Мара Вульф

Хроники зодиака. Дом Вечности

Marah Woolf

HOUSE OF ETERNITY

Copyright © 2024 Ina Körner

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

© Шомникова Д., перевод на русский язык, 2025

1

Близится полночь, и яростный дождь обрушивается на огромные стеклянные панели Башни Времени в Акинфосе – столице западного континента. Я оглядываюсь по сторонам. Ни одного офицера поблизости не видно. Даже младших лейтенантов нет. Все они сопровождают когорты штормовиков, несших службу сегодня ночью – прямо во время шторма, который обещает оказаться нешуточным. При мысли о том, что вот-вот брошусь в его объятия, я чувствую волнующее покалывание в кончиках пальцев.

Другие лифты открываются, и из них выходят еще десять рекрутов третьего курса. Роуэн, один из двух моих лучших друзей, приближается ко мне, и я показываю большой палец, сигнализируя, что путь свободен. Он поднимает ладонь, чтобы я могла ударить по ней.

– Всегда первая, когда дело доходит до по-настоящему безбашенных поступков, да, Эйв?

– Пока я не веду себя так тупо, как ты, и меня не ловят, – отвечаю я, – все в порядке.

Рассмеявшись, Роуэн берет меня под мышку и ерошит мои фиолетовые волосы.

– Во имя Хроноса, повзрослейте уже, – бормочет Джуна. – Когда вы перестанете вести себя как первогодки?

– Хватит с нас твоего занудства, – поддразнивает ее Роуэн, а потом обнимает нас за плечи и тянет за собой по коридору.

Джуна презрительно фыркает, задирая нос.

– Помоги мне оседлать Каллиопу, ты, болван с запретом на полеты, – тут же мстит она и получает поцелуй в висок.

– С удовольствием, дорогая.

– Фу. – Джуна вытирает кожу и с важным видом направляется к гнезду своей кобылы.

Роуэн пожимает плечами.

– Она меня обожает. – Затем он бросается вслед за ней, и она начинает отдавать ему приказы, а я тем временем подхожу к Калипсо.

Логово, где размещаются пегасы рекрутов и трех первых когорт штормовиков, занимает весь предпоследний этаж башни. Их гнезда такие же круглые, как основание здания, и расположены они по кругу в три ряда, разделенные лишь широкими проходами. Сама башня построена из непробиваемого стекла и стали и создана на века. Это одна из тринадцати башен, разбросанных по всей Этернити. Для жителей Акинфоса она столь же невидима, как и пегасы, которые день и ночь охраняют небо Этернити. По узким мостам можно попасть в соседние гнезда, где обитают животные остальных десяти когорт. А над ними – только обсерватория, чей стеклянный купол пронзает облака и открывает вид на небеса. Мы так чертовски высоко!

Под моими коричневыми кожаными ботинками что-то хрустит. Обычно отполированный до блеска мраморный пол сейчас полностью покрыт красным пустынным песком, принесенным ветром. И это случилось до проливного дождя. Еще один верный признак сильной бури. Это будет непросто, но я не собираюсь отступать. Мне же нужно поддерживать репутацию самого безрассудного рекрута третьего курса. Не самая лучшая репутация, но она у меня хотя бы есть. К тому же я летала в штормы и похуже. По крайней мере, мне так кажется. Я незаметно встряхиваю руками, чтобы прогнать нервозность. То, что мы собираемся сделать, строго запрещено, но именно в этом и заключается вся прелесть.

Моя кобыла уже стоит рядом со своим гнездом и приветствует меня нежным взглядом топазово-голубых глаз.

– Привет, красавица, – бормочу я, пряча свою любимую коллекцию цепочек под футболку, чтобы они не мешали, а потом застегиваю молнию на красной униформе. Все остальные одеты в серые куртки штормовиков, хотя официально еще не сдали экзамены. Но, в отличие от меня, они рождены с даром штормовиков. Я же – обычная собирательница, как и большинство потомков Хроноса. Все навыки, необходимые во время шторма, я освоила сама, часами тренируясь. Однако одна вещь мне все же неподвластна: я не могу контролировать то, как быстро время утекает из меня. А в шторм оно исчезает даже быстрее. Прирожденные штормовики умеют это регулировать. Я – нет. Именно поэтому мне приходится быть особенно осторожной, чтобы не погибнуть.

Моя лучшая подруга Уиллоу уже принесла полное ведро воды и поставила его перед Калипсо. Оседлала и подготовила огромную кобылу, хотя я не просила ее об этом. Да и в силу своего маленького роста она даже не дотягивается до шеи Калипсо. Я снова испытываю легкое угрызение совести за то, что она помогла мне, но я не знала, успею ли вовремя вернуться с дежурства из города, а пропустить гонку никак не хотела.

– Тебе не стоит сегодня лететь, Эйвери. – Она бросает полный беспокойства взгляд на стартовую площадку, где вот-вот соберутся участники гонки. – Все и так знают, насколько ты хороша. Тебе больше не нужно никому ничего доказывать.

– Дело не в этом. Мне просто весело. Тебе тоже стоит как-нибудь попробовать, – выдыхаю я. Почему она не понимает, что я должна участвовать? Если бы я занималась только тем, что диктует мое предназначение, я бы вскоре сошла с ума. И мы обсуждали это тысячу раз.

Она неодобрительно морщит нос, но все же сдерживается и ничего не отвечает. Уиллоу не любит спорить. Она нежна, как летний бриз. Из-за влажности ее темные волосы превратились в кудряшки. Добавить бантик – и никто не поверит, что она вот-вот закончит обучение и станет одной из самых талантливых целительниц нашего курса.

– Через восемь недель учеба закончится, – вяло говорю я. Уиллоу протягивает мой кнут, и я проверяю, достаточно ли времени в него заряжено. Моя подруга позаботилась и об этом. Затем я пристегиваю кобуру к спине. – Кто знает, куда меня отправят и разрешат ли мне там вообще летать. Просто дай мне насладиться моментом.

Я тщательно затягиваю коричневые кожаные ремни вокруг торса и талии. Свой кнут ни в коем случае не могу потерять. Он важнее, чем ножи, пристегнутые к бедрам. Наконец, я натягиваю на руки перчатки без пальцев.

– Если умрешь, то точно летать не сможешь, – бурчит Уиллоу и вручает мне поводья.

– Так быстро я не умру. – Одним плавным движением я забираюсь на спину Калипсо, и привычное тепло ее тела сразу проникает в меня. Я осторожно ставлю ноги под ее крылья. – Этот шторм я не могу пропустить, – добавляю уже мягче. – Можешь подержать Роуэна за руку. Он там с ума сойдет, когда мы с Джуной выйдем без него.

Ее щеки покрываются румянцем, и она гладит перья Калипсо.

– Ты хотя бы смогла собрать достаточно времени?

– Я выполнила норму, – сухо отвечаю я. – И сдала время вовремя.

В ее нежных чертах проявляется беспокойство. Мои ночные вылазки постоянно заставляют ее нервничать. Мне не стоило вообще рассказывать ей об этом.

– Ты оставила достаточно для себя?

– Да-а, – раздраженно шиплю я. – Честно... ты хуже моей матери.

Она складывает руки на груди:

– Это не так уж сложно.

Она права... К счастью, она не требует доказательств, а то мои линии времени заполнены лишь наполовину.

– Просто пожелай мне удачи. – Я направляю Калипсо к стартовой площадке, где уже собрались другие рекруты. Если все пойдет по плану, скоро и я надену серую куртку штормовика. В ней мне нравится все без исключения: и цвет, и наш герб на спине, и девиз хронистов: «Время не щадит никого!» Это правда. Безжалостная и точная. Время всегда убивает. Даже тех, кто им управляет.

Никто раньше не делал того, что я задумала. Но отец не может вечно отказывать мне относительно места в когорте. Особенно учитывая, что я летаю не хуже любого другого рекрута, а может, даже лучше. Должна же быть какая-то лазейка, в конце концов, он командующий авиацией Акинфоса и, следовательно, главнокомандующий всех штормовиков, дислоцированных здесь.

Я направляюсь к Джуне. Она восседает в седле, устремив взгляд на стартовую площадку, пока я завязываю волосы в тугой пучок. На мгновение мне хочется, чтобы у меня имелось больше времени на то, чтобы морально подготовиться к гонке. Но сегодня и так было сложно собрать нужное количество времени и при этом оставить достаточно себе.

На эту ночь зарегистрировались восемь рекрутов. И теперь мы все выстраиваемся в линию.

– Покажите, на что вы способны, сучки! – приказывает Роуэн, перекрикивая шум, который создают копыта животных и шторм.

Пегасы едва ли могут дождаться, чтобы подпрыгнуть и взмыть в небо, так же как и я. Я поворачиваюсь и поднимаю большой палец вверх. Роуэн обнимает Уиллоу, прижимая ее к себе так крепко, чтобы защитить от ветра. Бирюзовая мантия целительницы развевается вокруг ее ног. Она складывает указательный и большой пальцы в букву X и прикладывает к сердцу. Приветствие и благословение Хроноса. Я же показываю средний палец шторму. Роуэн ухмыляется, а Уиллоу лишь улыбается моему непотребному жесту. Никто не знает, кто из нас вернется. Но именно эти острые ощущения и гонят меня туда снова и снова, ведь еще недавно я вообще ничего не чувствовала и мне на все было плевать. Штормы спасли мне жизнь, и если однажды они потребуют ее обратно, я с радостью ее отдам. Но до этого дня еще далеко.

– Ты серьезно собралась туда лезть, Асланидис? – Огромный медно-коричневый пегас с золотой гривой и крыльями протискивается между Калипсо и Каллиопой. – Отступать совсем не стыдно. – Его тон едва ли мог звучать более снисходительно. – Отец знает, что ты здесь? Сегодня ночью будет тяжелый полет. А шрамы времени выглядят очень неприятно... – Зарин заглядывает в мое декольте, и я сопротивляюсь порыву застегнуть куртку до самого горла.

– Если так боишься, то оставайся в тепле, – вместо этого холодно предлагаю я. Зарин Ионакис хочет спровоцировать меня, но сам в седле еле держится. – Можешь подбить гнездо Калипсо, чтобы ей было уютно, когда мы вернемся после веселья.

Он смотрит на меня, прищурив голубые глаза:

– В один прекрасный день твое наглое поведение станет твоей погибелью.

– А твоей – ужасные навыки полета.

Он стискивает зубы, а его жеребец Геракл, словно понимая, что я оскорбила его наездника, пытается укусить Калипсо за шею. Но та не позволяет себя запугать и с фырканьем выпускает ему в морду горячее дыхание. Под полуночно-синей шерстью Калипсо вспыхивают звездные узоры, и жеребец Зарина отшатывается, будто получил ожог. Видимо, животное умнее своего хозяина. Неудивительно, впрочем.

– Ты никогда не станешь штормовиком. Отец тебе не позволит. Очнись, Асланидис, – раздраженно шипит он.

Его слова бьют меня по больному.

– Просто держись от меня подальше, Ионакис. Там должно хватить места для нас обоих, – киваю я на ночное небо.

Он презрительно фыркает:

– Если ты настаиваешь, то хотя бы оставь сложные участки тем, кто в них разбирается.

Последнее слово обязательно должно остаться за ним. Как же иначе?

– Мы ведь не хотим, чтобы ты поранилась или, не дай бог, умерла. В конце концов, ты неплохо справляешься с основной работой. – В его голосе слышится все презрение, которое он испытывает к простым собирателям времени. Мы всего лишь трудолюбивые пчелки, в то время как ему разрешено выполнять поистине крутую работу. Как же я его ненавижу!

Прежде чем ситуация обострится – как это обычно бывает, когда мы сталкиваемся друг с другом, – раздается гонг. Первый удар. Пегасы затихают. Второй удар – мы прикладываем сложенные буквой X пальцы к груди. На третий удар животные одновременно отталкиваются от земли. Мы с Калипсо на мгновение зависаем в воздухе, прежде чем она расправляет крылья. Мы недолго падаем вниз, но затем Калипсо резко взмахивает ими и устремляется в шторм, словно катапульта. Мои желудок и сердце делают сальто внутри, и я кричу. Этот момент ни с чем не сравнить – я зависима от этого ощущения. Ветер вцепляется в нас когтями, но мы держимся и сопротивляемся ему изо всех сил. Навык заключается в том, чтобы не дать себя запугать. Настоящие штормовики никого и ничего не боятся, тем более смерти.

Суть гонки проста. Каждый из нас должен починить три ленты времени и вернуться в гнездо. Тот, кто сделает это первым, становится победителем. И лучше успеть до того, как когорта усмирит шторм, и не попасться, как Роуэн в прошлый раз. Охотники и их офицеры сейчас находятся в самом эпицентре шторма. Так что, если поторопимся, они нас не заметят. Я смотрю на гигантскую воронку, бороздящую небо. Туда допускаются только обученные офицеры. Рекрутам же лучше держаться подальше от этого чудовища.

Мы летим все выше и выше. Мерцающий свет фонарей, освещающих древний город внизу, расплывается перед глазами, и я вижу лишь очертания знакомых улиц вокруг башни, которые застроены домами из разных эпох. Только Ареопаг, возвышающийся над городом к северо-западу от Башни Времени, освещен значительно ярче остальных. На этом холме располагается правительство западного континента. Раньше по улицам можно было свободно пройти к виллам, но потом губернатор приказал обнести их стеной. Теперь охрана патрулирует там днем и ночью, защищая правительство от повстанцев, которые нападают на город все чаще, хотя до центра они пока не доходили. Жителям Неа – огромного бедного района, скрытого за плотной завесой дождя, – приходится гораздо хуже. Однако они не виноваты в жесткой политике губернатора, пытающегося сдержать растущие потоки беженцев.

Я родилась в Акинфосе двадцать три человеческих года назад. Каждое здешнее здание является свидетелем долгой истории города. Под дождем и в темноте он выглядит чарующим, и я уже не в первый раз жалею, что не видела его десять или двадцать декад назад. Говорят, тогда люди ценили свое время и не растрачивали его понапрасну.

– Черт! – Необычно сильный для такой высоты порыв ветра едва не выбрасывает меня из седла. Калипсо фыркает – это ее не слишком вежливый способ укорить меня. Я крепче сжимаю искусно сплетенные поводья. Ветер треплет мою куртку, плотно облегавшую тело, чтобы не дать шторму ухватиться за меня. Двое всадников впереди меня разворачиваются и летят обратно.

Я наклоняюсь к шее Калипсо:

– Ну что, покажем им, на что мы способны? Может, я всего лишь собирательница, но именно поэтому у меня нет права на ошибку.

2

Равномерными взмахами крыльев мы набираем нужную высоту. Я прижимаюсь к бархатной, цвета полуночного неба шерсти Калипсо и вытираю воду с лица, хотя это совершенно бессмысленно под непрекращающимся ливнем. Но мне ничего не видно. Я скорее ощущаю, чем слышу, как пегасы разрезают воздух крыльями позади и надо мной, но не оглядываюсь. Вместо этого сосредотачиваюсь на темноте перед собой, разрываемой яркими вспышками. Люди называют их молниями, потому что не знают всей правды. В отличие от нас. То, что мелькает в воздухе, дрожа и вибрируя, – это порванные золотые ленты времени. Они связывают тринадцать миров галактики Центавры. По крайней мере, так было раньше, еще до гибели четырех миров и времени, которое Хронос им даровал. Теперь в составе Центавры всего девять миров. Но это ненадолго, ведь время Этернити тоже подходит к концу. Именно поэтому ленты рвутся все чаще и чаще. Штормовики должны чинить их, подпитывая свежим временем. И пока что нам удается, но кто знает, как долго это продлится? Стоит нам только ошибиться, и наш мир будет вырван из галактики и погибнет. Я хочу быть одной из штормовиков, кто этому помешает, потому что не позволю очередному миру кануть в Лету.

Лента мелькает справа от меня, но тут же исчезает. Ее конец неровный и распадается на бахрому, так что чинить ее будет гораздо сложнее. Я хватаю рукоять плети, торчащую у меня за правым плечом, и накидываю петлю на запястье, чтобы не выронить ее. Калипсо почти замирает в воздухе, равномерно взмахивая крыльями, будто ветер не властен над ней. Мир вокруг словно исчезает: и свистящий шторм, и дождь, и доносящиеся до меня голоса. Остается только цель. Все мое внимание приковано к ленте. Она скоро должна появиться снова. Я начинаю медленно считать, игнорируя стук сердца. Раз, два, три, четыре... Рукоять привычно лежит в ладони, а кожаный хлыст плети свободно свисает. Здесь главное – терпение.

Наконец, вспышка света мелькает прямо передо мной. Я вскидываю руку вверх, проворачивая кистью, и замахиваюсь. Золотистая лента времени пульсирует в двенадцати метрах от меня, но ближе подходить нельзя. Навык состоит в том, чтобы успеть зацепить железным наконечником плети ленту и удержать ее на месте. Но в этот раз я слишком медлю. Плеть лишь слегка задевает ленту, и та отскакивает, словно кошка, которой наступили на хвост. Черт, черт, черт! Теперь она знает, что я караулю ее, и поймать ее будет сложнее. Разумнее было бы лететь дальше и попробовать в другом месте. Если останусь тут, другие меня опередят. Я ненавижу сдаваться, но также знаю, когда пора остановиться. К тому же не стоит забывать, что мои линии времени заполнены лишь наполовину. Если задержусь здесь слишком долго, ничем хорошим это не кончится. День и без того был долгим, и усталость дает о себе знать. Чтобы выжить, нужно выложиться на все сто.

Справа поодаль мелькает с полдюжины лент, и там работают лишь двое рекрутов – Талия и Мио. Джуна парит чуть выше меня и Зарина, который как раз чинит ленту. И, конечно, этот паршивец справляется без проблем. Пока я злюсь, ветер швыряет прядь волос мне в лицо – ощущение, будто кожу царапают лезвиями. Я сжимаю бедрами бока Калипсо, направляя ее к Талии и Мио. Мы почти добрались до них, когда из ниоткуда мне навстречу выныривает лента. Толщиной с мое запястье, быстрая, как змея. Калипсо дергается в сторону, уводя нас от опасности. А вот кобыла Талии реагирует слишком медленно. Я кричу, предупреждая их, и тут же разворачиваюсь, чтобы замахнуться плетью и помочь, но нахожусь очень далеко. Мио как раз чинит другую ленту. Я слышу его крики, тонущие в раскатах грома. Лента времени обвивается вокруг передних ног кобылы Талии, и животное издает душераздирающий вопль.

Талия выпускает плеть, которая мгновенно исчезает во тьме, в то время как ее пегас продолжает пронзительно кричать, отчаянно пытаясь освободить копыта. Но это безнадежно. Я в ужасе наблюдаю, как Талия покидает седло, вцепляется в шею своей кобылы, а затем в ее руке сверкает нож. Она наклоняется вперед, пока крылья пегаса бешено бьют воздух, и перерезает ленту. Отсеченный кусок теряет весь свой блеск и освобождает кобылу. Я выдыхаю с облегчением. Безумие! Талия заслуживает тост в свою честь. Этой ночью она определенно лучшая.

Талия почти забралась обратно в седло, когда лента времени вновь появляется на виду. Она не успевает заметить приближающуюся угрозу. Я кричу, но уже слишком поздно: лента обвилась вокруг нее и сорвала с кобылы. Всего за считаные секунды она вытягивает из Талии все жизненные силы и обращает ее тело в прах. Крики кобылы переходят в протяжный, душераздирающий рев, а лента уже готовится к очередному удару. Я устремляюсь вперед, взмахиваю плетью и ловлю ее. Другой рукой перехватываю поводья осиротевшего животного.

– Хелика, назад! – задыхаясь, кричу я. Лента ее не получит. Не заберет кобылу, которую Талия только что спасла ценой собственной жизни.

Хелика сопротивляется и бьется в упряжи, но Калипсо кусает ее за шею. Душераздирающее ржание тут же стихает, кобыла вздрагивает, и мы вместе пятимся назад. Сердце колотится у меня в груди, словно в клетке. Это не первая смерть, которую я видела своими глазами. Но от этого не легче. Позже я отдам Талии последние почести.

Над нами проносится ядовитый шипящий звук – свободный конец ленты снова рвется в нашу сторону.

– В укрытие! – командую я Хелике и напрягаю все тело, чтобы остановить ленту. Это самое опасное. Главное, не дать плети обернуться вокруг передней части ленты. Нужно оставить хотя бы треть хлыста свободным, чтобы перехватить им второй конец ленты времени. Я сжимаю рукоять обеими ладонями, держась в седле только благодаря напряженным бедрам. Калипсо не двигается с места, хотя лента мчится на нас, сверкая, вибрируя и угрожая той же судьбой, что постигла Талию. И тем не менее я не шевелюсь. Жду до последнего. Лента становится все ближе и ближе. Я прицеливаюсь и резким, доведенным до автоматизма движением запястья замахиваюсь плетью, так что хлыст начинает вращаться, как и предполагалось. Затем задерживаю дыхание и жду. Моя тактика срабатывает. Лента не успевает отпрянуть и путается в моей плети; из нее вытекает сияющее время, и два конца ленты вновь сливаются в единое целое. Еще одним точным движением я высвобождаю хлыст прежде, чем лента натянется и вырвет рукоять у меня из рук. Лента дрожит, переливаясь золотом в темноте, медленно отступает – натянутая, как струна.

Я выдыхаю. Победа ощущается с привкусом горечи. Я хлопаю Калипсо по шее и разворачиваюсь. Мио смотрит на меня с приоткрытым ртом, все также сидя в седле. Я подлетаю к нему:

– Мне так жаль.

Он кивает и молча вытирает лицо. Слезы смешиваются с каплями дождя. Они с Талией были близки. Так же близки, как мы с Роуэном. Даже мысль о том, что с ним могло случиться то же самое, кажется невыносимой. Еще вчера она сидела с нами в столовой... Но плакать мы будем потом.

– Отведешь Хелику в гнездо? Позаботься о ней.

– Да, – снова кивает он, пряча плеть за спину. – Талия ее очень любила.

Мы все такие. Нет ничего хуже, чем потерять своего пегаса. Кроме разве что собственной смерти. Но если приходилось выбирать, кем жертвовать – пегасом или собой, – мы почти всегда жертвовали собой. Именно так и поступила Талия.

Не говоря ни слова, Мио разворачивает своего жеребца и летит к Хелике, которая мечется в шторме без цели.

Я же смотрю наверх, прямо туда, где мне не удалось починить оборванную ленту. Джуна машет мне и на мгновение прижимает руку к груди. Как и Роуэн, она всегда присматривается за мной, когда мы обе здесь. Я отвечаю ей тем же жестом, а потом направляю Калипсо обратно к первой ленте. Не успели мы добраться до нее, когда из ниоткуда выныривает полдюжины лент, пытаясь схватить нас. Один конец задевает мое бедро, прожигая кожу на штанах, но мне нельзя паниковать. Калипсо ловко уворачивается от лент. Я перевожу взгляд на светящиеся в темноте ленты вокруг меня и крепче сжимаю плеть. Ленты довольно тонкие – такие двигаются быстрее толстых, но с ними проще справиться. Опасность заключается лишь в том, что они атакуют группой и я могу не уследить за всеми сразу.

Калипсо требовательно ржет, и я взмахиваю рукой. Светящаяся золотом плеть со свистом рассекает воздух и обвивает одну из дергающихся лент времени. Не теряя ни секунды, я ловлю другой оборванный конец. Чистое, нерастраченное время устремляется в ленту с двух сторон, скрепляя ее. Я повторяю процедуру снова и снова. Лишь с последней лентой мне требуются две попытки, потому что силы покидают меня. Наконец, все три ленты времени соединены, и я издаю победный клич, который, несмотря на бушующий кругом шторм, вероятно, слышен даже издалека. Довольная, я убираю плеть обратно в кобуру за спиной. По венам носится адреналин. Так всегда и бывает. Страх исчезает, а я хочу только одного: починить еще одну ленту и еще. Но на сегодня я выполнила норму – даже перевыполнила. Теперь нужно возвращаться и надеяться, что приду первая.

Я направляю Калипсо обратно через шторм. Усталость накрывает меня. Мне хочется есть и пить, и только из-за слабости я не замечаю ленту, которая несется на нас сзади. К счастью, чутье Калипсо вдвое острее моего. Прежде чем лента успевает обхватить меня, кобыла совершает мощный прыжок вперед, едва ли не выбрасывая меня из седла. Я снова хватаю плеть и, отпустив поводья, разворачиваюсь в седле, чтобы держать в поле зрения ленту, преследующую нас, как разъяренная змея. Я замахиваюсь, только когда она приближается настолько, что я могу разглядеть каждую нить времени в ее структуре. Это прекрасно. Казалось бы, я уже должна привыкнуть к этому зрелищу, но нет. Мне стоит огромных усилий не протянуть руку и не прикоснуться к ней. Бледнеющие линии на моей коже жаждут этой временной энергии. Но если поддамся порыву, это принесет мне верную смерть.

Наконец, плеть со щелчком цепляется за дергающуюся ленту времени, и та в бешенстве сопротивляется, пытаясь стащить меня со спины Калипсо. Только благодаря годам тренировок я удерживаюсь в седле. Но завтра меня явно будет ждать жуткая крепатура. Второй конец ленты времени устремляется к нам. Когда хлыст обхватывает и его, я с облегчением сглатываю и опускаю руки. Но делаю это слишком рано. Плеть выскальзывает у меня из пальцев. К счастью, страховочная петля не дает мне ее потерять. Я вновь хватаюсь за рукоять, и оставшаяся в плети энергия времени перетекает в ленту. Почти получилось. Еще минута – и все будет кончено.

Внезапно ураганный порыв ветра обрушивается на меня, и толчок, прошедший по плети, выбивает мне плечо. Я вою от боли, но не отпускаю плеть, и лента времени с шипением соединяется. В ту же секунду шторм утихает. Воронка, еще мгновение назад мчавшаяся по небу, разрушается – знак того, что офицеры когорты тоже восстановили все ленты в сердце бури. Нас вот-вот обнаружат. Но единственное, что я слышу в наступившей тишине, – это скрежет собственных зубов. Боль от вывихнутого плеча охватывает все тело, и на мгновение у меня темнеет в глазах.

– Домой, – шепчу я кобыле и обмякаю у нее на спине.

Копыта Калипсо касаются стеклянного пола совсем мягко, но я все равно вздрагиваю от боли. Потом перекидываю ногу через ее шею и соскальзываю вниз. Ноги у меня ватные, как тот противный пудинг из столовой, а колени подкашиваются. Уиллоу и Роуэн тут же бросаются ко мне.

– Дерьмо, – ругается Роуэн, забирая у меня плеть и наматывая хлыст на рукоять. – Шторм закончился. Когорта скоро вернется, тебе надо уходить.

– Я... я первая?

Он закатывает глаза и расстегивает пряжки на кобуре.

– Все вернулись, но никто не справился с тремя лентами. А ты починила целых пять, выскочка.

Я хочу ухмыльнуться и победно вскинуть кулак, но лишь кривлюсь от боли. Рука торчит под неестественным углом, и от одного взгляда на нее мне становится дурно.

– Это безумие, – шипит Уиллоу. – Я знала, что ты не дорожишь собственной жизнью, но это... – Она упирает руки в бока. – Мертвые штормовики никому не нужны.

Она права. Но я никогда в этом не признаюсь.

– Все же обошлось. – Я стараюсь говорить невозмутимо, потому что даже для меня это слишком. Пять лент! Если бы в плети не хватило времени?.. Что ж, лучше не думать об этом.

– Кому и что ты пытаешься доказать? – Голос Уиллоу дрожит от ярости, и даже Роуэн вздрагивает. – Отцу?

– Мышонок... – осторожно говорит Роуэн, но запинается под гневным взглядом Уиллоу. Вся ее мягкость просто испарилась.

Она ошибается. Я не пытаюсь никому ничего доказать. Ни моему любящему отцу, ни эгоистичной матери. Ни моему чрезмерно гениальному брату Персивалю, ни идеальной сестре Эмбер.

– Только себе, – наконец отвечаю я.

– Ох. – Ее гневный взгляд смягчается. – Позаботься о Калипсо, – приказывает она Роуэну, и тот кивает. – А я отведу Эйвери в лазарет. Рука выглядит не очень.

Весьма мягко сказано.

Уиллоу проводит ладонью по шее Калипсо.

– Тебе следует отучить ее от этих глупостей, – бормочет она кобыле. Та фыркает ей в щеку, и Уиллоу улыбается.

Со стартовой площадки доносится шум. Я замечаю двух командиров эскадрилий, вернувшихся из шторма. Они не должны меня увидеть. Мой желудок сжимается.

Все знают о гонках. Нет ни одного выпуска, который бы их не устраивал, – почти что нелегальная традиция. Обычно пойманных рекрутов-штормовиков отстраняют от полетов. Мне же вообще не положено иметь пегаса. Так что о наказании даже думать страшно. До сих пор мне просто чертовски везло.

К нам подкрадывается Джуна, и они с Уиллоу тут же встают по обе стороны от меня. Мы втроем почти добираемся до лифта, когда сзади раздается оклик:

– Эйвери!

Я оборачиваюсь и вижу, как Нокс, конюший и командир эскадрона Акинфоса, приближается к нам.

– Ты заблудилась?

Он близкий друг моего отца, а также высокопоставленный офицер, который просто не может закрывать глаза на мои проступки. Его взгляд падает на мою руку.

– Она поскользнулась, – врет Джуна, – когда помогала мне чистить стойла.

– Вам стоит попрактиковаться во лжи, мисс Рахими. Еще пригодится. – Затем Нокс поворачивается и говорит мне: – А теперь уходите.

Мы заходим в лифт.

– Они бы все равно узнали, – тихо говорю я. – Мио придется сообщить о гибели Талии.

Джуна кивает.

– Я пыталась добраться до вас, но встречный ветер был слишком силен. Пять лент. – В ее голосе звучит восхищение. – Зарин справился лишь с одной. Если после этого отец не разрешит тебе летать... тогда я даже не знаю, что делать.

3

Целители вправили мне плечо, обработали ожог на ноге и напоили тертым порошком времени, чтобы я не чувствовала боли. Теперь я, пошатываясь, направляюсь к лифту, чтобы добраться до своей комнаты. Уже далеко за полночь, а по уставу все рекруты, кто не на дежурстве, обязаны находиться в постели ровно в одиннадцать. Еще одно нарушение. Еще одно возможное наказание. Целители не позволили ни Джуне, ни Уиллоу остаться со мной.

Смертельно уставшая и разбитая, я спускаюсь на нижние уровни. Через несколько часов мне нужно сидеть в учебном зале и слушать лекцию по космологии. Если друзья прикроют меня, возможно, я успею урвать хотя бы час сна. Космология не входит в перечень предметов, которые будут на выпускных экзаменах, но посещение строго обязательно.

Комнаты рекрутов находятся на третьем уровне башни. Когда я выхожу из лифта, лунный свет освещает потрескавшийся мраморный пол и расписанные стены. Фрески рассказывают старые легенды о Хроносе и его брате Кайросе. Я знаю их так же хорошо, как перья на крыльях Калипсо.

Нас сослали в Этернити двести человеческих лет назад – или двадцать декад по нашему времени. Лишь немногие из нас уже жили тогда и были свидетелями гибели других миров. Мой отец – один из них. Как и его друг Нокс. Когда я была маленькой, они иногда рассказывали об этом. Пока их истории не начали являться ко мне в кошмарах. Осознав, что нам придется остаться здесь, мы попытались объяснить людям, что с ними станет, если они не начнут беречь свое время. К сожалению, все наши усилия остались безуспешны. Как и в других мирах, они растрачивали его с пугающей щедростью. И я, наверное, никогда не пойму, почему они не видят, что сами виноваты в том, что сейчас стоят на краю обрыва.

Я подхожу к двери и распахиваю ее, попадая в маленькую аскетичную комнатушку. Когда три года назад я поступила в Академию, отец предложил мне расположиться у него. Там, конечно, было куда комфортнее. Но я отказалась. Не хотела поблажек. И нуждалась в дистанции. По разным причинам. А теперь вот спала на матрасе, твердом, как броня.

Я бросаю куртку на стул, который едва ли не разваливается от веса наваленного на него хлама, и начинаю развязывать шнурки. Из последних сил стягиваю ботинки, заползаю под одеяло и, задрав рукава, смотрю на медово-желтые линии и завитки, сплетающиеся у меня на коже. Они тянутся от запястий и покрывают все тело тончайшей вязью. Когда запас времени полон, линии светятся теплым и насыщенным цветом киновари. Сейчас они почти исчезли. А это значит, что я на грани. Завтра после занятий мне придется пополнить временной запас. Поскольку я буду на дежурстве в городе, это не должно стать проблемой.

Я натягиваю одеяло до самого носа, чувствуя, как холод охватывает все тело. То ли от травмы, то ли это первые признаки лихорадки времени. Но эту ночь я еще протяну.

Я погружаюсь в беспокойный сон, наполненный образами из моего детства, вспышками молний и чувством тяжести в груди, которое не ослабевает, пока я не просыпаюсь. Пока утро не стирает все воспоминания. Топтаться в прошлом – пустая трата времени. И если кто-то узнает, как часто я мысленно возвращаюсь назад, то моя мечта стать штормовиком рассыплется, как старые страницы в библиотеке, куда я больше не захожу, потому что она напоминает мне о том, что я должна забыть.

Голова раскалывается, и я с трудом открываю глаза. Левая сторона моего тела горит и ноет, как будто по мне пробежал табун пегасов, а в горле настоящая пустыня. Я со стоном сажусь на постели и едва сдерживаю подступающую тошноту. Я опаздываю, а мне еще надо успеть сходить в душ, переодеться и поесть, перед тем как идти в аудиторию на лекцию.

Покачиваясь, я добираюсь до крошечной ванной – той небольшой роскоши, которая мне еще доступна. Одной рукой стягиваю с себя одежду и встаю под душ. Ледяные струи неприятно бьют по коже, но помогают избавиться от головокружения. Сознание проясняется. Линии времени на коже становятся еще бледнее – тревожный сигнал, хотя бывало и хуже. Я вытираюсь насухо, чищу зубы и натягиваю черные кожаные штаны и белую футболку. И на все это у меня уходит целая вечность. Пока сушу волосы, мысленно благодарю Хроноса за то, что мне никогда не приходила в голову мысль отращивать их длиннее плеч.

Я почти закончила, когда в дверь требовательно застучали.

– Заходи! – кричу я.

Уиллоу или Джуна каждое утро забирают меня на завтрак. По уставу мы должны быть в столовой ровно в восемь.

Я щиплю себя за щеки, чтобы хоть немного оживить лицо, потому что выгляжу как ходячий труп. А надевать свитер с длинными рукавами уже поздно. Джуна взбесится, если увидит мои линии.

Но это не она. В дверях моей ванной стоит личный адъютант моего отца.

– Рекрут Асланидис, – произносит он, как всегда, вежливо и сухо. – Отец зовет тебя к себе. – Он скользит взглядом по поблекшим линиям у меня на руках, хмурится, но ничего больше не говорит. Ну и хорошо.

Я возвращаюсь в комнату и хватаю куртку. Аккуратно просовываю травмированную руку в рукав.

– Валериан, когда ты перестанешь говорить так пафосно? – пытаюсь сбить его настрой. – Мы ведь в песочнице вместе сидели. И в следующий раз оставайся за дверью – я могла быть голой.

Он никак не реагирует, хотя я этого и не ждала. Вместо этого он помогает мне втиснуться во второй рукав.

– Ты освобождена от занятия по космологии.

– А если я хотела туда пойти?

Он приподнимает бровь:

– После вчерашнего хоть бы сделала вид, что умеешь слушаться приказов.

– Ты знаешь об этом?

– Все знают, чем вы занимались прошлой ночью. Зарин сразу доложил о пропаже рекрута, как того требуют декреты.

– Конечно, доложил, – бурчу я себе под нос. Наверняка еще и вину на меня свалил. Он ненавидит меня с первого курса. С тех самых пор, как я украла его одежду, пока он подглядывал за девчонками у пруда. В итоге ему пришлось голышом бежать через весь парк, окружающий башню. Его задница оказалась вполне ничего. Но вот все остальное в нем – ни уму ни сердцу, и даже мускулистое тело не спасало положение. Мы и до этого терпеть друг друга не могли, а после той выходки он официально объявил меня своим злейшим врагом. С тех пор он почти не упускает возможности напомнить мне, что он – прирожденный штормовик, а я – пустое место. Он до сих пор не сдал меня лишь потому, что хотел выглядеть лучше на моем фоне.

Мы выходим из комнаты, и я с напускным спокойствием плетусь за Валерианом по коридорам, ведущим к лифтам, расположенным точно в центре башни. Их всего четыре; они круглые, установлены по кругу в общей шахте и без остановки поднимают и опускают нас между уровнями. Рекруты, мимо которых мы проходим, оживленно перешептываются. Слухи уже успели разойтись, но я даже знать не хочу, какие истории о прошлой ночи гуляют по этажам. В конце концов, одна из нас погибла, даже если это не моя вина. Валериан должен бы напомнить младшим рекрутам о том, что болтовня – пустая трата времени, а распространение ложных обвинений наказуемо. Но он, разумеется, молчит.

– Эйвери. – Встревоженный взгляд отца встречает меня сразу, как только я попадаю в его кабинет. Он жестом отпускает Валериана, и тот уходит, но оставляет дверь приоткрытой. – Ты ранена. Почему мне никто не сообщил?

– Потому что нет ничего, что не вылечила бы небольшая порция времени, – дерзко отвечаю я. Я не в настроении для его заботы. Никому и в голову бы не пришло тревожить его из-за травмы какой-то рекрутки. У него и без того дел по горло.

Я стойко выдерживаю его взгляд, но напрягаюсь, когда он встает и направляется ко мне. Терпеть не могу, когда он злится на меня. Но сегодня придется с этим смириться. Он имеет полное право наказать меня. Но когда подходит ближе, то всего лишь кладет мне на щеку ладонь. Ее тепло успокаивает.

– Это могла быть ты, – говорит он.

Меня окутывает знакомый запах. Отец пахнет как настоящий штормовик: пряной соломой гнезд, свежестью после дождя над горами, сандаловым деревом – все это осталось с ним, хотя он уже давно не летал. Моему отцу больше двадцати пяти декад – двести пятьдесят лет по человеческому летоисчислению, но выглядит он не старше пятидесяти. Он высокий и стройный, с широкими плечами, аккуратной сединой и подстриженной бородой на лице, испещренном морщинами от ветров и времени. В молодости он был одним из самых одаренных штормовиков, но все равно не смог предотвратить наше поражение в той, последней войне. Сейчас он – высокопоставленный офицер Акинфоса, но по-прежнему носит простую серую форму штормовика, сознательно отказываясь от знаков отличия. Мама всегда говорила, что его скромность сводила ее с ума. Мои родители вместе воевали, вместе ушли в изгнание в Этернити, и здесь у них родилось трое детей. Но, несмотря на все что им пришлось пережить, десять лет назад мама все-таки ушла от него. Он простил ее, потому что все остальное было бы пустой тратой времени. Я лишь надеюсь, что когда-нибудь тоже стану такой сильной.

Когда я ничего не отвечаю, он тяжело вздыхает:

– Ее смерть была напрасной.

Он прав. Но Талия сама выбрала выйти в шторм.

– Я выжила. И со мной все в порядке, – говорю я с твердостью в голосе.

– Но тебе больно. – Он закатывает рукав моей куртки, чтобы посмотреть на поблекшие линии времени, и хмурится. В отличие от красного свечения у собирателей, линии штормовиков сияют разными оттенками зеленого. У отца они имеют насыщенный цвет хвои, а значит, его резерв полон. У каждой способности своя окраска.

– Все нормально, – говорю я, отдергивая руку. Потом отступаю на шаг и выпрямляюсь, как и подобает рекруту моего ранга. Отец не требует, чтобы я воспринимала его как своего командира, но, пока числюсь в Академии, он таковым и является. Я давно перестала быть ребенком, который бросался к нему на колени каждый раз, когда было больно или страшно. – Это просто вывих, и обезболивающее уже подействовало. Через день-два все пройдет, – успокаиваю его. – И я починила пять лент. Ты разрешишь мне сдать экзамен?

– О чем ты только думала? – спокойно спрашивает он, игнорируя мой вопрос. – Я сделал исключение и позволил тебе летать. Но не ожидал, что ты окажешься настолько безрассудной, чтобы участвовать в этих нелегальных гонках.

– Я просто хочу быть не хуже остальных, – отвечаю я, стараясь не показаться слишком упрямой.

Эти гонки существовали еще при его юности. И хотя с конца войны минуло уже двадцать декад, по Академии до сих пор ходят легенды о том, с какой яростью он бросался в каждый бой с кайросианцами. Он никогда не сворачивал с пути. И я тоже не собираюсь.

Ему тяжело указывать мне на очевидное, но он все же говорит:

– Я родился штормовиком, милая.

Мы уже сто раз вели этот разговор.

– Верно, – соглашаюсь я. – Но сейчас нам нужны штормовики. Больше, чем когда-либо. Пора пересмотреть старые правила. Разве ты не согласен? – Мой голос звучит спокойно, но твердо. Я не собираюсь отступать. Никогда. Буду первой собирательницей, которая также станет и штормовиком.

Отец осторожно обнимает меня, стараясь не задеть плечо.

– Для многих из нас традиции – это все, что у нас осталось. Но я знаю, что из тебя выйдет идеальный штормовик. И я буду тобой гордиться.

Им я и стану, если он только даст мне шанс.

– Именно поэтому я и позвал тебя, – продолжает отец, а потом наклоняется ко мне и шепчет прямо на ухо: – У меня для тебя сюрприз. – Он делает паузу и произносит фразу, от которой вся башня подо мной будто начинает раскачиваться: – Аттикус вернулся.

4

Паника. Чистая, необузданная паника за долю секунды вытесняет все остальные чувства. Лоб покрывается по́том, и я поспешно вытираю его. Аттикус вернулся? Это невозможно!.. Зачем? Пожалуйста, только не это! Я сплю? Видимо, лента времени ударила по мне сильнее, чем я думала.

Отец не спускает с меня взгляда.

– Он хотел тебя увидеть.

– Зачем?! – вырывается у меня. Наверняка он здесь проездом, выполняя очередное дурацкое задание, на которое его отправили воздушные командиры. Завтра его уже не будет, и все вернется на круги своя. И встречаться нам вовсе не обязательно.

Отец проводит рукой по моему предплечью:

– Следующие восемь недель он будет готовить рекрутов-штормовиков к выпускному экзамену.

Я распахиваю глаза. Восемь недель? Да он издевается?.. Башня слишком мала для нас двоих.

– Это твоя идея? – спрашиваю я. Он не может так со мной поступить! Он ведь знает, как сильно я страдала после того, как Аттикус выбросил меня, словно ненужную игрушку.

– Нет. Решение принял Совет.

Тот самый Совет, в котором состоит он сам и воздушные командиры остальных двенадцати башен. Неужели он не смог их переубедить? Он же старше и опытнее всех их.

– Нокс согласился отдать ему место тренера? – Мои вопросы звучат все беспомощнее. Как мне теперь стать штормовиком? Я собиралась уговорить отца разрешить мне сдать экзамен. Но для этого нужно пройти хотя бы часть подготовки. На финальной проверке рекруты впервые входят в центр шторма, и без тренировки это все равно что самоубийство. А если теперь нашим тренером будет Аттикус... Мои плечи опускаются.

– Проблема не в Ноксе. Условие поставил сам Аттикус, – сообщает отец.

Я массирую пальцами виски, пытаясь унять пульсирующую в голове боль. Ну почему он не мог вернуться в следующем году – или хотя бы через десять декад? Проклятье!

– Он настаивал на том, чтобы тренировать и тебя.

Мне требуется несколько секунд, чтобы обработать новую информацию. Я смотрю на отца.

– Что?

Наверное, я ослышалась.

Отец хмурится. Похоже, он ждал от меня совсем другой реакции. Вполне обоснованно, особенно после той речи, которую я только что выдала.

– Обсудим позже. Он уже здесь.

Из прихожей доносятся шаги. Мне становится еще холоднее, чем прежде. В то же время тело бросает в жар, и я чувствую, что могу в любой момент упасть в обморок. Я трусиха, и немного храбрости мне бы не помешало. Я же ничего плохого не сделала. Это Аттикус предал нас. Почему в этой башне нет аварийного выхода?

Отец снова касается моей руки:

– Не переживай.

Я и не переживаю. Я в панике. И совершенно не готова снова его видеть.

Шаги приближаются к двери, а затем он входит в кабинет. Я заставляю себя не двигаться и стоять прямо. По спине, от копчика к шее, бегут мурашки, а я ведь даже не обернулась. Мне нужно еще немного времени. Но я уже ощущаю его присутствие – каждой клеточкой своего тела. Настоящее безумие! Такой эффект он производит на меня с самой первой нашей встречи. До него я даже не знала, что взгляды можно чувствовать. Но Аттикус Мэверик быстро меня этому научил. Я ощущала его и мечтала снова оказаться в его объятиях. Прикоснуться к нему. Почувствовать его касания. Разлука с ним казалась невыносимой. Какой же дурой я была, когда верила, что он испытывает то же самое?

На этот раз все совершенно иначе. По моему позвоночнику ползет вовсе не непреодолимое желание, а ужас. Почему я не осталась в лазарете или в постели? Почему не попыталась получить травму посерьезнее? Почему я не в коме? Я хочу сбежать, но единственный путь к двери пролегает прямо мимо него. Это не должно так волновать меня. Не после всего, что случилось между нами.

Еще одна капля пота стекает по моей шее, когда отец обходит меня и направляется к нему. Я бы с радостью бросилась в ураган, лишь бы избежать этой сцены. Сколько раз я видела ее в кошмарных снах? Сотни? Тысячи? Теперь все это происходит наяву.

– Аттикус, – приветствует его отец, и радость в голосе кажется совершенно искренней. По характерным звукам я догадываюсь, что они обнимаются, похлопывая друг друга по спине. – Я горжусь тобой. Ты многого добился, мальчик мой.

– Приамос, – отзывается Аттикус. – Всем, чего я добился, я обязан лишь тебе. Без твоей поддержки я бы вообще никогда не попал в Бакту, – добавляет он тем же хрипловатым голосом, от которого у меня всегда по телу бежали мурашки. Особенно когда он шептал мне на ухо, что именно собирается со мной сделать, пока его ладони медленно скользили по каждой линии времени у меня на коже, запоминая и исследуя их, будто карту, ведущую к моим тайнам. Он знал обо мне все. И не только о теле.

– Я должен был сделать это ради Гарета, – тихо говорит отец, и в его голосе звучит печаль.

Гарет Мэверик был его лучшим другом и воздушным командиром Бакты. В войне с кайросианцами они сражались бок о бок. А потом, уже в изгнании, вместе собрали хронистов на Этернити и дали клятву спасти этот мир ради них. И они верно исполняли ее. Но лишь до тех пор, пока десять лет назад Гарет не посетил Акинфос. В тот вечер порвалось столько лент времени, что Этернити едва не вырвалась из галактики. Гарет вылетел в центр шторма вместе с моим отцом и двумя когортами офицеров. Когда время в плети отца кончилось, Гарет отдал свою собственную, чтобы склеить последние ленты. Он пожертвовал собой ради всех нас. Именно поэтому его портрет до сих пор висит в Галерее героев.

Аттикус всегда хотел пойти по его стопам, и ради этого он был готов на все. Просто на тот момент я даже не представляла, как далеко простиралось это «все». Он был смелым, амбициозным и абсолютно безжалостным.

Я глубоко вдыхаю. Настало время повернуться. Аттикус бросил меня три года назад. С тех пор я повзрослела. Он не должен меня волновать. Я должна быть выше этого. Но разве можно забыть свою первую любовь? Можно ли забыть, каково это – когда тебе вырывают сердце и топчут его? Я любила его с той слепой и наивной страстью, на какую только способна двадцатилетняя девушка. Даже не знала, что вообще могу испытывать к кому-то столь сильные чувства. Я бы отдала за него все и думала, что он сделает так же. Но я ошибалась. Почти во всем. Но это осталось в прошлом. И любовь, и боль, и ярость. Пусть даже мне пришлось проживать эти эмоции очень, очень долго. Этот этап моей жизни должен был стать лишь воспоминанием – тусклым и расплывчатым. К сожалению, я помнила каждую гребаную секунду, проведенную с ним и без него. После того как он ушел, я скатилась в бездну страха и отчаяния. И при мысли о том, какой слабой тогда была, стыд обжигает щеки. До сих пор не понимаю, как позволила ему получить такую власть надо мной.

Я разжимаю стиснутые в кулаки ладони, медленно и негромко выдыхаю, а потом, наконец, поворачиваю голову, так что волосы рассыпаются по плечам, и выпрямляю спину. Его взгляд поражает меня, словно хлесткий удар ленты времени, и если бы не вся та самодисциплина, которую я выковала за последние годы, я бы точно отшатнулась.

Аттикус Мэверик всегда был красив и олицетворял собой классическую красоту: высокие скулы, прямой нос, выразительный подбородок, темные растрепанные волосы и сияющие серо-голубые глаза под ровно очерченными бровями. А еще он обладал телом, которое будто лично вылепил сам Хронос. Теперь в его чертах появилась жесткость, которой раньше не было. Но я полюбила его вовсе не за красоту – не она делала его таким привлекательным для меня, а многое другое. Наши бесконечные ночные разговоры, его чуткость, мужество, уверенность в себе, интеллект, надежность, остроумие и обаяние, умение слушать и безграничная нежность. Но больше всего мне нравилось чувство безопасности, окутывающее меня рядом с ним. Я могла рассказать ему все, даже свои самые мрачные и темные мысли. Он никогда не смеялся над ними и не отмахивался. Слушал меня, как никто и никогда до него. Я без стыда могла признаться ему, что завидую талантам сестры и брата. Он не издевался над моим желанием быть не просто собирательницей, а полноправным членом нашего общества, наравне с членами моей семьи. Он дарил мне ощущение значимости и вселял уверенность в том, что я имею полное право мечтать стать штормовиком. Позволил мне летать на Калипсо. Почти ни у кого из собирателей не было собственного пегаса, а он доверил кобылу мне.

Я была до безумия влюблена в него – настолько, что даже не заметила, как мало он говорил о себе. Что никогда не упоминал ни о смерти отца, ни о своей матери. И в итоге все оказалось обманом. Столкновение с реальностью было куда больнее, чем вывихнутое плечо. У него была четкая цель, и как только он достиг ее, то бросил меня. Просто так. Должна ли я была понять это раньше? После его ухода я часто задавала себе этот вопрос, но отказываюсь считать себя жертвой. Он сделал то, что считал нужным, – хоть этому я у него научилась. Сейчас я более осторожна, подозрительна и цинична, чем тогда. Так легко я больше никому не доверюсь.

Только после того, как он бросил меня, не сказав ни слова на прощание, я поняла, что он использовал меня, чтобы укрепить отношения с моим отцом. И, по правде говоря, ему даже не нужно было идти на такие ухищрения: отец и так относился к нему как ко второму сыну и всячески поддерживал его. Поэтому он поставил условие – тренировать меня? Потому что хочет еще больше втереться в доверие? Нельзя ему доверять.

Аттикус отстраняется от отца и подходит ко мне. В каждом его шаге чувствуется осторожность, и он смотрит только на меня. Я встречаю его взгляд с невозмутимым видом и впервые радуюсь, что не такая хрупкая и маленькая, как Уиллоу. Он все еще выше меня, но теперь мне не нужно сильно запрокидывать голову.

– Эйвери, – произносит он. И в одном коротком слове слышится тепло. Тень сожаления и радость от встречи.

Раньше я не понимала, каким талантливым актером он был. Теперь я умнее и подготовлена.

Он поднимает руки, будто хочет обнять меня. Мое заново собранное сердце стучит по ребрам изнутри, и я – скорее по инерции, чем осознанно, – делаю шаг назад.

– Аттикус, – уверенно, но с небольшим запозданием отвечаю я. Напряжение между нами столь сильное, что становится трудно дышать. – Добро пожаловать обратно.

Этот человек выбросил меня, словно форму, ставшую тесной, едва одобрили его перевод в Бакту и зачисление в офицерскую школу. Он даже не посчитал нужным рассказать мне о своих планах. Он просто исчез.

Горечь подступает к горлу, обжигая его.

– Поздравляю, – выдавливаю я. – Карьера у тебя блестящая.

Он старше меня всего на три года, а уже офицер. В двадцать шесть человеческих лет он станет наставником штормовиков Акинфоса. Вряд ли кто-то до него добивался этого так рано. Видимо, ему все так же легко удается обводить людей вокруг пальца. Интересно, кого он очаровал в Бакте? Кому разбил сердце, чтобы продвинуться по карьерной лестнице? Хотя меня это уже не касается.

– Я рад снова быть здесь. Я скучал по Акинфосу. Я... – Он выдыхает, будто собирается добавить что-то еще.

Серьезно? Если бы хотел, он бы тут и остался. Я с трудом проглатываю язвительную колкость, коротко киваю и поворачиваюсь к отцу:

– Я бы хотела пойти на лекцию. Если я тут больше не нужна.

– Конечно, – неуверенно отвечает он.

Он хоть понимает, что творит? Я не могу позволить Аттикусу тренировать меня. Просто не могу. Потеря времени и боль ослабляют меня настолько, что я едва соображаю. Все, что еще недавно было для меня важно, ускользает.

– Нам с Аттикусом нужно многое обсудить. Хочешь поужинать с нами сегодня? – спрашивает отец.

Нет, не хочу. Ни при каких условиях. Но если откажусь, то Аттикус решит, что я до сих пор не оправилась, а отец будет во мне разочарован.

– Посмотрим, как я буду себя чувствовать, – отвечаю я как можно спокойнее.

– Я попрошу Хлою подойти. Она тебя осмотрит.

Хлоя – целительница. А также фаворитка моего отца, его любовница, спутница, временная замена – можно как угодно назвать женщину, которая пришла на место мамы, после того как та нас оставила.

Я так давно не чувствовала себя такой маленькой и беспомощной. У меня в глазах темнеет. Нужно было раздобыть себе немного времени. Если бы только знала, что меня ждет, то так бы и сделала. Я должна немедленно уйти отсюда. Я делаю шаг, но Аттикус хватает мое запястье. Он держит меня одновременно нежно и достаточно крепко, чтобы я остановилась. Резкий разряд проходит по моим линиям времени, когда он скользит пальцем по коже, проверяя мой запас. Он не имеет права прикасаться ко мне. Но я позволяю ему это – всего на несколько секунд. Потом выдергиваю руку из его хватки и сердито смотрю на него. Большая ошибка. Потому что он наблюдает за мной точно таким же взглядом, как и тогда, в нашей постели. Когда он целовал мое тело, снимал с меня белье, вытягивал мои руки над головой, овладевал мной и любил так, что после него я уже ни одного мужчину не воспринимала всерьез. И я знаю, о чем говорю. Пыталась завести интрижки с другими. Но все было зря. После каждой ночи с ними я чувствовала себя только хуже и скучала по нему еще больше.

Его глаза внезапно темнеют, будто он точно знает, о чем я сейчас вспоминаю.

– Прости. Не хотел нарушать границы, – говорит Аттикус чуть тише и опускает взгляд на мой воротник, но футболка с высоким горлом скрывает линию времени на шее. – Если хочешь тренироваться с остальными, тебе нужно пополнить запас, – сухо добавляет он. – Ты всегда слишком беспечно к этому относилась. – В его тоне слышится явное осуждение.

Наконец-то он показал свое истинное лицо. И это, как ни удивительно, приносит мне облегчение.

– Ты получишь право командовать мной, только если я соглашусь на твою подготовку, – цежу я.

Он склоняет голову набок и улыбается, будто уже знает, чем все закончится.

Мне нужно выяснить, чего он хочет, но сейчас я просто вылетаю из кабинета отца, из последних сил сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью. Я закрываю ее как можно тише и прижимаюсь к ней спиной. Мое дыхание учащается, словно я только что трижды пробежалась по всем уровням башни. Вот тебе и выдержка.

5

– Значит, герой вернулся. Кто бы мог подумать... – равнодушно говорит Валериан, прерывая мои бешено носящиеся мысли. Он аккуратно раскладывает бумаги на столе в ровные стопки. – А ты, как ни странно, не особо радуешься. Не так, как надеялся твой отец.

Похоже, его это ничуть не удивляет. Валериан окончил Академию за год до Аттикуса.

– Ты, случаем, не завидуешь? – огрызаюсь я. – Боишься, что он займет твое место при командире?

Знаю, что звучу злобно. Но мне ведь надо на ком-то выместить злость.

Он проводит ладонью по идеально выстриженным ослепительно-белым волосам, из которых не выбивается ни одной пряди.

– Нет. Бумажная волокита вряд ли придется по вкусу храброму Аттикусу Мэверику.

– Ну, тогда тебе не о чем волноваться. – И прежде чем успеваю наговорить чего-то совсем глупого, я выскальзываю из приемной. Больше всего на свете мне хочется вскочить на спину Калипсо и улететь куда глаза глядят. Но вместо этого я вхожу в стеклянную капсулу лифта, поднимаюсь на пятый уровень, где находятся лекционные залы, и открываю дверь резче, чем следует. Лекция уже идет полным ходом.

Профессор Петридис стоит перед звездной картой. Она ученая и вместо формы носит темно-зеленый плащ длиной до пола. При моем появлении она хмурится, как и весь третий курс. Хотя... нет. Все-таки не весь. Талия отсутствует. Я плотно поджимаю губы. Я пропустила минуту молчания, которая проводится для всех павших.

– Как приятно, что ты удостоила нас своим присутствием, Эйвери. Все знают, что раны не освобождают от посещения лекций, если ты в состоянии стоять, – говорит профессор. – Я сообщу о нарушении.

– Меня вызвал воздушный командир, у меня освобождение, – отвечаю я. – Встреча заняла больше времени, чем планировалось. Валериан передаст вам объяснительную.

Не дожидаясь ее ответа, я пробираюсь на свое место и сажусь рядом с Уиллоу. Джуна оборачивается и смотрит на меня поверх фальшивых очков. Оправа и стекла оранжевые – это указывает на то, что у нее сегодня плохое настроение.

– У нее тоже запрет на полеты, – шепчет Роуэн. – На неделю. Почему ты дрожишь? – Он приглядывается ко мне, и я быстро убираю руки с парты. – Что сказал отец?

– Не сейчас, – тихо отвечаю я. А лучше бы вообще никогда. Я не могу рассказать им об Аттикусе. Они выросли в других башнях, но, как и большинство из нас, приехали сюда на учебу в двадцать лет. К тому моменту Аттикус уже уехал.

Роуэн пристально вглядывается в меня. Его главная отличительная черта в том, что он не любит недосказанности. Он всегда должен докапываться до сути. Обычно я это ценю в нем. Но не сегодня.

Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на лекции. Космология не входит в число моих любимых предметов, и из-за этого мне особенно трудно. К счастью, новой информации сегодня нет: профессор повторяет то, что мы уже проходили. Многие студенты вполголоса переговариваются между собой, кто-то делает задания по другим предметам. Уиллоу читает книгу, лежащую у нее на коленях. А у меня в голове бьется одна мысль. Он вернулся. Он останется здесь. Я буду видеть его каждый день. Камень внутри живота не рассыпается, а только твердеет.

Наконец, я беру себя в руки и заставляю себя поднять взгляд на гигантскую карту, висящую за спиной профессора. На ней изображена вся наша галактика: Солнце и тринадцать миров. Только девять из них все еще связаны лентами времени. Остальные представляют собой черные пятна. Потерянные. Время их покинуло. Ученые веками ломали голову над тем, почему Хронос не сделал время неисчерпаемым. Самый здравый ответ гласил: время слишком ценно, чтобы бесконечно его раздавать. Все, что не ограничено, теряет ценность. И наша главная задача – объяснять это людям. Вот почему Хронос даровал нам способности, которые помогали сохранять время. Хотя, надо признать, выходило у нас не слишком хорошо.

Профессор поднимает указку и отмечает на карте два черных мира.

– Мертвые миры, – говорит она. – Те, что исчерпали все свое время. Без времени мир существовать не может. Он сам себя пожирает. Видите этот? – Она обводит одно из пятен. – Верити уничтожили кайросианцы во время последней войны. Они высосали из нее все время, чтобы нанести нам сокрушительный удар. Верити погибла в ужасной катастрофе.

Моя семья родом с Верити. Все мои предки оттуда. Но я уже никогда там не побываю и не увижу тот мир. Верити все еще вращается вокруг солнца, но лент времени там больше нет. Я прямо-таки чувствую, как страх захватывает всю аудиторию.

– С чего начинается смерть миров? – спрашивает профессор Петридис.

– Учащаются штормы. Просыпаются вулканы. Ливни, – отвечает Мириам с первого ряда. Она, как и Уиллоу, учится на целительницу. – Морские течения нарушаются.

– Верно. Что еще? – Профессор задирает острый нос, обращая внимание на рекрутов с последних парт.

– Наступает хаос, – говорит Лукас. – Как было еще до того, как Хронос навел порядок. Без времени мир разваливается.

– Именно. Какие миры уже поглотил хаос?

– Помимо Верити, еще Эгис, Перпечуити и Дестини, – отвечает Уиллоу.

– Правильно, – подтверждает профессор.

Дестини стала первым миром, который мы потеряли.

– В последние недели штормы обрывают даже самые толстые ленты времени, – говорит Фрида. – Две недели назад погибли три штормовика. – Ее голос дрожит. Все поворачиваются к ней. – Мама говорит, скоро Этернити постигнет их судьба. Быстрее, чем утверждает Совет. Мы все погибнем.

Я разделяю ее страх. Шторм, о котором она говорит, был настоящим кошмаром.

– Твоя мать не должна распространять слухи, – резко обрубает ее профессор. – Как и ты. У Совета все под контролем. Собиратели добыли достаточно времени, чтобы при необходимости всех нас эвакуировать.

В какой-то степени она права. Времени у нас достаточно, вот только куда эвакуироваться? Этот вопрос никто задать не осмеливается.

Раньше между мирами существовали так называемые тоннели времени, которые позволяли нам путешествовать. Но их поддержание отнимало время, очень много времени. И его нам не хватило. Поэтому тоннели, ведущие с Этернити в другие миры, исчезали один за другим. Теперь существует только путь в Инфинити. Мы можем пройти через тоннель... но ворота с другой стороны заперты уже целую декаду. Кайросианцы оборвали контакт.

– А если мы построим новый тоннель? – спрашивает Мио. – И нас снова не впустят? Насколько тоннель надежен? И кто решает, кого эвакуировать первым? Что, если нас встретят с оружием?

Очень правильные вопросы. Я должна поговорить об этом с отцом. Хотя бы попытаться. Война закончилась уже двадцать декад назад. Штормовиков обучают бою. Но смогут ли они убивать, если кайросианцы нас атакуют?

– Тогда надо просто собрать еще больше времени, – выкрикивает Зарин. – Люди все равно не ценят дар Хроноса.

Его дружки согласно кивают. Такие же дураки, как он.

– Каждый раз думаю: ну не может он вести себя еще тупее. И каждый раз он доказывает, что может, – бурчит Роуэн.

Джуна хихикает, а я прикусываю губу. Как же он прав...

– Если собрать все время разом, люди начнут умирать, – размышляет он вслух. – Кто тогда будет рожать детей? И откуда тогда возьмется новое время?

В отличие от нас, человеческие дети рождаются с большой порцией времени. Это заслуга Кайроса: когда-то – еще до того, как братья поссорились, – он договорился об этом с Хроносом. Нас же при рождении снабжают временем искусственно. И именно в этот момент проявляются наши силы: у собирателей – красные линии, у штормовиков – зеленые, у целительниц – бирюзовые, а у часовщиков – синие. Несмотря на зависимость от времени, у нас есть жесткие правила. Никогда не собирать столько времени, сколько человек может почувствовать. Никогда не доводить до смерти. Использовать только то количество времени, что тратится людьми впустую. Более справедливого соглашения Хронос с Кайросом и не могли заключить. Но Кайрос все равно нас предал – объединился с людьми, когда они захотели забрать себе все время. Не думая о том, что будущим поколениям оно тоже понадобится.

– Ситуация ухудшается, – почти выкрикивает Мириам. – Раньше штормы случались раз в месяц. Сейчас – каждую неделю.

Еще год назад никто из нас не осмелился бы сказать такое вслух. Это подрыв доверия к Совету.

– А прошлой ночью... – Зарин смотрит на меня. – Смерти Талии можно было бы избежать.

Профессор откашливается:

– Бывали десятилетия с еще более сильными бурями. Это не повод для паники, – говорит она твердым голосом.

– Когда-нибудь и эта порция времени закончится, – настаивает Фрида. – Мама слышала, что Совет хочет ввести рационы времени. Чтобы накапливать время на случай войны.

– Тогда собирателям стоит закатать рукава! – кричит Зарин сквозь шум. – Похоже, среди них есть те, кто не перегружен задачами. – Все понимают, о ком идет речь. – Если мы не спасем Этернити, люди погибнут. Так пусть уж лучше страдают собиратели. С чего это им жить дольше нас?

Типичный эгоист-штормовик. Они живут дольше собирателей, потому что у них есть бонус за военную важность. Собиратели же ограничены возможностями своего собственного тела.

– Командиры знают, что делать. Не забивайте себе этим головы. Просто следуйте декретам – и все будет хорошо, – пытается подытожить профессор, но получается слабо, судя по шепоткам вокруг.

Она снова поворачивается к карте, но мои мысли уже уносятся прочь. Я стараюсь придумать, как уклониться от ужина. Сидеть за столом с Аттикусом и слушать, чем он занимался последние несколько лет, – это слишком для меня.

– Что с тобой происходит? – шепчет Уиллоу. – Скажи мне. Если боль не утихает, иди к целительницам. Ты белая как стена.

Я тру ладонью грудь. Боль есть, но отнюдь не в руке.

– Аттикус вернулся, – отвечаю я сиплым голосом. Нет смысла скрывать – в любом случае скоро все узнают об этом.

Она ахает и начинает кашлять так сильно, что половина аудитории оборачивается на нее.

– Все нормально! – Уиллоу машет руками, и некоторые сокурсники смеются. – Повтори, – шепчет она, когда класс снова сосредоточивается на профессоре.

– Аттикус вернулся.

Роуэн разворачивается и смотрит на меня сияющими глазами:

– Аттикус Мэверик? Ты его знаешь?

– Не суй свой нос куда не просят, – бурчит Джуна и толкает его локтем.

– Эй! Она знает Аттикуса Мэверика! – восклицает он, глядя на меня. – Ты мне кое-что должна объяснить. – Роуэн улыбается так широко, что у него на щеках появляются ямочки, благодаря которым он стащил трусики с бесчисленного количества девушек Академии – и разбил не одно сердце.

– Она тебе ничего не должна, – говорит Уиллоу. – Ты ослышался. Она сказала... эм... что Аурелиус... э-э...

Роуэн приподнимает брови:

– У меня отличный слух. Аурелиус? Серьезно? Это персонаж из книжек, которые ты читаешь?

Щеки Уиллоу заливаются краской. Она терпеть не может, когда он дразнит ее из-за любовных романов, которые я тайком приношу ей из города. Чтение – это не пустая трата времени. Именно так я убеждаю себя каждый раз, покупая ей очередную книгу. Еще чуть-чуть – и она покажет Роуэну язык.

– Обсудим позже, – довольно говорит Роуэн и поворачивается вперед.

Отлично. Теперь мне не отвертеться от разговора. И почему я не подождала, пока мы с Уиллоу останемся наедине? Она была единственной, кому я открылась и излила свою душу, когда была на грани отчаяния. Она просто слушала меня и держала за руку. В сущности, там даже говорить не о чем.

6

– Надеюсь, тебе по-настоящему больно, Асланидис! – кричит мне в спину девчонка с короткими светлыми волосами, когда мы позже выходим из лекционного зала. Она стоит, прислонившись к стене напротив двери. – Тебе, как всегда, повезло. Талия была лучше тебя. – Зависть буквально сочится из нее. Как и все собиратели, она носит красную форму.

Я улыбаюсь ей, хотя мне хочется выть.

– Ты права, Леда. Она была лучше меня. Но и тебя тоже. Постарайся чуть больше – может быть, поднимешься с самого дна списка. Зависть тебе не к лицу.

Она и правда закончит учебу без особых достижений. А если еще точнее, то она неудачница. Ее не пригласят ни в одну башню и вместо этого распределят туда, где просто не хватит кадров. Скорее всего, в Томой – в задницу мира, если хотите. Это остров, расположенный в самом центре океана, куда никто добровольно не отправляется. Конечно, мне не стоит опускаться до ее уровня, но я слишком вымотана. А еще эта боль в руке, которая только усиливается. Тело борется за восстановление, но времени ему не хватает. Слишком много дел оно выполняет одновременно.

Леда отталкивается от стены и медленно подходит ко мне. Выходящие из зала рекруты наблюдают за нами.

– Ты не заслужила место среди штормовиков, – шипит она. – И если ты его получишь, то только потому, что папочка не сможет тебе отказать.

– Леда, это уже попросту жалко, – вздыхает у меня за спиной Роуэн.

Да, жалко, но она в чем-то права. Если соглашусь тренироваться у Аттикуса, об этом моментально узнают все.

Леда прищуривается, сверля Роуэна гневным взглядом. Когда-то давно, еще на первом курсе, они встречались. Пока он не понял, с какой змеей связался. Возможно, мы с Джуной немного ускорили этот процесс, и с тех пор она нас ненавидит. Иногда мне кажется, что ей тоже разбили сердце, но горевала она недолго – быстро нашла утешение. В течение следующего года у нее было несколько романов, а сейчас она состоит в крепких отношениях с Зарином. И, к слову о дьяволе, он появляется перед нами, как по заказу. Обнимает ее за плечи, целует в висок и смотрит на меня с такой ненавистью, будто я отобрала у него все. Если нас распределят в одну тренировочную группу, он превратит мою жизнь в ад.

– Хочешь кофе? – спрашивает он у Леды.

– Я хочу тебя, – мурлычет она в ответ.

Когда Леда запускает язык в глотку Зарина, Джуна, стоящая рядом со мной, издает звук рвотного позыва.

– Запритесь в шкафу, – говорит она громко. – Не заставляйте других смотреть, как вы пожираете друг друга. – Она берет меня под руку, и мы, смеясь, уходим прочь. Уиллоу и Роуэн замыкают наше маленькое шествие.

Позже мы вместе сидим за круглым столом в столовой. Я потягиваю горячий лимонный напиток с медом и миндальным печеньем. Впервые за день я расслабляюсь. Через полчаса мне нужно идти на сбор времени.

– Ну, так что там с Аттикусом Мэвериком? – Роуэн придвигается ближе ко мне. – Что значит «он вернулся»? В Бакте у него столько перспектив! Что ему тут нужно?

– Эй! – возмущается Джуна. – Бакта переоценена. Там ничем не лучше, чем у нас.

– Серьезно? Ты же знаешь, что в Бакте преимуществ больше, чем в Акинфосе. Электричество стабильное, акведуки работают. А ты куда собираешься после выпуска? Ты явно здесь не останешься.

Джуна показывает ему средний палец. Она мечтает вернуться домой. Она родилась в Нариссосе и до начала учебы не покидала родной башни. Хотя Джуна всегда держится как кремень, по ней видно, как она скучает по своим трем сестрам и пятерым братьям, которые до сих пор там живут вместе с родителями.

– Ну так? – Роуэн нетерпеливо барабанит пальцами по столу.

– Не дави на нее, – вмешивается Уиллоу.

Конечно, я могла бы сейчас сослаться на то, что мне нужно за лекарством к целителям, но тогда он подкараулит меня позже.

– Эйвери. – Голос Роуэна звучит более настойчиво. – Почему ты никогда не говорила, что знакома с Аттикусом Мэвериком? Этот парень – легенда. Ты разве не слышала, что пять месяцев назад он в одиночку восстановил десять лент времени за одну ночь и спас жизнь девушке из своей когорты? Он, безумец, перерезал ленту, которая уже затягивалась вокруг нее, а потом доставил ее в Бакту, где целители дали ей достаточно времени, чтобы она выжила. Такого раньше никто не делал.

Скорее, до него никто не был настолько безрассуден.

Конечно, я слышала об этом. Но меня больше терзает вопрос, кем для него была эта девушка. Ведь ради нее он пошел на такой риск. Мне же и строчки из Бакты не написал. Меня раздражает то, что он до сих пор имеет такое влияние на мои эмоции.

– Вопрос, скорее, в том, кто про это не слышал, – фыркает Джуна.

– Когда Аттикус учился здесь, – быстро говорю я, пока Роуэн не вспомнил еще десяток его подвигов, о которых я не желаю слышать, – мы пару раз пересекались. – Это даже не ложь. – Наши отцы дружили, а теперь он вернулся, чтобы помогать Ноксу тренировать штормовиков. – Я делаю глоток лимонного напитка. – Нокс передал ему подготовку. Аттикус сам настоял, чтобы я вошла в его группу. Видимо, вспомнил, насколько это важно для меня. Отец сказал мне об этом сегодня утром. – Я ставлю чашку на стол.

После моих слов Уиллоу замирает, Джуна расплывается в усмешке, а Роуэн хмурится. Его каштановая прядь падает на лоб, когда он наклоняется вперед.

– Почему не радуешься? Ты же наконец добилась своего. И должна танцевать на столе. Что-то ты явно недоговариваешь.

– Мне не до танцев, – отвечаю я, поглядывая на плечо.

– Значит, наверстаем. – Он вдруг хватает меня за здоровую руку и поднимает ее. – Позвольте представить! – кричит он сквозь гул разговоров. – В штормовом корпусе пополнение, победительница, Покорительница небес и...

– Прекрати. – Я выдергиваю руку. Но бежать мне некуда. С ужасом осознаю, что все вокруг смотрят на меня. В каждом взгляде горит вопрос: как?

Роуэн целует меня в лоб и осторожно обнимает, стараясь не задеть травмированное плечо, пока все присутствующие в столовой хлопают в ладоши, топают ногами и свистят. Я отмахиваюсь рукой, пряча смущение за улыбкой.

– Ты докажешь всем, что не обязательно рождаться штормовиком, – шепчет он мне на ухо. – Но лучше, чтобы никто этого не слышал, а то это богохульство.

– Теперь вернемся к Мэверику, – говорит Роуэн вслух, когда шум стихает. – Он всегда был таким красавчиком? Видели статью о нем в последнем вестнике? Все девушки с ума сойдут.

– Боишься, что тебе теперь ничего не светит? – язвит Уиллоу.

Он щелкает ее по носу:

– Даже если так, ты навсегда останешься моей поклонницей.

– Мечтай, – отмахивается она.

Роуэн скрещивает руки на груди и переводит взгляд на меня:

– Ну и?..

Я снова тянусь к чашке и делаю еще глоток, пытаясь выиграть время.

– Да, он и тогда был красавчиком. Но какая разница? Он должен сделать из нас штормовиков, а не давать советы по уходу за собой.

Роуэн звонко смеется и наклоняется к Уиллоу:

– Она что-то скрывает, да? Ну же, расскажи мне. – Он включает свой «щенячий» взгляд – тот самый, который позволяет ему уговорить Уиллоу на любую глупость. Но она лишь качает головой:

– Я ничего не знаю.

– Ага, понял! – Он хлопает себя по лбу. – Твоя сестра с ним встречалась, а ты ревновала!

Я закатываю глаза.

– Эмбер тогда здесь даже не было, – сообщаю ему. – Как тебе известно, ткачихи обучаются исключительно в Нариссосе. А Аттикус уехал из Акинфоса за несколько дней до того, как моя сердцеедка-сестрица вернулась. И да, она злилась из-за этого. Очень. – И неделями выливала на меня свое негодование.

– Ну вот! – не унимается Роуэн. – Теперь они оба здесь. Ткачиха и самый смелый штормовик за последние декады. Пара, созданная на небесах. – Он допивает свой сок. – Совет задарит их временем, чтобы они плодили одаренных детей.

Я так поспешно отодвигаю стул, что он с грохотом падает на пол. Вокруг нас воцаряется мгновенная тишина.

– Да, наверное, именно так все и будет, – холодно говорю я, не глядя ни на кого из своих друзей. – Простите, ребята, мне пора. Нужно еще взять немного порошка времени перед выходом.

– Ты можешь остаться здесь, – осторожно шепчет Уиллоу. – Все поймут. Или используй свой запас.

– Не получится. Он уже пуст, – отвечаю я. – Скоро вернусь.

Я выбегаю из столовой, будто за мной гонятся разъяренные гарпии, и замедляю шаг, только когда дежурный у входа, кивнув, открывает передо мной тяжелую дверь башни. Я выхожу на улицу, и мне в глаза ударяет тусклый дневной свет. Неужели он здесь из-за нее? Из-за Эмбер? Вполне возможно. Они подходят друг другу. Прекрасная пара.

Я останавливаюсь на верхней ступени, делаю глубокий вдох и спускаюсь по лестнице. Башня находится неподалеку от центра Акинфоса. После многолетней засухи все растения в парке выгорели, а небольшое озеро, где мы раньше плавали, полностью высохло – теперь там потрескавшаяся земля. Все четыре континента Этернити страдают от засухи, наводнений, штормов или других бедствий. Природа словно сошла с ума. Люди слишком долго тратили время впустую, даже не замечая, что оно не бесконечно, и не задумываясь о последствиях. И теперь мы расплачиваемся за это.

Я иду по гравийной дорожке парка к кованым воротам. Дежуривший там стражник кивает мне и открывает проход. Эмбер в любом случае вонзит в Аттикуса свои когти. Моя прекрасная сестра не остановится ни перед чем, чтобы получить желаемое. Даже сил прикладывать не придется – быть ткачихой уже достаточно для успеха. Они единственные из нас, кто может создавать новое время. Но это настолько редкий дар, что с ним рождается только один ребенок в каждом поколении. Его лелеют, холят и оберегают от всех жизненных невзгод. Именно поэтому Эмбер выросла избалованной, злобной и надменной. Между нами всего три года разницы, но мы никогда не были близки, никогда не играли друг с другом и не объединялись против наших родителей. Она всегда смотрела на меня свысока и обращалась со мной как с маленьким ребенком. К счастью, она постоянно мотается между башнями, где ее постоянно осыпают вниманием и обожанием. За врожденный дар, ради которого ей не нужно прилагать никаких усилий. Если она хочет Аттикуса, пусть забирает.

Несколько дней назад отец сказал мне, что она приедет к нам на этой неделе. Не удивлюсь, если сегодня она тоже будет присутствовать на ужине. Одна мысль об этом вызывает у меня тошноту. Впрочем, плевать. Мне все равно. С Аттикусом покончено. Пусть сходятся. Пусть рожают одаренных малышей. Только пусть сначала подождут, пока мы всех спасем. Нам нужны переговоры. Новые условия мира. Новый договор с кайросианцами. Мой гордый отец упадет на колени перед врагами ради этого мира, если потребуется, и я его поддержу.

7

У подножия холма проходит широкая улица, по обеим сторонам которой возвышаются дома. Последние шторма были действительно яростными. Повсюду виднеются следы. У одного из зданий напротив с крыши слетела половина черепицы, и теперь она, разбитая на куски, валяется прямо на асфальте. Не хотелось бы оказаться на месте тех, кто в последние годы пытался найти убежище в подобных домах. Поперек дороги лежат два дерева, вырванные ураганом с корнем. Пара деловитых мужчин уже распиливает их – следующей зимой они будут продавать дрова по бешеным ценам. Мусорщики толкают перед собой тележки, собирая то, что ветер повыбивал из окон.

Сирена заставляет меня вздрогнуть, и вскоре патрульная машина подъезжает к толпе дерущихся. Наполовину заржавевшие автобусы с грохотом проносятся мимо, надрывая клаксоны. Уличные потасовки – обычное дело. Я медленно приближаюсь к толпе, собравшейся вокруг потасовки, и начинаю незаметно собирать время. По паре дней у каждого человека. Мужчины и женщины настолько увлечены кровавым зрелищем, что даже не замечают моих прикосновений. Отвращение подступает к горлу: как можно получать удовольствие от чужой боли? Если они тратят время на это, значит, не заслуживают его вовсе. Оно перетекает в мои линии, и мне сразу становится лучше. Настроение улучшается, боль отступает.

Обогнув одну из многочисленных мусорных куч, я вижу мужчину в изношенном пальто. Он стоит у стены дома, с которого почти полностью облетела штукатурка.

– Доменико, – приветствую я его, и он одаривает меня беззубой улыбкой. В мозолистых сухих руках он привычно держит потрепанную книжку. Доменико – единственный человек, с которым я когда-либо разговаривала дольше пары минут. В первый раз это вышло совершенно случайно, но с тех пор я иногда приношу ему чай, кофе или еду. Нам не запрещают общаться с людьми напрямую, но и поводов для этого почти нет. Мы собираем их время, и больше нас ничего не связывает. Они живут своей жизнью, а мы – своей. Они не догадываются о нашем существовании и считают нас обычными людьми. Раньше все было иначе, но то «раньше» осталось где-то триста декад назад. Теперь наши декреты запрещают даже раскрывать, кто мы есть.

Сейчас в Акинфосе проживает около трех миллионов человек – сюда бегут со всех уголков галактики, – и встретить одного и того же дважды почти невозможно. Но Доменико живет неподалеку в полуразвалившемся домике, где и хранит свои старые книги. Он их продает, но это не приносит ему дохода, потому что никто больше не читает бумажные книги.

– Ты нормально пережил шторм? – спрашиваю я.

– Когда небо плачет, я вижу краски света, – отвечает он, как всегда, загадочно.

– Наверное, ты прав, – улыбаюсь я этой банальности.

– У стариков многому можно научиться. – Он сильнее кутается в пальто, хотя солнце даже сквозь дымку хорошо согревает.

– Знаю. До встречи. Мне пора.

– Удачи тебе.

– И тебе.

Он никогда не спрашивал у меня, чем я зарабатываю на жизнь или где живу. И слава Богу. Кованые ворота, за которыми находятся парк и башня, закрыты для людей. И если кто-то все же перелезает через забор, то находит лишь заброшенную территорию: поваленные статуи и развалины храма, заросшие сухими стеблями. Но большинству людей и без того хватает забот – не до лишних вопросов.

Я бреду по переулкам, ведущим в центр. В развлекательных кварталах Акинфоса всегда можно собрать уйму времени. Люди, которые проводят свои дни в казино, барах или стриптиз-клубах, очевидно, в нем не нуждаются. Пока я петляю по улицам, впитывая атмосферу вокруг, прохожие проносятся мимо с опущенными головами. Никто не смотрит друг другу в глаза. Никто не здоровается и уж тем более не улыбается. У них просто нет времени на это. Я дохожу до точек бесплатной еды, которые в последние годы стали появляться все чаще и чаще. В огромных котлах варятся картошка и другие овощи, потому что мясо слишком дорогое. Большинство людей в очередях пялятся в свои телефоны и, словно обезумевшие, листают ленту. Кто-то носит HyperV – очки, через которые можно весь день впитывать поток бессмысленного контента. Наверняка они смотрят те дурацкие популярные реалити-шоу, где участники проходят опаснейшие испытания, только чтобы испытать себя на прочность. Некоторые из них погибают прямо в эфире. Эти шоу транслируются и на огромных уличных экранах, чтобы даже бедняки без очков виртуальной реальности сполна насладились зрелищем. Хуже только мыльные оперы и интерактивные ситкомы, где зрителям дают возможность выбрать сюжетный поворот, а они почти всегда выбирают худший. Это абсолютная растрата не просто времени, а жизни. Но мне же лучше: с таких людей я собираю очень много времени. Одно короткое прикосновение – и вот у меня в запасе уже несколько часов, а то и день. Они все равно в нем не нуждаются. В отличие от нас. Так какая разница, проживет человек на неделю больше или меньше, если он не делает с этим временем ничего стоящего или полезного. Мои линии времени постепенно темнеют, становясь насыщеннее, и с каждой собранной минутой я чувствую, как ко мне возвращается жизнь.

Я иду дальше, мимо баров и клубов, из которых даже днем громыхает музыка. В большинстве из них я уже бывала. И собирать время там легче некуда. Две пьяные женщины с размазанным макияжем и в коротких платьях, пошатываясь, проходят мимо меня и садятся на бордюр, чтобы покурить. Я морщусь и снимаю с них по паре дней. Вредные привычки даже хуже, чем реалити-шоу. У этих женщин вполне здоровые тела, но кожа под слоем косметики серая, а глаза кажутся пустыми. Таких, как они, полно. Разочарованные люди, которые не знают, что делать со своей жизнью. Потерянные. Я давно перестала спрашивать себя, есть ли у них мечты, что вообще заставляет их вставать по утрам. Мы живем по строгому распорядку и правилам, а люди просто существуют. Все крутится вокруг выживания или развлечения.

Я останавливаюсь у шаткого прилавка и изучаю меню на вывеске.

– Добрый день, – вежливо приветствую я женщину за стойкой.

Она устало улыбается:

– Что тебе, деточка?

– Чай с медом, пожалуйста.

Она не спеша ставит чайник на огонь. Костяшки ее пальцев сильно распухли, а движения натужные. Потом она достает чашку и насыпает в нее травы.

– А побыстрее можно? – раздраженно спрашивает мужчина у меня за спиной. – Мне кофе.

– Сейчас, – отвечает она и наливает горячий напиток.

Он швыряет на прилавок монеты, так что те падают на землю, затем выхватывает чашку из ее рук и исчезает в толпе. Я подбираю деньги и передаю женщине.

– Спасибо, деточка. – Она вручает мне чай. – Хорошего дня.

– И вам, – говорю я и направляюсь вслед за грубияном. Он как раз остановился немного дальше, у фруктовой лавки. Перед ним стоит трое человек, но он, не дожидаясь своей очереди, просто крадет яблоко. Я ускоряюсь, догоняю его и забираю сразу три дня. Он чувствует прикосновение, потому что сбор такого количества времени – дело небыстрое, и оборачивается. В его взгляде вспыхивает похоть, когда он осматривает меня.

– Ну привет, – протягивает он. – Времени у меня немного, но на минет хватит.

Я фыркаю.

– Я тебе не проститутка, – холодно отвечаю я. – Вы переплатили женщине за кофе. – Я возвращаю ему одну монету и ухожу, оставляя его позади. Мерзавец.

В какой-то момент мне становится жарко. Я снимаю куртку и перекидываю ее через плечо. Футболка с коротким рукавом в такую жару была бы куда лучше, но, хотя кругом полно татуированных молодых людей, мои линии времени привлекают нежелательное внимание. Поэтому я предпочитаю скрывать их.

Я приближаюсь к реке, у берегов которой когда-то давно жили богачи. Фасады почти всех домов выложены песчаником, и раньше они, наверное, выглядели роскошно. Сейчас окна по-прежнему обрамлены декоративными рамами, а на высоких дверях из темного дерева вырезаны фигурки, цветы и украшения, но время будто стерло их лоск. Стены испещрены граффити. Выбитые стекла заменены досками, чтобы защититься от стихии. Печальное зрелище.

Я продолжаю бродить по улицам и останавливаюсь, только когда натыкаюсь на толпу. Она собралась вокруг двух мужчин, устроивших поединок. Кругом принимаются ставки. Видимо, это не первая драка, потому что рядом уже сидит залитый кровью мужчина со сломанным носом. Никому нет до него дела. Я выкидываю стаканчик из-под чая в переполненную урну, приближаюсь к толпе и начинаю собирать время у всех, до кого могу дотянуться. Сделать это, как никогда, просто. Казалось бы, после таких штормов люди должны задуматься о своей смертности. Но страх делает их только злее и агрессивнее. Единственное, что приходит им в голову, – это бросаться друг на друга. Да, времена тяжелые, не спорю. Годы засухи, неурожай, последняя война, которая перерезала несколько маршрутов снабжения между четырьмя континентами. Особенно страдают жители Запада. Но сочувствия к ним у меня нет. Они сами выбрали этот путь. Сами истощили мир, не сумев сберечь его дары. Ни воду, ни воздух, ни время. Они ведут бессмысленные войны и больше не верят ни в себя, ни в будущее, ни в Бога. Наша задача – защищать всю галактику Центавры. А у них был один-единственный мир. И даже с ним они не справились. Размышлять в таком ключе нам не позволено, но иногда я задаюсь вопросом: а что бы произошло, если бы мы отдали им часть времени из архивов? Научились бы они тогда ценить его? Или растратили бы, как и все остальное?

Мимо меня пробегает группа подростков. Одеты они по-взрослому, но некоторые из них еще, по сути, дети. Из колонки, подключенной к телефону, доносится громкая музыка. Они передают по кругу бутылку – явно не с водой, – и даже самые младшие пьют из нее. Мальчишка лет двенадцати-тринадцати крадет что-то из кармана проходящей мимо старушки. Немного позже я понимаю, что это кусок хлеба. По крайней мере, он делится с ребятами помладше, которые выглядят изможденными: кожа на скулах натянута, а глаза тусклые. Они все тоже направлялись к реке.

Оказавшись на месте, я сажусь на парапет, который отделяет берег от города. Его возвели после нескольких разрушительных наводнений, случившихся пять лет назад, – тогда вода затопила половину района, и бесчисленные здания впоследствии стали непригодными для проживания. Теперь в Акинфосе другие проблемы: пересохшие русла и колодца, трещины в почве. Воды почти не осталось.

Я наблюдаю, как старшие ребята разводят костер, а младшие роются в иле, надеясь найти выброшенную ураганом рыбу. Чайки сражаются с ними за обед. Меня передергивает, к горлу подступает тошнота, и я радуюсь, что мне не приходится есть нечто подобное. Маленькая девочка в рваном платье подходит ко мне. Она улыбается, хватает двух улиток, ползающих по парапету, и с восторгом несется обратно, чтобы кинуть их в жестяную кастрюлю. Ее над огнем подвесил мальчик не старше восьми лет. Остальные же нанизывают на палки рыбу и жарят ее.

Мои мысли снова возвращаются к Аттикусу. Сколько раз я представляла нашу встречу? Триллион? У себя в воображении я или вонзала нож в его черное сердце, или же проходила мимо в форме офицера, пока он в грязном комбинезоне чистил стойло. Глупые детские фантазии о мести.

На сегодняшний вечер мне нужна стратегия. Если я все-таки решусь пойти на ужин. Нельзя позволять своей злости разрушить то, о чем я так долго мечтала. Глупо вот так все испортить. Я буду вежлива и любезна. Аттикус никогда не должен узнать, насколько глубоко ранил меня. Мое самолюбие этого не выдержит. Поэтому буду улыбаться ему и вести цивилизованные разговоры. Надо бы одолжить у Джуны ее великолепное зеленое платье. Эмбер все равно всех затмит, но дело не в этом – я не собираюсь соперничать с ней в красоте. Просто хочу чувствовать себя комфортно.

Солнце клонится к закату, когда я направляюсь обратно. Подростки и дети наелись, и никто из них не умер от отравления рыбой – пока что. Они смеялись и танцевали, а я сидела там, смотрела на них и ловила себя на мысли, что тоже хотела бы когда-нибудь потанцевать без страха и оглядки. Официально нам позволено танцевать лишь раз в год – на балу в День изгнания. Неофициально мы пробираемся в «Никс», но не реже одного раза в месяц. Иногда чаще. По дороге в башню я собираю еще немного времени. План на сегодня выполнен, но запас мне не помешает. Теперь я готова к вечеру.

8

Я возвращаюсь в башню, в холле которой меня уже поджидает Деклан Манолас – первый помощник Верховного Хронометриста, близкий друг моего брата Персиваля и один из тех, кто отвечает за управление хранилищами времени в Акинфосе. И к своей работе он относится чересчур серьезно.

– Ты опоздала, – укоряет он меня и переводит взгляд на мой воротник, из-под которого просвечивают ярко-красные кончики линий времени. У него на губах расползается удовлетворенная улыбка. – Но зато поработала на славу, как посмотрю. Я провожу тебя вниз.

– Не обязательно, я знаю дорогу. Никос на смене?

– Да. Но мне все равно надо туда, – отвечает Деклан. Впрочем, он всегда так говорит. И уговорить его отстать бесполезно.

Только один из четырех лифтов опускается к архиву, расположенному под башней. Это одна из множества мер безопасности. Когда кабина останавливается, Деклан прикладывает ладонь к встроенной панели, чтобы подтвердить допуск. Любой обитатель башни может спуститься в архивы, а вот гостям из других башен требуется сопровождение.

– Как сегодня снаружи? – спрашивает он, когда двери лифта закрываются.

– Сухо и жарко, – отвечаю я. – Сам бы вышел хоть раз, посмотрел бы.

– У меня полно дел, – отмахивается он. И это меня даже не удивляет. Многие хронисты почти не покидают башню. Им и не нужно – мы, собиратели, приносим время прямо сюда.

Я прислоняюсь спиной к стеклянной стене.

– Запасы и так полны. Можешь хоть ненадолго расслабиться.

– Нужно думать наперед, – ворчит он. – Готовиться.

Я не напоминаю ему, что для этого у нас есть Совет и офицеры. Вместо этого размышляю о том, стоит ли красить ногти перед ужином – или это будет выглядеть так, словно я слишком стараюсь.

– Ты меня вообще слушаешь? – Его голос вырывает меня из раздумий. К счастью, в этот момент двери лифта разъезжаются, и я выхожу в самое святилище башни. Архив.

Прозрачные хронотрубы, сплетаясь в неразрывную сеть, пронизывают гигантское хранилище, которому, казалось, нет ни конца ни края. И это только малая часть. К нему присоединяется и бесчисленное множество других. Архив простирается на множество уровней и уходит глубоко под землю. Это главный центр и наш самый ценный ресурс. Через особые соединительные каналы мы, в случае эвакуации, можем получить доступ ко времени всех башен. Пока что защита этого хранилища в приоритете. Обслуживанием этой сложнейшей системы занимаются бесчисленные часовщики, или, как их еще называют, ученые-хронометристы, и только им позволено проходить за барьер. Все остальные доходят максимум до стойки, где мы сдаем собранное время или получаем его.

Из одного из коридоров выходит Никос. За ухом у него торчит стилус, а в руках он держит планшет. Он настолько увлечен своими записями, что не замечает меня, пока я его не окликаю:

– Эй, крот, ты где пропадал сегодня утром?

– Были дела поважнее, чем слушать лекцию про погибшие миры. – Он подходит к стойке и поправляет очки, без которых он действительно почти ничего не видит.

– Откуда ты знаешь, что лекция шла именно об этом? – Прищурившись, я наклоняюсь вперед и поправляю ему перекошенный галстук. Под формой Никос носит выглаженную рубашку, а не растянутый свитшот, как все мы.

– Потому что, в отличие от некоторых, я смотрю расписание. И делаю это уже три года.

– Ты с первого дня был нашим главным зубрилой.

– Кто-то же должен. – Он откладывает планшет и хмуро смотрит на меня. Наверняка он слышал про события прошлой ночи.

Я притворяюсь, что все нормально, и мысленно надеюсь, что при Деклане он не станет меня ни о чем расспрашивать. Никос достаточно умен для этого. Однажды он точно станет ученым-хронометристом. Преподавать в Академию берут только лучших из лучших.

– Все рекруты сдали время? – перебивает нас Деклан, положив обе ладони на стойку. – Никто не нарушил норму?

– Нет. Все в порядке, – отвечает Никос.

Он врет. Деклан этого не замечает, но я – да. Я знаю Никоса. Каждый собиратель за смену обязан добыть определенный объем времени. Если не дотянул – отнимают из твоего собственного резерва. Никос же всегда умудряется перераспределить записи так, что в его смену никто не получает штрафных списаний.

– Только Эмбер не появилась. Должен ли я сообщить о нарушении? – спрашивает Никос.

Я тихо вздыхаю. Она вернулась. Но, как и всегда, отнеслась к своим обязанностям спустя рукава. Как ткачиха, она должна каждый день плести небольшую порцию времени. Совсем крошечную. Но даже для этого у нее постоянно находятся оправдания. Скорее всего, она весь день готовилась к ужину. Наверняка ее ногти уже свежевыкрашены, все тело отскрабировано почти до блеска, а кожа гладкая, как попка младенца. К сожалению, забота о себе не считается тратой времени. Если кто и волновал Эмбер больше всего на свете, так это она сама. Мне нужно взять себя в руки до ужина, иначе я ляпну что-нибудь такое, о чем потом буду жалеть всю жизнь.

– Нет, – качает головой Деклан. – Не стоит. Ты разве не слышал? Аттикус Мэверик вернулся. Сегодня семья Асланидис ужинает с ним. Эмбер заранее передала через меня свои извинения.

– Атти... кто? – равнодушно переспрашивает Никос. Я бы расцеловала его за это, если бы знала, что он не сгорит со стыда.

Деклан отмахивается:

– Забери у Эйвери собранное время и составь протокол. Потом – свободен.

Я следую за Никосом к свободной стойке приема. Другие собиратели постепенно возвращаются с дневной смены, и мастера-хронометристы завалены работой. Стойка сделана из того же прозрачного материала, что и хронотрубы. А из чего именно, знают только они сами. Никос отсоединяет ключ от пояса, вставляет его в незаметное замочное отверстие на своей стороне, и на поверхности тут же появляется углубление. Не раздумывая, я кладу ладонь на появившийся камень времени гранатового цвета. Он холодный, но эти ощущения для меня привычны. Обычно я терпеливо переношу процесс передачи времени. Но сегодня часики поджимают во всех смыслах – буквально. До ужина осталось меньше сорока пяти минут. О маникюре можно забыть. Хоть бы голову успеть вымыть. До того как Аттикус уехал, мои волосы были длинными, темно-каштановыми. Но за последние два года я перепробовала кучу самых разных оттенков. Сейчас они имеют странный светло-фиолетовый цвет – неудачная попытка перекраситься в рыжий. Хотя какая, к черту, разница, как выглядят мои волосы? Лучше придумать какие-нибудь безобидные темы для разговора.

