Name: Клинки и зелья
Author: Михаил Логинов
ISBN: 978-5-04-250430-3

Михаил Логинов
Клинки и зелья

Кажется, хронокомпас вот-вот перейдёт в руки настоящего испытателя, обладателя чёрного пояса по каратэ и знатока шести языков. Да ещё Дашка обиделась неизвестно на что. Куда деваться от таких грустных новостей? Пожалуй, средневековая Франция – самое подходящее место. Особенно, если компанию тебе составят настоящий рыцарь и его оруженосец. Или оруженосица?..

Для детей среднего школьного возраста.

Глава 1
Дашка Принцесса и Вика Атаманша

Электронная чёрточка дрожала на маленьком экране напольных весов. Антошка уставился на неё, затаив дыхание. Было немножко стыдно и страшно. Стыдно – увидел бы кто-нибудь из друзей, обозвал бы фотомоделью. У такой модели в контракте указан предельный допустимый вес. Съела девушка гамбургер, взвесили её перед выходом на подиум – и конец карьере.

А страшно потому, что, как та самая несчастная фотомодель, Антошка боялся увидеть на весах лишний килограмм. Сорок девять можно. И пятьдесят. Но не пятьдесят один. Это значило бы, что он никогда больше не сможет отправиться в прошлое.

Вообще-то дело не только в весе. Мама не отпустит. В первый раз не поверила, во второй раз поверила, но во всём обвинила папу. Антошке коротко сказала: это было в последний раз.

Впрочем, скоро не отпустит собственное тело. Хронокомпас – прибор, без которого не попасть в прошлое, – имел два ограничения: по весу и по росту. Объект, который можно переместить, не должен весить больше 50 килограммов и быть выше 150 сантиметров. Как бороться с весом, Антошка представлял: пробегать три километра по лесопарку три раза в неделю. А что делать с ростом?

Между тем пляшущая черточка остановилась. 48 килограммов. Следующая пробежка завтра. А сегодня вечером можно спокойно есть торт. Чем ещё заниматься на занудном дне рождения?

* * *

Всё началось с того, что прошлым летом на даче мама отобрала у Антошки ноутбук и положила его в чулан, под замок с кодом. Антон не спорил – отобрала за дело: он явился домой затемно, с трёхчасовым опозданием. Но на следующее утро непременно было надо поздравить с днём рождения Дашку Соколову. Ту самую, вместе с которой он шёл сегодня в гости к противной Вике Атаманше.

Тогда Антошка проник в чулан, включил ноутбук, поздравил Дашку и увидел незнакомый прибор размером с аккумулятор от ноутбука с ремешками-липучками. Он ещё не знал, что это аппарат для перемещения во времени – хронокомпас, оставленный под замком дядей Лёшей, сотрудником секретного научного центра. Антошка надел его на руку, прочёл письмо от сестры о том, что он не сможет приехать к ней в Италию на археологические раскопки. С грустью посмотрел на фотографию...

...и очутился в Древнем Риме в конце первого столетия нашей эры. У хронокомпаса оказалось много полезных функций, в том числе и переводчика. Через десять-пятнадцать минут Антон уже понимал, о чём говорят собеседники, а несколько часов спустя Прибор начинал подсказывать нужные фразы на чужом языке.

Антошка попал в окрестности виллы сенатора Луция Эмилия и подружился с его сыновьями. Гостя считали сыном знатного вельможи из загадочного варварского царства Россия.

Антон много узнал о Римской империи и римском житье-бытье, научился биться на мечах, обучил друзей-ровесников приёмам самбо. Чуть было не потерял хронокомпас и не остался в Риме навсегда, но был спасён другом. А потом сам спас друга от смерти и вернулся домой.

На самом деле, не совсем домой, а за шестьдесят километров от дачи, с которой стартовал. Поэтому мама так до конца и не поверила Антошке – думала, будто он утром сел в электричку, доехал до храма Покрова на Нерли и оттуда позвонил. А то, что вместо джинсов и кроссовок он был в тунике и карбатинах – кожаных сандалиях, – это специально, чтобы запутать родителей.

На маму Антошка не обижался. Но потом ему не поверили профессора-историки, которым он рассказал о своём путешествии полгода спустя. И не просто рассказал, а устроил лекцию с картинками: хронокомпас, надетый на руку, помог извлечь воспоминания и проецировал на плоскость всё, что вспоминал наблюдатель. Не всё подряд, конечно, а только наиболее сильные воспоминания и переживания.

Антон добросовестно рассказал и показал, что видел. И когда профессора стали доказывать, что это подстроенный фокус, очень обиделся. А так как хронокомпас был у него на руке, то во второе путешествие он отправился прямо из конференц-зала.

Путешествовать пришлось и во времени, и в пространстве. Антошка встретил на Днепре посольство князя Олега, направлявшееся в Константинополь к василевсу Византии. И опять у него появились друзья, правда, и враги тоже, и было плавание в ладье варягов по реке и морю, были приключения в Царьграде, была помощь друзьям и возвращение домой вместе с копьём. Копьё, пущенное врагом, влетело в конференц-зал вслед за Антошкой.

На этот раз поверили и папа, и мама. Мама узнала о случившемся не сразу и ругала только папу, Антошку почти не бранила. Но он боялся: вдруг возьмёт с него клятву никогда не отправляться в прошлое, даже если папа и дядя Лёша опять попросят надеть на руку хронокомпас и воспроизвести картинки из путешествия? Пришлось бы поклясться.

Мама так и не взяла с него клятву. Она не раз замечала, как сын внезапно трогает правый локоть. На одну секунду в его глазах возникает ужас, а потом он облегчённо вздыхает и виновато озирается: забыл, что хронокомпаса на руке уже нет.

Теперь он читает много книг по истории, особенно Рима и Византии. И иногда проводит странные эксперименты: ложится спать, едва стемнеет, и просыпается на рассвете. Неделями не пьёт чай и кофе, уверяя, что без этих напитков можно обойтись. Гимнастику забросил, зато начал заниматься фехтованием и уговорил родителей купить ему абонемент в клуб верховой езды.

Сперва мама посмеивалась, советовала жить сегодняшним днём. Потом, поняв, что советы не действуют, постаралась Антошку чем-нибудь отвлечь. Например, узнав, что новенькая одноклассница, Вика-Атаманша, пригласила Антона на день рождения, уговорила его непременно сходить.

– Пойду, куда я денусь? – сказал Антон. И добавил:

– Торт поем.

* * *

Вику Топорову звали Атаманшей не только за лидерские качества. Кличку она получила совсем недавно, кстати, от Антошки. Непонятно даже, почему после этого позвала его на праздник.

Новички, особенно пришедшие в середине учебного года, обычно немножко робеют. Так кошка на новом месте сначала забивается в угол и принюхивается. Виктория, напротив, с первого же дня повела себя так, будто учится в этой школе с первого класса и всех знает. И вообще всё в жизни знает.

Основания для такого поведения у неё были. Класс поехал на экскурсию в Каретный музей, который недавно открылся на Автозаводской. Увы, оказалось, что посещение возможно только с экскурсией, а запись по Интернету без подтверждения по телефону не действует. Вика позвонила папе, тот позвонил ещё кому-то, потом неизвестно кто позвонил в дирекцию музея. В результате Антошкин класс увидел и старинные крестьянские дровни, и извозчичьи пролётки, и настоящие кареты-экипажи, что подошли бы хоть барыне, хоть принцессе.

Кстати, о принцессах. Перед весенними каникулами класс ставил очередной сказочный спектакль. На этот раз взяли «Бременских музыкантов». Сценарий написала Елена Игоревна, учительница русского языка. Постаралась, чтобы персонажей было как можно больше – пусть играет треть класса. Например, у Принцессы появились три фрейлины. Роль Принцессы досталась Дашке Соколовой, как и в прошлом году в спектакле «Кот в сапогах».

Но когда стали утверждать роли, у Дашки нашлась конкурентка – новенькая Виктория. И училась-то всего два месяца, а в классе у неё уже появились не просто друзья, а целая группа поддержки. Действовала группа дерзко и напористо. Перед собранием Сонечка Терентьева принялась обходить одноклассников и шептать: мол, давайте вспомним, как Вика и её папа всем нам недавно помогли. Кстати, летом предстоит поездка в Крым, Викин папа поможет как спонсор. И вообще давайте устроим – тут Сонечка наморщила лоб, вспоминая слово, – давайте устроим ротацию кадров. Что это, каждый год одна и та же Принцесса?

– Тем более Вика эту роль уже знает, – поддакнула Аня Энгель. – Все реплики выучила.

Антошка услышал шёпот по углам и не обрадовался. Он не хотел, чтобы роль Принцессы досталась новенькой. Если честно, Вика Топорова могла бы сыграть принцессу, но... Ради такой принцессы, как Дашка Соколова, полезешь на балкон даже без вспомогательной пирамиды из Осла, Пса и Кота. А вот Вика... Почему-то Антону казалось, что когда Трубадур перепрыгнет через перила, она закатит глаза и томно скажет: «А где твой лимузин? Неужели мы поедем на осле?»

Кому-то такие принцессы нравятся. Антошке – нет.

Поэтому, когда начали распределять роли, Антон взял слово. Он выступал нечасто, поэтому к нему прислушались.

– Ребята, когда мы были в музее, Викин папа нам всем очень помог. Давайте скажем и ему, и Виктории спасибо. Спа-си-бо!

И захлопал в ладоши. Часть класса, особенно Викины друзья, подхватили.

– А Принцессу пусть играет Даша Соколова. Эта роль сложная, у Принцессы текста больше, чем у половины персонажей вместе взятых. Наш актовый зал – не театр, суфлёрской будки нет. Даша учит роль ещё с декабря, она не собьётся, проверено. Мы же не только для себя спектакль делаем, а для всей школы.

– Кого же будет играть Вика? – спросила Аня Энгель.

Антошка хотел было сказать: Первую Фрейлину. Но сообразил: обидится же – из принцессы да во фрейлины. А отвечать надо. Поэтому он сказал:

– А Топорова может сыграть Атаманшу.

По сценарию, Атаманша участвовала в четырёх эпизодах и даже появлялась в финале – помогала Трубадуру с Принцессой сбежать из дворца. Но всё равно Вика обиделась. То ли прочитала в сценарии только реплики Принцессы, то ли вспомнила старый добрый мультик.

– Ха, одну песенку спеть и молчать весь спектакль? Хорошо, Весёлкин, я сыграю Атаманшу. А ты – Осла. Как раз роль для тебя!

И слова обидные, и сказала так зло, что все удивились. Паша Иванов, которого мама заставила прочесть «Евгения Онегина» ещё во втором классе, тихо заметил: «Учитесь властвовать собой».

Дашку утвердили Принцессой без долгих споров. Антошка отказался от роли Трубадура, но и Осла играть не стал. Согласился взять роль Кота. По сценарию ему полагалось совершить пару кульбитов – никто не сомневался, что Антошка сделает это лучше всех.

Несколько дней Вика на Антошку не смотрела. А потом за два дня до спектакля подошла на школьном дворе, извинилась за резкость и пригласила на день рождения. Добавила: все будут, и Дашка Соколова тоже. Приходи, если не сердишься.

Антон не хотел идти, но и показывать, что сердится, тоже не хотел. Узнал у Дашки, что она действительно идёт. Вздохнул – сходить придётся.

* * *

В среду позвонил дядя Лёша.

– Антон, привет. Ты смог бы завтра приехать в наш офис? Нет, не в Сколково, а в Фили. Нужна твоя помощь.

Антошка, спешивший в школу, замер посередине тротуара, так что прохожим пришлось его огибать, как незарегистрированный фонарный столб. Помощь могла быть связана только с хронокомпасом и ни с чем иным. Дядя Лёша просил Антона написать отчёт о свойствах Прибора и предложения, как его улучшить. Недавно пришлось сдавать анализ крови – это тоже было как-то связано с хронокомпасом. Правда, дядя Лёша не уточнил, как именно.

А завтра что? Может, новое путешествие? Но дядя Лёша должен получить разрешение у родителей.

– Мама знает? – спросил Антошка.

– Знает, так что приходи к восьми вечера. Потом я тебя отвезу домой. Ну, до встречи.

Антону показалось, что дядя Лёша спешит. И не потому, что мама не согласна – Антошка сроду не поверил бы, что дядя Лёша способен обмануть. Но о чём-то дядя Лёша умолчал. А он, Антон, так и не решился спросить, в чём же дело.

Лишь отключив телефон, вспомнил: завтра день рождения Атаманши. Снова удивился решению праздновать в будний день: могла бы потерпеть до субботы. Впрочем, в субботу спектакль. Никакой роли Виктории Топоровой так и не досталось, зато кличка «Атаманша» к ней приклеилась.

Он подумал, не позвонить ли дяде Лёше, не попросить ли перенести встречу. Но не решился. Вдруг и вправду его ждёт новое путешествие? Разве можно сравнить с ним день рождения Топоровой?

От приглашения на празднество он не отказался, но предупредил Вику, что уйдёт рано. Та лишь вздохнула. При этом в её глазах, как почудилось Антошке, мелькнул огонёк интереса – нельзя ли что-нибудь извлечь из этой новости?

Глава 2
Жертвы манипуляции

Именинница приглашала к шести. Антошка встретился с Дашкой за полчаса на остановке возле цветочного павильона. Вечер был ранний и очень уютный, как часто бывает весной: солнце, тихий ветерок, желание забыть о делах и гулять по улице просто так.

Дашка уже давно не надеялась понять, что происходит с Весёлкиным. Был шанс в прошлом году, когда Антон торопился на встречу с какими-то профессорами и обещал потом рассказать ей что-то важное: «Если мне поверят». Поверили Вёселкину или нет, осталось тайной, так на следующий день он в школу не пришёл. И ещё два дня не приходил. Дашка даже подумала, что профессора его осмотрели и положили в больницу. Антошка эту версию не опроверг и не подтвердил. А на вопрос, поверили ли ему профессора, просто ответил: «Конечно, нет».

Больше к этому разговору они не возвращались.

У Дашки был к Антону вопрос попроще.

– Антошка, а с чего ты в музее так взъелся на Осипова?

Он не сразу вспомнил, в чём дело. Ах да, в том самом Каретном музее Лёшка Осипов показал на тележные оглобли и сочувственно-презрительно сказал: «Дикари-с».

– Если у нашего предка телега ломалась, – сказал Антошка, – он брал топор, шёл в лес, вырубал оглобли и дальше ехал. А ты, если в автосервис не дозвонишься, будешь куковать на дороге, пока не посинеешь.

Сказал так гневно и так быстро, что Лёшка не смог возразить. Дашка тогда удивилась, а теперь спросила:

– С чего ты так на него взъелся? Лешему лишь бы потрепаться.

– Вот пусть и треплется на другие темы, – сказал Антошка. – А зачем прошлое трогать? Он же там не был. Тогда люди знали меньше, чем мы, зато умели больше.

Дашка не стала спорить, уж слишком серьёзен был Весёлкин. Вместо этого снова спросила:

– А почему ты решил пойти к Атаманше?

– Она сказала, что ты будешь.

– Спасибо. А мне сказала, что пригласила Весёлкина. Вот какая манипуляторша!

Мама у Даши была психолог, поэтому дочь знала научные слова.

Некоторое время жертвы манипуляции шли молча. Минут через пять Дашка сказала:

– Давай уйдём пораньше. Поздравим, посмотрим, в каком дворце Атаманша живёт, – и домой. Или погуляем.

– Мне всяко пораньше придётся, – вздохнул Антошка. – Ждут к восьми в Филях.

– Не хочу я там одна оставаться. С тобой смоюсь. Ты ведь меня не бросишь там?

Антон уже приготовился сказать, что дело важное и ему непременно надо уехать раньше. Но в голосе Дашки были и просьба, и тревога. Поэтому Антошка что-то малодушно буркнул. То ли «конечно, нет», то ли «там разберёмся». Или «немножко с тобой погуляю и уеду».

* * *

Конечно, Вика Топорова жила не во дворце, но и не в обычной многоэтажке, а в доме, который риелторы в рекламе называют «элитный жилой комплекс». Дом окружала зелёная площадка, огороженная забором такой высоты, что Антошка не решился бы перелезть. В Москве март, а на зелёную площадку уже пришёл май: вылезла трава, на вечнозелёных кустарниках появились блёклые цветочки.

Квартиру Топоровой тоже хотелось назвать не просто квартирой, а апартаментами: двухуровневая, восемь комнат, хоть играй в прятки или пятнашки.

Антошкину идею сыграть в прятки хозяйка не одобрила. Она усадила всех за стол – поднять бокал сока за именинницу. Родителей в квартире не было. По словам Вики, они поздравили её ещё утром и деликатно обещали прийти к десяти.

Хоть Вика говорила, что «все будут», знакомых оказалось всего двое: подружки-одноклассницы Аня Энгель и Сонечка Терентьева. Были ещё две девочки из прежней школы и двое мальчишек, оба старше Антошки. Девочек звали Юля и Надя, а имена парней Антон не запомнил. Одного он мысленно назвал «О-Кстати», а второго «Фотограф». Первый комментировал словами «О, кстати» любую услышанную информацию. Например, узнав, что Дашка с родителями была прошлым летом в Черногории, тотчас сказал:

– О, кстати, там у именинницы вилла. О, кстати, на ней даже домашний ослик есть.

И выразительно посмотрел на Антошку. Не рассказала ли ему Вика, что предложила Весёлкину роль Осла?

Второго прозвали «Фотографом» за то, что он раз в три минуты делал снимок. Дашка шепнула, что если все фотографии распечатать, то можно будет оклеить ими стены всех восьми комнат, как обоями.

Застолье оказалось недолгим. Вика позвала смотреть свой видеоархив на тему «Как я провела это лето». Впрочем, там были и прошлогодние записи, и совсем старые. Судя по кадрам, Виктория ездила с родителями в Европу на каникулы, в выходные и некоторые будние дни. Только средневековых французских замков посетила не меньше пятнадцати. Она задержала кадр, на котором стояла на узеньком замковом балконе в тонкой пелеринке. Взгляд томный, печальный – в точности принцесса на балконе. Посмотрела на Антошку, тихо вздохнула: вот, мол, ощутила себя принцессой в настоящем замке, а в спектакле мне сыграть не дали.

– Антошка, ты бы на такую высоту ко мне залез? – шепнула Дашка.

Ответить он не успел – зазвучал мобильник.

– Привет, – сказал дядя Лёша, – ты будешь?

Антон взглянул на часы. Семь пятнадцать, если ехать, то сейчас. Всё же спросил, нельзя ли перенести встречу на завтра.

– Лучше сегодня. Не беспокойся, домой доставлю. Заехать за Дашкой? Без проблем.

И опять Антошке не понравился голос дяди Лёши. Что-то он скрывает, торопливо соглашается, будто хочет искупить какую-то ещё неизвестную вину. Точно так же Антошка однажды разбил вазу богемского стекла и к приходу мамы не только вымыл посуду и пол, но даже окна на кухне.

Антон пообещал, что будет. Извинился перед именинницей, пошёл одеваться. В холле к нему подошла Даша.

– Давай я с тобой, – тихо сказала она, – погуляем чуть-чуть, а потом домой. Мне эта компашка не нравится. Недобрые какие-то.

– Я не могу, – вздохнул Антон, – меня в научном центре ждут.

– «Потом тебе всё расскажу», – передразнила Дашка и горько вздохнула. Тут к ней подскочила Надя:

– Дашка, а ты-то куда? Ты же ещё про свою театральную студию не рассказала. А уже смываешься!

– Даша, – в дверях сказал Антон, – я обязательно за тобой заеду!

– На велосипеде? – грустно улыбнулась Дашка.

– На дяде Лёше, – ответил Антон и поспешил к лифту.

* * *

Антошка, скорее всего, опоздал бы. Но в этот вечер ему подозрительно везло. Троллейбус подошёл к остановке в тот миг, когда Антон к ней подбежал, поезда метро услужливо замирали и раскрывали двери. Поэтому в офис он явился в восемь, даже без одной минуты.

В офисе был дядя Лёша, был удивительный мастер Лукьянов – создатель хронокомпаса, и был ещё один незнакомый пожилой дядя, представившийся историком.

На историка Антошка взглянул с подозрением – вспомнил, как в прошлый раз два профессора отнеслись к его рассказу скептически, а третий, даже не профессор, вообще обвинил в фальсификации. Но Иван Анатольевич улыбнулся и сказал, что принадлежит к той части научного сообщества, которая безоговорочно верит в путешествия Антошки Весёлкина. Иван Анатольевич готовит монографию по истории флота Византии. Тема сложная, изображения кораблей почти не сохранились. Может ли Антон показать гавани Константинополя?

Антошка слушал историка, а сам глядел на хронокомпас – дядя Лёша вынул его из портфеля. Когда увидел, почувствовал, будто выпил чашку крепчайшего кофе, который так любит заваривать папа. Ведь благодаря этому чёрному пеналу он увидел своими глазами то, о чём профессора истории могут только догадываться, изучая летописи и археологические находки.

– Я поговорил с мамой и папой, – сказал дядя Лёша. – Они разрешили тебе надеть хронокомпас с одним условием: никаких путешествий. Я им обещал.

– Конечно, – улыбнулся Антошка, – я и сам не готов. Ни страховки, ни прививок, даже завещание не составил.

Все тоже улыбнулись. Но Антошка улыбаться перестал, потому что, надевая на руку хронокомпас, ожидал, что тот немедленно засветится, раздастся знакомое тихое жужжание. Но Прибор отреагировал не сразу.

Антон не знал, с чем сравнить это ощущение. Когда-то в деревне он подружился с собакой, прикормил её, гулял с ней по лесу. Потом пару лет отсутствовал. При встрече собака узнала его не сразу, даже рыкнула. И лишь потом осторожно лизнула руку.

Дядя Лёша и мастер Лукьянов переглянулись. Антон услышал шёпот мастера: «Я боялся, что контакт уже разорван».

Ах, да, ведь хронокомпас не только переносит в прошлое и работает переводчиком. У него есть функция, небесполезная в любую эпоху – можно услышать тихие разговоры даже в десяти шагах. Но почему контакт может быть разорван?

Спрашивать Антошка не стал – подслушивать неприлично. Только проворчал:

– Лучше бы на другой день договорились. А то сорвали со дня рождения... Не до Византии.

– Извини, Антоша, – сказал дядя Лёша настолько виноватым тоном, что Антошка испугался. Ни о чём хорошем взрослые так не говорят. – Извини, но ты мог уже сегодня не установить контакт с хронокомпасом.

– Почему?

– Мы нашли испытателя, параметры которого совпали с твоими. Он работает уже третий день и в субботу совершит первое перемещение.

* * *

– О, кстати, сэр Энтони отправился репетировать роль Осла, – заметил О-Кстати.

– Не Осла, а Кота, – сердито возразила Дашка, уже пожалевшая, что не ушла с Антошкой.

– Конечно, Кота, – торопливо согласилась Вика. – Дашулечка, не обращай на него внимания! Посмотри-ка, античный театр в Вероне. В нём и сейчас бывают и спектакли, и опера. Хотела бы там выступить?

Пока именинница показывала гостье собственноручные фотографии Арена ди Верона, Надя ушла на кухню. Взяла мобильник, тыкнула номер. Говорила тихо, хотя с учётом расстояния от кухни до комнаты с компьютером могла бы и кричать.

– Аллё, Полинчик? Слушай, надо срочно доброе дело сделать. Позвони Вике на городской номер. Мы тут решили слегка пошутить. Запоминай, что надо сказать.

Минут через десять зазвонил домашний телефон.

– Кто бы это мог быть? – недовольно сказала Виктория. – Сейчас даже сантехники на мобильный звонят.

Взяла переносную трубку, стала бродить по комнате.

– Аллё, кто это? Какая Света? Ну, будем знакомы, я Вика.

Нарочно или случайно, приблизилась к Даше, да так, что та без всякого хронокомпаса смогла услышать далекую собеседницу, пусть и отрывисто: «Я волнуюсь, его мама тоже волнуется. Он трубку не берёт, у нас на восемь билеты в кино».

– Не надо волноваться, – ответила Вика с интонацией психолога МЧС. – Антон вышел двадцать минут назад. Сейчас он в метро, потому трубку и не берёт. Потерпи ещё минут пять, на связь выйдет. Хорошего вам вечера.

Отключила трубку, повернулась к Дашке.

– Какой умница этот Антон! – восхищённо сказала она. – Пошёл ко мне в гости и оставил мой домашний номер родителям.

– Это они звонили? – спросила Надя, войдя в комнату.

– Нет. Какая-то Света из конного клуба. Антон договорился с ней пойти в кино ещё неделю назад. Сейчас к ней едет, опаздывает, мобильник не берёт, Света волнуется. Позвонила его родителям, а они дали мой телефон. А я и не знала, что Антон верховой ездой занимается. И я когда-то занималась. Даша, расскажи про его конный клуб, будь добра.

Даша растерянно глядела на огромный экран с застывшим веронским амфитеатром. Меньше всего она сейчас хотела говорить об Антошкином конном клубе. И вообще говорить об Антошке.

* * *

Антон любил большой закреплённый душ, который ещё встречается в бассейнах и старых банях. Встанешь под него и чувствуешь, как тебя полощет мощная струя, чуть не вбивая в пол. Лучше любого джакузи.

Сейчас на него обрушился такой же водопад мыслей. Но ничего приятного в этом водопаде не было. Первая мысль: «Зря бросил Дашку!» Вторая: «Сейчас хронокомпас отключится». Третья: «Кто же он, мой заместитель – тоже мальчишка?» Четвёртая: «Зачем я бегал каждое утро? Зачем фехтование, зачем лошадки? Зачем стоял на весах, как балерина?» Пятая: «Может, напоследок... Обещал никуда не отправляться, но если они могут так со мной обращаться, значит, и я могу...»

Последняя мысль была нехорошая и нечестная – родители-то в чём виноваты? Антошка поспешил от неё отделаться и спросил:

– А он, этот самый испытатель, который вместо меня... Он тоже несовершеннолетний?

И сам не узнал своего голоса – будто в каждое ухо сунули по комочку ваты. Но эта невидимая вата не помешала расслышать испуганный шёпот дяди Лёши: «Так я и знал, что он будет волноваться, надо снять хронокомпас».

– Никуда я не улечу! – твёрдо и зло сказал Антошка. Чего стесняться, они же знают, что я слышу дальние разговоры.

– Это Фан Чанг, вьетнамский лётчик-испытатель, – сказал дядя Лёша. – Он родился в Советском Союзе, окончил лётное училище, потом заочно – истфак МГУ. Знает шесть языков, имеет чёрный пояс по каратэ, может месяц прожить в лесу на местной кормовой базе. А главное, весит 46 килограммов и ниже тебя ростом.

«Шесть языков, чёрный пояс, питается жуками. И весит меньше меня. И совершеннолетний. И я понимаю, что я пролетаю», – вспомнил Антошка старую, но очень уж подходящую к случаю песенку.

Ещё подумал: наверное, чтобы соответствовать весу, Чангу пришлось уйти в лес на месяц и конкурировать с дятлами за их корм. Но спросить об этом было бы зло и невежливо. Поэтому он задал другой вопрос:

– А ему не будет трудно в других эпохах? Ведь придётся объяснять, что такое Вьетнам, откуда он родом.

