то вместе с товарищем по болезни погрузился на дно «моря» в поисках между тлеющими суднами-гробами собственной исходной версии. Было ли это воспоминание о резервуаре смертных душ? Вероятно, ты подсознательно понимал, что уже умер.

Врач перед твоими глазами кажется темным силуэтом за пределами линии моря. Он медленно заводит речь, словно повествуя о чем-то из царства животных:

– Недурно, правда же? Раз уж речь зашла о больном мироощущении... Резервуар смертных душ его воссоздал. Если бы не эта штуковина, то от вас бы и ошметков не осталось. Так что уясни себе: возможность ощущать боль – это настоящее счастье. Вот какое крещение вы приняли в резервуаре. Что такое смерть? Окончательное забвение, вечный сон без грез, беспамятство по всему – вот что действительно страшно... А что касается воскрешения, то речь не о чем-то вроде простого воссоздания воспоминаний. Крайне сложно рутинными воспоминаниями подкреплять химические соединения. Цели нашей не достигнешь и посредством контроля нейронных процессов, связанных с долгосрочными воспоминаниями. Нужна технология лечения снами. Смерть же не старческое слабоумие, депрессия, шизофрения, сосудистая деменция или когнитивное расстройство от дряхления. Еще более важно то, что прежний мир мы не обнаружили. «Бедствие», говоришь ты? Угу, разумеется, случилось бедствие, и – бах! – все уничтожено, без остатка зачищены тела и мозги. Вот и создали мы резервуар смертных душ, чтобы восстанавливать воспоминания. Именно воспоминания формируют больных. Так можно жить смертью... Больные обязаны воспринимать мир, ведь только так они могут говорить, что страдают. Чем более нестерпимы переживания, тем дольше их помнишь. Запамятовать бедствие не предполагает, что мы забываем все полностью. Существует ли в больнице что-то более опасное, чем забвение собственного мучения? Когда больные не могут изложить историю собственной болезни и четко объяснить, где им плохо, врачи не могут поставить диагноз. Тем большим расточительством будет впустую прописывать медикаменты. Лечение и здравоохранение – неотъемлемое право человека. И все, что мы делаем, нацелено на то, чтобы пациенты были счастливы. Для обеспечения благополучия больных медицинская наука должна уделять внимание реальному миру, а не приводить все в соответствие с лабораторными данными. Так что надо воссоздать процессы, как в реальном мире: больные ходят по врачам, рассказывают докторам о болезнях, прислушиваются к рекомендациям и следуют предписаниям. Резервуар смертных душ не подделка. Мертвые обретают возможность повторно вернуться в мир людей. Больные так понимают, кто они такие, чего могут испугаться, что им надобно. И тогда они всем сердцем и всеми помыслами посвящают себя лечебной практике, становясь единым целым с врачами, обращаясь в самых преданных союзников докторов, принимая на себя историческую ответственность... Больница существует, только пока существуют больные. Есть больница – врачи могут во имя больных добиваться счастья. А потому даже вас, смертные души, надо воскрешать. В этом основополагающая миссия больницы: спасать живых, а уж тем более мертвых. Ясно? – Все это врач произносит бодро. На лице его чередуются переливы красного и белого.

Ты толком ничего не понял и трепещешь в изумлении. Вроде бы доктор хотел сказать, что спасение людей должно происходить до самого основания. Но звучит это все как абсурд же? Существование больных опосредует существование больных. Только так врачи могут предпринимать действия во исполнение профессионального долга по способствованию обнаружению больными счастья. А потому даже мертвецов необходимо оживлять... Вот что представляло собой «человеческое бытие» у тебя и товарищей по болезни?

Голос доктора Мэйло снова становится коварно-мрачным:

– Не думали мы, что, создавая у пациентов благое ощущение страдания, предоставляя им в условиях бедствующего общества материальное обеспечение, мы пробудим лютую злонамеренность. Это, пожалуй, печальный итог лечения, даже самые опытные доктора не смогли его предвидеть... Больные вспомнили, как позорно они себя вели во время бедствия, воссоздали невыносимые предсмертные ощущения, от того испугались, раскаялись и устыдились, и зародился в них дух неповиновения врачам, не захотели они дальше лечиться, а просто бежали из резервуара смертных душ. Из-за учиненного вами бунта больница погружается в пучину еще более крупного бедствия. В первую очередь это экономические потери. Вы же не обычные больные, мы на вас уже потратились... Хоть помирай.

– Действительно не очень-то красиво получилось, тигриными взглядами только удобную ситуацию пожирающим нас неприятелям создали... – Услышав о том, что на тебя «потратились», ты и не понимаешь, как дальше взаимодействовать с врачом. Тебе, вероятно, следует напомнить ему, что самая большая угроза – Вторая мировая война. Бедствие? Его, наверно, подстроили нацисты. Больные не должны быть больнице неприятелями, им же по совести придется отвечать за все издержки резервуара смертных душ. Но что, если и Вторая мировая война – «ерунда», «произошедшая» в том же резервуаре? Ты ничего не говоришь вслух, а снова смотришь на отраженный свет волн той воды. Это не огонь, но в нем есть одухотворенность огня, мечется он вверх-вниз, трепыхается взад-вперед с ощущением неудовлетворенности. Ты чувствуешь накопленные среди клокочущих валов возмущение и ненависть. Вот оно, совокупное недовольство больных по отношению к больнице. Да и действительно: как не сбрендить, когда тебе сообщают, что ты – смертная душа?

– Неприятели?.. – Доктор Мэйло передергивает плечами, словно он немало пережил их на своем веку. – Что до больницы, она себе вырастила могучего противника с тех пор, как взялась за борьбу со смертью. Больные по природе склонны переходить на сторону Бога смерти и противодействовать врачам. Не понимают пациенты то, что твердят им доктора. А врачи не догадываются о том, что думают больные. Везде и всегда присутствует риск конфликта. Исцеление умирающих и спасение страждущих – ожесточенная схватка, где ежесекундно кому-то пускают кровь, одна неосторожность – и погублены, без преувеличения, и карьера, и жизнь... Из-за больного бунта объявили о приостановлении разработки универсального болеутоляющего аппарата. Крестьяне мы, пригревшие у себя на груди змей^[14].

6. Дева бури

Самое тягостное в жизни человека – невозможность познать собственную среду обитания и бытующего в этой окружающей среде самого себя. В больнице за одну ночь появилось столько нового, в том числе универсальный болеутоляющий аппарат, от которого всякого охватит эмоциональное потрясение. Где тут твоим системам познаний и переживаний угнаться за жизнью? Однако, со слов доктора Мэйло, и познания, и переживания твои сотворил резервуар смертных душ... Действие лекарства уже прошло. Страдание вновь наступает, затягивая тебя в путаницу, беспомощность и одиночество. Чувствуешь себя так, будто тебя заморозили и запихнули в контейнер без единой щели. Все поблекло и поникло. Ты еще жив или снова жив, но не знаешь, какой «ты» – настоящий ты. К неожиданно свалившейся на тебя подлой реальности ты ощущаешь глубочайшее отвращение вперемешку с подавленностью, но сделать что-либо ты бессилен. Ты какое-то время претерпевал подмену лечения повествованием, и «больница» – имплантированный тебе в мозг сюжет. И теперь вдруг тебе сообщили, что ты на самом деле «жил» в человеком созданной «пучине», которая тебя воплощала и растила. Вот та палата, где ты пробыл целую жизнь. Умирал ли ты на самом деле? Если да – сколько раз? Кем ты был до смерти или смертей? Как под тебя собрали твое нынешнее тело? Удел твой – колыхания пучка электронервов? Кто тут крестьянин, а кто змей? Ты поднимаешь руку и принюхиваешься, ожидая учуять трупный смрад, но никакого запаха нет.

В это мгновение доктор Мэйло совершает предательское движение, словно желает столкнуть тебя в охваченный пламенем резервуар. Ты рефлексивно уклоняешься. Мэйло кричит:

– Как, и ты бунтуешь?

Когда ты вновь глядишь в его сторону, врача уже и след простыл, он испарился, как призрак. Остался только трясущийся монитор, на котором мелькают портреты различных врачей, в том числе знакомых тебе: доктора Хуаюэ^[15], «Царька горы», «Художника», «Скрипачки», с которыми ты встречался еще в самом начале пребывания в больнице... Ты пытаешься окликнуть врачей, упросить их все тебе объяснить, но они равнодушно глядят на тебя. Ты кулаком бьешь по экрану. Бац, бац, бац. Россыпь искр – устанавливаются непроглядная тьма и гробовая тишина. Даже резервуар смертных душ уже не видать. Повсюду разливается пронизывающий до костей холод. Тебе кажется, что из мрака на тебя уставилось множество глаз, вот только ты их не видишь. Ты бежишь сквозь густой туман.

Ты по-прежнему находишься в больнице, этом громадном учреждении, из которого невозможно бежать, сне во сне. Впрочем, в первую очередь стоит жить дальше, а не сушить себе голову тем, в каком состоянии жить. До чего-то сверх этого мысли пока не доходят. Вокруг тебя поднимается мощный ветер, хаотично разливаются потоки энергии, а туман обращается в закрученный вихрь. Ты в такой панике, что бежишь куда придется и наконец запрыгиваешь в какую-то палату. Больные лежат на койках абсолютно без движения. Неизвестно, были ли и они стянуты электронервами и погружены в резервуар смертных душ, беспрерывно умирая и рождаясь. Ты находишь кислородные баллоны, но содержимое из них уже выкачано. В углу комнаты что-то блестит. То ли зеркальце, то ли экран. Приблизившись, ты видишь в отражении собственное юное лицо и седые волосы, выглядишь ты бесом. Так вот какой он, этот «ты». Вспоминаешь, что оказался ты в больнице, когда тебе было сорок лет. И при том, что в тебя попала злокачественная зараза, облик твой был в полном порядке. Но ведь военная врачиха заявила, что ты моложе? Где он, настоящий ты? Ты в ужасе от вида недозрелости в старости. И стыдно, и страшно. Похоже, подобно художнику по похоронам, ты – один из пациентов с синдромом раннего старения. Тебе принять это еще более невыносимо, чем глядеть в глаза мертвецам. Тебе отлично известны страдания, которые испытывают больные почтенного возраста, и мучения эти поужаснее, чем если бы тебя тигр слопал. Ты вытягиваешь руку и начинаешь волосок за волоском с корнем выдергивать седину, словно желая омолодиться. Течет черная кровь, заливает она тебе все лицо. Монитор окропляется брызгами. Ты задыхаешься, нос у тебя синеет, а черты лица искажаются. Разглядывая почти лысую голову, ты пытаешься вообразить себя ушедшим от мира юным монахом, а больницу – принимающей монашескую братию обителью. Только тогда тебе становится чуточку легче.

Из темноты экрана показывается человеческая фигура. Это та врачиха, которая тебя выдернула из «моря», единственный хоть сколько-то близкий тебе в этом мире человек. Она беззвучно вернулась и стоит у тебя за спиной, но ты не можешь разглядеть, отражение это в стекле или нет. Дама отвечает тебе лукавой, но величавой улыбкой лисицы-оборотня. Форма на теле женщины все еще слепит чистотой, но кажется эфемерной, словно дама вообще не носит одежды. В этот раз врачиха заставляет тебя вспомнить о деве бури, духе, который раздувает атмосферу, вкладывая жизненные силы в идолы. Ты мельком замечаешь, что за спиной у женщины – кислородный баллон, и чувствуешь некоторое умиротворение. В этот момент вы с ней заключены в одно и то же стекло в рамке. Ты хочешь посмотреть ей в глаза, но боишься повернуть голову, а то вдруг она исчезнет от того, что ты на нее смотришь в упор. Ты тихо обращаешься к тени в экране:

– Куда ты собралась?

– Ты кислородом подышал?

– Подышал, подышал... Только баллон украли.

– Ох, ну как можно быть таким растяпой в наше время?

– Я только встретился с врачом, похож он был на доктора Мэйло. Сказал врач, что все, творящееся здесь, – от резервуара смертных душ. Дескать, бытие пациентам воссоздали, и тому есть известная цена... Искусственными нейронами пробудили в людях воспоминания о страданиях вследствие бедствия. Только так можно лечить болезни и жить дальше... Это и есть настоящая миссия больницы? К чему ты меня спасла? Я же не по собственной воле бежал из резервуара, не рассчитывал забыть бедствие... – сокрушенно поясняешь ты, словно желая загладить вину, показать себя человеком невинным и порядочным.

– Доктор Мэйло? Его убили мятежники. Ты веришь словам мертвецов?

– Я не вру... Ну да. Может, это не был доктор Мэйло, но это точно был врач, я там много знакомых лиц увидел... Похоже, у меня правда с воспоминаниями неладно, не могу их восстановить, один спутанный ком... Но я помню, что врачи умереть не могут. – На самом деле ты хотел сказать, что в больнице, вероятно, поболее заслуживают доверия слова мертвецов.

Женщина с сомнением, но и с сожалением смотрит на тебя, будто твои слова прозвучали бессмысленно – вполне вероятное осложнение после утопления. Ты ощущаешь, что вся обстановка напоминает одну из необычных историй Пу Сунлина^[16]. Однако ты не помнишь среди товарищей по болезни человека под таким именем.

Врачиха замечает:

– Какие бы невообразимые вещи ты ни видел, ничего удивительного в них и нет. Вопросы здесь излишни. Просто мы в больнице – вот и все. И да, она рассчитана на то, чтобы все «жили дальше». В какой форме – не столь уж важно. И это все равно непросто. Никто никого не спасает, можно спасать только себя.

Снова пытаясь поднабраться смелости, ты уточняешь у женщины:

– Я правда умирал? – Ты полагаешь, что, будучи доктором, она должна знать о делах резервуара смертных душ и по какой-то причине просто не желает говорить на эту тему.

Женщина отзывается:

– Отличается ли чем-то смерть от жизни? Это просто отдельный этап или состояние жизни – вот и все. Тривиальный медицинский вывод. Вот скажи: в чем разница между водой и льдом? С позиций микрофизики это просто перегруппировка частиц. Ты же ощущаешь себя сейчас?

– ...Возможно. – Твое тело охватывает бессилие, притом что вроде бы кости по-прежнему удерживают плоть, кровь усиленно кипит, а котелок с трудом варит, поглощая кислород и производя боль. Возможно, это все от того, как расставляются и комбинируются частицы. Вот как решается все с так называемым «перерождением»? Пускай ты даже смертная душа, все равно же ты очевидно жив или по крайней мере чувствуешь себя очевидно живым. Факт, свершившийся без твоего участия за счет подобных колдовству медицинской науке и технологиям. Как сознание вновь загрузили в мозг? Неужели точно так же, как богиня-прародительница Нюйва вдула дух в глину? И сколько денег требуют за одно такое дуновение? Женщина, которую ты видишь перед собой, с виду способна разгонять ветра и облака, но вот страдания, скорби и ужаса она тебя не лишила. И к чему здесь универсальный болеутоляющий аппарат? Посовершеннее или подороже он будет, чем резервуар смертных душ? Еще более невероятна эта больница в сравнении с тем, что ты себе нафантазировал. Даже если ты с десяток тысяч раз помрешь и оживешь, все равно тебе не дано разглядеть ее истинную личину.

– Ну вот и ладно. Малой Вэй, сам посуди: все воруют баллоны, складируют воду и пропитание, уносят и прячут в одних им известных тайниках ценные вещи. Смертным душам все это надо? – Разговаривает женщина с терпением и методичностью воспитательницы детского сада.

– Наверно... Не нужно. – У тебя закрадывается подозрение, что она тебя заводит в еще более замысловатый мысленный лабиринт.

Отражающееся в экране круглое личико женщины распадается, покачивается изорванной, но прекрасной рябью, напоминая разогнанное воздушными потоками на какой-нибудь звезде огненное море. И непонятно даже, где тут у зеркала внутренняя и внешняя стороны, где здесь правда и ложь. Ты жадно уставился на кислородный баллон у женщины за спиной, боясь, что она снова тебя покинет. У этого мира будто не осталось сил поддерживать собственную стабильность.

– С тобой все в порядке? – Женщина в зеркале словно придает некоторое значение спасенным ею больным.

– Нет... Да. – По всем твоим порам проходит гнетущее ощущение надвигающегося обморока, но ты обязан перед лицом дамы держаться молодцом, демонстрируя расположение к ней. Она повернула вспять твое человеческое бытие: выудила тебя из напоминающего море скорби резервуара, прервала твои воспоминания о страдании при бедствии, воспрепятствовала тому, чтобы ты примкнул к коварному мятежу больных. Тебе не на кого положиться, кроме как на нее.

Взгляд женщины ледяным ветром проносится у тебя по хребту, будто ставя на тебе штампик «ОТК». Стоя, ты и впадаешь в забытье. Разреженный и хилый гемоглобин не в силах поддерживать твое тело и волю. Тебе будто снится сон. Снова утопаешь ты в разлившихся красным и черным водах, затягивают они тебя обратно в смерть. Хватает тебя какое-то чудище. Ты молишь женщину о помощи, ты хочешь жить, не хочешь ты быть смертной душой. Тебе будто порку задает отец, и ты обращаешься за милостью и покровительством к матери. Женщина тебя обнимает, но вдруг вытягивает руку и выдирает тебе сердце. Тебе не улизнуть, вот ты и кричишь даме в ответ:

– Мы – один человек! Мы – один человек!

Ты пробуждаешься, смотришь в экран. Женщина вцепилась дейнонихой в поддерживаемый на весу кислородный баллон, сдвинула голову набок и присосалась к вентилю. Надышалась чуток и еще припала, а в перерывах пьет из прибереженной фляжки. Напоминает тебе эта картина всех тех женщин, с которыми ты прежде сталкивался, словно эта дама – их перевоплощение. Перехватывая твой взгляд, женщина нисколечко не смущается.

– Дай тоже подышать, – просишь ты. Женщина впихивает кислородную трубку тебе в рот. Сыро-сладкий вдох врывается в горло.

От растерянности ты увлекаешься и хочешь еще попробовать вина. Женщина рукой обхватывает тебя прямо со спины и сбоку подносит горлышко фляжки тебе ко рту.

– Кто же это распорядился, чтобы ты моим пациентом стал? – спрашивает она. Ты пристраиваешься к горлышку, и тебе в голову сразу бьет кровь. Во фляжку вместо вина залили медицинский спирт. Местные – совсем незаурядные люди. Ты не выдерживаешь и откидываешься головой назад к женщине, оказываясь между ее грудей, дрожащих безбрежными водами. – Бухарики, бухарики, все мы – алконавты! – Она хохочет, показывая на покачивающееся в экране изображение.

Ты откликаешься:

– Все разом пьяные черти! – И думаешь, что ты в самом деле черт. Однако в тот самый миг, когда спирт устремился тебе в глотку, ты с изумлением понял, что ты – человек, а не мертвец. – Если бы не было такой замечательной штуки, как спирт, то, конечно же, по меньшей мере половина всех мудрецов, населяющих цивилизованную часть Космоса, вымерла бы. И тогда не было бы уравнения Дрейка^[17]. – Ты хватаешься за возможность показать, что в тебе есть капелька юмора, хочешь понравиться женщине, но неожиданно ощущаешь, что дрейковское уравнение, к сожалению, связано с больницей. Вглядываясь во все более и более сливающиеся воедино два облика в зеркале, ты вдруг выпаливаешь:

– Раз уж ты не помнишь, кто ты такая, то я буду звать тебя Сяцюань^[18]. Это было имя моей дочки. Выпил – и вспомнил. У меня же была когда-то семья. Был я зрелым, опытным мужчиной. Дочь моя была похожа на тебя. Она тоже работала в больнице, летала на спасательном вертолете, тоже была девой бури. Много лет прошло, и она выросла. Только я утратил с ней связь...

По твоим воспоминаниям, больница лишила больных семьи, отказав государству во всех поддерживающих его столпах и доведя продержавшийся многие века социум до провала. И судя по тому, что тебе открылось сейчас, это стало предпосылкой для создания резервуара смертных душ. Так чем же было то самое бедствие? Неужто в самом деле произошел весь этот вздор? В это мгновение ты все еще надеешься на то, что врачи и больные будут заодно, одной семьей, сплотятся и вместе преодолеют смертельную опасность. В любом случае пределы, отделяющие мертвых от живых, попраны. Раз уж начал – доводи до конца. Ты еще плотнее вжимаешься в плотно сплетенные грудные мышцы женщины, словно они настил, смягчающий посадочный удар космического корабля. И дама профессионально подпирает тебя своим деликатным телом.

7. Принцесса Мононоке

В этот момент ты чуешь запах, напоминающий вонь приправленных формалином гниющих даров мора. Женщина с жалостливой безысходностью встречает твой отраженный взгляд. Теперь, когда у тебя в организме есть спирт и когда ты еще насосался кислорода, кровь в тебе снова бурлит и приливает к мозгу. И от того ты удрученно ощущаешь собственную неполноценность. Ты резко разворачиваешься, валишь даму, обеими руками хватаешь ее голову и шмякаешь ею о пол. Сам не ожидая от себя, что применишь грубую силу к «дочери», ты покрываешься холодной испариной. От мысли, что ты сам же назвал ее «Сяцюань», у тебя обмякают руки. Женщина, кажется, такого не ожидала, и выглядит разгневанной. Карпом она выгибается, распрямляется, ударом головы сбивает тебя с ног, раздвигает ноги, седлает тебя и начинает лупить и слева, и справа, отвешивает тебе оплеухи, а еще заводит твою шею назад и заливает тебе в рот алкоголь, промывая тебе заодно и глаза, и нос.

– Ах ты бесчувственный, бессовестный мертвяк! Как ты смеешь так поступать с врачами! Где тебя учили быть таким больным? Разве при таком поведении могут врачи и больные стать одной семьей? Ты не умеешь отличать хорошее от плохого. Зря я тебя спасла.

Ты заходишься воплем от жжения и начинаешь хныкать. В смятении тянешь ты руку и хватаешься за женщину, словно молящее прощения у матери провинившееся дитя... И затем вы спариваетесь друг с другом, подобно первобытным людям.

Вы проникаете друг в друга, даже не стаскивая одежду. Это выходит за пределы твоих ожиданий, и от того ты чувствуешь и восхищение, и испуг. Ты будто бы вернулся в прошлое, в то время, когда тем же самым образом предавался взаимному лечению с подругами по болезни Байдай и Чжулинь^[19]. Однако, как и тогда, действия ваши пассивные и машинальные, удовольствия в них нет ни малейшего. Тебе не кажется, что перед тобой особь другого пола. Внутри «женщина» насквозь промерзшая и истощенная. Словно хватаясь за соломинку надежды, ты обхватываешь военную врачиху, закрываешь глаза и тихо просишь:

– Не уходи.

Она не похожа на человека, скорее на скользкую, холодную рыбину. А как же те женщины, с которыми ты раньше имел дело? А что, если они тоже духи, блуждающие в резервуаре смертных душ? И получается, что ты с трупами забавлялся? Впрочем, наверно, свидание двух бесов в сумме дает возможность взаимного спасения. Ты вместе с этими женщинами то ли пытался преодолеть тупик, которым стала больница, то ли хотел удостовериться, дохнут ли врачи, то ли пытался бежать по ту сторону моря, то ли боролся за обеспечение стабильного числа больных, чтобы можно было сокрушить неприятелей из держав «оси»... И вот ты с женщиной средних лет, которая, вероятно, походит на твою собственную дочь, по-крысиному воруешь кислородные баллоны и совокупляешься. Разве такое непредвиденное бытие, требующее невыразимых усилий, не предполагает какую-то схожую цель? Ты надеешься, что ваше существование можно будет по максимуму продлить, ведь так в большей или меньшей мере тоже можно избежать ужаса и недоумения, а заодно временно не озадачиваться тем, кто ты по статусу, мертв ты или жив. Что же до вашей разницы в возрасте, то и на это покамест можно закрыть глаза. Однако из-за дефицита кислорода ты не можешь сконцентрировать физические и ментальные силы, все тяжелее даются тебе движения. Ты становишься настолько неуклюжим, что сам чувствуешь сильный конфуз. Боишься, что перед глазами у тебя появятся Байдай, Чжулинь или Цзые. Чуньчао и Цююй ты уже повидал, и походили они обе на тех самых сестриц Цзян и Аби, которые тебя в больницу и доставили. Все ткани твоего тела мобилизованы на дыхание. И ты постепенно осознаешь, что тело женщины средних лет все больше стимулирует тебя. Поначалу внутри него было сухо и шершаво, однако скоро в нем появляются секреции, которые нагреваются со скоростью кофе. От того дама приобретает сходство с человеком. Ты чувствуешь, что ее можно пронзать и пробивать снизу доверху, так нельзя было бы обращаться с девушкой, напоминающей по хрупкости пергаментную бумагу. С близкой дистанции ты видишь, как блестит военная форма цвета хаки. Это действительно командирша, прошедшая через сотни боев. Руки ее определенно купались в алой крови больных. Это больше всего и нравится смертным душам...

– Ну что, полегчало тебе? – Ты злобно лупишь женщину, убеждая себя, что общение с ней уже и так дорого обошлось. Тебе без разницы на незнакомое тело и преждевременное дряхление, ты всемерно отдаешься спариванию с дамой. Тем самым она, будучи врачихой, станет проявлять к тебе больше заботы и чуткости, а не отвергнет тебя, потому что ты пациент, ребенок или мертвец.

– А ты не тормози! – В итоге женщина все равно проявляет нетерпение, вероятно, сетует, что у партнера маловато мужского начала, что он не в состоянии удовлетворить ее. Ты не удерживаешься от того, чтобы припомнить оборотней из «Путешествия на Запад»^[20].

– Гм... Давай трахаться, – выпаливаешь ты от волнения.

– Как? Разве мы прямо сейчас не трахаемся? – Видимо, в этом занятии ей нет равных. И, может быть, у нее так во всем. В том-то и состоит ее замысел твоего спасения.

– Буа...

– Малой Вэй, я поняла, что ты имеешь в виду. – Подобно женщинам из грез, она крепко обнимает тебя, будто и ты ей очень нужен.

– Не хочу я больше, как крыса, таскать и прятать кислородные баллоны.

– Непорочное дитятко! И как ты планируешь жить дальше?

– Так ведь есть же универсальный болеутоляющий аппарат?

– От кого ты про такое услышал?

– От доктора Мэйло.

– Словам мертвецов веришь. – И снова вернулись к сюжету, где с фактами все непонятно.

– Верю. Не верю... Ты же сама говорила, что как бы и нет разницы между смертью и жизнью. Универсальный болеутоляющий аппарат наверняка – первоклассное медицинское оборудование нового типа, родившееся в смуте. По одному названию очевидно, что при помощи таких приборов можно спасти всех больных. Вне зависимости от того, кем они были: смертными душами или нет. Все смогут отныне жить дальше. Пациенты будут за это крайне признательны. Бунт пойдет на спад. И тогда можно будет восстанавливать отношения между врачами и больными.

– А ты и правда в это веришь, – протягивает она со вздохом. – Раньше молодежь, выпускаясь из мединститутов, должна была стажироваться в больнице третьей, наивысшей ступени, потому что у такого заведения есть особая аура, собственный ореол респектабельности. Это-то меня как раз и привлекло. Мужчины-врачи по-настоящему уверились, что они – боги, словно им достаточно дыхнуть на человека, чтобы тот ожил... «Универсальный болеутоляющий аппарат»? Слышала я о таком, но верить не смела. Поработав врачом, уже нельзя заключить, что в мире есть какие-то «универсалии».

– Значит, и врачи могут быть смертными душами? – спрашиваешь ты тихо, покусывая мочку ее уха. В мозгу у тебя снова проносятся доктор Мэйло с его экранами, по которым промелькнули походившие на портреты покойных фотокарточки врачей.

– Нет, не могут. – Женщина одной рукой удерживает тебя в районе крестца, а другую засовывает в карман, откуда выуживает мангу. Это «Принцесса Мононоке». Врачиха пихает ее тебе в глаза, будто стремясь подбодрить тебя, чтобы ты действовал энергичнее и решительнее. На картинке изображен примат женского пола, с головы до ног в волосах, ведет она целое стадо самцов. Покидают они озеро, бегут в глушь на поиски чего-то, что найти не могут. Словно, как только отыщут искомое, мир будет опустошен до основания. Следовательно, надо и искать, и держать потерянное и имеющееся вдали друг от друга. А ведь это ой как сложно. Не ожидал ты получить от женщины такое. Мрачное, но одновременно воодушевляющее чувство тебя охватывает.

Военная врачиха говорит вроде бы о содержании манги:

– ...Все вызывало сомнения. Я приучилась держать дистанцию от руководства и коллег. О чем с ними не заговаривай – на все получишь знак вопроса. Хвалятся они, что могут обращать смерть в жизнь. Знаю, говорят они такое больным. А что до резервуара смертных душ? Даже с такой штукой никто не может гарантировать, что жизнь сохранится надолго. Раздувают мужчины-врачи корову из ничего... Хотели они и меня отыметь, но я им отказала. Разглядела угрозу. И потому в решающий момент смогла прийти тебе на помощь. Они тоже поняли, что все плохо, и бежали... Эх, больше манг читай, в них найдешь все сценарии про больницу. Их первоначально больным не давали. Но с тобой, малой Вэй, все будет по-другому. То, как ты рассуждаешь по поводу войн и неприятелей, звучит как что-то из комиксов. Люблю я мангу. По молодости я как-то двадцать четыре часа отработала внеочередную смену. Ночью и под утро сделала несколько операций и спасла трех пациентов. Оставляю пост и сдаю смену, когда уже светает, а у меня в плане еще шесть очередных операций, в том числе две по линии благотворительных организаций для детей из нуждающихся семей. На одном дыхании проработала я еще до девяти вечера... Волнительное было время, по возвращении в общежитие я не могла сразу заснуть. Вдруг увидела у изголовья кровати вот эту самую «Мононоке», взяла почитать, читаю и плачу... Малой Вэй, ты еще совсем малыш. Правда ли, что у тебя есть дочь? Любит она мангу?.. Эх, такое бывает только в больнице, с вином у больницы что-то общее, больницы и вина поэффективнее всяких «универсальных лечебных аппаратов». Врачи могут отрешаться от страданий, а больным нельзя...

Мангу ты до этого момента видел только у профессора Ваньгу. На той книжице, которую тебе подсунула женщина, есть будто знакомый заплесневелый налет прошлой жизни, это тебе не лекарства глотать и иголками колоться. Тебе точно не так уже и тягостно, да и чувство удушливости, кажется, пошло на спад. Ты позволяешь себе еще глубже войти в женщину, обращая ее тело в свое убежище. Спаиваются воедино твоя боль с ее болью. Но почему же она тебе раньше не показала мангу? Устроили бы больные бунт, если бы им давали читывать мангу?

– Как же мучительно, – выговариваешь ты. – Хочешь умереть – а не можешь. Раньше думал, что отжил одну жизнь – и довольно, но даже это решение не мне принадлежит. Слишком устал от жизни, для чего продолжать жить? Непостижимая штуковина меня воскрешает... Раз уж все так и больные вышли из резервуара смертных душ, то нельзя ли бежать из больницы? – Ты полагаешь, что дама могла бы всех вывести из этого порочного круга жизни и смерти. Лучше уж попасть в такую глушь, как в манге.

И снова военная врачиха беспощадно крушит твои иллюзии.

– Бежать? В дешевенькой пациентской робе? И куда ты денешься в этой хлипкой рванине?

На этих словах она со шлепком отрывается от твоего тела. Ты еще не кончил и оказываешься в состоянии малокомфортном и посрамленном. Тянешь ты возмущенно руки, желая притянуть женщину обратно к себе. А та проворно отскакивает, словно вновь осознав дистанцию между врачами и больными. Однако твоя десятка пальцев все-таки касается женщины и начинает вдоль и поперек исследовать ее сухие, изящные подмышки, будто стремясь ощутить, нет ли у нее в теле кремниевых вставок или машинных разъемов, увериться в ее всамделишности и подтвердить, что только что случившееся соитие не искусственное воспоминание. Ты горько размышляешь о том, что если рождение и смерть – лишь процессы, разыгрывавшиеся в резервуаре смертных душ, то в этом мире уже нет женщин, не нужны женщины, чтобы быть матерями и спутницами... Какими могут быть отношения между тобой и этой особой?

Сяцюань быстро отбивается от твоих рук:

– Чего ты меня лапаешь? Это все лимфа, а не 3D-печать... Малой Вэй, ты все-таки неугомонный. Ладно, пошли на поиски этого твоего «универсального аппарата». Тебя ждет разочарование. Вот только давай я тебе сначала кое-что покажу. Ты сам сказал, что вышел из резервуара смертных душ, а значит, должен узнать и подлинный мир. Вот и увидишь, зеркало ли это в зеркале.

8. Остров по ту сторону

Женщина ведет тебя на неспешную прогулку. Уподобляясь парочке влюбленных или паре боевых товарищей, вы начинаете обследовать мир. Оказывается, что эта больница занимает немалую площадь. Как и то заведение, в котором ты прежде пребывал, масштабы у нее грандиозные. И судя по тому, что видно на поверхности, больница эта реальная, а не продукт фантазий. Монолитный комплекс выстроен на необъятном, как колония морских желудей, отвесном склоне цвета апельсина, который на первый взгляд ощущается расположенным за пределами мира персиковым источником^[21]. Из мглы побегами бамбука вырываются столпотворения серых коробчатых зданий, беспорядочно громоздящихся друг на друге и спиралями возносящихся вверх. Вероятно, это все палаты. Напоминают строения в совокупности разнородное сочетание Ангкор-Вата, древнеегипетских пирамид и Великой стены. Между зданиями рассеяно множество застилающих звездное небо белометаллических бликов – вероятно, это всевозможные лечебные механизмы. Лифты вышли из строя. Вы поднимаетесь по пожарной лестнице. Забираясь наверх, вы видите красную ажурную стальную конструкцию в форме креста. Возносится одиноко над подпоркой подобие радиобашни. На сооружении значится «301». Невдалеке видно пламенное облако крематория. Дует лютый ветер. Туман вдруг рассыпается, являя слой за слоем обветренные скалы. Взгляду открывается обширное пространство. Вздымаются природные и рукотворные строения под огромной прозрачной полусферой, которая полукуполом накрывает практически всю вершину. И в самом деле: ни капли воды, а тем более Большого моря. За полусферой расстилается непрерывная череда бескрайних жидко-огненно-красных плоскогорий. Растягиваются плоскогорья, обращаясь в равнины, покрыты они песком и галькой, между которыми разбросаны будто проржавевшие кратеры, утесы и ущелья. Едва различима линия горизонта, всплывающая над местностью сплошной черной стеной. Не та ли это красная звезда, которую ты видел, когда прыгал в воду? Значит, настоящая. Вот только демонов-якшей не видно, наверное, спрятались в каком-нибудь закоулке... И, похоже, в гробницей возвышающемся над вами куполе уже появились трещины. Помещенная в вакуум больница, видимо, подверглась разрушениям. В дополнение к беспрестанно возносящимся над крематорием черным столбам дыма, замешанного с густой красной пылью, которую повсюду разбрасывает мощный ветер, расходятся еще разломы в куполе. Непонятно откуда возникает группка похожих на белых муравьев машин и рассредотачивается по стеклу, суетливо латая побитую поверхность. Картинка из манги. Вы с женщиной в таком колоссальном панно похожи на двух червячков.

Ты только собираешься спросить, где вы, а дама еле слышно выплевывает из себя одно слово:

– Марс.

Ты ужасаешься: больница на Марсе, на «огненной планете»? Так неудивительно, что больницу нельзя просто взять и покинуть. Название «Марс» ты слышал давно и знаешь, что это одна из известных каменистых планет Космоса, открытая много лет назад экспедицией в составе последователей буддизма. Это небольшое по массе светило с низкой гравитацией, атмосфера его на 92 % состоит из углекислого газа – здесь ощущается острая нехватка кислорода! Поверхность планеты составляют пустыни и кратеры, здесь нет полноценных запасов жидкой воды, при этом имеются разреженный и холодный воздух, пониженное давление, мощный ультрафиолет, постоянные пылевые бури – условия, непригодные для существования живых существ. Однако именно здесь построили больницу, производили кислород, медикаменты и резервуар смертных душ, обеспечивая лечение многих больных. Одним словом, чудо. И ты тоже здесь. Как ты сюда попал? Живым или уже после смерти? Какое отношение ты имеешь к той легендарной монашеской экспедиции?.. Обращая внимание на цифры «301», ты чуешь запах войны. Ты вспомнил, как на «Мирном ковчеге» доктор Линай^[22] объявил, что человечество уже устроило фронтовой госпиталь на Марсе. Это не сказка и не обман. Но кто с кем воевал? Реальность в резервуаре смертных душ и реальность у тебя перед глазами переплелись воедино. Границы между истиной и вымыслом размылись точно так же, как между жизнью и смертью.

– Мы можем уйти отсюда? – спрашиваешь ты у женщины, думая про себя заодно, какое у нее воинское звание: старший лейтенант или майор?

– Если ты о том, чтобы бежать, то покинуть Марс можно, только переступив через черную стену на горизонте, – отвечает Сяцюань.

– Еще куда-то можно пойти? – И снова думаешь ты: неужели преисподняя из буддийских канонов^[23] – это и есть Марс?

– По ту сторону моря, наверное. Есть остров по ту сторону. Говорят, что это «место ни мысли, ни немысли». Но никто не знает, как туда идти.

«Остров по ту сторону»? «Место ни мысли, ни немысли»?^[24] Твоя голова усердно рисует себе картинки. Это и есть космическая больница на расстоянии в несметное множество световых годов, она составляет ядро и поворотный рычаг всех галактик. Ты будто здесь когда-то странствовал, видел, как в пространстве, сильно напоминающем преисподнюю, вовсю орало великое множество больных, в смерти вновь рождаясь и в жизни вновь умирая. Это остров по ту сторону? Еще больший резервуар смертных душ?

Ты спрашиваешь у женщины:

– Ты там не была?

– Не было такой возможности.

– Почему?

– На Базе 301 есть правило: ходить туда могут лишь те, кто был там прежде. А на всю больницу нет ни одного такого человека.

– А ты хочешь попасть туда?

Женщина молча глядит на тебя, будто перед ней оказался сосуд, предназначающийся для жертвоприношений.

– Боишься? – От такого взгляда тебе становится совестно, бестактный вышел у тебя вопрос. Твои слова, кажется, затронули что-то в глубине ее души, и лицо женщины искажается. Она снова достает из кармана фляжку, будто та – оружие, которым она может себя защитить. Видимо, только забулдыги выдерживают эту непонятно откуда взявшуюся на Марсе больницу, здесь не хватает даже ампул и лекарств. Но все-таки удивительно, что тон задают врачи. У тебя зарождается мысль: а что, если Сяцюань – как Цзые? Возможно, ее тоже переродили и воссоздали? И потому в ней ни капельки колебаний. Может, смертные души, бесчинствующие в больнице, – это не только одни больные? Нет ничего зазорного в том, что военные врачи испытывают страх. Они же наряду с больными заперты сущими смертниками на Красной планете. И эта женщина тоже не знает, что делать. Она же уже не верит в служение верой и правдой, предала свое дело и оказалась рядом с больным, который никак не может определиться, живет он или умер.

В воскрешении как таковом нет ничего странного, а потому называть его наградой или наказанием не стоит. Однако с давних пор люди недоумевают по поводу того, что представляет собой воскресшее тело. Тебе известно, что апостол Павел в Главе 15 «Первого послания к Коринфянам» рассуждал на эту тему вот так: «Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? И в каком теле придут? Безрассудный! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет». Апостол явно подразумевал, что подобные вопросы – от невежества. Вот и сегодня, по-видимому, это не такое уж великое дело. Прежде ты от Цзые узнал, что воссоздание органов становится возможностью для воскрешения больных. Даже мозги можно пересадить, в любой момент создавая новочеловека, сменившего плоть. Цзые и была продуктом этого процесса: профессор Ваньгу с помощью образцов прижизненной коры головного мозга подредактировал на компьютерах гены, отпечатал многоклеточное тело и дал ей шанс после смерти вернуться на свет божий с красивым лицом и прекрасным телом. Проще говоря, контролируешь данные – контролируешь сам процесс жизни. При наличии должных условий можно даже богов сотворить. Квантовые компьютеры и неврология головного мозга тесно связаны, играючи даруют они нам потрясающее волшебство. Посредством искусственных синапсов можно копировать мозги на чипы. Подмена лечения повествованием – иная методика, благодаря ей реконструируется психология больного на смертном одре и моделируется напоминающий беллетристику мир грез, в котором человек может жить, не знать ни печали, ни забот и тем самым избегать недугов и даже смерти. Технология выгрузки сознания также пришла из лабораторий, она предполагает, что все в больном мозге, в том числе дух, идеи и воспоминания, сканируется, конвертируется в данные и загружается на снабженные ИИ машины для обеспечения безграничного продления жизни. Раз уж сознание может быть подчинено определенному носителю, вроде белков человеческого мозга, то почему же нельзя его сохранить на иной носитель, вроде коры машинного мозга? Процессы когнитивной обработки вполне можно культивировать через иные источники, их необязательно производить с имеющимися нейронами. Факт жизни определяется выражаемыми ею информационными паттернами, а не наличием у нее специального аппаратного обеспечения. Воссоздать жизнь по-простому – что взять белый лист бумаги и начеркать на нем несколько линий... Ты не знаешь, по какой именно модели работает резервуар смертных душ. Чисто визуально очень напоминает он воссозданного человеком мифического гиппокампуса^[25], только увеличенного в масштабе во множество раз. Однако сколько бы сот раз ты ни подступался к этому вопросу, непонятно следующее: если больница способна воскрешать мертвецов и их тела, то почему же она не помещает возобновленную жизнь в здоровое тело и здоровый дух? Технически это плевое дело. К чему вынуждать всех мучиться и страдать? Наверно, это объясняется тем, что живыми считаются люди больные. Потому что только живой человек способен ощущать страдание, и только в страдании можно изыскивать средства его преодоления. Таким образом и врачи, и больные могут при взаимном существовании и обоюдной пользе совместными силами поддерживать свое мироощущение. Ни в коем случае нельзя допустить крушение основ больницы, даже если та и расположена на Марсе. И на Марсе следует гнаться за блистательной иллюзией. Но в чем все-таки цель разработки универсального болеутоляющего аппарата?

– Как мы оказались здесь? Корабль упал? – спрашиваешь ты.

– Не знаю... Когда я прибыла сюда, все было точно так же, – отвечает она.

– А откуда ты прилетела?

– Это уже неважно.

– Тогда не стоит себя мучить. – Ты будто снова берешь на себя роль утешителя, которая тебе не по плечу, и говоришь, подражая героям кино: – Откуда я пришел, куда я направляюсь, кто я вообще такой – я часто думаю обо всем этом, задаюсь вопросами, есть ли ценность в моих раздумьях. А ответов нет. Если все прошли через смерть, то, может, уже и без разницы? И раз уж все равно не добраться по ту сторону моря, то тогда стоит поискать универсальный болеутоляющий аппарат. По крайней мере попытаться. Чтобы убедиться, действительно ли он такой чудесный.

– А ты все об одном думаешь. Эх, малой Вэй, вы, больные, все сильно упрощаете. – Сяцюань, похоже, пытается повысить свою самооценку в качестве ангела в белом халате. – Как врач я много повидала смертей, мне ничего не страшно. Я тебя спасла, а не ты меня. В худшем случае что такое еще одна смерть? Операция на слепой кишке – и только.

Тебя поражает, что она не предпочла метафору через образ совокупления. Но ты заключаешь, что в поисках универсального болеутоляющего аппарата у вас с военной врачихой еще будут возможности заниматься взаимолечением, а это все-таки лучше, чем ничего, хоть тоску развеете. Впрочем, тебя одолевает и толика сожалений. Между вами могут завязаться отношения иного рода, более нормальные и длительные. Но что это будут за отношения? Точно уж не только отношения отца и дочери или старшей сестры и младшего брата. В сердце у тебя теплится трусость. Однако на такой чужбине, как Марс, не стоит уповать ни на какую нормальность или длительность. Резервуар смертных душ преобразовал все взаимоотношения. Кто знает, есть ли глубокий смысл в том, чтобы давать возможность умершим больным жить дальше под личиной живых? Этого, скорее всего, даже Сяцюань не понимает. Так что, вероятно, предвкушаемые связи врачей и больных могут развернуться только на страницах манги.

Снова медленно расстилается бордовая мгла, вуалью прикрывающая больницу. Пропадает пустошь за пределами купола, скрываются кратеры, скалы и ущелья, словно затертый рисунок. Тебя опять посещают сомнения: а что, если этот мелкий островок посреди Космоса, будучи частью мироощущения, тоже создан людьми? Вслед за женщиной ты спускаешься с вершины. Вы будто проходите в глубь родового кладбища. Ты учуял уже, как волнами накатывает и откатывает по всем углам упорядоченное дыхание мертвецов, мутное и вонючее. Врачиха снова выпила прямо на глазах у больного. На лице ее разгорается заря. Неожиданно женщина спрашивает:

– Хорошо я выгляжу? – С диковатой улыбкой она дует тебе в шею, но наигранная девичья игривость лишь обостряет суровость и томность зрелой дамы. Ты таращишь глаза и не знаешь, что тебе стоит предпринять. Неужели твою спутницу посещали те же думы о причудливых отношениях иного порядка? Ей тяжело забыть славное молодое время, когда она только стала врачихой?.. Ты снова вспоминаешь синтетическую девушку по имени Цзые, которую скопировали с трупа павшей от руки неприятелей женщины. Ты в конечном счете снова умертвил ее и к тому же обесчестил ее тело. Вдруг она еще раз воскреснет? Интересно, каким человеком она предстанет в этот раз.

Более отрешенным взглядом ты теперь смотришь на Сяцюань. В твоих глазах она уже не просто развившееся из оплодотворенной яйцеклетки тело, а чувственная женщина. Но в следующее же мгновение она меняется, лишаясь какой-то частички, доступной для восприятия органами чувств. При этом тело ее заполнено напоминающими рыболовные сети кавернами. Весь человек – бескрайнее пространство, большое ничто. От мысли об этом ты содрогаешься. Неисчислимые мелкие тельца придают внешний лоск уже немолодой оболочке, все эти электроны и атомные ядра стремительно вращаются, и расстояние, отделяющее их друг от друга, превышает по меньшей мере в сто тысяч раз объем тела, их вмещающего. Женщина по итогу – лишь предмет действия законов физики, и ее «истинное тело» – фикция. А ваши копуляции – сотрясения двух куч атомов, общая численность которых исчисляется по формуле 6e+27. Аромат тела, который ты чуешь, жар кожи, который ты ощущаешь, яркость взгляда, которую ты наблюдаешь, будто звучащие сквозь сон речи, которым ты внимаешь, – все это свободные верчения бессознательных частиц. А те, в свою очередь, восходят к большому взрыву, который произошел по невыясненным причинам 13,7 миллиарда лет назад. И именно эта составляющая нашего мира вызывает в человеке тревогу, от которой глотка и задний проход покрываются язвами, а настроение становится совсем ни к черту. Давным-давно все эти корпускулы были рассеяны в развернувшемся на многие триллионы километров Космосе, и в Космосе, кроме них, ничего другого и не было. Сколько-то миллиардов лет назад не имелось никаких предпосылок для превращения космического пепла в глаза, кожу, кости и сотни миллиардов нейронов мозга в отдельно взятом человеке. Призраками слонялись частицы без дела в глубинах отделенных друг от друга огромными дистанциями плеяд звезд. Когда какое-нибудь светило распадалось, эти элементы устремлялись вслед за пылающими газами. Захватили частицы в конечном счете каждый уголок галактики. Аналогичных галактик по-прежнему насчитывается мириады, и все они размещены в необозримом пространстве диаметром в десяток квадриллионов километров – потрясающие масштабы. И вот, по какому-то непонятному стечению обстоятельств, эти крупинки собрались вместе, посреди моря звезд и под воздействием зарниц и огнедышащих гор образовали аминокислоты, заложив основы для зарождения жизни. Продолжительное время частицы перемещались сами собой под корой у всяких трилобитов или находили приют в бесчисленных бактериях. Некоторые из них скапливались еще в фасеточных глазах насекомых и сотни миллионов лет вместе с букашками наблюдали за изменчивыми видами. Бывала и такая мелюзга, которая обитала в желтках яиц динозавров или дышала одним воздухом с мамонтами ледникового периода. Потом все эти ядрышки перевоплотились в морские льды и плывущие облака, обернулись каплями дождя и хлопьями снега. Наконец, они составили и тело военной врачихи, образовав глаза, язык, груди, ободочную кишку, яичники, вагину и пальцы ног, а заодно и мозг, нервы, мысли и сознание. Вот эти штучки тебя и спасли, эти штучки с тобой сливались воедино. У тебя в ушах эхом отдаются слова женщины: «Просто перегруппировка частиц». Но случайно ли все это? В чем здесь причина, а в чем – следствие? В чем таинственная связь между тобой и этой женщиной? Ты уверен, что резервуар смертных душ настоящий, что существует и универсальный болеутоляющий аппарат. Человек – ничто, ничто и болезнь. Ни у того, ни у другого собственной природы нет, но в сумме они дают головокружительно изобильный мир. И достаточно слегка подкорректировать траектории следования частиц в пустоте для того, чтобы образовались новые архипелаги, которые могут быть и новой звездой, и каким-нибудь лечебным оборудованием, а заодно плотью и мыслью человека? Врачи овладели навыками манипулирования атомами и редактирования данных, такой удобной возможностью они не могли пренебречь. Однако в чем тогда отличие докторов от первоначального Творца?

Женщина, будто прочитав твои мысли, с серьезным видом заявляет:

– Не суши мозг, здесь все запутанно. Медицина пока что – неглубокая наука. Да и между нами никаких более сложных или глубоких отношений быть не может. Если смотреть с другого конца Космоса, Марс – тот же остров на другой стороне, который по чистой случайности поместили сюда. Сплошь красная планета, начисто лишенная сияния. Разбросали здесь белые и желтые таблетки, а заодно черные баллоны из-под кислорода. Единственные яркие пятна – красные кресты. И во всем этом не за человеком окончательное решение. Что уж говорить о пациентах, если даже врачи не могут выбирать время, место, форму и способы жизни? Все мы – Робинзоны. Это дело сверх врачебной техники, от него чувствуешь полное бессилие. И по этой причине все друг друга ненавидят, но вынуждены кучковаться вместе. Но это вовсе не означает, что есть какие-то большие пересечения. Есть дух – и хорошо, есть плоть – и ладно. Чем сложнее лечебные технологии, тем проще отношения между людьми... Эх, да если имеется алкоголь, то, считай, уже недурственно. Я вовсе не такая, как те трусливые доктора, которые боятся какой-нибудь подлянки от таких мертвых больных, как ты. Однако на Марсе алкоголь – еще более редкая штука, чем кислород. Имеющиеся запасы мы уже по большей части израсходовали. А в винных погребах фермерских хозяйств все прокисло. А что касается воды и провианта...

Ты неожиданно срываешься на истерический крик:

– Ты вроде как умная, а при этом до мозга костей обжора! – Ты и сам не знаешь, получилось ли у тебя ослабить то бесформенное давление, которое ты ощущаешь на сердце. И ты к тому же припоминаешь, что женщины, которых ты встречал, все без исключения смачно ели и пили, считая это для себя делом первостепенной важности. Им это было неким подобием маски, за которой они скрывали унаследованную способность рожать и выкармливать и воздерживались от рассуждений о браке. В таком мире во всем этом нет необходимости. Однако именно это женщины используют как оружие для борьбы с реальностью. Женщины, в отличие от мужчин, не так склонны к цитированию древних источников и авторитетных фигур, высокопарным разглагольствованиям и тем более мордобою и кровопролитию. И тем самым они, напротив, стали более необузданны и вольны по духу, обрели раскрепощение и равноправие. Время сейчас лихое, и ты не можешь обращаться с женщинами так, как обычно. Ты невольно припоминаешь давно увиденный фильм «Чужой». Там тоже посреди напоминающего коварно отдаленный остров подвергается нападению похожий на больницу космический корабль, все до последнего мужчины умирают, выживает только бесстрашная героиня, она же в одиночку справляется со всеми неприятностями, приканчивает чудовище и спасает мир. Сяцюань нежна телом, поглощена алкоголем, от непереносимых страданий не знает, что поделать с собой. Если не считать спасения тебя, она в целом действует бессистемно, но в решающий момент проявила отвагу, спасла положение и помогла больному покинуть резервуар смертных душ и жить дальше. От такой мысли ты проникаешься уверенностью, что лучше уж оставаться с этой женщиной, позволить ей заботиться о тебе. Ты боишься, что она снова покинет тебя. Вы с ней, разумеется, друг другу не отец и дочь, не брат и сестра, а скорее уж мать и сын, опекунша и опекаемый. Ты вновь повнимательнее приглядываешься к крестику у нее на шее, и у тебя от красного света, который тот излучает, кипит кровь.

9. Узурпированные белые одежды

Ты снова бросаешься вперед, обнимаешь Сяцюань, хочешь с ней совокупиться, извлечь из составляющих ее тело частиц жизненную силу – силу живого человека. Это не то же самое, что рожать, веселиться или некрофильствовать. Вдруг кто-то тебя хватает за оба плеча и резко отбрасывает в сторону. Превозмогая боль, ты поднимаешь сердитый взгляд и видишь старика умеренного телосложения с пышной копной седых волос, всклокоченной бородой, выпуклым лбом и узенькими глазками. С ним – больные, которые бранятся, прыгают на месте, махают кулаками и ногами да мурлыкают песенки себе под нос. Несколько сотен наперебой галдящих пациентов окружают старика, потрясая над собой целой рощей кислородных баллонов. До тебя доходит, что это больничные бунтовщики, те пациенты, которые покинули резервуар смертных душ, отказались вспоминать или заново переживать бедствие и устроили переполох в принесшем им много мучений заведении. Ты крайне смущаешься, но еще тревожишься, что Сяцюань может пострадать, и прикрываешь ее своим телом, удивляясь такому мужеству от себя. В конечном счете твой поступок вызван отцовскими чувствами. Однако за ним скрывается и корысть: Сяцюань же – твоя «дочь».

– Не хотите посмотреть, как мрут врачи? Это же лучшее зрелище на Марсе! – орет старик. Пациенты начинают задирать друг другу полы одежды и покачиваться влево-вправо, демонстрируя, что у них с телами все в порядке, они вовсе не больные и тем более не мертвые. Престарелые уже без пациентских роб, они переоделись во врачей. Не считая того, что они не носят красные кресты, они точь-в-точь врачи. Некоторые больные еще держат белые халаты в руках, словно им стыдно, и они пока не осмеливаются в них облачаться. Но песню единодушно заводят все:

– Ни к чему сетовать на болячки, надо позабыть все страдания!

Про себя ты думаешь: правда ли больные массы прежде были скованы электронервами или искусственной кожей? И кто это их высвободил из этих пут? Ты спрашиваешь старика:

– Ты кто?

Тебя пинает подошедший больной:

– Сорванец, как можно даже Айлао^[26] не признать? Прислушайся, это говорю тебе я, Руссо! – Лицо у этого «Руссо» усеяно чирьями, выглядит он ужасающе. К тому же его руки, ноги, туловище и голова покрыты чащей зеленовато-красных сарком, которые воспалены и уже гноятся.

Ты понимаешь, что перед тобой славный Эйнштейн, главарь больного бунта, корень всех зол лихолетья. Ты раньше из кожи вон лез, чтобы отыскать этого человека. И вдруг вы с ним встречаетесь при таких обстоятельствах.

У главного старика, этого Айлао, при виде тебя глаза сияют, дышит он тяжело, будто меха раздувает. Он важно заявляет:

– Правильно, правильно он говорит. Я – тот самый Эйнштейн, но они предпочитают величать меня Геварой, хотя я, ох, не заслужил такой чести. Маловат Марс, и герилья здесь разворачивается педиатрическая. Откровенно говоря, помыслы у меня эгоистичные. Есть у меня сын, который из-за болезни завяз в море скорби и все никак не отделается от пристрастия к мертвецам. Я хотел его найти, вытянуть оттуда, чтобы он больше не был смертной душой. Перед сыном моим открываются большие перспективы, он должен неотступно следовать за мной и приближать блестящее будущее. И вот я наконец-то отыскал мое мертвое дитятко. Это ты и есть, милый Ян Вэй! Именно тебя я так долго искал. Родной ты мой, что ж ты все не возвращался? Столько открыток я тебе отправлял, предлагал присылать тебе деньги на жизнь, говорил, что обязательно тебя навещу, не кину тебя просто так, а от тебя – ни весточки. Куда ты убежал на этот раз? Тебя наверно вредоносная больница сбила с пути. Как же ты меня разволновал.

Ты снова шокирован, и у тебя в ушах отдаются слова, которые ты когда-то неоднократно слышал: «Родной ты наш, возвращайся». Естественно, у тебя когда-то был отец, но разве тот не умер давно, как же это вы снова свиделись с ним на Марсе? Ты только-только расстался с резервуаром смертных душ, а уже обрел то ли «дочь», то ли «мать» и вот к тому же повстречал «отца». Все, толкаясь, обнимаются с тобой. Встает сложный выбор. Однако от старика у тебя другое ощущение, чем от Сяцюань, ты испытываешь к нему родственное чувство, так что боязливо лепечешь:

– Грозный у вас вид в этой одежде, она вам гораздо больше к лицу, чем начальнику больницы.

Свалившийся на тебя с небес «папаша Ян» торжественно заявляет:

– Родной, мы же с тобой одной плоти и крови! Что бы тебе ни говорили другие люди, не надо им верить на слово. Погляди на эту одежку. И тебе придется ее нацепить. На самом деле я ее содрал, как шкуру с дикого зверя, с тела врача – и по душе, и по настроению облик! Врачи самодурством и самочинством подменили жизнь приемом лекарств, всех затащили в это зловещее место, разрушили нашу семью и нашу страну, разлучили нас с тобой, отца и сына. Омерзительно! Вот почему надо вдребезги разнести больницу. Больные во имя Неба вершат справедливость^[27]. Мы спрятались здесь, чтобы однажды сотворить большое дело. Больные по численности многократно превосходят врачей, что же нам перед ними раболепствовать? В больных сердцах, а не на врачебных консилиумах выковывается человеческая судьба. Мы уже покинули водную темницу смерти и больше умирать не собираемся. Ян Вэй, скажи, правильно же я говорю? – Старик начинает задыхаться, из груди у него рвется трещащей древесиной ржание.

Разглядывая человека такого причудливого вида, ты про себя думаешь, что он тоже смертная душа, и не осмеливаешься ответить. Айлао выкашливает из себя две порции мокроты, а затем говорит:

– Не веришь, что врачи взаправду умерли? Пойдем, собственными глазами убедишься. Вот кто чистопробные смертные души! Что ж ты ломаешься? Математика здесь никакая не нужна. Все те аксиомы и постулаты – враки, которыми врачи запугивают больных. Этой ерундой они создали тюрьму, в которую заключили нас. Самое отвратное – математика. На свете такой штуки отродясь не было. Когда рассуждают о математических законах, речь не о том, что все поменялось из-за сдвига во времени, и не о том, что человечество открыло ее существование. Математика – иллюзия на галоперидоле, такой же обман, как пространство, время и материя. Тени на воде это, роса и молнии, иллюзии! Врачи под предлогом того, что лечат цифрами, охотились за чужими деньгами. Кто посмеет назвать меня «математиком»? Гевара такое оскорбительное звание никогда не примет. Милый Ян Вэй, осмелишься ли ты сказать, что ты проклятый Небом математик?

– Э... – Ты отступаешь назад и обхватываешь грудь руками, будто хочешь защитить себя. Ты раскачиваешься влево-вправо и плотно прикрываешь телом Сяцюань, не желая, чтобы кто-то из стариков ее увидел. Однако Сяцюань тут же выглядывает сбоку, источая к тому же винные пары из желудка. Она тебя отодвигает в сторонку, словно становясь на защиту пациента.

У Айлао дергаются крылья носа, он унюхал запах алкоголя, а при виде женщины заходится непристойным смешком.

– Дорогой Ян Вэй, не бойся, кто я такой, чтобы с родичами биться за немолодых, но прекрасно сохранившихся женщин?

Руссо притаскивает к себе другую женщину и представляет ее тебе:

– Это подруга твоего папы, Дунлу^[28], двойная магистрантка медвуза, превосходный интерн, готовится стать доктором наук.

У Дунлу строгое лицо, почтительные манеры, она берет Айлао за руку. Айлао из кармана достает конфетку и, будто оказывая милость, скармливает ее женщине. Ты же думаешь, что это уже вторая врачиха, с которой ты повстречался после отбытия из резервуара смертных душ. Она тоже встала на одну сторону с больными, стала отщепенкой от больницы? Ты конфузливо смотришь на Сяцюань и видишь, что та округлила глаза и стиснула зубы. Дунлу, должно быть, лет на двадцать младше Сяцюань.

Старик бьет себя в грудь, уподобляясь голодному духу, которого кормят одной блевотиной^[29].

– Кто смеет говорить, что мы не врачи? Кто утверждает, что мы враги больницы? Кто считает, что мы бунтуем? Нет, не бунт, а революция у нас! Больные – вот кто лучшие врачи! Больные – вот настоящие хозяева больницы! Только больным под силу превратить больницу в свой дом! Больница нас заключила в водную темницу, вынудила нас жить морскими чертями, раз за разом переживать одно и то же бедствие, притом начисто лишая нас инъекций и лекарств. Даже мертвецов не отпускали, даже из трупов выкачивали последние соки! С кого будут получать подачки в красных конвертах врачи, если больных не будет? Но никто и подумать не мог, что страдание пробудит больных. Мы должны спасти самих себя, а заодно и детей наших, и наши семьи, и наше государство! Неужели кто-то думает, что незначительными преобразованиями системы распределения лечебных услуг и медикаментов можно обмануть больных? Уф, нет, важнее одеть нас правильно. В больнице все смотрят на одежду, а не на человека под ней! Кто откажет нам в том, что мы врачи, когда мы так стильно одеты? И мы можем изъясняться правильно, говорить напыщенно, пересаживать органы, декодировать гены и делать клеточную терапию, не стоит думать, будто мы не смыслим ничего в этих трюках. Однако, когда мы уяснили все это надувательство, мы вознамерились не оставить камня на камне от образующих его структур. Потом можно будет повеселиться вволю. Подуем и попиликаем на инструментах, попоем песни и станцуем танцы. Вот уж будет наслаждение. Говорят, что врачи только-только созывали общее собрание по изгнанию нечисти? И еще устроили вечер литературы и искусства? Нельзя принимать больных за мертвецов. Не надо разыгрывать шоу для одного начальника больницы. Пускай уж и больные на сцену выйдут и лица свои покажут. Врачи-то думают, что только они и есть живые человеки, и потому долгое время держали под себя сцену жизни. Ну как же так? С больными кто-то советовался по этому поводу? Вроде бы нам постоянно талдычат, что перед смертью все люди равны. Не понимают страданий больных лицемеры в белых одежках. Они же только смотрят на страдания, а мучаемся-то мы! Это далеко не одно и то же. Врачи всякими цветастыми речами приукрашивают этику жизни, заставляя больных жить так, что лучше умереть, и умирать так, что лучше жить, а сами с красотками забавляются и бухают. Тьфу, за людей больных не держат. Кажись, нет у смертных душ никаких человеческих прав. Эх, родной ты наш, мы во время обхода вскрыли, что под каждую палату готовится собственная программа удовольствий. И раз уж такие развлечения доступны докторам, то и пациенты должны получить свое. Кто знает, возможно, мы окажемся актерами потехничнее. Живыми трупами нас назвать нельзя. У настоящего Гевары, конечно, была мощная астма, но это никак не помешало ему смело двигаться дальше и бороться до конца!

Тело Айлао снова охватывают бурные кашель и одышка, которые будто вот-вот разорвут его на части. Дунлу поспешно стучит по спине старику. Параллельно она еще достает у него из кармана аэрозоль на основе сальбутамола и прыскает из него дважды прямо в рот мучающемуся. Старик не погибает от удушья и благодарит женщину конфеткой. Затем Айлао продолжает махать напоминающим сценический костюм белым одеянием, походя на возящегося со своим плюмажем самца павлина. Больные массы приветствуют сцену мощным «браво». У тебя же на сердце и странный трепет, и волнение, и еще чувство, что тебе все это нравится, словно этими силами сдавливающий тебе весь организм недуг излечится до основания. Думаешь ты: хорошо все-таки, что и ты – больной, покинувший, как и все, резервуар смертных душ.

Айлао вытаскивает у тебя из-за спины Сяцюань и толкает ее в объятия Руссо, хитро подмигивая тебе:

– Военная врачиха, верно? Не первой молодости, но личико милое, как у куколки. Непросто работать на Марсе. Чтобы оценить ее мотивы, все же потребуется устроить досмотр больными. Она же услада не только для одного сына. Согласен, братец Ян Вэй? – Ты застываешь в неуверенности, не зная, как тут правильно ответить. Руссо сдирает свешивающийся с шеи у Сяцюань крестик, прижимает женщину к полу и оскверняет ее с той непритязательностью, с которой поедают фастфуд. Это потом ты узнаешь, что Руссо – пациент со СПИДом, заразился он оттого, что сдавал кровь за деньги. Обыкновенно в палатах на глазах у Айлао Руссо изображал мягкость и спокойствие, все покорно снося от главаря, а вот с рядовыми товарищами по болезни взрывался, неожиданно оборачиваясь волком, в такие моменты все предпочитали ему не перечить. Руссо до крови вкушает обе груди военной врачихи, капли гноя с его тела стекают ей на живот, и от того все ее туловище искрится. Пристраиваются на групповое поругание и остальные больные. Женщина плотно зажмуривает оба глаза и сносит все без единого звука, являя собой, как и ожидалось, крепость, которую разве что в фильмах увидишь. Ты про себя возмущаешься, но рот не открываешь, чувствуя, что так надо и что ты наконец снял с себя бремя. Ты обзавелся новым покровителем – так называемым «отцом». Ты ощущаешь и умиротворение, и досаду от того, что Айлао самолично с Сяцюань не спарился. Вроде так даже лучше, но как-то неправильно.