– Я не заберу у тебя всю норму, которую ты должна сдать сегодня, – тихо говорит Никос.

– Но я собрала достаточно! – возражаю я.

– Я оставлю тебе немного для исцеления. Плечо ведь еще болит?

– Немного, – признаюсь я. – Я надеялась, что сегодня хоть каплю отложу в личный резерв. Мой запас пуст. – Потому что я слишком часто вылетаю в шторма и трачу гораздо больше времени на каждую миссию, чем рожденные штормовики. У них время истекает медленнее.

– Что-нибудь придумаем, – ободряет меня Никос. – Все, готово.

– Спасибо, – говорю я и убираю руку с камня.

Он тщательно закрывает углубление на стойке.

– Аттикус Мэверик заходил, – добавляет Никос, занося мои данные в планшет. – Сказал, что хочет осмотреть резервуары времени рекрутов, которых будет тренировать. Но на деле интересовался только твоим.

Я хмурюсь.

– Его это не касается. Моя энергия – моя личная забота.

– Я так ему и сказал. Но подумал, что ты должна об этом знать. – Его темные глаза внимательно следят за моей реакцией.

– А почему тогда при Деклане ты сделал вид, что не знаешь, кто такой Аттикус?

Никос прячет планшет под стойку.

– Потому что Деклан – подхалим, который лижет сапоги всем, от кого можно получить хоть какую-либо выгоду. Лучше бы Эмбер напомнил о ее обязанностях, – бурчит он. Потом открывает в стойке маленькую дверцу, обходит ее и встает рядом со мной, чтобы проверить линии времени у меня на запястье. Они еще светятся ярко-красным. – Если ничего не путаю, то тебя ждут на ужине. Джуна и Уиллоу уже в твоей комнате. Мне поручили передать тебе это. Прими мои искренние соболезнования.

Я фыркаю от смеха и крепко обнимаю его:

– Не забудь про нашу встречу в обсерватории.

Он мучительно стонет:

– Как я могу про нее забыть?

Мы тайком собираемся там с первого курса обучения – раз в месяц, после наступления комендантского часа. Подобные встречи запрещены, но в этом-то и весь смысл.

Моя комната выглядит так, будто в ней взорвалась бомба из красок. Джуна и Уиллоу с криками перетягивают между собой какое-то платье.

– Вы чего тут устроили? – спрашиваю я. – Кто выигрывает?

Уиллоу, сдувая кудри с лица, кричит:

– Она хочет, чтобы ты появилась на ужине в этом красном тряпье. Это глупо. Чихнешь – и грудь вывалится наружу.

– В этом весь смысл! – огрызается Джуна. – Ты видела, во что вырядилась Эмбер? Она вообще почти голая!

– Она голышом пойдет на ужин с нашим отцом?

– Ну, не совсем... Но, клянусь, ее платье выглядит так, будто сам Хронос соткал его из пыли времени!

– Может, так и есть, – фыркаю я, забирая у нее жалкий лоскут ткани, и осматриваю его. Помимо того что у платья вырез почти до пупка, оно едва ли прикроет мою задницу. Надевать его – явно плохая идея. И я даже не рискую спрашивать, что там за зеленая тряпка припасена у Джуны. – Останусь в форме. – Не собираюсь конкурировать с сестрой за внимание мужчины.

Джуна возмущенно хватает ртом воздух, а Уиллоу самодовольно складывает руки на груди. Я не признаюсь им, что еще минуту назад сама подумывала о том, чтобы заставить Аттикуса пожалеть о сделанном когда-то давно выборе. Пусть лучше тоскует не по моему телу. Во всяком случае, не только по нему. При всем уважении к Хроносу. Я вообще не хочу, чтобы он тосковал по мне.

– Хотя бы с волосами сделай что-нибудь! – умоляет Джуна. На носу у нее очки в синей оправе, а значит, настроение у нее боевое.

– Я помою голову, – обещаю я с усмешкой и скрываюсь в ванной. – А вы тут порядок наведите до моего возвращения! – кричу им через дверь, а потом раздеваюсь и залезаю под душ. Теплая вода стекает по моей коже. Запасов воды у нас мало, и душ разрешается принимать всего раз в день, но сейчас экстренный случай. Плечо все еще ноет, но собранное мной время помогает ускорить заживление, и я уже могу нормально шевелить рукой. Я благодарна Никосу за то, что он оставил мне больше времени. Уже завтра со мной все будет в порядке. Я тщательно намыливаюсь, смывая с себя пыль улиц. По всему телу вьются, словно виноградные лозы, ярко-красные линии времени, каждая из которых у нас уникальна, как отпечатки пальцев. Когда-то Аттикус тоже стоял со мной под душем. Когда-то он любил меня здесь так, что я видела звезды. Я прислоняюсь лбом к холодной плитке и вздрагиваю, хотя на меня льется горячая вода. Нет, нельзя сейчас об этом думать. Не перед ужином, на котором мне придется смотреть на него. Но от этих воспоминаний, глубоко врезавшихся мне в память, не так-то легко избавиться.

Когда я, укутанная в полотенце, возвращаюсь в комнату, она уже убрана, а Джуна и Уиллоу лежат на кровати. Однако они не разговаривают друг с другом.

– Почему вы все еще тут? – спрашиваю я.

Джуна протягивает мне баночку:

– Моя сестра прислала. Если намажешься – линии времени будут красиво переливаться. Пахнет апельсином и пачули. Надира сама ее сварила.

Я вздыхаю. Бороться с этим бессмысленно. Поэтому я забираю баночку у нее из рук, хватаю чистое белье и снова исчезаю в ванной. Лосьон приятно ложится на кожу и пахнет так хорошо, что я не могу не улыбнуться.

– Я надену белую блузку и черные кожаные штаны, – объявляю я, выходя из ванной.

Джуна явно недовольна моим выбором, но молчит. Пока я зашнуровываю свои ботинки, она что-то ищет на туалетном столике, попутно выстраивая в ряд флакончики лака для ногтей.

– Уиллоу займется волосами, а я накрашу тебе ногти. Это не обсуждается.

Я сдаюсь и не спорю. В своей привычной одежде я чувствую себя собой, и этого достаточно, чтобы пережить вечер. Может, прихватить еще и плеть? Вдруг пригодится. Меня забавляет сама мысль о выражении лица отца, когда он увидит меня в своих апартаментах с оружием.

– Готово! – сообщает Уиллоу спустя несколько минут. Благодаря стараниям Джуны мои ногти сияют тем же светло-фиолетовым оттенком, что и волосы, и когда я смотрю на себя в зеркало, то вижу в отражении девушку, которая многое пережила, но стала только сильнее. Из коллекции цепочек, которые я покупала на барахолках в городе, я выбираю четыре самые любимые и добавляю к образу еще пару колец и браслетов.

– Ты выглядишь как королева, – мягко говорит Джуна. – А если тебе станет некомфортно, просто уходи.

Я перевожу на Уиллоу взгляд, сердито прищурившись. Та нервно дергает мою прядь и отвечает:

– Они с Роуэном меня пытали. Мне пришлось кое-что рассказать. Кроме того, Роуэн заметил, что Калипсо – кобыла Аттикуса. Тогда он сложил два и два.

Какая жалкая попытка оправдаться! Значит, она сдалась под натиском Роуэна. Впрочем, я должна была сама догадаться, что рано или поздно это произойдет. Пегасов доверяют только тем, кому безоговорочно верят.

– Роуэн выудил из тебя секрет, мышонок, – насмешливо говорит Джуна, пародируя голос нашего друга. – И не делай вид, что тебе это не понравилось.

Уиллоу бормочет что-то себе под нос, скорее всего, угрожает расправой. Но я не держу на нее зла.

– Все нормально, – говорю я. – Я это пережила.

– Если он тебя бросил, значит, он тебя не достоин, – шепчет Джуна. – Просто покажи ему, что он тебя не сломал.

– Покажу, – киваю я. Потом наношу немного блеска на губы и обнимаю их обеих. – Спасибо вам. Я вас люблю. Вы же знаете, да?

– Мы тебя – больше! – в унисон отвечают они и выпроваживают меня за дверь.

В коридоре пусто, потому что большинство рекрутов уже в столовой на ужине. Я беспрепятственно дохожу до лифта и поднимаюсь на верхние уровни башни. Апартаменты моего отца и остальных офицеров высокого ранга располагаются прямо под гнездами пегасов – так решили после Великого изгнания. Чем важнее человек, тем быстрее он должен добраться до своего пегаса в случае атаки.

9

Едва я выхожу из лифта, как по коридору разносится звонкий смех Эмбер. Я глубоко вздыхаю и выпрямляю спину. Я должна отдать Аттикусу ту долю уважения, которую он заслуживал как офицер. А все остальное пора выбросить из головы. Так же, как это сделал он.

Я киваю двум стражам у двери и переступаю порог. Как воздушный командир, отец имеет право на несколько комнат. До начала моей подготовки в Академии – и после ухода матери – я жила здесь с ним. Тогда я не ценила этот комфорт. Теперь, когда я уже много лет довольствуюсь лишь твердой койкой и крохотной ванной, я смотрю на это совсем иначе. И все же мне не хочется сюда возвращаться. Мой взгляд скользит по уютным диванам с цветными подушками, кремовому ковру, тумбочкам, на которых стоят вазы с цветами, и темно-красным шторам в пол, закрывающим окна. Я почти ничего из этого не помню, потому что в последние годы бывала лишь в кабинете отца. Все вокруг ясно говорит о том, что здесь живет женщина, которая стерла следы моей матери. Я рада за отца, правда. Но это место больше не ощущается моим домом.

Эмбер стоит у одного из окон, держа в руке бокал вина. Очень близко к Аттикусу. Они вместе смотрят вниз, на Акинфос. Встречались ли они в последние годы? Эмбер много путешествует, и они выглядят так, будто знакомы друг с другом. Если бы меня не предупредили заранее, ее платье выбило бы меня из колеи. Оно настолько прозрачное, что сквозь тончайшую ткань просвечивают линии времени. Видно почти все. Только в самых интимных местах ткань соткана чуть плотнее. Линии ткачихи мерцают нежным перламутром, потому что она способна ткать время любого цвета, какого захочет: от нежно-розового до мягкого голубого и зеленого, до золотистых и серебристых оттенков. В сиянии сотен свечей, которые, несомненно, расставила Эмбер, ее тело выглядит почти неземным. Ее кожа темнее моей – это она унаследовала от нашей матери, а рыжие кудри ниспадают до самой талии. Мне очень далеко до ее красоты, и сейчас я спокойно это признаю. Она действительно великолепна.

Аттикус смотрит на ее губы, словно заколдованный. Они даже не замечают, как я прохожу в комнату. К счастью, в этот момент с другой стороны появляются отец и Хлоя, спасая меня от необходимости стоять рядом с ними.

Отец приобнимает Аттикуса одной рукой, а Хлоя берет Эмбер под руку. Они чокаются бокалами с вином, и тяжесть в моей груди становится ощутимой. Я буду лишней на этом торжестве – все равно что пятое колесо на телеге. Никто из них меня до сих пор не заметил, и я могла бы просто исчезнуть. Но это было бы проявлением слабости. Я должна выдержать ужин. Пара бокалов вина – и все покажется не таким ужасным.

– Добрый вечер, – говорю я, делая несколько шагов в гостиную. Они все оборачиваются на меня.

– Эйвери! – Отец без колебаний приближается ко мне и целует в лоб. – Я так рад, что ты здесь. Сегодня у нас редкий момент: вся семья в сборе. Мы можем поднять бокалы и за возвращение Аттикуса, и за твой успех.

Хлоя протягивает мне бокал:

– Хочешь, осмотрю твое плечо?

Она высокая и очень стройная женщина, с коротко остриженными волосами и в бирюзовой мантии целителя. Полгода назад она лечила отца, и с тех пор они не расставались. Мне она даже нравится, но я давно перестала сближаться с любовницами отца. Хотя с Хлоей, пожалуй, можно и сдружиться: их роман длится куда дольше обычного, и у нее хороший характер. Ни одна из прежних женщин не жила в его апартаментах.

– Нет, спасибо, – вежливо отказываюсь я и делаю глоток вина. – Уже почти не болит.

– Ты уверена, милая? – спрашивает отец. – Деклан сообщил, что ты вернулась в самый последний момент. Чуть не получила штраф за невыполненное задание. Было сложно собрать норму? – Он смотрит на меня в ожидании ответа. Я не понимаю, действительно ли ему важно это знать или он просто хочет меня подбодрить. И никогда не понимала.

– Сегодня люди были осторожнее, – вру я. Иначе пришлось бы объяснять, почему я так задержалась.

– Что бы мы делали без наших собирателей... – протягивает Эмбер поверх края бокала. – Уже завтра люди снова забудут об осторожности и начнут тратить время на всякую ерунду. – Ее голос звучит снисходительно, даже высокомерно. Она снова почти вплотную прижимается к Аттикусу и презрительным взглядом скользит по моей одежде: по кожаным штанам и белой блузке.

– Может быть, – равнодушно отвечаю я. На меня вдруг наваливается усталость. Единственное, что мне сейчас хочется сделать, – это извиниться и уйти. А не участвовать в этом фарсе под названием «семейный ужин». Мы уже давно не семья.

– Может, присядем? – предлагает Аттикус, прежде чем я успеваю осуществить свой план. Он отступает от Эмбер. – Эйвери выглядит уставшей.

Да как он смеет? Я бы с удовольствием выплеснула ему в лицо вино из своего бокала. Но отец уже кивает ему:

– Прекрасная идея. – Он берет Хлою под руку и направляется в столовую. – Твой полет тоже наверняка был утомительным. Ты, Аттикус, садись рядом с Эйвери. – Разгневанной Эмбер отец указывает на место напротив себя, рядом с Хлоей, а сам садится во главе стола.

Два блюда, клянусь себе, и я исчезну. Завтра будет новый день. Первую смену блюд я переживаю без происшествий, но никто особенно не обращает на меня внимания. Отец, Эмбер и Аттикус болтают об общих знакомых из Нариссоса, где Аттикус был в командировке в прошлом году. Я ковыряюсь в рыбе, аккуратно уложенной на фруктовом салате. Выглядит изысканно, но по вкусу больше напоминает картон.

– Ты собираешься остаться в Акинфосе после выпуска, Эйвери? – внезапно спрашивает Аттикус, поворачиваясь ко мне. Его голос звучит вежливо и учтиво. Без подколов. Я с трудом сдерживаю безучастное выражение лица и лишь крепче сжимаю вилку.

– Пока не знаю, – отвечаю я. – Все зависит от экзаменов.

Выпускные испытания длятся около трех недель. Во время них штормовики должны войти в самое сердце шторма. Собиратели – собрать нужное количество времени с заранее выбранного человека. Хронометристам чаще всего приходится проводить точные вычисления. А целители выполняют сложную задачу по исцелению.

– А куда бы ты хотела попасть? – интересуется он.

Неужели он правда собирается вести со мной милый светский разговор? Это так печально, что мне хочется рассмеяться. Тарелки с закусками убираются, что дает мне пару секунд подумать.

– Да, куда ты хочешь? – ядовито встревает Эмбер. – Держу пари, не в Искалис.

Отец хмурится:

– Дорогая, не надо. – Он редко ее одергивает, но сейчас, видимо, именно такой момент.

В Искалисе живут наша мать и старший брат. С тех пор как наша семья распалась, мы ограничивались очень редкими встречами, и не я их организовывала. Поначалу я очень скучала по своему брату. Он самый старший из нас троих, но со временем я привыкла к его отсутствию. Иногда он присылает мне письма, а я отвечаю на них еще реже.

– Нет, – спокойно говорю я. Эмбер уже давно не обладает властью задеть меня. – Я подумываю о Киме. Там море. Всегда хотела пожить у моря.

Наконец, приносят основное блюдо – запеченный сыр с овощами и хлебом.

– Я был там в прошлом году, – вмешивается Аттикус. – Красивое место. Тебе бы понравилось.

Неужели он все еще думает, что знает меня?

– Думаю, да, – холодно соглашаюсь я, даже не глядя на него.

– К сожалению, уровень воды там все растет, – добавляет он. – Город вскоре придется оставить.

– Разве ты не хотела остаться в Акинфосе? – спрашивает отец. – Если сдашь экзамен на штормовика, сможешь присоединиться к четвертой когорте. Им сейчас остро нужна поддержка. Их командир – достойный человек.

Тот самый человек, который по первому намеку отца ни за что не отправит меня в настоящую бурю. А если я окажусь под чужим командованием, то должна буду выполнять любой приказ. Что-то тут нечисто. Отец всегда скептически относился к моим стремлениям стать штормовиком. Почему вдруг сейчас последовало такое предложение?

– Я передумала, – лгу я.

Отец берет в руки нож и вилку.

– И когда ты собиралась мне об этом сказать?

Я спокойно отрезаю кусочек сыра и жую его, будто обдумываю ответ.

– Когда все решу окончательно.

– Пойдет только на пользу, если Эйвери получше познакомится с Этернити, – вмешивается Аттикус. – Уехать отсюда было лучшим решением в моей жизни.

Моя вилка с лязгом падает на тарелку.

– Извините, – бормочу я и сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать. Лучшее решение, значит?.. Мог бы сразу воткнуть нож мне в сердце – эффект был бы тот же. Ненавижу его. Как он вообще смеет говорить мне такое в лицо? Я поднимаю вилку и заставляю себя сохранять самообладание. – Сегодня мы с профессором Петридис обсуждали рост числа штормов, – резко меняю тему. – И возможность строительства второго тоннеля времени. Все задаются вопросом, хватит ли у нас на это времени... и куда он приведет.

Эмбер фыркает:

– Сомнительная тема для школьных обсуждений.

– Никакая не сомнительная, – парирую я, раздраженная ее высокомерным тоном. – Мы должны быть готовы к любому развитию событий. Каждый переживает за свою семью.

– Мы ко всему подготовлены, – говорит отец, переходя на официальный тон воздушного командира. Он терпеть не может обсуждать служебные вопросы за ужином. – Когда придет время, всех поставят в известность.

И все же мне не хочется сидеть здесь, болтая о пустяках или слушая о великих подвигах Аттикуса.

– Почему нам постоянно повышают норму сбора? – задаю я следующий вопрос. – Нам не хватает времени для тоннеля? Или поступила новая информация о кайросианцах? – Даже я слышу, сколько агрессии в моем голосе.

Отец откладывает приборы на стол.

– Мы обсудим это в другой раз. – Он пристально смотрит на меня. – Сейчас важно другое. Ты рада, что Аттикус будет тренировать тебя?

– Я еще не решила, согласна ли на это.

Теперь вилка Аттикуса с пронзительным скрежетом скользит по его тарелке. Я сбила его с толку. Хорошо.

– Ты же всегда этого хотела, – удивляется отец.

– Я хотела тренироваться у Нокса. Его опыт куда ценнее, чем у Аттикуса, – произношу я, не глядя на него. Сегодня явно не мой день. Все за столом прекрасно понимают, что я все равно соглашусь. В этом и заключается вся трагедия. Я снова наступлю на горло собственной гордости ради мечты.

– Как хочешь, – невозмутимо отзывается Аттикус. – Я предложил тренировать тебя только по старой дружбе.

По дружбе, как же. Очень смешно. Если он всех своих «подруг» предавал так же, как меня, то мне жалко всех этих женщин.

– Кого эвакуируют первым? – продолжаю я, зная, что лучше бы молчать. Но злость распирает меня изнутри. На Аттикуса – потому что мы, оказывается, жили в двух параллельных вселенных. На Эмбер – потому что она вешается на него в этом полупрозрачном тряпье. На отца – за то что он вообще втянул меня в эту семейную комедию. То, что он так быстро выбросил из головы мою мать, не значит, что и я забуду все свои чувства.

– Ты не можешь хотя бы за ужином оставить отца в покое? – шипит Эмбер. – Ему и без того забот хватает. Мужчины все решат. Лучше поговорим о бале. У тебя платье есть? Или опять в штанах придешь? И вообще, тебя хоть кто-нибудь пригласил?

Серьезно? Эта женщина сводит меня с ума. Даже не верится, что в наших жилах течет одна кровь. Я чуть не смеюсь от абсурдности происходящего. Аттикус только что сказал, что Ким медленно уходит под воду, а она хочет поговорить про бал? Ее мир имеет размер с горошину.

– Ты пойдешь со мной на бал, Аттикус? – вдруг спрашивает она. Боится, что кто-то перехватит его?

– С удовольствием, – отвечает он ей, однако его взгляд направлен на меня. – Слышал, ты лучшая на курсе.

– Пока что, – ответила я. – Все зависит от того, сколько баллов я получу за последнее задание. Некоторые рекруты дышат мне в спину.

Хлоя сжимает руку отца, который спокойно потягивает вино. Эмбер же нервно постукивает длинными ногтями по столу – плохой знак: она всегда так делает перед вспышкой ярости.

– Ты справишься, – мягко говорит Аттикус. – Ты всегда лучше всех справлялась с добычей времени.

Он явно пытался сгладить напряженную обстановку. Наивный. Эмбер уже выдвинулась на тропу войны.

– Ну да, а чего тут сложного? Люди слишком тупы, чтобы заметить, что у них крадут время, – язвит она.

Я знаю, что не должна вестись на ее провокации, но мое терпение кончилось. Я аккуратно откладываю приборы.

– Сколько людей ты вообще знаешь?

Она чинно промокает уголки губы салфеткой и складывает ее.

– Мне незачем их знать. Я и так знаю о них достаточно.

– Эйвери, ты и сама знаешь, – вмешивается отец, – что ткачихам запрещено общаться с людьми.

Верно, ведь ткачихи бесценны, и их надо беречь и оберегать. Во всех, вместе взятых, тринадцати башнях живут всего четыре ткачихи. Эмбер – самая юная из них. Самой старой, как сообщается, сорок пять декад. А вот мужчины с такой способностью никогда не рождаются. Наши легенды гласят, что ткачихи являются прямыми потомками трех Мойр, дочерей Зевса и Фемиды, – богинь, управляющих судьбами. Неудивительно, что в экстренном плане эвакуации предусматривалось спасение ткачих вместе с важнейшими хронистами: оказавшись в безопасном месте, ткачихи должны были обеспечить нас достаточным временем. Меня среди них, конечно, нет. А вот Аттикус, скорее всего, в списке. Вот почему Эмбер так беззаботна.

Посуду снова убирают. Юная рекрутка-первокурсница подходит к столу и интересуется, кто будет пить кофе.

– Я не буду. Спасибо, – отвечаю я и поворачиваюсь к отцу: – Если ты не против, я бы хотела уйти. Плечо снова болит.

– Конечно, милая. Иди отдохни, – с облегчением говорит он, потому что ему тяжело наблюдать наши с Эмбер ссоры. Когда я уйду, все они расслабятся.

Я поднимаюсь из-за стола и вежливо прощаюсь. Даже Эмбер кивает мне – через силу.

– Хорошего вечера, – говорю я.

В ответ мне доносится вежливое бормотание. Не успеваю я дойти до двери, как слышу за спиной шепот Эмбер:

– Ты должен прекратить этот фарс, отец. Она всего лишь собирательница. Выше головы ей не прыгнуть. Я не понимаю, на что ты рассчитываешь.

Отец тяжело вздыхает, а я до боли прикусываю губу. Как бы мне хотелось, чтобы он хоть раз заступился за меня. Но он никогда этого не делает. Даже в детстве, когда ее истерики приводили в ужас весь дом.

– Может, кто-нибудь все-таки проводит Эйвери? – раздается голос Аттикуса. – В конце концов, она травмирована.

Я едва не оступаюсь от удивления. Неужели я выглядела настолько жалко?

– Она справится, – жеманно хихикает Эмбер. – Предложишь ей помощь – она на тебя еще и накричит.

Ну, тут она права. Я задерживаю дыхание до тех пор, пока не подхожу к лестнице, ведущей к гнездам пегасов. Есть только одно место, где я сейчас по-настоящему хочу оказаться. Боль в плече действительно усилилась, но я списала это на напряжение, а не на травму. Мне срочно нужно отвлечься.

10

Запах свежей соломы захватывает меня, когда я распахиваю дверь. Тишину вокруг нарушают лишь звуки ленивого пощипывания сена и легких шорохов. Пегасы накормлены. Шторма в эту ночь не предвидится. Хотя это может измениться в любую секунду. Но сегодня дежурит вторая когорта. Двигаясь по проходам, я нежно поглаживаю Ареса – огромного пегаса Роуэна – по широкой белой отметине на лбу. Улыбаюсь, когда Калипсо в нескольких гнездах от него поднимает голову.

– Привет, – шепчу я и сажусь на краю ее гнезда. Когда она приподнимает крыло, я осторожно забираюсь к ней и прижимаюсь к ее боку. Мне хочется плакать, потому что я совсем не та, кем всегда хотела стать. Ни крутая, ни взрослая. Лишь напуганная и разбитая. Одна слеза скатывается по щеке, но я яростно стираю ее. Только здесь, рядом с Калипсо, я позволяю себе быть слабой. Калипсо никогда не оценивает и не осуждает меня. Когда-то я думала, что и Аттикус будет таким же. Но он меня осуждал. В конце концов, он решил, что наши отношения ничего не стоят. Так что лучшим его решением было просто уйти и бросить меня. Поверить не могу, что он действительно так сказал. Пока окончательно не разрыдалась, я быстро встаю на ноги, хватаю щетку и начинаю вычесывать шерсть Калипсо.

– Ужин у отца прошел ужасно, – рассказываю ей, стоя на коленях в сене. – Лучше бы я вообще туда не ходила. Аттикус тоже там был.

Калипсо расправляет крылья, позволяя мне вычесать их снизу. Она обожает это. Будь она котом, точно бы замурлыкала.

– Если бы я могла, то все бы бросила, – шепчу я. Но это глупо. Я не могу позволить ему разрушить мою жизнь. И все же одна лишь мысль, что я буду зависеть от его мнения, заставляет меня трястись от ярости.

Калипсо тихо фыркает, будто соглашаясь со мной. Она всегда была так терпелива со мной, хотя в начале пути я была далеко не лучшей наездницей. Изначально Калипсо принадлежала матери Аттикуса. Но та умерла при его рождении. Когда Аттикус приехал обучаться в Акинфос, он привез с собой Персея – пегаса своего погибшего отца – и Калипсо. Он летал на них по очереди, пока однажды не предложил мне заботиться о ней. Вскоре после этого он начал учить меня летать – к ужасу моего отца. Но Калипсо сама меня выбрала. И это все решило. Я любила летать с Аттикусом. Но это отличалось от тех ощущений, когда он покрывал мое тело поцелуями и заявлял на меня права. Мои руки дрожат, как и всегда, когда вспоминаю об этом. О страсти между нами, о его дыхании, хриплом голосе и горячем теле, когда он прижимался ко мне так, что между нами не оставалось ни одного миллиметра. О его губах, его шее, его коже. Я никогда больше не испытаю ничего подобного, независимо от того, сколько декад проживу. Потому что больше никогда не позволю кому-то иметь такую власть надо мной. После его отъезда я боялась, что он заберет Калипсо с собой в Бакту. Но он этого не сделал. Интересно, потребует ли он ее теперь?

Резкое ржание из соседнего гнезда отвлекает меня от мыслей.

– Твой сын становится все наглее, – с усмешкой говорю я Калипсо. – Пойду проверю его. – С темпераментным молодым жеребцом лучше не шутить.

Серые глаза Икара весело сверкают. Не дожидаясь меня, он выскакивает из гнезда и обнюхивает мои карманы.

– У меня с собой ничего вкусного нет, – смеюсь я.

Икар кладет морду мне на плечо и довольно фыркает. Я почесываю его за ушами и по шее. Он уже перерос мать. Икар – самый красивый пегас в нашем гнездовье: серебристая шерсть, черные, как сама ночь, крылья. Когда его сила полностью раскроется, под кожей засияет звездный свет. Однажды он показал мне его – в тот день, когда я была особенно подавлена. Это наше с ним маленькое тайное чудо. Обычно звездный свет появляется у пегасов к шести декадам – только тогда их допускают к полетам в шторм. Икар уже готов, но я никому об этом не скажу. Не стану подвергать его опасности.

– Твой отец здесь, – шепчу я. – Скоро ты его увидишь. А заодно и его хозяина.

Аттикус по-прежнему летает на жеребце Гарета. Я знаю это потому, что... стыдно признаться, читаю каждую статью о нем в еженедельнике, который печатается в Таксило. Да, на старой доброй бумаге. Эти статьи – сущая пытка для меня. Но я не могу прекратить. Как только Аттикус увидит Икара, он непременно захочет начать его тренировать. Если у меня отнимут и его тоже, я просто не выдержу. Эмбер тоже положила глаз на Икара. Но он ее даже близко к себе не подпустит. Он ее терпеть не может – и никакие яблоки тут не помогут.

Родословные пегасов занесены в официальные книги. Икар и по отцу, и по матери происходит от самого первого пегаса, который родился, когда Персей отсек голову Медузы. Таких потомков не появлялось уже бесконечно долгое время.

– Я все равно тебя потеряю, – шепчу я, поглаживая его по лбу.

Икар сердито фыркает мне в шею.

– Ты ведь помнишь Аттикуса, правда? – продолжаю я. – Когда ты только родился, он целую неделю спал здесь, в гнезде, рядом с тобой и Калипсо, чтобы присматривать за вами. Тогда ему сильно влетело за это.

У меня за спиной раздается тихое покашливание, и я резко оборачиваюсь. Уже почти одиннадцать часов. Мне давно пора вернуться в свою комнату, если не хочу снова заработать наказание за нарушение режима. Нам даже не нужен никакой гонг для отсчета времени – мы чувствуем его каждой клеткой тела. Время у нас в крови.

Аттикус. Этот болван незаметно подкрался и подслушал мои слова? Неужели мне теперь нигде не укрыться от него? Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на Икара с таким выражением лица, будто перед ним настоящее сокровище, которое он хотел присвоить себе. Раньше он так смотрел на меня. А теперь я ему совершенно неинтересна. Пустое место.

– Привет, парень, – тихо говорит Аттикус. – Ты так вырос.

Калипсо издает ржание, которое может означать что угодно. Она вполне могла поприветствовать Аттикуса, попросить его вести себя с Икаром помягче или выразить мне сочувствие. Скорее всего, последнее. И почему за эти три года он стал еще привлекательнее? Это так несправедливо.

Икар нервно переминается на копытах, когда Аттикус подходит ближе. Он останавливается и протягивает жеребцу тыльную сторону ладони.

– Все хорошо, – тихо говорю я, поглаживая Икара по крылу. Его крылья еще очень нежные и чувствительные, и только мне одной позволено их трогать. – Он тебе ничего не сделает... я надеюсь, – не могу удержаться от колкости.

Молодому жеребцу не нравятся незнакомцы, и только я могу заходить в его гнездо. Икар ворчливо выпускает из ноздрей горячий воздух. Калипсо резко фыркает в ответ, словно упрекая его. Иногда мне кажется, что пегасы понимают каждое наше слово. Несмотря на увещевания своей матери, Икар отступает назад, прижимаясь задом к стене, а головой – ко мне. Я едва сдерживаю улыбку. Хоть кто-то на моей стороне.

Аттикус опускает руку.

– Он всегда тебя любил. – Значит, он все-таки заметил это.

– И тебя тоже, – говорю я. – Он сильно переживал, когда ты ушел. И, кажется, все еще обижен.

– Будь он тогда старше, я бы забрал его с собой, – медленно произносит Аттикус. Он вроде бы общается со мной, но смотрит исключительно на Икара.

– Ты пришел сюда, чтобы начать его тренировать? – спрашиваю я. Любая причина лучше, чем если бы он пришел сюда ради Эмбер. Хотя одно другому не мешает.

– В том числе, – уклончиво отвечает он. Его волосы растрепаны сильнее, чем во время ужина, а под глазами залегли тени. Он выглядит измученным или же просто делает вид. Когда-то я верила каждому его слову, жалела его из-за того, что у него нет семьи. Какой же я была наивной!

Аттикус глубоко вздыхает, будто ему нужно собраться с духом, чтобы произнести следующие слова:

– Я буду сам заниматься его воспитанием.

Звучит вовсе не как просьба. Скорее как приговор. Я знала, что рано или поздно это случится. Но от этого не легче. Это похоже на удар кулаком в живот.

– Он всегда принадлежал тебе, – спокойно говорю я, стараясь сохранить лицо.

Икар потерся головой о мое плечо. Я зарываюсь лицом в его теплую шею. Шерсть у него тоже мягче, чем у Калипсо.

– Но мы все равно будем видеться каждый день, – шепчу ему.

– Тебе пора уходить. Время отбоя, – резким тоном говорит Аттикус. – Я благодарен, что ты позаботилась о нем, но, как ты правильно заметила, он всегда принадлежал мне.

– Я никогда и не забывала этого, – тихо отвечаю я. – Он больше любит морковку, а не яблоки, – быстро добавляю я. – А если он ведет себя особенно хорошо, можно дать ему персик. Он любит фрукты, но ему не очень нравится сахар.

Аттикус прищуривает глаза:

– Я сам все выясню.

– Конечно, – спокойно соглашаюсь я. В последний раз провожу ладонью по груди Икара, мимоходом касаюсь Калипсо, а потом направляюсь к выходу.

– Эйвери, – окликает он меня, когда я почти дохожу до лифтов.

Я разворачиваюсь. Впервые за три года мы остались один на один. Скажет ли он мне правду о том, что случилось тогда? Или я должна сама потребовать объяснений?

– Тренировки начинаются через четыре дня, – продолжает он. – Если решишь отказаться... можешь больше не приходить в гнездо. И забудь о полетах с Калипсо. – Он делает короткую паузу. – Эмбер права. Тебе стоит сосредоточиться на своей истинной задаче.

Кровь закипает в моих жилах.

– Почему ты на самом деле захотел меня тренировать? – Я возвращаюсь быстрым шагом и встаю прямо перед ним.

Он пожимает плечами:

– Из чистой сентиментальности. Я с трепетом вспоминаю время, проведенное вместе с тобой. Когда приехал сюда, то чувствовал себя совсем одиноким. Ты была рядом. Заботилась обо мне.

Заботилась? Он только сильнее усугубляет ситуацию. Я поднимаю на него взгляд и улыбаюсь, показательно оскалив зубы.

– Мне тебя было жаль, – говорю я.

Его взгляд становится ледяным.

– Хорошенько подумай, чего ты на самом деле хочешь, – произносит он снисходительным тоном. – Если не справишься, вылетишь отсюда. Я не стану рисковать эффективностью когорты только ради того, чтобы дать тебе шанс ухватиться за несбыточную мечту.

Да что он вообще знает о моих мечтах? Но я не собираюсь ввязываться в детскую перепалку.

– Спасибо за предупреждение, но мне больше нечего обдумывать. Я в деле.

Я не жду его ответа – сразу разворачиваюсь и ухожу, даже не оглядываясь. Он расставил границы. Теперь между нами все так и будет. Раньше я бы разрыдалась. Он с такой легкостью умел спутать мои чувства, а я никогда не стеснялась показывать ему, насколько он важен для меня. Как сильно я его любила. Безумие. Сейчас я скорее отрублю себе обе руки, чем раскрою ему что-то о себе. Удивительно, как быстро он сбросил маску вежливости, которую держал перед моим отцом, Хлоей и Эмбер. В каком-то смысле я должна быть ему благодарна за то, что позволил поставить окончательную точку в нашей истории.

11

Кто-то с силой колотит в мою дверь, и я так резко просыпаюсь, что едва не падаю с кровати. Дверь распахивается, и в свете, проникающем из коридора, я узнаю Роуэна.

– Эйв! – В его голосе слышится ужас. – Чего ты там возишься? Нас ждут на тренировке! Быстрее! – Он тут же исчезает, и я слышу, как его сапоги торопливо стучат по полу.

Тренировка? Это что, очередная его шутка? Я сажусь на постели и машинально провожу рукой по волосам. Я не видела Аттикуса с нашей последней встречи в гнезде. Мне, конечно, сообщили, что тренировки начинаются сегодня, но ведь не среди ночи же. С другой стороны, штормовики – единственные, кто не обязан подчиняться расписанию, которое регулирует каждую секунду нашей жизни. В конце концов, шторма не подстраиваются под часы. Я бросаю взгляд в окно. Штормит? Требуется помощь когорте, которая дежурит этой ночью? Нет, небо спокойное. Даже если это очередной розыгрыш Роуэна, надо проверить.

Я поспешно натягиваю форму, зашнуровываю ботинки и хватаю плеть. Я не встречаю никого из других рекрутов-штормовиков, пока бегу по коридорам. Ни один из четырех лифтов не реагирует, как бы я ни лупила по кнопкам. Поэтому я поднимаюсь по лестнице. А это очень много ступенек. Однажды я их пересчитала. Ровно две тысячи триста одна ступень. К тому моменту, когда я наконец дохожу до верхнего уровня и распахиваю дверь, мое сердце бьется так, словно готово вырваться из груди. Если это шутка, я придушу Роуэна. Я тяжело дышу, а мое лицо, безусловно, горит. Пятнадцать голов поворачиваются ко мне, и я понимаю, что это вовсе не розыгрыш. Рекруты стоят в ряд между гнездами, Аттикус – прямо перед ними. Он прерывает свою речь и поднимает бровь:

– Мисс Асланидис, неужели вы соизволили к нам присоединиться?

Я бросаю взгляд на лифты. Два самых ближайших заблокированы клиньями, и оставшиеся два наверняка тоже. Раздается хорошо знакомый мне ехидный смешок. Я игнорирую Зарина и встаю в строй рядом с Роуэном.

– Прости, – шепчет он. – Я поздно заметил, что тебя нет в коридоре. – Он на мгновение сжимает мою руку.

– Роуэн Греко, верно? – спрашивает Аттикус, и Роуэн кивает. – Если вы закончили беседовать, пожалуйста, выйдите вперед.

Роуэн выполняет приказ.

– Пятьдесят отжиманий, – командует Аттикус. – За нарушение порядка.

– Но... – начинает оправдываться Роуэн.

– Шестьдесят. Мисс Асланидис, считайте.

Стиснув зубы, Роуэн опускается на колени.

– Я изучил ваши отчеты. Все до одного, – сообщает Аттикус, спокойно вышагивая перед строем.

Кто-то переминается с ноги на ногу, но одного его взгляда хватает, чтобы снова воцарилась гробовая тишина.

– На последних соревнованиях ваши результаты были просто удручающими. Худшими за последние пять десятилетий, если быть точным. Лишь немногие из вас смогут справиться с выпускным испытанием. – Он сцепляет руки за спиной и делает паузу. – А самое сложное еще впереди.

– Двадцать четыре... двадцать пять... – считаю я вслух, стараясь заглушить стоны Роуэна.

Аттикус качает головой:

– Рискну предположить, что шесть или семь из вас до выпуска не доживут.

Каждый год на экзамене кто-то погибал. Риск, на который приходится идти, чтобы выполнить испытание, – влететь в самое сердце шторма.

– Сорок один... сорок два... – Роуэн двигается как в замедленной съемке.

Аттикус возвращается и останавливается перед ним.

– Нос должен касаться пола, – приказывает он.

Если бы не страх быть выгнанной, я бы чем-нибудь запустила ему в голову. В конце строя я замечаю Джуну, и она незаметно качает мне головой.

– Проблемы, мисс Асланидис? – Во взгляде Аттикуса сквозит невысказанный вызов.

Он пытается меня спровоцировать. Не дождется. Почему он сначала заставил меня присоединиться к тренировкам, а теперь пытается отсюда выгнать? Неважно. Я широко улыбаюсь ему.

– Нет, сэр. Пятьдесят. – И добавляю громче: – Пятьдесят один.

Аттикус слегка наклоняет голову и отворачивается.

– Причина ваших слабых результатов не в технике верховой езды. Нокс превосходно вас обучил. Большинство из вас за три года освоило искусство работы с плетью. Но вам не хватает выносливости, силы, расчета и стратегии. И мы это исправим. Будем тренироваться по несколько часов каждый день.

Возбуждение захлестывает меня. Я мечтала об этом целых три года. Пусть не с ним, но все же. Я никогда еще не была так близка к своей цели.

– А как же наши остальные экзамены? – спрашивает Джуна.

– Имя?

– Джуна Рахими.

– Отличный вопрос, мисс Рахими. И я с радостью отвечу на него. – Он выдерживает эффектную паузу. – Остальные экзамены меня не волнуют. Кто будет пропускать тренировки, не попадет на выпускное испытание. Все просто. Ваша судьба зависит от того, какими штормовиками вы станете, а не от ваших знаний по астромантии или философии. Хотите выжить – выполняйте мои приказы. Понятно?

– Так точно, сэр! – раздается дружный хор голосов, и Аттикус довольно кивает. Человек, которого я когда-то знала, исчез без следа. Осталась лишь холодная, жесткая оболочка.

– Шестьдесят, – заканчиваю я счет, и Роуэн с глухим стоном валится на пол. Я сажусь на корточки рядом и кладу руку ему на спину. – Вставай, – шепчу я. – Иначе он еще что-нибудь придумает.

Роуэн цепляется за мой локоть и с трудом поднимается.

Аттикус в упор смотрит на него прищуренными глазами, но в этот момент дверь распахивается, и выражение его лица меняется.

– Вот ты где. – Его голос становится неожиданно мягким. Волосы у меня на затылке встают дыбом. – Я уже думал, что ты сбежала.

– Как будто я могу тебя подвести.

Я оборачиваюсь и вижу ее. Девушку, ради которой он рисковал своей жизнью. Девушку, которую он спас. Я бы узнала ее среди сотен других, потому что их история была подробно описана в нескольких еженедельниках с фотографиями. С одной стороны ее волосы медно-рыжие, а с другой – черные, и они заплетены в косы. Она идет к Аттикусу, покачивая бедрами, одетая в серую форму штормовика.

– Ну что, уже прочитал свою знаменитую речь про выносливость? – подтрунивает она.

Аттикус одаряет ее улыбкой, при виде которой мое сердце на мгновение останавливается. Одна из девушек в строю мечтательно вздыхает.

– Ты меня слишком хорошо знаешь, – отзывается он и, обняв ее за плечи, целует в лоб.

– Без меня ты бы пропал.

Он тихо смеется – тем особенным теплым смехом, который больше не предназначен мне.

– Познакомьтесь, – говорит он. – Это Серена Манчини. Моя правая рука. Она будет помогать мне на тренировках. И предупреждаю: она еще строже, чем я.

– Аллилуйя, – бурчит Роуэн. – У тебя еще есть шанс передумать, в отличие от меня.

Почему я должна передумать? Из-за женщины, к которой он, очевидно, испытывает какие-то чувства? Нет. Я не боюсь ни требований, ни уж тем более ежедневных встреч с ними. Он рисковал жизнью ради нее. Но это его жизнь. И я не стану наказывать себя за то, что когда-то только мечтала об этом.

– Подготовьте своих пегасов. Через десять минут встречаемся на стартовой площадке, – приказывает Аттикус.

Роуэн сжимает мне плечо, но тут же отдергивает руку, словно обжегшись под взглядом Аттикуса.

Я подхожу к Калипсо и приветствую Икара, привычно чмокнув его в теплую ноздрю. Его глаза восторженно блестят. Обычно он сопровождает свою мать и меня на тренировочных полетах, но теперь решение принимаю не я.

– Ты его избаловала, – раздается у меня за спиной голос Аттикуса. – Я подумываю перевести его в другое место.

Я резко оборачиваюсь.

– Это жестоко, – говорю я, не задумываясь. – Ему еще нужна мать. Оставь его здесь, и я обещаю держаться от него подальше.

Аттикус склоняет голову набок:

– Думаешь, справишься?

– Если такова цена, то да.

– Эй! – Серена подходит к нему и без всякого стеснения кладет руку ему на плечо. – Ты кто такая?

Я сглатываю.

– Эйвери Асланидис, – представляюсь я.

Ее брови удивленно ползут вверх.

– Ах-х... – протягивает она.

– Дочь воздушного командира, – быстро поясняет Аттикус. – Та собирательница, о которой я тебе рассказывал. Но она хочет стать штормовиком. Она будет тренироваться с нами.

– Смело. Ты уверена, что хочешь именно этого? – Она задирает край куртки, обнажая плоский, мускулистый живот, но хочет показать мне вовсе не это. Я должна увидеть ожоги и шрамы от ленты времени, которая когда-то пыталась высосать из нее жизнь до последней капли. Но от этой участи ее спас Аттикус. – Это не какая-то игра. – Она поправляет куртку.

– Я знаю, – твердо отвечаю. Я не наивна и никогда не забываю об опасности. Знаю, чего хочу, но объяснять это им не собираюсь.

Я оставляю их, подхожу к гнезду Калипсо и снимаю уздечку с крюка у стены.

– Тебе нечего бояться, – шепчу кобыле, надевая снаряжение. – Я не позволю ему отнять у тебя сына.

Калипсо тихонько фыркает, и в ее тоне слышится тревога. Самка пегаса за всю жизнь может родить не больше пары жеребят. Икар – ее второй сын, и она безумно к нему привязана. Еще полгода назад они делили одно гнездо. Если бы Аттикус узнал об этом, то пришел бы в ужас. Эта мысль заставляет меня усмехнуться. Моя мать никогда не заботилась обо мне – может, именно поэтому мне хочется защитить Калипсо и Икара. Большинство всадников любят своих пегасов, но все равно воспринимают их как животных. Я же считаю Калипсо и Икара семьей. И буду защищать их до конца.

– Вылетайте на север, через ущелья Далмации, – приказывает Аттикус. – Солнце взойдет через три часа. К этому времени вы должны достичь Пелиона.

Пелион – это остров, где когда-то жили кентавры, пока люди не уничтожили их, изгнав в мир легенд, как и своих богов.

– Чтобы успеть, нам придется лететь на полном ходу, – скептически замечает Роуэн. – Обязательно так гнать животных?

– Ты сомневаешься в своем жеребце или в себе? – парирует Аттикус. – Тогда можешь остаться и повторить курс.

– Я просто сказал, – бурчит Роуэн.

– Твое мнение здесь никого не интересует. Мы учимся выживать. Никто из вас еще не бывал в сердце шторма. И поверьте: все, что вы проходили раньше, – лишь детские забавы.

Мы выстраиваемся у стартовой платформы. Аттикус и Серена проверяют каждую уздечку и поправляют все, что требуется, прежде чем дать разрешение на взлет. Мы что, снова на первом курсе? Кто-то из рекрутов впереди недовольно переговаривается. Я стою в самом конце строя и без сопротивления позволяю Аттикусу все проверить. Я правда хочу научиться всему, что он умеет, даже если ради этого придется поступиться собственной гордостью. Серена идет дальше, а Аттикус задерживается у Калипсо.

– Привет, красавица, – мягко приветствует он ее. Персей, его жеребец, стоит позади и тянется к Калипсо, так что их ноздри соприкасаются. Дрожь проходит по всему ее телу, будто он ласкает ее. – Справишься с таким долгим полетом?

Я возвожу стены внутри себя.

– Мы справимся, – коротко отвечаю я. – А что насчет моего дежурства сегодня после обеда? Я должна выполнить норму по сбору времени. Мы успеем вернуться?

Аттикус хватает меня за руку, и я противлюсь желанию отдернуть ее. Его прикосновение, как и всегда, вызывает во мне противоречивые чувства. Он внимательно – и на секунду дольше, чем необходимо, – рассматривает мои линии времени. После вчерашней сдачи они еще достаточно яркие, но долгий полет истощит их быстрее, даже если шторма не будет. С контролем утечки времени у меня всегда проблемы. Я игнорирую тепло его пальцев на своей холодной коже.

– Наверстаешь завтра. На сегодня тебе запаса хватит, и я уже освободил тебя от дневной смены, – сообщает он.

Я выдергиваю руку:

– Впредь я бы предпочла сама решать свои проблемы. И заранее знать о твоих планах.

Он отворачивается от меня и забирается на Персея.

– Не получится. Вы должны привыкнуть, что даже при всех прогнозах бывают штормы, которые обрушиваются без предупреждения. Так что заботься о своем времени. Иначе я тебя больше не возьму. – С этими словами он отталкивается от земли и уносится в ночь.

Мы с Калипсо бросаемся вслед за ним. Так долго и быстро, как сейчас, я никогда еще не летала. Обычно я держусь вблизи Акинфоса, но не могу облажаться в первый же день. Аттикус возглавляет нашу группу, и вскоре мы прорываемся сквозь облачный покров.

12

Полет просто убийственный. Аттикус прав: нам катастрофически не хватает выносливости. Уже через полтора часа меня скручивает судорога. Калипсо пытается сделать все, чтобы мне было легче: летит быстро, но осторожно. Однако находиться в застывшей позе без возможности пошевелиться плохо для моей спины и мышц. Мы преодолели только две трети пути, а у меня уже болит все тело. К счастью, я не единственная, у кого возникла такая проблема. Почти все мы отстаем от Аттикуса и Серены. Это всего лишь обычный полет, напоминаю себе. Никакого шторма, никакой битвы. И я уже ною? Я стискиваю зубы, когда Аттикус замедляется и подлетает ко мне.

– Как ты? – спрашивает он, внимательно оглядывая меня.

– Необычно, – честно отвечаю я.

– Расслабь пальцы, – советует он. – Не надо вцепляться в поводья. Доверься Калипсо. Она знает, что делает.

Игнорировать его совет было бы глупо, поэтому я чуть ослабляю хватку и начинаю сжимать и разжимать кисти.

– Плечами покрути, – продолжает командовать он. – Хорошо. Запомни: это марафон, а не спринт. Нужно правильно распределять силы.

– Я попробую.

Он удивленно приподнимает бровь, будто ожидал ответной колкости, и я почти улыбаюсь ему. Почти.

– Теперь выпрямись и вынь ноги из стремян. Расслабь ноги. Делай это регулярно.

Когда мои плечи и спина расслабляются, я с облегчением выдыхаю.

– Лучше?

– Да, спасибо.

– Для этого я здесь, – коротко бросает он и снова становится отстраненным. Потом отлетает к Фриде, затем к Мио и дает всем остальным те же советы.

Через три часа, незадолго до рассвета, мы достигли необитаемого острова. Я устала, проголодалась и замерзла, но внутри ликовала. Темп был адским, но мы справились. Я справилась. Аттикус несколько раз подлетал ко мне, проверяя, нормально ли я держусь, и каждый раз давал новый совет, как облегчить полет. В конце концов, он был паршивым парнем, но отличным тренером. Надо отдать ему должное.

Роуэн, ухмыляясь, стучит мне кулаком по плечу:

– У тебя тоже задница отваливается?

– Хм. Придется сегодня вечером натереть ее тем кремом от сестры Джуны, – выдыхаю я.

Он громко смеется, запрокидывая голову:

– Если что, могу помочь...

Я пихаю его локтем в бок:

– Спасибо, обойдусь. Большие девочки справляются сами.

Роуэн многозначительно подмигивает:

– Это дружеский жест.

– Ты чересчур добр ко мне.

– Знаю. – Он обнимает меня за плечи и ведет к остальным.

Пегасы уже разбрелись по пляжу у подножия горы и щиплют траву.

Аттикус щурится, наблюдая за нами.

– Почему он так на меня смотрит? – шепотом спрашивает Роуэн. – Как будто четвертует меня сразу, как только подойду к тебе ближе.

– Тебе показалось.

– Не думаю. Интересно, что он сделает, если я прямо при нем поинтересуюсь состоянием твоей задницы. Или других частей тела.

Я прыскаю со смеху:

– Только ты можешь до такого додуматься. Даже не вздумай.

– Приберегу на особый случай. – Он отпускает меня, когда мы присоединяемся к остальной группе.

– Вы будете разделены на группы, – коротко сообщает Аттикус, и шутки тут же стихают. Каждый из нас гордится тем, что справился с полетом. – Видите гору?

– Ее невозможно не заметить, – шепчет мне на ухо Роуэн.

Несмотря на разминку, колени у меня подкашиваются, но, похоже, полет был только началом. Весь остров представляет собой гору с несколькими вершинами, которые смотрят в небо. Некоторые из них круглые, другие заостренные, точно иглы. Один из них возвышается над всеми.

– К вершине ведут четыре тропы, – продолжает Аттикус. – Каждая группа выберет свой путь. Мы будем ждать вас на вершине к полудню. Советую работать сообща. Следите за своим запасом времени. В полдень возвращаемся. Кто не успеет – придется остаться внизу. Пегасы тоже будут наверху.

– Пф-ф, не проблема, – хвастливо заявляет Зарин. – Фрида, Дориан, вы со мной.

– Минутку, – сладко перебивает его Серена и преграждает ему путь, пока Джуна подходит к нам с Роуэном. Серена ниже на голову и вдвое стройнее, но в ее взгляде столько силы, что Зарин послушно замолкает. – Группы распределяю я. Как и в настоящих когортах, где вы не выбираете напарников, но обязаны им доверять, – поясняет она и достает список. – Первая группа: Роуэн, Мио, Фрида и Яннес.

Четверо рекрутов выступают вперед. Роуэн хлопает каждого из них по ладони и поворачивается ко мне, пытаясь поймать мой взгляд.

– Все будет нормально, – успокаиваю его, тронутая и одновременно раздраженная его заботой.

– Хорошо. Ну что, можем стартовать? – интересуется он у Аттикуса.

Тот стоит в стороне, скрестив руки на груди, и оценивающе смотрит на нас. В конце концов он кивает.

– Джуна, – называет Серена, зачитывая следующую группу. Я надеюсь оказаться хотя бы в компании с ней, но все напрасно. Джуна окидывает меня извиняющимся взглядом, пожимая плечами, и вместе со своей командой уходит вдоль берега к другой стороне горы. Очевидно, первые группы выбрали ближайшие тропы.

– Тропы, что видно отсюда, намного сложнее, – внезапно говорит Аттикус у меня за спиной, и я вздрагиваю. – Так что ни у одной группы не будет преимущества.

Наконец Серена выкрикивает мое имя, и я моргаю, замечая сначала недовольное лицо Дориана, а потом и ехидную ухмылку Зарина. Я оказалась в одной группе с ними и с Эсме. Прекрасно. Спасибо тебе, судьбоносный список. Я даже знаю, кому этим обязана. Человеку, который сейчас тянется к кобуре, в которой лежит мой хлыст. Он подтягивает ремень плети у меня на талии и поправляет более узкие ремешки, которые проходят от шеи через спину и пересекаются посередине. Его пальцы касаются моей кожи, и я напрягаюсь всем телом.

– Ты сохранила плеть, – негромко замечает он. Это был его подарок мне на девятнадцатилетие.

– А почему бы и нет? Она отлично сделана, и я привыкла к ней. Было бы глупо выбрасывать ее, – холодно отвечаю я, ощущая каждое его малейшее прикосновение острее, чем трехчасовой полет.

Он отпускает меня, а я направляюсь к группе. Никто из команды мне не нравится, и эти чувства взаимны.

– Готовы? – самодовольно спрашивает Зарин. Не дожидаясь ответа, он устремляется вперед, и остальные бросаются следом.

Прохладный ветер бьет прямо в лицо, пока мы выходим на тропу, круто петляющую между деревьями. Я иду последней, потому что остальные трое уже унеслись вверх. Было бы разумнее беречь силы – мы ведь не знаем, что ждет нас дальше. Вздохнув, я следую за ними, стараясь не отставать, хотя дорога бесконечно петляет. Теряется снова и снова среди деревьев. На пути возникают огромные валуны и упавшие стволы. Троица помогает друг другу преодолевать препятствия, но полностью игнорирует меня. Через полчаса я уже с трудом втягиваю в себя воздух, а ноги горят еще сильнее, чем прежде, хотя я не думала, что такое вообще возможно. К счастью, деревья заслоняют прямые солнечные лучи. Этот остров мог бы показаться мне настоящим раем, если бы я просто загорала на пляже, но я здесь совсем не для отдыха. Несмотря на тень, влажные волосы липнут к шее, а по спине струится пот. Я бы с удовольствием сняла куртку, но для этого пришлось бы расстегнуть кобуру, а мне не хочется терять ни секунды. Крутая тропа снова сворачивает, и, когда я преодолеваю поворот, Зарина и остальных уже не видно. Вместо них между деревьями стелется белый туман, становясь гуще по мере моего приближения. Дорога в нем полностью исчезает, и я больше не вижу, куда ступаю. Если тропа закончится обрывом, я просто рухну вниз.

– Дориан? Эсме? – зову я. Но густой туман поглощает мой голос. Я делаю шаг вперед, потом еще один. Теперь он полностью окружает меня. Я вытягиваю руки и на ощупь пробираюсь дальше. Этот туман природного происхождения или является своего рода тестом? Воздух вокруг воронки, окружавшей сердце шторма, почти черного цвета. Штормовики должны проходить сквозь нее почти вслепую, полагаясь лишь на интуицию, чтобы избежать ловушек лент времени. Правда, тогда у них есть пегасы.

Я закрываю глаза, выставив ладони перед собой, и сосредоточиваюсь. Это не обычный туман. Он пощипывает мою кожу, словно хочет вытянуть мое время. Я делаю шаг за шагом, но воздух вокруг меня становится вязким, словно ил, замедляя каждое мое движение. Я никогда не слышала и не видела ничего подобного. Это магия времени, и, возможно, именно поэтому кентавры выбрали этот остров в качестве своего дома. Этот остров явно не обычный. Я пытаюсь ускориться, но туман давит на меня и безжалостно отбирает мое время. Я судорожно сглатываю. Как высоко я уже нахожусь? Туман покрывает только тропу или всю оставшуюся гору? Обычно я бы не стала отклоняться от дороги, но у меня просто нет выбора. Я пробираюсь боком к деревьям, прямо сквозь заросли, которые тянутся ко мне, словно когти, царапая мои руки и лицо. Но если сейчас запаникую, то потеряю еще больше времени. Мне даже приходится напоминать себе дышать спокойно, как учил Нокс на утренних занятиях. Чем ровнее дыхание, тем медленнее утекает энергия.

А затем туман рассеивается так же неожиданно, как появился.

Это был какой-то дурацкий тест на стрессоустойчивость.

Откуда-то доносится пронзительный крик. Эсме? Зарин и Дориан бросили и ее тоже? Тропа пролегает прямо передо мной – я отошла от нее всего на несколько метров. Но теперь ее окружают не деревья, а бездонные обрывы, и она переходит в узкий «мостик» между двумя вершинами. Если бы я продолжила блуждать в тумане, то наверняка погибла бы. Интересно, знает ли отец, через что именно нас заставляет проходить Аттикус? Проходили ли все остальные рекруты то же самое?

Я не вижу ни Эсме, ни Зарина, ни Дориана, когда ступаю на узкий гребень, вытянув руки в стороны для равновесия. Чем ближе подхожу к другой стороне, тем чаще мне приходится балансировать на осыпях и обломках, которые, должно быть, возникли в результате камнепадов. Я не хочу думать о том, из-за чего они здесь появились. Солнце слепит глаза, когда я осмеливаюсь поднять взгляд на вершину. Я прошла, может быть, половину пути. Но где же остальные трое? Если я упаду здесь, никто не узнает, где именно я пропала.

Я добираюсь до конца этого «моста» и оказываюсь перед отвесной стеной. Тропа обрывается, и я снова смотрю вверх. Карабкаться по стене невозможно, потому что камень гладкий, как стекло. Прохладный ветер с шелестом играет у моего лица, высушивая пот на лбу. На мгновение я прислоняюсь к горе, но сопротивляюсь желанию присесть на корточки. Не знаю, смогу ли тогда снова встать.

Тропа должна где-то продолжаться. Я наклоняюсь влево, затем вправо. Задумчиво хмурюсь. Внизу замечаю вырубленную в скале ступеньку, которую можно найти, только если специально искать. Я сажусь на край и надеюсь поставить ногу точно на нее. Но она оказалась дальше, чем это выглядело сверху. Выживу – точно убью Аттикуса. Мы и так рискуем своими жизнями во время штормов, так почему он ставит их на карту ради каких-то тренировок? Наконец, я соскальзываю вниз и покачиваюсь, пытаясь восстановить равновесие, потому что ступенька безумно узкая. Затем нахожу еще одну и еще. Они высечены в камне и спиралью огибают скалы. Нет ни поручней. Ни страховки. Только я и пустота под ногами. К счастью, у меня хотя бы нет боязни высоты и не кружится голова.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я добираюсь до последних двух ступенек. Мне остается пересечь только небольшой уступ, чтобы добраться до плато. Мое дыхание учащается, порезы от шипов на руках и лице саднят, причиняя боль. Все тело пылает от усталости. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться. Промежутки между последними ступенями больше, чем между предыдущими. Мышцы протестуют, когда я их напрягаю. Пот скапливается у меня на шее и стекает по спине. Я не должна смотреть вниз, иначе никогда не сдвинусь с места и навсегда останусь здесь.

Наконец, я фокусирую твердый взгляд на выступе и прыгаю. Неуверенно приземляюсь и качаюсь на ногах туда-сюда, словно травинка на ветру. Удержаться не за что, потому что скала гладкая, как зеркало. Каким-то образом мне все же удается восстановить равновесие. Перед глазами все расплывается, в горле совершенно пересохло, но я должна идти дальше. Чем дольше ожидание, тем тяжелее будет последний прыжок. Поэтому я отталкиваюсь от ступени, но моя нога соскальзывает. Крик вырывается из горла, когда я падаю с высокого обрыва, беспомощно размахивая руками. Вот и все. Я умру на необитаемом острове. Не на это ли надеялся Аттикус?

Воздух вылетел у меня из легких, когда я глухо ударяюсь о камень. Я так измождена, что не могу ясно мыслить. Но зато все еще жива. Гнев вспыхивает ярче, чем страх. Как он мог так с нами поступить? Что он хочет этим доказать? У меня останется миллиард синяков на спине после этого. Я осторожно двигаю конечностями, проверяя, не сломано ли чего. Но я цела и почти невредима. Похоже, я приземлилась на крошечный выступ. Плато, к которому я стремилась, находится примерно в восьми метрах надо мной. На этой высоте скала уже не такая гладкая, а местами торчат каменные выступы. Если крик, который я слышала, принадлежал Эсме, возможно, ей тоже пришлось пережить что-то подобное. Я надеюсь лишь на то, что Дориан и Зарин помогли ей. Но я нигде их не вижу. Или же она упала ниже? Но сейчас я должна думать только о себе.

Я медленно начинаю подъем. Ветер пытается сбросить меня, но я отчаянно цепляюсь за каждый выступ, чтобы добраться до плато. Когда я наконец подтягиваюсь через край, то падаю на траву и переваливаюсь на спину – единственное, на что сейчас способна. По небу плывут облака, а через мгновение я замечаю пегаса, в котором признаю Персея. Неужели все это время Аттикус наблюдал за мной? Ждал, когда я сдамся и умру? Не дождется. Не в первый день тренировок.

Я слышу где-то поблизости журчание воды. Затем поднимаюсь на ноги и направляюсь в сторону звука. За деревьями нахожу водопад и крошечное озеро прямо под ним. Не задумываясь о том, какая опасность может подстерегать в воде, я тут же окунаюсь в нее с головой. Ох, чистая вода – это такая редкость. В башнях ее давно приходится экономить. Этот остров – настоящее чудо. Я жадно пью воду и смываю грязь с лица. Мокрая форма неприятно липнет к телу, но мне становится в тысячу раз лучше. Однако теперь у меня урчит в животе. На берегу растут кусты с ярко-красными ягодами. Раньше люди ели то, что дарила им природа. Так что, возможно, эти ягоды тоже съедобны, но я предпочитаю не рисковать.

Я выхожу на берег и продолжаю подниматься на вершину. Растительность отступает, и под ногами остается только серебристый камень. Солнце почти в зените. Но я до сих не знаю, долго ли мне идти.

Внезапно раздается раскат грома, а затем прямо рядом со мной ударяет молния. Я отпрыгиваю в сторону, но подворачиваю ногу и падаю на землю. Следующая молния вонзается в камень, и я выхватываю плеть, когда лента времени стремительно летит ко мне. Она почувствовала мое время. И если подберется ко мне достаточно близко, то высосет меня до последней капли. Я отступаю назад, не сводя с нее глаз. Она танцует по камням подобно вспышке света, устремляясь ко мне и все больше ускоряясь. Я выбрасываю плеть поперек ее пути, выпуская через нее немного энергии. Других идей у меня нет. Но это, к счастью, работает. Лента замедляется. Я сразу бросаюсь бежать, не замечая боль в лодыжке. Адреналин струится по венам, придавая сил. Я слышу позади яростное шипение, но прежде, чем лента времени успевает поймать меня, я добираюсь до вершины. Передо мной раскинулось плато, покрытое мхом и травой. Я падаю на колени, отползаю назад и поворачиваюсь, наблюдая за молниями. Они врезаются в камень на границе между скалой и мхом. Я тяну плеть к себе и, дрожа, показываю им средний палец.

13

– Эйв! – слышу я крик Джуны. Вскоре они с Роуэном оказываются рядом со мной. Джуна обнимает меня.

– Ты справилась. Клянусь, я бы убил Зарина, если бы ты не дошла. – Роуэн ерошит мне волосы, а потом хватает мои руки и проверяет линии времени. – Ты добралась сюда одна? Почему не стала возвращаться? – На его лице была длинная царапина, а Джуна вся перепачкалась грязью. Их путь, похоже, тоже не стал легкой прогулкой. – Твое время... – говорит Роуэн, но я вырываю руку.

– С ним все в порядке. Просто я запыхалась. – Мы, собиратели, привыкли жить почти на грани лимита времени. Штормовики же начинают паниковать, когда их линии только наполовину пустеют.

Я слышу, как кто-то то ли кашлянул, то ли подавился. Прищурившись, различаю Дориана и Фриду, которых рвало неподалеку.

– Они поели ягод, – безжалостно поясняет Джуна.

– Первое правило боя на незнакомой территории, – добавляет Роуэн, – не ешь то, чего не узнаешь.

– Мудрое правило, – бормочу я, и мой живот предательски урчит.

– Держи. – Джуна сует мне в руку кусок хлеба. – Мэверик только что раздавал.

Роуэн встает и помогает подняться мне.

– Похоже, он не гурман. Я бы сейчас целую корову съел, а он принес черствый хлеб.

Несмотря на боль во всем теле, я смеюсь, хотя звук этот быстро переходит в стон: сделав шаг, я подворачиваю лодыжку.

А где вообще Аттикус? Уже улетел обратно в Акинфос? Очень на него похоже. Я окидываю взглядом поляну, и постепенно мое зрение проясняется. Серена перевязывает руку Мио, а Аттикус, судя по всему, читает нотацию Зарину. Я не слышу ни одного слова, но слишком хорошо знаю угрюмое выражение лица Зарина. Рукав его куртки оборван и обожжен – должно быть, его зацепила лента времени. Эсме сидит на земле, уставившись в пустоту, но она жива, как и все остальные.

Жуя твердый хлеб, отстегиваю кобуру и снимаю куртку в надежде, что футболка немного подсохнет перед обратным полетом. Все добрались до вершины. Однако я была последней. В следующий раз мне придется это изменить.

– Выглядишь как мокрая крыса, – замечает Роуэн. – Я бы в одиночку сюда не добрался. Они ушли вперед без тебя, да?

Они именно так и сделали, но я не люблю ябедничать.

– Я сама их попросила. Я шла медленнее.

Роуэн приподнимает мой подбородок пальцем:

– Ты врешь, причем очень неумело. Не покрывай их. В шторм можно справиться только в команде. Мы должны уметь доверять друг другу.

– Что тут происходит? – Аттикус приближается к нам. Вены у него на виске пульсируют от злости. Правда, на кого он злится, я не понимаю.

Роуэн притягивает меня ближе к себе, и я облокачиваюсь на него.

– Ничего. Эйвери вовремя добралась. Все хорошо, – отвечает он вместо меня, пока я не успеваю остановить его. Он нарочно провоцирует Аттикуса, пытаясь вывести его на эмоции. Они почти одного роста и телосложения, но Аттикус – наш командир, и Роуэну лучше не нарываться.

– Тогда она и стоять сама сможет, – бросает Аттикус.

Я отстраняюсь от Роуэна, пошатываясь, но твердо глядя Аттикусу прямо в глаза:

– Без проблем.

– А еще три часа лететь сможешь? – В его голосе слышится открытая провокация.

При одной только мысли об этом меня бросает в дрожь. Неужели каждый день будет таким?

– Как будто у меня есть выбор.

– Есть, – снова вмешивается Роуэн. – Можешь лететь со мной.

Аттикус вплотную подходит к нему:

– Будешь ее беречь – подпишешь смертный приговор. Помни это. Один слабый офицер ослабляет целую когорту.

Роуэн выдерживает взгляд Аттикуса, и я невольно восхищаюсь его храбростью.

– В статейках не писали, какой ты придурок. Как тебе удалось это так хорошо скрывать?

Я кладу ладонь другу на плечо, прежде чем он зайдет слишком далеко.

Аттикус сжимает губы, словно с трудом сдерживается, чтобы не сказать то, о чем потом пожалеет.

Я встаю между ними, чтобы они не вцепились друг другу в глотки.

– Мы поняли. Никакой помощи. Каждый сам за себя. Есть еще правила, о которых мне нужно знать?

– Я не это имел в виду, и ты это знаешь, – резко говорит мне Аттикус. – Все еще хочешь продолжать тренировки? – От холода в его голосе у меня по спине проносится волна мурашек.

Я стараюсь сохранять спокойствие.

– Конечно. – Он сам поставил такое условие, верно?

– Как хочешь. В седло. Летим назад.

– Так и гибнут герои, – бурчит Роуэн, а потом помогает мне дойти до Калипсо. Я при этом пытаюсь не хромать. – Не удивлен, что ты молчала о том, что знала его. Такого идиота я бы тоже с радостью забыл.

Я улыбаюсь и позволяю ему помочь мне забраться в седло, пока взгляд Аттикуса обжигает мне спину.

На обратный путь у меня уходит четыре часа, потому что Калипсо летит еще осторожнее, будто чувствует мою боль. Аттикус отправляет Роуэна во главу колонны, а сам все время держится позади меня. Следит? Ждет, когда я свалюсь? Прямо сейчас я не уверена, что он стал бы меня ловить.

Я добираюсь последней. Не говоря ни слова, Аттикус уводит Персея к его гнезду. Остальные уже давно разошлись. Даже Роуэн с Джуной. Я спешу обтереть Калипсо насухо и накормить ее, тратя на это последние силы, но ее благополучие гораздо важнее моего. Потом я сразу направляюсь в архив. К сожалению, Никос не на смене. Вместо него за стойкой стоит Деклан с фальшивой улыбкой.

– Мисс Асланидис, – сладко протягивает он. – Выглядите бледной.

Скорее белой как стена.

– Мне нужно немного времени, – говорю я без лишних предисловий. Сегодня был только первый день. Впереди еще много изнуряющих тренировок с Аттикусом. Но сегодня я больше ничего не осилю.

– Твой запас пуст, – с ехидством напоминает он.

– Я в курсе, – рычу я.

– Проценты на время выросли. – Он поднимает руки, словно притворяясь невинным.

– Я когда-нибудь оставалась должна? Завтра пойду на сбор, наберу достаточно и за сегодня, и за завтра, и за взятый долг.

– Как хочешь. – Деклан неохотно что-то набирает на планшете и открывает пункт выдачи времени.

С облегчением выдохнув, я прикладываю ладонь к камню и сразу чувствую, как поток времени наполняет меня, притупляя боль и усталость.

Вскоре Деклан прочищает горло:

– Этого должно хватить. Завтра у тебя куча дел. Нормы снова повысили.

Снова. Я хмурюсь. Отец так и не дал мне внятного ответа, зачем это нужно.

– Насколько?

– Каждый должен приносить на три дня больше. – Он пожимает плечами и прячет ключ под рубашку.

– В день? – Это огромная прибавка. До этого мы собирали восемь дней за смену.

– Не я устанавливаю правила, – говорит он. – Я лишь слежу за их выполнением.

– Понятно. – Я киваю ему на прощание и задумываюсь, как мне справиться со всем этим. Остается лишь надеяться, что Аттикус не будет каждый день настолько нас нагружать. Иначе мне придется выходить на собирательство по ночам. Я могла бы остаться поближе к башне или просто пробраться в какой-нибудь клуб. Но сначала я должна поговорить с отцом. Только с ним. И сделать это нужно прямо сейчас.

Как и ожидалось, воздушный командир находится в своем кабинете. Валериан в приемной молча кивает, пропуская меня. Видимо, по моему лицу понял, что сейчас не время для шуточек. Я прохожу через порог и закрываю за собой дверь.

– За что? – спрашиваю я тихо, хотя мне хочется кричать. Обратный полет добил меня, а каждая минута в молчаливом сопровождении Аттикуса только подливала масла в огонь. – Почему ты вернул его сюда? Зачем ты так со мной поступил?

Отец кладет ладони на стол.

– У меня не было другого выбора.

Его слова немного сбивают мой настрой.

– В смысле? Кроме того, чтобы скормить меня ему? Чтобы он изводил меня, пока я сама не пойму, где мне место?

– Твое место там, где ты лучше всего служишь Хроносу, – строго напоминает он мне.

Я моргаю, пытаясь унять жжение в глазах.

– То есть собирательницей. – Плакать уж точно не собираюсь. Сегодня я уже дошла до предела физических возможностей. Эмоциональный предел тоже, казалось, скоро наступит.

Отец встает, обходит стол и прислоняется к его краю.

– Не собирательницей, – медленно говорит он. Морщины у него на лбу, которые в последнее время появляются все чаще, становятся глубже. – Я скажу тебе кое-что, но это не должно выйти за стены кабинета. Мне стыдно, что не сделал этого раньше. Я сопротивлялся, как мог, надеялся найти другой выход. Не хотел перекладывать на тебя такую ответственность. В глубине души я до сих пор против того, чтобы подвергать тебя опасности, но я обещал, что поговорю с тобой.

Я хмурюсь:

– Говоришь загадками. При чем тут возвращение Аттикуса?

– Садись. – Он кивает на кресла у окна.

Я сажусь в одно из них. Отец подходит ближе и наливает мне воды. Я жадно выпиваю ее – воздух здесь тяжелый от вечной пыли, которую ветер приносит с южных пустынь.

– Ты слишком быстро выросла, – задумчиво говорит он. – Но для меня ты навсегда останешься малышкой. – Он делает паузу. – Прости, если слишком сильно тебя оберегал. Когда твоя мать покинула нас, я хотел заменить тебе ее. Поэтому долго не мог решиться рассказать всю правду. Ты была так юна. А потом... потом ушел Аттикус и разбил тебе сердце.

Долгими, долгими ночами отец сидел у моей постели и утешал меня, пока я рыдала. Он разрешил мне летать на Калипсо, хотя это нарушало все правила, потому что я не вынесла бы потерять еще и ее. Думаю, он переживал не из-за правил, которым должен следовать как воздушный командир, а за меня. Я была опустошена, но хотела продолжать жить. Знала, что время залечит все, и оно залечило. За последние месяцы я почти не вспоминала об Аттикусе. И вот теперь воспоминания возвращаются, каждое по отдельности, и обрушиваются на меня с новой силой.

Я беру отца за руку:

– Тебе больше не нужно меня защищать. Просто скажи, что у тебя на сердце.

Его лицо немного расслабляется.

– Хорошо. Прежде всего ты должна знать: Гарет Мэверик жив.

Я в изумлении моргаю:

– Отец Аттикуса? Жив? Аттикус знает об этом? – Такого я точно не ожидала.

Отец подходит к окну и поворачивается ко мне спиной.

– Да. Знает.

– Хорошо. Он сильно скучал по нему. – Я все еще не понимаю, какое это имеет отношение ко мне и моим проблемам.

– Он в Инфинити, – роняет отец следующую бомбу. Он все еще стоит ко мне спиной.

– В Инфинити? – недоверчиво переспрашиваю я, прикрывая рот ладонью. – С кайросианцами? Но как он туда попал? Они что, открыли для него тоннель? Или взяли в плен? Аттикус знает об этом? Он будет посредником? – вслух размышляю я. Десять лет назад кайросианцы разорвали все связи с нами – как раз тогда, когда «умер» Гарет.

Наконец, отец поворачивается ко мне лицом. В его глазах отражается столько боли, что у меня сводит живот.

– Они не брали его в плен. И он также не был нашим послом. Напротив, он перешел на их сторону. Гарет Мэверик предал нас. Он – прыгун.

– Прыгун? – Мой голос от удивления звучит неестественно высоко. – Но прыгуны вымерли еще в прошлом веке, разве нет?

– Все, кроме Гарета. – Отец начинает медленно расхаживать по кабинету. – Помнишь ту ночь, когда он исчез?

– Конечно. Очень хорошо. – Тогда я находилась в гнезде, несмотря на запрет.

– Гарет был там с нами. Лишь сейчас я понимаю, что это не было никакой случайностью. Мы ждали шторм. Он полетел в его сердце вместе с нами, но не для того, чтобы спасти Этернити, а чтобы уничтожить ее. Я застал его за разрыванием лент времени. Даже тех, которые мы уже успели залатать. Когда я понял, что именно он делает, было уже поздно. – Отец трет лицо ладонями. – Он был моим самым близким другом. Я отказывался верить, что он способен на такое.

Я слишком потрясена услышанным, чтобы что-то говорить. В моей памяти Гарет был другим: веселым, заботливым, живым. Он всегда приносил мне игрушки, шутил с матерью и играл с братом в шахматы. Как он мог поступить так с нами?

– Почему? – шепчу я.

Отец тяжело вздыхает:

– Я долго искал ответ на этот вопрос. Мне казалось, что я хорошо знал его. Мы столько лет сражались плечом к плечу. А он взял и вонзил нож мне в спину. – Он на мгновение замолкает. – Только после его побега я узнал... о его романе с твоей матерью.

Я вцепляюсь пальцами в подлокотники кресла.

– Но ведь мама ушла, потому что ненавидела Акинфос. Потому что задыхалась в этих стенах – ей не хватало здесь воздуха.

Отец грустно улыбается.

– Мы так сказали тебе, чтобы не разбить твое сердце еще сильнее. Ты правда думаешь, что будь у меня шанс все исправить, то я бы отпустил ее? В ту ночь мы с Гаретом сошлись в бою. Я должен был остановить его... но он прыгнул в пространственный разлом, а я вернулся домой опустошенным. Твоя мать кричала на меня, обвиняла во всем. Потом призналась, что любит его. – Он снова делает паузу, а я с трудом могу переварить его рассказ. – Помнишь, что в ту ночь здесь был и Аттикус? – тихо напоминает он.

Я киваю. Аттикусу только исполнилось семнадцать. Мне было четырнадцать. Аттикус вырос в Бакте и тогда впервые сопровождал своего отца в Акинфос.

– Думаю, Гарет хотел забрать с собой их обоих: и твою мать, и своего сына. Но наш бой разрушил его планы. После этого кайросианцы разорвали контакт и окончательно закрыли тоннель. Мы потеряли всякую надежду на мирные переговоры.

– Но... почему он это сделал? Почему предал нас? И смирился с нашей гибелью? – Я все еще не могу в это поверить.

Гарет Мэверик – прыгун, и он живет в Инфинити! Невероятно. Этот дар встречается еще реже, чем ткачихи. Прыгуны способны перемещаться между мирами без использования каналов времени. Обладая подобной силой, он мог всех нас спасти... но, похоже, никогда не собирался этого делать.

Отец снова трет свое лицо.

– Думаю, он был на грани. Устал от войны, просто хотел мира для себя, сына и твоей матери. Я должен был заметить. После смерти жены он сильно изменился.

– Но это не оправдание, – возмущаюсь я, вставая с кресла. – Мы все хотим мира. Это не повод предавать свой народ.

Отец грустно улыбается. Я пытаюсь представить, через сколько всего он прошел: предательство друга, уход жены. Как он вообще все это пережил? Мама переехала с Персивалем в Искалис, и только спустя время я поняла, что она не вернется. Оплакивала ли она там Гарета?

– Почему ты не отвернулся от Аттикуса? Почему позволил ему вернуться сюда на учебу?

Отец пожимает плечами, снова прислоняясь к столу.

– Я не хотел наказывать сына за грехи отца. И я не думаю, что Гарет тогда раскрыл ему свои планы.

– Но ты уверен, что сейчас он обо всем знает? Что его отец жив? Почему ты так решил?

– Потому что он унаследовал его дар. Аттикус – тоже прыгун.

Я в ужасе смотрю на него.

– Но мы ведь не обязательно наследуем дары родителей. Ты – штормовик, мама – целительница, я – собирательница, Персиваль – часовщик...

Отец мрачно кивает.

– Я приставил к нему слежку. Не самое лучшее решение. Но я должен был узнать наверняка.

Мне нехорошо. Отец действительно шпионил за Аттикусом.

– Он тоже нас бросит?

– Пока что он всегда возвращался, – тихо отвечает он.

– Хочешь сказать, – задыхаюсь я, – он уже бывал в Инфинити?

– Да. Мои люди не смогли последовать за ним, но по следам было понятно, что он прыгал. Впервые это случилось еще до окончания учебы. Я думаю... – Он замолкает. – Аттикус бросил тебя именно из-за приказа Гарета.

Я подхожу к окну и прислоняюсь к раме. В голове кружится настоящая карусель из мыслей. Правда ли это? Его внезапный уход никогда не совпадал с образом того Аттикуса, которого я знаю. Тот Аттикус никогда бы не оставил меня, не попрощавшись. Действительно ли он выполнил приказ своего отца, который подвел его много лет назад? Это кажется столь же маловероятным.

Я резко оборачиваюсь:

– Ты говорил с ним? Просил выступить посредником между нами и кайросианцами? Он ведь может договориться!

– Нет, – отрезает отец, и я вздрагиваю от его резкого тона. Он продолжает мягче: – Аттикус не должен знать, что мы знаем о его способностях.

– Почему?

– Потому что мы считаем, что он возвращается только по приказу отца. Что Гарет использует его как шпиона. Нам неизвестно, какую власть Гарет получил там, в Инфинити.

– Но мы должны что-то сделать! – Я сжимаю руки в кулаки.

– И мы сделаем. Но нам нужна твоя помощь.

– Что именно нужно? – Я выпрямляюсь.

Я готова на все.

Отец вздыхает, а потом приближается ко мне и сгребает в объятия.

– Будь у нас другой путь, я бы никогда не попросил тебя об этом.

– Просто скажи уже.

Он сжимает мою руку и ведет обратно к креслам.

– Прыгун может брать с собой других. Мы хотим, чтобы ты заставила Аттикуса взять тебя с собой в Инфинити.

Я морщусь:

– С чего бы ему это делать? Мы почти не общаемся. Даже если он шпион, мне он точно не доверяет.

– Может быть. Но он сильно тебя любил. Это я знаю наверняка. Я следил за ним в Бакте, когда вы расстались. Он был убит горем.

Я сглатываю ком в горле. Почему-то осознание того, что наша разлука уничтожила и его тоже, согревает мою душу.

– Если ты... – Отец опускает взгляд и переплетает наши пальцы. – Если ты заставишь его снова в тебя влюбиться, он сделает все, чтобы спасти тебя.

Я поднимаю на него ошарашенный взгляд:

– Это твой план? Заставить его снова в меня влюбиться? А в чем тогда опасность?

Отец сжимает губы:

– На выпускных испытаниях ты полетишь в сердце шторма. Но перед этим почти обнулишь свой запас времени. Когда Аттикус поймет, что ты не справляешься, он попытается тебя спасти. И прыгнет вместе с тобой.

Я смотрю на него как на сумасшедшего.

– Ты не можешь всерьез верить, что это сработает.

– Могу. Потому что он уже делал так ради другой девушки.

– Серены? Но в листовках было сказано, что он привез ее обратно в Бакту.

– Это ложь. Он прыгнул вместе с ней в Инфинити, восстановил ее время, а потом вернулся обратно. Прыгуны могут возвращаться в ту же точку времени, откуда ушли.

Я цепенею.

– Я не знала об этом.

– Это секретная информация, – хмуро добавляет отец. – Ты попробуешь? Это наш последний шанс. Если он согласится, если они хотя бы выслушают нас... Может быть, война наконец закончится. – В его тихом голосе слышится отчаяние. Он воздушный командир Акинфоса. Он умный, мудрый и самый храбрый человек, которого я знаю, – и это его единственный выход?

– А что дальше – если я попаду в Инфинити?

– Тогда ты откроешь тоннель для нашей делегации. Она будет ждать с другой стороны.

– А если кайросианцы откажутся от переговоров? – Я сглатываю. Что, если Аттикус не прыгнет со мной и я погибну? Но этот вопрос я не осмеливаюсь задать вслух.

Отец печально улыбается:

– Ну, мы хотя бы попытаемся.

14

Через три дня я поздней ночью вхожу в обсерваторию. Над круглым залом возвышается прозрачный стеклянный купол. Отсюда открывается безупречный вид на звездное небо. В помещении расставлены столы с астрологическими картами, разные телескопы, а повсюду высятся груды книг. Перед высокой дверью, ведущей на круговой балкон, прямо на полу раскиданы матрасы, подушки и одеяла, на которых уже устроились четверо моих друзей. Они тихо о чем-то переговариваются. Даже Никос пришел – настоящее событие.

Я сажусь рядом, и Джуна протягивает мне бокал вина, который я сразу осушаю.

– Я уж подумала, что ты заснешь и не придешь к нам, – говорит она. – Последние дни у тебя были загружены.

– Нужно было многое наверстать, – отвечаю я. Мы виделись только за едой и на общих лекциях. Аттикус больше не устраивал убийственные тренировки, только провел с нами два семинара по военным стратегиям, где мы разбирали старые битвы: те, что выиграли хронисты, и те, где победу одержали кайросианцы. Мы анализировали, что, как и почему все это случилось. Если честно, после слов отца мне сложно сосредоточиться на учебе. Я надеюсь, что это знание мне никогда не пригодится. Мы не хотели войны – просто мечтали о мире. И теперь, возможно, от меня во многом зависит, сбудется ли эта мечта.

В ту ночь мы с отцом проговорили несколько часов. Он ответил на все мои вопросы, но не стал требовать от меня никаких обещаний. Только мне решать, идти на риск или нет. Но как я могу отказаться, когда на кону судьба всех нас?

– Я закинул немного времени в твой запас, – сообщает Никос. Его спокойное, мудрое лицо выглядит встревоженным. – Завтра постарайся не перенапрягаться.

– Если кто-то узнает, у тебя будут неприятности, – напоминаю я.

Он встает и подходит к огромному телескопу.

– Никто не узнает, – бросает он через плечо.

– Спасибо тебе.

Я поднимаю взгляд к звездам. Ночь совершенно спокойна. Этернити все еще связана лентами времени с другими живыми мирами, которые находятся так далеко от нас, что их не видно ни невооруженным глазом, ни верхом на пегасе. Я часто спрашиваю себя, каково там, в других мирах? В книгах есть записи об этом, но им уже больше двадцати декад. Как меняются миры? Как Совет выберет место для второго тоннеля времени, чтобы мы могли бежать? Если я подведу их, им придется немедленно начать строительство.

Никос, сосредоточенно глядя в телескоп, что-то настраивает.

– Если мои расчеты верны, – бормочет он, – сегодня ночью можно будет увидеть Легаси. Она не приближалась к Этернити уже пятьдесят две декады.

– Откуда ты знаешь? – Я ставлю стакан на подоконник и, прищурившись, смотрю на небо – бесполезно, конечно.

– По старым звездным картам и записям. Я все высчитал, – отвечает Никос. Он осторожно прокручивает винтики, миллиметр за миллиметром смещая трубу. Он часовщик, но уже давно получил разрешение астрономов пользоваться их инструментами. Конечно, это не значит, что нам всем тоже разрешено приходить сюда, но его хотя бы не накажут. Он, казалось, так же разочарован своими способностями, как и я своими.

– Что ты там видишь? – спустя несколько молчаливых минут не выдерживаю я.

Никос отходит от телескопа. Его глаза полыхают, но не радостью, а болью. Он сует руки в карманы серых брюк. На нем рубашка с закатанными рукавами и темный жилет. Синюю мантию он снял. Как обычно, за ухом у него, скрытый в кудрях, торчит стилус.

– Посмотри сама. Только не пугайся.

Я почесываю затылок, краем уха слушая, как Роуэн и Джуна за спиной спорят, а Уиллоу, как всегда, пытается их утихомирить.

– Все настолько плохо?

Он напрягается и лишь придвигает табуретку к телескопу, чтобы я могла посмотреть в него, не сбивая настройки.

– Поторопись. Видно будет недолго.

Он словно рассчитал этот момент. Зачем? Я осторожно прикасаюсь к золотой трубе телескопа, задержав дыхание, и заглядываю в нее. Мы часто приходили сюда и смотрели на созвездия, но мне никогда не удавалось заглянуть в другой мир. Сначала я вижу одну лишь тьму. Потом картинка прояснятся, и мое сердце сжимается.

– Легаси тоже?

– Похоже на то, – отвечает Никос, побледнев.

Я прикусываю губу.

– Моя семья родом из Легаси, – шепчет он. – Их изгнали во время последней войны. Моя мать часто рассказывала, как там было красиво. Хотя сама об этом знала только из рассказов бабушки.

– Мы ведь даже не знаем точно, какие миры еще живы, не так ли?

– Мы знаем лишь о тех, что появляются в зоне видимости. Судьба остальных для нас загадка.

– Но как мы узнаем, куда строить тоннель? Что, если мы случайно выберем мир, который уже мертв? Столько усилий впустую...

– Что там видно? – раздается голос Роуэна. Он вскакивает на ноги и подбегает к нам. Никос случайно задевает телескоп, сбивая фокусировку. Роуэн быстро бросил взгляд в окуляр. – Кассиопея? Серьезно? Никогда не понимал, что ты находишь в этих звездах.

– Как и я не понимаю, какой смысл заманивать в постель всех девушек с трех курсов, – парирует Никос.

Роуэн смеется, поднимая руки:

– Не всех, звездный мальчик. Мои подруги не в счет. – Он обнимает Уиллоу и по привычке целует ее в макушку. Она, смутившись, шутливо толкает его в бок.

Мы с Джуной обмениваемся взглядами. Уиллоу давно влюблена в Роуэна – с самого первого их столкновения в коридоре: он тогда собрал ее вещи, угостил кофе, и с тех пор она смотрит на него как на чудо света. Я часто задаюсь вопросом, смотрела ли когда-то так на Аттикуса? От одной лишь мысли об этом у меня по коже бегут мурашки. Но Роуэн не Аттикус. Он бы не воспользовался ее чувствами.

– Кассиопея, – заученно продолжает Никос, чтобы разрядить обстановку, – одно из сорока восьми классических созвездий. Вам точно придется распознавать ее на выпускном экзамене.

– «W» на небе легко узнать, справлюсь, – отмахивается Роуэн. – Лучше бы подумали, как помочь Эйв, – резко меняет он тему. – Она не может одновременно и собирать время, и тренироваться на штормовика. Мэверик только и ждет, когда она сдастся. Почему, кстати? – Он переводит на меня внимательный взгляд. – Ты что, бросила его? Он не похож на человека, который долго горюет.

Ну хоть Уиллоу не рассказывала им о нашем печальном расставании. И на этом спасибо.

– Нет. После учебы он хотел вернуться в Бакту, вот и вся история, – уклончиво отвечаю я. Никакого сочувствия мне не нужно. – Я справлюсь.

Джуна вытаскивает из заднего кармана мятый лист бумаги.

– Я надеялась, что будет чуть больше драмы, – ухмыляется она. – У меня для тебя подарок. Украла его из библиотеки. – Она разворачивает лист и поднимает его. Я сразу узнаю изображение. Аттикус. Он не улыбается, хотя у него есть повод: на груди сверкает Орден за особую храбрость, которым его наградили за спасение Серены.

– И что мне с этим делать?

– Можешь повесить его над кроватью, или мы устроим небольшие состязания. Кто попадет в это абсурдно красивое лицо, тот следующий раз в «Никсе» пьет за счет остальных. С такой внешностью неудивительно, что он стал козлом, – добавляет она.

Он не был козлом. Не всегда. Но я проглатываю эти слова.

Роуэн с ухмылкой кивает:

– Проблему это, конечно, не решит, но зато поднимет настроение, когда он снова начнет доставать Эйвери. Отличная идея, Джуна. Начнем прямо сейчас. – Он осушает бокал вина одним глотком и хватает листок.

Никос качает головой, но все же идет к книжной полке, куда Роуэн прикрепил лист с изображением Аттикуса.

– Ты первая, Эйв, – великодушно говорит он, а Джуна протягивает мне нож. – Удачи.

Я взвешиваю его в руке. Он не подходит для метания, но для нашей игры сгодится. Роуэн отступает в сторону, а я встаю, расставив ноги пошире. Метание ножа входит в курс подготовки штормовиков, так что какие-никакие навыки у меня имеются.

– Целься прямо в лоб, – хихикает Джуна.

Я заношу руку над плечом так, чтобы лезвие смотрело назад. Главное, правильно согнуть руку и вовремя бросить. Наконец, нож взмывает в воздух и вонзается в дерево, слегка задрожав.

Роуэн подходит и вытаскивает его.

– Попала в подбородок, а не в лоб. Но все равно неплохо. – Он передает нож Джуне. – Леди, прошу.

Джуна попадает прямо в глаз и, сделав чрезмерно официальный поклон, возвращается к нам.

– Твоя очередь, Уиллоу, – говорит Роуэн, снова доставая нож из стены.

– Лучше не надо, – отмахивается она. – С моей неуклюжестью нож полетит куда-нибудь не туда.

– Тогда я тебе помогу, – предлагает он. Не дожидаясь согласия, обнимает ее за талию, вкладывает рукоять в ладонь и заносит ее вместе со своей. – Когда я подам сигнал, отпускай, – шепчет он ей на ухо.

– Наверняка уронит себе на ногу, – говорит мне Джуна. – Ей бы не помешало немного хладнокровия.

Но, к всеобщему удивлению, нож летит точно в цель – прямо в нос Аттикуса. Уиллоу секунду ошеломленно смотрит на него, а потом начинает визжать от радости. Она бросается на Роуэна, и тот снова смеется, закружив ее на руках.

Джуна подбирает бутылку вина и наливает нам еще. Мы чокаемся бокалами как раз в тот момент, когда расходятся дверцы лифта.

Уиллоу тут же вскрикивает, а я, увидев удивленные лица Аттикуса и Серены, мысленно умоляю судьбу о том, чтобы Калипсо оказалась рядом, чтобы все мы могли немедленно улететь отсюда.

– Собрание после отбоя, – указывает на очевидное Серена, заходя в обсерваторию. – Интересно. – Она поворачивается к Аттикусу и обращается к нему: – А ты не говорил, что дочка воздушного командира бунтарка.

– Раньше она такой не была. Что вы здесь делаете? – нахмурившись, спрашивает он.

Какой придурок! Ради него я когда-то нарушала сотни правил.

– Учимся, – отвечаю я. – Астрономия – экзаменационный предмет.

– И почему именно ночью? – Аттикус подходит ближе. Он отлично понимает, что это все чушь, но не станет нас так просто отпускать.

– Днем у Эйв нет времени. Вот мы и пришли сюда все вместе, – объясняет Роуэн.

Серена берет пустую бутылку и изучает этикетку.

– Хотя бы вкус у вас хороший.

Выражение лица Аттикуса остается серьезным, а его тяжелый взгляд не отрывается от меня.

Что он здесь делает с Сереной? Они что, собирались провести ночь под звездами? Ревность вспыхивает у меня в груди яростным огнем, хотя нас учили ей не поддаваться. Ревность – пустая трата времени. И все же я не могу ее подавить. В отличие от Эмбер, Серена ему подходит. Она сильная и смелая, пережила ранение, но все равно снова села на пегаса. Он спас ее. Он прыгнул вместе с ней и доверил ей свою тайну. Я все еще не могу поверить, что он прыгун, но зачем отцу мне врать об этом? И я ни на секунду не верю, что Серена нужна Аттикусу, чтобы подготовить нас к экзамену. Он хотел, чтобы она была рядом с ним. Ревность охватывает меня так сильно и неожиданно, что я прерываю зрительный контакт.

– Вино еще осталось? – спрашивает Серена. – Одна бутылка на всех? Скучновато.

– Мы не собирались напиваться, – оправдывается Уиллоу. – Мы же тут учимся.

Я закатываю глаза. Роуэн обнимает меня за плечи и вызывающе глядит на Аттикуса.

– Не знала, что вы такие заучки. А ты кто такой? – обращается Серена к Никосу.

Но Аттикус перебивает ее:

– Все в свои комнаты. Сейчас же. – Он прожигает долгим взглядом Роуэна, словно ждет возражений.

– Идем. – Я хватаю Роуэна за руку. После всей новой информации мне не то что разговаривать – находиться с Аттикусом в одной комнате не хочется. Хотя, видимо, придется. Снова влюбить его в себя? Просто смешно.

Только я собираюсь пройти мимо него, как он хватает меня за руку и останавливает.

– Серена, проводи остальных, – велит он. – А я побеседую с Эйвери. – В его голосе слышится угроза.

– Конечно. Мне только в радость, – улыбается Серена, бросая на меня ободряющий взгляд. – Не позволяй ему собой помыкать. – С этими словами она подталкивает Роуэна к лифту, и вскоре они исчезают.

Я удивленно хмурюсь. Вот так просто? Я думала, они собирались вместе полюбоваться звездным небом.

– Ты всегда была упрямой, – говорит Аттикус, отпуская мою руку.

– Это комплимент?

На секунду я замечаю намек на улыбку. Улыбку того самого, прежнего Аттикуса.

– Я просто... – его голос становится хриплым, – не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Но я также знаю, что последнее, что тебе нужно, – это чтобы кто-то тебя опекал.

– Верно. Но если мы не спасем этот мир, то всем нам крышка. Я хочу делать больше, чем просто собирать время. – Отец предостерег меня, что ему нельзя доверять. И все же я едва сдерживаюсь, чтобы снова не поддаться чувствам.

