Глава первая

Александр Фабер постучал в тяжелую дубовую дверь, вошел в кабинет и доложился по-военному, хотя элегантный штатский костюм сидел на нем не менее привычно, чем военная форма. Рядом с непосредственным начальником генералом Буруновым сидел незнакомый военный генерал с двумя звездочками на погонах. Гость пытливо осмотрел вошедшего и только потом предложил сесть. Александр никогда не видел этого человека. Он знал лично или в лицо не только весь командный состав своего управления, но и генералов всех основных секретных служб, поэтому вначале подумал, что генерал-лейтенант – всего лишь обыкновенный вояка с противоположного конца евразийского континента. То есть с Дальнего Востока. Но то, как по-хозяйски незнакомец повел себя в неподведомственном ему учреждении, говорило о другом – гость явно принадлежал к военной элите.

– Садитесь, садитесь, подполковник, – повторил «чужой» генерал, а Бурунов жестом подтвердил приглашение сесть.

– Кофе будешь, Саша? – как обычно предложил Иван Петрович. Не дожидаясь ответа, он отдал распоряжение секретарю в чине капитана принести еще одну чашку.

Машинально поблагодарив, Фабер устроился у противоположного конца стола и приготовился слушать. Пока что ему ясно было одно: его отряд особого назначения посылают на очередное задание, как всегда ювелирное и, похоже, сопряженное с большим риском. Об этом говорило и присутствие незнакомого генерала, который чувствовал себя в чужом кабинете хозяином положения. Смущало Александра лишь то, что Бурунов не представил ему гостя, да и сам генерал как будто не собирался открывать свои имя и должность.

– Хотим поручить вам одно задание, очень серьезное, – без предварительных разговоров произнес генерал.

– Почти вся команда готова, – привычно отрапортовал Фабер. – Один в вынужденном отпуске, двое в госпитале...

– Нет, – мягко перебил его генерал-лейтенант. – Это персональное задание. Ваши орлы не понадобятся. Временно у них будет другой командир. А как закончите, вернетесь к своей работе. Если, конечно, согласитесь помочь нам.

– Саша, это очень сложное задание, – разглядывая на дне чашки узоры из кофейной гущи, пояснил Иван Петрович. – И опасное, и результат непредсказуем. Ты можешь отказаться. Но дело, на мой взгляд, интересное. Ты такие любишь. А выбрали тебя потому, что ты лучший.

Слушать подобные речи было лестно, но вопрос, который задал Александр, был скорее профессиональным, чем личным.

– В чем лучший?

– Во всем, – ответил Бурунов. – Понимаешь, до тебя на это задание посылали двоих. Оба не вернулись. Смышленые были ребята, очень грамотные. Отлично подготовленные агенты. Но мы не учли, что они слишком... прямолинейны, что ли. В общем, парни понадеялись на свой опыт сыскной работы, на физическую силу и ловкость. А там умение завалить десятерых не поможет.

– А что поможет? – резонно поинтересовался Александр.

– Ну... если хочешь, интуиция, осторожность, везение, в конце концов. Да и внешность у тебя соответствующая, – Иван Петрович улыбнулся и развел руками. – Извини, простецкая. Те двое слишком бросались в глаза.

В кабинет неслышно вошел капитан, поставил перед Фабером чашку кофе и так же неслышно удалился. Александр даже не успел его поблагодарить. Он запоздало обернулся, увидел, как закрывается дверь, и с тревогой подумал: «Без ребят, один. Черт, да я без них буду чувствовать себя голым». Но вслух Фабер спокойно поинтересовался:

– И что это за задание?

Мгновенно за широкой спиной хозяина кабинета образовалась карта одного из городов-спутников Москвы, вплотную примыкавшего к старой окружной дороге. Это стихийное поселение было самым неудобным для правительства мегаполиса. Район, который высветился на экране, находился на северо-востоке Москвы, назывался Медведки и пользовался очень нехорошей репутацией. Еще тридцать лет назад он считался пристанищем аутсайдеров. Из-за дешевизны квартирушек в запущенных домах туда съезжались все, кто не способен был устроить свою жизнь не только в респектабельной части города, но и в районах попроще. Туда на вечное поселение выезжали бомжи, наркоманы, алкоголики, рецидивисты-неудачники. Туда зачастую судьба загоняла и тех, кто приехал покорять столицу или на заработки, но не рассчитал своих возможностей или не вписался в ее жесткий ритм. За несколько десятков лет город-спутник поглотил не один десяток подмосковных поселков и деревень и так сильно разросся, что по территории не уступал старой Москве. По существу, это был свободный город со своими собственными законами, порядками и традициями.

– А задание такое, – подойдя к карте, произнес генерал-лейтенант. – Вы должны будете поехать вот сюда, в Медведки. Эго почти двести квадратных километров трущоб, около миллиона населения. Населения специфического. В муниципальной милиции работают жители района. По своему составу они мало чем отличаются от обычных тамошних граждан – набирают из местных. Двадцать лет ими никто но занимался, не контролировал. В общем, государство в государстве. До сих пор они нам не докучали, мы им – тоже. Что там творится, одному Богу известно. Поэтому обращаться в Медведках за помощью в милицию не рекомендую. Вернее, запрещаю. Сорвете операцию, а то и не вернетесь.

Генерал говорил предельно внятно, неторопливо и очень внимательно следил за своей речью. Он не мигая смотрел подполковнику в глаза, и в какой-то момент Александру показалось, что он не слышит генерала, а воспринимает его мысли непосредственно через взгляд. Гипнотические способности генерала проявлялись и в другом: его указательный палец был поднят вверх, и он им медленно покачивал, словно отбивал ритм или ударные слоги, заставляя Фабера внимательно следить за ходом разговора – хорошо темперированная речь и однообразное движение пальца концентрировали внимание Александра. Похоже, что умение излагать суть дела было одной из главных составляющих работы гостя.

– Под жилыми кварталами находится сеть подземных коммуникаций, – продолжал генерал. – В разных местах они имеют разное количество уровней. На юге обнаружили четыре, если считать недостроенное метро. Но это только то, что обнаружили. Их может быть намного больше. В каждом доме имеется вход в один из коллекторов. Мы не знаем, все ли они сообщаются между собой. Возможно, это единая сеть, и из одного конца города по ним можно добраться до другого. Но для этого надо знать тайные проходы и замаскированные люки. Насколько известно, полная карта подземелья существует лишь в нескольких экземплярах. Есть она и у интересующего нас человека. Его-то вам и придется отыскать и сообщить точные координаты до того, как он успеет скрыться. Для этого надо подобраться к нему незаметно, чтобы не спугнуть. Или, наоборот, открыто внедриться в их службу безопасности. На большее рассчитывать не приходится, слишком мало времени. Чрезвычайно сложная задача. Его прекрасно охраняют. Когда он где-то обустраивается надолго, то покупает жителей квартала, и на это время все они являются его агентами. Люди не знают, на кого работают, но службу несут исправно. В Медведках работы почти нет, большая половина живет на пособие, и за приработок жители охотно докладывают о появлении нового человека. Вы, разумеется, не узнаете, кто на вас донес, – пенсионерка, подросток, алкоголик или наркоман. Чужака берут, проверяют и, если он кажется подозрительным, ликвидируют. Иногда убивают и невинных, на всякий случай. Поэтому с собой – никакой аппаратуры. Тем более что там она не функционирует. Оснащение у них на высшем уровне, не хуже нашего. Там, где останавливается интересующий нас человек, дома, улицы нашпигованы микрокамерами, всеми видами детекторов и глушилками. Обнаруживают любое переговорное устройство, блокируют подслушку. Вокруг зоны фиксируются все сигналы. Так что работать вам придется без связи, в полной изоляции. Сюда приезжать тоже не следует. Элементарно прицепят на автомобиль маячок и проследят, куда вы катались. Брать кого-то для получения информации или убирать тоже нельзя, они все на постоянной связи. Возьмете даже самого что ни на есть второстепенного – завалите дело. Только Фельдшера – так называют интересующего нас человека, – и только наверняка. В общем, это паутина. Зацепите в одном месте, задрожит вся. Но прибежит не паук, а крепкие парни с пушками. Кстати, об оружии: возьмете с собой револьвер местного производства – десятизарядник тридцать восьмого калибра. Они называют его «пчелка». Там с этой игрушкой ходят почти все. Между прочим, неплохо делают, паразиты.

– Кто же этот страшный медицинский работник? – с легкой иронией спросил Фабер. – У него есть фамилия, имя или кличка?

– Конечно, есть, – ответил генерал и наконец опустил руку. Александр даже почувствовал некоторое облегчение и потянулся за чашкой с остывшим кофе. – Но мы не знаем ни имени этого человека, ни фамилии, – огорошил его генерал. – Известно только, что он имеет медицинское образование. Поэтому пока будем называть его Фельдшером. Кстати, естественно, там его зовут по-другому. Его кличка – Мясник. Иногда он меняет клички, чтобы сбить нас со следа. В 20... году этот человек забрался в компьютерную базу данных Института молекулярной диагностики. Это было совсем несложно. Никто не предполагал, что безобидный институт занимается подобными разработками. Мы упустили очень важный момент.

– Простите, товарищ генерал, кто «мы»? – наконец решился уточнить Фабер.

– Отдел контроля за научными открытиями, – нисколько не смутившись, ответил генерал. – Так называемое ОКНО. Наверное, слышали?

– Ну... – начал Александр, всем своим видом показывая, что он здесь тоже не дневальным работает, хотя об этой засекреченной конторе знал не больше, чем о службе безопасности Новой Гвинеи, если таковая существует.

– Так я продолжу? – спросил генерал, и по его тону Фабер догадался, что тот не любит, когда его перебивают по пустякам.

– Да-да, простите, – извинился Александр.

– В одной экспериментальной лаборатории ученые много лет занимались репаративной регенерацией. Это восстановление утраченных частей тела. И, как говорит институтское начальство, они случайно открыли ускоренный способ клонирования живых организмов. Восемнадцать часов – и взрослый человек готов. Вернее, его точная копия. Клон появляется в том самом возрасте, который имеет или имел прототип на момент клонирования. Я не буду засорять ваши мозги скучными подробностями, без специальной подготовки понять их сложно. Вам следует знать только то, что Фельдшер давно наладил производство человеческих клонов. Фактически это очень мобильная передвижная фабрика. Семь лет назад он уже работал в Медведках. Благодаря нашему человеку – кроту – нам удалось выйти на Фельдшера, но мы недооценили его способности. Он растворился в воздухе. Одно его детище того времени там работает до сих пор – ресторан «Клондайк». А вот фирменная карточка ресторана. – Генерал протянул Фаберу кусочек белого картона, и Александр прочитал: «CLONdayk». Широкий выбор услуг. Мы Вам всегда рады!».

– «CLONdayk» – это неофициальное название фирмы, – пояснил генерал. Из Медведок Фельдшер перебрался в Вышкино. Возможно, вы знаете, это такие же трущобы. Только территория поменьше, а порядка чуть побольше. С тех пор, как только мы выходим на его след, он ложится на дно или переезжает в другое место. Мы находим лишь брошенные цеха, если их так можно назвать. Иногда с рабочими, которые ничего не знают. Недавно мы получили сведения, что Фельдшер два месяца как вернулся в Медведки. Нам удалось перехватить три небольшие партии клонов, но это ничего не дало. Водитель получает груз в другом конце города. Клонов ему приводят по коллектору/ А потом машины разъезжаются во все концы страны, чаще – на юг.

– А если в Медведки ввести войска? – спросил Фабер. – Заблокировать все ходы и выходы, прочесать...

– Бесполезно, – не дал ему договорить генерал. – Если вы внимательно меня слушали, должны были понять, что мы не знаем, кто он и как выглядит. Войска бесшумно не введешь, Фельдшер просто исчезнет и наладит производство в другом месте. Дело в том, что технология ускоренного изготовления клонов не требует каких-то особых условий, сложной аппаратуры. В комнате в двадцать квадратных метров можно разместить до ста контейнеров с питательным раствором. И пожалуйста, через восемнадцать часов вы получаете сотню жизнеспособных клонов. Но мы отвлеклись. Итак, взять Фельдшера нахрапом не получится. Это очень осторожный и умный человек. Он не продает технологию ни за какие деньги, знает, что она быстро расползется по всему миру, и в каждом городе земного шара появится своя фабрика клонов. И тогда цены на его продукцию...

При слове «продукция» Александр криво ухмыльнулся, и генерал повторил:

– Да-да, именно продукцию. Цены на нее сильно упадут. Но есть еще одна очень важная деталь. Правительство пошло бы на переговоры с Фельдшером и заплатило ему любую сумму. Он не хочет. Пока этот человек один владеет ноу-хау, он испытывает куда большее удовольствие, чем от денег и власти, вместе взятых. Больное самолюбие. Он возомнил себя Господом Богом, который один во всем мире может создавать людей.

– Да, но есть еще ученые. Они открыли эту дребедень, – напомнил Фабер. – Они тоже могут...

– Уже не могут, – ответил генерал и тут же поправился: – Нет, с ними все в порядке, они живы, но никогда ничего не скажут.

– Ты когда-нибудь видел настоящих человеческих клонов? – поинтересовался у Фабера молчавший до сих пор Бурунов, и на экране вместо карты Медведок появилось изображение шоссе. На нем вооруженный милицейский патруль разбирался с водителем рефрижератора или металлической фуры. Задние двери кузова были широко распахнуты. Внутри в несколько ярусов до самого потолка виднелись человеческие пятки. Они располагались вплотную друг к другу, и многие из них явно принадлежали детям.

– Да, видел, – завороженно глядя на ряды ног, ответил Александр. – Жуткое зрелище. Такое впечатление, что это хорошо сделанные куклы. Как бы это выразиться... не видно души.

– Откуда там может быть душа? – усмехнулся Иван Петрович. – Эти подонки лепят их как пироги, учат ходить и пользуются ими не больше месяца. Между собой они называют их мясом. Клоны не успевают научиться ни говорить, ни думать. Это даже не новорожденные дети...

– Не отвлекайтесь, – прервал их разговор генерал. – Уточняю вашу задачу, подполковник. Нам нужен Фельдшер с его компьютером. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Фельдшер погиб, а база данных попала к одному из его помощников. Появится другой Фельдшер, и еще не известно какой. Этот тешит свои амбиции, и нас такое положение пока устраивает. Его помощник может оказаться не таким амбициозным. Продаст технологию и укатит куда-нибудь на далекие-далекие острова. Вот тогда последствия могут быть самыми чудовищными. Так что с Фельдшером нам еще повезло.

– Вы упомянули о кроте, – напомнил Фабер. – Он все еще там?

– Да, его псевдоним Сокольский Владимир Сергеевич. Иногда он снабжает нас полезной информацией, но мы больше ему не доверяем, – ответил генерал. – Он живет в Медведках пять лет, и за это время его вполне могли перевербовать. Бытие все-таки определяет сознание. В известной степени.

– А почему вы его не отзовете, не замените? – все время поглядывая на экран, поинтересовался Александр.

– Чуть позже, прежде всего надо разобраться с Фельдшером. К тому же у нас нет времени на подготовку агента – ему придется обживаться, входить в доверие к местным. Не дай бог, попадет на территорию Фельдшера, убьют и фамилию не спросят. В общем, к кроту ходить не советую. Хотя... – генерал принялся вышагивать вдоль длинного стола и теребить кончик носа. Затем он остановился и задумчиво проговорил: – Задачка. Понимаете, подполковник, сидя здесь, трудно советовать, как вести себя там. Постарайтесь разобраться на месте. Сумеете аккуратно прощупать крота, выяснится, что он чист, действуйте вместе. Сами понимаете, человек, проживший там пять лет, может оказать неоценимую помощь. Уж он-то знает жизнь города как свои пять пальцев. Квартирку мы вам подобрали рядом с ним, в соседнем доме. Хозяин квартиры сидит за убийство и выйдет очень нескоро. Можете смело ссылаться на его сестру из Твери, свою тетку. Ее мы там уже поселили. Сокольский вас никогда не видел, поговорите с ним, понаблюдайте. Чем черт не шутит. Но будьте предельно осторожны. Перевербованный крот – ваша верная смерть. А его перевербовка – повторяю – очень вероятная вещь. Крот для Фельдшера – особо ценное приобретение. Он профессионал, дорого стоит. Знает работу спецслужб, умен, хитер и образован.

– Учту, – быстро ответил Фабер. По тому, как окновец посмотрел на старинные напольные часы, он догадался, что разговор окончен, и поднялся, но генерал остановил его жестом.

– Мы понимаем, что информации слишком мало, – словно извиняясь, сказал он. – Неизвестно кто, неизвестно где... В общем, пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Чем богаты. Единственная зацепка – не зацепка, чем ближе к Фельдшеру, тем напряженнее обстановка. Чтобы почувствовать это напряжение, нужен особый нюх. Как мне сказали, вы им обладаете в полной мере. Поэтому мы и выбрали вас.

– Спасибо, – не удержался от усмешки Александр.

– Остальное вам расскажут на инструктаже. Да, а это лично от меня, – сказал генерал и протянул массивный золотой перстень-печатку. – Программа перстня не поддается сканированию – особый сплав. Открывает электронные замки первой, второй и третьей степени сложности. Я думаю, к вашей внешности это подойдет, – впервые за все время улыбнулся генерал и тепло попрощался: – Удачи вам, Саша. И очень прошу вас, не полагайтесь на силу и умение стрелять. Там тренированных бойцов много.

– Спасибо. И это учту, – пообещал Фабер.

Как только за гостем закрылась дверь, Иван Петрович погасил экран, поднялся и серьезно спросил:

– Ну, что, Саша, очко играет?

– Не так чтобы очень... – начал Фабер.

– Ты главное помни: Фельдшер знает, что на него идет охота. Он игрок. Это ты здесь у нас в роли кошки, а он – мышка. В Медведках вы поменяетесь местами. Смотри, не зарывайся.

Они пожали друг другу руки, и Александр покинул кабинет начальника.

После разговора с генералом Фабер три дня готовился к заданию. Он изучал все, что имеет отношение к жизни московских трущоб. Освоил уличный сленг, насколько возможно запомнил карту города, расположение и названия кафе, борделей и ресторанов и схему недостроенного метро. За это время ему составили подходящий гардероб. Не то чтобы совсем бомжовый, но все же такую одежду Александр никогда не носил. В ней он должен был изображать немного блатного, придурковатого парня, который в поисках случайного заработка сует свой нос во все дыры.

Облачившись в потертые джинсы и ковбойку, Фабер взглянул в зеркало и рассмеялся. На него смотрел типичный житель городских окраин. Из тех, что добывают себе на пропитание, снимая у случайно заехавших машин колеса. Настроение ему несколько подпортил штатный инструктор-визуалист, которого за глаза все называли Мадам. Он по-женски сжал губы, взъерошил ему волосы, затем пригладил и сказал, что прическа не соответствует одежде, придется ее немного испортить.

В день отправки Александру выдали электронную карточку на имя уроженца Тверской области Александра Фабрика. Незнакомый полковник, который ее выдавал, пояснил Фаберу:

– Счет должен соответствовать внешнему виду. Сумма на карточке сойдет за небольшое накопление. Ее хватит или на один день безумного кутежа, или на месяц нормального проживания. Начальство решило не класть сразу много. Но каждый день в восемь утра счет будет восстанавливаться. С этим неразменным рублем можете гулять напропалую. В Медведках рестораны намного дешевле, – рассмеялся полковник. – Завидую я вам.

– Ну да, следить за научными открытиями гораздо скучнее, – поморщившись от неуместной шутки незнакомого штабиста, серьезно ответил Александр.

– Не ершитесь, я всего лишь хотел поддержать вас, – не обидевшись, сказал полковник Фаберу. – Извините, если неудачно. Тех двоих, которые не вернулись, тоже я отправлял. Один из них был моим другом. Удачи вам.

Затем Александру вручили ключ-карту от его временного пристанища в Медведках и показали машину, на которой ему предстояло передвигаться по городу. Фабер даже присвистнул от восторга. Это был ярко-красный шарабан конца прошлого века – «форд скорпио» с настоящим пропановым двигателем. Подобный агрегат представлял интерес только для коллекционеров среднего достатка, но в Медведках этот экспонат можно было оставлять без присмотра в любом месте – на него не позарился бы даже самый опустившийся житель трущоб. Тем не менее двери автомобиля были оборудованы сверхнадежными замками, колеса нельзя было снять, а шины – проколоть. Двигатель обладал мощностью и запасом прочности самых последних образцов внедорожника.

Вечером четвертого дня Александр выехал из гаража родного управления, «форд скорпио» дожидался его за кольцевой дорогой, в пяти километрах от границы Медведок. Фабер с удовольствием проехался по центру Москвы, проехал мимо дома, где родился и вырос. Куда он каждый раз возвращался после трудного задания и набирался сил для следующего. Александр очень любил и ценил свою маленькую респектабельную родину. Кроме естественной благодарности и душевного трепета, он испытывал к ней странное мистическое чувство, которое грубо можно было обозначить как местечковый патриотизм или гордость за этот утолок страны, где круглосуточно и круглогодично царил строго охраняемый порядок.

Глава вторая

Антикварный рыдван Фабера оказался на редкость послушной, хотя и шумной машиной. Ему и раньше приходилось ездить на подобной технике, в глубинке ему встречались и более древние экспонаты. И все же иногда он путался в рычагах и педалях. После того как Александр пару раз промахнулся ногой мимо тормоза и чуть не разбил автомобиль, он стал поглядывать вниз.

Медведки показались ему не то чтобы зловещим, но каким-то безрадостным, унылым местом. Улицы города были непривычно темны, пустынны и сильно замусорены. Семнадцатиэтажные жилые коробки не отличались друг от друга ни архитектурными изысками, ни цветом. Все одинаково серые и плоские, как заводские железобетонные корпуса. Часто они были окружены деревьями, под которыми в темное время суток, как в лесу, царил непроницаемый мрак. Но ближе к центру деревья попадались все реже и реже. Зато появились длинные уродливые заборы с такой многослойной росписью, что слова и символы давно перемешались, и трудно было прочитать что-либо в отдельности. Фабер лишь отметил, что содержание граффити здесь сильно отличается от московского. Древнеиндийская свастика, серп и молот и коммунистическая пентаграмма встречались гораздо чаще, чем эмблемы футбольных команд и надписи: «Я тебя люблю».

Стало появляться много маленьких магазинчиков с открытыми по случаю теплого вечера дверями. Вдоль улиц потянулись освещенные витрины ночных кафе и баров, откуда неслась музыка столь же незамысловатая, как и жилые застройки Медведок. И чем больше возникало увеселительных заведений, тем чаще подгулявшие горожане перебегали Александру дорогу. Пришлось сбросить скорость.

По выученным заранее вывескам кафе и ресторанов Фабер благополучно добрался до своего жилища. Часы показывали вторник, четверть второго ночи. В доброй половине раскрытых окон домов горел свет. Откуда-то из чернильной темноты двора доносилось пьяное пение под гитару и девичий смех. В общем, ночная жизнь Медведок мало чем отличалась от подобной где-нибудь в глубокой провинции, куда цивилизация частично добралась лишь в последние десять-пятнадцать лет.

Александр остановил машину у дома и вошел в плохо освещенный подъезд. В нос сразу ударил неприятный запах скисших помоев и отхожей ямы. С одного из нижних этажей доносились звуки гульбы с музыкой и пляской. Вверх по черной лестнице бесшумно скользнула тень, но встреча с местной шантрапой или вооруженным грабителем Фабера нисколько не пугала. Он уверенно подошел к «художественно» расписанному лифту, нажал кнопку и в который раз за свою жизнь подивился, как можно лифт собственного дома довести до такого чудовищного состояния. И только когда двери со скрежетом растворились, Александр увидел, откуда исходит вонь: кто-то из жильцов или гостей не дотерпел до квартиры и навалил кучу прямо посреди кабины.

Квартира оказалась совсем крохотной – одна комната не больше двадцати квадратных метров и кухонька размером с грузовой лифт. Здесь не было ничего лишнего, если не считать затхлого воздуха с устоявшимся запахом табачного дыма. Стандартный набор: холостяцкая тахта, платяной шкаф, стол, тумбочка с черной пластиной монитора, все не новое, но тяжелая работа давно приучила Фабера к спартанской обстановке. Единственное, что напоминало о прежнем хозяине, – голографический портрет в пластиковой рамке, который стоял на платяном шкафу. Александр задержал на нем взгляд и усмехнулся: между ним и лицом на портрете можно было разглядеть некоторое сходство. Оба курносые, круглолицые, с серыми глазами, и Фабер вспомнил слова Бурунова: «Ты лучший». «Уж не этим ли?» – подумал он.

Александр поставил сумку с вещами на пол, включил монитор и перелистал несколько программ. Легкая музыка слегка скрасила обстановку убогой квартирки. Затем он открыл балкон и сделал несколько глубоких вдохов. Воздух в Медведках был чистым, пахло по-летнему – листвой и асфальтом. Фабер поискал глазами и остановился на окнах шестого этажа дома напротив. Они были освещены. Это означаю, что внедренный пять лет назад тайный агент Владимир Сергеевич Сокольский не спал и, похоже, в квартире был не один.

По легенде Александр был племянником хозяина квартиры Ивана Сергеевича Бурыгина – отпетого уголовника, три недели назад осужденного за умышленное убийство на двадцать пять лет. Его подозревали в связи с фирмой «CLONdayk», но доказательств никаких не нашли. Скандальный характер дяди здесь знали отлично, и это могло сослужить тверскому племяннику неплохую службу. Тем не менее Фабер не знал, как пройдет вселение, поэтому на всякий случай перед отъездом на задание хорошенько выспался и плотно поужинал.

Оставив музыку и свет включенными, Александр надел джинсовую куртку, сунул короткоствольную «пчелку» за пояс и похлопал себя по нагрудному карману, где лежала коньячная фляжка. Покончив с экипировкой, он вышел из квартиры.

Ресторан «Клондайк» находился всего в двух кварталах от его дома, и Фабер решил добраться туда пешком. В первый день знакомства с Медведками ему не хотелось светиться со своим экзотическим автомобилем, который сразу бросался в глаза.

По пути к ресторану Александр почти не испытывал волнения. Уж кому как не ему было известно, что все эти рассказы о жестокости и коварстве жителей трущоб – обыкновенный миф, которым обыватель из благополучного района пугает своих подросших оболтусов, чтобы те из любопытства не катались по опасным окраинам. Миф, пришедший из отмороженных кинобоевиков, в которых коренные обитатели каменных джунглей развлекаются только одним способом: насилуют и убивают каждого, кто оказался на их территории. Фабер знал, что процент нелюдей в Медведках ненамного выше, чем в его собственном районе. Но также понимал, что здесь они чувствуют себя куда вольготней, а потому был начеку.

Возле дверей ресторана стояло много машин, и среди них попадались очень даже дорогие марки. На ступеньках о чем-то возбужденно шептались двое посетителей. Двери были раскрыты настежь, и вместе с табачным дымом на улицу выливалась знакомая Александру с детства мелодия аргентинского блюза «Не скучай».

Фабер вразвалочку вошел в холл «Клондайка» и с неприкрытым любопытством провинциала огляделся. Скрестив руки на груди, рядом с ним у дверей стоял вышибала. Он был такого роста и комплекции, что его вполне можно было выпускать на арену против группы амурских тигров.

Похоже, в ресторане наступил вечерний пик. Прокуренный воздух закипал от тревожного красного света. Под потолком крутились несколько зеркальных шаров, создавая зрительное ощущение снежной метели. Летящие зайчики заполняли все пространство зала, от чего все казалось мерцающим и зыбким.

В одном углу ресторана за двумя столиками играли традиционные покер и баккару, в другом крутилась рулетка, но игра шла вяло. Почти все посетители были увлечены тем, что происходило на подиуме. А там у стального шеста во всю трудилась нагая длинноногая блондинка с золотистой нашлепкой на лобке. Разгоряченная публика с безумными глазами следила за выступлением и восторженно орала, когда танцовщица выдавала особенно замысловатое па. Напротив зрелища располагалась стойка бара с бронзовыми башенками пивных кранов. За ней сидела всего одна явно нетрезвая смазливая девица с жидкой косичкой, которая спускалась по переносице до самого подбородка. Когда Александр направился к единственному свободному столику вдали от подиума, она мрачно посмотрела на него и с отвращением проговорила:

– Боже, как они орут.

Кроме девицы, на нового посетителя никто не обратил внимания. Он сразу заказал литровую кружку пива и, когда ее принесли, жадно отпил несколько глотков, затем достал из кармана коньячную фляжку и, не скрываясь, влил половину содержимого в кружку. Случайный или неслучайный зритель должен был подумать, что пришлый ковбой укрепил пиво водкой, на самом деле во фляге была всего лишь витаминизированная вода.

Александр никогда не отдыхал в таких заведениях, но он не страдал здесь от скуки. По характеру он был интровертом и одной из самых интересных наук считал психологию. Он любил устроиться где-нибудь с краешка, слиться с окружающими и наблюдать за их поведением. Такие люди встречаются везде, где собираются большие компании. Их сразу можно вычислить по рассеянному взгляду, за которым они прячут живейший интерес к происходящему. Но в отличие от этих дилетантов Фабер был профессионалом, и отличить его от завсегдатая пивной или уличного зеваки было невозможно. Он виртуозно играл свою роль и даже сам иногда пугался, насколько сильно вживается в образ того или иного персонажа.

Остаток ночи Александр сидел, уставившись на экран. По местному телевидению показывали старое, но очень смешное шоу Сергея Габриеляна, и на время Фабер даже забыл, где находится. Шоу вызнало в нем воспоминания о безоблачном детстве, когда он еще не ведал о том, чем ему придется заниматься в будущем.

Около четырех утра, когда красноватая личина духа злачности несколько потускнела, посетителей осталось вдесятеро меньше, а на улице забрезжил тусклый серый рассвет, Александр допил вторую кружку и жестом подозвал щеголеватого официанта, чтобы расплатиться. Фабер сидел, откинувшись на спинку стула, с приклеенной глупой улыбкой на губах. Он делал это два часа и уже не замечал своей гримасы, а потому она и выглядела вполне естественной. После двух литров пива ему не надо было притворяться, что он устал и очень хочет спать.

Александр лениво протянул карточку рыжему щеголю в помятом черном смокинге и, зевая, произнес: «Все, в кровать». Официант набрал на карточке нужную сумму и сбросил ее на ресторанный счет. На мониторе высветились все данные и название копилки: «Тверской областной банк». Закончив, официант положил карточку на стол и равнодушно поинтересовался:

– Проездом или в гости?

– Навсегда, – сонно хлопая глазами, ответил Фабер. Он подышал на золотой перстень, потер его о джинсы и полюбовался блеском вещицы.

– Мясо нужно? – не меняя интонации, спросил официант.

– Я уже поел, – делая вид, что не понимает, о чем речь, ответил Александр и для пущей убедительности похлопал себя по животу.

– Девочку, – расшифровал искуситель несведущему провинциалу. Фабер поднял глаза и увидел насмешливую и в то же время участливую улыбку. Почувствовав интерес клиента, официант добавил: – Дешево. Чистая, свежая, недавно привезли.

– Откуда? – спросил Александр.

– Парень, это клон, – снисходительно пояснил рыжий и присел на соседний стул. – Ты знаешь, что такое клон? Красивая пятнадцатилетняя девочка, ничего не соображает. Делай с ней, что хочешь, но не уродуй и не пугай, ей еще работать. Испортишь – придется покупать. Хотя можешь сразу купить и забрать с собой. У тебя денег как раз хватит. Только когда проснешься, назад не приводи. Обратно не принимаем.

– Все что хочу? – тупо повторил Фабер и изобразил на лице работу мысли.

– Берешь? – проявил терпение официант.

– Беру.

Во время короткого диалога Александр прикинул, что бессловесный клон не сумеет рассказать хозяевам, чем занимался посетитель. Поэтому можно было посмотреть, как это выглядит. Фаберу ужасно хотелось взглянуть на странное существо поближе. Заглянуть клону в глаза, которые, как говорили, есть зеркало души. Попытаться понять, что стоит за этим внешне похожим на человека созданием. Это было чистое любопытство, порожденное интересом ко всему необычному. Но главное, купив девочку на час, он приобретал статус клиента фирмы «CLONdayk».

Они долго шли по длинному узкому коридору с зарешеченными пыльными лампами. Поднялись на второй этаж, и официант толкнул одну из дверей. За ней оказалась комнатушка, настолько крохотная, что в ней помещались лишь двуспальная кровать, облезлое трюмо и тумбочка, на которой были разбросаны разноцветные пакетики презервативов. Посередине любовного ложа под белой простыней лежала юная девушка и, не мигая, смотрела в потолок. Когда дверь отворилась, она даже не шелохнулась и, если б не спокойствие официанта, Александр подумал бы, что она мертва.

Фабер перевел взгляд на тумбочку и без тени иронии спросил:

– Она что, боится забеременеть?

Оценив шутку, официант рассмеялся и пояснил:

– Клиенты иногда боятся заразиться. Для вашего спокойствия держим. Еще раз говорю, она свежая, не использованная. – Он шагнул было из комнаты, но задержался и добавил: – На дверях есть задвижка. Только не засыпай. Через час я приду.

– А почему она такая бледная? – всматриваясь в лицо девушки, остановил его Александр. – Серая какая-то.

– За такие деньги ты хочешь эксклюзивную? – усмехнулся официант и вдруг ответил несведущему клиенту не по должности откровенно: – Потому же, почему хорошая колбаса стоит дорого, а плохая – дешево. Экономят. Чего-то не докладывают. Давай, действуй. У тебя всего час, – грубо закончил он и закрыл за собой дверь.

Оставшись наедине с клоном, Фабер пощелкал задвижкой и усмехнулся. И задвижка, и фанерная дверь были слишком хлипкими и не могли защитить от вторжения. Очевидно, это делалось для того, чтобы не было проблем с уснувшими или обнаглевшими клиентами. Тем не менее Александр закрылся и сел на край кровати.

Неподвижность клона, белая простыня и какая-то неестественная звенящая тишина – все это напоминало скорее мертвецкую, чем комнату для любовных утех. Фабер осторожно стащил с девушки простыню. Искусственная нимфетка лежала в позе оловянного солдатика и едва заметно дышала. Девушка была совсем юной, и Александр даже не поверил, что ей пятнадцать. О ее возрасте говорили и не совсем сформировавшаяся детская грудь, и едва покрывшийся рыжеватым пушком лобок. Глядя на это бледное, хорошо сложенное девичье тело, Александр не испытывал ничего, кроме щемящей жалости. Лицезрение живой человеческой оболочки натолкнуло Фабера на простую мысль, что если существует копия, значит, где-то должен быть и оригинал, из чьей клетки ее вырастили. «Знает ли прототип клона, что ее точный слепок лежит сейчас в борделе – и наверняка не в одном экземпляре? – размышлял он. – За цену всего двух бутылок водки любой подонок может делать с ней все, что захочет. А за большую – забрать с собой и надеваться над этим неодушевленным существом всю ее недолгую и такую страшную жизнь. А может, для прототипа это всего лишь возможность легко подзаработать? – осенило Александра. – Или ее давно нет в живых? Умерла или погибла. А ее копии еще долго будут тешить трущобных маньяков и заезжих извращенцев».

– Вот я сюда и приехал, чтобы положить этому конец, – вздохнув, едва слышно прошептал Фабер и запоздало спохватился – комната скорее всего прослушивалась. Затем ему пришло в голову, что здесь вполне может быть видеокамера, а может, и не одна. И работники борделя не только наблюдают за сохранностью клонов, но и развлекаются, рассматривая в разных ракурсах сексуальные художества пьяных клиентов. «Кажется, я влип. Нельзя быть таким легкомысленным. Пока не поздно, надо выпутываться», – устало подумал Александр и надолго тупо уставился на часы – он провел здесь всего три с половиной минуты.

Фабер протянул руку и повернул лицо девушки к себе. Когда он это сделал, она по-детски причмокнула губами. При взрослом, пусть даже и подростковом, лице причмокивание новорожденного младенца выглядело отвратительно и страшно. Это создание пришло оттуда, из темноты небытия всего несколько дней назад и скоро должно было уйти туда же. Девушка пришла не как человек, а как игрушка человека – пустая, не ведающая о собственном существовании безмолвная плоть. От этой метафизики на Александра повеяло потусторонним, словно оттуда ему подсказывали: «Ты не прав». И он догадался, что ошибается. Этот гомункулус не был там, где наделяют жизнью, за пределами земного бытия. Девушка появилась здесь, в материальном мире, и в этом мире останется навсегда. Она не родилась и не умрет, как не рождается и не умирает вылепленная руками человека глиняная скульптура. Страшно было лишь то, что копия человека функционировала.

Ее отсутствующий, пустой взгляд уткнулся Фаберу в подбородок, но она явно не видела его – девушка смотрела сквозь Александра. Ее застывшее лицо с удивительно правильными чертами больше напоминало хорошенькую алебастровую маску, и от сознания того, что она все-таки живая, становилось не по себе.

Фабер поднялся, небрежно набросил на девушку простыню и вышел из комнаты. Он не успел пройти и половины коридора, как навстречу ому вышел уже знакомый официант. Это лишь подтвердило догадку о видеокамере, и Александр мысленно отругал себя за то, что позволил себе так неосторожно расслабиться.

Лицо рыжего официанта не выражало ничего, даже любопытства. Когда они сошлись посреди коридора, Фабер состроил гримасу отвращения и покачал головой.

– Не могу, она лежит как дохлая, – сказал он. – У меня не встает.

Получилось очень натурально, и официант отнесся к брезгливости клиента с пониманием.

– Ну, можно заменить, – предложил он. – Есть поживее. Даже разговаривают. Только стоит немного дороже.

– Нет, – отказался Александр. – Устал, спать хочу. Лучше в следующий раз. А сейчас можно кружечку пива? Последнюю.

– Пожалуйста, хоть пива, хоть водки, – равнодушно ответил официант и с некоторым напряжением сообщил: – Только деньги за мясо не возвращаются. Получилось не получилось – это твое дело.

– Ну, хотя бы пивка налей в счет этой... – кивнул Фабер назад. – Я ее даже не трогал.

Жлобство провинциала нашло в душе официанта соответствующий отклик, и он смилостивился:

– Ладно, ковбой, кружку налью.

В зале ресторана осталось всего два посетителя. Оба, положив головы на стол, спали. Одного из них пытался разбудить вышибала, причем он делал это на редкость вежливо и аккуратно. До другого очередь еще не дошла, и бедолага продолжал храпеть, да так смачно, что это моментально вызывало зевоту.

После бурной ночи ресторан выглядел таким же осунувшимся и уставшим, как и обслуга. Александр залпом выпил кружку сомнительного теплого пива, и в голову ему закралась тошнотворная догадка о происхождении напитка. Похоже было, что в кружку слили остатки со столов, но устраивать сцену Фабер не стал. Роль подвыпившего сонного простака из Тверской области надо было играть до конца.

На улицу он вышел, когда солнце уже давно начало свой ежедневный ход по небосклону. В кронах деревьев пронзительно щебетали птицы. Однообразные ветхие многоэтажки стояли так плотно, что Александр испытал легкий приступ клаустрофобии и прибавил шагу. Перебежав на другую сторону улицы, он заметил в кустах нечто белое, похожее на человеческое тело. Фабер продрался сквозь кустарник к торцу дома и увидел голого окровавленного юношу. Тот лежал в неестественной позе. Все тело его было исполосовано чем-то острым, на груди и животе виднелись следы от прижиганий сигаретой. Похоже было, что юношу долго насиловали, издевались, а потом за ненадобностью выкинули. Это явно был клон.

Александр осмотрелся, нет ли поблизости свидетелей его неуместного любопытства. Улица по-прежнему была пустынна, и Фабер поспешил выбраться на тротуар. Когда он отошел от клона метров на двадцать, из-за угла вырулил старенький крытый грузовик и остановился напротив тех самых кустов. Из машины выскочили два человека в синих комбинезонах и нырнули в кусты. Не мешкая, они выволокли труп на дорогу, швырнули его в кузов, и грузовик быстро скрылся в одном из переулков. От неожиданности Александр даже не успел прочитать надпись на кабине автомобиля, которая, очевидно, сообщала, кому принадлежит данная служба.

Он прошел еще несколько шагов, когда из подъезда вышли два человека с каким-то зачехленным инструментом в руках. Они куда-то торопились. Один из них вытянул руку и с укором произнес:

– Вон, уже клоновозка поехала. Считай, опоздали.

– Не опоздаем, – уверенно ответил второй, и парочка припустилась бежать.

Фабер посмотрел в ту сторону, куда показывал спешащий, и рядом с соседним домом увидел еще один крытый грузовик, который подъехал прямо под раскрытое окно первого этажа. Из грузовика выскочили люди в комбинезонах и приняли из окна квартиры большой целлофановый сверток.

Глава третья

Александр проснулся только после полудня в отвратительном настроении. Ему снился кошмар. В детстве он провел много времени за компьютерными играми. За несколько лет он уничтожил столько виртуальных чудовищ, что ими можно было бы заселить небольшую галактику. Это в какой-то степени сформировало его характер. Если во сне на него нападал монстр, маленький Саша не просыпался в холодном поту, не кричал и не вскакивал с кровати. Он выбирал самое убойное оружие и размазывал чудовище по стене. Единственное, что во сне могло его напугать – это мглистая пустота без конца и края. Она наводила на него такой ужас, что Фабер просыпался без сил, как будто на нем всю ночь возили воду.

Александр сел на тахту и оглядел свое убогое безликое жилище. «И зачем я согласился на это задание? – глядя на портрет хозяина, с досадой подумал он. – Я понятия не имею, что делать и где искать Фельдшера. Что я знаю? Только то, что в «Клондайке» открыто торгуют клонами. Уверен, сейчас их можно купить в любом борделе или опиумной курильне, и не только в Медведках. «Свежая», «неиспользованная», – вспомнил Фабер слова официанта. – Значит, привезли недавно. Вряд ли их поставляют в какие-то определенные дни и часы. Слишком легко было бы вычислить. Скорее, хозяин борделя звонит и заказывает, когда появляется необходимость. И для этого у них существует специальная связь». Александр подумал, что можно взять официанта, которого он расколол бы за несколько минут. Но у того мог оказаться маячок или микрофон, и операция провалится в самом начале. Этот рыжий щеголь, как и водилы грузовика, был всего лишь пешкой, не знал, где обосновался Фельдшер, а потому его бесполезно было брать даже голым из постели. «В общем, без крота здесь не обойдешься, – вздохнул Фабер. – Кровь из носа, надо выяснить, кто он. Если чист – поможет, если нет – он та ниточка, которая приведет к Фельдшеру». – Александр достал идентификационную карточку и оплатил подключение к монитору. Адрес мог пригодиться ему в самое ближайшее время.

В следующие два дня Фабер перезнакомился с тремя десятками соседей из обоих домов. Для этого ему пришлось несколько часов проваляться под своим драндулетом, делая вид, что он его чинит. Александр заговаривал со всеми, кто проходил мимо или останавливался поглазеть на допотопный «форд скорпио». Он болтал о чем угодно, нес несусветную чушь, но между внешне бессмысленными вопросами и ответами умудрялся выяснить кое-что полезное. Например, что две недели назад в этом доме появился еще один новый жилец, который выдавал себя за коммерсанта из Новосибирска, но, по словам нетрезвого рассказчика, на коммерсанта не тянул – его вороватый взгляд говорил сам за себя. Фабер решил: с одной стороны, было хорошо, что одновременно с ним в дом въехал еще один человек, – это разбавляло подозрение к нему. Но, с другой стороны, плохо – приезд сразу двух новых жильцов был слишком заметным событием.

Еще он узнал, что милиция заходит в этот тихий двор не чаще одного раза в месяц, зато в городе есть места, где она свирепствует круглосуточно. Попадая туда, лучше не иметь карманов и сумки, чтобы не подбросили наркотики. Фабер выяснил, и где найти эти самые наркотики. Летом на заброшенной стройке стадиона жили несколько десятков бродяг и в конец опустившихся наркоманов, но блюстители порядка редко наведывались туда – у бродяг нечего было взять, зато можно было подцепить какую-нибудь болезнь. Каждый из обитателей стадиона имел в развалинах свой тайник и хранил все свои сокровища там.

Заодно Александр познакомился и со своим ближайшим соседом по квартире. Старик, узнав, что перед ним племянник Бурыгина, насупился и недружелюбно поинтересовался:

– И зачем ты сюда приехал?

– Да вот вселился в дядькину квартиру, – улыбаясь, ответил Фабер. – Ему еще долго срок мотать. Поближе к Москве перебрался.

Это «поближе к Москве» как будто оскорбило соседа.

– Здесь не поближе, здесь Москва, а не Тверь, – проворчал сосед и в сердцах плюнул на асфальт.

– Ну да, я и говорю, в Москву. Чего жилью зря пропадать?

– Бандюги, – удаляясь, бормотал старик. – Понаехали тут. Одного душегуба посадили, другой приперся.

Скоро весь двор знал, что в квартире Бурыгина поселился его племянник из Тверской области – Саша Фабрин. Что он простой хороший парень, ищет любую работу и готов продать свой антикварный «форд скорпио», но не мальчишкам – покататься и бросить, а солидному коллекционеру за приличное вознаграждение. За это время Александр ни разу не видел крота, и только на третий день ему, наконец, повезло. Сокольский вышел из дома и остановился поболтать с хорошенькой девушкой, которая жила в подъезде Фабера, двумя этажами ниже. Для Медведок крот выглядел слишком респектабельным. Его барский вид немало удивил Александра: из инструктажа Александр знал, что у Сокольского другой имидж.

Судя по всему, внедренный агент имел какие-то виды на девушку. С его губ не сходила приторная улыбка, он все время пристально смотрел ей в глаза и отвечал на вопросы преувеличенно горячо, хотя Фабер мог поклясться, что говорили они о пустяках. Именно на девушку Александр и нацелился. Фаберу необходим был человек, через которого он мог бы приблизиться к Сокольскому и войти к нему в доверие.

Когда они закончили говорить и девушка направилась к дому, Александр, вытирая руки промасленной тряпкой, вместе с ней вошел в подъезд. За несколько секунд, пока они шли к лифту и поднимались на ее этаж, он успел познакомиться, пригласить девушку к себе, получить вежливый отказ, узнать, что она живет с родителями, а работает через дорогу, в спортивном ночном клубе «Гладиатор». На ринге Лариса выносила таблички с номером раунда и считала, что ей крупно повезло, потому что клуб был легальным, и там аккуратно платили зарплату. В общем, Лариса во всех отношениях была самой удобной девушкой для знакомства с кротом.

«Починив» машину, Фабер решил покататься по городу. Он заехал в магазин, купил маленький, но мощный фонарик и короткий кнопочный нож, с какими уличные робин-гуды экспроприируют деньги у добропорядочных граждан. Покупки он рассовал по карманам своего немудреного гардероба и подрулил к первому попавшемуся кафе с многообещающим названием «Звезда Востока». Время было предвечернее, около шести часов. Жители Медведок возвращались с работы, собирались вокруг забегаловок и делились дневными новостями. Александр решил наконец пообедать, а заодно поразмышлять, как действовать дальше.

Двери были раскрыты настежь, и он слегка наклонил голову, чтобы не задеть японские колокольчики. Внутри «Звезда Востока» оказалась куда затейливей, чем снаружи. В кафе было пусто, играла усыпляющая монотонная музыка и работал телевизор. Посреди зала стояло всего несколько столов, каждый на два человека. Напротив двери находился богато убранный алтарь, с которого на посетителей грозно взирал бронзовый четырехрукий и пятиликий Шива с боевым топором и черепом в руках. В воздухе плавали тончайшие полотнища дыма от благовоний. Зыбкий свет ароматических свечей совсем не разгонял полумрак – он создавал атмосферу именно той таинственности, которая пробуждает у неискушенного посетителя аппетит к прелестям Востока и его кухне. По одну сторону зала находился бар, по другую, за тяжелыми плотными драпировками с загадочным орнаментом, угадывались кабинеты, где совершалось таинство вкушения как невинных, так и запретных удовольствий. В один из таких кабинетов Александр и зашел. Это была небольшая комнатка с двумя зачехленными диванами и столом, на котором в стеклянной плошке тлела плавающая свечка.

Едва он скрылся за драпировкой, как услышал мужские голоса. Из служебки в зал вышли два человека. Они медленно направились к дверям, при этом продолжая разговаривать.

– Расчет по факту, – сказал один голос. – Возьмешь пятнадцать – пятнадцать процентов скидка. Двадцать – двадцать процентов.

– Куда мне? – ответил второй голос. – С ними хлопот не оберешься. Десяти хватит.

– Ну и дурак, – спокойно произнес первый. – Тебе расширяться надо, а то так и будешь всю жизнь в мальчиках бегать. В общем, дело хозяйское. Не забудь, сегодня в двенадцать.

На этом разговор закончился, и Фабер услышал, как звякнули колокольчики. Он выглянул в щель, но успел заметить лишь спину и затылок в милицейской фуражке. Затем все стихло. Сидеть в кабинете и дожидаться, когда его найдут, было глупо. Александр вышел в зал и оказался прямо перед владельцем второго голоса – хозяином заведения. Тот, очевидно, обдумывал предложение и остался стоять там, где попрощался с недавним собеседником.

Внезапное появление постороннего не столько смутило, сколько разозлило владельца кафе.

– Ты откуда? – свирепо спросил мешковатый увалень и с ног до головы оглядел Фабера. – Что ты там делал?

– Ничего, – спокойно ответил Александр. – Зашел поесть. Хотел в кабинете.

– В кабинете днем не едят, – чуть смягчившись, сказал хозяин. На лице у него явственно проглядывала растерянность. Похоже, он пытался быстро ответить себе сразу на несколько вопросов: кто этот простоватый посетитель, зачем он прятался в кабинете и случайно ли оказался в кафе во время переговоров? Но чужак вел себя вполне естественно, выглядел в лучшем случае автомехаником и не тянул Даже на официанта. – В это время в забегаловках жрать надо, – миролюбиво произнес он и добавил: – Вон, чебуречная за углом, а мы только открылись. Есть вчерашний плов и манты.

– Плов, – сразу согласился Фабер. Не отреагировав на его согласие, владелец кафе выглянул па улицу, увидел машину Александра и поинтересовался:

– Твоя тачка?

– Моя, – ответил он.

– Где такую оторвал?

– У деда сорок лет в гараже простояла, – с гордостью пояснил Александр, показывая, что оценил дружелюбие хозяина и готов ответить ему тем же.

– Есть будешь здесь, – ткнул хозяин пальцем в крайний столик и пошел в глубь зала. Не оборачиваясь, он пощелкал пальцами и сообщил: – У меня есть двоюродный брат, машины коллекционирует. У него уже восемнадцать штук. Есть даже «Победа». Говорят, в мире их осталось всего три. Захочешь продать свою тачку, скажи.

– Хочу, – не раздумывая ответил Фабер, и, прежде чем скрыться за дверью, хозяин бросил:

– Оставь адрес, я с тобой свяжусь.

Плов оказался малосъедобным, но Александр почти не замечал вкуса, хотя и ел с жадностью голодного человека. Он обдумывал концовку диалога между хозяином заведения и человеком в милицейской форме. Фабер не верил до конца своей удаче, он все время пытался разобраться: повезло ли ему? Если речь шла о поставке клонов, то он мог лишь в нужное время спуститься в коллектор и, рискуя завалить операцию, посмотреть, как происходит передача. Толку от погонщиков живого товара не было никакого, они менялись по нескольку раз за маршрут. Но оставалось еще: «А вдруг?» – какая-нибудь нелепая случайность, улика, зацепка, на которую никто никогда не рассчитывает, а она появляется как подарок и ломает весь ход событий.

Пока Александр расплачивался и сбрасывал свой адрес, в кафе зашел посетитель. Человек лет тридцати пяти атлетического телосложения выглядел как менеджер средней руки. Одет он был в добротный темный костюм, белую сорочку и скромный галстук. В глаза бросались лишь жесткое выражение лица и шрам под правым глазом. Рваный рисунок шрама говорил о том, что рана была получена не на ринге. Скорее всего, это был удар кастетом.

Атлет заказал кабинет на восемь вечера, на прощание сурово пригрозил владельцу заведения: «Смотри!» – и вышел. Только после этого хозяин дал волю своим чувствам.

– Опять крутым стал! – с обидой произнес тот. – Крутых развелось как собак нерезаных. А ты знаешь, почему он такой крутой? Знаешь? – обратился он к Фаберу и тут же ответил: – Потому что у него ни хрена нет! А у меня есть! Мой ресторан можно поджечь, взорвать. А у него нечего взрывать! Ему можно только начистить харю!

– И за чем дело встало? – спросил Александр, всем своим видом показывая, что готов помочь в этом благородном деле. Но хозяин удивленно посмотрел на него, рассмеялся недобрым смехом и ответил: – Ты, что ли? Да нет, парень. Этот Хабар со своими дружками тебе не по зубам. Ты лучше иди свою бабу отлупи. По крайней мере, живым останешься.

В кафе Фабер вернулся только через три с половиной часа. Он отвез домой покупки и послушал последние новости. Затем Александр долго искал, где заправиться, и, наконец, оставил машину за три квартала от «Звезды Востока». В кафе он вошел, когда там уже вовсю кипела вечерняя жизнь. Перед алтарем под заунывное восточное пение три мясистые дивы исполняли танец живота. Для пущего эффекта за спинами у танцовщиц горели бенгальские огни. По залу сновали аппетитные девушки в розовых шифоновых чадрах, и Фабер подумал, что в этом псевдовосточном ресторанном спектакле не хватает шпагоглотателя и заклинателя змей.

За столиками свободных мест не оказалось, и Александр устроился в баре на высоком табурете. Он чувствовал страшный голод и первый час посвятил еде, которая оказалась не такой плохой, как при открытии. Официант едва успевал подносить ему блюда, а бармен с интересом наблюдал, когда же ненормальный ковбой насытится и закажет выпивку.

Отодвинув последнюю пустую тарелку, Фабер некоторое время тупо смотрел перед собой. И только когда бармен поинтересовался, что он будет пить, огляделся.

– Пиво, – ответил Александр. – В литровой кружке. – Отвалившись от стойки, он заметил, что в метре от него сидит девушка в грязноватом джинсовом костюме. Ее прекрасно вылепленная головка и идеальный камейный профиль показались ему знакомыми. Фабер хотел было незамысловато пошутить и таким образом познакомиться, но она раньше почувствовала его взгляд и повернулась.

Александр от неожиданности отпрянул назад и едва не потерял равновесие. Встреча с прототипом клона из ресторана «Клондайк» ошеломила его. Правда, он быстро взял себя в руки.

Оригинал выглядел значительно старше копии. Это означало, что ее клонов штамповали уже не один год. Кроме того, девушка поистаскалась, а сейчас порядочно выпила. И все же она выглядела живой. Удивительно пропорциональное личико с тонкими чертами освещал пусть и нетрезвый, но все же осмысленный взгляд.

Оглядев незнакомца, девушка криво ухмыльнулась.

– А я тебя знаю, – заявил Фабер и, привстав, подвинул табурет поближе к ней.

– Тогда возьми мне сто грамм, – с застывшей презрительной гримасой на лице попросила она и, не дожидаясь ответа, заказала водки. Бармен вопросительно посмотрел на Александра, и тот утвердительно кивнул. Ему ужасно не хотелось поить и без того пьяную девчонку, но знакомство фактически состоялось, читать ей мораль было не к месту, а жадность не вписывалась в ту роль, которую он играл.

– Меня зовут Саша, – представился он.

– А мне насрать, как тебя зовут, – отхлебнув глоток, вдруг выдала она.

– Ну, ты даешь, – рассмеялся Фабер и не удержался от полушуточного упрека: – Я тебя угостил, а ты...

– Ты что, думаешь, я стою сто грамм этого пойла? – Девушка демонически рассмеялась и сотворила совсем непредсказуемое – выплеснула остаток водки ему в лицо. – Забери, если жалко, – с необъяснимой ненавистью проговорила она и отвернулась. – Халявщики! Нальют на копейку и думают – делай что хочешь.

Александр вытер лицо тыльной стороной ладони. Он знал, что за спектаклем наблюдает не одна пара любопытных глаз. Более того, Фабер ощущал затылком, что прямо за спиной кто-то стоит, и ему стоило большого труда не обернуться. Пока он думал, как выйти из глупого положения, его настойчиво похлопали по плечу. Не слезая с табурета, Александр повернулся и увидел того самого атлета по кличке Хабар, который приходил днем заказывать кабинет. Сейчас этот парень выглядел еще более устрашающе. Глядя Фаберу в глаза, он приказал девушке:

– Мара, иди к ребятам. – И только когда она ушла, зловеще спросил: – Тебе чего, придурок?

– Ничего, – пожал плечами Александр. – Спросил, как ее зовут. Я же не знал, что она твоя. – Он подышал на золотой перстень и принялся шлифовать его о джинсы. В другое время и в другом месте атлет не представлял бы для него никакой опасности. Но здесь Фабер был обычным парнем из Тверской области, и профессиональный отпор вызвал бы у зрителей ненужные подозрения и толки.

– Откуда эта мразь? – явно играя на публику, спросил Хабар у бармена. Тот успел ознакомиться с карточкой Александра и охотно ответил:

– Из Твери.

Фабер знал, что если он хотя бы на сантиметр повернет голову в сторону бармена, его вместе с табуреткой опрокинут на пол. И все же он выбрал именно такой, пусть и унизительный исход, чем удар в челюсть. Он видел, как девушка прошла в кабинет, где за столом сидели еще трое таких же отморозков, как Хабар. Он догадывался, что это те самые ребята, которые так просто не подходят, но и не отходят, пока вволю не натешатся.

Александр посмотрел на бармена и сразу понял, что недооценил Хабара. Тот не стал его толкать, кричать: «Держите меня трое!» или запугивать словами. Он сразу ударил по зубам, и Фабер снес все четыре табурета, которые стояли слева от него. Удар был чувствительный, хотя и не во всю силу. Александр не сделал ничего, чтобы смягчить его, поэтому подниматься не торопился. Правда, и здесь он просчитался. Хабар подошел к нему и, ни слова не говоря, врезал ногой в живот. Съеденный ужин едва не выскочил из Фабера...

– Еще раз здесь увижу – забью до смерти, – возвышаясь над ним, спокойно пообещал атлет. – Понял?

– Понял, понял, – барахтаясь на полу, поспешил ответить Александр. С одной стороны, его душила обида, с другой – сдерживал долг. Две эти великие силы боролись в нем до последнего. Поднявшись, Фабер изобразил жалкую улыбку, которая, по его мнению, должна была удовлетворить победителя. Но тот стоял, раскачиваясь с пятки на носок и, очевидно, ждал большего: унизительных обещаний или проявления недовольства.

– Все, сдаюсь, – подняв руки вверх, сказал Александр.

– Когда я скажу «все», тогда и будет все, – ответил Хабар. Он сделал легкое движение правой рукой, но больше ничего не успел. Поняв, что подонок так просто не отстанет, Фабер ударил его ногой по печени, тот без звука рухнул на пол, и тут же из кабинета повыскакивали его дружки, которые все это время с нескрываемой жадностью дожидались своего выхода. Бросились они не к стойке бара, как предполагал Александр, а наперерез, чтобы отрезать жертве путь к отступлению.

В общем, Фаберу ничего не оставалось, как уходить через кухню, но до нее еще надо было добежать. Лавируя между столиками, он выскочил в коридор, миновал кухню и несколько подсобок. Потом попал к лестнице и понесся вниз по ступенькам. Сзади слышен был топот преследователей, звон разбитой посуды и густой мат – погоня была самой настоящей. Тем не менее Александр на ходу подумал, что не так уж все плохо и складывается. У него появилась уважительная причина, и побег в интересующий его подвал выглядел вполне естественно.

Фабер спустился на два этажа и побежал по такому же длинному коридору. В конце его была дверь. Она оказалась запертой на старый добрый английский замок. Александр открыл ее и выскочил в коллектор, по которому в обе стороны тянулись трубы и кабели. Не раздумывая, Фабер свернул налево, остановился за поворотом и только потом обратил внимание, что коллектор, хотя и плохо, но освещен. Это означало, что партию клонов уже ждали.

За толстой трубой горячего отопления Александр заметил нишу, в которой могли бы поместиться два человека. Фабер посмотрел на часы – они показывали половину двенадцатого – и полез в укрытие.

Сидя в темной нише, Александр слышал, как его преследователи выскочили в коллектор, как они ругались и грозили ему самыми страшными карами. Затем вся компания вернулась в кафе. Фабер удивился, что они не пустились за ним в погоню. Похоже, им не хотелось тратить остаток вечера на беготню по темным тоннелям, а может, они испугались, что в узком коллекторе без свидетелей незнакомец перестреляет их и теми же подземными путями спокойно уйдет на другой конец города.

Опасная работа научила Александра терпению. Дожидаясь полуночи, он сел на корточки и систематично проанализировал все, что произошло за этот день. Все сделанное им пока не складывалось ни в какую картину. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что довольно быстро становится известным, а значит, очень заметным и уязвимым.

Легкий шум Фабер услышал задолго до назначенного появления клонов. Вначале это походило на шорох, потом послышалось шлепанье босых ног. Александр с нетерпением ждал. Он чувствовал нервную дрожь и не понимал, что заставляет его так волноваться.

Наконец появились маленькая процессия. Вместо десяти клонов оказалось девять. Все они были не старше восемнадцати лет – три юноши и шесть девушек. Совершенно голые, они явно не догадывались об этом, пребывая в девственном состоянии Адама и Евы до того, как те попробовали запретный плод. Клоны дрожали от холода, с трудом передвигали ноги и были похожи на стадо уставших животных после длительного перехода. Иногда несчастные натыкались друг на друга, что-то мычали и вертели головами. Взгляд у всех был такой же бессмысленный, как и у первой знакомой Фабера. Последним прошел погонщик. Александр на всякий случай хорошенько запомнил его лицо, и когда колонна миновала его наблюдательный пункт, с облегчением вздохнул. Смотреть на это было жутко.

Глава четвертая

Знакомство Фабера с кротом произошло через два дня. Все это время он настойчиво искал встреч с Ларисой. Александр трижды выходил с ней из дома, несколько раз как бы случайно встречал девушку на улице и переходил с ней двор. Он специально останавливал ее в таком месте, чтобы их было видно из окон Сокольского, удерживал ее как можно дольше и часто в разговоре брал за руку. Он постоянно напоминал соседке, что ищет работу, интересовался, нет ли у нее какого-нибудь влиятельного знакомого, который мог бы помочь устроиться. Фабер был уверен, что встречи и беседы с Ларисой давно замечены. У крота наверняка на балконе были установлены камеры, которые отслеживавши проходы по двору. Как агент и тем более двойной агент, он просто обязан был следить за всем, что происходит у него за спиной.

Наконец Сокольский клюнул. Он вышел из дома еще до того, как Александр остановил Ларису, а увидев девушку, направился к ней. Видя, что крот близко, Фабер торопливо поздоровался с девушкой, напомнил о своих поисках заработка – и наконец его нехитрый план сработал. Когда Сокольский подошел и, приветствуя молодых людей, Лариса, как бы оправдываясь, смущенно проговорила:

– Здравствуйте, Владимир Сергеевич. А это мой сосед Саша. Он ищет работу. Спрашивает, нет ли у меня знакомого, который может помочь устроиться.

– Хорошую работу найти нелегко, – мельком глянув на Александра, весело ответил крот. – А я-то думал, у меня появился соперник. Смотрю, раз подошел, второй...

– Мы с Ларисой недавно познакомились... – переняв виноватую интонацию девушки, сообщил Фабер. – Я по-соседски...

Сокольский был на десять лет старше Александра, выглядел значительно солиднее его, тем более что одевался он со вкусом, а для Медведок даже слишком элегантно. Держался он свободно, говорил покровительственно, отчего у собеседника сразу появлялось желание попроситься под его сильное крыло. Именно этой манерой Сокольского говорить отечески снисходительно Фабер и объяснил робость Ларисы перед ухажером.

– По-соседски, – не глядя на него, рассмеялся крот. – Ну, тогда заходи завтра часиков в шесть, по-соседски поговорим. А сейчас извините, господа, мне пора идти по делам.

Александр не стал задерживать Ларису пустой болтовней. Он витиевато поблагодарил ее и быстро попрощался.

Добившись приглашения Сокольского, Фабер решил больше не издеваться над собственным организмом и соблюдать хоть какой-то режим: есть два раза в сутки, меньше пить спиртного и спать по ночам. Первым делом он вспомнил о японском ресторане. Тот находился в южной части Медведок и имел репутацию респектабельного заведения. Цены, кухня и особенно национальные напитки делали его мало интересным для близживущей шпаны и мелких уголовников, поэтому там всегда было тихо.

Путь до ресторана был недолгим. По дороге Александра пару раз опасно подрезали, но он благополучно избежав столкновения. Затем нетрезвая парочка нырнула ему под колеса, Фабер выскочил на тротуар и только тогда вспомнил, что сегодня воскресенье и в этот день в Медведках надо быть особенно осторожным. Остаток пути Александр ехал медленно, костил про себя местные порядки – а точнее, беспорядки – прикидывал, какое может оказаться меню в этом японско-медведкинском углу.

Отужинав, Фабер еще долго сидел за низким столиком, переваривал пищу и лениво размышлял о том, как все-таки трудно быть человеком и даже казаться им. Тридцатилетнего командира отряда особого назначения давно не удивляло, что так много людей спиваются, травят себя наркотиками или с головой уходят в виртуальный мир, где так легко отказаться от собственной индивидуальности и раствориться в несуществующем «мы». Александр считал, что подобное происходит от слабости, что эти люди не способны использовать свой разум по назначению, а их бегство от реальности не что иное, как разновидность естественного отбора, благодаря которому разум пытается отделить здоровых носителей от ущербных. Фабер не без чувства превосходства мысленно говорил себе, что человек всегда должен помнить, какую ответственность перед собой и людьми накладывает на него интеллект; а чтобы пользоваться этим тончайшим инструментом, нужно быть цельным и стойким человеком. Каким и является он – подполковник Фабер. В противном случае мир превратится в сплошные Медведки. Эти возвышенные и не очень скромные мысли доставили ему удовольствие ничуть не меньшее, чем ужин, и Александр сладко потянулся.

За окном занимался оранжевый закат. Горячий цвет неба предвещал завтра такую же жаркую погоду. Через раскрытые окна в ресторан вливались сладкие запахи травы и нагретой земли. В маленьком дворике располагался не постижимый для геометрического ума европейца сад камней. Гадать, какой смысл таят в себе вон те два гранитных валуна: мистический, философский или эстетический – Фаберу не хотелось, и он поднялся.