10. Наследие ужаса

Айлао ведет больных. Простыни ты уже лишился, сменив ее на белый халат. Еще не обвыкнув, ты спрашиваешь:

– А куда мы идем и что там будем делать?

– Идем смотреть, от чего дохнут врачи, и заодно ищем универсальный болеутоляющий аппарат, – заявляет Айлао.

– Замечательно! Говорят, что он все исцеляет. Найдем его – все больные выздоровеют.

– Нет, мы его ищем, чтобы разбить.

– Зачем?

– Потому что у нас нет болезней! Универсальный болеутоляющий аппарат – последний фиговый листок, которым прикрывается больница. После того как смертные души проснулись, мы и сами можем разобраться, что надо делать.

Ты вынужден следовать за Айлао. Сяцюань стала пленницей, ее затолкали в глубь больных масс, откуда она беспрерывно рыдает. Обращаются с Сяцюань не так, как с Дунлу. Постепенно ты теряешь спутницу из виду и только слышишь, как она стонет. Тебе немного горестно, но вскоре ты прекращаешь думать о той женщине. И «святые девы», и «любимые дочери» в таком неопределенном месте, как Марс, суть вещи преходящие, с которыми за одно мгновение происходит по десять тысяч изменений. Пока что вся власть – в руках твоего «отца».

Напоминающий дворец Эпангун^[30] комплекс больничных зданий непрестанно колеблется. Дрожат купола, сыплются обломки, падают колонны, разрастаются щели. Внешние стенки ансамбля выполнены из сопоставимого по твердости со сталью особого стекла, получаемого за счет добавления к двуокиси кремния оксида алюминия, получившийся материал и отделяет вас от непереносимой естественной среды Марса. Однако даже все эти конструкции держатся на честном слове. То и дело теряют энергию и несутся градом вниз «белые термиты». И все же посреди такого каземата больные, собравшись в единый мощный поток, гордо шагают с высоко поднятыми головами, минуют они наваленный хлам, дыша кислородом и продолжая движение вперед. К дружине присоединились даже некоторые больные, которым обещали скорую смерть: соскочили пациенты с коек, словно заново подзарядившись, свели ноги вместе и стали передвигаться прыжками. Кто-то обвешан кишками, кто-то тащит на себе дыхательные аппараты, кто-то несет электростимуляторы, кто-то катится на электроколясках. Практически все поголовно утыканы трубками, которые несут их плоти плазму, питательные растворы и противовоспалительные средства или выводят из полостей мочу, кал и мутную кровь. Среди пациентов немало людей, которые идут нетвердой походкой, будто в трансе, напоминают они своей осторожностью рыщущих в ночи плотоядных зверей, вроде бы не успели еще такие больные пробудиться до конца от грез. Вероятно, это остаточное воздействие резервуара смертных душ. Эти люди – наделенные телесными оболочками призраки, им еще потребуется много времени, чтобы попривыкнуть к новому бытию людьми. И все же это придает недолюдям подобие облика истинных хозяев больницы, в чертах их светотенью блещет сознание собственной незаменимости. У этих людей совершенно нет намерения бежать от больницы, пускай та была бесчеловечна к ним и вскоре должна обратиться в руины. Прежде люди по палатам ссорились, ревновали, скандалили и дрались, а теперь, пускай с большой натяжкой, сплотились в единый фронт. И тем самым они в той или иной мере простимулировали свои мозги. Изменился настрой у больных, они будто впервые обнаружили, что имеет смысл жить, что жизнедеятельность предположительно более эффективна в сравнении с медикаментами по части сдерживания роста раковых клеток, секреции эндорфинов и обеспечении болеутоляющего эффекта. Обзаведясь новыми одеждами, пациенты стали постигать сокровенные знания и выбиваться в люди. К тому же они подражают друг другу, поддерживают в ходьбе правильную осанку, не давая никому разглядеть в себе больных. На этот раз они живут так, будто впервые прилагают усилия ради собственного существования и обрели клан родной боевой братии. Пациентам нужно отделаться от былых рассредоточенности и подозрительности и тесно взаимодействовать. Вот они и сложились в гигантскую сколопендру на многие сотни пар ног – небывалое по великолепию зрелище для больницы. И выдалось увидеть его на Марсе, на дальнем краю света. У этого красного мира история покуда что слишком коротка, здесь не сформировали долговечную и эффективную систему лечения. Однако это не единственная причина того, почему этот мир перевернулся вверх дном.

С учетом того, что многие больные передвигаются еще неуверенно, Айлао приказывает Руссо отыскать некоторое количество катафалков и мусоровозов. Вся шумная компания лезет на крыши машин и расседается по ним эдакими гимнастическими пирамидами, то и дело крича и впадая в раж. Некоторые люди обрывают с рекламных щитов образцовые фотографии врачей и клятвенно обещают найти их, чтобы собственными глазами засвидетельствовать, от чего помирают ангелы в белых халатах. Больные массы, пробиваясь сквозь плотный туман, выезжают на ферму. Здесь шелестят душевной песней растения, напоминающие овощи и рожь. В рощице поблизости обнаруживается птичья клетка, внутри которой вкривь-вкось валяются штабеля людей. Махая кулаками и топая ногами, окружают больные клетку, сопоставляют тела с фотографиями и, выяснив, что это врачи, поднимают крик. Умерли врачи, отдали косы^[31]. Но как именно? Не успели больные выйти из резервуара смертных душ, а легенда о бессмертии врачей уже опорочена. Твое нутро переполняют чувства восторга и сочувствия. Ты ощущаешь и удовольствие, и печаль за Байдай, одну из твоих прежних подруг по болезни. Вы с ней познакомились, когда ты только угодил в больницу. Она многие годы, несмотря на все сложности, изыскивала возможности разобраться, как дохнут врачи, и вот не дождалась этого самого момента.

Руссо склоняется, вроде радостный, но и напряженный и с опаской, словно завидел дикого зверя, и проходит в птичью клетку. Там он приоткрывает врачам глаза и рты. Руссо, держа в руках фотографию, оглашает:

– Прежде это был пользовавшийся громкой славой заведующий отделением экстренной помощи. Все мы были свидетелями вашего ухода. На агитационной доске есть рассказ о ваших прошлых деяниях: в медицинских осмотрах вы успели набегаться на целый Великий поход^[32]; вы сохраняли спокойствие, что бы ни обретал больной, жизнь или смерть; в один миг вы принимали разумные решения, сберегая всех от большей катастрофы и уберегая высотки от крена... Не святой ли? Какой вы из апостолов? А ведь тоже умерли. И не прикинулись мертвым, а по-настоящему испустили дух. Не думайте, будто врачи не погибают. Достаточно снять с них белые халаты, и сразу открывается их истинная природа, утрачивается разыгрываемая ими магия. Так кто же смертная душа? Это совсем неясно. – Руссо сыплет проклятиями, словно объявляет кровную вражду. Он сдирает белый халат с врача, срывает крестик, пробивает им отверстие на животе мертвеца, двуглавым ранорасширителем вытягивает наружу кишки, и над трупом поднимается неровное серовато-белое марево. Больные хлопают в ладоши и выкрикивают похвалы, но в то же время на их лицах читается испуг, завывают они голодными духами, кормящимися собственным и чужим дерьмом^[33], и разбегаются.

Твой живот охватывает боль, ты ложишься ничком на землю, и тебя всего выворачивает наружу, как бы ни было обидно и страшно, а на лице у тебя все равно застыло бестолково-радостное выражение. Желая сгладить только что произошедший конфуз, ты спрашиваешь:

– А врачи обязательно должны умирать? – Похоже, ты и сам в глубине души предвкушал этот день.

Руссо, не выпуская из рук тело врача, сухо откашливается, подобно кровососу, и сплевывает на труп.

– Кхе-кхе, не больные выбрали этот ужас, а ужас этот выбрал больных. От резервуара смертных душ нам досталось только одно наследие: ужас – вот и все. По обыкновению, все преклоняли головы перед врачами и покорно терпели, до смерти боясь докторов. Но разве больше всего не хотелось всем, чтобы настал день, когда можно было бы выдрать скальпели из рук врачевателей? Чтобы можно было лечить собственную болезнь так, как захочется? И тогда можно будет избегать залечивания. Да и к тому же нет у нас болезней. Чем могут болеть мертвецы? Это врачи заявили о том, что мы больны. Они же придумали определения и нормативы различных хворей. Больница – самая крупная террористическая организация на Марсе, прикрывающаяся красивым названием «сообщество жизни и политики». Врачи прибрали к своим рукам больные тела и насильно впрыснули нам токсоплазмы, которыми обычно страдают грызуны...

Айлао добавляет:

– И еще повсюду засунули полные денег лапищи, взяли под свой контроль биофармацевтику, секвенирование ДНК, операционные машины, лечебное оборудование, медицинские технологии, исследователей медицины, общества здоровья, газеты и журналы по медицине и фармацевтике... Как бы существовала эта лавочка, если бы больным не давали жить?

Руссо продолжает:

– А потому, даже если больной умер, его нужно воскресить, чтобы он продолжал заболевать и его можно продолжать пичкать иглами и таблетками. И того, кто жить не хочет, вынуждают жить. Большего террора и не придумаешь.

Айлао замечает:

– Это и составляет основной социальный парадокс наших дней. Больные – могильщики больницы.

Руссо взволнованно объявляет:

– Мы хотим одним ужасом преодолеть другой. И врачи обрекли нас на все это. Если бы вы, почтенный старец, не дали бесстрашный отпор, то кто знает, сколько бы еще пришлось мыкаться больным?

Этот аргумент, кажется, разрешает твои сомнения. Ты смотришь на Айлао, видишь, насколько он доволен и бодр от того, что желаемое претворилось в жизнь. Глядишь ты и на Руссо, саркомы Капоши на его теле стали тебе милее. Со слов старцев ты убеждаешься, что больные, вероятно, действительно померли, но вопреки этому обрели успокоение. Руссо странно глядит на тебя, будто ваши отношения с ним будут даже более тесными, чем у тебя с Айлао.

Лицо твое ощущает порыв тепла, ты вертишь головой и видишь, что крематорий по-прежнему изрыгает из себя бушующее пламя, только со светом от него творится что-то невероятное: огонь закручивается кверху, и среди черных газов, под алыми языками пламени, рождаются сменяющие друг друга золотистые цветы размером с пальцы, они разносятся, жужжа, во все стороны, словно фонарики, спускаемые на воду на праздник Голодных духов^[34]. Все живое в тебе содрогается.

Больные срывают с мертвых одежду, сами неуклюже облачаются в халаты и еще снимают украшающие врачей крестики, шутя и измываясь над мертвыми. Однако Айлао, по всей видимости, не особо доволен результатами действия. Мало найти мертвых врачей, надо еще отыскать врачей живых. Айлао разделяет больных на две бригады. Первая отправляется в крематорий, чтобы захватить эту стратегически важную точку; вторая идет на поиски живых врачей. Ты раньше уже видел живых врачей, смотрел, как они, собрав вещички, бежали, дрались с больными за кислородные баллоны, хотя сейчас тебе и кажется, что все это могло быть химерой. Ты решаешься найти Сяцюань. След ее простыл, но ты не знаешь, умерла она или бежала. Ты невольно испытываешь сомнение: а встречал ли ты вообще такую женщину? Впрочем, не имеет значения. Даже если она и существовала, ты ее не уберег. Ты не можешь спасти ее так, как она спасла тебя. Больные тоже быстро утратили к даме интерес, им подавай кого-нибудь помоложе. В этом основная цель захвата больницы. В резервуаре смертных душ на все связанное с сексом действовали ограничения, а теперь можно вдоволь поразвлечься. Больные давно прослышали, что только при врачах оставались женщины – скорее всего, это некая привилегия. Ты с разочарованием и раздражением думаешь про себя, что вот и Сяцюань с тобой напоследок не попрощалась. В качестве «отца» ты по итогу ничего в ее глазах не значишь. Чувства женщин изменчивы, и положиться на них нельзя, к тому же все-таки «женщины» – птицы не одного полета с вами. Ты ошибся в человеке. У этой дамочки не нашлось сил довести твое спасение до конца. Тебе надо жить дальше и ориентироваться на Айлао. Хрупок мир без «отца». И все же ты без остановки припоминаешь ощущение от нахождения внутри плоти женщины, и на сердце у тебя и сладко, и горько, и кисло.

Замечая, насколько ты обескуражен, Айлао окликает тебя:

– Что ж ты в бутылку лезешь со своими абстракциями? Или хочешь в отце злодея признать? В прошлый раз ты не помер вроде. Мы давно не виделись с тобой, так что ощущение жамевю – вполне нормально. Это все из-за резервуара смертных душ. Врачи установили такое правило: у мертвецов не может быть семьи. Это было бы уже слишком. Дунлу, ты рассказывай.

Уподобляясь школьнице, которую при перекличке вызвал учитель, Дунлу старательно, словно по памяти, начинает рассказывать:

– Обосновывая все наследственными рисками, больница в массовом порядке генетически модифицировала статус больных, обрубив им все кровные узы, устранила нормы взаимоотношений между родными и близкими, считай, слабительным лечила жар, и все ради того, чтобы было легче по-военному заправлять смертными душами, чтобы люди не могли сплачиваться друг с другом, чтобы все беспрекословно выполняли приказы и послушно принимали лечение. Однако как же можно разом оборвать испокон веков сохранявшиеся отношения отцов и детей? Братишка Вэй, у вас с отцом одна душа на двоих. И раз уж получилось вырваться из тюрьмы, то надо восстанавливать изначальные генные связи, которые составляют отдаленные кровная преемственность и родовые воспоминания, следует принимать взаимный долг и сердечные обязательства...

Айлао со смехом вставляет:

– Эту мелкую уловку врачей я давно раскусил. Родной, только я тебя увидел, как на сердце потеплело от любви. Ты примешь из моих рук посох и станешь провожатым больных. Только так мы сможем вернуть потерянные гражданство, культуру, страсти, религии, пищу, традиции, обычаи, только так мы сможем с гордостью снова зажить как люди. Поэтому даже в смерти я обязан был найти тебя. Мне известно, что врачи тебя как-то принудили стать главой вредившей больным красной ударной бригады. Но это ничего. Кто у меня, кроме тебя, сынок? Я дам тебе возможность искупить вину. Может, других людей мне не дано спасти, но по крайней мере спасу я братца Ян Вэя.

У Эйнштейна изо рта сыплются верные слова, это человек при абсолютной уверенности в себе, напоминает он артиста в театре одного актера, разыгрывающего роль университетского педагога по общим предметам. Они с Дунлу тесно взаимодействуют, и женщина вроде бы тоже сильно зависима от него. Смотрит Дунлу на тебя доброжелательно, будто она тебе «мать». Пыхтя, Айлао тянет руку и щиплет твое круглое личико и, то ли испытывая тебя как сына, то ли желая поддержать тебя, жалует тебе передовой пост, распоряжаясь, чтобы ты во главе других больных пошел на поиски живых врачей. Ты все еще не в духе от расставания с Сяцюань, но тебя уводит за собой отряд Айлао, возможности на независимое действие тебе не дают. От тел товарищей по болезни несет смрадом смерти, и ты уверяешься, что это призраки. Смертные души просто обязаны совершать удивительные деяния. И по воскрешении они собираются взять свое и вновь навлечь на всех бедствие. А ты – одна из смертных душ. И от этой мысли тебя не так сильно мучают угрызения совести.

11. Жажда плоти

Бригада Айлао состоит целиком из престарелых мужчин – точно так же, как было на пресловутом корабле-госпитале, направлявшемся в неизвестном направлении. С твоей точки зрения, дряхление, помноженное на мужское начало, – вот два свойства, которые составляют естество больных. И потому никаких других полов и возрастов не наблюдается. Видимо, больница понастроила особых планов насчет смертных душ. И все же окружающие мажут себе лица лечебными микстурами и гримируются под мальчишек и даже женщин, демонстрируя нетронутую чистоту. Глядят они друг на друга мягко и счастливо, тем самым понижая порог ужаса перед собственным дряхлением. Все эти люди вышли из резервуара смертных душ, там они прошли боевое крещение страданием и изображают у себя в высшей степени естественную сноровку.

И даже при всем этом еще живых врачей оказывается не так уж просто отыскать. Доктора проявляют себя как-то неумно, перед лицом наступления со стороны больных стоило хотя бы стащить с себя белые халаты, сменить их на пациентские робы и смешаться с больными. Но вот в чем еще проблема: больные же тоже переоделись во врачебные формы, и как тут кого различить? Все непривычно спуталось, демонстрируя при этом новую внутреннюю логику.

Временами вы вроде бы и видите силуэты врачей, которые то появляются, то исчезают в густом тумане. Но только вы начинаете следовать за ними, как они исчезают. Словно кто-то балуется с волшебным фонарем. Ты снова оглядываешь марсианскую больницу и отмечаешь, что она построена у подножия возвышенности. Наполовину заглубленные в горную породу строения нагромождены как попало. Вдобавок их окутывает дымка, и все кажется готовым рухнуть. Это подобие плавучего острова посреди океана тоже напоминает фата-моргану, мираж в море. Непривыкшие к такой обстановке больные массы то и дело сбиваются с дороги. Поискали вы здесь, поискали там, но живых врачей так и не поймали. Тебе кажется, что воду вам мутит резервуар смертных душ, и ты подводишь всех к телевизионным мониторам, чтобы попробовать вытащить прячущихся там врачей. Но экраны остаются мертвенно-черными. Вам приходится вернуться на ферму, и вы обнаруживаете словно из-под земли поднявшиеся новые трупы докторов. Вы все еще без живых врачей. Одежду со всех тел поснимали, теперь не поймешь – кто есть кто. Айлао недоволен и устраивает тебе разнос:

– Братец Ян Вэй, ну что же ты копаешься! А кто-то взял да на голову нас обогнал. Кто бы это мог быть? Из какой палаты? И почему этот кто-то пренебрег единым командованием? – Ты ощущаешь, что совсем лицо потерял.

Тут же подключается Руссо:

– Знаю я одно место! – Таща тебя за собой, он выводит больных к посту медсестер. Перед вами появляются, словно кто-то включил проектор, женщины в белых одеждах со свисающими с шеи красными крестиками. У всех членов вашей команды блестят глаза, и вы с рыком выпущенных из клетки зверей бросаетесь вперед, хватаете жертв и проволокой из нержавейки связываете их между собой. Ты немного успокаиваешься, понимая, что эти женщины – медперсонал, ведь среди больных женщин не наблюдается. Но это именно медсестры, а не врачи. Ими можно будет с бедой пополам отчитаться перед Айлао о выполнении задания. Одежду с женщин Руссо не сдирает, оставляя белые одежды на их телах и не трогая их маски-респираторы. Видны только красноречиво сверкающие иссиня-черные глаза да вытягивающиеся снизу длинные ноги в плотной оболочке шелковых чулок телесного цвета, которые в свете ламп дневного света напоминают дождевых червей. И ты думаешь, что все так, как должно быть. В твоих представлениях медсестры и должны быть такими молодыми женщинами, людей другого пола и возраста на этой работе и быть не может. От сияния, исходящего от женщин, ты прикрываешь глаза, они словно отражают твои собственные мысли. Но ты не осмеливаешься сравнивать их с Сяцюань и Дунлу. По опыту ты знаешь, что врачи и медсестры – две разные разновидности людей. Медсестры более утилитарны по назначению.

Сложив руки за спиной, Айлао ходит взад-вперед, осматривая добытые трофеи, и с недоброй усмешкой объявляет:

– Родной ты мой, вполне недурной улов для первого раза, мы дадим тебе поживиться. Не думаешь же ты, что мы их позвали в гости на пир? Фонариком себя подсвети. Чем ты прежде занимался? Нельзя трусить и побираться только женщинами не первой молодости. – Твое лицо покрывается румянцем. Ты хочешь сказать Айлао, что Сяцюань хорошая. Она же проявила отвагу при спасении тебя. В этот момент ты осознаешь, что в чертах твоей «дочери» есть некоторое сходство с Уитни Хьюстон.

– Нам нужны врачи! Нам нужны врачи! – ревет Руссо. – Нам надо нацепить на себя белые одежды! Нам надо увидеть гнилые мертвые рожи! Доктора не могут не умирать, но как же им удалось унести ноги? Нам надо заполучить универсальный болеутоляющий аппарат и вдребезги разбить его! – заключает он. Поднимают вслед за ним хай и больные.

Начинают пациенты подскакивать один за другим, стаскивать униформы с медсестер, лапать их за груди и ляжки. Кажется в этот момент, что недугов у больных – на Большое море.

Пациенты злобно опрашивают женщин:

– Быстро говорите: где врачи?

– А мы не знаем. Врачи целыми днями только тем и занимаются, что приходят на помощь больным. Исцеление умирающих и спасение страждущих – вот священный долг врачей, – дрожа отвечают медсестры. Они кучкуются, как стадо ягнят перед стаей волков. Никогда прежде дамы не видели таких непокорных больных, которые ко всему прочему через косплей из гостей больницы сделались ее хозяевами. Нет, не так. Может, медперсонал и есть званые гости больницы. Прежде роли были распределены иначе. Теперь же окончилась смута, восторжествовал порядок.

– Не может же быть так, что ангелы в белых халатах делают только то, что им предписано судьбой? Как ни крути, упираешься в одно – смерть. Лучше уж вырваться из палат, побыть какое-то время врачами и потом умереть. Мы же не просто так должны отживать наш век, так ничего и не сумев сделать? – Айлао, напоминая сорвавшего большой куш картежника, одну за другой пальцем постукивает женщин по лицам. Дунлу следует за Айлао. Женщина эта здорова как лошадь, росту в ней – с половину Айлао, носит она очки в толстой черной оправе, которые придают ей вид человека с пятью возами учености, на самоотверженном лице проступает равнодушная тоска. Дунлу постоянно грызет сласти, будто пытаясь тем самым ослабить ощущаемое напряжение. На медсестер женщина смотрит с пренебрежением и замешательством. Украдкой подсматривая за Дунлу, ты снова думаешь про Сяцюань и чувствуешь, насколько все это несправедливо.

Подсовывая свои гноящиеся щеки медсестрам, Руссо начинает перечислять злодеяния, которые медперсонал допустил в качестве бесчеловечных помощниц лекарей, и грозит, что выдернет у них всех на пересадку спинные мозги. Медсестры плачут. Однако больные лишь запугивают их. Пациенты животы надрывают со смеху и задирают полы белых одежд, стремясь применить к медсестрам грубую силу. Все сгорают от нетерпения. По всей видимости, Сяцюань в самом деле не смогла удовлетворить общие потребности больных масс. Ты вновь ощущаешь стыд. Все подражают позам, которые принимает Айлао с Дунлу – это норматив. Однако по факту с телами у всех в любом случае неладно. Болеющие трахеитом и костохондритом пациенты кашляют без остановки, словно им то и дело ножиком вспарывают легкие. И ни у кого даже в таком положении нет времени на передышку. Те, кто позволяют себе хоть миг колебаний, лишаются места в очереди.

Айлао жалует тебе одну из медсестер. Но ты испытываешь неловкость. Ты вспоминаешь, что когда-то при госпитализации медсестра тебе делала укол. Кольнула раз – боль не прошла, кольнула второй, третий и говорит:

– Помучайся чуток, помучайся чуток. – После операции та медсестра тебе подносила судно, убирала твою блевотину, мягкими, вкрадчивыми словами утешала тебя. Кажется, что медсестры тебе – старшие сестры, а еще – что их можно было бы взять в жены.

Руссо откидывает в сторонку лежащую у него между бедрами медсестру, подходит к тебе, ласково гладит тебе крылья носа, губы и мочки ушей и заявляет с миндальной улыбкой:

– Ни к чему зависать психологически. Это, считай, ритуал посвящения в совершеннобольных. Тем самым мы показываем, что и в нас еще осталось что-то человеческое, мы не одни лишь бесстрастно собранные воедино биомолекулы. Мы должны быть благодарны медработникам за то, что они нас культивировали. Мы делаем с ними то же, что они с нами творили. – Во взгляде Руссо ты обнаруживаешь жажду плоти и поскорее отстраняешься от него.

Затем Айлао приказывает тебе сторожить сестер, чтобы они как проводницы вывели вас на живых врачей. Больные массы голосят:

– Нет у нас болезней! С нами вера! С нами сила! – После надругательства над женщинами больные действительно будто родились заново, сменив все косточки в теле. Не походят они больше на чертей и демонов. Амбре от тела и вонь изо рта словно пошли на спад.

В пути кто-нибудь из больных то и дело валится и помирает от инсульта или инфаркта. Лица у покойников зверски искажены, в их чертах не разглядишь человека, вероятно, в момент смерти они пережили наитягчайшее страдание – бремя страшных недугов, от которого до сих пор не удалось избавиться. Еще живые пациенты изображают, что никаких ужасов не видят, а сразу срывают с товарищей белые одежды, надевают на себя лишние одеяния и еще подписывают тела умерших: «Мертвый врач». Приходите вы в больничное отделение, где также отсутствуют живые врачи. Здесь только всевозможная лечебная аппаратура и инструменты, да и те не универсальный болеутоляющий аппарат, а всякие электрические аспираторы, автоматические устройства для промывания желудка, динамические электрокардиографы, дефибрилляторы, электрокардиомониторы, многофункциональные реанимационные койки, аппараты для ингаляционного наркоза, анестезионные мониторы, рентгеновские сканы, Б-сканы, доплеры, электроэнцефалографы, реографы, ультразвуковые сканеры для проверки легочных функций, позитронно-эмиссионные томографы, однофотонные эмиссионные компьютерные томографы, функциональные магнитно-резонансные томографы... А заодно высокочастотные электроножи, микроскопы, романоскопы, стетофонендоскопы для улавливания низко- и высокочастотных звуков, автоматизированные клеточные фильтры, медицинские зажимы и так далее в том же духе. Больные при виде всего этого будто натыкаются на высокую стену. Они застывают в робости и колебаниях. Не в состоянии они двигаться дальше.

Айлао распоряжается, чтобы Дунлу всем прочитала лекцию. Женщина снимает очки, протирает их клочком гигроскопической ваты и, указывая на лечебные механизмы и инструменты, начинает четко излагать:

– Приглядитесь к этим вещам повнимательнее, все это – средства шантажирования и порабощения больных врачами! Доктора превратили пациентов в бесчувственные машины. История медицины – это уже не история взаимоотношений человека с человеком, а история сношений человека с машиной. Врачи перевоплотились в равнодушных инженеров, управляющих машинами. Как в таких людях можно разглядеть хоть что-то достойное? Врачи полагают, что мозги больных – жесткие диски с воспоминаниями или архиваторы документов, а болезни – сбои информации или связей. Все строится на машинах, работающих с молекулами ДНК. Только машины способны коммуницировать с другими машинами, в том числе лечебными аппаратами. А ведь тело человека состоит из бесчисленного множества мельчайших, но допускающих замену элементов... Так что мы имеем дело даже не столько с лечением, сколько с перенастройкой. Врачи посредством компьютерной рентгенографии анализировали структуру головного мозга у больных и заключили, что у вас имеется врожденная склонность к сексуальным злоупотреблениям. Врачи посредством сканирования коры головного мозга мониторили ваш мыслительный процесс, заявляя, что у вас изначально есть стремление к обману. Врачи посредством технологий аутентификации рисунка головного мозга присвоили себе тайны ваших нервов и организовали себе доходный бизнес на психических расстройствах. Врачи на основании генетического эссенциализма и нейрогенетического детерминизма рассудили, что можно воссоздавать не только вашу плоть, но и ваши души, что так всех можно освободить от ощущения боли. Врачи инкорпорировали кажущиеся им верными нормы, ценности и суждения в неврологические медикаменты, даже нравственные стандарты они заложили в молекулярный состав лекарств. И после принятия таких таблеток больной уже не то физическое лицо, которым было раньше. Меняются и ваши взгляды на мир. За счет редактирования ДНК жизнь больных оказалась целиком в руках врачей, живете вы, не зная, как жить, умираете вы, не зная, как умирать... И все это время доктора с вкрадчивыми улыбками оглашали, что при всей дороговизне методик лечения они активируют у несчастных пациентов новые формы жизни, придают больным новую биологическую ценность. Отсюда и легендарные палаты с аномалиями. А потому встает вопрос: что такое «я» в случае больных? Все вы сфабрикованы и давно уже перестали быть собой!

Дунлу, естественно, разбирается в том, что творится за кулисами, и вскрывает всю подоплеку больницы. Больные поначалу ничего не поняли, но быстро очухиваются и плачут, а потом плач снова сменяется смехом. Глядя на внушительное оборудование, ты думаешь, что все эти машины – всего-то наборы атомов и электронов, которые тем не менее продолжительное время заведовали твоими духом и плотью. Тебе с трудом верится в это, и в сердце рождается отвращение. Вероятно, все слова, произносимые Дунлу, Сяцюань не могла бы высказать. Дунлу больницу предает со всей последовательностью, женщина идеально применяет против бывших единомышленников их же оружие. И этим она сейчас зарабатывает себе степень доктора. Получит она ее из рук Айлао.

Руссо громко объявляет:

– Все критикуют больных за жестокость, но кто видел большую жестокость, чем эта? Врачи с помощью машин обобрали нас подчистую. И всегда находят себе отговорки. В больнице вследствие голода и по бедности устраивают лечение путем недоедания, а заражение СПИДом при платной сдаче крови приписывают рискованному поведению самих больных. И машины – свидетельства того произвола.

Айлао заключает:

– В чем состоит связь врачей и больных? Это отношения гегемонов к подданным! Врачи – специфический класс людей, которые пользуются имеющейся властью для того, чтобы обратить все проблемы мира в медицинские проблемы. Это позволяет им, оставаясь номинально резонными и справедливыми, править за счет медицинского насилия. Это самый диктаторский из всех режимов за историю человечества, раньше никто не находил в себе силы сопротивляться ему. Однако, лишившись своих одежд и не имея поддержки от машин, врачи ничего из себя и не представляют. Мы на пороге эпохи болезни!

Только тогда больные осмеливаются подступиться к машинам и начинают громить их до основания, отказывая таким образом себе в любых возможностях к отступлению. Вдруг случается страшное: подобно рыболовной сети, которой тебя вытащили из «моря», осколки аппаратуры тают и пропадают. Ты пугаешься.

Тебе остается во главе больных саранчой облетать больницу в попытке как можно скорее отыскать живых врачей. В ходе рысканий вы натыкаетесь на другую группу людей, которая, как и вы, сдирает белые халаты с мертвых врачей. Не руководит ли ими, случаем, главред «Старческого здоровья»? Ты выходишь вперед и задаешь этот вопрос во всеуслышанье.

Главред заискивающе отвечает:

– Я заведомо знал, что для больницы настанет такой день, как сегодня, вот и решил прийти на помощь больным.

Тебя одолевают сомнения.

– Так ты кто? Врач? Или больной?

Главред поспешно говорит:

– Конечно же, больной. Я буду примерным больным! – И с этим преподносит тебе надыбанные одежды.

Принимая дары, ты выдавливаешь из себя:

– Так мы, оказывается, попутчики.

Главред взволнованно вставляет:

– Да-да-да! Я ненавижу больницу. Все фокусы врачей мне известны. Я хочу поучиться у госпожи Дунлу, девы справедливости и мудрости! Я хочу рассказать остальным больным о всех тех постыдных делах, которые совершали демоны, облачившиеся в белые одежды. Врачевание – самое аномальное занятие во всем Космосе. Это шайка обманщиков, люди по ту сторону моря их разглядели насквозь, так что врачам там стало невозможно выживать. Вот они и перебрались на Марс, чтобы здесь продолжать вранье. Однако я не мог передать обретенное знание в газетной статье. Целыми днями я на словах кривил душой, а потом ночи напролет видел кошмары. Я бы и сам выродился в того еще психа. Я заболел тяжелым недугом. Как же мне посчастливилось встретиться с вами.

Подходит и великодушно заявляет Айлао:

– Винить себя за прошлое не стоит. Все, кто признает путь смертных душ, может вступать в наши ряды.

Главреда слова Айлао трогают до слез:

– Как же мы сможем оплатить вам за великую милость? – И возвращает больным захваченные у больных же кислородные баллоны.

Ты торопливо спрашиваешь:

– А где живые врачи?

Главред бьет себя в грудь.

– Я вас к ним приведу.

12. Жесткая погребальная песня

Главред выводит пациентов на верхушку больницы. Вы карабкаетесь по отвесным скалам. Наконец, главред кричит:

– Вон там!

Перед вами – живые врачи. Их белые балахоны покрыты вычурными одеждами. Посреди клокочущей дымки горными козликами доктора лезут на купол.

– Ну и куда это вы несетесь? – спрашивает Руссо, хватая одного из врачей.

– Здание скоро рухнет. – Врач со смесью страха и ненависти разглядывает больных, словно не веря, что вы – беглые смертные души. Только сейчас становится ясно, что одежды поверх халатов – скафандры. Просто вы их не сразу разглядели. А Сяцюань говорила же, что вы на Марсе, думаешь ты. Значит, правда на Марсе.

– Валите отсюда? А больных и медсестричек бросили. Молодцы. – Руссо высовывает покрытый молочно-белым слоем грибковых шишечек наподобие кандидоза язык, собираясь лизнуть им врача в лицо. Доктор взвизгивает.

– Выхода нет. На куполе установлены заслонки, которые должны были удержать пациентов от бегства. Главы офтальмологии, стоматологии и реабилитационной терапии уже пробовали протиснуться через них, и их всех поубивало током, – со скорбной мольбой в голосе рассказывает врач, указывая на висящие в воздухе обугленные трупы. – Может, вы знаете, как уладить проблемы больницы?

– Шутишь! Больница – как-никак частное владение врачей, к которому у больных нет доступа! – Руссо выжимает из себя насмешливую улыбку. – Но мы точно не станем такими дезертирами, как вы.

Ты прицениваешься к врачу. У него однозначно живое, но при этом дряхлое и болезненное тело, он понурый и унылый. По фотографиям вы устанавливаете, что это заведующий проктологическим отделением. Руссо наворачивает два круга вокруг врача, сдирает с того скафандр, белый халат и военную форму, выставляя напоказ обтянутые кожей кости, и говорит:

– Кхм, давайте-ка я, господа, расскажу вам о славных поступках сего образцового врача. В статье с агитационного стенда упоминается: «Шаг у него медленный, но непреклонный; взгляд у него мягкий, но пробивной. Он являет собой строгость отцовской и нежность материнской любви. Врач завоевывает любовь и уважения простого народа тем, что хранит в сердце набожное почтение, благоговение перед жизнью...» Трогательно звучит, не о всяком апостоле такое напишут. Не подумал бы, что и святые люди способны оставлять больных и бежать куда глаза глядят. – Врача, не находящего себе места от стыда, прошибает пот.

Айлао лично организует допрос. Заведующий-проктолог сообщает, что среди уцелевших врачей существует множество фракций. Заново перераспределившись и сбившись в шайки, доктора оккупировали и отчаянно обороняют разные отделения, однако в действительности все готовятся к бегству. Врачи друг у друга воруют кислородные баллоны. Многие доктора померли, но это объясняется причиной иного толка.

– Нас застала врасплох коварная инфекция. Мы не смогли противостоять вирусу. Вероятно, мутировала доставленная космическим челноком на Марс синтетическая бактерия на основе перфторокарбида, из преобразователя окружающей среды превратилась она в смертоносного убийцу.

Лицо Айлао принимает изумленный вид.

– Так вот оно что! А как же я этого не знал? Вы тоже хотели спрятаться от бактерии в резервуаре смертных душ? Впрочем, бактерия убила вас по заслугам, сами вы ее накликали. Только подумайте: ангелы в белых халатах утопали в роскоши, целыми днями просиживали в стерильных помещениях, устраивали консилиумы через компьютеры, датчики и экраны, вообще не контактировали с больными, и это, разумеется, привело к деградации иммунной системы, так что врачам нечем было защищаться от наступления бактерии. А больные прошли закалку в самой непролазной грязи.

Дунлу страстно добавляет:

– Так и есть. По моим наблюдениям, это бактерия, специально разработанная для борьбы с ДНК врачей... С позиций физической антропологии врачи уже неидентичны больным. Доктора изменили себя с помощью средств биоинженерии, желая превзойти больных в генетическом отношении. Это форма евгеники. Я единственная отказалась от этого.

Вставляет и главред:

– Врачи хотели поддерживать абсолютное превосходство перед больными. Они считали себя необычными людьми и даже нелюдями.

Руссо заключает:

– Кхе-кхе, так они и не люди вовсе, а нечистая сила, изображающая из себя духов небесных. Но, как известно, что посеял, то кушать и будешь.

Одна из загадок, таящихся в твоей груди, обретает объяснение. Ты все недоумевал, почему больной бунт оказался в состоянии разгромить врачей. В обычных обстоятельствах это было бы совершенно невозможно. Теперь же становится понятно, что унаследованные гены врачей были преобразованы, и сейчас лекари отличаются от обыкновенных людей. Доктора, попав под массированный штурм специфических бактерий, не смогли сопротивляться, разболелись и один за другим померли – отсюда возник шанс для больных наверстать упущенное. И врачи столкнулись с этой бедой как раз потому, что они искусственно вмешались в эволюционный процесс из желания поживиться. Будучи эскулапами, они должны были бы лелеять в себе благоговейный трепет, держаться в тени, говорить и действовать осторожно. А доктора, напротив, громко афишировали свою деятельность, стали дерзкими и наглыми, не проявляли сдержанности. Так и настал сегодняшний день. Триумф больных – победа слабости над силой. Так что если бы и не Айлао, то какой-нибудь другой человек обязательно поднял бы мятеж.

Заведующий проктологическим отделением вяло замечает:

– Разберемся с универсальным болеутоляющим аппаратом и все болезни врачей преодолеем.

Руссо шутливо шлепает врача.

– Так универсальный болеутоляющий аппарат все-таки разрабатывали для врачей. С чем вы останетесь, когда окажетесь без халатов?

Ты тихо спрашиваешь:

– Где универсальный болеутоляющий аппарат?

В глазах проктолога читается ужас.

– Это известно только начальнику больницы. Мы ожидаем его прибытия.

Дунлу оглашает:

– Ни к чему ждать начальника больницы. Вливайся в наши ряды, вставай на сторону больных. Только так можно отыскать универсальный болеутоляющий аппарат.

– Кхе, у больных выработался иммунитет, больные – здоровые, врачи – вот настоящие больные... – проговаривает Руссо. – Найдем универсальный болеутоляющий аппарат – разобьем его вдребезги. – Подобно тягающему камни силачу, Руссо поднимает захваченные белые одежды, словно те ему парадное платье.

Врач испуганно отступает назад. Лишившись укрывающей тело униформы, он остался совсем беззащитным. Хихикнув, Айлао припадает к твоему уху. Оказывается, с них надо снимать не только одежду. Ты на мгновение немеешь, но не осмеливаешься ослушаться приказа, приходится тебе скрепя сердце требовать, чтобы больные схватили заведующего проктологическим отделением и сунули его в декомпрессионную камеру. Это экспериментальное пространство, рассчитанное на изучение космических болезней. Врач отлично понимает, что сейчас будет, и ревет, как умерщвляемый кабан, немедленно выражая желание стать больным и отказаться от любых притязаний на универсальный болеутоляющий аппарат.

Айлао заявляет:

– А нам ни до чего другого нет дела, мы только хотим засвидетельствовать отличия врачей от больных. А то с этим как-то все неопределенно.

Ты колеблешься, но Руссо уже нажал на кнопку.

– Посмотрим, какой экспромт нам покажет представитель ученой знати! – возбужденно вопит он.

Из камеры со свистом вытягивается воздух, но не сразу и не весь, а потихонечку и понемножечку. Заведующий проктологическим отделением начинает обливаться потом и выворачивать шею. Затем его охватывают судороги. Его дыхание учащается, а потом замедляется. Он теряет сознание. Его живот внезапно лопается, и из него прочь устремляются звено за звеном зеленовато-черные кишки. Вот, оказывается, сколько во врачах грязи, а ведь обычно под белыми халатами всего этого не разглядишь. Это зрелище даже более достойно показа, чем смерть. Однако врач еще не умер, его все еще потряхивает. Глазеющих на действо больных было охватывает страх, некоторые даже не находят в себе сил держать глаза открытыми, но ужас быстро сменяется победной эйфорией, взмахами рук и топотом ног. Прямо охотники из первобытного племени, наслаждающиеся принесением в жертву первого попавшегося оленя. Руссо не удерживается от рукоблудия, да к тому же придавливает к земле одного из больных, седлает его, рвет на нем белые одежды и затем входит в него сзади. Остальные больные по очереди оприходуют медсестричек. Безудержный блуд.

Кажется, что у тебя что-то застряло в горле, будто это тебя закрыли в камере, ты там должен подохнуть, а не врач, и при этом ты находишь в разворачивающейся картине чарующую поэтику, словно вышел ты на весеннюю прогулку и любуешься природой. Наконец-то ты лично наблюдаешь, как дохнут врачи, это не фантазия. Фокусник, манипулировавший жизнью, помирает без борьбы. Это как смахнуть пыль со складок одежды. И хотя в ходе эволюции вы с ними разделились на два разных вида, в момент смерти врач ничем не отличается от больных. Это не бог и не демон, не пресловутый инопланетянин, не киборг, не робот. Доктора усовершенствовали себя, но пока что не избавились от смертной оболочки. В твоих глазах врачи прежде казались таинственными магами, которые верховодят и контролируют тела и души людей, каждый день понуждают пациентов противостоять невзгодам и демонстрировать отвагу, бросать вызов боли и смерти, требуют от больных самостоятельного избавления от грехов в резервуаре смертных душ и тем самым производят себя в осененных красным крестом капелланов, а медицину – в благословленную, магическую лестницу в Небо. Кто посмеет перед лицом грозных белых халатов нести околесицу, осквернять Святой дух? Вот настал роковой час, а они даже самих себя спасти не могут. Ты понимаешь, почему Айлао в обязательном порядке требовалось отыскать живых врачей. Это зрелище разом сокрушает пережитки иллюзий в сердцах больных, ставит на их мыслях клеймо резервуара смертных душ.

Ты думаешь, что Айлао – все-таки человек незаурядный, он искоренил широко распространенные заблуждения. Да, больные есть грязь мирская, космический мусор, от одного взгляда на их плоть блевать тянет, даже родные держатся от них подальше, но врачи в пациентах видят выложенные на блюде лакомства, обращают эти кожей затянутые гной и кровь в пожизненное развлечение – вот что аномально, но именно это чтят и превозносят. Если уж речь зашла о дряхлении и смерти, оба явления – природная закономерность, механизм отбора и зачистки видов, Небесный мандат, от которого Творец просто так не откажется. А врачи взялись неотступно за изменение сего закона, принуждая живых людей к долголетию, вынуждая мертвых людей к воскрешению, превратив человека в подобие перпетуум мобиле. Никакие живые существа, кроме помешавшегося человечества, на такое не пойдут. Айлао осознал, что все безумства и патологии должны сгинуть. Врачи собственным поведением приговорили себя к этому финалу. Воскрешение докторами смертных душ стало преступлением против всех законов природы. А потому разве после возвращения к жизни не должны были организовать именно такой мятеж смертные души? Неужто никто не подумал о такой вероятности? Впрочем, не упрекайте больных. К смерти у них то же самое отношение, что и у врачей.

После казни заведующего проктологического отделения Руссо заодно казнит еще несколько врачей-клиницистов, разделывает их трупы и зовет больных на подмогу, но некоторые все-таки не решаются участвовать, вроде еще не привыкли к беспределу. Это врачи прежде пациентов разделывали, а у пациентов с разделыванием врачей опыта нет. На полное изничтожение воспоминаний смертных душ потребуется еще время. В конечном счете вы так и обнаруживаете, в чем заключается сущностная разница между врачами и больными. Дунлу тщательно наблюдает за каждым случаем смерти, собирает данные и фиксирует их. Такие знания и опыт при врачебных обходах не получишь, так что дама здесь – главный выгодоприобретатель и безмерно рада тому. Гибель врачей и удовлетворяет, и воодушевляет больных. Все расслабляются, будто наконец-то получили подтверждение некоему факту. Все словно впервые уверовали в излечение и сплотились ближе, чем зернышки в гранате. Цель теперь стала яснее, и на одном энтузиазме вы снова идете на поиски живых врачей. И не только чтобы отобрать их одежды, но и чтобы увидеть, какие доктора в смерти, убедиться, что смерть души наступает не только у больных. Для того чтобы получить катализатор к действию и связку к сплочению, всего-то и требовалось применить немного грубой силы, и теперь все шагают в ногу к одной цели. Желание сотворить все это накапливалось с того самого времени, как вы угодили в больницу. Больница неувядаемой внутренней способностью к причинению смерти изваяла строящееся и на противостоянии, и на единстве сообщество врачей и больных. В борьбе обе стороны обретают гармонию.

13. Солдаты в бою

В походе ты идешь рядом с Дунлу. Очень хочется тебе пообщаться с ней. Вот ты и говоришь:

– Кажись, война вернулась.

Дунлу восторженно заявляет:

– Так и есть, ты тоже ощутил это? Достойный ты сын Эйнштейну. Впрочем, война никогда и не заканчивалась. Это тоже длительный процесс познания. Марсианская больница – военный госпиталь. Занимались мы здесь военной медициной.

– Похоже, так и есть.

– Я собиралась посвятить этой теме докторскую диссертацию. – Вдохновленная женщина берет конфетку и забрасывает себе в рот. – Братишка Вэй, вот что я тебе скажу: война – вот сущность медицины. Лечение – это военная кампания. В своей основе медицина и война идентичны. Больные легкомысленно относятся к своим телам, не понимая, что именно их тела и есть самый коварный неприятель. Страшно это. В больнице есть только две борющиеся за победу стороны: врачи и мы. Палаты – окопы, а обход палат – бой в окопах. Ты только послушай, сколько слов мы позаимствовали из медицины: «защита», «наступление», «вторжение», «латентный», а еще «контратака», «убивать» и так далее в том же духе. Когда ты должен умереть, чтобы я жила, не может быть мирного сосуществования. Больные постоянно жалуются, что врачи черствые и бездушные, таков уж истинный облик лекарей. С точки зрения врачей, это больных нечистая сила попутала. И вся эта грязь рядится под микроорганизмы. Существа это недобрые. Только под микроскопами вскрывается их зверское уродство. Прячутся эти твари в складках одежды, достигают полости рта, попадают в кровь, начинают штурм организма. Еще одно звание врачей – «гонители нечисти».

– Вот так кровопролитное действие. – Тебе кажется, что в этой женщине чувствуется некоторая воинственность, однако дама выказывает неловкость в столкновении с реальной жизнью.

– Лишь оборонную промышленность можно поставить в один ряд с фармацевтической промышленностью. – Она смотрит на тебя свысока. Женщина великодушна на словах, у нее изо рта целая река изливается. – И раз уж речь зашла об этой части истории человечества, то это история войны, а заодно история медицины. И врачи, и больные – те же солдаты в бою. Клаузевиц говорил, что война – продолжение политики. В действительности же война – продолжение тела. Все, что предпринимает медицина, нацелено на сохранение тех незаметных для обывательского взора атомов и молекул, из которых слагаются тела... Братишка Вэй, ты вспомни самые потрясающие археологические открытия! Это не мавзолеи фараонов, руины инков и гадательные надписи на костях. Нет, самое интересное – то, как древние шумеры препятствовали распространению в войсках инфекций, как древние египтяне обращались с обломками костей воинов, как древние римляне изобрели жгуты для остановки крови бойцам, как древние индейцы ампутировали раненым конечности... Самое необыкновенное свершение эпохи Возрождения – порох, возродивший потребность в военной хирургии. А то бы давно уже война скосила человечество, и где бы были все наши великие географические открытия, буржуазные революции, промышленные революции, социалистические революции, вся наша огнем бушующая по сей день жизнь?.. Первая мировая война позволила бактериологической диагностике попасть в передовые госпитали, Вторая мировая война способствовала становлению эпохи антибиотиков... Все врачи рассчитывают на Третью мировую войну.

– Так сейчас идет Третья мировая война? – смиренно, заискивающе интересуешься ты. Вроде бы все понятно: когда на войне одна сторона убивает кого-то, то вторая сторона должна убить кого-то в ответ. На зверство с одной стороны следует еще большее зверство с другой стороны. Совсем безвинных жертв не бывает. Усугубление взаимного вреда породило историю медицины, и цикл этот беспредельный. Ты уже пережил Вторую мировую войну, а значит далее следует ожидать Третью мировую войну, Четвертую мировую войну, Пятую мировую войну... Разве не так?

Дунлу хвалит тебя:

– Умненький ты, хороший ему сын.

Ты немного смущен.

– Я повидал и много смерти, и много жизни... Спасать человека – то же, что губить его, губить человека – то же, что его спасать. Врачи и больные – сошедшиеся в смертельной схватке заклятые враги, а палаты – логово ужаса. Попасть в больницу – что повиснуть на краю пропасти. И одной смерти недостаточно, приходится умирать второй, третий, четвертый раз и так до бесконечности. Понял я. А то откуда бы брали сырье для резервуара смертных душ? Больные при виде врачей от страха прямо трясутся, а у врачей при виде больных сердце вздымается, а желчный пузырь опускается. В итоге же товарищи по несчастью превратились в неприятелей. Ужас имеет собственную точку равновесия, и как только та нарушается – начинаются убийства, бунты, революции, войны. У больницы постоянно случается рецидив.

– Именно поэтому для людей врачевание входит в дурную привычку, – откликается Дунлу. – Медицина не про объективные истины и нейтральные курсы. Поэтому я и сходила с ума раньше.

Ты непонимающе спрашиваешь:

– А отчего же ты снова не занялась врачеванием?

Дунлу немного конфузится, будто ты задал неприличный вопрос.

– Я просто осознала, что врачи не те бравые солдаты, о которых мы фантазируем. Это люди с огромными амбициями и ограниченными способностями, люди пустые и слабовольные.

– С чего ты это взяла?

– Достаточно провести в больнице месяц, чтобы увидеть повсеместные странности. Например, врачи из психиатрического отделения скармливают больным антидепрессанты, а сами не принимают их, потому как знают, что эти штучки сравнимы по действию с плацебо, максимум антидепрессанты могут помочь человеку чуточку лучше себя ощущать; мэтры медицины из кардиологического отделения сами не принимают статины, потому как уверены, что такие препараты мало влияют на вероятность возникновения сердечных заболеваний и кровоизлияний в мозг, но могут иметь серьезные побочные действия; специалисты по предстательной железе сами не делают тест на простатспецифический антиген, потому как понимают, что он не поможет диагностировать рак по стандартным показателям, с тем же успехом можно монетку подкидывать в надежде предугадать судьбу; хирурги даже при невыносимой боли в пояснице решительно отказываются от операций на межпозвоночных дисках, потому как знают, насколько высока вероятность провала; примерно по тем же причинам специалисты по суставам сопротивляются рентгеновским исследованиям, а сомнологи отказываются пить снотворное... Все это я, будучи врачом-интерном, наблюдала на личном опыте, как от такого не пасть духом?

– Чем больше проживаешь жизнь, тем больше сомневаешься в смысле жизни. Впрочем, это прописная истина. Больные к ней уже давно попривыкли. – Про себя ты думаешь, что Дунлу, как и Сяцюань, разглядела всю парадоксальность и проблемность больницы. Только Дунлу – в большей степени перфекционистка. И все же правда ли, что врачи – переродившиеся больные?

– Я проводила исследования вместе с профессором Ваньгу. Мы установили, что 70 % научных достижений остаются неопубликованными, – заявляет Дунлу. – Врачи в статьях раскрывают отрицательные явления и порочные практики лечения. Обнародование такой информации неблагоприятно сказывалось бы на всем больничном деле. Так, мы как-то разделили сто пациентов с тяжелым атеросклерозом коронарных артерий на две группы, одну группу прооперировали, а второй группе порекомендовали вместо операций каждый день заниматься фитнесом. Через год показатель реабилитации у прооперированной группы составил 70 %, а у непрооперированной – 80 %. Такие данные предпочитают не публиковать, поскольку операции на сердце приносят хирургам большие доходы. С межпозвонковыми грыжами пациент может постепенно справляться самостоятельно, потому что наш позвоночник обладает поразительной способностью к самоизлечению, клетки иммунной системы распознают приведшие к смещению межпозвоночного диска вещества как инородные тела и растворяют их ферментами. Однако врачи ни при каких условиях не расскажут об этом больным, вместо этого настаивая, что эту болезнь никоим образом нельзя обратить вспять и что надо в обязательном порядке ложиться под нож.

– В общем, ты покинула театр военных действий, – с досадой говоришь ты.

– Я поняла, что врачи не могут одержать в этой войне победу, потому что они слишком лживые. Больные – вот настоящие воины! Только вступив в ряды доблестных, неподдельных больных, я смогу закончить докторскую диссертацию. Твой отец помог мне расширить кругозор. Я впервые увидела, что врачи больным не попутчики. По-разному смотришь на смерть, когда стоишь у койки и когда лежишь на ней. Прежде, когда я еще была врачом, я привыкла командовать, произвольно принимать решения относительно жизни и смерти больных, ощущала себя почти богиней. И только поставив себя на место больных, я осознала суть дела, лишь тогда я поняла, что боль в теле пациента и боль в глазах доктора – две разные вещи. Бумажный тигр, колосс на глиняных ногах – вот чего стоят знания, которые врачи получают у постели больных. Медики постоянно заявляют, что они ведут Третью мировую войну, но это все брехня. Нет никого, кто боится смерти так, как врачи. Ненавижу я прежнюю себя. Да и, по правде, я сама подхватила тяжелую болезнь. Твой отец лично меня лечит.

– А он на такое способен?

– Если честно – врач он так себе. Я приучилась к тому, что мне ставят неверные диагнозы, привыкла к тому, что со мной обращаются фамильярно, сношу осмеяние и презрение. Однако именно благодаря всему этому я поняла, почему больные при виде врачей чувствуют разочарование, и чем больше это разочарование, тем более героически они себя ощущают! Я также осознала истинную цель начатой твоим отцом революции, он хочет войной положить конец войне, даровать больнице устойчивый мир. Твой отец – великий пацифист. Формирования больных – самая крупная лига по сохранению мира на Марсе. И сейчас я развиваю эту тему. Я хочу стать бойцом в полном смысле этого слова, отразить стремление к миру в моей диссертации! Братишка Вэй, как же я признательна твоему отцу! Для меня он – наставник и в жизни, и в науке.

14. Цветочный спецназ

Айлао призывает больных:

– Надо проявлять стратегическую решимость! Только больным по силам взять в свои руки будущее больницы. Кто такие «больные»? Уже прошедшие закалку жизнью и смертью люди. На врачей тут положиться нельзя. Чего докторам надобно-то по итогу? Всего-то холодильников, автомобилей и квартир. Они бахвалятся тем, будто могут сделать все что угодно, а в критический момент уподобляются страусам и зарывают головы в песок. Все это от чрезмерного познания жизни, перебора с такой штукой, как «жить дальше». Так что трусы эти врачи ваши, самые достойные смерти люди они. Смертным душам чего бояться? Даже врачи нам не страшны. Еще не померших пациентов сдерживают палатным распорядком, но этим распорядком никак не проконтролируешь уже сдохших больных. Впрочем, мы все-таки должны оставить кое-кого из старого персонала больницы для моего исследования. Свой резон есть в пытливом бытии... – Ты предполагаешь, что имеются в виду, скорее всего, Дунлу, главред и медсестры.

Айлао отдает приказ штурмовать захваченные врачами глубины фронта. Больные заводят громкую песню:

– Главнокомандующий выходит, отдает приказ сокрушить разбойников. Полны сил и здоровья рядовые бойцы, принимают наказ... – На душевном подъеме кидаются пациенты влево, несутся они вправо, смеются и шумят так, словно попали в Диснейленд. Природный оптимизм, который в больных сдерживали медикаменты, выплескивается наружу.

– А где мы точно находимся на Марсе? – интересуешься ты у главреда «Старческого здоровья». Этот человек успел стать заслуженным бунтовщиком, потому что вывел больных на живых врачей.

– Кажется, на нагорье Фарсида в западном полушарии, а если точнее – на командной точке: горе Павлина, щитовидном вулкане, – заявляет главред после долгих размышлений.

– Почему здесь построили больницу?

– Не знаю. Наверно, в ожидании.

– И чего же?

– Тоже не знаю. Вероятнее всего, священного бедствия.

– Что-нибудь на Марсе имеется, помимо больницы?

– Я нигде не бывал, так что не ведаю, что там еще.

– Неужто никто не обозревал внешнюю среду?

– А нам не давали. Говорят, что снаружи – те же больницы.

– Зачем на Марсе так много больниц?

– ...Судя по всему, смертных душ многовато.

– И все мы погибли вследствие какого-то бедствия?

– Это вообще запретная тема, не разрешали врачам и больным о ней рассуждать.

– А действительно ли в истории были такие люди, как Эйнштейн, Руссо и Вебер?

– Трудно сказать.

– Ну кто я тогда?

– В архивах больницы есть материалы, скрипты по смертным душам. Но и я их никогда не видел. – Ты задаешься про себя вопросом: действительно ли с помощью передовых лечебных технологий воскресили мертвецов? – Видимо, впервые сшили вместе жизнь со смертью, – продолжает главред.

– Впервые? Как же так?

– Потому что это База 301.

– Звучит наподобие Лос-Аламос^[35].

– Эта база предназначена для изучения средств ведения бактериологической войны. База 301 тоже этим баловалась. «Марс» же по-гречески обозначает бога войны.

– Слышал я, что война продолжается. Только ради мира. – Чем дальше, тем сильнее тревожится твое сердце и тем сильнее трепещет твоя плоть. Война превратилась в бездонную пропасть.

Однако больные, в том числе Айлао, в целом не заговаривают ни о Второй, ни о Третьей мировой войне. Разве они не бойцы на поле боя?

– Война... – уклончиво тянет главред. – Все врачи, которые смогли сюда перебраться, были искусны в ведении войны. Служивые люди. Начальник больницы – генерал-майор. Когда дети врачей дрались с детишками соседей, то кричали: «Я с 301-й!» И все страшно пугались. А родственники врачей вели себя подчеркнуто нагло с водителями служебных автобусов: требовали их везти, куда они велят. В никуда уходили все подношения от больных.

– Так вот какая шайка денно и нощно тиранила больных. А ты другой? – Ты не уверен: следует тебе по итогу быть благодарным врачам или ненавидеть их. Все-таки они дали тебе воскреснуть, однако не просто не были в состоянии уберечь тебя от несчастий, а обрекли тебя на еще большие страдания. И ты все еще не знаешь, кем ты был при жизни, и никоим образом не можешь определиться со своим местом в этом мире.

– Нет, я всего лишь мелкая рыбешка. Я целыми днями готовил номера газеты, служил рупором для больничных структур, а сам ни за что никогда не ратовал. Только сейчас я нашел в себе желание стать человеком. Буду у всех учиться, как быть примерным больным. – Главред пылко хватает тебя за руку. На сердце у тебя зябко. Ты думаешь: а не мертвец ли и этот человек?

Вроде бы твердая как скала База 301 в первую очередь самоликвидировалась. Значит ли это, что грандиозные лечебные прожекты потерпели неудачу? Ты никак не можешь понять, к сотворению какой модели мира приведет поднятый больными бунт. Как и за строительством больницы на потухшем вулкане Павлина, здесь кроются цели, которые даже больным неочевидны. Тебе очень хочется предупредить Айлао, что грозящие вам опасности посерьезнее, чем можно предположить. И еще ты сомневаешься, что больные способны захватить остальные больницы на Марсе (если такие в самом деле существуют). Может, пациенты тех учреждений тоже взбунтовались? Не будет ли решающий бой сражением одних больных с другими больными, а карательные экспедиции против врачей – стычками на передовой?.. Но ты не осмеливаешься что-либо сказать. Ты пока не уяснил себе порядок действий смертных душ. Они схожи с больницей в шаткости своих побуждений.

Больные приходят в дезинфекционное отделение. Двери заблокированы изнутри. Ты приказываешь всем крикнуть:

– Вы окружены. Сдавайте халаты. Церемониться с вами мы не будем.

Больные массы складываются плечом к плечу, точно их щипцами друг к другу припаяли, и слагаются в неровную гряду единого сложного организма. Напоминает это зрелище чудовище, у которого из головы повырастало много суставов. Охая и ахая, начинают больные общей силой ломиться в двери. Для пациентов это все – веселая игра. Двери таки сносят. Тут вскрывается, что в отделениях осталась только жалкая горсточка живых врачей. Те кишащими опарышами прячутся среди тел мертвых товарищей.

На этот раз больные массы уже не проявляют нерешительности. Вместе с Руссо они устремляются вперед для того, чтобы глумиться над врачами и дубасить их. Вдарили разок, отступили на шажок назад, а затем всей толпой накинулись на докторов. Запестрело в воздухе от беспорядочно взлетающих кулаков. Сдирают больные халаты, нацепляют их на себя, приобретая сразу вид дутых от собственной солидности слонов. Меряются пациенты друг с другом, машут руками, хлопают в ладоши и хохочут.

– Эй, похож я на врача?

– Похож.

– Не просто похож, а вылитый врач и есть.

– Давай, лечи наши болезни.

– Так болезней же вообще нет?

– Но мы же теперь врачи!

– Да-да, надо установить, что будем лечить...

– Ты болен, болен!

– Лечись, лечись!

Больные неистово шутят и преследуют врачей, доводя собственные игрища до кульминации. Одновременно и суровое, и торжественное действие.

Вдруг показываются новые живые врачи. Понимая, что спрятаться некуда, они прут напролом. По большей части это доктора пластической хирургии с примесями остатков медиков по части дерматологии и отоларингологии. Выстраиваются они в фалангу, двигаются упорядоченно, тела их твердые и прямые как доски, идут они с каменными лицами навстречу больным.

– Что вы делаете, что вы делаете, – подвывают дрожащими низкими голосами без-пяти-минут-покойники. – Неужто вам совсем не больно? Возвращайтесь поскорее в палаты, ждите, когда вас придут лечить! Нельзя жить, не принимая лекарств.

Айлао радостно гогочет.

– Поглядите на этих человечишек! Собственные жизни сберечь не могут, а еще смеют пророчить нам смерть. Вы не в курсе, что мы все уже давно померли! К чему пичкать нас лекарствами? В наше время все мы врачи.

Больные в унисон запевают:

– Все мы врачи! Все мы врачи! – И кричат врачам: – Раздевайтесь, раздевайтесь! – И еще хлопают себя по рукам и ногам: – Одевайтесь, одевайтесь!

Однако первые ряды больных замирают. Они увидели, что за оружие в руках у врачей: клюшки для гольфа. Часть больных померли не сказать чтобы недавно и потому запамятовали, что когда-то уже видели такие штуки, уверившись, что это лечебные инструменты еще более лихие, чем скальпели. В рядах пациентов возникает смятение. Не успели они даже вступить в схватку, а уже вопят и разворачиваются, чтобы драпануть.

– Эй, где тут Цветочный спецназ? – невозмутимо и твердо вопрошает Айлао.

– Мы здесь, здесь мы, прикрываем вас. – Дунлу горделиво выходит из-за спин медсестер, тащащих на плечах сумки.

– Вклинивайтесь в боевой порядок противника! – отдает приказ Айлао.

«Цветочный спецназ» в составе одних только женщин замещает авангард больных-мужчин. Этим дамам не только лучше всех понятна подноготная врачей. Женщины – та еще устрашающая сила. Они разом открывают сумки и закидывают землю сухим грузом: цветочные венки, свежие цветы, фрукты, иголки, нитки, гимнастические тренажеры, инвалидные коляски, чистящие средства, подкладные судна, пиратские экземпляры книг, заграничные наряды, косметика, погребальные урны, гробы, парики, хлопушки, ватные одеяла, бинокли, компасы, карманные фонарики, блокноты, новогодние открытки, буфетные ножички, кухонные ножи, четки, портреты богини Гуаньинь, щипчики для ногтей, старомодные телевизоры, поддержанные радиоприемники... Видя все это, больные постепенно приходят в себя и поднимают крик:

– Ой-ой-ой!

Врачи же вытаращили глаза. Летят прочь клюшки, бросаются доктора подбирать наживу. Чего еще можно было ожидать от неуставных бойцов? Дунлу молодцевато машет рукой, и пациенты-мужчины снова выходят вперед, ловят врачей в нейлоновые сети, заодно подхватывают клюшки и начинают ими молотить. На поле боя остается лежать много мертвых и раненых. Захватили и заведующего отделением пластической хирургии.

Заведующий с дрожью в голосе заявляет:

– Я подал в отставку, вы тут сами теперь всем заведуйте.

Дунлу презрительно фыркает:

– Лгун. Поздно. Не очень-то нам и хотелось.

Заведующий продолжает:

– Вы обознались, обознались. Мы вообще не хотим быть врагами больным, мы боремся с администрацией больницы. Мы с больными – единый фронт. Больничный комитет и секретариат – вот наши общие неприятели. Они и больным поддакивали, и врачей унижали. Без взяток повышения в воинском звании не приходилось ждать. Нечем было в Третьей мировой войне участвовать. С нас довольно.