– Мы хотим, чтобы ты нам помог, – опять смущённо сказал дядя Лёша. – Рассказал Фан Чангу, как ты создаёшь легенды на месте прибытия. Если ты не против.

«Не против!» – зло подумал Антошка. Не понимал, на кого злится: на дядю Лёшу, на незнакомого Чанга или на себя, наивного дурачка, решившего, что хронокомпас стал его собственностью. «Ладно, не буду свиньёй, помогу людям».

– Не против, – сказал он грустно. – Дядя Лёша, давайте я сейчас повспоминаю про византийский флот.

– Да, – оживился Иван Анатольевич, – хочу наконец-то увидеть дромон и понять, чем он отличался от моносикля.

Антошка прикусил губы, удерживаясь от горькой усмешки. Сейчас забуду... постараюсь забыть, что хронокомпас уже не мой. Закрою глаза, увижу дромоны.

Дядя Лёша повернул выключатель, уменьшил свет до полутемноты. Антошка зажмурился, вспоминая утро в Золотом Роге.

И тут весело зазвучал мобильник. «Надо было отключить», – растерянно подумал он, а рука уже вынула аппарат из кармана.

– Дашка, давай попозже...

– Не надо ничего позже! – крикнула в трубку Даша. – Не надо за мной заезжать! И объяснять ничего не надо! Спасибо! Пока!

Антон растерянно посмотрел по сторонам. Почему она такая сердитая, что случилось? Может быть, ей кто-то рассказал про хронокомпас, и она злится, что он так и не открыл ей свою тайну?

В любом случае Дашке он не нужен. Не надо за ней заезжать.

Он попытался вспомнить гавани Царьграда, но перед глазами стояло лицо Дашки. И кадры французских замков, в которых побывала Вика. А в ушах звучали слова Дашки: «Ты бы на такую высоту ко мне залез?»

Он зажмурил глаза и увидел балкон средневекового замка, а на нём не Вика, а Дашка.

«Залез бы к тебе, лишь бы простила», – шмыгнув носом, прошептал Антошка.

Но почему так тревожно кричит дядя Лёша? Он открыл глаза и увидел, что из хронокомпаса не то что светит – бьёт синий луч, а на стене появился идеальный белый квадрат с чётким синим контуром.

Он не успел ни удивиться, ни испугаться. Только привычная яркая вспышка...

– Он вернётся? – спросил историк Иван Анатольевич.

– Коне... Надеюсь, – растерянно и испуганно ответил дядя Лёша. Он включил свет и мужественно удерживал себя от соблазна заглянуть под стол, чтоб убедиться, что Антошки там нет.

– Странно, – заметил мастер Лукьянов. – Прибор впервые сработал на переход без вспомогательной картинки.

Глава 3
Рыцари, разбойники, инквизиторы, стража

Антошка сидел на земле. Было мокро, темно и капал дождик. Потому-то он сразу понял, что не спит. Во сне бывает страшно, но не дискомфортно. Ничто противное за шиворот не льётся, не стекает по носу и щекам.

Вообще-то это свинство. В Древнем Риме, в Киевской Руси, откуда он стартовал в Царьград, было сухо и солнечно. А здесь какая-то погодная занудная пакость.

Впрочем, это к лучшему. Если бы сейчас растянулся на солнцепёке, то начал бы переживать из-за Дашки Соколовой. А при такой погоде можно думать только о том, что происходит вокруг. Причём, думать стоя – будешь сидеть, совсем промокнешь.

Сначала оценил экипировку. На ногах кроссовки – хорошо. Ещё хорошо, что пошёл на день рождения в джинсах. Поверх рубашки тонкий, но плотный и тёплый свитер. Правый рукав засучен – надо расправить. И теплее будет, и нечего всем подряд показывать хронокомпас.

Перейдём к вещам. В левом кулаке по-прежнему зажат мобильник. Это тоже хорошо: сети здесь нет, но в мобильнике есть фонарик и калькулятор. Есть также музыкальные сигналы и игрушки, но про эти глупости забудем. И мобильник надо немедленно выключить.

Есть упаковка жвачки – девять пластинок. Освежитель дыхания плюс что-нибудь можно приклеить. В карманах джинсов сто рублей, карточка метро и несколько монеток. Пластмассовая расчёска. Больше ничего, но по сравнению с прежними экскурсиями в прошлое неплохо.

Антошка подбадривал себя размышлениями вслух, хотя на душе было отвратно. Во-первых, дождик не унимался. Антон вспомнил детскую песенку, улыбнулся ему. Грустный дождик плакать не перестал.

Во-вторых, настроение соответствовало погоде. В прежних путешествиях Антошка тосковал по дому так, что хронокомпас отображал картинки – если контур картинки стал синим и замер, можно вернуться.

Сейчас возвращаться не хотелось. Сначала предстоит неприятный разговор с дядей Лёшей, объяснение, на что он так обиделся, что отправился в путешествие и напугал всех. Дядя Лёша, конечно, простит и скажет: «Ну что, путешественник, поехали, заберём Дашу». Нет, дядя Лёша, мы поссорились. Точнее, поссорилась она со мной, а не я с ней, но теперь без разницы. Везите домой.

Нет уж. Лучше под дождиком. Точнее, лучше найти сухое местечко в этом пока ещё незнакомом мире.

В первом путешествии Антошка боялся и тосковал. Представлял, как мама и папа не спят ночами. Теперь он знал: минуты его путешествия в прошлом становятся сутками. Он пробыл в Древнем Риме почти месяц, а дома прошло всего пятнадцать минут. Беспокоиться, конечно, будут, но не так, как прежде. Пожалуй, даже не станут спрашивать, как ты жив и здоров, а сразу начнут ругать.

Антошка отогнал мысль о предстоящих неприятностях. Сейчас надо просто выжить. Строить шалаш, разводить костёр он и не пытался – нет ни инструментов, ни достаточных навыков. Если он попал в цивилизацию прошлого, то надо найти людей и получить у них тепло и крышу над головой. И заодно узнать, куда угодил.

Он включил мобильник, посветил под ноги фонариком. Почва была мокрая, но утоптанная. Похоже, не тропинка, а грунтовая дорога, два автомобиля или две телеги разъедутся. Значит, можно идти в любую сторону – широкая дорога куда-нибудь выведет.

Дорога вела в гору и под уклон. Антошка пошёл под уклон.

* * *

Поначалу было неуютно. Потом стало противно. Чуть позже начали лязгать зубы.

Есть люди с внутренним термометром: они умеют определять температуру окружающей среды с погрешностью в один-два градуса. Может, такой термометр был и у Антошки, но этой ночью он играл на понижение. Сначала Антону казалось – градусов десять. Потом дал пять-шесть. Потом – три-четыре. До нуля и ниже опускать не хотел, тогда под ногами хрустел бы ледок, а так лишь хлюпала вода, если наступал в лужу.

Свитер уже намок. Случилось это не сразу: крепкая, прочная шерсть долго держала воду. Но потом стало мокро и холодно телу, и тяжелее идти.

Дождь, темнота, усталость. Ни перерыва в дожде, ни просвета на небе, ни огонька вокруг. Может, кроме других эпох есть и другие миры, и он провалился в мир вечной дождливой ночи?

Абсурд, но.... А вдруг? От страха и отчаяния Антошка прибавил шаг.

Дорога сделала поворот, и среди завесы дождя появилась чёрная приземистая громада. В мире вечной дождливой ночи было как минимум одно жилое строение. «Хоть разбойничий приют», – простонал Антошка.

Перед тем как потянуть тяжёлую деревянную дверную ручку, огляделся по сторонам – под навесом не капало. Бревенчатые стены, маленькие окна с тусклыми огоньками. Где-то рядом ржут лошади. Пахнет дымом.

Впереди знакомство с их хозяевами.

Он не без труда открыл дверь. Внутри полумрак. Или даже мрак на три четверти. Но после беспроглядной улицы Антону показалось, будто включили электричество.

Помещение большое, всё сразу не разглядишь. Деревянные столы, за некоторыми, но не за всеми, сидят люди. На столах светильники – плоские миски с фитилём. «Попал в Историю, – окончательно убедился Антошка, – осталось узнать, в какую».

Наступил самый сложный момент: сначала он будет глух и нем. Потом, когда хронокомпас привыкнет к языку, поймёт окружающих. А через десять часов умный Прибор начнёт подсказывать ему, как говорить. Будем надеяться, что здесь глухих и немых не обижают.

Зал делился на две части – пол, усыпанный соломой у входа, и невысокий подиум, деревянные подмостки. Люди сидели в основном наверху. Антошка сразу направился в эту ВИП-зону к свободному столу. Во-первых, нечего задумчиво маячить, будто он зверь в человеческом жилище. Во-вторых, просто устал.

Вместо стульев были лавки и табуреты. Антон сел на одну из них, огляделся, прислушался, принюхался. Воздух тяжёлый, помещение проветривали нечасто. Пахнет вином и едой, с ними смешивается ещё какой-то незнакомый запах, – верно, от светильников. Жаркое явно подгорело, но долгая прогулка и тревога уже вернули аппетит. И от такого мяса он бы не отказался. Если предложат, конечно.

Отчётливо доносились разговоры за ближними и дальними столами. Антон пытался понять язык, но не мог. Что-то от латыни – может, французский. Не итальянский и не испанский точно. Он вспомнил, как точно так же не разобрал язык своих предков.

Люди с неизвестной речью ужинали или просто сидели, прихлёбывая вино. Почти все они были в распахнутых плащах. Заведение по всем параметрам соответствовало придорожной таверне. Значит, и одежда у всех дорожная. Впрочем, некоторые скинули плащи, и остались в рубахах без воротника.

С особым интересом Антон пригляделся к двум путешественникам за соседним столиком. Прежде всего потому, что на лавке рядом с высоким мужчиной средних лет лежал меч. Его спутник – подросток чуть старше Антона – выглядел ещё воинственнее: на нём была кольчуга. «Два странствующих воина, – подумал Антошка, – а может быть, странствующий рыцарь и его оруженосец». На столе недоеденный ужин; рыцарь рассказывал что-то очень интересное, оруженосец внимательно слушал. Под столом лежала какая-то белая громада. «Может, медвежья шкура?» – подумал Антошка и усмехнулся: такую диковинку, как шкура белого медведя, вряд ли бросили бы на грязный пол.

Он перевёл глаза на прочих посетителей. Возле столика, что вёл на второй этаж, заметил ещё одного подростка, на вид лет пятнадцати. Он таращился на Антошку в оба глаза; правда, при этом хлебал из миски и не проносил ложку мимо рта. Лишь иногда отводил взгляд от незнакомца, посматривал на большую суму, стоявшую рядом.

Подросток-оруженосец тоже поглядывал на Антона, но деликатней.

Чуть подальше – хорошо, что подальше, – сидела большая и шумная компания. Там спорили, ссорились и тут же мирились с громким хохотом. К столу подошёл слуга, поставил поднос с жареным поросёнком. Компания разом выхватила ножи, гикнула, вонзила лезвия в жаркое и чуть не разделила его вместе с блюдом и столом. Слуга, будто боясь, что заодно разрежут и его, поспешил на кухню.

«Разбойники, – решил Антошка, – хорошо, если на сегодня они уже награбились и отдыхают».

Наискосок сидели двое путешественников, юноша и старик. Старец что-то говорил юноше, тот слушал и водил пальцами по какому-то странному плоскому предмету. Сначала Антон подумал, что это небольшой музыкальный инструмент, однако звуков, кроме шороха и лёгкого постукивания, не было слышно. Он пригляделся и понял: это какие-то счёты. Но не привычные, русские, которые он видел в Музее техники, а с другим принципом действия: короткие спицы в разных секторах коробки и скользящие по ним кости. Наверное, купцы подсчитывают прибыль. И как не боятся, что их ограбят разбойники?

Других примечательных типов Антон не обнаружил. Ещё несколько путников, компаниями или в одиночку, доедали ужин или дремали за столом.

Между тем слуга трактирщика подошёл к столику Антона и что-то сказал. Антошка приветствовал его на английском, французском и немецком; само собой и на русском. Собеседник не понял и повторил вопрос уже грубее.

Инстинкт вежливости требовал встать. Ещё можно было заискивающе улыбнуться: мол, у вас же не все столы заняты, не обеднеете, если человек в такую собачью погоду у вас просто посидит. Но некоторые базовые представления о прошлом советовали Антошке так не делать. Он не должен показывать, что трактирная прислуга может от него чего-то требовать. И тем более не взывать к жалости. Добрый человек найдётся везде, но им не обязательно окажется первый встречный.

Слуга придвинулся – Антошка отчётливо разглядел на его грязном фартуке пятна от стряпни. Что-то резко сказал. Антон постарался сдержать дыхание и даже не дернуться. Он всё же не выглядит как оборванец, он загадка для этих людей.

Парень повернулся и поспешил к двери, ведущей на кухню, верно, к хозяину, спрашивать совета.

Благодаря двум предыдущим странствиям, Антон убедился в силе пословицы «по одёжке встречают». При первых встречах и римский учитель риторики, и викинги-варяги признали его наряд достаточно дорогим и не сочли молчаливого незнакомца рабом или бродяжкой. Только вот выглядит ли свитер, как статусная одежда? Может, снять его? Тем более надо бы его просушить, иначе замёрзнешь даже в комнате. И остаться в голубой рубашке, она выглядит приличнее. Нет, не надо показывать хронокомпас.

«Ушёл, скрылся, спасся, бежал!»

Что это? Антон впервые разобрал слова в этом мире. Говорили явно разбойники – скрываться и сбегать им полагается постоянно. Но почему он не разбирает другие слова?

К компании присоединился ещё один злодей, отлучавшийся от стола по какой-то причине. От жаркого ему остались одни кости. Он начал ругать друзей, те отвечали ему: «Избыток пищи мешает тонкости ума». Антошка опять разобрал фразу. Разбойник вздохнул и проворчав: «Хлеб да вода – собачья жизнь!» – начал ломтём хлеба подбирать соус от жаркого.

«Что это значит? Может быть, они говорят на языке, уже известном хронокомпасу? Но тогда что это за язык? Вряд ли это древние русичи, но и на викингов не похожи. Но ведь не римляне и не греки, и не могут же разбойники знать латынь!»

Внезапно в трактире появились новые гости. Они были в овальных шлемах и кожаных куртках с металлическими полосами, на поясах висели мечи. К этим посетителям трактирный слуга отнёсся с особым уважением: буквально подбежал к ним, уже держа в руках кувшин вина и глиняные кубки. Гости сели за стол и стали о чём-то расспрашиваться слугу, пока тот наливал вино.

Разбойники при виде воинов начали веселиться ещё больше. Один из них показал на них пальцем, правда не то, чтобы ткнул, скорее исподтишка, и сказал:

– По ушам узнают осла.

Антошка понял, что парни смеются над стражей, а она не понимает их речь.

«Откуда они?»

«Рейнские школяры возвращаются в университет с каникул».

«Этот мальчишка тоже школяр?»

«Нет. Вошёл после них. Не говорит, кто такой, не заказывает ужин и комнату на ночлег».

Хронокомпас начал переводить. Это Антошку обрадовало. Обрадовало также и то, что «разбойники» оказались студентами.

Но вот визитёры обрадовали не очень. Стражники или полицейские всех континентов и эпох любят задавать вопросы и не любят, когда на вопросы не отвечают.

Так и случилось. Рослый стражник подошёл к Антону, схватил за плечо и поднял.

– Эй, малый, ты кто такой? Не делай вид, будто потерял язык: тебя спрашивает капитан королевской стражи!

«Не разбойники, и на том спасибо», – подумал Антошка и сообщил, что его зовут Антон Весёлкин и прибыл он из России, из Москвы. Сначала сказал по-русски, потом по-английски. Неуверенно добавил пару слов по-французски.

– Язык на месте, – удовлетворённо заметил стражник, – а вот речь мне незнакома. Он не валлон, он не из Бретани.

– И не из Прованса, – добавил его товарищ. – Но кто же он тогда?

– Прошлым летом в Париже на ярмарках появилось такое же чудо, – заметил начальник, – в балагане показывали чернолицего проходимца и объясняли, что это дикий эфиоп. Он только рычал и мяукал, но однажды дотянулся до чужого кошелька. На его беду это заметили. Когда с негодяя сняли рубашку, спина под ней оказалась белой, а после первой плётки он принялся молить о пощаде на отличном французском языке.

– Je suis pas un... criminal, I am honest man^[1], – испуганно сказал Антошка и сообразил, что говорит на смеси двух языков. Стражники недоумённо взглянули на него, но ничего не поняли и расхохотались.

Антошка в ужасе озирался по сторонам, но помощи ждать было неоткуда. Кто-то продолжал ужинать, кто-то глазел на интересное происшествие...

– Бертран, пожалуйста, заступись за него!

Антон не сразу понял, кто сказал. Вспомнил, что хронокомпас усиливает дальнюю речь. Похоже, просил оруженосец рыцаря.

– Мы договорились ещё в Лангедоке: я больше ни за кого не заступаюсь.

– Но мы уже в Лангдойле^[2], – возразил оруженосец. – И я прошу в последний раз.

«Бертран, будь человеком, – мысленно взмолился Антошка, – если ты и вправду рыцарь, сделай доброе дело».

– Только потому, что завтра мы уже будем в Париже, и тебе придётся приставать с капризами к мэтру Венану, а не ко мне, – сказал рыцарь.

Антон не успел удивиться, как заступничество началось. Рыцарь встал – оказался он высоким, широкоплечим, шагнул к стражникам. Почти сразу же под столом зашевелилась белая груда, оказавшаяся огромной белой собакой, больше кавказской овчарки. Пёс шёл за хозяином, но не опережал его.

– Отпустите мальчишку, – сказал рыцарь.

– Вы из адвокатской корпорации? – усмехнулся стражник.

– Ему не нужен адвокат. Не знать язык Иль-де-Франса^[3] – не преступление, – ответил рыцарь, повысив голос. – Отправляйтесь ловить настоящих воров, а я отведу мальчишку к мэтру Жану Венану, и он разберётся, в чём дело.

– Я мэтр на Королевской дороге и сам решу, что делать с бродяжкой, – сердито сказал начальник стражи. – Как бы и вам, мсье, не пришлось ночевать в тюрьме.

Рыцарь кивнул. Оруженосец протянул ему меч, рыцарь взял его, но пока не вынимал из ножен. Пёс, сидевший у левой ноги рыцаря, зевнул, обнажив огромную красную пасть. Антошке показалось, будто он нарочно не закрывал её лишнюю пару секунд, чтобы все успели полюбоваться белоснежными клыками.

Засмотревшись на собаку, Антошка не заметил новых участников конфликта. Между тем студенты-разбойники, почти не сговариваясь, встали и шагнули к стражникам. На левую руку они намотали плащи, в правых руках у двоих были короткие клинки, у двоих – дорожные палки, а кто-то просто подхватил табурет.

– Мсье, – обратился один из них к рыцарю, слегка поклонившись, – мы рады приветствовать друга достопочтенного мэтра Венана. Если вы вознамерились бить стражу, станьте нашим сенешалем, мы присоединимся.

Подросток, евший похлёбку, вскочил из-за стола.

– Мсье, – сказал он начальнику стражи, – не сомневайтесь, мэтр Венан разберётся в любой диковинке лучше, чем кто угодно.

– А ты чего открыл рот, бродяжка?! – рявкнул стражник. Как понял Антон, угрозу со стороны студентов он предпочёл не заметить.

– Я не бродяжка, – ответил юнец, чуть не выпятив грудь, – я помощник мэтра Венана и собираю травы для его аптеки. Известно ли вам, что недавно мэтр излечил парижского прево от подагры? Теперь они друзья, и вряд ли разумно обижать слугу такого друга!

Начальник стражи побагровел, но промолчал. Зато заговорил другой стражник:

– А если это странствующий проповедник-катар? Тогда его следует препроводить не к мэтру, а передать инквизиции.

«Ну вот, не успел попасть в прошлое, как сразу инквизиция, – со страхом подумал Антошка, – что-то слышал о катарах и помню, что с ними обошлись не очень хорошо».

Он заметил, что подросток-оруженосец при этом слове побледнел и сделал шаг назад.

– Проповедники-катары выглядят не так, – сказал ещё один путешественник, приблизившись к Антошке. На нём был чёрный плащ с капюшоном, под плащом виднелась белая туника.

– Святой отец, – спросил стражник, – вы знаток еретиков?

– Да, сын мой, – ответил тот, кого назвали «святым отцом», – я инквизитор из Тулузы, брат Пьер. Мы занимаемся еретиками, а не странными мальчишками. Пусть его загадку разберёт уважаемый мэтр Венан.

Все замолчали. Антошка заметил, что, едва монах назвал себя инквизитором, оруженосец укрылся за спиной рыцаря.

– Святому отцу Пьеру виднее, – произнёс начальник стражи, обрадованный возможностью отступить без драки. К тому же, появился не менее достойный повод: трактирный слуга принёс воинам большую тарелку жаркого, и они, отложив служебные обязанности, приступили к ужину.

Взгрустнувшие студенты, поворчав и вздохнув, тоже вернулись к остаткам трапезы.

Они вспоминали прежние стычки с городской и королевской стражей, поднимали кубки за прошлые победы и временами переходили на латынь, когда хотели охарактеризовать своих врагов. Стражники зло поглядывали на них, но латыни не понимали.

Юный помощник мэтра Венана удалился за столик к своему спутнику, скрести ложкой в опустевшем горшке с похлёбкой. Инквизитор брат Пьер тоже пошёл к своему столу в дальнем углу. И только Антошка стоял там, где его поставили стражники. Вздыхал, старался не всхлипнуть.

Не потому, что был напуган, – хотя, конечно, боялся. Но в короткие минуты страха он понял: скорее нашлись бы силы выскочить в дверь и скрыться среди дождя, чем усилием воли вызвать синий луч и картинку родного дома. Он мог бы со страха крикнуть «мама!». А вот пожелать всеми силами души оказаться в Москве, не смог бы...

– Ты голоден?

Антон не сразу понял, что оруженосец обратился к нему. Кивнул – да, голоден.

– Хорошо, что ты понимаешь меня. Сядь и поешь.

Антошка несмело шагнул к столу.

– Не бойся, Блан не укусит.

Он не сразу понял, что оруженосец показывает на огромного белого пса, растянувшегося под лавкой. Если бы Антошка лёг рядом, то вряд ли оказался бы длиннее. «Как можно испугаться собаки после стражи с плётками и инквизиции?» – подумал он, усмехнулся и сел так, что ноги едва не коснулись белой мохнатой лапы.

От ужина на столе остались лишь несколько кусков хлеба и комок сыра. Оруженосец, чуть поколебавшись, обтёр салфеткой свой кубок и протянул Антошке. Салфетку правильнее было бы назвать грязной тряпкой, но воротить нос было невежливо, и Антон отхлебнул. Странники пили яблочный сидр, кислый, но не очень крепкий. И всё равно Антошка чуть поперхнулся, несколько капель упали вниз, на морду Блана. Пёс открыл глаза, удивлённо поднял голову, облизнулся, высунув длинный язык.

– Собака, прости меня, – сказал Антошка, – чесслово, я случайно.

Ему хотелось поговорить хоть с кем-нибудь. Но пока люди его не понимают, пусть будет хотя бы такой собеседник.

– Блан однажды поймал волка, – похвастался оруженосец. – Даже не загрыз, а прижал к траве и держал, пока охотники не связали. Это пастушья собака, но нрав у него, как у воина.

Оруженосец рассказывал о собаке, Антошка поглядывал на него. Паренёк точно на пару лет старше его. Тонкое, чуть-чуть веснушчатое лицо, озорные и немного грустные карие глаза, тонкие руки. Как же он, бедняжка, подаёт в бою господину оружие? Или ему ещё не приходилось бывать в бою?

«Ты был в бою со своим господином?» Антошка не сразу понял, что хронокомпас подсказал ему возможный вариант вопроса. Теперь он мог говорить. Хотелось сразу же выяснить всё или почти всё: от того, какой сейчас во Франции король, до того, почему же паренёк так испугался инквизиции. Но пускаться в поспешные расспросы не хотелось. Неподалёку стража доедала свой ужин – лучше пока быть немым.

Некоторое время спустя рыцарь и оруженосец отправились спать в комнату на втором этаже. Антошку с собой не пригласили, но оруженосец велел трактирному слуге принести большую охапку свежей соломы. В свои комнаты пошли также торговцы и инквизитор. Прочие постояльцы улеглись вдоль стен, тоже на соломе, причём не совсем свежей. Студенты заснули, даже не встав из-за стола. Помощник или слуга мэтра Венана захрапел прямо под лестницей, сунув под голову сумку. Стража уехала – продолжила ночной объезд.

На середине лестницы оруженосец остановился и тихо сказал спутнику:

– Бертран, за нами следят.

– Инквизитор?

– Нет. Какой-то простолюдин. Видишь, он устроился в простом зале в углу? Постоянно поглядывал в нашу сторону.

«Хорошее зрение, – подумал Антошка, слышавший разговор благодаря хронокомпасу. – Впрочем, поживу год в таких потёмках – сам научусь видеть».

– Пусть. Там сидели не мы одни. В Святой земле мне приходилось остерегаться ассасинов^[4], и я научился различать слежку. Если бы он шёл за нами от Тулузы, я бы заметил его ещё в Лангедоке. Мы не разбойники, нам нечего бояться. Пойдём спать.

Бертран слегка свистнул. Блан поднялся на лапы, лизнул Антошку и поднялся по лестнице, помахивая огромным белым хвостом. Слуга с сомнением поглядел вслед – стоит ли собаке ночевать в комнате? Но спорить с рыцарем не стал.

Светильники погасли, только в камине тлели уголья. Никаких постельных принадлежностей, кроме соломы, не предвиделось, поэтому Антошка лёг прямо на неё. Всё ещё влажный свитер снял, накрыл им грудь и лицо до носа. Было жёстко и холодно.

«Блан, наверное, мягче улёгся, – проворчал Антошка. – Неужели в таком дискомфорте можно спать?» И немедленно заснул.

Несмотря на холод и колкую солому, Антон спал крепко и даже увидел сон.

Он стоял посередине конференц-зала. За столом сидели профессора, дядя Лёша, мастер Лукьянов, мама и папа, а ещё – Дашка Соколова.

На руке хронокомпас. Антон знал, что ему разрешили отправиться в путешествие. Но Прибор отказывался признавать его: светился жёлтым, а луч на стену не отбрасывал.

«Он забыл меня. Или есть какая-то другая причина? Да, ведь мне не верит Дашка. Дашка, пожалуйста, поверь, что я оставил тебя одну в этой дурацкой компании, потому что было нужно. Пожалуйста, поверь!»

Даже всплакнул во сне. Но Дашка молчала, а хронокомпас не спешил выдавать луч.

Антошка не узнал, поверила ему Дашка или нет, потому что проснулся от громкого отрывистого лая. «Такой пёс зря лаять не будет», – подумал он. И действительно, кто-то затопал в сторону от лестницы. Хотел подняться на второй этаж?

Блан гавкнул ещё пару раз и замолчал.

«Завтра буду оглядываться почаще, – подумал Антошка, – может, выясню, кто шпионит, сделаю доброе дело. Ну почему мне всегда в прошлом попадаются проблемные друзья?»

Снова заснуть не удалось. Он стал вспоминать всё, что мог, про средневековую Францию. Вспоминалось не так много.