Его взгляд смягчается:

– Ты уже делаешь больше, чем должна.

– Что ты имеешь в виду?

Покачав головой, он направляется к окну, открывает створку и выходит на круговой балкон. Я слежу за каждым его движением. Стоит ли мне уйти? Или лучше остаться? Как будто у меня вообще есть выбор... Я выхожу следом за ним и облокачиваюсь на холодные стальные перила, сжимая ладонями гладкий металл. Мы оба молчим и просто смотрим на раскинувшийся внизу город. Я не хочу, чтобы он снова в меня влюбился. Просто потому, что сама не хочу снова в него влюбляться. Если все, что рассказал мне отец, правда, то однажды – сразу после того, как Этернити падет, – Аттикус исчезнет навсегда. И снова разобьет мне сердце. Этот мир станет таким же мертвым, как Легаси и еще четыре утраченных мира. Если только я не помешаю этому случиться.

– Почему ты тогда ушел? Без единого слова? Даже не попрощавшись?

Он замирает.

– Имеет ли это значение?

– На самом деле нет, но я все равно хочу знать. Было ли между нами хоть что-то настоящее? – Скажет ли он мне правду? И неужели он думал, что я просто благородно промолчу и забуду обо всем?

– Думаешь, я не любил тебя? – Он не смотрит на меня.

– Я всегда думала, что наши чувства были взаимны. Что мы любим друг друга.

– Прошлое должно оставаться в прошлом.

Нет никого в этом мире, кто ранил бы меня сильнее, чем он. Даже предательство матери не причинило такой боли. Разумно было бы не вскрывать снова эту рану, едва затянутую тонкой пленкой, но я не могу поступить иначе.

– Понимаю. Но, как ты уже успел заметить, я упрямая. И мне нужна причина. – К счастью, мой голос не дрожит, и я выпрямляюсь еще сильнее.

Аттикус опирается на перила.

– Если бы я сказал тебе, что собираюсь уйти, это бы ничего не изменило. Мы были слишком молоды, чтобы связывать себя какими-то узами. Я думал, так будет проще.

– Кому проще? Тебе? Ожидал, что я буду умолять тебя остаться?

Он пожимает плечами:

– Я уже и не помню, о чем тогда думал. – Ложь слышится в каждом его слове. Его побелевшие пальцы на перилах говорят сами за себя. – Мне жаль, что я причинил тебе боль. Но все это было давно.

Три года, две недели, пять дней и восемь часов назад.

– Это уже неважно, – добавляет он. – Видимо, Роуэн быстро тебя утешил. Вы, кажется, очень близки.

– Да, это правда, – тихо говорю я. Не настолько близки, как думает Аттикус, но его это не касается.

– Я так и подумал.

Мне кажется или я слышу нотки ревности? Но для этого его голос звучит слишком равнодушно и монотонно.

– А что насчет тебя? Ты теперь с Сереной? Если собираешься соблазнять Эмбер, то тебе даже не придется прикладывать усилия. Но она не любит соперниц. Лучше предупреди Серену. Эмбер не терпится вонзить в тебя когти и заявить на тебя права. – Не успеваю я договорить последнюю фразу, как уже жалею об этом. Сердце колотится в висках, а лицо заливает жаром. – Прости. Это не мое дело. Больше не мое. Пойду спать, пожалуй.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но его голос останавливает меня:

– Серена просто друг. А в твоей сестре я не заинтересован.

Я оборачиваюсь. Его взгляд потемнел.

– Она не примет отказа. Однажды ты уже ускользнул от нее.

Он усмехается, и я снова вижу в его чертах прежнего Аттикуса.

– После экзаменов ты вернешься в Бакту? – выпаливаю я. – Забудь. Меня это тоже не касается.

Я делаю всего пару шагов, прежде чем он догоняет меня и опускает руки мне на плечи. Его дыхание опаляет мою шею, но он не поворачивает меня лицом к себе.

– Я пока не знаю. Как ты и сказала, этому миру грозит страшная участь, если мы его не спасем. И я сделаю все возможное, чтобы этого не произошло.

Я напрягаюсь, чувствуя его губы на своих волосах. Затем он мягко проводит по ним пальцами, чуть потянув за кончики.

– Мне нравится этот цвет, – хрипло говорит он. – Очень. В нем есть что-то дикое. Тебе подходит.

– Это фиолетовый, но вообще-то должен был быть рыжий. Так что он скорее... случайность.

Мне нужно перекраситься: мои темные волосы уже начали отрастать у корней. Я должна уходить, но не сдвигаюсь ни на миллиметр. Аттикус тоже не двигается, а напряжение между нами только возрастает. Я чувствую его на коже, будто крошечные разряды тока.

– Рыжий слишком обычный. А ты особенная. – Он отступает. – Я провожу тебя до комнаты.

– Я сама найду дорогу.

Мой взгляд скользит по его портрету. В носу все еще торчит нож.

– О, ты тренировалась в метании ножа, – сухо замечает он. – Похвально.

Тихо хихикнув, я вытаскиваю нож из дерева и складываю бумагу. Мы вместе покидаем обсерваторию и спускаемся на лифте в общежития. Ни один из нас не говорит ни слова, пока не подходим к моей комнате. Идти вот так рядом с ним кажется пугающе привычным и знакомым. Будто между нами не было этих долгих трех лет.

– До завтра, – остановившись у моей двери, говорит он. – Отдохни.

– И тебе спокойной ночи. – Я смотрю ему вслед, пока он не растворяется в тенях ночного коридора.

– Значит, он все-таки оставил тебя в живых, – раздается голос Роуэна, выглянувшего из своей комнаты напротив. – Будь осторожна с ним, Эйв.

– Я тебя о твоих пассиях не предупреждаю.

Он усмехается:

– С ними меня ничего не объединяет. Конечно, я не говорю, что тебе надо с ним переспать... Но расслабиться не помешает. – Он поднимает руки. – Я тебя за это точно осуждать не стану. Тебе надо выпустить пар, – добавляет он.

– Спокойной ночи, Роуэн, – говорю я, а потом проскальзываю в свою комнату и раздеваюсь. Он и понятия не имеет, о чем говорит. Расслабиться? Это было бы не выпуском пара, а скорее извержением вулкана. А ответов я так и не получила. Три года назад Аттикус ушел не ради меня, а ради себя. Эгоистично и трусливо. Две черты, которые никак не вписываются в его характер. Впрочем, слова моего отца все объясняют.

15

Оставшуюся часть ночи я ворочаюсь в постели с боку на бок. Осознав, что заснуть мне сегодня не удастся – слишком много мыслей крутится в голове, – я поднимаюсь и приступаю к своей утренней тренировке. Я встаю прямо, немного согнув колени. Ноги на ширине плеч, руки расслабленно свисают вдоль тела. Но расслабиться мне нелегко. Наш ночной разговор не выходит у меня из головы. Смогу ли я обмануть Аттикуса? Солгать ради того, чтобы спасти свой мир? Ответ на этот вопрос не должен быть таким сложным. Хотелось бы мне напрямую попросить его перенести меня в Инфинити, но я понимаю доводы отца. Пока Аттикус думает, что мы не знаем о его даре, он будет возвращаться к нам снова и снова. И шпионить за нами! От этой мысли мне становится дурно.

Я делаю глубокий вдох, одновременно поднимаясь на цыпочки и раскрывая ладони перед собой, как будто держу невидимый мяч. Потом выдыхаю и медленно возвращаюсь в исходную позу. Повторяю эти движения снова и снова, пока мысли не начинают успокаиваться. После этого я переношу вес тела на правую ногу, поднимаю левую и делаю ею плавные махи перед собой. Левая рука при этом вытянута вперед, а правая – назад. Какое-то мгновение я удерживаю эту позу, тренируя равновесие. Остальные упражнения даются мне легче, и, когда заканчиваю тренировку, в моей голове проясняется. Этим движениям меня научил Нокс еще три года назад, и я до сих пор ему за это благодарна. Дополнительные физические тренировки собирателям не требуются, но иногда мне хочется пробежать несколько километров, только чтобы избавиться от лишней энергии и тяжелых мыслей. Но в этом вечном смоге и пыли, которые постоянно висят над городом, я бы просто угробила легкие.

После душа я готова к новой встрече с Аттикусом.

Уиллоу заходит за мной. Она не спрашивает, почему он задержал меня в обсерватории, и вместо этого рассказывает что-то о философии времени – якобы важные вводные для экзамена. Остальные мои друзья, как я и ожидала, не столь тактичны. Джуна ухмыляется, когда я подхожу к столику, где уже сидят Никос и Роуэн.

– Он отшлепал тебя за то, что мы испортили его красивую фотку? – интересуется Джуна, и Роуэн хохочет, разбрызгивая кофе по всему столу.

Уиллоу качает головой и убирает беспорядок.

– Не надо, мышонок, – говорит Роуэн, забирая у нее из рук салфетку. – Я сам за собой уберусь. Извини, но это было... – Он снова смеется, а потом с притворным укором обращается к Джуне: – Больше не подсовывай мне в голову такие образы.

Подруга лишь пожимает плечами и продолжает есть овсянку.

– А ты не строй из себя саму невинность.

– Если честно, я даже не знаю, чего он от меня хотел, – спокойно отвечаю я, и Роуэн приподнимает брови. – Мы просто немного поговорили о прошлом, и я спросила его, не из-за Эмбер ли он здесь.

– И? – Никос нарезает яблоко на десять ровных долек и раздает их нам. – Она входит в его планы или нет?

– Он сказал, что нет. – Я откусываю кусочек хлеба со сливочным сыром.

– Ему не показалось странным, что тебя это интересует? Немного неловкий вопрос. – Джуна качает головой, словно не может в это поверить.

Все разговоры разом смолкают, когда объект наших обсуждений появляется в столовой. Не поздоровавшись, Аттикус проходит мимо нас к Серене и группе штормовиков. Едва он садится на место, как девушка рядом с ним тут же придвигается ближе.

– Не понимаю, что они все в нем находят. Симпатичный, но самый обычный, – говорит Джуна.

– Просто у тебя специфический вкус, – отвечает Роуэн, швырнув ей в голову орех, украденный с тарелки Уиллоу.

– Потому что я не тащусь по самовлюбленным козлам, которые считают, что им все сойдет с рук?

– Ауч, – ухмыляется Роуэн. – Я тебя тоже люблю.

Она фыркает, но улыбается в ответ.

– Сегодня запланирована тренировка? – спрашиваю я. Мне нельзя снова пропускать занятия.

– Нет, – отвечает Джуна. – Только семинар. Наверняка нас опять чем-то удивят.

– У меня дежурство. – Я бросаю взгляд на Аттикуса, поглощенного беседой со своей новой поклонницей. Я могла бы подойти и спросить его напрямую... но мне не хочется нарываться на ссору.

Тут мимо проплывает стройная фигура в золотом платье, и я тихо стону.

– Твоя сестричка почтила нас своим присутствием, – сообщает Никос, не отрываясь от книги, но от его внимания ничего не ускользало.

Эмбер подходит к столику Аттикуса и одаряет девушку рядом с ним таким взглядом, что та сразу вскакивает с места и поспешно ретируется.

– Помечает территорию, – сухо замечает Роуэн. – Мне почти его жаль.

– Мне нет. Они стоят друг друга. – Я краду у Никоса последнюю яблочную дольку. – Ладно, я побежала. Увидимся позже.

– Удачи! – кричит мне вслед Уиллоу.

– Спасибо.

Не успеваю я дойти до двери, как слышу голос Аттикуса:

– Куда идешь?

Я оборачиваюсь.

– На сбор времени.

Его лицо ничего не выражает, но наши взгляды впиваются друг в друга. Все вокруг словно исчезает. Я хорошо помню, как прошлой ночью его губы касались моих волос, а дыхание ласкало шею. Между нами все еще существует связь. Я не могу это отрицать. Или... Следующая мысль поражает меня с неистовой силой. Или он хочет использовать меня так же, как я его? Может, у него есть какой-то приказ от отца-предателя?

– Утром у нас нет ни лекций, ни занятий, – быстро добавляю я. – Хочу собрать время за два дня сразу.

– Хорошая идея. Тебе нужно добавить побольше времени в запас. Ты не можешь постоянно жить в долг.

– Я знаю. Справлюсь.

Его взгляд на мгновение задерживается у меня на губах, а потом скользит вниз к груди, прямо туда, где пересекаются линии времени. Сегодня на мне рубашка с V-образным вырезом – надеть ее теперь кажется глупой идеей. От его пристального внимания я чувствую покалывание по всему телу. А что будет, если его руки...

– Сегодня после полудня мы тренируемся с плетью, – прерывает он мои непристойные мысли. Его руки больше никогда не будут блуждать по моему телу. – Ты пропустишь занятие, но твоя задача важнее.

– Я исключена?

У него на губах мелькает улыбка, но она исчезает так быстро, что я почти решаю, будто мне показалось.

– Нет, не исключена, – почти с нежностью говорит он. – Долго тебя не будет?

Это что, попытка пойти на мировую? Или очередная уловка? Черт, как мне это выяснить?

– Полдня, – отвечаю я.

– Нокс сказал, ты чертовски ловко обращаешься с хлыстом. Так что сегодня освобождаю тебя от тренировок. Но только на этот раз.

– Спасибо большое. Как великодушно с твоей стороны.

Аттикус подходит ближе. Уголки его губ подрагивают, когда он наклоняет голову.

– Я просто боюсь, что в следующий раз ты метнешь нож не в портрет, а прямо в меня.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться.

– Твои опасения небезосновательны.

Его глаза сверкают, и вот он – мужчина, которого я так сильно любила.

– Будь осторожна.

– Я всегда осторожна.

Он глубоко вздыхает, будто собираясь что-то добавить, но вместо этого проходит мимо меня и направляется к лифтам. Я провожаю его взглядом, а потом отправляюсь в город.

Последние декады Акинфос рос и развивался. Чередующиеся засухи и наводнения привели к тому, что все больше людей покидает родные деревни и переселяется на окраины крупных городов. Я сажусь в видавший виды автобус, чтобы доехать до Неа – самого большого пригорода. Поездка займет около двадцати минут, если, конечно, автобус не развалится по пути. Хотя район называется Неа, что в переводе значит «новый», в нем нет ничего нового, кроме людей, которые недавно прибыли сюда, спасаясь от бедствий. Сейчас там проживает вдвое больше людей, чем раньше, и каждый день к ним присоединяются новые. Поэтому собирать здесь время проще простого.

Переполненный автобус несется по разбитой дороге, а я пробираюсь к окну, чтобы хоть немного подышать свежим воздухом. По мере того как мы удаляемся от центра города, проносящиеся мимо дома становятся все более обшарпанными и ветхими. Здесь ни у кого нет ни денег, ни сил, чтобы ремонтировать жилье снова и снова.

Автобус тормозит так резко, что мне приходится ухватиться за поручень, чтобы не упасть. Парень, игравший на телефоне, среагировать не успевает и падает на пол, потому что обе его руки были заняты. Раздраженная, я помогаю ему подняться на ноги и мельком замечаю, что он играет в очередной военный шутер. Я забираю несколько часов его времени, а он даже не замечает этого. Однако он не единственный, кто тратит время впустую. Как всегда, большинство пассажиров сидит, уткнувшись в свои смартфоны или шлемы HyperV. Никто из них не смотрит в окно, не читает книги, и если бы в автобусе не было так тесно, я бы незаметно собрала время с каждого. Но пока я довольствуюсь лишь теми, кто стоит рядом.

Я аккуратно касаюсь предплечья женщины сорока лет, от которой исходит сильный запах дешевых духов. Она оживленно рассказывает своей соседке о том, что их общий знакомый изменяет жене. Они обе сходятся во мнении, что та сама виновата, потому что сидит дома и ничем больше не занимается. Из их разговора я узнаю, что та «ленивая» жена воспитывает троих маленьких детей. Никакой женской солидарности и в помине. Они продолжают болтать ни о чем и вскоре вовлекают в разговор еще одну пассажирку. От каждой из этих женщин я собираю по восемь часов жизни. Это время им не особенно нужно, раз они тратят его на сплетни.

Когда освобождается место, я сажусь рядом с молодым человеком, который смотрит в свой шлем виртуальной реальности и нервно ерзает на месте. Через наушники до меня доносится гром пальбы и взрывов – очередная военная игра. Его пальцы двигаются так быстро, как будто он лично нажимает на курок. У него я забираю целые сутки. В прошлом люди так много и часто воевали, что, казалось, им должно это надоесть. Но, к сожалению, все наоборот. Военные фильмы и игры до сих пор пользуются бешеной популярностью.

К тому моменту как автобус доезжает до конечной остановки, я также успеваю собрать один день у мужчины, который всю дорогу бессмысленно листал новостную ленту, не читая ни строчки. Мои линии времени заметно потемнели, но впереди еще много работы.

Я бегу на ближайший рынок. Между прилавками снуют бесчисленные женщины со своими детьми. Они изучают малочисленные товары и пытаются сбить цену. Большинство из них настолько увлечено торгом, что я без труда могла бы собрать их время, но рынок не является моей целью. Сегодня на мне черная роба поверх толстовки, а капюшон скрывает мои яркие волосы. Я направляюсь к неприметной двери в одном из полуразрушенных домов, стоящих прямо на рыночной площади. Я прихожу сюда только в крайнем случае – и никому об этом месте не рассказываю. Друзья сочли бы меня сумасшедшей, но на самом деле все наоборот. Именно здесь я быстрее всего выполняю норму и собираю достаточно времени, чтобы не только погасить долги, но и пополнить запас.

Я бью кулаком по дверь, и в ней тут же открывается маленькая заслонка. Из темноты на меня смотрят узкие глаза, и я поднимаю сжатые в кулаке деньги – скомканные купюры, около двухсот таларов. Как я и ожидала, алчный тип по ту сторону двери устоять не может. Дверь открывается, впуская меня в узкий коридор, откуда тянется приторный запах дурмана. Я не особенно горжусь тем, что собираю время с этих несчастных, но большинство здешних людей и так уже не жильцы. В конце концов, они сами выбрали жизнь с зависимостью. Поэтому я отгоняю прочь угрызения совести. Все они обречены на смерть, и несколько дней или часов ничего не изменят. Им больше не нужно время, в отличие от нас, если мы хотим спасти Этернити – ради тех, кто придет после нас и, надеюсь, будет более бережно относиться ко времени. От этой надежды я никогда не откажусь.

– Полчаса, – бурчит мужчина, забирая мои деньги.

Я киваю. Этого мне хватит.

Коридор имеет метров десять в длину, по обе стороны находятся комнаты без дверей, лишь с грязными занавесками. На грязных матрасах внутри валяются мужчины и женщины. Некоторые из них совсем отрешились от мира, другие все еще потягивают дым из трубки, раскачиваясь взад-вперед. На многих почти нет одежды, потому что сюда впускают не только таких, как я. Владелец этого «заведения» получает двойную прибыль. Сначала от клиентов, а потом и от воров, которые обчищают этих бедняг. Хотя прихожу сюда не за этим, я все же прихватываю пару мелочей, чтобы не вызывать подозрений.

Я прохожу в самую дальнюю комнату и обнаруживаю там трех мужчин, валяющихся на матрасах. Их тела почти полностью разрушены их отвратительным образом жизни: кожа покрыта морщинами, щеки впали, а руки дрожат даже во сне. Мне постоянно приходится заставлять себя дотронуться до них. Я снимаю у каждого из них по два дня жизни – и, по сути, сокращаю их страдания. Потом перехожу в следующую комнату и в следующую. Главное, брать ровно столько времени, чтобы никто не умер прямо у меня на глазах. Не хочу быть свидетельницей их последних мгновений жизни.

В предпоследней комнате я нахожу девушку, практически мою ровесницу. Что она здесь делает? Она не потеряна, пока нет. В отличие от парня, лежащего в ее объятиях. Ее кожа слишком розовая и здоровая. Неужели она только открыла для себя этот яд? Когда я кладу ладонь ему на плечо, девушка хлопает глазами. В них стоит влага.

– У нас больше ничего нет, – шепчет она. Ее взгляд остается ясным, несмотря на слезы.

Я должна уйти. Но вместо этого опускаюсь на колени, касаясь грязного пола.

– Что ты здесь делаешь?

– Забочусь о нем, – отвечает она и нежно кладет руку ему на грудь.

– Тебе вообще не стоило сюда приходить, – бормочу я. И почему я вообще с ней разговариваю?

– Ему так больно. И только дурман ему помогает, – объясняет она, вытирая слезы. – Мы собрали последние деньги, чтобы прийти сюда. Я хотела подарить ему несколько часов покоя.

Я недоверчиво моргаю.

– Он болен? – Стыдно признаться, но мне и в голову никогда не приходило, что кто-то приходит сюда не только ради удовольствия, а из-за болезни. Очевидно, я ошибалась.

– Да, он умирает. Врачи говорят, ему осталось всего несколько дней. – Ее губы дрожат, когда она говорит, но слезы больше не текут. Она нежно убирает влажные волосы со лба парня.

Хронос подери!.. Я поспешно отдергиваю руку. Я едва не украла у него последние дни жизни.

Когда она садится, тонкое покрывало соскальзывает с ее плеч. На ней осталась только тонкая майка, и я надеюсь, что воры не забрали у нее ничего, кроме одежды. По ее рукам пробегают мурашки.

Не раздумывая, я снимаю свою робу и укрываю ее. Моя толстовка скрывает линии времени на руках, хотя они все еще виднеются из-под ворота. Но здесь слишком темно, чтобы кто-то обратил на это внимание. А девушка точно сейчас ко мне не приглядывается.

– Если останетесь здесь, он не протянет и трех дней. – Я понятия не имею, чем могу помочь, но просто встать и уйти кажется мне неправильным.

– Я знаю. – Она сжимает его руку. Он тихо стонет. – Здесь он впервые за несколько недель спокойно заснул. Я не могла отказать ему в этом. Он слишком долго боролся... но теперь...

Я не хочу это слышать. Не хочу видеть боль в ее глазах. Она отлично понимает, что потеряет его. Ничто и никто этого не изменит.

Позади нас раздается кашель, и я резко оборачиваюсь. Помещение освещают только огарки свечей, стоящие в маленьких нишах, и все же я узнаю фигуру, замершую в дверях.

16

– Что ты здесь делаешь, Эйвери? – Голос Аттикуса звучит сдержанно, но я все равно улавливаю в нем резкость.

Этот же вопрос мне хочется задать и ему. Разве он не говорил про тренировки с плетью?

Девушка испуганно втягивает ртом воздух и склоняется над своим парнем.

– Он не причинит вам вреда, – пытаюсь успокоить ее. Просто мне свернет шею.

Но она мне не верит и, когда Аттикус подходит ближе, еще крепче обнимает своего потерявшего сознание парня.

Очень разумно. Потому что я сама не в курсе того, на что он теперь способен. Что я вообще о нем знаю?

– Я принесу тебе кое-что. Тогда ты сможешь отнести его домой. Он не должен умирать здесь, – говорю я, когда Аттикус молча хватает меня за плечо и резко поднимает на ноги. Лучше уйти с ним добровольно, пока он не устроил сцену.

Глаза девушки загораются в темноте.

– Ты... серьезно? – заикается она.

Окончание ее фразы тонет в топоте гневных шагов Аттикуса. Он вытаскивает меня из комнаты и ведет по коридору на улицу. Тупой, напыщенный сукин сын.

– Ты у нас теперь в простой люд подался? – яростно спрашиваю я, как только дверь с грохотом захлопывается за нашими спинами.

Он хмыкает и обводит рынок настороженным взглядом.

– Наверно, это я должен спрашивать, что ты здесь делаешь, – произносит он. – За пределами этого ада и так полно тех, кому не нужно их время.

Я оборачиваюсь, проследив за его взглядом. На каменной ограде сидит дюжина подростков с очками виртуальной реальности на лице. По выражениям их лиц я понимаю, что именно они смотрят. Кто-то из них сердито хмурится, а кто-то глупо ухмыляется.

– Если я правильно помню, в декретах сказано, что каждый собиратель сам решает, у кого брать время. Так что тебя это не касается, – с приторной улыбкой отвечаю я, хотя внутри меня все кипит.

– Там слишком опасно, – кивает Аттикус в сторону здания.

– Я могу за себя постоять. Уже три года этим занимаюсь, между прочим, – парирую я. – Что бы ты тут ни делал, иди и разбирайся со своими проблемами. – Я тем временем мысленно подсчитываю, сколько денег у меня осталось. Мне нужно купить одежду, еду и воду для девушки и ее парня. Сможет ли он идти сам? Если нет, тогда у нас будут проблемы. Я осматриваюсь в поисках прилавков с одеждой.

– Ты пойдешь со мной, – перебивает Аттикус поток моих мыслей.

– Я еще не закончила, – отрезаю я и двигаюсь дальше, надеясь, что он уйдет.

К сожалению, надежда угасает, когда он топает вслед за мной.

– Я просил тебя быть осторожной, – с трудом подавляя рык, говорит он.

Я закатываю глаза, а потом останавливаюсь у одного из прилавков и рассматриваю свитера.

– Я осторожна. Там ни у кого нет сил, чтобы навредить мне.

– А что насчет того типа на входе? – не унимается он. – Я могу отдать тебе часть своего времени. Твой дружок в архиве наверняка все как следует оформит.

– Не будь таким высокомерным, – огрызаюсь я и иду дальше. – Он не мой дружок, а один из умнейших людей, которых я знаю.

– Значит, еще один парень, который ест из твоих рук.

Я резко замираю, уперев руки в бока:

– Ты что, не с той ноги встал? Сегодня кто-то не восхитился тобой так, как ты привык? За завтраком та штормовичка чуть на колени к тебе не села, а тебе этого мало?

– Тебя это задело?

Я фыркаю:

– Мечтай дальше. – И подхожу к следующему прилавку. Здесь продаются потрепанные брюки, но для того парня сгодятся.

– Мы едем обратно. Немедленно, – настаивает Аттикус.

– Ты мне не указ. – Я беру две пары брюк и расплачиваюсь с продавщицей.

Женщина заворачивает вещи в старые газеты и протягивает Аттикусу. Он перехватывает покупку раньше, чем я успеваю дотянуться до него.

– Мне не нужен мужчина, чтобы носить за меня вещи, – заявляю я.

Он смотрит на меня с такой яростью, что я боюсь, у него из ушей вот-вот повалит дым.

– Почему ты им помогаешь?

Я пожимаю плечами: честно говоря, сама не знаю. Никогда раньше ничего подобного не делала. Для этого никогда не было причин. Судьба отдельных людей меня обычно не интересует. Я просто собираю время и исчезаю. Никто не замечает, никто не жалуется. С самого рождения каждому человеку отмеряют определенное количество времени. И только от него зависит, как именно его тратить: если использовать время с умом, то оно течет медленно, а если растрачивать впустую – утекает быстро. У тех двоих почти не осталось времени. Я помогу им, чтобы они провели остаток времени вместе, но не в той грязной яме.

– Ты сейчас нарушаешь как минимум десять декретов. – Аттикус понижает голос до шепота, и, несмотря на угрозу в следующих словах, они звучат так же соблазнительно, как ласка. – Я должен буду донести на тебя, если ты это сделаешь.

Я складываю руки на груди и останавливаюсь:

– Если считаешь это своим долгом, то я не стану тебя останавливать. Похоже, времена, когда ты сам нарушал правила, давно прошли.

В его глазах вспыхивает озорство:

– Но я помню каждую секунду.

– Я тоже, – вырывается у меня. Черт. Я поспешно отворачиваюсь. Аттикус приходил ко мне в комнату почти каждую ночь после комендантского часа. Персей высаживал его прямо у моего окна, чтобы он не попадался на глаза охране моего отца.

Я замечаю еще один прилавок с поношенной одеждой и на свои последние деньги покупаю два свитера. Надеюсь, они подойдут. Проблема в том, что теперь у меня нет денег, чтобы заплатить за вход в притон. А если я попрошу мужчину передать им вещи, он либо рассмеется мне в лицо, либо просто перепродаст их.

– У тебя есть деньги? – спрашиваю я у Аттикуса, который, кажется, потерял дар речи. Он шокирован моими словами или, наконец, понял, что меня не отговорить от этой затеи?

Не говоря ни слова, он протягивает мне пачку банкнот, и я вытаскиваю четыре. Каждому из нас выделяют определенную сумму таларов: офицерам больше, чем нам, рекрутам. Это совсем немного, но все же больше, чем имеют жители Неа. На оставшиеся деньги я покупаю лепешку и бутылку воды.

Привратник нехотя впускает нас внутрь, но не спускает с нас подозрительного взгляда. Он молча наблюдает за тем, как Аттикус помогает девушке одеть своего парня, который едва приходит в себя. Она тоже переодевается в купленную мной одежду и, к счастью, слишком слаба, чтобы заметить грязные взгляды привратника.

К моему удивлению, Аттикус поднимает парня на руки и просто уходит вперед. Мы следуем за ним, а я думаю, что это был мой последний визит сюда. Я подбираю свою робу, накидываю ее на плечи и приобнимаю девушку.

– Где вы живете? – спрашивает Аттикус, когда мы выходим на улицу. – Вам есть где остановиться?

– Да. В паре кварталов отсюда, – шепчет она и ведет нас к большому дому, лучшие времена которого давно позади. Над обшарпанной входной дверью выцветшими буквами написано «Вилла Сидерис». Несколько башенок поднимаются в небо, но черепица на крыше покосилась. С эркеров осыпается штукатурка, а многие оконные стекла разбиты или заколочены. Держу пари, для жизни пригодна лишь половина здания. В заросшем саду играют дети, которые провожают нас удивленными взглядами, пока мы проходим мимо и входим через тяжелую дверь в дом. В прихожей с отслоившимися обоями пусто, но я слышу звон посуды. Он доносится из-за стеклянной стены зимнего сада, прилегающего ко входной зоне. Я с любопытством заглядываю в соседнюю комнату и вижу там мебель, которая когда-то наверняка была красивой. Теперь ножки шкафов сломаны, дерево поцарапано, обивка диванов изодрана. Стены покрывают пятна влаги и трещины – следы долгих лет запустения. И все же, несмотря на весь этот упадок, в вилле есть какое-то очарование. Время наложило свой отпечаток, но не убило душу.

Мы поднимаемся по широкой лестнице на верхний этаж, под самую крышу, где в маленькой, тщательно прибранной комнате живет пара. Аттикус осторожно укладывает юношу на матрас, расстеленный прямо на полу.

– Пошли, – говорит он, и я знаю, что сейчас не время с ним спорить.

– Ты справишься? – спрашиваю я девушку, которая заботливо укрывает парня, а потом оставляю рядом с ними хлеб и бутылку воды.

– Где вы были, Малия? – доносится голос от двери, и мы с Аттикусом тут же оборачиваемся. – Мы везде вас искали. – Кто-то протискивается мимо меня и падает на колени рядом с матрасом. – Он умер? – Срывающийся голос принадлежит парню с короткими волосами цвета льна. Он всего на год или два старше меня, но даже не удостаивает нас взглядом.

– Нет, – отвечает девушка. – Он спит. Мне пришлось отвести его к мадам Мулен, Тристан. Ему было очень больно.

– Вы были в той яме? – спрашивает он, заметно потрясенный. – С тобой могло случиться все что угодно. Почему ты ничего не сказала? Я бы пошел с ним. – Он бросает на нас скептический взгляд.

Аттикус тянет меня к двери:

– Пойдем отсюда.

– Я не хотела, чтобы ты это видел, – тихо говорит Малия. – Там ужасно.

– А вы кто такие? – Тристан все еще смотрит на нас ярко-зелеными глазами.

– Никто. И мы уже уходим, – отвечает Аттикус.

– Они помогли мне, – слышу я голос Малии, пока мы спускаемся по шаткой лестнице.

– Что они потребовали взамен?

– Ничего, – звучит ее удивленный ответ.

Когда мы выходим на улицу, над городом стоит удушающая жара.

– Я не стану сообщать о нарушении, – говорит Аттикус. – Я понимаю, почему ты ей помогла. Но больше так не делай. Есть веские причины, по которым декреты запрещают нам тесные отношения с людьми.

– Я знаю. – И обычно придерживаюсь этих правил. Хотя я бы предпочла, чтобы он сообщил о нарушении – тогда я не останусь перед ним в долгу. Но прежде чем я успеваю сказать это вслух, Аттикус уже отворачивается и уходит. Его высокая фигура с широкими плечами выделяется среди толпы, словно подсолнух среди сорняков. И я не единственная провожаю его взглядом. Только когда он исчезает из поля моего зрения, я осознаю, что так и не спросила его, почему он следил за мной. Шпионил? И что с тренировкой с плетью? Он что, отменил ее ради этого?

Следующие два часа я провожу на рынке, собирая максимально возможное время, а затем медленно направляюсь обратно. Сегодня сдача времени проходит молча: молодая часовщица регистрирует мои часы. Я выполнила норму, погасила долг с набежавшими процентами и даже немного пополнила свой личный запас. Я бы собрала больше, если бы взяла время с того парня, но я рада, что в итоге не сделала этого.

После сдачи я сразу поднимаюсь в гнездо и проверяю Калипсо и Икара. Даже если сегодня у меня нет сил полетать, мне важно заботиться о них. Икар все еще находится рядом с матерью, а Аттикуса нигде не видно. Я угощаю Икара персиком и тщательно вычесываю его шерсть, хотя она и так блестит. Потом подбиваю гнездо для Калипсо и тоже расчесываю ее, тихо рассказывая о сегодняшних событиях. Как и всегда, она внимательно слушает меня, будто понимает каждое слово. Я провожу в гнезде целый час, но Аттикус так и не появляется, и я злюсь на себя за то, что надеялась его увидеть.

Ближе к вечеру у меня назначена лекция по истории, но идти на нее мне совсем не хочется. Однако до экзаменов остались считаные недели, и скоро я больше не переступлю порог этой аудитории. Пока слушаю лекцию, мысли снова и снова возвращаются к умирающему парню и его девушке. Она рискнула всем ради того, чтобы облегчить ему его уход. Раньше я никогда не восхищалась людьми – попросту не знала их достаточно хорошо. Но ее поступок... С ней действительно могло случиться что угодно. Даже мы, собиратели, слышим слухи о молодых девушках, которых похищают и продают в другие миры. Именно поэтому я всегда ношу при себе как минимум два ножа, и мы никогда не ходим на сбор в одиночку после наступления темноты.

Я рада, что смогла помочь им, хотя едва не украла у них последнюю возможность попрощаться друг с другом. Придет ли он в сознание еще раз? Ему осталось жить не больше пары дней. Я никогда не узнаю его имени, не узнаю, как она справится с его смертью. Наши декреты очень строгие именно потому, что нам нельзя сомневаться в нашей миссии. Хронос даровал нам дар, и мы обязаны защищать время.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает Уиллоу. – Ты сегодня молчаливая.

– Да. Все нормально, – отвечаю я. Потом расскажу им о том, что сегодня случилось. – Как прошло занятие с плетью? Я что-то пропустила?

– Нет, – говорит Джуна. – Мэверик вообще не появился. Серена его заменяла. Очевидно, у него были дела поважнее.

Да уж. Следить за мной. Почему он это сделал?

– Мисс Рахими, не хотите ли принять участие в дискуссии на сегодняшнюю тему? – прерывает мой поток мыслей профессор Кацарос. – Мы как раз обсуждали события, которые привели к Третьей галактической войне. Может быть, вы сможете назвать для нас ключевой момент?

Джуна смущенно прочищает горло.

– Двадцать семь декад назад несколько хронистов обнаружили на Верити забытое хранилище времени, – отвечает Никос вместо нее. – Кайросианцы заявили о своих правах на него, поскольку оно находилось на территории, которая отошла к ним после Второй войны. Хронисты предложили поделить время на три части: между людьми, кайросианцами и нами.

– Верно, – со вздохом подтверждает профессор. – Но мне бы очень хотелось услышать это от мисс Рахими. А что случилось потом, мисс Асланидис?

– В ту ночь, когда кайросианцы сорвали переговоры, группа хронистов попыталась спасти запасы времени, – говорю я. – Их убили, а все время забрали себе кайросианцы. – Моя семья родом с Верити, и отец не один раз рассказывал мне эту историю. В период между Второй и Третьей галактическими войнами люди, хронисты и кайросианцы еще пытались уживаться вместе на уцелевших мирах.

Профессор кивает.

– Они увезли весь запас времени на свою базу в Инфинити, что и привело к гибели Верити. – В аудитории воцаряется тишина, как происходит всегда, когда упоминают погибший мир. – На следующей лекции обсудим тактические ошибки обеих сторон в ходе переговоров о капитуляции. Подготовьтесь. До экзаменов осталось совсем мало времени.

– Тактические ошибки! Смешно даже. На мой взгляд, это полное преуменьшение того, что на самом деле произошло, – ворчит Роуэн, вставая с места. – Эти свиньи изгнали нас в мир с наименьшим запасом времени и тем самым фактически приговорили нас к смерти. – Он редко выходит из себя, и это как раз тот случай.

– Но мы выжили, – напоминает ему Уиллоу. – Благодаря тому, что держались вместе. И будем держаться всегда.

– Тебя целители оптимизму учат? – От его тона Уиллоу вздрагивает и опускает голову, плотнее кутаясь в мантию. В отличие от всех нас, она носит на занятиях не форму, а бирюзовую мантию поверх джинсов, футболки и кроссовок.

– Извини, – бормочет Роуэн и приобнимает ее за плечи, поцеловав в макушку. – Не хотел срываться на тебе.

– Все в порядке, – шепчет она. – Моя семья всегда жила на Этернити, а твоя – нет.

Роуэн собирает ручки вместе и берет тетрадь.

– Мои родители до сих пор рассказывают истории о мире до изгнания, хотя сами родились уже здесь. Иногда это ужасно раздражает.

Я понимаю, о чем он говорит. Многие семьи пытаются сохранить воспоминания о своей родине. Не знаю, хотела ли бы я жить где-то еще, но мы никогда не сможем вернуться на Верити, в отличие от хронистов, которые были родом из все еще существующих миров. На мгновение я вспоминаю ту ночь в обсерватории и открытие Никоса. Я должна рассказать отцу о Легаси. Он должен знать, что и этот мир тоже уничтожен.

– Если нам удастся наладить контакт с кайросианцами и начать переговоры, ты сможешь когда-нибудь попасть на Фелисити, – говорю я Роуэну, выходя из аудитории. Его семья происходила из этого мира.

– Может быть, – отзывается он, не особо убежденный.

– А если вы продолжите киснуть, я найду себе новых друзей, – ворчит Джуна. – Идемте в «Никс» сегодня вечером – мы сто лет там не были!

Я поднимаю бровь. Прошло всего-то две с половиной недели, а это явно не тянет на сотню лет.

– Сегодня не смогу, извините. Я ужасно устала.

– С каких это пор ты стала занудой?

Я показываю ей язык, а потом хватаю ее под руку, и мы вместе направляемся в столовую.

17

В последующие дни нас либо тренирует Серена, либо Аттикус распределяет по дежурным когортам, которые берут нас с собой в город. Однажды над городом проносится шторм, и некоторые из нас отправляются в полет – за исключением меня, потому что я как раз собираю время. Мне кажется, что я ни с одной задачей не справляюсь как следует, как бы сильно ни старалась. Я собираю минимальное количество времени – ровно столько, сколько требуется. Дважды пропускаю тренировки, а Аттикус избегает меня.

Я возвращаюсь с дневной смены и сдаю собранное время. Его недостаточно, чтобы выполнить необходимую норму. Но впереди лекция по астромантии и еще два семинара, которые я никак не могу пропустить. К счастью, Аттикус не планировал сегодня тренировать штормовиков. Я измотана, напряжена и просто мечтаю как-нибудь пережить оставшиеся недели. Во время экзаменационного периода не будет ни лекций, ни семинаров, и при мысли об этом я испытываю облегчение. Мне останется только готовиться к экзаменам... и пытаться уговорить Аттикуса прыгнуть со мной на Инфинити. Хотя я понимаю, что этому никогда не бывать. Проще переубедить отца. Ему нужен другой план, понадежнее. Он должен сосредоточиться на строительстве второго тоннеля. Я не могу нести на своих плечах такую ответственность – это сущее безумие.

– Времени недостаточно, – говорит молодая часовщица, регистрирующая мою сдачу. Будто я сама этого не знаю!

Я пожимаю плечами.

– Можешь взять еще из моих линий, – отвечаю я. – Сегодня мне больше не нужно.

– Уверена? Они и так очень бледные.

– Просто сделай это.

– Ну, жизнь твоя, – равнодушно отзывается она.

Сегодня вечером я собираюсь снова отправиться в город собирать время до тех пор, пока не восполню все, что задолжала, даже если мне придется задержаться до самого заката. Правда, я еще никогда не выходила на сборы ночью в одиночку – всегда только с друзьями. Но нам ни разу не грозила опасность. Поэтому все должно получиться. Да и какой у меня выбор? Три недели! Это моя новая мантра. Мне просто нужно продержаться всего три недели.

Когда часовщица заканчивает, мои линии времени становятся почти белыми. Перед глазами все плывет, а голова кружится.

– Все еще не хватает пяти дней. Ты в долгу. – Она с жалостью смотрит на меня. – Мне придется назначить штраф, три дня.

Мне уже без разницы.

– Ладно. Я все исправлю как можно скорее.

– Береги себя, – к моему изумлению, добавляет она, но я уже отвернулась.

Поднимаясь на лифте в обсерваторию, где проходят занятия по астромантии, я натягиваю рукава рубашки до запястий. Никто не должен заметить, насколько мои линии выцвели. Я устало прислоняюсь к стеклянной стене кабины и закрываю глаза. После нашей встречи в городе Аттикус не сказал мне ни единого слова, и я благодарна отцу за то, что он не требует от меня ежедневных отчетов об операции под названием: «Заставить Аттикуса снова в меня влюбиться». Он не хочет давить на меня еще сильнее.

Лифт останавливается, и дверцы разъезжаются в стороны. В кабину входит Эмбер, и я с трудом подавляю стон. Только ее мне и не хватает.

– Эйвери, – произносит она высокомерным тоном, который я ненавижу с самого детства. – Я иду обедать с отцом и Аттикусом. У тебя наверняка нет на это времени.

– Для обеда ты как-то слишком вырядилась, – замечаю я. Вместо полупрозрачного платья на ней белые кожаные брюки, плотно облегающие ноги, и кружевная блузка с пышными рукавами, заканчивающаяся прямо под роскошной грудью, открывая ее перламутровые линии времени на животе. Ее туфли на высоком каблуке точно того же цвета. Я не спрашиваю, где она их достала, хотя мне очень интересно. Мои же коричневые ботинки полностью покрыты грязью, потому что я весь день провела в районах, где дороги после вчерашнего дождя снова превратились в болота. Никто больше не утруждает себя чисткой канализации, поэтому затхлая вода стоит прямо на улицах. Когда Эмбер морщит нос, я догадываюсь, что от меня, наверное, тоже воняет.

Лифт снова останавливается, и на этот раз в кабину входит Аттикус.

– Эмбер, – приветствует он ее.

Она делает шаг к нему и подставляет щеку. Немного поколебавшись, он слегка касается ее губами и тут же отстраняется. Двери закрываются.

– Эйвери. – Как и всегда, его взгляд скользит по мне сверху вниз. К счастью, я успела скрыть под рукавами мои побледневшие линии. – Как прошел сбор?

– Нормально, – уклончиво отвечаю я, избегая встречаться с ним глазами и нервно постукивая кольцами по перилам.

– Ты как-то быстро вернулась, – очень точно замечает Аттикус. – Спустя час, не больше?

– А тебе-то какое дело? – раздраженно спрашивает Эмбер. Видимо, хочет, чтобы он интересовался только ею одной. Интересно, чем она сегодня занималась? Сделала депиляцию всего тела? Я ужасная сестра!

– Она всегда добивается того, к чему стремится. Правда, Эйвери? Всегда идешь напролом.

– Не всем дано быть такими утонченными и дипломатичными, как ты. Иногда приходится действовать силой, – сладко улыбаюсь я.

– Лучше бы с меня пример брала, – снова вмешивается Эмбер. Она берет его под локоть и прижимается к нему. – Меня все любят.

Я закатываю глаза. Аттикус ничего не говорит, но, по крайней мере, и не соглашается с ней.

– Я подумываю об этом, – говорю я, все еще натянуто улыбаясь. – На самом деле мне тоже нужен такой красивый и сильный мужчина, чтобы держаться за него, если я вдруг не смогу стоять на ногах.

Уголки губ Аттикуса подозрительно подергиваются, хотя он по-прежнему позволяет Эмбер на себя вешаться.

Я бросаю взгляд на ее туфли.

– В отличие от тебя, на этих туфлях я могу ходить сама, – фыркает сестра. – Для этого мне даже не нужен мужчина.

– Но он и не помешает, – добавляю я.

Кто бы мог подумать: она в кои-то веки уловила оскорбление. Тихие аплодисменты моей сестре! К счастью, лифт останавливается прежде, чем мы успеваем вцепиться друг другу в глотки, и они оба выходят из кабины. Интересно, рассказывал ли наш отец Эмбер о том, насколько мы с Аттикусом были близки, или она знает лишь слухи? В то время это не было секретом. Но сплетничать – пустая трата времени. И все же это не значит, что кое-какие слухи не расползлись. Если она знает, то предпочитает притворяться, будто ничего не замечает, – как и всегда, когда ее что-то смущает.

Перед тем как дверь закрывается, Аттикус оборачивается ко мне:

– На закате будет состязание по летному мастерству.

– И ты говоришь об этом только сейчас? – заикаюсь я.

Он поднимает бровь:

– Есть другие планы? Насколько я помню, у тебя сегодня свободный вечер.

– Верно, – бормочу я, убирая волосы за ухо.

– Тогда присоединяйся к нам. – Он убирает ногу, которой блокировал дверцы лифта, и те закрываются.

Состязание по полетам без достаточного запаса времени. Отлично! Просто прекрасно! Я справлюсь. Мне просто нужно предупредить его, что я не могу участвовать, или снова одолжить немного времени. Пары-тройки дней должно хватить. Может быть, попросить Никоса? Но мне не хочется его снова использовать. Мысли носятся у меня в голове как сумасшедшие. Штормов не предвидится. Это просто гонка наперегонки. И все равно ситуация дерьмовая.

Когда я вхожу в обсерваторию, Уиллоу и Роуэн машут руками, подзывая меня к себе. Благовонные палочки, расставленные профессором Глаукос по всему помещению, распространяют землистый, травянистый аромат. Я не могу определить, чем именно пахнет. Она ученый, но все равно верит, что дым способен рассеять негативную энергию. Меня же он заставляет только чихать.

Я плюхаюсь на пол рядом с друзьями. Джуна еще не появилась, а Никос снова прогуливает. В любое время, когда он захочет, Деклан без проблем освобождает его от занятий. И почему я не попросила Аттикуса об освобождении? Будь мы наедине, я, возможно, показала бы ему свои почти потухшие линии. Но не при Эмбер. Проклятая гордость!

Профессор Глаукос входит в обсерваторию. Из всех преподавателей я люблю ее больше всего, хоть она и немного странновата. На ней темно-синяя мантия ученого, а на запястьях звенят серебряные браслеты с разными подвесками. Как и я, она покупает украшения на блошиных рынках в городе. Однажды мы встретились там, и она уговорила меня купить браслет с подвесками в виде тринадцати зодиакальных знаков. Почти все они сейчас лежат в тумбочке у моей кровати, кроме одного – Скорпиона. Моего знака зодиака и – какое совпадение! – Аттикуса.

– Дети, дети! – Она оживленно хлопает в ладоши, и кольца у нее на пальцах звенят. Здесь собралось почти сорок молодых, двадцатилетних ребят, но для профессора, прожившей двадцать шесть декад, мы, видимо, все еще дети. – Вы взволнованы? – Она переводит взгляд на группу собирателей. – Сегодня мы выбрали последних трех людей для ваших испытаний, – объявляет она, раскачиваясь на пятках и радостно взмахивая руками над головой. – Это всегда так волнительно!

Уиллоу сжимает мою ладонь.

– Интересно, кто тебе достанется, – шепчет она.

Мне и самой любопытно. Для экзамена каждому собирателю назначают человека, предварительно отобранного комиссией по строгим критериям: как правило, у этих кандидатов особенно трудно забрать время, потому что они не тратят его впустую. И наша задача заключается в том, чтобы внимательно следить за ними и поймать именно тот момент, когда они потеряют бдительность. Каждый человек рано или поздно делает это.

– Через несколько недель вы все будете сдавать экзамены, – продолжает профессор Глаукос. – Кого-то направят в башни, кого-то отпустят домой, а кто-то останется в Акинфосе. – Она прочищает горло и вытирает глаза платком. Некоторые девушки в первом ряду вздыхают, и я знаю, что профессор нравится не только мне. – Куда бы вас ни отправили, я горжусь, что была вашей наставницей. Я передала вам почти все, что знала сама. Теперь ваша судьба в ваших руках. – Она снова высмаркивается, смотрит на нас с любовью, а потом вдруг начинает хмуриться. – Где опять Никос? Не может же этот проказник каждую неделю находить новую отговорку.

Отсутствия Джуны она не замечает, хотя та вообще никогда не перечит профессору. В отличие от Никоса, который считает астромантию бредом и постоянно спорит на занятиях. Но профессор, кажется, наслаждается этими перепалками.

– Вы же обычно держитесь вместе, – упрекает она нас.

Мы с Роуэном лишь пожимаем плечами. Уиллоу оказывается куда полезнее:

– Я слышала, что в архиве сломалась хронотруба. Наверное, его туда вызвали.

Профессор Глаукос склоняет голову набок:

– Он, конечно, умный мальчик... но не настолько, чтобы чинить хронотрубы. Ты молодец, что защищаешь своего друга, но я точно знаю, где он находится. Будь добра, сбегай-ка в библиотеку и приведи его, – просит она девушку, сидящую перед ней. – Остальные доставайте звездные карты. Мы определим лучший день для начала экзаменов. Работайте в небольших группах.

По традиции экзамены начинаются именно в тот день, когда звезды особенно благосклонны. Почти никто уже не верит, что это на что-то влияет, но традиции есть традиции. В течение часа мы рассчитываем движение Этернити, определяя, через какие созвездия она пройдет в ближайшие недели и какие энергии это принесет. Мы пользуемся древними картами, которые ученые спасли еще до изгнания, а потом копировали снова и снова. Эти эфемериды^[1] отображают положение всех небесных тел – и даже тех миров, которые мы больше не видим. Но, даже невидимые, они продолжают влиять на нас.

– Через двенадцать дней мы пересечем созвездие Стрельца, – говорит Роуэн после долгих вычислений.

Уиллоу грызет ручку. Она лежит на животе и водит треугольником и линейкой по карте.

– Но пятый дом не усиливает нужную нам энергию, – задумчиво добавляет она.

– Ты что-то нашла? – спрашиваю я, когда Роуэн закатывает глаза.

– Я не уверена, – бормочет Уиллоу. – Теоретически Верити находится к нам ближе всего, однако сейчас этот мир на самой дальней точке своей орбиты. И все же, – она постукивает пальцем по звездной карте, – через три дня она войдет в созвездие Овна. Хорошая возможность для новых начинаний. Энергетический всплеск будет довольно сильный, а первый дом отвечает за раскрытие собственной личности. Может сработать, но слишком велика вероятность, что мы уже не почувствуем эффект.

– Очень хорошо, Уиллоу. – Профессор Глаукос наклоняется к нам. – И твоя оценка тоже. Но есть день и получше. Продолжайте работать. Вы обязательно его найдете.

Роуэн стонет:

– Никос все еще не объявился, и девочка, которую вы за ним послали, тоже. Может, мне пойти поискать их?

Профессор приподнимет брови, и он ухмыляется:

– Не думаю, что он лапает ее между полками. Это совсем не в его стиле. Скорее всего, он ей книжку читает.

– И наверняка какую-нибудь ужасно скучную. – Профессор хихикает над собственной шуткой, словно школьница. – Ладно, ступай.

Роуэн вскакивает на ноги:

– Извините, дамы, у меня миссия. – Он подмигивает мне. – Увидимся вечером на состязании. Одевайся потеплее.

Уиллоу вздыхает и снова утыкается в карты.

– Этот мальчишка тебе не по зубам, девочка, – неожиданно серьезно говорит профессор. – Ты найдешь себе кого-нибудь получше. – С этими словами она отходит от нас, оставляя Уиллоу с покрасневшими щеками.

– Давай продолжим, – отвлекаю я ее, снова сосредоточившись на расчетах. – Смотри, через восемнадцать дней Инфинити войдет в созвездие Тельца. – Я выпрямляюсь и еще раз смотрю на карту. – И девятый дом тоже совпадает.

– Время больших перемен и новых возможностей. Это хорошо. – Уиллоу поднимает руку.

Большинство других все еще корпит над расчетами.

– Что у вас там, милая? – интересуется профессор.

– Через восемнадцать дней Инфинити будет в созвездии Тельца и в девятом доме.

– Идеальный момент, – добавляю я.

Профессор Глаукос хлопает в ладоши:

– Отлично, девочки. Тогда этот день мы и выберем. Я сообщу дату воздушному командиру.

Мы принимаемся убирать карты. Через восемнадцать дней я узнаю, кого именно мне назначат на выпускные испытания. Сами экзамены длятся еще три недели. У представителей всех способностей свои собственные испытания, но нас всех также ждут общие экзамены по академическим дисциплинам. Мы будем вместе вплоть до Бала изгнания, который традиционно завершает учебный год, а потом каждый из нас отправится туда, где будет нужен.

Однако над нашей будущей свободой нависает тяжелая тень – страх уничтожения. Если нам не удастся переубедить кайросианцев, у нас не останется шансов на выживание. Я запрещаю себе даже думать о том, что случится, если переговоры провалятся, а нас решат уничтожить окончательно. На чью сторону в таком случае встанет Аттикус? Он хронист, как и все мы, но его отец – предатель. Кому он в конце концов будет верен?

18

Вечером, когда прихожу в гнездо и направляюсь к Калипсо, я чувствую себя не очень хорошо.

– Значит, гонка. – Я надеваю на нее уздечку, а потом подхожу к Икару, чтобы отдать персик, который взяла в столовой специально для него. Сегодня Аттикус выводил его. Впервые летал на нем! Первый полет – большое событие и для пегаса, и для всадника. За ужином это обсуждали несколько штормовиков. Видимо, зрителей тоже было немало. И меня бесит, что я все пропустила.

– Тебе хоть понравилось? – спрашиваю я у Икара. Он в ответ склоняет голову набок, глядя на меня. – Ну? – Я не могу удержаться и улыбаюсь – его жест пугающе человеческий. Через секунду Икар резко мотает головой, и я смеюсь.

– Восторга, как видно, это не вызвало, – раздается голос Аттикуса у меня за спиной. – Думаю, он бы предпочел, чтобы верхом была ты.

Икар тихо фыркает. Его одобрение невозможно не услышать. Я поджимаю губы и оборачиваюсь.

– Могу его понять, – добавляет Аттикус.

Джуна, которая только что поднялась на лифте и теперь направляется к Каллиопе, громко прыскает от смеха, но прибавляет шаг, когда Аттикус бросает на нее осуждающий взгляд.

– Твоя спутница за обедом вряд ли бы оценила такие шутки, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя остановить. Я скрещиваю руки на груди, и браслеты на запястьях задорно звенят. – Беседовали о чем-то интересном?

– Она не моя спутница. Воздушный командир всего лишь пригласил меня на обед, а я не мог отказаться. Твоя сестра просто оказалась рядом. Ты ревнуешь?

– Тебе бы наверняка этого очень хотелось.

Я поворачиваюсь к Калипсо, но Аттикус перехватывает меня за руку и не отпускает. Как и всегда, его прикосновение откликается у меня прямо в сердце. Он проводит пальцем по моему пульсу, прекрасно зная, что от этого у меня всегда бегут мурашки.

– Тебе стоит быть добрее к Эмбер. В конце концов, она твоя сестра.

– Ты уже к ней достаточно добр, – шиплю я. Его губы изгибаются. Он меня подловил.

– Покажи мне линии времени, – требует он мягко.

– Ни за что.

– Это приказ, а не просьба.

– У меня немного времени. Но на твою дурацкую гонку хватит.

– Уверена? Иначе не полетишь.

– Хватит со мной нянчиться, – возвращаю ему практически те же слова, что он недавно бросил Роуэну. – Я справлюсь. Мне не нужен защитник. Ты проверил линии у остальных?

– Нет. Но...

– Вот и молчи тогда, – обрываю я его. Я прекрасно понимаю, что рискую собственной жизнью только лишь из упрямства. Но ведь на это мой отец и рассчитывает. Аттикус должен спасти меня, а значит, мне нужно попасть в беду. Я внутренне закатываю глаза. Даже когда мы еще были вместе, я не хотела, чтобы он меня оберегал. Я хотела быть рядом с ним как равная. А отец цеплялся за этот план как за последнюю надежду.

– Ладно. Твоя жизнь – твоя ответственность.

Я холодно улыбаюсь ему:

– Наконец-то ты понял. Молодец.

Он качает головой и направляется дальше, проверяя уздечку и седло у каждого рекрута. Сколько он еще будет это делать? Мы здесь уже третий год. Это излишне.

Роуэн приближается ко мне и начинает возиться с ремнями на моей кобуре.

– С Аттикусом все в порядке?

Я перекидываю вперед хвост, который собрала заранее, чтобы волосы не мешали у лица. В заботе Роуэна нет необходимости, но мне кажется, он просто хочет сказать мне что-то.

– Если хочешь разозлить меня, – предостерегаю его, – я ударю тебя.

Он разворачивает меня к себе, крепко обхватив за плечи.

– Я, наоборот, хотел тебя успокоить. Там, наверху, нет места чувствам, Эйв, – говорит он серьезным тоном.

– Знаю. Спасибо. – Я встаю на цыпочки и оставляю поцелуй у него на щеке. – Просто немного на взводе.

– По седлам! – кричит Аттикус на все гнездо. – Немедленно!

– Кто-то сегодня особенно весел, – бормочет Роуэн. – Пошли, пока он не взорвался.

Когда я сажусь в седло, мои губы все еще подергиваются. Забавная картинка.

Серена делит нас на группы по четыре человека. Я оказываюсь вместе с Зарином, Фридой и Мио. Все выглядит достаточно просто, к тому же на небе почти полный штиль. Нам нужно добраться до назначенной ленты времени, обогнуть ее и вернуться обратно. При сильном ветре это было бы слишком опасно, потому что ленты в любой момент могут разорваться. Аттикус сам выбирает цель для каждой группы. Все они расположены примерно на одинаковом расстоянии, а между ними – довольно узкое пространство. Он явно не хочет, чтобы нам было слишком легко.

Наша группа стартует третьей, и Зарин сразу вырывается вперед. Ну и пусть. Геракл, может, крупнее и сильнее Калипсо, но она более вынослива и упряма. Я умею правильно распределять ее силы, в то время как у Зарина нет ни малейшего понятия о тактике – как и большинство парней, он рассчитывает на грубую силу. Я слышу позади себя взмахи крыльев двух других пегасов, но не оглядываюсь. Держусь за Зарином, решив обогнать его уже на обратном пути. Чем выше мы поднимаемся, тем сильнее становится ветер, но пока он не вызывает у меня опасений. Шторм на ночь не прогнозировался. Калипсо летит ровно, размеренно взмахивая крыльями и держась позади Геракла. В какой-то момент ветер усиливается, и полет оказывается не таким легким, как я рассчитывала. До моих ушей внезапно доносится странный гул. Я не могу определить, откуда он исходит, но он словно вонзается мне прямо в мозг, и за правым виском начинает пульсировать. Я прижимаю ладонь к нему как раз в тот момент, когда резкий поток воздуха врезается в меня и почти выбрасывает из седла. Калипсо делает резкий маневр, чтобы уравновесить нас.

– Черт, – выдыхаю я, сильнее вжимая колени в ее бока и притягивая к себе поводья. Судя по запасу времени, мне стоит развернуться. Но Зарин не останавливается и летит дальше. И если я сейчас отступлю, он будет насмехаться и припоминать мне это годами. Я быстро пытаюсь провести расчеты. На последней нелегальной гонке у меня было немного больше времени, а тогда бушевал настоящий шторм. Если ничего непредвиденного не случится, мне хватит времени. В конце концов, до цели совсем недалеко.

Я наклоняюсь ближе к шее Калипсо и упираюсь ногами в короткие стремена.

– Покажем ему, на что мы способны. – Калипсо в ответ тихо фыркает, что я принимаю за согласие. – Вперед.

«Это отличная возможность проверить Аттикуса», – убеждаю я себя. Правда, если погибну прямо сейчас, то так и не узнаю, сработал мой план или нет. Мы совсем недалеко от ленты времени. Именно она издает этот странный гул, и я начинаю догадываться, что все это значит, хотя никогда раньше не слышала его вживую. Обычно я летаю либо в штиль, либо когда шторм уже бушует, а ленты разорваны. Эта же натянута до предела, словно тетива лука, и вибрирует настолько сильно, что глаза уже не улавливают ее движений. Она порвется – причем совсем скоро. Расстояние до соседней ленты оказывается еще меньше, чем казалось с земли. С расправленными крыльями Калипсо там никак не пройдет. Пегас Зарина резко дергается назад, и мы пролетаем мимо них.

То, что я собираюсь сделать, безрассудно. Даже глупо. Но я не могу устоять. Есть вещи, которые просто необходимо сделать.

– Мы справимся, – убеждаю одновременно и саму себя, и Калипсо, а потом посылаю ее вперед. Она ускоряется и точно по моей команде складывает крылья как раз в тот момент, когда мы проносимся между двумя лентами. Мы огибаем ее хитрым маневром по широкой дуге и берем курс назад.

Я громко смеюсь, а ветер взвывает еще яростнее. Как будто шторм только и ждал этого сигнала. Улыбка расползается на моих губах, пока я наблюдаю, как Зарин продолжает метаться перед лентой. Он натягивает поводья слишком сильно. Гераклу это не нравится.

Фрида устремляется вперед, явно пытаясь повторить мой маневр. Она сошла с ума? Кругом уже вовсю бушует шторм. Небо озаряет неожиданная вспышка, сразу за которой следует раскат грома. Калипсо содрогается, вставая на дыбы прямо в воздухе, и я едва не вываливаюсь из седла. Гул сменяется визгом – резким и металлическим. Калипсо даже не ждет команды – взмахивает крыльями и уходит в сторону от петляющей ленты времени. Она разрывается прямо в тот момент, когда Фрида пролетает мимо. И у нее нет никах шансов. Один конец ударяет ее пегаса по боку, и белые крылья загораются. Его предсмертный пронзительный крик перекрывает бушующий ветер. Лента замахивается во второй раз и обвивается вокруг шеи Фриды, вытягивая из нее все время жизни. Пегас летит вниз с горящими крыльями. Я замираю в воздухе. Это моя вина. Я спровоцировала все это. Второй конец ленты устремляется в небо. Когда она хлещет по телу Геракла, оставляя окровавленную полосу, Зарин ревет. Он стучит пятками по бокам жеребца, но тот не слушается и несется прямо на ленту. Сначала я думаю, что лента пролетит мимо, но она резко отшатывается и ударяет всадника поперек спины. Только благодаря рывку Геракла она не обвивается на талии Зарина и не вытягивает из него жизнь. В течение трех ударов сердца я думаю, что он падает. Но он обмякает на шее пегаса и больше не шевелится. Лента разворачивается, готовясь к сокрушительному удару. Я мчусь вперед, выхватывая плеть и продевая руку в петлю. Надеюсь, что Зарин не соскользнет с пегаса, пока я до него не доберусь. Геракл мечется туда-сюда, не зная, куда лететь. Неужели Зарин так и не приучил его возвращаться в гнездо, когда становится по-настоящему опасно?

– Быстрее, – приказываю я. Калипсо, прижав крылья, подбирается к Гераклу так близко, чтобы я схватила поводья. Он дергается, пытаясь вырваться, но Калипсо щелкает зубами рядом с его шеей. – Хочешь защитить всадника – не веди себя так же тупо, как он! – кричу я от злости и страха. – Замри.

К моему удивлению, Пегас подчиняется, и я перекидываю поводья за спину Зарина. Это не идеально, но если Геракл полетит аккуратно, то все сработает. В воздухе разносится яростное шипение, подсказывая мне, что лента снова несется в нашу сторону. Больше я ничем не помогу Зарину, но, возможно, смогу починить саму ленту.

– Убирайся! – кричу я. Калипсо одновременно со мной ржет так, будто тоже подгоняет его, и Геракл устремляется вперед. Осторожными его движения точно не назовешь. Я натягиваю поводья, разворачивая Калипсо, чтобы наконец заняться делом.

Внезапно сбоку от меня появляется тень. Аттикус действует словно природная стихия. Лицо у него каменное, но в глазах мелькают молнии, будто в них взрываются ленты времени.

– В гнездо, немедленно! – приказывает он мне. Персей подталкивает Калипсо вбок, оттесняя ее, а Аттикус взмахивает плетью. В его руках все кажется довольно простым, и он чинит ленту так ловко и точно, будто продевает нитку в ушко иголки. Я наблюдаю за ним, хотя он ясно приказал мне возвращаться. Когда он заканчивает и поворачивается ко мне, я тут же жалею, что осталась. Сейчас он выглядит как свирепый воин.

– Как звучал приказ, рекрут?

Я тяжело сглатываю, потом разворачиваю Калипсо и, ничего не сказав, направляюсь обратно. Навстречу нам мчится когорта штормовиков, чтобы починить остальные ленты и взять шторм под контроль.

Когда мы добираемся до стартовой платформы, я замечаю, как несколько рекрутов перекладывают Зарина на носилки, чтобы передать целителям. Лента времени опалила его куртку и прожгла кожу под ней. Если он выживет, у него останется шрам. Его грудь едва заметно поднимается и опускается, но он без сознания.

Серена сидит на коленях рядом с ним.

– Это было чертовски близко, – говорит она, а потом поднимается и смотрит на меня. – Мое уважение. Не уверена, рискнула бы я своей жизнью ради того, кто меня ненавидит.

– Нет, не рискнула бы, – перебивает Аттикус. Он как раз ведет Персея к его гнезду. Все его тело буквально вибрирует от ярости. Наверное, это замечаем только мы с Сереной. Все остальные слишком потрясены смертью Фриды и ранением Зарина.

– Почему никто не предупредил о шторме? – спрашиваю я Серену, пока та с нахмуренным лицом смотрит Аттикусу вслед.

– Собираюсь это выяснить. Отведи Калипсо в гнездо. Она отлично справилась, и ты тоже. Не позволяй его плохому настроению сбить себя с толку. Ты все сделала правильно. Просто он едва не получил сердечный приступ.

– Почему?

– Потому что сам не понимает, что для него лучше, – загадочно отвечает она и следует за ним.

Я ухаживаю за Калипсо и угощаю ее особенно вкусными яблоками. Потом направляюсь к отцу. Нам пора поговорить.

19

Молодой командир крыла, дежуривший у апартаментов отца, открывает мне двери. Изнутри доносится негромкая музыка и звон бокалов. Когда я вхожу, то сразу замечаю нескольких офицеров, пару преподавателей и профессоров, а также Эмбер, чья широкая улыбка исчезает сразу, как только она понимает, что это всего лишь я.

– Не хотела вам мешать, – говорю я. Моя форма сильно выбивается на фоне вечерних нарядов, но отец спасает меня:

– Дорогая, мы ждали Аттикуса, но и тебе мы тоже рады.

Только не Эмбер.

– Я на минуту. Хочу поговорить с тобой.

– Конечно. Бокал вина? – Он подзывает слугу, и тот тут же приближается к нам, держа поднос с двумя бокалами красного и миской чипсов. Я хватаю бокал и миску, потому что от полета и предстоящего разговора у меня сводит желудок, а еда, как показывает практика, лучше всего помогает с этим. – Пойдем в мой кабинет, – тихо предлагает отец, положив ладонь мне на спину.

– Прости, – говорю я, как только дверь за нами закрывается. – Я не знала, что ты занят. – Я нервно кручу пальцами одну из цепочек на шее. – У нас сегодня была гонка.

– Знаю.

– Так ты в курсе, что начался шторм? Непредвиденный.

Отец медленно кивает:

– Валериан доложил. Этого не должно было случиться.

– Один рекрут погибла. Другой серьезно ранен. – Сказать это вслух – значит признать, что все это реально. Именно мое упрямство стоило Фриде жизни.

– С тобой все в порядке? – Отец проводит рукой по волосам.

– Да. – Я делаю несколько глотков вина, которое тут же ударяет мне в голову. Я все еще на взводе. Надо было отказаться.

– Аттикус пришел тебе на помощь? – Под глазами отца я впервые замечаю серые тени. Он выглядит бледнее обычного. Все это его сильно изматывает.

– В каком-то смысле – да. Хотя я не была в опасности. Прости.

– Не извиняйся. Сегодня днем он поссорился с Эмбер. Она хотела, чтобы он исключил тебя из плана тренировок. Он отказался.

И что он пытается этим сказать?

– Может быть, он считает, что я способна стать штормовиком. Это не значит, что у него остались ко мне чувства.

– Остались, милая моя.

Я делаю еще один глоток вина.

– Ты сам сообщишь родителям Фриды? – Я ведь даже не знаю, из какой башни она родом. Аттикус будет корить себя за ее смерть и возьмет всю вину на себя.

– Да, это ужасно, но кто-то из рекрутов погибает каждый год. – Отец допивает вино и ставит бокал на стол. – Тот, кто выбирает этот путь, знает, на что идет. А если мы не будем бороться, то погибнут все, – добавляет он уже мягче. – Боюсь, у нас осталось всего несколько недель.

Я отступаю назад, широко раскрыв глаза:

– Несколько недель до чего?

Он тяжело сглатывает и отходит за письменный стол, словно прячась за ним.

– До конца всего. На южном континенте из-за жары погиб урожай. Восточный накрыли приливные волны. Ты должна рассказать Аттикусу, как сильно он тебя ранил. Как ты была разбита после его ухода. Сыграй на его чувствах. Иначе я не смогу спасти наш народ.

А что будет с людьми? Но этот вопрос я не задаю – уже знаю ответ на него. Мы не можем их спасти. Они сами виноваты в том, что сейчас происходит. Они не ценили ни этот мир, ни его законы.

– У мальчишки доброе сердце, не в пример его отцу, – твердо говорит папа. – Последние три года, когда мы пересекались, он каждый раз расспрашивал о тебе. Я ничего ему не говорил. Но это и натолкнуло меня на мысль, что ты – ключ ко всему. Ты до сих пор важна для него.

Я хмыкаю. Едва ли.

– Даже если это не так, – настойчиво продолжает отец, – у него хотя бы останется чувство вины. Используй его. Мы не хотим войны. Только переговоров. Они должны отдать нам другой мир.

– А если никакого другого мира нет? – Я ставлю пустой бокал, но оставляю себе миску с чипсами. – Легаси тоже погибла. – Хотя Никос просил меня молчать, отец должен знать. Я мысленно прошу у него прощения.

Отец удивленным не выглядит.

– Астрономы уже сообщили об этом. Мы не хотим, чтобы это стало достоянием общественности – лишь усилит панику.

– Но если я не справлюсь, если Этернити падет, люди должны хотя бы иметь шанс попрощаться. Оставлять их в неведении – неправильно. Если мы растратили все миры, что у нас были, нам больше некуда идти.

– Еще есть миры, которые не погибли, – говорит он с абсолютной уверенностью. – Я многого от тебя прошу, знаю. Но сейчас речь идет о спасении нашего народа. И я сделаю все, что в моих силах.

У меня скручивает живот. Что заставляет меня колебаться, если на кону стоит буквально все? Я на секунду зажмуриваюсь.

– Я попробую. Можешь на меня рассчитывать.

Во взгляде отца мелькает облегчение, полное и всеобъемлющее.

– Спасибо.

– Поблагодаришь меня, когда доберемся до Инфинити и ты договоришься о новом мире для нас.

Он улыбается:

– Значит, поблагодарю тебя еще раз.

Когда я возвращаюсь в комнату, взгляд Эмбер пронзает меня, словно отравленная стрела. Очевидно, Аттикус еще не пришел. Не успеваю я дойти до двери, как она догоняет меня.

– Что такого срочного тебе нужно было обсудить с отцом? – спрашивает сестра, держа какой-то розовый коктейль.

– Не твое дело.

– Ты постоянно тратишь его время. – Она с демонстративной небрежностью крутит бокал в пальцах. – Кстати, обед с Аттикусом прошел замечательно. Он пообещал свозить меня в Искалис.

– Рада за вас.

– А мы и рады. Потом полетим в Киму. Там есть один домик прямо на побережье... – Она ждет, когда я посмотрю на нее. – Там нас никто не потревожит. Это была его идея, кстати.

– Надеюсь, этот домик не смоет следующей волной, – шиплю я и вылетаю из отцовских апартаментов.

Прежде чем отправиться в город на сбор времени, я возвращаюсь в общежитие за свитером. Нехватка ресурсов, наконец, дает о себе знать: мои пальцы заледенели, как и ноги. Все тело покрылось мурашками. Горячий душ был бы как нельзя кстати, а ванна – вообще мечта. Но ни того ни другого я в ближайшие часы не получу. Только я натягиваю теплые носки и влезаю в свое самое толстое худи, как раздается стук в дверь. Если это Джуна или Уиллоу, то прогоню. У меня нет сил ни на разговоры, ни на людей.

Но за дверью стоят не мои подруги, а Аттикус.

– Что ты здесь делаешь? – холодно спрашиваю я. Домик в Киме? Серьезно? Я не собираюсь выставлять себя дурой и говорить об этом ему, но колкость так и вертится на языке.

Он ничего не говорит – просто отодвигает меня и входит в комнату.

– Уютно, как и всегда, – замечает он, бросив взгляд на неубранную постель, заваленный бумагами стол и мокрые полотенца на полу.

– Не всем же быть такими фриками, как ты, и раскладывать ручки параллельно друг другу, – огрызаюсь я. Вот тебе и хваленая вежливость. Он всегда раскрывает мои худшие стороны.

Аттикус с хищной грацией приближается ко мне, и я невольно отступаю обратно к двери.

– Не беси меня.

Это я-то бешу его?

– Чего ты от меня хочешь?

– Вопрос скорее в том, куда ты собралась. Не похоже, будто ты готовишься ко сну. – Он хмурится. – Ты с кем-то встречаешься?

– Надеялся застать меня в прозрачной тряпочке? Ошибся комнатой, друг мой. Эмбер этажом выше.

Он усмехается:

– Не думал, что мы с тобой друзья.

Я упираюсь спиной в дверь.

– И никогда не будем.

– Тогда кто мы друг другу? – Он упирается ладонью в дверной косяк у меня над плечом и подходит настолько близко, что может коснуться моего лба своим. Но не делает этого.

Я стараюсь не вдыхать его запах. Он пахнет штормом, по́том и адреналином – сочетание, которое не потеряло своей привлекательности и по-прежнему сводит меня с ума. Я хочу облизать его, сверху донизу. Эта мысль приходит так внезапно, что мне становится жарко.

– Ты мой тренер, – выдавливаю я, потому что ни на что больше не способна. Ни сил, ни решимости у меня не осталось. Я понимаю, что должна обвить его шею руками и поцеловать, чтобы напомнить ему о том, что у нас когда-то было и что он потерял. Но, даже несмотря на данное отцу обещание, не могу этого сделать. Не потому, что не верю в результат – все бы сработало. Я вижу, как дыхание Аттикуса становится все тяжелее, а взгляд затуманивается. Он зол на меня, возможно, и на себя тоже. Но все равно желает. Именно так он смотрел на меня когда-то давно, за секунду до того, как раздеть и поцеловать. Он всегда при этом был очень внимателен и никогда не упускал ни одного участка моего тела. Я сжимаю бедра, но не делаю того, что должна. Не хочу запятнать чувства, которые мы делили друг с другом. Хотя он сам их давно растоптал. Да, после него я спала с другими – с мужчинами, которые ничего для меня не значили. Но с Аттикусом... я не могу заниматься бессмысленным сексом.

Он все же прижимается своим лбом к моему, а затем ударяет кулаком по двери рядом с моей головой. Дерево вибрирует подо мной. Мое тело напрягается. Я поднимаю руки, почти касаясь его... но тут же опускаю их. Если прикоснусь к нему, то не смогу остановиться.

– Мне не стоило возвращаться, – шепчет он, полностью выбивая меня из колеи.

– Почему тогда вернулся? – спрашиваю так же тихо.

– Потому что должен был.

– Потому что мой отец тебя попросил? Потому что хочешь Эмбер? Потому что твой отец потребовал?

Аттикус презрительно фыркает и, не открывая глаз, качает головой. Значит, нет.

– Потому что не мог иначе.

– Прежде чем продолжишь, сразу предупреждаю: не смей говорить, что не мог держаться от меня подальше. Скажешь так – получишь по морде.

Он коротко смеется, а когда снова открывает глаза, тусклый блеск из них исчезает. Он осторожно кладет ладонь мне на щеку, и это невинное прикосновение отзывается во всем моем теле.

– Я в первую очередь полюбил тебя за твой острый язык. – Он нежно проводит большим пальцем по моим губам, наклоняется ниже, и я точно знаю, что случится дальше. Ничего невинного. Сначала это легкое касание. Его губы на моих губах. Мои веки, дрожа, закрываются.

– Это вообще-то не комплимент, – удивленно шепчу я, пытаясь уцепиться хоть за одну разумную мысль и вспомнить, почему это правильно и неправильно одновременно. Я не злопамятна и не хочу причинять ему боль. Но сделаю это, чтобы сдержать обещание, данное отцу.

– Ты могла погибнуть. Как Фрида. – Боль в его голосе так сильно похожа на мою собственную, что я позволяю ему продолжить. Он снова целует меня и опускает руку мне на талию, проникая под худи и футболку. Я чувствую тепло его ладони на обнаженной коже, и все мои разумные помыслы рассыпаются в пыль. Когда он раздвигает пальцы, я без колебаний хватаю его за рубашку и притягиваю ближе. Я так скучала по нему – по его поцелуям, нежным и жадным одновременно, будто он хотел заявить на меня права и утверждал, что он тоже мой. Меня накрывает волна желания. Такая обжигающая и неудержимая, что перехватывает дыхание. Я не могу больше ждать – это слишком болезненно. Но еще больнее отказать себе в удовольствии. Аттикус стонет мне в губы, и этот звук проносится по телу тысячью дрожащих всплесков.

– Снимай, – требую я, пытаясь стянуть с него рубашку. Я даже не успеваю моргнуть, как он уже обнажен. Зеленые линии времени переплетаются на загорелой коже. На правом соске сверкает кольцо. Раньше его не было. Я наклоняюсь, облизываю его и слегка прикусываю, чтобы потянуть на себя. Его рычание звучит почти по-звериному.

– Руки вверх. – Похоже, мы разучились разговаривать целыми фразами. Аттикус одним рывком снимает с меня футболку и худи и тут же опускается на колени. Его ладони обхватывают мою талию. Он оставляет поцелуи у меня на животе и расстегивает пуговицы на джинсах – так медленно и мучительно. Я запускаю пальцы в его темные волосы, и в этот момент он замирает. Его губы отрываются от моей кожи.

Я смотрю на него вниз. Дымчато-серый цвет его глаз превратился в гранитный.

– Что такое? – Если он сейчас уйдет, я за себя не отвечаю.

– Твое время... – Он сжимает и разжимает руки, словно хочет отпустить меня, но не может. Его грудь тяжело вздымается.

– Его достаточно, – возражаю я и слегка выгибаюсь ему навстречу.

– У тебя его вообще нет. – Аттикус встает. – Одевайся, возьмем немного из твоего хранилища.

– Оно пустое, – с вызовом говорю я, а потом хватаю худи и вытаскиваю футболку.

Я не могу даже посмотреть на него – мне так стыдно и неловко, что я едва дышу. Как он мог просто остановиться? Я же готова продолжать, пусть хоть конец света случится.

– Эйвери. – Его голос дрожит, но меня это не волнует. – Тогда позволь мне дать тебе немного времени.

– Это запрещено. И все это вообще было ошибкой.

Он бледнеет.

– Нет тут никакой ошибки. Ни для меня, ни для тебя. Я тебя слишком хорошо знаю.

Я с горечью смеюсь и прячусь за сарказмом, лишь бы не расплакаться.

– Ты больше ничего обо мне не знаешь.

– Я знаю тебя вдоль и поперек, – говорит он с излишней уверенностью в голосе.

Но теперь во мне поднимается злость.

– Ты знал меня. Три года назад. Но ты бросил меня и так и не объяснил почему. Так что тебе сейчас лучше уйти. – Я отталкиваю его от себя, подхожу к столу и начинаю лихорадочными движениями наводить порядок, хотя перед глазами все плывет от слез. Я продолжаю отчаянно моргать.

Аттикус кладет руки мне на плечи и зарывается лицом в мои волосы.

– Я хотел остаться. Но не мог.

Потому что боялся, что отец узнает его тайну? Неужели он уже тогда знал, что унаследовал дар от своего отца? У нас с ним никогда не было будущего. И сейчас его тоже нет. Разве что он будет честен и сам мне все расскажет. Поможет нам.

Но я также лгу ему, умалчивая то, что знаю. Если бы это не касалось тысяч людей, я бы пошла на риск. Пережила бы, если бы он снова исчез, в этот раз навсегда. Только сейчас речь идет не обо мне, а обо всем нашем народе. К сожалению, совместное будущее невозможно построить на лжи.

– Я устала, – говорю я более примирительным тоном. – Давай поговорим в другой раз.

– Как хочешь. – Аттикус целует ямочку у меня под правым ухом, и я едва не разворачиваюсь, чтобы принять и его время, и все остальное, что он готов мне дать. Но если добьюсь цели, то он почувствует себя преданным. А я не хочу, чтобы он думал, что я использую его. Лучше так.

– Спокойной ночи.

Я отказываюсь от своего плана пойти в город и собрать немного времени, потому что слишком взволнована. На сегодня мне хватит острых ощущений.

20

Следующим утром, пока направляюсь в архив, я не могу выбросить из головы одну мысль: мне не стоило отталкивать Аттикуса. Я должна была заглушить совесть и перестать размышлять о том, что обязана сделать. Надо будет поговорить с ним позже – узнать, сильно ли он на меня обиделся. Наверное, вряд ли. Он из тех, кто спокойно принимает отказ. Тем более он до сих пор не объяснил, почему тогда исчез и бросил меня. Эта тайна висит между нами – такая же незыблемая, как одна из тринадцати башен времени.

Во всем этом кошмаре виноват только его отец. Я отлично помню ту проклятую ночь, когда он, как все думали, погиб. Теперь я знаю, что он предал нас. Я прислоняюсь к стене лифта и игнорирую младших рекрутов, которые заходят следом.

Ветер был настолько сильный, что заставлял всю нашу башню ходить ходуном. Ливень не давал разглядеть небо. В то время мы еще жили вместе, как настоящая семья. Мама зашла ко мне и решила, что я сплю. Но я не спала. Я завернулась в одеяло и тайком поднялась по лестнице в гнездо. Там было непривычно тихо: стартовая площадка закрыта, а все штормовики сражались со штормом на пегасах. Тогда я впервые подумала о том, насколько слаб мой природный дар собирателя. Я села у одного из гнезд и стала ждать возвращения отца. Сейчас уже не помню, сколько времени прошло. В какой-то момент рампа открылась, и первые штормовики начали возвращаться. Измотанные, с встревоженными лицами. Шторм уже не бушевал так, как раньше, но все еще казался яростным. У многих из них просто не осталось времени, чтобы чинить ленты. Вскоре вернулись почти все. Воцарилось траурное молчание. Потерь оказалось больше, чем когда-либо. Я подкралась к Ноксу – он уже тогда был смотрителем конюшни – и потянула его за рукав.

– Где папа? – спросила я его.

Он положил руку мне на плечо.

– Я потерял его из виду, – ответил он. – Тебе нужно быть сильной, Эйвери. Ради мамы. Ради братьев и сестер.

– Он вернется, – упрямо возразила я, не желая принимать то, что он пытался до меня донести. – Он всегда возвращается.

– Пока да. Но сегодня они с Гаретом забрались выше, чем когда-либо. Я не видел людей храбрее.

Прошел почти целый час, прежде чем отец приземлился на стартовую площадку. Его форма была изодрана в клочья, кровь покрывала пальцы и заливала лицо. В глазах застыла сильнейшая боль. Но стоило ему увидеть меня – босую, укрытую глупым пестрым одеялом, – как он тут же расправил плечи. Я подбежала к нему, едва он успел спешиться, и обхватила руками, поддерживая его, когда он пошатнулся. В тот момент я поклялась всегда быть для него опорой. Он положил руки мне на плечи и срывающимся голосом произнес:

– Гарет Мэверик погиб. Он пал как герой и навеки останется в памяти народа. Он отдал за нас жизнь. Почтим его, следуя его примеру и служа Хроносу.

Все мужчины и женщины опустились на колени и склонили головы. В гнезде воцарилась тишина. Только благодаря ей я услышала приглушенный всхлип. Обернувшись, увидела Аттикуса. На нем была форма штормовика, хотя ему только исполнилось шестнадцать и он еще даже не начал обучение. До той памятной встречи – когда его привел отец – я видела его лишь пару раз. Жалость глубоко вонзилась мне в сердце. У него не было ни матери, ни братьев с сестрами. Я хотела подойти к нему, но в тот момент вернулся Персей. Он был изранен. На теле у него виднелись глубокие полосы, оставшиеся от лент времени. Одна из них проходила поперек головы. Крылья были почти полностью изорваны. Чудо, что он вообще выжил. Аттикус бросился к нему и обнял за шею, а затем увел и неделями выхаживал жеребца. Аттикус огрызался на всех, кто подходил слишком близко. Однажды они оба исчезли без труда, и только спустя время он появился в Акинфосе уже как рекрут. В умном, уверенном и привлекательном мужчине я с трудом узнавала угрюмого, сердитого мальчишку. В свои семнадцать лет я просто влюбилась в него по уши, но так и не поняла, почему он выбрал именно меня, ведь мог заполучить любую.

Когда же он узнал, что его отец вовсе не погиб, а предал нас? Что никаким героем он не был, пусть даже вся Этернити поклонялась ему, потому что мой отец не смог сказать правду...

Я не хочу, чтобы Аттикус отвечал за грехи своего отца. Но разве он сам не видит, что этот конфликт нас уничтожает?

Когда я прихожу в архив, Никос уже поджидает меня.

– Привет, – говорит он серьезно. – Вчера ты не очень умно поступила.

– Что ты имеешь в виду?

– Оставить почти все свое время, а потом еще участвовать в гонке... Ты в своем уме?

Я кладу руки на стеклянную стойку, чувствуя, как время пульсирует по хронотрубам. Почти у каждой станции стоят собиратели, которые вернулись с ранней смены: они начинали собирать время с рассвета. Если не сдам экзамен на штормовика, то такой станет моя жизнь. Сейчас у меня ни один день не похож на другой: лекции, семинары, тренировки с Калипсо и полеты. Однако распорядок дня собирателя строго организован. В конце концов, они все уйдут.

– Я не выполнила норму, – объясняю я. – И не ожидала, что начнется шторм. А про гонку узнала уже после того, как сдала время.

Он наклоняется ближе и понижает голос, чтобы остальные не слышали:

– В следующий раз, если будет что-то срочное, приходи ко мне. Ты знаешь, где моя комната.

Я никогда не видела его таким злым.

– Но я же пришла.

– Вот именно. – Он печатает на планшете. – У тебя полный запас, – добавляет он громче, чем нужно. – Сколько тебе нужно?

Я хмурюсь:

– Мой запас...

– Четыре дня? – Он бросает на меня такой взгляд, что я тут же замолкаю.

– Должно хватить, – невозмутимо отвечаю я. В этот момент у него за спиной появляется Деклан и заглядывает через плечо.

– Такая старательная, мисс Асланидис, – нахмурившись, говорит он. – Продолжай в том же духе.

В стеклянной панели открывается отсек, внутри которого сияет темно-красный кристалл времени. Я кладу на него ладонь. Никос продолжает что-то усердно печатать.

– Откуда это? – шиплю я. – Не вздумай во что-то влипнуть из-за меня.

Он слегка усмехается:

– Это не я, а один очень злой и расстроенный человек, чье имя мы называть не будем. Прошлой ночью он постучал в мою дверь и выглядел, скажем так, немного невменяемым. Но был весьма настойчив. Он притащил меня сюда почти за шиворот и потребовал заполнить твое хранилище. Мне пришлось взломать систему, но, думаю, следов не осталось.

Жар растекается у меня по щекам.

– Эм... – Не очень-то красноречиво.

– Можешь не объяснять, – отмахивается Никос. – Вряд ли найдется тот, кто смог бы противостоять его шарму. – Едва он произнес это, как лицо у него тускнеет. Я уже замечала это раньше. Он напоминает мне улитку, которая прячется в раковину каждый раз, стоит к ней только прикоснуться.

– Хочешь мне что-то сказать? – осторожно спрашиваю я. Время пульсирует во мне, и его энергия заполняет каждую клетку моего тела. Я ощущаю себя так, словно проснулась от солнечных лучей, касающихся кончика носа, а где-то рядом щебечут птицы. Вот только солнца больше не видно из-под завесы дыма и смога, а чириканья не слышно почти никогда.

– Нет. Мы закончили, – говорит он, не глядя на меня. Вместо этого еще яростнее щелкает по планшету. – Увидимся позже. – Он подзывает следующего собирателя, стоящего за моей спиной.

Я так поглощена своими проблемами, что упускаю из виду нечто совершенно очевидное. Никос чувствует себя одиноко. Роуэн даже несколько раз пытался его с кем-нибудь свести. Никос же каждый раз утверждал, что дома его ждет любимая девушка. Вот только он никогда не называл ее имени и не показывал фотографий. А что, если... он говорил нам не всю правду. Мы обязаны оставлять потомство, но это ведь не о чувствах. Каждый должен иметь право любить того, кого хочет. Но декрет был принят ради выживания: мы должны передавать дары. Именно поэтому идея брака Эмбер и Аттикуса кажется такой жизнеспособной. Хотя теперь я понимаю, что дело не в его способностях штормовика, а в том, что он прыгун. Конечно, никто не гарантирует, что Эмбер родит ребенка с такими же дарами, но шанс намного выше, чем если бы она вышла замуж за обычного человека. Стоит ли мне спросить Никоса прямо или подождать, пока он сам не будет готов открыться? Обидно, что он до сих пор этого не сделал. Неужели он недостаточно нам доверяет?

Я отправляюсь на семинар по науке времени. Этот предмет посещают только собиратели. Я ни с кем из них особо не общаюсь, поэтому просто сажусь за свободный стол и надеюсь, что место рядом со мной никто не займет. Леда входит в аудиторию последней и устраивается со своими подругами. Если Никоса и правда никто не интересует, неужели он думает, что мы будем хуже к нему относиться, если узнаем правду? Или вообще перестанем общаться? А если я поговорю с ним об этом, ему будет неудобно? Он должен знать, что мы принимаем его таким, какой он есть. Ему не нужно врать.

Входит профессор Немеа. Из всех преподавателей я больше всего не люблю его. Он высокий, худощавый, с черными сальными волосами длиной до плеч. Его ядовито-зеленые глаза сужаются в щелки каждый раз, когда кто-то не знает ответа, а крючковатый нос почти касается верхней губы. Он одет в черную мантию, которая делает его похожим на ворона. Когда он поднимает руки, чтобы нарисовать на доске круг, рукава съезжают, обнажая покрытые шрамами времени предплечья. Цвет его линий указывает на то, что он собиратель, но шрамы дают понять, что он когда-то тоже сражался. Хотя сам об этом никогда не говорит.

Внутри круга он чертит цифры от одного до двенадцати и две стрелки. Это часы, и именно с них он начинает каждую лекцию. Понятия не имею почему. Возможно, это одна из его многочисленных причуд. Раньше, до появления шлемов виртуальной реальности и смартфонов, люди якобы носили на запястье часы, чтобы знать, который час. Странно, ведь нам для этого не нужны никакие устройства. Мы сами же как идеально настроенные часы, если хотите.

– Поскольку ваше обучение близится к завершению, мы начнем повторение тем, которые могут попасться на экзамене, – скучающим тоном сообщает он. – Кто нам расскажет, почему сейчас мы собираем время с людей быстрее, чем раньше?

Я откидываюсь на спинку стула. Мы знаем это с первого курса, а сейчас у меня есть мысли поважнее. Снаружи пролетает почти целая когорта штормовиков. Аттикус и Эмбер с ними. Неужели он правда собирается вместе с ней отправиться в Искалис и Киму? Эмбер наверняка соврала, чтобы задеть меня. Если так, то это вообще невозможно сделать до окончания всех экзаменов. Я спрошу его об этом при первой же возможности и поблагодарю за его время.

– Они всегда живут надеждами о будущем, – отвечает Джулия, сидящая прямо передо мной. – Поэтому не умеют ценить настоящее.

– Верно. А почему так происходит? Мисс Асланидис, вы хотите что-то добавить... или на улице происходит нечто особенно увлекательное?

– Ничего. Люди никогда не останавливаются и почти не наслаждаются моментом, – машинально отвечаю я. Это знает каждый ребенок.

– Правильно. Но почему?

Один из парней на первом ряду поднимает руку:

– Они перестали задавать себе временные маркеры, поэтому потеряли ориентиры. Настоящее стало точной копией прошлого.

– Да-да, – нетерпеливо прерывает его профессор Немеа, расхаживая по аудитории. – Подумайте. Вы бываете там достаточно часто. Вы знаете людей.

Повисает мертвая тишина. Действительно ли мы знаем их? Мы же с ними никогда не общаемся. Откуда нам знать, что ими движет? Я вспоминаю Доменика и ту девушку, которая отправилась за своим парнем в притон. Как ее звали? Малия. Надеюсь, сейчас с ней все хорошо.

– Что изменилось по сравнению с прошлым?

Я медленно поднимаю руку, и профессор кивает, давая мне слово.

– Они ведут все больше войн. Это порождает страх перед неопределенным будущим. Климат меняется, и никто из них не хочет признавать, что мир гибнет.

– Да. Но почему они позволили этому случиться? – снова спрашивает Немеа.

– Сильные мира сего всегда хотели больше власти, – выкрикивает кто-то, – а остальные просто не остановили их.

– А почему не остановили? Это же было важнее всего, разве нет? – Голос профессора становится более настойчивым.

Я снова поднимаю руку:

– Потому что они были заняты другим.

Несколько парней прыскают со смеху.

– Заняты? С ума сошла? – спрашивает Леда, злобно ухмыляясь. – Как они могли не увидеть, что их просто эксплуатируют?

Глупая корова.

– «Заняты» – не совсем верное слово, – говорю я. – Но из истории мы знаем, что раньше люди довольствовались тем, что у них было, и тем, кем они были. С приходом технологий все изменилось, и они стали ненасытными.

– И что в этом плохого? – обернувшись ко мне, интересуется Джулия. – Это же нормально?

– Вроде да, – подтверждаю я. Никто из собирателей не задается вопросом, хочет ли он быть кем-то другим. Я – исключение из правил, и именно поэтому у меня нет среди них близких друзей. Они все считают меня странной. – Но когда появляется шанс стать чем-то бо́льшим, обладать бо́льшим, ты постоянно гонишься за будущим, в котором ты будешь богаче, красивее, популярнее, успешнее, стройнее – да кем угодно. Ты отказываешься от настоящего, чтобы однажды стать кем-то, кто будет выделяться из толпы.

Леда хихикает:

– Тебе ли об этом не знать. Ты всегда считаешь себя особенной.

Я что, и правда такая? Наверное, с ее точки зрения все так и есть.

– Я не считаю себя особенной, – спокойно отвечаю я. – Просто верю, что как штормовик была бы полезнее своему народу.

– В декретах не написано, что ты можешь выбирать себе дар, – парирует она.

Профессор Немеа, усевшись на край стола, внимательно слушает нашу дискуссию.

– И почему не написано? Почему наши мудрецы приняли именно такое решение?

Я хмурюсь. Мы же только что о людях говорили, при чем тут теперь мы?

Никто ему не отвечает.

– Потому что, – он встает и вплотную подходит к первой парте, – если ты всегда стремишься быть лучше, красивее, успешнее или быстрее, то постоянно находишься в соревновательной гонке. Со всеми вокруг. А что происходит, когда ты сосредотачиваешься только на себе?

– Остаешься один, – отвечает Джулия.

– Человек перестает думать о том, что может сделать на благо общества, – только о том, что хорошо конкретно для него, – добавляю я. Каждое слово обжигает мой рот, словно кислота. Он поднял эту тему специально для меня? Я эгоистка? Я не вижу себя такой, но моя точка зрения не объективна.

Профессор Немеа довольно улыбается, а поскольку он никогда этого не делает, я тут же настораживаюсь.

– Каждый отдельный человек сегодня сильно переоценивает себя. Себя и то, чего он может достичь в своей ограниченной жизни, – говорит он таким ледяным голосом, что у меня по коже бегут мурашки. – Большинство из них только и делает, что говорит и мечтает о вещах, которые абсолютно неосуществимы. Вы правы: они уже давно не думают о благополучии собственного мира. Их заботит лишь то, как обогатиться и реализовать себя лично. – Его тон становится пренебрежительным. – Но у вида, который больше не способен формировать общее настоящее, нет будущего.

В аудитории повисает тишина. Каждый из нас четко знает свое место в сообществе. Каждый из нас стремится исполнять отведенную ему роль на благо всех. Я почесываю шею. Вот только я не могу довольствоваться тем, что уготовил мне Хронос. Я хочу большего. Гораздо большего. Что это говорит обо мне?