На обратном пути Александр решил поехать мимо недостроенного стадиона, о котором он узнал от старика соседа. Проезжая, он снизил скорость и опустил стекло. Через густой бурьян к развалинам вели несколько едва заметных тропинок. Из центра колоссального железобетонного сооружения вертикально поднимался столб голубоватого дыма, который был виден только на фоне догорающего неба.

Фабер загнал «форд» поглубже в заросли сорных топольков, надел легкую курточку, переложил «пчелку» в карман и вышел из машины. День угасал на глазах, и он заторопился.

Александр шел между высоких зарослей полыни и сурепки, вдыхал терпкий аромат трав и пытался понять – зачем он туда идет, чего ожидает от встречи с людьми, которые даже здесь, в трущобах, считаются подонками? Фабер не испытывал к ним никакого любопытства, но необъяснимая сила влекла его вперед, и он сознательно не сопротивлялся ей.

Александр предполагал, что лихие обитатели развалин обязательно выставляют наблюдателей, которые предупреждают остальных о приближении милиции или чужаков. Но ошибся: он беспрепятственно добрался до стен стадиона, через пролом попал внутрь и потом долго шел в густом полумраке по коридору без крыши. Небо над ним стремительно наливалось чернильной синевой, чтобы не шуметь, он старался ступать как можно мягче, но все равно шаги его звучали гулко, а мелкие камешки, на которые он наступал, трещали, словно лесные орехи.

Наконец справа показался проход, и Александр выбрался к тому, что должно было служить трибунами, а сейчас представляло беспорядочное нагромождение бетонных плит и стояков. Только выбравшись на поле, Фабер подумал, как непредусмотрительно поступил, на ночь глядя, не захватив с собой фонарик, рискнул забраться в эти каменные джунгли, которые наверняка таят множество опасных ловушек. В темноте можно было запросто свалиться в яму, разбить голову о камни или напороться на торчащую арматуру.

Посреди одичавшего футбольного ристалища горел большой костер, но вокруг него сидели только три человека. Александр не знал неписаных законов и повадок обитателей развалин, поэтому решил, что это тройка привилегированных отщепенцев, которые заправляют всем в поселении наркоманов.

За пределами поля между рухнувших стояков располагались с десяток групп со своими кострами. Они находились в более выгодном положении, чем те трое: в железобетонных стойлах жить было куда удобнее – не продувало ветром, а некоторые стоянки даже имели козырьки или крыши из жести и фанеры.

Фабер выбрал ближайшую – и самую многочисленную – компанию. Невдалеке справа полтора десятка человек сидели вокруг костра, смотрели на пламя и, казалось, не общались друг с другом. Двое спали в стороне на груде грязного тряпья. Когда Александр подошел вплотную, в сторону непрошеного гостя никто даже не повернул головы. Лишь один немолодой длинноволосый бродяга с лицом спившейся стервы нервно помешал в костре угли, а потом прикурил от ветки короткую тайскую трубку, похожую на те, что подают в гашишных курильнях. Фабер хотел было поздороваться, но тут слева заметил знакомый профиль: Мара сидела к нему в три четверти. Она пару раз быстро затянулась и, не выпуская дым, отдала папиросу дальше – худой тетке с провалившимся ртом и безумным взглядом.

Александр подошел к Маре с другой стороны. Сесть было не на что, и он устроился на корточках. За все это время на него так никто и не посмотрел. Оглядев наркоманов, Фабер коснулся плеча девушки.

– Привет, Мара, – как можно развязнее проговорил он.

Девушка удивленно повернулась, но лицо парня по-видимому ничего ей не напомнило. Она узнала его, только когда разглядела пеструю ковбойку.

– А, это ты, – сквозь зубы, словно ей трудно было говорить, произнесла она и отвернулась.

– Вот, заехал случайно и встретил тебя, – не зная, с чего начать, сказал Александр.

– Случайностей не бывает, – не поворачивая головы, ответила она и после короткой паузы добавила: – Сюда случайно не заезжают.

– Я хотел зеленки купить, покурить, – соврал Фабер. – Здесь хорошая зеленка?

– Зеленку можно взять в любой обжорке, Саша, – презрительно ответила Мара и криво усмехнулась. – Ты кто?

– Никто, – пожал плечами Александр.

– Ври больше. Зря ты, Саша, приехал на стадион. Здесь бывает Хабар. Ты ему так съездил по печенке, что он еще полчаса ползал по полу. Если он тебя поймает, с живого кожу снимет.

– Я знаю, – ответил Фабер, и на лице девушки впервые появился хоть какой-то интерес к его персоне.

Опа наклонилась к его уху и тихо поинтересовалась:

– У тебя бабки есть?

– Если у тебя есть карточка, – так же тихо ответил Александр. – Много не дам, но на пару обедов хватит.

– Только не здесь, – оживилась Мара и поднялась. – Давай отойдем.

Они прошли несколько метров и устроились у поваленного стояка. Девушка протянула ему карточку, Фабер сбросил на нее немного денег, но не сумел узнать ни имени, ни фамилии. Это была не идентификационная карточка, а на предъявителя.

Мара поспешно убрала карточку в карман. Александру очень хотелось спросить, зачем Хабар приезжает на стадион, но подобное любопытство в самом начале знакомства натолкнуло бы девушку на мысль, что он не просто «никто». Тем более что она и так его подозревала. А Мара, получив деньги, вдруг повела себя совсем странно, будто и вправду раскусила его, – она стала жаловаться на жизнь.

– Ты не подумай, я не всегда была такой, – начала она свою исповедь, явно предназначенную для встречи со стражами порядка. – Лет семь или восемь назад я жила в центре Москвы, на Неглинной. Потом мама попала в аварию и погибла. Я тогда училась в восьмом классе. Мамины деньги быстро кончились, она никогда не копила, и в девятом классе меня сдали в пансион для одаренных девушек. Я очень хорошо училась. А потом познакомилась с одним человеком – художником, он так себя называл. На летние каникулы он пригласил меня отдохнуть у него на даче. И там я стала его любовницей. Мы прожили месяц, и он показал мне видеосъемку с моими клонами. Как-то я сильно порезала руку, он собрал кровь и продал или передал этим сволочам, мясникам.

– Ты что, не могла от него сбежать? – несколько ошарашенный рассказом девушки, спросил Фабер.

– Нет. Я съездила ему по роже, а он в этот же день продал меня каким-то подонкам из Медведок. Через месяц они перепродали меня другим, и пошло-поехало. Заставляли меня пить, ширяться, курить. Потом я им надоела, они меня выгнали. А я уже подсела. Смешно, да? С Неглинки переехать сюда на стадион?

– Да, обхохочешься, – сочувственно проговорил Александр. – Я недавно видел твоего клона.

– Я видела их штук пятьдесят, – усмехнулась Мара. – Смотришь как на собственный труп. Даже эксклюзивные – и те похожи на подыхающих дебилов. Я знаю одну девчонку из Медведок. У нее тоже украли образец крови и налепили клонов. Ее брат пошел в бордель и перестрелял хозяев. Потом в другой – и там перестрелял. После этого ее клонов перестали заказывать и изготовлять. А у меня никого нет, значит, со мной можно делать, что угодно. Но они моих все равно перестанут делать.

– Почему?

– Вчера в новостях говорили, в Москве ограбили банк крови. Значит, скоро появятся клоны известных артисток, моделей... депутаток.

– Думаешь, это они ограбили?

– А кому еще нужна чужая кровь? Увидишь, через неделю во всех борделях будут трахать звезд, – она прыснула и добавила: – А может, и самого президента. Вот смеху-то будет.

Фабер хотел было возразить, что ничего смешного здесь нет, но вовремя спохватился и поинтересовался:

– А зачем ты ходишь с Хабаром и его шакалами?

– Они мне обещали помочь найти сволочей, которые делают моих клонов, – с ненавистью ответила девушка.

– Это вряд ли, – усмехнулся Александр. – А вот шлепнуть тебя могут, если далеко заберешься.

– Все равно. Найдут – и хоть успею плюнуть в их поганые хари.

История Мары показалась Фаберу вполне правдоподобной. Он жалел лишь о том, что из-за темноты не видит ее лица, а потому не может сверить мимику со словами. Александр чувствовал, что девушка знает гораздо больше, и том числе и об ограблении банка крови. Трагическая история Мары тронула его, он искренне сочувствовал девушке и едва сдержался, чтобы не предложить свою помощь. А Мара замолчали. Она уронила голову на грудь, иногда сквозь зубы поплевывала себе под ноги и будто чего-то ждала. Фабер уже хотел сказать ей что-нибудь в утешение, но тут у костра раздался клокочущий, безумный хохот. Смеялась та самая соседка Мары с провалившимся ртом. Александр резко обернулся и успел заметить, как и центре поля и небо взметнулся столб искр.

– Менты! Менты пожаловали! – тыча пальцем в темноту, хриплым голосом закричала сумасшедшая, и Фабер понял, зачем нужен центральный костер и кто там сидит.

– Здесь бывают облавы? – спросил он и огляделся. Казалось, никого, кроме него, это сообщение особенно не взволновало.

– Обычно нет, – равнодушно ответила девушка. – Просто тебе не повезло.

– Что-то мне в последнее время часто не везет, – оглядываясь в поиске путей к отступлению, сказал Александр. – Ладно, пока, не хочу с ними встречаться. Терпеть не могу ментов.

Он легко перепрыгнул через барьер, отделяющий трибуны от поля, и почти на ощупь полез между металлическими конструкциями. Фабер не успел добраться до стены, когда услышал противный голос той же сумасшедшей: «Туда! Вон туда побежал! Я видела». Сразу вслед за этим темноту прорезали три мощных луча. Они не задели его, зато помогли разглядеть проход в степе, и Александр в два прыжка скрылся в проломе. Он бежал почти наугад, опасаясь, что сломает себе шею. На его счастье почти напротив первого пролома оказался второй, через который он выбрался со стадиона и, пригибаясь, помчался по бурьяну к дороге. Он намеренно бежал не к машине, а в другую сторону, к ближайшим домам: почти наверняка знал, что у машины его дожидаются.

У домов Александр перебежал через дорогу и по редкому подлеску пошел к своей машине. Он понимал, что милиционеры нашли его «форд» и на стадион полезли за ним, но ему было непонятно, зачем им понадобился какой-то лох. Слупить с него денег? А вдруг у приезжего их нет, и опасный проход по развалинам окажется бесполезным. Не менее удивительным ему показалось, как те трое у костра в темноте разглядели милиционеров, которые шли по полю без света.

Фабер остановился и выглянул из кустов. Так и есть: рядом с его тарантасом стоял милицейский фургон. Трое преследователей уже вернулись к машине и что-то тихо обсуждали с четвертым. «Зараза! – с досадой подумал Александр, – почему мне нельзя было взять с собой технику, хотя бы на первое время? Сейчас бы послушал, о чем они говорят».

Он простоял в кустах более получаса, но милиция не уезжала. Они пытались открыть экзотический «форд», ходили вокруг, и иногда до Фабера доносились их недовольные возгласы. Домой можно было уехать другой дорогой на такси, а потом заявить, что машину у него угнали. Но Александр серьезно разозлился. В конце концов, за ним ничего не было, и они могли прямо здесь на месте проверить, пользует ли он наркотики.

Фабер бросил «пчелку» на землю и ногой присыпал пистолет листвой. Затем расстегнул джинсы и поднялся на дорогу. Застегиваясь на ходу, Александр изобразил на лице удивление, а милиционеры, заметив его, замерли в ожидании.

– Ты где был? – грубо спросил его сержант, когда он подошел к машине.

– А что случилось? – вопросом на вопрос ответил Фабер и сразу начал оправдываться: – Я в японском ресторане посидел. Накормили какой-то дрянью. По дороге и прихватило. Целый час орлом сидел. Вон там, – показал он на другую сторону дороги, а потом сдвинул палец влево. – Где-то там.

– Наркотики им привез, – уверенно сказал сержант, наблюдая, как меняется лицо у задержанного.

– Какие наркотики? Я их сроду... я только пиво...

– Знаем мы такое пиво, – не без сарказма проговорил молодой лейтенант и усмехнулся: – А кто бегал от нас по стадиону?

– Откуда я знаю, кто от вас бегал! Я сидел вон там, – на этот раз Александр показал еще левее. – Хотите – проверьте.

– Карту, – лейтенант протянул руку, и Фабер суетливо протянул ему документ. Пока молодой снимал данные, толстый ефрейтор просканировал его одежду. После этого возникла тягостная пауза, во время которой Александр занимался чистой ерундой: хлопал себя по карманам, подтягивал джинсы и приглаживал волосы. Похоже, милиционерам нечего было сказать, они были разочарованы, и Фабер попытался разрядить обстановку.

– Я же ничего не нарушил, – с некоторой долей вины в голосе, которая так нравится стражам порядка, произнес он. – Ну, прихватило в дороге. Первый раз попробовал японскую жратву. Думал, вот, Япония... Больше никогда в рот не возьму.

– Смотри, Фабрик. – Отдавая карту, лейтенант покачал головой. – Здесь тебе не Тверь. Обломаем по полной программе.

– Понимаю, – как можно серьезнее ответил Александр и подумал: «Интересно, что он имел в виду? Что и сосед – „понаехали тут"?». Уже садясь в машину, Фабер услышал недовольный возглас сержанта: «Понаехали тут!». И только когда Александр убрался со злополучного места, он позволил себе от души расхохотаться.

По дороге домой Фабер размышлял, что же все-таки означает странная облава на стадионе, посвященная столь скромной персоне? Наконец он остановился на том, что его антикварный «форд скорпио» давно в городе заметили. Кто он такой, никто не ведает. И что вынюхивает в поселении наркоманов – неизвестно. Как и Сокольский, милиция просто опасалась, что он засланный из центра, и решила его пощупать. «Проверили? – мысленно усмехнулся Фабер. – Ну и дубье же вы».

Глава пятая

На следующий день Александр хорошенько отоспался, плотно позавтракал, а заодно и пообедал в близлежащем кафе и к шести часам отправился в гости к кроту. На лестничной площадке он обратил внимание на замок квартиры и понял, что его перстень такой не возьмет. Замок был изготовлен на заказ и имел как минимум пятую степень сложности.

Когда дверь квартиры открылась, Фабер долго, тщательно тер подошвы о коврик, изображал нерешительность, пока Сокольский раздраженно не прикрикнул на него:

– Да проходи же ты, черт возьми!

Квартира крота оказалась под стать самому хозяину. Трудно было предположить, что в таком обшарпанном доме могут располагаться подобные хоромы. Здесь явно жил сибарит с размахом, хорошим достатком и богатой фантазией. Хотя на инструктаже Александра предупреждали, что Сокольский живет в Медведках уже более пяти лет, он был поражен, как тот замечательно обустроился. (Что и говорить – его временное жилище не шло ни в какое сравнение с квартирой крота!)

Сокольский провел гостя в гостиную, усадил в глубокое мягкое кресло и предложил выбрать себе напиток. Фабер согласился на тутовую водку. После недолгих расспросов: кто он, откуда, где приобрел такую машину, – крот вдруг пристально посмотрел на Александра и спросил:

– А почему ты решил обратиться за помощью ко мне?

– Я не собирался к вам... – начал Фабер, но Сокольский тут же перебил его:

– Не делай из меня идиота. Я засек тебя, когда ты валялся под машиной, а я разговаривал с Ларисой. Как только мы закончили, ты бросился за ней в подъезд.

«Вот они, эти чертовы видеокамеры, – подумал Александр. – Так грубо я еще не работал».

Возникшая маленькая пауза не повредила Фаберу. Он выглядел растерянным, и это было вполне естественно. По сути, крот разоблачил маленькую хитрость не очень умного провинциального стратега.

– Владимир Сергеевич, у вас такой вид... – сказал он и запнулся. – Видно, что вы очень уважаемый человек, с большими связями. Денежное место так просто не найдешь, знакомство нужно. Там не скажешь: «Здравствуйте, я хочу у вас работать».

– У тебя физиономия умнее, чем слова, которые ты говоришь, – продолжая сверлить его взглядом, сказал Сокольский.

– Это плохо? – нагло усмехнулся Александр и отпил из тяжелого стакана большой глоток водки.

– Смотря для кого. Вернее, смотря – кто ты.

– А для кого плохо? – продолжал Фабер. Он ждал, что крот начнет темнить, и мысленно подстегивал его: «Ну, говори, говори, какую ты мне роль написал». Но тот расслабился, не спеша отпил из стакана густого красного вина и поменял тему:

– Хочешь работать в милиции?

– Нет, – не раздумывая, помотал головой Александр. – Легавых с детства не люблю.

– Хорошая работа, и зарабатывают они неплохо. А если человек с головой, там и приработок неслабый, – сказал Сокольский и, пожав плечами, добавил: – Просишь устроить и тут же отказываешься.

– А что, в милицию никто не хочет идти? – подышав на перстень, спросил Фабер, и крот расхохотался.

– Еще как хотят, даже мечтают, но туда так легко не попадешь. Просто ты мне чем-то понравился, вот я и предложил. Ну, и что бы ты хотел делать... приехав на своем «светофоре» из славного города Твери?

– Пока не знаю, – шлифуя перстень о джинсы, ответил Александр. – Я хорошо вожу машину. Могу торговать.

– Чем? – поинтересовался Сокольский.

– Мне все равно, – ответил Фабер и, не опуская взгляда, простодушно ляпнул: – Хотя бы мясом.

Крот в изумлении поднял брови и, очевидно не веря собственным ушам, уточнил:

– Ты имеешь в виду мясной отдел в гастрономе?

– Нет, я имею в виду клонов, – пояснил Александр, чем сильно озадачил хозяина квартиры. Тот был сбит с толку и попытался скрыть замешательство неторопливыми манипуляциями с бутылкой и стаканом. Сокольский взял бутылку, посмотрел ее на свет, затем подлил в стакан вина и только потом ответил:

– Ты такой наивный или специально за этим сюда приехал?

– Специально, – сказал Фабер.

– А кто тебе сообщил, куда надо ехать торговать мясом?

– Тетка – двоюродная сестра дядьки. Она ездила к нему на свидание, он ей и рассказал.

– Да, дядя твой говорил много, – задумчиво покачал головой крот. – За то и пострадал.

– Он за убийство, – напомнил Александр.

– Вот-вот, и я о том же, – сказал Сокольский, и Фабер почувствовал, что за словами о болтливости «дяди» что-то стоит. Возможно, его преступление выглядело несколько иначе, чем это было описано в уголовном деле. Тем не менее Александру было понятно, что и его фиктивный дядя был всего лишь пешкой, вроде погонщика или наблюдателя. – Я не имею никакого отношения к торговле «мясом», – после паузы проговорил крот. – И тебе не советую туда лезть, если, конечно, хочешь дожить до старости.

– Почему? – спросил Фабер.

– Ты совсем дурачком не прикидывайся, – с плохо скрытой досадой ответил Сокольский, но сразу снова перешел на увещевательный, отеческий тон. – Это криминал, мой мальчик. А значит, попасть туда нелегко. С таким же успехом можно пойти торговать оружием или наркотиками.

– А с наркотиками проще? – поинтересовался Александр, и крот от такой наглой откровенности поморщился.

– Нет, конечно. Как ты себе это представляешь? Ты придешь на стадион к этим подонкам и скажешь: дайте мне адрес вашего оптовика? Не дадут, они сами с этого имеют. Или ты думаешь, что хозяин курильни сдаст незнакомому лоху своего поставщика? Не за того примут.

– За мента? – продолжал играть простачка Фабер.

– За мента – полбеды. Ладно, мне пора, – вдруг прервал беседу Сокольский и поднялся кресла. – Аудиенция окончена. Я подумаю, что можно для тебя сделать.

– Спасибо, – Александр тоже встал, демонстративно торопливо выхлебал водку и поставил стакан на столик. – Деньги у меня пока есть. Я квартиру в Твери продал.

– Все с собой носишь? – удивился крот и показал рукой на выход.

– Нет, у меня возобновленка, – ответил Фабер. Он похлопал себя по нагрудному карману и пошел к двери.

– Да, запомни, – напоследок сказал Сокольский. – Если хочешь, чтобы я тебе помог, не связывайся с наркотиками, не порть себе репутацию. Я со швалью дел не имею.

– Не буду, – пообещал Александр и вышел из квартиры.

По дороге к себе Фабер анализировал, что ему дал визит к кроту. С одной стороны, Сокольский действовал, как и полагалось агенту центра. Он проверял, не заслан ли ковбой его же хозяевами из Москвы. Наверняка он догадывался, что в центре его подозревают. Если же Александр был обыкновенным парнем из Тверской области, он и здесь сыграл всего лишь доброго дядю. Крот прекрасно знал, что такие упертые и туповатые ребята, каким прикидывался Фабер, обязательно добиваются своего. Захотел парень торговать мясом – будет торговать. Значит, его можно прикормить, потом сдать Москве и тем самым доказать свою полезность и невиновность. С другой стороны, крот не погрешил и как человек Фельдшера. Если ковбой – агент, лучше держать его поближе к себе, чтобы потом легче было убрать. Если же нет, после проверки провинциал мог пригодиться как для сдачи Москве, так и для работы в фирме «CLONdayk». И хотя пока у Александра не было прямых оснований считать Сокольского двойным агентом, он был почти уверен, что тот продался. Теперь крот будет дотошно прощупывать его, пока не получит ответ, кто на самом деле этот наглец, который почти открыто искал с ним встречи, а потом так откровенно попросил устроить его торговцем «мясом». После разговора Фабер нутром чуял, что от этого человека ведет ниточка к Фельдшеру. Он не мог объяснить, что давало ему такую уверенность. Наверное, то же, что обычно спасало в самые, казалось бы, безвыходные моменты, – интуиция. В общем, Сокольский был его человеком, но опытного агента еще требовалось переиграть. А это казалось самым сложным.

Вернувшись домой, Александр обнаружил на экране сообщение от хозяина «Звезды Востока». Оно было передано с идентификационной карты, поэтому изображения не было. Тот писал: «Ковбой, я переговорил со своим двоюродным братом, он согласен взять твой «форд скорпио». Если не задерешь цену, сделка может состояться сегодня. С тебя причитается. Ждем тебя в «Звезде» в 20.00. Да, мне рассказали, как ты вырубил Хабара. Приятно было слышать. Можешь не бояться, у меня их сегодня не будет. У них банкет в «Черемухе». Загудят дня на три. Клим».

Насколько Фабер помнил, «Черемухой» называли небольшой частный пансионат на северной окраине – лесное владение пивного короля Медведок. Надземная часть заведения выглядела вполне безобидно, обыкновенная турбаза. Зато подземная славилась своими банями с кабинетами и курильней, и попасть туда можно было исключительно по рекомендации.

До восьми оставалось всего полчаса. Раздумывал Александр не долго. От машины пора было избавляться. Драндулет сделал свое дело: Фабер не вполз в город тихой сапой, а появился очень эффектно, успел засветиться в нескольких местах и даже приобрести серьезных врагов. Держать «форд» стало опасно, тем более что после встречи с милицией и знакомства с кротом на машину вполне могли навешать жучков. Снимать их было нельзя – это выдало бы простого парня из Твери с головой.

Александр поменял цветастую ковбойку на светлую майку и сверху надел курточку. Зачем сунул в карман кнопочный нож и взглянул на портрет хозяина квартиры.

– Ну и видик у тебя, дядя, – тихо проговорил он. – За одну рожу можно смело сажать лет на пять.

На выезде со двора Фабер догнал Ларису, остановился и посигналил. Девушка торопилась на работу. Александр предложил ее подвезти, хотя клуб «Гладиатор» находился в трех минутах ходьбы. По дороге он высказал свою признательность за помощь, сказал, что хотел бы как-то отблагодарить ее, например посидеть с ней в ресторане. Девушка немного пококетничала, а потом пригласила соседа в клуб.

– Между боями у меня есть полчаса, – пояснила она. – Приходи после десяти. Посидим, поболтаем. Только спиртное я не пью. На следующий год я буду поступать в университет в Москве. А пока готовлюсь. Останови вот здесь, – попросила Лариса.

– Я тоже не очень со спиртным. Так, иногда от скуки пивка. Жди, сегодня обязательно зайду, – на прощанье пообещал Фабер.

К «Звезде Востока» Александр подкатил минута в минуту. Он оставил «форд» у дверей, вошел внутрь и огляделся: хозяин кафе с братом сидели в ближнем кабинете за пустым столом. Они сразу же заметили его и вышли.

Осмотр машины занял не более десяти минут. Коллекционер оказался куда молчаливее своего болтливого родственника. Он лишь вздыхал и кривил губы, давая понять, что за такое «барахло» много не даст. Затем все вернулись в кабинет, куда Клим распорядился принести вино и кофе.

Вначале они поговорили о цене. Фабер мастерски играл провинциала, не стал, заламывать цену, и торг закончился еще до того, как их обслужили. Продавец с покупателем достали идентификационные карточки и перерегистрировали машину на брата Клима, который оказался Николаем Клименко. Тот перевел на счет Александра нужную сумму и взял ключи зажигания. После официальной части сделку запили вином.

– Правильно сделал, что продал, – одобрил Клим. – Слишком она заметная. И ковбойку снял правильно. Это тебе не Тверь и не Бангкок какой-нибудь. Тебя в ней за версту видно. Хотя Хабар и так найдет. Лучше уезжай, эти ребята шутить не любят. Я сказал Хабару, что не знаю тебя, только это не поможет. Здесь все друг друга знают.

– У меня есть пушка, – хвастливо заявил Фабер и подумал, что надо бы за ней съездить, пока не нашли местные мальчишки. Эта похвальба прозвучала так блестяще глупо, что братья переглянулись, посмотрели на Александра, как на идиота, и Клим покачал головой.

– Ну-ну, я тебя предупредил.

– Да ладно, перемелется, – беспечно произнес Фабер.

Хозяин кафе разлил вино по стаканам, и все выпили.

– Ну, что, гулять у меня будешь? – поинтересовался Клим. – Заработал-то немало.

– Вообще-то я собирался в другом месте, – неуверенно ответил Александр и полюбоваться золотым перстнем.

– Зачем? Кабинет на сегодня твой. У меня есть свежее мясо. Хочешь – сейчас или потом, ночью.

– У тебя же нет эксклюзивных, а этих я не люблю, – проговорил Фабер и для убедительности поежился.

– Я недавно начал, еще не успел раскрутиться, – заметно расстроившись, словно его уличили в чем-то неблаговидном, ответил Клим. – Лет через пять... или раньше... открою шикарное заведение, буду держать только эксклюзив. А то на одних клоновозках разоришься.

– А где можно купить эксклюзивную? – поинтересоваться Александр и пояснил: – Хочу взять домой. Недавно приехал, живу один.

– Закажи у меня, – оживился Клим. – Через три дня получишь.

– Через три дня меня может уже и в живых-то не будет, – рассмеялся Фабер. – У тебя дороже получится, ты комиссионные возьмешь.

– Ковбой, – поморщился Клим. – Чтоб тебе было известно, эксклюзив так не продают. Это тебе не бутылка пива. Только через заказ и с доставкой.

– Я закажу, только где? Есть же какие-то магазины – или как их называют? – настаивал Александр. – Мне на потом. Чтобы знать.

Хозяин кафе задумался, его двоюродный брат и вовсе не принимал участия в разговоре. Видно было, что Клим то ли не решается сказать, то ли думает, стоит ли вообще дальше развивать эту тему. Он как-то посмурнел, но все же ответил:

– Я и сам не знаю, где магазин. Слышал, что в метро. Хабар знает. Только ты же не пойдешь у него спрашивать?

– Там можно все что угодно заказать? – поинтересовался Фабер. Братья снова переглянулись, и хозяин кафе с легкой усмешкой посмотрел на Александра. Похоже, они подумали, что ковбой неспроста отказывается от девушки, что у него иные запросы, но он не решается об этом распространяться.

– Все что хочешь, – даже штангиста, – ответил Клим, и братья расхохотались. – А помнишь, – развеселившись, обратился он к Николаю, – Хабар рассказывал про чудика? Который деревню заказал? У него еще крыша поехала.

– Какую деревню? – заинтересовался Фабер.

– Да, был здесь один такой несколько лет назад, – охотно стал рассказывать хозяин кафе. – Откуда-то с Урала. Денег – куры не клюют. Он купил деревню, в которой вырос, а людей там почти никого не осталось – вымерли. Он и заказал клонов всех своих родственников и жителей деревни, чтобы все было, как в детстве. А заодно и себя – мальчишкой. Бабки заплатил немереные. Деревню построили заново, бревна состарили, посадили сады и огороды. Туда выехала бригада мясников. А ведь нужны образцы ткани. Отыскали старое кладбище, раскопали могилы. В общем, сделали эксклюзивно: бабку с дедом, родителей, соседей, друзей детства, даже местного сумасшедшего и его самого – голопузого. Рассадили их по завалинкам, научили семечки лузгать. Заказчик приехал, посмотрел – все как в детстве, и он сам с удочкой у речки стоит. Тут-то у него крыша и поехала. Ползал по берегу, башкой о землю бился, рыдал, орал, что жизнь прошла впустую. Ну, ему и вызвали «скорую», ширнули успокоительным и увезли. Так что если бабки есть, можешь клонировать хоть всю Тверскую область, – закончил Клим.

Александр делал вид, что история сильно позабавила его. Пока слушал, таращил удивленные глаза на рассказчика и все время повторял: «Ну да?» А когда отсмеялись, Фабер покачу головой и мечтательно проговорил:

– Нет, мне одна нужна. На деревню у меня не хватит денег.

– Да возьми ты у меня обыкновенную, дешево отдам, – снова пристал Клим. – На неделю хватит, а там в клоновозку сдашь.

– Ладно, я подумаю, – ответил Александр. Он посмотрел на часы, изобразил на лице испуг и сказал, что ему пора. Его никто не удерживал, и, попрощавшись, Фабер вышел на улицу.

В «Гладиатор» он отправился пешком. Было еще светло, и погода стояла как нельзя более приятная для прогулки. По этому случаю народу на улице было много. У каждого подъезда сидели старухи и одутловатые спившиеся мужики. Во всех дворах бренчали на гитарах компании подвыпивших молодых людей. Кое-где танцевали, приплясывали или горланили песни. Автомобили проезжали редко и, как Александр давно заметил, почти все они были Воронежского завода. Дорогие машины в Медведках встречались не чаще, чем «Воронеж» в центре Москвы: и увидеть их можно было только у дорогих ресторанов и клубов.

По дороге Фабер подумал, что сегодня он узнал действительно немало. Магазин в метро не мог послужить зацепкой, зато рассказ Клима говорил о том, что компания Хабара имеет отношение к Фельдшеру, пусть даже и косвенное. Иначе откуда тот знает такие подробности о бригаде мясников, цене заказа и сумасшествии заказчика? «Возможно, Хабар был в той бригаде, – предположил Александр. – И эта фраза во время первого знакомства с Климом, что Хабар опять стал крутым. Может, это связано с возвращением Фельдшера, который снова взял его на работу?»

И все же что-то здесь не складывалось. Фельдшер был человеком слишком осторожным, чтобы окружать себя такими неуравновешенными заметными людьми. Но для обыкновенного подонка Хабар знал слишком много.

Александр и не заметил, как дошел до спортивного клуба «Гладиатор».

В «Гладиаторе» было накурено и очень душно. Из-под потолка звучала навязчивая металлическая музыка, назначение которой Фабер никогда не понимал. Между столиками сновали потные официанты с подносами. По рингу, который располагался в дальнем правом углу, ползал уборщик с тряпкой, а за канатами суетились мускулистые парни в одинаковых клубных майках. Посетители бестолково перемещались по залу, громко переговаривались, и из их слов Александр понял, что ожидается выход бойцов. Лучшие места у ристалища были уже заняты. Не было мест и за столиками. Фабер поискал глазами Ларису, но скорее всего она отдыхала или готовилась к выходу где-нибудь в раздевалке.

Александр пересек зал и устроился за стойкой бара напротив телевизора. По местному каналу шел скучный боевик с непрекращающимся мордобоем. Фабер заказал кружку пива, развернулся вполоборота, чтобы было удобнее наблюдать за рингом. Минут через пятнадцать закончился боевик и стали передавать местные новости. В это же время рев посетителей возвестил о том, что бойцы идут к рингу. Отсюда их не было видно, но по водоворотам в толпе Александр догадался, где они в данный момент находятся. Затем он увидел Ларису. Она выскочила из толпы и поднялась на ринг. И тут сквозь рев сотен глоток Фабер услышал свою фамилию. Он повернулся к телевизору. На экране показывали перекресток, посреди которого на крыше лежал его искореженный «форд». Диктор сообщила, что пятнадцать минут назад на пересечении улиц Генерала Базылева и Зеленой у светофора взорвался автомобиль «форд скорпио». А всего за час до трагедии машина была перерегистрирована Александром Фабриным на имя Николая Клименко. Затем во всех ракурсах прокрутили портрет Фабера и сказали, что «в настоящий момент милиция устанавливает местонахождение бывшего владельца автомобиля».

Такого поворота событий Александр никак не ожидал. Он огляделся, но никто не обратил внимания на новости, все были увлечены происходящим за канатами. Фабер посмотрел туда и сразу понял, что Лариса давно заметила его. Она подала кому-то знак и указала на Александра. В другой ситуации этот жест означал бы что-то вполне безобидное, но после взрыва машины он приобрел зловещий смысл. Возможно, она была осведомительницей Сокольского или как-то замешана в подрыве автомобиля. В общем, Фабер поспешил покинуть клуб.

Глава шестая

По дороге к дому Александр пытался осмыслить, почему все произошло. Для начала он установил главное: теперь его разыскивает не только Хабар со своими отмороженными дружками, но и милиция, которая знала его адрес, а заодно и Клим. Этот будет мстить за своего погибшего брата. Фабер нисколько не сомневался, что хозяин «Звезды Востока» даст Хабару все его координаты. Но и без того из квартиры следовало срочно уезжать. «Теперь только последний кретин примет меня за агента, – мысленно усмехнулся Александр. – Чтобы так прославиться, надо быть очень везучим. А ведь никто не знал, что я продаю машину. Даже если у Николая Клименко есть кровные враги, они не могли сработать так оперативно и заминировать машину, пока я сидел у Сокольского. Значит, бомба предназначалась мне, и подложить ее мог кто угодно. Например милиция после встречи у стадиона, чтобы не ходил и не вынюхивал. Охрана Фельдшера – на всякий пожарный. И даже Хабар. Парень решил избавиться от меня из-за примитивной личной мести».

Фабер обогнул дом, вышел к подъездам с другой стороны и остановился в тени дерева. У своего подъезда он не заметил ничего подозрительного, зато за ближайшими кустами стояла милицейская машина с потушенными фарами. В ней сидел только водитель и курил. Стало быть, заходить за вещами было поздно, – его там ждали. Сдаваться же милиции было нельзя: если это их рук дело, в лучшем случае они попытаются повесить убийство Климова на него. В худшем – ликвидируют. Правда, если не успеют, Александра быстро освободят, но операция будет безнадежно провалена.

Фабер не часто чувствовал себя растерянным, но это был как раз тот самый редкий случай. У него даже мелькнула предательская мысль отказаться от задания и вернуться в Москву. Тем более что к его исчезновению Сокольский отнесется с пониманием: ковбой струсил и сбежал. Удерживали его от этого шага только привычка не отступать и вера начальства в его везение. Вернуться домой не солоно хлебавши казалось ему унизительным.

Александр забрался поглубже в кусты и устроился так, чтобы видеть подъезд и темные окна крота. Затем достал идентификационную карточку и послал Сокольскому письменное сообщение с просьбой принять его. С точки зрения обыкновенного здравого смысла это был глупый и очень рискованный шаг. У Фабера были свидетели, которые подтвердили бы факт продажи автомобиля. Поэтому он должен был обратиться в милицию, а не к малознакомому человеку, который к тому же был внедренным агентом центра. Последнее обстоятельство выглядело особенно подозрительным. Но Александр играл провинциального пройдоху с коротким и все же непонятным прошлым. И как профессионал, он прекрасно знал, что опытные разведчики больше доверяют не рациональному поведению, а случайным и импульсивным поступкам, из которых часто и состоит жизнь простого человека.

Время было позднее, и крот откликнулся не сразу. В его коротком послании Фабер почувствовал скорее удивление, чем недовольство. Сокольский не отказал, мол, занят, приходи завтра, но и не пригласил: «Милости просим». Он почему-то поинтересовался: «Ты где?» Это выглядело так, будто они договаривались о встрече, или его действительно интересовало, где болтается его случайный знакомый.

«В пятнадцати минутах ходьбы», – на всякий случай соврал Александр и после небольшой паузы получил ответ: «Ладно, жду».

Следующие десять минут Фабер простоял в кустах, наблюдая за подъездом. За это время в дом не вошел ни один человек, ни одна машина не въехала во двор, а водитель милицейской машины не проявил никакого беспокойства. Зато у крота свет зажегся сразу в двух окнах.

Убедившись, что ничего не произошло, Александр теменью добрался до соседнего дома, обогнул его и под окнами проскочил до второго подъезда. Он подумал, что лестничная площадка шестого этажа наверняка оборудована видеокамерами, и заранее подготовился – принял растерянный и испуганный вид.

Сокольский был пьян, поэтому не сумел или забыл скрыть некоторую подозрительность во взгляде. Физиономия у крота была заспанная и красная, будто он пил весь день. На мочке уха висела переговорная клипса, из чего Фабер понял, что тот недавно с кем-то разговаривал. С недовольной миной Сокольский впустил позднего визитера, запер за ним дверь и без обиняков спросил:

– Зачем ты взорвал этого Клименко?

– Я не взрывал, Владимир Сергеевич! Клянусь! – искренне воскликнул Александр и для пущей убедительности криво перекрестился. – Вот вам крест, не взрывал! Зачем мне это нужно? Что я, сумасшедший?! Заминировал машину и продал! Да я первый раз видел этого парня. У него брат работает в «Звезде Востока». Он предложил продать «форд», я и продал. Заработал денег.

Говоря все это, Фабер так натурально изображал оторопелость, что крот смягчился. Он пригласил Александра в гостиную, тяжело плюхнулся в кресло и с издевкой сказал:

– Не хрена ты не заработал. Твой счет, наверное, уже заблокировали.

– Это что, я совсем без денег остался? – ужаснулся Фабер.

– А ты как думал? Не мог продать без переоформления? Он коллекционер. Загнал бы твой шарабан в гараж и любовался бы им.

– Так ведь положено... – начал Александр, но хозяин квартиры грубо его перебил:

– На положено знаешь что наложено? Ладно, возьми вон там, в шкафчике, принеси бутылку и два стакана.

По его тону Фабер понял, что Сокольский поверил ему и больше не считает засланным, во всяком случае, до отрезвления.

– Это меня хотели взорвать! – метнувшись выполнять приказание, уверенно проговорил Александр. – Черт, повезло, успел продать.

– Кому ты нужен? – презрительно усмехнулся крот. – Кто ты такой, чтобы тебя взрывали?

– А я знаю? – поставив бутылку со стаканами на столик, наивно ответил Фабер. – По телевизору сказали, что меня ищет милиция. Они же пришьют мне убийство и не почешутся. У меня ведь дядька сидит за убийство. Я же говорил, что ненавижу ментов...

– Не трещи, – наливая виски, оборвал его Сокольский. Из доброго наставника, каким он предстал перед Александром во время первой встречи, крот вдруг превратился в хозяина. В его интонации появилось пренебрежение, а на лице – начальственное высокомерие. – Надоел ты мне, приятель. Без году неделя в Медведках, а шума от тебя больше, чем от твоего бестолкового дяди за десять лет. Ты опасный человек, Фабрин, – хохотнул Сокольский, при этом взгляд у него остался таким же холодным и недобрым. – Все время попадаешь в какие-то неприятности.

– Я-то здесь при чем? – громко отхлебнув виски, обиженно проговорил Фабер. – У меня дома не было ни одного привода.

– Это хорошо, – с пьяной задумчивостью сказал крот и неожиданно спросил: – А где ты так научился драться?

– Где-где? На улице, – не растерявшись, грубовато ответил Александр, и Сокольский осадил его:

– Не хами.

Фабер, естественно, сразу догадался, что что речь может идти только о Хабаре, но не очень удивился осведомленностью крота. Он уже не сомневался в связи тайного агента с криминалом. Осталось выяснить, насколько эта связь тесна. А нетрезвый Сокольский, очевидно, потеряв над собой контроль, продолжал пить и заметно пьянеть.

Кто-то связался с хозяином квартиры по телефону. Он тронул пальцем клипсу и недовольно ответил: «Да». Затем крот посмотрел на гостя, и в его мутном взгляде Александр прочитал вопрос: «Выгнать его или выйти самому?» Но нежданный визитер мог подслушать разговор за дверью, и Сокольский тяжело поднялся.

– Отбой, – выходя из гостиной, сказал он звонившему. – Ничего не надо...

Голос его удалялся, и Фабер осторожно поспешил к двери. Он последовал за пьяным кротом, едва тот скрылся за поворотом коридора. Дождавшись, когда тот пройдет одну комнату и повернет направо, Александр бесшумно добежал до двери и заглянул за угол. Там его ожидал еще один сюрприз – он увидел целую анфиладу и догадался, что все три квартиры на этаже соединены между собой и принадлежат Сокольскому. Хозяин апартаментов стоял посреди спальни к нему спиной. И тут судьба с лихвой наградила любопытство Фабера – он услышал нечто чрезвычайно интересное.

– Ему надо было двигать домой, а он поперся куда не надо, коллекционер гребаный, – начальственным тоном говорил Сокольский. – Вы заделали дыру в периметре? Сегодня! Сейчас! Я к тебе его пришлю. Да, по той же схеме.

Затем послышались девичьи голоса, скорее, непереводимый щебет. Из-под прозрачного балдахина, края которого Александр принял за портьеры, выбралась красивая обнаженная дева, в которой Фабер без труда узнал... Ларису. Он мгновенно спрятался за косяк и услышал властный окрик крота: «Марш на место!» То, что это не соседка, а ее клон, и, видимо, эксклюзивный, не вызывало сомнений. Во-первых, Лариса находилась сейчас на работе в клубе, а во-вторых, с прототипом Сокольский вел себя куда вежливое. Но ведь женских голосов было два!

Александр быстро вернулся в гостиную, сел на место и налил себе еще виски. Он не верил своему счастью. Крот настолько потерял бдительность или так ему поверил, что выдал себя с головой, а главное, навел его на свое убежище. Слова о дыре в периметре могли означать только одно: Сокольский давно работает на Фельдшера, возможно, отвечает за безопасность. Машину заминировали его люди, и детонатор сработал от реле, которые установили на светофорах по всему периметру территории фирмы «CLONdayk». Таким образом крот желал проверить, бывает ли парнишка из Тверской области в тех местах. Если «да», если он тайный агент, то его гибель будет большим подарком для Фельдшера и поднимет престиж Сокольского. Если же Фабер тот, за кого себя выдает, то не попрется на окраину, а значит – не взорвется. Если же его занесет туда случайно, значит, поделом. Тот самый «на всякий случай». Стало быть, один из углов периметра территории фирмы «CLONdayk» – перекресток улицы Генерала Базылева и Зеленой.

Хозяин квартиры вернулся через минуту после Александра. Он не вперил в него пристальный взгляд, а устало подошел к креслу, повалился в него и сразу взялся за стакан.

– Ну хорошо, от ментов я, может, тебя и спрячу, – сказал он. – Но ведь у тебя неприятности с Хабаром, а это уже посерьезнее. У Хабара крыша съезжает от одного слова. Он таких вещей не прощает. Дурак ты, братец. Зачем ты его уделал?

– Вы знаете, как он меня дубасил? – стал оправдываться Фабер. – Я что, мальчик для битья?

– Ему можно, – морщась от слишком большого глотка виски, ответил крот и откашлялся. – Он здесь масть держит.

– А откуда вы знаете про нашу драку? – поинтересовался Александр.

– Цыц! – Сокольский поднял пьяные глаза и исподлобья посмотрел на Фабера. – Здесь вопросы могу задавать только я. В общем, так и быть, я тебя спрячу и от милиции, и от Хабара. Черт его знает, зачем я это делаю? Сейчас поедешь к стадиону, ты уже там был, знаешь...

– Я... – начал было Александр, но крот не дал ему договорить и с нажимом повторил:

– Ты был там! На дороге тебя будет ждать машина. Опа отвезет тебя куда надо. Поживешь пока там. Дома-то у тебя больше нет. И денег нет, – фальшиво посочувствовал хозяин квартиры. – Заодно и поработаешь. Ты же хотел работу. Выполняй все, что тебе скажет Хафиз.

– А что выполнять? – с невинным лицом спросил Фабер.

– Что скажет Хафиз. У меня больше не появляйся и не связывайся со мной. Понадобишься, сам найду. Усвоил?

– Да, Владимир Сергеевич, – ответил Александр и осторожно сказал: – Мне можно идти?

– Ступай, – устало махнул рукой Сокольский.

На улице Фабер долго ловил машину. Он знал, что в Медведках в это время суток водители боялись брать незнакомых пассажиров. Не притормаживая, они пролетали мимо, а Александр стоял с поднятой рукой и думал, что если крот не может защитить его от Хабара, значит, Хабар ближе к Фельдшеру, хотя и верилось в это с трудом. Такой опытный и осторожный человек, как Фельдшер, вряд ли стал бы подпускать к себе дубье, которое не умеет себя контролировать. Иначе он не смог бы продержаться столько лет. Был и еще один вариант ответа: Хабар не имел никакого отношения к фирме «CLONdayk», но считался в Медведках влиятельным бандитом и рэкетиром. Подручные Хабара легко могли убрать крота, и никакой Фельдшер не доказал бы, что это их рук дело. Следовательно, Сокольский просто боялся ссориться с Хабаром. Такое объяснение больше походило на правду, и все же что-то в этой схеме смущало Фабера. Попутно он рассудил, что пристанище городских наркоманов – стадион – находится прямо в противоположной стороне от злополучного перекрестка. Александр подумал, что в ближайшее время надо обязательно съездить к периметру, попытаться ощутить то напряжение, о котором упоминал генерал. Такое с ним уже бывало, и не раз. На подходе к опасным местам у него пересыхало во рту, при этом пульс нисколько не учащался. Сейчас же он не имел понятия, куда и зачем должен ехать, что ждет его и какую работу он будет выполнять. Ясно было лишь одно: никаких концов там он не найдет. Шестерки Фельдшера, с которыми ему предстояло познакомиться, знали о хозяине не больше, чем повар водителя племянника президента страны о президенте.

Рядом с Фабером остановился допотопный электромобиль начала двадцатых, и из окошка выглянул улыбающийся старикан. Он сразу согласился отвезти Александра к стадиону, но оплату попросил вперед и пояснил:

– Я через свою карту сразу перевожу деньги на свою старуху. Времена, сам знаешь, какие. С ее карточки уже не снимут, а моя – пустая.

– Хитер ты, дядя, – рассмеявшись, ответил Фабер и полез в «консервную банку».

Александр попросил остановить примерно у того места, где он выбросил пистолет. Габаритные огни машины, которая его ожидала на дороге, виднелись метрах в двухстах впереди. Фабер спустился в кусты, несмотря на кромешную тьму, легко отыскал «пчелку» и только потом направился к своим благодетелям.

За рулем сидел юноша с каменным лицом и темным пушком под носом. Он явно строил из себя опытного мафиози, не ответил на приветствие и даже не повернул головы, когда Александр устроился рядом с ним. Затем автомобиль эффектно рванулся с места.

Фабер приготовился к длительной езде, но через несколько минут юнец резко остановился на пустыре у трансформаторной будки. У дверей железобетонного параллелепипеда их ожидал молодец немного постарше, но такой же серьезный. Он дождался, когда Александр подойдет, и сквозь зубы процедил:

– Иди за мной.

Они вошли в будку, и провожатый включил фонарик. Затем они пролезли между двумя металлическими шкафами, и молодой человек нырнул в люк. Фабер успел заметить, что на крышку люка был наклеен мусор – палки, камни, клочки бумаги – и если его закрыть, ни за что не догадаешься, что здесь вход в коллектор. «Как в плохом кино, – мысленно усмехнулся Александр. – Наверное, сейчас этот парень чувствует себя очень крутым. Ну, правильно, где ему еще покрасоваться, как не перед тверским лохом? С другой стороны, чем им здесь заниматься? Все эти козаностровские мальчики могли бы нормально функционировать на заводе или на стройке. Да и здешние менты, если навести порядок, снова станут выполнять свою работу, рассуждать, какое нужное они делают дело, и о чистоте милицейских рядов. И заменять их бесполезно, придут такие же люди. Боже, как же человек глуп, а главное, жаден и прожорлив».

Пробираясь по пахнущему отхожей ямой и крысами узкому тоннелю, Фабер вспомнил, что точно так же пахнет в подъезде дома, где его сейчас дожидалась милиция. Он с удовольствием подумал о своем московском доме, о дворе, о том благопристойном уголке древней Москвы, где вежливость и приветливая улыбка считаются непременным атрибутом общения, а респектабельность не лезет в глаза, потому что ею был пропитан сам воздух. Эти мысли грели его, а главное, внушали веру в успех и скорое возвращение домой.

Размышления не мешали Александру считать повороты и люки. После того, как они спустились на уровень ниже, а через двести метров снова поднялись, он подумал было, что его умышленно пытаются запутать, ведут кружным путем. Но провожатый дождался, когда Фабер выберется наверх, прошел метров семь и остановился.

– Пришли, – сумрачно сообщал он и постучал в дверь, которая при таком освещении сливалась со стеной, и отыскать ее можно было, лишь хорошо зная дорогу.

Замок на двери был простой, не более чем второй степени сложности, и Александр отметил это. Его провели в подвал. Откуда-то сверху доносились музыка и громкие выкрики. Похоже было, что они находились под рестораном или борделем, что в Медведках означало почти одно и то же.

В скучном бункере с нелепым письменным столом и никелированным сейфом их встретил человек лет тридцати с черными усами и насмешливым, циничным взглядом. Несмотря на темные волосы, радужные оболочки его глаз были серого титанового цвета, который делал взгляд жутким – холодным и жестким. Хозяин бункера предложил Фаберу сесть, сразу налил ему полный стакан водки и пододвинул тарелку со сваленными в кучу ресторанными закусками.

– Я Хафиз, – разглядывая Александра, представился он.

– Саня, – привстав, Фабер протянул руку, но она повисла в воздухе.

– Знаю, что Саня, – усмехнулся Хафиз и потребовал: – Давай сюда пушку.

– Какую пушку? – изображая провинциального хитреца, спросил Александр.

– Которая у тебя за поясом. Здесь она тебе не нужна. Потом заберешь, – спокойно пояснил Хафиз.

– А-а, пушку, – «вспомнил» Фабер и достал «пчелку». Он хотел было повертеть ее в руке, поиграть у хозяев на нервах, но провожатый сзади схватил его за руку и вырвал пистолет.

– Выпей, потом поговорим, – убирая «пчелку» в сейф, проговорил хозяин заведения.

Александр изучающе осмотрел стакан, хмыкнул и осторожно произнес:

– А если я не хочу?

– Тебя никто не спрашивает, хочешь ты или нет. Я сказал – выпей, – с той же усмешкой ответил Хафиз. – Не надо, Саня, не выдрючивайся, у нас так не принято. Выпей, и все.

Фабер хорошо знал этот тип людей и цену их гостеприимства. Перед тем как воткнуть в человека нож и провернуть его на сто восемьдесят градусов, они становятся особенно вежливыми и даже ласковыми. Пожав плечами, Александр взял стакан, без паузы медленно выпил до дна, а затем затолкал половину соленого огурца в рот. При этом он ни разу не поморщился.

– Молодец, – равнодушно похвалил Хафиз и кивнул на провожатого: – Серый покажет, где ты будешь спать. Через три часа пойдешь на работу. Он отведет тебя. Это возьмешь с собой. – Хафиз достал из сейфа запечатанную бутылку водки и протянул Фаберу.

– Зачем? – удивился Александр.

– Там пригодится. Только уговор, Саня, не выдрючивайся. У нас закон простой. И убегать не надо. Серый, отведи.

– Это что, весь разговор? – пьянея, спросил Фабер.

– А ты хочешь по душам поговорить? – рассмеялся Хафиз. – Потом, Саня, в следующий раз. У меня дела.

Он поднялся и вышел из кабинета. Серый похлопал Александра по плечу.

– Пойдем, ковбой.

– Я что, похож на ковбоя? – удивился Фабер. Он давно сменил джинсы и ковбойку на нормальную одежду. И кличка, которую ему дали в первые дни в ресторане, не очень вязалась с его внешним видом.

– Как прозвали, так и будут звать, – сказал Серый.

«Да, генерал с Буруновым немного недооценили Фельдшера, – следуя за провожатым, подумал Александр. – Они знают о каждом моем шаге с самого приезда. И вся эта система безопасности создана только для того, чтобы не подпустить к Фельдшеру чужого. Целый батальон профессионалов, которые нигде этому не учились. Вот только глаза. Глаза солдата, который убивает врага, убийцы – это в прямом смысле небо и земля. Как они не похожи на глаза моих ребят! Хорошо, что с первого дня я не стал изображать из себя Шерлока Холмса. Наверное, поэтому и жив еще».

– Твоя комната, – сухо проговорил Серый и распахнул дверь в бетонный пенал. – Через три часа я за тобой приду.

Глава седьмая

Через три часа, с бутылкой водки в кармане старенькой спецовки, Фабер снова шел по бетонному тоннелю и в душе ругал себя за то, что обратился за помощью к Сокольскому. От выпитого накануне болела голова, хотелось спать, а перспективы рисовались самые мрачные. По собственной глупости он потерял возможность свободно передвигаться по городу, держать в поле зрения крота, и побег ничего не мог решить. Он лишь поставил бы под удар всю операцию. Почетная роль внедренного агента, крота-2, его не устраивала. Попытка завоевать доверие заняла бы несколько месяцев, да и то при сомнительном результате. Ловить Фельдшера, будучи рабом Сокольского, казалось ему бессмысленным. Значит, надо было либо навсегда исчезать, либо переходить на нелегальное положение, хотя при такой разветвленной сети информаторов натурализоваться в городе было нереально. Единственное, что Александр выяснил, – это угол территории Фельдшера, которую, впрочем, тот мог часто менять, переезжая с места на место. «Получить такую зацепку и не иметь возможности ею воспользоваться – непростительная ошибка, – сокрушался Фабер. – Убить меня за это мало».

Они с Серым спустились на уровень ниже, затем еще ниже и еще, пока не вошли через маленькую дверь в недостроенное метро. Здесь не было даже того тусклого света, который сопровождал их в коллекторе, и провожатый достал фонарик. Он посветил по сторонам. Луч выхватил из темноты мрачные своды тоннеля, скользнул вниз и уткнулся в шпалы. Чуть правее на ржавых рельсах стояла допотопная железнодорожная тележка на ручной тяге. Серый занял место на сиденье пассажира, а Александру предложил немного размяться.

– Хороший тренажер, – осветив высокие своды метро, сказал он. – Особенно по утрам, с похмелья. В спортзал ходить не надо. – В ответ Фабер лишь громко зевнул и взялся за рычаг.

Физическая работа взбодрила Александра, он почувствовал себя лучше и далее пожалел, когда Серый посветил фонариком вперед и погасил его. Фабер завидел едва заметную полоску света, который пробивался из-под двери, и провожатый пояснил, что они приехали.

Слезая с тележки, Александр вспомнил слова Клима, что магазин находится где-то в метро. Он уже ожидал увидеть нечто вроде рынка живым товаром, но действительность оказалась куда интереснее. Они проследовали по длинному коридору и очутились в большом низком зале с глухими стенами. Напротив двери висел огромный красочный плакат, на котором был изображен президент страны с двумя известными кинозвездами в обнимку. На губах троицы сияли счастливые улыбки со стоматологического рекламного проспекта. Внизу надпись гласила: «CLONdayk сделает вашу жизнь раем! Это ваш шанс стать Богом! И мы вам поможем им стать!»

В зале находились не менее двухсот клонов, не считая шести дюжих надсмотрщиков, которых, как выяснилось позже, звали «опекунами». Меньшая половина клонов – взрослые, большая – дети разных полов и возрастов. Все они были облачены в короткие белые хитоны из дешевой бязи. Клоны неумело и медленно ходили по кругу, а опекуны внимательно следили за тем, чтобы они не разбредались и правильно выполняли гимнастические упражнения. Лица у клонов были одинаково бессмысленные, иногда – испуганные. Они послушно перебирали ногами, поднимали и опускали руки и нередко с изумлением рассматривали свои конечности, будто не понимали, для чего они нужны. В длинной цепочке несчастных недочеловеков Фабер заметил несколько знакомых лиц: двух актрис с плаката, молодого, но очень успешного политика и юную дочь президента страны. Прототипами всех созданий являлись рафинированные красавицы и красавцы, все были прекрасно сложены, но зрелище почему-то напоминало прогулку в загробной тюрьме. Клоны были все же тенями реальных людей, хоть и телесными. От этой жуткой и одновременно завораживающей картины у Александра по телу побежали мурашки. Он невольно остановился и спросил у Серого:

– Это магазин?

– Интернат, – ответил провожатый и на вопросительный взгляд пояснил: – Эксклюзив готовят. Учат ходить, говорить. Это свеженькие. Ладно, пойдем, насмотришься еще.

Серый довел Фабера до следующей комнаты, где их встретил юнец с таким кротким выражением лица, что Александр озадаченно подумал: «Господи, ты-то как сюда попал?» Однако в определении характера он сильно ошибся. От юнца пахло дерьмом и водкой, он носил кличку Штын и вполне соответствовал своему имени.

– Будешь делать, что скажет Штын, – проговорил Серый и заторопился. – В шесть вечера я за тобой приеду. Смотри, не балуй.

Не поздоровавшись и не попрощавшись со Штыном, провожатый ушел. Тут-то и выяснилось, что кроткое выражение лица юноши предназначалось только для начальства. После ухода Серого он резко изменился. С презрительной нетрезвой ухмылкой Штын оглядел подчиненного с ног до головы и через губу приказал:

– Иди за мной. Сейчас я буду тебя учить.

Работа оказалась несложной, но предельно неприятной. Фабер должен был выносить бачки – сорокалитровые армейские термосы с дерьмом и мочой клонов. За сутки их набиралось около двадцати штук. Бачки грузились на железнодорожную тележку и по боковой ветке вывозились в канализационный коллектор. Там их надо было опорожнить, а потом сполоснуть водой из той же канализации. Руководил процессом Штын. Он занимал эту высокую должность больше двух лет, и она закрепилась за ним вместе с кличкой, о чем он сразу и предупредил Александра.

Вначале Фабер подумал, что Штын с первого взгляда невзлюбил его. Юнец обращался к нему с нескрываемой враждебностью. Но вскоре Александр понял, что этот, в сущности, забитый парень боится и ненавидит весь мир.

В его тщедушном, провонявшем дерьмом теле жил затаившийся зверь, который отчаянно рвался на свободу и не имел возможности проявить себя во всем своем людоедском великолепии. Естественно, неудовлетворенные амбиции выплескивались на всех, кто попадал к нему в зависимость, и даже на бессловесных клонов. Фабер не раз замечал, как в тайне от опекунов Штын пинал их ногами и злобно шипел ругательства.

С первого дня Александр усвоил, что бесполезно пытаться найти с юнцом общий язык и ни в коем случае нельзя позволять ему садиться на шею. Беспрекословно слушаясь, Фабер тем не менее дал ясно понять начальнику, что кроме бачков с дерьмом ему терять нечего. Когда Штын обозвал его уродом, Александр рассмейся и спокойно сказал:

– А у нас в семье все уроды. Дядька сидит за убийство, какого-то хмыря в говне утопил. Меня тоже разыскивают за убийство. А то бы я сидел на этой помойке? Скрываюсь.

После такого «изящного» предупреждения Штын принял предложенную дистанцию и правила игры.

За три дня Фабер полностью изучил работу интерната и познакомился со всеми опекунами. В отличие от Штына, они были вполне коммуникабельными ребятами. Похоже, по этому принципу их и отбирали – для обучения клонов требовалось усердие и беззлобный нрав.

Александр видел, как привезли новую партию клонов. Половина из них были негритянки и азиатки. Фабер даже помогал разгружать вагончик и переносить новорожденных клонов в казарму на нары. Здесь они начинали обучение: впервые вставали на ноги, пробовали есть, испражняться в бачки, в общем, пользоваться телом.

За все это время Александр ни разу не встречался с Хафизом. Тот был занят рестораном и борделем. И только на четвертый день вечером Серый позволил новичку подняться в ресторан. При этом он предупредил, что еда – за счет заведения, а стоимость выпивки вычтут из зарплаты. Ежедневная бутылка водки, которую выдавали на работу, в счет не шла. Она полагалась за вредность и для притупления обоняния.

Перед рестораном Фабер больше часа простоял в тесной душевой кабинке. Он три раза вымыл голову, долго терся мочалкой, потом вылил на себя полфлакона дешевого одеколона, и все равно запах дерьма ощущался так, будто он только что выбрался из выгребной ямы.

Ресторан оказался большим и каким-то вызывающе провинциальным. Все здесь говорило о полном безвкусии хозяев и предельной демократичности нравов. Зал походил на солдатскую столовую, украшенную по случаю Нового года мишурой и фонариками. И свечи на столах, по-видимому, обязательные в Медведках, не делали его уютнее, зато давали юнцам возможность творить в темных углах все, что им вздумается, – стоило только задуть свечу. К грохоту, под который здесь ели, пили и танцевали, добавлявшись истошные крики и визг. И только в непродолжительных паузах между отдельными фрагментами этого странного концерта можно было оценить децибельную нагрузку на барабанные перепонки. В наступившей тишине уши сразу закладывало, становилось больно и страшно, словно ты внезапно оглох.

Александр устроился у стойки бара, подальше от музыкантов. После четырех суток подземной жизни среди бачков с дерьмом ресторан казался ему верхом цивилизованности, хотя и раздражал грохот. Во время очередной паузы он заказал себе самое лучшее, что обнаружил в меню, и бутылку шампанского.

Когда Фабер расправился с бифштексом и жареной картошкой, кто-то легко похлопал его по плечу. Поворачиваясь, он мгновенно перебрал в уме всех, кто мог это сделать, и не угадал. Позади него стояла Мара. Она выглядела так же, как во время последней встречи, только в выражении лица у нее появилось что-то жалкое и просительное.

– Ты меня покормишь? – тихо спросила она. Александр не услышал ее слов, вопрос он понял по тубам и жестом предложил сесть на соседний табурет. Так же жестами он объяснил бармену, чтобы девушке подали то же, что и ему. Парень криво усмехнулся, из чего Фабер понял, что тот знает Мару, но заказ выполнил и даже поставил второй фужер.

Мара ела медленно, словно по принуждению, шампанское только пригубила и время от времени с загадочным видом поглядывала на Александра. Разговаривать из-за шума было невозможно, но после того, как девушка расправилась с едой, она придвинулась вплотную к Фаберу и сказала в самое ухо:

– Спасибо. Спас от голодной смерти. – Несмотря на иронию, Александр в ответ кивнул и рассеянно оглядел зал. – Если у тебя есть деньги, пойдем в кабинет, – неожиданно предложила Мара. – Там не так шумно, можно закрыть дверь и поболтать.

– Здесь есть кабинеты? – перекрикивая музыку, удивленно заорал Фабер.

– А где их нет? – крикнула ему Мара. – Здесь и курильня есть. Хочешь?

– Нет, не балуюсь, – ответил Александр и сразу понял, что сгоряча сморозил глупость.

– А спрашивал зеленку, – напомнила девушка.

– Хотел попробовать, – нашелся Фабер. – Попробовал. Больше не хочу. Не мой кайф.

Во время наступившей паузы он подозвал официанта и попросил отвести в «отдельный нумер». Официант понимающе кивнул.

Если до ужина ресторан вернул Александра к жизни, то кабинет сильно разочаровал. Пустая, тесная коробка без окон, со столом, четырьмя стульями и дешевым эстампом на серой стене. Правда, здесь действительно можно было отдохнуть от грохота, и сытый Фабер наконец почувствовал себя в относительном комфорте. Он заказал еще бутылку шампанского, кофе и сладости и развалился на стуле.

– Ты что, пьешь одеколон и закусываешь говном? – откровенно разглядывая Александра, усмехнулась Мара. Фабер оценил ее прямоту, прикинул, как поострее ответить, но решил не соревноваться в остроумии и просто сказал:

– Работа такая. Вляпался в одно неприятное дельце. Теперь вот приходится расхлебывать.

– Ты не расстраивайся, – серьезно проговорила девушка. – Работа, она и есть работа. Это лучше, чем чеки продавать.

– Не знаю, не пробовал, – ответил Александр и разлил вино по бокалам.

– Помнишь, ты говорил, что видел моего клона? – вспомнила Мара и спокойно поинтересовалась: – Ты ее трахнул?

Рука Фабера застыла в воздухе, он изобразил на лице растерянность и ответил честно:

– Нет. Клянусь, нет. Она была какая-то...

– Зря, – не дала ему договорить Мара. – Я хотела спросить, понравилась я тебе в постели или нет?

Александр выдержал паузу, потом опустил взгляд, подумал, что именно так должен выглядеть смущенный лох, и, чуть заикаясь, ответил:

– Можно попробовать и так, без клона. Понравится – я тебе честно скажу.

– У тебя лицо глупее, чем слова, которые ты говоришь, – грустно улыбнулась девушка.

– Да-а? – искренне удивился Фабер. – Я такое уже слышал, только наоборот. Ты знаешь Владимира Сергеевича? Это он так говорит.

– Нет, не знаю, – глядя ему в глаза, чеканно проговорила Мара, но, подумав, поправилась: – А кто его не знает?

– Он что, популярный певец, по вечерам поет в киноконцертном зале? – пошутил Александр и, пошлифовав перстень о брюки, полюбовался им.

– Владимир Сергеевич – очень деловой человек, – как-то разом сникнув, ответила девушка. – И очень страшный.