Во Франции были короли и королевы, принцы и принцессы. Наверное, тогда же жили Золушка и Красная Шапочка. Мушкетёров не было – ещё не изобрели мушкеты. В Париже построили собор Нотр-Дам. Ещё была Столетняя война. Англичане постоянно побеждали, потому что у них были лучшие лучники в мире, но потом появилась Жанна д’Арк и победила англичан. Её потом сожгли на костре, но англичанам это не помогло. Ещё были рыцари-тамплиеры и эти несчастные катары – Антошка вспомнил книгу «Тайны Средневековья». Жаль, что не прочёл её, а пролистал, разглядывая подписи к картинкам. Только запомнил, что и катаров, и тамплиеров тоже сожгли.

Негусто. А что он вообще помнит про Средневековье? Ничего хорошего на ум не приходило: войны, кого-то постоянно сжигали на кострах, всеобщее невежество, неграмотность. Да, ещё инквизиция. Хорошо хоть, судя по встрече с отцом Пьером, она не лезет во все дела. Антошка не раз слышал, что про техническую отсталость или несправедливый судебный приговор говорили: «Это же Средневековье!» Правда, после того, как побывал в римском Колизее, не раз удивлялся: почему так же возмущённо не говорят «это же античность!».

Впрочем, в Средние века были также рыцари, турниры, прекрасные дамы и трубадуры, а может, даже драконы и великаны. Рыцари странствовали в поисках приключений, как Бертран. Или нет, он, наоборот, приключений не ищет. Что же касается странствий, то сегодняшней ночью Антон взглянул на них по-другому. Хорошо, конечно, когда «наша крыша – небо голубое». А если у неба в программе дождик, как сегодня ночью? Поневоле будешь рад такой крыше, как в этом трактире. Да и самая затхлая солома – неплохая постель по сравнению с промокшим ковром цветочной поляны.

Увы, соломенная постель оставалась неудобной, хоть ты её ругай, хоть хвали. Поэтому Антошка ещё долго ворочался, пока, наконец, не заснул.

Глава 4
Приволжский город Краков

Люди прошлого поднимались рано, обычно с рассветом. «С такой постели можно встать и до рассвета», – проворчал Антошка, вылезая из кучи пыльной соломы.

Трактир был на ногах. В открытые ставни уже заглянуло солнце, отчего зал выглядел грязнее, чем ночью. Слуга разносил завтрак, пожилая служанка выметала солому из верхнего зала в нижнюю половину, предназначенную для бедного люда. Антон предположил, что солому из нижнего зала выметают на улицу.

Со второго этажа спустились Блан, оруженосец и рыцарь. Слуга поставил на стол поднос с хлебом и сыром, большой крынкой и горшочком поменьше. Бертран и оруженосец прочитали «Отче наш» – Антон понял, что на латыни. Оба перекрестились, Антон тоже. Оруженосец удивлённо покосился на него.

На столе стояли три кружки из обожжённой глины, тарелок не было. Из приборов только нож.

Антошка, как человек, которого угощают, сперва скромно съел один хлебец. Но он был ещё тёплый, даже горячий, и только разжёг аппетит. Поэтому ко второму хлебцу он отрезал кусок сыра и приступил к исследованию горшков. В крынке оказалось парное молоко, в горшочке – сливочное масло. «Хоть какой-то прогресс по сравнению с Древним Римом, – ворчливо подумал Антошка, – там масла не было. Зато сервировали лучше и давали умыться».

Скоренько позавтракав, вышел на улицу – умыться хотя бы после еды. Было прохладно, но светило солнце и обещало греть. Судя по завязавшимся почкам на ближайшем дереве, была ранняя весна. Или поздняя южная зима.

Осторожно, стараясь не утонуть кроссовками в грязи, Антон вышел на задний двор, нашёл неподалёку от лошадиного стойла ведро с водой, вымыл лицо и руки и вернулся к трактиру, столь же внимательно глядя под ноги.

Встретил ученика мэтра Венана. Мальчик о чём-то разговаривал с пожилой женщиной – верно, хозяйкой трактира.

– Клянусь Галеном, Авиценной и Эскулапом, этот королевский рецепт непременно поможет вам. Всего два су, и вы избавитесь от боли в голове!

Ученик мэтра чуть не плясал перед своей собеседницей, размахивая руками и трогая собственную голову. Антошка подошёл к крыльцу, но парень в рекламном экстазе ничего не замечал. Пришлось нарушить свою немоту.

– Здравствуй. Можно пройти?

Знаток королевского рецепта изумлённо глянул на Антошку, но умолк лишь на секунду. Потом указал пальцем на Антона.

– Видите, этот мальчик ещё вчера был немым. Но после встречи со мной он обрёл дар речи. Если это не доказательство моего врачебного умения, то какое же вам ещё нужно?!

Антошка не знал, как возразить на такую наглую, но при этом логичную ложь. Мальчишка яростно подмигнул ему – не порти бизнес – и чуть подвинулся, дав пройти. Антошка вытер ноги о кучу совсем гнилой и грязной соломы, прошёл в трактир.

Бертран и оруженосец окончили завтрак и расплачивались с трактирщиком. Ни инквизиторов, ни стражи рядом не было – можно стать говорящим.

– Здравствуйте.

– Ой, – воскликнул оруженосец, – вы прогулялись и обрели язык! Как вас зовут и откуда вы родом?

– Антон. Я из Москвы, это город в России.

Антошка уже приготовился к рассказу отработанной истории о путешествии с посольством, о нападении разбойников, об ударе по голове и дальнейших злоключениях вроде временной потери речи и частичной потери памяти.

– Меня тоже зовут Антуан, – улыбнулся оруженосец, – а мой наставник – Бертран де Мереваль. Мы путешествуем из Прованса в Париж.

– Ты готов ехать с нами? – спросил рыцарь.

Антошка кивнул.

– Тогда пойдём, мулы уже осёдланы. Расскажешь в дороге.

Антон чуть-чуть разочаровался нелюбопытству мсье де Мереваля, зато признал его человеком дела. Что разговаривать возле неубранного стола, если впереди долгая дорога?

Он вычесал из головы несколько застрявших соломинок, мысленно попрощался с гостеприимным трактиром и вышел на крыльцо.

Ученик мэтра Венана уже закончил свой бизнес и удалился. Как оказалось, у Бертрана де Мереваля были ещё двое слуг, ночевавших в зальце для простолюдинов. Сейчас они стояли у крыльца, держа в поводу коней и мулов. Антон сразу узнал рыцарского коня: огромный, с мощными ногами, он нетерпеливо приплясывал и радостно заржал, увидев хозяина. Бертран подошёл к нему, коротким, скупым движением, потрепал по морде и, едва коснувшись стремени, оказался в седле.

Антуан показал тёзке на одного из осёдланных мулов – видимо, на нём путешествовал рыцарь, сберегая коня. «Хорошо, что предложили мула», – с облегчением и некоторым страхом подумал Антон. В прежних приключениях ему приходилось кататься только в повозках – ни римляне, ни варяги не любили верховую езду. Будто предвидя мир, в котором путешествуют в седле, он посещал клуб верховой езды. Даже научился забираться в седло почти без подсадки, но делать это, как заправский гусар, пока не умел. Мул, конечно, ниже ростом, чем жеребец, но всё равно, лучше был бы пони.

Впрочем, выбора нет.

Антошка прошептал мулу: «Пожалуйста, не дёргайся», – сунул ногу в стремя, собрал все свои гимнастические навыки, оттолкнулся и вбросил себя в седло. «Надеюсь, никто не засмеялся?» – подумал он.

Вспомнил учебник истории, в котором говорилось, что Россия – цивилизация рек. Смущённо сказал, что больше привык грести. Рыцарь не ответил, Антуан, похоже, взглянул с сочувствием.

Позади хриплые голоса затянули песню о превратностях фортуны. Из трактира толпой вывалились студенты, потянулись на задний двор.

– Мсье, передайте привет мэтру Венану, – сказал один из них.

* * *

Мул как транспортное средство явно был ценнее коня – слуги ехали на лошадях. «Мсье, как это любезно с вашей стороны», – снова и снова думал Антошка. Поначалу верховое путешествие казалось ему неудобным даже на таком спокойном животном. Но скоро он привык, мог глядеть и на дорогу, и на спутников, разговаривать с ними.

Дорога, по сравнению с Аппиевой дорогой Древнего Рима, казалась просто направлением для пути, кое-где расчищенным, а кое-где разбитым копытами и колёсами так, что хотелось объехать это место по соседнему лужку. В остальном окружающий мир был весел и приветлив: солнышко пригревало, щебетали птички.

При солнечном свете Антон смог как следует разглядеть попутчиков. Раньше он думал, что рыцари странствуют, как Дон Кихот, в шлемах и латах, с копьём в руках. Однако его новые друзья, наверное, не читали рыцарских романов. Вместо лат на рыцаре был дорожный плащ, вместо шлема – пёстрый берет. Из доспехов лишь кольчуга под плащом и меч на боку. Зато лицо Бертрана было действительно рыцарским: загорелое, суровое, со шрамами, в волосах седина. Рыцарь почти не расспрашивал Антошку. Видимо, предполагал, что оруженосец спросит сам.

Антуан при солнечном свете казался ещё моложе, чем вчера в трактирных потёмках. Он был выше Антошки на голову, но на его лице, веснушчатом и улыбающемся, не было ни волоска. Между тем у Бертрана даже короткая бородка не могла скрыть вмятину на скуле. «Друг-тёзка, когда ты будешь сражаться, надевай самый крепкий шлем. А лучше смени профессию», – подумал Антон.

Заодно разглядел и пса. Блан бежал рядом с мулом оруженосца без всяких усилий, даже не высовывая язык и помахивая роскошным хвостом. Антошке показалось, что вчера он недооценил его размеры. При свете дня Блан выглядел настоящим собачьим великаном.

У рассказа Антошки нашлось больше слушателей, чем предполагалось вначале. Ещё у трактира к ним присоединились два торговца, те самые, что вчера что-то подсчитывали на непривычных счётах. Того, что постарше, звали Томазо, того, что помоложе, – Алессио. Они были флорентийцы, везли в Париж груз пряностей. Товар уместился на двух мулах, но, как догадался Антон, по стоимости не уступал иному нагруженному судну.

Торговцы оказались ещё любопытнее, чем оруженосец. Они долго пытались понять, где находится Москва, так как из всех русских городов знали только Новгород, Киев и Владимир. Спрашивали, какие товары продаются в России и сколько стоят.

Антошка помнил по предыдущему путешествию, что Древняя Русь при князе Олеге продавала воск, кожу, пушнину и рабов. О последнем товаре решил не упоминать, тем более, должно быть, прошло много времени – Русь уже крестилась и перестала торговать рабами. Он осторожно сказал, что его страна продаёт много рыбы и икры. Про икру флорентийцы знали, хотя не пробовали её.

Иные вопросы оказались такими, что Антошка пару раз изругал флорентийскую дотошность, а заодно и себя, что не перевязал голову – подтвердить мнимую травму. Экономическую географию России флорентийцы представляли куда лучше, чем русские города. Например, их интересовали иранские товары: шёлк, парча, бархат, пряности. Они спрашивали, торгуют ли русские через Булгар. Антошка сообразил, что это столица Волжской Булгарии, довольно крупный город в среднем течении Волги. Заодно вспомнил, что кроме пути из варяг в греки был путь из варяг в персы. А вопрос о курсе русской гривны к динарию заставил его пожалеть, что он обрёл язык. Впрочем, выпутался: заявил, что курс постоянно меняется в зависимости от того, сколько из Персии привезено товара.

Раз уж итальянцы такие осведомлённые, Антошка решил выяснить у них хотя бы, в какой век он угодил. Вернувшись из Византии, он немного подучил историю, запомнил десяток императоров. Поэтому, сославшись на то, что в Москву давно не поступало никаких новостей, спросил имя нынешнего византийского императора.

– Если ты спрашиваешь имя императора Латинской империи, то его зовут Робер де Куртене, – немного удивлённо ответил Томазо, пожилой купец. – Меньше двадцати лет прошло с той поры, когда воины Креста овладели Константинополем. Греки сохранили несколько царств на развалинах империи, но ни один из князьков не может считаться византийским императором.

– Жаль, что Флоренция не на море, – вздохнул Алессио, – иначе эти события пошли бы на пользу нам. В тот год, когда Константинополь пал, каждый венецианский корабль, вернувшись с востока, был нагружен золотом. Я рад, что католики победили схизматиков, но теперь все пряности окончательно в руках венецианцев.

«В год, когда пал Константинополь...» Антошка вздохнул – печальный повод. Решил, что схизматики должно быть православные, и начал перебирать свои скудные исторические знания.

Константинополь пал в 1204 году. Прошло меньше двадцати лет, видимо, сейчас начало третьего десятилетия XIII века. Что мы ещё помним? Крестовые походы продолжаются, Столетняя война не началась, может, даже на Руси ещё не установилось монгольское иго. Царьград жалко...

Единственным плюсом для Антошки стало то, что флорентийцы от него отстали. Если парень не знает даже, что в Константинополе уже двадцать лет как латинский император, стоит ли узнавать у него другую информацию?

Немного погодя догнали ученика мэтра Венана. Парнишка шёл быстро, распевая озорную песню о приветливых пастушках и их глупых мужьях. Немножко испугался, когда Блан стал обнюхивать его и его суму.

– Эй, не надо! Я аптекарский ученик, я невкусный!

– Не потчуй его своими микстурами, и он тебя не тронет, – успокоил парнишку оруженосец и спросил: – у мэтра Венана есть аптека?

– Ну да. Он же не только знаменитый доктор университета, он и врачеватель, – с гордостью ответил ученик. – Меня зовут Жак. Господа, если вы позволите мне составить вам компанию, вам не придётся искать в Париже дом мэтра Венана.

Бертран кивнул головой – не против. Жак радостно присвистнул и пошёл, придерживаясь за стремя мула оруженосца. Однако скоро стало ясно – даже при этом бонусе ему трудно не отстать. Рыцарь велел одному из слуг – Антон уже знал, что его зовут Мишель – посадить Жака сзади себя. После нескольких неудачных попыток другому слуге, Пьеру, пришлось спешиться и, ворча что-то нелестное насчёт аптекарей, закинуть парнишку за спину товарищу. Тот вцепился в пояс Мишеля, как лис в добычу, но всё равно еле держался.

Антону стало чуть легче. Некрасиво самоутверждаться за счёт других, но оказалось, что в Средневековье были люди, умевшие ездить верхом ещё хуже, чем он.

Оруженосец расспрашивал Жака о мэтре Венане. Тот всячески расхваливал своего наставника – к нему приходит за советом даже королевский врач. Доктор Венан не только держит аптеку и лечит, но и преподаёт в Университете. Жак был не студентом, а именно аптекарским учеником – делал лекарства. Недавно он ходил пешком в Моль навестить родную матушку и теперь возвращался с домашними гостинцами и заготовками для лекарств – нарвал по дороге.

Жак начал расспрашивать Антошку про лекарское дело в Москве. Тот, прекрасно понимая, что тайны будущего не выдаст – знаний не хватит, рассказал, что лекарства изобретены почти от всех болезней.

– Жаль, что ты не знаешь, из чего делают ваш и териак, – с искренним сожалением заметил ученик мэтра Венана. – Впрочем, я не удивляюсь: рецепты териака и панацеи хранят тщательнее, чем любой алхимический секрет. Можно узнать все составные части снадобья, но, не зная пропорции, ты получишь глину, а не лекарство. Глупый Жиль, сбежавший от мэтра Венана с запасом готового териака, рассчитывал получить богатство и славу, а получил позорный столб.

«Надо выяснить, что такое этот териак, – подумал Антошка. – Про панацею слышал, но обычно ею называют то, что спасает от всех бед».

Кстати, о тайнах. Антон вспомнил, что кто-то следил за Бертраном и Антуаном в трактире, а ночью даже пытался подобраться к их комнате и несколько раз поглядывал за спину, но никого не замечал. А может быть, слежка прекратилась. К тому же, когда пригрело солнышко, он стал клевать носом.

* * *

Мул оказался замечательной верховой скотиной. На его спине мог вздремнуть даже такой наездник-дилетант, как Антон. Когда же проснулся, вокруг были не леса и поля, а сады, ограды, домишки. Впереди возвышались стены солидной высоты. Если определить на глаз, то метров восемь, не ниже.

Бернар и Антуан, Томазо и Алессио с любопытством глядели на укрепление. И только Жаку оно было привычно.

– Наш славный король Филипп, отправляясь в Святую Землю, велел возвести вокруг столицы высокую стену, чтобы парижанам было безопасно в его отсутствие, – сказал ученик мэтра Венана так гордо, будто сам её строил.

У ворот была небольшая толчея – из города выезжали пустые крестьянские телеги. Антон решил, что земледельцы продали свой товар и возвращаются домой. А ещё вспомнил, что античный Рим днём был закрыт для любых колесниц. Но средневековый Париж – город явно поменьше.

Вход и въезд охраняла стража. «Вот беда, если здесь принято путешествовать с документами», – подумал Антошка. Но воины лишь спрашивали, откуда и зачем явились странники. Правда, узнав, что Бертран из Лангедока, стражник добавил вопрос:

– Надеюсь, вы не катары?

Бертран распахнул дорожный плащ, показал алый крест на втором, белом плаще. Начальник стражи кивнул, но его помощник не удержался от реплики:

– Мсье, если вы хотите сражаться с сарацинами или еретиками Лангедока, вам на юг.

– Язычники есть и на северо-востоке, – ответил рыцарь.

«Уж не на Русь ли собрался в поход?» – с беспокойством подумал Антошка.

Вопросами воины не ограничивались. Каждого путешественника просили на секунду остановиться, и стражник пристально глядел ему в лицо. Именно в лицо, а не в глаза – Антон понимал разницу. Казалось, он проводит ладонью по носу, щекам, губам. Было бы естественно, если бы после этого стражник переводил взгляд на альбом с портретами особо опасных преступников. Но он только рассматривал лица и больше ничего.

– Выискивает прокажённых, – пояснил Жак. – Попадёшься – погонят копьями в монастырский лепрозорий.

До въезда в город дома были невысокие, неказистые, зато на почтительном расстоянии друг от друга. Сразу же за стеной дома теснились друг к другу и тянулись ввысь. Даже с первого взгляда было заметно – улицы здесь значительно у́же, чем в Риме и в Константинополе.

Бертран остановился, велел Мишелю с Жаком за спиной ехать впереди, показывать дорогу. Мулы и кони сбились на самый медленный шаг, приходилось пробираться через толпу.

Когда проезжали окраину небольшого рынка, из мясного ряда вылетела стая собак, захлёбываясь рычанием, подскочила к коням. Конь Мишеля вздыбился, Жак с воплем свалился на мостовую, правда, тут же вскочил, потирая правый бок.

Блан вопросительно взглянул на хозяев. Потом сжался и прыгнул вперёд. Он не коснулся своры, даже не зарычал, но свора разлетелась по сторонам. Одна собачонка перевернулась на спину, засучила ножками.

Раздался смех. Кто-то издали заметил – привели волка в Париж. Антошка подумал, что над хозяевами такой собаки можно смеяться только издали и вполголоса.

* * *

Антошка почему-то представлял себе мэтра Венана сухопарым старичком с длинной седой бородой, с книгой в руке и колбой под мышкой. Но университетский преподаватель был высок и широкоплеч, с короткой и густой подстриженной бородкой. Только взгляд доктора оказался таким, как и ожидал Антошка: внимательным, вдумчивым, даже жадным, считывающим информацию и, казалось, спрашивающим: что ещё интересного вы мне расскажете?

Они встретились в маленьком дворике-атриуме, увитом каким-то вечнозелёным плющом. Мэтр поздоровался со всеми, потом обратился к Жаку:

– Твоей матушке помогли растирания? Ходит на рынок так, что не угнаться? Это хорошо. Беги в лабораторию, я не доверил Фуке сделать возгонку.

Жак поблагодарил хозяина за доверие и помчался в аптеку.

Потом мэтр Венан повернулся к рыцарю.

– Мсье Бертран де Мереваль? Рад знакомству. Я получил послание от Анри, – на этом имени мэтр Венан понизил голос. – Спасибо, что выполнили просьбу моего друга. Вечером расскажите мне о вашем путешествии и делах в Лангедоке. Антуан, здравствуй. Рад, что вы благополучно добрались до Парижа.

Антошка решил было, что обращаются к нему, но вспомнил, про тёзку-оруженосца. На миг стало чуть-чуть обидно – жаль, что такая добрая улыбка не для него.

– Мэтр Венан, я по-прежнему Антуан и оруженосец? – спросил новый друг Антошки.

– Пока что да, – ответил доктор без улыбки. – Париж не Лангедок, но я должен кое-что выяснить перед тем, как...

Тут мэтр Венан посмотрел на Антошку. Тот заметил – в дворике они одни. Слуги увели коней и мулов, Жак умчался в лабораторию.

Бертран и доктор обменялись взглядами. Не то чтобы Антошка был хорошим психологом, но ему удалось понять этот безмолвный разговор.

«Что за парень? – спросил мэтр Венан. – Ему можно доверять?»

«Парень хороший, но знаю про него слишком мало, – ответил рыцарь, – в наши секреты он не посвящён».

– Его тоже зовут Антуан, он из России, из герцогства Московского, – вслух сказал тёзка.

В первую секунду мэтр Венан улыбнулся доброй, радостной улыбкой исследователя, столкнувшегося с чем-то очень интересным.

Но лишь на секунду. Потом взгляд доктора стал очень серьёзным, проницательным.

«Они же, наверное, тогда были универсалами, – подумал Антошка, – и фармацевт, и ортопед, и окулист, и психолог – один человек. Сейчас он точно включил психолога. Психолога из спецслужбы».

– Московское герцогство? Очень интересно. Жаль, я ничего не слышал о твоём городе. Меня всегда интересовала Русь. Но я забыл, какой князь сейчас правит в русском городе Кракове.

– Но ведь Краков находится в Польше, – удивлённо ответил Антошка.

– Ах да, извини, я перепутал. Твоя Москва недалеко от реки Итиль или Волга? Хорошо. Тогда скажи, на каком берегу Волги стоит Новгород, на левом или на правом?

– Но ведь Новгород совсем не на Волге! Новгород на... на Волхове, – вспомнил Антошка и тут же понял, что это действительно допрос – проверка знаний.

...Однажды историк Павел Николаевич рассказал, как во время Второй мировой войны при битве в Арденнах американские патрули вылавливали немецких диверсантов. Они останавливали машины и задавали военным шофёрам вопросы по географии: где расположен Ниагарский водопад, в Техасе или в Калифорнии? На побережье какого океана находится штат Канзас? Но некоторые шоферы путались даже в таких вопросах, поэтому, чтобы не расстреливать безвинных, стали спрашивать, какая бейсбольная команда стала чемпионом в прошлом году.

Тогда Антошка посмеялся, теперь было не до смеха. Даже у доски отвечать неуютно, а если это допрос... Не заметишь, как перепутаешь Владивосток с Владикавказом! Надо скорее прекратить эту пытку географией.

– Извините, мэтр Венан, а Париж находится на берегах Темзы или Дуная? – спросил Антон не столько с ехидством, сколько с ожесточением.

Доктор с удивлением взглянул на мальчика. А потом расхохотался, да так непринуждённо и заразительно, что следом рассмеялся и оруженосец. Даже Бертран улыбнулся.

– Извини, что я пытался поймать тебя на лжи, – наконец сказал мэтр Венан. – Я видел твои глаза – ты возмутился всерьёз. Но у меня всё равно будет к тебе немало вопросов, если ты не откажешься воспользоваться моим гостеприимством.

– Мсье Венан, Антуана ограбили разбойники, и он, безусловно, будет вам благодарен, если вы предоставите ему кров, – сказал оруженосец.

– Непременно, – улыбнулся мэтр Венан.

«Может, мне добавить: как однажды при мне сказали римскому сенатору, тот, кто хочет найти ухо в чужом доме, подкупит раба, а не пришлёт странного мальчишку?» – подумал Антон, ещё не остыв от обиды. Но в этом случае пришлось бы рассказывать такую правду, что неправдоподобней любой лжи. К тому же добрый Антуан упомянул разбойников. Надо ещё раз мысленно прокачать версию об ударе по затылку – этот врач поймает на вранье на раз.

Но пока ничего объяснять не требовалось. После дальней дороги путникам следовало отдохнуть, умыться, поесть и лишь тогда предаваться беседе.

* * *

В доме мэтра Венана гостевые комнаты нашлись для всех: и для рыцаря, и для его оруженосца, и для Антошки. Правда, его комната оказалась скорее чуланчиком, но главное, что отдельная. Можно закрыть дверь, зажмуриться и представить, что ты дома. Потом, когда откроешь глаза, порадоваться, как тебе повезло. В прошлый раз он почти месяц путешествовал с варягами в ладье: никакого личного пространства – накрылся протёртой овчиной, вот и вся твоя комната.

Мебель была простая, грубоватая и основательная. Форма кровати со времён Рима не изменилась. Антон вспомнил, что Париж существовал ещё в древнеримские времена, но тогда назывался Лютеция. Может, ещё с тех времён и сохранилась кроватная мастерская, не менявшая шаблон.

Зато вместо изящного, но не очень удобного одноногого столика-картибула был грубоватый, привычный четырёхугольный стол. На нём пирамидальная подставка – годится и для книги, и для листа бумаги. Это Антона не удивило: гости мэтра Венана, должно быть, учёные, им необходимо писать. Если надоело сидеть, то рядом пюпитр – пожалуйста, читай или пиши стоя.

Шкафы ещё не появились или в этой комнате их не поставили. Зато в стену вбиты добротные, крепкие чугунные крючки. Значит, одежду принято не складывать, а вешать. Окно с тусклыми стёклами закрыто на зиму или вообще всегда закрыто. Здесь не Италия, не Византия – жилище построено с расчётом на защиту от холода.

Антошка вышел в коридор, спросил служанку, где умываются. Комната для умываний оказалась частью бани. Это удивило Антона: он думал, что бани были только в античности, в Византии и на Руси.

Воду для мытья рук и лица брали из небольшой бочки черпаком и кувшинами. Один медный кувшин был особенно изящен, даже захотелось его поскрести: не выскочит ли оттуда джинн? А почему бы и нет? На кувшине что-то написано арабской вязью, – вероятно, его привезли с Востока.

«Слушаю и повинуюсь».

«Уважаемый джинн, если твои чудеса без лимита, то давай-ка, сначала преврати эту большую, но холодную и неуютную комнату в душевую с пластиковыми окнами. Не забудь ванну. Ладно, джакузи не надо, хватит и мощного контрастного душа. А потом... Да, здесь интересно, и я бы хотел сюда вернуться. Хотя бы чтобы понять, что за тайна у мэтра Венана и рыцаря Бертрана и почему его оруженосец так боится инквизиторов. Но сначала в Москву – успокоить дядю Лёшу и понять, какая муха укусила Дашку. Джинн, а если чудеса ограничены, ответь хотя бы на один вопрос: с чего Дашка на меня взъелась? Возвращаться неохота. Ой!»