Главред выдает жуткую улыбку.

– Знаю я, что ты самый верный прихвостень начальника больницы, целыми днями заискивал перед ним и демонстрировал усердие. Планировал стать помощником начальника, верно?

Руссо срывает с заведующего одежду и пускает в ход клюшку.

– Бейте его в пах, – советует один больной. – Этот человечишка меня оперировал, денег ему я вроде как недостаточно поднес, он мне задний проход зашил.

– Или башку ему раскрошите, – просит другой больной, размахивая клюшкой. – Как-то он на пару с обезьяной делал мне КТ-скан, а макака возьми и плюхнись в обморок, так он меня заставил ее откачивать!

Им вторит третий больной:

– Да-да! А еще чтобы обезьянка была в добром расположении духа для эксперимента, он меня вынудил помогать ей онанировать.

Заведующий горько плачет:

– Не бейте. Я – заслуженный врач. Сходите, проверьте информационный стенд! Я всю жизнь провел без денег в безвестности, сеял вокруг себя разумное, вкалывал, стремился к совершенству... Многих людей спас, нес больным красоту и жизнь... Без меня вы бы не стояли сейчас с сияющими рожами, собираясь с силами...

Руссо продолжает избиение.

– Что же, ты хочешь объявить себя бескорыстным и бесстрашным святошей?

Главред пинает заведующего.

– Давайте я вам все объясню. Пластическая хирургия – прикрытие. Местные врачи – умалишенные. Этот типчик ради сооружения новой совершенной расы бросил жену с детьми, улетел на Марс. Видели доктора в этом захолустье идеальную опытную станцию, потому что в других местах не принято идти против морали. Слышал я, что этот доктор укокошил три пары больных-близнецов и разделал их трупы, чтобы разобраться с механизмами наследования генов. Он вкалывал пациентам токсины, а затем помещал их в ледяные чаны, фиксировал смерти во всех деталях, в том числе как больные впадали в забытье, даже делал аудиозаписи их предсмертных горловых спазмов и непроизвольных стонов... Ладно. Сказал я что хотел. Вот вам истинное положение дел при марсианской больнице.

Однако находится пациент, который тихо скулит:

– Ох, как же больно... Я записан к нему на пересадку печени.

Руссо лупит товарища.

– Так ты правда болен? Давай я тебя полечу.

Пациент от страха не осмеливается больше заговаривать. Вероятно, этот человек застрял в воспоминаниях о предыдущей жизни и не поспевает за развитием ситуации.

Твое тело парализовано ужасом, а ум – мыслями. Пластические хирурги параллельно занимаются трансплантациями печени? Тебе кажется, что здесь что-то не так, и ты снова проваливаешься в мир сновидений, будто тебя вновь забросили в резервуар смертных душ. Ты стараешься не думать о том, что будет дальше. Все смотрят на тебя, ожидают твой вклад в общее дело. Ну ты и мажешь разок по врачу. Это остальные больные рвутся в бой, пытаясь забить заведующего до смерти и доказать рвение к таким свершениям. Слабые и хилые, трусливые и робкие – все дают волю рукам. Это ведь еще действо, разыгрываемое для Айлао, Дунлу и медсестер, демонстрация того, что вы уже не смертные души. Войско больных захватывает еще больше процедурных и операционных. Между прочим, находите вы высящиеся над вами ряд за рядом 3D-принтеры. Больные принимаются громить их, радостно заявляя:

– Вырвем с корнем мы машины, чтобы нас нельзя было откопировать! Какие есть смертные души сегодня, такие и будут до конца! – Пациенты словно наконец-то отделались от горечи жизни и смерти.

Затем предпринимается атака на кабинет начальника больницы. Оборону держат остатки персонала аллергологического отделения. Только они и выжили, и, похоже, вспомнилось им, что они люди военные. Не обращая внимания на раненых и больных, доктора соорудили простые укрепления из трупов почивших коллег, а заодно установили электрошокеры и проволочные заграждения. Ты несколько раз пытаешься провести штурм, но пробиться через заградотряд нет никакой возможности. Ты тоскливо заявляешь:

– Не такие это врачи, как остальные, они больше похожи на смертные души!

Айлао злобно говорит:

– Родной, разве так делаются литература и искусство? Ты же много строчек для песен написал! Врачи спаяли жизнь и смерть воедино, а теперь мы должны этот шов распороть. Братец Ян Вэй, пора тебе присоединиться к этому призыву. Мы уже летим скоростным рейсом прямиком к миру во всем мире.

Цветочный спецназ начинает рукоплескать.

– Гевара, Гевара!

Дунлу и медсестры снова выходят вперед и достают из сумок инструменты для «снятия швов»: скребки для костномозговой полости, остеотомы, костные сверла, распаторы, репозиционные зажимы, изгибатели, опорные зажимы, прокалыватели, ножницы для проволоки, гаечные ключи, дробилки, напильники... Несколько молодых медсестер с помощью прибереженных средств разжигания огня собственными телами подрывают припрятанные врачами кислородные баллоны. Отделение сотрясают взрывы. Купол больницы шатается от града клочков мяса. Под густым дымом еще больше белых машин-муравьев принимаются за починку купола. Ты в упоении, но и с полным безразличием наблюдаешь за картиной. Словно вспышка молнии пронзила тень пузыря иллюзий. Постепенно, капля за каплей, являет истинный облик больница.

Вслед за Цветочным спецназом больные массы наконец-то прорывают оборонительный рубеж и с мощным гулом, от которого и горы задрожали бы, а море взревело бы, проникают в кабинет начальника больницы. Это оказывается очередная обитель, достойная бессмертных. Кабинет перестроили во внушительный и роскошный по отделке ресторан. Стены завешаны грамотами, медалями и декоративными предметами, в том числе красочным масляным портретом по пояс Рокфеллера. Стены подпирают груды медицинских книг потолще кирпичей. В новодельном ресторане как раз праздновали день рождения. Измазанный в крови операционный стол уставлен винами и снедью, вроде жаренных в масле кузнечиков, саранчи и земляных червей – продукты с фермы при больнице. Кто бы мог подумать, что и в такое время врачи наслаждаются яствами. Главное блюдо – обглоданные до бесформенности трупы. Начальника больницы не видно, здесь только политрук Базы 301, в качестве именинника сидит он во главе стола в окружении нескольких медсестер, рядом – завхоз, главный бухгалтер и заведующий административным отделом больницы. Видя вбегающих в комнату пациентов, все, кроме политрука, мгновенно кидаются под стол. Политрук же неподвижным колоколом сидит на месте. Испуга у него совсем нет, он даже со смехом обращается к вам:

– Тоже пришли поздравить? Ну садитесь же! – И Айлао вместе со всеми рассаживается за операционным столом.

15. Ничейная зона

Политрук – врач с ярко-красной физиономией, посеребренными висками, отекшими глазами и приличными манерами. Положив руки перед собой, он обращается к новоприбывшим гостям:

– Я разменял уже седьмой десяток, вот мне и устроили праздник по случаю долголетия. Торжество устроили в подходящее время. Я всю жизнь горячо любил одну лишь медицину, ничего иного у меня в сердце не обреталось. Специальность моя – операции на грудные железы. Однако в ходе исследований программируемой клеточной смерти я смог добиться более серьезных успехов. А в качестве политрука больницы я по большей части занимаюсь духовной работой. Вы очень кстати пришли. Хотите послушать, как меня поздравил больничный комитет?

Тебя удивило то, что в больнице, где среди пациентов одни мужчины, любому могут прооперировать грудные железы.

Политрук достает красную грамоту и зачитывает:

– «Вы всю жизнь усердно трудились, выступили руководителем и свидетелем рождения и развития целого раздела науки. Беспрестанно служите вы на пользу больным. Всю жизнь вас отличала несгибаемая вера в идеалы, страстность, неравнодушие, благомыслие и упорство в делах. В этот великий день позвольте нам отметить факт вашего появления на свет и поздравить вас с днем рождения!»

Политруку, видимо, нравится, что пришло много народу. Он с большим воодушевлением предлагает всем выпить.

– Только с алкоголем можно говорить по душам. Не зря же врачи и больные – одна семья.

Улыбается и Айлао.

– Действительно. Правда, прежде врачи и больные не пили вместе. – Он пригубляет из бокала. – Маотай?^[36]

Политрук вдохновленно отвечает:

– Пятнадцать лет выдержки. На складах больницы такого алкоголя мало. Вам очень повезло, что вы пришли именно сейчас.

Руссо берет бутыль и вертит ее влево и вправо.

– Богатенько живут апостолы. – Судя по выражению его лица, за эту жизнь Руссо ни разу не попробовал маотай.

Дунлу говорит:

– Есть такая теория, витализм, согласно ей бог вина Вакх существует бок о бок с лечением. Так что это разговор не по душам, а про подавление душ.

Айлао прищуривает один глаз и смотрит через бокал:

– Поглядим-ка, смертные мы души или нет? Могут ли напиваться смертные души? Обычным больным не рекомендуется напиваться.

Политрук добродушно заявляет:

– Вы уж меня простите, некоторые предписания мы прежде не вписывали во врачебные инструкции. А теперь, когда мы все за одним столом, можно их огласить для всей честной компании.

Все обмениваются растерянными взглядами.

– Ладно, ладно. Ждем подробности!

Напоминая артиста, политрук длинными тонкими руками ласкает красный крестик на груди. Разглядывая разноцветные останки на операционном столе, он заводит речь, которая звучит искренне:

– Марсианская больница не просто так возникла. И стоит поговорить начистоту, чтобы вы не забывали об ее истоках. Начнем с того, что мы, врачи, – табун идеалистов и романтиков. Медицина – величайшая наука в мире. Вот только это и не наука. Сформировалась медицина раньше, чем наука, сложнее она и чуднее, чем наука. Слышали вы что-нибудь о Нобелевской премии? Удивительный факт: до вручения наград за физику, химию, литературу, экономику и мир выдают премию за физиологию или медицину. И это неслучайно. И еще: почему бы не давать премию только за одну медицину? Хотя бы потому, что медицина велика и могуча, ее устремления возносятся под самые облака, это занятие модное и передовое, но в то же время близкое к простому люду, укоренившееся в миру, ни на миг неотделимое от человеческих состояний рождения, старости, болезни и смерти. Физиология вобрала в себя тайны жизни. Медицина не только занимается болезнями, но и распространяется на сферы политики, экономики, общества и культуры. Так что медицина – самое большое знание в мире. Как оформилось это знание? За это мы должны быть благодарны выдающемуся деятелю прошлого: Иисусу Христу, наипервейшему медику в истории человечества. Чтобы избавить живые существа от греха и страдания, Христос принялся устраивать чудеса, исцеляя прокаженных, глухих, немых, паралитиков, даже воскрешая покойников. Все, что мы делаем сегодня, – лишь слабое подражание отцу медицины. Наша цель – следуя наставлениям Христа, сотворить мир без недугов, без вредительства, без смерти и без злодеяния. И посредством неустанных усилий мы вот-вот добьемся этого. Это новая эпоха воссоздания Эдема. Под сенью красных крестов мы воздвигаем фонды благосостояния, институты страхования, благотворительные организации и структуры здравоохранения. Мы продвигаем генетический скрининг, репродуктивные технологии, трансплантацию органов, ксенотрансплантацию, модификацию генов организма, индивидуальную кодировку за счет микрочипов и медикаментов, а также регенерацию органов с помощью стволовых клеток. Мы разработали психотропные вещества нового поколения, которые позволяют задавать эмоции, чувства, желания и знания больных. Мы распространили сферу юрисдикции медицины далеко за пределы тривиальных несчастных случаев, болезней и катастроф. Теперь мы контролируем смерть, заведуем размножением, оцениваем риски, совершенствуем души, учреждаем предприятия, реформируем общество, укрепляем армию, усиливаем власть... В общем, господа, мы хотим, чтобы ваши тела и души вскрыли весь свой скрытый потенциал – от силы, выносливости и мудрости до долголетия как такового. И все это – посредством технологического вмешательства, подобного вмешательству высших сил, чтобы ваша биологическая природа достигла максимальной степени превосходства, чтобы вы стали совершенными людьми. Биоконтроль – всего лишь средство исполнения чудес, и в конечном счете мы хотим получить мир чистого света, в котором будет возможно бесконечно продлевать беспрецедентно первозданную жизнь. Медицина занимается не только тем, что излечивает болезни, как только те возникают. Важнее – овладеть всем циклом жизни тела и духа. В сущности, мы здесь говорим о технологиях предельной оптимизации. Возможно, кто-то поинтересуется: к чему заново проектировать жизнь? Нет, уважаемые, это вам только кажется, что врачи хотят получать денежные подношения в красных конвертах. Все врачи – люди веры. Они получают огромное счастье и удовольствие от спасения души и плоти больных. Господа, вы от рождения предназначены для спасения. В глазах врачей все больные – грешники. Вы погрязли в пороках, а потому получаете поделом за свои поступки. Гены несут в себе первородный грех, условия жизни способствуют греху. С позиций Христа, рак – гонец порочных мыслей, гепатит – результат гневливости и зависти, сердечно-сосудистые заболевания – расплата за несбалансированное питание, СПИД – взыскание за проблемы в обществе...

При упоминании СПИДа смущение Руссо превращается в гнев. Он вскакивает на ноги и объявляет политруку:

– Вы скрывали точное число больных со СПИДом и преувеличивали опасность СПИДа. И все для того, чтобы легче было обеспечивать политический контроль над больными!

Главред немного пугается и сползает под стол. Тебе же становится легче от того, что твои злодеяния подтвердились. Ты вспоминаешь, что, когда тебя насильно доставляли в больницу, ты ощущал себя арестантом, пресмыкался перед врачами, расписывал все ужасы своей болезни, ведь к тем, кто признает вину, относятся с великодушием, а тех, кто отказывается сознаваться, ждет еще более суровое наказание. Только когда у тебя диагностировали наследственный ген предрасположенности к гиперлипидемии, угрызения совести немного поутихли. Ты отличался от тех больных, у которых повышенное содержание жира в крови объяснялось нездоровым образом жизни. Однако в тебе росло новое чувство вины, а именно – необходимость что-то делать с этим генетическим риском. Тебе следовало с момента рождения озаботиться тем, чтобы обратиться в больницу за помощью, а не дожидаться средних лет, когда все сущее уже обратилось в труху и когда тебя депортировали в клинику дамочки из гостиницы. Ты в ужасе и испуге порицаешь себя. И еще ты затаил обиду на родителей. Даже зная, что у их ребенка будет врожденное заболевание, они все равно безо всякого стыда произвели тебя на свет. Что это, если не первородный грех? У тебя возникает почти признательность к больнице, а также проявляется понимание к врачам.

Больные массы обмениваются взглядами и в смущении снова берутся за алкоголь.

Айлао замечает:

– Не нравятся мне твои утверждения.

Дунлу добавляет:

– Не за врачами уже решающее слово.

Политрук вообще ни на кого не обращает внимания, а продолжает толкать речь:

– Что такое лечение? Лечение есть перевоспитание. Сходство больницы с исправительно-трудовой колонией – в перевоспитании грешников, в создании новочеловеков. Больной – что отбившаяся от стада, заблудшая, допустившая оплошность, вступившая на кривую тропу овечка. А врачи, не щадя сил, разыскивают вас по тем тропам. Вот подлинная добродетель! В этом мире подавляющее большинство людей не изучали медицину и потому не могут понять, что такое жизнь во грехе, охотно позволяют они себе разлагаться в тлетворных водах бытия. Только потому врачи и лечат болезни, спасая людей. У нашего общества уже имеются все необходимые основы. И если мы хотим поддерживать нормальное функционирование социума, то от всех его членов надлежит ожидать исполнения долга. Если люди никак не собираются исполнять вверенные им роли и не соответствуют ожиданиям общества, то выправить положение можно двумя вещами: законом или медициной. Болезнь – девиация, посредством которой человек отбивается от общества, и ключевое здесь – утрата веры. Больница изолирует отступившего от всех других людей, выправляет его лечением и возвращает обществу реабилитированного, здорового человека. Своего рода евангелизм. Однако в настоящее время ситуация у врачей в некотором смысле гораздо более тяжкая, чем в прошлую эпоху того же апостола Филиппа, потому что число грешных душ возросло пес знает во сколько раз. Врачебная работа постоянно подвергается критике и нападкам. Нам приходится выжимать последние соки из мозгов, придумывая лучшие средства лечения, например, возвращать медицину на молекулярный уровень, потому что так можно избавить любую частичку жизни от ее связей с клетками, органами, организмами или биологическими видами, даровать ей свободу, объединять ее с другими природными частицами, задавая материальную и духовную основу под искоренение злодеяний и создание новочеловеков, переписывание всей родословной человечества, воспевание идеализма. Это и гносеологическая, и онтологическая революция, тотальное обновление ведущих тем и содержания криминологии. Возьмем для примера вмешательство в жизнь человека, когда тот еще эмбрион. Это не просто триумф операционного дела, это реорганизация социальных связей, превращение каждого человека от рождения в святое дитя, зачистка первородной почвы от любых следов злодейства. Образование тоже стало делом исключительно медицинским. Положен конец избиению младенцев, которое все продолжалось и продолжалось, несмотря на все запреты. Экономический базис и новая надстройка, которые оформились за счет прогресса медицины, коренным образом преобразовали аномальное поведение всех живых существ. Где вы видели людей, заражающихся СПИДом при сдаче крови? О таком клевещут злые языки. Технологии жизни переопределили все мотивы, двигающие человеком. Все сбивающие человечество с толку злодеяния – присвоение чужой собственности, угнетение других, коррупция, войны, потрясения, разрыв между богатыми и бедными, противоречие между трудом и капиталом – отправлены на свалку истории. Кто смеет утверждать, что медицина все проблемы со здоровьем под влиянием социальных факторов списывает на физиологические и психические проблемы индивида, чтобы скрыть истинные причины, стоящие за недугами общества, экономики и политики? Это злонамеренное вранье. Клиническая медицина нацелена на разрешение пороков производственных отношений в капитализме – вот истинный корень всех болезней. Только за счет признания всех укоренившихся в общественных отношениях пороков болезнями можно ликвидировать крайнюю нужду, маргинальность и неравенство. Как только все люди будут принадлежать к единому социобиологическому коллективу, располагать едиными социобиологическими удостоверениями личности, находиться под контролем единого лечебного сообщества, разом претворятся в жизнь всестороннее развитие, свобода, справедливость, гармония, братская любовь и прекрасное сосуществование. Если кому-либо из вас еще требуется покаяться, то просим вас в процедурную. Тех, кого по-прежнему не получается излечить, мы отправляем в резервуар смертных душ, чтобы такие люди обрели там поистине новую жизнь, от крепкого тела до крепкого духа. Мы поняли, что наша заветная мечта – общество всеобщего единения – маячила прямо у нас перед глазами, вот он, ключик к царству небесному, о котором твердил Иисус, уже давно дали его нам в руки... Совсем скоро не нужно будет врачевать врачевателям, ведь все требующие лечения больные будут вылечены. А отсюда возникает новая проблема: в развитии медицины возникает сбой и врачи оказываются не у дел. Это латентный кризис новой эпохи. Когда что-то становится до боли знакомым, человек утрачивает стимулы к новаторству. Следовательно, для того чтобы постоянно добиваться прогресса медицины, необходимо пребывать в незнакомом, некомфортном пространстве. И тогда кто-то предложил устроить новую больницу в ничейной зоне, а именно – устроить больницу в бесконечных просторах Космоса, вот где ожидающая своего часа непочатая целина. А когда уравнение Дрейка было внедрено в медицину, стало понятно, что по всему Космосу распределена, как песок в Ганге, масса живности. Жизнь обязана вступать в контакт с жизнью. А взаимодействовать друг с другом могут только здоровые жизни. Лишь очутившись в Космосе, новое поколение врачей сможет, подобно Бетьюну, стать людьми благородными, чистыми, отрешенными от низменных желаний, военными врачами, которым писан один-единственный приказ: находиться с пациентами и перестать быть погрязшими в семейных пустяках мужьями, отцами и сыновьями. Соответственно, наша новая задача – следовать в подобные ничейные зоны. Здесь нет атмосферы, зато полно радиации. Да-да, Космос – штука тяжелая, вещица опасная, но как же она захватывает сердца! Мы должны прийти на выручку несущим в себе тяжелейшее бремя грехов больным в каждой галактике. Вот оно, космическое общество всеобщего единения в медицине, вот он, идеальный Эдем под сенью красного креста. И будем распивать в нем мы вина получше... Вынашивая мечты великие, стремясь к целям новым, вступили мы на священный путь и взялись за устройство Базы 301 на Марсе. Ведь Марс – самое близкое к нам светило с признаками инопланетной жизни. Вот мы и решили организовать здесь первый космический генофонд и сотворить беспрецедентную цивилизацию. Дело грандиозное и почетное, это вам не с венчурными капиталами гнаться за сиюминутной выгодой. И вот тут-то вы и появились. Наша база – трамплин, позволяющий идти в поход для завоевания других планет Солнечной системы, а также Млечного Пути и всех остальных галактик! Исцелим мы этот переполненный болезнями Космос, и получат вечную жизнь души в бесчисленном множестве миров. Поднимем же, господа, бокалы в мою честь!

Политрук впал в раж, каждая складочка на его лице окрашивается красным маревом, дрожащими руками сдавливает он крестик на груди, рисуя в воздухе заостренный контур космического челнока. Больные неохотно поднимают стаканы:

– А, так это, оказывается, новая цивилизация.

Ты хочешь спросить: каким же образом у вас произошла катастрофа? Но не осмеливаешься и рта раскрыть. И еще сокрушаешься: какой прекрасный алкоголь, а Сяцюань не с вами. Досадно. Тебе хотелось бы вместе с ней изучить, как соотносятся между собой грех и болезнь, а также какую роль алкоголь играет в устроенном медициной посреди Космоса обществе всеобщего единения.

И тут ты замечаешь, как помрачнел Айлао.

– Не пью я. Единственное, что мне нужно, – неприхотливая жизнь.

Руссо вставляет:

– Хм, как же провалился такой прекрасный план? Общество всеобщего единения в медицине не организовали, да еще нам предоставили все возможности разбазаривать больницу.

Дунлу добавляет:

– Что же больница не провела симпозиум, чтобы переосмыслить данный опыт? Как мы все дошли до настоящей точки? Неужто врачи полностью сложили с себя обязанности? И заодно втюхали их больным?

Политрук запинается:

– ...По этому поводу вам стоит обратиться к начальнику больницы. Он – ответственный за все.

Больные массы и спрашивают, где искать начальника больницы. А политрук отвечает, что начальник больницы не желает пить вместе с больными.

Операционный стол шатается, и алкоголь с закусками падают на пол.

Айлао недоволен:

– Что стряслось?

Руссо извлекает из-под стола трясущегося всем телом главреда.

Дунлу пренебрежительно спрашивает:

– Нет ли у тебя для нас новостей?

После долгих мычаний главред, указывая на политрука, тихо говорит:

– Обманывает вас этот человек, ни в коем случае ему не верьте. Это он организовал заговор, чтобы занять место начальника больницы. В сердце у него коптит жажда власти, это лицемерный двурушник. И еще прогнивший коррупционер. Сует он нос во все работы по строительству больницы и получает откаты. Он – член правления в фармацевтической компании с огромным жалованьем. У него на Марсе аж пять дач. При больничной ферме действует зона специального снабжения, оттуда ему каждый день поставляют мясистую саранчу и маотай. Живет этот человек распутно, совсем лишился чести. У него в любовницах состоят пятьдесят медсестер, а больным иметь половую жизнь он запрещает. Половина ребятишек при больнице – его внебрачные дети. Медикаментами подавляет он чувства и желания больных, а сам перепродает всю нашу генетическую информацию серым конторам, а заодно приторговывает на черном рынке лечебной аппаратурой... Вот вам демон, рядящийся в белые одежды. Он и есть грешник с головы до ног. Его давным-давно включили в «Красный циркуляр» и объявили в розыск, вот он и бежал в Космос. Марсианскую больницу построили именно такие беглые преступники, как он, все врачи – в прошлом уголовники... Все это я знал, но опасался признать. Всех осмеливавшихся критиковать такое положение дел людей переквалифицировали в пациентов, а некоторых даже укокошили, ссылаясь на несчастные случаи при лечении. Марс – то еще логово злодейства, а лететь до него далеко, так что контроль здесь минимальный. Больные вовремя предприняли меры.

Политрук кричит:

– Клевета! Чушь! – Он подхватывает бутылку с маотаем и кидает ее. Снаряд настигает главреда, все лицо ему заливает спирт.

Дунлу улыбается главреду:

– Что ж ты молчал?

Руссо бросается вперед, опрокидывает политрука, сдирает с него белый халат, срывает красный крестик и запихивает тот вместе с чаркой в задний проход поверженному. Политрук злобно верещит:

– Не транжирьте выпивку!

Айлао к этому времени уже наскучило убивать людей вакуумом. Вот он и приказывает Руссо найти аппарат электросудорожной терапии. Закрепляют на висках и поверх ушей политрука электроды, врубают посильнее ток, в результате чего с начальником случаются похожие на эпилепсию судороги, и он теряет сознание. Чтобы выместить раздражение, главред тоже несколько раз ударяет врача.

Политрука обступают много людей, желающих пустить в ход кулаки, а заодно и ноги. Наконец от политрука остается лишь куча грязи. Кроме тебя с твоей запоздалой реакцией, все принимают участие в представлении, каждый пустил алую кровь, пятнающую теперь одежды. Все оглядывают друг друга, начинают хихикать, а затем сдирают со стены и ломают портрет Рокфеллера, вытаскивают из-под операционного стола медперсонал и всех, не считая медсестер, поочередно подвергают смертной казни. Потом вся компания снова усаживается за стол, добавляет к заново расставленным на столе яствам и напиткам получившуюся из политрука мясистую похлебку и сжирает ее дочиста.

Ты подсаживаешься к едокам, но аппетита у тебя нет совсем. Ты оглядываешь уткнувшихся в посуду Айлао, Дунлу, главреда и Руссо и понимаешь, что забыл, о чем они только что все говорили. В решающий момент ты снова стал сторонним наблюдателем, и тебя накрывает неизбежное уныние, кажется, что тебе отказано в возможности покинуть больницу. Ты снова думаешь об уравнении Дрейка, повисшем спутанным узлом у тебя в потрохах. Предпосылкой для разработки этой формулы выступает спирт. Если Космос в самом деле представляет собой больницу, то в межзвездной пыли обязательно должно быть много не водорода, а этанола. И существует он не для дезинфекции, а для снабжения военных врачей, чтобы тем было чем удовлетворять неуемную жажду. У докторов храбрость в дефиците, и при необходимости отправляться на фронт им приходится горячими напитками поддерживать самоотверженность. В больнице никому не дано знать, не помрет ли он на следующий день, так что приходится напиваться, пока жив. И глушить надо обязательно маотай. А молекулярная биология, похоже, разрешила проблему с производством и снабжением спиртом. В этом и состояло основное предназначение целой науки.

16. Пышная зеленая листва

Больные захватили большую часть больницы. По пути они крушат всю попадающуюся им на глаза лечебную аппаратуру. Только универсальный болеутоляющий аппарат все никак не обнаруживается. Ко всему прочему штурмом берете вы крематорий. Художник по похоронам Вебер бежал, объявив о временной приостановке процесса сотворения совершенных произведений искусства. А огонь продолжает самопроизвольно и бодро полыхать. В столовой находятся запасы съестного – самое привлекательное для человека, если не считать кислорода. Всем отказывает самообладание, начинаете вы открывать котлы и стряпать. Большой пир по случаю дня рождения политрука побудил новый голод. Ты спрашиваешь у Айлао, собираетесь ли вы затушить крематорий или, как по плану, подорвать печи, чтобы огонь сам распространился дальше и сжег всю больницу? Старик в тот момент булькает, вливая в себя полмиски отвара, и вдруг останавливается, словно какая-то штука вытянула из него душу. В оцепенении поглядев на тебя, Айлао объявляет:

– Братец Ян Вэй, я тут думал. Ничего менять не будем, а уж тем более жечь. В столовой же нам огонь тоже потребуется? Да и вопрос с пропитанием мы разве уже решили? Смотри, всюду валяются продукты. Преступниками будем, если не воспользуемся ими. – Он указывает на трупы врачей и больных. – Неловко даже, я прежде был вегетарианцем, но что поделаешь? Если наступит день и я уверую в религию, то стану буддистом... Да и в чем повинен огонь-то? Синантропы давненько поняли, что на нем можно поджаривать компаньонов. Мясом надо питаться, причем – готовым мясом. Мясо – вот старейшее целебное средство. Прежде от нужды ели его сырым, и от того каждый раз случался гастроэнтерит, а огонь помог его вылечить. Огонь подкрепляет нам мозги. А то как бы человечество прогрессировало, добрались бы мы до Марса? Да если бы не было огня, называли бы мы Марс «огненной планетой»? Знаешь, почему больницу именно здесь решили устроить? Во избежание болезни куру надо обязательно кушать все поджаренным. Не такие мы, как врачи, больные – подлинно культурные люди!

Главред спрашивает:

– Захватили мы больницу. Чего теперь делать с ней будем?

Айлао заявляет:

– Перестроим ее в совершенно новую больницу, величайшую больницу под Небесами. Столько испытаний мы преодолели ради этой миссии.

Руссо интересуется:

– Так, кажись, речь шла о том, что мы ничем не болеем и не больные мы вовсе? И что нам не надо будет теперь ни колоться, ни принимать лекарства. К чему нам больница?

Айлао заявляет:

– Потому что наука – книга, которая никоим образом не может быть и никогда не будет дописана. Все, что мы предпринимаем, – ради достижения научной истины.

Больные массы приходят в волнение. Слышится разноголосица:

– Прекрасно, отлично! Надо заниматься тем, к чему лежит душа и к чему имеется сноровка. Мы любим науку. Раз так, то как будем ее перестраивать?

Айлао оглашает:

– Сооружать диковинные лечебные устройства нам совсем ни к чему, эти вещицы – лишняя перепонка, которая отделяет врачей от больных, делая тех и других врагами. И никакого общества всеобщего единения на целый Космос мы устраивать не будем. Это забава грандиозная, но никчемная, много слов, а толку ноль, и к тому же никакой лирики. В научном мышлении, напротив, часто имеется своя поэтика, настоящая наука и настоящая музыка связаны схожим процессом фантазирования. А потому мы должны воздвигнуть пышную и богатую империю медицины, где все будет блистать поэтическими чувствами и живописными смыслами. Но скажите-ка мне: от чего пали все крупные империи в истории? – Все качают головами в незнании. И тогда Айлао провозглашает ответ: – От того, что у них не было собственного канона! Вот и наша больница при всей своей чванливости рухнула в одночасье, и объясняется это отсталостью в теоретическом отношении, неспособностью идти в ногу со временем. Врачи признали себя арбитрами знания и истины, а потому они только и могли, что глумиться над непостижимыми им силами. В первую очередь нам стоит заняться переписыванием «Принципов больничного инжиниринга». Не-не, не переписыванием, а написанием с нуля, и на этот раз у книги будет заключительная версия, которая и поможет нам выбраться из зацикленности истории!

В этом месте Айлао бухается на пол, исходя белой пеной изо рта и утрачивая ясность ума. Все застывают в растерянности, не зная, что делать, однако старик, не успев повалиться, поднимается, машет руками, топает ногами и заводит речь причудливого толка:

– Больница изначально – творение и изобретение больных. Однако врачи то ли прошляпили, то ли намеренно утаили этот факт. И отсюда – великое горе, охватывающее как Космос, так и человеческое бытие. Больницу все время выставляли продуктом деятельности врачей. Это основная причина того, почему больных постигла столь душераздирающая судьба. Мы утратили статус полноправных хозяев собственного положения. Цель бунта – вскрыть вопиющий нарыв. И раз уж мы заговорили об этом потрясающем обстоятельстве, то стоит обратиться к глубокой древности. В те времена производительность труда людей была совсем невысокая, и потому народные массы жили между огнями, которые все больше припекали их, и водами, которые все больше топили их. Подавляющее большинство людей еле-еле доживало до подросткового возраста, а потом от всяких хворей и ран отбывало к Желтому источнику^[37]. В эпоху палеолита средняя продолжительность жизни человека составляла всего двадцать лет. В эпоху неолита этот показатель достиг тридцати лет – от одной шестой до одной пятой естественной продолжительности человеческой жизни. От столкновения со спешностью бытия и непереносимостью страдания и возникла мысль о том, что жизнь человека по своей кратковременности сопоставима с каплей росы, что ею надо дорожить как искрой для розжига огня. В этих идеях – зародыш медицинской идеологии. Тем человечество и выделилось на фоне грозных тигров и жестоких волков. Так что медицина имеет большую историю, чем цивилизация. Если говорить о созидателе медицины, то это, разумеется, великий человек, но только не Иисус Христос. Жил он задолго до Христа. Был такой глава племенного союза, звали его Сюань Юань. Уродился он причудливым созданием: голова у него была бычья, а тело – человечьим, и к тому же все внутренние органы у него были на виду. Сейчас-то мы знаем, что это следствие генетического заболевания, наследственная хворь. Однако, как и у известного ученого Стивена Хокинга, недуг влиял лишь на плоть вождя, никак не сказываясь на его разуме, которым он во много раз превосходил окружающих. Сюань Юань еще в детские годы искусно вел беседы, обладал глубокой проницательностью по поводу окружавшего его мира, полагал, что задавать вопросы важнее, чем отвечать на них. Когда Сюань Юань вырос, он стал человеком великодушным и прилежным, за что его чествовали как «Желтого императора»^[38]. Первоочередная тема, которую ежечасно осмыслял Желтый император, заключается в следующем. Во всем том обилии сущих вещей между Небом и Землей нет ничего более ценного, чем человек. Это есть первооснова философической мысли, которая утверждает, что человек превыше всего. Человек получил в дар возможность существовать от той энергии, которая вертится меж Небесами и Землей, расти и формироваться под воздействием закономерностей времени и смены сезонов. На самом верху мы имеем правителя, в самом низу – простолюдинов, и каждый человек желает хранить в целостности здоровье своего тела, но не способен одолеть смуту, привносимую в него заболеваниями. Желтый император всем сердцем хотел отыскать средство, которым можно было бы искоренить страдания народа. Все, что ему хотелось – служить истине и справедливости в пределах крайне скромных способностей. Желтый император никогда не полагал, что благоденствие и наслаждение суть цель жизни как таковой. И вот в то время теми же самыми поисками озаботился великан-колдун Чи Ю, другой племенной вожак. Однако он преследовал иное: он хотел не здоровье собственного народа сохранить, а собственное бессмертие обеспечить, чтобы вечно править всем под Небом. Чи Ю спровоцировал войну против Желтого императора. Пришлось Желтому императору принять бой. От той битвы небо заволокла мгла, а земля потонула во тьме, а заодно начался мор во всех частях света. Великое множество людей пало или захворало. Пламенем было объято сердце Желтого императора. Воскурив благовония и совершив омовение, пришел он в долину Середины мира, полез по простирающему до небес Великому дереву, забрался в сад к Небесному владыке, набрал чудодейственной травы, приносящей бессмертие и красоту, и заодно встретился с самим Небесным владыкой, который подарил гостю божественную плетку. Вернувшись с Неба, Желтый император двинулся из долины Середины мира, шел он, стегал дорогу перед собой и наконец вернулся к горе Пламенеющей, по пути опробовав триста шестьдесят пять разновидностей целебных трав, вникнув в их свойства холодные, теплые, ровные и жаркие и распознав в том, как соотносятся между собой в качестве правителя, дворцовых чиновников, помощников чиновников и гонцов различные травы. Как-то Желтому императору пришлось в один день столкнуться с семьюдесятью высокотоксичными ядами, и он чудесным образом нейтрализовал каждый из них. Желтый император запомнил действия каждого лекарства, обратил их в медикаменты, стал лечить болезни, распространившиеся среди простого люда, помог армии от офицеров до солдат восстановить здоровье, вернулся на поле боя и одним махом победил всех прихвостней Чи Ю, к тому же отрубив этой твари голову. Спасение обрел честной народ, ликовала вся страна, воспевая великие свершения Желтого императора, и поддержали все подданные своего правителя в том, чтобы он стал главой первой в истории человечества империи, точнее – первой империи исцеления или, на современный манер, медицины. В последующем Желтый император во всем – от подъема в горы за лечебными травами и выращивания их же в садах и огородах до создания лавок для производства лекарств и установления треножников для варки лекарств – вел сограждан по совершенно новому пути сосуществования с окружающим миром. Только тогда и возникла цивилизация. Потомки взяли все полученные от Желтого императора идеи, знания и техники и записали их в «Трактат Желтого императора о внутреннем»^[39]. Однако в «Принципах больничного инжиниринга» обо всем этом ни слова, там утверждается, что медицину изобрел Христос. А в этом причина и следствие всех наших бед. Отсюда отрицание истории. Опровержение силами геномики всего медицинского учения Желтого императора направлено на то, чтобы мы изничтожили свой род и истребили свою расу, став порабощенными Рокфеллером куколками, паразитами в резервуаре смертных душ. Это вселенский заговор. Люди же изначально увлекались, мороча себе и другим головы «червями из сосуда»^[40]. Умеющих собственными глазами смотреть, собственным сердцем чувствовать людей по пальцам сосчитать можно. Если вы поразмыслите, то человек – органическое целое, как можно его разложить на отдельные частицы? Вот почему мы пошли на бунт, низвергнув больничный режим. Какие бы веяния ни бытовали в эпохе и какие бы нравы ни царили в обществе, человек всегда может за счет возвышенных нравственных качеств вырваться из оков эпохи и общества, вступить на собственный правильный путь. И все это в основе своей – для того, чтобы восстановить в правах «Трактат Желтого императора о внутреннем»! Вот канонический свод, который сыграл решающую роль в формировании человеческой цивилизации. Это не какой-нибудь там «Гиппократов корпус» – литературная фальсификация, которая демагогией заслужила себе большую славу. Братец Ян Вэй, я, не щадя сил, искал тебя не только для того, чтобы воссоединились отец и сын и вспыхнули старые чувства, а в первую очередь для того, чтобы получили продолжение род и мысль почтенного Желтого императора. Запомните: мы – божественные отпрыски империи медицины. Вы, конечно, задаетесь вопросом: правда ли все то, что я утверждаю? Конечно же, правда! Потому что в этот самый момент через мое тело к вам взывает дух Желтого императора. Этот старец каждый день в установленное время является в суетный мир, давая наказы человечеству. Повел я вас на восстание вовсе не от того, что мне вдруг такая идея взбрела в голову, а во исполнение распоряжения Желтого императора. Заявил тот мне: «Эйнштейн, человек выживает во имя других людей – поначалу во имя небольшого числа людей, чужие радости и здоровье определяют счастье человека. Однако потом человек живет чаяниями множества незнакомых ему людей, доминирующее чувство солидарности тесно связывает нас между собой. Ценность человека для общества преимущественно определяется тем, насколько его чувства, идеи и действия служат во благо человечества. А потому ты должен стать всем поводырем, отважным первопроходцем, подобно Геваре, засеять целебными травами все космические светила, сделать все, чтобы вновь, как пышная зеленая листва, расцвела империя медицины!»

Огласив все это, Айлао снова плюхается на землю, затем поднимается и принимает обычный вид. Больные массы ошеломлены, но рады. Айлао награждают бурными аплодисментами. У тебя будто открылись глаза, еще одна головоломка, занимавшая твои мысли, обрела решение. Так ли давно ты и сам услышал о китмеде, спросил Цзые, твой контакт с руководством, что это такое, но так и не дождался вразумительного ответа. Девушка лишь сообщила тебе, что китмед – очень специфический вид медицины (а многие его вообще не принимают за медицину), выстроенный на основе не математики, а теорий о «темном» инь и «светлом» ян, а равно восьми триграммах^[41], которые никакими экспериментами и науками не истолковать. С твоей точки зрения, все это значит, что в Космосе, возможно, есть еще один свод тайных правил – Великий закон, который правит движением всего сущего. Однако китмед не получил признания и канул в небытие, никто не познал его до конца. Удивительно, что именно Айлао его возвратил вам и к тому же назвал его основой возрождения больницы. До тебя доходит, что по статусу ты в действительности – святой отпрыск империи медицины. Не из-за этого ли ты навлек на себя зависть и ненависть врачей, был объявлен грешным преступником и превращен в смертную душу? По этой причине тебя пленили на Марсе? И как ты на такое согласился? И непременно должен был ты воспрянуть духом в ходе мятежа. Больной бунт неизбежен. Ты по-новому смотришь на «отца», ликуешь, что смог дожить до этого дня, внутри тебя закручивается сухой поток сырой, горячей энергии.

17. Гибель во имя владыки

Вы организуете комиссию по сбору материалов. Эйнштейн лично возглавил структуру на посту председателя. Тебя назначили постоянным зампредом, фактически же именно ты взял на себя основную работу. Это демонстрировало доверие и помощь тебе со стороны Айлао. Тут только до тебя дошло, что «Трактат Желтого императора о внутреннем» написан на давно позабытом языке, текст зубодробительный и языкосломный, понять, что подразумевается под его формулировками, крайне сложно, это набор чуждых написанных по неведомой языковой системе лечебных уставов, который основательно подрывает весь твой опыт хождения по врачам с детства. «Трактат» отличается широчайшим охватом, запутанной структурой, глубокомысленными недосказанностями, здесь нет ничего, за что можно было бы ухватиться. Только после тягостного распознания текста ты все-таки выхватываешь некоторые фразы, вроде «верховный лекарь врачует государство, срединный лекарь врачует человека, низменный лекарь врачует болезни» и «верховный лекарь врачует еще незачатую хворь, срединный лекарь врачует зачинающуюся хворь, низменный лекарь врачует уже зачатую болезнь». И как это прикажете понимать? И еще на древний манер в тексте слово «лекарь» почему-то вдруг перемежается с «вином». Например, «вино есть сильнейшее из сотен лекарств»^[42]. Почему? Текст это не объясняет. Ты чувствуешь, что тебе ничего не понятно, ты наталкиваешься на сомнения, в сердце у тебя зарождаются предательские мысли по отношению к Айлао, однако в то же время ты польщен оказанной тебе честью, тебе просто страшно от объема возложенных на тебя обязанностей. Сидишь ты в незнании, и как раз весьма кстати мимо проходит Дунлу, к которой ты и обращаешься за советом. А ей вроде бы в радость с тобой общаться. Дунлу рекомендует тебе проработать связь между войной и миром. Не стоит все-таки забывать, что марсианская больница – военный госпиталь, все люди здесь – потомки людей, уцелевших после великого сражения между Желтым императором и Чи Ю, а война между Желтым императором и Иисусом Христом продолжается доселе.

Дунлу сердечно заявляет тебе:

– Братишка Вэй, твой отец – невероятный человек. Он часто утверждает, что смысл жизни заключается в том, чтобы входить в положение другого, заботиться об окружающих, печалиться печалями других людей, радоваться радостям других людей. А потому каждый раз перед соитием со мной он торжественно зачитывает отрывки из «Трактата Желтого императора о внутреннем». Так лишь я и поняла, что этот труд – источник школы медицины на стыке биологии, психологии и социологии, олицетворение идейных новаций военной медицины. Проще говоря, это отрицание рядового редукционизма, деревья здесь складываются в лес, зачинается здесь целостная борьба и системная война. По этой части «Трактат» сводится к стратегии, где церемониальности сопутствует умеренность в пище, натуралистичности – духовная эстетика, естествознанию – череда атак и оборонных мероприятий по линии «инь» и «ян». Ничего такого в медицинской литературе я не находила. Благодаря твоему отцу я поняла, что прежде я была провальной врачихой. Айлао заронил семя срама в ниву моей души и принялся лечить мой недуг. От него же я впервые услышала о такой вещи, как «диалектика». В этом суть идей Желтого императора о медицине, машины их усвоить не могут. Основанием искусства врачевания по Желтому императору выступают именно темное инь и светлое ян – двоичная система. Только эти начала не абсолюты, не противоположности, где что-то либо существует, либо не существует. В любом инь есть ян, в любом ян есть инь, а все между ними – мутная зона. Раньше говорили, что войну моделируют машины, что это все не по-настоящему, что война давно уже продолжается, это искусство более древнее, чем машины, что война, которую разыгрывают машины, строится на простых бинарных решениях. Однако это не так. Если говорить о подлинной войне, то ее суть заключается в истреблении человека. А смысл истребления людей сводится к тому, чтобы выживали другие люди. Убийство лишнего человека – лишний шаг медицины на пути к прогрессу; лишний шаг медицины к прогрессу – гарантия выживания лишнего человека; выживание лишнего человека закладывает основы для истребления очередного лишнего человека; чем больше людей истребят, тем более совершенной будет медицина, тем больше будет живых людей и тем больше будут умерщвлять людей. И все это основа для мира. Война встроена в мир. Война и мир неотделимы в корне друг от друга. Что такое гуманность? Существует ли она? Вдохновившись всеми этими идеями, я и пришла учиться опыту у больных. Хочу я написать самую классную докторскую диссертацию. Главная мечта моей жизни – получить Нобелевскую премию по физиологии или медицине. Нет, Нобелевскую премию мира!

Дунлу говорит просто и легко, выражение лица у нее сосредоточенное, в глазах читается возвышенность над всем и вся, ее загривок наливается кровью, грудь колышется, в ней чувствуется мания величия вперемешку с нервозностью, дама то и дело бросает на тебя косые взгляды, у нее из подмышек льется тонкий аромат, который примешивается к запаху тела Айлао, расшатывая волю любого слушателя. Ты все понял. Прежде больных умерщвляла больница. И если пациенты будут перенимать устаревшие медицинские системы, то они сами себя подкосят. Следовательно, необходимо громить лечебное оборудование, крушить лечебные устои, вводить кардинально новые средства врачевания. Твои сомнения как рукой сняло. В это мгновение тебе очень хочется дать себе основательную слабинку, броситься в высокие, как горы, и глубокие, как бездны, объятия Дунлу, чтобы она до скончания веков питала тебя своими богатыми знаниями. Тебе кажется, что Дунлу – усовершенствованная версия всех тех женщин, которых ты раньше видел. Она не только младше Сяцюань, но и обладает приятным темпераментом богини, не дева бури она, не дева рек она, а муза пехотинцев. Слова Дунлу западают тебе в сердце. Более того, ты ощущаешь, что она завлекает тебя, а то к чему ей так долго распинаться перед тобой, рассказывая о своих тяжких болезнях? И бахвалится, и выражает расположение она к тебе. В глазах Дунлу мерцает неясный отсвет стремления обнаружить истину, который трогает тебя до глубины души. Естественным образом проявляется в тебе благоговение и ужас перед этой женщиной. Дама эта сделалась больной для того, чтобы овладеть сокровенными тайнами «Трактата Желтого императора о внутреннем», обнаружить подлинный смысл войны и мира, никто ее к тому не принуждал. Мало кто из врачей на такое пойдет. И тебе следует пройти по проторенному Дунлу пути. Однако она – подруга Айлао, ты не можешь с ней вести длительные беседы, а тем более осмеливаться вступать с ней в какие-либо отношения.

– Что-то я никогда не видел, чтобы ты пила вино? – только и можешь полюбопытствовать ты.

– Я в детстве потеряла обоих родителей. Выросла я при больнице, питалась в основном лекарствами. А медикаменты же очень горькие, и с ними себя чувствуешь себя еще бо-лее нездоровой, вот я и стала есть сахар, – признается Дунлу.

– Но на Марсе же нет Нобелевской премии.

– Ну и что? Среди больных точно найдется кто-нибудь под именем Нобель!

Ты резко прозреваешь и, ведомый открытым сердцем и чистыми помыслами, пишешь черновой вариант новой версии «Принципов больничного инжиниринга». Главное твое достижение – ты обогатил и без того многогранную идеологическую систему лечения по Желтому императору. На основе трактата как общей программы у тебя получаются систематизированные руководящие принципы дифференцированного лечения. Врачи и больные – единое целое; убийство людей есть их спасение; жить – то же самое, что умереть; война есть мир. Чтобы все уразумели глубочайший смысл, заключенный в эти выводах, ты распоряжаешься, чтобы поклонники манги дополнили книгу иллюстрациями. По легендам, собранным на дорогах долгого пути благодаря свободному полету фантазии и разумным догадкам, в древности между зеленых гор и изумрудных вод пятнами раскидывались больницы, многообразные по форме и содержанию, грандиозные по размаху, но притягательно-утонченные по сути, и человек был един с природой. Фразы в новом тексте дополняются комментариями: «VII век до н. э., царство Ци, дворы калек», «династия Цинь, лепрозории», «династия Хань, лазареты при армии», «династия Суй, приказы прокаженных», «династия Сун, дома призрения, дома ухода за больными, дома успокоения и помощи». Вот это и есть великолепная официальная история больницы, обоснование могучей и обширной империи медицины. Сначала товарищи по болезни не очень-то понимают все это, потому что долго жили на Марсе в отрыве от действительности, в незнании всей этой истории, а потом каждый наполняется благоговением, благостно бьется челом о пол и сыплет благодарностями. Только теперь становится понятно, почему больных сослали на истощенные, бесплодные земли, это все репрессии со стороны науськиваемых Рокфеллером врачей, которые оборвали вашу связь с Желтым императором. Горько рыдая, вся ваша честная компания торжественно присягает исполнить заветную мечту и выстроить поверх марсианских руин империю медицины.

Ты и сам заразился идеями «Трактата Желтого императора о внутреннем». Никогда прежде ты не видывал такой непревзойденной идеологической системы, перед тобой будто отворились двери в новый мир. Здесь и сейчас начинается истинное возрождение смертных душ. В этот раз «Принципы» наиболее основательно – и в последний раз – переписываются, вы уже достигли в них наивысшей точки совершенства, за которой все уже идеально. При попадании в больницу ты видел версию этого документа под редакцией начальника больницы, потом – версию по ИИ, затем – версию образцовых врачей и главредов прессы, а теперь возникла наконец-то версия смертных душ или, если изволите, Эйнштейна, и текст этот самый внушительный и авторитетный, а еще самый путаный и непостижимый. Под твоим руководством больные массы разучивают его наизусть. Ты всех делишь на группки по тридцать три человека, называются эти собрания «классами декламации». Заодно создаешь ты ревизионную комиссию, члены которой проводят инспекции и надзор за тем, как все зубрят трактат. Но даже так больные все равно не в силах упомнить формулировки. Некоторые из пациентов помирали по несколько раз, а некоторые – по десяток с хвостиком раз. И далеко не равномерно у них происходило воскрешение. Это сказывается на памяти. Так что волей-неволей приходится всем давать передышку. Тут же все становятся рассеянными, словно вновь их незаметно охватывает губительный интерес, унаследованный от старой больницы. Принимаются все гадать, что такое этот универсальный болеутоляющий аппарат. Выдвигаются гипотезы, делаются ставки. Некоторые думают, что это энергетическое кольцо, некоторые говорят о квантовом встряхивателе, некоторые утверждают что-то про хрустальные шары. Единства в мнениях не обнаруживается. В конечном счете все вы очухиваетесь. Поднимается вой по поводу того, что вас «бес попутал». Вы продолжаете разучивать «Принципы» и постепенно входите в раж. На лицах у всех проступает ревностный багряный отлив, будто вслед за словами и телесные жидкости приходят в движение, становясь благообразными. Однако у пациентов с болезнью Альцгеймера все равно не получается ничего запомнить. Тогда Руссо сдергивает с них белые халаты, выстраивает всех в очередь и отправляет поочередно в печь для кремации. И все прыгают туда по собственному желанию.

Чтобы отпраздновать успешное исправление «Принципов», больные устраивают пляски с песнями. Объявляют товарищи по болезни:

– Когда человек возлюбит искусство, то в мире появится человечность.

Айлао вытягивает за собой на танец Дунлу. Старикан выполняет нелепые па, ноги его хаотично дергаются. Дунлу, выгибая спину, кланяется и кокетливо вторит каждому движению. Больные массы шаманами прыгают в обнимку с медсестрами. Сам не знаешь отчего, но в это мгновение ты думаешь о Сяцюань и ощущаешь скорбь. Кажется, что женщина прямо сейчас глядит на тебя тоскливым и при этом насмешливым взглядом. Тебе больше не прыгается. Больные массы орут в один голос:

– Долгое смотрение вредит крови, долгое лежание вредит ци, долгое сидение вредит плоти, долгое стояние вредит костям, долгое хождение вредит жилам! – Прыгают все, прыгают, и у некоторых случаются приступы, от которых они падают замертво. Но никто даже не заговаривает о рецидивах, все предполагают, что это наказание за то, что пациенты не выучили назубок «Трактат».

Айлао спрашивает:

– Выпьем вина?

Эхом откликается толпа:

– Выпьем, выпьем! Вино – лекарство от всех болезней!

Выгружают тогда больные массы с катафалков и мусоровозов захваченные у врачей трофеи горячительных напитков и начинают бухать. Маотая не хватает, и все переходят на медицинский спирт. Так приобщаются пациенты к алкоголю, который прежде по статусу было положено пить только докторам. Это дань почтения Желтому императору за все, что он вам дал. В пылу празднования Айлао совокупляется с Дунлу. Это тоже демонстрация силы Желтого императора. Больные следуют их примеру, и под радостные возгласы и громогласные аплодисменты происходит очередной тур группового изнасилования медсестер.

Поднимается шум среди больных:

– А где поэт-песенник? Старые песни нам приелись, нам нужны новые слова, новые мелодии под стать новым «Принципам»!

Айлао довольно объявляет:

– Родной наш вернулся, пускай он и придумывает.

Вся компания заходится криком:

– У новой больницы обязательно должен быть новый гимн! Новому канону должны соответствовать новые песни!

Ты горестно объявляешь:

– Это не ко мне. – Нового ты не выдумаешь, тебе и старое не припоминается.

Айлао скидывает с себя Дунлу, подлетает к тебе и, щипля тебя за щеки, говорит:

– Сила воображения важнее знания. Это редкая возможность для тебя, братец Ян Вэй, ты должен хорошо проявить себя перед Желтым императором, произвести на почтенного старца глубочайшее впечатление.

Смотришь ты на печь для кремации, внимаешь ты предсмертному вою охваченных огнем больных, и неожиданно приходит к тебе на ум песня, которую ты где-то уже слышал. Ты пытаешься ее пропеть:

А дальше что? Слова ты забыл, и твое лицо белеет от страха. Айлао и Дунлу, глянув на тебя, от нетерпения возвращаются к танцу.

В это же мгновение разгорается драка, и все воодушевленно бегут смотреть на мордобой. Ты можешь выдохнуть. Поссорились главред и Руссо. Оба наклюкались, что ни слово, то бранное. Разгорелся между ними спор, а потом и руки пошли в ход.

Руссо кричит:

– Считаешь себя единственной опорой для переустройства старой больницы?

Главред отвечает:

– Только ты один можешь организовать новую больницу?

Руссо оглашает:

– Все вы – люмпен-пролетарии!

Главред вопит:

– Все вы – беспризорная шпана!

Мелькают клюшки. Больные массы тоже разделились на два лагеря и подключаются к потасовке. Видя перед собой междоусобицу, ты предчувствуешь катастрофу, понимаешь, что в итоге смертные души разойдутся в разные стороны, и оттого ты, теряя присутствие духа, валишься оземь и отключаешься во сне.

В глубокой ночи тебя на ноги ставит Дунлу. Ты видишь, что у Айлао глаза закатились и побелели, а изо рта сочится желтая мокрота. Таинственно объявляет старик:

– У Желтого императора появились для нас новые наставления.

Руссо и главред тоже поднимаются, будят больные массы, созывают собрание и выступают с предложением избрать Айлао начальником новой больницы. Эта парочка уже снова дружна. Айлао решительно отказывается от такой чести. Тогда Руссо и главред объявляют:

– Только вы с этим справитесь. Без вас никак нельзя. Торжественно объявляем вам, что впредь мы драться больше не будем.

Айлао скромно говорит:

– Не буду я начальником больницы. Я хочу принимать больных и ухаживать за ними, консультации давать. Буду в день обслуживать по триста пятьдесят номерков, лицом к лицу встречаться с больными, чтобы мы с ними были заодно. Вот мое первоначальное намерение. И оно отвечает наставлениям Желтого императора. Врачи усердно добивались мещанских целей: обретения имущества, дутой славы, роскошной жизни. И всегда такое казалось мне омерзительным.

– Да разве мы о том толкуем? У нас же все-таки новая больница, – отзывается Руссо. – Все права здесь – у больных. От таблеток мы перейдем к травяным отварам. Революционные у нас будут перемены. Как мы построим империю медицины без вас в качестве начальника больницы? Нет, не начальником больницы вам надо быть, а правителем, сюзереном империи! На своих плечах вы понесете великую историческую задачу возрождения больницы. Хотя все мы уже побывали врачами, никто из больных еще не осведомлен о действии традиционных лекарств. И никому в печь не хочется. Мы хотим слышать через вас высшие указания от Желтого императора, только так мы можем быть уверены в том, что будем держаться верного курса.

Главред раскрывает новоизданную газету с передовицей «Эйнштейн – маяк истины посреди Космоса», это специальный репортаж об Айлао. Главред говорит:

– Вы и есть тот провидец, который поможет нам коренным образом переосмыслить наши мировоззрения. Всякий человек, который вносит наибольший вклад в улучшение условий жизни человечества, заслуживает наибольших любви и уважения. Сами поглядите: это не только мы от всего сердца призываем вас, это широкие массы смертных душ, о нет, мириады людей зовут вас. Империи медицины нужен такой авторитетный, дальновидный, могущественный государь, как вы. Повезло больным с вами! В новой больнице нельзя допустить разброд и шатания. Только с вами мы сможем обеспечить идейное единство. Отдайте приказ – и все мы умрем ради вас!

Больные массы поднимают крик:

– За вас помрем мы во имя сплоченности! Не будет в наших рядах больше смуты. Ради вас мы сложим головы!

Айлао трижды отказывается и, будто идет против собственной воли, наконец отвечает согласием на просьбу больных, а заодно выступает с речью перед печью для кремации:

– Под руководством Желтого императора родилась новая больница, где полноправные хозяева – больные. Мы совершили ключевой шаг к восстановлению империи медицины. И я здесь ни при чем, это все результат совместных усилий смертных душ, эпохальное по важности событие человеческой истории, сопоставимое разве что с сотворением мира. Только посвящая себя обществу, человек способен обрести смысл в краткосрочной, но рискованной жизни. Гораздо похвальнее стремиться к истинам, а не владеть истинами. Обеспечить искреннее стремление больных к лечению и лекарствам нового типа – вот цель, которой я буду неустанно добиваться. Лично я совсем не достоин ваших чаяний. Мы обязательно должны отыскать универсальный болеутоляющий аппарат и разбить эти последние кандалы, сковывающие больных. Мы едины в наших порывах и никогда больше не расстанемся. Желтый император вечно с нами. Мы обязательно засадим все планеты в Космосе целебными травами и создадим мир во всем мире!

Произносимые Айлао нараспев слова отдаются у тебя в ушах звоном большого колокола, крепким и гулким, столь близким и таким далеким. В состоянии ступора ты идешь поглядеть на купол. Раскинулся серо-красный Марс мутным покойницким лицом. Это и есть Желтый император, самая великая смертная душа во времени и пространстве, вожак всех призраков. Конечно же, он вас не бросит, а будет с вами заодно. Твое тело возносится к Желтому императору. Ты паришь за пределами Марса, достигаешь безбрежного, как Большое море, Космоса, окидываешь взором окружающий мир, а вокруг водорослями дрейфуют зеленые, белые, голубые, синие, бурые растения, от которых исходят резко бьющие в нос целебные запахи. Длинные матовые усики сцепили несметное число звездных систем, образовав необъятную и безграничную паутину, в дремучих глубинах которой копошатся запутавшиеся, как насекомые, больные массы. Наконец-то исцелены или, иными словами, полностью возвращены болезни человечества, после воскрешения смерти теперь больше не будет, обрели вы тоскливо протекающую день за днем, ночь за ночью вечную жизнь. Очень долго наблюдаешь ты за открывшейся перед тобой картиной, словно уже пережитой когда-то. Восстановились все твои воспоминания. И тут...

Поднимается еще большая звуковая волна. Больные массы под предводительством Руссо и главреда заходятся криком:

– Наша воля широка, как Небо, наша вера тверда, как горы! Преданы мы нашему делу: гибели во имя владыки! – Тело твое пылает, а мысли твои бесконечно сбиты. Но в тебе все же возникает зависть. Словно «отец» лишил тебя всякого статуса. Ты и есть великий князь всего Космоса. Чувство это никоим образом нельзя проявить в этот момент, на глазах у толпы. Если настанет день и к тебе вернется Сяцюань, то, возможно, ей ты и поведаешь обо всем. Ты все больше скучаешь по военной врачихе средних лет. Сунуть палец в Дунлу ты не можешь.

18. Убивать или быть убитым

Эйнштейн, новоназначенный начальник марсианской больницы, по совместительству владыка империи медицины, подобрал под себя новый руководящий состав. Ты стал исполнительным заместителем начальника больницы, по совместительству – руководителем администрации владыки и премьер-министром. Руссо назначили заместителем начальника больницы, по совместительству – заведующим отдела тайной охраны и министром внутренних дел. Дунлу объявили помощницей начальника больницы, по совместительству – заведующей научно-исследовательским центром и министром по делам реформ и развития. Главред так и остался главредом, заодно по совместительству став министром пропаганды. Взял он под свой контроль вопросы теории и общественного мнения. «Старческое здоровье» переделали в «Газету империи Абрикосовой рощи»^[43], в которой перепечатывали фрагменты нового издания «Принципов больничного инжиниринга», касавшиеся Желтого императора. Остальных ведущих больных тоже назначили заведующими разных отделов и министрами всяких структур. Кроме того, провели расширенное служебное заседание канцелярии, где наметили проекты высшего уровня, касающиеся будущего как больницы, так и империи. Время не ждет, надо дорожить каждым восходом и каждым закатом. Айлао решил отказаться от красных крестов и определил для больницы новую символику. Из костей покойников наделали посохов в форме дракона, усеянные изображениями жаб и гекконов. Назвали эти палочки «амулетами божественного спасения». Больные, параллельно напиваясь и играя с «амулетами», стучали по столу и орали хором:

– Сменить Небо, поменять Землю! Перевернуть Небо, низвергнуть Землю! Сокрушить Небо, потрясти Землю! Упереться головой в Небо, попрать ногами Землю! Небо нам меридиан, а Земля – параллель! Сбить Небо, тронуть Землю! – Это они овладевали позабытыми древними речами из новых канонов.

Первостепенной задачей империи медицины стало проведение торжественного вечера литературы и искусства по случаю перерождения больницы. Айлао доверил тебе заняться подготовкой празднества. Ты тщательно осмотрел больницу, от которой остались одни черепки да камни. Непонятно, где тут сцена. И только по возвращении, будто в трансе, к резервуару смертных душ тебя осенило. Все изменилось, а этот водоем как был, так и остался, беспрестанно журча, гоняет он волны и накручивает барашки. Ты и в ужасе, и растроган. Это резервуар создал смертные души или это смертные души сотворили резервуар? Ты оглядываешь красные волны, но в них не обнаруживается твое отражение. Это непрозрачная муть без пределов и без границ, без начала и без конца, в ней отображается мир за пределами Марса. Ты задумываешься: а возродятся ли в резервуаре павшие в бою врачи и больные? И если они в самом деле обретут заново человеческое бытие, то что они будут помнить? Тебе снова тревожно. Опять припоминая Сяцюань, ты в изнеможении садишься у края водоема.

Видя резервуар смертных душ, больные приходят в большой восторг. Они понимают, что вернулись к породившему их месту. Все словно припоминают, что выступают квинтэссенцией бедствия. Жизнь и воскрешение к жизни – в равной мере страдание, и все же в них вы смогли почерпнуть веру и силу.

Доволен и Айлао:

– Здесь.

Снова задействуют Цветочный спецназ под руководством Дунлу. Бойцов расформировали в моделей, которые, размахивая костями мертвецов, подходят к водоему репетировать, как они будут шагать по сцене. Медленно бродит Айлао подле резервуара и на правах ведущего жестикулирует и показывает, как все следует делать.

Руссо же запрыгивает в водоем и, вытягивая голову, оглашает:

– Какой уж там «резервуар смертных душ»! Видно же, что это настоящая проточная вода, такую на Марсе едва ли где еще найдешь! Наверняка это прежде был личный бассейн начальника больницы, самое роскошное местечко на всей планете! Кхе-кхе, не надо людей призраками запугивать. Или у больных нет даже права купаться? Вода всему основа, это эссенция мужественности. Вода побеждает огонь, можно быть покойными!

Больные тоже один за другим входят ради забавы в резервуар.

– О, святая вода, очисти нам тела и сердца! Воды с плачем покидают нас, и слезы подчиняются нам, смерть и жизнь – одно, следуют они рука об руку! Омывшись, можно будет и врачеванием заняться!

Тебе кажется, что картина это аномальная, и ты замечаешь:

– Но ведь вечер литературы и искусства еще не начинался.

Но больным не терпится.

– Такими темпами во сколько спектакль завершится? Только позлим господина Желтого императора.

– Это подготовка к вечеру литературы и искусства.

– Все ради искусства!

– Больные – врачи, врачи – больные!

– Скорее лечить надо, сразу за хвори браться надо!