Фаберу ужасно хотелось подробнее расспросить Мару о Сокольском. Его интересовали мелочи, те самые, из которых складывается человеческая жизнь. Какие-то особенности, привычки, тончайшие наблюдения, из тех, что замечают только женщины и профессиональные разведчики. Он лишь подумал, как бы похитрее развить разговор о кроте, но тут Мара поставила фужер и с горечью сказала:

– Я ведь разговаривала со своим эксклюзивным клоном. Она как ребенок. Ей уже два года. Клоны столько не живут. Она многое понимает. Знаешь, у нее было такое несчастное лицо... Там совсем не было страха, одна боль. Она мне сказала: «Ляля, спаси меня. Помоги мне. Я отдам тебе свое платье». Это единственное, что у нее есть. Хозяин лупит ее, как собаку. Скорее всего, скоро забьет насмерть и выбросит.

– Да, жалко, – посочувствовал Александр.

– Почему люди такие? – тихо, с надрывом произнесла девушка. – Откуда взялось столько больных: людоедов, насильников, извращенцев? Они трахают клонов маленьких детей, а потом жарят их, как поросят, и подают на стол к водке. Что происходит, Саня? Кто мы такие?

– Люди, – спокойно ответил Фабер, но Мара, казалось, не слышала его. Она токовала.

– В последнее время я часто жалею, что сама не клон. Что все вижу и все понимаю. Но это же невозможно ни понять, ни объяснить, Саня!

– Почему? Можно. У меня друга убили, – сказал Александр, не вдаваясь в подробности, кем был его друг. – Они сбили его машиной, а потом долго катались по нему. На следующий день их нашли. Они сказали, что было скучно. Чего же здесь непонятного? Скучно. Мне тоже было очень плохо. Потом привык. Человек ко всему привыкает.

Девушка кивала, но, похоже, думала о своем. Торопливо допив вино, она нервно закурила, выпустила дым и спросила:

– Ты знаешь, чем отличается взрослый человек от ребенка?

– Знаю, – пожал плечами Фабер.

– Ничего ты не знаешь. Ребенок думает, что мир конечен: комната, квартира, двор, улица, а дальше ничего. Он только отдаленно ощущает бесконечность мира. А взрослый знает, что мир бесконечен, но ощущает его конечность.

– Ну, ты и загнула, – усмехнулся Александр. – А в чем разница-то?

– В ощущениях, – разочарованно ответила Мара и ткнула недокуренную сигарету в пепельницу.

– Ты умная девчонка, – медленно проговорил Фабер и поморщился. Ему вдруг стала неприятна роль провинциального дурачка, захотелось поговорить с Марой о жизни, может быть, утешить или чем-то помочь. – Зачем тебе наркота? Взяла бы и уехала, начала все с самого начала.

– А ты помоги мне, – встрепенулась девушка. – У тебя есть деньги. Давай убежим вместе. Я тебе буду благодарна по гроб жизни.

– Нет у меня денег, – буркнул Александр и пояснил: – Счет заблокировали. Я продал машину, через полчаса ее взорвали, менты думают, что это я. А я ни сном, ни духом.

Душераздирающий монолог Мары сильно зацепил его. Сохраняя внешнее спокойствие, Фабер заметался и мысленно пообещал себе после операции вернуться в Медведки – замолвить за нее словечко, увезти, попытаться как-то изменить ее жизнь. Но сейчас он не мог позволить себе ни единого намека на свои возможности. Единственное, что пришло ему в голову, – он достал ключ-карту от квартиры и положил перед Марой.

– Живи у меня, – наклонившись к столу, предложил Александр. – Это лучше, чем на стадионе со всякой шушерой. Я там все равно не появляюсь. Меня ищет милиция, твой дружок Хабар и хозяин «Звезды Востока». А тебя не тронут.

Девушка взяла ключ, сунула в кармашек куртки и налила себе шампанского. Она не промолвила ни слова, и Фабер попросил:

– Только не приводи туда наркоманов. Квартира не моя, дядькина.

– Ладно, – пообещала Мара и вдруг заторопилась. – Я пойду, Саня. У меня еще дела. Не бойся, я там буду жить одна. А наркотики я брошу, когда будет ради чего.

Встреча с девушкой оставила тяжелый осадок. Впервые в жизни Александру захотелось напиться до свинского состояния, но он взял себя в руки. В четыре утра надо было отправляться на работу, а с похмелья она стала бы непереносимой.

Выпив еще фужер вина, Фабер расплатился и отправился спать. В коридоре он неожиданно увидел Хафиза и бросился к нему как к родному.

– Хафиз! – призвав на помощь весь свой актерский талант, взмолился он. – Подожди, давай поговорим.

– Я тороплюсь, Саня, – не останавливаясь, ответил начальник. – Заходи ночью... часа в два.

– Я быстро, – семеня за ним, торопливо проговорил Александр. – Я хочу спросить... Хафиз, я так и буду всю жизнь убирать говно?

– Пока да, – ответил тот. – Я тоже убирал. И Серый убирал. Они едят, значит, им надо срать. Надо?

– Надо, – печально согласился Фабер с очевидной истиной. – Только я искал другую работу.

– Другой у меня нет, – отрезал Хафиз и вошел в свой кабинет. Александр без приглашения проследовал за ним и остановился посреди комнаты.

– Может, я тогда лучше сдамся ментам, а? – как бы советуясь, спросил он. – Разберутся, отпустят.

– Не отпустят, Саня, – в упор глядя на него холодными титановыми глазами, уверенно ответил Хафиз. – На тебя уже все собрано. Ты в розыске. Минимум пятнашку получишь. А здесь месяц потаскаешь говно – повысим. На, выпей. – Начальник налил стакан водки и поставил на край стола. Фабер обреченно взялся за стакан.

– Назначите старшим говноедом? – вздохнул он, но начальник пропустил реплику мимо ушей.

– Ты парень неплохой, не выдрючиваешься. Потерпи.

– Ладно, – вздохнул Александр и поднес стакан ко рту. – Ух, как я провонял! Представляешь, закусываю огурцом, а кажется, что говном.

Хафиз от души расхохотался, с искренней симпатией похлопал Фабера по плечу и – это прозвучало неожиданно в его устах – философски заметил:

– Говно – не самое страшное в этой жизни, Саня. От него можно отмыться.

– Пробовал, очень трудно, – тихо проговорил Александр, и Хафиз еще раз рассмеялся.

– Ладно, я подумаю, – пообещал он.

С преданным уважением посмотрев на своего начальника, Фабер выдохнул и залпом выпил водку.

Глава восьмая

Хафиз сдержал свое слово. Уже вечером следующего дня Серый объявил, что отныне рабочий день Александра будет начинаться не в четыре утра, а в шесть и заканчиваться в двенадцать пополудни: это означало повышение в должности. Александр поинтересовался, что ему придется делать, но Серый уклонился от прямого ответа. «Не бойся, работа непыльная», – бросил он и удалился, оставив Фабера гадать, кто на иерархической лестнице фирмы «CLONdayk» стоит после золотаря.

Александр пораньше лег спать, но долго не мог уснуть. Ему необходимо было определиться, что делать дальше. Его никто не охранял, путь в Москву был свободен. Тем не менее Фабер решил отложить унизительный побег. Было любопытно, что на этот раз ему преподнесет судьба.

Интуитивно Александр чувствовал, что ответ на главные вопросы может дать только Сокольский. Для этого надо было выманить его из напичканной жучками квартиры, заманить в безлюдное место и до того, как его хватятся, заставить выложить все, что он знает. Задача была не из легких. Одежда крота наверняка была снабжена маячками и подслушкой, но Фабер не отчаивался – ему приходилось выкрадывать персон и посерьезнее. Прежде чем провалиться в короткий глубокий сон, он вспомнил о предстоящей работе и попытался успокоить себя, что хуже говна ничего не бывает. И в который раз ошибся.

Утром Александр ненадолго задержался у зеркала. Щетина росла быстро, как на дрожжах, уже через неделю могла сойти за бороду. Фабер поскреб ее ногтями, прикинул, стоит ли обзаводиться подобной маскировкой, но Серый не дал ему подумать. Он вручил Александру неизменную бутылку водки и бодро прикрикнул:

– Хватит любоваться. Иди за мной.

– Ты же говорил, работа непыльная, – запихивая водку в карман, удивленно проговорил Фабер. – Зачем тогда водка?

– Не пыльная, но очень ответственная, – чему-то радуясь, произнес Серый. – Бери, бери, пригодится.

Больше Александр ни о чем не спрашивал.

После недолгой езды на дрезине, провожатый привел Фабера в просторную котельную, которая находилась глубоко под землей, едва ли не ниже метро. Он сдал новичка старшему истопнику по имени Гарик и, пообещав вернуться за ним в полдень, немедленно уехал. При виде двух больших кремационных печей у Александра от нехорошего предчувствия похолодело в груди. Догадку его подтвердило то, что на противоположной стене в двух метрах от пола находилась дверь. Вниз от нее к дверцам печей спускался широкий жестяной лоток, по которому, очевидно, и сбрасывали то, что предназначалось для сжигания.

Фабер не смог скрыть напряжения, и напарник легко прочитал испуг на его лице. Сорокалетний мужик с глумливой физиономией весело подмигнул ему и спросил:

– Что, сдрейфил? Ничего, привыкнешь. Снимай рубаху, жарко будет. Надевай вон тот фартук и перчатки. Сейчас начнется. – Он подкрутил газовый вентиль, открыл одну из печей, и оттуда на Александра дохнуло пустынным фиолетовым жаром. Почти сразу после этого в дверь над лотком постучали. Гарик резво подбежал, длинным шестом откинул крюк и закричал: – Открывай, клоновозы, мать вашу!

Первые два часа показались Фаберу нескончаемым кошмаром. И лишь когда он догадался опорожнить полбутылки водки, немного полегало. От водки и жары Александр быстро опьянел, ужас несколько поблек, и его движения приобрели ту же механистичность, с которой так ловко орудовал его напарник. А мертвые тела клонов все везли и везли. Фабер уже не верил, что нескончаемый ноток окоченевших и совсем свежих бледно-серых мертвяков когда-нибудь закончится. Он смотрел на пустые человеческие оболочки, от которых не отлетала душа, и думал, что мертвые клоны больше похожи на трупы людей, чем живые клоны на свои живые прототипы. Эти творения человеческой гордыни и жадности, живые сексуальные тренажеры появились на свет без любви и были забиты, как скот. Некоторых изуродовали до неузнаваемости, попадались обескровленные трупы и отдельные части тела. Александр молча забрасывал их в топку, закрывал дверцу и тупо слушал, как внутри гудит адский огонь. Иногда он погружался глубоко в себя и ему начинало казаться, что этого безумного, страшного мира на самом деле не существует, а есть лишь разнузданная больная фантазия, которую взбесившийся вселенский разум проецирует на его пьяное сознание. Что неохватная, непознаваемая сущность просто развлекается, сочиняет то, чего с точки зрения здравого смысла не должно быть. Подобные спасительные мысли отчасти мирили его с чудовищной реальностью, и Фабер даже ответил на очередную реплику Гарика, который уже отчаялся разговорить своего молчаливого напарника.

– Сволочи, ничего не боятся! – в очередной раз громко возмутился старший, когда ему попался особенно обезображенный труп. – Что хотят, то и делают, а потом бросают прямо на улице. Куда милиция смотрит?

– Туда же, куда и ты, – развязно ответил Александр и отхлебнул глоток водки. – Ты же здесь работаешь.

– Я – другое дело. Я на хлеб зарабатываю, – возразил Гарик.

– Вот и они на хлеб.

– Ну эти ладно, менты всегда были такими, – продолжал напарник. – А те, на кого мы пашем, они такие бабки гребут, уроды, а я здесь за гроши истопником-могильщиком пропадаю. Удавил бы гадов!

– Иди в менты, – рассмеялся Фабер.

– Мне в менты нельзя. У меня с ними нелюбовь вышла. А если и возьмут, то домой уже не ворочусь. За мной двое жмуриков числятся. Сами нарвались, а я виноват. – Гарик ухватил за руку очередного клона – красивую девушку с большой грудью, и та несколько раз дернула ногой. – Вот сволочи! – выругался он и отбросил ее руку. – Такую красавицу загубили! Заплатить такие большие бабки и бросить в печку! Ну, уроды! Да ей же цены нет!

– Она живая! – невольно воскликнул Александр.

После такого естественного человечного негодования старшего ответ его прозвучал довольно странно:

– Ну и что? В больницу ее, что ли, отправлять? – Гарик облизал пересохшие губы, грубовато погладил грудь девушки и мельком, исподлобья глянул на новичка. – Ничего, там кончится. – Не скрывая досады, он затолкал клона в печь и закрыл дверцу.

– Да, девки красивые, – подтвердил Фабер, чтобы скрыть свое отношение к увиденному. Ему не хотелось думать, что его напарник – некрофил и, работая в одиночку, частенько пользуется случаем. Скорее, это был озабоченный придурок, надолго запечатанный в крематории. К тому же истопник оказался плохим лицедеем и провокатором: в какой-то момент Александр раскусил его, почувствовал фальшь в словах и интонациях. Тот явно провоцировал новичка на откровенный разговор. И скоро у Фабера не осталось сомнений, что его примитивно проверяют. «Неужели они не могли найти актера получше? – в процессе работы размышлял он. – Хотя есть ли у них из кого выбирать? Но если меня все еще подозревают, они должны понимать, что оттуда дурачка не пошлют, а профессионал быстро распознает провокатора. А может, им этого и нужно, чтобы я раскусил его? Зачем? Посмотреть, заложу ненадежного болтуна или нет? Настучу – значит, дурак, выслуживаюсь... или агент, пытаюсь завоевать доверие. Не настучу – разгадал ход их мысли, все равно агент. Черт его знает... А если они вообще проверяют, стукач или нет? Заложит напарника, может сдать и спецслужбам».

– Шабаш, перерыв на обед, – сказал Гарик и сбросил перчатки. – Пошло на убыль. Скоро конец. Эти догорят, забросим последних.

Усаживаясь за грязный металлический стол с водкой и вчерашней закуской из ресторана, Александр решил пропускать мимо ушей назойливую болтовню напарника и продолжать игру в хорошего глуповатого парня. За обедом он думал о разной ерунде, при этом смотрел истопнику в рот, иногда невпопад смеялся и поддакивал. Он так преуспел в игре, что к концу рабочего дня Гарик считал его идиотом. В последующие дни истопник не требовал от новичка соучастия в разговоре, а больше подтрунивал над ним или откровенно издевался.

Три дня подряд Фабер посылал себе на квартиру сообщения для Мары, но она ни разу не объявилась. Девушка либо не появлялась там, либо по какой-то непонятной причине не желала отвечать. А на четвертый день Александру посчастливилось застать Хафиза в его кабинете. Начальник встретил Фабера с той же лучезарной улыбкой убийцы.

– Опять недоволен? – зловеще поинтересовался он.

– Нет, все отлично, – поспешил успокоить его Александр и, следуя железной логике Хафиза, без тени иронии добавил: – Если они умирают, значит, их надо хоронить.

Начальник удивленно и очень внимательно посмотрел на Фабера, достал бутылку водки, налил в стакан на два пальца и снова оскалился в улыбке.

– Ты мне нравишься все больше и больше, Саня. Все понимаешь. Далеко пойдешь.

– Постараюсь, – кротко улыбнулся в ответ Александр.

– Как напарник? – спросил Хафиз.

– Нормально, – отведя взгляд, ответил Фабер и принялся шлифовать перстень о брюки.

– Он придурковатый. Не обращай внимания. Про тебя такого наговорил, прямо хоть в расход пускай.

«Ну да, там у вас подслушка с подглядкой по всем углам. И провоцируете глупо, и пугаете по-уличному», – внутренне усмехнулся Александр, но страх на лице все же изобразил.

– Что я... я работал...

– Ты не бойся, это я так. А ты что о нем скажешь? – спросил Хафиз, шаря по столу глазами. – Ты пей, пей. Правда, закусить нечем.

– Не знаю, – пожал плечами Фабер и взял стакан. – Озабоченный, что еще скажешь? Хафиз, можно я съезжу в город?

– Зачем? Гуляй в ресторане, – мгновенно ответил начальник. будто ожидал этой просьбы.

– Хочу забрать вещи из дома. Провонял весь, переодеться не во что. И одну знакомую хочу навестить. Клянусь, о работе с ней ни слова.

– Нарвешься на ментов, Саня, – не снимая с лица улыбку, ответил Хафиз.

– Не узнают, – самодовольно сказал Александр и провел рукой по черной щетине. – Темные очки надену. Увижу ментов, за километр обойду.

Пауза длилась секунд тридцать. Похоже, начальник прокручивал в голове все возможные последствия своего самодеятельного либерализма. При этом он не сводил взгляда с Фабера и переставлял с места на место бутылку. Наконец он ответил:

– Ладно, иди. Только смотри, Саня, я не должен тебя отпускать. Попадешься – убью. Там достану.

– Заметано, – обрадовался Александр и, отставив мизинец, залпом выпил водку. Затем он демонстративно занюхал рукавом и по-деловому сказал: – А денег, Хафиз? У меня же ничего нет.

Начальник открыл ящик стола, покопался в нем и выдал Фаберу карточку на предъявителя. Александр высветил счет и разочарованно протянул:

– Это я столько заработал?

– А ты думал, три дня говно потаскал и стал миллионером?

– Я не только говно таскал, – промямлил Фабер.

– За это потом, когда закончишь, – сказал Хафиз.

– А когда... – начал было Александр, но начальник так посмотрел на него, что он решил не продолжать. – Все понял. Спасибо, Хафиз. Вечером буду как штык.

– В рестораны не заходи, – на прощание посоветовал начальник. – Они все на охране, камеры в любом углу достанут.

– А в нашем камер нет? – наивно поинтересовался Фабер.

– В вашем есть я, – ответил Хафиз и махнул рукой, показывая, что он устал от пустого разговора.

Александр выбрался через ресторан и, оказавшись на улице, впервые прочитал его название: «Эльдорадо». «Почему они так падки на эти эффектные словечки? – раздумывая, в какую сторону идти, подумал Фабер. – Назвали бы как-нибудь попроще, «Колыма», например. Или «Ломбард». Там тоже много золотишка». Попутно он заметил, как следом за ним из ресторана вышел молодой человек самой неприметной наружности. Он подошел к машине и сосредоточенно попинал ногой колесо. Затем рассеянно закурил. «Да, к периметру мне пока нельзя», – огорчился Александр и двинулся в сторону центра Медведок.

До своего дома Фабер добрался без приключений, и только когда вышел из автомобиля, подумал о камерах на балконе Сокольского. Единственный вывод, который можно было сделать, – Хафиз не боялся гнева крота или имел полномочия самому решать, отпускать работника или нет. Скорее всего, Сокольский уже знал об увольнительной ковбоя, и это было на руку Александру: его благодетели лишний раз убедятся, что он их не обманул и действительно приехал за вещами.

Специально для крота Фабер пригнул голову и быстрым шагом вошел в дом. После нескольких дней работы на фирму «CLONdayk» вонь родного подъезда уже не так раздражала. В лифте Александр вспомнил слова Хафиза о камерах в ресторанах и подумал, что их встреча с Марой в кабинете была подслушана и подсмотрена. Значит, они видели, как он отдал ей ключ-карту, и использовать перстень как отмычку ни в коем случае нельзя, иначе он сам себя загонит в ловушку.

Выйдя из лифта, Фабер бестолково потоптался у двери квартиры, а затем позвонил. Некоторое время никто не отвечал. Александр собрался было уходить, но тут дверь открылась. На пороге стоял детина с пушкой в руке, но не с «пчелкой», а со здоровой дурой тридцать восьмого калибра, на ствол которой был навинчен глушитель. Громила стволом повел внутрь квартиры, и Фанер понял, что его приглашают войти. На всякий случай он не стал интересоваться, кто его гость, а когда вошел в комнату, увидел еще одного, помельче, но такого неприятного вида.

– Я хотел забрать вещички, переодеться не во что, – прикидывая, что может его ожидать, испуганно пояснил Александр и с облегчением подумал: «Да, открыл бы перстнем, сразу пуля в лоб. У лохов таких перстеньков не бывает. И даже случайно не может появиться. А где же Мара, несчастная девчонка?»

– Собирай свое барахло, – разрешил громила. Он отошел в глубь комнаты, и Фабер принялся складывать в сумку одежду, которая была разбросана по полу, очевидно, во время обыска. Сборы происходили при полном молчании сторон. Александр торопился, показывая гостям, что не желает мешать им отдыхать в его квартире. Но тут черная пластина компьютера засветилась голубоватым светом, и Фабер услышал голос Сокольского: «Саня, зайди ко мне. Ребята, вы свободны».

– Ага! – со вздохом облегчения Александр кивнул экрану, и тот погас.

Фабер остался один. Было ясно, что квартиру уже напичкали аппаратурой, и некоторое время специально для наблюдателей он изображал «отходняк» после сильнейшего испуга.

Крот встретил Александра радушно. Он был слегка навеселе, в элегантном белом костюме, гладко выбрит и благоухал как парфюмерная фабрика. Сокольский дружески похлопал Фабера по спине и пошел не в гостиную, а дальше по коридору, в комнаты.

– Я справлялся о тебе, – не оборачиваясь, произнес Сокольский. – Знаешь, тобой все довольны. Это даже странно. Ты, Саня, умнее, чем выглядишь. Я это ценю. Правильно, никогда не стоит раскрывать всех козырей. Мне не нравятся парни, которые хотят сразу произвести хорошее впечатление. Они вываливают на тебя все, что у них есть и чего нет, а потом оказываются пустышками. А ты перспективный. – Крот остановился перед входом в спальню, где за прозрачным розовым пологом угадывались очертания двух обнаженных девушек. – И кто знает, может, из тебя что-то получится. Послезавтра я улетаю на месяц на Майорку, хочу отдохнуть. Благословенные моста. Накопишь денег, поезжай туда. А я три года не был в отпуске. Когда вернусь, поговорим серьезно. Ты же хотел торговать мясом? Только смотри, не повторяй ошибок своего дяди.

– Я так толком и не знаю, кого он убил и за что, – ответил Александр.

– Потом узнаешь. Кстати, о твоих родственниках. Привет тебе от тетки, – неприкрыто наблюдая за реакцией Фабера, сказал Сокольский.

– От тетки? – удивился Александр. – Вы видели ее?

– Не я, – уклонился от более подробного ответа крот. – Пойдем выпьем.

– Спасибо, Владимир Сергеевич, – поблагодарил Фабер, мысленно пытаясь совместить сказанное с радушным приемом. «Он совсем пропил мозги, – усаживаясь в предложенное кресло, подумал Александр. – Сам спецагент не знает, что ради поимки Фельдшера такими тетками могут заселить всю Тверь? Не может быть, что он так деградировал. Что-то здесь не так».

– Какая у вас квартира! – глядя через всю анфиладу, восхитился Фабер.

– Квартира – ерунда. Скоро у тебя будет такая же.

За пологом защебетали и зашевелились девушки. Александр повернул к ним голову. Одна из них выглянула, засмеялась и тут же нырнула обратно.

– Застеснялась, – залпом проглотив рюмку водки, рассмеялся Сокольский. – Узнаешь?

– Лариса! – завороженно промолвил Фабер и, не сводя глаз с розового покрова, последовал примеру хозяина.

– Купишь себе приличную квартирку, несколько эксклюзивных клонов. На настоящих женщин надо слишком много времени, а у делового человека его нет. Этих нужно только вовремя кормить и не обижать. И они будут любить тебя по гроб жизни. По свой гроб, разумеется. Они очень благодарные. Хочешь, возьми моих. Я собираюсь обновить... когда вернусь из отпуска. Птички, – крот, как иллюзионист, хлопнул в ладоши. – Ну-ка, покрасуйтесь перед гостем.

Девушки проявили завидное послушание и прыть. Они быстро соскочили с кровати и, подняв руки, стали кружиться и что-то шепеляво напевать.

– Эксклюзивные многое понимают и быстро учатся, – продолжал Сокольский. – Через пару лет становятся самостоятельными. Не как люди, конечно. Они вообще не как люди, не Божьи создания. – Крот выпил еще и поморщился. – Бог, скорее всего, и сам не ведает, зачем он сотворил человека по образу и подобию своему, – тихо проговорил он и закрыл глаза. – Это суждено выяснить человеку. Так же и человек не понимает, зачем он создал клона по образу и подобию своему, и это суждено узнать клону...

– Они как малые дети, – прервал Александр философствующего хозяина. – Что они могут узнать?

– Пока как дети. Десять тысяч лет назад, да что там десять... человек тоже был больше похож на зверя. Им всего несколько лет. Ну что, берешь моих? – со смехом спросил Сокольский.

– Куда? Я живу в какой-то кладовке под землей, – с обидой ответил Фабер.

– Они неприхотливые, – махнул крот рукой. – Отведешь в свою квартиру. Я поговорю с Хафизом, чтобы он разрешил тебе жить дома. Хафиз уважает меня, думаю, послушает.

– А новых можно? – берясь за стакан, спросил Александр.

– Брезгуешь? – снова рассмеялся Сокольский. – Можно, конечно. Птички, марш в кровать. – Он хлопнул в ладоши, и девушки мгновенно скрылись за розовой тканью.

Фабер успел только отпить глоток из стакана, как крот вдруг поднялся и с нетрезвой чопорностью произнес:

– Ну, не буду тебя больше задерживать. Как я уже говорил, вернусь, решим, что с тобой делать. Да, – вспомнил он и достал из кармана ключ-карту. – Это тебе. Я же тебя предупреждал, не связывайся с наркоманами.

– Я с ней и не связывался, – ответил Александр. – Нормальная девчонка. Только живет как бомжиха. Жалко. А где она?

– Не знаю и знать не хочу, – высокомерно ответил Сокольский. – Наверное, там же, где и все наркоманы, на стадионе. Еще раз говорю, гони ее от себя, она тебе не пара.

– Хорошо, – вяло пообещал Фабер и направился к выходу. Из квартиры крота он вышел крайне удрученным, хотя внешне это было незаметно.

Глава девятая

От Сокольского Александр отправился домой переодеться. Квартиру ему вернули, и это, скорее всего, означало, что ни милиция, ни Хабар его не тронут, хотя на словах крот преуменьшал свои возможности, прикидывался мелкой сошкой. Сейчас Фабер был на сто процентов уверен, что в фирме «CLONdayk» да и в самих Медведках Сокольский если и не второе лицо после Фельдшера, то достаточно влиятелен, чтобы договориться и с бандитами, и с органами. Правда, это не делало задачу Александра более легкой.

Фабер был близок к панике. Крот уезжал на месяц, а без него поиски теряли смысл. Все, что он успел увидеть, было лишь отдельными узлами отлаженного механизма. Можно было накрыть все интернаты, магазины, крематорий и даже фабрику, которая, очевидно, находилась в периметре, – но это абсолютно ничего не давало. Нигде в этих местах Фельдшера не было и не могло быть. Только сейчас до Александра дошло, что хозяину фирмы «CLONdayk» не обязательно жить в Медведках. Он вполне мог обосноваться в центре Москвы, быть его соседом по дому, по утрам выпахивать собачку и вежливо раскланиваться с соседями. Мог позволить себе управлять фирмой из Южной Америки или с Мадагаскара. Но даже если предположить, что этот неглупый человек здесь, ясно было, он ни на шаг не подпускает к себе не только посторонних, но и самых близких соратников. Ему следовало опасаться всех, поскольку цена беспечности – жизнь. Работами руководили люди вроде Сокольского и Хафиза, тогда как сам Фельдшер был мозговым центром, пчелиной маткой, которую прятали и охраняли от дневного света всеми силами. «Надо брать крота до его отъезда и в считанные часы попытаться выжать из него все, что можно, – заходя в подъезд своего дома, решил Фабер. Но тут одна неприятная мыслишка окончательно испортила ему настроение. – А вдруг Сокольский никогда в глаза не видел Фельдшера? А что, если крот получает указания через компьютер и встречается только с такими же подручными хозяина, как и он сам, – рестораторами и владельцами борделей?»

Неожиданно у лифта Александр едва не столкнулся с Ларисой и ее матерью. Женщины испуганно отшатнулись от него, но на приветствие ответили, и Лариса осторожно поинтересовалась:

– Тебя уже отпустили?

– А меня и не забирали, я тетку навещал, – как можно бесшабашнее ответил Фабер. – Ошибочка вышла. Я продал машину, а кто-то нового хозяина грохнул. Вначале подумали на меня, потом разобрались. – Александр следил за реакцией Ларисы и гадал, знает ли она, с кем развлекается ее добрый приятель Владимир Сергеевич? И если нет, что будет, когда узнает? А заодно, можно ли этим как-то воспользоваться? Спрашивать об этом в лоб было нельзя. Представления о морали в Медведках имели свою специфику. Внешне добропорядочная Лариса запросто могла подрабатывать прототипом и рассказать Сокольскому, как на него настучал хороший парень Саня. Правда, то, как она отшатнулась от него, говорило в ее пользу.

– Как тут у нас, все спокойно? – чтобы разрядить обстановку, спросил Фабер.

– Какое тут спокойно, – ворчливо проговорила мать. – Третьего дня парня из нашего дома зарезали. В пьяной драке. Нового жильца из Новосибирска. Вчера похоронили. Понаедут сюда отовсюду и дерутся, и дерутся. Небось нажрался и сам ножичек достал.

– Мам, Саша тоже недавно приехал, – с укором напомнила Лариса.

– Вот я об этом и говорю. Только приехал, уже милиция ищет.

Женщины пошли к выходу, и Фабер вслед им спросил:

– Тех, кто за резал-то, нашли?

– Как же, найдут тут. В кустах пили, там и зарезали, – толкая дверь, ответила мать, а Лариса обернулась и помахала рукой.

«Зачем человеку пить в кустах, если у него есть квартира? – поднимаясь на свой этаж, размышлял Александр. – Если он смог купить квартиру, значит, у него были деньги и на местную забегаловку, кои здесь незаслуженно зовут ресторанами. Похоже, его убили люди Фельдшера, потому что мне поверили... или почти поверили. По их мнению, один из двух новоселов обязательно должен быть агентом. Какой-то бизнесмен из Новосибирска, явно бандит или жулик, более подозрителен, чем придурковатый племянник реального мокрушника, которого здесь все знают. Парень, наверное, так и не понял, за что его. – Фабер вышел из лифта и встал у дверей своей квартиры. – Да, мне в который раз повезло. Я от взрыва ушел, я от ножичка ушел... и вместо меня зарезали его. Дьявольщина, здесь даже везение замешано на крови».

Александр не стал задерживаться в квартире. Ему казалось, что из каждого угла за ним следит недремлющее око наблюдателя. Из-за этого Фабер не мог даже думать о своих проблемах. Он опасался, что озабоченность отразится на лице и может быть истолкована не в его пользу.

Переодевшись, Александр запихнул грязную одежду в сумку, обвел пустым взглядом жилище. Повесив сумку на плечо, он кивнул портрету «дяди» и покинул квартиру. До возвращения в «Эльдорадо» оставалось еще много времени. Этот плебейский ресторан с гаражным интерьером и вечно нетрезвыми лабухами наводил на него смертельную тоску, от которой имелось только одно спасение – напиться, но именно этого Фаберу сейчас нельзя было делать, да и не хотелось. Надо было придумывать, где провести вечер, чтобы не встретиться с милицией и хорошенько обдумать план дальнейших действий. Выбор был на удивление узким, и после долгих бесплодных раздумий Александр решил попытаться отыскать Мару, несчастную умную девушку, с которой так несправедливо обошлась судьба.

Фабер остановил старый грузовичок и попросил отвезти его к стадиону. Он знал, что рисковал расположением Сокольского, но внешне в его действиях не было ничего, кроме обыкновенной мужской увлеченности. Пусть даже и наркоманкой.

По просьбе пассажира у стадиона водитель грузовика съехал на обочину, и Александр из кабины шагнул прямо в густые кусты. Когда машина уехала, он немного подождал, не появится ли кто-нибудь из его охранителей-топтунов. Но автомобили, не останавливаясь, пролетали мимо, и Фабер вышел на тропинку. Было около двух часов пополудни, в траве стрекотали кузнечики и гудели шмели. Нагретый стоячий воздух иногда возмущали легкие, короткие порывы ветра. В такие моменты можно было почувствовать, какой воздух горячий и плотный, и это необыкновенно нравилось Александру. Он вспомнил детство, разомлевшую от полуденного зноя, словно вымершую деревню на берегу моря, где они снимали дачу, и горячо любимых родителей. Воспоминания об отце с матерью всегда навевали на него легкую грусть, и он не удержался от вздоха.

При дневном свете Фабер мгновенно нашел проход на стадион. Здесь за стенами громадных языческих руин было совсем тихо. Горячий густой воздух лежал в чаше стадиона, как кисель. Александр обошел все места проживания обитателей стадиона – Мары нигде не было. Только на одной из стоянок он обнаружил двух татуированных до самых подбородков бомжей. Раздевшись по пояс, она спали на горячих камнях. Фабер бесцеремонно растолкал одного из них. Тот открыл глаза и остался лежать неподвижно, глядя даже не вперед, а внутрь себя. На вопрос, где Мара, он никак не отреагировал, и вскоре веки его сами собой медленно опустились. Но и без него ясно было, что обитатели поселения наркоманов сползались сюда только на ночевку, а сейчас промышляли в городе.

Александр собрался уходить. Он не успел выйти из-за нагромождения плит, как заметил двух милиционеров. Они стояли у входа, через который он сюда попал. Один в бинокль по кругу обводил взглядом стоянки. Не дожидаясь, когда стражи порядка его заметят, Фабер пролез в узкую щель под плитой и очутился в проходе между трибунами. «Случайно такое не бывает, – отряхивая колени, усмехнулся он. – Они точно пришли за мной. Уже сегодня Сокольскому будет известно, что я снова был на стадионе. Так он отмазал меня от милиции или нет? А может, он специально держит меня в страхе, чтобы поменьше вылезал на поверхность? Ничего, осталось недолго. Завтра ночью я с тобой разберусь».

Александр уже хотел выйти с противоположной от дороги стороны, когда услышал тихие голоса: «Ты его видел?» – «Нет, но он здесь. Водила врать не будет».

Перебежав холл, где, очевидно, должен был располагаться гардероб, Фабер увидел лестницу, ведущую вниз, в служебные помещения. Он сбежал вовремя: едва спустился, как с поверхности до него донеслись быстрые цокающие шаги, а затем такие же и с другой стороны. Еще несколько секунд, и его взяли бы в кольцо. Отбиваться от милиции не имело смысла: их много, они были вооружены и, кто знает, могли иметь поручение убрать непослушного ковбоя. А стадион – самое удобное место для ликвидации человека.

Фабер на цыпочках удалился от лестницы, достал из сумки фонарь и быстро пошел вдоль внешней стены. Позади него послышался шум, он прибавил шагу и вскоре высветил лучом еще один спуск вниз.

На вход в коллектор Александр наткнулся случайно. Из щели между рамой и крышкой люка торчала ветка. Фабер внимательно осмотрел пол. Возможно, этим входом пользовались наркоманы и, чтобы долго не искать в темноте, поставили вешку.

Александр спустился в узкий томный тоннель и закрыл за собой крышку. Это был кабельный коллектор. По нему можно было идти, только пригнув голову. Пару раз Фаберу попадались в стене дверцы, за которыми находились пустые коморки с инструментами и обрезками кабеля. Наконец он разглядел в полу еще один люк и полез вниз. Он долго спускался по железным скобам и попал в верхнюю часть метро. Под самым потолком тоннеля вдоль стены тянулись металлические мостки, с которых отлично просматривалась вся шахта. «Здорово я провожу выходной, – злился на себя Александр. – Лучше бы устроился где-нибудь в скверике и позагорал. Больше никогда не полезу в коллектор. Будь он проклят со всеми своими магазинами и курильнями».

Мостки свернули направо, хотя сам тоннель уходил дальше по прямой. Через пару сотен метров Фабер увидел впереди глухую стену. Он едва не взорвался от негодования, но заметил на стене скобы, ведущие наверх. Александр посветил туда и увидел вертикальную шахту, уходившую к поверхности.

Когда Фабер, чертыхаясь, выбрался из люка, он оказался в широком тоннеле, по которому можно было запросто разъезжать на легковом автомобиле. Тоннель освещали несколько тусклых ламп, тем не менее оба его конца терялись во мраке. Только через пятнадцать минут Александр добрался до края. Тоннель заканчивался непрочными перилами из арматуры, за ними зияла пропасть. Фабер посветил вниз, но не успел ничего разглядеть. Позади открылась дверь, он обернулся и приготовился к самому худшему. Первой из двери вылетела девчонка, совсем юная, в каком-то слишком детском ситцевом платьице. Она вскрикнула, едва удержалась на ногах и тоненько заныла. Вслед за ней вывалился молодой человек с бритой головой. Он плохо держался на ногах и тихо, но очень злобно ругался. В полумраке парень не обратил внимания на постороннего. Он схватил девчонку за волосы и поволок к перилам. Девчонка почти не сопротивлялась. Она лишь по-щенячьи скулила и пыталась разжать пальцы на своих волосах.

Бритоголовый подтащил девушку к краю, повалил на перила, те угрожающе заскрипели. Александр остановил его в последний момент, когда тот собрался перебросить ноги девчонки через перила.

– Эй, друг, ты чего? – спросил Фабер и на всякий случай крепко ухватил парня за руку.

– Что? – наконец заметил его бритоголовый.

Даже при плохом освещении было видно, что у него совершенно черные глаза, которые выглядели как два пистолетных дула: парень обкурился донельзя, поэтому зрачки развело до размеров радужной оболочки.

– Зачем товар портить? – не придумав ничего лучшего, произнес Фабер.

– Товар? – туго соображая, повторил бритоголовый, пытаясь разглядеть, кто говорит. Так и не разобравшись со статусом собеседника, он предложил: – Хочешь, купи. Эс... Экс... клюзив. Свежак.

– Да мне не надо... – начал Александр, и тогда парень злобно перебил его:

– Не надо, вали отсюда! – Он снова хотел было перебросить притихшую девчонку через перила, но Фабер не позволил ему.

– Ладно. Сколько за нее хочешь? У меня не так много. – Он достал карточку на предъявителя со своей зарплатой.

– Давай, – бритоголовый хотел схватить ее, промахнулся, и Александр сунул карточку ему в ладонь. Не посмотрев на сумму, он толкнул девчонку Фаберу в объятья, при этом сам едва не загремел через перила, но чудом удержался. Александру ужасно захотелось помочь ему перелететь, но через дверь в любой момент могли выйти. Оттолкнувшись от перил, бритоголовый придал своему телу движение в сторону двери, после второй попытки добрался до нее и исчез.

Оставшись наедине с покупкой, Фабер понял, что благородный порыв, никак не допустимый в его положении, сыграл с ним злую шутку. Отпустить клона на свободу – значило обречь его на верную смерть. Взять с собой было некуда, да и незачем. Александр посмотрел на девушку. Он не знал, насколько она владеет речью, насколько понимает ее. Не представлял, что делать дальше. А девушка шмыгала носом и покорно дожидалась своей участи.

– На кой черт я тебя купил? – в сердцах произнес Фабер и перевесил сумку на другое плечо. – Ладно, пойдем, не стоять же здесь. Этот придурок может передумать. – Он легонько подтолкнул ее и почувствовал, как она дрожит всем телом. Стало быть, страх перед смертью властвовал и над ними, глупыми незаконнорожденными детьми бесчеловечного эксперимента. От этой мысли сердце у Александра дрогнуло от жалости, и он пристальней всмотрелся в ее лицо. Животный ужас не сумел скрыть удивительной красоты девушки. На вид ей было не больше восемнадцати. Косметика или что-то неуловимо разумное во взгляде делало ее похожей на обычную девушку. Если это и был клон, то в возрасте – от полутора лет до двух.

– Иди за мной и ничего не бойся, – членораздельно приказал Фабер.

Он двинулся в обратный путь, девушка послушно последовала за ним. Но метров через двести Александр вдруг остановился и скорее самому себе с досадой проговорил: – Зараза, опять в метро спускаться? – Тут Фабер впервые услышал ее голос, который прозвучал столь неожиданно, что он не сразу понял, кто к нему обратился.

– Здесь рядом дверь, – тихо произнесла девушка. – Меня туда водили.

– Что? – Обернувшись, Александр посмотрел на приобретение и только сейчас понял, что его так заинтересовало в ее глазах. У этого измученного перепуганного существа был абсолютно осмысленный человеческий взгляд, какой бывает только с появлением жизненного опыта. – Ты не клон?

– Нет, – ответила она. – Меня зовут Аня.

– А что же он... – смешавшись, начал Фабер и запнулся. Девушка оказалась на редкость сообразительной и ответила, прежде чем он сформулировал вопрос.

– Эксклюзивных клонов надо учить, воспитывать, а проститутки уже опытные, все знают. Поэтому они дешевле. Ты меня не будешь бить?

– Не буду, не буду, – отмахнулся Александр и спросил: – Ты проститутка?

– Нет! – почти выкрикнула Аня. – Они украли меня, хотели заставить работать проституткой, насиловали. Другие соглашаются, работают кем угодно... подставами, клопами... – Не выдержав, девушка снова разрыдалась. Волшебное превращение эксклюзивного клона в обыкновенную девчонку оказалось для Фабера полнейшей, ошеломляющей неожиданностью. Он растерянно пожал плечами и проговорил:

– Тихо, тихо, не шуми. Пойдем. Где, ты говоришь, дверь?

Аня вытерла нос подолом платьица, пальцем показала на вход в коллектор и кивнула на сумку.

– У тебя есть какая-нибудь одежда?

– Есть, – ответил Александр и принялся расстегивать сумку. Девушка в одно мгновение стащила с себя платье и осталась совершенно нагой, если не считать алюминиевого крестика на простой бечевке. Фабер кивнул на него и как можно равнодушнее поинтересовался:

– И что, помогает?

– Да, – немного красуясь, ответила Аня. Ее испуг прошел как-то уж очень быстро, что можно было списать на ее немалый и страшный опыт.

– Что-то не похоже, – усмехнулся Александр, а девушка швырнула платье на пол, встала на него и спокойно сказала:

– Вера не помогает от подонков, она дает силы выдержать. Дай что-нибудь надеть. Они вшили в платье какую-то нитку. Если я в нем останусь, они будут знать, где я. Это чтобы не убежала.

– Понятно, – ответил Фабер. Он окинул взглядом стройную, очень ладно скроенную фигуру девушки, с сомнением покачал головой и достал джинсы с рубашкой. Аня стала облачаться в его ковбойский наряд, а Александр стоял и лихорадочно вспоминал, что он успел при ней наговорить в коллекторе. Ничего, что могло бы его скомпрометировать перед хозяевами, не было, но он вдруг вспомнил утреннюю встречу в своей квартире и мысленно обозвал себя дураком. Ясно было, что вся одежда, которая в беспорядке валялась на полу, заряжена маячками и прослушкой. Это сильно меняло дело. Мысль отпустить девушку и таким образом записать себе в актив еще один добрый поступок, показалась преждевременной. Начальству было известно каждое его слово, каждый шаг, и следовало очень сильно подумать, что делать дальше. Возможно, именно сейчас кто-то из подручных Сокольского сидел за аппаратурой, слушал их разговор и хохотал над двумя наивными идиотами. Фабер еще раз внимательно вгляделся в Аню. Она торопливо застегивала пуговицы на сорочке и, казалось, забыла, что всего несколько минут назад была на краю гибели. «Уж не наживка ли эта красотка? – подумал Александр и не удержался от тяжелого вздоха: – Господи, как же хорошо было в отряде. Когда это кончится? И почему я не пошел на физмат, как хотела мама?»

Девушка потуже затянула на талии ремень и посмотрела на Фабера. Джинсы и рубашка были ей очень велики, тем не менее этот наряд ей шел больше, чем сиротское ситцевое платьице для начинающих проституток.

– Ты меня отпустишь? – пристально глядя ему в глаза, почти с уверенностью, что так и произойдет, спросила она.

– С чего бы это? – грубовато ответил Александр. – Я тебя купил. Отдал всю зарплату. Да еще и портки с рубахой.

Ответ спасителя настолько поразил Аню, что она едва удержалась на ногах. На лице у девушки отразились такая мука и ужас, что Фабер живо вообразил, сколько ей пришлось перенести и в какой ад он снова погрузил ее своим ответом. Александр был неплохим физиономистом, легко разгадывал фальшь и, глядя на Аню, уверенно решил про себя: «Не подстава. Так не умеют играть даже в «Школе современной пьесы».

Дальше они шли молча. Через пять минут Фабер со своим приобретением добрались до вертикальной шахты. Всего в нескольких метрах над головами голубел квадратик безоблачного летнего неба, который был накрыт ржавой сеткой. Прежде чем выбраться на поверхность, Александр остановился, легонько хлопнул Аню по плечу и весело произнес:

– Ты меня не бойся, я смирный. Сейчас пойдем поедим, а там видно будет.

Глава десятая

Фабер уже неплохо ориентировался в этой части города, и до «Эльдорадо» они добирались пешком. Дорога заняла не более пятнадцати минут. Все это время Александр думал о своей пленнице. Она не порывалась бежать – наверное, была научена горьким опытом. Не отвечала на вопросы, а лишь с обреченным видом шла рядом и иногда вытирала рукавом то один, то другой глаз.

Фаберу было жаль девчонку. Он не знал, что с ней делать, и этот вопрос словно заноза засел у него в мозгу, и, как он ни старался, правильного ответа не находил. Ее нельзя было даже подробнее расспросить, чтобы продумать, каким образом помочь. Подобный альтруизм его хозяева расценили бы как слабость или предательство. Глупо было именно сейчас, перед похищением крота, давать им повод для более тщательной слежки, а может, и для чего похуже – Александр до сих пор плохо представлял границы допустимой свободы, в пределах которых можно было самостоятельно принимать решения. Только перед «Эльдорадо» Фабер пришел к решению, что до завтрашнего вечера Аню надо укрыть в своей комнате, а перед окончательным уходом отпустить и, оказавшись на свободе, сообщить ее родственникам, где она находится.

Александр провел девушку через ресторан к себе. Он ожидал, что в тесной убогой коморке, где, кроме кровати и колченогого столика, ничего нет, она снова разрыдается. Наверняка ее насиловали в подобных подвальных комнатушках, больше похожих на камеры пыток. Но Аня спокойно прошла к кровати, села и уставилась в пол.

– Есть хочешь? – спросил Фабер.

После небольшой паузы, не поднимая головы, девушка закивала словно китайский болванчик. Закрыв дверь на ключ, Александр ушел в ресторан. Когда же он вернулся с двумя полными тарелками еды, вместо Ани в комнате сидел Серый. Он с непонятным любопытством глядел на своего подопечного, ухмылялся и на вопросительный взгляд Фабера проговорил:

– Ставь тарелки и пойдем к Хафизу. Твоя девка там.

Аня сидела в углу кабинета и, обхватив голову руками, раскачивалась на стуле. Это было похоже на проявление отчаяния, когда душевная усталость грозит вылиться в истерику. Александр даже испугался за нее – здесь никто не стал бы с ней церемониться, и ему пришлось бы мгновенно сделать выбор: спасти девушку и завалить операцию – или молча наблюдать, как ее забивают. В том, что Хафиз способен хладнокровно убить кого угодно, Фабер нисколько не сомневался.

Александр поздоровался с начальником, но тот не ответил на приветствие.

– Где ты ее взял? – спросил Хафиз и подошел к Ане.

– Купил, – слегка подчеркнув интонацией свое право покупать что и когда ему вздумается, ответил Фабер. – Какой-то козел продал. Сказал, эксклюзив. А что, нельзя?

– Можно, Саня, – ответил хозяин кабинета. Его глаза приобрели тот холодный титановый блеск, который заставлял отводить взгляд даже такого сильного, психически уравновешенного человека, как Александр. – Можешь что угодно покупать и кого угодно приводить – только к себе. А здесь служебное помещение. – Неожиданно Хафиз рывком поднял девушку на ноги, взял ее за подбородок и повернул к Фаберу. – Ты что, совсем лох, Саня? – понизив голос спросил он. – Не видишь, это паленка? Девка, а не клон. Да еще левая. Я ее знаю.

– Так он сказал... этот фраер...

– Кто тебе ее продал? – швырнув Аню на стул, спросил Хафиз и вернулся на свое место. Девушка ладонями закрыла лицо и тоненько заныла. – Где? Как он выглядел? – монотонно продолжал начальник.

– Я же говорю, какой-то в дым обдолбанный козел. Недалеко отсюда. Вывалился из курильни... Я от ментов убегал, забрался в коллектор. Да, там тоннель такой широкий, как улица.

– На стадионе был, – с преувеличенным сожалением произнес Хафиз.

– Был, – признался Александр и, словно нашкодивший школьник, опустил голову.

– Ты неплохой парень, Саня, – сверля его глазами, сказал хозяин кабинета. – Но я все равно не понимаю, чем ты так понравился Владимиру Сергеевичу.

– Сам не знаю, – пожал плечами Фабер.

– Знаешь, кто сидит в тюрьмах, Саня? Недоделанные. Которые даже на два хода вперед не могут просчитать игры, в которую играют, – цепляя на мочку переговорную клипсу, сказал Хафиз и раздраженно добавил: – Серый, убери ее отсюда, чтобы не скулила. Пока в подсобку.

«Насчет недоделанных ты прав, – переминаясь с ноги на ногу, мысленно ответил ему Александр. – Только в тюрьмах сидят разные, в том числе и те, которые могут просчитать и на три, и на пять, и даже на десять ходов вперед. Это им не помогает. Потому что для них главное в жизни – баня с водкой и проститутками. И ты, шахматист, может, и доделанный, но сядешь у меня как миленький и философствовать будешь за решеткой».

Серый увел Аню, а начальник связался с кем-то, очевидно, из курильни, откуда прибыла девушка.

– Кто из твоих сегодня продал паленку? – не обращаясь по имени, спросил Хафиз. – Она у меня. Или ты разберешься с этим обкуренным придурком, или я – с тобой. Даю тебе десять минут. Сделаешь – доложишь.

Фабер слушал суровый монолог начальника и думал, что все это похоже на спектакль – на этакий некротический фарс, в котором профессиональные актеры гениально изображают внешне цивилизованных людоедов. Хозяин кабинета прекрасно знал и о его блуждании по коллектору, и о покупке Ани, и о каждом произнесенном им слове. Тем не менее продолжал валять ваньку. Это могло быть только проверкой, ради которой они вполне могли пожертвовать одной из своих пленниц, заблокировать идентификационную карточку, устроить его на работу. Они ничем не рисковали. Правда, смущала некоторая несогласованность действий с ментами, которые загнали его в подземелье. Но и это легко объяснялось, если милиция нужна была только для устрашения.

Выстраивание полной схемы Александр решил оставить на ночь, когда никто не будет мешать. А сейчас он с тяжелым сердцем соображал, как помочь несчастной пленнице, если это вообще возможно. Слабым утешением могли послужить разве что десятки, а то и сотни таких же девчонок, которых после поимки Фельдшера больше никто не тронет. «Не тронет, – про себя усмехнулся Фабер. – Джинн выпущен из бутылки, и никто не знает, сколько у него хозяев».

Александр с грустью вспомнил, как после последнего задания целых три дня провел в пентхаузе у друзей. Когда кто-то предложил пойти покататься на катере, неожиданно для себя он вскрикнул: «Нет, давайте останемся здесь!». Уже позже он объяснил себе, чем его так напугала прогулка на катере: ему не хотелось спускаться вниз, к людям, и смешиваться с горожанами.

Фабер не успел насладиться приятными воспоминаниями – хозяин кабинета дал собеседнику отбой.

– Хафиз, моя комната закрывается на ключ, – с нажимом сказал Александр и очень эффектно облизал пересохшие губы. – Можно, я с ней хотя бы одну ночь..? У меня таких никогда не было, а эти...

– А ты извращенец, Саня, – не дав ему договорить, рассмеялся начальник. – Мы сделаем тебе с нее эксклюзив. Будет хорошая, послушная девочка. А с этой можно только в морг, – заключил он и терпеливо пояснил: – Дома она числится без веста пропавшей. Здесь – в отказе, не соглашается работать. Она опасная, Саня. Ночью возьмет твою карточку и пошлет сообщение домой. Большой вред нам нанесет. Хотя карточку можно и сдать. Ты с ней когда шел по улице, она у тебя ничего не просила?

– Нет, – немного подумав, ответил Фабер.

– Точно?

– А что она могла просить? Деньги я отдал обдолбанному фраеру. Ах, да, в коллекторе, – вспомнил он. – Она просила отпустить ее.

– Ладно, хорошо, что обошлось. Могло быть и хуже. Ночью ты бы уснул, а она бы тебя придушила. Молодец, что привел ее сюда.

– Я за нее заплатил, – выдвинул свой последний аргумент Александр. Хафиз достал из стола карточку и протянул через стол.

– Держи. Здесь и за говно, и за крематорий, и за нее премиальные. Утром пойдешь работать в другое место. Считай это повышением.

Хафиз тут же предложил отметить новое назначение и достал водку. Фабер хотел было отказаться, но начальник еще раз дал понять, что не угощает, а приказывает пить. Когда Александр поставил стакан, хозяин кабинета снял клипсу и весело проговорил:

– Ну вот, твой фраер больше никогда никому ничего не продаст. И ты, Саня, не делай этого. У нас монополия.

– Он тоже работал на нашу фирму? – Фабер в этот момент искал, чем бы закусить или хотя бы занюхать, и Хафиз громко расхохотался.

– На вашу, на вашу. Больше не работает. Иди поспи, Саня. Тебя разбудят в два часа ночи.

– А эта новая работа, она очень... – Александр сделал неопределенный жест, но начальник его понял и ответил:

– Чистая. И платят хорошо.

После двухсот граммов водки Фабер уснул как новорожденный. Когда его разбудили, он чувствовал себя хорошо отдохнувшим, и только сильная жажда напоминала о том, что накануне он достаточно выпил.

Путь до места работы на этот раз оказался длиннее. На тележке они доехали до конца метро, и всю дорогу Александр думал, зачем его хозяева гоняют дрезину с сопровождающим ради одного ничем не примечательного работника? Таких говноносов и печников можно было набрать наверху прямо над интернатом и крематорием. Особое внимание со стороны начальства наводило на самые разные мысли. И в то же время Фабер чувствовал, что все объясняется гораздо проще, чем ему порой кажется. «Если еще не убили, значит, продолжают подозревать, – размышлял он. – Хотят выяснить, что я за птица. Агента убивать хлопотно – поднимется шум, понаедут спецслужбы, и придется срочно менять место. А тверской лох им не нужен. Так что обхаживать ковбоя будут только до тех пор, пока не решат, под каким соусом меня убивать: как агента или как лоха. А еще это означает, что Фельдшер меня не боится. То есть его здесь просто нет».

– Стоп, приехали, – сказал Серый и посветил фонарем в боковой проход, по которому можно было передвигаться, только согнувшись в три погибели. Правда, через несколько десятков метров они добрались до просторного зала, освещенного всего одним фонарем. Свет от него позволял лишь едва различать контуры парапета и нескольких колонн, которые поддерживали свод.

Серый шел впереди, освещая путь фонарем. Они поднялись по ступенькам и подошли к двери, пригнанной настолько плотно, что ее нельзя было заметить даже с трех шагов. Когда же дверь распахнулась, Александра ослепил яркий свет, и некоторое время у него перед глазами плавали разноцветные колеса.

Фабер сразу догадался, что попал в тот самый магазин. Об этом говорили и рекламные плакаты на стенах, и соответствующая обстановка. Зал магазина был оформлен с избыточной роскошью, как ее понимали владельцы фирмы «CLONdayk», чтобы с порога внушить покупателю должное уважение к товару. Складывалось впечатление, что здесь торгуют культовым антиквариатом, а не клонами. В общем, магазин больше напоминал большую сувенирную лавку где-нибудь в Юго-Восточной Азии. Скорее всего, это делалось для приезжих оптовиков, поскольку местные получали товар по договоренности. Одного из таких челноков Александр угадал в уставшем пожилом господине с бледным отекшим лицом. Развалившись на мягком диване с фужером в руке, тот таращил сонные глаза на группу слегка задрапированных манекенов, которые изображали девять муз.

– Я буду работать в магазине? – спросил Фабер у провожатого.

– Нет, – не задерживаясь, ответил он. – Нам дальше.

Минуя огромный, как рефрижератор, аквариум с экзотическими рыбами, Александр хотел было отпустить шутку об ухе из японского розового карпа, но тут впереди открылась дверь и навстречу им вышла Мара. На ней было длинное облегающее платье из очень легкой тонкой материи, настолько прозрачной, что каждая складка, каждый изгиб ее красивого тела отчетливо прорисовывались. Но больше Фабера смутило лицо девушки. Оно было раскрашено, как у куклы, и хотя от взгляда Мары веяло чем-то потусторонним, Александр дал бы голову на отсечение, что это не клон. Ее выдавал живой, надменный взгляд и точность движений, которые начисто отсутствовали у клонов.

– Мара! – окликнул ее Фабер. С каменным лицом девушка проследовала мимо, и Серый прикрикнул на подопечного:

– Не зевай! У нас времени в обрез.

Провожатый привел Александра в длиннейшее сумрачное помещение с прозекторскими столами и несколькими душевыми кабинами. По трем стенам от пола до потолка друг на друге стояли металлические контейнеры, очень похожие на цинковые гробы. Мелом на каждом было написано сегодняшнее число и время, очевидно, вскрытия. И только в одном месте, чуть в стороне, над контейнерами висела табличка «Доноры». Фабер догадался, что это и есть фабрика – святая святых фирмы. Здесь на глубине около семидесяти метров под землей в грубых ящиках свершалось настоящее чудо – из крохотного комочка человеческой плоти в питательном бульоне формировалось существо, похожее на человека. Вернее, точная копия прототипа. Так и не разгадав тайну появления жизни, люди научились чисто механически воспроизводить себе подобных, и здесь этот факт выглядел особенно пугающим.

В помещении было полно народу. С полсотни полуголых молодых людей в прорезиненных фартуках и резиновых перчатках молча дожидались команды начинать. Пока Александр переодевался, половина из них залезли на стремянки, и вскоре работа закипела. Одни отсоединяли трубки и тельферами спускали контейнеры вниз. Другие вскрывали ящики на столах, доставали тела клонов и относили в душ. Третьи обтирали вымытых «новорожденных», а затем уносили в соседний зал, где клонов одевали в балахоны, грузили на тележки и увозили дальше. Фабера поставили обтирать клонов и выносить. Это оказалось не так просто. Абсолютно неподвижные, они были тяжелыми и скользкими. Одну рослую девушку, которая показалась Александру знакомой, возможно, это была одна из эстрадных див, он уронил и едва успел подхватить.

– Осторожно! – заорал на него бригадир. – Поставишь синяк или царапину, не купят. С нас же и вычтут.

Очень скоро ощущение чего-то необычного, тайного, а потому жутковатого у Фабера прошло. Трудился он усердно, ни с кем из «коллег» не заговаривал и лишь изредка поглядывал в сторону демонтажников, прикидывая, как скоро они управятся. Работа шла быстро, но контейнеров было так много, что Александр чуть ли не с нежностью вспомнил о двадцати флягах дерьма. Тем более что с запахами здесь было не намного лучше. Из боковых отверстий в контейнерах на пол выливались остатки питательного раствора, который имел неприятный резкий запах, что-то вроде смеси пота и крови. Скоро бетонный пол покрылся толстым слоем этой жидкости. При жаре она быстро испарялась, от духоты и вони кружились голова, а слякоть под ногами так омерзительно чавкала, что Фабер несколько раз едва успел подавить рвотный позыв. Это был настоящий ад.

Когда освободили одну из стен, вся команда принялась укладывать пустые контейнеры назад, в том же порядке, и каком снимали. Каждый соединяли с четырьмя трубками и двумя кабелями. Все это хозяйство торчало из отверстий в стене, за которой и находилось оборудование. Ясно было, что там работали другие люди, которые вполне могли не представлять, для чего они нажимают кнопки в той или иной последовательности.

Укрепив контейнер, рабочие брались за следующий, а бригадир тряпкой стирал старую дату и, заглядывая в бумажку, старательно выводил новую. Со стороны это выглядело, как работа на обыкновенном складе.

Во время короткого перерыва на обед Александр узнал, что следующая выемка клонов будет через двадцать часов. Он порядочно устал, но это не волновало бы его, если бы сегодня вечером он не должен был идти брать Сокольского: Фабер не был уверен, что после такой тяжелой работы он все сделает безукоризненно. Значит, надо было успеть хорошенько отдохнуть и выспаться. Именно поэтому Александр за обедом отказался от водки, а на удивленные взгляды ответил, что болит желудок.

Клонов вынимали строго по часам, потому и работа закончилась в точно установленный срок. Серый появился, когда Фабер сдирал с себя перчатки. Провожатый побрезговал заходить в смердящее болото. Он с порога махнул ему рукой и скрылся за дверью.

Вот уж точно: день стал для Фабера днем, полным сюрпризов. Когда Александр снова проходил через магазин, он увидел Хабара с одним из своих боевиков. Враг скользнул по нему равнодушным взглядом и отвернулся, чем сильно озадачил Фабера. Такой тип, как Хабар, не мог не узнать человека, на которого имел зуб, и должен был хотя бы попытаться унизить лоха взглядом или словом. Это значило, во-первых, что крот все-таки отмазал Александра. Во-вторых, – и это было главным означало, что Сокольский действительно может влиять на местных авторитетов.

Пробираясь вслед за Серым по тоннелю к метро, Фабер невольно вспомнил фразу своего начальника: «Не понимаю, чем ты так понравился Владимиру Сергеевичу?» – и вдруг задумался: «А действительно, чем? Может, я его обвел? Они хотели меня убрать, но случайно взорвался другой. И я как натуральный лох пришел к кроту. После покушения агент решил бы, что его раскусили, и просто исчез. Я же сдался ему. Только зачем он вчера меня к себе пригласил? Чтобы отдать ключ-карту? Бред сивой кобылы. Ну, не для того же, чтобы предложить своих эксклюзивных девок? Единственное, что было ценного в его словах, это сообщение об отъезде на месяц... Сокольский позвал меня, чтобы сказать именно это! – мысленно воскликнул Александр, и все детали, словно пазлы, встали на свои места. – Крот понимает, что если я агент, он – моя единственная зацепка. Его отъезд в отпуск сводит работу агента на нет. Значит, я обязательно попытаюсь взять его до отбытия, в эти два дня. Естественно, вместо хозяина в квартире окажутся боевики с пушками, а скорее всего, там никого не будет. Очередная проверка».

Выбравшись из тоннеля, Фабер машинально сел на дрезину и едва не уехал без своего провожатого.

– Куда гонишь? – беззлобно прикрикнул Серый.

– Устал, – глухим голосом ответил Александр, и провожатый рассмеялся.

– Ну вот, а ты не хотел говно носить. Это же была малина, а не работа.

Дрезина медленно тронулась с места и, набирая скорость, загромыхала по рельсам. В кромешной темноте под перестук колес хорошо думалось, чем Фабер и воспользовался. Он продолжил раскручивать предполагаемый план крота. «Сегодня брать я его не буду, – твердо решил он. – Секретного агента Сокольского можно арестовать в любое время и в любом месте. А Сокольского – помощника Фельдшера, – поспешив, можно и упустить. Жду еще сутки, не больше. Если крот действительно уедет отдыхать, возвращаюсь в Москву. Его вина очевидна, пусть им занимаются спецслужбы. Если же останется, значит, это проверка, и я прав. Главное, не дать им успеть убрать лоха, нанести удар первыми».

Глава одиннадцатая

Вечер Александр провел в ресторане «Эльдорадо», на глазах у всех. Он долго медитировал над кружкой пива, иногда принимался лениво шлифовать золотой перстень, поздно ушел спать. Разбудили его в четыре часа утра. Это был день заявленного отъезда Сокольского. Ночью ничего не произошло, и этим самым Фабер еще раз доказал свою непричастность к спецслужбам. После чего крот должен был потерять к нему всякий интерес – ближайшему сподвижнику Фельдшера не к лицу было общаться с такой мелочью и тем более помогать ему. Работу Александр получил, относительную свободу – тоже. Ему даже разрешили жить у себя, и по свету в окнах квартиры Сокольского он мог узнать, уехал тот на самом деле или нет. Но Фабера это уже не волновало. Сделавшись одним из чернорабочих склада фирмы «CLONdayk», Александр в тот же день почувствовал охлаждение к себе и понял, какая широкая пропасть лежит не только между ним и могущественным кротом, но и его подчиненными. Начальственный металл в голосе, высокомерие и откровенное пренебрежение появились даже у Серого, которого Фабер считал шестеркой Хафиза. Разбудив своего подопечного, Серый через губу сообщил, куда Александр должен подойти, откуда двое таких же работяг отведут его на следующее место работы. Из короткого разговора Фабер понял, что ему окончательно поверили, и отныне он должен беспрекословно подчиняться своему бригадиру. Убивать его, как это сделали с новосибирским лже- или горе-бизнесменом, похоже, никто не собирался. Проверенными работягами здесь не бросались.

Теперь у Александра появилась другая проблема; как, не имея доступа к Сокольскому, его взять? Квартира крота и подступы к ней хорошо просматривались и охранялись, наверняка из нее имелся не один выход. А сам Фабер был связан по рукам и ногам работой и слежкой. О том, чтобы уволиться, не могло быть и речи – его сразу убрали бы как слишком много знающего.

Второй рабочий день на фабрике был копией первого, с той лишь разницей, что цех оказался больше по площади, а значит, таскать клонов приходилось дальше. Александр сравнил оба маршрута до цехов и понял, что они находятся рядом друг с другом по обе стороны от зала с оборудованием. Две бригады по очереди работали то в одном цеху, то в другом. Но эта чрезвычайно полезная информация сейчас показалась ему совершенно не нужной. Фабер понимал, что занимается разгадыванием только потому, что чувствует свою полную беспомощность. Его попытки сблизиться с Сокольским и попросить у него помощи не оправдали себя. Этот путь завел его в тупик. Он перетаскал не одну тонну говна, сжег пару сотен мертвых тел, а теперь в грязи и вони вытирал и носил новорожденных клонов – и при этом лишь отдалялся от своей цели.

За два дня работы на фабрике Александр так и не сошелся ни с кем из бригады. Все они как на подбор были немногословными туповатыми мужиками, которые оживлялись только перед обедом от предвкушения стакана водки. Его поведение могло показаться хозяевам подозрительным, и Фабер несколько раз пытался завести знакомство, но сам же и отступал. От общения с «коллегами» у него сводило скулы, он был деморализован, отдавал себе в этом отчет и ничего не мог с собой поделать.