Антошка так задумался о непонятной истории с Дашкой, что, намыливая лицо, мазнул по глазам. Мыло едкое, резкое, с назойливым запахом. Сейчас такую парфюмерию назвали бы дешёвкой, а в те времена продукт с таким сильным запахом, видимо, считался элитным. Как бы этот элитный продукт поскорее смыть с глаз?

Он долго плескался, брызгался, и наконец покрасневшие глаза перестали болеть. Лицо и тело тоже покраснели – так отчаянно он растёрся полотенцем и поспешил надеть рубашку и свитер – в ванной, как и во всём доме было холодно.

* * *

Умывшись, Антошка хотел немножко вздремнуть, но позвали обедать или ужинать. Судя по косым красным вечерним лучам, падавшим на стены через витражные стёкла, скорее ужинать.

Столовая была большая, места привычные – сидячие, а не античные клинии. Сиденья стульев мощные – наверное, на них часто грохались толстые рыцари в латах особой прочности. Стол – крепкие дубовые доски на массивных ногах.

При входе стояла служанка с тазиком для омовения рук. Не римский сервис, когда раб с таким тазиком стоял за спиной чуть ли не у каждого гостя. И вообще, похоже, в Средневековье обслуживающего персонала было куда меньше, чем в античности.

Кроме трёх гостей и хозяина, к обеду были приглашены Жак и пожилой слуга – наверное, управляющий. Мэтр Венан сидел во главе стола, с двух сторон от него посадили Бертрана и Антошку.

Первый же взгляд на стол, первая потяжка носом напомнили о скудости завтрака. Но есть начали не сразу. Мэтр Венан встал и сказал:

– Отче наш, Иже еси на небесех...

Доктор читал молитву громким, густым голосом. Может, он ещё и церковный диакон?

Все встали, подхватили молитву. Антон покраснел: неудобно повторять, как попугай. И он начал сбивчиво, еле вспоминая, говорить молитву на церковнославянском. Антуан посмотрел на него с удивлением, а мэтр Венан с понимающей улыбкой. Потом все перекрестились. Антошка привычно, а остальные – как футбольные легионеры, открытой ладонью.

– Я не раз встречал схизматиков в Святой земле, – сказал Бертран. – Они проходили Триполитанское графство^[5], направляясь в Иерусалим. Это, несомненно, благочестивые люди – они проделывали длинный путь, отчасти по землям сарацин. Но, по правде говоря, они поругивали латинян не меньше, чем мусульман.

– Так случилось после того, как латиняне захватили Константинополь, – заметил мэтр Венан. – Антуан, – сказал он Антошке гораздо тише, – во Франции быть схизматиком безопаснее, чем еретиком. Но всё же старайся не креститься так, как ты перекрестился.

Антошка покраснел, даже слегка испугался. Но тут начался обед, и религиозные проблемы временно забылись.

Еда была одновременно и привычная, и непривычная. Пшеничный хлеб – не багет, а небольшие караваи, сыр, шпинат, лук-порей – это знакомо. Но вот курицу подали с ароматным и сладким соусом. Антошка смог распознать имбирь и корицу. Зато рассыпчатое печенье на меду было изрядно приправлено перцем. Антон даже закашлялся.

– Какие пряности употребляют в России? – спросил его доктор.

Антошка долго перечислял всё, что ему знакомо, включая хрен и чеснок. Удержался, чтобы не назвать кетчуп и васаби. Но мэтр Венан всё равно удивился ванилину и красному перцу.

– Впрочем, – сказал он, – Россия близка к Востоку, и нет ничего удивительного, что некоторые пряности, неизвестные нам, есть у вас. Ещё два столетия назад их вкус знали лишь короли и епископы. Крестоносцам не удалось удержать Иерусалим, зато пряности идут в Европу потоком. Впрочем, скажу как врач, они опаснее яда.

– Пряности раздражают желудок? – спросил Антон.

– У тебя хорошие познания в медицине, – улыбнулся мэтр Венан. – Нет, причина другая. Раньше, если готовое блюдо на господской кухне залежалось, его отдавали собакам. Теперь повар посыпает его перцем, поливает имбирным соусом и подаёт на стол. У меня на кухне всё в порядке, Жану я доверяю, – пожилой слуга, улыбнулся. – Но мне приходится наблюдать отравление ядом раз в месяц, а болезнь из-за бессовестности повара – раз в неделю. Тухлятина – очень опасный яд.

«Я даже знаю, как это называется, – с гордостью подумал Антошка, – ботулизм».

Из напитков на столе были вино, лёгкий, почти не пьянящий сидр и кувшины с чистой водой. Антошка предпочитал воду с небольшой примесью сидра – ещё не хватало затуманиться в первый же день среди новых знакомых.

– Я вспомнил почти забытую поэзию вагантов, – заметил рыцарь, – и сирвенту «Спор воды с вином». Однако за этим столом они не спорят.

– Немало моих коллег считают, что вино – лекарство само по себе, а вода опасна. Но нередко бывает и наоборот.

«Ничего себе представления, – подумал Антошка, – сейчас в аптеках спиртное не продают».

После размышлений о вине тема разговора переменилась.

– Что происходит в Лангедоке? – спросил мэтр Венан.

– Безумцы убивают безумцев, – коротко ответил рыцарь.

– Вам не предложили участвовать в войне? – спросил доктор.

– Предложили. Но я ответил, что дал обет убивать только язычников. Как сказал мне епископ Яффы, сведущий в богословии, для исполнения обета мне следует сражаться не с сарацинами-мусульманами, а с язычниками Северной Европы. Туда я и желаю направиться.

– Только из-за этой богословской тонкости? – улыбнулся мэтр Венан.

– Не только, – ответил рыцарь и достаточно неуклюже сменил тему разговора. – Лангедок, сарацины, язычники – вещи известные и грустные. Лучше поговорим о далёкой стране нашего юного друга.

Началось самое неприятное – разговор о России. Точнее, о Москве начала XIII века, что неприятно вдвойне. И Антошка принялся лихорадочно вспоминать.

Тогда Россия была раздроблена на удельные княжества, которые воевали друг с другом и с половцами. Он вспомнил Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха. Но все они жили значительно раньше XIII века, и называть их не имело смысла. Ещё Антошка знал, что Москву основал Юрий Долгорукий, недаром на Тверской ему поставили памятник. Но сейчас, наверное, Долгорукого тоже нет. Если всюду воюют крестоносцы, то должен быть жив Александр Невский. Но какой у него сейчас статус, принадлежит ли ему Москва?..

Всё равно Антон начал осторожно рассказывать, упирая больше на летописные эпитеты вроде «земля наша обильна». На прямые вопросы: «Есть ли на Руси еретики?» и «Бывает ли так, что целое княжество впало в ересь и остальные князья идут на него крестовым походом?» честно ответил: не слышал, чтобы такое бывало. Всё же упомянул князя Юрия, как основателя города, и князя Александра, не уточняя, где он сейчас княжит.

Вышло так, что отец Антона служил князю Александру и был направлен с посольством в Англию морским путём – прочертить сухопутную линию от Новгорода до Парижа, упомянув хотя бы пяток городов, Антон не смог. Где море, там пираты (надоели сухопутные разбойники!), была ночная битва, отцовский корабль вроде бы отбился, но Антошка имел неосторожность перепрыгнуть на пиратский корабль, а тот отцепился и направился в свой порт. Удар по голове, правда, защищённой шлемом, долгое время без сознания, пираты даже не охраняли его. Сбежал, пошёл пешком в Россию, вышел к Парижу...

Антошка вспомнил сказку про Пиноккио. Будь он главным героем, так ещё не дойдя до середины рассказа, смог бы зацепить носом грушу с блюда на середине стола – у врунов носы растут быстро.

Врал и думал: вдруг сейчас мэтр Венан подзовёт Жака, быстро напишет записку, неважно, на пергаменте или на вощёной табличке, пошлёт в какой-нибудь средневековый французский МИД за справкой о современной России: о том, какой князь сейчас правит, имеет ли он дипломатические отношения с Англией, а заодно и выписку о деятельности пиратов в этом сезоне – если пираты есть вообще... Но не говорить же правду!

«Если выпутаюсь – засяду за отечественную историю», – клятвенно пообещал себе Антошка.

К счастью, мэтр Венан и остальные слушали Антона и даже не думали уличать его во лжи. Наоборот, доктор посочувствовал, предложил помочь, если болит голова, разрешил остаться у него дома, пока студенты из английского землячества не отправятся домой на каникулы, и тогда уйти с ними искать посольство. Или, ещё лучше, отправиться за Рейн с немцами-швабами; ведь от немецкой земли до Руси ближе.

Бертран заговорил было, с кем и как воюют русские князья – тут пригодились половцы. Хозяин перевёл разговор на климат и сельское хозяйство: когда засевают поля, каким зерном, когда созревают овощи и фрукты, когда замерзают озёра и реки. Похоже, легенды о страшном русском морозе по Европе ещё не ходили. Отвечать было легко, главное, помнить про картошку, томат и кукурузу – их ещё нет.

Потом разговор перешёл к медицине. Антошка подумал: если начать хвастаться современными достижениями, то хозяин как минимум не поймёт, а то и решит, что это колдовство. Поэтому он осторожничал, лишь упомянул, что умеют и лечить сложные переломы, и останавливать эпидемии. Лишь бы не пришлось называть лекарства.

Эпидемии заинтересовали мэтра Венана. Антон говорил в самых общих словах: больных людей временно отделяют от здоровых даже при подозрении на опасную болезнь, а также уничтожают крыс – переносчиков инфекции.

– Карантин? – повторил незнакомое слово мэтр Венан. – Похоже, это итальянское слово. Сорок дней для содержания возможного больного? Очень мудро. Я всегда считал, что нужно отделять не только прокажённых. Такую идею можно подать королю или городскому прево, но убедить их будет непросто. И больные, и здоровые уверены: любую болезнь можно вылечить лекарством. Пусть врачи ищут это снадобье, а не советуют, как предотвращать причины.

«И сейчас многие так же рассуждают», – подумал Антошка.

– Я не понял про крыс, – продолжал доктор, – неужели эти зверьки хворают теми же болезнями, что и люди? Но ведь у них совсем другой организм.

Антон начал было убеждать мэтра Венана: это общеизвестный факт! Доктор попросил сослаться на какой-нибудь медицинский авторитет, тут же добавив: у Галена и Авиценны я ничего подобного не встречал.

Пришлось на ходу корректировать собственные представления о том, что знали и чего не знали врачи в Средние века. Антошка постарался не упоминать в своём рассказе ультразвуковые исследования и антибиотики. Оказывается, в те времена не знали, что крысы переносят чуму, потому что об этом ничего не написал древнеримский врач Гален! А сами догадаться не решились: как можно спорить с таким авторитетом?

Также не знали, почему кипячёная вода лучше сырой, если сырая вода взята из чистой речки, и не поняли, почему в Москве медиков называют «людьми в белых халатах». Тут Жак удивился даже раньше, чем доктор: ведь белая одежда пачкается быстрее всего! В белом халате можно выслушать больного, осмотреть, назначить лекарство. Но если белый халат наденет хирург или цирюльник, что одно и то же... Всего парижского мыла не хватит для отстирывания халатов!

Разговор зашёл в тупик. Мэтр Венан заметил это и перешёл на врачебные шутки. Кратко пересказал фаблио про школяра из Тулузы, учившегося на юриста, но ставшего врачом в небольшом городке. Врач-самозванец носил в кармане десяток рецептов, осматривал больного, не глядя, засовывал руку в карман, вынимал рецепт и читал. Ещё добавлял по латыни: «В добрый час», «Да пошлёт тебе Бог добра». И немало пациентов выздоравливали.

– Совсем короткая история, – продолжил мэтр. – К больному глазами, заходит друг. «Друг Жожо, твоим глазам помогает лечение?» – «Конечно, друг Пьер. Врач говорит, что я уже начинаю видеть».

Антошка слушал анекдоты, посмеивался, но понемногу начинал клевать носом. Пару раз протирал глаза, извинялся, глядя на окружающих. «Я не спал этой ночью, – хотелось оправдаться ему, – и впервые поел как следует».

Есть уже не хотелось. Но всё же, когда сквозь сонную пелену разглядел какой-то белый крем на тарелке, решил отведать. Или решил, но тотчас же забыл об этом...

Встрепенулся, увидев крем перед глазами и ощутив, что нос уткнулся во что-то белое. Провел пальцем, лизнул. Правда, вкусно, только не хватает ванилина. Да, кстати, ванилин ведь тоже из Америки.

Все сдержанно усмехнулись. Жак помог Антошке встать и дойти до комнаты – продолжать спать там.

* * *

Антон проснулся в темноте. Может, спал два часа, а может, наоборот, осталось два часа до рассвета – непонятно.

За окном была тишина, естественная для человека древнего и непривычная человеку XXI века. Можно включить мобильник, посмотреть на часы. А зачем? Потрачу заряд, что это даст? Пожалуй, прогуляюсь, потом попью воды и снова засну.

Встал, откинув толстое, тёплое одеяло. Натянул кроссовки и, ёжась от холода, вышел из комнаты. То ли интуитивно, то ли по памяти нашёл столовую, а в ней кувшин с водой. Налил кружку, выпил. И отправился обратно неторопливым, тихим шагом.

– Как вы думаете, она тут в безопасности?

Антон не сразу понял, откуда донёсся голос. Похоже, из комнаты, которую он только что миновал. Дверь прикрыта плотно – даже если внутри горит свеча, свет наружу не пробивается. Но хронокомпас – Прибор, не уважающий самые сокровенные разговоры.

Говорил Бертран.

– Хочется верить, что да, – ответил мэтр Венан. – Но я бы подождал, пока король вернётся в Париж. Он, несомненно, признает, что дочь ересиарха, не разделяющая заблуждений отца, ни в чём не виновата. Пока же нет короля...

– Вы думаете, в Париже найдётся суд, который обвинит девицу в том, что ей не повезло с отцом? – гневно спросил Бертран.

«О чём они? О ком?», – мучил себя мыслями Антошка. Вообще-то подслушивать – свинство, и надо бы поскорее уйти. Но едва начал подслушивать, тебя сразу окружили предательски скрипящие половицы. Сделаешь шаг – услышат. Значит, лучше пока стоять на месте.

«Или снять кроссовки и уйти в носках», – подумал Антошка. А пока снимал, продолжал слушать.

– Такого суда не найдётся. Но найдётся негодяй, уверенный, что, если девица в его руках, отец сдаст крестоносцам любой замок. Или я зря клевещу на французское рыцарство, и вы считаете, что такой негодяй невозможен?

– Возможен, – коротко ответил Бертран.

«Крестоносцы? Они говорят о какой-то восточной принцессе, дочери султана? Но кто такой ересиарх? Части слов знакомы, надо их совместить...»

Так Антошка и стоял с кроссовками в руках, краснел от стыда и отгонял от себя честную мысль, что разгадать слово «ересиарх» можно и в другом месте, не подслушивая.

– Я поговорил с девицей, – продолжал мэтр Венан, – спросил, что она думает о монастыре. Она ответила: если вы считаете, что я должна так искупить грехи отца... Я ответил: в монастыре искупают свои грехи, если сами считают нужным так сделать. Отдать насильно в Христовы невесты – хуже, чем насильно выдать замуж.

«Христова невеста – монахиня. Значит, эта девица не мусульманка».

Еще Антошка услышал облегчённый вздох Бертрана. Обрадовался тому, что неизвестную девицу не отдадут в монастырь?

– Поэтому я и жду короля: пусть возьмёт её под своё покровительство и найдёт ей жениха. Тогда она будет уже не дочерью ересиарха, а женой доброго католика. Желательно, умеющего снести голову за косой взгляд на супругу. Бертран, кстати говоря.... Ведь вы вдовец...

«Патриарх, эпарх... ересиарх. Ересиарх – начальник над еретиками! Понятно, почему дочери такого человека приходится скрываться».

– Девица умна, понятлива, добра. Вчера вечером она заступилась в трактире за русского мальчишку, – сказал Бертран после некоторого молчания. – Но я дал обет...

Бертран дал обет, а Антошка дал себе ладонью по затылку. И крепко. Вспомнил тонкие руки оруженосца, его изящное лицо и страх при слове «инквизитор».

– Будь я гроссмейстером всех рыцарских орденов, я взял бы со всех рыцарей один обет: думать три дня, прежде чем дать любой обет, – вздохнул Бертран. Антошка его почти не слышал, так как осторожно брёл по коридору в направлении своей комнаты. Не без труда, но нашёл. Нырнул в постель. Было мягко, но сны не шли в голову, как и в прошлую ночь, когда спал на соломе. Жалел рыцаря, жалел девицу, проделавшую путь оруженосцем от далекого Лангедока до Парижа. Ещё жалел себя.

Потом всё же заснул. Увидел во сне, что стоит на холме, а внизу по извилистой дороге уезжают Бертран и его оруженосец. Бертран немного напоминает Дон Кихота, девушка, по-прежнему одетая оруженосцем, похожа сама на себя.

– Прощайте! – кричит им Антошка. Ведь они уезжают навсегда. Ну что стоит рыцарю и девушке обернуться, чтобы он их запомнил?

Дорога упирается в лес. Сейчас они въедут в него и исчезнут в тени крон. Навсегда.

– Прощайте, – ещё громче кричит Антошка.

– Прощай, – обернувшись, кричит девушка. Антон узнаёт Дашку.

Глава 5
Париж без Эйфелевой башни

«Уважаемая Дашка Соколова!

Нет, не так. Уважаемая Дарья Николаевна! Ты сказала мне „прощай“, и я старался забыть о тебе. Но ты мне снишься. А так как во сне толком не пообщаешься, буду писать тебе письма. Или не буду. Средневековые письменные принадлежности – такая морока! Писать чернилами на бумаге непривычно, посадишь кляксы. Да и лист бумаги, Дашка, ты не поверишь, стоит на рынке, как пяток яиц. Поэтому не буду марать бумагу. Лучше просто подумаю о тебе. И расскажу о впечатлениях.

Итак, я каждый день гуляю по Парижу. В нём нет ни Эйфелевой башни, ни Елисейских полей, ни бутика „Диор“. Нет даже Лувра, дворца, в котором жил король во времена мушкетёров. Пока на его месте есть только донжон – высокая башня, в которой можно отсидеться во время осады. Самого короля, Филиппа II, в Париже сейчас тоже нет. Впрочем, если бы он и был, я бы вряд ли с ним встретился.

Дашка, ты будешь удивлена, но в Париже не достроен даже Нотр-Дам. Зато существует замок Тампль^[6] – резиденция рыцарей-тамплиеров. Про этот замок ходят удивительные легенды. Якобы в нём несколько подземных этажей. В самом верхнем подвале запасы еды и цистерны с водой, в среднем ярусе – тюрьма для врагов ордена, а ещё ниже целый этаж заполнен золотом, и ключ от него только у магистра. Ещё говорят, будто во дворе замка есть сад, а в нём растут удивительные растения, вывезенные из Палестины. Из них можно сделать снадобья, способные и вылечить, и убить. Мэтр Венан смеётся над этими рассказами: он говорит, что, хотя не был в Святой земле, знает местные травы лучше любого рыцаря. Если мы с тобой приедем в Париж, то обязательно увидим этот замок.

Раз я упомянул мэтра Венана, надо рассказать тебе о нём подробнее. Он очень добрый человек, приютил меня и поверил моим рассказам. Правда, я не знаю, что отвечу ему, если он скажет мне, что завтра студенты-немцы отправляются домой и могут меня сопроводить до какой-нибудь своей Франконии или Саксонии, а уж там и до России недалеко. Но пока этого не случилось.

Мэтр Жан Венан преподаёт студентам философию, медицину и богословие. Мне такое сочетание показалось странным, но здесь оно никого не удивляет. Почти все образованные люди – и студенты, и преподаватели – или священники, или монахи. Интересно, что студенты университета дают обет безбрачия. Правда, как рассказал мне новый друг Жак, это не мешает студентам улыбаться девицам на улице и даже иногда встречаться с ними.

Оказывается, само слово „университет“ появилось недавно. Двадцать лет назад французский король приказал объединить три парижские школы – философскую, медицинскую и юридическую – в одну корпорацию. Студенты и преподаватели делятся на землячества, землячества называются „университетами“ – так и появилось название всего заведения.

Студенты в основном из благородных фамилий и платят за обучение. Но есть и небогатые. Нередко студенты переходят из школы в школу, из города в город. Их называют „стрижи“, – мол, летают. Студенты из разных городов и провинций имеют свою славу: считается, что из Орлеана приходят плясуны и певцы, из Тулузы – зубрилы, из Авиньона удальцы. Впрочем, они все удальцы: подраться с горожанами или стражей, удрать из таверны, не заплатив, – обычное дело для средневековых студентов.

Хоть университет и создан королём, он не просто свободен, он – как отдельное государство. Управляют им сами студенты и преподаватели. Они сами избирают декана и даже ректора. Мэтр Венан – декан медицинского факультета. Правда, он говорит, что парижская медицина не самая сильная, гораздо лучше её преподают в Салерно и Монпелье. Но про медицину – в другой раз.

Судить и наказывать студентов может лишь ректор. А городская стража даже не смеет их арестовать. Однажды лет пять назад стражники убили трёх студентов, и ректор потребовал наказать виновных. Король отказался, студенты и преподаватели ушли из Парижа на два года в Англию. Короля это огорчило: ведь университет в столице – это престижно. Он уговорил студентов вернуться, пообещав, что больше их не обидят. И когда в следующий раз горожане убили студента, парижский прево велел разрушить их дома и вырубить виноградники. Обижать студентов нехорошо, но виноградники-то при чём?

Я побывал на одной лекции мэтра Венана. Своих докторов и магистров (слова „профессор“ ещё не существует) студенты уважают. Слушают, не открывают рта. Ни вопросов, ни споров. Лекция выглядит так: „Я утверждаю, что это так, потому что Аристотель сказал так-то, а Гален сказал так-то“. И никаких собственных рассуждений. Будь у меня с собой айфон, да ещё вайфай, чтобы искать цитаты в Интернете – стал бы за месяц магистром-вундеркиндом.

Странно: когда мы о чём-то разговариваем дома, мэтр Венан и доказывает, и говорит об опытах. Даже рассказал анекдот о неком философе-схоласте. Тот увидел, как анатом препарирует животное – человеческие трупы препарировать запрещено, – и увидел, что нервы исходят из мозга, а не из сердца, как говорил Аристотель. И сказал анатому: „Я вижу эту картину так ясно, что, если бы Аристотель не утверждал, что нервы исходят из сердца, я бы признал увиденное истиной“. Сам над этим посмеивается, а когда начинает читать лекции, слышно только „Гален и Аристотель“, да постоянные комментарии от святых отцов. Вот что такое схоластика!

Ну вот, опять начал про медицину. О ней в другой раз, а пока – прощай. До свидания».

* * *

Антошка чуток приврал. Он гулял по Парижу, но не каждый день. Мэтр Венан не советовал Антону ходить в город одному. Между тем у Жака хватало дел в аптеке, и была причина, по которой он избегал одиночных прогулок. «Не люблю появляться в городе один, – загадочно говорил он, – есть очень серьёзные враги». В пределах квартала Антошка прогуливался, но это всё равно что ходить по Ленинскому проспекту и говорить, что знаешь Москву.

Большая прогулка состоялась лишь через три дня после приезда. Антон был одет так же, как и в день начала приключения. Только поверх свитера был лёгкий и плотный плащ – подарок мэтра Венана. Свитер промокал от дождя, но Антошка старался его не снимать. Во-первых, и в жилище не жарко – парижане экономили дрова. Во-вторых, не хотел привлекать внимание к хронокомпасу. Мэтр Венан уже спрашивал его, что с рукой, может, она сломана и наложен лубок? Удалось уйти от ответа, и гостеприимный хозяин так и не понял, это посторонний предмет или особенность руки.

Джинсы и кроссовки Антон пока не поменял, хотя беззастенчивый Жак не раз расспрашивал его о странных штанах и обуви. Даже пощупал край джинсов, восхитился плотной тканью, признал, что для дальних странствий она вполне подходит. Антошка ответил: у нас так одеты все, а я не портной, как делают, не знаю. Хорошо хоть кроссовки были тёплые, зимние, со шнурками, а не на липучках, – одним вопросом меньше.

Гулять по городу пешком совсем не то, что передвигаться в седле. Одно дело покачиваться над парижской мостовой, другое – пробираться через толпу среди шуток, брани и толчеи.

Кстати, о мостовой. По словам Бертрана, пятнадцать лет назад мостовой в Париже не было вообще. Сейчас тоже покрыты камнем не все улицы, но то и дело попадались участки недавно вколоченных булыжников, а вдали раздавались глухие удары молотов.

– Король Филипп уважает столицу, – заметил Жак. – Он велел обнести город высокой стеной, он велел сделать мостовую, он объединил разные школы в университет и ввёл торговый устав.

– Это хорошо, но скорей бы он вернулся и решил одно важное дело, – пробурчал Бертран.

Оруженосец посмотрел на него. Антошка прочёл этот взгляд так: хорошо, если король решит важное дело – определит мою судьбу. Но меня это огорчит.

После нечаянно подслушанного ночного разговора Антон, пусть и не нарочно, приглядывался к рыцарю и переодетой девушке. Многое, удивившее его в первый день, стало понятным. Бертран был нарочито холоден со своим оруженосцем, не начинал разговора сам, но и не обижался на мелкие упущения. Обращался с девицей не как со слугой, даже с благородным слугой – оруженосец и есть благородный слуга. Он избегал повышенного тона и даже шутливой грубости, за которую потом пришлось бы извиняться.

В какой-то детской книге про Средневековье, в той, где картинок больше, чем текста, Антон читал, будто рыцари, путешествуя с дамами, ложились спать рядом и клали между собой и спутницей обоюдоострый меч. Для Бертрана сами отношения были таким мечом.

А девица тянулась к Бертрану, ненавязчиво шутила, расспрашивала. Если он был чересчур холоден, то отставала, но не показывала вида, что огорчена.

Наблюдать за чужими отношениями не совсем прилично. Поэтому Антон старался больше глазеть по сторонам и сравнивать, чем средневековый Париж отличается от Древнего Рима и Константинополя.

Самое простое и очевидное различие в людях – они одеты значительно теплее. Как выяснил Антон, был конец февраля. Погода – как в Москве в середине апреля, но всё равно не тёплый Царьград. Люди старались закрыть всё тело: плащи, отороченные мехом, меховые воротники коротких курток, тёплые береты, толстые чулки на ногах, сапоги. Одежда заметно разнообразнее, чем в Риме. Но если при взгляде на римскую толпу можно сразу понять, кто раб, кто сенатор, кто бедный римский гражданин, то здесь при всем контрасте нарядов чувствовалось какое-то невыразимое равенство: нет рабов, чья жизнь оценена на торгу, и нет цезаря-василевса, вознёсшегося над простыми смертными. Аристократы, графы и бароны, относились к простым парижанам не то чтобы вежливо, но уж не как к сухим листья на осенней аллее. Всадники покрикивали на пешеходов, однако за хлысты не брались. Почти у каждого мастера на поясе короткий меч или длинный нож; если и уступит дорогу, то не сразу, а с достоинством.

Антошка читал, что в Византии были такие «социальные лифты», каких не знала средневековая Европа: раб мог стать высоким чиновником, конюх – императором. Но всё равно Византия казалась шахматной доской, где пешка может стать ферзём, а правила останутся правилами. Здесь же фигуры могли сами устанавливать правила: герцог – поднять мятеж против короля, горожане – взбунтоваться, студенты – уйти из университета. В одном случае их покарали бы, в другом – договорились бы.