21

В тот день я покидаю башню с двумя целями: собрать достаточно времени, чтобы вернуть долг Аттикусу, и навестить Малию. Мне хочется узнать, как она. Ее парень, скорее всего, уже умер. А есть ли у нее другие близкие? Например, тот, второй парень, который тогда ворвался в комнату... Они были друзьями? Кто-нибудь вообще заботится о ней? Урок профессора Немеа не выходил у меня из головы. Что, если бы каждый хронист был похож на меня и не принимал свой дар? Существовали ли бы мы тогда вообще? Наши декреты и предписания очень строги, но на то есть веская причина. Они объединяют нас. Возможно, мы не всегда вольны решать сами, но зато правила дают нам уверенность.

Автобус останавливается прямо передо мной, и я захожу внутрь. Конечно, можно поехать в Неа на метро, но в последнее время электричество отключается все чаще, а я не горю желанием сталкиваться с отбросами, обитающими в тоннелях. В автобусе, как и всегда, душно, и он набит людьми, которые тупо пялятся в свои мобильные устройства. Я вытираю лоб от пота, как вдруг замечаю одного парня. Он выбивается из этой массы, как пятнистый пес среди стаи уличных шавок. У него светлые, почти белые волосы, спадающие на лоб, а на шее висят необычные цепочки, чем-то напоминающие мои собственные. Руки от кистей до плеч покрыты татуировками, как и его грудь. Но вовсе не это привлекает мое внимание, тем более что вся его поза буквально вопит: «Оставь меня в покое!» Он сидит один на скамье с потрескавшейся обивкой. Самое интересное в нем то, что он читает. Настоящую книгу. А рядом с ним лежат еще две. Он так увлечен чтением, что поднимает голову, только когда я останавливаюсь прямо перед ним. Он одаривает меня недовольным взглядом зеленых глаз.

Я сразу узнаю его. На секунду это даже выбивает меня из колеи. Но отступать уже поздно. Когда мы с Аттикусом отвели полуживого парня обратно в дом, он тоже был там – и смотрел на нас с такой же враждебностью, как сейчас.

– Можно сесть? – спрашиваю я, указывая на книги рядом.

Не говоря ни слова, он перекладывает их к себе на колени, а потом отодвигается к окну, будто я заразна, и продолжает читать.

– Что читаешь? – интересуюсь я, зная, что это раздражает.

– Может, тебе лучше уткнуться в телефон и оставить меня в покое? – предлагает он.

– У меня нет телефона, – спокойно отвечаю я.

Он резко поворачивает ко мне голову:

– Украли?

– Нет, – качаю головой. – У меня его никогда не было. Это пустая трата времени.

Он фыркает и осматривает всех пассажиров:

– Так думаешь только ты одна.

– Ты читаешь книгу, – просто говорю я. – Те дети, наверное, уже и не знают, что это такое. – Я киваю в сторону.

– Зато их у меня не воруют, – замечает он, и я не могу поспорить с его логикой. – И на всякий случай: у меня есть телефон. – Он достает его из кармана брюк. Но его телефон меня не интересует.

– Это у тебя что, часы? – удивляюсь я.

Он тихо смеется.

– Да-а-а, часы, – протягивает он и поднимает предплечье, чтобы я могла их рассмотреть. – Наручные. Нашел на барахолке. Правда, они не работают, и я боюсь их разбирать.

– Прямо ретро для такого, как ты, – пытаюсь пошутить я.

Парень закатывает глаза:

– Если пытаешься со мной флиртовать, то не стоит. Неинтересно.

– Ауч, – усмехаюсь я. – И часто с тобой флиртуют?

– Бывает. – Он вздыхает и захлопывает книгу, словно понял, что я не отстану.

– История математики? – читаю я название на обложке. – Серьезно?

– Это для университета. Есть что-то более захватывающее, но и это не так уж ужасно.

– Ты учишься на...

Он приподнимает бровь:

– На математика.

Этот парень настолько не соответствует стереотипам о математике, что мне становится немного стыдно за предвзятость.

– Звучит захватывающе, – без энтузиазма бормочу я. Разве он не знает, что его мир вот-вот развалится? Как он может так спокойно учить математику? Впрочем, в этом и есть прелесть человеческого мышления – продолжать жить так, будто впереди есть будущее. Люди вроде него наверняка до последнего сажают яблони во дворе.

Он усмехается, и в его зеленых глазах вспыхивают огоньки:

– Разумеется. Именно поэтому у тебя такое лицо, будто ты уксуса хлебнула. Мы знакомы? Кажется, я тебя где-то видел. Ты из Неа?

– Нет. Из центра. Просто навещаю кое-кого.

Он кивает:

– Будь осторожна. Там много тех, кто не уважает границ.

– Спасибо за предупреждение. Я справлюсь. А почему именно математика?

Парень пожимает плечами и переводит взгляд в окно. Я уже думаю, что не получу ответа, но он вдруг улыбается:

– Ты знала, что если тщательно перемешать колоду карт, то почти наверняка получится последовательность, которой никогда прежде не было?

– И ты хочешь раскрыть эту тайну? – сухо уточняю я.

– Есть и менее достойные способы прожить жизнь.

С этим, пожалуй, и не поспоришь. До следующей остановки мы едем молча, но это не тяжелое молчание. Оно даже ощущается мирным. Когда автобус останавливается, мы одновременно выходим.

– Береги себя, – говорит он, зажимая книги под мышкой. – И помни, что я сказал.

– Помню. Удачи с расчетами. Есть еще одна странная задачка напоследок?

– Задачки нет. Но вот тебе интересный факт: если в комнате находятся двадцать три человека, вероятность того, что у двоих из них совпадают дни рождения, больше пятидесяти процентов. – Он пятится спиной вперед, улыбаясь мне. – Попробуй проверь.

Я громко смеюсь, и он подмигивает мне. Потом поворачивается и растворяется в потоке пешеходов. Если навещу Малию, возможно, встречу его снова. Они, похоже, очень близки, и он вполне может быть хорошим другом.

Следующие два часа я брожу по крупнейшему рынку Неа, разглядывая товары на лавках, где можно найти почти все: от старой мебели разной степени обшарпанности до посуды, одежды и множества украшений. Меня же интересуют только те из них, что собраны из старых деталей. Я выбираю медальон на медной цепочке, с обеих сторон украшенный шестью черными бусинами, и плачу за него полную цену в десять таларов, даже не торгуясь. Женщина за прилавком на последнем сроке беременности, а рядом с ней на грязном покрывале играет девочка не старше двух лет, и она кашляет так, будто у нее вот-вот откажут легкие.

– Вам стоит отвести ее в больницу, – осторожно говорю я.

– Бесполезно. – Женщина закусывает дрожащую губу. – Это легкие.

– Мне жаль, – шепчу я и, схватив цепочку, поспешно отхожу от прилавка. Жизнь этих людей меня не касается. Это первое, чему учится каждый собиратель. Люди сами несут ответственность за свою судьбу. В это трудно поверить, когда тебе всего два года и ты еще даже не успел с этой судьбой встретиться.

Проходя мимо прилавка со старыми настольными играми, я обнаруживаю потертую колоду карт и не могу удержаться от покупки.

К тому моменту, когда на город опускаются сумерки, мои линии времени становятся темнее, чем когда-либо прежде. На самом деле я должна возвращаться обратно в башню, но вместо этого иду к дому Малии. Я долго не могла вспомнить имя того парня, но в конце концов оно всплывает в голове. Малия назвала его Тристан. Довольно воинственное имя для математика.

Я приближаюсь к вилле и сразу слышу слабую музыку, доносящуюся сквозь заросший сад. Железный забор, отделяющий участок от улицы, едва держится прямо. По обе стороны от тропинки, ведущей к лестнице, кто-то воткнул в землю несколько факелов – удачная идея, иначе в темноте я легко бы свернула себе шею. Любопытство ведет меня на звуки гитары, и я выхожу на задний двор, который выглядит более ухоженным. Посреди огороженных грядок находится небольшая площадка с засохшей травой. По центру разожжен костер, вокруг которого устроилась дюжина ребят. Днем у нас обычно очень жарко, но с наступлением вечера становится ощутимо прохладнее. Я замечаю нескольких парней и девушек не старше двадцати пяти лет и четверых детей. Все они сидят или лежат на одеялах, переговариваясь вполголоса, пока один из парней перебирает струны гитары. Я прислоняюсь к стене дома и просто слушаю. Музыка прекрасна.

– Можешь подойти ближе к огню, – слышу я голос за спиной и вздрагиваю, прежде чем обернуться.

Малия узнает меня, и ее глаза удивленно расширяются:

– Не хотела тебя пугать.

– Все в порядке.

– Ты в тот раз так быстро исчезла, что я даже не успела тебя поблагодарить, – продолжает она.

– Не нужно.

– То, что ты тогда сделала... это было не обязательно.

Если бы она только знала, насколько права!

– Твой парень... – начинаю я, но не знаю, как сформулировать предложение.

– Яэль сейчас в лучшем месте, – шепчет она. Ее голос дрожит. – По крайней мере, так я себе говорю, когда слишком сильно скучаю по нему.

– Мне очень жаль. – Я не говорю ей, что этот «лучший мир», за который люди так отчаянно цепляются, всего лишь иллюзия. Его не существует. Когда у человека заканчивается время, он просто умирает. И больше ничего. Конец. У них есть лишь одна-единственная жизнь. И ее продолжительность зависит исключительно от того, как они ею распоряжаются.

– Хочешь присесть к огню? – Только сейчас я замечаю у нее в руках кувшин. – У нас есть немного разбавленного вина, но я добавила апельсин. Если хочешь...

Разумнее было бы попрощаться, но вместо этого я киваю, и она улыбается так, будто действительно рада меня видеть. Когда я подхожу вместе с ней к костру, все остальные немного пододвигаются и смотрят на нас снизу вверх.

Малия наливает вино в маленький стакан и передает мне.

– Это... – Она наклоняет голову в мою сторону.

– Эйвери, – представляюсь я. – Эйвери Асланидис.

– Она помогла мне с Яэлем. Я вам про нее рассказывала.

Раздается удивленный ропот.

– Здорово, что ты вернулась, – говорит парень с гитарой. Волосы у него собраны в пучок, а темные глаза внимательно изучают меня. – То, что ты сделала, просто потрясающе.

Я не знаю, что на это ответить.

– Привет, Эйвери, – приветствует меня темноволосая девушка с кожей цвета пустынного песка. Для жителей Акинфоса такой оттенок – большая редкость. Должно быть, она на год-два младше меня. Она встает с пледа, который делила с двумя мальчишками, похожими друг на друга как две капли воды. Я с интересом разглядываю их. У хронистов никогда не бывает близнецов. Наши предки считали, что они всегда являются противоположностями: один рождается с положительными качествами, а второй – с отрицательными. А поскольку при рождении невозможно понять, кто есть добро, а кто зло, то убивают сразу обоих. Жестоко, но если бы их оставляли в живых, то один мог бы повлиять на время другого и нарушить равновесие.

Девушка подходит ближе. В правой брови у нее сверкает серебряное кольцо. Пирсинг придает ей воинственный вид, который на первый взгляд не сочетается с платьем в цветочек, но каким-то образом выглядит круто. Она протягивает мне тарелку с печеньем, и я беру самое маленькое, чтобы не показаться невежливой. Судя по всему, они тут редко получают горячие обеды – совсем не как в башне.

– Я Финола, – представляется она. – А это мои братья. – Близнецы стоят по бокам от нее, словно маленькие телохранители. – Мы родом из-под Иссы. А ты местная? Никогда не видела тебя раньше.

Снова звучат звуки гитары, и большинство ребят возвращается к разговорам.

Исса – это приморский городок на южном континенте. В прошлом году там прошли бури и наводнения, поэтому многие жители бежали в более безопасные регионы.

– Сложно было добраться? – спрашиваю я, удивляясь тому, насколько она откровенна со мной.

На ее лицо опускается тень.

– Родители не успели. И если бы не Тристан... – Она делает паузу, но через мгновение улыбается: – Мы бы сюда не попали. Садись с нами.

Что-то в этой разношерстной компании цепляет меня, и это отнюдь не их время. Я принимаю приглашение, следую за ней к одеялу и сажусь рядом. Братья прижимаются к Финоле, а Малия устраивается по другую сторону от меня.

У хронистов полно правил, предписаний, традиций, по которым мы живем испокон веков. Мы впитываем их с детства. Эти же ребята полностью предоставлены сами себе. Как же у них это работает? Как они нашли друг друга?

– А кому принадлежит дом? – неловко интересуюсь я. – Прости, это не мое дело.

– Мы живем тут все вместе и помогаем друг другу, – мягко отвечает Малия. – Мы с Яэлем встретили Тристана на рынке. Мы только приехала из Арзура, где засуха все уничтожила. Надежды не осталось. Сначала было по-настоящему страшно находиться далеко от дома. Никто не хотел брать нас на работу, потому что чужакам не доверяют. Тристан поймал Яэля на краже, но мы были так голодны. Однако он не сдал нас полиции, а предложил комнату здесь. Я взялась ухаживать за садом, а он устроил Яэля в шахты. Первые два года все вроде шло хорошо, но потом Яэль заболел. В одиночку я бы не справилась. Мне было тяжело... но проще, чем одной.

Она права. Я ни дня в своей жизни не оставалась одна. Даже представить себе не могу, каково это.

– Я сегодня встретила Тристана в автобусе, – говорю я. – Он меня не узнал.

– У него сейчас много дел, – осторожно отвечает Малия.

– Верю. Он упоминал учебу.

Финола изумленно смотрит на меня:

– Ты уверена, что он тебя не узнал? Обычно он с чужаками не разговаривает.

– Может, я была слишком настойчива. – Я допиваю разбавленное вино, которое не особенно приятное на вкус. Внезапно ловлю себя на мысли, что в следующий раз хочу принести им хорошую бутылку красного вина. Но никакого следующего раза не будет. – Спасибо. – Я возвращаю стакан Малии. – Мне пора идти.

– Куда? Где ты живешь?

– В центре.

– Автобусы туда уже не ходят, – обеспокоенно говорит Финола. Один из ее братьев почти уснул, положив голову ей на колени.

– Поеду на метро. Оно ходит всю ночь.

– С ума сошла?

Я поднимаю глаза и вижу Тристана. Он стоит прямо передо мной, скрестив руки на груди.

– Не совсем, – парирую я.

Он садится за спиной Финолы и целует ее в висок.

– Занести его в дом? Или принести одеяло?

– Позже. Он в порядке. Мы ждали тебя, – отвечает она, прислоняясь к нему, и он нежно проводит рукой по ее волосам. Так вот почему он не флиртует – у него есть девушка.

– Пришлось задержаться. Можешь остаться на ночь, если хочешь, – обращается он ко мне. – Мы иногда пускаем бездомных. – Ласковая улыбка, которой он одарил Финолу, исчезла. На лице у него отражается настороженность, но он все равно предлагает мне остаться. Такого я не ожидала.

– Спасибо за предложение, я справлюсь.

– Не груби, – вмешивается Малия. – Она – та девушка, что помогла мне с Яэлем. Ты помнишь...

Тристан прищуривается, и выражение его лица смягчается.

– Вот почему ты показалась знакомой, – медленно говорит он. – А чего в автобусе ничего не сказала?

– А что, по-твоему, я должна была сказать?

– Не знаю. – Он проводит рукой по затылку. – Прости. Сейчас такое время – надо быть осторожным.

– Что-то подобное ты уже говорил. Даже дважды.

Финола и Малия громко смеются, а Тристан качает головой.

– Где твой парень?

– Понятия не имею. И он мне не парень. – Он намного больше – и в то же время намного меньше.

Тристан берет стакан вина, который ему кто-то протягивает.

– Тогда кто вы? Добрые самаритяне? Ходите по притонам и спасаете незнакомцев? – Когда он так говорит, все и правда выглядит безумно. – Что вы там делали? Грабили пьяниц, а потом вас совесть заела, когда увидели, что Малия не способна защитить себя? – И вот вместе с его напряжением вернулась и враждебность.

– Тристан, – укоряет его Малия. – Хватит. Она мне помогла. Это главное.

– Ага, а в следующий раз она стянет штаны с какого-нибудь бедолаги. Кто вообще просто так ходит туда?

– Обычно я снимаю штаны только с мужчин, которых хочу, – огрызаюсь я, но мой голос звучит слишком громко.

Музыка обрывается со скрипом, и парень с гитарой непристойно ухмыляется:

– Я к твоим услугам, красотка. У меня штаны даже без пуговиц. Дерни – и готово.

Я закатываю глаза, в то время как остальные разражаются смехом, который снимает напряжение.

22

К сожалению, мы смеемся лишь до тех пор, пока не раздается голос Аттикуса:

– Если тебе дорого то, что у тебя в штанах, советую больше так с девушками не разговаривать.

Я стону и тут же вскакиваю на ноги. Только его мне сейчас и не хватает!

– Все нормально, братан, – отзывается парень с гитарой, глядя на Аттикуса снизу вверх. – Это была просто шутка.

– У него напрочь отсутствует чувство юмора, – бурчу я и направляюсь к Аттикусу. Придурок... Зачем он вообще сюда приперся?

Когда я подхожу к нему, он обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я не верю, что он позволяет себе вести себя так, будто имеет на меня какое-то право.

– Такси приехало, – сообщает он. – Ты опоздала на последний автобус.

– Как внимательно с твоей стороны, милый. – Я улыбаюсь ему и одновременно толкаю его локтем между ребрами. Он даже бровью не ведет и руки не убирает.

Финола прыскает со смеху.

– Я волновался за нее, – говорит Аттикус Тристану, который тоже уже поднялся на ноги. – Она редко печется о своей безопасности.

Серьезно? Я закатываю глаза.

– Это так заботливо. – Малия слегка улыбается. – Я рада, что ты ее забрал. Тогда я и тебя успею поблагодарить. – Она приближается и обнимает его за шею. – Хороших людей сейчас мало. – Отступив, она смотрит на Тристана, но обращается ко мне: – Не сердись на него. Он просто чувствует ответственность за всех нас. Смерть Яэля далась ему тяжело.

Я не злюсь на Тристана. Не могу винить его за недоверие. Я ведь в самом деле едва не украла у них нечто более ценное, чем деньги или штаны. Но я снова загоняю эту мысль в темный уголок сознания. Сейчас не время и не место для чувства вины.

– Хочешь выпить? – спрашивает Малия у Аттикуса, но он качает головой:

– Спасибо. Нам пора. – Он берет меня за руку. – Было приятно познакомиться.

– Приходите как-нибудь еще! – кричит Малия нам вслед, пока Аттикус уводит меня прочь.

Первые несколько секунд я настолько ошеломлена, что даже не сопротивляюсь. Такое поведение на него совсем не похоже. Вот почему я не выдергиваю руку из его хватки, пока мы сворачиваем за угол.

– Ты нормальный вообще? Что это сейчас было? И откуда ты снова узнал, где меня искать? – Я скорее чувствую, чем вижу стену дома позади себя, потому что здесь, на узкой дорожке, нет ни одного факела. Однако лунного света хватает, чтобы разглядеть сверкающие злостью глаза Аттикуса.

– Я всегда знаю, где ты, – цедит он. – У меня почти безошибочное чутье на то, какую глупость ты собираешься выкинуть в следующий раз. О чем ты думала? Ты должна была вернуться несколько часов назад. Как собираешься это объяснить?

– Не твое гребаное дело, – бросаю я, внутри меня закипает гнев. – Я обязана подчиняться тебе только тогда, когда лечу на Калипсо. В остальное время ты мне не указ. Так что прекрати шпионить за мной.

– Я не шпионю. – Он сует руки в карманы, будто пытаясь удержаться от того, чтобы не придушить меня прямо сейчас.

– А что ты тогда делаешь? Это мой отец приказал тебе следить за мной? – Скорее всего, так и есть. – Или ты просто заскучал? Других дел больше нет? – Мне нужно взять себя в руки, чтобы не устроить скандал. – Я ухожу. Причем одна.

Аттикус не двигается с места.

– Я искал тебя, потому что... – Но вместо того, чтобы договорить, он берет мое лицо в ладони и целует меня. Его губы одновременно мягкие, как шелк, и твердые, словно металл. Я должна оттолкнуть его, но электрические разряды пронзают все тело, когда он ловко раскрывает мой рот и проводит языком по моему. Сердце бешено колотится. Он будто поглощает меня, да так жадно! И почему его поцелуи так сильно отличаются от всех, что были у меня раньше? Мои руки сами собой зарываются в его волосы. В воздухе разносится стон, но я не понимаю, исходит он от него или от меня. Возможно, мы стонем в унисон. Аттикус углубляет поцелуй и обхватывает меня за талию. Гладит ладонями по бокам, проводит большими пальцами по моей груди, и даже сквозь кожаную куртку я чувствую все так, будто он касается моей обнаженной кожи. Одна его рука лежит у меня на шее, вторая – под футболкой. Все происходит так быстро, как будто он пытается вернуться в тот самый момент, который сам же и прервал накануне. Я всхлипываю, и мы оба опускаемся на колени. Мне совершенно плевать на то, что трава под нами мокрая, что в любой момент кто-нибудь может нас застать, что я уже давно должна быть в башне. Все, что сейчас имеет значение, – это прикосновения и поцелуи Аттикуса.

– Я искал тебя весь день. – Его голос дрожит у моих губ. – Я сам не понимаю, как тогда смог остановиться. Пришлось принять четыре холодных душа.

– Меньше слов – больше дела, – приказываю я. Из нас двоих именно я никогда не могла насытиться. Даже когда он пытался быть благоразумным и напоминал, что нам нужно поспать.

Он смеется прямо мне в губы и стягивает с моих плеч куртку. Потом спускается поцелуями по челюсти, шее, ключицам, и каждый из них распаляет меня только сильнее. С каждой секундой мне становится все жарче. Я расстегиваю молнию на его форменной куртке и освобождаю ремни кобуры, радуясь, что при нем сейчас нет плети. Вздыхаю с облегчением, когда кладу ладони ему на живот и чувствую теплую кожу. Его мышцы напрягаются под моими пальцами, и я выбрасываю из головы мысли о том, правильно это или нет. Сейчас мы не Эйвери и Аттикус с кучей тайн, а просто мужчина и женщина, которые хотят и нуждаются друг в друге. Аттикус, похоже, думает так же – это ощущается в его дыхании, раскаленном, как лава. Он обхватывает мою грудь пальцами и нежно гладит ее, но мне не хочется нежностей. Я больше не хрупкая, не стеклянная. Когда-то я такой была. Но уже давно собрала все осколки воедино.

– Я скучал по тебе каждый день, – шепчет он между поцелуями, и я застываю.

– Не надо лгать. Ты уже получил то, чего хотел. – Голос на последних словах срывается, и я не могу сдержать нотки горечи, проникшие в слова. Глаза горят от подступивших слез, видимо, из-за гормонов, которые прямо сейчас носятся по венам.

– Я не лгу.

Как у него получается звучать так искренне? Его большие пальцы ласкают мою грудь, и я хочу почувствовать его губы там же, но все уже кончено. Если не уйду сейчас, то начну плакать, кричать и обвинять его – растеряю все свое достоинство. Он и понятия не имеет, как я тогда себя чувствовала. Да и откуда ему знать? Бесчисленные письма, в которых я рассказывала ему о том, как мне плохо, до сих пор хранятся в ящике. Как напоминание больше никогда не доверять никакому мужчине так, как когда-то доверяла ему. Днями и ночами я ждала от него весточки, но не получила ничего. Ни строчки, ни единого слова. Как он смеет сейчас говорить, что скучал?

Я отстраняюсь и дрожащими пальцами застегиваю куртку.

– Ты не скучал по мне, – говорю я гораздо меньше, чем чувствую на самом деле. – И я не верю, что ты когда-либо меня любил. – Если бы он действительно любил меня, то не причинил бы столько боли. – Ты прав. Прошлое должно остаться в прошлом. Не стоит возвращаться.

– Эйв, прошу. – Он встает вместе со мной и берет меня за руку. Его голос звучит хрипло, а слова – отрывисто. – Будь у меня такая возможность, я бы все исправил. Знаю, что поступил неправильно. Оставить тебя было самым трудным решением в моей жизни. Я ничего тебе не сказал, потому что иначе не смог бы уйти.

Аттикус снова обхватывает мое лицо ладонями и смотрит на меня открыто и честно. Раньше я бы поверила каждому его слову.

– Прости меня. – Он большим пальцем стирает слезу с моей щеки и целует меня в лоб. Его губы задерживаются там на мгновение, и это прикосновение кажется мне интимнее всех поцелуев в губы. – Когда-нибудь ты все поймешь, и тогда ты станешь моей, а я – твоим, – обещает он с такой убежденностью в голосе, что у меня голова идет кругом.

Почему он так в этом уверен? Я никогда не буду его, а он никогда не будет моим. Или все-таки будет? Может быть, однажды мы и правда договоримся с кайросианцами о новом мире. Отец Аттикуса, может, и ненавидит моего, но лидеры кайросианцев вряд ли такие же мстительные, как Гарет Мэверик. Если все разногласия будут улажены, у нас с Аттикусом, возможно, появится шанс. Мы могли бы быть вместе – в другой реальности. А сейчас между нами слишком много всего. Но это ненадолго. Злость утихает при мысли о том, что мне не придется терять его навсегда. Пусть будет сложно, но надежда все еще жива. И для нашего народа, и для нас двоих.

Я вкладываю руку в его ладонь, когда мы направляемся к Персею, невидимому для обычных людей и терпеливо ждущего нас под одним из засохших деревьев. Я забираюсь первой, а Аттикус устраивается позади и обнимает меня. Жеребец поднимается в воздух, унося нас обратно в гнездо. Пока Аттикус снимает с него уздечку и седло, я направляюсь к Калипсо и Икару. Они оба лежат в своих гнездах. Калипсо уже спит, спрятав голову под крыло, но Икар все еще бодрствует. Он наклоняет голову, когда я сажусь рядом и поглаживаю его по теплой шерсти. Как бы мне хотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться секретами, которые я ношу в себе. Они так сильно давят на меня... Но я не могу никому раскрыть правду, даже своим друзьям, а рассказывать пегасу кажется совсем нелепым. Поэтому я просто продолжаю гладить Икара, пока он смотрит на меня своими умными глазами. Когда Аттикус подходит ко мне и протягивает руку, я принимаю ее и позволяю ему вести меня до двери комнаты.

– Увидимся завтра на тренировке, – тихо говорит он и уходит, даже не коснувшись меня.

23

– Мэверик тебя опять подкарауливает? – спрашивает Роуэн за завтраком несколько дней спустя. Прошлую ночь он вылетал вместе с когортой в шторм, поэтому выглядит совершенно измотанным. И все же он присоединился к нам.

– Жуй медленнее, – упрекает его Уиллоу, наблюдая, как он уплетает за обе щеки гигантскую порцию яичницы. – Никто у тебя еду не отнимает.

– Он меня не подкарауливает, – отвечаю я с некоторым опозданием, потому что мой взгляд скользнул к Аттикусу, сидевшему за другим столом. С той самой ночи в Неа мы не перекинулись ни единым словом. Сожалеет ли он о сказанном, о случившемся между нами? Мне не следовало перебивать его, когда он признался, что скучал по мне. Но факт есть факт: его отстраненность выводит меня из себя. И дело вовсе не в моем задании. Хотя кого я пытаюсь обмануть? Я хочу снова быть с ним.

– Этернити вызывает Эйвери. – Роуэн откладывает вилку и внимательно смотрит на меня. – Ты издеваешься, что ли? Он лапает тебя при каждом удобном случае. Постоянно трогает тебя. Ни у кого больше он не исправляет стойку так часто. То кобуру проверит, то подтянет ремни на седле Калипсо. Этот парень рук от тебя оторвать не может.

Не может? Настроение у меня немного улучшается.

– Похоже, ты ревнуешь. – Джуна покусывает ручку, пытаясь решить несколько заданий. – Тоже хочешь, чтобы этот сладкий пирожочек был рядом? – Она хлопает ресницами, и мы с Уиллоу прыскаем со смеху, а Роуэн показывает ей средний палец.

– Аттикус хочет, чтобы сегодня я отработала пропущенную тренировку с плетью, – сообщаю я друзьям. – Утром нашла под дверью записку: «Жду тебя в шесть в гнезде, нужно наверстать упущенное. А.».

– Имеешь в виду ту, которую вела Серена, потому что он за тобой шпионил? – уточняет Джуна, вгрызаясь в яблоко. – Интересно, он и сегодня перепоручит твою тренировку своей подружке?

– Сомневаюсь. – Роуэн пихает Уиллоу локтем. – Готов поспорить, наша Эйвери получит персональный мастер-класс.

Я притворяюсь, что меня это не касается.

– С чего бы ему заниматься мной лично? У него есть дела поважнее.

Внезапно все начинают смеяться, и даже Никос усмехается, хотя до этого вообще молчал.

– Я бы пошел с тобой, – великодушно предлагает Роуэн. – А то вдруг свою добродетель потеряешь.

Я едва заметно улыбаюсь.

– На это я, собственно, и рассчитываю, – признаюсь я, а затем кладу голову на стол, потому что мои друзья смеются еще громче.

Оставшуюся часть дня я провожу в какой-то прострации, так что проваливаю тест по истории, а вечером едва не опаздываю на тренировку. На самом деле я заснула, пытаясь готовиться к экзаменам.

Калипсо уже оседлана и взнуздана и стоит рядом с Персеем. Аттикус беседует с Ноксом, когда я врываюсь в гнездо, на ходу застегивая куртку.

– А я уж думал, что ты не придешь, – говорит Аттикус с непроницаемым выражением лица.

– Как будто я когда-то игнорировала твои приказы, – огрызаюсь я, вызвав у Нокса смешок.

– Может, мне полететь с вами? – предлагает он. – А то перегрызетесь по пути.

– Нет, – отвечаем мы с Аттикусом одновременно, и Нокс смеется еще громче.

– Взлетаем. – Аттикус поворачивается к Персею, который нервно топчется на месте, а я быстро пристегиваю кобуру и прячу внутрь плеть. Вскакиваю на Калипсо как раз в тот момент, когда Персей устремляется вперед. Пожелание удачи от конюшего я скорее чувствую, чем слышу. Мы отталкиваемся от стартовой площадки и взмываем в небо плечом к плечу. Это ощущение восторга ни с чем не сравнимо, и, пожалуй, я никогда не привыкну к первым секундам взлета. Даже мой первый самостоятельный сбор времени не подарил такого чувства легкости и свободы. На первом курсе собиратели-новички сопровождают опытных хронистов, и лишь на втором нам позволяют выходить одним, получив личную норму. В отличие от других рекрутов, у нас нет наставника, и мы подчиняемся напрямую воздушному командиру.

Аттикус поворачивается ко мне и коротко кивает:

– Готова?

Я улыбаюсь и тоже киваю. Он не улыбается мне в ответ, но это не портит мне настроение. Аттикус ускоряет темп, но Калипсо держится вплотную к Персею, что называется, копыто в копыто.

Мы летим в сторону Далмации – горного хребта, который отделяет Акинфос от моря на севере. Аттикус направляет нас к одной из заброшенных деревушек, расположенных в ущельях. Раньше там текла полноводная река, а теперь осталось лишь иссохшее русло. Мы приземляемся на окраине деревни и отпускаем пегасов прогуляться, а сами направляемся бок о бок к домам.

– Здесь, наверное, было красиво, – нарушаю я молчание. Небольшую долину окружают величественные горы. Воздух здесь гораздо чище, чем в городе, хотя все покрыто тем же вечным пустынным песком. – Людям наверняка было нелегко оставить свой дом. – Я бросаю взгляд на Аттикуса. Он молчит, но внимательно изучает окрестности.

– Конечно, нелегко, – наконец говорит он и смотрит на меня. – Никто и никогда не должен вынужденно покидать свою родину. – Сколько всего невысказанного звучит в этой фразе!

– Такого бы не случилось, если бы они лучше заботились о мире.

– Это очень упрощенный взгляд на вещи. – В его голосе слышится легкий упрек.

– Тогда объясни мне свою точку зрения. Я вся внимание.

Мы подходим к первому дому, и я, не сдержав любопытства, толкаю дверь. Внутри все еще стоит мебель, на столе осталась забытая кофейная кружка, а подоконник заставлен горшками с высохшими травами и цветами.

Аттикус останавливается позади меня, заглядывая через мое плечо. Его тело почти прижимается к моему.

– Они будто надеялись вернуться, – бормочу я, остро ощущая его близость. Когда он резко отстраняется, я делаю шаг вперед. На стене рядом с буфетом висят фотографии семьи: родители с тремя детьми и, как я подозреваю, бабушка с дедушкой. Мои бабушка и дедушка погибли в бою за Верити. Родители долго не решались завести детей на Этернити – все надеялись, что смогут однажды вернуться. Напрасно.

– Интересно, они выжили? – спрашиваю я тихо.

– Вряд ли. – Ответ звучит отстраненно. Он проводит пальцем по столешнице. Песок пробрался даже сюда.

Я приближаюсь и вывожу на пыльной поверхности имя «Эйвери», добавляя улыбающийся смайлик в конце.

Аттикус не двигается с места.

– Эй, – зову я, – что с тобой? Зачем ты привел меня сюда? – Неужели для того, чтобы разложить меня на пыльном столе? Я была бы не против.

Он вертит шеей так, что она хрустит, и делает глубокий вдох.

– Для тренировки с плетью.

– Ну да. А если я щелкну пальцами, то у Калипсо вырастет еще пара крыльев.

Он не отвечает и почти бегом покидает заброшенный дом. Я тяжело вздыхаю и направляюсь за ним к центру деревни, к пересохшему руслу реки. Камешки громко шуршат под ногами. Оказавшись на месте, он достает из кармана темную повязку и встает за мной.

– Ты отлично владеешь плетью, – говорит он, – но Нокс считает, что твои рефлексы и чувства нужно еще тренировать.

Он завязывает мне глаза. Вслепую я ощущаю его прикосновения в сто раз острее, чем раньше. Аттикус проводит кончиками пальцев по моим щекам и шее, а затем убирает руки и начинает ходить вокруг меня. Это напоминает мне игру, в которую играли человеческие дети. Не знаю, как она точно называется, но одному ребенку завязывают глаза, раскручивают, а потом он пытается поймать остальных, пока те с криками разбегаются в разные стороны.

Когда он останавливается, я покачиваюсь и вытягиваю руки, пытаясь хоть за что-то ухватиться. Но вокруг ничего нет. Только тьма.

– Аттикус? – зову я. – Ты где?

Я не получаю ответа. Вместо этого справа слышу хруст, будто кто-то пробирается сквозь сухие кусты.

– Аттикус? – снова окликаю его.

И вновь тишина. Ветер доносит до моего уха тихое рычание. Я резко тянусь к узлу на затылке, чтобы снять повязку. Неужели он бросил меня здесь, чтобы меня съели?

– Даже не думай, – шепчет Аттикус слева от меня. Должно быть, все это время он стоял у меня за спиной. – Сосредоточься. Почувствуй ветер на коже. – Он нежно скользит пальцами по моим рукам и слегка дует на шею. – Слушай, что он шепчет тебе. Лента может подкрасться очень тихо, чтобы украсть твое время. Если хочешь выжить в сердце шторма, ты должна почувствовать, что она летит на тебя, прежде чем она сама это осознает.

Хлопают крылья, и Аттикус исчезает. Я раскидываю руки и стараюсь дышать ровно. Ветер и песок проскальзывают сквозь пальцы. До меня снова доносится рычание, но на этот раз тише. Что бы это ни было за существо, оно, кажется, отдаляется. Чего Аттикус ждет от меня? Почему не дал никаких указаний? Стоит ли мне вообще оставаться на месте? Внезапно я слышу странный свистящий звук, стремительно приближающийся ко мне. Я думаю, что он исходит справа. Это удар молнии, как на острове? Неужели здесь под землей тоже магнитная порода? Я выхватываю плеть из кобуры и замахиваюсь. Что-то ударяет меня по левому боку, и я стискиваю зубы. Аттикус что-то бросил в меня? Снова раздается свист. Я разворачиваюсь, потому что звук доносится откуда-то сзади, но тут что-то врезается мне в спину. Я падаю на колени, и острые камни вонзаются в кожу даже через брюки. Я быстро вскакиваю, но в тот же миг нечто неведомое проносится над головой, задевая висок. Что, Хронос побери, происходит? В настоящем шторме я же не летаю вслепую.

– Сосредоточься! – кричит Аттикус откуда-то сверху.

Снова стискиваю зубы. Да, именно это я и пытаюсь сделать. Следующий свист раздается сразу с двух сторон. Я понятия не имею, чем он в меня кидает. Но в этот раз мой кнут задевает что-то в воздухе и сбивает вниз. Второй предмет ударяет меня в левую голень, и я пошатываюсь.

В течение следующего часа я верчусь и кружусь, стараясь сбить с неба как можно больше этих странных предметов. Пот катится по спине, хотя в горах к этому часу становится достаточно прохладно. Волосы прилипают к лицу, а на языке ощущается вкус пустынного песка. Горло пересохло, но Аттикус не дает мне ни секунды отдыха. Я взмахиваю плетью снова и снова. Силы уже на исходе, но я лишь сильнее стискиваю зубы. Почти ни один из его метательных снарядов не попал в меня, но те, что все же задевают, оставляют на коже множество синяков. И вдруг наступает тишина, если не считать урчания моего живота. Похоже, наступило время ужина. Как ни стараюсь, я больше не слышу хлопанья крыльев. Вообще не раздается никаких звуков. Могу ли я снять повязку? Или надо ждать, пока Аттикус сам ее снимет? Он еще здесь? До моего уха вновь доносится рычание, а вслед за ним скрежет когтей по камням. Что бы это ни было, оно движется прямо на меня. Я взмахиваю рукой и перекидываю плеть через русло. Раздается визг, и мне почти жаль это существо. Я срываю повязку с головы. Уже стемнело, но в свете луны замечаю, как нечто уходит прочь.

– Отлично справилась, – говорит Аттикус, стоя вплотную к моей спине. Когда я оборачиваюсь, он забирает повязку, и ткань мягко проскальзывает между его пальцами. Это движение почти напоминает ласку, и мое дыхание сбивается еще сильнее. Аттикус снял форменную куртку, оставшись в одной футболке, натянутой на мышцах. Ее белизна ярко контрастирует с темной зеленью его линий времени. Я не могу не пялиться на него – уж слишком идеально он выглядит. Должно быть, он много тренировался, чтобы добиться такого тела. Джуна точно отпустила бы сейчас какую-нибудь скабрезную шутку.

– Рука болит?

– Нет, – качаю я головой. – Я и раньше часами тренировалась с кнутом. Со мной все нормально. Просто пить хочется.

Он отстегивает от пояса кожаную флягу и протягивает мне:

– Нокс упоминал.

Разговор кажется таким натужным, что почти причиняет мне боль.

– Роуэн тренировался со мной каждую свободную минуту. Я его изрядно достала, – объясняю я после того, как отпиваю воды и возвращаю ему флягу.

Холодный ветер быстро высушивает пот на коже.

– Очевидно, тренер из него лучше, чем штормовик. Ты гораздо талантливее, – говорит Аттикус, и мне требуется мгновение, чтобы понять, о чем он.

– Глупости. Он родился с даром, – возражаю я. – Я никогда не стану такой, как он. – Неловко, но я, похоже, выпрашиваю комплименты.

Наконец Аттикус слегка улыбается, будто может читать мысли – по крайней мере, мои, – что, вероятно, он и делает.

– И он этим пользуется. Но то, что он теряет время медленнее тебя, не значит, что ему меньше нужно тренироваться.

– Если ты так считаешь, тогда я буду тренироваться с ним дополнительно. Я ему обязана. А чем ты в меня вообще кидал?

Он наклоняется и поднимает с земли изогнутый кусок дерева.

– Бумерангом. Точнее, несколькими. Они хорошо подходят для такого рода тренировок. Все, в которые ты не попала, вернулись ко мне.

Я беру у него из рук предмет:

– Никогда раньше таких не видела.

– Их мастерят на восточном континенте. Люди с ними охотятся. Как в те времена, когда не было огнестрела.

– Интересно. А когда мы возвращаемся? Я есть хочу. У тебя, случайно, не завалялось в кобуре чего-то съедобного?

– Увы, но нет. Могли бы устроить пикник.

– Могли бы.

Мы смотрит друг на друга. Никто из нас больше ничего не говорит – в этом нет необходимости. Воздух между нами наэлектризован, словно ленты времени на пределе прочности.

– Эйв, – шепчет Аттикус. – Если сейчас поцелуемся, то не сможем остановиться.

Я обнимаю его за талию и прижимаюсь лбом к груди.

– Не надо. – И почему он так вкусно пахнет? Мне хочется снять с него футболку и носить ее самой.

Внезапно звучит шум мотора, и мы отскакиваем друг от друга. Во тьме вспыхивают фары.

– Кто это? Бывшие жители?

– Вряд ли. – Аттикус берет меня за руку и свистит. Через несколько секунд воздух наполняет взмах крыльев. Мотор тут же затихает. – Похоже, это отряд повстанцев. Лучше бы им нас не видеть.

– Что они тут делают? В этой деревни расположена их база?

Калипсо приземляется рядом, и я вскакиваю ей на спину. Аттикус мне не отвечает, лишь собирает свои бумеранги и тоже забирается в седло. Как только мы оказываемся на спинах пегасов и становимся невидимыми для людей, я вздыхаю с облегчением. Повстанцы не славятся миролюбием. Мы набираем высоту и делаем несколько кругов над деревней. Мужчины и женщины расставляют факелы и заносят какие-то ящики в самое большое здание. Они воюют с губернатором и его жесткой политикой, с помощью которой он пытается поддерживать в городе порядок. Не знаю точно, чего они добиваются, – никогда не приходилось этим интересоваться. У нас собственных проблем хватает. Но одно знаю точно: если их поймают, губернатор прикажет их казнить.

Когда мы возвращаемся в гнездо, я собираюсь расседлать и расчесать Калипсо. В голове крутится лишь одна мысль: а переспал бы со мной Аттикус в той сухой траве на берегу? Еще несколько минут – и мы были бы обнажены. Я почти уверена в этом. Я беру щетку, когда чувствую его присутствие за спиной, хотя он ко мне даже не прикасается.

– Позволь мне. Ты наверняка устала и вымоталась. Иди спать.

Я поворачиваюсь. Аттикус стоит так близко, что наши носы почти соприкасаются, когда он наклоняется ближе ко мне. По моему телу проходит разряд тока.

– Хочешь пойти со мной?

– Еще бы.

Я усмехаюсь, но тут нас прерывает чей-то кашель.

Серена стоит позади нас, скрестив руки на груди. Мы с Аттикусом тут же отходим друг от друга.

– У тебя сегодня встреча с Эмбер, – напоминает она.

Он смущенно проводит рукой по волосам:

– Совсем забыл об этом.

– А вот она – нет. Вся башня уже знает о вашей встрече. И лучше-ка прими душ перед тем, как идти к ней.

Он встречается с Эмбер? Снова?

– Тогда я пойду. В душ, поем и все такое, – лихорадочно бормочу я.

Не успеваю я дойти до лифта, как слышу голос Серены:

– Ты что о себе возомнил? Ты здесь не для того, чтобы возобновлять старые интрижки. Особенно с рекруткой, за чью подготовку ты отвечаешь. Если не можешь три месяца держать член в штанах, выбери хотя бы Эмбер. В отличие от некоторых, она только этого и ждет.

В этом Серена права. И ему, наверное, даже усилий прикладывать не пришлось бы. Очевидно, последние три года Аттикус вел весьма насыщенную сексуальную жизнь, чего нельзя сказать обо мне. Даже Серену это, судя по всему, начало раздражать. Значит ли это, что их связывает тоже не только дружба? Не знаю, можно ли вообще дружить с таким мужчиной, как Аттикус.

24

Прошло почти две недели с тех пор, как Аттикус отвел меня на тренировку с плетью в ту деревню, а затем отправился на встречу с Эмбер. Точнее, на ужин при свечах в столовой, отведенной для офицеров. На самом деле слово «столовая» не очень-то подходит для описания изысканно оформленного салона. Тяжелые бархатные портьеры ниспадают по окнам, толстые ковры заглушают любой нежелательный звук, а еду – она гораздо вкуснее наших обычных блюд – подают на тонком фарфоре. Спустя два дня я столкнулась с Эмбер в кабинете отца, и она в красках рассказала мне о том, как мило они с Аттикусом побеседовали и сколько общего у них оказалось. Мне же хотелось только заткнуть уши.

И хотя я понимаю, насколько это неразумно, не проходит ни одной ночи, чтобы я не представляла, как он стучится ко мне в дверь. Но он этого не делает. На тренировках он вежлив и внимателен со всеми рекрутами без исключения. Тот сдержанный и холодный мужчина, каким он вернулся в Акинфос, исчез. Теперь Аттикус тренирует каждого из нас терпеливо и неутомимо. Серена постоянно находится рядом, а стоит ему только задержаться возле меня чуточку дольше, как она тут же подменяет его и отправляет к тому, кто, по ее мнению, нуждается в нем больше. Я вижу все ее трюки насквозь. Аттикус, к сожалению, нет. Если она испытывает к нему чувства, то Эмбер ей не соперница. В отличие от меня. Или же мне просто хочется в это верить. Возможно, я лишь тешу себя глупыми надеждами. В конце концов, он однажды рисковал собственной жизнью и тайнами ради Серены. Может, их связывает нечто большее, чем дружба. Знает ли она о его даре?

Все эти мысли гудят у меня в голове, пока я переживаю адские нагрузки. Мы тренируемся, посещаем последние лекции и семинары, без конца повторяем весь пройденный за три года материал, а я еще должна успевать спускаться в город, чтобы собирать время.

Миссия по соблазнению Аттикуса встала на паузу. Отец уже начинает терять терпение и приглашает меня к себе чаще, чем раньше. Каждый раз спрашивает, есть ли у меня успехи. И каждый раз я отвечаю «да», хотя это неправда. Аттикус ни разу больше не пытался остаться со мной наедине. Он прикасается ко мне лишь на тренировках, чтобы поправить оружие или скорректировать стойку. Я никогда не противлюсь, хотя это совсем необязательно. Потому что я и люблю, и ненавижу его прикосновения одновременно. Он сказал, что когда-нибудь я пойму, почему ему тогда пришлось уйти. Но как мне понять, если он со мной не разговаривает?

В день, который мы с Уиллоу вычислили еще на занятиях по астромантии, официально начинается экзаменационная пора для всех выпускников нашего курса. Кроме того, собиратели наконец-то узнают, кого выбрали на их финальный экзамен.

По традиции мы все собираемся в бальном зале башни, который находится на уровень ниже, чем офицерские покои.

Мы одеты в красные кителя, черные кожаные брюки и сапоги. Мои волосы только что окрашены – к моему стыду, опять в фиолетовый, потому что Аттикусу этот цвет нравится, – и заплетены в две косы.

Каждому из нас должны вручить свиток с именем человека, у которого предстоит собрать заданное количество времени. Обычно это шесть месяцев, а значит, что нам придется провести с этим человеком больше времени, чем с кем бы то ни было раньше. Это время нельзя просто взять мимоходом. Даже у лучших из нас так не получается. Это делалось на протяжении десятков поколений, и так будет сейчас.

Наша группа выстраивается с одной стороны зала. От этих экзаменов зависят все наши шансы на повышение. Возьмут ли нас на руководящие посты? Я собираюсь блестяще справиться и с задачей собирателя, хоть и мечтаю стать штормовиком. Но я должна, по крайней мере, учитывать, что могу провалиться на финальном испытании штормовиков.

Профессора входят в зал и встают напротив нас. На них мантии или кители соответствующего цвета, в зависимости от их дара. Они непринужденно болтают между собой, хотя сегодня решается наша судьба. Профессор Глаукос ободряюще подмигивает мне. Из всех преподавателей я буду скучать только по ней.

Звучит гонг, и нервозность, терзавшая меня все утро, отступает. Начинается! Мой отец и еще двое мужчин входят в зал. Это воздушные командиры Нариссоса и Искалиса. Я уже встречалась с ними. А на Бал изгнания прибудут все воздушные командиры вместе со своими семьями. Эти трое одеты в форму, положенную членам Совета: черную, с серебристыми полосами на плечах, манжетах и по бокам штанин. Они останавливаются перед офицерами и преподавателями, и в зале становится так тихо, что можно услышать, как мимо пролетают мухи.

– В течение трех лет, – начинает мой отец, и его теплый и глубокий голос наполняет все пространство, – мы учили вас всему, что поможет вам служить своему народу, защищать этот мир и чтить память Хроноса. С сегодняшнего дня вы сможете доказать, что достойны этой чести.

Наступает короткая пауза, и выпускники стучат каблуками, выражая свое одобрение. Улыбка отца становится еще шире.

– Все ваши дары бесценны. Вы – наше будущее. Никогда этого не забывайте. И хотя вы принесете клятву верности только в день памяти изгнания и всех, кто пожертвовал собой, чтобы нас спасти, в ближайшие три недели вам предстоит доказать, что вы готовы служить Хроносу и своему народу.

У меня по коже бегут мурашки. Именно это я и собираюсь сделать. Роуэн хватает меня за руку, поднимает ее вверх, и наши удары каблуками становятся еще энергичнее. Эмоции захватывает всех вокруг. Даже преподаватели начинают аплодировать – все, кроме профессора Немеа. Он по-прежнему выглядит мрачно.

– Но этот мир, ставший вам домом, стоит на перепутье, – продолжает отец более серьезным тоном, и в зале снова воцаряется тишина. – Мы, воздушные командиры, – он бросает взгляд на двух мужчин рядом с собой, – а также офицеры и наши ученые, делаем все возможное, чтобы его спасти. Как вам известно, наша единственная надежда – вступить в переговоры с кайросианцами. И как только нам удастся установить контакт, мы отбросим гордость. Забудем, какую боль они нам причинили, и воззовем к их разуму, чтобы этот мир не превратился в еще одну черную планету. В мир без будущего и без жизни.

Снова раздаются аплодисменты. Уже не такие восторженные, но в них все равно слышатся решимость и поддержка решений Совета.

Я смотрю на Аттикуса, который пришел на церемонию вместе с Ноксом. Его лицо совершенно непроницаемо. Он мог бы нам помочь. Не верю, что судьба Этернити ему безразлична. Сколько же лжи наговорил ему Гарет?

Отец начинает раздавать собирателям свитки. Профессора Немеа и Петридис идут рядом с ним и несут пергаменты. Каждый рекрут сразу вскрывает красную печать и читает.

Когда отец подходит ко мне, он смотрит на меня с любовью.

– Я очень горжусь тобой. Ты знаешь это, правда?

– Да. Я не подведу тебя, – обещаю я, имея в виду не только экзамены.

– Уверен в этом, дорогая. – Он протягивает мне свиток.

– Удачи, Эйвери, – говорит профессор Немеа, и я поднимаю на него удивленный взгляд. Он ни с кем из других курсантов не заговаривал. Даже отец секунду хмурится, но потом двигается дальше.

Я сжимаю пергамент пальцами и невольно смотрю на Аттикуса. Он стоит, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Пока остальные вскрывают печати, читают, испытывают либо облегчение, либо шок – наши взгляды встречаются, всего на миг. А потом он отводит глаза и наблюдает за другими. Я же продолжаю смотреть на него. Китель у него снова расстегнут и, как всегда, показывает больше, чем следует.

– Ну давай же, разворачивай, – требует Роуэн. Джуна усмехается с заговорщическим видом. В этот момент к нам приближаются Уиллоу и Никос.

Профессор Немеа прочищает горло. Почему он еще здесь? Отец давно ушел.

– Сосредоточьтесь на задании, мисс Асланидис, – напоминает он.

Щеки у меня пылают. Каком именно задании?

– Я сосредоточена. – Я поспешно ломаю печать и наконец читаю имя человека, который стал моей экзаменационной целью. Один раз. Потом еще раз. Это что, шутка? Вряд ли, хотя ощущается именно как насмешка надо мной. Бордовыми чернилами на кремовом пергаменте сказано: «Тристан Лазару, двадцать пять лет, студент факультета математики, проживает в Неа, Вилла Сидерис».

Я хмурюсь и поднимаю взгляд. Аттикус исчез. Искал ли он по поручению Совета кандидатов для этих заданий? Никто точно не знает, как выбираются цели, так что, вполне возможно, Тристана предложил он сам. Поэтому он был в Неа? Но он не мог знать, что мне выпадет именно Тристан. Люди распределяются случайно. Или нет?

Одна мысль, что мне придется собирать время у Тристана, вызывает неприятное беспокойство. Не знаю почему. Если он растрачивает свое время впустую, спасти его – мое право и обязанность. Я вдруг вспоминаю, как он сидел в автобусе с книгой. Это будет непросто. Но на то это и экзаменационная задача.

– Ну, кто там у тебя? – спрашивает Уиллоу. – Мужчина или женщина? Молодой или старый?

Джуна выхватывает у меня пергамент:

– Живет в Неа. Тебе теперь что, каждый день на вонючем автобусе кататься?

– Если он студент, то можно выследить его в универе, – говорит Роуэн. – Там и чище, и ближе.

– Что-то не так? – тихо интересуется Никос, пока друзья продолжают разговаривать.

– Я... я его знаю, – шепчу я. – Я с ним знакома.

Уиллоу выгибает брови. Собиратели вокруг нас обсуждают свои цели с друзьями, из-за чего в зале гудит, как в пчелином улье. Но наш кружок мгновенно замолкает.

– А так разве можно? – спрашивает она.

– Откуда ты его знаешь? – Джуна хмурится.

– Тебе нужно поменяться, – говорит Роуэн. – Вдруг тебе дадут кого-то из города?

– Нет, – отвечаю я, не раздумывая.

Никос касается моего предплечья.

– Давайте не будем обсуждать это здесь. Поднимайся к себе, мы сейчас подтянемся.

Остальные трое не возражают.

– Хорошо. – Ну хоть один из нас сохранил трезвый ум. С этой мыслью я выхожу из зала, крепко сжимая в руках пергамент. Мне нужно кому-то рассказать, потому что это нарушение экзаменационного устава. Но сначала я поднимаюсь на наш этаж.

Вскоре в мою комнату врывается Джуна, а прямо за ней следуют Роуэн, Никос и Уиллоу.

– Что происходит? – спрашивает Роуэн. – Твой отец прислал к тебе уборщиц? Так нечестно, дорогуша. Пользуешься связями без зазрения совести.

Я улыбаюсь, несмотря на обстоятельства.

– Никого он не присылал. Я сама все убрала. – На всякий случай. Вдруг Аттикус решит заглянуть. Но так и не заглянул.

– Осталось только цветочки на подоконник поставить, – поддевает меня Джуна. – Ну, так откуда ты знаешь этого парня? – Она падает на кровать рядом с Роуэном. Никос занимает место у стола, а Уиллоу опирается плечом на дверь.

– Я встречала его несколько раз.

– Когда и где именно? – интересуется Никос. Он лучше всех нас знает декреты.

– В последний раз после того, как собирала время в притоне.

– Ты что?! – Джуна резко садится и смотрит так, будто у меня вырос рог.

Я закатываю глаза:

– Все не так страшно, как звучит.

– Расскажи все по порядку, – требует Роуэн.

И я рассказываю. О том, как Аттикус появился и помог вернуть Яэля домой. Как через несколько недель вернулась на ту виллу и встретила Малию и ее друзей. Я рассказываю про смерть Яэля и враждебность Тристана. Умалчиваю лишь о том, как чуть не сорвала с Аттикуса одежду прямо у стены полуразрушенного дома. Они – мои лучшие друзья, но даже у дружбы есть границы.

– То есть он заботится о нескольких женщинах и детях в доме? – уточняет Уиллоу.

– Думаю, они все заботятся друг о друге. К тому же он учится и показался мне очень умным.

– Уверен, у него в подвале труп, – говорит Роуэн.

Никос хмурится:

– Почему ты так думаешь? Звучит так, будто он хороший и ответственный парень.

– Ага, только даже хорошие и ответственные парни тратят время на драки или грязные видео в Сети.

– Ты прям-таки эксперт, – вставляет Уиллоу. – Сколько таких парней ты знаешь?

Роуэн закатывает глаза:

– Я просто хотел подбодрить Эйвери. У нее явно нет намерений меняться. Он хоть горяч?

Джуна хихикает:

– Точно. Ты ничего не сказала об этом!

– Это неважно, – вмешивается Никос. – На самом деле это запрещено. Если ты не станешь менять цель, разговор не должен выйти за пределы комнаты, и ты обязана поговорить с Аттикусом. – Он чешет затылок. – Он офицер. Ему вообще нельзя закрывать на это глаза.

– Я могу на вас рассчитывать? Вы никому не расскажете? – Я не хочу меняться. Хочу снова попасть на ту виллу. И теперь у меня есть повод.

Джуна, Уиллоу и Никос кивают.

– А ты? – обращаюсь я к Роуэну.

– Я промолчу, но при одном условии.

– Ро, – рычит на него Уиллоу, а Джуна отвешивает ему подзатыльник.

– Эй, эй, эй, – протестует он. – Вы даже не знаете, что это за условие!

Я скрещиваю руки на груди:

– Ну?

Он расплывается в широкой улыбке:

– Сегодня ночью мы все идем тусить. В «Никс». Нам срочно нужно оторваться.

Джуна набрасывается на него и лупит кулаками. Он, смеясь, падает на кровать, и они начинают шуточно бороться.

– Придурок! – кричит она.

– А что, по-твоему, я хотел попросить? – Он освобождается и с усмешкой приглаживает волосы. – Ну как вам идея? Мы столько учились и тренировались. Пора немного расслабиться.

– Я в деле, – отвечает Уиллоу.

Никос поправляет очки на носу. Он не то чтобы любитель вечеринок.

– Если хотите...

Я киваю. Хоть я смертельно устала, немного отвлечься не помешает.

– Встречаемся у ворот в десять, – говорит Роуэн. – Девочки, наденьте что-нибудь огненное.

– А мы когда-то носили что-то другое? – Я выставляю друзей за дверь.

Роуэн подмигивает и с важным видом уходит.

25

Я на мгновение прислоняюсь к двери. Передышка от всех проблем – именно то, что мне нужно этой ночью. Я просто буду пить и танцевать. Не более.

У меня есть три часа, чтобы немного отдохнуть и подготовиться. Около девяти часов вечера я достаю из шкафа платье, украшенное серебристыми пайетками и едва доходящее до середины бедра. К нему я собираюсь надеть туфли на убийственно высоких каблуках. Колготки закрывают линии времени на ногах, а серебристое болеро – на руках. Я укладываю волосы, крашу глаза в стиле смоки-айс и наношу темно-красную помаду. Затем тщательно подбираю украшения: несколько серебряных колец с крупными камнями, по два браслета на каждое запястье, кулон на цепочке, который недавно купила. Я кручусь перед зеркалом, когда в дверь стучат.

– Заходите! – кричу я, решив, что девочки пришли за мной, и торопливо поправляю волосы. Я выгляжу как женщина, которая точно знает, чего хочет, а чего нет.

– И чье же время ты будешь собирать в таком виде? – Аттикус замирает в дверях с откровенно ошарашенным видом. Его взгляд мечется между подолом и туфлями, но потом останавливается. Учитывая, что у него никогда не было фетиша на обувь, скорее всего, его завораживают мои ноги.

Сейчас на нем нет кителя. Темно-зеленые линии времени отчетливо проступают на загорелых руках. Кожу выше локтей украшают татуировки, выглядывающие из-под рукавов черной футболки. Раньше их не было, и я задаюсь вопросом, почему до сих пор не замечала их. Как жаль, что не получается рассмотреть, что именно на них изображено. Я хочу посмотреть на них поближе. Прикоснуться к ним. Я хочу прикоснуться к нему. Последние дни были сущим адом.

– Тебя это не касается, – хрипло отвечаю я и тут же откашливаюсь. – С этого момента я могу выходить в город в любое время, когда сочту нужным. Вопрос скорее в другом: ты-то что здесь делаешь? – Я столько дней ждала его появления, но он приходит именно тогда, когда у меня намечены планы. Серьезно? Наши с ним тайминги вообще не совпадают.

Он медленно скользит взглядом вверх по моему телу, и в тех местах, где задерживается подольше, мою кожу покалывает.

– Ты взяла нож с собой? – Нахмурившись, он в последний раз смотрит на мои губы, ярко накрашенные красным.

Я улыбаюсь как можно соблазнительнее.

– Мне не нужно оружие. – Аттикус подарил мне на восемнадцатилетие нож, хотел, чтобы я могла защитить себя в случае опасности. Сейчас он похоронен где-то на дне шкафа, вместе с последней книгой, которую мы начали читать вдвоем и так и не закончили, и шерстяным свитером, который он забыл. После его ухода я спала в нем неделями, пока запах полностью не выветрился.

– Но я все равно хочу, чтобы ты взяла его. В городе неспокойно.

Беспорядки для нас – хорошая новость. Люди, занятые ссорами и драками, не следят за временем.

– Ты другим собирателям тоже такие советы раздаешь?

Он качает головой:

– Нет. Они мне уже не подчиняются. А вот ты – да.

– Только на тренировках. Мы это уже выяснили. Сегодня ночью я не твоя забота. – Я наношу немного блеска на губы, чтобы чем-то занять руки.

– Ты – моя забота, потому что я хочу, чтобы все штормовики дожили до конца экзаменов. А если ты погибнешь в городе, моя миссия будет провалена. – Аттикус подходит к моему прикроватному столику, будто имеет на это право, и выдвигает ящик, прежде чем я успеваю его остановить.

Его пальцы все еще лежат на ручке, когда я подбегаю и задвигаю ящик коленом.

– Никогда больше так не делай! – шиплю я, хоть и понимаю, что уже слишком поздно. Он увидел картину нас двоих, нарисованных уличным художником. Мы целуемся на мосту прямо посреди Акинфоса. Чертовски банально, но я не смогла ее выбросить. Как и браслет, который когда-то ему подарила. Он оставил его в своей комнате, когда исчез. Украшение валялось на полу рядом с кроватью. Видимо, Аттикус промахнулся мимо мусорной корзины. Я не должна была забирать его. Но забрала.

Он прочищает горло.

– Прости. Иногда я забываю...

– Уверена, у тебя есть более важные обязанности, – твердо говорю я.

Аттикус выпрямляется, и выражение его лица становится суровым и непроницаемым. Он резко снимает ножны со своей ноги и опускается на колени передо мной. Я замираю, не в силах пошевелиться, глядя на его темные волосы, пока он задирает подол моего платья. Колготки не такие уж плотные, чтобы скрыть мое серое кружевное белье. Привычными движениями он затягивает ремни у меня на бедре. Я задерживаю дыхание, когда кончики его пальцев касаются внутренней стороны бедер, слишком близко к моему центру. Он на миг останавливается, а потом продолжает с таким упрямым видом, что я улыбаюсь. Почти машинально раздвигаю ноги чуть шире, облегчая ему доступ.

– Эвер, если продолжишь дразнить меня, через минуту я окажусь внутри тебя. – Он разочарованно выдыхает, и его горячее дыхание обдает то место, которое жаждет именно его.

В ту же секунду весь кислород сгорает в небольшой комнате. «Эвер»^[2] меня называл только он. В те моменты, когда мы были вместе. Потому что мы должны были быть вместе всегда. Он сам так говорил.

Аттикус аккуратно опускает подол платья, а потом встает на ноги, сует руки в карманы и смотрит на меня глазами цвета темного гранита.

– Воспользуешься им, если потребуется. Ты ведь помнишь, чему я тебя учил?

Нож теперь в пределах досягаемости и удобно закреплен на бедре. Мой мозг сейчас работает из рук вон плохо, но я все равно киваю. Мне всегда казалось неправильным, что собирателей не обучают самозащите, в то время как штормовиков учат всевозможным боевым приемам. Во время наших ночных встреч в обсерватории Аттикус считал своим долгом передать мне все, что знал сам. Нередко его уроки заканчивались тем, что я лежала голая на одеялах и подушках, а он покрывал мое тело поцелуями. Чудо, что нас никто тогда не поймал. Хотя, скорее всего, это устроил мой отец.

Я хватаю маленькую сумочку, перекидываю ремешок через плечо и направляюсь к двери.

– Куда ты собралась? – Аттикус идет следом за мной по коридору, ведущему к боковому выходу, через который можно покинуть башню незамеченным. По пути нам встречается несколько младших рекрутов, и они вежливо его приветствуют.

– В Неа, куда же еще? У меня, между прочим, задание.

– В таком виде? Ты время даром не теряешь. У кого должна отнять время?

Какая странная формулировка! У нас говорят: «собрать», «снять», но никак не «отнять».

– Ты правда не знаешь? Ты не сам его выбрал?

– Его? – Он настораживается.

Прежде чем я успеваю ответить, по лестнице спускается Эмбер, облаченная в темно-зеленое платье.

– Аттикус! – кричит сестра при виде нас. – Я тебя везде ищу! – Она лучезарно улыбается ему, а меня даже не замечает.

– Зачем? – спрашивает он. – Я занят.

Ее губы едва заметно дрожат, но она поразительно хорошо держится. С кем угодно другим она бы уже закатила скандал.

– Я хотела навестить маму, но моя кобыла хромает. Ты обещал отвезти меня в Искалис. Она будет рада тебя видеть.

– Я сказал, что подумаю, – поправляет он ее. – И смогу отвезти тебя не раньше, чем закончатся экзамены.

Вот тебе и «обещал». Я едва не расхохоталась.

– Но я уже сказала маме, что мы приедем. – Эмбер складывает руки под грудью, приподнимая ее повыше. Еще чуть-чуть, и она бы просто приклеила ее к лицу Аттикуса.

– Тогда тебе придется найти кого-то другого, кто тебя отвезет, – отвечает он, невозмутимо глядя ей прямо в глаза. Ее грудь может хоть вывалиться из платья, но его это не интересует. Когда она, наконец, это поймет? И действительно ли наша мать хочет видеть сына мужчины, с которым она изменяла отцу, или это просто очередной предлог Эмбер? Вспоминает ли мама еще Гарета Мэверика? Знает ли, что он до сих пор жив, но и пальцем не пошевелил, чтобы спасти мир, в котором живет его бывшая возлюбленная? Как он вообще мог ожидать, что кайросианцы примут его с распростертыми объятиями, особенно после того, как он воевал против них? Что он им такого наговорил, что сразу после его побега они полностью разорвали с нами контакт? Должно быть, это что-то ужасное.

– Один день. Пожалуйста. Будет весело, – умоляет Эмбер, надув губы. Я бы предпочла не представлять, как она сидит на Персее позади Аттикуса и обхватывает его талию, словно осьминог.

– Как я уже сказал, я занят, – отрезает он и кладет мне руку на спину, чтобы пройти мимо нее. – Я должен оставаться здесь. Как только начнется следующий шторм, я поведу первую группу рекрутов на их испытание. Я им нужен больше.

Ее ноздри раздуваются от ярости.

– Ты, конечно же, не возражаешь, если я возьму Калипсо, – обращается она ко мне. – В ближайшие дни она тебе не пригодится.

Эмбер с таким отвращением осматривает мое платье, что я моментально чувствую себя ничтожеством, хотя только что ощущала себя прекрасной и непобедимой. Жар заливает щеки. Я взрослая женщина, а не девчонка, которая жаждет внимания своей старшей сестры. И никто, кроме меня, не имеет права ездить на моем пегасе. Точнее, на его.

– Пригодится, – спокойно говорит Аттикус. – Эйвери должна каждый день тренироваться с Калипсо, если хочет пройти испытание. – Его строгий и решительный голос заставляет вздрогнуть даже меня. Но он мягко надавливает рукой мне на спину, и я незаметно наклоняюсь к нему. – Насколько тебе известно, Эмбер, Калипсо все еще принадлежит мне. Эйвери просто присматривала за ней, пока меня не было.

Аттикус проводит меня мимо сестры, которая просто кипит от злости.

– Ну так что, – продолжает он, – кто тот несчастный, кому ты собираешься вскружить голову своим платьем, чтобы он сам вручил тебе время?

Я улыбаюсь и театрально хлопаю ресницами:

– Значит, тебе нравится?

Он упрямо смотрит перед собой.

– Ты и сама знаешь это. Ты выглядишь прекрасно. И очень опасно. Просто будь осторожна.

От его слов у меня в животе растекается тепло.

– Я всегда осторожна.

Мы подходим к боковой двери, и я достаю из сумочки ключ. Еще на первом курсе Роуэн сделал нам дубликаты: он получил ключ от своего старшего брата, который окончил Академию до нас. Я открываю дверь, но затем поворачиваюсь к Аттикусу, прижимаю ладонь к его щеке и целую в губы. Это и жест примирения, и искреннее желание одновременно.

– Тебе не нужно ни переживать за меня, ни заботиться. Это не твоя обязанность.

– Мне следовало тогда остаться с тобой, – тихо признается он, и его глаза темнеют.

– Но ты не остался. – Я пытаюсь оттолкнуть его, но он не двигается с места. Трогательно, конечно, что он так печется о моей безопасности, но для женщины нет ничего более унизительного, чем то, когда ее защищают из чувства вины.

Он заправляет прядь волос мне за ухо.

– Была лишь одна причина, по которой я смог уйти тогда. – Он делает паузу. – Я знал, что ты справишься без меня. – С этими словами Аттикус распахивает дверь и выталкивает меня наружу, не давая сказать ни слова.

Ошеломленная, я застываю на ступенях, ведущих к дорожке внизу, слабо освещенной лампами. Многие из них уже не горят, потому что этим путем почти никто не пользуется. Всего четыре ступеньки, а такое ощущение, что я стою на краю пропасти. Он считал, что я справлюсь? Без него? Видимо, я и правда хорошая актриса. Но откуда ему знать, как плохо мне было? Даже сейчас я не кричу на него. Не игнорирую и ничем не швыряю ему в голову, хотя он этого заслуживает. Ну какой идиот! Я спускаюсь по лестнице. На самом деле мой разум вовсе отключается, как только Аттикус оказывается рядом. Даже после всего я позволяю ему касаться меня и целовать. Хуже того, я целую его сама. Мне не нужно даже притворяться, что я делаю все это только ради отцовского задания. Нет. Я до сих пор влюблена в него. И отец это знает. Больше всего на свете мне хочется вернуться в башню и рассказать Аттикусу о том, как я себя чувствовала после его ухода. Но я не делаю этого. Вместо этого иду дальше, к воротам. Как и всегда, Никос подкупил стражника каплей времени, чтобы тот выпустил нас наружу. Правила у нас строгие, но не деспотичные. Может быть, потому, что наш мир гибнет, – так почему бы не дать нам немного свободы?

Увидев мое платье, Роуэн одобрительно свистит. Мы идем по улице, пока башня не исчезает из виду, и только тогда останавливаем такси.

26

Пока мы едем сквозь ночь, Джуна достает из сумки бутылку красного вина и передает ее по кругу. С каждым глотком я ощущаю, как мой гнев на Аттикуса только растет. Зачем он это сказал? Почему именно сегодня? Лучше бы последовал совету Серены и оставил меня в покое.

Едва мы добираемся до квартала развлечений, как шум накрывает нас с головой. В окна машины залетают хохот, визг и крики. Все это смешивается с громкой музыкой, звучавшей отовсюду. Такси останавливается у обочины, и мы вываливаемся на улицу прямо в гущу людей, точно таких же, как мы, – ищущих веселья и развлечений. И этой ночью я точно буду веселиться. Так, что забуду напрочь об этом придурке и обо всех чувствах, с которыми я, по всей видимости, так замечательно справляюсь.

Я беру Никоса под руку. Он одет в рубашку с галстуком и, как всегда, выглядит здесь инородно. Однако он никогда не отпускает нас одних, что уже не раз спасало наши задницы. Он единственный из нас, кто хотя бы частично сохраняет трезвость. Пока мы пробираемся сквозь толпу, я ослабляю его галстук и расстегиваю пару пуговиц на вороте.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

– Расслабляю твой галстук. Тебе срочно нужно выдохнуть. – Я взъерошиваю ему волосы. – Так-то лучше. Ты всегда выглядишь как милый мальчик по соседству, но это не значит, что в тебе нет дикой стороны.

– И какая же она? – сухо интересуется он.

– Сегодня и узнаем.

– Надо было мне остаться в башне.

– А вот и нет. – Я тащу его за нашими друзьями.

Роуэн обнимает Джуну и Уиллоу за плечи, и они идут немного впереди нас.

– Как насчет того, чтобы сегодня наконец-то выйти потанцевать, а не торчать в углу? – предлагаю я.

– Если настаиваешь... – Он улыбается, пусть и неохотно, но обнимает меня за плечи, когда кто-то толкает нас.

Мы стоим в очереди перед клубом «Никс», которая растянулась почти на целый квартал.

– Может, пойдем куда-нибудь еще? – спрашивает Никос. Клуб расположен в старом храме и занимает несколько залов на двух этажах. Верхний представляет собой широкую галерею, поддерживаемую дорическими колоннами. Интерьер немного обшарпанный, но напитки здесь недорогие, а музыка классная. – В какой-нибудь бар поменьше?

– Ни за что, – качает головой Джуна. – Вон уже вышибалы идут. Подтяните платья, девочки.

Мое платье и так достаточно короткое, и мне совсем не хочется, чтобы кто-то увидел спрятанный нож на бедрах, поэтому я игнорирую ее совет. Нас все равно каждый раз пускают без очереди: вышибалы знают, что мы не жадничаем с чаевыми. Один из них подзывает нас, и мы направляемся к нему, игнорируя недовольное бурчание остальных ожидающих. Перед нами распахивают тяжелую штору за дверью, и моим глазам требуется немного времени, чтобы привыкнуть к темноте. Лишь редкие цветные огни вспыхивают над толпой на танцполе. Я вижу там Зарина, Леду, Эсме и Мио, которые, видимо, тоже сбежали из башни. Мио машет мне, а остальные делают вид, будто не замечают нас. Ну и ладно.

– Идем в бар! – Джуна яростно размахивает руками, указывая направление, и Роуэн прокладывает нам путь, расталкивая толпу, пока мы добираемся до барной стойки. Джуна занимает единственный свободный стул и склоняется над гладкой зеркальной поверхностью. – Пять шотов текилы! – кричит она Стивену, бармену. – А еще четыре пива и одну воду.

Стивен молча поднимает руку, и через пару минут заказанные напитки уже стоят перед нами. В прозрачной жидкости плавает сусальное серебро.

– Один шот ты можешь себе позволить. – Я протягиваю Никосу рюмку, посыпаю солью тыльные стороны наших ладоней, слизываю свою, высасываю лимон и залпом выпиваю напиток. На вкус отвратительно, но я уже предвкушаю обещанное чувство опьянения. Сегодня оно мне просто необходимо.

Никос с отвращением морщится и запивает неприятный привкус водой. Джуна лишь ухмыляется и заказывает еще пять шотов. Я хихикнула, когда Роуэн просыпает свою соль, а потом хватает меня за руки и слизывают мою.

– Прекрати, – бормочу я. У меня перед глазами уже все плывет, и я отталкиваю друга. Надо было поесть, а не спать весь вечер. Видимо, я старею, раз уж так быстро пьянею. Я делаю глоток пива и тащу Никоса на танцпол. Он редко танцует, хотя двигается просто потрясно. Понятия не имею, где он этому научился. Он крутит меня в затейливых поворотах, которые совсем не соответствуют грохочущей музыке, но почему-то смотрятся идеально. Я закрываю глаза. Хотя он и не является штормовиком, рядом с ним я всегда чувствую себя в безопасности.

Когда я выдыхаюсь, Никос проводит меня к барной стойке и идет танцевать с Уиллоу и Джуной. Я же выпиваю еще один шот текилы и тяну Роуэна обратно в толпу. Он не так грациозен, как Никос, но танцует вполне достойно. Мы снова и снова возвращаемся к бару за новыми напитками. Я теряю ощущение времени – именно то, что нам почти никогда не удается сделать, – и это просто потрясающе. Все кажется таким несущественным. Меня не беспокоят ни боль в ногах, ни потекшая тушь и смазанная помада, ни то, что я вся потная. Я давно не получала такого удовольствия.

Когда какой-то темноволосый парень подмигивает мне, я позволяю ему увести себя на танцпол.

– Привет, красавица, – шепчет он мне на ухо. Его лицо расплывается перед моими глазами, и я хихикаю. Музыка становится медленнее, и он притягивает меня ближе к себе. Не собственническим жестом, так, чтобы я могла отстраниться в любой момент. Но я не делаю этого. Лишь обвиваю руками его талию и прислоняюсь к его груди. – Ты меня не помнишь, да? – смеется он.

– Я стольких людей каждый день вижу, – бормочу я. – Откуда я могу тебя знать?

– Я из Неа. Ты недавно забрела на нашу виллу.

Точно. Как я могла его не узнать? Сколько же я выпила?

– Ты играл на гитаре. А твой хамоватый приятель тоже здесь? – Не то чтобы это имело значение. Танцевать и проводить время с друзьями – не пустая трата времени. Тем более сейчас я все равно не смогу ничего собрать.

– Мы стоим у другого конца бара, приходите к нам. Финола и Малия тоже здесь. Мы хотели их немного отвлечь. Малии нелегко без Яэля.

Понимаю. Со дня его смерти прошло совсем немного времени.

– Не думаю, что Тристан будет рад меня видеть.

– Он просто осторожен. А вообще, он самый добрый парень из всех, кого я знаю.

– Он и тебя где-то подобрал и спас?

Парень хрипло смеется:

– Нет. Вилла принадлежала моим родителям. Тристан как-то появился и сказал мне, что для одного человека в ней слишком много места. – Он берет меня за руку, и я кружусь в танце.

– А что с твоей семьей?

– Они мертвы. Помнишь вспышку туберкулеза пару лет назад?

Я киваю, и он снова прижимает меня к себе.

– Тогда умерли мои родители и братья с сестрами. Тристан жил где-то поблизости. Он приехал из Кимы. С тех пор он стал приходить ко мне снова и снова, а я просто радовался, что больше не одинок. Со временем он начал приводить других ребят, у которых не было пристанища. Кто-то не задерживался надолго, а некоторые остались. Как Финола с братьями. Как Малия и Яэль.

– Ты у нас, значит, святой, – бормочу я. – И тебя как зовут?

– Сэйнт^[3]. – Он усмехается, и я громко хохочу, хотя разговор совсем не веселый. – Родители возлагали на меня большие надежды. И были очень религиозны.

– Наверное, сейчас они бы тобой гордились.

Он снова кружит меня, и музыка вновь переходит на гремящий бас. Я даже не заметила, когда это произошло.

– Сильно сомневаюсь. Да и неважно все это, верно? Мы не для того живем, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Тем более ожиданиям умерших. – Он хватает меня за руку и ведет сквозь потную танцующую толпу. Такое ощущение, что мы пробираемся сквозь кипящий котел. Мы добираемся до стойки, где стоят Тристан и Финола. Он обнимает ее, и она слегка покачивается в такт музыке.

– А где Малия? – спрашивает Сэйнт.

– Танцует, – отвечает Тристан. – Опять ты, – обращается он ко мне. – Как так вышло, что раньше я тебя вообще не встречал, а теперь ты постоянно вертишься у меня на пути?

– Не льсти себе. «Никс» – мой любимый клуб.

– Можно было догадаться. Эти с тобой? – Он кивает за мою спину.

Я оборачиваюсь и вижу, как Никос, Роуэн, Уиллоу и Джуна пробираются к нам сквозь толпу. В мигающем свете Роуэн выглядит немного угрожающе.

– Ага. Мои лучшие друзья.

– Все нормально? – спрашивает Роуэн сразу, как только они подходят.

– Да. Это Тристан, Финола и Сэйнт, – представляю я новых знакомых. – Тристан меня терпеть не может, Сэйнт – святой, а Финола – девушка Тристана, видимо, из благодарности за то, что он ее спас.

– Неплохая причина, – сухо говорит Джуна. – Я бы тоже не отказалась, чтобы он меня спас. – Она бросает на меня взгляд с театрально округлившимися глазами, и я едва заметно киваю.

Финола, похоже, ничуть не обиделась на столь откровенный флирт.

– Привет. – Она пожимает всем руки. – Очень приятно с вами познакомиться.

Я, не сдержавшись, ухмыляюсь, когда Тристан плотно поджимает губы, но все же приветствует моих друзей.

– Я угощаю, – заявляет Джуна. – Могу же я вас угостить?

Мило с ее стороны, учитывая, что перед ними не стояло ни одного бокала. Я бы не удивилась, если бы у них просто не было денег.

– С удовольствием. – Сэйнт улыбается Джуне: – Давай, городская штучка.

– Мне только воду, – говорит Финола. – Спасибо большое.

Джуна снова заказывает шоты текилы и воду, и мы чокаемся. Такого с нами еще никогда не случалось. Обычно мы держимся своей компанией, но сейчас стоим все вместе у стойки, Сэйнт вовлекает Джуну и Уиллоу в разговор, а Никос с интересом рассматривает часы на запястье Тристана – такое никогда не ускользало от его внимания. В этот момент я задаюсь вопросом, почему все это время мы избегали людей. Почему наши декреты так строги в этом плане?

– Часто сюда ходите? – спрашиваю я Финолу.

– Нет. Я не люблю оставлять братьев одних. Им всего по восемь.

– Близнецы?

Она кивает с теплой улыбкой.

– У них осталась только я. Но остальные тоже за ними присматривают. Мы просто хотели немного отвлечь Малию. – Она глядит на танцпол, где Малия танцует, высоко подняв руки. Ее движения плавные и гибкие, и она не выглядит такой изможденной, как во время нашей первой встречи. Она кружится и вертится, не сбиваясь с ритма ни на мгновение. Другие танцующие держатся от нее на расстоянии, и она кажется островком посреди бурного моря.

– До болезни Яэля они постоянно танцевали, – делится со мной Финола. – Ты бы видела их! Это была их стихия. Страшно видеть, что теперь она одна. Не уверена, что приход сюда был хорошей идеей.

– Главное, что вы стараетесь быть рядом, – говорю я. – Это уже многое значит.

Она пожимает плечами:

– Иногда этого недостаточно.

– Никос, смотри, это Малия. Потанцуешь с ней? Он лучший танцор из всех нас, – объясняю я, обращаясь к Финоле.

– Я вас познакомлю, – предлагает она, и Никос кивает. Он просто слишком добрый.

– Все на танцпол! – кричит Джуна и бежит за ними. Роуэн и Уиллоу устремляются следом, а за ними и Сэйнт.

– Не уверен, что план сработает, – скептически замечает Тристан. Мы остались у барной стойки вдвоем.

Музыка меняется на более ритмичную. Я поворачиваюсь к нему.

– Она ведь не замуж за него собирается, а просто развлекается. К тому же я постоянно наступаю ему на ноги, – вру я.

Тристан бросает взгляд на мои туфли.

– И что ты собралась сегодня делать с этим оружием?

На мгновение я пугаюсь, что он заметил нож у меня на бедре, но потом понимаю, что речь идет о туфлях. Встретившись со мной взглядом, Тристан лишь усмехается.

– Только танцевать, – отвечаю я, подмигнув.

Он смеется и наклоняется ближе ко мне:

– Ты поэтому не привела своего парня?

Я закатываю глаза в преувеличенном раздражении:

– Он мне не парень. Я ведь уже говорила.

– Ну да. Именно такое впечатление он и производит.

Мы молча наблюдаем за Никосом и Малией. Они двигаются так слаженно, что окружающие расступаются, освобождая им пространство, и аплодируют, когда он начинает кружить ее в особенно сложной танцевальной связке.

Сэйнт тем временем танцует с Джуной, а Роуэн обнимает Уиллоу.

– Пойду к ним, – говорит Тристан, когда музыка замедляется.

– Конечно. – Я остаюсь одна и стараюсь не жалеть себя. В конце концов, я могла бы позвать Аттикуса с собой.

– Еще выпить хочешь? – спрашивает бармен, и я киваю, хотя уже и так перебрала с алкоголем. Стоит только закрыть глаза, как все начинает кружиться. Ладно, еще один, и перейду на воду. Стивен пододвигает ко мне стакан. – За счет заведения.

Я не успеваю поблагодарить его, потому что он уже переключается на новых клиентов. Это не текила. Я нюхаю напиток. Сладкий фруктовый запах ударяет в нос, а на вкус напоминает корицу, когда я залпом осушаю его.

В этот же миг яркий свет, падающий на толпу откуда-то сверху, ослепляет меня. Мне кажется, что я слышу крик, но он тонет в усиливающейся музыке. Я отставляю стакан. Пора взять воды, но бармен находится на другом конце стойки и не замечает меня.

– Эй! – зову я, приподнявшись на цыпочки. Еще одна вспышка прорезает темноту, я жмурюсь. Может быть, сломалась световая установка? Следующий ослепительный луч вспыхивает где-то у входа, освещая толпу. Раздается хлопок – такой громкий, что закладывает уши, а за ним следует еще два подобных. Перед моими глазами все мерцает. Кто-то толкает меня сзади. Наполовину полные бокалы на стойке опрокидываются, и липкая жидкость заливает мое платье. Ну прекрасно... Музыка продолжает греметь, но толпа с криками уже паникует. Я цепляюсь за стойку, чтобы поток людей не унес меня за собой. Немного приподнявшись на руках, я пытаюсь отыскать друзей, но в этом мигающем аду ничего не видно. Люди двигаются слишком быстро. Когда снова раздается звук, похожий на выстрел, начинается настоящий хаос. Никто больше не думает об осторожности. Несколько более крупных и сильных мужчин проталкиваются вперед, сбивая всех на своем пути. Те, кто падает, больше не поднимаются, затоптанные множеством ног.

– Эйвери! – слышу, как Роуэн выкрикивает мое имя, но не понимаю, откуда доносится голос. Не знаю, что делать дальше. Бросаться в эту бешеную толпу кажется мне глупым решением. Но оставаться тут не менее опасно. Я снова пытаюсь разглядеть Роуэна в толпе, но не вижу ни его, ни остальных друзей. Из дальнего зала доносится грохот. Все здание содрогается, а паника только усиливается. С потолка сыплется штукатурка. Я прячусь за стойкой, потому что единственный выход по-прежнему заблокирован, а я не рискну искать другой в одном из других танцевальных залов. Все вокруг кружится, и вопли людей отдаются у меня в голове. Я слишком ошеломлена, чтобы принять разумное решение. И вот теперь я отчетливо слышу выстрелы. Черт. Черт. Черт. Надо выбираться отсюда. Я перебираюсь к углу стойки и пригибаюсь. Люди толпятся у узкого входа, отчаянно пытаясь выбраться на улицу все одновременно. Из других залов бегут сюда новые группы. Никто не помогает раненым, лежащим на полу. Я пытаюсь разглядеть, нет ли среди них Роуэна, Уиллоу, Никоса или Джуны, но света слишком мало.

С верхнего этажа с визгом несется толпа. У подножия лестницы кто-то спотыкается, и остальные валятся на него сверху. Я замечаю мужчину, неторопливо идущего за ними. На плече у него винтовка. Он стреляет, но не в толпу, а в потолок. Душераздирающие крики переходят во всхлипы. Он опускает оружие и стреляет прямо в грудь мужчине, который в одиночку бросается на него, рискуя собственной жизнью. Потом стрелок поднимает голову и подает сигнал кому-то на втором этаже. Никто больше не смеет вставать у него на пути. Он подходит к своей жертве, которая пытается отползти, несмотря на травму, хватает его за руку и, осмотрев ее, равнодушно отбрасывает. Затем переходит к следующему. Все повторятся снова и снова. Он явно что-то ищет.

Я прячусь в тень за стойкой и задерживаю дыхание. Что мне теперь делать? Как эта ночь обернулась такой катастрофой? Где Тристан, Сэйнт и девушки? Надеюсь, им удалось выбраться.

Резкий запах мочи ударяет мне в нос. Я поворачиваю голову. Позади меня на корточках сидит молодой парень, дрожа всем телом. Его зрачки расширены, словно он что-то выпил. Я хочу сказать ему, чтобы он оставался в укрытии, но он хватает меня за руку и выталкивает из-за стойки на танцпол, надеясь отвлечь внимание нападавших. План не срабатывает. Когда он начинает бежать, пули, выпущенные с галереи, попадают прямо ему в спину. Он несколько раз дергается, падает на колени и замирает навсегда. Из дальнего зала выходит третья фигура в черном. Мужчина обводит взглядом людей, прижимающихся к стене у заблокированного выхода, и медленным шагом направляется к ним. Как и остальные, он одет в длинный черный плащ. Он выкрикивает какую-то команду, и люди начинают закатывать рукава.

Что, во имя Хроноса, они ищут?

27

Я не шевелюсь и лишь мечтаю о том, чтобы при мне была моя плеть, даже если против этих троих она ничем не поможет. Мне нужно укрытие получше. Помощь наверняка уже в пути. Надеюсь, и моим друзьям удалось сбежать.

Я медленно поворачиваю голову, чтобы посмотреть на балкон, но там уже никого нет. Двое мужчин внизу стоят ко мне спиной. Надо рискнуть. Сейчас я лежу прямо у них на виду. Я осторожно отползаю обратно к стойке и боком протискиваюсь мимо нее, пока не добираюсь до прохода, ведущего за бар. Там на полу сидит бармен Стивен, и при виде меня он вздрагивает.

– Как отсюда выйти? – шепчу я. Должен же быть какой-нибудь служебный вход.

– Дверь за занавеской, – отвечает он одними губами, указывая в ту сторону.

Почему же он сам еще здесь?

– Она закрыта?

Он отчаянно трясет головой.

– Ключ... вон там. – Он указывает кивком на полки, где стоят бесчисленные бутылки и банки. – За черной бутылкой.

Она стоит слишком высоко, и достать ее можно, только если встать на цыпочки – и стать идеальной мишенью. Но другого выбора у меня нет.

– Ты уверен?

Он обеспокоенно кивает.

Я начинаю медленно подниматься, не спуская глаз с нападавших. Кто они такие? Почему поступают так с невинными людьми? Я встаю чуть немного. Нападавшие не смотрят в мою сторону, я все еще спрятана за стойкой, но стоит кому-то обратить на меня внимание или закричать, чтобы привлечь внимание, – и мне конец. Я уже собираюсь протянуть руку за ключом, как вдруг слышу шепот:

– Пс-с! Эйвери!

Я оборачиваюсь. В нескольких шагах от меня находятся столы и кресла – лаунж-зона для привилегированных гостей. Свет мигающих ламп едва освещает лица людей, прятавшихся под мебелью. Я прищуриваюсь и узнаю Сэйнта.

– Ключ, – шипит Стивен. – Хватай его и уходим!

Я встаю на цыпочки и лихорадочно нащупываю между бутылками плоский предмет. Ключ. С облегчением выдохнув, хватаю его и приседаю как раз в тот момент, когда в зале раздается крик, мгновенно оборванный выстрелом.

– Бросай мне. Я открою, и мы свалим отсюда.

Я кладу ключ на пол и толкаю его. Стивен тут же подхватывает его.

– Они смотрят в нашу сторону?

Я снова немного приподнимаюсь и, осмотревшись, качаю головой. Нападавшие все еще стоят у входа и проверяют тех, кто не успел выбраться. Неужели им все равно, что вот-вот может прийти стража?

Стивен исчезает за занавеской, и я чувствую дуновение холодного воздуха. Дверь открыта, хоть и скрыта тканью. Всего три или четыре шага, и я буду в безопасности.

Но не могу просто сбежать и бросить Тристана с остальными. Аттикус задушит меня своими руками, если узнает об этом. Это все что угодно, но не осторожность. Убедившись, что нападавшие по-прежнему не смотрят в нашу сторону, я стягиваю туфли и бегу к ближайшей колонне, поддерживающей галерею наверху. Наступаю на разлитые напитки и осколки стекла, но не обращаю на это внимания. Просто игнорирую боль. Я осторожно выглядываю из-за колонны и смотрю на лестницу, откуда снова доносятся шаги: кто-то идет по битому стеклу. Чего они ждут? Они не берут заложников, просто наблюдают, как люди спасаются бегством. Стук сердца отдается громом в ушах, но я бегу дальше. Почти добравшись до лаунж-зоны, подворачиваю ногу и с трудом подавляю крик. Падаю на колени и заползаю под ближайший стол. В ужасе замечаю, что здесь прячется не только Сэйнт, но и Финола, Малия и несколько других человек. Тристан смотрит на меня так, будто я сошла с ума.

Наверное, так и есть.

– За баром дверь, – шепотом сообщаю я. – Если не ошибаюсь, она выходит в переулок. Бегите туда. Не придется идти к главному входу. Возможно, там их еще больше. Где вообще охрана?

Сэйнт сжимает мою руку.

– Они охраняют губернатора. Утром он казнил десятерых повстанцев, – мрачно говорит он. – Думаю, это их месть.

Месть... невинным людям? Какой бред!

Одна из девушек под столом тихо всхлипывает.

– Тихо! – шиплю я. Она что, хочет всех нас убить?

– Я не могу двигаться, – говорит она сквозь слезы.

– Конечно, можешь, – отвечаю я твердым голосом. – Когда скажу, вы побежите к двери. – Я поднимаю подол платья и достаю нож из ножен. Снова оглядываюсь, но нападавшие по-прежнему не смотрят в нашу сторону. Но теперь их вовсе не видно. Я тихо чертыхаюсь. – Держитесь за колоннами.

Если мы хотим выжить, нам нужно больше удачи, чем здравого смысла. Мое дыхание учащается, когда я смотрю на битое стекло и неподвижные тела вокруг нас. На блестящие лужи на полу, которые были не только от воды и спиртного, но и от крови. Это какой-то кошмар!

– Хочешь, возьму его? – Тристан садится на корточки рядом со мной, и я крепче сжимаю рукоять ножа.

– Нет. Выведи Финолу отсюда. Я прикрою.

Он кивает и, к счастью, не включает мужчину, утверждающего, что владеет оружием лучше женщины. Вместо этого берет Финолу за руку.

– Останешься с Малией? – спрашивает он у Сэйнта.

– Конечно, – отвечает тот. Он выглядит напряженно, но решительно.

– Все готовы? – Я смотрю на каждого по очереди. Они кивают. Никто из них не пытается взять командование на себя, и это удивляет меня. Любой мужчина-хронист уже всех бы построил.

– Спасибо, – шепчет Малия.

– Все будет хорошо, – обещаю я. Скорее себе, чем ей.

– С твоими друзьями все в порядке? – Она смотрит на меня огромными глазами.

– Надеюсь, что да. – О Никосе, Джуне, Уиллоу и Роуэне подумаю позже. Сейчас мне надо спасти этих людей.

В коридоре, ведущем на улицу, мелькает свет. С лестницы доносится еще один выстрел, а затем крик.

– Бегите! – шепчу я. – Тихо. Но быстро.

До противоположного конца бара не больше десяти метров. Если мы будем двигаться быстро и спрячемся за колоннами, возможно, у нас все получится. Сэйнт выбегает первым, держа Малию за руку. За ними следуют остальные, пока я сканирую взглядом зал. Кто-то из нападавших в любой момент может вынырнуть из темноты в поисках последних жертв, выскочивших из своих укрытий. Наверняка их больше, чем я видела. Пот стекает по моему виску. Ладони вспотели, но я крепче сжимаю рукоять ножа. Тристан и Финола проносятся мимо меня. Финола держит за руку ту девушку, чьи всхлипы становятся лишь громче. Она может нас выдать. Я поспешно бегу следом за ними и с облегчением вижу, что Сэйнт с Малией уже добрались до бара. Сэйнт придерживает занавеску, и люди один за другим исчезают в проеме. Мы тоже справимся.

Раздается выстрел, и яркая вспышка проносится над нами, когда мы преодолели чуть больше половины пути. Двое людей, побежавших в обход, падают, пораженные пулями. Девушка, которую ведет Финола, истошно кричит и, вырвавшись из хватки, бросается назад к столам. Я не успеваю схватить ее – слишком сосредоточена на стрелке. Гремит еще один выстрел, и вспышка смешивается с разноцветными огнями стробоскопов на потолке клуба. Финола бросается за ней. Девушка вопит так громко, что звенит в ушах. Еще один выстрел. Финола накрывает ее собой и прижимает к полу.

– Нет! – ревет Тристан, но уже слишком поздно.

Крик Финолы, пронзительный и отчаянный, проносится по залу.

В два прыжка я оказываюсь рядом. Незнакомая девушка выбирается из-под Финолы и исчезает за барной стойкой.

Я переворачиваю Финолу на спину. Ее глаза широко распахнуты, а дыхание сбивчивое и судорожное. Черт. Я не могу как следует разглядеть рану, но резкий металлический запах крови проникает в нос, и меня едва не выворачивает.

Тристан добирается до нас как раз в тот момент, когда ее тело обмякает у меня на руках. Все заняло не больше пары секунд, но мне кажется, будто прошла целая вечность. Он поднимает ее на руки, и мы бросаемся вперед, не обращая внимания на звучащие позади выстрелы. Словно из ниоткуда перед нами возникает фигура в черном. Лицо скрыто под капюшоном плаща. Тристан уклоняется. Я замечаю пистолет и бросаю нож. Он вонзается нападавшему в руку, и тот роняет оружие.

Тристан бежит дальше, и я устремляюсь за ним.

– Быстрее, быстрее, быстрее! – кричит Сэйнт, подзывая нас к открытой металлической двери. Через мгновение мы вылетаем в темный переулок, и он тут же захлопывает за нами дверь, запирая ее на ключ. На данный момент мы в безопасности.

Я прислоняюсь к стене.

– Она сильно ранена? – спрашивает Сэйнт у Тристана.

– Не знаю. Похоже, попали куда-то в бок. Ей нужен врач.

Я чувствую, как что-то липкое растекается у меня по ладоням. Кровь Финолы.

– Вперед, – командует Сэйнт, подгоняя остальных. Я перевожу дыхание и бегу за ними.

Раздается ржание, и в ночном небе появляется когорта штормовиков. Обычные люди их не видят, но я задаюсь вопросом, зачем они здесь. Подумаю об этом позже. Мы несемся по улицам до тех пор, пока не оказываемся в квартале от клуба. Тристан ловит такси. Сэйнт и Малия садятся первыми и забирают у него из рук Финолу, которая все еще без сознания.