После работы Александр вернулся в «Эльдорадо» за сумкой и отправился в свою квартиру. Он чувствовал себя так, словно разгрузил несколько вагонов кирпичей, а вместо платы получил по морде. Усталость и унижение сделались единственной наградой за его труд. Лезть напропалую было равносильно самоубийству, дальнейшего плана действий не было... и Фабер решил отказаться от задания. Но и исчезать надо было так, чтобы хозяева ничего не поняли и не насторожились.

Дома Александр швырнул сумку на пол и повалился на кровать. Было четыре часа пополудни, он чувствовал страшный голод, но вставать не хотелось. Как же ему здесь все обрыдло! Этот допотопный город, где бездельников и преступников было больше, чем вместе взятых во всей Москве.

Эта кошмарная работа на фабрике – такую можно было представить только в безумном бреду. Квартира, в которой из-за видеокамер и подслушки нельзя было ни отдохнуть, ни расслабиться. И в особенности люди – все, кто его окружал, вызывали глубокую антипатию если выражаться мягко. Они не имели ничего общего со всеми, с кем ему приходилось общаться дома: его друзьями, соседями и сослуживцами.

Для своего исчезновения Александр избрал самый простой способ – уйти ночью перед работой, а своему благодетелю оставить сообщение, что он больше не в состоянии здесь работать и подался на заработки в Восточную Сибирь. «А что, если попросить крота помочь вернуть заблокированные деньги? Разыграть приступ жадности...», – продолжая мучительно искать выход, подумал он, но тут же отказался от этой идеи. Даже если Сокольский и снизойдет до его просьбы, к себе он его уже не пригласит. А Фаберу нужно было только приглашение. Он принялся было сочинять прощальное послание кроту, но тут Александра осенило: «А если написать, что я согласен принять в подарок или купить его девушек? В конце концов, он мне их дарил». Мысль была неплохая, но только на первый взгляд. Сокольский предлагал клонов, когда подозревал Фабера, он был сильно пьян, а главное, если крот и захочет выполнить обещание, девушек приведут Александру на дом. Игры в демократичность босса закончились. Его теперь можно было взять только с помощью спецназа.

Фабер услышал сигнал и повернул голову в сторону экрана. Черная пластина засветилась, на ней выступила крупная надпись: «Саня, зайди ко мне». Вызов хозяина настолько потряс, что Александр на время забыл о камерах, вскочил и подбежал к экрану. Он давно догадался, что Сокольский связывается с ним письменно, чтобы не дать возможности Фаберу втянуть его в разговор: «для чего?» или «в каком виде изволите меня видеть?». Письменное приглашение выглядело как приказ и обсуждению не подлежало.

«Значит, я был абсолютно прав! – с трудом сдерживаясь, чтобы не проявить волнение, подумал Александр. – Крот никуда не собирался уезжать, это была проверка». Но тем удивительнее выглядело приглашение. Версию о том, что хозяин проверял его для какой-то другой, более ответственной работы, Фабер отбросил сразу. Ведь для них он был всего лишь лохом! Предположение, что его все-таки решили убрать, выглядело столь же нелепо: это легче было сделать на работе – в метро или коллекторе. В общем, Александр не знал, что и думать.

Заставлять ждать себя было нельзя, поэтому, чтобы успеть пораскинуть мозгами, Фабер принялся переодеваться. Этого времени ему вполне хватило, и к кроту Александр отправился внутренне собранный и готовый ко всему.

Сокольский встретил его, как всегда, радушно. Он был в домашнем халате до пят, и это страшно обрадовало Фабера. Даже осторожному кроту вряд ли могло прийти в голову заряжать жучками халат. Оставалось заманить его в спальню, где, по разумению Александра, не должно было быть ничего подглядывающего и подслушивающего. Кроме того, он убедился, что все подозрения с него сняты, ему доверяют, и стремительно растущее хамство Серого подтверждало это.

– Вы не уехали? – с порога радостно спросил Фабер и вошел в квартиру.

– Я отложил отъезд на два дня, – сдержанно ответил Сокольский. – Проходи, Саня, гостем будешь.

Александр проследовал за ним в гостиную и, не дожидаясь разрешения, сел в кресло. Он намеренно пренебрег субординацией, делая вид, что не догадывается об изменении своего статуса и продолжает считать крота добрым покровителем.

– Владимир Сергеевич, – обратился к нему Фабер. – Может, скажете ментам, чтобы разблокировали мой счет? Там хорошие деньги. Жалко, ни за что отобрали. Что вам стоит? – Александр специально начал со счета, чтобы успеть как следует рассмотреть Сокольского и попытаться понять, что он задумал. – А хотите, я возьму ваших девчонок за эти деньги? Я сегодня переехал в квартиру. Решил вот подкупить себе девочек. Вы же мне подешевле отдадите?

– Потом, Саня, потом, – начиная раздражаться, заставил его замолчать крот. И только когда в гостиную по очереди вошли Хабар с двумя своими отморозками, Фабер догадался, что разговор предстоит серьезный и, очевидно, с применением силы. В руках хабаровские боевики держали аккуратные бесшумные пушки – такую Александр частенько брал с собой на задание. Они встали по обе стороны от гостя, а через столик напротив в кресле вальяжно развалился сам хозяин квартиры.

Фабер с неподдельной тревогой посмотрел на бойцов, затем на Сокольского. Он ждал, с чего начнется разговор, а крот налил ему полный стакан водки и приказал:

– Для начала выпей. Беседа будет, может, и недолгой, но тяжелой. Кстати, для меня тоже, – с сожалением закончил он и вздохнул.

Не снимая с лица испуга, Александр нетвердой рукой донес стакан до рта и, переводя взгляд с Сокольского на Хабара, который занял место за спиной у хозяина, в три глотка выпил водку.

– Молодец, Саня, – похвалил его крот и без предисловия начал: – Мы вот здесь полдня сидели, придумывали, как тебя убить, чтобы твои начальники поверили в случайность.

– Ка... какие начальники? – дико озираясь, проговорил Фабер. Он так усердно изображал изумление, что поперхнулся и закашлялся. Один из боевиков сильно хлопнул его по спине. В знак благодарности Александр кивнул ему, чем очень развеселил хозяина квартиры.

– Так вот, Саня, мы придумали, – снова наполняя стакан Фабера, сказал крот. – Хочешь послушать?

– Что я вам сделал, Владимир Сергеевич?! – воскликнул Александр. Сейчас он действительно испугался. Этот вариант Фабер как-то упустил из виду: такое количество спиртного сделало бы его ни на что не способным. – За что меня убивать-то, Владимир Сергеевич?! Я же...

– Эх, Саня, Саня, – перебил его Сокольский. – Ты хорошо держался, очень грамотно, но один раз сильно прокололся и пару раз был на грани. На кой черт тебе надо было так профессионально бить Хабара по печени? Что, не мог дать ему бутылкой по башке или пальнуть из своей «пчелки» в потолок?

– Я бы ему пальнул, – отозвался Хабар. – В пять стволов мы бы из него решето сделали.

– Ну, хотя бы погиб как боец – с оружием в руках, – не оборачиваясь произнес крот.

– Да он меня первый... – снова возбужденно начал Александр.

– Тихо, тихо, – остановил его Сокольский и кивнул на стакан: – Ты пей, пей. А почему ты вчера не пришел? Ребята тебя ждали. Догадался, да?

– Так вы же меня не приглашали, – взявшись за стакан, ответил Фабер.

– Да ладно, не придуривайся, я же сразу раскусил тебя. Надоел ты мне, Саня. Ох, как надоел, – покачал головой хозяин квартиры. – И вот что мы придумали. На стадионе, где ты так любишь погулять, тебя подстрелит настоящий наркоман. Самые настоящие менты по всем правилам арестуют его и покажут по местному телевидению. Потом объявится твое начальство, заберет труп, а наркоман искренне признается, что наширялся и ему привиделось страшное инопланетное чудовище, которое собиралось его сожрать. Остальные наркоманы подтвердят, что ты часто заходил на стадион, приставал ко всем с расспросами.

– Владимир Сергеевич! – вскричал Александр. Он призвал все свое умение нести околесицу и затараторил: – Я вам верил! Честно работал! Говно носил, мясо сжигал! Теперь вот...

Один из отморозков с разворота врезал Фаберу по зубам, и он сразу умолк. Удар был несильным, но из разбитой губы по подбородку побежала струйка крови. Александр закрыл лицо руками, вспомнил, что выращивание зубов – процедура безболезненная, но длительная, и сам удивился, почему в такой момент подумал именно об этом. А крот участливо пододвинул к краю стола стакан и напомнил:

– Ты пей, пей. А то еще получишь.

Фабер не стал дожидаться следующего удара. Он судорожно схватил стакан и, громко глотая, выпил до дна.

– Одно плохо, – продолжал Сокольский. – Убьем тебя, пришлют другого или целый батальон других. А нам бы поработать здесь еще пару месяцев. Для этого нужно, чтобы твое начальство думало, будто ты живой, здоровый и продолжаешь добросовестно копать. Как это сделать? Может, посоветуешь?

Александр смотрел хозяину в рот, бестолково хлопал глазами и молчал. Он чувствовал, как стремительно пьянеет, теряет нить разговора. После второго стакана, выпитого на голодный желудок, ему стало почти безразлично, что с ним будет дальше. Единственное, о чем он жалел, что вовремя не сбежал из Медведок. «Вот, кажется, и все, – обреченно подумал Фабер. – Сколько раз ходил под пулями, а кончил вдрызг пьяный в квартире двойного агента. Такая работа. Такая работа...»

Молчание затянулось. Крот внимательно вглядывался в лицо пленника. Затем налил себе водки и выпил.

– Отлично держишься, Саня, – похвалил он. – В нашей конторе я видел много идиотских физиономий, но ты переплюнул всех. Профессионал. А может, он и правда обычный лох? – обратился Сокольский к Хабару. – А мы зачем-то мучаем его, тратим свое драгоценное время. Посмотри на его глупую простецкую морду. Разве такое можно изобразить? И говно он носил очень грамотно. – Крот вдруг резко подался вперед, перегнулся через столик и классическим свингом завалил Фабера на бок. – Хорошо, не хочешь советовать, тогда предложу я, – усаживаясь на место, спокойно проговорил он. – Ты можешь остаться в живых, только если общаться со своими по компьютерной связи, а не встречаться лично. Тогда раз в три дня или раз в неделю ты будешь посылать начальству бодрые послания. Я тебе обещаю хорошее питание, будешь смотреть телевизор и, кто знает, может, потом мы тебя и отпустим. Если, конечно, ты сам захочешь уйти. Ну, что скажешь?

Пытаться выкарабкаться из такой переделки пьяным не имело ни малейшего смысла, поэтому Александр даже не напрягал мозги, предоставив свою жизнь судьбе. Он с тоской подумал о том, что Сокольский ударил его не прямым в лицо, а боковым в скулу, чтобы не залить кровью кресло. Такое трепетное отношение к вещам много говорило о человеке, но в досье агента об этом ничего не было сказано, хотя составлялось оно очень тщательно. Значит, упустили.

Когда крот закончил свой монолог, Фабер жалобно запричитал:

– Владимир Сергеевич! Владимир Сергеевич! Я не знаю, о чем вы говорите! Я честно работал...

– Ладно, – с досадой перебил его хозяин квартиры. – Как хочешь. Мое дело предложить. Хабар, забирай его. Он твой. Надо же тебе рассчитаться за свою поруганную печень.

– Владимир Сергеевич! – истошно завопил Александр. – За что?! Вы же мне сами помогли!

Один из хабаровских помощников с разворота влепил Фаберу носком ботинка в солнечное сплетение. От боли и удушья у него потемнело в глазах, но Сокольский остановил бойца.

– Там! Там! – замахал он рукой на дверь. – Еще не хватало, чтобы он мне здесь все облевал.

Бойцы подхватили пленника под мышки, вырвали из кресла и поволокли из гостиной в глубь квартиры. Александр не сопротивлялся. Он с неподдельным ужасом смотрел на Хабара, который не торопился покидать комнату. Лица и хозяина, и его помощника выражали примерно одно и то же, – разочарование. В какой-то момент у Фабера промелькнула мысль раскрыться и воспользоваться предложением крота, но он тут же отбросил ее. Неизвестно, как бы Бурунов с генералом восприняли его сообщение, если ему было приказано не связываться с центром. Скорее всего, сообразили бы, что агент попал в серьезный переплет, и прислали бы на выручку роту спецназа. Сейчас Александр на сто процентов был уверен, что переиграл своих мучителей. Они все-таки поверили легенде о простом тверском парне, успокоились и потеряли бдительность. Это означало, что у Фабера появилась надежда на удачу.

– Владимир Сергеевич, Бог вас накажет! – напоследок истерично выкрикнул Александр, и Сокольский брезгливо поморщился.

– Вот дурак. Уберите его скорее отсюда. Меня уже тошнит.

– Без меня не начинайте, – сказал своим помощникам Хабар. – Он мне нужен свеженьким.

Фабера проволокли через всю анфиладу, мимо роскошной кровати крота со спящими красавицами. Александр успел заметить лишь их пятки, неестественно розовые оттого, что были закрыты прозрачным розовым пологом. Пока Фабера тащили, он прикидывал, насколько пьян и какова физическая сила у хабаровских помощников. Парни были крепкие, и все же Александр имел перед ними некоторое преимущество: они шли развлекаться, не ожидали от жертвы подвоха, а у него на кону стояла жизнь.

Фабера затащили в кухню одной из квартир, из которых состояло жилище Сокольского. Стены здесь были покрыты кафелем, пол застелен линолеумом, из старого смесителя бежала тонкая струйка ржавой воды. Помещение это напоминало камеру пыток и, видимо, не раз использовалось в этом качестве. Если так, то скорее всего кухня не была оборудована следящей аппаратурой.

Александра швырнули на середину кухни. Один из отморозков закурил, а второй открыл дверцу на стенке воздуховода и сунул туда голову. «Вот туда меня и сбросят, – подумал Фабер. – Наверное, это спуск в коллектор. И через него можно уйти».

Времени на размышления не было ни минуты. Не дожидаясь появления Хабара, Александр собрал все оставшиеся силы, оттолкнулся руками от пола и в невероятном прыжке дал некурящему бойцу такого пинка, что тот не успел вскрикнуть и мгновенно скрылся в отверстии воздуховода. В доли секунды Фабер схватил второго за ноги, сильно дернул, и тот упал как подкошенный. Он даже не успел выплюнуть сигарету, ударился затылком о чугунную раковину и сразу выключился. «Да, господа хорошие, подготовочка у вас хреновая, – забирая у него пистолет, подумал Александр. – Одни дурацкие амбиции да гонор». Еще секунда понадобилась Фаберу, чтобы сбросить второго в бездонный колодец, дно которого находилось намного ниже поверхности земли. Считая головой железные скобы, тот полетел вниз.

Александр прислушался: в квартире было совершенно тихо. Очевидно, крот с Хабаром продолжали разговаривать. Тогда Фабер осторожно прикрыл дверь, сунул два пальца в рот и вылил из себя остатки водки. После этого он выпил не меньше двух литров вонючей мутной воды и повторил операцию. В голове заметно прояснилось, он снова почувствовал себя уверенно и с удовольствием отметил, что внутри у него сделалось холодно и покойно, как всегда с ним случалось в самый ответственный момент. Расстроить его планы сейчас мог только Хабар, если бы ему почему-то пришло в голову связаться по телефону с одним из помощников. Успех операции висел на волоске, и Александру оставалось только ждать.

Глава двенадцатая

Фабер подошел к двери в тот самый момент, когда она распахнулась. Хабара не насторожила закрытая дверь кухни. Он был в хорошем расположении духа, чему-то слегка улыбался и явно не ожидал такого развития событий, поэтому не успел даже удивиться. Его обмякшее тело последовало за двумя помощниками. Александр дождался, когда из глубины темного колодца до него донесся глухой удар, и прикрыл дверцу воздуховода. На выложенной кафелем стене ее не было заметно. Фабер понимал, что этот ход может еще здорово пригодиться, и чтобы второпях не искать его, оставил небольшую щель. После этого он поспешил в комнаты.

Александр шел к спальне уверенной, развязной походкой, словно желанный гость Сокольского. Если здесь и были камеры, хозяин вряд ли предупредил наблюдателей о том, что ковбоя в квартире не должно быть. Главным было сейчас – вести себя естественно, не вызвать подозрения своим поведением и вовремя среагировать на неожиданности. Он наконец добрался до крота в его же собственном жилище и волновался куда больше, чем когда получил от него приглашение зайти.

Фабер надеялся, что хозяин квартиры находится в спальне, но ошибся. Был ясный летний день, на улице вовсю светило солнце, и Сокольский скорее всего сидел в гостиной, пил тутовую водку и дожидался возвращения Хабара. Идти в забитую камерами было нельзя, ждать – опасно: слишком долгое отсутствие помощника могло встревожить крота. До того как тот попытается связаться с Хабаром, его надо было любыми средствами выманить из гостиной, да так, чтобы опытный агент ничего не заподозрил.

Эксклюзивные любовницы Сокольского не спали. Раскинувшись на широком батистовом ложе, они скорее по-птичьи ворковали, чем разговаривали, и иногда ласково касались друг друга кончиками пальцев. При этом красавицы с голодным, каким-то кулинарным интересом разглядывали друг друга. Это было похоже на прелюдию любовных игр у некоторых животных, когда те демонстрируют партнеру свое расположение.

Раздвинув прозрачный розовый полог, Александр присел на краешек кровати и пощекотал одну из торчащих пяток. Девушка с внешностью Ларисы по-детски хихикнула и отдернула ногу. Он пощекотал вторую, она залилась счастливым смехом.

– Я не могу тебя любить, – шепеляво произнесла она. – И Ляля не может тебя любить. Мы любим Вову.

– Смейтесь, смейтесь громче, – зашептал Фабер. Он принялся хватать девушек за щиколотки, продолжал щекотать пятки, и так развеселил их, что они расшумелись на всю квартиру.

Добившись своего, Александр задвинул полог, быстро отошел к двери и встал за стеной. Расчет его был предельно прост: пока девушки лежали в постели крота, он должен был их ревновать – и тем более к своим подчиненным.

Фабер не обманулся. Через минуту послышались шаркающие шаги, кашель, затем в дверном проеме образовался хозяин квартиры. Он не успел повернуть голову – Александр кулаком выбил у него из легких воздух, аккуратно подхватил Сокольского, уложил на пол и вытянул из-под него шелковый пояс от халата.

Теперь, уронив голову на грудь, крот сидел на стуле с женской летней кофточкой во рту. Руки его были надежно стянуты поясом и приторочены к стулу. Дожидаясь, когда Сокольский очнется, Фабер как следует рассмотрел бывшего хозяина. От долгой праздной жизни спецагент явно был не в форме, оплыл жиром и вообще выглядел довольно жалко.

Игра так понравилась девушкам, что они стали щекотать друг дружку, затем ласкать и целоваться. Обнявшись, они так неистово лобзались и постанывали, что Александр прикрикнул на них. «Странная реакция на щекотку», – подумал он и почувствовал, как у него пересохло в горле: две юные обнаженные девы так убедительно млели от любви, что невозможно было равнодушно смотреть на это и слушать их стенания.

Рядом с кроватью на столике стояла большая ваза с фруктами. Фабер взял ее, высыпал все, что в ней было, девушкам на постель и с несвойственной ему ворчливостью проговорил:

– Лучше пожуйте. Будете шуметь, я вас накажу.

Угроза мгновенно подействовала. Очевидно, именно так крот и воспитывал своих любовниц. Девушки послушно разомкнули объятья и снова приняли томные ленивые позы спящих красавиц.

Наконец, Сокольский очнулся, поднял голову. Он увидел совершенно трезвые глаза Александра и даже замычал от досады или обиды на самого себя.

– Итак, Володя, нам предстоит очень серьезный разговор, – начал Фабер. – Ты профессионал, и я хочу, чтобы ты уяснил, насколько он будет серьезным. У меня нет приказа доставить тебя живым. Ни одного шанса вырваться у тебя нет и не появится. Поверь, я не преувеличиваю свои возможности, за много лет я их хорошо изучил. А сейчас я вытащу кляп. Но если ты хоть чуть-чуть повысишь голос, я сброшу тебя к Хабару и его подонкам. А сам с чувством выполненного долга уеду домой ужинать. Ты понял?

Немного поразмыслив, крот кивнул, и Александр выдернул у него изо рта тряпку.

Полог раздвинулся. Оттуда с надкусанным яблоком в руке выглянула одна из девушек. Ее красивые глаза смотрели на хозяина и были пугающе пусты. Красавицу нисколько не смутило, что ее кумир в распахнутом халате сидел привязанный к стулу. Она не понимала, что происходит, глупо улыбалась и очень профессионально кокетничала.

– Вова, ты меня любишь? – похрустывая яблоком, спросила девушка.

– Любит, любит, – ответил за него Фабер.

– А Лялю любишь?

Сокольский скрипнул зубами и помотал головой. Похоже, ему было стыдно перед бывшим коллегой, который стал свидетелем незатейливого интимного разговора, предназначенного исключительно для любовных утех с клонами.

– Да ладно, Володя, успокойся, – сказал Александр. – У тебя сейчас проблема посерьезней. Тебе надо думать, как остаться в живых. Для начала заткни своих девочек, а то я буду сбиваться.

– Спать, – коротко и очень грозно приказал крот. Девушка сразу откатилась к подруге, и обе затихли.

– Этих троих гавриков могут обнаружить в воздуховоде? – спросил Фабер и кивнул в сторону кухни.

– Могут. Каждые два-три часа Хабар связывается со своими ребятами. Не дозвонятся в течение получаса – пойдут на маячок.

– Он давно с ними связывался?

– Десять минут назад из гостиной, – ответил Сокольский и усмехнулся: – Ловко ты с нами управился.

Никак не отреагировав на похвалу, Александр принес стул, сел напротив и продолжил:

– Времени у нас мало. Поэтому прошу тебя, Володя, не ври, не тяни резину и не пытайся водить меня за нос. Один неправильный ответ, и я не повезу тебя в Москву. Чтобы зря не рисковать. А завтра твой труп найдут в местном озере. Грязное такое, за стадионом. Никаких следов насилия, большой процент алкоголя в крови, диагноз – был сильно пьян и утонул. А для пущего правдоподобия на берегу будет накрыт стол. На всем найдут отпечатки пальцев твои и твоих дружков.

– Откуда начальство тебя вытащило, из армейской разведки, что ли? – выслушав угрозу, с сарказмом проговорил крот.

– Неважно.

– Важно, Саня. Я убедился, ты неплохой профессионал, но всего лишь солдафон. Тебя не учили разным глупым тонкостям, и кое-чего ты не знаешь. Такие, как я, Саня, не тонут ни в грязных, ни в чистых лужах. Это обывателю можно навесить на уши, что атташе по культуре выпил лишнего и упал с крыши небоскреба. Или на приеме закусывал шампанское грибками и отравился. Обыватель поверит, а сведущим людям известно, что атташе по культуре – это почти всегда агент внешней разведки. Что он никогда не пьет лишнего, даже если его часто видят как бы пьяным. Он никогда сам не упадет с крыши, а самое главное – такой человек не закусывает шампанское грибами. Это я к тому, что твое начальство ни за что не поверит в мою такую нелепую гибель.

– Ты чего-то не понимаешь, Володя, – выслушав Сокольского, спокойно сказал Фабер. – Повторяю, у меня нет приказа доставить тебя живым в Москву. Ты меня вообще не интересуешь. Давай на этом закончим о тебе и перейдем к делу. Мне нужен Фельдшер.

– Ты думаешь, я не знаю, что тебе нужно? – с грустью усмехнулся крот. – Ты только прибыл на своем роскошном шарабане, а я уже почувствовал, что это приехали мои неприятности.

– А зачем ты хотел меня взорвать? Глупо же.

– Странный ты, Саня. Если бы мне это было нужно, от тебя бы давно не осталось даже пепла. Это менты перестраховались.

– А новосибирский бизнесмен? – вспомнил Александр. – На всякий случай?

– Какой там «на всякий случай»! Аркаша – наш человек, из новосибирского филиала. Хотя ты прав, случай. Местная шпана зарезала. Их уже давно нет на поверхности земли. Черт, хотел ведь уехать. Самонадеянность подвела. Жил бы сейчас припеваючи в столице отставных шпионов, сидел бы вечерами в Лиссабонских^{1} кабачках или...

– Ну, ладно, хватит лирики, – перебил его Фабер. – Давай вернемся к делу. Только, прежде чем соврать, очень хорошо подумай. Сомневаюсь, что ты готов положить голову за Фельдшера.

– Не готов, – согласился хозяин квартиры.

Некоторое время Сокольский с кривой ухмылкой разглядывал Александра. Казалось, он оценивает возможности противника, старается понять, насколько тот силен и стоит ли вступать с ним в схватку. За то короткое время, пока они говорили, хозяин квартиры совершенно протрезвел, и Фабер отметил, что он никогда не видел у крота такого выражения лица. Хозяин, сибарит, начальник разом куда-то исчезли. Перед Александром сидел умудренный жизнью человек, опытный спецагент с недюжинной волей и очень жестким взглядом.

– Дай выпить, – попросил Сокольский.

– Не дам, Володя. Ты мне нужен соображающий, без иллюзий. А пьяному море по колено.

– Без каких иллюзий? – горько усмехнулся крот. – Мир сам по себе иллюзорен, Саня. Тебе только кажется, что ты здесь сидишь и допрашиваешь меня. Когда-то и я принимал весь этот бред за реальность. Ничего нет, Саня. Кругом одни мыслеформы, которые непонятно как возникают и непонятно куда исчезают.

– Ну да, знаю, – в свою очередь улыбнулся Фабер и не без удовольствия блеснул начитанностью: – «Космические игры». Только если заключить иллюзорную живую материю – твою руку – в иллюзорную мертвую материю – тиски, и создать иллюзию, будто тиски закручиваются, иллюзорная живая материя – ты – начнет создавать иллюзию, будто ей больно, и производить иллюзорный шум – орать. Я не очень сложно?

– Нет. Но очень нудно. Какие гарантии, что я останусь живым? – спросил Сокольский.

– Если задержание Фельдшера пройдет гладко – сто процентов, – ответил Александр, но, заметив скепсис на лице крота, поправился: – Ну, девяносто девять я тебе обещаю. Тебя отвезут в Москву, а там сам знаешь. Смертная казнь у нас давно не практикуется.

– Я не об этом, – поморщился Сокольский. – Мне не нужна жизнь на любых условиях. Я не собираюсь оставшиеся тридцать-сорок лет провести на нарах в каком-нибудь «Белом лебеде» или «Черном дельфине». Тогда лучше кончай меня здесь, я ничего не скажу. Разговор у нас может получиться, только если я получу свободу.

– Иллюзорную?

– Нет, настоящую.

Фабер задумался. В конце концов, ему было дано задание достать Фельдшера, а поисками агента-ренегата могли заняться и после его поимки. Тем более что крот без своего хозяина не представлял никакой угрозы.

– Я не буду давать тебе его адреса, ты мне не поверишь, – заметив колебания Александра, начал Сокольский. – Мы вместе идем к Мяснику, так его здесь называют. Ты его берешь, а меня сразу отпускаешь. Заметь, я готов поверить тебе на слово.

– А куда тебе деваться? – засмеялся Фабер. – Ты же только что назвал меня хорошим профессионалом. Значит, не считаешь меня идиотом, Володя. Не заманишь ты меня к своим отморозкам – и не надейся. Я пойду один. А тебя упакую, как египетскую мумию. Спрячу так, что ни одна собака не найдет. Я умею прятать. Когда возьму Фельдшера, – или Мясника, как у вас его называют, вернусь и... и отпущу тебя. Если не вернусь, ты навсегда останешься лежать там. Если же я не возьму Фельдшера, придется нам ехать в Москву. И постарайся, чтобы это заняло у меня не неделю и не месяц, чтобы ты не умер от жажды в собственных испражнениях.

– Я не уверен... – задумчиво проговорил крот.

– Ты же говорил, что готов поверить мне. Это твой единственный шанс, Володя. Не упусти его.

– Легко сказать не упусти, – буравя противника взглядом, сказал Сокольский. Он покачал головой и вдруг жалобно произнес: – Вот так-то, Ляля. Вова больше тебя не любит. – Едва он это произнес, как Александр периферийным зрением заметил на кровати какое-то движение. Он резко повернулся и тут же упал на пол. Вслед за этим подряд раздались три выстрела. Тонкая ткань полога всколыхнулась, Фабер откатился ближе к кровати и, не глядя, выстрелил туда, где должна была сидеть девушка. Она повалилась на подушки без единого звука.

– Хитро придумано, – похвалил Александр. – Для второй у тебя тоже есть пароль?

– Есть, – признался крот.

– Тогда замолчи. – Фабер поднялся и сорвал полог. Раскинув руки, одна из девушек лежала мертвая. Пуля попала ей в середину грудной клетки, и тонкая ярко-красная струйка крови прочертила извилистую линию до самого лобка. Другая девушка лежала в позе эмбриона, закрыла лицо ладонями и застыла от страха. – Остроумный ты парень, Володя, – тщательно обыскивая кровать, с неприязнью сказал Александр. Он достал из-под подушки еще один пистолет и сунул за пояс. – Таких девочек хорошо стрелять не научишь. Они и говорить толком не умеют. Если только случайно попадет, да и то в дурака. Какой пароль для этой? – спросил он.

– «Вова больше не любит Ларису», – ответил Сокольский. После этих слов девушка дернулась, но позу не изменила. Она выглянула из-за ладони и снова закрыла ею лицо. Фабер успел заметить в ее взгляде животный ужас. Она, как любой другой человек, боялась смерти, и Александра даже передернуло от мысли, сколько этих бессмысленных, но все же живых существ каждый день погибает от рук извращенцев.

– И с фантазией у тебя не очень, – имея в виду пароль, мрачно проговорил Александр, стараясь отогнать воспоминания о крематории. Он взял на руки убитую, положил на пол, чтобы не путать вторую, и обратился к живой: – Успокойся, Вова любит Ларису. Это он так, придуривается.

– Я особо на них и не рассчитывал. Так, научил на всякий случай, – словно оправдываясь, произнес хозяин квартиры и вдруг с циничной ухмылкой поинтересовался: – И не жалко девочку?

– Кто бы говорил, – едва сдерживая раздражение, произнес Фабер, и крот с удовлетворением отметил:

– Теряешь чувство юмора, Саня. Злишься.

– Не дождешься, чтобы я сорвался, и не надейся, – проговорил Александр. Он подошел к Сокольскому и приставил пистолет ко лбу. – Все, Володя, душевный разговор закончился. Твои эксклюзивные куколки тебя любят, а я – нет. Даю тебе десять минут на обдумывание.

– Брось ты, – вдруг нагло заявил крот, но от его наглости повеяло скорее отчаянием, чем уверенностью в себе. – Не окончен наш разговор. Вам очень нужен Фельдшер, и только я знаю, где и как его можно взять. А в Москву ты меня не повезешь, Фельдшеру тут же обо всем доложат, и он смоется. Будешь здесь меня колоть.

– Десять минут, время пошло, – холодно напомнил Фабер. При этом голос и выражение лица у него сделались столь зловещими, что Сокольский тревожно заерзал на стуле. – Не захочешь, дело твое, – продолжал Александр. – Да, может быть, я и не выполню задание. Значит, это сделает кто-нибудь другой, но ты об этом уже не узнаешь.

– Да ты не бойся, Саня. Я все расскажу. Проиграл так проиграл. Сдаюсь. – Крот натужно рассмеялся, но было видно, что это обыкновенная бравада и ему не до веселья. Сжав зубы, он будто искал во взгляде Фабера хоть какую-нибудь, пусть даже эфемерную, надежду, напряженно думал и ничего не мог придумать.

– Осталось три минуты, – равнодушно произнес Александр и убрал пистолет. – Ты знаешь, я начинаю подозревать, что Фельдшера ты боишься больше, чем смерти и «Белого лебедя» с «Черным дельфином», вместе взятых. Я могу понять, почему ты переметнулся к Фельдшеру, наверное, предложили очень большие деньги. Я даже не исключаю, что тебя примитивно поймали на крючок и шантажом заставили работать. Зависть и жадность могут ослепить и аса, если он не очень разборчив. А вот страх твой перед этой мразью объяснить не могу. Возможно, ты уже сегодня ночью смог бы укатить в свой Лиссабон, но почему-то сам упорно лезешь в петлю. Неужели Мясник так силен?

– Все гораздо сложнее, Саня, – понурив голову, устало ответил Сокольский. – Намного сложнее.

– Ну, сложнее так сложнее. Тогда вперед. Нас ждет начальство. Ничего, что ты поедешь в халате и со связанными руками? Не бойся, машину мы возьмем у самого подъезда, первую попавшуюся. – Фабер отвязал крота от стула и рывком поднял на ноги.

– Погоди, Саня, – попросил Сокольский. Он плюхнулся обратно на стул, сделал глубокий вдох и, словно решившись на смертельный трюк, мрачно произнес: – А если я тебе скажу, что никакого Фельдшера – или Мясника – не существует в природе?

Глава тринадцатая

Некоторое время противники молча разглядывали друг друга. Один пытался осмыслить услышанное, второй наблюдал за его реакцией. Наконец Александр сел, посмотрел на часы и недоверчиво проговорил:

– Ну-ка, ну-ка. Только побыстрее.

– Вернее будет сказать, что его уже не существует, – уточнил хозяин квартиры и облизал пересохшие от волнения губы.

– Если это очередная хитрость, чтобы потянуть время...

– Какая там хитрость, – перебил его крот. – Мне просто некого тебе сдавать.

– Ты хочешь сказать, что убил Фельдшера и занял его место? – внимательно изучая лицо Сокольского, спросил Фабер.

– Догадливый, – после небольшой мучительной паузы ответил крот. – Только убрал его не я, а твой так называемый дядя. За что и сел. Я сделал все чисто. Он не знал, ни кого, ни для кого убивает. Я нанял его через посредника, когда выяснил, где находится база данных Мясника. Наверняка существуют несколько ее копий, но в руках несведущего человека эта информация не опасна. А на Мясника я вышел давно и, поверь, это было не так уж сложно. Я прижал его, он предложил мне войти в долю, неплохо платил...

– И не только он, – вставил Александр. – На работе ты получал неплохую зарплату.

– Да, но иногда я сдавал партию клонов Бурунову. Мясник ничего не знал об этом, зато начальство убеждалось, что я нужен. А потом меня словно озарило: какого черта я должен работать на этого идиота, рисковать своей шкурой? Я талантливый агент, Саня. И ты талантливый, а наше начальство – говнюки. Глупо бороться с самым сильным инстинктом – сексуальным. Если позволишь, клоны решают серьезную проблему.

– Ну да, вы обеспечиваете живыми игрушками всю эту мразь: садистов, педофилов, людоедов, – кивнул Фабер.

– Да, мы убрали этих подонков с улицы. И нормальному человеку теперь не надо тратить столько времени и денег на то, чтобы заполучить красивую партнершу. За небольшую сумму он может удовлетворить любое свое желание.

– Заботливые вы ребята, – съязвил Александр. – Только от вашего альтруизма воняет мертвечиной.

– Погоди, не спеши, – поморщился Сокольский. – Мне нелегко было принять решение. Ты прав, это очень большие деньги, просто колоссальные, и, хорошо поставив дело, можно получать в несколько раз больше. В общем, предлагаю тебе работать вместе. Сейчас поясню, – заметив, что Фабер поднял брови, быстро проговорил крот. – Я получил от Мясника не только технологию изготовления клонов, но и все, что связано с организацией дела. Всю сеть реализации товара. Иначе самому пришлось бы очень долго разбираться и налаживать свои собственные связи. Пока мы с тобой здесь беседовали, я обдумал план. Мы копируем программу, сдаем ее нашему начальству с трупом Фельдшера...

– Ты что, до сих пор держишь его труп у себя в холодильнике?

– В Москве не знают, как выглядел Фельдшер, – ответил Сокольский. – Хабар вполне подойдет. Я узнавал, на него нет никаких данных. Откуда он появился, неизвестно. Хабар не был судим, идентификационная карточка у него липовая. Лучшего претендента не найти. Я его для этого и держал. Платил в пять раз больше, чем он стоил. Надеюсь, не зря. Пришло время парню отработать эти деньги. Мы говорим начальству, что это и есть Фельдшер, он же Мясник. Ты получаешь очередное звание и премию, я ухожу на пенсию. В общем, каждый продолжает заниматься своими делами. А через год, когда все уляжется, по очереди уезжаем из страны и встречаемся в условленном месте. – Потрясенный Александр, как китайский болванчик, качал головой, но крот по-своему понял это и торопливо продолжил: – Программа будет у тебя! – с воодушевлением воскликнул он.

– Она есть и у тебя в голове, – ответил Фабер.

– Я солдат, разведчик, кто угодно, только не химик и не биолог. Не сумел запомнить даже малую часть этой белиберды. Там одни формулы и цифры. Когда мы встретимся, я возьму на себя всю хозяйственную часть, у меня есть приличный опыт. Ты – организацию. Два таких талантливых, умных мужика сумеют себя обеспечить. Подумай, Саня.

– А чего думать? Я уже согласен. Где база данных? – Пока Сокольский выкладывал свой план, он бродил взглядом по стенам. После такого скоропалительного ответа Сокольский затравленно взглянул на него и с истеричной ноткой в голосе заявил:

– Я тебе не верю, Саня!

– Ну вот видишь, – спокойно, с улыбкой произнес Фабер. – Мы еще даже не начали работать, а ты мне уже не доверяешь.

Александр сказал это таким убийственным тоном, что крот сразу все понял и в отчаянии заорал:

– Ты же дал слово, что отпустишь меня! Я скажу, в каких местах лежит база данных! Без нее я никто! Считай, я сдал тебе Мясника! Теперь ты выполни свое обещание!

– Нет, Володя, ситуация сильно изменилась. У меня приказ взять Мясника, я его и беру. Специальный агент Сокольский меня больше не интересует. Кто же знал, что вы – одно лицо? Кстати, я просил тебя не повышать голос, не то я верну тебе свинг, которым ты меня угостил. У меня он порезче будет.

– Да брось ты «повышать голос»! – несколько спокойнее ответил крот. – Нет у меня армии охранников. Чем больше этих идиотов, тем вероятнее, что среди них окажется агент или предатель. Я сам могу себя защитить, – заявил он и осекся. На лице у Сокольского отразилась настоящая мука. Он даже застонал от бессилия что-либо сделать, а Фабер скорее констатировал, чем спросил:

– Насколько я понял, никто, кроме тебя, этой информацией не владеет, и если она попадет кому-то в руки, он не сумеет ею воспользоваться. Отлично. Поехали, Володя.

– Дурак ты, Саня, – неожиданно спокойно проговорил хозяин квартиры. – И представления о жизни у тебя дурацкие. – Он тяжело поднялся со стула, посмотрел на свои голые ноги и совсем по-домашнему смиренно попросил: – Только не веди меня, как проститутку, в халате. Дай одеться. Уважь. Я все-таки заслуженный разведчик.

– Поздно вспомнил.

Александр остановился в раздумье. Он оглядел крота с ног до головы, и в душе у него шевельнулась жалость к этому человеку, который большую часть своей жизни, как и он сам, отдал тяжелой опасной работе.

– Хорошо, – согласился Фабер. – Только не дури. Я моложе, сильнее и вооружен. Где твое барахло?

– Вон там, в шкафу.

Сокольский попросил достать серый костюм с блесткой, такой же галстук и белую сорочку. Александр уложил его лицом вниз, развязал руки и отошел на два шага. Когда крот, лежа на ковре, оделся, Фабер снова связал ему руки и помог подняться. Он оглядел своего бывшего хозяина, вздохнул и подтолкнул его в спину.

– Пойдем, пижон. Прямо как с дипломатического приема. Всегда завидовал таким.

– Да, к твоей крестьянской роже трудно подобрать приличный костюм, – усмехнулся Сокольский и пошел к выходу. – Телогрейка с сапогами и треухом тебе пойдут больше.

Добравшись до гостиной, Александр втолкнул туда хозяина квартиры и указал на компьютер.

– Здесь есть? Только быстро, без словоблудия.

– Да, – ответил крот, и Фабер три раза выстрелил в черную пластину. Затем он ударил ее о край стола, пластина разлетелась, и он забрал один из осколков с собой.

– Все, Володя, пора сматываться. Нашумели мы здесь.

Александр открыл входную дверь, вытолкнул крота, но тут же втянул его обратно. Двери лифта открылись, и оттуда с оружием в руках выскочили три милиционера. Еще двое бегом поднимались с нижнего этажа. Фабер едва успел захлопнуть дверь, как в нее несколько раз выстрелили.

– А врал, у тебя нет армии, – с укором произнес Александр и бесцеремонно толкнул Сокольского в спину. – Беги! Споткнешься, буду поднимать ногами. – Прекратив стрелять, милиционеры взялись за дверь. Очевидно, кто-то с разбегу пытался выбить ее ногой.

– Разве это армия? – сворачивая в анфиладу комнат, презрительно сказал крот. Он споткнулся о ковер, но удержался на ногах и добавил: – В конце квартиры выход в другой подъезд. Но там, наверное, то же самое.

– Если и в коллекторе то же самое, мне придется тебя пристрелить и уходить одному, – предупредил Фабер. – Это же надо, всех ментов скупил! Они знают об этом ходе?

– Не знают. Купить их можно, а доверять им нельзя.

Пробегая через спальню, Александр мельком глянул на кровать. Он не то чтобы удивился – скорее расстроился. Девушка с внешностью Ларисы, словно и не было ужасной гибели подруги, томно раскинулась на спине, равнодушно смотрела в потолок и плавными движениями водила пальцами по животу.

– Саня, со связанными руками я по скобам не спущусь, – обернувшись, сказал Сокольский. – Или ты собираешься спускать меня на веревке? Не успеешь. Они сейчас подорвут обе двери.

– Мне не нравится, что ты мне подсказываешь, – ответил Фабер и спросил: – У тебя фонарь есть? Мой у «дяди» остался.

– Там, на кухонной полке, – ответил крот. – Там и гранаты есть. Пригодятся.

– Черт, мне не нравится, что ты мне помогаешь! – снова возмутился Александр, но крот не стал ничего объяснять. Они наконец добрались до кухни, Фабер распахнул дверцу воздуховода и глянул в черный колодец. Затем отыскал фонарь. Он взял, но тут же положил гранату назад и принялся развязывать Сокольскому руки. Со стороны второго входа слышались глухие удары в железную дверь. – Лезь, только быстро, – приказал Александр. – И смотри, Володя, я сверху, первая пуля тебе.

– Поучи, поучи меня, – скрываясь в воздуховоде, с досадой проговорил крот.

Дождавшись, когда он спустится на пару метров, Фабер включил фонарь и последовал за Сокольским. Оказавшись внутри шахты, он плотно прикрыл за собой дверцу. Сразу после этого с дальнего конца квартиры донесся глухой взрыв.

– А мне нравится, как ты себя ведешь, Володя, – похвалил Александр. Он осветил его темечко и пообещал: – Я расскажу об этом нашему начальству. Правда. Кто знает, может, и не «Белый лебедь», а может, и не на всю жизнь.

– Хватит трещать, – отозвался снизу крот. – Только что сказал – не нравится. Теперь – «нравится». Сам не знаешь что болтаешь.

– Ты говори, говори, – поспешая за Сокольским, сказал Фабер. – Чтобы я слышал, где ты находишься. А то мне плохо тебя видно.

Квадратный метр пола воздуховода был устлан еще не остывшими трупами Хабара и его помощников. Бывший хозяин спрыгнул на них, брезгливо переступил с ноги на ногу, толкнул дверь и насмешливо проговорил:

– Все, Саня. Ключик-то от этой двери есть только у меня, а он наверху остался. Может, слазишь, попросишь у ментов?

– Да ладно, встань лицом к двери, – спустившись вниз, приказах Александр. Стоять на мягких трупах было чрезвычайно неприятно, и он поспешил приложить к замку перстень. – Выходи.

– Хороший перстенек, – с восхищением произнес крот. – Мои сканеры даже танковую броню просвечивали. Я ведь собирался у тебя его отобрать, жаль, забыл.

– Пить надо меньше, Володя. Я боялся, что твои засранцы пожадничают и заберут. – Александр выскочил в коллектор сразу вслед за Сокольским. Тот обернулся, загородных глаза от света фонаря и спросил:

– И куда нам теперь?

– Ты не знаешь куда? – осветив широкую площадку, ответил Фабер. Похоже, это был один из уровней запланированного подземного гаража, который так им и не стал. – Нам на улицу, Володя. Подальше от твоего дома. – Он хотел было приказать кроту лечь на пол, чтобы связать ему руки, но тот быстрым шагом двинулся вперед.

– Некогда меня вязать, Саня. Потом опять придется развязывать, – на ходу сказал Сокольский. – Во-первых, нам еще вылезать наверх, во-вторых, менты давно в квартире. Они же не совсем идиоты. Первым делом начнут простуживать воздуховоды, а их всего три. Так что через несколько минут здесь будет целая рота.

– Больше чем на три метра не отрывайся, – вняв разумному объяснению, приказал Александр, стараясь не увеличивать и не уменьшать дистанцию. – А вообще-то мне не нравится, что ты убегаешь от своих.

– Опять то нравится, то не нравится, – не останавливаясь, проворчал крот. – Какие они мне свои? Сейчас начнут в темноте палить из всех стволов, положат и тебя, и меня. Вроде неглупый парень, а не понимаешь. Я сейчас для них гораздо опаснее, чем ты. У меня в башке на каждого из них по пятнадцать лет тюрьмы. – Словно в подтверждение его слов сзади в воздуховоде раздался взрыв. Очевидно, милиционеры нашли дверцу и, прежде чем сунуться в шахту, бросили туда гранату.

– Разумно, – согласился Фабер, все более укрепляясь в своих подозрениях. – Но мне все равно почему-то не нравится.

В этот момент впереди вспыхнул яркий свет мощного фонаря. Он ослепил Александра, а затем сразу переместился на Сокольского. Не зная, кто перед ним, Фабер метнулся вправо, направил фонарь на источник света и очень удивился, увидев Мару. Девушка стояла с фонарем в одной руке, пистолетом – в другой и метилась в Сокольского, который прижался спиной к стене, но не остановился и медленно двигался вперед.

– Мара! – торопливо воскликнул Александр. – Не вздумай стрелять! Он арестован! Я сотрудник спецслужбы! Тогда я не мог тебе об этом сказать!

Девушка молча перевела фонарь и пистолет на Фабера. Крот остался в тени, и как-то очень некстати рядом с ним в стене оказалась маленькая дверца, вроде тех, за которыми должен был храниться инвентарь. Сокольский заскочил в чуланчик.

– Мара! Черт тебя дери! – заорал Александр и бросился к дверце. – Ты мне мешаешь! Я... – Он не успел договорить – девушка выстрелила в него, но промахнулась. – Убери оружие – или я стреляю! – сильно разозлившись, закричал Фабер. Неожиданно Мара послушалась. Она медленно опустила оружие, Александр сделал шаг к коморке, дверца открылась, и оттуда вышел крот. Он осторожно прикрыл за собой дверь, поднял руку, как бы приветствуя девушку, и не успел даже отойти от двери: Мара три раза подряд выстрелила в него, и Сокольский упал.

– Идиотка! Я же сказал, он арестован! – закричал Фабер. Девушка направила пистолет на него и, не раздумывая, нажала на курок. Расстояние между ними было не больше десяти шагов, Александр едва успел отклониться в сторону и упасть на пол, когда она принялась не переставая палить в него. Фабер одним точным выстрелом уложил ее. Все произошло так неожиданно и быстро, что он не успел как следует осмыслить свой поступок, и, словно на войне, действовал инстинктивно, спасая жизнь. И только когда Мара рухнула на пол, Александр задался вопросом: какого черта она здесь делает и как сюда попала? То, что девушка стреляла в него, Фабера не удивило. Она считала его прихвостнем Сокольского, приняла слова об аресте за уловку и по-своему была права – эти люди обманывать умели. Но времени на размышления было слишком мало. Позади него раздался еще один взрыв, и он означав что преследователи уже открыли дверь в коллектор, на всякий случаи швырнули в него гранату – и скоро будут здесь.

Фабер подбежал к кроту, пощупал пульс. Сокольский был гарантированно мертв. Все три пули попали ему в голову, и Александр подивился меткости Мары. Так стрелять мог только очень опытный стрелок, который каждый день упражняется в тире. Мертвой оказалась и девушка. Сидя перед ней на корточках, Фабер в сердцах шепотом ругал ее и искренне жалел. Мара все-таки сделала, что обещала, отомстила, но при этом скорее всего не подозревала, что ее жертвой станет сам Мясник, вернее – продолжатель дела ее главного обидчика.

Позади уже слышен был топот кованых милицейских ботинок и мелькал свет фонарей. Закрыв девушке глаза, Александр мысленно попрощался с ней, выключил фонарь и побежал вперед.

Обмануть милицию в темном лабиринте оказалось простым делом. Фабер старался держаться того же направления, где, по его расчетам, должен был находиться выход недалеко от стадиона, откуда можно было послать сообщение начальству. Так оно и вышло. Пролазив по коллектору около часа, он поднялся по вертикальной шахте, попал в одно из служебных помещений бывшего стадиона, а потом через пролом – на улицу. Здесь, сидя под стенами развалин, он связался со своими и передал координаты. Александр больше не опасался, что милиция перехватит сигнал и окружит стадион. Прочитав сообщение, менты должны были бежать как можно скорее.

Вечерело. Нагретые за день камни отдавали тепло, а дикая трава источала такой дурманящий терпкий запах, что хотелось лечь на землю, заложить руки за голову и закрыть глаза. Для Фабера наступил тот самый долгожданный момент, когда наконец можно было расслабиться и по-настоящему ощутить, как хороша жизнь. Он чувствовал себя триумфатором, избавившим человечество от опасной заразы, и с неописуемым удовольствием думал о скором возвращении домой...

С Буруновым Александр встретился на дороге, куда он вышел в указанное время. Первым делом начальник спросил о Фельдшере. Фабер состроил кислую мину, выдержал паузу и, только когда насладился гримасой разочарования на лице генерала, ответил:

– Взял, Иван Петрович. Это Сокольский. Он нанял Бурыгина, чтобы тот убил Мясника, и перехватил дело.

– Значит, жертвой твоего «дяди» и был Фельдшер?

– Да. К сожалению, Сокольского тоже пристрелили. Не я, – тут же уточнил Александр и добавил: – Так что фирма «CLONdayk» больше не существует.

– Будем надеяться, будем надеяться, – выдохнул Бурунов. – Невероятно. Но Сокольский-то каков! Просто невероятно! А база данных?

– Его компьютер я уничтожил. – Фабер протянул генералу осколок экрана. – Остальное придется искать. Не успел, Иван Петрович, думал, довезу до Москвы. Завтра доложу подробнее. Теперь я могу вернуться в свой отряд? Понимаете, мне нужно заехать в одно место. И хорошо бы с ребятами. Девчонка там одна. Люди Мясника ее выкрали из дома. Да и пистолет пора бы забрать.

– Ладно, иди, – разрешил Бурунов и взял Александра за плечи. – Все равно молодец. Завтра в восемь жду у себя.

Когда в «Эльдорадо» нагрянул спецназ, официанты выглядели не напуганными, а скорее удивленными. Музыканты перестали играть, посетители молча одаривали бойцов неприязненными взглядами, но Фаберу было не до них – он торопился к Хафизу. Правда, ни бывшего начальника, ни провожатого, ни Ани он не нашел. В комнате, где Александр ночевал, на кровати валялись его джинсы и ковбойка. Ничего не дал и обыск в кабинете у Хафиза. В сейфе стояла бутылка водки, в ящике стола он обнаружив лишь несколько презервативов.

Аресты всех, кто работал в цехах фабрики клонов, в магазинах, интернатах и прочих объектах, продолжались всю ночь. Александр в них уже не участвовав. После «Эльдорадо» он уехал домой в Москву отсыпаться и на следующий день ровно в восемь бодрый и свежий появился в кабинете своего начальника. Там уже находился генерал из ОКНО. Он выглядел очень серьезным, деловито пожал Фаберу руку и предложил сесть. Во время обстоятельного двухчасового доклада он молчал и лишь нервно постукивал пальцами по столу. Когда Александр закончил, Бурунов поднялся, подошел к окну и, глядя во внутренний дворик, сказал:

– Все это хорошо, Саша. Мы даже отыскали в анонимных сейфах банков Медведок и Вышкина копии базы данных. А теперь ответь мне на такой вопрос: в коллекторе ты выпускал из виду Сокольского?

– Я же говорил, на несколько секунд, – ответил Фабер, и от нехорошего предчувствия по спине у него пробежал морозец. – Когда появилась эта девушка, Мара.

– Под домом крота в радиусе трехсот метров во всех направлениях мы нашли семь таких чуланчиков, в одном из которых на короткое время скрылся Фельдшер, – монотонно, без эмоций продолжал генерал. – В шести из них сидело по Сокольскому. Все в одинаковых серых костюмах, который ты позволил ему выбрать. Ты сказал, что до допроса крот много пил. Так вот, у убитого Сокольского в крови не найден алкоголь. Печень и остальные органы, как у младенца. Это значит, в чулан забежал один Сокольский, а вышел другой.

– Не может быть! – тихо, потрясенно проговорил Александр.

– Вышел клон, Саша.

Эпилог

С беломраморной террасы приземистой виллы в новомодном китайском стиле открывался фантастический вид. Огромное багрово-красное солнце уселось на линию горизонта и стало медленно погружаться в зеленые воды Атлантического океана. Сверху это грандиозное природное явление выглядело настолько завораживающим, что Сокольский, сидящий в шезлонге, даже забыл о сигаре, которая вскоре потухла.

Сзади раздались легкие шаги, но Владимир Сергеевич не обернулся. Он уже знал, кто это.

– Привезла? – спокойно поинтересовался он.

– Да, – ответила Мара и встала справа от своего шефа. – Стервозная оказалась девка. Стала орать, что это твой подарок. А когда я назвала сумму, сразу отдала.

– Чего же ты хочешь? – с философской задумчивостью произнес Сокольский и вздохнул. – Лариса девочка хорошая. Но она получает в своем клубе копейки, а значит, ценит дорогие вещи. Опять же, росла без отца. Ее можно понять. Да и кто я ей? Аня! – позвал Владимир Сергеевич. – Принеси-ка нам выпить. – Он посмотрел на Мару и пожал плечами. – На закате мне почему-то становится особенно грустно. Кстати, свяжись с Хафизом, скажи, чтобы завтра с утра запрягал.

Из дверей дома вышла Аня с большим серебряным подносом, на котором возвышались шампанское в ведерке со льдом, графин с тутовой водкой и три стакана. Она поставила поднос на столик и встала по другую сторону от шефа. Не поднимаясь, Сокольский обнял девушек за талии, притянул к себе и, глядя на утопающее светило, сказал:

– Ну что, красавицы, начнем все сначала?

Наконец солнце полностью скрылось за горизонтом, оставив об ушедшем дне воспоминание в виде зеленой дорожки, которая, если пренебречь жалким отрезком суши, доходила почти до самых ног того, кого называли Фельдшером.

– А этот парень не глуп, – с непонятной ностальгией произнес Сокольский. – На вид слишком простой, но мне чем-то понравился. Не удивлюсь, если мы встретимся с ним еще раз.

– А по-моему, обычный лох, – наливая патрону водки, откликнулась Мара.

– Ну, не скажи, – задумчиво возразила Аня.

1

Перед самым рассветом Лупцов проснулся от холода. Он болезненно поежься, опустил ноги на пол и попытался поддеть носками тапочки. Форточка медленно, с отврати-тельным скрипом отворилась, и ледяной воздух уныло запел в щели под входной дверью. Несмотря на ранний час, с улицы доносилось многоголосое бормотанье, сигналили автомобили и изредка можно было разобрать отдельные выкрики: «Вова!», «...куда лезешь...», «...граждане...». Затем в подъезде уронили что-то большое, послышался звон разбитого стекла, и форточка в комнате с силой захлопнулась, отделив больного хозяина квартиры от непонятного уличного бедлама.

Держась за спинку, Лупцов поднялся с дивана и удивленно посмотрел на непонятно откуда взявшиеся вещи. Посреди комнаты стояло несколько разнокалиберных, фибровых чемоданов и два огромных рюкзака.

Доковыляв до прихожей, Лупцов сорвал с вешалки пальто. Он слышал, что на лестничной площадке происходит нечто странное, будто все жители этажа одновременно принялись выносить из квартир мебель. Проходя мимо зеркала, Лупцов вздрогнул и, отдуваясь, подумал: «Что бы это все могло значить?» – оно было завешено белой простыней, как при покойнике.

В комнате опять распахнулась и захлопнулась форточка, впустив на несколько секунд уличный шум. Хозяин квартиры потрогал лоб, добрел до дивана и, улегшись, натянул на себя пальто. Затем он попытался вспомнить, что произошло накануне вечером, но сознание его почти моментально затянуло бессмысленной вереницей образов и видений.

Перед вторым пробуждением ему приснился дурацкий сон, будто на улице он встретился с Прогрессом – трехметровым лингамоподобным колоссом из нержавеющей стали, в жестяном смокинге и с гаечным ключом в руке. Изо рта у рукотворного Голема торчала выхлопная труба, из которой валил густой сизый дым. Прогресс мигал глазами-лампочками, стучал ключом по жести и металлическим голосом канючил: «Ну, чего тебе изобрести? Хочешь пуленепробиваемую голову? А хочешь брипп? Адская смесь. Тебе поправится».

Сколько прошло времени между двумя пробуждениями, Лупцов не знал, а когда очнулся от собственного крика, первое, что он вспомнил, это свои имя и фамилию. Чувствовал Лупцов себя вполне отдохнувшим, и лишь странное чувство опустошенности напоминало ему о том, что в его жизни произошло нечто неординарное.

На улице было светло, но воздух за окном походил скорее на зеленую прудовую воду. Сквозь пыльную тюлевую штору Лупцов увидел двор со сквером, похожие на большой, опустевший аквариум, и небо какого-то неестественного нефритового оттенка. Правда, эта странная метаморфоза не вызвала в его душе ни паники, ни сколько-нибудь серьезного интереса. Он лишь констатировал, что за пределами квартиры воздух каким-то образом сгустился, вспомнил сон, чертыхнулся и довольно резко поднялся с дивана. Гораздо больше Лупцова расстроило то, что во всей квартире было отключено электричество. Он несколько раз щелкнул выключателем в ванной комнате, в полумраке смочил лицо водой и пошел ставить чайник.

Тыкая зажженной спичкой в конфорку, Лупцов вспомнил, что сегодня суббота, а значит, не надо идти на службу. Когда огонь от спички добрался до пальцев, Лупцов бросил ее и зажег новую. Но газ не загорался. Лупцов по очереди покрутил все вентили, затем сел на табуретку и вслух сказал:

– Вот тебе и прогресс. Сон в руку.

Недоумевая, Лупцов подошел к окну. Небо действительно было каменисто-зеленым, в мелкий перистый рубчик и напоминало отшлифованный спил какого-то минерала. В противоположность ему белесое солнце выглядело круглым отверстием, дыркой, в которую вливался привычный дневной свет. Оно не слепило и не грело, но странным образом успокаивало, ослабляя тягостное впечатление от небесной тверди.

Лупцов взглянул на электронный будильник, но часы остановились ровно на двенадцати, причем все три стрелки наложились друг на друга с такой точностью, будто их установили специально. Это обстоятельство поразило его больше всего: в квартире, кроме самого хозяина, никого не было, будильник был куплен три дня назад, соответственно и батарейки в нем были совершенно новые, а значит, встать часы могли только потому, что сломались.

Пришлось Лупцову идти в комнату за наручными часами, но оказалось, что те и вовсе ничего не показывают. На грязно-зеленом экранчике, там, где обычно пульсировали цифры, было пусто.

– Время умерло, да здравствует время, – мрачно пробормотал Лупцов, перевернув часы, будто таким образом можно было вызвать их к жизни. Он вертел их, рассматривая экран под разными углами. Затем понял, что дело не в приборчике, и, все более раздражаясь, проговорил: – Ну не могли же одновременно сломаться сразу двое часов.

Постепенно в голове у Лупцова вырисовывалась связь между странной поломкой, отсутствием электричества и газа и появлением этого странного небесного купола. Он понимал, что таковая существует, но дать более-менее толковое объяснение апокалипсическому феномену не мог.

– И солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь, – пробормотал Лупцов. – А небо-то почему зеленое? Это ненормально.

Лупцов попытался было узнать время по телефону, снял трубку и, еще не донеся ее до уха, понял, что связи нет. Правда, ему показалось, будто где-то очень далеко, на другом конце провода кто-то тихо поскребся и глухо кашлянул. Лупцов постучал по рычагу, несколько раз громко сказал: «Алле!», – но аппарат безмолвствовал, и как-то незаметно, исподволь, недоумение хозяина квартиры сменилось страхом, который пришел к нему именно через предметы, потерявшие свою функциональную значимость.

Когда из прихожей послышались странные звуки – торопливые шаги, громкое шуршанье и сдавленный стон, – нервы у Лупцова не выдержали: затаив дыхание, он взял с кухонного стола большой столовый тесак и в ожидании замер.

– Кто там? – наконец сипло выкрикнул он. – Эй, кто там? – В прихожей что-то упало, и Лупцов услышал, как неизвестный прошел в комнату. – Кто там?! – заорал Лупцов и, переложив нож в другую руку, вытер вспотевшую ладонь о брюки.

Шаги и шорох прекратились, но наступившая тишина не принесла Лупцову никакого облегчения. Не менее получаса он простоял, не шелохнувшись, в вычурной позе театрального злоумышленника, и за это время столько перебрал в уме вычитанных в криминальной хронике случаев ограбления с кровавым финалом, что, когда внезапно заработало радио, он едва не лишился жизни.

Лупцов отпрыгнул назад, в одно мгновение покрылся холодным потом и, чтобы не упасть, вынужден был сесть на табуретку. А по радио мужской голос, без музыки и даже заметно фальшивя, запел: «Взвейтесь кострами, синие ночи; мы, пионеры, дети рабочих. Близится эра светлых годов; клич пионера: всегда будь готов!».

Лупцов протянул руку, чтобы выключить радио, попытался повернуть ручку, но она не поддавалась – приемник был выключен.

– «И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно...» – не отводя взгляда от коридора, ведущего в прихожую, прошептал Лупцов. – Нет, так не бывает.

Непонимание происходящего было настолько мучительно, что он со всего маху ударил радиоприемник ножом, и пробитый динамик хрюкнул: «Не бывает. – После чего тот же голос запел: – Я первый ученик среди ребят. Пятерки в мой дневник, как ласточки летят...»

Из квартиры Лупцов выскочил, как был: с ножом в судорожно сжатом кулаке, в тапочках и без ключей. Дверь осталась распахнутой, но Лупцова это нисколько сейчас не беспокоило. В несколько прыжков он слетел на второй этаж и принялся звонить в дверь к своему соседу – моложавому пенсионеру, который два дня назад отправил семью на дачу.

Не услышав электрического щебетанья звонка, Лупцов начал барабанить в дверь кулаками и громко кричать:

– Иван Павлович! Иван Павлович, да откройте же!

Поднятый с постели сосед долго возился с замком, откашливался и недовольно ворчал с каким-то горловым собачьим бульканьем. Затем дверь немного приоткрылась, и, не дожидаясь приглашения, Лупцов моментально просочился в щель. При этом Иван Павлович едва не упал, отходя назад на негнущихся от ревматизма ногах.

С одной стороны волосы у хозяина квартиры стояли петушиным гребнем, с другой – топорщились. Приземистый и кривоногий, как проведший всю жизнь на лошади монгол, он по-детски потер глаз кулаком, подтянул сползшие под пузо трусы и недовольно проворчал:

– Ты что? Пожар, что ли?

– Не знаю, – ответил Лупцов и быстро прикрыл за собой дверь. – У меня в квартире творится черт те что. Стоят какие-то чемоданы. Ничего не работает. Кто-то ходит, как у себя дома. – Лупцов щелкнул выключателем и зачем-то задрал голову. Свет в прихожей не зажегся.

– Вот, – сказал он. – Света нет.

– Ну и что? – проворчал Иван Павлович и, шаркая тапочками, пошел на кухню.

– И газа нет, – не отставая от него, возбужденно говорил Лупцов. – И вообще, черт те что творится. У меня в комнате кто-то сидит, выключенное радио поет. – Иван Павлович обернулся, внимательно посмотрел на соседа и пошел дальше. – Я не сошел с ума, – ответных на изучающий взгляд Лупцов. – Кстати, посмотрите, какое странное небо.

Подергивая трусы за резинку, Иван Павлович вышел на середину кухни и застыл на месте. Некоторое время он ошалело смотрел в окно, затем, не оборачиваясь, неуверенно предположил:

– Может, ракету запустили?

– А небо-то почему зеленое? – вопросом на вопрос ответил Лупцов.

Иван Павлович пожал плечами, подошел поближе к окну и осмотрел весь, в пределах видимости, небосклон. В это время на улице вначале тихо, а потом все громче послышалось басистое гудение с характерным металлическим лязгом. А вскоре по проспекту, по направлению к центру города, на большой скорости проехала колонна танков.

– Здесь серьезным пахнет, – машинально подсчитывая машины, сказал Иван Павлович. – Может, переворот? Эх, черт, как не вовремя. – Он повернулся к соседу и только сейчас заметил в руке Лупцова нож. – А это зачем? – кивнул он на тесак.

– Я уже говорил, у меня дома кто-то есть! – воскликнул Лупцов. – Кто-то ходит по квартире. Я тоже вот так проснулся, а потом началось...

– Ходит у него, – проворчал Иван Павлович. – Что же, вор, он дурак, что ли? Лезть, когда хозяин дома? Да и что у тебя брать-то?

– Я не говорю, что у меня есть, что брать, – все более раздражаясь, ответил Лупцов, – я говорю, что кто-то ходит. Телефон не работает, радио выключено, но поет. – Лупцов подошел к газовой плите и повернул ручку конфорки. – Вот, у вас тоже газа нет.

– Бронетранспортеры пошли, – рассеянно сказал Иван Павлович, глядя в окно. Лупцов подскочил к нему, увидел колонну военных машин и сел на стул.

– Может, война? – тихо спросил он. – Может, это от ядерного взрыва такое небо?

– А черт его знает. Я на Новой Земле не служил, не видел, какое оно бывает, – зло ответил Иван Павлович. – Я-то своих на дачу отправил. Эх, черт! – Он метнулся из кухни в прихожую, затем остановился и растерянно сказал:

– Должны же сообщить.