Под началом Руссо все берутся за «амулеты божественного спасения» и прочувствованно запевают стройным хором:

Только тут до тебя доходит, что и больным массам под силу заводить такие песни. Ты не единственный наделен этим талантом. И все тебе демонстрируют свою мощь. А поющие, слушаясь твоих рекомендаций, глядят на Айлао, и у тебя от того муторно на сердце. Ты страшишься силы толпы, боишься, что нечто непредвиденное случится, подпортит вечер литературы и искусства, навредит твоему положению, и потому соглашаешься на пробное лечение. Тебе и самому хочется увидеть китмед в действии. Но все же у тебя остались определенные сомнения, а потому ты ни о чем не сообщаешь Айлао. Больные на радостях выпрыгивают из резервуара.

– И как же лечат? Есть испытанный метод? – спрашиваешь ты.

Руссо немедленно устраивает демонстрацию: он валит одного пациента, накрывает тому голову белыми одеждами и крушит ему башку «амулетом божественного спасения». Разливается свежая кровь и мозговое вещество, а от головы остается красный кабачок. Кровь утекает в резервуар, придавая водоподобной жидкости еще больше краски.

– Так теперь лечат болезни? – от неожиданности выпаливаешь ты со злобой и печалью. Ты припоминаешь, что в палатах когда-то происходили сцены и подобные, и в чем-то отличные от этой. Жезлы из человеческих костей сменили красные кресты.

– Согласно «Трактату Желтого императора о внутреннем», это наилучший способ врачевания. Мы же больных лечим, а не болезни. – У Руссо на лице ни следа стыда, прямо как у заправского врача, вещает он чисто и четко.

– Но ведь этот человек, как и мы, уже врач. – У тебя на глазах тело человека оставляет жизнь, и ты вроде как вспоминаешь, что и сам, возможно, убил человека точно тем же способом, как только что это сделал Руссо.

– Ну да, но это один из «низменных лекарей». В империи ему места нет. Чтобы искоренить до конца болезни, мы обязаны лечить в индивидуальном порядке! – говорит Руссо категорично, словно гвозди заколачивает и железо кует.

– Ох... – Ты не удерживаешься от повторного взгляда на резервуар смертных душ. В это мгновение он успокоился и бездонным глазом взирает на тебя. Ты ощущаешь весь потенциал, накопленный водоемом.

– Никто не хочет помнить бедствие, а оно берет да запрыгивает в память, и как его ни гонишь, никуда оно не девается. Что делать? Упорствует воспоминание... Вернувшись к бассейну, мы ощущаем небывалый стимул! – бодро заявляет Руссо. – В одно мгновение все сразу и припомнилось. Много лет тому назад я был человеком образованным, честно проживал свои дни, но, по несчастью, меня настигло то самое бедствие. В стране сменился хозяин, устроил, новопришедший, войну, заговором взял себе власть, а взойдя на трон, пустил под нож бессчетное множество слуг бывшего правителя, однако среди тех был один, кого новый владыка убивать не хотел, потому что это был человек одаренный. Новый хозяин приказал мудрецу написать высочайший манифест, чтобы вся Поднебесная узнала о великих делах новой власти. Однако тот человек был непоколебимо предан старому владыке, отказался он писать манифесты, да еще и обругал нового владыку. Рассвирепел новый хозяин и заявил: покараю я девять твоих поколений. Чиновник заупрямился и сказал: да хоть все десять. В результате посчитали учеников и друзей чиновника за одно поколение наряду с девятью поколениями родных. Всем десяти поколениям чиновника отрубили головы, набралось в сумме девятьсот девяноста девять голов^[44]. А я был тому чиновнику учеником, вот меня тоже умертвили для ровного счета. И только сейчас я отыскал потомка злодея, ах нет, самого злодея! В голову что-то вот стукнуло, и я вспомнил. Сколько бы времени ни миновало, по счетам всегда надо платить. Вот почему Желтый император подстроил, чтобы все мы встретились снова на Марсе, отсюда никто убежать не сможет! – толкая эту речь, Руссо неустанно молотил жезлом.

Подает голос другой больной:

– Я тоже вспомнил. У тебя-то еще удачно получилось, всего девятьсот девяносто девять человек умерло. А я вот только-только припомнил, что бедствие то было чуток поближе к нашему времени. Сначала все было благополучно в нашем мире. Но вдруг настал день, когда какой-то старый хрыч, движимый корыстными побуждениями, объявил, что один человек написал статью с бунтарским подтекстом. И надо его казнить без права на амнистию! А потом прикончили не только автора статьи, но и заодно впутали в это дело еще много народу, в итоге полегло пятнадцать тысяч человек. В том числе и я. А сейчас вот встретились наконец-то мученики и мучители! Но вражду между теми и другими в старой больнице неумело пытались решить операциями по пересадке сердец. Так что и мне придется самому взять быка за рога, применить по назначению новые способы лечения! – И тоже хватает пациента и вдребезги разбивает ему череп.

Словно подхватив заразу, слово берет третий больной:

– Ах, и я только-только понял: мы с этим вот человеком когда-то жили под одной крышей, сыном я ему приходился. В тот год из-за всяких природных и человеческих бедствий собрали слишком мало зерна. Чтобы утолить голод, этот малый придушил и преподнес меня старосте, сварили и скушали они меня... – И тоже принимается за лечение.

Четвертый больной выступает вперед:

– Ох, и ко мне вернулись воспоминания! Когда надвигалось то бедствие, я по ошибке думал, что это на меня само счастье с неба свалилось, вот я и вступил в боевую группу, встали мы на защиту наших достижений, дрались с теми, кто пытался отнять наше. Как-то отступали мы, и меня раненого бросили вместе с соратником. Лежали мы и ждали смерти. И вдруг замечаем труп с нательной аптечкой. Подобрал я аптечку, заглянул, а там внутри – стрептоцид. Но мало. А соратник меня убил, чтобы ему одному все лекарство досталось. И выжил! Взял еще потом в жены мою супругу... И вот теперь я его наконец-то нашел. Не в одном лекарстве дело. Сейчас я опробую на нем новые медикаменты! – И тоже дает рукам волю.

Пятый больной объявляет:

– Мы с этим человеком вовсе незнакомы были, но он меня убил. И только от того, что я участвовал в публичной демонстрации, примерно таком же мероприятии, как наше с вами, на котором отдельные лица жаловались на беспорядки. Многих безвинных артистов полегло тогда. Безжалостные! Даже зубы нам все повытаскивали, кожу с нас целиком ободрали, а трупы наши оставили лежать невостребованными у сцены, да еще на воротники нам прикрепили бирки «преступники»... – И тоже бросается на свою мишень.

Больные подымают крики:

– У нас родные померли! И мы передохли! А теперь вместе все вспомнили! Вот мы и узнали предысторию смертных душ! На всякую обиду найдется обидчик, на всякий долг найдется должник! Пускай жрут лекарства, жрут подготовленные нами лучшие снадобья!

Возмездие передается по цепочке. Больные массы прямо на краю резервуара со скрежетом, причмокиваниями, щелчками и перестуками совершают лечение одномерными движениями, с четким ритмом, в твоих глазах напоминает это действо коллективное оприходование каменных орудий питекантропами в пещере. Эти люди жили в разных временных точках, но все пострадали от бедствия, вдруг вспомнили прошлое, поняли, в чем кроется очаг болезней, и доступными средствами врачевания начали разделываться с ним в индивидуальном порядке. Встретились заклятые враги. И, кажется, в том и состоит цель устройства марсианской больницы. Человеческое бытие разворачивается неоднократно, и достаточно постоянно воскрешать противника, чтобы всегда сталкиваться с неприятелем. Думаешь ты: а что, если «встреча с ненавистным» – одно из предписанных страданий?^[45] До тебя доносится только галдеж:

– Все, что в жизни не сделалось, в смерти сотворишь! – И еще с серьезнейшим видом все закапываются в историях болезни и педантично делают выписки. Полное соответствие здесь с планами работы, предусмотренными уточненными «Принципами больничного инжиниринга». Без единого пропуска выписаны там все возможные болезни, все возможные симптомы, все возможные лекарства и все возможные смерти. Да и на самом деле ко всему этому больные давно уже приноровились. Кто скажет, что они не всамделишные врачи? Всего-то разогрев перед вечером литературы и искусства. Ты и не думал, что все так скоро научатся быть «верховными лекарями». Снова заглядываешь ты в резервуар смертных душ и вроде бы наблюдаешь в нем золотистое свечение космической больницы. Опять у тебя в ушах отдаются эхом слова Дунлу. Ты не пытаешься никого остановить, а только докладываешь Айлао:

– Обнаружили новую болезнь. Начали врачебную практику.

Старикан гордо стоит с пылающим лицом, его громкий, подобно раскатам грома, голос прерывается кашлем и одышкой.

– Братец Ян Вэй, замечательно! Больным уже все равно, больны они или нет. Ведь теперь у нас есть новая больница, где хозяева – больные! – Айлао тоже берется за «амулет божественного спасения», прыгает в резервуар смертных душ и крокодилом плавает посреди багровых вод. Раздевшись донага, Дунлу тоже бросается в водоем и плавает бок о бок с Айлао. Ты задерживаешься на краю резервуара и, вслушиваясь в пронзительный вой, все не можешь решиться опуститься в воду. Задаешься ты вопросом: а какая беда привела к твоей смерти? Нестерпимой была твоя кончина? Кто тебе заклятый враг? Где он? Если и твой противник обрел новое тело, то не должен ли и ты его полечить? Кажется, ты единственный не вспомнил свое реальное прошлое, луна оно на водной глади, цветы в зеркале... Ты замечаешь, что тебе машут Айлао и Дунлу. Вид перед тобой становится хаотичным и мутным, словно ты перешел в иной мир. Тебя гложет плохое предчувствие, и ты испытываешь все большую тревогу. Достигнуты ли цели бунта? Где универсальный болеутоляющий аппарат? Когда начальника больницы отдадут под суд? Стоит ли ожидать мутаций и атак на пациентов бактерий, убивших врачей? Ты хочешь напомнить обо всем этом Айлао и Дунлу, но вертящиеся на языке слова сами собой проглатываются. Ты обескураженно стоишь и смотришь, как преисполненные радости больные массы претворяют в жизнь только что освоенные новые технологии врачевания. На эмоциональном подъеме пациенты забрасывают мертвецов в резервуар смертных душ – вот он наконец-то и начинает отвечать своему названию и предназначению. Руссо возвращается с фермы вместе с людьми и нарванными там и собранными в лохани для сбора крови растениями. Восклицает Руссо:

– Засадим каждую планету целебными травами! – Еще больше народу прыгает в резервуар смертных душ, скапливаясь по центру вокруг Айлао. Дрожат белые тени, затаптываются трупы, раздаются крики и смех, песня тревожит Небо и Землю. Спектаклю положено начало. Только никто и не обратил внимание, что к вам приближается группа воинов.

1. Звериная молодость

К резервуару смертных душ стройным маршем идет сборище невообразимых тварей. Все они тоже облачены в белые халаты, однако головы у них покрыты зелеными головными повязками из разорванных мундиров, а в руках они держат белые знамена, на которых нарисован Фобос, спутник Марса. Подкатывают воины к вам со вселяющими ужас факелами. Во главе войска такой же престарелый юноша, как и ты, только у него жирная морда, большие уши, хищные глазки, свиной пятачок и блестящие возрастные пятна. Тело гигантского младенца поддерживают четыре спутника. За преждевременно постаревшим стариком следует доктор Дато во главе четырех врачей геронтологического отделения, на носилках у них лежит настоящий начальник марсианской больницы. Только по мере приближения толпы у тебя получается разглядеть, что чудаки под зелеными повязками и не люди вовсе, а обезьяны. Выглядят они все одинаково, клонированы в лаборатории в качестве живых образцов с абсолютно идентичной генетической историей. Первоначально на обезьянах тестировали медикаменты, а потом, с учетом прогнозов о том, что больницу ожидает период нестабильности, и для принятия ответных мер на больной бунт с обезьянами поработали, чтобы переделать их через миндалины в полновозрастных зверей. И миндалины здесь не для того, чтобы контролировать мысли, а для того, чтобы управлять инстинктивными телесными реакциями. Так из обезьян составили «исполинское войско», которое, в отличие от врачей, перед свирепым натиском больных не будет щадить себя и трястись за свои шкуры. Это организмы обезболенные. И еще этим нечеловеческим приматам имплантировали искусственные голосовые связки. Контроллер с помощью головной гарнитуры и микросканеров головного мозга держит под наблюдением ход мыслей обезьян, анализирует их нервную активность и исходя из нее в реальном времени отдает тварям приказы. Армию эту именуют «зеленой армией мира». Так перемешался человек со зверем, что и не различишь уже, кто и что где.

Пухляш во главе шествия свистит, и доктор Дато помогает начальнику больницы подняться, сажает его на носилках. У старика полная афония, но он не отводит взгляд от бесчинствующих в резервуаре смертных душ, словно все еще хочет собственноручно их излечить. Собственнического взора достаточно, чтобы пациенты перепугались и содрогнулись, отступая в сторонку. Обезьянье войско запевает в унисон невнятными, унылыми, очень человечными голосами:

Малыш-предводитель, доктор Дато и четверка врачей вслед за обезьяньим войском поднимает рокот:

Мощная песня обрывает спектакль больных, сразу обращая в выеденное яйцо всю вашу свистопляску. У артистов ноги подкашиваются, валятся люди в резервуар, взывая о помощи. Зеленая армия мира снова заводит песню. В один миг роли поменялись, и теперь войско стало главным действующим лицом вашего вечера литературы и искусства. Нет, они всегда тут главными и были, а все, что было прежде, – интерлюдия. Хор людей и зверей в сто крат более лихой, чем жезлы из костей и клюшки. Песня – вот оружие, которым пробили с виду грозных, а по существу немощных больных, вынуждая их обделываться под себя. Обезьянье войско, подражая движениям при совершении операций, покачивается туловищами и конечностями в такт мелодии. Громкий скрип скручивающихся суставов подавливает больных.

Ты изумлен. Откуда у больницы такие мощные резервы? Айлао, изображая спокойствие, объявляет:

– Настал момент истины! До последнего вздоха мы будем отстаивать новую больницу, в пух и прах разобьем попытку врачей взять реванш! Желтый император с нами... Не бывает прогресса без жертв! – Он направляет Дунлу вместе с Цветочным спецназом вперед, а сам прячется за спины толпы, видимо, желая из тыла руководить боем.

Медсестер обезьяны тут же рвут в клочья, разлетаются повсюду обрубки конечностей и ошметки органов. Затем очередь доходит до больных. Те ослабли от взаимного возмездия, вино и разврат опустошили их тела, израсходовали пациенты на вечере литературы и искусства в резервуаре смертных душ всю силу, куда им противостоять исполинскому войску? У генномодифицированных существ и тела, и дух крепки, быстро действуют обезьяны. Прыгают они одна за другой в воздух, потом кубарем летят вниз с растянутыми в шпагате ногами и повисают на больных. Кому-то раздирают шею, кому-то отрывают уши, кому-то откусывают нос, кому-то скручивают голову. Рухнувшей скалой оборачивается больное войско. Только так становится очевидно, что это неорганизованный сброд подставных врачей.

Совсем недавно в этом месте проходило торжество по случаю образования империи медицины, теперь же обстановка коренным образом изменилась. Ты бессилен хоть что-то предпринять, а потому ты про себя декламируешь «Трактат Желтого императора о внутреннем», чтобы подавить ужас. Не думал ты, что в больнице неожиданно возникнут дикие звери, которые смогут одолеть больных. Ты видишь, что обезьяна поймала Руссо. «Амулет божественного спасения» выпадает у него из рук, странные звуки рвутся из его плоти, нарывы в один миг лопаются, грудная клетка бешено дергается, рот харкает кровью. Руссо начинает помирать от нехватки крови, вызванной острой ее потерей. Летальным ударом стал разрыв сонной артерии. Кровь устремляется в изодранный пищевод, оттуда прорывается в желудок, от чего начинается безудержная кровавая рвота. Но в момент кончины в глазах Руссо ощущается не страдание, а удивление. Звучат его последние слова:

– Не скорбите о том, что я вас покидаю! Если я буду жить, то никому из вас не жить... – Воины-обезьяны безумно визжат. Тела их покрыты кровью, от которой скотское возбуждение только усиливается.

При всем том, что ты повидал и познал, и тебя охватывает страх. Картины гибели непереносимы для человека, сам собой от них зарождается ужас. Однако в то же время тебе кажется, что смерть Руссо отчасти во благо: он не скончался собственной смертью вследствие болезней, навеянных трудностями с дыханием, недержанием поноса, гниением органов, атрофией всего тела, он обрел категоричный конец. К тому же этот человечишка перед смертью преисполнился местью, а значит – воплотил идеал человеческого бытия, да и к тому же он принял смерть в бою. Тебе стыдно, что ты хуже других, и тотчас же ты видишь, как к тебе подскакивает обезьяний воин. Затаив дыхание, ты глядишь на тварь, точно в зеркало смотришься. Голубым светом блестят клыки острее скальпелей. Обезьяна тоже к тебе приглядывается. Ты осознаешь, что этот зверь очень юный, все в нем дышит молодостью. Про него можно сказать, что он всю жизнь посвятил делу лечения. Ты ощущаешь собственную тщетность, и, представляя, каким ты будешь в то мгновение, когда тебя раздерут на кусочки, ты невольно улыбаешься. Многовато смертей ты уже пережил, но будет преувеличением сказать, что ты привык к смерти. Перед наступлением смертного часа тебя сковывает паника. Ты усердно пробуешь понять, как же так получилось, что только-только воссозданная империя в одночасье рухнула, что исчез составленный из одних традиционных целебных трав Космос. Ты – всего-то смертная душа, в которой хоть шаром покати, твоя смерть будет лишь малой частичкой в общей гибели Космоса. Ты протягиваешь руки навстречу исполинскому войску, будто давненько дожидался этого самого момента. Таковы были твои изначальные ожидания от больницы.

Кто-то оттаскивает тебя в сторону. Ты словно пробуждаешься ото сна, вздрагиваешь, поворачиваешься кругом, хочешь бежать. А это Сяцюань, в решающий момент она вернулась, снова тебя спасла. Обезьяна при виде военной врачихи среднего возраста тут же цепенеет. Сяцюань же прыскает анестетиком, валя зверя.

Ты, не зная, радоваться тебе или печалиться, спрашиваешь:

– Зачем ты меня спасаешь? Вернулась к своим обязанностям?

Она отвечает:

– Бежим. Не поддавайся соблазну умереть. Это не то же самое, что спиться.

Ты все-таки ощущаешь, что вас связывают какие-то более глубинные нити.

Вы проникаете в ряды разбитой армии больных. Айлао, ведя за собой Дунлу, выдвигается вперед. Назначенные им кадры либо померли, либо бежали, либо сдались. Обезьяны прыгают и носятся в воздухе. А Желтый император так и не явился собственной персоной на помощь больным. Ты думаешь, что после всех метаний туда-сюда больница так и осталась в руках врачей. Больные недооценили ангелов в белых халатах. Неправильно пациенты поняли ситуацию, серьезно просчитались в отношении противника. Больной бунт не увенчался успехом. Не поменяв природы больницы, никоим образом нельзя из подчиненных сделаться подчиняющими. Такой порядок был установлен еще при добравшейся до Марса монашеской экспедиции. Ты не удерживаешься от того, чтобы мысленно не похулить Айлао: насколько же впал в маразм самоназванный отец, самопровозглашенный преемник и глашатай Желтого императора. Ты пользуешься возможностью и бежишь вместе с Сяцюань. Но обезьянье войско быстро нагоняет и хватает вас.

2. Дурное дитя

Командующий зеленой армией мира малыш сокрушенно заявляет:

– Больные, вы обманули доверие больницы. Пациент Ян, разве ты не был назначен командиром красной ударной бригады? Забыл ты, что больницу повсюду окружают сильные враги. Для больницы наступило самое опасное время. Мы должны единым фронтом выступить против внешних неприятелей. Нельзя тебе быть провокатором и мятежником.

Ты отмечаешь, что ребенку на вид одиннадцать-двенадцать лет, и это не управляющий крематорием художник по похоронам, по совместительству – начальник противопожарной службы. Это новочеловек, он отличается от рядовых врачей, на нем та же зеленая повязка, те же белые одежды, но нет красного крестика. Сидит дитенок на руках у обезьян. В больнице появился очередной звездный отрок. Ты предчувствуешь, что в будущем больницей Поднебесной, где царят такие преждевременно состарившиеся отроки, скорее всего, будут управлять именно такие люди, а старики, вроде Айлао, покинут арену истории.

Доктор Дато лукаво улыбается тебе.

– Не узнал Отрока-не-рыбу? Только он может спасти больницу, восстановить попранный больными порядок.

Только тут ты признаешь в отроке дитя Чудобольного, малыша, полученного за счет технологий искусственного оплодотворения, выношенного в мужской утробе и появившегося на свет кесаревым сечением. Ты его когда-то спас, бежал с этим ребенком на руках. А перед тем, как броситься в море, оставил малыша на палубе. Столько времени вы не виделись, вот какой он большой теперь. Обликом это дитя очень похоже на тебя. Исполинское войско недоуменно разглядывает вас, принимая картину за возврат к каким-то истокам, все лица и морды принимают озадаченно-почтительный вид. Тебе же кажется, что все это действие стало совсем уж потешным. Положено начало новой драме. Кем вы приходитесь друг другу с Отроком-не-рыбой: отцом и сыном или братьями? Прежде тебе отцом стал возглавивший больной бунт самопровозглашенный врач Эйнштейн; а теперь в зеленой армии мира всем заправляет ребенок с непостижимой болезнью, который сильно напоминает тебя.

В панике ты спрашиваешь:

– А какой нынче год?

Кто-то брякает:

– 2049-й. – Бывший главред «Газеты империи Абрикосовой рощи» снова переметнулся на сторону больницы.

Ты удивленно переспрашиваешь:

– Не 1976-й? – По твоим воспоминаниям, это был решающий год Второй мировой войны. Если бы тебе пришлось иметь дело только с той войной, то как бы все было хорошо, как бы просто все было.

Доктор Дато вставляет:

– Нет, 2066-й. Все вернулось на круги своя.

Про себя ты думаешь: неужто это все действительно творится в будущем?

Отрок-не-рыба объявляет:

– Возможно, вас удалось облапошить из-за временного помутнения рассудка. Эйнштейн держал вас в заложниках, вы перестали быть себе хозяевами. Тот больной живет одной антинаукой. Утверждает он, что ценностью обладает только жизнь, проживаемая ради других людей. Забавно.

Доктор Дато добавляет:

– Он еще в молодости был очень заносчивым, за то его и прогнали из рядов врачей. Он затаил непримиримую ненависть к больнице, отринул математику, перешел в контратаку против инь и ян и восьми триграмм, суевериями ввел людей в заблуждение.

Главред заявляет:

– Очень правильно высказался политрук, больные в самом деле повинны. Жалко, что его больные же и укокошили.

Ты в ужасе спрашиваешь:

– Разве врачей не добили бактерии? Вы же даже пустили в ход экспериментальных обезьян...

Отрок-не-рыба злобно ухмыляется.

– Эх, больные, какие же вы слабовольные невежи, сама простота и непорочность, иллюзиями вам головы замутили. Впрочем, это нам на руку, а то бы мы вас из нор не выманили. Больным вообще никогда не было под силу подняться против больницы потрясающим все основы бунтом.

От огорчения ты начинаешь рыдать, в смятении выдираешь последние волоски с головы, показываешь их малышу, чтобы продемонстрировать, что ты неповинен. Ты без оснований на то полагаешь, что противной стороне известно, как ты ранее обучал всех математике. Отрок-не-рыба, принимая волоски, жалобно кричит, словно взял в руки огненный шар, и тут же откидывает их в сторону. Сердито объявляет он:

– Пускай вас и взяли в заложники, но все равно это постыдное дело, разве не пытались вы устроить новую больницу? Да к тому же назначили себе начальника больницы, еще собирались провозгласить его правителем. Ладно. «Плох тот солдат, который не хочет быть генералом». Кто это сказал?

– Наполеон! – спешно отвечаешь ты, стремясь опередить остальных.

– Нет, один больной, – заявляет доктор Дато.

– А звали его Чжу Юаньчжан^[46], – быстро добавляет главред.

– Нет, Ши Тешэн, – поправляет Отрок-не-рыба. – Писатель-романист, самый лучший автор из больных^[47]. Однако он не это сказал изначально, а вот что: «Человек в жизни не хочет смерти, но жизнь ведет к смерти». Страшно это. Но он же сказал, что в этом заключается шанс на обретение радости. Как же много философии в этом. – Отрок-не-рыба обводит взглядом разодранные обезьяньим войском трупы больных и прикрывает рукой выступающую на губах ухмылку.

Все произошедшее ранее кажется лишь подстилкой под это мгновение. Ты допускаешь, что все это часть еще более грандиозного вечера литературы и искусства. Ничто не может выйти за предопределенные рамки больницы. Но как же Отрок-не-рыба возглавил все это? Коэффициент умственного развития у этого мальца, по всей видимости, больно высокий, он дальновиден и расчетлив, тусклые глазищи постоянно вращаются во все стороны. С уже выстраданной мыслью в груди дитя начинает вещать:

– Многие предпринимали попытки подорвать больницу, и все они без исключения провалились. Проблемы у больницы крупные, но не настал еще тот день, когда больница умрет собственной смертью. Больные вздумали создать империю медицины? Глупые фантазии. История повторяется и повторяется вновь, все дороги ведут в одну точку. Больницу устроили для того, чтобы доказать, что больные больны. Как это любого делать врачом? И это же еще даже не то бедствие, которое мы поджидаем!

Доктор Дато замечает:

– Что же до универсального болеутоляющего аппарата, то это капкан, машина, которую создали для того, чтобы ловить больных на крючок. – Он не удерживается от самодовольного хохота.

Преисполненный чувства справедливости главред объявляет:

– Самое главное – обеспечить стабильность, не надо больше резких телодвижений. А то мы так далеко не уйдем. Больница должна быть больницей.

Ты смотришь на возлежащего на носилках начальника больницы, думается тебе, что в этом старике, возможно, заключается твое спасение. Но начальника, похоже, одолела тяжелая болезнь, с закрытыми глазами шепчет и хнычет он, но не складываются шепот и хныканья в полноценную речь. Ты покаянно заявляешь:

– Я чист, повелся на обман. Но я генералом не хочу быть, а уж тем более начальником больницы, правителем государства или писателем романов. – Ты разыскивал универсальный болеутоляющий аппарат только для того, чтобы изгнать из себя источник боли, а не хотел смертной душой жить дальше, прикидываясь живым человеком. Ты надеешься, что Отрок-не-рыба тебя простит, этот ребенок, наверно, не желает сводить счеты. Однако можно ли ждать помилования, если больные убивали врачей, насиловали медсестер, крушили лечебное оборудование, нарушали порядок в палатах? Ты замечаешь, что плененные больные под контролем исполинского войска спиной к спине выдают и изобличают соратников, все рассказывают о прегрешениях окружающих: кто какими болезнями страдает, кто какие машины поломал, кто каких врачей убил. Тебе тоже хочется присоединиться к ним. Ты покрепче сжимаешь руку Сяцюань. Она же свесила голову и хранит молчание, будто обдумывает что-то. На чьей стороне сейчас Сяцюань?

Отрок-не-рыба, разминая мордочку обезьянки подле себя и с чувством глядя на старика поверх носилок, заявляет:

– Начальник больницы – почтенный художник, ему претит насилие, и он не привязан к власти. За это мы его и горячо любим. Обезьянам тоже нравится музыка, только напьются – сразу песни поют, сколько бы их ни удерживали. Медицина – искусство. Только как это больным втолковать? Не всякие промурлыканные слова можно считать песней. Вот в чем настоящая трагедия.

Доктор Дато продолжает:

– Верно! К счастью, исполинское войско в критический момент спасло положение. Не будет больше от них, обезьянок, переполоха в Небесных чертогах^[48], а преобразуются они в специализированный художественный ансамбль, будут изгонять Желтого императора и его приспешников – бесов-иноверцев, которые завладели телами и душами больных. Не простая это война. Меряются в бою вера и красота.

Главред заключает:

– А потому врачи обязательно вернутся, подавят мятеж, наведут порядок, реставрируют верные медицинские воззрения. Спасена наша больница. – Говорит он это, роняя обильные слезы.

Отрок-не-рыба шутливо повыше поднимает бутылку спиртного. Ты по ошибке думаешь, что он тебе предлагает выпить, и тотчас же выступаешь вперед. Но обезьяны окружают малыша с захваченными бутылями. Охваченный безудержной радостью Отрок-не-рыба пьет вместе с исполинским войском, смеется вместе с залитыми человеческой кровью дикими зверями. Все они – неискушенные, искренние дети. Ты жадно наблюдаешь за ними и будто признаешь в отраженном сиянии спирта самого себя, но в мыслях у тебя проносится проклятие: «Дурной отрок». Доктор Дато вместе с воинами заключает пленных в мертвецкий покой. Главред из «Газеты империи Абрикосовой рощи» готовит «Газету зеленого мира» и берется за сочинение экстренного выпуска о том, как «врачи всецело отвоевали больницу».

3. Пир в преисподней

Вместе с Сяцюань вы пережидаете подле трупов. Вы наблюдаете, как исполинское войско бесстрастно, усердно отыскивает спрятавшихся больных. Найденных пациентов, невзирая на оправдания, умерщвляют. Содранные с больных белые халаты солдаты надевают на себя или переделывают в новые знамена, на которых рисуют Фобос. Все вернулось на круги своя и в то же время не вернулось к изначальной точке, а стало чем-то иным. В новом есть прежнее, в прежнем есть новое. Зеленая армия мира под сенью белых флагов множит победы. Больные выглядят высохшими деревцами, сидят они и ожидают смерти. Неизвестно, куда кануло все прошлое безумие. Одежды сдирают и надевают, надевают и сдирают, вроде бы они кажутся излишеством, однако во всей полноте обозначают связь между врачами и больными. Ты смотришь, как исполинское войско раздирает человеческие тела, больным с таким уровнем мастерства не сравниться. Обезьяны суют мохнатые лапищи в проемы, шарят и выдергивают органы. Органы – вот самое важное. Эти материальные вещи, напоминающие баклажаны и грозди винограда, можно применить в экспериментах, для пересадки, в обучении. Те же вещицы, которые невооруженным глазом не разглядишь, вроде нервов и капилляров, интереса у обезьян не вызывают. Такое по вкусу врачам-нейрохирургам. А вот кости не в почете. Слишком уж сложно устроены кости, поэтому-то к ним питают пристрастие врачи-ортопеды. Твари выполняют свои экзерсисы так, будто пациенты никогда и не были живыми, все делается без каких-либо сантиментов. Возможно, очень скоро запустят в производство новую партию смертных душ. И еще ты осознаешь, что, скорее всего, это заготовки для очередной переделки «Принципов больничного инжиниринга». Лишь современная анатомическая наука способна поставлять стоящий контент. Только на этот раз сменились главные действующие лица платформ.

Исполинское войско принимается расчленять остатки больных, получая из них потроха на кушанья. Клокочущим приливом раздаются глотающие звуки. Перед умерщвлением больных у них извлекают гены и сканируют воспоминания. Своевременно начнется новый раунд воскрешений.

Сяцюань замечает:

– Только так можно будет отстроить зал для выставления новых технологий и стадион под новые медикаменты. К тому же это еще и наставление тем врачам, которые предали больницу.

Твоя мысль сразу же переносится к тебе и этой женщине, опасливо спрашиваешь ты:

– И что же делать? – Ты рассчитываешь, что Сяцюань тебя введет в стан врачей и обезьян, чтобы ты раскаялся в прегрешениях, официально перешел на ту сторону и получил амнистию.

Однако дама заявляет:

– Хотела бы вернуться, да не могу. Эти оборотни уже и не прежние врачи. У них новая вера и новое чувство прекрасного.

Ты сильно разочарован, но и потрясен. Вместе с этой женщиной предпринимаешь ты бегство. Для нее все двери и пути знакомы, она препроводит тебя в какой-то холодильник. Валяющиеся здесь разрозненные трупы больных смерзлись с полом. Из опасений, как бы и вам не замерзнуть насмерть, вы пережидаете там чуток и поскорее уходите. Дымка слишком тяжелая, не видно, куда вы идете, приходится пробираться куда получается. Вы взбираетесь наверх, снова выходите на возвышенность и видите, что во многих местах больница горит, словно из ниоткуда образовалось сразу несколько новых крематориев. От бушующего пламени несется напролом с жутким хрустом магма. Палаты и курганы преобразуются в новые формы через сожжение и плавление. Больница переливается и блестит яркими цветными бликами на воде. Однако купол все еще держится, он еще не рухнул. Пустыни, каменные хребты, ударные кратеры и щитовые вулканы незаметно растворяются в густом тумане, ничего уж и не видать. Повсюду носятся больные. Обезьянье войско летит за ними во весь опор. Но куда можно бежать с тонущего одинокого острова? Небольшая горстка пациентов, временно организовавшись, ведет с обезьянами бой не на жизнь, а на смерть.

– Какая же большая здесь рознь, – скорбно говоришь ты, все покачивая головой, но не рассказываешь Сяцюань о тех научных исследованиях, которыми занималась Дунлу. В этом ты проявляешь чуточку гуманности.

– Наивный ты по молодости, – отзывается Сяцюань, – разве мы не говорили, что в этом есть своя эстетическая ценность? Считай, Судный день, где ты еще такое увидишь? Раритетом такое хочется назвать.

– Больные довольно грубы. Но что с этим поделаешь? – Ты задаешься про себя вопросом: устроили ли Желтый император и Чи Ю побоище от того, что они принадлежали к разным художественным школам?

– Твой отец опошлился, а в лечебную сферу не всем можно соваться. Это как хождение по канату. Он не понял высшую истину искусства. Насилием против насилия в любом случае заходишь в тупик.

– Но он мне не отец. Мой настоящий отец давно умер. Этот субъект просто отыскал себе человеческую жизнь, которой можно было бы восполнить нехватку в воображаемых генных связях. – Тебе хочется спросить: «Сяцюань, а ты-то кто? Разве ты тоже не предала больницу? Ты действительно разбираешься в медицине или искусстве?» Но ты не осмеливаешься. Тебе кажется, что эта женщина и так много натерпелась. Если бы не она, то ты бы снова стал смертной душой. – Прости, я действительно не знаю, кто он такой, – мямлишь ты.

– Хм, а разве не Эйнштейн? Он, по идее, должен был через формулу у себя в голове доказать, что Космос прекрасен, – с сожалением говорит Сяцюань.

– Он позабыл, кем он изначально был. В этом его трагедия?

– Да. Он должен был сделать больший вклад в будущее во благо человечества. Его идеи преобразят то, как люди определяют Космос.

– И это, по всей видимости, не посадка на каждой планете целебных трав...

– Эйнштейн хочет задать новую философию времени и пространства, восстановить представления о связи между причиной, следствием, порядком и долгом. Это уже не просто медицина, сюда примешиваются политика, культура и искусство, это движение за просвещение, что еще более потрясающий процесс, чем устройство империи медицины.

Перед твоими глазами вновь возникает видение того, как пациент размахивал белыми одеждами и блевал зеленой мокротой, вынудив доктора применить электрошок.

– А ты-то откуда знаешь? – спрашиваешь ты у Сяцюань.

– Мне профессор Ваньгу рассказывал.

– А кто я такой? И как я умер? – Про себя ты думаешь, что профессор Ваньгу давно уже почил. И он был еще более жалким, чем Эйнштейн.

Сяцюань качает головой. В это мгновение с купола что-то падает, разбиваясь с дребезгом. Окружающие, думая, что база вот-вот развалится, вскрикивают.

– Мы никуда не убежим, – выдыхаешь ты.

– Да и бежать некуда.

– Если миру остается всего пять минут, то что ты будешь делать?

– Сначала сам ответь: ты что будешь делать? – отвечает она твоим же вопросом.

Ты какое-то время интенсивно думаешь и наконец говоришь:

– Проведу их с тобой. – Ты предполагаешь, что если обезьяны захотят тебя убить, то Сяцюань может стать тебе живым заслоном.

– На устах мед, а в душе яд, – насмешливо замечает женщина.

– А ты? – спрашиваешь ты с возобновленной надеждой.

– Наемся и напьюсь. Пяти минут мне хватит.

– И ты любишь покушать. – Тебе не смешно. – Или можно еще возродить недуг.

– Эх, ты все-таки один из больных, знаешь, как втираться в милость к врачам. Только я тебя вылечить никак не могу.

– Да, я больной изначально, надо было спокойно переждать в палате. Сейчас, кажется, стало понятно, что смысл только в том, чтобы заболевать. Намного лучше жизнь сейчас, чем в древности. Но не научился я дорожить тем, что у меня было. Когда человек заболевает, он стаскивает с себя футляр, внутри него все уменьшается, а сверху из него прорастают досадно мелкие, колючие наросты наподобие бородавок или шишек. Больной ощущает себя как неправильно написанные слова, которые запросто вычеркивают или стирают. Только становясь больным, человек осознает, насколько бессмысленно блистать и афишировать таланты и преимущества, а отсюда рождается самоконтроль. Чем нестерпимее боль в теле, тем более обостренно реагируют усики органов чувств, позволяя человеку разобраться в действительности. Долго просидели больные на Марсе, а истину так и не познали. И вот это сильнее всего подавляет человека, но в том и заключается наиглубочайший урок. Более насущно то, что болезнь – самое мощное оружие в руках больного, и если он им овладеет, то сможет делать все, что заблагорассудится, не хочет на работу идти – не пойдет, захочет покапризничать – будет топать ножкой, захочет болтать вздор – будет нести чушь. Вот поэтому-то врачи решили убрать болезнь из тел больных, а это ведь ужаснейшее наказание. От такого бунты происходят. Недостаточно у нас времени, чтобы по-настоящему поболеть. – Ты невольно ощущаешь ненависть к военной врачихе. Сопоставляя Сяцюань с Дунлу, ты находишь, что с Сяцюань вы не достигли взаимопонимания без слов. Однако от женщины средних лет исходит запах, от которого человек впадает в неистовство.

– Малой Вэй, ты вот всю жизнь проболел, понял хоть что-нибудь? Сказал хоть что-нибудь? Что-то объяснить можешь? Какой толк врачам отбирать у больных их болезни? – В раздражении Сяцюань ударяет тебя по руке.

Ты и хочешь вставить пару фраз в знак протеста, но уже пал духом, вспоминая весь пройденный до этого момента путь. И в смерти, и в жизни ты не выносишь чрезмерного взвешивания каждого слова. По какому праву ты можешь что-либо комментировать? Скосив глаза на ее грудь, ты тихонько говоришь:

– Сяцюань, у меня была дочь, похожая на тебя. Когда я покинул ее, она еще была молода. Но не помню я толком, как она выглядит, и не знаю даже, умерла она или жива. Моему отцу еще жить да жить, а он даже не знает, есть ли у него внучка... – Ты вспоминаешь сцену группового насилия над Сяцюань под начальством Айлао, и сердце у тебя машинально сжимается от зависти. К счастью, Сяцюань, видимо, все позабыла.

Мгла уплотнилась, люди задыхаются. Сяцюань снимает со спины кислородный баллон, сама присасывается к нему, а потом и тебе дает подышать. Сцена тонет в темноте. Теперь слышны только крики и плач, но никого не видно. И лишь пламя крематория сияет жидким чугуном. Тебе очень страшно, хочется выпить, а заодно лечь ничком на землю и обхватить голову руками.

Сяцюань прикидывает в уме.

– Это солнечное затмение. Фобос закрыл солнце. – С момента возвращения к жизни вы еще не наблюдали затмение. Сяцюань продолжает: – С позиций больницы это непозволительно. Каждый раз, когда случается затмение, художник по похоронам его сдерживает посредством вмешательства в атмосферные явления. Непонятно к чему, но надо обязательно разрывать связи с природой. Похоже, это и есть исток бедствия. Сейчас больница переживает крупные перемены, никто за них не отвечает, вот свет и тень сливаются воедино.

Только тут ты осмеливаешься слегка поднять голову.

– Но как это свет сейчас пробивается через мощные дымку и пламя. Здесь все похлеще, чем в преисподней? – Насколько ты помнишь, «Фобос» – вообще-то имя сына бога войны Марса. Фобос – олицетворение малодушия.

– Это от преломления, – отвечает женщина. – Говорят, что лучи света, проходя долгий путь через Космос, при пересечении солнца изгибаются. И это можно заметить только при затмении.

– Но ведь лучи же прямые.

– Война еще не завершилась. Такие наблюдения мог выполнять подчиненный Эйнштейна, больной по имени Эддингтон, а он уже умер. Так что эту гипотезу никак нельзя проверить. Да и если мы говорим о войне врачей с больными, то это, весьма вероятно, просто прокси-война. – Она с досадой и сомнением смотрит на Марс, раскинувшийся за пределами больницы. Против ожиданий, затмение, видимо, стало значимым просветлением.

– То есть надо ждать еще чего-то более тяжкого? – В мыслях у тебя начинает звучать имя «Эддингтон». Где-то ты его вроде уже видел.

– Вот почему нам надо рискнуть жить дальше, мы не можем прямо сейчас умереть. – В чертах лица Сяцюань читается глубина и при этом рассеянность мудрой женщины или бойца с передовой. Облик тебе хорошо знаком, ты отмечал схожие особенности и в облике некоторых других женщин, которые тебе встречались в больнице, в том числе Байдай и Дунлу. Однако Дунлу была довольно прямолинейной, слишком даже целеустремленной. Сяцюань тем более твердая и стойкая. Мысли эти вызывают в тебе отвращение и в то же время невозможную зависть.

Вы с Сяцюань долгое время молчите, один лежит на земле, другая стоит, вместе вы скорбно наблюдаете затмение, смотрите, как редкий шанс ускользает незаметно между пальцев. Видно много силуэтов с неразличимыми лицами, покачивающимися в метре над землей подобно привидениям. И ты, и она ощущаете, как подступают холод и нужда, невольно думаете вы, не обняться ли, но подавляете в себе желание.

– Если только кто-нибудь воспользуется возможностью и исподтишка нож нам в спину всадит, то все кончится, – рассудительно замечает Сяцюань. И этим комментарием лишь приумножает свою привлекательность.

Затем остатки больных, будто ликуя и желая отметить торжественный праздник, рука об руку, ощупью через тьму направляются в сторону крематория, по всей видимости, в мгновение ока позабыв об опасности. Возможно, затмение напомнило им, что в том месте, где жгут мертвецов, еще довольно безопасно. И действительно: оттуда несется дивный аромат. Сяцюань, облизывая губы, говорит:

– Чего делать? Пойдем тоже посмотрим, что там. Наверняка отыщем там съестное. Не один кислород же нам поглощать. – И ты тотчас же ощущаешь голод. Те женщины, которых ты знавал прежде, так же себя вели. Но Сяцюань – самая отважная из всех них. Дунлу тебя бы, наверное, кушать не повела.

От соблазна насытиться павшими душами окружающие бросают все остальные занятия. Уцелевшие врачи и больные вместе с обезьянами проходят в крематорий. Все наводят порядок в столовой, собираются за столами, откладывают оружие и прекращают друг друга убивать. Положено начало величественному пиру. Помещение залито огнями, звучат тосты, льется вино, врачи и больные отпускают шуточки по поводу нарядов друг друга. Пациенты между едой радостно поют и еще читают нараспев отрывки из «Трактата Желтого императора», на что следуют ироничные замечания от врачей:

– Дурни, фальшивите же!

Больные от стыда сразу прерываются. Врачи дарят излишки табака и алкоголя пациенты. Больные притаскивают и возвращают докторам захваченные в палатах хирургические инструменты.

Вот и вернулась все в больнице к естественному балансу: принятию пищи. Ведь для чего лечат болезни, как не для поддержания обмена веществ? И разве воздухом мы дышим не для того, чтобы квинтэссенция энергии, получаемая из еды, доставлялась к алкающим органам? Жить дальше, в сущности, можно, только полагаясь на углеводы, жиры и белки, на одних лекарствах и уколах далеко не уедешь. Может ли больница быть спасена – вот вам пробный камень. Иисус раздавал хлеб, Будда просил подаяние из тех же самых соображений. Не жрем мы, чтобы жить, а живем мы, чтобы жрать. Даже голодным духам надо жрать. Мысли все эти тебя будто переносят в прежнее золотое время. Не есть ли былой опыт проекция того, что творится сейчас? Впрочем, не уместны за обеденным столом пустые абстрактные рассуждения. Сяцюань, не теряя ни минуты, понуждает тебя глотать то, что подают, с жадностью изголодавшихся волков и тигров едите вы и еще отыскиваете себе вина, все-таки праздник. Ферма пришла в запустение, так что кушанья ваши – мертвечина врачебная и больная, причем не сырая и сочащаяся кровью, а готовая и отварная.

– Твой отец в самом деле тебя спасать пришел? – находит Сяцюань тему для разговора между переменой блюд.

– Я уже говорил, что у меня другой отец. – Ты чувствуешь двойное стеснение. С чего это она снова подняла эту избитую тему?

– Когда врачи перешли в контрудар, ты сразу от него отказался. Боялся, что тебя в соучастники запишут?

– Не столько отказался, сколько внутренне воспротивился...

– Но был же у тебя наверняка родной отец. Если ты попробуешь его вспомнить, то, может быть, поймешь, как ты умер.

– Да-да... – С кабинета начальника больницы не было у тебя маковой росинки во рту. А с едой в брюхе ты снова чувствуешь себя человеком и при поступлении в организм калорий вспоминаешь некоторые скрытые воспоминания. Решаешь ты попробовать пересказать их Сяцюань в надежде на ее понимание и поддержку.

4. Врата плоти

Ты начинаешь:

– Отец из моих воспоминаний – врач. Вспомнил и теперь даже не знаю, что сказать. Мой изначальный мир отличался от здешнего мира. Точно не знаю, был ли мой мир «той стороной моря». Когда я был совсем маленький, отец стал водить меня к себе на работу в больницу, словно та была вовсе не больницей, а детсадом. Перед отцом стояла очевидная задача: воспитать из меня будущего врача. В те времена с медициной дела уже обстояли неважно, разгорался конфликт между врачами и больными, обычно врачи не изъявляли желания брать детей на работу, но мой отец был не такой, как все. Наша больница была на самом деле небольшой районной поликлиникой, ей далеко было до Базы 301. При небольших размерах в больнице были все причитающиеся отделения: скорая помощь, терапия, хирургия, акушерство и гинекология, профилактика болезней и охрана здоровья, аптека, химическая лаборатория, рентген, лаборатория дезинфекции, отдел снабжения. С детства привык я к запахам микстур, знакомы мне были все эти невиданные по форме и цвету сосуды, кувшинчики, инструменты, жгуты, бинты, лекарства, жидкости, кровь, тела и органы. Все это я видел с самого раннего возраста. Целыми днями я бродил и забавлялся в тех дремучих коридорах. Взрослые больные, напротив, ко всему этому не были привычны, часто они пугались такой среды, а вот я – вообще нет. С младых ногтей жил я в мире боли, уши мои постоянно заполняли вопли больных, будто таков нормальный образ жизни человека. Удивления все это во мне не вызывало. Но с течением времени больница мне приелась. Я поднимал шум, что хочу домой. И это разочаровывало отца. Чем чаще я ходил в больницу, тем меньше она мне нравилась. Я стал питать отвращение к врачам. Даже белые халаты, которые они нацепляли на себя, казались мне потешными. Отец прекрасно со мной обращался, во время приемов он частенько сажал меня играть к себе на колени и еще напевал мне какие-то песенки. И при всем том не скажешь, что по искусству врачевания отец был человеком совершенномудрым, иногда он до смерти залечивал больных. Но каждый раз он всех водил за нос, объявляя, что это у пациентов состояние здоровья запущенное, слишком поздно их в больницу доставили, неверно лечили их местные знахари, родственники отказались от предложенного больницей эффективного курса лечения. Иногда отец даже просил начальника больницы его покрывать. И больница закрывала глаза на его ошибки и брала на себя ответственность, готовила подложные истории болезни, заручалась снисхождением СМИ, поливала грязью родных и близких пациентов. А на стенах палат были развешаны вымпелы со свежими цветами. Возможно, в каких-то других организациях сойдет, когда делаешь дела кое-как, но именно в больнице все должно быть иначе, потому что медики работают с жизнями, а не с зеленью и редькой, больница должна выделяться отсутствием любых проблем. Но отцу и его коллегам это было не по силам. И проблема не в них, в нашей марсианской больнице тоже не все гладко. Проблема в том, что подлог и подтасовки прочно вошли в нашу реальность. Чем ниже уровень квалификации у врача, тем с меньшей вероятностью он готов будет признать свою бездарность. Больные же отлично понимают, что все равно помрут в больнице, но по-прежнему мчатся туда во весь опор. Врачи пользуются тем, что контролируют информацию, и обзавелись престижными специальностями, больные им не оппоненты. Пациенты слишком цепляются за собственные жизни, им действительно кажется, что доктора не дадут им сдохнуть. А это как раз обеспечивает пространство для существования таких людей, как мой отец. При всей никчемности отца как врача он горячо любил больницу. Его рекомендовали на повышение, стал он заведующим терапевтического отделения, считался образцовым врачом. Создал он себе аккаунты в соцсетях, собрал массу подписчиков. И одному мне было известно, что это был за человек. В нем я не видел ни капельки способностей как-то изменить мир, внести вклад в общее дело существования человечества. Дома у нас хранились грязные деньги, все – из полученных отцом с больных красных конвертов. Меня отец послал учиться в лучшую школу. Одноклассники, зная, что я сын врача, заискивали и распластывались передо мной. Но я-то знал, что в душе ребята эти меня презирали, даже ненавидели. Потому что мой отец собирал деньги с их семей без какой-либо перспективы вылечить больных родственников. И при малейшей возможности счеты детишки сводили со мной. Безрадостно мне было в школе. Я же был отпрыском чудища, которое губило людей, прикрываясь до пошлости белыми одеждами. Вот каким был мой отец. Как бы он сумел оказаться во главе больных и сопротивляться больнице?

– Так ты – врач во втором поколении, – протягивает Сяцюань. – Даже неудивительно, что мы сблизились. Но в больницах не все так ужасно, как ты рассказываешь. Есть способные, самоотверженные врачи, когда-то они были в большинстве.

Чувствуя, что дистанция между тобой и женщиной увеличивается, ты добавляешь:

– Возможно, я немного утрирую. Я всего-то хотел сказать, что в детстве постоянно бывал в больнице и та тенью легла на все мое взросление.

– Недаром ты так и не повзрослел, – говорит женщина.

Ты рассказываешь ей, что первый раз ты увидел труп именно в больнице отца. Тем летом тебе было пять лет, и ты подхватил воспаление легких, температура все никак не спадала. Отец притащил тебя в больницу. Ты лег под капельницу в наблюдательной палате. Отец же ушел болтать с женщинами-больными. Они были его фанатками, поймались на поднимавшиеся им в соцсетях темы, вроде «Почему мужчинам и женщинам обязательно следует учиться предварительным ласкам» и «Можно ли мастурбацией достичь кульминации», которые он во всех подробностях исследовал с точки зрения медицины. Ты скучал в одиночестве, беспомощно уставившись в потолок. Через три часа в капельнице не осталось раствора. Наступила глубокая ночь. Медсестра сняла капельницу. Ты пошел на поиски отца, однако тот уже ушел вместе с пациентками. Медсестра уложила тебя спать в стационаре, чтобы ты с утра пораньше вернулся домой.

– В наблюдательной палате не было других больных, пусто там было и холодно, свет потушили, и все стихло. Медсестра меня не проведывала. Мне было так страшно, что спать я не мог. Через какое-то время до меня донеслись приглушенные шорохи снаружи. Я напрягся, но стало нестерпимо любопытно, я решил встать и поглядеть, что там происходит. В коридоре грузный мужчина средних лет орал на низенького паренька. Скоро я понял, что юнец пошел плавать вместе с девушкой в водохранилище, в результате девушка утонула. От ужаса у молодого человека тело изогнулось водорослью, от лица отхлынула кровь, припал он на корточках к полу, обхватив голову. Оравший на него мужчина, видимо, был отцом погибшей. Через какое-то время пришли еще два человека, но не врачи, а полицейские, и тоже один средних лет, а другой помладше. Они прошли в комнату по соседству с наблюдательной палатой. Я вышел на улицу, обогнул амбулаторный корпус и расположился на подоконнике комнаты, хотел посмотреть, что там творится. Рассеянным светом лепестков хризантемы под лампой высвечивался совсем иной мир. Полицейские в униформах вели себя невозмутимо, казалось, что им все равно. Врачи их не сопровождали. На койке лежало нечто, похожее на выброшенную из воды рыбину. Полицейские постояли подле вещи, глядя на нее в обе пары глаз, а затем отработанным движением разом содрали плотно покрывавшую тело белую ткань. Девушка была темно-желтого цвета необожженного кирпича. На ней был влажный синий купальник, сидел он очень туго, подчеркивая все выпуклости и впадины. И мне показалось, что под тем купальником еще сохранился не до конца выветрившийся аромат, который при встрече с воздухом сразу же скисал. Тот запах выскакивающей со дна водоема змеей устремился к окну, словно негодуя, что я там стоял и подглядывал. Я спрятал голову. Когда я снова поглядел в окно, то увидел, как полицейский средних лет приспускает купальник с туловища девушки, будто обдирая ей верхний слой кожи. С чмоком вывалилась наружу левая грудь. Напоминала она обтянутый кожей барабанчик. Огромная ареола на груди была не белого и не красного, а пепельного цвета, словно замызганная грязью. Необыкновенная сцена. Я так вцепился в подоконник, что из пальцев вот-вот должна была хлынуть кровь. Я осторожно вдохнул. Водяная змея вернулась. Полицейский средних лет поднял девушке веки, склонился и присмотрелся. Никакого проблеска. Полицейский постучал девушке по ребрам и животу. Молодой коллега молча стоял в сторонке, безразлично наблюдая за происходящим. Оба полицейских не подозревали, что я таращусь на всю эту сцену из-за окна. А возможно, и знали, просто им было без разницы. Покинули полицейские палату, не переговариваясь друг с другом. Осталась только лежать на койке женщина, губы ее словно еще сильнее побелели, еще плотнее прижались друг к дружке. Приспущенный купальник не вернули на место, все еще обнажена была верхняя часть плоти. Хотел я еще поглядеть на девушку, но смелости не хватило. Снова всплыла змейка. Пришлось отвернуться и возвращаться в палату. Разыгрывая невозмутимость, я прошел в амбулаторию. Меня остановил грузный мужчина средних лет. Спросил: «Глаза не перекосились?» Лицо пристало к нему приклеенной оболочкой. Я опустил голову, не решаясь смотреть на него. И тут же почувствовал, как шейку мою сдавливает крепкая рука. Поначалу я держался, но вскоре начал задыхаться. Я изо всех сил отбивался, но не мог вырваться. Я, кажется, потерял сознание... Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг я обнаружил, что остался сам по себе. Словно ничего и не произошло. Вернулся в наблюдательную палату, снова лег в койку и, не двигаясь, стал разглядывать потолок. Долго я так пролежал, пока не заснул. На следующее утро я сам вернулся домой. И не рассказал отцу, что произошло накануне.

– Может, он и сам все знал. Вероятно, твой отец или другие врачи пытались откачать утонувшую, – заявляет Сяцюань.

– А разве человека и после смерти не надо защищать? – Ты вспоминаешь ощущение, будто ты утонул. – Больница уже была передана в ведение стражей порядка.

– Может, то тоже были врачи, – отмечает Сяцюань. – Судмедэксперты.

– Ну... – Ты думаешь, что прежде за все творившееся с человеком после смерти тоже отвечали врачи. Медицина пронизывала каждый элемент жизни. Все люди, в том числе мертвецы, обязаны были препоручать себя объятиям больницы.

– Так что тебе известно, от чего умерла та девушка. – Снова меняется тон Сяцюань, она теперь звучит, как твоя старшая сестра.

– Утонула. – Ты бросаешь на нее изумленный взгляд. Она, что ли, хочет подсказать тебе, что это причина и твоей смерти? Ты снова чувствуешь, как в глотке нарастает боль, точно такая же, как в ту ночь.

– Но это не истинная причина ее смерти. – Сяцюань вытаскивает у себя свеженькую мангу и, разглядывая картинку на обложке, говорит: – За кончиной каждого человека скрывается иная, более тяжкая смерть.

– Что именно?

– Сама смерть.

– Сама... смерть?

– Ее еще называют изначальной смертью или исходной смертью. – Сяцюань как будто неохотно раскрывает тебе этот секрет. Вид у нее такой, словно она никогда прежде об этом никому не говорила.

– «Изначальная смерть» или «исходная смерть»? – Тебе кажется, что ты снова видишь ту мрачную змею, которая прорывалась к тебе сквозь ночь. Универсальным символом больницы, помимо креста, выступает же еще и ядовитый змей.

– Врачи все пытаются разобраться с тем, как определить, что такое смерть. Остановка дыхания или сердцебиения. Еще есть смерть головного мозга. И все это – смерть. Но некоторым кажется, что это все наносное. И должна существовать некая абстрактная смерть, которая все и решает. Ты ее увидел, когда тебе открылись врата плоти. Возможно, меня привлекло к тебе именно это.

– Я тогда ничего и не разглядел толком, да и произошло все случайно. – Ты не можешь понять, что женщина имеет в виду под «абстрактной смертью», и тебе не верится, что врачи могут такими выражениями изъясняться. В тебе поднимается страх, перед глазами снова возникает будто кнопкой пришпиленная к груди женщины ареола. Ты не удерживаешься от взгляда на тело Сяцюань. Однако интересующее тебя ключевое место загорожено мангой. Это «Актриса тысячелетия»^[49]. Сяцюань очень похожа на девушку с обложки.

– Изначальная смерть или исходная смерть имеет необыкновенный смысл для всего мира. Без нее жизнь была бы небытием. Так называемая «жизнь» – это в целом противодействие смерти. – Она задирает обе руки, принимая позу, словно глядит через амбразуру пулемета, от чего тебе в голову бьет кровь.

Ты словно возвращаешься в тот самый момент, руки твои держатся за подоконник, по ним лозами стекают ручейки крови, в теле твоем бушует готовый извергнуться огонь. Жар невыносимый, ты чувствуешь, что твое бренное тело вот-вот рассыпется и рассеется. Открываются врата плоти и у тебя. Дыхание спирает, рассудок отступает. И тут же тебе кажется, что, возможно, той ночью ты уже умер. Покидает тебя жизнь. Истощились до невозможности ее силы сопротивляться смерти. А как только бой проигран, жизнь вынуждена искать согласия со смертью, унижаться перед смертью, становиться рабой смерти. Наверно, в поисках ответа на этот вопрос и была организована монашеская экспедиция на Марс? Только таким образом можно отделаться от пут жизни и смерти? Устроили ли резервуар смертных душ и космическую больницу только ради того, чтобы вести диалог с изначальной, исходной смертью?

Тебе думается, что истинная цель больницы заключается вовсе не в том, чтобы лечить болезни, а в том, чтобы обеспечить больным достойный уход и пристанище, дать всем обрести эту редкую возможность: по предусмотренным медициной процедурам каждой клеточкой и каждым волокном ощутить на себе весь процесс смерти и тем самым войти в контакт с изначальной или исходной смертью. При содействии комплексных и искусных машин больной чувствует собственное тело – эту пышущую жизнью, во всем бесчинствующую систему, которая после всесильного спасения посредством высшего мастерства в конечном итоге все равно полностью истощается и исчезает. Кожа естественным пологом покрывает определенное количество органов, тканей, функций, механизмов контроля и обратной связи, рефлексов, ритмов, циклов и прочих структур и способностей, соединяя их воедино друг с другом, а заодно и со множеством внешних систем, вроде атмосферы, воды, микроорганизмов, инфекций, семей, морали, культуры и общества, в результате получается огромная махина, однако в ее основе все равно субчастица, которую обычным глазом не заметишь, штуковина, распространившаяся в момент Большого взрыва по всему Космосу. По сей день в лексиконе врачей встречаются слова, почерпнутые в лингвистике и теории связи: «информация», «программа», «код», «команда», «декодирование»... Такой запуганной вещице даруют смерть, и через ее разложение больной лично убеждается в существовании великой пустоты, абсолютного ничто. Вот в чем назначение больницы.

Но почему все так устроено? Вся ли жизнь в Космосе к какому-то этапу развития предполагает образование медицины, высвечивающей скрытые в потемках алгоритмы и системы? Наверное, в этом заключалась миссия последователей Будды в Космосе. И ослабили этот процесс или, напротив, поспособствовали ему действия и поступки Эйнштейна?

Ты не удерживаешься от вопроса к себе: какой вид примет эта женщина по имени Сяцюань, если помрет в следующее мгновение? Что вылезет на свет, если содрать с ее туловища одежду? Зачем она сошлась с тобой? Кто ее родные? Есть ли у нее отец, подобный Айлао?.. Много ты думаешь, а мало что придумал. Да и твои вопросы все какие-то бестолковые. Вопрошаешь ты, а потом все равно делаешь наперекор и вопросам, и ответам. И ты боишься: а может, все, что Сяцюань говорит, все, что ты спрашиваешь, бессмысленно? С точки зрения врачей, все это псевдовопросы.

Сяцюань замечает:

– Я вот к чему: как ты думаешь, кем были те двое мужчин рядом с покойницей?

Немного пораскинув мозгами, ты вдруг улавливаешь истинную тайну произошедшего той ночью.

– Ой, неужели это были не люди?

– Таких неожиданно появляющихся существ иногда называют апостолами, а иногда – призрачными гонцами, – заявляет женщина. – Но это точно не инопланетяне. Вслед за уравнением Дрейка появился парадокс Ферми. Маловероятно, что живность в Космосе способна преодолевать время и пространство с целью взаимных визитов. Все технически развитые цивилизации в какой-то момент терпят крах. Больница – огромный фильтр. Вот в чем смысл обозначения Космоса как больницы.

Ты уточняешь:

– То есть те мужчины были воплощениями изначальной или исходной смерти? – Ты страдальчески качаешь головой, все тело цепенеет от мороза, ты являешь собой подлинную личину мертвеца. Ты страшишься возвращения в незабываемое прошлое. Тебе не хочется снова видеть или переживать смерть. И притом ты полагаешь: Сяцюань хочет воспользоваться моментом при жизни и отправиться по ту сторону моря. Ответы – на той стороне. Ты обязан идти вместе с ней.

В тот же момент Сяцюань резко поднимает тебя на ноги, быстро направляется вон из столовой, устремляется к выходу из крематория. На ходу женщина говорит:

– Не стоит думать про то, о чем не получается думать ясно. Да и не важно все это, это даже не смерть, а перемена, изменение состояния. По аналогии с циклами жизни насекомых. Малой Вэй, тебе надо бы приучить себя мириться с промежуточностью положения, только так ты избавишься от мрака в душе.

Ты вынужден подстраиваться под ее логику.

– То есть это как вода превращается в лед... Маленькая трансформация. Наверно, все то же самое касается и Колеса бытия^[50]. Вовсе не надо довольствоваться малым за неимением лучшего... – Ты представляешь себе, как круговорот нагроможденных одной кучей живых и мертвых тел людей превращается в единое целое.

Уже насытившиеся врачи и обезьяны принимаются пускать в ход кулаки. Еще кушающих больных хватают, тащат, валят, надрывают им глотки, открывают врата их плоти, давая еде и питью вываливаться и выливаться наружу, а заодно сдирают с мертвецов белые халаты, чтобы наделать еще больше знамен. К счастью, сверхбдительная Сяцюань заблаговременно потащила тебя прочь. Ну и куда идти дальше? Где бы вы ни сновали, все равно вы останетесь в марсианской больнице.

5. Песнь мертвых душ

Сяцюань прячется вместе с тобой в палате. Здесь тоже валяются трупы убитых обезьянами больных. Кого-то растоптали, кому-то вытащили внутренности, от кого-то оставили одни только белые кости. Вы оба прикидываетесь мертвецами, укладываетесь среди покойников и, будто наконец-то обретя труднодостижимое взаимопонимание без слов, снова обнимаетесь, то и дело посматривая друг на друга. Только сейчас ты замечаешь, что у Сяцюань уголки глаз ручейками прорезают морщины. Ты стыдливо отводишь взгляд. Тебе становится еще горестнее. Кажется, что ты обнялся с тем трупом девушки, который впервые увидел в детстве.

– Почему ты не оставляешь меня? Неужто тебя в самом деле привлекает запашок изначальной или исходной смерти от меня? – спрашиваешь ты.

– Наверное, тебе в жизни и смерти обязательно должны сопутствовать женщины. Мужчины не будут возиться с тобой из-за нехватки сочувствия, – отвечает она.

– После того, как я поглядел на ту утонувшую женщину, у меня в сердце все время звучала какая-то музыка. Наверно, это мелодия изначальной или исходной смерти, о которой ты говоришь, – шутливо замечаешь ты. – Я вернулся в больницу и на бланке рецепта отца написал слова к песне. Это были названия лекарств, наименования болезней и имена пациентов. Описал я так увиденную или пережитую смерть. И, сделав это, я почему-то ощутил воодушевление. Словно стал другим человеком. Или попутал меня какой-то дух. Отец в тот раз порадовался за меня. Он наверняка посчитал, что дражайший сыночек наконец-то полюбил медицину и станет последователем дела его жизни. Он настаивал, чтобы я хорошо учился и поступил в мединститут. Но к тому моменту я нашел цель собственной жизни: задумал я стать поэтом-песенником. Запомнил я боль, когда тебя хватают за глотку, не мог забыть чувство удушья и потому хотел, чтобы мои страдания выразились в песне. Уже в пять лет я пришел к этому убеждению. А потом бежал из дома. И отец долго меня потом искал.