– Я отвезу ее домой. – Лицо у него белое как мел. – Ты с нами?

– Мне нужно найти друзей. – Хотя его предложение растрогало меня до глубины души. – Мы живем недалеко. Прости.

– Не стоит. – Тристан крепко обнимает меня. – Спасибо. Это было... – Слов ему не хватает. Он отпускает меня.

– Пустяки. – Если честно, я не чувствую, что сделала что-то великое.

Он горько смеется.

– Совсем не пустяки. – И садится в машину.

Как только огни фар исчезают за следующим поворотом, я позволяю себе сделать глубокий вдох. Надо найти друзей. Если они не выбрались... Нет, не хочу даже думать об этом. Штормовики теперь рассредоточились по всему небу. Мы не вмешиваемся в людские конфликты, и, кто бы ни напал на «Никс», столько штормовиков точно не стоил. Это странно. Если меня заметят, то неприятностей не избежать. Тем не менее я огибаю квартал и снова приближаюсь к главному входу. У дверей клуба стоит с полдюжины городских солдат. По крайней мере, они прибыли, пусть и с большим опозданием. На другой стороне улицы толпятся люди – видимо, те, которые были внутри. Но моих друзей среди них не видно, и холод ползет вверх по моим босым ногам и позвоночнику. Где они? Все еще там? Мертвы? Паника подступает все ближе. Неужели я подвела их?

С визгом тормозов передо мной останавливается такси.

– Садись! – кричит мне Роуэн из открытого окна. Я ковыляю к нему по потрескавшейся мостовой и по мусору. Теперь, когда адреналин спал, я чувствую все раны, полученные от осколков стекла в клубе. Мои туфли, скорее всего, все еще валяются среди обломков, оставленных пострадавшими. Роуэн обнимает меня, помогая устроиться в машине, и мы оба испытываем огромное облегчение.

– Ай! – Я обмякаю на сиденье и тянусь к осколку в ноге. Уиллоу отбрасывает мою руку и закидывает мою ногу к себе на колени. Щеки у нее залиты слезами. Никос и Джуна смотрят на меня как на привидение. Они живы! Я делаю глубокий вдох. Как же я переживала!

– Где, Хронос тебя подери, ты была? – набрасывается на меня Роуэн. Его облегчение быстро сменяется яростью.

Я провожу рукой по лицу, но пальцы все еще липкие. Морщась от отвращения, опускаю их на колени.

– У барной стойки и... Это были повстанцы?

– А кто еще? Они могли тебя убить.

– Но почему именно «Никс»?

– Кто его знает, – раздраженно отвечает он. – Да и какая разница? Люди постоянно вгрызаются друг другу в глотки. Ты должна была по-тихому уйти.

Я вздрагиваю, когда Уиллоу вытаскивает осколок из моей ноги.

– Это было не так просто, – возражаю я. – Вы видели Зарина и остальных? Они выбрались?

– Зарин и Леда были с нами, – отвечает Джуна.

– Сиди спокойно. – Уиллоу достает носовой платок, промокает рану, а потом достает из сумочки баночку и посыпает порошком времени рану, которая тут же начинает затягиваться.

– Спасибо. – Я осторожно ставлю ногу на пол.

– Удобно, когда есть такая подружка, – бормочет Роуэн и прижимает Уиллоу к себе. Строго говоря, то, что она сейчас сделала, запрещено. Это ведь не экстренный случай – я сама виновата в случившемся.

Уиллоу сжимает его плечо:

– Хватит ругаться на Эйв. Мы должны радоваться, что выжили. Бедные люди...

– В следующий раз ты ни на шаг от меня не отойдешь, – все еще хмуро говорит Роуэн.

– Никакого следующего раза не будет. Мы просто будем сидеть в башне, – заявляет Никос.

– Мне кажется, они искали кого-то конкретного.

– Почему ты так думаешь? – Роуэн хмурится.

– Они проверяли руки людей. Может быть, искали какое-то клеймо или знак.

28

Дверь моей комнаты открывается, и не могу сказать, что не ждала его. Он входит так бесшумно, что я даже и не проснулась бы, если бы спала. Аттикус приближается к моей кровати и садится на край. Я лежу с закрытыми глазами. Почему он не в гнезде? Когда мы вернулись, на стартовой площадке царил такой переполох, что никто не обращал внимания на происходящее внизу, и поэтому мы сумели пробраться в башню незамеченными. Завтра утром мне придется признаться отцу, где я была, и выяснить, почему штормовики так заинтересовались этим происшествием. Что-то здесь не сходится.

Аттикус убирает с моего лица прядь волос.

– Эвер, – шепчет он. – Я знаю, что ты не спишь. Ты ведь была там, в «Никсе»? Ты не ранена?

– Как ты понял, что я не сплю? – спрашиваю я, по-прежнему не открывая глаза. – Я ведь дышу совсем ровно. – И он больше не имеет права называть меня Эвер.

Он с облегчением смеется и наклоняется ближе ко мне.

– Похоже, ты в порядке. – Он упирается ладонями в подушку по обе стороны от моей головы и зарывается лицом мне в шею. Я тут же словно возвращаюсь в те времена, когда каждое его прикосновение было привычным и естественным. – Ты забываешь, что раньше я часами наблюдал, как ты спишь. Прекрасно знаю, как ты выглядишь во сне.

– Сталкер. – Я вздрагиваю, почувствовав его язык у мочки уха, и едва сдерживаю стон. Мне не должно быть так приятно. Это не должно ощущаться так правильно. Я должна его прогнать. Но сейчас слишком нуждаюсь в нем.

– Расскажи мне все.

– Это было ужасно, – шепчу я. – Я думала, что умру. – Дрожь, которую только что с трудом уняла, снова охватывает все тело.

Он скидывает сапоги и снимает куртку.

– Подвинься, – требует он.

И я двигаюсь. Хотя знаю, что это неправильно. Но уже не могу вспомнить почему. Он нужен мне прямо сейчас, и только поэтому я отбрасываю все мысли о том, что можно, а что нельзя. Подумаю об этом завтра. Аттикус обнимает меня, и я кладу голову ему на грудь, а руку на живот. Потом он накрывает нас обоих одеялом. Мы оба одеты: на мне – шорты и топ от любимого пижамного комплекта, на нем – кожаные штаны и свитер. И все же это кажется более интимным, чем если бы мы были полностью голыми. Он пришел не как любовник, а как друг, потому что знал, что я нуждаюсь в нем. Всегда знал. Ну ладно, почти всегда. Я втягиваю носом его родной запах и расслабляюсь, радуясь, что после тайного возвращения успела принять долгий душ. Мне нужно было смыть с себя запах дыма, крови и страха. В конце концов, кожа горела так же, как линии времени, когда они полны. Адреналин давно вытеснил остатки алкоголя в крови. Аттикус осторожно гладит меня по спине. Я прижимаюсь к нему плотнее.

– Их поймали? – спрашиваю я.

– Нет, – сдавленно отвечает он. – Ты их видела?

– Только троих. Наверняка их было больше. Там царил настоящий хаос. Люди пытались сбежать. Они топтали друг друга и отталкивали более слабых. А потом что-то взорвалось. Я так и не поняла, как они выбирали жертв. Сначала казалось, что все случайно, но они проверяли руки людей.

Аттикус крепче сжимает меня в своих объятиях.

– Тебе нужно поспать. Штормовики разберутся с этим.

– Но почему? Почему вы вообще там были? При чем здесь мы?

Несколько секунд он молчит, и я знаю его достаточно хорошо, чтобы не давить.

– Эти люди воюют не только с правителями четырех континентов. Но и с нами тоже. Возможно, именно поэтому они пришли в «Никс». Они искали хронистов.

Я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть в его лицо.

– Почему ты так думаешь? Люди давно забыли о нашем существовании. Точно так же, как о старых богах.

– Не совсем. Некоторые до сих пор помнят. Первые подозрения у нас возникли полгода назад. В Ратае были убиты четверо наших, – говорит он. Ратае находится на восточном континенте. – Им вскрыли линии времени.

– О Хронос... – Я потрясенно качаю головой. – Кто способен на такую жестокость? Поэтому они смотрели на руки?

– Да. Они верят, что так смогут освободить время, что имеют на это право, – медленно сообщает Аттикус. – Поэтому они охотятся на нас. Они считают, что мы не должны владеть временем.

– Поэтому ты так много путешествовал в прошлом году? – К счастью, он никак не комментирует мою осведомленность о его жизни.

– Твой отец отправил мне секретное послание и попросил заняться этим. А я как раз находился в Ратае.

Мне резко становится холодно, и я испытываю сильное искушение просунуть руку ему под свитер, чтобы согреться. Но он уже лежит в моей постели и наконец-то дает ответы на вопросы.

– Они еще где-то убивали?

– Были случаи на Томои, в Клунии и даже в Нариссосе. Всего четырнадцать погибших хронистов. И всегда одни и те же раны. Количество погибших людей куда больше. Но мы держим это в секрете.

– Ты знал, что они собираются напасть на Акинфос?

– На то были предпосылки, но несколько недель назад я потерял их след. Тем не менее твой отец не хотел сеять панику. Я считаю, что скрывать это – большая ошибка. Я умолял его хотя бы не отправлять собирателей в город и следить за тем, чтобы никто не покидал башню. Но он настаивает, чтобы мы продолжали жить как ни в чем не бывало.

– Мы не можем позволить себе не собирать время, – осторожно говорю я, прощупывая почву. – Без достаточного количества времени нам не удержать тоннель, ведущий в Инфинити. И отец все еще надеется получить весточку от Совета кайросианцев.

– Знаю, – тихо отвечает он. Тусклый свет луны, пробивающийся сквозь окно, озаряет его лицо, и я замечаю тревогу в его глазах. Он поворачивает голову, так что наши губы оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга.

Я должна сосредоточиться на главном. На разговоре, а не на его губах, которые отвлекают меня. Почему, даже спустя столько лет, каждое его движение, каждый взгляд все еще отзываются во мне? Почему, несмотря ни на что, именно ему мне хочется выговориться?

– А ты сам как бы поступил?

Его дыхание опаляет лицо, когда он сжимает руками мою талию. Я не понимаю, хочет он притянуть меня ближе к себе или же оттолкнуть. Похоже, он и сам этого не знает, потому что внезапно останавливается. В его глазах светится неуверенность.

– Они жестоки, безжалостны и уверены, что поступают правильно. Ничто их не остановит. Они убивают всех без разбора, и им плевать, если гибнут невинные. Похищены новые хронисты. Мы их так и не нашли, и я боюсь даже предположить, что с ними делают. Видимо, они как-то узнали, что вы ходите в «Никс». Я чуть с ума не сошел, когда услышал о нападении. А когда добрался туда и не нашел тебя... – Его хватка усиливается. – Там валялись только твои туфли, словно их просто выбросили. Повсюду была кровь.

– Может, в таких туфлях и можно соблазнять мужчин, но убегать – точно не вариант. Я сбежала через боковую дверь.

– Роуэн рассказал мне. Он находился в гнезде, когда мы вернулись, и был вне себя от злости из-за твоей выходки. Нападавшим удалось уйти.

Я провожу пальцем по его лбу, пытаясь разгладить морщины.

– Я не могла бросить людей там. Мы выясним, где прячутся эти твари.

– Ты ничего выяснять не будешь. И в город не пойдешь, пока я не удостоверюсь, что опасность миновала. Единственный плюс в том, что они редко задерживаются на одном месте. Я еще ни разу не видел, чтобы они нападали в одном регионе дважды.

Его властный тон вызывает у меня улыбку.

– Ты правда думаешь, что можешь мне что-то запретить? У меня есть задача, и я ее выполню. Пока воздушный командир не отдаст соответствующий приказ, я буду спускаться в город. Мне нужно сдать экзамен.

Я оказываюсь на спине, а он верхом на мне так быстро, что требуется секунда, чтобы осознать, что случилось.

– Это не шутки, Эвер. Речь идет о жизни и смерти. Эти люди чудовищны, и пощады от них ждать не приходится. Они не остановятся, пока не изведут нас. И твой дерзкий рот им точно не помеха.

– Ну, тогда хорошо, что я и не собиралась им пользоваться! – огрызаюсь я и пытаюсь выскользнуть из-под него, но Аттикус успевает перехватить мои запястья и прижать их к подушке у меня над головой. Я выгибаюсь дугой, чтобы сбросить его, но это бессмысленно: он слишком тяжелый. Единственное, что я чувствую, – это что-то очень твердое у меня между ног.

– Надеюсь, у тебя там не нож?

Он ухмыляется, и тревога исчезает с его лица.

– Нет. Нож я отдал тебе.

– Хм. – Я снова двигаю бедрами, хотя это больше похоже на пытку – слишком уж сладкую пытку. И, судя по его приглушенному стону, он чувствует ту же агонию.

– Перестань, – требует он, наклоняясь ближе.

– Тогда отпусти меня.

– Только если пообещаешь больше не соваться в город в одиночку. – Он вжимает меня глубже в матрас.

О Хронос... Хорошо хоть, что он не ощущает, как сильно изнемогаю я.

– Ничего не обещаю. – Чисто назло ему я снова вращаю бедрами. Он может, а значит, и я могу.

Удерживая запястья у меня над головой, свободной рукой Аттикус проникает под пижаму. Его большой палец задевает грудь, и я сдаюсь. Закрываю глаза и начинаю бесстыдно тереться об него.

– Пообещай, или я остановлюсь, – снова требует он, но голос его звучит совсем не убедительно.

Я снова отказываюсь, и он шумно втягивает воздух в легкие, а затем прижимается к моему центру. Я запрокидываю голову назад. Волна жара растекается внутри, когда он касается губами пульса на шее. Удовольствие захлестывает меня, так что я даже не понимаю, когда он успел отпустить мои руки и стянуть верх пижамы. Он ласкает мою грудь, покусывает и облизывает, подводя меня к краю. Все заканчивается мгновенно – ярко, словно взрыв звезд. Аттикус продолжает прижиматься ко мне, только мягче, чем раньше. Он все еще напряжен. Я зарываюсь пальцами в его волосы и даже не помню, как они там оказались. Он оставляет поцелуи на каждой груди и аккуратно натягивает пижаму. Мы оба молчим. Аттикус снова ложится рядом, притягивая меня к себе, и укрывает нас одеялом. Наше дыхание тяжелое и прерывистое, но мне все равно хочется большего. Я начинаю ерзать.

– Лежи смирно, – говорит он.

Но я так не могу. Поэтому закидываю ногу на него, скольжу рукой под свитер и прижимаюсь лицом к его теплой шее. Мне совершенно все равно, что он тогда сделал. Не нужны никакие объяснения. Я просто хочу его. Может быть, завтра я об этом пожалею – почти наверняка пожалею, – но если он сейчас остановится, то я сойду с ума. И плевать, даже если он почувствует себя использованным. В конце концов, я хочу его тело, а не его любовь. Он спал с другими, я – тоже. Так почему бы нам не быть честными хотя бы с самими собой? Мы молоды, свободны, и я никого никогда не хотела так, как его. Я провожу языком по его шее, пробуя его на вкус. Это просто страсть. Почему бы не поддаться ей? Он желает меня – и даже не скрывает этого.

Я сажусь, чтобы стянуть с него свитер и расстегнуть пуговицы на штанах, как делала не раз в прошлом, а он и не сопротивляется. Впрочем, и не помогает. Потом снимаю свою пижаму, трусики и встаю на колени рядом. Ему явно нужны доказательства моего желания. Аттикус смотрит на меня так, будто видит впервые. Прошло три года, а я почти не изменилась. Мне до сих пор нравится мое тело.

– Ты не представляешь, как часто я мечтал о тебе, – шепчет он. – Но ни один сон не сравнится с реальностью.

– Ничего не говори. – Я закрываю его рот ладонью. – Не хочу знать о твоих снах. Ты бросил меня и не знаешь, каково мне тогда было. Но сейчас это неважно. Я хочу лишь твои руки и губы на мне, тебя внутри. Больше ничего. Мне не нужны ни клятвы, ни обещания, ни признания. Только прощание. Прощальный секс, если угодно. Тебя это устраивает? – Потому что так и должно быть. Я не могу позволить себе мечтать о большем. – Мы оба ведь этого хотим.

В его глазах мелькает боль, но затем он кивает, садится и снимает свитер. Берет мою руку в свою и целует бешено бьющийся пульс.

– Устраивает. – Он облизывает кончиком языка запястье, которое только что целовал. – Пока что. – Его губы скользят к моему локтю, ключице, уголкам губ, груди. Он едва прикасается ко мне, а я уже задыхаюсь от удовольствия. И он все еще в штанах. Непорядок.

– Сними их. – Я тянусь к его поясу, и он очень неохотно отпускает меня. Бормочет что-то невнятное. Но встает и раздевается, представ передо мной во всей своей красе. Я едва сдерживаю улыбку. И как я могла подумать, что одного раза будет достаточно? Я опускаюсь перед ним на колени и целую его бедра: сначала с одной стороны, потом с другой. Его линии времени вспыхивают под моими губами.

– Ложись, – приказываю я, и, к моему удивлению, Аттикус подчиняется. – Руки за голову. – И он снова выполняет мое требование. Его глаза уже потемнели от желания, а когда я сажусь на него сверху, становятся почти черными. Он был моим первым; показал мне, что такое желание, и научил получать удовольствие, поэтому я знаю, что сегодня сама определяю границы.

– Хватит думать, – требует он. – Ты хотела прощания, так что вот оно. Просто возьми то, что тебе нужно.

Я наклоняюсь и провожу языком по его груди, играюсь с пирсингом. Он стонет и сильнее сжимает мою талию.

– Ты прикоснешься ко мне, только когда я разрешу, – говорю я, убирая его руки со своего тела.

Аттикус кивает, сжав челюсти. Я чувствую, как он возбужден, но стараюсь не обращать внимания. Вместо этого медленно покрываю его кожу поцелуями, словно заново знакомлюсь с ним. Царапаю, кусаю и облизываю, пока он не начинает извиваться подо мной и стонать. Сила струится по мне.

– Черт, Эвер... Иди ко мне, – выдыхает он, когда я прикасаюсь к нему губами.

Улыбаясь, я ставлю ноги по обе стороны от него.

– Скажи «пожалуйста».

Он хмурится. Даже если он не начнет умолять меня, я все равно сделаю это, потому что мое тело отчаянно желает его. Я вижу, что он уже на грани.

– И тогда я смогу к тебе прикоснуться?

Я склоняю голову набок. Он вот-вот потеряет самообладание, но не станет действовать без моего разрешения.

– Да, – шепчу я.

– Пожалуйста, – умоляет он и сразу хватает меня за бедра. Я позволяю себе опуститься, и он входит в меня.

Ошибка, думаю я в тот же момент. Было ошибкой верить, что смогу обойтись одним разом. Он двигается, и я чувствую его каждой клеточкой, в каждом, даже самом крошечном, разветвлении моих линий времени. Его ладони жадно скользят по коже, как будто он хочет впитать меня в себя. Удовольствие нарастает внутри слишком быстро и обрушивается на меня неудержимой волной. Словно издалека доносится голос Аттикуса:

– Эвер... Эвер...

Я наклоняюсь и закрываю его рот своим.

– Не называй меня так. Не будет никакого «всегда».

Он жадно целует меня, пока нас обоих сотрясает дрожь, которую, должно быть, ощущает вся башня. Все вокруг меня тонет в темноте.

Я прихожу в себя, лежа у него на груди. Его ладонь прикасается к моей щеке. Он осторожно стирает слезы, которые текут из уголков моих глаз. Никто из нас не говорит ни слова. Аттикус накрывает нас обоих одеялом и крепко обнимает меня. Я закрываю глаза и погружаюсь в сон.

29

Когда я просыпаюсь, туман окутывает весь город. Аттикус уже ушел, и если бы я все еще не была обнажена, а его запах не сохранялся на подушке, я бы подумала, что прошлая ночь была лишь одним из моих ярких снов. Но перед тем как уйти, он снова занялся со мной любовью. Медленно, нежно, с почти невыносимой лаской. Теперь я получила свой прощальный секс, но все равно буду скучать по нему до конца своей жизни. Это не просто похоть. Это дерьмо называется любовью. А того, кто придумал ее, следует и вовсе наказать. Я ковыляю до ванной комнаты и смотрю в зеркало на свои растрепанные волосы. Губы припухли, а глаза блестят. Если бы кто-нибудь сейчас увидел меня, сразу бы понял, чем я занималась ночью. Я не могу сдержать улыбки, пока принимаю душ.

Через полчаса все следы исчезли. Я даже перестелила постель, потому что не смогла бы спокойно спать, зная, что Аттикус больше никогда не доставит мне удовольствие, как прошлой ночью.

Я все еще разглядываю свое отражение, когда раздается стук в дверь и в комнату входит Валериан.

– Отец хочет тебя видеть.

Я заправляю белую футболку в джинсы, накидываю на себя кожаную куртку и следую за ним.

– Что ему нужно?

Валериан, идущий немного впереди, оборачивается и ждет, пока мимо пробегут рекруты и целительницы.

– Ты всерьез спрашиваешь об этом, Асланидис?

Я пожимаю плечами.

– Ты правда думаешь, что он не знает, что ты была вчера в том клубе, где было совершено нападение? Он хочет узнать, что ты видела.

Интересно, будет ли отец со мной так же откровенен, как Аттикус? Сколько еще войн он ведет в этот самый момент? Если он захочет знать, как далеко зашли мои отношения с Аттикусом, я не буду врать... хоть и надеюсь в глубине души, он не спросит.

Я догоняю Валериана.

– Что командир собирается делать с этими уродами?

Мы подходим к лифту, и он нажимает на кнопку вызова.

– О чем ты вообще? – Он с недоумением смотрит на меня. – Мы не вмешиваемся в людские разборки. Вчера когорту отправили лишь для того, чтобы проверить, не пострадали ли хронисты. Каждый офицер знает, что вы тайком сбегаете из башни.

Неужели Валериан не знает о нападениях повстанцев на нас? Возможно, эта информация попросту засекречена. Аттикус нарушил приказ! Лифт останавливается, и из него выходят четверо первокурсников. Они вежливо кивают Валериану, а я захожу в кабину и прислоняюсь к стеклянной стенке.

– Еще повезло, что вы выбрались оттуда невредимыми, – сухо говорит он. – Сколько вы выпили?

– Да так, не очень много, – отвечаю я, пытаясь вспомнить, сколько шотов текилы и пива залила в себя. Не вспомнила.

– Много и не нужно, – морщится он. – Там в воздухе столько всего витает, что и вдоха хватит.

– Знаешь из личного опыта?

Он насмешливо улыбается:

– Если я куда и выбираюсь, то точно не в подобные заведения для черни. Я предпочитаю что-то... посолиднее.

Когда мы доходим до кабинета отца, Валериан останавливается у безупречно чистого стола в приемной:

– Можешь заходить.

– Спасибо за нотации. – Высокомерный болван!

– Пожалуйста. Всегда рад помочь.

Я только фыркаю и открываю дверь. Отец стоит у окна, глядя на город. Через секунду он разворачивается, приближается и сразу же заключает меня в крепкие объятия.

– Ты в порядке?

Я вдыхаю знакомый, родной запах – запах дома и спокойствия.

– Со мной все хорошо.

Он гладит меня по щеке и печально смотрит сверху вниз.

– Я понимаю, что вам иногда хочется выбраться, почувствовать свободу. Последние недели были непростыми. – Отец отпускает меня и, развернувшись, подходит к столу. – Как вспомню, что мы с Гаретом творили в твоем возрасте... – Он делает паузу и качает головой, будто отгоняя воспоминания о человеке, который был ему когда-то другом, а теперь стал врагом. – Ты столько всего взвалила на себя!

– Аттикус рассказал мне о повстанцах. И о том, что они охотятся на нас, – перебиваю я.

– Когда?

– Прошлой ночью.

Больше мне не нужно ничего говорить. Его лицо озаряется довольной улыбкой, а потом он набирает что-то на планшете и поворачивает его ко мне.

– Он не должен был тебе рассказывать. Мы скрываем эту проблему.

Как и многое другое. Мне это совсем не нравится. Я подхожу ближе и смотрю видео, которое включил отец. Это запись с прошлой ночи.

– В результате нападения погибло десять человек. Сегодня их тела передадут семьям. Множество людей получили ранения. – Он снова выглядит обеспокоенным. – Ты должна быть рада, что они вас не заметили.

На экране отображаются десять черных мешков с трупами, лежащие на знакомой улице перед входом в «Никс». Территория оцеплена, полиция охраняет двери и пострадавших. За ограждением толпятся зеваки. Почти все из них держат телефоны и снимают происходящее. Это ужасно. Я потираю лоб.

– Почему они так спокойно убивают невинных?

– Люди могут быть жестоки. Эти повстанцы отчаялись, а отчаяние делает их непредсказуемыми, – отвечает отец. – По показаниям свидетелей, шесть человек – мужчины и женщины – ворвались в клуб, расправились с охраной, открыли стрельбу, устроив хаос, а затем исчезли. В одной из задних комнат взорвалась граната. Двоих из погибших пока не опознали – тела были слишком изуродованы.

– Среди погибших есть наши?

– Среди убитых – нет. – Отец жестом приглашает меня присесть, и я подчиняюсь – ноги все равно не держат. – Пропали два рекрута, Мио и Эсме.

– Они не вернулись? – встревоженно восклицаю я, радуясь, что уже сижу. Я думала, все успели вернуться. Надо было попытаться найти их.

– Нет. Мы почти уверены, что эти безумцы похитили их.

– Они собираются их пытать? – шепотом спрашиваю я.

– Если мы не успеем им помешать. Сейчас идут поиски. По нашим сведениям, повстанцы с разных континентов объединились. Многие уже приехали в Акинфос, скорее всего, они хотят проникнуть в архив. Возможно, они взяли Мио и Эсме в заложники, чтобы шантажировать нас. – По его голосу я слышу, что он и сам в это не верит.

И тут меня осеняет:

– Как они могут попасть в архив? Они же даже башню не видят.

– Верно. Им нужна помощь кого-то извне.

Я провожу ладонью по лицу. Сейчас бы кофе выпить. Живы ли еще Мио и Эсме? Где их держат? Я совершенно не могу собраться с мыслями.

– Аттикус сказал, ты поручил ему заняться этим. Почему именно ему?

– Чтобы усыпить его бдительность. В последние годы среди людей появлялись слухи о нас, как будто кто-то нарочно пытался напомнить о нашем существовании. Повстанцы получили новые сведения.

Или старые... У меня резко пересохло во рту.

– Думаешь, Аттикус как-то с этим связан?

– Они слишком хорошо знают каждый город, в котором появляются, – говорит отец. – Их атаки всегда происходят вблизи башен. Мы с другими командирами подозреваем, что их настоящая цель – наши архивы. Поэтому мы следили за Аттикусом.

Но нападение прошлой ночью предотвратить не смогли.

– Если они уничтожат архив, мы не сможем поддерживать тоннель в Инфинити или построить новый. А значит, лишимся шанса спасти их мир.

– Но они ведь этого не знают. – Отец пристально смотрит на меня. – Вероятно, Аттикус скрыл это от них. Время из архива даст им лишь краткую отсрочку и вместе с тем решит проблему Гарета. Тогда ему больше не придется иметь с нами дело и бояться, что руководство кайросианцев прислушается к нам.

Я прижимаю пальцы к вискам. Меня тошнит, и горький привкус подступает к горлу. Подобная отсрочка – лишь временное спасение. Людям нужно гораздо больше времени, чтобы спасти Этернити.

– Аттикус не желает смерти всему живому в этом мире. – Я помню, как он держал меня в своих объятиях, как любил минувшей ночью. Неужели этот же самый человек мог планировать гибель миллионов существ, включая меня? В это мне верится с трудом.

– Не знаю, что именно задумал Аттикус, но здесь он чувствует себя достаточно уверенно. В других городах ему не удалось добиться успеха. А когда хронотрубы будут уничтожены, он прыгнет в Инфинити и оставит тебя здесь. – Отец пристально вглядывается в мои глаза.

Я киваю, но даже это короткое движение причиняет боль. Он снова бросит меня. И хотя моя собственная жизнь не должна быть важна, когда на кону стоят миллионы других, я все равно спрашиваю себя, не поэтому ли он так легко согласился на то, что прошлая ночь станет для нас последней?

Я вскакиваю на ноги и несусь в смежную ванную комнату, где меня тошнит. Прошлой ночью я лежала в его объятиях и наивно верила, что он передал мне власть. Вдоволь ли он посмеялся над девушкой, которая во второй раз безнадежно в него влюбилась? Сердце в груди сжимается, словно его обмотали колючей проволокой. Он ушел. И я не знала, увижу ли его когда-нибудь снова, но глубоко внутри все равно надеялась на это. Как же больно! Но то, что открывалось сейчас, причиняло гораздо большую боль. Меня снова рвет, но в этот раз одной только желчью. Дрожа всем телом, я поднимаюсь, умываюсь прохладной водой и прополаскиваю рот. Отец рассчитывает на меня. Я глубоко вдыхаю. Мы не позволим Аттикусу и Гарету победить. Они уже достаточно дел наворотили. Я остановлю их, даже если придется отдать свою жизнь. Я вытираю руки и выхожу из ванной.

Отец с тревогой смотрит на меня, а его лоб испещрен глубокими морщинами.

– Мы можем придумать другой способ. Запереть его. Пытать, пока он не согласится взять тебя с собой. – Он так уверенно говорит об этом, хотя сам и мухи не обидит. – Я не хочу, чтобы он причинил тебе боль.

Уже причинил.

– Не переживай.

Морщинки на лбу отца разгладились.

– Я не могу иначе.

– Я заставлю Аттикуса взять меня в Инфинити, – твердо говорю я. – Что мне делать, когда я окажусь там? Как открыть тоннель с той стороны? – Знание, доступное только воздушным командирам.

– Я расскажу тебе. – Некоторое время он молчит, просто глядя на меня. – Как жаль, что Гарет втянул во все это своего сына!

– Аттикус предан своему отцу.

– Да, похоже на то. – Отец не сводит с меня взгляда, как и я с него.

Неужели он думает, что я вот-вот разрыдаюсь от отчаяния? Ни за что.

– Мне теперь ждать подвоха со стороны повстанцев?

– Днем они никогда не нападают. Это нападение должно было просто посеять страх, особенно в тебе. Аттикус пытается тобой манипулировать. – Он на секунду замолкает. – После возвращения он почти не выпускает тебя из виду. Только вчера, когда тебе по-настоящему угрожала опасность, его рядом не оказалось, верно?

– Все так, – подтверждаю я. Аттикус знал, куда мы идем. Мне кажется, что мое разбитое сердце вырвали из груди по частям и растоптали.

– Поверь мне, я отлично знаю, как долго хочется избегать мысли, что тот, кому ты доверяешь больше всего, может тебя предать. – Отец никогда не пренебрегал своими обязанностями. Даже после мнимой гибели Гарета и ухода моей матери. Раньше я не думала об этом, но сейчас мне интересно, успел ли он оплакать их потерю? Да, Гарет вовсе не умер, но отец потерял своего лучшего друга и жену, которую любил. Это должно разрывать душу. Он – воздушный командир важнейшей башни Этернити. У него на плечах лежит огромная ответственность, которую он несет в одиночку. Иногда я ненавижу свою мать за то, что бросила его и переехала в Искалис. Отец простил бы ей все, но она даже не пыталась все исправить. Просто ушла с концами.

Отец встает и подходит к сейфу, встроенному в шкаф за столом. Открывает его и достает шкатулку.

– Это, – говорит он, возвращаясь ко мне, – наша самая ценная реликвия.

Он протягивает мне шкатулку, и я сразу открываю ее. На черной бархатной подушке лежит кольцо. Оно старое – я понимаю это с первого взгляда. Серебро потемнело, а оранжево-красный яшмовый камень с черными прожилками лишен блеска.

– Оно принадлежало семье Аттикуса по линии матери, – сообщает отец. – Она родом из Инфинити. Была кайросианкой, пока не влюбилась в Гарета.

Я резко поднимаю голову:

– Что?..

– Почти никто об этом не знает. Семья отреклась от нее. Поэтому она присоединилась к нам, сражалась на нашей стороне. В последней битве на Верити, прямо перед падением мира, ее тяжело ранили. – Отец облокачивается на стол. Я смотрю на него и вижу, что на него нахлынули воспоминания. – Я нашел ее, и мы оба думали, что она умрет. Она отдала мне кольцо и попросила вернуть семье, если с ней что-то случится.

– Но она выжила и ушла с вами.

– Да. – Он опускает голову. – Ей потребовалось много времени, чтобы восстановиться. Целительницы ввели ее в кому, а очнувшись, она уже не помнила о кольце.

– И ты его ей не вернул? Почему? – Это кажется мне неправильным.

– Я еще тогда понял, что однажды кольцо нам пригодится. Я спрятал его. И от нее, и от Гарета. Даже твоей матери про него не рассказывал.

– Ты хранил его двадцать декад? – удивляюсь я. – И теперь показываешь его мне?

– Не просто показываю. Я отдаю его тебе. С его помощью ты откроешь тоннель.

Мне нужно присесть. На меня разом свалилось столько информации, что я едва успеваю все осмыслить. Пошатываясь, я подхожу налить себе воды. Пусть не кофе, но хоть что-то.

– Хочешь сказать, что это кольцо – ключ?

Отец приближается и садится напротив меня. Я ставлю шкатулку на стол, не сводя с нее глаз.

– Именно так. – Он крутит кольцо на пальце. Оно почти такое же, как в шкатулке, только с гранатовым камнем – символом Водолея, знака зодиака, связанного с Этернити.

Яшма же считается камнем созвездия Скорпиона и, соответственно, знаком Инфинити. Каждый мир связан с определенным знаком зодиака. Эта информация настолько привычна, что я никогда даже не задумывалась об особом значении камней.

Он поднимает руку с кольцом:

– Сейчас кольца, открывающие тоннели, есть только у Гарета и у меня. Раньше они были почти у всех членов Совета, чтобы передвигаться между мирами без каких-либо проблем. Но во время войн кольца были утрачены. Я долго сомневался, стоит ли возвращать Гарету кольцо Инфинити, но теперь рад, что не сделал этого.

Аттикус наполовину кайросианец! Поверить не могу. Это все меняет. Мы больше не можем быть уверены в его верности.

– Ты покажешь мне, как им пользоваться? Прямо сейчас?

– Да. – Отец встает. – С сегодняшнего дня ты должна постоянно носить его с собой.

– Аттикус его не узнает?

– Вряд ли. – Он смотрит на мои пальцы. На них уже надето три совершенно разных кольца.

Я осторожно достаю кольцо из шкатулки и надеваю. Оно садится на безымянный палец правой руки как влитое.

– Оно всегда подстраивается под размер, – объясняет отец, когда я поднимаю на него удивленный взгляд. – Это часть его силы. Пойдем.

Валериан даже не поднимает головы, когда мы проходим мимо и поднимаемся на лифте в обсерваторию.

30

Несколько астрономов в обсерватории так увлечены работой, что даже не замечают нас.

Лишь профессор Глаукос встречает нас сияющей улыбкой, когда мы поднимаемся.

– Приамос, Эйвери, что привело вас сюда? – Она смотрит на меня. – Разве ты не должна быть в городе?

– Я хотел бы показать кое-что дочери, – говорит отец и едва заметно кивает ей. – Будьте добры, оставьте нас наедине.

Профессор кладет руку ему на плечо:

– Ты уверен, Приамос?

Похоже, она знает о его планах. Интересно, а кто еще посвящен? Я думала, что в курсе только Совет.

– Электра, пожалуйста, – отвечает он. – Мы уже все обсудили. Я уверен, что Эйвери справится, и тебе тоже стоит в нее поверить.

– Как скажешь. – Она бросает на меня странный взгляд, который я не могу распознать, и спешит на выход вслед за астрономами.

Отец подходит к огромным оконным панелям.

– В каждой главной башне других миров есть такие же обсерватории, – говорит он почти шепотом, будто обращаясь к самому себе. – Именно отсюда начинались тоннели.

– Я знаю, – отвечаю так же тихо. – Только не знаю, как их открывать. Нужно поднести кольцо к панелям?

– Иди сюда. – Он манит меня к себе. – Сколько всего здесь панелей?

– Двенадцать. – И все они разделены узкими стальными перегородками.

– Каждое окно отвечает за один тоннель. Смотри внимательно. – Отец указывает на углубление в металле. Оно довольно маленькое и находится примерно на уровне моей груди.

Я никогда раньше не обращала на них внимания. Наклонившись, я нахожу выгравированное созвездие Рака – символ двенадцатого мира, Фелисити. Потом подхожу к следующей перегородке. Там, на той же самой высоте, изображено созвездие Девы. Знак Либерти. Обойдя почти половину обсерватории, я наталкиваюсь на Скорпиона – знак Инфинити.

– И что теперь? – Я оборачиваюсь к отцу.

Он приближается ко мне сзади и снимает кольцо с пальца.

– Вставь его. Не бойся.

Легче сказать, чем сделать. Я беру кольцо отца и осторожно вставляю камень в углубление. Раздается щелчок, будто что-то сцепилось. В следующее мгновение панель исчезает, как по волшебству, и на ее месте возникает сияющий водоворот. Он крутится и извивается, принимая форму дыры, которая становится своего рода тоннелем. Время пульсирует вокруг прохода, словно в волнах. Я отшатываюсь назад, и отец, тихо посмеиваясь, придерживает меня.

– В первый раз это всегда вызывает шок. Я хорошо помню, что почувствовал сам. Можешь дотронуться, в отличие от лент времени, этот сгусток времени тебе не навредит.

Я поднимаю руку и касаюсь света. Он не реагирует на мое прикосновение, хотя выглядит податливым.

– Это тоннель, ведущий в Инфинити, – поясняет отец, хотя все и так ясно. – Убирай кольцо, нам нельзя тратить лишнее время.

Я тут же вытаскиваю кольцо. Дыра исчезает, и панель возвращается на место.

– Нужно просто шагнуть – и окажусь на другой стороне? – Я бы с удовольствием попробовала.

– Да. Время искривляется. Как только Аттикус прыгнет с тобой, мы откроем тоннель с нашей стороны и будем ждать, когда ты воспользуешься кольцом в Инфинити. Цвет времени изменится – так мы все и поймем. Мы последуем за тобой, и если Хронос будет милостив, кайросианцы нас выслушают.

– Они обязаны выслушать. – Я чувствую, как грудь распирает от гордости. Отец всю свою жизнь посвятил защите нашего народа, и ему удастся убедить кайросианцев. Я уверена в этом.

Он гладит меня по щеке.

– А пока готовься к экзамену. – Он подмигивает, заставляя меня рассмеяться.

– Я собираюсь весь мир спасти, а ты мне про какой-то глупый экзамен.

Отец обнимает меня за плечи, и мы покидаем обсерваторию.

– Потому что, в каком бы мире мы ни жили, правила никуда не денутся. Народ, который забывает свои традиции, обречен.

Когда я наконец выхожу из башни, на улице моросит дождь.

Как бы мне хотелось стереть из памяти вчерашний день. Лучше бы вообще не вставала с постели. Но, боюсь, это ничего бы не изменило. Десять человек мертвы из-за того, что мы отправились в тот клуб. Мио и Эсме пропали. Я переспала с Аттикусом, потому что слишком сильно этого хотела, хоть и знала, что он предатель. Что это говорит обо мне? Знал ли он о готовящемся нападении? Были ли это те же самые люди, которых мы видели в деревне? Погрузившись в мысли, я захожу в автобус, который снова везет меня в Неа. За все утро я ни разу не подумала о Тристане и Финоле. Теперь мне нужно выяснить, как у них обстоят дела. Сад возле виллы практически пуст. Лишь несколько детей носятся под дождем, который становится только сильнее. Иссохшая земля не успевает впитывать воду. Я узнаю братьев Финолы, которые с визгом катаются по грязной дорожке и перепачканы с ног до головы. За домом со скрипом открывается дверь. На крыльцо выходит Сэйнт и закуривает сигарету. Затем замечает меня и машет рукой. Я воспринимаю это как приглашение подойти.

– Привет. – К моему удивлению, он обнимает меня, крепко прижимая к себе. – Как поживает наша героиня?

Я смущенно провожу рукой по волосам.

– Уже протрезвела?

Он усмехается:

– Спасибо, что осталась и помогла нам.

– Не за что.

Дверь снова скрипит, и на улицу выходит Малия, держа в руках две кружки с горячим кофе. Я вдруг вспоминаю, что даже не позавтракала – просто убежала в город, потому что была совсем разбита.

– Будешь кофе? – спрашивает она, протягивая одну кружку Сэйнту. – Нам так повезло. Вся городская площадь только и судачит об атаке на «Никс».

Я беру у нее кружку с кофе и делаю глоток.

– Уже кого-нибудь арестовали?

Сэйнт качает головой:

– Нет. Но я одного никак не пойму. Обычно повстанцы бьют по чиновникам.

– Да какой чиновник сунется в «Никс»? – замечает Малия, указывая на очевидное.

– Верно, – с усмешкой говорит Сэйнт. – В «Никс» ходят только крутые ребята. – Улыбка исчезает. – Бедняги, что погибли вчера, просто хотели немного повеселиться и забыть обо всем дерьме, которое происходит вокруг.

Никто из нас ничего не говорит. Если целью повстанцев были мы с друзьями, значит, мы виноваты в смерти невинных людей, не так ли?

– Не хочешь зайти? – спрашивает Малия. – Я готовлю, не хочу, чтобы подгорело.

– Почему бы и нет. – Я иду следом за ней в зимний сад, который привлек мое внимание еще во время первого визита. В центре стоит длинный стол, окруженный разношерстными стульями. – Сколько здесь живет людей?

– Постоянно здесь живут только Сэйнт, Тристан, Финола, ее братья и я. Но мы часто принимаем тех, кто в городе проездом. Кто-то остается на подольше, помогает с домом или платит за жилье. Днем мы также присматриваем за детьми из соседних домов, пока их родители на работе.

– Как Финола?

– Спит. Пуля попала в спину, но врач сумел ее вынуть. Органы не задеты. Она только порезала ладони, когда упала.

– Она поправится? – спрашиваю я напряженным голосом.

– Надеемся.

Над невысоким шкафом висит телевизор. На экране мелькают кадры из «Никса». Звук выключен, но мы обе знаем, о чем там говорят. Малия вздыхает.

– Вы тут едите все вместе? – Этим вопросом я пытаюсь отвлечь ее, а заодно удовлетворить и свое любопытство.

– Обычно да. Это единственная комната, которую мы можем отапливать по вечерам. Погода сейчас такая непредсказуемая, – отвечает она скорее себе. – Садись. Я сварила фасолевый суп. Будешь?

– С удовольствием. Но совсем чуть-чуть, – поспешно добавляю я. Мне не хотелось их объедать, но я ужасно проголодалась.

– Фасоль я сама вырастила, – гордо говорит Малия, поставив передо мной маленькую миску. – И картошку тоже. А это не так-то просто сделать в период засухи.

Раздаются шаги, и вскоре появляется Тристан.

– Привет, – приветствует он меня. – Как нога?

– Хорошо, – отвечаю я. Он ведь не знает, что Уиллоу залечила мои раны. Откуда?

– Еще раз спасибо за все, – говорит он, потирая шею одной рукой. – Редко кто помогает в таких ситуациях. Ты могла просто уйти.

Я лишь пожимаю плечами.

– Эти нападавшие... – бормочу я, смутившись от его благодарности. – В центре ведь не было никогда терактов. Почему именно сейчас?

– Я бы не называл их террористами, – говорит Тристан. – Эти ребята родом из тех мест, где жить уже попросту невозможно. Я понимаю, что они отчаялись, но это не оправдывает убийств. Они хотят втянуть нас в свою борьбу, заставить восстать против коррумпированных властей. Управлять мнением большинства. Но насилием они добиваются обратного. Спасибо, – обращается он к Малии, когда она ставит перед ним тарелку супа. – Но дело в том, что им больше некуда идти.

– Что ты имеешь в виду?

В этот момент входит Сэйнт.

– Этот ублюдок-губернатор сидит себе в Ареопаге и приказал никого больше не пускать в Акинфос. Теперь даже у родственников запрещено жить. Город трещит по швам. Работы нет, преступность растет. А правительства восточного и южного континентов продолжают пропускать людей через свои земли, потому что им плевать. Они давно закрыли лагеря для беженцев.

– Но где им тогда жить? – спрашиваю я.

– Губернатора это не волнует, – с горечью отвечает Сэйнт. – Он сидит в своей вилле, как и вся его свита.

Тристан доедает и отодвигает миску.

– Суп очень вкусный, Малия. Оставь порцию для Финолы, пожалуйста. Сейчас я приведу ребят. Им пора практиковаться в чтении. – Он встает. – Ты всегда здесь желанная гостья, и твои друзья тоже. Если вдруг вам понадобится пристанище...

Мне с трудом удается сдержать смущение, грозящее вот-вот окрасить щеки. Этот человек предлагает мне помощь. Просто не верится.

– Спасибо, – выдыхаю я. – Он учит детей? – спрашиваю я Малию, когда парни выходят в сад.

– Во всяком случае пытается. Близнецы совсем неугомонные, а остальные дети не понимают, зачем учиться, если взрослые только и говорят о конце света.

– Они об этом говорят? – удивляюсь я. Я и не знала, что люди понимают, что их мир погибает.

– Да. Я постоянно твержу себе не сдаваться, но иногда невыносимо вставать с утра, не зная, ради чего ты это делаешь. – Ее взгляд затуманивается, и я ловлю себя на том, что хочу обнять ее. – Из нас двоих Яэль всегда был бо́льшим оптимистом, – продолжает она дрожащим голосом. – Теперь я пытаюсь быть им. Ради него. Говорю себе, что он умер не зря. Мне так его не хватает.

Я не знаю, что сказать. Их жизнь кажется мне невероятно тяжелой. По сравнению с этим мои проблемы просто смехотворны. Ну ладно, кроме Аттикуса. Но все остальное – ссоры с Эмбер, соперничество с Зарином, обида на мать – все это меркнет перед тем, с чем приходится сталкиваться людям.

Дверь в зимний сад распахивается, и внутрь врываются пятеро детей. Разобрать, кто из них мальчик, а кто девочка, почти невозможно: все они покрыты грязью с головы до ног.

– В ванную! – кричит Сэйнт. – Живо! И уши помыть не забудьте. – Он упер руки в бока и с улыбкой смотрит им вслед. – Черт, звучу прямо как мой отец! Кто бы мог подумать? Старик все-таки гордился бы мной.

Тристан появляется следом и хлопает его по спине:

– Конечно, гордился бы. – Он обращается ко мне: – Поможешь девчонкам? Обычно этим занимается Финола, но Малия занята ужином, а остальные еще в пути.

– Конечно. – Отказаться было бы неловко. К тому же мне все равно нужно проводить с ним время, чтобы сдать экзамен. Я качаю головой. Как я могла забыть об этом? Долг всегда должен быть на первом месте. Но одно мне ясно: с Тристаном легко не будет. Он не тратит впустую ни минуты.

31

Я не знаю, как смотреть Аттикусу в глаза после прошлой ночи, но откладывать встречу бессмысленно, поэтому сразу после возвращения из города я направляюсь в гнездо. Несколько штормовиков, готовящихся к вылету, приветствуют меня и продолжают седлать пегасов. На стартовую площадку как раз приземлилась когорта. Интересно, они искали Мио и Эсме? Но я не осмеливаюсь задать этот вопрос вслух. Воздух сотрясается от ржания и перестука копыт. Все как обычно, только разговоры крутятся вокруг вчерашнего нападения. Опытные штормовики предпочитают посещать другие места, но, наверное, нет ни одного жителя башни, кто бы не слышал о событиях той ночи. Знали ли другие рекруты о пропаже Мио и Эсме?

Калипсо выжидающе смотрит на меня, пока я иду по проходу.

– Где Икар? – спрашиваю я, заметив, что стойло жеребца пусто. Конечно, ответа я не получаю. Паника подкатывает к горлу. Что, если Аттикус решил покинуть Этернити? Зачем ему наблюдать за нашей гибелью, если у него есть выбор? В голове вихрем проносятся слова отца, и горечь разъедает мне сердце. Что хуже: его предательство или то, что он снова ушел без единого слова?

Я прижимаюсь лицом к шее Калипсо. Почему он просто не может держаться от меня подальше? Неужели надеется, что я выдам ему все планы и тайны отца? Но он до сих пор ни о чем подобном меня не расспрашивал. Даже прошлой ночью.

– Я опять свалилась к нему в руки, как спелая слива, – шепчу я. – Как можно быть такой глупой?

Калипсо с тихим ржанием толкает меня мордой.

– Эйвери.

Я поднимаю голову, и вот он – стоит прямо передо мной. Волосы растрепаны ветром, щеки порозовели, глаза сияют тем же серебристо-серым, что и шерсть Икара. А его улыбка...

– Как ты? – Аттикус подходит ближе, а за ним гордо вышагивает оседланный и ухоженный жеребец.

– Ты катался на нем? – А как я должна чувствовать себя после прошлой ночи? Великолепно – и в то же время опустошенно, но эти мысли я держу при себе.

– Его нужно объезжать, – отвечает Аттикус, энергично поглаживая Калипсо. – Можешь гордиться сыном, красавица. Я никогда не летал быстрее. И это только начало.

Калипсо тихо ржет, будто хочет поблагодарить за комплимент.

– Ему просто нужно научиться слушаться, – добавляет Аттикус. – Он упрямец.

– Где вы были? – спрашиваю я, пытаясь говорить твердым голосом. Почему он ведет себя так спокойно?

– Мы летали в сторону восточного континента, – отвечает он без тени смущения или раскаяния. – Прямо на рассвете. Я бы остался с тобой, но... – Его голос затихает, и он делает шаг ко мне. Когда я отступаю, он хмурится. – Все в порядке? Ты переживаешь из-за...

– Они убили десятерых посетителей «Никса», – перебиваю я, не сводя с него пристального взгляда. – Мио и Эсме, скорее всего, похищены.

– Знаю. Твой отец сообщил об этом. Это ужасно. Мы ищем их. – Он кладет руку мне на плечо.

Я киваю, собираясь с силами, хотя на самом деле мне хочется кричать или даже ударить его. Обычно я не склонна к насилию, но он пробуждает во мне все худшие стороны. И все же он должен думать, что я полностью под его чарами. Доверяю ему. Я выпрямляюсь и смущенно улыбаюсь ему.

– Я вчера была не слишком пьяна, правда?

– Нет, совсем нет. – Он приближается, но не касается меня. Прядь волос падает ему на лоб, когда он наклоняется ко мне.

Я опускаю взгляд на его губы.

– Эти нападавшие... они живут в ненависти и срываются на невинных. Почему?

Аттикус берет мою руку, и этот жест приносит мне некое утешение.

– Потому что воюют на два фронта. И с нами, и с правителями собственной страны. Они в отчаянии, потому что понимают, как близок конец Этернити. Не вини себя. Они пытаются заставить правительства действовать против нас. Но, конечно же, никто не верит в историю о созданиях, повелевающих временем. – Уголки его рта подрагивают в усмешке. – К счастью, у большинства людей недостаточно воображения, и все, что не поддается рациональному объяснению, для них просто не существует. Они давно отдали душу единому богу. Прогрессу, науке и технологиям. А обо всем магическом и чудесном, что наполняет мир, забыли.

Я хочу прижаться к нему, хочу, чтобы он обнял меня. Но вместо этого отстраняюсь от него.

– Если они все равно погибнут, то эти смерти были особенно напрасными. – Это могли быть Тристан или Сэйнт, Малия или Финола.

– Смерть всегда напрасна. – В его голосе слышится искреннее сожаление. – Особенно во время войны. Большинство людей хотят обычных вещей: воспитывать детей, быть уверенными в безопасности близких, иметь крышу над головой и достаточно еды. Эти маленькие мечты разрушаются теми, кому всего мало, кто получает свое только за счет других. – Он звучит так взволнованно, что я поглаживаю его по руке. Даже Икар замечает это и легонько толкает его мордой.

Аттикус коротко качает головой и расслабляется:

– Извини.

– Все нормально. – Неужели он действительно сдал нас повстанцам? Могли ли они похитить меня? Пошел бы он на такое?

– Мы вылетаем на закате. Пара последних тренировочных полетов не помешает. Полетишь с нами или ты занята своим экзаменационным заданием?

– Нет, я уже была у Тристана. Сегодня утром. Хотела узнать, как у него дела. Он тоже был в клубе прошлой ночью. Его девушка пострадала.

– И ты переживаешь за них? – Он слишком хорошо меня знает. – Не стоит. – Прямо у меня на глазах он превращается в строгого наставника. – Во время испытания тебе придется проводить много времени с назначенным человеком. Но ты не должна к нему привязываться.

– Я и не привязываюсь. Я справлюсь с заданием, – с вызовом говорю я, вскинув подбородок.

– Не сомневаюсь. Ты добьешься всего, чего захочешь. – Он берет Икара за поводья и ведет его в стойло. – Ты говорила с друзьями о нападавших? – спрашивает он будто между делом.

Я пристально смотрю ему в спину:

– Нет. Только с отцом. Он думает, что их цель – попасть в архивы и разрушить хронотрубы.

Аттикус резко оборачивается:

– Это безумие. – Его испуг кажется искренним.

Я киваю:

– Именно поэтому мы должны их остановить. Наше время – последний шанс покинуть Этернити.

Аттикус огляделся. Мы в гнезде не одни, но остальные штормовики заняты своими пегасами. Несколько хронистов стоят на стартовой площадке, а Нокс сидит за столом и натирает седло, чтобы кожа оставалась мягкой и эластичной.

– Если мы уйдем, – тихо говорит Аттикус, убедившись, что нас никто не слышит, – и этот мир погибнет, вместе с ним умрут и все эти люди. Только представь себе это. – В его глазах мелькает что-то такое, что я не могу распознать. Страх? Грусть? Злость? Я не уверена.

– Они сами привели себя к гибели. Будь у нас такая возможность, мы бы помогли им. Но они упустили время, когда еще могли что-то изменить. Теперь нас могут спасти только кайросианцы. У них достаточно времени для этого.

Аттикус усмехается, но ничего не говорит. Больше всего на свете мне хочется схватить его за плечи и потребовать доставить меня в Инфинити. Немедленно.

– Так ты полетишь со мной? – спрашивает он.

– Конечно.

– Отлично. – Он начинает расстегивать упряжь Икара. – Я скучал по тебе все утро, – добавляет он как бы невзначай, а потом поворачивается и притягивает меня к себе. Я обнимаю его в ответ, потому что не могу иначе. Икар делает два осторожных шага, заслоняя нас от посторонних взглядов. Умное животное.

Я вдыхаю аромат Аттикуса, а затем чувствую его губы на изгибе шеи.

– Могу я прийти к тебе ночью?

Все мое тело реагирует на него, тянется, как цветок к солнцу, но мой разум сильнее. Если проведу с ним еще больше времени, если позволю ему любить меня ночь за ночью, то после его ухода снова окажусь в личном аду. Я выживу, но не знаю, кем стану после этого.

– Но ведь прошлая ночь была прощальной, – шепчу я, прижимаясь к его груди. – Ты согласился.

Он крепче сжимает меня в объятиях:

– Тогда мне нужно еще одно прощание. Или два. Или три.

Он все же заставил меня улыбнуться. Я закрываю глаза, позволяя себе один-единственный момент, чтобы собраться с мыслями и напомнить себе, почему не могу снова тащить его в постель. Потом я отступаю.

Он гладит меня по щеке, а в его взгляде отражаются лишь понимание и любовь.

– Я не буду тебя торопить. Но ты знаешь, где моя комната.

Я отворачиваюсь и подхожу к Калипсо, которая наблюдает за мной проницательными глазами. В них есть ответы на все мои вопросы, вот только я не могу их прочитать. Я провожу рукой по ее крыльям и отправляюсь на поиски друзей. По-хорошему, мне нужно поучиться, но я отчаянно нуждаюсь в ком-то, с кем можно все обсудить.

Уиллоу дежурит в лазарете, Джуна находится на занятиях по фехтованию. К счастью, Роуэн сидит в архиве, составляя компанию Никосу, который что-то программирует. Я приношу нам напитки из столовой и ставлю три стакана на стойку, игнорируя любопытные взгляды других дежурных часовщиков. Сейчас здесь удивительно тихо.

– У утренней смены был комендантский час, – поясняет Никос и, не отрываясь от планшета, тянется за стаканом.

– Горячий шоколад с каплей карамели.

– А у меня в кофе есть капля бурбона? – ворчит Роуэн. – Сейчас бы не помешало. Голова все еще гудит после выпитого прошлой ночью.

– Нам чертовски повезло, что мы все выбрались, – говорю я.

– То, что они творят друг с другом, ужасно, – бурчит Роуэн.

Это правда, но и мы тоже воевали с кайросианцами. Ради защиты, конечно, но вряд ли это чем-то лучше. Войны – это всегда трата времени.

– Вам, ребята, лучше пока не выходить из башни, – сообщаю я. – Пока их не поймают. Мио и Эсме пропали. Слышали?

– Слышали, – отвечает Роуэн, не поднимая головы. У него и правда сильное похмелье. – Хочешь нам что-то еще сказать?

– Больше я ничего не знаю.

– Но твой отец знает, да? – спрашивает Никос. – Ты же с ним говорила.

– Валериан заходил за тобой утром. Я слышал его голос, – добавляет Роуэн.

– Да, я была у отца.

– И? – Роуэн щурится. – Что происходит? Нам ждать новых атак? Это точно повстанцы, а не войска с восточного континента? Слухи ходят по всему городу. Губернатор что-то скрывает?

Я отпиваю из стакана.

– Вы должны пообещать, что никому не расскажете, – прошу я, стараясь говорить так тихо, чтобы нас никто не услышал. Я и так слишком многое скрываю от друзей. Но этим поделюсь, чтобы они оставались в башне. – Это были повстанцы, но они не просто пытаются досадить губернатору. Они охотятся на нас, – шепчу я. – Они хотят освободить время из хронотруб и, пока не найдут способ проникнуть в наш архив, будут выслеживать нас и убивать. Они уже делали подобное в других городах. Воздушные командиры скрывают это, чтобы не сеять панику.

Щеки Роуэна краснеют, и он сжимает руки в кулаки:

– Они убивали хронистов?

– Да. И они вскрывали их линии времени, чтобы освободить время.

Никос громко сглатывает и выглядит смертельно бледным.

– Выпей шоколада, – бурчит Роуэн, – а то сейчас в обморок грохнешься. Они сделают это с Мио и Эсме?

Я медленно киваю. Иначе зачем они их забрали?

Никос делает глоток и немного приходит в себя.

– Они не попадут в архив. Это невозможно.

Во всяком случае, не без посторонней помощи. А помощь у них есть – в лице Аттикуса. Но этого я им сказать не могу. Вместо этого рассказываю все остальное, что знаю.

– Это ужасно. Мы должны найти Мио и Эсме. Почему они вдруг вспомнили о нас? – Роуэн нервно проводит рукой по волосам, которым срочно нужна стрижка.

Никос вертит стакан в пальцах.

– Во всех мирах всегда существовали группы или тайные союзы, которые знали о нас. Кайросианцы подкидывали им ложные сведения, чтобы подстрекать их. При этом они полностью искажали правду. И чем ужаснее были истории о нас, тем быстрее в них верили и распространяли.

– Люди всегда верят лжи быстрее, чем правде, – горячо выпаливает Роуэн. – Правда требует усилий. Если бы они ее признали, им пришлось бы тратить свое время с пользой и делать мир лучше для будущих поколений. А им лень, потому что они не любят себя ограничивать. Будущее интересует их только тогда, когда касается лично их. Им даже до детей дела нет.

Никос терпеливо ждет, пока друг выговорится.

– В библиотеке есть трактат о движениях сопротивления. Так они себя называли. В их картине мира мы – тираны. Почитай, если тебя это так волнует.

Роуэн фыркает:

– Сам читай. Я лучше буду сворачивать им шеи, если они сунутся к хронотрубам.

– Я уже говорил, это невозможно. – Никос звучит очень уверенно. – Для этого им нужна помощь кого-то из башни. Кто окажется настолько глупым, чтобы спутаться с повстанцами? Это все равно что подписать себе смертный приговор.

Я знаю одного такого глупца. Я должна испытывать угрызения совести из-за того, что рассказала друзьям правду без согласия отца, но вместо этого чувствую лишь облегчение. Я остаюсь в архиве, пока Деклан не прогоняет нас с Роуэном, потому что из города возвращается дневная смена. Снова начинает кипеть работа, и Никос спешит на свое рабочее место.

– Аттикус нашел тебя вчера вечером? – спрашивает Роуэн, когда мы поднимаемся на лифте. Значит, он знает.

– Он переживал, – отвечаю я, глядя на отполированные цифры на панели.

– Конечно. Этот парень ни одного твоего движения не упустит.

– Я бы так не сказала. Вчера в «Никсе» его не было.

– Верно, – задумчиво признает Роуэн. – Но он ведь знал, куда мы идем, да?

– Может быть.

– Да ладно, все рекруты ходят в «Никс». Вероятно, в свое время он тоже там бывал.

– К чему ты клонишь?

– Просто размышляю вслух.

Я приподнимаю бровь:

– Размышляешь? Это что-то новенькое. И как тебе?

Он показывает мне средний палец, и я, улыбаясь, нажимаю кнопку тринадцатого уровня.

– Я в библиотеку. Пойдешь со мной?

– Ты? В библиотеку? Ты не заболела? У тебя жар? – следует ответный укол от Роуэна.

– Я хочу взять книгу, о которой говорил Никос, тупица.

– Ладно. А я пойду в гнездо, расспрошу там всех, может, смогу вылететь с поисковым отрядом. Уиллоу получила дополнительные смены. Все целители загружены работой. Ты знала? Твой отец не все нам рассказывает, но он явно к чему-то готовится.

Да. Он делает это, потому что заботится о нас.

– Что бы ни задумали повстанцы, Эйв, у них ничего не выйдет. Не волнуйся. Сосредоточься на экзаменах. – Роуэн придерживает дверь лифта ногой, когда я собираюсь выйти. Беспокойство слышится в каждом его слове. – Если хочешь, могу сопроводить тебя в Неа.

Тепло заполняет меня.

– В этом нет необходимости. – Я обхватываю его руками за талию, и он на мгновение прижимает меня к себе. Затем целует в волосы и мягко выталкивает из лифта.

– Смотри, чтобы книги тебя не сожрали. Они не так хорошо тебя знают, как Никоса.

Он прав. Последние три года я заходила в библиотеку только в крайнем случае, потому что все здесь напоминало мне о времени, проведенном с Аттикусом. Глупо, конечно. После обсерватории это одно из самых красивых мест в башне.

32

Библиотека, вероятно, такая же древняя, как и сама башня, и ее возраст никто точно не знает. Ее построили задолго до основания Акинфоса. Башни находятся прямо на энергетических узлах Этернити, и в стародавние времена, когда люди об этом еще знали, они строили свои города на тех же местах. Сегодня это знание, как и многие другие, утрачено. В воздухе пахнет бумагой и старой кожей. Круглое пространство, занимающее целый этаж, освещается дневным светом, который проникает сквозь узкие высокие окна, и закрепленными на полках лампами. Столы расставлены прямо вокруг лифта, а перед окнами располагаются уютные ниши для чтения. Именно там мы с Аттикусом сидели часами, скрытые от посторонних глаз высокими стеллажами.

Многие из фолиантов на рядах стеллажей, также расположенных по кругу, хранят историю наших миров, а значит, и всей галактики. Здесь есть и трактаты по науке времени, и труды по астромантии. Достаточно и книг по военному делу. Оно не входит в основной курс обучения в Акинфосе, но лучшие выпускники штормовиков могут пройти офицерскую подготовку в Бакте. Роуэн мечтает поступить туда, а я выбила у отца обещание поручиться за него. Для этого ему даже не пришлось соблазнять меня, как Аттикусу, с горечью думаю я, но тут же отгоняю эту мысль прочь. Не хочу верить, что все в наших отношениях было по расчету. Какая же наглая ложь!

Я киваю дежурному ученому у входа и медленно шагаю по узким проходам. Замечаю несколько рекрутов и ученых, но все они поглощены своими делами. То и дело вытаскиваю с полок книги, но о тайных группировках людей так ничего и не нахожу. Я уже хочу спросить об этом у библиотекаря, как вдруг натыкаюсь на знакомый книжный стеллаж. Провожу пальцами по корешкам книг, которые когда-то давно мама читала нам вслух: «Заклинание мойр», «Драконово дерево», «Заколдованная царевна и волшебная башня», «Владычица земли и моря», «Золотое яблоко бессмертной птицы», «Замок Гелиоса», «Сад Хароса», «Волшебная нить».

Я беру одну из книжек, и на моем лице невольно расцветает улыбка. «Волшебная нить» – моя любимая история. Сказка про одну принцессу, которая жила прямо посреди огромного лабиринта. Ее там запер отец, потому что она полюбила человека из низов, а ему это совсем не нравилось. По приказу короля ведьма наложила на лабиринт заклятье, которое остановило время, чтобы дивной красоты принцесса никогда не старела. Он также распорядился, что покинуть свою тюрьму она сможет, только если кто-то укажет ей путь. Сама она ни за что бы его не нашла. Однако лабиринт был устроен столь хитро, что никто не мог найти его центр. И вот годы шли, а принцесса плела из своих волос нить, которая с каждым днем все удлинялась и удлинялась. Ее единственными спутниками были птицы. Когда она, наконец, решила, что нить достаточно длинная, она свернула ее в клубок и попросила птиц отнести своей любви. Но та уже давно умерла, как и ее отец, как и все, кто их когда-то знал. Я хорошо помню, как горько рыдала на этом месте. Эмбер же только смеялась надо мной. «Дурочка, разве ты еще не поняла, что в сказках всегда бывает счастливый конец? – насмешливо говорила она. – Просто потерпи». Мама тогда выгнала ее из комнаты и утешила меня.

Я сажусь на деревянный пол, держа книгу в руках. Последние годы я так сильно злилась на мать, что напрочь забыла о том, сколько хороших воспоминаний у нас осталось. Мы вместе пекли яблочные пироги, она учила меня читать и заплетала мне волосы. А однажды сшила для меня такое прекрасное платье, что Эмбер вся обзавидовалась и в ту же ночь разрезала его на куски. Я так и не рассказала об этом матери – не хотела, чтобы она расстраивалась. В памяти всплывали все новые и новые моменты. Как мы с Персивалем играли в прятки в цветущем саду, пока все не засохло. Как мама учила меня плавать. Как отец всегда был занят.

Я закрываю книгу, встаю и убираю ее обратно на полку. Эмбер была права: в самом конце сказки принцессу спасла другая девушка, которая нашла птицу с клубком. Принцесса была ей благодарна, и они подружились и жили долго и счастливо. Забавно, что такая книга стоит здесь на полке. Я отряхиваю штаны от пыли. Это мне не очень помогло. Каждый раз, когда позволяю себе думать о матери, я чувствую себя виноватой – будто что-то сделала неправильно, хотя это она нас бросила.

Я подумываю взять пару книг с собой, но быстро отмахиваюсь от этой мысли. Интересно, находит ли еще Аттикус время для чтения? Есть ли в Инфинити такая же прекрасная библиотека? Читал ли он вслух какой-то другой девушке? Нет, нельзя думать об этом. Мы с ним расстались. Что бы он там ни делал, это не мое дело. Ревность – пустая трата времени.

Я продолжаю прогуливаться по залу, как вдруг слышу знакомый голос:

– Ты что-нибудь узнал? – спрашивает Серена кого-то. – Все продвигается слишком медленно. Ситуация гораздо хуже, чем мы думали.

Я замираю.

– Думаю, отец не посвящает ее в свои планы, – отвечает Аттикус так тихо, что я едва его понимаю.

Что они здесь делают? Я должна показаться, дать понять, что услышала их. Подслушивать неправильно. С другой стороны...

– Если она узнает правду, это ее уничтожит, – добавляет он.

Они стоят прямо за стеллажом, разделяющим нас. Стоит ему протянуть руку за книгой, как он тут же меня заметит.

– Ты хоть спросил ее об этом? Ты же спал с ней. – Голос Серены срывается от злости.

Мои щеки вспыхивают. Откуда она знает?

– Это касается только нас двоих. Не хочу причинять ей боль.

Резкий смешок прорезает наступившую тишину.

– Аттикус, речь не о твоих или ее чувствах. Не забывай об этом! Речь идет о нашем выживании. – В ее голосе звучит жесткость, какой я никогда раньше не слышала. Как будто она отдает ему приказ. Но такого просто быть не может!

Аттикус ей не отвечает. Я осторожно снимаю книгу с полки и вижу, что они стоят спиной ко мне. Полка находится в самом конце ряда и упирается в окно. К счастью, эта парочка смотрит в него.

– Гарет знает, что случилось прошлой ночью? Ты был у него? – спрашивает Серена.

– Утром.

Я вцепляюсь пальцами в полку: так вот почему я проснулась одна! Если раньше я еще сомневалась в словах отца, то теперь все сомнения развеиваются.

– Нам нужно найти вход, – говорит Серена.

Какой вход? Тот самый, который нужен повстанцам, чтобы уничтожить архив? Как бы мне хотелось, чтобы они стояли у окна, а не у полок. Я оглядываюсь, но в библиотеке больше никого нет. Видимо, они были уверены, что их здесь никто не потревожит.

Серена тяжело вздыхает:

– Мы должны захватить этот проклятый мир и покончить с Приамосом.

Гнев вскипает внутри меня. Да кто она такая, чтобы так говорить? Я бы предпочла опрокинуть на них стеллаж, но он намертво прикреплен к полу. Теперь я не испытываю никаких угрызений совести из-за того, что подслушиваю их.

– Надо было прибыть сюда раньше, – продолжает Серена. – Я говорила с одним из часовщиков. Он показал мне план помещения. Этот архив просто огромен. В хронотрубах хранится бесконечно много времени. Неудивительно, что люди здесь так страдают.

Будто мы жируем за их счет! Мы каждый день практически сражаемся за собственное выживание. Я смотрю на свои линии времени, светящиеся бледно-красным. Надо бы попросить у Никоса еще немного времени. Во время экзаменов нам, собирателям, разрешено брать время из архива, чтобы полностью сосредоточиться на задании.

– Мы не могли знать, что Приамос в самом деле реализует этот безумный план, – говорит Аттикус.

Серена кивает:

– Эйвери, кажется, слепо доверяет ему. Она не имеет ни малейшего представления о том, что происходит за ее спиной.

Жар растекается у меня по щекам. Как я вообще могла к ней тепло и уважительно относиться? Неужели ее помощь на тренировках была лишь притворством? Я пытаюсь вспомнить все, что знаю о ней. Она служила с Аттикусом в Бакте, когда он спас ее. Но откуда она родом? Говорит она так, будто была кайросианкой. Должно быть, шпионка. Но когда он успел перевезти ее в Этернити и почему никто не заметил, что она появилась буквально из ниоткуда?

Серена вздыхает:

– Надеюсь, все скоро закончится и мы покинем, наконец, этот проклятый мир. И как ты только жил здесь столько лет?

– У меня не было выбора, – задумчиво отвечает он. – Мне пришлось ждать, пока проснется мой дар. Гарет не мог вернуться сюда и забрать меня. Приамос сразу бы убил его. Это было бы слишком опасно. Воздушный командир наверняка надеялся на это, но мой отец не дурак.

– Прости, я забыла, – бормочет Серена. – Я хочу, наконец, подышать свежим воздухом.

Но ведь именно Гарет предал и обманул моего отца. Разве Аттикус этого не знает? Или отец ничего не рассказал ему? Скорее всего, нет. Гарет бросил мою мать точно так же, как Аттикус бросил меня, спасая лишь свою потрепанную шкурку. Гнев почти заставляет меня сделать какую-нибудь глупость. Но только почти. Я прислоняюсь к стеллажу. Она хочет свежего воздуха? У нас он и правда стал редкостью, но кто в этом виноват?

– Не надо было поддаваться на твои уговоры приехать сюда, – слышу я ее голос. – Я скучаю по своей семье.

– Ты же сама хотела приключений и непременно остаться со мной.

Серена смеется, и я смотрю на нее через щелку.

– Потому что без меня ты не справишься.

Аттикус заправляет ей прядь волос за ухо, и при виде этого доверительного жеста я поджимаю губы.

– Мы не можем больше терять время. Надо его опередить, – говорит Серена, и они начинают уходить прочь. – Жаль, что книги спасти не получится, – слышу я ее слова.

– Хорошо, что Приамос хотя бы не сжег их, – отвечает Аттикус. – Это было бы в его стиле.

«Мой отец любит книги», – хочу крикнуть им вслед, но не делаю этого. Только прислушиваюсь, как их шаги стихают вдали, и обессиленно приваливаюсь к полке, потому что ноги меня уже не держат. Все, что говорил отец, оказалось правдой. Аттикус – предатель. Что бы он ни замышлял, я его остановлю. Если он заодно с повстанцами и хочет освободить наше собранное с таким трудом время, погибнут и люди, и хронисты. Ему пришлось ждать, пока проснется дар. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Он вообще когда-нибудь любил меня? После всего услышанного в это почти невозможно поверить. Я всегда была для него лишь средством достижения цели. Каждый из нас готов на все, чтобы защитить время. Роуэн или Джуна могут погибнуть, защищая архив. Я могу умереть. Но ему, видимо, плевать. Я ложусь на пол, свернувшись калачиком. Они не должны увидеть меня здесь, когда лифт начнет подниматься.

Когда Аттикус ушел от меня, я не знала, увижу ли его когда-нибудь снова, но уповала на это. Прошлая ночь должна была стать прощальной, но глубоко в душе я все еще надеялась, что у нас есть будущее. Что бы ни говорила, как бы усердно ни притворялась сильной и независимой, я все равно надеялась на это. И вот теперь эта надежда умирает – бесповоротно и мучительно. Мы враги. Мы находимся по разные стороны баррикад, и оба верим, что выбрали правильную. Удушающее осознание того, что у нас с ним не будет больше никакого «вместе», причиняет почти невыносимую боль. Кажется, что невидимая рука снова разбивает мое сердце, осколки которого я так тщательно пыталась склеить. Его рука. Все кончено. Гнев сужает весь мой мир до крошечной точки.

33

Механическими движениями я покидаю библиотеку, когда убеждаюсь, что они ушли. Теперь я понимаю, на чьей он стороне. Отныне мне будет легче использовать его так же, как он использует меня. Аттикус знал, что я пойду в «Никс», и послал туда повстанцев. Хотел ли он, чтобы они нашли меня и пытали? Что бы ни случилось с Мио и Эсме, это только на моей совести. Горький привкус в горле никак не проходит. Я должна рассказать отцу о подслушанном разговоре, но в кабинете его не нахожу. Валериана тоже нет на месте. Я пробую поискать отца в апартаментах, но застаю там только Хлою и Эмбер: они сидят в гостиной с бокалами вина и разговаривают.

– Отец в Ратае, вернется этой ночью, – сообщает Хлоя. – Оставайся с нами. Посидим, поболтаем.

При этих словах Эмбер кривится так, словно съела лимон.

– Спасибо за приглашение, – говорю я. – Но мне нужно учиться. Мое дело не такое срочное. – На самом деле я просто получила подтверждение того, что отец и так знал.

Я возвращаюсь в свою комнату и запираюсь внутри, не готовая ни к чьему визиту. Потом сажусь на край кровати и, уткнувшись лицом в ладони, несколько раз глубоко вдыхаю и выдыхаю. Когда отец посвятил меня в свои планы, я знала, что будет тяжело, но понятия не имела насколько. Я медленно выдвигаю ящик ночного столика, в котором все эти годы хранила дурацкое, безвкусное фото меня и Аттикуса. Теперь я разрываю его на крошечные кусочки. Медленно. Вся злость испарилась, оставив вместо себя лишь усталость и разочарование. Я так устала. Думала, что поймаю его в ловушку и соблазню его. Но он, похоже, пришел с такой же задачей. Тяжело ли ему было целовать меня? Спать со мной? Мне срочно нужно в душ. Хотя я принимала его утром, сейчас я чувствую себя оскверненной и запятнанной. По щеке катится слеза. Я ложусь на кровать и обнимаю себя руками.

– Эвер? – Я вздрагиваю, когда он стучит в дверь. – Открой. – Его голос ударяет прямо в сердце. – Ты здесь?

Должно быть, в какой-то момент я заснула, потому что снаружи уже потемнело. Неудивительно, я так измотана – прошлой ночью я почти не спала.

Он снова стучится, на этот раз более настойчиво и нетерпеливо, но тут ручка двери медленно опускается. Я не шевелюсь. Что он здесь делает? Разве он не планировал улетать? Или они уже вернулись? Не надо ли ему сейчас искать вход в архив? Работать над планом уничтожения миллионов жизней, в том числе и моей?

– Открой. Давай поговорим, пожалуйста. – Откуда он так уверен, что я здесь? Ах да, ночник. Должно быть, он заметил полоску света под дверью, но теперь уже поздно его выключать. – Это важно.

Да уж... Я уже уяснила это после их разговора с Сереной. Они хотят вернуться в Инфинити – ради «свежего воздуха», – а перед этим уничтожить наш мир.

Видимо, он понимает, что сегодня ему не повезет, поэтому перед уходом сует под дверь записку.

Я игнорирую ее. Не выдержу еще одной его лжи. Вместо этого направляюсь в душ, но после него лучше мне не становится. Записка все так же лежит на полу. Я должна разорвать ее и ни в коем случае не читать. Но я, конечно, все равно это делаю.

Что? Медаль за предательство Этернити, которую ему вручили кайросианцы? Нет уж, спасибо.

На следующий день я снова прихожу в кабинет к отцу, но он еще не вернулся из Ратае. Валериан тоже ничего о нем не слышал. Меня медленно начинает охватывать тревога. Хотя я зря так беспокоюсь. Отец и раньше исчезал на несколько дней, а местные офицеры прекрасно справляются и без него. Тем не менее я стучусь в комнату Никоса, перед тем как отправиться в Неа к Тристану. Завтрак я пропустила, потому что не хотела случайно столкнуться с Аттикусом. Трусливо, знаю, но я просто не могу продолжать улыбаться ему и притворяться, что ничего не знаю.

Сонный Никос высовывает кудрявую голову в коридор и надевает очки.

– Долгая ночка? – спрашиваю я.

На нем только пижамные штаны и румянец на щеках.

– Ты что, интересуешься моей личной жизнью?

– Так, значит, она у тебя все же есть, – ошарашенно выпаливаю я. – Но я рада.

Он смеется, качая головой:

– Вчера я брал дополнительное дежурство в архиве и планировал поспать подольше.

– Ночь любви была бы интереснее. – Я строю извиняющуюся гримасу. Вдруг он и правда скучает по этому? – Можно войти?

Он отходит в сторону, пропуская меня. Его комната почти не отличается от моей, только тщательно убрана, но другого я и не ожидала. Никос достает из шкафа свитер и натягивает его, пока я устраиваюсь за столом. По сравнению с Роуэном Никос худощав и менее крепкий, но это впечатление обманчиво. На самом деле он очень даже силен. По его мускулистой груди тянутся темно-синие линии времени часовщиков. Им выделяют меньше времени, чем штормовикам, но гораздо больше, чем целительницам, потому что они хранят и оберегают наше время.

– Что у тебя на душе? – Он садится на кровать, поставив локти на колени, и внимательно смотрит на меня. – Речь о повстанцах? Узнала что-то новое?

– Нет. Я была в библиотеке, но не нашла книгу, о которой ты говорил.

– Может, кто-то уже взял ее?..

– Возможно.

Мы молча глядим друг на друга. Мы дружим уже три года и доверяем друг другу, но я все же остаюсь дочерью воздушного командира. И это нельзя изменить.

– Тебе стоит позволить отцу разбираться с этим, – нерешительно говорит Никос. – Не думала об этом?

– Он в отъезде. А я... Вчера в библиотеке я случайно услышала разговор.

Он выпрямляется:

– Ты подслушивала?

– Не специально, – защищаюсь я. – Так вышло.

– Ну конечно. – Его губы растягиваются в улыбке.

– Скажи, можно ли попасть в архив извне? – выпаливаю я. – Может ли кто-то найти его и проникнуть?

Никос молчит, и за это время у него на лице сменяется десяток эмоций: тревога, подозрение, понимание.

– Эта информация – секрет высшего уровня безопасности.

Как же иначе?

– Но ты все равно в курсе. Это очень важно. Могут ли повстанцы проникнуть внутрь? – настойчиво спрашиваю я. Он должен рассказать мне об этом, даже если не имеет права.

Никос проводит рукой по волосам.

– Их два, – признается он скрепя сердце. – Не уверен, знает ли кто-то еще об их существовании. На занятиях часовщиков об этом не говорили. Мы вообще никогда о них не слышали.

Я торжествующе улыбаюсь:

– И как ты их обнаружил?

– Надо было принести мне горячий шоколад. Тогда бы я мыслил яснее. Ты же понимаешь, что за это меня могут низвести на дно иерархии. После выпуска пошлют еще полировать камни времени.

Я наклоняю голову:

– Ты слишком умен для этого. Петрос такого не допустит. – Петрос Сирака – это верховный часовщик Акинфоса и его начальник.

– Если бы от него все зависело! Эти данные секретны, и я даже не могу утверждать, что наткнулся на них случайно.

– Ты специально искал? – Я подаюсь вперед. Это в его стиле.

– Мне казалось логичным, что они должны где-то быть. Башня древняя. Когда ее строили, люди еще знали о нашем существовании. Архив тогда был намного меньше, а нападения случались часто. Так что должны были быть пути отхода.

Я трясу головой:

– И ты просто решил, а не поискать ли их?

Никос пожимает плечами:

– Да. Сначала я воспринимал это как игру. Головоломку, которую хочется решить, даже если все детали одинакового цвета.

Я приподнимаю бровь:

– Только тебе нравятся такого рода головоломки. Мы все обычно засыпаем.

– Потому что вы слишком нетерпеливы. – Он встает, всем своим видом показывая, что хочет быть где угодно, только не здесь.

– Никос, – мягко зову я. – Я никому не скажу ни слова. Ты правда думаешь, что я хочу навлечь на тебя неприятности?

– Нет, не думаю.

– Отлично. Где находятся эти выходы? И, что куда важнее, интересовался ли ими кто-нибудь?

Он мешкает с ответом на секунду дольше, чем нужно, но потом качает головой. И этого достаточно, чтобы понять: он мне лжет. Но я решаю не давить на него.

– Я изучил все старые карты, – объясняет он, – и спустя вечность нашел одну, где были отмечены все входы. Но я не знаю, функционируют ли они до сих пор и куда ведут: в город или куда-то еще. Как я уже говорил, они древние и их не обслуживали десятки декад.

– Покажешь мне?

– Эйв, – стонет он. – Тебе даже за стойку заходить не положено. Я не могу взять тебя в архив. Нас на клочья разорвут, если поймают.

– Я знаю. Прости.

Он щурится:

– Ты вот так просто сдаешься?

– Конечно, – спокойно отвечаю я. – Не хочу, чтобы у тебя были проблемы. – Я встаю и целую его в щеку. – Спасибо, что рассказал мне.

– Не за что.

Мы уже почти доходим до двери, когда Никос говорит:

– Будь осторожна, Эйвери. Что бы ты там ни задумала, просто будь осторожна.

Я хлопаю его по руке:

– Я всегда осторожна.

Он фыркает, но я уже выхожу за дверь. Два возможных выхода из архива – это два дополнительных шанса для Аттикуса и повстанцев. Но они, к счастью, пока не нашли их.

Чуть позже я направляюсь в Неа и иду прямо к вилле, попутно собирая немного времени. Я все еще не привыкла, что теперь могу просто взять его из архива. И сейчас это кажется мне особенно неправильным – нам нужна каждая секунда, чтобы построить второй тоннель. Когда я вхожу в дом через кухню, меня охватывает странное облегчение. Будто нанесенные Аттикусом раны и его предательство не смогут до меня здесь дотянуться. Но я знаю, что это всего лишь короткая передышка.

Малия встречает меня с чашкой кофе. Крепким. Очень крепким и невероятно вкусным. Я ставлю на стол пакет со свежеиспеченным курабьедес^[4], который купила на рынке по дороге, и пятеро детей за столом, погруженных в книги, широко раскрывают глаза. Перед ними стоят миски с остатками какой-то каши, кажется, овсяной, и я готова поспорить, что она не подслащена.

– Ты подрываешь мой авторитет, – говорит Тристан, который помогает маленькой девочке с чтением. – Теперь они не смогут сосредоточиться. У нас никогда нет денег на сладкое.

Он выглядит усталым. Под его глазами залегли темные тени.

– Прости. Я просто хотела их порадовать.

Малия с тревогой наблюдает за ним, обхватив себя руками.

– Ты уже их порадовала, – говорит она. – Правда.

Тристан тянется к пакету:

– Каждый может взять по одному, а потом возвращайтесь к книжкам.

Дети радостно кивают, и он передает пакет по кругу. Печенья хватает на всех, но я все равно жалею, что не купила больше. Они сияют от счастья, уплетая сладость за обе щеки, а потом вытирают друг другу пудру с уголков губ.

Не дожидаясь приглашения, я сажусь на свободное место рядом с Тристаном.

– Как Финола?

– Плохо, – отвечает он, и его кожа сегодня выглядит сероватой. – Мы снова вызывали врача. Огнестрельное ранение заживает хуже, чем должно. Он опасается, что началось заражение крови. А ее руки в ужасном состоянии.

– Могу ли я чем-то помочь? – Я не слишком хорошо разбираюсь в болезнях и травмах. У нас время исцеляет почти все. Как бы я хотела попросить Уиллоу взглянуть на Финолу! Но это запрещено.

– Нам нужны определенные лекарства, – сообщает он, – но в Акинфосе их больше не достать. Сэйнт обошел все, даже черный рынок.

Я нахмурилась:

– Их можно достать где-то еще?

Тристан смотрит на меня так, будто видит впервые:

– Почему мне все время кажется, что ты с другой планеты?

34

От ответа меня спасают дети. Они закончили читать и с каждой минутой становятся все громче.

– Все в сад, – приказывает Малия. – До обеда можете играть, но со двора не уходите.

С радостными криками они высыпают на улицу через кухонную дверь.

– Откуда они? – спрашиваю я.

– Двое соседских, они днем остаются у нас. Девочка в красной юбке и старший мальчик – сироты. Здесь им лучше, чем на улице.

– И вы за ними присматриваете? Очень мило с вашей стороны.

Тристан поднимает бровь:

– Это не мило, это вполне обычное дело. Мы бы и больше детей приняли, да только денег не хватает. – В его словах слышится явный укор. На нем сегодня рваные джинсы, изношенные кроссовки и свитер, который слишком плотно облегает его тело.

На мгновение мне становится стыдно за свои дорогие кожаные брюки, за украшение на шее – пусть и безделушку, но все же купленную за деньги, – и за куртку, которая тоже стоит немало.

Молодой мужчина и две женщины входят на кухню и наливают себе кофе, как будто всегда были здесь. Раньше я их не видела, но они дружелюбно кивают мне. Наверное, они тут временно.

– Я наверх, – говорит Тристан. – Малия, заваришь чаю? Я потом заберу.

– У тебя же учеба, – напоминает она. – Если пропустишь слишком много лекций, то потеряешь стипендию. Думаешь, Финола бы этого хотела?

– Сейчас это неважно, – упрямится он. – Я не могу оставить ее одну.

– Мы о ней позаботимся. – Сэйнт входит в комнату. Его щеки и руки покрыты грязью.

– Ты откуда такой взялся? – выпаливаю я.

– Некоторым приходится работать, городская штучка. Не знаю, чем целыми днями занимаешься ты сама, а я вкалываю в шахтах. Тристан тоже, если нет лекций. Я взял его смены, чтобы он мог присматривать за Фи. – В его голосе не слышится упрека, хотя он имел бы на это полное право. Вероятно, в их глазах я выгляжу избалованной девчонкой, обычной тусовщицей. Появляюсь здесь, когда мне заблагорассудится, приношу печенье или раздаю милостыню. Если бы могла, то провалилась бы сквозь землю. Он работает в шахтах – даже мы, хронисты, знаем, какая это адская работенка. Запасы угля заканчиваются, и шахты все больше уходят под землю. На местах ежегодно случаются аварии. До сих пор меня особо не интересовало, что будет с шахтерами или их семьями, если работы не останется. Но теперь... теперь все иначе. Я едва знаю этих людей, но даже эта скудная информация противоречит всему, во что я верила годами. Они заботятся друг о друге, и никто из них не думает только о себе.

– Я могу посидеть с Финолой. Или помочь с детьми, – предлагаю я и сразу жалею об этом. С чего он должен мне доверять?

Тристан поднимает на меня откровенно скептический взгляд. И правильно. У меня нет ни малейшего опыта ни в уходе за больными, ни в присмотре за детьми, и он это прекрасно понимает.

– Ладно, – все же говорит он. – У меня всего одна лекция. С учетом дороги, вернусь часа через три. Справишься?

Я киваю, одновременно спрашивая себя, какого черта здесь делаю? В конце концов, я должна собирать с него время, а значит, находиться где-то поблизости. Но я остаюсь на месте, когда он кивком прощается.

– Я скажу Финоле. – По лицу Тристана видно, что он сомневается в моих способностях. И я не удивлюсь, если он передумает. Но вскоре слышу, как он спускается по лестнице, а затем хлопает дверь.

Сэйнт стоит рядом с каким-то парнем и беседует с ним. Две женщины гуляют по саду. На засохшем дереве висят качели, на которые сейчас садится малышка в красной юбке. Ей около пяти лет, и у нее уже нет родителей. И все же она заливисто смеется, пока одна из женщин раскачивает ее. Потому что здесь она чувствует себя в безопасности. Я улыбаюсь, наблюдая, как она взмывает все выше и выше в небо, и с трудом сдерживаю подступающие слезы.

– Какое лекарство ей нужно? – обращаюсь я к Малии. Финола должна поправиться. И если я могу чем-то помочь, то сделаю это.

Сэйнт подходит ко мне и устраивается рядом. От него пахнет углем и землей, а глаза покраснели от усталости.

– Тебе бы помыться. – Малия дергает за грязную прядь его волос, выбившуюся из пучка, но ставит перед ним кружку кофе.

– А тебе пора перестать обслуживать меня. – Он довольно стонет, делая глоток.

– Я тебя не обслуживаю, это называется разделением труда. Если бы могла, тоже пошла бы на рудники. Но женщин туда не берут, – объясняет она, глядя на меня.

– Тогда я помою посуду, – обещает Сэйнт.

– Так что за лекарство? – снова спрашиваю я.

– Антибиотик. Он должен остановить воспаление, но его производят только в Нариссосе, а Акинфос с этим городом больше не ведет торговлю. В раны на руках попало слишком много грязи. Это так похоже на Финолу – она всегда всех хочет спасти. Лучше бы о себе подумала.

Да, верно. Я хорошо помню, как девчонка, ради которой она рисковала собственной жизнью, просто убежала. Задолго до войны между западным и восточным континентами многие лекарства производились только на востоке, и теперь это вышло нам боком.

Малия ставит передо мной чашку чая.

– Отнесешь Финоле?

– Конечно. Где ее найти?

– Я покажу, – вызывается Сэйнт. – Потом пойду в душ и посплю лет сто.

– Давай, Спящая красавица, – усмехается Малия. – Но про посуду не забудь!

Он тихо смеется, быстро допивает кофе, и мы отправляемся к Финоле.

– Не забудь поспать! – кричит Малия ему вслед.

– Она хуже моей матери, – ворчит Сэйнт, пока мы бок о бок поднимаемся по лестнице. – Но я прощаю ей это, потому что забота о нас отвлекает ее от мыслей о смерти Яэля. Когда он умер, она четыре дня с постели не вставала.

Слезы сострадания снова наворачиваются мне на глаза. Они так стойко и храбро все переносят, а я только и делаю что рыдаю. Последние недели полностью выбили меня из колеи, а мое обычно уравновешенное эмоциональное состояние нарушено. Я ловлю себя на том, что хочу сбежать. Улететь на Калипсо куда-нибудь, где смогу найти покой – без экзаменов, без обязанностей, без людей, которые разочаровывают меня или которых разочаровываю я сама. Но люди здесь не могут сбежать. Они просто выживают и принимают свою судьбу, какой бы она ни была. Я не позволю Аттикусу и кайросианцам отнять у них будущее.

– Она здесь. – Сэйнт тихо стучится, но когда ответа не следует, он осторожно открывает дверь. Мы входим.

Комната обставлена скудно. Полупустой шкаф без одной дверцы, заваленный бумагами и книгами письменный стол, одинокий стул. Кровати нет – только два матраса под окном и несколько тонких одеял. Под одним из них лежит Финола. Ее трясет, но на лбу выступили бисеринки пота.

– Черт, – ругается Сэйнт. – У нее озноб.

На миг я цепенею. У нас больных всегда лечат целительницы. И я понятия не имею, что делать.

– Принеси одеяла из моей комнаты, – приказывает Сэйнт, кивая на дверь напротив.

Я бросаюсь в коридор и распахиваю дверь, за которой меня ждет настоящий хаос. Затем хватаю одеяла с матраса и возвращаюсь обратно. У Финолы посинели губы, но со лба по-прежнему стекает пот. Мы осторожно укутываем ее в одеяла, и Сэйнт тихо говорит с ней, пытаясь успокоить. Я не знаю, слышит ли она его, потому что ее глаза совсем остекленели, а кожа посерела. Дыхание у нее учащенное, и она мечется по постели. С каждым судорожным движением из нее утекает время. Финола – не первый человек на пороге смерти, которого я вижу. Смерть является частью любой жизни. Сколько лет дано человеку, решает один лишь Хронос. А как быстро или медленно они пройдут, зависит уже от самого человека. Раньше эта концепция казалась мне справедливой, но Финола не растрачивала и не исчерпала свое время. Оно буквально вытекало из нее, и если нам не удастся ее спасти, она умрет медленной и мучительной смертью. Я обязана уберечь ее время. Все остальное было бы пустой его тратой. Я заставляю себя сесть рядом и взять ее руку. Действую очень осторожно, чтобы не причинить лишней боли. Постепенно ее дыхание становится ровнее, и время перестает вытекать. Я с облегчением выдыхаю и отпускаю ее ладонь. Впервые мне кажется, что я взяла то, что мне не принадлежит.

– Могу я оставить тебя с ней? – спрашивает Сэйнт, когда Финола засыпает. – Позови меня, если она проснется. Мне надо хоть немного вздремнуть. Иначе я никому не помогу. – Даже через грязь на лице можно разглядеть глубокие тени у него под глазами.

– Конечно. Иди ложись. Я никуда не уйду.

– Спасибо. Все остальные в это время работают.

– Все нормально. Я с радостью помогу. – Так он пытается узнать, есть ли у меня работа? Просто слишком вежлив, чтобы спросить напрямую? Все становится таким запутанным. Мне следует собрать с Тристана время, необходимое для сдачи экзамена, и больше никогда сюда не приходить. Хотя бы минимум, пусть я и не стану лучшей на курсе, но сейчас мне на это плевать.

Я смотрю вслед Сэйнту, когда тот уходит к себе и падает на матрас, словно срубленное дерево. Даже дверь за собой не закрыл, не говоря уже о душе. Он заснул, едва коснувшись постели. Поскольку он остался без одеяла, я вскоре подкрадываюсь к нему, вытаскиваю из-под груды одежды старомодное пальто и накрываю его. Сэйнт что-то бормочет себе под нос и натягивает его до подбородка. Сегодня снаружи тепло, но толстые стены старого дома не пропускают его внутрь. Еще мгновение я смотрю на Сэйнта. Он приютил у себя всех этих мужчин, женщин и детей. Работал в шахтах на износ, только чтобы чужие дети могли поесть. Все это совершенно не вписывается в ту картину, которую я себе рисовала раньше о людях. И мне стыдно за это. Они всегда были для меня чужими, и только поэтому я их осуждала. Чувство вины тяжелым камнем падает в живот. Я осторожно убираю прядь волос с его запачканного лица и кончиками пальцев провожу по щеке. Знакомого покалывания линий времени, когда я собираю время, не ощущается. Сон – не пустая трата времени. Подозреваю, даже если бы он не спал, я бы не смогла взять у него ни секунды.

Финола тихо вскрикивает от боли, и я спешу к ней. Ее глаза открыты, но взгляд затянут мутной пеленой. Узнает ли она меня? Она облизывает пересохшие губы, и я протягиваю ей чашку с чаем. Потом помогаю приподняться, чтобы она сделала глоток.

– Мои братья? – спрашивает она хриплым голосом. – Они все в порядке?

– Да, не волнуйся. Они внизу с Малией.

Финола ложится обратно.

– Я не успела поблагодарить тебя.

Значит, она узнала меня. Это хороший знак. Наверное.

– Не нужно. – Она стала жертвой войны, к которой не имеет никакого отношения. – Просто поправляйся.

Она закрывает глаза.

– Не думаю, что это возможно.

– Тебе нельзя так говорить, – отвечаю я, но Финола уже снова заснула.

Я складываю ее руки на животе и ловлю время, снова вытекающее из нее. Совсем немного, и я испытываю облегчение, когда поток иссякает. Я боюсь того момента, когда вернется Тристан. Если он увидит ее, он все поймет. Поймет, что она умирает. Я видела их двоих вместе всего несколько мгновений, но уже чувствую, как ее потеря сломает его.

У двери раздается шорох. Там топчутся братья Финолы, а за ними стоят Джуна и Роуэн.

Я встаю.

– Что вы здесь делаете? – ошарашенно спрашиваю я. Можно ли им вообще сюда приходить? И как они нашли меня?