– Радио не работает, – в который раз повторил Лупцов. – Вернее, работает, но лучше бы оно молчало. Света ведь нет.

– Игорек, – взмолился Иван Павлович, – сбегай на улицу, выясни, что случилось. Если народ не знает, может, опять бэтээры пойдут. Солдатам-то, наверное, сказали, что происходит.

Лупцов решительно встал, положил нож на стол и пошел к выходу.

2

На улице ничего примечательного Лупцов не увидел, если не считать зеленого нефритового неба, которое, словно гигантский плафон, висело низко над землей и было таким материальным, что казалось, будто до него можно достать палкой или даже рукой, если влезть на крышу дома.

Улица была непривычно пустынной, и лишь у автобусной остановки совершенно пьяный, гадкий мужичонка упорно пытался что-то поднять с земли. Куда-то пропали и машины, хотя по субботам в это время на проспекте бывало много частников с тюками, велосипедами и мелкой дачной мебелью на багажниках. Те, кто не успел в пятницу вечером, в субботу выезжали рано.

Лупцов обошел вокруг дома, потоптался под собственными окнами, пытаясь представить, что сейчас происходит в его квартире, и неожиданно вспомнил об «Опорном пункте», который располагался в соседнем подъезде рядом с химчисткой.

Он ворвался туда, громко хлопнув дверью, чем и разбудил молодого лейтенанта. Большие глаза и розовая кожа с детским пушком делали милиционера похожим на обиженную девочку, отчего усы казались приклеенными, а форма – маскарадным костюмом.

Дежурный вскочил с топчана, несколькими неверными спросонья движеньями поправил прическу и китель, но, разглядев посетителя, недовольно спросил:

– Ну что еще такое?

Лупцов долго и путанно пытался объяснить блюстителю порядка, что произошло. Чтобы милиционер не принял его за сумасшедшего, он подтолкнул его к окну и заставил посмотреть на небо. Затем снял телефонную трубку и дал послушать. Лупцов поведал ему о колонне танков и бронетранспортеров, о ночной панике и вымершем проспекте и под конец предложил лейтенанту взглянуть на свои наручные часы. Вначале милиционер с недоверием слушал сумбурный рассказ посетителя, но Лупцов говорил так страстно, что ему удалось посеять в душе служителя закона смятение. Лейтенант внимательно дослушал посетителя, взглянул на часы, долго тряс рукой, а потом приложил их к уху. Часы стояли.

– Очень много совпадений, лейтенант, – сказал Лупцов. – Я бы тебе еще кое-что рассказал о своей квартире, но боюсь, ты не поверишь. Я вот что предлагаю: пойдем вместе на проспект, и ты попробуешь остановить какую-нибудь машину. Хорошо бы военную. Черт его знает, может, давно война идет, а мы сидим здесь как дураки и чего-то ждем. Кстати, я даже не знаю, куда бежать в случае ядерной войны.

После невероятного рассказа посетителя выражение обиды сошло с лица недавнего курсанта. Он вдруг засуетился, достал из старенького конторского сейфа рацию, пощелкал тумблерами и, убедившись, что она не работает, убрал ее назад.

– Мне вообще-то отлучаться нельзя. Вдруг телефон заработает, – пожав плечами, растерянно сказал лейтенант. Но увидев укоризненную гримасу Лупцова, он решился. – Ладно, пойдем.

На улице ничего не изменилось. У остановки все так же болтался омерзительный пьянчужка, и только солнце, выкатившись из-за дома напротив, слегка разбелило зелень неба.

По дороге к автобусной остановке лейтенант все время поглядывал вверх, качал головой и ощупывал справа от поясницы китель, из-под которого выпирала кобура. Лупцов же принялся рассказывать ему о своем сне, но вскоре понял, что тот его не слушает, и замолчал.

Пьяный на остановке угомонился. Он сидел на скамейке, сосал грязный, давно потухший окурок и бессмысленно улыбался.

– Давно сидим? – бодро спросил милиционер у мужичка, но тот не обратил на подошедших никакого внимания. Правой рукой он чесал под пиджаком живот, вертел головой и одной ногой притоптывал в такт какой-то мелодии, которую, очевидно, прокручивал в голове.

– Да бесполезно, что он может знать? – Махнул рукой Лупцов, который только сейчас в полной мере почувствовал какое-то вопиющее несоответствие, внутреннюю дисгармонию окружающего мира. С одной стороны, на улице было тепло и покойно, с другой – в воздухе ощущалось чудовищное напряжение, и эта неидентифицированная опасность имела самый умиротворяющий и распространенный на планете зеленый цвет.

Отсюда до центра Москвы можно было доехать только наземным транспортом, но ни автобусы, ни троллейбусы не ходили. И тут Лупцова осенило:

– Автоматы! – выкрикнул он. – У магазина есть телефоны-автоматы. Может, они работают? – Лейтенант одобрительно кивнул, еще раз взглянул на грязного мужичка и, побледнев, подался назад. Лицо его выражало такую растерянность и ужас, что Лупцов, не раздумывая, как кошка, отпрыгнул, повернулся в воздухе на сто восемьдесят градусов и приземлился в боксерской стойке, готовый сцепиться или отразить нападение того, кто так напутал недавнего курсанта. То, что Лупцов увидел, поразило его гораздо больше, чем говорящее радио и шаги в прихожей. Он повернулся как раз в тот момент, когда мужичонка опустился на колени и, отыскав на земле собственную нечесаную голову, трясущимися руками, как-то не по-человечески точно, насадил ее на шею.

– «...пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» – холодея внутри, пробормотал Лупцов.

– Ч-что? – с трудом выдавил из себя лейтенант.

– Вот и я о том же, – не отрывая взгляда от пьянчужки, ответил Лупцов. А тот вдруг поднялся с колен и принялся бесцельно кружить на небольшом пятачке у скамейки. При этом мужичонка театрально всплескивал руками, изгибался в пояснице, кривлялся и вообще вел себя как глухонемая проститутка.

Первым не выдержал лейтенант. Боясь оставить нелюдя у себя за спиной, он попятился к домам.

– Что это такое? Что за фокусы?

– Вот, вот, – вторил ему Лупцов. Он последовал за милиционером, стараясь не отставать от него ни на шаг, но и не вырываясь вперед.

– Теперь-то ты видишь?! – каким-то надрывным шепотом спросил Лупцов, а лейтенант, не ответив, вдруг сорвался с места и, громко топая, бросился к опорному пункту.

– Куда?! – закричал Лупцов и, все время оглядываясь, последовал за милиционером. – Куда ты? К телефонам, к телефонам давай.

Не сбавляя скорости, лейтенант послушно повернул к магазину и остановился только у телефонных будок.

– Понял? – тяжело дыша, спросил Лупцов, добежав до лейтенанта. – Это уже не войной пахнет, это кое-что похуже.

– Жетон есть? – спросил милиционер и удивленно повторил за Лупцовым. – Похуже...

– Ты трубку вначале сними, – грубо ответил Лупцов и, оттеснив лейтенанта, сам пролез в телефонную будку. Но сколько он ни дергал за рычаг, трубка молчала.

Сквозь грязное стекло на него тревожно смотрел испуганный усатый мальчишка. Лицо у него было бледное, он часто оборачивался, нервно ощупывая бугор под кителем, и, несмотря на форму, очень мало походил на стража порядка.

– Нам сейчас лучше не расставаться, – сказал Лупцов, выходя из будки. – Вдвоем как-то спокойнее.

– Да, да, – закивал лейтенант, – У меня пистолет есть. – Он задрал китель и показал расстегнутую кобуру. – Слушай, может, это гипноз?

– Гипноз? – рассеянно проговорил Лупцов и тихо добавил: – «.. конь белый, и на нем всадник, имеющий лук...» Ладно, что здесь стоять? Пойдем к соседу, пока ему ни безголовые не отвернули башку. Идем, он ждет меня. – И в этот момент откуда-то из-за угла соседнего дома послышался слабый крик:

– Костя! – надрывно звал молодой женский голос, – Костя, помоги мне!

– Лида?! – испуганно проговорил лейтенант.

Лупцов успел схватить его за рукав, но тот неожиданно вырвался, пробежал несколько метров вперед и, не сбавляя скорости, крикнул:

– Это моя жена!

– Какая жена? – ничего не понимая, вдогонку закричал Лупцов. – Погоди! – Он бросился за лейтенантом, но тот уже перебежал улицу и, выхватив из кобуры пистолет, свернул за угол. Лупцов еще раз услышал женские крики: «Костя! Костя, помоги!» Потом забежал за дом и остановился как вкопанный. Он увидел, как в нескольких метрах от него милиционер взмахнул руками и с разбега повалился в свежевырытую яму, в которой тускло поблескивало что-то огромное, темно-зеленого цвета и явно живое.

По поверхности этой отвратительной шевелящейся массы прошла судорога, глянцевая кожица покрылась большими, как воздушные шары, пузырями, а там, куда упал милиционер, образовалась длинная толстая складка, которая и накрыла лейтенанта с головой. Лупцов услышал лишь громкий тяжелый выдох, словно из паровозного ресивера. Грязно-зеленое тело еще продолжало подрагивать, будто гигантский шарик ртути, когда Лупцов услышал из ямы детский голосок:

– Папа, папа помоги!

Оцепенев от ужаса, Лупцов какое-то время стоял и смотрел на пульсирующее тело чудовища. Затем он вдруг почувствовал сильнейшее желание подойти поближе к краю ямы, и обладатель детского голоса, словно почувствовав в нем слабину, позвал еще жалобнее и настойчивей:

– Игорь! Игорь, помоги! Помоги, Игорек!

И все же Лупцов нашел в себе силы повернуть назад. Подавляя рвотные позывы, мучаясь от страха и омерзения, он бросился бежать к своему дому, в несколько прыжков взлетел на третий этаж и чуть не вышиб лбом дверь квартиры Ивана Павловича.

3

После того как Лупцов ушел узнавать, что произошло, Иван Павлович быстро привел себя в порядок, оделся, причем из всего своего немудреного гардероба выбрал выходной костюм с орденскими планками и юбилейными значками, который он надевал только по большим праздникам для выхода на люди. Он приготовил большую дорожную сумку, куда положил все семейные документы, довольно приличный запас продуктов и транзисторный приемник, на случай, если радио все же начнет работать. Наличность и носильное золото жены он распихал по карманам, а затем долго еще бродил по квартире, страдая от того, что в сумку нельзя запихнуть все нажитые за долгие годы вещи. Иногда он брал какой-нибудь предмет в руки: детскую игрушку, дешевенькую вазу или чашку, вертел ее, жалеючи, и ставил на место. Жалко было весь скарб в совокупности, хотя по отдельности они не представляли для него почти никакого интереса.

Наконец Иван Павлович сел на диван прямо напротив телевизора, вздыхая, поворошил содержимое сумки, дабы убедиться, что все взятое и есть самое необходимое, и в этот момент экран телевизора загорелся привычным голубым светом. Вслед за этим на экране появился диктор, которого Иван Павлович раньше никогда не видел, и начал считать:

– Один, два, три, четыре... Проверка связи. – Лицо диктора почему-то перекосилось, он громко и с удовольствием чихнул, а Иван Павлович вдруг вспомнил, что телевизор выключен даже из розетки. Затем в памяти его всплыл неправдоподобный рассказ Лупцова о поющем радио, и Иван Павлович побледнел, словно перед смертельной опасностью.

А диктор, высморкавшись в скомканный носовой платок, понес что-то совсем не телевизионное. При этом мышцы его лица как-то странно подергивались, руки суетливо и бестолково шарили по столу. Иногда диктор резко откидывался назад и, схватив себя за волосы, возвращал голову в прежнее положение.

Выключить телевизор Иван Павлович не мог, но и смотреть на это безобразие не было никаких сил. У него мелькнула было шальная мысль – швырнуть в морду диктора какой-нибудь тяжелый предмет, но рука на личную собственность не поднималась. А тем временем лжедиктор совсем распоясался. Он по очереди перебрал все матерные слова, а затем и большую часть производных. Он так старательно и внятно выговаривал всю эту похабщину, что даже без звука, по одной лишь артикуляции было ясно, о чем идет речь.

Как завороженный смотрел Иван Павлович на экран телевизора, и из каталепсии его вывел лишь бешеный стук в дверь.

Лупцов с Иваном Павловичем долго не могли понять и даже толком выслушать друг друга. Оба отчаянно жестикулировали, говорили, захлебываясь, словно их прорвало после длительного вынужденного молчания. Казалось, они не нуждаются, чтобы их кто-то слушал. Достаточно было факта существования человека, которому можно было вывалить все, что накопилось в их напуганных, смятенных душах.

Наконец они выговорились и замолчали. Иван Павлович с досадой махнул рукой и ушел на кухню. Лупцов последовал за ним.

– Это уже не шутки, – исступленным шепотом бормотал Лупцов. – Объяснений этому есть только два... Я могу дать только два. – Он обращался даже не к Ивану Павловичу, а, скорее, к самому себе. Хозяин же стоял в этот момент у стола и, не отрываясь, смотрел на утюг, оставленный женой накануне. – Это либо конец света, – продолжал Лупцов. – Да, да, тот самый конец света. Обычный конец света. Мы все смеялись: мифы, сказки, Бога нет. А он – вот! Вот он, родименький! У вас бабки случайно нет, Иван Павлович? Верующей бабки? – обратился Лупцов к соседу.

– Нет, – мрачно ответил хозяин квартиры.

– Да и черт с ней. – Лупцов на секунду задумался и, как бы продолжая развивать свою мысль, проговорил: – Либо это оттуда, – он ткнул пальцем вверх. – Оттуда, из космоса. Пришельцы. Астронома или физика знакомого у вас, конечно, тоже нет?

– Нет, – тихо ответил Иван Павлович. После этого он взял утюг и вышел из кухни. Лупцов последовал было за ним и, не доходя до двери в гостиную, услышал громкий хлопок и звон стекла.

– Телевизор кокнули? – спросил Лупцов, когда хозяин квартиры вернулся на кухню.

– Да, – ответил Иван Павлович. – Это уже не телевизор, раз по нему такие вещи говорят.

– Правильно, – понимающе кивнул Лупцов. Затем он осмотрел соседа с ног до головы и спросил: – А вы куда это собрались в таком виде?

– К своим, на дачу, – ответил Иван Павлович и неожиданно сорвался на крик: – Я всю войну пешком прошагал! Меня не запугаешь говорящим телевизором! Я сорок два раза в разведку ходил! У меня три ранения!

Непонятно было, кому предназначались эти слова, и уж совсем неясно, зачем вдруг Иван Павлович скинул с себя пиджак, задрал рубашку и показах Лупцову, а затем и в коридорную пустоту, два своих фронтовых шрама.

Лупцов притих. Короткая истерика с Иваном Павловичем привела его в чувство. Ему вдруг подумалось, что и он, выкрикивая свои новости и домыслы, выглядел не лучшим образом. Лупцову стало немного неловко, а главное, он испугался того, что, сам не заметив, может запросто свихнуться, поддаться панике и, не разобравшись до конца, что же все-таки произошло, сгинуть в какой-нибудь дурацкой ловушке, типа той, в которую попал молодой лейтенант милиции.

– Успокойтесь, Иван Павлович, успокойтесь, – нормальным голосом сказал Лупцов и подал соседу пиджак. – В конце концов, какое-то объяснение этому найдется. Разберемся. А сейчас пойдемте ко мне. У меня квартира поменьше, лучше просматривается. Пока нас никто не трогает, а там посмотрим. Пойдемте, – говорил Лупцов тоном врача-психиатра. Он помог соседу надеть пиджак, сам застегнул его на все пуговицы, а потом взял Ивана Павловича под руку и повел к выходу.

Квартира Лупцова была раскрыта настежь, и еще издали они услышали, что в комнате вовсю трезвонит телефон. Звонок был необычным, без перерывов, как у будильника, и Лупцов подумал, что наверное не стоит снимать трубку. Но любопытство все же победило.

– Алло! – почти крикнул он. В ответ Лупцов услышал нечто странное, сказанное издевательским и каким-то противным щебечущим голосом:

– Лупцов слушает.

– Да, да, Лупцов слушает. Я слушаю вас, – растерянно ответил он.

– Да, да, Лупцов слушает. Я слушаю вас, – повторил голос в трубке.

Эта дурацкая и совершенно неуместная сейчас шутка вывела Лупцова из себя.

– Что тебе надо?! – заорал он. – Кто ты такой?! Что ты измываешься над людьми?! Если уж прилетел сюда, так веди себя по-человечески! – Еще не успев договорить, Лупцов понял, что телефон снова умер, так, словно и не работал вовсе. – Дьявольщина! – выругался он. Взяв телефонный аппарат в руки, Лупцов поднял его над головой и изо всей силы ударил об пол. Хрупкий пластмассовый корпус разлетелся, как глиняная копилка, разбросав внутренности по всей комнате.

– Игорь, я пойду, – услышал Лупцов за спиной. Вид у Ивана Павловича был угрюмый и очень спокойный, как у человека, привыкшего к мысли, что он обречен.

– Куда вы собрались, Иван Павлович? – увещевательным голосом спросил Лупцов.

– К своим пойду. Может, такси на дороге поймаю. – Иван Павлович легонько пнул ногой сумку. – Вот, продуктов собрал.

– К своим! – воскликнул Лупцов. – Вы с ума сошли! Восемьдесят километров. Электрички-то наверняка не ходят, и машин не видно. Заманит вас какая-нибудь тварь голосом жены в яму. Не ходите, Иван Павлович. И их не спасете, и себя загубите.

– Какая тварь? – не понял Иван Павлович.

– Да я же рассказывал, а вы не слушали, – ответил Лупцов. – Не ходите, Иван Павлович. Может, у них в деревне все спокойно. Может, они и не знают ничего.

– Тогда тем более надо отсюда выбираться, – резонно заметил Иван Павлович. – Нет, уж лучше пойду. Если что случится, я потом себе не прощу.

Лупцов на некоторое время задумался, а сосед терпеливо стоял и ждал, что же он скажет напоследок. Прощание с соседом, быть может, навсегда, вдруг приобрело для Ивана Павловича особый смысл. Это было прощание не просто с Игорем Лупцовым, но и с домом, в котором он прожил столько лет, и со всем, что, собственно, и составляло его существование.

Наконец Лупцов ответил ему:

– Ладно, Иван Павлович, я с тобой. Здесь сидеть нет никакого смысла. Авось доберемся. Ты подожди, я соберу кое-что.

4

Лупцов удивился, увидев на улице довольно много людей. Все они держались особняком, подозрительно поглядывали издалека друг на друга и передвигались не шагом, а какими-то замысловатыми перебежками.

В ста метрах от дома соседи с первого этажа загружали узлы и чемоданы в багажник «жигулей». Лупцов поздоровался с ними, хотел было спросить, в какую сторону они поедут, а те, словно затеяли какую пакость, еще сильнее засуетились, кулаками забили последний узел в машину и быстро уехали.

– Ну, небо! – удивился Иван Павлович, задрав голову. – Сроду такого не видал.

В сторону кольцевой по проспекту проследовала группа велосипедистов с рюкзаками. От них шарахнулся рыжий бородач в черном задрипанном пальто и с офицерским планшетом через плечо. Он бежал, пригнувшись и все время оборачиваясь, словно на передовой. Увидев Лупцова с Иваном Павловичем, бородач взял сильно вправо, огибая незнакомых людей, и Лупцов не отказал себе в удовольствии, пошутил:

– Вон, вон, смотри, сзади...

Бородатый испуганно обернулся, выругался, показал шутнику кулак и последовал дальше.

– Дожили, – покачав головой, проговорил Лупцов. – Все с ума посходили. Потом выяснится, что ничего особенного не произошло, что запустили какую-нибудь ракету или физики чего-то перепутали, но будет поздно. Страна превратится в большой сумасшедший дом.

– Уже превратилась, – откликнулся Иван Павлович.

Они дошли до поворота и еще издалека услышали выстрелы, крики и звон разбиваемого стекла. Лупцов с Иваном Павловичем прибавили шагу и вскоре увидели, как толпа человек в тридцать вдребезги разнесла закрытые двери универсама и ворвалась внутрь. Два обескураженных милиционера, один без фуражки, с расцарапанной щекой, стояли перед развороченным входом и что-то друг другу доказывали.

– Ну вот, народ запасается продуктами, – мрачно пошутил Лупцов.

– Да, не мешало бы, – ответил Иван Павлович. – Сейчас не запастись – завтра поздно будет, все растащат. Может, пойдем, Игорек, купим, пока есть?

– Иван Павлович, – укоризненно протянул Лупцов, – у кого купим, у милиционеров? Или у этих мародеров?

– Ну, так возьмем, – мучаясь от желания присоединиться к погромщикам, ответил Иван Павлович. Он с тоской проводил взглядом милиционеров, нырнувших в пробитую брешь, и добавил: – Вон и милиционеры полезли.

– Пойдемте, пойдемте, Иван Павлович. – Лупцов взял его за руку и перевел на другую сторону улицы. – Воровство, оно в любое время воровство, даже в военное. Ну что вам две пачки «геркулеса» или пшена? А больше и положить некуда. Мараться за шестьдесят копеек.

– Нет! – громко возмутился Иван Павлович. Момент был упущен, возвращаться казалось неудобным, а вернее, фраза Лупцова о воровстве несколько охладила пыл Ивана Павловича, и он обиделся на своего соседа. – Нет, – повторил он, – не за шестьдесят копеек. В военное время, между прочим, жратва имеет другую цену. И вообще, здесь дело не в деньгах. Две пачки «геркулеса» могут моей семье жизнь спасти. Ты этого не знаешь, а я уже одну войну прошел.

– Ну извините, Иван Павлович, если обидел, – примирительно сказал Лупцов. – Но так вот, с боем брать магазин, все равно... Да и пристрелить могут. Видели, у милиционеров пушки. Возьмут, шлепнут одного, чтоб другим неповадно было. Им-то все равно, кого...

Они прошли уже несколько коротких автобусных остановок, пересекли площадь и яблоневой университетской аллеей направились к центру. Иван Павлович, надувшись, все время перекидывал сумку из одной руки в другую и молчал. А Лупцов вдруг занервничал и замедлил шаг. Он издалека приметил двух каких-то подозрительных типов, которые, прячась между деревьями, шли в том же направлении. На всякий случай Лупцов увлек своего спутника на противоположную сторону, и только сейчас, переходя дорогу, обратил внимание на то, как изменился асфальт – он словно бы покрылся голубовато-серебристой слизью, которая местами поблескивала окалиной, а где-то переливалась жирными нефтяными разводами.

Двух типов Лупцов с Иваном Павловичем догнали недалеко от желтой стены правительственных особняков. Вид у этих состарившихся гаврошей был пренеприятный, словно парочка не один год прожила на свалке. Неожиданно бродяги ни с того ни с сего кинулись друг на друга и в полной тишине начали драться. Правда, получалось это у них как-то подозрительно бестолково: ханыги размахивались с полным разворотом туловища и, как на цирковом ковре, не попав по противнику, падали по инерции на асфальт. Потом поднимались и снова падали.

– Это, кажется, они, – тихо сказал Лупцов, а Иван Павлович и сам уже почувствовал, что здесь не все чисто, но, чтобы удостовериться, так же тихо спросил:

– Кто они?

– Если бы я знал кто, – сквозь зубы процедил Лупцов. – Они – это значит не мы. Интересно, для чего они нам все это показывают? Хорошо бы узнать, что у них на уме. Может, подойдем, спросим? – полушутя спросил Лупцов. – К нам они вроде бы пока не пристают.

– Эх, попались бы они мне на передовой, я бы им навалял, – проворчал Иван Павлович, но знакомиться с бродягами не пожелал.

Как только Лупцов с Иваном Павловичем перешли дорогу, ханыги прекратили драться. Они постояли некоторое время под деревьями, а затем также, перебежками от дерева к дереву, двинулись в обратную сторону.

До набережной они добрались без приключений. Всю дорогу Лупцов тщетно пытался мысленно нарисовать картину катастрофы и определить ее масштабы, но чувствовал, что имеющихся у него знаний недостаточно. Все это выходило за рамки его жизненного опыта, который, как оказалось, ограничивался очень скромным набором привычных ситуаций, банальных правил и определений, да десятком условных рефлексов. Тем же самым занимался и Иван Павлович, но в отличии от своего спутника он не ломал голову над неразрешимой задачей, поскольку вообще не был склонен к абстрактным размышлениям. Все, что каким-то образом не вписывалось в его представления о мирной жизни, признавалось им враждебным, а следовательно, требовало перехода на военное положение и немедленного отпора.

Как бы в подтверждение его мыслей за полкилометра до каменного моста окружной железной дороги они наткнулись на плакат-уведомление, на котором в спешке черной краской было криво намалевано: «Проезд и проход в центр закрыт! Стреляем без предупреждения!»

– Ну вот, – с отчаянием в голосе сказал Иван Павлович. – А как же пройти-то? Без предупреждения они стреляют, сволочи!

Стоя у плаката, Лупцов всматривался вперед. Метрах в трехстах впереди улица была перегорожена наспех построенной баррикадой, за которой виднелись фигурки людей в военной форме. Особенно много их было у моста – солдаты там стояли вплотную друг к другу.

– М-да, промычал Лупцов. – Мост, сами знаете, оборонный объект.

– А мне-то что делать?! – сорвался на крик Иван Павлович. – Объяснить-то они могут? Вот это написали, а что случилось, никто не говорит. Если война, так и скажите – война. Чего они людям голову морочат?

– Успокойтесь, Иван Павлович. Скорее всего, никакой войны нет. Может, они и сами не знают, что произошло, а мост на всякий случай охраняют от этих, – Лупцов кивнул назад, где остались дерущиеся бродяги. – Теперь только в обход, через окружную.

Иван Павлович в сердцах плюнул на дорогу и открыл рот, чтобы разразиться словами справедливого негодования, как из заросшего пыльной сиренью палисадника послышались надрывные детские крики. И Лупцов и Иван Павлович сразу узнали голос – кричала внучка Ивана Павловича. Но это был какой-то несвойственный для семилетнего ребенка, неживой заунывный стон:

– Дедушка, помоги! Дедушка, милый, помоги!

Иван Павлович мертвенно побледнел, уронил сумку и рванулся было вперед, но Лупцов загородил ему дорогу:

– Стойте, Иван Павлович. Это не Мариночка, честное слово. Это они. На моих глазах вот так же попался лейтенант. Вы же знаете, что ваши на даче.

За несколько секунд лицо Ивана Павловича претерпело столько изменений, что казалось, за это короткое время он по-новой пережил всю свою богатую трагическими событиями жизнь. Сжав губы, он громко сопел, но сопротивлялся слабо и очень не настаивал. Иван Павлович чувствовал, что кричит не внучка, но голос был так похож, а страх за своих настолько силен, что ему стоило огромного труда удерживать себя. Наконец он с ненавистью проговорил:

– Пойдем, посмотрим, кто это.

– Нельзя, – ответил Лупцов. – Один уже посмотрел.

– Тогда пойдем, убьем эту гадину!

– Чем? – усмехнулся Лупцов. – Ты видел ее... или его? Булыжником эту тварь не возьмешь. Там пулемет нужен, а лучше – граната.

А в кустах уже изменили тактику. Послышались сразу два голоса: жены Ивана Павловича и внучки.

– Ваня! – душераздирающе, словно на дыбе, простонала жена. – Ваня, не могу больше, помоги! – Внучка же не звала больше, а рыдала во весь голос и громко, взахлеб причитала:

– Дедушка, дедушка, дедушка...

– Пойдем отсюда, – задыхаясь, проговорил Иван Павлович. – Или я сейчас в рукопашную пойду.

Из-за поворота показалась легковая машина. На большой скорости она проскочила мимо плаката, и со стороны моста тут же раздалась автоматная очередь. Стреляли предупредительными вверх, и легковушка, взвизгнув тормозами, пошла юзом и развернулась поперек дороги. Кто-то из военных дал очередь понизу, и автоматные пули взрыли асфальт в метре от передних колес автомобиля. Водитель открыл дверцу, хотел было выйти, но следующая короткая очередь прошила дверь автомашины, и владелец ее счел более правильным отступить. Он резко дал задний ход, виртуозно развернулся и был таков.

Когда началась стрельба, Лупцов и Иван Павлович поспешили убраться с дороги, поближе к желтой стоне. Не дожидаясь развязки, они вернулись на перекресток и, все время оборачиваясь, поспешили в сторону проспекта Вернадского.

– Может, пойдем домой? – предложил Лупцов. – К центру, наверное, все дороги перекрыли. Что зря по улицам колесить? Того и гляди под пули залетим.

Иван Павлович промолчал. Астматически, с присвистом дыша, он очень целенаправленно шел вперед и беззвучно шевелил губами.

5

И все же им пришлось вернуться. Иван Павлович хотя и храбрился, но довольно быстро выдохся. Он все время кряхтел и охал, перекладывал тяжелую сумку из руки в руку, пока, наконец, Лупцов не отобрал ее силой.

Обратно они шли по улице Удальцова, сделав довольно приличный крюк. Иван Павлович от усталости едва волочил ноги, но из самолюбия старался не отставать от своего спутника. Он часто виновато поглядывал на Лупцова и по-коровьи шумно вздыхал.

– Я бы бросил ее, но сам знаешь, там продукты и документы, – в очередной раз завел он разговор о сумке.

– Да, ладно вам, – отмахнулся Лупцов. – Я помоложе все-таки, донесу. Давайте-ка остановимся, перекурим. Мне что-то тоже надоело перебирать ногами.

Во дворе дома, в детской песочнице они увидели семью из четырех человек. Родители и двое детей сидели на бортике и перекусывали, разложив свертки с едой на коленях и рюкзаках. Отец семейства одновременно был похож и на спортсмена, и на продавца, и на официанта. Его жена, одного с ним возраста – видимо, первая, она же и последняя любовь, – выглядела намного старше своего супруга. Какая-то измученная, с ярко и грубо накрашенным лицом и безвкусными кудряшками, она больше походила на домработницу или воспитательницу его детей. Ее унылое лицо, сутуловатость и некоторая похожесть на меланхолично жующую овечку чем-то показались знакомыми Лупцову.

Отец семейства, у которого на коленях лежала двустволка, насторожился, локтем придвинул ружье к животу, а когда Лупцов с Иваном Павловичем подошли поближе, громко и внушительно предупредил:

– Не подходи, буду стрелять! – После этих слов он отложил хлеб в сторону, взял ружье и навел стволы на двух незнакомцев.

Иван Павлович мгновенно остановился, будто наткнулся на невидимую стену. Он хотел было возмутиться, но Лупцов опередил его и доброжелательно сказал:

– Не подойдем, не бойтесь. Мы только хотели выяснить, что случилось. Может, вы знаете?

– Если бы знал, я бы давно академиком был, – спокойно ответил отец семейства.

– А куда вы идете? – стараясь говорить как можно мягче, спросил Лупцов. – Я не так просто спрашиваю. Мы уже несколько часов кружим по улицам. В центр не пускают, что делать – непонятно.

– Мы тоже ничего не знаем, – ответил отец семейства. – Дома жить невозможно – черт те что творится. Сплошной полтергейст. Нашествие барабашек. «Войну миров» читал? – Его жена, видимо, долго крепившаяся, как была с полным ртом, так и разрыдалась, и тут же вслед за ней заплакали дети.

– На «Войну миров» это непохоже, – сказал Лупцов и бросил сумки на землю. – У тебя спички есть? Свои дома забыл.

– Есть, – ответил отец семейства. Он полез в карман, достал коробку, но как только Лупцов двинулся к нему, снова взялся за ружье. – Не подходи. Стой лучше там. – После этого он бросил спички Лупцову.

Курил Лупцов совсем недолго. Его раздражал этот тип с двустволкой и жующая плачущая женщина. Сделав несколько затяжек, он отшвырнул сигарету и кивнул Ивану Павловичу. Тот сидел на своей сумке и рассматривал под ногами голубовато-серебристую плесень. Он даже потрогал пятно пальцем, понюхал его и вытер о брюки.

По дороге домой им часто попадались люди с рюкзаками, сумками и даже мешками. На лицах у всех было одно и то же выражение: недоуменный страх и ожидание, и лишь один раз откуда-то из-за дома выскочил здоровый, разбойного вида молодой человек с кривым толстым дрыном в руках. Еще издали парень заорал:

– Мужики, слышь, мужики. Что случилось-то?

– Сами не знаем, – на ходу ответил Лупцов.

– Вы не эти..? – крикнул громила и покрутил дрыном в воздухе.

– Не эти, не эти, – ответил Иван Павлович. Поверив на слово, здоровяк пошел рядом и принялся рассказывать, как у магазина он увидел длинную очередь, подошел узнать, зачем стоят, но на него никто не обратил внимания.

– Все молчат и только рожи корчат. Страшно, – признался парень, – честное слово, страшно стало. Я на лица ихние смотрю, а у них глаза у всех как стеклянные. А сами толкаются, дергают друг друга за волосы... А руки у всех какие-то опухшие... ты бы видел. У тебя курить есть? – обратился он к Лупцову. Получив сигарету, парень со смехом продолжил: – Я их вот этой дубиной разогнал. Знаешь, бью, а они как резиновые, – палка отскакивает. – Лупцов представил, как этот громила в одиночку отметелил толпу, и спросил:

– И что, разбежались?

– А как же, – самодовольно ответил парень, а затем поправился: – Ты знаешь, честно говоря, я не понял. Они вроде бы и разбежались. Я же тебе говорю, жутко смотреть. Я их дрыном охаживаю, а им хоть бы что. Разошлись и снова давай друг друга дубасить. Цирк! – Здоровяк махнул кому-то рукой на прощанье и сказал: – И чего народ боится-то? Их же мало. Час назад тварь какую-то в яме сожгли. Визжала, как свинья. – Лупцов вспомнил лейтенанта милиции, и его слегка передернуло.

Домой они вернулись ближе к вечеру. Солнце закатилось за крыши домов, и небо сделалось таким плотным и сочным, таким насыщенным, словно в воздушную толщу влили изумрудную зелень и хорошенько размешали.

Свою квартиру Иван Павлович нашел открытой, с изуродованной дверью. Внутри царила разруха, будто по ней прогнали стадо слонов. В поисках припрятанных сокровищ грабители повыкидывали из ящиков все вещи. Коробки и чемоданы были варварски раскурочены, а стекла в шкафах и посуда зачем-то перебиты.

От неожиданности и возмущения Иван Павлович долгое время изъяснялся одними междометиями. Он ловил ртом воздух, клался из одной комнаты в другую и наконец обрел речь:

– Мародеры! Суки! Паразиты! Такого даже в войну не было!

– Да, действительно, не стоило уходить, – сочувственно проговорил Лупцов. – Пойду я, Иван Павлович, посмотрю, как у меня. Брать там нечего. Перевернут только все, гады, убирай потом за ними.

– Ты посмотри и – назад, ладно, Игорек, – попросил Иван Павлович. – Я не боюсь. Нет. Просто противно теперь здесь сидеть. Это же помойка, а не квартира.

– Так, может, пойдем ко мне? – предложил Лупцов. – Ну что теперь, сторожить, что ли, это? – Он кивнул на разбросанное белье, бумаги и фотографии.

– Нет, Игорек, надо убрать, – ответил сосед. – Мои вернутся, испугаются. Ты давай возвращайся. У тебя небось и есть нечего. А у меня консервы. И хлеб найдется.

Пообещав появиться через полчаса, Лупцов поднялся к себе. Его квартира оказалась нетронутой, и о катастрофе напоминал только им же самим разбитый телефон, допотопные чемоданы и рюкзаки. Лупцов попытался было перетащить вещи из комнаты в прихожую, но они оказались неподъемными, и он отказался от этой затеи.

Лупцов прошелся по комнате, поддал ногой кусок телефонной трубки и сел на диван. Отвратительное ощущение, будто за ним кто-то все время наблюдает, что в квартире находится кто-то чужой, не отпускало его. Это ощущение раздражало его, и когда в прихожей раздались шаги, Лупцов вздрогнул, напрягся, как перед ударом, и с большим трудом удержался от желания встать с дивана и вооружиться чем-нибудь потяжелее.

Лупцов сразу понял, что это не грабители – дверь была закрыта на замок, и он не слышал, чтобы кто-то открывал ее или пытался это сделать.

Развернувшись к двери, он с сильно бьющимся сердцем замер в ожидании непрошеного гостя, и когда в комнату вошел Иван Павлович, вздохнул с облегчением.

– Ф-фу, как вы меня напугали, – сказал он и осекся. Еще не договорив, Лупцов вспомнил, что дверь закрыта, а значит, сосед никак не мог войти в квартиру без его помощи.

Иван Павлович второй ничем не отличался от оригинала. Лжесосед вошел молча и, не глядя на хозяина квартиры, сел на другом конце дивана.

Некоторое время Лупцов приходил в себя, успокаивался, пытался восстановить нормальное дыхание. При этом он, не отрываясь, смотрел на пришельца и лихорадочно соображал, что предпринять. А Иван Павлович второй, совершенно не обращая внимания на Лупцова, чесал ноги, самозабвенно ковырял в носу и иногда, прикрыв глаза, словно китайский болванчик, покачивал головой.

Апофеозом бессмысленности прозвучали слова пришельца, которые напугали Лупцова больше, чем само появление. Он вдруг резко выпрямился, как-то судорожно, в несколько приемов, раскрыл рот, и из глубины его тщедушного тела послышался скрипучий утробный голос:

– Дура, черт, сколько раз я тебе говорил, не трогай газету. Слышь, что ли, шалава старая?

Лупцов долго не решался покинуть квартиру, и лишь когда стало заметно, что на улице совсем стемнело, когда он осознал, что рискует остаться с незнакомцем в абсолютной темноте, Лупцов медленно поднялся. Встал и лжесосед.

– Что вам, в конце концов, надо? – дрожащим голосом проговорил он. – Какого черта вы лезете в нашу жизнь? А если все же пришли, то объясните хотя бы зачем.

Гость молча повернулся к Лупцову всем корпусом, оскалился в безумной улыбке, сунул пальцы правой руки в рот и с остервенением принялся их жевать.

Осторожно, чтобы не разъярить Ивана Павловича второго еще больше, Лупцов обошел его и выскочил из квартиры.

И все же он успел заметить, что на укушенной руке совсем не было крови. Лжесосед грыз ее, как тряпку, и весь этот спектакль, видимо, имел одну цель – напугать или вызвать отвращение.

6

Лупцов пулей выскочил из квартиры, захлопнул за собой дверь и приложился ухом к дверной щели. В квартире было совершенно тихо. Зато внизу кто-то изо всей силы хлопнул входной дверью. Затем с улицы послышались одиночные выстрелы и крики.

Лупцов подошел к окну. Небо из зеленого сделалось совсем темным и плотным, как бронированный бок бронетранспортера. Не горели ни уличные фонари, ни окна домов, и разобрать что-либо не было никакой возможности.

Почти в полной темноте Лупцов спустился на этаж ниже, на ощупь нашел дверь квартиры Ивана Павловича и толкнул ее. Она легко поддалась, и Лупцов увидел на стене слева слабые, дрожащие отсветы огня. Это означало, что Иван Павлович – запасливый человек – сидит на кухне при свете свечи.

– Иван Павлович, – позвал Лупцов и, не дожидаясь ответа, прошел на кухню. Хозяин квартиры сидел за столом с большим колбасным тесаком в руке и затравлено смотрел на соседа.

– Ага, значит, вас тоже навестили? – догадался Лупцов. Он сразу сообразил, в чем дело, и интуитивно почувствовал, что сейчас лучше вести себя с соседом поосторожнее – Иван Павлович, похоже, был близок к невменяемости. – Кто к вам приходил, Иван Павлович? – спросил Лупцов. – Да вы не бойтесь, это я, Игорь.

– Здорово, Игорь, – как-то очень напряженно проговорил Иван Павлович.

– Да мы уже здоровались сегодня, Иван Павлович. Забыли, что ли? Мы с вами сегодня весь день болтались по улицам. – Лупцов специально упомянул о дневном походе, чтобы развеять подозрения соседа. Затем он сел напротив хозяина, положил обе руки на стол и спросил: – Так кто к вам приходил?

Иван Павлович судорожно сглотнул, затем протяжно и мучительно застонал, прижал локти к животу и согнулся пополам.

– Что это с вами, Иван Павлович? – испугался Лупцов.

– Не знаю, – сквозь зубы ответил сосед.

– Может, водички попить? – предложил Лупцов и встал, а Иван Павлович сразу выпрямился, откинулся на спинку и злобно процедил:

– Не подходи!

Лупцов снова сел на свое место.

– Да вы положите нож, – мягко сказал он, – не бойтесь, я настоящий. Между прочим, ко мне тоже сейчас заглянул гость. Точная копия вас. Сидел рядом со мной на диване и чревовещал. Страшно, честное слово. Кстати, – вспомнил Лупцов, – вы грозились накормить меня консервами с хлебом. Давайте, угощайте.

– Погоди, Игорь, – признав, наконец, в Лупцове соседа, простонал Иван Павлович. – У меня что-то с животом. Схватки прямо родовые. Вроде ничего не ел сегодня. С утра только молока с хлебом. Ф-фу... – Иван Павлович сразу как-то обмяк, расслабился и через некоторое время пояснил: – Отпустило.

– Ну, так кто у вас был, я, что ли? – поинтересовался Лупцов. Ему было страшно интересно узнать, в каком виде предстал перед соседом его двойник.

– Ты, ты, – ответил Иван Павлович. – Что б им сдохнуть всем!

– Ну и что? – тихо, будто боясь спугнуть, спросил Лупцов.

– Ничего. С тобой девка была. С седьмого этажа, школьница. – Лупцов смущенно и как-то неприлично хихикнул, и Иван Павлович сразу откликнулся. – Вот, вот. Я об вас швабру сломал. Начали здесь...

– Я даже не знаю, как ее звать, – начал оправдываться Лупцов. – Честное слово. Разве что... в мыслях позволял. – Он пожал плечами, задумчиво поскреб подбородок, и вдруг лицо его осветилось догадкой. – Кажется, я понял, Иван Павлович. Это все наше паскудство на свет Божий повылазило. Точно-точно. Видно, у него тоже имеется своя критическая масса. А эти «гости» просто вытащили из квартир и темных углов все наше непотребство. Я даже думаю, что они и не живые вовсе – двойники наши. Может, даже и не разумные. По-моему, они совершенно не соображают, что делают и говорят. В общем, это наши материализовавшиеся пороки. Вернее, отражения пороков. Вы заметили, они же совсем безобидные. Это не они громят магазины и грабят квартиры. Это делают люди, а они только подражают и зачем-то кривляются. Но вот увидите, когда все закончится... если закончится, все спишут на них.

– А эти – «дедушка, помоги» – тоже безобидные? – зло спросил Иван Павлович.

– А черт его знает, – ответил Лупцов.

– Ладно, – через силу проговорил Иван Павлович и, охнув, снова согнулся пополам. Даже при колеблющемся свете свечи видно было, как вздулась от напряжения его дряблая шея и побагровело лицо. Иван Павлович зарычал, как это бывает при рвотных спазмах, и упал на колени. Лупцов же сорвался с места и едва успел подхватить соседа.

– Да вы отравились, Иван Павлович, – всполошился Лупцов. – И телефон не работает, врача не вызовешь. Марганцовка у вас есть?

Сосед не ответил Он хрипел как умирающий, раскачивался из стороны в сторону и все норовил улечься на пол.

– Иван Павлович, вы только не умирайте, – не на шутку испугался Лупцов. – Этого нам еще не хватало. – Он устроил соседа поудобнее на полу, взял свечу и бросился в ванную комнату, где, как он помнил, висела домашняя аптечка.

Когда Лупцов вернулся на кухню с большим целлофановым мешком таблеток, Иван Павлович уже успокоился. Он лежал без движений, разбросав руки и ноги в разные стороны. Лупцов наклонился над ним, установил свечу поближе к изголовью соседа и потряс его за плечо. Даже непрофессиональным глазом видно было, что Иван Павлович покинул этот мир. Нижняя челюсть у него отвисла, обнажив желтые, прокуренные зубы, глаза не мигая смотрели в потолок, а пламя свечи едва-едва отражалось в быстро помутневших, словно затянутых бельмами, зрачках.

Некоторое время Лупцов с недоумением и ужасом разглядывал своего соседа. Он никак не мог поверить в эту загадочную смерть. Одновременно его терзали обида и отчаяние от невозможности что-либо предпринять.

– «И вышел другой конь, рыжий, – с трудом сдерживая слезы, дрожащим голосом проговорил он. – И сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».

Рядом с трупом соседа Лупцов просидел не менее часа. Все это время он мучительно доискивался причины скорой смерти. Искал ее в последних событиях, в приходе собственного двойника, который на удар шваброй мог ответить каким-нибудь совершенно неизвестным, невидимым глазу ударом.

Лупцов боялся уходить из незапертой квартиры Ивана Павловича. Чтобы вернуться к себе, ему потребовалась бы подняться по темной лестнице на этаж, и от одной мысли об этом кожа у него покрывалась мурашками. Однако дома тоже его не ожидало ничего хорошего, но остаться здесь означало провести ночь в компании с мертвецом.

Уходя, Лупцов обратил внимание на старенький велосипед, подвешенный под потолком. Иван Павлович часто ездил на нем ловить рыбу на соседние пруды. Лупцов подумал, что велосипед больше никогда не понадобится хозяину и его домочадцам, а потому решил, как только рассветет, забрать машину и уехать из этого чертова города куда-нибудь поближе к природе.

Вернувшись к себе, Лупцов задвинул диван в дальний угол комнаты, на стол поставил зажженную свечу, рядом положил туристический топорик и, укрывшись одеялом, лег лицом к двери. Довольно долго он полулежал с открытыми глазами и прислушивался к каждому шороху. Едва ощутимый сквозняк трепал пламя свечи, отчего по степам и мебели судорожно скакали замысловатые тени. Лупцов часто вздрагивал от неожиданности, когда, очнувшись от полузабытья, принимал скольжение теней за невесть откуда взявшихся нелюдей, с некоторых пор поселившихся в его квартире.

По проспекту, мимо дома, изредка проскакивали машины. Один раз где-то далеко трещоткой простучала автоматная очередь. Внизу, скорее всего на первом этаже, разбили стекло, и после этого послышался леденящий душу женский крик. Лупцов приподнялся на локтях, беспокойно обшарил взглядом комнату и снова лег.

И все же сон одолел его. Лупцов уснул, крепко сжав в руке топорик, словно этот походный инструмент мог пригодиться ему за пределами реального мира.

7

Проснулся Лупцов от того, что зазвонил будильник Он открыл глаза и посмотрел на часы. Стрелки, как и вчера, показывали двенадцать, но будильник трезвонил, как порядочный, и не собирался умолкать.

Лупцов встал с дивана, постоял немного, приходя в себя со сна, и по привычке отправился в ванную. В полутемной прихожей он чуть не столкнулся с каким-то субъектом, в котором сразу признал своего двойника. Лупцов вздрогнул от неожиданности, отступил назад в комнату, а двойник с бесстрастным лицом проследовал мимо него, лег на диван и укрылся одеялом.

– Вот сволочь, – с ненавистью прошептал Лупцов. Надежда на то, что вчерашний кошмар привиделся ему во сне, сразу удручилась. За окном все так же нависало тяжелое нефритовое небо, и это означало, что жизнь не только облачилась в другие одежды, но и «сожгла карму», а значит, привычного прошлого больше не существовало.

– Эй, ты, – обратился Лупцов к пришельцу и дернул за край одеяла. Двойник приподнял голову и вдруг как-то очень некрасиво, рывками раскрыл рот и скрипучим голосом проговорил:

– Тихо, тихо, пеструшка, а то услышат. Тихо, тихо, не бойся. Все будет хорошо.

– Сволочь, – уже спокойнее повторил Лупцов. Он подумал о том, что ему все равно придется отсюда уходить, что в такие времена, когда нарушается привычный ход времени, а люди превращаются в напутанных зверей, дом перестает быть необходимым атрибутом человеческого существования и даже становится опасным, поскольку привлекает к себе охотников. Поэтому-то первыми и гибнут те, которые более всех привязаны к дому, а значит, правы буддисты, утверждающие, что все человеческие беды проистекают от привязанности.

Надев резиновые сапоги, Лупцов взял сумку с вещами, в последний раз окинул взглядом свое жилище и сказал двойнику:

– Прощай, засранец. Квартира – твоя.

В прихожей у Ивана Павловича Лупцов поскользнулся и едва удержался на ногах. Пол квартиры тускло поблескивал голубоватой порослью той самой плесени, что он видел на обратном пути.

Осторожно ступая, Лупцов вошел на кухню, и глазам его предстала сколь жуткая, столь и удивительная картина: Иван Павлович лежал на полу в той же позе, но как бы укрытый дорогой ворсистой тканью. Он был похож на гигантский кокон в этой поросли, которая особенно густо и высоко принялась на открытых участках тела. Лицо лишь угадывалось под мохнатой звериной маской цвета бирюзы, а изо рта высокими мясистыми стрелками поднимались толстые серебристые стебельки.

Стоя над трупом, Лупцов вспомнил, как вчера Иван Павлович легкомысленно потрогал на земле зловещего вида пятно. Вспомнил и сообразил, что именно из-за этого и умер сосед.

Покидая квартиру, Лупцов пнул наполовину заросшую плесенью сумку Ивана Павловича. Остановившись, он осторожно, будто имеет дело со взрывчаткой, расстегнул молнию и заглянул внутрь. Сверху лежали пакеты с супом, несколько пачек риса и соль. Все это Лупцов переложил в свою дорожную сумку и, сняв со стены велосипед, не мешкая, покинул квартиру.

То, что Лупцов увидел на улице, поразило его не меньше, чем экзотическая смерть соседа. Если сутки назад попадались лишь отдельные островки необыкновенной плесени, то сейчас абсолютно все: и земля, и асфальт, и скамейки перед домом, и ощипанные кусты вдоль фасада, – все было покрыто ровным серебристо-голубым ворсом. Плесень добралась даже до окон первого этажа, до половины окутала стволы деревьев, и даже страх перед неизвестной опасностью не помешал Лупцову восхититься этим фантастическим, неземным ковром с голубоватым металлическим блеском.

Лупцов пришел в себя, когда увидел на обратной стороне проспекта, у булочной, живой факел. Какой-то бедолага облил себя бензином и подпалил, а затем от невыносимой боли начал метаться по тротуару и истошно орать. Упав, несчастный принялся кататься по асфальту, пытаясь сбить пламя, но вскоре затих. Бензин прогорел довольно быстро, а обгоревшие лохмотья еще долго дотлевали на обуглившемся трупе.

Прикручивая сумку веревками к багажнику, Лупцов торопился. Он бормотал какие-то проклятия, искоса поглядывал на обгоревший труп и думал о том, что жизнь, в сущности, кончилась и для него, и что отвоеванные у смерти несколько дней лишь продлят его мучения, а затем сделают невыносимой и саму мысль о смерти. Лупцов вспомнил, что когда-то он уже думал о возможной гибели человечества. Вспомнил о том, какой страшной показалась ему эта мысль, но если тогда это были досужие фантазии, то сейчас «зверь с семью головами и десятью рогами» предстал перед ним воочию. Вид развороченного фасада булочной на фоне холодного, леденящего душу апокалипсического пейзажа символизировал собой что-то глубоко враждебное человеку, какой-то новый исторический период в жизни планеты. Люди с такой легкостью были исключены, выброшены из общего хода жизни, что Лупцов подумал: «Нас просто выгоняют. Нас стало слишком много, и Некто решил провести дезинсекцию. А мог бы откачать воздух или погасить солнце. Люди больше не нужны. И неизвестно, сделали мы то, для чего появились, или нет? И спросить не у кого».

Он уже отъехал на порядочное расстояние от дома, миновал два перекрестка и свернул к кольцевой автодороге. В абсолютной тишине слышно было, как под колесами велосипеда звонко похрустывают сочные стебли плесени.

Страшная обида за все человечество душила Лупцова: их прогоняли, не предъявив никакого обвинения, хотя о содержании последнего легко можно было догадаться.

Изредка на своем пути Лупцов встречал все тех же странных лжелюдей. Они возникали на дороге вдруг, поодиночке и целыми компаниями, перебегали дорогу перед самым носом у Лупцова, занимались на обочине разным непотребством и гоготали, словно урловые подростки в последнем ряду кинотеатра при виде голой задницы на широкоформатном экране. Кривляния их походили на бестолковые и суетливые игры обезьян, и это было тем более страшно и непонятно, потому что выглядели они вполне нормальными людьми, гораздо более нормальными, чем некоторые сослуживцы или соседи Лупцова.

К вечеру Лупцов отмахал от кольцевой дороги километров тридцать. На протяжении всего пути он видел одну и ту же картину: лес или густые заросли деревьев и кустарника напоминали инопланетные джунгли. Здесь, за городом, плесень, очевидно, росла еще быстрее: деревянные дома заросли по самые крыши, голубая бахрома свисала даже с проводов, и каждый населенный пункт напоминал Лупцову никогда невиденные им древние заброшенные города.

Остановился Лупцов из-за того, что порядком устал, а главное, крайний дом, с которым он поравнялся, был менее всего тронут голубой заразой. Он стоял свеженький, недавно отстроенный, внося ощутимый диссонанс в общую картину. Аккуратно ошкуренные бревенчатые стены дома прямо-таки сияли на однообразном серебристо-голубом фоне.

– Неужели?! – вырвалось у Лупцова. – Таинственный остров. Оазис в голубой пустыне. – Он подошел к калитке и заглянул во двор. Там было все то же самое, что и везде, с той лишь разницей, что плесень покрывала только землю, словно дом этот свалился с неба несколько секунд назад.

Лупцов толкнул велосипедным колесом калитку и прошел во двор. Не доходя до крыльца, он долго звал хозяев, но, не докричавшись, поднялся по ступенькам, раскрыл дверь и вошел внутрь дома. Это человеческое жилище не казалось брошенным впопыхах. Все здесь стояло на своих местах, порядок был образцовый, словно хозяева вышли на минуту по каким-то своим делам.

Лупцов осмотрел все три комнаты, пытаясь угадать, кто здесь жил или живет. Он еще надеялся увидеть владельцев дома, ждал, что вот-вот появятся люди, но отсутствие следов во дворе говорило об обратном.

В одной из комнат у окна Лупцов обнаружил школьный телескоп, стоящий на самодельной, основательно построенной треноге. Этот совершенно не нужный в домашнем хозяйстве предмет натолкнул Лупцова на мысль, что в доме жил человек, который любил по ночам смотреть на звезды, и этого астронома либо заманило и сожрало чудовище из ямы, либо он заразился по неосторожности плесенью и превратился, как его сосед, в колосящийся холм.

Лупцов заглянул в круглый глазок телескопа и увидел темное окошко соседнего дома.

– М-да, на звезды ли? – огорчившись, проговорил он. Весь этот звездно-космический романтизм, навеянный видом телескопа в сельском доме, моментально улетучился. Лупцов вышел из комнаты и обнаружил, что следы, оставленные им в прихожей и гостиной, уже засеребрились и даже обрели собственную толщину.

Открытие напугало Лупцова, но совершенно неожиданно он набрел взглядом на паяльную лампу, и остаток вечера ушел у него на обеззараживание пола и крыльца.

Вскоре небо, как и в прошлый вечер, сделалось темно-зеленым, отчего казалось, будто свет в окна проникает через густые заросли кустов.

Не дожидаясь полной темноты, Лупцов достал хлеб и банку консервов. Заканчивал трапезу Лупцов на ощупь. Так же на ощупь добрался до дивана, скинул сапоги и улегся не раздеваясь.

Уснул Лупцов быстро – сказались долгая велосипедная езда, к которой он не привык, и переживания. Засыпая, Лупцов увидел, что комнату по диагонали пересекает едва видимая белесая фигура в длинном балахоне. Мерцание бестелесного существа было таким слабым, что Лупцов принял видение за многократно отразившийся от стен и потолка отблеск луны.

8

Проснулся Лупцов рано утром в абсолютной тишине, которая, возможно, и послужила причиной его пробуждения. Он долго лежал, глядя за окно на зеленое небо. Мысли его, вялые и путаные со сна, были лишь неясным отражением окружающего, бесформенными осколками тех событий и впечатлений, что он успел пережить за эти сумасшедшие дни.

Блуждая взглядом по комнате, Лупцов увидел рядом с собой, на тумбочке, небольшой изящный томик в сафьяновом переплете и пожалел, что не захватил с собой два последних сборника фантастики, которые он приобрел накануне. Он лениво дотянулся до книги, раскрыл ее и прочел первое, что попалось на глаза: «Бог Ям-Нахр говорит: Обращаюсь к тебе, отец наш Эль, Преданный тебе Река судия. Отдайте, о Боги, того, кого приютили, того, кто у многих находит прибежище».

Читал Лупцов невнимательно, машинально повторяя про себя непонятные строчки. Затем отложил книгу и раздраженно пробормотал:

– Богов развели, хоть засаливай.

Надев сапоги, Лупцов вышел на крыльцо. Велосипед, который он прислонил к перильцам, по самый руль зарос плесенью. Следы, оставленные им вчера на дорожке, за ночь исчезли, как будто их и не было вовсе.

– «И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри», – проговорил Лупцов, не переставая поражаться, как быстро исчезает все, что было сделано человеческими руками.

Он спустился с крыльца, не торопясь дошел до калитки и даже почувствовал удовольствие – идти по толстом слою плесени было также приятно, как по лесному мху.

Неожиданно Лупцов услышал жалобное собачье повизгивание. Он привстал на цыпочки, заглянул за забор и увидел на дороге большого черного дога с серебристыми пятнами заразы на ляжках и боках. Собака была словно бы в чулках – лапы ее сплошь покрывала голубая плесень, и Лупцов подумал, что животное уже обречено, через несколько часов плесень сожрет пса и выйдет из собачьего нутра густым сочным снопом, как это случилось с его соседом.

Лупцов свистнул догу, и тот, повинуясь своей собачьей природе, бросился к человеку, навалился на калитку всей тяжестью мощного тела и легко распахнул ее. Повизгивая от радости, бедняга завилял обрубком хвоста, заиграл литым бревноподобным туловищем, заходил кругами вокруг Лупцова, а тот, испугавшись, запричитал:

– Только не прислоняйся ко мне! Только не прислоняйся! Вылечить я тебя все равно не смогу. Хотя... если попробовать... – Лупцов подумал, что собаку можно попытаться вымыть с мылом, а потом протереть любой ядовитой гадостью, которая найдется в доме, – от керосина до дихлофоса или отбеливателя.

Еще вечером прошлого дня в сенях Лупцов заприметил двадцатилитровую автомобильную канистру. Как он и предполагал, в ней оказался бензин, и Лупцов, отыскав тряпку, хорошенько намочил ее и принялся лечить собаку. Дог, словно понимая, чего от него хочет человек, вертел головой, стараясь встретиться со спасителем взглядом, но стоял спокойно и даже помогал Лупцову – подставлял то один бок, то другой, приподнимал нужную лапу и часто фыркал – запах бензина был ему неприятен.

– Ну вот, кажется, все, – закончив, проговорил Лупцов и внимательно осмотрел собаку. Короткая черная шерсть дога лоснилась от бензина, мощные мускулы нервно подрагивали под кожей, а глаза смотрели на человека преданно и совсем по-человечески – с благодарностью.

– Здоровый ты какой, – удовлетворенно сказал Лупцов. – Выживешь, подружимся. – Пес радостно взвизгнул, и Лупцов погладил его по голове. – Как тебя звать? У такой собаки и имя должно быть значительным. Лорд? Хотя для Лорда ты слишком черен. А может, Люцифер? – Пес ответил басистым лаем, и Лупцов подтвердил: – Значит, Люцифер.

В доме Люцифер освоился быстро. Он устроился на полу у дивана, положил морду на лапы и мгновенно уснул. Похоже, он много времени провел на ногах, по-звериному чувствуя, что ложиться на мягкий голубой ковер нельзя, и для того, чтобы спастись от смертельной опасности, надо бежать, бежать и бежать.

Спал Люцифер крепко, шумно вздыхая и повизгивая во сне от кошмарных сновидений, в которых по-новой переживал еще более кошмарную действительность.

А тем временем Лупцов нашел в доме большую кастрюлю и приготовил на паяльной лампе рисовую кашу. Половину он выложил в алюминиевую миску и поставил остывать – для собаки.

Плотно позавтракав, он бесценно побродил по дому, еще раз заглянул в подзорную трубу и, чтобы чем-то занять себя, решил прогуляться до леса, посмотреть, что собой представляют эти убийственные джунгли вблизи. Лупцов даже повеселел, размышляя о собственной судьбе, зачем-то забросившей его на этот маленький «островок», который, как и все остальное на Земле, вскоре должен был исчезнуть под чудовищным натиском невесть откуда появившейся голубой заразы. Вопрос, откуда все это взялось, больше не интересовал его, поскольку даже правильный ответ не мог ничего изменить. Неизбежность конца больше не пугала его, тем более, что смерть имела такой привлекательный вид, а сам процесс умирания не нес в себе ничего таинственного.

Люцифер проснулся, когда Лупцов снимал с гвоздя двустволку хозяина дома. Пес вопросительно посмотрел на человека, и тот сказал ему:

– Ты поешь. Со мной ходить не надо. Сиди дома. Ты же глупый, ткнешься мордой в эту гадость, и все, помрешь. – Словно бы понимая человеческую речь, Люцифер подошел к миске с кашей, обнюхал ее и, громко чавкая, принялся есть.

Лупцов нажал на рычажок, разломил ружье пополам и, к своему удовлетворению, обнаружил там два патрона. Ружье оказалось заряженным.

Даже привыкнув к серебристо-голубому покрову, Лупцов был потрясен тем, что увидел в лесу. Глазам его предстала совершенно невероятная, живописная картина. Переплетенные кроны деревьев превратились в сплошной, без единого просвета, бирюзовый монолит, под которым невозможно было пройти в полный рост. Благодаря роскошным шубам, расстояние между стволами сильно сократилось, а в некоторых местах деревья совершенно сомкнулись, образовав живую стену. Немногочисленные извилистые проходы соединялись в лабиринт, и Лупцов с содроганием представил, как эта колоссальная актиния пожирает где-то внутри себя все, что могло послужить ей пищей: птиц и зверей, пресмыкающихся и насекомых.

Сапоги Лупцова сантиметров на пятнадцать утопали в плесени, она отвратительно чавкала под ногами, сочные стрелки ее глухо лопались, оставляя на голенищах мокрые маслянистые следы.

Лупцов долго бродил по опушке леса и любовался экими дикими, фантасмагорическими пейзажами. Он думал о том, что Иоанн, в стремлении запугать своих современников, слишком переусердствовал в описании конца света. Все выглядело гораздо гуманней и приличнее, без эффектных аллегорических всадников и чудовищного зверя. На самом деле конец света был стерилен, как кипяченый скальпель, и столь же действенен. Гибель планеты можно было назвать даже красивой, поскольку все безобразное, все, что изуродовал человек, перестраивая мир на свой скудоумный лад, в считанные часы исчезло под этим удивительным покрывалом. Природа сама исправила свою ошибку. Получилось и гигиенично, и живописно.

Неожиданно Лупцов услышал треск сучьев. Он обернулся и увидел в нескольких метрах от себя лося. Огромный самец с лопатообразными рогами, шатаясь, вышел из леса и остановился. Первое, что пришло в голову Лупцову, это застрелить животное. Он снял с плеча ружье, но застыл на месте – вид у сохатого был настолько жалкий, а в глазах читались такие тоска и ужас, что Лупцов опустил ружье. Едва ли не впервые в жизни он вывел для себя зависимость таких двух понятий, как убийство живого существа и утоление голода.

За то время, пока человек и лесной зверь стояли друг против друга, Лупцов успел как следует разглядеть лося. Тот весь был покрыт голубым налетом, губы его слегка серебрились, а это означало, что животное отравлено и жить ему осталось каких-нибудь пару часов или того меньше.

– Иди, иди, – сказал ему Лупцов, и сохатый, опустив голову, медленно вернулся в лес.

На обратном пути Лупцова заставил вздрогнуть человеческий крик. Проходя мимо небольшого овражка, он услышал уже знакомите просьбу о помощи.

– Игорь, помоги! – каким-то знакомым женским голосом взывало к нему чудовище. Лупцов остановился, попытался вспомнить, кому он принадлежит, но так и не сумел. А существо в овраге, очевидно, приняв его остановку за колебания, закричало жалобнее и настойчивей:

– Игорек, милый, помоги же мне!

– Сейчас помогу, – зло ответил Лупцов. Взяв ружье наперевес, он осторожно пошел на голос. Ему было по-настоящему страшно, пальцы, лежащие на курках двустволки, сильно дрожали, и он боялся, что случайно может нажать посильнее и выпустить в воздух оба заряда, которые неизвестно еще как и когда могут пригодиться.

Чудовище из ямы в очередной раз дало о себе знать, и Лупцов понял, что подошел совсем близко. Оно было где-то под ним, на самом дне неглубокого овражка, среди махровых серебристо-голубых кустов.

Остановившись, Лупцов поискал глазами то место, где оно располагалось: едва заметная разница в цвете и редкие волнообразные движения выдавали искусного провокатора.

– Ну, вот он я, – проговорил Лупцов, чувствуя, как его обволакивает теплым сладковатым туманом. Перед глазами у него все поплыло, и в этом тягучем и липком, как клей, воздухе начали прорисовываться какие-то неясные образы, которые, медленно сгущаясь, формировались в человеческие фигуры.

– Помоги, Игорек, – бессовестно лгал знакомый голос, и Лупцов, стряхнув с себя наваждение, вскинул ружье, навел стволы на шевелящуюся массу и с трудом прошептал:

– Сейчас помогу. Сейчас ты у меня пообедаешь картечью, поганая жаба.

И все же он не выстрелил. Лупцов вдруг услышал нечто, сильно поразившее его:

– Стреляй, Игорек, стреляй скорее. Не могу больше, – простонало чудовище. После этих слов руки у него как-то сами опустились.

Некоторое время Лупцов в растерянности стоял и смотрел на дно овражка, а тем временем бесформенная масса в яме зашевелилась, прямо посредине ее образовался голубой пузырь размером с футбольный мяч, который, словно под рукой невидимого скульптора, вдруг обрел форму головы. Постепенно на пузыре обозначились и черты знакомого лица – некой женщины, с вялыми губами и страдальческим взглядом. И туг Лупцов вспомнил, где он видел женщину с подобным лицом – во время неудачного похода в центр города, когда они с покойным Иваном Павловичем зашли во дворик отдохнуть. Это была мать двоих детей из песочницы.