– И вот наконец вы нашли друг друга.

– Я не признаю того человека родным отцом. К тому же имена у них разные.

– А твоего отца не Эйнштейном звали?

– Я совсем забыл его настоящее имя. Помню только, что он себя называл просто Гусин, и так его все величали. Это что-то вроде «Одинокого путника», человека, идущего в одиночестве по собственному пути. Окружающие полагали, что он живет отшельником, но это было напускное. Отец мой был обыкновенным врачом с дутой славой. В социалках он себе придумал имя Сяшуйдао – «Канализация».

– Да, не так я себе его представляла. – Сяцюань заявляет это с некоторым разочарованием.

– В этой части я сейчас вроде как все понял. Если человек достаточно раз умирал и достаточно раз воскрес, то уже и не важно, что он скажет, когда спросишь его, кто он такой. А потому нет и разницы, настоящий он Эйнштейн или нет.

– Так что не надо и спрашивать, откуда он пришел и куда направляется. – Сяцюань выдавливает из себя деланую улыбку.

– А многие вещи не абсолютны. Например, судьба. – У тебя неожиданно возникает встречное, почти вуайеристское желание. – А можешь рассказать о твоем прошлом? Про то, как ты стала врачом? – Кажется, что только сейчас вы по-настоящему начали знакомиться друг с другом.

– Раз уж ты спросил, то давай расскажу. Все равно сейчас что врач, что больной – все одно. – Вопреки твоим ожиданиям, Сяцюань, похоже, успокоилась и смягчилась. – У нас с тобой разные судьбы, потому что на старте у нас были разные ситуации. Я раньше тоже пребывала в каком-то другом мире, кажется, это был не Марс. У меня был старший брат. Только он родился, как у него диагностировали врожденный кретинизм, у него очень медленно развивались умственные способности. В тринадцать лет он один выбежал на дорогу, на него понеслась машина, а он недодумался уклониться. Из больницы направили нам домой извещение, что парень при смерти, утверждали, что он едва ли переживет вечер того дня. Родители в одну ночь поседели, но никак не могли поверить, что сын может умереть, и продолжали дежурить у операционной. И брату в самом деле повезло, он не умер. Вот только совсем овощем стал. Врачи заявили, что вероятность пробуждения крайне низка. А родители его все равно не отпускали. Больших познаний по части медицины у них не было. Они целыми днями возжигали ладан, ходили молиться в храм... И через триста дней мой братец вдруг очухался. Но у него произошла дальнейшая атрофия мозга. Мало того что он не мог сам себя обслуживать, так он еще совсем не признавал родителей и то и дело принимался лупить их. Родители повелись на инстинкт, свойственный млекопитающим, и продолжили всемерно оберегать его. Иногда он им вдруг говорил: «Какие же вы хорошие». И сильно радовались взрослые, слыша это. Только вот мой брат вообще не понимал, что он говорил. Скажет чего-нибудь – и вернется в свой мирок. У него было недержание и мочи, и кала, а он будто и не замечал этого, хотя выглядел так, словно живет наяву. И в тридцать лет родители его раздевали догола и вычищали у него из-под тела всю грязь. И было ли при всем этом хоть какой то-намек на то, что он все еще им сын? А не просто плоть от плоти? Уж не знаю, что думали на этот счет старики. А потом у них родилась я. Логика в этом была нехитрая: все равно они когда-нибудь первыми отправятся на тот свет, а братец останется один, и ему нужен надежный человек, который о нем позаботится. Препоручать сына нянькам родители не хотели, надо было полагаться на родных. Вот и причина моего появления на свет. У меня выбора не было.

– Несправедливо это по отношению к тебе, – сочувственно говоришь ты.

– А мне трудно сказать, что несправедливо. Если бы все было не так, то не было бы меня. И я бы тогда тебе на помощь не пришла. Родителей я не виню. Проблема в том, что медицина несовершенна, дает она возможность жить некоторым людям, которые вообще не должны были бы появляться на свет.

– Вот тебе и судьба... И ты потом заботилась о старшем брате?

– Родители все организовали, я изучала медицину. Смысл обучения сводился к тому, чтобы заботиться об этом ума и памяти лишенном мужчине. Страшная штука потеря памяти, ничего он не помнил.

– Счастливчик твой брат, – восхищенно замечаешь ты.

– Он умер в пятьдесят лет. На тот момент я едва проработала в больнице один год и уже успела полюбить медицину. И родители еще были в добром здравии. Они считали, что я не исполнила свой долг, говорили, что не надо было меня рожать. В порыве ярости я сунула голову в петлю... Но смерть меня не приняла. И я бежала из дома. И следующие полвека для меня сводились к единственному слову: «одиночество». И было так, пока я не познакомилась с моим нынешним мужем.

Так у нее супруг есть? К твоему пущему удивлению, Сяцюань еще и семью поддерживает. Об этом ты и не подумал бы и в некоторой степени разочаровываешься, словно тебя обманули. Не хочется тебе больше с ней разговаривать, но ты все же напряженно думаешь над тем, можно ли с этой женщиной быть какое-то время вместе, ведь вы чувствуете взаимную близость от того, что у вас схожий жизненный опыт: например, вас обоих заставляли изучать медицину, вы оба бежали из дома, у вас обоих сложное отношение к родственникам, вы оба пережили «смерть». Это несколько утешает. И еще – вы будто бы родом из другого мира. Возможно, это подсказка о том, что будет по ту сторону моря. Однако, может быть, это лишь воспоминания из резервуара смертных душ? Дама эта, возможно, тоже по-настоящему умерла.

В этот момент ты подмечаешь, что стены усеяны тварями, напоминающими пауков и сколопендр, ползают они крестообразно поверх друг друга. Это не пищевые материалы, а функциональные существа, которых вырастили в больничных лабораториях для изучения возможности адаптации к условиям жизни в Космосе. Ведут борьбу между собой разные биомы. И у этой мелюзги происходит собственная версия мировой войны, и они знают, что такое страдать и трепыхаться из последних сил, что такое сущий абсурд и сопротивление. Так что подобные ситуации – положение универсальное. На душе у тебя тревожно, а в мыслях – сумятица, берешься ты за тонометр и швыряешь его в живность. По стене размазывается кровавое пятно. Вот и конец войне.

– Что ты сделал? – Сяцюань тебя немного гневно отталкивает от себя.

– Мир защитил. – Лицо у тебя складывается в улыбку возмездия. Ты припоминаешь поучения Дунлу.

– Кто бы мог подумать, что тебе нравится насилием отвечать на насилие. Унаследовал ты все-таки отцовские гены.

– Ну что поделаешь. Тяжеловато жить, когда уже умер.

– Все же надо жить дальше. Других вариантов ведь нет? – Она продолжает разглядывать ошметки трупиков раздавленных существ.

– Разницы-то? По ходу, больницу эти малыши отстроить себе не успели, не возникло у них еще резервуара смертных душ, так что с них довольно одноразовой смерти, они сильнее нас в этом.

– От этого же будет эффект бабочки, история Космоса подорвется.

– История Космоса? Ты преувеличиваешь. Ну допустим, что даже так. Все равно же это всего-то история космической больницы.

– История больницы и есть история Космоса.

– Как это?

– А ты не знаешь? Давай я тебе растолкую. – Она недовольна твоим невежеством. – Как и больные, Космос – субъект грандиозно никчемный и величественно пустой, с самого рождения ежечасно стремится он к смерти, от силы идет к слабости, из процветания приходит в упадок. И у него имеется изначальная или исходная смерть. И это однонаправленный процесс, откатить назад его никак нельзя. Наши смерти – и ответвления, и осколки смерти Космоса, постоянно отваливаются они от его туловища. Вот тебе песнь мертвых душ, которая неизменно звучит, и куда бы ты ни пошел – везде ее можно будет услышать. Ты же поэт-песенник, тебе это должно быть понятно. Это та самая мелодия, которая неустанно отзывается у тебя в голове. И чем дальше продвигается в этом состоянии Космос, тем больше все спускается на тормоза. Больница – всего лишь метафора, которая отражает тот факт, что все требует починки и исправления. Вот почему дело лечения болезней объявляет своей задачей отсрочку или даже избежание смерти и втягивает в это занятие молодежь. Вероятнее всего, все разумные существа направляют силы на устройство больниц, объявляют во всеуслышание, что строят они во имя медицины общекосмическое общество всеобщего единения. Вот какое положение мы имеем на сегодняшний день. Но речи о том, чтобы как-то что-то исправить, и быть не может. Космос не может поддерживать даже текущее положение, так что и улучшать нечего. Даже если мы настаиваем на усовершенствовании чего-то, это исправление будет носить сугубо единичный, локальный, кратковременный и поверхностный характер. Все, что мы делаем, – впустую.

– То есть даже ты изменяешь больнице? А вот мне кажется, что история Космоса, о которой ты говоришь, давно уже подорвалась. Но разве это плохо? Напрасный труд тоже предполагает некое вознаграждение. – От того, что рассказывает женщина, тебя охватывает беспредельное горе, ты будто видишь колышущееся в будущем новое дурное предзнаменование, которое очень скоро опустится вам на головы.

– Кому известно, что будет дальше... Я просто констатирую, что люди по жизни любят все ломать, видимо, им кажется, что тем самым они идут в ногу со смертной сущностью Космоса. Это как светить фонариком во тьму, пытаясь себя подбодрить... Малой Вэй, я боюсь, что ты с ума сойдешь, опасаюсь, как бы не настал день, когда ты меня не вспомнишь. И поэтому я многовато говорю, чтобы тебе все было понятно. Так мы еще можем простить друг друга. Извини за то, что лекарств нам не хватает.

– Я с ума не сойду, многое я еще могу вспомнить, мне просто больно. – Ты наигранно стонешь какое-то время, изображая, будто эта женщина маловато о тебе заботится. Она ничего не говорит на это. Кажется, вы пытаетесь угадать, в чем смысл сказанного каждым из вас. Вам есть дело друг до друга? Развились ли между вами какие-то новые отношения? Тебя клонит в сон, вот ты и засыпаешь.

6. Жизнь вместе с отцом

По пробуждении ты отмечаешь, что Космос вроде бы сохранил прежнее состояние. И не подорвался, и не погиб он. Сяцюань сосредоточенно глядит на тебя. Ты спрашиваешь:

– Снился ли я тебе? У тебя в грезах с неба не падали ли с бабахами баклажаны с матками?

Она прыскает.

– «Баклажаны с матками»? Размечтался ты. Разве такое в меню на Марсе найдешь? Но мне приснилось, что в прошлой жизни я была лягушкой...

Тебе кажется, что у вас один сон на двоих, по-видимому, с вами все еще мутит что-то резервуар смертных душ.

– Уф. Вот и остается бояться, кто первым очухается. – Снова тебя посещает мысль о взаимолечении с Сяцюань. Однако она противится, заявляет, что опасность еще не миновала. Ты интересуешься: – А врачей в конечном счете добили? Или проблема в бактериях? Не скажешь точно, не смертные ли души те люди и обезьяны, которых Отрок-не-рыба ведет за собой?

– Этого я и сама не знаю, – отвечает Сяцюань. – Так что нам надо бы заполучить начальника больницы. Вот ключевая фигура. Если по ту сторону моря попасть не получается, тогда надо у него добиться ответа. Отвязывать колокольчик с шеи тигра должен тот, кто его привязал.

Твое упадническое настроение чуточку улучшается.

– Точно. Мы же хотим найти универсальный болеутоляющий аппарат, а говорят, только начальнику больницы известно, где он. – Ты невольно вспоминаешь бывшую любовницу Байдай. Та женщина тоже разыскивала начальника больницы, писала ему письма, и начальник больницы против ожиданий ответил на одно из них. Так что начальник больницы крайне важен. Но разве его не держит в заложниках Отрок-не-рыба? Ты до смерти пугаешься, припоминая холодно-исступленный взгляд старика, которому вменяется управление больницей, и замечаешь: – Вот только и с этим проблемы, рискованное это дело. Начальник больницы вроде как при смерти и ничего не помнит. Как твой братец. Давай лучше убежим вдвоем. – От фантазий, как вы упорхнете двумя любовными пташками, тебя втайне захлестывают чувства.

Сяцюань заявляет:

– Малой Вэй, ты как пресловутый Е-гун, только на словах рассуждаешь, как тебе любы драконы, а когда перед тобой предстает настоящий дракон, пугаешься до смерти. Куда мы можем убежать? Это же Марс. Заготовленных кислородных баллонов нам не хватит. А по ту сторону моря не добраться.

И снова ты думаешь: а какой он вообще, мир за пределами больницы и Марса? Ты сам без понятия на этот счет. Космос ты уже когда-то исследовал и знаешь, что это колоссальная молчаливая неизвестность, от которой испытываешь только отчаяние.

– Раз уж речь зашла о той стороне моря, то, скажи откровенно, ты там уже побывала? Что-нибудь видела? – Тебе кажется, что женщина от тебя что-то скрывает. Ты подозреваешь, что она не откровенна с тобой, и снова тебя пробирает ужас, ты волнуешься, не бросит, не сожрет ли она тебя.

Сяцюань, разумеется, хочет вспылить, но сдерживается.

– Я же вроде как много раз говорила, что никогда не была по ту сторону моря. Я все это время пережидала в марсианской больнице, ни на шаг отсюда не выходила. Мы с тобой сколько времени уже вместе, а ты даже этому не веришь. Неужто ни у мертвых, ни у живых не возникает чувства доверия? Нам надо отыскать начальника больницы. Он знает, почему больница стала такой, что все-таки произошло с миром и что будет дальше. Поняв это, мы сможем действовать в соответствии с моментом. Сложно же, потому что ты сам только что подпортил историю Космоса. И не знаю, что с таким дитятей, как ты, мне делать. – Похоже, она единодушна с Гусином, и ее взгляд скользит в сторону трупиков пауков, сколопендр и людей. Говоря о том, что надо искать начальника больницы, женщина похлопывает себя по животу. Вы только что так много ели, чтобы к этому приготовиться, запасти в пределах возможностей энергию на исполнение большого дела. Ты поглаживаешь свою башку. Она совершенно голая, будто ты курс химиотерапии прошел, волосы у тебя выдернуты подчистую. Преимущество здесь одно – совершенно не заметна твоя седина. Так ты тем более похож на ребенка, можно заискивать перед всеми и не бояться, что скажешь что-то невпопад.

Сяцюань с тобой в безвыходном положении. Она заявляет:

– Малой Вэй, не надо себя слишком принижать, ты уже спал со мной. Я даже коллегам не давала спать с собой. Ты на вид маленький мальчик, но внутри старик. А стариков я никогда не презирала. Многие люди только с наступлением старости начинают отдаваться делу и достигать успехов. Возьми для примера того же Дарвина. Он страдал от полной непереносимости лактозы и всю жизнь тем мучился, ни одного дня он себя хорошо не чувствовал. В пятьдесят лет он обнародовал «Происхождение видов»», где заявил, что жизнь эволюционирует, и опроверг антропоцентризм. Его работа легла в основу современной медицины. В спасении и больницы, и Космоса надо полагаться на стариков. Если бы твой негодный отец не проявил такую небрежность, то кто знает, может быть, дело уже было бы сделано. Его зовут Эйнштейн? Вспоминаю я в связи с этим другого больного, у него тоже фамилия была Ян, он тоже отлично себя проявил в области науки и получил Нобелевскую премию по физике^[51]. Эй, а вдруг он твой настоящий отец? Имена Гусин и Сяшуйдао мне вообще не нравятся. Так что мы обязаны найти начальника больницы. Он тоже старик. Вот только имени его я не знаю. – В сбивчивой интонации сквозит печаль, и вдруг глаза Сяцюань искрятся, точно она вспоминает мужа. Она притягивает тебя к себе и дозволяет тебе войти в нее. Хотя только что отвергала.

Ты и в сильном воодушевлении, и в глубокой тоске исследуешь и ласкаешь те конструкции, которыми женщина отличается от тебя. Возникает впечатление, что это отпечатанное человеческое тело (это звучит даже правдоподобно). Думается тебе, что больница или Космос заслуживают спасения, потому что в настоящее время это единственные архипелаги, где могут упокоиться смертные оболочки. Но докапываться у Сяцюань по поводу истоков ее тела ты не осмеливаешься. Может, у нее и живое тело, а ты все равно и не полицейский, и не судебный врач. Тут ты припоминаешь, что Сяцюань прежде оприходовал больной СПИДом Руссо. Ты вздрагиваешь, хочешь вытащить себя, однако женщина крепко вцепилась в тебя и заняла позу, действительно напоминающую лягушку. Ты додумываешься до того, что последствия возникновения такой связи с врачом не предугадаешь. Ты невольно сдерживаешься, ты ощущаешь и радость утомленного раскаяния, и неудовлетворенность. Это уже не взаимное лечение, даже взаимным утешением это назвать нельзя. Вероятно, это поведение по инерции, подгоняемой некими пережиточными воспоминаниями, что-то вроде азартной игры. Ты уверяешь себя, что все это пустяки, размышляешь о плачевном состоянии женщин. В конце концов они оказываются вообще ни с чем. Военной врачихе, считай, повезло, что она дожила до этого дня и еще не сдохла. Никакого особого прошлого у нее нет. И непонятно, куда делся запропастившийся муж, почему он не может явиться и спасти ее.

Ваша случка стимулирует кровоток, раздражает миндалины в мозгах, активирует специальные белки в нервных клетках, выводит на свет подавленные воспоминания. Всплывают дополнительные обрывки памяти о том, как тебе жилось с отцом, и из опасений, как бы снова все не забылось, ты спешишь рассказать об этом женщине.

Отец частенько брал тебя с собой в больницу. Пока он принимал больных, ты играл у него на коленях. Иногда у отца возникали отношения с пациентками, и он вообще не обращал на тебя внимание или считал, что ты ничего не понимаешь. И все движения, которые ты сейчас исполняешь, – подражание тому, что делал отец.

Когда тебе было четыре года, отец начал учить тебя, как вскрывать лягушек, распознавать, где у них кровеносная и нервная системы. Отец с глубоким сожалением говорил:

– Лягушка жертвует собой, умирая во имя медицины. Это как верующий гибнет за веру. Нам бы у лягушек поучиться. – Отец на пустыре наделал много могилок с глиняными кирпичами вместо надгробий, там он хоронил останки лягушек. Ты замечал торжественно сочувственное выражение лица у отца.

Каждый раз после того, как отец вскрывал очередную лягушку, он предпринимал всевозможные меры, чтобы оттянуть ее смертный час. Отец пристально всматривался в агонию жизни, будто разглядывал в храме особо трогательную фреску. Покойных лягушек мать тушила вам на обед с соевым соусом и сахаром до образования красной корочки. Мать выставляла перед вами с отцом целый горшок трупиков лягушек-самок и лягушек-самцов. И вы низменными чудовищами беззвучно вгрызались в них. Ты сначала пугался, но потом, глядя на взрослых, приучился сжимать палочками до ужаса похожие на человечьи белые лягушачьи лапки, засовывать их в рот и тщательно пережевывать, чувствуя, как разрушается тайна жизни, как твое тело наполняется удовольствием. Ты невольно задавался вопросом: а жили ли лягушки по-настоящему? Какой они вид принимают, когда спариваются? Отец, одобрительно глядя на сына, прямо за обеденным столом заводил беседы на медицинские темы. Отец хвалился тем, что он – лучший врач во всей округе, что когда-нибудь он станет начальником больницы и превратит больницу в лучшую структуру во всем городе, чтобы все горожане мечтали поселиться там и чтобы доктора целиком взяли на себя все заботы о жизни, старении, болезни и смерти окружающих. В этот самый момент ты тихонько ускользнул в уборную, чтобы проблеваться. И как-то раз ты увидел на кромке унитаза израненную матушку-лягушку. Даже непонятно было, как она там спряталась, наверное, с кухни улизнула. Ты поймал лягушку, положил ее за окно, чтобы она убежала. Лягушка поглядела на тебя разок и подняла правую переднюю лапку, будто зазывая тебя с собой.

Из-за развития медицинской науки в экосистеме на суше случилась перемена, все больше лягушек использовали в экспериментах, от чего вся эта группа земноводных оказалась на грани уничтожения. Немногочисленные уцелевшие лягушки переживали мутации и перебирались в моря и океаны. А это свидетельствовало, что лягушки еще помнили о себе как важном звене, связывающем морских и наземных существ. Наидревнейшие рыбы в процессе эволюции обратились именно в земноводных и вышли на сушу, в конечном счете обернувшись человечеством. Так что лягушки могут считаться предками человека. И вот они вернулись в моря и океаны, развернув эволюцию вспять.

После того как лягушки исчезли с суши, взгляд отца устремился на бездомных кошек и собак. Когда и тех и других стерли с лица земли, настала очередь пернатых, а потом и насекомых. В дальнейшем отец истребил всю живность, которую можно было обнаружить в непосредственной близи к больнице. Остатки перебитой фауны вернулись в моря и океаны. В окружающей среде случилась резкая перемена, а оставшиеся виды никак не могли к ней приспособиться, и именно это, наверно, дало основание людям прокладывать путь на Марс. Но куда подевались подающие признаки жизни моря и океаны? Ты снова припоминаешь резервуар смертных душ.

И еще вспоминаешь, что в то время на суше, кроме людей, уже не видать было никаких других животных. Отец огорченно тебе заявил:

– Коли не стало животных, должен пропасть и человек. У меня больше не будет больных, и как же от этого тяжело на душе. Возможно, теперь надо стремиться на Марс.

Однажды, когда тебе было семь лет, отец притащил тебя к себе в спальню, чтобы показать большую стеклянную колбу на кровати. В формалине покачивался труп женщины, от лица до низа живота кожа у нее была содрана и отведена в сторону, через густую влагу демонстрируя, как у лягушек, в мельчайших деталях глазные яблоки, мышцы, кровеносные сосуды, грудную клетку и остальные полости. Совершенно по-иному смотрелась та женщина в сравнении с теми, которых ты видел до этого в больнице. Ты немного испугался, но никак не выдал свой страх. Сели вы с отцом плечом к плечу на пол и стали терпеливо разглядывать женщину, позабыв и о сне, и о еде. Отец в руках держал экземпляр «О строении человеческого тела». В Европе образца XVI века жил некий Андреас Везалий, который каждый вечер по наступлении сумерек покидал дом и отправлялся раскапывать свежие могилы в поисках трупов, чтобы ему было что украдкой вскрывать днем. Везалий раскрыл тайны человеческого тела, написал тот самый эпохальный труд. На таких начинаниях взошла современная медицина. Не так все было у Желтого императора. Отец зачитывал тебе пассажи из трактата Везалия с деланым выражением лица, в котором читались почти что великодушие и милосердие. В больнице ты повидал немало мертвых, но внутреннее строение человека ты видел впервые и любовался им с ошеломленным удивлением. Трудно себе было представить, что можно в таком разрезе лицезреть плоть – кардинальная разница от лежавших на койках утопленницы или скончавшихся от болезни. Эдакий ритуальный осмотр художественной выставки. Оказалось, что блестящее, очаровательное человеческое тело – всего лишь прикрытая вонючей, жуткой кожаной торбой куча разжиженной крови и гнилого мяса. Отец тебе сказал, что если смотреть через микроскоп, то можно углядеть еще больше невообразимых вещей. Тело раскрывается перед нами как бесконечное скопление мелочей. Эффект тот же, как при наблюдении за каналами Марса через телескоп. Даже неудивительно, что Везалий стал столь же знаменитым, как Николай Коперник. Его открытия стимулировали формирование методологии лечения. История медицины – история плоти, где тело человека – что Космос. В дополнение к Везалию выдающиеся труды писали и другие великие, в том числе Леонардо да Винчи. Пренебрегая нормами морали и угрозой подхватить инфекцию, художник вскрыл более тридцати трупов разного возраста и пола. А собрание его собственноручных зарисовок и записей о результатах препарирования тел потом назвали «кодексом» и разместили в библиотеке Виндзорского замка.

Отец говорил с полной уверенностью, заверял, что трупы он анатомировал в поисках подсказок к тому, как лечить, для пользы еще живых и использовал под эти цели преступников, укравших чужие жизни. Однако все, что ты лично ощутил, – отец превратил бесчеловечную жестокость в хобби, которому он неотступно посвящал себя ежедневно. Это было некое «частное творчество», схожее с тем, как Уинстон Черчилль в самые острые моменты Второй мировой войны мог самозабвенно рисовать картины маслом или как тот же да Винчи предавался чувственному искусству. И еще это была религия или подобие религии, которой он, будучи отцом врача, отводил подозрения и преодолевал ужас совершаемых преступлений. Отец изображал из себя самого квалифицированного в вопросах смерти эксперта и сына привел, чтобы покичиться и попустозвонствовать, но ты-то понимал, что он все еще был очень далек от подлинного философа или художника. Врожденные способности, знания, личный путь и опыт отца ограничивали его прогресс. А потому горячая любовь к медицине – или бурлившее под этой горячей любовью подземным потоком злое намерение – была неглубокого пошиба. В итоге отец не смог закрепить в глазах сына собственный авторитет и статус в больнице.

В тот день ты лишь сидел с отвисшей челюстью и не сводил глаз с трупа женщины, чувствуя, что она тебе каким-то образом очень хорошо знакома. И все же тебя преимущественно интересовали органические структуры, которыми эта девочка отличалась от мальчиков, ее раскуроченное тайное нутро. Захлебываясь от восторга, отец объяснял, что вот, смотри, ей яичник уже изъела злокачественная опухоль, и вон еще симптомы страшной болезни в шейке матки. Эти разъяснения наэлектризовали тебе мышцы, ты едва заметно дрожал, а нижняя часть тела, напротив, затвердела. Потом отец ушел, а ты еще долго разглядывал труп, представляя себе, как ты протягиваешь руку и начинаешь обшаривать его. Только с трупами ты не ощущал себя скованным. Ты сейчас испытываешь схожее чувство, находясь внутри тела Сяцюань.

С того времени ты больше не видел мать. Спросил ты отца: куда она пропала? Отец беззаботно ответил, что она отправилась в дальнее путешествие, может быть – по ту сторону моря, и скорее всего уже не вернется.

Ты скучал по матери, а потом и сам сбежал из дома. По мере наступления эпохи медицины старые системы лечения стали рушиться, в моду вошли такие понятия, как нуклеотидная последовательность, генная логика, хромосомы, стволовые клетки, клоны, возбудимость и молекулярное воображение. Медицинская наука в одну ночь обратила в явь все мечтания о технологическом перевороте. Отец в этом процессе сильно отстал от своих, оказался практически маргиналом. Природные феномены уже не сводились к картинкам, которые он выполнял при вскрытии трупов, или многоярусным построениям в стилистике лучших достижений архитектуры и механики. Лечение происходило на незнакомом отцу субмикроскопическом уровне. От лозунга «жизнь – это данные» мы перешли к утверждению «жизнь – это органичное целое». Все стало алгоритмом. За многие годы вошедшая у отца в привычку «наука лечения по красным конвертам с подношениями» сменилась «биоэкономикой». Биокапитализм подмял под себя больницу, став одновременно новыми производственными силами и средствами производства. Возвращавшиеся после успешного обучения по ту сторону моря доктора медицины получали щедрое инвестирование, венчурные капиталисты раз за разом регистрировали компании с ограниченной ответственностью в сферах то медицинской иммунологии, то генных технологий, то расшифровки жизни, то генетического консалтинга, к которым больница служила бесплатным приложением. По мере развертывания медицинской революции отца записали в лагерь консерваторов, и все люди, которые прежде были недовольны отцом, стали устраивать на него нападки. На собраниях критики и борьбы^[52] отца изобличали за все мыслимые прегрешения. Обвиняли его не только в тех несчастных случаях, которые происходили из-за несовершенных методов врачевания, но и в пренебрежении служебными обязанностями, домогательствах к больным, мошенничестве и получении взяток. Даже объявляли, что он убивал пациентов, вводя им смертельные дозы героина. Таких случаев насчитали более трех десятков. Отец и сам не мог объяснить причин своего поведения. У него развились симптомы шизофрении. И только поэтому его не отправили в камеру смертников. Зато содрали белый халат, выгнали из рядов врачей, положили в палату и назначили больным. А в палате отца стыдили и притесняли товарищи по болезни, среди которых было немало когда-то подносивших ему конверты, но так и не вылеченных людей. Отец стал питаться одной постной пищей, принялся штудировать «Трактат Желтого императора о внутреннем» и так увлекся, что обрел целый новый мир.

Однажды ты, живя беспризорником, услышал, что отец покончил с собой, прыгнув с крыши здания, и выдохнул с облегчением от этого известия. Лишний повод не поступать в мединститут. Да и подвергшие отца травле люди тебя близко к медицине не подпускали. Но именно в то время до тебя дошел смысл отцовского стремления обучить тебя медицине. Это было проявлением любви к тебе. Отец заведомо знал, что наступит день, когда решать и менять все будет согласно своим правилам новая медицина, а тот день, когда сын вступит на путь медицины, станет днем, когда можно будет наконец вздохнуть свободно. Отец не смог угнаться за новой эпохой, а взъерепенился и ответил ей смертью, чтобы отстоять достоинство жизни, которую сохранял в сердце и памяти.

А потому разве воскресший отец – по крайней мере, есть определенная вероятность того, что он тебе отец – возглавил бунт не из любви к медицине и ужаса перед медициной? Он не прикрывал глаза после смерти, не вертелся в могиле, а хотел силой вернуть себе все потерянное. Только пламенная любовь и великий ужас оборачиваются крайностями и приводят к возмездию. Он хотел уничтожить эпоху, которая уничтожила его, и устроить собственную эпоху. Вот только на этот раз отец взял да развернулся на сто восемьдесят градусов, применив совершенно новые методы и преклоняясь перед оружием, упоминавшимся в «Трактате Желтого императора». А вот ты, когда отец добрался до тебя, уже не мог принять ничью любовь, остался в тебе один страх. Когда живешь, полагаясь лишь на уколы и лекарства, страсть мести идет на спад. И от того твое человеческое бытие выродилось в нечто пошлое и слабое, синоним полного бессилия, даже лягушки в житейских вопросах дали бы тебе фору.

Отец нашел тебя, скорее всего, потому как верил, что его с сыном на телесном уровне связывают настоящие кровные узы. И даже на Марсе от них никуда не деться. Кровные узы поддерживают шифры эволюции жизни на протяжении бесконечного множества лет. С какого такого бодуна эта первородная сеть генных связей, которую ткали испокон веков, должна подчиняться самовольным указаниям врачей и меняться? Должна быть восстановлена каким-то подлинным, естественным образом связь между членами семей. Вот что будет воплощением духа Желтого императора. Отец явился, чтобы проявить любовь к сыну, а заодно чтобы наставлять тебя по части навыков и техники мести. Тем самым он хотел восполнить недостаток внимания к тебе в детские годы. Ты невольно представляешь себе самцов павлина, которые в ходе кропотливой эволюции нарастили себе прекраснейшие хвостовые перья ради того, чтобы привлекать самочек и совокупляться с ними во имя достижения цели продления рода, а в итоге сами из-за тяжелого бремени были изничтожены плотоядными зверями. Не павлин ли твой отец, готовый идти на подобные жертвы? Он сиял великолепным заревом уходящего на закат солнца. И ты еще думаешь про твои отношения с Отроком-не-рыбой. Теплятся в тебе сомнения, что между вами есть общие гены или общее Колесо бытия. Возможно, все врачи и больные на Марсе – одна большая семья, логически переплетенная, но разрозненная. Так что все это от того, что отец взялся за дело. Но почему же отец, а не мать? И если бы она взялась за дело, то чем бы все закончилось? Ты начинаешь думать об этой женщине, но ощущаешь только безграничное неведение в отношении нее.

7. Заброшенный дух

Ты и Сяцюань лишь коротенькое время занимаетесь тем, чем занимаетесь, и ей уже наскучило, это разочарование подобно тому несчастью, когда осознаешь, что партнер – сущая свинья^[53]. У тебя изо рта вырывается звук, напоминающий переклички земноводных. Получились эдакие упражнения или маневры. Снова из тебя ничего не изверглось, но ты к такому коленкору уже привык. Все было совсем иначе, когда ты был с врачами заодно. Отсутствие свершений прерывает твои воспоминания. Но ты не падаешь вновь духом, а напротив, заряжаешься новыми чаяниями.

Сяцюань выводит тебя из места, заваленного мертвыми телами, и вы отправляетесь на поиски начальника больницы. Вы быстро обнаруживаете войска Отрока-не-рыбы. Колышутся белые знамена, горят зеленые огоньки, а обезьяны развлекаются представлениями и заодно зачищают остатки больных: ловят пациентов, берут их под стражу, устраивают взыскания, подвергают углубленному лечению. Неизлечимым больным объявляют смертную казнь, а их внутренности пожирают. Порядок в больнице потихоньку восстанавливается через яростные стычки с применением крови, пламени и дезинфицирующего раствора. Тебе неизвестно, попался ли Айлао, но сейчас не до него. Вы с женщиной под покровом густого тумана осторожно следуете по пятам за зеленой армией мира. Исполинское войско от уже одержанной победы вроде как потеряло бдительность и то ли не видит вас, то ли не находит вас достойными внимания. Вы же замечаете, что куда-то пропали носилки, на которых лежал начальник больницы.

Обезьяны вразвалку идут через какое-то помещение. Вы проходите и видите, что макаки пустили в ход пишущую машинку, которая бесконечно выплевывает из себя ленту. Просто белая бумага, без записей. Наверно, печать – самый громкий и неприятный звук в этом мире. Вы наблюдаете за тем, как бумажный серпантин непрерывным потоком бьет наружу, походя на воду из скважины. От опустевшего зала дрожь пробирает, хотя здесь и не холодно. Ты думаешь про тот момент, когда упал в аморфное море, и сердцем чуешь, что перед всем этим бессилен. Видя, что из печати выходит одна белая бумага, обезьяны уходят, сплевывая на ходу. Вы с Сяцюань еще недолго разглядываете это действо, но, не находя в проделке никакого резона, уходите, прихватив с собой немного ленты. И еще вы обращаете внимание на полные желтого лекарственного раствора стеклянные колбы, в которые засунули препарированные людские тела. Кожа у них содрана, открывая пустоты. Некоторые из фигур сидят, некоторые стоят, часть из них вообще не люди, а всего лишь скопления органов. Ты, похоже, снова на знакомой территории. Только отца рядом нет.

Вы пробираетесь в очередную палату. Здесь спряталось несколько десятков походящих на беженцев пациентов, все они страдальчески задыхаются. При виде вас беглецы пятятся назад и съеживаются.

Ты замечаешь теснящуюся в толпе людей штуку, выглядящую как саламандра. И тут же понимаешь, что это начальник больницы. Он-то как в таком месте оказался? Сяцюань рада неожиданной находке. Каким-то образом начальник смешался с больными. Он, похоже, ранен и уже при смерти. Начальник не спит, а растерянно вертит округлившимися глазами. Тебе его жалко. Вроде бы человек возглавляет больницу, а даже самого себя спасти не может. Стал беглым беспризорником. Один из больных, обхватив себя руками, говорит:

– Мы спасли начальника больницы. Он же оплот всей больницы. Отныне все от него зависит. Что могут эти чертовы обезьяны... – Сказал и отбросил копыта.

– Пойдем отсюда, надо вытащить начальника, – настоятельно просит Сяцюань.

– Хорошо. – Ты собираешься с силами. Вдвоем вы помогаете начальнику больницы встать и выводите его из палаты, действуя осторожно, чтобы вас не поймали.

Начальник больницы весь залит кровью, его будто основательно отмутузили, и непонятно, кто это сделал: больные, врачи или обезьяны? Вы находите бинты и кое-как перевязываете ему раны. У начальника в покрытых серыми бельмами хрусталиках глаз при одном взгляде на Сяцюань возникают блики. Он открывает рот, хочет что-то сказать, но ничего не выходит. Ты спрашиваешь:

– Знаешь, где универсальный болеутоляющий аппарат? – Начальник опускает веки, его похожее на высоченную гору тело безудержно дрожит, лицо багровеет и разбухает, а крылья носа трепещут, как крылышки летучей мышки. Замечая это, Сяцюань предается глубоким раздумьям. Не о муже ли вспоминает? Сколько, оказывается, в больнице вещей, о которых язык не поворачивается спросить.

Вы даете начальнику больницы подышать кислородом. Вроде бы его состояние немного улучшается. Очень кстати вы набрали себе баллонов. Но вам нужно кардинальное решение проблемы, а потому вы отправляетесь в отделение интенсивной терапии. С помощью оставшегося оборудования вы обследуете начальника и обнаруживаете, что и с ранами, и с болезнью у него все крайне запущенно.

– Надо его спасти, – говорит Сяцюань.

– Получится? – недоуменно интересуешься ты.

– Только ему известны тайны больницы. Или ты не хочешь найти универсальный болеутоляющий аппарат?

Ты снова глядишь на начальника больницы и говоришь:

– Ой, а он ведь тот еще павлин. – Ты застываешь на месте, будто провалившись в очередной сон.

– Павлин?

– Да-да! Точь-в-точь самец павлина, который умеет хвост распускать. – Ты учащенно дышишь. И действительно, ты раньше на это внимания не обращал, а именно таким всегда и был начальник больницы. Если посмотреть сверху, то Айлао и начальник похожи на павлинов. Но ты сразу же печально отмечаешь, что даже если они оба все-таки павлины, то все равно между твоим отцом и начальником имеется разница. Начальник больницы – подлинный король птиц, составляющих медицинскую сферу. Если не считать песен, плясок и драк в резервуаре смертных душ, то формулы Желтого императора не принесли ни малейшей пользы в ходе многократных экспериментов. Обнаружились с ними только корреляции, но не причинно-следственные связи. Ты снова чувствуешь стыд за свою семью. – Он умрет? А ведь когда павлины умирают, они не разлагаются. – Говоришь это ты со слезами в голосе. И заодно думаешь, что без поддержки начальника больницы не имеет смысла восстанавливать порядок, все будет понапрасну. Айлао – «подставной начальник больницы», предатель больницы.

– Поэтому нам надо действовать быстро. – Женщина немного волнуется. – Теперь уже совершенно бесспорно, что и врачи дохнут. У твоего отца не задалось, а то, что устроил Отрок-не-рыба, продлится недолго. Успокойся, я не собираюсь с обезьянами спариваться.

Вы приступаете к оказанию срочной помощи. В деле Сяцюань более сноровистая, чем ты. Женщина распоряжается, чтобы ты был у нее на подхвате. Однако проходит не слишком много времени, и у начальника больницы отключается и сердцебиение, и дыхание. Сяцюань делает ему искусственное дыхание и прямой массаж сердца, но все бесполезно. У начальника зрачки расширяются и вообще никак не реагируют на свет, превращаясь в два мутных кольца. Сяцюань хмурит брови и кусает губы, напрягая все свои умственные способности.

– Он вроде как раньше был всегда неплох – и вот умер под твоими руками, – раздраженно выдыхаешь ты.

– Это не проблема лечения. Я сделала все, что могла. – Ей не нравятся твои слова.

– У меня дурное предчувствие, будто мы навлекли на себя большую беду. Может, мы сейчас приближаем очередной конец света. – Ты смотришь на пошедшего ко дну линкором начальника больницы и задаешься вопросом: это тоже смерть, что ли?

– Как часто ты порешь чушь! Сам утверждал, что изменил ход истории Космоса.

– Не смешно. Похоже, кто-то использует нас. Стали мы ножом, которым человека убили.

– Малой Вэй, как же ты достал. Никчемный ты человек.

– Хорошо. Ну и говори: что нам теперь делать? – Ты не можешь забыть, что пока начальник больницы был жив, у него в глазах мелькнул огонек при виде Сяцюань, словно между ними имелся какой-то уговор. Тебе неприятно от этой мысли. Начальник, похоже, не успел сообщить, как собирался оставить мир людей.

Сяцюань предлагает сделать вскрытие тела, чтобы уяснить причину смерти. По ее распоряжению ты раздеваешь начальника больницы догола. Тому почти седьмой десяток, фигура у него рослая, при жизни он был на вид грозным и внушительным, но не злобным, при этом больным казалось, что с ним тяжело сблизиться. Тучный труп начальника уже побелел, как вытащенный из воды кашалот, осела вся влага в нем, кости его увязли в рыхлой плоти. У него две огромные груди, очень напоминающие женские. Седые волосы беспорядочно покрывают уши и затылок. Обвалились и выдающиеся ягодицы. Какого это пола начальник больницы? Если смотреть со стороны – вроде как мужчина, а только стянешь с него одежды – сложно распознать. Перед тем как начать препарировать труп, вы отмечаете, что у начальника нет никаких мужских или женских половых признаков. Так вот какой человек заправлял больницей, думаешь ты. Уродился он таким или его потом так переделали? Ты полагаешь, что начальник больницы – воссозданный человек, и делишься своим умозаключением с Сяцюань. Та отмалчивается. Она скашивает голову набок, прицениваясь к трупу сначала слева, а потом и справа, точно оглядывает надувную куклу. По-видимому, никаких деятельных функций у этого существа и не осталось.

Затем вы приступаете к аутопсии. Пилите вы тело в поясе. Брызжет, заливая пол, еще не охладившаяся кровь. Ты вспоминаешь, как разделывают лягушек. В первую очередь вы ищете, есть ли у начальника хоть какие-то репродуктивные органы, возможно, они заглублены, это важно установить. Затем надрезаете вы промежность между ног, но все ваши усилия ни к чему не ведут. Больше всего тебя потрясает не тщательный поиск обязательно наличествующих гениталий и не разрезание тела, а сам процесс расчленения, спиливание сохранившихся по воле природы структур. Для тебя такое в новинку. Много ты повидал трупов больных и врачей, но не бывало у тебя желания что-то с ними сотворить. Вскрытие происходит по плоскости. Разделка тела, прямого и твердого, как стрела, выполняется противоестественным образом поперек естественной организации тканей. Большую часть времени патологоанатом тратит на то, чтобы отслоить внешние поверхности, осмотреть контур тела, обследовать мелкие нервы, кровеносные сосуды и лимфатические узлы. Действуете вы осторожно и предусмотрительно, точно практиканты в мединституте. По мере зачистки тела вам открываются «внутренности» специфического вида. Вам уже без разницы, начальник это больницы или нет. Что это за человек, какого он статуса – наплевать. Плоть и кожа для трупа не имеют прежнего значения, отделять их – что обдирать кожуру с мандарина. Ты мало-помалу воодушевляешься, в прошлом все то же самое делал твой отец. Ты сейчас будто изучаешь иностранный язык, а все пережитое до этого момента было точно разогревом перед основным действием. Ты вдруг осознаешь вероятность того, что ты когда-нибудь станешь врачом. Нет, снова станешь врачом.

Вскоре тебя вновь одолевает страх, руки дрожат, а движения становится трудно контролировать. Сяцюань же сохраняет хладнокровие и отталкивает тебя в сторонку. Она в одиночку вскрывает начальнику больницы грудную полость и тщательно осматривает внутренности. Никаких механических элементов. Чистая плоть, никакого синтеза человека и машины. Будто кожей обтянутые легкие напоминают впитавшие в себя воду серо-синие губки. Из-за переизбытка влаги с легкими случился отек, они больше не могут сжиматься и разжиматься розовыми мехами. Это результат сердечной недостаточности, кровь обратным потоком несется по полым и легочным венам, заставляя легкие расширяться и натягиваться. И вот еще обычно прячущееся за грудной костью сердце – штука увесистая, но рыхлая, бессильная, неспособная больше биться. На стенках грудных мышц виднеются конструкции длиной примерно в десять сантиметров, которые перекрывает крупный белый рубец, в остальных местах заметны шрамы поменьше. Перед остановкой сердце охватили мучительные судороги. У начальника больницы был порок сердца. А это доказывает, что врачи – те же больные. Вы не просто ведете осмотр, вы постигаете новое. Только тут ты ощущаешь, что зря упрекал Сяцюань, но не знаешь, как перед ней извиниться.

Затем обнажается череп, где наблюдается атрофия извилин головного мозга, они рассредоточились, поблекли и сплющились, словно по ним кто-то прессом прошелся. Особенно явно это проявляется в лобной части. Некоторые извилины вжались друг в друга и даже разрушились до основания, от них остались одни пустоты, если не считать кровяной сыворотки. Затем в ходе микроскопического исследования вы обнаруживаете старческие пигментные пятна и спутанные волокна. Однако, в отличие от обычных людей, здесь за гиппокамп цепляются полные влаги капсулы. Вроде бы именно в этих черных мешочках размером с перепелиные яйца хранятся словно имплантированные сюда обрывки настоящей мозговой ткани, походящей на белесые грибочки. Но это не транзисторы, а неизвестные материалы. Они прекрасно спаялись с плотью, их не просто наобум здесь разместили, они словно сами по себе здесь выросли, компенсируя поврежденные нейроны и аксоны начальника. Ты вспоминаешь своего так называемого «Духа». При этом очевидно, что водяные капсулы не совсем то же самое. Это, вероятно, следствие хирургического вмешательства. И выполнены они не для обеспечения вечной жизни, а лишь для того, чтобы законсервировать мозг, не позволить старению ускоряться, сохранить базовые функции и тем самым при всех противоречиях обратить вспять гибель больницы. По форме водяные капсулы производят впечатление чего-то примитивного, довольно грубого. У начальника больницы, по всей видимости, никаких ИИ-имплантов нет. Он не хотел превращать себя в подлинную машину или даже полумашину. Неужто он боялся такого преобразования или его последствий? Получается, он желал обладать традиционным телом, которое мог бы сам контролировать, и потому выбрал себе на подмену мозга такие близкие к натуральным биоконструкции? А ко всему остальному у него доверия не было? И ты догадываешься, что начальник больницы по-настоящему и не умер-то. Он остался в полуживом, полумертвом состоянии, поддерживаемый неведомой аномальной нервной системой.

Сяцюань солидарна с тобой.

– Это, вероятно, показывает, что не произошло смерти головного мозга. Он все предпринял, чтобы сделать бэкап нейронов, обеспечив своему заброшенному духу временное пристанище. Так что у нас есть возможность перекопировать его воспоминания. Они точно сохранены в водяных капсулах. Таких вещей у обычной живности в мозгах не бывает.

А ты замечаешь:

– Понял я: даже если павлины и умерли, не оставили они после себя загнивающей смертной оболочки.

8. Трупная память

Вы извлекаете водяные капсулы, хотите снять с них воспоминания. Для этого вам потребуется содействие машин. Однако лечебное оборудование по большей части переломали больные. И все же вам удается отыскать трехфазный слот в относительно рабочем состоянии. Вы переносите водяные капсулы в трубки аналитического модуля и запускаете программу. Наноаппараты принимаются за работу по считыванию мешочков. Водяные капсулы мелко трясутся, точно живые. Это так реагирует его «Дух»?

– Может, у него еще есть сознание, и он понимает, что мы с ним делаем. Только он не в кондиции, чтобы нам об этом сказать, – робко замечаешь ты.

Однако вскоре становится понятно, что водяным капсулам вне организма тяжко. Детектор сознания те же больные разбили, а потому ничего по этой части вы разузнать не можете. Вы подключаете еще один электрод и увеличиваете разряд, оживляя водяные капсулы. Внутри них выделяется немного черной жидкости. Вы собираете эту секрецию. С помощью графической карты вы получаете маловразумительную прерывистую последовательность чисел.

– В цифрах, наверное, и заключены данные, – невнятно бормочет Сяцюань.

– Есть ли вероятность, что в нашей системе все еще какую-то роль играет алгоритм? – Ты понятия не имеешь, нужно ли тебе выражать согласие.

Среди прочего скарба вы отыскиваете компьютер, который после некоторых манипуляций приступает к расшифровке памяти. И тогда вам частично открываются сохраненные в цифре мысли начальника больницы. Водяная капсула – носитель памяти, предосторожность на самый крайний случай. Только непонятно, не загрузил ли начальник свои воспоминания еще на какую-нибудь машину? Вероятнее всего, нет. Он должно быть предугадал разгром оборудования больными и решил не искать для себя внешнего прибежища. Да и изничтожение тела начальника больницы не из тех задач, на которые способны обычные люди.

Ты невольно думаешь о том, как в самом начале пребывания в больнице вы с подругой по болезни Байдай вылезли на крышу и увидели, что весь город был гигантской больницей. Но при том, что все люди были заключены в больницу, никто не мог полностью слиться с ней воедино. Тогда тебе стало известно, что наступила эпоха медицины, которая вскоре переросла в войну за медицину, а потом и в империю медицины. Однако все это – лишь разрозненные воспоминания, связь которых с реальностью невозможно установить. Да и грош цена памяти, если не задействованы средства ее сохранения.

Из остаточных воспоминаний вы узнаете, что высшее руководство больницы, в том числе начальник больницы, его заместители и часть заведующих отделами и отделениями вот уже три года тайком заменяли собственные смертные оболочки, стремясь добиться бессмертия. Все эти люди связали воедино свои мозги, превратив их в супербиокомпьютер. А потом еще подсоединили этот супербиокомпьютер к мозгам всех больных. Вот вам и сообщество врачей и больных нового типа, частично единое медицинское поле. В ходе этого процесса сформировался новый алгоритм, который использовался для отслеживания изначальной или исходной смерти во имя максимально эффективного предотвращения заболеваний раз и навсегда. По-видимому, в этом функционал универсального болеутоляющего аппарата.

Общий алгоритм врачей и больных также назывался естественным алгоритмом всего живого, он представлял собой огромное дерево принятия решений и преобразовывал жизнь и смерть в потоки бинарных решений на основе двоичной системы исчисления. В обычных обстоятельствах на все вопросы предполагалось два ответа: либо «да», либо «нет». Перед лицом таких сложных материй, как бытие и гибель, алгоритм выработал десятки миллиардов нод, в убыстренном режиме обрабатывал ответы, вводил их и получал новые ответы. После многократных вводов последовательно производились сменяющие друг друга итерации умозаключений. Такой подход изначально предложил Готфрид Вильгельм Лейбниц: жизнь можно разложить на длинную последовательность бинарных решений. Отличием естественного алгоритма начальника больницы выступало то, что в пространство между ответами «да» и «нет» были включены еще другие варианты решений: иными словами, создана зона неясностей, область и не «да», и не «нет». Начальник полагал, что только так можно будет определить этиологические факторы болезней и добиться первоклассных и окончательных решений по их части.

Проект этот был абсолютно секретный. Врачи с длительным стажем работы заключили соответствующие договоры и в ходе перепрофилирования подключались к мозгам начальника больницы, разделяли его дух. В дальнейшем проект в той или иной степени охватил весь медперсонал больницы. И на пороге распространения такой системы на всех больных дело по необъяснимым причинам пошло прахом. Наверно, бактерии воспользовались краткосрочной лазейкой для атаки на врачей. Впрочем, с той же вероятностью именно бактериальная атака и привела к краху системы. С течением времени стало понятно, что бактерии были не материальными, а цифровыми. Начальник больницы утратил контроль над ситуацией, подчиненные ему врачи вторглись в его нервную систему, используя ее в собственных интересах и фактически удерживая руководителя в заложниках. Это и положило начало бедствию, охватившему больницу.

Досмотрев до этого момента, ты приходишь в смятение. Алгоритм, который выработал начальник больницы, преследовал те же цели, что и «Трактат Желтого императора о внутреннем». Неужто и начальник больницы читал эту книжицу и черпал в ней вдохновение? Но и тут случилась неудача. А ты, оказавшись в марсианской больнице, сошелся с непонятной женщиной и теперь суешь нос в тайны трупной памяти.

– Что-нибудь еще проглядывается? – тревожно спрашиваешь ты.

– Хм, нет, больше ничего не видно. В том числе и место, куда запрятали универсальный болеутоляющий аппарат. Трупная память – вещь нестабильная. Мы только поняли, что с самого начала в истории больницы назревали крупные проблемы. Многие явления требуют переосмысления. Не так уж все просто, – отзывается женщина.

– Ты права. Истории болезней всех людей здесь, включая нас с тобой, – сплошная загадка. К чему вообще устроили марсианскую больницу? – Ты тянешь Сяцюань за рукав, будто тебе страшно, что она тебя покинет. Подсознательно ты боишься, как бы она не ушла на поиски мужа. Сяцюань тотчас же смахивает твою руку.

Вы общими силами обследуете глубинные воспоминания начальника больницы и отмечаете, что у водяных капсул на субъядерном уровне образовалась искусственная кора головного мозга. Но дальше все белым-бело, никакого контента не считывается.

9. Град марионеток

Перед всем этим бессильна даже Сяцюань. Она предлагает сходить в музей истории больницы, вдруг вы там что-то откроете. Можно будет сопоставить экспозицию с воспоминаниями начальника больницы, восполнить пробелы, по возможности воссоздать полную картину событий и затем уже решить, что делать дальше.

Музей истории больницы устроили на основе литературного музея, это флигель из двух параллельно установленных ярко-красных прямоугольных контейнеров. Размеры небольшие, но по планировке и силе воздействия музей не уступает крематорию со столовой, образуется эдакое треугольное место силы. Музей оформлен в виде храма и полон подробного, мудреного этикетажа с указаниями эпох. Музей еще только достраивали, но из-за сумбура в больнице работы приостановили, а рабочие сбежали. Однако здесь и так уже выставлено, пускай безо всякой задумки, немало экспонатов, последовательность и соотношение которых совершенно неясны.

Вы ходите от объекта к объекту, смотрите и никакого смысла не обнаруживаете, получается, что и по вопросу создания на Марсе больницы вы заблуждались. И вдруг из пыли и тумана высовывается башка. Выходящий вам навстречу мужчина напоминает тонкий шпиль, брови его высятся двумя участками городской стены, лопатки и запястья шероховаты, как кора на большом пне. Это глава нефрологического отделения. Вы поворачиваетесь, собираясь избежать встречи, но врач преграждает вам дорогу.

– Не успели прийти и сразу уходите! Никакого уважения!

– Ах, а что же вы здесь, а не там, не таскаете вместе со всеми кислородные баллоны? Под куполом массовые беспорядки. – Сяцюань разыгрывает возмущение.

– Что?

– Беспорядки, говорю! – Сяцюань отлично притворяется, она не дает понять, что врачи уже отвоевали больницу.

– Беспорядки? – Глава нефрологического отделения ухмыляется. – Откуда начать-то? В больнице всегда царил беспорядок, когда это здесь был порядок хотя бы на один день? Посмотришь снаружи – вроде как стабильно, а глянешь внутрь – одна неразбериха. Больные же все никак не вылечиваются, веры им не хватает! Связь врачей и больных – бомба замедленного действия. А вот музей истории больницы – как глаз посреди тайфуна, самое сердце хаоса. В самом свирепом месте обязательно должен быть самый мирный уголок. Именно по этой причине начальник больницы распорядился устроить музей: оставить в больнице клочок Чистой земли^[54] в ожидании того дня, когда все реконструируют и осветят. Подлинный провидец.

– Значит, вы прячетесь от беспорядков? – спрашиваешь ты.

– Прячусь? От чего мне прятаться? Я – смотритель. Присматривать за музеем истории больницы – мой священный долг. Все остальные бежали, а я никак не могу. Потому что во мне есть вера, а это самое главное в больнице. Главой нефрологического отделения я числюсь для прикрытия, – торжественно заверяет вас называющийся смотрителем мужчина, приоткрывая белый халат и демонстрируя зеленый мундир под ним. – Музей – проект начальника больницы, и его надо кровью и жизнью сберегать. Когда-нибудь начальник обязательно вернется с инспекцией. Не знал, что первыми моими визитерами станете вы. А вы сами кто будете?

От вида того, с каким серьезным видом Сяцюань изображает, что обдумывает ответ, твою душу охватывает оцепенение после всех пройденных трудностей. Ты хочешь сообщить смотрителю, что начальник больницы уже безвозвратно умер. Однако Сяцюань заявляет:

– Мы не бунтующие больные. Проведите нам, пожалуйста, экскурсию. – Она не упоминает, что была врачихой.

Смотритель радуется просьбе и ведет вас на осмотр хранящихся в музее экспонатов, исполняя обязанности гида.

– Какие бы беспорядки ни происходили, если у больницы будет музей истории – еще сохраняются надежды. Музей истории больницы – наш источник силы. Все мы получили надлежащее медицинское образование, как же можно по первому дуновению ветра утрачивать веру?

Ты предполагаешь, что, вероятно, этот человек, как и политрук, крепко держится за идеалы и убеждения. А ты чувствуешь в себе пустоту.

После некоторого шатания по павильону вы натыкаетесь на пожелтевший рукописный рисунок, который изображает человечка, сильно походящего на обезьяну. Ты вспоминаешь исполинское войско. Возможно, его сотворили по этому подобию.

– А это кто? – спрашиваешь ты.

– Апостол, – отвечает смотритель.

– Апостол? – Ты припоминаешь, что многие апостолы уже пали от рук больных и стали смертными душами.

– Основатель марсианской больницы, – добавляет смотритель.

– В самом деле? – Ты сомневаешься: неужто это доктор Линай, глава отряда первопроходцев? Очередной поворот в сюжете.

– С той стороны моря, – оглашает смотритель.

– А по ту сторону моря – это все-таки где именно? – спрашивает Сяцюань. Слова смотрителя ее, похоже, удручают.

– Неизвестно. Апостол с космической скоростью преодолел не поддающиеся никакой оценке в своей широте время и пространство и добрался до Марса, – отвечает смотритель.

– Который из апостолов? – уточняешь ты.

– А это не важно.

– И как он прибыл сюда?

– На челноке.

– Но кто им командировал?

– Рокфеллер.

Слыша это, ты горько усмехаешься. Спираль вновь вернулась к исходной точке.

Сяцюань просит:

– Расскажите нам, как организовали больницу.

Смотритель вещает:

– Апостол – не знаю уж под каким номером, – прибыл со своей миссией на Марс и устроил первую человеческую больницу на чуждой нам планете. Добровольцев он собирал по ту сторону моря. К нему записалась масса людей. Добровольцами могли стать выпускники медвузов не ниже бакалавра, предпочтение отдавалось тем, кто уже имел практику врачевания, людям с высокими нравственными помыслами и безупречным стилем работы. Апостол всем пояснил, что дело у них подвижническое, поездка в один конец без шанса на возврат. После тщательнейшего отбора была сформирована первая экспедиционная группа. Апостол сымитировал марсианскую среду в пустыне и стал тренировать под себя команду. Последовало очередное отсеивание, и был подтвержден костяк экспедиции в составе ста восьми человек. Затем они отправились в космическое путешествие продолжительностью в 324 дня и протяженностью в 225 миллионов километров и достигли Марса. Тогда здесь была безлюдная глушь. Будучи первопроходцем, апостол за душой не имел ничего, кроме самого себя и своей команды, все надо было начинать с нуля. Под руководством апостола воздвигли здания, расставили оборудование и организовали прочую инфраструктуру, марсианская больница была создана в обстоятельствах крайней нужды. Апостол сохранял абсолютную преданность Рокфеллеру. Управлял он больницей вопреки многим мучениям, желая сотворить здесь не просто клинику, а легенду. Такими же были и спутники апостола – сплошь людьми, готовыми терпеть любые лишения и трудиться, забывая о себе.

– Но почему нужно было устраивать больницу на Марсе? Я слышал разные версии, – недоумеваешь ты.

– Отвечаю вопросом на вопрос: а почему не на Марсе устраивать больницу? – отзывается смотритель.

– Ладно, и почему же? Неужели мы после смерти попадаем сюда? – настаиваешь ты.

– Осмотрите музей. Мы – единственные, кто все еще обнародует истинное положение вещей, – замечает смотритель.

Чем дальше, тем больше ты себя чувствуешь как в тумане. Раньше ты слышал, будто первой Марс открыла монашеская экспедиция, они хотели отыскать таящегося в местных кратерах Будду. Доктор Линай всем заявлял, что побежденные во Второй мировой войне державами оси союзники уже не могли удерживать ни сушу, ни моря и потому отступили на Марс, пользуясь Космосом как заслонкой, устроили полевой госпиталь, лечили раненых, замышляли контрнаступление. Политрук рассказывал несколько иное: возникла цивилизация нового типа во имя спасения всего Космоса. Главред уверял, что марсианская больница – дело рук беглых преступников (каким образом такая шайка может претендовать на спасение Космоса?). А теперь тебе сообщают что-то про легендарных апостолов... И все эти россказни по форме вроде бы правда, а по факту неправда, каждая версия противоречит всем остальным и в то же время дополняет их. В предоставляемом больницей массиве данных всегда ощущается нехватка информации. Нет ничего более сомнительного, чем исходная позиция врачей.

Смотритель больше не хочет говорить о проблемах происхождения больницы на Марсе. Его лицо принимает по-хозяйски заносчивое выражение.

– Поначалу больнице приходилось тяжко. Самая ключевая проблема – лекарства. С ними была беда. Марс пережил период дефицита и врачей, и медикаментов. Даже пенициллина здесь не могли произвести. И если бы так продолжалось, то больница не смогла бы выжить. А потом собственными силами устроили фармацевтическую фабрику, да к тому же стали вступать в сговоры с пролетавшими мимо космическими челноками, чтобы они через космос провозили контрабандой все необходимое. Но и так было сложно удовлетворять спрос, и через какое-то время пришлось обеспечивать свои нужды производством поддельных лекарств.

– И вы заставляли больных глотать фальсификаты? – наигранно вскрикивает Сяцюань. Видимо, она действительно попала на Марс позже. Тебя же ничего из этого не удивляет: детские годы ты провел в отцовской клинике и регулярно наблюдал, как представители фармацевтических компаний приторговывали палеными лекарствами.

– Можно сказать, что это были плацебо, для больниц такое обычное дело. – У смотрителя иная система ценностей, но и ему, кажется, немного неприятно об этом говорить. – Разумеется, были и неподдельные лекарства, вроде изготавливающегося на ферме при марсианской базе опия. На Марсе сила притяжения маленькая, и мак вырастал и высоким, и крупным.

– То есть у больных создавали зависимость от марсианской больницы, чтобы они никуда не могли бежать, – смущенно вставляешь ты.

– Но самые большие проблемы были не с лекарствами, а с больными. Сроки горели, а расходы были запредельными, а апостол изначально прилетел на Марс только с медработниками, больных захватить не успел.

– Как? Сначала вообще не было больных? – спрашивает Сяцюань. Чем дальше, тем больше театральности в ее поведении. Она же тоже врачиха, но даже этого не знает. Ты предполагаешь, что и ее оставляли в неведении.

– Вот почему сотворили резервуар смертных душ, чтобы временно перебиваться возрождаемыми больными? Вот почему нам дали мироощущение? Больница заслуживает благодарности за это. – Тебя уже не трогают какие-либо эмоции, связанные с возмущением.

– Вероятно, так и есть. А если и нет, то как могло бы быть иначе? – замечает смотритель.

– Больные все – марионетки. У нас здесь – целый град марионеток. Так что неудивительно, что все так удивительно. Невыносимо все это, – подчеркивает Сяцюань.

– Без больных больница теряет смысл. Это я все-таки понял, – замечаешь ты.

– К счастью, удалось преодолеть период нужды и выйти в эпоху космической медицины, – отзывается смотритель.

– Снова «эпоха медицины»?

– А история Космоса и есть та же история медицины. Выживание человека в Космосе – тот же процесс лечения болезней... А потому больница должна быть на первом месте, потом уже речь заходит о поиске органических веществ на прочих планетах. Можете объяснить, почему первобытные рыбы перевоплотились в амфибий и вылезли на сушу, а рептилии отрастили крылья и взлетели в небеса?

– Не от желания поиграться в маджонг, – раздраженно говорит Сяцюань.

– Потому что и они были больны. – На твой взгляд, пускай уж так будет, все равно нет доказательств, которыми можно было бы что-то подтвердить.

– А потом? – спрашивает Сяцюань.

– Потом деятельность марсианской больницы постепенно упорядочили, достиг процветания медперсонал, который с собой привез апостол. И все больше врачей и добровольцев прилетали к нам на челноках. Больница стала раздуваться, как резиновая груша. Врачи уверовали в себя. Больных с каждым днем становилось все больше. Все росло и множилось. И так было вплоть до того дня, когда один врач неожиданно задался вопросом: с какой стати апостол контролирует больницу? Почему нельзя сменять друг друга на командном посту? Подталкиваемый жаждой власти, этот врач объединился с другими докторами и устроил бунт, в ходе которого апостола убили, а его труп пригвоздили к кресту. Объявил глава восставших, что апостол давно как отступил от веры и предал Рокфеллера. Дескать, организовал он больницу вовсе не для спасения больных, а для достижения целей, которые не подлежат оглашению. Он хотел устроить себе отдельное царство, чтобы соперничать с той стороной моря. Больница перешла под управление рядовых врачей.

– Так первыми бунт устроили врачи, – заключаешь ты, – они безо всякого сердоболия и со своими соратниками расправляются. Что уж говорить про то, что они делают с больными.

– А кем был тот врач, который устроил бунт? – спрашивает Сяцюань, изображая, что хочет все разузнать в подробностях. – Действующий начальник больницы? – Ты же думаешь, что потом и начальник больницы стал марионеткой.

– Это больничная тайна, за нехваткой исторического материала уже проблематично точно установить это... Тем более неотложно было устроить музей истории больницы, чтобы докопаться до истины, – добавляет смотритель. – Это важнее поддержания крематория и столовой. Забвение былого есть измена. Эпохальных высот достигает тот, кто знает историю. Восстановление больницы от этого зависит. Сделав огромный круг, вы наконец-то добрались в нужное место.