«Впрочем, – подумал Антон, – вроде бы так было и в начале истории Рима, когда плебеи боролись с патрициями, а потом все вместе боролись с царями. Ладно, это слишком сложно, лучше буду смотреть на торг».

Смотреть на парижскую торговлю было действительно интересно. Она начиналась с набережных – к ним причаливали барки с разным товаром. Некоторый товар – зерно, сено, древесный уголь и вязанки хвороста – продавали прямо с борта.

Центром торговли был остров Ситэ. Многие лавки напоминали открытые мастерские, в которых делали всё: от столов и табуретов до булавок и латунных колец к кожаным ножнам мечей. В каждой лавке открыта дверь во внутреннее помещение, и видно, как трудится портной, сапожник, горшечник.

Антон заметил, что в сапожной лавке на продажу выставлена лишь одна пара сапог. По словам Жака, могло не быть и её: сапоги тачают по снятой мерке. Лишь иногда, если клиент не оплатил заказ, мастер выставляет его на прилавок. И тут же рассказал байку про одного хитреца, который в чужом городе в разное время позвал в гостиничный номер двух сапожников, они сняли мерку и сделали сапоги. Потом пришли с товаром в разное время, а он сказал первому, что нужно переделать правый сапог, а второму – что нужно подправить левый. Когда сапожники вернулись, оказалось, что хитрец, бесплатно получивший пару сапог, уже улепетнул.

Товары делали и предлагали на все случаи жизни. Были ручные фонари-жезлы с коробочкой наверху, вместо стекла – тонкие роговые пластинки. Продавались навощённые дощечки для письма – Жак сказал, что бумага дорога, а пергамент ещё дороже. Часто попадались пучки сушёных трав для аромата – в те времена хватало плохих запахов, и их приходилось заглушать.

Прошёл даже торговец розгами, громко расхваливая свой товар: тонкие и толстые прутья из ивы и берёзы. Жак пояснил удивлённому Антошке, что непослушные дети, провинившиеся ученики и дерзкие служанки есть у многих, а вот сад с подходящей растительностью – не у всех.

Когда дошли до съестных рядов, Антон сразу проголодался: уж слишком много соблазнительных запахов доносилось отовсюду. В открытых окошках продавали жареных кур, сосиски, говядину и свинину. Пряностями не пахло.

– А их и не может быть, – пояснил Жак. – Тот, кто состоит в цехе поваров и держит прилавок для продажи еды, должен, по королевскому указу, готовить только простые и полезные кушанья. Жареное мясо, если оно недостаточно посолено, нельзя хранить больше трёх дней. Сосиски можно делать только из свинины. Кстати, нельзя переманивать клиента: если я пойду к тому окну покупать сосиски, а меня отвлечёт продавец жареной гусятины, он заплатит штраф: три су королю и два су – старейшинам цеха.

– А что будет за продажу тухлятины? – спросил Антон.

– Штраф шесть су в пользу короля и четыре су старейшинам цеха, а товар уничтожат.

Бертран предложил чуть позже пообедать в приличном трактире «Рука сарацина». Никто не стал спорить, даже Антошка, хотя чувствовал себя немножко неуютно. Ведь Бертран продолжал заботиться о нём, и обедать предстояло за чужой счёт. Не очень радовала даже мысль о том, что и Жак полакомится на дармовщинку – он это любил.

Антон, чтобы отогнать неприятные мысли, стал расспрашивать Жака о законах для ремесленников и торговцев. Они были разнообразны. К примеру, портным мог стать кто угодно, лишь бы знал ремесло, и мог иметь столько подмастерьев, сколько захотел. Это относилось и к торговцам полотном, и к изготовителям масла – из оливок, орехов, мака и льна. А вот изготовителям кожаных вещей, игральных костей, резчикам скульптур, мастерам по булавкам полагалось иметь лишь одного ученика.

Были и другие ограничения. Большинство работ прекращали вечером, в воскресенье и праздники. Булавочники, к примеру, имели право вечером только обтачивать булавки.

Особенно жёстко регламентировалось ремесло старьёвщика. Если человек продавал подержанную вещь, его задерживала стража, а старшина цеха не признавал его старьёвщиком, он сразу же считался вором. Старьёвщик клялся не покупать окровавленных и мокрых вещей, не покупать вещей, принадлежавших прокажённым, не покупать монашеских ряс, если они только совсем не износились, а также красить вещи краской из ольховой коры, пропитывать вещи смесью угля с растительным маслом и серой.

Требований было много. Но в отличие от Византии цены жёстко не фиксировались, а за нарушения полагались не бритьё головы и отсечение рук, а только штрафы и конфискация товара: хороший отдавали неимущим узникам в тюрьме, а плохой сжигали на площади.

Оруженосец слушал Жака так же, как и Антошка. Но при этом то и дело посматривал по сторонам, особенно когда проходили мимо лавок с ароматами и тканями, платками и драгоценностями. «Ох, бедняжка, – думал Антон, – как ей хочется это всё рассмотреть и примерить. Но нельзя. Ученика рыцаря должны интересовать только лавки оружейников и кузницы».

Как понял Антон, бутиков здесь нет, так как нет готового платья. Графиня или баронесса вызовет на дом портного, тот принесёт образцы ткани и сошьёт платье у себя. Поэтому парижские модницы примеряли только драгоценности.

* * *

Немного погодя Бертран встретил на углу знакомого рыцаря, недавно вернувшегося из Святой земли. Друзьям было что обсудить, но рыцарь уже покидал Париж и отказался пойти в трактир.

– Мы поговорим здесь, а вы идите в «Руку сарацина». Антуан, закажешь обед.

Едва они свернули за угол, раздался зычный крик глашатая:

– Дорогу королевскому правосудию! Дорогу королевскому правосудию! Скоро свою голову потеряет Жан-Душитель, разбойник с большой дороги.

Отряд пеших стражников не очень вежливо раздвигал толпу древками копий. В середине конвоя ехала телега со скованным головорезом.

«Надо бы посмотреть на него», – подумал Антошка.

И тут же передумал. Это же не сказка, не забавный мультфильм про недотёп-разбойников. Человек действительно кого-то убил, и сейчас ему за это не понарошку отрубят голову. Зачем же глазеть на того, кто скоро расстанется с жизнью?

Но Жак был иного мнения. Он дёрнул за рукава и Антона, и оруженосца:

– Пойдём скорее. Площадь за углом. Жаль, конечно, что его не четвертуют, это ещё интереснее.

– Нам же приказано идти в «Руку сарацина» и заказать обед, – возразил Антон.

Жак махнул рукой:

– Два крестоносца скоро не расстанутся. Да и обед мы не закажем, пока не закончится казнь – весь трактир будет любоваться. Ну, пойдём, интересно же! Сейчас толпа набежит, места займёт, мы ничего не увидим, если не будем лезть на плечи друг другу.

Антон представил себе живую пирамиду, как в «Бременских музыкантах», но не рассмеялся. Наоборот, ему стало тоскливо. Ведь Жак нормальный парень, с ним не скучно. Но почему ему нравится такое зрелище? Неужели все в Средневековье любили поглазеть, как человека казнят на площади?

Впрочем, почему только в Средние века? Он вспомнил, как в прошлом году был в спортивном лагере и чуть не подружился с Ильёй, таким же весельчаком, как Жак. А почему не подружился? У Ильи был ноутбук, и однажды он после отбоя начал показывать видеоролики, которые скачал из Интернета. Сначала про фанатские драки: «мясо» против «бомжей». Просто драки. Потом как дрессируют бойцовских собак, специально их натравливают на дворняжек. Ещё хвастался: «У меня есть запрещённый клип, как в одной школе одноклассницы наказали одну девчонку. Он почти на всех ресурсах в Интернете запрещён, а у меня есть».

Антон отошёл подальше, когда был ролик про собак, и сказал: «Самому тебе замучить собаку кишка тонка, вот и смотришь, как мучают другие». Чуть не подрались.

Значит, любители посмотреть, как кого-то казнят или мучают, были всегда. Просто в Средневековье они ходили на площадь, а сейчас шарят по Интернету или сами снимают ролики.

Пока Антошка раздумывал, Жак принялся за бедного оруженосца – чуть ли не силой потянул его за угол.

– Пойдём, ты чего упёрся? Неужели ученик рыцаря может испугаться крови?

Антошка поглядел на девушку и понял: она не просто упёрлась. На неё напал столбняк: стоит с полузакрытыми глазами и лишь медленно мотает головой – пожалуйста, не надо.

«Ей же плохо, вдруг упадёт?» – подумал Антон и возмутился.

– Вот что, – резко сказал он, отталкивая руку ученика мэтра Венана от рукава оруженосца, – кто не хочет смотреть, тот не будет. Я тоже не хочу. У нас в России нет публичных казней^[7]. И привыкать к ним я не буду.

– Только девицы падают в обморок при виде эшафота, – ответил Жак. – Неужели среди нас есть девицы?

Оруженосец вздрогнул от этих слов. Но хронокомпас умело передал эмоцию Жака: презрение без какого-либо намёка.

– Если хочешь, можешь считать меня переодетой девицей! – сказал Антон, зло глядя в глаза Жаку. Так зло, с таким вызовом, что тот отшатнулся.

– Антуанет... Антуан, – сказал Жак не без страха.

– Назови, назови, не бойся! – повторил Антон, видя, что Жак боится. Но он хотел не столько напугать ученика мэтра Венана, сколько отвлечь его от оруженосца.

Жак – паренек плутоватый, но не драчливый, – вздохнул, как вздыхают люди, столкнувшиеся с непонятным явлением. Махнул рукой и отправился на интересное зрелище один.

– Если нам в «Руку сарацина», то надо свернуть налево, – несмело сказал оруженосец. – Спасибо тебе. Я видел казни и не хочу смотреть на них снова.

– Да что ты, не стоит, – быстро ответил Антошка, ещё не остывший от гнева и радости маленькой победы. – Разве такие зрелища можно смотреть, тем более деви...

Чуть не укусил себя за язык. Но было поздно.

– От кого ты это узнал? – шёпотом спросила девушка.

– Нечаянно услышал ночью разговор Бертрана и мэтра Венана. Я и вправду не хотел подслушивать. Чесслово.

Оруженосец замолчал. «Обиделась», – с тоской подумал Антон. Во время прежних путешествий у него были и друзья, и враги. Но обижать хороших людей пока не приходилось.

– Что обо мне говорил Бертран? – спросила девушка. Не назойливо, не настойчиво, походя, как будто ей это не важно. Если бы не её дрожащий голос, можно было подумать, будто она спрашивает, какая погода сейчас в твоей Москве.

– Простите, – ответил Антон, подбирая слова, – я уже поступил недостойно, нечаянно услышав речь, не предназначенную для моих ушей. Не увеличивайте мою вину, не заставляйте стать разносчиком чужих слов.

Девушка остановилась. «Ещё обидится, закапризничает», – забеспокоился Антошка.

– Вы получили благородное воспитание, – сказала она, – ваша порядочность безупречна. Меня зовут Антуанетта, позже я расскажу вам, почему мне пришлось путешествовать в одежде, не подобающей женщине. Вы сами поймёте, почему я совершила этот поступок.

Антошка изобразил неумелый поклон и стал говорить, что любая тайна, доверенная ему, доверена рыбе или древней могиле. Но парижская улица начала XIII века не слишком подходила для галантных разговоров. В него врезался торговец жареными орехами, чуть не обжёг углями, вылетевшими из корзины, и умчался, не извинившись. Поэтому Антон и Антуанетта пошли в таверну.

* * *

«Рука сарацина» оказалась вполне приличным заведением: столы со скатертями, хоть и в пятнах, чистый пол. Вопреки опасениям Жака не весь персонал убежал смотреть казнь. Слуга подошёл сразу, принял заказ от Антуанетты. Попросил оруженосца привезти в трактир настоящую руку сарацина. «Конечно, мсье, только после того, как вы заслужите рыцарские шпоры. Мы её повесим у входа, а не будем рисовать на вывеске, как приходится сейчас». Антошка подумал, что с этой шуткой слуга обращается ко всем благородным посетителям.

Трактир был почти пуст, они сели в углу. Антуанетта начала рассказывать о Бертране. Но скоро появился Жак, и рассказ прервался.

– Хороших мест не осталось, – пожаловался он, – так и ушёл, ничего не увидев. Вдобавок столкнулся в толпе со слугами мсье Во и испугался, что они оторвут мне голову раньше, чем её отрубят разбойнику.

– Мсье Во и есть твой серьёзный враг? – поинтересовался Антошка.

– Да, – ответил ученик мэтра Венана. И поскольку уже не обижался на Антошку, стал рассказывать. Антон чувствовал себя неловко: и так друзей в прошлом немного, а он чуть не поссорился с одним из них, – поэтому слушал внимательно, переспрашивал, сочувствовал Жаку.

– Мсье Во – старшина цеха цирюльников. Сам знаешь, у врачей и аптекарей с цирюльниками не всё гладко.

Антошка кивнул. Он уже знал, что средневековый цирюльник не только стрижёт и бреет, но и выполняет всю хирургическую работу, вплоть до ампутации. Почти все врачи из духовного сословия, им запрещено проливать кровь. А кровопускание – самая распространённая процедура, как в наше время – измерение давления. Кровь и отворяли для того, чтобы понизить давление. Иногда этим занимались врачи – отсюда и конкуренция с цирюльниками. А цирюльник и побреет, и срежет мозоли, и избавит от геморройных шишек, и вырвет зуб, и окажет ещё тридцать разных услуг. Мсье Во был старшиной весьма могущественного цеха.

– Наша война началась два года назад. Я залез к нему в сад за слизнями – уж больно они были крупными.

– Зачем они тебе? – спросила Антуаннета.

– Для вытяжки от подагры. К сожалению, сад мсье Во славился не только слизнями, но и грушами. И уж совсем плохо, что я попался садовнику, который приволок меня к старейшине. Я пытался объяснить ему, что залез в сад ради слизняков, а не ради груш. Но мне не поверили, тем более одна груша лежала у меня в кармане. Высекли так, что даже мэтр Венан не стал ругать меня, когда я дотащился до дома.

Антошка громко посочувствовал и потребовал продолжения истории, хотя еле удерживался от смеха.

– Но потом ты отомстил, – догадалась Антуанетта.

– Конечно. Обещаете, что не скажете ни слова мэтру Венану?

Оруженосец кивнул, Антошка тоже. По сравнению с тайной, которую он пообещал хранить перед входом в таверну, история про слизняков и груши казалась несерьёзной.

– Год спустя в аптеке заказали лекарство от простуды для мсье Во. Я проявил старание: добавил в снадобье надёжное слабительное, причём такое, что подействовало лишь спустя двенадцать часов. Простуда у мсье Во прошла, но он всё равно не выходил из дома три дня. Я был почти счастлив, но...

Жак вздохнул и стукнул себя по голове, как человек, вспомнивший глупый поступок.

– Я не был уверен, что он понял, из-за чего его постигла трёхдневная неприятность. Разве это месть? Поэтому однажды, встретив его, я показал ему грушу, честно купленную грушу, а потом схватился за живот и изобразил страдание на лице. Этот негодяй очень умён, он всё понял. Не прошло и дня, как меня подкараулили трое подмастерьев-цирюльников. К счастью, я нёс заказ и замахнулся на них склянкой, крича, что это эликсир вечного бесплодия. Они расступились, я умчался, но они кричали вслед, что у них тоже есть такой эликсир, он висит на поясе и очень острый, и мы ещё встретимся.

Антошка и Антуаннета смеялись до слёз.

– Зря хохочете, – обиделся Жак. – После этого над моей головой не раз пролетали камни, и я стараюсь не выходить в город без нужды или один. За мной постоянно следят. Я даже просил мэтра Венана выдать мне диплом с обязательством, что буду работать аптекарем в каком-нибудь очень далёком городе.

– Сколько тебе лет? – спросил Антошка.

– Летом исполнится пятнадцать. Тогда я ещё раз попрошу мэтра Венана отпустить меня – ведь у него в аптеке уже есть новый ученик.

Антон немного удивился. Жак был лишь немного выше его. Впрочем, средневековые люди высоким ростом не отличались. Принесли кувшин вина. Жак попробовал его и признал достойным.

– Надо непременно выпить. За что?

– Давайте за то, чтобы все, кто преследует нас, сбились со следа и нашли себе какое-нибудь другое занятие, – предложила Антуанетта.

Жак восторженно воскликнул: «Отличный тост!» – и поспешил наполнить три кружки.

«Я пока врагами не обзавёлся, могу и не пить до дна», – подумал Антошка и пригубил вино. Оно было лёгким, сладковатым, чуть-чуть играло во рту, как шампанское, открытое в новогоднюю ночь и простоявшее до утра, или как сладкий, слегка забродивший сок.

Преследователей у Антошки не было, но у друзей были. Поэтому он выпил до дна, даже чуть поперхнулся. Кружка оказалась куда больше, чем он ожидал.

Пришёл Бертран. Антуанетта стала расспрашивать его о разговоре. Он ответил, что особых новостей нет, но он лишний раз убедился в том, что правильно поступил, покинув Святую землю. Но больше ничего не сказал.

Жак снова налил всем вина. На этот раз Антошка только отхлебнул немного. Ему стало весело, в голове шумело, и он понял, что это не просто немного забродивший сок.

Антуанетта поинтересовалась, как делают лекарства. Жак охотно рассказывал про разные рецепты, хоть и повторял через слово: «Это тайна, настоящие пропорции не выдаст тебе ни один аптекарь».

В таверне появились новые посетители. Двое из них, рыцарь с оруженосцем, сели за соседний стол. На рыцаре был белый плащ, или котта, с красным крестом. «Тамплиер», – шепнул Жак.

Антон внимательно посмотрел на рыцаря. Он уже знал, что «нищие рыцари» – самый богатый и могущественный орден Европы. Если верить их гербу, от бедности они ездят вдвоём на одном коне, но на самом деле и коней, и денег у них хватает. Паломник, отправлявшийся в Святую землю, например, из Северной Германии, отдавал тамплиерам сотню серебряных монет – странствовать с излишком денег опасно. А в конце пути, прибыв в Палестину, показывал местным тамплиерам кусочек кожи с распиской и отпечатком своего пальца и получал свои деньги назад – за вычетом небольшой комиссии. Жак рассказывал об этой финансовой операции как о чуде, не сравнимом ни с каким эликсиром.

У ордена были и свои врачи. Жак не раз неодобрительно повторил, что Римский папа прощает тамплиерам всё, даже то, что они учатся медицине у сарацин и евреев. Поэтому врачи Ордена – сильные конкуренты даже выпускникам Салернской школы.

Едва рыцарь сел за стол, к нему подошёл слуга-официант, привычно спросил, не привёз ли воин из Святой земли руку сарацина.

– Нет, – усмехнулся рыцарь, – я собираю только болтливые языки.

Хоть он и улыбнулся, слуга больше не шутил, принял заказ и поспешил на кухню.

Впрочем, тамплиер оказался приветлив. Его лицо загорело до черноты, как и у Бертрана; он сразу признал в нём собрата, бывавшего в Палестине, пригласил к себе за стол и завёл негромкий разговор.

Оруженосец рыцаря был одного роста с Антошкой. Он говорил тихо, но энергично, и явно не хотел обсуждать своего наставника в его присутствии, поэтому сел за стол к Антону. Сначала допытывался у Антуанетты, кто такой Бертран, но Антон сразу догадался, что спрашивает с одной целью: перевести разговор на своего рыцаря и лишний раз похвалить его. Антуаннета не отреагировала на подначки, и оруженосец тамплиера переключился на Жака, заспорил с ним, где лучшие аптекари и врачи: в Ордене или в Парижском университете.

Антон прислушивался к спору, хотя это было нелегко – в голове изрядно шумело. Он поругивал себя за невоздержанность, пытался сообразить, сколько вина проглотил. Легче от этого не становилось. Мысли то путались, то прояснялись. Пару раз он хотел вмешаться в спор, но одернул себя: «Что я знаю?»

Речь шла об аптекарских садах.

– Во дворе нашего замка есть сад, – гордо сказал оруженосец, – и там растут лечебные травы, какие не всякий парижский аптекарь видел даже сушёными.

– Вырастить траву для своей козы может любая бабка из предместья, – парировал Жак. – Главное, знать, когда её снять, как засушить и от какой болезни применить.

Оруженосец возражал, перечисляя случаи чудесных исцелений, но Жак легко забил его, козыряя названиями болезней и трав. Противнику нечего было ответить, и он сменил тему.

– Да что там травки! У нас самый могущественный орден Европы! Ни у одного короля нет столько копий, ни в одной казне не хранится столько золота, ни один баронский замок не сравнится с нашим.

– Ничто не вечно, – ответил Жак слегка заплетающимся голосом. – Папа, если ему понадобится, создаст новый орден, и он будет ещё известнее, чем ваш. И для этого ордена построят замок ещё выше.

– Скорее тамплиеров признают еретиками, чем в Париже появится башня выше нашей, – отчеканил оруженосец. Даже топнул каблуком о пол в подтверждение своей правоты.

– Тамплиеров действительно признают еретиками и сожгут на кострах, – услышал Антошка чей-то голос и не сразу понял, что его собственный. – А через пять столетий в Париже появится башня выше любого замка.

Оруженосец изумлённо взглянул на Антона.

– Ты что, из ордена пророков? – проговорил он, так и не определив социальный статус своего ровесника, и тут же поправился. – Нет, ты из ордена болтливых пьяниц. Это твой второй кувшин?

Ясная, здравая мысль посетила Антошку: надо согласиться и выйти из дурацкой ситуации. А может, хлебнуть ещё вина и рассказать про летающих коров, про полёт на Луну, придумать ещё что-нибудь, что покажется собеседнику пьяной нелепицей?

Но здравая мысль отступила перед обидой. Ну и пусть он пьяница, но разве он сказал неправду? Разве тамплиеров не казнят, разве не построят в Париже Эйфелеву башню?

– А если я тебе докажу, что так и будет? – Антошка опять не узнал своего голоса.

– Тогда ты промычишь, прогавкаешь и закукарекаешь! – азартно сказал Жак оруженосцу тамплиера. Тот настолько изумился, что растерянно кивнул.

...Как-то Антон катался на лыжах на Валдае. Покатился с пологого холма, а тот оказался и круче, и длиннее, чем казалось. Страх, азарт, белая пыль из-под лыж... И непонятно, что опаснее: ехать дальше или нарочно упасть, прервать рискованный спуск.

То же чувство охватило его и сейчас. Антошка отодвинул стул, сел под стол – пусть будет чуть темнее, да и остатки разума подсказали, что не стоит показывать картинку всей таверне. Жак и оруженосец нагнулись к нему, Антуанетта осталась сидеть.

«Может, надо закатать рукава и плаща, и свитера?» – подумал Антон. Ему не хотелось признать себя посрамлённым, страстное желание прояснило голову. Он ещё раз ужаснулся тому, что делает, но азарт оказался сильнее.

– Ну и где... – начал оруженосец тамплиера. И замолчал.

Для хронокомпаса не имело значения, сколько рубашек или плащей на рукаве. Вырвался жёлтый луч, ударил в пол, – и замелькали картинки с Эйфелевой башней. Вспомнить рисунок с сожжением тамплиеров Антон не пытался.

– Что это за колдовской лес? – услышал он голос Антуанетты. Она перегнулась под стол и присоединилась к наблюдателям.

Её голос отрезвил Антона. Он дёрнулся, ударился головой о столешницу. Луч погас.

– Мууу, гав-гав, кукареку, – растерянно проговорил оруженосец. Несмотря на боль в голове, Антон оценил честность мальчишки.

– Я готов захрюкать, если ты расскажешь, что означали эти картинки, – добавил оруженосец.

– Какие картинки? – спросил Бертран, вставший из-за соседнего стола.

«Он ничего не видел, но слова-то точно слышал, – понял окончательно протрезвевший Антон. – Сквозь землю провалиться мне, что ли? Кстати, может, прямо сейчас и попробовать перейти? Вызвать синий луч, вернуться...» Но куда вернуться? К возмущённому дяде Лёше, к Дашке, которая его не ждёт? От глупости вернуться к позору?

Оруженосец торопливо заговорил про чудесные картинки, мелькавшие на полу под столом.

– Я ничего не видел, – прервала его Антуанетта.

– Как «ничего»? – изумился оруженосец. Антуанетта тем временем наступила на ногу Жаку.

– Было что-то, – неуверенно проговорил тот, поняв, чего от него хотят, – ну, не картинка, а узор на полу, как картинка.

Оруженосец возмутился столь явной неправде. Но один свидетель против двух всегда слаб. А потом и Антошка, мысленно ругая себя наихудшими словами, подтвердил, что никакой картинки не было.

Больше всего Антона удивило поведение Бертрана. В эту минуту подали жаркое, заказанное Антуанеттой. Бертран пригласил к столу тамплиера, не позволил ему отказаться, вспомнил одну из военных историй про рыцаря, который терпеть не мог рыбу и не стал трапезничать, но внезапно пришлось догонять сарацин, и рыцарь остался голодным на два дня. Буквально вытянул у тамплиера другую военную историю, снова рассказал что-то ещё, повышал голос, едва удивлённый оруженосец, ещё не забывший о картинках, открывал рот. Вскоре странный инцидент был забыт.

Антон попросил принести воды, пил, отщипывая кусочки хлеба. Ему казалось, будто он пьёт уксус, заедает глиной и при этом сидит одетый в бане на верхней полке – так было стыдно и мерзко на душе. Ведь это из-за него обычно молчаливый Бертран болтал, как Жак.

Пообедав, они отправились к дому. На пороге Антон обернулся и увидел, как оруженосец заглядывает под стол – вдруг там ещё остались загадочные картинки.

Ещё он заметил, – а может, показалось, – что какая-то фигура в плаще с капюшоном подошла к тамплиеру. Но друзья уже вышли за дверь.

На улице уже стемнело. Они немного отошли от таверны, когда Бертран остановился и повернулся к Антошке. Он перекрестился, помолился, перекрестил его, снова положил крест на себя.

«Опять принимают за демона? – вздохнул Антошка. – Впрочем, поделом».

– Я рад, что ты не демон, а всего лишь глупый мальчишка, – подтвердил рыцарь его догадку. – Не знаю, о каких картинках шла речь. Но, запомни, глупый мальчишка, ещё одна такая история, и ты не подойдёшь к нам ближе, чем на десять шагов. У меня обет – никого не наказывать, не предупредив. Это было предупреждение.

– Я понял, – тихо сказал Антошка.

Как ни странно, голова почти не болела. Весь хмель вылетел от страха. Но Антошка вспомнил вкус вина и тоже дал серьёзный обет.

Глава 6
Охота на мышку и на мальчишку

«Уважаемая Дарья Николаевна.

Я пишу тебе, стоя в дверях. Сейчас Жак наденет куртку, и мы пойдём на улицу ловить и убивать летучую мышь. Сделать это надо непременно в полночь. Для чего, расскажу, но чуть позже. Я только что выяснил, что мы идём втроём: я, Жак и Антуан, которая Антуанетта.