Лупцов тряхнул головой, словно избавляясь от мороки, и только тут заметил, что две голубые женские руки, словно змеи, тянутся к нему из оврага прямо по серебристо-голубому покрову. Руки быстро удлинялись, а голос при этом, не переставая, душераздирающе шептал:

– Спасибо, Игорек, спасибо, милый!

Осознав наконец, что происходит, Лупцов отступил на несколько шагов, затем развернулся и бросился бежать прочь от страшного места. На бегу он бормотал проклятья, плевался и громко предрекал всей этой нечести самый жуткий и мучительный конец. И только у калитки Лупцов остановился, глубоко вздохнул и огляделся.

– «...оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою, – с содроганьем вспоминая хитроумного ловца из овражка, процитировал он. – А прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами».

Хорошенько обработав сапоги бензином, Лупцов вошел в дом и чуть было не столкнулся с белесым, будто сотканным из тумана, привидением, которое ловко увернулось от столкновения и плавно проследовало в соседнюю комнату. Самое странное было то, что Люцифер никак не отреагировал на появление странного гостя. Он встретил Лупцова как горячо любимого хозяина после долгой разлуки, громоподобно пролаял три раза, что, очевидно, означало: «ну наконец-то ты вернулся». А Лупцов стоял на пороге комнаты, почесывал собаку за ухом и думал о том, что либо он давно сошел с ума, либо непонятно каким образом оказался бог знает в каком мире, где при относительном сходстве внешних форм параллельно существует неведомая ему фантомная жизнь, для которой он скорее всего является лишь сверхплотной бесформенной массой или неизвестным природным явлением.

– Я живое, разумное существо! – крикнул Лупцов вдогонку привидению, а Люцифер в ответ на это радостно взвизгнул, кинулся в угол комнаты и принялся скрести доски. При этом он не отрываясь смотрел на хозяина, и на его огромной слюнявой морде играла совсем не собачья, глумливая улыбка.

Лупцов и сам еще при осмотре дома в углу заметил этот дощатый прямоугольник, который оказался не чем иным, как крышкой погреба.

Погреб был обширным и глубоким, с неровными кирпичными стонами и крепкими, навечно поставленными стеллажами, на которых стройными рядами тускло поблескивали разнокалиберные пыльные банки с вареньем, консервированными овощами и соками. Ощупывая банки, Лупцов проглотил слюну и, глянув наверх, на собачью морду, весело проговорил:

– «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали...». Живем, Люцифер.

Лупцов прикинул, на сколько хватит всего этого богатства, и, по самым приблизительным подсчетам, вышло, что, экономя, он вполне может протянуть полгода на одних только консервах. Но эйфория от находки прошла быстро. Лупцов вспомнил о том, с какой скоростью голубая зараза завоевывает жизненное пространство вокруг дома, и с отчаянием проговорил:

– Черт! А ведь я успею все это съесть. – Пес снова просунул морду в квадратное отверстие и громко гавкнул. – Да, Люцифер. Это опять всего лишь отсрочка.

На глаза Лупцову попалась большая, не менее трех литров, бутыль с прозрачной жидкостью. И легкий синевато-жемчужный опенок, и газетная дуля, которой была заткнута бутыль, навели Лупцова на мысль, что это обыкновенный самогон.

Находка пришлась как нельзя более кстати. Лупцову вдруг страшно захотелось выпить. Он выставил бутыль на пол, выбрался из погреба и прикрикнул на Люцифера, который принялся грызть газетную затычку.

Люцифер радостно взвизгнул, отпрянул от бутыли и, как разыгравшийся щенок, начал нападать на Лупцова, то поднимаясь на задние лапы, то прижимаясь к полу всем телом.

Он делал что неуклюже и тяжело, громко ударяя мощными лапами по полу, и, как показалось Лупцову, именно из-за этого в комнате появилось белесое, едва видимое при дневном свете, привидение. Оно медленно проплыло между Лупцовым и собакой, и Люцифер моментально успокоился. Это обстоятельство сильно озадачило Лупцова, и он подумал, что, наверное, существует какая-то связь между поведением собаки и появлением фантомов.

То, с каким спокойствием и даже покорностью относился Люцифер к появлению этих нематериальных сущностей, заставило Лупцова насторожиться. А последний случай навел его на мысль, что собака слушается их, а возможно, и подослана ими. Для чего – Лупцов не понимал и даже не стал строить никаких предположений. Его все больше начинало нервировать то, что он не один в доме, и эти странные существа – возможные виновники трагедии – беспардонно вмешиваются в его жизнь, незримо, или почти так, присутствуют в его новом жилище, а может, и наблюдают за ним, как за лабораторным кроликом. Раздражало Лупцова и его полное бессилие, невозможность как-то воспротивиться этому или хотя бы узнать у гостей, что их привело сюда и чего они хотят.

День подходил к концу, когда с улицы донесся знакомый рокот автомобильного двигателя. Вскочив с дивана, Лупцов как сумасшедший сорвался с места и выскочил из дома. По дороге из Москвы в гору тяжело поднимаемся грузовик. Одолев подъем, он начал быстро набирать скорость, а Лупцов вышел на обочину и поднял руку. Ему хотелось расспросить шофера о том, что же все-таки происходит в Москве, много ли народу осталось в живых, и что себе думает правительство – собирается ли оно как-то бороться с этой заразой? Но водитель, не сбавляя скорости, направил машину на голосующего, и тот едва успел отскочить к забору. Лупцову удалось лишь увидеть безумное лицо шофера – тот как-то страшно скалился и вертел головой во все стороны.

– Сволочь, – пробормотал Лупцов, когда машина проскочила мимо, обдав его маслянистыми брызгами. – Похоже, они там все посходили с ума. – В этот момент Лупцова охватило какое-то беспредельное отчаяние, и он со всей ясностью понял, что возврата к прежней, нормальной жизни не будет, что весь мир погиб или бьется в предсмертной агонии, а на смену человечеству на Землю пришла другая жизнь, другой разум, который именно сейчас бесстрастно наблюдает за гибелью целой цивилизации и, наверное, уже празднует победу.

– Гады! – закричал Лупцов, грозя невидимым захватчикам кулаком. – От меня вы так просто не избавитесь! Я буду жрать вашу поганую плесень, варить и жрать! Я не сойду с ума, и мы еще обязательно встретимся с вами! – Громко топая, Лупцов вошел в дом, откупорил бутыль и налил себе полную кружку самогона. – Встретимся! – заорал он на весь дом и пнул диван так, что половина жемчужной жидкости выплеснулось ему на грудь.

Люцифер сидел на крышке погреба и с любопытством взирал на хозяина. Почувствовав на себе его взгляд, Лупцов обернулся, пристально посмотрел на него, а затем крупными глотками выпил самогон до дна.

– Посмотрим, что ты за птица, – просипел он, вытирая рот рукавом.

Самогон оказался чудовищно крепким и таким же вонючим, словно при изготовлении, вместо змеевика, хозяин использовал местную канализационную систему.

Самодельное пойло еще не успело прижиться внутри, а Лупцов уже почувствовал что стремительно хмелеет. За два прошедших дня он ел всего лишь один раз, много пережил, наверное, поэтому опьянение его походило на взрыв гранаты и землетрясение одновременно. Дом со всеми его вещами словно посходили с ума, стены стремительно проносились мимо, пол уходил из-под дивана широким дощатым эскалатором, стол а вместе с ним и все, что на нем стояло, плясал, как живой, выгибая, словно кошка, свою мощную дубовую столешницу.

Лупцов потряс головой, сплюнул на пол и посмотрел на Люцифера. После этого он испуганно повалился на диван, откинулся на спину и чуть не разбил себе затылок о стену.

В наступающих сумерках, в пьяном мареве, среди изломанных, потерявших свои очертания предметов, на колченогом стуле сидел чернявый гражданин с кавказскими усиками и в темном, совершенно бесформенном костюме. Чернявый удивительным образом чем-то походил на дога. Поймать внешнее сходство было невозможно. Скорее Лупцову так казалось, и похожесть была чисто внутренней.

Лупцову так и не удалось уловить выражение лица инфернального незнакомца, для себя он отметил, что вид у гостя достаточно грозный, хотя и спокойный. Он сидел, положив ногу на ногу, высокомерно улыбался и смотрел на хозяина отнюдь не по-собачьи.

– Люцифер, – машинально прошептал Лупцов.

– Именно Люцифер, – важно ответил чернявый.

– А пес... то есть, дог, собака где? – растерянно спросил Лупцов.

– Собака? – удивился незнакомец. – Что вы имеете в виду?

– У меня был дог, здесь вот... жил со мной. Я его сам назвал Люцифером. Огромный черный дог. Я спас его от смерти.

– Да-а? – насмешливо проговорил гость. – А крысы под ногами не шастают? Может, клизму поставить? Хотя от рисовой каши...

– От рисовой, – автоматически повторил Лупцов и, спохватившись, сказал: – Да, да, сегодня мы ели рисовую кашу. А вы откуда знаете?

– Фу ты, как тебя развезло, – ответил чернявый. – Вместе ведь жрали. – И пока Лупцов сопоставлял прочитанное у Гете с действительностью, гость подумал и спросил:

– Значит, ты здесь с собакой живешь?

Вопрос прозвучал в тот момент, когда Лупцов уже все сопоставил и сделал соответствующие выводы.

– Невероятно, – тихо проговорил он. – Стало быть, вы и есть Люцифер?

– Люцифер, Люцифер, – подтвердил чернявый. – Можешь называть меня Люциком. Я не обидчивый. И вообще, у меня есть жизненный принцип: с людьми – по-людски, с собаками – по-собачьи. На этом, собственно, и мир держится.

– Мир, – повторил Лупцов. – Мир погиб.

– Совершенно справедливо, – охотно согласился Люцифер. – Поэтому я и здесь.

– И что же, это вы по мою душу пришли? – с трудом выговаривая слова, спросил Лупцов.

– Однако как у тебя крыша поехала, – усмехнулся Люцифер. – Ну зачем, скажи на милость, мне твоя душа? С ней даже посрать не сходишь. Я здесь, если хочешь знать, с особой миссией. – Люцифер поменял ноги местами и поманил Лупцова пальцем, а когда тот, плохо держа равновесие, встал и подошел, заставил его нагнуться и только после этого прошептал на ухо: – Честно говоря, ты прав – я по твою душу. Только покупать я ее не собираюсь, и не надейся. А теперь пойди и сядь па свое место. Терпеть не могу, когда надо мной нависают. – Люцифер захохотал каким-то безумным смехом, показал Лупцову кулак и добавил: – Вот вы где у меня, голубчики. Все давно мои – бесплатно!

Мысли в голове у Лупцова кувыркались, как в калейдоскопе. Ему хотелось как-то ответить на издевательский тон чернявого гражданина, а тот, отсмеявшись, принял прежний высокомерный вид и сказал:

– Я вижу, ты совсем язык проглотил от страха. Не бойся, смертный. Пока я с тобой, тебе здесь ничто не угрожает. Лучше поспи, чудак. Твой час еще не настал. – Глаза у Люцифера вдруг сделались огромными, как чайные блюдца. Они горели недобрым фиолетовым светом, и в каждом чернильном зрачке электрическим разрядом билась маленькая белая буква «Г». Лупцов заинтересовался было, почему именно эта буква, а не «Л» или какая-нибудь другая, но его так сильно тошнило, что он не смог вымолвить ни слова. Схватившись за голову, он попятился назад и, наткнувшись на диван, опрокинулся на спину.

– Ш-шестьсот ш-шестьдесят ш-шесть... – проваливаясь в темноту, проговорил он.

– Семьсот сорок один, – поправил его чернявый.

Проснулся Лупцов утром – бодрый и здоровый, как младенец. Вставать ему не хотелось, и если бы не сильнейшее чувство голода, он бы перевернулся на другой бок и уснул или просто понежился еще часок-другой до полного пробуждения.

Лупцов повернул голову и увидел черного дога, лежащего сфинксом у противоположной стены. Пес не отрываясь, вопросительно смотрел на хозяина, и лишь обрубок хвоста, словно метроном, ходил туда-сюда.

– Люцифер? – то ли позвал, то ли констатировал присутствие собаки Лупцов, и пес ответил ему громким лаем. Лупцов попытался вспомнить, чем закончился вчерашний вечер, но это ему не удалось. Какая-то картинка, знакомая и пугающая, будто летучая мышь, мгновенно промелькнула у него в сознании, оставив в душе ощущение чего-то страшного и сверхъестественного. Он не успел ухватить ни сути, ни содержания промелькнувшего «кадра», зато вдруг вспомнил, как накануне обнаружил погреб, а в нем – большую бутыль.

Лупцов взглянул на стол, на котором оставил самогон, но бутыль куда-то исчезла, и он впал в тихую ярость.

– Я, кажется, начинаю сходить с ума, – обращаясь к Люциферу, тихо проговорил он. – Может быть, ночью на велосипеде я добрался до Саламанки и распил самогонку с ведьмами на шабаше?

Вскочив с дивана, Лупцов осмотрел угол комнаты, где не далее, как вчера, обнаружил погреб с консервами. Никакого погреба там не оказалось, и Лупцов, не веря своим глазам, постучал по полу ногой, затем тщательно осмотрел все углы и даже согнал Люцифера с места.

– Здесь вчера был погреб, – предельно четко выговаривая слова, тихо сказал он. – Люцифер, вчера здесь был погреб. – Как бы в подтверждение этого пес гавкнул и принялся деловито ходить по комнате, будто помогая человеку искать злосчастный подпол с продуктами. – Боже мой! – с отчаянием в голосе воскликнул Лупцов, да так громко, что Люцифер шарахнулся от него, а затем выскочил во двор. – Если бы знать, что происходит! Катастрофа – да, я вижу ее, вижу всех этих недоумков, чудовище в яме, плесень. Все это можно пощупать и даже попробовать на вкус. Оно никуда не исчезает, и я худо-бедно могу все же объяснить, что это такое. Только вот не надо таких снов. Пусть будут пятиглавые летающие ящеры, саблезубые тигры, ламии и оборотни – все, что угодно. Но не надо таких снов. – Лупцов бестолково бродил по комнате, дергал себя за волосы и причитал. – Я не желаю сходить с ума. Если я вижу предмет, трогаю его, он должен находиться там, где я его оставил. Я хочу встретить смерть в здравом уме, хочу почувствовать, как умираю. Хотя бы на это я имею право?

Лупцов надел сапоги, схватил ружье и посреди комнаты едва не столкнулся с двумя бесплотными призраками, которые, не торопясь, пересекали комнату от двери к окну. Замерев на мгновение, Лупцов вдруг сорвался с места и выскочил на крыльцо.

Тяжелый нефритовый купол все так же возвышался над серебристо-голубой землей. За ночь плесень разрослась настолько, что деревья стали походить на гигантские грибы. Забор превратился в высокий мохнатый вал, а провода провисли под тяжестью плесени почти до самой земли и скорее напоминали праздничные гирлянды.

На крыльце Лупцов остановился как вкопанный. Он перекинул двустволку из левой руки в правую, облизнул пересохшие губы и едва выговорил:

– Ты?

– Я, – развязно ответил чернявый. Он сидел на колченогом стуле посреди двора, утопая почти по самые колени в страшной плесени. Костюм его был того же цвета, что и серебристо-голубая зараза, мятый кургузый пиджачишко совершенно не имел пуговиц и был надет на голое тело.

– Люцифер? – переспросил Лупцов.

– Да, это я, – услышав свое имя, надменно подтвердил усатый тип. – Да убери ты свою пушку.

– А-а! – вспомнил Лупцов и ткнул указательным пальцем в чернявого. – Так это ты был вчера. Ясно. Значит, это ты морочишь мне голову?

– Брось молоть ерунду, – спокойно ответил чернявый. – Давай лучше пока поболтаем до завтрака. Передохнем, так сказать. Кстати, ты не знаешь, кто эти люди в белом?

– Какие люди? – спросил Лупцов. – Привидения?

– Это привидения? – удивился Люцифер. – Они так неожиданно появляются. А у меня провалы в памяти – возраст, сам понимаешь. Все время забываю у них спросить, зачем они приходят. А после их исчезновения я всегда плохо себя чувствую – тело ломит и голова болит.

Лупцов терялся в догадках, куда делся его черный дог, и откуда появляется этот неприятный тип, называющий себя Люцифером. События принимали слишком необычный оборот. Казалось, привычный порядок вещей не просто нарушился, он лопнул, и образовавшуюся пустоту начали заполнять какие-то безумные мыслеформы, созданные коллективным воображением агонизирующего человечества.

Лупцов еще некоторое время по инерции отвечал на вопросы чернявого, а затем, когда его изумление переросло в какой-то безотчетный ужас, когда он представил, как выглядит вся эта картина со стороны, он машинально нажал на рычажок. Разломив ружье надвое, Лупцов убедился, что патроны на месте, и медленно взвел курки.

– Что ты все со своей пушкой возишься? – раздраженно спросил Люцифер. – Если уж тебе так хочется в кого-нибудь пальнуть, пойди и пристрели хотя бы одного призрака. Что они шляются по нашему дому?

Как и в первый раз, глаза у чернявого сделались величиной с блюдца. Глядя в них, словно загипнотизированный, Лупцов сделал несколько шагов назад, ввалился в дом и тут же увидел две молочно-белые фигуры. Они стояли посреди комнаты, и зеленоватый солнечный луч проходил сквозь них, не задерживаясь, как если бы это были клубы табачного дыма.

Лупцов перешагнул через порог, быстро вскинул двустволку и нажал на оба курка. Два щелчка прозвучали почти одновременно, но выстрелов не последовало, зато в раскрытое кем-то окно влетела отвратительная черная птица и кинулась на Лупцова. Она остервенело лупила его огромными сильными крыльями по голове и пронзительно кричала каким-то истерическим бабьим голосом.

Не успев даже как следует испугаться, Лупцов отшвырнул в сторону бесполезное ружье, закрыл голову руками и вдруг ощутил страшный удар железным клювом в правое предплечье. Теряя от боли сознание, он еще слышал какие-то вопли, далекие голоса и топот ног. Затем постепенно шум начал стихать, и он почувствовал, как его куда-то несут, укладывают, и кто-то шепчет над ним как заклинание: «Ви-та-ми-на-зин».

Прежде чем окончательно потерять сознание, Лупцов с трудом разлепил глаза и увидел прямо перед собой круглую красную физиономию, покрытую редкой вьющейся порослью. Лицо плаваю над ним, словно воздушный шар, разеваю рот, и оттуда, будто мыльные пузыри, выкатывались непонятные буквосочетания: «Зи-на-зин-динь-динь».

– Торквемады на вас нет, – еле ворочая языком, прошептав Лупцов и провалился в бездну.

9

Очнулся Лупцов ближе к вечеру совершенно разбитым. Перед самым пробуждением ему привиделось, будто лежит он на больничной койке в маленькой, похожей на склеп, камере, и сверху на него медленно опускается нечто бестелесное и бесформенное – облачко, в котором Лупцов угадал собственную душу. Едва он понял, что перед ним, как душа приобрела черты хлипкого, болезненного мужичка, напоминающего его самого, но словно бы раздавленного непомерной усталостью. Встретившись взглядом с Лупцовым, мужичок заметался, как перед загороженным входом, и Лупцов сурово спросил:

– Ты где шляешься?

– Там, – неопределенно махнул рукой мужичок и, смущаясь, добавил: – Мир погиб. Человечества больше нет. Жизнь осталась только здесь. Нам лучше не выходить отсюда.

_ Здесь? – спросил Лупцов и обвел взглядом камеру, – Это невозможно!

– У нас нет выбора, – тихо проговорила душа и, воспользовавшись негодованием Лупцова, серой крысой прошмыгнула в него. Сразу вслед за этим Лупцов почувствовал неподъемную тяжесть собственного тела, ломоту в суставах, тянущую головную боль и странную вибрацию, отвратительное дребезжание, которое в считанные секунды вычерпало из него остатки душевных сил.

Лупцов открыл глаза и понял, что лежит на кровати лицом вверх и смотрит в грязно-белый потолок. В комнате было светло, и свет, проникающий через маленькое окошко, был совершенно естественным, каким он и был до катастрофы.

Лупцов с большим трудом заставил себя перевернуться на бок и напротив увидел чернявого гражданина с усами. Тот спал на такой же анимичной койке с тумбочкой у изголовья, на которой стояла пораженная некрозом эмалированная кружка. Глаза у соседа по палате были прикрыты неплотно, отчего видны были края радужных оболочек, а изо рта на подушку вытекала мутная слюна.

Лупцов перевел взгляд на окно. За пыльным стеклом сквозь толстую частую решетку было видно голубое небо в редких перистых облаках.

– Что это? – вслух спросил Лупцов и не узнал собственного голоса. Чернявый тут же открыл глаза и страдальчески посмотрел на своего визави. – Что это? Сумасшедший дом? – испуганно повторил Лупцов, начиная осознавать, что камера и он сам существуют не отдельно друг от друга, а вполне определенно – один внутри другой.

– Весь мир – сумасшедший дом, – уклончиво ответил чернявый.

– А я-то где? Это что за комната? – Лупцов откинул одеяло и попытался встать.

– Ты лежишь напротив меня на койке. Эта палата – твой дом, – монотонно пробубнил сосед.

– Люцифер, – вдруг вспомнил Лупцов, а чернявый неожиданно занервничал, громко втянул воздух и сипло выкрикнул:

– Нет! Никакой я не Люцифер! Что ты привязался ко мне? Мне из-за тебя тоже досталось.

– А как я попал сюда? – не обращая внимания на крик, спросил Лупцов. – Когда меня привезли?

– Не знаю, – спокойнее проворчал сосед. – Ты уже был здесь, когда я приехал. Что, в себя пришел? С возвращением на родину. – Чернявый захихикал, и Лупцов увидел, что во рту у визави почти не осталось зубов, а те, что были, напоминали, скорее, обгоревшие осколки. – Ты здесь все какую-то собаку ловил, потом самогонку искал... Я, дурак, тебе поверил. Из-за самогонки мы и погорели... Или из-за собаки. А собака-то какая была?

– Это ты собака, – ответил Лупцов и поднялся с кровати, а чернявый вдруг заорал:

– Не подходи! Сам собака! «Колеса» мои жрал, а я тебя отмазал от санитаров. Хоть бы спасибо сказал, ненормальный! – Чернявый подтянул колени к подбородку, зарылся в одеяло по самые глаза и что-то еле слышно забормотал. В этот момент звякнул засов, затем дверь распахнулась, и в палату по-хозяйски вошел дюжий краснощекий санитар с редкой рыжей бородой. Он посмотрел на Лупцова, раскинул руки и расплылся в фальшивой добродушной улыбке.

– Боже мой, кого я вижу! – воскликнул он. – Глупцов собственной персоной. Что, очухался, борец с нечистой силой?

– Не Глупцов, а Лупцов, – испытывая какую-то глухую ненависть к краснорожему, проговорил Лупцов, чем вызвал новый взрыв веселья у санитара.

– Да, может, тогда Умнов? Ну ладно, ладно. Пойдем, коли проснулся. Тебя врач ждет не дождется.

– Какой врач? – тихо спросил Лупцов.

– Обычный, в белом халате, – ответил санитар. Он подошел к Лупцову, бесцеремонно взял его под руку и потянул за собой. – Пойдем, пойдем. Пришел в себя-то? С тебя бутылка, Глупцов. Я тебе полночи помогал чертей ловить. А вообще, советую вести себя хорошо. Парень ты вроде неплохой, – санитар хлопнул его по спине так, что Лупцов подавился воздухом и вылетел из палаты. – А плохим у нас обычно сульфазол назначают.

Оглушительно лязгнув засовом, санитар железной хваткой вцепился Лупцову в предплечье и повел по длинному коридору. Он открыл очередную дверь вынутой из кармана ручкой, и пропустил Лупцова вперед. – Что такое пирогенная терапия, знаешь?

– Нет, – ответил Лупцов и внутри у него похолодело. Слово сразу напутало его каким-то знакомым чудовищным смыслом, и он шепотом вслух перевел: – Огнерожденная.

Санитар услышал и громко рассмеялся:

– Молодец, Глупцов. Бесов всегда выгоняли из человека огнем. Люблю поговорить с образованными. Да, там твоя жена пришла, – санитар сделал паузу, воровато огляделся и тихо проговорил: – Если надо чего, обращайся ко мне.

– Что – надо? – не понял Лупцов.

– Купить. Купить если чего надо, говори мне, – объяснил санитар. – Жена деньги передаст, я все сделаю. Уяснил, дурья твоя башка?

– Уяснил, – растерянно ответил Лупцов.

Краснорожий распахнул перед больным последнюю дверь с табличкой и легонько втолкнул Лупцова в кабинет. Там, за столом, с телефоном и аккуратными стопками бумаг, сидел немолодой человек в белом халате, с добрым лицом, лысый и чрезвычайно улыбчивый.

– А, Глупцов! – радостно воскликнул доктор. Он резво поднялся и вышел больному навстречу. – Как самочувствие?

– Нормально, – глядя в пол, равнодушно ответил Лупцов и добавил. – Я не Глупцов, а Лупцов. Прошу не путать.

– Ну садись, садись, рассказывай, – все так же улыбаясь, сказал врач. Он сам усадил Лупцова на стул, вернулся на свое место и изобразил на лице предельную заинтересованность. – Рассказывай, что с тобой произошло? Как ты оказался на вокзале?

– Я не был на вокзале, – ответил Лупцов.

– Никогда? – навалившись грудью на стол, искренне удивился доктор. Лупцов на секунду задумался и, четко выговаривая слова, произнес:

– Тогда поясните, какое именно мое посещение вокзала вас интересует? Полгода назад на Курском вокзале я встречал тетку из Мариуполя. Два месяца назад заходил на Киевский выпить стакан кофе...

– Нет-нет, – ласково перебил его врач. – Я имею в виду самое последнее. Третьего дня мы нашли тебя на Курском вокзале. Ты бегал по залу ожидания и кричал очень страшные вещи...

– Я этого не помню... Скорее всего, ничего этого не было, – раздраженно ответил Лупцов.

– Ну как же не было? – спросил врач. – А сюда ты как попал? Ты не торопись, Глупцов, попытайся вспомнить.

– Да не Глупцов я! – заорал Лупцов. – Лупцов – Лупцов – Лупцов!..

– Успокойся, – мягко потребовал врач и взглянул на санитара. По-женски поджав губы, он достал из ящика стола паспорт, раскрыл его и показал Лупцову фотографию. – Вот, пожалуйста: Глупцов Игорь Петрович, живешь во Втором Скотопрогонном переулке, дом тринадцать, квартира пятьдесят один. – Доктор сунул руку в ящик, извлек коричневые корочки с облезлой надписью «Пропуск» и прочитал: – Инженер-технолог завода «Клейтук». Вот, все правильно. Что это вы, Игорь Петрович, захандрили? Умный, образованный человек. Кстати, и жена ваша здесь.

– А что это вы меня то на «ты», то на «вы» называете? – язвительно спросил Лупцов.

– Хотите, на «они» буду обращаться, – доктор кивнул санитару, и тот вышел из кабинета.

– Здесь какая-то ошибка, – все больше зверея, проговорил Лупцов. – Я, слава богу, не женат, никогда не работал на заводе «Клейтук» и даже не знаю, где он находится, я не живу в Скотопрогонном переулке и вообще моя фамилия – Лупцов. Доктор, умоляю вас, разберитесь. Не может один человек одновременно носить такую фамилию, работать на «Клейтуке» и жить в Скотопрогонном переулке! Не может!

В это время дверь раскрылась, и в кабинет вошла тетка с испуганным, помятым лицом. Лупцов мельком взглянул на вошедшую, и ее внешность показалась ему знакомой. Она стояла с носовым платком в одной руке и сумочкой – в другой и выжидающе смотрела на Лупцова. И тут Лупцов вспомнил, где он видел эту несчастную бабу. Это была та самая, с измученным, ярко раскрашенным лицом женщина из песочницы – жена то ли продавца, то ли официанта с двустволкой.

– Вот, Игорь Петрович, жена просит отпустить вас домой, – участливо вздохнув, сказал доктор. – Но как же вас отпускать, когда вы...

– Что вы мне чужую жену шьете? – с ненавистью воскликнул Лупцов и отвернулся от двери. – Еще раз повторяю: я не женат, моя фамилия – Лупцов.

– Игорек, Игорек, – жалобно запричитала женщина. – Это же я – Люся. Ты не узнал меня, да?

– Узнал, – мрачно ответил Лупцов. – Вы – женщина из песочницы. Не понимаю, зачем вам нужно выдавать себя за мою жену? Я не миллионер, не генеральный секретарь.

– А кстати, кто вы? Кто по профессии? – воспользовался случаем доктор. Вопрос застал Лупцова врасплох. Он пару раз по-рыбьи разинул рот, гневно стрельнул глазами в сторону самозванки и ответил:

– Писатель-фантаст.

– Да-а? – изумился врач и на всякий случай посмотрел на женщину.

– Для себя пописывает, – уныло подтвердила она и вновь с надрывом затянула: – Игорек, это я, Люся. Посмотри на меня... – Она робко прошла на два шага вперед, наклонилась и попыталась заглянуть ему в глаза.

– Для себя! – злобно возмутился Лупцов. – Да что вы эту дуру спрашиваете? Что она может знать. Уведите меня в камеру, я больше так не могу.

– Ну, Игорь Петрович, – обиделся доктор. – У нас не камеры, а палаты.

– Хорошо, уведите меня в палату, – согласился Лупцов. – Я больше не хочу участвовать в этом спектакле.

Доктор подал рукой знак санитару, и тот быстро вывел из кабинета женщину. Когда дверь за ними закрылась, врач разочарованно проговорил:

– Нехорошо, Игорь Петрович. Обидели жену. Она, бедняжка, каждый день приходит и сидит здесь по полдня, ждет, когда вам станет лучше. Все встретиться хотела, помочь вам вспомнить...

– Мне не о чем говорить с этой незнакомой женщиной, – твердо ответил Лупцов. – Если вам угодно, можем с вами побеседовать. Меня, кстати, интересует, как я сюда попал. Я что, был сильно пьяный?

– А вы что, часто пьете? – участливо спросил врач.

– Как все, по праздникам, – ответил Лупцов.

– Так не было же никаких праздников, Игорь Петрович. Или вы по всем пьете? – поинтересовался доктор.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, – обиделся Лупцов. – Так как я все-таки попал сюда?

– Я же говорил, мы вас нашли на вокзале. К спящим приставали, у туристов чуть рюкзак не увели. А до этого, по словам вашей жены...

– Нет у меня никакой жены, – перебил его Лупцов.

– Хорошо, по словам женщины из песочницы, вы ушли из ее дома поздно вечером...

– А как я попал в ее дом? – удивился Лупцов.

– В ее дом? – переспросил врач. – Ну, я не знаю. Может, в гости зашли.

– Не мог я к ней в гости зайти! – закричал Лупцов. – Не мог, понимаете? Я ее не знаю, и муж у нее ненормальный, с ружьем не расстается!

Доктор вскочил со своего места, а вбежавший на крик Лупцова санитар кинулся к нему и припечатал его к стулу своими мощными волосатыми лапами.

– Сидеть, – приказал врач. – Игорь Петрович, я же не настаиваю. Холостой, так холостой. Кстати, у вас, так сказать, частичная амнезия. Похоже, из-за неудовлетворенности своим положением. Писателем хотели стать?

– Какая еще амнезия, – ответил Лупцов. – Вот если бы вам привели чужую бабу и потребовали признать ее своей женой, что бы вы делали?

– Я здоров, – ответил доктор, и взгляд его затуманился, а лицо сделалось печальным. – А вы больны.

– Отпустите меня, – потребовал Лупцов, и доктор кивнул санитару. Тот убрал руки, но, словно хорошо вышколенный дворецкий, остался стоять за спиной у Лупцова. – Я хотел сказать: отпустите меня отсюда. Я хочу домой. Я совершенно здоров. Я не хочу лежать в больнице, да еще в компании с сумасшедшим.

– Нет, Игорь Петрович, – понимающе сказал врач. – Мы не можем вас отпустить. Да и куда вы пойдете? На вокзал? Свой дом вы признавать не желаете.

– Нет, – ответил Лупцов. – Я сейчас живу в собственном доме. Вернее, он не мой, но это не важно. Хозяева бросили его.

– И где же этот дом? – поинтересовался доктор. Лупцов удивленно посмотрел на него, попытался вспомнить, как называется тот населенный пункт, где он поселился с Люцифером, но так и не вспомнил.

– Я позабыл название деревни, – раздраженно ответил он. – По Мичуринскому проспекту часов шесть или больше на велосипеде.

Врач посмотрел на санитара, и тот, посмеиваясь, проговорил:

– Мичуринский проспект весь можно проехать за десять минут. Если только шесть часов туда-сюда кататься.

– Я имел в виду по этому шоссе от Москвы, – едва сдерживая гнев, сказал Лупцов.

– Ну ладно. Все понятно, – не глядя на больного, подытожил врач. – Идите, Игорь Петрович, в свою палату, отдыхайте. Завтра увидимся.

– Что вам понятно? – закричал Лупцов и почувствовал на своих плечах тяжелые руки санитара. – Это вы, вы здесь все сумасшедшие! У меня высшее образование!

– Ну и что? У меня тоже высшее, – пожал плечами доктор.

– Ну и засунь его себе в жопу! – исступленно заорал Лупцов.

Врач сделал знак санитару, тот обхватил его поперек туловища железной хваткой борца и тут же получил локтем по носу. Одну руку Лупцов успел все-таки выдернуть.

На прощанье врач проинструктировал санитаров, скачав им какую-то непонятную фразу на профессиональном жар гоне:

– Два по два и полтора на сон грядущий. – После чего скрученного в кокон Лупцова поволокли в палату.

В палате Лупцова небрежно швырнули на кровать, врезали по почке так, что удар по очереди отозвался во всех органах, и придавили коленом.

– Я же тебя предупреждал, засранец, – без тени злобы сказал краснорожий. – Теперь держись.

Лупцов не видел, что происходит у него за спиной, слышал лишь кряхтенье санитаров, звон посуды и короткие фразы, которыми обменивался меж собой медицинский персонал. Кряхтел и сам Лупцов. Он пытался хоть немного освободиться из-под тяжелого гнета, боролся молча, чтобы не тратить силы понапрасну, но очень скоро выдохся и тогда сдавленным шепотом проговорил:

– «Пошел первый Ангел и вылил чашу свою на землю...»

– Ну вот, заголосил, – чему-то обрадовался краснорожий. А Лупцов, не обращая внимания, продолжал сипеть:

– «...и сделались жестокие и отвратительные гнойные раны на людях, имеющих начертания зверя и поклоняющихся образу его».

Где-то через минуту Лупцов почувствовал, как с него рывком содрали больничные штаны, а еще через пару секунд в ягодицу вошла толстая игла. И сразу свет померк у него в глазах, воздух застрял в бронхах на выдохе, и жидкий непереносимый огонь от места укола разлился по всему телу. В последнем яростном рывке Лупцов попытался защититься, оттолкнуть мучителей, но обе руки его оказались прикованными тяжелыми железными цепями к столбу. Лупцов лишь пошевелил пальцами, прижался к дереву затылком и посмотрел на чернильное беззвездное небо. Внизу, у штабелей вязанок с хворостом все еще возился огромный рыжий монах в черной рясе. Он плеснул несколько ковшей расплавленного жира под ноги Лупцову, затем обошел с зажженным факелом все четыре угла и подпалил те места, где еще не было огня. Ветер помогал ему, раздувая занявшееся сухое дерево.

По краям пламя ужо поднялось до уровня коленей, и пляшущие оранжевые языки ветром прибивало к ногам Лупцова, вызывая во всем теле какой-то леденящий трепет.

– «Четвертый Ангел вылил чашу свою на солнце! – хрипло закричал Лупцов. – И дано было ему жечь людей огнем!» – Безумным взглядом он посмотрел прямо перед собой и в нескольких метрах от костра увидел Люцифера. Освещенный неровным скачущим светом, тот сидел на колченогом стуле, положив ногу на ногу, и меланхолично наблюдал за аутодафе. Слева и справа от Люцифера, опустив лица долу, кружком расположилось с десяток монахов, и отблески пламени плясали на бледных плешках братьев во Христе. За спиной у Люцифера стояли епископ с судьей, оба в мантиях, соответствующих сану каждого, с раскрытыми книгами в руках и торжественностью на лицах. Затем до Лупцова донесся голос епископа. Он говорил негромко, но заучено внятно:

– Дабы ты спас свою душу и миновал смерти ада для тела и для души, мы попытались обратить тебя на путь спасения и употребили для этого различные способы. Однако обуянный низкими мыслями и как бы ведомый и совращенный злым духом, ты предпочел скорей быть пытаемым ужасными вечными мучениями в аду и быть телесно сожженным здесь, на земле, преходящим огнем, чем, следуя разумному совету, отстать от достойных проклятия и приносящих заразу лжеучений и стремиться в лоно и к милосердию святой матери-церкви. Так как Церковь Господня ничего более не знает, что она еще может для тебя сделать ввиду того, что она уже сделала все, что могла, мы. указанный епископ и судья...

– Люцифер! – не дожидаясь приговора, закричал Лупцов. Пламя, закручиваясь по спирали, уже облизывало ему бока, запах горелого мяса поднимался от ступней, которые Лупцов уже давно не чувствовал. Там, внизу, была лишь неописуемая боль, которая, заполняя мозг, мешала сосредоточиться на какой-то одной мысли... – Люцифер! – еще раз крикнул Лупцов, и тог откликнулся:

– Чего ты хочешь, смертный? Или тебе недостаточно тепло там? Кажется, епископ уже все сказал, – чернявый посмотрел назад, и священнослужитель кивнул ему.

– Люцифер, если ты действительно есть!.. – задыхаясь от дыма и огня, выкрикнул Лупцов.

– Есть, есть, что надо, говори, – развязно ответил чернявый.

– Я хочу заключить с тобой договор, – чувствуя, как на голове загораются волосы, проорал Лупцов. – На любых условиях! Если тебе нужна моя душа, бери ее. Я много не попрошу!

– А я много и не дам, – хохотнул чернявый. – Так чего же ты хочешь, смертный?

– Хочу обратно в тот дом в деревне, где мы с тобой жили... Где я тебя спас, – из последних сил выкрикнул Лупцов.

– Любите вы, люди, напоминать об оказанных услугах. Бескорыстно палец о палец не ударите, – проворчал чернявый. – Ладно. Будь по-твоему. – Он лениво махнул рукой, и огонь погас, будто его и не было. – И это все, что ты хочешь? – спросил Люцифер.

– Ф-фу, – перевел дух Лупцов. – Нет. Я хочу, чтобы вся эта зараза, окутавшая Землю, исчезла. И эти нелюди тоже.

– А вот этого я не могу, – ответил чернявый.

– Ты?! Не можешь?! – с идиотским, надрывным смехом спросил Лупцов.

– Да, не могу. Это не моя область. Ты еще попроси Солнце поближе к Земле подвинуть или на Марс тебя забросить, погулять. Кстати, тело твое останется здесь.

– Как это? – не понял Лупцов.

– Так. Все, дружок, отныне оно для тебя потеряно навсегда. Его здесь замуруют до самой твоей смерти. Но тебе нечего беспокоиться. Тебя-то я освобожу.

– Не морочь мне голову, Люцифер... – мотая головой, проговорил Лупцов.

– Я и не морочу. Тебя же не смущает, что после смерти твое созревшее для посадки тело, как зерно, положат в землю. Ну так и пусть оно дозревает здесь.

Лупцов обратил внимание, что монахи с епископом куда-то пропали. Он пошевелил руками и обнаружил, что они свободны. Бесследно исчезли и цепи со столбом, как и хворост, и черное беззвездное небо.

– Да, Люцифер, – неожиданно вспомнил Лупцов. – Я хочу, чтобы та женщина... ну, которая набивалась ко мне в жены, проснулась. В общем, нашла своего мужа.

– А тебе-то что до нее? – спросил чернявый.

– Да так, заодно. Тебе же не трудно, – ответил Лупцов.

– Ладно, попробую, – высокомерно пообещал Люцифер и поднялся со стула.

В палате, словно в тюремной камере, над дверью горела засиженная мухами, тусклая лампочка. Чернявый взял со своей тумбочки газету, свернул ее трубкой и опустился у кровати на четвереньки.

– Я полез в землянку, буду наблюдать в подзорную трубу за монахами, – пояснил он. – А ты поезжай в магазин, купи патронов. Знаешь, где? Угол Бродвея и проспекта Маркса, фирменный магазин «Патроны». Возьмешь десять пачек 136-го калибра.

Лупцов слушал его с возрастающим ужасом и не мог понять, шутит чернявый или говорит серьезно. Затем тихо, с каким-то злобным присвистом, Лупцов спросил:

– А на чем же я поеду?

Устраиваясь под кроватью, Люцифер кивнул в сторону стула и спокойно ответил:

– Возьми мою машину.

– Ясно, – едва не плача от разочарования и обиды, проговорил Лупцов. Ему вдруг открылся истинный смысл того, что происходит, и он вспомнил всю свою жизнь, которую прожил до катастрофы. Вся она пронеслась в его сознании за какое-то мгновение, и Лупцов одними губами проговорил: – Я Глупцов. Работаю на заводе «Клейтук», живу в Скотопрогонном переулке. Господи, за что мне все это? Мне одному. Не хочу! – После этого он тяжело поднялся с постели и, не спуская с чернявого глаз, подошел к двери:

– Куда, идиот?! – заорал чернявый. – Ложись, та сторона простреливается.

– Да, да, – ответил Лупцов и вдруг изо всех сил принялся молотить ногами и руками в дверь. – Откройте! – кричал он. – Сейчас же откройте! – При этом он смотрел под кровать на Люцифера, а тот скалил гнилые осколки зубов и, прищурив один глаз, рассматривал в подзорную трубу ноги соседа по палате.

Дверь наконец открылась, и Лупцов чуть не вывалился наружу. Его подхватил санитар, впихнул обратно и, матернувшись, рявкнул:

– Чего тебе?

– Я не хочу лежать с ним в одной палате. Он сумасшедший, – выпалил Лупцов.

– Ты на себя посмотри, – рассмеялся санитар. – Ладно, будешь шуметь, получишь сульфы. Очнулся, засранец. – Дверь захлопнулась, и чернявый, оторвавшись от подзорной трубы, насмешливо спросил:

– Ну что, дурак, решился?

– На что? – чувствуя себя совершенно разбитым и опустошенным, проговорил Лупцов.

– Да, собственно, на все, – просто ответил Люцифер. – Соглашайся, иначе останешься на всю жизнь Глупцовым... и в этом сумасшедшем доме. А я тебя выведу.

– Куда? – спросил Лупцов.

– Туда. В тот мир, куда ты сбежал со Скотопрогонного переулка.

– В этот бред? В сумасшествие?

– Да, – ответил чернявый и легкомысленно заявил: – Зато там красиво, не воняет дерьмом, как на твоем заводе.

– Может, там и красиво, но тот мир погибает, – сказал Лупцов.

– Ошибаешься. Он только-только рождается. Ну что, согласен?

Лупцов закрыл ладонями лицо, тяжело вздохнул и прошептал:

– Хорошо, – сразу оживился Люцифер. – Патроны по дороге купим. – Он резво вынырнул из-под кровати и сел на стул.

10

Тяжелое нефритовое небо, темное па востоке и сильно разбеленное на западе, было совершенно пустым и безоблачным. В прозрачном, цвета прудовой воды, воздухе не было видно ни птицы, ни насекомого. Густые заросли плесени давно съели все неровности городского ландшафта, и местность напоминала холмистую степь с сочной луговой растительностью.

Автомобиль Люцифера по самые окна утопал в серебристо-голубом ворсе гигантского, фантастического ковра. Это была фешенебельная машина, с удобными кожаными сиденьями, открытым верхом и сдвоенным крупнокалиберным пулеметом, стволы которого торчали над бампером.

– Иди, садись за руль, – распорядился Люцифер, и Лупцов, не заставляя себя ждать, перепрыгнул через дверцу и упал прямо в объятия мягкого, как подушка, сиденья. – Ну что, прорвемся? – весело спросил чернявый, не спеша пробираясь назад к пулемету.

– Не бойся, Люцик, прорвемся, – сжав зубы, ответил Лупцов. Он бросил прощальный взгляд на мрачную железобетонную коробку монастыря и тихо добавил: – Ну, с Богом!

Лупцов включил зажигание, завел мотор и, взревев, автомобиль рванулся вперед к заросшим плесенью, железным воротам. Не сбавляя скорости, Лупцов обернулся. На заднем сиденье важно восседал огромный черный дог. Он преданно смотрел хозяину в глаза и на кивок Лупцова ответил громогласным лаем.

– Держись, Люци-ик! – истошно заорал Лупцов и на большой скорости врезался в ворота. Металлическая громадина плавно, словно в рапиде, перелетела через машину и мягко погрузилась в плесень. Сзади послышались крики, затем автоматная очередь прошила бок автомобиля, но Лупцов резко повернул руль и лихо выскочил на дорогу.

Ехать па такой скорости было невообразимо приятно, ветер со свистом огибал ветровое стекло и завихрился где то у затылка водителя. Необыкновенное по остроте ощущение свободы распирало Лупцова изнутри. Одновременно ему хотелось и смеяться и плакать, руки у него тряслись от возбуждения, но какая-то заноза все же сидела в сердце, мешая до конца насладиться полетом.

Через какие-нибудь пятнадцать минут Лупцов влетел в знакомый населенный пункт. Он торопился и потому, не сбавляя скорости, проскочил всю эту небольшую деревушку, и, только когда увидел дом из свежеошкуренных бревен, резко затормозил. На скользкой от плесени дороге автомобиль повело юзом, несколько раз развернуло и бросило на обочину. Машина врезалась багажником в забор, повалила его и только после этого встала.

– Ну что, Люцик, приехали? – весело спросил Лупцов. Чернявый, вольготно развалившийся на заднем сиденье, сплюнул за борт и кивнул наверх.

– Посмотри, – сквозь зубы проговорил он.

Лупцов взглянул на небо и обомлел от страха: прямо на них с большей высоты пикировали две черные безобразные птицы.

– Ты же обещал! – дрожащим голосом крикнул Лупцов. Чернявый пожал плечами и распахнул дверцу.

– Беги, может, еще успеешь, – ответил он.

– Куда? – выпрыгивая из машины, спросил Лупцов.

– Сам знаешь – в землю. Пора.

– В землю! – с ненавистью бормотал Лупцов, убегая подальше от автомобиля. Он сдирал с себя на богу одежду, нагибался, хватал руками плесень и запихивал в рот, Лупцов уже не оборачивался, знал, а скорее, чувствовал, что Люцифер остался в машине или около нее. Он уже слышал шум погони – пронзительный свист – а потому прибавил скорость и начал петлять, как заяц.

Миновав огороды, Лупцов поскользнулся, упал и кубарем прокатился по мягкой, влажной плесени до самого спуска в овраг. Там он быстро поднялся, мгновенно нашел глазами то место, где уже однажды ему приходилось стоять, и бросился вперед по склону.

– Эй, ты! – задыхаясь, кричал он на бегу. – Я хочу тебе помочь! Слышишь, ты, жаба марсианская. Я поцелуюсь с тобой, я поцелую твою задницу...

Уже у самого края ямы Лупцов посмотрел вверх. Одна из черных птиц пикировала ему прямо на голову. И тут в метре от себя он услышал знакомый спасительный голос:

– Я здесь, Игорек. Я здесь.

Закрыв голову руками, Лупцов прыгнул.

Глава 1

По образованию сорокалетний Алексей Зайцев был психологом и на волне интереса к этой еще недавно редкой профессии не ощутил никакого дискомфорта при переходе из одной политической формации в другую. Напротив, его благосостояние резко улучшилось, он почувствовал доселе неведомый ему вкус бытовой свободы, которую могут дать только деньги, избавился от продовольственной неврастении и довольно быстро сделался сибаритом. Впрочем, в скромных российско-интеллигентских масштабах. О недавнем прошлом страны Алексей вспоминал лишь, когда по телевизору показывали старые фильмы, которые он смотрел с большим удовольствием, либо по новостям – обнищавшие коммунистические митинги. На частые жалобы менее удачливых соседей Зайцев скоро научился многозначительно пожимать плечами и душевно отвечать: «Да-да-да». С такими же, как он сам, любил порассуждать о паразитической психологии россиянина и как бы вскользь прихвастнуть не новой, но вполне презентабельной «Ауди». В общем, Алексей был человеком во всех отношениях благополучным, в последнее время все чаще задумывался, не завести ли еще раз семью, но о детях уже не помышлял. Во-первых, у него уже имелось двое взрослых сыновей, а во-вторых, Зайцеву, наконец, хотелось пожить для себя.

Свой отпуск, выпивший на середину августа, Алексей решил провести на родине отца – в небольшом сибирском поселке с привлекательным и одновременно распутным названием Разгульное. Всю первую неделю он переходил от одних доселе неведомых родственников к другим. В каждом доме в честь редкого московского гостя устраивалось застолье, которое обычно длилось до утра, и, в конце концов, это так утомило Зайцева, что он начал подумывать о побеге назад в столицу. Но уезжать, так и не попробовав хваленой сибирской охоты и ночной рыбалки, было и жаль, и обидно. Наслушавшись невероятных охотничьих рассказов, как-то утром Алексей отправился в одиночку побродить с ружьем по тайге. За полдня блуждания он не встретил никакой дичи, зато напал на россыпи брусники, которые и завели его в таежное болото. Только наевшись незрелой ягоды, Зайцев решил, что пора возвращаться, но солнце висело почти над головой и определить, куда оно будет закатываться, не было никакой возможности. Алексей лишь помнил, что в Разгульном оно встает слева, а когда он отправлялся в тайгу, светило в спину.

Часа в четыре пополудни Зайцев наконец разобрался, в какой стороне находится село. Идти напрямик никак не получалось. Приходилось все время огибать обширные озера с обсидиановой тухлой водой, уклоняться то в одну, то в другую сторону, а ближе к вечеру ему вдруг показалось, что он вообще идет не в том направлении. Болото не только не кончалось, наоборот, оно становилось все безжизненнее, все чаще ему попадались целые рощицы березовых хлыстов, и все реже встречались оазисы обычной лесной растительности.

Первую ночь Алексей провел на небольшом островке-горбушке, у жалкого чадящего костерка, который он развел из бересты и поддерживал мелкими прутьями. Страх еще не овладел Зайцевым – утром он собирался добраться до первой же высокой сосны, забраться на нее и осмотреть окрестности. Его лишь слегка мучили голод и жажда: перед охотой он позавтракал стаканом молока и куском хлеба, а вода в алюминиевой литровой фляжке давно закончилась. Правда, днем он наелся недозрелой брусники, но от нее остался лишь легкий холодок в желудке, да кисловатый привкус во рту.

Жажда давно уже напоминала о себе, тем более что болотной воды вокруг было сколько угодно, Алексей даже ощущал головокружение от ее сладковатого гнилостного запаха. Но самым докучливым было терпеть сонмища комаров и таежного гнуса. Назойливые кровопийцы почти не реагировали на едкую струйку дыма, лезли под охотничий брезентовый костюм и единственным спасением от них была – еловая лапа, которой Зайцев, не переставая, остервенело обмахивался.

Всю ночь Алексей воевал с насекомыми, а под утро, когда болото заволокло душным ядовитым туманом, комары вдруг исчезли, и он как-то сразу погрузился в глубокий сон. Но хорошенько выспаться Зайцеву так и не удалось. Вскоре над мертвым березовым сухостоем поднялось солнце, туман растворился в воздухе, и комары с гнусом вновь накинулись на свою жертву, возможно, единственную на много километров в округе. Щеки и подбородок Алексея уже серебрились суточной щетиной, глаза были воспалены, а лицо так распухло от укусов, что в зеркале он, пожалуй, себя бы и не узнал.

Весь следующий день Зайцев пытался выбраться из этого гиблого места. Деревья, на сколько возможно было охватить взглядом, стояли сплошь низкорослые и чахлые и забираться на них не имело смысла. Несколько раз Зайцев принимался во все стороны кричать, но очень скоро охрип. Пересохшее от жажды горло начало так саднить, что он совсем потерял голос. Затем от отчаяния Алексей расстрелял все патроны, кроме одного, который оставил на самый крайний случай, но и это не принесло никакого результата. Лишь потом он сообразил, что местные жители, с детства привычные к ружейной пальбе в тайге, не обратят на выстрелы внимания.

Для поддержания духа Зайцев успокаивал себя соломоновым девизом, постоянно твердил, что все когда-нибудь кончается, а значит, кончится и болото, но зелень попадалась все реже, болотные травяные настилы становились все более зыбкими, и вскоре Зайцев начал терять самообладание. Он пробирался от островка к островку, часто возвращался назад, шарахался из стороны в сторону и в панике едва не распрощался с жизнью. Вначале Алексей дважды подряд провалился в вонючую чавкающую жижу, и потом долго высвобождал из нее резиновые сапоги. Затем он свалился в воду, страшно перепугался, и это последнее происшествие несколько охладило его – Зайцев стал более осторожным.

Вторые сутки, проведенные в тайге, оказались куда более страшными. Алексей вывозился в грязи, и костюм его покрылся серой чешуйчатой коркой подсохшего ила. Зайцев промок, неимоверно устал и оголодал. Брусника ему больше не попадалась, правда, он сумел-таки напиться относительно чистой воды из островного бочажка и набрать полную фляжку. Но в эту ночь ему пришлось обходиться без костра – спички намокли во время вынужденного купания. Сидя в кромешной темноте, Алексей слушал гудение тысяч насекомых, не переставая, отмахивался от них и со страхом думал, что его ждет завтра. Только сейчас он сообразил, что подвело его легкомыслие: он отнесся к тайге, как к подмосковному лесу, где тоже можно проблуждать весь день, но только если ходить по кругу. На географической карте эта местность выглядела сплошным зеленым полем, доходящим едва ли не до границы с Китаем. На рисунке страны оно имело всего десять на пятнадцать сантиметров, а в реальности простиралось на многие сотни трудно проходимых верст. «А неплохо было бы уйти в Китай, – трясясь от лихорадочного озноба, подумал Зайцев. – Погулять неделю-другую и так же вернуться. Шанхай. Пекин, Лхаса, шашлык из гремучей змеи. А китаянки тощие. Наверное, не все... А я здесь подохну». Он постарался вытеснить из головы опасные мысли о собственном конце, попробовал задремать, но всякий раз, когда разум его заволакивало сном, а рука с веткой опускалась на землю, комары облепливали лицо, и он просыпался. Это было похоже на пытку бессонницей, только яркую настольную лампу и громкие окрики палача заменяли мириады крохотных кровопийц.

Весь третий день скитаний по таежным болотам Алексей брел словно в полусне. Он несколько раз устраивался на высоких сухих плешках, мгновенно засыпал, но поспать ему удавалось не более часа. Как Зайцев не натягивал на себя короткую куртку, насекомые находили лазейки. В этом подлинном преддверии Дантова «Ада» не хватало лишь червей, тут же глотающих кровь и слезы тех несчастных, кого, как сочинил поэт, «отвергло небо и не принял ад».

Проснувшись, Зайцев с остервенением скреб ногтями тыльные стороны ладоней, пока не расчесал их в кровь. То же самое произошло и с лицом. Поначалу он растирал его, но затем, увлекшись, разодрал лоб и щеки до такой степени, что они покрылись густой сеткой глубоких царапин. А вскоре зуд, скорее даже фантомный, распространился по всему телу. Алексей стал часто останавливаться, чтобы забраться рукой под куртку или штаны, и с закрытыми глазами подолгу сладострастно чесался.

Постепенно Зайцев начал впадать в какое-то темное и густое, как болотная жижа, душевное оцепенение. Это было похоже на полуобморочное состояние, но оно помогало ему двигаться дальше. Так легче было идти в одном направлении: не мучили мысли о том, что он больше никогда не вернется домой, и исчезло ощущение времени.

Под конец дня Алексей и не заметил, как выбрался из лабиринта зыбких тропинок, окружения черных болотных окошек и озер. Зайцев почувствовал под ногами твердую почву, не сразу осознал это, а когда ступил на серый скрипучий песок, даже не поверил, что это произошло. Он топнул ногой, огляделся и только сейчас сообразил, что солнце уже завалилось за деревья, и ему надо торопиться, чтобы подальше уйти от гиблого места. С этими мыслями к Алексею вернулась и надежда на то, что он успеет добраться до человеческого жилья или хотя бы влезть на дерево, которые стали попадаться все чаще. Но когда Зайцев наткнулся на такую сосну, с гладким, словно полированным стволом, он лишь обнял ее, прижался щекой к теплому дереву и даже не стал пытаться забраться наверх – у него не было сил.

Ночная мгла опустилась еще до того, как Алексей выбрался из леса, и некоторое время он шел на ощупь. Он медленно и осторожно пробирался от дерева к дереву с вытянутыми руками и не увидел, как вышел на открытое пространство. Под ногами приятно похрустывал песок, впереди, на фоне почти черного неба, угадывалась едва заметная зубчатая кромка леса, зато слева на западе горизонт был чуть-чуть подсвечен не так давно закатившимся солнцем. Время было еще не позднее, и если бы Зайцев вышел к жилью, он наверняка увидел бы огни. Здесь же не было и намека на человеческое присутствие.

Какое-то время Алексей по инерции шел по песку. Ему не хотелось верить в то, что опять придется голодным всю ночь мерзнуть на голой земле. Только здесь, в тайге, он со всей остротой ощутил, насколько зависим от таких привычных вещей, как теплая постель, с четырех сторон огороженная стенами и сверху защищенная крышей. От усталости и отчаяния Зайцеву вдруг захотелось повалиться на песок, укрыться с головой сырой курткой и забыться до утра, но он упрямо шел вперед, как будто еще надеялся, что из темноты, из-за невидимого в ночи косогора выступит край деревенской изгороди, затем сквозь садовую листву проклюнется огонек и хрипло залает цепной пес. Но сколько он ни шел, вокруг ничего не менялось, и только на западе, там, где небо смыкалось с землей, окончательно исчезли последние признаки умершего дня.

Неожиданно Алексей остановился. Он еще не понял, что заставило его насторожиться, но уже весь превратился в слух. Рассмотреть что-либо в такой темноте было почти невозможно, и все же Зайцев принялся озираться по сторонам. Он таращился перед собой, подставлял ветру то одно ухо, то другое и даже принюхивался, по-звериному раздувая ноздри. В какой-то момент Алексею на мгновение показалось, что справа на неопределимом расстоянии над землей виднеется слабое свечение, что-то вроде бледного пятна от карманного фонарика с подсевшими батарейками. Но едва появившись, видение исчезло, оставив Зайцева гадать, действительно ли он что-то видел или ему померещилось.

Алексей не очень надеялся, что обнаружит рукотворный источник света, и все же решил проверить. Впрочем, уговаривая себя, мол, с усталости увидишь и не такое, он лукавил – как это бывает с суеверными людьми, когда они боятся сглазить, а потому убеждают всех и в первую очередь себя, что желаемого не существует вовсе, либо оно никогда не сбудется. Об опасности Зайцев и не вспоминал – за три дня усталость и голод вытеснили из него какой бы то ни было страх. Он даже забыл о ружье, хотя давно уже подумывал бросить этот бесполезный груз, которым натер себе оба плеча и прикладом набил синяки на ляжках.

Алексей шел медленно, словно по минному полю, внимательно смотрел не только перед собой, но и по сторонам. Попутно Зайцев искал приемлемое объяснение странному видению. Он вспомнил все, что видел, слышал и читал о подобных явлениях: болотные огни, фосфорицирующие могильные холмы, светлячков и даже инопланетян. Единственно, кому не нашлось места в этом перечне, это обыкновенному человеку – такому же охотнику, рыбаку, туристу или уголовнику, сбежавшему из лагеря, коих здесь было не мало.

По его расчетам, Алексей уже прошел то место, где ему привиделось свечение, и он остановился. Выплывший из-за леса бледный серп луны и анемичные июльские звезды давали мало света, но и его было достаточно, чтобы разглядеть огромный прямоугольный пустырь, по периметру ограниченный стеной леса. Ни о каком жилье здесь не могло быть и речи, появление маленькой сахары среди тайги не поддавалось разгадке, но сейчас у Зайцева и не было желания ломать голову над этой природной головоломкой. Сбросив с плеча ружье, он опустился на четвереньки, и тут услышал едва различимые человеческие голоса, которые доносились до него не спереди и не сзади, не с одной из сторон, а словно бы из-под земли.

Алексей забеспокоился, потом замер в неудобной позе и начал прислушиваться, но голоса на какое-то время стихли. Охотничья стойка не четвереньках быстро утомила Зайцева, он повалился боком на песок и с нарастающим раздражением подумал, что это всего лишь наваждение, что здесь, на открытом месте, почти нет комаров, и ему обязательно надо хорошенько выспаться, чтобы завтра вновь начать поиски обратной дороги. В это время снова явственно прозвучали голоса. Окончательно убедившись, что рядом есть люди, он решил во что бы то ни стало отыскать их и попросить помощи.

Зайцев ползал на четвереньках, напрягал слух, пока наконец не задел рукой что-то твердое. Ощупав предмет, он определил, что это грубо сколоченная квадратная крышка, и осторожно сдвинул ее в сторону. Под крышкой оказался круглый лаз, по которому можно было только ползти по-пластунски. Тоннель уходил вниз под углом в сорок пять градусов, стенки его были ровными и гладкими, словно отверстие высверлили гигантским буром, а через пару метров проход изгибался. Откуда-то снизу пробивался слабый оранжевый свет, и Алексей понял, что именно он увидел, когда выбрался из леса. Тот, кто влезал или вылезал из странного подземелья, конечно же не заметил чужака, иначе здесь появились бы люди. Кем они были и что здесь делали, не долго занимало Зайцева. И все же, как он ни был вымотан, мысленно перебрал несколько вариантов ответов: военные, хотя для входа в ракетную шахту тоннель выглядел диковато; охотники – Алексей задумался, роют ли охотники себе землянки? Закончил он нечистой силой, но сразу отмахнулся от этой бредовой идеи – он был достаточно здравомыслящим человеком и не верил даже в существование легендарного йети.

Из норы тянуло такой тошнотворной дрянью, что Зайцев не сразу отважился сунуть туда голову. Пахло выгребной ямой и животным жиром, звериным потом и какими-то болотными травами. Но самое главное, иногда из-под земли до него доносился целый оркестр человеческих голосов. Потом гвалт на время затихал, и слышен был лишь монотонный бубнеж. Правда, разобрать что-либо членораздельное было невозможно.

Некоторое время Алексей колебался. Развернуться в таком тоннеле было нельзя, и в случае опасности уползти назад он бы не смог. Но очередной взрыв то ли хохота, то ли возмущения убедил его, что ничего страшного там быть не может, и он решился.

По мере того как Зайцев спускался вниз, голоса становились все громче – он начал различать отдельные слова, а затем и целые фразы. Говорил простой деревенский мужик, но произношение показалось Алексею немного странным, во всяком случае, не местным. Оратор, похоже, читал что-то вроде проповеди, и Алексей даже затаил дыхание и пополз медленнее, чтобы послушать.

– ...и случилась в мире великая вражда. Пришли в Кудияровку лихие люди, повыгоняли всех из домов, поотбирали хлеб, а кто слово против – порешили. И выискался среди кудияровцев ушлый человек Семен. Собрал он односельчан и сказав им: «Не стало нам здесь жизни, отведу вас в другое место, построим себе новые дома и будем там жить». И увел Семен ночью людей из Кудияровки, и семь годов водил их по болотам, пока последний из них не забыл, кто он и откуда. И привел Семен народ в земли пустынные, окруженные лесом со зверьми дикими и злыми духами, и сказал: «Ройте себе дома, ройте глубокие, ибо властители земли этой – демоны огня». И разошлись люди по земле, и стали жить. И увидел главный Бог, как роют они, показал неистовую силу свою, пустил на кудияровцев огонь испепеляющий и лишил многих рук и ног...

«Какие-нибудь таежные филипновцы-бегуны, земляные отшельники», – продолжив путь, подумал Зайцев.

Когда тоннель закончился, и Алексей ввалился наконец в полутемное низкое помещение, на него никто не обратил внимания – гостя попросту не заметили. Пещера освещалась несколькими допотопными масляными светильниками с плавающими фитилями, которые нещадно чадили. Дым от них ел глаза, и Зайцеву понадобилось с полминуты, чтобы привыкнуть к дыму и полумраку.

Это была необычная землянка. Встать в ней в полный рост оказалось невозможным, и даже на коленях Зайцеву пришлось нагибать голову. В ширину пещера была не более пяти метров, зато противоположный ее конец терялся во мраке. Пол помещения был выстелен гладкими досками, как и закопченный потолок, который поддерживался несколькими десятками свай. Это было что-то среднее между шахтерским забоем и деревенским кабаком начала века, но здесь можно было лишь стоять на четвереньках или лежать. Справа от входа находилась низкая стойка, более похожая на ступеньку, и на ней по всей длине располагались уродливо вылепленные глиняные миски, кружки и такие же глиняные кувшины. Из-за стойки торчала нечесаная голова человека, который как раз занимался тем, что читал проповедь, а заодно разливал по кружкам прозрачную жидкость. По другую сторону дощатого барьера в вальяжных позах лежало с десяток таких же косматых мужиков в одинаковых и очень странных отрепьях. Одежда напоминала домотканые, джутовые мешки, и Алексей сразу заметил, что у ближайшего посетителя подземного трактира из хламиды торчат две культи разной длины: до колена и до лодыжки.

– ...и раздался голос с небес, – продолжал вещать трактирщик. – «Придет время, появится из земли обетованной стояк и отведет вас назад в Кудияровку».

– Здравствуйте, – хрипло поприветствовал всех Зайцев. Чтобы не упираться головой в потолок, он присел на коленях, затем подтянул к себе ружье и поставил его вертикально на приклад. Этим жестом Алексей не собирался никого пугать или предупреждать. Скорее наоборот, Зайцев хотел сразу показать, что он всего лишь охотник и забрел сюда по чистой случайности.