– То есть проблема в историческом нигилизме? – растерянно бормочешь ты.

– Давай уж досмотрим выставку, – говорит с кислой миной Сяцюань.

Вы обходите центральную экспозицию музея, сосредоточенную на блистательных достижениях больницы: удаление гигантских опухолей, реплантация отсеченных конечностей, синтез инсулина и так далее. Отмечены здесь и прорывы, имеющие отношение к межзвездным полетам, вроде предупреждения смещения человеческого мозга в невесомости, экспериментов с новыми преобразованиями микроорганизмов в условиях мощной радиации, а также выращивания в космосе кристаллов протеина. По этой части материалов пруд пруди. А вот бедственное положение больницы и несчастные случаи в лечении вообще не упоминаются. Никак не отмечена и ситуация вокруг смертных душ. Больший упор делается на научно-технологическом прогрессе в области военной медицины: после смерти апостола База 301 стала враждовать с Фондом имени Рокфеллера по ту сторону моря. Чтобы подавить мятежи, возникавшие на Марсе, Рокфеллер направил космические корабли с карательной экспедицией и по крайней мере дважды вел войны с Марсом. Это и есть Первая и Вторая мировые войны – космические войны за медицину.

– Как бы то ни было, больница в настоящее время стремится к истокам и возвращается к исходу, снова становясь скалой, противостоящей мощному течению, и олицетворяя подлинное предназначение человечества, – поясняет смотритель. – Если бы не было Базы 301, то не было бы этого нашего настоящего, даже историю человечества переписали бы. – Он с надеждой смотрит на тебя и Сяцюань, будто преисполненный глубокой веры, что его рассказы могут повлиять и преобразить стоящих перед ним визитеров.

– То есть все архивы находятся здесь? – спрашивает Сяцюань, просматривая экспонаты и заодно делая записи, словно желая внести ясность в хаотичные зацепки. В этот момент ты вполне мог бы признать в подруге сходство с Дунлу.

– Именно, все без исключения, это наиболее достоверные, наиболее выразительные свидетельства того, как больница идет по собственному пути, – с гордостью объявляет смотритель. Но тебе кажется, что все-таки маловато материала как-то. И слишком уж все чистенько, крови вообще нет. В больнице кровь должна быть по определению, что уж говорить о больнице в военное время. Марионетки способны жить дальше, только подпитываясь кровью. Тебе и страшно видеть такое, и хочется это видеть. Возможно, уже после того, как смертные души воскреснут, их официально реабилитируют. Лицемерные они и при этом совестливые.

Последняя часть выставочного павильона посвящена будущему больницы, которое изображается в виде выполненной вроде как детской рукой манги. Это общая картина Космоса. Крупные галактики увязаны в большую сеть и искрятся праздничными фонариками от несметного количества маленьких красных крестиков, которые опоясывают небесные тела. И еще пронизывает все насквозь огромный красный крест. Целый Космос – одна больница. А Марс – всего-то пылинка на таком фоне, но пылинка, с которой все началось. И при этом вообще нет каких-либо деталей, свидетельствующих об устройстве в Космосе медицинского общества всеобщего единения, а уж тем более намеков на универсальный болеутоляющий аппарат.

10. Кратковременный мир

Тут вы замечаете, что помимо вас в музее еще два посетителя. Точнее, посетительницы. Это Чуньчао и Цююй, с которыми вы встречались в самом начале твоего знакомства с Сяцюань. Непонятно, каким образом они оказались в музее истории больницы. Женщины похожи на сестрицу Цзян и Аби из твоих воспоминаний, тех самых дамочек, которые тебя изначально доставили в больницу. Вот исток всех последовавших далее неприятностей. Но ведь это все, скорее всего, переживания из-за резервуара смертных душ. А как так вышло, что ты там оказался, не представляется возможным установить. Сяцюань при виде женщин недовольно хмурит брови, но и никаких претензий высказать им не может. Они же, считай, коллеги. Но сейчас ей, похоже, не хочется, чтобы они вмешивались. При этом никто не вправе указывать, кому можно, а кому нельзя приходить в это местечко.

Смотритель объявляет новым гостьям:

– Вот и вы пришли. Замечательно.

Женщины заявляют с по-сестрински сладкими улыбочками:

– Да-да. Хорошенькое у вас место, настоящая спасительная гавань. За стенами такая неразбериха, а здесь – тишь да гладь, все признаки мира, кажется, будто не нужно беспокоиться за вышедшие из-под контроля бушующие пожары, нет здесь побоев и убийств. Снаружи кислородные баллоны, наверное, скоро вообще окажутся ни к чему.

Ты находишь в появлении дамочек некоторое утешение, полагая, что так возникает условный баланс. И все же в статусе и поведении этой парочки что-то не так. С врачами они не заодно, но и с больными держат дистанцию. С Сяцюань все то же самое, только она зашла дальше коллег. В моменты, когда история переворачивается вверх дном и все стремительно меняется, некоторые люди пассивно поддаются перенаправляющим их в разные направления течениям.

Новые визитеры без спроса сразу же бросаются разбирать наваленную мусорной горой кучу экспонатов и выуживают оттуда твою историю болезни. Ты одновременно сильно испуган, но при этом растроган тем, что такую безделицу решили включить в экспозицию музея истории больницы как сокровенную единицу знания. Музей истории больницы переустроен из литературного музея, а твоя история болезни хранилась там наряду с древними книгами. Ты снова в замешательстве. Ты против того, чтобы ход твоей болезни и курс ее лечения выставляли на всеобщее обозрение. Там скрываются позорные пятна твоей биографии. Какое-то время ты объявлял себя главой красной ударной бригады, тебя лично назначил на этот пост уже почивший профессор Ваньгу, и это все никак не отменяет твоего участия в организованном Эйнштейном бунте и назначения руководителем «марионеточного режима».

– Ой, да пустяки это все, статус и все прочее здесь же можно и выправить, – с довольным видом заявляет Чуньчао, одной фразой будто вскрывая всю подоплеку музея истории больницы. И еще косится дамочка на тебя с шаловливым взглядом. – Врач ты или больной – без разницы, в один миг все можно поменять. История болезни – тот же исторический документ, не имеет он значения для действительности. В истории болезни фиксируются постыдные симптомы, непроизносимые болезни и даже неприглядная смерть человека. Обожди чуток, и мы удалим отсюда все, что пожелаешь. Музей истории больницы создали во избежание конфликтов между врачами и больными. Никто больше не может говорить о процессе лечения все, что вздумается. Кто твой отец – больной или врач, разрушитель или создатель больницы – вообще не имеет значения, правда ведь? В истории останется должный след и от души, виновной в медицинской халатности, и от души, бесславно почившей в результате врачебной ошибки. Мы находимся на нулевом километре новой истории. Правильно говорю?

Подключается и Цююй:

– Мы в больнице так долго сидим, что все уже знаем. Вот чем занимается музей истории больницы. Пускай мы и бабы, но все ходы и выходы нам известны, а то, как бы мы смогли пережить все эти горькие страдания и как бы продолжали отдавать силы и помыслы на служение всем и каждому? – Она кидает острый как нож взгляд на смотрителя.

Старик, попав в затруднительное положение, без особой охоты проводит всех в темную комнату. И здесь действительно обнаруживается утыканный старомодными шестеренками аппарат ручного ввода для внесения корректив в документы. По словам смотрителя, вставляешь деньги – и можно сразу править историю болезни.

Чуньчао пренебрежительно заявляет:

– Все время денег просите. И ты, и остальные.

Смотритель вмиг заливается румянцем.

Цююй добавляет:

– Он еще краснеть не разучился, значит, недурной человек. Мы должны быть ему благодарны, ведь ой как тяжело хранить историю больницы. Все прочие разбежались, не было у них чувства долга.

Смотритель признательно улыбается ей.

Сяцюань, присматриваясь к обеим дамам, говорит:

– Вы здесь хозяйки.

Ты вспоминаешь, что эти дамы отвечали за кассовые операции, а значит, вполне возможно, предавались казнокрадству. Ты хочешь сказать, что, наверно, нет никакого резона что-то менять, потому что до сих пор вы не нашли никаких исторических данных, имеющих реальную ценность. И все-таки тебе хочется подправить кое-что, поглядеть, что после этого будет, вдруг все станет получше, а мир в мире выстоит. Все предшествующие беспорядки связаны с проблемами по части архивного дела. Ты также уверен, что у Чуньчао и Цююй при себе есть деньги, и просишь у них материально поддержать тебя. Смотрят они тебе в лицо и соглашаются. Сяцюань и конфузится, и сердится. Смотритель же изображает, будто его палкой принуждают, и принимается за работу. В действиях его чувствуется мастерство уровня не твоего ума дела.

Но тут неожиданный поворот – Сяцюань гневно выступает вперед и требует бросить все, говорит, что вы искажаете исходные материалы, сгущаете туман вокруг больницы, навлекаете на себя новые беспорядки. Про себя ты думаешь, что Сяцюань не особенно-то хочет, чтобы тайны стали известны кому-либо постороннему. У этой женщины собственный расчет на все. Она хочет монополизировать больничные данные. Чуньчао и Цююй грудью встают на защиту тебя от Сяцюань. В один момент коллеги меняются в лицах и уже словно не признают друг друга. По возрасту Сяцюань должна быть старше обеих кассирш, но она совершенно бессильна перед ними, и ее отпихивают в сторону. Ты не знаешь, кому прийти на помощь, и предпочитаешь полностью самоустраниться. Сяцюань делать нечего, она в раздражении отходит, садится в угол и, поглядывая на докучливых Чуньчао и Цююй, снова берется за еду и алкоголь.

Вскоре все ваши истории исправлены. Тебя записывают при больнице как уборщика, а не больного. Чуньчао и Цююй назначаются, соответственно, заведующей медицинской службой и председателем правления по фармацевтическим делам. Все вы обмениваетесь обновленными досье и с большим воодушевлением просматриваете их, сразу возникло между вами согласие. Засыпает вас похвалами и смотритель. А ты начинаешь раскаиваться в содеянном, потому что забыл подглядеть в свою историю болезни до правки. Это была новая история болезни или та старая история болезни, которая прежде хранилась в литературном музее? Может, там в деталях была расписана вся твоя предыстория, в том числе то, как именно ты умер – причина твоей смерти все еще загадка. И теперь нельзя узнать, кто такие Чуньчао и Цююй по факту. Ты настороженно себя чувствуешь с этими дамами, но надеешься, что они останутся. Впрочем, уже без разницы, никакие записи проблемы ваши не решат. Как и любые «Принципы больничного инжиниринга». Кто знает, сколько раз их уже переписывали? И с каждой правкой отвоевывается клочок мира в мире.

11. Пора измены

Слышится шорох. И вы с удивлением видите, как нога в ногу заходят Айлао и Дунлу, один держась за голову, другая хватаясь за ноги. С причитаниями и выгибаниями спин они врываются в музей, заносят труп начальника больницы. Напоминает вся троица артистов, решившихся исполнить комический скетч. Тело грузное, походит начальник на заколотого хряка, туша у него полая, вся в иссиня-черной крови, из нее льются на ходу капли. Ты испуганно думаешь, что твоего «папашу» так и не поймали врачи. И как же это он отыскал труп начальника? Неужели он все это время следовал за вами? Вы пересекаетесь взглядами с Дунлу и тут же поскорее отводите глаза.

Новопришедшие то и дело смотрят друг на друга. Все еще отдуваясь, Айлао заливает в глотку лекарство и говорит:

– Как же здесь тихо и мирно! Пришли куда нужно. Можно передохнуть. И самое главное – родного нашего нашли. Братец Ян Вэй, давно не виделись. – Они пристраивают труп в угол, действия их профессиональные, будто они всегда только этим и занимались: трупы в больнице таскали. Особенно это касается Дунлу, и телосложение крепкое, и форма отличная, и сноровистая она. Не стоит ее недооценивать.

Смотрителю одного взгляда хватает, чтобы ринуться вперед, припасть к трупу и разрыдаться во весь голос.

– Что же это с вами сотворили? Вы обещали посетить музей! Мы еще должны были под вашим руководством возродить больницу!

Айлао прыскает, испуская изо рта пренеприятный душок, и заявляет, ткнув в смотрителя:

– Знаете, кто он? Сын начальника больницы!

– По виду не скажешь, возраст неподходящий, – замечает Цююй.

– Дело не в возрасте, да и все ошибаются по поводу прожитых начальником больницы лет, на его счету не одно столетие, он всегда руководил больницей. Никаких других начальников у нас никогда и не было. Каждые двадцать лет он менял тело, раз за разом перемещая свое сознание в новые оболочки, – раскрывает тайну Дунлу.

– Ах, как же такое возможно? Это все плод твоих фантазий. Почему об этом никому неизвестно? – спрашивает Чуньчао.

Указывая на тебя, Айлао говорит:

– Среди вас – наш родственник, он – самый лихой малый, все может засвидетельствовать. Что тут можно выдумать? Посчитали, что я бежал в решающую минуту? А вот и нет. Я тайком осмотрел каждую палату и каждый кабинет, за самое краткое время разузнал все, что творится за кулисами в больнице. Братец Ян Вэй, верно же? Ты и сам тем же путем прошел и все видел. Все, что я делал, – в меру своих жалких сил служил истине и справедливости, не боясь оказаться в немилости у людей. Все нам про вас известно. Вы набрались храбрости, самовольно препарировали начальника больницы и вытащили из него воспоминания. Ну и как, нашли чего-нибудь? Знаете, где искать универсальный болеутоляющий аппарат? – Очень неловко тебе от того, что говорит Айлао. Сяцюань молчит и безучастно наблюдает за всем.

Айлао прогуливается по залу, заведя руки за спину, и осматривает экспозицию, словно он здесь полноправный хозяин. Он ведь еще не сложил с себя полномочия «начальника больницы», он все еще «государь», не сыщешь верховного правителя, который мог бы его уволить. Однако после всех текущих неурядиц в Айлао уже не ощущается одержимости Желтым императором. Айлао восстановил уверенность в себе. Он проявляет интерес к экспонатам на стенах и говорит:

– Дунлу, выкладывай все как есть, поведай нам об истинной истории больницы. Посмотрим, совпадут ли выводы.

Дунлу отзывается:

– Хорошо.

Ты все больше понимаешь, что это очень непростая женщина. Будучи двойным магистром медицинских наук, Дунлу не просто любовница Айлао, а опытный исследователь проблем больницы, науку она не бросала ни на секунду. Когда-нибудь эту даму, возможно, удостоят Нобелевской премии по физиологии или медицине, а может, и Нобелевской премии мира. Ты оказываешься между Дунлу и Сяцюань, и никуда тебе от них не деться. Не стоит действовать необдуманно. А потому послушаем, что скажет Дунлу...

– В ходе изысканий мы отметили, что больница давно уже на грани, далеко не сегодня наметились симптомы ее гибели. Не больные бунтовщики разгромили больницу, и не экспедиционный корпус Рокфеллера все подпортил. Мы установили подлинное положение дел. Все завязано на внутреннем кризисе самой больницы. После того как умертвили апостола, счастливые деньки быстро закончились. Вскоре покатилось все под гору. Резервуар смертных душ стало невозможно использовать. Он больше не порождал новых больных. В условиях марсианской среды приходилось идти на крайние меры, чтобы за кратчайшее время достичь оптимальных результатов, а потому все механизмы изнашивались гораздо быстрее, чем можно было предугадать. Начальнику больницы, разумеется, все это было известно. Он тоже начинал с низов и глубоко сознавал источники хворей больницы. И мириться с ними не собирался, а хотел искоренить пороки, возродить больницу. Придумал он преобразования, которые должны были придать больнице новых сил. Одной из таких мер стало создание универсального болеутоляющего аппарата, который лечил бы и больных, и врачей. В первую очередь надо было сделать так, чтобы доктора и пациенты могли гармонично сосуществовать. Только так больница могла выстоять. Но начальник не имел никакой возможности довести задуманное до конца. После гибели апостола для больницы наступило время предательства и вероломства. Каждый стал пренебрегать собственными идеалами. Врачей было больше, чем дела, и каждый норовил сказать одно, а сделать другое. Все отделы и отделения выродились в группы по узким интересам. Медперсонал был против разработки универсального болеутоляющего аппарата, потому что этот механизм стоил бы им не только работы, но и шансов поживиться за счет больных. И самое важное – доктора отрицали собственные болезни и отвергали возможность единения врачей и больных. Дескать, на каком бы светиле мы ни были, нигде эту логику невозможно сделать состоятельной. Что же тогда интересовало врачей? В отсутствие семей, в условиях Марса, как-то надо было передать свои гены потомкам. Вот что стало делом первостепенной важности. Доктора блудили с медсестрами. И это было нарушением клятвы, которую они дали в тот момент, когда прибыли на Марс. Сбились в кучку доктора и стали как тайно, так и открыто противостоять начальнику больницы. И захотели еще во главе с политруком прибрать к своим рукам пост начальника, даже разработали план расправы, все точно так же, как было с убийством апостола. Выхода у начальника не было, он ничего с таким народом поделать не мог. Марс целиком автономен в своих дальних далях, никакого пополнения личного состава ожидать не приходилось, надо было противодействовать военной угрозе, да еще полагаться на такую позорную шайку подручных. Было время, когда в больнице никто никому не доверял, считайте, творилось полное беззаконие. Люди при власти и положении замышляли, как бы поживиться деньжатами, люди без власти и положения угнетали больных. Больница не просто отклонилась от своей миссии, она достигла предела упадка. С реформами не задалось. И все же начальник больницы продолжал их отстаивать. Он полагал, что если уцелеет, то и больницу не ждет фиаско, а потому приказывал себе держаться, преодолевать любые трудности и приветствовать переломные моменты как возможности поворота к лучшему. Он переделал тело и мозги и требовал того же от каждого врача. Он хотел к своему мозгу присоединить нервные системы всех окружающих, чтобы стать для всех центральным пунктом командования. И начальник больницы, наверное, пошел ва-банк, пытаясь тем самым заменить человека. Так можно было бы материально сотворить новочеловеков, и все изменилось бы в лучшую сторону. Вот только начальник больницы проигнорировал ключевую проблему: больница как система уже испортилась, к чему тогда переделывать врачей? Даже вся медицинская наука приближалась к вырождению. Кто-то отмечал, как закончилась эра математики. Такого никто не предвидел на момент прибытия на Марс. Все только и думали, что в Космосе можно будет ловить шансы, разрабатывать еще более передовые научно-технические достижения в области медицины. А чем более продвинутой становилась медицина, тем меньше на нее можно было полагаться. Это философская дилемма. К такому никто по-настоящему не готовился. И никто не знал, от чего медицина терпит крушение. Видимо, над Космосом довлеют некие удивительные закономерности за рамками нашего понимания. А значит, те основополагающие вещи, которые нас будто поддерживают, больше не существуют. И это предательство еще более существенное, уходящее корнями в самые глубины. Начальник больницы прозрел, понял, что все было предопределено еще до того, как больницу произвели на свет. И поздно уже что-либо делать. Остальные врачи тоже это проглядели, отказались меняться, сплотились и пошли своей дорогой, желая собственными средствами продлить жизнь больнице. И начальнику больницы пришлось пойти на отчаянный шаг: освободить больных из резервуара смертных душ и поднять их на спасение больницы. Вот вам и основание бунта. А в результате случилась новая измена. Начальник не имел возможности проконтролировать больных. И все это лишь ускорило закат больницы.

Айлао перебивает Дунлу, недовольно вставляя:

– Неправильно ты сказала. Как это больные не могут спасти больницу? Сейчас мы только на больных и можем полагаться. Мы и без призывов от начальника больницы дойдем до самого конца, вырвемся из палат. Никакая это не измена. Это все по воле Желтого императора. Верно же, братец Ян Вэй? А начальник жалости не заслужил, он сам все так подстроил.

Дунлу поспешно добавляет:

– Да, это я и имела в виду, именно больные – люди самые выдающиеся. И измена их имеет свою положительную сторону. И все же... Посмотрите на то, что мы имеем сейчас. Что это такое?

Ты предполагаешь, что из-за поражения, которое больные потерпели от зеленой армии мира, в настроениях Дунлу произошла перемена. Она тоже приуныла. Она в самом деле больше ничего не говорит, а отворачивается и отходит в сторону. «Отец» же с любовью и ожиданием взирает на тебя, словно надеется на поддержку с твоей стороны. А ты и не думал, что начальник больницы – закулисный кукловод всех беспорядков. Ты-то считал, что чем более тяжко болен человек, тем больше у него способность к выживанию. Ты снова присматриваешься к Сяцюань, будто сверяясь с ней: «Тебе все это известно?» Сяцюань выглядит раздраженной, она обеими руками обхватила грудь, позеленела и с пренебрежением разглядывает Дунлу. Чуньчао и Цююй встали по обе стороны, похоже они с большим интересом наблюдают за тем, как дальше будет разворачиваться вся ситуация. Смотритель все еще скорбно припал к телу начальника больницы, напоминая сына, до конца исполняющего долг почитания родителя. Смотритель часто поднимает глаза и враждебно разглядывает Айлао, видимо, полагая, что кончина начальника как-то связана с ним. Затем смотритель принимается переодевать труп. В музее истории больницы неожиданно и весьма предусмотрительно обнаруживаются саваны. Ты думал, что только в крематории таким озадачиваются.

Ты оставляешь Айлао без внимания и обращаешься к Дунлу:

– Эй, что ты только что наболтала нам? – Тебе хочется упрекнуть ее за то, что она нагнетает атмосферу. Будто через общение с женщиной сломить влияние, которое над ней имеет Айлао. В тебе поприбавилось мужества.

Айлао безрадостно машет на тебя рукой.

– Родной, приличия совсем забыл! – Ты замолкаешь.

Дунлу, будто воодушевленная твоей поддержкой, встрепенулась и желает продолжать рассказ. Но тебе вовсе не хочется, чтобы наперсница Айлао вешала вам лапшу на уши. Ты осознаешь, что это станет ударом для Сяцюань. Однако ты не смеешь встревать. На этот раз уже Айлао объявляет, что все предпринимаемое им – во имя спасения сына, спасения больницы, спасения мира. Все это – выше возможностей начальника больницы. Ради этого можно любую цену заплатить, прикинуться больным, заболеть, отказаться от статуса врача, устроить больной бунт, с риском для жизни вести борьбу с докторами, сдергивать с мертвецов белые халаты, искать и крушить универсальные болеутоляющие аппараты, разрушить старую больницу, устроить новую больницу, воздвигнуть империю медицины, назначить себя начальником больницы и государем, распространять по указке Желтого императора в Космосе целебные травы, изменить макроструктуру времени и пространства... Это единственный верный путь, следуя которому можно окончательно разрешить проблемы медицины. Тебе кажется, что Айлао впал в агонию. Он уже стал изгоем. В тебе рождается чувство утоленной злобы, и после долгого выдоха ты снова смотришь на сына начальника больницы, ощущая, что вы с ним – товарищи по недугу. Почему этот старец не занимается, как подобает, врачебным делом, каким образом он стал сказителем и смотрителем истории? И распространяются ли такие корыстные делишки на всю больницу? Ты холодеешь всем телом, и тебе так и хочется вцепиться в любую из четырех женщин перед тобой.

Айлао выносит предложение:

– Раз уж все проделали такой трудный путь, то пойдемте посмотрим самые секретные, никогда не обнародовавшиеся архивы. Только приобщением к тайнам можно подтвердить все, что я говорю. Дунлу, взбодрись. Счастье же, когда человек без ума от работы до самого последнего вдоха. Братец Ян Вэй, что может быть лучше?

Дунлу не подает голос. Ты опускаешь голову. Смотритель прекращает суетиться, Айлао отпихивает его. Все идут за Айлао. Смотритель направляется за вами следом. Ну конечно же, здесь есть тайник. Дверь опечатана. Айлао хватает и срывает пломбу, взламывает дверь и заходит. Внутри оказывается сейф. Айлао требует у смотрителя код. Смотритель отказывается, ссылаясь на правила: по уставу, они вместе с начальником больницы должны вводить его вместе, только тогда сейф откроется. Подумав, Сяцюань говорит:

– У меня кое-что есть. – Она достает стопку отпечатанной белой бумажной ленты и мажет их извлеченной вами из водяной капсулы в мозгу начальника больницы эссенцией. Тут же на бумаге проявляется последовательность цифр.

– Это не то, – заявляет смотритель.

Айлао приказывает Дунлу отколошматить смотрителя, и тому выбивают несколько зубов. Только тогда он сообщает свою половину шифра. Все открывается. Перед вами показывается аппарат, но уже побитый. Айлао вынимает из машины жесткий диск и заодно находит дешифровальщик, который сразу же задействует. Это исходники архивных записей.

12. Незваные гости

Архивы демонстрируются в формате видео. Вы видите больницу, напоминающую подводный колокол, погружена она в мореподобную завесу темно-зеленого дыма. Окружают больницу супербактерии. Они сгустились в непрозрачную атмосферу. Бактерии попадают в кровь врачей и больных, сначала вызывая реакцию, очень напоминающую простуду. Но очень быстро супербактерии разъедают легкие и дыхательные пути, воздействуют на мозг, переформатируют нервные пути и ферменты, берут под свой контроль эмоции, чувства, желания и рассудок, переделывают органы, меняют биологические особенности человека, трансформируют природу человека, превращают его в подобие живого трупа. Страшно то, что антибиотики против таких бактерий не действуют. Никому в точности не известно, откуда пришли эти незваные гости, зато есть обилие гипотез на этот счет. Некоторые говорят, что супербактерии явились из глубин Космоса и могут переноситься на большие расстояния, в один миг преодолевая всю вселенную. По другой версии, перемещаются бактерии в квантовом состоянии, раздваиваясь. Бытует также мнение, что там, откуда пришли супербактерии, повышенные расходы энергии. Предпочитают эти существа рассеиваться и собираться в пространствах с высокими температурами и могут даже долгое время выживать внутри звезд. Еще высказывалось предположение, что супербактерии имеют синтетические свойства, и их контролирует некий высший разум. Но никто не знал, кто их произвел на свет. Фонд имени Рокфеллера ответственности за супербактерии на себя не взял. Следовательно, за ними стоит еще более могущественный неприятель, которому мало сокрушить марсианскую больницу, а надо еще заразить всю галактику, оккупировать или подменить все биосферы и отдать Космос под управление бактерий.

Возможно, это было некое воздаяние, но нет никаких возможностей понять, за какой это первородный грех такое воздаяние предписано. Космос слишком уж сложный. Перепробовали все способы, а результат нулевой. Профессор Ваньгу предположил, что для уничтожения супербактерий нужно сократить подаваемую в систему энергию. Объявил Ваньгу: «Это война нового типа, которая требует чрезвычайных средств». Начальник больницы согласился: «При столкновении с беспрецедентным в истории медицины неизвестным захватчиком приходится ломать копья и топить лодки. Отложим пока все остальное». К делу подключили рентгеновское отделение и отделение ядерной медицины, придумали план энергосбережения, чтобы оборвать цепочку заражений. Ценой реализации плана стало то, что партия врачей и больных передохла от нехватки энергии. Большими жертвами все-таки удалось уничтожить и бактерии. Однако очень быстро становится понятно, что болезнь снова свирепствует, теперь уже в новом ареале. А объясняется все тем, что бактерии в молчаливом согласии переметнулись на ранее имевшие вторые по уровню показатели расхода энергии палаты в качестве новых точек высокого потребления энергии, быстро захватили их и размножились. Этим палатам сократили поставки энергии... И все то же самое произошло и с палатами ниже уровнем. Образовался порочный круг. За неимением лучшего выхода люди продолжали сокращать энергоснабжение. В конечном счете катастрофа дошла до самого низового уровня. Вся больница как вымерла.

«А теперь что? Начали вроде бы с симптомов простуды, как же у нас такое случилось?» Начальник больницы с тревогой смотрит на профессора Ваньгу, будто задаваясь вопросом: а не в сговоре ли он с неприятелем? «Нет, это лишь показывает, что мы приблизились к цели. Бактерии очень упорные, и извести их можно только постоянным сокращением энергии», – решительно заявляет Ваньгу.

Следующий кадр – отделение интенсивной терапии. Закупорили и здесь все источники энергии, прекратили работу аппараты ИВЛ и оксигенаторы. Прервали цепочку биохимических реакций, умерло еще больше людей. А бактерии по-прежнему выживали, перебираясь в еще менее энергозатратный морг. «Что делать, что делать?!» – орет начальник больницы. «Прекратить энергоснабжение для всех врачей, всех медсестер, всех больных, даже для детей!» – криком на крик отвечает профессор Ваньгу. «Чтобы они все разом передохли?» «При атаке бактерий их мозги и тела давно уже мутировали, это больше не люди, так что уже все равно, передохнут они или нет. Так хотя бы больницу сохраним».

– Тогда пускай так. Лес рубят, щепки... Со всем остальным мы справимся, – заключает начальник больницы.

А на следующий день он просыпается и видит, что больница как стояла, так и стоит, и у него отлегает от сердца. Наполняет здания торжественная пустота. И ни одного врача, ни одной медсестры, ни одного больного.

– Есть кто живой? Выходите, – зовет он. Никакой реакции. Обходит начальник свои владения. Все брошено. Не видно профессора Ваньгу, ни следа и тех больных, которых бактерии превратили в живые трупы. Начальник доходит до крематория, а там огонь уже затух. Выходит начальник за двери больницы, впервые видит внешний мир. И тот встречает его неприветливо. Потребление энергии везде на нуле, и теперь повсюду царит мертвая тишина. Жизнь замерла, движение прекратилось. Холодны Небеса, заснежена Земля, все совершенно зачищено. – Эй, кто-нибудь! – кричит начальник больницы. Ни звука. А тут и больница начинает потихоньку растворяться в воздухе. И остается тогда в Космосе один-одинешенек начальник больницы. Он бесцельно идет и идет, идет, пока его уже не держат ноги, а тело не становится холодным. Вглядывается он в Небеса, замечает, что и светила все вымерли начисто. И никак не может понять начальник больницы: «Как же все так плохо стало? И почему я еще жив? Я-то кто такой?»

13. Демоны сновидений

Видео заканчивается, и Айлао с интересом осматривает вашу небольшую группу, словно ожидая от вас каких-то комментариев. Все понурили головы и стоят молча, демонстрируя полное нежелание что-либо говорить. Тебе кажется, что эти кадры были поразительно мощными, будто кто-то нарезал их под анимационный фильм, непонятно, где это среди врачей или больных нашелся такой мастер. И картина эта с необычного ракурса поведала историю о том, как медицина сошла на нет. Бактерии неизвестного происхождения нанесли сокрушающий удар. Это обрывки воспоминаний, которые оказалось не под силу восстановить мозгам начальника больницы? Это и есть пресловутое «бедствие»? Ты припоминаешь знания, почерпнутые в юности: энергия – количественная конверсия движения материи. Энергия не может просто так исчезнуть, она может только перемещаться. Энергию, не имеющую области применения, называют энтропией. Энтропия Космоса как замкнутой системы с течением времени нарастает, Космос переходит от упорядоченной к беспорядочной энергии. И как только энтропия достигает максимальных пределов, вся активная энергия в Космосе трансформируется в тепловую, и тогда температура всей материи приходит в тепловой баланс. Именуется такое состояние тепловой смертью. В такой Вселенной больше не существует никакой энергии, которая могла бы поддерживать движение или жизнь. Такое состояние предопределило исход больницы. По крайней мере, так получается из видео. Вместе с болезнями, врачами и больными для больницы наступил полный капут. Устроенный ею Космос тоже погиб. А запрятавшийся в темные уголки мира неприятель наконец-то добился желаемого. Если все это так и было, то, следовательно, все вы, здесь собравшиеся, – смертные души?

Чуньчао начинает:

– Теория тепловой смерти – главная идея этого фильма. Но ничего принципиально нового в ней нет.

Цююй добавляет:

– Короче говоря, абсолютно все, какими бы замечательными они ни были, встретят общую смерть и станут одним сплошным ледяным комом, где уже ничего нельзя будет различить.

Сяцюань озабоченно молчит, наверное, думает про изначальную или исходную смерть. В сущности, и про это был фильм.

Дунлу замечает:

– Вот только... В этот раз цели достигли при помощи микроорганизмов. Но я никогда в реальной медицинской практике не встречала супербактерий, которые потребляли бы чистую энергию. Разве такие бывают?

– Этот фильм, – говорит смотритель, – я никогда не видел. Кино же кто угодно снять может. Может быть, и этот материал сделан для того, чтобы отвлечь наше внимание? Какие ему имеются доказательства, кроме картинок?

Айлао грубо тыкает пальцем в труп начальника больницы.

– Какие вам еще нужны доказательства? Вот вам доказательства. Если говорить с позиций памятников культуры, то этот человек ничем не уступает четырехножнику, которым правитель У Дин одарил царицу^[55], пускай он будет коронным сокровищем музея истории больницы.

Смотрителя от таких слов снова бросает в слезы. Ты неумело пробуешь утешить всех:

– Да ладно вам, теперь все смертные души вроде как могут воскреснуть, и даже супербактерии этому не смогут противостоять. Мы же с вами до сих пор здесь. – И самому хочется зарыдать от такого утешения.

Вы ставите второе видео. На экране появляешься ты в чем мать родила, если не считать маски на лице. Ты сидишь в операционной. Рядом стоят мужчина и женщина в белых халатах. Из субтитров следует, что это «первичное лечение». Женский голос поясняет: – ... Операция прошла успешно. Резервуар смертных душ загружен в мозг пациента. Восстановлены больница, медперсонал, больные и даже... ушедший мир.

Ты испытываешь крайнее изумление. Что же это получается: резервуар смертных душ – у тебя в голове? То есть твое мозговое вещество и есть та красная водица, в которой все ропщет на судьбу? Стало быть, больница переустроена в соответствии с твоим сознанием, а мертвецы воскресают через твои воспоминания. И даже опустевший мир – тоже производное от твоей нервной системы... Эта разгадка наступила настолько внезапно, что ты, ничего не понимая, дрожишь, хотя тебе не холодно. Впрочем, некоторые вещи теперь получают разумное объяснение. Именно с учетом того, как ты все воспринимаешь собственной психикой, все больные – престарелые мужчины, а медсестры – молодые женщины. Это исходит из твоего воображения, твоего субъективного выбора. Ты срежиссировал истребление врачами и больными друг друга, а заодно и лечение по модели возмездия. Ты обеспечил больным временную победу, и ты же сделал так, чтобы врачи вернулись с реваншем. Преходящи здесь жизнь и смерть во всем, все это – игра, которой ты забавляешься. Ты сотворил форму, чувство, понимание, волю и познание^[56], переместив все сущее в страдание. И какие издержки понесли в ходе этого? Сколько усилий потрачено? Кто будет по счетам расплачиваться?.. Ты с ужасом понимаешь, что все теперь смотрят на тебя как на незнакомца, словно впервые увидели подлинный живой труп. И только Айлао с трепетом говорит:

– А я давно знал, что родненький наш – человек выдающийся. Желтый император отдал распоряжение, что если нам нужно спасение, то надо полагаться на братца Ян Вэя. Он будет нам начальником больницы и государем империи медицины в одном лице.

Чуньчао опасливо отступает на шаг.

– Так, значит, мы – из воспоминаний этого человека. Из-за его флешбэков возобновился рост энтропии.

Цююй замечает:

– И он смертная душа над смертными душами. Весь этот отвар – у него в башке. А мы как бактерии размножаемся в нем.

Сяцюань добавляет:

– Но не значит же это, что все мы подчистую вымерли? Кто его подверг такому лечению? И кто эти врач и женщина на экране?

– Отлично, продолжаем смотреть, – заключает Дунлу.

И все в страхе смотрят дальше. Точно демоны сновидений на вас напали.

14. Канун паразитизма

Ставите вы третье видео. На экране появляются одетые в зеленые военные формы юноша и девушка. Сидят они в вертолете, при себе у них – шприцы с цианистым калием, которые кажутся игрушками. Лица у молодых людей сосредоточенные и немного сомневающиеся. Говорят юноша и девушка вроде как о стратегических вопросах существования или гибели человечества. Война настолько затянулась, что выйти из тупика проблематично. Чтобы противодействовать неприятельским супербактериям, больница взяла на вооружение энзимологию и геномику, выстроив на их основе систему обороны. Это совершенно новая война за медицину в межпланетном масштабе.

Девушка спрашивает:

– А мы победим?

Юноша отвечает:

– Главнокомандование утверждает, что на нашей стороне никаких убитых и раненых не будет, всех неприятелей мы истребим медикаментами. Но это полная чушь, это больных так успокаивают... Мощь неприятелей превзошла все наши ожидания. Так что будем мы сражаться до последнего, а победы нам не видать. Все наши вооружения для супербактерий – что ржавое барахло.

Девушка нежно прислоняется к юноше:

– А предложенный профессором Ваньгу ход с энергосбережением не переломит ход событий?

Юноша твердо объявляет:

– Не переломит, это наиглупейшая метода, считай, самоубийство. Профессор Ваньгу – предатель, он давно помышляет, как бы ему изничтожить больницу.

Девушка робко говорит:

– Значит, мы умрем? И что же делать?

Юноша отзывается:

– Осталась у нас всего одна стратегия: настоящая победа – это не когда умер ты, а выжил я, а когда мы становимся единым целым с оппонентом, когда неприятель – это я, а я – неприятель, когда мы полностью подчиняемся правилам неприятеля. Это не капитуляция... Правило отнюдь не самое насущное, они постоянно меняются, и догму из них не выведешь. Исторический опыт свидетельствует, что правила неприятеля когда-нибудь обязательно войдут в норму для нас, потому что у нас и неприятеля общие истоки... Это вывод, следующий из продолжительной практики медицинской борьбы. Подлинный неприятель – бактерии. Это самое примитивное живое существо в Космосе. Человечество произошло от них. Я все время посвящаю изучению правил выживания у бактерий. Милая, обрати внимание, как бактерии вступают в симбиоз с живыми трупами, извлекают из плоти жизненные соки, приумножая собственные функции и свойства. Бактерии форсируют собственные недостатки: они ничтожные в размерах, лишены рассудка, инертны... Но все это обращается у них в достоинства. Бактерии способны стремительно мутировать, чтобы подстроиться под окружающую среду и сосуществовать со своими хозяевами. Вот тебе и идеальная комбинация войны... А потому умнее всего будет не творить из себя могучего и неукротимого героя, вроде Росомахи, а вернуться к простой и безыскусной форме бактерии, поселиться в теле неприятеля, слиться воедино с недругом – это стратегия высшего уровня. Это война нового формата, непрекращающаяся война, война на сосуществование – а значит, окончательный мир.

– Мир! Сколько уже лет рассуждают на эту тему. – Девушка с надеждой смотрит на юношу. – Мы в самом деле должны превратиться в бактерии? Мы больше не можем оставаться собой, а обязаны заделаться паразитами?

– А что с того? Бактерии же – существа необыкновенные! – Юноша горделиво вскидывает брови и с чувством смотрит на спутницу. – Это самая успешная, самая прямая дорога от Творца жизни. Человечество – это отлично, как и все инопланетяне, и все мы эволюционировали из бактерий. Однако допрогрессировались мы до текущего многосоставного вида, а сила выживаемости иссякла в сравнении с нашими предками. Сама подумай: на этой планете субклетки и одноклеточные слоевищные растения выживали в течение 3,8 триллиона лет, причем они до сих пор неустанно плодятся. А многоклеточные растения уже загибаются. Многоклеточные животные гибнут пачками. Рептилии, вроде динозавров, побесчинствовали сто восемьдесят миллионов лет и загнулись в одночасье. Подавляющее большинство млекопитающих, увидев свет в пределах девяноста миллионов лет, потонули во времени. Просуществовав всего-то три миллиона лет, человек прямоходящий вымер. Согласно теории митохондриальной Евы, современный человек разумный возник сто сорок тысяч лет назад и уже успел оказаться на грани вымирания. Мы стали и самыми продвинутыми, и самыми кончеными существами в Космосе – вымирающим видом. Чем выше уровень прогресса, тем выше вероятность отклонений от нормы, тем быстрее происходит деградация. Недаром больница так процветает и развивается. Вот тебе и «повышение степени социальной зависимости и интеллектуальных качеств». Это все равно что утолять жажду отравленным вином. Именно по этой причине у нас не находится сил отвечать ударом на удар, когда на нас нападают. Наиболее первобытные бактерии громят достигших наивысшей степени эволюции живых существ. Ахиллесова пята, да и только!

– Братец Отрок-не-рыба, какой же ты все-таки умный, – благоговейно говорит девушка. – Но как нам бактериями стать?

– Технически это не вопрос, а вот с позиций медицинской этики мы натыкаемся на противодействие врачей-реакционеров, больных с родственниками, организаций планирования гражданства, союзов прямой наследственности, феминисток. Они не хотят мириться с выживанием человечества в виде бактерий... – На лице названного Отроком-не-рыбой юноши проявляется смесь досады и возмущения.

– И что мы имеем в сухом остатке? – обеспокоенно спрашивает девушка.

– При попустительстве засланных агентов больница обратилась за покровительством к прежде неприятельскому Фонду имени Рокфеллера и заключила с ним соглашение. При поддержке Рокфеллеров на Марс снарядили апостольскую экспедицию, воссоздали в кратерах больницу, устроили резервуар смертных душ и после краха мира с помощью искусственных воспоминаний воскресили всех умерших. Именно поэтому сегодня мы с тобой можем сидеть здесь.

– Так мы уже умерли? И все это – искусственные воспоминания? – Девушка испуганно и жалобно простукивает приборную панель вертолета и хмурит брови, словно ощущая, что ей мозгов не хватает на понимание этих процессов. Временная шкала хаотично крутится, превращаясь во вцепившуюся в хвост змею. Не разберешь уже причину и следствие, начало и конец.

– Это вариант без вариантов, мы можем лишь временно уклониться от бедствия, в любом случае грядет еще большее бедствие. Рокфеллер говорил, что следующие поколения со всем разберутся. Возрожденные определенно более смышленые, чем уже помершие мы. Нам же остается только бежать от разворачивающейся прямо у нас перед носом катастрофы.

– Как-то не оправдали мы надежды, – говорит девушка, удрученно покачивая головой. – Значит, именно на Марсе ведут наблюдения за тем, что с нами происходит после смерти. Но почему Марс?

– Потому что это самая близкая к нам планета, так удобнее.

– Я вот о чем спрашиваю: это рай? Или ад?

– Результаты межзвездных обследований свидетельствуют о том, что в известном нам Космосе нет ни рая, ни ада, – медленно, тяжело чеканит Отрок-не-рыба. – Есть только больница.

– И что же нам делать?

– Ну я не могу все бросить. Мне еще надо моей смертью созвать врачей, заново призвать к порядку больных, вывести больницу на правильную колею.

– Тогда, если мы не стали бактериями, то можно еще... – стыдливо замечает девушка, протягивая руку и притягивая к себе юношу за рубашку.

Видео тем и заканчивается – началом случки.

...

Все внимали материалу с затаенным дыханием. Чуньчао в духе неутомимых исканий заявляет:

– Вот же странные ощущения. А под конец тошнотно. Но мы же все-таки не превратились в бактерий, а то как бы мы тут все сегодня собрались. Или бы столкнулись, но не познакомились бы.

Цююй добавляет:

– Мне тоже кажется, что логика здесь сбивчивая. Похоже, все это чья-то ловкая манипуляция. Надо признать то, что мы имеем в действительности... Но мне все-таки хочется узнать, какими методами в мозгах у этого малого устроили резервуар смертных душ? – Она подозрительно присматривается к тебе.

– Не моего это ума дело... – пытаешься оправдаться ты. Себя ты ощущаешь смертником на суде. И еще тебя захватывает стратегия паразитизма Отрока-не-рыбы, которая предполагает превращение в таких же бактерий, как и у неприятелей. Ты чувствуешь здесь сходство с философией «Трактата Желтого императора о внутреннем». Похоже это на то, как врачи должны стать больными, а больные – врачами. Ты оказался в незавидном положении, ты теперь – в фокусе внимания.

Дунлу с видом знатока объявляет:

– Анализ представленной в ролике информации дает нам понять, что резервуар смертных душ и марсианская больница – две стороны одной персоны, и то и другое строится на искусственных воспоминаниях, заключенных в братишке Вэе. С технической точки зрения это потрясающий проект. Я предположу, что мы имеем дело с технологией вероятностного лечения: использовали сознание больного, поколдовали с волновой функцией, сделали так, чтобы покойный Космос вернулся в патологическое состояние, иными словами – в ситуацию «дискомфорта». Так что это «лечение первопричины». Воскрешение смертных душ направлено на то, чтобы возродить больницу. И это можно назвать прекрасным планом по спасению больницы. А следовательно, нет и необходимости становиться бактериями. К лучшему или худшему, а больница все равно останется и болезни возымеют свое. У врачей, больных появилась возможность к существованию. Восстановились лаборатории и фармацевтические концерны. Все это объясняет причины, по которым нам суждено было пересечься здесь. Проблема в том, что даже этот сотворенный мир тоже сломался. – Она сосредоточенно разглядывает тебя.

Смотритель недоверчиво замечает:

– Сложновато. Обычному человеку все это непонятно. Даже мне было невдомек, что в музее истории больницы могут быть такие материалы... Но почему выбрали этого парня? – Он без особого расположения осматривает подавленного тебя, словно с появлением тебя возникли все проблемы.

Дунлу добавляет:

– Обратите внимание на одну деталь в видео, там есть пояснение, что он когда-то питался мясом трупов, подхватил заразу от нечистого провианта, стали скапливаться в мозгу прионы, сформировались нерастворимые волокна. У него в голове все теперь как губка. Больной этот умер, и от его трупа практически избавились. Однако профессор Ваньгу с помощью клеток кожи дуплицировал мертвые клетки его мозга и сделал из него гения математики. Для создания резервуара смертных душ приходится прибегать к математическим средствам. Только так воспроизведенное сознанием сможет свободно блуждать по Космосу, когда наступит конец... – Дунлу будто силится взять верх в этом разговоре и делает поспешные умозаключения, но уже не использует формулировки «Трактата Желтого императора». Быстро переобулась, с горечью думаешь ты.

Айлао яростно вставляет:

– Дунлу, все ты говоришь неправильно. Уже доказали мы, что никакой математики в Космосе не существует, так что о каком «вероятностном лечении» может идти речь? Откуда взяться гениям математики? Все это предопределено Желтым императором, все это – непрерывный отзвук во времени и пространстве битвы почтенного старца с Чи Ю.

Сяцюань, все это время осторожно наблюдавшая за вами, объявляет:

– Хм, а мне кажется, все не так. Ролики явно сняты по старым киносценариям. Ничего другого нет, так что приходится реконструировать историю по имеющимся видеоматериалам. Вот только непонятно, сюжет какой манги взяли за основу. Как и то, хороший или дурной режиссер ее адаптирует. – Сяцюань будто хочет отвести от тебя подозрения.

А вот ты уже будто отрешился и завис. Ты предполагаешь, что стоявший над тобой во время операции врач – вероятно, направленный Рокфеллером с той стороны моря апостол. А кто же тогда женщина рядом с ним? Ты будто бы знал ее, но не можешь вспомнить. Это та же девушка, которая сидела в вертолете с Отроком-не-рыбой? Чем дальше все заходит, тем больше все запутывается. Ты переживаешь по поводу того, что человечество не смогло обратить себя обратно в бактерии, из-за этого тебя впутали в весь этот кавардак, из-за этого возникли текущие дилеммы и терзания, а равно распри и страдания. Ты вынужден верить, что врачи и больные перед тобой перекопированы из твоей башки. Все люди и все вещи паразитируют на твоих мыслях. Что бы кто ни говорил и ни делал, все кажется подделкой. Нет, не кажется, подделка и есть. Как же это неприятно и в то же время какое же это счастье. Иисус Христос воскресил человека, который четыре дня как умер, а ты воссоздал целую больницу и целый мир. Но для этого же по меньшей мере нужны архивы воспоминаний запредельных объемов и временных пределов, как же тут могло хватить клеточек твоего мозга, и непонятно, откуда взяли энергию на претворение всего этого в жизнь, не Желтый император же заправляет здесь всем... И в то же время если ты представляешь собой не что иное, как ничто, пустоту без какой-либо субстанции, то разве есть хоть что-то, чего ты не мог бы сделать по велению собственных желаний? «Первичное лечение» – в высшей степени простая форма лечения, здесь не так уж все мудрено и сложно, как утверждает Дунлу. Неясно только, почему выбор пал на тебя. Впрочем, разве не без разницы, кого именно здесь выбрали бы? Разве не все живут в мирах, сотворенных собственными помыслами и чувствами? За свою жизнь ты повидал слишком много людей, которые настаивали на своем. Каждый полагает, будто то, что видит, слышит, думает он – абсолютная правда, и навязывает эту правду остальным, каждый ожидает, что другие люди будут точно так же видеть, слышать, думать, каждый вынуждает остальных жить его ощущениями и убеждениями. Да даже в отсутствие лечебных и лекарственных средств в самых обычных обстоятельствах так оно и есть. А ведь эти обстоятельства к твоим же измышлениям и сводятся, разве нет? И еще ты думаешь, что среди воскрешенных тобой врачей и больных должен был быть и агрессор. Наши и не наши встретили общую смерть, а потом через обмен смертями оформилось новое человеческое бытие, так что уже и не различить, кто здесь они, а кто здесь мы, и потому все должны бы были быть довольны и иным путем сосуществовать друг с другом, как предполагал Отрок-не-рыба. Вот только все стали друг другу еще более чужими. Ты бормочешь:

– Так, значит, с самого начала во мне одном сгрудились всевозможные смертные души. – Тебе не кажется, что это все хоть сколько-то забавно. И вопрошать Сяцюань по поводу этого ты не осмеливаешься.

15. Циклическое самоубийство

А вот Дунлу входит в азарт и продолжает болтать:

– ...не нужны здесь большие накопители и мощности, лаборатория обойдется и микроуровневой нервной системой. Можно воспроизвести горстку врачей и больных, и пускай они раз за разом вступают в действо, умирают в жизни и возрождаются в смерти, как в театре теней. Так ведь? И все правильно говорил Отрок-не-рыба. Как и предполагалось, бедствие действительно должно повториться с самого начала – больница сейчас вступила в новый цикл жизни и смерти, больной и его сознание повторно распадаются, снова и снова возникает моральный кризис, который провоцирует кровавые потрясения и беспорядки, и больница вновь оказывается на грани уничтожения. Резервуар смертных душ сломался, от чего мир потерял стабильность. Вот и решился начальник больницы внедрить универсальный болеутоляющий аппарат, это несомненно чудесное устройство, дарующее окончательное спасение, дающее больнице и Космосу продолжать существовать и дальше. И пускай, как говорят, для того чтобы вылечить язву, пришлось выскоблить мясо, теперь возникла возможность сочинить историю военной медицины! Восполним мы пробелы современности, покончим с военной смутой и стычками, получим Нобелевскую премию мира!

Айлао недовольно смотрит на Дунлу, вероятно, полагая, что она его предает. Женщины изменчивее текучей воды и гибче ивовых прутьев. Ты не можешь принять эту необыкновенную реальность, чувствуешь на себе тяжкую ношу и принимаешь близко к сердцу взгляды окружающих на происходящее. Однако все вроде бы оставляют твое состояние без внимания и ведут себя как ни в чем не бывало. Не хочется думать, а мысль все равно вертится: а почему бы нет? Представь, что ты видишь сон, мозг же способен фабриковать целые царства из сновидений, а миры из снов имеют свои картины и атмосферу, своих персонажей и сюжеты, богаты на все краски, подлинные они или подложные, сказать точно нельзя. И все равно они могут провоцировать множество чувств, в том числе возбуждение, радость, комфорт, восхищение, тревогу, растерянность, омерзение, страх, отчаяние, ревность, злобу и одиночество, даже оргазмы в грезах могут быть. Разве сон сам по себе не искусственное воспоминание? Можно предположить, что сон в среднем равен однократной смерти. Если распространять это на всю историю, то, как предполагал Шопенгауэр, человечество отдается «затяжным и тягостным грезам». Соответственно, для сохранения благополучия достаточно избегать пробуждения в смехе и пробуждения в плаче? А доступными техническими средствами врачи это вполне могут осуществить. Больница – фабрика по производству снов. Только сны эти предназначаются не для какого-то одного человека, а являют собой сверхсенсорное переживание с самим собой в качестве основного действующего лица. Делящие с тобой сны смертные души – подобие манекенов в театре. Возможно, кто-то предположит, что такие иллюзорные миры не отличаются высоким качеством исполнения. Ну а в какой реальности все доброкачественно? Так что вопрос не только в привыкании. В настоящее время живущие люди, вероятно, никогда и не соприкасались с настоящим реальным миром. Додумавшись до этой точки, ты успокаиваешься, но все-таки чувствуешь негодование от того, что окружающие не отбивают перед тобой поклоны.

С еще большей осторожностью вы продолжаете осмотр музея. Надо дорожить уникальной возможностью повторной жизни. Вы будто гуляете по отличающемуся необычайно сильной энергетикой древнеегипетскому храму. Перед глазами у вас – сплошь памятники житейских бурь, которые давно-давно отгремели, но по-прежнему ощущаются насущными. Музей истории больницы замер в молчании, но все сказанное уже было сказано, а все несказанное не было сказано. По меньшей мере здесь есть доля правды: у музея истории больницы существует аудитория, наличие такого заведения обеспечили заблаговременно. Это со всей определенностью беспрецедентный узловой проект, аналог впечатляющей усыпальницы. Ходите вы, цокая языками от удивления. Смотритель показывает вам еще больше материалов, и раз уж все это достоверные хроники, то они имеют большое мотивационное значение. Оказывается, что при создании музея истории больницы пришлось устроить сложную процедуру согласований, даже открытый тендер проводили, выбрав в качестве застройщика бюро капитального строительства. Рабочими поголовно выступали пациенты на краю гибели, готовые рискнуть жизнью ради включения в реестры музея после смерти. Много жертв было принесено во время возведения учреждения, и погибших посмертно произвели во врачи или ассистенты. Это огромнейший почет.

– Вы же ищете универсальный болеутоляющий аппарат? – неожиданно интересуется смотритель, словно желая угодить гостям и тем самым укрепить свое положение. На этот раз он сам заводит всех в закрытое для экскурсий помещение, открывает несгораемый шкаф, достает металлическую коробочку, вытаскивает из нее свиток, развертывает его. Это рабочий чертеж, на котором нарисована вещица, похожая на ночной горшок.

– Глядите, вот эта штуковина и есть универсальный болеутоляющий аппарат! – Смотритель преподносит Айлао схему обеими руками.

– Столько разговоров, столько шума, и вот он наконец перед нами, – хмыкает Айлао, отказываясь верить своим глазам.

Тут же подходит Дунлу.

Сяцюань немного меняется в лице.

– Да, аппарат не очень-то оправдывает представления о нем, – признает смотритель. – Но по факту его еще не создали.

– Такими темпами мы от судьбы не уйдем, – замечает Чуньчао.

– Так это даже хорошо, что его еще не соорудили, а то бы всех разом вылечили. Без болезней больница будет не нужна, и где тогда все найдут приют? Вот это была бы наикрупнейшая катастрофа. Врачи и больные не сошлись бы вместе и не выстроили заново целую семью, – добавляет Цююй.

– Перед нами замечательный парадокс. – Айлао так разглядывает чертеж, словно не может решить, что перед ним: рыба или мясо.

Ты с надеждой в голосе спрашиваешь:

– Кто тот человек, который сделал это открытие? Это, должно быть, небывалый талант, спаситель всех сразу.

Смотритель отвечает:

– Не тебе об этом судить. Создание универсального болеутоляющего аппарата – затея начальника больницы. Он осознал, что после восстановления больница снова попала в безвыходное положение, и предложил организовать искусственное вмешательство, чтобы рассеять страдания смертных душ. А вот кто спроектировал аппарат – это неизвестно.

Снова встревает Чуньчао:

– Неужели начальник больницы недодумался, что с такой махиной всех больных вылечат, все болезни исчезнут, все основы существования больницы и врачей подорвутся? Что это, как не открытые ворота, ведущие к новой смерти?

Цююй говорит:

– Слышала я, что болезнь – это другая форма существования жизни. И ликвидация болезней будет ликвидацией и жизни. Вот что страшно.

Вмешивается Айлао:

– Заумно. Впрочем, как раз это мне и интересно.

Дунлу говорит:

– Разные есть точки зрения на то, что значит гибель, а что значит выживание. Потребуются дальнейшие комплексные исследования и воспроизводимые лабораторные результаты. Вероятно, начальник больницы полагал, что смерть – новая жизнь? К таким вопросам нельзя подходить вслепую и поверхностно. А то медицинская наука застопорится.

Айлао без особого энтузиазма замечает:

– Не неси ахинею. Не время.

Дунлу настаивает:

– Я говорю правду и в то же время не говорю неправду. Неправду я совсем не говорю, а правду недоговариваю совсем.

Айлао растерял свои войска, и даже эта женщина отказывается ему подчиняться. Ты с любопытством думаешь про себя: она-то как может знать, что настоящее, а что ложное? Даже тебе это неведомо.

Напряженно вглядываясь в Айлао, смотритель заявляет:

– Биологическая эволюция неразрывно связана с болезнями, болезнь – цена, которую приходится платить за процесс эволюции всего живого. И в ходе прогресса человечества недуги постоянно повышают уровень и качество жизни. Конечная ценность болезней заключается в способствовании эволюции жизни, обеспечении автономности жизни. Отсюда «выживание наиболее болезненных»^[57]. Человечество не имеет возможности претворить в жизнь идеал полного здоровья при отсутствии болезни. Вот почему появились больницы. Соответственно, больной бунт связан вовсе не с тем, что болезней у нас нет совсем, а с потребностью эволюционировать через хворь. А значит, можем ли мы вообще мириться с появлением универсального болеутоляющего аппарата?

Ты не удерживаешься от мысли про то, что говорил Эрих Фромм: самые нормальные люди – те, кто подвержен самым серьезным заболеваниям, в равной мере те, кто страдают самыми серьезными заболеваниями, – самые здоровые люди.

Чуньчао и Цююй объявляют в унисон:

– Тогда вопрос в следующем: что вообще может делать универсальный болеутоляющий аппарат?

Раз уж начал – доводи мысль до конца. Смотритель продолжает:

– Давайте я вам расскажу об этом! Универсальный болеутоляющий аппарат – это супермашина на фоне обыкновенных машин, это машина ключевого значения на фоне обычных машин. Иногда аппарат проявляет человеческую сторону, иногда – бесчеловечную сторону, иногда – сверхчеловеческую сторону. Другими словами, УБА превосходит любой простейший ИИ. Ха, да это вещь, которая определяет вектор движения. Судя по первоначальной конструкции, УБА – машина окончательного спасения мира, созданная для восполнения имманентных недостатков резервуара смертных душ. По мнению начальника больницы, наш провал заключается в эволюции. Это петля наподобие ленты Мёбиуса. Нельзя спасти человечество, не положив конец эволюции. Уразумели смысл, который здесь заключен? Это глубоко философское суждение.

Все вы мотаете головами в замешательстве. Это сокровенная мысль, куда более смутная, чем то, что представлено в «Трактате Желтого императора о внутреннем».

Смотритель идет дальше:

– Но в этом суждении содержится проблема, очень большая проблема. Посмотрите снова на чертежи. На них показано, что в большинстве случаев УБА не работает, а руководит работой. Точнее, УБА обеспечивает управление технологиями. Если мы не предоставляем ему данные для анализа, то УБА начинает ощущать себя не в своей тарелке и делает вывод об отсутствии собственной ценности. Что это значит? А то, что больница в процессе эволюции уже переродилась в бюрократическую структуру. Что я имею в виду под «бюрократической структурой»? Это чудище, которое чем больше хочет жить вечно, убивая само себя, тем больше хочет сломать себя, даруя себе вечную жизнь. И этот цикл бесконечен, а конечный результат – самоустранение. Можно разделаться с коррупцией, но не отделаться от бюрократии. Вот и цели создания универсального болеутоляющего аппарата сдвинулись от остановки эволюции до адаптации уже имеющейся бюрократической структуры. Поскольку УБА универсален, он может лишать бумажные души бюрократов необходимости воспринимать реальность и выполнять свой долг. Бумажные души к таким темам, как существуют ли неприятели, надо ли с неприятелем вести войны, нужно ли формировать симбиоз с неприятелями, на первый взгляд вроде проявляют живой интерес. По факту же им начхать на такие штуки. Полностью лишены бумажные души пыла и стремлений и по части того, в чем должна заключаться высшая миссия больницы, какими обязанностями и компетенциями должны быть наделены врачи разных отделений, в каком направлении должна развиваться медицинская наука. То есть бумажные души абсолютно равнодушны к вопросам эволюции и деградации. Они уже живут в ритме смерти. Знаете же вы, что такое «смерть»? Бумажные души помешаны на технологиях, но только потому, что технологии задают иллюзию, будто у людей все решения под контролем. Если уж на то пошло, то машины напоминают нечистую силу, они перетягивают внимание бумажных душ на самих себя, и по этой причине ангелы в белых халатах становятся расхлябанными, предпочитают врачи бесцельное существование в виде каждодневных игр в гольф. Если так будет продолжаться, то наступит день, когда мы получим следующее: предположим, что Адольф Эйхман в свое время заявил бы, будто это не он, а машины кидали евреев в печи; тогда бы Эйхману не было нужды брать ответственность за собственные действия. Вы же понимаете, что такое «смерть». Вот и для врачей кажется вполне нормальным наблюдать во все глаза, как человечество идет прямиком к смерти, и не чувствовать по этому поводу угрызений совести. Это и есть бедствие. Начальник больницы, мой отец, был величайшей бумажной душой. Расходилось у него в разные стороны то, что он делал, с тем, что он говорил, а он даже не давал себе в том отчета. Я ненавижу его. Универсальный болеутоляющий аппарат помогает злодеям вершить зло. Так что я очень сочувствую больным. Но вот начальник умер, и с его смертью исчезла и моя ненависть к нему. Кроме вас, никто не собирается использовать универсальный болеутоляющий аппарат. Врачам он не интересен. А вам бы стоило остановиться, пока еще не поздно.

– С твоих слов получается, что чем больше хочешь уничтожить больницу, тем с большей вероятностью она будет продолжать существовать; и чем дольше существует больница, тем больше она стремится к краху. Хм, а ведь действительно больные своим бунтом лишний огород городят, – с безучастной печалью замечает Сяцюань.

– Это из-за того, что универсальный болеутоляющий аппарат все еще только на бумаге, – шепчет Чуньчао.

– Давайте не будем принимать все всерьез. Многое из того, что здесь творится, – новое платье голого императора, – утверждает, проявляя смекалку, Цююй.

– Только на чертежах вещи обнаруживают волшебную силу, как на ладони собираются познания по множеству научных дисциплин. Не надо шутки шутить с клинической технократией, – самонадеянно объявляет Дунлу.

Ты чувствуешь себя загнанным в тупик, думаешь про себя, что как ни суди и ни ряди, а все это так и останется порождением твоего мозга. Ты – режиссер, который разыгрывает спектакль. Не зря же ты все никак не подыхаешь. Ты силой собственных мыслей сотворил мир и больных в нем, а заодно и самого себя. А потому нет, не эта голова, которую ты сейчас несешь на плечах, а какой-то другой мозг, вроде той губки из колбы, которой повис в кабине вертолета профессор Ваньгу, мозг, запрятанный где-то там в больнице, безостановочным кинопроектором проигрывает сцены и образы, в том числе этого «тебя» здесь и сейчас. Ты никоим образом не контролируешь собственные дурное сознание и плавающие в нем нечистотами мысли, они воспроизводятся на автомате, конвертируются в действительность. И если хочется покончить с недугом, то надо разгромить тот самый другой мозг, а не взывать к помощи универсального болеутоляющего аппарата. Проблема в том, что ты сам куда-то сходить и сделать необходимое не можешь. В этом заключается парадокс: ты же тогда сам себя изничтожишь. И что это тогда будет, как не циклическое самоубийство? А потому единственный вариант – выискивать универсальный болеутоляющий аппарат в надежде, что он способен на чудесные свершения. Горючим и охапкой хвороста пытаешься ты затушить огонь, что все-таки лучше, чем совсем ничего. И еще ты думаешь про слова Отрока-не-рыбы. Бедствия происходят не пару раз, катастрофа будет повторяться в обязательном порядке. Вот это по-настоящему тяжелая проблема. Ты хочешь обсудить все эти идеи, но перехватываешь взгляд Сяцюань, в котором сквозит «не надо». Вот ты ничего и не говоришь. К тому же ты осознаешь, что все разворачивающееся в настоящий момент восходит к той ночи в детские годы, когда ты ненароком увидел труп утопленницы. С того момента весь этот процесс был запущен. Все это порожденные изначальной или исходной смертью и зашедшие слишком далеко иллюзии, воплотившиеся в неистощимо повторяющихся страданиях.