Как Антуан стал Антуанеттой? Придётся рассказать тебе в первую очередь. Мы теперь друзья. Дашка, не дуйся, я подружился с Антуаном, а потом выяснилось, что он не Антуан. Но мы уже были друзьями, и новая подруга рассказала мне о себе.

Антуанетта – дочь одного из вождей катаров. Катары, или альбигойцы, – это еретики, живущие на юге Франции, в Лангедоке. О них я тоже расскажу тебе позже, потому что сам ещё не понимаю, чем они отличаются от католиков. Её мать умерла, когда Антуанетта была маленькой. Девочка воспитывалась у тётушки-католички и долго не знала, что её отец жив. Сначала крестоносцы захватили почти всю территорию катаров, но потом те восстали и отбили несколько городов. Её отец больше всего боится, что, если дочь попадёт к врагам, его будут шантажировать, и он сдастся сам. Поэтому он попросил своего друга Бертрана увезти дочь из Лангедока на время войны. Если война затянется, то дочь сама вольна решать, что ей делать. Она может уйти в монастырь или выбрать мужа по своему усмотрению. Не удивляйся, Дашка, по тем временам это большая свобода для женщины.

Теперь расскажу тебе о Бертране де Меревале. Это настоящий рыцарь благородного рода, единственный наследник в своей семье. Он очень любил свою жену, когда та была ещё невестой, и дал ей клятву, что скорее ночь станет днём, чем он полюбит другую женщину. Но жена умерла от болезни, и Бертран остался жить со своей клятвой, или рыцарским обетом.

Обеты рыцарей – дело серьёзное. Иногда они клянутся пить и есть стоя несколько лет подряд. Или не глядеть правым глазом, пока не убьют врага, например сарацина. Но все эти обеты со временем исполняются, а как быть Бертрану со своей неосторожной клятвой?

Он отправился в Святую землю воевать с арабами за Гроб Господень. Бертран прославился во многих сражениях. Ему даже предлагали пост маршала графства Яффа^[8], но он отказался от этой должности. Однажды его отряд осаждал сарацинскую крепость. У осаждённых кончалась вода, а у осаждающих – фураж, и кони могли погибнуть. Бертран поклялся на кресте сохранить сарацинам жизнь, если они выйдут из крепости без оружия. Он сдержал слово, но в пути безоружных сарацин встретил отряд рыцарей-тамплиеров. Его командор узнал в толпе своего врага и тут же проткнул его мечом, хотя сарацин показал пропуск с подписью Бертрана. Бертран потребовал казнить клятвопреступника или хотя бы изгнать из Святой земли, но король Иерусалима отказал ему в этом. Тогда Бертран сам покинул Палестину и вернулся в родной Лангедок, где как раз начиналось восстание против крестоносцев. Бертран отказался и воевать против еретиков, и примкнуть к ним. Тогда отец Антуанетты попросил его увезти свою дочь подальше от войны. Папский легат благословил Бертрана воевать против язычников на севере Европы. Как я понял, это где-то на побережье Балтийского моря.

Когда Бертран собрался в путь, стало известно, что враги ищут Антуанетту. Поэтому она остригла волосы и надела костюм мальчишки-оруженосца. Из её рассказов я понял, что оруженосец – это благородный слуга. Он должен чистить оружие рыцаря, его коня, само собой, сражаться вместе с рыцарем, подать ему новое копьё вместо сломанного, отвести в обоз пленного врага. Но Антуанетте пока что не приходилось ничего этого делать: коня и оружие чистят слуги, а путешествие обошлось без сражений. Самое трудное для Антуанетты, по её словам, – приучить себя к тому, что она мальчишка, а не девица.

Я осторожно спросил её, что случилось бы, если бы вдруг стало известно, что она девушка, путешествующая в мужском платье.

– Не знаю, – ответила она, – но это очень большой грех. Самое малое, меня выставили бы у позорного столба.

Я хотел рассказать ей про Жанну д’Арк, тоже носившую мужскую одежду, но сдержался. Ведь Столетней войны ещё не было. К сожалению, я не помню, когда она начнётся и доживут ли до неё люди, с которыми я сижу за одним столом^[9].

Судя по разговорам людей, с которыми я общаюсь, в Европе ещё нет национализма. Люди прежде всего ощущают себя верующими – католиками, потом – подданными того или иного короля и лишь затем осознают свою национальность. Никого не удивляет, что герцогство Аквитания на юго-западе Франции принадлежит английскому королю. А студенческие землячества в университете делятся на четыре нации: галльскую, норманнскую, пикардийскую и английскую.

К английской относятся не только англичане, но и немцы, и скандинавы, хотя сейчас это разные народы. А пикардийской нации и вовсе не существует.

Ой, Дашка, прости, я отвлёкся. Путешествие Бертрана и Антуанетты прошло без особых приключений, не считая встречи со мной. У них в пути был замечательный спутник – пёс Блан. Это пастушеская овчарка, но так как в Пиренеях водятся волки, то Блан по совместительству ещё и волкодав. Ещё щенком Бертран взял его в Святую землю, и там он стал настоящим боевым псом. В дороге Блан охранял Антуанетту и теперь считает её своей хозяйкой.

Антуанетта по-прежнему побаивается, что её могут похитить и увезти в Лангедок, чтобы заставить отца сдаться. Бертран посмеивается над её страхами и говорит, что Блан непременно почувствовал бы слежку.

Теперь они живут в Париже, в доме дальнего родственника Антуанетты мэтра Венана. Мэтр Венан считает, что лучше всего было бы выдать Антуанетту замуж, но не хочет делать это, прежде чем король вернётся в Париж и подтвердит, что девица не виновата в ереси отца. Катары, скорее всего, проиграли войну, земли её отца конфискуют, но мэтр Венан готов помочь с приданым, так как деньги у него есть.

Осталось найти жениха. Антуанетта однажды тихонько сказала мне, что хотела бы взять с Бертрана ещё один обет: не расставаться с ней, пока он не подберёт для неё такого же отважного и благородного мужа, как он сам. Но тут же добавила: проще дождаться, когда ночь станет днём.

Бертран настолько благороден, что ни разу не напомнил мне о том инциденте в таверне. Кажется, я тебе об этом уже рассказывал. Извини, не хочу повторяться – стыдно. Антуанетта тоже молчит, хотя любопытство её гложет, это заметно. Зато Жак постоянно пристаёт ко мне с расспросами и, конечно, всё разболтал мэтру Венану, а тот поговорил со мной. У меня оказалась только одна отмазка: действие вина. После долгих расспросов мэтр Венан задумчиво спросил: „Если ты не будешь пить вина, то не будешь и пророчествовать, и создавать непонятные картинки?“ Я поспешил ответить: „Да, всё верно, больше ни пророчеств, ни картинок!“ Так что обет пить только воду я соблюдаю.

А вот появился и Жак с большим сачком. Пока, Дашка, мы идём на охоту! Для чего нужна летучая мышь, расскажу в следующий раз».

* * *

Дашка не знала, что шесть столетий назад Антошка топчется по прихожей дома мэтра Венана и сочиняет письмо для неё. Она уже почти забыла про Антошку. Именинница Вика Топорова оказалась замечательной подружкой: поняла Дашкино горе, посоветовала не печалиться.

– Ну что ты, будто в первый раз, – дружелюбно и чуть-чуть укоризненно сказала она, когда Дашка при ней позвонила Антону. – Я в прошлом году тоже конным спортом занималась. В этих клубах на десять девчонок в лучшем случае один парень. Конечно, девчонки ходят за ним табуном, как лошадки: «Домой проводи, в кино своди». Сама понимаешь, при таком выборе ты и получила отставку. Но наш Антошка вежливый, он тебе ничего не говорил. Хотя зря он так, конечно... Да что мы всё о грустном? Лучше расскажи о своей театральной студии.

Дашка вздохнула и начала рассказывать. Вика постоянно подбадривала её вопросами, удивлялась, восхищалась, завидовала вслух. Когда О-Кстати заявил, что его двоюродная сестра недавно стала актрисой в каком-то известном модном театре, Вика язвительно заметила:

– Ну так и привёл бы её сюда. У тебя сестра в театре, у меня отец в министерстве, а настоящая звезда у меня в гостях. Дашулька, я серьёзно: если твои родители отдадут тебя в любой другой вуз, кроме «Щуки», они просто зароют твой талант. Правда, Юля?

Юля подтвердила, что правда. В это время вторая Викина подружка, Надя, подошла к Ане Энгель и Сонечке Терентьевой и что-то тихо сказала.

Если бы у Дашки был хронокомпас, она непременно разобрала бы шёпот Нади: «Девчонки, всё в силе. Начинаем после коктейля». Но Дашка слушала именинницу и смотрела очередной ролик о путешествии Вики на Канарские острова в сопровождении приятной музыки.

– Ой, здорово! – восхитилась Даша, разглядывая Вику в акваланге, – ты так давно умеешь?

– Сейчас, солнце, – сказала Вика, заметив, что Надя усиленно манит её пальцем, – сейчас, подожди секунду, организую тебе небольшое вкусовое сопровождение, тоже с Канар.

И подскочила к Наде.

– Аня согласна, а Соня соскакивает. Говорит, что это не шутка и что она на такое не подписывалась. Хочет увести дурочку.

– Вот негодница, – топнула ногой Вика, – сейчас разберусь. Солнце, не скучай, скоро будет коктейль!

* * *

Антошка уже подумал, что ночная экспедиция не состоится, но тут появились Жак и Антуанетта.

– А он-то зачем? – удивленно спросил Антон. Он всё ещё не мог привыкнуть, что ученик мэтра Венана не знает тайну оруженосца и относится к нему, как к мальчишке.

– Интересно ведь, – ответил Жак. – И вообще ночью втроём гулять лучше, чем вдвоём.

Мягко, почти не стуча когтями о пол, подошёл Блан, сел у ног девушки. Стало ясно, что пойдут они вчетвером.

Антуанетту по-прежнему считали Антуаном. Король ещё не вернулся в Париж, и было неизвестно, куда дальше последует странствующая девица. Мэтр Венан говорил, что в самом крайнем случае можно найти убежище в землях германского императора, например в Салерно.

– Вот ещё в чём дело, – задумчиво говорил он, – конечно, Антуанетта могла бы хоть сейчас прийти к парижскому архиепископу, исповедоваться и покаяться в своём единственном грехе – ношении мужской одежды. Монсиньор Вильгельм не отдаст бедняжку крестоносцам юга. Но, памятуя о грехах отца, он будет очень настойчиво советовать ей пойти в монастырь. И я не уверен, что Антуанетта сможет противостоять этому напору.

– Я не хочу, чтобы она ушла в монастырь, – твёрдо, даже немного гневно сказал Бертран. – Она и без того благочестивая христианка, а выйдя за кого-нибудь замуж, будет верной и благочестивой женой.

Разговор шёл при Антуанетте, поэтому она его запомнила и пересказала Антошке.

– Так для чего нужна летучая мышь? – повторил Антон прежний вопрос.

– Мышь, убитая ровно в полночь и высушенная – лучшее средство от бесплодия, – ответил Жак сухим менторским тоном, точно выступал перед студентами.

– Хорошо, а почему нельзя поймать несчастного нетопыря днём на чердаке и казнить в полночь? – спросил Антошка.

– На нашем чердаке я их всех уже переловил, – вздохнул Жак. – А лекарство сделать надо.

Антон только махнул рукой.

Они отправились на ближайший пустырь. Ночь была пасмурная – почти непроглядная тьма. Антошка нёс фонарь, но тот светил столь скудно, что удавалось разглядеть лишь сам фонарь.

Больше всего было жалко бедную Антуанетту. Она немного побаивалась и держалась за ошейник Блана.

Чтобы подбодрить друзей, Жак стал рассказывать всё, что ему известно о летучих мышах.

– А они едят тех, кто упал с переломанными ногами? – проворчал Антон. Жак посоветовал идти впереди и получше светить.

Наконец в воздухе мелькнула первая добыча. Жак взмахнул сачком.

– Ух, разбойница, ушла. Ещё одна. Ну, королева парижских крыш, лети ко мне. Куда же ты? О! Вот! Ой!

Победный крик Жака смешался с плеском. Ученик мэтра Венана свалился в невидимую канаву, однако сачок с трепыхавшейся в нём добычей крепко сжимал в руке.

Антон помог другу выбраться и посоветовал не терять времени и заодно наловить пиявок.

– Сейчас они спят. Пойдём домой, я промок, как сухарь в вине.

Антошка вздрогнул, но не только из сочувствия другу и из-за воспоминаний о вине. Хронокомпас донёс чьи-то тихие голоса неподалёку:

– Берём мальчишку.

– Их же два.

– Второго стукнуть и оставить.

– Так какого из двух... Адское пойло! Их же трое!

В эту минуту порыв ветра освободил луну от туч и осветил три фигуры, стоявшие впереди. Незнакомцы тоже вышли на ночную охоту: у двоих в руках были дубинки, у стоявшего в вершине треугольника – нож.

– Ой, – снова сказал Жак, держа сачок с мышью, как копьё, наперевес.

Антуанетта что-то приказала Блану. Пёс встал у её ноги, ощерился, глухо и мощно рыкнул. Девушка медленно вытянула из ножен длинный клинок, взмахнула им так, чтобы тот непременно блеснул в свете фонаря. Достала короткий кинжал, протянула Жаку.

Антошка чувствовал себя хуже всех: у него не было никакого оружия, кроме фонаря. «Может, отобрать кинжал у Жака? Он же трусит».

Разбойники не решались на атаку. Жертвы оказались слишком многочисленными и вооружёнными, а Блан выглядел пугающе и днём, и ночью.

И тут у Антошки родилась идея, – скажем прямо, дурацкая, но другие в голову не приходили. Лишь бы у мыши не было сломано крыло.

Он быстро сунул руку в сачок, выхватил мышь, поднёс к фонарю и крикнул:

– Лети и передай, чтобы быстрее бежали на помощь!

Мышь благодарно пискнула и скрылась в небе. Разбойники проводили её взглядом, переглянулись, развернулись и тоже скрылись.

– Пойдём домой, – сказал Антошка. – Жак, ты что застыл?

– Б-боюсь, – пробормотал тот. – Они... Они же хотели похитить меня.

– Тем более, пойдём скорей!

– А эти... Которых ты вызвал... Они сюда прилетят или прибегут? – спросил испуганный паренёк.

Антошке захотелось стукнуть его фонарём по лбу, но он решил закрыть неприятную тему раз и навсегда.

– Вот что, Жак. Если мы придём домой и узнаем, что мышь прилетела раньше нас и всё рассказала мэтру Венану, можешь назвать меня повелителем летучих мышей и сдать инквизиции. А если нет, то ты никогда больше не намекнёшь, что я колдун. И даже не подумаешь так. Идёт?

– Идёт, – проклацал зубами Жак и поспешил домой.

* * *

«Уважаемая Дарья Николаевна!

Опять сочиняю тебе письмо. В нём я расскажу тебе о том, как внёс вклад в средневековую медицину, а также об этой самой средневековой медицине.

О ночной охоте на летучую мышь и о том, как кое-кого из охотников не поймали другие ночные охотники, я уже рассказывал. Кстати, на кого охотились разбойники с дубинками, мы так и не поняли. Жак считал и считает, что на него. Мэтр Венан не стал с ним спорить, но несколько раз переглядывался с Бертраном, а потом посматривал на Антуанетту. Я не раз слышал шёпот: „Похоже, в Париже ей не так уж и безопасно“.

При всей моей симпатии к Жаку я полностью разделяю эту версию – охотились именно на Антуанетту. Ну, кто пошлёт злодеев отлавливать ловца летучих мышей?

Жак промок, промёрз и начал заболевать. Его учитель оказался в некоторой растерянности. Ведь весь его врачебный опыт, если выражаться научно, ориентирован на лечение болезней на поздних стадиях. Средневековые люди ещё беспечнее, чем мы: не идут к врачам, когда начинают болеть, а надеются, что всё пройдёт само. Поэтому и доктор, и его новый ученик Фуке, и сам больной стали обсуждать, как же лечить.

Я при этом присутствовал и сказал:

– Может, поставить горчичники?

Мэтр Венан очень удивился и спросил:

– Что это такое?

Горчица французам уже известна: дижонский соус в большой моде у кулинаров. Но что зёрна горчицы можно использовать для стимуляции кровообращения – этого врачи не знали. Аристотель и Гален горчицу не хвалили, но и не отрицали, поэтому мэтр Венан тут же решил провести эксперимент. Добровольцем был Жак, больше некому. Он, правда, ругался, просил дать ему горячего вина с перцем и мёдом, но доктор сказал, что сначала горчичники, а потом вино. Бедняга разделся, мэтр Венан приказал Фуке намолоть горчичного порошка, потом сделал несколько горчичников, но не из бумаги, а из обрывков кисеи, и налепил Жаку на спину. Тот оказался не очень терпеливым пациентом, но в те времена считалось, что, если больной стонет, значит, лекарство действует. Я утешал беднягу, повторяя: если бы в канаву упал я, то лекарство испытали бы на мне. Но Жак не утешался.

Наконец, когда бедняга начал кричать, что его прожгло насквозь до самого сердца, мэтр Венан снял горчичники. Следы ему понравились, он назвал их „притирания без усилий“. Жаку дали глотнуть вина и уложили спать. Он не заболел, и уже на следующее утро мне стало известно, что слуг отправили на рынок с наказом закупить побольше горчичных зёрен.

Вот так, Дашка, я и внёс вклад в средневековую медицину. Надеюсь, горчичниками не будут пытать людей. Впрочем, для пыток в те времена хватало других средств.

Про тогдашнюю медицину рассказывать можно долго, но всё-таки если я заболею, то постараюсь сразу же вернуться. Даже если ты меня ещё не простила.

Мэтр Венан одновременно и врач, и аптекарь. Кстати, эти две профессии уже начали разделяться. Император Германской империи Фридрих издал указ, по которому врачи не могут держать аптеки, а аптекари – выписывать рецепты. Тот же император Фридрих разрешил в Салернской медицинской школе проводить анатомическое вскрытие раз в пять лет. Это прогресс, потому что в остальных университетах и школах вскрытия не проводят вообще.

Официально врачей называют городскими физиками, но сейчас их, скорее всего, назвали бы городскими астрологами. К примеру, по их представлениям, планета Марс отвечает за левое ухо, кровеносные сосуды и первичные мужские отличия. Юпитер – за состояние лёгких, печени и пяток, а в ведении Сатурна – правое ухо, селезёнка и мочевой пузырь. К сожалению, это не шутка. Перед тем как сделать кровопускание, приготовить снадобье и принять его, полагается посмотреть в астрологический календарь. И горе тебе, если заболела печёнка, а Юпитер ещё не вошёл в нужную фазу. Дождись, когда он в ней окажется, тогда и принимай лекарство от печени. Слабительное не рекомендуется, если Луна находится в созвездии Овна, Козерога или Тельца. И попробуй возрази, если всё это перечислено в таком авторитетном труде, как „Пассионарий“ Гариопонта!

Если врачи и спорили с древними мудрецами, то не по результатам опытов, а тоже по астрологии. Был такой прекрасный врач Арнальво де Вилланова. Так вот, он спорил с древним римлянином Галеном, кто же больше влияет на болезни: Луна или созвездия. Гален считал, что Луна, а Вилланова – что главное звёзды, а Луна только вызывает эпилепсию.

Всё-таки сейчас люди хоть и верят во всех этих Тельцов и Стрельцов, но принимают лекарства по рекомендации врача, а не гороскопу. Вообще не понимаю, почему инквизиция гонялась за еретиками, а астрологов не трогала. Они же, наверное, погубили больше народу, чем любые чернокнижники.

Впрочем, тогдашние доктора и без астрологов были наивны. Например, считали, что растение печёночница должно лечить печень, потому что его листья напоминают печень. Тогда ведь статистики не было. Самая лучшая медицинская литература – это трактат „О свойствах трав, или Антидотарий“ – книга о противоядиях. Там, конечно, даны весовые пропорции, сколько чего вешать в гранах и унциях. Но всё равно, на одной странице нормальный рецепт, а на другой – порошок из летучей мыши, убитой в полночь. Ты, кстати, поняла, что наша мышь благополучно улетела?

Тогда считалось, что люди просто так не умирают: их или околдовали, или отравили. Если околдовали, то этим занималась инквизиция. Хотя... На самом деле, как уверил меня мэтр Венан, на его памяти ведьм и колдунов не сжигали ни разу. А как богослов, он мне объяснил, что Церковь так и не решила, могут ли ведьмы приносить реальный вред колдовством. Сейчас побеждает мнение, что могут, и поэтому ведьм надо казнить. Но инквизиция пока занимается одними только еретиками. Может, ведьм начали сжигать в более поздние времена?^[10]

Зато в отравления люди верили, а значит, и в противоядия. Считали, что есть такое лекарство – териак, которое может защитить от любого яда. Якобы самый лучший териак был у древнего царя Митридата. Он его постоянно принимал и так пропитал андидотом своё тело, что, когда римляне завоевали его царство, был вынужден броситься на меч – яд его не брал.

Состав териака мог быть разный, но в него входило минимум пятьдесят четыре ингредиента. Это как модный коктейль: чем больше всякого туда намешали, тем круче. Я знаю некоторые части: имбирь, валериана, ревень, алоэ, лавр, роза, лаванда, мята, перец, репа, чечевица, ладан, лакрица, хлебный мякиш, аравийская камедь, бензойная смола, сульфат железа, бобровая струя, сукновальная глина и змеиное мясо. Вот только он, наверное, и работал. Но этот препарат такой дорогой, что приобрести его мог только царь Митридат.

В териак верили и берегли его секрет, как сейчас – рецепт какой-нибудь кока-колы.

Однажды от мэтра Венана сбежал ученик по имени Жиль. И не просто сбежал, а утащил компоненты териака и попытался изготовить из них панацею – лекарство от всех болезней. Но больной умер от его лечения, и теперь этот самый Жиль считает, что мэтр Венан нарочно подсунул ему отравленный териак, а где-то в сундуке хранит настоящий, а также и панацею. Жак, который мне это рассказал, тоже считает, что панацея существует, хотя мэтр Венан не раз говорил ему, что панацеи, в отличие от териака, не бывает.

Дашка, ты будешь смеяться, но по составу териак – это одно из самых приличных лекарств. Ведь ещё от болезней использовали змеиное мясо и сало, помёт козы, собаки, павлина, голубя. Я ещё понимаю змеиное мясо – если змея тебя укусила, так и ты её укуси, хоть на тарелке, может, полегчает. Но собачьи какашки-то зачем?

Каждое лекарство – вроде картины мастера: двух одинаковых не существует. Но если средневековые картины сейчас хранят и реставрируют, то я рад, что в аптеках нет средневековых рецептов и средневековых лекарств.

Ладно, Дашка, заканчиваю это письмо и ложусь спать... Ой, нет, не ложусь, в доме что-то произошло. Потом расскажу».

* * *

Оставив Дашку у большого экрана, Вика выскочила в холл и столкнулась с Соней, уже одетой, в куртке.

– Подружка, ты куда?

– Я хочу домой, – тихо сказала Соня. – Мне ваша шутка не нравится.

Вика нащупала за спиной ручку двери, закрыла, и резко шагнула к Соне – та отшатнулась.

– Не нравится, значит? Хорошо, из списка подружек тебя вычёркиваем. А ведь сегодня у меня только день рождения. А в мае именины. И у мамы в мае день рождения, мы вместе отметим и полетим чартером в Черногорию. Но с настоящими друзьями. Думаю, тебе бы понравилось. А так – иди. Что стоишь?

– Не надо, – ещё тише сказала Соня, – не надо так с Дашей.

– Надо, – резко ответила Вика, – таких людей надо наказывать. Отняла у меня роль и как ни в чём не бывало припёрлась в гости. Я на неё зла. А ну, катись, – добавила она грубо, – пока я и на тебя не разозлилась. Быстриком!

Соня повернулась, ткнулась в закрытую дверь. Вика отпихнула её, открыла замок, распахнула дверь и почти вытолкала Соню на площадку.

Заперла дверь, повернулась к зеркалу, восстановила улыбку на лице и понеслась на кухню.

– Девчонки, мальчишки, – раздался её весёлый голос, – а сейчас фирменный коктейль от именинницы «Канарский привет».

– О, кстати, – заметил О-Кстати, – такое дело лучше начинать с коктейля.

* * *

Быстро прервав письмо Дашке, Антон помчался на первый этаж, в сторону шума. Сразу стало ясно, что произошло. Одно окно было разбито. В комнате, прижавшись к стене, стоял неприятный тип в порванном плаще и мычал, держась за окровавленную руку. Возможно, ещё пять минут назад плащ был целым, но сейчас на полу лежали его обрывки. Перед бродягой сидел Блан. Он не рычал, просто смотрел на пленника. Кроме пса, в комнате были полуодетые слуги с факелами и подручным оружием вроде ножей; впрочем, кто-то вооружился алебардой.

Появился Бертран. Он был одет, но без брони. В правой руке меч, в левой – на короткой цепочке стальной шар с шипами.

– Это не мошенники, а мастера, – сказал он, – некоторые в куртках, смазанных маслом, кто-то даже в кольчуге. Одного я задел, но его успели утащить, а я срезал кистень, – он показал шипастый шарик.

– Но ещё один гость остался, и он расскажет нам, кому предъявить счёт за разбитые ставни, – сказал появившийся наконец мэтр Венан. – Отвечай приятель. Обещаю, что твоя разговорчивость зачтётся, когда тебя отведут к прево.

– Отвечай, мерзавец, иначе для начала тебе поставят горчичники, – выкрикнул Жак.

Разбойник опять замычал, ткнул пальцем в сторону Блана. Бертран свистнул, пёс отошёл.

– Не бойся и говори, – повторил мэтр Венан. Разбойник снова замычал, открыл рот. У него не было языка.

– Он влез в окно, – сообщил кто-то из слуг. – Должен был открыть двери остальным. Нарочно такого запустили первым, чтобы, если попадётся...

– Сочувствую, – кивнул мэтр Венан, – языки я не пришиваю. Но если ты хотя бы покажешь жестами, зачем явился, я непременно сообщу прево, что у тебя проснулась совесть. Ты пришёл за деньгами?

Негодяй помотал головой.

– Значит, за кем-то?

Немой разбойник ткнул пальцем. Антошка не сразу понял, почему все обернулись к нему, и услышал за спиной вздох. Антуанетта прислонилась к стене. Её лицо побледнело.

Антошка заметил, что она одета, как всегда, тщательно и аккуратно. И по-прежнему выглядела мальчишкой-оруженосцем, как и в первый день их знакомства.

...Антон всю ночь защищал Антуанетту, но её всё же схватили.

И вот он, бессильный, на площади. Посередине позорный столб. К нему привязывают Антуанетту. Её лицо закрыто чёрной маской.

Антошка расталкивает толпу, пытается прорваться к столбу, но не может.

– Смотрите и смейтесь, – зычно кричит палач и срывает маску с девушки.

Антошка видит Дашку.

Глава 7
Фландрия, Шельда, свинец и сода

«Уважаемая Дарья Николаевна!

Сегодня я попрощался с Парижем. Город симпатичный, хоть ему и не хватает Эйфелевой башни, Лувра, а также канализации и тротуара.