Все, кто здесь был, приподнялись с пола, повернули головы к пришельцу, и в кабаке сразу воцарилось молчание. Только сейчас Алексей заметал, что мужики пострижены одинаково – под горшок, все поголовно имели неопрятные кудлатые бороды, и лица многих были изуродованы страшными шрамами. У одного даже отсутствовала нижняя челюсть, а череп трактирщика с правой стороны имел вмятину, куда спокойно можно было вложить кулак десятилетнего ребенка. Но что больше всего Зайцева смутило, у этих здоровых сибирских чолдонов в глазах стоял дикий испуг, как будто к ним на огонек пожаловал не человек, а по меньшей мере медведь-шатун.

– Извините, – нервно облизав пересохшие губы, произнес Зайцев. – Я заблудился. Пошел побродить по лесу и забрался в болото. Три дня ходил. Чуть с голоду не умор.

– Стояк! – наконец тихо проговорил один из мужиков, но никто из присутствующих так и не оторвал взгляда от непрошеного гостя.

– Мне бы поесть... попить и переночевать, – не поняв, что имел в виду мужик, попросил Зайцев. – Я заплачу.

Посетители трактира со страхом смотрели то на ружье, то на пришельца и как будто ожидали, что он будет делать дальше. А Алексей уже почувствовал, что должен как-то разрешить затянувшуюся паузу, на что-то подтолкнуть их, но боялся сделать неверный жест. В конце концов, Зайцев положил ружье рядом, убрал с него руку и вымученно повторил:

– Я охотник. Приехал в Разгульное к родственникам и заблудился.

Первым как-то проявил себя трактирщик. Не спуская с пришельца глаз, он повозился под стойкой и вскоре очень аккуратно, по очереди выставил перед собой миску с вареной дымящейся картошкой и большую кружку. Затем он отполз к стене и молча кивнул на угощение.

Алексей не сразу рискнул приблизиться к стойке. Волоча за собой ружье, он на четвереньках двинулся было вперед, но неожиданно мужики отпрянули в глубь пещеры, и он остановился.

– Да что вы, ей-богу!.. – с нескрываемой досадой начал Зайцев и осекся на полуслове. Он уже понял, что это не просто деревенский маскарад в заброшенной шахте, но объяснить, где очутился, был не в состоянии. Равно как и ломать над этим голову – чугунная усталость затуманивала разум.

Сбившись в кучу, мужики начали о чем-то возбужденно шептаться. Этим-то Алексей и воспользовался. Он подполз к стойко, взял миску с картошкой и уселся с самого края по-турецки. Трактирщик, который заблаговременно ретировался к своим сотоварищам, с безопасного расстояния наблюдал, как пришелец с жадностью накинулся на еду, и одновременно прислушивался к тому, о чем говорили мужики.

– Гришка, фьють, – неожиданно услышал Зайцев. Вслед за этим один из мужиков вынырнул из густого задымленного полумрака и, не спуская глаз с чужака, медленно пополз к выходу. Мужик двигался по-животному напряженно, жался к стене, и Алексей заметил про себя, что в его пружинистых движениях есть что-то кошачье. Когда же Гришка выбрался из-за свай, Зайцев увидел, что у него не хватает кисти руки, а локти обезображены толстыми кожистыми наростами, как будто специально приспособленными для ползания. Такие же наросты он увидел и на коленях. А затем выяснилось, что у Гришки ампутирована и кисть левой ноги.

Гришка вертко, словно ящерица, прошмыгнул в тоннель, и его единственная грязная пятка мгновенно исчезла в темноте. Вслед за ним потянулась и другие. Здоровые бородатые мужики в домотканых лохмотьях так ловко передвигались по-пластунски, словно занимались этим с рождения. Перекатывая очередную горячую картофелину с ладони на ладонь, Алексей каждого провожал настороженным взглядом и, когда мимо проскользнул четвертый, вдруг с ужасом поймал себя на мысли, что у всех у них не хватает либо рук, либо ног, либо того и другого. «И лишил многих рук и ног... – вспомнил Зайцев проповедь. – Да кто ж их здесь всех собрал? Какие там филипповцы-бегуны. Скорее, семеновцы-ползуны». Он повернул голову к трактирщику и кивнул вслед юркнувшему в тоннель здоровенному калеке. Алексей хотел было поинтересоваться, где все они потеряли конечности, но тут заметил, что и хозяин заведения имеет всего одну руку, но тем не менее легко управляется, помогая себе культей. «Может, прокаженные? – мелькнуло в голове у Зайцева. – Не бывает же подземных домов инвалидов. Хотя подземный лепрозорий тоже чушь собачья. Эх, дети подземелья, писателя Короленко на вас нет. Ладно, разберемся». Он механически взялся за кружку, сделал три больших глотка в тут же уронил ее себе на колони. Похоже, трактирщик не понял непрошеного гостя или, наоборот, хотел задобрить и подсунул ему чистейший самогон, от которою у Зайцева мгновенно перехватило дыхание и потекли слезы. Оставшиеся мужики пристально наблюдали за чужаком, и когда у того перекосило лицо, один из них подобострастно хохотнул. Но хохот застрял у весельчака в глотке, едва Алексей на него взглянул.

Трое суток вынужденного поста сделали пищевод Зайцева чудовищно восприимчивым ко всему, что в него попадало. а потому самогон в нем мгновенно рассосался, так и не дойдя до желудка. Алексей опьянел за какие-нибудь десять секунд, и пока он набивал рот картошкой, чтобы как-то перебить отвратительный вкус пойла, в глазах у него потемнело, очертания подземного кабака поплыли, а его обитатели сделались почти невидимыми тенями, и лишь их зрачки, в каждом из которых отражалось пламя светильников, по-волчьи сверкали в глубине пещеры.

– Воды, – хрипло выдавил из себя Зайцев. Он помахал рукой трактирщику и показал на рот, словно бы тот не понимал русского языка, и хозяин заведения, помешкав несколько секунд, бросился к глиняному жбану с водой.

Опорожнив кружку, Алексей продышался, взял следующую картофелину, но так и не донес ее до рта. Измотанный блужданиями до болоту, бессонными ночами и голодом, он вдруг почувствовал, что не в состоянии больше ни есть, ни говорить, ни даже пошевелиться. Зайцев потерял сознание еще до того, как привалился спиной к стене, и его сон как никогда действительно походил на дружеский визит смерти^{2}.

Глава 2

Зайцев проснулся на жестком, плетеном ложе из сухих болотных трав в крохотной низкой норе, в которой из «мебели» не было ничего, кроме подстилки и чадящего масляного светильника. Спал он в такой неудобной позе, что у него сильно разболелась шея и совершенно затекла левая рука. С трудом сжимая и разжимая пальцы, Алексей открыл глаза и, не успев сообразить, где находится, вскрикнул от испуга: «Фу ты, черт!» На расстоянии полутора метров он увидел человека, который внимательно разглядывал его. Судя по формам жировых складок на руках и ляжках, это была женщина. У нее было круглое, словно очерченное циркулем, бледное лицо, дикие спутанные волосы и какой-то безумный от чрезмерного любопытства взгляд. Ужасные шрамы на лбу и щеках так обезобразили ее, что невозможно было определить, хороша ли она была до увечья или страхолюдна, женщина ли это вообще и какого она возраста.

Едва Зайцев пришел в себя, она молча сунула ему кружку с водой и обернулась к выходу.

– Очухался! – кому-то радостно сообщила скорее всего хозяйка подземных апартаментов. И тут же из темного проема в противоположной стене показался седой как лунь, безрукий старик с пустыми, давно зарубцевавшимися глазницами. Он вползал в пещеру медленно, с характерной крокодильей грацией и свистящей одышкой. Старик по-черепашьи вытягивал тонкую морщинистую шею, загребал мозолистыми обрубками, как ластами, и по-животному нюхал воздух. Наросты на культях этого человекоподобного пресмыкающегося были безобразно толстыми, с наплывшей дряблой кожей и напоминали слоновьи ступни.

Алексей с недоумением и ужасом смотрел на старика и вспоминал, что с ним произошло накануне вечером. Он отказывался верить в то, что все это видит наяву, и на некоторое время даже позабыл про воду, хотя жажду испытывал неимоверную. «Хичкок вам кланялся, – мысленно попробовал отшутиться от горячечного видения Зайцев. – Подземелье Санникова. А старичок-то, наверное, давно ползает. – Алексей залпом опорожнил кружку и попытался вспомнить: – Человек подземный, как же это будет по-латыни? Homo... sub terra... Нет, кажется не так. Совсем все запамятовал. Боже мой, куда же я попал?!»

Старик остановился, повел головой из стороны в сторону и замер.

– Здорово живешь, стояк, – сипло поприветствовал он гостя. – Я староста.

– Здравствуйте. – Зайцев сел, уперся головой в земляной свод и почувствовал, как за шиворот ему посыпался песок. Здесь не было ни деревянного потолка, ни дощатых, отполированных животами полов. Это была настоящая звериная нора с травяной подстилкой и соответствующим запахом.

– Хорошо ли почивал? – шевеля ноздрями, вежливо поинтересовался старик. У него были голые, младенчески розовые десны и совершенно бесстрастный, едва слышный голос.

– Спасибо... нормально, – ответил Алексей и, чтобы не затягивать разговор, повторил, как он попал в эти края. Зайцев все еще страшился старосты, но не потому, что чувствовал в нем угрозу для своей жизни. Это разумное изувеченное животное внушало ему отвращение и ужас одним своим видом – внешность старика, да и всех, кого он успел здесь встретить, вопиюще контрастировала с их способностью связно говорить. И все же Алексей не мог не по-интересоваться:

– И давно вы здесь обосновались?

Похоже, не поняв последнего слова, староста все же уловил суть вопроса и неторопливо ответил:

– Я самый старый, родился здесь.

– Всюду жизнь, – не найдя ничего более подходящего, проговорил Зайцев. Он не знал, о чем бы еще спросить, и от растерянности понес первое, что пришло в голову: – В восемьдесят девятом я был под Карагандой, так там люди тоже в землянках жили. А может, и сейчас живут. Представляете, яма, а сверху крыша из досок. И ничего. Даже ковры на стенах висели. У вас-то здесь попроще, – обведя взглядом голые стены пещеры, сказал Алексей. – Прямо каменный век. Натуральным хозяйством живете?

Старик с женщиной, не перебивая, выслушали Зайцева, но отвечать не стали. Он сообразил, что скорее всего они ничего не поняли, и тогда Алексей решил свернуть бессмысленную вежливую беседу и сразу перейти к делу.

– Мне бы наверх. Может, покажете дорогу к Разгульному? – попросил Алексей и посмотрел на свои ноги. Он не сразу сообразил, что исчезли не только сапоги, но и шерстяные носки, и, только пошевелив голыми пальцами, обшарил взглядом пещеру. – Не вы, конечно. Ваши люди. Меня, наверное, давно ищут, волнуются.

– Да кто ж ее знает, дорогу-то эту, – едва слышно прошелестел староста.

Ответ даже не озадачил Зайцева. Самым сильным его желанием было поскорее выбраться из душного подземелья на воздух, а там, возможно, он и сам определил бы, в какую сторону надо идти. Но путь к выходу преграждали старик и женщина, и удалиться, просто помахав рукой, он не мог.

– Тогда разрешите, я выйду, – на этот раз обратился он к хозяйке норы и попытался встать на четвереньки. – Попробую сам добраться.

– Нельзя, – без намека на эмоции проговорил старик.

– Почему? – От нехорошего предчувствия у Алексея похолодело в груди. Он уже готов был услышать любое самое страшное объяснение: что он пленник и выход наверх для него заказан, что за ночь наклонный тоннель, по которому он сюда попал, залили раствором цемента, что от обитателей подземной деревни или города он заразился неизлечимой болезнью, и назад его никто не собирается отпускать, и даже, что того мира, откуда он пришел, больше не существует.

– Нельзя, – повторил староста и, пожевав бесцветными вялыми губами, добавил: – Время Божьего гнева. Выждать надо.

Последние слова сняли большой камень с души Зайцева, но ничего не объяснили.

– А, кстати, где мое ружьишко и резиновые сапоги? вдруг встревоженно поинтересовался Алексей. Он еще раз внимательно оглядел крохотную пещеру и смущенно пояснил: – Не мое ружье, у родственника взял. И сапоги не мои.

Исчезновение обуви напугало его меньше, чем потеря ружья – самого серьезного «аргумента» в разговоре с сумасшедшими, уголовниками или дикарями. И Зайцев хотел было пожестче повторить вопрос, но в этот момент в темной дыре образовались сразу две физиономии, удивительно похожие на хозяйкину. У обеих вместо зубов остались жалкие черные осколки, напоминающие обгоревшие зубья старой ножовки. «Да они все здесь такие», – с удивлением и тоской подумал Алексей.

– Танька, как гость-то? – улыбаясь и игриво стреляя глазами в сторону пришельца, спросила одна из них, безвозрастная увечная баба.

– Идите-идите, шалавы. – Хозяйка по-змеиному изогнулась, и только сейчас Алексей заметил, что у нее тоже нет обеих ног.

– Так где мое ружье?! – еще больше разнервничался Зайцев, но ему никто не ответил, как будто они не понимали, о чем идет речь. – Этот ваш шинкарь, что ли, утащил, зараза? И фляжку сперли. Дайте, я выйду. – Алексей попытался проползти к дыре, но старик попятился назад и загородил собой выход.

– Время Божьего гнева, – повторил он. – Отдохни. Танька, дай человеку поисть.

Хозяйка очень ловко выскользнула из пещеры прямо по спине старосты. Тот лишь вовремя опустил голову и посильнее прижался к полу. И когда она исчезла в дыре, Зайцев раздраженно проговорил:

– Мне все равно, какое там время. Меня дома родственники ждут. Наверное, уже похоронили. – Однако после этих слов он вернулся на подстилку. Ему все же хотелось получить назад свои вещи, да и ссориться с этими странными людьми было опасно, тем более что их здесь было много, а он остался без оружия.

– Нам тогда тоже было все равно, – подняв на гостя пустые, запечатанные глазницы, произнес старик. – Я через это «все равно» потерял глаза и руки. Мы тогда еще в землянках жили. Потом закопались. И староста поведал гостю историю кудияровцев, которая, если убрать некоторые географические и этнографические особенности, мало чем отличалась от исхода евреев из Египта. Это была вчерашняя проповедь трактирщика, но сейчас Алексей услышал ее от начала до конца. Староста опустил лишь упоминание о приходе стояка, который должен был вывести кудияровцев назад в землю обетованную – в несравненную Кудияровку.

Слушая старика, Зайцев все более впадал в болезненную тоску. Поверить в то, что это реально существует, было почти невозможно. Плохо освещенная пещера, в которой он оказался, походила на склеп, а сам староста – на мертвеца далеко не первой свежести. «Бред, – думал Алексей. – Это даже не пигмеи Камеруна и не амазонские индейцы. Это земляные человекообразные обезьяны, почему-то говорящие по-русски. Интересно, в соседних деревнях хоть кто-то знает об их существовании, или мне все это снится? Может, я отравился ядовитыми испарениями и брежу? Может, я лежу сейчас где-нибудь на гнилом болоте, на островке и галлюцинирую?» Зайцев начал вспоминать, рассказывал ли кто-нибудь в Разгульном о поселении по ту сторону болот и его нелепых обитателях, но за всю неделю, которую он провел у родственников, Алексей слышал лишь бородатые советские анекдоты, жалобы на плохую жизнь, да несправедливые упреки в том, что у них в Москве булки и колбаса растут прямо на деревьях.

В пещеру вернулась хозяйка с глиняной миской дымящейся картошки. Она так же ловко переползла через старика, протянула гостю завтрак и зашептала:

– Шалавы эти набежали. Сучки течные...

– Танька, достань, – повелительно перебил ее староста, и хозяйка, словно фокусница, вытянула из лохмотьев старика небольшую книгу в истлевшем бязевом переплете, с совершенно затертым названием и почти исчезнувшим тисненым профилем.

– Вот в этой книге сказано, как мы должны жить, – кивнул староста в сторону хозяйки. – Жалко, прочитать не можем. Слова все какие-то мудреные. Знаешь грамоте?

Появление в земляной норе настоящей книги поразило Зайцева больше, чем сама пещера, а в руках грязной изуродованной дикарки она выглядела особенно противоестественно.

Алексей осторожно взял книгу, долго рассматривал сотни раз скобленый, измочаленный переплет, а затем раскрыл ее на титульном листе. «Устав Вооруженных Сил СССР», – про себя прочитал Зайцев и захлопнул книгу.

– У вас что же, и грамотных нет? – поинтересовался он и сам удивился своему вопросу. – Хотя, да, понимаю.

– Да, что называть грамотным, – уклончиво ответил старик и, пожевав губами, добавил: – Когда-то был один шибко грамотный, давно онемел.

В ожидании, когда начнут читать, староста вытянул шею и застыл с вожделением онаниста на сморщенном изуродованном липе. Вид его был отвратителен: в темном провале рта поблескивал мокрый язык, рубцы на запечатанных глазницах походили на швы, отчего казалось, будто глаза у него зашиты, а шевелящиеся крылья носа, благодаря пляшущему пламени коптилки, постоянно изменяли выражение лица. Чтобы окончательно походить на огромное насекомое, ему не хватало только усиков-антенн и жвал.

– Ну? Читай, – не выдержал старик.

– Не могу, – соврал Алексей. – Я тоже неграмотный.

– Неграмотный, – одними губами проговорил старик, и на лице его появилось выражение то ли досады, то ли разочарования. Он кивнул хозяйке, та осторожно, не спуская с Зайцева глаз, вынула у него из рук книгу и вернула на место – ловко закопала в грязных лохмотьях старосты. – Ты не тот стояк, – печально прошептал старик.

После признания Алексея староста потерял к нему всякий интерес. Несколько раз качнувшись из стороны в сторону, не разворачиваясь, он медленно начал выползать из норы и вскоре окончательно скрылся во мраке тоннеля.

– Не тот, – услышал Зайцев его голос, и кто-то невидимый передал новость дальше.

Алексей не знал, что ему делать: последовать ли за стариком или выждать, когда тот освободит проход. От разговора со старостой у него осталось неясное ощущение вины, жалости к этим людям и желание помочь, но еще больше ему хотелось поскорее выбраться отсюда и забыть о существовании подземных калек.

– Ешь, – сказала Танька и этим самым вывела его из состояния оцепенения.

– Ах, ну да, давай. Кто знает, когда еще... – принимаясь за угощение, вздохнул Зайцев.

Очищая картофелину, он размышлял о «священной книге». «Может, сказать старику, что он носит под брюхом? Вообще-то не стоит. Это все равно, что развенчивать Библию. Что, мол, на самом деле в ней зашифрована кулинарная книга. Хотя, почему бы и нет? Допустим, существует другой язык, где этими же буквами обозначаются другие звуки, а значит, слова и звучат иначе, и имеют другой смысл. И «нет ничего нового под солнцем» на самом деле означает: «возьмите полстакана муки». Не поверит. А начну настаивать... кто его знает? Разоблачение святынь – дело неблагодарное и опасное».

– Бред, – тихо проговорил Алексей.

– Кого? – откликнулась хозяйка. Она лежала на боку, положив голову на локоть, и наблюдала за пришельцем.

– А ты можешь объяснить, что сейчас происходит наверху? – спросил Зайцев. Он всмотрелся в Танькино бессмысленное лицо, поморщился и сформулировал вопрос проще: – Что такое «время Божьего гнева?»

– Бог посылает на землю гром и огонь, – спокойно ответила хозяйка. – Сеет смерть, наказывает ослушников. – Она очень грациозно откинула назад нечесаную голову и так томно потянулась, что Алексей опустил взгляд и принялся торопливо есть.

– А почему не слышно грома? – мрачно поинтересовался он.

– Время Великого затишья, – проговорила Танька.

Так ничего и не поняв, Зайцев быстро разделался с последней картофелиной, поколебавшись, вытер руки о брезентовые штаны и попросил принести ему воды. Хозяйка моментально схватила кружку и выскользнула ил пещеры.

«Не тот, – усмехнувшись, подумал Алексей. – Очень хорошо, что не тот. А то сожрали бы к чертовой матери как кролика или изнасиловали всей кодлой под барабанную дробь. Ведь кому рассказать, не поверят». В ожидании воды он растянулся на подстилке и закрыл глаза. То, что за этим таинственным, мифологическим названием «время Божьего гнева» скрывалось нечто реальное, у него не было сомнений. Об этом явно свидетельствовали культи вместо рук и ног у всех, с кем Зайцев столкнулся в подземелье. Но несуразное объяснение хозяйки и это новое – «время великого затишья» – совсем сбили его с толку. «Сеет смерть, – вспомнил он. – Черт знает, из чего рождаются религии. А ведь если бы дикари умели объяснить, по какой формуле они вывели своего Бога, может, картина мира изменилась бы? У них же своя причина, у грамотных свое объяснение – отсюда полная нестыковка».

Танька вползла в пещеру, протянула ему еще мокрую кружку и тут же принялась стягивать с себя бесформенный мешок, под которым не оказалось больше никакой одежды. На животе у нее Алексей заметил что-то вроде кожистого панциря или безобразной чешуйчатой кирасы. В сочетании с наростами на локтях они напоминали рыцарское облачение. надетое на непропорционально широкое, какое-то расплющенное голое тело. С недоумением и одновременно любопытством Зайцев наблюдал за раздеванием и мысленно придумывал название этому зрелищу; «некростриптиз», «зоошоу», «склепосекс». Закончил он «скотоложством» и «некрофилией». А когда голая хозяйка заползла к нему на подстилку, он окончательно прозрел.

– Нет-нет-нет, – отшатнувшись к стене, испуганно выпалил Зайцев. – Нет, я не могу. Я женат. И вообще... – Но Танька как будто не слышала его. По-мужски настойчиво и очень деловито она попыталась подмять стояка под себя, полезла руками под куртку, и ему стоило не малого труда, чтобы вырваться из ее сильных объятий.

– Я же сказал, не могу, – отрывая ее руки от куртки, раздраженно бормотал он. – Вот черт! Со своими этим занимайся! Со своими!

Алексей нырнул в темный узкий тоннель и пополз то ли вперед, то ли назад – спросить сейчас было не у кого. Хозяйка норы осталась позади, и Зайцев удивился, что вслед ему не несется отборная ругань обиженной земляной куртизанки.

Алексей полз по извилистому проходу почти в абсолютной темноте и тихонько чертыхался. Где-то впереди забрезжил свет, но тут же погас, и наступила еще более густая тьма, от которой у Зайцева в глазах образовались разноцветные круги.

– Человек ползающий, – бессознательно бормотал он. – Как это будет по-латыни? Homo... Homo... – Неожиданно что-то легко мазнуло его по лицу, сердце у Алексея екнуло от страха, он сжался и застыл на месте. И сразу за этим послышался то ли детский, то ли девичий, переливчатый смех. Голос быстро удалялся куда-то вбок, затихающим эхом пометался между стенками проходов, и Зайцев с отчаянием подумал: «Зараза, здесь же у них целое поселение. Надо было хоть спросить у Таньки, в какую сторону идти... тьфу, ползти. А эти увечные уже научались здесь ползать ногами вперед. Покойнички недобитые, сектанты чертовы. Кажется, сейчас начнется время моего великого гнева».

Алексей уже порядком запыхался и обессилил. Ему не хватало воздуха, он натер и отбил локти и колени, а подземный лабиринт как будто не имел конца. Иногда тоннель уходил вниз, и тогда ползти было легче, но затем обязательно начинался подъем, часто крутой, который отнимал у Зайцева много сил. Пока Алексей лежал в норе, ему было и жарко, и душно, но он не прикладывал никаких физических усилий. Теперь же Зайцев взмок и устал так, словно разгрузил вагон кирпичей.

– Эй! Кто-нибудь! – заорал Алексей. – Как отсюда выбраться?

Повернув в боковой проход, Зайцев стал ощупывать правую стенку тоннеля. Он вспомнил где-то вычитанное правило прохождения лабиринта – все время строго держаться одной стены – и вскоре еще раз повернул направо. На этот раз он ткнулся головой во что-то мягкое, ощутил острый запах звериной норы пополам с перегаром и осторожно пошарил впереди себя рукой. Это оказалось скользкое на ощупь, жирное голое тело больших размеров.

– Стояк, – услышал он женский голос, в котором явно чувствовалось поощрение. – Заползай.

– Вы не скажете, как мне выбраться на улицу? – резко отдернув руку, спросил Алексей. – У вас здесь так темно, я не могу найти дорогу.

– Нельзя, – ответила хозяйка норы. – Время Божьего гнева. Исть хочешь?

– Нет, спасибо, я уже, – нервничая, отказался Зайцев. – Это для вас время Божьего гнева, а со мной ничего не случится. Покажите... или хотя бы расскажите, в какую сторону ползти.

– Мы тоже думали, ничего не случится, – вдруг послышался низкий мужской голос, и Алексей даже вздрогнул от неожиданности. – Ан нет, случилось. Ложись-ка спать, стояк. Вечер утра завсегда мудренее.

– Да вам-то какая разница? – разозлился Зайцев. – На меня! На меня будет гневаться ваш бог! Вам-то что?

– Не кощунствуй, стояк, – спокойно ответил мужик. – И свои порядки здесь не устанавливай. Клавка, принеси человеку поисть и выпить.

– Вы не понимаете... – начал Алексей, но следующее слово застряло у него в глотке. Переползая через гостя, дородная Клавка так налегла на него, что Зайцев со всего маху ткнулся лицом в утоптанный земляной пол, почувствовал, что расквасил нос, и замолчал.

– Был у нас тут один шибко умный, – зевая, проговорил мужик. – Тоже все днем норовил выскочить, народ подбивал уйти в другое место жить. Так ему мозги вышибло. Сейчас тряпку сосет.

– Хорошо, а вы-то почему все без рук, без ног? – шмыгнув разбитым носом, спросил Алексей. Он боком отполз вдоль стены подальше от входа, чтобы на обратном пути Клавка снова не поползла через него. – Вы же не выходите во время Божьего гнева.

– Жисть, она длинная, – ответил мужик. – То на огород выскочишь, то за травой – подлечиться, а то так, по пьяни выползешь на плироду посмотреть, да и зацепит.

– Что зацепит? Вас что, бомбят, что ли? – Разобраться, что здесь происходит, Зайцеву конечно же хотелось, но он предпочел бы это сделать на поверхности земли.

– Огонь Божий, – пояснил мужик.

– Все понятно. Может, тогда расскажете, как добраться до трактира? – пошел на хитрость Зайцев.

– А он не работает, – ответил мужик. – Не боись, Клавка притащит. Заползай сюда, не обидим.

– Да нет, спасибо, я лучше здесь, – ответил Алексей. У него не было никакого желания дожидаться возвращения Клавки и сидеть в этой темной дыре до вечера. «Устроились, сволочи, – подумал он. – Господи, какая же человек неприхотливая тварь. Поводи его по болотам, потом засунь в теплую отхожую яму, и он будет там несказанно счастлив. Главное, чтобы успел забыть, как жил до перехода. Это же даже не разумное животное, а какой-то вирус. Эволюционирует в любую сторону, куда обстоятельства затащат. Не дай бог, когда-нибудь отпадет нужда в головном мозге, так он просто рассосется. А скорее всего уже рассасывается. Зачем мозги, когда их не к чему применять? Они только тормозят инстинкты и сбивают с толку здоровые рефлексы. Жизнь с мозгами под землей – медленное умирание».

Вернулась Клавка, и так же бесцеремонно проползла по ногам гостя. Зайцев сразу почувствовал убийственный запах сивушного, плохо очищенного самогона, но решил не отказываться от угощения. Ползать трезвым по этому гигантскому термитнику было куда труднее. Алексей боялся, что в самостоятельных поисках выхода либо от отчаяния озвереет и наделает глупостей, либо и вовсе потеряет рассудок. Кроме того, его не оставляла надежда, что за выпивкой и дружеским разговором хозяева норы проговорятся или расслабятся и покажут ему выход.

– Из чего гоните? – поинтересовался он, когда Клавка сунула ему в руку кружку с пойлом. Зайцев не видел ни самой хозяйки, ни хозяина, ни кружки, но странным образом уже привык разговаривать и действовать вслепую. Он лишь зажал нос пальцами, чтобы не слышать отвратного сивушного запаха, и с отвращением подумал: «Не сблевать бы. Они-то, наверное, привычные».

– Из картошки, из чего же еще, – ответил мужик.

– А картошку где берете? – поинтересовался Алексей.

– Ростим. А когда не урождается, воруем.

– У кого? – не сдержав радости, спросил Зайцев. Ему тут же представилось, что где-то поблизости от подземелья, наверху находится обычная деревня, но хозяин норы разочаровал его:

– Друг у дружки. У кого уродилась, у того и воруем. А в энтом годе хороший урожай, – сообщил мужик и, помолчав, добавил: – Значит, опять молодежь забалует.

– Это как же? – удивился Зайцев, пытаясь найти связь между хорошим урожаем картошки и «баловством» молодежи.

– Да так. В прошлом годе жрать было нечего, так и порядок был, старших слушали. А в энтом распустились, – охотно пояснил мужик. – Время Великого затишья, картошка уродилась, вот с жиру-то и бесятся. Ничего, Мишка-дурачок окоротит кого надо.

– А как они балуют? – морщась от предвкушения вонючей самогонки, спросил Алексей. Он попытался представить, что такого может делать молодежь вод землей, чтобы вызвать недовольство у старших, но мужик ответил:

– Так и балуют: не ползают, а ходят на карачках, прямо как скот – срамота какая. Крамолу говорят, запретные книжки читают.

– А мне сказали, что у вас нет грамотных, – удивился Зайцев.

– Ну, не читают, так держат, – неохотно ответил хозяин норы. – Ты пей. Чего морду-то воротишь? Чай не отравлено. Сами делаем, сами кушаем.

«Они видят в темноте! – поразился Алексей, но тут же нашел этому объяснение. – А впрочем, поживи так...»

– А что это за запретные книжки? – справившись с лицом, поинтересовался Зайцев.

– Не освещенные ликом, – ответил мужик, и Алексей сразу вспомнил почти стертый тисненый профиль на переплете – Ну, будем, – выдохнул хозяин норы. Зайцев услышал, как он громко проглотил самогон, а затем еще громче чем-то занюхал и почти сразу же смачно зачавкал.

– А мне? – неожиданно послышался обиженный детский голос, но, судя по звуку, ребенку ответили затрещиной.

– Будем, – мрачно повторил за хозяином Алексей. Пить лежа на животе было неудобно, поэтому он перевалился на бок и, чтобы не смалодушничать, быстро сделал два больших глотка.

Зайцев долго кашлял и плевался, пока чья-то рука не заткнула ему рот картофелиной.

– Пожуй-пожуй, – услышал он участливый голос Клавки. – Вино-то тяжелое, без привычки и обратно может выйти.

– А что, стояк, велика ли земля? – не переставая чавкать, вдруг поинтересовался мужик.

– Велика, – с трудом проговорила Алексей.

– И что на ней поделывают? – продолжал хозяин норы.

– Всякое, – вместе с отвратительной отрыжкой выдач Зайцев.

– Да, жисть – она мастерица, – философски промолвил мужик. – Такое вышьет, рот разинешь, а узелков не отыщешь.

– Пожалуйста, скажите, как выбраться на поверхность? – прожевав половинку картофелины, еще раз попросил Алексей. – Я вам заплачу. – Он прикинул, что может предложить своим невидимым собеседникам, ощупал карманы брюк и куртки и обнаружил лишь перочинный нож. Достав его, Зайцев покрутил ножичек в руке и даже причмокнул, изображая удовольствие: – У меня есть отличная вещь, такая складная штучка, ею можно все что угодно порезать...

– Ножик, что ли? Да это не ножик, а баловство, – откликнулся мужик и звякнул чем-то тяжелым, вроде здорового тесака или топора. – Не надо нам твоего, так расскажу. Что ж мы, не люди, что ли? Значит, проползешь три ряда, повернешь направо, потом еще два ряда...

– Что такое ряд? – перебил его Зайцев. – Переулок? Проход?

– Ряд, это ряд. Потом в верхний лаз.

– Стоп-стоп-стоп, – заволновался Алексей. – Какой лаз?

– Обныкновенный, – ответил хозяин пещеры. – Дырка наверх. Потом еще четыре ряда прямо. Потом в лаз, потом опять в лаз... А там рукой подать.

«Обныкновенный», – мысленно передразнил его Зайцев. Он понял, что без помощи местных выхода не найдет, и заискивающе попросил:

– Проводите?

– Давай дерябнем еще по одной, – предложил мужик. – Потом, может, и провожу... а может, и нет.

Зайцев даже содрогнулся при мысли, что ему еще раз придется проглотить эту гадость, но возражать не стал.

– А что это ты от Танькиной любови отказался? – вдруг серьезно поинтересовался хозяин норы. – Она баба хоть и подлая, но горячая.

– У вас здесь что, телефон? – спросил Алексей.

– Чего-чего? – не понял мужик.

– Понятно, там-там, – пробормотал Зайцев и тяжело вздохнул.

– Может, там, а может, и не там, – наливая пойло, ответил хозяин норы.

Они допили самогон, и во второй раз эта процедура оказалась не такой мучительной, прямо по поговорке: «Первая – колом, вторая – соколом». Алексей доел картофелину, положил под голову кулак и закрыл глаза, но сделал это лишь по привычке – темнее от этого не стало, зато появилось уютное ощущение замкнутости пространства.

– Как же вы так живете? – обращаясь скорее к себе, тихо произнес Зайцев, но ему никто не ответил. Пока он закусывал, хозяева то ли уснули, а может, не поняли вопроса или не пожелали отвечать на эту, в общем-то, бессмысленную реплику. «А в сущности, что такое дом... или родина? – погружаясь в себя, равнодушно подумал Алексей. – Место, где ты родился. Дворец это или грязная пещера, не имеет значения. Да и традиции – всего лишь правила, которые в тебя вбили еще в детстве. Даже если они людоедские, все равно будешь жить по ним и цепляться за них, потому что они с рождения отпечатаны у тебя на подкорке. Наверное, условия жизни вообще не играют никакой роли, когда не с чем сравнивать. И помойка ничем не отличается от комфортабельной квартиры, если не знать о существовании этой квартиры. Известно ведь, птицы, рожденные в клетке, не покидают ее, а виварные крысы, выпусти их на волю, сдохнут от стресса. Что ты хочешь сказать этим несчастным? Что они неправильно живут? Они не поймут или легко докажут тебе обратное. Дети подземелья, ети их мать. Мир – это описание мира и не больше. Может быть, даже когда-нибудь из них выведется этот самый Homo... как же это по-латыни? Боже мой, какие же они все-таки вонючие!»

Глава 3

Проснулся Зайцев от храпа, причем храпели попеременно сразу двое, да так громко и протяжно, что у него засосало под ложечкой, как у больного печенью от жирного. Алексей не стал будить гостеприимных хозяев. Он ногой нащупал выход и, развернувшись, выполз в тоннель. Тошнота не отпустила его, даже когда он удалился от берлоги метров на сто, и Зайцев сообразил, что это от самогона.

Тоннель плавно пошел направо. Алексей миновал поворот и почти рядом, впереди, увидел на стене оранжевый отсвет, а затем и услышал странные звуки что-то похожее на рычание или предсмертный хрип. «Корову, что ли, забивают?» – с недоумением подумал он.

Зайцев пополз быстрее и вскоре очутился у входа в освещенную нору, точную копию той, где он очнулся утром. При его появлении язычок пламени затрепетал, заметался и едва не погас. Алексей хотел было поздороваться с хозяевами и спросить, в какой стороне выход из подземелья, но лишь раскрыл рот и тут же закрыл его. В глубине пещеры на травяной подстилке он обнаружил два голых человеческих обрубка, которые сплелись в жирный, словно бы агонизирующий клубок. У верхнего из четырех конечностей была всего лишь одна рука, у нижнего – одна нога. Кожа у обоих была почти прозрачной, как у личинок майского жука, и Зайцеву показалось, что он видит внутри этих бледных студенистых тел какие-то темные пульсирующие сгустки – внутренние органы.

Зайцева заметили, но оба обитателя норы при виде случайного гостя ничуть не смутились. Их иссеченные лица ощерились в беззубых улыбках, и мужик изумленно воскликнул:

– Стояк?!

– Мне надо на улицу, – наконец выговорил Алексей и отвернулся, но не из стыдливости, а скорее из эстетических соображений. – Я не знаю, как выбраться из вашего лабиринта, то есть города или деревни.

– Исть хочешь? – отвалившись к стене, как-то невпопад, рассеянно спросила женщина, и Зайцев даже застонал от отчаяния и бессильной злобы.

– На поверхность как выйти? – на этот раз громко и довольно грубо повторил он. – Я знаю, что время Божьего гнева, но мне очень надо. Я стояк, не умею ползать, отбил себе все руки.

– Неа, – ответила женщина. – Время Божьего гнева кончилось. Чичас время сбора ранетых.

– А что же вы лежите? – Алексей едва не сказал «трахаетесь», но сдержался. – Идемте собирать ваших «ранетых». Заодно мне покажете, куда.

– Какие же чичас ранетые? Вечер уже. Время Великого затишья, – ответил мужик. – А ты прямо ползи. Там Мишка-дурачок живет. Его проси. Если отпустит... А мы обрядовые, нам не с руки.

Зайцев решил не лезть в семантические дебри языка кудияровцев и не доискиваться, что означает «время сбора ранетых» и «обрядовые». Не попрощавшись, Алексей пополз дальше по тоннелю. Он торопился выбраться из лабиринта засветло, яростно работал локтями, а потому довольно быстро выбился из сил.

Зайцев обливался горячим потом, тяжело дышал и до рези в глазах всматривался в кромешную темноту, но все равно ничего не видел. В красных кругах, которые плавали у него перед глазами, словно в магниевой вспышке, то и дело возникали какие-то неясные образы ландшафтов и причудливых архитектурных монстров. Иногда ему казалось, что его со всех сторон окружают живые существа, обитатели некой подземной мифической страны, и Алексей ненадолго замирал, чтобы прислушаться, действительно ли он здесь один. Наконец Зайцев остановился передохнуть. Он уронил голову на руки и начал успокаивать себя: «Черт с ним. Даже если опоздаю до темноты, переночую наверху, на песке, а завтра найду дорогу; тропинку или реку. Что-то же здесь должно быть». Он вспомнил фразу «если отпустит» и подумал: «Что это значит? А если не отпустит? Почему какой-то Мишка-дурачок решает, останусь я под землей или нет? Черт, даже здесь окопались сумасшедшие. Ну, правильно, страна, где шизофреники воспитывают царских отпрысков, а потом приходят параноики, кончают шизофреников и перестраивают все на свой лад».

Жилище Мишки-дурачка Алексей обнаружил, только когда подполз к нему вплотную. Оказалось, что Мишка завешивает вход в нору плотной циновкой из болотных трав, и слабый свет коптилки проникает в тоннель только через едва заметные отверстия. Зайцев чуть не прополз мимо, но заметил на стене множество светящихся точек и остановился.

– Есть здесь кто? – на всякий случай спросил он и тихонько постучал пальцем по плетеной занавеси. Ему никто не ответил, и тогда Алексей отодвинул циновку и заглянул внутрь. Там на подстилке лежал худой и очень грязный человек неопределенного возраста, с длинными спутанными волосами и прозрачной кожей. Половина лица у него была покрыта какой-то омерзительной рыжей шерстью, отчего нижняя часть от носа до подбородка больше напоминала взлохмаченный лобок.

У хозяина пещеры имелись в наличии все четыре конечности, и одной из них он что-то усердно процарапывал на полу. Как и все обитатели подземелья, он был одет в бесформенный мешок, а локти и колени дурачка были так же обезображены наростами.

– Ты Мишка-ду..? – начал Зайцев и смущенно замолчал.

– Да, я Мишка-дурачок, – не поднимая глаз, ответил тот. – Заползай, стояк, я тебя давно жду. Исть хочешь?

– Нет, спасибо, – отказался Зайцев. Предпоследняя фраза озадачила его. Алексей очень торопился изложить просьбу, но, увидев вполне нормального, психически здорового мужика, сразу позабыл о ней. Зайцев вполз в нору, поправил за собой циновку и только сейчас заметил, что все стены испещрены какими-то символами. Одни из них напоминали пиктограммы, другие – древнеегипетские и корейские иероглифы. Рунические значки и клинопись соседствовав со стилизованными латинскими буквами и кириллицей. Эта настенная роспись походила на попытку создать из всех существующих письменных систем что-то вроде графического эсперанто.

– Ого! – разглядывая письмена, невольно воскликнул Алексей, а хозяин, доцарапав очередную закорючку, наконец снизошел до гостя и посмотрел на него.

– Хочу свою грамоту придумать, – не без хвастовства заявил Мишка. – Жизнь нашу буду записывать, все как есть: кто родился, кто помер, чего люди говорят.

«Так вот почему тебя называют дурачком», – подумал Зайцев и, не скрывая иронии, спросил:

– А на чем же ты будешь писать? На деревянных дощечках?

– На стенах и буду, – не реагируя на иронию, ответил Мишка. – Места много.

_ Это точно, – сказал Алексей и наконец поинтересовался: – Ты-то зачем здесь колупаешься? У тебя же и руки, и ноги есть. Мог бы жить как нормальный человек.

– А без рук, без ног разве нельзя жить как нормальный? – вопросом на вопрос вкрадчиво ответил Мишка.

– Можно, конечно, – растерянно ответил Алексей. – Но не здесь же. Зачем ползать под землей?

– Все ползают. Мы кудияровцы – богоносцы, за то и страдаем.

Даже тот незначительный интерес к этим несчастным, который был у Зайцева вначале, после этих слов сразу пропал. «Богоносцы хреновы, – с неприязнью подумал он. – А впрочем, почему бы и нет? Нормальный человек разве сможет здесь жить? А богоносец – он терпеливый, все вынесет».

– Хочешь, пойдем со мной, – предложил Зайцев и тут же подумал: «А куда я его, дикаря, потом дену? У него из документов одно имя – Мишка-дурачок. Наверное, родился здесь и ходить толком не умеет».

– Благодарствуй, стояк, – сверкнув глазами, ответил хозяин норы. – Я так считаю, лучше здесь умереть лежа, чем там жить на коленях. Ты, стояк, зря народ баламутишь. У нас своя жисть, у тебя – своя. Был у нас здесь один такой же шустрый, все на четвереньках бегал, да народ подбивал, пока ноги не поотрывало. Тоже любил речи говорить. Сейчас многие болтают. Порядка совсем не стало. Ничего, кончится время Великого затишья, всем припомнится.

– Время Божьего гнева, это когда стреляют? – стараясь попроще сформулировать вопрос, спросил Алексей.

– Это когда с неба падает очищающий огонь – кара за неверие и распутство наше, – назидательно ответил Мишка-дурачок. – Опять же, огонь людишкам шибко расплодиться не дает. А то ведь давно бы заполонили весь город и перегрызли друг дружку. Да, места у нас маловато, – с сожалением закончил он.

– А огонь этот какой? – не отставал Зайцев.

– Божий, – тихо пояснил хозяин норы.

– Ладно, хотите ползать, ползайте, – потеряв прожду получить вразумительное объяснение, сказал Алексей. – Кстати, вчера у меня в трактире стащили сапоги, фляжку и ружье. Ружье – это такая палка... – подбирая слова, начал он. – Внизу деревянная, наверху железная...

– Там небось и валяется, – перебил его Мишка. – У нас не тащат. Мы честность блюдем. Чужое – никогда.

– А картошку? – вспомнил Зайцев.

– Картошка – святое.

– А фляжка? – не унимался Алексей.

– Побаловаться небось взяли, – начиная злиться, ответил Мишка. – Они же как дети. Наиграются, отдадут.

– Ну, дети, так дети, а мне пора, – усмехнувшись, сказал Зайцев. Ему очень не понравились слова «они же как дети». Эта фраза высветила, и кем аскет-пещерник считает себя, и, возможно, его действительный статус в обреченном на вымирание подземном мини-государстве. – Значит, ты здесь первый парень на деревне? – спросил он.

– Первый, не первый, а народ слушается, – хвастливо ответил Мишка-дурачок, чем напомнил психологу Зайцеву подростка из тех, кто не способен выделиться из среды своих сверстников, а потому окружает себя малолетками и верховодит ими.

– Покажи дорогу наверх, – помолчав, попросил Алексей.

После этих слов с лицом хозяина норы вдруг случилось нечто, не предвещающее гостю ничего хорошего. На губах у Мишки появилась полубезумная улыбка, он опустил глаза и, давя смех, проговорил:

– А тебя не отпустят.

– Почему? – удивился Зайцев.

– Не тот стояк. Забрел – все.

От неожиданности, словно вполне мирный на вид собеседник выхватил нож и приставил к горлу, у Алексея сперло дыхание. Он заволновался и посмотрел на циновку, как будто проверяя, успели на выход из норы поставить решетку или нет.

– А на хрена я вам нужен? Что вы со мной будете делать? – стараясь сохранять невозмутимость, спросил он.

– Убьем, наверное, – показав остатки гнилых зубов, спокойно ответил Мишка-дурачок.

Самое жуткое в словах хозяина было то, что они не выглядели угрозой. Из уст Мишки они прозвучали столь же естественно и даже целомудренно, как при обсуждении дикарями-людоедами своего страшного меню.

Зайцев поперхнулся следующим вопросом, невольно отпрянул назад к стене и машинально вытер со лба пот. От испуга он не знал, что говорить. Молчал и Мишка. Он изучающе, с улыбкой наблюдал за стояком и, как китайский болванчик кивал головой.

– Выведи меня наверх, – наконец дрожащим голосом попросил Алексей. – Выведи, вместе пойдем в деревню. Там живут нормальные люди, как и ты, с руками и ногами...

– А кто тебе сказал, что здесь – ненормальные? – не переставая зловеще улыбаться, спросил хозяин норы.

– Там нет времени Божьего гнева, – торопливо проговорил Зайцев. – Там не стреляют. Там всегда Великое затишье. – Алексей кивнул на стену, исписанную символами, и выдал свой последний аргумент: – Тебе не надо будет придумывать азбуку, научишься читать...

– Я знаю грамоту, – как будто наслаждаясь смятением стояка, ответил Мишка-дурачок и после небольшой паузы добавил: – Вашу. А я хочу свою.

– Ты издеваешься! – вдруг закричал Зайцев и сам испугался своего крика. Ему показалось, что за циновкой кто-то лежит, что его будущие мучители давно сползлись к жилищу Мишки-дурачка и только дожидаются его сигнала. – Ты врешь, – тихо проговорил он. – Я весь день ползаю по вашим норам, и не убили.

– Совет держали, – ответил Мишка. – Где выход, ты не знаешь. Ползай пока.

– Послушай, – стараясь говорить как можно спокойнее, сказал Алексей. – Отпусти меня... Я отплачу тебе... Я очень хорошо заплачу... Я принесу вещи, которых здесь и не видели...

– Стеклянные бусы, что ли? – хохотнул хозяин норы.

– С ними ты станешь... – не слушая Мишку, продолжил Зайцев, но тот снова не дал ему договорить:

– Или ружье подаришь? – Мишка усмехнулся и передразнил Алексея: – «Палка, внизу деревянная, наверху железная». Не надо нам твоих вещей, азбука, пожалуй, посильнее будет. Я бы сам тебя удавил, да не могу. Я освященный.

– Понятно, – затравленно произнес Зайцев и попятился к выходу. Он отодвинул ногой циновку, задом выполз из пещеры и, не спуская глаз с ухмыляющейся физиономии дурачка, скрылся в тоннеле.

– Вон, слышь, за тобой ползут! – крикнул ему вдогонку Мишка и рассмеялся таким подлым трескучим дискантом, что Алексей рванулся в темноту, совершенно позабыв о сбитых в кровь локтях и коленях.

Зайцев не просто полз. Извиваясь всем телом, он, как ему казалось, летел по проходам, часто врезался на поворотах головой в стены, обливался едким горячим потом и испытывал такую жажду, какой у него не было даже на болоте. Алексей был так напуган, что собственное шуршание принимал за шум погони. Он пытался ползти еще быстрее, но по неопытности часто клевал лицом в землю, да поочередно оббивал то левое, то правое плечо о близкие стенки лабиринта.

– Уроды! – задыхаясь, бормотал он. – Кроты! А я им еще хотел помочь. Да вас закопать мало. К чертовой матери взорвать это крысиное гнездо.

Остановил Зайцева несильный удар чем-то мягким в ухо, и вслед за этим снова послышался звонкий смех, который быстро удалялся в боковой проход. От неожиданности Алексей лицом ткнулся в пол и замер. Сжавшись от страха, он ждал, что будет дальше, но очень скоро понял, что это дети.

– Ребята! – запоздало заорал он. – Эй, ребята, идите... то есть, ползите сюда. Я вам кое-что дам. Подарю.

Так и не дождавшись ответа, Зайцев застонал и в отчаянии ударил кулаком по земле. Он хотел было продолжить путь, но сразу понял, что не может сдвинуться с места. Всякое шевеление вызывало острую боль в спине, в суставах и особенно в локтях и коленях.

Никогда еще Алексей не чувствовал себя таким беспомощным. «Это конец! – уронив голову на ладони, подумал он. – Лучше бы я утонул в болоте. Там, по крайней мере, сразу. Здесь же, чтобы подохнуть, надо еще поползать».

– Стояк, уснул, что ли? – откуда-то сверху послышался мужской голос, и вслед за этим на Зайцева свалился здоровый кудияровец. Упав на него, он вышиб из легких Алексея воздух, чувствительно ударил культей ноги по затылку и быстро уполз.

Зайцев не сразу сообразил, что прямо над ним находится люк. От боли и унижения он готов был расплакаться.

– Суки! – тихо, с остервенением пробормотал он. – Ничего-ничего, я найду выход. – Впрочем, Алексей уже не очень верил в то, что из этого «критского» лабиринта можно самостоятельно выбраться. Зайцев вспомнил Таньку и пожалел, что не уступил ей. Будь он дальновиднее, эта пещерная баба, кудияровская Ариадна, помогла бы ему добраться до поверхности. Но представив ее – грязное панцирное существо – в роли любовницы, он содрогнулся. «Все равно, что с черепахой или гигантской игуаной, – подумал он и переключился на свалившегося мужика: – А ведь эта тварь грохнулась на меня сверху», – осенило его, и будто в подтверждение этого Алексей явственно ощутил слабенький сквознячок. Тянуло еле заметно, но свежеватый воздух отличался от застоявшейся жирной вони более жидкой консистенцией.

Зайцев поднял руку и нащупал края круглого отверстия. Стеная от саднящей боли, он с трудом встал на четвереньки и просунул голову в люк. На верхнем уровне была такая же непроглядная темень, но он был ближе к поверхности, и Алексей полез. Ему уже почти удалось выбраться наружу, но тут что-то ударило его по голове. Перед глазами у Зайцева вспыхнуло огненное зарево, затем он почувствовал, что куда-то проваливается, как в прямом, так и в переносном смысле.

Очнулся Алексей в слабо освещенной пещере. Как ему показалось, по рисунку ли стен или расположению пятен копоти на потолке, он здесь уже был, хотя с непривычки отличить одну глиняную нору от другой было почти невозможно. В кривой плошке потрескивал фитиль, перед глазами у Зайцева стояла оранжевая муть и мелькали черные мошки. Алексея слегка подташнивало, но он приписал это вонючей духоте, к которой никак не мог привыкнуть.

Зайцев потрогал ушибленное темечко, медленно повернул голову, и вслед за этим над ним склонилось бледное Танькино лицо. Алексей вздрогнул от неожиданности, но, узнав ее, застонал, положа ладонь на лоб и спросил:

– Это ты меня?

– Неа, – сообразив, о чем речь, ответила хозяйка норы. – Охрана не велела тебя выпускать. Ты не боись, я тебя схороню.

– А почему не велела? – кряхтя, поинтересовался Зайцев.

– Закланный ты, – с нескрываемой тоской в голосе ответила Танька. – Не тот стояк, да еще и сам приполз.

«Закланный, закланный..-» – мучительно пытался докопаться до смысла Алексей. Когда же до него дошло, он резко сел и испуганно выпалил:

– Что это значит?! Вы что, приносите человеческие жертвы? – Но, увидев непонимание на ее лице, напряг ушибленные мозги и сформулировал попроще: – Убьете, что ли?

– Не ори, – прошептала Танька и очень выразительно стрельнула глазами в сторону выхода. – У меня никто тебя не тронет.

Обещание спасти ему жизнь отнюдь не обрадовало Зайцева. Впервые за все проведенное здесь время Алексей осознал, что попал не к убогим инвалидам, собранным в таежных катакомбах по воле какого-то жестокого начальника-фантазера, и не к сумасшедшим, а к настоящим дикарям, таким же реальным, как и он сам. Еще недавно Зайцев очень абстрактно представлял людей, которые по своему развитию находились на пару ступенек ниже их дворника – человека болтливого и неправдоподобно тупого. Дикари существовали как бы сами по себе, да и то лишь в онтологическом смысле. Они заполняли временное пространство от появления каменного скребка до пирамиды Хеопса и служили скорее опровержением библейского мифа о сотворении мира, нежели реальными разумными существами, застрявшими в неолите. Обычно слово «дикарь» вызывало в памяти Алексея картинку из «Истории древнего мира»: человекоподобный свирепый самец держит в мохнатой руке каменный топор, а на заднем плане мирно пасутся волосатые мамонты. И вот он столкнулся с ними в жизни.

Хозяйка пещеры еще что-то возбужденно нашептывала ему, но Зайцев даже не пытался слушать – он думал, как отсюда выбраться. Вариантов, кроме как через тоннель, не было, поэтому в голову ему лезла всякая чушь: взять в заложники старосту, попробовать пробиться через верх, пристрелить хотя бы одного для острастки. Правда, у него не было ни оружия, ни сил, чтобы до него добраться. А пустое фантазирование создавало лишь видимость поиска выхода, и Алексей прекрасно это понимал Но отказаться от него означало остаться один на один с тем, что он имел.

– Эй, – Танька толкнула его в бок. – Исть хочешь?

– Нет, – сквозь зубы ответил Зайцев.

– Тогда расскажи, как живут стояки, – попросила она. – Сказывают, они ходют ногами.

– А ты никогда не видела? – раздраженно ответик Алексей.

– Неа. – Хозяйка подползла к нему поближе и осторожно положила голову рядом с плечом Зайцева. – Сказывают, у вас плохо.

– Врут. У нас хорошо. Это вы здесь живете как шампиньоны. – Ему было тошно и от собственных мыслей и от убогого гостеприимства этой дикарки, и особенно от невозможности оградить себя от се навязчивого желания поладить с инородцем. – По крайней мере, у нас не едят людей, – после паузы сказал он.

– У нас тоже, – почувствовав в голосе пленника-гостя плохо скрытый упрек, ответила Танька.

– У нас есть все, – многозначительно, с истерическим вывихом в голосе произнес Алексей и застыдился самого себя. Он даже не понял, как в его высокообразованных мозгах могла родиться такая глупая, ребяческая похвальба.

– У нас тоже, – приподнявшись на локте, ответила хозяйка норы.

– А у нас... – начал Зайцев, но запнулся и мысленно продолжил: «в квартире газ...» Ему очень хотелось чем-то поразить и одновременно уколоть ее, а может быть, даже унизить. Придумать нечто такое, от чего эта первобытная ползунья сразу запросилась бы с ним наверх. Но после второго «у нас тоже» Алексей сообразил, что это невозможно. У них здесь действительно было то же самое. Сказать, что наверху быт сильно отличается, и в каждом доме есть холодильник с телевизором – она не поймет. Эта невозможная вонь – для них норма, жилой дух. Говорить о каких-то абстрактных для нее вещах не имело смысла.

Только сейчас Зайцев обратил внимание на то, что с остервенением чешет голову, и тут же с ужасом вскочил, ударился головой о потолок и со стоном схватился за ушибленный затылок.

– Зараза! Бедная моя башка! У вас что, блохи есть? Насекомые. Вши, блошки – в волосах?

– Есть, – спокойно ответила Танька, всем своим видом показывая, что не понимает, почему стояк так переполошился.

– Да, действительно у вас есть все, – валясь на спину, проговорил Алексей. – Час от часу не легче. Вшей я уже подхватил. Осталось подцепить проказу, сифилис и потерять ноги. И можно не возвращаться домой.

– Оставайся, – оживилась Танька. – Мужиков у нас мало.

– Спасибо, – поблагодарил Зайцев таким тоном, что хозяйка пещеры обиделась.

Из тоннеля послышался легкий шорох. Алексей повернулся к выходу и увидел, как мимо норы проковыляла белая коза с огромным выменем. Вместо передних ног у нее были короткие обрубки разной длины, и это симпатичное домашнее животное передвигалось рывками, высоко задрав задницу вверх.

– О, боже! – воскликнул Зайцев, завороженно глядя на увечную козу. – Может, у вас здесь и безногие лошади со слонами есть? Ради бога, покажи выход. Умоляю тебя! Ты же умная, красивая баба. Ну зачем я тебе такой урод: с ногами, с руками...

– А чего тебе еще надо? – вдруг тихо спросила Танька. – Разве здесь плохо?

– Я не говорю, что плохо, здесь хорошо, – без особого труда соврал Алексей. – Лучшего места под землей и не найдешь. Но я не привык так жить.

– Как? – удивилась Танька. – Все есть, дом – полна чаша.

Эта «полна чаша» настолько поразила Зайцева, что поначалу он изумленно уставился на хозяйку, а затем издевательски расхохотался. Это пещерное Зазеркалье потрясало его не столько скудостью жизни, сколько несоответствием вещей и понятий, стоящих за одними и теми же словами. Невольно возникал вопрос: а что есть мерило? И снова в его памяти всплыла кем-то сказанная фраза «мир – есть описание мира».

Алексей даже позабыл о насекомых, болящих локтях и коленях. Он привалился спиной к стене и с искренним любопытством поинтересовался:

– А что, по-твоему, значит «полна чаша»?

– Тепло... свет... еда, – не задумываясь, ответила Танька и, немного помешкав, добавила: – Я.

– Ты?! – демонически рассмеялся Зайцев. – Да ты... – Он хотел было спросить, видела ли она когда-нибудь себя в зеркале, но вовремя остановился. Правда, по интонации Танька прекрасно поняла, что он имел в виду. Она почувствовала в этом оскорбительном восклицании «ты!» не только презрение, но, что еще хуже, не признание в ней тех основных женских достоинств, которые она считала существующими, приобретенными большим трудом, что составляло ее гордость. Такое откровенное пренебрежение страшно оскорбило ее, и, опустив глаза, Танька сквозь выступившие слезы прошептала:

– Иди.

– Куда? – не понял Алексей, хотя настроение хозяйки расшифровал правильно.

– Туда иди, – указала она на выход. – Иди отсюда! Значит, правду сказывают, стояки – ироды.

– Да ты хотя бы знаешь, кто такой Ирод?! Ты хоть знаешь, что говоришь?! – сорвался на крик Зайцев. Осколки исторических событий и библейских мифов оказывается жили и здесь, в рукотворной преисподней, но уже в виде атавизмов, совершенно непонимаемые, как отголосок прошлой, неизвестной жизни.

Алексей уже хотел выползти из норы, но боль не позволила ему это сделать. Он лишь перекатился на бок и простонал:

– Не могу. Разваливаюсь на куски.

– Тады лежи и молчи, – тихо проговорила Танька.

Глава 4

Зайцев не имел понятия, сколько пролежал в этой «черной дыре» – время в пещере никак не ощущалось. Он подсчитал, что они дважды засыпали, три раза Танька подливала в плошку масла, четыре раза приносила ему картошку и воду, один раз он ползал в сортир и промучился там минут сорок, пытаясь пристроиться над выгребной ямой в тесной, как собачья будка, норе.

Затем они молча лежали. Танька что-то мурлыкала, прижималась к нему горячим телом, и в какой-то момент Алексей даже поймал себя на том, что прикосновения катакомбной дикарки возбуждают его, но потом сам же и возмутился этой нелепой мысли. За время пребывания здесь он научился расчленять царящий здесь смрад на отдельные фрагменты и сейчас отчетливо ощущал запах ее немытого тела – так пахнут только норные дикие звери.

«И зачем я приперся в Разгульное? – машинально почесывая то голову, то залезая под мышки, уже не в первый раз пожалел Зайцев. – Пощупать какие-то мифические корни? Посмотреть, в каких условиях начиналась моя экскурсия в этот мир? Посмотрел. Какие там корни! Все давно обрублено, и любой мой московский знакомый мне куда ближе всех сибирских родственников, вместе взятых. Есть только одно родство – похожесть существования, общая среда обитания. Какой к черту тюлень родственник медведю? Когда это было? Один живет в океане, другой – в лесу. Зов крови – это глупая, неизвестно кем и когда придуманная, сентиментальная туфта. Отец никогда не стремился назад в Разгульное. Он, конечно же, знал, почему, но молчал. Говорить о таких вещах просто не принято и опасно. Сам же в работе много раз использовал этот прием, психотерапевт хренов. Говорил клиенту, что сила человека в его корнях и традициях. Чья-то – возможно. Но я! Я-то как попался на эту дурацкую удочку? – Алексей тяжело вздохнул. – Ну, вот и выяснилось, что я «безродный космополит». Стоило ли ехать в такую даль, на историческую родину, чтобы еще раз убедиться, что дважды два – четыре, и только четыре?»

Чтобы лишний раз не рвать душу, Алексей заставил себя думать о возвращении в Москву. Когда же в очередной раз он погрузился в дрему, ему приснился странный лубочный город с большим количеством златоглавых церквей, раздрызганных кабаков и деревянных сортиров. По дощатым тротуарам в обе стороны, непрерывным потоком ползли нормально одетые люди с сумками и дипломатами, авоськами и чемоданами. У одних поклажа была приторочена, как у вьючных животных, к спинам, другие волокли ее за собой. Все они были слепыми, с пустыми глазницами и спекшимися веками. Все напоминали цирковых пресмыкающихся, для смеха разодетых в человеческие одежды. Зрелище было апокалипсическим, и Зайцев даже остановился, чтобы перевести дух. «Постойте, – обратился он к ближайшему «пешеходу». – Пожалуйста, скажите, что это за город?» «Кудияровка», – не сбавляя скорости и не поворачивая головы, бросил слепой.

«Так вот он каков Китеж-град этих несчастных калек», – подумал Алексей и осмотрелся. Совсем страшно ему стало, когда он понял, что ползет вместе со всеми, но понятия не имеет, куда и зачем. Причем у Зайцева это получалось легко и просто, словно он передвигался таким образом с самого рождения.

Как Алексею представлялось, от кудияровцев он отличался только тем, что был зрячим. Мысль о собственном превосходстве грела душу, но чтобы в этом окончательно удостовериться, он отполз в сторону и прикоснулся пальцами вначале к одному глазу, затем к другому – на месте глаз оказалась гладкая кожа без каких-либо признаков глазных яблок и век. «Что это?! – в ужасе вскрикнул он и едва не вскочил на ноги. – Я же вижу!» Зайцев судорожно вцепился в плечо проползавшего мимо кудияровца с рюкзаком на спине и истошно заорал ему прямо в лицо: «Я вижу!» «Это тебе только кажется», – освобождаясь от его хватки, шелестящим голосом старосты проговорил кудияровец.

Алексей вынырнул из кошмарного сна, как из ледяного омута, с ощущением, что освободился от смертельной опасности. Но, оглядевшись, сразу вспомнил, куда его занесла нелегкая, и застонал от нахлынувшей безысходности. Он чувствовал себя заживо и навечно замурованным в канализационной трубе и никак не мог понять: за что, зачем и есть ли хоть какая-то возможность отсюда выбраться.

Проснувшись, Зайцев случайно разбудил Таньку, которая тут же приподняла голову и хриплым со сна голосом спросила:

– Чего тебе?

– Ничего, – ответил он и торопливо добавил: – Кто у вас здесь самый старший?

– Знамо кто, староста, – снова укладываясь, разочарованно сказала хозяйка норы.

– Если он прикажет, меня отпустят? – не отставал Алексей.

– Неа, – ответила Танька. – У нас сообча решают.

– Да когда вы успели сообча-то? Позови старосту! Мне надо с ним поговорить.

– Не поползет, – лениво ответила Танька и нарочито громко зевнула. – Чего ему зря ползать? Ты же не тот стояк.

– Тогда какого черта вы меня здесь держите?! – снова сорвался на крик Зайцев.

– Не выведешь нас, так гнев Божий отведешь. Нам и время Великого затишья стояк принес.

– Значит, здесь уже бывали стояки? – оживился Алексей.

– Бывали, – ответила хозяйка. Она запустила руку под подстилку, пошарила там и вытащила на свет небольшой блестящий предмет из того, верхнего, мира, в который Зайцев так отчаянно стремился вернуться. Это оказалась солдатская кокарда.

Алексея даже прошиб пот от чудовищной догадки, и он не сразу решился спросить, где тот человек, что носил ее на фуражке? Ему вдруг привиделся даже не этот несчастный солдатик, от которого, по-видимому, осталась одна алюминиевая кокарда. Он очень ярко представши следующего бедолагу, которому показывают его – зайцевскую – фляжку, ружье или перочинный ножик.

– Вы что, убили его? – тихо спросил он.

– Господь с тобой, мы богоносцы, – искренне возмутилась Танька и показала глазами на потолок. – Сам ушел. Убег, значит. Поэтому тебя Мишка и не отпущает. Чтобы, как сказано в священной книге: «И придет стояк, и отворотит от нас беду, и умилостивит Бога, и перестанет Бог гневаться».

– Да нет в ваших священных книгах этих слов, дурят вашего брата! – горячо проговорил Зайцев и с нарастающим возмущением продолжил: – И никакие они не священные. Я обманул старосту, я умею читать. Позови его, я все ему расскажу... хоть весь устав от корки до корки прочитаю. Вы сидите в этой помойной яме, жрете одну картошку, гадите под себя, а там!.. – От одной мысли, как хорошо ему было в том мире, откуда он пришел, у Алексея свело челюсти. Он хотел было коротко и красочно описать, какая замечательная жизнь наверху, но Танька огорошила его ответом:

– Да знаю я грамоте, – воспользовавшись заминкой, сказала она. – И староста знал, когда зенки были. Сам нас учил. Только не верит, что там такое написано. А без священных книг все одно нельзя – зачем жить, непонятно.

– А как же тогда?.. – оторопев, начал было Зайцев, но внезапно замолчал, лег на спину и скрестил руки на груди. Ему вдруг сделалось совершенно неинтересно, что староста собирался вычитать в «Уставе Вооруженных Сил СССР» и зачем врал. Затем ему пришла в голову идея, что староста ждал от него какого-то иного толкования «священного» текста, и Алексей вспомнил свою же шутку: «возьмите полстакана муки».