– Хватит, нам он категорически противопоказан! – Айлао вдруг хватает чертежи и рвет их в клочья. Это, похоже, окончательно предотвратило или же ускорило повторное разрушение мира. Эволюция может продолжаться, без конца перерождая живые существа, из смерти перерождая человека в жизнь, из жизни перерождая человека в смерть. Только так можно выживать хворью, жить за счет смерти. Ты наблюдаешь, как старикан вытаскивает лекарство и поспешно заливает его в себя несколько раз. Смотритель не то жалко, не то радостно выкрикивает «ах». Хочешь ты выступить вперед и отнять чертежи, но ничего не предпринимаешь. И думаешь ты: что тут поделаешь, вроде как пришли к выводу, что аппарат бесполезен? Пускай он навсегда останется жить на бумаге. Да даже если бы произвели и сохранили универсальный болеутоляющий аппарат, то все равно начальник больницы уже умер, некому отдать приказ, запустить машину в действие. И как же тебе при всем этом не хватает универсального болеутоляющего аппарата. Только он способен вылечить твою болезнь, только он может тебя спасти из водной темницы, куда ты вынужденно (а возможно, и по доброй воле) заключил свои плоть и дух. Ты сейчас начинаешь склоняться к пониманию, что универсальный болеутоляющий аппарат, возможно, – ритуальное средство против надвигающегося бедствия. А впрочем, даже если вы все снова встретите общую смерть, то так тому и быть.

16. Дьявольское перерождение

Все в выжидательной скуке продолжают бродить по музею истории больницы, все равно вы ничего не понимаете и ничего не чувствуете по этому поводу. История – это действительность, а действительность эта вовсе не обязательно устремляется в будущее. От истинного положения дел в больнице совсем непонятно, как скрыться. Земля повторно кренится и дрожит. Это зеленая армия мира и остатки пациентов ведут решительный бой. Все звонче крики обезьян. Может, совсем скоро рухнет купол, и все содержимое больницы подвергнется воздействию радиации и пылевых бурь. И все больные, все врачи сгинут даже без места упокоения. Интересно, подключатся ли к этому резервуар смертных душ или универсальный болеутоляющий аппарат? Судя по всему, никаких вариантов для спасения больше не предвидится.

– Давайте устроим поминки! – сипло выкрикивает смотритель. – По вашим утверждениям, начальник больницы, отец, конечно, ошибался, но был страдальцем за народ, погиб, не успев исполнить свое предназначение, но бескорыстно внес вклад в дело. Исходил он из лучших побуждений. Не щадил он себя во имя больницы.

– Сейчас помянем его? – спрашивают Чуньчао и Цююй.

– А когда еще? – отзывается Дунлу.

– Да-да. Нас как нельзя кстати семеро. Счастливое число для организации таких мероприятий. В больничном комитете прежде тоже было семеро начальников. Можем прикинуться ими, – объявляет смотритель.

Сяцюань остается стоять в стороне с отстраненным взглядом, в котором чувствуется и насмешка, и утомление. Тебе кажется, что такие торжества немного не вашим и не нашим, но в силу твоего нынешнего статуса тебе сказать нечего. Смотритель достает бутыль крепкой водки и чуть-чуть наливает в стакан. От цвета и вида алкоголя у тебя в душе разгорается пламя. Неизвестно с каких пор, но у тебя возникло пристрастие к горячительным напиткам, ты никак не можешь отделаться от него. Почти что вожделение ощущается и в Сяцюань. У нее самой закончился весь запас алкоголя. Смотритель берет спирт, орошает им пол, как обычно делают перед гробом умершего, и распоряжается всем встать на колени перед трупом начальника больницы. Айлао и Сяцюань не преклоняются. Смотритель рыдает горестным потоком в два ручья.

Задыхаясь, смотритель начинает:

– Прекрасный вы были человек. Но остались непонятым. Все, что вы делали, было во имя спасения больницы, спасения жизни. К несчастью, вы сами в итоге стали бюрократом, к тому же выдающимся бюрократом! Однако не вас стоит осуждать за это, это все из-за марсианской среды. Это ваши служащие и подчиненные устроили переполох, эта шайка напрочь лишена добрых чувств, ради собственной наживы эти люди выкрадывают баллоны из палат и припрятывают скальпели. Все вас обманывали, все вас облапошивали! А вы верили напыщенным речам. Вас подвесили в воздухе. И драма в том, что вы либо ничего разглядеть не могли, либо ничего поделать не могли... Разобрались вы с бактериями из зоны высокого энергетического потенциала, а они снова набились в зоны низкого энергетического потенциала, и никаких пределов их распространению не предвидится. Кто бы ни занимал должность начальника больницы, итог один...

Сяцюань хихикает, точно глядит спектакль, безынтересная ей тема оказывается все-таки интересной, это трагедия, к которой она не питает сочувствия. Военная врачиха средних лет иногда кажется инфантильной. Она таки стащила водку, прямо напротив смотрителя запрокидывает шею и с несколько чересчур вызывающим видом выдувает спирт одним глотком. Тревожишься ты за спутницу.

Но смотритель никак не пресекает ее поведение. Он жжет, прямо как на похоронах, бумажные муляжи деньг, одежды, лекарств и лечебного оборудования и, утирая слезы, заявляет:

– Дорогой отец, вы были и есть начальник больницы. И в качестве верховного начальника заведения вы трудились не покладая рук днями и ночами, прилежно исполняли обязанности, жертвовали всем, чтобы больница могла существовать и дальше, чтобы она рекам и горам дала фору в долговечности. И мы сейчас совершаем этот ритуал, чтобы принять ваши заветы, с честью выполнить вашу миссию. Дела, которые вы не довели до конца, обязательно выполним мы. – Он снова окидывает туманным взором собравшихся, словно желая удостовериться в том, что его слова имеют должную реакцию, и продолжает: – Ну что, уважаемые, кто-то вроде хотел узнать, как мрут врачи? Разве сами не видите? Довольны теперь, радостно вам, должно быть? Поглядите хорошенько, зарубите на носу, не забудьте ничего. А теперь пусть он покоится с миром.

Айлао дважды фыркает и, покачивая головой, объявляет:

– Я и есть начальник больницы. Даже преемник у меня есть. – Он недовольно пялится на тебя, словно хочет уличить в том, что в поворотный момент истории ты не сыграл требуемую роль. Из всех вас только Чуньчао, Цююй, Дунлу и ты стоите на коленях. Неожиданно на автомате все вы поднимаете руки, будто что-то вас тянет за них. Покачиваются ваши руки и каллиграфическими мазками чертят в воздухе причудливые круги, овалы, линии и фигуры. Все перед глазами чернеет, словно на вас налетели рои комаров и мух, точно вы глядите на негатив, запечатлевающий мириады звезд. Оставшиеся при тебе волосы дыбом встают. Ты вспоминаешь про крематорий.

Церемония завершена, в пьянящей атмосфере веет привкусом золы, это свежий аромат вновь проявившейся смертной души. Основательно подустав, все вы размещаетесь в музее истории больницы. Здесь имеется всего одна дощатая кровать, смотритель уступает ее Сяцюань, остальным предлагается устроиться на полу. Айлао сгоняет Сяцюань с постели и сам укладывается. Впрочем, Сяцюань не протестует, а сразу валится на пол. Она все же не ребенок. Будучи квалифицированным врачом, она обладает богатейшим жизненным опытом и навыками общения с людьми.

– Не могу спать. Вдруг к нам заявится исполинское войско, – с беспокойством замечаешь ты, скручивая руки, вжимая ноги и прижимаясь к женщине. И кажется тебе, что надо бы как-то защитить окружающих от угрозы.

– Да не бойся ты, эти скоты залегли спать, как и мы. Какой бы хаос ни творился, животные наверняка сохранят за собой функцию сна в самом обычном физиологическом смысле. И к тому же это ведь музей истории больницы, кто сюда осмелится сунуться? – утешает тебя Сяцюань.

Расчувствовавшись, ты тянешь руку и доверчиво обхватываешь ладонь женщины. А второй рукой шаришь в потемках по телу Сяцюань. В нем ощущается сила. При всех пройденных вами испытаниях мышцы у врачихи все еще плотные, горделиво удерживают их кости, а под кожей стучит кровь. К тебе возвращается чувство безопасности. Ты думаешь забраться внутрь нее, перенимая у черепахи прием с панцирем, но смущаешься людей поблизости.

– Но больница уже не та, что раньше, а какая она сейчас, никто и не знает. – Ты стараешься заверить женщину: ты не отвечаешь за то, как все сложилось. Ты и сам в зависимом положении.

– Теперь все выглядит так, будто сбываются слова твоего отца, больные должны сами учредить совершенно новую больницу, больницу, которая будет сопереживать посторонним так, словно это ей больно, больницу, которая будет близка к народу. И тогда мы заживем по-новому, а не так, как сейчас, в этой твоей реальности, и все будет хорошо. Разве не в этом смысл? – спрашивает Сяцюань, подавляя зевок. В этот момент кажется, что она несколько старше своих лет, и это только сильнее возбуждает твое желание, но ты понимаешь, что к себе она тебя сейчас не допустит. А ты все никак не можешь уяснить смысл того, что эта женщина пытается тебе втолковать.

– А я же не признаю его родным отцом, – шепчешь ты.

– Начальник больницы собственноручно погубил больницу, а твой отец хочет дать больнице переродиться и возродиться точно так же, как воскресшие смертные души. В этой идее нет ничего нового, но она больше воодушевляет, чем любые задумки молодежи. Как же все это отвратительно, ненависть въедается прямо в кости.

– Но нам же не хватает рабочих рук.

– Нас здесь семеро, так что очень даже хватает. Тогда был всего один апостол, и теперь у нас только один ты.

– Но я не тот герой, которого ожидаете вы с отцом. Я – человек бесполезный. Никто не в силах поменять разыгранное нашими предшественниками. Да и утрачены для нас их технологии, никто ими не овладел. Потомки, конечно, могут имитировать компетенции, но получается у них все весьма примитивно. Наверное, вот почему старик попросил Желтого императора сойти к нам: чтобы Желтый император ядом изгнал яд, устроил самоубийственный контрудар. А в результате получилось все то же жалкое подражание, куда конь с копытом, туда и рак с клешней... Давай мы все-таки поищем универсальный болеутоляющий аппарат. Думается мне, что у него должен быть опытный образец, он существует не только в проекте. Интуиция подсказывает, что аппарат произвели в натуре и на этот раз это уже не подделка прошлого. А что же до того, бумажные все души или нет, значки на бумаге вообще никакого смысла не имеют, важно понимать, кто эти значки нарисовал. Если повезет, то даже самая бестолковая и нескладная вещь может благодаря бумаге обрести первозданную силу.

– Все это бредни. Мне кажется, что важнее найти твой настоящий мозг. Не в твоем шатающемся без дела тельце он сокрыт, его наверняка поместили в какой-нибудь затаенный уголок больницы. Строго говоря, даже ты сам – порождение фантазий собственного мозга.

– Говоришь ты так, что я снова в себя не верю, – со вздохом заявляешь ты. – Пускай даже все так, как ты говоришь. И что с того? Прошло время, обстановка изменилась. И даже если смертные души живут в чьих-то грезах, все равно у каждой из этих душ есть свои планы на будущее. Как только все воскресают, то вспоминают обо всем, вспоминают сразу после рождения, носятся смертные души со своими интересами, делают все по собственному разумению, нет у них ни надобности, ни желания полагаться на меня. Я – всего лишь спусковой крючок. С нами случилось какое-то дьявольское перерождение. А в последующем эволюционируем мы по уравнениям из теории хаоса. Слышала про такую штуку, как «нелинейность»? Все происходит по случайности, ничего нельзя ни предвидеть, ни удержать. И тогда какое вообще все это имеет отношение ко мне? – Ты гневно оправдываешься, хочешь изобразить, что ты совершенно ни при чем, и вдруг чувствуешь непреодолимую усталость. Опираешься ты о женщину и проваливаешься в темный сон.

Ты пробуждаешься в ночи и видишь, что смотритель встал перед Сяцюань, жадно пожирает женщину взглядом, склоняется к ее груди, носом и ртом втягивая в себя запах. Ты приподнимаешься, в растерянности наблюдаешь за этой картиной. И вот, точно тебе что-то вспомнилось, ты отпихиваешь старикана. Проснулась теперь и Сяцюань. Она смиренно приглаживает волосы, не срываясь ни на крик, ни на визг. Смотритель в замешательстве твердит:

– Ошибся, ошибся. – Договорив, он знаком дает понять, что хочет поведать вам новую тайну. Смотритель вытаскивает стопку документов и мямлит, обращаясь к Сяцюань: – Ты – дочь начальника больницы. Я тебя сразу узнал. Хотел переговорить с тобой наедине.

Ты будто столкнулся с призраком лоб в лоб. Как же так, теперь получается, что смотритель и женщина замешаны на одной крови, братом и сестрой друг другу приходятся? Ты помнишь, что Сяцюань рассказывала о причине своего появления в нашем мире: для ухода за больным старшим братом. У него с душой все было не в порядке. Получается, смотритель и есть тот самый безумец? Он тоже переродился и возродился? Ты видишь в Сяцюань дочь. А она видит в тебя братика. А еще вы же скрещивались друг с другом. И все происходящее со всей определенностью свидетельствует, что семья, которую ты предполагал развалившейся, тоже переродилась, еще сильнее сплетясь ветвями. Сокрушительно бьет по вам взаимное изобличение семейного срама. Сяцюань со своей стороны кажется немного уязвленной. Видимо, она о таких вещах не имела представления. Однако к даме быстро возвращается присутствие духа, она идет к трупу начальника больницы, рыщет рядом с ним и цедит алкоголь, демонстративно игнорируя смотрителя.

17. Проклятие

Смотритель заявляет, что начальник больницы всю жизнь прожил холостяком и собственных детей не имел, но синтезировал из генов человека, взрастил его с помощью искусственной матки, после рождения девочки еще обработал и отрегулировал ей мозговые паттерны для повышения плотности серого вещества в полушариях, чтобы она превосходила мужчин по умственным способностям. Однако параллельно новорожденной удалили сопутствующие воспоминания. Из девочки воспитали врача-клинициста. В дальнейшем начальник больницы сделал ее доверенным лицом, отправлял ее по ту сторону моря на поиски Рокфеллера. Начальник больницы сознавал, что, опираясь лишь на собственные силы, невозможно уберечь больницу от бедствия, и потому тайком отрядил к неприятелю специального представителя за помощью, чтобы обсудить планы совместного противостояния угрозе.

– Но почему это была она, а не ты? – спрашиваешь ты у смотрителя тоном любовника, приглядывающегося к сопернику.

– Рокфеллер, естественно, нам неприятель. Обе мировые войны у нас были с ним, – изо всех сил оправдывается смотритель, – но перед лицом жизни и смерти, существования и гибели все остальное отходит на задний план.

– А неприятель, что ли, женщин предпочитает? – спросонья переспрашивает Чуньчао, широко распахнув в замешательстве глаза.

– Это, наверно, прием завязывания дружбы через интимное знакомство и брак. В истории примеров тому море, – с неожиданным смешком добавляет также пробудившаяся Цююй.

– Нет, так начальник больницы проявил кристальную честность, – подчеркивает смотритель, – в подобную экспедицию он не мог отправить ни больных, ни врачей, а только родную дочь. Потому что путешествие то было совершенно без гарантий, одни риски. Мы так долго контактировали с неприятелями, но так и не поняли их. Это же Рокфеллеры. Отправлять кого-то другого, кроме дочери, было бы и безнравственно, и тревожно. Речь же шла о том, сможет больница выжить или нет. Я все больше осознаю величие отца. – Однако смотритель все еще не объяснил, почему не он стал участником миссии. Разве не он старший наследник начальника больницы?

Сяцюань с отвращением говорит:

– В этом мире все так закручено, что нет смысла допытываться, кто кем прежде был. К тому же я никоим образом не прихожусь внебрачной дочерью начальнику больницы. Это не мой отец. Не его я кровиночка. Я знаю, о чем говорю: я ему проводила вскрытие!

Смотритель настаивает:

– А он не объявлял официально, что ты ему потомком приходишься, он не сохранил воспоминание об этом. Людей, выведенных из синтетических генов, можно назвать сиротами без отца и матери. Чтобы ввести всех в заблуждение, начальник больницы заявил, что ты – дочь несчастной пары, которую родители произвели на свет, чтобы было кому позаботиться о братце-недоумке. Но ты определенно – создание его рук, он десять месяцев вынашивал твой плод. Тем же самым образом, которым Чудобольной сотворил Отрока-не-рыбу. Общие истоки у врачей и больных, как ни крути. С чего это ты утверждаешь, что не его дочь? А если ты выполнила задание, то ты вообще – богиня.

– Еще и «богиня», вот так потеха... – Сяцюань срывается на диковатый смех и смотрит на тебя, будто хочет заново переосмыслить отношения с тобой. Про себя ты думаешь: эх, дева бурная, дева речная! Почему бы тебе не проявить храбрость и не сделать шаг вперед? Ты словно видишь, как эта женщина росла и играла вместе с Отроком-не-рыбой. Они же оба – лишенные матери репликанты. Вот они совокупляются в салоне вертолета... Сердце твое рвется вверх на семь счетов и тут же падает вниз на восемь счетов.

– И после обнаружения Рокфеллера потребовалось устроить резервуар смертных душ? Откуда начальнику больницы известно о ситуации по ту сторону моря? – вклиниваются Чуньчао и Цююй.

– А он же анализировал содержание неприятельского кино. У него была коллекция из семиста двадцати тысяч голливудских фильмов. На склоне лет он не выходил на улицу, не заходил в палаты, а целыми днями сидел у себя в дирекции и крутил фильмы. Фильмы, а не истории болезни, поведали секреты с той стороны моря. Начальник обнаружил, что и у неприятелей имеются такие качества, как героизм и патриотизм. – Чем дальше, тем больше смотритель ударяется в краснобайство.

– Он глядел примерно такое же кино, как и мы сейчас? Смех, да и только. Не понимаю, какое это может иметь значение для медицинских исследований. – Пробудилась теперь и Дунлу. В ее словах сквозит брезгливость.

Теперь безмятежно спит – или прикидывается безмятежно спящим – только Айлао.

– Если пытаться зреть в корень, то больница в первую очередь занимается просмотром образов: снимков и кадров. Без образов не будет ни диагностики, ни лечения, – с абсолютной уверенностью говорит смотритель. – Со времен Аристотеля великие идеи всегда через образы преображались в религии, затем перетекали из религий в науки, потом из наук снова возвращались в религии и, наконец, из религий превращались обратно в образы. Вот такие дела. Устройство сетчатой оболочки глаза предопределило вид мира.

– Если уж речь зашла о той стороне моря, то я там никогда и не бывала. Не может ли так быть, что это просто образ? Исходя из того видео, которое мы только что посмотрели, неприятели также живут в воспоминаниях у малого Вэя, – выпаливает Сяцюань. – А значит, все это производные от производного. К тому же у малого Вэя воспоминания сбивчивые, там путаница на путанице.

– Нет, ничему нельзя верить, кроме фильмов, – в унисон объявляют Чуньчао и Цююй, часто моргая глазками, как актрисы из фарсовой комедии. И, уже разглядывая Сяцюань, добавляют: – Тогда получается, что она наша спасительница. Ах, богиня...

Ты снова смотришь на Сяцюань. Она яростно надувает щеки и выглядит донельзя огорченной. Ты вспоминаешь, что именно эта женщина тебя вызволила из воды, она помогла тебе выбраться из резервуара смертных душ. Но не значило ли это, что тебя вытащили из твоих собственных мозгов? Сложно сказать. А она, оказывается, искала Рокфеллера. Не подвела тебя интуиция, когда ты раньше предположил, что Сяцюань бывала по ту сторону моря. Эх, и еще именно она находилась рядом с апостолом во время «первичного лечения», она участвовала в создании тебя, устройстве все того же резервуара смертных душ. Вот список ее «добрых дел». А что же тогда из себя представляет неприятель?

– Нет, в этом документе говорится, что она направилась по ту сторону моря, но на полпути к цели бежала. – Смотритель потрясает материалами в руке, точно ему большого труда стоило зацепиться за брешь в истории. – Она досрочно вернулась. Она не помнила то, что видела и делала по ту сторону моря. Очередная тайна. Из-за этого непредвиденного случая начальник утратил доверие всех обитателей больницы сверху донизу, а заодно потерял контроль над ситуацией. Больные ухватились за шанс и устроили бунт. Эта дамочка обманула ожидания собственного папы. Так что никакая она нам не спасительница, она и есть настоящий источник бедствия. Она замарала титул богини. – Смотритель мрачно оглядывает «младшую сестру». Выглядят они как неродные люди.

– Вот те на, получается, с твоих слов, что она – всему зачинщица. Значит, надо переписывать историю больницы с нуля. Почему отдельные люди определяют ход истории? – Блестит прохладой взгляд за очками Дунлу.

Сяцюань говорит с лютой ненавистью:

– Вы... Вы меня разыгрываете. Я ничего такого не помню. Да и не может быть у меня в отцах начальник больницы. Это просто смешно. Я не бывала по ту сторону моря. Да, я хотела там побывать, но мое заявление на командировку отдел кадров больницы оставил без движения. Малой Вэй, я же все это тебе рассказывала.

Смотритель упрямо дерет горло:

– Это не вброс, не передергивания и тем более не ревность старшего брата к сестре. Все хранящиеся в музее истории больницы ценные материалы свидетельствуют, что ты бывала там. Есть здесь и письма, которые ты писала начальнику больницы. Кто, кроме тебя, осмеливался писать ему письма? Даже у меня наглости на такое не хватило. Однако ты не выполнила задание. Ты поддалась раздиравшим тебя противоречиям, стала отлынивать, заниматься другими делами. Позор это был на всю больницу. И еще в архивах говорится, что по ту сторону моря ты родила ребенка от неприятеля! Если ты в самом деле такая забывчивая, то надо тебе как больной все напомнить. А скажи-ка, муж твой... он неприятель?

Вся кровь отхлынула у тебя от лица, а душа скомкалась, как клок пеньки. Все большего сумбура достигают все обстоятельства начала и конца текущих событий. Ты уже осознал, что вас с Сяцюань связывают значимые отношения. Она, вероятно, – твоя создательница, а ты, в свою очередь, создал этот мир, в том числе людей в нем. И как вы тогда друг с другом соотноситесь? Нет, это все-таки лента Мёбиуса какая-то. Ты и хотел бы понять, да не можешь поделиться соображениями с присутствующими. Тебе стало известно еще одно обстоятельство: Сяцюань, возможно, заимела детей от неприятеля. Вот это скверно. Кто ее муж? Отрок-не-рыба или, может, апостол? Если они создали резервуар смертных душ, а резервуар создал тебя, то значит, что ты им ребенок. Сама мысль о таком обстоятельстве вызывает отвращение, крушит привычные человеческому мозгу рубежи, но в то же время задает чувство радости в отмщении.

Сяцюань хищно, непокорно улыбается.

– Чтобы я пошла на сговор с неприятелем? Великоват ярлык, который вы хотите на меня повесить. Давайте уж сразу приговорите меня к смерти за шпионаж. Но сколько материалов из музейных архивов не подвергались правке?

Ты вспоминаешь еще одну женщину, с которой ты состоял в интимной связи: Чжулинь. Вы с ней плыли вместе на корабле-госпитале по ту сторону моря. В это мгновение тени Сяцюань и Чжулинь у борта корабля накладываются друг на друга, они так непохожи и в то же время так близки. Все началось с того самого вопроса Байдай: от чего мрут врачи? Эта тайна до сих пор не нашла удовлетворительной разгадки. Врачей, конечно, убивали больные, но это явление внешнее. Ты снова смотришь на труп начальника больницы, из которого уже вытащили все внутренние органы. Стал человек незнакомой вещью.

– Давайте мы его заморозим, пока еще есть такая возможность, – предлагаешь ты в испуге и зависти, словно желая словами перетянуть на себя всеобщее внимание. Напряжение все нарастает, и тебе сложно его выносить.

Дунлу лаконично объявляет:

– Электричество отрубилось, нет для него холодильника. Попробуем мумию сделать. Чтобы потом потихоньку его исследовать.

Ты слышишь громоподобный храп Эйнштейна. Даже в такое время он умудряется сладко спать, хотя этот сон и прелюдия к смерти. А он покоен. Каким будет этот старик, если из него сделать мумию? Неизвестно. Этот старикашка из реформ сотворил революцию – войну с несметными жертвами во имя уничтожения больницы. И какой финал ожидать после такого? В тебе льется кровь отца. И кровь эта восходит к твоему деду, прадеду... Вплоть до самого Желтого императора. Или нет, по линии Рокфеллера... А разницы-то? Все эти корни можно проследить на несколько миллиардов лет назад вплоть до обитавшего в безбрежном океане одноклеточного организма. Тернист путь эволюции, один маленько неверный шаг – и не было бы сегодняшнего дня, а потому это, выходит, очень хитроумно-расчетливый план. Не думайте, что уже избавились от эволюции, вы по-прежнему ее часть, неоднородный замес, мутный хаос. Все это постоянно вертится, и за каждым ныне живущим стоят с десять миллиардов образчиков отвратной нечистой силы, нависающих над всеми нами неизбежным проклятием. Каким образом было решено, чтобы ты непременно проявился именно в этот момент? Почему Айлао даже в процессе насилия и смерти не отказывается от поисков тебя? Ты хочешь заполучить универсальный болеутоляющий аппарат, воспользоваться его функционалом, чтобы разок вычистить из себя грязную кровушку. Ты хочешь устранить все притворное, распрощаться с туманным прошлым. Может быть, так ты сможешь, как прежде, зажить с отцом, создать по-настоящему безвинную семью. Ты осознал, что семья – реальное оружие против лихолетья.

Однако ты остаешься стоять безразличным и равнодушным чахлым деревцем. Рядом с тобой четыре женщины. Ты все еще хочешь набраться храбрости в желчном пузыре и посмотреть на них, но при каждой новой попытке не выдерживаешь напряжения. Ты не можешь определиться с тем, в каких связях вы состоите. И тем не менее вам сейчас, похоже, нужно взаимодействовать, чтобы противостоять смертельной беде. Ты с нетерпением дожидаешься, когда Айлао выйдет из спячки и скажет тебе: «Дитя мое, я столько лет искал тебя. Я давно признал в тебе сына. Ты не можешь этого отрицать. Не надо идти против веры, не надо забывать о первоистоках». Ты надеешься, что он скажет тебе это, и в то же время боишься, что он в самом деле тебе такое скажет.

18. Пандора

Сяцюань уже не спорит с то ли смотрителем, то ли старшим братом, да и не так уж она зла. Она подходит, словно ища в тебе союзника, и с теплым родственным взглядом говорит тебе:

– Эй, малой Вэй, ведь мы с тобой в один голос отказываемся признать такого отца, верно?

– Верно. Ни в коем случае. Эти так называемые «отцы» породили нас вне нашего согласия. – Ты немедленно киваешь головой, точно принимая подкрепление.

– Все, что мы имеем на данный момент, – дело его рук, так?

– Разумеется.

– Тогда у меня есть одно соображение.

– Рассказывай.

Женщина подбородком показывает в сторону разоспавшегося Эйнштейна:

– Лучше нам отделаться от этого недохнущего старика. Это он все мутит, если бы он не явился, то не было бы и этих видео. Он забыл свои первоначальные прозрения, не смог сделать все то, чего давно желал, а теперь стал нам препятствием в наших серьезных делах. От него будет еще больше хлопот, он и есть источник бедствия. Ты же вроде бы хочешь отыскать универсальный болеутоляющий аппарат? Мы не должны позволить машине попасть в руки такому выблядку. К тому же что будем делать, если он начнет с тобой биться за женщин? – Она все-таки не признает саму себя, и от этого тебя охватывает водоворот эмоций.

– Да-да, и цели у него запредельные. Больница его объявила в розыск, – отзываешься ты.

– Он же, вероятно, и есть главный манипулятор больничной смуты. Такими темпами нас скоро схватят врачи, и тогда нам крышка, – замечает она.

– Но сам же он уходить не собирается. Мне хорошо известна его подноготная. – Ты чувствуешь себя в затруднительном положении. Тебе кажется, что Сяцюань все это делает, чтобы перевести стрелки, не дать вашей компании целиком сфокусироваться на ней. Сейчас она вместо тебя стала эпицентром событий, и все думают, что это из-за ее предательства случилась текущая катастрофа. Ты обрел покой, но и ревнуешь.

– А и не надо его никуда отправлять, надо с ним окончательно разделаться! – Женщина сверкает вздернутым кулаком перед твоим носом. Ход ее рассуждений довольно очевидный, проявила твоя спутница черствость, присущую врачам от природы. И вот она еще сует тебе какую-то коробочку.

Не думал ты, что и Сяцюань может быть такой. Она же, кажется, против насилия в ответ на насилие? Тебе противен Айлао, но ты не смеешь и подумать о том, чтобы он умер. Женские сердца поядовитее жал змей и скорпионов будут, нельзя верить ни одному слову, которые женщины произносят даже в мирное время. Возможно, сказывается впрыснутый в тело Руссо вирус СПИДа. Она тоже хочет возмездия. Ты заодно вспоминаешь ту сцену в самом начале вашего знакомства, когда Сяцюань вынудила тебя выдернуть кислородные трубки у больного из носа. Ты все отказывался принять Айлао в качестве отца. А теперь, когда открывается перспектива наконец-то разобраться с ним, ты трусишь. На старике этом ведь запятнанный кровью белый халат. Он же не только Эйнштейн, он еще и Гевара. Сяцюань раньше отмечала, что он изначально хотел сделать как можно больший вклад в эволюцию человечества. Впрочем, теперь думать об этом нет ни смысла, ни времени. С учетом того, насколько важны для тебя отношения с этой дамой и какое развитие они могут получить в дальнейшем, ты решаешься отбросить чехарду в голове и прислушаться к Сяцюань. Женщина, ко всему прочему, заявляет тебе:

– Это же Марс, так что думать не о чем.

Упоминание красного светила приободряет тебя. Ты можешь творить здесь что угодно, не подвергаясь никакому преследованию. Всю пролитую кровь скроет цвет планеты. Ты открываешь коробочку от Сяцюань, обнаруживаешь в ней таблеточки в виде конфет, достаешь их и манишь к себе Дунлу. Сначала женщина даже не шевелится, словно хочет сохранить беззаветную преданность Айлао – прямо-таки фанатичную преданность, с твоей точки зрения, но наиболее вероятно – притворную преданность. У Дунлу своих амбиций хватает, дама эта весьма целеустремленная, настанет день, и она в самом деле получит Нобелевскую премию и дорвется до поста начальника больницы, она не верит, что Айлао будет кормить ее с рук до конца жизни. Специалистка по истории военной медицины давно поняла, что со старым хрычом ничего не получится. Между Айлао и Дунлу раньше бывали стычки, а теперь вам тем более стоит пойти разными путями. Мужчины во имя мира ведут войны, женщины посредством войны посвящают себя миру. Тот факт, что ты не питаешь антипатии к Дунлу, лишь укрепляет в тебе ненависть и жалость к Айлао.

Ты продолжаешь завлекать любовницу отца. Еще чуть-чуть – и она, точно медведица, принюхивается, вытягивает язык, слизывает у тебя с руки засахаренное лекарство и громко сглатывает его. Возможно, за последние дни панического бегства и пряток Айлао даже сладкого не давал.

– Вкуснятина для тебя, паинька. – Ты со смешанными чувствами смотришь на женщину. При вкушении еды к ней возвращается животный лик, восстанавливающий твое расположение к ней. Она клянчит еще конфет. Ты достаешь сладости, снова поворачиваешь голову и бросаешь разбойничий взгляд на Сяцюань. Она равнодушно наблюдает за вами, как совершенно посторонний человек.

– Что вы тут за спектакль разыгрываете? – Айлао наконец-то продрал глаза и потягивается. Ты неловко поворачиваешься вполоборота. Чуньчао и Цююй не спят, шепотом переговариваются они о чем-то. Сяцюань продолжает отслеживать каждый твой жест и каждое твое движение, будто глазами отдает тебе распоряжения.

– Хочешь сладкого – надо что-то дать взамен, – говоришь ты Дунлу. Опыт подсказывает тебе, что все больничные женщины жадны до еды. И все их достоинства и недостатки сосредоточены в этой особенности.

– Что надо сделать? – Дунлу обоими глазами следит за конфетами.

Губами ты указываешь в сторону Айлао. Придерживая очки, Дунлу глядит туда, сразу все понимает, но на ее лице проступает одна скука. Ты подбадриваешь:

– Здесь ничего сложного, все очень просто. Если хочешь стать начальницей больницы, то делай, как я говорю. Ты же хочешь дописать докторскую, получить Нобеля? Это неотъемлемый шаг на пути к долговечному миру.

– Принято, – отзывается женщина.

Дунлу поднимается, раздевается донага, раздвигает ноги и направляется к старикашке. Беспросветные глаза Айлао враз заходятся искрами. Он обхватывает женщину, валит ее на пол. Скорее всего, в последнее время они не уделяли достаточного внимания таким вещам. Точно участвуя в шоу или проходя тантрическую практику, Дунлу совокупляется со стариком и одновременно нащупывает клейкую ленту, принимается обматывать ему шею, чтобы отрезать доступ к кислороду. Твое сердце тут же повисает в неопределенности, будто ты снова тонешь в водах. Айлао даже не пискнул, он словно заведомо предвидел наступление этого момента. Он медленно поворачивает голову, ни на кого другого не смотрит, лишь неотступно вперился в тебя, и во взгляде его нет ни вражды, ни страха, напротив – родственное сочувствие и милосердие. Ты сталкиваешься лицом к лицу со страданием через разлуку с близким человеком, от чего у тебя невольно рождается страх. Из глотки Айлао несется звук, напоминающий отхаркивание мокрот, звук этот ожесточенный и устойчивый, дополняет его шорох раскалывающегося металла. Мышцы старческого лица сотрясают судороги, изо рта и носа течет плотная зеленая жижа. Из последних сил он тянется, пробуя нащупать в кармане баллончик, но Дунлу выбивает тот у него. Чуньчао и Цююй прячут сжатые в кулачки руки и, не издавая ни звука, любуются представлением. Их интересует в первую очередь Дунлу. Сяцюань косо пялится на смотрителя, словно петуха этого вы душите в назидание таким обезьянам, как он. Вот в чем заключалось истинное намерение твоей спутницы. Ты не раз подумываешь о том, чтобы отвести руки Дунлу, но в конечном счете даже не сдвигаешься в ее сторону. А Дунлу впадает во все больший экстаз, на широком лбу проявляется красное сияние, словно она готовится к грандиозной кульминации совокупления. Плечи и грудь Айлао несколько раз вздрагивают, и наконец мужчина мешком обваливается на пол. Из его горла продолжают вырываться шипящие звуки, прислушиваешься ты внимательно: «Гевара, Гевара». Вся ваша честная компания никак на это не откликается, а ожидает развязки. Лицо Айлао белеет, и непостижимым образом тело человека принимает вид трупа, даже люди, ни разу не видавшие мертвых, сразу распознают в нем падаль, в одно мгновение тело утратило все человеческие свойства. Только тогда Дунлу отрывается от старика. Ты наблюдаешь, как тусклый отсвет бурого огня одним мазком опускается на лицо мертвеца. Только на Марсе могут происходить такие злодеяния. Тебе кажется, что хрыч отлично понимал, к чему все идет, ощущал готовность Дунлу его укокошить и потому никоим образом ей не противился – это скорее уж, как бы странно это ни звучало, самоубийство. Ты вспоминаешь слова Айлао: «Тени на воде это, роса и молнии, иллюзии». И только тогда ты осознаешь, что вообще не понимал его.

Ты немного огорчен, но стараешься придать себе безмятежный вид, словно ты только что исповедался, получил отповедь от первородного греха. И вдруг ты будто видишь перед собой зыбкую, повисшую в воздухе тень человека. Это Желтый император – подавленный и захиревший старец, голову которого окутывает красный как кровь ореол... Но старец быстро исчезает. И думаешь ты, что отхлопотавший целую жизнь Айлао наконец-то может упокоиться с миром. Тебе больше нет нужды печалиться до белесых седин в три тысячи вершков над вопросом, стоит или не стоит признавать ваши отношения узами отца и сына. Однако в этот самый момент ты вспоминаешь о скоропостижной кончине родного отца. Когда ты еще был ребенком, тот самый человек оказался вовлечен в конфликт между врачами и больными, и родственники пациента убили доктора. Неожиданно из ниоткуда появилась величавшая себя матерью женщина, вбежала она в больничный морг, чтобы попрощаться с отцом. Женщина склонилась над покойником, бросила два слова «корень зла», а затем выпрямилась, подошла к тебе и обняла. Ты был так близок к ней, что чуял исходящую от ее тела затхлость, видел буро-красный шрам в виде креста у нее на горле.

От отложенного выхода на сцену матери у тебя перехватило дыхание. И развязка эта будто бы уже наступала, причем бесчисленное множество раз, каждый раз с несколько разным набором деталей. Думаешь ты еще, что это не более чем галлюцинация твоего мозга, и не удерживаешься от отчаянной мысли, что все твои мечты суть прах.

Ты просишь смотрителя помочь тебе отыскать архив по Эйнштейну. Ты подчеркиваешь, что он был вовсе не больным, а врачом. Причем самым последовательным приверженцем больницы. Только верность свою он проявлял экстремальными средствами. Материалы о нем следует искать не в историях болезни. Смотритель поглядывает на труп Айлао, заодно охватывая взглядом и Сяцюань, и отзывается, что будет сделано. Возможно, он все еще полагает, что они приходятся друг другу родственниками.

– Найдем архив – сможем воскресить его, – утверждает он это с полной уверенностью и, договорив, ускользает в пустое помещение, откуда долго не появляется. Вы проходите внутрь и обнаруживаете, что он принес себя в жертву, расшибив голову о стену. Увидев это, Сяцюань ехидно улыбается. Тебе кажется, что на вас лежит двойная вина. Со смертью смотрителя подошла к концу и история больницы. Вот так несколько ведущих мужчин, руководителей больницы – начальник больницы, Айлао и смотритель – все приказали вам долго жить. Остались только ты и четверка женщин, из которых Сяцюань – старшая, Чуньчао и Цююй – средние по возрасту, а Дунлу – самая юная. Домучились вы с ними до этого момента, а семьи из вас все равно не вышло. Даже неизвестно, подвернется ли такая возможность теперь, когда все остальные мужчины погибли. И тут до вас доносится рев обезьян, который становится все ближе и ближе. Вы прячетесь.

1. Матери

В музей истории больницы врывается Отрок-не-рыба. Его сопровождают доктор Дато, главред и обезьяны. Обходят они все помещения, принюхиваются и, не найдя ни тебя, ни женщин, растаскивают все архивы. После долгих топтаний на месте зеленая армия мира отступает.

Ты интересуешься у Сяцюань:

– А теперь что будем делать? – Ты волнуешься: если вы столкнетесь с более серьезным бедствием, то вам – четырем женщинам при одном мужчине – обороняться будет нечем.

Сяцюань отвечает:

– Давай покушаем, отдохнем и потом решим.

Не сговариваясь, вы находите какие-то продукты, едите и отсыпаетесь в сравнительном покое подле трупов стариков. Слишком короткая получилась передышка, даже восстановиться вам едва ли удается.

По пробуждении ты набираешься смелости и говоришь:

– Может, поищем универсальный болеутоляющий аппарат?

Поколебавшись немного, Сяцюань кивает головой. Несогласия не выказывают и остальные три женщины. Наконец к вам вернулась бодрость, можно двигаться дальше.

– Спасибо, что присматриваете за мной, – от чистого сердца говоришь ты, словно хочешь тем самым дать понять, что ты еще жив, а заодно подлизаться к дамам. Ты отправляешься в опасную зону, и без них тебе не справиться. Женщины окружают тебя, точно оберегающие детеныша самки. В тебе просыпается привязанность к ним, которую обычно сын ощущает к матери. Таков, видимо, естественный эффект после отцеубийства. Да и ты им нужен. По крайней мере, судя по роликам, все они целиком и полностью порождены твоими мозгами, так что ты им в некотором смысле отцом приходишься. Невообразимые у вас отношения. К тому же остальные три женщины не хотят, чтобы все под себя подгребла Сяцюань. Вот так один мужчина и четыре женщины бросают трупы и выдвигаются походным шагом, напоминая вышедшую порезвиться стайку членистоногих, а не собирающуюся совершить великое дело во имя выживания человечества группку героев. Вот только в каком направлении вам идти?

Сяцюань глубокомысленно говорит:

– Пускай малой Вэй указывает нам путь, он же как-никак – творец больницы? – Будто это все твое личное дело, к которому никто больше не причастен. Сказав это, Сяцюань берет тебя под руку, точно хочет объявить, что только у нее с тобой есть дружеская связь, особые отношения.

Ты торопливо отнекиваешься:

– Да нет, не я, а ты...

Остальные женщины холодно переглядываются.

Снова слово берет Сяцюань:

– Пойдем поищем универсальный болеутоляющий аппарат, как предлагает малой Вэй. Эта машина существует не только на чертежах. Посмотрим, в чем там закавыка! Даже если это бомба будет, то все равно хоть что-то заполучим. Дадим ему еще разок разочароваться? А то малыш самонадеянный, что ему ни говори – все равно не поверит. Каково бы ни было его происхождение, все равно он в конечном счете больной ребенок. Мы должны о нем позаботиться. Но путь очень тяжелый, надо быть готовыми пожертвовать собой. Ну как, готовы?

Остальные три женщины отзываются в унисон:

– Смерти мы не боимся, но и не хочется пропасть ни за понюшку табаку. Если уж найдем универсальный болеутоляющий аппарат, то хотим получить по заслугам. – Они окружают тебя. Женщины поднимают тебя на руки.

– Ладно, ладно, если настанет такой день и больницу восстановят, то вы составите ее руководство. – Ты разбрасываешься обещаниями, ощущая, что нелишним было бы обдумать единую тактику продвижения.

– А кто тогда будет начальником больницы? – Чуньчао, Цююй и Дунлу то ли с ревностью, то ли с неприязнью смотрят на Сяцюань.

– Начальником больницы? Вы, что ли, думаете, что это буду я? У меня к этому интереса совсем нет. Да можно обойтись без начальника больницы. Не больно-то и хотелось. Вы не забыли, какая участь постигла мужчин? Да и малому Вэю все равно. – Сяцюань демонстрирует силу. В сравнении с другими дамами она кажется честолюбивой и дальновидной, даже готова в этом дать фору Дунлу – женщине «отца».

Цююй надувает губки.

– Что-то не верится.

Чуньчао непосредственно объявляет:

– И еще нам надо подыскать мужчин. Лучше уж выйти замуж. Все мы уже немолоды. – Она мельком оглядывает себя.

Дунлу не знает, как поступить, она подрастеряла дерзость, здесь она самая ничтожная, только-только лишилась покровителя. У нее проявляется некое раскаяние. Она снимает очки и неустанно протирает их. Ей остается надеяться только на тебя. Дунлу, вероятно, совершенно уверена, что ты – ее мужчина, ведь прежде она была с твоим отцом, а также имела с тобой кое-какие контакты.

Женщины опускают тебя на землю.

Сяцюань пренебрежительно заявляет троице:

– Вам есть о чем подумать.

В этот момент снова начинает закручиваться плотная дымка, а от поверхности планеты исходит свистящий звук.

Чуньчао хлопает себя по груди.

– А мы не боимся заблудиться. Я же здесь. У меня при себе деньги. – И на шаг приближается, внимательно разглядывая тебя.

Цююй тоже не сдается и делает шаг к тебе.

– У меня тоже есть деньги.

Дунлу немного растеряна, но и она приближается к тебе. С Айлао она так ничего и не получила, исследования связи мира и войны никак не продвинулись, так что и с докторской степенью все обернулось пшиком. Она вставляет:

– Но туман такой плотный, что дороги не видно, деньгами здесь, к сожалению, не поможешь.

Чуньчао отзывается:

– Ну и что с того, что наш путь посложнее будет? Я с закрытыми глазами преодолела уже с тысячу дорожек. Верно говорю, дорогой Ян? Нам нечего страшиться.

Цююй добавляет:

– Хм, «нечего страшиться»... Если нечего страшиться, то что же это мы в музей истории больницы прибежали? – Сослуживицы вроде бы собираются поскандалить.

Дунлу осторожно советует:

– Не пугайте братишку Вэя. – Она на тебя бросает взгляды, полные мольбы о помощи. Ты настороженно наблюдаешь за ней.

Сяцюань теребит рукав.

– Что вы задумали? – Она ведет себя как главарь банды. Только у нее была плотская связь с тобой.

Между женщинами в самом деле разгорается ссора, каждая хочет перетянуть тебя на свою сторону. Спутницы твои срываются на непечатные слова. Дамы пускают в ход всевозможные крепкие выражения. Но стоит ли удивляться сварливым бабам? Столь ли большая разница, по сути, между лучшими и худшими из женщин? На Марсе все как обычно. Только маленьким людям и женщинам тяжело здесь прокормиться...

Ты совсем расклеился и замер от страха, тебе не кажется, что эти дамы даже отдаленно напоминают матерей. Ты вырываешься, подбадриваешь себя и пробуешь всех примирить.

– Хватит. Успокойтесь. Нам еще предстоит неблизкий путь с определенными трудностями и лишениями. Споры и ссоры – пустая трата энергии, пойдемте – другого выхода нет. – Получается у тебя косноязычно, но какой-то эффект есть. Ты проявляешь в себе взрослого человека.

Смотря на тебя, женщины все-таки останавливаются, но все равно выглядят раздраженными. Досадно, но, кажется, у тебя есть некий авторитет. Что, впрочем, и неудивительно, ты же здесь единственный мужчина, к тому же юнец на вес золота. Ты предполагаешь, что вот так оно и будет с женщинами. Мелкие у них мыслишки, не думают они наперед, но по-другому со смертными душами и быть не может. И в то же время трогает то, что делают и предпринимают эти дамы. Ты снова ощущаешь прилив самодовольства, только не знаешь, кого сделать своей фавориткой, довольно большое у тебя пространство для выбора, это еще та тема. Ты все это время был с Сяцюань, но тебе кажется, что и у молоденькой Дунлу есть свои прелести. Да и с Чуньчао и Цююй надо попробовать. Попрепирались они, выбились из сил и не спорят больше, а галдят, болтают и шутят, точно задушевные подруги, поднимают тебя и дальше идут стройным шагом. И все-таки какое-какое главенство здесь, по идее, за Сяцюань.

2. Получеловеки

Женщины в первую очередь отправляются на сестринский пост, отыскивают и забирают помаду, кремы для лица и прочее в этом роде. Точно все предыдущее было лишь подготовкой к наконец начавшемуся основному делу.

Затем все на ходу разговаривают, но не про тебя, а про универсальный болеутоляющий аппарат. Цююй заявляет, что это губка, впитавшая собранные с мертвых тел токсины. Чуньчао уверят, что это любовь. Сяцюань предполагает, что, возможно, никакого аппарата не существует вовсе и все это лживая фабрикация. Тебе кажется, что это дальнейшая разработка на основе подмены лечения повествованием, такая машина соединяет всех существ и вещи в единую сеть и лечит человека на основе показаний датчиков.

Вклинивается Дунлу:

– Вы все неправильно говорите. Согласно моим исследованиям, УБА – это само человечество. Появление универсального болеутоляющего аппарата привело к полному исчезновению из Космоса больницы не только как института, но даже слова. Человечество, уподобившись всем остальным существам в природе, возвратилось в эпоху без больниц. Если уж звери обходятся без клиник, не делают инъекции и не принимают лекарства, то и люди могут как-нибудь приспособиться. Вспомните животных на воле, подумайте о том, как они выживают и сами себя исцеляют. Никаких медикаментов в грязной топи у крокодила с искалеченной конечностью нет, но не бывает у него и заражений, рана сама собой затягивается. Люди обладают схожей врожденной способностью, но они сами у себя ее отняли посредством сотворения цивилизации и благоприобретенной зависимости от лекарств. А потому выходит, что чем дальше, тем больше уступают люди животным в способности выживать. Так и образовался порочный круг вокруг больницы. К чему нам универсальные лечебные аппараты? Лучше было бы человеку вернуться в естественное состояние. И тогда будет нам самоизлечение.

Ты задумываешься. Весьма мудрено Дунлу высказала эту мысль, вероятно, она взяла ее из научной статьи собственного сочинения и высказывает мнение, чтобы добиться от тебя симпатии и помощи. С другой стороны, на этот раз Дунлу совсем не упоминает Желтого императора.

Сяцюань фыркает, видимо, по поводу ребячливости монолога. Где это в Поднебесной устраивают такие благие дела, как обеды даром и лечение забесплатно?

Чуньчао и Цююй скалят зубы:

– Природа, говоришь? Погляди вокруг себя, где тут природа? Не надо обманывать миленького Яна, он еще ребенок.

Вскоре вам на дороге попадается еще больше трупов, причем невозможно разглядеть, кто врач, а кто больной. Вы еле-еле плететесь, осторожно перешагивая через наваленные тела.

– Наверно, надо остановиться, – робко предлагает Дунлу.

– Хм, как-то сразу у тебя решимость пропала. Так недалеко и до того, чтобы стать посмешищем для мужчин, – с усмешкой откликается Сяцюань.

Мертвецов заглатывают несколько чудищ с длинными шеями, короткими головами и выдающимися вверх сдвоенными рогами. Время от времени создания поднимают глаза и приглядываются к вашей компании. Походят твари на людей, но это не обезьяны, скорее уж крысы. Это мутировавший в больничной лаборатории синтетический вид животных. В мозги им имплантировали генно-модифицированные популяции особых бактерий.

– В такой ответственный момент пусть все-таки мужчина принимает решение, – колеблется Чуньчао.

– Он нам костяк, – добавляет Цююй.

– Я-я-я... – От тебя ждут решение, а тебе не под силу его принять. Ты хоронишься за спиной у Сяцюань.

– Ой. Выглядит вроде как молодой, а по факту старенький. Смотрите-ка: голова у него выбритая, а спина сгорбленная. Бедняжка. – Цююй и Чуньчао нагоняют тебя и подхватывают под руки.

Дунлу тревожно шепчет:

– Не тяните его, больно сделаете.

Женщины бормочут и мурлыкают, они будто не в состоянии тебя отпустить. Сяцюань заключает:

– Соберитесь. – По ее решению вам надо преодолеть трупы, обойти чудищ и направляться дальше.

Ты видишь, с каким настроем идут женщины, идут, словно танцуют, точно вы на вечере литературы и искусства, напоминает тебе все это, как вы с твоими спутниками-мужчинами – Лоуби, Юдином, Сюаньцинем и Цзинпаем – безо всяких ограничений прогуливались по кораблю-госпиталю, обозревая из раза в раз превосходные картины. Но это не корабль-госпиталь, а Марс, и здесь все по-другому. Вы сторонитесь «получеловеков», проходите еще немного дальше, и вам дорогу преграждают рухнувшие перекрытия. Больница обратилась в руины. У тебя подкашиваются ноги. Четверо женщин подхватывают тебя и с громким криком тащат наверх. Еле-еле перебираетесь вы через завалы, а по ту сторону – те же обрушившиеся, да еще залитые кровавыми пятнами стены.

– Что-то не так, – проницательно замечает Сяцюань.

– А ты откуда знаешь? – спрашивает Чуньчао.

– Тебе прозорливости не хватает, – отзывается Сяцюань.

– Ты кого пытаешься запугать? Кто себя не чувствовал глупо в больнице? – возмущенно интересуется Цююй. Снова назревает ссора.

Дунлу машет на всех руками:

– Сестрицы, не надо, не надо. Думаю, лучше будет, если братишка Вэй будет между нами.

Чуньчао и Цююй в один голос заявляют:

– Отлично, миленький Ян, мы тебя защитим, золотко ты наше. Мы будем твоим караулом.

Ты спрашиваешь:

– Вы меня все разом охранять будете? Или по очереди?

Сяцюань раздраженно шикает. Остальные три женщины закатывают глаза. Сяцюань делать нечего, вот она и говорит:

– Только послушайте, как он говорит. Впрочем, это даже мило, все, как и раньше, в его духе. Не будем препираться между собой. – Лица Чуньчао и Цююй излучают самодовольство. Дунлу смотрит на тебя неотрывно, с явным страхом.

Так и оказываешься ты в окружении женщин, ни дать ни взять начинка в пирожке. Вы снова приходите на ферму. Здесь даже еще больше мертвой живности с вытекшими наружу внутренностями. И еще обретаются здесь разбредшиеся бойцы, вновь непонятно, врачи это или больные, наполовину они как люди, наполовину как дьяволы, зато все как один самцы с внешностью живых трупов, носят они при себе прихватизированные клюшки для гольфа и «амулеты божественного спасения», бродят они сквозь заросли с голодным видом, иногда останавливаются, наклоняются и принимаются зубами драть покойных. На ваше счастье, высокие растения прикрывают тебя и женщин, вас за ними не видно. Вскоре появляется еще одно стадо получеловеков. На них практически нет одежды, мутной кровью вымазаны их тела, у кого-то не хватает конечностей. Вперились в вас безжизненным взором со своей стороны зарослей получеловеки, напоминая тигров, разглядывающих из-за забора стадо ослов, с флангов направляются они быстро к вам. Все больше скапливается здесь зловонных тварей странного вида, скашивают они глаза, кривят шеи, отворяют настежь пасти, непристойно предаются злобному смеху и пищат наподобие гудка парохода. Но смотрят они неотрывно на четырех женщин, а тебя вроде как и вообще не видят. И, кажется, это тебя задевает.

– Эй, может, настало время тебя сдать, чтобы спасти себя? – испытующе уточняет Чуньчао.

– Прикройте меня, – обиженно парируешь ты голосом маленького мальчика, со смертельным ужасом наблюдая за нарастающей подобно паводку волне монстров. А те засучивают рваные рукава, показывая разодранные и раздувшиеся бицепсы. Тела у созданий темно-зеленые, с чешуйками и сочащимися слизью язвами.

– Ладно, ладно. Вот так человечишко. Будем мы тебя защищать и дальше, продолжай сидеть у нас на шее, – сквозь стиснутые зубы обещает Цююй.

Точно утратив контроль надо всеми шестью органами, Дунлу растерянно приглядывается к Сяцюань:

– Что такое...

Сяцюань нетерпеливо отзывается:

– Сохраняйте присутствие духа. Бояться нечего. Мы же и не такое видели.

Это уже совсем нелюди. Больница в процессе перехода под управление мутировавших существ. И вдруг оборотни выдавливают из глоток набор нечленораздельных звуков, с трудом вслушиваясь в которые, ты наконец разбираешь:

– Давненько мы с женщинами не сталкивались. Давненько мы с женщинами не сталкивались... Дайте-ка мы вас распробуем на вкус.

Услышав это, все четыре женщины опускают головы и молча ускоряют шаг. Причудливого вида получеловеки переходят на бег, кое у кого обе ноги взмывают ввысь, по вертикали скачут они вперед, залетая дальше вашей пятерки, кое-кто лезет поверх разделяющей вас растительности. Сяцюань подает клич, уводит вас дальше, отбиваясь от наступающих красным крестом и прикрывая тебя своим телом. Однако на стороне противника очевидный перевес, со страшными воплями продираются эти твари к вам. Ты видишь, как пара крупных рук с избытком волос цепляется за воротник Сяцюань. Та ревет точно тигрица. Ты вопишь на троицу женщин:

– Помогите ей! – Сначала было остолбенев, Чуньчао и Цююй, маша крестами и забивая нападающих, кидаются к Сяцюань и вызволяют ее. А Дунлу так и осталась стоять на прежнем месте, то ли онемев, то ли размышляя, словно ей предложили обдумать тяжелейший научный вопрос. Показывается еще больше чудовищных морд с длинными подтеками слюны. Сяцюань коротко рявкает, и четверка женщин берет тебя в круг. Уподобившись ветрякам, покровительницы размахивают имеющимися орудиями, не давая подступиться нечистой силе. Однако той все больше и больше, обступают они вашу компанию волчьей стаей и скалят зубы, наслаиваются друг на друга, маневрируя вокруг вас. Боковым зрением видно, что на стороне Дунлу вот-вот образуется брешь.

– Нет, так не пойдет. – Сяцюань оглядывается.

На лице Дунлу, точно она что-то поняла, отражается страх.

Ты про себя вопишь: «Нет, нет...»

Но Сяцюань, Чуньчао и Цююй, как по молчаливому согласию, молниеносно вытягивают три пары рук и толкают Дунлу в самую гущу получеловеков. Шумят оборотни, вцепляясь в женщину. Дунлу несколько раз крутится в воздухе, отлетают очки, и только ее крупное тело падает в дьявольские лапы, как лицо тут же мертвенно сереет, глаза закрываются, и больше уже никаких звуков она не подает. Оставшиеся три женщины пользуются шансом и утаскивают тебя прочь.

– А ее мы спасать не будем? – Ты вертишь головой, пытаясь хоть что-то увидеть, а сердце твое ходит ходуном.

Сяцюань треплет тебя по голой башке.

– Дунлу-то? Да ничего страшного. Она знает, как за себя постоять. К тому же так она принесет себя в жертву во имя дела. Она среди нас самая сильная и самая молодая, при ней эрудиция и медицинский талант, она быстро найдет общий язык с извращенцами. Если ты с этим не согласен, то мы тебя больше не будем развлекать прогулками.

Чуньчао и Цююй тянут тебя за собой. Ты с мольбой смотришь на Сяцюань, но она отвернулась и поскорее утаскивает тебя прочь.

3. Ангельский экстаз

Как и в самом начале, когда тебя водили на врачебный осмотр, женщины поддерживают тебя под локотки и продвигаются вперед. Дамы, по всей видимости, вспомнили, что они здесь хозяйки, а ты гость. Быстрее всех вышагивает Сяцюань, она кипит праведным гневом, вид у нее такой, будто она не доверяет другим женщинам. Ферма кажется бесконечной, произрастают новые растения, беспорядочно шумят они, неотличимы друг от друга здесь музыка жизни и музыка смерти. Ты устал и душой, и телом, да к тому же приуныл от утраты Дунлу. И думается тебе, что если найдется универсальный болеутоляющий аппарат, то оставшиеся женщины обязательно будут биться за него. Начнется конфликт, интересно, чью сторону ты в нем займешь?

– Что стряслось? Видно, как ты убиваешься. Из-за тебя мы чуть не лишились жизни, – ругается Цююй, лягая тебя ногой.

Не желая отставать от подруги, Чуньчао колотит тебя по лбу.

– Душа болит за тебя, – лживо заявляет она.

– Я уже немолод, подустал. – Ты совсем обескуражен. – Дальше я идти не могу. Может, вы сами пойдете искать универсальный болеутоляющий аппарат?

– С какой стати? Нам останавливаться нельзя. Вы сильно рискуете. Именно когда не остается сил двигаться, тем более надо идти дальше. – Сяцюань не пытается воспрепятствовать избиению тебя со стороны Чуньчао и Цююй.

– Зачем вы все так настаиваете на том, чтобы я шел с вами? – спрашиваешь ты.

– А разве не ты тот дрянной человечишка, который сотворил не то больницу, не то Космос? И ты не думай, что я так пытаюсь заморочить тебе голову. Мы – ангелы, пришедшие тебя спасать. Что бы ни случилось, нам придется быть продолжателями рода. Надо с помощью универсального болеутоляющего аппарата превратить тебя в нормального мужчину, – поясняет Цююй, продолжая коситься на Сяцюань. Та отвечает ей свирепым взглядом. А ты задумываешься: наступит ли день, когда можно будет восстановить семью? Ты и хочешь, и боишься этого.

Глаза у Чуньчао бегают.

– Давай-ка я тебе расскажу историю, чтобы ты немного успокоился. Сумбур у тебя в мыслях.

– Хорошо, ангелочек. – Тебе приходится соглашаться. Ты приходишь к выводу, что такие проводники между обителью бессмертных и миром живых существ, вероятно, располагают большим запасом материнской любви.

Чуньчао начинает:

– Жил да был больной, создал он себе шар, в который можно было бы схорониться на случай конца света. Шар этот мог катиться с горы и плавать в воде. Когда настал день «конца света», а то было воскресенье, больной спрятался в шаре, да так вышло, что заело замок, шар нельзя было открыть, и он оказался заперт в нем. И вот для него настал конец света, пока остальные гуляли и веселились. Это подлинная история. Он слишком верил в себя и совсем не верил в ангелов. – Договорила и давай хихикать. А тебе этот сюжетик вовсе не кажется смешным. Ты допускаешь, что это Чуньчао высмеивает тебя. Слушая историю, ты вынужденно сдвигаешься к Чуньчао. Голова у тебя кружится от ее птичьих речей.

Видя, куда все клонится, встревает Цююй:

– Мы уже обсудили тайны больницы. Надо идти дальше. Останемся здесь – нас выпотрошат живые трупы. Вот вам и конец света. Миленький Ян, тебе разве не страшно?

Ты сознаешь, что женщины установили над тобой полный контроль, что ты утратил право на чрезмерные притязания. Но ты в то же время не понимаешь, в чем заключается твоя ценность. Созданный тобой мир уже погиб один раз, а скорее всего, много раз. Ты также не знаешь, кем ты был до того, как сотворился этот мир. Вам мельком что-то показали в видеороликах, и все сразу в это поверили. Это мир, в котором властвуют образы и видения. С чего это вдруг тебя записывать в творцы? Да и без разницы тебе, спасут тебя или нет эти женщины. Но раз уж вы все равно оказались вместе, тебе не хочется, чтобы они тебя покидали, ты боишься, что им все надоест, что они отвернутся от тебя и уйдут.

Ты спрашиваешь:

– А Дунлу умерла?

Сяцюань косится на тебя.

– Ты что, все еще думаешь о ней?

И тут впереди появляется скопление запыленных теней. На этот раз перед вами мягкотелые киборги в форме медуз высотой в полчеловека, похожи они на ребятишек-подростков, тянут сетчатые ручонки, преграждая вам путь, точно вратари. Вот и настала крышка.

– Ай-яй-яй, а этой братии чего надобно? Страсти или наживы? – бормочет Чуньчао с удивленным взглядом.

– Наверно, наживы. Посмотри, какие они жалкие, у них скоро, видимо, энергии вообще не останется. Наши тела им ни к чему. Будто вы так и не усвоили простую мысль, что в больнице при деньгах и черта можно заставить жернов крутить, – гнусавит Цююй.

– Вы же обе в финансовом отделе больницы работаете? Вроде бы говорили, что имеете доступ к деньгам. Доставайте их поскорее, отдайте этим оборотням, – с каменным лицом окликает Сяцюань.

– Не пойдет, если нам не удастся стать руководством больницы, то мы с этими деньгами уйдем на покой, – заявляет Чуньчао.

– Может, стоит прийти на помощь. Мы же все-таки ангелы. – Цююй с тревогой смотрит на тебя.

– Тогда что ты дашь нам взамен? – интересуется Чуньчао.

– Обеспечу вам покойную старость, по рукам? – отзывается Сяцюань.

– Мне еще мужчина нужен, – заявляет Чуньчао.

– Становись в очередь, – со смешком бросает Цююй.

– По рукам. Мы следуем за вами. – Сяцюань принимает покорный вид и вопрошающе глядит на тебя. Ты неловко киваешь.

Чуньчао и Цююй возрадовались:

– Слово обратно не воротишь. Мы хлебнули лиха в этом мире. Больница изо всех сил нас обманывает. Мы ей верить не будем.

И даже после таких слов они все равно достают из карманов деньги и раздают их киборгам.

– Дружочки, вот вам игра. Поучитесь счету. – Создания хватают купюры и монеты и действительно принимаются их пересчитывать. Женщины застывают, словно перед ними разыгрывают сеанс магии.

После долгой паузы Чуньчао замечает:

– У них в мозгах, как и у машин, введен протокол на получение красных конвертов с подношениями. Без денег они никакие операции не выполняют. – Вы никогда прежде не видели, как киборги деньги считают, от таких видений недолго и окочуриться. Машинки оказываются посноровистее, да и поприлежнее людей. У Сяцюань при виде всего этого на лице всплывает жуткая улыбка.

Пересчитали деньги твари и пропускают вас. Идет ваша четверка дальше. Вскоре вы снова наталкиваетесь на мутантов, уже другой разновидности, это существа, зародившиеся на мусорных свалках после развала больницы. Никаких сознательных намерений, в отличие от получеловеков и киборгов, за ними не ощущается, у некоторых тучное тело монаха-бонзы венчает кабанья голова, у некоторых отросли члены в заусеницах. В панике вы проскакиваете мимо. Чудовища бегут за вами. Впереди показывается конвейер для перемещения трупов. Цююй кричит:

– Нам туда, что ли?

Чуньчао бросает взгляд на Сяцюань.

– Уверена?

Сяцюань ничего не говорит, только машет рукой. Все вы ложитесь на конвейер и уноситесь прочь, скрываясь от мутантов.

По пути у тебя возникает подобие морской болезни. В замутненном сознании ты наблюдаешь, как женщины наносят макияж. Сквозь пелену пробиваются слова Сяцюань:

– Соберитесь, пошли мы на вынужденные жертвы, но все это для достижения великой цели. – Звучит это подбадривание как обман. В текущих обстоятельствах даже ангелы, вероятно, собьются с пути.

– Вовремя мы кинули Дунлу. Надо отпраздновать победу, – кидает Цююй.

– Денег только потеряли немерено. – Чуньчао принимает скорбный вид.

Две «бухгалтерши» привстают на конвейере и тянут руки, точно желая заключить с Сяцюань клятву на мизинцах. Так и происходит, только Сяцюань выглядит напряженной. Тебя эта сцена и злит, и веселит, кажется, что женщины переигрывают, а в мыслях поносят друг друга, желая спутницам мучительной смерти.

Цююй стонет и заявляет Чуньчао:

– Мы выглядим как больные, которым предписано поскорее сдохнуть. А мужчины же обязаны проявлять мягкость к женщинам.

– А может, все вовсе не так. Может, это мы – по-настоящему здоровые люди. Среди мужчин нет здоровых и сильных ангелов, которым никакие болезни и бедствия не страшны, – отзывается Чуньчао.