– Мы хотели проверить, как ты, – говорит Джуна, будто это очевидно. – И нам все равно нечего было делать.

Один из мальчишек дергает Роуэна за рукав.

– Ты солдат? – Вполне резонный вопрос, учитывая его серебристо-серую форму и ножны на бедре.

– Ну, что-то вроде того, – отвечает Роуэн с улыбкой.

– У тебя есть еще оружие? – спрашивает другой.

– С собой – нет.

Мальчишки с уважением кивают.

Джуна входит в комнату, пока дети продолжают забрасывать Роуэна вопросами. Она снимает темно-зеленые очки.

– Ей очень плохо, да?

– Да. Ей нужен определенный антибиотик из Нариссоса.

– А его здесь не достать, – подтверждает Джуна. – Торговые пути разрушены. Только черный рынок еще процветает. Хочешь, попробую разузнать?

– Думаю, они уже пробовали. Безрезультатно.

– Ну, тогда... – Она осекается. Понимает, что это значит.

– Пойдешь с нами в сад? – спрашивает один из близнецов у Роуэна. – Покажешь, как метать ножи?

– Вообще-то я... – пытается отмахнуться он.

– Давай-давай, – перебивает его Джуна. – Иди.

Он закатывает глаза, но послушно уходит. Джуна садится рядом со мной на деревянный пол.

– Что ты тут делаешь? Разве ты не должна быть с Тристаном? – В ее голосе звучит упрек.

– Я обещала Тристану присмотреть за Финолой, пока он не вернется.

– А потом? Ты хоть пробовала собрать с него время?

Я поправляю одеяло на Финоле.

– Пока нет. Он не тратит ни секунды впустую.

– Тогда тебе придется заставить его. Разве это так сложно?

Я поворачиваю к ней голову. Она сидит, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

– Он либо в университете, либо работает, либо занимается с детьми. Как ты себе это представляешь?

– Это же экзамен, верно? – проницательно замечает она. – До сих пор было легко. Ты сама выбирала тех, кто разбрасывается временем. Там ссорятся парочки, здесь кто-то ссорится или пялится в свои штуки, которые постоянно носит с собой. А Тристан – твой вызов. Прими его.

– Вы поэтому пришли? Чтобы напомнить мне об этом? – Не знаю, почему меня это так разозлило. То есть знаю, конечно. Джуна права, но зачем говорить таким безжалостным тоном?

– Мы пришли, потому что ты наш друг. И нам показалось, что тебе нужна поддержка.

– Ну спасибо. А у тебя самой нет экзаменов?

– Есть. – Она встает и отряхивает брюки. – Мы все дали клятву Хроносу, что будем служить и чтить его законы. Если хотим выжить в изгнании, то должны придерживаться своих обещаний. Иначе наше сообщество развалится.

Я знаю это даже лучше нее. Как-никак я дочь воздушного командира и должна подавать пример остальным.

– Не волнуйся, – уступаю я. – Я справлюсь.

– Вчера ты не пришла на тренировку. Ладно, это было необязательно, но ты ведь никогда их не пропускаешь. Что случилось?

Как бы мне ни хотелось все рассказать, я не хочу втягивать ее.

– Нужно было кое-что наверстать, – отмахиваюсь я. – А потом я уснула.

– Роуэн слышал, как Аттикус стучался к тебе. Ты не открывала. Ты же никогда так крепко не спишь. – Джуна подходит к окну и садится на подоконник.

– А вчера спала.

– Эйв, ну расскажи уже, что на самом деле между вами произошло? Он тебя бросил, да? Ваш разрыв был не таким мирным, как ты пыталась нам внушить?

По крайней мере, этим я могу с ней поделиться.

– Да, ты права. Он получил разрешение на офицерское обучение в Бакте и в один день просто исчез. Я даже ничего об этом не знала. – И отец не рассказал мне о его переводе.

– Что значит «исчез»?

– Собрал свои вещи и улетел в Бакту, даже не попрощавшись со мной. – Я прикусываю губу, потому что она предательски дрожит. Даже по прошествии трех лет я все еще теряю самообладание, когда вспоминаю об этом. Чувствую отчаяние. Одиночество. Безнадежность. Я думала, что пережила это, но ошиблась.

– Вот же гад!

– Именно. Поэтому наши отношения... если их так можно назвать... сложные. Скажем так, мне нужна передышка.

– Понимаю. Если хочешь, могу полетать с тобой. Тебе нужно тренироваться каждый день, особенно перед экзаменами. Да и Калипсо тоже.

– Было бы здорово. – Я благодарно улыбаюсь ей, радуясь, что она не стала читать мне нотации.

– Значит, договорились. – Она отталкивается от окна. – Ты долго тут пробудешь?

– Пока не вернется Тристан, а дальше посмотрим...

– Тогда увидимся вечером. И постарайся все же собрать с этого парня немного времени. Не переживай так сильно из-за людей. Мы держимся от них подальше не просто так. Не позволяй своим чувствам влиять на тебя. – Джуна исчезает прежде, чем я успеваю ответить.

Я снова смотрю на Финолу. Она беспокойно ворочается на матрасе. Ее кожа горит, а глаза под закрытыми веками судорожно бегают. Она застряла в кошмарах, от которых не может проснуться.

35

Сумерки уже сгустились, когда Тристан врывается в комнату. Цепочки у него на шее звенят друг о друга – так сильно он торопится. Он сразу опускается на колени возле матраса. В течение дня Финола то приходила в себя, то снова впадала в забытье; иногда она не понимала, где находится, а иногда ясно все осознавала. Это пугающе. Я как раз поила ее бульоном, который принесла Малия.

– Прости, – бормочет Тристан, подложив руку ей под спину. Он выглядит так, словно хочет прижать ее к себе так крепко, чтобы она могла слиться с его телом, впитать всю его силу. – Я узнал еще пару мест, где можно достать антибиотик.

– И как?

Но отчаяние в его голосе само по себе ответ:

– Бесполезно. Я должен был сразу вернуться домой, но потом автобусы отменили, и мне пришлось идти пешком. Говорят, на границе города новые нападения. Тебе лучше подумать о том, как безопасно добраться до дома...

– Или просто оставайся здесь. – Сэйнт появляется в дверях, отдохнувший и вымытый. – Можешь переночевать у Малии.

– Спасибо за предложение, но мне правда пора. – Я встаю и едва не падаю: ноги затекли от долгого сидения.

Сэйнт подходит и поддерживает меня:

– Ты уверена?

– Да. – У меня был целый день на размышления, и я пришла к выводу, что не могу вечно избегать Аттикуса. Совсем напротив. Я должна выяснить, что он планирует делать дальше. – Отец будет волноваться, если не вернусь.

– Где ты живешь?

– Рядом с «Никсом», – уклончиво отвечаю я.

– Не на Ареопаге? – В голосе Сэйнта звучит неожиданная холодность.

– Нет. – Жители Неа не просто так недолюбливают губернатора. Держу пари, сегодняшняя отмена автобусов тоже одна из его прихотей. В центре транспорт ходит всегда, даже если топливо на исходе, но вот до бедных окраин губернатору совершенно нет дела, ведь большинство здешних жителей – приезжие. – Нужно еще чем-то помочь, пока я не ушла?

Тристан качает головой:

– Спасибо, что посидела с Финолой.

– Мне не трудно. Я поспрашиваю в центре насчет лекарств, если ты не против.

– Спасибо. – Тристан не смотрит ни на кого, кроме Финолы.

Сэйнт провожает меня до двери.

– Я не хотел тебя обидеть. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Ты бы предпочел, чтобы я больше не приходила? – Для меня это не вариант, но мне почему-то хотелось получить от него разрешение. Не могла же я ходить за Тристаном на его лекции по математике, в которой я не разбираюсь.

– Губернатор выслал в город вербовщиков, – говорит он вместо того, чтобы ответить на мой вопрос. – Они ищут молодых мужчин и женщин для городской стражи. Читай – пушечное мясо.

– И ты подумал, что я одна из вербовщиков? – Почему тогда он сразу меня не прогнал? Поверить не могу.

– Нет, ты слишком красива для этого.

Я склоняю голову набок:

– Серьезно? Сейчас?

Он смеется и на мгновение обнимает меня.

– И слишком добрая. Это не подкат, просто констатация факта. Иногда я мечтаю вернуться в прошлое, когда здесь не было Тристана. Тогда я заботился только о себе, а теперь постоянно за кого-то переживаю.

– Но тогда ты был одинок.

Сэйнт глубоко вздыхает:

– Да, наверное.

Мне нечего ему сказать. Одиночество – это отстой, но постоянная жизнь в страхе за любимых и близких утомляет и медленно разъедает изнутри. Много ли в мире таких людей, как Сэйнт, Малия и Тристан? Отдаляясь от виллы, я ловлю себя на мысли, что хотела бы остаться у них. Чем они занимаются по вечерам? Сидят вместе в саду, как в прошлый раз? Укладывает ли Малия близнецов, пытается ли утешить их, чтобы они не переживали за сестру? Будет ли Сэйнт читать другим детям, чтобы отвлечь их? Или они все собираются у постели Финолы, надеясь, что она переживет еще одну ночь?

Мне нужно достать это лекарство. Я могла бы слетать в Нариссос на Калипсо и привезти его. Однако рекрутам запрещено покидать город без разрешения. Значит, нужно попросить кого-то другого. В голову приходит не так много людей.

Я прохожу мимо автобусной остановки и направляюсь к метро, которое обычно избегаю. Улицы пусты, видимо, из-за тех нападений, о которых упоминал Тристан. Солнце уже давно село, и воздух достаточно прохладный. Я застегиваю молнию на куртке до самого подбородка и ускоряю шаг. Ветер снова и снова подбрасывает мне под ноги мусор. До станции метро остается два квартала, когда позади меня раздается какой-то шум. Я прищуриваюсь, но в темноте ничего невозможно разглядеть. Медленно двигаюсь дальше, навострив уши. Вскоре слышу шаги. Тихие, как будто кто-то не хочет быть замеченным. Каждый раз, когда я ускоряюсь, они тоже ускоряются. Это явно не случайный прохожий. Но кто же это: обычный вор или кто-то, кому нужно мое время? Повстанец? Стоило все-таки остаться на вилле.

В переходах метро тревожно мигает неоновый свет в последних, еще работающих лампах. Здесь много людей, но большинство из них – бездомные, которым приходится проводить ночи в тоннелях. Им до меня нет никакого дела, и на помощь они ко мне тоже не придут. Когда слышу скрип тормозов прибывающего поезда, я несусь вниз по лестнице, перескакивая через сломанные ступеньки: если бы наступила хоть на одну такую, то свернула бы себе шею. Шаги за спиной становятся более торопливыми, а потом превращаются в едва слышный шорох. У подножия лестницы я с ужасом замечаю, что двери поезда уже закрываются. Я в ловушке. К счастью, вагон такой же древний, как и весь чертов город, и некоторые двери смыкаются не сразу. Я проскальзываю в щель и оборачиваюсь. На перроне стоит высокая фигура в черном плаще с серебряной отделкой. Мое сердце начинает биться чаще, а волосы на затылке встают дыбом, когда он отбрасывает капюшон, открывая четко очерченное лицо. Его собранные в хвост волосы имеют необычный серебристо-серый оттенок. Левую бровь пересекает неровный шрам, заканчивающийся чуть выше глаза. На лбу сверкает тонкий серебряный обруч. Он стоит неподвижно и наблюдает за мной, словно запоминая мои черты.

Мне становится плохо. Мужчина выглядит сурово, но кожа у него такая бледная, будто никогда не видела солнца. Больше всего меня поражает цвет его глаз. Они серебряные, с черным ободком, и ни разу не моргнули. Он делает шаг к поезду. Теперь нас разделяет только грязное стекло двери. Я задерживаю дыхание. Мне кажется, что он может разбить его одним ударом, но не делает этого. Просто смотрит на меня взглядом человека, который знает, что я от него не убегу. Кто, во имя Хроноса, он такой? Поезд наконец трогается с места и покидает станцию. Я сажусь на потертое сиденье, ощущая, как ноги дрожат. Когда мы въезжаем в тоннель, я с облегчением выдыхаю и осматриваюсь. В вагоне я совершенно одна. Я нечасто пользуюсь метро – мне не нравится мысль о тысячах тонн камня над головой. Но обычно даже ночью здесь полно народу. Значит ли это, что нападение напугало этих людей?

Поезд мчится сквозь темноту и через несколько минут останавливается на следующей станции. Двери скрипят, но никто не входит. Лампы на платформе мигают. Раз, второй – гаснут. Как и свет в вагоне. Черт! Я вскакиваю. Сердце колотится как бешеное. Я пытаюсь собраться, приготовиться бежать. Я ощущаю шорох, который уловила на лестнице, прежде чем отчетливо слышу его. Страх обостряет мои чувства. Как он так быстро догнал меня?

Вокруг стоит такая кромешная тьма, что не видно даже руки. Но зато я отчетливо слышу, как кто-то входит в вагон и целеустремленно направляется ко мне. Я не сомневаюсь, что это тот же самый мужчина, который преследовал меня ранее. Он один из повстанцев? Узнал ли он меня? Вряд ли. Но он точно здесь не случайно.

Я инстинктивно отступаю и натыкаюсь на поручень, но в последний момент подавляю крик боли. Двери закрываются, и поезд снова трогается с места. Я полностью в его власти. Раздается резкий щелчок, и серебристая вспышка проносится мимо меня так быстро, что я не успеваю даже сориентироваться. Если бы я могла перебраться в другой вагон, если бы там был кто-то, кто мог мне помочь!..

– Больно не будет, если не будешь сопротивляться, – мягко говорит он.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, съежившись за сиденьем, словно трусиха. Если уж мне суждено умереть, надо встретить смерть с честью. А также узнать, кто хочет меня убить.

Незнакомец тихо смеется:

– Хороший вопрос. Ты сама хоть раз задавалась им, когда воровала время у людей?

– Я не ворую. Я собираю. – Возможно, пока отвлечен разговором, он не будет меня убивать. На следующей станции надо попытаться сбежать.

– Еще как воруешь. – В его голосе слышится откровенный сарказм. – В том клубе ты повела себя очень смело. – Он звучит скорее уставшим, чем сердитым.

– Ты тоже был там? – В горле совсем пересохло, но я заставляю себя говорить.

– Ты рискнула жизнью ради людей. Разве это не нарушает ваши декреты?

Он знает про декреты? Но откуда? Я проглатываю подступивший к горлу ком страха.

– Тебя это впечатлило? Поэтому ты искал меня? Медаль хочешь вручить?

Он снова тихо смеется, и от этого звука у меня по спине бегут мурашки.

– Не помоги ты той девчонке, я бы, возможно, и не заметил тебя. Вот почему мне пришлось искать тебя. – Голос его звучит ближе, чем минуту назад. Отвлекая меня разговором, он подбирался все ближе и ближе.

– Почему? – осторожно спрашиваю я, выпрямляясь.

– Разве это не очевидно? Твое время пахнет вкуснее всего, что я пробовал за последние сотни декад.

Я застываю. Он чувствует запах моего времени? Каждая мышца в моем теле напрягается.

– Приятно слышать. – Кто он такой, черт возьми? Я резко выдыхаю, когда до меня доходит смысл его последних слов. – Сотни декад? Ты такой старый?

Он снова смеется, и по всему моему телу проносятся мурашки, будто я нырнула в ледяную воду.

– Поверь... Ты не хочешь знать, сколько мне лет.

– Хочу, – отвечаю я уверенным голосом. – Очень хочу.

– Я давно перестал считать.

Тормоза визжат, когда мы подъезжаем к следующей станции, и я готовлюсь к побегу.

– Значит, ты бессмертен?

– Никто не бессмертен. Время не щадит никого, – цитирует он наш девиз.

Прежде чем я успеваю спросить, откуда он его знает, серебристый свет несется ко мне с такой стремительной скоростью, что почти невозможно увернуться. Но это вовсе не пуля, а плеть. Я отклоняюсь назад так, что едва не падаю на спину, и свет пролетает над головой. Плеть втягивается обратно. Пока этот сукин сын не нанес новый удар, я бросаюсь к двери, спотыкаюсь на пороге и падаю коленями на темный перрон, но тут же ползу вперед. Еще одна вспышка проносится в воздухе, я перекатываюсь в сторону и прижимаюсь к грязному камню. Где-то здесь должна быть лестница. Но вокруг так темно... Я заставляю себя лежать спокойно. Если он снова ударит, нужно будет сосредоточиться.

– Не убегай, – раздается его бархатный голос. – Я сделаю все быстро.

Я больше ничего не отвечаю. Поезд не трогается с места. Кругом стоит тишина, как будто время замерло, хотя такого не может быть. Никто не в силах остановить или повернуть время вспять. Оно всегда течет только вперед, без нашего участия.

Его шаги приближаются. Под ногами скрипит грязь и мусор. Холод подкрадывается ко мне, словно ледяные цветы, распускающиеся на камнях, и мои зубы начинают стучать.

– Твое время будет изумительным на вкус. Каждая капля, – шепчет он в темноту с такой нежностью, будто хочет меня приласкать.

Я поспешно облизываю пересохшие губы. Бежать не имеет смысла. Он поймает меня, опутает плетью и высосет все мое время. Единственный шанс – нанести прямой удар. Этого он точно не ожидает. Надо отобрать у него плеть. Безумная мысль. И все же я осторожно выпрямляюсь и закрываю глаза – от них все равно никакого толку.

Ледяной ветерок касается лица. Этот холод не из нашего мира, в этом я уверена.

– Мне очень жаль, – шепчет он. – Я не могу оставить его тебе. – Теперь он сидит на корточках прямо передо мной. С наслаждением втягивает мой запах, будто и правда мог чувствовать время. Видимо, он уверен, что торопиться ему некуда.

Я сжимаю кулак.

Незнакомец проводит кончиком пальца по моей щеке. Он не такой ледяной, как я ожидала, скорее дарит приятную прохладу. Какая-то странная тишина разливается внутри меня.

– Ты храбрая, – бормочет он. – Мне это нравится.

– Тогда не обижайся за это. – Моя нога летит вперед. Из своего положения я могу ударить его лишь по боку и не так сильно, как хотелось бы, но эффект неожиданности срабатывает. Он задыхается, и я вскакиваю с пола. Но незнакомец тут же хватает меня за лодыжку, и я падаю, крича от боли. Затем резко освобождаюсь и, спотыкаясь, бегу вперед. Два метра, три, четыре. Серебряный свет снова вспыхивает, и я снова оборачиваюсь. Его лицо озаряется. Он сам улыбается, и не будь он моим убийцей, я бы решила, что вижу в его улыбке понимание. Его плеть извивается, словно змея, готовая к удару. Я бросаюсь к проходу справа. Но не успеваю. Это невозможно.

Золотой свет вырывается из прохода, потом раздается грохот, когда два кнута – золотой и серебряный – сходятся прямо над моей головой, переплетаясь друг с другом. Штукатурка и каменная крошка сыплются вниз. Кто-то хватает меня за руку и тащит за угол. Золотой и серебряный свет гаснут. Поезд со скрипом трогается с места, а неоновые лампы снова начинают мерцать. Грубый смех разносится по воздуху, пока мы спешим вверх по лестнице, но тот мужчина не преследует нас. Аттикус отпускает меня только на улице. С искаженным от ярости лицом он оборачивается и хватает меня за плечи, потом проводит ладонями по моему лицу, рукам и берет мои руки в свои.

– Ты не ранена? Он причинил тебе боль? Если бы я не успел... Ты хоть представляешь, кто это был?

Я вздергиваю подбородок, испытывая злость и облегчение одновременно.

– Нет, но просвети меня. Ты, похоже, его знаешь.

– К сожалению, да. – Аттикус напряжен, как тетива лука. Его взгляд то и дело устремляется ко входу в метро. Кожа бледная, а зрачки расширены. – Это был Минас, тринадцатый сын Айона, – говорит он.

Я с трудом проглатываю подступивший комок паники.

– Айоны – ведь лишь легенда, – возражаю я. – Самые зловещие существа, что только существуют в наших историях.

Аттикус горько усмехается:

– Он выглядел как легенда?

– Нет. Ни капли.

– Теперь он будет идти по твоему следу, как гончая. Он пробовал твое время?

– Он сказал... – я снова сглатываю, и волосы на затылке встают дыбом, – что мое время вкусно пахнет. Он был в «Никсе». Я его не видела, но он меня заметил.

Аттикус беззвучно стонет.

– Ты слышала истории о них, верно?

– Персиваль рассказывал мне о них, когда хотел напугать. И ему это удавалось каждый раз.

– Каждая из них правдива. Уходим отсюда. – Он тянет меня подальше от входа. – Я надеялся, что ошибался, но они...

– «Они»? Думаешь, он тут не один? Что им здесь нужно?

Он прищуривает глаза и ускоряет шаг.

– Ты и сама это понимаешь. Они хотят получить этот мир для себя. Целиком.

36

Слова лишают меня дара речи.

– Что ты имеешь в виду? – Я снова и снова оглядываюсь, но больше не вижу преследователя. Только когда мы выходим на оживленную улицу в центре, я позволяю себе с облегчением выдохнуть.

– Айон, – только сейчас отвечает Аттикус, обнимая меня за плечи, – тоже сын Хаоса. Вот почему его сыновья верят, что им принадлежат все тринадцать миров.

Айоны – сыновья богов? Он издевается? До сих пор я считала, что они были чем-то вроде демонов. Именно так рассказывал мне Персиваль. Демоны, подстерегающие непослушных детей, прячущиеся под кроватями или в шкафах, чтобы высосать у них потраченное впустую время.

– У Хаоса было только два сына, не три, – возражаю я. – Кайрос и Хронос.

– Так нам рассказывают. Но это неправда. У Хаоса был еще третий сын. И братья, мягко говоря, не ладили между собой.

Я не спрашиваю, откуда он это знает, и, если его это удивляет, он не подает вида.

– И этот Айон породил тринадцать сыновей?

– Да. Нам лучше поторопиться. – Аттикус ускоряет шаг, будто опасаясь, что тринадцать сыновей Айона вот-вот появятся у нас на пути.

Мы проталкиваемся сквозь толпу. В отличие от окраин, в центре города кипит жизнь. Я всегда знала, что в Неа живут те, кому не повезло, но только сегодня эта разница особенно бросается в глаза. Почти все магазины открыты, как и бары с ресторанами. Многие вывески давно перегорели, но оставшихся достаточно, чтобы освещать улицу. Свет падает на людей, которые лучше питаются, пышут здоровьем и опрятно одеты. Дома, хоть и немного ветхие, все равно выглядят лучше, чем здания вокруг виллы. Мы проходим мимо магазина с запачканной витриной, на которой змея обвивается вокруг жезла и пьет из чаши. Вернее, из кубка.

– Подожди минутку. – Я останавливаюсь и открываю дверь, хотя Аттикус хочет потащить меня дальше. Вряд ли мне повезет здесь больше, чем Тристану и Сэйнту, но я должна хотя бы попытаться. Перед тем как войти, я снова оборачиваюсь и встречаю лишь мрачный взгляд Аттикуса. Минаса нигде не видно. Боюсь ли я того, что он поджидает нас? Да. Но он в любом случае сделает это, независимо от того, спрошу я о лекарстве или нет.

За прилавком аптеки стоит пожилой мужчина. Он поднимает на меня глаза, когда я вхожу. Аттикус следует прямо за мной.

– Добрый вечер, – приветствует нас мужчина. – Чем могу помочь?

– Мне нужно одно лекарство, – говорю я. – Антибиотик. Против воспаления.

Он понимающе кивает:

– Насколько все плохо?

– У моей подруги воспалились раны на руках. Ее подстрелили в «Никсе». Началось заражение крови, лихорадка, озноб.

Взгляд мужчины наполняется сочувствием:

– Мне жаль.

– У вас есть лекарство? – нетерпеливо спрашиваю. Я более напряженна, чем хотела казаться. Ладони вспотели, и я незаметно вытираю их о брюки.

– Нет. В городе больше нет антибиотиков. Разве что на Ареопаге, но не для нас. Если у нее заражение крови, то твоя подруга умрет. – В его голосе слышится искреннее сожаление. Он поворачивается и берет с полки коричневый пакетик. – Могу предложить только средство для облегчения боли. Кора ивы, но она лишь оттянет конец. Ты больше ничем ей не поможешь, деточка.

Я замираю. Он так легко об этом говорит. Сколько раз ему доводилось повторять эти слова тем, кто приходил сюда за надеждой? И все же он не выглядит равнодушным. В его глазах отражается теплота.

Я сглатываю.

– Сколько я вам должна?

Он качает головой:

– Нисколько. Я ведь ничем не помог.

Я убираю пакет в карман.

– Спасибо, – выдавливаю я.

Когда мы выходим из аптеки, начинает моросить. Аттикус берет меня за руку и уверенным шагом ведет к башне. Дождь усиливается, и вскоре я промокаю до нитки.

– Кому нужно это лекарство? – спрашивает он, когда вдали появляется башня.

– Подруге Тристана, Финоле. Ее подстрелили, когда она помогала другой девушке. Теперь она умрет.

– Потому что на исцеление нужно время, которого у нее нет. Она его исчерпала.

Но так ли это?

– Да, – медленно отвечаю я, и вдруг меня осеняет: – Ты не мог бы слетать в Нариссос за антибиотиком? Не хочу, чтобы Финола умерла. Братья нуждаются в ней. И Тристан тоже. Она не заслужила такой конец. – Мой голос дрожит, но мне плевать. Если бы я могла отдать ей свое время, то сделала бы это, не раздумывая. Но я не могла. Никто не мог.

– Мы не имеем права вмешиваться в жизни людей, – отвечает Аттикус, как я и ожидала. Разочарование сжимает мое сердце. – Кроме того, у тебя сейчас другие проблемы. Думаешь, я полечу в Нариссос, пока Айон охотится на тебя?

– А если я пообещаю не выходить в город одна? Всегда буду брать с собой Роуэна и Джуну, пока тебя нет. И мы будем возвращаться еще до наступления темноты.

– Исключено, – отрезает он и кивает стражнику у кованых ворот. Тот открывает нам.

– Поздновато, – ворчит стражник.

Аттикус отпускает мою руку и кладет ладонь мне на спину.

– Я уже прочитал ей нотацию. Нет причин докладывать об этом.

Мы поднимаемся по дорожке к башне и входим через боковой вход, потому что никто из нас не хочет пересекаться с Декланом.

– Я еще хочу зайти к Калипсо, – говорю я, когда мы входим в лифт, и нажимаю на кнопку этажа, ведущего в гнездо.

– Хорошо.

– Тебе не обязательно идти со мной. – Я расстегиваю мокрую куртку.

– Пообещай мне, что не оседлаешь Калипсо и не улетишь.

Я широко открываю глаза, и он тихо стонет.

– Теперь я подал тебе идею, да?

– Да. Но я вряд ли найду Нариссос.

– Только если была внимательна на уроках астрономии и умеешь ориентироваться по звездам, то возможно. Если нет, ты безнадежно заблудишься.

– Так я и думала. – В этот момент двери лифта открываются на его этаже. – Спокойной ночи, Аттикус. – Довольно очевидное прощание.

Но он не выходит.

– Что происходит? – прямо спрашивает он. – Ты меня избегаешь? Жалеешь о случившемся?

– Нет и нет. Мое решение не изменится.

– Я не думал, что ты серьезно говорила насчет прощания.

Я была серьезна. Только вот сказать ему этого не могу. В конце концов, он только что спас мне жизнь. Почему?

– Мы могли бы вместе навестить Калипсо, а потом пойти ко мне. – Аттикус улыбается, и в его взгляде, устремленном на меня, горит желание. – Что мне сделать, чтобы ты меня простила? – Он подходит ближе, заставляя меня отступить к стеклянной стене лифта, и кладет руки мне на талию. – Моя кровать больше, а матрас удобнее.

Он наклоняется и проводит носом по моей влажной от дождя шее. Я с трудом подавляю стон, но все же приподнимаю подбородок. Его пальцы скользят под край моей футболки, а язык облизывает горло. Мои руки сами по себе хватаются за его плечи. Я хочу оттолкнуть его и одновременно прижать к себе. Встряхнуть его и в то же время поцеловать. Почему он так с нами поступает? Это не может быть просто игрой. Или может? Все кажется таким настоящим. Он прижимается ко мне бедрами, и я отчетливо чувствую, насколько сильно он меня желает. Именно это и возвращает меня в реальность. Может, его отец советовал ему соблазнить меня? Разговор в библиотеке и так вполне доказал его предательство. Так почему я позволяю ему касаться меня снова? Я отталкиваю его.

– Давай не будем начинать то, что долго не продлится, – твердым голосом говорю я. – Мы не должны были спать друг с другом. Если бы я не была так расстроена, этого бы не случилось. Это была ошибка.

Смятение на его лице читается столь отчетливо, что мне хочется взять слова обратно. Но я знаю, что, если он еще раз попросит меня пойти к нему, я вряд ли смогу сказать «нет». Он и Серена – настоящая команда, а мы с ним – нет. И хотя этой ночью он спас мне жизнь, после услышанного разговора я окончательно убедилась, что он на стороне врага.

– Почему ты думаешь, что наши отношения долго не продлятся? – напряженно спрашивает он.

Почему он меня мучает? Что я ему такого сделала, чтобы заслужить все это? Мне хочется закидать его вопросами, но вместо этого я говорю:

– Потому что я больше не хочу, чтобы мне причиняли боль.

Вздохнув с облегчением, он прислоняется своим лбом к моему.

– Я скорее умру, чем причиню тебе боль. Никогда этого не хотел.

Как же хочется ему поверить! Настолько, что я позволяю ему поцеловать меня в щеку, совсем рядом с уголком рта. Потом он отпускает меня и отступает как раз в тот момент, когда лифт издает сигнал и двери открываются. Я даже не заметила, как он нажал на этаж. Когда я выхожу, он остается внутри.

– Пообещай, что не будешь творить глупостей.

– Я не сделаю ничего, что поставит кого-то под угрозу, – отвечаю я.

– Это не одно и то же. – Он лезет в карман куртки и достает узкую книжицу. – Прочитай. Но никому пока не рассказывай.

Неужели это то, что он хотел мне отдать? Книга едва помещается в ладони, а на черной кожаной обложке золотом выбито название: «Свет и Тьма». Прежде чем я успеваю спросить, где он ее взял, двери лифта закрываются и Аттикус уезжает вниз.

Я нервно раскрываю книжку. Пожелтевшие страницы полностью исписаны, и от них исходит странный запах пепла и гари. Ладони неприятно покалывает. Я поспешно закрываю ее и убираю во внутренний карман куртки, а потом направляюсь в гнездо к Калипсо. У рампы стоят стражи когорты, дежурившие этой ночью. Но снаружи все спокойно, и ничто не указывает на приближение шторма.

Нокс разговаривает с одним из стражей и проверяет копыта кобылы. Увидев меня, он подходит ближе.

– Твой отец вернется из Ратае только через два дня. – У него на лице читается напряжение, а под глазами залегли тени. – Слышал, ты хотела с ним поговорить.

– Да, хотела. – Он должен узнать про айонов и про нападение. – Сегодня не ожидается шторма?

– Нет, только на следующей неделе. Первая группа рекрутов будет как раз сдавать экзамен. Ты пока не с ними, – добавляет он с нажимом. – Мы всегда берем пятерых.

Это дает мне время с Тристаном.

– Я готова.

– Лететь в сердце шторма – не детская забава. – Нокс знает меня всю мою жизнь. Он лучший друг моего отца после Гарета Мэверика, и даже не сдал меня, когда Аттикус впервые разрешил мне одной вылететь на Калипсо. Уже после его ухода Нокс лично меня тренировал. А теперь беспокоился обо мне.

– Я справлюсь.

Он сует загрубевшие руки в карманы куртки.

– Как дела с Аттикусом?

– Хорошо, – уклончиво отвечаю я. Знает ли он о плане моего отца? Я не уверена.

– Перед взлетом я проверю твои линии времени.

– Хорошо. – День, когда я должна буду всех спасти, почти настал. Отступать уже слишком поздно. Единственное утешение в том, что после экзамена я смогу сама полететь в Нариссос. Я спрошу Нокса, поможет ли он. Финола должна продержаться еще несколько дней. Как-нибудь.

Нокс хлопает меня по плечу и возвращается к остальным стражникам. Я же беру из ведра две морковки, чтобы угостить Икаруса и Калипсо.

– Сегодня я встретила Айона, – тихо говорю я Калипсо, потому что никому больше не могу этого рассказать. Я чувствую себя виноватой из-за того, что поделилась с Роуэном и Никосом историей о повстанцах, но это... это я точно не могу никому раскрыть, пока отец не узнает.

Калипсо ржет, что звучит тревожно, но затем трется о мое плечо, и я воспринимает это как ободрение.

– Мы справимся, – шепчу я. Я мечтаю о мире, где нам больше не придется собирать время с людей, чтобы поддерживать тоннели времени открытыми. О мире, где не придется беречь каждую крупицу, боясь нападений. Но сейчас эта мечта кажется бесконечно далекой. Аттикус удивительно хорошо осведомлен о Минасе. Не он ли привел его сюда? Но зачем тогда мешать ему украсть мое время и убить меня?

Уже поздно, но я забираюсь в гнездо к Калипсо и прижимаюсь к ней. Она накрывает меня крылом так же, как делала в те долгие месяцы после исчезновения Аттикуса. Я достаю книжицу, провожу пальцем по золотым буквам на обложке и раскрываю ее.

Тот факт, что истину и ложь можно различить, уже является и истиной, и ложью одновременно. Задолго до зарождения мира не существовало ни неба, ни земли, ни добра, ни зла, ни света, ни тьмы. Сначала был только Хаос, и Хаос молился Судьбе, чтобы та даровала ему детей. Но спустя бесчисленные декады, когда его молитвы оказались не услышаны, он проклял Судьбу. И в тот же самый миг у него родилось два сына: Хронос и Айон. Судьба подарила ему Хроноса, бога времени, потому что он так долго молил об этом даре, и его близнеца Айона, бога вечности, потому что он проклял Судьбу. Тогда Хаос сотворил земли и небеса тринадцати миров, чтобы дать сыновьям обитель. Братья начали делить миры между собой, но каждый раз оставался один, за который они воевали. Хаос вновь проклял Судьбу за то, что та наказала его близнецами, и в ответ Судьба послала ему третьего сына, Кайроса, бога момента и настоящего времени, которому предстояло править тем самым лишним миром. И на короткое мгновение воцарился мир. Продлился он, правда, недолго. До тех пор, пока Хронос и Кайрос не породили детей от смертных женщин и не сделали их своими стражами. Пока Айон, возненавидев людей, не взял в жены Никс, которая родила ему тринадцать сыновей, и каждому из них он пообещал, что однажды тот будет править своим собственным миром.

Я кладу книгу на колени. В горле пересохло, а ладони стали влажными. Это совсем иная легенда о сотворении мира, не похожая на ту, что нам преподавали. Откуда эта книга у Аттикуса? И почему он отдал ее мне?

– Эйвери, – вырывает меня из раздумий Нокс. – Скоро комендантский час. Тебе пора в свою комнату. Что ты там читаешь?

Я быстро прячу книгу под куртку. Здесь написан настоящий бред, но если я скажу правду, он ее заберет.

– Материалы для выпускного экзамена по космологии. Тогда я пойду.

Калипсо смотрит на меня умными глазами, когда я встаю и прощаюсь с ней.

– Не волнуйся, – шепчу я. – Отец знает, что делает.

Я спешу в свою комнату и запираю дверь. Потом раздеваюсь, включаю только ночник у кровати и раскрываю книгу на следующей странице. В следующих главах рассказывается о Первой галактической войне, разразившейся из-за борьбы за власть над тринадцатью мирами. Вся книга представляет собой пересказ событий, но послесловие звучит настолько лично, будто автор сам все это пережил.

Миры, которые мы с боем отдали айонам, погрузились во тьму. Сегодня их лишь два, но за ними последуют и другие, если мы их не остановим.

Я пролистываю назад, надеясь найти хоть какую-то дату, указывающую на то, когда все это было написано. Книга должна быть очень древней, если тогда было уничтожено только два мира. На последней странице находится что-то вроде стихотворения:

Я закрываю книгу и убираю ее в тумбочку, задвинув как можно дальше. Потом выключаю свет и натягиваю одеяло до самого носа. Никогда прежде я не чувствовала страха в собственной комнате, а теперь ощущаю его. Пока глаза не слипаются, я неотрывно смотрю в окно, будто кто-то может проникнуть в комнату через него.

37

За последние два дня я несколько раз выезжала верхом с Роуэном и Джуной и принимала участие в тренировках Аттикуса. Остальное время проводила в Неа или готовилась к письменным экзаменам. Финоле лучше не становилось. Порошок аптекаря немного сбивал жар, но она приходила в себя все реже и реже. Каждое кормление – настоящая битва, и я уже боялась того момента, когда зайду в виллу и обнаружу, что она умерла. Джуна сопровождала меня и играла с детьми. С ними она совсем не колючая – возможно, они напоминают ей собственных братьев и сестер. Зато с Сэйнтом она все время пререкалась, но он, к счастью, реагировал спокойно и не запрещал ей приходить.

– Ты вернулся, – с облегчением выдыхаю я, входя в кабинет отца. Он выглядит бледнее обычного и совершенно невыспавшимся, но проступающие из-под воротника рубашки линии времени темно-зеленые. Значит, хоть об этом я могу не беспокоиться. – Как все прошло?

– Садись, – проигнорировав мой вопрос, говорит он и указывает на стул напротив.

Я ставлю чашку кофе, принесенную из столовой, и сажусь.

– Почему тебя не было так долго? – Я должна рассказать ему об Айоне. Он должен знать, что этот Минас здесь и действует заодно с повстанцами.

– Мы потеряем Ратае, – сообщает он без всякой интонации. – Многое пришлось обсудить.

– Потеряем... совсем? – Я с трудом проглатываю страх. Значит, первая башня вот-вот падет.

Он кивает:

– Город не удастся сохранить. Уровень моря продолжает подниматься. Люди покидают его и уходят вглубь материка.

Туда, где их никто не ждет – так же, как Акинфос не ждет беженцев, мечтающих найти место, где можно остаться.

– А наши люди?

– Мы распределим их между оставшимися двенадцатью башнями. Придется немного потесниться, но мы справимся.

Ни один из нас не допустил бы, чтобы кого-то бросили на произвол судьбы, как это делают люди со своими соплеменниками. В конце концов, никто не покидает дом добровольно и не отправляется в чужой мир, если у него есть выбор.

– Я могу как-нибудь помочь?

– Нет. Все уже улажено. Они прибудут в ближайшие дни. Все получилось так внезапно, потому что мы надеялись, что не понадобится их эвакуировать. Но времени больше нет. – Отец пристально смотрит на меня. – Как продвигаются дела с Аттикусом?

– Мы... Не переживай. Он спасет меня, когда будет необходимо. – Несмотря ни на что. Неважно, что я его отвергла. Я в этом уверена.

– Хорошо. – Отец с облегчением откидывается на спинку кресла и проводит рукой по лицу.

– Но я не уверена, что он прыгнет вместе со мной. Это немного другое.

– Если не будет другого выхода, прыгнет.

Не буду лишать отца этой надежды.

– Есть еще кое-что. На меня напали.

Его глаза округляются, и он кладет руки на стол, как будто собирается вскочить с места.

– Повстанцы нашли тебя? Почему мне об этом не доложили? Я бы сразу вернулся!

Я подаюсь вперед и беру его за руку:

– Я в порядке. И... нет, это были не повстанцы.

Облегчение отражается у него на лице. Он сжимает мою ладонь:

– Я бы хотел, чтобы ты больше не ездила в Неа. Это слишком опасно, я подберу кого-то, кто живет поближе.

Я улыбаюсь:

– Это будет нарушением правил. Не стоит.

– Если не повстанцы, тогда кто?

Я делаю глубокий вдох.

– Его зовут Минас. Аттикус сказал, что он один из тринадцати сыновей Айона. А сам Айон – это вовсе не демон, как сказано у нас в книгах, а брат-близнец Хроноса. Это правда?

Отец бледнеет еще сильнее. Его губы становятся почти бесцветными.

– Правда, – отвечает он, и в его глазах вспыхивает холодная ярость. Я никогда прежде не видела его таким. – Он причинил тебе вред?

– Только пару ссадин. Я справилась, – говорю я как можно спокойнее, чтобы не расстраивать его еще больше. Про синяки на коленях я не упоминаю.

– Как тебе это удалось? Никто не уходит от сына Айона живым.

– Аттикус появился и спас меня. Этот Минас хотел забрать у меня время. У него была серебряная плеть.

– Конечно, хотел. Пока мы сражаемся, чтобы сохранить равновесие в галактике, они с помощью своих плетей крадут время, грабя хронистов. – Отец встает и подходит к окну. Город, как почти всегда, укрыт туманной пеленой, которая из-за ночного дождя прозрачнее обычного. Он скрещивает руки за спиной и качает головой: – Значит, айоны уже здесь.

Стоит мне представить двенадцать таких же существ, как Минас, и мне становится по-настоящему плохо.

– Не думал, что он зайдет так далеко. Не знаю, почему я надеялся, что он когда-нибудь простит меня.

– Минас? – спрашиваю я, не понимая, о чем речь.

– Не Минас. Я говорю о Гарете. Как одна-единственная ошибка может так кардинально изменить жизнь всех нас? Если бы тогда знал... но я бы никогда... это было правильно. – Он сглатывает и замолкает. – Я бы поступил так же.

– О чем ты, папа? – Его сбивчивая речь меня пугает. Он – наша опора, и если он потеряет веру, значит, надеяться больше не на что.

– Прости. – Он глубоко вздыхает, поворачивается ко мне и выпрямляется. – Тринадцать сыновей Айона – не наши новые враги. Мы всегда с ними воевали, – заявляет он твердым голосом, и я перестаю дышать. – И почти всегда проигрывали, – добавляет он.

Звучит не так обнадеживающе.

– Почему вы не рассказываете нам, кто они такие на самом деле?

– Только те из нас, кто был там тогда, знают, на что они способны. И как безнадежен бой, если они решили захватить мир. Мы не хотели, чтобы вы росли с этим страхом. Поэтому уничтожили все упоминания о них за последние двадцать декад.

Хронистов того времени почти не осталось. Отец – один из последних, как и Нокс, и профессор Глаукос. Возможно, еще другие старые офицеры и ученые.

– Мы надеялись, что они нас не тронут, – с горечью продолжает он. – Но, похоже, Гарету удалось уговорить кайросианцев объединиться с ними. – Он безрадостно смеется и начинает объяснять: – Во время последней войны он пытался убедить меня договориться с ними. Хотел использовать их, чтобы уничтожить кайросианцев. Но я не мог отдать этим чудовищам целый мир. А именно этого они и потребовали. Возможно, скажи я тогда «да», все сложилось бы иначе. Нас бы не изгнали. Возможно, сейчас было бы больше миров, чем один. Но никакой гарантии, что это сработает, не было. Вероятнее всего, айоны просто перебили бы нас всех. Что они теперь и собираются сделать. Мы стоим у них на пути. И они пришли за нашим временем.

– Думаешь, кайросианцы призвали их, чтобы они сделали за них грязную работу? – Мне тяжело поспевать за ходом его мысли.

– Кайросианцы пообещали им Этернити.

Я молча жду, когда отец продолжит, хотя у меня уже сейчас сотня вопросов. В той книжке говорилось, что захваченные айонами миры погрузились во тьму. Неужели Аттикус привез книгу из Инфинити? Но зачем дал ее мне? Автор писал о двух потемневших мирах. Сейчас мы знаем минимум о четырех – или о пяти, если считать Легаси. Так как отец ничего не говорит, я спрашиваю:

– Их можно убить?

– Тринадцать почти бессмертных богов? – Он качает головой: – Вряд ли. Минас оставил тебя в живых не потому, что Аттикус оказался рядом. Если бы захотел, он бы уничтожил вас обоих. Эта атака была предупреждением. Даже не предупреждением, он просто хочет показать мне, что всегда получает желаемое. Противостоять ему бесполезно. Все эти декады, в течение которых мы строили новую жизнь, потрачены впустую. Теперь они пришли за Этернити. И один из них станет ее хозяином.

– Что ты имеешь в виду под «хозяином»? Черные миры мертвы. Там больше не осталось ничего, чем можно править.

– Не совсем, – тихо отвечает отец.

– Там что, остались люди? – в ужасе спрашиваю я. Как такое возможно без солнца и света?

– Айоны порабощают их и заставляют добывать время, которое мы были вынуждены оставить в архивах. Вдобавок они крадут у людей их энергию жизни.

Я приближаюсь к нему.

– Тогда мы не позволим им завладеть Этернити, – твердо говорю я. – Мы должны бороться. – Мои мысли возвращаются к Тристану, Сэйнту, Малии и остальным. Они не заслуживают такой судьбы. – Ты правда думаешь, что здесь уже все тринадцать айонов, а не только этот Минас?

– Не знаю. Раньше они не отличались терпением.

– Но как они сюда попали? Они умеют прыгать?

Отец опирается о подоконник.

– Нет. Должно быть, кто-то впустил их. И сделать это можно только одним способом.

– Через тоннель времени Инфинити, – шепчу я.

– Да, – подтверждает отец. – Полагаю, Гарет отдал Аттикусу свое кольцо, тот открыл тоннель в Инфинити, а потом появился здесь. А мы даже и не заметили.

– Вот почему он так охотно прибыл в Акинфос! Все было спланировано?

Отец проводит обеими руками по лицу, а потом сжимает мои плечи:

– Мы все погибнем, Эйвери. Если есть хоть малейший шанс, что Аттикус спасет хотя бы тебя и отведет в Инфинити, воспользуйся им.

– Что ты такое говоришь? – удивленно выпаливаю я. – Ты всерьез думаешь, что я просто сбегу в безопасное место и брошу остальных? – До этого момента отцовский план казался мне почти нереальным. А теперь я сделаю все, чтобы он сработал. – Ты поговоришь с кайросианским командованием.

Он гладит меня по щеке, словно пытаясь утешить.

– Гарет наверняка нашептал им кучу лжи. У него это всегда получалось особенно убедительно. Как, ты думаешь, он очаровал твою мать? Ложью, которую он наговорил ей обо мне. – Отец почти никогда не говорит о маме, и каждый раз я вижу в его глазах боль.

– Если все пойдет по плану и я сдам экзамен на штормовика, все может измениться. – Я не собираюсь сдаваться. Не теперь, когда на кону почти все. – Почему сейчас? Почему Гарет впустил Минаса именно сейчас?

– Потому что Аттикус рассказал ему, насколько у нас плохи дела. Они просто жертвуют нами, чтобы выиграть себе время. Минас наверняка пообещал, что айоны оставят им их миры.

– Но ты не веришь в их обещание?

Отец качает головой:

– Нет. Я никогда не доверял Минасу. Решение избавиться от нас кайросианцам, вероятно, легко далось, но что насчет миров, в которых живут они сами? Если Этернити падет, у айонов будет уже шесть миров. Если кайросианцы думают, что на этом они остановятся, то они слепы. А когда поймут, насколько ошибались, будет уже слишком поздно. – Он поднимает руки, будто сдается, и возвращается к своему столу. – Я проинформирую остальных командиров. Кто бы мог подумать, что этот день станет еще хуже?

– Мне очень жаль.

– Я до сих пор хорошо помню, как в их руки попала Верити, – произносит отец почти шепотом. – В тот день воздух над миром стал тяжелым, как свинцовая завеса. Завеса из дыма и пепла. Туман над Акинфосом иногда напоминает мне об этом. Только там было еще хуже. Я думал, что задыхаюсь. Незадолго до того, как небо потемнело навсегда, все звуки стихли. Но когда появились айоны, люди начали кричать. Деревья и растения, которые еще продолжали расти, в одно мгновение увяли. Оставшиеся люди искали убежища, – рассказывает он. – Некоторые бежали, другие же просто сидели на земле и смиренно ожидали смерти. Дети кричали так громко, что мы слышали это даже в гнезде. Но мы уже ничем не могли помочь Верити. Казалось, сама земля взбунтовалась; землетрясения сотрясали башню, где мы тогда жили, так что даже сталь дала трещины. Жуткий шторм пронесся по миру, а затем на город обрушилась гигантская волна. Мы были вынуждены оставить Верити и уничтожить тоннели времени, связывающие нас с тем миром. Тогда мы надеялись, что перекроем им путь навеки. Но достаточно одного предателя – и вот они снова здесь. Несут разрушение, хаос, гибель.

Отец полностью поглощен ужасными воспоминаниями, от которых меня пробирает дрожь, и я потираю руки. Внезапно он поднимает глаза.

– Никому об этом не говори. Не хочу поднимать панику, пока остальные башни не предупреждены. Веди себя как обычно. Думай о своих экзаменационных испытаниях. Собери время с того парня. В этой войне нам понадобится любое время, что мы можем собрать. Я прикажу двум когортам постоянно патрулировать город. Ради вашей безопасности.

Радуясь, что отец не требует оставаться в башне, я обнимаю его и направляюсь в гнездо. Икара нет, а значит, Аттикус снова взял его полетать. Интересно, может ли прыгун перенестись в другой мир вместе с пегасом? Как мало я знаю об этом даре! Зарин тоже седлает своего жеребца и мечет в мою сторону злые взгляды. Он так и не поблагодарил меня за то, что я спасла его. Впрочем, он не обязан, но было бы неплохо проявить вежливость. Его недовольная мина – последнее, что меня сейчас беспокоит. Мне просто нужен полет – нужен, почти как воздух. Надо упорядочить мысли. Разложить по полочкам все, что только что узнала от отца. Я понимала, что Этернити стоит на краю пропасти, но все равно надеялась, что у нас еще есть немного времени. Хотя бы капля.

38

Я застегиваю молнию на куртке, пристегиваю кобуру и вывожу Калипсо на стартовую площадку. Затем вскакиваю на нее, и мы взмываем в затянутое облаками небо. Воздух настолько холодный, что обжигает легкие. Я даже злюсь на себя за то, что забыла взять перчатки, но возвращаться в башню пока не собираюсь. Навстречу мне попадаются всадники, возвращающиеся с вылетов или поисков Мио и Эсме. Надежда найти их тает с каждым днем. Рекрутам запрещено участвовать в поиске. Зарина нигде не видно. Я наклоняюсь к шее Калипсо и ослабляю поводья, позволяя ей самой решать, куда лететь. Мне бы хотелось направиться в Нариссос за лекарством для Финолы. Но есть ли смысл лечить ее? Разве смерть не будет более милосердной, чем то, что ждет всех нас впереди? Мне не следует даже думать об этом. Наша философия гласит, что ничто не происходит случайно. Судьбу определяют только наши собственные решения, и мы несем за них полную ответственность. Следствия всех этих решений приводят к неизбежному финалу. Я никогда раньше не ставила под сомнение этот принцип. Теперь делаю уже второй раз за последние недели, потому что слишком многое выходит за пределы нашего и человеческого контроля. Финола никак не могла знать, что «Никс» подвергнется нападению. Да, она спасла девушку и пожертвовала собой, но лишь потому, что у нее доброе сердце. Значит ли это, что она сама виновата в своей смерти? Только человек, лишенный всякой эмпатии, способен такое заявить. А каким будет конец Этернити? Будет ли он похож на то, как отец описывал гибель Верити? Теперь нам некуда бежать, но мы будем сражаться за этот мир – до последней женщины и последнего мужчины.

Я настолько погружена в свои мысли, что Зарина замечаю, только когда его медно-рыжий пегас с громким ржанием проносится по небу. Зарин ревет и сжимает пятками бока животного. Лишь через секунду я вижу, от кого он убегает. За ним следует некто, делая такие размеренные взмахи огромных черных крыльев, словно у него есть все время мира. Кровь застывает у меня в жилах, когда Зарин совершает резкий разворот, открывая мне обзор на крылатого мужчину. Это Минас. Я верчу головой вправо и влево, высматривая его братьев, но мы в небе совершенно одни. Я с трудом сглатываю подступившую горечь. У него есть крылья! Почему ни Аттикус, ни отец мне не сказали? Это ведь не какая-то мелочь. Я бы ни за что не полетела в небо, если бы знала об этой маленькой детали. Я секунду мешкаю, а потом все же сдавливаю бока Калипсо, прекрасно понимая, насколько безрассудно то, что собираюсь сделать. Но бросить его и улететь – не вариант для меня.

Когда мы приближаемся к Зарину, Калипсо громко ржет. Боевой клич пегасов. Я знаю, что это именно он, хотя раньше не слышала его. Она идет на войну, знает нашего врага, потому что под ее кожей загорается свет звезд. Я никогда не чувствовала такой гордости за то, что летаю на ней. Я выхватываю плеть как раз в тот момент, когда Зарин поворачивает ко мне искаженное страхом лицо. Айон немного отстал, но я не сомневаюсь: он не собирается сдаваться. Он играет с нами. Но сейчас я вооружена и знаю, с кем столкнулась и чего ожидать. Я подлетаю к Зарину так, чтобы крылья наших пегасов не мешали друг другу. Калипсо вновь издает боевое ржание, и Геракл тоже зажигает свет. Его шкура начинает переливаться мягким золотом.

– Хватай плеть, – приказываю я Зарину, который, как парализованный, смотрит на Минаса. Тот и впрямь выглядит весьма внушительно.

Когда я перевожу взгляд на Айона, на его точеном лице появляется выжидающая улыбка. Сегодня его серебристо-серые волосы распущены и спадают на широкие плечи.

– Плеть, – повторяю я, и Зарин наконец выходит из оцепенения. Вот сейчас и проверим, насколько хороша хваленая подготовка Аттикуса. Вряд ли он рассчитывал, что мы будем биться против его союзников, но я собираюсь использовать все, что знаю.

Глаза Минаса сверкают, словно жидкое серебро, и точно такой же блеск покрывает его темно-черные крылья. Их размах значительно превосходит крылья любого пегаса. Между нами – не меньше четырех взмахов, но я все равно замечаю, как его ноздри раздуваются, когда он втягивает аромат моего времени.

– Вот ты где, – мягко говорит он и снова вдыхает. – Рад тебя видеть. – Он почти учтиво склоняет голову.

Я ничего не отвечаю, потому что мне нужно сосредоточиться, а потом замахиваюсь плетью. Шанс спастись мизерный, но без боя я не сдамся.

– Держись рядом, – тихо приказываю я Зарину. – Мы справимся.

Он молчит в ответ, а улыбка Минаса становится лишь шире, почти жалостливой. Будто из воздуха, у него в руке возникает плеть. Ее серебряный хлыст куда длиннее моего.

– Дерьмо, – слышу я бормотание Зарина, и сильный порыв ветра швыряет меня в сторону.

Я вцепляюсь в поводья Калипсо, с трудом удерживаясь в седле, и чертыхаюсь, когда понимаю, что Зарин развернулся и сбежал. Я растерянно смотрю ему вслед, на секунду выпуская Минаса из вида, а уже в следующую он оказывается рядом со мной. Калипсо сразу отпрянула.

– Вот что бывает, когда полагаешься на кого-то, кроме себя, дочь Приамоса, – шепчет он.

Он знает, кто я такая. Это плохо. Очень плохо. Его мягкий, почти наставнический тон совершенно не соответствует его боевой стойке. И прежде, чем я успеваю ответить, он взмахивает плетью.

Мой крик поглощает светло-серый дым, окутывающий нас обоих. Но сквозь него я все равно вижу, как серебряный хлыст обвивается вокруг талии Зарина и срывает его с жеребца. Серебро светится, как расплавленный металл, а в следующее мгновение Зарин превращается в пыль. Просто исчезает, словно его никогда не было. Минас взмахивает крыльями, и пепел и даже дым скрываются в глубинах галактики. Геракл издает такой горестный вопль, что у меня сжимается сердце. Минас вновь поднимает руку.

– Нет! – кричу я. – Оставь его в живых!

Он склоняет голову набок. Его лицо уже не такое бледное. Время Зарина течет по его венам.

– Ты просишь меня пощадить животное?

Бока Калипсо дрожат. Она тоже хочет сбежать, но это бессмысленно. Я бы даже не улетела так далеко, как Зарин.

– Зачем тебе его убивать?

– Может быть, ради забавы.

– Это неправильно, – возражаю я. Мой голос срывается. Я снова тяну время разговорами, но сомневаюсь, что Аттикус опять спасет меня.

Минас усмехается:

– Я пощажу его, если ты скажешь мне свое имя. Может быть, Кассандра? Она была самой красивой дочерью Приама^[5], ты знала?

Нет, и я не думаю, что это имеет хоть малейшее значение. Я поджимаю губы. В детстве мама рассказывала мне историю той самой дочери легендарного царя, в честь которого назвали моего отца. Кассандра предсказала гибель целого города.

– Эйвери, – выдавливаю я. – Меня зовут Эйвери.

Он в неверии хмурится:

– В этом мире эльфов давно не осталось. Все они исчезли. Как ты можешь быть их королевой?

– Ты о чем вообще?

– Имя твое, – нетерпеливо заявляет он. – Оно означает «королева эльфов».

– Приятно узнать это перед тем, как превращусь в пыль, – язвительно отвечаю я. – Давай уже покончим с этим. Я не буду убегать. – Я собираю всю свою силу воли в кулак и уверенно смотрю ему прямо в глаза. Линии времени у меня полупусты, но сейчас они пылают, словно огонь. Они что, реагируют на его присутствие? Я с трудом подавляю дрожь. Какие еще у него есть силы?

Он улыбается, но так сдержанно, будто делает это нечасто.

– Я не чудовище, Эйвери Асланидис.

– Спорный вопрос.

– Ты забираешь у людей время понемногу, я беру все сразу. Так какая разница? Мы оба воры. Мы оба приносим смерть. Ты – медленно, а я – быстро. Я ведь уже говорил: время не щадит никого.

Это выражение означает совсем другое. Он не прав. Я никого не убиваю.

– Хочешь пофилософствовать со мной перед тем, как убить?

Вдалеке раздается многоголосое ржание. Жеребец Зарина, должно быть, вернулся в гнездо и поднял тревогу.

– Ты не умрешь. Не сегодня. – Его улыбка становится шире. – Зачем мне убивать тебя, если живая ты куда интереснее? Вечность ужасно утомляет. Скоро снова увидимся, Эйвери. – Мое имя слетает с его губ, словно шелк, а затем он складывает крылья, взмывает ввысь и исчезает.

Мои ладони вспотели, сердце грохочет в груди, бедра дрожат – настолько сильно я прижимала их к бокам Калипсо, но я по крайней мере жива. Не уверена, радоваться ли этому. Минас теперь знает мое имя, знает, кто я такая. Я оказалась в ловушке, как мышь, а кот сидит у единственного выхода и ждет. Я разворачиваю Калипсо и направляюсь навстречу когорте, несущейся в мою сторону.

Нокс летит во главе.

– Что случилось? – кричит он.

– Зарин мертв, – сообщаю я ему. Губы пересохли, горло тоже. – Он переоценил себя. Я пыталась его спасти, но... – Как объяснить смерть, если вокруг царит полный штиль?

Нокс пристально изучает меня. Он сражался бок о бок с моим отцом. Он должен знать, кто такой Минас. Но вот люди за его спиной – вряд ли. Отец просил не сеять панику, а значит, при них я не имею права раскрыть правду о случившемся. Но я нутром чувствую их недоверие. Даже когда Нокс кивает и сопровождает меня обратно, когорта держится на расстоянии. Я отвожу Калипсо в гнездо и снимаю с нее седло, игнорируя шепотки вокруг меня. Один из рекрутов мертв, а всем известно, что мы с ним недолюбливали друг друга. Руки у меня все еще дрожат. Я на мгновение прижимаюсь лбом к Калипсо.

– Спасибо, – шепчу я. Она сегодня была невероятно смелой.

– Эйвери! – зовет меня Нокс, и я медленно оборачиваюсь. Он стоит, скрестив руки на груди, и пристально разглядывает меня. – Что там произошло на самом деле?

– Я уже все рассказала.

– Мне можешь не врать. Твой отец рассказал мне о твоей встрече с Минасом. Это был он? – спрашивает Нокс. – Он почувствовал твое время, верно? И пошел по следу, словно гончая. Этот мужчина всегда ненавидел твоего отца.

Затылок начинает покалывать, а потом нас прерывает стук копыт.

– Нокс, – звучит голос Аттикуса.

Я оборачиваюсь и смотрю на него сверху вниз. Он восседает на Икаре, который подталкивает меня в плечо, чтобы поприветствовать. Волосы Аттикуса взъерошены ветром, а щеки покраснели.

– Эйвери, – обращается он ко мне. – Ты была снаружи?

– Да. Тренировалась.

Он играет желваками:

– Одна?

– Нет. С Калипсо.

Он спешивается и сжимает поводья Икара с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Я тебя там что-то не видела, – продолжаю его провоцировать. – Ты-то где был?

Мы оба знаем, что Нокс не упускает ни одной детали и внимательно слушает наш разговор.

– Сегодня ночью ожидается шторм. Первая группа рекрутов сдает экзамен, – говорит Аттикус конюху.

– Зарин мертв, – безэмоциональным тоном сообщает Нокс. – Несчастный случай.

Аттикус застывает:

– Что случилось?

– Он упал с пегаса, – отвечаю я. – Пытался совершить маневр, который был ему не по силам.

– Ты видела? – Аттикус подзывает проходящего мимо младшего рекрута и велит ему расседлать Икара. – Я сам его вычешу.

Услышав его ледяной тон, парень с первого курса испуганно соглашается. К моему удивлению, Аттикус очень осторожно берет меня под руку и кивает Ноксу:

– Мне нужно знать все. До последней детали.

– Разумеется, – говорит Нокс. – Я присмотрю за Калипсо. – Он гладит ее ладонью по шерсти. Я целую ее в нос, а потом позволяю Аттикусу увести меня.

39

Оказавшись лифте, я прислоняюсь спиной к стеклянной стене. Мои руки и ноги дрожат. Правда, я слишком поздно понимаю, что Аттикус ведет меня к себе в комнату, но не возражаю, даже когда он усаживает меня на диван. Его комната заметно просторнее и уютнее, чем те, что выделяют рекрутам. Он опускается передо мной на колени и кладет руки мне на бедра.

– Расскажи все, – просит он, вглядываясь в меня своими серо-голубыми глазами. – Вы с Зарином поссорились? Он хотел навредить тебе?

Я качаю головой и переплетаю пальцы, стараясь скрыть дрожь. Аттикус встает и стягивает пестрое шерстяное покрывало с аккуратно застеленной кровати. Здесь вообще царит безупречный порядок. Он замечает мой взгляд и слабо улыбается. Затем возвращается, укутывает меня в одеяло и садится рядом, обнимая за плечи.

Неужели это он впустил Минаса в наш мир? Знал ли он, что Айон собирается напасть на меня? Но тогда зачем было спасать меня от него?

Я прижимаюсь к его груди, и Аттикус крепче прижимает меня к себе. Его тепло проникает в меня. До того как стать любовниками, мы были хорошими друзьями. Вот чего мне сейчас хочется – вернуть нашу дружбу. Но для этого уже слишком поздно.

– Это был Минас, – тихо говорю я и замираю в ожидании его реакции. Удивится ли он? Или это входит в их с Гаретом план? – Он появился внезапно, гнался за Зарином. Я пыталась ему помочь, но Зарин сбежал... и Минас убил его своей плетью.

Аттикус резко поворачивает меня к себе и обхватывает лицо ладонями. В его взгляде практически сквозит паника.

– Он тебе что-нибудь сделал? – Он совсем не выглядит как тот, кто знал об этом заранее.

Я хочу покачать головой, но он держит ее слишком крепко. Только когда он с облегчением прислоняется своим лбом к моему, я могу выдохнуть.

– У него крылья, – бормочу я. – Мог бы и предупредить.

Уловив мой резкий тон, Аттикус тихо смеется и немного расслабляется:

– Как ты спаслась?

– Он спросил мое имя... и отпустил.

Его руки исчезают с моего лица, и он смотрит на меня, снова надев безэмоциональную маску.

– Вот так просто?

Я пожимаю плечами:

– Не скажу, что «просто».

Мне хочется, чтобы он снова обнял меня. Хотя бы ненадолго. Зарина больше нет. Я тоже могла погибнуть. Но Аттикус даже не шевелится, поэтому я сама обнимаю его, и после короткой паузы он, тихо выдохнув, уступает. Прижимает меня к себе и откидывается на спинку дивана.

– Что же мне с тобой делать?

– Рассказать правду, – предлагаю я. – Откуда взялась та книга? Кто рассказал тебе об айонах?

Если он откроется мне, если доверит всю правду о своем даре и об отце, тогда я попрошу его взять меня в Инфинити. Он не должен помогать мятежникам уничтожить архив.

Аттикус скользит пальцами по моим волосам, нежно поглаживая их.

– Я нашел ее в библиотеке Бакты, – отвечает он. – А об айонах мне рассказал отец. Перед смертью.

Значит, никакой правды. Он думает, что я слепо доверяю своему отцу. Вот только он ни разу в жизни не дал мне повода в себе усомниться. В отличие от того же Аттикуса.

Он касается губами моего виска. Его прикосновение ощущается одновременно знакомым и чужим.

– Останься здесь сегодня. Позволь мне побыть с тобой рядом.

Я вспоминаю, как страшно мне было с тех пор, как появился Минас. Особенно ночью.

– Я не могу.

– Почему ты не хочешь дать нам еще один шанс? Позволь мне все исправить. – В его голосе слышится мольба, будто он и правда этого хочет.

– И как ты собираешься это сделать?

Он обхватывает мою шею руками и накрывает губы поцелуем, будто это и есть ответ на вопрос. Я пытаюсь отключить разум и дать себе отдохнуть от мыслей, крутящихся в голосе, словно карусель, но мне не удается. Лишь на мгновение я позволяю рукам бродить по его спине, отвечаю на поцелуи, пробую его на вкус и касаюсь кожи на шее, жалея, что между нами было не просто физическое влечение. Тогда я смогла бы переспать с ним, а потом уйти. Я хочу, чтобы он держал меня и ласкал, но не могу.

Мои поцелуи становятся мягкими.

– Аттикус.

– Да? – Его глаза сияют. Он нежно проводит ладонью по моей щеке и убирает прядь волос с лица. Так же, как делал с Сереной. В библиотеке.

– Ты и Серена... – Я запинаюсь. – Между вами было нечто большее, чем просто дружба? – Пусть хоть раз скажет мне правду.

Он тяжело сглатывает и кивает:

– Да. Некоторое время.

– Что произошло?

– Я не смог тебя забыть. Чувствовал, что играю с ней, даю надежду, хотя никогда не смог бы ее полюбить. Это было бы несправедливо. С тех пор мы просто друзья. Но она важна для меня.

На этот раз я смахиваю волосы с его лба и поглаживаю бровь.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что сказал правду.

– Я никогда тебе не лгал, – шепчет он и целует меня в нос.

А вот это уже ложь. Я скидываю покрывало с плеч и сажусь.

– Спасибо, что побыл рядом, но мне пора в Неа.

– Только не в одиночку, – моментально вырывается у него.

– Я и не собиралась. Попрошу Роуэна пойти со мной. Он сегодня с утра уже тренировался, так что наверняка свободен.

– Я тоже могу пойти с тобой.

Разве он не должен искать вход в архив, чтобы впустить мятежников? Неужели он забывает про свою миссию так же легко, как и я, когда мы вместе? Его волосы растрепаны, щеки все еще покрасневшие, и больше всего мне хочется затащить его в постель и сорвать с нас всю одежду. Безумие, если вспомнить, что он уже сделал и что собирается сделать дальше. Я совершенно не доверяю себе в его присутствии. Мне нужно отстраниться от него.

– Тебе стоит поговорить с остальными рекрутами о смерти Зарина. Ты их наставник. Это твоя задача, а не со мной за ручку ходить.

– Хорошо. – Мы оба встаем. – Ты вернешься до темноты, или я за тобой приду. Обещаешь?

– Обещаю.

Он поднимает мой подбородок и снова прижимается к губам.

– Это не прощание и не конец, – шепчет он хриплым голосом. – И никогда не будет прощанием. Чем раньше ты это примешь, тем легче будет нам обоим.

Я думаю об этих словах, пока поднимаюсь в лифте на этаж целителей, чтобы найти Уиллоу. Он не хочет прощаться. Значит ли это, что он собирается спасти меня, когда Этернити падет? Неужели он думает, что я смогу жить с таким грузом вины на сердце? Что буду счастлива вместе с ним в Инфинити, когда мои друзья умрут, а остальных поработят? Видимо, он совсем меня не знает.

Я нахожу Уиллоу в лаборатории. Она как раз очищает серо-бурые камни времени и растирает их в порошок. Эти камни образуются из спрессованного времени, которое уже нельзя преобразовать в нити. Полученный порошок помогает при множестве болезней и ран.

– Ты должна помочь Финоле, – тихо прошу я, стараясь отогнать слова Аттикуса прочь. – Ей очень плохо, а нужное лекарство, похоже, здесь не достать. Если конец близок, я сделаю все, чтобы Тристан и Финола провели последние дни вместе.

Уиллоу морщится:

– Мы не можем ей помочь, Эйв. Она человек.

– Знаю. Но она не виновата, что оказалась между двух огней. Эти убийцы охотились за нами.

Брови Уиллоу изгибаются:

– Почему ты так думаешь?

Похоже, ни Роуэн, ни Никос до сих пор не рассказали ей об этом.

– Нападение организовали люди, которые знают о нас. Они хотят вернуть себе время. Просто хотя бы взгляни на раны Финолы. У Тристана и его друзей нет возможности постоянно платить врачу. Пожалуйста.

– Ладно, – уступает она. – Но Роуэн пойдет с нами.

– Я и так собиралась его позвать.

Она поднимает брови. Такое быстрое согласие на меня не похоже. Я только пожимаю плечами.

– Никто не должен видеть наши линии времени. Нужно быть осторожными. Эти мятежники где-то рядом.

– Все лучше и лучше, – сухо замечает она. – Какие у нее симптомы?

– Порезы на руках воспалились. У нее жар и озноб. Она то приходит в сознание, то снова отключается.

Уиллоу начинает собирать лекарства и другие инструменты.

– Зачем ты так стараешься продлить ее мучения?

Я снова пожимаю плечами, но в голову вдруг приходит совершенно безумная мысль. Может, мне стоит поговорить с матерью, пока не стало слишком поздно? Проститься с братом? Заключить перемирие с Эмбер? Какой смысл в наших ссорах, особенно когда смерть так близко?

Уиллоу надевает поверх одежды халат и застегивает его.

– Можно идти. Роуэн в саду.

– Откуда ты знаешь?

Щеки у нее вспыхивают, и она кивает на высокое панорамное окно:

– Он часто тренируется на улице. Возможно, я иногда наблюдаю за ним.

От этого милого и естественного проявления чувств мне хочется улыбнуться.

– Тебе стоит рассказать ему о своих чувствах. Иначе он уедет в Бакту и никогда не узнает.

Она фыркает:

– Я только выставлю себя на посмешище. Я ему даже не нравлюсь. Ты видела женщин, с которыми он обычно спит?

Видела. Женщины Роуэна всегда длинноногие и чертовски красивые.

– Мы друзья, – твердо говорит Уиллоу. – Мне этого достаточно. Не хочу разрушать дружбу.

Очень мудро. Мы с Аттикусом тоже когда-то были друзьями. Ему стоило этим и ограничиться.

Мы входим в лифт и нажимаем кнопку нижнего этажа. Я снова прислоняюсь к стеклянной стене.

– Зарин мертв, – тихо говорю я, потрясенная тем, что могла хоть на миг забыть об этом.

– Что?! – Уиллоу смотрит на меня, широко распахнув глаза. – Как это произошло?

– Он упал с пегаса, – отвечаю я. – Переоценил себя. – Мне надо рассказать друзьям о Минасе. Роуэн и Джуна должны быть особенно осторожны в воздухе. Нельзя, чтобы с ними случилось то же, что и с Зарином.

– Леда знает? – спрашивает Уиллоу глухих голосом.

– Понятия не имею. – Я о ней даже не подумала. Я ужасный человек.

– Пусть мы его не жаловали, – продолжает Уиллоу, – как и Леду, но она по-настоящему любила его. Для нее это будет тяжело. Надеюсь, кто-то донесет до нее это мягко, насколько это вообще возможно.

40

За пределами башни простирается засыпанный гравием пустырь, по окраинам которого чернеют засохшие кусты. Там же стоят и каменные скамейки. Роуэн и правда находится здесь, метает ножи в мишень. Вокруг собрались и другие штормовики из нашего выпуска. В воздухе царит гнетущая тишина, которую нарушают рыдания, доносящиеся до нас с одной из скамеек. Леда сидит там между двумя девушками, которые пытаются ее утешить. Значит, она уже знает. Гравий хрустит под нашими ногами, когда мы направляемся к Роуэну.

– Ты! – кричит Леда. Прежде чем я понимаю, что происходит, она вскакивает с места и бросается на меня. Я падаю спиной на острые камни и стону от боли. Ее ногти впиваются в мою правую щеку, а свободная рука сдавливает мне горло. Злость придает ей почти нечеловеческую силу. – Это ты убила его!

Я пытаюсь покачать головой, но мне не удается. Сопли текут у нее из носа, падая каплями на меня, а ее глаза красные и опухшие от слез. Мне было бы ее жаль, если бы она не пыталась меня задушить.

– Отпусти ее. – Лицо Роуэна появляется в моем поле зрения, но оно выглядит размытым. – Леда, – мягко говорит он, но она, вопреки всему, сжимает мое горло лишь сильнее. – Это его не вернет. – Он медленно отрывает ее пальцы от моей шеи. Давление постепенно ослабевает. Потом Роуэн оттаскивает ее в сторону, и она обессиленно падает ему на грудь. Он со вздохом обнимает ее, проводя рукой по волосам.

Я все еще лежу на земле, хватая ртом воздух. Что-то теплое стекает по щеке – наверное, кровь.

– Не вставай, – велит Уиллоу, опускаясь рядом на колени. Она достает что-то из сумки и протирает этим мое лицо. – Раны неглубокие. Шрамов не останется. – Она открывает маленькую баночку и посыпает ссадины порошком из камня времени. – Шею нужно охладить.

Пока Уиллоу помогает мне подняться с земли, все остальные держатся в стороне. Рыдания Леды переходят в тихие всхлипы. Роуэн шепчет ей слова утешения.

– Позже, – неловко говорю я. – Сначала надо съездить в город. – Мы с Уиллоу переглядываемся и сразу понимаем друг друга. Мы не станем звать с собой Роуэна. Леда цепляется за него, как утопающая за соломинку, и вряд ли она притворяется. Ее горе настоящее.

Остальные рекруты стоят группками вокруг нас. Некоторые из них смотрят на меня с яростью, на лицах других я замечаю страх, а кто-то неодобрительно шепчется. Никто не спрашивает меня, что произошло. Зарин был превосходным наездником. Уже к вечеру слухи расползутся по всей башне, и кто-нибудь обязательно придумает свое объяснение его смерти, не имеющее ничего общего с правдой. А как иначе? Никто не знает про Минаса, да и мне бы не поверили, если бы я сказала, что Зарин сбежал как трус. Но порочить его память я не собираюсь. Какой в этом смысл?

Уиллоу плотнее запахивает плащ и даже не оборачивается на Роуэна, когда мы обходим башню и направляемся к воротам.

– Будьте осторожны, – предупреждает нас стражник. – И не опаздывайте.

– Мы вернемся до темноты, – отвечаю я.

Уиллоу почти не говорит по пути к автобусной остановке. И десять пегасов не смогут спустить меня обратно в метро, хотя оно значительно быстрее.

– Хочешь поговорить? – осторожно спрашиваю я.

– Про Леду? Нет. Она горюет, и я едва ли могу винить Роуэна за то, что он ее утешает. Он хороший парень, даже если по нему не скажешь. – Вот почему она его любит, и именно это разобьет ей сердце, если между ними завяжется что-то большее.

Чем ближе мы подходим к Неа, тем сильнее я нервничаю. Я ковыряю заусенец на ногте, пока Уиллоу не накрывает мою руку своей.

– Может, тебе стоит собрать немного времени? – шепчет она. – Это отвлечет тебя. Вон тот парень... словно вообще не в этом мире. – Она кивает на парня, сидящего у окна со шлемом HyperV. Но я сразу замечаю его грязные руки и черные полосы на щеках. Он только что из шахт. Работал он там, чтобы прокормить младших сестру или брата? Разве он не имеет права смотреть какой-то ерундовый сериал, чтобы отвлечься от забот?

– На обратном пути что-нибудь соберу, – отмахиваюсь я. – У тебя точно хватит лекарств?

– Думаю, да. Но если раны такие серьезные, как ты описывала, я не смогу ее спасти.

– Если она умрет, это уничтожит Тристана. – Не знаю, откуда у меня такая уверенность. Я просто знаю.

– Я смогу облегчить ее состояние. По крайней мере, ей не будет больно.

Глаза наполняются слезами, но я тут же быстро моргаю, чтобы прогнать их. Какое я имею право оплакивать Финолу, если едва ее знаю? До виллы мы добираемся уже за полдень. Малия и какая-то девушка хлопочут на кухне, готовя ужин.

– Привет, – здоровается Малия. – Джуна во дворе, с Сэйнтом и детьми. Наверняка снова уговаривает мальчишек помочь ей зарыть его труп. – Она хихикает, продолжая при этом лепить шарики из какой-то странной кашицы. – Она еще и печенье принесла. Для детей. Так мило с ее стороны.

Джуна здесь? Без меня? Я хмурюсь.

– Это еще что? – скептически спрашивает Уиллоу. Впрочем, она менее удивлена, чем я.

– Фрикадельки из бобов и овсянки, – поясняет Малия. – И еще зелени. Никто и не поймет, что мяса нет.

– Выглядит аппетитно. – Я подталкиваю Уиллоу локтем. Обычно она самая дипломатичная из нас, но сейчас осматривает помещение с таким выражением лица, будто на нас вот-вот обрушится потолок. – Уиллоу хорошо разбирается в медицине, – говорю я. – Я подумала, она могла бы проверить Финолу.

Лицо Малии на миг омрачается.

– Ночь выдалась тяжелая, – тихо отвечает она. – Нам пригодится любая помощь. Один из близнецов вчера сильно расцарапал ногу, когда перелезал через забор. Может, ты потом и его рану глянешь?

– Конечно, – соглашается Уиллоу, хотя весь ее вид говорит о том, что ей здесь совсем не нравится.

Я перевожу взгляд на окно. На высохшей траве стоят Сэйнт и Джуна. Она скрестила руки на груди, а он размахивает пальцем у нее перед лицом.

– Никто еще не выводил его из себя так быстро, – говорит девочка, помогающая Малии на кухне. На вид ей лет тринадцать. – Вчера вечером он прибрался в комнате, потому что она назвала его свиньей.

– Ну, не то чтобы совсем незаслуженно, – бормочу я, вспоминая разгром.

– Верно, – говорит Малия. – Но когда мы сюда заселились, Сэйнт перенес в свою комнату все, что напоминало ему о семье. У него самая маленькая комната, потому что он живет в ней один.

Уиллоу прикрывает рот ладонью, и ее лицо смягчается. Я сама едва сдерживаю всхлип. Этот дом снова и снова напоминает мне о том, что у любой правды есть две стороны. И то, что мы знаем о людях, может не соответствовать действительности. Особенно о людях на этой вилле. В книге про айонов ясно сказано: любая правда может быть и ложью тоже.

– Я отведу Уиллоу к Финоле. Тристан здесь?

– Да, – кивает Малия. – Мы не смогли уговорить его пойти на лекции. Бедняга совсем выбит из колеи. Я даже не помню, когда он в последний раз что-нибудь ел. Я постоянно оставляю ему еду, но он к ней не прикасается. – Она поджимает губы, как будто изо всех сил старается не заплакать. Недавно она потеряла Яэля, а теперь еще и это. – Лучше бы я не соглашалась тогда пойти в «Никс». – И все же Малия вытирает слезу с щеки. – Тристан ничего не говорит, но я чувствую себя виноватой.

– Не надо, – говорю я, но никакие слова не способны ее сейчас утешить. Да и как? – Мы посидим с Финолой. Может, он спустится, чтобы отдохнуть и поесть?

Малия кивает.

– Я заварю ему чай с корицей – его любимый. У меня осталось немного.

– Отличная мысль. – Видимо, забота об обитателях виллы и готовка отвлекают ее от горя – по крайней мере, при свете дня. Даже представлять не хочу, как часто она плачет по ночам.

Пока мы поднимаемся по скрипящей лестнице, Уиллоу молчит, но я краем глаза замечаю, как она беспокойно прикусывает нижнюю губу.

– Я не знала, что все так плохо, – шепчет она.

А как бы она узнала? Она никогда раньше не забиралась дальше центра города.

– Они держатся как могут. – Я пытаюсь немного смягчить ее потрясение. – Но жизнь у них тяжелая. – Но как бы они ни боролись, никто из них не выживет, если Минас захватит этот мир.

Я стучу в дверь и приоткрываю ее. Финола лежит на матрасе, прижавшись к Тристану. Он открывает глаза, но не шевелится.

– Она только что уснула, – шепчет он.

Мое сердце сжимается, когда я вижу темные круги у него под глазами.

– Уиллоу хотела бы взглянуть на руки Финолы. Если ты не против.

Тристан осторожно укладывает ее обратно на матрас и поднимается сам. Ее лицо пылает. Удивительно, что она все еще жива. Настоящий боец.

– У врача сегодня не получилось заглянуть, – говорит он. – В другой части Неа вспышка холеры. В колодцы попала грязная вода. – Он убирает влажную прядь со лба Финолы.

– Возможно, я смогу помочь, – мягко отвечает Уиллоу. – Эйвери, сходи пока с Тристаном на кухню.

– Я лучше останусь здесь, – вырывается у него слишком быстро.

– Если ты свалишься от истощения, то уже ничем ей не поможешь, – строго сказала она. – Выпей и съешь что-нибудь.

Я беру Тристана под руку и вывожу за дверь.

– Иди. Я позову, когда мы закончим.

– Только не делайте ей больно, – шепчет он.

Я провожу рукой по его плечу, стараясь утешить.

– Никогда, – обещаю я. – Доверься мне.

Он касается пальцами висящего на груди крестика и кивает.

– Десять минут, – говорит он потом. – Мне нужно всего десять минут.

Я закрываю за ним дверь и возвращаюсь к постели. Уиллоу тем временем терпеливо разматывает бинты Финолы. Раны, что скрываются под ними, выглядят ужасно. Края воспалены, и сочится гной.

– Надо было позвать меня раньше.

Я резко поднимаю на нее голову:

– Ты бы смогла ее спасти?

– Нет. Не думаю. Но мне интересно, чем ее мазал этот врач. – Уиллоу достает из сумки свежие повязки, пузырьки и мази, а потом осторожно капает Финоле что-то в рот. – Немного обезболивающего. Чтобы не мучилась, пока я прочищаю раны. – Она берет пинцет и начинает слой за слоем счищать воспаленную кожу. – Я думала, в нее стреляли.

– Стреляли. Но пол был усыпан стеклом и всяким мусором. Пуля попала ей в спину, и, когда упала, она порезала ладони.

– Тогда стоит осмотреть и рану на спине. У нее слишком ослабленный иммунитет. Она не справится сразу с двумя ранениями. – Уиллоу говорит так, будто у Финолы уже нет шансов.

– Мы должны что-нибудь сделать.

Закончив обработку, Уиллоу мажет раны светлой мазью и снова накладывает повязки.

– Она человек, Эйвери. У нее заканчивается время – ты знаешь это лучше меня.

Знаю. Уже несколько дней из ее ран не вытекает ни капли времени.

Мы осторожно поворачиваем ее на бок, и Уиллоу осматривает спину. Эта рана выглядит не такой ужасной, но по лицу подруги я не могу понять, что она думает.

– Ты должна сказать Тристану.

– Я не могу. Это его убьет.

– Иначе он не успеет с ней попрощаться. – Она складывает инструменты обратно, а потом капает что-то Финоле на губы. – Это немного собьет жар.

Я встаю.

– Ты никогда не задумывалась, можем ли мы возвращать людям их время, если захотим?

Она поворачивается ко мне и недоверчиво смотрит на меня:

– Ты в своем уме?

– Я просто... не уверена, что мы имеем право его отнимать.

Уиллоу подходит ближе и кладет руки мне на плечи. Хотя она ниже меня ростом, сейчас кажется огромной.

– Я люблю тебя, Эйвери, и именно поэтому скажу только один раз: никогда, слышишь меня, никогда не произноси такое вслух. Это перечит всем нашим законам. Мы – хранители времени. Хронос доверил нам эту миссию. Что с тобой происходит? Ты ведь не брала время у Финолы. Откуда взялось это чувство вины?

Если бы я только знала... Я с яростью смахиваю слезу со щеки. Уиллоу права: я предаю все, за что так упорно боролись наши предки.

Финола тихо стонет, но не просыпается.

– Пойдем, – говорит Уиллоу, глядя в окно. За ним качаются высохшие ветки старого дерева.

Тристан стоит в дверях и разговаривает с близнецами.

– Могу я вернуться к ней?

Уиллоу кивает, и он тут же проскакивает внутрь, не спрашивая объяснений. Вероятно, он и так все понимает.

– У кого из вас царапина? – интересуется Уиллоу, не выказывая ни малейшего удивления при виде одинаковых лиц.

– У меня! – Один из мальчиков поднимает руку.

– Посмотрю на кухне, а потом оба получите по малиновому леденцу.

Они с радостными криками бросаются вниз по лестнице. Джуна сидит за столом и сверлит Сэйнта взглядом.

Уиллоу обрабатывает царапину и раздает обещанные леденцы. Даже Сэйнт, Малия и девочка с кухни получают по конфете. Эти сладости целительницы делают сами.

– Пусть ваша сестра немного поспит. Но не забудьте пожелать ей спокойной ночи, – напоминает она близнецам. Неужели она думает, что Финола не переживет эту ночь? Но я не осмеливаюсь задать вопрос вслух.

– Мы можем идти? – Джуна надевает очки, лежавшие до этого на столе.

– У тебя неотложные дела? – Сэйнт, облокотившись на стойку, вытирает чашку.

– Ага. У меня свидание. Сегодня я лишаюсь девственности, – громко объявляет она.

Уиллоу начинает кашлять, я со смехом хлопаю ее по спине.

– И кто же этот бедолага? – невозмутимо спрашивает Сэйнт. – Адресок дашь, чтобы я ему открытку с соболезнованиями отправил?

– Ты и писать умеешь? – парирует она.

– На трех языках. – Он хватает следующую чашку и полирует ее с таким спокойствием, будто разговор идет о погоде.

– Ладно, мы пошли. – Я хватаю Джуну под руку и тащу к выходу.

– Самодовольный придурок, – бормочет она.

До сих пор я находила его довольно милым... но все же благоразумно молчу.

Оказавшись на улице, я поднимаю воротник куртки, а Уиллоу плотнее кутается в свой халат. Еще не стемнело, но уже начинает холодать.

– Слышали, что первые из нас сдают экзамен уже на следующей неделе? – спрашивает Джуна, пока мы идем к автобусу. Мы с Уиллоу переглядываемся. Джуна еще не знает о смерти Зарина. Всего на мгновение внутри меня все холодеет. Сколько раз рекруты гибли на экзамене во время шторма... Я молюсь, чтобы в этом году ни один из моих друзей не оказался в их числе.

41

– Ты даже не попыталась дотронуться до него, – тихо говорит Уиллоу, когда мы садимся в автобус. Идет достаточно сильный дождь, но шторма пока не видно. Похоже, погода решила восполнить засуху прошедших лет. Это уже второй или третий ливень за короткий срок. Хотелось бы считать это добрым знаком, но крайности никогда не сулят ничего хорошего.

– До Бала изгнания чуть больше двух недель, – отвечаю я. – И мы можем собирать время только у тех, кто тратит его впустую. Таков наш закон, и я ему следую, – добавляю я резче, чем хотелось бы. Разве не она только что напоминала мне про правила?

– Я просто боюсь, что ты не справишься с экзаменом.

– Не переживай обо мне, – коротко говорю я, хотя ее тревога вовсе не беспочвенна. Я всегда полагала, что закончу курс в числе лучших. А сейчас я даже не уверена, стоит ли оно того. Есть вещи и поважнее. Люди за окнами проносятся по разбитым тротуарам и дорогам и скрываются от дождя в полуразрушенных домах. Дети с визгом прыгают по лужам, а у подъезда одного из зданий стоят две женщины. Молодой парень держит сумки какой-то старушки, пока она ищет ключи и отпирает замок. Он насквозь промок, но терпеливо ждет. Автобус останавливается на светофоре, и я наблюдаю за ними. Женщина благодарит его, а он просто кивает и идет дальше. Люди – удивительные создания. Их мир вот-вот рухнет, но они продолжают жить так, будто ничего не происходит. Интересно, они просто игнорируют конец света или же не верят в то, что он скоро настанет? Они целуются, любят и ругаются. Помогают друг другу и дерутся. Пьют и празднуют. Это их способ попрощаться? Я почти завидую их безразличию.

Когда мы выходим из автобуса, ветер усиливается. Едва мы добираемся до башни, как к нам подбегает Роуэн.

– Экзамен перенесли на сегодня! – кричит он и кружит Джуну в воздухе. – Мы в списке! Быстро надевай форму!

Джуна с визгом вырывается из его объятий и мчится к лифтам. Уиллоу стоит рядом со мной, побледневшая как полотно.

У меня внутри внезапно все упало.

– А меня в списке нет?

– Аттикус сказал, что тебе нужно прийти в себя после того, что случилось с Зарином. Перед вылетом будет минута молчания. Ты должна быть там.

– Конечно.

– А с тобой что, мышонок? – обращается он к Уиллоу. – Выглядишь так, будто что-то испорченное съела.

Она качает головой.

– Все нормально, – храбро отвечает она. – Просто пообещай мне быть осторожным.

Он обнимает ее, не обращая внимания на мокрый плащ.

– Я всегда осторожен. – Прежде чем она успевает ответить, он уже отпускает ее и бежит к лифтам. – Увидимся наверху.

Через полчаса я, Уиллоу и Никос присоединяемся к Джуне и Роуэну в гнезде. Роуэн тут же закидывает руку Уиллоу на плечи. Она становится еще бледнее, если такое возможно. Мы с Никосом встаем по бокам от Джуны. Остальные рекруты ждут в напряженном молчании. Я чувствую на себе враждебные взгляды. Серена уже сидит верхом на пегасе. Аттикус стоит рядом в полном обмундировании: плеть в кобуре за спиной, ножны на каждом бедре, рукоять меча, торчащая из-за плеча. Сегодня мечи носят только офицеры – и то не всегда. Конечно, нас обучают фехтованию, но я всегда полагала, что нам не придется сражаться с противниками. Теперь же у нас сразу два фронта: мятежники и айоны. Взял ли Аттикус его на случай, если появится Минас? Вместе с Ноксом он проверяет линии времени у выпускников и достаточно ли в их плетях заряда. Когорта, заступившая на ночное дежурство, уже вылетела в шторм, который разросся настолько, что, возможно, потребуется еще одно подразделение.

По команде Нокса все присутствующие встают на колени. Ветер бьется в стены гнезда, но внутри по-настоящему тихо, пока мы поминаем Зарина. Его смерть была такой бессмысленной. Если бы он не сбежал, пощадил ли бы его Минас? Или убил бы нас обоих? Глупые, бесполезные мысли.

– Будь осторожен, – шепчет Уиллоу, когда все встают. Она обнимает Роуэна.

Он приподнимает ей подбородок, и на мгновение мне кажется, что он ее сейчас поцелует. Но нет – он лишь треплет ее по голове, как ребенка. Джуна тихо фыркает, но он уже притягивает ее к себе и поднимает руку, чтобы мы с Никосом хлопнули по ней.

– Когда герои вернутся, им нужно будет чем-то отпраздновать победу. Так что вы отвечаете за приличную выпивку.

– Сначала выживи, позер. – Я качаю головой от его самоуверенности.

– Обожаю твои ласковые прозвища. – Роуэн кружит меня в объятиях. – Я знаю, ты не виновата в смерти Зарина. Пусть другие болтают что хотят, – шепчет он на ухо и отпускает меня.

– Спасибо. – Я ни секунды в этом не сомневалась. Он хорошо знает меня, знает, что, несмотря на взаимную неприязнь, я бы никогда не причинила зла Зарину. Я хочу остановить их обоих: и Роуэна, и Джуну. Они не должны идти туда. С ними не должно ничего случиться. Когда я, собственно, стала такой трусихой?

– Принести кому-нибудь кофе? Или пирога? – раздается за спиной голос Аттикуса. – Или вы все-таки сядете на пегасов?

– Кто-то явно в хорошем настроении. – Роуэн дерзко хлопает Аттикуса по плечу. – Спорим, я починю как минимум четыре ленты? – С этими словами он вскакивает на Ареса. Пегас ржет, запрокинув голову, а затем срывается с места, так что едва не сшибает других штормовиков. Но Роуэну все прощается. Никто никогда на него не злится. Только подбадривают. Он прыгает со стартовой площадки, и Арес расправляет крылья.

Уиллоу вздыхает. Джуна тоже садится в седло.

– Шесть лент, – говорит она и подмигивает. – Готова поспорить, я его обойду.

– Оставьте хоть что-нибудь остальным, – хмыкает Никос.

– Ты лучше него, – подтверждает Аттикус, проверяя седельные ремни. – Он переоценивает свои силы и слишком редко включает голову. Если выживет, он когда-нибудь станет выдающимся штормовиком.

Только вот никто из нас не выживет, и он это знает.

– Удачи. – Он хлопает лошадь Джуны по крупу, и та устремляется в небо. Серена летит следом за остальными.

Аттикус вскакивает на Икара.

– На следующей неделе новый шторм. Готова?

– Настолько, насколько это вообще возможно. А Икару точно стоит выходить?

Он усмехается почти по-мальчишески:

– Он уже дождаться не может.

– Береги его.

– Верну всех живыми, – обещает он, а затем вместе с остальными тремя воздушными командирами улетает вслед за группой.

Несмотря на бушующий шторм, мы подходим к краю стартовой рампы. Отсюда, снизу, ленты времени кажутся даже опаснее, чем в полете. Рекруты направляются прямо в сердце шторма. Внутри воронки, бороздящей небо, относительно спокойно. Самое опасное – прорываться сквозь стену вихря, потому что там скрыто бесчисленное множество разорванных лент времени. Обычно ими занимаются обученные, опытные штормовики. Но не в ночь экзамена. Сегодня рекруты летят в сердце шторма и останутся там до тех пор, пока все ленты времени не будут починены.

Я готовлюсь к долгой ночи. А если Минас войдет в сердце шторма? Смогут ли Аттикус и трое командиров противостоять ему?

Штормовики снаружи латают разрывы с поразительной точностью. Некоторые из них двигаются так слаженно, будто в танце. Почти ни один удар плети не проходит мимо. Тем не менее, когда они закончили, шторм не прекратился. Громадная серая воронка все так же безжалостно бороздила небо.

Уиллоу вытирает руки о халат и складывает их на груди:

– Как-то долго, правда?

Никос приобнимает ее:

– Для них это первый раз. Мы знали, что легко не будет. Они вернутся.

– Может, ты пока займешься напитками? Мы позже подойдем в твою комнату.

Она качает головой:

– Сама иди, если не можешь ждать.

Однако никто из нас не уходит. Мы ждем. Даже когда штормовики вернулись, слезли с пегасов и подошли к нам.

И тут воронка внезапно озаряется светом. Уиллоу всхлипывает и закрывает рот ладонями, когда вихрь распадается. По моему телу бегут мурашки, когда из остатков облаков вырываются всадники. Они разлетаются по небу, и я начинаю их пересчитывать. Аттикус находится впереди. Икара я узнала бы из тысячи. Молодой жеребец издает победное ржание, и остальные пегасы подхватывают его. Они вскидывают головы и несутся к нам, как после великой победы. И это действительно победа. Никто не погиб. Все выжили. Меня охватывает облегчение, и я наконец-то могу спокойно выдохнуть. Роуэн спрыгивает с пегаса, едва тот касается копытами стартовой площадки, и бежит к нам. Уиллоу первой подходит к нему. Он подхватывает ее на руки, и она обвивает его талию ногами. Он зарывается лицом ей в шею, и время вокруг них двоих будто замирает, пока кто-то из штормовиков не хлопает его по спине, чтобы поздравить. Уиллоу смущенно вытирает слезы. Джуна приближается ко мне и Никосу. Она выглядит измотанной, но сияющей от радости.

– Шесть, – просто сообщает она, и Каллиопа одобрительно ржет. Мы бросаемся друг другу в объятия.

– Можешь собой гордиться, – шепчу я, не желая ее отпускать.

Уиллоу придвигается к Никосу, потому что Роуэна уже окружает группа штормовиков. Она светится от счастья, и я не могу ее винить. Все-таки сперва он подошел именно к ней.

– Было опасно? – спрашивает Уиллоу у Джуны, когда та ее обнимает.

– Пару раз было совсем на грани. Но Аттикус всегда был рядом. Он просто невероятен. – Джуна улыбается мне. – Может, в отношениях он полный козел, но в шторме я бы не хотела рядом никого другого.

– Поздравляю, Джуна, – раздается голос Аттикуса за ее спиной. Похоже, он слышал каждое ее слово, но виду не подает. Просто протягивает ей руку. – Пока ты лучшая на своем потоке. Посмотрим, изменится ли это. Молодец, рекрут. – Он улыбается ей, коротко кивает нам и направляется к остальным.

– Прости, – говорит Джуна, скорчив гримасу.

– Пойдем куда-нибудь, отпразднуем в тишине, – предлагаю я, когда Роуэн возвращается к нам.

Он обнимет за плечи Уиллоу и Джуну.