– Ничего, Мишка-дурачок вам все растолкует, – равнодушно проговорил Зайцев и с сожалением подумал: «Эх, дурак я, дурак! Мне бы вычитать им из «Устава», что, мол, тот я стояк, и выведу их в Кудияровку, и дам каждому по мешку отборной картошки и ведру самого вонючего самогона. Кто меня за язык тянул – неграмотный! А теперь иди, доказывай, что ты и есть тот, которого они всю жизнь ждали – спаситель и благодетель славного кудияровского рода». – Так я у вас что, вместо талисмана? – наконец вяло поинтересовался он. – Ну, амулета, оберега.

Хозяйка пещеры как-то поджалась, что, очевидно, было равносильно пожиманию плечами, и проворчала:

– Не знаю я никакого амурега и талисмета.

– Ни хрена я от вас не отведу, – вдруг снова сорвался Алексей. – Не дождетесь. Наоборот, руки-ноги заживут, я вам такое устрою...

Зайцев старался не ожесточаться, чтобы окончательно не потерять над собой контроль и не наделать непоправимых ошибок. Ему казалось, что именно на ее, Танькину, помощь он может рассчитывать, но для этого следует как следует поработать, убедить несчастную кудияровку помочь стояку. И все же злоба душила его, и Алексею стоило огромного труда, чтобы не закатись хозяйке настоящую истерику с мордобоем. Он попытался сбить гнев глубокими вдохами, и эти упражнения развеселили Таньку.

– Чего это ты? – со смехом спросила она.

– А сюда я как попал? – вопросом на вопрос ответил Зайцев. – Кто меня приволок?

– Я, – перестав смеяться, проговорила хозяйка.

– А по башке кто дал?

– Сам ударился, – ответила Танька и повернулась к нему спиной.

Это очевидное вранье заставило Алексея задуматься о том, какую все-таки роль уготовили кудияровцы своему пленнику. Ему не хватало знаний о жизни и традициях этих подземных богоносцев, и разговор с Танькой до сих пор ничего ему не дал. Зайцев не мог даже применить свои профессиональные навыки врачевателя душ. Как оказалось, чтобы расположить к себе человека, а потом попытаться воздействовать на него, требуется как минимум, чтобы тот понимал, о чем говорит психолог, знал, что тот является психологом, и сам мог более-менее свободно изъясняться на современном языке.

– У тебя есть душа, – неожиданно произнес Алексей.

– Есть, – охотно согласилась хозяйка.

– А я специалист... тьфу ты, черт! Знаток. В общем, там, наверху, я лечу человеческие души. «Зачем я это говорю? – вдруг с ненавистью подумал Зайцев. – Допустим, она поняла, что это изменит? Как раз она-то меньше всего походит на человека, которому требуется психолог». – Другими словами, я – маг. Ну, волшебник, ведун, – неуклюже пояснил Алексей и снова ужаснулся своим словам: «Что я несу?! Волшебник! А сам лежу в этом говне и не могу себе помочь».

– Ничего, ничего, – успокаивающе проговорила Танька и пристально посмотрела пленнику в глаза. Она не моргала, и хлипкий язычок пламени масляного светильника словно чертенок отплясывал в ее больших черных зрачках какой-то ужасный первобытный танец. Зайцев хотел было отвести взгляд, но почувствовал, что не в состоянии него сделать. И прежде чем окончательно смежить веки, он увидел, как Танька подняла руку и плавно провела ладонью у него перед лицом. Когда же Алексей очнулся, рядом никого не было. Он не сразу вспомнил, что произошло, и некоторое время лежал без движения на спине и разглядывал близкий потолок. Зайцев не сомневался, что усыпила его Танька, и это открытие немного напутало Алексея. Вышло все чрезвычайно глупо и позорно: он похвалялся своими несуществующими паранормальными способностями, тогда как эта грязная дикарка по-настоящему владела искусством гипноза и без всяких слов блестяще доказала это. «Этим существам не страшны ни термоядерная война, ни космические катастрофы, – с тоской подумал Зайцев. – Они видят в темноте, владеют гипнозом, жрут одну картошку и вполне могли бы научиться переваривать сине-зеленые водоросли. Они-то и есть основа будущего человечества, тот самый генофонд. Люди, которые переживут любые катаклизмы и дадут жизнь homo futuri. В конце концов, выжили же крокодилы и вараны. Их бог был прав, что до поры, до времени спрятал кудияровцев под землю. Здесь они лучше сохранятся. Не удивлюсь, если когда-нибудь выяснится, что где-то в океане обзавелись жабрами и живут на дне такие же вот богоносцы. А что, с его стороны это даже мудро, нельзя же держать все яйца в одной корзине. Но я-то не из этой корзины, чародей засранный, – самоедствовал Алексей. – Интересно, что она еще может? Вот будет мне подарочек, если она умеет читать мысли... если ОНИ умеют читать мысли. Хотя какая разница, они и так знают, что я собираюсь бежать».

Удивительная способность кудияровцев или даже одной Таньки заставила Зайцева позаботиться об осторожности. Он решил сделать вид, что смирился с пленом, и на всякий случай думать исключительно словами, не знакомыми малограмотным ползунам. Размышляя над этим, Алексей часто ловил себя на мысли, что стыдится своей веры в телепатию кудияровцев. И все же Зайцев поставил себе цель – всерьез разобраться, как же он все-таки думает: образами, понятиями или словами.

Неожиданно Алексей услышал громкий свистящий шепот. Кто-то возился у выхода, и Зайцев, наконец, повернул голову. В полумраке он разглядел те же две физиономии кудияровских то ли девок, то ли баб, которые уже появлялись здесь во время его встречи со старостой. Девки чего-то не поделили, возможно, более удобное для наблюдения место, но едва стояк зашевелился, они угомонились.

– А где Танька? – спросил Алексей и сам удивился безразличию, с которым прозвучали его слова.

– В трактир поползла, – жеманясь, ответила одна. – Исть-то небось хочешь?

– А вы, стало быть, меня охраняете? – усмехнулся Зайцев.

– Неа, – ответила другая и залилась смехом. – Смотрим.

Алексей вышел из состояния прострации так же внезапно, как и погрузился в него. Он резко поднялся, чудом избежал удара о потолок и, срываясь на фальцет, заговорных:

– Девушки, милые, добрые, помогите найти выход! Я вас по-царски отблагодарю! Вернусь, привезу вам все, что душа пожелает: платья, колготки, фу, черт? Бусы... красивые картинки... на стенку повесите. Что у вас здесь считается самым ценным... дорогим? Ну, чего вам хочется?! Все привезу!

– Правду сказывала, – не обращая внимания на посулы стояка, со смехом проговорила первая, и вдруг обе кудияровки мгновенно исчезли из проема.

– Какую правду?! – заорал Зайцев. – Кто сказывал?!

– Танька, – глухо донеслось до него из глубины тоннеля.

– А-а-а! – в отчаянии закричал Алексей и повалился на травяное ложе. – Сумасшедший дом! Дикари! Уроды! Дайте только добраться до Разгульного!

Зайцев вцепился в плетеную подстилку, попробовал ее разодрать, но она оказалась слишком толстой и крепкой для его пальцев. Впрочем, неудачная попытка сорвать зло на подстилке натолкнула его на мысль, что из этих сушеных стеблей могут получиться прочные наколенники и налокотники. Не мешкая, Алексей достал чудом не украденный перочинный нож, раскрыл его и остервенело принялся отрезать полоску шириной в пятнадцать сантиметров. Но едва начав, он сообразил, что прямо под светильником это будет слишком заметно.

Зайцев не успел ничего сделать, как появилась Танька с миской дымящейся картошки и большим кувшином. Она подползла по-змеиному бесшумно, и Алексей едва успел спрятать нож под лежанку. Он сделал вид, что почесал ногу, затем растянулся во весь рост и заложил руки за голову.

– Я вина принесла. Хошь? – спросила Танька и поставила кувшин у стены.

– Нет-нет, – быстро проговорил Зайцев. Он уже почувствовал запах кудияровской самогонки, и от воспоминания о ней его едва не стошнило. – Убери эту вонючую гадость. Вино! – язвительно выдавил он из себя. – Отнеси назад, смердеть здесь еще будет.

– Как хошь, а я выпью, – нисколько не обидевшись, сказала Танька. – А истъ-то будешь?

– Исть буду, – согласился Алексей.

Зайцев уже разработал план побега, и теперь оставалось лишь дождаться следующего исчезновения хозяйки норы. Первоначально он собирался проследовать за Танькой, когда она отправится в трактир, но быстро отказался от этой идеи. Угнаться за кудияровкой с разбитыми локтями и коленями было невозможно. Тем более, что на пути им обязательно повстречались бы ее соплеменники. Второй вариант был более простым, но слишком темным. Вернее, Алексей не представлял, насколько он осуществим. Подползая к сортиру, слева от себя он почувствовал слабое движение воздуха и понял, что двигаться надо туда, откуда тянет сквозняком. Далеко ли выход на поверхность или близко, Зайцев не знал. Градостроительские особенности кудияровского поселения не были ему известны. Единственной надеждой Алексея было то, что общественный сортир для лучшей вентиляции могли поместить где-то рядом с лазом.

Демонстрировать свое смирение Зайцев решил добросовестно, иначе фальшь только насторожила бы Таньку.

Правда, его смущало одно обстоятельство: хозяйка могла неправильно истолковать его покорность и начать навязывать пленнику те отношения, о которых он не мог думать без ужаса и отвращения.

После скудной трапезы время снова потянулось так медленно, будто у кудияровцев его не существовало вовсе. Здесь день не сменял ночь, а ночь – день. Алексей не удивился бы, если, как Одиссей, узнал бы, что с тех пор, как он покинул Разгульное, прошло не несколько суток, а пять-шесть лет. Минута здесь явно равнялась не шестидесяти секундам, а час – не шестидесяти минутам. Мера времени в подземелье как будто устанавливалась самостоятельно, произвольно, и угадать, каким по продолжительности будет следующий отрезок, было невозможно. Начало его размывалось безумно тягостным ожиданием конца, конец невозможно было представить из-за бессмысленности настоящего, а настоящее казалось безграничным из-за отсутствия начала и конца. Таким образом, круг замыкался, как лента Мебиуса, и единственным спасением от этой метафизической напасти было не дать пропасть ощущению бега времени, запустить внутренние часы и следить, чтобы они не остановились.

Проснувшись в очередной раз. Зайцев почувствовал, что хозяйка гладит его по животу. Он хотел было отбросить ее руку, но сдержался и повторил однажды сказанное вранье:

– Там наверху у меня есть жена. Я не могу так... быстро.

– Мишка сказывал, у стояков жен не бывает, – горячо прошептала Танька, но все же руку убрала. – Сказывал, черти вы. Сверху падаете людей смущать.

– Много он знает, – ответил Алексеи. – Черти разве сверху падают? Тогда уж ангелы. Бог-то ваш где обретается? Наверху.

– Нет, – неожиданно возразила Танька. – Бог в земле живет, под нами.

«Интересно, – подумал Зайцев. – А если бы судьба загнала их на деревья, где бы жил бог? Неисповедимы пути твои, Господи, – внутренне усмехнулся он. – И куда ты только не помещал себя изобретательным человечьим умом».

– А что же ты меня, черта... – Алексей хотел было сказать «домогаешься», по смягчил вопрос: – Что же ты меня приютила? Грех ведь это.

– Грех не приютить, – назидательно проговорила Танька.

– Так черта же, – не отставал Зайцев.

– Черта тоже бог сотворил. Тоже дитя его. Чичас вот черт, а потом, глядишь, человеком сделался.

«Забавная философия, – подумал Алексей и отвернулся к стене. – Очень по-русски. Да пропади она пропадом, эта страна, где ангелы и черти спокойно кочуют с неба не землю, и наоборот. Только привыкнешь голову задирать, а там уже сатана обосновался».

– А Мишка ваш кто? – поинтересовался он.

– Дурачок, – ответила Танька.

– Это понятно. Почему у него руки и ноги целы?

– Дома сидит, – пояснила хозяйка.

– Может, он тоже стояк? – машинально почесывая голову, просто так спросил Зайцев. Танька промолчала, но, очевидно, почувствовав в этом примере собственную пользу, через некоторое время ответила:

– Был стояк. А вон вышел весь, человеком сделался.

«Вот сволочь! – про себя возмутился Алексей. – Небось какой-нибудь сбежавший уголовник или дезертир. Отсиживается в глуши. Господи, нашел, идиот, где прятаться! А ведь он знает, что такое Устав, и специально кудияровцам головы морочит. Дурачок, а понял, чем их приручить. Все правильно, дикарям нужны такие книги, которые невозможно ни понять, ни прочитать. Неважно, что в ней написано, главное – окружить ее тайной, и толкуй, как хочешь. Тайна и незнание – основа любой религии. Харю бы начистить этому бесноватому философу. Как земляной червь, рыхлит мозги кудияровцев и сам же потом сеет черт знает что».

– А за что же бог гневается на вас, если вы богоносцы? – задал каверзный вопрос Зайцев.

– Предали потому что, – со вздохом ответила Танька – Сказывают, дерево у нас в Кудияровке стояло. Плоды на нем росли очень вкусные, а исть нельзя было. Бог не велел. Ан нет, нашлись ослушники. Поели, вот и пришли лихие люди...

– Все-все-все, хватит, – раздраженно остановил ее Алексей. В устах кудияровки рассказ о Древе Познания выглядел столь нелепо и не ко времени, что Зайцев не выдержал. «Прав был Юнг, – закрыв глаза, с тоской подумал он. – Как люди жили, так и продолжают жить первобытным умом и не собираются меняться. А ницшеанский правильно умозаключающий человек – фантазия несчастного одиночки, придуманная от отчаяния и ненависти к идиотизму».

Зайцева все более охватывала злость. Разговор с Танькой был ему до отвращения скучен, спать не хотелось, а молча лежать он опасался – кудияровка все настойчивее оглаживала его, и все явственнее в ее приставаниях ощущалась безапелляционность хозяйки положения. Кроме того, Алексей понял, что боится ее, как боятся крупное животное, не зная его повадок. Дожидаться следующей кормежки становилось невмоготу, возвращаться к прерванному разговору или заводить новый было противно, и Зайцев капризно заявил:

– Пожрать бы.

– Так недавно ж... – удивилась Танька.

– Да здесь разве поймешь, давно или недавно, – раздраженно ответил Алексей. – Хочется, и все. Может, у вас и хлеб найдется? Хоть маленький кусочек? А то я привык.

– Что это? – спросила хозяйка.

– Не знаешь, – с бессмысленным упреком проговорил Зайцев. – Дожили. В Сибири не знают, что такое хлеб. Блюдо такое из муки. А мука из крупы. А крупа растет...

– Не ростим, – перебила его Танька.

Танька уползла не сразу. Она явно колебалась, то ли заподозрив какую хитрость, то ли следуя неписаному внутреннему распорядку. Но затем она все же сжалилась над прожорливым пленником и отправилась в трактир. Едва она исчезла в тоннеле, Алексей достал нож, но сразу же понял, что не успеет сделать ни налокотники, ни наколенники и только зря потеряет время. «Черт с ними, потерплю», – решился он и осторожно выбрался из пещеры.

Не обнаружив охраны, Зайцев быстро пополз в противоположную сторону, к сортиру. Он хорошо запомнил дорогу, но и без того путь к выгребной яме был столь же легко угадываем, как на открытой местности к ночному костру. Вонь густела с каждым метром, и когда перед самым сортиром Алексей повернул налево, он снова почувствовал сладковатую струю относительно свежего воздуха.

Зайцев пополз быстрее. На ходу он часто поднимал руку и ощупывал потолок, чтобы не пропустить лаз. Иногда до него доносились какие-то звуки, один раз в боковом проходе кто-то шумно выдохнул, и Алексей прибавил скорость.

Лаз в потолке обнаружился очень скоро. Зайцев и сам удивился, как ловко он изогнулся и нырнул наверх. Ему начало казаться, что выход на поверхность где-то совсем близко, и он часто принюхивался, вертел головой, стараясь изодранной, вспотевшей щекой поймать прохладный сквознячок.

Настоящее ликование вызвал у него следующий лаз наверх. Это могло означать только одно – он недалеко от цели. И действительно, здесь было немного посвежее, и Алексей из последних сил рванулся вперед. «Скорее! – шепотом подгонял он себя. – Скорее!»

Через несколько метров Зайцев почувствовал под руками пустоту, но не успел остановиться. На мгновение он завис над пропастью, попытался ухватиться за стенки и рухнул вниз.

Алексей свалился крайне неудачно. Вертикальная шахта оказалась неглубоким колодцем со студеной ключевой водой, из которой, очевидно, и таскали ему воду. При падении Зайцев машинально выставил руки вперед и воткнулся ими в твердое глинистое дно. Из-за страшной боли он едва не потерял сознание и чуть не захлебнулся, по ледяная ванна быстро привела его в чувство. Кисть правой руки оказалась то ли сломанной, то ли вывихнутой, что в его положении было почти равноценно.

Уже через минуту Алексей так окоченел, что дробный лязг его зубов, наверное, слышен был во всех прилегающих тоннелях, и все же звать на помощь он не решался. Здоровой рукой Зайцев ощупал стенки колодца, затем попробовал выбраться, но допрыгнуть до края прохода так и не сумел. «Это же надо быть таким невезучим, – чуть не плача, подумал он. – Почти ушел. Ушел ведь! Гады, нарыли колодцев!» Правда, Алексей выяснил, что его никто не охранах, и если бы не эта дурацкая оплошность, он бы уже был наверху. Теперь же ему предстояло вернуться в одну из этих смердящих нор, и неизвестно было, куда его определят на этот раз.

Глава 5

Зайцев держал поврежденную опухшую кисть в воде, аккуратно массировал ее и соображал, как отсюда выбраться. Вода почти доходила ему до груди, диаметр колодца был не более метра, и Алексей вспомнил, как в детстве не раз взбирался по стенкам узкого коридора, упираясь в них руками и ногами.

Мысль о перочинном ноже пришла к нему не сразу. Зайцев успел так замерзнуть, что уже с трудом соображал и двигался. Он долго и неуклюже вытаскивал левой рукой из правого намокшего кармана нож, не меньше провозился с лезвием, которое не желало открываться. Затем столько же оглаживал скользкие глиняные стены, решая, откуда начать резать ступеньки.

Работать левой рукой коротким лезвием оказалось не таким простым делом, хотя сырая глина поддавалась легко. От холода движения Алексея стали нерасторопными, как и течение мыслей, словно бы они имели ту же материальную основу, что и кровь. Зайцев невольно сравнил себя с холоднокровными земноводными, у которых с падением температуры тела замедляются жизненные процессы. Закончив одну ступеньку, он принялся резать вторую на противоположной стороне. «Если это сон, – думал он, – если я лежу где-нибудь на болотном островке, то это самый длинный и мучительный кошмар в моей жизни. И до чего же неправдоподобно, но складно все это выглядит. Может быть, во сне я скатился с горбушки в воду и поранил себе руку? Тогда почему я никак не проснусь от боли? Чушь какая-то. Это не я сплю, это они спят. И скорее всего никогда уже не проснутся. А я им только снюсь. Я, живое воплощение той самой недостижимой мечты, о которой они грезят всю свою жизнь, бездарный пророк, который должен увести их назад в несуществующую Кудияровку, но никогда не уведет. И разбудить их никак невозможно. Этот «спящий» не проснется никогда. Может, в этом и есть их спасение, потому что пробудившись, они увидят только собственное убожество? Увидят и от ужаса тут же всем скопом покончат с собой. Интересно, если бы я остался здесь до конца дней, чем бы я занимался? – Алексей даже содрогнулся от этой жуткой мысли. – Валяться днями напролет рядом с уродливой, пьяной кудияровкой и думать, чем заполнить время, когда заполнять его попросту нечем? Или как Мишка-дурачок изобретать свою безумную азбуку? Нет, уж лучше сразу спиться и сдохнуть от белой горячки или цирроза печени. Разум здесь – первый враг. В подземелье ему просто нет применения. Это могила, где из чувства самосохранения надо убивать его каждый день, хотя бы самогонкой».

Зайцев закончил резать вторую ступеньку и понял, что не успеет выбраться. У него судорогой начало сводить ноги и низ живота, а конца работы не было видно. «Надо спасаться, – как-то вяло подумал он. – Покричать, что ли? Еще несколько минут, и я окочурюсь. Как этот придурок сказал: лучше жить лежа, чем умереть на коленях? Нет, кажется, лучше умереть лежа... Идиоты! – Мысли его начали путаться, в голову полезла какая-то ерунда, но Алексей держался и не давал панике овладеть собой. – Чтобы стать кудияровцем, надо научиться ползать на брюхе, – приступая к третьей ступеньке, рассуждал он. – Нет, этого мало. Надо просто родиться в нужное время в нужном месте и не желать знать ни о какой другой жизни. Кудияровец – это существо, которое знает о назначении вилки, но даже не пытается ею пользоваться и жрет руками. Кудияровец – это нежелание».

Рука Алексея сорвалась вниз и ударила по воде. Раздался всплеск, и сразу после этого сверху послышался очень низкий мужской голос:

– Стояк, ты, что ли?

Зайцев испуганно замер. Несмотря на безвыходное положение, в нем все сопротивлялось возвращению к кудияровцам. А его спаситель не стал дожидаться ответа и крикнул:

– Держи веревку, гнида. Спать людям не даешь.

Что-то больно хлестнуло Алексея по темечку, он отпрянул в сторону и, не удержавшись, с головой погрузился в воду. «Вытащит, зарежу, – мелькнуло в голове у Зайцева. – Перережу горло и сбегу. Только бы рука не подвела».

Вынырнув, Алексей, не закрывая ножа, спрятал его в нагрудный карман. Затем он поводил в темноте здоровой рукой, поймал тонкий канат, сплетенный из тех же болотных трав, и судорожно вцепился в него.

Кудияровец вытянул Зайцева на поверхность удивительно легко и быстро, словно пользовался лебедкой. Без особых усилий он протолкнул его в тоннель и приказал:

– Давай залазь.

– Куда? – не понял Алексей.

– На спину, – грубо ответил кудияровец. – Куда же ишшо?

– В смысле, на тебя? – все еще не понимая, что от него требуют, уточнил Зайцев.

– На кого же ишшо? Давай залазь. Некода мне с тобой балабонить. – Он схватил Алексея за больную руку и так сильно дернул, что едва не вырвал кисть из сустава. Зайцев завопил от боли, едва не потерял сознание, а кудияровец, будто малого ребенка, затащил стояка на себя и быстро пополз. Он буквально летел в кромешной темноте, не задевая стен, словно на амортизаторах, плавно покачивая седока. При этом кудияровец не пыхтел, не отдувался и скорее напоминал некий вид индивидуального подземного транспорта, что-то вроде гусеничного самоката. Даже сквозь мокрую одежду окоченевший Алексей чувствовал жар его тела и работу мышц, которые вздувались от напряжения и на доли секунды расслаблялись с точностью железного механизма. Это настолько поразило Алексея, что на время он позабыл о намерении убить кудияровца. Он лежал на широченной плоской спине тихо как мышь, чесал голову и пытался уследить за поворотами, но быстро сбился со счету. Кроме того, Зайцев вдруг ощутил облегчение – по-видимому, кудияровец, сам того не желая, вправил ему вывих кисти. «Ну и здоров же он, – подумал Алексей. – А ведь я до сих пор так и не выяснил, сколько их здесь. Сотня? Тысяча? А может, сто тысяч?»

– Эй, как там тебя? – Зайцев легонько постучал перевозчика по плечу. – Слышь, мужик, куда ты меня везешь?

Очевидно, такое фамильярное обращение не понравилось кудияровцу, и он решил проучить стояка. Не предупреждая, он на всем скаку прыгнул в бок и припечатал наездника спиной к стене. Удар оказался настолько сильным, что воздух медвежьим ревом вышел у Алексея из легких.

Пока Зайцев приходил в себя, пока он собирался с духом, копался в кармашке, впереди показался едва заметный свет, такой же оранжево-тусклый и безрадостный, словно исходил он из самой преисподней. С приближением к нему Алексей заторопился. Ему нужно было срочно на что-то решаться, а он все тискал в ладони хлипкий сувенирный ножик и с отчаянием думал о том, что на самом деле не в состоянии полоснуть кудияровца по горлу. Удерживал его даже не страх быть пойманным и не месть подземных жителей за смерть своего соплеменника. Зайцев понял, что не в силах преодолеть в себе запрет на убийство себе подобного. «Это же очень просто, – мысленно уговаривал себя Алексей. – Ведь он-то заколет меня, распотрошит как свинью и не поморщится. Он-то сможет! Это говорящее животное сможет! Эта мразь! Почему же я-то?..»

Как Зайцев не распалял себя, как не уговаривал, он не решился на убийство. Алексей вдруг почувствовал себя совершенно обессиленным, разжал пальцы и выронил нож. Сразу после этого кудияровец повернул влево, и они «въехали» в просторную по здешним меркам пещеру с более высоким потолком, в которой горели с десяток масляных светильников. Коптилки располагались по кругу на невысоких глиняных тумбах, и после долгого пребывания в кромешной тьме эти несколько жалких язычков пламени показались Зайцеву праздничной иллюминацией.

В середине у стены, прямо напротив входа возвышалось что-то вроде языческого алтаря. На нем Алексей успел разглядеть несколько грязных, разноцветных лоскутков ткани, перевязанные пучки засохших растений, жестяную коробку из-под автоматных патронов и что-то ярко блеснувшее – небольшой осколок стекла или зеркала. Посреди культовой пещеры на полу крестообразно лежали два тяжелых, грубо отесанных бруса. Они были крепко связаны между собой травяной бечевой, и Зайцев мгновенно догадался об их назначении. По обеим сторонам поперечной перекладины имелись петли, как Зайцев мгновенно сообразил, для рук. Такая же петля, но побольше была и на вертикальном брусе. «Крест, – подумал он и, холодея от ужаса, мысленно поправился: – Мой крест. Потому что не убил».

Кудияровец остановился, бесцеремонно сбросил седока на пол, задом попятился к выходу и крикнул:

– Пашка, пригляди. А то ишшо уползет.

Только сейчас Алексей сумел разглядеть своего «благодетеля». Это был лобастый здоровенный мужичина с плечами настолько широкими, что, выползая из пещеры, он задевал обе стенки прохода. Свирепая рожа варвара была так иссечена шрамами и морщинами, что больше напоминала поверхность такыра, нежели человеческое лицо. Удивило Зайцева и то, что у этого громилы имелись обе руки, при виде которых у Алексея от страха засосало под ложечкой. Они были черными от въевшейся в кожу многолетней грязи, с негнущимися скрюченными пальцами, мощные, словцо паровозные рычаги, и, как у всех кудияровцев, с широченными наростами на локтях.

В одно мгновение кудияровец бесшумно исчез в тоннеле, и сколько Алексей не вглядывался в темноту, ни его, ни приставленного к нему Пашку так и не увидел. Зато он получил наконец возможность осмотреть кисть правой руки. Она немного припухла в суставе и на нее пока нельзя было опираться, но, в общем, боль почти прошла.

Зайцев давно догадался, куда его приволок спаситель. Разглядывать в святилище было особо нечего, да у него и не было никакого желания. Он понимал, что его судьбу уже решили, правда, не знал, какая участь ему уготована, а думать о худшем не желал. Успокаивало его то, что Мишка-дурачок тоже когда-то был стояком и остался живым. Вспомнил Алексей и слова Таньки, которая вполне искренне убеждала его в миролюбии кудияровцев.

– Эй! – крикнул Зайцев в темноту и приблизился к выходу. Он не знал, что представляет собой его тюремщик, а потому не торопился выползать. Но Алексей так же не знал и сколько ему отпущено времени, и в его голосе явно звучала нетерпение. – Пашка, ты где? Пока их нет, давай договоримся. У меня к тебе деловое предложение. Слышишь, Пашка? Я богатый человек. Очень богатый! – Зайцев снова избрал эту тактику, потому что понятия не имел, чем еще можно соблазнить людей, у которых из имущества имелись лишь хламида, подстилка, да пара примитивных плошек – для картошки и самогонки. В голове у него вертелось: «собаке надо предлагать мясо, корове – сено». – Я могу сделать тебя таким же богатым! – торопливо искушал он охранника. – Слышишь! Где ты?

Алексей высунул голову из пещеры и тут же сбоку получил по губам. Удар был не очень сильный, но хлесткий, а главное, неожиданный.

Зайцев отпрыгнул в глубь святилища и обиженно крикнул:

– Свинья! Подонок! Ох, ребята, когда я выберусь отсюда, вы у меня попрыгаете! Ну, я вам устрою! Я столько наведу сюда стояков, весь ваш крысятник перекопаем! А тебя, харя поганая, я достану в первую очередь!

Из-за стенки слева медленно показалась вначале голова, затем плечи, а вскоре и весь тюремщик. Появление этого чуда произвело на Алексея чудовищное впечатление. Данный экземпляр выглядел уродом даже на фоне остальных кудияровцев.

Зайцев и сам не мог сейчас понять, чего в его душе было больше: ненависти или сострадания. Пашка оказался жалким обрубком без рук до самых локтей и почти без ног. Его маленькая плешивая головка микроцефала была сплошь покрыта сочащейся розовой коростой и имела столь странную форму, что при беглом осмотре не воспринималась как верхняя часть человеческого организма. В сочетании же этот мятый, гнилой «корнеплод» и изуродованное тело ничего, кроме ужаса, не вызывали.

– Бог мой, Пашка! – потрясенно прошептал Зайцев разбитыми губами.

– Не старайся, стояк, это храмовник, он глухонемой. И, кажись, ничего не понимает, – послышался откуда-то сверху знакомый голос. Алексей задрал голову. Он помнил, что, когда его привезли, на потолке не было никакого отверстия. Сейчас там появился квадратный люк, из которого вниз свешивалась голова Мишки-дурачка. – Ну, чего зенки вытаращил? Я это, я. Не дрейфь, тебе только яйца оттяпают и отпустят, – трескуче рассмеялся Мишка. – Что, не хошь?

– Ах ты сволочь! – наконец пришел в себя Зайцев. Он резко поднялся на колени, хотел было дотянуться до Мишкиной рожи, но тот успел задвинуть крышку люка.

Алексей не просто рассвирепел, он как будто лишился рассудка и с диким воплем бросился вон из святилища. Но несколько точных и очень болезненных ударов по лицу заставили его отступить. Оказалось, что противостоять даже одному увечному кудияровцу на его территории Зайцев не мог. Это вызвало в нем такой взрыв злобы и отчаяния, что Алексей, неуклюже загребая ушибленной рукой, заметался по пещере в поисках какого-нибудь орудия. При этом он неистово выкрикивал нечто совсем непохожее на то, что говорил всю свою сознательную жизнь. Он перебрал все матерные слова с известными ему производными, перешел на доморощенную феню, пообещал «опустить» все население подземелья от мала до велика и в конце уже тихо и жалобно произнес:

– Ну и гады же вы...

Зайцев не закончил фразу. В этот момент он оказался лицом к выходу и увидел, как в святилище вползает его недавний благодетель. Над головой могучего кудияровца и с той, и с другой стороны на Алексея с жадным, людоедским любопытством смотрели еще две пары глаз.

Издав душераздирающий вопль, Зайцев шарахнулся к алтарю. В одно мгновение он взлетел на него, поджал под себя ноги и, в ожидании самой страшной развязки, замер, не имея больше сил ни протестовать, ни сопротивляться.

А трое кудияровцев медленно вползали в святилище и, казалось, растягивали удовольствие от созерцания вконец раздавленного страхом стояка. Все трое выглядели как тронутые тлением зомби, и в ожидании ужасной смерти Алексей снова попытался что-то сделать. Но его слабая попытка как-то защититься больше напоминала бессмысленное копошение пойманного жука в коробке. Он пальцами скреб под собой алтарь, сбрасывал ногами ритуальные пучки трав, затем нащупал осколок и несколько раз с остервенением махнул им перед собой.

– Кыш, подонки, – не своим и каким-то ослабевшим голосом выкрикнул он. – Кыш!

– Берите его, мужики, вяжите, – снова раздался сверху голос. – Будем бога нашего задабривать, чтобы не очень гневался.

Кудияровцы остановились перед поперечной перекладиной креста, и двое из них занялись петлями для рук. Третий же, его спаситель, стал проверять на крепость затяжку для ног. Они делали это по-крестьянски основательно, не торопясь, словно запрягали лошадь, и Зайцев на неопределенное время получил отсрочку. Он еще пару раз бестолково взмахнул перед собой стекляшкой, потом опустил руку и наконец взглянул на предмет, который держал в руках. Это оказался осколок зеркала величиной чуть больше ладони. Но более всего Алексея поразило не это косвенное свидетельство того, что где-то еще существует или, по крайней мере, когда-то существовал нормальный цивилизованный мир. Зайцев вдруг увидел собственное отражение и необычайно растерялся. Из осколка зеркала на него таращил глаза до смерти перепуганный кудияровец. Заросшее щетиной лицо было сплошь испещрено глубокими гноящимися царапинами. Оно было такого же грязно-землистого цвета, что и у жителей подземного поселения. Воспаленные красные глаза обрамляли опухшие, покрытые гнойной коркой веки. Волосы, как и у всех кудияровцев, напоминали раздерганный, свалявшийся шерстяной парик. «Господи, – напряженно всматриваясь в зеркало, подумал Алексей. – Как же быстро человек превращается в животное».

– Нравится? – услышал Зайцев сверху и растерянно посмотрел на Мишку. – Не бойся, бить не будем. Чего ты так испугался? – В голосе дурачка слышалась нескрываемая издевка, но Алексей почти не понимал, о чем тот говорит. Он как будто впал в каталепсию, все смотрел на свое отражение и не верил, что видит именно себя.

Кудияровцы закончили приготовления и, как только Зайцев взглянул вверх на Мишку, дружно бросились к алтарю. Они стащили пленника вниз и без труда разложили его на кресте. Впрочем, Алексей почти не сопротивлялся. Он покорно дал привязать себя к кресту и только раз как-то проявил свое недовольство – матернулся, когда один из мужиков грубо припечатал больную кисть к перекладине.

Работали кудияровцы молча и сосредоточенно, будто сообща вязали сети. При этом они общались меж собой кивками и жестами, удивительно проворно пользовались обрубками рук и старались не смотреть пленнику в глаза.

– Ну вот, посвятим тебя в кудияровцы, – как сквозь вату, услышал Зайцев голос Мишки. – Поживешь, понравится. А вы давайте, давайте отсюда, – махнул он мужикам рукой, когда узлы на руках и ногах были затянуты. – Надо будет, позову. А пока идите, скажите всем – завтра праздник. Пусть вино варят.

– Вино, – повторил один из кудияровцев и губы его расплылись в глупой детской улыбке.

Когда Алексей с Мишкой остались одни, дурачок спустился в святилище, сел в изголовье своей жертвы и наклонился к его уху.

– Немного потерпеть придется, – совсем другим голосом, в котором Зайцев уловил ноту неподдельного сочувствия, произнес Мишка. – Я тоже терпел. Вона, видишь? – и он приподнял левую ногу с расплющенными пальцами. – Тебе еще повезло, что время Божьего гнева прошло. Раньше-то посвящали – на три дня наверх выгоняли под самый огонь Божий. Кто вернулся, тот и кудияровец. Как тебя зовут-то?

– Пошел к дьяволу, – равнодушно ответил Алексей и под нос себе пробормотал: – В трактире пол и потолок деревянные, а в святилище – земляные. Богоносцы хреновы.

– Понимаю, – на этот раз притворно вздохнул дурачок. – Ты можешь сам выбрать, что оттяпать: руку или ногу. Порядок такой. Ну не могут они спокойно смотреть, когда у человека все на месте. Жаба душит.

– Врешь ты все, – тихо проговорил Зайцев. – Это тебя жаба душит. Иди отсюда, придурок.

– Зря ты ерепенишься, – миролюбиво сказал Мишка. – Я тебе дело хочу предложить. Мы здесь с тобой вдвоем такого можем наворочать... И, между прочим, помочь кудияровцам. Они же роют как кроты. Так вот, план у меня есть: размножаться и рыть, рыть, рыть. На полстраны прорыть подземелье, а то и на всю. Это для начала. Кумекаешь, первое подземное государство. А мы с тобой...

– Иди отсюда, ты сумасшедший и даже не понимаешь этого, – начал раздражаться Алексей.

– Не-ет, – трескуче рассмеялся Мишка. – Не сумасшедший я. Был бы сумасшедшим, отпустил бы тебя. Тут-то нам всем каюк и пришел бы. А я хочу дать людям нормальную жизнь. Хватит им по трубам ползать, да в тесных норах жить. Будем строить подземные квартиры.

– Ну а себя ты, конечно, объявишь царем? – с сарказмом спросил Зайцев.

– Как хошь называй, – уклончиво ответил Мишка. – Можно и царем, да подземелье пока маловато для царства. А что, Михаил Первый – красиво звучит. Да не ломайся, я дело предлагаю. Как тебя звать-то?

Такого поворота событий Зайцев даже не мог себе представить. Этот полубезумный, хилый мозгляк вознамерился построить целую подземную империю и, очевидно, собирался предложить ему должность советника или первого министра. Подобная идея могла возникнуть в башке только такого человека, как Мишка-дурачок: психически неуравновешенного, физически ущербного маниакального себялюбца. Но самым ужасным Алексею показалось то, что в принципе этот невероятный план был вполне осуществим. Зайцев очень ярко представил, какими словами Мишка будет уговаривать дремучих кудияровцев, что будет сулить и на каких давно заржавевших струнах играть. Не менее страшно выглядела убежденность дурачка в своей правоте. В его словах не было ни грамма цинизма, и чисто внешне она являлась благом для этих несчастных одичавших калек. Он, Мишка, не вылезая из подземелья, желает построить руками кудияровцев настоящую, а не вымышленную Кудияровку, тогда как живущие на поверхности нормальные люди могут предложить ползунам лишь жалкое прозябание в убогом поселковом доме инвалидов, унизительное людское презрение и бесстыдное любопытство. А Мишка-дурачок вдруг вконец разоткровенничался и принялся фантазировать. При этом глаза у него подернулись мечтательной дымкой, он смотрел на стену поверх головы Алексея и каким-то кондовым, псевдогазетным языком сладострастно перечислял:

– Построим подземные заводы, наладим производство стали, поднимем химическую промышленность. Здесь, у нас под землей, есть все полезные ископаемые. Все есть! Надо только это взять!

– Ты неграмотный идиот, – хрипло отозвался Зайцев. – Ты даже не соображаешь, что говоришь.

– Не надо ля-ля, – на этот раз обиделся Мишка. – У меня десять классов. Как-нибудь разберемся. Вон даже древние греки две тысячи лет назад выплавляли чугун и сталь. А мы, слава богу, уже в космос летаем.

– Кто это мы? – поразился Алексей.

– Мы, русские люди, – ответил дурачок.

Этот невыносимый бред заставил Зайцева застонать. «Почему древние греки? – с тоской подумал он. – Какой чугун? Мы в космос летаем! Что он несет?»

– Хорошо, – как можно спокойное проговорил Алексей. – А ногу мне зачем отрубать? Я и так могу...

– Ну, у тебя небось высшее образование, – начал Мишка. – А нам такие нужны позарез. Это и будет твоим первым вкладом в строительство подземного государства. Что-то вроде залога. Знаешь, когда берешь что-то напрокат, оставляешь залог.

– Так залог же возвращают! – воскликнул Зайцев. – А ногу-то не вернешь!

– Она тебе здесь и не пригодится, – резонно ответил дурачок. – Научишься ползать и забудешь. Как я. Ты не веришь, потому что не хочешь остаться. Но это дело поправимое.

– Ты кем себя возомнил? – тихо спросил Алексей. – Отцом народов?

– Маленького народа, – поправил его Мишка и рассеянно добавил: – Пока маленького. И ты нам нужен, чтобы сделать этот народ большим. А то, что кудияровцы ползают, это ничего. Когда человек ползает, он ближе к земле. А тому, кто стоит, лучше видно не тех, кто ходит, а ползающих.

– Слушай, отпусти меня! – взмолился Алексей. – Обещаю, никому не скажу ни слова о вашем погребе. Клянусь! И стройте здесь, что хотите: город Солнца или тракторный завод. Был же у вас здесь солдатик, это который сбежал. И никто не пришел и не разорил ваше подземелье. И я не стану. Живите, как хотите.

– А кто тебе сказал, что он сбежал? Здесь он, родимый, – хохотнул Мишка-дурачок, и от этого хохота у Алексея по спине побежали мурашки. – Не понимаешь ты, – серьезно и даже с некоторой досадой продолжил Мишка. Он перелез через распятого Зайцева, огорченно помотал головой и тихо повторил: – Не понимаешь. Ладно, потом поговорим. Время у нас есть.

Мишка собрался было покинуть святилище и пополз к выходу. Зайцев вдруг забеспокоился, с трудом приподнялся и совсем другим голосом, униженно попросил:

– Слушай, почеши голову. Не могу больше. Блохи заели. Я так скоро сойду с ума.

– Терпи, стояк. Господь терпел и нам велел, – выползая из пещеры, ответил дурачок и затем, явно ёрничая, добавил: – О, Господи, велика сила твоего огня. Помилуй мя, раба твоего Михаила.

Оставшись в одиночестве, Зайцев некоторое время лежал без единой мысли в голове. Забегать вперед и думать о своей участи у него не было сил, мучить себя воспоминаниями о такой далекой и ставшей уже нереальной жизни в Москве не хотелось, всерьез обсуждать с собой идиотский проект Мишки-дурачка казалось ему таким же безумием, как и сама идея. Алексею ужасно хотелось забыться, и он уже согласен был на кудияровский поганый самогон, но попросить было не у кого. Ко всему прочему давящая подземельная тишина стала раздражать его не меньше укусов блох. Почему-то только сейчас Зайцев заметил, что здесь не слышно ни шелеста листьев, ни жужжания насекомых, ни завывания ветра в ветвях деревьев. Это снова напомнило ему второй круг дантова ада: могильное безмолвие, кровососущие твари и никакой надежды когда-нибудь выбраться на поверхность.

«Я уже умер, – без всякой горечи подумал Алексей. – Может быть, это произошло давно, на болоте? А кудияровцы – это лишь мыслеформы? Как сказано в древнем буддийском трактате: не бойся их, не ужасайся, не трепещи. Знай, что они воплощение твоего разума. Смирись и возлюби их. Вместе с постижением этого наступит и освобождение».

– Ни черта не наступит! – вслух проговорил Зайцев и вдруг во весь голос закричал: – Самогонки! Дайте мне самогонки! Эй, кто-нибудь!

Глава 6

Зайцеву казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как Мишка покинул святилище. В ожидании посвящения в кудияровцы он едва не свихнулся. Намертво прикрученный к кресту, Алексей способен был лишь биться головой о брус, да ерзать из стороны в сторону бедрами. Из-за невозможности почесаться все части тела, и особенно голова, зудели так, будто его поместили в муравейник – блохи словно задались целью пробуравить его черепную коробку и добраться до мозга. К этому добавлялись не менее сильные душевные муки. Зайцев не мог и не хотел смириться с тем, что через какое-то время ему отрубят кисть руки или ноги, но не мог и воспротивиться этому кровожадному ритуалу. Все вместе это было настолько невыносимо, что Алексей снова принялся изо всех сил орать.

В святилище еще несколько раз заглядывал Пашка. Его бессмысленная изуродованная физиономия медленно выплывала из-за стены, словно ночной кошмар. Кудияровец на минуту застывал в бойцовской позе варана, наводил ужас на и без того распаленного, почти ополоумевшего Зайцева, а затем так же бесшумно исчезал. Но вскоре Пашку позвали. Алексей даже расслышал, то ли далекий призывный клекот, то ли эхо окончания слова и догадался, что скорее всего его охранник уполз пить самогон.

Накричавшись до хрипоты, Зайцев еще долго кашлял, плакал, ругался и даже молил о спасении христианского Бога, в которого никогда не верил. Но здесь, во владениях кудияровского Плутона, мольбы его оставались неуслышанными. И вскоре Алексей почувствовал такую усталость, что его начало покидать сознание. Он стал забываться, но это не было сном. Мыслил Зайцев почти ясно, а то, что ощущал, никак нельзя было назвать реальностью. Его словно бы окутывало темным опиумным дурманом, постепенно он потерял связь с телом, и оно вдруг воспарило под самый потолок, тогда как сам Алексей, то есть, его сознание, оставался прикованным к кресту. Душа и тело Зайцева будто поменялись местами. Первая томилась в плену, второе же – совершенно свободно купалось в эйфории. Эта спасительная метаморфоза вернула Алексею способность размышлять – все, что ему оставалось, – и он принялся философствовать на тему, очень далекую от подземного плена. Впрочем, размышления его были болезненными, он не отдавал себе отчета в том, что думает, пока случайно не поймал себя за этим процессом и не посмеялся над полу-бредовыми рассуждениями. В другое время это нисколько не удивило бы психолога-профессионала, а сейчас он вдруг заинтересовался, кто же все-таки в нем философствует о судьбах человечества и кто, застав его за этим занятием, высокомерно насмехается над ним. «Понятно, что эти глупые идеи принадлежат мне, – поражаясь, с каким трудом в голове ворочаются мысли, думал Зайцев. – Но потом откуда-то из небытия вынырнул я второй и смутил меня первого своим присутствием. Это похоже на то, как человек входит в комнату и застает самого себя за непристойным занятием. Или подсматривает за собой в замочную скважину. Но для этого он должен находиться одновременно по обе стороны двери. Стало быть нас все-таки двое. Вот только разобраться бы, who is who, кто есть я рассуждающий и кто подглядывающий, кто смущает и кто смущается?» «Я и есть первый и второй, – сам ответил Алексей. – Я ловец и дичь, судья и подсудимый, виновник событий и его единственный невольный свидетель... А кудияровец – это тот, кто стоит только по одну сторону двери. Машина без водителя, один в одном лице».

Неожиданно кто-то прервал его мысли, легко тронув за ногу. Зайцев вздрогнул, открыл глаза и первой его мыслью было: «Все, началось». Алексея захлестнуло душным страхом, в панике он резко поднял голову, но увидел не своих мучителей, а ребенка лет двенадцати без каких-либо признаков пола. Дитя совсем не по-кудияровски стояло на четвереньках и с любопытством рассматривало распятого стояка. За ним Зайцев заметил еще двоих помладше, но таких же чумазых и лохматых. В отличие от взрослых лица у детей были гладкими и необыкновенно живыми, но даже многолетняя грязь не могла скрыть их бледности. Поразительным было и то, что у детей имелись все конечности, и самый младший из них прекрасно демонстрировал умение пользоваться этим природным инструментом: одной рукой он яростно скреб темечко и затылок, другой – меланхолично ковырял в носу.

– Дяинька, меня Танька прислала, – заговорщицким шепотом сказал старший.

– Чего ей еще надо? – вновь положив голову на брус, мрачно спросил Алексей.

– Велела тебя развязать, – ответил мальчишка. – А потом к выходу отвести. Только, дяинька...

Спасение пришло так неожиданно, что Зайцев не сразу осознал, о чем говорит мальчишка. За последние несколько часов Алексей настолько свыкся с неизбежностью обращения в кудияровцы, что слово «выход» почти потеряло для него свой первоначальный смысл, и он воспринял его как знакомое, но за ненадобностью забытое буквосочетание. Когда же его озарило, что мальчишки принесли ему волю, Зайцев едва не выломал себе руки из суставов. Он рванулся вверх, вскрикнул от боли и, сжав зубы, простонал:

– Развязывай. Скорее развязывай.

– Только, дяинька, – продолжил мальчишка. – Если поймают, не говори, кто тебя отпустил. Ладно?

– Не скажу, – пообещал Алексей.

Дети стали проворно развязывать веревки, а Зайцев от нетерпения торопил их и только мешал тем, что сильно дергался. Ему казалось, что они слишком медленно возятся, и в святилище в последний момент вползут его тюремщики.

– Давайте, ребятки, давайте! – словно заклинание, бормотал Алексей. – Скорее, ребятки, скорее!

Наконец все узлы были развязаны, и, прежде чем покинуть пещеру, Зайцев начал чесаться. С освобождением к нему вернулась и обычная человеческая чувствительность. Кряхтя и чертыхаясь, он обеими руками остервенело раздирал голову и, чтобы не терять время, одновременно терся боками об острое ребро креста. Его спасители во все глаза смотрели на беснующегося стояка, тихонько смеялись и обменивались репликами типа: «во дает!», «рехнулся дядька».

До крови исполосовав себе голову ногтями, Алексей неожиданно бросился вон из святилища, но дети успели остановить его:

– Дяинька, не туда, в лаз надо. Так ближе, – прошипел старший. Он вдруг поднялся на полусогнутых ногах и отодвинул крышку. – Через него только Мишка-дурачок ползает. Для себя делал. Вылезай. Только тихо. Здесь недалече Поликарп живет. Поймает – прибьет.

Предупреждение подействовало на Зайцева как выстрел стартового пистолета на гаревой дорожке. От чрезмерного волнения он чувствовал, что ему не хватает воздуха. Сердце его, казалось, скачет по всей грудной клетке, вслепую тычется в поисках выхода и не находит его. Пошире раскрыв рот, Алексей выкарабкался через люк в тоннель и прижался к стене, давая мальчишкам возможность проползти вперед. Далее все происходило в абсолютной тишине. Зайцев лишь угадывал, куда следует ползти, и частенько тыкался лицом в пятки самого младшего мальчишки, когда его спасители останавливались подождать его.

Они еще не менее пяти раз пролезали через верхние лазы. Алексей прикинул, что жилище Таньки находится еще на пару уровней ниже святилища, и со страхом про себя отметил, что никогда не выбрался бы из лабиринта без посторонней помощи.

Пока что им явно везло – на всем пути мальчишкам не попалось ни одного взрослого кудияровца. А путь, как оказалось, был не близким. Подсохшие было раны на локтях и коленях снова напомнили о себе жжением и начали кровоточить, но Зайцев уговаривал себя не обращать на это внимания. Он даже поймал себя на мысли, что острая боль доставляет ему странное удовольствие, поскольку связана со скорым освобождением. Правда, и о свободе Алексей старался преждевременно не думать. Он боялся, что судьба посмеется над ним, в последний момент откуда-нибудь сверху на него обрушится могучий кудияровец и отвезет на себе назад в святилище. Поэтому Зайцев гнал от себя ликование и думал, как не потеряться в проклятом подземелье, не заползти в боковой аппендикс и не упасть в очередной колодец или выгребную яму.

Выход на поверхность Алексей почувствовал лишь тогда, когда старший мальчишка открыл впереди последний лаз. Тоннель резко пошел вверх под углом в сорок пять градусов, как и тот, который вел из трактира. Зайцеву оставалось до него каких-нибудь десяток шагов, когда он ощутил прилив свежего ночного воздуха и едва не захлебнулся им.

Последний отрезок пути Алексей прополз с рекордной для него, почти кудияровской скоростью. Он буквально вылетел из тоннеля на песок, по инерции проскочил еще несколько метров и без сил остановился.

Некоторое время Зайцев лежал на холодном песке, положив голову на локоть. Ему хотелось кричать о своем освобождении, кататься по земле и хохотать, но не было сил. Выбравшись наверх, он больше не страшился убогих кудияровцев, чья удивительная сноровка имела какое-то значение только в тесных подземных тоннелях.

Прошло всего несколько секунд, и Алексей уже не мог поверить, что все это произошло с ним наяву. Он как будто побывал в загробном мире, и доказательством тому было захлестнувшее его ощущение блаженства, какого он не испытывал никогда в жизни – «этот» свет оказался несравнимо привлекательнее того.

Время близилось к закату. Солнце еще выглядывало из-за верхушек деревьев, но на серый песок уже легли фиолетовые тени, а над болотом повис липкий ядовитый туман. После мрака подземелья наступающие сумерки показались Зайцеву ослепительным тропическим днем. Чистейший таежный воздух обжигал легкие. Алексей жадно глотал его и никак не мог насытиться. Пожалуй, впервые он понял, что простенький газовый коктейль, которым дышит человечество, имеет неповторимый божественный вкус. Воздух был холодным, как родниковая вода, сладковатым и, благодаря запаху хвои, слегка вяжущим.

– Дяинька, а дяинька, – услышал Зайцев громкий шепот и обернулся. Дети смотрели на него, и в их глазах Алексей ясно прочитал желание о чем-то спросить. Возможно, узнать побольше о том загадочном, непостижимом мире, откуда он появился и куда вскорости должен был вернуться. – Дяинька, а правда, стояки душу черту продали? – спросил старший.

– Нет, не правда, – усмехнувшись, ответил Зайцев.

– А покажь, как стояки ходют, – смущенно скалясь, попросил тот же мальчишка.

– А ты разве не можешь? – удивился Алексей.

– Неа. – Мальчишка попытался принять вертикальное положение, но с непривычки ноги его не держали, и он завалился на спину. Куда лучше получилось у самого младшего. Он сумел сесть на корточки и попробовал подняться, но выпрямиться ему так и не удалось – мальчишка не держал равновесие. Глядя на то, как юные кудияровцы сосредоточенно стараются встать, Зайцев расчувствовался и не без внутреннего пафоса подумал, что именно такое вот мальчишеское любопытство спасет этот подземный народец. Именно оно вытащит кудияровцев из выгребной ямы, где по воле случая или неумных людей они оказались. В этих вшивых, нечесаных головах уже давно угнездилась мысль, что жизнь – это не только темный лабиринт, по которому они вынуждены ползать. Зайцев был уверен, они уже фантазируют, как выглядит тот мир, где можно ходить, а не только ползать. И пусть пока terra incognita стояков выглядит для них царством сатаны. Это все от незнания и нищеты. В конце концов, они сбегут от родителей с их неспособностью думать и непреодолимой ленью, которую они почему-то называют кудияровскими традициями. «Если, конечно, раньше времени не сопьются», – мрачно закончил Алексей и тяжело вздохнул.

– Смотрите. – Зайцев поднялся и понял, что эти несколько дней не прошли для него даром – все тело его ныло, Алексея слегка шатало, а в ногах чувствовалась непривычная слабость. И все же ощущать под голыми ступнями твердую землю было сладостно-приятно.

Ребята с восхищением и завистью наблюдали, как стояк легко и упруго передвигается на двух ногах. Сейчас он был для них сверхъестественным существом, почти ангелом, и следующий вопрос подтвердил это.

– Сказывают, что стояки умеют летать? – завороженно глядя на Алексея, произнес старший мальчишка.

– Умеют, – ответил Зайцев. – Не сами, конечно. У нас есть машины, которые летают, а люди сидят внутри. Машины – это... – спохватился Алексей, но мальчишка не дал ему закончить:

– Знаем, – бесцеремонно перебил он. Затем юный кудияровец достал из хламиды перочинный нож и показал бывшему владельцу. – Это твой?

– Мой, – ответил Зайцев и инстинктивно протянул руку, но мальчишка тут же убрал находку. – Возьми его себе, – сказал Алексей. – У меня дома есть еще. Кстати, вас не будут искать взрослые?

– Неа, – с нескрываемым пренебрежением ответил старший. – Завтра праздник, все вина наварили. Пробуют. Мишка-дурачок уже пьяный. Он быстро пьянеет. Быстрее меня.

– Может, подскажете, в какую сторону идти? – озираясь по сторонам, спросил Зайцев. – Где здесь дорога или хотя бы тропинка?

Все трое мальчишек пожали плечами, один неуверенно махнул рукой на юг, а другой прямо в противоположную сторону.

– Не знаем, – неожиданно грубо ответил за всех старший, и Алексей понял, что расставание со стояком для этих маленьких кудияровцев является еще и возвращением в подземный лабиринт. Судя по интонации, не очень желанным возвращением.

– Ну тогда прощайте, – заторопился Зайцев. Он сделал несколько шагов, затем обернулся и неуверенно проговорил: – Кто знает, может, еще свидимся. А Таньке передайте большое спасибо.

Песчаный пустырь был столь огромен, что края его, обрамленные лесом, с трех сторон едва-едва виднелись на горизонте. И только болото, откуда пришел Алексей, начиналось где-то в полукилометре, но туда он больше не собирался. Кое-где небольшими островками виднелись отдельные кучки деревьев, и не один предмет здесь даже не напоминал о присутствии людей. Крышка лабиринта захлопнулась за детьми, и Зайцев остался один. Правда, еще до того, как на пустырь опустилась ночь, он успел заметить у дальней кромки леса бледную серую полоску, которая, впрочем, на поверку могла оказаться чем угодно: обрывом, барханом или завалом бурелома.

По мере удаления от кудияровских владений Алексей ускорял шаг. Он собирался уйти подальше, чтобы, не дай бог, недавние мучители не застали его спящим врасплох и не утащили назад. Ему противно было вспоминать о днях, проведенных в вынужденном заточении, и он мысленно пообещал себе, что никому не станет рассказывать о кудияровцах, сразу же отправится в Москву и больше никогда сюда не вернется. Раньше он никогда не задумывался о том, что люди могут жить не только в городах и деревнях, но и черт знает где, чему еще не присвоено название. До сих пор он считал, что ему хорошо известны все виды поселений и способы выживания. Здесь же он испытал нечто вроде погружения в невозможное. Это был даже не один из фантастических внутрипланетных миров Обручева, а скорее головокружительный скачок то ли в глубокое прошлое человечества, то ли в другую солнечную систему. И тем более было жутко, что кудияровцы варили отвратный, но все же вполне земной самогон и имели реальную историю исхода из нормального мира. Чего стоил один «Устав Вооруженных Сил СССР».

В такой темноте нечего было и думать искать дорогу, и ночевать Зайцев улегся прямо на песке. Он не рискнул подойти вплотную к лесу. Почему-то было страшновато, как будто Алексей опасался наткнуться на таких же дикарей, но обосновавшихся на деревьях.

Засыпая, Зайцев наконец до конца осознал, что вырвался на волю, и с грустью подумал о Таньке, которой был обязан своим освобождением. «А ведь я чуть было не сломался, – осторожно расчесывая израненную голову, вспомнил он. – Несчастная баба...»

Спалось Алексею куда хуже, чем в кудияровской пещере с Танькой под боком. Блохи на свежем воздухе как будто стали еще кровожаднее. Ночи уже стоили холодные, хотя и сухие, и на стылом песке Зайцев окоченел в какие-нибудь пятнадцать минут. Чтобы окончательно не замерзнуть и не простыть, он несколько раз поднимался, энергично размахивал руками и топтался на небольшом пятачке. Для развлечения Алексей придумывал правдоподобную легенду, которую собирался рассказать родственникам в Разгульном, куда должен был заехать за вещами и попрощаться. «Скажу, проплутал все это время по тайге, – подпрыгивая на месте, сочинял он. – Слишком далеко отклонился и вышел к Кудияровке. Должна же здесь быть деревня или поселок с таким названием. Невозможно, чтобы они ее придумали. Хотя, с них станется. Появилась же с легкой руки Платона – Атлантида. До сих пор всему миру головы морочат. А эти, так даже собираются вернуться. Воображаю, как будет выглядеть встреча сегодняшних кудияровцев со вчерашними». И Зайцев действительно очень ярко представил нашествие, как со стороны леса по проселочной дороге в деревню вползает армия человекообразных пресмыкающихся. Жаждущих вернуться на землю обетованную напуганные мужики и бабы реальной Кудияровки конечно же расколошматят дрынами и колунами, а все газеты мира еще долго будут обсасывать подробности кровопролитной битвы невесть откуда взявшихся упырей с мирными жителями сибирской деревни.

«Нет, лучше никому ничего не говорить, – снова укладываясь на песок, подумал Алексей. – А ребятишек все-таки жалко. Ладно, отправлю местному начальству из Москвы письмо».

Едва на востоке заря разбелила небо, Зайцев сразу же отправился дальше. До леса оставалось каких-нибудь триста метров, ночная мгла быстро отступала, и вскоре Алексей смог наконец разглядеть, что представляет собой серая полоска, которую он увидел еще на закате дня. Это была полуразрушенная бревенчатая стена, стрельбище и, судя по всему, военные здесь не появлялись несколько лет. «Время Великого затишья», – вспомнил Зайцев.

Немного дальше, у самой опушки леса располагались останки то ли сарая, то ли армейской раздевалки. С остова, очевидно, давно уже были сорваны все доски, и Алексей сразу же подумал о полах и потолке в кудияровском трактире и аккуратно обтесанных брусьях креста, на котором он едва не лишился одной из конечностей. «Да, много бы я дал, чтобы посмотреть, как они с бревнами на спинах вереницей переползают полигон, – проходя мимо, подумал он. – Энтомологический шедевр».

Проселочную дорогу Зайцев обнаружил сразу за постройками. Она проходила вдоль леса, совсем заросла травой и кустарником, но разбитая тяжелыми грузовиками колея все же сохранилась, несмотря на дожди и ветры.

– Все! – выбравшись на дорогу, громко воскликнул Алексей. – Прощайте, кудияровцы! Прощай underground kingdom! Прощай cloaca maxima! Ур-ра!

Солнце так и не сумело пробиться из-за высокого хвойного леса. Брюхатые тучи сначала затянули весь восточный горизонт, затем половину неба, и Зайцев прибавил шагу. Ему мало улыбалось попасть под холодный затяжной дождь и перед самым отбытием в Москву слечь с простудой. Он почти бежал и даже не старался огибать густые заросли незнакомого кустарника и еще более высокую траву. А когда впереди, вначале тихо, а затем все громче и громче, затарахтела автомашина, Алексей едва не заорал от радости. «Как хорошо, что глобальный план Мишки-дурачка всего лишь сивушный бред подземного пьяницы и неуча, – перейдя на мелкую рысь, думал он. – Как хорошо, что кудияровцы никогда не выйдут за пределы своей маленькой Сахары. Как хорошо, что мир такой большой, и можно выбирать, где жить».

Шум мотора нарастал, и через несколько минут Зайцев понял, что навстречу ему движется не одна машина и не какой-нибудь деревенский трактор или двухтонный грузовичок, а целая колонна. Затем впереди, из-за поворота показалась зарешеченная морда головного «Урала» с мутными запыленными стеклами, за ним, в сизых клубах гари и пыли – колесная пушечка, примерно так тридцать шестого калибра, и следом – самоходка.

От неожиданности Алексей остановился и с каким-то нарастающим раздражением подумал: «Кажется время Великого затишья закончилось». Эта мысль поначалу вызвала у него замешательство, но потом Зайцев медленно двинулся дальше. «Да пошли они к чертовой матери! – принялся уговаривать себя Алексей. – Ничего страшного, жили же они во время Божьего гнева. Им не привыкать. Попрячутся по своим норам, надерутся самогонки, а там, глядишь, и стрельбы закончатся».

Мимо Зайцева проследовала первая автомашина, а из-за поворота появлялись все новые и новые тягачи с зачехленными пушками на прицепе. Воздух наполнился гулом и металлическим лязгом, который после стольких дней, проведенных в тишине подземелья, уже показался Алексею пушечной канонадой. «А ведь мальчишки у них гораздо умнее взрослых, – вспомнил он своих вшивых избавителей. – Жаль, что скорее всего многие из них тоже когда-нибудь сопьются и от скуки начнут вылезать под снаряды». «По пьяни выползешь на природу посмотреть...», – всплыли у него в памяти слова кудияровца. «Вернусь в Разгульное, зайду в сельсовет или... что у них там сейчас? Может, хотя бы детей спасут».

Зайцев снова подумал о том, что этим людям помочь уже нельзя, даже если их вытащить на поверхность и расселить по деревням. «Да не было никакого Великого затишья! – в сердцах Алексей сплюнул и с тоской посмотрел назад, откуда он так торопился уйти. – Вся их жизнь – это время Божьего гнева, и они обречены жить в этом времени до самой смерти. И нет никакого смысла пытаться им помочь, трогать то, что устоялось, даже если тебе это кажется нелепым. Мы же всегда рвемся помогать, в сущности, не понимая, чем все обернется. Как с той таежной семьей – вымерли от гриппа, и все. Так пусть лучше спиваются и дохнут сами по себе... А детей все же жалко».

По глубокой разбитой колее колонна шла медленно, оглушая Зайцева надрывным воем. Пылевая завеса была столь густой, что тяжелые военные машины выглядели бесформенными призраками. И все же Алексею казалось, что из кабин «Уралов» на грязного одинокого путника удивленно смотрят молодые, умытые солдаты, и, думая об этом, Зайцев вспомнил собственное отражение в осколке зеркала. Он с растерянной улыбкой помахал рукой воображаемому круглолицему солдатику, который, вероятно, сидел за баранкой проезжавшей машины, и бесцветно, с какой-то жалкой усмешкой проговорил:

– Ну держись, Мишка. Целый артиллерийский полк Иванов-царевичей едет рушить подземное царство Кащеево. А мне пора.

Не глядя перед собой, Алексей сделал несколько шагов вперед, но вдруг на что-то наткнулся и остановился. Это был покосившийся шест с написанным от руки указателем в виде стрелки. На покоробленной от воды и времени фанерке было коряво нацарапано выцветшей красной краской: «Кудияровка – 5 км».

– Кудияровка?! – растерянно проговорил Зайцев и с беспокойством посмотрел в сторону машин.

Некоторое время Алексей не знал, что делать. Затем он сорвался с места и бросился вдогонку за головной машиной.

– Стой! – размахивая руками, заорал Зайцев. – Стой, тебе говорят!

Догнав «Урал», Алексей прыгнул на подножку водителя, машинально провел рукавом по запыленному стеклу и заглянул внутрь кабины.

– Там... – ткнув пальцем в сторону полигона, начал было он, но осекся и едва удержался на подножке. Не веря своим глазам, Зайцев судорожно ухватился за зеркало, вплотную приник к стеклу и со страхом выдавил из себя: – Боже мой! – В кабине сидели два человека с испитыми, изуродованными лицами кудияровцев, которые при дневном свете выглядели особенно безобразно. Руль водитель удерживал двумя культями, а его напарник давил единственной ногой на газ.

Человек на пассажирском сиденье заметил Алексея, вопросительно кивнул ему, и до смерти напуганный Зайцев ответил ему таким же кивком. Затем он спрыгнул с подножки и, петляя как заяц, побежал в лес. Не разбирая дороги, Алексей несся по бурелому, стонал от ужаса и не переставая вслух повторял:

– Этого не может быть! Не может быть! Этого не может быть!

До Разгульного в этот день Зайцев так и не добрался.