Затем они вместе обращаются к тебе:

– Командир красной ударной бригады, нет тебе нужды вечно сидеть с кислой миной, ты нам единственная надежная опора.

Получив с Сяцюань клятвенное обещание, Чуньчао и Цююй вскакивают и чмокают тебя по разу. Сяцюань прикидывается, будто ничего не заметила. Пара дамочек заливается смехом.

– Да, все ради тебя. Мы не можем дать тебе умереть. Мы, должно быть, летим к счастливой развязке и окажемся в сверкающей обители бессмертных. Эй, а ты знаешь, что такое женское счастье?

Ты уныло качаешь головой. И тут замечаешь, что дамочки неизвестно когда переоделись. Нет на них больше белых халатов и военных мундиров, все они одеты в черные трико, по виду напоминающие нижнее белье. Ты предполагаешь, что перемена объясняется желанием угодить тебе. Так женщины более походят на ангелов.

– Мы превозносим героев, сидящих в мужчинах. Начальник больницы и его собратья оказались ни на что не годны. А вот ты нас разочаровать никак не можешь, – с серьезным видом заявляют Чуньчао и Цююй, обмениваясь таинственными взглядами.

У тебя головка так кружится, что блевать тянет, тревожно тебе, что на тебе висят еще эти женщины. Конечно, хотелось бы пощупать ангелов под плотской оболочкой, наверняка ощущения с ними другие. Они кажутся равносильными Космосу. Непостижимым образом явились ангелы перед тобой, однако именно в силу этого проникнуть в них никак нельзя. Ты испытываешь раздражение с примесью сожаления. И вдруг ты замечаешь, что у Чуньчао снизу льется струйка красной жидкости. Видимо, месячные. Значит, она не машина. И с ужасом ты понимаешь, что женщины тем более будут ревновать друг к другу.

Сяцюань не выдержала. Она орет на Чуньчао и Цююй, чтобы те не домогались до тебя.

– Вы не устали от бесчестной игры в искренность? Малой Вэй не такой человек, какого вы себе рисуете. Да и маленький он еще.

Чуньчао и Цююй высовывают языки, таращатся на Сяцюань, но ничего больше не говорят, точно поняли, что правда на ее стороне. Даже если Сяцюань дело не довела до конца, все равно она побывала по ту сторону моря и даже оставила там сына. А еще это она первая заграбастала себе мужчину.

Дальнейшее продвижение по конвейеру происходит уже без каких-либо посягательств. Вероятно, попадающиеся вам то тут, то там войска принимают вашу компанию за мертвецов. Несетесь вы вверх, а дымка становится все более плотной. Уплывают далеко вниз нагромождения палат. Ты вглядываешься за пределы купола, и перед тобой открывается сплошной хаос, все заполняют искрящиеся зеленцой ядовитые миазмы, никакой «той стороны моря» там не видно. А в следующий миг исчезают даже твои три спутницы, они неожиданно полностью пропадают из поля зрения. Наконец, миновав обширный и опасный пояс фермерских хозяйств и оставив позади раскинувшиеся квадратиками на доске поля для гольфа, вы добираетесь до полуразвалившейся высотки в виде птичьей клетки. Вы сходите с конвейера, начинаете забираться на возвышенность. Выглядит строение как сердце больницы. Вы вдруг утыкаетесь в резервуар смертных душ, только непонятно, изначальный ли это резервуар. В водоеме наблюдается активность, это новообразованная синтетическая живность, напоминающая рисовый отвар. Серая желеобразная масса затвердевает неустойчивыми мордами и конечностями, запредельно мрачны эти воды, но они также таят в себе ослепительное сияние. При виде странных существ тебя вдруг одолевает желание написать слова на песню, просыпается в тебе служебный долг, как тогда, когда ты только попал в больницу. Видимо, Сяцюань понимает твои чувства, потому что она открывает рот и затягивает:

Не знал ты, что Сяцюань ко всему прочему умеет петь, а уж тем более петь как твой идол. Кому смертной душой приходится эта врачиха, звучащая как Уитни Хьюстон? Ты удивлен сверх ожиданий, но в то же время чувствуешь себя пристыженным. От виртуозно исполненной песни возникает комплекс неполноценности у других женщин, они больше не гоношатся. Ты задумываешь сочинить новую песню и посвятить ее отважной особе, которой не страшны ни жизнь, ни смерть. Однако твой талант давно уже выдохся, все, что оставалось у тебя в памяти, ты уже продекламировал, а творить новое у тебя нет сил, так что придется музе остаться без твоего стихотворного подношения. Вероятно, именно этим объясняется твое крайнее смущение в этот момент.

4. Последнее бесчинство

У края резервуара смертных душ свешивается напоминающее латунный штурвал устройство, на котором изображен обнаженный человек, вставший на путь самосовершенствования. Сидит фигура со скрещенными ногами на лотосовом престоле, и не разглядеть, какого пола этот человек. Однако машина перед вами не особенно тянет на универсальный болеутоляющий аппарат.

Вы замираете. Выходит к вам с недобрыми оскалами обезьянье войско под командованием Отрока-не-рыбы, доктора Дато и главреда. Они будто заведомо знали, что вы придете, и ожидали вашего появления, чтобы разом схватить всех. Так ты понимаешь, что по собственному желанию вступил на смертельный путь. Все три твои спутницы плотно сжимают губы, демонстрируя внешнее хладнокровие. Они пережили многие бури и грозы, перенесли всевозможные трудности, психологически готовы сносить любые непредвиденные беды. К тому же эмоции у женщин отличаются от двигающих мужчинами чувств, возможно, дамы уже не принимают в расчет вопросы жизни и смерти. А вот ты, не имея возможности догадаться о том, чем они руководствуются, поддаешься панике.

– Не придумывайте, что все это ненастоящая жизнь, – говорит доктор Дато, указывая белым флагом на живую кашу в резервуаре. – Да, это продукты чьей-то задумки, но это и самостоятельная жизнь. Первично синтезированный рукотворный геном вырос до десяти миллионов с лишним нуклеотидов, где-то с десяток тысяч здесь генов. Почти что работа Творца... И поглядите еще сбоку, там есть кое-кто даже поинтереснее! Есть у этой твари обмен веществ, есть дыхание, но нет белков, нет углеводов, нет ДНК... Живность эта просуществует еще меньше, чем люди, зато у нее богатая фантазия, она возьмет на себя руководство будущим... Опираясь на таких существ, мы одолеем бедствие. Вот кто настоящие ангелы. Они как раз и помогли врачам победить супербактерии. Только так мы дожили до настоящего дня.

– Больных хотите так подменить? – требует ответа Цююй, будто желая показать, что в вас рвения поболее, чем в медперсонале.

– Ну да, это новорощенные бойцы. Это же полигон космической войны, неприятель наступает на нас с противоположной стороны... – отвечает главред. – Мы сумели переделать резервуар смертных душ в резервуар живительной силы, а это значит, что мы сможем создавать новые, еще более жизнеспособные смертные души. Новым созданиям потребуется новая вера. И тогда можно будет дать отпор любой непредвиденной беде. Снова начнется проект по устройству космической больницы. – Сказав это, Дато отряхивает зеленый балахон и переводит взгляд на Отрока-не-рыбу, словно ожидая от того похвалы.

Поддерживаемое обезьянами грузное дитя сдержанно посмеивается, но выходит как-то печально-оптимистично. Таинственно смотрит отрок на Фобос поверх белого знамени, точно ребенок этот давно уже все предвидел и говорить что-то сверх сказанного считает излишним.

Ты вспоминаешь лягушек под скальпелем отца. Снова качается у тебя перед глазами бесстыжая физиономия старикашки. Айлао до полного успеха оставался всего один шаг, а он все равно принял смерть. Что он предпринял бы, если бы все еще был здесь? Какой долг предстоит исполнить тебе, одному из зачинщиков отцеубийства?

Ты настороженно говоришь Цююй:

– Это ты их привела сюда? Ты – доносчица? Так это ты – залегшая на самое дно лазутчица?

Сяцюань прижимается к тебе спиной. Чуньчао и Цююй медленно направляются к гротескным существам в резервуаре. В то же мгновение два воина-обезьяны поднимают размякший паланкин и выносят вперед доктора Дато. Врач неожиданно подскакивает, смотрит сверху вниз, бьет по нисходящей и прознает щипцами живот Сяцюань. Оттуда вылетает связка влажных кишок, красиво-розовые они. Сяцюань лишь чуток морщится, но голоса не подает.

Доктор Дато еще не успевает извлечь острие из женщины, как к нему со спины запрыгивает Чуньчао, обхватывает руками его шею, обвивает ногами его грудь. Во рту у Чуньчао красный крестик, один толчок вперед – и она прознает врачу затылок. Цююй же стоит и смотрит. Умирая, доктор Дато округляет глаза, будто не верит происходящему. Сяцюань замирает на миг, протягивает руки, точно хочет обнять труп, а затем тяжело оседает на землю. Терпя невыносимую боль, она запихивает кишки обратно в живот. Цююй подменяет Сяцюань, встав перед тобой в защитной стойке.

Шатко подходит главред, выбрасывает перед собой стальной трос. Цююй уворачивается, но не может избежать встречи с ним. Трос смыкается на ее шее и быстро сжимается. Ты ясно воспринимаешь, по большей части ушами, похожие на лопающиеся струйки жидкого серебра нотки раздалбливаемых костей и разрывающегося мяса. Главред вскидывает руку, и трос отправляет женщину в полет прямо в резервуар живительной силы, резкий шлепок взбаламучивает скопление красных пузырей. Бьющиеся друг с другом организмы разом замирают и тупо смотрят. Тело Цююй подскакивает в воде, белые ноги разрезают воздух ножницами, напоминает это все соревнование по фигурному плаванию. Цююй быстро расстается с жизнью. В следующее мгновение смахивающие на живность существа в резервуаре концентрируются и начинают схватку за останки и переработку костей вместе с мясом и соками. Подкрепившись, существа плавают на большой скорости, стремительно сливаясь в единое целое. Люди и обезьяны на краях резервуара тут же впадают в ликование. Оборотни издают пронзительный визг и сливаются в послеобеденном наслаждении. Ты вспоминаешь про условный рефлекс Павлова. И только тогда уверяешься, что доктор Дато все верно сказал, это подлинная, высшая форма живности. Но и она в решающий момент обречена на гибель. Потому что вскоре ничего съестного не остается. Существа пожирают Цююй до последней молекулы, а им все равно мало. Носятся они, ненасытные, по резервуару в поисках ограниченных ресурсов выживания.

Отрок-не-рыба сохраняет лукаво слюнявую улыбку. Выжившие две женщины таращат на него глаза. Слишком уж похож на тебя этот малыш. Обезьянье войско ловит подходящий момент и переходит в атаку. Пора помирать, думаешь ты. И в тот момент, когда на вас налетают с оружием, ты ощущаешь бьющую сбоку волну тепла, смотришь – это художник по похоронам, по совместительству начальник противопожарной службы. Пылают его щеки пламенем, в руке он сжимает металлическую трубу, за спиной у него ряд овальных стальных балок, ни дать ни взять вылитый Нэчжа^[59].

Вебер объявляет собравшимся:

– Как поживают проданные мной всем вам произведения искусства, сберегли их? Это же все оригиналы без дубликатов.

Ты орешь:

– Спаси нас! – Вспоминается, что спасти всех, как утверждал во времена лечебных туров Ганьцзо, может только крематорий.

Вебер торжественно покачивает головой:

– Ни мыслью, ни действием мы не должны и не можем обещать болвану Эдем, тем более прямой путь в Эдем.

Отрок-не-рыба, видя перед собой еще одного преждевременно состарившегося ребенка, переполошился. Немедленно отдает он приказ обезьяньему войску продолжать наступление. Художник по похоронам жмет на кнопку, трубки, уподобляясь фыркающему дракону, выбрасывают из себя языки огня. Загорается и съеживается в криках первая шеренга исполинского войска. Ты про себя предполагаешь: видимо, это принесенное из крематория пламя? Дитя взялось за сотворение новых произведений искусства. Жестокий огонь, утолив первый приступ голода, перекидывается на следующую шеренгу. Еще больше обезьян охватывает огнем. Загорается и главред, пляшет, дрыгается он в лучах света, как уголек в пламени выполняет сложнейшие кульбиты и, судя по всему, истошно хохочет. Отрок-не-рыба хмыкает, покидает удерживающих его обезьян, разворачивается и спасается бегством. Однако отступление у переросшего младенца выходит слишком медленным, огонь его вмиг нагоняет. Вебер смеется во весь голос, ему, наверно, по душе обряд. Очень своевременно он прибыл сюда. Искусство кремации обогатилось еще одним шедевром, в постоянно повторяющемся уничтожении достигается совершенно небывалая красота через крайнее насилие. Огонь перебрасывается и на резервуар живительной силы, наводняя его, но не встречая противления. Пламя обращает водянистое поле в пар, возносящийся клубами грибовидных облаков ярко-фиолетового, розового, зеленовато-черного, палено-желтого оттенков, которые сразу же заливают руины. Судя по выражению лица художника по похоронам, от этой безобразной игры у него произошло семяизвержение.

Ты ощущаешь, что, по всей видимости, эта шумиха устроена тебе на потребу. Прежде больница никогда не устраивала подобные развлечения. Однако в тот же самый миг, когда Отрок-не-рыба превращается в живой факел, ты чувствуешь острую боль, словно это тебя подожгли. В душе разливается великая скорбь, думаешь ты, что даже зеленая армия мира – те же отцветающие в одно мгновение цветы канны.

Женщины уводят тебя. Тебе грустно прощаться с Вебером, бросаешь ты ему:

– Еще увидимся.

На пути вам попадаются отдельные трупы. Непонятно, за что они друг друга так измутузили и поубивали. Разобрать, что там человек, а что зверь, невозможно, осталось лишь месиво из лиц и морд. Чуньчао присаживается и с любопытством разглядывает их.

– Эй, что ты делаешь? В зеркальце загляделась? Может, еще макияж подправишь? – интересуется Сяцюань. Чуньчао точно разбудили, она действительно достает помаду и принимается мазать ею губы.

– Ладно тебе. Пошли, – говоришь ты. Чуньчао не сдвигается с места, взгляд у нее зачарованный.

– Ну что ты там такого увидала? – нетерпеливо подгоняет Сяцюань.

– Себя в молодости. Тогда я была красивая и нарядная, ходила между больными, привлекала к себе всеобщее внимание. – Чуньчао поднимает голову и взглядом пожирает тебя, мужчину, точно перед ней разложили деликатесы.

Сяцюань утягивает тебя за собой. Чуньчао через силу встает.

– Что вы хотите делать дальше?

– Ты все равно нужна нам в качестве проводника, я вам не поводырь, – испуганно говоришь ты.

– И без нее справимся, – замечает Сяцюань.

– Я вас, разумеется, выведу, вам же универсальный болеутоляющий аппарат нужен, верно? – встревает Чуньчао. – И помните, что обещали: я вам помогаю, а вы мне мужчину находите.

И тут ты слышишь, как непонятно откуда затягивают служащий дурным предзнаменованием плаксивый хорал растения.

– Пойдемте отсюда поскорее, – с тревогой просишь ты.

5. Кровь и восторг

На гребне фермерских полей вы наконец-то видите брошенную машину, по форме напоминающую металлическую дубинку с ручкой и кривой трубой, отличается она от той штуковины, которую вы видели на чертежах в музее истории больницы.

– Это универсальный болеутоляющий аппарат? – Твоя радость не знает границ. Но тут ты замечаешь надпись на нем: «Универсальный болезнетворный аппарат». – Мы что, ошиблись? – Ты очень разочарован. Чуньчао тоже ошарашена.

Сяцюань ехидно замечает Чуньчао:

– Не туда ты нас завела. Это умышленно? Малой Вэй тебе это не простит.

Чуньчао еле вываливает из себя слова:

– Не такая же я? Не такая.

Тебе кажется, что Сяцюань подшучивает над тобой, и ты неловко замечаешь:

– Значит, универсальный болеутоляющий аппарат – это универсальный болезнетворный аппарат. И что теперь делать? – Ты тяжело вздыхаешь и думаешь про себя, что вот ты и познал страдание, которое называют «несбывшимися мечтами». И в то же время ты чувствуешь, что все идет как надо. Разве ты не хотел компенсировать все свои мучения? А для этого надо либо усугубить имеющийся недуг, либо обзавестись новой хворью. В общем, необходимо полностью отказаться от лечения. И тогда можно будет эволюционировать и двигаться дальше. Ты вспоминаешь, что незадолго до попадания в больницу выпил бутылочку минералки в гостинице города К. Это застарелое воспоминание, а кажется, будто только что все произошло. Причина и следствие гармонично сложились вместе.

Чуньчао в суетливом недоумении разглядывает тебя, мужчину, точно выжидает решения. Ты напускаешь на себя строгий вид и ни единого слова не говоришь. Тогда Чуньчао в слезах убегает.

– Не уходи. – Ты хочешь ухватиться за нее.

Она в страхе вопит:

– Я, кажется, увидела призрак моего мужа, он за мной пришел! – Чуньчао все быстрее разгоняется. Ты тоже пускаешься во всю прыть, пытаясь догнать ее.

Сяцюань бросается на тебя.

– Что ты задумал?

– Она хорошая.

– Тебе-то откуда знать?

В мгновение ока остались наедине друг с другом мужчина и женщина, видимо, таков их удел. Ты отправляешься возиться с универсальным болезнетворным аппаратом, но совсем не знаешь, как им пользоваться, хочешь попросить помощи у Сяцюань, но смущаешься. Сяцюань даже не думает прийти к тебе на выручку.

– Давай мы все-таки вернем Чуньчао. У нее же есть деньги, – предлагаешь ты.

– И что дальше? – Сяцюань глядит на тебя с озлобленной жалостью.

– Я не хочу больше быть смертной душой. Только живя дальше, можно заболеть, и только с болезнью приходит боль.

– И только с болью можно жить. Малой Вэй, ты снова все переиначил. Ты действительно слишком рано состарился. Ты даже не помнишь, жив ты или нет. Какой прок с тебя, дитенка? Хорошо еще, что у тебя есть я, любой другой человек на моем месте давно бы уже избавился от тебя. Все, я сама поведу тебя. Вдруг в этой больнице есть еще какие-нибудь диковинки, найдем мы их, потешим твое тщеславие. Эх...

Ты задумываешься по поводу необычных отношений между вами, вы все-таки стали сообщниками и убили человека, но по-прежнему остаетесь с ней вместе.

Подвернувшаяся вам на пути Чуньчао уже померла, ее тело повисло в воздухе вверх ногами. Лодыжка одной ноги обмотана электрическим проводом, бедро другой ноги вырвано под корень. Труп принял цвет черной сажи, не считая багрянца разбухших срамных мест. Восхитительно лакомством смотрится она в сравнении с любым другим моментом времени. Ты вспоминаешь, когда в первый раз увидел мертвую женщину, и делаешь глубокий вдох.

– Это не я, – замечает Сяцюань.

– А кто же тогда? – Ты воссоздаешь в памяти двух женщин, которые очень походили на Чуньчао и Цююй. Тех двух дамочек звали сестрица Цзян и Аби, именно они доставили тебя изначально в больницу, где вы столкнулись с множеством неприятностей. Но и сестрица Цзян, и Аби померли. За эту жизнь ты предостаточно насмотрелся на мертвых женщин. Сопровождая тебя, эти дамы подарили тебе возможность жить. Вот ты и ощутил на себе женскую теплоту.

Сяцюань злобно возмущается:

– Что же ты все в бирюльки играешь! Даже в такое время предаешься сексуальным фантазиям.

Ты подавляешь смятение и снова подходишь к универсальному болезнетворному аппарату, размышляя: к чему вообще больнице разрабатывать такую штуковину? Его было принято называть универсальным болеутоляющим аппаратом. Штука эта производит на тебя впечатление примитивного агрегата.

Вас нагоняет сзади бушующее пламя. Художник по похоронам ищет себе новых развлечений, в запале кричит он:

– Вы у меня своровали игрушки! За это я вас подпалю! – Видимо, его цель заключается в том, чтобы спалить все дотла.

Где бы вы ни были, будь то больница или Космос, кремация – верная форма действия, суть мира, а также возможность обжигом добыть новые произведения искусства, которыми можно пополнять коллекции всех желающих.

Сяцюань утягивает тебя за собой, ей, кажется, не хочется, чтобы тебя пожрал огонь. Женщина все жалуется на громоздкость универсального болезнетворного аппарата. Судя по всему, она полагает его бесполезным.

– Эй, ты! Помоги мне его поднять, – страдальчески молишь ты.

– Говорила же тебе, ненужная это штука. Врали нам по поводу эволюции. Раз уж каждый из нас все равно болеет, то какие болезни этот аппарат может вылечить? Все в этой больнице – фальшь, – говорит Сяцюань.

– Но мы же положили на него столько жизней. Чуньчао, Цююй и Дунлу пожертвовали собой ради аппарата. – Ты боишься, как бы и Сяцюань не умерла.

– Ты о них еще помнишь? – Сяцюань дважды смачно сплевывает.

– Да, а заодно о моем отце, смотрителе музея, начальнике больницы, твоем отце... Все они умерли ради этой больницы. Мы столько времени убили на аппарат, должна же нас ждать хоть какая-нибудь награда. Разницы-то, будет она настоящей или фальшивой? – Ты подбираешь универсальный болезнетворный аппарат.

Сяцюань ничего поделать не может.

– Ладно. Толку от него мало, но пусть будет у нас эта побрякушка. Пошли скорее, жарко уже. Термометры не выдерживают. – И тут же с хлопком раскалывается ртутный термометр поверх креста. Дело нешуточное, заключаешь ты про себя.

Но вы совсем не знаете, куда вам податься. В пути универсальный болезнетворный аппарат становится еще более тяжелым. Да и не столько он прибавил в весе, сколько больница переживает очередные изменения. На Марсе – небесном светиле, за влияние над которым соревнуются различные силы, – происходит деформация пространственно-временных структур. Или, может быть, это сама машина как-то качественно изменилась? Это же необыкновенная штуковина, изготовленная из особых материалов и даже привезенная из совсем иного мира. Возможно, ее с собой прихватил с той стороны моря апостол. Есть в аппарате хоть какая-то польза и в чем заключается его действие – никто членораздельно сказать не может. Из-за этого вы с Сяцюань продолжаете ссориться. И по неосторожности универсальный болезнетворный аппарат снова падает на пол.

– Не думал, что мы с тобой будем ссориться, – вяло заявляешь ты.

– А мы так всегда с тобой, вроде как вместе, а на деле порознь, нам не хватает взаимопонимания. Врач и больной – вот кто мы. В этом и трагедия, и комедия человеческого бытия, – отзывается Сяцюань. У нее глаза на мокром месте.

– Давай-ка тогда разойдемся. Так будет лучше для всех. – В порыве злости ты собираешься уйти.

Но Сяцюань удерживает тебя.

– Нет, малой Вэй, ты не сможешь один. Без меня ты умрешь. – Она наклоняется и поднимает универсальный болеутоляющий аппарат. И тут же из нее выпадают кишки. Она свертывает внутренности и запихивает их на место. Разглядывая окровавленные руки, ты снова допускаешь, что, может, она умрет.

До вас доносится звук движения. Из снопа пламени вырывается человек. Это Отрок-не-рыба. От него остался скелет с обугленными кусками мяса. Он скалит зубы и елозит пальцами. Кости трутся о пол, издавая беспрестанный скрип. Его живот превратился в неуклюжую торбу, из которой капает желтый жир. Отрок-не-рыба с трудом шевелит руками. Он сжимает здоровенный кусок женской ноги, в котором к черному примешивается белое. И нога еще дрыгается. Видимо, это остатки Чуньчао. Без помощи обезьян младенец-переросток подскакивает к Сяцюань и бьет по ней ногой. Долго рассказывать, а в действии все произошло быстро. Сяцюань будто произвольно потеребила универсальный болезнетворный аппарат, тот затрещал и выплюнул из себя молнию, которая пробила в груди у Отрока-не-рыбы дыру. Брызнула черная кровь, и малыш обрушился на пол. Твое тело пронзила боль, ты вскрикнул, будто это тебя самого ударило. Сяцюань подпрыгнула от испуга, бросила машину, точно она ее обожгла, и потащила тебя прочь. Твоя боль не знает границ, больно в том числе на сердце. Ты допускаешь, что мертвый юнец все же и был тобой, тоже хотел найти универсальный болезнетворный аппарат, но ему воспрепятствовала Сяцюань. Понимая, что хуже быть не может, ты рыдаешь. Сквозь огонь пробивается хохот Вебера. Сяцюань бросает взгляд назад и говорит:

– Поджигать и тушить – одно и то же.

6. Море без выхода

Вы проникаете в какой-то тоннель. Языки огненного дракона пока что попасть туда не могут. Вскоре вы оказываетесь в подземном хранилище, полном напоминающих обереги от демонов амортизаторов. Это место не очень похоже на палаты. Пространство заставлено машинами причудливого вида, по большей части уже неработающими.

– Судя по всему, это многоцелевой производственный цех, – говорит Сяцюань.

Часть оборудования выглядит весьма футуристично, некоторая аппаратура застыла где-то в премодерне и работает на паровой тяге. Корпусы помечены вырезанными арабскими цифрами. Есть и маркировка на английском. Во многих уголках развешаны металлические дощечки с надписями «Секретно» или «Опасно». Имеются здесь и ряды приземистых машинных залов и дымовых труб, некоторые из них обессиленно попыхивают черным дымом. Еще один источник распространяющегося по больнице смога. Вы и представить себе не могли, что под марсианской больницей могут быть такие сооружения.

Вы даете себе время на кислородную передышку.

На заплетающихся ногах обойдя и осмотрев новое место, Сяцюань заявляет:

– Поняла, больница предназначена не только для приведения в порядок больных, это еще и комплексная производственная структура. Смотри, здесь делают умные ракеты с разделяющейся головной частью и снарядами индивидуального наведения, ядерные установки, квантовые компьютеры, искусственную жизнь, супербактерии, устройства распознания инопланетных существ, приборы сбора больших данных, интернет, навигационные спутники, аппараты суррогатного материнства, продукты с высокой добавленной стоимостью, запчасти к космическим челнокам, наносферы, ионные двигатели... Все, что только можно себе вообразить.

– Так вот оно, истинное лицо марсианской больницы? Она все что угодно делает, – изумляешься ты.

– Она сейчас творит все сущее. Может, ей кажется, что все это лекарства. Готовится так больница к очередному бедствию.

– Точно к бедствию-то?

– А кто ее знает.

– Что же такое больница?

– Жизнь.

– Жизнь?

– Теперь я все поняла... Любая предельно сложная физическая система в конечном счете вырабатывает сознание. Вот у нее обмен веществ, способность к познанию, желание выживать. Она даже умеет бояться до смерти. Она переживает эволюцию и еще может саму себя копировать – это она воспроизвела себя на Марсе, чтобы собирать здесь энергию и знания. Прежние пространственно-временные лимиты ее не сдерживают. Человечества не хватило ей на пропитание. Вот она и воспользовалась Марсом как трамплином, чтобы дуплицировать себя в Солнечной системе, на Млечном Пути, во внешней галактике, в итоге она заполонила собой весь Космос...

Ты задумываешься. А по итогу это все еще космическая больница? Наверно, только так можно воспрепятствовать смерти и бедствию. Может быть, здесь готовят еще более таинственную вещь. Взаимодействует ли больница с резервуаром смертных душ или она сама находится в резервуаре смертных душ? Как все это связано с тобой? Можно ли еще утверждать, что эта вещь создана по твоему замыслу? Не вне тебя ли эта штука? Или ты вообще сон в ее сне...

– Слишком большой размах. Это выходит за пределы моего воображения и понимания, – выдыхаешь ты.

– Да, здесь не получается обеспечить снабжение световой энергией. Мне кажется, что больница развалится от одного удара.

– Так все сложно устроено. Если хоть в одном звене что-то случится, то всю систему ожидает коллапс.

– Это предопределено. Так что бедствия в любом случае не избежать. Система сама генерирует бедствие.

– А какова здесь роль универсального болезнетворного аппарата?

– Да не думаю, что особо важная, просто одна из великого множества деталей. Видимо, больница готова пробовать что угодно, чтобы не дать себе погибнуть, напридумывала она всякие ужасающие средства для поддержания существования.

– Но тогда к чему всеми силами было творить жизнь? Это же так утомительно.

Вы ощущаете, насколько все экстраординарные усилия, которые ушли у больницы на достижение цели, – сизифов труд. Заковал древний царь как-то бога смерти, чтобы никто на земле не умирал, а в результате произошла величайшая трагедия. Ваша больница уже давно и далеко вышла за пределы рядовых фантазий и представлений врачей и больных. Но именно в силу этого не означает ли полный развал больницы, что в один день обрушится сразу весь Космос? Испоганилась составляющая больницу нервная сеть, обвалился огромный массив данных.

Привал на этом складе – что вступление в посмертное наследие. Любой другой мужчина на твоем месте при виде такого количества оборудования сразу бы вздумал завладеть им, но у тебя нет никаких поползновений, словно все это и так уже принадлежит тебе. Даже многовато здесь механизмов, они все взаимосвязаны друг с другом, одно звено опосредует другое. Ты от рождения – их собственник, однако вообще не понимаешь, как всей этой аппаратурой пользоваться. Да и утратил ты контроль над этими механизмами. Эволюция делает из любой технологии вырвавшуюся из-под узды степную лошадку. Достаточно, чтобы в развернутой технической цепочке на самом незначительном участке произошел мельчайший сбой, – и вот вы уже сталкиваетесь с бедствием глобального масштаба. Ни человек, ни техника не в состоянии полностью предотвратить все упущения. Спасительными медикаментами в итоге суициды совершаются.

А в глазах у Сяцюань переливаются искорки, она жадно разглядывает машины. Тебя сразу одолевает страх, что она начнет с тобой бороться. Возникает и нарастает сгусток статического электричества. Длинные волосы женщины свешиваются отвесно вниз, она будто охвачена дьявольским наваждением, сверкают у нее под кожей кровеносные сосуды.

Тут же вы замечаете желтую табличку с черным текстом: «Лаборатория контролируемого ядерного синтеза». Вы проходите внутрь и видите перед собой черный камень высотой с человека.

– Метеорит? – предполагаешь ты.

– Могучий валун. Как он здесь оказался? – задается вопросом Сяцюань.

– Может, его больница перехватила?

– Нет, он похож на замаскированный под метеорит дистанционный снаряд.

И еще замечаете вы на камне остатки надписей, высеченных древним орнаментальным стилем, наподобие текста священного канона. Это книга под названием «Больные души», в которой фиксируется история заведения. При этом это явно иная летопись, отличающаяся от хранящихся в музее истории больницы материалов. По хронологии получается, что больница уже просуществовала тридцать тысяч лет. За этот развернутый временной отрезок больница многократно изничтожалась и снова восстанавливалась, снова и снова это повторялось, в общей сложности – 3 800 раз. Но нет никаких упоминаний о высадке на Марсе экспедиции буддистов.

Сяцюань замечает:

– Топливо для ядерного синтеза – «тяжелый водород», так называемый дейтерий, изотоп водорода. Высокая концентрация этого элемента наблюдается в морской воде, в ней содержатся огроменные, можно даже сказать, неистощимые запасы этого водорода. Похоже, тот, кто возьмет под свой контроль эту штуку, и будет править миром. Смешно, не правда ли? Если вести отсчет с каменного века, то дейтерий – первое обнаруженное человечеством средство самоуничтожения. Это потом уже были нановооружения, ИИ и супербактерии. Эволюция продолжалась миллионы лет, а для обретения человечеством инструмента геноцида потребовалось совсем немного времени. А теперь все скопилось в одной больнице. Случайно ли это? Поверхностные у нас знания об эпохе медицины. Столько всяких средств сгинуло, вот уж воистину «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»^[60].

– О чем ты думаешь? Что Будда до сих пор скрывался в орудии Судного дня?

– Да о море я думаю, море же гасит любое пламя, в том числе пламя Будды.

– Так и есть. Только та экспедиция – легенда. – Ты вроде как что-то осознал.

– Да, но разве ты не путешествовал по Большому морю?

– Нет, по резервуару смертных душ. Из того моря не было никакого выхода.

– Эх, даже если оно соткано из твоих воспоминаний, то все равно для каждого из нас это реальный мир, подлинное и безукоризненное для нас это Большое море. Вот только боюсь, как бы это не была фигура речи, под которой подразумеваются мириады миров. Подумала я, что так называемое «море» – из ниоткуда возникшая махина. И каждое наступление ее волн вызывает у человека слабость в теле и камень на сердце, такую боль, что жить не хочется. Неплохо, что я это могу ощутить. Малой Вэй, даже если ты и навязал всем свою точку зрения, все равно ты спас нас всех. Отсутствие выхода – тоже выход, – говорит с задумчивой горечью Сяцюань, доставая и развертывая очередную мангу, на этот раз – под названием «Рыбы»^[61]. Выглядит все так, будто для Сяцюань эта книжица – единственный близкий друг.

– Ты так думаешь... – ошеломленно выговариваешь ты, разглядывая мангу. Хаотично и бесцельно снуют в море косяки рыб. Все нарисованное – воспоминание о том, чего никогда и не было. Однако море совсем не понарошку плещется где-то там. Ты собственными глазами видел, как оно пожирает жизнь. Человека перед смертью всегда с равной силой охватывают боль, страх, стыд и раскаяние. Ты до настоящего момента уже успел испытать удушье в толще воды, а заодно режущую боль после попадания в сеть. Вот только воплотиться рыбой ты не сумел, утянуло тебя вместе с водой, максимум можешь претендовать ты на роль земноводного, амфибии, по ошибке решившей, что выход можно найти на суше. И все же женщина только что сказала, что именно в таких морях имеются неиссякаемые запасы дейтерия – чудотворной движущей силы. От пламени ядер энергия бурлит непрерывным потоком, ни на мгновение не прерываясь. Этого вполне достаточно, чтобы обеспечивать функционирование всей больницы. Кроме того, только с опорой на эту силу в заданных обстоятельствах можно вывести больных из больницы, доставить их на ту сторону моря. Однако всех обыкновенно заботит лишь вопрос изничтожения соляркой мертвецов, и по небрежности забыли все об этой опции, точно она вышла из моды и ее предали забвению или наложили на нее табу. Получается, что лишь ядерным пламенем можно открыть забаррикадированный путь в Большое море? А может, уже слишком поздно?

На изношенной покрышке стоит пенистое изваяние: надломленная болезнью старуха в белых одеждах и бронекостюме с полуприспущенным бюстгальтером. В руках у нее стеклянный пузырек, в который воткнуто неизвестное растение с красными цветами, сложившимися в форму красного креста. Держит старуха цветы у рта с загадочной полуулыбкой, точно задумала их попробовать на вкус.

Это не Желтый император, да и на Рокфеллера непохоже. Ты смотришь на Сяцюань, и думается тебе, что статуя – прямо ее вылитая копия. Ты не удерживаешься от возгласа и тут же валишься в ноги к старухе. Над вашими головами разливается плотный запах сырой крови, от которого у человека кожа покрывается пупырышками. Сяцюань садится подле тебя. Вы словно ожидаете наступления какого-то события. Ты снова бросаешь взгляд на брюшную рану спутницы. Там медленно извиваются всякие бордовые гадины. Ты колеблешься: не стоит ли ей раздобыть повязку? Все-таки эта женщина – твоя благодетельница. Чуть погодя вы приобнимаете друг друга, в этом чувствуется ритуал, словно вы желаете прощупать друг друга, но никаким предосудительным делом вы больше не занимаетесь. В дополнение к изнурению и горю наступает скука, вам не хватает сил предвидеть будущее, и от того само собой нарастает безучастная отрешенность. Вы уже совсем не те, кем были раньше, вы мутировали прямо на глазах друг у друга. И еще в тебе рождается чувство зависти. В это же мгновение ощущаешь еще и одиночество. В сто, тысячи крат более одиноким себя чувствуешь не наедине с собой, а в компании с другим человеком. Это дарованное тебе после утраты то ли универсального болеутоляющего, то ли универсального болезнетворного аппарата разочарование. Иногда тебе кажется, что рядом с тобой совсем другая особа, женщина, давно уже почившая и в реальности, и в твоих мыслях, ты ей могила. Точно под безудержно накатывающими и навязчивыми морскими волнами похоронен этот человек. От ее тела исходит грязная заплесневелая сырость тридцатитысячелетней давности, впрочем, как и от тебя. Вы отвратительны друг другу, вам до друг друга рукой подать, но вы извечно не можете быть вместе. Да и что, в конце концов, там обнимать-то? Ты ощущаешь себя совсем не в своей шкуре. Кто все-таки способен даровать тебе существование или погибель? В самого себя ты уже совсем не веришь.

7. Павильон сокрытия трупов

Затем вы обращаете внимание на крупногабаритную емкость в форме бочонка. Корпус ее выполнен из циркониевого сплава. Внутри – защитный материал от нейтронов, действующий по тому же принципу, что и борный водоем. Стенки конструкции покрыты в один слой свинцовым протектором. Емкость совершенно сухая, однако гелий из нее уже улетучился. Утечка радиации? Рядом с лабораторией контролируемого ядерного синтеза вы находите люк, маркированный «Вход запрещен».

Сяцюань объявляет:

– Похоже на пусковую установку для стратегических боеголовок. Не ядерное ли оружие внутри? Прямо в самом сердце больницы установили. Видимо, для противодействия могучему врагу. Давай откроем и поглядим, что там.

Ты не осмеливаешься. И тебя тревожит не то, что снаряд вылетит, а то, что вы впустите бурлящий морской прибой, и от больницы останется лишь одно водное царство. И тогда мало того, что произойдет череда коротких замыканий, так еще потом возникнут легенды о том, что как-то раз на пустоши после паводка устроили больницу, что какой-то там ковчег развернул экстренную операцию и прочее в этом роде... А потом на этой основе разовьется целая религия – это вполне вероятно. Медицина возникла на той же основе. Ты вновь предполагаешь, что море все еще где-то рядом. Видя, что ты ничего не предпринимаешь, Сяцюань начинает сама искать кнопку управления.

Ты резко просишь:

– Не-не, не надо его открывать. В подвалах бесы водятся. – И ты пересказываешь ей историю из «Речных заводей» о том, какая смута случилась в Поднебесной после того, как начальник военного приказа Хун Синь выпустил из тайника 108 нечистых духов, которым было суждено стать 108 звездами судьбы^[62]. Этот отсек отличается от изъеденных медикаментами пустых копей, которые когда-то открылись тебе под больницей.

Сяцюань возражает:

– Но все наши надежды заключены теперь в этом люке. Нам уже некуда бежать в том мире, который сотворен по вашему сговору с больницей, надо попытаться найти новый выход или восстановить прежний. Да и к тому же здесь такой раздрай, что к чему уже стесняться? Еще больший хаос будет даже в порядке вещей. Кто знает, может, за этим люком скрывается твой подлинный мозг или какое-нибудь тайное средство, которое станет для нас спасением.

– Да какой это у меня сговор с больницей? Ты все с тенями воюешь, – огрызаешься ты.

В ярости Сяцюань игнорирует тебя, выходит вперед и принимается сдирать печать с люка. Ты не выдерживаешь и присоединяешься к спутнице. Только тут ты замечаешь, что крышка люка исписана огромным количеством красных имен. Напоминают эти надписи те гадальные письмена, что выгравированы на панцирях и костях. И все они для вас пустые значки.

– Видимо, список упокоившихся больных, – бормочет после минутного замешательства Сяцюань.

– Или, может быть, это врачи? – недовольно парируешь ты.

Наконец вам удается расшифровать некоторые надписи. Помимо врачей и больных, на люке значатся имена всех сменивших друг друга за тридцать тысяч лет начальников больницы. Никаких упоминаний Желтого императора и Рокфеллера.

– Павильон сокрытия сутр?^[63] – предполагаешь ты, отмечая про себя и деформированные крестики.

– Скорее павильон сокрытия трупов.

– Или костяной курган.

– Как бы то ни было, все они померли... А вот, кажется, и ты, – бормочет Сяцюань, указывая на одно из имен.

Ты даже подпрыгиваешь от неожиданности. Так вот оно как на самом деле. Прищурив глаза, ты читаешь вслух:

– «Ян»... «Вэй»...

– Точно это чужое имя.

Сяцюань склоняет голову в раздумьях, будто подобное черной дыре имя скрючило сердце, сокрушив все мечты. Ей трудно это принять.

– Может, это какой-то апостол, – притворно-торжественно замечает она.

– Или монах. – гневно бросаешь ты, ощупывая собственную лысую башку.

– Сколько мы с тобой знакомы? – спрашивает она так, что ощущается вся пустота у нее в душе.

– Не помню.

– И сколько наше знакомство еще будет продолжаться?

– Да сколько хочешь, мне без разницы.

– Ты не боишься еще сильнее испохабить больницу? – Она настороженно глядит на тебя.

– А разве она и так уже не испорчена с самого начала?

Чем дальше, тем меньше вы находите общий язык, а вам вроде как судьбой предопределено вместе дойти до самого конца. Самое страшное – кратковременность и ограниченность наших знакомств и познаний насчет друг друга в ходе бесконечного цикла человеческой жизни. И дело тут не в том, кто вы такие и как вас зовут.

Вас вдруг охватила негативная энергия. Вы еще находите краткие биографии начальников больницы, из которых узнаете, что это павильон сокрытия трупов, еще он именуется «усыпальницей». Погребены здесь павшие герои, которые положили жизни на оборону больницы. Эти люди силились сформировать системный проект и провести контур в пространстве и времени, по военному значению напоминающий Великую стену. А невзгоды действительно сыпались как из рога изобилия. И всегда находились люди, готовые препятствовать им, уподобляясь несущимся на огонь мотылькам. Ты задумываешься: а не война ли это все-таки? Обязательно ли необходимо добиваться мира боем? Войну никто не осуждает и не ограничивает, в самом крайнем случае пытаются как-то сгладить ее углы, чтобы ее легче было воспринимать. Дунлу все правильно говорила. Больница не предназначена для того, чтобы остановить разрушительную для нее самой войну, наоборот, она способна лишь обеспечить эскалацию войны. Только войной можно уничтожить и возродить все. И когда же ожидать очередной виток катастрофы? Сколько еще людей погибнет для того, чтобы воскреснуть?

Есть здесь и параграф, описывающий замысел обустройства больницы. Оказывается, ее создали для приема монашеской экспедиции! Вот на какую запись вы наткнулись...

«Прозревшие на самом деле существуют, но существование это называется “утонченным бытием”. Потому что как только существо становится буддой, оно обретает возможность превзойти не просто все явления конкретной жизни, но и даже материю. Будда, по сути, есть “пустота” или “ничто”. И в то же время для рядовых приверженцев веры жизнь в плоти и крови, в которые заключены люди, составляет необходимую материальную основу, и им в любом случае приходится за мимолетное бытие стремиться к наращиванию собственной утилитарности, отсюда такие высказывания, как “человеческое тело столь же недолговечно, как цветы магнолии” и “необратимо утрачивается телесная оболочка”. Даже если мы все-таки увидим наступление эпохи долголетия, то все равно нам не стоит проявлять леность и неосмотрительность. В этом и проявляет свою ценность медицина. Если смотреть в корень, то разве присущее медицине безмерное милосердие не обретает единство с духом и заповедями буддизма? Будда за последние 2500 лет являлся на Землю лишь единожды. Больше там его никто не видывал. Пройдя преисподнюю и чистилище мировых войн, человечество преисполнилось надежд на повторное пришествие Будды. Однако, по всей видимости, этому не дано было свершиться на Земле. Разработанный Индийской организацией космических исследований и Индийским технологическим институтом в Канпуре на основе технологий квантовой запутанности зонд для исследований дальнего космоса обнаружил за пределами Земли многомерное пространство, в котором, как утверждалось в отчетах, “существовало нечто, подобное божественной силе и подающее сверхъестественные признаки жизни”. Возможно, это было свидетельством присутствия Будды. Было выдвинуто предположение, что наибольшую ценность для исследований по этому направлению среди планет земной группы представлял Марс...»

Ты это, по-видимому, где-то читал, но не можешь осознать, где именно. Так что же произошло: прибыла ли монашеская экспедиция? Или они еще не добрались до вас? И тебе режет глаз слово «Земля», оно пробуждает в тебе ужас, оно кажется чем-то сопоставимым с Марсом и напоминает чем-то твои отношения с Сяцюань. В полной растерянности ты припадаешь к люку и рыдаешь навзрыд. Сяцюань же ничего не принимает близко к сердцу. Точно делая последний рывок, она находит контрольную панель и самостоятельно открывает люк. Обнажает беззвучную кромешную тьму глубокая пещера, здесь нет ни бушующего пламени, ни бурлящих вод. Внизу обнаруживается бездонный омут, напоминающий Космос, в котором затухли все бесчисленные светила. Но это не тот Космос, который открывался в высях над крематорием.

– Это... Допустим, что это твой исходный мозг. Могли его засунуть сюда с трупами? – Говорит твоя спутница так, словно бесценный клад откопала.

– Ничто... – Ты растерянно глядишь внутрь пустоты.

– Ничто? Что «ничто»?

– Да совсем ничто, небытие одно. – Ты снова оглядываешь тело женщины. Она будто стала прозрачной.

В Сяцюань зарождаются сомнения. Эта сфера ничто внезапно начинает колебаться. Точно по прошествии многих миллионов лет она наконец-то дождалась, чтобы на нее обратило внимание наделенное сознанием существо. Она хочет воскресать и возрождаться, заново сотворить мир. Вы оба чувствуете, что в нижней части пустоты начались подъемы и спады, нарождается там некая сущность. Веет холодным воздухом, который постепенно разогревается. Проявляются какие-то смутные формы цвета, близкого к алой киновари. Постепенно показываются очертания павлина. Птица зародилась из ничего. Сначала это только один павлин, потом он расслаивается на множество павлинов разной величины, витают они в скважине, а потом по спирали взлетают. Вы, что ли, действительно оборотней выпустили?

Охраняя устье скважины, Сяцюань с помощью сети перехватывает одного из пернатых. Женщина убивает добычу и достает из ее головы кристаллический механизм. На штуковине значится упорядоченная схема в форме креста, дополненная несколькими витиевато выписанными словами. Проступает надпись «Мозг Эйнштейна» – тот, который вы все искали. Здесь должна содержаться формула, которая определяет все в Космосе. Больные – воспоминания обо всех погибших больных – собраны и сохранены здесь резервной копией, затем в результате цифровизации (и это только одна возможная форма) они имплантируются в синтетическую полимерную сеть, которая способна хранить информацию (ведь что есть данные, как не примерное описание стороннего предмета?). На вид здесь ничего сложного нет, только грубые подражания ДНК и РНК, однако плотность записи данных здесь в сто миллиардов раз превышает возможности биохимических элементов или обыкновенных людей. На цепочке расположено множество «пинцетов» в форме молекул, эти «щипчики» могут считывать и интерпретировать «данные», инициируя процесс преобразования жизни. Такое устройство кажется в высшей степени примитивным. Но необъяснимым образом оно превосходит возможности двоичной системы исчисления, фабрикуя своим размытым алгоритмом в промежутке между «есть» и «нет», «бытием» и «небытием» симулякр истории – точнее, фиктивную историю больницы. Тем самым формируются новые воспоминания, и за счет поддержки машин обеспечивается постоянная обратная связь. В результате задаются начальные параметры для резервуара смертных душ, синтезируется матрица сознания Творца. Принцип действия этих повторных скоплений ретроспекций в корне отличается от привычных лазерных носителей, здесь больше пространства для хранения, на одном атоме можно сделать сто восемьдесят тысяч нодов воспоминаний, которые никогда не потеряются, а будут храниться вечно. Видимо, это и есть главный стержень павильона сокрытия трупов, мертвецкая заготовка для воссоздания мира. В таких условиях существование больницы можно воспринимать как близкое к перманентному. Как только больницу сокрушает бедствие, она сама себя возвращает к статус-кво, беспрестанно возникая и воскрешая из этой пучины. А вы – всего-то побочка от ее возрождения, производные продукты, которых заманили сюда, чтобы довести начатое до конца.

И теперь для больницы наступил канун отката всего назад. А потому больница просто не может исчезнуть. У нее же в основании захоронено столько трупов, что даже если ее разрушат до этого основания, она все равно снова возникнет в Космосе и будет ожидать новых больных. Пока же она все еще неустойчива. Новая больница разнится с каждой предыдущей в деталях, но все равно выстраивается по схожим принципам и на одинаковом фундаменте, следовательно, природа явления никак не меняется. И именно поэтому все врачи, больные и болезни просто копируются. Эти люди – по-прежнему врачи и больные, а не нечто другое. Таким образом, недуг на волнах заходящегося потока времени безостановочно, как ему и положено, приносит нам страдания.

Сяцюань выдыхает:

– Вот так сюрприз. Без этой штучки все павлину под хвост.

Обозревая подделку мозга, которая кажется столь реальной, сколь и обманчивой, ты высказываешься:

– Мне кажется, что это и причина гибели, и результат гибели, от нее гибель происходит вновь и вновь и одновременно никогда наступить не может. В таких обстоятельствах человеку даже думается тяжко. Но есть то, что есть. Что бы мы ни думали на этот счет, все равно ни до чего не додумаемся.

– Ты будто хочешь сообщить о чем-то неопровержимом, даже если речь идет о такой ослабленной воле, как у больницы.

– Но все равно же находишь кое-какие ценные зацепки, вроде произведений искусства из крематория.

– А как ты можешь судить об их ценности? Да и мы их не столько находим, сколько они нас приманивают. Вот подлинная бренная жизнь, как томная песня, она ранит и вредит. Так что в итоге все бессмысленно.

– И чего ты от нас ожидаешь? Здесь правда все жутко странно. На этот раз больница еще не успела довести до конца процесс рождения и эволюции. – Ты не сводишь тоскливого до смерти взгляда с женщины в затаенной надежде, что она для тебя устроит какой-нибудь еще перфоманс или даст тебе подышать кислородом.

– Все зависит в первую очередь от тебя. Твое имя здесь всюду написано заглавными буквами. Больница тебя вспоминала и призвала тебя, а меня никто и не спрашивал. Ты – отражение, которое она проецирует на мир, – с завистью отзывается женщина. – Но приглядись к ней: настолько ли тебе мучительно больно?

– Да нет. Погляди-ка, а ведь она вполне недурно владеет каллиграфией! Я завязываю со словами к песням, лучше уж буду значки рисовать и от нечего делать переписывать стихи – Цюй Юаня, Хай Цзы, Гу Чэна^[64]. Вот это будет жизнь. – Мысль тебя воодушевляет.

– Ох, на одних павлинах далеко не уедешь. Хватит воспоминаний и фантазий, для претворения в жизнь великого дела нужен человек активный, храбрый, разносторонний, такой реальный человек, как я. К чему учиться какой-то каллиграфии? Это ритуал, давно уже отживший свое. В павильоне сокрытия трупов места каллиграфу нет.

– Значит, и со мной далеко не уедешь, это ты хотела сказать? Я здесь вообще без статуса. Боже, да я уже мертвый. – Ты будто назло отстаиваешь перед ней свою правоту.

– Ты вообще, что ли, не думаешь об этом? Больной развратник – вот ты кто. Даже эту чепуху не можешь уяснить? Малой Вэй, какая же ты пустышка. Проживший жизнь человек по кончине отдается забвению, собаку не отучишь питаться собственным дерьмом, сколько бы раз она ни переживала все заново. Все равно слюной во рту будут приливать в мозгу греховные мысли. Какая гадость. – Сяцюань выглядит неловко, точно в глубине ее души зародился искаженный протест в совокупности с потребностью его выразить. Но ни у нее, ни у тебя не возникло мысли снова заниматься тем самым общим делом, словно и оно уже стало избитым клише.

Покрывающие крышку люка значки начинают амебами вертеться и видоизменяться. Руки и ноги Сяцюань приходят в суетливое движение, при этом женщина изо всех сил старается скрыть панику. Ты осознаешь, что она ищет собственное имя. Но там нет ни «Сяцюань», ни «мозг Сяцюань». Некоторые имена вообще мало напоминают человеческие, так что и они ей не подходят. Сяцюань, разочарованно охнув, самкой богомола уставилась на тебя. Ты невольно думаешь, что из вас двоих только один человек может стать новым начальником – или начальницей – больницы. Но с какой стати это должен быть именно ты? Сяцюань – человек более представительный, потомок предыдущего начальника больницы, кровь от крови ортодоксальной традиции, и что еще более важно – она и милосерднее, и практичнее тебя. Здесь точно закралась ошибка. Творец опростоволосился. Всего этого ты вообще не хотел. И теперь ты испытываешь тревогу.

– Я... – Только было ты хочешь объясниться, как женщина точно по неосторожности сдвигает руку и сталкивает тебя в колодец.

Процесс падения оказывается утомительно долгим, ты будто пролетаешь через целый космос, с одного конца на другой, пересекаешь девять миллиардов световых лет – это обозримые для человечества пределы в пространстве и времени и при этом, как и отдельная таблеточка, лишь малая часть общего целого. Подле тебя горящими линкорами проносятся крупные и малые павлины, неприкрыто сверкают вспышки молнии в сети будто перемежающихся друг с другом нервов. И переливаются еще созвездиями многие миллиарды черепушек. Ты попал на рубеж, о котором тебе рассказывал еще художник по похоронам. Твое сердце невольно трепещет, но оно же тайно заходится ликованием. Наконец-то ты стал лишь малой черточкой во всем этом, слился со всем окружающим тебя миром. Ты – больница, больница – ты. Ты замечаешь бесчисленные колодцы за пределами колодца, в который ты попал, отступают они водными валами, теснясь и громоздясь друг на друге... Неизвестно через сколько времени с тихим дробным ударом ты воздушным змеем соприкасаешься со дном колодца. По-видимому, вот и все. Тебе кажется, что на этот раз ты в самом деле умер. Никто больше тебя не спасает, не вынуждает тебя воскресать. Для того чтобы мир воскрес и воссияло пламя творческого созидания, нужен человек, готовый принести себя в жертву. И хотя ты к этому ментально готов, ты не думал, что все произойдет прямо сейчас и прямо здесь. Столько же дел еще не переделано. По ощущениям и по справедливости ты должен был бы продержаться до самого конца... И ты понимаешь, что нет никакой целостности и в истории, развернувшейся вокруг больницы. Более того, вероятно у нее есть огромное количество вариантов, не только мозгом Эйнштейна все создано, и все эти версии и вариации тоже куда-нибудь проецируются... Еще ты задумываешься: а может быть, это дорожка, ведущая тебя к повторному перерождению? Ты злобно усмехаешься. Сквозь градиенты мрака пробивается переливающаяся слюной мокрота. Со всех сторон тебя обступает сырость. Влетает похожее на якшу существо, тянет к тебе лапу, видимо намереваясь принять твою душу в лоно Чистой земли...^[65] Наконец, ты заключаешь для себя: по какому бы направлению в дальнейшем ни эволюционировала медицина, мало чем она, вероятно, будет отличаться от тех же суеверий и религий...

8. Мокрая Ева

Столкнув тебя в колодец, женщина села на пол. На лице ее проявляется испуг, будто она не совсем понимает, что только что сделала и почему так получилось. Она убила начальника больницы, человека, сотворившего этот мир. Каких последствий следует ожидать теперь? Допустим, надвигается очередное бедствие – можно ли будет ему противостоять? Раскаивалась в собственном бессилии женщина. Суть ее существования заключалась в том, чтобы идти за тобой по пятам, сопровождать тебя – и вот она, поддавшись внезапному импульсу, такое вытворила. Ей казалось, что в решающем бою за жизнь и смерть она одержала окончательное поражение. Она вообще не предполагала, что при ее силах и способностях она может в решающий момент дать слабину, утратить контроль над ситуацией. Ей хотелось расплакаться, но от усталости она провалилась в сон. В грезах она унеслась к Большому морю, путешествовала в костюме Евы, попутно проходя через беспрестанные метаморфозы. Так, обратилась она в чудовище, которое вступило в борьбу на дне морском с беспрерывным потоком жизненных форм, напоминающих якшей. Ее сотни и тысячи раз раздирали на кусочки. Наконец она преобразилась в тебя, вот вы и стали одним человеком... По пробуждении она отметила, что действительно вымокла насквозь и что от нее несло терпкой горечью соли. Женщина ощутила, что голодна, и принялась за мясо и кровь распластанного на земле мертвеца, запивая добычу остатками алкоголя из фляжки.

За трапезой она услышала грохот, вытянула шею в направлении звука и увидела, как медленно поднималась из-под земли одна из машин. Нижнюю часть аппарата составляли ряды золотистых шестеренок с обильными следами масла, вертелись и шкворчали они. Поверх зубчатых колес находилась легированная палета, похожая на жертвенник: вокруг красного креста были выставлены в круг изваяния змей и скорпионов. С платформы взирал, без остановки роняя капли какой-то жидкости, ты, труп отца. По виду этого дряхлого с юных лет отрока он действительно умер, но сохранился в первозданном виде, подобно восковой фигуре. Женщину замутило, не хотела она больше смотреть на такое, развернулась, чтобы уйти. Но пройдя два шага, не выдержала, повернула голову и присмотрелась, чтобы удостовериться, что ты в самом деле умер. Женщина остановилась и стала наблюдать. Влага бесконтрольно стекала с ее лица и тела. Этот мужчина имел расхлябанно-заурядную физиономию, черты лица сковало морщинами, живот разбух, конечности укоротились, напоминая лягушачьи, по всем признакам в нем можно было опознать рядового мужчину, а не модифицированного гибрида. Если бы он затесался среди пациентов, то его тяжело было бы обнаружить, и при этом он имел поразительное сходство в облике с ее «отцом» – начальником больницы. Она изумленно проговорила себе самой:

– Ах, так наши отношения в конце концов исчерпались. Это мне запишут в зачет или в минус? – Однако ваши отношения, по всей видимости, вот только по-настоящему и начались.

Машина протянула металлический манипулятор, ухватила мертвеца за шею, вытащила резец, в один миг отвинтила голову и убрала ее в морозильный ящик. Женщина, будто что-то осознав, подошла, взяла ящик обеими руками и пошла прочь. Она забрела в полуразрушенную лабораторию. В ней находился окутанный дымкой водоем, все вокруг отсырело. Она подсоединила волглую голову мужчины к кабелю, включила рубильник в шкафчике, вытащила твои воспоминания, провела их цифровую обработку и, наконец, соединила модуль воспоминаний с воспоминаниями начальника больницы и воспоминаниями павлинов. Над водоемом постепенно проявилась фигура. Это было живое существо, на две трети – человек, на одну треть – птица.

– Кто ты? – поинтересовалась женщина.

– Я – твое второе сознание, – проговорило чудовище, звуча как электронная запись.

– А почему я тебя не знаю тогда? – Женщина неблагозвучно захихикала.

– Потому что ты не желала обо мне вспоминать. – Создание, видимо, задели за живое.

– И что же ты хочешь мне сказать?

– Это скорее к тебе вопрос: хочешь меня о чем-то спросить?

– ...Ничего на ум не приходит.

– Значит, нам и сказать друг другу нечего?

– Не знаю. Жизнь, смерть – все одно.

– Ну и разницы тогда? Даже смерть померла.

– Это ты выжал из больницы последние соки? – Женщина говорила с привычной живостью, при этом вообще не понимая, о чем ей следовало рассуждать. Она колебалась, не покинуть ли ей как можно скорее лабораторию.

– Я только что увидел в омуте сердцевину больницы, – таинственно заявил чужеродец, – и это не универсальный болеутоляющий аппарат, и не универсальный болезнетворный аппарат, а что-то другое.

– Что же? – жестковато спросила она.

– Не прикидывайся, что не знаешь. Ты была по ту сторону моря.

– Не понимаю я, что ты имеешь в виду. И я не бывала по ту сторону моря. Допустим, в самом худшем случае, что даже бывала, я все равно самая обыкновенная женщина. Я не знаю, что надо делать, и не имею таланта к изобретательству и выдумыванию. За такими вещами надо обращаться к таким, как ты, Особобольным или всяким там самородкам, вроде Томаса Эдисона. Я же – обычный врач-клиницист, у меня нет ни условий, ни навыков для создания каких-либо аппаратов, чтобы выпустить больных из этого затхлого лабиринта. – Женщина пыталась оправдываться, но не могла подобрать слова. Она совсем пала духом, разглядывая призрака перед собой, точно воскресшее в очередной раз существо разыгрывало из себя нового Спасителя. В сознании ее, все подававшемуся сбоям от обильной влаги, к нему проявилась симпатия. Кто бы мог подумать, что они в конечном счете сойдутся таким образом?

– Ошибочка вышла. Ты не только врачиха, но еще интеллектуалка, борчиха, торговка, монахиня, ученая, изобретательница... – с бойкой увертливостью отозвалось существо, уподобляясь артисту в скетче.

– И еще богиня? – огрызнулась она, чувствуя, как два потока, составляющие центральную нервную систему, клокочут и смешиваются. Слова провоцировали в ее теле неожиданные реакции, и она быстро взмокла.

– Ты правда позабыла, кто ты такая? Нет, ты просто отказываешься вспомнить. Вся эта больница страдает от беспамятства. Я только что в бездне разузнал гораздо больше секретов, наших подлинных воспоминаний. Послушай меня, я все тебе расскажу. Начальник больницы тебе приходится не только отцом, но и любовником. Но у тебя раньше имелся еще один поклонник: профессор Ваньгу из геронтологического отделения. Наигравшись с тобой, он передал тебя начальнику больницы. От начальника больницы у тебя родился внебрачный ребенок: Отрок-не-рыба. Начальник больницы поручил тебе проект создания универсального болеутоляющего аппарата. А ты через этот проект стала мстить больнице, переделала машину в универсальный болезнетворный аппарат. Скажи, это все правда, женщина? Ты столько времени ходила со мной вокруг да около, и все с какой целью? Кто я для тебя? Я не такой, как все, на спасителя мира я не тяну.

– Ты с ума сошел. Разве ты сам не утверждал, что не стоит расспрашивать, кто есть кто? – Подразумевала она под этим, видимо, что мужчины уклоняются от долга, перекладывают на других людей собственные проблемы. То, что она изобрела раньше, и вовсе не обязательно было универсальным болеутоляющим или универсальным болезнетворным аппаратом. Это слишком пошло и обывательски. Она чувствовала себя несправедливо обиженной и действительно злилась на себя за провалы в памяти.

А то существо продолжило:

– Я не могу с тобой расстаться, эх, не могу я от тебя отделаться. Сейчас я тебе Дух, считай, ребром в тебя вклинился, я – твое второе сознание. Мы вместе слились в новый мозг – если ты готова называть это мозгом. Ничего такого особенно потрясающего в этой штуковине и нет. Я тебя вижу насквозь. Мне совершенно ясна вся твоя подноготная. Если я сошел с ума, то сошла с ума и ты; если я болен, то больна и ты; если я запамятовал что-то, то не помнишь что-то и ты... Я здесь не для того, чтобы навредить тебе, я здесь, чтобы спасти тебя, будто я тебе брат, будто я тебе сестра. Нет, сейчас я тебе... муж! Я совершенно не понарошку тебе супруг. В этом прекрасном, но опасном саду нет никого, кроме нас с тобой. Забавно. Очень даже забавно. Хм, мы сочетались браком. О, мы стали одной семьей. Ах нет, мы стали одним человеком. Какая радость! Тридцать тысяч лет не знал я такого счастья... – Тут рассказчик перешел на лепечущий напев. – Представь себе, что нет границ меж странами, это не так сложно сделать. Нет ни убийств, ни смерти, да и религии вовсе нет. Представь себе, что все люди живут в мире. – И столь же мелодично ты ей зачитал отрывок из «Принципов больничного инжиниринга», где утверждалось, что это и есть лучшая форма брачного союза для человека: когда человек спаивается с человеком духовно в целях создания новых воспоминаний, которые будут передаваться из поколения в поколение и никогда не будут забыты... Только эти поколения будут уже бесплотными, ведь плоть – это так негигиенично, так небезопасно. – Я призван в решающий момент пробудить тебя и спасти тебя. Марс обречен, больница – одни сплошные руины, не дождаться нам монашеской экспедиции. Мы должны вместе отправиться по ту сторону моря, оставить далеко позади неизлечимый мир. Но ты меня убила, учинила расправу над дражайшим супругом. Хны-хны-хны. Жестокосердная ты женщина. В сравнении с тобой мои отцы кажутся недурными людьми, – объявил это малой получеловек-полудемон так, будто открыл истинную суть жизни.

Выслушав речь, женщина ощутила некоторую тяжесть на душе. Подумала она: ведь очевидно же спасла тебя, но потом все-таки и убила тебя, дав тебе переродиться, да еще слившись с тобой плотью. Вроде бы знатная развязка. Ты упомянул брак – вещь, от которой вы давно вроде бы были отлучены. Она сглатывала слезы. Если все так и есть, то это будет запоздалый брак или даже подобие брака. Как бы то ни было, такой союз необходим для сотворения мира, это кратковременное явление в рамках общей эволюции Космоса. И все равно она не понимала эту новую функцию брака. За ним скрывались, кажется, и новые отношения между врачами и больными, через которые, возможно, были наконец-то достигнуты единство и примирение, предотвращалась или откладывалась на более позднее время вспышка войны, сулившая конец света... Но можно ли браком спасти больницу? Одолеть следующее бедствие? Она не могла это принять, обрести в этом собственное умиротворение. От приступа недомогания она снова провалилась в сон, отдаваясь вечно далекому Большому морю.