Я уже рассказывал, что на дом мэтра Венана было совершено ночное нападение. Как и в прошлый раз на пустыре, разбойники хотели похитить Антуанетту. Бертран решил не дожидаться короля, а уехать прямо сейчас. Ему не нравится город, в котором засада возможна на любом перекрёстке и нельзя спокойно спать. Мэтр Венан говорит, что в его доме девушка в безопасности, а Бертран отвечает: в следующий раз враги подожгут дом.

Бертран едет на войну с северными язычниками в Ливонию, в окрестности Риги. Этот город основан совсем недавно как база для войны с местными племенами. Мэтру Венану известно, что неподалёку от этих мест начинаются русские княжества, и он попросил рыцаря взять меня с собой. Средневековые европейцы, как, впрочем, и византийцы, отличаются от римлян интересом к географии. Они, пусть с ошибками, но рисуют на картах дальние страны. А для римлян существуют только своя империя и варвары. Римлянин никогда не отправится к варварам просто так, разве что с легионом, чтобы их завоевать. А Церковь посылает миссионеров, которые, если возвращаются живыми, исправляют существующие карты, наносят на них новые страны. Также в незнакомые земли отправляются купцы.

Уезжают все мои друзья: и Бертран, и Антуанетта и, как ни странно, Жак. Он до сих пор уверен, что оба раза негодяи приходили за ним. Мэтр Венан выдал ему рекомендательное письмо. Оно не позволит открыть аптеку во Франции или во владениях императора Фридриха, но в Ливонии нашего Жака признают Авиценной. Перед расставанием мэтр Венан выдал Жаку приличную сумму денег – не знаю, сколько, но Жак и радуется, и боится. И ещё запас ингредиентов для лекарств: разные вытяжки, концентраты, соли, – всё, что можно получить только в лаборатории. Мэтр добавил, что если дела пойдут хорошо, то этих запасов хватит, пока ученик не накопит средства на оборудование.

Кстати, мэтр Венан дал деньги и мне тоже. И не просто так, а за горчичники. Это лекарство уже стало модным. Пациенты говорят: раз больно, значит, должно подействовать. Я надеюсь, что не очень сильно повлиял на прогресс человечества, зато у меня в кармане есть несколько серебряных монет. Я решил поберечь кроссовки и заказал себе сапоги, мастерскую посоветовал Жак. Натёр пару мозолей, но ступни привыкли.

Жак, прощаясь с мэтром Венаном, пустил слезу. Мне тоже было грустно с ним расставаться: очень хороший дядька. Пусть он верит, что планета Сатурн связана с человеческой селезёнкой, а порошок из летучей мыши может быть лекарством, но с пациентами он вежливей и внимательней, чем иные врачи нашего века. Не удивляюсь, что у такого доктора даже сухой коктейль из пятидесяти компонентов является противоядием. А когда этот коктейль у него воруют и начинают им лечить, то такой териак становится сухой глиной.

Итак, мы двинулись в путь. Со мной странствующий рыцарь, странствующая девица (правда, по-прежнему переодетая оруженосцем), странствующий аптекарь и я, просто путешественник. Пока, Дашка».

* * *

Коктейль хвалили все, даже Дашка, хоть он ей не очень понравился. Кроме свежего сока и ванильного сиропа Вика подлила в блендер какой-то резкий и крепкий напиток. Попробовать интересно, но если глотнуть чуть больше, начинает шуметь в голове. Коктейль хорош тем, что можно оставить недопитый бокал. И вообще пора уходить.

– Виктория, спасибо. Я пойду. Уже десятый час.

Именинница переглянулась с подружками.

– Солнышко, куда ты торопишься? Посиди ещё хотя бы полчаса. Мы ведь ещё в театр не играли.

– Как? – немного растерянно спросила Дашка, вспоминая, что говорили о чём-то, пока рассматривали арену в Вероне.

– Но ведь ты же сама себе делаешь грим перед спектаклями. Проведи нам мастер-класс на мне. Я сяду в кресло, а ты загримируешь меня как принцессу. Или нет, лучше как Атаманшу. Только не вульгарно, а чтобы получилась такая роковая дама пик, повелительница лесных разбойников.

– Ой, как классно выйдет! – восхитилась Юля. Надя и Аня Энгель присоединились к ней. О-Кстати сказал: «О, кстати, выйдет клёвая фотосессия». Фотограф подскочил со своей камерой.

Дашка пыталась отговориться, что у неё нет ни грима, ни кисточек. Но предусмотрительная именинница показала коробку профессионального театрального грима, села в кресло и сказала: «Ну, мастерица, приступай».

Дашка вздохнула и принялась за работу.

* * *

«Уважаемая Дарья Николаевна!

Моё путешествие по Европе продолжается. Мы уже проехали Иль-де-Франс и движемся в сторону Фландрии. То и дело пересекаем границы и проезжаем таможни между графствами.

Иногда я временно становлюсь глухонемым. Но хронокомпас быстро осваивает новое наречие.

Оказывается, до недавнего времени французскому королю принадлежало всего несколько доменов на территории нынешней Франции. Домен – это не адрес сайта, а владение. Но в последние два столетия короли начали забирать земли феодалов войной или дипломатией. Сейчас мы проезжаем графство Вермандуа. Король заключил договор с графиней Элеонорой, и она может спокойно править своим графством, но по наследству оно достанется короне. Бертран утверждает, что, чем бы ни закончилась война в Лангедоке: добьют ли крестоносцы катаров, или катары отобьются, – победитель уже известен, и это – французский король. Он заберёт и Тулузу, и окрестные земли, а они и богаче, и обширнее, чем графство Вермандуа.

Да, я обещал рассказать тебе, кто такие катары. Это люди, считающие себя „настоящими христианами“, от греческого слова „чистый“. Катары не признают священников католической церкви, у них есть свои епископы и их помощники – старший сын, младший сын. Они верят в то, что материальный мир сотворён злой силой и Бог Ветхого завета – тоже злой демон. Иисуса Христа они считают ангелом, который только делал вид, будто ел и пил, а на кресте не страдал. Мне это сразу не понравилось: может, в этом случае и верить надо тоже понарошку?

Катары, точнее те, кто получил консоламентум – „утешение“, должны жить, как святые: не есть мясо и вообще не убивать живых существ, кроме змей. Они не могут лгать, убивать, воевать, владеть собственностью. Так жить очень трудно, поэтому они стараются получить „утешение“ перед смертью, а если смерть не приходит, то могут уморить себя голодом. То есть всю жизнь могут кушать колбаску и убивать крестоносцев, а главное, чтобы перед смертью рядом оказался бы „перфект“, уже просветлённый, и успел дать тебе консоламентум.

У Жака свои претензии к катарам. Он говорит, что если катарская церковь победит и будет признано, что тело – темница духа, то врачи останутся без работы. Какой смысл ремонтировать темницу?

Катары есть и во Фландрии, и в Италии, но только в Лангедоке их поддержали феодалы. Поэтому в Лангедоке идёт война, а в других странах инквизиция разыскивает катаров, как обычных еретиков.

Как я понял, в Средние века инквизиция появлялась там, где появлялись еретики, и занималась тем, что отличала тех, кто заблуждается, от тех, кто распространяет ересь. Из всех моих средневековых знакомых инквизицию боится только Антуанетта. Она считает, что к ней, как к дочери вождя еретиков, отнесутся с предубеждением, будут задавать каверзные вопросы, пока она не оговорит себя. Но и она признаёт: главная задача инквизиции – исследовать, виновен ли человек в ереси, и оправдать, если не виновен.

Почему же теперь у инквизиторов такая репутация? Быть может, в будущем они станут охотиться на еретиков по принципу „найти, даже если их нет“, а если еретики не попадаются, будут сжигать ведьм? Не знаю».

* * *

Поначалу Дашка не то чтобы халтурила, но хотела поскорее покончить с обязанностью гримёрши. Однако Юля, Надя и Аня на три голоса восхищались её работой. Фотограф непрерывно снимал, и даже циничный О-Кстати делал полезные замечания и подбадривал. Поэтому скоро Дашка вошла во вкус: делала очередной мазок, отходила, рассматривала, иногда стирала. Наконец признала работу завершённой, отошла. Раздалось дружное «Ух, ты!» Громче всех воскликнула Вика.

Она встала, поплясала перед зеркалом, повернулась бочком, пропела: «Говорят, мы бяки-буки». Подскочила к Дашке, поцеловала её:

– Солнышко, теперь твоя очередь. Садись, я сделаю из тебя принцессу. Нет, подчеркну твою внутреннюю принцессу. Я же профессиональный художник.

– Может, не надо? – спросила Даша.

Вика вздохнула так, что разбойничий грим едва не размазался.

– Ну, пожалуйста, не обижай виновницу торжества. Я бы могла и Юльку, и Аньку загримировать. Но мне хочется накрасить именно принцессу. Я же тебе доверилась!

– Ну что ты! Садись! Сделай подарок хозяйке! На пять минут всего, – затараторили разом и Юля, и Надя, и оба парня.

Аня просила тоже, но тише остальных. Она отошла в сторонку, будто была тут ни при чём. Если бы Дашка посмотрела на неё, то увидела бы, что Аня покраснела, будто чего-то стыдится.

Но Дашка покорно села в кресло.

– Сейчас наша принцесса будет ещё принцесснее, – улыбнулась именинница.

Фотограф показал Даше кадры в своей камере:

– Смотри, как здорово получилось! Вот, вот, сюда посмотри...

* * *

«Уважаемая Дарья Николаевна.

Наше путешествие продолжается. Бертран говорит, что Фландрия – одно из самых благополучных и богатых мест Европы. Разбойников на здешних дорогах нет, а в иных странах ему пришлось бы перед выездом облачиться в броню и держать в руке копьё. Ещё не так давно в Англии существовал закон: каждый мирный путешественник, проезжая лесом, должен был трубить в трубу, иначе другие путешественники могли убить его, как разбойника. Не знаю, правильно ли это. Труба привлечёт какого-нибудь Робин Гуда: трубу он, может, и оставит, но кошелёк точно отберёт.

Впрочем, Бертран иногда полностью облачается. Надеть рыцарский доспех – непростая работа и для воина, и для оруженосца. Я несколько раз помогал, чтобы не утруждать Антуанетту. Он и раньше не заставлял её выполнять обязанности оруженосца, а звал слуг. А мне делать нечего, и я решил поучиться. И сразу же понял: оруженосец, даже если и не станет рыцарем, будет хорошим воином. Или на худой конец грузчиком. Меч и шлем тяжёлые, кольчуга весит килограммов пять, если не больше. Поверх кольчуги надевают не латы (похоже, их ещё не существует), а бригантину. Это вовсе не парусник. Так называют подобие бронежилета – внешняя сторона из ткани, а внутри железные пластины. Она ещё тяжелее кольчуги. Один раз Бертран позволил мне принести бригантину шагом, но на следующий раз – бегом. Крикнул: „Сарацины скачут к лагерю, сейчас забросают дротиками!“ Я и побежал.

Облачение Бертрана, как и другая средневековая одежда, сделано по мерке. Если в бою легковооружённые пехотинцы одолеют и разденут рыцаря, то смогут воспользоваться только щитом и, может, ещё шлемом. Бригантину придётся подгонять или искать такую же фигуру.

Раньше я читал, что рыцари в полном снаряжении были неуклюжими и если падали, то не могли перевернуться, как жуки. Бертран точно не такой рыцарь. Будто желая опровергнуть эту сказку, он пару раз нарочно падал и тут же вскакивал. И ещё он постоянно тренируется в пешем бою.

Как-то я удивился этому вслух. Бертран рассказал, что в одном из сражений с сарацинами под Ричардом Львиное Сердце убили коня, и тогда султан Саладин прислал ему коня из своей ставки, сказав, что королю не пристало биться пешим.

– Я не король, если потеряю коня, мне его не пришлют. Поэтому учусь обходиться без него.

В Древнем Риме я фехтовал с сыновьями сенатора на деревянных мечах и думал, что научился биться. Да и сейчас хожу в секцию фехтования. Но когда я встал против Бертрана с обычной палкой, и у него была палка, то понял – ничего не умею. Даже когда ко мне присоединялся слуга Мишель, Бертран легко выбивал у нас палки и опрокидывал нас на траву. При мне Бертран тренировался со слугой на мечах. Он не фехтовал, а бил по щиту. Когда я присмотрелся к мечу, то понял, почему так. Это не шпага и не рапира – пару раз можно отбить меч мечом, но на третий раз потеряешь пальцы, не спасёт и кольчужная перчатка. Теперь понятно, почему в трактире студенты намотали плащи на левую руку – хоть какое-то подобие щита.

Я показал рыцарю два приёма самбо. Бертран заинтересовался. Но у него такая реакция, что пропал весь эффект. Он просто угадывает мои движения. Нормальным спаррингом для Бертрана был бы какой-нибудь спецназовец, и то чемпион по единоборствам. Так что то, что рыцари умели только мечами махать, – враки.

Антуанетта смотрит на наши забавы, хочет в них поучаствовать, но Бертран её останавливает.

Она иногда разговаривает со мной, рассказывает о Бертране. Немного жалеет его. Говорит, что он и богатый, и знатный – немногие рыцари могут позволить себе запросто путешествовать из Палестины в Лангедок и из Лангедока в Париж. Обычно едут вслед за сюзереном. Но при этом Бертран несчастный. Оказывается, он был трубадуром. Настоящим – не таким, как в мультике, который путешествует с ослом и котом, а рыцарем, сочиняющим стихи о битвах и для прекрасных дам. Он был известен в Провансе, но, когда умерла его жена, перестал сочинять. Тоже дал обет и очень серьёзно относится к своему слову.

– Не знаю другого рыцаря, который покинул бы Палестину только из-за того, что другой рыцарь убил сарацина, – сказала Антуанетта.

Иногда Бертран напоминает мне Дон Кихота. Хотя, конечно, он сам очень удивился бы такому сравнению, если бы услышал.

Кстати, про Дон Кихота. Во Франции я видел ветряные и водяные мельницы, а во Фландрии их ещё больше – пик на них не напасёшься. Я думал, ветряк только мелет зерно, и удивлялся: какой смысл их строить ради одной работы? А оказывается, они ещё сбивают масло, треплют лён и валяют войлок. Есть ветряки на кузницах, они поднимают молот, а на лесопилках двигают пилу. Вот это уже настоящий прогресс по сравнению с античностью. Лучше использовать воду и ветер, чем гонять по кругу осла или раба».

* * *

Дашка взглянула на экран камеры и увидела не снимки, а видеоролик. Рассмеялась, стала смотреть, как движутся собственные руки, как наносят грим на щёки Вики...

И даже не поняла, что произошло. Что-то упёрлось ей в живот. А когда она увидела ремень, было уже поздно. Сзади щёлкнул карабинчик.

Дашка рванулась, попыталась встать. Но ноги не доставали до пола, а чтобы порвать такой ремень, надо быть Кинг-Конгом или хотя бы его женой.

– Что за шутки?! – возмутилась Даша и стала шарить руками за спиной в поисках застёжки.

О-Кстати резко и грубо перехватил её правую руку, положил на ручку кресла.

– Зафиксированный клиент в анестезии не нуждается, – тяжело дыша, сказал он, – где скотч?

– Вот, вот, – Надя уже протягивала ему отмотанную клейкую ленту. – Держи крепче!

Дашка принялась бить его по руке. Но Фотограф, отложив камеру, схватил её за левую руку и держал, пока правая рука, не была примотана к ручке кресла. Потом ту же операцию проделали с левой. Теперь Дашка могла только пошевелить пальцами, да и то с минимальным диапазоном.

– Отпустите меня, – тихо сказала она, – я ведь всё расскажу.

– Договорились, – ответила Юля. – Ты всё расскажешь, а мы всё покажем.

Дашка покрутила головой – где же именинница?

И увидела Вику Топорову на пороге комнаты. В её руке были большие ножницы.

* * *

«Уважаемая Дарья Николаевна!

Не знаю, весело тебе или грустно, но пишу тебе новое письмо.

Мы путешествуем по прекрасной весенней Фландрии. Это очень богатые края. Здесь делают полотна из овечьей шерсти, причём местной шерсти давно не хватает. Жак даже возмечтал открыть аптеку в Генте – много денег, много клиентов. Но узнал, что чужаков здесь не любят, тем более французов.

Скоро мы достигнем Шельды – реки, текущей в Северное море. По ней спустимся до Антверпена и дальше пойдём морем. Бертран считает, что такое путешествие надёжнее сухопутного, тем более в это время года не бывает штормов.

Время года действительно прекрасное – весна. Здесь уже зацветают сады, поют вернувшиеся птички. И никаких индустриальных шумов и запахов. Вообще пахнет в средневековых городах не очень хорошо, но по крайней мере не выхлопными газами. Это приятно.

Ну вот, начал с цветочков, а перешёл на гадость. Прости, пока».

* * *

В Антверпене задержались на два дня. Бертран хотел выбрать хорошее судно, подходящее для перевозки коней, чтобы им было не тесно. Кроме того, в окрестностях города находился монастырь бенедектинок, а его настоятельница приходилась дальней родственницей Бертрану. Он решил навестить её вместе с Антуанеттой – не согласится ли та избрать монашескую жизнь?

Антон однажды спросил девицу:

– Скажите, а вам приходилось исповедоваться в нынешней одежде?

– Нет, – ответила Антуанетта. – Боюсь, меня не допустят к причастию, пока я не переоденусь в естественную одежду. Поэтому я сама наложила на себя епитимью – ем мясо один раз в неделю.

Сегодня была пятница, и без мяса обходился весь католический мир. Антон не протестовал против такого благочестия: в дороге мясо было или слишком жёстким, или с переизбытком чеснока, который использовали с той же целью, что и пряности. Поэтому сегодня из всей компании мясо ел только Блан. Некоторые особо благочестивые люди не кормили в постные дни собак мясом и даже запрещали кошкам ловить мышей, но Бертран к таковым не относился.

В гостинице на берегу реки остались только Жак и Антошка. Они сидели на набережной, обсуждали, чем займутся, прибыв в пока ещё далекую Ливонию. Жак раздумывал вслух, хватит ли ему денег запастись во Фландрии нужными снадобьями, и предлагал Антошке на время остаться с ним и помочь. Антошка вяло соглашался, поглаживал Блана, лежащего у ног.

«Вообще-то надо попытаться вернуться, – думал он. – Пусть в моём настоящем времени прошло полчаса, ну, сорок минут. Пусть даже дядя Лёша точно не позвонил родителям. Всё равно, так неправильно».

Думал, а сам побаивался и понимал, почему. Несколько раз, уединившись, он пытался вызвать картинки. Но каждый раз луч был жёлтым, демонстрационным. Можно было эмоционально напрячься, постараться вызвать синий контур. А если сорвётся? Если не получится? Хватит ли сил на новую попытку?

Он в очередной раз протянул руку, чтобы погладить Блана, и не нащупал тёплую мягкую шерсть.

Повернулся и увидел, что Блан завалился на бок.

Антошка забыл все свои тревоги, нагнулся к псу. Тот смотрел на него удивлённым и измученным взглядом, изо рта текла странная белая слюна.

– Жак, посмотри, что с ним?!

– Не знаю, наверное, отравлен, – растерянно сказал аптекарский ученик.

– Что делать? – крикнул Антошка.

– Не знаю. Вообще-то у меня есть немного териака. Но для собаки...

Антон вспомнил, из чего делают териак, крепко схватил Жака за плечо и притянул себе.

– Сейчас нужно просто вызвать рвоту. У тебя есть лекарственная сода?

– Да, – пробормотал Жак, – но я...

– Боишься ему дать? – зло выкрикнул Антон. – Давай соду и быстро найди воду. Остальное сделаю я.

Блан глядел на Антошку. В глазах собаки были боль и удивление. Казалось, он спрашивал: люди, что со мной происходит? Люди, извините, я, наверное, сейчас с вами расстанусь.

– Нет, нет, – шептал Антошка, кусая губы. – Пожалуйста, потерпи, подожди, сейчас поможем.

В руку ткнулась крынка с водой. Жак на всякий случай отошёл.

Антон взял рукой морду Блана и слегка сдавил челюсти. Пёс нехотя, равнодушно, открыл рот.

– Пожалуйста, выпей, давай попробуем выжить. Пожалуйста.

Негодяй по имени Здравый Смысл орал в голове: «Что ты делаешь? Это же волкодав, боевой пёс. Отхватит руку одним укусом».

– Блан, пожалуйста, – проговорил Антошка, уже плача, – укуси меня, но выпей. Пожалуйста.

Пёс выпил, и его почти сразу вырвало. Антон успел повернуть его морду, чтобы стекало не на деревянные мостки, а в канаву.

Вокруг собралась толпа зевак, слышались смешки.

– Выздоровеет – всех вас съест, – зло прошептал Антошка. – Блан, как ты?

Блан медленно поднялся. Его ещё раз вырвало. Глаза заметно посветлели. Он посмотрел на Антошку, зевнул. Укоризненный взгляд говорил: «Не давайте мне больше пить такую гадость. И, кстати, не давайте есть такую же гадость, как сегодня днём».

– Ух, подействовало, – сказал Жак. – Наверное, это был свинец.

Антон повернулся к нему, смахнул слёзы левым рукавом.

– Говоришь, свинец? А кого сегодня просили купить мясо на рынке, раз ты всё равно туда шёл?

– Ой, а я его не на рынке купил. Недалеко от гостиницы продавал какой-то бродяга. Сказал, кролик из силка, купи за грош для собаки. Всё равно сегодня есть нельзя, а до завтра испортится.

– Так он и про собаку знал? А ты решил два гроша сэкономить? – чуть не рыча, медленно произнёс Антошка.

Прежде он удивлялся, что люди прошлого легко и просто били друг друга за различные ошибки кулаками, палками, розгами. Но сейчас он их понял.

– Ой, – охнул Жак, сделал шаг назад, опрокинулся и скатился в Шельду по пологому бережку.

У берега было мелко. Антон быстро сбежал следом, помог выбраться. Блан смотрел сверху, но был ещё слишком слаб, чтобы участвовать в спасательной операции. Теперь зеваки смеялись уже над Жаком.

– Холодная водичка, – вздохнул аптекарский ученик, вернее, самостоятельный аптекарь. – Придётся два горчичника потратить.

Глава 8
Рыцари и дамы

«Уважаемая Дарья Николаевна!

Пишу тебе из вольного ганзейского города Гамбурга. Извини, что не писал раньше – не было настроения. Уж слишком сильно болтало нас в море.

Да, закончу рассказ о происшествии, который начал в предыдущем письме. Блан оказался крепкой собакой – уже через день бегал, будто ничего и не было. Жак извинялся, изучил останки кролика, сказал, что тушку отравили свинцом. Ещё Жак помог найти бродяжку, но с него спрос невелик: дали кролика, дали грош и обещали ещё три гроша, если он сможет продать мясо для собаки. Ему и грозили, и сулили денег, но он не запомнил заказчика. „Укутан в плащ, как прокажённый, я даже испугался сначала. И оброс седой бородой, еле глаза видны“.

Антуанетта умно заметила, что прежде два раза нападение сорвалось из-за пса, вот его и решили убрать. Теперь она кормит его сама, из рук. Или я. Я – даже чаще. Он такой умный, этот Блан, жаль, что ты его не увидишь. Он понял, кто спас ему жизнь, и теперь постоянно лежит у моих ног и смотрит на меня. Антуанетта сначала дулась, потом перестала.

Жак по-прежнему считает, что охотятся на него. Решил, что этот седой бородач – тот самый Жиль, беглый ученик, который украл териак. Мол, его нанял старейшина Во и послал по следу. Мы старались не смеяться – ведь тогда пришлось бы сказать, что на самом деле охотятся за оруженосцем.

В море нас покачало изрядно. Даже Бертран, хоть дважды переплывал Средиземное море, еле ходил. Но всё равно спускался в трюм, смотреть, как привязан его конь, чтобы не повредился. Я и Антуанетта помучились, а Жак даже написал на вощёной табличке завещание. Правда, потом стёр.

Вольный город Гамбург отличается от Парижа. Это настоящая городская республика, подчиняется только императору, но тот живёт далеко. Ни рыцарь, ни граф не проскачет по улице, а пойдёт с конём в поводу. Люди одеты просто, но оборванцев почти не встретишь.

На улицах пахнет не жареными орехами, а селёдкой. Законы здесь суровые. Например, пойманных пиратов заставляют влезть в маленькую сельдяную бочку, а всё, что остаётся выше края, рубят мечом.

Ещё я заметил, что Париж всё же был римским городом Лютецией. Об этом напоминали и формы мостов, и акведуки. А в этих краях римляне не бывали.

Остановились мы не в гостинице, а в госпитале. Оказывается, они есть почти во всех европейских городах. Это не больница, а, скорее, дом для странников, больных и усталых. Все могут здесь отдохнуть, а больные ещё и лечатся. Денег с постояльцев не берут, но от пожертвований не отказываются. Само собой, содержат госпитали монахи.

Нам достались „палаты люкс“ – специальная категория для путешествующих верхом, с обязательным пожертвованием. Есть и палаты для путешествующих монахов, и общие. Я всё осмотрел. Общая палата – огромный зал человек на тридцать и общие кровати – на трёх-четырёх человек сразу. Причём, общая палата – и для мужчин, и для женщин, только с перегородкой. Странника и кормят, и осматривают, и моют, и переодевают. Конечно, лежать в общей палате – радость небольшая. Но тот, кто долго брёл мокрый и голодный, радуется.

Завтра сухим путём отправляемся в Любек, это уже Балтийское море. Плыть мимо датских берегов было бы долго, да там и пираты пошаливают, на которых бочек не хватило.

Жак, было, примерился остаться в Гамбурге и стать аптекарем. Но выяснил – раз это имперский город, значит, без диплома, полученного в Салерно, аптекарствовать здесь нельзя. Поэтому он по-прежнему путешествует с нами.

* * *

Вика Топорова стояла на пороге и щёлкала большими ножницами.

– Виктория, это очень плохая шутка, – спокойно, точнее стараясь, чтоб вышло спокойно, сказала Дашка.

– А это не шутка, – улыбнулась Вика. – Это продолжение творческого вечера. Сейчас мы устроим небольшую творческую парикмахерскую с видеоотчётом. А ты, солнышко, будешь в главной роли.

– Может, хватит? – Даша побледнела, но всё ещё говорила спокойно.

– Что „хватит“? Ничего ещё не началось, – пощёлкала ножницами Вика. – Программа у нас такая. Сначала я уберу с твоей головы лишнее, а ты пока можешь разучить текст.

Вот он, на листочке, уже распечатан. Ты его прочтёшь, а мы запишем на камеру.

– Какой текст? – тихо спросила Даша.

– „Я – Дарья Соколова. Мне сделали авторскую причёску по моей настоятельной просьбе для спектакля „Лысая принцесса“. Я захотела проветрить голову и попросила друзей убрать с неё лишний волосяной покров. Спасибо вам, друзья, за то, что вы выполнили мою просьбу“.

Дашка в ужасе и изумлении взглянула на Вику.

* * *

„Дорогая Дарья Николаевна!

Я пишу тебе из страны, что по соседству с Россией, – из Эстонии. Или Эстляндии.

Тебе, наверное, интересно, как я плыл в Ливонию, а оказался в Эстонии. Сейчас расскажу.