– Штормовики, дежурившие сегодня ночью, отправляются в рейд. Меня позвали с ними. – Он оборачивается. Девушка старше нас на пару лет улыбается ему, в то время как остальные уже уходят. – Не обижайтесь, но я не мог отказаться. Она горяча, правда? – спрашивает он Никоса.

Тот ошеломленно качает головой.

– Сможешь заняться Аресом? – просит Роуэн, конечно же, Уиллоу. – Я потом все компенсирую. Завтра куплю тебе что-нибудь сладкое.

Уиллоу в неверии смотрит на него, а мне хочется вылить на него ведро помоев. Как он может быть таким эгоистом? Это ведь наш момент. Мы шли к этому целых три года. Все вместе.

Не дожидаясь ответа, Роуэн направляется к той девушке. Теперь я вспомнила, как ее зовут. Клио. Да, она чертовски горяча: черные гладкие волосы, пышные формы, длинные ноги с застегнутым на них оружием. Я люблю Роуэна – во всяком случае, большую часть времени, – но сейчас готова ему глотку порвать. Он приобнимает девушку, и они вдвоем покидают гнездо.

Уиллоу смущенно потирает грудь.

– Я тогда займусь Аресом, – бормочет она. Щеки у нее горят то ли от стыда, то ли от злости. – Он ведь не виноват. А потом пойду спать.

– Мы тебе поможем, – предлагает Никос.

– Я бы хотела сделать это в одиночестве.

– Хорошо, но потом мы вместе идем в обсерваторию. И никаких возражений.

Никто из нас не оставит ее одну этой ночью. Я бы с удовольствием оторвала Роуэну голову, но сердцу не прикажешь. Он – ее друг. Иногда эгоистичный до абсурда, но он отдаст за нее свою жизнь. Может быть, он просто надеется, что со временем она разлюбит его.

Уже начинает светать, когда мы с Никосом тащим Уиллоу до ее комнаты, а она громко поет:

– Он козел, он козел... – Дальше этой строчки она не идет уже минут тридцать. Мы с Никосом трезвые: воспоминания о ночи в «Никсе» еще слишком свежи. Джуна следует за нами, пошатываясь и хихикая, а сапоги держит в руках. Мы не винили ее за желание отпраздновать успех. Она это заслужила. Из-за громких песен Уиллоу даже удивительно, что охрана нас еще не заметила. Лишь одна дверь открывается – та, что находится по соседству с комнатой Уиллоу. Роуэн, хмурясь, выходит в коридор, одетый в одни льняные штаны, которые еле держатся на бедрах.

– Что у вас тут происходит?

Последние слова песни «он козел» повисают в воздухе, когда позади Роуэна появляется Клио, завернутая в простыню. Внезапно Уиллоу вырывается из хватки Никоса, подходит к Роуэну неожиданно уверенным шагом и поднимает палец.

– Мышонок... – В голосе Роуэна звучит сожаление.

Но прежде чем она успевает накричать на него, а он – сказать хоть слово в свою защиту, Уиллоу наклоняется, и ее рвет ему на ноги. Только благодаря быстрой реакции он спасается от полного фиаско.

Клио с криком отскакивает назад, Джуна хохочет, а Никос и вовсе отворачивается, пытаясь сдержать смех. Сцена до абсурдности нелепа. И становится еще более странной, когда лицо Роуэна смягчается и он подхватывает стонущую Уиллоу на руки, чтобы отнести в ее комнату. Я спешу открыть ему дверь, он проходит внутрь и захлопывает ее у нас перед носом.

– Он ее в постель несет, что ли? – спрашивает Клио, все еще стоящая в его дверях.

– Понятия не имею, – отвечаю я.

– А вы не хотите проверить? Она ему не ровня.

– Мы позаботимся о них, – серьезно говорит Никос. – Хочешь полы помыть?

Клио приподнимает бровь:

– Я похожа на ту, кто убирает за парнями их дерьмо? Он горяч, но не настолько. – Она скрывается в комнате, и Никос вздыхает.

– Я спать. – Джуна тоже уходит прочь. – Лучшая выпускница не убирает блевотину.

– Принесу ведро и швабру, – говорю я. Хозяйственный шкаф как раз недалеко.

Когда я возвращаюсь, Клио, уже полностью одетая, вышла из комнаты Роуэна.

– Передайте ему привет. Я на восьмом этаже. Встретимся, когда его прикрепят к моей когорте.

Никос забирает у меня ведро и швабру.

– Откуда ты знаешь, куда его направят? – спрашиваю я.

– Не знаю. Но я об этом позабочусь. Он мне пригодится. – И она уходит.

– Никогда не думал, что скажу это, но я буду рад, когда мы выпустимся и разъедемся, – говорит Никос, оттирая пол. – Слишком уж много драмы.

Я прислоняюсь к стене.

– Может, никакого выпуска и не будет, – тихо отвечаю я.

Он замирает:

– Что ты имеешь в виду?

– Что Этернити умрет раньше, чем мы полагали.

Никос поправляет очки на носу:

– У меня ощущение, что ты мне далеко не все рассказала. – Отмыв пол, он отодвигает ведро и ставит швабру в угол. – Остальное пусть Роуэн сам убирает. Пошли.

– А нам не стоит проверить, как они?

– А что там проверять? Он уложил ее в кровать и теперь следит, чтобы ее больше не вырвало. Надеюсь, когда она проснется, то ничего не вспомнит. Ей было бы ужасно стыдно.

В этом он прав.

– К тебе или ко мне?

– У меня смена через час. Давай возьмем что-нибудь выпить и выйдем на улицу, где нас никто не потревожит. В последнее время у тебя появилось слишком много тайн.

– Есть такое. – Мы заходим к нему, чтобы он умылся и надел чистую рубашку. – Ты боишься экзамена? – спрашиваю я.

– Нет. Это чистая формальность. Я уже сто раз латал хронотрубы. Это не сравнится с экзаменом штормовиков.

42

Я беру себе кофе, Никос – горячий шоколад, и мы направляемся к задней стороне башни, туда, где Леда вчера набросилась на меня. Я сажусь по-турецки на одну из каменных скамеек.

– Ты знаешь наши хроники лучше кого бы то ни было на курсе, – говорю я без лишних вступлений. – Ты когда-нибудь слышал об Айоне? О третьем сыне Хаоса?

Лицо Никоса становится напряженным:

– Да. Про них рассказывают всякие страшилки, но на самом деле Айон – это брат-близнец Хроноса.

– Откуда ты знаешь?

– Мой отец – ученый в Иссе. – Это башня, где живет его семья. – Наш воздушный командир часто вызывает его, когда возникают разного рода вопросы. Обычно это связано с древними декретами, многие из которых достаточно пространные, и их можно трактовать по-разному. – Никос проводит рукой по волосам. – Лет пять назад к нам приезжали три воздушных командира. Наверное, я не должен был подслушивать... – Он кладет руки на колени, а я делаю глоток кофе. Несмотря на ранний час, солнце уже сильно припекает. Лужи уже высохли, но воздух удивительно чистый. – Они говорили с отцом о близнецах, родившихся в Иссе.

Я распахиваю глаза, и всю сонливость как рукой снимает.

– Я никогда не слышала об этом.

– Неудивительно. – Его голос звучит спокойно, но я замечаю, что воспоминания все всколыхнули внутри него. – Их убили. Одна из девочек была целительницей, а у второй не проявилось линий времени. Они хотели узнать у моего отца, насколько велика вероятность, что она окажется ткачихой.

– То есть... если бы шанс был высок, они бы ее пощадили?

Никос пожимает плечами.

– Согласно декрету, все близнецы должны быть уничтожены, – говорит он. – Но обычно у каждого правила есть исключения. Они хотели знать, был ли исключением их случай.

– Но это не исключение, верно?

– Нет. Ты спрашивала, слышал ли я об Айоне. Только один раз – как раз в тот день. Отец напомнил им о нем. Сказал: «Вспомните об Айоне и о том, что он сделал со всеми нами». Я отчетливо слышал в его голосе страх, а он никогда ничего не боялся. Почему ты интересуешься им? – В его глазах сверкают тревога и любопытство одновременно. Он придвигается ближе ко мне. Горячий шоколад забыт у его ног.

– Айон – брат-близнец Хроноса. Его полностью вычеркнули из нашей истории.

– И что он такого сделал?

Хороший вопрос.

– У него было тринадцать сыновей от Никс. И сейчас они хотят захватить наши миры. Черные миры вовсе не мертвы, – добавляю я. – Там живут люди. Айоны поработили их. Они беспощадны и не остановятся, пока не захватят все миры.

– Так вот почему всех близнецов до сих пор убивают? – В его голосе невозможно не услышать отвращения. – Это чудовищно! Как можно наказывать детей и их родителей?

– Теперь хотя бы понятна их логика. Они верили, что один рождается с положительными качествами Хроноса, а второй – с отрицательными Айона.

– Ничего глупее я не слышал. В каждом из нас есть и то и другое. Почему у близнецов должно быть иначе? Почему один обязательно злой, а другой – добрый?

– Потому что так было у Хроноса и Айона. Хронос любил людей. Айон их ненавидел. И его сыновья тоже ненавидят нас.

– А при чем тут мы?

– Один из них уже здесь. Его зовут Минас. Он тринадцатый сын.

Никос резко выдыхает:

– Шутишь?

– Нет, к сожалению. Он преследовал меня, а сегодня убил Зарина. Он пришел забрать Этернити. И, если честно... мне ужасно страшно.

Никос встает и, нахмурившись, смотрит на меня сверху вниз.

– Давай с самого начала. У Хаоса есть третий сын по имени Айон, а у этого сына тринадцать сыновей. И они отбирают у нас миры?

Я киваю.

– Кайросианцы в курсе?

– По словам отца, да.

Никос не двигается с места, продолжая смотреть на меня сверху вниз.

– И почему, во имя Хроноса, мы тогда не сражаемся с ними плечом к плечу? Почему изгнали нас сюда? Вместе мы были бы намного сильнее. Разве перед такой угрозой наши разногласия имеют какое-то значение?

– Логично. Вот только они считают иначе. Мы для них – лишь пушечное мясо. Кайросианцы надеются, что айонам хватит шести или семи миров, а остальные они оставят себе.

– Но твой отец в это не верит, не так ли? Айоны захотят большего. А когда кайросианцы поймут, во что ввязались, будет уже слишком поздно. Союзников у них уже не останется.

Я знаю, что Никос достаточно умен, чтобы все это понять.

– Да. Именно так все и будет, если мы ничего не сделаем.

– Как Минас сюда попал?

– Мы думаем, что через тоннель времени Инфинити. Кайросианцы его открыли.

– А кто его впустил?

Я пожимаю плечами:

– Этого мы не знаем.

– Нужно срочно выяснить. Ты спрашивала меня про входы.

– Да. Для повстанцев. Ты еще что-то нашел?

– Не сам вход, но кое-что другое. После того как ты рассказала мне про план повстанцев, я решил измерить скорость потока времени в системе – так легче всего заметить сбои. И поток в одном месте в самом деле оказался медленнее нормы. Значит, что-то блокирует трубопровод. Но система не выдала ни одной ошибки, поэтому я пошел туда.

– Ты не должен был. Это слишком опасно.

Никос пожимает плечами:

– Я умею быть осторожным.

– И что? Это выход наружу?

– Нет. – Его лицо становится еще серьезнее. Он хмурится и опускает голову. – Скорее... канал.

– Канал? В каком смысле?

– Сам не знаю, как объяснить. Никогда такого прежде не встречал. Ты когда-нибудь видела, как открывается тоннель в Инфинити?

– Отец недавно показал мне. – Я провожу большим пальцем по камню на кольце, которое с тех пор ношу постоянно. Правда, камень направлен во внешнюю сторону ладони.

– Этот канал напомнил мне тоннель, – говорит Никос. – Только он не закрыт. Туда можно пройти. Но он узкий до безумия. Пролезет максимум один человек за раз. Я не могу это объяснить.

– Его можно расширить?

– При наличии времени – да.

Кофе давно остыл, но я допиваю его, чтобы прогнать усталость.

– И ты не знаешь, проходил ли там кто-то?

– Пока он не выдержит даже одного человека.

Я начинаю расхаживать взад-вперед.

– А если заполнить его временем, он станет полноценным тоннелем? Через который можно покинуть Этернити?

На лице Никоса отражается понимание:

– Если закачать достаточно времени, то да.

Я чуть не подпрыгиваю от возбуждения:

– Это должен быть второй тоннель, через который нас собираются эвакуировать. – Я делаю один глубокий вдох. – Тоннель для побега! – Отец все предусмотрел.

– Поэтому растут планы сборов и постоянно увеличивают лимиты, – задумчиво говорит Никос.

– Ты знаешь, куда он ведет? В какой мир?

– Понятия не имею. Я не настолько смелый, чтобы лезть туда.

Я снова сажусь на скамейку и подавляю зевок.

– Если сбежим, то бросим людей на растерзание. Оставим их айонам.

– По-другому никак. Разве что сражаться.

Не этот ли проход искали Аттикус и Серена? Может быть, они не пытались привести повстанцев в архив, а искали наш путь к спасению? Облегчение, которое я испытываю в этот момент, почти безгранично. Теперь наше выживание зависит не только от меня.

– Ты должен следить за этим тоннелем, – прошу я твердым голосом. – Его не должны уничтожить.

– Кто...

Его перебивает раздраженный крик. Валериан несется к нам.

– Ты пропустил начало смены! – рычит он на Никоса.

Я хмурюсь. Почему адъютант воздушного командира в курсе его расписания? Какое он имеет отношение к Никосу? Я смотрю наверх, но кабинет отца располагается слишком высоко. С такого расстояния он не мог нас видеть.

– А ты? – обращается Валериан уже ко мне. – Почему не в Неа? У тебя же экзамены.

Я скрещиваю руки на груди.

– Если я все правильно помню, то мои экзамены тебя совершенно не касаются, Валериан.

– Я как раз направляюсь в архив, хочу снять немного времени. Пойдешь со мной? – говорит он Никосу, будто меня вовсе нет рядом.

– Мы с Эйвери еще не закончили, – холодно отвечает Никос.

Насколько хорошо они знакомы? С чего Валериан решил, что может ему указывать?

– Тебе нужно готовиться к экзамену, – настаивает он. – Разве тебе мало неприятностей, в которые ты уже влип из-за нее?

Я хмурюсь. О чем он говорит?

Тревога и чувство вины сменяют друг друга на лице Никоса.

– Позже договорим, – говорит он мне, пряча руки в карманы и кивая Валериану: – Пойдем.

Я слышу, как они тихо препираются, но не могу разобрать слов.

Меня накрывает такая усталость, что даже кружится голова. Вчерашний день был бесконечно долгим – впрочем, как и прошлая ночь. Где, интересно, ее провел Аттикус? Он не заглянул к нам, хотя наверняка понимал, что мы будем отмечать в обсерватории. Может, он искал тоннель? Смог ли он пробраться за стойку в архиве? Если он и правда собирается уничтожить новый вход? Я должна предполагать худшее, не так ли?

Мне срочно нужно несколько часов сна, чтобы мыслить ясно. Поэтому я возвращаюсь в свою комнату и просто падаю на кровать. Было приятно рассказать Никосу про Минаса. Я выдвигаю ящик прикроватной тумбочки, чтобы взять книжку и позже отнести ему – пусть прочитает после смены, – но ощущаю только пустоту. Тогда я вытаскиваю ящик целиком и высыпаю содержимое на пол. Книги нигде нет. Следовало спрятать ее лучше. Может, Аттикус забрал ее себе? Или здесь побывал кто-то другой? Отец? Но зачем ему это? Уиллоу иногда одалживает у меня одежду – может быть, случайно забрала и книгу? Я со стоном поднимаюсь с кровати, подхожу к ее комнате и тихо стучу. Но в ответ – тишина. Тогда я осторожно приоткрываю дверь. Уиллоу спит в своей постели. Ее волосы еще влажные, словно Роуэн недавно вымыл их. Она полностью закутана в одеяло, а позади нее лежит Роуэн. Все еще в одних штанах и с голым торсом. Спина Уиллоу прижимается к его груди, а он обнимает ее за плечи. Они оба крепко спят, и я не хочу их будить. Видеть их такими было и трогательно, и мучительно. Она буквально жила им, а он любит ее как младшую сестру. Любовь – та еще сука.

43

К полудню я достаточно выспалась и теперь готова встретить остаток вечера лицом к лицу. Мне нужно съездить в Неа и узнать, как себя чувствует Финола. Я убеждаю себя, что смогу легко забирать время у Тристана, если он перестанет постоянно волноваться за нее. Но это, конечно, полная чушь. Я точно знаю, сколько дней ей осталось. Я принимаю холодный душ, чтобы окончательно прогнать усталость, одеваюсь и направляюсь в архив за свежим временем. Здесь относительно тихо: между сменами только несколько запоздавших собирателей сдают свое время. Я подхожу к Никосу, который разговаривает с двумя молодыми целительницами. Заметив меня, он быстро оглядывается, но никто из других часовщиков не обращает на нас внимания. Он склоняется над стойкой.

– Прости за утро. Не хотел вызывать подозрений у Валериана.

– Я даже не знала, что вы знакомы.

Щеки у него розовеют:

– Он лучший друг моей сестры. Она попросила его присмотреть за мной. Она слегка перегибает с заботой.

Старшая сестра Никоса, Пантея, служит в Искалисе и, насколько мне известно, дружит с моим братом Персивалем. Иногда хочется чуть больше анонимности. Каждый знает кого-то, кто, в свою очередь, знаком с тем, кто знает тебя. Личная жизнь недолго остается личной. Если Никос расскажет обо всем сестре, то уже через час будет знать Персиваль, потом Валериан, а затем и мой отец. Поэтому мне не стоит ничего говорить.

– Только не говори Пантее.

– Но разве не нужно предупредить всех об айонах и повстанцах?

– Это не наша задача. Пусть этим занимаются воздушные командиры. – Я накрываю его ладонь своей. – Тот канал, что ты нашел, скорее всего, это наш запасной путь для эвакуации. Наверняка его держат в секрете не просто так. Может, он еще не стабилен, и они не хотят давать ложную надежду.

Никос кивает, но упрямо добавляет:

– Все равно считаю, что это неправильно.

Я того же мнения.

– Думаю, они пытаются нас защитить, – отвечаю я неуверенно. – Мне надо в Неа, но позже еще загляну к тебе. Принесу горячий шоколад, если хочешь.

Он открывает углубление в стойке, и я кладу руку на камень времени.

– Тебе пора начинать собирать время у Тристана. Ты единственная не сдала ни секунды экзаменационной нормы.

Мои линии в теле покалывают, наполняясь временем, собранным другим собирателем. Я глубоко вдыхаю:

– Приступаю.

Автобус сегодня особенно переполнен. Я внимательно осматриваю пассажиров, большинство из которых выглядят усталыми и измотанными. Но никто из них не кажется мне агрессивным или подозрительным, готовым вот-вот наброситься на меня, чтобы отнять у меня все время. Но можно ли вообще узнать повстанца в толпе? Я нащупываю нож, как и всегда пристегнутый на бедре. Завтра, пожалуй, возьму второй – просто на всякий случай.

Зачем я вообще здесь? Неужели этот экзамен еще имеет смысл? Отец бы сказал, что в смутное время особенно важно сохранять порядок, которому мы следовали на протяжении декад. Возможно, он прав. И все же... Две девочки напротив меня натягивают между пальцами нитку и передают друг другу, создавая все новые и новые узоры. Они так погружены в свою невинную игру, что я не могу не улыбнуться. Мне даже хочется попросить их научить меня. Но автобус останавливается, девочки вскакивают и бегут за матерью, которая дремала на сиденье рядом со мной. Уиллоу бы понравилась эта игра. И это вовсе не пустая трата времени. Девочки исчезают в толпе, а я направляюсь к вилле.

К моему удивлению, Тристан в университете, и меня встречает Малия с сияющей улыбкой.

– Финоле лучше! – сообщает она. – Твоя подруга обработала раны куда лучше врача. Как думаешь, она сможет прийти еще? Фи в сознании, даже немного поела. Мальчишки в восторге – читают ей вслух по очереди.

– Здорово. – Но я знаю, что это лишь последние признаки жизни. Финола не хочет умирать, поэтому борется за каждую секунду. Самая храбрая женщина из всех, кого я когда-либо встречала. Хотя Малия тоже отважная. Здесь, в этом доме, все такие. Иногда мне кажется, что я лишняя. Впрочем, все так и есть.

– Уиллоу обязательно придет.

– А что у тебя в пакете? – спрашивает Малия, кивая на мою руку. Я и забыла про него. Я точно не в себе.

– На рынке продавали свежий хлеб и мед. Я подумала, вам пригодится.

Малия сияет:

– Еще бы!

Она не спрашивает, откуда у меня деньги и почему я что-то им приношу. Может быть, ей все равно, может быть, она думает, что я замешана в чем-то незаконном. Или же просто решила, что я просто богатая и добрая. Вот бы что-то из этого было правдой! Что бы они сказали, узнав, что я забираю время у их друга, только чтобы стать лучшей выпускницей Академии, о которой они даже не слышали?

– А Сэйнт на работе? – спрашиваю я, чтобы сменить тему.

– Не нравится мне, что он снова в шахтах. Он ведь хотел найти что-то менее опасное. – Она ставит сверток на стол.

Я засовываю руки в карманы куртки. Мне нужно возвращаться в башню и готовиться к письменным экзаменам. Или встретиться с Аттикусом, чтобы затащить его в темный уголок. Может, это замотивирует его спасти меня? Или теперь, когда есть тоннель, это уже не требуется?

– Поможешь мне в саду? – просит Малия. – Хочу собрать фасоль и лук.

– Конечно. – Я никогда этого не делала, но, думаю, это не должно быть сложным. Может быть, хоть в голове прояснится.

Трое младших ребят играют в саду под присмотром мужчины и женщины, которые тем временем строят сарай. Они явно новенькие, потому что я их раньше не видела. Они вежливо приветствуют меня и продолжают работу.

Малия подводит меня к грядке и протягивает маленькую лопатку.

– После десяти дней дождей земля размякла, но сейчас снова твердая, как бетон. – Она быстро смотрит на небо. Солнце прячется за плотной дымкой, но это не мешает ему впитывать влагу. – Если у растения стебель высох, выкапывай. Лук мы сохраняем на зиму. Тристан варит просто потрясающий луковый суп. Затем мы расстилаем одеяла в кухне прямо у печки и делаем вид, будто это пикник. Приходи как-нибудь. Сможешь принести хлеб или белое вино? – Она подмигивает, и я сразу понимаю, на что она на самом деле надеется.

– Принесу и то и другое, – обещаю я, а сама представляю, как они собираются все вместе вокруг источника тепла, пока снаружи бушует метель. Наверное, они и спят на кухне. Малия говорила, что это единственное отапливаемое помещение. А хватит ли у них дров на зиму? Вот только это не мое дело. Если мы сбежим, Минас захватит этот мир. Кто-нибудь из них вообще доживет до следующей зимы?

– Ну, вперед. – Малия улыбается. – Вкусный луковый суп нужно заслужить.

Суп из одних только луковиц. Не могу представить ничего более отвратительного. Но если до этого дойдет, то обязательно съем.

Спустя час я уже покрыта грязью по локти, вся потная и с мозолями на руках, но зато выкопала две дюжины луковиц.

– Выглядишь так, будто впервые в жизни испачкала руки, городская девочка. – Сэйнт протягивает мне стакан воды. – А где твоя невыносимая подружка?

Я делаю глоток и вытираю рот тыльной стороной ладони. Плохая идея. Теперь во рту у меня земля.

Сэйнт хохочет:

– Я угадал, да?

– Передать Джуне, что ты скучаешь по ней? – подкалываю я вместо ответа.

– Очень даже передай. – Он смущенно улыбается.

Вот дерьмо. Он и правда в нее влюбился.

– Она не похожа на девушек, с которыми я обычно знакомлюсь. – Он садится рядом, хватает лопатку и в два счета вытаскивает еще пять луковиц. – Она сегодня придет?

– Не знаю. Ночь у нее выдалась тяжелая.

– Только не говори, что она и правда лишилась девственности... – Он выглядит таким потрясенным, что я не могу удержаться от смеха.

– Что-то вроде того. – Это не совсем ложь. – У нее был экзамен, – добавляю я, чтобы его успокоить.

Он толкает меня плечом, и я падаю задницей прямо в грядку.

– Уф. Напугала. А что за экзамен?

– Сам у нее и спросишь, – уклончиво отвечаю я. – Будет нормальная тема для разговора, а не постоянные перепалки.

– Это не перепалки.

– А что вы тогда делаете?

Сэйнт встает.

– Подтруниваем друг над другом. Как-то я читал книгу про птиц. У них это называется брачный танец. Вполне естественное поведение. – Он подмигивает мне, и я смеюсь так громко, что не могу даже встать. Ухмыляясь, он подает мне руки и поднимает с земли. – Давишь Малии всю фасоль. Она может и разозлиться. Пойду за корзиной.

Когда он возвращается, я все еще хихикаю, но смех резко переходит в икоту, потому что следом идут Роуэн, Уиллоу и Джуна. Сэйнт отчаянно качает головой, и я поджимаю губы. Его секрет со мной в безопасности.

– Привет. Что вы здесь делаете? Выспались? – спрашиваю я у Уиллоу, и ее щеки вспыхивают. Интересно, лежал ли Роуэн еще в постели, когда она проснулась? Если он хоть пальцем коснулся ее после ночи с Клио, мне, к сожалению, придется его убить.

– Уиллоу хотела навестить Финолу, а потом мы идем по магазинам, – объясняет Джуна. – Ты с нами.

– А что вы тут строите? – Роуэн обращается к Сэйнту, который, к счастью, отвлекся. Они вместе направляются к полуразобранному сараю. По мне, конструкция выглядит весьма ненадежной.

– Шопинг? Ты серьезно? – Я поворачиваюсь к Джуне. – Это какое-то кодовое слово?

– Нет. Мы просто вспомнили, что у нас нет платьев на Бал изгнания. – Уиллоу смотрит вслед Роуэну, а потом проводит рукой по лицу. – Кто-нибудь объяснит мне, почему я проснулась голой, завернутой в одеяло, как мумия, а ко мне прижимался Роуэн?

– Он был одет? – Джуна упирает руки в бока. В ее глазах сверкает жажда убийства.

– Да. К сожалению. – Уиллоу морщится. – В голове как будто табун пегасов носится. Что я пропустила?

Мы с Джуной обмениваемся быстрыми взглядами.

– Ты напилась, потом тебя стошнило, и Роуэн не хотел оставлять тебя одну, – осторожно отвечает Джуна.

– О Хронос! Меня вырвало? Прямо при нем? – кричит Уиллоу.

Мы киваем.

– Пожалуйста, скажите, что это вы меня раздели.

Синхронное покачивание головами.

– У нас не было ни шанса. Он сам настоял. Подхватил тебя на руки и унес в комнату. Мы ничего не успели, – объясняю я, но теперь, когда думаю об этом, понимаю: мы должны были вмешаться. Кто знал, что он решит ее раздеть?

– Видимо, он тебя и помыл. И себя тоже. Тебя на него стошнило, – безжалостно добавляет Джуна.

Уиллоу запрокидывает голову:

– Я хочу умереть. Он впервые увидел меня обнаженной, а я была покрыта рвотой.

Если так подумать, все и правда выглядит ужасно, но мы трое разражаемся неудержимым смехом.

– Перестаньте, хватит. – Смех Уиллоу переходит в стенания, а я же держусь за живот. – Голова раскалывается.

– Прими немного порошка времени, – советует Джуна. – Ну так что, идем? На рынке наверняка найдется что-нибудь классное. Там полно лавок с секонд-хендом, а Тристана дома все равно нет. Ну же, не заставляйте меня упрашивать.

Бал изгнания. Я совершенно забыла про него. Учитывая, что всех нас ждет в скором будущем, это не такое уж важное событие. Но не для Джуны и Уиллоу. В конце концов, это наш выпускной. Мы с первого курса представляли, с кем будем танцевать. Однако я всегда думала, что Аттикус не придет, поэтому не особенно мечтала об этом. Но для моих подруг этот бал важен, и я не могу их разочаровать.

– Я отнесу лук в дом и умоюсь. Можешь пока навестить Финолу, – говорю я Уиллоу. – Потом пойдем. – Чтобы купить платья, которые, скорее всего, мы никогда не наденем. Не в этом мире.

44

– Финола держится, да? – спрашиваю я Уиллоу немного позже, когда мы перебираем вешалки на очередном, сотом по ощущению, прилавке. До сих пор нам ничего не приглянулось. Мы стоим у магазина, где одежда настолько старомодна, что снова становится современной.

Уиллоу уже не выглядит такой бледной, как по приезде на виллу. Малия вручила ей чай с ромашкой и фенхелем, который ей пришлось выпить.

– Да. Она очень храбрая. Но ее кровь заражена, и это пожирает ее изнутри, – тихо говорит она и придвигается ко мне. – Я добавила в мазь немного порошка времени. Это замедлит утечку, может, на неделю.

Я смотрю на нее, при этом перебирая пальцами зеленое шелковое платье.

– Спасибо.

Она пожимает плечами:

– Ее братьям максимум восемь. Что с ними будет, когда она умрет? Родителей у них нет, а они к ней очень привязаны. Это несправедливо, да?

– Да, – отвечаю я, – несправедливо. – Но я рада, что больше не одна это чувствую. – Тристан позаботится о них. – Пока этот мир не рухнет. Я медленно выдыхаю.

– Ну что, нашли что-нибудь? – К нам подходит Джуна с двумя платьями в руках. – А как вам эти? – Одно из них с лифом из тончайшего кружева и струящимся шифоновым подолом, а талию украшает атласный бант, придающий легкую игривость. Короткие рукава и слегка расклешенная юбка кажутся винтажными. На ней платье будет смотреться по-настоящему элегантно. Землистые тона идеально подходят к ее волосам. Второе платье алого цвета, с глубоким вырезом и узким кроем.

– Вот это. – Мы с Уиллоу одновременно указываем на правую руку.

– Можете примерить, – говорит хозяйка, и Джуна, пританцовывая, скрывается за занавеской.

– Я тоже примерю. – Я хватаю с вешалки передо мной платье и иду в примерочную. Изумрудный атлас плотно облегает тело, словно вторая кожа. Плечи и спина изящно расшиты тонким кружевом. Юбка ниспадает вниз мягкими волнами, а спереди расходится легким разрезом. Я потуже затягиваю темно-зеленый пояс. Платье сидит идеально. Оттенок даже не спорит с моими фиолетовыми волосами. Наоборот, подчеркивает его. Я смотрюсь в зеркало. Если бал все-таки состоится и я туда пойду, Аттикус будет танцевать со мной.

Занавеска распахивается, и Джуна улыбается.

– Ты выглядишь как горячая лесная фея. Или эльфийка. Бери! У Аттикуса челюсть отвиснет.

Как сказал Минас, «Эйвери» означает «королева эльфов». Но я не думаю, что родители знали это, когда выбирали имя. Но откуда такое чудовище знает подобные вещи?

– Сколько стоит? – спрашиваю я у хозяйки магазина. Если она и заметила наши линии времени, то не подала вида.

– Десять таларов каждое.

Джуна уже собирается сбить цену, но я перебиваю ее:

– Берем оба.

– Уверена? Оно не слишком старомодное? Может, мне взять что-нибудь более вызывающее?

Я осматриваю ее с ног до головы:

– Оно идеально. Если наденешь свои коричневые ботинки, то будешь выглядеть как настоящая воительница.

– Лучшая штормовичка на курсе. – Она ухмыляется, наклонив голову, а в ее глазах блестят слезы. Обычно Джуну сложно растрогать, но сейчас мы все на грани.

– Пока что, – поддеваю ее. – Это я еще не летала.

– Спорим, ты починишь семь лент? – Мы обе стоим перед зеркалом. – Мы столько лет к этому шли, но теперь, когда все почти позади, мне не хочется, чтобы это заканчивалось.

– Мне тоже. – Не хочу расставаться с ними.

– Поехали со мной в Нариссос, – предлагает она. – Тамошний командир тебя с руками и ногами оторвет. Тебе надо выбираться отсюда.

– Может быть... – Внезапно мне в голову приходит одна идея, и я хватаю ее за плечи. – Ты можешь отправить одному из своих братьев сообщение, что тебе срочно нужно лекарство?

– Что? Я больна?

– Нет. Черт возьми. – И как я раньше об этом не подумала? – Я говорю про лекарство для Финолы. Его производят только в Нариссосе, но из-за перекрытых границ оно сюда не доходит. Ей нужен антибиотик. Можешь сделать это для меня?

– Эйв, ты же знаешь, что нам нельзя. Моим братьям может влететь. Сейчас в Нариссосе только Арден. Он оторвет мне голову, если я попрошу у него что-то подобное.

– Пожалуйста, просто попробуй, – умоляю я.

Прежде чем Джуна успевает ответить, из примерочной выходит Уиллоу.

– Ты... – Я не нахожу слов.

Она смущенно улыбается:

– Неплохо, да?

– Если Роуэн увидит тебя в этом платье, то съест прямо в бальном зале, – мрачно выдает Джуна.

Я пихаю ее локтем.

– Ни одна уважающая себя женщина не одевается ради мужчины.

– Ага. Потому что мы уверенные и независимые, никогда не сомневаемся и уж точно не нуждаемся в мужском одобрении, чтобы чувствовать себя прекрасно.

– Не нуждаемся, – соглашаюсь я. – Ты выглядишь потрясающе. – Нежно-кремовые кружева на ее платье контрастируют с кожей. Рукава полупрозрачные и украшены цветочными узорами, а глубокий вырез подчеркивает декольте. Юбка из фатина мягко ниспадает по ногам, заканчиваясь коротким шлейфом. Платье словно создано для нее, и она выглядит как принцесса. Только не та, которая ждет принца. Если Роуэн влюбится в нее только из-за платья, я его прибью. – Это тоже берем, – говорю я хозяйке, доставая деньги. – Откуда у вас эти платья?

Женщина улыбается:

– В основном из театра. Моя мать работала в костюмерной. Потом театр закрылся – почти никто больше туда не ходил.

– Они прекрасны. – Я протягиваю ей сорок таларов. Она пытается дать мне сдачу, но я только отмахиваюсь. Уверена, Джуна позади меня закатила глаза.

Хозяйка магазина аккуратно заворачивает платья в бумажную упаковку и протягивает нам.

– Носите с удовольствием.

– Обязательно, – говорит Джуна.

– О, подождите, – выкрикивает женщина, когда мы уже начинаем уходить. А потом достает из-под прилавка пару перчаток из тонкого кружева и с открытыми кончиками пальцев. Они похожи на наши перчатки для верховой езды, только гораздо изящнее. – К вашему платью, – говорит она Джуне.

Та осторожно берет их:

– Они чудесные. Сколько я должна?

– Нисколько. Платье и перчатки не должны расставаться. – Женщина ласково улыбается, но в тот же миг к прилавку подходит громоздкий мужчина, толкнув Уиллоу плечом.

– Ну что, Лорена, деньги у тебя?

Щеки у нее загораются. Она быстро достает из кассы пятьдесят таларов и вручает ему.

– Вот молодец, – скалится он. – До следующей недели.

Джуна уже хочет что-то сказать, но я дергаю ее за руку. Лорена судорожно мотает головой:

– Вас это не касается.

– Но это несправедливо. Он ее шантажирует. Очевидно же.

– Он берет плату за защиту, – объясняю я. – Так здесь все устроено. Если она не заплатит, магазин будет разрушен. – В последнее время я так часто общалась с Тристаном и его друзьями, что почти забыла, сколько вокруг подонков. Но все это касается нас. – Я вручаю Джуне свое платье. – Возвращайтесь на виллу. Я разберусь с этим.

С этими словами я спешу за тем уродом и нахожу его в следующем ряду. Он как раз требует деньги у старика, точившего ножи. Тот испуганно качает головой, но вымогатель продолжает кричать и хватает с прилавка несколько клинков. Я кладу руку ему на плечо. На экзаменационной неделе собирателям не нужно собирать время, но сейчас я делаю это с большим удовольствием.

– Мой дедушка забыл взять с собой деньги из дома, – говорю я с подчеркнутой вежливостью, не убирая руки с плеча вымогателя. Чувствую, как мои линии заполняются, а из него уходит время. Вблизи он выглядит еще отвратительнее. Но я все равно улыбаюсь. Он поворачивается ко мне с ухмылкой, обнажающей черные обломки зубов между жирными губами, и вырывает у меня деньги.

– А я и не знал, что у тебя такая симпатичная внучка, Василий. Она может отработать долг у меня. На коленях. – Он смеется и хватает меня за запястье. – Ну, что скажешь, крошка?

– Благодарю за предложение, но обойдусь, – вздернув подбородок, отвечаю я.

Этот урод снова смеется, но отпускает меня.

– Все равно приползешь. Все рано или поздно приползают. – Он разворачивается и уходит дальше, не торопясь.

Я закипаю от ярости. Я только что выкачала из него три месяца времени, а у него все равно оставалась его уйма. Не то что у Финолы. У нее есть лишь жалкие крохи.

– Тебе не стоило этого делать. – Тристан неожиданно появляется рядом со мной. – Привет, Василий, – обращается он к старику и аккуратно возвращает ножи на место. – Я же просил тебя приходить ко мне, если не получается собрать деньги на защиту.

Старик вытирает пот со лба:

– Я совсем забыл, что срок сегодня. Спасибо, девочка. Но Тристан прав. Не стоило вмешиваться.

– Он меня не пугает, – заверяю их.

– Так многие говорили.

– Что-нибудь купила? – спрашивает Тристан, когда я распрощалась с Василием. – Ты тут одна?

– Нет. С Уиллоу и Джуной. – Я протискиваюсь между прилавками. – Мы пришли за платьями.

– Проводить вас до автобуса?

Я поднимаю на него взгляд:

– Ты тут вообще обо всех заботишься?

Тристан откидывает с лица светлые волосы, и браслеты на запястье звенят.

– Только о самых безрассудных.

Я пихаю его локтем в бок:

– Ты путаешь безрассудность с мужеством. Я, между прочим, была на высоте и напугала этого урода до смерти.

Тристан смеется надо мной, мы оба это знаем, но меня это нисколько не беспокоит.

– Ты правда думаешь, что наша встреча в автобусе была случайной? – спрашивает он уже серьезным тоном.

Я замечаю Джуну и Уиллоу у ларька с украшениями, где они рассматривают кольца.

– В моем мире случайностей не бывает.

– Только не пойми неправильно. Я рад, что мы встретились.

– Я тоже. – Искренность в его взгляде лишает меня дара речи. В нем так много от Аттикуса, от того, каким он был раньше. – Уиллоу снова заходила к Финоле, – меняю я тему и касаюсь его руки. Совершенно небрежно, как будто хочу поддержать его или утешить. Люди привыкли к телесному контакту. Они часто так делают, и мне интересно, замечают ли это? – Ей стало лучше. – Я провожу по его руке, но того покалывания, которое я ощущала с тем вымогателем, нет. Проклятье...

– Спасибо. У тебя и правда нет телефона? – с сомнением спрашивает Тристан.

Он мне не поверил. Могла бы и догадаться, впрочем. У каждого человека есть телефон. Они никогда не выпускают его из рук. Кроме тех, кто живет на вилле. Я видела несколько телефонов на кухне, но никто не пользовался ими.

– Я надеялся, что смогу позвонить тебе, если с Финолой что-то случится. Уиллоу справляется лучше врача, что бы она ни делала. Врач даже толком не посмотрел на ее руки.

– Ни у кого из нас нет телефонов, – качаю я головой.

У него на лице появляется недоверие:

– Совсем? Ни у кого?

– Я же говорила.

Тристан мне не верит. А я, вероятно, впервые сказала ему правду.

Когда мы приближаемся к девочкам, Джуна как раз расплачивается за серебряное кольцо с огромным топазом.

– Идем забирать Роуэна, – говорю я, а Тристан приветствует их.

– А где он?

– На шопинг с нами не захотел. Поэтому помогает Сэйнту со строительством сарая, – отвечает вместо меня Джуна. – Пора спасать Сэйнта. Если честно, представить не могу, как Роуэн что-то мастерит. Там, наверное, все к завтрашнему утру развалится.

Тристан смеется:

– Вряд ли из-за него. Доски и гвозди там все старые.

Мы вчетвером возвращаемся на виллу. Я рада, что Тристан разговорился с Уиллоу и расспрашивает, чем еще можно помочь Финоле. Надеюсь, она не скажет ему, что спасти ее уже невозможно. Если Финола продержится до моего экзамена, я лично отправлюсь за лекарством в Нариссос. Я попросила об этом Аттикуса и Джуну, но они оба отказались. Значит, я – последняя надежда Финолы. Однако проблема с ее утраченным временем никуда не делась.

Роуэн, Сэйнт и двое новеньких все еще возятся с сараем, когда мы приходим.

– Это Селин и Пауль, – представляет их Тристан.

– Откуда вы? – спрашиваю я. Они оба высокие, стройные, с пшеничными волосами и светло-голубыми глазами – типичная северная внешность.

– Из Дартоса, – отвечает девушка. Этот город находится на северном континенте. – Нам пришлось уехать. Власти начали принудительно забирать всех мужчин на фронт – продолжать бессмысленную войну с восточным континентом.

– До нас это тоже дойдет. Но мы уйдем раньше, – говорит Сэйнт, хлопая Тристана по плечу. – Мы не станем пушечным мясом, пока те, кто сидит в своих дворцах, грызутся между собой.

У Роуэна на лице свежая ссадина. Он улыбается, но при словах Сэйнта его глаза темнеют.

– А ты не думаешь, что обязан сражаться за свободу своего народа?

– Нет, – отрезает Сэйнт. – Я смогу жить с чувством вины. Зато, скорее всего, выживу.

– Мудрые слова, – язвит Джуна. – Из уст труса.

С лица Сэйнта исчезает всякое веселье.

– Мой отец участвовал в одной из этих дерьмовых войн. Он рассказал мне достаточно, чтобы я понял: война не имеет ничего общего ни с отвагой, ни с трусостью. Каждая война – это ошибка. Как бы тебе ни вбивали в голову, что она «справедливая», она никогда не бывает оправдана.

– Если ты так говоришь. – Джуна скрещивает руки на груди. Она штормовик, прирожденная воительница. Ей никогда бы не пришло в голову даже ослушаться приказа. Но откуда Сэйнту это знать?

Я же согласна с ним. Любая война – ошибка. Мы ведь тоже ведем свою только потому, что нас вынудили.

– Именно это я и говорю, – отвечает Сэйнт, и у него на лице мелькает боль.

Джуна это замечает и отводит глаза.

– Пойдем? – обращается она к Роуэну.

– Конечно. – Он вытирает пот с лица краем рубашки, обнажая линии времени. Никто ни слова не говорит о зеленых узорах, вьющихся по его животу. Надеюсь, они приняли это за татуировки. – Спасибо, что позволил помочь. Было весело.

– В доме дел полно. Приходи, когда захочешь.

– Приду. – Роуэн машет на прощание и идет следом за Джуной и Уиллоу, уже направившихся к выходу.

– Она не имела в виду ничего плохого, – пытаюсь я оправдать Джуну.

– Все нормально, – отмахивается Сэйнт. – Это неважно.

Я не уверена, говорит он об их ссоре или об отношениях, на которые надеялся.

Тристан достает из кармана брюк телефон и протягивает мне:

– Возьми. – Он кладет его мне в руку. – Я наберу тебе с телефона Сэйнта или Фи. На всякий случай.

– Я не могу его взять, – качаю я головой.

– Это обычный телефон, без наворотов. Недорогой. Если зазвонит, нажимаешь вот сюда. Все. Он не кусается. А теперь забирай.

– Я и не думала, что он кусается, – бурчу я и двумя пальцами убираю его в карман куртки. Все движется не туда, куда нужно.

– Вы завтра придете? – спрашивает Сэйнт, не отрывая взгляда от Джуны.

– Я приду. Но вот не знаю, будет ли время у нее.

– В любом случае завтра у меня две смены в шахтах. Вернусь поздно.

– Я ей передам, – обещаю я с улыбкой. – Нельзя же допустить, чтобы день прошел без брачных танцев.

– Это было бы ужасной тратой времени.

Я смеюсь и ухожу. Конечно, с нашей философской точки зрения он ошибается. Но звучит красиво.

45

Я лежу в своей постели и смотрю в потолок. Мне уже нужно вставать и одеваться к завтраку. Сегодня экзамен Уиллоу. Мы собираемся сопровождать ее, а потом я хочу полетать с Роуэном и Джуной. С тех пор как погиб Зарин, нам запрещено выходить в одиночку: небо постоянно патрулирует хотя бы одна когорта. Но Минас больше не появлялся. Я каждый день тренируюсь с друзьями, что не мешает Аттикусу время от времени брать меня с собой на вылеты. Тем не менее он ведет себя подчеркнуто профессионально и ни словом не обмолвился о нас.

Телефон Тристана, с тех пор как он дал его мне четыре дня назад, лежит в прикроватной тумбочке. Он ни разу не звонил. Но кто-то из нас каждый день посещает виллу, пусть и ненадолго: вчера мы сдавали письменные экзамены по науке времени и истории, и готовиться к ним приходилось серьезно. У меня неплохое предчувствие относительно этих двух предметов. Как и ожидалось, задания у профессора Немеа оказались сложными.

Состояние Финолы не улучшается, зато наконец-то приближается шторм, и мне вот-вот предстоит пройти испытание. Я волнуюсь сильнее, чем ожидала. Слишком многое зависит от этого экзамена. Это напоминает мне о том, что я до сих пор не знаю, кто забрал мою книжку. Во всяком случае, ни один из моих друзей не брал ее – я спросила у всех. Никто из них не заходил в мою комнату. Нужно будет еще раз проверить шкаф на тот случай, если она куда-то завалилась. Не могла же просто раствориться в воздухе!

Я встаю с кровати, принимаю душ и одеваюсь. Телефон сую в карман куртки. Вдруг он нам понадобится? Самый скучный аппарат в мире: на нем есть одно фото и три контакта – Финола, Сэйнт и Малия. На снимке Тристан и Финола сидят на пне в саду. Все вокруг выглядит зеленее, чем сейчас. Она смотрит на него снизу вверх, а он крепко обнимает ее. Даже на фотографии видно, как у него светятся глаза.

После завтрака мы вчетвером провожаем взволнованную Уиллоу на этаж целителей. По пути она то и дело вытирает вспотевшие ладони о мантию и кусает губу. Так продолжалось до тех пор, пока Роуэн не взял ее за руку:

– Тебе не о чем переживать. Ты справишься с каждой задачей.

Она поднимает на него взгляд. Кудри собраны в хвост, но несколько прядей уже выбились.

– Ты правда так думаешь?

– Я это знаю.

Лифт останавливается, и мы выходим. На этаже открытая планировка, как в обсерватории, и нет ни коридоров, ни комнат. Только лаборатории отгорожены стеклянными стенами, но войти в них можно по записи. Кроме того, здесь есть зона для больных и раненых, располагающаяся за шторой. Бесчисленное множество целителей занято подготовкой к экзамену. Вокруг стоит такой гул, будто мы попали в улей. Мне нравится здесь бывать. Все доброжелательны друг к другу, а воздух наполняет тонкий приятный запах, исходящий из расставленных повсюду паровых диффузоров. Сегодня пахнет красным апельсином и розмарином.

Две девушки машут Уиллоу. Они учатся с нами и выглядят не менее напряженными.

– Пойду к ним, – говорит Уиллоу и по очереди обнимает нас с Джуной.

Мы отступаем к лифту, а Роуэн убирает с ее лица темный локон. Она как раз достает ему до подбородка. Он обнимает ее и что-то шепчет на ухо. Две юные целительницы вздыхают так громко, что даже мы слышим. Потом Роуэн целует Уиллоу в лоб, отпускает и подходит к нам.

– Полетели, – говорит он, входя в лифт. – Этот цветочный запах меня убивает. Без понятия, как Уиллоу его выносит?

– Да, какой ужас, – саркастично замечает Джуна. – Лучше уж ароматы пота, шкур и конского навоза.

Роуэн берет ее в захват и взъерошивает волосы.

– Именно. Ты забыла, что женщины тоже потеют. – Он отпускает ее, и она с возмущением вдохом поправляет очки с блестящими стразами на оправе.

– Да, потеем. Только не воняем при этом.

Прислонившись к стеклянной стене лифта, я наблюдаю за ними.

– Теперь, когда вы сдали экзамен, не стоит ли вам... – я притворяюсь, что задумалась, – вести себя взрослее?

– Нет, – хором отвечают они и тут же хохочут.

Я смеюсь. Как хорошо, что некоторые вещи никогда не меняются!

Когда мы поднимаемся в гнездо, Калипсо стоит рядом с Икаром. Она наклоняется к нему и толкает мордой. Он высовывает голову из-под крыла и фыркает. Ему явно не нравится, что его разбудили. Я невольно улыбаюсь. Это напоминает мне о том, как в подростковом возрасте я любила поспать и как трудно было потом привыкать к строгому распорядку. Я подхожу ближе, и Икар медленно выпрямляется. Его серебристая шерсть отливает словно шелк.

– Привет, красавец, – говорю я, поглаживая его. Калипсо опускает морду мне на плечо и громко фыркает в ухо, отчего мне становится щекотно. – Скоро и нам с тобой предстоит лететь.

Она кивает и снова подталкивает Икара. Я направляюсь за недоуздком и седлом. Калипсо следует за мной, но не дает мне взять ее уздечку. Вместо этого качает головой в сторону сбруи Икара, висящей рядом.

– Нет, – качаю я головой. – Я не могу на нем летать. Аттикус никогда не разрешит.

На этот раз Калипсо толкает головой его седло. Позади раздается цоканье, и я оборачиваюсь. Икар тихо ржет, словно давая мне разрешение. На самом деле пегасы сами выбирают себе всадников. Без согласия животного никто бы не осмелился взлететь. Но это все же перебор.

– Прекратите. Мне нельзя. – Технически можно. Да, жеребенок принадлежит Аттикусу, но если Икар сам выбрал меня, то запретить он не мог. – Ты точно уверен?

Икар расправляет черные крылья и кивает.

– Хвастун, – со смехом бормочу я. – Тогда надо поторопиться, пока Аттикус не пришел. – Я оглядываюсь и замечаю Персея рядом с гнездом. Он молча наблюдает за нами, но не возражает против желания сына.

Калипсо рысью подходит к нему, и они соприкасаются лбами. Я отворачиваюсь от них и начинаю закреплять седло. Я вырастила Икара, но никогда не думала, что однажды сяду на него.

– Мы будем осторожны, – говорю я и ему, и самой себе. Затем затягиваю ремни. Икар снова издает тихое ржание, и я наконец-то забираюсь в седло. Даже через него чувствую, как мы сливаемся в единое целое. Не знаю, почему Калипсо и Икар захотели, чтобы я полетела именно на нем. Согласно легендам, первые пегасы сами выбирали своих всадников – это был священный ритуал единения. Часто пегас и наездник встречали смерть вместе: если умирал один, другой не мог жить дальше один. Мне это кажется немного архаичным. Я люблю Калипсо, но с Икаром все ощущается иначе. Правильно. Аттикус тоже чувствует это, когда летает на нем?

Икар реагирует даже на малейшее давление моих бедер. Когда мы проходим мимо, Персей и Калипсо фыркают, словно благословляя нас. А потом мы срываемся в галоп. Штормовики, стоящие на пути, поспешно отскакивают в стороны. Я склоняюсь к спине. Мы достигаем стартовой площадки. Икар расправляет крылья, и вот мы уже оказываемся в воздухе. Я радостно кричу, когда он резко уходит в пике, а потом взмывает в небо. Каждый его взмах полон силы и свободы. Я краем глаза замечаю, как за мной летят Джуна и Роуэн, и немного торможу, чтобы они догнали нас.

– Он тебя убьет. – Лицо Роуэна сияет. Мы оба знаем, кого он имеет в виду. – Но оно того стоит, не так ли? Он тебя выбрал.

– А ты сомневался? – восклицает Джуна. – Эйвери столько лет за ним ухаживала. Пегасы ценят верность. – Она хлопает Каллиопу по шее, и та отзывается тихим ржанием.

– Ну, девчонки, что насчет гонки? – кричит Роуэн. – Летим через ущелья Далматии!

Арес вырывается вперед первым, прорываясь сквозь облачный покров и устремляясь к горам, но Икар не отстает.

Я хочу остановить его, потому что уходить слишком далеко от гнезда опасно. Но тогда мне пришлось бы рассказать им о Минасе, а этого я сделать не могла.

46

Икар без усилий обгоняет Ареса. Он двигается очень быстро. Быстрее, чем я когда-либо летала. Я прижимаюсь к его спине и зарываюсь лицом в шелковистую шерсть, полностью положившись на его мастерство. Здесь, между небом и вершинами гор, я свободна. Но свобода – всего лишь иллюзия. Никто из нас не свободен. Не по-настоящему. Мы все связаны – обязательствами, ожиданиями, любовью.

Я понимаю, что Джуна и Роуэн вряд ли нас догонят, но мне не хватает духу сдерживать Икара, пока он скользит над горными гребнями, покрытыми снегом. Его осталось гораздо меньше, чем несколько лет назад. Однажды и он исчезнет насовсем. В какой-то момент мы немного снижаемся и направляемся в ту деревню, куда меня приводил Аттикус. Она по-прежнему выглядит заброшенной. Искали ли когорты здесь Мио и Эсме? Когда мы спускаемся еще ниже, я замечаю свежие следы от шин на вязкой дороге. Но никто не выходит из домов, хотя сейчас разгар дня.

Услышав хлопанье крыльев, я понимаю, что Джуна и Роуэн догнали нас. Я оборачиваюсь. Щеки у них покраснели, а Роуэн сиял:

– Вот это сорвиголова!

Икар фыркает в ответ на оскорбление, и я смеюсь.

– Это был комплимент, – поясняю я, похлопав его по шее.

– Где мы? – спрашивает Джуна, внимательно осматриваясь по сторонам.

– Мы с Аттикусом тренировались здесь с плетью.

– Теперь это так называется? – усмехается Роуэн. Пегасы парят над крышами домов.

– Очень смешно. Тогда сюда неожиданно приехали машины с людьми, – сообщаю я. – Возможно, это были повстанцы.

– Почему ты так думаешь? – интересуется Джуна.

– Стражники губернатора сюда бы не сунулись. Здесь уже давно нечего брать.

– Давайте приземлимся и проверим, – предлагает Роуэн и направляет Ареса вниз, к улице.

– Безрассудный идиот, – бормочет Джуна, но следует за ним.

Как только они спустятся, их могут заметить. Мне ничего не остается, как приземлиться и присоединиться к ним. Кругом стоит тишина, пока мы медленно идем между домами. Легкий ветерок треплет гриву Икара, а пение птиц придает этому месту почти умиротворенный вид. Трудно поверить, что здесь больше никогда не будут играть дети.

– Наверное, раньше тут было мило, – говорит Роуэн через некоторое время.

– Пока не высохла река, – отвечает Джуна.

– Потом им пришлось уйти. Без воды у них не было шансов.

Внезапный звук разрывает тишину, и я вздрагиваю. Это не выстрел, нет, но лишь после второго хлопка я понимаю, что это просто открывается и закрывается дверь одного из домов. Того самого, в котором мы были с Аттикусом.

– Тут больше никого нет. – Роуэн спрыгивает с пегаса и направляется к дому. Джуна следует за ним. А поскольку я не хочу оставлять их одних, то тоже спешиваюсь.

– Останься поблизости, – прошу я Икара, и он тихо фыркает в ответ.

На кухне все выглядит точно так же, как и в тот раз. Я подхожу к столу, на котором вывела свое имя в песке, и замираю. Сейчас вокруг все еще четких букв нарисовано звездное созвездие.

– Созвездие Змееносца, – сразу узнает его Роуэн. – Это ты?

Я качаю головой. Во рту у меня совсем пересохло.

– Нет. Я оставила только имя. – Глупо, конечно, оставлять такой след, благодаря которому меня можно выследить. Созвездие Змееносца связано с Дестини – первым миром, захваченным айонами. Это знак оставил Минас? Он здесь и наблюдает за нами? – Нам нужно вернуться, – настаиваю я. – Немедленно.

Как я могла быть такой глупой и подвергать Джуну с Роуэном опасности?

– Мио был здесь, – шепчет Джуна. Она стоит у окна и держит что-то в руке. – Это его браслет. Он всегда его носил.

Я подхожу ближе и узнаю широкий светлый кожаный ремешок с изображением созвездия Рыб. Семья Мио была родом из Серенити. Застежка вырвана, а на коже виднеются пятна крови. На самом деле это даже абсурдно – то, как мы по-прежнему держимся за свои родные миры. Многие хронисты так и не прижились в Этернити. Возможно, они даже и не пытались дать шанс новому миру стать их домом.

– Он еще здесь? – Роуэн не дожидается ответа и уже бежит вверх по лестнице. Ступени скрипят над нами. Мы с Джуной переглядываемся. Обе понимаем, что если он и был тут, то, скорее всего, давно мертв. Через секунду Роуэн возвращается и качает головой: – Мы должны сообщить о находке. Нас ждет головомойка, но, может, они хотя бы найдут его и Эсме?

– Либо пойти по следам, – предлагаю я, зная, насколько это безрассудно звучит. Но штормовики сегодня ночью больше не вылетят, а до утра следы может смыть дождем.

Роуэн с Джуной смотрят друг на друга. Формально после сдачи экзамена они стоят выше меня по иерархии и могут приказать вернуться в Акинфос. Но они этого, к счастью, не делают.

– Тогда пошли, – говорит Роуэн. – Все равно уже кучу штрафов получим. Мэверик с нас шкуру спустит за то, что мы прилетели сюда с тобой.

– Я возьму вину на себя.

Мы направляемся к пегасам, которые ждут у дома. Джуна берет на себя лидерство, и мы следуем за ней, ориентируясь на следы шин, которые ведут по все более узкой тропе в горы.

Мы летим больше часа. Мне холодно и хочется пить, но я не развернусь, пока не узнаю, живы ли Мио и Эсме. Горы сужаются, переходя в узкое ущелье, где висит такой плотный туман, что почти ничего не видно. Я боюсь, что Икар врежется в скалу, но мой страх кажется необоснованным. У него зрение лучше, чем у меня. Звуки вокруг нас становятся приглушенными.

Даже будь Мио и Эсме здесь, мы бы их не нашли. Следы шин тоже исчезли, но они явно вели в ущелье. Кто-то тут есть. Икар внезапно сворачивает вправо, а потом камнем падает вниз. Я с трудом подавляю крик, когда туман рассеивается и мы проносимся под каменной аркой и кружим над раскинувшейся внизу поляной. На ней горит несколько костров, вокруг которых стоят палатки. Около двадцати человек снуют туда-сюда. Я насчитываю два джипа и грузовик, а потом вижу Мио, и у меня перехватывает дыхание. Он привязан к столбу. Несмотря на царящий холод, на нем только брюки. Его грудь покрыта кровью. При виде этого меня начинает подташнивать, но я заставляю себя сосредоточиться. Справа от палаток находится вход в пещеру. Эсме спрятана там?

Рядом со мной появляются Джуна и Роуэн.

– Вот дерьмо, – шепчет Роуэн. – Что они с ним сделали?

– Вырезали линии времени. Разве не видно?

– Ублюдки!

Я бы назвала их садистами.

– Мы должны забрать его.

– И как ты себе это представляешь? – спрашивает Роуэн. – Их тут полно. В пещере наверняка еще больше. Они откроют по нам огонь.

– Возможно. Но оставить его мы тоже не можем. Он умрет, если еще не умер.

– Пока мы в седле, они нас не видят, – говорит Джуна. – Это наше преимущество.

Роуэн чешет затылок.

– Просто подлетим достаточно близко, чтобы развязать его. Кому-то придется спешиться.

Я глубоко вздыхаю:

– Я это сделаю. А вы меня прикроете.

– Ты уверена? – спрашивает Джуна.

Я киваю:

– Мы с Икаром приземлимся позади него, вы вдвоем прямо перед ним. Так хоть немного закроете обзор. Если кто-то подойдет слишком близко, остановите их плетью.

– Я бы сказал, что было бы разумнее дождаться подкрепления, – мрачно говорит Роуэн. – Но так интереснее. Пора спасти нашего парня. – Он вжимает колени в бока Ареса, достает плеть и летит вниз. Джуна направляется следом за ним, прежде чем мы успеваем обсудить судьбу Эсме.

– Мы справимся? – спрашиваю я у Икара.

Он кивает прекрасной головой, и под шерстью начинает пульсировать звездный свет.

Мы пролетаем над лагерем. Эсме так нигде и не видно. Может быть, Мио знает, где она, но я не понимаю, в сознании ли он. Если не смогу его спросить...

Икар приземляется так близко к Мио, как позволяют крылья. Поблизости никого нет: кто-то греется у костра, а некоторые скрылись в палатках. Я бросаю взгляд на пещеру. Вход в нее высок.

– Поторопись, – одними губами шепчет Джуна.

– Эсме, – отвечаю я.

Ее глаза расширяются.

Я должна спросить о ней Мио. Я осторожно выскальзываю из седла, становясь видимой для людей, и достаю нож. Мне нужно преодолеть всего лишь метр. Самый решающий момент тот, когда я начну его развязывать. А если он не сможет стоять самостоятельно и упадет?

Я добираюсь до столба и сажусь на корточки. Это чистое безумие. Я нахожусь у всех на виду. Стоит кому-то взглянуть в мою сторону или захотеть снова помучить Мио – и все, конец всем нашим планам. Его раны вблизи выглядят еще ужаснее. Каждая отдельная линия времени разрезана, но это бессмысленно: таким образом время не освободить. Даже его босые ступни в крови – они резали и ноги. Что они за твари такие?

– Мио? – шепчу я, но он не отвечает. Его голова опущена. Я обвиваю его руками из-за спины и касаюсь груди. Сердце все еще бьется. Икар тихонько фыркает, словно поторапливая меня, я быстро перерезаю путы на ногах.

Мио тихо стонет. Неужели он думает, что я один из его палачей?

– Тсс, – шепчу я. – Мы вытащим тебя отсюда. – Я встаю и начинаю развязывать путы у него на руках. Веревка поддается слишком легко. Роуэн подводит Ареса ближе, чтобы затащить Мио в седло, когда придет время.

– Мио, – шиплю я. – Где Эсме? Она здесь?

Он снова стонет, но не приходит в сознание. Он хоть что-нибудь пил? Ел? Ребра неестественно выступают. Когда я расправляюсь с оковами, мои руки покрыты кровью. Мио сразу обмякает и заваливается на бок, простонав еще громче.

– Черт. – Роуэн спрыгивает с Ареса. Теперь видно и его тоже.

Кто-то начинает кричать.

– Где Эсме? – шепчу я Мио. Хотя теперь это неважно, нам бы самим выбраться отсюда живыми.

Роуэн переворачивает Мио на спину. Кричащие люди несутся к нам. Плеть Джуны со свистом рассекает воздух.

И тут, к моему ужасу, Роуэн дает Мио пощечину.

– Эсме? – резко спрашивает он.

На мгновение Мио приходит в себя. Его губы потрескались и посинели.

– Мертва, – произносит он одно-единственное слово.

Роуэн подхватывает его на руки и закидывает на седло Ареса.

– Взлетай! – кричит он мне, раскачиваясь на своем жеребце.

Джуна уже в воздухе, но продолжает размахивать плетью, создавая вокруг себя золотые вспышки. Люди пытаются увернуться от них. Саму плеть они не видят – только свет. Раздается выстрел, затем еще один.

Справа ко мне подбегает мужчина. Я бросаю в него нож, хватаюсь за луку седла, и Икар почти вертикально взмывает в небо, подальше от пуль, которые уходят в пустоту. В лагере царит хаос. Но я вижу только одинокую фигуру, стоящую на выступе над пещерой. Длинный черный плащ с серебряными узорами, серебристые волосы и огромные крылья. Минас! Он хитро улыбается, но не преследует нас.

Мы приземляемся в гнезде, измученные и грязные. Роуэн передает Мио в руки двух штормовиков, и те с ужасом смотрят на его изуродованное тело.

– К целителям, – требую я, спрыгивая с Икара. – Немедленно.

Штормовики один за другим подбегают к нам и засыпают вопросами, на которые мы по возможности отвечаем, пока не появляется Нокс и не разгоняет толпу.

– Что с Эсме? – спрашивает он с мрачным видом.

Мои плечи опускаются:

– Она не выжила. Мио сказал, что она умерла.

– Вы все равно молодцы, рекруты, – говорит он, положив руку мне на плечо. В его взгляде мелькают горечь и гордость. – Как вы его нашли?

Я обнимаю Икара за шею, нуждаясь в опоре.

– На самом деле случайно. Мы нашли браслет Мио в заброшенной деревне, а потом пошли по следам шин. Они привели в ущелье, где мы наткнулись на лагерь повстанцев. Мы не могли просто оставить его там и пойти за подмогой. Мы даже не были уверены, жив ли он еще.

– Тебе нужно доложить отцу.

– Доложу. Но сначала нам надо попасть на оглашение итогов экзамена Уиллоу. Потом пойду к отцу.

Он хмурится, но кивает:

– Ладно. Раз уж вы вернули Мио, я закрою глаза, что вы при этом нарушили приказ.

Кто-то позади меня прочищает горло, и я напрягаюсь. Этот кто-то точно не будет настроен столь же великодушно. Но сейчас у меня нет ни малейшего желания вступать в очередную конфронтацию с Аттикусом. Но все равно оборачиваюсь.

– Ну что, повеселилась? – Он приподнимает бровь.

– Очень даже. Мы тренировались перед экзаменом.

– Я так и подумал. – Он берет Икара за поводья. – Он сбросил тебя? Выглядишь немного потрепанной.

– Они вернули Мио, – говорит Нокс, и я зажмуриваюсь. Мог бы и не говорить сразу.

– Эйвери... – Аттикус хватает меня за плечо. – Это правда?

Я открываю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Готова поклясться, если бы мог, то он бы с радостью меня отшлепал.

– Каким был приказ, рекрут? – вместо этого спрашивает он дрожащим от гнева голосом.

– Тренироваться только в пределах видимости гнезда, – отвечаю я заученную фразу.

– И почему ты его нарушила? Или вы Мио с неба подцепили?

– Не совсем. – Я не скажу ему, что Минас был с повстанцами и видел меня. Тогда он точно запрет меня.

Аттикус приближается вплотную ко мне:

– Еще одно нарушение – вылетишь.

Пустая угроза.

– Я заберу у тебя Калипсо, – добавляет он, когда я никак не реагирую.

Этим он попадает в цель.

– Поняла.

– Я слышала, в наших рядах появились герои, – раздается голос Серены. – Как отважно с вашей стороны! – Она встает рядом с Аттикусом. – Парень выживет, хотя шрамы останутся. Я только что от целителей. – Она осматривает меня с ног до головы. Наверняка разочарована, что я осталась цела.

– Его пытали? – спрашивает Аттикус. Его голос наполнен ужасом.

– Да, сильно, – подтверждаю я. – Мы боялись, что он не дотянет до гнезда. – Если он и вправду с ними заодно, то он должен это знать.

– А если бы поймали тебя? Как думаешь, что бы они сделали?

– То же самое, – выдавливаю я. Не самая приятная мысль.

– Вот именно. Больше никаких самовольных вылетов. Поняла?

Я киваю.

Аттикус не спрашивает про Эсме. Знает ли он, что она мертва? Он в ярости разворачивается и уходит прочь.

Серена лишь усмехается. Мне кажется или я вижу у нее на лице откровенное злорадство?

47

Нам приходится торопиться, чтобы не опоздать на оглашение результатов Уиллоу. Мы врываемся на этаж целителей как раз в тот момент, когда они все уже выстроились в полукруг. Никос машет нам, подзывая ближе к себе. Верховная Целительница Эстия Моракис недовольно хмурится, но все же милостиво кивает. Эстия – подруга моей матери, поэтому в последние годы я почти не общалась с ней. Раньше, когда она приходила к нам в гости, то всегда приносила мне домашние конфеты. У нее длинные светлые волосы, кожа цвета золота и очень темные глаза. Мантия на ней имеет тот же бирюзовый оттенок, что и у остальных, но в знак ранга ее украшают серебряные завитки.

Уиллоу выглядит усталой, но счастливой. Она не отрывает взгляд от Эстии. Этот экзамен решит ее будущее: останется она простой целительницей или поднимется выше внутри своей гильдии. В последнем случае Эстия может взять ее под свое крыло. Иначе любая башня получит доступ к ее навыкам, и тогда ей придется десятилетиями мотаться с места на место, а Уиллоу такое не понравится. Ей нужен дом, безопасное убежище. Я лишь надеюсь, что она не выберет Бакту, только чтобы быть ближе к Роуэну. Это закончится катастрофой. Особенно когда он влюбится по-настоящему.

Вторая целительница вручает Эстии свитки с результатами, и в зале воцаряется тишина. Эстия медленно проходит по ряду целителей и целительниц, вручая каждому из них свиток. Уиллоу стоит последней. Только когда она получает свои результаты, Эстия кивает, и все разом ломают печати. Раздаются крики радости и аплодисменты. Уиллоу в изумлении качает головой и прикрывает рот ладонью, будто сдерживая рыдания.

– Что происходит? – Роуэн шагает вперед. – Неужели она провалилась?

Я сдерживаю его, когда Эстия кладет руку Уиллоу на плечо. У нее на лице светится гордость женщины, научившей другую всему, что знает сама. Верховная Целительница обнимает ее, и по щекам Уиллоу катятся слезы.

Роуэн фыркает:

– Я знал, что она будет лучшей. Только проследите, чтобы она опять не напилась.

– Можешь и сам проследить, – едко замечает Джуна.

– У меня свидание.

Мы с недоверием смотрим на него.

– Ты не шутишь? – спрашиваю я. – Мы же хотели вместе отпраздновать окончание экзаменов. Ты уже пропустил одну вечеринку. Зачем так поступать?

Он проводит рукой по волосам:

– Когорта Клио сегодня собирается, и она пригласила меня. Ну же, ребят, я не мог отказаться. Им интересно, что произошло в горах. Сколько мы вечеров провели там вместе? Ничего особенного. А в ночь Бала мы просто улизнем, – предлагает он. – Тогда и устроим свою вечеринку в обсерватории, с нормальной музыкой. Что думаете?

– Великолепная идея, – язвит Джуна. – И как мы вообще могли подумать, что ты захочешь проводить время с нами, когда теперь тебе разрешено играть с большими мальчиками и девочками. – Она резко разворачивается и топает к Уиллоу.

– Эй! – кричит он ей вслед. – Все не так! – Он обращается ко мне: – Ты же понимаешь, правда? Я всем расскажу, какой ты была храброй. Больше никто не будет шептаться за спиной о тебе и Зарине.

Я фыркаю:

– Не нужно жертвовать собой ради меня. Медаль мне не нужна. Мне плевать, что о нас говорят. Я знаю, что тогда случилось с Зарином.

Роуэн раздраженно прищуривается:

– Рад за тебя, потому что мы ничего не знаем.

Я стискиваю зубы. Не хочу ссориться. Не здесь и не сегодня.

– Хотя бы поздравь ее, прежде чем сбежишь, – слышу голос Никоса, пока направляюсь к Уиллоу. Ее коса совсем расплелась, щеки пылают, а губы искусаны от волнения. Но все это меркнет перед счастливом блеском в ее глазах.

Несколько часов спустя мы вчетвером лежим на пледах в обсерватории и смотрим в ночное небо. Прямо над нами горит созвездие Пегаса, а рядом с ним – Орла. Ночь выдалась на редкость ясной. Мы зажгли только одну свечу и несколько благовонных палочек профессора Глаукос. Все, что мы притащили из столовой, уже съедено. Мы уже рассказали Уиллоу и Никосу про спасение Мио, а потом утешали Уиллоу, которая храбро пыталась скрыть разочарование из-за отсутствия Роуэна. Я одновременно и вымотана, и взбудоражена. Одна мысль совершенно не выходит у меня из головы: если бы что-то пошло не так, то сейчас мы с Джуной и Роуэном валялись бы на холодных камнях связанные и с рассеченными линиями времени. Я спрашивала Эстию о Мио, но к нему меня не пустили: его погрузили в искусственную кому, чтобы тело лучше восстановилось. Но забыть пытки он никогда не сможет.

– Сначала я подумала, что не справлюсь, – тихо заговаривает Уиллоу. – Когда развернула свиток с заданием. Но потом, немного успокоившись и все обдумав, поняла: я каждый шаг делала уже сотни раз. Просто не в этой последовательности. И как только осознала это, все стало похоже на волшебство. Наверное, так вы себя чувствуете, когда летаете на пегасах.

Да, именно так я себя чувствовала, когда взмыла в небо на Икаре. Словно вершится магия. Позволит ли Аттикус еще раз полетать на нем? Он не сможет запретить, если, конечно, Икар снова выберет меня.

– А что конкретно тебе задали? – сонно спрашивает Джуна.

– Только никому не рассказывайте.

– Никому, – обещает Никос за всех, потом садится и отпивает воду.

– Хорошо. Целители уже несколько лет пытаются вернуть камням времени форму лент. Тогда их снова можно будет использовать в хронотрубах. Конечно, эти камни нужны нам для лекарств, но ходят слухи, что в архивах уже все комнаты ими забиты. Если получится вернуть им форму чистого времени, это было бы круто. Нам больше не пришлось бы забирать его у людей.

Никос сразу напрягается:

– Это слишком опасно. Никто не знает, как быстро древнее время снова превратится в камень. А это может разрушить каналы.

– Ты слышал об экспериментах? – Уиллоу хмурится. – Это же секрет. Эстия не хочет, чтобы кто-то узнал, пока мы не найдем решение.

Я смотрю на Никоса, когда он спрашивает:

– У тебя получилось?

Уиллоу кивает так резко, что кудри падают ей на лицо.

– Да, это состояние сохранялось недолго, но на мгновение камень стал жидким временем. Правда, это был совсем крошечный камешек, но по мере того, как он превращался в чистое, незапятнанное время, он кружился и сиял, будто танцевал в стекле. Образовывал водовороты и напевал. Это было невероятно красивое зрелище, как будто я освободила его из плена. – Мы с благоговением вслушиваемся в ее слова. Она машет руками в воздухе, вспоминая тот миг. – И даже пахло иначе. Прошлым, настоящим и будущим.

– Исцеленное время, – шепчет Никос.

– Так это называется? – удивленно спрашиваю я, но не получаю ответа. Никогда раньше о таком не слышала.

– Как долго оно продержалось в таком виде? – интересуется он.

– Всего несколько секунд, – с сожалением отвечает Уиллоу и складывает руки на коленях. – Оно не превратилось обратно в камень, а стало вязкой, странной массой. Но это первый шаг. Если продолжим исследования...

– Я бы не советовал, – перебивает ее Никос. – Это время истекло. Оно испорчено. Жаль, что Эстия вас на это настраивает. Петрос никогда не позволит запускать в систему искусственное время и вредить нашей работе.

Не знаю, сколько лет Верховному Хронометристу, но он всегда пугает меня. Крошечный, утопающий в своей мантии часовщика человечек с тонкой, как пергамент, кожей.

– Это не фантазии, – с обидой возражает Уиллоу. – А ты что весь день делал? Полировал временные каналы? – Такое грубое поведение совсем не в ее стиле. Но она по праву гордится своей работой, и несправедливо осуждать ее за это. Эстия знает, что делает.

– Я пытался рассчитать, насколько плотно нужно соткать ткань времени, чтобы тоннель был стабилен, – отвечает он, будто это в порядке вещей. – Проще говоря, возможно ли в теории стабилизировать временной тоннель, потратив при этом значительно меньше времени, чем раньше.

Джуна и Уиллоу смотрят на него так, будто у него вырос рог на голове, хотя должны уже знать, на что он способен.

– И что? Это возможно? – спрашиваю я. Значит, именно ради этого он провел эксперимент с каналом, который нашел. Так похоже на него.

– Теоретически возможно все. Когда проходишь через тоннель времени, время внутри настолько искривляется, что ты за доли секунды словно попадаешь в другой мир. Все это работает только благодаря плотности времени в структуре тоннеля.

– Ты нам лекцию рассказываешь, умник? – бурчит Джуна. – Мы это уже слышали. Спасибо.

– Дай ему договорить. Так к какому выводу ты пришел?

– Пока ни к какому. Обычно тоннель питается с обеих сторон. Если это невозможно, тогда мы должны подпитывать его временем. Я просчитал несколько вариантов.

– Уверена, ты найдешь решение и мы все выберемся отсюда. – Джуна поворачивается на бок, опираясь на локоть. – Кто бы мог подумать, что из нас всех Эйвери окажется единственной неудачницей.

– Благодарю за доброту. – Я показываю ей язык.

– Но ведь так и есть. Похоже, ты завалишь экзамен. По крайней мере среди собирателей.

– Не завалю я ничего.

– Да, завалишь, – подтверждает Уиллоу. – И я переживаю. Тебе стоит попросить назначить кого-то другого. Ты же понимаешь, почему не можешь забирать время у Тристана, верно?

– Потому что он не тратит его впустую, – раздраженно отвечаю я.

– Нет. Потому что ты не хочешь. Он тебе слишком нравится, и ты слишком вовлечена.

Я провожу ладонями по лицу.

– Возможно, – признаюсь я. – Вам не кажется, что люди совсем не такие, какими мы их себе представляли?

– Сэйнт именно такой раздражающий, как я и представляла, – говорит Джуна. Однако щеки у нее тут же вспыхивают, и она резко отворачивается, натянув на плечи плед.

Уиллоу права. Я не хочу забирать время у Тристана. Это его время. Оно принадлежит лишь ему. Никак не мне. Но именно этого от меня и ждут, а я не могу отказаться.

– Мне нужно кое-что вам рассказать. – Прямо над нами пролетает когорта штормовиков. Шторма нет, и они просто патрулируют территорию. – Только никому не говорите. Слышите?

– Ночь секретов, – торжественным тоном провозглашает Джуна, и мы смеемся.

После всего случившегося они заслуживают того, чтобы знать правду. Поэтому я рассказываю им о Гарете и его предательстве, о планах Аттикуса и моего отца, о повстанцах и Минасе. О захваченных айонами мирах и о том, что в скором времени Этернити ждет гибель. Когда я заканчиваю, мы сидим, сбившись в тесный круг. Я вижу перед собой два испуганных лица и почти чувствую вину за то, что свалила на них эту тяжесть.

– Почему ты только сейчас это говоришь? – шепчет Джуна.

– Твой отец хочет, чтобы ты пожертвовала собой? – Уиллоу с ужасом смотрит на меня.

– План в том, чтобы Аттикус ее спас, – иронически говорит Джуна, сжимая кружку так, будто хочет ее швырнуть. – Бред какой-то.

На мгновение я жалею, что посвятила их, но в то же время испытываю облегчение от того, что мне больше не нужно нести это бремя в одиночку. Я никому не доверяю больше, чем им и Роуэну. А он, по крайней мере, знает половину.

– Мы можем тебе чем-то помочь? – спокойно спрашивает Уиллоу. Она плотнее кутается в мантию, пытаясь выглядеть решительной, но все равно дрожит всем телом.

– Нет, – отвечает вместо меня Никос. – Вам лучше держаться в стороне. Эйвери не обязана это делать. Второй тоннель – вот наш настоящий план.

Не для моего отца. Он считает, что переговоры лучше бегства.

Джуна поднимает бровь:

– Значит, ты знал?

– Только часть из того, что сейчас услышал, – признается он.

– Мне жаль, – говорю я. – Не хотела вас в это втягивать.

– Почему твой отец так уверен, что кайросианцы его выслушают? – задает Джуна следующий вопрос.

– Думаю, это его последняя отчаянная надежда.

– Почему тогда они стерли всю информацию об айонах? – спрашивает Уиллоу. – Я знаю только страшилки.

– Чтобы защитить нас, – бормочу я в ответ. Какое жалкое объяснение!

Джуна снова поднимает бровь и встает:

– Мне надо переварить все это. И я чертовски устала.

Остальные тоже начинают вставать.

– Никому ни слова, – снова напоминаю я, прежде чем мы покидаем обсерваторию.

Мы молча доходим до лифта. Он с привычным звоном открывается, впуская нас внутрь.

– А если Аттикус тебя не спасет? – спрашивает Уиллоу. – Что, если все пойдет не так? Честно говоря, я считаю это более вероятным. Это же безумно рискованно!

– Знаю. – Я задумчиво прикусываю губу. Отец не верит, что строительство второго тоннеля спасет нас, и на то есть причина. Иначе он бы не просил меня так рисковать.

– Ты правда думаешь, что в архиве достаточно времени, чтобы построить второй тоннель? – обращается Джуна к Никосу, пока лифт движется вниз.

– Да. Но в любом случае возникает одно и то же препятствие: кто-то должен быть по ту сторону.

И я сразу понимаю, кого он имеет в виду.

У стены напротив моей двери стоит одинокая фигура. Когда я приближаюсь, она отталкивается и выходит из тени.

– Где ты была? – спрашивает Аттикус.

Уиллоу коротко кивает ему и скрывается в своей комнате, оставляя нас наедине.

Я останавливаюсь прямо перед ним и складываю руки на груди:

– Я теперь обязана перед тобой отчитываться?

Его лицо скрыто в полумраке, но когда он наклоняется ко мне, я замечаю в его глазах настоящую тревогу.

– Ты что-нибудь пила?

– Только сок. Подумала, что начинать экзамен с похмелья – это не лучшая идея.

Он улыбается:

– Нервничаешь?

– Немного. Я уже провалила экзамен на собирателя, хоть бы на штормовика сдать.

– Тебе сложно собрать время с Тристана?

Мне хочется сказать, что я рада познакомиться с человеком, который ценит свое время. Который тратит каждую секунду лишь на то, что действительно имеет значение – не только для самого себя, но и для своих близких. Мы постоянно осуждаем людей за то, что они растрачивают свое время впустую, но никто из нас не готов признать, что существует кто-то, у кого его отнять попросту невозможно. Это почти кощунственная мысль.

– Ну, я продвигаюсь, но медленно, – лгу я.

– Вы были в обсерватории?

– Да. После Бала изгнания Джуна и Роуэн уедут. Уиллоу, скорее всего, останется здесь, а Никос пока в раздумьях. – Нам бы говорить сейчас о другом, но я знаю, что честных ответов от него не дождусь.

Аттикус берет меня за руку и переплетает наши пальцы. От его прикосновения мое тело пронзает электрический ток. Но я не отстраняюсь.

– Тебе грустно?

Я киваю, сопротивляясь порыву прижаться к нему и уткнуться в грудь. На нем всего лишь черная футболка, в которой он выглядит особенно притягательно. Но я не могу себе это позволить. Еще немного нежности уничтожит меня. Мне так хотелось бы злиться на него, но я не могу. Все, что я теперь знаю, не соответствует моим представлениям о человеке, которого я когда-то любила. Наивно? Вероятно. И все же я не в силах его оттолкнуть.

– Пойдем к тебе? – Он кивает в сторону моей двери.

– Плохая идея.

Его глаза блестят в полутьме.

– Лучшая из всех, что у меня были.

– Ты неисправим.

– Минас был там сегодня?

Я прислоняюсь к стене рядом с ним и вдыхаю его запах.

– Да. Откуда ты знаешь?

– Я давно подозреваю, что он заодно с повстанцами. Кстати, я только что был у Мио. Он полностью исцелился.

– Он рассказал, что случилось с Эсме?

– Да. Она умерла через два дня после похищения. С ним они были осторожнее.

Что, скорее всего, означало еще больше мучений.

– А у тебя как дела обстоят? – спрашиваю я. Мне не хочется приглашать его в свою комнату, но и ложиться в постель одной – тоже.

– С чем?

– Что будешь делать после выпуска? – Как бы он отреагировал, если бы я спросила, вернется ли он с Сереной в Инфинити? Прыгнет сразу или сначала посмеется надо мной?

– Зависит от обстоятельств.

– Каких?

Аттикус смотрит на меня ничего не выражающим взглядом:

– Куда отправишься ты.

Его ответ настолько сбивает меня с толку, что на мгновение мне совершенно нечего сказать.

– А какая разница, если Минас все равно захватит этот мир?

Внезапно телефон Тристана вибрирует у меня на груди, прерывая нас.

– Что это? – спрашивает Аттикус.

– Не твое дело. Мне нужно ответить. – Я открываю дверь комнаты и одновременно достаю телефон. – Тристан? – отвечаю я на звонок. – Что с Финолой? Ей хуже?

– Она стабильна, но в шахтах произошла авария. Привезли Сэйнта. – Он говорит так, словно сдерживает рыдания.

– Насколько все серьезно? – спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие.

– Он без сознания. Сломана рука и травма головы. Не могли бы вы... – Он сглатывает.

– Мы уже едем. Все будет хорошо. Не переживай. – Я убираю телефон обратно в карман куртки.

– Ты собираешься ехать туда? – Конечно, Аттикус последовал за мной.

– Я провожу Уиллоу до виллы. Даже не пытайся меня отговорить. – Я прохожу мимо него, надеясь, что Уиллоу еще не спит.

– Я с вами.

Я замираю в дверях и оборачиваюсь:

– Что?

– Думаешь, я отпущу тебя одну посреди ночи, особенно после того, как ты увела добычу прямо у Минаса из-под носа? – Он едва сдерживает себя, чтобы не сорваться, и я это ценю.

Я с благодарностью улыбаюсь ему:

– Разбужу только Уиллоу и Джуну.

Аттикус хмурится:

– Зачем тебе Джуна?

– Потому что она гораздо больше любит Сэйнта, чем сама готова признать. И если мы не расскажем ей об этом, она меня убьет.

Уголки его губ приподнимаются, но лицо остается таким же хмурым.

– Хорошо, – к моему удивлению, соглашается он.

Через десять минут мы с Уиллоу уже в гнезде. Она наскоро собрала все, что может понадобиться. Калипсо уже оседлана, когда появляется Джуна.

– Что именно сказал Тристан? – снова спрашивает она. Пальто она не надела, а свитер был вывернут наизнанку. В других обстоятельствах я бы не упустила шанса поддеть ее.

– Он без сознания. Несколько травм. Больше я ничего не знаю.

– Ты полетишь со мной, – приказывает Аттикус Джуне.

– Я и сама могу... – пытается возразить она.

– У тебя дрожат руки. – Он уже сидит в седле и протягивает ей руку. Она вскакивает позади него, и я внезапно чувствую укол совершенно неуместной ревности. Я загоняю это чувство в самый дальний уголок сознания, забираюсь в седло и помогаю Уиллоу подняться. Ей не нравится летать, но она понимает, что счет идет на минуты. Мы выходим на стартовую площадку, и Аттикус кивает дежурному командиру полетов. Этого достаточно, чтобы нас выпустили.

48

Когда мы приземляемся в саду, вилла ярко освещена. Почти все обитатели собрались на кухне. На их лицах читается беспокойство, а несколько детей плачут.

Малия выходит нам навстречу.

– Мы отнесли его в комнату, – сообщает она. Ее даже не удивляет то, как быстро мы здесь оказались. Наверное, страх вытеснил все остальные разумные мысли. – Погибло двадцать три человека, – продолжает она. – Сначала мы подумали, что Сэйнт в их числе. Его несколько часов считали пропавшим. Мы все там были.

Никто не сказал нам ни слова после того, как мы вернули Мио. Впрочем, они и не должны были – это чисто человеческое занятие, которое нас не касается. Сэйнт сказал нам, что взял дополнительные смены, чтобы Тристан мог остаться с Финолой. Почему я не дала им денег? Был ли он уставшим или просто невнимателен? Может быть, в таких авариях это вообще не важно. Он просто оказался не в то время не в том месте.

Дверь в комнату Сэйнта открыта. Тристан сидит на полу у матраса и поднимает на нас взгляд, когда мы входим.

– Отойди, – говорит Уиллоу, и по лицу Тристана видно, какое облегчение он испытывает.

Он встает, подходит ко мне и обнимает:

– Вы пришли.

Неужели он не верил, что мы придем? Как больно.

– Конечно. Хорошо, что у меня теперь есть телефон.

Он тихо смеется, но смех его кажется вымученным, и он все еще цепляется за меня. Кто вообще поддерживает его в этом проклятом хаосе? Я обнимаю его в ответ и чувствую, как он наваливается на меня всем телом.

– Спасибо, – шепчет он.

Аттикус, стоящий рядом, громко прочищает горло, и Тристан с неохотой отстраняется.

– Я пойду к Финоле, – смущенно говорит он, проводя рукой по волосам. – Она не просыпается, но сон беспокойный.

– Иди. Мы позаботимся о Сэйнте. Он поправится.

– Хочешь остаться? – спрашивает Аттикус, когда Тристан уходит. – Или полетим обратно?

Уиллоу и Джуна заняты Сэйнтом. В нас они не нуждаются.

– Я бы осталась. Но ты не обязан.

Он бросает на меня такой испепеляющий взгляд, что я вздрагиваю.

– Здесь есть приличный кофе?

Я улыбаюсь:

– Думаю, да.

Аттикус берет меня за руку, и мы спускаемся по лестнице. Мне хочется, чтобы он увидел этот дом и познакомился с людьми, которые здесь живут. Может быть, тогда в нем проснется жалость или хотя бы сочувствие.

К полудню Сэйнту стало лучше настолько, что он уже мог садиться. Уиллоу вправила ему руку и обработала все раны, после чего он уснул. Джуна не отходила от него ни на шаг. Аттикус же провел ночь со мной на кухне.

Я отправляюсь с Малией на рынок и, несмотря на ее возражения, покупаю все, что велела Уиллоу.

– Ты приготовишь этот куриный суп, – перебиваю я ее, когда она пытается взять меньше мяса. – А если будешь спорить дальше, я сварю его сама. Правда, получится полная дрянь, потому что я ведь ни разу в жизни не готовила, – взрываюсь я и провожу пальцами по волосам. Я и так мало что могу сделать, пусть хоть заплатить позволят.

– Успокойся, – с улыбкой говорит она. – Если ты настаиваешь...

Я киваю продавщице, и та заворачивает мясо в бумагу. У прилавка стоит мальчик, жадно разглядывая еду. Щеки у него впалые, а кожа посерела.

– Дайте ему что-нибудь, – прошу я. – Я заплачу.

Продавщица качает головой:

– Я бы не советовала. Их слишком много. Дашь одному – остальные не отстанут.

– Мне все равно.

Она протягивает мальчику сосиску, и тот сразу убегает к девочке, стоящей чуть поодаль. Когда он отдает ей половину, у нее на лице расползается улыбка, при виде которой у меня сжимается сердце. Как я могла столько лет закрывать на это глаза? Я отдаю женщине все деньги, что есть при мне.

– Если он вернется, дайте ему еще. Для него и той девочки. – Руки у меня дрожат, и я словно на грани срыва.

Да, люди тратят время впустую. Но ведь мы тоже забираем у них значительную его часть. Ту, которую они могли бы потратить на то, чтобы сделать свой мир безопаснее, лучше, красивее. Или они бы и его потратили зря? Боль сдавливает виски. Но именно с помощью этого времени мы покинем Этернити, а Минас захватит этот мир, как стервятник дохлую птицу. Кто из них еще будет жив через несколько месяцев? Я должна сделать хоть что-то. Я отвечаю за их судьбу. Побег – удел трусов.

Когда мы вернулись через заросший сад, Аттикус уже ждал на крыльце.

– Надвигается шторм. Нам пора. – Он смотрит на небо, которое за день сильно потемнело. Первая капля падает на лоб, и мне резко становится холодно. Роуэн ненадолго приезжал на виллу утром, и Аттикус попросил его отвести пегасов обратно в гнездо, чтобы они отдохнули и поели. Теперь нам нужно ехать на автобусе.

У меня от волнения сжимается живот. Мой экзамен на штормовика! Как я могла о нем забыть?

– А как же Уиллоу и Джуна?

– Они останутся здесь.

Я хмурюсь, стараясь не показать обиды.

– Ладно. Но дай мне хотя бы попрощаться. – Это важнейший день в моей жизни. Как бы мне ни хотелось, чтобы они были рядом, эти люди нуждаются в них больше.

Аттикус мягко удерживает меня за локоть, когда я хочу пройти мимо:

– Я буду рядом. Всегда.

Я верю ему.

Я вбегаю в дом и поднимаюсь по лестнице. Джуна сидит у матраса, прямо рядом с Сэйнтом. Он все еще бледен, его лицо покрыто ссадинами, но он улыбается, пока она что-то ему рассказывает. Я слишком хорошо знаю это упрямое выражение. Когда она замечает меня в дверях, морщинки у нее на лбу разглаживаются.

– Мне пора, – говорю я, обращаясь к Сэйнту. – Отец волнуется.

Он машет мне здоровой рукой.

– Спасибо, что пришли этой ночью.

– Только не рассчитывай, что мы будем так делать каждый раз, – шипит Джуна, но тут же натягивает одеяло ему на плечи, чтобы он не замерз. Она вовсе не заботливая, не такая, как Уиллоу. И то, что она так беспокоится о нем, говорит о ее чувствах к этому мужчине сильнее любых слов. Я должна напомнить ей, что он человек. У них нет будущего.

Джуна встает, подходит ко мне и обнимает:

– Ничего, если останусь здесь? Ты справишься. Я в тебе не сомневаюсь. Но если хочешь, я поеду с тобой.

– Не нужно. Просто держи за меня кулачки.

– Обязательно. Но если будет слишком опасно, не делай этого. Обещай. Не рискуй собой.

Я не отвечаю. Какое-то время мы стоим, держа друг друга за руки. Она знает, что я должна попробовать.

– Я доверяю Аттикусу, – шепчет она и отступает.

– После всего, что я тебе рассказала?

Сэйнт слышит каждое слово, поэтому Джуна не может сказать вслух, что думает на самом деле. Вместо этого она сжимает мою руку.

– Может, он и предатель, – говорит она очень тихо, – но он не даст тебе пострадать. Увидимся. И сегодня я хочу напиться вина. Не воды.

– Я тоже, – смеюсь я и выхожу на кухню. Уиллоу и Малия вместе с близнецами нарезают овощи.

– Тебя проводить? – спрашивает она.

Я качаю головой:

– Здесь ты нужнее. – Я рада, что мои подруги сейчас на вилле. Даже если провалюсь на экзамене, они знают, как я старалась ради этих людей. И продолжат заботиться о них – лучше, чем это могла бы сделать я.

Уиллоу крепко обнимает меня:

– Все будет хорошо. Мы приедем, как только сможем.

– Я знаю. – Если переживу эту ночь, то завтра же полечу в Нариссос за лекарством. Финоле осталось совсем немного. Сам факт, что она продержалась до этого дня, само по себе чудо.

Обратно мы с Аттикусом едем молча. Мы сидим рядом, пока дождь за окном все усиливается и усиливается. Автобус с трудом преодолевает глубокие выбоины на дорогах, заполненные дождевой водой, и грязь долетает даже до стекол. В какой-то момент Аттикус берет меня за руку и, незаметно задрав рукав куртки, проверяет мои линии времени. Они сейчас темно-красные, потому что я успела наполнить их на рынке. Я уже подозревала, что он не доверит проверку Ноксу. Сам хочет во всем убедиться. Он облегченно выдыхает и до конца поездки не отпускает мою руку. Я кладу голову ему на плечо и закрываю глаза.

– Мы приехали, – шепчет Аттикус и целует меня в висок.

Видимо, я на секунду задремала. Снаружи все еще идет проливной дождь. Аттикус не отпускает меня, когда мы выходим из автобуса, не отпускает, даже пока мы бежим до башни. Затем он провожает меня до самой комнаты.

– Прими горячий душ и немного отдохни, – велит он. – И оденься потеплее.

На моих губах играет улыбка:

– Есть еще указания?

– Этот шторм будет сильнее того, в который вылетали Роуэн и Джуна. Мы будем держаться вместе. Не пытайся ставить глупые рекорды, слышишь? Просто выживи. Этого будет достаточно.

Мой взгляд задерживается на его губах. Я вытираю дождевые капли с его щек. Больше всего мне хочется затащить его в комнату и забраться под горячий душ вместе с ним.

– Эвер. – В голосе звучит глухое предостережение. – Не смотри на меня так. Просто пообещай выжить. Потом мы поговорим. Я отвечу на каждый гребаный вопрос, который у тебя есть. И расскажу, почему тогда был вынужден уйти.

Я отрываю взгляд от его губ.

– Я и не собиралась умирать сегодня. Но теперь у меня появился еще один повод этого не делать.

Аттикус приподнимает мой подбородок и мягко целует. Его губы прижимаются к моим совсем ненадолго, как будто он не хочет меня отпускать. Если мы выживем и безумный план отца сработает, то повезет, если он вообще со мной заговорит. Меня пробирает страх – не от шторма, а оттого, что случится, когда он узнает, что я использовала его.

Для экзамена я одеваюсь особенно тщательно: теплое белье, шерстяной свитер и черные кожаные штаны. Я отказываюсь от любимых цепочек и украшений, зашнуровываю кожаные сапоги, заплетаю волосы в тугую косу и, наконец, накидываю красную кожаную куртку. Надеюсь, в последний раз. С завтрашнего дня буду носить форму штормовика.

Довольная своим внешним видом, я забираю свою плеть из гнезда и направляюсь в архив. Самый сложный этап. Аттикус уже проверил мои линии времени. Плеть он тоже непременно проверит. Никоса нигде не видно, зато только что вернулась группа собирателей – и это мне только на руку. Я подхожу к часовщице с первого курса и встаю в очередь. Жду целую вечность, потому что она еще совсем не опытна и не справляется с планшетом. Но в конце концов очередь доходит и до меня.

– Привет, – выдавливает она, напряженная до кончиков пальцев.

– Привет, – улыбаюсь я, и она сразу расслабляется. Парень передо мной нагрубил ей за то, что пришлось ждать слишком долго. – Я хочу сдать время и зарядить плеть.

Она берет планшет.

– Ты Эйвери Асланидис. Когда у тебя экзамен на штормовика?

– Через два дня, – лгу я. – К тому моменту я все наверстаю, но сейчас хочу немного потренироваться с плетью.

– Тебе не нужно ничего собирать. – Она нажимает на несколько кнопок, и открывается приемная чаша с камнем времени. – Сколько хочешь оставить себе?

– Только минимум. Мне несложно собирать, люди сейчас растрачивают время направо и налево, – говорю я, глядя на линии на коже, которые постепенно бледнеют. – Достаточно, – добавляю я, когда они становятся едва заметного лососевого оттенка. Я убираю руку с камня и передаю ей плеть.

Она вставляет ее в специальное устройство, и через несколько секунд плеть начинает светиться золотом.

– Спасибо, – говорю я.

– Удачи тебе. – Она улыбается.

Теперь нужно обсудить последние детали плана с отцом.

Когда я вхожу, Валериан с подозрением смотрит на меня.

– Он у себя?

– А где ему еще быть? У тебя экзамен. Думаешь, он бы такое пропустил?

Я только приподнимаю бровь в ответ на его язвительный тон и никак не комментирую недавние намеки на то, будто я подбиваю Никоса на глупости. Это не мое дело: Никос должен сам справляться с такой опекой.

Валериан неловко ерзает на стуле:

– Иди уже.

Как и всегда, отец сидит за столом, погруженный в работу. Когда я закрываю за собой дверь, он поднимает глаза. По окнам за его спиной хлещет дождь.

– Пришло время, – тихо говорит он.

– Да.

– Боишься? – Он встает и подходит ко мне.

– Немного. Больше всего боюсь, что из-за меня мы потеряем этот мир.

Отец берет мое лицо в ладони.

– Даже если это случится, это будет не твоя вина. Виноваты наши враги. Кайросианцы, айоны и люди с их невежеством и эгоизмом. Мы всегда просто старались спасти Этернити.

Я хочу сказать, что не все люди эгоистичны и невежественны, но сейчас не время переубеждать его. Это подождет... после.

Он задирает рукав моей куртки и проверяет поблекшие линии времени. Морщинки беспокойства тянутся от переносицы к уголкам рта.

– Хорошо. Кольцо у тебя?

Я показываю руку:

– Конечно. Остается только молиться Хроносу, чтобы он не подвел. Увидимся в Инфинити, – шепчу я.

– Я горжусь тобой, – говорит отец.

Валериан даже не поднимает головы, когда я прохожу через приемную к лифту и поднимаюсь в гнездо. Там меня встречает возбужденный гомон голосов. Все, кто сегодня сдает экзамен, уже на месте, и многие из них пришли с друзьями. Стартовая рампа закрыта, а такое происходит только при особенно опасных штормах.

– Где Джуна и Уиллоу? – слышу я голос Роуэна за спиной. Никос стоит рядом с ним, качая головой.

– Все еще на вилле.

Его взгляд темнеет:

– Почему вы мне не сказали? Я бы пришел.

– Ты ведь был занят.

– Ну да... – Он прочищает горло. – Помочь тебе с Калипсо?

– Если хочешь. – Я протягиваю кобыле яблоко. – Мы справимся, правда ведь?

Калипсо жует угощение, наклонив голову, и смотрит на меня почти человеческим взглядом.

Икар тревожно ржет. Я подхожу нему и поглаживаю его по носу. Он подталкивает меня, словно умоляя выбрать его, будто намекая, что сегодня должен лететь именно он. Но как бы слаженно мы ни действовали вместе, сегодня я полечу на Калипсо.

– Она вернется. Тебе не о чем беспокоиться. Я не допущу, чтобы с ней что-то случилось.

Его глаза блестят, как будто он мне не верит.

Я целую его в морду:

– Доверься мне. Я знаю, что делаю.

Он все равно нервно фыркает. Калипсо тихо ржет, но даже ее голос не успокаивает сына.

Аттикус подходит сзади и кладет ладонь на шею Икара.

– Сегодня я полечу с твоим отцом, – сообщает он. – Ты пока не готов, малыш. – Молодой жеребец издает пронзительное, явно возмущенное ржание. – Это не обсуждается, – строго говорит Аттикус. – В следующем году тоже полетишь. – Звучит так, будто он уверен, что Этернити через год все еще будет существовать и он сам останется в живых. Он поворачивается ко мне: – Готова?

– Нужно только надеть кобуру.

– Я помогу. – Он уже полностью экипирован. При нем снова и плеть, и меч.

Я достаю кобуру и замираю на месте, пока Аттикус надевает ее мне на плечи, затягивает ремни сначала на талии, потом у шеи. Я заставляю себя сосредоточиться на дыхании и не думать о его пальцах, скользящих по моей коже. Когда он заканчивает, я вкладываю плеть в кобуру.

Роуэн и Никос уже оседлали Калипсо. В честь экзамена на ней ее нарядные нагрудные ремни, сверкающие золотом на темно-синей шерсти.

Аттикус опускается передо мной на одно колено и пристегивает ножны к каждому моему бедру. Я слышу шепотки где-то за спиной, но мне все равно.

– Если вдруг лента зацепит тебя, просто режь ее. Не медли, – строго говорит он.

Я киваю. Даже через кожу штанов чувствую его ладонь на моей ноге.

– Не подвергай себя опасности без необходимости, – продолжает Аттикус, выпрямившись. Он обходит меня, вынимает плеть из кобуры и бегло ее осматривает. Я знала, что он и ее тоже проверит. – Ты можешь стать лучшей на курсе, – шепчет он. – Но это не главное. Шторм слишком силен. Если бы все зависело от меня, я бы перенес экзамен.

К счастью, все зависит не от него. Я не могу – и не хочу – больше ждать. Надеюсь, когда отец вместе с послами прибудет в Инфинити, их не будут убивать сразу. Риск всегда существует, но мы просто должны принять его. Если отец готов отдать свою жизнь за этот мир, я тоже готова.

К нам приближается Нокс:

– Открываем рампу. Ты и остальные рекруты идете первыми. Четвертая и пятая когорты прямо за вами. Ты проверил линии Эйвери?

– Проверил, – подтверждает Аттикус, и я с облегчением выдыхаю. Он быстрым шагом направляется к Персею, который ждет немного в стороне, и берет поводья. Я наблюдаю, как Аттикус переходит от одного рекрута к другому, проверяя их линии и плети. Он также успокаивает и ободряет их – это видно по тому, как расправляются их плечи и меняются лица. Потом он запрыгивает в седло и подает нам знак.

Я обнимаю Роуэна и Никоса, потом киваю Ноксу. Напоследок оглядываюсь на Икара и, несмотря на его умоляющее ржание, сажусь в седло. Едва сжимаю бедра, и Калипсо послушно двигается вперед.

49

Сразу после того, как мы отдаем честь Хроносу, рампа медленно опускается, и в гнездо врывается поток ледяного воздуха. Я стою в первом ряду, прямо за Аттикусом и Сереной. Они полетят впереди. Мое сердце колотится быстро и гулко, но пальцы крепко сжимают поводья. Я наклоняюсь к шее Калипсо и, когда Аттикус без колебаний устремляется вперед, следую сразу за ним. Не обращаю внимания ни на рекрутов позади нас, ни на штормовиков, которые сегодня будут чинить разорванные ленты времени за пределами сердца шторма. Я думаю только о себе, Калипсо и шторме. Огромная воронка, бороздящая небо над нами, черная как смола. Ветер обрушивается, будто разъяренный демон, пытаясь изо всех сил уцепиться за нас. Я крепче сжимаю бедрами бока Калипсо и натягиваю поводья. Она равномерно взмахивает крыльями, пока дождь хлещет по нам, вонзаясь в лицо тысячами игл. Я едва могу держать глаза открытыми. Над нами проносится ослепительный разряд, а за ним следует раскат грома, от которого содрогается каждая клетка моего тела. Воздух вокруг меня вибрирует, и я чувствую себя крошечной игрушкой в руках стихии. Но я не игрушка. Пусть этот шторм сильнее прежних, я не позволю ему сломить и напугать меня. Еще несколько вспышек прорезают тьму. Затем плети штормовиков рассекают темноту, пока они ловят мечущиеся по небу ленты. Далеко вверху все еще бушует воронка, будто насмехаясь над нами.

– Быстрее, – шепчу я Калипсо. Если воронка отойдет слишком далеко, экзамен будет прерван: существует риск, что может не хватить времени на возвращение. Даже у штормовика запас времени не бесконечен – его всегда нужно рассчитывать так, чтобы хватило на обратный путь. Сегодня мне выгодно, что центр шторма отодвигается. Я и так сомневалась, что доберусь обратно.

Я вымокла до нитки, и холод сковал все тело, когда мы добираемся до внешней границы воронки. Она засасывает разорванные ленты, проносясь сквозь галактику. Мы чиним их только в центре, потому что все остальное слишком опасно. Я почти не чувствую пальцев, но когда мы с Калипсо ныряем в черную, как само забвение, темноту, меня охватывает трепет и восхищение перед этой силой. Я едва различаю очертания Калипсо, и если бы не сидела верхом на ней, то подумала бы, что нахожусь совсем одна. Каждый вдох обжигает легкие, словно ледяная кислота. Мы продолжаем лететь, но вихрь тянет нас вправо, вверх или вниз – не могу сказать точно. Желудок скручивает, когда нас начинает швырять из стороны в сторону, и я соскальзываю со спины пегаса. В последний момент я цепляюсь за поводья и прижимаю ноги к телу Калипсо.

Вспышки молний – вернее, пульсирующие ленты – проносятся над нами, разрывая тьму. Они настолько яркие, что я замечаю других пегасов и всадников, неконтролируемо мечущихся по вихрю. Этот шторм в разы сильнее всего, что мы когда-либо знали. Ветер толкает в бок одного из белых пегасов так сильно, что всадник вылетает из седла. У меня перехватывает дыхание, когда я узнаю Дориана. Я вжимаюсь коленями в Калипсо, укорачиваю поводья и уже хочу рвануть к нему, но тут весь свет гаснет и удар грома эхом отдается во мне. В ушах у меня звенит. Я должна выбираться отсюда. Внутри воронки мы ничего не сделаем: ветер настолько силен, что ленты просто не починить. Времени остается все меньше. Я жалею, что не взяла себе больше. Где Аттикус? Я уже чувствую, как головокружение охватывает меня из-за нехватки времени.

Передо мной мелькает еще одно сияние, и я натягиваю поводья. Калипсо делает резкий рывок вперед, широко расправляя крылья, и летит против ветра. Мы едва уворачиваемся от двух лент. Снова гремит, и я с трудом удерживаюсь в седле. Несмотря на то что все тело заледенело, мне жарко от напряжения. Внезапно темнота расступается. Мы вырываемся наружу. Ветер стихает, и я кричу от облегчения. Мы находимся в нижнем ярусе воронки. Над собой замечаю двух других рекрутов, которым тоже удалось выбраться. Рядом с ними летит Аттикус. Он направляет Персея вдоль внутренней стенки воронки и машет мне рукой, подзывая ближе к себе. В этот момент с победным криком из воронки вылетает Дориан. Живой! Не хватает еще двоих. Я не успеваю подумать, кого именно, потому что ко мне направляется лента времени. Она толстая и зловещая, несколько раз сворачивается в воздухе и вытягивается для удара. Я выхватываю плеть – она светится, готовая развернуться, – и замахиваюсь. Хватаю ленту, подтягивая ее к себе, и приближаюсь к стене. Дыхание учащается, разгоняя адреналин по венам. Лента резко дергается назад, едва не вырывая плеть из рук, и я стискиваю зубы. Потом замечаю второй конец, раскручиваю хлыст – и вот одна лента починена. Сразу появляется новая, но я справляюсь и с ней, и с третьей тоже. Трое воздушных командиров наблюдают за испытанием, летая наверху воронки. Аттикус неподалеку мчится к Яннесу, который борется с очередной лентой.

Сердце колотится в груди, мои линии времени горят, медленно угасая. Перед глазами пляшут разноцветные искры. Я должна подставиться под следующую ленту, но ни одна из них не вырывается из воронки. Паника обжигает внутренности. Еще нет. Это еще не конец. Мне нужна хотя бы одна лента времени. Последняя. Внутри воронки все еще мелькают ленты, но не приближаются ко мне. Шторм продолжает бушевать. Я должна рискнуть. Сейчас или никогда!

Я приближаюсь к стене водоворота. Одна лента мелькает передо мной и тут же исчезает. Толстая, как мое предплечье. Я инстинктивно отвожу Калипсо в сторону. Это мой риск, а не ее. Она громко ржет. Впереди раздается крик: Аттикус выкрикивает мое имя, но я не оборачиваюсь. Знаю, что он последует за мной. Убрав плеть в кобуру, я сдавливаю коленями бока Калипсо. Она делает мощный рывок и устремляется вверх, пробиваясь сквозь ветер. Я крепче сжимаю поводья и направляю ее все выше и выше. Страх смыкает когти вокруг меня. Гром ударяет такой громкий, что звенит в черепе, но мне все равно кажется, что я слышу голос Аттикуса. Где-то здесь должны быть еще ленты, иначе шторм бы закончился. Я дышу ровно, чтобы успокоиться.

– Мы справимся, – шепчу я, подбадривая и Калипсо, и себя. – Осталась одна. Этого хватит. Ты вернешься обратно, как только он прыгнет.

И тогда я вижу их. Целый клубок. Спутанные в узлы ленты, которые почти неподвластны починке. Но хотя бы одна из них должна помочь мне исполнить план отца. Я направляю Калипсо прямо к ним. Из пучка вырывается тонкая длинная нить и несется на меня. Я не уклоняюсь от нее и не позволяю себе зажмуриться. Я не собираюсь умирать. Только всех спасти. Снова слышу, как Аттикус зовет меня. Это кажется невозможным, но отчаяние в его голосе прорезает бурю. Лента ударяет меня сбоку, и я вскрикиваю от боли. Хотя она тут же отскакивает, кожа на руке и ноге горит, словно в огне. Я задыхаюсь и сквозь стоящие в глазах слезы вижу, как еще одна лента выстреливает из клубка и врезается в плечо. Я падаю на шею Калипсо. Лед и пламя одновременно обжигают меня, и я стискиваю зубы. Эти ленты не могут обвиться вокруг меня, потому что слишком спутаны. Только концы свободны.

Внезапно я оказываюсь в окружении дергающихся светящихся лент времени, которые беспорядочно бьют по нам с Калипсо. Ее ржание проникает мне в самую душу. Мы должны убираться отсюда. Я должна спасти ее. Но перед глазами все расплывается. Мое время истекло. Я пытаюсь схватить поводья или свой нож. Все кружится, и я теряю равновесие. Калипсо исчезает из-под меня. Я кричу, хочу поймать ее и удержать, но вокруг меня одна лишь пустота. Свет и тьма сменяют друг друга. Я улавливаю ее ржание, и в этом крике слышится ужас. Она зовет меня на помощь. Но я падаю. Калипсо должна справиться без меня. Слезы на моих щеках превращаются в льдинки, пока я лечу сквозь тьму. Падаю и падаю. Аттикус слишком далеко. Он не успеет спасти меня. Я все просчитала неправильно. Здесь никто не мог мне помочь. Все кончено.

Я раскидываю руки в стороны и перестаю бороться. Перед глазами всплывает лицо матери, а потом Персиваля. Мое дыхание становится рваным, а тело немеет. Я жалею, что не поговорила с ними еще хоть раз. Но теперь уже слишком поздно сожалеть. Серый дым окутывает меня, удерживает и кружит вокруг, разгоняя мрак. Кажется, я брежу. Мозг перестает работать. Все становится мягким, словно облако. Воронка больше не вращается. Все застывает. Я тоже не могу двигаться. Ничто больше не двигается. Все стоит на месте. Дым поднимает меня. Окутывает, словно щит. Даже холод исчез. Я уже умерла или это сон?

– Тебе здесь не место, Эйвери, – шепчет кто-то мне на ухо. От звука этого голоса меня тут же пробирает дрожь. – Ты что, решила умереть из-за экзамена? – В словах слышится откровенный упрек. – Тс, тс, тс. Мы с тобой еще даже не поиграли. А ведь самое интересное впереди.

Вздрогнув, я распахиваю глаза и замираю. В воздухе передо мной парит фигура с огромными черными крыльями, которые едва шевелятся. Широкоплечий силуэт скрывается под длинным плащом, металлические заклепки на котором поблескивают так же, как тонкий венец на голове. На лице с уже знакомыми мне суровыми чертами растягивается хищная, кошачья усмешка. Он склоняет голову набок. Окружающий меня дым сочится из-под его плаща и сжимает мое тело, будто в тисках.

– Минас, – выдавливаю я дрожащим голосом. Прекрасно. Из огня да в полымя. Он наверняка пришел, чтобы наказать меня за побег Мио.

Он понижает голос, который звучит мягко, почти соблазнительно:

– О чем ты только думала, милая?

– Ты остановил время? – Я машинально вступаю в нашу привычную игру. Главное, говорить с ним, чтобы он меня не убил.

Минас вздыхает:

– Один из многих моих талантов. Было бы так глупо потерять тебя прямо сейчас. – Он слегка наклоняется вперед: – И, к твоему сведению, Аттикус бы тебя не спас.

– Еще как спас бы, – возражаю я.

Голос его становится пронзительным, а в глазах появляется нечто дикое, что заставило бы меня отшатнуться, если бы я могла двигаться.

– И из-за этой надежды ты пожертвовала Калипсо?

– Я не жертвовала! – шиплю я. – Я просто соскользнула с нее. Она уже на пути домой.

– Да неужели, Эвер? – протягивает он, с явным удовольствием используя ласковое прозвище Аттикуса. – Думаешь, она бы бросила тебя? Пегасы – верные спутники, и только смерть может разлучить их со всадником. Не понимаю, о чем думал Хаос, когда даровал их детям Хроноса? Вы их не заслужили.

– Почему ты просто не дашь мне сделать то, что я должна? – выдавливаю я, не позволяя его словам задеть меня. Она не умерла. Не могла умереть. Слезы подступают к глазам и текут по щекам. Он просто хочет причинить мне боль и унизить.

– Сейчас неподходящее время для споров, согласись? Место тоже так себе. – Он взмахивает крыльями и в одно мгновение оказывается рядом. Затем обхватывает меня за талию и прижимает ладонь к щеке. – Ты должна быть осторожнее со временем. У тебя остались жалкие крохи.

Как я ненавижу этот высокомерный, приторный тон!

Минас снова взмахивает крыльями, и шторм бушует с новой силой. Но его черные крылья смыкаются вокруг меня в защитном коконе, и он взмывает в небо, унося меня с собой. Я пытаюсь вырваться, но его хватка только усиливается. Силы истощаются, и меня одолевает бесконечная усталость. Глаза закрываются сами собой. Это его работа или просто мое время подошло к концу? Куда он меня тащит? Что собирается делать со мной? Сдать повстанцам, чтобы они пытали теперь уже меня?

– Ты ручаешься за нее собственной жизнью, – слышу я, как он говорит с кем-то. Прохладное дыхание Минаса касается моей кожи. Его крылья раскрываются, отпуская меня, и я чувствую, как меня снова охватывает холод. Но затем я улавливаю запах Аттикуса. – Я замедляю время, чтобы ты успел вернуться в гнездо, – говорит Минас. – Мы же не хотим, чтобы с ней действительно что-то случилось.

– Никогда больше не прикасайся к ней, – рычит Аттикус, и в голосе его слышится угроза. – Или я убью тебя.

Раздается насмешливый смешок. Затем – темнота.

– Попробуй, Аттикус Мэверик.

Значит, Минас знает его полное имя. Но откуда?

50

Я прихожу в себя и сразу понимаю, что план провалился. Отец сидит рядом с кроватью, закрыв лицо руками. Эмбер стоит позади него и не сводит с меня глаз. Ее кроваво-красные ногти лежат у него на плече.

Я нахожусь в лазарете. Левая сторона, куда ударили ленты времени, все еще болит, меня тошнит, но я жива. Когда я тихо стону, отец поднимает голову, и разочарования в его взгляде невозможно не заметить. Больше всего мне хочется снова закрыть глаза.

– Прости, – шепчу я. Мои губы пересохли и потрескались. – Я подвела тебя.

– Не извиняйся, – отвечает он, но голос его такой пустой, что я вздрагиваю.

По щеке катится слеза, но у меня нет сил стереть ее.

– Ты пожертвовала Калипсо, – добавляет он, и я не понимаю, слышу в его тоне осуждение или жалость.

– Нет, – шепчу я. – Нет. – Я обещала Икару позаботиться о ней. – Может, она еще вернется... – выдавливаю сквозь боль в горле. – Она точно вернется.

– Серена видела, как несколько лент разорвали ее, – сообщает Эмбер, и я смотрю на нее, не веря своим ушам. В ее глазах плещется злость. – Ты завалила экзамен. Твой пегас погиб. Ты знаешь, что это значит.

Каждое ее безжалостное слово причиняет боль больше, чем удары лент времени.

– Хватит. – Отец накрывает ее ладонь своей. – Это была попытка. Мы с самого начала знали, как мала вероятность, что все получится.

– Сама идея, что она может стать штормовиком, была смешной.

Я приподнимаюсь на локтях, и тело пронзает резкая боль.

– Минас был там, – шепчу я.

– Кто такой Минас? – раздраженно спрашивает Эмбер. Ее бесит, что никто не реагирует на ее яд.

– Мы знаем, – спокойно говорит отец. – Аттикус доложил.

– Он что-то задумал, – поспешно добавляю я. Горло пересохло, и я сглатываю. – Он сказал: «Самое интересное впереди». Что он имел в виду?

– Война – его любимая игра. Вечность его утомляет. И каждый раз, когда ему становится скучно, он вспоминает про нас. Или про людей.

– Ты должен эвакуировать башни. А как же второй тоннель? – спрашиваю я. – Куда он ведет?

Отец прищуривается:

– Откуда ты про него знаешь?

Если бы не лежала на койке, то отшатнулась бы. А так просто пожимаю плечами.

– Ее любознательный дружок, должно быть, нашел его, – говорит Эмбер, разглядывая ногти. – Я ведь предупреждала тебя: они вечно суют нос не в свое дело.

Отец игнорирует ее.

– Эйвери, послушай меня очень внимательно. – Он опирается на кровать и, убедившись, что за занавеской никто не подслушивает, продолжает: – Я не знаю, что тебе рассказал Никос, но этот тоннель может вывести только горстку людей. Это не решение для всего народа. И поэтому, – он поднимает палец, – вы никому о нем не скажете. Ты меня поняла?

– Вполне.

– Отлично. Тогда поправляйся. – Отец целует меня в лоб, разворачивается и уходит. Он ничего не сказал, но я отчетливо чувствовала его разочарование. Теперь ему придется выбирать, кого брать с собой.

– Тебе стоило получше стараться на экзамене собирателей, – холодно говорит Эмбер. – Если, конечно, ты не желаешь всю жизнь остаться обычной собирательницей. – Она делает паузу, задумчиво постукивая пальцем по безупречно накрашенным губам. – Хотя времени уже не осталось, тебя до сих пор нет в списке хронистов, которым разрешено покинуть Этернити.

– Спасибо за информацию. – Пусть проваливает, чтобы я могла спокойно оплакать Калипсо. Как она могла погибнуть?

– Пойду найду Аттикуса. Кто-то ведь должен его утешить. Все-таки Калипсо принадлежала ему. Вот бы он меня тогда послушал.

– Исчезни. – Я переворачиваюсь на неповрежденный бок и натягиваю одеяло до самого подбородка. Она должна была утешить меня. Мы же сестры, в конце концов! Я слушаю, как удаляются ее шаги, и утыкаюсь лицом в подушку. Во мне бушуют боль, гнев и отчаяние. А еще вина. Калипсо мертва! Как я могла так поступить с ней? Никогда себе этого не прощу! Она всегда защищала меня. Была единственной, кому я доверяла целиком и полностью, а теперь я предала ее. Отняла у Икара мать. Горячие слезы текут по моим щекам. Экзамен собирателей теперь ничего для меня не значит. Я подвела всех. Не только свой народ, но и людей тоже. Я должна быть рядом с Икаром. Он потерял мать. Нужно утешить его. Больше я все равно ничего не могу сделать.

Целительницы уже надели на меня льняные штаны и рубашку. Я приподнимаю подол и осторожно рассматриваю повязки. Ленты времени прорезали кожу даже через куртку, до самой плоти. Я дотрагиваюсь до руки и вздрагиваю. Мои линии времени светятся светло-красным, а значит, их заполнили целительницы. Но я все равно чувствую себя слабой, когда встаю с постели. Пошатываясь, дохожу до занавески и отодвигаю ее. Замечаю мужчин и женщин в бирюзовых мантиях и смутно вспоминаю, как где-то вдалеке слышала голос Уиллоу. Но сейчас ее не видно. Сколько же времени я пробыла без сознания?

Никто не пытается меня остановить, пока я босиком направляюсь к лифту и нажимаю на кнопку. Тут же звучит сигнал, и двери открываются. Я вхожу в кабину и прислоняюсь к стеклянной стене. К счастью, внутри пусто. Мне еще никогда не было так страшно спускаться в гнездо. Что я скажу Икару? Можно ли вообще найти слова утешения для такой потери? На полпути к его гнезду я встречаю несколько дежурных штормовиков. В их взглядах отражается холод и осуждение. Я жива, а мой пегас мертв. Для настоящего штормовика нет ничего хуже этого. Я сама доказала, что мне не место среди них.

Гнездо Калипсо пустует. Его пока не убрали. Я так сильно прикусываю дрожащую губу, что чувствую вкус крови. Слезы с новой силой текут по щекам. Мы больше никогда не будем лежать здесь вместе. Я больше никогда не прошепчу ей свои тайны. Ее крылья больше никогда не укроют меня. Икар не поднимает головы, пока я не подхожу к нему. Я протягиваю руку, чтобы коснуться его морды, но он резко дергается и пронзительно ржет. Звук прорезает стоящую в гнезде тишину, и остальные пегасы начинают просыпаться. Раздаются торопливые шаги.

– Икар... – умоляю я. – Мне так жаль. – Я поспешно вытираю слезы. Из-за меня он потерял мать. У меня нет права плакать перед ним. И тем более надеяться на прощение. – Если бы я знала...

Он знал, не так ли? Он хотел, чтобы я выбрала его. Я делаю шаг вперед в надежде достучаться до него. Но он встает на задние ноги, и его копыта рассекают воздух передо мной. Из ноздрей вырывается горячий пар, а под шерстью начинает светиться звездный свет. Я отшатываюсь и, потеряв равновесие, падаю. Он мог меня убить.

Аттикус подхватывает меня и оттаскивает в сторону. Позади нас звучит разъяренное ржание.

– Лучше тебе пока не возвращаться в гнездо. – Он обнимает меня и ведет обратно к лифту. – Ему нужно время, чтобы пережить потерю, а ты не сдала экзамен. – Голос его холоден и отстранен. – У тебя больше нет пегаса, – добавляет он. – Нокс отозвал твое разрешение бывать здесь. Разве отец тебе не сказал?

– Нет, – шепчу я, не в силах посмотреть на него. Калипсо погибла, потому что я пыталась использовать его. Я думала, что делаю что-то хорошее, но ничего не добилась. А теперь даже не знаю, что правильно, а что нет. Цену заплатила Калипсо.

– Возвращайся в лазарет. – Аттикус заталкивает меня в лифт. – Я останусь с Икаром. Я ему нужен. – Он злится на меня. Разочарован во мне.

Я делаю глубокий вдох. Я не могу просить у Икара прощения, как бы сильно этого ни хотела. Но у Аттикуса могу. Мои губы дрожат, но я все же задаю вопрос:

– Ты... ты зайдешь ко мне позже?

Он качает головой:

– Нет.

Сердце судорожно сжимается. Это звучит окончательно. Что, если Джуна и Роуэн будут смотреть на меня так же, как остальные штормовики? Где Уиллоу и Никос? Почему в лазарете рядом со мной были только отец и Эмбер?

– Я просил тебя быть осторожной, – говорит Аттикус и глубоко вздыхает. – Тех лент, что ты поймала в воронке, было достаточно. Зачем ты в одиночку полезла обратно? Кому ты пыталась доказать, что ты смелее и бесстрашнее? – С каждым словом его голос становится все громче. И он имеет на это полное право.

– Никому.

Он фыркает:

– Да ладно, ты сама в это не веришь.

Появляется Серена и кладет руку ему на плечо:

– Хватит, Аттикус. Время нельзя повернуть вспять.

– Нет, нельзя. – Его взгляд говорит мне, что если бы мог, то стер бы каждую минуту, проведенную со мной.

Я не чувствовала себя такой потерянной со времен, когда он бросил меня. И после того, когда ушла мама. Оба раза я оставалась совершенно одна. И выживала. Справлюсь и сейчас, как бы тяжело ни было. Я не отвожу от него взгляд, пока нажимаю на кнопку, чтобы добраться до своего этажа. Двери закрываются, но Аттикус не шевелится, пока лифт не начинает движение. Разве он не видит, как сильно я нуждаюсь в нем сейчас?

В лазарет я не возвращаюсь. Но и в комнате находиться невыносимо – слишком тихо. Стены давят на меня со всех сторон, а одиночество душит. На стуле висят обрывки моей куртки, которую кто-то принес сюда вместе с другими вещами. На столе в маленькой чаше лежат кольца и браслеты, которые я надевала на экзамен. К моему облегчению, среди них есть и отцовский перстень. Я натягиваю его на палец, чтобы потом вернуть. Он мне больше не нужен.

Я надеваю штаны и плотный свитер с длинными рукавами. Мне все еще холодно, и я сомневаюсь, что это когда-нибудь уйдет. Такое ощущение, что этот холод стал частью меня. Каждое движение кажется медленным и тяжелым. Как будто мое время течет иначе, чем до экзамена. Как будто оно вышло из равновесия. И, по сути, все так и есть. Я должна была умереть вместо Калипсо. Но я по-прежнему здесь, хотя мне больше не место в этом мире. Я обуваюсь и сижу на кровати до тех пор, пока не начинает светать. Никто так и не приходит проверить меня.

Чтобы выйти из башни, я пользуюсь боковой дверью – не хочу ни с кем сталкиваться. Наверняка все уже знают, что случилось во время шторма. Страж кивает, пропуская меня, и я направляюсь к автобусной остановке. Люди спешат мимо, а кто-то тащит за руку детей. Над городом висит серый, мутный смог. Последние лужи от ночного дождя вот-вот высохнут.

Я провалила экзамен на штормовика. Потерпела неудачу в попытке спасти Этернити. Сколько нам осталось до того, как айоны захватят этот мир и погрузят его в тьму? Недели? Месяцы? Дни? Я должна была спросить об этом у Минаса. Над головой проносится когорта штормовиков. Мысль о том, что мне больше не суждено летать вместе с ними, кажется такой невыносимой, что глаза вновь наполняются слезами. Я утратила право на это, когда не уберегла Калипсо. Пегас может потерять всадника, но всадник никогда не должен терять пегаса. Это совершенно немыслимо. Настоящий штормовик скорее отдаст свою жизнь, чем допустит подобное. Но я, видимо, никогда не была настоящим штормовиком.

Маленькая девочка напротив меня тянет маму за руку. Женщина едва ли старше меня, но уже снова беременна. Она замечает мои слезы. Из сумки на коленях достает крошечное яблоко и протягивает мне.

– Ешь, – призывает она меня. – Полегчает.

Девочка согласно кивает, обнажая щербатый рот:

– Бабушка всегда говорит: яблоко с утра прогоняет все беды.

– Умная у тебя бабушка, – отвечаю я. Слезы катятся по щекам с новой силой, но я кусаю яблоко, в котором они нуждаются куда больше меня. Когда мы выходим из автобуса и девочка машет мне на прощание, я уже немного прихожу в себя.

51

Я шагаю по улицам Неа, понимаю, как сильно последние недели изменили меня. После Бала напишу маме. Поговорю с ней. Нельзя тратить на ссоры то немногое время, что нам отведено. Я чувствую себя подавленной, а мое тело так сильно болит, что хочется где-нибудь спрятаться. Но это было бы трусостью. Калипсо бы не поняла.

Я добираюсь до виллы и обхожу ее. Здесь никто не знает, кто я такая на самом деле, и не упрекнет меня ни в чем. Как бы странно это ни звучало, но именно здесь я могу быть самой собой. Здесь от меня ничего не ждут. Мне не нужно ничего доказывать, ничему не нужно соответствовать.

Малия сидит на заднем крыльце, держа чашку в руках.

– Что с тобой? – спрашивает она заметно испуганным тоном. Я хмурюсь, ведь она не видит моих ран. – Лицо, – поясняет она. – Ты белая как полотно, а глаза... – Она поднимается и касается моей щеки. – Тебе плохо?

Я качаю головой.

– Съела что-то не то, – выдавливаю я.

– О нет, только не это! Сильно тебя проняло? – Она совершенно естественно берет меня за руку и сажает рядом на ступеньки. Я с облегчением подчиняюсь. Даже короткая дорога от остановки вымотала меня до предела. – Кожа у тебя просто ледяная.

– Меня просто тошнит.

– Почему ты тогда не осталась в постели? Почему о тебе никто не заботится? Что случилось?

Какие закономерные вопросы, но ни на один из них я не могу ответить правдиво.

– Мама умерла, – тихо говорю я. – А отец занят.

– Он работает на губернатора? – так же спокойно спрашивает она.

Я киваю.

– Мы обсуждали это, – шепчет она, – и то, можно ли вам доверять. Многие из нас догадывались об этом. Я проголосовала за вас, ребята, и рада этому. – Малия снова сжимает мою руку. – Никогда не забуду, что ты сделала для Яэля. То, что Уиллоу делает для Финолы. Наши поступки – единственное, что имеет значение. Неважно, откуда мы родом или кто наши родители.

Я чувствую такую усталость, что кладу голову ей на плечо и закрываю глаза. Но даже так не могу избавиться от стыда. Если бы в тот день Яэль ощущал себя лучше или остался один, я бы собрала у него время. Лучше бы Малия не голосовала за нас. Я пришла сюда, чтобы отнять время у Тристана.

Позади тихо скрипит дверь, и из всех людей к нам подсаживается именно он.

– Все в порядке? Мы скучали по тебе.

Неужели меня не было больше, чем одну ночь? Похоже на то, но я не решаюсь спросить.

– У Эйвери проблемы с желудком, – сообщает Малия.

Я провожу рукой по лицу и выпрямляюсь:

– Не обязательно вывешивать об этом объявление.

– Я и не вывешиваю. Пойду заварю тебе чай. – Она встает и оставляет нас одних.

– Финола весь вчерашний день не приходила в себя, – устало говорит Тристан. – Она умирает. И даже Уиллоу не может ничего сделать.

– Нет, не может, – признаю я. Он заслуживает знать правду. – Она лишь отсрочивает конец. Без лекарств из Нариссоса... – А я больше не могу их принести.

Тристан смотрит на опустевший выжженный сад. Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы. Некоторое время мы просто молча сидим. Говорить тут нечего. Жизнь человека ужасно коротка.

– Джуна все еще у Сэйнта?

– Сейчас нет. Но хотела вернуться к обеду. Надеюсь, она вернется. Он ныл все время, пока ее не было. Это невозможно выносить.

Я перевожу на него взгляд и замечаю, как по его щеке катится слеза. Я боюсь за него. Боюсь того, что с ним станет, если Финола умрет. Что-то подсказывает мне, что он уже не будет таким сильным, как раньше. Потеря ее сломит его окончательно.

Из-за москитной сетки доносится звон посуды.

– Пойду помогу ей. – Я пытаюсь вырвать руку, но Тристан крепко удерживает ее.

– Я знаю, кто ты, – произносит он едва слышно.

Я сглатываю. Мне так надоело врать, поэтому просто спрашиваю:

– Откуда?

Тристан коротко, почти горько смеется, словно надеялся, что я начну отпираться.

– Мой дед был профессором древней истории. Он всю свою жизнь посвятил изучению мифов и их возможной подлинности. Под конец коллеги считали его сумасшедшим. Сейчас уже никто не верит, что боги когда-то существовали. – Он смотрит на меня непреклонным взглядом. – И не смей мне врать.

Он задирает рукав моего свитера, обнажая линии времени, не слишком яркие, но вполне заметные.

– Его считали безумцем, потому что он до самой смерти утверждал, что боги могут повелевать временем. Я вырос на этих историях. Будучи всего лишь мальчишкой, слушал их затаив дыхание. Потом стал презирать деда за то, что он выставлял всех нас на посмешище. Именно из-за него я выбрал математику. Это наука с четкими правилами. – Тристан поднимает рукав еще выше и проводит пальцем по моим линиям. – Что они означают? И почему вы крадете у нас время?

Я должна испугаться. Но после смерти Калипсо и встречи с Минасом страха во мне не осталось. Просто не хочется, чтобы Тристан возненавидел меня. Я и так на пределе.

– Мы не крадем время, – медленно говорю я. – Мы называем это сбором. Мы защищаем время от вашего расточительства. Оно не бесконечно.

– Сбор, – повторяет он. – Насколько я понимаю, сбор – это когда ты сам что-то вырастил, выносил, а потом собрал. Вы же ничего подобного не делаете. Просто ждете, пока кто-то отвлечется. А ты хоть раз задумывалась, что, может быть, именно в этот момент человек нуждается в своем времени больше всего? У нас и так куча проблем. С чего ты взяла, что имеешь право судить нас? – спрашивает Тристан с безжалостной суровостью, изучая меня, словно насекомое под микроскопом. – Когда я был ребенком, дед пугал меня вами. Говорил, что если буду бездельничать, то вы придете и заберете мое время.

– Мы не собираем время у детей. Мы берем только то, что вы не используете, – пытаюсь я объяснить.

Он приподнимает бровь, но отпускает мою руку.

Я подтягиваю колени к груди, чувствуя облегчение от того, что он теперь знает правду и мне не нужно больше врать.

– Ты рассказал об этом другим?

– Нет. Ты поэтому здесь? Чтобы забрать у нас время? – спрашивает он прямо. – Ты украла его у Финолы?

– Нет! – выпаливаю я. – Я бы никогда не забрала время ни у нее, ни у Малии, ни у Сэйнта.

– Но у меня – да? – Его голос звучит почти беззвучно.

Раньше я бы солгала, чтобы достичь цели. Но Тристан умен и в любом случае уже все понял.

– Ты – мое экзаменационное испытание.

– Что это значит? – Теперь в нем говорит ученый. Он хочет услышать факты, прежде чем сделать какой-то вывод. Наверное, если бы я призналась, что должна собрать время у его друзей, он бы меня тут же убил. Но пока побеждает любознательность.

– Я собирательница, – начинаю я. – Моя задача – собирать время. Всегда понемногу, никогда – слишком много. И только в те моменты, когда вы его не цените.

– А откуда ты знаешь, ценим мы его или нет?

– Я чувствую. Это мой дар.

Он выжидательно молчит, словно этого объяснения ему недостаточно.

– В конце обучения нам назначают одного человека, – поспешно продолжаю я. – Тебя выбрали для меня.

– Ты уже что-то забрала у меня?

Я качаю головой:

– Нет. Ты хорошо оберегаешь время. Я полагаю, все дело в том, что ты не хочешь терять ни секунды с Финолой. Но есть еще кое-что... Ты используешь свое время не только на себя, но и отдаешь его другим.

Он глубоко вздыхает:

– Я не знаю, как жить, если ее не станет. Все изменится.

– Ты будешь проживать каждый день заново, – осторожно говорю я. – Ты будешь нужен ее братьям. Ты будешь помнить ее. Ту жизнь, что вы разделили вместе. – Еще пару недель назад я бы не произнесла этого вслух. Прошлое должно оставаться в прошлом, но разве воспоминания – пустая трата времени? Я и сама постоянно вспоминаю прошлое. Я растираю лицо руками. Джуна однажды спросила меня об этом и оказалась права. Вот в чем смысл экзамена – не в том, чтобы собрать время у тех, кто не дорожит им, а в том, чтобы доказать свою верность. Оставаться верной декретам, даже когда это трудно или невозможно. На самом деле я уже провалила эту проверку, но не жалею.

– Могу я еще раз посмотреть? – прерывает Тристан мои мысли.

Я ненадолго замираю, а потом закатываю рукава тонкого свитера. Он снова проводит кончиками пальцев по линиям времени. Когда Аттикус трогал их, у меня шли мурашки по телу и казалось, что он прикасается к моей душе. Сделает ли он это еще когда-нибудь?

– Красиво, – говорит Тристан. – А ты можешь вернуть время назад? Можешь отдать Финоле то, что возьмешь у меня?

– Нет, – шепчу я в ответ, и мое сердце сжимается от боли, когда я слышу надежду в его голосе. – Это абсолютно невозможно.

– Ей нужно еще немного времени, – умоляет Тристан. – Пока я не найму контрабандиста, который добудет лекарство. Пожалуйста, Эйвери. Возьми все мое время. Я отдам его добровольно, если только ты дашь его ей.

Я встаю.

– Это так не работает, – быстро говорю я. Хотя почему, собственно, и нет? Вопрос вполне справедливый. – Мне пора.

– Но ты только что пришла. Ты должна ей помочь. – Тристан тоже поднимается и возвышается надо мной на целую голову. До сих пор ему удавалось держать свои эмоции под контролем, но сейчас он близок к тому, чтобы потерять самообладание.

– Я не могу, – выдыхаю я и иду прочь, но он следует за мной. Надо было солгать. Финоле, вероятно, оставалось жить всего несколько часов, и это разрывает его изнутри. Меня же убивает то, что я вижу его в таком отчаянии. Я сворачиваю за угол, но он хватает меня за руку и прижимает к стене.

– Возьми у меня сколько нужно, – рычит он. – И отдай ей, черт побери. – Его хватка усиливается, и он давит на раны, нанесенные лентами времени. Я подавляю стон. Его кадык дергается вверх-вниз, дыхание сбивается, а потом между его ресницами появляется слеза. – Я готов умолять, если хочешь.

– Не нужно, – шепчу я. Совсем недавно он потерял своего лучшего друга. Теперь должен отпустить еще и Финолу. Он хороший человек и заслуживает того, чтобы прожить до старости вместе с любимой. Но это не в моей власти, и я хотела бы, чтобы он понял это. Я кладу свободную руку ему на шею, и он прижимается своим лбом к моему.

В его глазах таится бездна отчаяния.

– Я больше не выдержу, – шепчет он. – Слышишь? Не могу смотреть, как она умирает. Я должен отпустить ее, но не могу. Но и смотреть, как она уходит, невыносимо. – Его лицо искажается от боли, словно он готов разрыдаться прямо сейчас.

Я обнимаю его, и он кладет голову мне на плечо. Дрожь проходит по всему его телу, а в следующую секунду он обхватывает меня руками.

– Все будет хорошо. – Я прижимаюсь к его теплой загорелой шее и успокаивающе поглаживаю светлые волосы. – Она будет вечно жить в твоей памяти. Ты не забудешь ее. Она всегда будет частью тебя.

Он дрожит в моих руках, и, пока держу его, чувствую время. Эти ощущения отличаются от обычного сбора. Больше похоже на открывшуюся дверь. Дверь, через которую мне нужно просто войти и взять время. Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что происходит. Он отдает мне свое время добровольно. Не знала, что так можно.

– Эйвери... – тихо говорит он. – Возьми. – Потом его губы касаются моей кожи. Он скользит ртом по моей шее, щеке, уголку рта.

Все это неправильно: и эти поцелуи, и время, которое втекает в мои линии. И хотя это ошибка, я держу его, успокаиваю, позволяю ему забыться на мгновение. Его губы нежно прижимаются к моим, и его время перетекает в меня. Он крепче сжимает мою талию, когда я пытаюсь закрыть эту дверь. Я должна остановить это. Мои линии уже покалывают, как ото льда и пламени одновременно.

– Прекрати, Тристан! – выпаливаю я. – Это не сработает. Я не знаю как.

Эти слова приводят его в чувство. Он напрягается и резко отстраняется от меня. Грудь поднимается и опускается от частого дыхания, а лицо пылает.

– Нет, – упрямо отвечает он. – Ты можешь это сделать. Просто не хочешь. Отдавать и забирать – две стороны одной медали.

– Мне очень жаль, – шепчу я, обхватывая себя руками. – Больше, чем ты можешь представить.

Но он меня не слушает.

– Ты забрала мое время, да? Я это почувствовал. Отдай его Финоле. – Он проводит пальцами по волосам.

– Это невозможно.

– Тогда вы просто воры. Подлые, лживые воры. Ты вернешь это время Финоле.

Тристан отдал мне время добровольно. Я даже не знала, что такое возможно. Теперь оно обжигает меня изнутри чужим, болезненным огнем.

– Тебе не стоило этого делать, – говорю я в панике.

– Это твой экзамен, не так ли? Ты бы все равно его забрала, просто без моего на то согласия. Теперь вдруг проснулась совесть?

– Да. – Мне хочется сказать больше. Объяснить, что если бы могла, то спасла бы Финолу. Но это только вселит в него несбыточную надежду.

– Убирайся, – рычит он. – И больше сюда не возвращайся. Никогда. Ни ты, ни твои друзья. Вам здесь теперь не рады. Забирай мое время. Без Финолы оно мне не нужно.

Его слова ощущаются как пощечина.

– Вы последние сволочи. Вы используете нас. – Тристан делает шаг ко мне, затем еще один. Я вжимаюсь в стену. Он снова нависает надо мной, хватает руку и задирает рукав свитера. Мои линии времени пылают темно-красным. В его глазах сверкает ярость, холодная как лед. Тристан заносит руку, и на мгновение я думаю, что он ударит меня. Но вместо этого он обрушивает кулак на стену рядом с моей головой, а затем скрипит зубами от боли.

– Никогда больше не попадайся мне на глаза, – требует он. – Держись подальше от Финолы. Заберешь у нее хоть секунду – я убью тебя. – Голос у него ледяной. Он не шутит. Следующей встречи я не переживу. Тристан разворачивается и уходит. Я сползаю по стене на землю и закрываю лицо руками.

Я получила его время и все равно провалилась по всем пунктам. Моя гордыня сгубила меня. Я сдам это время – как-нибудь потом. Мне не нужно, чтобы кто-то подтвердил его объем. Его более чем достаточно, чтобы пройти экзаменационное испытание и выйти победительницей. Но мне никогда еще не было так наплевать на все это. Я причинила боль честному, хорошему человеку. И никогда не смогу это исправить.

– Я отведу тебя к башне, – раздается голос, и я поднимаю голову. Аттикус сидит на корточках передо мной. Его лицо совершенно ничего не выражает. Еще один человек, который меня ненавидит. Он протягивает мне руку, но я не беру ее. Видел ли он поцелуй?

– Как Икар? – спрашиваю я, когда мы идем к выходу. Я никогда больше не увижу этих людей. Я с дрожью выдыхаю. Казалось, после смерти Калипсо сердце уже не может разбиться сильнее. Но я ошибалась. Я буду скучать по обитателям этой виллы. По их мужеству, самоотверженности, чувству юмора и желанию жить, как бы тяжела ни была жизнь.

– Он потерял мать. – Больше Аттикус ничего не говорит. Но этого и так достаточно. Хорошо, что ноги еще держат меня, потому что все остальное тело угрожает развалиться. Я хочу свернуться в клубочек и исчезнуть. Но ошибки так не исправишь. С этой виной мне теперь придется жить.

– Я собиралась сегодня полететь в Нариссос и достать лекарство для Финолы, – тихо говорю я, пытаясь нарушить ужасную тишину, воцарившуюся между нами. – Мне кажется, я виновата не только в смерти Калипсо, но и в том, что Финола умирает.

Аттикус не отвечает. Просто прячет руки в карманы. Почему он все еще здесь?

52

– Привет, – приветствует меня Никос и берет под руку. На обратном пути Аттикус не проронил ни слова, а как только мы добрались до башни, тут же ушел. – Мне так жаль насчет Калипсо. Я хотел навестить тебя, но никого не пускали. Только Уиллоу разрешили к тебе заглянуть – и то ненадолго.

– Почему?

– Потому что ты была без сознания и... – Он запинается. – Никто не знал, выживешь ли. Как ты себя чувствуешь? Когда Аттикус вернул тебя в гнездо, твои линии времени полностью исчезли. Ты должна была умереть. Петрос и Эстия лично лечили тебя, не отходили ни на шаг. Так распорядился твой отец.

– Мне нужна твоя помощь, – шепчу я.

– В чем дело? Что произошло там, наверху? Ты все еще бледная. То, что ты пережила...

– Все это неважно. – Я слегка опускаю ворот свитера, обнажая линии времени, и он тихо присвистывает.

– Впечатляет. Такими темными я их еще не видел. Это работа Петроса и Эстии?

– Нет. Это время Тристана. Он отдал его мне.

– Добровольно? – Глаза Никоса за стеклами очков округляются.

– Нет. Я украла его. – Я впервые употребляю такое слово по отношению к тому, чем занимаюсь. Потому что, даже если он сам открыл передо мной дверь, я не должна была в нее входить. Это время никому из нас не принадлежит.

– Эйв, – тихо говорит Никос. – Это твое предназначение. Ты его не выбирала. Не противься судьбе. Все это ты делаешь только ради защиты нашего народа.

– Это все равно неправильно. – Но откуда ему знать? Никос всего лишь распределяет собранное нами время. Он видит людей, только когда мы ходим в «Никс». В противном случае он вряд ли покинет башню. Знает ли он, как они живут, какие жертвы приносят? Только Уиллоу, Джуна и Роуэн были со мной на вилле, но мы почти не говорили о том, каково там растить и защищать детей. – Я должна вернуть ему это время. Я не верю, что это дорога в один конец. Тем более если человек сам открывает дверь.

– Твои линии выглядят очень мощно. Ты должна сдать его в архив. Хотя бы какую-то часть. Тогда ты официально сдашь экзамен.

Неужели он не слышал меня? Я не хочу это время.

– Пока оставлю его у себя. Завтра принесу.

Никос с сомнением смотрит на меня.

– Поверь мне, ты не сможешь его вернуть. Я знаю, что ты этого хочешь, но это невозможно.

Это мы еще посмотрим. Я позволяю ему обнять себя, а затем ухожу из архива. Я найду способ, даже если все остальные сочтут меня сумасшедшей.

Следующие несколько часов я провожу в библиотеке, просматривая полки одну за другой. Но все безрезультатно. Стиснув зубы, я продолжаю поиски, даже когда рана снова начинает болеть, линии времени жечь, а я чувствую жажду и голод. Мне нужно найти зацепку. В какой-то момент хлопает дверь. Я сижу на полу между двумя рядами полок, окруженная кипами книг. Их я уже пролистала. Ноги онемели, а глаза наверняка горят красным от пыли, покрывающей все вокруг.

– Эйвери? – зовет меня Джуна. Она взволнована – я слышу это по тому, как она выкрикивает мое имя. Уиллоу что-то отвечает ей, но я не разбираю слов. – Прячешься тут, да? – На этот раз ее крик звучит еще громче. – Вылезай, трусиха!

Я со вздохом поднимаюсь, перешагиваю через книги и прохожу к началу ряда.

При виде меня Уиллоу ахает. Наверно, я выгляжу ужасно. Сегодня не самый лучший день.

– Что ты натворила? – спрашивает Джуна, подбегая ко мне. Ее глаза скрыты за темными стеклами очков, но покрасневшие щеки и кончик носа выдают ее. Она... она что, плачет? Невозможно...

Она злится из-за того, что я потеряла Калипсо?

– Оставь ее в покое, – требует Уиллоу, берет мою правую руку и осматривает ее. Свитер я давно сняла, оставшись в одной только майке. Теперь каждая моя линия времени у всех на виду, но они изменились. Все еще темно-красные, но с множеством тонких разветвлений, похожих на сеть тончайших вен. – Никогда такого не видела, – говорит Уиллоу, осторожно касаясь повязки на ране. – Болит?

– Да.

– Странно. Столько времени должно было исцелить тебя.

– Это не мое время, – отвечаю я и выдергиваю руку.

– Что значит «не твое»? Ты же его собрала. Значит, оно твое, пока не сдашь в архив.

– Я не буду его сдавать. Оно принадлежит Тристану.

– С ума сошла? – резко спрашивает Джуна. – Почему он больше не пускает нас на виллу?

– Он знает, кто мы такие. Думает, что мы были там только для того, чтобы украсть их время.

– Мы не крадем время.

– Вы – нет. А я – да. Он просил отдать это время Финоле, а я не знаю, как это сделать.

Это лишает их дара речи.

– Ты поэтому здесь? – интересуется Уиллоу, и в ее голосе я слышу сочувствие. – Ты должна лежать в постели и отдыхать.

Я сглатываю:

– Позже.

– Уиллоу помогала Финоле, я никого из них даже пальцем не тронула. Почему Тристан наказывает и нас тоже? – Джуна упрямо вскидывает подбородок.

Поверить не могу, что она задает этот вопрос.

– Ты тратишь время, которое мы собираем. Получаешь больше нас. – Я не могу подавить горечь в голосе. – Ты всегда получала выгоду из того, что я делаю.

Джуна прикусывает губу.

– Ты понимаешь, о чем я, – упрямо говорит она.

– Нет, не понимаю. Прости, если помешала тебе с Сэйнтом. Уверена, ты быстро найдешь ему замену.

Она снимает очки. Глаза у нее действительно красные, и теперь она прищуривается. В них вспыхивает ярость:

– Я не из тех, кто утешается в постели. Я не такая потаскуха, как Роуэн.

– Спасибо за комплимент, – раздается голос у двери. – А я просто решил проверить своих любимых девчонок. – Роуэн подходит к нам, даже не взглянув в сторону Джуны.

– Я же права. Ты спишь с Клио прямо на глазах у Уиллоу, хотя прекрасно знаешь, что она в тебя влюблена.

– Джуна! – возмущается Уиллоу. – Он волен поступать как захочет.

– И поступает! Он даже не потрудился отпраздновать с тобой сдачу экзамена. И это после трех лет дружбы.

– Он хотел наладить отношения с новой когортой. Я это понимаю, – твердо говорит Уиллоу.

– Чушь!

– Джуна, хватит, – прошу я. – Просто замолчи.

– Почему? Он налаживал отношения вовсе не с когортой. Раскрой глаза. Все это время он кувыркался в постели с Клио. Они даже в город ни разу не выходили.

Щеки Роуэна краснеют, когда Уиллоу поднимает на него взгляд:

– Это правда?

Он засовывает руки в карманы брюк.

– Да. – Потом он быстро поворачивается ко мне: – Как ты?

Нижняя губа Уиллоу дрожит.

– Мне нужно кое-что закончить, – выдавливает она. – Увидимся позже. – С этими словами она быстро уходит, но я вижу, как трясутся ее плечи.

– Может, я и потаскуха, – рычит Роуэн, глядя Уиллоу вслед, – но ты – эгоистичная ведьма. Я никогда не хотел причинять ей боль, а ты только что это сделала.

– Отвали, – огрызается Джуна и уходит, гордо подняв голову.

Не верится, что все это происходит на самом деле. Как мы теперь восстановим отношения? Неужели все разваливается?

– Тоже хочешь прочитать мне лекцию? – раздраженно спрашивает Роуэн у меня. – Я просто хотел узнать, как ты себя чувствуешь.

Ну хоть кто-то.

– Прекрасно. Все отлично, – лгу я.

Он фыркает:

– Ну и отлично. Сплошной бардак. Сразу после Бала я улетаю в Бакту. Я собирался танцевать с вами всю ночь напролет, но, похоже, только что потерял двух партнерш.

Я похлопываю его по руке:

– Как только ступишь в зал, у тебя не останется и свободной строчки в бальной книжке^[6]. Еще и королем Бала станешь.

– Раз у тебя хватает сил язвить, значит, все не так плохо. Даже смерть твоей кобылы этому не помеха.

Я застываю на месте. Он правда сказал это вслух?

– Прости. Прозвучало ужасно. Мне очень жаль Калипсо. – Он шагает ко мне, но я отступаю.

– Лучше уходи, пока не наговорил еще больше глупостей. Я хочу вспоминать эти три года с теплом. Но сейчас это сложно. – Я разворачиваюсь и возвращаюсь к рядам полок, где недавно сидела.

– Эйв! – кричит мне вслед Роуэн. – Прости меня!

Я машу ему рукой, но не оглядываюсь.

– Да-да. Не переживай. Я крепкая.

– Черт, – бормочет он, но не идет за мной. Через несколько секунд я слышу, как его шаги удаляются.

Это пустая трата времени. Мне нужно найти того, кто сможет ответить на все мои вопросы.

53

– Эйвери, – приветствует меня профессор Глаукос. Она как раз закончила лекцию для первого курса, и аудитория постепенно пустеет. Никто из рекрутов даже не смотрит в мою сторону, никто не шепчется. Все это считается пустой тратой времени. Здесь по-прежнему строго придерживаются наших декретов. По крайней мере на людях. – Почему ты здесь, дитя мое? – спрашивает она, когда мы остаемся вдвоем. – Я слышала, что случилось. Мне так жаль твоего пегаса. И очень жаль, что ты не смогла стать штормовиком. Но поверь мне, служить своему народу как собирательница далеко не худшая участь. У каждого из нас есть своя задача и свое место.

– Я знаю. Просто надеялась на большее.

– Для себя? Или для своего народа? – звучит ее точный, проницательный вопрос.

Я прикусываю нижнюю губу. Вот он, главный вопрос. Вопрос, на который сейчас я не могу ответить с чистой совестью. Скорее всего, я просто хотела доказать отцу, Аттикусу, да и себе самой, на что способна. Цену за это заплатила Калипсо.

– Сейчас это уже не имеет значения, – говорю я. – Я здесь не ради этого. – Я подхожу к ее столу и закатываю рукава, показывая свои линии времени. Они еще больше разветвились.

– Ох... – Она прикрывает рот ладонью и одновременно качает головой. – Почему ты пришла ко мне? Покажи это целительнице.

– Не могу. Она заставит меня немедленно сдать время в архив. А оно не мое. Я хочу вернуть его обратно.

Профессор берет меня за руку и ведет к двум стульям, на которые мы садимся.

– Ты знаешь, что это невозможно, Эйвери. Я никому не скажу, что ты вообще об этом задумалась. Наши декреты в этом вопросе предельно строги. Даже твой отец вынужден будет отречься от тебя.

– Но...

Она поднимает руку. Вся теплота и доброта исчезают с ее лица, уступая место суровости. Я впервые вижу ее такой.

– Никаких «но». Возврат времени под строгим запретом. Это противоречит самой сути того, во что мы верим. Я всегда выступала за то, чтобы вы, ребята, знали об этом больше. Представляешь, сколько мне лет?

Я качаю головой:

– Нет.

Могла бы и не приходить. Она все еще крепко держит мою руку.

– Три десятка декад.

– Больше, чем моему отцу, – удивленно выдыхаю я.

– Да. Прежде чем начать преподавать, я была целительницей. Верховной Целительницей, если быть точной. Жила в главной башне Эгиса. Правила у нас были очень жесткие. Никто не осмеливался ослушаться приказов воздушного командира, но мы все равно потеряли свой мир, отдав его айонам.

Значит, она в курсе.

– Мне пора, – поспешно говорю я и пытаюсь подняться, но профессор не отпускает меня.

– Не делай глупостей! Люди не заслуживали времени. Хронос никогда не должен был давать им его.

Я вхожу в лифт. Ее слова, резкие и пугающие, все еще звенят у меня в голове.

Профессор Немеа уже стоит внутри, прислоняясь к стеклянной стене, и кивает мне.

– Беседовали с Электрой, мисс Асланидис?

– Да. А что?

– Выглядите немного потрясенной. – Тон его голоса такой же надменный, как и взгляд, устремленный на меня.

Я поспешно натягиваю рукава до самых пальцев.

– Вам показалось.

– После последних событий это было бы неудивительно.

– Вы о том, что я потеряла пегаса?

– Нет. Я о том, что воздушный командир приказал Аттикусу Мэверику вернуться, причем в самый критический момент, и что он доверил ему подготовку к экзамену своей драгоценной дочери.

Я моргаю, стараясь не выдать эмоций. Немеа не входит ни в ближайшее окружение моего отца, ни в Совет Акинфоса, но, по-видимому, знает больше, чем следовало.

– Аттикус – сын его лучшего друга, а Гарет – герой. Он пожертвовал собой ради нас всех, – повторяю я официальную версию. У меня нет времени на разговоры. Неужели этот проклятый лифт не может ехать быстрее?

– Конечно, – кивает профессор Немеа. – Он герой, а сын пойдет по его стопам. Вы уже выполнили свое экзаменационное испытание как собирательница? – меняет он тему.

– Да, – вру я, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, в то время как он спокоен как удав.

– Прекрасно. Тогда позвольте дать вам совет, даже если вы не хотите его слышать.

Я смотрю ему прямо в глаза. Его тонкие губы кривятся в подобии улыбки.

– И что за совет?

– Не делайте ничего, о чем потом пожалеете. И не позволяйте себя использовать. Никому.

Я хмурюсь, но не успеваю расспросить его об этом. Лифт внезапно останавливается, и профессор Немеа выходит не оборачиваясь.

Я покидаю башню, потому что не могу находиться внутри, и бесцельно брожу по улицам города. Мне больше некуда идти. Чувствуют ли люди грядущие перемены? Воздух сейчас грязнее, чем когда-либо раньше. Даже недавние дожди не помогли. Приближающийся вечер не приносит ни прохлады, ни облегчения. Я сажусь на автобус до Неа, хотя Тристан запретил мне возвращаться на виллу. Но я не знаю, куда еще мне идти. Так что я направляюсь на рынок, где торговцы уже сворачивают палатки, и покупаю сладости и фрукты для детей. Даже если он не пустит меня, я хотя бы оставлю угощения у входной двери. Это самое меньшее, что я могу сделать. Будто пытаюсь откупиться от чувства вины. Пока я иду в сторону виллы, мысли снова и снова возвращаются к друзьям. Три года мы были неразлучны. Но учеба – это легко. А вот это наша первая настоящая проверка. Я не хочу терять ни одного из них. Интересно, попадет ли кто-то из них в список хронистов, которым разрешено покинуть Этернити? Когда отец отправит избранных через тоннель? Будут ли среди них Эмбер и Персиваль? Нужно что-то придумать. Джуна должна успеть хотя бы попрощаться с Сэйнтом.

К тому моменту, когда я вхожу в сад, уже темнеет. В двух окнах горит свет, и я вижу темный силуэт в комнате Сэйнта. Я надеюсь застать на кухне Малию, чтобы просто передать ей покупки – и ничего больше.

Услышав голоса, я сворачиваю за угол. Сэйнт и Тристан спорят, но при этом первый звучит расстроенно, а второй – устало. Я замираю, не зная, стоит ли вмешиваться или нет. Решение за меня принимает черный дым, который окутывает меня и прижимает к стене. Я даже не сопротивляюсь нападению Минаса.

– Чего тебе? – прошипела я, слишком разгневанная, чтобы бояться.

– Мне просто любопытно, что ты будешь делать теперь, когда твой маленький план провалился? – Его лицо появляется из дыма.

– Могу спросить тебя о том же.

Его губы изгибаются в кривой усмешке, но совсем не веселой.

– Я поиграю с тобой.

– Прекрасно. Тогда хоть один из нас повеселится.

– М-м, – протягивает Минас, и я чувствую, как кончик его пальца скользит по моей щеке. Медленно, но с холодной уверенностью он спускается по подбородку, шее, прямо к вороту свитера. Без предупреждения Минас наклоняется и утыкается лицом в изгиб моей шеи.

Что он делает? Вся кожа покрывается мурашками.

– Столько времени... – мурлычет он. Я вздрагиваю от легкой боли, а потом его губы касаются моей кожи.

Я не могу пошевелиться, как будто он парализовал меня. Только через секунду понимаю, что он вытягивает из меня время. Я собираю всю свою волю в кулак, выдергиваю руку из его тисков и отталкиваю. Мне удается это, потому что он не настороже. В тот же момент меня охватывает ужас. Что он сделает со мной дальше?

Но он лишь ухмыляется и облизывает губы. Дым все еще клубится вокруг него.

– Твои линии были на грани разрыва. Я просто хотел немного облегчить твое состояние. Пожалуйста, не благодари.

– Значит, ты не жадный до времени монстр, а милосердный самаритянин? – выпаливаю я. Мне нужно увести его отсюда. Он находится слишком близко к тем, за кого я теперь чувствую ответственность. А что, если айоны бессмертны только потому, что высасывают время у людей? Ужасная мысль!

– Никто бы и не подумал приписывать мне благородные мотивы, – отвечает Минас, склонив голову набок, будто пытаясь узнать мои мысли.

– Когда вы собираетесь захватить этот мир? – спрашиваю я прямо. – Ты что-то вроде авангарда?

Он смеется тихо и гортанно, и этот смех странным образом проходит сквозь меня вибрацией.

– Может быть. Зачем мне рассказывать тебе об этом? Гораздо интереснее наблюдать, как вы пребываете в неведении и проживаете каждый день так, будто он последний. Вы ведь так и делаете, да?

Он издевается надо мной. Я больше ничего не узнаю. Но мне и не нужно.

– Я хочу вернуть человеку время, – выпаливаю я. – Ты не знаешь, это возможно?

Взмах крыльев – и окутывающий нас дым рассеивается. Минас предстает передо мной во всем своем величии. Он снова склоняет голову набок, и в его взгляде загорается любопытство.

– Я все знаю, – медленно отвечает он. Заносчивый ублюдок! – Конечно, возможно. Все вокруг течет то в одном направлении, то в другом.

Я начинаю дрожать от волнения.

– Как это? – выпаливаю я.

– Ты совсем меня не боишься? – вместо ответа спрашивает он.

– А тебе этого хочется? – Я вскидываю подбородок. – Тогда жаль тебя разочаровывать. Ни капельки.

Он смеется. Удивительно, но в этот раз смех звучит тепло.

– Кажется, я еще ни разу не встречал такую женщину, как ты, – замечает он.

– Таких, как я, больше нет. Скажи, что мне нужно сделать. – Я парализована от страха, но никогда в этом не признаюсь. Пусть играет со мной, если это доставляет ему удовольствие. Я не питаю иллюзий – это не спасет меня, когда он решит наконец покончить со мной.

Минас тянется к поясу и что-то достает. В темноте сверкает сталь.

Я отшатываюсь, но позади меня только стена дома. Я зашла слишком далеко. Он убьет меня прямо сейчас.

– Боишься все-таки? – с вызовом спрашивает он.

Я качаю головой. Слишком резко, чтобы это выглядело убедительно.

– Маленькая лгунья. – Он двигается столь стремительно, что я едва успеваю заметить. В следующее мгновение он хватает меня за руку и вкладывает в нее прохладную рукоять ножа. – Рукоять сделана из закаленного оникса, а лезвие – из стократно кованого серебра, – шепчет Минас. – Ни в одной галактике ты не найдешь оружия мощнее. Если ты и правда такая смелая, как я думаю, тогда разрежь им одну из своих линий времени, желательно ближе к пульсу. А потом проделай то же самое с тем, кого хочешь одарить. Время найдет свой путь.

– Ты давал такой же совет повстанцам? Поэтому они режут наши линии? Ты обманываешь меня?

Его губы слегка подергиваются.

– Вот сама и узнаешь, дорогая.

Я задерживаю дыхание, когда он снова прижимается губами к моей шее и коротко, но резко всасывает кожу. Меня передергивает от ужаса.

– Какая бездарная трата времени! Но кто я такой, чтобы отказывать тебе в твоем самом большом желании? – бормочет Минас и отстраняется, растворяясь в клубах дыма. Если бы не нож в руке, я бы решила, что все это мне померещилось.

Тристана и Сэйнта не видно, когда я, пошатываясь, обхожу виллу и поднимаюсь по лестнице. Кинжал сжимаю так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я не должна доверять Минасу. Почему он вообще решил мне помочь? Все это не имеет никакого смысла. Может быть, это вообще неправда и я убью Финолу? Меня тошнит от ужаса, но вместе с тем в груди зарождается надежда.

Не успеваю я дойти до верхней ступени, как сетчатая дверь открывается. На пороге появляется Тристан, скрестив руки на груди.

– Я же ясно сказал, тебе здесь не рады.

– Трис. – Рука ложится ему на плечо, и Малия отодвигает его в сторону. – Она больше не просыпается, – тихо говорит она мне. – Он нашел контрабандиста и отдал ему все наши деньги. Но он не успеет вернуться с лекарством вовремя.

Тристан выглядит виноватым. Я заглядываю в окно. Сэйнт сидит за длинным столом с пятью детьми и двумя взрослыми.

– Я пришла, чтобы помочь ей, – говорю я твердым голосом. – Поэтому ты должен впустить меня.

– Что ты задумала? – Он мне не верит.

– То, о чем ты просил. Я дам ей время, пока не принесут лекарство.

– Ты утверждала, что не можешь. Что изменилось?

Сэйнт подходит к двери.

– Джуна тоже здесь? – спрашивает он.

Я качаю головой:

– Она злится, потому что из-за меня ее больше сюда не пускают.

– Из-за тебя? Этот идиот все-таки запретил ей приходить? В мой дом, между прочим, – добавляет он.

Я не хочу, чтобы они тоже поссорились. Их и без того ждет тяжелое будущее. Тяжелее, чем жизнь, которую они ведут сейчас. Им придется держаться вместе, никто не вынесет это бремя в одиночку.

– Если Тристан меня впустит, я все исправлю.

– Как? – Он хмурится, и я не знаю, что на это ответить. Тем не менее Тристан уже отступает в сторону. – Поднимайся, – приказывает он.

Сэйнт касается моего плеча. Он все еще бледен, но пытается поддержать и вступиться за меня.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, пока мы поднимаемся по лестнице. Все здесь мне до боли знакомо, но я понимаю: это мой последний день в этом доме.

– Бывало и лучше.

– Тебе нельзя возвращаться в шахты. Вам всем пора уходить, – поспешно добавляю я. – Акинфос больше небезопасен. – Остальной мир тоже, но об этом они узнают достаточно скоро.

– И куда нам идти, не подскажешь? – шипит Тристан.

– Нет. – На самом деле вилла все еще остается самым безопасным местом для них, но никто не знает, что айоны делают с людьми. Скольких они оставят в живых? Скольких обратят в рабов?

Тристан открывает дверь в свою комнату. Финола неподвижно лежит на матрасе. Она выглядит так, будто давно умерла.

Я подхожу к ней и падаю на колени рядом. Ее грудь едва заметно поднимается и опадает.

– Оставьте нас.

– Ни за что, – отрезает Тристан. – Стой у двери, если она вздумает сбежать.

Сэйнт поднимает бровь, но закрывает дверь и прислоняется к ней.

– Чтоб было ясно, – он скрещивает руки на груди, – я защищаю Эйвери от тебя, а не наоборот.

– Спасибо, – киваю я. Когда он увидит, что я собираюсь сделать, он передумает. – Ты рассказал Сэйнту, почему запретил нам приходить? – спрашиваю я у Тристана.

– Нет, – отвечает он.

– Тогда не паникуйте. Ни один из вас. Иначе ничего не выйдет.

Сэйнт хмурится:

– Ты собираешься колдовать, что ли? Ты ведьма? Их всех разве не сожгли?

– Я не ведьма, и да, – отвечаю я, – совершенно бессмысленная, жестокая расправа – уничтожать женщин, которые имели особую связь с природой и обладали обширными знаниями о ней. Связь, которую большинство людей потеряли, когда им внушили, что технократический прогресс важнее и лучше тысячелетней мудрости. Поэтому теперь почти отсутствует терпимость, и никто не понимает необычные таланты и особые знания.

Я прерываю тираду, и Сэйнт тихо присвистывает:

– Понял. Это была очень эмоциональная речь, засчитано.

– Извини.

– Ничего. Так что ты собираешься делать?

Я смотрю на Тристана, сидящего по другую сторону матраса. У него аналитический склад ума, но он верит в сказки деда, потому что отчаянно боится потерять Финолу.

– Как уже сказала, я просто дам ей время. – С этими словами я вытаскиваю кинжал.

Тристан перехватывает мою руку, прежде чем я успеваю что-либо сделать, и вырывает нож. Затем коротко стонет и роняет его на одеяла.

– Почему он такой горячий? – Он встряхивает ладонь.

– Не понимаю, о чем ты. – Я поспешно хватаю нож. Рукоять из оникса холодная и гладкая, но лезвие исписано рунами. Я их не знаю и лишь надеюсь, что это не предупреждающие знаки. Я собираюсь совершить настоящее безумство и глупость, но это моя последняя надежда. – Или ты дашь мне попробовать, или я ухожу, – говорю я твердым голосом. – Решай.

Мы смотрим друг другу прямо в глаза. Во взгляде Тристана отражается тревога, но и вера тоже. Вера в то, что он не потеряет ее сегодня. Мне бы хоть каплю его оптимизма!

– Делай, что должна, – сказал он.

Я закатываю свой рукав и достаю руку Финолы из-под одеяла. Ее кожа прозрачная, словно стекло. Пульс слабо прощупывается, но он все еще есть. Она сражается за свою жизнь так же, как Тристан сражается за их любовь. Ни я, ни Аттикус так не боролись за наши отношения. Но это уже не имеет значения.

– Что бы ни случилось, не разрывайте нашу связь, – приказываю я. Когда Тристан кивает, я одним точным движением перерезаю самую широкую из моих линий времени, прямо от запястья до локтя, и молюсь, чтобы Минас не солгал. Серебряное лезвие скользит по моей коже, как по маслу. Но не причиняет ни малейшей боли. Края раны начинают светиться.

Сэйнт шумно выдыхает, но я не обращаю на него внимания. Вместо этого прижимаю лезвие к руке Финолы и повторяю разрез. Время сочится из-под моей кожи. Плотное и вязкое, оно струится подобно ртути и лениво двигается к открытой ране Финолы, как будто следуя зову. Не стекает по коже, а сразу впитывается. Я не могу отвести взгляд. Работает! Это на самом деле работает! С каждой густой каплей, вытекающей из меня и попадающей в нее, кожа Финолы наливается цветом. Время утекает из меня все быстрее и быстрее, и я чувствую, как мои линии пустеют. Дрожа всем телом, улыбаюсь Тристану, но он смотрит только на Финолу. Ее веки начинают дрожать, словно она хочет разлепить их. Щеки розовеют, а затем она делает глубокий вдох. Финола хлопает глазами, и по лицу ее катится слеза.

– Мне снилось, что я умираю, – шепчет она.

Тристан берет ее свободную руку в свою и целует кончики пальцев.

– Нет, не умираешь. Просто лежи спокойно.

Я уже почти не слышу его слова. Очертания комнаты расплываются перед глазами. Кто-то садится позади меня: я ощущаю чье-то теплое тело, но оно не согревает меня.

– Можешь остановиться, – говорит Сэйнт. – Закрой раны. – Кажется, он не боится меня и того, на что я, оказывается, способна.

Я хочу отдернуть руку, но не получается. Время продолжает течь в Финолу, создавая между нами нерушимую связь. Этот поток невозможно разорвать. Он не прервется, пока все мое время не перетечет в Финолу. Минас этого не сказал.

Сознание медленно ускользает, но Сэйнт продолжает держать меня.

– Мы должны разъединить их, – говорит он.

– А если все вытечет обратно? – отзывается Тристан. – Она просила не вмешиваться.

– Но Эйвери умрет, если мы ничего не сделаем.

Я пытаюсь сосредоточиться. В коридоре раздаются крики, а затем дверь ударяется о стену, сотрясая всю комнату.

– Эйв! – кричит Джуна. – Что вы делаете?! – Она хватает меня за руку.

Сэйнт что-то говорит ей, но я не понимаю ни слова.

– Что нам делать? – спрашивает Роуэн. – О чем ты вообще думала?

Я уже не могу ответить. Сил совсем не осталось. Никос и Уиллоу о чем-то спорят наперебой. Они все здесь. Снова вместе. Они преодолели свои разногласия и пришли за мной. Слезы текут по моим щекам. Я знаю, чувствую, что умираю, но, по крайней мере, не в одиночестве. Все хорошо. Я спасла Финолу. Когда я опустею, ее рана затянется.

Голоса в комнате становятся все громче, паника нарастает, но внутри меня воцаряется спокойствие. Похоже, в этот раз Минас не собирается меня спасать. Я бы хотела увидеть Аттикуса еще один раз. Поцеловать его напоследок и коснуться его кожи своей. Но мне этого не дано.

– Ее линии опустели, – слышу я Роуэна. После этих трех слов тишину пронзают рыдания. Кто-то гладит меня по щеке.

В голове раздается голос: «Не бойся. Позволь себе упасть. Ты ничего не почувствуешь».

Чьи-то теплые пальцы смыкаются на моих, и тогда я растворяюсь.

54

Прохладный свежий воздух ласкает мое лицо. Его запах смешивается с другим, более знакомым ароматом, исходящим от подушек, на которых я лежу. Аромат Аттикуса. Значит, я все-таки не умерла. Пальцы скользят по шелковистой ткани, и я натягиваю одеяло до самого носа. Постельное белье рекрутов жесткое и колючее, в то время как это мягкое, словно сон. Он здесь? Будет ли он обвинять меня? Я должна столкнуться с последствиями своих поступков и выяснить, правда ли Финола жива.

Я осторожно поворачиваю голову и открываю глаза. Полупрозрачные белые занавески колышутся у огромного панорамного окна. За ним простирается бескрайнее ярко-голубое небо. Я с трудом сажусь. Во всяком случае, я думаю, что это небо, потому что никогда раньше не видела такого оттенка. Одеяло соскальзывает с тела, когда я встаю и медленно подхожу к стеклянной стене. Не будь я так слаба от потери времени, то решила бы, что все это сон. Существует ли вообще загробная жизнь? Или я попала в рай? Но разве в раю валяются на полу грязные ботинки и использованные полотенца? Аттикус всегда был помешан на порядке. Я потираю лоб. Где же он?

Мои линии времени светятся мягким коралловым светом. Рана на предплечье затянулась. Я не рассыпалась в прах, когда моя жизнь истекла вместе со временем. Значит, я спасла Финолу? Тристан простил меня?

Одно из окон открыто, и я выхожу на балкон. Металл обжигает льдом мои босые ступни, я вскрикиваю и заваливаюсь вперед, но перила удерживают меня от падения. Я стою на балконе Башни Времени, и от увиденного у меня перехватывает дыхание. Передо мной раскинулось море. Аттикус отвез меня к морю. Глаза наполняются слезами. Должно быть, это башня Кимы. Но как он это устроил? И почему?

Но вода здесь слишком чистая и прозрачная. Небо слишком светлое, а море слишком безбрежное. На горизонте оно сливается с небом. Такого в Этернити больше нет.

Я крепче сжимаю пальцами перила, когда неподалеку от берега взмывает ввысь огромная синяя рыба, а затем еще одна. Они описывают плавную дугу в воздухе и снова исчезают под водой. Это вовсе не рыбы, а дельфины. Я читала о них. В Этернити они вымерли еще до моего рождения. Как и киты, как и множество других созданий, чью красоту и грацию человечество не ценило.

Я позволяю взгляду блуждать дальше. Чистейший белый песок блестит так, что ослепляет меня, и приходится прикрывать глаза рукой. За дюнами простирается трава и высокий зеленый камыш, а дальше я вижу леса. Так раньше называли местность, полную деревьев. Ничто не высохло и не умерло. Вдали играют дети в песке и строят песчаные замки. Другие плещутся в воде. Я наклоняюсь вперед. Под башней проходят две молодые женщины в свободных юбках, цветных футболках и босиком. Одна из них машет мне.

Понятия не имею, почему всегда представляла кайросианцев исключительно в черной форме и вооруженными до зубов. Но это еще хуже. По ним даже не скажешь, что они чудовища.

Всему этому есть только одно объяснение: Аттикус прыгнул вместе со мной. Я сделала это. Я в Инфинити!

Гнев пронизывает меня насквозь.

Пока они живут здесь, в этой роскоши и красоте, мы умираем просто потому, что они не хотят делиться тем, что принадлежит всем. Временем, которое Хронос даровал всем нам, даже своим братьям-предателям. Как Аттикус вообще может смотреть на себя в зеркало? Кайросианцы наказывают нас за грехи предков, а сами при этом купаются в изобилии? От этой несправедливости мое сердце начинает бешено колотиться. Я больше не могу смотреть на эту картину. Именно такого я желала для Финолы и ее братьев. Для Малии и Сэйнта. Кто-нибудь из здешних жителей работает в шахте? Смешно!

Я приближаюсь к комоду и выдвигаю верхний ящик. С каждым шагом моя решимость крепнет все больше. Кожаные штаны Аттикуса слишком велики, но спортивные штаны подойдут, если затяну шнурок потуже и подверну пояс.

Знает ли отец, что Аттикус прыгнул со мной? Кто-нибудь сказал ему? Я опускаю взгляд на руку. Кольцо все еще на пальце. Его никто не снял. Камень по-прежнему обращен на ладонь. Я с облегчением выдыхаю. Теперь я знаю, что надо делать, и не позволю ничему остановить меня. Нас должны выслушать. Минас не должен победить. А мой отец не должен делать тот страшный выбор, кого брать с собой в другой мир.

Я осторожно приоткрываю дверь комнаты. Коридор пуст. Или никто не ожидает, что я проснусь, или просто не считают меня угрозой. Правильно делают. Я не представляю опасности. Я просто хочу добиться справедливости для мира, который является моим домом. Я прохожу мимо лифта и вместо этого бегу к лестнице в конце коридора. Все Башни Времени – в этом и других мирах – построены по одному принципу, потому что когда-то мы все верили, что будем существовать мирно друг с другом. Еще когда хронисты и кайросианцы делили между собой миры.

Но эта башня светлее, теплее, гостеприимнее. Я ускоряю шаг. Мысль о том, что такое же возможно и для Этернити, воодушевляет меня. Однажды и у наших берегов будут снова плавать дельфины. Я поднимаюсь по лестнице далеко не так быстро, как хотелось бы. Силы по-прежнему не восстановились. На уровне, где располагаются апартаменты воздушных командиров, никого нет. Даже стражей не видно. Это странно. Я прохожу мимо гнезда, но избегаю заглядывать внутрь. Там все напоминает о Калипсо и Икаре. Глаза горят от слез. Если у меня все получится, тогда она, возможно, погибла не зря и Икар когда-нибудь простит меня.

Неужели Аттикус взял время из своего личного хранилища? Какие декреты здесь действуют? Его за это накажут? На какой риск он пошел, чтобы спасти меня? Или это был вовсе не риск? Может быть, меня просто используют, чтобы шантажировать отца? Учитывая все, что я знаю о жестокости кайросианцев, эта мысль не кажется фантастической. Но тогда они выставили бы охрану... или нет?

Аттикус, должно быть, вел двойную жизнь с тех пор, как в нем проснулся дар. Он жил и в этой прекрасной, богатой реальности, и в нашей, охваченной нуждой и нищетой. Как он мог смотреть, как гибнет Этернити, зная, что есть такая альтернатива? Смогу ли я когда-нибудь простить его за это? Злость подстегивает меня, заставляя ускорить шаг, и вскоре я добираюсь до вершины лестницы, ведущей в обсерваторию. До меня доносятся голоса и звон бокалов. Створки окна распахнуты, а я замечаю около трех десятков мужчин и женщин, стоящих на широком балконе. На них нет формы. Только мантии – яркие и цветные, как у наших ученых. Я оглядываю толпу и тут вижу его. Аттикус стоит рядом с Сереной и высоким мужчиной, которого я годами считала мертвым. Гарет Мэверик. Он почти не изменился, и Аттикус удивительно похож на него. Они одинакового роста и одинакового телосложения. Гарет обнимает сына за плечи, и кто-то стучит по бокалу, призывая к молчанию.

– Сегодня мы отмечаем День освобождения, – говорит женщина в белой мантии.

Я хмурюсь. Это праздник, подобный нашему Дню изгнания? Как долго я здесь нахожусь?

– Мы собрались здесь в духе единства, чтобы вспомнить темные дни. Эпоху преследований, войн и истребления. Мы чтим память наших друзей и семей, которые отдали свои жизни, чтобы их жертва не была напрасной. Надежда и мужество помогли нам пережить самые трудные времена. Но опасность еще не миновала. Тени прошлого все еще нависают над мирами, и наша задача – сделать так, чтобы свет мира и примирения сиял ярче.

Меня пробирает дрожь. Речь хороша. Она убедила Аттикуса перейти на другую сторону? Забыть, кто он такой и откуда родом?

– Истинная сила, – продолжает женщина, – заключается в нашем единстве. – Она поднимает бокал в сторону группы людей в белых мантиях. Это члены Совета Инфинити? Среди них есть мужчины, но речь произносит женщина. Я невольно чувствую уважение.

– Пусть осознание этого даст нам силы, чтобы строить общее будущее, свободное от страха. Пусть уроки прошлого никогда не будут забыты. И давайте всегда помнить: путь к миру требует храбрости, решимости и сострадания, и этот путь не будет легким.

Прекрасные слова. Но в них отчетливо слышится упрек. Может быть, Совет этого мира и не так един, как хочет казаться? Есть ли среди советников те, кто открыт для новых переговоров с нами?

– Мир столь же хрупок, сколь и бесценен. Так давайте же поднимем бокалы за то, чтобы тьма никогда больше не победила, а наше будущее было наполнено радостью и любовью.

Все присутствующие поднимают бокалы. Аттикус чокается с Сереной. Она обнимает его рукой, и он целует ее в лоб. Разговоры возобновляются.

Я тоже хочу жить в мире, наполненном радостью и любовью. И хочу такого же для своих друзей. Несправедливо, что у них есть все, а у нас – почти ничего.

Я оглядываюсь. Обсерватория поразительно похожа на нашу. Я медленно и бесшумно шагаю по мраморному полу. Никто из празднующих меня даже не замечает. Они стоят там, на залитом солнцем балконе, прямо под ярко-голубым небом, которое я никогда не могла себе представить, и дышат чистым, свежим воздухом. Потому что у них есть все время мира.

Почему Аттикус привел меня сюда? Потому что я дорога ему? В этом я не сомневаюсь. Но неужели он и правда думает, что я смогу жить здесь, зная, что все мои друзья и близкие умерли? Неужели он думает, что я оставлю их так же, как он когда-то оставил меня? Он так плохо меня знает?

Я осторожно подкрадываюсь к ближайшей ко мне стальной балке и ищу углубление. Наконец, нахожу созвездие Льва, символ Верити, и облегченно выдыхаю. Значит, созвездие Водолея, символ Этернити, на следующем мостике.

Это слишком легко. Они явно чувствуют себя здесь в полной безопасности. Я юркаю вперед и снимаю с пальца кольцо. Не колеблясь, вставляю камень в углубление. Свет льется наружу и окутывает меня. Стекло исчезает, и сияние обволакивает меня, пока из вихря не возникает тоннель.

Гордая улыбка скользит по моим губам. Я сделала это! Теперь остается только надеяться, что отец доверился мне и ждет с другой стороны.

И тут я вижу их. Делегация, как и планировалось, появляется через долю секунды. Я хмурюсь. Они одеты в черную форму, а их лица скрываются под капюшонами. Это не переговорщики. Они вооружены до зубов. Я открыла не тот тоннель? Где мой отец? Я отчаянно дергаю за кольцо. Нужно закрыть тоннель. Что-то пошло не так. Минас уже захватил Этернити? Моего мира больше нет? Кольцо не поддается. Я кричу, чтобы предупредить остальных, но в тот же миг кто-то толкает меня вбок. Я врезаюсь в стеклянную панель и падаю на колени. Пальцы все еще цепляются за застрявшее кольцо. А если я впустила в этот мир целую армию зла? Горло сжимается от ужаса, когда солдаты в черном бесшумно проходят мимо меня, а я не могу их остановить. В их руках сверкают серебряные плети. Когда незваных гостей замечают, раздается крик, а вслед за ним – вопли. Гости начинаются разбегаться, но бежать некуда. Солдаты перекрыли пути к лифту и лестнице.

Я задыхаюсь. Весь воздух засасывается в тоннель. Из него валит серый дым, словно возвещая о новом вторжении. Крик застревает у меня в горле, когда чья-то рука из теней смыкается на горле. Не настолько крепко, чтобы задушить, но достаточно, чтобы не дать мне предупредить остальных.

– Не о чем жалеть, дорогая, – шепчет Минас мне на ухо.

Я тихо хнычу. Айоны. Я и правда привела их в этот мир. Худшего поступка и представить невозможно. А у меня нет никакого оружия, чтобы остановить их.

Раздается нечеловеческий визг, похожий на торжествующий возглас, от которого звенят стекла. Паника охватывает всех вокруг. Черные тени расползаются по полу, окружая людей, у которых нет ни малейшего шанса на спасение. Серебряные вспышки мелькают в воздухе, когда люди Минаса начинают собирать время. Плети обвиваются вокруг шеи и талии с элегантностью, напоминающей танец. За считаные секунды они поглощают время. С каждой отнятой жизнью их плети сияют все ярче и ярче. Наши золотые плети созданы только для того, чтобы отдавать время. Эти же крадут каждую крупицу для себя. Там, где только что стояли счастливые мужчины и женщины, теперь клубится пепел. Это не сбор, а настоящая бойня.

Минас отпускает меня и исчезает так же быстро, как появился.

– Остановитесь! – кричу я, но из горла вырываются одни лишь хрипы.

Как жалкая трусиха, я снова падаю на колени, когда одна из плетей проносится прямо надо мной. Это исключительно моя вина. Я должна что-то сделать, спасти хоть кого-то. Спасти Аттикуса. Он все еще жив или уже мертв? Я отпускаю кольцо и ползу по полу. Все вокруг кажется чужим и безжизненным. Там, где только что были свет и радость, теперь только страх и боль. Я чувствую ее так глубоко внутри себя, что давлюсь от тошноты. Крики и мольбы не стихают. У них совсем нет ни совести, ни сострадания?

Я встаю. Пусть убьют и меня тоже. Не смогу жить с этим чувством вины. Дым на мгновение рассеивается, и я встречаюсь взглядом с Сереной. В ее распахнутых глазах горит паника.

– Ты... – выдыхает она, и в тот же миг серебряная плеть обвивается вокруг ее шеи. Я бросаюсь вперед и сжимаю ленту обеими руками. Я должна спасти ее. Но уже слишком поздно. Ее тело уже растворяется. Кто-то хватает меня сзади за воротник. Мои ладони горели, но мне плевать.

А потом все стихает. Воцаряется мертвая тишина. Тени исчезают, а дым рассеивается. Яркий солнечный свет снова заливает зал обсерватории. Но гостей уже нет. Только осколки бокалов, с которыми они только что поднимали тост за мир и будущее, свидетельствуют об их недавнем присутствии. Время вытянули из их тел, и они рассыпались в пыль. У них не было ни малейшего шанса. Я дрожу. От отвращения к самой себе.

И только Гарет, женщина, произносившая речь, и Аттикус стоят на коленях. Позади каждого из них возвышается воин с серебряной плетью, которая обмотана вокруг их шеи.

Аттикус все еще жив, но надолго ли? Я судорожно всхлипываю. Если он умрет, я не смогу с этим жить. Он поднимает на меня взгляд, в котором одновременно отражаются и ужас, и недоверие. Знает ли он, что это я открыла проход? Я поджимаю губы, чтобы не закричать. Остальные воины выстроились за одним человеком. Своим лидером? Я осматриваюсь в поисках любого оружия, но вижу только Минаса, который скучающе потягивает что-то из бокала, стоя на балконе.

Гнев вскипает во мне, словно кипяток.

– Прошу, – дрожащим голосом умоляю я. – Не трогайте их. Оставьте их в живых! – Я бросаюсь вперед, готовая предложить себя вместо Аттикуса. Я должна спасти хотя бы его.

Невидимая сила ударяет меня в грудь, и я отлетаю назад. Минас качает головой, а остальные воины игнорируют меня.

Гарет берет за руку женщину, стоящую рядом с ним на коленях, и переплетает их пальцы.

– Я люблю тебя, – говорит он, и она улыбается, хотя по щеке у нее скатывается слеза.

Все, за что она благодарила в своей речи, утеряно. Все, о чем она мечтала, обернулось пеплом. Из-за этих чудовищ и из-за меня, потому что я одна из них.

– Мальчик мой, – тихо, но четко произносит Гарет. Он смотрит на Аттикуса без страха, хотя его голос срывается. Это прощание. Все здесь знают это. – Мы еще встретимся.

– Нет, – выдавливаю я. Что же я натворила? Я никогда этого не хотела. Я пытаюсь бороться, но против силы Минаса у меня нет ни единого шанса. – Прекратите! – снова кричу я, не желая сдаваться.

Аттикус качает головой.

– Уходи, – беззвучно шепчет он одними губами. Страх, боль и упрямство сменяются у него на лице. Неужели он правда думает, что я оставлю его? Он спас меня, а я привела сюда айонов. Я должна что-то сделать.

– В конце концов выиграл я, – звучит из-под капюшона мрачный голос, который кажется мне смутно знакомым.

Я хмурю брови.

– Мое терпение окупилось.

– Ты никогда не выиграешь, – возражает женщина, вздергивая подбородок.

– Да, Кассандра. Я выиграю. – Он кивает всего один раз, и его люди тут же натягивают плети.

Я падаю на колени, когда тела Гарета и Кассандры рассыпаются в прах.

По лицу Аттикуса стекают немые слезы. Он сильнее сжимает кулаки, но ни на секунду не отводит взгляда от убийцы. Я хочу его утешить. Его отец умер.

– Мне так жаль, – шепчу я.

Лидер медленно поворачивается ко мне, будто только сейчас заметил.

– О чем именно ты сожалеешь, Эйвери? Мы все так и задумывали, не так ли? – Он снимает капюшон, и я смотрю отцу прямо в глаза. Такие знакомые и любящие. – Ты хорошо справилась. Я знал, что у тебя все получится и ты не разочаруешь меня. – Он поднимает руку.

– Нет... – выдыхаю я. – Нет.

Это неправда. Это все обман. Дело рук Минаса. Мой отец не убийца! Он бы никогда не использовал меня подобным образом.

Я беспомощно смотрю на Аттикуса. Неверие, бездонная ненависть и презрение таятся в его взгляде.

– Ты этого хотела? – спрашивает он в тот момент, когда плеть у него на шее затягивается.

Конец первой книги

Список персонажей

Эйвери Асланидис – главная героиня, собирательница времени.

Аттикус Мэверик – штормовик, наставник.

Джуна Рахими – подруга Эйвери, рекрут штормовиков.

Роуэн Греко – друг Эйвери, рекрут штормовиков.

Уиллоу – подруга Эйвери, целительница.

Никос – друг Эйвери, часовщик.

Приамос Асланидис – отец Эйвери, воздушный командир Акинфоса.

Гарет Мэверик – отец Аттикуса, отступник, бывший хронист и штормовик.

Серена Манчини – лучшая подруга Аттикуса, штормовик.

Эмбер Асланидис – сестра Эйвери, ткачиха.

Персиваль Асланидис – брат Эйвери, часовщик.

Валериан – адъютант и секретарь командира.

Петрос Сирака – главный часовщик.

Эстия Моракис – Верховная Целительница.

Зарин Ионакис – рекрут-штормовик.

Леда – рекрут-собирательница, девушка Зарина.

Фрида – рекрут-штормовик.

Мио – рекрут-штормовик.

Эсме – рекрут-штормовик.

Клио – рекрут-штормовик.

Тристан Лазару – человек, выпускное задание Эйвери.

Финола – человек, девушка Тристана.

Малия – человек, живет на вилле Сэйнта в Неа.

Сэйнт – человек, лучший друг Тристана, владелец виллы Сидерис.

Доменико – человек, знакомый Эйвери.

Минас – тринадцатый сын Айона.

Деклан Манолас – первый помощник главного часовщика.

Профессор Немеа – ученый, специалист по науке времени.

Профессор Электра Глаукос – ученая, астромант.

Профессор Кацарос – ученый, историк.

Профессор Петридис – ученая, космолог.

Послесловие

Многие идеи появляются будто из ниоткуда, но так же быстро исчезают. А есть такие, что цепляются за тебя и уже не отпускают. Идея, из которой вырос «Дом Вечности», как раз из таких. Она упрямо держалась за меня – и вот наконец я смогла перенести ее на бумагу и выпустить в мир. Семь лет назад рабочее название книги было «Похитительница времени», и, признаться, мне оно до сих пор очень нравится. Правда, изначально история была совсем не фантастической и даже не антиутопией – скорее вполне реалистичной. Сначала мне пришлось придумать для нее целый мир, в котором она могла бы по-настоящему зазвучать. И на это ушли годы.

На встречах с читателями меня часто спрашивают, какой из циклов мне ближе всего. Неохотно признаю, но это сага об ангелах. Потому что она мрачная и антиутопическая. По своей натуре я неисправимый оптимист и, несмотря на весь пессимизм окружающего мира, искренне верю в хорошее будущее человечества, но в то же время я просто обожаю фильмы про конец света. На мой взгляд, их даже слишком мало. Звучит как противоречие? Возможно. Но в этих историях почти всегда кто-то побеждает зло, несмотря на страх, гордыню или глупость. Мир и люди спасаются. Именно поэтому я снова вернулась к «Похитительнице времени» и дала ей новое, фантастическое и мрачное воплощение. О том, как все катится в пропасть, рассказывают, наверное, столько же лет, сколько существуют истории. И все же мы до сих пор здесь и у нас все еще есть будущее. Потому что каждый из нас – да-да, именно ты, кто сейчас это читает, – может стать героем. Или героиней. Тем, кто борется за свет. И если мы все по-настоящему поверим в это, то Вселенная сделает все возможное, чтобы мы выжили.

А пока держите кулачки за героев «Дома Вечности». Вы ведь уже знаете из «Египетских хроник»: ночь всегда темнее всего перед рассветом. Так что держитесь. Несите свет. Будьте добры к другим так же, как хотите, чтобы были добры к вам.