Мы добрались посуху до Любека и продолжили путь по воде. Балтийское море оказалось добрее Северного, нас почти не укачало. Пираты есть и в этих морях, поэтому мы шли эскадрой из пяти кораблей. На каждом были дворяне, рыцари и простолюдины, готовые воевать с язычниками. Все они немцы; я благодаря хронокомпасу оказался переводчиком. Народ воинственный и не слишком симпатичный.

Пришли в Ригу, точнее причалили у небольшого посёлка в устье Даугавы, подле нового монастыря. Прямо у причала узнали, что большая война предстоит на северо-востоке, в Эстонии. Фогт датского короля, наместник страны, сообщил, что предстоит поход на русский город Дорпат, также называемый Юрьев^[11]. Крестоносцы решили не разгружаться и дойти морем до Реваля – так тогда назывался Таллин.

Меня эта идея не обрадовала – не хотелось видеть, как Бертран будет рубить наших, а он это умеет. Но Бертран меня успокоил. Он сказал, что по опыту Святой земли войны бывают чаще, чем сражения, и когда мы приплывём, скорее всего, уже заключат мир, после чего меня отошлют к нашим.

Возразить было нечего. Убедить его, что я русский из другого столетия, мне бы не удалось.

И мы продолжили путешествие по Балтике. Попутчики-немцы веселились, радовались, что сейчас только июнь, канун Иванова дня, и можно ещё до Рождества взять Новгород и вернуться. Бертран тихо посмеивался над ними, говорил, что это в основном портовое отребье, решившее пограбить язычников. Впрочем, по отдельным речам шепотком я понял, что многие из этих парней готовы взяться за разбой прямо в порту.

Таллина, как и Риги, ещё не существует. Есть крепость на холме, из которой удобно одновременно наблюдать и за Балтикой, и за Финским заливом, а также причал у подножия и десятка три-четыре домиков. Это земли датского короля, но почти все, кто нам попадается, – немцы. Они пьют пиво в тавернах на берегу и ждут, пока их возьмут управляющими в усадьбы – надзирать над эстонцами. Идти в битву и приблизить этот час хотят не все.

В последний день плавания штормило, и Антуанетту укачало. Ей немножко нездоровится даже на берегу, поэтому Бертран оставил её в доме, снятом нами, под охраной Блана. Сам он вместе со слугами пошёл в Верхний город представляться фогту.

Жак, всё ещё в мечтах о своей аптеке, отправился бродить по берегу и уговорил меня пойти с ним. Я пожелал Антуанетте выздоровления, погладил Блана и пошёл.

Сейчас мы гуляем по небольшому рынку у причала. Точнее, это площадь, образованная тремя тавернами. Ещё светит солнце, но торговля почему-то не идёт. Жак стал расспрашивать капитана ганзейского судна, который допивает пиво, сидя на дубовой колоде вместо табурета.

– Почему не торгует рынок? Так ведь поздно уже, купцы скоро лягут спать. Не смотрите на солнце, здесь такие удивительные края, что ночью можно играть в кости без свечи. Говорят, зимой здесь будет тускло даже в полдень, но я зимой не плаваю.

И тут, Дашка, я начал понимать, в чём дело. Ведь Таллин на той же широте, что и Петербург, здесь белые ночи.

И ещё что-то важное пришло в голову, но Жак меня перебил – стал расспрашивать, есть ли смысл открывать здесь аптеку. Капитан рассмеялся:

– Не дождёшься пациентов, парень. Здесь раны заливают медвежьим жиром, а от внутренних болезней лечатся травами, собранными в ночь перед Ивановым днём.

И я вспомнил – сегодня будет самая короткая ночь в году.

Дорогая Дарья Николаевна, к нам мчится Блан. То ли его послала Антуанетта, то ли он проявил инициативу. До следующего письма“.

* * *

Антошка погладил пса:

– Ах ты, негодник! Почему убежал, соскучился по мне?

Блан сел, озорно глянул, будто хотел сказать: именно так!

– Солнце точно за гвоздь зацепилось, – сказал Жак. – Висит над морем, не хочет садиться.

Блан вскочил, пробежал немного вперёд. Мальчики увидели Бертрана, спускавшегося с холма на коне. Пёс обежал вокруг, виновато взглянул на рыцаря: бросил дом, умчался искать Антошку.

– Антуан с вами? – спросил рыцарь, и Антон в который раз вспомнил, что Жак не знает главной тайны похода.

– Нет, – ответил Жак. Бертран покачал головой:

– Нас здесь ждут. Сегодня утром кто-то уже расспрашивал фогта, не приплыл ли рыцарь Бертран де Мереваль. Пойдёмте скорее.

Конь затрусил, мальчишки помчались следом. То ли оттого, что долгий холодный летний вечер нагонял тоску, то ли ещё почему Антошке стало немного неуютно.

Лишь возле дома Бертран вырвался вперёд. Спешился перед дверью, вошёл...

И немедленно выскочил. Оглянулся по сторонам...

– Эй, герр рыцарь, – раздался пропитый голос, – один медяк на пиво, и я расскажу, что видел.

Бертран подскочил к гуляке, привалившемуся к забору. Антон никогда ещё не видел рыцаря в таком гневе. Не прошло и секунды, а острие меча елозило по шее бродяги.

– Говори, не то один удар...

– Эх, герр рыцарь. Вашего парня утащили.

– Кто, куда?

– Четыре других парня. Там, в двух лигах, сожжённый посёлок эстов, не весь сожжённый, несколько хибар осталось. Туда повели.

* * *

– По-моему, наш Антоша входит в подростковый возраст, – задумчиво сказал дядя Лёша. – Начал остро реагировать, обижаться по пустякам.

Ему никто не ответил. Историк Иван Анатольевич слишком мало знал Антошку, чтобы иметь какое-то мнение. Он по-прежнему сидел в кресле и делал какие-то заметки в электронном планшете. Надеялся, что Антон вернётся и покажет ему наглядную разницу между дромонами и моносиклями. Быть может, думал, что тот отправился в прошлое за дополнительными впечатлениями. Что касается мастера Лукьянова, то он, как обычно, не расслышал.

Поэтому дядя Лёша говорил сам с собой. Надо же было как-то себя успокоить. Хотя тоска всё сильнее заливала душу. Десять раз его рука тянулась к айфону – позвонить брату, сообщить, что его сын исчез. Но он не решался. Ведь ему пришлось потратить четыре вечера, чтобы уговорить Антошкину маму. Он снова и снова повторял ей: найдена замена, в следующее путешествие отправится профессионал. Но чтобы передать ему хронокомпас, нужно, чтобы Антошка надел Прибор на руку – только один раз, ненадолго и под присмотром.

На самом деле всё было чуть-чуть сложнее. Для усовершенствования Прибора и продолжения эксперимента требовался государственный грант. Значит, надо представить максимально полноценную заявку с отзывами известных историков о том, как хронокомпас помог разрешить сложный вопрос. Нового путешественника предполагалось направить в Южный Китай эпохи государства Мин. Но китайская история мало кому известна, а Рим и Византия у всех на слуху, включая тех, от кого зависят гранты.

Поэтому дядя Лёша и попытался получить востребованную информацию, пока Прибор не переключился на нового пользователя. И вот – ни Антошки, ни хронокомпаса...

Дядя Лёша выругал сам себя за душевную чёрствость. Снова взял в руки мобильник, коснулся экрана напротив слова „Брат“. И тотчас же нажал отмену.

Посмотрел на мастера Лукьянова. Может, ему придёт в голову какая-нибудь умная идея?

Мастер Лукьянов взглянул на старые механические часы, трижды забытые им в кармане брюк перед стиркой и трижды починенные после этого.

– Странно. В Риме он был двадцать минут. В Византии – двадцать пять. Сейчас отсутствует уже сорок. Задержался мальчик. И, главное, непонятно, где задержался.

– Спасибо, утешил, – тихо сказал дядя Лёша.

* * *

Бертран не потратил и секунды, чтобы укорить кого-нибудь – даже Блана. Он забежал в домик, вынес кольчужную перчатку оруженосца, протянул псу, виновато сидящему у ворот. Тот понюхал, вскочил и помчался на окраину посёлка.

„Ведь он не ищейка, а волкодав. Какой умница!“ – подумал Антошка.

Мулов продали ещё в Антверпене и, кроме боевого коня Бертрана, привели рыжего жеребца слуги Мишеля. Бертран и Мишель вскочили в сёдла, слугу Пьера послали в замок сообщить о похищении оруженосца.

Жак по привычке вскочил на коня сзади Мишеля. Антон взглянул на Бертрана – можно? Тот кивнул.

Как же вскочить в седло без стремени? Антон огляделся по сторонам в растерянности и отчаянии. „И не стыдно было над Жаком смеяться?“ – самокритично подумал он.

– Садись или оставайся, – коротко сказал Бертран.

Антошка закусил губу, влез на яблоню, повис на толстой ветке. Бертран что-то скомандовал коню, тот попятился назад, и Антон почти мягко уселся позади рыцаря, успев ухватиться за пояс.

Если бы скакали, свалился бы сразу. Но обгонять собаку было нельзя, а Блан бежал, принюхиваясь.

– Что за чудная страна! – сказал Мишель, ехавший рядом. – Должна быть ночь, а светло, как днём.

Ночь, а светло, как днём... Только когда ночь станет днём...

Антошка вспомнил обет Бертрана.

* * *

– Я же всё всем расскажу, – повторила Дашка.

– Вот дурочка, – усмехнулась Вика, подошла и слегка щёлкнула Дашку по затылку. – Ты про нас расскажешь, а мы тебя покажем. Разместим на всех ресурсах. „Ужасные забавы подростков! Принудительная парикмахерская для одноклассницы! Лысая принцесса! Чудо в перьях без волос!“ – продекламировала она возможные названия роликов.

– О, кстати, – сказал О-Кстати, – и вправду можно голову клеем полить и посыпать перьями.

– Тебя из школы исключат, – еле сдерживая крик, сказала Даша.

– С моим-то папашей? Тебя раньше исключат, – усмехнулась Вика. – А если и исключат.... Ну, перейду в другую школу, мне не привыкать. А ты, где бы ни училась, будешь звездой Интернета. Да тебя на улице будут узнавать, пальцами тыкать. И твои родители заложат квартиру, чтобы сделать тебе пластическую операцию, лицо изменить.

– О, кстати, – сказал О-Кстати, – есть и песенка для этого клипа:

В нашем классе есть чудо-девочка,

Всем хорошая, только лысая...

Даша не выдержала и взвизгнула.

* * *

– Неужели они перепутали меня с ним? – в очередной раз повторил Жак.

– Тихо! – коротко оборвал его Бертран. Пёс, бежавший впереди в двадцати шагах, остановился. На отшибе стояла одинокая хижина.

– Ветер в нашу сторону, – повторил Бертран. – Но всё равно, тихо.

„Тихо и поскорее“, – подумал Антон, спрыгивая с коня. Рыцарь протянул ему короткий клинок Антуанетты. „Молодец, не забыл“, – подумал Антошка.

Солнце уже село, но было светло. От зарослей ив до избушки оставалось тридцать шагов.

– Я первый. Ты за мной. Мишель заходит с другой стороны, – сказал Бертран. – Меня не обгонять.

И пошёл к домику лёгким, пружинящим шагом по песку. Рядом тихо шёл Блан.

– Вы притащили не того мальчишку! – хронокомпас донёс до Антона раздражённый голос незнакомца.

– Взяли того, который был, – послышалось в ответ.

Дальше Антошка не слышал, потому что Бертран ринулся вперёд и высадил дверь латным плечом. За ним прыгнул Блан.

За ним вбежал Антошка, но к этому времени битва уже закончилась, и он так и не увидел Бертрана в бою. Один разбойник корчился у порога, держась за живот, другой валялся чуть подальше. Кто-то успел прыгнуть в окно – с ним разбирался Мишель. Ещё один разбойник лежал посередине хижины – над ним стоял рычащий Блан.

У стены стояла связанная Антуанетта.

– Со мной всё хорошо, – крикнула она.

Ещё один негодяй поступил разумней всех: сразу встал на колени. „Тогда же не знали команды „лицом к стене!““ – подумал Антошка. Ему было и радостно, и противно: он впервые увидел кровавую средневековую заваруху.

В избушку вошёл Жак.

– Вы люди старейшины Во? – спросил он. И вдруг подошёл к негодяю, стоявшему на коленях, сдёрнул капюшон с его головы.

– Господин Жиль? Вы по-прежнему охотитесь за териаком или за панацеей?

Беглый помощник мэтра Венана покачал седой головой:

– Нет. Мне нужно привезти в Париж юного пророка.

* * *

„Дорогая Дарья Николаевна!

Вокруг меня белая ночь, а мне и радостно, и стыдно.

Почему стыдно? Два месяца я был уверен, что защищаю Антуанетту, которую преследуют инквизиторы или крестоносцы из Лангедока. Оказывается, всё это время преследовали меня.

Расскажу по порядку. Негодяй по имени Жиль, надеясь сохранить жизнь, рассказал нам всё. Жак был прав и не прав. Его действительно постоянно выслеживали, но не люди старейшины Во, а Жиль. Бедняга почти сошёл с ума. Он мечтал выследить Жака и узнать настоящий секрет териака. В ту самую первую ночь именно его напугал Блан, когда он хотел подкрасться к Жаку, спящему возле лестницы, и порыться в его сумке.

Потом Жиль оказался в таверне „Рука сарацина“, когда я нечаянно напророчил про тамплиеров. Рыцарь-тамплиер ничего не видел, а оруженосец ничего не понял. Но Жиль потом подошёл к ним, сказал, что этот странный мальчик, то не понимающий по-французски, то говорящий на нескольких языках, живёт в доме мэтра Венана. Возможно, он бессмертный пророк, которого напоили особым лекарством – панацеей. Именно меня дважды пытались похитить: когда ловили летучую мышь и в доме мэтра Венана.

Это делали разбойники, нанятые тамплиерами. Они должны были поймать меня, притащить в свой замок и заставить напророчить что-нибудь ещё. Ух, повезло...

Когда Жиль понял, что обе попытки сорвались из-за Блана, то попытался отравить пса. Он путешествовал за нами в одиночку, но получил от тамплиеров хорошие деньги на дорогу.

Сегодня утром его корабль прибыл в будущий Таллин раньше нашего. Опасаясь, что меня передадут русским князьям, Жиль поспешил нанять местных негодяев, но они по ошибке похитили не меня, а Антуанетту. Вот и всё.

В первую минуту мне было так стыдно, что я был готов поменяться местами с Жилем.

Значит, вместо того чтобы оставить Антуанетту в Париже, Бертран поехал с ней на край света, и она лишних три месяца мучилась в мужской одежде. Нет мне прощения!

Но тут я сообразил: мы видим лицо Жиля без факела.

– Бертран, – сказал я, глядя в глаза рыцарю, – ночь стала днём! Вы освобождены от обета!

Вот, Дашка, как я нечаянно помог людям“.

* * *

– Ещё один визг, – грозно сказала Вика, – и я залеплю тебе рот скотчем.

Даша с ужасом посмотрела на неё.

– Эй, – сказал Фотограф, – перед съёмками необходим балаклавинг.

– Дело, – кивнула Вика, натягивая на голову шапку с прорезями для глаз и рта.

О-Кстати, собиравшийся попасть в кадр, тоже напялил балаклаву. Потом притянул Вику, поцеловал через вязаную ткань.

Дашке показалось: она видит, как целуются палачи.

– Антошка вам устроит, – неожиданно сказала она.

– Ты же сама велела ему не заезжать за тобой, – ухмыльнулась Вика. – Обидела без вины своего трубадура, теперь станешь лысой принцессой.

Дашка опять взвизгнула. Фотограф перевёл камеру на видеосъёмку.

* * *

Все уснули. Не спали только Антошка и Блан. Пёс, ещё не избавившись от чувства вины, сидел у его ног. А может, думал, что хозяйка от него отреклась.

Отчасти так и было. Когда они возвращались, Антуанетта сказала Антону:

– Спасибо тебе.

– За эти мучения и приключения? – грустно сказал Антошка.

– За то, что ты избавил Бертрана от обета. Он любит меня, я поняла это ещё по пути в Париж. Но клятва для него сильнее чувств. Если бы не ты, мы бы не попали в край, где ночь становится днём.

– Я должен ещё кое-что сделать, – сказал Антошка. – Покинуть вас как можно скорее, пока тамплиеры не прислали ещё одного охотника.

– Ты покинешь нас, когда сможешь без опасности отправиться на свою Русь, – шепнула девушка. – Я хочу тебе подарить что-то важное. Блан теперь мой пёс, но...

– Разве можно его дарить? Он же как человек, – удивился Антошка.

– Не дарить. Но он будет охранять тебя – ведь в опасности только ты. И если при расставании он захочет пойти за тобой, я буду рада этому. Хотя, конечно, буду и немного скучать по нему.

Так они дошли до дома. Все свалились спать, лишь Антошка сидел рядом с Бланом. У ног лежал меч – он так и не отдал его Антуанетте. Пёс поглядывал на Антона, часто дышал.

– Давай-ка я попрощаюсь только с тобой, – прошептал Антошка. – Наконец-то у меня появилась достойная мотивация. Самое лучшее, что я могу сделать для друзей, – это убраться от них подальше. И пусть меня будут ругать. И пусть дурочка Дашка злится неизвестно на что, пусть вообще больше со мной не встретится... Кстати, как она там?

Казалось, шёпот стал сигналом для хронокомпаса. Он засветился жёлтым светом.

Антошка оглянулся – все спят. Он чуть повернул локоть, на бревенчатой стене появился жёлтый контур, а в нём картинка.

Дашка, привязанная к стулу. Рядом – Вика Атаманша держит в руках банку масляной краски и кисть. Антошке показалось, что он услышал её голос: „Бременские музыканты“ отменяются. Поставим „Шрека“, будешь играть Фиону».

Что это? Фантазия или правда?

Антошка испугался внезапно и сильно. И так же внезапно жёлтый луч стал синим. И контуры стали синими. А в них – знакомая комната. Картинка в комнате изменилась, но немного...

– Блан, за мной! – не помня себя от гнева, крикнул Антошка...

* * *

– Нет, без скотча не обойтись, – вздохнула Вика. – Ого, она ещё и кусается! Серж, отрежь кусок побольше, сейчас... Ой!

Остальные тоже ойкнули, ахнули и взвизгнули. Промолчала лишь Дашка, хотя её рот ещё не был заклеен скотчем. Она увидела, как на миг комнату залил яркий синий свет. А потом посередине возник Антошка – в развевающемся плаще, странных сапогах, с мечом в руке. И тотчас же синий луч вынес вслед за ним огромную белую собаку. Она замерла у ног Антошки, но её шерсть ещё шевелилась, точно по комнате гулял ветер.

– Палачи, – не возмущённо, а, скорее, уточняюще произнёс Антошка, глядя на закрытые лица.

– Так, спокойно, это глюк, – первым пришёл в себя О-Кстати. – Хозяйка, объясни, что ты налила в коктейль?

– Я глюк, собака – призрак, – тяжело дыша, проговорил Антон.

Как ни странно, О-Кстати не понял издёвки и толкнул Блана ногой. То есть попытался толкнуть.

– Рррр!

О-Кстати рухнул на ковёр. Пёс элегантным движением морды выдрал полштанины, не задев ногу.

Надя и Юля завизжали, перекрывая друг друга.

Антон увидел камеру, направленную на кресло, взял её из рук остолбеневшего Фотографа, поставил на стол. Поднял меч и коротким ударом разнёс в осколки.

– Надо вызвать полицию, – тихо произнёс Фотограф и отодвинулся на два шага.

– Надо! – громко подтвердила Дашка. – А меня развязывать не надо! Пусть увидят и составят протокол.

– Никого вызывать не будем, – прощебетала Вика, придя в себя. – Мы пошутили. Сейчас все разойдёмся. Только надо освободить...

– Отойди, – зло бросил Антошка. Просунул клинок под ремень, потянул, разрезал.

– Холодное оружие, – прошептала Надя.

– Холодное. И очень острое, – согласился Антон, быстро и аккуратно разрезая скотч на руках Дашки. Блан шагнул, лизнул Дашку, та улыбнулась, потрепала пса по голове.

– Где ты такого взял?

– Потом расскажу. Здесь мерзко, пойдём отсюда.

Вика помчалась вперёд, быстро открыла входную дверь.

– Глюк или нет, – задумчиво сказала она, – но ничего не было.

Антон и Дашка не ответили. Зато Блан повернул к ней морду, и она поспешила закрыть дверь.

– Дашка, извини, я всё-таки вернулся за тобой, – сказал Антон, когда они вышли за ворота жилого комплекса. Охранник с интересом посмотрел им вслед, но видимо, привык к чудачествам элитных жильцов. «Ролевики, наверное», – подумал он.

– Антошка, ты откуда такой?

– Если скажу, что из Средневековья, ты мне не поверишь.

– Может, и поверю, если только всё расскажешь.

Антон вздохнул:

– Расскажу. Но сначала позвоню. Не ехать же так в троллейбусе.

Он достал мобильник, включил. Зарядки ещё хватало.

– Дядя Лёша, добрый вечер. Извините, пожалуйста. Вы помните, что обещали Дашу забрать? Я с ней возле её дома. Записывайте адрес.

Эпилог 1

Бертран де Мереваль и Антуанетта покинули Эстонию до наступления осени. Они вернулись в родной Лангедок, поженились, жили долго, мирно и счастливо, насколько было возможно в ту эпоху.

Мэтр Венан оставил потомкам несколько медицинских трудов-компиляций. Впрочем, к советам древних авторитетов он добавил методику употребления горчичников.

Жак не стал возвращаться в Париж, остался на орденских землях, завёл свою аптеку, женился и жил в достатке. Он тоже практиковал горчичники, а также посылал мэтру Венану концентрат из сока оксикокуса. Современные исследователи пришли к выводу, что это клюква, купленная им у новгородских купцов.

Жилю оставили жизнь, хотя скряга Жак отобрал у него все деньги. Несчастный побирался в трактирах и за глоток пива рассказывал истории про мальчишку-пророка и про философский камень мэтра Венана.

В 1312 году Папа Римский распустил орден тамплиеров. Часть рыцарей, включая великого магистра ордена Жака де Моле, была обвинена в ереси и сожжена.

Вика через месяц ушла из Антошкиного класса. Её отец был государственным служащим, а в прессу попала информация, что он имеет заграничную недвижимость в Черногории и Швейцарии. Викин отец назвал это клеветой, но со службы ему пришлось уйти. Вика переехала жить в Черногорию. Домашнего ослика она назвала Антоном и так плохо с ним обращалась, что соседи написали жалобу в общество защиты животных. Викин отец заплатил крупный штраф.

Эпилог 2

Прошло две недели. Они были очень трудными, в первую очередь для Блана. Псу пришлось привыкать и к машинам, и к лифту, и к тесным комнатам. Было непонятно, для чего его отвели в помещение, где пахнет другими собаками, и укололи тонкой иголкой – сделали все нужные прививки. Но хозяин был рядом, и Блан ничего не боялся. Мама и папа полюбили его за два дня, хотя раньше говорили: «Собака нам не нужна». Папа прочитал в Интернете, что с этой породой нужно гулять дважды в день по полчаса, и заставлял Антошку ежедневно бегать в лесопарке – разумеется, с Бланом.

Антону тоже было нелегко. Дядя Лёша его почти не ругал, но от родителей ничего не скрыл. И если бы родители не отвлеклись на пса, то просто съели бы Антошку. И дулись долго.

Блан привык к машинам, а мама с папой слушали новый рассказ Антошки, когда в гости пришёл дядя Лёша. Он был чем-то расстроен.

– Антоша, скажи правду, ты не эмо?

– Нет, – ответил удивлённый Антон.

– Всё равно, у тебя очень сильные эмоции. На этот раз ты испортил хронокомпас.

– Он больше никого никуда не переносит? – с надеждой спросила мама. Антон замер в ужасе, хоть и обещал сам себе: больше никаких путешествий.

– Нет, – печально ответил дядя Лёша, – он опять не признаёт добровольца-заместителя. Похоже, он твой и только твой.

Гость хотел ещё что-то сказать, но Антошка задал вопрос, мучивший его с того вечера, когда дядя Лёша заехал за ним и Дашкой.

– А почему так получилось, что я был в прошлом, а хронокомпас показал мне не просто запомнившееся место из настоящего, но реальную картинку? Не такую, как было на самом деле, но похожую.

Дядя Лёша потребовал уточнений. Пришлось всё рассказать.

– Тебе же эти ребята, гости Вики, не понравились с самого начала и Даше тоже. Так? – уточнил дядя Лёша. – Ты постоянно за неё беспокоился. Хронокомпас проанализировал твои эмоции, совместил их с твоими представлениями о том, что может быть, и показал тебе один из наиболее вероятных сценариев. Он предположил, что Вика хочет измазать Дашку несмываемой краской, а на самом деле хотела остричь. Я повторяю, ты очень сильно с ним взаимодействуешь. Ради тебя он даже изменил допустимые параметры массы и объёма.

– Это как? – спросил Антошка, хотя уже начал догадываться.

– Он перенёс тебя вместе с собакой. Правило пятидесяти килограммов больше не действует. Но другого исследователя Прибор не признаёт. Теперь нам придётся или закрывать программу, или...

Дядя Лёша посмотрел на родителей Антошки. Мама тихо ахнула. Антон взял с тарелки пирожное. Крем и шоколадную глазурь съел сам, а кусочек бисквита дал Блану. Бисквиты собакам можно – если немножко.

Notes

Я не преступник, я честный человек (франц., англ.)

В Средние века Франция делилась на два лингвистических региона: южный – Лангедок (Langue d’oc) и северный – Лангд’ойль (Langues d’oil). И «ок», и «ойль» означали «да». В современном французском «ойль» трансформировалось в «уи» (oui).

«Остров Франция» – центральный район, в котором сформировался современный французский язык.

Наёмные убийцы из мусульманской секты исмаилитов.

Одно из четырёх христианских государств крестоносцев, созданных после Первого крестового похода.

Замок Тампль снесён во времена Наполеона I, сейчас на этом месте сквер и станция метро.

Антошка прав: первая публичная смертная казнь произошла в Москве в 1379 году.

Крестоносцы создали в Палестине и Малой Азии несколько государств, просуществовавших около двух столетий.

Столетняя война началась через сто с небольшим лет.

Антон прав, первый раз ведьму сожгли в Тулузе в 1275 году.

А также Дерпт. Сейчас – Тарту.

Михаил ЛогиновКлинки и зелья

Глава 1Дашка Принцесса и Вика Атаманша

* * *

* * *

* * *

Глава 2Жертвы манипуляции

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3Рыцари, разбойники, инквизиторы, стража

* * *

Глава 4Приволжский город Краков

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5Париж без Эйфелевой башни

* * *

* * *

* * *

Глава 6Охота на мышку и на мальчишку

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 7Фландрия, Шельда, свинец и сода

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 8Рыцари и дамы

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Эпилог 1

Эпилог 2

Notes

Михаил Логинов
Клинки и зелья

Глава 1
Дашка Принцесса и Вика Атаманша

Глава 2
Жертвы манипуляции

Глава 3
Рыцари, разбойники, инквизиторы, стража

Глава 4
Приволжский город Краков

Глава 5
Париж без Эйфелевой башни

Глава 6
Охота на мышку и на мальчишку

Глава 7
Фландрия, Шельда, свинец и сода

Глава 8
Рыцари и дамы